Развод с драконом не предусмотрен

Глава 1

Я не была в столице почти десять лет.

Когда экипаж, покачнувшись, въехал под каменную арку городских ворот, я сама не заметила, как подалась вперёд и отодвинула занавеску. Сердце почему-то стукнуло чуть сильнее — не от волнения даже, а от странного, давно забытого чувства узнавания. Будто город, который столько лет жил только в памяти, вдруг снова оказался передо мной — настоящий, шумный, живой.

Столица пахла совсем не так, как деревня, где я прожила последние годы. Там воздух был простым: трава, речная сырость, дым из печных труб, яблоки в саду. Здесь же всё смешивалось в один пёстрый, густой, почти осязаемый аромат большого города: горячий камень, лошади, духи проходящих мимо дам, свежая рыба с рынка, пряности, мокрая мостовая и — если повезёт — сладкая выпечка из открытых окон булочных.

Именно этот запах ударил по мне сильнее всего.

Тёплый, масляный, с корицей и печёными яблоками.

На одно короткое мгновение я перестала видеть улицу перед собой. Вместо неё перед глазами встала маленькая пекарня тётушки Мари — с низкими потолками, чуть перекошенной дверью, колокольчиком над входом и вечной золотистой пылью муки в воздухе. Мне даже показалось, что я слышу её голос — мягкий, чуть хрипловатый, всегда немного насмешливый:

— Не стой столбом, Элина. Если уж пришла на кухню, лепи пирожки.

Я невольно улыбнулась.

Сколько же лет прошло? А я до сих пор помню это так ясно, будто всё было вчера.

Тётушкина пекарня была для меня в детстве почти волшебным местом. Настоящим королевством теста, сахара и жара от печи. Мне казалось, там всегда тепло, даже зимой. Окна запотевшие, на подоконнике остывают булочки, на длинном столе лежат полотенца, а под ними поднимается тесто — живое, тёплое, пахнущее молоком и дрожжами.

И пироги.

О, у тётушки Мари были лучшие пироги во всём городе — я и тогда это знала, и сейчас готова была поклясться чем угодно.

С яблоками и корицей — сладкие, румяные, с тонкой хрустящей корочкой, сквозь которую иногда выступал золотистый сок. С вишней — чуть кисловатые, густые, так что начинка обжигала язык, если не дождаться и откусить слишком рано. С мясом и луком — сытные, душистые, от них пахло перцем и топлёным маслом. А ещё были маленькие пирожки с капустой, которые тётушка почему-то считала простыми, а я любила едва ли не больше всех.

Но лучше всего были утренние слоёные рулеты с творогом и медом.

Их тётя Мари пекла редко, обычно по праздникам или когда была в особенно хорошем настроении. Я всегда просыпалась раньше обычного от запаха — сладкого, сливочного, тёплого, такого уютного, что казалось: пока он есть, в мире вообще ничего плохого случиться не может.

Я сидела тогда на высоком табурете у окна, болтала ногами и смотрела, как тётушка ловко управляется с тестом. Её руки были в муке почти по локоть, на щеке неизменно белела полоска, а сама она ворчала, если я тайком таскала горячие кусочки с противня.

— Обожжёшься, — говорила она. — Не обожгусь. — Конечно, не обожжёшься. Просто потом будешь шипеть, как сердитая кошка.

И я всё равно таскала.

Наверное, именно поэтому мысль о наследстве не казалась мне по-настоящему деловой. Да, я ехала в столицу оформить бумаги. Да, нужно было встретиться с нотариусом, разобраться с долгами — если они есть, — и решить, что делать со старой пекарней. Но в глубине души всё это было не про документы.

Это было про возвращение.

Про ту часть меня, которая, как я теперь понимала, навсегда осталась на тёплой кухне под треск огня в печи.

Я помнила, как тётушка давала мне маленький комок теста — «чтобы не мешалась» — и я изо всех сил пыталась слепить что-то красивое. Выходило обычно криво: то слишком толстый край, то начинка вылезет, то форма больше напоминает башмак, чем пирог. Но тётя Мари всё равно отправляла моё уродливое творение в печь с таким важным видом, будто это королевский заказ.

А потом разрезала пополам и говорила: — Ну вот. Съедобно. Значит, не всё потеряно.

Я тогда смеялась. И она смеялась тоже.

После её смерти мне долго не приходило в голову, что пекарня действительно может достаться мне. Я была уверена, что найдутся более близкие родственники, какие-нибудь внучатые племянницы, кузены, кто угодно. Но письмо от городского поверенного оказалось коротким и сухим: если я не приеду в установленный срок, имущество перейдёт в распоряжение магистрата.

И вот я приехала.

Сижу в экипаже, смотрю на улицы, которые когда-то знала почти наизусть, и думаю не о наследстве, не о налогах и не о бумагах. А о том, остался ли на двери пекарни тот самый медный колокольчик. Скрипят ли по-прежнему ступени на задней лестнице. И сохранился ли в стенах этот удивительный запах — тёплого хлеба, ванили, печёных яблок и счастливого детства.

Я вдруг так ясно представила себе витрину, что у меня сжалось горло.

Большие пироги на круглом подносе. Рулеты, присыпанные сахарной пудрой. Булочки с маком. Медовые коржики в жестяной банке. И тётушку Мари, которая стоит за прилавком, уперев руки в бока, и смотрит на очередного покупателя так, будто видит его насквозь.

Она всегда говорила, что хорошая выпечка лечит лучше слов.

«Сначала накорми человека, а потом уже разбирайся, что у него за беда», — любила повторять она.

Чем ближе экипаж подъезжал к центральным кварталам, тем сильнее я ощущала не тревогу даже, а какое-то тихое, почти детское ожидание. Будто если я открою дверь пекарни, время на миг повернётся вспять. Будто тётушка снова окажется там — у печи, с мукой на щеках, и скажет, что я слишком худая, слишком бледная и вообще давно не ела ничего приличного.

Я знала, конечно, что этого не будет.

Но память — вещь упрямая. Иногда она сильнее здравого смысла.

Экипаж тряхнуло на повороте, и я, моргнув, снова увидела перед собой городскую улицу, а не кухню из детства. Каменные фасады, вывески, спешащих людей, драконьи гербы над дорогими домами, блеск витрин, звон копыт по мостовой.

Столица жила своей жизнью и, кажется, совсем не заметила моего возвращения.

А вот я заметила всё.

Каждый поворот. Каждый запах. Каждую больно знакомую мелочь.

И чем ближе становился миг, когда мне предстояло войти в контору поверенного и заняться наследством, тем отчётливее я понимала: я хочу сохранить пекарню.

Не продать. Не закрыть. Не отдать на растерзание чиновникам.

Сохранить.

Хотя бы попытаться.

Ради тётушки. Ради той девочки, которая сидела на табурете у окна и верила, что самые важные чудеса в жизни пахнут корицей, хлебом и горячими пирогами.

Глава 2

Я велела кучеру остановиться у гостиницы неподалёку от Ратушной площади — не самой дорогой, но и не такой, где ночью из соседнего номера могли вынести даже башмаки постояльца. Мне хотелось умыться с дороги, привести себя в порядок и уже потом идти к поверенному. Но стоило войти в тесный, пахнущий воском и сушёной лавандой холл, как хозяин, сухонький старик с удивительно цепким взглядом, тут же сообщил:

— Если вы барышня Элина Варден, вам уже оставляли записку.

Он полез под стойку и протянул мне сложенный вдвое лист.

Почерк был незнакомый, но строчки — предельно деловые:

«Госпожа Варден, прошу не откладывать визит. Срок по делу о наследстве вашей тётушки истекает сегодня к полудню. Контора находится на улице Трёх Фонарей, дом семь. Если вы не явитесь лично, дело будет передано в городской архив до особого решения. Клерк нотариальной палаты Ф. Грен».

Я перечитала записку дважды.

— Сегодня? — спросила я, поднимая глаза на хозяина гостиницы.

Тот сочувственно поджал губы.

— Принесли с полчаса назад. Сказали, дело срочное.

Конечно, срочное.

Потому что если что-то в жизни и любит происходить, так это неприятности — ровно в тот момент, когда человек с дороги, устал и только начал надеяться на чашку чая.

Я тихо выдохнула и посмотрела на запылённые рукава платья. Ехать дальше в таком виде не хотелось, но выбора, похоже, не было.

— Комнату всё равно подготовьте, — попросила я. — Я вернусь позже.

— Как пожелаете, барышня.

Через четверть часа я уже снова сидела в экипаже, только теперь каждая улица, которая минуту назад казалась почти родной и тёплой, почему-то начала раздражать. Мне мешали все: шумные торговки, важные господа, дворовые мальчишки, которые сновали под колёсами, и особенно время, утекающее сквозь пальцы слишком быстро.

Улица Трёх Фонарей оказалась уже не такой нарядной, как кварталы у площади. Узкая, с высокими домами, почти смыкающимися верхними этажами, она казалась прохладной даже при дневном свете. Вывеска нотариальной конторы висела скромная, потемневшая от времени, и если бы не герб городской палаты над дверью, я бы решила, что это обычная лавка переписчика.

Я расплатилась с кучером, поднялась по двум каменным ступенькам и толкнула дверь.

Внутри пахло пылью, бумагой, чернилами и чуть-чуть — старой магией. Не яркой, не опасной, а той канцелярской, въедливой магией, которой запечатывают архивы, проверяют подлинность подписей и прячут от лишних глаз особенно ценные документы.

Колокольчик над дверью звякнул неожиданно громко.

Из-за высокой стойки поднялся мужчина лет сорока, худой, сутуловатый, с жёлтоватым лицом и слишком быстрыми глазами. Его воротник был застёгнут криво, а на манжете темнело чернильное пятно.

— Госпожа Варден? — спросил он, уже зная ответ.

— Да. Мне передали записку. По поводу наследства Мари Эстен.

При имени тётушки у меня кольнуло внутри — коротко и знакомо.

Клерк торопливо кивнул.

— Да-да, разумеется. Проходите. Мы вас ожидали. Очень хорошо, что вы успели до полудня. Очень, очень хорошо.

Он говорил так, будто если бы я опоздала на лишние пять минут, небо немедленно рухнуло бы на город.

Я прошла за ним в тесный кабинет с двумя окнами во двор. Вдоль стен стояли шкафы, набитые папками и свитками, на столе громоздились печати, песочницы, перья и стопки бумаг. У окна сидел ещё один человек — совсем молодой помощник в круглых очках. Он поднял голову, взглянул на меня и тут же снова уткнулся в реестр, будто происходящее его не касалось.

— Присаживайтесь, — сказал клерк, показывая на стул.

Я села, сложив на коленях перчатки.

— Что именно нужно подписать?

— Небольшое подтверждение вступления в право наследования, — быстро ответил он, перелистывая бумаги. — Обычная формальность. Затем вам выдадут заверенную копию, и сможете вступить во владение имуществом.

Во владение имуществом.

Как сухо это звучало. Совсем не так, как пахнет горячий пирог с вишней.

Клерк вытащил из стопки несколько листов, пробежал по ним взглядом и, кажется, едва заметно побледнел. Потом быстро подменил один другим. Так быстро, что я бы и не заметила, если бы не детская привычка тётушки учить меня смотреть людям на руки, а не только в лицо.

«Руки, Элина, всегда выдают правду. Особенно у тех, кто много говорит».

Я нахмурилась.

— Что-то не так?

— Нет-нет, что вы. Архивные пометки. Ничего интересного, — он натянуто улыбнулся. — Вот здесь, здесь и вот здесь. А здесь полное имя.

Он развернул ко мне бумаги и придвинул чернильницу.

