Развод у моря

1

— Тея, дорогая, передай мне графин, пожалуйста!

Тея протянула руку и взяла хрустальный графин, полный сливового компота. Она передала его тете Нателе, сидевшей через два человека слева, и откинулась на спинку стула, не в силах ни есть, ни делать вид, что ест. Невыносимо привычный, никогда не смолкающий шум голосов родни и гостей отдавался медленной пульсацией в ушах и перед глазами.

— Конечно, съездим все вместе, — услышала Тея, как Реваз самовольно превращает отпуск, во время которого она надеялась никого не видеть, уехать, в одиночестве прийти в себя, в часть плана отца всей семьей отдохнуть в Бакуриани.

Она не хотела смотреть Ревазу в лицо, но, опустив взгляд, увидела его руку, лениво потянувшуюся к вазе с фруктами. Пальцы с аккуратными ногтями и обилием темных волосков на внешней стороне у костяшек изящно отщипнули виноградину, и, блеснув золотом обручального кольца и дорогих часов, рука поднесла плод ко рту. Тея торопливо перевела взгляд на скатерть, отыскала на ней мелкую крошку и рассматривала, пока губы не открылись и не произнесли:

— Я хочу развестись.

Получился невнятный шепот, мгновенно затерявшийся в шуме застолья.

— Я хочу развода! — выкрикнула Тея, зажмурившись от осознания, что назад пути уже нет.

Тишина. Наконец-то… но совсем не такая, как ей хотелось бы.

— Тея, дочка, что с тобой? — обеспокоенный голос матери.

— У нее в последнее время нервы…

Если Тея и пожалела о сказанном на мгновение, то этот голос, в попытке замять, вернуть все в рамки приличия, говоривший о ней пренебрежительно-заботливым тоном, вернул решимость. Она не может больше ни видеть, ни слышать Реваза. Ни жить с ним.

— Тея, сходи на кухню, подыши свежим воздухом. — Тон отца был полон приближающихся раскатов гнева.

Она молча встала из-за стола и вышла. На кухне золовка хлопотала, разливая каймак по чашкам. Маленький Гио пытался дотянуться и ухватиться за материнскую юбку из ходунков.

— Тея, возьми его, пожалуйста, — попросила Нана, в очередной раз уворачиваясь от детской хватки и продолжая разливать кофе.

Тея вытащила племянника из его тюрьмы и прижала к себе, вдыхая сладкий младенческий запах тонких волосиков на затылке. Гио заерзал в ее руках и, взбрыкнув ногой, задел край стола. Стоявшее на самом краю блюдце рухнуло на кафель вместе с чашкой и каймаком в ней, чашки, в которые Нана уже успела долить кофе, с дребезжанием расплескали напиток по блюдцам и столу. Гио заплакал, на его ползунках расползалось кофейное пятно.

— Я же просила! — устало и зло всплеснула руками Нана. Она выхватила сына из рук Теи и скрылась за дверью, ведущей в коридор.

Тея собрала осколки с пола, вытерла его, и тут на пороге возникла мать.

— Где Нана? Сколько еще кофе ждать? — Она увидела беспорядок на столе и торопливо принялась выливать остатки кофе из чашек в раковину, тут же споласкивая их.

— Не стой, протирай быстрее. Ничего никому нельзя поручить!

Тея протянула руку и, сняв с крючка полотенце, принялась протирать первую чашку.

— А ты… вообще рехнулась? Как такое можно говорить? Что люди подумают? Что мы вас не воспитывали вообще?! И мужа так позорить! Не стыдно?!

Одиннадцать чашек. Тея открыла шкафчик в поисках двенадцатой. Точно такой же не было, поэтому она достала чашку из другого сервиза.

— Реваз хороший парень, любит тебя… родители его души в тебе не чают. Квартиру вам выбили, машину… детей осталось родить. Брак — это на всю жизнь, а не «не понравилось — разбежались». У всех бывают трудности, думаешь, у меня с отцом не было? Эта чашка не от этого сервиза, куда ты смотришь? Вот вечно так, витаешь в облаках…

— Гио разбил от этого.

— А Нана куда смотрела? Вам только дай волю, все разбить норовите, разломать. Включая собственную жизнь, — мать помешивала кофе в турке. — Отнесешь кофе, сядешь рядом с мужем, и чтобы больше я такого не слышала!

Тея потянулась к самому верхнему шкафчику, кончиками пальцев нащупала пачку сигарет. Отцовские. Обычно Тея не курила, но сейчас ей требовалось что-нибудь. Что-нибудь, что могло отвлечь.

— Не кури в помещении! — раздалось, едва Тея сделала первую затяжку.

Мать смотрела на нее, словно взглядом хотела вбить в пол.

Тея открыла дверь на лоджию, и вечерний прохладный ветер лихо отбросил занавеску ей в лицо. Она сделала шаг вперед, в сумерки, оттеняемые уличным фонарем на углу и ветвями высоких пирамидальных тополей во дворе.

— Совсем от рук отбилась! — услышала Тея за спиной, и по раздавшемуся следом звону фарфора о металл, поняла, что мать понесет кофе сама.

— Девочка моя, что случилось? — Недолгое уединение нарушила тетка. — Что Резико сделал? Чем провинился?

Тея любила слушать песни на иностранных языках. Когда слов не понимаешь, куда лучше улавливаешь ритмы, рифмы. Она попыталась представить, что тетя говорит на тарабарском языке. Или что это тополя под ветром сплетничают между собой. Обсуждают, кто за кого вышел, кто с кем спит, кто собрался развестись…

— Я поговорю с ним, отец поговорит… Что бы там ни было, нельзя так. Ты же хорошая девочка…

Тетя Натела положила руку ей на запястье, и Тея тут же сделала вид, что ей надо стряхнуть пепел, чтобы избавиться от этого прикосновения.

Паломничество на лоджию продолжилось и после того, как ушла тетка. Тее почти удавалось вслушиваться больше в шорох тополиных листьев, чем в увещевания. В ход пошла третья сигарета, голова начинала побаливать.

— Иди, отец зовет, — осуждающе позвала мать с порога.

Отец по-прежнему сидел во главе стола. Реваз — на диване, положив ногу на ногу и руку поверх, массивные часы выделялись на фоне темной ткани. Больше, кроме матери, в комнате никого не было.

Тея зашла. Сидеть ей не полагалось, но и от позы провинившейся школьницы было тошно. Она оперлась ягодицами о крышку фортепиано и сцепила пальцы у застежки джинсов.

— Из всех, кто к тебе сватался, ты выбрала Реваза. Сама выбрала. Я не вмешивался. Что теперь не так?

— Все, — прошептала Тея, и это не казалось ей преувеличением.

— Я поговорил с твоим мужем. Реваз сказал, что ничем тебя не обидел. Но, может, он нечаянно? Скажи, не стесняйся.

Что бы она не сказала, возражения найдутся, понимала Тея. Тебе показалось, ты преувеличиваешь, у тебя нервы. Она молчала, дергая браслет на запястье.

— Что молчишь? Перед всеми кричать «хочу развод» не стыдно было, а теперь сказать нечего?

Тея подняла голову.

— Я не могу с ним больше жить.

Отец, наливаясь гневом, встал из-за стола.

— Сил нет больше жить на всем готовом с мужем, который носит на руках?

— Как часы? — спросила Тея.

Отец осуждающе сдвинул брови.

— Всё шуточки?

— Нет. — Тея подняла глаза и стараясь, чтобы голос был твердым, сказала: — Завтра я подам заявление на развод.

— Никуда и ничего ты не подашь. Себя опозорила, а теперь хочешь еще и мужа, и семью опозорить?! — вмешалась мать.

— Чтобы разводиться, причину надо указать. А тебе кроме своих капризов назвать нечего, — отец презрительно махнул рукой.

— Тогда напишу, что изменила, — сказала Тея почти весело, с вызовом. Раз все остальное капризы…

Ошарашенные, злые глаза Реваза остановились на ней, а затем перебежали к лицу отца, которое, окаменев, налилось кровью.

— Она больная на голову, — злость Реваза как всегда прорвалась уничижением.

— Ты… ты… — звуки были больше похожи на бульканье, на шипение. — Кого мы воспитали… Какой позор! Шл… — отец втянул воздух, но не смог закончить слово, смысл которого, впрочем, Тее был ясен.

— Отари, сядь! У тебя сердце, тебе нельзя нервничать… — бросилась к отцу мать. Она усадила его на диван, возле Реваза и кинулась за сердечным к серванту.

Отец держался за сердце, а Тея чувствовала как стремительно уменьшается под грузом обвиняющих взглядов. Уменьшается так отчетливо, что ворсинки ковра становятся на глазах крупнее.

Мать дала отцу сердечное, повернулась, подошла и влепила Тее пощечину, хлестко, театрально, с прямой спиной — не только за семейный «позор», но и как демонстрацию зятю, что воспитывала Тею не такой, не для такого.

— Утром Тамази заедет, отвезет тебя к бабушке в деревню, — отчеканила мать. — Побудешь там, пока голову в порядок не приведешь. И пока Реваз не вернется с гастролей.

По дороге от родителей в их квартиру Тея молчала. Реваз уронил на светофоре:

— Дешевая мелодраматистка.

Остаток ночи Тея провела, собирая вещи. Щека еще горела, от переизбытка в организме никотина и кофе по позвоночнику периодически пробегала противная дрожь. Реваз пил и курил на кухне, но ей было почти все равно. Тея лишь надеялась, что он не напьется настолько, чтобы прийти в спальню продолжать выяснять отношения.

Под утро, не дожидаясь приезда брата, она тихо вышла из подъезда. Тополя с ветром переговаривались на тарабарском языке, дышать стало легче. Тея дошла до стоянки такси и поймала первую же машину до вокзала. Но там купила билет на электричку не до Телави, откуда до бабушкиной деревни было полчаса езды, а к Черному морю, до Батуми.

2

Батуми встретил Тею косыми от ветра потоками тропического ливня. Она не успела выйти с вокзала и пробежаться до стоянки такси в тридцати шагах как вымокла до нижнего белья. Если бы не погода, можно было дойти пешком — тетя Дали жила недалеко. Но Тея побоялась, что ее австрийским «лодочкам» и кожаной сумке тогда не выжить. За мутным от воды лобовым стеклом как сумасшедшие мотались «дворники» и пальмы, раскачиваемые ветром. Длинные холодные от воды пряди волос прилипли к мокрой коже и нейлону узорчатой рубашки.

— Тетя Дали, вы уж простите, что я в таком виде, — Тея переступила в немедленно натекшей с нее лужице на полу в прихожей, — и без звонка.

Тетя — троюродная или четвероюродная, Тея вечно путалась — всплеснула руками.

— Господи, моя хорошая, проходи быстрее! Разувайся и проходи. И сразу в ванную, я сейчас халат и полотенца принесу.

— Садись, покушай.

Тетя Дали, пока Тея приводила себя в порядок в ванной, разогрела в кухне обед.

— Спасибо.

Тея чувствовала легкую тошноту, то ли вызванную голодной слабостью, то ли переутомлением. Еда обретала вкус не сразу, а постепенно, с каждым глотком и укусом.

— Очень вкусно.

— Кушай, кушай. Я чай заварила, ученики подарили, а у нас пить некому — никто не любит. А тебе сейчас в самый раз — и согреться, и успокоиться. Поспать надо. А вечером кофе выпьем, поболтаем.

— Тетя Дали, у меня к вам просьба, — Тея знала, что проговорить это надо как можно раньше. — Если позвонят из Тбилиси, пожалуйста, скажите, что меня здесь нет.

Тетя мимоходом положила руку Тее на плечо, вставая, чтобы выключить чайник.

— Я ненадолго, как только что-нибудь подыщу… Может, у вас знакомые сдают?

— Ты поешь, поспи, а я уточню.

— Тебе повезло, что ни Дато, ни я еще никого не нашли, квартира пустует. Я все думала, может сдать — все же какие-никакие деньги будут. Но в итоге получится именно так, как Андро сказал — хорошему человеку, которому нужно.

Дом, куда тетя Дали привела Тею, оказался сталинской пятиэтажкой, с высокими потолками и ампирной лепниной. На тронутой патиной бронзовой табличке на двери, пока тетя Дали поворачивала ключ, Тея успела прочитать «№6 Литвиненко О.Н.».

— Олеся очень близкая мне была. Хороший человек и хирург от Бога. Уже полтора года, как ее нет. А сын все время в море.

Тея осторожно зашла вслед за тетей, осматриваясь. В узкой прихожей было темно и пахло старым, много раз смазанным мастикой деревом. Гостиная с большим окном выглядела застывшей во времени. На кухне было непривычно и непрактично много белого, но это Тее как раз и понравилось. Оттуда дверь вела на небольшой балкон с лепными балясинами.

— Дверь в спальню из гостиной, — сказала тетя Дали.

Тея вернулась из кухни. Дверей в гостиной было целых три — в прихожую и видимо еще в две комнаты. Тетя Дали подошла к двери у массивного серванта с красивыми, резными с матовым стеклом створками, и открыла ее.

— Вот это спальня.

Очень плотные шторы создавали полумрак. Кровать — металлическая, односпальная, стояла вдоль стены, высвобождая пространство для паласа и резного трюмо, больше рифмовавшегося с сервантом в гостиной, чем с кроватью. На трюмо было пусто и наверняка уже успела осесть пыль.

— Еще четыре месяца квартира свободна, — сказала тетя Дали.

И под этими словами Тея почувствовала «достаточно, чтобы либо развестись, либо смириться».

Когда тетя ушла, оставив Тею обживаться, она зашла в гостиную, постояла у окна, наблюдая за тихой жизнью батумского внутреннего дворика, положила зажатые в руке ключи на стол и осмотрелась. Взгляд зацепился за портретное фото на стене, сделанное наискосок, как было модно в 1950-е. С фото, слегка нахмурив густые брови, смотрела курносая молодая женщина в платье с кружевным воротничком. Она была не красавица, но симпатичная и решительная. Или симпатичная своей решительностью.

Первую ночь на новом месте Тея спала плохо — не только потому, что так всегда бывает, но и потому что металлическая кровать непривычно и громко скрипела при каждом движении. Что с этим делать, Тея не знала. Возможно, нужно смазать маслом? Но где именно? Так и не решив, она встала под звуки фортепианных гамм, доносившиеся откуда-то сверху. Почистила зубы и, заметив на окне в гостиной сморщившийся от засухи кактус, полила.

Наверху гаммы сменились полонезом Огинского, и Тея с удовольствием одной рукой стучала по воображаемым клавишам вместе с играющим, второй рукой придерживая турку с кофе на плите.

Днем Тея вышла погулять по городу, прошлась по Энгельса, свернула мимо памятника летчице к Пионерскому озеру. В парке пахло сыростью и застоявшейся водой. Тея неспеша обошла озеро несколько раз, наблюдая, как пионеры по команде тренера сосредоточенно гребут на байдарках, упрямые рыбаки медитируют с удочками, а вода полощет ветки ивы.

Чуть дальше за озером поднимались новостройки, недостройки, подъёмные краны — туда Тее идти не хотелось. Она вернулась на Энгельса и мимо старого дома с табличкой, гласящей, что в нем когда-то останавливался Есенин, вышла на бульвар. Гуляла долго, пока ноги не загудели.

На лестнице Тея встретилась со старушкой, чьи глаза были явно бодрее ног — пока ноги медленно, с усилием поднимались на каждую ступеньку, глаза внимательно осмотрели Тею до мельчайших деталей. Медлительность старушки была явно болезненной, но и выгодной тоже — она успела разглядеть, в какую квартиру шла Тея и даже не скрывала, что наблюдает намеренно.

В прихожей Тея включила свет, чтобы разуться, и с удовольствием поставив уставшие стопы ровно, босиком, обнаружила, что на тумбочке, куда она, войдя, положила ключ, прижатая телефоном лежит записка. Тея осторожно потянула бумагу, гадая — заходил ли кто-то в ее отсутствие или она просто раньше не заметила бумагу в полутьме.

«Здравствуйте, гость!

Надеюсь, вы подружитесь с моей квартирой. Мне кажется, она плохо переносит одиночество. Или точнее, мне кажется, что жилье, в котором не живут, очень быстро начинает пахнуть и ощущаться иначе — как покинутое место. В этом есть что-то «упаднически» печальное, как впрочем, и в том, чтобы возвращаться в пустую квартиру одному. Поэтому после смерти матери, уходя в рейс, я прошу пожить в моей квартире какого-нибудь хорошего человека. В этот раз я не успел найти его сам, но вполне доверяю выбору Дато и Дали Георгиевны.

Пользоваться можно всем, кроме личных вещей (они в маленькой спальне), кактус поливать раз в неделю.

Всего доброго,

Андро

P.S. Если вдруг явится кошак арбузной расцветки — покормить, по возможности осмотреть и по необходимости подлечить (если не трудно)».

Повинуясь импульсу, Тея написала ответ на обороте записки хозяина квартиры.

«Здравствуйте, Андро!

Хочется поблагодарить Вас за доброту и радушие. У Вас замечательная квартира, в ней тихо, уютно и можно побыть наедине с собой, а именно это мне сейчас очень нужно. Постараюсь беречь этот уют и тишину.

На фото в гостиной, полагаю, Ваша мама. Сочувствую Вашей утрате. Если напишите мне, где она похоронена, я могла бы приносить ей цветы и новости. Мне не трудно, я сейчас много и подолгу гуляю в одиночестве.

Сердечное спасибо,

Тея

P.S. Ваш «арбузный» гость пока не появлялся».

И только дописав, сообразила — моряки в море писем не получают.

Тея расставила в спальне на трюмо кремы для рук и для лица, духи «Шанель», которые привезла с собой, положила туда же расческу и снятое обручальное кольцо. Пустым трюмо ее пугало.

— Кажется, пора тут немного убраться, — вслух сказала Тея, выйдя в гостиную.

Она начала с серванта, перемыла и протерла всю посуду в нем и задвинутую в дальний угол тяжелую бронзовую статуэтку — типичный юбилейный подарок с гравировкой на основании «Дорогой Олесе Николаевне от коллектива Республиканской больницы». Потом перешла к книжному шкафу, вынимая и протирая книги и заодно знакомясь с литературными вкусами хозяев. Помимо обязательных в каждом доме Пушкина, Лермонтова, Руставели (в переводе с монументальными иллюстрациями Серго Кобаладзе), Ленина и Маркса, на полках стояли Шевченко, Блок, Грин, Гайдар, Табидзе, Жюль Верн и Джек Лондон, много специальной медицинской литературы, подборка географических атласов, учебники по судовождению, навигации и лоции, справочник судового механика, подписанные на форзаце «Литвиненко А.Н.» или «Литвиненко Андро».

В квартире Тея нигде не увидела следов третьего жильца. Мужские вещи тут все были «моложе» женских, и явно относились к сыну Олеси Николаевны, а не к мужу — фирменная зажигалка на кухне, импортный бритвенный станок в ванной, острые цельнолитые ножи из нержавеющей стали в ящике для столовых приборов, тоже явно привезенные из загранки. Все эти детали, а также отсутствие второго или парного портрета на стене в гостиной, отчество Андро, повторяющее отчество матери, односпальная металлическая кровать, навели Тею на мысль, что мужа и отца в этой семье не было. И не было близких родственников, которые могли бы присмотреть за квартирой на время отъезда.

До люстр из-за высоты потолков Тея не достала, как и до верхней части окон — тут нужна была лестница, а в остальном «генералка» заняла пару дней.

К запертой «маленькой спальне» Тея не подходила и даже не дергала ручку двери. Само наличие этой закрытой комнаты ее успокоило, как свидетельство, что хозяин квартиры не «блаженный» и соблюдает элементарные правила безопасности, убирая самое ценное с глаз и из-под рук случайных постояльцев.

Если Тбилиси ассоциировался у Теи с тополями, то Батуми — с пальмами и кленами. Она гуляла почти каждый день, постепенно приноравливаясь к резким переменам батумской погоды, когда ливень налетал внезапно, затапливал улицы, а следом как ни в чем не бывало из-за туч показывалось солнце. Если пальм было много на бульваре, то на улицах и в Пионерском парке чаще встречались клены и платаны. Один даже рос во дворе под балконом — непривычно разлапистый и бесформенный после колонновидных, устремленных ввысь тбилисских тополей.

Выходя за дверь квартиры Тея теперь выглядывала кота арбузной расцветки. Пару раз даже покискискала во дворе, но на зов прибежали лишь пара черно-белых котов. А однажды утром за завтраком, рассеянно взглянув в окно на балкон Тея увидела кошачий силуэт на балясине и поняла, что не там искала. Продольные темные полосы на темно-русом фоне с натяжкой, но напоминали арбуз.

Тея переложила часть молочной овсяной каши на кофейное блюдечко и открыла дверь на балкон. Кот мгновенно напрягся и перелез с перил на ветку клена, подальше от Теи. Она позвала «кис-кис» и, оставив блюдце с кашей, ушла обратно на кухню. Довольно долго кот оставался на дереве, потом осторожно вернулся на балкон, подошел к блюдцу, понюхал и… отошел. Ничего мясного или хотя бы сырного у Теи ни на столе, ни в холодильнике не было — она завтракала овсянкой с яблоком. Реваз придерживался специальной, танцевальной диеты, и за годы замужества у Теи вошло в привычку питаться так же.

