Речной гнев

1. Объятия потопа

Вечерами, когда солнце клонится к закату, и река вспыхивает багряными огнями, жители деревни собираются на берегу. Старики рассказывают сказки о Лешем и Водяном, о богатырях, что защищали землю славянскую. Звучат песни под звон гуслей, и в каждом голосе – любовь к родной земле, к вольной воде и к простому, но такому дорогому сердцу быту рыбацкому.

Не догадывался Тур, что за мрачная доля ждет его родную деревню, когда он в очередной раз опрокинет ведро с помоями в русалий колодец. Поначалу противился, спорил с отцом, чей взор был затуманен от чар, боялся даже приблизиться к сей святыне.

Когда же он сделал это впервые, то всю ночь напролет каялся и причитал, молил богов о прощении, ожидая кары от Водяного, что живет в омуте, от беловолосых русалок, что водят хороводы при луне, или, что еще страшнее, от самого громовержца Перуна, чье око видит все.

Но чуда не случилось – никакой расплаты, никакого гнева небесного не обрушилось на наглеца. С тех пор Тур, обуреваемый смелостью, каждые семь дней выливал в колодец помои, смешанные с отцовскими зельями-травами. Страх покинул его, сменившись ощущением вседозволенности.

Той ночью, после очередного осквернения колодца, Туру поспать не удалось. Терзаемый неведомой тревогой, он ворочался в постели, чувствуя, как липкий пот холодит кожу.

Сначала Тур почувствовал холод, пробиравший до костей. Вода просачивалась сквозь щели в полу, поднимаясь все выше и выше. Вскоре она добралась до соломенной лежанки, заставляя его вскочить в ледяном ужасе. Изба трещала и стонала, словно живое существо, моля о пощаде. Вода прибывала стремительно, сметая все на своем пути: лавки, утварь, сундуки.

До Тура донеслись вопли, исполненные ужаса и отчаяния. Парень, с трудом продравшись сквозь ледяную воду, выбил дверь и выскочил на улицу в одной полотняной рубахе. В горле застрял немой вопль. В первые мгновения разум отказывался воспринимать увиденное.

Деревня, его родной дом, исчезала под бушующей стихией. Вода, мутная и холодная, уже хлестала по пояс, неслась стремительным потоком, снося все на своем пути. Доски заборов ломались, как щепки, крыши домов трещали под натиском разбушевавшейся реки.

Деревня находилась на небольшом клочке земли клиновидной формы, окруженная рекой-кормилицей, которая прежде никогда не вредила, даже во время половодья.

Тур бросился искать отца. Звал его хриплым голосом, продираясь сквозь бушующий поток, но в ответ слышал лишь вой ветра и предсмертные крики. Нигде не было видно Зорана, ни среди живых, ни среди мертвых. Словно сквозь землю провалился знахарь, оставив юного сына одного на растерзание стихии и собственной вины.

Это был не просто разлив реки – это был гнев мавок, гнев водной стихии, копившийся годами. Водяной, взбешенный такими “дарами", поднял воды со дна, высвободил их из плена берегов, обрушил на головы тех, кто забыл о древних законах. Мавки, беловолосые девы, чьи хороводы раньше умиротворяли реку, теперь с яростным хохотом кружились в водоворотах, втягивая в пучину дома и людей.

Тур слышал предсмертные крики соседей, захлебывающихся в ледяной воде. Обезумевшие от страха, они цеплялись за все, что попадалось под руку, но стихия была неумолима. Старуха, читавшая молитву у окна, исчезла под волной вместе с половиной своей избы. Парень, пытавшийся спасти скотину, был подхвачен потоком и унесен в темноту, лишь на мгновение мелькнув в лунном свете.

Тур, парализованный ужасом, стоял на пороге родного дома. Он видел, как прибывает вода, понимал, что его ждет неминуемая гибель, но ноги не слушались. Внезапно, словно очнувшись, он закричал:

– Простите меня, боги! Простите, мавки! Я не ведал, что творил!

Сквозь шум воды и ветра, донесся пронзительный детский крик. Тур бросился на звук. Маленький мальчик, лет пяти от роду, цеплялся за бревно, отчаянно пытаясь удержаться на поверхности, но в следующее мгновение из воды, словно змеи, вырвались две мавки.

Глаза горели нечеловеческим огнем, а острые зубы оскалились в жуткой ухмылке. Мальчик закричал еще громче, захлебываясь водой, но мавки уже вцепились в него мертвой хваткой. Они рвали его плоть своими острыми зубами, терзали маленькое тельце, как тряпичную куклу. Кровь, смешиваясь с водой, окрашивала ее в багровый цвет.

Тур не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд от этой жуткой сцены. Сердце его разрывалось от боли и бессилия.

Это стало последней каплей. Он бросился к амбару, где хранились лодки, успел схватить вилы. Тяжелое железо приятно легло в руку, даря ложную веру на отмщение. С трудом, борясь с напором воды, он отвязал одну из них и вытолкнул на улицу. Лодка бешено закружилась, но Тур, собрав всю свою силу, вскочил в нее и схватился за весла.

Теперь ему предстояло спастись самому и попытаться помочь другим. Люди, цепляясь за обломки домов, звали на помощь. Тур лавировал между плывущими бревнами и утопающими, вытаскивая из воды тех, до кого мог дотянуться. Но вода прибывала все быстрее, и спасать становилось все сложнее. В утлой лодке, помимо него, уже теснились трое спасенных: старик-плотник, прижимавший к себе внучку, и только что овдовевшая девушка. Их лица были бледны, а глаза полны ужаса, но в каждом взгляде мерцала надежда на спасение.

– Где Любаша?! – пытался перекричать стихию, но отвечать ему не стали.

Тур должен был доставить этих людей в безопасное место, а затем вернуться за своей невестой.

Одна мавка, вынырнув из воды, схватила за ногу пытавшуюся спастись женщину. Та закричала, отчаянно пытаясь вырваться, но хватка злого духа была железной. Она потащила ее под воду, и лишь пузыри воздуха на поверхности выдавали место ее гибели.

Другая мавка, ухватив старика за бороду, утянула его на дно. Он отчаянно пытался отбиться, но силы покинули его, и вскоре тело застыло в неестественной позе, унесенное течением.

С тихим шипением они выскакивали из воды и утягивали обессиленных людей обратно в пучину. Наслаждались их страхом, их отчаянием, их тщетными попытками выжить.

Мавки играли с утопленниками. Подбрасывали их тела вверх, позволяя лишь на мгновение увидеть свет, а затем с хохотом утягивали обратно в темные глубины.

В их жестокости не было ни логики, ни милосердия. Они убивали всех подряд: стариков, женщин, детей. Им было все равно. Они лишь хотели утолить свою жажду мести, отомстить за многолетнее осквернение их святыни. И в эту ночь река стала их орудием, а человеческие жизни – платой за людскую глупость и пренебрежение к традициям.

Страх сковал сердце Тура, но юноша греб вперед, руководствуясь лишь инстинктом выживания и слабым лучом надежды. Он заплатил страшную цену за свою беспечность.

Одна из мавок, с безумным блеском в глазах и окровавленной пастью, вынырнула прямо перед ним. Не раздумывая, Тур взмахнул вилами. С силой загнал острое железо прямо в ее бледное тело.

Раздался жуткий вопль, полный боли и ярости. Мавка дернулась, пытаясь вырваться, но вилы пронзили ее насквозь. Кровь хлынула из раны, окрашивая воду в багровый цвет. Течение подхватило ее тело и унесло прочь. Как и лодку Тура. Течение понесло ее с огромной скоростью прямо на покосившийся дом. Тур не успел ничего предпринять. Раздался оглушительный треск, и лодка разлетелась в щепки, развалившись о бревенчатую стену.

Тур, оглушенный ударом, полетел в ледяную воду. Вилы выскользнули из рук, утонув в пучине. Рядом с ним, в мутной воде, барахтались старик с внучкой и вдова. Их отчаянные вскрики тут же заглушил шум воды. Тур пытался выплыть, но течение было слишком сильным. Вода давила со всех сторон, не давая вдохнуть. Он открыл глаза, пытаясь хоть что-то разглядеть в мутной воде, но видел лишь хаотичные обломки и зловещие тени. Легкие жгло огнем, голова раскалывалась от боли. Казалось, это конец. Он не знал, что сталось с теми, кого он пытался спасти. Все вокруг поглотила безжалостная тьма.

2. Любаша

Ничто не предвещало месть мавок и разрушение деревни в этот солнечный день.

Рыбацкие лодки, вернувшиеся с уловом, покачиваются у берега. На пристани слышны голоса рыбаков, обсуждающих итоги дня, и смех девчат, помогающих разделывать рыбу. Их лица, тронутые закатным румянцем, кажутся особенно красивыми и безмятежными.

На закате могучая река, до этого спокойная и зеркальная, вспыхивает тысячами огней, отражая последние лучи светила. Вода кажется жидким золотом. Над деревней поднимается легкая дымка, сплетенная из вечерней росы и дыма очагов.

У самой кромки воды, как ласточкины гнёзда, лепятся рыбацкие хаты. Не прямо на земле, а на сваях, коими служат могучие дубовые бревна. Меж ними плещется прохладная вода, и оттого кажется, что деревня не стоит, а плывет.

Хаты, сложенные из просмоленного дерева, пахнут рыбой, дымом очага и душистыми травами, развешанными под стропилами. Крыши крыты тростником, собранным с болотных низин, и каждая хата украшена резными узорами – оберегами от лихого глаза.

Старики, сидя на лавках у хат, неспешно курят трубки, наблюдая за тем, как солнце медленно погружается за горизонт. В их глазах – мудрость поколений, видевших не один закат над рекой-кормилицей.

Рыба – основа жизни деревни. Вялят, коптят, солят, варят уху на костре, приправляя её лесными травами и кореньями. Остатки улова везут на телегах, запряжённых конями, в соседние села, обменивая на зерно, ткани и прочие необходимые товары.

В центре деревни, на небольшом возвышении, стоит колодец – место, где раньше славили речных дев.

Колодец этот сотни лет служил людям окошком в мир русалок, хранительниц вод. Испокон веков бросали туда селяне требы щедрые: медовые пряники да свежий хлеб, вышитые полотенца да цветные ленты, моля о заступничестве и милости. И коль молили люди о щедром лове, то вскоре, по волшебству, на берег реки выносило несметные косяки рыбы. Воду же из этого колодца пили лишь в пору великой нужды, когда беда подступала к горлу, и только после особо щедрого подношения. Тогда талая вода его считалась живой, способной спасти от любой хвори, от мора и лютой лихорадки.

Так и текла жизнь в мире и довольстве, пока мавки не решили деревню загубить. Люди, не знающие куда деваться от напасти, не понимающие, почему их дары больше не радуют речных дев, стали искать знахаря, который беду бы их решил, прекратил бесконечные нелепые смерти в воде.

Тогда явился Зоран, знахарь с чужой земли, смуглый лицом, с глазами горящими. И стал он людям глаза открывать, правду горькую показывать.

Встал он на возвышении, на старом жертвеннике, где когда-то требы мавкам приносили, и возвысил голос:

– Поклоняться только богам можно! Богам высшим, творцам мира! А мавки ваши… – Зоран презрительно сплюнул под ноги. – Существа они низшие, духи речные, да только не добрые, как вы думаете, а злобные и коварные.

Люди в толпе зашумели, переглядываясь. Русалок почитали, дары им приносили, зазывали песнями, чтобы улов был богатым. Не дело, конечно, им поклоняться, но и зла от них особого не видели. Раньше.

– Играют они с вами, смертными, – продолжал Зоран, – лишь тешат гордыню свою. Сами рыбу распугивают, сети вам рвут, муть со дна поднимают, да так, что и дна не видать! А потом сидят, хохочут, смотрят, как вы их молите о возвращении рыбы, как дарами ублажаете. Смеются над вами!

Знахарь обвел толпу взглядом, полным презрения.

– Подумайте сами! Кто сети ваши запутывает, что потом час распутывать приходится, да так, что половину улова теряете? Мавки! Кто ваши лодки дырявит, камни на дно подкладывает, чтобы перевернулись? Мавки! А как ваши сыновья молодые тонут в реке? Думаете, случайность? Нет! Это мавки их заманивают, щекочут до смерти, топят в пучине! И все ради чего? Чтобы потешить свою злобную натуру, чтобы власти над вами больше иметь!

Зоран поднял руку, указывая на реку.

– Не верьте их песням сладким, не верьте их красоте обманчивой! Они вам не друзья, а враги! И пока вы будете им поклоняться, не будет вам ни счастья, ни достатка, ни покоя! Запомните мои слова!

В толпе повисла тишина, тяжелая и напряженная. Слова Зорана засели в сердцах людей. Зерно сомнения было посеяно, и теперь оставалось ждать, когда оно прорастет.

– Чтобы мавки ваши хворали и силы свои теряли, – гремел голос Зорана, – нужно отравить их источник жизни! Колодец, из которого они силу черпают, нужно осквернить!

Он достал из котомки скляницу с мутной жижей.

– Это – корень белены, настоянный на болотной тине и змеином яде. Бросьте его в колодец, и мавкам вашим не поздоровится! А чтобы окончательно их унизить и показать, кто в доме хозяин, вылейте туда же все помои и отходы! Пусть пьют, чем заслужили!

Долго народ противился, не верил чужеземцу, но, когда сын старейшины, сильный молодец, с рыбалки не вернулся, жители решили попробовать избавиться от мавок. Люди, поддавшись мрачному обаянию Зорана, неохотно, но выполнили его приказ. В колодец полетела отрава, а вслед за ней – зловонные помои.

Исчезновения людей прекратились, рыбы всегда было много, погода ясной, а лодки с тех пор ни разу не переворачивались. Люди решили, что Зоран сильно им помог, правду показал.

Спустя время, Зоран сошелся с одной из деревенских молодиц, Марфой. Женщина она была тихая, кроткая, да только тоска жила в ее глазах, как червь, разъедающий сердце. Муж Марфы, молодой рыбак, погиб в реке при странных обстоятельствах, и с тех пор она окаменела, потеряла вкус к жизни. Зоран же умел говорить речи сладкие, умел заглянуть в самую душу, обещая избавление от боли и скорби.

Вскоре Марфа родила Зорану сына, которого нарекли Туром. Да только радости материнства она не испытала. Ночами ее мучили кошмары, в которых являлись мавки, проклиная ее за отравленный колодец, за смерть мужа. Шептали они ей на ухо проклятия, обещали вечные страдания. Она стала страшно бояться воды, но однажды ночью, не выдержав мук совести, Марфа пошла к реке, оставив младенца Тура спящим в колыбели. Вошла в воду и не вернулась.

В тот день Тур в последний раз вылил отраву в колодец. Юноша уже развернулся, чтобы уйти, когда тихий всплеск заставил его замереть. Сердце пропустило удар.

Тур медленно перевел взгляд на колодец, стоящий в центре деревенской площади. Когда-то почитаемый, ныне он зиял щербатой пастью, оплетенный паутиной равнодушия. Сруб покосился, бревна рассохлись и покрылись мхом. На них, едва различимые, темнели выцветшие изображения русалок. Их длинные, распущенные волосы, когда-то выведенные охрой, напоминали теперь призрачные нити. Глаза, вырезанные грубым инструментом, казались пустыми и потухшими. Лишь кое-где проглядывали остатки резных узоров. Колодец хранил память о времени, когда речным девам приносили жертвы, а их милость ценилась превыше всего. Теперь же он был заброшен, осквернен пренебрежением, но все еще хранил в себе отголоски былой магии.

Тур, сам не понимая почему, медленно, на цыпочках, направился к колодцу. Крадучись, он выглядывал из-за угла покосившегося сруба, боясь увидеть что-то ужасное. Шея напряглась, глаза, широко распахнутые, всматривались в темную глубину. В темноте колодца было ничего не разобрать. Лишь влажный запах гнили и сырой земли бил в нос, но одно он знал точно, хоть и не хотел в это верить. Из самой глубины на него смотрела пара бесцветных, водянистых русалочьих глаз.

Закат вмиг стал зловеще темнеть, тени вытянулись, будто когтистые лапы, стремящиеся схватить его. Ветер, до этого шептавший в траве, завыл тоскливо, словно плач утопленницы. Даже привычные звуки деревни - лай собак, скрип ворот - стихли, затаили дыхание.

Юноша часто заморгал и встряхнул головой, надеясь, что ему мерещится. Не могло тут быть мавок! Они очень глубоко, в реке, на дне илистом.

Под ребра впились чьи-то тонкие, прохладные пальцы. Парень аж подпрыгнул от неожиданности, чуть не выронив дух. Он, тяжело дыша, возмущенно обернулся на проказницу.

– Любаша! – обиженно воскликнул Тур, пока его невеста хохотала, заливаясь звонким, чистым смехом.

Присутствие девушки отогнало тревогу, нависшую над юношей. Закат смягчился, стал теплее, тени отступили, а ветер затих. Запах гнили сменился ароматом цветущих трав. Все вокруг стало приятнее, безопаснее.

Тур, все еще смущенный и немного напуганный, снова заглянул в колодец. Теперь в темной глубине не было ничего, кроме отражения неба и случайного лучика заходящего солнца. Он выдохнул с облегчением. Просто почудилось. Просто разыгралось воображение от усталости. Все хорошо.

– Что тебя тревожит, соколик мой? – нежно обняла Любаша со спины, прижавшись щекой к его плечу.

– Уже ничего, Любушка-голубушка, – ответил Тур, прикрыв глаза, наслаждаясь ее теплом.

– Младший знахарь колодца испугался? – ехидно улыбнулась она, игриво тыкая пальцем ему в бок.

– Ничего подобного! Я просто… задумался, – буркнул Тур, стараясь скрыть румянец.

– Будет тебе, – теперь она сама заглядывала в колодец, – все боятся.

Они взялись за руки и направились к холму, возвышавшемуся над деревней. Солнце уже почти скрылось за горизонтом. Светлый вечер окутывал землю тишиной и покоем.

На вершине холма они сели рядом, прижавшись друг к другу плечами. Любаша склонила голову ему на плечо, и они долго молча смотрели на простирающуюся перед ними красоту.

– Знаешь, Тур, – тихо начала Любаша, – я всегда мечтала выбраться из этой рыбацкой дыры. Жить бы нам в граде славном, при князе. Ты бы при князе был, людей лечил, а я бы рядом с тобой была.

– При князе… – Тур усмехнулся, покачав головой.

– А что? Ты же у нас знахарь отменный! Зелья варишь, травы знаешь, да и с духами, говорят, ладишь. Станешь великим человеком, а я – рядом, первая советчица!

– Не лежит у меня душа к княжеским делам, Любушка. Не хочу я в граде жить, в золоте купаться. Не по мне это.

Любаша нахмурилась.

– А что же тебе по душе, Тур? Неужто всю жизнь рыбу ловить да сети плести?

– Не рыбу ловить, – поправил Тур, – а дерево резать. Вот где моя душа поет! Мне бы мастерскую свою, да чтобы стамески звенели, да стружка вилась. Буду я из дерева чудеса творить: и ковши, и ложки, и всякие диковинки. Игрушки детям делать буду, да всякую утварь по дому.

– Дерево резать… – протянула Любаша разочарованно. – И это все, о чем ты мечтаешь? А я-то думала…

– А что ты думала? – спросил Тур, взяв ее за руку и посмотрев ей в глаза. – Что я тебя в шелка одену да в хоромы поселю? Не могу я этого обещать, Любаша. Не по мне это. Но я могу обещать, что буду любить тебя всем сердцем, что построю для нас крепкий дом, и детей наших научу ремеслу, да чтобы жили они в достатке и любви.

– А я… я не люблю воду, Тур, – тихо призналась Любаша, отводя взгляд. – Рыба отвращает, от нее всегда запах. Я б хотела горшки лепить, вот! Глину мять, да чтоб руки в ней были, создавать из нее дива дивные – кувшины, плошки, да всякие украшения. Разукрашу их травами, узорами. И чтобы люди радовались, глядя на мои творения.

– Так что тебе мешает? – улыбнулся Тур, сжимая ее руку. – Бери глину, да лепи! Я тебе мастерскую построю, чтоб светла да просторна была. Будешь лепить горшки, а я – дерево резать. Разве это не счастье? Будем жить на родной земле, не зависеть от князей.

Любаша посмотрела на него с удивлением и нежно улыбнулась.

– И правда, соколик. Что еще нужно для счастья? Лишь бы ты рядом был, да руки твои умелые.

Погода к вечеру разбушевалась, но никто не обратил внимание. Люди считали, что жадные мавки давно покинули их водоем, так что мысль о жестокой расправе никому не могла прийти в голову.

Любаша сквозь дрему почувствовала холодок, прокравшийся под бок. Сначала ей почудилось, что это Тур, ее суженый, прокрался мимо батьки и балуется, касаясь ледяными пальцами. Но холод нарастал. Она открыла глаза и ахнула. Лунный свет, пробиваясь сквозь щели в бревенчатых стенах, дрожал в темных волнах, плескавшихся прямо в хате. Вода! Хату затопило!

– Мама! Батька! - вскрикнула Любаша, вскакивая с лежанки. В тот же миг поднялись и остальные. Старенькая мать, скрюченная годами и болезнями, испуганно запричитала. Батька, могучий старик с бородой, поседевшей от тягот жизни, чертыхнулся сквозь зубы:

– Ох, лихое! Не иначе, как Мара разгулялась!

Глава семьи схватил дочурку Злату на руки. Та, спросонья ничего не понимая, заплакала, прижимаясь к отцу.

Вода прибывала с каждой минутой, бурля и клокоча. Брат Любаши, парубок Илья, молодой да сильный, недолго думая, бросился к сундуку, где хранились нехитрые пожитки.

– Батя, тащи мать на лавку! Любаша, помоги! – кричал он, пытаясь поднять тяжелый сундук.

Но вода уже добралась до лавки. Хлынула потоком, сметая все на своем пути. Мать, Дарина, задыхаясь от страха, цеплялась за мужа дрожащими руками. Он понимал, что медлить нельзя. Выхватив из-под лавки старую лодку, которую они использовали для ловли на реке, мужчина кое-как спустил ее на мутный поток, хлынувший прямо из дверей.

– Дарина, Злата, лезьте! – кричал он, помогая им забраться в хлипкую посудину.

– А вы?! – вскричала перепуганная женщина, цепляясь за него взглядом.

– Места не хватит! Плывите! Спасайтесь! Мы догоним! – крикнул он, стараясь казаться уверенным.

– Детей береги! – по щекам ее текли слезы, смешиваясь брызгами воды.

– Сберегу! – ответил мужчина, зная, что говорит полуправду. Все зависело от речного владыки, от того, смилуется ли он над ними.

С большим трудом отец вытолкнул хлипкую лодку из избы. Сердце кровью обливалось, когда он наблюдал, как жену с дочкой уносит быстрое течение. Лодку мотало из стороны в сторону, как щепку. Оставалось надеяться, что выдержит, что доставит их к суше, к высоким берегам, где их ждали соплеменники. Отец сжал кулаки. Он должен был спасти остальных.

Мужчина чуть вышел из дома, держась за покосившуюся дверную раму. Воды было по грудь, и она очень быстро прибывала. Река пожирала все вокруг. Избы трещали, сараи рушились, а людской крик тонул в реве стихии. Страх обжигал нутро, но он должен был держаться, он был обязан спасти Любашу и Илью.

– Бросай сундук, Илья! – закричал он сыну, показывая жестом, чтобы тот оставил нажитое. – Любаша, солнышко, идем! Дай руку!

Любаша пробиралась к нему через затопленный дом, переступая через плавающие обломки мебели, утварь, одежду. Ледяная вода, сковывала движения, но она отчаянно тянулась к отцу. Ее лицо было белым от ужаса, глаза широко распахнуты, как у испуганного зверька. Она боялась воды, боялась утонуть. Отец протянул ей руку, и ее пальцы судорожно вцепились в его ладонь. Еще немного… еще чуть-чуть…

Из мутной глубины, из самой речной утробы, вынырнула длинная, синяя рука с когтистыми пальцами, обтянутая скользкой кожей. Она схватила мужчину за ногу, прямо над коленом, и с невероятной силой потащила под воду.

Все произошло так быстро, что он даже не успел закричать. Только взгляд его расширился от ужаса, отражая в себе мутную, бурлящую воду и когтистую лапу, впившуюся в его плоть. Любаша вскрикнула, дернувшись назад. Хватка речного чудовища была слишком сильна.

– Батька! - закричал Илья, бросаясь на помощь. Он нырнул в ледяную воду, пытаясь вырвать отца из цепких лап, но мавка – а это была именно она, с распущенными белыми волосами и ледяными глазами – держала его крепко. Батька только успел вытолкнуть Илью из воды, прежде чем навсегда исчезнуть в пучине, оставив после себя лишь водоворот и кровавое пятно, медленно расползающееся по поверхности.

Мавка вновь показалась из воды, волосы змеились вокруг бледного лица. Страх пронзил Илью холодной иглой, вонзившись в самое сердце. Он понял, что она пришла за ним. И тогда, в порыве животного страха, в отчаянной попытке спасти свою шкуру, он схватил Любашу, стоявшую рядом в оцепенении, и толкнул ее вперед, закрывая себя младшей сестрой.

Мавка, не ожидавшая такой подлости, на мгновение растерялась, а затем с диким воплем вцепилась в девушку. Она схватила испуганную Любашу и утащила ее в темные глубины.

Под водой, в царстве коряг и тины, мавки – веселые, жестокие создания – играли с Любашей. Они дергали ее за волосы, щекотали ледяными пальцами, заставляя захлебываться. Кружили ее в хороводе, хохоча, как сумасшедшие. Ее мольбы о пощаде, заглушенные водой, лишь забавляли их.

– Скучно нам, девки! – пропела одна из них. – Давно новых сестер у нас не было! Да и эта смазливая девка пригодится – услаждать взор Водяному.

Они стали тянуть ее глубже и глубже, туда, где царил кромешный мрак и ледяной холод. Любаша отчаянно сопротивлялась, но силы ее таяли с каждой секундой. Она глотала воду, захлебываясь и кашляя. В глазах потемнело. Легкие горели огнем. Последнее, что увидела, – это злорадные лица русалок, склонившихся над ней. Потом наступила темнота. Любаша умерла, проклиная брата в своих последних мыслях.

После того, как стихия утихла и деревня была почти полностью разрушена, Илья с матерью и сестренкой вернулись, чтобы найти тела отца и Любаши. Долго искали они, но обнаружили лишь пустые заросли кувшинок. Мать, рыдая, причитала:

– Ох, Любушка, доченька моя! За что же нам такое горе? Муж мой…

А Илья молчал, опустив голову, терзаемый угрызениями совести.

Несмотря на ужас содеянного, он понимал, что тело Любаши необходимо вернуть, чтобы похоронить ее по-человечески. Он боялся, что душа её будет неприкаянной, вечно блуждающей между мирами. Юноша решил обратиться к Водяному, владыке всех вод.

Парень пошел на берег реки, принес жертву – черный хлеб и соль – и стал звать Водяного как умел. Долго ждал, пока вода в реке не забурлила, и из глубины не стала появляться какая-то тень. Парень понял, что его слышат.

Илья рассказал о беде, но умолчал о своей подлости, поведав лишь о злодеянии мавок. Он попросил Водяного отпустить Любашу. Отдать ее тело, не делать девушку одной из кровожадных мавок.

– Знаю я твою правду, смертный. Знаю, что ты предал сестру. В последние минуты думала она о злодеянии твоем, потому быть ей во веки несчастной, озлобленной и одинокой. На том твоя вина, – Илья никогда прежде не слышал таких звуков, лишь отдаленно напоминающие голос. Это была смесь журчания воды, ветра и пения птиц.

3. Ил и стужа

Любаша лежала на холодном, илистом дне реки, окруженная хороводом мавок, наряженных в жемчуга и раковины. Их бледные, неземные лица отражали отблески магических огней, пляшущих на поверхности воды.

Тело Любаши преображалось. В горле что-то зашевелилось, будто там рос какой-то неведомый цветок. Сначала это было едва заметное покалывание, но оно быстро переросло в жгучую боль. Девушка попыталась закричать, но из горла вырвался лишь булькающий звук, похожий на стон утопленника.

И вот, под кожей, по обе стороны шеи, стали проступать две тонкие, вертикальные полоски. Они были едва заметны, но с каждой секундой становились все более четкими и выраженными. Кожа вокруг них натягивалась, бледнела, становясь почти прозрачной.

Затем эти полоски начали расходиться, распускаясь на шее Любаши. Они приоткрывались, обнажая под собой нежную, розовую плоть, пульсирующую в такт неведомому ритму. Внутри каждой щели появилась тонкая, шелковая, перепонка, колышущаяся в воде.

Жабры.

Они сформировались постепенно, вырастая изнутри, подстраиваясь под новую, водную жизнь. Боль была нестерпимой, режущей, будто горло рвали изнутри острыми когтями. Любаша чувствовала, как задыхается, как легкие, привыкшие к воздуху, отказываются работать в этой водной пучине, но жабры, эти новые, чужеродные органы, уже начинали функционировать, вбирая в себя растворенный в воде кислород.

Боль, которую она уже чувствовала, была ничем по сравнению с тем, что предстояло. С каждой секундой тело Любаши все сильнее отзывалось на холод, пронизывающий до самых костей. Жар жизни уходил, уступая место леденящей, всеобъемлющей стуже.

Кожа ее, прежде нежная и теплая, бледнела до прозрачности, отливая призрачным перламутром в свете подводных огней. Постепенно она истончалась, становясь шелковистой и гладкой, как отполированный речной камень, не способный более удерживать тепло. Под этой новой кожей, едва заметными венками, проступали узоры, похожие на нежные переплетения водорослей.

Волосы, когда-то цвета спелой ржи, рассыпались по воде лунным водопадом. Каждая прядь удлинялась, приобретая невесомость и мягкость речных трав, струившихся в медленном танце.

Из грудной клетки, там, где когда-то билось ее сердце, уходила последняя тяжесть. И с этой легкостью ушло и то, что делало ее человеком: надежды, мечты, обрывки воспоминаний. Они уплывали вдаль, как дымка над рекой на рассвете, растворяясь в безмолвии вод.

Движения ее рук и ног, прежде неуклюжие в этой новой стихии, теперь стали иными – текучими, плавными, словно она сама состояла из воды. Любаша могла чувствовать каждый ток, каждое колебание, становясь частью реки. Ногти ее удлинились и заострились.

Девушка открыла глаза. Они были белыми, бесцветными, глядящие сквозь пелену вечного тумана. Она больше не чувствовала боли, страха или сожаления. Отныне из этих глаз не могли течь человеческие слезы – лишь капли речной стужи, сливающиеся с водой.

Вокруг нее кружили мавки, их бледные лица светились довольством. Они протягивали к ней свои тонкие, полупрозрачные длани, предлагая свою помощь, свое безмолвное понимание. Любаша больше не испытывала к ним страха. Их шепот, их песни были для нее теперь не чужим языком, а родной, убаюкивающей колыбельной.

Мука отступила, оставив за собой ледяное спокойствие, холодную ясность. В горле больше не было крика, лишь тихое бульканье, которое постепенно превратилось в мелодичный, обволакивающий напев – зов глубин, обещание вечного танца.

Ее лицо утратило последние черты человеческой тоски. Сквозь тонкое одеяние из водорослей и почти невидимую кожу на спине, с пугающей отчетливостью проступали внутренние органы. Они выглядели призрачно, безжизненно, мерцая слабым светом. И там, где у живого человека трепещет сердце, билось в бешеном ритме жизнь, теперь виднелся лишь тусклый, неподвижный сгусток, ни разу не дрогнувший от удара. Оно не билось.

Любаша умерла. Родилась мавка, бездушная красавица вод, призванная вечно танцевать в водяных хороводах, плести свои чары и заманивать в холодные объятия реки тех, кто осмелится подойти слишком близко. Ее сердце стало рекой, ее душа – шепотом течений, а ее песня – сладким искушением для всякого, кто пройдет мимо.

Помимо физического преображения, происходили и внутренние процессы в сознании Любаши, в ее памяти.

Сначала исчезли мелкие детали: запахи, звуки, ощущения. Потом померкли лица близких. Мать Дарина, с ее ласковым взглядом и теплыми руками, превратилась в размытое пятно. Отец, с его сильными руками и добрым смехом, растворился в тумане. Сестра Злата, ее веселые игры и девичьи секреты, стали чужими и далекими. Единственным, кто остался в сознании Любаши, был Илья. Но и его образ исказился, почернел, обратился в источник жгучей ненависти.

В глубине ее бесцветных глаз, лишенных человеческого тепла, затаилась холодная злоба, готовая вырваться наружу и обрушиться на любого, кто посмеет нарушить ее покой. Особенно на того, кто предал ее, толкнув в объятия смерти – на ее брата, Илью.

Последнее, что всплывало в памяти – толчок. Жесткий, предательский толчок в спину. Спихнул в воду, обрек на смерть! Илья… брат… предатель!

Сознание Любаши менялось. Доброта, милосердие, сострадание – все человеческое, что было в ней, таяло, как лед под весенним солнцем. Их место занимала холодная, жестокая ярость, жажда крови и возмездия. Дух русалочий проникал в каждую извилину мозга, отравляя душу ядом злобы.

В ней еще боролись слабые отголоски прежней жизни. Мелькали воспоминания о том, как Илья, будучи старшим братом, всегда защищал ее от обидчиков. Как учил плавать, хоть она и боялась воды. Как делился с ней последним куском хлеба в голодные времена.

Память о семье, о любви, о человеческом счастье стиралась, оставляя лишь зияющую пустоту, заполненную жаждой мести. Еще одна душа попала в сети Водяного, еще одна мавки пополнила его войско. А река продолжала свой бег, не замечая ни горя людского, ни жестокости духов.

День за днем, когда солнце восходило над затопленной деревней, Илья приходил к реке. Садился на колено перед бушующим потоком, молил речных богов о прощении, об упокоении духа Любаши. Он винил себя в ее смерти, терзался чувством вины, умолял забрать его вместо нее.

— Ох, дурак я, окаянный! Не прощу себе, век не прощу, Любушка моя ненаглядная! Горько мне без тебя, ох, как горько. Забери меня, река-матушка, вместо нее, пусть я один мучаюсь, а она бы жила, солнышку радовалась! — Илья прижался лбом к холодной, влажной земле, а голос его дрожал, ломаясь. — Матушка наша поникла. Ходит тенью по избе, очи ее полны слез. Не берет ни еда, ни сон ее. Все зовет тебя, чадушко свое ненаглядное, в угол заглядывает, где ты когда-то спала. Каждый день к реке проклятой бежит, шепчет что-то воде холодной. — Взгляд Ильи устремился к бушующему потоку, пытаясь разглядеть на дне родные лики. — А сестрица наша, меньшая кровиночка, совсем неживая стала. Молчит, ни слова не вымолвит, ни смеха, ни песни не слыхать от нее. Сидит у окошка, смотрит вдаль. Ручки тонкие ничего не делают, не вяжут, не вышивают. Только вздохи горькие из груди рвутся, да слезы по щекам катятся, беззвучные, жгучие. Увяла она без сестрицы своей старшей, что всегда ей опорой была. — Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Опустел наш двор, осиротела изба. Две тени горькие ходят по нашему порогу. Сперва батюшка наш, кормилец, в той же реке утонул, а теперь и ты, Любаша, свет очей наших, ушла за ним, в воды холодные. Нету больше в доме смеха звонкого, нету отцовского совета мудрого, нету твоей ласковой песни, Любушка. Проклятье легло на нас, злой дух поселился под крышей. Тихо стало, только ветер стонет в трубе да мыши шуршат по углам. Горе-горюшко наше безмерное, горе-злосчастье непереносимое! И виню я себя, окаянный, за все лихо это. Лучше б меня, пустого, та река забрала, лучше б я в ее холодных объятьях сгинул, а вы б жили, горести не ведая. Но доля моя – мука вечная, и нет мне покоя ни наяву, ни во сне. Ох, Любушка, Любушка... Без тебя, без батюшки... Как жить-то теперь? Как нести это бремя? Душа моя в клочья разорвана, и нет ей ни единого лоскутка целого.

Однажды, когда вечерние сумерки начали окутывать землю, река откликнулась на его мольбы. Вода затихла, перестала бурлить и реветь. Лишь легкая рябь пробежала по поверхности, и из глубины поднялась мавка.

Илья сначала испугался, отпрыгнул от страха, споткнулся о корягу и упал на землю. Сердце бешено колотилось в груди. Не сразу он узнал в ней Любашу. Ее кожа стала белой. Волосы превратились в серебристые нити. Глаза, всегда полные жизни и тепла, теперь смотрели на него холодно и бесстрастно. В них не было ни намека на прежнюю Любашу, лишь ледяная пустота.

Илья упал на колени, зарыдал.

– Любаша… сестрица… прости меня! Я не хотел! Я сам не ведал, что творил! Любаша, я молил отпустить душу твою! Мою забрать! Прости, сестрица! Что я наделал…

Он молил, захлебывался слезами, бился головой о землю.

Любаша молчала, лишь смотрела на него сверху вниз, как на презренного червя.

– Зайди в воду, Илья, – тихо произнесла она, и голос ее звучал непривычно, холодно и отстраненно. – Зайди, обниму тебя, прощу.

Илья замер. Что-то в ее голосе, в ее взгляде, настораживало, но он так сильно хотел, чтобы Любаша простила его, чтобы его мучения прекратились.

– Любаша, это же ты? Ты меня, брата своего, узнала? Это же я… Любаша, я так рад тебя видеть! Даже такой…

– Я тоже скучала по тебе… – безэмоционально ответила девушка.

– Любаша, я найду способ вернуть тебя! А давай я матушку с сестрой приведу! Ты только дождись тут. Я мигом! – затараторил взволнованный парень.

– Зайди в воду, – пропела девушка голосом, что не принадлежал ей, нечеловеческим.

Илья сделал шаг в воду. Потом еще один. Ледяной поток сковал его ноги, обжигал кожу,но он шел, против воли своей, ведомый невиданной силой, силой пения, что в сердце проникало и разум затмевало, идя к ней, к той, что была и не была Любашей.

– Зачем, Любаша? – спросил он, испуганно глядя на ухмыляющуюся девушку. – Зачем мне в воду?

– Чтобы обнять сестру, – прошептала она, и ухмылка ее стала еще шире, злобнее. – Чтобы прощение получить… навсегда.

Илья понял. Слишком поздно.

Река ожила. Вода взбурлила вокруг него. Любаша стремительно бросилась на брата, ее серебристые волосы обвились вокруг его шеи.

Лицо мавки исказила гримаса ненависти. Ее ледяные пальцы впились в его горло, перекрывая дыхание. Она тянула его в глубину, туда, где царит вечный мрак и холод.

Илья отчаянно сопротивлялся, пытался вырваться, но силы были неравны. В глазах потемнело. Он увидел лицо Любаши в последний раз. Прекрасное, но мертвенно-бледное, искаженное ненавистью и злобой.

Река поглотила его. Он так и не смог получить прощение.

Вода успокоилась.

Любаша поднялась на поверхность, вдыхая свежий воздух. Злоба и ненависть немного утихли. Теперь в ее душе была лишь пустота. Она отомстила, но что это дало? Разве стало легче? Нет. Лишь еще больше сковало ее сердце.

Она посмотрела на затопленную деревню. Что-то внутри выло, звало обратно, но этот голос был столь тих, что не заслуживал внимания новоиспеченной мавки. Девушка не помнили жизни в деревне, но отчетливо понимала, что ей там нет места. Она стала пленницей вечной тоски и мертвой злобы. И ей суждено было скитаться по речным глубинам, заманивая в свои сети новых жертв, питая свою неутолимую жажду мести.

– Понравилось? – спросила девушка, вынырнув из воды. На её губах играла едва уловимая, таинственная улыбка.

– Стало легче, – пробормотала Любаша, не оборачиваясь.

– Он был привлекателен… Я бы с удовольствием утащила его на дно, – мечтательно произнесла Сияна, её голос звучал мягко, но с оттенком скрытой угрозы.

– Гнусный предатель, – холодно отозвалась девушка.

– Да… Божена рассказывала, как он закрылся тобой, – щелкнула языком Сияна.

– Это Божена убила моего отца? – резко обернулась Любаша, её глаза хищно сузились.

– Частично она, частично я, – усмехнулась мавка. – Какая тебе разница? Ты хотя бы помнишь его имя?

Любаша нахмурилась, пытаясь вспомнить. Туман клубился в её сознании, скрывая образы и звуки. Её лицо исказилось в напряжении, губы плотно сомкнулись, а в глазах читалась глубокая задумчивость. Образы мелькали, ускользали, оставляя лишь смутное ощущение.

– Нет… – печально, но с ноткой облегчения ответила девушка, словно тяжесть, давившая на её сердце, наконец-то спала, освобождая душу.

Чуть позже, когда мавки уже растворились в темных водах, к реке подошел молодой парень.

– Илья! – звал он, его голос звучал тревожно в наступающих сумерках. – Илья, уже поздно! Мать побереги! Извелась вся… – он пнул корягу, отбрасывая её в сторону, и вглядывался в непроглядную тьму, пытаясь разглядеть хоть что-то. Тщетно.

Из-за камышей, где вода начинала сливаться с небом в единый темный покров, медленно показалась Сияна. Её бесцветные глаза были прикованы к нему.

Приди, усталый путник, к нам,

К прохладе вечной, к тишине.

Забудь печали, скорби, срам,

И растворись в моей волне.

Здесь нет ни боли, ни тоски,

Лишь сладкий сон, покой без края.

Забудь о жизни, о грехи,

Тебя здесь ждет блаженство рая.

Услышав эти чарующие звуки, парень замер. Сердце его бешено забилось, готовое вырваться из груди, но ноги приросли к земле. Страх, доселе холодный и острый, начал смешиваться с необъяснимым влечением. Пение мавки, как шёлковая нить, обвивалось вокруг его сознания, опутывая, лишая воли. Он хотел бежать, но не мог.

– Ко мне… – прошептала мавка.

И он пошел. Медленно. Каждое движение давалось с неимоверным трудом. Его тело трясло, мышцы напрягались в отчаянном, но тщетном сопротивлении. Внутри него боролись два начала: инстинкт самосохранения, кричащий об опасности, и невидимая сила, тянущая его к бездне.

Он вошел в воду. Ледяная влага окутала тело, но он не чувствовал холода, лишь онемение. Вода поднималась, обхватывая его всё выше и выше.

Сияна скользнула к нему. Её руки, холодные и сильные, обвились вокруг мужской шеи. Слабая попытка сопротивления, последний вздох, полный ужаса и бессилия.

Мавка с ужасающей, нечеловеческой силой надавила, сжимая его горло, вырывая воздух из легких. Тело билось в агонии, глаза широко раскрылись, застыв в немом крике, но никто не мог услышать его мольбы. Вода, прежде такая манящая, теперь стала могилой, безжалостно поглощающей его жизнь. Сияна не ослабляла хватку, пока не убедилась, что последняя искра жизни окончательно угасла. Лишь тогда, с довольным, хищным блеском в глазах, она разжала свои смертоносные объятия. Тело парня, бесчувственное и опустошенное, безвольно осела, медленно погружаясь в мутное дно реки. Пузырьки воздуха поднимались вверх, растворяясь в водной толще. Мавка смотрела, как его тело, некогда полное жизни, теперь стало лишь безмолвной добычей, добычей, которую она с наслаждением отняла. Река, безразличная к человеческой трагедии, спокойно поглотила ещё одну душу, унося её в свои бездонные глубины.

В тот день Дарина так и не дождалась сына. Её сердце, прежде наполненное материнской любовью и тревогой, теперь сжималось от липкого, непрошеного страха. Каждый миг ожидания растягивался в бесконечность.

Вспоминала, как омуты речные, коварные и безжалостные, забрали её мужа, сильного и доброго, что землю пахал и дом строил. Вспоминала, как старшая дочь была поглощенная бездной. Эти утраты кровоточили в её душе, и теперь, когда сын не возвращался, каждая новая мысль была новым ударом.

Дарину охватило горькое отчаяние, смешанное с проклятием к этой реке, что так безжалостно отнимала у неё самое дорогое. Мысли о сыне, о его беззаботном смехе, о его сильных руках, которые могли бы защитить её, теперь вызывали лишь жгучую боль.

4. От злых вод

Холод пронзил кости, заставив тело содрогнуться в судороге. Тур очнулся, захлебываясь и откашливая воду. Легкие горели огнем. Каждый вдох давался с неимоверным трудом, оставляя во рту солоноватый привкус крови. В голове гудело, как в пчелином улье, мир расплывался перед глазами, теряя четкость и краски.

Постепенно ясность зрение возвращалась, и первым, что увидел Тур, было обеспокоенное лицо отца, знахаря Зорана. Он что-то говорил, наклонившись над сыном, но слова долетали до Тура обрывками, как сквозь толщу воды.

– …Ты…! – услышал Тур, с трудом различая голос отца.

– …Прав был… – донеслось издалека.

– …Нельзя было! – последнее слово прозвучало с такой силой, что эхом отозвалось в воспаленном сознании.

Зоран продолжал что-то говорить, но Тур не мог разобрать ни слова. Собрав последние силы, он попытался приподняться и оглядеться.

Юноша, не старше четырнадцати зим, лежал на небольшом холме, поросшем жухлой травой. Вокруг него сидели и стояли уцелевшие жители деревни. Раненые, мокрые до нитки, они дрожали от холода и страха. Некоторые плакали, уткнувшись лицами в грязные ладони, другие кричали, выплескивая боль и отчаяние. В их глазах читалось лишь одно – потеря. Потеря домов, близких, надежды. Деревни больше не существовало.

- Куда нам идти?! - голосила баба, рвала на себе волосы, вглядываясь в бушующие остатки реки, что некогда была их кормилицей.

- Петя… Петенька… - шептала мать растерзанного дитя. Глаза ее были безумны от горя. Она качала пустые руки, будто держала в них своего погибшего сына, и тихонько напевала колыбельную, которую уже некому было слушать. Сердце ее навеки осталось там, в ледяной воде, вместе с растерзанным тельцем Петеньки.

- В разруху нашу возвращаться – верная погибель, - задумчиво почесал в затылке Митяй, хмуря брови. - Мавки свое взяли, пощады ждать неоткуда.

- Да и здесь не лучше! - крикнул измученный мужик, что сидел, привалившись к старому дубу. Кровь, смешиваясь с грязью, стекала по его лицу. - Леший-то не обрадуется, что мы тут гнездо свили, в его-то владениях! Знать, худо будет, коли долго задержимся, замучает нас, да в болоте утопит, аль волком загрызет!

- Все, что кровью и потом нажито, в пучине кануло! Где жито? Где скотина? Гол как сокол! - причитал мужик, схватившись за голову.

- Люба! Любаша! - надрывно выкрикивала старуха, цепляясь за каждого встречного, вглядываясь в лица, ища свою кровиночку.

- Все из-за тебя, колдун проклятый! - взревел один из мужиков, бросаясь на Зорана. - Жили тихо, горя не знали! Мавки всегда щедры были, а ты… Ты своим колдовством все перевернул! Жадность твоя всех нас погубила!

– Невиновен он! – вступился Митяй. – Мы сами знахаря искали, сами помощи просили!

– Вот так помог, – брезгливо сплюнула женщина с злыми глазами.

- Этого бы не случилось, если бы вы, дурни, меня слушались! - рявкнул знахарь, отталкивая от себя нападавшего. Глаза его метали молнии, а голос был полон презрения. - Говорил вам, что нельзя русалок баловать, дары им носить! Помои и отрава - вот их истинная награда! А вы всё равно, - Зоран с яростью плюнул под ноги, - все равно их уважить пытаетесь, силу им даете своими мольбами, своими нижайшими поклонами! Сейчас бы мы уху из их гнилых хвостов жрали! Думаете, были бы урожай да рыба? Да они сами дождя вас лишали, дабы вы им кланялись! Унижались! Последнее отдавали! Сами рыбу распугивали, чтобы вы к ним бежали! А вы как стадо баранов! Сами себя в рабство загнали, теперь плачетесь! Трусы!

– Нас все устраивало! – прокричала женщина, подтягивая к себе мужчину, что лежал без сознания у нее на коленях. Лицо его было в ссадинах и порезах, а дыхание прерывистым и тяжелым. - Жили, как жили, и нечего было воду мутить!

- Если бы не я, да не мое знахарство, вы бы все сейчас на дне речном лежали, вместе со своей скотиной да пожитками! - прорычал Зоран, оглядывая толпу презрительным взглядом. - Я хотя бы попытался вас вразумить, глаза вам открыть на правду! А вы что? Трусливые бараны, готовые лизать пятки любому, кто вам кость бросит!

– Отдадим колдуна мавкам! – обратился к толпе один из мужчин, здоровый детина с мутным от страха взглядом. В руках он сжимал обломок забора.

– Да!

– Там ему и место! Пусть Водяной с ним разбирается!

– Отдадим!

– Он Водяного разгневал, а нам страдать?! Ведь мы теперь без рыбы останемся! Без урожая!

– Сдурели?! – взревел Митяй. – Забыли, как тяжело жилось до Зорана?!

– В теплых избах нам жилось! – ядовито щурилась молодая девушка. – А теперь что?!

Выжившие после наводнения наступали на знахаря, грозясь связать его и бросить в речные воды. В руках у них были колья, обломки досок, камни, все, что попалось под руку. Лица искажены злобой и страхом, а в глазах читалась одна лишь мысль: найти козла отпущения, чтобы умилостивить гнев речных духов.

Зоран активно махал руками, пытаясь что-то объяснить людям, взывая к их разуму, но те и слушать его не хотели. Надрывно кричал про то, что не мавки да Водяной управляют их жизнью, а они сами, что не должны они ползать на коленях перед нечистью, а жить в ладу с природой, с родом своим. Слова тонули в общем гвалте и страхе.

– Стойте… – прохрипел Тур и снова закашлял. Он безуспешно пытался подняться, опираясь на окровавленную руку. – Бать… Постойте…

– Уже поздно! – кричал Зоран, его голос дрожал от страха, но в глазах плясала безумная решимость. – Не насытятся они моей кровью! Есть иной выход, верьте мне! Я пойду к Лешему, лесному хозяину, и попрошу о его защите, о заступничестве перед речными девами! Он непременно нам поможет! С его помощью мы быстро восстановим деревню, вновь дома наши возведем, а мавки нас больше не потревожат, коль под защитой лесной силы будем!

– Леший? – выплюнул сквозь зубы один из мужиков с перевязанной щекой. – Леший скорее нас всех в чащу заманит, да в глушь непролазную! Там и сгинем мы в болотах! Не станет он от русалок нас защищать! Одного они духа, одной крови! Реке да лесу нечего делить, брат с братом они! Скорее нас Леший мавким в дар принесет, чтоб те не гневались, чтоб жертву увидали!

– Темный ты человек, Юрас, – почесал нос Билун. – Леший Водяного не переносит, особенно если река мимо леса идет.

– Сейчас вам как никогда знахарь требуется! – воскликнул Зоран, пытаясь перекричать гневный ропот толпы. – Все пострадали, да я знаю, как раны ваши излечить, как беду отвадить! Мое знание вам надобно, а не смерть моя!

– Беду отвадить?! – взревел Иван, чье лицо побагровело от гнева и горя. – Ты и есть наша беда!

– Иван, ты что, забыл как на колени передо мной падал? Как умолял дитя твое спасти? – сверкнул глазами Зоран, – баба твоя третьи сутки в муках лежала, у повитухи уже руки опустились. Если бы не я, то ни Аннушки, ни мальчика твоего здорового здесь не было!

Иван притих. В памяти живо всплыла картина тех страшных дней. Анна кричала, бледная, измученная. Повитуха лишь руками разводила, а потом появился Зоран. Помнил Иван, как сердце его бешено колотилось, когда он бежал в лес за травами целебными, как в бане, обливаясь потом, варил отвар, как шептал слова, непонятные, но полные надежды. Он вспомнил, как утром услышал первый крик своего сына, как Анна улыбнулась ему, слабая, но счастливая.

Стыд пронзил его. Он глянул на Аннушку, укутанную в тряпье, но целую и невредимую, на своего сынишку, испуганно вцепившегося в юбку матери. Они выжили. Благодаря Зорану. Его злость поутихла, сменившись смятением и благодарностью.

– А ты, Кузьма! – Зоран обратился к мужчине, который угрожающе сжимал обломок забора, – тебе уж было могилу стали рыть, когда кровью ты кашлял. Кто тебя отпаивал? Кто день и ночь жизнь твою поддерживал?

Кузьма вздрогнул. Он отчетливо вспомнил, как его тело ломило от каждого движения, как он не мог даже кашлянуть, не чувствуя острой боли в груди. Вспомнил, как родственники уже начали шептаться о погребении, как он чувствовал приближение смерти. А потом пришел Зоран, принес какую-то вонючую настойку, заставил пить ее каждый день. Кузьма плевался, ругался, но пил. И постепенно боль уходила, дыхание стало легче, а силы начали возвращаться. Кузьма стыдливо отвел глаза, отбросил обломок забора в сторону.

– Егорка твой, – знахарь обратился к полной женщине, обнимавшей уцелевшего сына, – волков должен был кормить. Кто его спас, пока вы кругами по лесу ходили? Это я чары Лешего снял. Я его к дому вывел.

Женщина, Богдана, судорожно вздохнула. Ее Егорка пошел в лес за грибами, да заблудился. Целый день искали всей деревней, кричали, звали, но все без толку. Уже стемнело, надежда почти угасла. А Зоран взял горсть земли, пошептал что-то, и велел ей идти в сторону восхода солнца. Она пошла, не веря ни во что, лишь надеясь на чудо. И нашла Егорку под старой сосной. Живого и невредимого. Она прижала сына к себе, зарылась лицом в его волосы, чувствуя, как слезы благодарности текут по ее щекам. Женщина признательно кивнула Зорану, понимая, что ее сын был спасен благодаря его силе.

Люди начали перешептываться. Да, Зоран накликал беду, разгневал русалок, но куда они без него денутся? Что с ними станет? Один он их всегда берег.

И сейчас, глядя на разрушенные дома, на голодные лица, на мертвых, лежащих под обломками, люди понимали, что без Зорана им придется еще хуже. Жить, конечно, как-то можно, но с ним - легче. Проще. Безопаснее. Во всяком случае, так им казалось.

– Любаша… – прохрипел Тур, его горло саднило. – Где… Любаша…

Солнце било прямо в глаза, слепя и вызывая острую боль. Он щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то. Лиц было не разобрать, только размытые силуэты на фоне останков домов и бескрайнего, зловеще блестящего полотна реки.

С трудом перебирая ногами, будто пьяный, он стал подходить к каждой девушке, всматриваясь в их лица, ища знакомые черты, пытаясь найти свою невесту.

– Нет её, – строго ответил кто-то из мужчин, с суровым лицом и перевязанной рукой. – Потонула. Мавки забрали.

– Нет… – слабо отмахнулся Тур, продолжая шататься от одной девушки к другой. Его ноги подкашивались, но он упорно шел вперед, не желая принимать эту страшную правду.

– Я сам видел, как ее мавки утащили, – сказал еще один мужчина, его голос дрожал от пережитого ужаса. – Не успел я и глазом моргнуть…

Тур отказывался верить в это. Он знал ее слишком хорошо, чтобы поверить, что она так просто сдалась. Он помнил ее смех, ее сильные руки, ее неукротимый дух. Любаша была храброй, она не утонула бы просто так. Он чувствовал это всей душой.

Юноша не мог просто поверить этим людям, смириться с ее смертью. Он должен был ее найти.

– Тур, идем! – окликнул Зоран, его голос был твердым, но в нем сквозила тревога.

– Любаша… – тихо повторял парень, не слыша его. – Любаша! – отчаянно закричал он, и стал метаться из стороны в сторону. – Любаша! Где она?! – он бросился на первого попавшегося, не узнав в нем знакомого рыбака, дядю Михея.

– Все мы кого-то потеряли этой ночью! – оттолкнул Михей Тура, его голос был полон горечи и усталости. Парень упал в грязь, задыхаясь от страха. – Держи себя в руках, сокол! Слёзы бабье дело, мужик должен держаться!

– Тур! – грозно позвал отец, рывком поднимая сына с грязи, его пальцы впились в плечо юноши. – Нет времени! Идем!

Он силой потянул юношу в сторону густого леса.

– А как же мы? – ахнули жители.

– Держитесь подальше от воды! – ответил Зоран, чуть ли не на себе таща крупного сына.

– Любаша… – хрипел тот, не слыша никого вокруг.

– Когда вы вернетесь? – кричали вслед, цепляясь за последнюю надежду.

– Как только с Лешим договоримся! – бросил Зоран через плечо, стараясь как можно быстрее увести сына подальше от этого места.

Шел Зоран долго, без остановок. День разгорелся во всей своей красе. Солнце щедро лилось сквозь кроны вековых дубов и берез, пронизывая лес золотыми лучами. Птицы, очнувшись от ночного кошмара, заливались звонкими трелями, словно пытаясь заглушить воспоминания о случившемся. Пахло прелой листвой и грибами. Сквозь заросли папоротника виднелись россыпи полевых цветов – ромашек, васильков, иван-чая. Лес жил своей жизнью, несмотря на трагедию, случившуюся неподалеку. Он был вечен, мудр и безразличен к людским бедам.

Тур уже немного пришел в себя, но о невесте своей говорить не переставал, его голос был глухим и полным тоски.

– Зачем ты потащил меня с собой? Мне надо искать Любашу!

– Рано тебе ее искать, – отмахнулся отец, не глядя на сына. – Не пожил ещё совсем…

Он опирался на трость, вырезанную из крепкого дуба. Вся она была покрыта причудливой резьбой – переплетающиеся корни, листья папоротника, лики древних богов. Навершие трости представляло собой голову медведя, с горящими красным камнем глазами.

– О чем это ты, батя? – нахмурился Тур, останавливаясь. Отец промолчал, глядя куда-то вдаль, сквозь деревья. – Хочешь сказать, что нет ее уже на этом свете?! – взревел парень.

– Успокойся! – рявкнул мужчина, в его голосе прозвучала боль.

– Я возвращаюсь! Некогда мне с тобой по грибы ходить!

– Не вернемся мы. Как ты ещё не понял? – грустно усмехнулся старик, качая головой.

– Почему это? – Тур на мгновение замер.

– Нет там нам больше жизни. Русалки не успокоятся, пока деревня не вымрет полностью. Не знаю я как с Лешим договариваться, да и не хочу, коли честно. Надо было бежать, пока нас двоих в реку не бросили, – знахарь устало смотрел себе под ноги, с каждым шагом все больше ссутуливаясь.

– Там и есть наша жизнь, батя! – густые брови Тура взлетели вверх.

– Жизнь она одна, сынок. А деревень много. Я отведу тебя туда, откуда родом сам, – в его голосе промелькнули мягкие ностальгические нотки. – Там и баб себе найдешь, хороших да работящих.

– Никуда я без Любаши не пойду, – упрямился сын, сжимая кулаки.

– Мертва твоя невеста! Мне очень жаль, Тур, но она мертва! – в голосе Зорана прозвучала горечь, но он старался говорить твердо. – Речные девы редко кого отпускают из своих цепких объятий. Забрали её к себе на дно, теперь она будет с ними хороводы водить, да путников заманивать. Не вернуть её к жизни, это правда, сынок. Но ты можешь отомстить! – глаза Зорана блеснули безумным блеском. – Я научу тебя всему, чему меня учили деды. И сам научусь, если надо будет. В деревне моей много знающих людей было, колдунов да ведунов. Мы заставим русалок заплатить за все!

Отношение к тем, кто владел знаниями за гранью обыденного, было неоднозначным. Это было переплетение страха, уважения, доверия и настороженности, подобное тому, как солнце то выглядывало из-за туч, то скрывалось, оставляя мир в сумраке.

К знахарям относились с любовью и благодарностью. Они могли вернуть здоровье, успокоить боль, даровать благословение. В их руках травы, корешки и заговоры превращались в целительные снадобья, способные прогнать хвори, залечить раны, вернуть силы. Когда кто-то из детей болел, или скотина отказывалась плодиться, или просто грусть-тоска терзала душу, именно к знахарю шли люди. Его руки, испачканные землей и травами, казались руками самого бога, дарующими жизнь. Знахарям доверяли, их уважали, они были неотъемлемой частью общины.

Иное дело – колдуны. К ним испытывали ненависть и страх. Они были теми, кто обращался к темным сторонам мира, кто использовал свои знания во вред. Их сила была силой разрушения. Если знахарь приносил свет, то колдун – тьму. Их имена шептали со страхом, их боялись, их избегали. Считалось, что они могут насылать порчу, сглазить, приворожить, вызвать болезни и несчастья. Они всегда желали навредить, причинить боль, нарушить гармонию. В их домах, как говорили, могли обитать нечистые силы, а их глаза могли нести в себе яд. От колдунов ждали беды, и зачастую, если случалось что-то плохое, винили именно их.

– Я не поверю, что ее нет, пока сам не увижу доказательств! – глаза парня защипало от слез, но он смахнул их рукавом, не желая, чтобы отец заметил его слабость.

Зоран остановился. Стукнул тростью о землю, глубоко вдохнул, набираясь сил. Его взгляд стал отсутствующим, похоже, он смотрел куда-то за пределы этого мира.

– Я докажу тебе, – после долгой паузы ответил колдун, его голос звучал глухо и таинственно.

Он начал читать заговор, тихий, но властный, его слова сплетались с шумом ветра и пением птиц. Лес затих.

5. Дубовичи

Идол Хорса, вознесенный на холме, взирал на Тура своими добрыми глазами, не замечая враждебно сжатых кулаков юноши. Зоран, дразня, толкнул сына в плечо.

– Это не наш Бог, – юноша продолжал испепелять идол Хорса взглядом.

– Он всегда был моим Богом, а стало быть, и твоим тоже, – Зоран с каждым шагом, приближающим его к родному племени, становился все веселее.

Сам же холм, где воссиял идол Хорса, был невысоким, но вид с него открывался на все селение. Земля под ногами, изрытая плугами, дышала плодородной силой.

– Дубовичи постоянно пашут землю, поэтому без бога солнца им не обойтись, – хмыкнул Зоран. – Это тебе не простенький колодец.

На широкой груди Идола сверкал вырезанный Коловрат – знак солнца, который несет свет и тепло, оберегая от тьмы и стужи. На могучих плечах покоились медные обручи, что блестели в лучах, словно малая часть самого Хорса, дарованного людям.

Сам воздух вокруг него дрожит от незримого тепла. Каждый, кто подходил к нему, чувствовал его мощь, благословение и вечную, необоримую силу.

Тур, морщив нос, еще пару секунд порассматривал чужого бога, а затем поспешил за отцом, который уже обнимался с каким-то старым знакомым.

Рыбацкие хаты казались теперь жалкими шалашами. Дома здесь были настоящими теремами, искусно срубленными из дубовых брёвен, плотно подогнанных друг к другу. Наличники и причелины украшены резьбой. Тур различил изображения двух коней, которое было на каждом доме.

– Чего вылупился, как дикий? – усмехнулся отец.

– Зачем это? – указал он на резьбу.

– Оберег, защита от глаза лихого, от хвори да напасти. Кони те – символ Хорса, Солнца нашего ясного! Он нас светом своим греет, урожай бережет, жизнь дарует. На каждом доме их вырезают, чтоб лад в семье был да достаток в хозяйстве, – объяснил отец, похлопав сына по плечу.

Во дворе кипела жизнь: пёстрые куры шныряют повсюду, свиньи блаженствуют в грязи, бородатые козы греются на солнце.

– Что ж мне тут делать, батя? Я только рыбу ловить горазд был... – с грустью сказал Тур, чувствуя себя неуместным в этой суете.

– Занятие найдётся, не тужи! Дубовичи – люди работящие: землю пашут, мёд дикий добывают. Больше всего мне нравилась охота – занятие для смелых да ловких. Справишься, али духу не хватит? – отец испытующе посмотрел на сына.

Тур неуверенно пожал плечами, чувствуя, как в душе поднимается робкая искра азарта.

– Зоран! Сокол наш ясный вернулся! – раздался звонкий девичий голос, и женщина с длинными косами, украшенными лентами, бросилась к нему с объятиями.

– Здравствуй, Настасья! Совсем выросла, не узнать! – Зоран обнял женщину в ответ, улыбаясь.

– Да как не вырасти, столько зим минуло! Мы уж и не чаяли тебя увидеть, думали, совсем нас забыл! – послышался голос пожилой женщины, закутанной в расшитый платок.

– Что ты, мать Анисья! Как же я вас забуду? Родные края – они ведь в сердце навсегда, – ответил Зоран, поклонившись женщине.

К ним подходили мужчины, пожимая руку, хлопая по плечу, расспрашивая о жизни.

– Ну, здрав будь, Зоран! Сколько лет, сколько зим! Слава богам, что вернулся! – говорил статный мужчина с густой бородой, одетый в простую, но добротную рубаху.

– Здравствуй, дядька Микула! Рад видеть тебя в добром здравии! – ответил Зоран, пожимая его сильную руку.

– Надолго к нам? – спросил Микула, пытливо глядя на старого друга.

– В баньке попарюсь, кости разомну, да дальше путь держать надо. Да вот сына вам своего оставлю... – кивнул он на Тура, который тут же удивленно вскинул брови.

– Это ты вовремя! Уже растоплена.

– Отлично! Нам как раз пара рук нужна, чтобы избы до зимы поставить! – обрадовался усатый и низкий мужчина, который показался Туру чересчур краснощеким.

Тур возмущенно открыл рот, чтобы возразить, но взял себя в руки, решив, что обсудит это с отцом наедине.

– Гляди и ему собственная достанется, коли поможет, – хмыкнул дубович, поразительно похожий на предыдущего.

– Умеешь строить? – вроде дружелюбно, а вроде и с легкой издевкой спросил кудрявый юноша, немногим старше Тура.

– Рыбу ловить умею, – буркнул под нос парень, избегая встречи с пытливым взглядом.

– Так это все умеют, – скрестил руки на груди кудрявый, поморщившись.

– Збыслав, уймись, – фыркнул крепкий мужчина. Тур предположил, что он был кузнецом. – Не боись! Научим всему. Главное – старание.

Лицо его было обожженным жаром горна, а густая борода обрамляла подбородок. Волосы подвязаны кожаным ремешком, чтобы не мешали у огня.

Одет он в пропахшую дымом, металлом и потом простую рубаху-косоворотку с закатанными по локоть рукавами. Сверху – тяжёлый кожаный фартук, промасленно-чёрный, весь в следах искр и старых ожогов. На поясе, сплетённом из крепкой кожи, висел малый молот, всегда готовые к делу.

В деревне Тура не было кузнецов, он лишь пару раз видел приезжих мастеров и никогда не мог отвести от них глаз.

Зоран, оставив ошеломленного сына стоять посреди двора, направился с Микулой к небольшой баньке, что приютилась на самом краю деревни.

– Пойду хоть с дороги пыль смою, да мысли в порядок приведу, – пробормотал он себе под нос.

Тур тут же рванул за ним, не желая оставаться с любопытной толпой, которая к тому же поклоняется Хорсу, а не привычным ему духам воды.

– Что ж ты, батя? Куда ж ты меня? Я ж с тобой… – пробормотал Тур, пытаясь догнать отца.

Зоран лишь отмахнулся, спеша к баньке, что стояла чуть в стороне, на самом краю селения. Это был приземистый сруб, собранный из нетолстых, почерневших от времени и дыма брёвен. Ни единой резьбы, ни одного обережного знака не виднелось на её стенах, лишь грубо обтёсанное дерево да узенькая дверь, плотно пригнанная к косяку. Из-под неё тянулся тёплый, влажный дух, пахнущий берёзовым веником, паром и каким-то лесным настоем.

– Банник, Банник, не обижай, а попарь да подлечи! – быстро шепнул Зоран, не обращая внимания на слова сына, и тут же скрылся за дверью бани, словно растворившись в паре.

Микула, заметив растерянность Тура, что стоял перед дверью, положил ему широкую ладонь на плечо:

– Не кручинься, парень. Зоран – человек бывалый, дорогами хоженый, видно, дело у него важное, что спешит так. А ты – оставайся с нами, осваивайся. Дубовичи – народ добрый, в обиду не дадим, не бойся.

– Не останусь! Зачем ты вообще меня с собой попер?! Чтобы бросить?! – от обиды его ноздри сильно раздувались. – Я бы Любаше помог! Способ бы нашел, чтобы человеком ее сделать, пока не поздно! Возьми меня с собой, а коли не возьмешь, так я сбегу до первых петухов! – для пущей убедительности он притопнул ногой.

Тур рвался за отцом, хотел идти с ним вместе. Знал ведь, что на сердце у бати – как уничтожить мавок, что их деревню погубили, но Зоран был непреклонен.

– Не время тебе ещё, сынок! Не помощник ты мне сейчас, а обуза одна. Силы нет в тебе, ума не набрался. Что с тебя толку? – сурово сказал Зоран, глядя в серые глаза сына. – Я за тобой вернусь, когда окрепнешь, когда дух твой закалится.

Тур же, в силу своего юного возраста, считал, что уже всё лучше всех знает, что от него только польза будет.

– Еще какая у меня сила! Да и ума… – тут он стушевался, но быстро взял себя в руки. – Учусь я быстро. Я буду нам дичь ловить, костер разводить, вещи твои носить, травы собирать… Да что угодно!

Зоран, смягчившись, обнял сына.

– Скучать буду, – прошептал он, – Но так надо. Ты здесь не один будешь. Дядька Микула тебя приютит, всему научит. А я... Я дело своё сделаю, и вернусь. Вернусь за тобой, когда будешь готов.

Зоран повернулся к Микуле и, понизив голос, сказал:

– Микула, друг старый, прошу тебя... Обучи Тура знахарству. Пусть травы изучает, силу их познаёт. Может, и не воином ему быть суждено, а целителем.

Микула внимательно слушал, кивая головой.

– Не волнуйся, Зоран. Присмотрю за парнем, как за родным. Научу всему, что сам знаю. Травы лечебные, заговоры обережные – всё ему передам. Может, и правда, не воинская стезя ему уготована, а другая – более важная.

Зоран вздохнул с облегчением. Он знал, что Микула – не только крепкий хозяин и умелый воин, но и знающий знахарь, сведущий в травах и целебных силах природы.

Зоран повернулся к Туру и, положив ему руку на плечо, сказал:

– Слушайся Микулу, сынок. Учись у него, впитывай знания. Знахарство – дело нужное, важное. Лечить людей – то божье дело. Да и от нечисти знание трав поможет защититься. Помни об этом.

В нос Тура ударила какая-то сыпуха, отчего его голова пошла кругом. Он пошатнулся, но Микула заботливо его придержал, спасая от падения. Мысли смешались, слились в единой звон.

Зоран еще раз обнял Тура, посмотрел ему в глаза и, повернувшись, быстро пошел прочь, скрываясь в лесной чаще. Тур долго смотрел ему вслед, не в силах ничего сделать, пока фигура отца не исчезла из виду. Юноша даже рта открыть не мог, не говоря о том, чтобы побежать за знахарем. Он и не заметил, как отец достал этот подлый порошок из мешка с пояса. Обычно так успокаивали взбесившуюся скотину, но теперь жертвой стал сам Тур.

Очнулся он у колодца. Совершенно обычного колодца, лишенного красивой русалочьей резьбы. Резко отпрыгнул от него. Перед глазами появилась картина смертей близких ему людей и страшных зубов мавок.

– Не стой столбом! – хлопнул по плечу Микула, отчего юноша вновь подпрыгнул.

Когда знахарь разбудил Тура, солнце только-только выглянуло из-за верхушек сосен, окрасив золотом крыши изб дубовичей. Спал он на лавке в избе знахаря, сон был тревожным, полным кошмаров о разрушенной деревне и злобных ухмылках мавок.

– Вставай! – проворчал Микула, тряхнув Тура за плечо. – Солнце встаёт, а ты спишь! Нечего лежать без дела, пока другие работают.

Тур, сонно моргая, поднялся с лавки. Микула уже завтракал – кусок ржаного хлеба и кружка кваса.

– Ешь, – буркнул Микула, протягивая Туру хлеб. – Сегодня в лес пойдём. Травы собирать будешь.

После скромного завтрака они вышли из избы. Утро было свежим и прохладным, воздух пах хвоей и росой. Микула вручил Туру плетёную корзину и острый нож.

– Вот, – сказал он, – это тебе. В корзину будешь травы складывать, а ножом – срезать. Только смотри, не перепутай! Не все травы полезны, некоторые – ядовитые. Научу тебя различать.

Они направились в лес. Тур без интереса оглядывался по сторонам.

– Смотри внимательно, – сказал Микула, останавливаясь у полянки, заросшей цветами. – Вот – зверобой. От многих болезней помогает, особенно от ран и воспалений. А вот – ромашка. Чай из неё успокаивает, сон улучшает. Собирай осторожно, не повреждая корень.

Тур стал аккуратно срезать цветы и складывать их в корзину. Микула терпеливо объяснял, какие травы полезны, а какие – опасны.

– Что мне эти травы? – проворчал юноша. – Я охотиться хочу! Мавок переубивать хочу! Деревне своей родной помочь, а ты мне про ромашку.

После этих слов он тут же получил затрещину. Юноша поежился и почесал ушибленное место.

– Не отвлекайся, – строго велел Микула, свысока наблюдая за Туром.

Юноша, с крайне недовольным видом, продолжил собирать травы, где-то грубо вырывая растения с корнями, а где-то сминая лепестки. Он не знал куда деть свой гнев, поэтому вымещать приходилось на ромашке.

– Ты хоть понимаешь, для чего это нужно? – голос Микулы стал тише, но от того не менее настойчивым. – Твоя деревня пострадала, да. И мавок надо изгнать, это верно, но разве ты станешь сражаться с ними, когда сляжешь с лихорадкой? Или когда рана от их когтей начнёт гноиться, и ни одна мазь не поможет?

– Выпью чая с ромашкой, – закатил глаза юноша.

Микула подошёл ближе, взял с земли росток подорожника, который Тур небрежно бросил.

– Вот, смотри. – Он размял лист между пальцами. – Подорожник. Приложишь к ране – и кровь остановит, и боль утихнет. А вот эта, что ты сейчас чуть не вырвал с корнем, – он указал на пучок душицы, – для отвара. От кашля, от грудных хворей. Сколько людей в деревне болеет? Сколько детей? Неужто ты думаешь, что мавок ты убьёшь, а сам потом от обычной простуды не помрёшь?

Тур молчал, не понимая к чему ведет знахарь.

– Когда начнется бой, – продолжил Микула, – ты должен быть сильным. А сила – она не только в мече. Она и в знании. Знании, как помочь себе, как помочь другим. Зверобой, что ты собираешь, раны твои залечит, если они будут. Ромашка сон твой успокоит, чтобы ты мог силы набраться. А душица поможет тебе дышать полной грудью, когда будет трудно. Ты думаешь, что хочешь сражаться с мавками сейчас, с их клыками и когтями? Но сначала ты должен научиться быть сильным. И эта сила – она начинается здесь, с этих трав.

Он протянул Туру другой пучок трав, на этот раз – черёмухи, с тёмными, почти чёрными ягодами.

– А это – от живота. – Просто сказал Микула. – Помогает, когда что-то не то съешь. Вот так, сынок. Каждая травинка – это помощь. А чтобы помочь деревне, надо уметь помочь себе. И не только силой, но и умом. Учись. Учись быть полезным не только в бою, но и в жизни. Это тоже – битва.