Я склонилась над листами. Текст был написан мелким, плотным почерком, местами так витиевато, будто составлял его человек, искренне ненавидящий всех, кому потом придётся это читать. Я различила своё имя, имя тётушки, адрес пекарни… дальше шли формулировки на юридическом языке, от которого у меня сразу начинало ломить виски.

— Можно ознакомиться полностью? — спросила я, не поднимая головы.

Клерк кашлянул.

— Безусловно. Но, боюсь, у нас осталось крайне мало времени до полуденного архивного закрытия. Если дело будет перенесено на следующую неделю, вам придётся заново оплачивать регистрационный сбор, а там, знаете ли, ещё городская пошлина, проверка артефактов собственности, согласование…

Он тараторил всё быстрее и быстрее, будто нарочно запутывая меня словами.

Молодой помощник у окна вдруг шевельнулся, словно хотел что-то сказать, но тут же уткнулся в книгу ещё ниже.

Я почувствовала лёгкое раздражение.

— То есть вы предлагаете мне подписать бумаги, не прочитав их как следует?

— Я предлагаю вам не терять ваше наследство из-за формальной задержки, госпожа Варден, — с фальшивым терпением ответил клерк. — Это стандартный документ. Абсолютно стандартный. Поверьте, в нашей практике подобное происходит ежедневно.

Ежедневно.

Я посмотрела на него внимательнее. Он избегал моего взгляда. Кончики его пальцев нервно постукивали по столу. На виске блестела испарина, хотя в кабинете было прохладно.

Странный человек.

Но если я начну спорить, а срок и впрямь истечёт сегодня, то потом неделями буду ходить по ведомствам, собирать печати и платить деньги, которых у меня и без того немного.

Я снова опустила глаза в бумаги.

Моё имя. Имя тётушки. Адрес пекарни. Печати. Поля, испещрённые ссылками на какие-то древние нормы права.

«Наверное, я просто слишком устала с дороги», — подумала я. И это, как теперь понимаю, была одна из самых глупых мыслей в моей жизни.

— Здесь? — спросила я, беря перо.

— Да, именно здесь, — клерк тут же ткнул пальцем в нижнюю строку. — И вот тут — инициалы. Отлично. И ещё на втором листе.

Перо чуть царапало бумагу. Чернила ложились густо, почти слишком тёмно. Подпись вышла ровная, хотя рука после дороги немного дрожала.

На втором листе я замешкалась.

Там, под слоем канцелярских формулировок, мелькнуло что-то странное. Какое-то слово, от которого по коже пробежал холодок.

«…союз…»

Я моргнула и наклонилась ниже.

— Что это значит?..

Но договорить не успела.

Чернила на моей подписи вспыхнули.

Не в переносном смысле — по-настоящему. Тонкая линия моего имени вдруг засияла золотом, словно под бумагой разгорелся огонь. Я резко отдёрнула руку, стул скрипнул по полу.

— Что это?!

Молодой помощник у окна вскочил так резко, что опрокинул чернильницу.

Клерк побелел.

— Не может быть, — прошептал он. — Не может быть… уже столько лет…

Листы на столе дрогнули, будто по ним прошёл порыв ветра, хотя окна были закрыты. По краю бумаги побежали светящиеся линии — сложные, переплетающиеся, как узор на старинных витражах. Золото наливалось алым, алое — белым, а затем вся эта сеть вспыхнула единым знаком.

Печать.

Огромная, сияющая, висящая прямо в воздухе над столом.

Я не сразу поняла, что вижу герб. Сначала просто ослепительный круг из магических символов, в центре которого медленно проступали очертания крыльев, короны и драконьего глаза. Сила, исходившая от печати, придавила воздух так, что мне стало трудно дышать.

На стенах задребезжали стекла. Пламя в лампе вытянулось вверх. Где-то в глубине здания закричала женщина.

— Что вы сделали? — выдохнула я, вставая.

— Я?.. — клерк попятился. — Нет, я ничего… это документы… они должны были быть изъяты… почему они здесь?..

Печать вспыхнула ярче, и в моих ушах словно ударил далёкий рёв.

Не человеческий.

Драконий.

Я смотрела на сияющий герб и чувствовала, как по позвоночнику медленно, позорно, совершенно не по-геройски ползёт ледяной страх.

Потому что даже я, выросшая далеко от столичных интриг, знала этот знак.

Рэйтар.

Род Рэйтар.

Один из древнейших драконьих домов империи.

И именно их магическая печать сейчас горела над моими, только что поставленными подписями.

— Объясните мне немедленно, — сказала я, и собственный голос показался чужим — слишком тихим и слишком ровным, — почему в документах на пекарню моей тётушки внезапно оказался герб драконьего рода?

Клерк открыл рот.

И в этот самый миг дверь кабинета распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

В проёме стоял мужчина в чёрном дорожном плаще, высокий, широкоплечий, с лицом, от которого первым делом хотелось не залюбоваться, а отступить на шаг. В нём было что-то слишком хищное даже для аристократа: резкие скулы, жёсткая линия рта, холодный взгляд.

И глаза.

Совершенно невозможные глаза — светлые, как расплавленное серебро, и такие яркие, что на один миг мне показалось, будто именно они наполняют комнату этим страшным белым светом.

Он перевёл взгляд с печати на бумаги, потом на меня.

И выражение его лица стало таким, что я вдруг поняла: всё, что было до этой минуты, было ещё не бедой.

Беда только что вошла в комнату.

— Кто, — произнёс он очень спокойно, слишком спокойно, — подписал брачный контракт?

У меня пересохло во рту.

Брачный.

Контракт.

Я медленно повернула голову к лежащим на столе листам, где всё ещё тлело золотом моё имя.

Потом снова посмотрела на незнакомца.

— Простите… какой контракт?

***

Когда я наконец добралась до пекарни, у меня было только одно желание — закрыть за собой дверь и сделать вид, что этого дня не существовало.

Ни странного клерка. Ни вспыхнувших бумаг. Ни магической печати Рэйтар. Ни мужчины с глазами, в которых было слишком много холода и слишком много силы. Ни слов «брачный контракт», от которых у меня до сих пор звенело в ушах.

Я остановилась перед знакомой дверью и несколько секунд просто смотрела на старую вывеску, потемневшую от времени. Краска на ней облупилась по краям, золотистые буквы почти выцвели, а нарисованный каравай уже не выглядел таким румяным, как в моих детских воспоминаниях. И всё же это была она.

Пекарня тётушки.

Моя пекарня.

От этой мысли мне не стало ни легче, ни спокойнее.

Я дрожащими пальцами вставила ключ в замок. Он повернулся не сразу, словно дверь за эти годы тоже успела обидеться на всех, кто слишком долго не приходил. Пришлось нажать сильнее. Раздался сухой щелчок, и я толкнула дверь плечом.

Внутри было темно, тихо и пахло запустением.

Не плесенью — и на том спасибо. Но воздух был тяжёлый, стоялый, с примесью пыли, старого дерева, остывшей золы и чего-то совсем слабого, почти уже исчезнувшего — будто в стены всё ещё въелся аромат хлеба, масла и яблок. Тот самый запах, который я помнила с детства, только теперь он стал бледной тенью самого себя.

Я переступила порог и медленно закрыла за собой дверь.

Колокольчик над входом звякнул тихо, хрипло, словно тоже состарился.

Несколько мгновений я просто стояла, не двигаясь, давая глазам привыкнуть к полумраку. Сквозь витрину в зал проникал тусклый вечерний свет. Он ложился на пустой прилавок, на закрытые тканью полки, на стулья, составленные один на другой в углу. Всё вокруг казалось меньше, чем в памяти. Уже. Ниже. Беднее.

И одновременно — страшно родным.

Я провела ладонью по краю прилавка и тут же посмотрела на пальцы.

Пыль.

Довольно толстый слой.

Надо было открыть окна. Подмести пол. Перебрать всё, что осталось на кухне. Проверить печь, кладовую, воду, бельё. Снять чехлы с мебели. Найти свечи. Протереть лестницу. Посмотреть, что сохранилось из посуды. Составить список покупок. Понять, с чего вообще начинать.

Я знала всё это.

И, наверное, в другой день действительно принялась бы за работу сразу, лишь бы не сидеть на месте и не думать.

Но сегодня у меня не осталось ничего.

Совсем.

Словно тот проклятый кабинет нотариуса вытянул из меня все силы до последней капли. Я всё ещё слишком ясно помнила, как в воздухе вспыхнула печать. Как по столу побежали золотые линии. Как этот… лорд Рэйтар смотрел на меня так, будто я лично устроила заговор против его рода. И как я пыталась объяснить, что вообще не собиралась ни за кого выходить замуж, тем более — случайно, тем более — за дракона.

Даже сейчас, в тишине пекарни, это звучало настолько нелепо, что в это трудно было поверить.

Я нервно выдохнула и потерла виски.

— Завтра, — сказала я в пустоту.

Мой голос прозвучал слабо и глухо.

— Всё завтра.

Полы, окна, кладовая, пыль, печь, наследство, катастрофа в лице лорда Рэйтара — всё завтра.

Если доживу до утра без того, чтобы окончательно сойти с ума.

Я сняла перчатки и положила их на прилавок. Потом стянула шляпку, которую весь день так и не удосужилась поправить как следует. Волосы растрепались, шпильки давили, платье после дороги и всех потрясений казалось тяжёлым, как мокрое одеяло. Ноги гудели так, будто я не по городу бегала, а пешком пересекла полстраны.

Я обвела взглядом зал ещё раз.

Старые столики. Пустая витрина. Закрытая дверь на кухню. Лестница наверх.

В детстве эта лестница казалась мне почти тайной. Наверху был маленький мир тётушки, куда мне позволяли подниматься не всегда. Не потому, что там скрывалось что-то особенное — просто тётя Мари считала, что у каждой женщины должно быть место, где никто не трогает её вещи и не крошит булочку на покрывало.

Теперь это место принадлежало мне.

От этой мысли стало так странно, что я даже помедлила у первой ступеньки.

Раньше это была комната тётушки.

Теперь — моя.

Я не знала, готова ли к этому.

Лестница тихо скрипнула под ногой, потом ещё раз, и я начала подниматься, держась за перила. Вечерний сумрак уже заполнял дом, и каждая ступень отзывалась лёгким стоном, будто жаловалась на годы одиночества. Я шла медленно, тяжело, будто не наверх поднималась, а пробиралась через весь этот бесконечный день обратно к себе.

На площадке было темнее, чем внизу. Я нащупала на стене старый магический светильник, провела пальцами по металлическому ободу и почувствовала слабый отклик. После секундной заминки кристалл внутри дрогнул и засветился тёплым, медовым светом.

Сердце сжалось.

Тётушка всегда любила именно такой свет — не яркий, не холодный, а мягкий, домашний. «Чтобы комнате было уютно, а не как в аптеке», — говорила она.

Дверь в её спальню оказалась приоткрыта.

Я остановилась на пороге и не сразу решилась войти.

Внутри всё было почти так, как я помнила.

Небольшая кровать у стены. Тяжёлый комод с резными ручками. Кресло у окна, в котором тётушка любила штопать полотенца или читать старые счета, ворча себе под нос. Круглый столик. Шкаф. Выцветшие занавески с мелким цветочным узором. Даже покрывало на кровати было тем самым — тёмно-зелёным, с почти стёртым орнаментом по краю.

Только слой пыли лежал везде так ровно и безжалостно, что от одного взгляда становилось ясно: здесь давно никто не жил.

Я шагнула внутрь, и половица тихо скрипнула.

— Ну вот я и вернулась, тётя, — прошептала я, сама не заметив, как сказала это вслух.

Ответа, конечно, не было.

Только тишина.

Но почему-то именно она и ударила больнее всего.

Внизу, среди пустых полок и старого прилавка, пекарня казалась просто запущенной. Здесь же, в этой комнате, отсутствие тётушки стало почти осязаемым. Будто она только что вышла ненадолго — и одновременно будто её не было уже целую вечность.