Она не ожидала, что кот окажется таким «неручным», и к тому же останется голодным. Поэтому вышла снова на балкон, забрала блюдце, очистила, вымыла и налила в нее молока. Но кот опять не проявил интереса. Тогда Тея отварила в кружке яйцо и покрошила на все то же блюдце. Результат оказался тем же — понюхав содержимое блюдца «арбузик» окончательно исчез среди кленовых листьев.

На следующий день Тея раскошелилась на докторскую колбасу, отстояв (недолгую правда) очередь в продуктовом магазине. Положила пару колец на блюдце и принялась наблюдать. Арбузик осторожно подошел к блюдцу, принюхался и вдруг, схватив одним укусом оба куска, прыгнул на дерево. Тея постучала в оконное стекло от возмущения — эй, а хотя бы спасибо?!

Выходя на прогулку, она перечеркнула P.S. своей записки, так и оставшейся лежать на тумбочке в прихожей, и ниже дописала «Ваш «арбузик» очень переборчивый».

На следующий день Тея перешла от спонтанной охоты к стратегической. Порезала колбасу на мелкие кубики, как на оливье, чтобы невозможно было быстро схватить и сбежать. Кот остался есть из блюдца, но едва Тея шевельнула дверной балконной ручкой, исчез среди листьев клена. Тея отошла от двери, сделав вид, что занимает своими делами. Минут через пять-семь кот осторожно вернулся доедать. Почувствовав взгляд Теи, тихо подошедшей к окну, он повернул вытянутую голову с большими ушами и настороженно замер.

— Черт с тобой, — обиделась Тея. Колбасы она купила полкилограмма, с запасом, поэтому продолжала кормить «арбуза», но от попыток погладить отказалась.

Прогулявшись по Сталина до «Дома книги» Тея купила обычный школьный альбом для рисования и набор карандашей. А утром, намельчив колбасу, провела первый штрих по дешевой бумаге. Она уже очень давно не рисовала просто так, для настроения. И поймала себя на том, что быстро скатывается в шаблон. В рисунке виделся силуэт кота в общем, не конкретного Арбузика. Это разозлило — Тея не думала, что внутренний излом затронет ее и в этом тоже. Вырвала из альбома и смяла лист, но модель, вылизав миску, уже самовольно покинула балкон.

Она рисовала Арбузика каждое утро, с упорством, наверное, достойным лучшего применения. Выучила расположение пятен на шкуре. Обнаружила, что одно ухо погрызено, и края у него «зубчиками». Что цвет глаз — то зеленый, то почти ореховый. Что нос крупный, мужской. Но что-то характерное в его позе, в манере двигаться и застывать, ускользало либо срывалось в гротеск. И Арбузик словно специально, каждый раз исчезал, не давая ей закончить рисунок в один сеанс.

Было даже интересно — а с хозяином он вел себя так же?

Тея пыталась представить себе Андро-моряка — какой он? Мамин сынок за тридцать, пугливо-переборчивый как его арбузный кот? Или насквозь просоленный морской волк, разучившийся жить на суше? Она не решалась расспрашивать ни соседей (с которыми, впрочем, лишь вежливо здоровалась при встрече), ни тетю Дали, опасаясь, что такой интерес с ее стороны почти гарантированно будет прочитан как желание «прицениться». Она и сама перед собой смущалась этого интереса, понимая в глубине души, что ее излишнее внимание к хозяевам квартиры, где она временно живет, связано скорее с нежеланием думать о собственной жизни и собственных проблемах. Между тем, шли дни, недели, месяц прошел, два… Деньги — те, что Тея захватила с собой — заканчивались, даже несмотря на то, что за квартиру платить не приходилось.

3

Тея взяла кольцо — золотое, с фианитами и сапфиром в центре — подарок Реваза. Она не пошла в «Ювелирторг», потому что знала — там спросят паспорт, запишут фамилию. Вместо этого, прогулявшись до рынка, нашла окошко с надписью «Ремонт часов, очков и украшений», постучала и спросила у очень худого, горбоносого мужчины в берете и синем рабочем халате, не знает ли он, где можно продать кольцо. Умными, цепкими глазами мужчина обежал Тею взглядом и сказал:

— Зайдите со двора.

Старый, сырой и облезлый двор встретил Тею длинным темным проходом, но она продолжила идти вперед. Открылась дверь и тот же мужчина, выглянув, снова внимательно осмотрел Тею с головы до ног. Она ответила спокойным взглядом, зная, что ее внешность и вещи говорят в ее пользу.

— Проходите, — последовало сухое приглашение.

Мужчина осмотрел кольцо с лупой в свете маленькой, но яркой лампы, освещавшей его рабочее место, и сказал:

— Золото по весу, камень по каратам.

Тея поняла, что это означает «по цене лома», но согласилась. Деньги ей были нужны.

Тея надеялась, что сможет устроиться учительницей рисования в какую-нибудь школу, возможно даже в сельскую, где-нибудь в окрестностях Батуми — ведь квартиру все равно надо будет освободить к возвращению хозяина. Паспорт у нее был с собой, но для трудоустройства ей нужна была еще хотя бы трудовая книжка. А та лежала в отделе кадров театра, где работал Реваз и куда художником-оформителем ее устроил по блату свекор вскоре после свадьбы.

Тея написала заявление на увольнение по собственному желанию и письмо Кетеван — подруге, с которой они вместе учились в Академии художеств, с просьбой передать это заявление, без конверта и не лично в отдел кадров театра. «Лучше всего, попроси отнести кого-нибудь из мальчишек на углу у школы», — написала Тея. Кетеван была единственной, кто был достаточно эмансипирован и при этом не входил в круг общения Теи последних лет. Оставалось надеяться, что обида прерванного общения не заставит Кети отказаться.

Утром, покормив Арбузика, сходила на Главпочтамт, купила конверт, марку и отправила письмо в Тбилиси, обратным адресом указав здание вокзала.

С даты отправки Тея отсчитала четыре недели. На всякий случай накинула еще пару дней.

Арбузик все так же сбегал, едва пожрав, но Тея теперь не торопилась его кормить, сообразив, что в режиме ожидания он как раз стремится быть видимым — сидит на перилах. Так что Тея сначала рисовала, потом кормила и пила кофе, а потом шла гулять в Пионерский парк. Там она по настроению тоже делала наброски — ив, платанов, бликов на воде. Получалось чуть лучше, чем раньше, но все равно она была недовольна.

Денег Тея старалась тратить поменьше — основная сумма от продажи кольца предназначалась для поездки в Тбилиси. Тея не хотела забирать с собой сумку с вещами, которую привезла — и чтобы не возить вещи туда-сюда как лишнюю тяжесть, и чтобы оставить в Батуми что-то осязаемое, подтверждающее — она здесь была и вернется. Но понимала, что может не вернуться. Поэтому перед отъездом, купив билет, написала записку.

«Андро, если к Вашему приезду, меня здесь не будет, но останется часть моих вещей, прошу не беспокоиться и не искать меня.

Так вышло, что мне нужно уехать, и я не могу заранее знать, когда (и смогу ли) вернуться в Батуми.

Остающиеся вещи в основном не новые. Если сочтёте возможным, отдайте их тем, кому они могут пригодиться. Мне было бы приятно знать, что они послужили кому-то ещё. Если что-то покажется Вам лишним — поступайте по своему усмотрению.

За время, которое я провела в этой квартире, я искренне Вам благодарна. Здесь мне удалось немного прийти в себя и подумать. Это важно, и я этого не забуду.

С уважением и благодарностью,

Тея»

Оставлять вещи или записку тете Дали Тея не стала — не хотела впутывать пожилую женщину в возможный конфликт с ее родителями еще больше.

А записку, адресованную Андро, положила в гостиной, на столе, поверх стопки набросков Арбузика. Собрать вещи в сумку ей не хватило мужества, она оставила все, как есть, за исключением кухни, где выкинула все скоропортящиеся продукты и нарезала в блюдце Арбузику всю оставшуюся колбасу. Если сам за один раз не съест — вернется еще. Или другие коты учуют и доедят.

На вокзале в Тбилиси Тея позвонила из автомата в театр и спросила, получено ли ее заявление на увольнение и когда можно прийти за трудовой книжкой. После секундной заминки голос ответил, что да, получено, и она может подходить после обеда. Тея осторожно выдохнула, поблагодарила и положила трубку.

На автобусе она доехала до ЗАГСа и там заполнила заявление на расторжение брака. Поколебавшись, все же вписала в графу «причина» «не сошлись характерами». Сотрудница спросила:

— А муж где? И его заявление?

— Муж в командировке сейчас.

Работница ЗАГСа пробежалась по заявлению глазами еще раз, посмотрела на Тею и протянула заявление обратно:

— Развод по заявлению только одного из супругов только через суд.

За время обеда Тея успела доехать до театра. Глубоко вдохнув, сжала пальцы и вошла с черного входа. В отделе кадров сотрудница с непроницаемым лицом выдала ей трудовую и заставила расписаться в книге учета. Вот здесь надо было уже не просто торопиться, а бежать. Да, Реваз был на гастролях, но Тея была уверена, что свекру позвонили — не могли не позвонить, ведь это он устраивал ее на работу.

Быстрым шагом Тея вышла на улицу, толкнув тяжелую дверь. В переулке, куда выходил черный вход, было тихо и совсем мало прохожих. Оставалось свернуть на улицу, дойти до остановки, поймать такси или сесть на автобус.

Ее схватили за локти сзади, едва она свернула из переулка. Тея пыталась сопротивляться, но лишь ударилась локтем о дверцу машины, в которую ее запихнули. Там уже сидел один из друзей брата, следом втиснулся второй. Тея оказалась плотно зажатой посередине. И пока шипела от боли в локте, Тамази хлопнул передней дверью и завел машину.

— Надо же, до замужества меня не воровали, — пошутила Тея. Ушибленный локоть отдавал в плечо и запястье противной, электрической болью.

— Помолчи, — обдал ее презрением Тамази с переднего сиденья.

Точно так же, держа за ушибленный локоть, Тамази дотащил Тею до лифта, а потом от лифта в квартиру. На звуки из кухни вышла мать, с полотенцем на плече. При виде Теи, она издала полузадушенный возглас возмущения и наотмашь стегнула ее полотенцем, один раз, другой.

— Эгоистку мы вырастили! Неблагодарную эгоистку! Хочешь Академию художеств — пожалуйста! Лучше всех одеваться — пожалуйста! Замуж за кого выберешь — пожалуйста! Детей сразу не хочу — пожалуйста! — Удары сыпались и сыпались, но Тея оставалась на месте. — Ни о ком, кроме себя, думать не научилась! Ни о чем, кроме «сейчас вот так хочу»! Позорница! Отцу сердцем плохо — тебе плевать! Мать чуть с ума не сошла — тебе плевать! Брата позоришь, мужа позоришь — и хоть бы что! Неблагодарная! В детстве не била, жалела. А надо было — может, теперь бы не пришлось!

Мать выбилась из сил, замах полотенца стал слабее, а потом она остановилась. Посмотрела в глаза, а Тея в ответ постаралась не заплакать от боли. Пощечина, полученная напоследок, отдавала гневным бессилием.

— Тамази, уведи ее, плохо мне. Дышать нечем.

Брат запер Тею в детской, с Гио. В этом было и давление, и возможность освободить Нану от ежеминутного присмотра за ребенком. Гио сначала осторожно наблюдал за Теей, сидя в манеже, а потом неловко и неуверенно встал на ноги, вцепившись в край и загукал. Тея подошла и взяла его на руки. Встала с Гио у окна и принялась наблюдать с высоты шестого этажа сквозь тополиные ветви, как внизу ездят машины, ходят люди.

Позже пришла Нана с пюре для ребенка и тарелкой мамалыги для Теи. Накормив Гио, она ушла, но вскоре вернулась со школьной тетрадью и ручкой. Положила возле Теи.

— Просили передать, что ты не выйдешь, пока не извинишься. И пока не напишешь письмо Ревазу.

Рубцы от ударов на плечах и предплечьях припухли и болели. Но сейчас Тея больше всего жалела о том, что вообще поехала обратно в Тбилиси. Она могла бы с паспортом уехать из Грузии в любую другую республику СССР, сделать там новую трудовую. Или работать нелегально, но это была бы низкооплачиваемая и черная работа. Но, избалованная благополучием, побоялась.

Она просидела в комнате Гио пару дней, потом открыла тетрадь — с большими и малыми линиями и красными полями, для грузинского правописания — и начала писать.

«Ты был прав, Реваз. Я слишком увлеклась мелодрамой, а жизнь вмещает куда больше жанров. Мне жаль, что я была так наивна.»

В обед Нана забрала тетрадь, а вечером вернула со словами:

— Мало. Сказали, чтобы попросила прощения и обещала быть хорошей женой.

Следующие дни Тея просто лежала, прямо на полу, на ковре, периодически вставала, возилась с племянником и снова ложилась.

Нана пришла, усадила Гио в высокий стульчик и принялась кормить. Аккуратно набирая пюре в ложку, сказала:

— Ансамбль хотят отправить на зарубежные гастроли. Проблемных за границу не выпустят. А если Реваза заменят на другого солиста — сама понимаешь… Чем больше ты тянешь, тем больше они злятся.

Она переписала письмо, и его забрали. На следующий день Тею переодели, привели в порядок и повезли к свекрам — извиняться.

— Тея, девочка моя, ты устала быть и на работе, и за Ревазом ухаживать, я понимаю, — мягко сказал свекор. — Но надо было сказать. Зачем молча? Зачем убегать? Мы же не чужие, все понимаем. С батоно Арчилом я поговорил уже — никаких проблем в театре не будет. Будь дома, жди Реваза. Вернется — я с ним тоже поговорю. Не дело это, не маленький. Тебе теперь на ребенка надо время, пусть со своими диетами сам справляется. А ты к доктору сходи, Нанули уже договорилась — лучшего специалиста нашла. Поняла, моя девочка?

Тея кивнула.

От свекра со свекровью ее отвезли в квартиру Реваза.

Паспорт и трудовую не отдали.

Свекровь — Нанули — на следующий день отвела Тею к гинекологу. Ей сняли спираль и взяли кучу анализов, в том числе на все возможные венерические заболевания. Тея внутренне усмехнулась, поняв, что после ее «напишу, что изменила» и двухмесячного отсутствия родители Реваза решили подстраховаться.

4

Ансамбль Реваза должен был вернуться со всесоюзных гастролей через три недели — и эта мысль пускала по позвоночнику Теи тонкий ток отвращения. Больше всего она ненавидела в нем то, что он никогда не пачкался сам. Этого не требовалось — все делалось за него, его же задачей было очаровывать, поражать. И в танце — Тея признавала даже сейчас — хищная грация Реваза становилась магнитом, от которого было не отвести глаз. Но Тея видела и изнанку — сбитые в кровь ноги, ненавидимый ей легкий взмах кисти — «прочь» — как у уставшего от глупого обожания подданных падишаха, гневные истерики на малейший оттенок критики в рецензиях на выступления.

Ни Тее, ни Ревазу ребенок был не нужен, он нужен был родителям с обеих сторон, как подтверждение состоятельности семьи и как гарантия, что Тея больше не взбрыкнет.

Свекор нанял женщину, которая ночевала на диване в гостиной, готовила и убирала, чтобы Тея «могла отдыхать». В этом было и его сдержанное обещание «позаботиться обо всем», и тонкая издевка над Теей, которую наличие помощницы признавало неспособной на элементарные действия по хозяйству, а самое главное — в этом был ежедневный контроль.

Освобожденная от домашней рутины Тея обосновалась на лоджии — там у «помощницы» было меньше всего причин появляться, оттуда был виден двор и там «трамвайные» окна создавали хотя бы видимость света и воздуха — иллюзию свободы. Тея вытащила из шкафчика там же, на лоджии, свой мольберт, краски, кисти, палитру. И рисовала целыми днями, не обращая внимания ни на что другое. Краски не ложились, цвета не сочетались. Иногда Тея просто мазюкала ватман крест-накрест, туда-сюда, не подбирая цвета и не отрывая кисть. Это было даже не бездарностью — издевательством, растратой дорогих красок. Гойя в сумасшествии создал «Капричос», Тея же портила бумагу и краски как ребенок в истерике. Хоть и понимала — когда эти краски и ватман закончатся — новых ей не купят.

Тея вернулась к карандашам — не потому, что краски закончились, а потому, что кота Арбузика в Батуми она рисовала ими. Карандаши были единственным связующим звеном между временем, проведенным там, которое начинало казаться полузабытым сном, и сонным, вязким кошмаром настоящего. Она не рисовала кота, но рисовала детей, играющих в классики во дворе. И периодически складывала рисунки в «самолетики», пуская их с лоджии во двор. Дети включились в игру, нарисовав мелками на асфальте тетю в окне. Тея, высунувшись из окна, позвала их рисовать. Одна паника на лице помощницы в ответ на несанкционированное вторжение уже окупала экспромт, но Тея пошла дальше — попросила угостить детей чаем с печеньем. И пригласила порисовать с собой на лоджии. Пока она учила девочек рисовать, в гостиной помощница говорила по телефону. И видимо, получила добро или хотя бы указание не мешать. Ибо — дети.

Заинтересовались настолько, чтобы приходить, трое — Мака, Тико и Гаянэ. Поскольку Тея изъявила желание заниматься с ними бесплатно, у родителей не возникло возражений. Тея позвонила всем трем семьям, наслаждаясь напряжением помощницы.

Вечером свекровь перезвонила уже самой Тее, нажимая на необходимость отдыха, а Тея в свою очередь выставила ответный щит словами о том, что поняла: ее призвание не театр, ее призвание — дети, учить их такое счастье. Для свекрови это был положительный сдвиг, а Тея закрепила его, сказав, что уже договорилась с родителями, и теперь отказ будет выглядеть некрасиво.

Наверное, это было жестоко по отношению к пожилой женщине, но Тея, пользуясь молодостью и быстротой движений, каждый раз устраивала соревнование за право открыть входную дверь, и хотя кухня была к ней ближе лоджии, помощнице удавалось опередить Тею не всегда. Это были маленькие акты неподчинения — все, что оставалось Тее.

Испорченные каракулями краски ватманы Тея перевернула и использовала для рисования карандашами. Девочек она попросила приносить собственные принадлежности для рисования. Так в квартире появились школьные альбомы для рисования и чистые тетради. Тея могла бы использовать кого-то из девочек для передачи записки во внешний мир, но ей некому было ее передать. Неудачные рисунки она иногда по-прежнему отправляла самолетиками с лоджии — без подтекста, просто потому что это означало «я еще здесь».

В дверь позвонили слишком рано — девочки учились в первую смену и в это время должны были быть еще в школе. Но Тея все равно метнулась к двери, опередив замешкавшуюся у булькающей сковородки помощницу.

— Здравствуйте! Кажется, это выпало с вашей лоджии, — незнакомый мужчина протянул Тее пару ее рисунков.

Первый, смятый в форме самолетика, Тея действительно запустила с лоджии, но второй… Настороженные глаза, большие уши, одно из которых будто погрызено пилой… Арбузика она в Тбилиси не рисовала.

Мужчина взял из ее рук рисунок и перевернул. Тея непонимающе уставилась на него, а потом опустила глаза на оборотную сторону рисунка и прочитала мелкую надпись карандашом «Нужна помощь?».

Листы в руке дрогнули, Тея поспешила перевернуть рисунок и затараторить:

— Спасибо, да, я видела, этот кот постоянно сидел то в кустах, то на окне внизу. Значит, он ушел из дома и не вернулся? — Помощница выглянула из-за ее плеча, Тея не оборачиваясь почувствовала дыхание на шее. — Я забыла, этот окрас, как он называется?

— Кажется, арбузный.

У мужчины была типично кавказская внешность, ни курносого носа как у Олеси Николаевны, ни ее глаз, ничего. И по-грузински он говорил без акцента. Но знал про Арбузика.

— Точно, арбузный. Коты часто живут на два дома. Может, он хочет вернуться, а в том доме его где-то закрыли?

— Не исключено. Спасибо, пойду искать дальше. А вы присматривайте за лоджией и не теряйте больше рисунки.

— Вам спасибо. Это просто черновики, но благодарю за беспокойство.

Тея закрыла дверь и сразу отошла от нее. Помощница торопливо вернулась на кухню к сковородке, а Тея дошла до лоджии и села без сил на табурет.

Посидев несколько мгновений, дрожащими руками она взяла ластик и торопливо стерла карандашную надпись «Нужна помощь?». Ее трясло снаружи, но еще больше трясло внутри.

Тее стало по-настоящему страшно — потому что побег впервые с момента возвращения в Тбилиси стал возможной реальностью, реальностью с грузом риска, ответственностью за свою судьбу, с невозможностью повторного возврата и вовлечением другого человека с непредсказуемыми последствиями. Прошлая жизнь вдруг показалась ей не такой уж плохой. А вот необратимая неизвестность впереди — пугающей. Как и Андро. Если это был он, то он явно сумасшедший — нормальный не приехал бы в Тбилиси и не пришел. Да, он точно должен быть ненормальным. Вменяемый человек, вернувшись из рейса, убрался бы в квартире, раздал ненужные вещи и занялся собой. Чтобы ее найти, надо было расспросить тетю Дали. И быть достаточно убедительным, чтобы тетя Дали захотела говорить. Впрочем, она могла испугаться, потому что Тея не предупредила ее об отъезде. И Андро явно числился у нее в любимчиках, так что долго запираться она бы не стала.