– Я и так все знаю про эти травы. Отец учил. Лучше расскажи мне про те, от которых он велел мне держаться подальше, – не отвлекаясь от собириталельства потребовал Тур.

Микула медленно поднял голову, и на его лице мелькнула тень. В серых глазах юноши отражалось не простое любопытство, а что-то более тёмное, несвойственное ребятам его возраста.

– Держись подальше – это правильно, – проговорил Микула, и его голос стал еще тише, будто он говорил о чём-то, что не стоило тревожить зря. – Есть в лесу растения, что красивы, но в себе несут смерть. Не каждому дано их видеть, а тем более – прикасаться.

Он осторожно огляделся, убеждаясь, что их никто не слышит, даже ветер в кронах деревьев. Тур заинтересованно поднял глаза.

– Вот, например, – он подошёл к густому кустику с тёмными, блестящими листьями и мелкими, как черные бусины, ягодами, – волчье лыко. Красив, да коварен. Ягоды его, а особенно корни, – яд смертельный. Одного глотка достаточно, чтобы человек уснул навеки, без пробуждения. Знахари с ним работают, но редкий, кто осмелится. Только в крайнем случае, когда нет другого выхода, и то – с великой осторожностью. Рецепты с ним – это тайны, что передаются из уст в уста, от учителя к ученику, и то – не всем.

– Это даже малые дети знают, – разочарованно фыркнул Тур.

Микула указал на другое растение, с тонкими, похожими на длинные иглы листьями и бледно-желтыми, почти прозрачными цветами.

– А это – красавка, или белладонна. Глаза ее – черные, манящие, как очи мавок, что погубили твою деревню, но прикоснись к ней, ягоды съешь – и разум твой помутится, а тело начнет слабеть, пока не погаснет жизнь. – Микула помолчал, вспоминая. – Слышал я, что некоторые, совсем отчаявшиеся, ищут её. Для ритуалов, что темны и опасны. Чтобы вызвать духов, или наоборот – заставить их отступить, но это уже не знахарство, это – колдовство. И знахарей, что знают, как с такими силами совладать, – единицы. Живут они в глухих чащобах, вдали от людских глаз, ибо знают, что даже случайное слово или неосторожный взгляд может навлечь беду.

Недобрый прищур Тура напугал Микулу. Ученики, если и проявляли интерес к запретным травам, то делали это скорее из любопытства, а в глазах юноши сейчас была неподдельная решимость.

– Так где же отыскать такого ведуна? – Тур медленно выпрямился, и в каждом движении его молодого тела чувствовалась горячая кровь.

– Я тебе это рассказываю не для того, чтобы ты душу свою в бездну бросал! – голос Микулы дрогнул, в нем слышался скорее легкий страх, чем гнев. – Пустое это! Делом займись, что по силам! Пока не сваришь отвар от хрипа грудного – под свой кров не пущу!

Микула попытался придать лицу суровость, но добрые глаза, в которых сейчас плескалась лишь тревога, выдавали его с потрохами. Он торопливо покинул поляну, оставив юношу наедине с опасными мыслями и шепотом ветра в травах.

– Твой кров мне ни к чему! – выкрикнул Тур вслед удаляющейся фигуре, со злостью швырнув в сторону корзинку с травами.

6. Лесной взор

Из-за грубого пинка Тур распахнул глаза и не сразу понял, где находится. Густой, влажный воздух ночи обволакивал его, проникая сквозь тонкую рубаху.

– Ты что здесь делаешь? Не упырь ли? – скривился возвышающийся над ним Збыслав.

– Зачем пинаться? – юноша потер бок, пострадавший от ноги молодого дубовича.

– Зачем в лесу спать?

– Тебе какое дело?

– Я чуть не зарубил тебя! Думал, что это кабан свернулся.

– Ты ночью охотишься?

В полумраке, мерцающем от редких звёзд, Тур разглядел тушки зайцев, перекинутых через плечо Збыслава. Они висели безжизненно, их мех тускло поблёскивал. Один заяц, ещё совсем юный, с перебитой лапкой, был прижат к груди Збыслава. Другой, покрупнее, с глубокой раной на боку, свисал почти до земли, его темная и густая кровь ещё сочилась.

– Нет, я шел домой. Я-то ночью сплю в избе, в отличие от некоторых.

– Микула не пустит меня, пока я отвар не сварю, – зевнул Тур.

– Не очень ты этим обеспокоен, – хмыкнул Збыслав.

– Не очень мне нужна его лавка. Всё, я спать, – Тур перевернулся на целый бок, устраиваясь поудобнее на холодной земле.

Ночь в лесу в конец весны – это дыхание прохлады, пробивающееся сквозь траву, от которой ноги покрываются мурашками. Земля, ещё не успевшая прогреться от дневного солнца, казалась сырой и неподатливой.

– Неужели так сложно сделать отвар?

– Легче легкого, – пробормотал Тур, прикрыв глаза, его голос был тих и безразличен.

– Знахарство не по душе тебе?

Збыслав никак не уходил, чем начал нервировать Тура. Просыпаться от пинков он не любил, а отвечать на лишние вопросы – тем более.

– Не по душе, – процедил сквозь зубы.

– Так ты больше ни на что не годен, – пожал плечами Збыслав. Он, казалось, хотел поддержать Тура, но подбирал совершенно не те слова.

– Откуда тебе знать?! – рявкнул юноша, резко оборачиваясь на надоедливого дубовича.

– Охотиться умеешь? – Збыслав потряс тушками зайцев и самодовольно усмехнулся. – Ты ж из мавкиной деревни. Говорят, что у вас там языка человеческого не знают. Чешуей покрыты, и глазеете, как рыбы, – его взгляд скользнул по лицу Тура, выискивая на нем чешуйки. – Люди там рождаются с перепонками.

– Это отличная деревня! – от обиды Тур тут же вскочил и толкнул Збыслава в грудь. – Не смей так говорить!

– А то что? Рыболовную сеть для меня сплетешь?

– Что ты ко мне прицепился?!

– Не нравится мне, что у нас бездельник завелся. Только кормить тебя. – Збыслав, с непроницаемым видов, скрестил руки на груди.

– Отец скоро вернется за мной, так что недолго тебе терпеть, – Тур снова уселся на землю.

– Ага, очень нужен ему такой непутевый сын, – фыркнул Збыслав.

– А в тебе что, много путного?!

– Да уж достаточно. Меня отец всегда с собой на охоту берет и доверяет. А тебя побоялся даже в недолгую дорогу взять. Слышал я, как ты вопил, чтоб с ним идти, – Збыслав засмеялся.

– Мой отец – знахарь! Он не просто на зайцев идет охотиться, а мавок убивать! Он бы не взял ни тебя, ни твоего отца!

– Да у нас тут каждый второй знахарь, – закатил глаза Збыслав. – Только ни один из наших не довел деревню до погибели, как твой отец. Ну, яблоко от яблоньки. Понятно в кого ты такой… бездарный…

Тур бросился на Збыслава, мгновенно повалив его на землю. Дубович, хоть и был чуть старше, выше и сильнее, оказался застигнут врасплох. Первые удары Тура обрушились на него градом кулаков, но Збыслав успел выставить руки, закрываясь от натиска. Из-за защиты молодого охотника, юноша не мог нанести существенного вреда.

Переждав первый шквал ярости, Збыслав перешел в наступление, скинув с себя Тура. Бил безжалостно, жестоко, каждый удар отдавался глухим стуком, был наполнен презрением и злобой. Тур корчился от боли, пытаясь отползти, но тело его не слушалось, пока удары сыпались без остановки. Збыслав бил его по ребрам, по животу, по лицу, словно пытаясь стереть с него всякую слезу, всякую обиду. Кровь хлынула из носа, смешиваясь со слюной, и Тур почувствовал ее солёный вкус на языке. Юноша постарался закрыться руками, но все меньше ориентировался в пространстве, все больше надеялся, что Збыслав остановится.

Он бил и бил, пока Тур, обессиленный, не перестал сопротивляться, распростертый на холодной земле, жалкий и разбитый.

Лес, до этого казавшийся лишь тёмным полотном, ожил. Из глубины зарослей послышался зловещий шорох, словно тысячи крошечных лапок скользили по траве. За ним последовал протяжный, леденящий душу вой, низкий и утробный, который исходил из самых недр земли. Слышались треск веток, будто кто-то огромный, неуклюжий продирался сквозь чащу, и отдалённое, булькающее рычание, от которого кровь стыла в жилах. Каждый звук был наполнен обещанием чего-то страшного, неумолимого, что спускалось из темноты на них.

Збыслав, тяжело дыша, отстранился от неподвижного тела Тура. Его грудь вздымалась, лёгкие горели от напряжения. Он стоял на коленях рядом с юношей, чьё лицо было расплющено и покрыто кровью. Его собственный взгляд, некогда полный бравады, теперь был расширен от ужаса, впившись в непроглядную тьму, где таились неведомые звери.

– Нет… – прошептал Збыслав, его голос был едва слышен на фоне нарастающего лесного хора. – Нет, нет, нет! – в легких не хватило воздуха для крика.

Он бросился бежать, но было поздно. Деревья выросли ещё выше, их ветви сплелись в непроходимую сеть, устремляясь к небу. Каждый шаг был борьбой, каждая попытка прорваться сквозь заросли оборачивалась новой преградой. Колючие ветви царапали лицо и руки, корни деревьев опутывали ноги, заставляя спотыкаться и падать.

– Это всё ты! – зарычал он, внезапно обернувшись и возвращаясь к лежащему без сознания Туру. – Очнись! – Збыслав с силой пнул юношу в живот, надеясь, что даже в этом состоянии он отзовётся на боль. Тур не ответил, его тело было безвольно. Збыслав пнул ещё раз, ещё и ещё, его удары становились всё более отчаянными, но и всё менее осмысленными. – Чёртов знахарь… – пробормотал он, его голос сорвался, полнясь безысходностью.

Равномерные покачивания не привели к добру. Едва Тур успел почувствовать, как возвращается к нему сознание, мир вокруг снова завертелся, а каждую часть тела нещадно ломило. Вместо ясности, его накрыла волна тошноты – жгучая, кислая, обжигающая изнутри. Желудок вытолкнул наружу всё, что успел вместить, смешивая с горькой желчью. Этот рвотный порыв был настолько сильным, что тело его согнулось дугой. Запах ударил в нос, вызывая ещё большее отвращение.

– Фу! – брезгливо воскликнул Збыслав, резко сбрасывая Тура со своего плеча.

Тур с глухим стуком упал на землю. Удар был резким, болезненным. По рёбрам пробежала новая волна мучений. Сжав зубы до скрипа, Тур изо всех сил попытался подавить стон, который рвался из груди. Каждый мускул его тела напрягся, пытаясь удержать боль внутри, не дать ей вырваться наружу и показать слабость перед Збыславом. Его лицо исказилось гримасой, кожа покрылась холодным потом, а в глазах выступили слезы, но ни один звук, кроме еле слышного хрипа, не сорвался с его губ.

Потребовалось время, чтобы кружащаяся голова начала успокаиваться, чтобы мир перестал вращаться. Збыслав терпеливо стоял над ним, но его взгляд не был спокоен. Он то и дело оглядывался, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому вздоху леса, который, казалось, всё ещё желал расправиться с юношами. Уже было светло – робкие лучи рассвета пробивались сквозь густые кроны деревьев, окрашивая лес в призрачные, бледно-зелёные тона.

– Где… – прохрипел Тур, с трудом открывая глаза. Звон в ушах не утихал, а губы с трудом слушались его.

– Мы рассердили Лешего, – тихо ответил Збыслав, напряжённо всматриваясь куда-то в заросли, где тени ещё не успели рассеяться. Его слова звучали как приговор.

– Ох-х, – Тур схватился за голову, чувствуя, как волна паники накатывает на него. – Что теперь делать?

– Ты у меня спрашиваешь?! – от возмущения он даже отвлекся от своих наблюдений. – Ты у нас знахарь! Мне пришлось отдать в жертву своих зайцев, чтобы он открыл нам тропу.

Тур, с трудом опираясь на руки, попытался встать. Его тело всё ещё болело, каждый мускул ныл, а голова трещала по швам. Он почувствовал, как нога подгибается, как тело теряет равновесие. Мир снова померк перед глазами, и Тур, не успев даже издать звук, снова провалился в бездну забвения.

– Да сколько можно?! – вскинул руки к небу Збыслав. – Совсем слабак.

***

Збыслав, натужно выдыхая, склонился над Туром, осторожно, почти бережно, подхватывая его обмякшее тело под мышки. Он поволок юношу к реке, чьё тихое журчание доносилось сквозь заросли. Опустив Тура у самой кромки воды, Збыслав зачерпнул ее ладонями и плеснул на изувеченное лицо. Холодная вода смывала с Тура засохшую кровь и въевшуюся грязь. Под её прозрачными потоками постепенно проступали черты юного лица, освобождаясь от маски боли и земли. Збыслав, морщась, но без прежней злобы, протирал его испачканные щеки, смывая красные разводы, обнажая бледную кожу. Он обмывал каждый синяк, каждый след борьбы, пока лицо Тура не стало чистым, хотя и по-прежнему измученным.

Холодная вода резко привела Тура в чувство. Река, что петляла сквозь этот дремучий бор, была мелкой, но удивительно широкой. Её прозрачные воды едва прикрывали гладкие, поросшие мхом камни, что устилали дно, и сквозь них можно было разглядеть каждую травинку, каждое упавшее деревцо. По берегам возвышались старые ели и сосны, чьи лапы склонялись до самой воды. Лишь легкий ветерок шелестел листвой, да изредка доносился птичий щебет, создавая ощущение покоя и безопасности.

– Неужели, – устало выдохнул Збыслав, когда увидел, что Тур дрогнул и медленно распахнул глаза. В его голосе смешались облегчение и едва скрываемое раздражение.

Стоило Туру прийти в себя, как Збыслав тут же оттолкнул его от себя. В его жесте была отчетливая неприязнь, желание разомкнуть любое прикосновение. Юноша, ещё не окрепший, едва не скатился в воду.

– Я не помню этой реки… – прохрипел Тур, его голос был глух и слаб.

– Конечно! Потому что Леший нас запутал, – Збыслав взмахнул рукой, указывая на лес. – Но, видимо, решил пожалеть меня за то, что ты загадил мне всю спину, и позволил искупаться.

– Что я сделал? – Тур нахмурился, пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний.

– Забыл, как стошнило, пока я нёс тебя?

– Ох-х, – Тур схватился за голову, чувствуя, как тошнота снова подступает к горлу.

– Нет, не охай! В прошлый раз ты потерял сознание после этого, – резко оборвал его Збыслав.

Тур теперь сам, пошатываясь, присел у реки. Его руки, дрожащие от слабости и холода, зачерпнули речной воды, и он щедро плеснул её на своё лицо. Ледяные струи обжигали кожу, вызывая резкий прилив бодрости, но вместе с тем и усиливая ноющую боль от синяков и ушибов. Холод проникал под кожу, но был желанным, прогоняя дурманящую слабость и возвращая ясность мысли.

– Далеко до селения? – кинул он через плечо.

– Откуда мне знать? – Збыслав пинал какой-то маленький камень.

– Ты же охотник! Должен понимать.

– Леший раньше никогда не гневался на меня. А теперь, из-за тебя, он закрыл нам все дороги! Нас чуть не съели этой ночью.

– Думаю, что такому умелому охотнику ничего не грозит, – издевательски протянул Тур.

– Надо было бросить тебя там, – угрожающе сощурился Збыслав, отчего Тур прикусил язык.

– Одежду наизнанку наденем. Петь умеешь? – юноша зашел в воду по колено.

– Зачем мне петь? – недоверчиво нахмурился Збыслав.

– Леший пение любит.

– Про одежду наизнанку любое дитя знает, да только бесполезно это. Пытался я уже. Сильно хозяин осерчал…

– В дар что-нибудь надо принести.

– И что же? – издевательски скорчил гримасу удивления Збыслав. – Зайцев я уже отдал. Брюхо тебе вскрыть что ли… – мечтательно протянул парень, посмотрев на небо. – Понравится Лешему такой дар?

– Иди в пень, Збыслав, – отмахнулся Тур. – Ты во всем виноват.

– Я?! Это ты на меня набросился! Ну, или просто споткнулся о корень и упал… Боем это не назовешь.

– А ты этого и добивался, – прошипел Тур.

– Я тебе помочь хотел, а ты взбесился, – Збыслав закатил глаза и посмотрел в сторону леса.

– Помочь?! Тем, что рассказывал небылицы про моих родных?! – Тур сжал кулаки. Его немного обижало, что Збыслав лениво рассматривал лес, не воспринимая соперника всерьез.

– Тихо, – еле слышно шепнул молодой охотник и предупредительно вскинул руку. – Иди к тому берегу. Медленно.

Тур не хотел замолкать, но вид только что беззаботного, а теперь напряженного дубовича, заставил насторожиться. Юноша медленно, шаг за шагом направился к берегу на той стороне реки. Збыслав тоже, не поворачиваясь спиной к лесу, последовал за туром. Он осторожно приготовил лук.

– Что происходит? – прошептал Тур, не останавливаясь.

Холодная вода теперь не бодрила, а сводила ноги. Хотелось поскорее вылезти из нее и погреться на солнце.

– Тихо, – рыкнул Збыслав, всматриваясь в лес.

Тур закатил глаза. Напряжение не исчезло, но в воде он почувствовал некую безопасность, как будто их невидимый враг не мог пойти вброд.

– Ай, – еле слышно чертыхнулся Тур, наткнувшись на что-то острое босой ногой.

Как же он ненавидел эти раскрытые ракушки. Юноша перевел взгляд вниз и, на секунду оцепенев от ужаса, неистово закричал и бросился в сторону. Он тут же упал, глупо барахтаясь на мели.

– Дурак, что ты делаешь?! – шипел Збыслав, на секунду оторвавшись от леса.

Рычание. Низкое, утробное, оно пронзило воздух, заставив речную гладь задрожать мелкой рябью. Первый, самый крупный волк, шагнул вперед, и казалось, что земля под его лапами прогибается. Размеры превосходили самого могучего быка. За ним проявлялись другие — серые тени с такими же хищными, горящими взглядами. Их пасти, способные одним укусом прокусить кость, были приоткрыты, обнажая клыки.

Волки не бежали – они скользили. Сперва почти беззвучно, лишь утробное рычание ширилось в воздухе, но затем, когда стая, насчитывающая не менее пяти, а то и шести тварей, полностью вышла из чащи, движение стало стремительным, они все быстрее неслись к воде, к двум одиноким фигурам, барахтающимся в реке.

– Вставай! – закричал Збыслав, стрелой метя в самого крупного волка, что вел стаю. Она вонзилась в бок твари, но лишь полыхнула яростью в глазах волка, не замедляя бега.

Тур, который все еще не мог прийти в себя после увиденного, спешить никуда не собирался. Он так и сидел на пятой точке, глупо уставившись в воду, где теперь отражались приближающиеся тени.

Со второй попытки Збыслав попал в одного из волков – на этот раз стрела засела глубоко в его плече, заставив зверя взвыть от боли. Охотник вцепился в предплечье Тура и рывком поставил его на ноги.

– Я утоплю тебя, если ты так и будешь сидеть, – прошипел он.

Дубович бросился бежать вперед. Из-за воды движения были медленными и неуклюжими, зато безостановочными. Тур, заметив, что неугомонные приспешники Лешего уже вошли в воду, фонтанами брызг поднимая волны, последовал примеру нового “друга”. Холодная вода, местами доходившая им до пояса, несла теперь не только прохладу, но и обжигающий ужас. Волки, ничуть не замедляясь, бросились вброд, их огромные лапы, казалось, даже не чувствовали сопротивления течения. Рычание становилось оглушительным, и Тур чувствовал, как вибрация от него проникает в самые кости.

– Збыслав! – закричал юноша, слыша, как клыки одного из волков клацают совсем близко. – Збыслав, помоги! – по его щекам потекли слезы.

Молодой охотник, чертыхнувшись, резко остановился, чтобы прицелиться. Волк, угрожающий Туру, был совсем рядом, его голова возвышалась над водой, глаза горели, а пасть была приоткрыта в предвкушении. Збыслав не отличался высокой меткостью, и потому руки его задрожали от страха, что он промахнется и попадет в парня. Время замедлилось, растягиваясь в тягучую, мучительную вечность. Он видел широко раскрытые, полные ужаса глаза Тура, видел блеск волчьих клыков, занесенных над шеей юноши. Воздух застыл, наполнившись запахом мокрой шерсти, крови и смертельного страха.

– Збыслав! – срывал глотку отчаявшийся Тур, его голос звучал тонко и беспомощно.

Дубович сделал глубокий вдох и выдох, чтобы попытаться унять дрожь в руках. Его взгляд был прикован к цели – точке за волчьим ухом, где должна была вонзиться стрела. Времени было мало. Либо волк убьет Тура, разорвав его горло одним движением, либо стрела Збыслава найдет свою цель. Во втором случае у знахаря-неудачника был хотя бы шанс… Его пальцы натянули тетиву до предела, ощущая напряжение дерева и собственной воли.

Збыслав выстрелил.

7. Через пламя

Тур упал и от неожиданности он наглотался холодной речной воды, что обжигала горло, но тут же поднял голову. Стрела пронеслась над его головой. Вытаращенные глаза уставились на собственные ноги, за которые, он мог поклясться, только что дернули чьи-то ледяные руки. Неужто мавки? В такой мелкой речке, где вода едва доходила до пояса? Сквозь мутную пелену страха и остатки речного ила он видел лишь корявое дно и скользкие камни, но ощущение чужого прикосновения не исчезало.

Ничего не соображая, не желая двигаться и находиться в этом лесу, Тур, кряхтя и проклиная всё на свете, поднялся на ноги. Подводные проделки нечисти удивили его больше, чем волки, чье рычание всё ещё доносилось из-за спины. Юноша не успевал ничего осознать, но знал, что надо бежать.

Збыслав уже добрался до другого берега и умело залезал на крепкое дерево. Тур позавидовал его сноровке.

– Быстрее! – кричал охотник, который уже забрался на удобную, поросшую мхом ветку, что тянулась к нему, как рука помощи.

– Я не умею! – верещал юноша, не чувствуя ног от страха.

Тур наконец оказался на берегу, судорожно цепляясь за шершавые, толстые корни, что выползли из влажной земли и впились в крутой берег. Скользкий мох и вековая сырость отдавали холодом в ладони, но юноша, кашляя и хрипя, подтягивался, чувствуя, как ногти скребут по жесткой коре, а грязь и мелкие камни осыпаются ему за шиворот.

– Ты издеваешься? – процедил сквозь зубы Збыслав, глядя на его неуклюжие движения. Тур этого не услышал. Раньше охотник не встречал настолько бестолковых людей.

Юноша пронесся мимо дерева Збыслава, не зная, куда себя деть. Волки могли забраться куда угодно, ища свою добычу.

– Хозяин леса, пощади… – шептал юный знахарь, рукавом смахивая слезы.

Да, теперь Тур знал, что он проклят. Сам навлек на себя беду, не надо было пытаться бороться с мавками, что дразнили его в глубине реки. Жизни ему не будет, как и нет жизни Любаши. Из-за него, из-за его глупости и гордыни.

Три оставшихся волка, один из которых был ранен, захлебываясь и рыча, никак не могли забраться на крутой берег. Юноша слышал их гулкое рычание, из-за чего ноги отказывались повиноваться, превратившись в негнущиеся чурбаны. Каждый шершавый выдох волков отдавался в его ушах, как приговор, напоминание о том, что он лишь непрошеный гость в этом беспощадном лесу.

Збыслав, привычным движением, на котором не сказалась ни усталость, ни страх, снова потянул руку к колчану за спиной. Пальцы, загрубевшие от тетивы и дерева, скользнули по грубой коже, ожидая упругого древка, но наткнулись лишь на пустоту и холодный воздух. Колчан был пуст. Ни одной стрелы. Мгновение паники обожгло его, но Збыслав тут же сжал зубы.

Тур упал на землю и судорожно стал делать кучку из хвороста. Пальцы, онемевшие от холода и ужаса, плохо слушались, царапались о сухие сучья. Он сгребал опавшие листья, тонкие, ломкие ветки, клочки мха, отчаянно пытаясь найти хоть что-то сухое. Весна стояла жаркая, третью седмицу без дождя – подлесок трещал, как трут. Он дрожащими руками отыскал тонкую, прямую ветку – будущую палочку-веретено – и плоскую сухую щепку потолще – основу для трения. Тур прижал основу к земле коленом, поместил кончик тонкой палочки в небольшое углубление и принялся бешено крутить её ладонями, то отпуская, то снова хватая, заставляя веретено быстро вращаться. Руки быстро устали, на ладонях начали наливаться волдыри, боль пронзала плечи. Тур крутил, тер, его дыхание сбивалось, а в глазах стояли слёзы от дыма, что начал подниматься из-под палочки. Мелкая, рыжая пыль, продукт его отчаянных трудов, медленно собиралась в крошечную кучку, смешиваясь с частичками трута, который он заботливо подложил.

Дым становился всё гуще, едкий и слабый, щипал глаза, но пламени всё не было. Проклятие, проклятие… даже огонь не хотел слушаться его, юного знахаря, посмевшего бросить вызов водным девам, а теперь и Лешему. Он почти плакал от бессилия, когда из кучки тлеющей пыли поднялся едва заметный, тусклый огонёк. Тур, забыв обо всём, принялся осторожно подкладывать самые тонкие веточки и раздувать его дыханием.

– Тур! Залезь на дерево! Немедленно! У меня больше нет стрел, чтобы тебя прикрывать. – Збыслав завертел головой в поисках того, что пригодилось бы Туру, но, увидев разгорающийся пожар, замер в ужасе. – Чем ты там занимаешься?! Беги!

Огонёк, поначалу робкий, быстро окреп, превращаясь в трепещущий язычок пламени. Он лизнул сухие еловые иголки, что толстым ковром укрывали землю, и те вспыхнули с легким хлопком. Ветки, напитанные смолой, затрещали и задымились, выпуская в воздух едкий, но живительный запах.

Огонь пополз по сухой траве, по густому подлеску, по поваленным деревьям, неспешно, но неумолимо расширяя свой круг. Лес, казавшийся до этого лишь источником угрозы, теперь сам стал полем огненной пляски. Мхи и лишайники, цеплявшиеся за старые пни, вспыхивали зелеными всполохами. Сухостой, годами копивший в себе солнечный жар, теперь отдавал его во мгновение ока, превращаясь в пылающие факелы. Небо над головой начало озаряться тревожным, оранжевым светом, а треск и шипение огня заглушали волчий вой, порождая новый, куда более грозный, голос древнего леса.

– Прости, Хозяин Леса, прости… – шептал Тур.

– Что ты наделал?! – закричал Збыслав.

Несмотря на нарастающий грохот огня волки все же сумели выбраться на берег. Один из крупных самцов, с черной шерстью, первым вырвался наверх, тяжело приземлившись на все четыре лапы, с его боков стекала вода, а в глазах полыхала звериная злоба. За ним, скользя и цепляясь когтями за влажную землю, последовала самка, а затем, с жалобным подвыванием, поднялся и раненый зверь, оставляя за собой на влажной земле темный след крови.

Хищники медленно двинулись к нему, припадая к земле, словно тени, скользящие сквозь дым и искры. Из их горл вырывалось низкое, утробное рычание, а хвосты замерли в напряжении, готовясь к прыжку. Вокруг Тура, между ним и волками, уже ползли языки пламени, освещая их оскаленные морды и блестящие клыки.

Збыслав метался на дереве, не зная, как помочь. Он попытался бросить в одного из волков тяжелую ветку, но тот и ухом не повел.

Огонь плясал между ними и их добычей, обжигая воздух и заставляя их отступать на шаг, затем снова припадать к земле. Их рычание теперь смешивалось с тревожным подвыванием, направленным не только на Тура, но и на угрожающе растущую стену огня. Густой едкий дым забивал их чуткие носы, перебивая запах страха Тура запахом горящей смолы и хвои.

Тур не захотел ждать, пока волки решатся на рывок. Он стал медленно отступать, пятился назад, прикрывая нос рукавом мокрой от речной воды рубахи. Едкий дым проникал в легкие, но ещё более едким был страх, что скручивал нутро.

– Прости, Хозяин леса… – Тур не прекращал это шептать, будто лишился рассудка.

Он споткнулся о корень, почти упав. Яркая вспышка среди дыма. Перед глазами встало лицо Любаши. Он бросил ее тогда, сбежал, и это клеймо жгло его сильнее огня. Пусть Збыслав и был мерзавцем, но Тур поклялся, что больше не оставит человека в беде. Больше никого.

Огонь тем временем, получив новую пищу, разбушевался с удвоенной силой. С хрустом и треском он перекинулся на нижние ветви вековых сосен, на ели, чьи лапы были полны сухой хвои. Смолистый дым валил валом, устремляясь вверх, а по стволам потекли огненные ручейки, плавя кору. Деревья превращались в огненные столпы, что плясали в агонии.

Тур резко развернулся. Ноги, ещё минуту назад отказывавшиеся повиноваться, теперь сами понесли его обратно, к дереву Збыслава. Он бежал, задыхаясь от густого, едкого дыма, что обжигал горло и легкие, вырывая из груди хриплый кашель. Грудь болела, голова кружилась, каждый вдох был мукой. Хищники попятились, завыли и бросились прочь – звери боятся огня пуще смерти.

– Прыгай в воду! – закричал Тур, его голос звучал сипло, но отчаянно, пробиваясь сквозь грохот пожара. Он увидел, как огонь уже лизнул ствол дуба, где сидел Збыслав. Первые языки пламени жадно ползли вверх, опаляя нижние ветви.

– Я разобьюсь! Если вообще допрыгну! Дурень! Что за западню ты мне устроил! – Он явно паниковал, но изо всех сил старался взять себя в руки. Его лицо, освещенное пляшущим пламенем, было искажено страхом, а глаза лихорадочно бегали, ища выход, проклиная и себя, и Тура, и весь этот лес.

Сквозь облака дыма Тур видел, как Збыслав, стиснув зубы, не стал ждать, пока огонь доберется до него. Он не мог просто спрыгнуть, ведь высота была слишком велика для прыжка в мелкую речку, полную камней. Вместо этого, охотник, как кот, бросился вниз по стволу. Он скользнул по горячей, обугленной коре, его руки и ноги работали с поразительной скоростью. Сапоги замедлили падение, отталкиваясь от ствола, контролируя спуск. В какой-то момент, когда ветка под ним вспыхнула, он оттолкнулся от нее последним усилием и, распластавшись в воздухе, упал на самую толстую, пока еще не охваченную пламенем ветвь. Она была ниже, но все еще высоко. С нее Збыслав, не дожидаясь, пока и она загорится, свесился вниз, подтянулся, затем, перехватившись, ловко спрыгнул. Он приземлился на колени тяжело дыша, его одежда кое-где тлела, а волосы были опалены дымом.

Не сговариваясь, они бросились к воде. Тур на секунду помедлил, боясь снова увидеть в ней истерзанные тело Любаши, но Збыслав грубо дернул его за собой.

Тур бежал, пока жар лёгких не начал разрезать его изнутри. Он оперся на колени, рассчитывая, что через пару мгновений продолжит бег и догонит Збыслава, но рухнул на землю, жадно глотая воздух. Каждый вдох был мукой, грудь его разрывало от истощения, а взгляд затуманился пеленой усталости.

Збыслав притормозил и оглянулся, не заметив за своим плечом неуклюжего юношу.

– Нельзя… останавливаться… – прохрипел охотник, сам еле стоя на ногах, которые под ним дрожали.

– Иду… – Тур постарался приподняться, но ноги не слушались. Он чуть ли не ползком пытался поравняться с парнем, волоча за собой отяжелевшее тело, что отказывалось служить.

Збыслав сам упал на землю. Он уставился на свои ладони, красные и покрытые волдырями от недавнего лесного пожара, устроенного Туром. Постарался их сжать, но тут же зашипел от резкой боли и бросил на Тура гневный взгляд.

– Из-за тебя я больше не смогу держать лук в руках!

– Из-за меня нас не загрызли!

– Из-за тебя нас чуть не загрызли, а потом я чуть не сгорел! – Збыслав сплюнул черную слюну.

– Из-за тебя всё это началось!

– Закрой рот, пока Леший опять на нас не натравил кого похуже, – шикнул Збыслав, снова уставившись на свои ладони.

Тур прикусил язык. Ещё одной погони он не выдержит. Отец всегда легко договаривался с Хозяином леса, Тур даже не думал, что Леший может так сильно осерчать.

– Теперь он нам точно не поможет, – обречённо уткнулся лбом в землю юноша.

– Конечно! Ты же сжёг лес! Только погляди, – он кивнул куда-то вверх. – Даже отсюда дым видно.

– Я искуплю вину, если мы выберемся.

– Выберемся?! Совсем скоро мы окажемся в болоте.

– Нас найдут, – тихо, неуверенно пискнул Тур.

– Да? В мавкиной деревне ты так справлялся с трудностями? Рассчитывал на других? И кто же тебе помог, когда деревня пошла на дно? – Збыслав недобро прищурился. Иногда он напоминал Туру подлую змею.

– Я убил одну из них! – вздернул нос юноша, и в его измученном взгляде проступил отблеск гордыни. На миг он забыл о своём нынешнем ничтожестве, вообразив себя славным витязем.

– И ты ещё называешься сыном знахаря? – Збыслав рассмеялся, и смех этот был нерадостным, жестоким, словно скрежет сухих ветвей в бурю, словно вороний грай, полный издевки и презрения, что пронзал Тура до самых костей. – Их нельзя убить.

– Ага, скажи это той мавке, которую я проткнул вилами.

– Чего ты заорал в реке? – резко сменил тему Збыслав, а Тур тут же поменялся в лице.

Юноша помолчал. Дыхание его стало прерывистым, судорожным. Смятение объяло разум, и мысли вихрем кружили в голове, не находя покоя, а по лбу выступил холодный пот.

– Я… В потопе погибла моя невеста. Сегодня я увидел её в воде… Ну, не совсем её, но очень похожую. Только… изувеченную… – Слова эти давались ему с превеликим трудом, ибо ком стоял в горле, а взгляд затуманился. Каждое слово рвалось из его нутра с тяжким скрипом и болью.

– Ты всегда чуть что хнычешь? – закатил глаза Збыслав.

– Посмотрел бы я на тебя, когда твою любимую убьют! – огрызнулся Тур.

– Не посмотришь. Я бы, в отличие от тебя, свою невесту защитил.

С этими словами Збыслав тяжело поднялся на ноги, не взглянув больше на Тура. Сгорбленный, с опущенной головой, он двинулся вперёд, углубляясь в чащу, и каждый его шаг был шагом обречённого, но непреклонного мужчины. Збыслав был немногим старше Тура, но гораздо увереннее сталкивался с трудностями, как настоящий воин. И еще ни разу не заплакал.

***

Шли они так, пока солнечный свет не стал пробиваться сквозь листву иным, более привычным узором. Збыслав вдруг остановился, прищурившись. Он оглядел старую, наполовину поросшую мхом тропу, что вилась меж сосен, и глубоко вздохнул.

– Глянь сюда, – прохрипел он, указывая на причудливо изогнутый дуб, чьи корни цеплялись за большой камень. – Сей дуб… Я знаю его. Под ним мы малолетними от роя пчёл спасались.

Тур поднял голову, его утомлённые глаза стали шире. Местность вокруг них, казавшаяся ещё минуту назад чужой и враждебной, теперь обретала знакомые черты. Вот старая вырубка, где Збыслав когда-то помогал собирать хворост, вот еле заметный ручей, что всегда бежал мимо дедовой пасеки. Воздух, казалось, стал чище, и сквозь лесной запах пробивался еле уловимый аромат дыма от жилых изб.

– Неужто… неужто мы пришли? – прошептал Тур, едва веря своим глазам.

– Пришли… Леший пощадил? – отозвался Збыслав, и в его голосе прозвучала хриплая надежда.

Збыслав, забыв о боли в руках, о своей усталости, о сожжённом лесе и Лешем разгневанном, резко рванул вперёд. Его тело, измученное бегом, нашло в себе последние силы, чтобы нестись сквозь чащу, не разбирая дороги, лишь бы скорее достичь заветного места. Он не оглядывался, весь его мир сузился до одной цели – родного селения.

Тур, испугавшись внезапного порыва Збыслава, вскрикнул от неожиданности.

– Стой! Куда же ты?! – выдохнул он, чувствуя, как вновь загораются лёгкие. Страх остаться одному в этом лесу был сильнее любой усталости, и он, спотыкаясь и падая, но не останавливаясь, бросился за Збыславом, цепляясь за ветви, продираясь сквозь кусты. Он слышал, как трещат сучья под ногами Збыслава, и этот звук стал для него единственным ориентиром в его бегстве.

Последний рывок, последнее усилие – и они вылетели из густой чащи к знакомой опушке. Перед ними, залитое вечерним солнцем, лежало их селение. Деревянный частокол, знакомые крыши изб, над которыми вился лёгкий дымок, дети, играющие у колодца. Звуки жизни – лай собак, далёкий смех, стук топора – донеслись до них, как самая прекрасная музыка. Збыслав и Тур одновременно рухнули на землю, уже не в силах двигаться. Они лежали, тяжело дыша, но теперь это было дыхание облегчения и почти невыносимой радости.

Тур не считал это место своим домом, все здесь было чужим для него, но в этот миг он был готов расцеловать каждый камешек и каждого дубовича.

– Вы совсем обезумели?! – рявкнул Микула, его грозный окрик разнёсся над умиротворённой деревней.

К ним поспешил мужчина, поразительно похожий на молодого охотника. Это был Самбир, отец Збыслава, опытный ловец, чья спина была чуть сгорблена годами охоты. В его глазах, таких же пронзительных и серых, как у сына, читалась нетерпимая суровость и потаённая тревога. Руки, сильные и жилистые, привычно висели по бокам, готовые к действию, а шапка из медвежьего меха сидела чуть набекрень.

– Збыслав, ты разочаровал меня, – свысока кивнул он. Парень сжался под его взглядом.

– Что случилось с вами? – охал знахарь. Его взгляд быстро оценивал их исцарапанные тела и бледные лица.

– Где твой лук?! Где добыча?! – набросился Самбир на Збыслава, его гнев разгорался с каждым словом.

– Это я всё… – начал хрипеть Тур, не поднимая глаз от стыда, готовый принять на себя удар.

– Я Тура вглубь леса завел. Хотел, чтобы он бежал отсюда и не мешался нам. Так мы и заблудились, – резко прервал Збыслав, и слова его упали тяжелым камнем в наступившую тишину.

– Ты избавиться от него хотел?! От сына Зорана?! – взревел отец, и его лицо побагровело от ярости, ибо поступок этот был неслыханной дерзостью.

– Хотел, – кивнул Збыслав, не дрогнув.

Тур удивлённо вскинул брови, а в его глазах, ещё недавно полных усталости и страха, теперь смешались шок, недоумение и какая-то горькая обида. Это было не так, вовсе не так! Збыслав говорил то, чего не было, и Тур, разинув рот, не мог понять, зачем тот лжёт.

– Потом разберёмся. Помочь им надо. Вы бы знали, какие дары мы Лешему принесли, чтоб он вывел вас! А за огонь – отдельная плата будет.

Микула присел рядом с Туром, ощупал грудь, понюхал дыхание.

– Дымом надышался. Три дня от лёгких кровь пойдёт, потом полегчает. А ты, – он кивнул Збыславу, – руки мне покажи. До осени лук не возьмёшь.

Збыслав кивнул и впервые за весь день посмотрел Туру прямо в глаза. Не было ни благодарности, ни злобы – только усталое понимание: долг есть долг.

Тур отвернулся. Грудь жгло, в горле стоял вкус гари, а над лесом всё ещё поднимался дым – чёрный и густой

8. Яре годы

Мирина протянула Туру рубашку с красными и зелеными нитями, и тут же зарделась от смущения. Он, нахмурившись, принял ее подарок. Суета кипела в каждом дворе, запахи медовухи и печёного хлеба висели над селением плотным духом, а смех и гомон заполнили собой все вокруг. Все с ума посходили с этим праздником. В мавкиной деревне никто не отмечал Яре годы. Туру и не хотелось начинать.

– Спасибо, – равнодушно пожал плечами и тут же закашлял.

Хриплый кашель сотрясал его грудь, отдаваясь болью в лёгких, будто там ворочались угольки от недавнего пожара. Отравление дымом не прошло бесследно. Даже молоко с жиром барсука не помогло. Збыславу пришлось еще тяжелее. Его руки были покрыты багровыми, влажными язвами, где-то кожа лопнула, где-то стянулась тугими, блестящими рубцами, похожими на змеиную кожу, с которой содрали чешую. Боль не отпускала ни на миг, жгла под бинтами из свежих листьев подорожника и дубовой коры, не давая ему уснуть. До сих пор он не мог ничего брать в руки, и это мучило охотника больше всего.

– Пойдешь за полотенчиками? – улыбнулась Мирина, склонив голову.

– Какими? – нахмурился юноша.

– Ты что же! Не знаешь?! – ахнула она, а затем звонко рассмеялась. – Да теми, что надлежит вышивать девицам, дабы Яр-Хмель задобрить, на обрядовое дерево повесить! Чтобы урожай был добрым, а мужья сильными! Неужто ты, Тур, совсем от мира отрёкся?

– Мирина, пошли быстрее! Печь надо! – подруги подхватили ее под руки и утащили, чем порадовали Тура, которому уже изрядно надоела эта девица.

Ему поручили сделать “ярильное зелье” – хмельной напиток для юнош. Тот, что разжигает удаль в крови и зов предков в душе, что пьют перед игрищами и сватаньем. Он бы и рад, но все ингредиенты – коренья, травы, ягоды – ждали в лесу, а ходить туда Тур до сих пор не решался. Он уже не одну курицу отнес Хозяину Леса, оставляя их на старом пне, чтобы умилостивить его, но все еще чувствовал гнев Духа. Туру оставалось утешать себя тем, что иногда сжигать лес бывает полезно! Для земли, чтобы новая жизнь проросла из пепла.

Придется Микуле самому делать свое зелье, а пока Тур пытался найти в селении самого подозрительного ведуна. Говорили, что каждый пятый дубович может говорить с духами, поэтому селение переполнено знахарями, да вот только все они чистые-пречистые, с добрыми помыслами и светлыми очами. Никто из них не подскажет, как уничтожить мавок.

Годимир влетел в плечо Тура, чуть не вывихнув его. Это был еще один охотник: гораздо смуглее всех дубовичей, но с яркими голубыми глазами, острыми, как лезвия охотничьего ножа.

– Долго еще шататься будешь? – мало было толкнуть юношу, так Годимир еще и крепко впился в его плечо.

– Что тебе надо? – Тур попытался выдернуть руку, но не смог.

– На охоту ты не ходишь, избы не ставишь, знахарству не учишься, в поле, видимо, тоже не пойдешь. Чем ты вообще занимаешься? Ешь наш хлеб? Калечишь наших людей? Из-за тебя мы потеряли хорошего охотника.

– Не потеряли. Скоро он поправится, – буркнул Тур под нос.

– Да. Тогда он не сможет взять в руки ничего серьезнее детского лука. Если в эту седмицу ты не окажешься полезным, то я принесу тебя в жертву Лешему за преступление, которое ты совершил, – прорычал Годимир и с силой толкнул Тура.

Юноша упал, и его падение осталось незамеченным в водовороте всеобщего ликования. Селение бурлило. Звонкая трель рожков разносилась над домами, возвещая о приближении Ярилы. Из очагов вился дым, несущий ароматы жертвенных пирогов и печёных яблок. Юноши состязались в силе и ловкости, выкрикивая хвалебные песни Яру, а старшие, с чарками браги в руках, благословляли землю и молились богам о щедром урожае, их лица светились предвкушением долгих ночных бдений у костров, где будут жечь чучело зимы, прыгать через пламя, дабы очиститься, и славить приход солнца и новой жизни.

– Годимир! – заругался мужчина. – Что ты творишь?! Подраться захотел?! Нашел на кого бросаться.

Он подскочил к Туру и помог тому подняться.

– Спасибо, – нехотя ответил юноша, отряхиваясь. Годимир растворился в толпе.

– Меня Некрасом звать. Ты его не слушай. Осваивайся столько, сколько потребуется. Если хочешь, можешь идти ко мне в помощники. Я гончарным делом занимаюсь. Понимаю твой страх леса… Я и сам туда ходить побаиваюсь, – мужчина задумчиво уставился в сторону владений Лешего.

– Спасибо, – снова ответил Тур, торопясь уйти от надоедающего мужчины.

– Готовь конскую упряжь! Удачи! – крикнул мужчина.

Опять они со своим праздником. Весело им. Все смеются, радуются. А Любаше сейчас было не до веселья. Её волосы теперь тихо колыхались в темных глубинах реки. Глаза, что когда-то сияли ярче первых звезд, навеки затянулись мутной плёнкой. Она лежала среди ила и водяных трав, безмолвная, как камень, ставшая частью того мира, что так равнодушно унес её. И ни один венок, пущенный по воде в этот праздник, не вернет её, ни одна песня не разбудит. Это не давало Туру покоя. Каждую ночь он видел один и тот же сон: Любаша смеется, пляшет, а потом… Обнажает клыки, лишается человечности. А ведь Илья, ее брат, выжил в том потопе! И не уберег сестру! Трус. Как и сам Тур. Надо было первым делом к ее избе бежать, а не собственную шкуру спасать.

– Где Яробыр живет? – Тур остановил какого-то чумазого мальчишку, что играл с деревянным оберегом.

Когда к Микуле приходил пахарь, жаловавшийся на сглаз, он то и дело упоминал имя Яробыра. Похоже, что он считался местным “колдуном”, но в глаза никто этого не говорил.

– Яробыр? – он озадаченно почесал голову, пытаясь вспомнить такого. – А! Чернозубый? Мать мне запрещает к нему ходить. Говорят, он порчу насылает одним взглядом, а уж что делает в своей избе!

– Понятно, а живет-то он где? – раздраженно цокнул Тур.

– По ту сторону от городища, – мальчик кивнул куда-то влево и улизнул, словно пойманный за хвост мышонок.

Городище… Тур никогда его не видел. Говорили, что там живут лучшие мастера, даже дружинники! Сам князь! На мгновение Туру захотелось увидеть этот мир – знать, роскошь, силу, – но лишь на мгновение. Больше всего на свете ему хотелось отомстить за Любашу и своих близких.

Далеко же засел этот колдун. Видимо, немало горя он натворил, раз слава о нем, шепотом передаваемая из уст в уста, дошла даже до другого села.

– Тур! – Настасья осторожно положила руку ему на плечо. – Тебя Микула искал. Велел идти к нему.

– Некогда мне, – юноша скинул ее руку со своего плеча.

– Помощь нужна твоя, – мягко произнесла женщина, приподнимая брови.

– Обойдется. Знахарей тут мало, что ли? – он шел быстрее, но она не отставала.

– Так сын Зорана у нас один. Как же Микуле без тебя справиться? – Настасья явно подлизывалась, но Туру все равно сделалось приятно.

– Ладно. Всё равно тут сплошной бардак, – он снова осмотрел людей, предвкушающих праздник.

Тур наконец вздохнул спокойно, когда вошел в избу Микулы. С улицы, полной гомона и солнечного света, он шагнул в полумрак, где плясали тени от очага, и густой, обволакивающий аромат сушёных трав – полыни, зверобоя, чабреца – смешивался с едва уловимым духом дыма и земли. Дверь скрипнула и захлопнулась, отсекая шум праздника, и Тур почувствовал себя в совсем ином мире.

Вдоль стен, под потолочными балками, висели пучки сушёных трав, связки вяленых грибов и даже крохотные, замысловатые куколки-обереги из лыка и соломы. В углу, на низком лежаке, под шкурой медведя, метался худощавый мальчишка, его лицо было бледным и влажным от испарины, а дрожащая рука, обмотанная темной, влажной тканью, беспокойно теребила край покрывала. Опять Тёрн со своим недугом.

Сам Микула, сгорбившись, сидел у очага. Его седая, длинная борода, заплетенная в тонкие косицы с бусинами из янтаря и дерева, почти касалась медного котла, что мерно гудел над огнем. В морщинистых руках был деревянный черпак, которым он медленно, но уверенно перемешивал дымящееся варево. От отвара, густого и зеленовато-бурого, поднимался плотный пар, несущий сложный, горьковато-сладкий запах, в котором чудилась и кислая нота брожения, и терпкость неведомых трав, и колдовская тяжесть. Микула был полностью поглощён своим делом, его глаза, скрытые глубокими морщинами, внимательно следили за пузырями, лениво лопающимися на поверхности зелья. Он что-то тихо бормотал себе под нос низким, гортанным голосом, слова были старыми, почти забытыми, и Тур не смог разобрать ни единого. Микула даже не поднял головы, целиком растворившись в своей ворожбе.

– Зачем звал? – юноша сел на лавку и уперся локтями в колени, выказывая свое равнодушие.

– Где ты слоняешься? – проворчал мужчина, не отрывая взгляда от котла. – Бери медвежий жир и иди к Збыславу.

– Не пойду я к нему, – повысил голос Тур, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.

– Вот-те раз! Это еще почему? – Микула, наконец, оторвался от очага и хмуро оглядел сына своего давнего друга, пытаясь понять, откуда взялась эта чужая жила.

– Он меня пришибет…

– А ты чего ожидал, когда лес поджигал?

Тёрн застонал от боли, выгибаясь на лежаке, и этот звук заставил Микулу мгновенно отвлечься от упрямого юноши. Старик подскочил к мальчику. Его движения, несмотря на возраст, были быстры и уверенны. Он бережно подхватил голову Тёрна, приподнимая её над подушкой из трав, и приставил к его побледневшим губам небольшую глиняную кружку, в которой всё ещё курился тот же самый горьковатый отвар из котла.

– Пей, сынок, пей, – шептал Микула.

Тёрн, чьи глаза были полуприкрыты, инстинктивно пытался оттолкнуть кружку, но Микула мягко и настойчиво удерживал её. Тягучий, тёмно-зелёный отвар стекал по его подбородку, но старик не сдавался, терпеливо дожидаясь, пока каждая капля пройдёт в горло мальчика. Какое-то время Тёрн отворачивался, его тело сотрясали слабые судороги, но затем начал глотать, тяжело и с усилием. Микула заботливо вытер капли с его подбородка, прежде чем вновь опустить голову мальчика на подушку.

– Я спасал нас! У меня не было другого выхода! – выпалил Тур.

– Нет, Тур. Спасаю тут я. Облегчаю жизнь страдающим, – проговорил знахарь, его голос звучал теперь тише, но весомее. – А ты за свою шкуру боялся! Даже не подумал о Збыславе. Спасают те, кто на охоту ходит, пашут поле, поднимают на ноги слабых, защищают своих от беды, не щадя ни сил, ни жизни. Зоран в твои годы всем жертвовал, чтобы другим помогать.

– Вот уж помог, – скривился юноша. – Всю деревню погубил. Мою деревню!

– Ты, может, тоже погубил. Дичи в лесу нет. Хозяин Леса не простил тебя. Работы в лесу идут долго. Недавно волки загрызли одного из нас. Мы так ни одну избу к зиме не поставим. – Микула осторожно гладил мальчика по голове, который перестал метаться и размеренно задышал, погружаясь в спасительный сон. – Разница в том, Тур, что твой отец пытался помочь. Столько лет положил ради другого селения! Всеми забытой деревушке! А ты даже не подумал о нас.

Пристыженный юноша опустил глаза. Земляной пол избы казался вдруг бездонной пропастью, а собственные ноги – тяжёлыми, как камни. Он ощущал на себе невидимый груз всех этих слов, каждого взгляда Микулы, каждого стона Тёрна. Плечи немного ссутулились, а глаза метались, не находя опоры, вязли в пыли и мелких травинках, что были рассыпаны по полу.

– Всё равно к Збыславу не пойду, – еле слышно, неуверенно сказал он.

Микула лишь устало потер переносицу, отгоняя головную боль, что принесла ему эта беседа.

– Отец твой не скоро вернется. До тех пор лучше не наживать врагов. Люди судачат о тебе, недолюбливают.

– Да что я сделал?! – вскочил он с лавки. – Я не хотел здесь оставаться! Я не молил вас приютить меня! Всё, что мне нужно – переубивать мавок! Высушить их реку! Выдрать их небьющиеся сердца! Разве я стану ближе к цели, если мне придется каждый день по голове его гладить?! – он указал на посапывающего Тёрна.

Микула больше ничего не сказал. Только вновь склонился над котлом.

***

Нашел его у реки. Збыслав сидел на бревне, выброшенном на берег весенним половодьем. Река мерно несла свои воды, отражая серое небо, а пологий берег был усеян мелкой галькой и редкими кустами ивы, чьи гибкие ветви склонялись к воде. Збыслав, сгорбленный, поникший, с ощущением собственной никчемности и бесполезности, был похож на несчастную побитую собаку, от которой отреклись все, кто раньше радовался её лаю и верности. Тур стиснул зубы и пересилил себя, чтобы подойти к нему.

– Ты очень громко дышишь, – бросил теперь уже бывший охотник через плечо, не поворачивая головы.

– Я не пытался прятаться, – Тур растерялся, но быстро взял себя в руки.

– Да? А Микула говорил, что ты избегаешь меня. Просил, чтобы я был с тобой помягче, – угрюмо хмыкнул парень, продолжая смотреть на мерное течение реки, по которому плыла одинокая щепка.

– Избегаю. Ты же любишь до полусмерти избивать людей, – с медвежьим жиром в руках Тур чувствовал себя нелепым.

– Знал бы ты, как я люблю избивать людей, которые сломали мне жизнь, – с горькой усмешкой произнес парень, посмотрев на свои руки.

Юноша переминался с ноги на ногу, не зная, что ему делать. Старик все-таки убедил его сходить к Збыславу. Зачем Тур его послушал? Збыслав не превращал лицо Микулы в кровавое месиво, ему легко говорить, что он добрый несчастный охотник! Даже в таком положении парень продолжал представлять угрозу для Тура.

– Я пришел помочь, – тихо, даже обиженно, произнес юноша.

Збыслав наконец посмотрел на него. Оценивающе, будто решал, можно ли его подпустить к себе.

– Хуже не сделаешь? – недоверчиво сощурился Збыслав.

Тур отрицательно закачал головой. Тогда охотник развернулся и протянул свои руки.

Из ран сочилась сукровица, смешанная с гноем, а вокруг них тянулись тугие, блестящие рубцы, уже начавшие заживать, но стягивающие кожу так, что пальцы не могли разогнуться. Тур осторожно открыл глиняную баночку, из которой пахнуло густым, терпким ароматом леса – это был медвежий жир, настоянный на мёде и прополисе.

Юноша аккуратно зачерпнул пальцем немного вязкой, золотистой массы. Медвежий жир, густой и тягучий, медленно таял от тепла кожи Збыслава, обволакивая раны мягкой, целебной плёнкой. Мёд в составе успокаивал жжение, а прополис, с его терпким запахом, обеззараживал и способствовал затягиванию. Збыслав старался не подавать виду, что ему больно, но все равно морщился, его челюсти были сжаты, а на лбу выступили капли пота. Он дышал тяжело, сквозь стиснутые зубы.

– Осторожнее, – тихо прорычал он, когда Тур закашлял и у него дрогнула рука, невольно задев особенно чувствительное место.

– Извини, – у юноши было ощущение, что он помогает раненому зверю. Неловкое движение – и откусит голову. – Не забудь зайти завтра и выпить отвар из ивовой коры и липы.

– Здорово… Все пьют ярильное зелье, а я липу… – горько прохрипел Збыслав.

– В следующую весну напьешься этой мерзости, – скривился Тур.

Когда наступил вечер Яре годы, вся деревня сбросила с себя оковы повседневности. Огромный костер, сложенный на центральной поляне, взметнул в небо языки пламени. Вокруг него кружились хороводы. Смех и песни наполняли воздух, перемешиваясь с запахами горелой травы, печеной еды и хмельной браги. Девушки в венках из полевых цветов, с румяными лицами от жара и веселья, переплетались руками, голоса звенели, встречая весну. Юноши, раскрасневшиеся и полные удали, обнимались и смеялись, обмениваясь шутками, их глаза горели ожиданием ярильной скачки.

Тур стоял в стороне. Его лицо было хмурым, глаза не отражали ни одной пляшущей искорки костра. Он не участвовал ни в хороводах, ни в песнях, ни в общем веселье, ощущая себя отчужденным от этого буйства радости. Юноша видел лишь свою опустошенную деревню, лица погибших. Любаша больше никогда не перепыгнет через костер.

На рассвете началась ярильная скачка. Смелые парни вскакивали на неоседланных коней. Лошади, чуя прилив энергии, били копытами и фыркали, их гривы развевались. Первым делом они проносились через самый край костра, где пламя было не столь высоким, но все же грозным – это было очищение огнём, проверка духа.

Збыслав не участвовал в скачке, он сидел неподалеку от Тура, и на его измученном лице играла светлая улыбка. Парень наблюдал за скачкой, за весельем, за этой искрящейся энергией, и, несмотря на боль и горечь в душе, в его глазах светилась подлинная радость. Он радовался за своих соплеменников, за то, что жизнь продолжается, за то, что Яр-Хмель пришел и принес с собой эту неудержимую силу. Збыслав был рад видеть, как его братья радуются, даже если сам не мог разделить с ними эту удаль.

– Кто победит? Как думаешь? – улыбнулся он Туру.

– Не знаю. Мне все равно, – буркнул юноша.

– А я думаю, что Митрофан. Он хорошо с лошадьми ладит.

Туру было непривычно видеть Збыслава в таком хорошем расположении духа.

– А вон тот? – Тур указал на Годимира.

– Годя? – засмеялся бывший охотник. – Животные его не любят.

Парни вылетали на просторное поле, раскинувшееся за селом, и там, под аплодисменты и восторженные крики, начинали соревнование. Каждый старался прыгнуть как можно дальше, показать свою удаль, свою связь с Ярилой, ибо считалось, что тот, кто дальше прыгнет, тот и «самый ярый», самый сильный и достойный в этом году. Кони с мускулистыми ногами летели над землей, их мощные тела напрягались, перепрыгивая через воображаемые преграды.

Черный конь пронесся дальше всех, и Годимир, с криком торжества, вырвался вперед, его голубые глаза сияли, а смуглая кожа лоснилась от пота. Толпа взорвалась ликующими криками, девушки бросали ему цветы, а мужчины с почтением похлопывали по плечу. Он, казалось, был воплощением самого Ярилы – сильный, удалой, неукротимый.

– Быть того не может! – вскочил Збыслав. С его лица не сходила улыбка.

– Ура… – проворчал под нос юноша.

Вскоре к Збыславу подбежала красивая девушка, ее волосы были заплетены в толстую косу, украшенную яркими лентами. Она несла в руках свежеиспеченный каравай, источающий аромат ржи и мёда.

– Збыслав! – пропела она. – Это тебе. Для силы и для выздоровления. Пусть Ярило даст тебе здоровья и вернёт прежнюю удаль!

Она протянула ему каравай, украшенный узорами из теста – спиралями, символизирующими солнце, и плетеными косами, обозначающими плодородие, – и её прикосновение, казалось, было пропитано такой нежностью и сочувствием, что Збыслав невольно улыбнулся шире, принимая хлеб. Он кивнул ей в благодарность.

Не успела девушка отойти, как к парню тут же подлетели Годимир и еще несколько ребят, незнакомых Туру, – молодые охотники, их лица разрумянились от бега и ярильного зелья, глаза горели. Они были громки и полны необузданной радости. Юноша почувствовал себя неуместным рядом с этой веселой компанией.

– Збыслав! Если бы не твоя беда, то я пришел бы вторым! – прогремел Годимир, хлопая его по плечу. – Нелегко тебе сейчас, знаем, но Ярило силу дарует! Видишь, как полыхает? Это тебе знак! Скоро вернешься в строй!

– Точно так! – подхватил один из парней, широкоплечий и румяный. – Твоя рука еще не раз медведя повалит! Да ради каравая, Таськой испеченного, я бы и сам в огонь прыгнул!

Збыслав кивнул, отламывая кусочек хлеба.

– Спасибо, братцы. Ваше слово – мне лучшая подмога. Хоть и негоже мне сейчас за Ярилой скакать, но сердце моё радуется за вас.

– Да что там скакать! – усмехнулся Годимир. – Главное – жилы крепкие. Только береги себя!

Другие парни одобрительно загудели.

– Да и не всяк на скачку годен! – добавил еще один, с залихватским блеском в глазах. – Мне вот по душе больше с девицами в хороводах кружиться, да браги хмельной испить до дна!

– Молчи, нелюдь! – рассмеялся Годимир, толкнув его в бок. – Сначала Ярилу уважим, потом уж и за девок возьмемся!

Збыслав тихонько рассмеялся вместе с ними. Тур понял, что за чувство сковало его грудь – тоска по братству, по привычному миру, который он потерял.

Годимир, заметив Тура, бросил на него короткий, оценивающий взгляд, но ничего не сказал, лишь усмехнулся одними губами.

9. Колдун с той стороны

Изба Яробыра, что притулилась у кромки бора, ничем не отличалась от любой другой — та же резная обережная планка над окном, тот же крепкий тын, что огораживал двор. Тур ожидал увидеть на пороге наговоренные обереги из волчьих клыков и вороньих перьев, устрашающие чучела, и прочие знаки злого колдуна. Вместо этого, его встретила белобокая коза, пожевывающая пучок сушеной травы, да лохматый пёс, что негромко потявкал, виляя хвостом.

Дверь распахнула статная, чернобровая женщина, чьи щеки алели от жара печи.

– Чей будешь, добрый человек? И чего надобно? – нахмурилась она, прищурив темные глаза.

– Я Тур, сын Зорана. К Яробыру путь держал, – без должного уважения говорил Тур.

– На кой он тебе сдался? Легенды послушать? – голос ее был хоть и приветлив, но с нотками недоверия.

– Где он? – упрямился юноша.

– Нет его. Работает, – махнула рукой женщина.

– Где же мне его искать? – Тур терял терпение.

– Начни с леса.

Из-за широкого подола ее холщовой юбки выглянул светловолосый мальчишка. Пухлые щёчки, чумазые от угля пальчики, что теребили деревянную птичку-оберег, напомнили Туру утонувших детей из его родной деревни.

Надо же, у такого страшного колдуна есть семья?

Тур решил, что точно не станет идти в лес за старым ворожеем. Он присел на трухлявый пень подле Яробырова плетня. Солнце уже перевалило за зенит, клонясь к закату. Жаркий полдень сменялся прохладой. Селяне, снующие по своим делам, бросали на чужака полные любопытства взгляды, иногда с опаской. Радует, что колдун расположился на краю селения, поэтому людей было не так много. Женщины, возвращавшиеся с полей, с коромыслами на плечах, замедляли шаг, перешептываясь о незваном госте. Детишки, что гоняли по улице деревянные обручи, подбегали поближе, но, поймав хмурый взгляд Тура, разбегались. Некоторые мужики подходили ближе, пытаясь выведать, откуда он родом, да чего ищет тут. Тур же отмалчивался, лишь кивал, да устало вздыхал, сберегая силы.

Время тянулось медленно, словно густой мед, стекающий по стенкам жбана. Сумерки сгустились, обволакивая избы. В окнах зажглись огоньки лучин, из-за плетней потянуло запахом кислого теста и вареной репы. Становилось зябко, но Тур не двинулся с места, упрямо ожидая колдуна.

Меж сгущающихся теней показался он. Высокий, сутулый, скрюченный. Он сильно хромал на одну ногу, но шел на удивление быстро, раскачиваясь из стороны в сторону. Его кощеистое тело, обтянутое домотканой свитой, казалось сплетенным из сухих ветвей. Злые, узкие глаза-щелочки шарили по сторонам. Люди, что еще недавно толпились у домов, разом притихли, спешно обходя колдуна стороной, опустив взоры. А вот животные… Задремавший на лавке кот, что обходил Тура стороной, тут же замяукал, потянувшись к ногам Яробыра. Дворняги, что до этого лениво лаяли, подошли ближе, виляя хвостами и поскуливая, прося ласки, а ворона, что сидела на крыше, слетела и уселась ему на плечо, что-то каркая ему в ухо.

Тур, ощутив внезапный прилив сил, вскочил на ноги. Он быстро шагнул навстречу колдуну.

– Яробыр? – голос юноши прозвучал чуть хрипло. – Меня Туром зовут.

Мужчина, не задерживая взгляда на юноше дольше мгновения, скользнул мимо и проворно прошмыгнул в свою избу, плотно захлопнув за собой скрипучую дверь. Тур остался стоять посреди двора, руки его бессильно повисли, а рот приоткрылся от изумления и жгучего негодования. Никогда не встречал таких шустрых хромых.

Он, не мешкая, подскочил к двери и принялся колотить в нее кулаками.

– Яробыр! Да отвори же!

– Убирайся! Прочь! – послышался приглушенный, но зычный голос из-за запертой двери.

– Я так долго сюда шел, что так просто не уйду! – не унимался юноша.

– Может и не уйдешь вовсе, если к утру у тебя ноги отсохнут! Убирайся! – рявкнул колдун.

– Да что я сделал? Мне просто нужно поговорить.

– Знаю я таких. Сейчас попросишь удаль у какого-нибудь юнца отнять.

– Чего? Нет! Не нужна мне ничья удаль! – Тур замер, дыхание его перехватило от возмущения, а кулаки сжались.

– А что тогда? Бабу присушить? Мал ты еще!

– Какую бабу?! Что ты городишь?! Открой! – Тур с силой толкнул дверь, да та даже не дрогнула.

– Тогда что тебе надо? – голос стал ближе, Яробыр прильнул к дереву.

– Про Мавкину деревню знаешь? – Тур понизил голос, не желая, чтобы его подслушали.

Дверь, кряхтя и скрипя старым деревом, медленно отворилась, являя в проеме Яробыра. Его сухая фигура вытянулась к самому потолку избы, а глаза-щелочки пронзали Тура насквозь. Захотелось обнять себя за плечи, чтобы оградиться от этого мужчины.

– Один наш знахарь ушёл туда много лет тому назад, – Туру пришлось задрать голову, чтобы посмотреть в эти злые глаза.

– Мой отец.

– Зоран... Гадкий он человек, – скривился мужчина.

Лицо Тура потемнело от негодования. Он попытался протиснуться внутрь, но колдун и не думал сдвигаться с места, заслонив собой проход.

– Он отличный человек! Хотя бы знает о гостеприимстве!

– А еще о предательстве. Хватит тратить мое время! – зашипел мужчина.

– Я пришёл с той стороны от городища, а ты даже выслушать меня не хочешь!

– С чего мне тебя слушать, сопляк? – Яробыр неожиданно, с невероятной для его костлявого вида силой, толкнул Тура в грудь. Юноша, не ожидавший такого, пошатнулся, споткнулся о неровный порог и, не удержавшись на ногах, рухнул назад, больно ударившись локтем о бревенчатый сруб и подняв облачко пыли.

Тур еще немного постоял у закрытой двери, пытаясь унять клокочущую ярость, а затем, махнув рукой, вернулся к своему пню. Он опустился на него, чувствуя, как разом наваливается усталость. Ночь обещала быть долгой. Пень был жестким и холодным, не давая телу расслабиться, а на земле лежать было чересчур холодно. Весенний воздух, еще недавно ласковый, теперь пробирал до костей, неся с собой сырость от пробуждающейся земли. Желудок Тура сводило от голода, и мысли о горячей каше, о теплом ложе у очага терзали его.

Пару раз он проваливался в короткий, тревожный сон, но то ли холод, то ли тревога за Микулу, что, должно быть, извелся весь в ожидании его возвращения, не давали уснуть по-настоящему. В остальном же, ночь тянулась без сна, в мучительной борьбе с холодом.

Стоило Туру задремать, все еще в сидячем положении, как его разбудил тихий шорох. Открыв глаза, он увидел ту самую женщину – жену Яробыра. Она стояла рядом, высокая и крепкая, в руках держала глиняную миску, от которой поднимался легкий пар, и небольшую плетеную корзинку. Ее взгляд задержался на Туре, его растрепанных волосах и синяках под глазами.

– Больно на тебя смотреть, – прокряхтела она, ставя миску на землю рядом с ним. – Возвращайся домой. Мой муж тебе не поможет.

В миске дымилась густая гречневая каша, а из корзинки выглядывала краюха ржаного хлеба, еще теплого, и кружка с темным, терпким квасом. Запах еды тут же заставил желудок Тура громко заурчать.

– Я не буду есть, пока он не выслушает меня, – эти слова дались юноше с большим трудом, горло сдавило от обиды и голода.

Женщина лишь фыркнула и, покачав головой, вернулась в избу, тяжело ступая по скрипучим половицам. Вскоре на пороге показался сам Яробыр. Он окинул Тура взглядом, полным едкого презрения, словно тот был последним глупцом на свете, а затем, не говоря ни слова, поспешил по своим делам, направляясь в сторону леса. Юноша, не раздумывая, бросился за ним, оставив аппетитную еду на земле, где ею тут же заинтересовались дворняги.

– Мавки уничтожили мою деревню! – не отставал Тур, почти наступая колдуну на пятки. – Мне нужно знать, как их убить!

– Мавок нельзя убить. И незачем, – бросил Яробыр без особого энтузиазма, даже не обернувшись.

– Незачем?! – голос Тура сорвался на крик. – Ты что забыл, что я до этого сказал?! Они разорвали ребенка на моих глазах! Он был точь-в-точь твой сын!

Яробыр замер. Его худое тело напряглось, застыло посреди тропы. Тур, не ожидавший столь резкой остановки, влетел в его костлявую спину, чуть не потеряв равновесие.

– Брось эту затею, – мужчина лишь покачал головой, не оборачиваясь. – Иди и поучись уважению к старшим, а не глупостям. – Он двинулся дальше, еще быстрее прежнего.

– Не тебе мне об уважении говорить, – фыркнул Тур, раздраженный его высокомерием.

– Зато, – Яробыр резко развернулся к юноше, так что Тур отпрянул. Колдун пригрозил ему длинным, сухим пальцем. – Я могу тебе говорить о том, что мавок нельзя убить. Они могут быть очень полезны!

– Я убил одну из них! Проткнул ее вилами! Я видел ее кровь! – разгорячился юноша.

– Да? Так она цела и невредима! Ей твои вилы, что заноза!

– Она умерла, – Тур четко произнес каждый слог для пущей убедительности.

– Нет! – рявкнул Яробыр прямо в лицо юноши, его глаза-щелочки гневно сузились. – Ты очень упрямый и гадкий. У меня баран и то покладистее!

– Это ты гадкий!

– Не путайся под ногами, – проворчал колдун, вновь отворачиваясь.

– Если ты не знаешь, как их убить, то кто знает?! – Тур ощутил, как внутри него вспыхивает неистовая ярость.

Единственная надежда на отмщение, единственная нить, ведущая к справедливости за разрушенную деревню и погибших, сейчас вот так цинично отвергалась этим тощим стариком. Кулаки сжались до побелевших костяшек, а в глазах полыхнул огонь негодования. Как он смеет так говорить? Как смеет отворачиваться, когда речь идет о такой беде?

Яробыр внезапно остановился. В этот раз без резкости, так что Туру даже удалось не врезаться в него. Колдун устало выдохнул, выпустив тонкую струю пара в утренний воздух. Его морщинистое лицо исказилось в гримасе глубокого утомления, и он потер костлявой ладонью переносицу. Каждое движение его тела выдавало человека, уставшего от людей, от их бесконечных просьб и глупостей.

– На следующее новолуние приди к моей избе, – проговорил он низким, хриплым голосом, не поднимая глаз. – А пока проваливай.

Больше Тур не стал его преследовать. Эти слова оросили его иссушенную душу. Тяжелый камень, что давил на сердце всю ночь, вдруг раскололся и осыпался пылью. По телу разлилось необыкновенное тепло, прогоняя прочь утренний холод и усталость. Невероятное, пронзительное чувство облегчения нахлынуло на него. Новолуние. Значит, он все-таки поможет. Значит, не все потеряно.

***

Огонь весело потрескивал в очаге, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные связками целебных трав и оберегов. Тур вошел, шатаясь от усталости, но на лице его блуждала мягкая, почти блаженная улыбка. Тело ныло от ночного холода и жесткого пня, на котором он провел ночь, но в душе царил непривычный покой. Юноша был безмерно вымотан, но легкое, почти невесомое чувство надежды заглушало телесную боль.

– Ты обещал, что вернешься тем же днем! – ругался Микула, топчась по избе, его голос был пропитан тревогой и негодованием. Старый знахарь выглядел помятым и невыспавшимся. – Я уж думал, Леший тебя уволок в свою чащобу!

Тур, не обращая внимания на его ворчание, лишь мягко улыбался. Он сел за стол, где уже стояла миска с горячей похлебкой из грибов и кореньев, и краюха черного хлеба. Схватив ложку, он принялся жадно есть, не чувствуя ни вкуса, ни запаха, лишь утоляя животный голод. Затем он взял еще хлеба, откусывая с хрустом, и запил водой из деревянного ковша. Дорога обратно заняла чуть больше дня.

– Всё хорошо же, – пробормотал юноша, вытирая рот рукавом и довольно кряхтя.

– Всё хорошо?! – Микула скрестил руки на груди, пытаясь придать себе грозный вид. – Ты хоть расскажешь, зачем ломанулся туда?

– Ты будешь недоволен, – усмехнулся Тур, потягиваясь и разминая затекшие плечи. Он блаженно вытянулся у теплого очага, его взгляд блуждал по стенам, рассматривая знакомые обереги. От жара печи ему стало совсем тепло и уютно, и он чувствовал, как остатки напряжения покидают его тело. Осталось выспаться.

– Больше, чем сейчас?! Быть не может! – старик не переставал выпучивать глаза.

Тур был в каком-то мечтательном настроении, совершенно не слушая знахаря. На его лице светилась блаженная улыбка, а взгляд был устремлен куда-то вдаль, словно он видел не стены избы, а далекие, манящие горизонты.

– Яробыр покажет, как убить мавок, – самодовольно поделился новостью Тур.

В избе повисла тишина, такая густая, что казалось, даже дым из очага замер, не смея шевельнуться. Слышно было лишь слабое потрескивание углей да далекий скрип ветки за окном.

– Что? – проскрипел старик. – Что ты сказал?!

– А ты говорил, что никто мне не поможет, – хмыкнул юноша, одарив Микулу победоносным взглядом.

– Ты ходил к Яробыру?! К этому мерзавцу! Да ты хоть знаешь, что он сделал с твоим отцом?! Со всеми нами! В жизни бы тебя к нему не отпустил… Как ты додумался до такого?! – Микула схватился за голову, его лицо исказилось от обиды.

– Да ладно тебе, – махнул рукой парень, не воспринимая крики знахаря всерьез. – Да, нелюдимый и неприятный. Что теперь?

– Невыносимый мальчишка! Сил моих нет! Он мог проклясть тебя! Мог украсть твою жизнь! Встань сюда! Сейчас же! Придется теперь тебя яйцом выкатывать, чтоб всякую дрянь из тебя выгнать! – Микула уже схватил куриное яйцо и стал шарить по полкам в поисках трав для заговора.