Я медленно подошла к креслу и коснулась его спинки. Пальцы собрали пыль.

Когда-то я сидела на полу рядом, пока тётушка расчёсывала мне волосы перед сном. Иногда ворчала, что я верчусь. Иногда рассказывала истории — о городе, о пекарях, о слишком капризных покупателях, о том, что хорошее тесто чувствует настроение хозяйки. А иногда просто молчала, и это молчание никогда не было тяжёлым.

Моё нынешнее молчание было именно таким.

Тяжёлым. Измотанным. Почти болезненным.

Я посмотрела на кровать и поняла, что сил у меня больше нет даже на то, чтобы переодеться.

Хотелось только лечь лицом в подушку и не думать. Ни о чём.

Ни о том, что с этой пекарней делать дальше. Ни о том, где брать деньги на ремонт. Ни о том, почему древний драконий контракт вообще оказался среди бумаг на наследство. Ни о том, что лорд Рэйтар, вероятно, ещё появится. И очень скоро.

При этой мысли у меня дёрнулся глаз.

— Нет, — пробормотала я, скидывая туфли. — Сегодня я об этом не думаю.

Я сняла только верхнюю накидку, кое-как вытащила шпильки из волос, и те тут же рассыпались по плечам. Потом села на край кровати и закрыла лицо руками.

Матрас тихо просел подо мной.

Пахло лавандой.

Совсем слабо, едва уловимо, но пахло. Наверное, где-то в шкафу до сих пор лежали те самые мешочки с сушёными травами, которые тётушка перекладывала между бельём. У неё всё всегда должно было хорошо пахнуть — полотенца, простыни, занавески, даже платки.

И вот тут, на этой самой кровати, в комнате, которая раньше принадлежала ей, а теперь стала моей, меня наконец догнало всё сразу.

Усталость. Одиночество. Страх. И какой-то совершенно детский, беспомощный ужас от того, что я не понимаю, что делать дальше.

Я ведь приехала просто оформить наследство.

Просто вступить во владение старой пекарней.

Просто вернуться в город, где когда-то была счастлива.

А вместо этого за один день умудрилась, по словам совершенно незнакомого и крайне неприятного дракона, выйти за него замуж.

Случайно.

Я тихо, нервно рассмеялась — один раз, без тени веселья, — и тут же уронила руки на колени.

Если бы кто-нибудь рассказал мне такое вчера, я бы решила, что это очень плохая шутка.

Но сегодня шутка почему-то была моей жизнью.

Я легла, не раздеваясь до конца, только подтянула к себе покрывало, стряхнув с него пыль резким движением. Завтра нужно будет вытряхнуть всё бельё, открыть окна, впустить свет, вымыть полы, разобрать шкаф. Завтра. Всё завтра.

Сегодня я могла только лежать и смотреть в потолок, по которому медленно ползли тени от уличного фонаря.

Комната была чужой и родной одновременно.

Тётушкиной. Моей.

И где-то глубоко внутри, под страхом, под усталостью, под раздражением и бессилием, шевельнулась упрямая мысль: я справлюсь.

Не знаю как. Не знаю с чем именно сначала — с пекарней, с городом или с внезапным драконом в моей жизни. Но справлюсь.

Потому что тётушка Мари никогда не терпела малодушия.

А потому завтра я встану.

А сегодня…

Сегодня я просто закрыла глаза.

Глава 3

С утра за мной снова прислали из нотариальной конторы.

Когда в дверь пекарни постучали, я как раз стояла на кухне, глядя на старую печь и пытаясь понять, с чего начинать: с уборки, с разбора кладовой или с попытки убедить себя, что всё случившееся вчера мне просто привиделось от усталости.

Но нет.

Ничего не привиделось.

Мальчишка-посыльный в форменной жилетке городской палаты протянул мне сложенную записку и сбивчиво сообщил, что мне надлежит немедленно явиться в нотариальную контору для уточнения обстоятельств по делу о наследстве. Немедленно — это, разумеется, значило немедленно. Словно вчера они ещё недостаточно «уточнили».

Я развернула записку прямо на пороге.

Почерк был торопливый, официальный и до зубовного скрежета вежливый. Меня просили прибыть как можно скорее, поскольку в документах обнаружились дополнительные бумаги, требующие личного присутствия наследницы.

Дополнительные бумаги.

У меня дёрнулся глаз.

— Передай, что я приеду, — сказала я мальчишке, хотя, судя по его виду, он и без того не собирался уходить, пока не получит ответ.

Он кивнул, сунул руки в карманы и сбежал по улице.

Я закрыла дверь и несколько мгновений стояла неподвижно, сжимая записку в пальцах.

В груди медленно поднималось очень нехорошее предчувствие.

Вчера я уже слишком хорошо познакомилась с тем, что в этой конторе называют «бумагами». С меня было довольно и наследства, и спешки, и нервного клерка, и особенно — древних документов, которые почему-то вспыхивают у тебя под рукой и пытаются выдать замуж за незнакомого дракона.

Я устало потерла лицо.

Не поехать было нельзя. Если дело действительно касалось наследства, если там обнаружились ещё какие-то бумаги, я обязана была явиться. Пекарня и без того держалась на честном слове и памяти. Терять её из-за собственной гордости или страха я не собиралась.

Хотя очень хотелось.

Собиралась я быстро и без всякого настроения. Платье пришлось надеть то же самое, что и накануне, только я кое-как привела в порядок ворот и рукава. Волосы убрала строже, чем обычно, словно тугой узел на затылке мог удержать и меня саму от окончательного раздражения. Перед выходом я посмотрела на своё отражение в тусклом зеркале у лестницы и подумала, что выгляжу ровно так, как себя чувствую: невыспавшейся, напряжённой и готовой укусить любого, кто скажет слово «формальность».

До конторы я ехала в экипаже и всю дорогу смотрела в окно, но почти не замечала улиц.

Столица просыпалась неторопливо и шумно. Открывались лавки, перекликались торговцы, дворники поливали мостовые, кто-то уже спешил по делам с таким выражением лица, словно мир держался только на нём. Вчера всё это казалось мне знакомым, почти трогательным. Сегодня — просто раздражало.

Улица Трёх Фонарей встретила меня тем же хмурым сумраком, что и накануне. Узкая, зажатая между высокими домами, она казалась тесной даже днём. Нотариальная контора смотрела на улицу пыльными окнами и внушала доверия не больше, чем вчера.

Я расплатилась с кучером, поднялась по ступенькам и толкнула дверь.

Колокольчик над входом звякнул сухо и натянуто.

Внутри всё было по-прежнему: тот же запах пыли, чернил, старой бумаги и слабой, въедливой канцелярской магии. Только сегодня к привычной затхлости добавилось ещё что-то нервное, почти осязаемое. Я почувствовала это сразу, как только вошла.

За стойкой меня уже ждали.

Тот самый клерк — бледный, сутулый, с вечно беспокойными руками — поднялся мне навстречу так резко, словно всё утро провёл, прислушиваясь к двери.

— Госпожа Варден, — выдохнул он. — Благодарю, что прибыли так быстро.

— У меня был выбор? — сухо спросила я.

Он дёрнул щекой, будто не понял, шучу я или нет.

— Прошу, проходите. Нужно уточнить некоторые детали… некоторые документы… некоторые обстоятельства.

Количество «некоторого» в его речи меня совсем не успокоило.

Он провёл меня в тот же кабинет, где я была вчера. Всё выглядело почти так же: шкафы с папками, тяжёлый стол, два окна во двор, песочница, чернильница, реестры. Только молодой помощник в круглых очках теперь сидел не у окна, а ближе к шкафу и выглядел так, будто спал не больше моего. Увидев меня, он быстро отвёл взгляд.

Я села на предложенный стул, не снимая перчаток.

— Итак, — сказала я, — что именно вам снова от меня нужно?

Клерк торопливо принялся перебирать бумаги.

— Небольшое уточнение по делу о наследстве вашей тётушки. Видите ли, в архивной подборке обнаружился ещё один пакет документов, связанный с имущественными обязательствами и… э… сопутствующими соглашениями.

— Какими ещё соглашениями?

— Очень старыми. Вероятно, утратившими значение. Мы должны проверить их юридический статус, только и всего.

Я смотрела на его руки.

Тётушка Мари всегда говорила, что люди могут лгать сколько угодно красиво, но пальцы у них всё равно начинают выдавать правду. Сейчас пальцы клерка выдавали всё сразу: спешку, страх и желание оказаться как можно дальше отсюда.

— Покажите бумаги, — сказала я.

Он подвинул ко мне несколько листов.

Текст был всё таким же мелким, вязким и отвратительно официальным. Моё имя. Имя тётушки. Адрес пекарни. Печати. Ссылки на старые реестры. Я скользила глазами по строчкам, чувствуя, как внутри всё сильнее сжимается от смутного раздражения.

Что-то здесь было не так.

Слишком много суеты. Слишком мало ясности. Слишком знакомое ощущение, что меня опять пытаются провести через документы быстрее, чем я успею задать правильный вопрос.

— Я хочу ознакомиться полностью, — сказала я, не поднимая головы.

Клерк кашлянул.

— Разумеется. Но, к сожалению, у нас очень мало времени. Некоторые бумаги должны быть либо подтверждены, либо изъяты до полуденного закрытия архива, иначе потребуется перенос на другую дату, а это повлечёт дополнительные сборы, пошлины, согласования…

Он начал тараторить так быстро, что я невольно стиснула зубы.

— Вы снова торопите меня подписать то, чего я не успею прочитать? — спросила я холодно.

— Нет-нет, что вы, я лишь объясняю ситуацию. Это стандартная практика. Абсолютно стандартная.

Молодой помощник за шкафом шевельнулся, будто хотел что-то сказать, но промолчал.

Я перевела взгляд на него, потом снова на клерка.

Стандартной эта ситуация не казалась никому в комнате.

— Что именно здесь требует моей подписи? — спросила я.

— Подтверждение правопреемства и сопутствующих условий, — выпалил он. — Вот здесь. И ещё здесь. Формальность. Простая архивная формальность.

Слово «формальность» я уже начинала ненавидеть.

Я взяла перо.

Я уже догадывала, что должно было произойти.

Именно поэтому, когда дверь кабинета распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, я даже не вздрогнула.

Наверное, просто потому, что после слов старшего клерка: «Боюсь, госпожа Варден, вы только что активировали брачный контракт рода Рэйтар», — удивляться мне было больше нечем.

Я стояла у стола, глядя на бумаги, на которых ещё тлела золотом моя подпись, и пыталась не думать о том, что всего полчаса назад приехала в нотариальную контору по делу о наследстве тётушки. Я собиралась оформить права на пекарню, а не выйти замуж. Тем более не за человека, которого никогда в жизни не видела.

Клерк бормотал что-то о чудовищной ошибке, архивной путанице и старых папках, помощник у шкафа молчал с видом приговорённого, а я всё ещё пыталась осмыслить простую и совершенно невозможную фразу:

Вы замужем.

По ошибке.

За Рэйтаром.

И вот в этот момент явился сам Рэйтар.

Он вошёл быстро, почти стремительно, и вместе с ним в тесный кабинет словно ввалилась холодная буря. Высокий, в тёмном плаще, с резкими чертами лица и таким выражением, что мне сразу стало ясно: сейчас кому-то будет очень плохо. Вероятнее всего — клерку.

Лорд Дамир Рэйтар.

Имя я уже слышала. Именно его, запинаясь, шёпотом и с явным предсмертным ужасом, минутой раньше произнёс помощник, когда на документах вспыхнула печать рода.

Теперь же сам владелец этой печати стоял на пороге и смотрел на нас так, словно выбирал, с кого начать.