Но мужчина, приходивший сегодня, наверное, не Андро. Значит, он рассказал кому-то еще. Поручил проверить. Родственнику? Другу? Или… она все-таки рисовала Арбузика здесь, в Тбилиси, просто убедила себя в обратном, потому что хочется верить, хочется быть спасаемой… хочется думать, что не сошла с ума. А если это всё же сам Андро? Отца она не видела — может, он у него армянин или грузин, отсюда кавказская внешность. И если он родился и вырос в Батуми, то вполне может говорить на грузинском свободно, без акцента. К тому же знакомые его зовут и книги он подписывает «Андро» — грузинским сокращением от Андрей. Нет, хватит. Тея вообразила себе, что знает Андро Литвиненко по одной записке и книгам в шкафу, а он решил, видимо, что знает ее по двум запискам и рисункам. Но то, что вообразила Тея, уже с треском расходилось при первом соприкосновении с реальностью. И она уже однажды придумала себе Реваза, но с ним по крайней мере не была связана благодарностью, и это давало моральное право уйти. А как будет с Андро — задумываться было страшно.

— Хочу найти фото со свадьбы, — заявила Тея помощнице, обеспечив себе благовидный предлог, чтобы перерыть шкаф в гостиной. Она намеренно разбрасывала вещи и фото и не складывала, создавая дополнительную работу. К тому же отвлекала помощницу бесконечными «а посмотрите». Той явно было интересно посмотреть, и чем дальше, тем больше некогда. Ближе к обеду, когда у помощницы накопились дела на кухне, а в гостиной благодаря усилиям Теи весь пол был усеян фотографиями, вытащенными из альбомов, Тея «смилостивилась», сказав с улыбкой «я сама уберу». И пока пожилая женщина занималась обедом, Тея распотрошила папку с документами, хранившуюся на полке ниже фотографий. В основном там были школьные и конкурсные грамоты Реваза, но там же Тея увидела свой аттестат и свидетельство о рождении. И быстро спрятала в карман халата.

Не паспорт и не диплом, но лучше, чем ничего. А сомнения… не исчезли, но потеряли в весе в процессе просмотра фотографий и в свете мыслей о том, что Реваз вернется меньше чем через пару недель. После обеда Тея несколько раз выглянула из окна лоджии во двор, но не увидела того мужчину. Пришли девочки, и Тея выбрала темой урока пионера, мечтающего о будущем. На куске ватмана она нарисовала мальчика-пионера, мечтающего у окна. А над ним в облачке свидетельство о рождении, аттестат и вопрос: «Когда?». Девочки рисовали свои мечты в облаках, а Тея за урок успела продублировать свою картинку дважды. И когда ученицы ушли, пустила все три рисунка самолетиками в кусты под лоджией.

Она ждала знака весь следующий день, внутреннее вздрагивая от любого шума. Дворник, подметая, громко ругался на людей, выбрасывающих мусор с балконов. Своих самолетиков Тея не увидела, поэтому нарисовала пионера снова и снова спикировала самолет в кусты.

Долго разглядывала себя в зеркало, прикидывая, сможет ли в школьной форме сойти за десятиклассницу, и пришла к выводу, что это было бы натяжкой — двадцать шесть не семнадцать. Хотя, встречаются и старшеклассницы, выглядящие взрослыми тетями. Как крайний вариант и если удастся раздобыть где-нибудь форму…

Тишина внешнего мира и успокаивала, и пугала. Ночь Тея почти не спала, мозг искал варианты побега и не находил.

Утром она снова выглянула из окна лоджии. Самолетика в кустах не было. Того мужчины — то ли Андро, то ли нет — тоже. Посередине двора на асфальте она увидела большие нарисованные часы, стрелки которых указывали ровно на 20. И сообразила — тому, кто их рисовал, или точнее по чьему поручению дети их нарисовали, важно было, чтобы смотрящий понял — ровно в восемь вчера, а не в восемь утра. Поэтому 20. По бокам от часов, обращенные к лоджии были нарисованы цифры — число и месяц. Через два дня. В восемь.

Следующие два дня Тея старалась не смотреть на часы, то наоборот с ужасом проверяла, на месте ли они. Вдруг это просто детский рисунок, а она приняла его за сигнал только потому, что искала любую зацепку, любой проблеск надежды? Тея не позволяла себе думать. Только делать и все. Постепенно, в три этапа, выкрутила громкость телевизора на максимум. Перелила подсолнечное масло в стакан для смешивания красок, смазала кисточкой петли и замки на двери в спальню и входной двери, за несколько попыток, урывками. Разлила остальное масло так, что пришлось полдня отмывать и пахло по всей квартире. Без конца отвлекала помощницу не давая ни на чем сосредоточиться, а в ночь перед назначенной датой — еще и выспаться. Она выматывалась еще больше сама — да. Но не позволяла себе думать или паниковать.

С утра позвонила свекровь. Насчет нового похода к гинекологу — за результатами анализов и рекомендациями. Завтра. Все хорошо, но немного понижен уровень гемоглобина. Тея выдохнула, положив трубку. Не из-за гемоглобина.

Но уже на обед ей приготовили сациви из курицы. Тея выглянула в окно — часы на асфальте зарисовали поверх какими-то уточками, рожицами, лучиками. Это хорошо.

Переодеваться нельзя — будет заметно и нет времени. А вот черная кофта помощницы, которую та вешала в прихожей… если накинуть поверх, халат будет не так бросаться в глаза. Хуже с тапочками, а туфли можно унести разве что в руках — потому что иначе каблуки будет слышно.

Ужин лег в желудке комом. После Тея уселась в гостиной смотреть телевизор вместе с помощницей. Стрелка настенных часов медленно ползла от семи вверх. Уже почти. Тея почувствовала, как ее словно в дурном сне парализует — все будто замедляется, руки и ноги тяжелеют. Она с ужасом подумала, что сейчас уснет. Потрясла головой, внутренне приказывая себе «Нет! Не смей!». Испуганно оглянулась — видела ли помощница, и тут же подумала, что этот испуг сам по себе — улика. Помощница, кажется, не заметила, увлеченная передачей.

Пора. Тея слой воли вытащила себя из кресла. Собиралась сказать «Я в туалет», но поняла, что на это силы не хватит. Вышла в коридор и действительно зашла в туалет. Плеснула в лицо холодной воды. Нащупала в кармане аттестат и свидетельство о рождении. Тихо вышла, схватила лодочки с обувницы, сдернула черную кофту с вешалки и… поняла, что с занятыми руками не может отпереть дверь. Освободила руки, сложив все на обувницу, медленно потянула ручку. Едва дверь открылась, Тея схватила туфли и побежала. Шесть пролетов вниз, подъезд, крыльцо. Она выскочила, дезориентированная, оглядываясь, пытаясь понять и разглядеть — куда дальше?

Увидела, как подъезжает темный, замызганный «запорожец», и бросилась навстречу. Села и уже в салоне смогла разглядеть, убедиться, водитель — тот. Обернулась, движимая страхом увидеть, как весь дом выбегает за ней в погоню, но увидела лишь заходящего в подъезд соседа с авоськой. Время снова потекло невыносимо медленно, казалось, что «запорожец» выезжал со двора и встраивался в уличный поток целую вечность.

Чем дальше они ехали, тем больше темнело. И это было единственным, что успокаивало Тею. Она ощущала себя натянутой струной, и то сидела ровно, сложив руки на коленях, то поворачивалась и оглядывалась.

Где-то за Дидубе машина неожиданно повернула и въехала в какой-то открытый двор. Мальчишка лет десяти закрыл за ними ворота, Тея вопросительно посмотрела на водителя.

— Туда, — он показал на пристройку, из дверей которой уже выходил другой мужчина. — Переодеться.

В пристройке Тее дали чью-то ношенную одежду — юбку и водолазку. Юбка подошла впритык, еле застегнувшись, а вот растянутая водолазка оказалась великовата. Туфли Тея надела еще по дороге. Карманов в юбке не было — и тем более не могло быть в водолазке, потому свидетельство и аттестат Тея оставила в кармане халата, который свернула в плотный, компактный четырехугольник. Во дворе, когда она вышла, мужчины пожали друг другу руки, попрощались, и Андро (или тот, кого он послал) пересел за руль иномарки, которая уже стояла там, когда «запорожец» въезжал во двор, и которая, как подумала Тея, уж точно ему и принадлежала.

В машине, сев на пассажирское место, Тея сложила халат с документами на колени и, оборачиваясь, провожала взглядом Тбилиси, пока они не выехали на дорогу до Мцхета. Когда Тея повернулась вперед, попрощавшись с огнями ЗАГЭС, мужчина сказал:

— Ну здравствуйте, гостья.

И Тея зарыдала. И замахала руками, чтобы он не утешал и не вмешивался.

5

Когда Тея отрыдалась, Андро включил радио — негромко — и протянул ей термос.

Но Тея не смотрела на термос, она смотрела на руку — такую же волосатую, как у Реваза. И подумала: «Слава Богу, без колец». Не было не только обручального — не было и тяжёлого перстня, который Реваз любил носить вне сцены.

— Чтобы откинуть кресло, надо потянуть рычаг под ним справа. Или можно остановиться и перегруппироваться — на заднем сиденье удобнее спать.

Тея покачала головой. Она налила себе кофе в крышку термоса, но не пила — грела руки. Темноту освещали фары встречных и впереди идущих машин. Ей хотелось быстрее, хотелось, чтобы они летели на максимальной скорости.

— Что дальше? — устав сдерживаться, спросила Тея, потому что этот вопрос одновременно жёг и леденил её изнутри.

— Следующая остановка в Зестафони. Нужно сразу подать заявление на получение паспорта, и там не будут задавать вопросов. Дальше — как пожелаете.

Паспорт без лишних вопросов… Тея замолчала, испугавшись. Она ехала с человеком, который слишком хорошо понял её нужду. А главное — имел связи, раз мог решить такой вопрос. «Дальше — как пожелаете» было правдой?

Осторожно сделав глоток кофе, Тея поправила свёрток халата на коленях и сказала:

— Мне нужно продать серёжки. Я понимаю, что их стоимость, наверное, не покроет цену паспорта, да и отдать вам эти деньги я сейчас не смогу. Но я отдам. Однажды.

Серьги-кольца, модные, без камней, она надела специально, рассчитывая продать, чтобы продержаться первое время. А сказала об этом, чтобы он знал — она понимает, что услуга стоит дорого, и готова платить, когда обустроится. И чтобы он назвал цену. Сейчас.

— Мама оперировала дочку начальника паспортного стола в Зестафони, когда та была маленькой. Сейчас у неё уже свои дети, — ответил Андро.

И чуть позже добавил:

— Думаю, надо познакомиться официально. Меня зовут Андрей, чаще — Андро.

Он протянул руку для рукопожатия, а Тея пролила кофе на халат и юбку, дёрнулась — документы! — и сказала:

— Теона, чаще Тея.

Она пожала руку быстро, мимолётно, чтобы он побыстрее снова взялся за руль, а ей самой можно было проверить, не пострадали ли документы, и почистить юбку.

Какое-то время они молча ехали под звуки радио, пока Тея не сказала:

— Наверное, мне лучше поменять имя в паспорте. Если это возможно.

Андро ответил:

— Это разумно. А возможно ли — уточним на месте.

Она подумала о том, что старое имя есть в аттестате. И что ей будет сложно откликаться на новое, если оно будет слишком отличаться. И выбрала имя Тина — с учётом схожести и того, что, будучи художницей, она сможет переправить в аттестате Теона на Тина.

В Зестафони они приехали в третьем часу ночи. Как и в Тбилиси, въехали в какой-то частный двор, где их ждали. Тею отвели к свежезастеленной кровати, и она с трудом отключилась, слишком измученная и для того, чтобы заснуть, и для того, чтобы бодрствовать.

Проснулась Тея с тяжёлой головой и не сразу поняла, где находится — место было непривычным, к тому же ночью, в электрическом свете настольной лампы, комната казалась другой. Тея встала, прислушиваясь к незнакомым голосам в отдалении, к звукам и запахам чужого жилья. Перед сном она переоделась в халат и повесила юбку с водолазкой на стул, чтобы не помять. Теперь, встав, она попыталась переодеться снова, но обнаружила на юбке, среди заломов от долгого сидения, кофейное пятно. Водолазка была без пятен, но успела сильно растянуться на локтях и горле, создавая ношеный и помятый вид. Подсохшие пятна кофе виднелись и на халате, но там они не так бросались в глаза на фоне узора ткани. К тому же халат был только для ночёвки — за паспортом идти предстояло не в нём.

Тея выглянула из комнаты, вышла в полутёмный длинный коридор и там осторожно открыла самую узкую дверь. Интуиция её не подвела — это оказалась ванная. Подпорченное с одного угла зеркало отразило бледное, припухшее лицо, потерявшие привычную гладкость волосы, потерянный взгляд. Заперев дверь на крючок, Тея долго приводила себя в порядок и застирала пятно на юбке руками, с хозяйственным мылом. Мокрое пятно на ткани увеличилось, потеряв — как надеялась Тея — первоначальный кофейный оттенок. Но надеть юбку в таком состоянии всё ещё было невозможно.

Тея вышла в коридор и увидела выходящую из комнаты, где она спала, полную женщину с короткой стрижкой. Кажется, ту самую, что провела её сюда ночью.

— Доброе утро! — поздоровалась Тея. — Можно попросить у вас утюг?

— Ой, вот вы где. А я уже испугалась: захожу — нет никого. Конечно, сейчас.

Утюгом Тея выпарила пятно и заодно выгладила юбку, придав ей максимально приличный вид. С водолазкой такой способ не помог — единственное, что можно было сделать, — частично закатать рукава. Растянувшийся ворот создавал внутреннее и внешнее ощущение неопрятности.

К тому времени, когда Тея вышла на кухню, все уже позавтракали. Ей накрыли заново, сквозь её извинения, и она насильно себя накормила яичницей и бутербродами с кофе, чтобы наконец выйти во двор, где курили Андро и ещё двое мужчин.

Двор, засаженный виноградом, лозы которого тянулись по железной сетке-навесу, давая тень, был уютным и немного запущенным.

— Доброе утро, — сказал Андро, увидев её, и Тея поздоровалась в ответ.

— Это Серго и Эгнате, — представил он ей такого же полного, как жена хозяина дома, и его намного более худую копию с только начинающими пробиваться усами.

Андро не представил её, оставив право и возможность назваться за Теей.

— Тина, — решила опробовать новое имя Тея, и оно прозвучало немного странно, будто лишённый смысла набор звуков, как перестук колёс поезда, послышавшийся в отдалении. — Большое спасибо вам за гостеприимство.

Хозяйка дома вынесла запас бутербродов и заполненный термос в дорогу, отдала Тее, и оба — Тея и Андро — снова поблагодарили.

Тея думала, что они едут в паспортный стол, но машина остановилась прямо посреди одной из улиц. Андро опустил стекло и спросил у прохожей, не подскажет ли та, где здесь парикмахерская. Тея кивнула — как художник она мгновенно поняла: в новом паспорте не просто фотография должна быть другая — женщина на ней должна отличаться.

У Теи со школьных времён и по сей день были длинные, ухоженные волосы с лёгким — ровно настолько, насколько это было допустимо, — намёком на хиппи. В своей прошлой жизни — студенткой, невестой, женой Реваза — она волосы тщательно выпрямляла. В парикмахерской она попросила остричь их лесенкой до средней длины, с чёлкой, и завить на бигуди, понимая, что времени на химзавивку или окрашивание нет. И попросила Андро купить цветные карандаши, пока её стригут. Он воспринял её просьбу спокойно, не задавая вопросов.

Она не послала его за косметикой в чужом городе, предпочтя карандаши, потому что знала — фото чёрно-белое, важен не цвет. В зеркале заднего вида она отштриховала акценты на бровях, нарисовала стрелки не так, как обычно, заглубила тени у носа, поменяла форму губ — не кардинально, но так, чтобы не было привычно. Чёрный, коричневый, красный — этого было достаточно. И опухшее от бессонницы и тревоги лицо с точки зрения создания нового образа на фото не было недостатком.

Закончив, Тея спросила Андро, наблюдавшего за ней сначала с удивлением, а потом с одобрительным интересом, нет ли у него с собой запасной рубашки. Рубашка нашлась. И Тея с облегчением сменила растянутую, уже начинающую пахнуть потом водолазку за ширмой в фотоателье.

Глядя на себя в зеркало перед фотографированием, Тея подумала, что выглядит немного переборщившей с дешёвой косметикой, но не критично. К тому же мужская рубашка добавила ей ширины в плечах. Готовую фотографию она успела разглядеть мимоходом — по дороге из ателье в паспортный стол, — и та показалась Тее совершенно чужой, словно принадлежала какой-то не очень благополучной, уже уставшей от жизни женщине.

В паспортном столе они пошли сразу в кабинет начальника. Тот поздоровался, попросил секретаря принести кофе с конфетами, назвал Тею «моя девочка». Детали он обсуждал с Андро — и из этого обсуждения Тея поняла, что всё почти готово, остались формальности: нужно вклеить фото, заполнить бланки и поставить печати. Андро спросил про имя. Тея выдохнула и затаила следующий вдох. Начальник на секунду замолчал, потом кивнул:

— Хорошо, моя девочка, сделаем как хочешь.

Он напомнил Тее свёкра — не столько внешне, сколько покровительственным «моя девочка» и общей аурой человека, который привык к власти.

Тею отправили вниз, к паспортисткам, писать заявление. Она, сосредоточенно и послушно следуя инструкциям, заполнила бланки, боясь допустить ошибку и потерять время на переписывание. И этим к тому же раздразнить паспортистку. Тея была уверена, что у женщин, работающих тут профессионально, хорошая память, и не хотела, чтобы они запомнили её нервозность.

На выходе из кабинета её ждал Андро.

— Куда теперь? — вымученно спросила Тея.

— Ждать. И поесть.

Поесть они устроились в уличной чебуречной. Андро взял два чебурека, но Тея не смогла съесть свой — вкус прогорклого масла и лука, которым заместили большую часть мяса, вызывал тошноту. К счастью, из машины Андро принёс пакет с бутербродами и термос. Сам он тоже не доел чебурек и, собрав салфеткой, отнёс остатки в мусорное ведро. Тея заметила, что за уличным стоячим столиком он ел спокойно и не спеша, как человек, привыкший перекусывать в дороге, на ходу. Самой ей такой режим был неприятен и неудобен, к тому же она всё время боялась посадить пятно на рубашку.

Ещё три часа — и Тея получила паспорт. Они зашли ещё раз к начальнику поблагодарить, и тот на прощание сказал:

— Фамилию после брака поменяете уже в Батуми.

Тея вышла на улицу, держа свежий, новенький паспорт в руках и абсолютно в это не веря. Страницы шелестели под пальцами, уплотнением нащупывалась фотография, но всё равно всё казалось нереальным.

В машине она собиралась сесть на переднее сиденье, но Андро открыл заднюю дверцу и жёстко сказал:

— Спать.

6

Она проснулась, когда на одном из Чаквинских поворотов тело сползло по сидению и головой уперлось в дверь машины. Села, потерла лицо. За стеклами стоял или глубокий вечер или даже ночь.

Андро посмотрел на нее через зеркало заднего вида и сказал:

— Куда ехать, Вы так и не сказали. Могу отвезти к Дали Георгиевне. Или попробовать подыскать квартиру. Или завезти отоспаться и поздороваться с Арбузом.

Втягивать Дали Георгиевну в это теперь — когда побег перестал быть наивной спонтанностью — у Теи не было права. И у нее все еще не было денег, чтобы снять квартиру. Так что реальный вариант на самом деле был всего один, к тому же в квартире Андро оставался не только кот Арбуз, там оставались и ее вещи — сумка, хоть такая-то собственная одежда, личные гигиенические принадлежности. Едва ли Андро все это раздал или выкинул перед поездкой в Тбилиси.

Поэтому Тея вздохнула и ответила:

— После всего я просто обязана Арбузику новый портрет.

Тея спала. Спала без снов, абсолютно выпав из реальности. Наверное долго, даже слишком. Она смутно помнила, как добрела до кровати, как протестующе заскрипели металлические пружины матраса, когда она упала на него, стащив наконец с себя перетянувшую живот чужую юбку. Кажется, один раз она вставала в туалет, в одном тапочке, так и не нашарив под кроватью второй. И снова упала в забытье, с наслаждением спрятавшись в подушку.

Ее разбудил желудок, бурчанием обозначивший потребность в еде. Сквозь плотно задернутые шторы проступали квадратом очертания оконного проема — знак того, что уже светло и наступило утро. Или день.

Тея села, попыталась нащупать оба тапка, не нащупала и встала босиком, чтобы раздернуть шторы. Честно говоря, она не помнила, задвигала ли их перед отъездом. По приезде, кажется, не трогала.

С раздвинутыми шторами удалось найти оба тапка. Заправляя постель, Тея обнаружила, что белая наволочка вымазана какими-то темными разводами — смутными, кое-где коричневатыми, кое-где с оттенками красного. Она непонимающе пригляделась и вдруг догадалась — это «карандашная косметика» с ее лица.