– Не горячись, старик, – засмеялся юноша, видя его метания. – Я в полном порядке.

– В полном порядке?! Да ты сам не свой! Твой отец...

– Я еще забегу, Микула! – перебил Тур, уже направляясь к двери.

– Да подожди ты! Негодник! – завопил знахарь, его голос срывался от возмущения. – Вернись сейчас же! Я еще не закончил!

Тур уже был за дверью. Его заливистый смех эхом отозвался во дворе, а вслед неслись отчаянные, но бессильные вопли знахаря.

Опять не удалось поспать! Гомон Микулы, его тревожное ворчание и метания по избе не давали покоя. Юноша уже валился с ног, чувствуя, как каждая мышца просит отдыха. Если бы не обещание Яробыра, окрылившее его душу, он бы уже давно уснул прямо в хлеву, не разбирая дороги.

Микула проорется и успокоится, – подумал Тур, – а пока лучше поискать себе другое место для сна.

Он выбрался из избы, оставив знахаря сетовать на судьбу, и побрел по вечернему селу.

По пыльным улицам возвращались мужики с мотыгами на плечах, женщины с полными коромыслами, неся воду из колодца. Их усталые, но спокойные лица отражали ритм уходящего дня. Детишки, что еще недавно гоняли по улице деревянные обручи, теперь с криком и смехом собирались у ворот, предвкушая вечернюю трапезу.

В окнах загорались лучины, отбрасывая призрачные блики на деревянные стены изб. В центре села, у небольшого капища, где стояли деревянные идолы древних богов, разгорался костер. Его пламя, весело потрескивая, тянулось к темнеющему небу, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на окружающие дома. Там собиралась молодежь, чтобы обсудить дневные новости, рассказать былины или просто посидеть у живого огня, оберегающего от ночной нечисти. Тур заметил там Збыслава, весело обсуждающего что-то с друзьями.

Деревенские псы, наевшись за день, дремали у дверей, лишь изредка поскуливая во сне.

Он дошел до самого края села, туда, где бревенчатые избы редели, уступая место расчищенным полям, а за ними начинался лес. Мрачная кромка бора, с его плотно стоящими деревьями, казалась темной и непроходимой стеной. Тур невольно поежился. Холодный озноб пробежал по спине. Он знал, что таится в этих тенях, и страх перед лесом, страх, который он старался подавить, снова пронзил его.

Когда он уже собирался было отвернуться от кромки леса в сторону старой рощицы, две крепкие руки резко схватили его сзади, сдавливая грудь и руки. Он даже не успел вскрикнуть, как на голову опустился грубый, пахнущий землей и старой шерстью мешок. Мир погрузился во мрак и тишину, прерываемую лишь собственным учащенным дыханием и глухими ударами сердца. Тур попытался вырваться, но усталость давала о себе знать, а захватчики были сильны. Его потащили, не разбирая дороги, волоком по земле, камни и ветки больно ударяли по ногам, а мешок натирал лицо. Он чувствовал, как его волокут мимо деревьев, затем, кажется, по узкой тропе, ведущей куда-то в глубину леса.

10. Санитар леса

Грубый мешок. Тупой, оглушающий удар. Хаотичные осколки воспоминаний. Они не выстраивались в единое целое, а вспыхивали яркими, пугающими картинками: красные глаза в тенистой чаще, змея, свивающаяся вокруг шеи, смех, запах гари. Тяжелое дыхание чего-то невидимого, но огромного.

Тур открыл глаза. Мешка не было. Непроглядная ночь обволакивала со всех сторон, сдавливая глотку. Казалось, сам Леший вытягивает свои мшистые пальцы из теней, ощупывая мир вокруг, а под каждым листом таятся кикиморы с их ехидным шепотом. Тур чувствовал на себе тысячи глаз, но никак не мог оградиться от них, защитить себя.

Юноша попытался подняться, но лишь повалился обратно, чувствуя, как одеревеневшие конечности отказывают ему. Толстые, натершие кожу веревки врезались в плоть на запястьях и лодыжках, крепко примотав его к шершавому, покрытому мхом стволу дуба. Прилипшая к коре спина ныла от холода и неудобства, а ноги затекли и онемели. Ну хоть поспал!

– Годимир, – прорычал Тур, и тут же закашлялся.

Никого вокруг не было, но в то же время казалось, что из-за каждого куста и дерева на него смотрели враждебные тени. Юноша попытался освободиться от веревки. Он изо всех сил дергался, скручивался, выгибался, но толстые, крепко затянутые узлы лишь глубже впивались в кожу, обдирая ее до красных полос. Жгучая боль пронзала запястья и щиколотки, а веревка, казалось, становилась лишь туже. Ничего не выходило.

Странно, что его еще не разорвали волки или не утащила какая-нибудь лесная нечисть. Леший давно знает, что Тур на его территории, но до сих пор ничего не предпринял. Или ждет чего-то?

– Я все решил, – голос был из-за спины, низкий, самодовольный. Тур пытался повернуть голову и увидеть говорящего, но шея была скована, а тело прижато к стволу. Впрочем, это и не нужно было. Этот самодовольный тон принадлежал Годимиру.

– Что ты делаешь?! Развяжи меня, сейчас же! – Тур стал биться в веревках, метаться, вырываться из пут, как пойманный зверь. Мышцы быстро налились тяжестью, дыхание стало прерывистым и хриплым, и вскоре он, обессиленный, обмяк, лишь тяжело дыша и кашляя, чувствуя жжение в ссадинах и липкий холодный пот на теле. Никакой он не пойманный зверь, а несчастная загнанная мышь.

– Леший согласился простить нас, если ты будешь ему служить. Даже разрешил тебя не убивать, – Годимир наконец вышел из тени, его фигура вынырнула из-за соседнего дерева, и он сверкнул своими колючими глазами, полными ехидного торжества.

– Как любезно, – скорчил гримасу юноша. – А он не передавал, что за такую подлость Микула нашлет на тебя хворь?

– Я Микуле одолжение делаю тем, что избавляюсь от тебя, – ухмылялся он точь-в-точь как Збыслав, мерзко и гадко. – Ты же паразит. Никому не нужен, никто тебя не звал, но ты всем мешаешься!

– Мне здесь тоже никто не нужен, – Тур обиженно отвернул глаза, пытаясь унять дрожь.

Годимир достал мешочек из выделанной кожи, расшитый по краям обережными символами, что с собой носили знахари. Юноше стало не по себе, когда он его увидел. От мешочка исходил тонкий, но ощутимый запах горьких трав и чего-то едкого. В нем могло находиться что угодно, но вряд ли там было средство от болей в горле.

– Будешь жить с Лешим и выполнять его поручения. Тебе повезло!

– Не буду! Отвяжи меня! – снова забился юноша, но уже с меньшей силой, его голос звучал надломленно.

– Из-за тебя дичи в лесу нет. Ты во всем виноват. Так хоть какую-то пользу принесешь. Как можно было додумать сжечь лес?!

Годимир осторожно высыпал из мешочка немного сероватого порошка на ладонь. Тур дернулся, пытаясь отвернуться, но Годимир резким, уверенным движением поднес ладонь к лицу сопротивляющегося юноши и выдохнул струю едкой пыльцы прямо ему в нос. Тур захлебнулся, закашлялся, ощущая, как мелкий, сухой песок обжигает слизистые. Вкус был горьким, землистым, с металлическим привкусом. Глаза заслезились, желудок свело судорогой.

– Нет, – слабо прохрипел Тур.

Очертания деревьев стали расплывчатыми, Годимир казался призрачным. Звуки леса превратились в глухой гул, а затем и вовсе стихли, сменившись нарастающим шумом в ушах. Тело обмякло, лишаясь последней воли к сопротивлению. Голова тяжело упала на грудь, и Тур медленно, неотвратимо погрузился в бездну, падая в нее уже не сопротивляясь, под шепот Лешего, звучащий теперь прямо в голове.

***

– Ну это уже слишком! – ахнул Тур, делая шаг назад.

Перед ним, раскинувшись у реки, лежал громадный бурый медведь. Его шерсть была тусклой, свалявшейся, местами проплешины краснели воспаленными участками кожи. Животное лежало, тяжело дыша, бока медленно поднимались и опускались, из пасти сочилась пена. Глаза были мутными, полуприкрытыми, и смотрели страдальчески, в них застыла невыносимая боль.

– Он же меня разорвет! – возмущался юноша, выкрикивая куда-то в воздух. – А что дальше будет?! К кому еще ты меня направишь?! Сначала зайчик, потом кабанчик, потом лисичка, которая стащила мою последнюю лепёшку! Потом волк! Который чуть не отгрыз мне руку! Потом бешеный лось, который пытался вспороть мне брюхо, а теперь медведь?!

Деревья заскрипели, а Тур покрепче стиснул челюсти, чувствуя, как его охватывает бессильная злость.

– Смерти моей хочет… – пробубнил юноша, осторожно, шаг за шагом приближаясь к огромному зверю. Он старался двигаться бесшумно, чтобы не напугать и без того страдающее животное.

Когда Тур оказался всего в нескольких шагах от медведя, зверь вдруг резко приподнял голову, обнажив желтые, изъеденные клыки, и выдал низкий, хриплый, но все еще угрожающий рык. Запах крови ударил в ноздри. Тур отпрыгнул назад.

– Тихо, друг, – попытался успокоить юноша, поднимая ладони в миролюбивом жесте. – Я пришел помочь. Я тебя не обижу.

Деревья опять заскрипели, их кроны тревожно закачались, и Тур закатил глаза. Леший, видать, был в очередной раз недоволен его упрямством. Хозяин Леса призывал научиться понимать язык зверей, но юноша даже пытаться не хотел. И без того хлопот полно. Хозяина Леса это, видимо, огорчало.

Тур заметил, как сильно воспалился нос медведя, как затруднено было его дыхание, и как животное периодически пыталось вычесать что-то из своей шерсти, но силы оставляли его. Вдобавок, на лапе была глубокая, гноящаяся рана, из которой сочился мутный, неприятно пахнущий секрет.

– Гнильчанка… – прошептал Тур, внимательно вглядываясь. – И где ты ее подхватил?

Больше этой странной болезни Тура удивляло, что он вообще что-то знал о ней, потому что раньше это слово было ему незнакомо. Леший сам вкладывал в его голову эти знания. Мог призвать к себе в слуги кого-то поумнее, чтобы так не заморачиваться!

Осознав задачу, Тур двинулся в сторону, его движения стали более уверенными. После долгой, хоть и невольной, жизни в лесу, глаза привыкли к местной флоре. Он с легкостью находил искомое. К тому же Леший щедро показывал короткие тропы до нужных растений. Здесь – ярко-красные ягоды бузины, там – пучки тысячелистника, чуть дальше – листья подорожника, что могли остановить гниль. С ловкостью и быстротой, которой бы позавидовал опытный знахарь, он собирал в охапку необходимые растения, тщательно выбирая только самые сочные и сильные.

Тур снял с плеча сумку. Это был потрёпанный мешок из грубого льняного полотна, расшитый по краю незатейливым обережным орнаментом – спиралями и символами солнца. Он достал глиняную ступку – увесистую, отшлифованную тысячами растираний. Это все подарки Лешего.

Когда Тур открыл глаза в незнакомом месте, развязанным и с больной головой, он долго не мог понять, что происходит и что теперь делать. Сознание возвращалось медленно, а память о последних событиях была обрывочной. Одно он помнил точно – Годимир еще поплатится.

Первым делом постарался бежать. Ноги, еще слабые и дрожащие, несли его сквозь чащу, пока хватало сил. Ему никак нельзя было становиться рабом Лешего, ведь Яробыр совсем скоро должен был подсказать, как убить мавок. Да и срастаться с каким-нибудь пнём Туру совсем не хотелось. Убежать не получилось. Лес смеялся над его жалкими попытками. Заговоры на Лешего не действовали, мольбы отпустить тоже не помогали. Между тем безумно хотелось есть. Желудок сводило от голода, а ни одной ягодки или съедобного гриба найти не удавалось – они будто специально прятались от него.

Мучения были невыносимы. Голова кружилась от слабости, каждый шаг давался с трудом. Бесконечные блуждания, сухие листья во рту, апатия, сменяющаяся приступами дикого отчаяния. К счастью, волков Тур тоже не встречал, как и болот – Леший, видимо, не хотел его скорой и нелепой смерти.

– Я умру! – кричал он в отчаянии, его голос срывался на хрип. – Почему ты сразу меня не убил?!

Тогда он исхудал до предела: кожа обтянула острые кости, глаза запали, взгляд был мутным и отрешенным. Руки и ноги казались тонкими ветками, а каждый вдох давался с нечеловеческим усилием. Одежда висела на нем мешком, некогда крепкое тело превратилось в изможденную оболочку. Когда Тур без сил упал на землю, ему уже было все равно и на мавок, и на Любашу, и на отца, и на всех на свете. Мир сузился до ощущения невыносимой пустоты.

Тогда он и начал слышать это. Сначала это казалось игрой больного сознания – шелест листвы, шорох ветра, потрескивание веток. Это были слова, проникающие прямо в его разум, минуя уши. Голос был как само дыхание леса – глубокий, низкий, с тысячами оттенков, от нежного шепота молодой листвы до скрипа вековых деревьев, от воя ветра в вершинах до глухого рычания земли. Он чувствовал Его присутствие – необъятное, заполняющее собой весь лес. Это не был голос, который можно было проигнорировать. Он был повсюду. Как он мог раньше его не замечать?

Когда перед ним появился огромный волк, Тур уже не боялся смерти. Он лишь дернулся от неожиданности, и снова прикрыл глаза. Хищник осторожно ткнулся мордой ему в руку. Пришлось подняться.

Из последних сил юноша поплелся туда, куда звал его Хозяин леса. Ноги еле передвигал, каждый шаг был пыткой, но волк не позволял ему упасть. Там, на замшелом пню, лежали свежие дары, принесенные Лешему. Спелые, сочные лесные ягоды – брусника, черника, малина, пригоршнями выложенные на широком листе папоротника. Рядом лежали несколько крупных, мясистых белых грибов, пахнущих землей и лесом, и пара только что пойманных, еще свежих, с влажной чешуей, рыбин из лесного ручья. Над всем этим возвышалась небольшая круглая лепёшка из ржаной муки, пахнущая домашним очагом, видимо, оставленная каким-то благодарным лесным путником.

Юноша яростно набросился на них. Ягоды хрустели на зубах, сок стекал по подбородку, смешиваясь с грязью и слезами. Рыба была разорвана на куски голыми руками. Грибы пошли следом, а лепёшка, мягкая и душистая, была съедена за несколько секунд, не оставляя и крошки. И не забыл поделиться с волком, послушно сидящим в стороне.

С тех пор еда не была особой проблемой для Тура, хоть он и сильно исхудал. Леший, если и не кормил его сам, то всегда указывал, где найти пищу, будь то корни, ягоды или мелкая дичь. Иногда волки делились добычей! Хотя Тур все ждал, когда они съедят его самого.

Юноша, держа в одной руке глиняную ступку с пестиком, а в другой – охапку целебных трав, вновь осторожно приблизился к медведю. Запах гнильчанки от раны нехило ударял в нос. Тур быстро, ловкими движениями, растер в ступке ягоды бузины – они давали горький, вяжущий сок. К ним добавил листья тысячелистника и подорожника, превращая все в густую, пахучую кашицу. Затем бросил туда же сухой мох, который впитает влагу и поможет остановить заражение. Когда все было смешано до однородной консистенции, пахнущей одновременно землей, горечью и лекарством, Тур отложил ступку в сторону.

Юноша набрал в пригоршню часть получившейся смеси, а другую часть разбавил водой из реки, чтобы получилось питье. С замиранием сердца Тур медленно протянул ладонь с жидким отваром к носу медведя. Зверь снова зарычал, дернув головой, пытаясь отвернуться, но был слишком слаб. Отвар пролился на землю.

– Ну же, дружище, – мягко проговорил Тур, снова протягивая лекарство, – это для твоего блага.

Медведь снова попытался рыкнуть, но получилось лишь вяло прохрипеть. Тур увидел в мутных глазах не столько злость, сколько усталость и отчаяние. В какой-то момент, измученный болезнью, зверь слабо облизнул ладонь юноши. Горький вкус заставил его поморщиться, но, видя, что Тур не делает ничего плохого, он позволил ему влить немного отвара в пасть. Часть пролилась, но что-то попало внутрь. Тур повторил это несколько раз, пока медведь не выпил хоть немного. Чуть не откусив кисть, конечно. Медведь успел зацепить зубы и оставил неглубокую кровоточащую царапину.

– Спасибо не голову, – пробурчал Тур под нос.

Затем юноша взялся за рану. Сначала зверь сопротивлялся. Когда Тур попытался осторожно очистить ее от гноя и грязи, медведь поднял лапу, показав свои огромные когти, и попытался отмахнуться, но силы оставили его. Он лишь слабо ткнул Тура носом.

– Ну-ну, потерпи, – успокаивал его юноша. – Будет больно, но потом станет легче. Надо было сначала тебя усыпить…

Тур аккуратно промыл рану чистой водой, а затем наложил на нее толстый слой кашицы из трав, плотно примотав ее широкими листьями лопуха и тонкой ивовой корой. Медведь тихо скулил, но уже не сопротивлялся, лишь следил за Туром мутными глазами.

После того, как лекарство было нанесено, Тур отошел подальше, оставив зверя в покое. Он сидел, наблюдая, как медведь тяжело засыпает. Ночь прошла в тревожном ожидании. На рассвете, когда первые лучи солнца пробились сквозь кроны деревьев, Тур вновь приблизился. Медведь спал. Его дыхание стало ровнее, пена у пасти почти исчезла. Юноша осторожно проверил повязку и с облегчением заметил, что гноя стало меньше, а воспаление чуть спало.

Теперь можно пойти отобрать дары, оставленные Лешему.

– Да вернусь я, – отмахнулся он, услышав шелест листьев.

Каждый день Тур приходил к медведю. Он менял повязки, давал ему пить отвары, растирал травы, иногда даже оставлял немного ягод или найденных корней. Медведь постепенно привык к нему. Его глаза становились яснее, рык – не таким хриплым. Сопротивление сошло на нет. Он уже не рычал, когда Тур подходил, а лишь поднимал голову, наблюдая за ним с любопытством. Иной раз даже слабо помахивал коротким хвостом, а когда Тур осторожно касался его шерсти, зверь не отворачивался, позволяя погладить себя по голове.

– Другое дело, – улыбнулся юноша.

Через неделю медведь смог подняться на лапы, хотя и неуверенно.

Последний раз, когда Тур пришел к медведю, зверь сидел у реки, полоща лапу в холодной воде. Его шерсть вновь заблестела, глаза стали ясными, полными мощи. Рана на лапе почти затянулась, оставив лишь тонкий шрам. Медведь поднял голову, посмотрел на юношу, и в его взгляде читалось нечто вроде благодарности. Он встал, подошел к Туру, осторожно ткнулся носом ему в плечо, издал низкий, довольный рык, а затем медленно развернулся и, не оглядываясь, скрылся в гуще леса.

– С тебя часть добычи! – крикнул юноша, улыбаясь.

Тур долго смотрел ему вслед, чувствуя странное облегчение и даже гордость. Он спас зверя, которого боялся больше всего. И впервые за долгое время он ощутил, что, возможно, Леший не просто мучает его, а учит чему-то важному.

Хотя, все-таки мучает.

Тур уже было развернулся, чтобы уйти в свой шалаш, чувствуя непривычную легкость на душе после успешно выполненного поручения Лешего. Легкое, спотыкающееся шарканье по листьям. Медведь решил всё-таки его съесть? Мысль была настолько обыденной после всего пережитого, что юноша лишь лениво бросил взгляд через плечо, готовый встретить свою судьбу. И тут же вытаращил глаза. Из чащи, шатаясь, шла девушка. Больше похожая на ходячую грязь. Плечо разодрано острыми когтями. Она пыталась остановиться кровь, надавливая на рану, но делала только хуже. Кто так останавливает кровь?

– Почему ты без пояса? – рявкнул юноша и сам от себя удивился.

Девушка испугалась и попятилась назад. Вдруг, это лесавка? Подшучивает над сердобольным. Она шла, спотыкаясь на каждом шагу, её движения были неуверенными и прерывистыми. Нет, лесавки так нелепо не ходят.

–

Стой! Я могу помочь! – опомнился юноша и поспешил за ней.

11. Эхо лесного сна

- Ты?.. – Яробыр прищурился, и морщины прорезали его лицо.Он едва узнавал в этом колючем призраке юношу, что стучался в его калитку прошлой весной.

Тур изменился: лицо его, прежде мягкое, теперь огрубело, вытянулось, обтянулось сухой кожей. Глаза запали, в них осела серая, непроглядная усталость.

- Ты обещал помочь, – голос Тура прозвучал глухо.

- Где ж тебя лешие носили? — Яробыр подался вперед, вдыхая исходящий от парня запах: так пахнет застоялая болотная вода, прелая хвоя и звериная шкура.

- Отрабатывал долги. Теперь твой черёд.

- Не вешал я на себя тягот перед тобой, – фыркнул колдун, поправляя на плече линялый кафтан, пахнущий чесноком и старым воском. – Иди отсюда..

- Как извести мавок? – Тур шагнул вплотную, и в воздухе между ними похолодало.

- Опять ты за своё, – Яробыр закатил глаза к белесому, выцветшему небу. – Мавки – не сорняк в огороде, их не выполешь.

- Отвечай!

Голос парня полоснул по ушам. На них стали оборачиваться редкие прохожие: мужики в лаптях, гружёные мешками, и бабы, прижимавшие к груди пучки сушеного иван-чая. Яробыр зябко передернул плечами и воровато оглянулся. За связь с нежитью нынче по головке не гладят.

– В Русалью неделю плоть их становится хрупкой, – зашептал колдун, едва шевеля губами. – Смертны они в эти семь дней. Больше не ведаю, и в очи мои не гляди. Ищи иного «помощника», коль жизнь не мила.

Яробыр уже крутнулся на пятках, собираясь скрыться в тени переулка, но Тур когтями впился в его локоть и рванул назад.

– Тогда скажи, как порчу пустить. Такую, чтоб человек заживо гнить начал. Медленно, по капле. Чтоб знахари лишь руками разводили, а он молил о смерти, как о великой милости, – прошипел Тур прямо в ухо колдуну.

Яробыр отпрянул. По спине пробежал колючий холодок. Он заглянул в глаза юноше: там не было ярости, не было пламени — лишь холодная, мертвая тишь, страшнее любого гнева. Будто не живая душа, а сама Навь говорила его устами.

– Чур меня! – колдун отмахнулся. – Не моё это дело – черную гниль по миру сеять.

– Начнёшь, – Тур не моргнул, и взгляд его стал острым. – Дети твои, слыхал я, на самой кромке бора живут. А я теперь с серыми братьями на короткой ноге. Одно моё слово – и волки придут к порогу.

Яробыр, не помня себя от ярости, схватил парня за грудки, приподнимая над землей.

– Не смей грозить моим детям, щенок! А не то сам костьми в овраге ляжешь! Его грубо оттолкнули. Мимо проходили двое кряжистых общинников, пахнущих хмелем и честным потом.

– Совсем страх растерял, старый пес?! – рявкнул один, выставляя вперед кулак.

– Тебе бы, колдун чертов, из избы носа не совать, пока вилы не принесли, – сплюнул под ноги Яробыру другой.

Яробыр замер, прожигая взглядом спину уходящего юноши. Тур шел не оборачиваясь, его фигура в серых обносках казалась зыбким маревом среди толпы.

– Годимир. Его зовут Годимир, – донесся до колдуна ухмыляющийся голос, прежде чем Тур окончательно растворился в толпе.

***

Микула обнял парня так крепко, что захрустели кости. Тур, вопреки своей недавней холодности, прильнул к нему на миг - тепло натопленной печи и запах молока вмиг ударили в голову.

– Ох, Тур… – Микула долго суетился, расставляя на столе глиняные миски. – Рассказывай, как там, под сенью Хозяина?

Тур сел на лавку, глядя на пляшущие блики огня в печном зеве, и нахмурился.

– Микула, я будто в тумане был... Помню страх, как он когти в сердце вонзал. Помню обиду, горькую, но что делал, куда ходил – не ведаю. Словно сон это был, тяжелый и долгий.

– Хозяин леса мудр, – мягко улыбнулся Микула, похлопав парня по плечу узловатой ладонью. – Свои тайны он в памяти не оставляет, бережет твою душу. Горжусь тобой. Зоран, отец твой, как узнает, что сын его по правую руку от Лешего ходил – до неба прыгнет.

– Он так и не вернулся? – Тур вскинулся, в глазах вспыхнула тревога.

– Нет... – Микула опустил плечи, и тень от его фигуры на стене задрожала.

– Видать, тропы далеко завели. Но вернется он. Зоран – он как старый вяз, буря его гнет, а не ломает. Всегда возвращался.

Старик сказал это больше для себя, потирая натруженные суставы.

– А если беда? Если зверь задрал или лихие люди? – Тур вскочил, меряя комнату шагами. Половицы, жалуясь, скрипели под его весом.

– Брось! – строго отрезал Микула. – Он из таких переплетов выходил, где сама Марена за плечом стояла! Жив он!

– Надо искать, – упрямо буркнул парень.

– Надо тебе в бане копоть лесную смыть! Да каши поесть, а то кожа да кости, краше в гроб кладут! – Микула загремел ухватом, скрывая за ворчанием подступающие к горлу опасения. – И слышать больше не хочу про поиски!

Тур сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Обида на безразличие старика кольнула сердце, но он промолчал. Перед глазами стояло лицо Любаши и тот, кто разрушил их жизни. Ей помощь нужна была больше, чем отцу.

– А Збыслав как? – резко спросил он, упирая руки в боки.

– Женился он, – пожал плечами знахарь, не оборачиваясь.

– А руки? Тетива теперь поддается ему?

Микула закряхтел, переставляя чугунок.

– Лучше... Стало лучше.

– Что это значит? Охотиться может? Из-за меня ведь калекой стал… – голос Тура дрогнул.

– Да полно тебе винить себя! – буркнул старик. – Бьет он зверя, хоть и не так метко, как прежде. Живет человек, и ты живи.

– А Годимир? – Тур сощурился, и это имя на его губах прозвучало как проклятие.

Микула обернулся, и в его глазах блеснуло невольное восхищение:

– О, этот высоко летит. В совет метит, поговаривают, сам князь его привечал. Видели его на вороном коне... Силён стал, не чета нам.

– Обычный зверолов – и в совет? – Тур коротко, зло прыснул.

Успехи Годимира осели на языке горькой золой.

– Семья у него не из «обычных», Тур. Корни их глубоко в землю ушли, еще деды их у княжьего стремени стояли, – старик суетливо поправил висящие у печи пучки сушеной душицы.

Микула, кряхтя, поставил перед ним тяжелую глиняную миску. Пареная репа, политая золотистым льняным маслом, дымилась, наполняя избу сладким, земным ароматом.

– Яробыр не помог мне с мавками, – Тур тяжело, по-медвежьи, уселся на лавку.

– Ты сразу к этому колдуну понесся?! – вдруг взвизгнул старик, едва не выронив миску из узловатых пальцев. Его голос, обычно мягкий, сорвался на дребезжащий крик. – Первым делом, как Хозяин леса тебя из своих дебрей выпустил, ты наутек пустился к этому проклятому колдуну? К нему, а не в этот дом! Здесь тебе всегда были рады, я последнее зерно делил, старался ни словом, ни делом не обидеть, а ты вот как отплатил…

– Брось! – Тур отмахнулся. – У меня с ним дело было. Я и так год прождал, пока мох в ушах не пророс.

– Нельзя мавок убивать! Гнев навлечешь! – прошипел Микула. – Обереги носи, заговоренную полынь за пазухой держи – вот и вся защита! Против нави сталью не ходят.

– А он сказал, что в Русалью неделю плоть их смертна! – выпалил парень, и глаза его лихорадочно блеснули в полумраке избы.

– Нелепица! Пустое богохульство! – старик всплеснул руками, и тени от его жестов заплясали по стенам, точно испуганные духи.

– Спасибо за хлеб-соль, –Тур резко поднялся, оставив репу почти нетронутой.

Он стремительно вышел из избы, почти выбежал, сорвав с петель тяжелую тишину дома. Не успел он толком воссоединиться со стариком, почувствовать тепло очага, как тот снова принялся плести свои бесконечные кружева морали. Воздух на улице, пахнущий вечерней прохладой и речной сыростью, показался Туру слаще любого угощения.

Несмотря на тяжесть в груди после ссоры с Микулой, Тур кожей чувствовал несказанную радость. Люди. Настоящие, живые люди, а не стонущие на ветру сосны. Ему нестерпимо хотелось зацепиться с кем-то языком, почувствовать тепло чужого взгляда, даже если в нем будет капля яда. После года безмолвного служения Хозяину леса, когда единственным собеседником было собственное эхо, каждый встречный казался ему лучом солнца, пробившимся сквозь хвою.Те, кто узнавал его, удивленно ахали. Бабы замирали с пустыми ведрами у колодца, мужики, правившие косы у порогов, откладывали бруски. Тур не таился – он шел гордо, хотя внутри всё дрожало от непривычного шума.

– Как ты там оказался? – летели вопросы со всех сторон.

– Ты шел на зов леса?

- Или он сам тебя за шиворот взял?

Вопросы сыпались, как перезрелые яблоки в грозу. Сначала парень отвечал неуверенно, пряча глаза, но, почуяв, как толпа ловит каждое его слово, расправил плечи. Если память не давала ему правды, он подарит им сказку. Тур упивался этим вниманием, как хмельным медом.

– ...И тогда медведь-шатун, огромный, как скирда сена, склонил передо мной голову, – Тур обвел слушателей тяжелым взглядом, наслаждаясь тем, как вздрогнула стайка девчонок в пестрых сарафанах. – Потому что почуял во мне волю Хозяина. Лес не прощает слабости, но тех, кто выжил, он кует заново.

– Что ты там ел, Тур? Неужели одну кору да мох?

– Ты понимал, о чем птицы поют?

– Да, я был его правой рукой, – Тур самодовольно задрал подбородок, и голос его окреп, приобрел ту рокочущую силу, что бывает у весеннего грома. – Я читал его мысли. Ни один зверь не смел оскалиться, ни одна гадюка не решалась выпустить яд, почуяв мой след. Я стал вторым хозяином чащи. По моему велению вековые дубы расступались, а трава жухла там, где я желал.

– Так это благодаря тебе корова моя из оврага сама вышла?! – всплеснула руками толстая вдова.

– Да, – не моргнув глазом, соврал Тур. – Это я заблудших выводил. И оберегал. И…

Среди пестроты платков и русых голов он снова поймал тот самый взгляд. Девушка стояла чуть в отдалении, прислонившись к старой, покосившейся завалинке. На ней была простая рубаха с вышивкой-оберегом по подолу – красные петухи, охраняющие от зла. Но лицо ее было белее свежего творога. Глаза, огромные и темные, как провалы в лесной чаще, смотрели на него не с восхищением, а с немым ужасом, какой бывает у человека, увидевшего ожившего покойника.Тур осекся на полуслове. Внутри что-то шевельнулось – холодное, липкое, как комок ила. Он точно знал эти губы, эти тонкие пальцы, судорожно сжимавшие край платка, но стоило ему сделать шаг в ее сторону, как она скользнула за угол амбара, растворившись в вечерних сумерках, будто ее и не было.

– И?.. – нетерпеливо выдохнул парнишка, дергая Тура за край куртки. – Что дальше-то было?

– Дальше – ночь пришла, – отрезал Тур, чувствуя, как сладость триумфа сменяется горечью. – Расходитесь. Завтра доскажу.

Вечер опускался на дубовичей густой и синий. Запах натопленных бань и сушеного укропа смешивался с ароматом цветущей липы. Тур шагал к дому Збыслава, чувствуя, как его новая, «лесная» кожа зудит от близости людей. Он привык к простору, а здесь заборы и плетни казались ему клеткой. Любопытство жгло его: что стало с «приятелем», чью судьбу он так неловко надломил? Перед глазами все еще стояло бледное лицо той девушки у завалинки. Она была единственной нитью, связывающей его с забытым годом. Почему-то он был уверен, что она часть леса. Теперь, сам не понимая как, он отличал людей “лесных", тех, кто чтит законы и часто бывает там от других, далеких от Хозяина Леса. Так в той девушке лес буквально " жил”. Надо бы ее разыскать и расспросить. Так боялась, что убежала. Точно что-то знает!

– Тур!

Голос Годимира разрезал тишину. Тур замер. Он кожей чувствовал, как Годимир приближается – от того пахло дорогим сукном, конским потом и железом. Не лесом. Властью.

– Чего тебе? – прорычал Тур, медленно поворачиваясь.

Годимир стоял, небрежно заложив большие пальцы за широкий кожаный пояс с медными бляхами. Он выглядел как молодой княжич, а не как сын охотника: плечи развернуты, подбородок задран, во взгляде – снисходительная скука.

– Не хочешь меня поблагодарить? Из-за меня тебя все село уважает, – хмыкнул Годимир. – Я сказал им, что ты ушел к Лешему не по нужде, а по призванию. Сделал из тебя героя, а не “должника”.

– Нет. Я хочу, чтоб ты убился, – Тур пожал плечами.

Тень упала на лицо Годимира, делая его черты резкими, хищными. Солнце уже закатилось за край мира, оставив после себя лишь кровавую полосу на горизонте, и в этом умирающем свете соперник Тура больше не казался «чистеньким».

– Что ты делал у Яробыра? Что ты ему сказал? – Годимир шагнул ближе, и Тур заметил, как его рука непроизвольно легла на рукоять ножа.

– Сказал, чтоб ты не следил за мной, – тело вытянуло по струнке.

– У меня везде уши, – Годимир произнес это с той самой интонацией, от которой у Тура чесались кулаки.

– Тогда они должны были передать, что я сказал Яробыру, – Тур прищурился. – Тебе не нравится гниль, Годимир? Не нравится думать, что твои холеные руки могут покрыться язвами, а нутро – превратиться в труху?Годимир не вздрогнул, но его глаза сузились, превратившись в две ледяные щелки.

– Я такого исхода не хочу. Не держи на меня зла, Тур. Я сделал то, что должно. В совете нужны люди с твердой рукой, а не те, кто скулит над каждой соплей. Я бы сделал это снова.

– Ты впрямь испугался? – Тур подался вперед, вглядываясь в лицо парня. – Как связан твой совет и этот поступок? Не выкручивайся. Ты сделал это, потому что ты озлобленный гнусный червь! Нашел беззащитного мальчишку и поиздевался!

– Яробыра я не боюсь, – голос Годимира стал тихим. – Но мне не нравится жить рядом с человеком, который мечтает меня убить. Ты мне вообще не нравишься. Ты пахнешь дохлятиной и сырой землей. От тебя веет бедой, Тур.

– Ты мне тоже. И что? – Тур ухмыльнулся. – Опять привяжешь меня к дереву? Только помни: в этот раз лес меня не сожрал. Он меня выплюнул обратно. И я теперь знаю вкус того, чего вы все боитесь.

Годимир молчал долго, глядя куда-то поверх плеча Тура. Там, в темноте, зажигались первые звезды.

– К дереву – нет, – наконец произнес он. – В следующий раз я просто всажу тебе стрелу между лопаток. Без лишних слов и обрядов. А сейчас иди. Навещай Збыслава.

– Ты поднялся так высоко, вымостив тропу чужими жизнями. Я чую это, Годимир, как волк чует кровь на версту, – процедил Тур, и голос его прозвучал низко, с утробным рокотом. – Да вот только всегда найдется рыбка покрупнее.

– Не жалкому беглецу из захудалой веси меня жизни учить, – рассмеялся Годимир. Его смех был сухим и звонким, как удар клинка о клинок, но в глубине глаз на мгновение промелькнула тень.

– Хватит тявкать у моего порога! – гаркнул голос, перекрывший ночные шорохи.

Тяжелая дубовая дверь, украшенная резьбой, распахнулась с натужным скрипом. На порог выплеснулся теплый, густой свет лучины, пахнущий воском и сушеными грибами. Збыслав стоял в дверном проеме, загораживая собой проход. Выглядел он хорошо: потолстел, порумянел, повеселел. Неужели тому жена виной? А вот Любаша уже никогда не осчастливит Тура. Парень стиснул зубы от этой мысли.

– Тур, проходи в избу, нечего сырость собирать, – Збыслав кивнул парню, и в его взгляде, тяжелом и усталом, Тур не увидел ожидаемой злобы. – А ты, Годя, перестань кошмарить непутевого. Он и так настрадался в объятиях лесного лиха, едва душу не растерял.

– Настрадался?! – Годимир обиженно ткнул пальцем в сторону Тура, и его расшитый кафтан хрустнул. – Он на меня порчу насылать собрался! Гнилью грозил, Збыслав! Этот леший выкормыш хочет, чтобы я заживо истлел!

– Ишь, чего удумал, – фыркнул Збыслав, и в бороду его закралась невеселая усмешка. Он окинул Тура взглядом с головы до ног, будто проверяя, не выросли ли у того копыта. – Порчу он накличет... У него в животе сейчас порча от голода, а не в голове от ведовства. Заходи давай, заждались.

12. Верзиты

Тур не понимал, каким чудом девчонка сумела ускользнуть от него в селе, которое он знал вдоль и поперек. Парень облазил все закоулки, выходил даже далеко за город, где ютились бедные лачуги, но она исчезла.

А солнце в тот год не жалело жара. Наступило лето, тягучее и золотое, а с ним пришла и страда – время, когда спины гнутся в поле от рассвета до темна. Тур не спешил подставлять шею под гнев Полуденницы, чей призрачный серп гулял по колосьям в самый зной, сводя людей с ума. Вместо того чтобы идти со всеми, он подался в город. Там, за крепкими стенами, пахло иначе: не пылью и потом, а свежей стружкой, канифолью и богатым достатком. Он искал мастеров-столяров, надеясь пристроиться в подмастерья, но везде получал лишь сухой отказ.

– А ты что думал? – посмеивался Микула, обтирая пот со лба. – Один ты такой хваткий, от косы бегаешь? В городе своих ртов хватает. Иди в поле, Тур, не ерничай. Почва труд любит, а не гордыню.

– Неужели во всем посаде ни единому мастеру руки лишние не нужны! – негодовал парень, меряя избу шагами.

– У всех свои приемыши да сыновья подрастают. Каждому свое место под солнцем, – отрезал старик.

Тур снова и снова возвращался в город. Ему нравилось там: за высокими стенами жизнь кипела, пахла сдобными калачами и медом, а солнце заливало белые стены так щедро, что глаза слезились.

– Не надумал? – в очередной раз спросил он хмурого столяра, чей двор был завален ароматными сосновыми плахами.

– Сказал же – нет, – отмахнулся мужчина, не поднимая глаз от верстака.

– Тур? – раздался звонкий, чуть насмешливый голос.

Как Настасья умудрялась вечно оказываться рядом, оставалось для него загадкой. Она стояла в тени навеса, поправляя нарядный повойник, и глаза ее лучились лукавством.

– Какими судьбами? – Тур невольно улыбнулся ей.

– Так девчонки мои пряжу в ряд продали, теперь вот за лентами зашли. А ты что тут трешься? Инструмент, чай, присматриваешь?

– Учеником хочу быть, – Тур грустно повел плечами. – Да только мастера нынче привередливые пошли.

Настасья всплеснула руками и с таким жаром обрушилась на ремесленника, что тот даже выронил рубанок.

– И что же ты, мужик, глазами хлопаешь?! Ты что, самому сподручнику Лешего отказываешь?! Той самой «правой руке», что звериную волю знает?! Беду на нас накликать хочешь?!

Столяр замер. Он медленно выпрямился, оглядывая Тура с головы до ног, будто впервые увидел.

– Лешего?.. – пробасил он. – Так это про тебя слухи ползут? Что ты у Самого в услужении год провел?

– Да, – Тур, не моргнув глазом, привычно задрал нос.

– Так это ж совсем другой разговор! – мастер крякнул, вытирая руки о засаленный фартук. – Человек ты, видать, отмеченный, рука у тебя должна быть верная, раз Хозяин не сожрал. Беру! Приходи завтра по росе.

Тур поначалу терялся: дерево в его руках казалось упрямым, живым существом, но он быстро научился слышать голос древесины, понимать, куда ведет жилка, а где прячется сучок. Под конец лета у него стало получаться так ладно, что Прозор – так звали мастера – лишь диву давался.

– Талант, истинный талант! – ахал он, любуясь резным наличником, который Тур вырезал за полдня.

Впервые в жизни Тур перестал чувствовать себя лишним, бестолковым подкидышем судьбы. Его изделия – будь то простые ложки или тяжелые дубовые лари – раскупали быстро. Люди платили серебром, а Тур платил дереву своим вниманием, и время в мастерской пролетало незаметно.

Микула, видя, как парень возвращается домой со щепками в волосах и спокойным блеском в глазах, только тихо радовался – нашел-таки Тур свою стезю. Даже Годимир, проходя мимо мастерской и видя Тура за работой, перестал цепляться и дышать в спину. У человека, занятого делом, была своя защита.

Тур приметил её сразу. Она стояла подле Настасьи, притенённая широким козырьком лавки. В этот раз он не пошёл напролом. Скрываясь за широкими спинами купцов и телегами с сеном, он ждал, пока сумерки не окрасят небо в цвет спелой сливы.

Следить за ней было тошно. Тур чувствовал себя вором, крадущимся в тени чужих плетней, – мерзкое, липкое чувство, будто он злодей-убивец. Она жила совсем рядом, в переулке, где старые ивы полоскали ветви в пыли.

– Чего ждёшь? – голос её ударил наотмашь. Она не оборачивалась, застыв у калитки.

Тур чертыхнулся про себя и замер, не донеся ноги до земли. Он был уверен: идёт тише мыши, дышит через раз, держится в самой густой тени. Наверное, его выдал кашель.

– Я… – он замялся, чувствуя себя мальчишкой, пойманным в чужом саду. – Извини, что так вышло. Меня зовут Тур, а…

– Знаю я, как тебя кличут, – она медленно обернулась. В сумерках её лицо казалось высеченным из белого камня, а глаза горели острым блеском.

– А тебя? – выдавил он, пытаясь вернуть остатки гордости.

Девушка посмотрела на него так, будто он ляпнул нелепицу. В её взгляде не было девичьей робости — лишь холодная, настороженная сталь.

– Зачем ты пришёл к моей семье? – она не спросила, она почти прорычала это. Звук был низким, утробным, так предупреждает чужака рысь, затаившаяся на ветке.

– Не к семье я, нет, – Тур нахмурился, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Желание общаться таяло с каждым её словом. – С тобой говорить хотел. Скажи правду… мы ведь виделись раньше? В Мавкиной деревне?

– Нет, – она коротко усмехнулась, и эта усмешка была острее ножа. – Конечно, мы встречались. Мы же соседи, Тур.

– Да, но…

Он мялся, переминаясь с ноги на ногу. Сказать, что в голове вместо года жизни – дырявая сеть, полная тумана? Нельзя. Посчитают лжецом, а то и вовсе безумцем. А этой девчонке веры не было.

– Ну? – подстегнула она.

– Почему ты убежала тогда? – он вдруг шагнул вперед, сбросив оцепенение. – На площади ты была белее полотна, а как увидела меня – дух вон. Побоялась, что я лишнее слово скажу?

– Может быть, – она скрестила руки на груди. Движение было резким, скупым.

– Что «может быть»?

– Хорошо, что ты пришёл, Тур, – она хмыкнула, и в её глазах промелькнуло нечто похожее на облегчение. – Теперь я вижу, что ты «лишнего» не скажешь.

Тур замер. Её голос, наклон головы, то, как она щурилась – всё казалось до боли знакомым. Внутри всплыло знание, острое и необъяснимое: он точно помнил, что у неё под воротом, на самой ключице, есть рваный шрам, а за ухом — крохотная родинка. Откуда? Будто они вместе делили хлеб и кров годами.

– Так как тебя звать? – голова разболелась, за висками застучали маленькие молоточки. – Дуля? Дуся?

Девушка вся подобралась, кулаки её сжались так, что побелели костяшки. Туру почудилось, что он услышал сухой щелчок – так клацают зубами волки перед броском.

– Дуня, – выдохнула она сквозь зубы.

– Точно, – ахнул Тур, и холодок продрал до костей. – Откуда я это знал? Говори!

Она молчала. Её синие глаза сверлили его насквозь. Тур ощущал от неё явную угрозу, но вместе с тем – странное тепло. Он знал: другим она горло перегрызет, но его – не тронет.

– Ты помог мне выбраться из чащи. Забыл? – наконец, глухо произнесла она.

– Я… не всё помню. Будто кусок жизни выдрали вместе с мясом, – он непроизвольно почесал затылок.

– На площади ты пел по-другому, – Дуня вдруг улыбнулась, и её лицо на мгновение посветлело, став почти девичьим. – Доброй ночи, Тур.

Она скользнула в калитку так быстро, что он не успел и слова вставить. Тур постоял немного, глядя на темные окна её избы. Ощущение было отвратительное – будто у него украли самое ценное, а взамен оставили лишь липкую тишину.

Дома его встретил запах сушеной полыни и чеснока. Микула возился у печи, насвистывая что-то под нос.

– Вернулся? – старик обернулся, его лицо в свете лучины казалось доброй маской. — Задержался ты. Неужто леший в овраг заманил?

– Нет, с девчонкой одной говорил, – Тур тяжело опустился на лавку и потер виски, пытаясь унять гул в голове.

– С какой это? – Микула хитро прищурился, отставляя горшок.

– Дуня. Мы в лесу с ней были, – Тур огорченно выдохнул. – Только она таится. Ничего толком не поведала.

– И правильно сделала, – буркнул знахарь, копошась в сундуке. – Надо же, из всех наших девок ты за Дуней пошёл! Леся вон, глаз с тебя не сводит – ядрена, красна, приданое богатое... а он за Дуней!

– Да я просто поговорить! – оскорбился Тур.

– Поговорить… Жениться тебе пора, Тур, дом полной чашей заводить, а не по сумеркам за странными девками бегать!

– Хватит тебе, Микула, – Тур помрачнел. – Знаешь же, что у меня в сердце только Любаша.

– Жить дальше надо. Своя семья — лучший оберег от нави.

– И на кого я тебя тогда оставлю? – Тур посмотрел на старика совсем по-щенячьи, с той искренней теплотой, которую берег только для него. – Ты и есть моя семья.

– Ишь, подлизывается, – Микула насупился, но в уголках его губ спряталась довольная улыбка. – Думаешь, я ради этих слов тебе курицу приготовлю? А вот возьму и приготовлю! Завтра же.

Тур тихо засмеялся. Напряжение дня начало уходить. Перед сном он долго рассказывал старику о мастерской Прозора, о том, как дерево поддается резцу, и как пахнет свежий кедр.

– Годимир сегодня сам не свой был, – вспомнил вдруг Тур, глядя на пляшущие тени на потолке. – Метался по городу, точно ошпаренный. Чует моё сердце, неспроста это.

– Дел у него теперь невпроворот, в совет-то метить – не лапти плести, – отмахнулся знахарь, укрываясь старым тулупом.

Микула еще долго бубнил про новый отвар, пока сон не сморил обоих. Над Дубовичами плыла короткая летняя ночь, но Тур во сне видел только синие глаза Дуни и чувствовал запах хвои, который никак не желал выветриваться из его памяти.

***

Тур снова ощутил это. Пробуждение под крики страха. Жар обжигал лицо. Он подумал, что это сон, который не отпускал его со дня потопа.

– Вставай! – закричал Микула, толкая Тура так, что тот едва не ударился головой о бревенчатую стену.

Тогда парень понял, что это не сон. Село горело. Багряное пламя лизало деревянные избы, превращая их в пылающие костры. Дым душил и застилал глаза. Крики людей смешивались с треском горящего дерева.

На деревню налетели верзиты, южное племя. Они верили, что души их павших воинов возносятся прямо к богу войны, Перуну, минуя мытарства Нави. Сегодня они старались заслужить эту честь кровавой жатвой.

– Идем! Защищай! – кричал Микула, выталкивая парня из избы.

Лица верзитов, измазанные сажей и охрой, напоминали лики диких духов. В руках они держали мечи и топоры, сверкающие в пламени. Шкуры медведей и волков, накинутые на плечи, придавали им зверский вид.

– Будь осторожен!

Эти дикари рубили всех, кто попадался под руку – стариков, женщин, детей. Они не просто убивали, они наслаждались страданием своих жертв, видя в этом умилостивление своим богам.

– Микула… Микула, мне страшно…

Растерянный Тур оцепенел. Все смешалось в одно багровое пятно, перед глазами плясали искры от пожара. До этого дня он видел бой только издалека, слышал о нем в печальных сказках стариков у костра. Мавки, устроившие наводнение и утащившие десяток душ, казались более милосердными, чем верзиты.

– Шевелись, а то зарубят! – проревел Микула, его голос потонул в общем гвалте. Знахарь с боевым кличем бросился в гущу сражения.

Тур неуверенно побежал, сам не зная куда. Ноги заплетались, дыхание сбивалось. Он пытался понять, что происходит, как помочь, на кого нападать, но разум отказывался воспринимать эту кровавую кашу. Вокруг кричали, сражались, умирали.

– Збыслав! – кричал Тур в толпу.

Верзиты мелькали, как тени, рубя все на своем пути. Он видел, как один из нападавших замахнулся на женщину с ребенком на руках, и в его голове что-то щелкнуло. Это был просто инстинкт.

Двое верзитов схватили Настасью, прижимая её к горящей стене избы. Её крики тонули в общем шуме. Одежда была почти сорвана, обнажая загорелую кожу. Покрепче сжав рукоять топора, Тур бросился на озверевших мужчин. Одному удалось всадить топор в голову.

Спасённая женщина, воспользовавшись замешательством верзитов, оттолкнула другого и, чудом увернувшись от занесенного меча, бросилась бежать в сторону леса.

Тур вздохнул с облегчением, наблюдая, как Настасья спасается, но тут же почувствовал острую боль в затылке. Мир резко перевернулся, перед глазами вспыхнули багровые звезды, и он рухнул на землю. Верзит, ударивший его исподтишка, злобно ухмыльнулся, вытирая меч о штаны. Он даже не счел нужным добить юношу, сочтя его слишком слабым.

Лежа на земле, в полусознании, Тур чувствовал, как вокруг бушует пламя, как пахнет кровью и смертью. В последний миг перед тем, как тьма поглотила его, в голове промелькнула мысль: он не смог. Он не смог защитить деревню, уже вторую, не смог даже оказать достойного сопротивления.

Один из верзитов подбежал к идолу Хорса, стоящему на холме. Замахнувшись своим огромным топором, он с криком, полным ненависти, снес ему голову.

– Перун превыше всего!

***

Тура пронзила резкая боль в голове, будто колючий куст пророс сквозь череп. Он застонал и попытался пошевелиться, но руки и ноги были связаны. Глаза медленно открылись, и перед ним возникла размытая картина: закопчённые брёвна, тусклый свет, лица, измазанные сажей.

Тур лежал на полу в одной из уцелевших изб, которая теперь служила верзитам временным лагерем. Вокруг копошились воины, поглощающие остатки награбленной еды и питья. Запах жареного мяса смешивался с запахом пота и крови. Верзиты чувствовали себя расслабленно и уверенно.

Они не обращали на Тура особого внимания, считая его мелкой добычей. Один из них, с кривым шрамом через всё лицо, плюнул рядом с ним и презрительно бросил:

– Еще один дубович, который не умеет держать оружие.

Тура связали грубыми веревками, перетянувшими запястья и лодыжки до боли. Он лежал на боку, чувствуя, как затекает шея и болит голова. Вокруг кишели мухи, облепляя раны на его лице и теле. Он не знал куда деться от унижения и собственной беспомощности. В горле пересохло от жажды.

Потолок избы был закопчён сажей, а сквозь дыры в крыше виднелось серое небо. В один из просветов Тур увидел стаю воронов, кружащих над пепелищем его родной деревни. Не может быть. Это сон. Злая шутка. Он все еще в лесу и Леший наводит на него ужасные видения.

Дорога до селения верзитов для Тура была мучительной. Он то терял сознание, проваливаясь в густую тьму, то приходил в себя, ощущая боль во всем теле. Каждый раз, когда он возвращался в реальность, его встречала одна и та же картина: серые лица верзитов, злобно озирающих его, ухабистая дорога, жесткая веревка, врезающаяся в кожу, и палящее солнце, обжигающее лицо.

Его везли на телеге, вместе с другими пленниками и награбленным добром. Телегу трясло на каждой кочке, и каждый толчок отдавался острой болью в голове, заставляя его стонать.

Несколько раз он пытался сопротивляться, выкрикивая проклятия и пытаясь освободиться от пут, но каждый раз это заканчивалось жестоким избиением.

Он видел, как издеваются над другими пленниками – женщинами, детьми. Верзиты глумились над ними, отнимали последние вещи, заставляли выполнять унизительные работы. Он чувствовал их страх и отчаяние, и это еще больше усугубляло его собственное состояние.

Однажды, очнувшись после очередного избиения, Тур увидел перед собой лицо юной женщины, пленницы из его деревни. Её глаза были полны слез, а губы тихо шептали молитву. Она протянула ему кусок черствого хлеба, украдкой, боясь быть замеченной верзитами. Тур с благодарностью принял угощение, но не смог проглотить ни крошки. Горечь и отчаяние сдавили его горло, лишая возможности есть.

Дорога казалась бесконечной. Палящее солнце сменялось холодными ночами. Зной сменялся проливным дождем. Боли, голод, жажда, унижения – все это слилось в один непрерывный кошмар. Тур уже не понимал, где реальность, а где сон. Он чувствовал, как постепенно теряет рассудок, как от него ускользают последние остатки надежды. Он почти смирился со своей участью, готовясь к неизбежной смерти.

Когда телега, скрипя и подпрыгивая, въехала в селение, Тур, обессиленный и измученный, с трудом разбирал происходящее. Вместо привычных ему бревенчатых изб, его взору предстали дома, сложенные из камня и глины, с крутыми соломенными крышами. Ландшафт представлял собой смесь полей, на которых зрела рожь и ячмень, и густых лесов, подступающих к самой околице. В воздухе витал запах дыма от кузниц, свежего хлеба и хмельного пива. Напоминало дом дубовичей.

В центре обширная площадь, вымощенная грубым камнем. Здесь находился рынок, где бойко торговали оружием, украшениями, тканями и зерном, но внимание Тура привлекло другое: огромный деревянный идол Перуна, возвышавшийся над площадью. Рядом с идолом пылал костёр, где совершали обряды.

Пленников, включая Тура, стащили с телеги и погнали на площадь. Часть из них становилась рабами, работая в полях, кузницах или на строительстве укреплений. Женщин могли взять в жёны, особенно если они были молоды и красивы, но самых сильных и умелых воинов вербовали в дружину, предлагая им свободу и богатство в обмен на верность и службу. Однако, некоторые пленники, особенно те, кто отличался упорством и непокорностью, предназначались для жертвоприношения Перуну, чтобы умилостивить бога и заручиться его поддержкой в будущих битвах.

– Этот хилый совсем… – задумчиво почесал бороду верзила, оглядывая Тура с головы до ног. – Для работ не пойдет. В жертву отдадим, да и только.

– Да Перун осерчает, что мы ему сопляка такого даруем! – возразил другой, сплевывая.

– А чего сразу не прикончили его? – буркнул первый.

– Молодой совсем, – ответил третий. – Воина из него еще можно сделать. Присягнет - будет нам верен.

– Воин из него, как из лешего - девка! Он и топор в руках удержать не сможет! Бросим его на корм псам да и дело с концом.

– Научим всему! Под нашим присмотром станет человеком. Эй, ты, оглобля! – Тура грубо пнули сапогом. – Чей сын будешь? Что умеешь?

Тур молчал, с ненавистью глядя на захватчиков исподлобья. Боль от удара пронзила всё тело.

– Сын знахаря… – поморщился он, с трудом выговаривая слова. – Зорана…

– Знахарь нам без надобности, – ухмыльнулся мужчина, что с самого начала настаивал на смерти Тура, обнажая гнилые зубы.

– Без надобности, – подтвердил другой, поглаживая рукоять меча. – А воинов много не бывает. Выучим, будет нам в бою подмогой. Откажешься – умрешь. Утром ответ дашь.

Тура бросили в темный хлев, где уже лежали несколько пленных, дрожащих от холода и страха. Он был грязным и смрадным, пол устлан гнилой соломой. В углу копошились крысы. Тур прижался к стене, пытаясь согреться. Его тело болело от побоев, а в голове пульсировала мысль: что ждет его завтра?

Страх за свою новую жизнь, вернее, за её скорый конец, ледяной хваткой сжимал сердце. Где же сейчас его отец?

13. Тень за частоколом

Солнце едва показалось из-за горизонта, когда дверь хлева с грохотом распахнулась. Грубые руки выдернули Тура наружу. Заспанные лица пленников проводили его взглядами, полными сочувствия и страха.

Утренний воздух был прохладным и влажным. Земля под ногами скользкая от росы. Тура повели на площадь, мимо угрюмых домов и сторожевых башен. Люди спешили по своим делам, бросая на него любопытные и враждебные взгляды.

Толчком под спину его заставили остановиться перед огромным идолом Перуна. Там же стоял старейшина, облаченный в белые льняные одежды, украшенные вышивкой с обережными символами.

- Сын Зорана, - начал старейшина, его голос звучал гулко и властно. - Сегодня перед ликом Перуна, громовержца, перед ликом богов наших, ты должен сделать выбор. Отныне ты можешь стать одним из нас, воином Перуна, защитником нашей земли. Ты можешь забыть прошлое, отречься от старых богов и присягнуть на верность нам и Перуну. Ты будешь сражаться плечом к плечу с нами, делить добычу и славу. Ты будешь чтить наших богов, уважать наших старейшин и защищать наших женщин и детей. Готов ли ты отринуть прошлое и стать воином Перуна? Готов ли ты служить нам верой и правдой, не щадя ни сил, ни жизни своей? Готов ли ты пролить кровь за нашу землю и за нашу веру?

Небо заволокло тучами, и хлынул проливной дождь. Тур стоял, опустив голову, сжав челюсти так, что заболели скулы. Вода стекала по его лицу, смешиваясь со слезами.

Мёртвый не отомстит мавкам. Не поможет Микуле. Не найдет отца. Не отомстит Годимиру.

Воин… Какой из него воин? Он только нашел свое призвание, то, что грело его душу. А теперь предстояло обучаться убийству. Нести смерть. Помогать этим безумцам грабить честный народ.

Собрав всю волю в кулак, Тур поднял голову и посмотрел в глаза старейшине. Его голос дрожал, был еле слышен сквозь шум дождя.

- Да… - прошептал он, выталкивая слово из себя. - Да… я готов.

Он действительно будет стараться изо всех сил, чтобы стать лучшим воином. Тогда ни один верзит не покинет деревню живым.

***

На пыльной, утоптанной площадке у самой гридницы, где собиралась верзитская дружина, Туру предстояло доказать свою «верность» на деле. Воевода, здоровенный, широкоплечий мужик с рыжей бородой по прозвищу Пепел, скрестил руки на груди, насмешливо глядя на молодого дубовича.

Вышел один из молодых верзитов, ровесник Тура, но уже закаленный в схватках, по имени Заяц. Он держал в руках тяжелую дубовую палицу, которая выглядела куда внушительнее тонкой палки, что вручили Туру. Заяц ухмыльнулся, демонстрируя отсутствие нескольких передних зубов.

- Ну что, знахарь, покажи, как дубовичи принимают поражение! - прорычал он.

Тур принял стойку, которую подсмотрел у других, но чувствовал себя в ней нелепо. Руки дрожали. Палица казалась ему чужой, неуклюжей.

Заяц не стал ждать. Он ринулся вперед и сходу нанес мощный удар. Тур инстинктивно поднял свою палку, но верзит выбил ее из рук, опалив ладони жгучей болью. Заяц тут же воспользовался моментом, обрушив на Тура град ударов: в плечо, в бок, по ногам.

Тур задыхался, пытаясь увернуться, но его тело, не приученное к таким нагрузкам, было неуклюжим и медленным. Он падал, поднимался, снова получал удар. В горле першило от пыли и горечи.

- Вот твой знахарь! Как ощипанный воробей! — гремели голоса верзитов.

- Да он даже щит не поднимет, куда ему меч!

- Слабак!

- Надо было на корм псам…

Заяц, наслаждаясь своей победой, нанес последний, особенно сильный удар по ногам Тура. Тот рухнул на землю, больно ударившись головой. Перед глазами поплыли черные круги, во рту появился солоноватый привкус крови.

Стыд обжигал его щеки сильнее, чем боль от ударов. Он, сын знахаря, тот, кто должен был стать мудрым помощником своего народа, теперь валялся в пыли, избиваемый чужаками. И ничего не мог с этим сделать. Оставалось радоваться, что бьют именно его, а не близких людей из села. Мысль, что Микулу, добродушного старика, убили, не давала ему покоя.

Исхлестанный, в синяках и ссадинах, Тура отправили работать в поле. Он думал, что будет страшнее.

Поле простиралось широкой, унылой равниной, изрезанной бороздами вспаханной земли. Солнце палило нещадно, обжигая кожу и суша горло. Работа была монотонной и изнурительной: он должен был идти за здоровенным быком, тянущим тяжелый плуг, и направлять его, следя за тем, чтобы борозда была ровной. Земля, комковатая и каменистая, с трудом поддавалась плугу, и Туру приходилось прикладывать все свои силы, чтобы удержать его.

Верзиты, работавшие неподалеку, время от времени подходили к Туру, чтобы подшутить над ним.

- Что, знахарь, тяжело? Не привык к настоящей работе? Может, травам свои пошепчешь, чтобы плуг сам пошел? - хохотал один.

Тур молча стискивал зубы и продолжал работать, стараясь не обращать на них внимания. Он представлял себе, как на месте этого поля раскинется пожар, как верзиты будут в ужасе бегать, пытаясь спастись, как он сам будет стоять посреди огня, мстя за своих близких. Эта мысль давала ему силы продолжать.

К полудню он совсем выбился из сил. Голова кружилась, в глазах темнело. Парень чувствовал, что еще немного, и он упадет без сознания. Присел на межу, чтобы передохнуть, и тут заметил его.

На краю поля, под старой, раскидистой березой, сидел маленький старичок. Лицо его было морщинистым, а глаза - ясными и проницательными. На голове потрепанный соломенный колпак, а одет он в грубую холщовую рубаху и лапти.

Тур сначала подумал, что это один из верзитов, решивший подшутить над ним, но что-то в этом старичке было неземное, странное.

Старичок, заметив Тура, поманил его пальцем. Тур, повинуясь какому-то необъяснимому порыву, подошел к нему.

- Тяжело тебе, парень? - спросил старичок, глядя на Тура своими умными глазами.

Тур кивнул, не в силах произнести ни слова.

- Это потому, что ты не чувствуешь землю, - сказал старичок. - Ты с ней не един. Ты видишь в ней только тяжелую работу, а она видит в тебе только чужака.

Тур удивленно посмотрел на старичка.

- Земля живая, парень, - продолжал незнакомец. - Она чувствует твою боль, твою ненависть, но она может быть и щедрой, если ты будешь относиться к ней с уважением и любовью.

Старичок протянул Туру горсть земли.

- Возьми, - сказал он. - Почувствуй ее тепло, ее силу. Попроси у нее прощения за то, что ты не любишь ее, и пообещай, что будешь заботиться о ней.

Тур взял горсть земли в руки. Она была теплой и пахла травами и солнцем.

- Не виню я землю за их злодеяния, - нахмурился Тур.

Старичка и след простыл. Он исчез так же внезапно, как и появился. Тур остался один под березой, держа в руках горсть земли.

Тур встал и вернулся к плугу. Работа по-прежнему была тяжелой, но теперь он выполнял ее с другим настроением. Плуг как будто стал идти плавнее, борозда - ровнее.

- Спасибо, Полевик! - крикнул он.

Ночью пленённых «дубовичей» загнали в тесную клеть, где когда-то держали скотину. В воздухе стоял густой, липкий дух прелой соломы, овечьего дерьма и свежей крови. Те, кто сохранил искру гордости в глазах, корчились на дне мёрзлой ямы, прикрытой сверху дубовыми плахами. Тех же, кто плюнул в сторону захватчиков и отказался целовать ноги в знак верности, уже не было среди живых - их тела, обглоданные тенью, оставили в придорожной канаве на корм воронам да лисицам.

В полумраке клети, где единственным светом были щели между брёвнами, люди шептали заговоры и призывали чуров, прося защиты от неминуемой доли.

- Что с нами будет? - тонкий, надтреснутый голосок Людевита полоснул по тишине. Мальчик вжался в бок Мирины, ища хоть каплю тепла.

- Все… все будет ладно, - выдавила она, с трудом ворочая пересохшим языком. Рукавом изорванной рубахи, по подолу которой еще виднелись остатки обережной вышивки - красные петухи, символ зари, теперь запачканный грязью, - она утирала жгучие слезы.

- Куда они тебя водили? - Мальчик заглянул в её глаза, расширенные от ужаса, в которых застыло отражение чего-то невыразимо чёрного.

Мирина судорожно вздохнула, будто ей не хватало воздуха, и вдруг зашлась в беззвучном рыдании, обхватив себя за плечи. Это была та самая Мирина - звонкоголосая девка, что на Яриловы гуляния шутила с Туром. Теперь же она казалась выцветшей тенью самой себя.

- Эй! Ты же из рода Дуни? - Тур окликнул мальчишку, пытаясь отвлечь его от девичьего горя. Все понимала, «куда» ее водили верзиты.

- Да. Сестра она мне, - малец встрепенулся, его пучеглазое лицо, такое похожее на лицо Дуни, замерло в ожидании.

- Как звать-то?

- Людевит.

- А Дуня где? - Тур нахмурился. - Дома её не видать было, когда пленники строились.

- Не знаю… - малец шмыгнул носом, - её не было ночью. Она в лес ушла, травы слушать. Матушка говорила, кабы мы с ней пошли, может, и нас бы леший укрыл, ветками заманил, спрятал…

Тур сжал кулаки. Он и без мальчика догадывался, где Дуня. Сердце предательски кольнуло, но он лишь похлопал Людевита по костлявому плечу.

- Мирина правду говорит. Живы будем - не помрем.

За спиной мальчишки Мирина едва заметно качнула головой, прокусив губу до крови. Девушка в «все будет хорошо» не верила. Когда Людевит наконец забылся тревожным сном, она подползла к Туру, обдавая его запахом страха и сырости.

- Збыслав отказался клясться, - прошелестела она. - Грозился Хорсовым гневом, в лицо им харкал…

- Збыслав? Здесь он? - Тур подался вперед, в глазах вспыхнул яростный огонек.

- Отказался он, Тур, - она закрыла рот ладонями, сдерживая вопль. - Отказался! Слышишь?

- И что? В яме он! Вытащим!

- Тур… - она тяжело проскрипела это имя. - Он. Мертв. Я слышала, как звенели мечи. Своими глазами не видела, как плоть резали, но слышала… Слышала, как затихло всё.

- Нет! - парень замотал головой. - Быть не может! Его не свалить так просто. Видела сама? Кровь видела?

- Нет, - пискнула она, съежившись под его тяжелым взглядом. - Но знаю… сердце чует.

Тур шумно выдохнул от облегчения. Коли не видел никто смерти - значит, жив. Молитва сама собой сложилась в уме: «Мать сыра земля, укрой его, если пал, или дай сил, если дышит».

На рассвете покой закончился. Людевита и других подростков, у которых только-только пробивался пух на подбородке, погнали на задний двор. Тура, чьи плечи уже набрали мужскую ширь, определили в «младшую челядь», которой суждено было стать мечным мясом. Оружия не дали, зато выдали палки, обмотанные рваной кожей, и тяжелые щиты.

Тренировки рабов у этих воинов-верзитов были сродни пытке. Их не учили честному бою. Их учили убивать и выживать в свалке.

- Стой в ряду! - орал верзит, охаживая Тура по спине плетеной нагайкой.

Их выгоняли на растоптанный пустырь, где земля смешалась с кровью и пеплом. Инструкторы - матерые гридни с зарубцевавшейся кожей - били в полную силу. Парень едва успевал закрываться тяжелым щитом. Удары сыпались градом: по ногам, по шлему, по ребрам.

- Вставай, коровье отродье! Жилы рви, а щит не бросай! - хрипели над ухом.

Тура заставляли бегать с бревном на плечах, пока пот не начинал застилать глаза кровавой пеленой. На тренировочных боях их сталкивали друг с другом. Парень видел, как мальчишкам выбивали зубы, как хрустели кости под ударами тупых мечей. Опилки на «ристалище» быстро становились бурыми. Пленники, одуревшие от боли и страха, кусались, рвали друг друга ногтями, лишь бы прекратить это истязание. Тур чувствовал, как внутри закипает не боевой задор, а холодная, липкая ненависть. Ему было страшно, но еще больше - обидно за эту поруганную долю.

Спустя седмицу Тура перевели из скотского сарая. Теперь он жил в «людской» - длинной пристройке рядом с княжьей гридницей. Он все еще чувствовал себя запертой овцой, но здесь хотя бы была печь, топившаяся по-черному.

Помещение было низким, пропахшим кислыми щами, немытыми телами и салом. Вдоль бревенчатых стен тянулись широкие лавки, застеленные старыми овчинами. По углам висели пучки сушеной полыни - отгонять вшей да недобрых духов. Тур спал на самом краю, у двери, где из щелей немилосердно сквозило, на тонком слое прелой соломы.

- Знахарь, слышь! У меня в заноза в заднице засела! - заржал здоровенный детина по кличке Вепрь. Он был таким же рабом, но за три года службы верзитам успел обрасти жирком и наглостью. — Не поможешь вытащить, а? Или только глазами хлопать умеешь, как девка на выданье?

Тур лишь крепче сжал зубы и перевернулся на другой бок, чувствуя под ребрами жесткие прутья соломы.

- Ты бы потише с ним, Вепрь, - шикнул из темноты костлявый раб. - Люди-то пропадают. Вчера Богдана не досчитались, третьего дня - малого из лесных.

- А то что? - Вепрь выставил подбородок, на котором красовался шрам от сулицы. - Думаешь, этот недотыкомка их в лес уволок?

- Может, и он, - мужчина понизил голос до шепота, и в тишине избы это прозвучало как шипение гадюки. - Говорят, он с нечистью знается. Вдруг он верзитов за загривок берет да к Лешему в болото водит? Гляди, обернется волком - и горло перехватит.

- Да что мне до верзитов? - махнул рукой Вепрь, хотя в глазах на мгновение мелькнула тень страха. - Еще ни один наш брат-раб не пропал без вести, все только эти, хозяйские псы. А этот... он с собственной жопой договориться не может, когда его на плацу палками охаживают. А ты - нечисть, нечисть...

По людской прокотился грубый, хриплый хохот. Тур зажмурился. Спина под рубахой саднила - раны еще не затянулись, а новые синяки от тренировок горели огнем.

«Смейся, дубина», - подумал он.

В голове всплыли образы ядовитого вёха и дурмана. Пара корешков в котел Вепря - и его шутки станут очень короткими.

Пропажа верзитов стала для племени незаживающей язвой. По ночам даже самые отчаянные гридни не решались выходить за частокол. Страх питал слухи, а слухи подтверждались кровью. Давече у ручья нашли дозорного: он был не просто убит, а выпотрошен с какой-то жуткой, нечеловеческой тщательностью. Внутренности были развешаны по ветвям старой ивы, а само тело изломано так, что даже родная мать не признала бы в этом кровавом месиве своего сына.

Тур выплюнул на утоптанную землю густую слюну, перемешанную с пылью и кровью. Очередная тренировка едва не оставила его без зубов — тяжелый деревянный меч напарника, низкорослого и злого мокшорна, прошелся вскользь по челюсти.

В этот момент на поле появился Белогор. Статный, широкоплечий дружинник в кольчатой рубахе, чешуйки которой блестели на солнце, как чешуя сазана. Его перехлестывал широкий кожаный пояс, украшенный серебряными бляшками с изображениями волков. Белогор был из тех немногих, кто не видел в рабах лишь скот; в его взгляде читалась суровая оценка воина, а не брезгливость хозяина.

Он внимательно осмотрел каждого, задержав взгляд на Радосвете, а затем подошел к старому верзиту, седому сотнику, руководившему побоищем. Они заговорили быстро, вполголоса. Лицо Белогора было тронуто тенью тревоги.

- Хватит пялиться, упырь! - рявкнул мокшорн, толкнув Тура плечом.

- Не лезь, - огрызнулся парень и, вопреки приказу оставаться в строю, направился к Белогору.

Дружинник заметил его сразу. Он остановился, положив ладонь на навершие меча.

- Тур, верно? Неплохо машешь палкой. Для того, кто привык коренья в ступке толочь, - хмыкнул он, и в уголках его глаз пролегли мелкие морщинки.

- Почему знахари должны плохо биться? - Тур выпрямился, стараясь игнорировать боль в челюсти.

- И много ли ты бился до того, как мы пришли?

- Однажды. С хорошим охотником, которого вы взяли в плен. Где Збыслав? Я не видел его ни в поле, ни в сарае.

Белогор безразлично пожал плечами, и этот жест, такой обыденный, полоснул Тура по сердцу.

- Если его нет среди живых, значит, Морана уже соткала ему саван.

- Он в яме? - Тур шагнул ближе, нарушая всякое приличие.

- Я не считаю рабов, - высокомерно скривился витязь. - Спроси у Чудомила. Он ведает челядью.

- Он выпорет меня прежде, чем я успею имя Збыслава сказать!

- Тебе не помешает, - Белогор едва заметно, почти по-доброму улыбнулся и пошел прочь, позвякивая кольчугой.

Чудомил был подобен гнилому пню, покрытому склизким мхом. Толстый, одышливый, он всегда казался страшно занятым: то проверял амбары, то пересчитывал скот, но на деле лишь раздавал подзатыльники и изрыгал проклятия. Тур нашел его у коновязи.

- Где Збыслав? - парень встал прямо перед красным, потным носом надзирателя.

Глаза Чудомила округлились, наливаясь дурной кровью. Рот его медленно приоткрылся, обнажая желтые зубы. Он не закричал сразу - он смаковал момент.

Через минуту Тура уже тащили к позорному столбу. Его руки вскинули вверх, обмотав запястья грубой конопляной веревкой. Рубаху сорвали, обнажая спину, на которой еще белели старые шрамы. Чудомил с хрипом размахнулся.

Свист плети - и первая полоса огня легла между лопаток. Тур выгнулся, впиваясь пальцами в дерево столба. Боль была не сухой, а какой-то влажной, захлестывающей. Второй удар содрал кожу, третий - заставил мир перед глазами поплыть. Он чувствовал, как горячие струйки крови ползут по ребрам, как каждый нерв кричит о пощаде. Тур вгрызся в собственную губу, чувствуя вкус соли и железа, и смотрел на далекую полоску леса. На десятом ударе он перестал чувствовать отдельные вспышки - спина превратилась в один сплошной очаг пожара.

- Чудомил! - громовой голос Белогора заставил надзирателя замереть с занесенной рукой. - Довольно. Нам нужны воины, а не калеки.