Его взгляд первым делом упал на бумаги.

Потом на остаточное свечение магической печати.

Потом на меня.

И только потом — на клерка.

Это, вероятно, и спасло последнему жизнь.

— Кто, — произнёс он очень спокойно, и от этого спокойствия по спине у меня пробежал холодок, — объяснит мне, что здесь произошло?

Клерк побледнел ещё сильнее. Я бы не подумала, что это возможно, но, как выяснилось, у человеческого лица достаточно оттенков ужаса.

— Милорд… — пролепетал он. — Мы… произошла ошибка…

— Да, — сказала я раньше, чем он успел продолжить. — Именно это мне уже сообщили.

Дамир перевёл взгляд на меня.

Тяжёлый. Холодный. Слишком внимательный.

Я выпрямилась.

Не знаю почему, но мне совершенно не хотелось выглядеть перед ним растерянной дурочкой, которая подписала неизвестно что и теперь стоит в углу с виноватым видом. Я не была виновата. И уж точно не собиралась это на себя брать.

— Госпожа… — начал он.

— Элина Варден, — сухо представилась я. — И, если верить этим бумагам, ваша жена. О чём я узнала примерно одновременно с вами и радости от этого не испытываю.

На миг в его лице что-то дрогнуло.

Не смягчилось — нет. Скорее, в нём мелькнуло очень краткое, очень мрачное удовлетворение от того, что хотя бы в одном обстоятельстве мы с ним на одной стороне.

— Прекрасно, — сказал он. — Значит, вы уже в курсе.

— К сожалению.

Он шагнул к столу, взял верхний лист и пробежал его глазами так быстро, что обычный человек, наверное, не успел бы даже понять, что там написано. Потом перевернул второй. Потом третий.

Чем дольше он читал, тем холоднее становилось у него лицо.

— Это подлинник, — сказал он наконец.

Никто не ответил.

— Я задал несложный вопрос. Это подлинник родового контракта?

— Д-да, милорд, — выдавил клерк.

— И он активирован?

Помощник у шкафа тихо сказал:

— Да, милорд.

Дамир поднял голову.

— Каким образом?

Снова молчание.

Клерк судорожно облизнул губы.

— Документ по ошибке оказался приобщён к наследственному делу госпожи Варден. При подписании бумаг её магический отклик был признан достаточным для активации… а затем печать замкнула союз.

На последних словах мне захотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым.

— Выражайтесь яснее, — ледяным голосом приказал Дамир.

Клерк сглотнул.

— Контракт завершён, милорд.

— Я вижу, что завершён, — отрезал он. — Меня интересует, почему.

— Вероятно, на документе сохранилась старая отложенная привязка. Возможно, он был составлен по древнему образцу, где согласие одной стороны уже было закреплено заранее через родовую печать. Подпись госпожи Варден… завершила процесс.

Я закрыла глаза на секунду.

Подпись госпожи Варден.

Как вежливо и сухо можно назвать полное крушение чужой жизни.

— Хорошо, — сказал Дамир.

И именно это короткое «хорошо» прозвучало настолько угрожающе, что помощник у шкафа заметно отшатнулся.

— Тогда следующий вопрос. Кто отвечал за хранение этого документа?

Клерк, кажется, едва не задохнулся.

— Милорд, клянусь, он не должен был находиться в открытом архиве! Это совершенно недопустимая ошибка. Мы уже начали внутреннюю проверку, и…

— И, — перебил его Дамир, — пока вы начали проверку, меня успели женить?

— Я тоже здесь стою, — напомнила я.

Он обернулся ко мне.

— Я заметил.

— Тогда не говорите так, будто катастрофа случилась только с вами.

В его взгляде вспыхнуло раздражение.

— Уверяю вас, госпожа Варден, я далёк от мысли считать вас выгодоприобретателем этого положения.

— Какое счастье. Я бы крайне не хотела, чтобы вы заблуждались на этот счёт.

Если клерк до этого был бледен, то теперь, казалось, вот-вот поседеет.

Кажется, он очень ясно понял, что ошибочно выдал друг за друга двух людей, которые с первого разговора мечтают спорить до хрипоты.

Глава 4

Дамир положил бумаги обратно на стол с подчёркнутой аккуратностью — такой, какая бывает у людей, находящихся в шаге от того, чтобы перестать быть аккуратными вообще.

— Итак, — произнёс он. — Исправьте это.

— Да, — поддержала я. — Немедленно.

Клерк закивал с такой скоростью, что у него чуть не съехали очки.

— Разумеется. Конечно. Мы сейчас вызовем старшего нотариуса, поднимем архивные формуляры, сверим статьи старого права…

— Сейчас, — повторил Дамир.

Клерк едва не выбежал из кабинета.

Помощник, похоже, тоже был бы счастлив испариться, но остался на месте, потому что никто ему этого не позволил.

В кабинете повисло молчание.

Я посмотрела на мужчину напротив.

Теперь, когда он стоял совсем близко, становилось ещё очевиднее, насколько в нём всё было… чрезмерным. Слишком собранный. Слишком опасный. Слишком уверенный в себе даже в тот момент, когда его только что сделали участником такого же безумия, как и меня.

И глаза у него были действительно невозможные.

Светлые, почти серебряные.

Очень красивые.

Что, разумеется, лишь сильнее раздражало.

— Я не знала об этом контракте, — сказала я первой.

Он коротко кивнул.

— Я тоже.

— И не имела ни малейшего намерения выходить замуж. Ни за вас, ни вообще сегодня.

— Поверьте, это желание более чем взаимно.

— Вот и прекрасно.

— Не вижу в этом ничего прекрасного.

— Это фигура речи.

— Неудачная.

— Как и весь этот день.

На миг мне показалось, что он вот-вот ответит что-нибудь особенно язвительное, но вместо этого Дамир только выдохнул сквозь зубы и отвернулся к окну.

Это было даже странно.

На его месте многие мужчины уже начали бы обвинять, угрожать или, по меньшей мере, говорить со мной так, будто я лично подстроила эту ловушку. Но он, при всей своей ярости, кажется, действительно понимал главное: мы оба здесь пострадавшие.

Это не делало его приятнее.

Но делало ситуацию немного менее безнадёжной.

Через несколько минут вернулся клерк — вместе со старшим нотариусом.

Тот был пожилым, полным, с усталым лицом и выражением человека, который в своей карьере видел многое, но вот это добавил бы в список самых нежелательных сюрпризов. Он коротко поклонился сначала Дамиру, потом мне, после чего подошёл к столу и надел тонкие магические перчатки.

— Старший нотариус Белтран, — представился он. — Мне сообщили о возникшем затруднении.

— Это не затруднение, — сказал Дамир. — Это вопиющее нарушение.

— Да, милорд.

— И вы сейчас объясните, как немедленно это исправить.

— Именно, — добавила я.

Белтран осторожно коснулся бумаг.

Золотая линия на подписи отозвалась коротким светом.

Нотариус помрачнел.

Потом проверил второй лист. Третий. След остаточной печати в воздухе.

Наконец снял перчатки и тяжело вздохнул.

Мне это не понравилось сразу.

Дамиру, судя по лицу, тоже.

— Говорите, — приказал он.

— Контракт завершён, милорд, — сказал Белтран.

— Это мы уже знаем, — отрезала я. — Дальше.

Нотариус перевёл взгляд с меня на Дамира и обратно, будто заранее извинялся за всё, что собирался сказать.

— С точки зрения старого родового права союз считается состоявшимся. Магическая печать признала подпись госпожи Варден, контур замкнулся полностью. Следовательно, брак вступил в законную силу.

— Хорошо, — сказал Дамир всё тем же убийственно спокойным тоном. — Значит, оформляйте аннулирование.

— Да, — поддержала я. — Немедленно.

Белтран кашлянул.

— Немедленно, боюсь, не получится.

Мы с Дамиром одновременно посмотрели на него.

Если бы взглядом можно было испепелять, от старшего нотариуса осталась бы аккуратная горстка пепла.

— Что значит «не получится»? — спросила я.

— Что значит «боюсь»? — почти одновременно произнёс Дамир.

Белтран, к его чести, не попятился.

— Если бы активация была прервана до завершения печати, контракт можно было бы признать недействительным. Если бы подпись не была принята родовой магией, документ остался бы спящим. Но в данном случае…

— В данном случае? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается очень нехорошее ощущение.

— В данном случае, госпожа Варден, вы официально являетесь супругой лорда Дамира Рэйтара.

Я уставилась на него.

Потом на Дамира.

Он, в свою очередь, смотрел на нотариуса так, будто мысленно выбирал, какой именно статьёй обвинения начать разнос всей палаты.

— Прекрасно, — сказала я наконец. — Значит, не аннулирование, а расторжение. Развод. Делайте.

— Да, — бросил Дамир. — Сегодня же.

Белтран замялся всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы я внутренне застонала.

— Для расторжения потребуется время.

— Сколько? — резко спросил Дамир.

— Нужно поднять архивы происхождения контракта, установить все его условия, проверить, не содержит ли он дополнительных родовых обязательств, определить законный порядок отмены…

— Сколько? — повторила я.

— Несколько дней, — осторожно сказал нотариус. — Возможно, до недели.

— До недели? — переспросила я.

— Неделя? — голос Дамира стал ещё тише, и это было куда хуже, чем если бы он повысил его.

Белтран выдержал паузу, будто надеялся, что за это время правда как-нибудь смягчится.

Не смягчилась.

— При всём уважении, милорд, госпожа Варден, речь идёт о древнем родовом контракте. Подобные документы не отменяются за один час.

— А заключаются, стало быть, за один росчерк пера? — спросила я.

Нотариус благоразумно не ответил.

Я прижала пальцы к вискам.

Нет. Нет, ну в самом деле. Просто нет.

Всё во мне восставало против этой абсурдной реальности. Я не могла — просто физически не могла — принять тот факт, что в мире, где люди изобрели магию, реестры, печати и, несомненно, сотню способов осложнить жизнь простому человеку, не существует столь же быстрого способа отменить ошибочный брак.

— Хорошо, — сказала я, хотя голос у меня уже начал опасно звенеть. — Тогда мы начинаем процедуру немедленно.

— Разумеется, — кивнул Белтран. — Я распоряжусь поднять все записи, связанные с этим контрактом.

— И вы не покинете контору, пока не найдёте решение, — холодно добавил Дамир.

— Мы приложим все усилия…

— Меня не интересуют усилия, — перебил он. — Меня интересует результат.

Нотариус склонил голову.

Я посмотрела на Дамира. Он стоял прямо, неподвижно, с выражением ледяной ярости на лице. И при всём моём раздражении я не могла не признать: сейчас он был единственным человеком в комнате, чьё возмущение полностью совпадало с моим.

Он, словно почувствовав мой взгляд, повернулся ко мне.

На этот раз в его глазах было не только раздражение.

Ещё и вынужденное признание того простого, неприятного факта, что в ближайшее время мы с ним оказались по одну сторону.

— Госпожа Варден, — сказал он. — Полагаю, до тех пор, пока это не будет исправлено, нам придётся действовать согласованно.

— Если под «согласованно» вы имеете в виду добиваться развода, а не притворяться счастливыми новобрачными, то я только за.

В уголке его рта на миг мелькнула какая-то очень короткая, мрачная тень.

— Уверяю вас, играть в счастливый брак не входит в мои планы.

— Вот и отлично. В мои тоже.

— Прекрасно.

— Не употребляйте это слово. Оно начинает меня раздражать.

Он посмотрел на меня несколько секунд.

— Уже начинает?

— Сильно.

Кажется, помощник у стены издал какой-то звук, подозрительно похожий на попытку подавить нервный кашель.

Я перевела взгляд на бумаги.

На золотую подпись. На печать. На старые строчки, из-за которых моя жизнь вдруг стала чужой.