Тея подошла к трюмо и увидела подтверждение — такие же размазанные следы на лице, придававшие ей вид то ли покойника, то ли персонажа фильма ужасов. И слежавшуюся как попало стрижку на голове. А также то, что до сих пор на ней надета голубая мужская рубашка.

Ее сумка стояла у кровати, где она ее оставила. Кремы, духи, расческа — на трюмо. Он ничего не убирал — поняла Тея.

Ее основным порывом сейчас стала не кухня, а ванная. Но чтобы выйти, требовалось переодеться. И тут Тея поняла, что ее тонкая ночнушка с кружевами и парный к ней халатик не годятся для выхода из этой спальни — они слишком короткие и откровенные, предназначенные для глаз Реваза.

Она перекопала всю сумку — и осознала, что в ней нет ни одной домашней, уютной, не требующей держать форму вещи. Она не могла остаться в мужской рубашке, потому что ее надо было вернуть и потому что она тоже была слишком короткой. Оставался лишь заляпанный кофе халат, в котором она бежала из Тбилиси — более длинный и закрытый, но надевать его — нестиранным и полным воспоминаний о пережитом за последние дни — Тея не хотела.

В конце концов она выбрала из сумки платье, в котором обычно ходила на работу — не рубашку и джинсы — потому что шла в ванную и ей нужно было что-то, что хотя бы можно надеть и снять одним куском. Определившись, она переоделась, взяла расческу, сложенные вещи для стирки — рубашку Андро, юбку и водолазку «побега», запачканный халат, наволочку — и вышла в гостиную. Там было тихо. В кухне тоже. Тея дошла до ванной и постучала, хотя и оттуда не доносилось звуков. Не дождавшись ответа, открыла дверь и вошла.

Первым делом в ноздри просочился запах одеколона после бритья. Флакон и вскрытая упаковка лезвий появились на полочке под зеркалом. Само зеркало по краям еще сохранило мелкие капли пара, осевшего после смены температуры. Ее полотенце все так же висело на крючке, а на соседнем появилось второе, влажное на вид.

Убедившись, что хозяин квартиры уже привел себя в порядок, Тея позволила себе не торопиться. Включила стиральную машину, долго стояла под струями горячего душа, тщательно вымыла волосы, вытерла полотенцем и оставила досыхать самостоятельно, без фена. Ей было интересно посмотреть, что получится.

Собственное лицо теперь пугало ее чуть меньше — опухлость почти сошла, но осталось ощущение чуждости, взгляда со стороны, которое самой Тее было неприятно. Она попушила челку и пряди по бокам, прислушалась к ощущению чистоты и свежести, вздохнула и вышла.

На сей раз на кухне кто-то был — оттуда слышался мерный стук ножа о доску, и доносился запах нагревающегося масла.

Тея остановилась на пороге. Андро в футболке и спортивных брюках сосредоточенно что-то готовил. А перед этим сходил в магазин, потому что на кухонной столешнице лежали продукты, явно недавно принесенные из магазина и слышался запах свежего хлеба.

— Доброе утро, — он начал что-то взбивать вилкой в миске и Тея догадалась — омлет.

— Доброе утро, — она села на табуретку за стол и принялась молча наблюдать за его движениями со спины — это было безопасно, медитативно и отчасти познавательно. В его действиях читался человек, который не рисуется и привык готовить себе сам — без фанатизма профессионального повара, но и без неудовольствия.

Чайник на плите засвистел, и Андро, не оборачиваясь, сказал:

— Чашки справа на нижней полке.

— Я помню, — ответила Тея, — Но мне надо еще пять минут посидеть.

Она вдруг позволила себе просто быть. Не суетиться, не предлагать помощь, оправдывая свое положение гостьи и женщины. Просто быть, сложив руки на столе, положив на них подбородок и прикрыв глаза, как делала в детстве.

Андро выключил чайник, поставил на стол банку кабачковой икры и хлебницу со свежим хлебом. Разложил по тарелкам омлет, прожаренный до золотистой корочки. И когда он поставил тарелки на стол, Тея вздохнула и потянулась за чашками.

Она обнаружила, что кабачковая икра вкусна в сочетании с омлетом и намазанная на мягкие пушистые ломти белой буханки. И что откуда-то появившееся айвовое варенье прекрасно сочетается с хлебом, маслом и чаем. Она позволила себе просто быть и просто есть, и потолок не обрушился. А человек напротив тоже просто ел, как она. Встал, убрал в мойку тарелки из-под омлета и снова сел допивать чай.

Тея помешала свой, положила ложку на блюдце с вареньем и спросила:

— Мы еще на «вы»?

Андро ответил:

— Думаю нет, но выбор за тобой.

«Вы» после всего было искусственным, а его ответ позволял поверить, что разрешив «ты», она не дает ему тем самым каких-то прав на себя.

— Через пару месяцев я ухожу в рейс на полгода. Опция, что вы с Арбузом можете остаться, присутствует по умолчанию, — добавил Андро.

— Но запишут меня в любовницы не к Арбузу, — сказала Тея.

Потому что, если она проживет два месяца в квартире с ним, соседи сделают однозначный вывод. И она не хотела делать вид, что слона в комнате нет.

— Здесь все зависит от дальнейшей траектории. Если ты хочешь остаться в Батуми, это — да, существенно. Если уедешь — какая тебе разница?

Он был прав и спокоен.

— Но я не знаю, поэтому пока должна учитывать оба сценария, — ответила она.

— Хорошо, давай подумаем. Если ты остаешься в Батуми — возникают риски, фамилия плюс профессия — слишком яркие указатели. Придется менять хотя бы что-то одно. Ну и вопрос репутации тогда не праздный. Если уедешь подальше — можно не менять ни фамилию, ни занятие, и не думать, что о тебе думают. Но страшно, как я понимаю.

Андро облекал в слова мысли, которые она еще не успела додумать. Она не успевала среагировать из внутренней готовности, оставалось реагировать из правды.

— Мне страшно что-то решать, — призналась Тея.

— Не хотел напоминать, но ты проспала тут уже двое суток. Так что немножко поздно думать о непорочной репутации. Но самое время расслабиться. Арбуз пришел.

Тея повернула голову к балконной двери — там действительно виднелось туловище с характерным окрасом.

— Чем ты его кормишь? — спросила Тея.

— Он любит сосиски. Особенно молочные. Но жрать приходится, какие достану.

Андро встал и, вытащив из холодильника гирлянду сосисек, оторвал одну.

Тея быстро поняла, что Арбузик доверяет Андро больше. Ему кот позволял себя гладить, охотнее спрыгивал на кормежку, иногда даже терся об ноги. Скорее всего, потому, что они дольше друг друга знали. Или потому, что оба были мужчинами. Или потому, что Арбузика привлекало спокойствие Андро и, наоборот, раздражала Теина нервозность.

Она продолжила рисовать Арбузика по утрам, за чашкой кофе, пока Андро бегал до Пионерского озера, вокруг него и обратно. На старых «портретах» с обратной стороны появлялись новые, с датой, более шершавые и угловатые. Андро принес из машины купленные в Зестафони карандаши, и они стали дополнением к купленным Теей в Батуми. Но своих денег у нее пока не было, и она училась экономить.

Тея почти не выходила из квартиры, а Андро был достаточно деликатен по отношению и к ее положению человека, которого вероятно ищут, и к ее уязвимому практически во всех смыслах состоянию. Он часто уходил — за покупками, к друзьям, в порт, не приводил гостей и не устраивал посиделок. Но периодически в дверь все же стучались — соседи, знакомые. Тея в таких случаях исчезала в спальне.

С одним из гостей, явившимся под вечер, Тею познакомили на кухне.

— Это Виталик. А это Тина. Она, кстати, ищет работу.

Виталик — типичный ботаник в очках с толстыми стеклами — довольно скептически посмотрел на Тею и спросил:

— А что Тина умеет?

— Примерно ничего, — ответила Тея. После побега она не могла опираться на свою репутацию художника — небольшую и в довольно узком кругу, а в остальном действительно не умела примерно ничего.

— Значит Тина — фифа? — поинтересовался Виталик, и Тея почувствовала, что за этим вопросом не только ее профессиональное прошлое, но и память этого взъерошенного, похожего на воробья очкарика о том, как такие «фифы» проходили мимо, не удостаивая взглядом.

— Бывшая фифа, — ответила она честно на прямой смысл.

— Я предполагаю, Тина умеет чертить, — уточнил Андро.

Взгляд Виталика моментально стал заинтересованее.

— Умеет? — уточнил он.

Тину взяли на ботанско-пацанское слабо, и она с азартом откликнулась на вызов. Необходимых принадлежностей у нее не было, но утром упрямый Виталик их притащил, и Тея весь день чертила, освободив под это дело стол в гостиной. В готовом чертеже Виталик нашел пару ошибок (одну Тея после его слов разглядела сама, вторую попросила показать), но в целом она знала, что прошла экзамен.

Ей принесли пару толстых томов с названиями «Промышленное черчение» и «Инженерная графика» и отдали в руки с мрачным предупреждением «Не терять, не портить, вернуть в сохранности».

Она штудировала и конспектировала, почти сразу начала понемногу чертить на заказ — курсовые и контрольные для студентов мореходки. Глаза болели, но по утрам после чашки кофе Тея упрямо рисовала Арбузика, и теперь это стало облегчением, разрядкой — иметь право провести линию так, как хочется, а не так, как надо. Тея отметила странную симметрию — дома, в Тбилиси, она была свободна в рисовании, но зажата правилами в жизни, а здесь — наоборот.

Андро все так же вставал раньше Теи и бегал. Он не звал ее с собой, не мешал учебе и работе, старался не заходить в гостиную, когда она там чертила. Почти все время готовил сам и на двоих. Тее было неудобно, что она так мало привносит в общий быт, но с другой стороны она понимала, что это — вклад в ее независимое будущее, отточка профессии, которая будет востребована где угодно.

И самая естественная защита от сближения.

Изначально, еще до черчения Тея отгораживалась от возможности возникновения романтических отношений нарушением вбитых в детстве мамой и бабушкой заповедей о том, что мужчина не должен видеть женщину небезупречной, потому что небезупречной она теряет уважение и привлекательность. Тея демонстрировала непривлекательность всеми способами — от однообразного неидеального вида, до неучастия в быте и почти детской прямоты. Поэтому же физически она старалась воспринимать Андро общим пятном, без деталей.

Когда Андро собрался в рейс, Тея не поехала провожать — было некогда и не было прав и смелости на такой жест. К тому же судно должно было выйти в море с судоремонтного завода в Николаеве, и экипаж улетал туда. Но она быстро обняла Андро в прихожей — в знак не вмещающейся в слова благодарности и потому, что это было безопасно, когда он уходил так надолго. И пожелала:

— Удачи.

Он ответил:

— Если что — звонить по номеру под телефоном. Дато или решит проблему или передаст мне — в самом крайнем случае. Надеюсь, этого не понадобится.

7

С Виталиком Тея неожиданно легко подружилась. С ним можно было не держать дистанцию — он боялся своих возможных чувств к ней не меньше, чем она боялась своих к Андро. Виталик был вредный, придирчивый и надёжный. И полностью понятный — в отличие от Андро. Настолько прямой и конкретный, что сначала это вводило в ступор, а потом начинало нравиться.

В школе и в Академии Тея таких, как Виталик, снисходительно обходила стороной — не дразнила, но и не подпускала идти рядом. А теперь, после того как они разбирали чертежи и заказы, Тея варила кофе, и они пили его вместе, обмениваясь короткими фразами о всякой ерунде или даже молча.

Тее было интересно, как он отреагирует на Арбузика, и ещё интереснее — как кот отреагирует на него. Но Виталик оказался собачником, а Арбузик, скорее всего, догадался об этом по запаху и не делал попыток к контакту.

Рисунки Арбузика Виталик раскритиковал, начав с того, что «не похоже», а закончив тем, что он вообще не понимает, зачем рисовать одного и того же кота столько раз. Тея предложила нарисовать его, но Виталик сухо отказался. И она поняла, что нечаянно задела больное — внешность.

Тея так много времени проводила в квартире и потому, что была занята учёбой и работой, и потому, что невидимость была краеугольным камнем безопасности — от сплетен, от риска быть узнанной, особенно в летний и бархатный сезоны, когда в Батуми приезжало много тбилисцев.

Но было и ещё одно, более важное обстоятельство — несформированность её нового внешнего «я». Она больше не могла быть красивой, ухоженной, хипповато-богемной: этот образ был слишком узнаваемым и слишком привлекательным. Денег на новый гардероб у неё не было — нужнее были собственные чертёжные принадлежности. И самое главное — она ещё не нащупала новый образ себя.

Новая стрижка скрывала лоб и переобрамляла форму лица, но в восприятии Теи стрижка её упрощала. И пока не было возможности сделать другую, Тея предпочитала собирать волосы на затылке.

Но теперь ей пришлось «вылупиться из скорлупы», потому что Андро был в рейсе. Чтобы не ходить в центр города, можно было что-то попросить купить и занести Виталика (и она просила), но простые ежедневные покупки ей приходилось делать самой в ближайшем магазине. На свои, заработанные черчением, небольшие деньги — оставленные Андро пятьсот рублей она сразу пометила для себя как «в долг на паническое бегство».

Не сразу, но Тея заметила, что в этот раз ключ от комнаты Андро остался в дверях. А ещё на холодильнике она нашла оставленные им солнечные очки. И поняла, что «забыл» он их намеренно.

Разумеется, она зашла в комнату — не чтобы рассматривать, ей нужны были вещи. Но совсем не удивилась, увидев металлическую кровать, почти такую же, как в спальне Олеси Николаевны. Над кроватью располагалась пара книжных полок, а у противоположной стены — шкаф. Он-то и нужен был Тее. Она вытащила пару рубашек и ветровку, потому что боялась, что её собственные вещи слишком узнаваемые и не вписывающиеся в образ. Воротники рубашек едва уловимо пахли его одеколоном, а в кармане ветровки Тея нашла пробитый и мятый трамвайный билет. Разглядела полустёртые на сгибах буквы «Одеса», «3 коп.», «показуй контролю» и оставила лежать в кармане. Одесса. Тея никогда не бывала там. И пожалела, что не спросила Андро, по какому маршруту они пойдут.

Сама она пару раз ездила студенткой и пару раз с Ревазом — в Москву и Ленинград: большие города, обязательная программа экскурсий и мест, «очень хорошие люди» — друзья свёкра, которым требовалось передать подарки, калейдоскоп перед глазами и гудящие ноги. Одесса. Быть может, в этом городе не хватает чертёжниц, кто знает? Уезжать в никуда в самой большой стране мира страшно, но, пощупав трамвайный билет, можно выделить место на карте.

Тея не носила ветровку с платьем — так получался слишком явный контраст прошлого и настоящего, женского и мужского. Она надевала свои джинсы, мужскую рубашку и ветровку, солнечные очки и распускала волосы. Получалась девушка, которая отгораживалась от мира и собственной женственности бронёй мужских вещей.

Зима в Батуми была мягче тбилисской, но и дождливее. Тее со временем пришлось одолжить у Андро ещё свитера и куртку потеплее. Но хуже дела обстояли с обувью — зимней у Теи с собой не было, пришлось купить, и это сразу выбило её из месячного бюджета. Она не жалела себя, не жалела об утраченном комфорте — просто сделала выбор и теперь жила в нём.

Когда Тея в первый раз оставалась одна в квартире Литвиненко, она многого не знала. Например, где находится гараж. А теперь знала — и где гараж, и как выглядит машина. И обнаружила, что на машине ездит какой-то мужчина; он же иногда копается в гараже и вежливо здоровается, когда Тея проходит мимо, без попыток углубить знакомство. В этом совместном пользовании машиной Тея видела продолжение того же образа мыслей и жизни — «ты мне, я тебе», — что в Зестафони, что с «хорошим человеком» в квартире. «Хорошим человеком», пользующимся машиной, вероятнее всего, был Дато — ближайший, как она поняла, друг Андро. С Дато Тея была знакома заочно — по телефону, и его номер «на всякий случай» оставил Андро на тумбочке в прихожей.

Иногда — редко, в солнечные дни — Тея позволяла себе прогуляться по Пионерскому парку или просто по улицам. Для неё это означало выйти на свежий воздух, дать отдых глазам и позволить мыслям течь ненаправленно. Ещё реже она позволяла себе выйти к морю, посмотреть, как тёмные, штормовые волны бьются о гальку, и подумать в этот момент, на каких волнах сейчас качается судно, сошедшее с ремонтных верфей Николаева. Работа над чертежами требовала предельной концентрации, сужала мир до кончика карандаша и листа кальки. Прогулки «размывали» этот фокус, возвращая ей способность видеть мир целиком, в цвете и свете, а не только в линиях и проекциях. Работы она брала много, и в отсутствие Андро приходилось самой готовить.

Тея попросила Виталика соорудить на балконе подобие навеса для блюдца Арбузика, достаточно широкого, чтобы кот при желании мог там и просто посидеть или поспать. Виталик сделал фактически табуретку на тонких ножках с широким верхом из фанеры и листа железа поверх — очень по-батумски. Тея не раз видела во дворах такие ржавые листы, которыми снаружи были обшиты стены с подветренной стороны. Но Арбузик там всё равно не задерживался, предпочитая уходить в другое, неведомое Тее укрытие от дождя. Она нарисовала его мокрым, с упрямо нахохлившимся видом, с острыми «иглами» мокрой шерсти на спине и голове. И поскольку он приходил по такой погоде нечасто и ненадолго, переключилась на зарисовки клёна под окном.

Впервые в жизни она встретила Новый год одна. Мальчишки кидали «бомбочки» во дворе с раннего утра, поэтому Тея знала — даже Арбузик не придёт (но еду всё же на балкон выставила). Это было ощущение сомневающейся пустоты — ради такого одиночества ли она бежала? Под звуки хлопушек и крики соседей она недолго посидела за столом сама с собой. Потом открыла дверь и постояла на пороге комнаты Андро, но так и не зашла. Встретилась взглядом с портретом Олеси Николаевны в гостиной, сказала: «Но вы же как-то справлялись», — и пошла спать.

А утром пришёл Арбузик, и Тее захотелось изобразить его в стиле кубизма.

Однажды весной раздался настойчивый, громкий трезвон дверного звонка. Тея замерла, оторвавшись от чертежа. Внутренне она жила с ожиданием, что такое неизбежно случится. К звонку добавился нетерпеливый стук, и Тея заставила себя переступить испуг беглянки ужасом квартирантки — неужели затопила соседей? Она открыла дверь и увидела женщину — высокую блондинку с формами и ярко-красной помадой, одетую дорого, но не богемно, а скорее как «роскошный бабец», — стилистика, по опыту Теи, более характерная для приезжих жён хорошо зарабатывающих военных или специалистов из России. Та тоже неспешно, внимательно и насмешливо-снисходительно осмотрела Тею с головы до ног и сказала:

— Ой, ошиблась квартирой.

Тея не была настолько глупа, чтобы поверить в «ошиблась дверью». Вероятнее всего, это была женщина из прошлого Андро. Вторжение выбило Тею из колеи — злонамеренной бесцеремонностью и собственным испугом. Она испортила чертёж и потеряла покой с работоспособностью. Настолько, что спросила, кто это может быть, у пришедшего Виталика. Тот в ответ дёрнул головой и сказал:

— А, это Лерка. Не обращай внимания, у её родителей квартира во втором подъезде. Через пару недель уедет.

— И всё? — нахмурилась Тея.

Виталик тоже нахмурился.

— Не дождалась она Андро из армии. Давнишнее это.

То, что родители Лерки жили — и, видимо, до сих пор продолжали жить, раз она приезжала их навестить, — в этом доме, означало, что с Андро они были соседями и, вероятно, друзьями с детства, учились в одной школе, как и Виталик, узнавший Лерку по Теиному описанию. И значит, это была первая любовь, не выдержавшая испытания армией после школы. И предельно банально, и больно, потому что в юности ещё нет опыта, нет «мозолей расставания». Тее подумалось, что между строкой «квартира плохо переносит одиночество» в записке Андро и сказанным Виталиком «не дождалась» есть тонкая болезненная нить — Андро не хочет ощущения одиночества, но боится, чтобы его ждали.

Тея спросила у Виталика:

— Но ведь с тех пор были и другие?

Виталик насупился.

— Такие вопросы требуют другой… дистанции.

И в этом он был прав, а Тея не хотела нарушать существующую дистанцию ради желания понять, как Андро справился после «не дождалась».

После этого разговора Тея осознала и ещё одну вещь: она не невидима, раз на неё пришли посмотреть, — значит, слухи в доме циркулируют, и её пребывание в квартире Литвиненко расценивают как аномалию — осталась и при Андро, и в его отсутствие. Интриги, вероятно, добавляло и то, что к ней в отсутствие Андро приходил Виталик, и оба были не женаты. Виталик к тому же привозил покупки и периодически подвозил её на своей машине. Тея не могла ни отказаться от его помощи, ни заставить дом перестать сплетничать.