Чудомил недовольно сплюнул, но спорить не решился. Тура отвязали. Он рухнул на колени, едва сдерживая стон. Дрожащими руками он потянулся к своей рубахе. Когда ткань коснулась избитой, кровоточащей плоти, Тур едва не потерял сознание. Каждая ворсинка льна впивалась в раны, словно тысячи раскаленных игл. Он медленно натягивал её, чувствуя, как рубаха мгновенно пропитывается кровью и липнет к мясу. Холодный пот градом катился по лицу.

Белогор исчез, не обернувшись. Тур, пошатываясь, снова подошел к Чудомилу. Глаза парня горели лихорадочным, безумным светом.

- Так где он? - процедил сквозь зубы.

- Ты! Ты его сообщник! - Чудомил брызнул жирной слюной прямо в лицо Туру. Парень даже не моргнул, лишь вытер щеку рукавом.

- Какой еще сообщник?

- Да! Это ты открыл засовы! Это ты вывел его тропами, которые только лешаки знают! Тебе голову отрубить мало, гаденыш! - слюни летели во все стороны, мужчина трясся от ярости.

- Он сбежал?.. - Тур не смог сдержать слабой, торжествующей улыбки.

Тяжелый кулак Чудомила врезался в скулу, сбивая парня с ног. Тур чувствовал, как челюсть онемела, как голова отозвалась гулким звоном. Тело, закаленное тренировками и привыкшее к боли, теперь принимало удары как должное. Главное он узнал: Збыслав жив. Збыслав на воле.

В наказание Чудомил выставил парня в ночной дозор у самой кромки леса. Это была верная смерть - все знали, что творится там, но Тур стоял спокойно. Ночной воздух, пахнущий хвоей и прелой листвой, гладил его горящее лицо. Тишина леса не пугала, а убаюкивала. Он чувствовал себя здесь больше дома, чем в душном сарае или на пыльном плацу. Лунный свет серебрил папоротники, и где-то в глубине чащи ухнула сова.

- Почему ты не предупредил меня? - негромко хмыкнул Тур, обращаясь к темноте, которая, казалось, дышала ему в лицо. - Год жили плечо к плечу, а ты даже не шепнул, что беда идет...

Тур закрыл глаза и впервые за долгое время вдохнул полной грудью.

14. Добыча

- Ты! - рявкнул Белогор, хватая Тура за грудки. В глазах парня не было ни намека на страх. - С нами поедешь. Покажешь, чему научился. Умрешь - никто скучать не будет.

Парень грубо оттолкнул взбудораженного воина от себя и отряхнулся. Год, проведенный среди верзитов, закалил его тело и дух. Он уже не был тем хрупким юношей, каким попал в плен. Работа в поле, в лесу, постоянные тренировки, пусть и с издевательствами, сделали свое дело. Мышцы окрепли, тело стало выносливее, а взгляд - твердым и решительным.

- Я клялся селение защищать, а не чужих богов осквернять, - он смотрел исподлобья, голос его был тих, но тверд.

- Тогда я поклянусь, что убью тебя на месте, коли с нами не пойдешь, - ухмыльнулся Белогор. - А за попытку свою трусость отстоять - хвалю. Наконец ты научился рот открывать.

Белогор прошел мимо, с силой ударяя Тура в плечо. Парень не пошатнулся, сдержав удар. Слова нового воеводы он всерьез не воспринимал: давно стало понятно, что Белогор за что-то уважает Тура и не желает ему зла.

Верзиты, обычно вальяжные и неторопливые, превратились в единый, слаженный механизм, готовящийся к войне. Запах кожи, железа и пота пропитал воздух, смешиваясь с дымом костров, над которыми варилось похлебка и коптилось мясо.

- В прошлый раз мне удалось никого не убить, - шепнул Яровит Туру. – Просто держись подальше от всего этого шума. Главное, не попадайся на глаза Деяну или Лютобору.

- Не убить? Ты же верзит, - прыснул Тур.

Яровит всегда отличался какой-то сердобольностью, но парню казалось, что он так добр только на тренировочном поле.

- И что? – Яровит был оскорблен.

Белогор, ставший воеводой, лично руководил приготовлениями, отдавая четкие и лаконичные приказы. Он ходил между воинами, осматривая их оружие и доспехи, поправляя экипировку и подбадривая словом. Его взгляд не упускал ни одной детали.

Воины, облаченные в кожаные доспехи, точили мечи и топоры, проверяли прочность щитов и натягивали тетиву луков.

Тура также привлекли к приготовлениям, поручив ему ухаживать за лошадьми. Он чистил их, кормил и поил, проверял сбрую и подковы.

- Тур… - Людевит сильно болел в последнее время и еле стоял на ногах.

- Что такое? – парень отвлекся от лошадей, взволнованно пощупав лоб мальчика.

Рабство не пошло на пользу юному дубовичу: люди боялись, что он умрет со дня на день. Глаза, на фоне осунувшегося лица, стали казаться еще более выпученными, даже обезумевшими.

- Ты будешь убивать? – пискнул мальчик, оглядывая веселых воинов, готовившихся к сражению.

- Не хотелось бы, - дернул плечом парень и горько хмыкнул.

- Я рад, что меня не взяли.

- Хотел бы я оказаться на твоем месте, - Тур дружелюбно потрепал мальца по голове. Тот качнулся, еле устояв на ногах.

- Тур, ты мог бы мне помочь? Меня опять отправляют к знахарке, а я не хочу к ней… - он стыдливо опустил глаза.

- Почему это? Она хорошая женщина.

- Она-то да… Но там постоянно Дана. В последний раз она сказала, что убийства верзитов происходят из-за меня! И что за каждую смерть я расплачиваюсь своей душой! Поэтому я так долго хвораю.

- Что за вздор?! – от крика Тура лошади заволновались. – Не слушай ее!

- Она говорит, что лесное чудовище пришло сюда из-за меня.

- Не верь, Людевит! Это просто звери, к тому же уже давно не было нападений.

- Это потому что знахарка ловушки расставила. Она мне так сказала, - он почему-то горделиво вздернул нос. – Ты не мог бы сделать для меня лекарство? Я не могу спать… Слышу какой-то скрежет и вой.

- Все его слышат, Людевит. Нельзя усыпить себя в этом месте. – Тур снизил голос до шепота. – Надо быть всегда готовым.

- Но я так давно не спал… - он чуть ли не плакал.

- Я сделаю для тебя кое-что. Жди моего возвращения. И не слушай Дану!

- Что ты там копаешься?! - взревел крикливый воин, подлетая к Туру. - Быстрее! Лошади сами себя не напоят!

Людевит поспешил уйти.

- Сам занимайся, - Тур равнодушно пожал плечами, всем своим видом демонстрируя полное отсутствие интереса к требованиям верзита. Он развернулся и неспешно пошел прочь, словно собирался на вечерние посиделки у костра, а не на кровавый набег.

Воин, опешивший от такой наглости, покраснел. Он бросился за Туром, намереваясь силой заставить его повиноваться. Протягивая руку, попытался ухватить парня за локоть, чтоб развернуть его обратно. Едва почувствовав прикосновение, Тур резко обернулся. Удар был неожиданным и сокрушительным. Тур, вложив в него всю свою злость, ударил прямо в переносицу воина. Хруст кости раздался отчетливо, заглушая шум приготовлений. Воин взвыл от боли, схватившись руками за окровавленное лицо. Из носа хлынула алая кровь, заливая бороду и одежду.

Тур не дал ему опомниться. Он нанес еще один удар, на этот раз в челюсть. Та жалобно хрустнула, и воин повалился на землю. Он лежал, корчась от боли, и стонал, выплевывая на землю кровь и зубы.

Вокруг мгновенно образовалась толпа. Верзиты, увидев поверженного товарища и разъяренного Тура, застыли в изумлении.

- Да он что, взбесился?! - прошептал кто-то в толпе.

- Правильный настрой, - усмехнулся Белогор, быстро теряя интерес к бытовой стычке.

Жрецы приносили жертвы богам, моля о победе и защите от врагов. Они жгли костры, пели гимны и гадали на костях животных, предсказывая будущее.

Вечером, когда костры разгорелись ярче и тени стали длиннее, Белогор собрал всех воинов на совет. Он рассказал им о цели набега, о богатствах, которые они смогут захватить, о славе, которую они смогут заслужить.

- Мы идем на племя кривичей, - говорил Белогор, - Они слабые и трусливые. Их земли богаты, а их сокровища лежат без охраны. Мы возьмем все, что захотим, и вернемся домой с добычей и славой!

Тур стоял в толпе воинов, молча слушая речь Белогора. Нажива его не интересовала, а вот возможность незаметно прирезать одного из своих - еще как.

***

Тьма обволакивала спящую деревню кривичей, скрывая в своих объятиях приближающуюся смерть. Лишь слабые огоньки в окнах нескольких изб выдавали присутствие жизни, не подозревающей о надвигающейся угрозе. Верзиты бесшумно пробирались к поселению, крадучись между деревьями и кустами, подобно голодным волкам, вышедшим на охоту.

Впереди шел Белогор, его лицо сейчас было сосредоточенным и жестоким. Он поднял руку, давая сигнал к атаке, и тишину разорвал оглушительный боевой клич верзитов.

Словно взбесившиеся стихии, они обрушились на деревню, на спящих людей, на мирно посапывающих в колыбелях младенцев. Мечи взвились в ночном воздухе, проливая первую кровь. Топоры крушили двери и окна, врываясь в жилища, полные ужаса и отчаяния.

- Я буду за тобой следить, - угрожающе прошептал Деян Туру. - Если никого не убьешь - умрешь сам.

- За собой следи, - процедил Тур сквозь зубы, - не ровен час, как захлебнешься своей кровью.

Стрелы с горящими наконечниками полетели в соломенные крыши, мгновенно превращая дома в пылающие факелы.

Перед глазами Тура возникла картина деревни дубовичей, охваченной пламенем, разграбленной и оскверненной верзитами. Он видел лица своих близких, искаженные ужасом и болью, слышал их предсмертные крики, полные мольбы о помощи. Сердце его сжалось от невыносимой боли, а ненависть к верзитам вспыхнула с новой силой, затмевая собой все остальные чувства.

Тур, словно окаменевший, стоял посреди этого кошмара, не в силах пошевелиться. Он чувствовал себя беспомощным, как в тот роковой день, когда его родная деревня была уничтожена. Дважды.

Один из верзитов схватил маленькую девочку, пытавшуюся убежать, и замахнулся на нее мечом. Нет, Тур больше не мог стоять в стороне.

Парень всадил топор в голову верзита. Девочка, перепуганная до смерти, вжалась в землю, не понимая, что происходит. Тур поднял ее на руки и побежал прочь от огня, в сторону леса.

Он не знал, куда бежать, но инстинкт вел его вглубь леса, подальше от огня и смерти. Наконец, обессиленный, он остановился на небольшой поляне, окруженной высокими деревьями. Опустив девочку на землю, он огляделся.

- Не бойся. Здесь ты будешь в безопасности, - Тур отвернулся от девочки и уперся взглядом в деревья. - Леший, хозяин леса, услышь меня! Я знаю, что ты здесь, что ты видишь меня. Прошу тебя, убереги эту девочку. Защити ее от зла, согрей ее своим теплом, накорми ее своими дарами. Я знаю, что ты добрый и справедливый, и ты не оставишь ее в беде. Я вернусь за ней, как только смогу, но до тех пор она будет под твоей защитой.

Возвращаясь в деревню, охваченную пламенем, Тур услышал приглушенный женский крик. Он насторожился и, крадучись, пошел на звук. За одним из уцелевших домов увидел Деяна, повалившего на землю молодую женщину. Воин пытался сорвать с нее одежду, не обращая внимания на ее мольбы и крики.

Бесшумно подкравшись к Деяну, Тур схватил его за волосы и резко откинул голову назад. В другой руке он держал нож, выхваченный у одного из убитых верзитов. Не давая Деяну опомниться, он перерезал ему горло одним точным движением.

Кровь хлынула фонтаном, заливая лицо и одежду Тура. Деян захрипел, пытаясь что-то сказать, но из его горла вырывались лишь хрипящие звуки. Мужчина судорожно забился в агонии, царапая землю руками.

Тур не отпускал его, держал крепко, боясь, что он убежит. Парень смотрел в глаза Деяну, наблюдая, как в них гаснет жизнь.

Когда Деян перестал дышать, Тур отбросил его тело в сторону. Женщина смотрела на Тура широко раскрытыми глазами, не в силах произнести ни слова.

Деревня кривичей превратилась в дымящиеся руины. Огонь догорал, оставляя после себя лишь пепел и обугленные останки.

Тур отвел спасенную девушку в лес. За ней ему удалось вывести еще пару человек. О ребенке, которую Леший действительно тщательно спрятал, теперь можно было не беспокоиться. Кривичи целовали ноги Тура и поспешили уйти вглубь леса.

Верзиты рыскали по развалинам, собирая добычу и добивая раненых. Их лица сияли от радости и возбуждения. Они хватали все, что попадалось под руку: драгоценности, оружие, одежду, домашнюю утварь. Набивали свои мешки и телеги награбленным добром, не стесняясь в своей жадности.

Двое здоровенных детин, Кривда и Ярополк, склонились над расстеленным на земле платом, на котором горкой высились награбленные украшения.

- Ну что, Кривда, делим по-честному? - хрипло спросил Ярополк, оглядываясь по сторонам. Боялся, что кто-то подсмотрит.

- Честность - дело хорошее, только вот глаза у тебя слишком жадные, - усмехнулся Кривда, хватая горсть серебряных браслетов. - Вот это мне, за то, что я этой старой ведьме, травнице местной, уши отрезал. Хорошо звенели!

- Это нечестно, старый хрыч! Я больше народу повалил, мне и полагается больше! - возмутился Ярополк, пытаясь выхватить у Кривды браслеты.

- Повалил ты только пьяных баб да стариков немощных, - отрезал Кривда, пряча трофеи за пазуху. - Вот когда медведя голыми руками завалишь, тогда и поговорим. А пока довольствуйся тем, что осталось.

Вокруг другого костра, расположившись на бревнах, сидели трое воинов: Боян, Ратибор и Лютобор. В руках у них были рога с медовухой, изрядно помятые лица сияли в отблесках пламени.

- А я, братцы, знаете, что учудил? - начал Боян, сплевывая на землю остатки медовухи. - Захожу я в одну избу, а там девка, ну, глаз не отвести! И говорит мне, мол, пощади, воин, не тронь!

- Ну и что? Пощадил? - усмехнулся Ратибор.

- Да куда там! - захохотал Боян. - Я ей и говорю: пощада тебе будет только одна - если со мной пойдешь! И она, представляете, согласилась! Теперь будет у меня служанкой.

Лютобор, до этого молчавший, ухмыльнулся:

- Девки - это хорошо, но лучше, когда враг корчится у твоих ног, умоляя о пощаде. Вот я сегодня одному кривичу, угадайте, что сделал?

Оба воина заинтригованно посмотрели на Лютобора.

- Я ему… - он сделал паузу, чтобы усилить эффект, - Я ему выколол глаза! И знаешь, что самое интересное? Он продолжал молить о пощаде! Даже без глаз!

Все трое разразились громким хохотом, опрокидывая в себя остатки медовухи.

- Тур! - окликнул Белогор, лучезарно улыбаясь. - Смотрю, ты хорошо постарался! - он указал на одежду, залитую кровью. - Видать, жару задал кривичам!

- Было славно, - равнодушно пожал плечами Тур, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более безразлично.

Яровит, поглаживая свой окровавленный топор, заговорил заплетающимся языком:

- Знаете, что я вам скажу, братцы? Не люблю я это дело… - он запнулся, вытирая кровь с топора о штаны. - Не люблю убивать баб да детей.

Зорян усмехнулся, наливая себе еще вина:

- Чего это ты раскис, Яровит? Аль не мужик ты вовсе? Не жалей врагов, а то они тебя пожалеют.

- Да я не жалею, - огрызнулся Яровит. - Просто… не по душе мне это. Лучше бы с мужиком в поле сойтись, честно, по-мужски.

Храбр, до этого молчавший, внезапно выдал:

- А мне нравится! - он осклабился, демонстрируя гнилые зубы. - Особенно, когда они кричат. Когда молят о пощаде. В этот момент чувствуешь себя богом! Власть! Могу жизнь дать, могу отнять.

Ивар поддержал его, хлопнув по плечу:

- Вот это я понимаю! Правильный разговор! Нужно выжигать врага каленым железом, чтоб даже запаха не осталось!

Яровит промолчал, с отвращением глядя на своих товарищей.

Между тем, верзиты собирали пленных. Уцелевших жителей деревни кривичей, связанных и измученных, гнали в центр поселения, как скот на продажу. Женщины плакали и молили о пощаде, дети жались к матерям, старики молча смотрели в землю. Почему стариков вообще оставили в живых?

- Ну что, Горыня, кого на продажу пустим, а кого - на усладу?

Горыня, скребя подбородок, окинул пленных оценивающим взглядом.

- Вон та, рыжая, с крепкими руками - на пашню пойдет, баба работящая. А вот эта, молодая, с глазами испуганными… - он облизнулся, - …эту для себя оставим. Люблю, когда слезами обливаются.

- А если плакать перестанет? - усмехнулся Семиглаз.

- Заплачет по-другому. Научим, - Горыня хохотнул, грубо пнув ногой ближайшую пленницу. Та вздрогнула, но смолчала, понимая, что лучше не привлекать внимания.

- А тех, кто стар да немощен - чего с ними делать будем? - спросил Семиглаз.

- Топить, - Горыня пожал плечами. - Жрать нечего, а кормить их - только место занимать. Да и чего они нам сдались, только вонь от них одна.

Поодаль от остальных, сидел воевода Белогор. Рядом с ним дрожала от страха молодая кривичка, одетая в разорванное платье. Тонкий лен, когда-то вышитый красными и черными оберегами, теперь висел жалкими лохмотьями. Широкий пояс, сплетенный из шерстяных нитей, был сорван, лишь на шее чудом уцелела нитка бус из речного жемчуга, казавшаяся слезами на фоне ее испуганного лица.

- Ну что, красавица, - проговорил Белогор, глядя на нее сверху вниз. - Понравилось тебе, как мы в гости пришли?

Девушка молчала, опустив голову. Белогор схватил ее за подбородок, заставляя посмотреть на него.

- Молчишь? Ничего, скоро заговоришь. Будешь меня ублажать, да детей рожать. Поняла?

Девушка всхлипнула, но ничего не ответила. Белогор отпустил ее подбородок и откинулся на спину.

- Ладно, не буду тебя пугать. Отдохни пока. Завтра посмотрим, какая ты хозяйка. А если не понравишься… - он многозначительно помолчал, - …отправлю тебя обратно, в костер.

Кривичка заплакала, закрыв лицо руками. Белогор лишь усмехнулся:

- Шучу! Жена у меня есть любимая. Других баб не терпит. Красивая ты… Нравишься мне. Разрешаю самой выбрать воина, которому принадлежать будешь!

Тур скривился от этого широкого «благородного» жеста. Воины загомонили, меряясь друг с другом взглядами.

- Подкормить - и будет баба хоть куда! - оценивающе рассматривал ее Боян.

- Подкормить-то оно конечно, - отозвался худой воин, почесывая подбородок. - Только не больно ли она дикая? Вдруг ночью нож в бок воткнет, пока спать будешь?

- Так приучить надо! - рявкнул здоровяк. - Лаской и добрым словом! Ну, и кнутом, если не поймет.

- Боюсь, от такой ласки она скорее кони двинет, чем приручится, - хмыкнул худой.

- А ты что предлагаешь, Ворон? - спросил кто-то из толпы. - Жалеть ее, что ли? Она ж теперь наша, как ни крути. Добыча.

- Жалеть - дело бабье, - ответил Ворон. - А нам надо, чтоб работала и помалкивала.

- Хозяйство - дело десятое, - встрял молодой воин, поправляя шапку. - Главное, чтобы в постели не бревно была. А то потом всю жизнь мучайся.

- Ты бы лучше молчал, сосунок, - усмехнулся Боян. - Ты еще сам не знаешь, что с бабами делать.

- Зато я знаю, что ты с ними делаешь, - огрызнулся молодой воин. - Ломаешь как дрова!

Девушка чувствовала себя разменной монетой, которую делят грубые и жестокие люди.

- А я люблю скромниц. Их потом интереснее развращать! - присоединился Велеслав.

- Развращать - это ты хорошо сказал, - подхватил другой, ухмыляясь. - Но мы уже все до тебя всё развратили! - он довольно кивнул на ее разорванное платье.

- Да какая разница? - махнул рукой третий. - Главное, чтоб дырка была, а остальное приложится!

Воины разразились грубым хохотом. Девушка, съежившись от страха, пыталась стать невидимой, но их взгляды, словно грязные руки, ощупывали ее, лишая последней надежды.

Белогор схватил девушку за плечи и грубо толкнул вперед, к ногам своих воинов. Она не удержалась и упала на колени, опустив голову. В ужасе она подняла взгляд, обводя испуганными глазами лица мужчин. В каждом читалась похоть и цинизм. Взгляд зацепился за Тура, стоявшего в стороне, с отвращением наблюдавшего за происходящим. В его глазах она увидела… не сочувствие, но хотя бы отсутствие хищного блеска. Яровит отвернулся, не желая наблюдать за мучениями девушки.

С дрожащим голосом она прошептала:

- Он…

Тот факт, что выбор пал на него, вызвал взрыв негодования.

- Чего это она Тура выбрала? - прорычал здоровенный мужчина с рыжей бородой. - Он же только недавно научился топор в руке держать!

- Совсем девка сдурела…

- Он же еще сопляк! - подхватил Ворон, скривившись. - Что он с ней делать-то будет? Мед пить да сказки рассказывать?

- Рабу бабу давать?!

- Да он же из сисек только мамкины видал! - захохотал кто-то из толпы. - Даже не знает, с какой стороны к ней подходить!

- Может, она думает, он с ней в куклы играть будет? - язвительно заметил другой. - Он же у нас как дитя неразумное.

- Небось, думает, что у бабы там тоже… ну, как у него, - захихикал лысый мужик, показывая непристойный жест.

- Да он ей там все испортит! - воскликнул Боян, хватаясь за пах. - Не мужик, а позор!

- Эй, Тур, - крикнул кто-то, - ты хоть знаешь, куда ее целовать надо?

- А ты ей хоть покажешь, как палку держать? - подхватил другой, вызывая взрыв хохота.

Насмешки резко оборвались. Клинок блеснул в отблесках костра. Тур сделал шаг вперед, и верзила, до этого распиравший от гордости и наглости, невольно попятился.

- Я сейчас вдолблю эту палку, - прорычал Тур, его голос был низким и хриплым, - тебе между глаз.

Меч в его руке угрожающе дрожал, направленный прямо в лицо воина. Лезвие казалось таким острым, что могло рассечь воздух.

- Да ладно вам, - усмехнулся Белогор, довольно поглаживая бороду. - Тур - воин достойный. Заслужил. Да и чего уж там, девка-то все равно теперь… э-э-э… "общинная". Кто знает, может, уже и беременна от наших стараний. Так что, Тур, бери, что дают. Не прогадаешь!

Белогор захохотал, и его смех подхватили остальные воины. Тур опустил меч. Девушка, все еще стоя на коленях, с ужасом смотрела на него, не зная, что теперь будет.

- Разберемся с пленными, - Белогор велел идти за ним.

Верзиты выбирали самых крепких и здоровых, чтобы продать их в рабство. Остальных, стариков и больных, просто убивали, чтобы не обременять себя лишней ношей. Тур, глядя на этих несчастных людей, вспоминал своих близких.

Когда все было готово, Белогор отдал приказ возвращаться домой. Верзиты, нагруженные добычей и пленными, двинулись в обратный путь, торжествуя и ликуя. Они пели песни и рассказывали друг другу о своих подвигах, преувеличивая свои заслуги и приукрашивая свои зверства.

Тур шел в колонне верзитов, молча и угрюмо. Смотрел на разрушенную деревню, на мертвых людей, на пленных. Бабы ему не хватало.

15. Смирение

Тур раздраженно пинал камни под ногами. Из-за девушки ему придется покинуть людскую, где он только начал заслуживать хоть какой-то авторитет. Смешно. Раньше его волновали только мавки, потом месть, а теперь угол потеплее. Тур никак не рассчитывал на то, что ему придется делить свою жизнь с незнакомой девушкой, которая зачем-то выбрала его. Он не просил никакой женщины, ему хватало и так забот. Почему не Яровита? У него хотя бы дом есть!

Он украдкой разглядывал ее, пока они шли по лесу. Кривичка с типичной внешностью: светлые, почти выгоревшие на солнце волосы, заплетенные в тонкую косу, серые глаза, сейчас полные слез и страха, бледная кожа, покрытая синяками и ссадинами. И совсем нетипичный сломанный нос. Кривой, с заметной горбинкой, он придавал ее лицу какую-то неправильность, делал его менее привлекательным. На щеке алел свежий, багровый отпечаток пальцев.

- Почему я? - шепнул ей по дороге.

Девушка неразборчиво пропищала что-то под нос, активно мотая головой из стороны в сторону.

- Внятнее, - строго сказал Тур, из-за чего получил испуганный взгляд.

- Я… Извини… Они… - ком застрял в горле, и каждое слово давалось ей с трудом. Она еле сдерживала слезы. - Остальные напугали меня.

- А я что? - нахмурился Тур. - Надо было Яровита выбирать, дура. Он хоть мужик с достатком. А я же сам раб! У меня нет дома, нет прав. Куда мне тебя девать? Чем кормить? - тихо причитал парень.

- Извини, - хныкала девушка. - Я сделаю все, чтобы тебе помочь.

- Ага. Родишь мне от другого мужика? - закатил глаза Тур.

- Я не хотела… этого, - слезы стекали по ее сломанному носу, по разбитым губам, оставляя за собой мокрые дорожки.

- Извини, - цокнул Тур, понимая, что погорячился. - Но я правда не лучшая партия. А насчет этого не переживай, - он кивнул на живот. - Уверен, наша знахарка что-нибудь придумает, - он заслужил еще более громкий плач и решил больше не говорить ни слова. Отвернулся от нее и угрюмо уставился вдаль, думая о том, как он попал в такую передрягу.

Вернувшись в обитель верзитов,Тур, не говоря ни слова, толкнул девушку вперед, в сторону хлева. Он шел первым, прокладывая дорогу сквозь грязь и навоз, стараясь не смотреть на нее. Парень чувствовал на себе любопытные и злорадные взгляды селян, но делал вид, что ничего не замечает.

Хлев встретил их спертым запахом животных, сыростью и полумраком. Ему снова придется жить здесь. Зато кроме коров здесь никого не было. Кривичка, переступив порог, невольно вздрогнула. Тур, не обращая внимания на ее реакцию, жестом указал на угол, отгороженный от остального пространства грубой перегородкой из прутьев. Раб, живший тут, недавно умер. В этом месте долго не живут. Особенно с приходом зимы.

Тур окинул взглядом кривичку и невольно сравнил ее со своей Любашей. Обе светловолосые, сероглазые, невысокого роста. Славянки, каких тысячи, но какие же разные!

Его Любаша была статной, крепкой девушкой, с румянцем во всю щеку и веселым огоньком в глазах. Она любила смеяться и петь, ее голос был звонким и мелодичным. Ее кожа пахла травами и медом, а волосы - солнцем и ветром.

А эта… Кривичка… Она была худой и изможденной, с синяками под глазами и потухшим взглядом. Кожа бледная и болезненная, а волосы - тусклые и безжизненные. В ней не было ни радости, ни жизни. Да и парень сейчас выглядел не лучше.

Тур вздохнул. Сравнивать их бессмысленно. Любаша была его прошлым, а кривичка - настоящим.

Он не хотел ее здесь. Не хотел делить с ней хлев, свой скудный хлеб, свою горькую судьбу. Можно было бы бросить ее и вернуться в людскую. Можно, будь он таким же подонком и предателем, как Годимир.

В хлеву повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь хрюканьем свиней и вздохами коров. Кривичка робко оглядывалась по сторонам, стараясь не смотреть в глаза Туру. Он же, угрюмо усевшись на свою новую лежанку, исподлобья наблюдал за ней.

- Меня… Я Вера, - пискнула она, стараясь сжаться еще больше.

- Мне все равно, - пожал плечами Тур.

- Но я же теперь… твоя, - тихо сказала Вера, словно боясь произнести эти слова вслух.

- Твоя? - Тур презрительно фыркнул. - Ты ничья. Ты просто трофей. Добыча. И я не знаю, что с тобой делать.

- Я буду работать, - поспешно сказала Вера. - Я буду тебе помогать. Я буду делать все, что ты скажешь.

- Работать? - Тур скептически посмотрел на нее. - Ты еле на ногах стоишь. Какая из тебя работница?

- Я… я сильная, - возразила Вера, пытаясь выпрямить спину. - Я привыкла к труду.

- Ну, посмотрим, - равнодушно сказал Тур. - Работы здесь много. Если будешь лениться, хуже будет.

Он вспомнил времена, когда слонялся без дела по селению дубовичей. Нельзя назвать то время беззаботным, ведь тогда все его мысли были поглощены мавками, но сейчас он жалел, что не ценил те моменты.

- Я не буду, - пообещала Вера. - Я постараюсь.

- Постараешься? - Тур усмехнулся. - Мало стараться. Нужно делать. И помни, - он придвинулся к ней ближе, его голос стал угрожающим, - не надейся на мою защиту. Я не смогу тебя защитить. Я здесь никто. Раб. Ты понимаешь?

Вера кивнула, опустив голову. Она понимала.

Тур с тяжким вздохом опустился на свою лежанку, сбросив на землю стоптанные лапти. Долгая дорога вымотала его. Болели ноги, ныла спина, а в голове пульсировала одна мысль: зачем ему все это? Зачем ему эта баба, этот хлев, эта рабская жизнь?

Он откинулся на грубую соломенную подушку, закрывая глаза. Хотелось лишь одного - забыться и уснуть.

Парень слышал, как кривичка переминается с ноги на ногу, не решаясь присесть. С неохотой Тур приоткрыл глаза и бросил взгляд на Веру. Она действительно выглядела измученной. Бледное лицо, осунувшиеся плечи, дрожащие руки. С трудом подавив вздох, Тур отодвинулся к краю лежанки, освобождая немного места.

- Ложись, - буркнул он, отворачиваясь к стене. - Хватит тут стоять.

Вера, услышав его слова, не поверила своим ушам. Она подняла на Тура взгляд, полный удивления и благодарности. Робко, боясь потревожить его, Вера присела на край лежанки. Она старалась не касаться его, чтобы не вызвать гнев. Девушка чувствовала себя неловко и неуютно, но все же ей было немного легче.

- Спасибо, - прошептала она.

- Завтра будут баню топить. Сходи, - буркнул Тур, проваливаясь в сон.

***

- Лучше бы тогда умер, - усмехнулась черноволосая девушка, наблюдая за Туром, когда тот спокойно ждал Веру.

- С чего бы? - нахмурился он, не ожидав, что будущая знахарка заговорит с ним. Она, казалось, жила в своем собственном мире, никогда не обращая внимания на него внимания.

Девушка подошла к нему, как дикая кошка, ступая мягко и бесшумно. На ней было длинное платье из грубого полотна, окрашенного в приглушенный зеленый цвет. По подолу и рукавам тянулась сложная вышивка - переплетение трав, листьев и загадочных символов, известных лишь знахарям. На шее красовалось ожерелье из костей мелких животных и сушеных ягод, а в ушах висели медные серьги в виде крохотных лунниц.

Смуглая кожа, тронутая южным солнцем, резко контрастировала с бледными лицами большинства славянок. Огромные, черные глаза, обрамленные густыми ресницами, смотрели на мир с насмешливой и проницательной остротой.

- Проклята наша деревня, - прошептала она, обжигая Тура взглядом. Ее голос был низким и хриплым. - Недолго осталось.

Грациозные движения, уверенный взгляд и едва уловимая усмешка на губах притягивали внимание.

- И кто ее проклял? - вскинул подбородок Тур, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

- Так ли это важно? - она приблизилась к нему, так что он почувствовал ее тепло и запах трав. - Лучше подумай о том, как бежать отсюда, пока не поздно, пока проклятие не коснулось и тебя.

Ее близость заставляла его сердце биться быстрее. Он чувствовал, как кровь приливает к щекам, а во рту пересыхает. Девушка стояла так близко, что он мог видеть мельчайшие крапинки в глубине ее черных глаз, чувствовать легкое касание ее волос к своей щеке.

- Чего сама не побежишь? - перешел на шепот Тур, опасаясь, что их кто-то услышит.

- Кто-то должен за проклятием присмотреть, - жутко усмехнулась она. - Чтобы верзиты одолеть его не смогли. Чтобы они увязли в нем.

Тур грубо притянул рассмеявшуюся девушку к себе ближе, чтобы их никто не услышал. Его руки крепко сжали ее плечи.

- Ты с ума сошла, такую чушь нести? - прорычал он, оглядываясь.

- Не лапай меня, раб, а то еще жениться придется, - она выскользнула из его рук с ловкостью змеи. Подмигнув напоследок, девушка скрылась в избе, оставив Тура в полном замешательстве и с бешено колотящимся сердцем.

Он даже забыл, что планировал отчитать ее за Людевита.

Женщины в расшитых узорами льняных рубахах и длинных юбках, украшенных вышивкой, тихо переговаривались, готовя нехитрый ужин - похлебку из лесных грибов и ячменные лепешки. Дети, с лицами, измазанными землей, гонялись друг за другом, звонко смеясь.

- Что тебе Дана сказала? - нахмурился Братимир.

Он был гораздо старше Тура. Его с проседью борода была аккуратно подстрижена. Одет он в добротный кожаный кафтан, украшенный серебряными бляшками, и высокие сапоги. В походке чувствовалась уверенность и сила. Он выглядел как опытный воин и уважаемый член общины.

- Ничего, - повел плечом Тур, стараясь скрыть смущение.

- Ты ее не слушай. Она у нас немного не в себе. И не трогай, - пригрозил мужчина, в его голосе послышалась твердость. - Жена Белогора.

- Зачем Белогору такая баба в жены? - прыснул Тур, пытаясь скрыть свою неловкость бравадой.

- А ты б не хотел ее в жены? - хмыкнул мужчина.

Тур промолчал, озадаченно почесав голову. Сердце его давно принадлежало другой - Любаше, покоившейся на дне реки. Она была совсем другой - русоволосая, с тихими серыми глазами, скромная и неприметная, как полевая мышка. Дана же... Дана была полной противоположностью. Яркая, как летняя гроза, с густыми, черными бровями.

Из дома знахарки наконец вышла Вера. После бани и лечения травами ей было гораздо лучше. Ветерок трепал ее длинные русые волосы, вплетенные в сложную косу с лентами и обережными наузами.

- Что-то случилось? - склонила голову, замечая задумчивость Тура. На шее девушки поблескивала медная лунница - символ покровительства Макоши, богини судьбы и женского ремесла.

- Еще одна баба, - устало вздохнул он, почесывая затылок.

- Я могу как-то помочь?

- Еще как! Заслужишь нам право жить в доме? - хмыкнул Тур.

- Как? - обреченно опустила глаза девушка.

- Тебе лучше знать. Как ты Белогора и дружину ублажала в ту ночь? - зло скривился Тур. Он сразу пожалел о сказанном. - Извини. Снова.

- Ничего… - она смахнула слезы, подбирая подол длинной льняной рубахи.

- Иди к бабам. Помоги Прасковье с пряжей - лен у нее никак не идет, да и шерсти давно не чесали. У Домны с детишками хлопот полно, может, хоть сказку им расскажешь или оберег сплетешь. А Евдокия траву сушит, не помешает помощь.

- Конечно! - немного взбодрилась девушка.

Первым делом она направилась к Прасковье, что сидела у окна, хмуро глядя на непокорный лен. Старая женщина годами ткала полотно, но сегодня нити рвались и путались.

- Здравствуй, матушка Прасковья! - поклонилась Вера, присаживаясь рядом. - Позволь помочь тебе с пряжей. Может, у льна просто нрав сегодня такой?

Прасковья, взглянув на Веру своими усталыми глазами, неохотно кивнула, протягивая ей кудель. Вера, прежде чем взяться за работу, тихонько шепнула над куделью слова заговора, прося Макошь благословить их труд. Затем, легкими и умелыми движениями, она стала перебирать льняные волокна, расправляя их и скручивая в ровную нить. Ее пальцы танцевали над веретеном, и вскоре, под тихий шорох прялки, тонкая, но крепкая нить потянулась из кудели.

- Вот видишь, матушка, - улыбнулась Вера, протягивая Прасковье готовый моток. - Лен тоже любит ласку и доброе слово.

Лицо Прасковьи разгладилось, и в уголках глаз появились морщинки улыбки.

- Видно, чужие руки добрее, - проворчала она, но в голосе уже не было прежней хмурости.

От Прасковьи Вера направилась к Домне, молодой матери, измученной хлопотами с детишками. Дом был полон ребят - мал мала меньше, крикливых и непоседливых. Вера, не говоря ни слова, принялась помогать: одному утерла нос, другому поправила рубашку, третьему рассказала короткую сказку. Затем она принялась плести обереги из красных ниток - маленькие наузы от сглаза и болезней. На каждый оберег она начитывала короткий заговор, прося помощи у Рода, прародителя всего живого. Дети, очарованные ее умением, столпились вокруг, внимательно наблюдая за руками. Домна, улучив минутку, присела отдохнуть, глядя на Веру с благодарностью.

- Спасибо тебе, - выдохнула она. - Я уж и не помню, когда последний раз могла спокойно передохнуть.

На закате Вера подошла к Евдокии, что сушила травы на чердаке. Аромат мяты, зверобоя и ромашки кружил голову. Вера принялась помогать, перебирая травы, отсеивая мусор и раскладывая их на просушку. Евдокия рассказывала Вере о целебных свойствах каждой травинки, о том, как правильно их собирать и хранить, чтобы сохранить их силу. Вера слушала ее внимательно, но мало что запомнила.

- Ну как? - спросил Тур, когда Вера вернулась в хлев.

Под ногами хлюпала перемешанная с соломой грязь. В полумраке, едва разгоняемом узким лучом лунного света, пробивавшимся сквозь прореху в крыше, фигура девушки казалась зыбким призраком.

- Неплохо… - Вера застенчиво опустила глаза, обнимая себя за плечи, словно пытаясь защититься от холода, который принесла с улицы, или от взгляда парня.

- Раз так поздно вернулась, значит, тебя не погнали прочь, - хмыкнул Тур, почесывая жесткую, отросшую щетину. В его голосе сквозила горечь, которую он сам не до конца понимал: то ли ревность, то ли брезгливость.

- Женщины ко мне были очень даже добры, - выдохнула она, потирая переносицу, где от усталости залегла темная складка.

- Устала? Ложись, - он отодвинулся, уступая ей место на «постели» - куче соломы, прикрытой старой, вонючей овечьей шкурой.

- Нет, всё нормально!

- Понравилось? - голос Тура внезапно упал до зловещего шепота. - Помогать тем, кто превратил твой род в пепел? Кто уничтожил твой дом?

В его глазах, подернутых лихорадочным блеском, вспыхнул гнев. Вопрос застал девушку врасплох, ударил наотмашь. Её ладони мгновенно вспотели, а пальцы, привыкшие к тяжелому труду, невольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в кожу.

- А… Я рада, что ко мне не относятся жестоко, - она затравленно огляделась, избегая его тяжелого взора. - Что мне остается, Тур? Лечь в сырую землю? У Мораны под боком места на всех хватит, а я жить хочу!

- То есть, - Тур сощурился, и вены на его руках вздулись. - Ты рада? Рада угождать им, подавать брагу, утирать им пот и улыбаться, пока они делят нашу долю?

- Я… - она на секунду потеряла дар речи. Губы её задрожали, дыхание стало прерывистым и рваным, как у загнанного олененка.

- Им можно тебя всей дружиной в кустах забавлять, - он резко рванул её к себе за локоть, яростно сжимая зубы. Лицо его исказилось гримасой боли и презрения. - А мне, значит, надо слова подбирать? По-твоему, я должен кланяться тебе за то, что ты стала их подстилкой?

- Что я сделала?! - из глаз потекли горячие, обжигающие слезы, прокладывая дорожки на запыленных щеках.

Тур знал, что она разрыдается, но это только подлило масла в огонь его ярости.

- Я был о тебе лучшего мнения, - он с силой оттолкнул её руку, с трудом сдерживаясь, чтобы не швырнуть девушку в угол, к свиным корытам. - Надеялся, что ты просто играешь роль послушной дуры, чтобы нож под ребро им всадить в нужный час. А ты… ты просто испорченная девка.

Он выскочил из хлева, хлопнув тяжелой дверью. Холодный ночной воздух ударил в лицо, забираясь под рубаху, остужая разгоряченную кожу, но не пыл в груди. Вокруг городища горели костры верзитов. Тур видел их сытые, самодовольные лица, слышал чужой хохот, долетавший из-за стен гридницы. Каждая искра в ночи казалась ему плевком в душу.

«Уйти бы в лес», - билась в голове отчаянная мысль.

Пусть растерзает чудище, пусть Леший заберет и сделает своим пленником навеки - лишь бы не видеть этого позора. Но просто бежать было мало. Ему хотелось крови. Хотелось поднести горящий факел к соломенным крышам, чтобы это гнилое место вспыхнуло ярым пламенем. Кругом одни мерзавцы. Сколько селений они разграбили? Скольких невинных убили? Скольких продали?

Тур вспомнил Людевита. Мальчик, из которого мог выйти добрый пахарь или удалой охотник, теперь таскал помои, прислуживая знати. Когда он заболел - его просто вышвырнули из теплой избы. Теперь он, тощий и кашляющий, ютился в тенях, выполняя самую грязную работу за корку хлеба.

Мирина… Веселая хохотушка, за которой бегали все парни, здесь стала безликим куском мяса. Она переходила из дома в дом, из рук в руки, пока совсем не стерлась, не завяла. Тур уже седмицу её не видел - может, прибили где за ненадобностью, а тело кинули в овраг.

Ноги сами принесли его к знахарской избе. Ему нужно было сорвать гнев на ком-то, кто казался сильнее и таинственнее остальных. На Дане.

Девушка сидела на пороге, несмотря на поздний час и ледяной ветер. Она была предоставлена самой себе, вечно неприкаянная, точно лесная птица. Белогор почему-то позволял ей вольности, которые другим стоили бы головы.

- Зачем ты пугаешь мальчика?! Что за бред ты ему в уши льешь?! - налетел на неё Тур, едва не затоптав.

Дана задумчиво разглядывала землю, по которой ползали жуки.

- Ты про волчонка?

- Про Людевита! - процедил парень, нависая над ней.

- Не пугала я его. Он меня не слушает! - она обиженно надула губы, и это выражение лица было таким неискренним, почти издевательским, что Туру захотелось её встряхнуть. - Сколько раз говорила: иди в лес, там твоя сила. А он ни в какую… дрожит, как осиновый лист.

- Ты с ума сошла?! - Тур вытаращил глаза, жилы на его шее готовы были лопнуть от напряжения. - Чтобы его там разорвали?! Ты сама видела, что они находят по утрам от дозоров!

- Тебе тоже не повредит туда сходить, - Дана вдруг подмигнула ему, и её глаза на мгновение сверкнули в темноте, как у рыси.

- Что? Да почему ты всё загадками сыплешь?! Какое проклятье, какой «Людевит-волчонок»? Говори прямо, ведьма!

- Ну не притворяйся дурнем, Тур, - Дана тихо, рассыпчато засмеялась. - Ты же сын знахаря. Твоя кровь должна чувствовать то, что за лесом дышит.

- Это ты притворяешься полоумной, - прорычал он, хотя внутри него что-то предательски дрогнуло.

- Сходи в лес, Тур. Поглубже, туда, где мох не топтан человечьим сапогом. Сам всё узнаешь. И про Збыслава, и про тех, кто по ночам в городище заглядывает.

Она поднялась и, не оборачиваясь, скрылась в черноте избы, оставив парня один на один с пугающей тишиной и стеной деревьев, что возвышалась впереди, точно войско невидимых великанов.

16. Волчье сердце

А что ему было терять? Леса он не боялся: нападения давно прекратились, да еще и Людевиту надо было помочь.

Тур помедлил у кромки леса, где ночные тени сливались в непроглядную стену. Кто-то наблюдает.

Парень помялся, бросил взгляд на засыпающих верзитов, чьи храпы смешивались с треском костров. Где-то там, в хлеву, вероятно, дремала Вера, приносящая ему больше хлопот, чем пользы. А Людевит… каждая его ночь могла стать последней.

Пересилив страх, робко, медленно шагнул под сень деревьев.

Ничего особенного не произошло. Жуткий треск сухих веток под ногами, шорохи неведомых зверей в подлеске, уханье совы. Казалось, лес просто дышит, но где-то внутри Тура поднималась волна тревоги. Как далеко ему надо было идти? Или это все была очередная игра сумасшедшей Даны? Заманила в ловушку, чтобы зверь растерзал его, а завтра, когда никто не узнает, тело выкинут на потребу воронам. Кому было дело до Тура? Разве что Яровиту. Да и тот, кажется, едва ли запомнил его недовольное лицо.

- Надо сосредоточиться на Людевите, - пробурчал парень себе под нос, пытаясь отогнать наваждение.

Он стал искать травы, которые, по словам Микулы, могли облегчить детские боли. Копаться в земле в полной темноте было тяжело, но это занятие хоть как-то отвлекало от навязчивых мыслей об ужасном чудовище, поджидающем его в чаще. На мгновение он даже забыл о том, что не один в этом лесу.

Собрав пучок каких-то кореньев и листьев, Тур решил продираться дальше. Если уж не найдет ответов на вопросы Даны, то хотя бы решится на побег.

- Ага, куда я без Веры сбегу… Свалилась мне на голову, - шептал он сам себе, продираясь сквозь заросли папоротника. Теперь он был связан по рукам и ногам этой кривоносой девчонкой.

Очень хотелось спать после тяжелой дороги, а еще сильнее - узнать, что за чушь городит Дана. Как же она уживается с Белогором?

Впереди послышались чьи-то шаги. Медленные, волочащиеся, словно кто-то тащил по земле тяжелый мешок. Тур сначала не заметил, принял за обычный звук ночного леса, но потом сомнения отпали. Кто-то определенно был в лесу, и это не было похоже на обычного лесного обитателя. Тур машинально достал кинжал, который на всякий случай привязал к поясу, и сделал шаг назад, в тень старого дуба.

- Т… Ты? - из его горла вырвался тихий, недоуменный возглас. Челюсть, казалось, отвалилась.

Перед ним стояла Дуня. Со своими огромными, выпученными глазами, неказистым, тощим телом и неестественно длинными, угловатыми конечностями. Она была закутана в какую-то рваную, серую ткань, которая казалась ей самой.

- У тебя нет… еды? - прохрипела девушка, и Туру пришлось очень постараться, чтобы расслышать её слабый, пересохший голос.

- Нет! Нет! - кинжал был тут же спрятан. Тур в полной растерянности. - Как ты тут оказалась? Сколько у меня вопросов!

- Еды, - снова пропищала она, и в её голосе прозвучала настоятельная, почти звериная нотка.

- Пойдем, я тебя отведу, - Тур попытался подойти ближе, но Дуня сделала шаг назад, не желая сокращать дистанцию.

- К врагам? - прорычала она, и в её глазах мелькнул опасный блеск.

- А какой у нас выбор? - нахмурился парень в ответ. - Дуня, что случилось? Они тоже взяли тебя, а ты сбежала? Ты не видела Збыслава?

- Где Людевит? - она тяжело опустилась на землю, будто ноги больше не держали её.

- Там! Отвечай на мои вопросы! Как ты тут выжила? Тут же чудовище, которое верзитов пожирает! Давно ты тут?

- Давно… - ответила она, глядя куда-то сквозь него.

- Не может быть!

- Еды! - снова грозно рыкнула девушка.

Дальше говорить она отказывалась. Туру ничего не оставалось, кроме как вернуться обратно в поисках хоть чего-нибудь съедобного, а затем снова в лес.

Дуня жадно набросилась на принесённую еду, хватая куски прямо из рук. И тут же, обессиленная, крепко заснула прямо на сырой земле. Тур остался с ней, охраняя её сон.

Утром Дуня была более сговорчива.

- Я шла за вами всё это время, - начала она, и голос её был ровным, безэмоциональным, словно она рассказывала чужую историю. - С того дня, когда они «пришли» к нам. Моих родителей... Отец закрывал мать собой, когда их убили…

- А Микула? И остальные? - у Тура остановилось сердце от страха.

- Микула… Мёртв.

Туру не хватило воздуха. Пальцы рук онемели, горло сдавливал колючий ошейник, а сердце рвалось из груди. Он сделал пару шагов в сторону, вцепившись в ствол дерева, боясь потерять сознание. Стал царапать себе шею, будто что-то там, невидимое, не давало дышать. Парень не знал, сколько времени провел в таком состоянии, но солнце уже высоко стояло, заливая лес золотистым светом.

- Что дальше? - прохрипел он, наконец.

- Я жила неподалёку. В лесу. Мне нужно было забрать Людевита, пока они не сделали из него монстра. Или пока не убили. Но он никак не мог подойти к лесу, а я не могу из него выйти…

- Что же ты ела? Где спала? Как ты пережила зиму? - Тур еле держал себя в руках, стараясь не сорваться.

- Сначала охотилась. Это было просто. В шубе тепло, - пожала плечами Дуня.

- Охотилась? Так у тебя ни лука, ни копья, - прыснул Тур, но тут же замер, когда встретил её взгляд.

- Да… Память Хозяин Леса тебе отшиб крепко, - усмехнулась она.

- Ты? Я… Не может быть. Отец мне рассказывал, что вас нет много лет!

- Ну вот я, - она торжественно развела руками, на её лице была горькая, но какая-то смиренная улыбка.

Тело её настолько исхудавшее, а одежда настолько жалкая, что без слез и не взглянешь.

- Дуня, чтобы не было… недоразумений, - проговорил Тур, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее. Он боялся произносить это слово вслух. - Ты… волколак?

Девушка, которая ещё несколько мгновений назад казалась необычной лесной жительницей, теперь смотрела на него широко раскрытыми, полными слёз, но в то же время странно дикими глазами. Её губы дрогнули, и она, шмыгнув носом, тихо проговорила:

- Да, Тур. Да!

- А Людевит? - Тур ухватился за эту ниточку. - Твой брат… он тоже?

- Нет. - Дуня нервно дёрнула плечом, словно от внезапного озноба. - Не знаю.

- Как же так? Ты всегда такой была? Или тебя прокляли? - Тур почувствовал, как земля уходит из-под ног. Мир, казавшийся таким понятным, вдруг стал зыбким и непредсказуемым.

- Это проклятье давно в нашем роду, - её голос стал глубже, в нём слышались низкие, звериные нотки. - Мои предки чем-то прогневали Велеса, за что тот наслал на них свой гнев. Мы думали, что избежали его… Много поколений прошло. Пока не родилась я. Не знаю, почему так, - она беспомощно пожала плечами.

- Дуня… - Тур ахнул, в голове пронеслась молния, освещая всё то, что раньше казалось загадкой. - Так это ты? Ты убивала верзитов?

Она криво, жутко усмехнулась. Усмешка эта была совсем не по-человечески широкой, уголки губ растянулись до скул, обнажая клыки, которые Тур раньше не замечал. На мгновение он почувствовал себя в смертельной опасности, словно перед ним стоял не человек, а загнанный, но смертельно опасный зверь.

- Я не могла сдержаться… - прошептала она, и в её голосе прозвучало отчаяние.

- А почему остановилась? - спросил Тур, не сводя с неё глаз.

- Остановилась, - ядовито передразнила она, поймав его недоумевающий взгляд. - Будто по своей воле! Знахарка ваша что-то сделала со мной, что я не могу волком обращаться! Думаю, скоро умру… В шубе тепло было, да и еды полно.

- А Збыслав, Дуня! Что с ним? - Тур подпрыгнул от внезапной волны надежды, заставив Дуню отшатнуться.

- Збыслав всегда был умнее всех, - фыркнула она.

- Ты… Ты же не убила его? - сердце Тура замерло в ожидании ответа.

- Что?! Нет! - Дуня отшатнулась. - Его вывели в лес, чтобы принести в жертву. Я… я убила их всех. Тех, кто его вёл. Збыслав даже не дернулся, когда я пришла. Он поприветствовал меня, назвал по имени и сказал, что давно меня заметил. И что мне повезло, что верзиты были невнимательными свиньями, иначе бы они меня забили. Я проводила его до дороги, а дальше… не знаю.

- Ты можешь контролировать себя в теле волка? - Тур был поражён. - Отец мне другое говорил…

- Могла. Раньше могла, - её голос снова стал печальным, полным утраты. - А теперь нет у меня тела волка! И жизни нет!

- Я же видел тебя в лесу! - вскочил парень.

- Да, - она посмотрела на него с нежностью, в которой смешивались скорбь и благодарность. - Ты мне помог. Я тогда билась со стаей волков, они меня знатно потрепали. Леший вывел меня к тебе.

- И что дальше? - Тур кусал губы и нервно потирал руки.

- Мы… подружились. Я часто к тебе приходила, приносила еды, рассказывала о новостях из селения. Даже… катала тебя, когда оборачивалась волком, - она скромно засмеялась.

- Как я мог это забыть… - Тур протёр переносицу, пытаясь уложить в голове всё это.

- Я боялась, что ты всем расскажешь. Мало ли, что тебе в голову взбредёт.

- Теперь мой черёд носить тебе еду… - хмыкнул парень.

- Принеси мне лучше Людевита, - её голос снова стал серьёзным, требовательным. - И вашу чертову знахарку! Меня нужно расколдовать.

- Но как она согласится на это?

- А ты ей пригрози, - рыкнула Дуня, и в её глазах снова блеснул огонь. - Или сам помоги! Ты же знахарь, в конце концов.

- Подумаю… - Тур посмотрел на её дрожащие губы, на заплаканные глаза. - Я принесу тебе шкуру и ещё что-нибудь тёплое.

- Людевита, Тур, - она снова затряслась от рыданий, прижимаясь к нему. - Мне нужен мой брат. Я не знаю, как достучаться до него. Приведи ко мне, пожалуйста… Он единственный, кто у меня остался…

- Конечно, - Тур крепко прижал к себе разрыдавшуюся девушку, чувствуя, как под тонкой тканью её платья бьётся её растерзанное сердце. - Конечно.

Возвращение Тура было встречено не ласковым словом, а тупым ударом в ребра. Сотник, заметивший его отсутствие на утренней тренировке, обрушился на него с яростными воплями, грозя бросить в поруб, где воздух был тяжел от стонов и отчаяния, но, видимо, лень или усталость взяли верх, и угрозы так и остались угрозами. Тур лишь сплюнул кровь, ощущая, как внутри разгорается упрямый огонь.

На выходе из гридницы, где уже вовсю кипела работа, он заметил Веру. Она стояла у стены, прижавшись к шершавым бревнам, и обеспокоенно пыталась поймать его взгляд. Её обычно неряшливые волосы были сегодня заплетены в тугую косу, но это не скрывало растерянности на лице.

- Чего тебе? - Тур подошел к ней, и в его голосе прозвучало столько горечи, что девушка вздрогнула.

- Я волновалась… Ты не вернулся ночью, да и утром… - она теребила подол своего грязного платья.

- Не твое дело, - выплюнул он, отворачиваясь. - Иди к остальным рабыням, найди себе дело. Сладких слов тут не дождешься, а кричать на тебя им и так есть за что.

- Я пойду, только не сердись на меня, пожалуйста, - прошептала Вера, в её глазах мелькнула боль. Она отвернулась и, прихрамывая, побрела к колодцу, где уже толпились другие рабыни.

- Стой! – вернул ее Тур.

- Да? – она вся расцвела.

- Найди Людевита. Это такой тощий и хилый мальчишка.

- Да, а где?

Тур вернулся к тренировкам, получив от Вепря очередной оглушительный удар по голове. Этот громила, еще год назад сыпавший шутками и гадостями, теперь лишь мычал и тряс головой. Слова, сказанные Туру в людской, были одними из последних осмысленных звуков в его жизни. С тех пор, как Тур подсыпал ему в еду горсть корня дурмана, Вепрь потерял голос, а разум его стал мутным. Благодаря юному знахарю этот громила больше никому не скажет гадостей.

Весь день мысли Тура были заняты Дуней, Людевитом и загадочной Даной, которая, казалось, знала обо всем на свете. Вот почему она назвала мальчика волчонком! Он тоже волколак? Или это просто намёк на их кровное родство и близость к лесу? Необходимо было снова с ней обговорить, да еще и про проклятье рода Дуни узнать поподробнее.

Людевита нигде не было видно. Тур видел его утром, бледного и дрожащего, таскающего воду для кухни. Оставалось надеяться, что он не опоздал. Едва выдалась свободная минута, парень прошмыгнул в избу друга. Яровит приветствовал его кивком. Тур быстро взял собранные ночью травы – корень любистка для крепости, цветы иван-чая для успокоения жара, да зверобой от лихорадки – и заварил густой, пахучий отвар для Людевита.

- Ты воняешь свиньями, - фыркнул Яровит, не отрываясь от своего топора – он старательно его начищал.

- Да? Я думал, что коровами, - пожал плечами Тур.

- Нет, свиным дерьмом. И несчастной бабой, что вынуждена с ним ложе делить, - Яровит покачал головой. - Бедная девка. Её, наверное, все сторонятся из-за запаха.

- Ишь какие нежные, - цокнул Тур, отвернувшись, чтобы не показывать, как задело его это замечание.

- Ты ко мне в любое время заходи, Тур, - Яровит посерьезнел, отложив топор. Он посмотрел на Тура со всей любовью и жалостью, которую мог дать. - Для тебя всегда найдется кусок хлеба, и слово доброе.

- Спасибо, - искренне улыбнулся Тур, чувствуя, как тепло разливается по груди. В этом жестоком мире, где каждый был за себя, такие слова были на вес золота. Он бережно взял глиняный горшок с отваром и, кивнув Яровиту, поспешил наружу.

Тур шел по раскисшей колее мимо приземистых кутных изб, когда увидел их: у поленницы, припорошенной щепой, сидела Вера, а рядом с ней на корточках примостился Людевит.

Тур замер. Он послал девушку на поиски мальчишки лишь для того, чтобы занять её делом и уколоть побольнее, не веря, что она справится в этом человечьем муравейнике, где каждый раб прячется в свою щель, но Вера отыскала его. Она что-то тихо и ласково шептала ребенку, перебирая его спутанные волосы, а в глазах её, за напускной улыбкой, дрожала серая пелена непрожитого горя.

- Людевит, где тебя лешие носили? - Тур подошел ближе и грубовато, по-отечески, потрепал мальчишку за загривок. - На, пей. До капли. Потом еще сварю, коли не выплюнешь.

Он протянул глиняную кружку, от которой пахло горькой полынью и терпким девясилом.

- Я… я Чудомила разгневал, - шмыгнул носом малец, принимая взвар. Он пил мелкими глотками, смешно морщась от горечи. - Думал, высечет он меня до костей.

- Как же? Что ты сотворил? - Тур напрягся, рука его невольно легла на пояс, где когда-то висел нож.

- Ничего не сделал… - Людевит вытер рот рукавом и благодарно посмотрел на девушку. - Вера за меня заступилась. Сказала ему, что я… что я под её присмотром коров кличу. Еще раз спасибо тебе!

Он снова расплылся в щербатой улыбке. Вера лишь робко повела плечом, пряча руки в складках поношенной свитки.

- Вот как? - Тур перевел задумчивый взгляд на девушку. В груди что-то кольнуло. Он знал Чудомила - тот не прощал заступничества. Какую цену она заплатила за эту защиту? - Грозный он муж, Вера. Опасно поперек него слово ставить.

- Пустяки… - еле слышно выдохнула она, глядя в землю.

- Людевит, дело есть, - строго обратился Тур к мальчику. - Не составишь мне компанию ввечеру? Помощь твоя нужна.

- Не могу, Тур, - Людевит грустно почесал макушку. - Ночью я при Ратиборе быть обязан. Он велел колья сторожить, чтоб не подгнили, да искры от костра ловить.

- Я попробую отпросить тебя. Буду ждать у избы знахарской, когда месяц над лесом встанет.

- Ой, только не там! - малец смешно скривился, выпятив губу. - Там Дана бродит! Она… она страшная.

- Что она тебе наплела?

- Сказала, что меня блохи загрызли! - он испуганно почесал грудь под рубахой.

- Что?! - Вера ахнула, прикрыв рот ладонью.

- Не слушай её, - Тур вздохнул. - Это наша будущая знахарка, Белогорова жена. Умом она тронулась, видать, боги её слишком сильно по темени погладили.

- Я видела её мельком… - Вера подняла глаза на Тура. - Она ко мне подошла у ручья. Сказала, что мне повезло небывало. И что я… воняю сильно.

- Свиньями? - Тур не удержался и криво усмехнулся.

- Нет… коровами, - растерялась девушка, покраснев до корней волос.

- Это хорошо, - парень коротко рассмеялся. - Коровы - твари чистые, божьи. Мне вот сегодня сказали, что от меня за версту свиным дегтем несет.

Вера невольно улыбнулась в ответ, и в уголках её губ на миг исчезла вековая усталость.

- Мне пора, - Людевит вскочил. - А то Ратибор выпорет! Ох, сердитый он сегодня!

- Приходи к избе. Это важно, - повторил Тур вслед убегающему мальчишке.

Когда они остались одни, тишина стала тяжелой, как мокрая овчина. Тур чувствовал себя неловко. Гнев, который он выплеснул на Веру в хлеву, теперь казался ему мелким и постыдным.

- Ты… Не сердчай на меня за давешнее, - прохрипел он, усиленно рассматривая комья грязи под ногами.

- Ничего! Ничего, Тур… - заохала девушка, замахав руками.

- Нет, Вера. Я сам не ведаю, что на меня нашло. Словно злой дух под руку толкнул. Не хотел я тебе тех гадостей говорить, видит Хорс.

- Ты добр ко мне, - она подняла на него ясные, полные печали глаза. - Я не держу зла. Знаю ведь - из-за меня ты в хлеву ютишься, в тесноте да вони, вместо того чтоб в людской греться.

- Не из-за тебя это. Из-за них, - Тур широко обвел рукой городище, над которым высились резные крыши теремов захватчиков. - Был у меня дом теплый, а теперь они заставляют нас радоваться углу среди убийц. Уж лучше со свиньями в тишине, чем с их иродами за одной стеной.

- Давно ты здесь томишься? - стеснительно спросила Вера.

И Тур заговорил. Он рассказывал ей о дне, когда пришла беда, о том, как гнали их лесами, как подыхали слабые и как он учился скрывать ненависть. Парень даже забыл, что кругом враги, пока рассказывал. Приятно было так высказаться спустя столько времени. Поболтать он мог только с Яровитом, да и то… Тот все же оставался верзитом, хоть и добрым. А Вера… она пахла домом, чем-то знакомым, к тому же, кто, как не она, поймет его лучше всех.

- И что дальше? - Вера задала вопрос, который оба боялись произнести вслух. - Неужто так и состаримся под чужой пятой?

- У меня здесь еще дела остались, - Тур сощурился, глядя на темную стену леса. - Всю жизнь в ярме ходить не стану. Душа не терпит.

- Как же ты сбежишь? - перешла на шепот девушка, озираясь по сторонам.

- Так же, как и ты, - просто ответил Тур.

- Я? - Вера ахнула, в её глазах вспыхнул испуг, смешанный с безумной надеждой. - Ты… ты и меня с собой уведешь? Не бросишь?

- Конечно, - улыбнулся парень, и в этой улыбке впервые была настоящая теплота. - Куда я тебя дену, горе ты мое кривоносое? Пропадешь ведь.

Он попрощался с улыбающейся Верой и направился к окраине, где Ратибор сторожил границу.

Это место называли «Волчьим пазом». Здесь городище обрывалось крутым оврагом, по дну которого бежал ледяной ручей. Берег был укреплен частоколом из заостренных дубовых бревен, почерневших от влаги. Между бревнами в прогалинах горели чадные факелы, а по ту сторону - лишь бездонная, живая тьма леса.

Ратибор сидел на поваленном стволе у костра, лениво помешивая в котелке какую-то серую жижу. Это был кряжистый мужик с лицом, похожим на обветренный камень, и мозолистыми руками, которые привыкли больше к сохе, чем к мечу.

- О, Тур пожаловал! - осклабился Ратибор, блеснув желтыми зубами. - Как там девка твоя? Жива еще в твоих-то медвежьих объятиях?

- Нормально всё. Ратибор, отпусти на ночь Людевита. Задание у меня к нему есть важное, лекарское.

- Зачем это? - мужчина нахмурился, перестав мешать варево. - Малец при деле. Костер должен гореть, волки близко ходят, я слышу, как они зубами в темноте клацают. Кто искры ловить будет, пока я дремлю?

- У меня к нему поручение. Дело знахарское, не терпит отлагательств.

- Коли отпущу его на ночь, - Ратибор посмурнел, его голос стал тяжелым и сиплым, - то пусть ко мне и не ворочается вовсе. Пущай ищет себе другого «хозяина», бабу какую или вон - к тебе в хлев идет со свиньями целоваться.

- Да почему так-то? - возмутился Тур. - Всего одна ночь!

- А потому! - Ратибор хлопнул ладонью по колену. - Тут полно сироток голодных, что за корку хлеба будут подле меня вьюном виться и день, и ночь. А раз Людевит такой важный стал, по знахарям бегает, то забирай его себе. Корми его, грей его, говно за ним убирай. Мне лишний рот, который в лес глядит, не надобен.

Мужик был явно обижен - в его мире малый раб был собственностью, полезной вещью, которую нельзя просто так одолжить.

- Послушай, Ратибор, - Тур подошел ближе к огню. - Давай так. Я сам твои поручения выполню. Буду костер беречь, за лесом глядеть - от моих глаз толку больше, чем от детских. И платы не возьму. А ты малого на ночь отпусти. Пусть выспится у знахарки в тепле.

Ратибор замер, обдумывая предложение. Его маленькие глазки хитро блеснули в свете пламени. Такой обмен сулил ему спокойную ночь без лишних забот.

- Я уже сказал, - рявкнул мужчина, и в его голосе прозвучало окончательное, как удар топора по плахе, решение. - Пусть идет на все четыре стороны, если так охота, но чтобы ноги его больше здесь не было. Назад не воротится. Нам лишние рты, от которых только кашель да сырость, без надобности.

- Нет, так не пойдет, - Тур сжал кулаки так, что костяшки побелели, а ногти впились в мозолистые ладони. В груди клокотала глухая ярость, которую он так старательно учился прятать от своих хозяев.

- Не мешай мне! Проваливай, пока я не велел тебя плетьми поучить за дерзость! - Мужчина сплюнул под ноги Туру и, тяжело топая, зашагал прочь.

Разочарование горчило на языке, точно пережженная полынь. Он не мог поверить, что воссоединение Дуни и Людевита разбилось о тупое упрямство Ратибора!

Остывая, парень начал понимать горькую правду. Дуня сейчас - не та грозная защитница, что могла бы укрыть брата под своей косматой шкурой. Лишенная возможности оборачиваться, она была лишь изможденной, голодной девушкой, скрывающейся в оврагах. Если он приведет к ней Людевита - слабого, больного мальчика, - они оба сгинут в первую же морозную ночь или станут добычей настоящего зверя.

Дуня не сможет сбежать с ним, пока в её жилах спит волк. Она не добудет еды, не защитит от погони.

«Сначала чары, - твердо решил Тур. - Сначала я должен вернуть ей шубу».

Нужно было найти способ разрушить заговор старой знахарки, той, что наложила невидимые путы на звериную суть Дуни. Пока он будет воровать еду, искать нужные коренья и шептать контрзаклятья, Людевиту лучше оставаться в городище. Мальчик так старательно, из последних сил, пытался выслужить себе место под опекой Ратибора - воина сурового, но справного. Там у него была хотя бы худая крыша над головой и миска пустых щей. Лишать его этой крохотной надежды ради голодной смерти в лесу было бы слишком жестоко.

«Волколачка потерпит, - подумал Тур, глядя в сторону темной чащи. - Она сильная, она ждала зиму, подождет и еще седмицу. А я… я займусь чарами».

Тур развернулся и побрел к хлеву, на ходу прикидывая, какие травы могут ослабить влияние чужого наговора. Предстояла долгая и опасная игра, где на кону стояли жизни последних детей рода Дуни.

17. Нити Мокоши

Когда Тур проскользнул в хлев, его окутал тяжелый дух коровьей шерсти и прелой соломы. В углу, на ворохе сухих стеблей, укрывшись обрывком рогожи, мерно сопела Вера. В свете луны, пробивающемся сквозь щели в крыше, парень замер, разглядывая её лицо. Впервые он видел её такой - без маски вечного испуга, без слез, застывших в уголках глаз. Черты её разгладились, и она казалась совсем девчонкой, чьи заботы не шли дальше того, какой венок сплести на летнее солнцестояние.

Ему снова стало тошно от самого себя. Вспомнились свои же слова: «испорченная девка», «подстилка». Тур неуверенно переступил с ноги на ногу, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый ком совести. Он осторожно опустился на солому рядом. Вера тут же дернулась, вскинула голову, моргая и пытаясь разогнать остатки сна.

- Вы… встретились с мальчиком? - шепнула она, и голос её, сиплый со сна, дрожал от надежды.

- Спи. Не хотел тебя будить, - тихо буркнул он, усаживаясь поудобнее и чувствуя холод, тянущий от земляного пола.

- Поздно уже, - она слабо улыбнулась, поправляя сбившиеся волосы. - Я всё ждала, прислушивалась… Переживала, не случилось ли чего.

- Не встретились, - Тур сплюнул в солому, и в голосе его снова прорезалось раздражение. - Ратибор заартачился. Сказал, коли Людевит хоть на ночь от него отойдет, пусть больше на порог не кажет носа. Грозится прогнать малого, если тот не будет искры ловить да колья караулить.

- Жалко-то как… - Вера прикусила губу, глядя в темноту. - Но может… может, он остынет? Или мы могли бы мальчика сюда забрать?

- И чем я его кормить буду? Гнилой репой? - Тур едва не вспылил, но, поймав её кроткий взгляд, тут же осекся. - Ты вот сама, когда в последний раз ела? А малец там при деле, Ратибор хоть и суров, но кусок хлеба даст. Там ему пока сытнее будет.

- Что же у тебя за дело к нему такое важное? - Вера пытливо заглянула ему в лицо.

Тур замолчал. Рассказать про Дуню, про волчью шкуру и проклятие Велеса? Это значило подвергнуть её смертельной опасности.

- Со старым домом связано. С другом моим, - коротко отрезал он.

Вера почувствовала холодную стену, которую он выстроил между ними. Тень обиды легла на её лицо, она ссутулилась, пряча ладони под мышки. Поняла - не доверяет.

- Понятно, - выдохнула она, и в одном слове было так много тоски.

- Тут есть твои знакомые? - Тур поспешил перевести тему, чтобы не видеть её печали. - Ну, из тех, кого вместе с тобой угнали?

- Есть… - Вера судорожно вздохнула. - Видела двух подружек своих, из соседней веси. И Юрася видела, он чуть постарше Людевита будет, мы с ним за грибами вместе ходили когда-то.

Голос её наполнился такой безысходностью, что Туру стало не по себе. Жизнь раба среди рабов - это постоянный счет потерь.

- Ты говорила с ними?

- Нет. Не знаю, куда их заперли. Кто в людской, кто в челяди при кухне… Боюсь я к ним подходить, Тур. Глаза у них… пустые стали.

- Я могу попробовать найти их, - предложил он, подавшись вперед. - Как звали девчонок?

- Не надо! - она резко вскинула голову, и в её глазах, расширенных от ужаса, Тур увидел мольбу. - Не надо, ради всех чуров! У тебя и так из-за меня одни беды. И хлев этот, и гнев сотника… Не бери на себя еще и мою ношу.

- Вера, - Тур смягчился, - мне не в тягость. Ты сама сегодня Людевита нашла, хотя я тебя обидеть хотел. Кстати, как Чудомил-то? С чего это он тебя просто так отпустил? Не в его это повадках - доброту выказывать.

Девушка вдруг вся как-то съежилась, посмурнела и резко отвернулась, уставившись в бревенчатую стену. Тур испуганно прошелся взглядом по её спине - нет ли багровых полос от плети, не проступила ли кровь сквозь холстину? Слава богам, рубаха была цела.

- Вера, ну? Скажи, - строго потребовал парень, коснувшись её плеча.

- Не хочу, - в её голосе впервые прозвучало глухое, отчаянное упрямство.

- Говори, - Тур надавил сильнее. - Коли не скажешь, сам к нему завтра пойду.

- Ну и ладно! - Вера резко развернулась, и в её глазах сверкнули злые слезы. - Велел он мне завтра ввечеру прийти. После бани. Велел, чтобы от меня «коровами не воняло»! Чтобы чистая была… И ласковая.

Договорив, она закрыла лицо руками и разрыдалась - надрывно, захлебываясь, как человек, который уже видит край обрыва.

Тур замер. В ушах зашумело. Он понял всё без лишних слов: баня, чистая рубаха, ночной визит. Старая, как мир, участь рабыни, которая приглянулась псу покрупнее. Он неловко притянул её к себе, обнимая за худые плечи.

- Не пойдешь, - прохрипел он, чувствуя, как её слезы мочат его рубаху. - Слышишь? Никуда ты не пойдешь. Не бойся.

- Убьет он меня! - ревела она в его плечо. - Или в яму кинет, замерзать!

- Не позволю, - Тур гладил её по голове, запуская пальцы в спутанные волосы. - Всё ладно будет, Вера. Забудь это, как сон дурной. Я что-нибудь придумаю…

Он неловко, по-братски поцеловал её в макушку, вдыхая запах соломы и пыли, и сам удивился этому жесту - без хитрости, без похоти, просто как живое существо греет другое живое существо в холодную ночь.

Вскоре рыдания стихли, сменившись тяжелыми вздохами. Они так и остались лежать на ворохе сена, прижавшись друг к другу спинами для тепла. В хлеву было холодно, но общее дыхание и близость живого плеча делали эту ночь чуть менее страшной.

Весь следующий день Тур провел в поле, и эта страда казалась ему бесконечной пыткой. Солнце выжигало затылок, а тяжелая соха вгрызалась в неподатливую, иссушенную землю, выматывая жилы. Ладони, покрытые старыми мозолями, лопались, пачкая деревянные рукояти сукровицей. Верзиты-надсмотрщики не давали продыху: их сулицы хищно поблескивали на солнце, а зычные окрики заставляли рабов гнуть спины еще ниже. Тур чувствовал, как едкий пот заливает глаза, а в ушах стоит гул от усталости.

Надо было накормить Дуню, приготовить взвар для Людевита, вырвать ответы у Даны... А важнее всего было остановить Чудомила. Мысль о том, что этот боров прикоснется к Вере, жгла изнутри сильнее солнца.

Вера прибежала в полдень. В руках она бережно несла тяжелую глиняную крынку с молоком - малая радость от их «свинского» житья в хлеву. Девушка старалась держаться бодро, но губы её дрожали, а в глубине глаз плескалась такая безнадёга, что Туру стало не по себе.

- На, испей... - прошептала она, подавая крынку. - Свежее, утреннее.