Ещё час назад я приехала сюда ради пекарни тётушки.

Теперь же стояла в нотариальной конторе рядом с разъярённым драконом, который оказался моим мужем.

И хуже всего было то, что мы оба всё ещё были уверены: это безумие можно отменить очень быстро.

Я тоже в это верила.

Обязана была верить.

Потому что если нет — тогда мне пришлось бы признать, что случившееся не ошибка на несколько часов, а настоящая катастрофа.

А к этой мысли я пока не была готова.

Глава 5

Когда мы с Дамиром вышли из нотариальной конторы, мне на мгновение показалось, что мир должен был измениться вместе со мной. Небо — потемнеть, мостовая — разверзнуться, прохожие — хотя бы обернуться, почувствовав, что в одном душном кабинете только что произошла катастрофа. Но улица жила своей обычной жизнью, и от этого становилось особенно тошно. Где-то спорили из-за цены на рыбу, гремели колёса экипажей, мальчишка в грязной куртке нёс под мышкой длинный батон, и никто, решительно никто не подозревал, что я десять минут назад стала женой незнакомого дракона по ошибке нотариального архива.

Я остановилась на верхней ступени и невольно вдохнула слишком глубоко, словно холодный воздух мог остудить тот лихорадочный жар, что растекался по груди. Не помогло. Сердце всё равно билось зло и часто, в висках стучало, а в голове до сих пор эхом отдавались слова старшего нотариуса. Контракт завершён. Законная супруга. Древнее право.

Рядом со мной остановился Дамир, и от одного его молчаливого присутствия мне стало ещё теснее, хотя улица перед нами была просторной. В нём было что-то невыносимо цельное: жёсткая осанка, холодное лицо, сдержанная ярость, натянутая под кожей, как тетива. Он не метался, не кричал, не ломал мебель — и именно это пугало сильнее всего. Казалось, если его выдержка даст трещину, вокруг просто не останется ничего целого.

Некоторое время он молчал, глядя куда-то поверх экипажей и людских голов, будто прикидывал, сколько ещё ударов судьбы способен принять за одно утро, прежде чем начнёт отвечать ей тем же. Потом повернулся ко мне и сказал ровно, без всякой учтивой мягкости, но уже и без того ледяного раздражения, которым был полон в кабинете:

— У вас есть неотложные дела, которые невозможно отложить хотя бы на несколько часов?

Я повернула к нему голову и невольно усмехнулась — сухо, устало, скорее от изумления, чем от веселья.

— Это вы так спрашиваете, способен ли человек после случайной свадьбы найти время в своём расписании?

Он едва заметно нахмурился, будто мои слова лишь подтвердили его худшие ожидания.

— Я пытаюсь выяснить, можете ли вы сейчас поехать со мной и получить ответы быстрее, чем их добудет нотариальная контора.

— Со мной? — уточнила я, хотя прекрасно его поняла. — Или всё-таки за мной?

В его глазах что-то холодно сверкнуло.

— Если бы я хотел вами распоряжаться, вы бы это поняли сразу.

— Не сомневаюсь. В вас есть этот дар — говорить так, что у людей немедленно появляется желание сделать наоборот.

На этот раз он посмотрел на меня внимательнее, и я почти физически ощутила, как он сдерживает раздражение. Удивительное самообладание. На его месте я бы уже давно начала швыряться словами, а возможно, и чем-нибудь потяжелее.

— У меня есть человек, — сказал он после короткой паузы, будто пересмотрел тон ради пользы дела, — который разбирается в древнем родовом праве лучше всех в этом городе. Если существует способ немедленно разорвать этот… союз, я хочу узнать о нём сейчас, а не через неделю, когда нотариусы перестанут заикаться.

Последнее слово он произнёс так, будто ему было физически неприятно само его существование.

Я сложила руки на груди и посмотрела на него уже без усмешки.

— И вы предлагаете мне просто сесть в ваш экипаж и отправиться к неизвестному мне дракону, потому что, по вашему мнению, это разумнее, чем ждать официального ответа?

— Я не предлагаю вам довериться мне, госпожа Варден. — Его голос стал чуть тише, но от этого не теплее. — Я предлагаю вам довериться собственному инстинкту самосохранения. Оставить происходящее в руках тех людей, которые нас в это втравили, — решение ещё хуже.

Я хотела ответить резко, почти уже открыла рот, но не ответила. Потому что, как ни досадно, он был прав.

Это тоже раздражало.

— Вы ужасно неприятный человек, — сказала я наконец.

— Боюсь, это не помешает мне быть правым.

— Вот именно за это вас и неприятно терпеть.

Он чуть склонил голову, будто признал укол.

— Так вы поедете?

Я посмотрела на его лицо, на жёсткую линию губ, на глаза, слишком светлые, чтобы казаться человеческими, и с неожиданной ясностью поняла: он так же загнан в угол, как и я. Может, даже сильнее. Для меня это было кошмаром, разрушавшим мою жизнь. Для него — ещё и ударом по роду, по имени, по чему-то гораздо более древнему и жёсткому, чем обычная семейная репутация.

Осознание это не сделало его приятнее.

Но заставило кивнуть.

— Поеду. Только не думайте, что это жест доверия.

— Не стану совершать такую ошибку.

У лестницы уже ждал экипаж — чёрный, закрытый, с серебряным гербом на дверце. Разумеется, у него был экипаж. Разумеется, герб рода Рэйтар сверкал так, будто считал своим долгом напоминать мне о случившемся при каждом удобном случае. Дамир открыл дверцу сам, и в этом движении было столько привычной сдержанной власти, что я на миг запнулась. Он заметил, конечно.

— Не бойтесь, — произнёс он с той сухой вежливостью, которую люди обычно пускают в ход на границе терпения. — Я не имею привычки похищать женщин средь бела дня. Тем более в таком настроении.

— Как утешительно, — ответила я и, подбирая юбки, села внутрь. — Значит, это всё же не похищение, а совместное бедствие.

— Именно так, — отозвался он, устраиваясь напротив. — И, полагаю, бедствие у нас общее.

Карета тронулась.

Некоторое время я смотрела в окно, хотя почти не замечала ни домов, ни людей. Город за стеклом расплывался серо-золотыми пятнами, а мысли шли по кругу, возвращаясь к одному и тому же: это ошибка, это ошибка, это ошибка, и её должны исправить. Должны. Обязаны. Иначе мир терял всякую внятную логику.

Напротив сидел Дамир. Я чувствовала его взгляд даже тогда, когда он не смотрел на меня. От него исходило странное напряжение — не суетливое, не вспыхивающее, а глухое, глубокое, точно под гладью льда шло тёмное течение. Он сидел неподвижно, но в этой неподвижности было больше силы, чем во многих мужских попытках казаться опасными.

Наконец я не выдержала.

— Вы правда ничего не знали об этом контракте?

Он поднял на меня глаза.

— Ничего.

— Совсем?

— Совсем, госпожа Варден. — Его голос прозвучал устало, и это неожиданно сделало его живее. — Если бы я знал, поверьте, сегодняшний день сложился бы иначе.

Я чуть подалась вперёд.

— Как? Вы бы предупредили нотариусов, чтобы держали бумагу подальше от чужих рук?

— Я бы сжёг эту бумагу много лет назад.

В его словах не было красивой фигуры речи. Он сказал это так просто, что я сразу поверила.

— Что ж, — пробормотала я, — впервые за утро мы, кажется, хотим одного и того же.

— Не обольщайтесь. Это не делает нас союзниками.

— А я и не стремлюсь.

Он скользнул взглядом по моему лицу, задержался на мгновение — так, будто пытался решить, всегда ли я разговариваю так, словно оттачиваю нож на каждом слове.

— Странно, — произнёс он. — Мне показалось обратное.

— Вам много чего показалось, милорд. Например, что я могу спокойно принять происходящее и при этом не испытывать желания кого-нибудь задушить.

— Список претендентов на это почётное место длинный?

— Вы уверенно входите в тройку лидеров.

Уголок его рта едва заметно дрогнул. Не улыбка — скорее тень реакции, слишком мимолётная, чтобы я успела решить, привиделось мне это или нет.

— А кто ещё?

— Нотариус. И тот, кто придумал хранить брачные контракты среди наследственных документов.

— В таком случае, — сухо сказал он, — я хотя бы не на первом месте.

— Пока нет.

После этого мы замолчали снова, но молчание уже не было таким колючим. Раздражение никуда не делось, однако к нему примешалось что-то новое — не понимание даже, а вынужденное признание. Мы действительно стояли по одну сторону нелепой пропасти, в которую оба провалились без всякого согласия.

Карета остановилась у тёмного старого особняка в той части города, где даже воздух казался более тихим и дорогим. Дом был построен из тяжёлого камня, с узкими высокими окнами и коваными воротами, на которых серебром мерцал тот же герб. Я подняла глаза на фасад и почувствовала, как по спине проходит неприятный холодок.

— Только не говорите, что это ваш дом, — произнесла я.

— Нет, — ответил Дамир, выходя первым и подавая мне руку. — Было бы слишком просто. Это дом хранителя рода.

Я вложила пальцы в его ладонь, потому что ступенька была высока, а юбка неудобна, и тут же пожалела об этом. Его кожа оказалась тёплой — неожиданно тёплой для человека с таким ледяным взглядом, — а прикосновение длилось всего миг, но этого хватило, чтобы по руке пробежало странное, едва уловимое покалывание. Не боль. Не жар. Просто слишком отчётливое напоминание о том, что между нами теперь существует нечто, о чём я не просила.

Я быстро высвободила пальцы.

Он заметил. Конечно, заметил. Но ничего не сказал.

Внутри дом был тих, как библиотека, в которой запрещено дышать слишком громко. Нас провели по широкому коридору с тёмными панелями, мимо портретов людей с теми же светлыми глазами, что у Дамира. От всех этих суровых лиц веяло старой властью, и я всё острее чувствовала себя чужой, случайно занесённой в место, где каждая вещь старше и увереннее меня.

В комнате, куда нас ввели, у круглого стола ждал пожилой мужчина в строгой серо-чёрной мантии. Он был сухощав, сед, прям настолько, что казался частью мебели этого дома, и смотрел так, будто его невозможно ни удивить, ни смутить. Рядом на столе лежал артефакт — чёрный камень, прорезанный серебряными прожилками, в которых сонно мерцал свет.

— Арманд Рэйтар, хранитель рода и советник по древнему праву, — представился он с лёгким поклоном, и только после этого перевёл на меня внимательный взгляд. — Госпожа Варден.

Не знаю, что меня задело больше: его спокойствие или то, как уверенно он назвал меня по имени, словно я уже занимала в их мире какое-то место.

— Надеюсь, — ответила я, — вы из тех людей, которые не любят затягивать с дурными новостями.

— Обычно дурные новости не нуждаются в украшениях, — сказал он.

— Прекрасно, — пробормотал Дамир. — Тогда обойдёмся без них вовсе. Проверяйте.

Он положил бумаги на стол. Арманд надел тонкие перчатки, коснулся документов, потом — поверхности артефакта, и серебряные жилки вспыхнули ярче. Свет поднялся над камнем прозрачной печатью, знакомой мне до тошноты, а потом внутри её очертились две линии. Одна была светлой, почти серебряной; другая — золотистой. Они тянулись навстречу друг другу, переплетались так плавно, будто изначально были созданы для этого, и замыкались в цельное кольцо.

У меня пересохло во рту.

— Что это? — спросила я, хотя уже знала.

Арманд посмотрел на свечение так, будто читал давно знакомый, неприятный текст.

— Завершённая связь.

— Разорвите её, — произнёс Дамир.

Он сказал это спокойно, но я услышала под этой спокойной поверхностью ту самую опасную ноту, которая сквозила в нём с первой минуты. Не просьба. Не даже требование. Почти приказ миру вернуться в правильное состояние.