Весна принесла больше тепла и новые, затяжные дожди. Андро должен был вернуться к середине мая, поэтому на майские праздники Тея затеяла генеральную уборку и на сей раз попросила у Дато лестницу, чтобы можно было достать до люстр, потолков и верхней части окон. Дато, громко стуча по ступенькам, приволок лестницу — и да, это оказался именно мужчина из гаража. Тея поблагодарила его на пороге со словами: «Дальше я сама, спасибо», — понимая, что нахождение в квартире с ней третьего — неизвестно, женатого ли — мужчины может лишь усугубить ситуацию. Она всерьёз думала об Одессе и даже узнавала, можно ли из Батуми туда добраться на теплоходе.

Тея убралась и в комнате Андро — но только по внешнему периметру, не трогая содержимое шкафа, ящиков и коробок под кроватью. И как раз к окончанию уборки раздался звонок в дверь.

Пожилая властная женщина представилась домкомом и спросила:

— На каком основании вы тут проживаете?

— По взаимной договорённости. Временно, — ответила Тея. — Я знакома с хозяином.

Лицо у женщины осталось каменно-невозмутимым.

— Будьте добры, паспорт.

— Подождите здесь, пожалуйста, — Тея отступила вглубь прихожей и чуть прикрыла дверь, оставив домкомшу за порогом. — Сейчас принесу.

Тея вспомнила подслушанную в театре на репетициях реплику: «Ты либо боишься, либо играешь». Она понимала, что сейчас бояться не время — надо играть.

— Прописаны в Зестафони, значит. Работаете там же? — закончив переписывать данные из паспорта в записную книжку, спросила домком.

— Да, — Тея кивнула. — Сейчас в отпуске.

— Возвращайтесь, замуж выходите и рожайте. А то двадцать седьмой год уже — скоро как старородящая пойдёте.

В ней видели «лимитчицу», — поняла Тея, — и советовали исчезнуть «по-хорошему» там, откуда приехала, а не ловить удачу в доме с высокими потолками и лепниной посреди портового города.

— Вы, наверное, акушер-гинеколог? — спросила Тея.

Женщина нахмурилась.

— Откуда вы знаете?

— Чувствуется опыт, — ответила Тея.

И привычка без спроса лезть под чужие юбки — но эту часть она не озвучила вслух, зная, что конфликт не сыграет на руку ни ей самой, ни Андро, когда он вернётся.

Виталик нечаянно задел свёрнутым ватманом тумбочку в прихожей и чертыхнулся, заметив, что бумага помялась в месте удара.

— В общем, неприятности, — сказал он сразу, сложив ватман и кальку на стол.

Тея молча ждала продолжения.

— Кто-то из соседей написал анонимку. Про аморальное поведение и всё такое.

«Кто-то», скорее всего, подразумевало Лерку, хотя оставались и варианты, но авторство было неважно. Потому что дальше значение имели последствия.

— Меня в бюро уже полоскали перед праздниками. Сказал — присматриваю за невестой друга, пока тот в отъезде, — Виталик виновато развёл руками, показывая позой и голосом, что смог выбрать только самое очевидное. — Лишних рук у нас там нет, поэтому взяли объяснительную и отстали. Но по партийной линии наверняка передадут в пароходство. Даже если туда не написали отдельно.

Тея почувствовала, как холодок спускается по спине. Её самый главный страх был не в том, что накажут её, а в том, что из-за неё пострадают те, кто ей помогал. В первую очередь — Андро.

— Вот так, — вздохнул Виталик. — А вы уж сами придумывайте, как познакомились, и остальное. Чтоб не закрыли ему море всерьёз и надолго из-за «облико морале». И раньше-то неохотно пускали, потому что холостой.

В последних фразах Тея услышала не только цитату из «Бриллиантовой руки», но и щелчок захлопнувшейся ловушки. Домком, скорее всего, переписала сведения из ее паспорта для ответа на анонимку.

8

Первым порывом Теи после ухода Виталика было собрать вещи. Бежать. Уехать в Одессу, в Николаев, в любой населённый пункт, название которого хоть чем-то отзовётся.

Она заставила себя сесть. И подумать. Если она уедет — ей станет не так страшно, как сейчас. Точнее, страшно, но по-другому. Станет ли от этого легче Андро? Анонимка уже есть, и если та, о ком она написана, исчезнет, снимет ли это вопросы?

И потом… Он приехал за ней тогда в Тбилиси. Мог не ехать, не заморачиваться, не рисковать. Но приехал. Она не может сбежать, не поговорив. К тому же уехать сейчас, пока он в рейсе, — значит уехать, не дождавшись. Значит — снова бежать.

И Тея уже понимала: однажды можно начать бежать и не остановиться.

Она снова впряглась в работу, понимая, что деньги нужны в любом случае и так легче ждать, не сходя с ума от тревоги. Возвращение Андро означало и необходимость вернуть ему одежду. А это в свою очередь значило, что пора купить что-нибудь для Тины. Тея оставила ей «юбку побега», очищенную от пятен, но нуждающуюся в том, чтобы немного «расставить швы». Водолазку выкинула — та выглядела слишком поношенной. Тине нужны были новая водолазка, брюки взамен Теиных джинсов, слишком фирменных и слишком подчеркивающих бедра, кофта или куртка и удобная, недорогая, но приемлемая по качеству обувь. Собственно, сочетание «недорогое — приемлемое по качеству» касалось всех пунктов. Денег было жалко, но эти расходы были необходимы — убедительность и достоверность Тины теперь значили и стоили намного больше, чем безопасность одной Теи. Она сходила в Дом быта, пообщалась там с работниками швейного ателье и через неделю получила расставленную до нужного размера юбку и темно-синие брюки-клеш. С длинной вязаной кофтой повезло, Тея выменяла ее на свой ночной комплект — сорочку и халат с кружевами. А водолазку и босоножки на платформе купила «с рук» у жен моряков.

Дато позвонил и сообщил Тее день приезда. Он же должен был встретить Андро у порта на машине. Тея вернула вещи Андро, которые брала во время его отсутствия, обратно в шкаф. На всякий случай сложила свои вещи компактно, но не в сумку.

Приготовила обед с расчётом на то, что могут зайти его друзья. Подготовила стол на кухне — так, чтобы при необходимости можно было быстро перенести всё в гостиную.

И занялась черчением, чтобы не маяться ожиданием.

Но к назначенному времени позвонил Виталик и сказал, что Андро задержали на выходе из порта — «для беседы». Слово «задержали» леденило само по себе, даже с этим «для беседы». Да и в содержание этой «беседы» Тея боялась вдумываться.

Обед стыл на столе. Тея сидела на диване в гостиной, нервно прислушиваясь к телефону в прихожей и ожидая шума машины во дворе. Отпустят. Должны отпустить. В анонимке не может быть ничего такого, за что вот так — сразу.

Во двор въехала машина, хлопнула дверь. Тея выглянула в окно: из голубой иномарки уже вышли Дато и сам Андро — в форме моряка.

— Слава богу, — выдохнула Тея.

Она видела, как Андро зашёл в подъезд, а Дато пошёл дальше, к улице. Слышала шаги на лестнице и шагнула в прихожую, чтобы открыть дверь.

Андро вернулся злой. Тея поняла это по тому, как была положена форменная фуражка на тумбочку в прихожей, по резкому движению руки, оттягивающей и ослабляющей форменный галстук. Она ещё не видела его в форме, и это было непривычно.

Он прошёл в гостиную и, наконец, посмотрел на неё. Усмехнулся. Снимая китель и вешая его на спинку стула, проговорил:

— Познакомились в Батуми, между рейсами, когда ты приехала на море из Зестафони. Это на случай, если придут спрашивать.

Она впервые видела его в гневе, и этот гнев резонировал с её собственной, беспомощной злостью на обстоятельства. Тея устала бояться и понимала, что вот как раз теперь не время быть маленькой. Она подошла к столу, закрыла чернильницу и сказала:

— Переодевайся. Я пока обед разогрею. Потом придумаем детали.

И по его взгляду поняла, что попала в точку.

Тея налила кофе, поставила чашки и спросила:

— Так где именно в Батуми мы познакомились?

Андро, уже более спокойный после душа и обеда, спросил:

— А куда бы ты пошла?

— Как Тина? — уточнила Тея. — Наверное на танцы в клуб моряков. Когда ты не замужем в двадцать шесть, с этим надо что-то делать.

Андро улыбнулся краем губ, признавая ее правоту, и отхлебнул кофе.

— Думаю, ты мог бы пригласить Тину на танец, в качестве разовой помощи одинокой, смущенной девушке, подпирающей стенку.

— И наверное подвез до съемной комнаты, а то мало ли, — дополнил Андро.

— А теперь сложнее. Из-за чего ты бы продолжил общаться? Почему продолжила общаться Тина, и так понятно.

Андро задумался ненадолго, потом ответил:

— Потому что Тина хотела и не хотела отношений. Ну то есть… она заставляла себя хотеть, но не была уверена.

— То есть ты тоже больше боялся, чем хотел, а так было удобно прикрыться ее страхом? — уточнила Тея.

— Нет, такое товарищу майору переварить будет сложно, — ответил Андро.

— Тогда наверное так — ты не увидел в ней охотницу в классическом понимании, потому что у нее был стыд, — сказала Тея.

— А вот это в самый раз, — кивнул Андро.

— Вы с Тиной ходили на свидания какое-то время — потому что она девушка серьезная и порядочная. Когда ты ушел в рейс, уехала из Батуми назад в Зестафони, собрать вещи. Поселилась в твоей квартире. Незадолго до твоего возвращения снова уехала в Зестафони. Ты приехал и привез ее обратно. Жить с ней собирался, жениться — не то чтобы очень, если честно. Но теперь вот приходится.

— А что думает обо всем этом Тея? — вдруг спросил Андро.

Тея устало вздохнула.

— А Тея думает, что надо бы завтра сходить в библиотеку, посмотреть, сколько дают за двоемужество и тунеядство.

— Черт, — отреагировал Андро.

— И Тея думает, что если до этого все же дойдет, Тина Литвиненко сможет легально устроиться на работу.

Она сказала правду как единственный способ остаться оптимисткой.

После обеда они вместе пошли в библиотеку. Почитали уголовный кодекс и комментарии к нему — статьи за двоемужество не нашли, но за двоеженство давали срок до года. Тунеядкой формально Тея уже была: с момента увольнения с прошлого места работы прошло больше восьми месяцев вместо разрешённых четырёх. Но тут впервые можно было отделаться штрафом.

Из библиотеки они пошли гулять по старому городу, заглядывая во дворы, где летом сдают жильё. В одном из таких дворов Тея взяла Андро под руку и сказала:

— Здравствуйте! А я у вас в прошлом году останавливалась.

И получила вежливый, безразличный кивок хозяйки, вышедшей выбить коврик.

— Вот сюда ты Тину и провожал.

Они осмотрелись, запоминая типичный батумский внутренний двор с лестницами, балконами, свисающим с верёвок бельём и комнатными дверями, выходящими прямо на асфальт, покрытый зелёным налётом от влажности и тени.

Вечером их ждал клуб моряков.

— Здесь и моряков-то нет, — сказал Андро, осмотревшись. — Одни портовые и приезжие.

— Пойду постою у стеночки, — ответила Тея.

— Да не постоишь, уведут, — пошутил Андро.

— Проверим, — пожала плечами Тея.

Андро был бы абсолютно прав по отношению к Тее — она бы к стеночке не успела бы и прислониться, потому что такая птица на танцульках в клубе была бы редкостью. Но Тею интересовало, как среагируют на Тину — она специально не надела вещей Теи, только то, что было куплено для Тины.

Тина бы спряталась за отросшую челку и спрятала бы руки за спину, под вязаную кофту. Но все равно, в какой-то момент около нее нарисовался какой-то мужичок, кажется слегка навеселе.

И Тея посмотрела на Андро — твой выход.

— Ну вот и познакомились. Я Тина, — сказала Тея, когда Андро довел ее до танцплощадки, и они встали в классическую танцевальную позицию — ее руки на его плечах, его — чуть выше ее талии.

— А я все еще Андро.

Запах одеколона был таким знакомым и привычным после носки его рубашек, что Тея даже присмотрелась — а не ту ли, что сейчас на нем, она носила? Он тоже как будто принюхался, и Тея поняла, где допустила ошибку. Шанель — духи не для девушки с рабочих окраин Зестафони.

— Ты сюда явно не ходил знакомиться, — сказала Тея, глядя на танцующих поверх своей руки на его плече. — А куда ходил?

— На квартирники.

— Надо же, — кивнула Тея. — Я тоже.

Это было странно, но как мужчина он понравился ей именно в форме и в гневе. Его гнев отличался от гнева ее отца или Реваза, хотя она и успокоила его в чем-то схожим способом.

Реваз приходил в гнев, когда критиковали его выступления или отказывались выполнять желания. В первом случае от Теи требовалось подтверждение того, что он прекрасно выступил, а критики злобные, завистливые люди и ничего не поняли. Во втором — немедленно найти способ, чтобы желания Реваза были удовлетворены.

Гнев отца был немного манипуляцией, он всегда заставлял других чувствовать себя виноватыми и уступать.

Гнев Андро был знакомый, понятный изнутри, много раз испытанный ею самой — гнев бессилия. Наверное, Тея не чувствовала себя до конца в безопасности, пока не увидела его в гневе, не удерживающим лицо. И жесты, которыми он справлялся, показали ей, что Андро умеет не выплескивать его бездумно на тех, кто подвернулся под руку.

— О чем тебя спрашивали? — решила уточнить Тея.

— Скорее отчитывали, — усмехнулся Андро. — За то, что живешь без прописки и без брака.

— А если уеду?

— Без штампа в паспорте все равно в море больше не выпустят.

Одного танца было достаточно. Они вышли из духоты клуба на продуваемую морским бризом улицу и не спеша пошли пешком.

— Я познакомилась с мужем на квартирнике, — вдруг сказала Тея, глядя на уличные фонари. — Он был красивый, харизматичный, душа компании, а главное из очень хорошей семьи. Меня не заставляли, я сама. И теперь очень боюсь ошибиться… сама.

— Ну, теперь выбор сделан людьми с чистыми руками и холодной головой, — перефразируя цитату о Дзежинском, ответил Андро. — И для Тины Литвиненко он всегда может окончиться разводом с сохранением мужниной фамилии.

— Я думаю, мне наверное стоит поговорить с Ревазом.

— Ты уже один раз съездила с ним поговорить, — нахмурился Андро.

Тея покачала головой.

— Из автомата, позвонить. Все же уже восемь месяцев прошло. Ему теперь проще развестись, чем бесконечно придумывать, куда я делась.

С гастролей Реваза, наверное, сняли. Если, конечно, свекор не придумал какую-нибудь совсем уж железобетонную легенду, объясняющую отсутствие и увольнение Теи. Она пожалела, что не просмотрела в библиотеке заодно газеты.

Андро скептически качнул головой:

— Тея, элементарное правило безопасности — не лезь туда, где враг сильнее. Для междугороднего звонка надо предъявить паспорт, а это значит оставить след. Либо звонить из Тбилиси, а это мы уже проходили.

— Я не звонила в прошлый раз, я пошла за трудовой.

Андро посмотрел на нее так, как сегодняшняя Тея сама могла бы посмотреть на ту Тею, безрассудно рискнувшую из-за трудовой книжки.

— Если тебе так неймется, напиши ему письмо и заявление о разводе, сложи в конверт, а я найду способ передать.

Непривычность новой обуви давала о себе знать, и Тея остановилась расстегнуть давящую застежку. Кожа под ней уже была содрана, поэтому нечаянно коснувшись ранки, Тея зашипела.

— До такси дойдешь? — спросил Андро. — Или я схожу договорюсь и подъеду, а ты тут постой?

Тея взглянула на пару машин с шашечками на стоянке у морвокзала.

— Дойду.

Андро протянул согнутый локоть, и Тея взяла его под руку.

Вдвоем они закрыли брешь, которая требовала немедленного внимания. За полдня, с учетом того, что он только приехал, а она утро провела за готовкой и нервами, этого было более чем достаточно. В квартире они молча разошлись по комнатам.

Но перед тем как заснуть, сидя на кровати в спальне, Тея взяла карандаш, чистый лист, подложила под него том «Инженерной графики» для опоры и написала: «Реваз, я не могу и не хочу жить в браке с тобой. Ты можешь и дальше продолжать держаться за штамп в паспорте, но когда тебе надоест — вот заявление. Хотелось бы написать «с уважением», но ты лишил нас этой возможности. Тея».

9

Утром Тея отдала Андро письмо Ревазу и заявление о разводе. У неё не было конверта, поэтому она протянула просто сложенные листы. Андро взял их молча, не спросив ни о чём — в том числе о разрешении прочитать — и, не просматривая, после завтрака уехал, не уточняя, куда именно.

Тея сварила кофе и уселась с альбомом для рисования на кухне. На балконе Арбузик, сощурившись, грелся на солнце. Тея взяла карандаш и, помедлив мгновение, провела по чуть шершавой бумаге первую линию. Она пыталась поймать напряжение, перенести на бумагу жест, поселившийся в голове.

Сместившийся, смятый движением узел галстука под твёрдым воротничком форменной рубашки. Тень на белой ткани, переходящая в темноту подкладки кителя. Лишь рука, стягивающая удавку, и закованное в форму тело — без лица. Жест тотальной усталости от давления, от необходимости играть по чужим правилам.

Рисунок получился сырой, эскизный, но суть она поймала. И сложила эскиз среди бесчисленных набросков Арбузика, не планируя больше к нему возвращаться.

К обеду Андро вернулся с друзьями. Дато Тея уже знала, а теперь познакомилась и с его женой Тамтой. Добавились Сико и Айказ, который попросил называть его Айком. По сути, это было представление Теи ближнему кругу. Андро представил её коротко — Тина, без фамилии и пояснений, но, похоже, они и не требовались: его друзья уже были в курсе.

— Слухи, слухи… а вот и не слухи. Попался голубчик, — сказал Сико.

— Лимита с амбициями — страшная сила, — пошутил Айк.

Тея улыбнулась шутке без стеснения.

Всё, что она наготовила вчера — в расчёте, что зайдут как минимум Дато с Виталиком, — пошло на стол в гостиной, откуда перед этим Андро помог ей убрать чертёжные принадлежности — на окно и шкаф. Стол Тея накрыла по всем правилам, как хорошо воспитанная девочка. Дато принёс домашнее вино, Айк — пахлаву, Сико — замаринованное мясо, которое Андро и Сико пожарили.

Чуть позже пришёл Виталик.

Проработанный сценарий знакомства пригодился — ответы не расходились — в гостиной, где Тея на правах хозяйки развлекала Дато с женой и Айка, и в кухне, где орудовали Андро с Сико.

Потом все сели за стол и разговор стал общим, плавающим между береговыми и морскими новостями. Большая часть имен и терминов Тее была не знакома, но она слушала с интересом, важные моменты стараясь запомнить или мысленно пометить для последующего уточнения. К Тее — как к единственной союзнице в этой мужской компании — тянулась Тамта, пытаясь через шум мужской беседы установить женский контакт.

Тея увела ее варить кофе на кухню, и там узнала, что они с Дато живут в следующем доме, что у них сын-первоклашка, а Тамта работает в санатории процедурной медсестрой. И — ожидаемо — что Андро, Виталик и Лерка были одноклассниками, Дато и Сико — товарищи Андро по дворовым играм, а Айказ — друг со времен учебы в мореходке.

Если в Тамте Тея считывала легкую заминку от того, что Тина из другого города и среды, в Дато и Сико — вежливое принятие без рассуждений, то Айк, похоже, мысленно решал ребус о причинах притяжения Андро и Тины. И эта реакция интересовала Тею больше всего, потому что это и был основной экзамен Тины.

Андро безупречно «говорил телом» — без неловкости и нарочитости касаясь кончиков пальцев Теи при передаче блюдца или плечом плеча при повороте за столом или рукой на спинке ее стула — они сидели рядом. В этих касаниях и минимальной дистанции была естественность, которая на самом деле не была естественной — с Теей, не с Тиной — в их обычном взаимодействии.

И когда поздно вечером они вышли на площадку провожать гостей и встретили соседа по площадке — пожилого мужчину в спортивном костюме — Андро прощался и здоровался, положив Тее руку на плечо. Соседу, поздоровавшись, Андро назвал ее официально:

— Мою невесту вы, наверное, уже знаете.

— Да, видимся в подъезде. Давно пора, хорошо, что хорошую девушку нашел.

С соседями по площадке Тея здоровалась, площадку регулярно по графику убирала, на этаже ее знали как отстраненно-вежливую и отвечали такой же отстраненной вежливостью.

На следующий день их пригласили на посиделки к Дато и Тамте, но посидели они там недолго, к облегчению Теи.

— С домкомом я поговорил, — сказал Андро, пока они шли по тротуару между дворами. — Больше приставать не должна. Завтра съезжу в Тбилиси на пару дней.

— Передать? — спросила Тея.

— Да, но не только.

Тея не стала уточнять, что передавать Ревазу лично не стоит — история побега наглядно демонстрировала, что Андро лучше нее разбирается в безопасности.

И честно говоря, несколько дней тишины и одиночества Тее сейчас были нужны.

Андро об этом догадывался.

И уехал — тихо, рано утром.

Первый день после его отъезда Тея провела в тишине, восстанавливая себя четкостью линий на ватмане. Пила кофе, доела пахлаву. Вышла на балкон повесить на веревку белье — и Арбузик замер на перилах, готовый в любой момент сигануть в листья клена, но Тея не смотрела на него, и только потом, вернувшись в кухню, из окна увидела, что он все еще сидит на перилах.