- Перестань, - шепнул он, жадно глотая прохладную влагу и опасливо косясь на стражника. - Я же обещал: этого не будет.

- Конечно не будет, - её голос сорвался на хрип. Она смахнула одинокую слезу грязным пальцем. - Я скорее в реку брошусь, к водяному в объятия, чем к нему пойду.

Тура словно молния ударила. В памяти всплыл образ его Любаши. Он снова увидел её - белую, с запутавшимися в волосах тиной и речными лилиями. Утопленница. Мавка. Её пустые, выцветшие глаза смотрели на него с укором, а синие губы беззвучно шептали его имя.

- Никогда мне больше так не говори! - закричал он, и голос его сорвался на рык. Он схватил Веру за плечи, сильно встряхнув. - Слышишь?! Не смей даже помышлять!

Девушка вскрикнула, выронив крынку. Молоко белой лужей растеклось по черной земле. Она смотрела на него с ужасом, не понимая, чем вызвала такую ярость. Тур тяжело дышал, осознавая, что снова напугал её, снова обидел своим страхом.

Вечером, когда поле опустело и тени удлинились, Тур, едва волоча ноги от изнеможения, бросился к знахарской избе. Дана встретила его на пороге. Она потягивалась, как сытая кошка, и улыбалась так кокетливо, будто не было вокруг ни войны, ни рабства. Тур грубо отодвинул её плечом и ворвался внутрь, принимаясь лихорадочно рыться в пучках сушеных трав и горшках.

- Помочь? - усмехнулась девушка, прислонившись к дверному косяку.

- Следи, чтобы хозяйка не воротилась, - бросил он, не оборачиваясь.

- Не воротится, - Дана сладко зевнула. - Она в бане, бабу принимать помогает. Роженица там кричит на всё городище, водой её отливают, Банника задабривают, чтобы плод не подменил.

Роды в бане были таинством: место чистое, жаркое, где грань между мирами тонка. Знахарка сейчас жгла полынь и шептала заговоры, развязывая все узлы на одежде женщины, чтобы «развязать» и жизнь ребенка.

- А ты чего не там? - Тур нашел мешочек с семенами дурмана и высушенным корнем болиголова.

- Роженица меня боится, - Дана самодовольно ухмыльнулась. - Сказала, что у меня глаз дурной, якобы я ребенка сглазить могу. Запретила порог переступать.

- Правильно сделала. От тебя только жути ждать, - фыркнул Тур, начиная растирать семена в каменной ступке.

- А ты? - Она неслышно подошла сзади, обдав его запахом лесного тумана. - Ты меня тоже боишься, знахарь?

- Немного, - признался он, не прерывая работы.

Дана заглянула в ступку, лениво рассматривая серый порошок.

- Ты коня решил усыпить, что ли? - хмыкнула она.

- Почти, - процедил Тур, вспоминая жирную рожу Чудомила и его сальные глазки.

- Ого, - засмеялась девушка, - сильно насолил тебе этот «конь». В таком случае, дам совет... Добавь-ка вот это. Тогда животное не просто уснет. Оно больше никогда не проснется.

Тур замер. Рука со ступкой остановилась. Он медленно, не веря своим ушам, обернулся. Дана стояла совсем рядом, её зрачки были расширены, а на губах застыла странная, холодная улыбка.

- Ты... убить мне предлагаешь? - прошептал он.

- Не может быть! - Дана театрально ахнула, прикрыв рот ладонью, но глаза её смеялись. - Убить? Боги, какое страшное слово. Я просто предлагаю избавить мир от лишней тяжести. Впрочем, как хочешь.

Тур молчал, не зная, что и делать.

- Хочу. Давай.

Улыбка Даны на мгновение исчезла, сменившись коротким удивлением, но она тут же взяла себя в руки. Девушка подошла к стене, где за пучками безобидной мяты была спрятана крошечная ниша в бревне. Она достала оттуда щепоть темного, почти черного порошка - спорынью, смешанную с ядом гадюки.

Молча она высыпала его в ступку Тура. Парень кивнул, принимая эту страшную помощь.

- И не забудь убрать следы порошка, а то меня тут же казнят.

- Как расколдовать Дуню? - спросил он, когда порошок был готов. - Волколачку, которую твоя хозяйка лишила шубы.

- Не знаю такую, - Дана равнодушно отвернулась, принимаясь рассматривать свои ногти.

- Как не знаешь?! - Тур едва не выронил ступку. - Ты же сама про «волчонка» говорила!

- А ты думал, я - колодец с мудростью? - она обернулась, и её красота в этот миг показалась ему хищной, чужой. - Старуха не всем со мной делится. Но... я попробую её порасспрашивать. Когда она от родов хмельная будет.

Почему-то парню казалось, что она что-то скрывает.

- Спасибо, - выдохнул Тур.

- Это не ради тебя, - фыркнула она, выталкивая его к двери. - А теперь иди. И помойся, наконец.

Чудомил стоял у сеновала, переминаясь с ноги на ногу. В густом ночном воздухе, пропитанном запахом зерна и близкой сырости оврага, он казался бесформенной горой плоти. Луна едва проглядывала сквозь рваные тучи, бросая на землю длинные, ломаные тени. Ночь замерла, притихла, словно сам лес за частоколом затаил дыхание в ожидании греха. Мужчина облизывался, вытирая пухлой ладонью сальные губы. Ему не терпелось: он велел девке вымыться, подготовиться, будто он заслуживал только самого лучшего. В этом было что-то особенно мерзкое - его жажда «чистого» тела при собственной гнилой душе.

Тур долго смотрел на него из тени пристройки. Гнев выжигал нутро, но руки не дрожали. Парень нащупал в кармане мешочек с порошком. Смерть в горсти.

Он вышел в круг света, стараясь ступать неслышно, но Чудомил, охваченный нетерпением, обернулся на шорох соломы.

- Э… Ты?! - Чудомил вытаращил маленькие, заплывшие жиром глазки. - Ты ищо чо тут… припёрся? Чо надоть, ублюдок? Убирайся к черту, пока я те потроха не выставил! Чо зыришь? Еешная очередь пришла, баба таперича моя на ночь, а ты тут под ногами мешаишься… Пшёл вон в ихний загон к свиньям!

Тур не ответил. Он подошел почти вплотную, глядя прямо в красное, потное лицо верзита. В голове всплыл урок отца - тот когда-то показывал, как усмирять бешеных псов или слишком буйных коней. Один резкий выдох.

Парень поднес ладонь к губам и резко дунул. Облачко серой пыли, почти невидимое в лунном свете, влетело прямо в раскрытый, готовый к ругани рот Чудомила.

- Мать твою, что за… - Чудомил запнулся, закашлялся, пытаясь отмахнуться руками от невидимой щекотки в горле. - Да я тебе… я тебя на столбе… заживо…

Он не договорил. Его лицо внезапно приобрело багровый, почти синюшный оттенок. Глаза полезли из орбит, становясь похожими на два белых яйца.

- За дубовичей и за Веру, - негромко, но отчетливо прорычал Тур, делая шаг назад.

Чудомил схватился за горло. Его пальцы, похожие на короткие обрубки, судорожно впились в собственную шею. Раздался жуткий, хриплый звук, словно внутри него лопнула тугая жила. Он рухнул на колени, взрывая грязь ногами. Тело надзирателя выгнулось дугой, его начало колотить в страшных судорогах. Изо рта обильно повалила густая, серая пена, пачкающая бороду и рубаху. Он пытался что-то выкрикнуть, но из горла вылетал лишь свист и бульканье. Через минуту всё было кончено. Туша повалилась лицом в сено, дернулась в последний раз и затихла.

Тур стоял над ним, тяжело дыша. Холодная усмешка тронула его губы. Он наклонился, аккуратно смахнул остатки порошка с лица покойника и, убедившись, что на земле не осталось следов, поспешил прочь.

В хлеву Вера ждала его, сжавшись в комок на соломе и обхватив колени руками. Когда Тур вошел, она вскинулась, и в её глазах вспыхнула такая неистовая радость, что парню стало не по себе.

- Ты жив! - запищала она, сдерживая рыдания. - Я так боялась… Вечность прошла! Что случилось? Где он?

Она рванулась к нему, готовая вцепиться в его рубаху, но в последний миг замерла, не решаясь. Тур тоже стоял неподвижно, его руки всё еще помнили холод смертоносной пыли, а обниматься с Верой не было никакого желания.

- Все хорошо, как я и говорил, - он отвел взгляд, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый камень.

Он не жалел Чудомила. Тот заслужил свою долю, но перед Верой - тихой, надломленной, с её вечно грустными глазами - ему вдруг стало невыносимо совестно.

- Он… он не наказал тебя? - прошептала Вера, прислушиваясь к бешеному стуку своего сердца.

- Нет, Вера. Хватит расспросов, - Тур тяжело вздохнул и потер переносицу, пытаясь стереть из памяти образ бьющегося в пене верзита. - Сегодня был очень тяжелый день. Давай спать.

Девушка замолчала, глядя на него снизу вверх, пытаясь прочитать правду в его резких чертах. Вдруг она вскочила, метнулась в угол и вернулась с зажатым в руке куском черствого, серого хлеба - видать, припрятала со своего скудного ужина. Она настойчиво, почти силой, впихнула его Туру в руку.

- Ешь! - шикнула она, когда он попытался отказаться. - И не перечь мне. Силы тебе нужны.

Тур растерялся. Он откусил кусок, подавился сухой коркой и невольно улыбнулся. Эта её неуклюжая забота была дороже любого лекарства.

Ночью парень лежал на спине, уставившись в непроглядную черноту под крышей хлева. Сон не шёл, да и как он мог прийти, когда за каждым закрытым веком караулила одна и та же картина: багровое лицо Чудомила, его вытаращенные, бессмысленные глаза и этот жуткий, хлюпающий звук в горле, словно он пытался вычерпать смерть ложкой, но только захлебывался ею.

В груди у Тура ворочался холодный, склизкий ком. Он, сын знахаря, чьи руки с малых лет были приучены беречь каждый росток, заживлять каждую рану и слушать биение жизни в самой слабой птице, сегодня эти самые руки осквернил. Зоран всегда говаривал: «Жизнь - это нить, что Мокошь прядет, и не нам, смертным, её ножницами резать». Теперь эта нить Чудомила, грязная, сальная, но всё же живая, оборвалась по его, Тура, воле. И этот обрывок теперь метался в его мыслях, хлеща по совести. Убийства верзитов во время нападения на деревню Веры не доставляли столько мук совести.

«А если кто видел? - холодный пот прошиб парня, когда в углу хлева зашуршала мышь. - Если Дана… зачем она помогла? Ведьмовское отродье, она ведь не просто так порошок дала. Захочет - и подставит шею под петлю, глазом не моргнет. Или Белогору шепнет, чтобы посмеяться».

Он перекатился на бок, стараясь не задеть Веру, но тишина вокруг была слишком тяжелой, давящей. Каждый хруст соломы казался ему шагами воинов.

В памяти всплыл лик Микулы… суровый, пахнущий лесом и горьким медом. Что бы он сказал, увидев его с печатью убийцы на челе? Гордился бы, что защитил девицу, или отвернулся бы, как от прокаженного? У Тура защемило в носу. Тоска по дому, по старой избе, где на печи всегда сушились пучки зверобоя, нахлынула с новой силой. Он вдруг осознал, что в этом огромном, жестоком мире он остался совсем один. Отец, может, уже и забыл его имя, завел новую семью в чужих краях или лежит где-нибудь в сырой земле, не оплаканный сыном, совсем как Микула.

И Любаша… Её образ, обычно такой ясный и светлый, сегодня казался подернутым мутной речной дымкой. Тур зажмурился, пытаясь вызвать в памяти её смех, её теплые руки, но вместо этого видел лишь синие губы утопленницы и тину в волосах. Он ненавидел себя за то, что в этой круговерти - с Дуней, с Людевитом, с этой нелепой Верой - он почти перестал горевать по своей единственной.

«Предал я тебя, Любавушка, - звенело в голове. - Забыл про мавок, что тебя сгубили. Занят чужими бедами, чужую девку от срама спасаю, а про твою загубленную душу и не помыслил за день».

Он яростно взглянул на Веру. Она лежала рядом, её дыхание было ровным, почти неслышным. Сейчас она была живой, теплой, нуждающейся в защите. А Любаша была лишь тенью, холодным воспоминанием, которое Тур отчаянно пытался удержать. Эта несправедливость - то, что одна дышит, а другая гниет в омуте - разрывала его пополам. Ему казалось, что, спасая Веру, он окончательно отпускает руку Любаши, позволяя ей навсегда скрыться в темной воде.

Сердце Тура колотилось о ребра, как пойманная птица. Камень на душе становился всё тяжелее, и он не знал, как с ним дожить до рассвета. Каждое доброе слово Веры, каждая её попытка поблагодарить его была как соль на свежую рану. Он не герой. Он просто человек, который заблудился в лесу собственной ненависти и боли, и выхода из этой чащи не было видно.

- Тяжело? - негромкий голос Веры разрезал тишину. Она не спала.

- Пройдет… - Тур вздохнул. - Знаешь, раньше я мог просто встать, дойти до отцовской лавки… там всегда пахло медом и сушеной мятой. Он бы выслушал, дал бы отвар, и всё стало бы проще. А теперь идти не к кому. И дома нет. Разве что к Яровиту на поклон…

- Мне мать всегда по голове гладила, - тихо ответила Вера, и Тур услышал в её голосе улыбку сквозь слезы. - Мокоши-матушке молилась, когда я хворала. Чтобы нить жизни не оборвалась, чтобы сон был легким…

- И как? Помогало?

- Нет, - она шмыгнула носом. - Я глупая была, отталкивала её. Говорила: «Матушка, я уж взрослая, неча надо мной причитать». А она только улыбалась так любяще… ни капли не обижалась. А теперь её нет. И некому молитвы шептать.

Тур молчал, глядя в черноту над головой.

- А я своей матери не знал. Она утопилась, когда я еще малым был. Совсем несмышленышем.

- Почему? - ахнула Вера, приподнимаясь на локте. В её голосе прозвучал неподдельный ужас. Уйти к водяному по своей воле - для славянина не было доли страшнее.

Тур сел на охапку лежалого сена, привалившись спиной к шершавым брёвнам. В хлеву было темно, лишь лунный свет, пробиваясь сквозь щели в кровле, ложился на земляной пол длинными седыми пальцами. Парень смотрел в пустоту, и перед его очами всё ещё стоял лик Любаши - бледный, застывший под толщей речной воды.

- Отец говаривал, мавки её сманили, - глухо проронил Тур, нарушив тишину. Голос его звучал тяжело. - Очи отвели, в хоровод свой затянули, да и прибрали к рукам водяного, не сама она в омут шагнула, а под шепот их лукавый.

Вера вздрогнула. Слово «мавки» отозвалось в её душе холодком. Она знала - неприкаянные души утопленниц не знают жалости, только зависть к живым. Желая отвести его мысли от чёрной воды, она тихонько спросила:

- А… много ли ты снадобий знаешь?

Тур шевельнулся, и сено под ним сухо зашуршало. Он обернулся к ней, и в лунном свете Вера увидела его лицо - строгое, с резкими тенями, но сейчас на нем промелькнуло нечто похожее на гордость.

- Всего в меру, - в голосе его прорезалась уверенность. - Знаю коренья для здравия, Знаю и те, что хлад по жилам пускают. Кои нужные в хозяйстве, а кои - для лиха припасены. Парочку таких вредных снадобий Микула в тайне держал, да мне все равно передал.

Он самодовольно, по-мужски ухмыльнулся ей, и Вера, не ожидавшая такой искры в его взгляде, вдруг почувствовала, как к щекам приливает жар. Она быстро опустила голову, пряча лицо в тени.

- А как же Людевиту помочь? - голос её задрожал от волнения. - Мальчонка-то совсем плох, кашлем исходит. Сердце за него болит.

- Плохо дело, - Тур помрачнел, и рука его невольно потянулась к пустому мешочку на поясе. - Нужен багульник болотный - одурь лесная, да фиалка о трех цветах и цвет липовый. Всего этого в наших сусеках нет, а в лесу не скоро сыщешь. Верзиты всё городище вычистили, ни одного пучка сухого не оставили.

Вера от тревоги принялась расчесывать себе шею, пальцы её судорожно двигались по коже.

- Как же тогда быть? Неужто сгинет малый?

- Что-нибудь придумаю, - отрезал Тур, прерывая её стенания. Он пристально заглянул в её серые, полные смирения очи. - Скажи мне лучше… Какая доля тебе по сердцу будет, когда мы путы эти сбросим да из городища вон уйдем? Чем руки свои займешь, когда вольной станешь?

- Когда мы сбежим… - Вера горько вздохнула, и это слово «сбежим» прозвучало для неё как старая сказка, в которую страшно верить. - Шить, верно, буду… Полотна белить, рубахи украшать узором обережным. Матушка учила меня нить прясть так, чтобы жизнь в ней крепкая была.

Она замолчала, представляя себе не хлев и не окрики Чудомила, а тихую горницу, залитую светом солнца, и запах чистого льна. Тур долго смотрел на неё, и суровость в его глазах чуть поутихла.

18. Обещание беды

Ночь была мокрая от едва остывшей росы; в лесу, где ещё вечером пахло дымком костров верзитов, воздух собрался в тяжёлую, едва передвигаемую ткань. Дуня стояла вся в лохмотьях: глаза горели звериным светом, губы сжаты, а рука, что держала обрывок ржаного хлеба, дрожала от напряжения. Её волчья шуба была отнята, и теперь она казалась живым мертвецом: кожа на щеках натянута, кости выступали под телом, но от голосу её выходила та же дикая сталь.

Тур держал за пазухой узелок с едой. Сегодня он даже умудрился притащить для девушки тюфяк, хотя сам его не имел. Яровит одолжил. В его походной суме - круглый хлеб, кусок копчёной рыбы и жменька сушёного горца - простая еда, на которую рассчитывал раб.

- Успокойся! - рявкнул он, но сдержанно, чтоб не распалять ярость. - Сначала с твоей шубой разберёмся. Без неё ты и ребенка не одолеешь! Шкуру нам вернуть надобно, а не пустым криком шуметь.

Дуня фыркнула, бросилась вперёд и вцепилась в Турову грудь, толкнув так, что тот едва не потерял равновесие. Её руки были тощие, когтисты, но она будто не замечала собственной слабости.

- Еще чего! Что в том сложного?! - рыкнула она. - Приведи его в лес - и всё!

Тур отошел назад, убирая её костлявые руки.

- Он так просто не уйдёт, - Тур надеялся, что его спокойствие перейдет Дуне, но она только сильнее злилась. - При деле всё время. У Ратибора порядок: кто в поле, кто у печи - не будет никто детей по лесам отпускать.

- Так дай ему задание сходить по грибы! - она должна была вот-вот сорвать голос и перейти на шепот.

Тур подошёл ближе, заглянул в её глаза - в них всё ещё дрожала звериная тоска и голод.

- Один неверный шаг - и Людевит погибнет не от холода, а от палки верзита.

- Кому какое до него дело?! Он же раб, - плюнула Дуня.

Девушка внезапно притихла и настороженно посмотрела в сторону зарослей. Тур, испуганный такой переменой, тоже стал вести себя бесшумно.

В тот момент из тёмной купы кустов вышла Дана. Она была обмотана чужой мужицкой вотолой, рукавы топорщились как мешки; видно было - взяла у Белогора, и накидка слегка пахло его самовлюбленностью. В мужской одежде она выглядела чужой: кости её лица стали резче, плечи - грубее, и походка - кошачья, как у зверя на охоте. Её глаза сверкнули, когда свет луны попал на тонкий оскал.

- Волколак не зайдёт и не выйдет, - прошептала она, не смотря ни на кого, как будто говорила себе, а не им.

Дуня замерла, лицо её бледнело, звук в горле стал почти звериным.

- Ты? - ахнула она, принимая угрожающую позу.

- Вы знакомы? - Тур переводил взгляд с одной на другую, не скрывая недоумения и напряжения.

- Я хотела её съесть, - пробормотала Дуня, скрестив руки на груди и пожалев себя; от обиды голос трещал. - До того, как шубу у меня отняли. Хотела - да не смогла, слабая была.

Тур подумал, что даже со всей волчьей силой, она бы не справилась с ведьмой.

Дана прищурилась, легко улыбнувшись - улыбка её была тонка, как будто под ней пряталась другая, не человеческая мысль. Тур внутренне съёжился.

- Что значит «волколак не зайдёт и не выйдет»? - он попытался вернуться к делу, нужно было не распыляться на мелочи. Хотя история их знакомства показалось ему очень интересной.

Дана шагнула ближе, волосы её были осторожно собраны в две косы, а щек коснулся легкий румянец. Тур подумал, что еще не видел девушек красивее, за что сразу отругал себя, вспоминая Любашу. Да, она была не такой яркой, зато он не чувствовал себя с ней на острие ножа.

- Значит, волчонок с сестрой не встретится, даже если силой тащить будешь в лес. Это дело рук знахарки нашей, - Дана с каким-то больным любопытством оглядывала Дуню.

- Бред! - заревела Дуня, и в ней вскипела вся дикость. Она приблизилась к Дане, зубами щёлкнула у самой её щеки. - Приведи знахарку сюда - я ей кишки выверну! Тогда чары спадут!

Дана, не моргнув, тихо рассмеялась.

- Нет, не спадут, - сказала она спокойно. - Она свою жилу связала с заградою того места. Жизнь свою пожертвовала, дабы таких как ты не пускать. Не стоило тебе убивать ее сына, - Дана злобно усмехнулась. Как она могла быть такой равнодушной к чужим жизням?

- Я бы убила еще сотню ее сыновей, - прорычала Дуню.

Волколачка могла бы упасть от сильного ветра, настолько она была слаба, но ярость давала ей сил. Тур даже позавидовал: она убила уже много верзитов, а он ни одной мавки. Ей не было нужды в многословии, в теле её билась сила, которую он не имел.

- Что значит «пожертвовала жизнью»? Я видел ее живой и здоровой.

- Теперь она умрет гораздо раньше своего срока, - Дана пожала плечами, голос её стал грустен и нарочно надломлен, как будто она играла роль

Тур подумал, что странно так равнодушно отзываться о женщине, за которой ты хвостом ходишь. Видимо, Дане просто чужды человеческие эмоции.

- Мне плевать! - снова рявкнула Дуня, воздух вокруг неё дрожал. - Как мне увидеть брата, скажи мне!

Дана помолчала, хитро сверкнув глазами, а Туру стало нехорошо от ее вида. Он не мог предугадать ее следующий шаг и оттого чувствовал себя в опасности. Сегодня она помогает ему, а завтра сдаст своему мужу, что это он убил Чудомила.

- Шубу я тебе верну, - она похлопала девушку по плечу, но та сразу сбросила ее руку, ругнувшись. – Но обращаться вблизи верзитов ты все равно не сможешь, так что обойдешься без убийств.

- Людевит, - процедила Дуня сквозь зубы, напоминая о своей главной цели.

- Ну, тут все просто: либо ты отдаешь свои оставшиеся годы в жертву, либо жизнь своего первенца, - хмыкнула Дана, обнимая себя за плечи.

- Что? – ахнула волколачка.

Дуня замолкла, как будто яд в словах попал ей в горло. Мгновение дышала лишь лесом да стонущими ветвями.

- А другого выхода нет? – нахмурился парень.

- Есть. Когда заметят, что Людевит не может сделать шаг из селения – его убьют.

Мгновенно крик поднялся в Дуне, почти детский и всепожирающий:

- Я согласна!

- Стой, не надо, - опешил Тур.

Парень рванул, схватил её за локоть - старый рефлекс удержать, предохранить от смерти легкомысленной ценой, но Дуня увернулась, глаза её засверкали так злобно, что Тур дыхнул холодом.

- Не лезь. Я отдам жизнь первенца, – твердой сталью произнесла она. - Веди сюда брата и возвращай шкуру!

Дана расплылась в ужасной улыбке, совсем не человеческой. Губы её растянулись в странной дуге. Тур на секунду увидел в ней чудовище: лицо вытянутое, уголки губ тянулись к ушам, ресницы как щётки, голос - как шорох змеиных колец. Но минутой спустя образ растаял - перед ним снова стояла очаровательная девушка с тонкой талией и смоляными глазами. А рядом с ней озлобленный и отчаявшийся скелет. Тур ощутил, как от его сердца уходит часть спокойствия. Дана же заметила его реакцию и на секунду ею заинтересовалась, но быстро вернула внимание к Дуне.

- Не так быстро, - игриво пригрозила пальцем Дана. – Сначала верну тебе шубу, а после снимем защиту. Постарайся убить как можно больше верзитов. Ты все равно дальше леса не уйдешь.

- С чего это? - всплеснула она руками. - Посажу Людевита к себе на спину и сразу же рвану домой.

Тур горько усмехнулся. Он видел перед собой ребёнка ломкого, страдающего от хвори, и знал: Людевит не пройдёт и тридцати шагов по лесной тропе в эту пору. При первом же подозрении Ратибор поднял бы тревогу, и тогда всё было бы хуже.

- Защита будет сниматься постепенно. С каждой луной все больше, поэтому подожди здесь какое-то время. Смотрю, ты уже обжилась. – Дана не без презрения кивнула на спальное место девушки. - Ты можешь попытаться прорваться через защиту, более того, у тебя удастся. Но маленький волк этого не переживет.

Дуня вцепилась в воздух, и на мгновение усталость прорвала её ярость: плечи опустились, дыхание стало ломким. Ей нужна была шкура, и она готова была платить любую цену. Тур подумал, что дело тут не только в жажде мести - это шёпот её прабабок, дикая кровь рода, которую не купишь хлебом и не сменишь на ничью ласку.

- Он тоже волколак? – вмешался Тур.

- Скоро станет, - повела плечом Дана.

Дуня вытаращила и без того выпуклые глаза. Сейчас было жалко смотреть на нее, особенно на контрасте с пахнущей здоровьем Даной.

- Как это остановить? – взмолилась волколачка с тонким дрожанием голоса.

- Вы мне надоели, - строго оборвала Дана. – Тур, возвращаемся. А ты жди меня: нам предстоит долгий ритуал.

Напоследок она сняла с плеч мужскую вотолу: сырое полотно, вкрапленное крупными, грубыми нитями, пахнувшее смолой. Отдала его Дунe - небрежно, как вещь ценную, но чужую. Та прижала накидку к себе, и в глазах у неё промелькнула искра первой подлинной вещи, что ей когда‑либо даровали. Тур удивился такому широкому жесту. Впрочем, Белогор и не заметит. Воевода может позволить себе гораздо лучшие вещи, а вот для Дуни эта накидка станет бесценной.

Дана шла тихо, почти бесшумно, как кошка, которая привыкла к дворам и чердакам. Её одежда отличалась от крестьянской простоты: она держала в руках узкий кожаный мешок с травами и каким‑то тёмным камушком, блёкло поблескивавшим в луне. По бокам от неё болтались небольшие мешочки с сушёною травой, а у пояса свисала кость от старого борового ножа - не для боя, а как оберег.

Тур послушно последовал за Даной, не находя в себе сил или желания упрекать Дуне за то, что та думала лишь о первенце, о своей коже. Идти было трудно: ветки цепляли за волос, лапти скрипели, а ветер приносил запахи - отдалённый дым, аромат коры и горелых трав, смешанный с запахом человеческого страха.

Дана бросила на него взгляд, который одновременно был и равнодушен, и чуть любопытен. Она повела плечом, как будто ей было всё одно.

Ночь казалась ещё гуще: где‑то рядом квакнула лягушка. Стужа лезла под одежду.

Дана шла молча, постоянно оглядываясь, будто видела кого‑то между деревьев, и - что ещё страннее - то и дело кланялась пустоте и тихонько здоровалась.

Тур, пригибаясь под низкой веткой, не выдержал и нарушил молчание:

- Зачем тебе всё это? - спросил он прямо, изо всех сил, держась в речи за обычную грубость. - Ты не из наших, не от нашей кровли… Чего хочешь ты от верзитов? Хочешь им смерти, да?

- Скучно, - сухо ответила она.

- Не дури меня, - парень остановился, не желая двигаться дальше, пока не получит ответа.

- Я тебе скажу одно, Тур, - на неё снизошло что‑то серьёзное, руки её сжались в кулак. - Беги с волколачкою и братом ее при первой возможности. Деревня проклята: когда я защиту сниму, сюда припадут нехорошие духи - не те, что в роще шепчут, а те, что сплюнут в глаза людям да не оставят им ни детей, ни дыхания. Они не успокоятся: убьют всех, даже невинных рабов. Беги, Тур.

По коже пробежали мурашки. Тон её голоса, не то угрожающий, не то предостерегающий, прожигал насквозь. В её облике вдруг мелькнула скрытая забота, тревога, почти материнская.

Она продолжила идти, а парень снова для себя отметил, что слова её растягивались, иногда буквы «а» и «о» путались, ударения «падали» не там, где следовало. Тур заметил, как она иногда, будто подсознательно, поглаживает пояса - словно проверяет, на месте ли её оберег. Она была чужа - да - и в языке, и в манере, и в дыхании. Он задумался: не рабыня ли она вовсе? Или вовсе дух, принявший оболочку людскую?

- А ты кто, на самом деле? - пробормотал он, но ответа уже не последовало.

Дана молча исчезла в ночи, её силуэт слился с тенью чернолесья; она не оглянулась ни разу. Тур попытался расспросить её ещё, но слова застряли в горле, и всё, что он смог вырвать у ночи, - было лишь эхо её последних слов: «Беги…».

Он стоял один и ладони его дрожали - не от холода, а от предчувствия: за защитой, слабеющей с каждой луной, - скрывалось что‑то страшное и голодное. Стоил ли побег Людевита такой жертвы?

***

Яровит встретил его у частокола, что оберегал поселение от незваных гостей и лесного зверья. Он не решался зайти в лес, где обитали не только дикие звери, но и нечисть, боясь, что станет жертвой чудища. Тур тяжело выдохнул, когда заприметил его стройную фигуру.

- Следишь за мной? – скрестил руки на груди раб.

- Слежу, - прищурился Яровит. – Еду тягаешь, а сам не ешь. Тюфяк мой утащил. Я зашел в твой… хлев. Там тюфяка не было. Подозреваю, что он у того, кого ты кормишь и прячешь в лесу.

Тон его было колючим, но не сулящим угрозы.

- И кого я там могу прятать? – с вызовом вскинул подбородок Тур.

- Думаю, того сбежавшего раба. Из твоего племени. Охотник, кажется.

- Сдашь меня?

- Нет, но помогать тебе в этом не стану, - Яровит немного обиженно сжал губы и отвернулся, чтобы уйти.

- Спасибо тебе, - тихо сказал Тур в спину друга.

- Будь осторожен. Чудомила нашли мертвым, ты же слышал? Смотри, чтобы тебя так не отравили. Или, что еще хуже, чтоб не узнали, что это был ты, - Яровит на мгновение глянул на друга через плечо.

Тур так и застыл как вкопанный, наблюдая, как приятель удаляется. Откуда он узнал? Его никто не мог видеть? Догадался? Или видели? Или кто-то еще знает?!

- Яровит! – окликнул Тур. Парень остановился, но не обернулся. – Ты… Ты… Повесь… Проверь свои обереги! И попроси новые у знахарки… - язык заплетался, голос, как и колени, дрожал.

- Ты угрожаешь мне, Тур? – бесстрашно произнес Яровит, косясь на парня.

- Нет, ты мне не враг и никогда не будешь, - прошептал он с комом в горле. – Что-то нехорошее грядет… Доверься мне и убереги себя… Я займусь тем же.

Тур неловко пошел к сторону хлева. Ноги не слушались, в висках стучало. Как это произошло?! Дана его сдала?! Кто еще знает?

Он, сам не понимая как, добрался до хлева. Вера сразу проснулась и ужаснулась Туру.

- Что с твоим лицом?! Ты мертвеца увидел? – она принялась поить его коровьим молоком и что-то лепетать.

Он лишь обессиленно упал на лежанку и зарылся спрятал лицо руками.

- Нет… нет… - шептал он как в бреду, еще сильнее пугая девушку. – Если бы это было правдой, то за мной уже пришли бы… Нет… Он просто… Просто…

Парень не знал, что ему делать. Поговорить с Яровитом и попросить молчать? Или делать вид, что он к этому непричастен. Как можно обманывать друга, который стал для него единственной радостью за все время в рабстве? Но и открыто признаться он не мог. Яровит был верзитом, о чем Тур никогда не забывал.

- Так… - он похлопал себя по щекам, чтобы вернуться в чувство. – Надо заняться… защитой. Какая защита в хлеву? – горько рассмеялся он.

Вера смотрела на него как на умалишенного.

Следующие несколько дней Тур провел в странном состоянии, будто не понимал, где находится. Он, как в бреду, выполнял повседневные задачи: таскал воду из колодца, что стоял на краю деревни, рубил дрова для очага одного из верзитов, чистил хлев от навоза, кормил скотину – свиней, коз и кур. Его руки механически выполняли привычную работу, а мысли метались, пытаясь найти выход из сложившейся ситуации. Ему казалось, что все знали о том, кто убил Чудомила, что каждый взгляд был полон подозрения. С Деяном и прочими расправиться было легче, их смерть была быстрой и ясной.

Ночью парень делал отвары для Людевита, что страдал от лихорадки, и ходил кормить Дуню. Он совсем забыл про соплеменников Веры, их судьба отошла на второй план перед его собственным страхом.

Надо было убить Чудомила по-мужски, как любой верзит, в открытом бою, а теперь все подозрения падают на знахарей. Впрочем, краем уха Тур слышал, что он умер от своего образа жизни, от пьянства и разгула, а не с чужой подачи. Так считали многие в деревне.

Проклятье Даны не давало покоя, и он много раз порывался остановить девушку, но каждый раз вспоминал, что эти люди заслуживали смерти за свои грехи.

- Вера, - прохрипел Тур перед сном. – Этой ночью кое-что произойдет… Кое-что нехорошее. Будь рядом и… Будь готова.

Сейчас Дана направлялась к волколачке для проведения страшного ритуала.

19. Полуночница

Луна висела над крышами, бросая свой холодный, нечистый свет на уснувшее село. В хлеву, где покоились Тур и Вера, солома шевелилась сама по себе, хотя не было ни ветерка.

Сначала - едва уловимый шорох. Не мышиная возня, не крысиное шмыганье. Тонкий, как девичье дыхание, но с пугающим хрустом костей. Потом - смех. Тихий, зловещий, проникающий под кожу.

Полуночница скользила по балкам, касаясь спящих кончиками длинных, костлявых пальцев. Её длинная, искаженная тень змеилась по стене, хотя в хлеву не было ни свечи, ни лучины, только промозглый полумрак.

Вера проснулась первой. Страх сковал её, но крик не сорвался с губ. Только шепот, дрожащий, едва слышный:

- Не трогай… не трогай…

Полуночница питалась девичьими сердцами. Не вырывала их - нет. Она просто садилась на грудь, как кошка, и медленно, мучительно давила. Дыхание становилось тяжелым. Вера хватала ртом воздух, но он был густым и не приносил облегчения. Руки её холодели, пальцы приобретали мертвенно-синий оттенок.

Тур проснулся от её захлёбывающегося хрипа.

- Полуночница, - прорычал он, вскакивая на ноги. - Прочь, нечистая! Не смей трогать её!

По селу уже разносился стон. В избе старейшины корова мычала не переставая, надрывным, протяжным звуком, будто её доили кровью. У кузнеца молот сам собой бил по наковальне - тук-тук-тук - в такт сердцебиению. Дети плакали во сне, их матери, обессиленные, не могли разбудить: веки были склеены, будто их пришпилили к черепу.

Тур, подхватив Веру, выволок её на холодный, сырой воздух. Она дрожала всем телом, губы её посинели, дыхание было едва различимо.

- Дыши, - шептал он, гладя её по холодной спине. - Дыши, пока петух не пропоёт.

Но петухи молчали. Полуночница задушила их во сне, лишив село первого света.

Тур, сжимая Веру в объятиях, побежал к человеку, который, как он знал, ведает больше, чем кто-либо другой.

Люди, проснувшись от неведомого ужаса, чувствовали себя пойманными в западню. Тень Полуночницы ползла по селу, неся с собой страх. Она выбрала самую большую семью - кузнеца, у которого было семь сыновей и две дочери, и чьи смех и крики обычно наполняли село.

Сначала - тишина. Слишком долгая, неестественная. Затем - крик. Не один, а множество, сливающихся в единый, душераздирающий вопль. Тур думал, что вот-вот сойдет с ума от этих воплей.

Полуночница вошла в их дом, не стучась, не спрашивая разрешения. Старшие сыновья, сильные и крепкие, бились друг с другом, их глаза горели диким огнём, а крики перешли в утробное рычание. Младшие дети, ещё слишком малы, чтобы понимать происходящее, ползали по полу, кусая себя, вцепляясь в одежду родителей с отчаянием обречённых.

Кузнец, пытаясь защитить свою семью, хватался за молот, но руки его не слушались, дрожали, как у старика. Его жена пыталась собрать детей, укрыть их, но они отшатывались от неё, как от чужой, незнакомой.

Тур, спотыкаясь, подбежал к избе воеводы Белогора. Мрак, окутавший село, казался нерассеиваемым, а тишина - зловещей, наполненной угрозами. Он стучал в дверь, ударяя кулаком так сильно, что казалось, вот-вот проломит дерево.

– Да? – дверь открыла Дана.

Она стояла на пороге, окутанная в ночную рубаху из тонкого, почти прозрачного полотна, перехваченную широким поясом из узорчатой тесьмы. Длинные, волнистые волосы рассыпались по плечам, а сквозь ткань проступали манящие изгибы её молодого тела. Глаза девушки горели в полумраке.

Тур на секунду замер, разглядывая её, очарованный, но тут же взял себя в руки, вспомнив о Вере, задыхающейся на его руках.

– Помоги ей! Полуночница до нее добралась.

Он обеспокоенно посмотрел на Веру. Пустой взгляд заставил на секунду подумать, что девушка уже мертва. Она дышала прерывисто, с трудом, словно каждое вдыхание было для неё последним.

– Почему пришел ко мне, а не к знахарке? – спросила Дана, кокетливо облокотившись на дверной косяк, и в её голосе прозвучала лёгкая, дразнящая нотка.

– Какое это имеет значение?! Времени нет! – выкрикнул Тур, теряя терпение.

– Отвечай, когда я спрашиваю, – сверкнула глазами Дана, её тон стал твёрже.

– Что?! – вытаращил глаза Тур от возмущения. – Мне кажется, ты знаешь больше, чем наша знахарка…

– Мило, – хмыкнула Дана, и в уголках её губ появилась едва заметная усмешка. – А сам помочь не можешь? Ты же должен был стать знахарем.

– Я не знаю! Я ни разу не сталкивался с этим! – отчаяние Тура становилось всё сильнее.

В деревне нарастал переполох. Кошмар, начавшийся с тихого шороха, теперь охватил всех. Полуночница не убивала сразу. Она мучила, терзала души и тела. Кто спал - тот задыхался, погружённый в кошмарные сны. Кто бодрствовал - тот медленно сходил с ума, слыша голоса и видя тени, которых не было. Те, кто пытался призвать на помощь Перуна, слышали лишь пустое эхо своего голоса.

– Дана! – взревел Белогор, выскочив из глубины избы. Его лицо было искажено гневом и тревогой.

Туру стало не по себе. Он побаивался Белогора, знал о его силе и жестокости, и теперь, когда Дана, жена воеводы, говорила с ним таким тоном, он чувствовал себя ещё более уязвимым.

– Занеси её внутрь и уйди, – велела Дана, её взгляд перешёл на Веру. – С тебя должок, – подмигнула она Туру.

- Должок?! Это все из-за тебя! – рыкнул он, входя в избу.

Когда восток начал сереть, окрашивая небо в призрачные тона, тень ПолуПолуночницы, словно втянутая невидимой рукой, сжалась, втянулась в щель под дверью - и исчезла. Осталась лишь серная вонь и следы босых ног: маленькие, детские, но с острыми коготками.

Когда рассвело, дом кузнеца был пуст. Лишь на полу, среди обломков мебели и разбитой посуды, лежали тела - не мёртвые, но и не живые. Дети, превратившиеся в испуганных, одичавших существ, молча сидели, обхватив колени. Сыновья, измождённые, с пустыми глазами, лежали на земле, утратившие всякую волю. Сам кузнец, обезумевший, пытался выковать из камня меч, приговаривая о защите от теней, которых больше не было.

Вся семья, некогда полная жизни и смеха, стала жертвой игры ПолуПолуночницы. Их души были разорваны, их разумы - искажены. Они остались лишь оболочками, хранящими отголоски того кошмара, что пережили.

Днем село замирало, скованное невидимыми путами страха. Солнце, которое раньше приносило тепло и утешение, теперь казалось бледным, безжизненным диском, неспособным прогнать ночную тьму. Люди прятались по избам, закрывали ставни, пытаясь отгородиться от невидимого врага, который подкрадывался с наступлением сумерек.

Старые женщины, что раньше сидели на завалинках, пряли и рассказывали сказки, теперь прижимались к своим очагам, шепча молитвы. Мужики, обычно занятые полевыми работами, сидели без дела, переговариваясь приглушенными голосами, их лица были серыми от недосыпа и тревоги.

- Не понимаю я, - вздохнул старый Еремей, поглаживая седую бороду. - За что нам такое? Грех ли мы какой сотворили, что Перун на нас разгневался?

- Не Перун то, Еремей, - прошептала его жена, Агриппина, прижимая к себе маленького внука. - Это Нечисть.

- Да как же так? - недоумевал сосед. - Я же ему, Перуну, жребий на капище оставлял, мед и хлеб. А он…

- Может, не тому жребий оставлял, - вмешался другой, воин, что претендовал на Веру, Боян. – Может кто другой заступится?

- Какие там боги! - отмахнулся Еремей. - Мне бы знать, как от этой ПолуПолуночницы спастись. Вчера у соседа, Горыни, сына второго с ума свела. Он теперь в углу сидит, с кошкой разговаривает.

- А у нас… - голос Агриппины дрогнул. - У нас дочь, Аленка, всю ночь шептала. Просила, чтобы ей сердце не давили. Утром еле разбудили. Бледная такая, будто из могилы подняли.

- Это она… это она к ней прикасалась, - сказал Боян, глядя куда-то вдаль, где серел горизонт. - Помню, прабабка моя рассказывала, как такая же напасть на деревню нашу обрушилась. Тогда половина людей с ума сошла, а другую половину - водяной в реку утащил.

- Что же делать, братцы? - спросил Кривда, его голос звучал растерянно. - Молиться? Идти к знахарке?

- Знахарка, - усмехнулась Марфа. - Ее бы самой кто спас. Говорят, ее внучка пропала сегодня ночью, с роду ей и года нет.

В воздухе повисло тягостное молчание. Каждый чувствовал себя уязвимым, беспомощным перед силой, которая не поддавалась ни логике, ни молитвам.

- Белогор… - вдруг сказал Еремей. - Он же воевода, знает, как с такой напастью бороться.

- Белогор… - повторил Ярополк. - А он-то сам, не пострадал? Вчера ж он с Даной своей весь вечер во дворе сидел.

- Может, они его от напасти этой спасли, - предположил Кривда. - Или… или это он сам ее напустил?

- Молчи, парень! - шикнул на него Еремей. - Такое не всякому в голову взбредет. Он человек умный, но… жена его…

– Слыхали?! – прибежал Доброгот. – Мстислав помер! Говорят, что он ночью вскочил и к реке пошел. Сейчас мертвым нашли. С улыбкой…

По селу ползли слухи, рождались новые, более страшные версии происходящего. Люди боялись не только Полуночницы, но и друг друга. Каждый взгляд казался подозрительным, каждое слово - двусмысленным. День тянулся медленно, мучительно, и каждый с тревогой ждал наступления вечера, когда тени начнут удлиняться, а страх вновь вернётся, ещё более сильный и беспощадный.

Тур, терзающий себя за то, что не защитил Веру, пошел к реке. Из-за всеобщего страха и шума, что стоял в деревне, никто не заметил, что раб не выполняет работу, что его нет на месте. Река казалась ему живым существом, безмолвным свидетелем его горя. Её темные воды, что когда-то забрали его дом, его мать, его невесту, теперь манили и отталкивали одновременно. Он чувствовал к ней смесь ужаса и странной, болезненной притягательности. Каждый раз, подходя к ней, он ощущал, как холодок пробегает по спине, как сердце сжимается в предчувствии беды.

Он осторожно сел на берегу, на влажную землю, что пахла тиной, и опустил ноги в воду. Холод пронзил до костей, но он не отдернул их, словно желая почувствовать эту ледяную хватку. Не хотелось бы, чтобы какая-нибудь кровожадная мавка его сейчас утащила. Хотя одной он мог это позволить.

- Я ведь ни разу не обращался к тебе, - горько хмыкнул Тур, его голос был хриплым от невыплаканных слез. - Даже не пытался найти встречи с тобой. С такой тобой, холодной и безмолвной. Боялся, наверное… Бегал туда-сюда в поисках мести, как слепой щенок, потерявший мать, а ведь надо было просто отпустить тебя. Искать способ, как душу твою спасти, как успокоить её в безбрежных просторах Нави. Тяжело это все, Любаша. Далеко я от дома и от жизни своей, как лист, оторванный от ветки и гонимый ветром. От отмщения за тебя тоже далеко, и путь мой тернист. Вот, слышишь, что говорю? Сначала о том, что мстить не надо, а потом, что надо. Такой беспорядок у меня в голове, словно вороны там гнездо свили. Знаю точно, что надо что-то делать. А что тут сделаешь, когда мир рушится вокруг? Может, недолго мне осталось тут, на этой чужой земле. Зимой замерзну в хлеву насмерть, да и все проблемы решатся, и я приду к тебе, моя светлая. Нет… Так не пойдет. Я же тебя не встречу «там». Любаша, мне на плечи свалилась девчонка одна. Вся такая жалкая, обиженная, еще и с кривым носом. Ты никогда таких носов не видела, честное слово. Нужно мне о ней заботиться. Знаю, что не понравилось бы тебе это… Ты, помню, отхлестала меня крапивой за то, что я соседке помог, такой ревнивой была, такой живой! А тут, одну лежанку делим, словно муж и жена. Ох и злит тебя это, наверное, там, за гранью, где ты теперь обитаешь. Но я тебя люблю! Ты каждую ночь мне снишься, приходишь ко мне в снах, и я чувствую твой запах, твое прикосновение. Зря я это, конечно. Нет тебя уже. И не будет. Мне, наверное, надо дальше жить, неся твою память в сердце. Что думаешь? Ай, ты не из тех, кто вот так просто отпускает. Сказала бы, чтобы я лучше в реку зашел, да там и остался, чем с другой бабой жил. Может, ты и права, Любаша. А я вот, людей убиваю, представляешь? Ты всегда говорила, что я бешеный, не зря Туром назвали, как быка, но я не думал, что смогу отнять жизнь, что рука моя поднимется на другого человека… А кто в наше время не убивает, да, Любаша? Да, ты бы меня оправдала, моя мудрая… Дико это все. Так не должно было быть. Мы с тобой сейчас должны мастерскую строить, смеяться, детей растить, чтобы они были похожи на тебя, а не… Не… - он смахнул слезу, что горела на его щеке, словно раскаленная капля расплавленного металла.

Жгучая боль пронзила его. Слеза скатилась по щеке, оставляя за собой мокрую дорожку, и упала в холодные воды реки, растворившись в них, как и его надежды, как и его мечты о счастье. В горле стоял ком, такой плотный, что казалось, Тур задыхается. Каждое слово, произнесенное в пустоту, отдавалось в нем тысячами острых осколков, разрывая душу на части. Он чувствовал себя опустошенным, выпотрошенным, словно старый мешок, из которого вытряхнули все до последней крошки, оставив лишь пыль и горечь. Его тело дрожало от невыносимой тоски, что сковала его изнутри. Ему хотелось кричать, выть, биться головой о камни, чтобы хоть как-то заглушить эту ноющую, несмолкающую боль, что жила в нем с того страшного дня, когда река забрала его счастье. Но он мог лишь шептать, словно боясь разбудить что-то в глубинах реки, или в своей собственной душе, что-то, что могло бы окончательно сломить его. Он был одинок, потерян, и даже река, что забрала у него всё, теперь казалась ему единственным собеседником в его безутешном горе, единственным, кто мог понять его без слов.

Следующая ночь пришла без шорохов и без смеха. Тишина, поначалу казавшаяся подозрительной, постепенно стала приносить облегчение. Полуночница не навещала больше ни один дом. С первыми лучами солнца, робко пробивающимися сквозь завесу утреннего тумана, люди вышли из своих укрытий.

Осторожно, будто пробуждаясь от долгого, кошмарного сна, они начали возвращаться к своим делам. Старые женщины вновь уселись на завалинках, их пальцы ловко управлялись с веретенами, а песни, хоть и тихие, вновь зазвучали над селом, наполняя воздух умиротворением. Дети, забывшие о кошмарах, вновь носились по улицам, их звонкий смех эхом отдавался над крышами.

Запах свежеиспеченного хлеба плыл из окон, смешиваясь с ароматом трав, сушащихся на солнце. Женщины хлопотали у печей, готовя сытные обеды, их движения были легкими и уверенными. На полях, усыпанных васильками и ромашками, пела работа, где зрели колосья, обещавшие богатый урожай.

Вера, с каждым днем становившаяся всё сильнее, тоже вернулась. Она уже не чувствовала того удушающего давления, что мучило её. Кожа приобрела здоровый румянец.

Тур, ещё не до конца оправившийся от пережитого, увидел Веру в их хлеву и не смог сдержать улыбки.

- Вера! - выдохнул он, и его голос дрогнул от радости. Он забыл о всем и шагнул к ней. - Ты… ты жива! И здорова!

Он обнял её крепко, боясь, что она снова исчезнет.

- Тур… - прошептала Вера, прижимаясь к нему.

Парень отстранился, но не отпустил её рук. Он смотрел на неё, и на его лице красовалась широкая, искренняя улыбка, которой Вера никогда не видела. Она была такой заразительной, такой счастливой, что Вера невольно покраснела.

- Ты вернулась, - проговорил он, его взгляд скользнул по её лицу. - И ты такая… такая красивая. Я думал, что потерял тебя.

Вера опустила глаза, смущённая его словами и его взглядом.

- Не говори так, Тур, - прошептала она, её щеки пылали.

- Ты была так близка к смерти, - его голос снова стал серьёзным, но взгляд оставался ласковым. - Твои пальцы… они были синие, как у утопленницы. Я думал…

- Ты спас меня, - перебила она, поднимая на него глаза. - Ты вытащил меня, ты побежал к Белогору…

- Я сделал всё, что мог, - признался Тур, его улыбка вновь вернулась. - Но ты сама сильнее оказалась. Ты вернулась. И это главное. Прости меня, Вера! За те слова! Прости! Я искуплю вину!

Тур, ничего не объяснив, тут же выбежал из хлева. Тревога за Веру, которая всё ещё была слаба и бледна, сжимала его сердце. Он больше не мог смотреть на то, как мучается девушка. Одну он не уберег, так сделает все, чтобы другая не познала того же горя.

Тур увидел избу князя Всеслава, выделявшуюся среди прочих своим размером и бронзовыми украшениями.

У входа стоял сам Всеслав. Князь был высок и могуч, облачённый в плотную льняную рубаху, расшитую красными и черными нитями, изображавшими звериные головы и спирали. Поверх – кожаный жилет с бронзовыми бляхами, туго сплетённый, украшенный узорами. На поясе висел широкий, богато украшенный нож, а на шее – массивный бронзовый торк.

Тур, подходя, поклонился низко, как учили верзиты.

- Князь Всеслав, - его голос, хоть и привыкший к раболепству, звучал с ноткой отчаяния. - Прошу твоего внимания.

Всеслав взглянул на него, и в его глазах мелькнуло узнавание, смешанное с привычным властным выражением.

- Тур. Что привело тебя ко мне с такой спешкой? Беда?

Князь был очень внимательным и знал многих своих жителей. Тур ему запомнился, из-за шуток Белогора о знахаре, который учится держать в руках меч.

- Беда, князь, - выдохнул Тур, его голос дрожал. - У нас в хлеву… Полуночница. Она напала на Веру. Она… она чуть не задушила её. – Тур глубоко вдохнул, собираясь с духом. - Князь, я твой раб, и Вера тоже. Мы служили тебе честно. Но сейчас… Вера едва жива. Я прошу тебя… дай мне избу. Или позволь мне построить её, здесь, у вашего поселения, чтобы я мог быть рядом с ней, чтобы заботиться о ней. Я готов работать ещё больше, чем раньше. Я готов отдать всё, что у меня есть, чтобы выкупить нас обоих.

Всеслав выслушал его молча, его взгляд был пронзительным, отчего парню было не по себе. Тур сам не понимал, о чем просит. Вместо побега решил здесь корни пустить?

- Тур, - произнес он наконец, его голос был ровным, но в нем звучала нотка размышления. - Ты просишь о помощи, но что ты можешь предложить в обмен, кроме своей рабской верности?

- Я могу сражаться, князь! Я силён, я знаю лес! Я могу приносить добычу, строить, защищать! Я готов служить тебе втрое больше, чем раньше!

Туру не нравилось лебезить, но он изо всех сил старался держать лицо и не выдавать своего отвращения.

Всеслав усмехнулся, но улыбка его была лишена тепла.

- Сражаться? Служить? Твои руки, Тур, твои ноги – всё это принадлежит мне. Но верность… верность – это то, что нужно доказывать. Белогор хвалил твои успехи в набегах, потому мне не жалко разрешить тебе ночевать под крышей, а не среди скотины.

– Благодарю! – ахнул Тур, надеясь, что получилось не слишком наигранно.

Князь остановился, его взгляд стал ещё более холодным.

- Слушай меня внимательно, Тур. Ты хочешь доказать свою верность? Принеси мне голову дубовича. Целую. Неповреждённую. Я знаю про волколака в лесу, знаю, что она из твоего племени, знаю ее имя. Принеси её голову сюда, к моим ногам. И тогда я поверю в твою преданность. И тогда, возможно, я дам тебе избу, но если ты провалишься, если ты струсишь, то ты и твоя Вера – вы оба будете стоить меньше, чем прах под моими ногами. Ты готов к такому, раб?

Тур замер. На мгновение в глазах мелькнула дикая, неистовая ярость, сменившаяся жгучей обидой. Он смотрел на Всеслава, на его бронзовые украшения, на его уверенную осанку, и видел в этом всё то, что приносило ему и Вере столько страданий – власть, жестокость, пренебрежение к их жизням. Гнев, который он так долго подавлял, теперь бушевал внутри, как лесной пожар. Он хотел кричать, ударить, разорвать этого князя в клочья, но он просто раб.

Всеслав, заметив эту бурю эмоций, усмехнулся.

Тур молча, с судорожным усилием, вновь поклонился. Поклонился так низко, что лоб его почти коснулся земли, но в этом поклоне не было смирения – была только усталость и отвращение. Он ни за что не собирался убивать Дуню. Кто ему рассказал о ней?! Дана?!

Тур поднялся. Взгляд его был пуст. Парень не мог смотреть на Всеслава, не мог видеть эту холодную насмешку в его глазах. Он развернулся и, не произнося ни слова, ушел.

Парень больше не мог смотреть на страдания Веры, которая мучилась в хлеву и, наверняка, не переживет зиму, но убить Дуню? Нет.

20. Бабай

Дана ловко плела из прочных стеблей дикого льна узорчатый пояс, который мог бы украсить даже княжескую одежду. Её движения были отточены, ведь она делала это с самого детства, и в них чувствовалась уверенность. Воздух вокруг был наполнен ароматом нагретой солнцем земли, свежескошенной травы и лёгким запахом дыма из печи. Рядом жужжали пчёлы, а где-то вдалеке слышался скрип колодца.

- Ты теперь по любому поводу будешь ко мне бежать? - хмыкнула она, не отвлекаясь от своего плетения.

- Как ты поняла, что это я? - нахмурился Тур. Он подошел со спины, и девушка никак не могла его увидеть.

- Твои несчастные обиженные глазки просверливают мне затылок. Их ни с чем не спутаешь, - Дана обернулась.

Тур смутился. Обычная растерянность, усиленная тревогой за Веру и унижением от князя, сделала его лицо ещё более подавленным. В её глазах мелькнула искорка лукавства, а губы, чуть полнее обычного, казались приглашающими. Лучи солнца золотили её волосы и подчеркивали девичью стройность её фигуры, скрытой под простой, но добротной одеждой.

- Я больше не знаю, к кому идти, - обреченно выдохнул он.

- Не пробовал завести друзей? Чем тебе поможет баба? Ещё и чужая, - усмехнулась она, подходя к парню. Её движения были лёгкими, грациозными, словно она ступала по воздуху.

- Мне помогут твои травы, - взгляд парня стал решительным. Он плотно сжал губы.

- Мои? Чем мои отличаются от трав знахарки? - Дана засмеялась.

- Мне кажется, что ты можешь позволить себе больше, чем знахарка, - Тур немного замялся.

- Да? - вскинула брови девушка, и её взгляд стал более пристальным. Затем она подошла совсем близко, так близко, что Тур почувствовал тепло её тела и тонкий, пьянящий аромат её кожи. Полные губы, чуть приоткрытые, прошептали: - Неужто ведьмой меня назвать хочешь?

Тур вздрогнул. Её близость, её дыхание, касающееся его лица, возбуждало до дрожи. Он ощутил, как жар поднимается по шее, заливая щёки. Его взгляд невольно опустился на её грудь, на изгиб её шеи, на мягкость её губ. Голос стал хриплым, низким.

- Так ты можешь мне помочь? - прошептал он, чувствуя, как сердце колотится в груди.

- Найди меня ночью в лесу, - очаровательно улыбнулась Дана, её глаза сверкнули. - Леший укажет дорогу, если ты ему понравишься. А ты постарайся понравиться. Ни то сгинешь.

- С ним мы давние друзья, - не без гордости заметил парень.

Днем Тур работал на полях. Солнце пекло нещадно, земля пылала под ногами, но парень не чувствовал усталости. Его тело, привыкшее к тяжелому труду, послушно выполняло каждое движение, а разум был далеко.

Он сгонял солому, подгонял волов, слушал крики погонщиков, но все его мысли были там, в лесу. Там, где Дана, с её загадочными глазами и пьянящим ароматом, обещала встретиться с ним ночью. Задание князя - голова Дуни - казалось теперь чем-то далеким, почти нереальным. Тур знал, что не сможет выполнить его, не сможет убить человека, с которым он не имел никаких счетов.

Он представлял себе, как Дана будет ждать его под покровом ночи, как лес расступится перед ним. Тур думал о её улыбке, о том, как её губы прошептали ему слова, от которых кровь застывала в жилах и одновременно приливала к лицу. И тут же ему становилось совестно за свои мыли. Она же Белогора, а он предан Любаше.

Казалось, солнце никогда не сядет. Каждый час тянулся как вечность. Руки двигались сами по себе, а сердце билось в предвкушении.

Когда, наконец, последние лучи солнца окрасили небо в алые тона, Тур почувствовал, как внутри него пробуждается новый, неведомый раньше трепет. Это было не только желание помочь Вере, но и страстное стремление к чему-то запретному, пьянящему, к тому, что могло дать ему хоть на мгновение забыть о своей рабской доле. Он знал, что ночь будет долгой, и в этой долгой ночи он надеялся найти не только выход из беды, но и утешение в объятиях Даны.

Когда последние отблески дня погасли за горизонтом, Тур отправился в лес. В руках он нёс дары: мешочек с лучшим зерном, что удалось сберечь, кувшин с густым медом, что он выпросил у Яровита и небольшой кусок брынзы - всё, что он смог найти, не вызвав подозрений.

У опушки леса Тур опустился на колени перед старым, раскидистым дубом. Он разложил дары у его корней, а затем, закрыл глаза.

- О, Леший, дух лесной, хозяин троп и тайных мест! - звучал его голос, поначалу робкий, но затем набирающий силу. - Дух, что властвуешь над зверями и птицами, над деревьями и травами! Я, раб твой, Тур, пришёл с поклоном. Прими эти дары, что даю тебе от чистого сердца. Помоги мне, о, могучий! Проведи меня к той, что ждёт меня. Укажи путь к Дане. Пусть твои глаза видят мою искренность, пусть твои уши услышат мою мольбу. Не дай мне сгинуть в твоих владениях. Укажи дорогу, о, Хозяин Леса!

Он говорил долго, вкладывая в каждое слово всю свою надежду и страх. Когда он закончил, лес ответил. Сначала - лишь шорох листвы. Затем - тихий свист ветра, пронзивший деревья, будто это был зов. Ветки дуба зашелестели, а из-под корней, из самой земли, вытянулся тонкий, но крепкий корень, указывая путь в глубь чащи.

Тур поднялся, его сердце наполнилось странным, мистическим трепетом. Он двинулся за корнем, который, казалось, сам вел его. Лес вокруг преобразился. Тени стали глубже, а свет, пробивающийся сквозь кроны, казался каким-то иным, серебристым. Здесь, в этой зачарованной чаще, время текло по-другому.

Впереди, на небольшой поляне, освещённой лунным светом, он увидел её. Дана стояла, окруженная таинственным сиянием, и разговаривала с чем-то невидимым. Рядом с ней, словно выросший из тьмы, материализовался Бес. Его облик был изменчив, но сейчас он выглядел как маленький рогатый зверек. Пальцы были длинными и тонкими, с острыми, чёрными когтями, а изо рта торчали острые зубы. Он говорил с Даной голосом, похожим на скрип сухого дерева и рычания собак.

«…и помни, дитя, - звучал голос Беса, - твоя сила - в соблазне. Каждый, кто ищет её, сам становится…»

Дана, казалось, слушала его с лёгкой усмешкой, её лицо было невозмутимым, но в глазах мелькали те же лукавые искорки, что и всегда.

В этот момент Бес, почувствовав присутствие Тура, повернул свою морщинистую голову. Его глаза, горящие угольки, остановились на парне. В них не было ничего доброго, только холодный расчёт и довольство. Он что-то прошептал Дане, и она обернулась.

Увидев Тура, девушка улыбнулась. Бес же, не говоря ни слова, начал таять, его облик становился всё более расплывчатым, сливаясь с тенями деревьев, сгущаясь в темноте.

- Так ты все-таки ведьма, - выдохнул Тур, его голос дрожал. - Признайся.

Девушка же, не говоря ни слова, сделала шаг навстречу.

- И тебе повезло с этим, - прошептала она, в голосе прозвучала игривая нотка. - С чем пришел?

Тур, все еще опешивший, не мог унять дрожь.

- Как ты связалась с бесами? - это был не вопрос, а скорее мольба, попытка понять то, что выходило за рамки его понимания.

- Это они со мной связались, - она скучающе закатила глаза.

- Ты приворожила меня! - он схватился за голову от осознания. - Ведьма!

- А ты приворожен? - в ее глазах вспыхнул огонек, похожий на тот, что горел в глазах беса, но куда более чистый и соблазнительный.

Каждый ее шаг был исполнен грации, каждый поворот бедра - обещанием. Она шла к нему, и ее кожа, казалось, светилась в полумраке. Воздух вокруг стал теплее, наполнился ароматом лесных трав и чего-то еще - тонкого, сладкого, пьянящего.

Она остановилась совсем близко. Так близко, что Тур чувствовал ее дыхание на своих губах.

- Мне и делать ничего не пришлось, - прошептала она, ее голос был как шелк, скользящий по коже. Его губы сами потянулись к ней, и в тот момент, когда они почти соприкоснулись, она резко отстранилась. - Немедленно говори, что тебе нужно, - ее голос вдруг стал резким, пронзительным. - Или пойдешь на корм волкам.

Тени сгущались вокруг нее, превращая облик в нечто пугающее. Черты лица стали резче, взгляд - безумнее. Тур ахнул и отстранился.

Парень, вынырнув из тумана страха, произнес:

- Я… Что мне делать? Вере нужна изба, а князь даст ее мне, только если я убью Дуню! - слова давались ему с трудом, ведь он не хотел раскрывать своей боли перед этой лесной колдуньей, но ее властное присутствие, ее знание, заставляли его искать у нее ответы.

- Зачем Вере изба? - склонила голову набок девушка. Ее голос был мягок, но в нем звучала ирония.

- Не может она жить в хлеву. Я привык, а она… Она же девица.

- Да ты у нас герой, - засмеялась ведьма. В смехе слышалась сталь. - Что конкретно велел сделать князь?

- Голову. Велел принести голову дубовича. Дуни, - Тур почувствовал, как его собственная кровь стынет от этой мысли.

Дана не спешила, не суетилась. Порой, когда мысли ее уносились далеко, она любила побродить по поляне, касаясь листвы. Она то приседала, разглядывая необычные цветы, то поднимала голову, вглядываясь в звездное небо. Казалось, весь мир вокруг нее замирал, внимая ее размышлениям.

- Можно кое-что сделать, - наконец произнесла она. Ее глаза, прежде блуждавшие, теперь остановились на нем.

- Что? - у Тура не хватало терпения. Он нервно сжимал и разжимал кулаки.

- Ты должен убить человека, но, к счастью, не дубовича. Принесешь голову нашему князю. Главное, чтобы ты был с ним наедине. И всё, - она весело пожала плечами.

- Я не хочу никого убивать, - прорычал Тур, в его голосе звучало отчаяние. - Пусть лучше я буду жить в хлеву.

- Как хочешь, - махнула рукой Дана, сразу же отвлекаясь на какие-то необычные растения, словно Тур ее вообще не волновал. Она снова погрузилась в свои дела, ее пальцы ловко перебирали стебли, вырывая травы.

Парень помялся. Его терзали сомнения. Что, если она предложит ему убить невинного? Но, с другой стороны, она могла бы указать на разбойника, на злодея, чья смерть была бы благом для всех.

- Кого? И как князь не отличит его от дубовича? - все еще сомневался Тур, его голос звучал глухо.

Дана напевала какую-то песню себе под нос. Ее мелодия была странной, незнакомой, но завораживающей. Парень уж решил, что она не собирается отвечать, что он снова ее разозлил, но ее голос все-таки разрезал ночную тишину:

- Кого я скажу. Голову отрубишь. Я нашлю морок на князя. Он не отличит. Прежде чем задавать следующий вопрос, хорошенько подумай. Еще один отказ и я не стану с тобой говорить.

Волнение Тура достигло предела. Он представлял себе разные варианты. Может, она укажет на предателя, на того, кто давно замышляет зло. Или, может, на разбойника, который грабит путников. Но мысль о том, что она может потребовать убить невинного, ради кого-то другого, ради своих собственных, неведомых целей, леденила кровь. Если он не сделает этого, то умрет Вера, да и он сам. С другой стороны, можно было бы сбежать, тогда никакая изба не пригодится. Збыслав же смог. Нет, Вера еще слаба после Полуночницы, долгой и опасной дороги она не перенесет, а Тур не сможет ей помочь.

- Может, я и соглашусь, если ты сделаешь для меня кое-что еще? - неожиданно для самого себя произнес Тур, не поднимая глаз. Он словно сам себе подписал приговор.

- Тур, - якобы смущенно ахнула девушка. - Стыдно о таком думать! Я же замужем!

- Что? - покраснел парень. - Нет! Брось! Моя невеста стала мавкой. Верни ее к жизни.

- Это невозможно, - без особого интереса отмахнулась Дана. - Шустрый ты, Тур. С одной ложе делишь, с другой по ночам гуляешь, к третьей бегаешь чуть-что. А теперь тебе четвертую подавай? Дамский угодник…

- Нет! - оскорбился он. - Вера мне… Близка. Как сестра. Дуня мой друг, которой нужна помощь. Любой бы на моем месте ей помог! А ты… умна. К тому же, ненавидишь верзитов, как я заметил. Любаша - совсем другое. Она одна в моем сердце.

- Тогда поздравляю. Она навсегда останется в твоей памяти молодой и красивой.

- Неужели ничего нельзя сделать? Совсем? - его взгляд стал щенячьим, совсем жалким.

- Ну… Можешь сделать ей только хуже. Вернуть память.

- А что с ее памятью?

- Умирая, девушки забывают о своей прошлой жизни. Она не помнит тебя.

- Я слышал об этом. Почему ей от этого станет хуже?

- А сам как думаешь? Она сейчас веселится, топит кого-то, - от этих слов Тур скривился. - А потом вспомнит свою счастливую жизнь. И сойдет с ума.

- Я не хочу для нее такого, - медленно, с великим сожалением проговорил он.

- Зато одну неделю в год она могла бы быть с тобой. Как живая. И ты бы делал с ней все, что угодно, - она слишком пошло повиляла бедрами, загоняя Тура в краску.

- Ты говоришь о русальей неделе? Правда, что мавок можно убить в это время?

- Ну… Не без труда.

- Хорошо. Верни ей память.

Тур понимал, как это эгоистично с его стороны, импульсивно и глупо. Отец бы его точно за это не похвалил. Тем более Микула. Но мысль о том, что могло бы быть почти как раньше, перевешивала все риски.

- Так что с головой?

- Это будет не Людевит? И не Вера? - прищурился Тур. Он уже был согласен, но спрашивал ради приличия. Теперь на кону жизнь Любаши и Веры.

- Нет. Это верзит, - Дана оскорбилась предположениям парня.

- Я согласен, он смотрел исподлобья, стиснув зубы. - Кого?

- Яровита.

***

Стылая ночь опустилась на землю, укутав лес и избы мглистой пеленой. В хлеву, что едва ли мог укрыть от ветра, Тур и Вера делили скудный покой. Лежа на охапке соломы, они жались друг к другу не от ласки, а от холода, что пробирал до костей. Тур, привыкший к тяготам, чувствовал, как каждый скрип ветхого бревна, каждый порыв сквозняка, что просачивался сквозь щели, отзывается болью в его сердце.

Вера же дрожала всем телом. Она прижимала колени к груди, пытаясь удержать хоть немного тепла. Ее губы посинели, и порой из горла вырывался тихий стон, то ли от холода, то ли от бессилия. Ей, что привыкла к женской горнице, к теплу очага, теперь приходилось делить кров со скотиной, вдыхать ее смрад, слышать ее сопение. Каждая ночь здесь была испытанием, и Тур видел, как угасает и так неяркий румянец на ее щеках, как потухает блеск в ее девичьих очах.

- Не спишь? - прошептал Тур хриплым от холода и печали голосом.

Девушка лишь всхлипнула в ответ, пряча лицо в жесткую солому.

- Потерпи, - Тур осторожно протянул руку, желая прикоснуться, но не смея. - Скоро… скоро будет изба. Будет тепло, и свой угол у тебя будет.

- А коли не будет? - тихо спросила Вера, и в ее голосе звенели слезы. - Коли не суждено нам?

- Суждено! - твердо ответил Тур, хотя в душе его самого ворочались сомнения.

Вера лишь ежилась, прижимаясь к теплу его спины, что едва ли грело ее тонкое тело. Каждая ночь была для нее мукой, а для Тура - напоминанием о его слабости, о том, что он не может дать ей даже достойного крова. Стыд и бессилие жгли его изнутри, подталкивая к отчаянным мыслям. Он стиснул зубы. Яровит не заслужил этого.

В этот самый час, когда последний уголек надежды тлел в измученных душах, над спящим селом раздался крик. Следом за ним раздался еще один, затем приглушенные рыдания, затем... тишина. Тишина, что была страшнее любого вопля.

Тур и Вера, как и все село, замерли. Сердца их колотились в груди, предчувствуя недоброе. Звери в хлеву забеспокоились, тревожно засопели.

Наутро стало известно: из двух домов, что стояли на самой окраине, исчезли дети. Из одного - малый отрок, из другого - юная девица. Двери их изб были не тронуты, засовы целы, но дети исчезли, словно их унесла тень. А вокруг домов, там, где земля была чуть примята, не было видно ничьих следов, кроме тех, что оставили босые детские ножки. И шепот пошел по селу, шепот леденящий, несущий с собой ужас: «Бабай приходил».

Он невидим, но всегда здесь, в самой глубине ночи, в каждом шорохе, что крадется по земле, в каждом скрипе старых половиц. Он - дух, что живет там, где кончается свет очага и начинается бездонная чернь лесной чащи. Его не видят глазами, но чувствуют кожей, душой, каждым волоском на теле. Он есть тот невнятный силуэт, что мелькает в углу зрения, когда ты один в темной избе. Бабай - тот шорох под кроватью, что заставляет ребенка с головой прятаться под одеяло.

Говорят, что облик его - это сгорбленный старик, безликий, закутанный в рваное тряпье, чьи глаза - лишь провалы в бездонную темноту. Или же он просто тень, сгусток ночного мрака, что обретает форму лишь в детских кошмарах. Он не приходит с криком и шумом, нет. Он приходит неслышно, крадется, как лунный свет по стенам. Его шаги не оставляют следов на росе, его дыхание не колышет паутину. Он проходит сквозь стены, сквозь запертые двери, не имея телесности.

Бабай приходит за теми, кто не слушается, кто не спит по ночам, кто шалит. Он уносит их в свой мешок. И куда он уносит их, никто не знает. Возможно, в чащу, где заблудшие души бродят вечно. Возможно, на дно темного омута, где они станут кормом для мавок. Или просто растворяет в самой ночи, стирая их следы из этого мира.

- Ой ли, правду говорят? - вопрошала старая Аглая, прижимая к груди внучку. - Деточки исчезли?

На рассвете, когда туман еще цеплялся за крыши изб, а солнце не осмеливалось пробиться сквозь свинцовые тучи, весть о пропаже детей облетела село.

- Неслыханно! - подхватывал пастух Сварг, его могучие руки дрожали. - Замки целы, двери не тронуты, а ложа пусты!

Матери крепче прижимали своих чад, отцы хмурили брови, напряженно вглядываясь в серый лес, что всегда был кормильцем и укрытием, а теперь казался источником опасности. Воздух сгустился от страха, предчувствия беды, что витала над каждым домом.

Но самая горькая скорбь окутала те две избы, где вчера еще звенели детские голоса. Марья, мать пропавшего отрока, металась по двору, как раненая волчица, рвала на себе косы, скребла землю ногтями, выкрикивая имя сыночка. Ее истошный крик разрывал души, заставляя стынуть кровь.

- Ванюшка! Соколик мой! Куда же ты, кровинушка?! - она простирала руки к пустому хлеву, к холодному колодцу, словно надеялась, что ее чадо выйдет из-за угла. - Вернись, свет мой!

Рядом стоял ее муж. Он был могучим мужчиной, но сейчас казался окаменевшим изваянием. Лицо его было серым, глаза пустыми, а руки, привыкшие держать топор, беспомощно свисали. Он лишь молча смотрел вдаль, в лес, туда, куда, по всем поверьям, уносил своих жертв Бабай. Ни слезы, ни крики не вырывались из его груди, лишь невыносимая боль, что съедала изнутри. Он держал в руке маленький деревянный конек, последнюю игрушку сына, и лишь судорожно сжимал ее, словно пытаясь удержать хоть частичку своего дитя.

Из другого дома, где пропала девица, доносились негромкие, но жуткие рыдания. Там мать, молодая Домна, та, которой помогала Вера с детьми, не могла даже кричать. Она просто сидела на земле, прижимая к груди пустое одеяльце, и тихонько качалась взад-вперед, словно убаюкивая невидимое дитя, изредка лишь всхлипывая: "Моя... Моя ягодка..."