Арманд поднял глаза.

— Если бы всё было так просто, вы бы не стояли сейчас здесь, милорд.

Я невольно шагнула ближе к столу.

— Объясните.

Старик перевёл взгляд на меня, и в нём на миг мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Это мне не понравилось.

— Ваш брак заключён по древнему родовому закону, госпожа Варден. Не по современной гражданской форме и не просто по юридической процедуре. Контракт рода Рэйтар связывает не только имена, но и силу. Печать не зарегистрировала союз, она его создала.

Я смотрела на него, чувствуя, как слова доходят до меня медленно, почти мучительно.

— То есть…

— То есть, — вмешался Дамир, и голос его стал ещё холоднее, — вы хотите сказать, что речь идёт не о бумаге, которую можно порвать пополам.

— Именно, — ответил Арманд. — Между вами сформировалась устойчивая магическая связь.

Я тихо рассмеялась. Не от веселья — от того состояния, когда разум ещё отказывается принять удар и ищет любую форму спасения, даже такую жалкую.

— Конечно. Разумеется. А почему бы и нет. Если уж ошибка, так сразу с магической связью. Что дальше? Общие сны? Одновременная смерть от тоски?

Дамир метнул в меня короткий взгляд, но я уже не могла остановиться.

— Скажите хотя бы, что это можно снять.

Арманд помолчал.

Этого молчания мне хватило, чтобы всё внутри медленно, страшно оборвалось.

Глава 6

— Снять? — переспросил он наконец. — Насильственно — не без последствий.

— Каких? — резко спросил Дамир.

— Для вас — риск повреждения родовой силы. Тяжёлого, возможно необратимого.

Я повернулась к Арманду так быстро, что юбка задела ножку стола.

— А для меня?

— Для вас последствия хуже поддаются расчёту, — спокойно сказал он. — Контракт вошёл в вашу жизненную структуру извне. Попытка его вырвать может ударить по магическим каналам, здоровью, самому телу. Вплоть до необратимого истощения.

Комната на миг будто качнулась.

Я вцепилась пальцами в спинку стула и ненавидела себя за то, что мне пришлось это сделать. Не хватало ещё демонстрировать слабость перед двумя Рэйтарами сразу. Но пол под ногами и правда вдруг стал менее надёжным, чем мне хотелось бы.

— Нет, — сказал Дамир.

Теперь в его голосе не осталось ничего, кроме жёсткого, холодного отрицания.

— Проверьте ещё раз.

— Проверка ничего не изменит.

— Тогда найдите другой способ.

— Я ищу его с той минуты, как увидел печать.

Дамир резко выпрямился. Свет артефакта падал на его лицо снизу, делая его ещё более резким, почти хищным. На мгновение он и вправду перестал быть просто человеком — в его неподвижности, в взгляде, в сдержанном гневе проступило что-то древнее, не совсем человеческое, от чего по коже шёл холод.

— Вы хотите сказать, — очень тихо произнёс он, — что из-за архивной ошибки я теперь навсегда связан с женщиной, которую вижу второй час в жизни?

Я вспыхнула так, будто меня ударили.

— О, простите, — сказала я, поворачиваясь к нему всем телом. — Какая чудовищная трагедия для вас. А я-то, должно быть, в восторге от чести быть вплетённой в ваш драгоценный род без права слова.

Его взгляд метнулся ко мне, и в нём полыхнуло раздражение.

— Я не говорил, что для вас это благо.

— Но сказали так, будто несчастье случилось исключительно с вами.

— Вы слышите только то, что хотите услышать.

— А вы произносите это так, будто я сама надела вам кольцо на палец и заставила поклясться у алтаря!

— Не сравнивайте это с обычной свадьбой.

— Да я с удовольствием бы сравнила, если бы меня хотя бы спросили!

Арманд осторожно отступил от стола, явно не имея желания оказаться между нами в буквальном смысле.

Дамир шагнул ко мне ближе. Не угрожающе, нет, но настолько, что я снова почувствовала эту странную напряжённость, идущую от него, как жар от металла перед ударом молота.

— Думаете, я счастлив? — спросил он тихо.

Это «тихо» было хуже любого крика. В нём не было истерики — только настоящая, глубокая злость человека, привыкшего держать себя в руках до тех пор, пока мир не переходит последнюю черту.

— Думаете, мне приятно слышать, что моя сила, мой род, моя жизнь теперь завязаны на женщину, которую я не выбирал?

От этих слов во мне что-то болезненно дёрнулось.

— А мне, по-вашему, приятно знать, что моя судьба теперь зависит от человека, который смотрит на меня так, будто я — недоразумение, испортившее ему день?

— Вы и есть недоразумение, — отрезал он.

— Очаровательно. Тогда вы, милорд, катастрофа.

На этот раз он всё-таки усмехнулся — зло, коротко, без тени веселья.

— Вероятно.

— И что теперь? — спросила я, повернувшись к Арманду прежде, чем наговорю Дамиру что-нибудь такое, о чём потом пожалею. — Выходит, мы вообще ничего не можем сделать?

— Я этого не сказал, — спокойно ответил хранитель. — Я сказал, что прямой разрыв опасен. Бумажную часть можно оспорить, ограничить, смягчить гражданскими актами. Но сама связь уже возникла. Её придётся изучать. Возможно, ослаблять. И только потом искать путь к безопасному расплетению.

— Возможно? — переспросил Дамир.

— Древние родовые контракты не терпят спешки.

Я закрыла глаза. Мне показалось, что если я услышу ещё хоть одно спокойное, рассудительное объяснение, то просто швырну в стену первый попавшийся предмет.

— Прекрасно, — прошептала я.

— Не употребляйте это слово, — немедленно сказал Дамир.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Почему? Вас оно тоже нервирует?

— Начиная с того момента, как я увидел вас над брачным контрактом.

— Какая честь.

— Не льстите себе.

— Даже не собиралась.

Мы снова замолчали, но теперь тишина была уже иной — не пустой, а тяжёлой, переполненной всем, что нельзя было ни решить, ни отменить прямо сейчас. Я подошла к окну, потому что если бы осталась на месте, то, вероятно, продолжила бы спорить до потери голоса. За стеклом лежал сад — безупречно тихий, спокойный, подстриженный с такой старательной аккуратностью, будто в мире не существовало ни случайных браков, ни магических ловушек, ни мужчин с серебряными глазами, способных за десять минут довести меня до белого каления.

Я долго смотрела на голые ветви, на узкую дорожку между кустами, на слабый дневной свет, лежащий на камне, и всё пыталась представить, как я вернусь к своей прежней жизни. К пекарне. К муке на ладонях. К утреннему тесту, которое поднимается в тёплой кухне. К запаху корицы, к простым заботам, к ясным вещам. И каждый раз между мной и этой картиной вставало одно и то же: печать, золотая линия, слово «связь».

— Это всё из-за вашего рода, — сказала я наконец, не оборачиваясь.

Позади стало тихо.

— Простите? — очень вежливо переспросил Дамир, и от этой вежливости мне немедленно захотелось обернуться.

Я повернулась.

— Из-за ваших древних законов. Ваших контрактов. Вашей страсти связывать людей магией так, будто они не живые, а просто имена в летописи.

— Моего рода? — он приподнял бровь. — Вы действительно хотите свалить всё на тысячелетние традиции и ни разу не вспомнить о том, кто поставил подпись?

— Да, хочу! — вспыхнула я. — Потому что я подписывала наследственные бумаги. Не брачный договор. Не клятву. Не просьбу вплести меня в ваше семейное безумие!

— Но подпись была вашей.

— А ловушка — вашей!

На миг мне показалось, что сейчас он ответит так же резко. Но Дамир вдруг просто посмотрел на меня — долго, пристально, будто видел уже не только злость, но и то, что стояло за ней. Испуг. Унижение. Отчаянное желание проснуться в другом дне.

И когда он заговорил снова, его голос стал ниже и ровнее.

— Вы думаете, мне легче от того, что виноват не я лично?

Я не ответила.

— Не легче, — продолжил он. — И если вам кажется, что я смотрю на вас как на источник всех бед, то это не потому, что я так считаю. А потому, что пока не знаю, куда ещё смотреть, чтобы не сорваться.

Я моргнула.

Не ожидала от него такой откровенности. И уж точно не ожидала, что она прозвучит именно сейчас.

Это не смягчило меня до конца. Но гнев утратил остроту.

— Прекрасно, — сказала я уже без прежнего яда. — Значит, мы оба стоим посреди руин и не знаем, кого первым начать ненавидеть.

— Для начала, — сухо ответил он, — предлагаю ненавидеть обстоятельства.

— Смелое предложение.

— Я вообще иногда бываю смелым.

Я фыркнула. Совсем тихо, почти против воли. И, к своему изумлению, услышала в ответ нечто вроде приглушённого выдоха, слишком живого, чтобы не быть почти смешком.

Арманд, очевидно решив, что это лучшее окно между двумя вспышками, вмешался:

— Если вы оба закончили, нам следует обсудить практическую сторону. До тех пор, пока я не изучу контракт полностью, вам лучше не пытаться действовать врозь в вопросах, касающихся его последствий. Связь свежая, нестабильная, и любые резкие вмешательства могут дать неожиданный отклик.

— Вы говорите так, будто мы — алхимический опыт, — пробормотала я.

— В некотором роде, — без тени улыбки ответил Арманд.

— Ужасно обнадёживает, — сказала я.

— Вам придётся потерпеть, — произнёс Дамир.

Я медленно повернула к нему голову.

— Это вы сейчас мне сказали?

— Нам обоим, — уточнил он. — Если вас это утешит, мысль о длительном терпении доставляет мне не больше радости, чем вам.

— Почему-то не утешает.

— Я и не рассчитывал.

Он стоял напротив, всё ещё чужой, всё ещё раздражающий, всё ещё слишком опасно красивый для человека с таким тяжёлым характером. И всё же в эту минуту между нами впервые возникло что-то похожее на хрупкое, очень нежеланное равновесие. Не доверие. Не симпатия. Просто понимание, что мы оба связаны одной и той же цепью, и если будем дёргать её в разные стороны, она разорвёт нас самих раньше, чем освободит.

Эта мысль была почти невыносима.

Но от того не менее правдива.

Глава 7

Когда стало окончательно ясно, что ни к себе, ни в пекарню тётушки я сегодня не вернусь, я восприняла это с тем странным оцепенением, которое приходит после слишком сильного потрясения. Если уж день решил разрушить мою жизнь до основания, то, вероятно, имел право и дальше распоряжаться обломками без особых объяснений. Арманд говорил что-то о нестабильности связи, о том, что в первые дни после заключения древнего брака расстояние между супругами может вызывать непредсказуемые всплески магии, о необходимости наблюдения, осторожности и — что особенно меня возмутило — совместного пребывания под одной защищённой крышей. Я почти не вслушивалась в слова. Меня зацепило только главное: одну меня не отпускают, а Дамир, судя по лицу, предпочёл бы поселить у себя в доме лесной пожар, чем меня.

— Это ненадолго, — сказал он, когда мы снова сели в экипаж.

Сказал так, будто убеждал в первую очередь себя.

Я посмотрела в окно, за которым медленно плыл вечерний город, и устало ответила:

— Удивительно, как быстро это выражение стало звучать зловеще.

Он ничего не сказал. Наверное, потому, что спорить было уже не на что. Мы оба проиграли. Оставалось только выяснить, насколько именно.

Особняк Рэйтаров оказался именно таким, каким я его себе и представляла бы, если бы меня попросили описать родовой дом древнего, богатого, чрезмерно гордого драконьего рода. Он стоял на холме, над тёмной линией сада, с высокими окнами, каменными львами у лестницы и тяжёлыми фасадами, которым явно нравилось подавлять любого, кто приближался к входу. Вечерний свет уже скользил по серому камню, окна горели мягким золотом, и весь дом выглядел так, будто век за веком наблюдал за людьми с величавым равнодушием.