Второй день она провела в библиотеке, читая газеты. Нашла заметку об отъезде ансамбля Реваза на зарубежные гастроли, но из фамилий там упоминался только худрук, а не солисты. Уехал ансамбль в феврале, три месяца назад. Заметок о возвращении пока не было.

Назад Тея шла не спеша, обходным путем через бульвар и немного продрогла.

А вернувшись, увидела машину Андро, припаркованную во дворе.

В гостиной сам Андро разбирал большой тюк, полный коробок и оберток.

— Как съездил? — спросила Тея.

— Нормально, быстро. Вложил в почтовый ящик, — ответил он, сразу на самое животрепещущее. — И покупки как раз растаможили, теперь главное разобрать — что кому.

Тея знала, что всех, кто мог ездить за границу, родственники, друзья, знакомые, знакомые знакомых просили что-нибудь привезти. Некоторые целенаправленно привозили на продажу. Таким путем Тея получала значительную часть своего модного гардероба и аксессуаров в Тбилиси — через знакомых, работавших в аэропорту.

Предлагать помощь она не стала — это выглядело бы попыткой порыться в его вещах или того хуже — ожиданием, что и ей будет подарок. Уточнила:

— Я не помешаю, если продолжу занимать стол?

И вернулась к работе.

— Да, кстати… — сказал Андро через несколько минут, сложив одна на другую несколько коробок и пристраивая их на угол стола. — Подумал, ну сколько ты будешь мучаться со списанным, что натаскал Виталик.

И добавил в ответ на вопросительный взгляд Теи.

— Не представлял это свадебным подарком, но похоже это именно он.

В коробках были чертежные принадлежности — Тея догадалась по логотипам.

У нее перехватило дыхание от признательности и нарастающей неловкости. А потом Тею вдруг прорвало:

— Знаешь, у меня большой опыт получения и последующей продажи свадебных подарков.

У нее задрожали руки, она выскочила мимо ошарашенного Андро за дверь, из квартиры и со слезами побежала вниз по лестнице.

Она выскочила из подъезда и пронеслась по улицам до Пионерского парка, задыхаясь, периодически сама себе зажимая рот. Села на скамейку и почти сразу вскочила — требовалось ходить. Она не думала, просто утрясала бурю внутри, давая ей движение. И несмотря на ходьбу, чувствовала, что быстро замерзает в сгущающихся сумерках и снова начинает дрожать.

Она вернулась, заплаканная, растрепанная и замёрзшая. Не готовая смириться и не в состоянии извиняться.

Услышав хлопок входной двери, Андро вышел из кухни. Они встретились в гостиной, где горка подаренных коробок по-прежнему стояла на углу стола, а остальной тюк переместился за диван.

Тея сказала:

— Отсидеть год за двоемужество пугает меня меньше, чем… вот это. Потому что это вранье. Может, ты врешь сам себе, может нет, не знаю. Но я вижу, что ты врешь мне. Потому что ты говоришь, что между нами договор, ты мне — я тебе, а создаешь… обязательства, которые я не тяну. Я устала быть должна. Устала не иметь возможности поорать, если хочется.

Андро смотрел на нее пристально, а ответил холодно:

— Ты врешь не меньше, когда боишься поорать. Да ты и орать-то не умеешь.

И вот тут Тея схватила со стола верхнюю коробку и запустила ему в голову.

Андро увернулся легко, хотя и не ожидал. Он осмотрелся, взял вазу с серванта и с видимым удовольствием запустил ее в стену за Теей. Ваза разлетелась на куски, а он спросил:

— Это все?

Тея оглянулась вокруг, прищурилась и ответила:

— Тут вещи твоей матери.

Андро покачал головой.

— Отговорки. На кухне полно чего можно разбить.

Тея поджала губы и, отступив к шкафу, запустила в него мини-томиком географического атласа. Потом томиком стихов — кажется Шевченко — потом еще каким-то томиком. И вот этот томик попал по стеклу в серванте, и стекло с громким звоном посыпалось.

Она ни разу не попала в Андро. Да и не особо целилась. И меньше всего хотела бить сервант. На мгновение оба замерли, пристально изучая друг друга.

— Эй, что у вас случилось? — с барабанным стуком раздалось из-за входной двери.

— Все в порядке, — крикнул Андро. — Скандалим.

А потом он сделал шаг к Тее, и она сразу отступила. Он остался на месте и сказал:

— Я не думал, что если куплю и подарю эти чертовы принадлежности тебе сейчас, когда они тебе нужны, а не когда-нибудь потом, когда ты сможешь за них расплатиться или принять с должным уровнем благодарности, это окажется настолько критично. И я не требую, чтобы взамен ты здесь жила, делала что-то, спала со мной. Я всего этого хочу. Но не требую. И не требовал.

— А я боюсь этого хотеть, — с отчаянием вырвалось у Теи.

— Я понимаю, — ответил Андро и вышел на кухню.

Он вернулся с веником и совком, собрал осколки и пересыпал в пакет.

Тея, застывшая словно в параличе, молча наблюдала, как он надел джинсовую куртку, сказал «Я у Дато», и ушел.

Когда он ушел, Тея достала пылесос — вычистить самые мелкие осколки, включила на полную мощность и под громкий шум начала пылесосить и плакать одновременно.

Она проплакала еще полночи. Затихала, сидела молча на кухонном табурете, заваривала чай, пила, не чувствуя вкуса, и снова начинала плакать. Беззвучно, от осознания того, что обидела человека, которого не хотела обидеть, от неизбежности своей реакции, приведшей к этой обиде, от страха.

Тея знала, что не просто боится хотеть. Ее истинный страх лежал глубже и был о том, что она не умеет выбирать. Тогда, с Ревазом ее подтолкнули — пора, Академию заканчиваешь, самое время замуж. И подсказали — очень хорошая семья, мы будем рады породниться. Выбор был одобренным и «безопасным». И она думала, что выбрала сама.

Андро своими подарками, своей мужской аурой властности снова возвращал ее в заранее одобренный — «товарищем майором», его друзьями, соседями, а главное им самим — выбор. Выбор, которому хотелось подчиниться, присвоить как собственный. Как тогда, с Ревазом. И даже больше, потому что в этот раз выбор выглядел более взрослым, более осознанным.

Она заставила Андро назвать и признать правду о происходящем между ними. И теперь заставляла себя признать, что полутонов не осталось — она могла только либо принять сказанное им как их общее будущее, либо уйти.

Под утро, так и не сомкнув глаз, Тея собрала сумку.

Пришедший утром за заказом Виталик застал Тею с собранными вещами и невыполненным чертежом.

— Ага, давайте, ты переедешь ко мне, он к Дато, а квартиру запрем. Логично же, — саркастичный тон Виталика подтверждал то, что Тея и так знала — она опять все усложняет. Всем.

— Я доделаю заказ. Сегодня, максимум завтра, — сказала Тея. Голос мало того, что был хриплым, он дрогнул. — Мне очень жаль, что я подвела.

Послышался шум в прихожей, и в комнату вошел Андро.

Тея продолжила стоять с сумкой у ног.

— Виталь, выйди, — Андро слегка качнул головой.

Виталик молча вышел в прихожую и там взялся за телефон.

Они с Андро смотрели друг на друга. Тея знала, что причиняет боль ему. Он знал, что причиняет боль ей.

— Если ты хочешь уйти, ты можешь уйти. И можешь вернуться, если передумаешь. И если не хочешь, чтобы я тебя отвозил, можешь попросить Виталика. Я не знаю, что еще сказать, чтобы для тебя это не выглядело пугающе.

Тея чувствовала, как тает решимость — сначала от слов Виталика, теперь — от выбора, данного Андро. Она хотела в этот момент быть сильной, а чувствовала, что ищет опору коленом — о сумку.

— Я думала, что выбираю сама. А выбирала из чужих ожиданий. Всегда, — сказала Тея, отводя взгляд. Но знала, что он продолжает смотреть.

— Ты выбирала сама, когда уехала в первый раз. И уж точно выбирала сама, когда спустилась к машине во второй, — ответил Андро.

— Я выбирала из того, что не могла больше выносить.

— Значит, в выборе из двух опций — чего я не хочу больше — ты справляешься.

— Я боюсь, потому что хотеть — это показывать, через что мной можно управлять.

Андро усмехнулся.

— Будешь ты хотеть или нет, люди все равно найдут, как тобой управлять. Через страх.

Он был прав настолько, что Тею будто ударило в грудь изнутри.

Она опустила голову, грустно улыбнувшись.

— Получается, я зря разбила сервант.

— Не зря. Но сервант жалко. Стекол к нему больше не производят.

— Мне тоже жаль. Сервант.

— Хорошо, что только сервант.

Он давал ей понять, что не жалеет о ссоре. И Тея тоже не чувствовала сожаления о том, что ее прорвало.

— Переругались, ревела полночи, руки трясутся, чертить не может, — слышалось из прихожей, где Виталик разговаривал по телефону.

А вот сожаление о том, что подвела клиентов, снова почувствовала.

— Мне нужно чертить, — сказала Тея.

— Сроки уже сорваны, поэтому сейчас мы позавтракаем, а потом ты выспишься. Иначе начертишь черт-те что.

Своими словами и интонацией он заступал на вахту, стоять которую у Теи сейчас не было сил.

— Шеф сказал «Ох уж эти невесты перед свадьбой», — проинформировал Виталик, заглянув в гостиную. — Вы тут это… соберитесь что ли уже. Вечером заеду.

— Сделаю омлет, — сказал Андро, когда дверь за Виталиком захлопнулась.

Он снял джинсовую куртку, повесил в прихожей и ушел в кухню мыть руки.

Оставшись одна в гостиной, Тея взяла сумку и переставила в спальню.

— Хочу яичницу с сосисками и луком. Много-много лука, — заявила она чуть позже, сделав шаг на кухню. — Ты делаешь вкусный омлет, но я хочу яичницу. Мокрую, непрожаренную.

Андро молча посмотрел на нее и протянул нож.

— Видимо, ты еще не наплакалась.

— Наплакалась. Режь сам, — Тея не взяла нож, и вместо этого вручила ему три луковицы. — Я займусь яйцами и сосисками.

Андро пожал плечами.

10

Тея с удовольствием съела свою яичницу — с хорошо прожаренным луком и сосисками и не прожаренными яйцами — и пошла спать. Продремала несколько часов и принялась чертить. Старыми принадлежностями.

— На новые вот так сразу нет сноровки, — сказала она скользнувшему по ней взглядом Андро. — И я хотела попросить: не трогай меня больше. Пока.

И сразу пожалела, что добавила «пока».

Он кивнул.

— Поеду развозить посылки, — сказал Андро, выдвигая из-за дивана тюк. — Дали Георгиевна заказывала лекарства.

Подтекст фразы и пауза в исполнении уже озвученного намерения означали «не хочешь отнести сама?». Он сам говорил Тее недавно о рисках и безопасности, но сейчас она считала подспудное — может тебе нужен кто-то близкий, поделиться и поддержать? На мгновение соблазн оказаться на маленькой кухоньке тети Дали был ощутим как аромат кофе. Тея вздохнула. И Андро, молча подняв тюк, понес его в машину.

Когда Тея закончила заказ и отдала Виталику, она пошла гулять. Не в Пионерский парк — он слишком напоминал о недавней истерике — а сначала по Руставели и потом по бульвару, к морю. Это был выдох и неравноценная замена визиту к тете.

Возвращаясь в подъезд, Тея услышала:

— Смотри на нее — еще не жена, а уже посуду бьет.

Она не остановилась, хоть и поняла, что стрелу выпустили ей в спину.

Андро вернулся поздно. Но Тею разбудил щелчок замка и скрип двери. В халате она

вышла в гостиную и моментально уловила слабый аромат коньяка, исходивший от Андро.

— Как тетя Дали?

— Волнуется. Говорит, твоя семья почти ничего не рассказывает — только что ты уехала к больной бабушке в деревню. А в деревне говорят, что тебя не видели, и что ты тайно уехала лечиться от бесплодия в Москву.

— Она не сказала… Реваз уехал на гастроли?

Тея запнулась на имени, потому что впервые произнесла его перед Андро, в этой квартире.

— Да.

Значит, версия о тайном лечении от бесплодия придумана свёкром. Она закрывала все вопросы, ни в чём не обвиняя Реваза. На нее со временем можно было надстроить что угодно — развод, объявление сумасшедшей и даже пропавшей без вести. Тея должна была исчезнуть постепенно, не сразу, так, чтобы большинству было уже неинтересно.

Она сама не знала почему, но по спине побежал холодок.

Андро сделал движение рукой в ее сторону, но быстро одернул себя. Тея опустила глаза.

— Ты же ничего не сказал ей?

— Нет.

Это хорошо. Тея была права в своей интуиции — тетю следовало оберегать.

— Но, когда ехал в Тбилиси за тобой, адрес и детали я спросил у нее, — помолчав, добавил Андро.

Под техническим термином «детали» он, вероятно, имел в виду подробности ее семейной жизни. Что-то из того, чем Тея поделилась с тетей Дали тогда на кухне, за чашкой кофе. Или что-то из невысказанного, но понятого тетей тогда же, или возможно, раньше.

Утром она застала Андро рассматривающим расцарапанные ударом вазы о стену обои в гостиной.

— Могу раскрасить царапины под расцветку обоев, — сказала Тея, становясь рядом. — Но все равно будет заметно.

— Мне кажется, лучше туда что-то повесить. Портрет Арбуза, например.

— Хорошая мысль.

Она отсортировала толстую стопку набросков Арбузика, вытащив затесавшиеся между эскизы листьев клена и руки, стягивающей галстук, и положила перед Андро.

— Ого, — сказал Андро, увидев Арбузика в стилях кубизма и импрессионизма. Но выбрал два варианта — мокрого, ощетинившегося под дождем, и задравшего заднюю ногу вверх, с наслаждением моющегося. В стопке были и более качественные и даже цветные рисунки, но Андро в итоге из финальных двух выбор сделал в пользу моющегося.

— Ты и кота выбрал неприрученного, — вдруг сказала Тея.

И Андро улыбнулся так, будто понял, откуда там «и». А Тее стало и неловко снаружи, и теплее где-то глубоко внутри.

— У тебя тут наверное на целую выставку, — сказал Андро, возвращая ей стопку набросков.

— Может быть, когда-нибудь, — позволила себе улыбнуться Тея. — Когда решат устроить показательно-разоблачительный вернисаж мелкобуржуазного искусства. Кот, лопающий каждый день сосиски, по определению не может быть пролетарием.

— Поехали вместе выберем рамку, — предложил Андро. — Тут нужен авторский взгляд.

В багетной мастерской у Драмтеатра Тея выбрала скромную, тихую рамку для рисунка, больше его размера, чтобы набросок «дышал» в пространстве между ним и рамкой, но в то же время, чтобы не перетягивал внимание с портрета Олеси Николаевны на другой стене.

Она наконец поняла и другое — Андро не хотел, чтобы присваивали его. В этом была обратная сторона его выбора неприрученных. Не после Лерки, а скорее после череды знакомств и связей, где его рассматривали как перспективного, с квартирой, доступом к загранке и достатком, он не хотел, чтобы его выбирали за это.

Тея поняла, что Андро больше не принимает ни один из двух вариантов — ни тот, где его не дождались, выбрав более перспективного, ни тот, где на него охотятся, как на лакомый кусок материального. Вместо этого он искал подлинности в безопасной фрагментарности — хорошего человека в квартире на время, кота, приходящего, умеющего самому позаботиться о себе, женщину уже тяжело замужем. То, что казалось странной щедростью, на самом деле оказалось формой отказа от торговли собой.

— Думаю съездить в горы, в лес. Недалеко, просто погулять. Если хочешь… — фразу Андро не закончил.

Эти дни он не пытался с ней сблизиться, не трогал, как она и просила. И пригласил таким образом, с опаской, похоже, потому что ему совестно было ехать на природу, оставив ее запертой в квартире.

С приближением курортного сезона, Тея выходила не часто, а в ближайшие месяцы поток отдыхающих должен был закрыть для нее бульвар, оставив редкие вылазки в ближайшие магазины. Поэтому она спросила:

— Надолго?

— С бутербродами можно на подольше.

Тея посмотрела на чертеж.

— Мне около часа надо закончить.

— Сделаю пока бутерброды.

Они поехали в сторону Сарпи, потом свернули на деревенскую проселочную дорогу и стали подниматься в горы.

Андро остановил машину на обочине и заглушил мотор. Тея выкрутила оконное стекло наверх до упора и вышла. На солнце было жарко, с моря, бликами слепившего глаза внизу, дул освежающий ветер.

— Ты часто сюда приезжаешь? — спросила Тея у Андро.

— Да нет. Остановился наугад. Там, кажется, полянка есть, — он показал куда-то чуть вверх по склону.

Тея разглядела небольшую, относительно чистую от зарослей проплешину среди деревьев только, когда они к ней приблизились. Да, у него было зрение моряка, натренированное смотреть вдаль. А у нее взгляд художника и чертежника, чаще сосредоточенного на деталях. Но Тея не взяла с собой ни альбома, ни карандашей, намеренно. Хотела дать глазам передышку и просто расслабиться.

— Ну что скажешь? Тут или выше поищем?

— Тут, — ответила Тея. — На каблуках выше я не полезу.

У нее не было спортивной обуви, поэтому из лодочек и босоножек она выбрала босоножки — из-за платформы, хоть и натертый ими мозоль едва затянулся.

Андро вернулся к машине. Тея сквозь густые заросли не столько видела, сколько слышала, как он что-то достает из багажника. Вернулся он со складным табуретом под мышкой и старым шерстяным одеялом, клеенкой, пакетом с бутербродами и термосом в руках.

Тея освободила его от части груза, и Андро, притоптав ботинками листья под незнакомым Тее деревом, поставил табурет, надавил и пошатал, проверяя устойчивость. Тея последовала его примеру, немного притоптав листья рядом. Вдвоем они расстелили клеенку — точнее расстелила Тея, а Андро нашел камни, чтобы придавить ее по краям. Поверх сложили свернутое одеяло, термос и пакет с едой.

— Схожу наверх, — сказал Андро, стряхивая с рук глинистую рыжую пыль.

Тея кивнула, устраиваясь на табурете. В Тбилиси земля была цвета земли — оттенков коричневого, темная или каменистая, с оттенками серого. Попадались и рыжеватые склоны, но таких ярко-кирпичных оттенков как в Батуми, Тея там никогда не видела.

Она наклонилась и даже расковыряла слои опавших листьев, чтобы глубже рассмотреть этот оттенок. Но влажный от сырости и в тени он выглядел темнее и куда менее ярким.

Тея закрыла глаза, отдаваясь тихому шелесту листьев над головой. Ветерок тихо шевелил пряди волос на лбу и шее, кожа чувствовала теплоту солнечных бликов и прохладу тени.

Это было похоже на детство у бабушки в Кахетии, когда она замирала у старого большого платана, прижимаясь к его гладкой, светлой коре и воображая себе дальние странствия.

Тея просидела так долго, но поняла это только пошевелившись и обнаружив, что ноги немного затекли, а руки и плечи покрылись мурашками.

Она наклонилась за термосом — хотела налить себе кофе. Укутываться в одеяло не хотелось — оно было слишком теплым для начала июня, пусть и в прохладе леса. Но на клеенке рядом с одеялом Тея увидела ветровку Андро — не ту, в которой был он сам, а ту, что она носила весной. Тея продела руки в рукава, запахнулась, встала и постелила одеяло на табурет. Потом вытащила из пакета чашку и налила себе кофе. Снова закрыла глаза. Аромат кофе смешивался с запахом одеколона от воротника ветровки, запахом сырых, потревоженных листьев и чем-то цветочным, кисло-сладким — наверное, где-то неподалеку что-то цвело — дерево или кустарник.

Тея сначала услышала шум — камешки катились по склону — а потом появился Андро.

— Ну что там? — спросила Тея.

— Видимость хорошая, турецкие минареты видно, — ответил он. — Но заросло все сильно, еле продрался.

— Кофе налить?

— Угу, — параллельно Андро осматривался в поисках чего-то, скорее всего камня или ствола, который можно было приспособить под сидение. Не найдя ничего подходящего, он ботинком притоптал землю.

— Подожди, — отвлеклась от термоса Тея, приподнялась и вытащила из-под себя одеяло.

Андро постелил его на притоптанном месте. Тея вскрикнула — по клеенке внезапно пробежала ящерица.

— Она безвредная, — сказал Андро.

— А змеи здесь есть?

— Черт его знает. Но сейчас для них самое время греться на солнышке.

Тея с невольной опаской наблюдала, как он садится на одеяло.

Но Андро сразу потянулся к пакету с бутербродами, и Тея таки долила ему в чашку чай.

Они ели молча и, кажется привычно, не испытывая неловкости. Тея лишь иногда обводила глазами листву на земле вокруг. Но тратить эти минуты на страх не хотелось, а бутерброды на свежем воздухе были удивительно вкусными. Андро явно напихал в них все, что нашел подходящего — свежую зелень, сыр, сардины из консервы, кабачковую икру. Тея брала наугад, не глядя на цвет начинки, и потом угадывала по вкусу, какая ей досталась. Бутербродов было много, но они были маленькие — такие, чтоб удобно было держать и не бояться, что они прогнутся или разломаются.