Скорбь и ужас быстро обернулись лютой злобой. Люди, ища виновника, обрушились на того, кто, по их разумению, должен был их защищать - на знахарку Евдокию. Старая Евдокия, всегда немного отстраненная, с морщинистым лицом и проницательным взглядом, жила на краю села, исцеляя травами да заговорами, отводя беду от домов, но нынче беда пришла, и ее защита оказалась бессильна.

Ее вытащили из избы, окружили, как стая голодных волков. Лица их, еще недавно искаженные горем, теперь были перекошены яростью.

- Что ж ты, матушка Евдокия?! - закричала одна из женщин, тряся костлявым кулаком. - Где же твои обереги?! Где твои заговоры?! Дети пропадают, а ты молчишь?!

- Ты ж знала, ты ж ведала! - подхватил отец Ванюшки, его голос был глух от отчаяния и гнева. - Ты ж оберегала нас, Евдокия! А теперь что?!

Евдокия, бледная, но с достоинством, пыталась поднять руку, чтобы успокоить толпу.

- Тише, люди добрые! Напасть велика, но не я ей хозяйка!

- Не ты, говоришь?! - взвизгнула Домна, ее лицо было залито слезами и грязью. - Сперва Полуночница приходила, детей с ложа сгоняла, ты же ничего не делала! Лишь шептала "спите крепко"!

- А теперь и Бабай, что похуже! - подхватил пастух, его голос гремел. - Всю нечисть с лесу призываешь, старая карга! Что ж ты творишь с нами?! Что за напасть ты на наш наслала?!

- Твои обереги слабы, твои заговоры пусты! - кричал другой мужик, напирая на Евдокию. - Или того хуже - ты заодно с ними?!

Некоторые протягивали руки, пытаясь схватить ее за одежду. Евдокия, окруженная яростной толпой, лишь молча смотрела на них, а в ее старых глазах читались и боль, и горькое понимание. Она знала, что люди ищут того, кто виноват, и сегодня этим виноватым суждено было стать ей.

- Все знают, что ученица твоя ведьма! - выкрикнул кто-то из толпы. - Вот вы вдвоем нас решили со свету сжить!

Гнев, что до этого был направлен на старую Евдокию, теперь, как неуправляемый пожар, перекинулся на Дану. Девушка, что до этого стояла в стороне, сдержанно наблюдая за разворачивающейся драмой, оказалась в центре всеобщего внимания.

Евдокия, забыв о собственной беде, встала перед Даной, закрывая ее своим худым телом от напирающей толпы. Ее морщинистые руки, привыкшие к целебным травам, теперь были готовы к защите.

- Не смейте ее трогать! - прошептала Евдокия, ее голос был слаб, но в нем звучала сталь. - Не она виновата!

Тур, стоявший рядом с Верой, поспешил пробиться через людей, чтобы защитить Дану и Евдокию.

Но толпа уже не слушала. Один из мужиков ринулся вперед, стремясь схватить Дану за тонкую руку. Он был опьянен страхом и гневом, и ничто, казалось, не могло его остановить. Глаза девушку расширились от страха.

Прежде чем его грязная лапа успела коснуться ее, раздался лязг металла. Широкий и сверкающий меч мелькнул с невероятной скоростью. Рука нападавшего, та самая, что тянулась к Дане, отделилась от плеча и с глухим стуком упала на землю. Мужик взвыл от боли, схватился за культю, его лицо исказилось в гримасе невыносимого страдания.

- Не позволю жену свою ведьмой называть! - проревел Белогор, его голос был подобен раскатам грома. Он стоял, опираясь на меч, могучая фигура излучала силу и ярость. - Не позволю чернить мое имя, позорить мой род! Если ты, подлый червь, посмел коснуться моей жены, моей Даны, то знай - тебе отсекли руку не зря! Она - свет моего очага, честь моего дома! И тот, кто посмеет бросить в нее камень, будет иметь дело со мной.

Тур почувствовал облегчение, смешанное с уважением к Белогору. Он понял, что в этот момент, когда страх и гнев правили людьми, нужна была не сила убеждения, а сила меча.

21. Изба или голова

Смеркалось. Ночь, что принесла с собой ужас, снова начала подкрадываться к селу. Тур, все еще терзаемый мыслями о пропавших детях и несправедливо обвиненной Евдокии, нервно точил свой нож. Он пытался сосредоточиться, отвлечься от тревожных мыслей, но образ перепуганной Веры и рыдающей Домны не выходил из головы.

– Евдокия попросила меня помочь ей, – пискнула Вера, ее голос был полон робкой решимости. Она стояла рядом с Туром, прижимая к себе тонкие руки.

– Чем ты ей поможешь? – Тур презрительно усмехнулся, не отрываясь от ножа. – Что ты умеешь, кроме как ткать да прясть?

– Чем-нибудь, – пристыженно пожала плечами девушка. – Жалко ее… Набросились, как собаки. Боюсь представить, что с ними будет, если они детей не вернут…

– Ничего не будет, – нервно отмахнулся Тур, откладывая нож. – Белогор свою жену в обиду не даст. Он сильный, он управится.

– А за Евдокию кто вступится? – тихо произнесла Вера, обнимая себя. В ее глазах отразились отблески гаснущего дня, и они были полны грусти.

Тур посмотрел на нее, на ее перепуганное лицо, и что-то в нем дрогнуло.

– С тобой схожу.

– Зачем? – вскинула брови Вера, удивленная его предложением.

– Мой отец знахарь. Может, я вспомню что полезное. – Тур попытался придать своему голосу уверенности, хотя сам не был уверен, что сможет быть полезен.

Вечером, когда последние лучи солнца угасли за горизонтом, Тур и Вера отправились к дому Евдокии. Дом ее, стоявший на отшибе, казался особенно мрачным в наступающей темноте. У двери их встретила Дана. Она была чем-то занята – склонившись над низким столом, осторожно перебирала сушеные травы, корешки и мелкие камешки, раскладывая их на чистом полотне. В ее движениях была сосредоточенность и какая-то нервозная тщательность.

– Зачем мужик здесь? – хмуро уставилась Евдокия, ее глаза, полные усталости, внимательно разглядывали Тура.

– Да какой из него мужик, – усмехнулась Дана, не отрываясь от своего занятия. Она не подняла глаз, но в ее голосе звучало что-то, что заставило Евдокию смягчиться. – Пускай остается. Может, и пригодится.

А вот Тура это задело.

Евдокия вздохнула и пропустила их внутрь. В доме царил полумрак, лишь тусклый свет от единственной свечи освещал небольшой стол, заставленный банками с травами и пузырьками.

– Ты, Вера, – обратилась Евдокия к девушке, ее голос стал тверже, – ты иди ко мне. Помоги мне с этими корешками. Нужно их разобрать по видам, а глаза мои уже не те.

Вера, с готовностью, подошла к Евдокии. Она старательно брала траву, что давала ей знахарка, разглядывала ее, пыталась запомнить. Тур же старался держаться поближе к Дане. Он наблюдал за ее руками, за тем, как она перебирает травы, как сосредоточенно хмурит брови. Ему хотелось узнать, что она делает, но боялся задать вопрос.

– А как же дети? – тихо спросил Тур, стараясь, чтобы его голос не звучал слишком назойливо. – Есть ли у вас хоть какая-то догадка, куда их унесло?

Дана подняла глаза. В них не было страха, лишь глубокая задумчивость.

– Мы делаем, что можем, – ответила она. – Но Бабай… Он хитер. Он не оставляет следов.

– Но ведь он приходит не просто так, – вмешалась Вера, ее голос был тихим, но настойчивым. – У каждого зла есть причина.

Евдокия кивнула, продолжая раскладывать травы.

Тур, чувствуя, как в нем нарастает волна гнева и отчаяния, сделал шаг к Дане.

– Твоих рук дело? – шепнул он, убеждаясь, что никто, кроме нее, не слышит.

Дана, не отрываясь от своих корешков и камней, лишь чуть приподняла подбородок. В ее глазах мелькнул вызов, смешанный с чем-то, что Тур не мог разобрать – то ли жестокость, то ли извинение.

– Если да, то что? Камнями закидаешь? Мужа моего слышал? – она была уверена в своей защите, и это лишь подливало масла в огонь Тура.

– За что детей? – процедил Тур сквозь зубы, чувствуя, как сжимаются кулаки. Он хотел понять, найти хоть какую-то логику в этом кошмаре. – За что такое зло?

– Они верзиты. Скоро подрастут и начнут убивать и грабить, – прошипела девушка в ответ, теряя свое хладнокровие. В ее голосе звучала какая-то фанатичная убежденность, словно она говорила не о детях, а о заразной болезни.

– Поэтому ты велела мне убить Яровита? Единственного верзита с добрым сердцем, – Тур не мог поверить в услышанное. Яровит всегда был кротким, справедливым, никогда не причинял никому зла. – Ты это знаешь?

– Не твоего ума дело, – девушка отбросила черные косы рукой, словно смахивая назойливую муху, и снова вернулась к своему делу.

Ее пальцы замелькали над травами, словно она пыталась собрать по частям не только рассыпанные корешки, но и упущенные ответы.

– Как вернуть детей? – Тур сдерживался, чтобы не схватить Дану за волосы. Его голос был низким, полным сдерживаемой ярости, но он понимал, что любая неосторожность может дорого стоить ему и Вере, и детям.

Дана лишь усмехнулась, ее взгляд скользнул по его напряженному лицу.

– Молись, чтобы следующей ночью твою ненаглядную Веру не забрали, – засмеялась девушка, и в ее смехе не было ни капли веселья. Это был холодный, насмешливый звук, предвещающий беду.

Тур сжал кулаки, изо всех сил преодолевая желание вытрясти из ведьмы ответы. Он видел, как ее глаза блеснули в полумраке, и чувствовал, как холод пробегает по спине.

– Они невинны, – горячо прошептал он, пытаясь достучаться до хоть какого-то подобия сострадания.

– Жаль, – равнодушно пожала плечами девушка. – Я предупреждала тебе. Уходи из деревни.

– Не тронь детей, – вновь повторил Тур, его голос звучал настойчиво. – Полуночница тоже твоих рук дело? – он стал обращать внимание на то, что окружающие стали прислушиваться к их разговору, и ему пришлось постараться сделать вид, что он всего лишь любопытный.

– Моих. Перестань мне морали читать, – Дана лишь на секунду отвлеклась от своих камешек, и то только для того, чтобы прожечь парня взглядом, в котором читалось явное раздражение. – Когда ты убьешь его?

– Назови кого угодно, только не его, – мольба смешалась с гневом в голосе Тура. Он смотрел на нее, надеясь, что она поймет, что он не может совершить такое злодеяние.

– Я с тобой не шутки шучу, Тур, – угрожающе сощурилась девушка.

– А я не считаю, что человеческая жизнь – шутка. В отличии от тебя.

– Тогда не смей сам решать, чья жизнь ценная, а чья – нет, – ответила Дана, вновь погружаясь в свои занятия, оставляя Тура в тупике.

В этот момент, когда напряжение достигло предела, Евдокия, словно почувствовав, что разговор зашел слишком далеко, вмешалась.

– Тур, заруби овцу и оставь у Перуна, – велела она, ее голос звучал устало. – Не зря пришел.

– Перун поможет вернуть детей из его мешка? – саркастично хмыкнул парень, его терпение иссякало. Он чувствовал, что их отвлекают от сути проблемы.

– Ты над силой нашего Бога не смейся, – пригрозила Евдокия. Краем глаза Тур заметил, как Дана хмыкнула, словно соглашаясь с его сарказмом, но тут же снова сосредоточилась на своем деле.

– Время тратите! – вскинул руки парень, чувствуя, как его охватывает отчаяние. – Надо идти Лешего о помощи молить! Любого, кто нам помочь может!

– Сами знаем, что делать! Не перечь! – отрезала Евдокия.

Тур, чувствуя, как слова Евдокии повисли в воздухе, как его предложение о помощи лесным духам было отвергнуто, ощутил, как внутри него все сжалось. Он видел, что в этот момент его роль – либо послушно следовать указаниям, либо уйти, ничем не помогая. Парень не мог просто стоять и наблюдать, как Дана плетет свою жуткую игру, как Евдокия пытается найти ответы в старых ритуалах, которые, казалось, уже не действовали.

– Хорошо, – процедил сквозь зубы. Это пустая трата времени, но он не мог отказать.

Евдокия хорошо держалась для той, которая отдала годы жизни зря, к тому же потеряла и сына и внучку. Толпа не оставит ее в покое, пока Дана не остановится. Не так себе Тур представлял месть верзитам: страдают невинные жители, женщины, старики и дети. Даже Вера! А что с Людевитом? Мальчишки давно не было видно. Вдруг и он стал жертвой нечисти? Никто не будет горевать по рабу.

Тур вышел из дома Евдокии, оставляя позади их споры и тайные беседы. Воздух был холоден и свеж, но парень не чувствовал его. Он шел, не разбирая дороги, в сторону овчарни.

- На что я трачу время? – выругался он, исподлобья оглядываясь по сторонам.

Он выбрал самую тощую и хилую овцу, не желая убивать здоровую ради этой глупости. Сердце его сжималось от жалости: убивать ему определенно не нравилось.

Он прижал нож к ее горлу, и в этот момент, когда он почувствовал, как животное дрожит под его рукой, он ощутил не собственную силу и власть, а только жалость и стыд. Кровь брызнула на землю, окрашивая ее в темный цвет.

- Прости, овечка. Ты умерла напрасно.

***

Слышались глухие удары кулаков о щиты, звон мечей, переходящий в короткие, отточенные схватки.

Тур, хоть и казался сильным воином, был сегодня рассеян. Его удары чуть медленнее, его блоки – не столь уверенны. Он чувствовал, как мысли его улетают куда-то далеко, к мрачному дому Евдокии, к словам Даны, к лицу Яровита, которое он должен был, по приказу, прервать.

– Ты какой-то рассеянный, – взволнованно отметил Яровит. Одним ловким движением он снова повалил Тура на землю. Парень лежал на мягкой, влажной траве, ощущая, как земля под ним кажется такой же неподвижной, как и его собственные мысли. – Из-за детей переживешь?

Тур смотрел на Яровита, на его ясные, добрые глаза, на его открытое лицо, которое всегда было полно смеха и готовности помочь. И он не мог поверить. Не мог представить, что именно его руки должны будут когда-то прервать жизнь его друга. Глаза, что всегда были к нему добры, не могли потухнуть из-за какой-то дурацкой избы, из-за какой-то слабости. Но, с другой стороны, он помнил, как Вера дрожала от холода в хлеву, как ее лицо бледнело с каждым днем. И все же это не идет ни в какое сравнение с жизнью друга.

– Д-да, – замялся Тур, его голос прозвучал хрипло. Он не мог смотреть Яровиту прямо в глаза, чувствуя, как нарастает стыд.

– Я пробовал искать их в лесу, – помрачнел Яровит, садясь рядом с Туром. Его лицо, обычно беззаботное, теперь было омрачено печалью. – Надеялся, он просто оставляет их там, а они потом не могут найти дорогу назад. Но все тщетно.

– Я тоже, – склонил голову Тур, продолжая сидеть на земле. Трава казалась ему сейчас единственным, что реально. – Просил Лешего о помощи, но он не ответил мне. Я ждал, слушал каждый шорох, каждый шелест листьев. Тишина.

– Поздно горевать. Надеюсь, больше мы этого не допустим. – Яровит с твердой решимостью посмотрел на Тура.

В этот момент в разговор вклинился еще один воин, одноглазый, с резкими чертами лица, прозванный Гудиславом. Он активно махал руками, его голос был полон негодования.

– Мы не допустим?! – выкрикнул он. – Это всегда было знахарское дело, а Евдокия совсем уже ни на что не годится! Не может она защитить нас! Может, сама беду кликает, кто знает!

– Да Дана это. Всем понятно, – немного безразлично добавил другой воин, Ворон, его голос был тихим, но в нем звучала какая-то жуткая уверенность. – Ее ж девчонкой в плен взяли. Как там их племя называлось? Одни колдуны там, да ведьмы! Что тут с ней только не делали… Вот и мстит нам, мерзкая баба…

– Потише, а то Белогор прознает, да и отрежет тебе язык, – пригрозил Яровит.

– Все мы Белогора боимся, пока его баба нас со свету сживает! – пробубнил под нос Гудислав, затем, осмелев, добавил громче: – А ты что предлагаешь? Вдвоем их на костер отправить?! Он же воевода наш.

– К князю надо идти. Пусть он решает, что с этим делать, – настаивал Ворон. – А оставлять это так нельзя. Тур, что молчишь? Все видят, как ты за ней хвостом ходишь.

Тур, почувствовав на себе все взгляды, наконец, решил поднять с земли. Он выпрямился, готовый к тому, что их гнев перейдет на него.

– Дана прилежная ученица своей знахарки, – пожал плечами он, не желая выдавать ведьму, но и не желая лгать.

– Ага, прилежно вы с ней от глаз Белогора прячетесь, – ядовито прошипел Гудислав, его глаза мерили Тура с головы до ног.

– Вы хотите от единственной знахарки избавиться? В такой час? – всикнул брови Тур, его взгляд сделался колючим, озлобленным.

– Нет, – в этой усмешке сквозила холодная решимость. – От знахарки и Даны.

Вскоре большая часть жителей пошли к князю Всеславу. Гул нарастал. Люди шли плотной, ощетинившейся толпой. Каждый шаг отдавался нетерпеливой дрожью, а воздух звенел от глухого ропота, смешанного с предвкушением скорой расправы. В их глазах горел неприкрытый, животный гнев – жажда возмездия, острая и неотвратимая, как нож палача, готовый свершить праведный суд над теми, кого они уже приговорили в своих сердцах.

– С чего вы взяли, что в том их вина? – прозвучал властный голос князя Всеслава, твердый, как дубовый ствол, не терпящий пререканий. Он стоял на крыльце своего терема, скрестив могучие руки на груди, и в его взоре читалась суровая, испытующая мудрость.

– Вина? – надрывно выкрикнул дюжий мужик с перекошенным от злости лицом, выходя вперед. – Да разве ж в том нет ее вины, княже, что бабка Евдокия силой знахарской сроду не владала?!

– От всякой нечисти не защитит, от сглазу не отворотит! А хворь простая, что одолеет малого дитятю, – и с ней управиться не может, только руками разводит, что лебедь крыльями! – подхватил другой голос из толпы, и одобрительный гул прокатился по притихшей площади.

– Какой с нее прок, коли ни от Полуночницы окаянной деревню не оборонит, ни от Бабая лютого, что по ночам детей малых забирает?! – заголосила визгливая баба, сжимая кулаки. – Доколе нам терпеть такое бездыхание?!

– Деревня наша гибнет, а она лишь травы сушит да настойки варит, что и простолюдинке всякой ведомы! – гудел еще один голос. – А что до колдовства, так на это ее силы не хватает, верно! За что мы ее хлебом кормим, коли от нее толку, что от козла молока?!

Туру было тяжело слушать такие обвинения, ведь Евдокия любила верзитов больше, чем свою жизнь. Жизнь, которую она отдала ради них, а они так ее отблагодарили. Все это было по его вине. Если бы он не пытался помочь Дуне и Людевиту, то ни один ребенок бы не пострадал. Он кинул взгляду на Домну, несчастную мать, и плотно сжал губы от напряжения.

Шум нарастал, и голоса сливались в единый возмущенный хор.

– А ученица ее, Дана, – та и вовсе ведьма, княже! – закричал другой мужик, тыча пальцем в сторону леса. – Видали ее не раз, как по лесу она рыщет нагая!

Бабы ахнули, прикрывая лица руками.

– Срам один, да и только! Нечистый дух в ней сидит, коли не краснеет, позором своим лес весь марает! – зашептали одни, отплевываясь. – Точно ведьма, ей-богу! Глаза у ней недобрые, змея подколодная!

– Кто знает, что она там творит, когда за людским взором скрывается? Не иначе, как с чертями сговаривается, да на погибель нам заклятия ворожит! – выкрикнул еще кто-то, и толпа в унисон загудела, требуя немедленной расправы. – Извести их обеих, княже! Иначе лиха не миновать!

И они были правы в этом.

– Кто же тогда будет знахарем? – спокойно спросил князь Всеслав, его голос не поддался безумству толпы, оставаясь ровным и властным. – Евдокия всех нас вырастила, не одну хворь отвела. Да, может уже стара, и силы не те, что бывало, но женщина она добрая, хорошая. Пусть передаст свой дар, как полагается.

– Она только Дане его передаст! Ведьме! – закричал кто-то, его мгновенно подхватили десятки других голосов.

Гул возмущения пронесся по толпе. Лица людей исказились неприязнью и глубоким, иррациональным страхом.

– Не бывать тому, княже! Не бывать! – послышались возгласы. – Какое ж ей знахарство, коли в ней нечисть сидит?!

– Ее ж боятся люди, княже! – выкрикнул старик, тряся морщинистой рукой. – От ее взгляда спины стынут! Как такая лечить станет? Не исцелять она будет, а хворь напускать, да сглазом портить!

– А посмотрите, княже, на Белогора! – надрывно закричала женщина, указывая пальцем. – Крепкий мужик, здоровый, а детей у них с Даной – ни единого! Ни сыночка, ни доченьки! Разве ж так можно?!

По толпе прокатился новый, еще более сильный ропот согласия.

– То колдовство это, не иначе! – выкрикнул здоровенный мужик с черной бородой. – Порча на нем, от ее рук, от ее нечестивой сути! Уж сколько годков живут вместе, а дом пуст, что курган старый!

– Бесплодие это – дело ведьмино! – подхватила другая баба, чье лицо было искажено злобой. – Чтобы род наш захирел, чтобы дети наши не рождались! Не желает она, чтобы деревня наша крепла, чтобы детишки росли!

– Да разве ж можно такой дар передавать? – загудели другие. – Не знахарский он будет, а колдовской, черной силой дышащий! Она не лечить, а губить станет, под видом трав целебных – яд подложит, добрым словом – проклятье нашлет!

– Не дай Бог, чтобы такая знахарка над нашими детьми склонилась! – истово воскликнул один из мужиков. – Уж лучше без знахарки совсем, чем с той, что духом нечистым дышит! Ее страшатся, княже, ее ненавидят! Не даст она покоя ни живым, ни мертвым! Изведи ее, княже, пока не сгубила она всю нашу деревню!

– У нас был знахарский сын в пленных! Не могу вспомнить, как его звать… – почесал голову мужчина, стараясь припомнить.

– Тур! Так это был Тур! – воскликнул другой.

Все взгляды мгновенно обратились к Туру, что стоял чуть поодаль, в тени высоких дубов. Мужики и бабы ринулись к нему, подхватили крепкими руками и, подталкивая в спину, вытолкали вперед, прямо к крыльцу, к самому князю. Тур упирался, его могучие плечи напряглись, но против натиска такой толпы он был бессилен.

Князь Всеслав прищурился, узнал его. На его суровом лице мелькнула легкая, почти незаметная усмешка от старого воспоминания. Туру было не по себе под этими десятками взглядов, под этим молчаливым судом, но он держался прямо, подбородок чуть приподнят, взгляд тверд.

– Знахарство знаешь? – медленно, даже как-то успокаивающе спросил князь, и его голос разнесся по притихшей площади.

Тур замешкался, на мгновение его глаза метнулись к лесу, словно ища там спасения. В голове пронеслось: «Если я скажу "да", если соглашусь, то Дану тут же убьют».

А смерти ее он не хотел. Даже если и ведьма…

– Нет. Давно это было, – непринужденно махнул рукой он, стараясь придать своему голосу безразличие. – От тех лет, что в плену провел, лишь раны да память о битвах остались, а травы – то забыто.

По толпе прокатился вздох возмущения, а затем и гневный ропот.

– Да как так?! – заголосил один. – Уж коли отец знахарем был, так и сын должен!

– Отвергает дар свой, окаянный! – вторил другой. – Видать, страшится ответственности, али сам с нечистью знается, раз не желает люд от порчи спасать!

– Значит знахарем нашим не будешь? Даже если я тебе избу новую дам? – хитро сверкнул глазами князь, его взгляд пронзал Тура насквозь.

Тур резко взметнул на него удивленные глаза. Это решило бы все его проблемы. Не пришлось бы убивать Яровита, не пришлось бы идти на отчаянный шаг, обманывая князя, но тогда умерла бы Дана, а он не хотел ничьей смерти. Даже ведьмы. А вместе с Даной умрет надежда на встречу с Любашей.

– Простите, княже. Не смогу я, – развел руками парень, его голос звучал чуть глуше, чем прежде. – Я в набегах лихой, в поле за плугом – первый, а в травах да в болезнях – что дитя несмышленое. Не возьмусь за то дело, в коем толку не разумею. Негоже обманывать народ, да и тебя, княже. Не по совести мне это.

Туру дважды очень тяжело давались слова, так, что ему приходилось силой выталкивать из рта. В первый раз такое было, когда он дал клятву верности верзитам и Перуну. Второй случился прямо сейчас.

– Ладно, – почесал бороду князь, пристально глядя на Тура, словно пытаясь разгадать его мысли. – Пока не найдется другой знахарь, Евдокию и Дану никто не смеет тронуть. Слово мое крепко.

По толпе пронесся рокот, полный страха и негодования. Бабы испуганно прижимали детей, мужики качали головами, а кто-то и вовсе сплюнул, отворачиваясь.

– Княже! Да разве ж так можно?! – воскликнул один, его голос дрожал от ужаса. – Оставляешь ведьму в деревне, да еще и прикрываешь?!

– Нечистый дух разгуляется, княже! – запричитала старая бабка, заламывая руки. – Полуночница с Бабаем осмелеют, а кто нас защитит, коль сами приволье им даем?!

– Да сгинет вся деревня наша под ее чарами! – пророчил другой, указывая на лес. – Дети будут хилеть, скотина падет, а поля наши засохнут, проклятые ее черным колдовством!

– Не по-божески это, княже! – кричали другие. – Неужто тебе милее ведьмина душонка, чем судьбы всех нас?! Разве ж мы не твоя паства, княже, чтоб нас на погибель оставлять?!

Князь молчал, его взгляд был непреклонен. Гнев и страх народа бушевали, но Всеслав не поддался их крикам.

– Тихо! – рявкнул князь и все тут же замолчали. – Пока ищите другого знахаря. На этом всё.

Князь удалился в свой терем, оставив за собой тяжкую тишину, что бывает перед грозой. Толпа, хоть и притихшая, все еще бурлила негодованием, но теперь ее гнев был направлен на Тура.

Десятки глаз, полных укора и нескрываемой злобы, буравили его. Мужики и бабы, проходя мимо, толкали его плечами с нарочитой силой, оттесняя от себя. Послышались негромкие, но отчетливые шепоты, что разносились по воздуху.

– Вот тебе и знахарский сын, – прошипела старая бабка, плюнув на землю у его ног. – От отца своего добродетель отверг, а за нечисть заступился. Срам один!

– Что ж ты наделал, Тур? – в голосе пахаря слышалось горькое разочарование. – Мог бы спасти нас от беды неминучей, да струсил…

– Неужто и тебе ведьма глаза застлала, коли ради нее от народа отвернулся?! – выкрикнула женщина, прижимая к себе испуганного ребенка. – Теперь беда придет, и не будет нам спасения!

Мужики качали головами, а их взгляды были полны презрения.

– Был бы мужчиной – взял бы ношу, что по плечу тебе была! – гудел один, проходя мимо и толкая Тура плечом так, что тот едва устоял. – А ты, как юница несмышленая, от ответственности спрятался!

– Не иначе, как с ней заодно! – послышалось из толпы. – Или она его приворожила, или сам он такой же, раз не желает людей спасать!

– Пусть теперь Полуночница с Бабаем по дворам ходят, тебе ж все равно, коли свой зад в тепле держать желаешь! – презрительно фыркнул другой. – Горе нам, коли такие молодцы у нас в защитниках ходят!

22. Последний приказ

– Тур! – ласковый и всегда кокетливый голос прозвенел в ночной тишине.

Парень медленно обернулся. Над деревянными избами, над крытыми соломой кровлями, над частоколом, что обнимал деревню, рассыпалось мириады звезд.

Тур шел к своему хлеву, его шаги были тяжелы, а плечи опущены, когда Дана его окликнула. Она стояла у тенистого плетня. На шее у нее висело ожерелье из волчьих клыков и сушеных ягод, а запястья украшали браслеты из темного дерева и меди. На ней было длинное, свободное платье из грубой, но мягкой льняной ткани, подпоясанное широким кожаным поясом, к которому был прикреплен небольшой мешочек с травами и амулет из птичьих костей.

– Да? – устало повернулся он к ней. Сейчас на нее не было никаких сил.

– Спасибо тебе, – довольно искренне улыбнулась девушка.

– Я не хотел твоей смерти. Ничьей не хочу, – он повел плечом, будто сбрасывая невидимую ношу.

Его веки тяжело опускались, глаза краснели от усталости, а тело ныло от напряжения прошедшего дня и тяжести осуждающих взглядов. Он чувствовал себя выжатым и едва держался на ногах.

– Раз не хочешь ничьей смерти, то надо поспешить с нашим делом. Луна уже полная, – девушка вмиг стала холоднее, ее голос потерял кокетливые нотки, став твердым и острым.

– Я не стану его убивать. Что-нибудь другое придумаю, – отмахнул Тур, поворачиваясь, чтобы продолжить свой путь к хлеву.

– Тогда умрет Вера, – наигранно ахнула Дана, и в ее голосе прозвучало столько злорадства, что оно резануло хуже клинка.

Тур замер. Дыхание перехватило, а кровь отхлынула от лица, оставив его бледным.

– Что ты городишь? – прорычал он.

Парень вновь резко повернулся к девушке, его глаза метали молнии в лунном свете.

– Я тебя предупреждала, а ты продолжаешь постоянно менять свое мнение. Вера очнется в час, когда умрет Яровит. Завтра ты должен убить его. У болота. Иначе Вера никогда не проснется, – голос Даны звучал теперь как приговор, холодный и неотвратимый.

Она растворилась в темном проулке раньше, чем оцепеневший Тур успел что-либо сделать или сказать. Он не помнил, сколько стоял так, онемевший и ослепленный ужасом, в одиночестве посреди села, слушая лишь собственный, оглушительный стук сердца, но в какой-то момент сорвался с места и рванул туда, где ждала его Вера.

Он ворвался в полумрак хлева. Пальцы, немеющие то ли от стужи, то ли от ужаса, никак не могли высечь искру. Наконец лучина вспыхнула, выбрасывая в темноту неровный, испуганный свет.

Луч выхватил из теней Веру. Она лежала на гнилом настиле, распростертая, словно сломанная кукла, брошенная богами. Ее руки, тонкие, как весенние ветви ивы, были раскинуты в стороны, а светлые волосы — ее гордость — спутались и прилипли к холодной, пахнущей сыростью и тленом земле. Грубый лен платья облеплял исхудалое тело.

Тур рухнул на колени, и треск сухой соломы под его весом прозвучал как погребальный хруст костей.

— Вера... Верушка... — его голос сорвался, превратившись в хрип.

Ее дыхание едва теплилось. Легкие с натугой толкали воздух, выпуская его с едва слышным, свистящим хрипом, будто сама Морана уже тянула свои ледяные пальцы к ее горлу. Кожа Веры была мертвенно-бледной, почти прозрачной. Сквозь нее ярко просвечивали тонкие синие жилки, но казалось, что кровь в них застыла, превратившись в холодную воду. На лбу выступил крупный пот, а губы, некогда алые, теперь напоминали потрескавшуюся от засухи кору.

Он осторожно, боясь, что она рассыплется в его руках прахом, поднял ее. Она была невесомой. Это пугало больше всего — Тур чувствовал мощь своих мышц, чувствовал, что может свернуть шею быку или повалить дуб, но вся эта сила была бесполезна против незримой хвори. Он прижал ее к своей широкой груди и начал медленно качаться, баюкая ее, как баюкают покойников перед тем, как предать их огню.

— Держись, родная... Я найду выход. Вырву тебя у Нави, клянусь...

Слезы жгли глаза, но он не давал им упасть. Тур вглядывался в ее лицо, ловя каждый слабый вдох, вцепляясь в эту ускользающую нить жизни. В голове набатом билось имя той, что сотворила это.

— Тварь... — прорычал он, и в этом рыке было больше боли, чем ярости. Он вспомнил лицо Даны — ее смех, ее глаза, в которых не было ни капли человеческого, лишь холодная бездна.

Тур судорожно осмотрел тело Веры. Ни следа от ножа, ни синяков, ни следов удушения. Ведьмовство не оставляет рубцов на коже, оно грызет саму душу. Дане не нужно было даже касаться ее. Одно слово, один взгляд из-под черных ресниц — и душа Веры начала вытекать, как вода из разбитого кувшина.

Он бережно уложил девушку на солому и, не помня себя, бросился в лес. Усталость, что раньше свинцом наливала ноги, исчезла, сменившись лихорадочным безумием. Лес встретил его враждебным молчанием. Деревья казались костлявыми пальцами, тянущимися к небу, а ночные тени шептали проклятия. Тур метался среди зарослей, срывая какие-то стебли, коренья, перетирая их в ладонях в бурую кашицу. Он не знал, поможет ли это. Он просто не мог стоять на месте.

В какой-то момент замер, уставившись на свои руки, испачканные соком трав и землей.

«Надо идти к Белогору», — мелькнула мысль, но он тут же горько усмехнулся.

Ведьма наверняка опутала и его своими чарами.

«Яровит...» — это имя отозвалось в груди тупой, раздирающей болью. Его единственный друг. Яровит, который всегда прикрывал ему спину, чьё доверие было абсолютным. И теперь это доверие стало его смертным приговором.

Тур представил, как Яровит, ничего не подозревая, улыбнётся ему при встрече, положит руку на плечо... и как в этот момент нож Тура должен будет найти щель в его доспехах. От этой мысли к горлу подкатила тошнота. Безвыходность затягивалась на шее невидимой удавкой: спасти Веру означало вырвать собственную душу и бросить её псам, став братоубийцей, проклятым и богами, и людьми.

— Надо было слушать отца... — Тур упал на колени, вцепившись пальцами в волосы. — Надо было идти в знахари!

Тогда бы он знал, как обмануть заклятие, как обойтись без этой страшной жертвы. Но теперь он был воином, а воины умеют только забирать. Дана знала это. Она выбрала самый изощрённый способ сломать его — заставить его собственные руки, предназначенные для защиты Веры, стать орудием смерти для Яровита.

Тур посмотрел на свои ладони. Могучие, мозолистые, они были созданы для меча, но как поднять этот меч на брата? Яровит не просто друг — он единственное, что связывало Тура с понятием чести. Убить его — значит убить в себе человека, оставив лишь пустую оболочку, послушную воле ведьмы.

— Трусливая скотина... — с лихорадочным взглядом шептал парень. — Она знает, что я не смогу выбрать. Знает, что каждый миг, пока я медлю, Вера делает шаг к могиле, а Яровит — к моему ножу.

Он поднялся, сжимая в кулаке бесполезный травяной порошок. В голове пульсировала только одна мысль, черная и липкая, как смола: боги молчат, а черти смеются в кустах, глядя, как он идет обратно к хлеву. Туда, где на гнилой соломе догорает его Вера, и где-то неподалеку, у костра, ждет его верный друг, готовый отдать за него жизнь — не зная, что именно этого Тур от него теперь и потребует.

Это и было истинное славянское лихо: когда любой путь ведет в бездну, и какой бы шаг ты ни сделал, под ногами всегда будет хрустеть чье-то сердце.

Убить ведьму? Но если заклятье не развеется с ее смертью, а затянется на горле Веры смертным узлом?.

Тур поднял голову к черному небу, где за тучами скрылись боги.

- Я не хотел этого…

***

Вечер опускался на лес, окрашивая кроны деревьев в золотистые тона заходящего солнца. По узкой тропе, уходящей в чащу, шли двое – Тур и Яровит. Вокруг них шумели старые дубы, шелестели березы, а воздух был напоен чем-то свежим и приятным. Яровит, крепкий, румяный, со смешливыми глазами, шел легко, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию. Его настроение было веселым, словно он вышел на прогулку, а не на поиски пропавших детей.

– Эх, Тур, – обернулся он к другу, звонко хлопнув его по плечу. – Вечер-то какой, душа поет! А ты что-то сник. Все о девицах своих горюешь? Али опять невестка тебя допекла?

Тур шел рядом, его лицо было омрачено глубокой печалью, а глаза смотрели куда-то вдаль, словно он видел не лес, а мрачные предзнаменования. Он лишь глухо хмыкнул, не в силах разделить беззаботность друга. Его усталое тело и отягощенное сердце не давали покоя.

– Какие там девицы, Яровит, – пробормотал Тур. – Дети пропали, а мы тут шутки шутим. Не к добру это.

– Да брось ты, Тур! – отмахнулся Яровит, весело улыбаясь. – Дальше жить надо. Ты вот лучше скажи, как думаешь, князь Всеслав поладит с новым старостой? Больно уж норовистый мужик.

Тур молчал, его мысли кружились в порочном круге.

Убить Яровита? Нет, он не мог этого сделать. Рука не поднимется. Сердце разрывалось от одной мысли. Но и Веру… Веру тоже не мог он оставить умирать.

Он смотрел на широкую спину Яровита, на его беспечную походку, и внутри Тура все сжималось от боли и безысходности. Неужели нет другого пути?

Он пытался найти Дану с самого утра, рыскал по деревне, заглядывал в каждый темный угол, но Дана словно растворилась в воздухе. Нигде ее не было. Время же неумолимо текло к ночи, к тому часу, когда, по словам Даны, Вера должна была либо очнуться, либо умереть. Каждый шаг по лесу отзывался в Туре болью, каждый шорох казался насмешкой судьбы, а Яровит, идущий рядом, с каждой минутой становился все более обреченной фигурой.

– Ты что, Тур, совсем занемог? – Яровит остановился, поворачиваясь к другу и разглядывая его с беспокойством. – Лицо твое белее молока, а глаза – как у филина ночного. Неужто тебе Бабай приснился, что дух твой так расстроился?

– Не Бабай мне снился, Яровит, – тяжело вздохнул Тур, проведя рукой по лицу. – А скорее, как Ярило коней на водопой ведет, только не видать мне ясного дня. Сердце чует, что лихо придет.

– Да будет тебе каркать, как ворон на пепелище! – усмехнулся Яровит, но в его голосе уже слышались нотки осторожности. – Может, тебе ягод красных поесть, что от грусти спасают? Иль меду испить доброго, что силу возвращает?

– Не в ягодах дело, Яровит, и не в меду, – Тур покачал головой. – Мне бы сейчас ясности в голове, да силы духа, чтобы справиться с тем, что Род послал.

Они шли дальше, ступая по мягкому мху. Где-то вдали послышался вой волка, и Яровит невольно вздрогнул.

– Ох, и не по себе мне, Тур, когда волки завывают, – пробормотал он, поправляя топор за поясом. – Вроде и мужик я бывалый, а все равно чудится, будто Леший из-за дерева выглядывает.

– Леший-то что, – отозвался Тур, его голос был суров. – Леший шутник, хоть и проказник. А вот когда Мара по лесу бродит, тогда уж берегись. Дана-то, она… говорят, что и с нечистой силой знается.

Яровит нахмурился, его беззаботность понемногу улетучивалась.

– Дана? – переспросил он. – Ты о ней что ли? Ну, бабы деревенские ее уж больно не любят, да и что с них взять. Боятся всего незнакомого. А Белогор-то ейный муж, он же мужик крепкий, не даст в обиду. Хотя, правду сказать, бездетность ихняя – дело странное. Словно Морана над их избой крылом махнула.

Тур промолчал. Он чувствовал, как сгущается сумрак, как приближается решающий час. Каждое слово Яровита, сказанное так легко и беззаботно, лишь сильнее давило на него. Он смотрел на друга, и в его душе боролись две силы: верность и любовь к Вере, и крепкая мужская дружба. Как выбрать? Как решить, кто должен умереть, чтобы другой жил? Этот выбор был горше любой отравы. Он чувствовал, как за его спиной стоит Мать-Сыра Земля, а перед ним – бездонная пропасть. И времени не оставалось вовсе.

Они шли еще долго, пока наконец лес не расступился, открывая взору угрюмую, туманную пустошь. Воздух здесь был влажный, тяжелый, пропитанный запахом гнилой листвы и тины. Перед ними простиралось огромное, зловещее болото, окутанное легкой дымкой, в которой отражались последние отблески заходящего солнца, окрашивая топь в кроваво-красные тона. Корявые, безлистные деревья торчали из черной воды, словно скелеты утопленников, а мшистые кочки казались притаившимися чудовищами. От болота веяло древностью и смертью.

Яровит замер, удивленно озираясь.

– Леший мне в спину! – воскликнул он, его веселость мгновенно улетучилась, сменившись недоумением. – Что это за место, Тур? Сроду здесь не бывал, и как мы сюда попали? Я ж думал, мы к Черному ручью идем, а тут… тут Морана свои сети раскинула!

Тур же стоял неподвижно, его взгляд был прикован к болоту. Он знал это место. Знал каждую топь, каждую зыбкую кочку. Дана указала ему путь. Он чувствовал, как холод болота проникает в его кости, но это был не страх, а лишь жуткая решимость.

Его мысли метались. Яровит, мой брат по крови и духу. Тот, кто смеялся со мной, кто плакал со мной, кто никогда не бросал в беде. Руки, что столько раз сжимали его руку в знак дружбы, теперь должны были отнять его жизнь. Глубоко внутри Тура поднималась волна отчаяния, но над ней, словно неприступная скала, высилась любовь к Вере.

Он делал это ради нее. Ради ее слабого дыхания, ради мертво-бледного личика. Она была его единственным близким человеком, последней ниточкой, что связывала его с миром. Если Вера умрет, то и он умрет следом, его душа опустеет, а сердце навсегда покроется льдом. Он не мог допустить этого. Не мог. Пусть его проклянет весь мир, пусть боги отвергнут его, но Вера должна жить. А вместе с ней и Любаша, если Дана выполнит свою часть сделки.

Тур медленно вынул из-за пояса свой охотничий нож – короткий, с широким лезвием, отточенный до бритвенной остроты. Лезвие тускло блеснуло в сумерках.

– Яровит, – голос Тура прозвучал хрипло, едва слышно, словно кто-то другой говорил его устами.

Яровит обернулся, его лицо все еще было озадаченным, но в глазах мелькнула тень беспокойства при виде ножа в руке друга.

– Что это, Тур? Зачем нож? Что за шутки? – Он сделал шаг назад, чувствуя, как неладное витает в воздухе.

Но Тур уже не слышал. Он видел лишь Веру, ее бледное лицо, ее едва заметное дыхание. Он сделал шаг вперед, потом еще один. Яровит отступил, его глаза расширились от понимания. На лице друга проступил страх, неверие, а затем и горькая обида.

– Тур… что ты… – начал было Яровит, но не успел договорить.

Словно зверь, загнанный в угол, Тур бросился вперед. Яровит попытался отпрянуть, но было поздно. Нож вошел глубоко, точно между ребер, туда, где бьется сердце. Тур ощутил глухой толчок, затем теплой волной по руке разлилась кровь. Яровит издал короткий, булькающий стон, его глаза уставились на Тура с последней вспышкой непонимания и предательства. В них застыл вопрос, на который не было ответа. Он рухнул на мшистую землю у самой кромки болота, его тело дернулось пару раз, а затем замерло. Красная струйка потекла по зеленому мху, впитываясь в сырую землю.

Тур стоял над ним, тяжело дыша, его руки дрожали. Нож выпал из онемевших пальцев и упал в тину. В голове была звенящая пустота, лишь один звук, словно отголосок проклятья: Готово. Сделано.

Из-за искривленных, скрюченных деревьев, что росли на краю болота, словно тени, выступила Дана. Ее длинные черные волосы развевались на ветру, а глаза, темные и глубокие, отражали зловещий свет полной луны, что уже поднялась высоко над лесом. На ее лице играла легкая, почти незаметная усмешка, но не радости, а холодного торжества. Она подошла неспешно, ступая бесшумно по мягкой, влажной земле, словно болотный дух.

Тур стоял над телом Яровита, онемевший от содеянного. Он смотрел на нее, и его глаза наполнились жгучими слезами. Первые слезы, что он не давал себе пролить со вчерашнего дня, хлынули неудержимым потоком. Горькие, обжигающие, они стекали по его щекам, смешиваясь с грязью и потом. Грудь Тура сотрясалась от беззвучных рыданий, и вдруг его тело скрутило спазмом. Он согнулся пополам, и его стошнило прямо на влажный мох, освобождая желудок от всего, что накопилось за эти ужасные часы. Вкус горечи и вины заполнил рот.

– Что ты наделала?! – прокричал он, выпрямляясь, и его голос был полон отчаяния и животной ярости. – Ведьма! Проклятая! Это все ты! Ты во всем виновата! Ты забрала моего друга! Ты убила его, а не я! Будь ты проклята, Дана! Будь проклята всеми богами, всеми людьми!

Он сделал шаг к ней, его кулаки сжались, но Дана лишь усмехнулась, и в ее глазах блеснул холодный огонек силы, что остановил его.

– Успокойся, Тур, – голос ее был ровным, без единой эмоции, словно она разговаривала не с человеком, а с упрямым животным. – Ты сделал то, что должен был. И Вера теперь жива. Но дело еще не закончено.

Она указала пальцем на бездыханное тело Яровита.

– Отрежь ему голову, – приказала Дана, и в ее словах не было места для препирательств. – И принеси мне. Так положено.

Тур вздрогнул. Его нутро вновь содрогнулось от отвращения. Обезглавить друга? Разве это не чудовищнее самого убийства? Его глаза расширились от ужаса, он покачал головой, пытаясь возразить, но ее взгляд, тяжелый и властный, словно цепями сковал его волю. Верен ли он был своему выбору, когда согласился спасти Веру любой ценой? Он понял, что теперь пути назад нет, что он ступил на тропу, с которой не свернуть.

Слезы ручьем текли по его щекам. Дрожащими руками, словно парализованный, Тур нагнулся. Он подобрал свой нож, что выпал из рук, и его лезвие вновь блеснуло в лунном свете, теперь уже не как орудие охоты, а как символ страшной жертвы. Он склонился над телом Яровита, над той шеей, что несла голову, полную смеха и беззаботности. Каждое движение было пыткой. В горле стоял ком, а сердце сжималось от невыносимой боли и отвращения. Но он подчинился. С горьким, рваным всхлипом, он поднял нож.

23. Морок

Любаша судорожно забилась, руки инстинктивно поползли к шее. Пузырьки рваными рядами выплывали к поверхности и лопались, оставляя на воде обрывки старых воспоминаний - крестики из водорослей, тонкие следы от рыболовных сетей, отблеск луны. На долю мгновения она подумала, что умирает; и вдруг дыхание вернулось, и всё замерло.

Божена и Сияна стояли поодаль в песчаной чахлой заводи, их облики скользили на волнах. Божена - старшая, с холодной красотой белой березовой коры и глазами цвета речной глубины - с тревогой сжала губы. Сияна, моложе, всё ещё хрупкая, но бдительная, нахмурилась, словно собираясь к ответному жесту.

- Что… Что это было? - ахнула Сияна.

Любаша молча смотрела на свои пальцы, на просвечивающуюся кожу с нескрываемым ужасом и отвращением.

- Все нормально?

Она посмотрела на Божену и Сияну так, что старшая отпрянула, а молодая сжала кулаки от внутренней тревоги: веки подрагивали, дыхание стало короче, а голос - тоньше.

В ту же секунду Любаша ринулась. Когти, выросшие из её пальцев, зазвенели по ночной воде, и Божена вскрикнула. Она пыталась оттолкнуть нападающую, отстраниться, но лапы Любаши вцепились в её плечи, в ткани льняного сари - и в этот момент всё стало жестче, чем прежде. Стычка была быстрой, звериной: стук воды, рваные вопли, запах ила и разнесённой по ветру гнили. Божена завопила, пытаясь оттолкнуть сестру, но рука Любаши сжала её, удерживала, мешая крениться, мешая дышать.

Сияна бросилась на помощь. Она хотела встать на защиту, но коготь промчался по её лицу, оставив болезненную рану и ослепляющий жар в одном глазу. Сияна зажмурилась, в глазах её вспыхнуло белесым пятном - болезненная, резкая слепота; она схватилась за лицо, пытаясь понять, что произошло.

- Вы! - вырвалось у Любаши. - Вы убили моего отца!

- А ты своего брата! - с укором отозвалась обескураженная Сияна.

- Я убью тебя! Я убью! - рыкнула Любаша, и в её голосе уже не было ни мольбы, ни сожаления; был лишь ледяной приговор.

С яростью, что пришла вместе с памятью, она накинулась на Сияну и схватила её за грудь. Сила, что рванула из ладоней Любаши, была не только мышечной: это был собранный годами гнев в руслах рек, это был холод, что пророс корнями в плоть. Небьющееся сердце мавки теперь принадлежало ей. Достаточно было сделать небольшой рывок.

- Хватит, Любаша! Что за бес в тебя вселился! - израненная Божена замерла в страхе, смотря на сердце Сияны в руке девушки. - Отпусти ее. Отпусти, это бесполезно! Мы же бессмертны.

- Ты не убьешь меня, - прохрипела Сияны, которая, однако, была готова умереть от боли. Она попыталась победно усмехнуться.

- Да? Тогда не завидую вам, - прошипела Любаша, вырывая сердце.

Сияна ахнула, и её тело дрогнуло. Боль прошла по ребрам волнами, и жизнь в ней стала бледнеть.

Крик Сияны был поглощён рекой - и тут же замер. Вода вокруг неё вспенилось, и мелкая ряска застыла, как узор на керамической чаше; густая тина покрыла руки, губы и ресницы, а жемчужные капли легли на волосы. Её тело застыло в фантастической позе ужаса: лицо вытянулось в крик, ладони вытянулись к небу, и всё это превратилось в холодную, живую статую, усыпанную тиной и жемчугом.

Божена стояла в ступоре. Никогда она не видела такого: возвращение памяти и драка одной сестры с другой. Горький, холодный ужас растекался по её телу. Она подошла к статуе Сияны, забыв обо всём - о собственной безопасности, о крови, о безумной, которая стояла рядом. Осторожно, дрожа, она приложила ладони к застывшим щекам сестры. Слёзы - большие и черные - катились по её пальцам и уносились течением.

- Верни… верни ей сердце, - прошептала Божена, чей голос ломался, то ли мольбой, то ли угрозой.

Любаша улыбнулась.

- Конечно, верну, моя любимая Божена. Сначала твоё в руках подержу, - взгляд Любаши был безумен, хладнокровен и в то же время переполнен эмоциями, - а потом вам обеим всё верну. Честно-честно.

- Что ты наделала? - закрыла рот рукой мавка. - Что теперь со всеми нами будет?! Немыслимо.

Божена успела понять, каковы были точные намерения той, кто стоял перед ней. Любаша вдруг сделала шаг. Она хищно наклонилась к груди Божены и вода вокруг будто ожила: поверхности взъерошились, возник вихрь, готовый поглотить день. Любаша тянула руку, но из-под её ног вырвался водоворот - темный, всепоглощающий; он засосал Божену, и на мгновение её силуэт завертелся, как тростник в буре. Вслед голос Любаши прорезал ночь - вызывающий, клянчущий и обещающий месть.

- Вернись, тварь!

Любаша снова встала на берег. Она вытерла руки о мох и направилась в лес.

- Ненавижу воду, - прошептала она.

***

Его так сильно трясло, что он был готов упасть. Мешок тянул к земле, пропитанный донцем багровой влагой, что стекала по ивовым прутьям, капая на лесную тропу, будто красные слезы мертвой росы. Дух железа и свежей крови висел в воздухе, горчил на языке, и каждый вдох отдавал погребальным дымом.

- Показывай, - велел князь, недоверчиво сощурившись.

Тур оглянулся, будто загнанный волк, чьи глаза ищут спасения в чащобе. Желваки на скулах его ходили под кожей, а сердце колотилось в груди неровно, сильным, глухим ударом - как молот кузнеца по наковальне, отбивающий предсмертный счет. Возле князя, что сидел на резном дубовом престоле, устланном шкурой медведя, стояли не только верные воины - дюжие гридни в кожаных доспехах, с топорами на поясах, - но и старейшины, чьи бороды были белее зимнего снега, а глаза проницательнее совиных. С ними же был и волхв, в одежде из необработанной шерсти, с ожерельем из медвежьих когтей.

- Не при всех, князь, - голос Тура дрогнул. В этот момент он думал, что его уже раскусили.

- Стыдишься, что своего же убил? - усмехнулся мужчина.

- Теперь верзиты - свои, - он опустил глаза, чувствуя, как жар приливает к бледному лицу, и молил всех богов - от Сварога до Макоши, - чтобы князь не увидел в глубине его зрачков пляшущие тени лжи, чтобы морок, напущенный Даной, был крепок и не подвел.

Князь лишь кивнул. Гридни, старейшины и волхв бесшумно отступили, оставив их одних в просторном тереме. Воздух вокруг стал тяжелее. Парень уже был готов к казни. Главное, чтобы Вера очнулась, а что будет с его жизнью - без разницы. Он достоин смерти. Он никогда не простит себя за смерть Яровита.

Тур ступал медленно, каждый шаг отдавался глухим эхом в его голове, будто он шел по зыбкой топи, где одно неверное движение могло поглотить его без следа. Ноги казались чугунными, а грудь давила невидимая тяжесть. Он приближался к князю не как воин, несущий весть о победе, а как жертвенный бык к капищу, чье каждое движение полно обреченности.

- Ну, - терпеливо ждал князь.

Тур мялся. Руки его то сжимались в кулаки, то раскрывались, будто пытаясь оттолкнуть невидимую тяжесть. Внутри него бушевала целая буря страхов: а что, если подлая Дана обманула его? Что, если княжьи очи прозрят сквозь обман и увидят не ненавистную голову Дуни, а лицо его друга, что еще вчера делил с ним мед и хлеб? Он представлял, как князь, свернув брови, опознает подмену, как его самого схватят гридни, а затем - позорная казнь, и имя его будет проклято до седьмого колена. Холодный пот выступил на лбу, а язык прилип к нёбу, не в силах вымолвить ни слова, ведь от этого мига зависела не только его жизнь, но и честь, и само существование его рода.

И вот, словно дикий зверь, что наконец решился на смертельный прыжок, Тур одним резким движением распахнул мешок, обвязанный ивовой веревкой, и опрокинул его содержимое. С глухим, влажным стуком, предвещающим беду, из мешка выкатилась голова. Она прокатилась по полу, остановившись прямо у княжьих ног, и безжизненные, полуоткрытые глаза уставились в пустоту.

Для Тура мир замер, скрутился в тугой узел ужаса. То, что он увидел, было не головой Дуни, даже не чужого верзита. Это было лицо Яровита. Его Яровита. Глаза Тура распахнулись, в них плескалась бездна непонимания и отчаяния. Черты, такие знакомые, любимые - прямой нос, широкие скулы, рыжая борода, - теперь были искажены смертью, губы застыли в предсмертном крике, а по щекам, смешиваясь с грязью, стекали темные, запекшиеся ручейки. Голова его друга лежала перед ним, и Тур чувствовал, как душа его, казалось, вырывается из груди. Всё пропало. Морок не сработал. Дана предала его. Он рухнул на колени перед князем, голова его низко склонилась, а дрожащие руки закрыли лицо, пытаясь скрыть жгучий стыд и невыносимое горе.

- Чудовище выцепил, - усмехнулся князь, и голос его звучал неожиданно довольным. - Молодец, Тур. Не так ты труслив, как кажешься.

Сквозь пальцы, сквозь пелену ужаса, Тур поднял взгляд. Он видел перед собой мертвые глаза Яровита, видел его рыжую бороду, его изуродованное лицо. Но князь, опустив взгляд на голову, кивнул, и на его лице не было ни тени сомнения, ни тени узнавания друга Тура. Для князя там лежал не Яровит, а волколачка.

В груди Тура что-то оборвалось - не от ужаса, а от внезапного, ошеломляющего понимания. Морок! Морок Даны окутал княжеские очи, обманул его разум, исказил правду. Не подвела. Ее волшба сработала. То, что для Тура было невыносимым горем, для князя оказалось доказательством верности и доблести. Он видел в этой голове не друга, а врага, не предательство, а триумф.

Тихий княжеский голос унёс тяжкий груз предчувствий и страха, заменив его на удивление и какую-то странную, горькую облегчённость.

- Дом ты построить себе не успеешь, уже осень. Так что можешь занять тот, что недалеко от знахарского. Он старый, требует внимания, да и домовой там скверный.

- Благодарю, княже! - Тур низко поклонился, все еще ощущая вкус желчи во рту, но уже понимая, что его жизнь, хоть и купленная страшной ценой, спасена.

- Голову забирай. Можешь на забор свой повесить, - хмыкнул князь. - Иди, обрадуй свою Веру. Да пусть детей рожает побольше. Люди нам нужны, - князь дружелюбно похлопал парня по плечу, и этот жест, для Тура тяжелый, для князя был знаком принятия и благосклонности. - Ты доказал, что не просто раб, а член нашего племени, Тур!

Парень поднял голову Яро.. нет, Дуни, замотал её обратно в мешок, избегая смотреть на неё, будто боясь, что морок спадёт и над ним, обнажив страшную правду. И пошел. Ноги несли его, но душа осталась где-то там, на глиняном полу, рядом с призраком убитого друга. Каждый шаг отдавался глухим стуком в груди, а воздух казался тяжелым и горьким.

Он шел по проселочной дороге, что петляла между дворами, где из резных оконниц глядели любопытные глаза. Дома, крепкие, добротные, срубленные из толстых сосновых брёвен, стояли плотно друг к другу, их крыши были уже присыпаны осенними листьями. Дымок вился из печных труб, запахи топленого молока и печеного хлеба смешивались с терпким ароматом жухлой листвы и прохладной сыростью надвигающейся зимы.

Его путь лежал к краю поселения, где дома стояли реже, отделившиеся от общего пира. И вот показался он - дом, старый, косой, холодный. Крыша местами просела. Резные наличники на окнах, когда-то яркие и затейливые, теперь выцвели, их узоры стёрлись под влиянием дождей и ветров, а местами вовсе отвалились. Бревенчатые стены потемнели, почернели, и казались частью самой земли, на которой стояли. Вокруг дома виднелся ветхий забор, полуразрушенный, с торчащими кольями, будто зубы беззубого старца. Казалось, каждый угол этого дома скрипел от невысказанных горестей, каждый сучок в бревнах таил в себе давние вздохи.

Тур смотрел на него, и в сердце разливалась еще большая тоска. Дом, подаренный князем, должен был стать пристанищем, новым началом, но для него он казался лишь еще одним свидетелем его страшного поступка. Голова Яровита, что болталась в мешке на его плече, не давала покоя. Она словно прожигала его спину, напоминая о клятве, что он нарушил, о друге, что пал от его руки. Его Вера ждала его, возможно, с улыбкой, с радостной вестью о доме. Но как он мог радоваться, когда внутри него бушевала дикая, несмолкающая боль? Как мог он смотреть ей в глаза, зная, какой ценой куплено их будущее? Каждый вздох был тяжел, каждый удар сердца отзывался эхом слов "Яровит, Яровит". Этот старый дом отныне будет хранить не только скверного домового, но и страшную тайну, которая станет его вечным спутником, его личной карой.

***

Тур подошёл к хлеву. Девушка, что ждала его у порога, показалась ему еще более хрупкой, чем прежде. Бледное, измождённое лицо, сквозь прозрачную кожу которого просвечивали тонкие голубые жилки, давало понять, что лихо, нагрянувшее на нее, не спешило отступать. Худые плечи, укутанные в поношенную свитку, казались совсем детскими, но глаза ее светились ожиданием.

- Вера, - прошептал он.

Она слабо улыбнулась ему.

- Нехорошо мне, Тур…

- Вера, ты жива…

- Конечно. А что со мной должно было случиться? - смешок перешел в страшный кашель.

Тур упал на колени и разрыдался. Вера бросилась к нему, обнимая и шепча что-то. Она не рискнула спрашивать, а он бы и не ответил.

Позднее парень взял себя в руки и повел девушку к их новому дому.

Впервые увидев свою новую обитель, Вера ахнула. Глаза ее, казалось, увидели не прогнившую дранку и покосившиеся бревна, а новый терем, сияющий под солнечным светом. Она коснулась шершавого бревна, провела пальцами по истертым узорам наличников.

- Весной начну новый строить, - пристыженно опустил голову Тур, чувствуя тяжесть лжи на душе. Он знал, что этот дом, как и его совесть, будет требовать бесконечных усилий. - Этот совсем плох…

- Что ты! - ахнула девушка, и в голосе ее прозвенела искренняя радость. - Как ты только убедил князя? Немного приберемся… И все! Спасибо тебе, Тур! За все спасибо! - она крепко сжала его руку, и тепло ее ладони, хоть и слабое, пронзило Тура до костей.

- Рад, что тебе нравится…

- Очень! Очень! Ты настоящий герой, Тур! Ты лучше всех! - она снова закашляла и чуть не упала, но Тур ее придержал.

- Надо тебя полечить, - нахмурился он.

- Мы можем взять Людевита! - не прекращала восхищаться девушка.

- Да, - эта новость его действительно порадовала.

- Как же тебе удалось?

- Князь дал добро. Велел детей рожать… - слова давались ему с трудом, каждое из них было наполнено горечью и стыдом. - Ты не думай ничего, но… - он запнулся, ища слова, чтобы объяснить то, что было само собой разумеющимся.

- Тур, перестань! - оборвала его девушка, и в голосе ее послышались нотки едва сдерживаемого облегчения. - Я согласна! Уже в девках засиделась! - Она улыбнулась, и на её бледном лице впервые за долгое время заиграл румянец.

- Нет, Вера, - еще больше замялся он. - Я… Не будет ничего. Я другую любил и люблю…

Девушка замерла. Её улыбка медленно сползла с лица, глаза расширились, устремлённые на Тура с невероятным изумлением. Казалось, она перестала дышать, все звуки вокруг стихли, и только биение её собственного сердца отдавалось в ушах.

- Ладно… Извини… - она не знала куда себя деть от стыда.

- Брось, Вера! - он попытался приобнять ее, но она сделала шаг назад. - Ты можешь другого себе найти, я тебя не держу… Тут есть достойные люди.

И одного из таких достойных он сегодня убил.

- Тут? Не смеши меня, Тур. Они все ужасные и жестокие. Впрочем, это все мелочи. Давай обживаться и искать Людевита…

Парень был рад, что она сменила тему. В избу он заходить не спешил. Будь проклят тот день, когда Тур попросил дом. Парень действительно решил отыскать Людевита. Тогда можно и встречу с Дуней устроить, но чем его кормить?

24. Жердяй

Зима. Вечерняя тишина вдруг стала густой, неестественной. Лес замер, прислушиваясь к неведомому. Первым вздрогнул пёс у Туровой избы - поднял шерсть на загривке, заскулил, прижавшись к земле, а затем метнулся под бревна дрожа всем телом. За ним заволновались и другие собаки, их глухое рычание переходило в протяжный, тоскливый вой, от которого леденела кровь. Предчувствие беды ползло по деревне холодком по спине.

Тур почти заснул, когда Вера тихо зашла в дом. Тепло печи пошло ей на пользу: посвежела, повеселела. Взгляд ее стал мягче, доверчивее.

- Где ты так долго была? Опять, - проворчал он, переворачиваясь на другой бок.

- С друзьями, - пискнула девушка.

- Какие тут могут быть друзья? – он был немного безразличен.

- Здесь есть хорошие люди. А где Людевит?

- Как обычно, - улыбнулся Тур.

Людевит сегодня был с Дуней. После того, как Туру досталась изба, он смог забрать мальчика к себе. И смог показать сестру. Людевит был так рад, что даже не упал от страха, когда Дуня показала ему свое волчье обличие. Сначала побаивался, но потом ему даже понравилось. К тому же, Дуня всегда могла поймать что-нибудь мясное, а Тур с Верой делали из этого вкуснятину. Волколачка часто катала его на спине, а он хохотал на весь лес.

Пока они вспоминали их беззаботную жизнь, Дуня резко переменилась в лице. Она обратилась волком и сжалась в комок, прикрыв собой брата. Он ничего не понял, но от волнения прижался к ней поближе.

Из тьмы, что сгущалась у самой кромки леса, выплеснулась тень. Непомерно длинная, тощая фигура, словно сотканная из сухих прутьев и ночных кошмаров - Жердяй. Он не шел, не бежал - он скользил, ломался в движении, его сухие, как прутья, конечности вытягивались неестественно, делая каждый шаг рывком, будто его тянули нити. Плоть его была туго обтянута на костях, лицо - провал теней, где глаза горели двумя искрами мертвого, голодного огня. Из черного провала рта донесся глухой, гортанный звук.

- Что опять? - прокряхтел мужик, крепче затворяя дверь.

Верзиты уже ничему не удивлялись.

Первым пал часовой у частокола. Его крик оборвался внезапно, захлебнувшись воздухом и чем-то липким. Жердяй прорвался через плетень. Скрюченные пальцы, увенчанные костяными когтями, рвали брёвна частокола, как гнилую кору, отбрасывая их в стороны с чудовищной силой.

Вера первой проснулась от шума. Она подумала, что ей показалось, но крики продолжились.

- Тур, - осторожно потрясла она его.

Парень крепко спал.

Вой, что рвал нутро, разнёсся по деревне. Жердяй двигался по улицам нечеловеческим, ломаным танцем, приближаясь к избам. Его тень, удлиняясь и искривляясь под луной, казалась живой, поглощающей всё на своём пути. Он не стучался в двери, а просто вырывал их из косяков, выламывал куски стен, будто они были сделаны из тонкого льда.

- Мужики, убьем его! - воинственно закричал верзит, которому тут же свернули шею.

Внутри изб, где ещё горели очаги, паника превращалась в кровавый хаос. Люди, пробуждённые криками, пытались спрятаться, схватить хоть какое-то оружие. Но что могли простые топоры против этой ожившей смерти? Один гридень, дюжий и смелый, метнул свой топор в грудь чудовища. Он отскочил, а Жердяй, беззвучно, но с неостановимой яростью, обрушился на него. Костяные когти вспороли грудь воина так, что алая пелена оросила землю, а сам он рухнул, даже не успев вскрикнуть. Плоть рвалась, кости хрустели.

В избе, где пряталась женщина с младенцем, Жердяй, словно играясь, схватил дитя. Его длинные, сухие пальцы сжались на тонкой шейке. Плач ребёнка оборвался, а женщина, с безумными глазами, бросилась на него с кочергой. Одно движение - и ее тело отлетело к стене, безжизненно обмякнув.

Крики, мольбы к Перуну, отчаянный звон стали, - всё это поглощалось чёрным зевом чудовища. Оно не насыщалось, оно просто уничтожало, оставляя за собой лишь руины и кровавые ошметки того, что ещё мгновение назад было жизнью.

Резкий, пронзительный вой Жердяя, что донёсся сквозь стены старой избы, вырвал Тура из тяжёлого сна. Он среагировал моментально. В нём уже не было страха, а лишь привычная ярость воина, когда смерть стучит в дверь. Он мгновенно вскочил и схватив свой топор. Вере, что сжималась в углу, испуганно шепча молитвы, он коротко бросил:

- Под полати! Спрячься, не высовывайся!

Не дожидаясь ответа, Тур ринулся к двери, что уже затрещала под мощными ударами. Засов, что он наспех закрыл, держался из последних сил. Тур знал, что времени мало.

Когда Жердяй выломал дверь, оторвав её с корнем, в проёме появилась его ужасающая фигура. Она казалась еще длиннее и тощее в тесной избе. Дыры вместо глаз горели жадным, голодным огнём, и вся его ломаная сущность источала зловоние тлена.

Тур не дрогнул. Он встал перед Верой, закрывая её собой. Топор в руках стал продолжением его воли. С диким, гортанным криком, полным решимости, он бросился вперёд.

Первый удар топора пришёлся в грудь чудовища. С глухим стуком лезвие отскочило. Плоть Жердяя была тверда, как камень, не поддавалась стали, но Тур не отступил. Он уворачивался от его скрюченных когтей, что свистели в воздухе, пытаясь разорвать парня на куски. Жердяй, казалось, был быстрее, чем любой живой человек, его движения были рывками, внезапными выпадами.

Защищая Веру, Тур не думал о себе. Он отступал к очагу, где горели угли, надеясь найти там хоть какую-то опору. Жердяй наседал, его могильное дыхание обжигало лицо. Тур видел, как в его глазах вспыхивает предвкушение - не просто насыщения, но уничтожения. Чудовище не искало еды, оно искало смерть.

Внезапно Жердяй оттолкнул Тура мощным ударом сухого кулака. Мужчина отлетел к стене, ударившись плечом. На мгновение его зрение помутилось, но он слышал, как Жердяй уже потянулся к полатям, где затаилась Вера. Донёсся тихий, прерывистый стон страха.

Этот стон вырвал Тура из оцепенения. В его жилах закипела кровь. Он поднялся, хромая, но с новой яростью. Схватив горящую головешку из очага, он, словно разъярённый медведь, бросился на чудовище.

- Прочь! Отродье Нави! - прорычал он, и в его голосе прозвучала вся ненависть к нежити, вся вековая боль его народа.

Он ударил головешкой по руке Жердяя, что уже тянулась к Вере. Сухая плоть зашипела, и слабый, неприятный запах палёного волоса наполнил избу. Жердяй замер, а затем, с глухим, дребезжащим рыком, отвернулся от полатей, обратив всё своё внимание на Тура.

Его удары становились всё яростнее, каждое движение - попыткой отвести угрозу, купить драгоценные мгновения для спасения Веры. В этот миг в нём не было ничего, кроме воли к защите, чистого, животного инстинкта, сильнее любого страха, сильнее даже боли от потери друга.

Когда Жердяй вновь ринулся на Тура, из ночной тьмы, что заполнила проём выломанной двери, выступила фигура. Это была Дана. В её руках ничего не было, кроме небольшого кожаного мешочка, от которого исходил горьковатый, едкий запах.

Жердяй уже замахнулся костлявой рукой на Тура, когда Дана, едва различимая, сделала шаг вперёд. Её глаза, обычно насмешливые, сейчас горели холодным, стальным огнем. Она что-то тихо, невнятно прошептала. Из мешочка, что она сжала в руке, тонкой струйкой высыпалась пыльца - смесь сушёного зверобоя, обережного чертополоха и едкого можжевельника, чьи запахи издревле отгоняли всякую нечисть. Травы закружились в воздухе, окутав Жердяя едва заметным облачком.

Чудовище замерло. Вся его ломаная, рваная ярость вдруг сменилась недоумением. Едкий запах трав, словно невидимые путы, сковал его движения. Он попятился, издавая тихий, скрипучий звук, похожий на скрежет сухих веток. Жердяй, потерявший цель, повернул свою тощую голову в сторону, где полыхало зарево уже далёких изб, и, словно по чьему-то приказу, с ломаным, неестественным движением скользнул прочь, исчезая в ночи, унося с собой свой голод и жажду разрушения в другом направлении.

Тур стоял, тяжело дыша, его топор опустился. Сердце всё ещё колотилось, а тело трясло от пережитого напряжения. Только когда ломаная фигура Жердяя скрылась из виду, он вспомнил о Вере. Парень бросился к полатям, где она всё ещё дрожала, сжавшись в комок.

- Вера… Вера, - прохрипел он, протягивая к ней руки.

Он вытянул её из укрытия и крепко обнял. Неловко, но с отчаянным желанием защитить. Он чувствовал её мелкую дрожь, слышал её прерывистое дыхание, её тихий, надрывный плач.

- Что… За что это нам? Что это было? - хрипела она.

Его большие, сильные руки гладили её по спине, прижимали к себе, пытаясь передать ей хоть толику своей силы, своего спокойствия.

- Всё, всё, тихо… Прошло… Ушёл… - шептал он.

Через её плечо, поверх её склоненной головы, Тур смотрел на Дану. Она стояла в дверном проёме, на её губах играла едва заметная, чуть ухмыляющаяся улыбка. Смотрела на Тура, и в её глазах читался какой-то вызов. Он понимал, что она спасла их, что её волшба сработала, но эта ухмылка, этот взгляд, несли в себе нечто большее - напоминание о её власти, о его долге перед ней, о том, что он теперь навсегда связан с её миром, миром, где правят не только люди, но и незримые силы, а жизни человеческие - лишь малые нити в руках умелых ведуний.

***

По улицам, где вчера гулял Жердяй, бродили люди. Их лица были бледны, в глазах застыл ужас и неверие. Они ходили, словно тени, осматривая руины, поднимая вещи, пытаясь осознать масштаб беды. Женщины прижимали к себе детей, мужчины хмуро сжимали кулаки.

- Горе-то какое! Горе лютое! - причитала Агриппина, стоя над грудой, что когда-то была её домом.

- Перун, помилуй! Какой злой дух на нас напал! - вторил ей другой мужик, осматривая распоротые косяки двери.

Молодой парень, чей дом был полностью разрушен, вытащил из-под обломков обгоревший ковш.

- Всё сгорело… Всё, что нажито трудом… Проклятый Жердяй, чтоб ему в Нави гореть! - голос его дрожал от бессильной ярости.

- Кто ж это такое на нас навёл? Не иначе, как лиходей какой-то из-за лесу пришёл! - шептали женщины, бросая испуганные взгляды на лес, что теперь казался еще более тёмным и зловещим.

Тур, прижимая к себе бледную и дрожащую Веру, обходил разрушения. На его лице не было ужаса - только холодная ярость и чувство вины. Он видел тела убитых: гридень с распоротой грудью, женщина с мертвым младенцем, старик, что так и не смог убежать.

Вере Тур наказал оставаться в относительной безопасности уцелевшей избы. Сам же, отдав топор в руки гридням, что охраняли уцелевшие жилища, направился к дому Евдокии.

Дверь в избу Евдокии оказалась лишь приоткрыта. Тур ворвался внутрь. Дана сидела у потухшего очага, перебирая какие-то травы. Евдокия же сидела напротив, наблюдая за ней.

- Зачем ты сделала?! Снова! - рявкнул он, подлетая к ней и с силой прибивая к стене. Его широкая ладонь крепко вцепилась в её плечо.

- Бабу свою так швырять будешь! - процедила девушка, её глаза вспыхнули. Она была тонка, но в ней было столько силы, что Тур от неожиданности ослабил хватку. Дана, словно змея, вывернулась из его рук и с силой оттолкнула его. Он чуть не пошатнулся.

- Завязывай со своими кознями, - шипел он, в упор глядя на неё.

- Ты зачем бабу свою обрухатил? - сверкнула глазами девушка, игнорируя его угрозу и меняя тему.

- Я? - растерялся Тур. Слова Даны застали его врасплох. Его щёки покраснели. - Не твоё дело! С чего ты взяла…

- Предупреждала тебя, что проклята деревня, а ты… Не мог сбежать с ней и в другом месте этим заняться?! - возмущённо стала ходить из стороны в сторону, её движения были резкими. На секунду парню показалось, что она обижена.