Я выбралась из экипажа и подняла голову.

— Уютно, — сказала я. — Похоже на место, где даже шторы осуждают тебя за недостаточно древнюю родословную.

— Обычно дом производит более благоприятное впечатление, — сухо заметил Дамир.

— Наверное, обычно в него не привозят случайных жён.

Он поморщился так, будто я ткнула пальцем в свежую рану.

Слуги уже выстроились у входа — безупречно прямые, безупречно молчаливые, в той особой породе выученной сдержанности, за которой лучше всего прячется потрясение. Я успела заметить, как одна горничная украдкой подняла на меня глаза и тут же опустила их, как старший дворецкий чуть сильнее, чем следовало, сжал руки за спиной, а молодой лакей застыл с таким лицом, будто ему приказали смотреть на солнечное затмение и не моргать.

Разумеется, им уже всё сообщили.

Или почти всё.

Дамир поднялся по лестнице первым и, даже не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Госпоже Варден приготовят гостевые комнаты в западном крыле.

Я едва успела сделать следующий шаг, как тяжёлые дубовые двери особняка сами распахнулись.

Не слуги открыли их.

Не дворецкий.

Сами.

Тихо, плавно, с таким величавым достоинством, будто это было не самовольство, а древнее, безукоризненно вежливое решение дома по вопросу, в котором никто не удосужился спросить его мнение.

Я остановилась.

Слуги остановились тоже.

Дамир резко обернулся.

Несколько мгновений никто не произнёс ни слова.

А потом из глубины просторного холла, откуда-то сверху, из воздуха, из камня, из древесины старых лестниц и золотисто подсвеченных галерей донёсся низкий, едва уловимый звук — не скрип, не вздох, а скорее довольное, ленивое мурлыканье огромного зверя, который только что увидел того, кого давно ждал.

У меня по спине пробежали мурашки.

— Это ещё что? — тихо спросила я.

Лицо Дамира стало страшно спокойным.

— Дом, — ответил он.

— Ваш дом умеет… радоваться?

— Обычно нет.

Отлично.

Просто замечательно.

И без того недостаточно безумный день решил превзойти сам себя.

Я осторожно переступила порог.

В ту же секунду вспыхнули настенные светильники — не все сразу, а именно те, что вели от входа вглубь дома мягкой, тёплой золотой дорожкой. Будто кто-то невидимый отметил для меня путь.

Я замерла снова.

Слуги за спиной тихо ахнули. Совсем чуть-чуть, почти неразличимо, но этого хватило, чтобы я поняла: они тоже видят это не каждый день.

— Нет, — очень чётко произнёс Дамир.

Он сделал шаг вперёд, и светильники перед ним остались обычными, ровными, неподвижными.

Зато те, что тянулись вправо, ко мне, вспыхнули ярче.

Я посмотрела на него. Он — на огни. Потом снова на меня.

— Это мне сейчас показалось, — сказала я как можно осторожнее, — или ваш дом действительно указывает мне дорогу?

— Лучше бы вам показалось, — процедил он.

Но дом, очевидно, не разделял его мнения.

Потому что как только я двинулась по освещённой линии — просто из какого-то нелепого, почти детского импульса проверить, что будет дальше, — пол под ногами едва уловимо потеплел, словно приветствуя мой шаг.

— О нет, — пробормотала я.

— Именно да, — мрачно отозвался Дамир.

Старший дворецкий, до того сохранявший безупречное самообладание, впервые подал голос:

— Милорд… полагаю… дом распознал новую хозяйку.

Я так резко обернулась к нему, что едва не запуталась в юбках.

— Простите, кого?

Дворецкий, немолодой и до болезненного учтивый человек с серебристыми висками, кажется, предпочёл бы провалиться сквозь пол. Но пол, по всей видимости, сегодня был настроен исключительно на гостеприимство и никого проваливать не собирался.

— Вас, миледи, — почти неслышно ответил он.

Миледи.

Я уставилась на него.

Дамир медленно повернул голову.

— Не называйте её так.

— Прошу прощения, милорд, — мгновенно отозвался дворецкий, бледнея. — Но дом…

— Мне совершенно безразлично, что считает дом.

— Боюсь, милорд, — вмешалась одна из старших горничных, неожиданно для себя набравшись смелости, — в таких вопросах это не всегда взаимно.

Я перевела взгляд на неё.

Она тут же побледнела ещё сильнее, словно только сейчас поняла, что вслух ответила самому Дамиру Рэйтару.

Кажется, в обычные дни здесь так не делали.

Дамир, к его чести, не испепелил её на месте. Хотя, судя по выражению лица, подобная мысль его посетила.

— Гостевые комнаты, — повторил он жёстко. — В западном крыле.

И в этот самый миг прямо над широкой лестницей погасла часть света, ведущая в сторону западного крыла.

Зато справа, на втором этаже, распахнулись двустворчатые двери, и оттуда хлынул мягкий янтарный свет.

Я медленно подняла голову.

Потом так же медленно повернулась к Дамиру.

— Мне кажется, — сказала я, стараясь говорить как можно спокойнее, — ваш дом с вами не согласен.

Если до этого Дамир был зол, то теперь я впервые увидела, что значит настоящая, безмолвная ярость человека, которого только что предали на его собственной территории.

— Это мои покои, — произнёс он так тихо, что у ближайшего лакея нервно дёрнулось веко.

Я моргнула.

— Простите?

— Это, — повторил он, глядя на распахнутые двери наверху так, будто обдумывал, можно ли объявить войну зданию, — мои комнаты.

Теперь уже ахнули все.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу.

***

— Нет, — сказала я прежде, чем успел сказать он. — Нет. Исключено. Даже если ваш дом считает себя очень умным, в этом вопросе он ошибается.

Словно в ответ, где-то наверху тихо звякнули хрустальные подвески люстры.

И из открытых дверей потянуло запахом свежего чая.

Я замерла.

Потом медленно, с величайшей осторожностью, спросила:

— Ваш дом ещё и издевается?

— Только если у него отвратительное чувство юмора, — процедил Дамир.

Но чай пах совершенно настоящим чаем. Тонким, дорогим, с ноткой бергамота и чего-то цветочного. И хуже всего было то, что вместе с ним потянуло чем-то тёплым, сливочным — как будто к чаю ещё и подали выпечку.

Я почти возмутилась вслух.

Потому что да, конечно, я оказалась в чужом магическом доме, который объявил меня хозяйкой и, похоже, решил немедленно начать ухаживать. Но это не значило, что я готова простить ему наглость только потому, что он предложил чай.

Хотя запах был прекрасный.

— Никто, — произнёс Дамир, не сводя взгляда с лестницы, — не поведёт госпожу Варден в мои комнаты.

В ту же секунду с верхней площадки плавно спустилась одна из маленьких сервировочных тележек. Сама.

Без лакея.

Без горничной.

Без чьей-либо руки.

На ней стоял серебряный чайник, две чашки тонкого фарфора, блюдо с ещё тёплыми булочками и вазочка с абрикосовым джемом.

Слуги окаменели.

Я, кажется, тоже.

Тележка проехала по ковровой дорожке прямо ко мне и остановилась с безупречной учтивостью, словно ожидала, когда я изволю присесть.

Где-то сбоку кто-то из горничных судорожно вдохнул.

Я перевела взгляд с тележки на Дамира.

Он стоял неподвижно.

Только в уголке его левого глаза едва заметно дёрнулась мышца.

— Это уже слишком, — сказала я шёпотом.

— Нет, — ответил он тем же тоном. — Слишком было пятнадцать минут назад. Это уже издевательство.

Я очень, очень старалась не засмеяться.

Не потому, что мне было смешно. Просто иногда ужас происходящего становился таким нелепым, что у него оставалось только два выхода: истерика или смех. И я не была уверена, что второй не безопаснее.

— Милорд, — рискнул заговорить дворецкий. — Возможно… возможно, дом реагирует на завершённый союз. Древняя магия рода признаёт…

— Замолчите, — тихо сказал Дамир.

Дворецкий немедленно замолчал.

Я смотрела на чай, на булочки, на аккуратно лежащие серебряные щипцы для сахара и с каким-то болезненным изумлением понимала, что больше всего на свете хочу сесть прямо здесь, посреди холла, и выпить всё до последней капли. Потому что день был слишком долгим, слишком абсурдным, а чужой магический дом, по крайней мере, не пытался обвинить меня в происходящем. Напротив — он, судя по всему, был в полном восторге.

— Я не пойду в ваши комнаты, — сказала я, глядя не на него, а на тележку, словно та была единственным разумным существом в этом доме.

— Это взаимно, — мгновенно ответил Дамир.

— Я рада, что хотя бы в этом мы совпадаем.

— Поразительное достижение.

Я вскинула голову.

— Между прочим, это не я велела вашему дому устроить спектакль.

— А он, несомненно, решил устроить его исключительно из любви к драме.

— Тогда у вас с ним есть что-то общее.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Осторожнее, Элина.

То, что он впервые назвал меня по имени, прозвучало неожиданнее, чем угроза.

Я сама не сразу поняла, почему меня это так задело. Может быть, потому, что в его устах моё имя вдруг обрело вес — не официальный, не холодный, а почти опасно личный. Будто между нами исчезла одна из последних вежливых перегородок.

Я тоже, к собственному неудовольствию, ответила без титула:

— Тогда и вы не рычите на меня, Дамир, будто я лично подкупила ваш особняк.

Что-то изменилось в воздухе.

Совсем чуть-чуть.

Слуги, кажется, почувствовали это тоже, потому что в холле стало так тихо, что я услышала, как в камине в дальней гостиной осыпается уголь.

Дамир медленно выдохнул.

Потом перевёл взгляд на тележку, на распахнутые двери наверху, на послушно сияющий светильниками коридор и произнёс с той обречённой сдержанностью, которая рождается только у людей, окончательно потерявших контроль над ситуацией:

— Хорошо. Если дом решил сойти с ума, мы не будем устраивать представление ещё и для прислуги. Морвейн, подготовьте смежные комнаты возле моих покоев. И немедленно вызовите Арманда. Пусть объяснит, почему мой собственный дом ведёт себя так, будто я здесь уже ничего не решаю.

— Да, милорд, — почти с облегчением выдохнул дворецкий.

Но дом, разумеется, на этом не успокоился.

Едва Дамир договорил, как наверху распахнулась ещё одна дверь — не смежная, не соседняя, а центральная, самая просторная из всей анфилады. Изнутри вспыхнул мягкий свет, шторы раздвинулись сами собой, и даже отсюда, снизу, я увидела, как на столике у окна зажигается лампа, а в камине вспыхивает ровный огонь.

— Полагаю, — очень тихо произнесла я, — он выбрал не смежные комнаты.

Дамир закрыл глаза.

На одно короткое, напряжённое мгновение мне показалось, что сейчас весь особняк содрогнётся от драконьего рёва.

Но он только открыл глаза и посмотрел на меня с таким выражением, что я почти ощутила к нему что-то вроде сочувствия.

Почти.

— Не говорите ни слова, — сказал он.

— Вообще-то я не собиралась.

— Вы уже собирались.

— Только самую малость.

— Элина.

— Хорошо, молчу.

Я действительно замолчала. Не из послушания — просто мне стало его почти жалко. Его собственный дом, родовой, древний, судя по всему, безоговорочно принял меня за полноправную хозяйку и теперь демонстрировал это с такой наглой обстоятельностью, что спорить с ним было всё равно что ругаться с приливом.