Тея стряхнула крошки с джинсов и ветровки, приподняла и немного потрясла термос — кофе в нем осталось, кажется, чашки на полторы. Долила себе полчашки, хотя хотелось больше — но она уже выпила две, а Андро не допил первую. Она поймала на себе его взгляд и не стала отводить глаза. Вместо нее глаза отвел он, перевел на зелень где-то за ее спиной.

Тея не стала заполнять молчание словами, чтобы прикрыть обмен взглядами. Он — тоже.

И наверное поэтому, усевшись поудобнее и взяв чашку обеими руками, она позволила себе заговорить чуть позже.

— Знаешь, он не бил меня. Не изменял — во всяком случае так, чтобы я знала. Да мне и не важно, — Тея передернула плечами. — Не важно потому что, даже если бы изменил, я бы не ревновала. Потому что уже поняла — любовница была бы такой же обслугой. Он… Очаровывает, влюбляет, притягивает… А любит только себя. И я должна была любить только его. Обслуживать только его, воплощать только его мечты и желания. — Тея посмотрела на Андро, готовая бросить вызов его непониманию.

Он внимательно смотрел и слушал.

Ей стало стыдно своей «мелодрамы». Но преодолевая этот стыд, она закончила тем, ради чего начала:

— Я не буду больше растворяться. Даже если это значит быть… странной. Неблагодарной. И вынуждать тебя готовить.

— Я умею готовить. По крайней мере, яйца, мясо и бутерброды, — ответил Андро. — И не задавать вопросов. Хотя, возможно, их стоило задать. Раньше. И мне не нужно, чтобы ты растворялась.

Он налил себе еще кофе, а поднеся чашку к губам, принюхался и сказал:

— Кажется, тут все пропахло сардинами.

И Тея, тоже принюхавшись, кивнула.

— Можно подождать закат, — предложил Андро, взглянув на часы.

— Над морем? Ты же его полгода почти каждый день видишь.

Андро рассмеялся.

— Мне интереснее смотреть, как горы темнеют. А ты параллельно можешь смотреть, куда хочешь.

В лесу дальше сидеть не хотелось — потому что сидеть было неудобно. Они собрали вещи и вернулись к машине. Андро завел мотор, и они поднялись дальше в горы. Тея опустила стекло — чтобы выветрить запах сардин и нагревшегося пластика, а заодно почувствовать ветер в волосах, поймать ладонью.

Андро включил радио. Слышался быстрый речитатив Инолы Гургулия — старая запись в не очень хорошем качестве. Новая версия: Эта песня всегда ассоциировалась у Теи с Ревазом из-за рефрена «Как же ты хорош» и особенно из-за повторяющегося в конце припева «станешь моим надгробием». Но сейчас Тея слушала ее легко — отзываясь больше на ритм и иронию, заложенную в слова.

Дорога со склона свернула в низину, где не было видно моря, поэтому пришлось развернуться и немного вернуться. Как раз к моменту, когда оранжевый диск устало повис над самой водой.

— Закат — это около пятнадцати минут, — сказал Андро.

— Вот зачем ты это сказал? Где теперь романтика момента? — засмеялась Тея.

— Сказал к тому, что замерзнуть вроде не успеем.

Уже стало ощутимо прохладнее, Тея чувствовала это обнаженной кожей пальцев и ступней в босоножках.

Солнце и правда садилось быстро и напомнило Тее печенье, опускающееся в чашку с чаем. Андро смотрел вниз, в ту самую низину, в которой они развернулись и где уже царили полноценные сумерки. И Тея, заметив собравшиеся у глаз «морщинки зоркости», представила его в ходовой рубке, на вахте, вглядывающимся в горизонт. В его взгляде не было тревоги или контроля — лишь привычка беречь путь.

Утром, выставив Арбузику блюдце с сосисками, Тея спросила у вернувшегося из душа после пробежки Андро.

— Сколько времени ты проводишь между рейсами на берегу? Около трех месяцев?

— Чуть меньше. Отпуск плюс отгулы за выходные — получается около 75 дней.

С его возвращения уже прошло около трех недель. Значит, осталось меньше двух месяцев.

Тея поставила на стол тарелки с горячими яблочными оладьями и ложкой полила их сметаной.

Андро устроился на своем месте за столом и, подождав, пока Тея тоже сядет, сказал:

— И раз уж ты спросила, то, думаю, понимаешь, что решение — для меня, да и для тебя тоже — откладывать не получится.

Сказал и занялся оладьями, как человек, понимающий, что важный, нуждающийся в тишине, запланированный разговор начался спонтанно в не самое лучшее время. Она создала повод, спросив про отпуск между рейсами, а теперь он давал им время спокойно поесть перед разговором и ей — морально подготовиться, если вдруг она спросила случайно.

— Объедение, — Андро отодвинул опустошенную тарелку.

— Могу дать еще один, — Тея вилкой показала на целый оладушек на своей тарелке.

— Спасибо, хватит, — покачал головой Андро, вставая, чтобы налить чай.

Он поставил на стол две чашки, сел, придвинул себе свою, и когда Тея поставила свою пустую тарелку поверх его, произнес:

— Завтра я съезжу в Тбилиси, попробую узнать новости.

Узнать новые сплетни и — главное — проверить, не подал ли все же Реваз или свекор от его имени заявление на развод. Тея не рассчитывала на подобное — по меркам семьи Реваза это было бы преждевременно, не тогда, когда он на зарубежных гастролях, и не сразу после. У Реваза было время, у нее с Андро — нет. Он не мог этого не понимать, но, видимо, хотел проверить последнюю зацепку за законное решение.

— Тебе не нужно никуда ехать, — спокойно и тихо, как человек, озвучивающий принятое решение, ответила Тея. — Потому что нет никаких вариантов, в которых за тебя выходит Тея. Это может сделать только Тина.

— Почему? — спросил Андро.

— Потому что даже если Реваз оформит развод, он не сделает этого в ближайшее время. А даже если сделает — это будет развод по инициативе дважды сбежавшей, нервнобольной или бесплодной или что они еще там придумают жены. И если эта жена через месяц повторно выйдет замуж… Это скандал и снова аморалка. Поэтому — только Тина из Зестафони. И через пару дней она будет готова.

— Пара дней на то, чтобы дать Тее время? — осторожно уточнил Андро.

— Нет. Пара дней — потому что девушки из Зестафони тоже — особенно девушки из Зестафони — хотят выглядеть прилично в ЗАГСе.

Пара дней нужна была, чтобы собрать визуальный образ Тины окончательно, обдумать детали.

— И кстати, если через пару дней мы идем подавать заявление, то через месяц мне нужна подружка невесты из Зестафони. Девушка, которая не прочь выйти за моряка или за ворчливого технаря в очках. Потому что если родителей не будет, нужна хотя бы подружка.

— Хорошо. Тогда завтра я поеду в Зестафони искать подружку.

11

Тея начала с духов. На смену французским «Шанель» купила «Улыбку фрески» — духи в коробке с фреской Ладо Гудиашвили, на лекциях которого ей посчастливилось успеть поприсутствовать в Академии художеств. Этот аромат ей всегда нравился, хоть и был слишком дешевым для Теоны, дочери Отари Джангвеладзе, начальника «Тбилавтодора» и жены Реваза Мелия, солиста знаменитого на всю страну ансамбля.

Она наконец созрела, чтобы продать серьги — модные, крупные, тяжелые кольца, идеально подходившие к выпрямленным длинным волосам — и купить взамен скромные, нежные «ракушки с аметистами», которые имелись практически у любой девушки на выданье по всей стране.

Разница в цене серег пошла на туфли — кремовые, чехословацкие — ни одна уважающая себя невеста не надела бы жуткие колодки отечественного производства — и на заказ платья в ателье. Платье Тея выбрала длинное, простое. Фасон бы смотрелся лучше на более дорогом материале, но тут важно было не перестараться и соблюсти равновесие между достоверностью образа и стремлением к привычному качеству.

Не менее важно было подобрать правильную прическу. Волосы у Теи успели отрасти на несколько сантиметров после стрижки в Зестафони, и теперь она думала о том, стоит ли попробовать подстричься иначе или достаточно будет изменить укладку. Челку она решила оставить, причем именно длинную, меняющую пропорции лица. В качестве эксперимента Тея по пробору разделила волосы и одну половину уложила в модный узел наверху, а вторую — завила и оставила распущенной. Рассматривала себя в зеркало с разных сторон, пытаясь понять, какой вариант больше подойдет к выбранному платью, а потом решила спросить у Андро.

— Как тебе больше нравится?

— Повернись в профиль, — попросил он. И через мгновение ответил: — С поднятыми волосами.

— Почему? — рискнула уточнить Тея.

— Шею видно.

— Хорошо, — сказала Тея.

И положила руку себе на затылок раньше, чем поняла, что делает.

Через пару дней они подали в ЗАГС заявление, где Тея указала свой, не слишком характерный для Грузии выбор — сменить девичью фамилию на фамилию мужа. В браке с Ревазом она оставалась на собственной фамилии, мотивировав перед его семьей это как желание сохранить уже устоявшееся имя художницы. Теперь же фамилия Литвиненко должна была стать ее пропускным билетом в возможность нового, легализованного бытия.

И в тот же день Андро отвез ее в Зестафони знакомиться с подружкой.

Тея знала, что ее задача — завязать узел дружбы с первого раза. И она завязала легко, потому что Андро подобрал правильно — девушке было двадцать семь (почти как самой Тее) и она устала от безнадежности.

Маквала Кикнадзе жила в доме за железной дорогой, на окраине, в доме с родителями, бабушкой и дедушкой, прабабушкой и постоянно разрастающейся семьей брата. В доме, где ей никогда не хватало пространства. Работала в библиотеке завода ферросплавов и ходила на посиделки в общежитие этого же завода через дорогу или в клуб железнодорожников чуть дальше. Она не была модной красавицей, не была харизматичной и уже начала понимать, что время выходит и родители начали сватать ее за дальнего родственника из имеретинской деревни.

А Тея предлагала отдых у моря летом, красивое платье и туфли за ее счет, возможность перспективных знакомств, взгляд художника на то как, чуть сдвинув прядь, изменить к лучшему образ, а главное — предлагала это в такой очаровательной, лестной форме, что невозможно было не взять. Это была ее основная обязанность в качестве жены Реваза и невестки «очень хорошего человека» — предложить так, чтобы взять было очень легко, чтобы взять хотелось.

Андро привез Тею знакомиться в библиотеку, а после работы они подвезли Маквалу до дома и познакомились с ее семьей в качестве подруги, с которой Маквала давно не виделась, и ее жениха. Разумеется, семья переполошилась, накрыли стол, и разумеется, Маквалу благословили на такое благое дело — съездить в Батуми на свадьбу.

На обратном пути, в темноте ночной дороги Андро периодически посматривал на Тею.

— Что? — спросил ее ответный взгляд.

— Сегодня я тебя испугался. Ты заворожила ее просто как удав кролика. Спасибо, что не испытывала на мне свои способности, — серьезно сказал Андро.

— Я сама себя испугалась в какой-то момент. И сбежала, — призналась Тея. — И если бы попыталась испытывать на тебе, сейчас бы здесь не сидела.

Они оба молчали какое-то время. А потом Тея взглянула на Андро и спросила — шутливым тоном, но не скрывая серьезности смысла:

— Не передумал жениться?

И он ответил, не отрываясь от дороги, таким же тоном.

— Нет.

— Дали Георгиевна не простит мне, что не познакомил с невестой и не позвал на свадьбу, — сказал Андро, когда дошло до составления списка приглашенных.

— Познакомишь, когда в Тбилиси оформят развод, — ответила Тея.

Вопрос о тете Дали был болезненным для обоих, но приглашать ее было нельзя — слишком рискованно. Тея знала, что увидев, на ком женился Андро, тетя поймет и простит их молчание.

Они решили, что свадьба будет «молодежная» — без старших родственников, которых у Андро просто не было, а у Тины не было формально — и тихая, даже слишком скромная по местным меркам — гостей ожидалось меньше дюжины человек, в основном друзья Андро, большая часть с женами.

Андро решил жениться в форме, отказавшись от гражданского костюма, который по впечатлениям Теи не любил носить. Тине Тея помимо заказанного платья изготовила сама мелкие цветы флёрдоранжа, которые прикрепила к шпилькам. Флёрдоранж ненавязчиво украсил собранные в свободный пучок волосы. Образ получился нежным без фаты и лишней сентиментальности. Два тонких кольца, без узоров и гравировок тоже выбрали заранее.

Мерки для платья подружки невесты Маквала продиктовала по телефону, а Тея заказала в том же ателье, что и собственное, выбрав схожий фасон с нюансами, комплиментарными для особенностей фигуры Маквалы. Та приехала за пару дней до назначенной даты — чтобы успеть примерить и исправить погрешности, а также, чтобы помочь Тее с приготовлениями. И Тея в ходе этих приготовлений постаралась отправить Маквалу по делам с каждым из неженатых друзей Андро. Особенно с Виталиком, но тот быстро раскусил маневр и насупился:

— Не надо меня сводничать.

— Ты груб, — сказала Тея в ответ. — Я лишь дала шанс. Каждому из вас.

— Она слишком деревенская.

— А еще что-нибудь ты в ней увидел?

— А должен был приглядываться?

— Мог бы.

— Легко сказала красотка, — проворчал в ответ Виталик.

— Уверен? — ответила Тея. — Думаешь, это так легко и приятно — все время отбиваться от людей, готовых навесить на тебя ярлык «ты именно та, кто нужна мне, чтобы залечить мою боль», не спрашивая о твоей собственной?

Обязательная и пафосная речь работницы ЗАГСа о создании новой ячейки социалистического общества была относительно короткой. А следом раздалось стандартное:

— Прошу ответить вас, Андрей Николаевич, и вас, Тина Отариевна, является ли ваше желание вступить в брак взвешенным и добровольным?

Каждый ответил «да», и сотрудница ЗАГС предложила обменяться кольцами. Пока Андро осторожно надевал кольцо ей на безымянный палец, Тея подумала, что хорошо, нынче не спрашивают, как во времена Джейн Эйр «не знает ли кто-нибудь причин, по которым этот брак не может состояться?».

В книге регистрации актов гражданского состояния поставленная ею подпись больше напоминала графический росчерк профессиональной чертежницы.

На прощание им пожелали счастливой семейной жизни и напомнили о необходимости для Теи в течение месяца поменять паспорт на новую фамилию, и проставить штамп о браке в паспорт для Андро.

На ступенях ЗАГСа сделали классическое свадебное фото, с новобрачными в центре. Немного покатались по городу, сигналя встречным и поперечным, и отправились отмечать в ресторанчик возле порта. Место было не самое удачное, темное, с тяжелым духом пьяных кутежей, но найти другое в такой короткий срок оказалось просто невозможно. Здесь, по крайнем мере, их объединенные столики отгородили от остальных свободным пространством.

За столом последовали традиционные витиеватые тосты в исполнении соревнующихся в красноречии Дато и Айка, шутки, смех, и «горько» — самое уместное, что можно было сказать о них, как о молодоженах, сопровождаемое осторожным прикосновением губ Андро.

— Муж, который дома три месяца из двенадцати в году, — сказала Тамта, с сочувствием взглянув на Тею. — Я бы так не смогла.

В первую брачную ночь в гостиной на разложенном диване спала Маквала, а Тея, вытащив шпильки с флёрдоранжем из ноющей головы и сняв туфли на каблуках, босиком вышла на балкон. Арбузик осторожно покосился, принюхался к чужим, ресторанным запахам и уселся на перилах подальше.

Чуть позже на балкон тихо вышел Андро, уже без кителя, и встал рядом.

Утром они поехали в паспортный стол — менять Тине фамилию на Литвиненко и прописку в паспорте. Но оказалось все не так просто — чтобы получить паспорт на новую фамилию, требовалось со старым паспортом и свидетельством о браке съездить в Зестафони, поменять паспорт и выписаться там, и только потом поставить в паспорт батумскую прописку. Новый паспорт, который теоретически предстояло использовать до сорока пяти лет, выданный в Зестафони, Тею не устраивал, поэтому она, включив обаяние на полную мощность, уточнила, возможен ли обратный порядок — сначала на основании свидетельства о браке выписаться в Зестафони, прописаться в Батуми, а потом переоформить паспорт. Паспортистка сказала, что можно и так, главное, уложиться в месячный срок.

Но сразу съездить в Зестафони не получилось — еще несколько дней в гостиной по ночам спала Маквала, а по вечерам собирались застолья с друзьями, и лишь потом они смогли отвезти домой повеселевшую Маквалу с новой стрижкой и новым пониманием, как лучше одеваться, завезти небольшой подарок из загранки начальнику паспортного стола, выписать Тину из дома его дальних родственников, отсидеть устроенное родителями Маквалы застолье и наконец уехать к тишине.

Для замены паспорта Тее понадобилась новая фотография. Она выбрала уже проверенный свадьбой образ — нежная длинная челка, собранные в свободный пучок с выбивающимися прядями волосы, ракушки с аметистом, минимум косметики, чуть измененная линия бровей.

Фото ей понравилось, держать в руках паспорт с ним и вписанным каллиграфическим подчерком на двух языках (русском и грузинском) именем Литвиненко Тина Отариевна — еще больше. Это было и облегчение, и прощание в некотором смысле. Она не отказалась от художника в себе, но знала, что этот художник будет другим — не Теоной Джангвеладзе с дипломом Академии художеств, пытавшейся вписать свою потребность в утонченности в шершавые рамки соцреализма, а рисующим в стол до поры, вырабатывающим свой истинный почерк искателем художественной подлинности. Который, возможно, никогда не найдет эту подлинность, но по крайней мере будет волен ее искать в перерывах между чертежами.

«Полюбившаяся» Тее домком-гинеколог с поджатыми губами вписала данные ее нового паспорта в домовую книгу.

После этого не только она, но и Андро выдохнули спокойно, зная, что теперь Тея будет юридически защищена в его отсутствие.

Тея теперь боялась мыслей об Андро по-другому — как соблазна. Он стал опасен как возможность счастья, принять которую все еще было слишком страшно.

Они не спали вместе, но Тея наконец зашла в его комнату на правах хозяйки, чтобы убедиться — это действительно бывшая детская, двуспальная кровать займет в ней все пространство.

А она все еще спала в комнате его матери.

— Давай переделаем ее так, как ты хочешь, — предложил Андро.

Тея кивнула, потому что уже было пора. И сказала:

— Отведи меня к матери. Тебе пора меня представить.

Пока они ехали, Тея спросила:

— Как Олеся Николаевна оказалась в Батуми?

— С военным госпиталем в эвакуации. Она в Харьковском мединституте училась перед войной. И сама оттуда. Родители и брат, все погибли, вот и не захотела возвращаться в Харьков после войны.

— А о своем отце ты что-нибудь знаешь? — решилась Тея на осторожный вопрос.

— Он был не свободен. Мама рассталась с ним еще до моего рождения. Родила «для себя», мужчин ее поколения после войны было мало.

Андро ответил спокойно, но Тея почувствовала, что для такого разговора еще не время. И сменила тему:

— Надо заехать на рынок. Какие цветы она любила?

— Хризантемы.

Для хризантем в июле был еще не сезон, поэтому купили букет крупных ромашек.

Они приехали на кладбище, и Андро отвел ее на место. По сравнению с соседними семейными склепами обнесенная оградкой могила выглядела и небольшой, и одинокой. Сквозь гравий, которым было посыпано пространство вокруг могилы, кое-где проросли сорняки, и Андро, привычным жестом, наклоняясь, их вырвал.

Тея положила букет у надгробия и попросила:

— Оставь меня с ней ненадолго.

Андро молча прошел дальше по дорожке.

— Олеся Николаевна, спасибо. За паспорт, за квартиру, за надежду, что можно иначе. За Андро. Наверное… точнее, скорее всего, я не самая лучшая невестка. Но уж лучше Лерки, поверьте.

Что думала Олеся Николаевна о Лерке, было уже не узнать. Как и что она подумала бы о Тее. Но Тее казалось, что они смогли бы если не поладить, то понять друг друга. Она могла бы многому у Олеси Николаевны научиться.

— И простите за сервант, — добавила Тея, уже поднимаясь на ноги.

Андро вернулся за ней, все еще с сорванной травой в руках — мусорки поблизости не нашлось, а просто бросать он не стал.

— Поменяли ромашки на одуванчики, — сказала Тея, беря его под руку.

Андро дали три недели «медового месяца», а потом вызвали в рейс — как обычно, с его обычной командой, на то же судно. Учитывая, что две недели из трех ушли на хлопоты с документами, оставалось всего ничего.

Собирался в дорогу Андро сам — он лучше знал как, и Тея посчитала, что будет только мешаться под ногами. В этот раз он спросил: «Что привезти?», и Тея методично составила список покупок — от бытовых и гигиенических мелочей до необходимых единиц гардероба.

Прощание на причале было отдельным видом искусства, которое Тее как новобрачной пришлось освоить. Осмотревшись, она быстро поняла, что на причал приходили в основном те, кто недавно женился, у кого еще нет детей, и те, кому очень нужно было (после ссоры или ставшего известным загула налево) показать себя и свои чувства. Остальные прощались дома.