Это не мог быть его ребенок. Откуда Дана могла такое знать? Хотя, чего она только не знает. Тур замер в полной растерянности. Он собирался сказать, что не имеет к этому отношению, но тут же прикусил язык. Не хватало опорочить Веру. И как она умудрилась? После того, как он сказал, что любит другая, она стала очень молчаливой и отстраненной. Потом позже приходила, часто пропадала. Он думал, что она нашла своих друзей. Парень частенько видел ее с каким-то рабом. Неужели…

- Что… что-то с ребёнком? - взволнованно, почти шёпотом спросил парень, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу.

Нельзя было выдавать Веру.

Дана лишь молча стиснула зубы и отвернулась, не желая отвечать, или, возможно, не имея права сказать то, что знала.

- А ты пойди к бабам, что разродились недавно. Сам узнаешь, что ждет, - Дана выдернула руку из его хватки, словно обожглась, и отшатнулась. Голос ее звучал безжизненно и обреченно, не обещая ничего, кроме неизбежности.

Ее лицо, до этого лишь мрачное, теперь потемнело. Глаза смотрели на него с невыносимой тоской и жуткой ясностью, в них не было ни капли злости, лишь тяжелая, давящая скорбь.

- Сделай так, чтобы мою семью эта участь обошла стороной, - Тур почувствовал, как сердце его сжалось в ледяной комок. Его голос, до этого дрожащий от страха, теперь зазвучал с новой, отчаянной твёрдостью.

- Проклятье либо распространяется на всех, либо ни на кого. Я ничего не смогу сделать. Может, если вы уйдете прямо сейчас, то ребенок сможет уцелеть… Почти.

- Мне нужно, чтобы мой ребенок был совершенно невредимым!

- Надо было раньше думать, Тур! - В этот миг Дана словно взорвалась. Ее лицо исказилось от ярости и бессилия, глаза вспыхнули, как угольки в ночной печи, а жилы на шее вздулись.

Она вскинула руки, словно отгоняя невидимую беду, и ее крик пронесся по избе.

- Я знаю, что ты можешь все исправить! Зачем ты вчера помогла нам? С Жердяем?

- Вам? Я помогала тебе. Только тебе.

- Так помоги еще раз. Моему ребенку, - прошептал Тур с нежностью и болью.

Ему было тяжело и даже обидно называть ребенка своим.

- Почему ты не сбежишь? - Ярость Даны отступила, оставив на ее лице лишь печаль. Она подошла к Туру, ее движения стали мягкими. Осторожно, так, как притрагиваются к раненому зверю, она взяла его крепкие, мозолистые руки в свои. Ее прикосновение было легким, почти незримым, но теплым, как солнечный луч после долгой зимы, и в ее глазах, теперь полных глубокой, почти материнской тоски, мерцал зов к спасению, к уходу от надвигающейся тьмы. Она смотрела на него, словно пытаясь разглядеть в его душе ответ на свой безмолвный вопрос.

Тур резко отдёрнул свои руки от ее тепла. В его глазах, ещё мгновение назад наполненных мольбой, теперь стояла такая горькая тоска, что они казались двумя глубокими колодцами, в которых отражалась лишь черная бездна. Его лицо осунулось. Он чувствовал себя одновременно виноватым и преданным.

- Я не могу вернуться к дубовичам, не отомстив.

- И когда же ты начнешь мстить? - Дана толкнула Тура в грудь. - Когда?! Сколько еще времени тебе понадобится?! Что ты уже сделал? Ты хоть что-то сделал?! Домик себе заслужил?! Друга убил?! Волчонка приютил?!

- Я не могу подвергать Веру опасности, - Тур стал нервно ходить взад-вперед.

- Она уже в опасности! - Дана резко замерла. - Какое тебе до нее дело? Так сильно любишь ее? Почему ты вечно с ней насаешься?

- Не твое дело!

- Любишь? - прорычала девушка, снова толкая его в грудь.

- Нет, не люблю! Моя единственная возлюбленная стала жертвой нападения мавок. Другой мне не нужно.

- Так беги! Оставь ее здесь. Да возьми с собой, в конце концов!

- Я не могу сейчас бежать! А Людевит? А Дуня?

- Тогда жди конца.

Дана рванула на себя дверь, а затем толкнула Тура в грудь с такой силой, что он пошатнулся и вылетел наружу, словно щепка, подхваченная бурным потоком. Хлопок тяжелой деревянной двери разнесся по тишине двора. Он казался окончательным, бесповоротным, словно закрывался не просто вход в избу, а путь к спасению.

25. Расправа

Вера пряла. У красного угла, где на резной полке стояли деревянный идол Мокоши, лик которой тускло поблескивал в отблесках догорающей лучины, Вера склонилась над своим веретеном. В ее руках, ловких и привычных к труду, белая шерсть послушно превращалась в тонкую, ровную нить. Жужжание колеса наполняло избу размеренным, успокаивающим звуком. Свет из крошечного, окованного дерева оконца падал на ее склонённую голову, золотятся русые косы, и мягко освещал сосредоточенное лицо, на котором не было ни тени тревоги, лишь безмятежное спокойствие.

Она прибралась после нападения нечисти, а дверь поставили добрые мужчины.

Старый дом под ее умелыми руками преобразился. Каждая щель была заговорена, каждый уголок - обласкан теплом. Окна и двери украшали расшитые обережными узорами рушники. На широких лавках, покрытых домоткаными половиками, лежали подушки, набитые сушеными травами - мятой, полынью, чабрецом, что наполняли воздух пряным ароматом и отгоняли хворь. Туру пришлось постараться, чтобы раздобыть все это для нее. Над дверным косяком висели пучки зверобоя и чеснока, а на резных полках, сделанных из веток, обережно хранились глиняные горшочки с солью, зерном и сухими ягодами, что сулили достаток. Все дышало в этом жилище уютом.

В этот покой ворвался Тур. Он вбежал в избу, тяжело дыша, его глаза горели лихорадочным огнем, а грудь вздымалась от быстрого бега.

- У тебя дитя под сердцем, - тихо, с горечью, словно тяжкую ношу сбросил, произнес запыхавшийся Тур.

Вера ахнула, как спугнутая лань, и замерла, веретено выскольчившее из ее рук, с легким стуком упало на пол, рассыпав клубок нитей. Кровь отхлынула от ее лица, оставив его бледным. Она словно окаменела, взгляд ее был устремлен в пустоту, а дыхание сперло в груди, сердце ее затрепетало, как пойманная в силки птица.

- Не ведала я… Откуда сии вести? - Лик ее просиял, она несмело улыбнулась, но голос ее дрогнул. - И почему скорбь столь велика в очах твоих?

- Знахаря надобно сыскать. Немедля, пока Род не отвернулся, - Он рухнул на лавку, словно подкошенный, и обессиленно схватился за вихры.

- Ты смятенье сеешь в душе моей, Тур, - девушка несмело приблизилась к его поникшей фигуре.

- Вера, плоду твоему грозит лихо. Не печалься ни о чем, я сам все улажу.

Ему хотелось прямо сейчас упрекнуть ее, отругать, что выставила дураком, но были волнения похлеще. С другой стороны, он был даже рад, что она кого-то нашла.

- Вера, это же дитя любви? Тебя никто не обидел? - резко помрачнел парень.

- Что ты! Нет! Я боялась… Тебе сказать. Прости, - она не знала куда себя деть.

- Тогда хорошо. Я не сержусь… Пусть так…

- Какая напасть его ждет? - По щеке ее скатилась одинокая слеза.

- Та, что младенцев недавно рождённых сгубила, - Тур устало провел по лицу.

- Так пойдем к Евдокии, - глаза Веры были полны надежды.

- Не глупи, Вера. - Тур отмахнулся, горечь вновь сжала его сердце. - Её ум давно уже в тумане бродит, не ведает она, где явь, а где навь. Её заговоры нынче не сильнее шепота ветра, а руки дряхлые не удержат силу, что нынче нужна.

- Но ведь бабка Евдокия всегда от хвори спасала, да младенцев заговаривала! - В голосе её зазвучало неверие, и надежда, что теплилась в глазах, стала угасать. - Коли не она, то кто же нам путь укажет? Что же нам делать, Тур? Сердце моё дрожит.

Сначала было так, как водится издревле, когда новая жизнь приходит в мир. Бабы-повитухи принимали младенцев, матерям радостно говорили о крике первого да силе. Но недолго длилась та радость. Младенцы, едва покинув материнскую утробу, казались диковинно малыми и иссохшими, словно не напитались материнской силой. Кожа их, что должна быть алой да румяной, была бледной, почти сизой, как у утопленника, и холодной на ощупь, сколько ни кутай в пелёнки, сколько ни прижимай к груди.

Плач их был не младенческим, а надсадным, сдавленным, будто не дитя вопиет, а воробей раненый пищит или лисёнок в западне бьётся. Иные вовсе не плакали, лишь издавали странные, горловые звуки, что пугали матерей до дрожи. Глаза, что должны были быть чистыми да светлыми, были мутными, цвета речной тины, или же вовсе черными, бездонными, и смотрели они так, будто не знали матери, а видели лишь навь.

Не брали они материнского молока, сохли и увядали день ото дня. Не доживали они и до первых зорь, не успев даже имя получить, как умирали в руках матерей, оставляя после себя лишь мерзкий холодок и жуткое чувство, что не дитя это было вовсе, а нечто иное, подброшенное злой силой. Иные же, прожив чуть дольше, превращались в подобия старых коряг, измученные и истерзанные, пока последний дух не покидал их, оставляя лишь оболочку. Матери выли, сжимая в объятиях мертвые свёртки, а отцы прятали лица, видя в этом знак гнева богов или происки леших да болотников, что забрали себе светлые души, подсунув взамен пустую, проклятую глину. Смерть косила их одного за другим, и каждый новорожденный был обречен, и каждый род ждал этой страшной участи.

***

Княжеская гридница, хоть и просторна, казалась душной от тяжкой тревоги, что витала в воздухе. Тур, низко склонившись, почти припадая к земле, стоял на коленях перед Всеславом. Его кудлатая голова была поникшей, а руки сжаты в кулаки, словно он молился не только князю, но и самому Роду.

- Княже, великий Всеслав, - начал Тур, едва поднимая взгляд на стопы правителя. - Сам ведаешь, что за мор лютует в нашем селе, что за лихо детей наших губит, едва они свет узрят. Вера моя в чреве носит плод наш, и я боюсь, что и дитя наше не минует сия горькая участь. Отпусти меня, княже, дозволь отправиться на поиски знахаря вещего, что сие проклятье снять сумеет!

Князь Всеслав сидел на своём резном дубовом троне, что был обит шкурой могучего медведя, его спина была пряма, а взгляд - твёрдый и проницательный, как у старого волка. Его движения были скупы, но полны скрытой мощи, а одеяние, хоть и богатое вышивкой, оставалось простым и практичным, не отвлекая от его величественной осанки. Он не торопился с ответом, его глаза медленно скользнули по поникшей фигуре Тура, словно взвешивая каждое слово, каждое движение его души.

- Нет в том нужды, Тур, - голос князя Всеслава был глубок. В нём не было ни тени раздражения, лишь мерная уверенность. Лицо его оставалось невозмутимым, но в глубине глаз мелькнула мимолётная тень печали, скрытая под маской княжеского достоинства. - Скоро будет у нас знахарь. Я уже отправил людей за ним, - он чуть прикрыл веки, прислушиваясь к далёким шагам. - Надейся, сын мой, что он успеет до того, как следующая тьма настигнет наши избы…

***

Над деревней опустилась такая темень, что казалось, сам Чернобог распростёр крыла свои над миром живых. Не звёздный свет, не лик Перуновой луны - ничего не пробивалось сквозь этот мрак, лишь редкие огни в избах слабо мерцали.

Вдруг, из-за оврага, где старый лес сходился с топким болотом, раздался звук. Не детский плач, что будит материнское сердце, а нечто иное - тонкий, пронзительный визг, полный нечеловеческой скорби и хищной злобы. Он был похож то на голодный вой брошенного щенка, то на скрежет когтей по кости, то на стон дитяти, что умирает в муках.

Тотчас же деревенские псы сорвались с цепей, их лай был не яростным, а испуганным, тоскливым, полным ужаса. Они выли, забиваясь под лавки, скуля, словно сами духи Нави пришли по их души. Их шерсть вставала дыбом, глаза горели диким, безумным огнем, устремленным в невидимую тьму.

- Да что опять?! - рявкнул Тур, вскакивая на ноги.

Он быстро оделся и взял топор. Людевит с Верой тоже проснулись. Мальчик попытался выглянуть за дверь, но Тур мягко отодвинул его назад.

Плач нарастал, становился ближе, проникал под крыши, сквозь бревенчатые стены, в самые глубины спящих душ. Он множился, рассыпался эхом, то становясь визгом младенца, которого рвут на части, то надсадным хрипом утопленника, то леденящим смехом, полным издевательства.

Степан, могучий пахарь, вскочил с полатей, его рука непроизвольно потянулась к висевшему на стене топору.

- Что за нечисть?! Псы воют, словно Велес их гонит! - прохрипел он, но голос его дрожал.

Жена его, Марья, крепче прижала к груди трехлетнего сына, а взглядом, полным мольбы, уставилась на люльку, где спал новорожденный Орешек.

- Нечисть, Степан... Это ОНО... - прошептала она, и в ее глазах, полных ужаса, отразилось предчувствие неминуемой беды.

Вдруг, из люльки Орешка, вместо привычного сопения, раздался негромкий, прерывистый стон. Не плач, а именно стон, полный муки.

- Орешек! - Марья бросилась к люльке, но что-то незримое оттолкнуло ее оттуда. В избе полыхнуло холодом, таким пронзительным, что казалось, воздух стал льдом.

Из люльки послышался глухой хруст, словно ломались сухие ветки, а затем - тишина. Мертвая, давящая тишина.

- Что там?! - Степан ринулся вперед, освещая люльку лучиной.

То, что они увидели, было хуже любой смерти. Орешек лежал в колыбели, но это был уже не их мальчик. Его крохотное тельце было иссохшим, сморщенным, словно его высушили на ветру. Кожа, до этого нежная и розовая, теперь была серой, местами посиневшей, как у того, кто долго пролежал в студеной воде. Глаза ребенка были широко открыты, но в них не было ни капли жизни, лишь застывший, бездонный ужас. Рот его был искривлен в беззвучном, страшном крике, а на крохотных, ещё не сформировавшихся деснах виднелись красные следы. На шейке младенца виднелись две крошечные, но глубокие царапины, словно его цепляли не когти, а нечто костяное и острое.

Марья вскрикнула и упала на колени, пытаясь дотянуться до ребенка, но Степан отшатнулся, его лицо исказилось от непереносимого зрелища.

- Род... Род наш проклят! - прошептал он, и слезы хлынули из его глаз, смешиваясь с пепельной пылью на щеках.

Похожие крики боли и ужаса эхом разнеслись по деревне. Из одной избы донесся глухой удар, затем детский визг, который резко оборвался. Из другой - истерический смех, затем плач, а потом снова смех, безумный и страшный.

Мужчины, выскочившие на улицы с факелами, метались в кромешной тьме, пытаясь найти незримого врага. Их факелы метались, выхватывая из тьмы лишь испуганные лица соседей, да дико воющих собак.

- Где ты, тварь?! Выходи! - кричал старый Яков, его голос срывался на хрип.

- Покажись, леший проклятый! - вторил ему молодой Влад, замахиваясь топором на пустой воздух.

Но им отвечал лишь жуткий плач дреквака, который словно играл с ними, перелетая от избы к избе, становясь тоньше, то грубее, то прямо над их головами, то уводя за околицу, к темному болоту. Казалось, он смеялся над их бессилием, над их тщетными попытками защитить то, что уже было обречено.

- Тур, почему дети кричат? Ты слышишь? - шептала Вера.

- Слышу, - процедил он сквозь зуб, ненавидящий себя за бессилие.

Когда наступил рассвет, обагрённый багровым солнцем, осветивший почерневшую деревню, зрелище было ужасным. В каждой третьей избе, где был младенец, царила мертвая тишина. На лавках лежали опустевшие колыбели, или же в них находили изуродованные, иссохшие тельца, лица которых были искажены последним, невыносимым ужасом. У некоторых младенцев были вывернуты конечности, словно их крутили неведомые силы, у других - выпита вся кровь, оставив лишь пустые, иссохшие сосуды. А над всеми ними витал тот самый, невыносимый холод, что проникал до самых костей, напоминая о прошедшей ночи, когда смерть сама прошлась по деревне, забирая будущее и оставляя после себя лишь растерзанные души и жуткую, незаживающую рану.

Боль и отчаяние переполнили чашу, и оно обратилось в ярость - слепую, звериную, жаждущую крови.

На деревенской площади, где ещё вчера радовались жизни, теперь собрались люди. Мужчины сжимали в руках топоры и вилы, мотыги, а женщины, прижимая к груди мёртвых, остывших младенцев, выли и выкрикивали проклятия.

Первым не выдержал Влад, чей сын, едва родившись, сегодня утром был найден со сморщенным, мёртвым сердцем. Его голос, хриплый от слёз и гнева, разорвал тишину:

- Сколько ещё?! Сколько?! Мой сын! Мой крепкий Яр! Иссох, словно старая ветка! Где она, эта бабка Евдокия?! Где её заговоры?!

Толпа заволновалась, словно вороньё на падалище.

- Да, где она?! Знахарка проклятая! В который раз детей наших губит! В который раз молились ей, а она что?! Только руки разводит да глаза прячет!

- Князь ждать велит! А чего ждать?! Пока последний младенец в могилу ляжет?! Пока вся деревня вымрет?!"

- Она знахарка! Она ведать должна была! Почему не защитила?!

- Может, сама она с нечистью заодно?!

- Колдунья! Злые духи ей помогают, а не нам!

Тур подумал, что в этот раз прикрывать Дану не будет. Пусть ее казнят.

Отчаяние превращалось в ярость, горе - в ненависть.

- Хватит ждать! Хватит молиться богам, что от нас отвернулись! Зло в деревне, и зло это - она! Она не защищает, она лишь смотрит, как наши дети гибнут! Надо выгнать её! А лучше - сжечь!

Последнее слово прозвучало, как приговор. Толпа, словно один большой, яростный зверь, двинулась к избушке Евдокии, что стояла чуть поодаль, возле старого, кривого вяза.

Они ворвались в её скромное жилище, не разбирая дороги. Старая избушка, где всегда пахло травами да дымом, была перевёрнута вверх дном. На полу валялись пучки сушёных растений, разбились глиняные горшочки, рассыпались по полу амулеты. Сама Евдокия, сгорбленная, с седыми растрепанными косами, стояла у печи. В её глазах не было страха, лишь глубокая, горькая печаль и какое-то смиренное понимание неизбежности.

- Что вы делаете?! Безумцы! Я же вам не враг! - горько смеялась она.

- Враг! Стократ враг! Ты видела, как мой Яр угасал?! Почему не спасла?! Чем твои заговоры были заняты, когда дреквак детей наших душил?! - вопил Влад.

- Не я виновата! Это проклятье древнее, что на землю сию пришло! Не снять его мне одной! Князь знает, я же говорила...

- Ложь! Ты лишь отговариваешься! Твои слова - пустой ветер! Ты не знахарка, а ведьма, что губит нас!

Один из мужчин, крепкий, с лицом, искажённым горем, схватил Евдокию за плечо.

- Хватит глаголить! Сколько раз мы к тебе ходили, сколько молили?! А дети наши - всё равно ушли!

Её попытались вытащить из избы. Старуха цеплялась за дверной косяк, её тонкие пальцы скребли по старому дереву.

- Глупцы! Думаете, убив меня, вы избавитесь от зла?! Зло лишь сильнее станет! Кровь моя на ваших руках будет, и проклятье от этого не отступит!

Но её слова потонули в яростном рёве толпы. Они вытащили её на улицу, под багровые лучи утреннего солнца. Её одеяние порвали, обнажая тощие, измождённые плечи.

- На старое капище её! Пусть там её духи примут!

- Камнями её! Дабы зло ушло!

- Сжечь ведьму!

Камни, поднятые с дороги, полетели в старуху. Она падала, поднималась, её седые волосы разметались, а лицо заливала кровь. Ноги её, не привыкшие к бегу, скользили по земле. Мужчины били её кулаками, древками вил, женщины плевали в неё, швыряли комья земли.

- Моя смерть не принесёт вам покоя! - кашляла кровью она. - Вы погубите себя!

Её последние слова были заглушены криками и ударами. Один из молодых парней, обезумевший от горя, ударил её по голове обухом топора. Тело Евдокии дёрнулось, а затем безвольно рухнуло на землю, распластавшись в пыли.

Даже после этого ярость не утихла. Толпа продолжала топтать её, швырять камни, пока тело старой знахарки не превратилось в бесформенную, окровавленную массу. Лишь когда у первых рядов закончились силы, наступила тишина. Тяжёлая, давящая, полная запаха крови и страха.

Люди стояли над телом, тяжело дыша. В их глазах, до этого полных безумной ярости, теперь читалась опустошённость. Кто-то опустил топор, кто-то отвернулся, чувствуя, как холодок страха пробирает до самых костей. Они сделали это. Они убили старую женщину, которая когда-то пыталась их спасти. И лишь один вопрос висел в воздухе, невысказанный, но ужасающий: помогло ли это? Стало ли легче? Или же они лишь ещё глубже зарыли себя в трясину проклятья, вызвав на себя гнев не только княжеский, но и самого Рода? Над деревней висел мёртвый рассвет, и с ним - лишь обещание новой, ещё более страшной беды.

26. Болотная страсть

С наступлением весны, когда Ярило только-только начинал отогревать землю, Любаша пробудилась. Она лежала в земле, среди корней дуба, устланных влажным мхом, что пах сыростью и первым проталинами. Тело ее, сотканное из тумана, медленно обретало очертания.

- Будьте вы прокляты! Сколько я спала?! - прохрипела она и схватилась за голову.

Любаша помнила багряные и золотые костры осеннего леса, хороводы листопада. А потом… Стоило ледяному дыханию Мораны коснуться реки, сковав ее хрустальными оковами, как мир вокруг замер, потух, обернулся безмолвной, бесцветной тенью. Ее укутали в саван из стужи и мрака.

Девушка неуклюже поднялась. Она ненавидела это изуродованное тело: прозрачная кожа, спина, на которой зияла сквозная прореха, будто злая водяница вырвала часть ее души; белые волосы, и отвратительные, бездонно-белые глаза, совсем как у дохлой рыбы, выкинутой на берег.

Девушка чертыхнулась и побрела вперед, ведомая неясным инстинктом. Ее окружал шепот. Нескончаемый, всепроникающий, изматывающий. Сладкие, ядовитые голоса, зовущие в топкие болота, шелест полуночниц, обещающих забвение, стоны лешаков, сетующих на людскую неблагодарность. Она слышала всех обитателей Нави, всех, кто живет по ту сторону Яви, и не знала, как избавиться от их жутких голосов. Попыталась отвлечься на землю под ногами, но с ужасом обнаружила, что не чувствует ее. Ни мха, ни примятой травы, ни колкой хвои. Ни земли, ни шального ветерка, ни пробирающего холода, ни согревающего тепла. Она замерла. Нащупала какой-то камень, серый, шершавый, и попыталась надавить на него ступней. Ничего. Словно ее нога была облаком, а не плотью. Попробовала сильнее, вложив в это движение всю свою злость. Ничего.

- Что за…

Девушка ударила себя по щеке ладонью. Громкий, отрезвляющий хлопок разнесся по лесу, но она не ощутила ничего, кроме призрачной вибрации. Тогда она подняла с земли камень потяжелее, обточенный водой, и повторила. Теперь что-то кольнуло, легкий укол фантомной боли, но этого было недостаточно, чтобы хоть что-то почувствовать. Все ее чувства притупились, обернулись мутной пеленой. Тоска и злость сжирали изнутри, но она знала, что это проклятье мавок, принесенное из Нави, а не ее истинные, живые эмоции.

Сквозь кромку леса, где молодая листва только-только пробивалась к свету, Любаша увидела свою родную деревню. Избы притулились друг к другу, но многие из них были заброшены. Люди восстановили ее, да, но совсем немногие остались. Только старики. Остальные, видать, поспешили убраться подальше от воды, от греха, от той беды, что пришла в тот раз.

Любаша нашла свой дом, свою родную избу. Пустой. Внутри никого не было. Обветшалый, покосившийся, осиротевший. Где же мама и сестра? Неужели и они ушли, бросили все?

Никто ее не замечал. Деревня жила своей медленной, старческой жизнью. Все были заняты своими делами: кто-то чинил крышу, кто-то перебирал прошлогодние припасы, кто-то просто грелся на припеке.

- Вы каждый день видите бабу с дырой в спине? - просипела Любаша, склоняясь к лицу древнего старика, что сидел на завалинке, кутаясь в овчинный кожух.

Нет, они действительно ее не видели. Старик, чихнув, прошел сквозь девушку, словно та была лишь утренним туманом. Та резко вдохнула воздух, которого не чувствовала, и вся сжалась. Крайне неприятное чувство, как будто ледяная игла пронзила насквозь.

- Эй! - она попыталась схватить за руку пожилую женщину, склонившуюся над рыбой, но ее пальцы прошли сквозь тонкую ткань рукава.

Женщина, однако, почувствовала что-то. Она вдруг стала с силой чесать ту руку, которую Любаша пыталась коснуться, тревожно оглядываясь по сторонам.

- Черт бы вас побрал… Где моя семья?! - закричала Любаша, придвинувшись вплотную к лицу старухи, чей слух был уже совсем плох.

Старуха стала взволнованно озираться по сторонам, словно почуяв недоброе, но так и не поняла, что же ее так напрягло. Тогда Любаша, с новой волной отчаяния, направилась к дому своего жениха, Тура, сына Зорана. Дом был пуст, ставни заколочены, порог зарос травой.

- Тур… Ты же не утонул, правда? - прошептала она, и ее голос дрогнул. - Ты не мог утонуть. Ты же богатырь, здоровяк… Тогда где же ты, мой сокол ясный?

По мертвенно-бледной щеке скатилась одинокая, горькая слеза, которую она тут же смахнула. По телу прошла мелкая дрожь, ранее незнакомая ей.

- Чудовище! - вдруг пронзительно заверещала старуха, что чесала руку. Ее глаза расширились от ужаса.

- Бей ее! Бей! Пока она нас всех не утянула в омут!

Любаша непонимающе обернулась. Теперь все взгляды, испуганные и полные ненависти, были прикованы к ней. Она вскинула брови от удивления, чувствуя, как призрак плоти снова укрепляется. Так вот, что означала та дрожь.

- Наконец-то! Вы меня видите! Где моя семья? И где Тур, что жил в этом доме? - она нетерпеливо скрестила руки на груди.

Некоторые старики растерялись, другие, самые смелые или самые напуганные, схватили что-то острое и увесистое: вилы, топоры, тяжелые палки.

- Ты говоришь? - прокряхтела та старуха, которая первой ее увидела.

- Заткните ей пасть! - закричала другая. - Пока она не потопила нас всех!

- Я не причиню вам зла! - обиженно вскинула руки девушка. - Я здесь жила! Меня убили и сделали мавкой против воли! Я сама их ненавижу, этих водяных гадов!

- Врет! Утопленница всегда врет!

- Кто ты такая, чтобы мы тебе верили?!

- Любаша. Я жила в том доме, - она указала на свою избу. - Где моя семья?

Пара стариков, чья память была еще крепка, выглядели уже не так воинственно. Кто-то помнил русоволосую, звонкую Любашу.

- Уехали они. От беды подальше, от воды. После того дня…

- Куда? - Любаша вся засветилась от счастья и надежды, от ощущения, что ее семья все еще существует.

- Неведомо. Ушли с общиной, что к Дунаю двинулась.

- А Тур? - она кивнула на дом позади себя. - Сын Зорана.

- Будь проклят этот Зоран! - плюнул старик, которого Любаша пыталась коснуться. - Такую беду на нас накликал и сбежал, ирод!

- Куда он мог бежать?

- К дубовичам своим, наверное. Седмицу в ту сторону идти, если не блуждать.

Большего Любаше и не требовалось. Слова старика указали ей путь. Ее мертвое сердце, казалось, впервые за долгое время забилось - не от проклятия, а от новой, живой цели.

***

Даны и след простыл, будто само лесное Лихо слизнуло её с лица земли, но Белогор… Белогор пугал. Он бродил по деревне с такой блаженной улыбкой и ясным взором, словно не жену его должны были на рассвете разорвать на площади на потеху обезумевшей толпе, а ждало его благословение самих светлых богов. Эта его окрыленность, нездешняя и жуткая, была слишком подозрительной.

Нового знахаря, Пересвета, прибило к деревне вместе с весенним паводком. Это был крайне неприятный старик: сутулый, с редкой козлиной бородкой и вечно влажными губами. Он постоянно что-то жевал, громко чавкая и причмокивая, будто перетирал зубами не коренья, а чьи-то мелкие косточки. Его самодовольство сочилось из него, как липкая живица из больной сосны. Люди обходили его избу за версту, чуя нутром недобрую силу, хотя советы его всегда били в цель.

Тур подошел к знахарю, когда тот сидел на пороге, ковыряя в зубах обломком кости. В груди у парня всё клокотало. Он привык решать проблемы силой, мечом или топором, но здесь… против невидимой хмари, вцепившейся в его дом, он был бессилен. Это бессилие жгло его сильнее огня, отражаясь в каждом движении -в том, как тяжело он дышал, как побелели костяшки пальцев, сжатых в кулаки.

-Пересвет, -Тур навис над стариком, заслоняя собой весеннее солнце.

-А? -знахарь даже не поднял глаз, продолжая с наслаждением чавкать.

-Помоги моей женщине. В её чреве -моя кровь, мой первенец. Наш ребенок должен родиться здоровым, слышишь? Не тенью, не навьим отродьем, а живым человеком.

Тур чувствовал, как внутри него всё сжимается в ледяной ком. Гордость велила ему схватить этого старика за шиворот и вытрясти из него лекарство, но страх за дитя заставлял его стоять и ждать милости от этого ничтожества.

-Молоко мавки спасет от любого проклятия, -равнодушно пожал плечами знахарь, сплюнув под ноги темную жижу. Он посмотрел на Тура мутными глазами. -Только оно способно напитать жизнь там, где коснулась смерть.

-Ты в своем уме, старик?! -возмутился Тур, и по его спине пробежал мороз. -Мавки -это нежить! В них нет жизни, нет тепла! Где я возьму то, чего не существует в природе?!

-Ребенка надобно отнести в лес, -Пересвет снова принялся за свое чавканье, будто говорил о погоде. -Положить на заветный камень у ручья. И надеяться, что какая-нибудь мавка признает в нем свое неслучившееся дитя и выкормит. Если, конечно, не обглодает раньше.

-А если ребенок умрет раньше?! Если лесные духи разорвут его до того, как эта тварь к нему прикоснется?! -Тур сорвался на крик, шагнув вперед. Его лицо исказилось от ярости и боли. В этот миг он был готов разнести избу в щепки. -Ты предлагаешь мне отдать моего сына Нави?

-Я сделаю один отвар, -без особой заинтересованности, словно нехотя, обронил Пересвет, разглядывая грязный ноготь.

-Один?! Отвар?! -Тур схватился за голову, чувствуя, как мир рушится. Его раздирало противоречие: он ненавидел этого старика, но Пересвет был его последней соломинкой. -Деревня вот-вот погибнет, люди гниют заживо, земля не рожает, а ты думаешь, что обойдется одним отваром?! Чем ты лучше Евдокии? Она хотя бы пыталась бороться!

Пересвет внезапно замер. Чавканье прекратилось. Он медленно поднял взгляд на Тура.

-Слишком сильное проклятье, -проскрежетал старик. -Слишком… Оно не здесь началось, Тур. Оно из самых глубин Нави ползет, и отварами его не остановить. Я лишь могу дать тебе время. А дальше… дальше сам решай, готов ли ты за жизнь ребенка отдать его душу.

Деревня с каждым днем становилась все страшнее. Каждый дом, где спал младенец, был теперь лишь склепом, а в их стенах звучали лишь стоны и рыдания. Кровь старой Евдокии, невинно убитой, запятнала площадь, а воздух всё ещё пах гарью и невыносимой скорбью. Тур не мог ждать. Не мог смотреть, как его мир рушится, а Вера носит под сердцем обречённое дитя. Слова Даны о проклятии, что он принёс в деревню, и о её бессилии, жгли его душу.

Тур перехватил покрепче топор на поясе - скорее как талисман, чем оружие против невидимого врага - и шагнул под сень деревьев. Лес встретил его молчанием, густым и давящим, отличным от той тишины, что царила в деревне. Здесь не было скорби, лишь древняя, равнодушная мощь. Чем дальше он уходил от околицы, тем плотнее становились кроны, не пропускающие солнечный свет. Ему мерещились тени, мелькающие среди стволов, шепот, что нёсся с верхушек сосен. Он знал, что идёт на верную погибель, но страх за Веру и неродившееся дитя был сильнее, чем страх перед смертью.

"Глупец, - прозвучал в его голове голос Даны, - ты идёшь к тем, кто забирает, а не даёт."

Он отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

Через пару часов блужданий, когда солнце уже почти скрылось за густым пологом деревьев, лес стал меняться. Земля под ногами сделалась мягче, влажнее, усыпанная мхами всех оттенков зелёного. В воздухе запахло стоячей водой и болотной тиной. Тур вышел к небольшой, заросшей осокой заводи, где вода была чёрной и неподвижной. Над ней клубился легкий, молочный туман, цепляясь за ветви поникших ив.

Он остановился на краю, его сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Парень чувствовал их присутствие. Кожу покалывало от холода, несмотря на отсутствие ветра. Где-то вдалеке, словно из-под воды, послышалась тихая, тягучая песня. Она была так тонка, так нежна, что казалось, её поёт сам ветер, играя на струнах из росы. Но Тур знал - это обманчивое пение.

- Должны быть здесь... должны... - прошептал он, его голос был сухим от напряжения.

Просто звать их опасно. Нужно предложить нечто, что их привлечёт. Он вынул из-за пазухи небольшой, резной деревянный гребень.

Он подошел ближе к воде, где гуще всего стоял туман, и осторожно бросил гребень в черную гладь. Он пошёл ко дну с едва слышным всплеском, нарушив зеркальную поверхность. Песня тут же стала громче, обретая слова.

Из тумана, словно вытканные из лунного света и речной пены, стали выплывать силуэты. Сначала один, затем другой, третий... Их было трое. Молодые девы, нагие, с кожей бледной, как водяные лилии, и белыми волосами. Глаза их горели странным, мерцающим светом, а на тонких губах играла неземная, манящая улыбка. В них была первобытная красота и смертельная опасность.

- Что привело тебя в наши владения, смертный? - пропела одна из них голосом, что был подобен журчанию ручья, но в нём слышался недобрый, леденящий призвук. Её пальцы, длинные и тонкие, словно веточки, медленно поглаживали поверхность воды.

Тур опустился на колени на влажный мох, чувствуя, как холод пробирает до костей, но не смея отвести взгляда.

- Молю вас, услышьте мольбу мою! - его голос дрожал, но он старался говорить твёрдо. - Беда великая пришла в деревню. Проклятье нависло над нами, детей наших губит неведомое зло! Младенцы... они умирают, едва родившись, иссыхают. А те, кто выживают, становятся тенями, с глазами полными ужаса.

Другая мавка склонила голову набок, её белые волосы коснулись воды.

- А что нам за дело до смертных бед? Плач младенцев - лишь малая толика скорби мира. Мы слышали ваши крики, мы видели, как вы, глупцы, убили свою знахарку, что хоть что-то ведала.

Третья, самая красивая и самая холодная, приблизилась к Туру.

- Кровь на ваших руках, смертный. Не только кровь младенцев, но и кровь старой Евдокии. Вы отвергли ту, что пыталась вас спасти, а теперь пришли к нам?

- Не по своей воле она была убита, а от безумия горя! - воскликнул Тур. - Невинные дети гибнут, и моя Вера, что носит дитя под сердцем, боится той же участи! Молю вас, если ведаете, что за зло это, как от него избавиться? Какой оберег нужен? Какую жертву принести?

Мавки переглянулись. В их глазах мелькнули искры недоброго веселья.

- Жертву? Ты говоришь о жертве, смертный? А что ты можешь дать нам, чего мы не можем взять сами? Свою жизнь? Её мы возьмём в свой срок.

- Кровь твою? Ею мы питаемся. А душу? Её мы можем забрать, чтобы ты вечно бродил нашим слугой.

Тур выпрямился, несмотря на боль в коленях.

- Готов отдать всё, что имею! Готов служить вам до конца дней! Только спасите дитя! Дайте мне знать, что за проклятье это и как его снять!

Самая холодная мавки засмеялась, звук её смеха был похож на звон льдинок.

- Наивный смертный. Это проклятье не с земли вашей пришло, а из самой Нави, вырванное на волю вашими же злодеяниями. Не дреквак это, как вы думаете, а нечто куда более древнее и голодное.

Она приблизилась к нему ещё ближе, её холодное дыхание коснулось его лица.

- Мы могли бы тебе помочь. Но за такую тайну, за такое спасение... Цена высока. Высше, чем ты можешь помыслить.

- Назовите цену! - выдохнул Тур.

- Цена за дитя твоё может быть... иным дитям спасением, а для тебя - вечным проклятием.

И с этими словами, мавки стали таять в тумане, их голоса стихали, превращаясь в призрачный шепот, что нёсся над чёрной водой. Тур остался один, на коленях, под поникшими ивами. Они не стали ему помогать. Не станут спасать дитя Веры. Значит, надо бежать. Бежать, пока не стало слишком поздно.

- Любаша, прости меня, - обратился он к воде. - Я хотел встретиться с тобой, но Дана обманула меня. Заставила убить друга. Она должна была вернуть тебя ко мне, но не сделала этого. Может, так лучше. Не нужна тебе память. Зря я хотел этого. Прощай, Любаша. Я всегда буду тебя любить, но мне пора строить свою семью.

***

Тревога просачивалась в повседневность деревни, как ядовитый туман. Сначала никто не придавал значения мелочам, но со временем знаки сплетались в жуткую паутину, предвещая беду. Деревня была проклята - об этом шептались уже не только старухи, но и самые крепкие мужики, чьи лица темнели от непонятного страха.

Первым знаком стали древесные слезы. Вековые дубы, что стояли на границе священной рощи, начали «плакать» - из их коры, как из прорубленных вен, сочилась густая, смолистая жидкость, цвета запекшейся крови. Она стекала по стволам, оставляя темные, зловещие потеки. Вокруг них воздух стал тяжелым, почти мертвым.

Затем тишина обрушилась на лес. Птицы перестали петь, звери исчезли, и даже шелест листьев казался неестественно приглушенным. Грибы вырастали уродливыми, с темными наростами, а ягоды чернели на ветках, не успев созреть. Из земли в самых неожиданных местах, даже посреди троп, пробивались бледные, скрюченные ростки, похожие на болезненные пальцы. Дуне стало не на шутку страшно, и она решила, что надо попытаться бежать. Людевит уже окреп, стена ослабла. Она сможет вытащить их.

Идол Перуна исказился, его некогда грозные черты теперь казались страдальческими. Кое-где на них проступали темные пятна, а жертвенные подношения - хлеб, мед, зерно - стали необъяснимо быстро гнить или покрываться странной, черной плесенью, отталкивая даже самых голодных животных.

Жители были в смятении. Никто не мог понять причину этих жутких явлений. Старейшины, охотники, знахари - все пожимали плечами, их глаза были полны беспомощного отчаяния. В попытке умилостивить неведомые силы, они стали приносить жертвы вдвое чаще - животных, дары земли, дорогие украшения, но проклятие, казалось, лишь усиливалось.

И только Тур, видя все это, сразу вспомнил слова Даны.

Страх подгонял парня, но и природная осторожность подсказывала действовать обдуманно. Дана ходила за травами в дальний лес, к заветному болоту, которое местные обходили стороной, считая местом нечистым, но знающие люди поговаривали, что именно там растут самые редкие и сильные целебные травы. Чтобы добраться до болота, нужно было пройти сквозь дремучие заросли.

Добравшись до опушки, Тур остановился, чувствуя на себе невидимый взгляд. Воздух здесь был густым и влажным, пропитанным запахом мха, прелой листвы и болотистой тины. Тишина давила на уши, лишь изредка нарушаемая тихим шелестом листьев.

Прежде чем войти в лес, нужно поприветствовать его хозяина, проявить к нему уважение. Он опустился на одно колено, склонив голову.

- Здравствуй, Леший, хозяин леса сего, - произнес он громко и отчетливо, чтобы его слова дошли до невидимого духа. - Не с недобрым умыслом я здесь. Нужда привела меня, просьба к Дане. Прошу, пропусти меня сквозь свои владения, и я отблагодарю тебя.

Тур достал из-за пояса ломоть свежего хлеба, испеченного из лучшей пшеницы, и положил его у корней старой сосны. Затем достал небольшой горшочек с медом, собранным дикими пчелами, и поставил рядом с хлебом.

- Прими подношение, Леший. Хлеб, чтобы ты был сыт, и мед, чтобы тебе было сладко, - произнес он, оставаясь на коленях.

Затем он встал, но не торопился двигаться дальше. Подождал несколько мгновений, прислушиваясь к лесу. Казалось, ничего не изменилось, но Тур почувствовал, как напряжение немного спадает. Листья на деревьях чуть заметно зашелестели, будто в знак согласия.

- Благодарю, Леший, - тихо проговорил Тур и двинулся вглубь леса, стараясь ступать осторожно, не ломая веток и не тревожа обитателей леса.

Продираясь сквозь густые заросли, перепрыгивая через поваленные деревья и избегая цепких корней, Тур думал о том, как хрупкая девушка может здесь бесстрашно бродить одной. Чем дальше он заходил, тем мрачнее и безжизненнее становилось вокруг. Солнечный свет едва проникал сквозь плотную листву, окутывая землю полумраком. Воздух сгустился, став влажным и затхлым, пропитанным запахом гнили и разлагающейся органики.

Наконец, между деревьями заблестела темная гладь воды - болото. Это было место жуткой красоты, словно осколок иного мира, затерянный в сердце леса. Поверхность была покрыта ряской, сквозь которую проглядывали темные, бездонные омуты. Кочки мха, как зеленые островки, торчали из воды, а вокруг них тянулись змеиные корни старых ив, напоминая костлявые пальцы. По берегам росли чахлые, скрюченные деревья, увешанные клочьями седого мха. В воздухе витал густой запах болотного газа, смешанный с ароматом редких болотных цветов.

В самом центре болота, на небольшой кочке, покрытой мягким мхом, Тур заметил Дану. Обычно Дана всегда ходила с заплетенными волосами, собранными в две тугие косы, как и положено замужней девушке, но сейчас ее густые, черные волосы были распущены, рассыпаясь по плечам волнами вороного крыла. Они блестели в редких лучах солнца, пробившихся сквозь кроны деревьев, словно живое серебро. На ней не было пояса - важного оберега, который всегда носили женщины, защищающего от злых духов и сглаза. Она была боса, ее белые стопы касались холодной, влажной земли. Она казалась частью этого дикого, первобытного мира, сливаясь с болотом в единое целое.

- Зачем пришел, Тур? - пропела Дана, не оборачиваясь. Ее голос звучал приглушенно, как эхо из иного мира.

- Как ты меня узнала? - напрягся Тур. Загадочность девушки, ее связь с этим жутким местом пугала его.

- Болотника не боишься? - усмехнулась она.

- Как ты туда забралась? - он указал на кочку, окруженную топкими водами. Казалось невозможным добраться до нее, не провалившись в трясину.

- Тебя лишь это интересует? - когда она обернулась, Тур отшатнулся. Лицо ее было измазано чем-то черным, похожим на сажу или болотную грязь, образуя причудливый ритуальный узор. Ее скулы казались более острыми, глаза - бездонными омутами, в которых отражалось зловещее сияние болота. На лбу красовался символ, напоминающий перевернутую руну, вызывая в душе смутное чувство тревоги.

- Почему ты без пояса… Только покойники неопоясанные ходят… - пробормотал Тур, делая шаг назад. Суеверный ужас сковал его, заставляя вспомнить все страшные сказки о болотных девах и духах, заманивающих путников в трясину.

- Боишься? - хищно сверкнула глазами. Девушка упивалась своим положением.

Ее распущенные волосы, измазанное лицо, отсутствие пояса - все это говорило о связи с потусторонними силами, с тем, что лежит за гранью понимания. Она источала сексуальность, лишенную всякой невинности, сексуальность дикую, опасную, сродни силе самой природы.

Тур чувствовал, как его охватывает смесь страха и невольного влечения. Он отступал. Не мог оторвать взгляд от Даны, от ее черных глаз, горящих неземным огнем.

- Кто… кто ты? - шептал Тур.

Сделав еще один шаг назад, парень почувствовал, как его ноги проваливаются в мягкую, липкую массу. Он инстинктивно попытался выдернуть ногу, но она прилипла к чему-то внизу. Он попытался сделать еще один шаг, но вместо этого увяз еще глубже. Паника захлестнула его, когда он понял, что оказался в трясине. Его глаза расширились от ужаса. Он помнил, как внимательно смотрел под ноги, когда подходил к Дане, он точно знал, что здесь была твердая земля. Как он мог не заметить эту трясину? Неужели это ее чары?

Тур попытался вырваться, замахал руками, пытаясь найти опору, но только еще больше увязал в жидкой грязи. Трясина цепко обхватывала его ноги, не давая выбраться. Он чувствовал, как холодная жижа проникает в его сапоги, обволакивает его тело. Он попытался вырваться, напрягая все свои силы, но каждый его рывок лишь глубже затягивал его в эту смертельную ловушку. Трясина как живое существо, жадно поглощала его, радуясь своей жертве.

- Ты умудрился разгневать болотника, - хихикнула Дана, наблюдая за его мучениями с каким-то странным, безучастным любопытством. - Он у меня нервный, знаешь ли. Чуть что, сразу трясиной развлекается. Не любит, когда к его владениям без спросу лезут, да еще и с подозрениями.

- Помоги! - закричал Тур, его голос сорвался от отчаяния. Он чувствовал, как трясина неумолимо затягивает все глубже.

- Сначала ответь, зачем пришел? - она села на корточки, подперев щеку рукой, любуясь его мучениями.

- Помоги, ведьма! - выкрикнул Тур, вкладывая в это слово весь свой страх.

Девушка лишь молча улыбалась, ее лицо оставалось непроницаемым. Видно, что она не собиралась и пальцем шевелить, пока не получит ответ на свой вопрос. Тур попытался вспомнить заговоры отца, которые тот читал над больными, но в голове был лишь хаос. Все слова вылетели из головы.

- Убить тебя хотел! - сдался и закричал он, понимая, что это его единственный шанс на спасение. - Избавить всех от проклятья!

- И как? Получается? - скучающе протянула она, будто это был пустой разговор. Она опустила пальцы в трясину, медленно перемешивая ее. - Глупый мальчишка.

- Я ответил на твой вопрос, - прорычал Тур, его голос хрипел. Трясина добралась ему почти до подбородка, затрудняя дыхание. - Помоги мне!

- На чьей ты стороне, Тур? - прищурилась Дана, в ее взгляде не было ни сочувствия, ни жалости, лишь холодный расчет. - Полюбил наши края? Забыл о родных, которых поубивали твои новые друзья? Присягнул на верность тем, кто осквернил твои святыни? Переживаешь за свою любимую Веру? А разве не твои соседи насиловали ее, убивали ее близких? Разве не твой приятель вонзил меч в сердце Микулы?

- Ни черта я не забыл, - прошипел парень, его лицо исказила гримаса боли и ярости. Пришлось задрать голову, чтобы не задохнуться, чтобы хоть как-то вдохнуть немного воздуха. Трясина сжимала его, высасывая последние силы. Откуда она знала о Микуле?

- Помогу тебе, а ты мне гвозди под ногти забьешь?

- Не стану! Клянусь! - выкрикнул Тур, захлебываясь грязью, кашляя и пытаясь выплюнуть тину.

- Если обманул меня, то проклятье тебе покажется детской шалостью, - пригрозила Дана.

Девушка медленно поднялась с кочки и подошла к рябине. Она сорвала с нее ветку, густо усыпанную красными ягодами. Рябина, как известно, обладает мощной защитной силой. Дана подняла ветку над головой и начала читать заговор. Ее голос звучал уверенно и сильно, прогоняя мрак, царящий на болоте.

- О, Хозяин Болота, дух трясины и топи, - произносила Дана, ее голос дрожал от напряженения. - Прошу тебя, отпусти этого путника! Он искупил свою вину страхом и покаянием. Отпусти его, и я вознесу тебе хвалу и принесу дары!

Она опустила ветку рябины в трясину, коснувшись ею лица Тура. Трясина вдруг ослабила свою хватку. Тур почувствовал, как под ногами появляется твердая почва. Словно по волшебству, он стоял на дне неглубокой ямы, заполненной жидкой грязью, но твердо опираясь на землю.

С трудом, опираясь на руки, он стал выбираться из трясины.

- Я чуть не умер! - укоризненно крикнул Тур, все еще пытаясь отдышаться.

- Не благодари, - она оказалась совсем рядом, почти вплотную. Тур до сих пор не понимал, как она могла спокойно ходить по трясине, не проваливаясь.

- Белогор знает? О тебе... - он запнулся, не зная, как сформулировать вопрос.

- Все знают, - самодовольно хмыкнула девушка.

- Проклятье - твоих рук дело?

- Моих, - радостно улыбнулась она.

- За что? Это же твоя родная земля.

- Разве? - наигранно удивилась девушка, склонив голову набок и притворно хлопая ресницами.

- Что ждет этих людей?

- Лихо одноглазое, - просто ответила она, и в этом ответе заключалась вся безжалостная обреченность.

Страх, леденящий кровь, пронзил Тура после этих слов. Лихо - злобный дух, несущий смерть и разрушение. Услышать его имя из уст Даны, осознавая ее силу и связь с потусторонними силами, было равносильно смертному приговору.

- Почему ты сказала мне? Тогда... - пробормотал Тур, вспоминая их первую встречу.

- Видела ненависть в твоих глазах. Возвращайся на Родину свою. Не здесь твоя смерть.

- Ты обманула нас. Ты воспользовалась тем, что Дуне нужна помощь! Евдокия спасала деревню от тебя! Она не давала твоему проклятью просочится. Ты использовала нас, - Тур покраснел от гнева. - Ненавижу тебя! Сволочь! Ты заставила убить Яровита! Ты обрекла ребенка Веры на смерть! Из-за тебя убили Евдокию!

- Да, Тур. Я желала смерти верзитам. И мне не стыдно. Они заслужили это! - крикнула ему в лицо она, теряя самообладание. - Но я не хотела причинять вред твоему ребенку. Я постараюсь помочь ему.

- Это не мой ребенок, - Тур удивился перемене в лице Даны, когда она говорила про дитя. Девушка действительно переживала за его судьбу.

- Не твой? - Дана сделала шаг назад от ошеломления.

- Да! Не мой! Вера не сказала, кто отец, но она любит его.

- Кто? - ахнула девушка.

- Почему тебя это так волнует?

- Я не люблю, когда другие знают больше меня, - она обиженно скрестила руки на груди.

Девушка прошла за спину парня.

- Стой! - он обернулся, но ее уже не было. - Дана?

Парень боялся и шагу ступить среди трясины.

- Чертова ведьма, - прорычал он.

Девушка появилась так же внезапно, как и пропала, не заставив долго себя ждать.

- На чем мы остановились? - теперь она была не в настроении.

- Я даже спрашивать не стану, куда ты делась, - цокнул Тур.- Тебе не жалко Белогора? И себя.

- Что тебе до Белогора? - рассмеялась девушка, и этот смех прозвучал резко и неприятно. - Ревнуешь?

- Он же муж твой, а ты погубить хочешь. Не любишь его?

- Мужа я своего люблю, - девушка облизнулась, подходя к Туру все ближе, словно хищница, крадущаяся к своей жертве. - Показать как?

Она провела кончиками пальцев по его щеке. Медленно, соблазнительно, скинула рубашку со своих плеч, позволяя ей упасть на землю. Ее грудь, высокая и упругая, предстала во всей своей красе.

Тур не мог отвести от нее глаз. В голове бушевал ураган противоречивых чувств. Страх, похоть, отвращение, желание - все смешалось в один безумный коктейль. Он знал, что это неправильно, опасно, что Дана играет с ним, но не мог сопротивляться ее чарам.

Дана провела рукой по волосам Тура, притягивая парня к себе. Ее губы нашли его губы в страстном, жадном поцелуе. Язык проник в его рот, вызывая дрожь во всем теле. Он попытался отстраниться, но Дана была сильнее, она прижала его к себе, не давая вырваться.

Девушка повалила Тура на землю, в холодную, влажную грязь. Парень попытался сопротивляться, но Дана была неумолима. Она оседлала его, ее бедра двигались в диком, ритмичном танце. Она доминировала, полностью подчиняя его своей воле.

Дана не ласкала, а терзала его тело. Впивалась ногтями в кожу, сжимая до боли, оставляя кровавые отметины. Её поцелуи были грубыми и требовательными, она словно пыталась вырвать из него душу, выпить до дна. Ведьма двигалась над ним яростно, не давая передышки, не оставляя шанса на сопротивление. Девушка изгибалась, как змея, скручивая его тело в узел. Тур отдался во власть дикой ведьмы, ощущая, как разум покидает его, а тело горит в огне.

27. Черта

Любаша случайно вызвала дождь и теперь не знала, как его прекратить. Девушка в панике запрыгала на месте, размахивая руками, пытаясь «отодвинуть» тучи, заклиная их замолкнуть, словно неразумных псов.

- Нет! Хватит! Как это остановить?! - она в сердцах топнула ногой, и из-под ее призрачной ступни брызнула грязь, не оставив на коже ни следа прохлады.

Мир вокруг превратился в сплошной шелест. Она шла уже три дня, и дорога к дубовичам казалась бесконечной. Ноги не знали усталости - мертвая плоть не копила в себе изнеможения, - но разум изнывал. Шепот мавок, вплетенный в шум дождя, просачивался в самую голову. Сотни голосов из омутов, болот и лесных чащ захлебывались в рыданиях и ярости. Они обсуждали убийство одной из своих. Страх неживых был липким и противным.

- Трусливые твари, - хмыкнула Любаша, и ее белые глаза сверкнули в сумерках. - Конечно, легко заманивать в тину беззащитных пастушков. Жалкие... Вы жалкие! Надеюсь, вы слышите меня, сестрицы!

Но как бы она ни презирала их, природа мавки брала свое. Без воды внутри нее что-то начинало иссыхать, хотя она и ненавидела ту стихию, что забрала ее жизнь. Реки и ручьи манили ее, как голодного манит запах свежего хлеба. Она чувствовала пульсацию каждой жилы земли, каждый скрытый под корнями родник. Хотелось броситься в поток, раствориться, смыть с себя эту липкую тишину Нави... но Любаша лишь усерднее ступала по полю.

Внезапно в стопах родилась странная, пугающая дрожь. Она посмотрела вниз: прозрачная кожа на ногах начала мелко идти рябью, будто поверхность пруда, в который бросили горсть песка. Ее тело теряло плотность, оно требовало «подпитки» от своей проклятой матери-воды.

- Черт... - прошипела она, понимая, что долго так не протянет. Придется свернуть к реке.

***

В деревне воздух был пропитан запахом душной безнадеги. Туру хотелось остаться. Он ненавидел себя за это чувство, ведь эти люди были для него чужими, почти монстрами, но за те луны, что он провел здесь, он прирос к этим кособоким избам. На деле ему было больно видеть, как угасают последние старики, как страх выедает глаза женщин. Он винил себя за сострадание к ним, но ничего не мог с собой поделать.

- Вера, мы уходим. Немедленно, - Тур вошел в избу, не снимая сапог. Его движения были резкими, порывистыми.

- Что? - Вера вскочила с лавки, прижимая руки к животу.

Тур не глядя начал сборы. Он сорвал со стены старую суму, принялся кидать в нее самое ценное: моток крепкой бечевки, кремень, кусок вяленого мяса, завернутый в грубую мешковину. Кольчуга на его плечах глухо звякнула, когда он наклонился, чтобы проверить заточку топора. Он собирался так, будто шел на последнюю битву - сосредоточенно и яростно.

- Прошло три луны, Вера. Три луны твой... «избранник» не кажет носа! Надо уходить. Если останемся, проклятье сожрет деревню, а твой ребенок умрет, не успев закричать.

- Нет! Я не могу! Я же люблю... - вскрикнула она.

- Кого, Вера, кого?! - Тур обернулся, и в его глазах полыхнула желчь. - Ты ради этого подлеца тут гнить останешься? Отдашь жизнь дитя, чтобы быть поближе к мерзавцу, который бросил тебя на расправу?

- Не говори так! - она залилась слезами, ее плечи задрожали. - То, что мы не показываемся на людях... это не значит, что его нет! Он просто... он другой!

- Ты меня слышишь?! Я говорю тебе - смерть идет по пятам! - Тур в порыве бешенства взмахнул рукой, задев полку. Тяжелые глиняные горшки с грохотом полетели на пол. Один, с остатками закисшего молока, разлетелся вдребезги, забрызгав Вере подол. Другой покатился, рассыпая сушеную лебеду. Грохот заполнил избу, подчеркивая его бессильную злость. - Оставайся, если хочешь стать марищем или гнить в земле!

- Я... Не умрет... Он... Он его защитит... - пищала она, забившись в угол, словно загнанный зверек.

- Ничего подобного, Вера! - Тур шагнул к ней, нависая всей своей мощью. От него пахнуло железом и застарелым гневом. - Он даже под свой кров тебя взять не может, а ты... Ты глупа! Ты самый наивный и глупый человек, которого я встречал! Ты веришь в сказки, когда лес вокруг нас уже полон мертвецов!

Она разрыдалась еще сильнее, закрыв лицо ладонями. Каждая ее слезинка была для Тура словно удар под дых, но он не мог позволить ей остаться.

- Дуня и Людевит ждут нас в лесу. Можешь не ехать. Можешь ждать своего призрака до скончания веков. Тогда я пойму, что тебе плевать на дитя, что твои девичьи грезы о «великой любви» важнее живой души внутри тебя.

Он схватил суму, перекинул через плечо и вышел, хлопнув дверью так, что со стропил посыпалась пыль. Его колотила дрожь.

В последний раз Тур оглядел деревню, прощаясь с ней. Его взгляд упал на Дану. Люди забыли, что хотели убить ее? Девушка больше не боялась судьбы Евдокии. Она стояла рядом с Белогором, сильным, могучим воином, гордостью этой земли. Она шептала ему что-то безмерно ласковое, заглядывая в глаза с такой нежностью, что казалось, будто она растворилась в нем.

Тур смутился, вспомнив их безумную ночь на болоте. Ночь похоти, страха и подчинения. Как могла эта женщина, которая только недавно отдавалась ему в дикой страсти, сейчас так искренне любить другого? Он не мог понять, какие чувства испытывает к Белогору – зависть или жалость. Завидовать тому, что он владеет такой прекрасной, но одновременно и опасной женщиной? Или радоваться, что эта безумная ведьма досталась другому?

Дана, почувствовав пронзительный взгляд, повернулась к Туру. Она окинула его кокетливым взглядом, в котором читалась насмешка и вызов. Затем, не отрывая глаз от Тура, демонстративно обхватила лицо Белогора руками и впилась в его губы страстным, долгим поцелуем. Ее язык нагло проник в его рот, вызывая у Белогора довольный стон. Это было вульгарно, вызывающе и непристойно для деревни, где целоваться на людях считалось верхом неприличия, но Дана, казалось, наслаждалась своей дерзостью.

Тур отвернулся, плотно сжав губы. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как гнев и смущение борются в нем, но, к счастью, Дана не могла ранить его сердце. В нем все еще жила Любаша, веселая, боевая девушка с серыми глазами. Ее образ, светлый и чистый, был надежно защищен от темных чар Даны. Любаша была его настоящей любовью, а Дана – лишь мимолетным безумием, наваждением, которое скоро должно было исчезнуть. С этим знанием Тур и покинул деревню, оставляя ее во власти рока и дикой ведьмы.

С каждым угасающим лучом солнца его решимость крепла, а тревога становилась все острее. Он знал, что времени у него мало. Проклятье, нависшее над деревней, ощущалось в каждом шорохе, в каждом вздохе ветра.

Деревья стояли голые, их кривые ветви переплетались над головами, словно пальцы утопленников, пытающихся ухватиться за уходящий свет. Под ногами хлюпала черная, маслянистая жижа, прикрытая ковром из прошлогодней хвои, которая не гнила, а словно каменела. Гулкая тишина давила на уши. Здесь не пели птицы, не шуршали полевки, не стрекотали кузнечики. Только их собственное дыхание - тяжелое, прерывистое - и мерный стук сапог.

Вера ждала его у старого вывернутого пня, похожего на корявую лапу лешего. Тур облегченно выдохнул, увидев ее тонкий силуэт. Если бы она упрямилась, он бы не раздумывал: оглушил бы, перекинул через плечо, как тушу оленя, и унес. Ему было плевать на ее обиду, лишь бы спасти ее, но она пришла сама. Лицо ее было бледным, глаза ввалились, превратившись в две темные тени.

- Рад, что ты одумалась, - сухо бросил Тур, даже не замедляя шага.

Они двинулись вглубь чащи. Вскоре из призрачного тумана вынырнули Людевит и огромная, покрытая густой серой шерстью Дуня. В облике волколака она казалась воплощением ночного кошмара: мощный загривок, глаза, горящие желтым огнем, и тяжелые лапы, бесшумно ступающие по грязи. Вера вскрикнула, отшатнулась, едва не угодив в овраг, но Тур железной хваткой вцепился в ее локоть. Она никак не могла к ней привыкнуть и избегала девушку.

- Тихо ты. Это свои.

- Вы долго! - прошептал мальчик, прижимаясь к боку сестры.

Они пошли дальше. Путь лежал через старые дебри, где ветви берез хлестали по лицу, а корни норовили подставить подножку. Тур шел впереди, но мысли его то и дело возвращались назад, в покинутую деревню. Он оглядывался на темную стену леса, пытаясь разглядеть там… ее. Дану. Коснется ли проклятье и ее? Или люди, ослепленные страхом, разорвут ее так же, как Евдокию, считая виновной во всех бедах? Справится ли старый чавкающий Пересвет со своей ношей? Тур знал, что, возможно, никогда не получит ответов. Лишь через пару зим, если боги позволят, он вернется сюда, чтобы узнать правду. Соседние племена выдохнут, пока верзиты угасают в своем безумии. И от этой мысли на душе было и горько, и спокойно.

Они шли, стараясь не касаться коры деревьев - она выглядела болезненной, покрытой белесыми наростами, похожими на язвы. Воздух становился всё холоднее, и запах озона мешался с тонким, едва уловимым ароматом лилий - цветов, что часто оставляли на могилах. Каждому из них казалось, что лес шепчет их имена, но никто не решался обернуться.

В какой-то момент Тур заметил, что его спутники отстали. Он вдруг осознал, что ему стало невероятно легко дышать. Воздух здесь был другим - чистым, лишенным той липкой, невидимой гари, что окутывала земли верзитов. Он обернулся.

Дуня, Людевит и Вера замерли, словно наткнулись на стену из прозрачного льда.

- В чем дело? - крикнул он, не понимая их заминки.

Вера испуганно мотала головой, ее била крупная дрожь. Дуня оскалилась, припала к земле, ее шерсть встала дыбом, а в горле зародилось утробное рычание. Тур на миг похолодел: взгляд волколачки был направлен прямо на него, полный такой враждебности, будто он был ее злейшим врагом. Не съесть ли она его решила?

- Здесь черта? - догадался он.

Дуня едва заметно кивнула, не сводя с него глаз.

- Так пройдите! Вера, ты чего встала? Тебе-то бояться нечего. Она только для нежити и проклятых душ, - он небрежно махнул рукой, приглашая ее за собой.

Сам Тур чувствовал себя превосходно. За этой невидимой границей мир казался ярче, даже в ночи. Сила текла по его жилам, голова была ясной. Для него черта была лишь пустым звуком, байкой для запугивания.

Первой решилась Вера. Она сделала шаг, другой… Ничего. Тур победно хмыкнул, когда она оказалась рядом. На ее измученном лице на миг промелькнула тень улыбки.

- Видишь? Глупости всё это. Иди ко мне, - он протянул ей руку.

Вера потянулась к нему, но в следующее мгновение ее лицо исказилось в такой гримасе боли, какую Тур не видел даже у умирающих воинов. Она разразилась истошным, рвущим жилы криком и рухнула на колени, а затем и вовсе повалилась в грязь, мертвой хваткой вцепившись в свой живот.

- Вера! Вера, что с тобой?! - Тур в один прыжок оказался рядом, его спокойствие испарилось.

Девушка каталась по земле, сдирая глотку в нечеловеческом вопле. Ее руки, впившиеся в живот, казалось, хотели вырвать то, что было внутри. Тур дрожащими пальцами выхватил склянку с отваром, зубами выдрал пробку и принялся вливать жидкость ей в рот. Вера давилась, темная жижа стекала по ее подбородку и шее, она начала задыхаться, хрипеть.

- Помоги ей! Тур, помоги! - Людевит заплакал, порываясь подбежать, но Дуня преградила ему путь тяжелой лапой, не выпуская из безопасной зоны.

- Вера, Верушка, тише, тише… - Тур прижал ладонь к ее животу и тут же отпрянул, обуянный ужасом.

Под тонкой кожей и тканью платья творилось что-то невообразимое. Это не были толчки ребенка. Там, внутри, что-то извивалось, билось с бешеной силой, будто в тесном мешке зашили клубок рассерженных гадюк или диких козлят, пытающихся пробить плоть копытцами. Живот ходил ходуном, принимая уродливые, острые очертания. Это было жутко, неестественно.

Тур обомлел. В этой лесной глуши, лицом к лицу с неведомой силой, он понял, что его меч и сила рук бесполезны. Он упал на колени рядом с ней, задрал голову к невидимому за кронами небу и взмолился:

- Матушка Мокошь! Ты, что прядешь нити наших судеб, не обрывай эту! Защити женщину, сохрани плод! Если в нем есть жизнь - дай ей прорасти, если есть тьма - выжги ее, но не губи невинную! Мать-земля, прими боль ее, укрой своим покровом!

Вера вдруг затихла. Глаза ее закатились, и она потеряла сознание. Тур замер, боясь проверить, дышит ли она. Грудь девушки медленно, прерывисто вздымалась. Он нервно гладил ее по липким от пота волосам, шепча бессвязные слова. Толчки в животе прекратились так же внезапно, как и начались. Время превратилось в густую смолу. Дуня на той стороне черты замерла каменным изваянием, Людевит задыхался от тихих рыданий.

Наконец, Вера открыла глаза. Они были красными от лопнувших сосудов.

- Тур… Что это было? Что с моим ребенком? - прохрипела она, хватаясь за него, как за спасительный плот.

- Я… Я не знаю, Вера, - честно ответил он, его голос сорвался.

- Ты сказал… черта для нежити, - она с ужасом посмотрела на свой живот. - Мой ребенок… он что, чудовище?

- Нет! Не смей! - Тур настойчиво перехватил ее взгляд. - С ним все будет нормально. Это просто… место здесь такое, тяжелое. Помнишь, что я обещал? Там, куда мы идем, все иначе. Помнишь?

- Что там… все дружные… что не обидят, - шептала она, пытаясь обрести опору.

- А еще?

- Что там много знахарей… сильных, - Вера тяжело дышала, ее лицо было серым.

- Да. Там помогут. С тобой и с ним все будет хорошо. Поняла? Повтори мне.

- Нет, Тур… - она шмыгнула носом, закрывая глаза.

- Повтори! - он сжал ее плечо, заставляя смотреть на себя.

- Со мной все будет хорошо, - безжизненно произнесла она.

- Вот и ладно. Вставай.

Он помог ей подняться. Вера, пошатываясь, отошла к поваленному, поросшему мхом дереву и рухнула на него, спрятав лицо в ладонях. Ее плечи мелко подрагивали. Тур вытер холодный пот со лба и повернулся к оставшимся.

- Людевит, будь осторожен. Дуня… может, сначала ты?

Волколачка коротко кивнула. В ее взгляде на Тура теперь читалось не только недоверие, но и обреченность. Она ласково, почти по-человечески ткнулась мокрым носом в щеку брата, прощаясь, и одним мощным прыжком пересекла невидимую линию.

Как только ее лапы коснулись земли на «чистой» стороне, Дуня взвыла. Это не был волчий вой - это был крик женщины, заживо сгорающей в огне. Она рухнула на бок, ее огромное тело выгнулось дугой. Мышцы под шкурой перекатывались в жутких судорогах, лапы скребли землю, вырывая куски дерна. Она забилась в конвульсиях, скуля так жалобно и страшно, что у Тура заложило уши.

- Да черт! Да что ж это за проклятое место! - взревел Тур, бросаясь к ней, хотя и понимал, что не знает, как остановить эту магическую пытку.

Но совсем скоро все прекратилось, и она твердо встала на лапы.

- Пронесло, - Тур выдохнул это слово вместе с облачком пара, которое тут же растаяло в тяжелом воздухе. Сердце его еще колотилось о ребра, но руки уже привычно сжимали топорище. - Людевит, теперь ты. Осторожно, малец. Гляди в оба.

Мальчик кивнул. Он сделал шаг, другой - его сапоги мягко погружались в пружинящий мох, который под Чертой был не зеленым, а каким-то пепельно-сизым. Людевит подошел к Туру почти вплотную. Его движения были пугающе легкими, текучими, лишенными обычной детской угловатости.

- Как ты? - Тур сощурился, пытаясь разглядеть в зрачках мальчика недобрый блеск или отражение Нави.

- Никак… - Людевит весело пожал плечами. - Совсем ничего не поменялось. А вы меня пугали!

Дуня не спускала с брата глаз. Она видела то, чего не замечал Тур: тени у ног мальчика ложились не так, как должны, они словно чуть медленнее следовали за его движениями. Тур тоже чувствовал подвох. В этом лесу «никак» было самым опасным ответом. Здесь всё должно было иметь цену.

- Ладно… - хмуро бросил парень, поправляя тяжелую суму. - Идем. И не отставать. Кто сойдет с тропы - того лес не вернет.

Они двинулись вглубь, и чаща приняла их в свои удушливые объятия.

Лес здесь был иным.

Тур шел первым, прорубая путь сквозь цепкие заросли малинника, который здесь больше напоминал колючую проволоку. Каждый шорох заставлял его вздрагивать. Ему казалось, что за каждым стволом за ними наблюдают сотни немигающих глаз. Туман полз за ними по пятам.

- Тур… Что-то не так… - голос мальчика сорвался на надрывный, захлебывающийся хрип.

Тур резко обернулся, и сердце его пропустило удар. Людевит стоял, скорчившись, его маленькие ладони вцепились в горло, будто он пытался вырвать из себя невидимую удавку. Белки стремительно заливались густой, маслянистой чернотой, которая выплескивалась за пределы зрачка, поглощая радужку, пока глазницы не превратились в два бездонных провала, полных навьей тьмы.

Раздался сухой, мерзкий хруст - это ломались ключицы, перестраиваясь под иную анатомию. Мальчик выгнулся назад под неестественным углом, его позвоночник под кожей вздулся буграми, похожими на перекатывающихся под тонкой тканью крыс. Людевит закричал, но крик быстро захлебнулся кровью и сукровицей: его челюсть с влажным щелчком удлинилась, разрывая плоть в углах рта. Зубы, мелкие и молочные, с глухим стуком посыпались на мерзлую землю, как белые камушки, а на их месте, прорывая десны, с чавканьем полезли острые желтоватые клыки.

Кожа на его руках и спине натянулась до предела, становясь прозрачно-синюшной, прежде чем лопнуть. Из рваных ран, сочась сукровицей, густыми пучками полезла жесткая, пахнущая псиной и старой кровью шерсть. Пальцы мальчика удлинялись, суставы раздавались вширь, превращаясь в узловатые лапы, а ногти с хрустом вырывались из лож, уступая место черным, загнутым когтям.

Мальчик буквально выворачивался наизнанку, его человеческая суть перемалывалась костями и мышцами зверя. Запахло свежим мясом, мочой.

Звериный лик Дуни исказился в гримасе невыносимого горя. Она понимала: малец не выдержит такого перехода, зверь в нем проснется голодным и безумным. Она заскулила - тонко, по-человечьи, - а затем, преодолевая собственную боль, вскинула голову.

- Бегите! - рыкнула она звериным голосом. - Уводи её!

Туру не нужно было повторять дважды. Зрелище ломающегося ребенка парализовало его на мгновение, но он взял себя в руки. Парень видел, как на месте щуплого мальчика на землю оседает нечто массивное, покрытое окровавленной шерстью, с низким, вибрирующим рычанием в груди.

- Вера, вставай! Бегом! - Тур рванул девушку за руку.

Он подхватил ее под мышки, почти волоча за собой, и бросился в гущу леса. Под ногами хлюпала грязь, ветви хлестали по лицу, выбивая слезы, но за спиной уже раздавался первый, полный жажды крови вой молодого оборотня.

За спиной раздался звук, от которого кровь застыла в жилах: яростный, захлебывающийся рык молодого зверя и тяжелый, глухой удар плоти о плоть. Людевит, потерявший разум в муках обращения, бросился на единственное живое существо рядом - на сестру.

- Тур, что это? Что там происходит?! - Вера едва переставляла ноги, ее голос сорвался на тонкий, прерывистый писк.

- Черта заставила Людевита обратиться, чтоб ее! - прохрипел Тур, прижимая девушку к себе и буквально перекидывая через поваленные стволы. - Тело мальца не выдержало давления, зверь вырвался наружу раньше срока. Он сейчас себя не помнит, Вера, но ты не бойся. Дуня его не бросит. Она втрое больше, она сдержит его, прижмет к земле, пока дурь не выйдет.

- А если нет? Если он… - Вера захлебнулась рыданиями.

- Сдержит! - отрезал Тур, хотя сам чувствовал, как холодный пот катится по позвоночнику. - Нам нужно время. И место, где нас не учуют.

Они продрались сквозь густой малинник и оказались перед огромным древним выворотнем. Столетний дуб, рухнувший когда-то в бурю, образовал своими могучими корнями подобие пещеры, уходящей глубоко в землю. Тур заглянул внутрь: там было сухо, пахло старой корой и лисьей норой.

- Лезь туда. В самый угол, - скомандовал он.

Когда Вера, дрожа, втиснулась в узкую расщелину между корнями и землей, Тур достал из-за пазухи кожаный мешочек. В нем была смесь, которую он берег на самый крайний случай: истолченный в пыль чертополох, сушеная омела, собранная в купальскую ночь, и соль, прокаливаемая на костре из священного дуба.

Он начал рассыпать порошок густой ровной полосой перед входом в их убежище. Пальцы Тура подрагивали, но он шептал заговор, вкладывая в него остатки сил. Порошок ложился на черную землю белесой нитью, и в темноте казалось, что от него исходит едва заметное мерцание. Запахло резко, горько - так, что заслезились глаза. Для чуткого носа волколака эта черта должна была стать непреодолимой стеной, пахнущей каленым железом и жгучей солью.

Закончив, Тур втиснулся в нору к Вере, обнял ее, и они замерли.

Следующие два дня превратились в бесконечный кошмар. Лес снаружи наполнился звуками Нави. Рев, от которого дрожали корни над головой, сменялся жалобным скулением, а затем - жутким, леденящим душу воем, который разлетался по всей округе.