Андро поцеловал ее, демонстративно, на глазах парторга и начальства, но Тея телом почувствовала — не в первую очередь для них. Он позволил себе прикоснуться к ней — по-мужски, с контролируемым, но считываемым желанием, вопреки ее «не трогай меня пока» так же, как она позволила себе обнять его перед уходом в прошлый рейс — именно потому, что это было безопасно, это было прощание.

12

Андро представил ее капитану, замполиту и части экипажа — поздравления были сдержанными, то ли по-моряцки, то ли потому что все знали о причинах, вынудивших их пойти в ЗАГС.

После того, как мужчины ушли, Тея подошла к небольшой группе провожавших жен, косившихся на нее с любопытством, — установить связь. Жены капитана, замполита и стармеха на причал не пришли, остальных мужчин Тея по форме не различила, чтобы можно было понять, где чья супруга.

— Новобрачная старпома Литвиненко, — с легкой усмешкой сказала полная средних лет женщина, выкрашенная в ярко-рыжый. Губы и кончик сигареты, которую она держала в руке, покрывала помада красивого бордово-карминного оттенка.

— Я — Тина.

Тея включила «хорошую девочку» в ее лимитированном варианте — воспитанную в уважении к старшим, но выгрызшую себе место.

— Лиля, жена судового кока. Что-то передать, узнать, спросить — это ко мне. Связь по телефону. На, запиши свой, — она вынула из заднего кармана брюк и протянула Тее видавший виды пухлый маленький блокнот с вложенным в него карандашом.

Через пару дней раздался звонок, и Лиля пригласила Тину на «посиделки».

На них Тея познакомилась с Тамарой Михайловной — женой капитана и остальными женами, не пришедшими на проводы. И поняла, что на берегу остался теневой экипаж с собственной иерархией. Жена капитана блюла образ, а потому в повседневность не вмешивалась. Жена стармеха — многодетная мать — занималась днями рождения детей и сбором сплетен в детсадах и школах. Жена замполита занимала промежуточную позицию — блюла образ, не забывая собирать сплетни. А верховодила на земле всем та самая Лиля.

— Застряли, в Босфоре очередь, — сказала она, выпуская колечко дыма, и никто не спросил, откуда у нее такие сведения. Никто не спрашивал, но все ждали — звонка, вот так буднично оброненной фразы, обращались, когда надо было ускорить устройство в садик или получить направление в детский лагерь.

Тея не помнила, видела ли Лилиного мужа на причале, но теперь посмотрела бы на него с интересом. Чтобы оценить динамику в этой паре, так сказать.

Место самой Теи — точнее Тины — в этом сообществе еще не определилось. Она была приезжей, без корней, без места работы. К тому же не испытывала ни желания ни необходимости встраиваться основательно — детей, за которых надо просить, у нее не было, а первоначальной задачей Тея видела не обживание в этом женском пространстве, а устройство на работу. Не через эту сеть.

Через Виталика. Так было проще и удобнее, потому что он уже знал ее профессиональные возможности и не ждал в благодарность раздевания — ни телесного, ни душевного.

Виталик отвез ее на собеседование в архитектурное бюро к директору — Василию Петровичу. Тея предьявила аттестат и рассказала, что хорошо чертила в школе и хочет учиться дальше в техникуме.

— Опыт у вас уже есть, Тина Отариевна, дисциплина тоже… почти всегда на высоте, — сказал Василий Петрович. — Вот образование, конечно, подкачало. Ну да, это дело наживное. Но сами понимаете, без образования быше чертежницы… — он развел руками.

— Я понимаю, Василий Петрович. И очень хотела бы, чтобы вы меня взяли, — ответила Тея. Она крепче сжала сумочку на коленях и продолжила: — Наверное, Виталий Сергеевич вам говорил об еще одной проблеме — утерянной трудовой книжке.

— Говорил, — вздохнул директор бюро. — И это… неприятный момент. Потому что тут не только от моего желания и ваших способностей дело зависит. Я поговорю, посмотрим, что ответят. Обещать ничего не могу.

— Спасибо, Василий Петрович.

Тея ушла ждать. Если с бюро не выгорит, придется искать любое место, где примут без трудовой, с одним аттестатом за десять классов. В теневом экипаже ей намекнули на вариант — подтянуть черчение со школьником — сыном стармеха, собиравшимся летом поступать в мореходку, но этот вариант, хотя и был тем, от которого отказываться нежелательно, не решал главной проблемы, по-прежнему оставляя ее за пределами официального трудоустройства, тунеядкой в глазах власти.

— Дали добро, — как обычно сухо и кратко сообщил Виталик по телефону. — Собирайся, в обед заеду, отвезу оформляться в отдел кадров.

Тея выдохнула. В отделе кадров она долго заполняла бесконечные справки, формы, написала автобиографию и отдала оставшиеся от оформления паспорта фотографии. Автобиография далась особенно тяжело — требовалось как-то закрыть белое пятно размером в 8 лет между окончанием школы и замужеством. Тея написала о трех неудачных попытках поступить в училище при Академии художеств — выглядело как попытка провинциальной девочки осуществить мечту и объясняло выданный в Тбилиси аттестат. Три года неудачных поступлений должны были свидетельствовать об отсутствии блата или таланта или того и другого вместе. Еще год на попытку поступить в Ленинграде. И наконец приземление на осколки мечты — помощница по кухне в школьной столовой сначала в Ленинградской области, потом в Зестафони. Далековато, стаж не престижный и не профессиональный — Тея надеялась, что поверят и запросов на восстановление посылать не станут. Кадровичка читала, поджимала губы, тыкала в ошибки пальцем и заставила трижды переписывать заявление.

Зарплату Тее определили по нижнему краю тарифной сетки. На самое необходимое должно хватать, а на задуманный ремонт пойдут деньги, оставленные Андро, и Тея не чувствовала неудобства по этому поводу — квартира его, на обустройство квартиры деньги и пойдут.

В бюро место ей выдали «на галерке» — в полутемном конце длинного рабочего кабинета. Освещение там было не очень и потому, что окно находилось далековато, и потому, что лампа периодически начинала мигать. Напротив работала Любовь Владимировна — женщина предпенсионного возраста, дорабатывавшая последние месяцы. Внутренне она уже попрощалась и попрощались с ней, задвинув в дальний темный угол.

Чертежные принадлежности Тее дали тоже по остаточному принципу. Тея решила, что щеголять подаренными Андро новенькими немецкими в первое время не стоит, она введет их по частям, постепенно, когда присмотрится, притрется и будет знать, можно ли их безопасно хранить в столе или придется таскать каждый день из дома.

Виталик в бюро старался держаться от нее подальше. Из-за истории с анонимкой и слухов о его протекции — понимала Тея, уловившая шепот «та самая» в день своего появления на рабочем месте. В кабинете все, кроме нее, были инженерами — а значит, выше по зарплате и должности, что и демонстрировали легким слегка покровительственным пренебрежением, которое от Теиной сухости переходило в недоуменное равнодушие.

У главного архитектора и главного инженера, как и у Василия Петровича, были отдельные кабинеты, Виталий и еще один — Сергей — числились ведущими инженерами и часто пропадали на объектах. Этот самый Сергей, мужчина слегка за сорок, попытался было «прогнуть» Тину на побегушки:

— Кофе как хочется. Не сварите, Тиночка?

— У меня сроки по чертежу горят, — ровно ответила Тея.

По возрасту в бюро она была младшей, варить кофе — женская забота, но выполнять ее вне дома в рамках такого рода рабочего взаимодействия Тея не собиралась. Все поняли. И подобрались.

До работы Тее было около двадцати минут погулять пешком, поэтому она прекрасно обходилась без Виталика. Андро перед уходом в рейс спросил, умеет ли она водить машину. Тея не умела, но в перспективе собиралась научиться, просто сейчас это не было приоритетом. Поэтому вставать приходилось на час раньше привычного, но в отсутствие Андро это никого не беспокоило — кроме разве что Арбузика, которому Тея стала оставлять колбасу заранее, перед выходом. Но кота, похоже, перемены не устроили, потому что через какое-то время Тея заметила, что он стал приходить раньше. Тея довольно улыбнулась — это был первый раз, когда он недвусмысленно выразил потребность в общении с ней.

После того, как Тею приняли на работу в бюро, она перестала чертить дома. Теперь в квартире Литвиненко ее ждала внутренняя тишина и впервые за месяцы свободное пространство гостиной. По выходным и вечерам она занялась ремонтом спальни.

Тея решила оставить тяжелые и очень плотные шторы — они были качественные, прочные, а сторона солнечная. Шторы она оставила, а вот тюль решил поменять. И заменить обои на стенах на покраску, вопреки моде, на собственный вкус.

Умаявшись отдирать два слоя обоев, наклеенных один поверх другого и слой газет под ними, Тея позвала на помощь. У Дато и Сико все получилось за пару выходных.

Газеты на стенах были старые, 1930-х годов. О великом товарище Сталине, о происках врагов, о социалистическом строительстве. Их наклеили первые жильцы, когда въехали в новую квартиру. Тее было даже немного жаль из выкидывать, но запах и пыль от них вынудили зачистить пространство как можно скорее.

Через несколько недель после того, как Тину официально приняли на работу, в рабочий кабинет вошел начальник бюро в сопровождении какого-то человека, которого не представил. Василий Петрович показывал гостю чертежи, хвалил сотрудников, но задержались они именно рядом с Теей. Шеф задавал какие-то очевидные и явно показушные вопросы, назвал ее «хорошей девочкой», и Тея насторожилась.

Она присмотрелась внимательнее к пожилому вальяжному мужчине в костюме с иголочки, который пришел с начальником, и натренированный взгляд художника увидел сходство — профиля, линии бровей, рук, осанки.

И Тея почувствовала внутренний холод от соприкосновения со знакомым до боли принципом «очень хороших семей» — заметать все истинное под ковер.

Ее пришли молча посмотреть и оценить. Как жену сына, которого никогда не признали сыном.

Тея не стала смущаться и отводить взгляд в образе стеснительной провинциалки. Она посмотрела в глаза этому пожилому мужчине — свекру, напомнившему ей другого, первого свекра — прямо, давая понять: да, я догадалась, и да, там, где вы предпочли замести под ковер, ваш сын женился.

— Не только хорошая, но и умная девушка, — похвалил гость, и они с начальником ушли.

— Кто это приходил с шефом? — спросила Тея на перерыве у Марины Михайловны, главной местной сплетницы.

— Маргвелашвили, — ответила та, не вынимая изо рта сигареты.

— Мне эта фамилия не о чем не говорит, — напомнила Тея о своем неместном происхождении.

— Замдиректора БНЗБатумский нефтеперерабатывающий завод, — пояснил Сергей.

— А по имени-отчеству как его зовут? — уточнила Тея.

— Кажется, Автандил Джумберович.

Значит, если бы у отца Андро хватило мужества признать его, Тея была бы сейчас замужем за Маргвелашвили Андреем Автандиловичем.

Интересно, заходил ли он когда-нибудь вот так в школу, где учился Андро? Или в мореходку? На последний звонок? Просто в гости? Не поговорить — хотя бы посмотреть. Видел ли его Андро? Разговаривал ли когда-нибудь? Тея сделала себе мысленную зарубку — однажды спросить.

Но вечером, в тишине квартиры, Тея вдумалась в то, что увидела днем, немного иначе. И трусливо-лицемерное «посмотреть и оценить» начало приобретать оттенки. Подобно тому как за портретами Олеси Николаевны и Арбузика на стенах, под обоями в цветочек и полосочку слоились другие обои и старые газеты когда-то принятые решения тоже могли быть многослойными.

Трехкомнатная квартира в хорошем доме и хорошем районе. Да, Олеся Николаевна безусловно заработала право на жилье своим трудом, да, улучшению ее жилищных условий могли поспособствовать благодарные родственники спасенных пациентов. Но мог помочь и отец ее ребенка.

Загранка Андро — пусть и выпускника судоводительского отделения с отличием — но с прочерком в графе «отец» и отсутствием штампа о браке в паспорте, тоже была, вероятнее всего, не только его личной заслугой, но и результатом замолвленного, где нужно, словечка человека, чье мнение имело вес в нужных кабинетах.

Анонимка, которая затихла слишком легко и быстро — «для уточняющей беседы» на ковер не вызвали ни ее саму, ни Андро. Скорее всего, потому что Маргвелашвили надавил нужные рычаги. И так узнал о свадьбе.

И наконец, то, что в бюро ее взяли без официального опыта работы, без трудовой. По рекомендации Виталика и зная ее навыки, но решение принимал Василий Петрович, тот самый, кто сегодня привел замдиректора БНЗ на нее посмотреть.

Тея умела чувствовать такие вещи. Она знала как работает негласный принцип благополучия в системе — круговая порука допущенных к распределению благ и привилегий.

Это больше походило не на отвержение, а на баланс между собственным благополучием и сохранением лица и беспокойством о своей крови, пусть и не названной. Дверь перед Андро была закрыта, но не заперта.

И тут Тея поняла главное: Андро женился не так, как мог хотеть или ожидать его отец. Женился на проблемной, чужой, тем самым окончательно отдаляясь от круга «очень хороших семей». Хотя мог бы и войти в него, женившись по-другому, и отец бы косвенно поспособствовал. Андро выбрал Тею и выбрал идти своим путем. То, что Тея в какой-то момент приняла за нежелание следовать правилам «перспективности», оказалось — глубже — отстранением от системы, пусть и не таким радикальным как у нее.

Это открытие стало для нее облегчением в некотором роде, добавляя в причины их брака помимо принуждения, влюбленности и желания еще и общий выбор вектора движения.

Начав ремонт, Тея переехала спать на диван в гостиной, на котором, будучи подружкой невесты, спала Маквала. На тумбочке у дивана пристроился географический атлас, где Тея на основе сведений, полученных через Лилю, отмечала маршрут: прошли Босфор, Дарданеллы, зашли в Пирей, прошли Гибралтар. Точки на карте.

Пока в спальне сначала отдирались обои, потом очищались и выравнивались по необходимости стены, металлическая кровать Олеси Николаевны стояла голая и использовалась для сидения уставших Теи и помощников.

Теперь Тея постелила новые газеты на пол, чтобы защитить паркет от пятен краски.

Цвет она выбирала как художник, смешивая, создавая свои, уникальные оттенки. И выбрала сложный вариант светло-синего. Красила она сама, точнее не столько красила, сколько рисовала — осознание этого пришло еще на стадии грунтовки стен, когда вспомнились занятия по монументальной живописи. Уже в академии Тея знала, что монументальная живопись — не ее стезя, но тут неожиданно для себя поняла, что готова принять первый такой опыт. Она перекрашивала стены волнами, намеренно разными оттенками. Прорисовывала углы более светлыми тонами, делала градиент от поля к потолку. Рассматривала получившийся окрас в солнечную погоду и сравнивала с ощущением в дождь. Тея не знала, что хочет получить в итоге. Просто следовала интуиции и не торопилась.

Посреди разложенных на полу газет в момент перерыва ее глаза нечаянно натолкнулись на статью об ансамбле Реваза, вернувшемся с зарубежных гастролей в родной театр. Имя Реваза было в тексте, статья была хвалебной, и Тея почувствовала, что он, если не готов развестись, то близок к этому — его натура не терпела «пятен» на собственном сиянии. А значит, ее свобода как Теи уже близко.

В старом городе Тея нашла стекольную мастерскую и заказала стекло для серванта. Мастер предупредил, что в точности такое же не получится, но Тея уже знала, как сгладить разницу. Она расписала оба стекла, новое и старое, осторожно, неброско, серебристым геометрическим орнаментом.

И через старого стекольщика познакомилась с хорошим мебельным мастером, потому что Тее нужна была новая кровать — двуспальная. Она искала кровать неторопливо, переборчиво, потому что знала, что ищет — либо старинную, резную, из дерева, в хорошем состоянии, либо новую, тоже из дерева, простую, без витиеватых изголовий с пуговками.

Через «теневой экипаж» Тея узнавала, где что можно достать в Батуми. Но вставать в очередь на мебельный гарнитур не захотела — во-первых, потому что эстетически не видела такой гарнитур в квартире Литвиненко, а во-вторых потому что не хотела впускать береговой экипаж жен в спальню и одалживаться у них в случае, не предполагавшем необходимости. А вот в плане бытовых мелочей и продуктов их информация и связи ей были полезны.

Уже второй Новый год Тее предстояло встречать самостоятельно. В этот раз она встречала праздник не в одиночестве: компания друзей собралась у Дато и Тамты, только Андро и Айк были в рейсах — один на Кубе, второй — где-то еще. Ее пригласили, и Тея согласилась, принесла приготовленные заранее блюда и выпечку, вместе со всеми зажигала бенгальские огни и отсчитывала последние минуты года.

Но после, придя в тихую пустую квартиру, Тея улеглась спать в комнате Андро. Она совершила этот маленький акт хулиганства, устав отлеживать бока на диване, устав от праздничного внутреннего одиночества.

Кровать у Андро была такой же односпально-металлической, как в спальне Олеси Николаевне — Тея даже подозревала, что обе кровати были когда-то списаны из больницы, где работала ее покойная свекровь. Ей интересно было понять, каково это — жить в его комнате, просыпаться и видеть северную, уличную сторону? Здесь было прохладнее, чем в гостиной или спальне и в воздухе витал слабый запах его одеколона. На полке над кроватью, если привстать, можно было дотянуться до томиков Стивенсона, Лондона и Агаты Кристи.

Первого января, делая набросок Арбузика, сидящего, нахохлившись, на перилах, Тея меланхолично спросила:

— Ждешь, да?

Днем пахнущий легким перегаром почтальон принес радиограмму «Как ты? С Новым годом!».

Тея позвонила Лиле и спросила, как передать сообщение или радиограмму в ответ. И передала «Я в порядке. Жду. С Новым годом».

И Тея наконец нашла то, что нужно — полутороспалку под стиль трюмо, которое она оставила. Купила постельное под полуторный размер. И продолжила искать — на сей раз ночник, подходящий к люстре, которую она тоже перекрасила. Старую металлическую кровать с помощью Дато она разобрала и переместила в гараж.

Андро должен был вернуться в марте. Судно уже снова вошло в Средиземное море, миновав атлантические зимние штормы и разгрузив груз на Кубе, и встало на загрузку в Танжере.

Спальню Тея практически закончила, но понимала, что стенам не хватает картины — простой, светлой, дышащей, скорее всего акварели. Но эту картину они должны были выбрать оба, не она одна.

Телефон зазвонил, и Лиля быстро и деловито сообщила, когда будет судно, во сколько и к какому причалу.

В грузовой порт посторонних не пускали, а жены там считались посторонними. Сначала по неписанным морским правилам шла разгрузка, и уже потом — семья. Встречать приехало больше народа, чем прощаться — отметила Тея.

Многие жены сами были за рулем. С детьми — потому что все с нетерпением ждали распаковку покупок и подарков. В воздухе витало не столько ожидание, сколько предвкушение.

Когда ворота порта открылись и выпустили мужчин с сумками, Тея почему-то вспомнила тюрьму. Все подались вперед, в поисках своего. Она немного растеряно осталась стоять на месте.

Андро задерживался, о чем-то разговаривая с капитаном. Тея поняла, что он еще там, еще не переключился. Потом заметил ее, и Тея осторожно улыбнулась в ответ на его взгляд. Андро подошел, взял под фуражку:

— Здравствуйте, товарищ Литвиненко.

В этом была уже столько роль старпома, из которой он не успел выйти, а скорее шутка, напоминание о ее замужнем статусе. Тея в ответ быстро поцеловала, ощутив на мгновения запах одеколона, более теплый и мягкий на живом теле, и взяла под руку, разворачивая Андро к стоянке, где их ждали машина и Дато.

Дато довез их домой и деликатно исчез.

Андро фирменным жестом потянул галстук, одновременно осматриваясь. В гостиной Тея ничего не меняла, кроме стекол серванта.

— Как тебе замена?

— Очень, — кивнул он. — Почти будто так и было.

В его комнате она не меняла вообще ничего. И с интересом наблюдала, как он приоткрыл дверь в бывшую спальню Олеси Николаевны.

Андро постоял, посмотрел с порога, повернулся. Тея ждала его мнения, впечатления от ремонта, а увидела в глазах недоверчивую радость.

Взъерошив затылок, Андро сказал:

— Черт! Надо было сначала в душ.

И Тея рассмеялась — настолько искренним, почти мальчишеским был жест и прямыми — слова.

— Иди, я подожду.

Пока он принимал душ, она немного нервно проверила накрытый на кухне стол, прикидывая, не переставить ли некоторые тарелки под пленку в холодильник, чтоб не заветрились.

— Дубль два, — пошутил Андро, когда вернулся из ванной.

И Тея, задернувшая шторы, не стала делать вид, что она девушка из Зестафони, для которой «это» может происходить только ночью.

В сумерках Андро вышел на омытый дождем балкон покурить и спросил Арбузика, приветственно увивающегося у ног «А где твоя кошка?». Тея вышла чуть позже, с чашкой свежезаваренного чая. Пристроила чашку на обратную сторону подоконника, вдохнула очищенный дождем воздух и тихо положила руку мужу на спину, чувствуя живое тепло чуть подавшегося к ней тела сквозь ткань футболки.