Тур и Вера сидели в темноте, боясь даже вздохнуть. Еда не лезла в горло, вода отдавала горечью. Каждый раз, когда ветка хрустела слишком близко, Тур хватался за топор, готовый продать свою жизнь подороже. Вера часто впадала в полузабытье, прижимая руки к животу, который больше не дергался так страшно, но хранил в себе зловещую тишину. Тур почти не спал. Его глаза покраснели от напряжения, он вслушивался в каждый всплеск тишины, боясь, что она означает конец для Дуни.

На рассвете третьего дня звуки борьбы стихли. Наступила тишина - тяжелая, ватная. Прямо у входа раздалось знакомое тяжелое дыхание и шорох земли.

Тур вскинул топор, но полоса защитного порошка осталась нетронутой. В проеме корней показалась огромная серая морда Дуни. Она выглядела изможденной: шкура в нескольких местах была разодрана, одно ухо надкушено, а в желтых глазах сквозила смертельная усталость. Рядом с ней, прижавшись к ее мощному плечу, стоял другой волк.

Людевит. Он был гораздо меньше сестры, его шерсть была тусклой и свалявшейся в колтуны от засохшей грязи и крови. В зверином облике не было ни капли былой ярости. Напротив, он выглядел жалко: поджал хвост, прижал уши к черепу и не смел поднять глаз на Тура. Он весь сжался, словно побитый пес, которому стыдно за то, что в безумии он едва не растерзал тех, кого любил. От его присутствия велело тоской и тихим, скулящим раскаянием.

- Выходите, - голос Дуни прозвучал в голове Тура низким, рокочущим рыком, в котором, однако, слышалось облегчение. - Пора. Мы потеряли слишком много времени.

Вера осторожно выбралась из норы, щурясь от неяркого весеннего света. Увидев Людевита, она сначала вздрогнула, но, заметив его покаянный вид, жалостливо протянула руку. Волчонок лишь сильнее вжал голову в плечи и издал тихий, виноватый хрип.

- Лезьте на наши спины, - Дуня подошла ближе, подставляя мощный загривок Туру. - Так будет быстрее. Мы вынесем вас из этих лесов до заката.

Она обернулась на брата.

- Людевит не обидит вас. Зверь внутри него сыт и смирен. Теперь он знает свою цену.

Волчонок согласно кивнул, его хвост коротко и неуверенно вильнул. Он подошел к Вере и низко присел, приглашая её сесть. Тур помог девушке взобраться на спину зверя, чувствуя, как под пальцами перекатываются стальные мышцы оборотня. Теперь их путь лежал вперед, прочь от проклятой Черты, в земли, где солнце грело не только землю, но и душу.

28. Теплый приём

Река взбурлила, выплюнув на поверхность тугой сноп брызг, и тут же стихла, лишь круги пошли по свинцовой глади. Из воды показалась макушка Любаши. Девушка выбралась на берег, цепляясь пальцами за скользкие прибрежные камни, и зашлась в сухом, раздраженном кашле. Легким не нужен был воздух, но память тела - штука упрямая.

- Да что ж такое! Да чтоб вас лешие защекотали! - крикнула она в пустоту леса, оглядываясь.

Мавки умели скользить по водным жилам мира, как рыбы, оказываясь в любом водоеме за одно мгновение, но Любаша совершенно не умела обуздывать этот дар. Ее швыряло по рекам и озерам, как осенний лист в бурю. За последние дни она где только не побывала: то выныривала в застоявшемся, вонючем болоте, где на дне скалились черепа утонувших столетия назад воинов; то оказывалась в хрустальном горном ручье, таком холодном, что даже ее мертвая плоть едва не заледенела. Она видела подводные города Водяного - мрачные чертоги из костей и ила, видела огромных сомов-людоедов, чьи глаза светились во тьме, как гнилушки.

А дубовичи были всё дальше. Каждое неудачное «ныряние» отбрасывало ее то на восток, то на север, и встреча с семьей и Туром таяла, как предрассветный туман.

Мало того, что вода была ей противна, так Любаша еще и кожей чувствовала ненависть «сестер». Сияну она убила легко - та не ждала удара от своей. Теперь же шепот в камышах стал злым. Мавки перекликались, жаловались Водяному, плели сети из тины и проклятий, готовясь встретить отступницу.

Звук. Не шепот, а пение - тягучее, сладкое, как мед, и липкое, как паутина. Любаша нахмурилась. Она знала этот мотив. Так заманивают тех, кому еще дорого солнце.

Девушка, крадучись, пошла на звук через весеннее редколесье. Листьев на ветках почти не было - лишь набухшие, клейкие почки, похожие на капли крови. Лес просматривался насквозь, и Любаше приходилось прижиматься к серым стволам осин, чтобы ее белые волосы не выдали ее раньше времени.

Впереди, на поваленной иве, склонившейся над самым омутом, сидела мавка. Она была прекрасна и ужасна одновременно. Длинные волосы цветом напоминала выбеленную кость, а глаза - два мутных жемчуга - не отражали света. Когда она шевельнулась, Любаша увидела ее спину: там не было ни кожи, ни мышц, лишь зияющая пустота, сквозь которую было видно бьющееся, истекающее черной влагой сердце.

- Я иду… уже иду… - послышался хриплый, одурманенный мужской голос.

«Черт! Опять за свое!» - ахнула про себя Любаша.

Она увидела его. Совсем молодой парень, простой работяга в грубой полотняной рубахе, измазанной землей и дегтем. Видать, возвращался с поля или с мельницы. Глаза его были остекленевшими, руки безвольно висели вдоль тела. Он шел прямо в воду, по пояс погрузившись в ледяную жижу, протягивая ладони к речной деве. Та улыбалась, обнажая острые, мелкие зубы, и песня ее становилась всё громче, заполняя всё пространство между деревьями.

Любаша не могла больше ждать. Она сорвалась с места белой тенью, пронеслась по берегу и в один прыжок оказалась на иве.

Резкий, уверенный выпад. Ее пальцы, ставшие на миг тверже стали, вошли в пустую спину мавки. Любаша ощутила под ладонью скользкое, бьющееся тепло. Один рывок - и сердце оказалось в ее руках.

Мавка успела лишь взвизгнуть - звук был такой, будто лопнула струна на гуслях.

- Сестры! На помо… - голос оборвался.

На глазах у онемевшего парня речная дева начала меняться. Ее кожа стала твердеть, покрываясь перламутровыми чешуйками, которые тут же рассыпались мелким, тусклым жемчугом. Тело осыпалось в воду серой тиной и мелкой речной галькой. Через мгновение на ветке не осталось ничего, кроме мокрого следа.

Парень, стоявший по пояс в воде, встряхнул конской гривой волос и мучительно потер виски, приходя в себя. Он уставился в диком ужасе на Любашу - белую, прозрачную, с дырой в спине и окровавленным черным сердцем в руке.

- Далеко дубовичи? - бросила она ему, небрежно сжимая добычу. С ее пальцев на землю капала густая, темная жидкость.

- Т…ты… О, речная дева… - парень начал судорожно шарить по поясу, губы его затряслись. - Полынь… Полынь! Чур меня! - он выхватил из-за пазухи пучок засохшей горькой травы и выставил перед собой, как щит.

- Что ты несешь, дурень? Какая полынь? Где дубовичи, спрашиваю?! - гаркнула Любаша, шагнув к нему.

- Вниз по реке… - пролепетал он, пятясь назад и спотыкаясь о подводные коряги. - Там, где дубы в воду смотрят… Только не убивай меня!

Он развернулся и бросился наутек, забыв о сапогах и усталости, только брызги летели во все стороны. Любаша проводила его взглядом и вдруг коротко, хрипло рассмеялась. Раньше здоровые мужики, пахнущие силой, внушали ей трепет, заставляли опускать глаза. А теперь… теперь она сама была тем ужасом, от которого у них дрожали колени. И это чувство, злое и пьянящее, ей почти нравилось.

Она посмотрела на сердце в своей руке. Оно больше не билось. Любаша разжала пальцы, и черный комок упал в грязь.

- Вниз по реке, значит. Ну, жди, Тур. Я уже близко.

***

Тур, возмужавший, но с печалью во взгляде, остановился на краю деревни. Сколько минуло с той ночи, когда верзиты обрушили свой гнев на селение дубовичей. Годы боли и скитаний. Годы, выковавших из хилого мальчишки воина.

Сердце забилось в груди. Он узнавал знакомые очертания холмов, извилистую тропку, ведущую к селению. Селение… Оно было далеко от прежнего. Некогда крепкие срубы домов зияли обугленными провалами. Кое-где виднелись новые постройки, грубые и скорые на руку, но дышащие жизнью. Заборы были покосившиеся, плетни местами выгорели. Но главное – люди. Он видел их. Они копошились, как муравьи, восстанавливая свой муравейник.

Он сделал шаг. Потом еще один. По телу пробежала дрожь. Эта земля, политая кровью его соплеменников, была ему почти родной. Земля, где ему были рады. Где танцевали и веселились. Он вдохнул полной грудью терпкий воздух, и в его сердце вспыхнула искра надежды.

Когда они вышли на центральную площадь, люди, занятые плетением сетей, замерли. Взгляды их, полные подозрения и затаенной злобы, прикипели к Туру. Верзитский топор на его поясе - тяжелый, с широким лезвием и клеймом захватчиков - был для них как красная тряпка для быка.

- Ты кто такой, вымесок? - прорычал рослый мужик, чье лицо было пересечено свежим шрамом. В его руках с хрустом сжалось древко лопаты.

Тур, еще мгновение назад утопавший в светлой ностальгии, резко очнулся. Он почувствовал, как за его спиной вжалась в него Вера, дрожа всем телом. Дуня и Людевит остались в лесу, скрытые за завесой хвои. Мальчик так и не смог вернуть себе человеческий облик, и это всех тревожило. Волчонок, то и дело терявший над собой контроль, был слишком опасен для деревни, но здесь, среди своих, Тур надеялся найти ответ.

- Я Тур. Сын Зорана, - он смело вскинул подбородок, расправив широкие плечи. - Я был учеником Микулы. Я вернулся домой.

- Тур погиб в ту ночь, когда верзиты жгли наши амбары! - рявкнул другой мужик, подхватывая вилы. - Мы сами видели, как его уволокли!

- Неужели я так изменился? - Тур прыснул, не веря, что они серьезно видят в нем врага.

Он стоял перед ними - огромный, широкоплечий. Его рост внушал трепет, а в движениях появилась та хищная грация, которая бывает только у тех, кто привык бороться за каждый глоток воздуха. Он выглядел как воин, рожденный для битвы, хотя в глубине души всё еще оставался тем добрым подмастерьем, который ненавидел убивать.

- Верзитская свинья! - плюнул под ноги старик. - Зачем пришел? Головы наши пересчитать, чтобы ваши воеводы знали, скольких еще дорезать?! Так мы больше не дадимся!

- Еще и бабу с собой притащил, - прошипел кто-то из толпы. - Думаешь, пожалеем выродков? Думаешь, не забьем тебя здесь же, на площади?

- Верзиты взяли меня в плен! - Тур почувствовал, как ярость закипает в груди, он притянул Веру поближе, закрывая ее собой. - Я сбежал! Я прошел через Навь, чтобы вернуться!

- Верим! - крикнул мужик со шрамом и бросился вперед.

Вилы свистнули в воздухе, целясь Туру в грудь. Парень среагировал мгновенно. Тело само вспомнило всё, чему его учила жизнь в рабстве. Он перехватил топор обеими руками за топорище. С глухим стуком он отбил вилы в сторону, провернулся и обухом топора ударил нападавшего под дых, сбивая дыхание, но не ломая ребер.

Тут же на него набросились еще двое. Тур двигался как заведенная пружина. Он был неповоротлив на вид, но в бою его сила превращалась в сокрушительный вихрь. Он ударил одного плечом, отбрасывая на несколько шагов, другого просто схватил за ворот и встряхнул так, что у того зубы лязгнули. Он мог бы раскроить им черепа одним движением - топор будто сам просился в пляс, - но Тур сдерживал себя, стискивая зубы. Он не станет убивать своих.

- Остановитесь! А ну, назад, псы смердящие! - гаркнул знакомый голос.

Толпа нехотя расступилась. К ним бежал мужчина, на ходу застегивая пояс. Когда он остановился, его глаза округлились. Збыслав не мог поверить своим глазам.

- Тур? Тур, сукин ты сын! - он вдруг разразился хриплым, почти истерическим смехом. - Живой! Выжил-таки, упрямый бык! А я ведь говорил бабам, что тебя даже Морана не приберет! Да еще и с девкой вернулся! Ай да молодец!

- Збыслав? - выдохнул Тур, опуская оружие.

Друг бросился к нему, и они столкнулись в мощном, костоломном объятии. Мужчины с вилами застыли, хлопая глазами, не зная, куда деться.

- А ты возмужал, брат! Плен-то тебе на пользу пошел, в плечах вдвое раздался! - Збыслав отстранился, сияя от счастья. - Только выглядишь как дерьмо из болота, уж прости. Но я тебя понимаю. Я когда из их ям бежал, сам на лешака был похож. Пойдем! Накормим вас, обсушим!

В доме Збыслава пахло так, как пахнет само счастье: печеным хлебом, сушеными грибами и парным молоком. Жена Збыслава, статная девушка с добрыми глазами, тут же засуетилась, накрывая на стол. К Туру подбежал маленький белокурый сорванец, точная копия отца, и с любопытством уставился на его огромный топор.

Тур сидел за столом, и перед ним дымилась миска наваристых щей с кусками жирного мяса. Он не мог перестать радоваться, глядя на Веру - у девушки впервые за всё путешествие глаза засветились тихим, мирным светом. Она жадно ела, и румянец постепенно возвращался на ее бледные щеки. Здесь, среди дубовичей, под защитой этих стен, Тур впервые почувствовал, что они действительно дома.

Тур говорил долго, под мерный треск поленьев в печи. Он рассказывал о каторжном труде, о ледяных ночах и о том, как выживал в землях верзитов, намеренно обходя стороной всё, что касалось Даны. Эти воспоминания были слишком хрупкими, слишком странными. Не было ни дня, чтобы он не вспоминал ее и ночь на болоте. Она прочно засела в голову, отравляя разум. Черты лица Любаши давно стали расплывчатыми, неясными, а Дана горела огнем в памяти.

Збыслав слушал, подперев голову кулаком, то мрачнея, то облегченно выдыхая.

- Дуне нужна помощь, - наконец шепнул Тур, когда жена друга ненадолго отвлеклась.

- Что с ней? - Збыслав мгновенно подобрался.

- Людевит, брат её... Черта сломала его. Он обернулся волком и не может снова стать человеком. Заперт в звериной шкуре.

Збыслав вдруг осекся, его лицо окаменело. Он резким жестом велел жене забрать сына и выйти из избы. Та, почуяв недоброе в тоне мужа, послушно скрылась за пологом.

- Не вздумай здесь об этом болтать, - прорычал Збыслав, подавшись вперед. В его глазах отразились искры очага. - Дубовичи сейчас напуганы. Любая нечисть для них - враг. Проведают про волколака - забьют вилами, не разбираясь, малец это или зверь. Есть тут один знахарь...молчаливый. Думаю, он поймет. Только он, и больше никто в округе. Я займусь этим. Я Дуне жизнью обязан.

- Хорошо, - Тур кивнул.

В этот миг дверь избы распахнулась, впуская струю холодного весеннего воздуха. В дом ввалился Годимир - запыхавшийся, с широкой улыбкой, явно собираясь рассказать Збыславу какую-то свежую сплетню. Но, увидев Тура, он замер, и улыбка сползла с его лица, как старая кожа со змеи.

- Ты... жив? - только и смог выдавить он, вытаращив глаза.

Тур не стал ждать. В его сознании вспыхнул тот проклятый день: дым, крики и Годимир, мелькающий среди суматохи. Гнев, копившийся лунами, вырвался наружу рычанием. Он сорвался с места, опрокинув лавку. Тур повалил Годимира на пол, подмяв его под себя своей огромной массой. Первый удар пришелся Годимиру в скулу, второй - в переносицу. Тур бил методично и страшно, превращая лицо парня в кровавое месиво.

Збыслав не сразу пришел в себя. Он бросился разнимать их, но Тур, ослепленный яростью, отшвырнул его.

- Сволочь! Ирод! Из-за тебя Микула погиб! Ты знал! Ты всё знал и молчал! - ревел Тур, занося кулак для нового удара.

Вера, забившаяся в угол, разразилась отчаянными рыданиями. Она видела Тура разным, но таким - обезумевшим от жажды крови - ей видеть его еще не доводилось.

- Черт! Слезь... с меня! Идиот! - Годимир пытался закрыться руками, отплевываясь кровью. - Не я это... Не я!

Збыславу наконец удалось схватить Тура за горло и силой оттащить назад. Тур тяжело дышал, его грудь ходила ходуном, а костяшки пальцев были сбиты в кровь. Глаза его, налитые пунцовой злобой, всё еще искали цель.

- Ты совсем умом тронулся?! - рявкнул Збыслав, удерживая друга.

- Это он! Я видел его в тот день! Он бегал туда-сюда, он знал, что верзиты близко! - не унимался Тур.

- Где ты меня видел, дубина?! - Годимир приподнялся, вытирая рукавом кровь, заливающую глаза. Нос его был неестественно свернут набок. - Я князю служу! Конечно, я бегал, приказы разносил!

- Это пустые обвинения, Тур! Глупые и злые! - Збыслав встал между ними. - Годя чуть не погиб в тот день, он из огня детей вытаскивал!

Спор продолжался долго, пока хриплые крики не сменились тяжелым молчанием. Слова Годимира о том, что его собственный отец сгорел в ту ночь, наконец пробили броню гнева. Тур пристыженно отвел глаза, разжимая кулаки.

Годимир, кряхтя, уселся на лавку. Лицо его распухало на глазах. Вера, чья добрая натура не терпела страданий, тут же подскочила к нему. Она достала чистый лоскут ткани, смочила его в лохани с водой и начала осторожно обмывать раны Годимира. Ее движения были мягкими, она шептала что-то утешительное, хотя руки ее всё еще дрожали.

Годимир, морщась от боли, внимательно уставился на нее.

- Что с твоим носом? - фыркнул он с нескрываемым отвращением, разглядывая ее лицо.

- Заткнись! - рявкнул Тур. - Твой сейчас не краше.

- Ох, и почему вы вечно ругаетесь именно в моей избе? - Збыслав закатил глаза, потирая ушибленное плечо. - Кстати, Годя, раз уж ты здесь... надо их где-то поселить. Не на площади же им спать.

- В собачьей будке посели, - проворчал Годимир, шипя от прикосновения холодной тряпки к разбитой губе. Збыслав беззлобно пихнул его в плечо.

- Он у нас теперь староста, - Збыслав издевательски поклонился в сторону Годимира. - Уважаемый человек, за каждое бревно в ответе.

- В избе Микулы пусть живут, - нехотя бросил Годимир. - Она пустует с осени. Там еще один знахарь ошивался... неудачник какой-то, всё бормотал под нос. Помер недавно.

Тур промолчал. Мысль о том, что он вернется в дом своего учителя, отозвалась в сердце тупой болью, но это было лучше, чем оставаться под открытым небом. Он посмотрел на Веру - она всё еще бережно промакивала кровь на лице человека, который только что оскорбил ее. В этом была вся она, и Тур, несмотря на свою недавнюю ярость, почувствовал странный укол нежности. Их новая жизнь у дубовичей начиналась с крови и обид, но в печи всё еще горел огонь.

29. Ревность

В этот раз вода была милостива к Любаше. Течение само принесло её к пологим берегам, поросшим дубами, чьи корни уходили глубоко в речную толщу. Девушка вынырнула среди кувшинок, бесшумно, как выдох самой реки.

- Наконец-то... - сорвалось с её белых губ.

Берег ожил голосами. Любаша замерла, став частью речного тумана, невидимой и смертоносной. Она увидела их - четырех девушек, пришедших на полоскальню.

- Ой, завидую я тебе, Верка! - защебетала Вецена, выжимая тяжелый холст. - Такого мужика отхватила! Спина - во! Кулачищи - во!

- Какой там мужик? - фыркнула Жирава, старшая из них. - Я его малявкой помню. Скакал тут босоногий, от косовицы бегал. Юный он еще, молоко на губах не обсохло.

- А что, Вера, - Вецена кокетливо толкнула подругу плечом, - какой из него мужик на самом деле? Тур-то... в постели хорош? Есения нам сразу всё про Збыслава выдала, не секретничай!

Вера густо покраснела, подняв глаза к небу, будто ища там спасения от болтливых подруг. Есения, жена Збыслава, тихо рассмеялась, глядя на её смущение.

- Все они одинаковые, - фыркнула Жирава. – Выйдешь замуж и узнаешь.

- Вера, ну что молчишь! Ну интересно же! Есения нам сразу все рассказала, вот и ты не секретничай. Хорош Тур в постели?

- Ну... нормально, - пробормотала Вера. - Он... хорош.

Она не знала, что придумать, но очернять юношу не хотела. В деревне все считали ее женой Тура.

- И все?! Есения Збыслава с потрохами выдали на следующий день после свадьбы, а ты… Тьфу!

- Вецена, отстань от девочки. Разродится и запоет.

- Уж надеюсь!

Вода у берега вдруг вздыбилась, пошла черными кругами. Женщины ахнули, попятившись. Из глубины поднялась Любаша. Её белые волосы разметались по поверхности, как ядовитая пена, а глаза, лишенные зрачков, метали молнии.

- Иди ко мне, - приказала она.

Голос мавки не был человеческим. Он звучал как стон камыша, как зов бездны, проникающий в самую душу. Любаша была вне себя. Пока она гнила в реках, пока убивала сестер, этот «верзила» завел себе теплую, живую бабу?

Вера, обронив белье, послушно шагнула в ледяную воду. Её воля рассыпалась в прах под магическим гнетом. Жирава и Вецена с криками бросились прочь, в деревню. Только Есения осталась, прижав руки к груди.

- Речная дева, пощади! - закричала она. - У неё дитя под сердцем! Не губи невинную душу!

Любаша оскалилась. Ей хотелось выдавить глаза избраннице Тура, вырвать из чрева его ребенка, затолкать нерожденное дитя ему в глотку, уничтожить саму память о том, что Тур касался кого-то другого. Её лицо ходило ходуном, просвечивающая кожа натягивалась на скулах. Вера подошла вплотную, глядя на мавку с бессмысленной, страдальческой улыбкой.

- Нет! Помогите! - голос Есении сорвался на визг. - Люди! Потопят!

На крик примчались мужики, хватаясь за топоры и колья. Увидев мавку, они замерли в ужасе. Любаша даже не знала с чего начать. Хотелось все и сразу. Утопить было бы слишком просто. Отголосок души напоминал, что это все проклятье мавок, их вечная ненависть и тоска, но девушка не могла побороть жажду крови.

На крик сбежались мужики, которые были неподалеку. Они испугались, увидев мавку, но тут же взяли себя в руки.

- Прочь! Всех на дно утащу! - рявкнула Любаша, и её когтистые пальцы сомкнулись на шее Веры. Она начала придушивать девушку, глядя, как та синеет.

- Зовите знахаря! - крикнул кто-то из толпы.

- Не успеет! Эй, дева речная! Каких даров хочешь? Жемчуга? Золота? Оставь бабу, она же с дитем!

- Тура сюда! - выдохнула Любаша, на мгновение ослабив хватку.

Один из мужиков тут же рванул выполнять приказ. Веру трясло от холода. Прошел месяц, как они пришли к дубовичам, но вода теплее не стала. За последний месяц Вера расцвела, насколько позволяло её странное положение. Она обжилась в пустующей избе Микулы, быстро поладила с дубовичами и даже нашла подруг. Её быт был прост и по-своему уютен: запах свежего хлеба, бесконечное шитье детских рубашонок и вечерние посиделки у костра. Она чувствовала себя спасенной. До этого момента.

- Захворает… Что же будет с ребенком? – Есения прикрыла рот рукой.

Вскоре на берег выбежали Тур и Збыслав. Охотник тут же сцапал Есению и уволок её подальше от воды, но Тур... Тур не мог пошевелиться. Его мир перевернулся. Перед ним стояла Любаша. Не та девочка из воспоминаний, а жуткое, прекрасное и мертвенное создание Нави. Любаша уставилась на него с открытым ртом. Он тоже. Парень забыл про Веру, про испуганных баб и мужиков. Любаша забыла причину своего гнева.

- Уйдите... Все... - едва слышно велела Любаша.

Мужики отступили, чувствуя, как воздух вокруг реки тяжелеет. Тур, не чувствуя ног, зашел в воду. Любаша замерла. Он не сводил с нее глаз, не мог вымолвить ни слова. Парень встал вплотную к ней, грубо отодвинув в сторону Веру. Стоило мавке потерять контроль над чарами, как Вера, очнувшись, в ужасе бросилась к берегу, но Тур даже не оглянулся на неё.

Он смотрел только на Любашу. Его глаза горели темным огнем. Без лишних слов он резко схватил её за затылок, запуская пальцы в холодные белые волосы, и притянул к себе.

Поцелуй был властным, почти болезненным. Тур заявлял свои права на эту нежить, на эту тень. Он целовал её страшно, жадно, сминая её губы своими, передавая ей свое живое тепло, свою ярость и свою любовь. Любаша сначала оцепенела, её мертвое тело задрожало, но через мгновение она ответила, робко обхватив его могучие плечи, прижимаясь прозрачной кожей к его грубой рубахе.

- Я знал... - хрипел Тур между поцелуями, осыпая её лицо, лоб и холодные щеки ласками. - Я знал, что ты придешь. Ты моя... Только моя.

- Ты... ты не боишься меня? - пропищала она, и в её белых глазах впервые промелькнуло что-то человеческое.

- Это всё, что ты хочешь спросить у меня спустя столько зим? - Тур с силой прижал её к себе, не обращая внимания на пустую дыру в её спине, на запах тины и смерти. Он держал её так, будто собирался вырвать из рук самой Марены и вернуть в мир живых.

***

Изба Микулы, прежде пахнувшая горькой полынью, чесноком и старым железом, преобразилась. Тур собственноручно сорвал со стен пучки защитных трав, выбросил за порог заговоренные амулеты из костей и вымел соль, рассыпанную по углам. Он выставил вон всё, что могло причинить боль его мертвой невесте, превратив дом в тихую, сумрачную обитель, где время, казалось, замедлило свой бег.

Их любовь была странной, пугающей и бесконечно нежной. Любаша почти всё время проводила с ним, но это была близость двух разных миров. Когда Тур садился ужинать, она садилась напротив, любуясь тем, как огонь свечи играет на его волевом лице. Она не могла разделить с ним хлеб - еда казалась ей безвкусным пеплом. Любаша не чувствовала тепла очага, но когда Тур притягивал её к себе, сажая на колени, она прижималась к его горячей груди, пытаясь уловить хотя бы отголосок того жара, что течёт в его жилах. И ей это удавалось.

Тур ласкал её осторожно, боясь сломать эту хрупкую, почти прозрачную оболочку. Его огромные ладони ложились на её спину, пальцы то и дело соскальзывали в пустую прореху, где вместо плоти была лишь зияющая пустота и мерное сияние её навьего сердца. Он целовал её холодные, как речная галька, губы, и Любаша отвечала ему с отчаянной жаждой.

Деревенские быстро поняли: Тур «заложил душу водянице». Его стали обходить стороной, шепчась за спиной и осеняя себя знамениями, но парню было всё равно. Он жил в своем коконе из тумана и обожания, глядя в белые глаза Любаши и видя в них весь свой мир.

Самым любимым их развлечением были прогулки к реке. Вечерами, когда деревня засыпала, они уходили к дальнему затону. Тур садился на корягу, а Любаша… Любаша начинала хвастаться.

Она могла пробежать по самой поверхности воды, едва касаясь её пятками, оставляя лишь крошечные круги.

- Смотри, как я могу! - кричала она, делая изящный пируэт прямо посреди реки. - А ты так сможешь?

- Я - человек, Любаша, я просто пойду ко дну! - кричал он в ответ.

Тогда она ныряла и через мгновение оказывалась прямо у его ног, выныривая из воды совершенно сухой - вода просто скатывалась с её кожи, не оставляя следа. Она хватала его за сапоги и тянула к себе.

- Пойдем со мной, я покажу тебе, где раки зимуют!

- Нет уж, дева речная, мне еще дороги мои легкие! - отбивался Тур, подхватывая её на руки.

Поднимая её, он каждый раз удивлялся тому, какая она легкая. Словно он держал не взрослую девушку, а охапку пуха или облако тумана. Он подбрасывал её вверх, и Любаша в восторге взвизгивала, зависая в воздухе на лишнее мгновение дольше, чем позволял земной закон, прежде чем снова упасть в его крепкие объятия.

Бывали и неловкости. Иногда Любаша забывала, что она невидима для окружающих, если сама того не захочет. Она могла подойти к Туру прямо на площади, когда он спорил со Збыславом, и начать нежно гладить его по волосам или шептать на ухо всякие глупости.

Тур начинал краснеть, заикаться и махать руками перед лицом, будто отгоняя назойливую муху.

- Тур, ты чего? - удивлялся Збыслав. - Муха укусила?

- Да… большая такая муха, - ворчал Тур, чувствуя, как «муха» в этот момент щиплет его за бок и тихо хихикает прямо ему в плечо.

Но самым счастливым временем были сумерки. Когда в избе горела лишь одна лучина, Любаша распускала свои белые волосы, и они светились в темноте, как серебряные нити. Она клала голову ему на колени, а Тур медленно расчесывал её пряди деревянным гребнем. В такие минуты проклятия, дыры в спине и мертвые глаза не имели значения.

Вера же, вытесненная из своего недолгого рая, всё чаще искала прибежища у Годимира. Молодой староста, занятый делами общины, поначалу лишь раздраженно ворчал, завидев её скромную фигуру у своего порога.

- Опять ты? - Годимир, вытирая пот со лба после рубки дров, недовольно глядел на девушку. - У тебя свой «муж» есть, к нему и иди. Или мавка его совсем отучила от людской ласки?

Вера ничего не отвечала. Она лишь молча ставила перед ним кринку холодного молока или узелок с горячими пирожками, которые пекла у Есении. Её живот уже заметно округлился, придавая её облику особую, тихую величественность. Несмотря на то, что всё племя считало отцом ребенка Тура, Годимир видел в ней не «верзитскую подстилку», а израненную душу, которой просто некуда больше приткнуться.

Он был красив той суровой мужской красотой, которая присуща вожакам: резкие черты лица, волевой подбородок. Вера, робкая и добрая, привязалась к нему, почувствовав силу и защиту. Она стала его невидимой тенью. Пока он вершил суд на площади или спорил со старейшинами, она чистила его сапоги, латала рубахи или просто сидела неподалеку, занимаясь пряжей.

- Ты как приставучая псина, Кривоносая, - вздыхал он однажды, глядя, как она заботливо раскладывает его вещи. - Сказал же, не надо мне помогать.

Он попытался отстранить её, но его рука случайно коснулась её живота. Ребенок внутри Веры вдруг толкнулся - резко и отчетливо. Годимир замер. Гнев в его глазах сменился странным, растерянным выражением. Он посмотрел на Веру - маленькую, беззащитную, с этими её вечно печальными глазами - и вдруг ощутил в груди тепло.

- Ладно, - буркнул он, отводя взгляд. - Сиди уж. Только под ногами не путайся.

Так они и сосуществовали: суровый староста, обремененный властью, и тихая беременная девушка, ставшая его невольным хранителем. Годимир ворчал, сердился, но уже ловил себя на том, что его взгляд то и дело ищет в толпе её светлый платок. Он стал защищать её от злых языков, и горе было тому, кто осмеливался насмехаться над «бабой Тура» в его присутствии. Вера же просто улыбалась своей тихой улыбкой, радуясь, что в этом жестоком мире нашелся еще один человек, готовый терпеть её присутствие.

Тур корпел над столом. Он смешивал травы, пытаясь отыскать то самое снадобье, что вернет Людевиту человеческий облик. Тур кожей чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, унося последние крохи людской сути ребенка. Скоро он совсем одичает. Чертова черта сломала его, прокляла так, что он был вечным волчонком.

Любаша сидела на подоконнике, сложив ноги калачиком. Её белое платье казалось сотканным из речного тумана, а глаза внимательно следили за тем, что происходило на улице через мутное стекло.

- Смотри, как она перед ним лебезит, - презрительно фыркнула мавка. Она кивнула в сторону Годимира, который рубил дрова, и Веры, заботливо подносившей ему ковш воды. - Хвостом метет, будто лисица перед охотником.

- Хватит ревновать, Любаша, - не оборачиваясь, вздохнул Тур. Он бережно растирал в ступке сушеные ягоды можжевельника. - У меня и так голова кругом от этих настоев.

- Я не ревную! - Любаша спрыгнула с подоконника, и по комнате пронесся холодный сквозняк. - Просто не нравится она мне… Змея подколодная. Зачем ты столько жертвовал ради неё? Стоило тебе отвлечься на меня, как эта овечка тут же нашла себе нового покровителя. Зря ты считаешь её невинной, Тур. Она всех нас переживет, прикрываясь своими жалостливыми глазами. Надо было позволить мне её утопить еще тогда, в реке… - она хищно оскалила мелкие зубы.

- Любаша, не смей так говорить! - Тур резко обернулся, сжав пестик в руке. Его лицо, осунувшееся от бессонных ночей, потемнело. - Вера - несчастная женщина в чужом краю. Ей нужна опора.

- А я и не возражаю, что она с Годимиром! - дерзко бросила мавка, подплывая к нему почти вплотную. Её белые глаза горели злым, потусторонним огнем. - Пусть забирает его, пусть хоть в десны целуются! Но ты… Ты поклянись мне. Поклянись, что ради неё больше и пальцем не пошевелишь.

Тур нахмурился, чувствуя, как внутри него борются усталость и верность старому другу.

- С чего бы это? Она мне не чужая, Любаша.

- Она того не стоит, - мавка впилась тонкими пальцами в его плечи. Её прикосновение обжигало холодом даже сквозь плотную ткань рубахи. - Эта «овечка» использовала тебя, пока ты был ей выгоден. Подумать только, ради неё ты убил друга! Ты сам мне рассказывал, как кровь того парня была на твоих руках. Лучше бы ты дал ей умереть тогда. Меньше было бы гнили вокруг нас…

Лицо Тура исказилось. Воспоминание о том дне, когда он лишил жизни человека, чтобы спасти Веру, всё еще саднило, как открытая рана. Он зажмурился, пытаясь отогнать крик умирающего.

- Любаша, она добрейшей души человек, - глухо произнес он. - Мягкий, несчастный… Когда я был в плену, у меня была только она. Только она меня понимала. Вера сделала бы для меня столько же, сколько я для неё. Мы делили одну краюху хлеба и один страх на двоих.

- Нет, Тур, - Любаша хмыкнула, и в её смехе не было радости. Она запустила пальцы в его густые волосы, заставляя его поднять голову и смотреть ей в глаза. - Ты слишком высокого мнения о людях. Она просто учуяла, что я не дам тебе больше геройствовать ради другой бабы. Вот и переметнулась к самому сильному мужику в деревне. Тварь… хитрая, живучая тварь.

- Я не хочу это обсуждать! - рявкнул Тур, пытаясь отстраниться, но Любаша лишь крепче сжала его голову своими ледяными ладонями.

- Клянись! - её голос стал магическим, глубоким, вибрирующим, как рокот воды в омуте. - Если я тебе дорога, если ты не хочешь, чтобы я однажды ночью заманила её к затону и выпила её дыхание… Клянись, что её беды тебя больше не касаются! Пусть её спасает Годимир. Пусть её спасают боги. Но не ты.

Тур смотрел в её пустые, сияющие белизной глаза и видел в них свою единственную погибель и своё единственное счастье. Он знал, что она не шутит. Мавки не умеют прощать соперниц, их ненависть вечна. Чудо, что Любаша еще не утопила никого из деревни.

- Ладно! Ладно, Любаша… - выдохнул он, сдаваясь под её напором. - Всё равно ей здесь уже ничего не грозит. Годимир её в обиду не даст. Ты сумасшедшая…

Он мягко перехватил её руки, снимая их со своей головы. Его большие, мозолистые ладони казались раскаленными углями на фоне её прозрачной кожи. Тур начал целовать её пальцы - один за другим, медленно, жадно, вдыхая запах озерной свежести, исходящий от её волос.

- Моя ревнивая рыбка, - прошептал он в её ладонь.

Любаша победно улыбнулась, и её гнев растаял, сменившись кокетливым довольством. Она прижалась щекой к его плечу, глядя в окно, где Вера всё еще стояла рядом с Годимиром. Мавка знала: она победила. Тур принадлежал ей - душой, телом и каждым своим клятвенным словом. А Вера… Вера была лишь мимолетной тенью из его прошлой, живой жизни, которой больше не было места в их сумрачном, соленом от слез и речной воды мире.

30. Узы крови

Солнце, равнодушное и яркое, плескалось в зените, высвечивая каждую травинку, каждую пылинку, поднятую босыми ногами, но для девушки этот свет казался безжалостным, обнажающим ее уязвимость. Воздух, пропитанный запахом нагретой земли и трав, обжигал легкие, каждое дыхание отдавалось хрипом в горле. Бег, начавшийся как спасение, превратился в пытку.

Ноги взвыли от боли. Каждый камень, каждая колючка, каждый неровный корень врезались в кожу, оставляя жгучие раны. Сначала лишь покалывание, потом саднение, и вот уже кровь – багряные дорожки на фоне побледневшей кожи, орошающие землю. Девушка чувствовала, как горячая влага, смешиваясь с пылью, превращалась в липкую, кровоточащую грязь.

Она бежала, не разбирая дороги, сквозь рожь, щекочущую плечи, мимо кустов ракитника, цепляющихся за подол рубахи. Каждый поворот головы давался с трудом, будто кто-то тянул ее назад, в самую гущу преследовавшего ужаса.

Не было здесь ни радости летнего дня, ни тепла матери-земли. Лишь отчаяние гнало девушку вперед. Ветер, играющий с волосами, казался ледяным дыханием чудовища, идущего по пятам.

Тур, склонившийся над кустом зверобоя, резко выпрямился от неожиданности. Едва слышимый шелест приближающейся фигуры заставил его насторожиться. Серые глаза расширились от удивления, и он машинально прикрыл небольшой берестяной короб, где хранил свои заготовки. Не часто встретишь кого-то в этой глуши, да еще и такого… диковинного вида.

– Ты знахарь? - прозвучал вопрос, вырвавший его из раздумий.

Её тёмные, почти чёрные волосы, обычно заплетённые, очевидно, в сложную косу, сейчас спутались и висели клочьями, обрамляя измождённое лицо. Платье из грубой шерсти, когда-то наверняка яркое и богато украшенное вышивкой, сейчас было изодрано в клочья, забрызгано грязью и испачкано кровью. Обуви, судя по всему, она не имела, и ее ноги были исцарапаны и кровоточили. На щеках алели царапины, а губы потрескались от жажды.

- Ты? – обомлел он. – Что ты тут делаешь?!

– Возмужал, – хмыкнула девушка, гордо выпрямляясь.

– Что ты тут делаешь?! Что случилось с тобой? – он заботливо коснулся ее плеч, готовый придержать еле стоявшую на ногах ведьму.

– А сам как думаешь? Мне нужен отвар. Быстро, – приказала она за секунду до того, как потеряла сознание.

Тур подхватил безвольно обмякшую Дану и бережно опустил ее на траву, укрыв своим холщовым плащом. В голове метались мысли: "Что могло случиться? Кто посмел так с ней обойтись?". Вспомнив ее слова об отваре, он быстро прокрутил в голове, что нужно для облегчения ее состояния.

Он быстро развел небольшой костер из сухих веток, подвесил над ним глиняный котелок. В котелок плеснул чистой родниковой воды, зачерпнув ее из ручья неподалеку. Затем принялся за дело. Кору дуба он предварительно измельчил, зверобой и ромашку бережно перебрал, отделив листья от стеблей.

Через некоторое время, сняв котелок с огня, он процедил отвар через кусок чистой ткани, оставив в ней гущу из трав. Затем, дождавшись, пока отвар немного остынет, добавил ложку густого меда. Бережно приподнял голову Даны и поднес к ее губам чашу с отваром, вливая его медленно, глоток за глотком.

Дана пила жадно, захлебываясь. Внутри Тура боролись два чувства: старая привязанность и страх. Вместе с Даной всегда приходила смерть. Она была как ворона на поле брани - красивая, но предвещающая беду.

Вскоре ведьма открыла глаза. Жизнь возвращалась к ней каплями, возвращая и её ядовитый язык. Она тяжело перевалилась на бок, морщась от боли.

- Еще не разродилась? - прохрипела она.

- Кто? Вера? - нахмурился Тур.

- А кто еще, дубина? - Дана сплюнула кровь. - Неужто у тебя тут очередь из беременных девок выстроилась?

- Нет. Скоро должна. На днях. Тебе-то какое дело до неё?

- Это отлично, - Дана закрыла глаза, её голос звучал как в пьяном бреду, но слова били наповал. - Я забираю ребенка.

Тур непроизвольно прыснул.

- Еще чего! Тебе что, солнышко голову припекло по дороге? Или ты по лесу все мозги растеряла?

- Ты будешь в бане, когда она начнет рожать, - Дана говорила это так просто, будто просила подать ей чашу воды. - Забери у неё дитя и отдай мне.

- Нет! Не стану! Что за бред ты несешь?! Где Белогор? Где твои верзиты?!

Дана вдруг резко села, вложив в это движение последние остатки своей силы. Её взгляд впился в него, как два раскаленных гвоздя.

- Это мой ребенок, Тур!

Парень замер. Лес вокруг затих.

- Чего?

- Это. Мой. Ребенок, - повторила она по слогам. - Я вырву его из её чрева либо с твоей помощью, либо по трупам пройдусь. У меня нет времени на твои телячьи нежности.

- С чего это он твой?! - Тур вскочил на ноги.

- Он от Белогора! - рявкнула Дана, и её лицо исказилось от ярости. - Мой верный муженек обрюхатил эту овцу за моей спиной! Пока я плела заговоры и держала власть, он тешил плоть с этой... невзрачной коровой! И теперь я пришла за СВОИМ наследником.

- Не может быть... - Тур вспомнил Веру. Тихую, скромную, вечно напуганную. - Вера и Белогор? Это чушь! Она бы никогда...

- О, видишь! Ты тоже так считаешь! - Дана зло рассмеялась. - Белогор сказал мне в лицо, что я «слишком сильная». Что ему тошно от моей власти. А эта... бревно в постели, уверена! То ли дело я! Не забыл еще? Или надо освежить память? Но зато она смотрит на него как на бога. А мужчины, Тур, они слабы. Им нужно, чтобы ими восхищались, даже если это делает самая серая мышь в деревне. Вот скажи, ты-то как перед ней устоял?

- Я Любашу любил всегда, - отрезал Тур, чувствуя, как краснеют уши.

Дана прищурилась, изучая его.

- Любаша... Твоя мавка? Она, небось, копия Веры? Такая же святоша с жалостливыми глазами?

- Нет, - Тур посмотрел в сторону своей реки, где сейчас ждала его речная дева. - Она больше похожа на тебя. Только злее.

Дана на мгновение замерла, а потом тихо, надтреснуто рассмеялась.

- Интересный выбор... Видать, тянет тебя на погибель.

- Я не впущу тебя в дом, Дана. И ребенка ты не получишь, - Тур подобрал котелок. - Я поговорю с Верой. Но если ты лжешь...

- Я не лгу. И я останусь здесь. В лесу, в поле - мне плевать. Но когда этот ребенок закричит первый раз, я буду рядом.

Тур уходил, чувствуя её взгляд на своей спине. Он сам не ожидал, что будет рад видеть ее живой.

***

Вечернее небо над полем налилось густым, багровым соком, словно кто-то ранил само солнце. Тени удлинились, превращаясь в призрачные пальцы, тянущиеся к лесу. Дана, которая весь день искусно играла роль несчастной, изможденной путницы, пригретой доброй семьей, теперь стояла посреди высокой травы. Тур, наблюдавший за её преображением, не переставал поражаться: в деревне она казалась тихой и незаметной, но здесь, в сумерках, её истинная, хищная натура ведьмы пробивалась сквозь маску.

Когда Тур привел Веру на край поля, та сразу почуяла недоброе. Увидев Дану, Вера побелела, развернулась и попыталась броситься назад, к спасительным огням деревни, но тяжелая рука Тура легла ей на плечо.

- Куда ты? Поговорить надо, - сухо бросил он.

- Что, стыдно?! - рявкнула Дана, упирая руки в боки.

Вера молчала, глядя под ноги, на свои переплетенные пальцы. Её била мелкая дрожь. Она не спрашивала, как Дана выжила, как нашла их - страх вытеснил всякое любопытство.

- Вера, Дана говорит, что... между тобой и Белогором... - Тур запнулся, подбирая слова.

- Понравилось на муже моем скакать? - Дана не стала ждать. Она рванулась вперед, и прежде чем Тур успел шевельнуть пальцем, по полю разнесся звук звонкой, тяжелой пощечины. Голова Веры мотнулась в сторону.

- Без рук! - Тур нахмурился и преградил Дане путь, отталкивая её назад.

- Она и не такого заслужила! Эта тварь в мой дом вошла как гостья, а вышла - как воровка! Зря я тебя от Полуночницы спасала…

Тур никогда не видел Дану такой. Обычно холодная, расчетливая и тихая, сейчас она напоминала сорвавшуюся с цепи рысь. Это его даже забавляло - наблюдать, как две женщины, которых он когда-то защищал, готовы вцепиться друг другу в глотки.

- Это правда, Вера? - он спросил это удивительно мягко, почти ласково, но от этого тона Вере стало еще страшнее.

- П-правда... - она наконец подняла глаза, полные слез и безумного блеска. - Но это любовь! Он любил меня! И любит сейчас! Просто мы бежали... Я не успела предупредить его, но он найдет меня, я знаю!

- Любовь?! - взвыла Дана. - Шлюха!

Ведьма бросилась на Веру, обходя Тура. Она вцепилась ей в волосы, дергая с такой силой, что Вера вскрикнула и упала на колени. Завязалась грязная, яростная драка. Дана царапала Вере лицо, пытаясь добраться до глаз, а Вера лишь слабо отбивалась, закрывая руками живот. Тур долго стоял, наблюдая за этим клубком из криков, пыли и ярости, пока не понял, что Дана действительно может её придушить.

Он схватил Дану за талию и с трудом оторвал от жертвы. Ведьма брыкалась, рычала, из её растрепанных волос вылетали сухие колючки.

- Перестань! - гаркнул Тур, встряхнув её. - Ты звала её сюда, чтобы просто патлы подрать?!

- Нет! - Дана тяжело дышала, её грудь бурно вздымалась. Она вытерла кровь с разбитой губы и посмотрела на Веру, которая сидела в пыли, всхлипывая и пытаясь поправить разорванное платье. - Я хотела сказать, что это - мой ребенок.

Воздух на поле будто застыл. Вера шокированно ахнула, перестав плакать.

- Что? - прошептала она.

- Да, тварь. Это мой ребенок, - Дана процедила слова медленно, как яд. - Белогор - мой муж по крови и по духу. Всё, что он посадил в тебя, принадлежит мне. Ты - лишь мешок, в котором созревает моя плоть. И ты отдашь его мне, как только он закричит.

- Нет... Нет... Никогда... - Вера в ужасе попятилась назад, спотыкаясь о кочки. - Тур, скажи ей! Скажи!

Она посмотрела на него глазами, полными такой невыносимой мольбы, что любой другой на месте Тура дрогнул бы. Но Тур стоял неподвижно, и в его голове эхом отозвался ледяной голос Любаши: «Клянись, что ради неё больше и пальцем не пошевелишь... Она того не стоит».

- Это не мое дело, Вера, - холодно произнес Тур, глядя поверх её головы на темнеющий лес. - Разбирайтесь сами. Я тебя под Белогора не подкладывал и в ваши постельные дела лезть не собираюсь.

Дана торжествующе улыбнулась, поправляя рубаху. У Веры затряслась нижняя губа. Мир вокруг неё рушился: человек, которого она считала своим защитником, своим единственным другом, только что бросил её на растерзание ведьме.

- Это мое... дитя... - Вера прижала руки к животу, защищая его.

- Черта с два! - Дана сделала шаг вперед, и Тур угрожающе качнул головой, предупреждая её не начинать новую драку.

- Я думаю, вы определились, - прервал их Тур. В его голосе не было ни капли сочувствия, только глухое раздражение. - Мне пора. Дел много.

Он развернулся и зашагал прочь по тропинке. Вера, увидев, как Дана провожает её хищным взглядом, вскочила на ноги и бросилась вслед за Туром. Она бежала, задыхаясь от рыданий, боясь оглянуться, чувствуя, как на затылке горит взгляд ведьмы, которая уже объявила охоту на её нерожденное дитя.

***

Любаша честно пыталась быть «хорошей женой», что порой приводило к забавным трудностям. Тур часто заставал её за тем, как она пытается приготовить обед. Она могла часами стоять над котелком, помешивая кашу, но совершенно забывала посолить её или добавить кореньев - просто потому, что запахи и вкусы больше не имели для неё значения.

Сейчас он зашел в избу и увидел, как Любаша сосредоточенно «дует» на горячие щи, которые налила ему в миску.

- Зачем ты это делаешь? - улыбнулся он.

Все трудности дня разом отпали. Любимая Любаша всегда его радовала.

- Чтобы ты не обжегся! - серьезно ответила она. - Я видела, как другие женщины так делают.

Тур подошел сзади, обхватил её за талию, чувствуя пальцами ту самую пустоту на спине, но не пугаясь её.

- Твоё присутствие и так остужает всё в радиусе пяти саженей, Любаша. Щи уже превратились в лед, пока ты на них смотрела.

Она притворно обиделась, развернулась в его руках и начала щекотать его. Тур хохотал, пытаясь увернуться от её быстрых, невесомых пальцев, пока они оба не повалились на лавку, задыхаясь от смеха.

После холодного ужина Тур собрался с силами и сообщил о том, что пришла Дана. И зачем.

Любаша, к его изумлению, даже не шевельнулась. Она сидела на лавке, расчесывая свои длинные, белые, как кость, волосы костяным гребнем.

- Отличная новость, - прошептала она, и её губы тронула зловещая улыбка. - Я как раз смогу её утопить.

- Давай без этого, - по-доброму фыркнул Тур, помешивая угли в печи. - Она измотана.

- Знаешь, а я в этой истории за Веру не заступлюсь, - Любаша отложила гребень. - Спать с чужим мужем… Как это низко. Истинно людская подлость.

Тур внезапно поперхнулся воздухом. Перед глазами всплыла та самая ночь на болоте - туман, запах прелой травы и Дана, чьи руки были такими горячими... Он так и не нашел в себе сил признаться Любаше в этой минутной слабости.

- Но это её ребенок, - выдавил он. - Она его выносила.

- Да кого она сможет воспитать? - Любаша спрыгнула с лавки и подошла к нему, обдав холодом. - У неё ни дома, ни гордости. Овечка, идущая на заклание.

- Так нельзя, Любаша. Это жизнь.

- Какой ты сердобольный, Тур. Я бы убила и тебя, и бабу, и выродка, узнай я, что ты мне изменил. Дана еще милосердна, раз просто хочет забрать дитя...

В этот момент в дверь постучали - три коротких, властных удара - и она тут же распахнулась. На пороге стояла Дана.

Любаша среагировала мгновенно. Она сузила свои белые глаза, и прямо над головой ведьмы из пустого воздуха обрушился столб ледяной воды. Дана, которая явно потратила время, чтобы привести себя в порядок - расчесать волосы и нацепить загадочную ухмылку - за секунду превратилась в мокрую курицу. Вода стекала по её лицу, затекая за шиворот.

- Как смешно... - процедила Дана, вытирая глаза рукой.

- Мне тоже нравится, - хихикнула Любаша, прислонившись к косяку.

Ведьма, не дожидаясь приглашения, вошла внутрь, хлюпая мокрыми сапогами.

- Мы тебя не звали, - Тур встал, загораживая Любашу.

- Да, от тебя гостеприимства не дождешься, - Дана невозмутимо подошла к столу и принялась выжимать подол платья прямо на пол.

- Могу пригласить тебя искупаться в своей реке. Тут недалеко, глубина как раз для ведьм, - Любаша подмигнула ей.

- За что вы меня так не любите? - наигранно вздохнула Дана и, заметив котелок на краю печи, сама налила себе миску щей. Она вела себя так, будто это был её дом.

- Ты сука, - просто пожала плечами Любаша.

- Ты заставила меня убить Яровита! Моего друга! - Тур стиснул зубы так, что послышался скрип.

- Давай оставим это в прошлом, Тур. Зато ты счастлив! - она с нескрываемым отвращением оглядела Любашу. - Я вернула тебе эту... мертвячку.

- Опусти голову в миску, - вдруг произнесла Любаша.

Её голос изменился. Он стал вибрирующим, многослойным, будто в нем шептали тысячи утопленников. Это был голос мавки, которому живая плоть не могла сопротивляться.

Дана замерла. Её лицо задергалось, рука с ложкой безвольно упала, и ведьма, выпучив глаза от ужаса, начала медленно склоняться над столом. Она опустила голову прямо в щи. Раздалось бульканье - Дана захлебывалась похлебкой, её тело забилось в судорогах, но она не могла поднять головы.

- Хватит! - крикнул Тур, видя, как Дана синеет. - Любаша, остановись!

Мавка лишь садистски улыбалась, наслаждаясь властью.

- Хватит, прошу! - Тур схватил Любашу за плечи и сильно встряхнул.

Заклятие спало. Дана резко отпрянула от миски, заходясь в мучительном кашле. Она жадно глотала воздух, выплевывая капустные листы. Лицо её было красным, глаза слезились.

- Это я... сука?! - вскрикнула она, как только смогла дышать.

- Скажи спасибо, что они остыли, - Любаша самодовольно скрестила руки на груди.

Дана, протерев лицо рукавом, как ни в чем не бывало налила себе новую порцию. Голод был сильнее гордости.

- Ты пришла нас объедать? - нахмурился Тур.

- Нет. Договориться, - сказала она с набитым ртом.

- О, нет! Я на это снова не пойду! - Тур замотал головой.

- Да никого не надо будет убивать, расслабься, - отмахнулась ведьма.

- Да неужели? А ты умеешь иначе?

Дана отставила миску и посмотрела прямо на Любашу.

- Ты вернешь мне ребенка, Тур, а я залатаю твоей мертвой невесте дыру в спине. По рукам?

В избе воцарилась такая тишина, что было слышно, как за печкой сверчок пробует свой голос. Любаша ахнула, невольно прижимая руку к груди.

- Что?

- Ты не расслышала? Я сказала, что это самые мерзкие щи в моей жизни! Но по делу... Да, Тур. Я дам ей амулет. Снимать его надо только на полную луну. Всё остальное время у неё будет плоть. Настоящая, теплая плоть. Она сможет чувствовать вкус еды, дрожать от холода, болеть... и, в конце концов, она сможет по-настоящему лечь с тобой в постель. Порадовать… - она лукаво улыбнулась, смущая парня.

- Мне и так хорошо, - фыркнула Любаша, отходя к окну, но Тур видел, как дрожат её пальцы.

- Тебе - может быть. А вот Тур вряд ли мечтает вечно делить ложе с трупом... который к тому же рыбой воняет.

Любаша медленно повернулась к печи. Она занимала почти пол-избы, её беленый бок светился в полумраке. Мавка положила ладонь на чугунный заслон. Внезапно внутри печи само вспыхнуло пламя, хотя Тур не подбрасывал дров. Щи стали нагреваться.

- У тебя есть время, пока не закипит, - Любаша посмотрела на Дану с ледяной усмешкой. - Догадываешься, что будет потом?

- Да, Тур. У тебя хороший вкус. - хмыкнула Дана, поднимаясь. - Мне пора. Подумай над предложением.

Она направилась к выходу, но у самой двери Тур окликнул её.

- Дана. Зачем тебе так нужен этот ребенок? – тон был таким ласковым и сочувствующим, что девушка дрогнула.

Ведьма замерла. Её плечи опустились, и вся спесь мгновенно слетела, обнажив израненную женщину. Она обернулась, и парень увидел в её глазах не хитрость, а бескрайнюю пустоту.

- Я не могу иметь детей, Тур. Никогда не могла. Этот ребенок - всё, что у меня осталось от Белогора. Единственная нить. Я уже люблю его больше жизни. И я спасу его. С Верой он умрет. Помнишь, что было на Черте? Он проклят. Только ведьма сможет удержать эту тьму внутри него. Я дам ему жизнь, которую он заслуживает. Я прошу тебя, Тур... Сделай это не ради меня. Сделай это ради невинной души.

Она хлопнула дверью. Любаша тут же щелкнула пальцами, и за окном снова хлынул ливень, затрудняя путь Дане. Тур осуждающе посмотрел на мавку, но та лишь невинно улыбнулась.

31. Сияние опала

Тур ждал этого дня с тем же чувством, с каким приговоренный ждет плахи. Он старался не заходить на ту часть площади, где могла встретиться Вера, но слова Даны о проклятии гвоздями сидели в его черепе. «Он умрет, если останется у Веры». В глубине души Тур надеялся, что ведьма лжет, что это лишь её коварная жажда обладания. Он поклялся себе: он отдаст ребенка только в том случае, если сам увидит в нем печать Нави.

День выдался душным, грозовым. Воздух замер, предвещая бурю. В избу ворвалась запыхавшаяся девчонка, внучка местной повитухи.

-Тур! Дядька Тур! Скорее в баню! Там Вера... Старуха Степанида говорит -не сдюжит!

Тур сорвался с места, прихватив сумку с настоями. Баня стояла на отшибе, у самого ручья. Внутри царил густой, липкий пар, пахло горькой полынью и кровью. Старуха-повитуха обернулась к нему, утирая пот.

-Нужно облегчить боль, знахарь. Ребенок не хочет выходить. Сидит поперек, цепляется... Там что-то не так. Стены стонут, Тур.

Вера металась на полке, не узнавая его. Её крики переходили в хрип, а кожа стала серой, как зола. Стены бани, старые бревна, вдруг начали сочиться темной, маслянистой жидкостью, похожей на деготь. Воздух в тесном помещении заледянел, несмотря на растопленную печь, а тени от свечи начали удлиняться и извиваться, словно живые змеи. Каждое сокращение тела Веры сопровождалось глухим рокотом где-то под полом, будто сама земля содрогалась от ужаса перед тем, что должно было родиться.

-Пей, Вера! Пей до дна! -Тур силой влил ей в рот отвар мака и спорыньи.

Затем он приступил к обряду. Развязал все узлы на одежде Веры, открыл заслонку печи и дверь, выпуская «запертую долю». Он шептал заговор, призывая Рожаниц, окроплял углы заговоренной водой.

-Расступись, плоть, открой путь жизни, не пускай смерть в ворота! -гремел его голос, перекрывая стон бревен.

Наконец, с последним, надрывным криком, от которого у Тура заложило уши, ребенок вышел. Степанида подхватила его, но тут же истошно вскрикнула, отпрянув и чуть не выронив сверток. Тур перехватил его сам.

В руках у него было нечто, лишь отдаленно напоминающее человеческое дитя. Тельце было покрыто тонкой, полупрозрачной кожей пепельного цвета, сквозь которую пульсировали черные жилы. Пальцы на руках были неестественно длинными, с острыми, загнутыми коготками. Огромные, лишенные белков глаза, они смотрели на Тура с мудростью и злобой древнего существа. Малышка не плакала. Она дышала тяжело, со свистом, и от каждого её выдоха по стенам полз иней.

-Она была права... -обомлел Тур, чувствуя, как холод от существа проникает сквозь его кожу.

-Что... что там? -Вера приподнялась на локтях, её глаза ввалились, волосы прилипли к лицу.

Тур молча подошел и наклонился, показывая ей дочь. Вера замерла. В следующую секунду она впилась зубами в собственную ладонь, чтобы не закричать, но приглушенный вопль ужаса всё равно вырвался из её груди.

-Чудовище! Нежить! Морана её подменила! -верещала повитуха, забившись в угол.

-Это... девочка? -Вера словно провалилась в бред, её взгляд метался по уродливым чертам ребенка.

-Да, -глухо ответил Тур.

-Моя дочка?..

-Да, Вера. Твоя.

-Дай её мне.

Тур помедлил. Дитя в его руках начало мелко дрожать, черные вены на личике вздулись. Он бережно передал её матери. Вера приняла ребенка, и её лицо исказилось в немыслимой смеси отвращения и исступленной нежности. Она разглядывала перепончатые ушки, чешуйчатые пятна на крошечной груди. Это было её продолжение, изуродованное проклятием земель, с которых они бежали.

-Как же так... -прошептала она, и слеза упала на серую щечку младенца.

Девочка дернулась, издав звук, похожий на шипение гадюки.

-Она умрет, Вера, -проскрежетал Тур, и его голос дрогнул. -Ты помнишь тех детей у верзитов, которые угасали за седмицу? Здесь сила Черты впилась прямо в кость. Она сгорит изнутри через пару дней.

-Помню... -Вера прижала «монстрика» к себе, закрывая глаза.

Ощущение полной обреченности накрыло баню тяжелым саваном. Она была готова сидеть так вечно, пока жизнь не покинет их обоих.

-Вера, отдай её мне, -ласково, почти шепотом попросил парень. -Я позабочусь о ней.

-Нет, Тур. Пускай она умрет у меня на руках. Это моя кара. Моя тихая смерть.

-Ты так хочешь её гибели? -Тур подался вперед, заставляя её смотреть на себя. -А если бы её можно было спасти? Если бы у неё был шанс вырасти, увидеть солнце, стать сильной?

-Как? -Вера подняла глаза, в которых вспыхнула безумная надежда, омытая слезами.

-Отдадим её Дане. Она ждет за лесом. Она ведьма, Вера. Только такая, как она, сможет удержать эту тьму, перековать её в силу. Сама знаешь, Дана видит то, чего не видим мы.

-Нет! -Вера инстинктивно сжала ребенка крепче, и девочка хрипло пискнула. -Ты не понимаешь! Как я могу отдать свою кровь ведьме?! Она съест её, превратит в свою рабыню, принесет в жертву на болоте!

-Вера, твоя дочь умрет здесь, в этой бане! -Тур повысил голос, и в его глазах, обычно спокойных, заблестели слезы. -Спаси её жизнь! Дай ей вырасти! Дана не съест её -она хочет её больше всего на свете. Она даст ей то, чего не дашь ты -будущее.

- Нет… Нет…

- Вот, опять, Вера. Тебе дороже собственные интересы, чем жизнь ребенка, - горько хмыкнул парень.

Вера посмотрела на дитя. Девочка открыла свои черные провалы глаз и вдруг коснулась когтистой ручкой щеки матери. Это движение, такое человеческое и такое беззащитное, сломало Веру. Она зарыдала -беззвучно, одними плечами. Оставить ребенка -значит убить. Отдать -значит потерять навсегда, но сохранить жизнь.

Она медленно поднесла ребенка к лицу, поцеловала в холодный, покрытый чешуйками лоб дрожащими губами. Это был долгий, прощальный вдох.

-Расти... -прошептала она.

Вера дрожащими руками протянула сверток Туру и тут же отвернулась к стене, закрывая лицо волосами.

-Уноси... пока я не передумала! -голос её был похож на хруст ломаемых костей. -Но только если Дана вернется! Через десять лет! Приведет её сюда, живую, на своих ногах! Чтобы я увидела её глаза! Клянись, Тур! Клянись всеми богами!

-Я сделаю всё, что в моих силах, Вера. Клянусь. Ты поступила правильно. Ты спасла её.

Тур выскочил из бани под начавшийся ливень. Он бежал к лесу, прижимая к груди странное, холодное существо, которое могло стать либо величайшим спасением, либо величайшим проклятием их земель. А позади, в душной темноте бани, осталась женщина, чье сердце в этот миг умерло вместе с последним криком улетающей надежды.

Дана была неподалеку, на опушке, где тени деревьев ложились на землю длинными костлявыми пальцами. Она не находила себе места. Обычно величественная, статная ведьма, державшая в страхе поселение, сейчас выглядела как загнанный зверь. Она металась из стороны в сторону, сминая тяжелый подол своего изодранного платья. В какой-то момент она остановилась и начала судорожно, до крови грызть ногти -привычка, совершенно ей несвойственная, выдающая высшую степень нервного истощения.

-Тур! -вскрикнула она, когда фигура парня показалась из пелены дождя.

В ту же секунду из её черных глаз, не знавших пощады, брызнули слезы. Это не была хитрая игра -это была чистая радость. Она бросилась к нему, и её руки, обычно твердые и холодные, задрожали, когда она потянулась к свертку.

-Бог мой! Какая красавица! -ахнула Дана, выхватывая дитя.

Тур замер, не веря своим ушам.

-Дана, ты что… Ты посмотри на неё. Она же…

-Ты посмотри, какая она большая! Богатырша! Вылитый отец! -ведьма прижала к себе серое, покрытое чешуйками тельце, не замечая ни когтей, ни жутких глаз.

Для неё это не было проклятием -это была сила. Она целовала ребенка в холодный лобик, шептала ласковые слова, и её лицо сияло таким искренним счастьем, что Тур на миг забыл, кто перед ним.

Дана нежилась с младенцем, баюкала его, игнорируя то, как ребенок шипит и выпускает коготки. В её глазах эта маленькая нежить была венцом творения.

-Тур, спасибо! Я никогда, слышишь, никогда этого не забуду! -она едва не задыхалась от нахлынувших чувств, прижимая сверток к сердцу.

-Дана, ты сможешь её исцелить? -тревожно спросил парень, глядя на то, как черные вены пульсируют на висках малышки.

-Конечно! Я всё сделаю, Тур! Теперь всё будет иначе. Как Белогор будет рад, если бы ты только знал…

-Он жив?

-Почти… -Дана на мгновение помрачнела. -Но этот ребенок вернет его к жизни. Её кровь, её связь с ним… Он всегда мечтал стать отцом, Тур. Справедливым, сильным. А я -матерью. Спасибо тебе!

-Дана, есть условие, -Тур перегородил ей путь. -Через десять лет ты и девочка должны прийти сюда. Показаться Вере. Она должна знать, что не зря её отдала.

-Да. Пусть так. Это честно, -легко отмахнулась ведьма, не в силах оторвать взгляда от ребенка. -Где Любаша? Я должна отдать ей обещанное.

Они направились к реке. Весь путь Дана не умолкала: она напевала странные колыбельные, смеялась и обещала девочке весь мир, будто та уже понимала её. Любаша ждала их на берегу, сидя на мокром камне. Её белое платье сливалось с пеной у берега.

- Это ты дождь напустила? – проворчал парень.

- Да. Для пущей трагедии, - хихикнула она.

-Оставь нас, -велела Дана Туру.

-Давай подержу, -Тур протянул руки к ребенку.

Дана на секунду замерла, вцепившись в сверток -в её глазах мелькнуло подозрение, страх, что сокровище отнимут. Но, взглянув в честные глаза Тура, она выдохнула и передала ему дочь. Доверилась.

-Поздравляю с первым украденным ребенком, -Любаша повела плечом, не сводя взгляда с Даны. -Приятного аппетита.

-Держи, -Дана проигнорировала колкость и небрежно сунула мавке амулет на кожаном шнурке. -Будь осторожна. С ним ты станешь смертной. По-настоящему.

Любаша поднесла амулет к лицу. Это был голубой опал, заключенный в хитросплетение серебряных нитей, напоминающих застывшие речные струи. Внутри камня будто перекатывалась живая капля воды. Это был символ реки, её силы и её жизни.

-Спасибо, -тихо сказала Любаша. -Надеюсь, что с ним мои щи станут вкуснее.

-Ну, это чересчур. На такое ни одна магия не способна, -Дана впервые за вечер слабо усмехнулась. Любаша ответила ей короткой, понимающей улыбкой.

-Теперь ты оставишь Тура в покое? -беззлобно, скорее из любопытства спросила мавка.

-Да. У меня теперь есть забота поважнее, -Дана кивнула на ребенка в руках Тура. -И тебе не помешало бы подумать. Не место мертвым среди живых. Долго ты этот маскарад не продержишь, это чревато последствиями.

-Ты тоже не из мира живых, так что не тебе меня учить, -Любаша высокомерно приподняла бровь, сжимая амулет в кулаке.

-Ты права… Рада была познакомиться.

Они обменялись колкими, но полными взаимного уважения улыбками. Дана поспешила забрать ребенка у Тура, обняла сверток так, словно это была вся её жизнь, и, не оборачиваясь, скрылась в густой чаще леса.

Любаша осталась стоять на берегу, задумчиво рассматривая опал, чувствуя, как от камня исходит странное, пугающее тепло будущей жизни. Или будущей смерти.

-Боишься? -негромко спросил Тур.

Они остались на берегу одни. Ветер затих, и только река лениво лизала прибрежные камни, точно шепчась о чем-то своем. Любаша казалась совсем призрачной, почти прозрачной. Она держала амулет на ладони, и её пальцы подрагивали.

-Стоит ли оно того, Тур? -она вдруг посмотрела на него, и в её белых глазах отразилась такая беззащитность. -Если я стану человеком… если я снова смогу чувствовать боль, холод, старость… не разочаруешься ли ты?

Тур подошел ближе, его мощная фигура загородила её от холодного речного ветра. Он коснулся её щеки -осторожно, как касаются лепестка редкого цветка.

-Сама решай, Любаша. Я полюбил тебя живой девчонкой, я любил тебя речной девой. Я люблю тебя любой. Главное -что ты здесь, со мной.

Он очаровательно улыбнулся, и эта улыбка -честная, теплая, пахнущая лесом и домом -стала последней каплей. Любаша решительно накинула шнурок на шею.

Опал на груди вспыхнул ослепительным лазурным пламенем. Магия Даны, густая и древняя, окутала девушку коконом из синего света. Тур зажмурился, а когда открыл глаза, перед ним стояла уже не мавка.

Мертвенная белизна кожи сменилась нежным, персиковым румянцем. Белые, как кость, волосы налились живым, золотистым блеском. Но главное -её спина. Пустая, зияющая дыра затянулась крепкой, гладкой кожей, под которой теперь скрывалось живое, бешено колотящееся сердце. Её глаза обрели глубину и цвет -теперь они были как летнее небо после грозы.

-Ты потрясающая… -прошептал Тур, не в силах отвести взгляда.

Любаша медленно провела руками по своим бедрам, ощущая грубую ткань платья. Она глубоко вдохнула и вдруг почувствовала запахи: запах сосен, сырого песка и… запах Тура. Горьковатый, мужской, манящий. Она самодовольно ухмыльнулась. Прежняя робость исчезла, уступив место хищной, пробудившейся женственности. Она сделала шаг к нему -медленный, вкрадчивый.

-Нам давно было пора кое-что сделать, -её голос теперь был низким, грудным, лишенным потустороннего эха.

Она сверкнула глазами, и Тур всё понял без слов. Он больше не боялся сломать её. Он больше не боялся обжечься о её ледяную кожу. Жажда, копившаяся долгие луны, прорвалась плотиной. Он шагнул навстречу, обхватил её лицо ладонями и жадно впился в её губы. Они были горячими. Живыми. Влажными.

Тур повалил её на прибрежный песок, сминая своим весом. Любаша вскрикнула -не от испуга, а от восторга. Она обвила его шею руками, притягивая еще ближе, впиваясь ногтями в его крепкие плечи. Больше не было холода могилы. Только обжигающее тепло двух тел.

Его ласки были грубыми, требовательными; он срывал с неё одежду, будто пытался убедиться, что под ней действительно живая плоть. Руки жадно исследовали каждый изгиб её нового тела. Любаша отвечала ему со страстью, на которую способна только та, что вернулась с того света. Она выгибалась под ним, ловя губами его тяжелое дыхание, отдаваясь его силе без остатка.

Песок впивался в кожу, река шумела где-то совсем рядом, но для них мир сузился до этого клочка земли. Тур брал её властно, выплескивая всю ту боль и тоску, что терзали его всё это время. А Любаша смеялась и стонала, чувствуя, как внутри неё разгорается пожар. Она была теплой. Она была живой. Она наконец-то была его.

***

Прошли годы, и тени прошлого окончательно растворились в густом тумане над рекой. Жизнь у дубовичей потекла своим чередом, но в самой её сердцевине теперь жила легенда о знахаре, и его странной, прекрасной жене.

Тур построил избу там, где лес вплотную подступал к речной заводи. Это был крепкий дом из темного дуба, с резными наличниками, но главное -его крыльцо спускалось почти к самой кромке воды. Он знал, что Любаше всё еще нужно чувствовать дыхание реки, чтобы не тосковать.

Деревенские долго крестились, завидев белую тень у воды, но время и нужда -лучшие учителя. Любаша быстро стала для села незаменимой. Если наступала засуха, она снимала амулет, уходила на середину реки, и вскоре над полями дубовичей проливался благодатный, мягкий дождь. В голодные зимы она просто хлопала в ладоши, и рыба сама прыгала в сети рыбаков. Её приняли как хранительницу, добрую силу, живущую по своим правилам. И как веселую девушку, которая на праздниках танцевала дольше всех.

Однако Любаша не спешила навсегда запирать себя в человеческом теле. Она надевала амулет Даны лишь тогда, когда Тур возвращался домой, или по праздникам, чтобы покрасоваться в нарядных сарафанах. Ей нравилась свобода мавки: способность скользить сквозь водную толщу, смеяться в камышах и быть невидимой для чужих глаз. Но когда на небе всходила луна, она становилась теплой женщиной, засыпающей в крепких объятиях своего мужа.

Тур исполнил давнюю мечту Любаши. Рядом с их домом он построил гончарную мастерскую. Там, где земля встречалась с водой, Любаша творила чудеса из глины. Её кувшины и чаши были тонкими, почти прозрачными, украшенными узорами, напоминающими речную пену. Говорили, что вода в её посуде никогда не портится, а молоко остается холодным даже в самый лютый зной.

Сам Тур со временем превзошел своего учителя. Его слава как великого знахаря, способного исцелять не только тело, но и душу, разлетелась далеко за пределы земель дубовичей. Когда князь, страдавший от старой раны, прислал за ним гонцов, Тур не хотел уезжать, но Любаша лишь подмигнула ему: «Иди, бычок, заработай нам на шелка».

Тур стал личным знахарем князя. Он обзавелся почетом, богатыми одеждами и уважением бояр, но всякий раз, когда представлялась возможность, он сбрасывал парчовый кафтан и мчался обратно к своей реке.

Вечерами они часто сидели на крыльце, глядя на закат. Тур, в дорогой рубахе с княжеским клеймом, и Любаша -босая, с амулетом на шее, пахнущая глиной и озерной свежестью.

Был только один изъян в их идеальной жизни, о котором Тур с улыбкой рассказывал Збыславу за чашей медовухи. Несмотря на все старания, несмотря на человеческую плоть и годы практики, Любаша так и не научилась вкусно готовить щи. Они у неё то отдавали тиной, то были пресными, как речная вода, а порой и вовсе закипали сами по себе, превращаясь в несъедобное варево.

Но Тур ел их с аппетитом, причмокивая и глядя на свою жену влюбленными глазами. Ведь в мире, где он нашел свою любовь на самом краю Нави, вкус щей был самой малой из забот.