Одна из горничных, собравшись с духом, подошла ко мне и почти шёпотом спросила:

— Мил… госпожа… вы позволите отнести ваш багаж наверх?

Я обернулась к ней.

Бедная девушка выглядела так, будто одновременно ждала, что я либо благословлю её, либо превращусь в молнию.

— Я, честное слово, пока ничего не понимаю, — призналась я. — Но, полагаю, позволю.

Она кивнула с таким видом, словно получила аудиенцию у королевы, и исчезла прежде, чем Дамир успел вмешаться.

Я посмотрела на него.

Он — на меня.

Между нами стояла сервировочная тележка с чаем, за нашими спинами потрясённо молчали слуги, наверху призывно сияли его — или уже не совсем его — покои, а сам дом, кажется, был безмерно доволен собой.

— Что ж, — сказала я тихо, — похоже, в этом доме вы не единственный, кто обладает характером.

— Боюсь, — ответил Дамир с ледяной вежливостью, от которой у меня дрогнули уголки губ, — теперь у меня их целых два.

И, как ни нелепо, именно в этот момент чайник на тележке сам собой начал разливать чай по чашкам.

Глава 8

Если бы утром мне кто-нибудь сказал, что к вечеру я буду стоять посреди чужого родового особняка, наблюдая, как самонадеянный чайник наливает мне чай в присутствии дракона, который выглядит так, будто вот-вот запретит существование фарфора как явления, я бы вежливо попросила этого человека спать больше и пить меньше.

Но, как показал день, жизнь не только не собиралась щадить моё чувство реальности, но и, кажется, находила особое удовольствие в том, чтобы издеваться над ним изобретательно.

Чай был разлит безупречно. Ни капли мимо. В одну чашку — чуть больше, в другую — чуть меньше. В мою, как ни странно, именно столько, сколько я обычно наливала себе сама.

Я уставилась на фарфор.

Потом на чайник.

Потом снова на чашку.

— Нет, — сказала я наконец очень серьёзно, — так дело не пойдёт.

Никто не ответил. Ни чайник, ни дом, ни слуги.

Но я отчётливо почувствовала, что если бы особняк умел смотреть с невинным видом, он бы именно это сейчас и делал.

— Что именно? — мрачно спросил Дамир.

Я подняла на него глаза.

— Ваш дом слишком много обо мне знает.

— Это не мой дом, — отозвался он с таким лицом, будто отказывался от родства с ним прямо сейчас. — Это самоуправляющееся стихийное бедствие из камня, дерева и дурных намерений.

У старшего дворецкого дрогнули губы. Он, впрочем, героически сделал вид, что закашлялся.

Я перевела взгляд на Морвейна.

— Скажите честно, он всегда так разговаривает, когда сердится?

— Нет, госпожа, — ответил дворецкий с безупречным достоинством. — Обычно ещё хуже.

Я не выдержала и всё-таки хмыкнула.

Дамир медленно повернул к нему голову.

— Морвейн.

— Да, милорд.

— Вы уволены.

— Разумеется, милорд.

— Я не шучу.

— Это делает ситуацию ещё печальнее, милорд.

Теперь уже я прикрыла рот рукой, потому что смеяться вслух было бы, вероятно, опасно для общественного порядка.

Кажется, не я одна. У ближайшей горничной плечи подозрительно дрогнули. Она тут же уткнулась взглядом в пол с выражением мученицы, которая предпочла бы немедленно стать невидимой.

Дамир оглядел весь свой выстроенный персонал тем взглядом, от которого, должно быть, в обычные дни пыль с мебели вытиралась ещё тщательнее.

— Все свободны, — произнёс он сухо. — И если хоть один человек в этом доме сегодня ещё раз посмотрит на меня с жалостью, я приму это как личное оскорбление.

Слуги разошлись с той скоростью и организованностью, которая ясно показывала: выживание в доме Рэйтаров — искусство древнее и хорошо отточенное.

В холле остались только мы, тележка с чаем и, судя по ощущениям, безмерно довольный собой особняк.

Я посмотрела наверх, на распахнутые двери покоев, потом снова на чай.

— Мне кажется, — сказала я осторожно, — если мы и дальше будем стоять здесь, дом решит, что мы недостаточно впечатлились.

— Я уже впечатлён, — мрачно ответил Дамир. — До глубины души. Ещё немного, и начну аплодировать.

— Не стоит. По-моему, его это только подбодрит.

Он бросил на меня короткий взгляд, и уголок его рта едва заметно дёрнулся. Мне уже начинало казаться, что это его особая форма капитуляции перед абсурдом.

Я взяла чашку. Просто потому, что не могла больше смотреть на чай, не пробуя его. Сделала осторожный глоток — и, к собственному раздражающему удовольствию, обнаружила, что чай идеален. Не просто хорош. Идеален. Крепкий ровно настолько, насколько я любила, с мягкой терпкостью и почти неощутимой сладкой нотой.

Я закрыла глаза на секунду.

— Ну? — сухо спросил Дамир.

Я открыла глаза.

— Я ненавижу признавать это, но у вашего дома безупречный вкус.

— Замечательно. Теперь их двое.

— Если хотите утешения, — сказала я, — вас он, кажется, тоже любит. Просто выражает это очень своеобразно.

— Моё родовое гнездо только что попыталось поселить в моих покоях женщину, которую я знаю меньше суток.

— Возможно, — предположила я, разглядывая чай, — оно отчаялось дождаться от вас инициативы.

Он посмотрел на меня так, что я невинно добавила:

— Это была шутка.

— Очень плохая.

— Зато точная?

— Элина.

— Всё, всё. Молчу.

Я не молчала, конечно. Просто пока отложила самые опасные реплики.

Мы поднялись наверх в сопровождении светильников, которые вели нас так торжественно, словно мы не спорили полчаса назад о браке, древней магии и хозяйских правах на этот дом, а возвращались с медового месяца, полного гармонии и взаимной нежности. От этой мысли я едва не споткнулась на ступеньке.

— Осторожно, — сказал Дамир, автоматически придерживая меня под локоть.

Я замерла.

Он, кажется, тоже.

Его пальцы сомкнулись на моей руке всего на мгновение — уверенно, тепло, без усилия, — но этого хватило, чтобы по коже снова пробежало то странное, едва заметное покалывание, которое я уже чувствовала раньше. Неожиданно мягкое, почти щекотное, совсем не пугающее и потому особенно подозрительное.

Я поспешно высвободила руку.

— Спасибо, — произнесла я чересчур быстро.

— Не стоит благодарности, — так же быстро ответил он.

Мы обменялись одинаково настороженными взглядами, после чего оба с очень серьёзным видом сделали вид, будто ничего не произошло.

Наверху нас ждала новая степень наглости.

Покои действительно оказались не просто большими — они были возмутительно хороши. Просторная гостиная с камином, книги в высоких шкафах, тяжёлые шторы цвета тёмного вина, мягкий ковёр, в который хотелось немедленно зарыться босыми ногами, и дверь в спальню, откуда струился тёплый золотистый свет. На столике у окна уже стояла ваза со свежими ветками белых цветов, хотя я готова была поклясться, что в этом доме никто меня не спрашивал, люблю ли я цветы вообще.

Люблю. Но это не делало ситуацию менее подозрительной.

Посреди гостиной ждал мой чемодан.

Рядом с ним лежал ещё один.

Я медленно повернулась к Дамиру.

— Это ваш?

— К сожалению.

— Значит, дом всё-таки решил, что мы недостаточно близко живём.

Он перевёл взгляд на багаж с таким выражением, будто подумывал вызвать священника, мага и плотника одновременно.

— Смежные комнаты, — произнёс он с ледяным достоинством. — Это всего лишь смежные комнаты.

Я обошла чемоданы и заглянула в следующую дверь.

— Дамир.

— Что ещё?

— Идите сюда.

Он подошёл с тем лицом, с каким люди обычно идут проверять, не горит ли библиотека.

За дверью оказалась спальня. Огромная. С широченной кроватью под тёмным балдахином, с огнём в камине, с мягким креслом у окна и — что особенно важно — с одной-единственной кроватью.

Мы оба замолчали.

Потом я очень вежливо поинтересовалась:

— Ваш дом, случайно, не романтик?

— Нет, — отозвался Дамир очень спокойно. — Он покойник.

— Вы собираетесь убить особняк?

— Если понадобится, найду способ.

— Предупредите заранее. Я хотя бы вынесу из него чайный сервиз.

Он медленно прикрыл глаза и выдохнул.

Я прислонилась плечом к дверному косяку и вдруг поняла, что устала так, что уже не могу даже возмущаться по-настоящему. Абсурд достиг той степени, когда сопротивляться ему становилось физически лень.

— Ладно, — сказала я. — Раз уж я, по мнению вашего дома, захватила крепость, давайте сразу обозначим границы. На этой кровати я спать не собираюсь.

— Благодарю, — сухо ответил он. — Это избавляет меня от необходимости заявлять то же самое.

— А если дом уберёт диваны?

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Не подавайте ему идей.

Я тут же обернулась.

— Дом, — сказала я очень строго, — диваны не трогать.

На секунду ничего не произошло.

Потом в соседней гостиной тихо, с явным одобрением, вспыхнули настенные бра.

Дамир уставился на них.

Потом на меня.

— Нет.

— Что — нет?

— Не разговаривайте с ним так, будто это домашний любимец.

— Почему? Он меня слушается.

— В этом-то и проблема!

Я хотела ответить что-нибудь едкое, но именно в этот момент из-за дверцы шкафа выплыл халат.

Просто выплыл.

Тёмно-синий, мужской, безупречно сложенный и очень целеустремлённо направляющийся прямо к Дамиру.

Он остановился в воздухе напротив него, как укор.

Я не выдержала первой.

Смех вырвался внезапно, звонко и совершенно неприлично. Я зажала рот ладонью, но было поздно. После всего, что случилось за день, вид Дамира Рэйтара, на которого с осуждающей заботой летит халат, оказался последней каплей.

***

Он повернулся ко мне.

— Только не смейте.

Я попыталась взять себя в руки.

— Я… я не…

Халат слегка качнулся, словно терял терпение.

— Он считает, что вам пора успокоиться и переодеться, — выговорила я, снова срываясь на смех.

— Элина.

— Простите. Простите, правда. Но это невозможно. Он воспитывает вас.

— Он предаёт меня.

— Нет, — сказала я, вытирая выступившие слёзы. — Он о вас заботится. Просто, видимо, как умеет.

К моему величайшему изумлению, Дамир вдруг тоже коротко, почти беззвучно хмыкнул.

Это было так неожиданно, что я замолчала посреди смеха и уставилась на него.

Он, видимо, понял, что сделал. Лицо тут же снова стало непроницаемым.

Но поздно.

Я уже увидела.

— Так вы всё-таки умеете смеяться, — сказала я почти торжествующе.

— Это была ошибка.

— Очень милая ошибка.

— Не льстите себе.

— Даже не думаю. Я льщу халату.

Словно довольный тем, что его вклад оценили по достоинству, халат наконец опустился на кресло.

Некоторое время мы оба молчали, потом я, всё ещё улыбаясь, прошла в гостиную и села на диван. Тот немедленно оказался именно той мягкости, которая нужна измученному человеку, но не настолько, чтобы в нём утонуть. Я посмотрела на камин, на книги, на тихий свет ламп и вдруг ощутила, как во мне — впервые за весь этот безумный день — начинает оттаивать что-то тёплое.

Не счастье, конечно.

Но что-то вроде передышки.

Дамир остался стоять у камина, опершись рукой о полку, и смотрел на огонь так, будто собирался через него восстановить душевное равновесие.

— Скажите честно, — спросила я через некоторое время. — Это самое странное, что происходило с вами в этом доме?

Он бросил на меня взгляд через плечо.

— Нет.

Я удивилась.

— Правда?

— Когда мне было десять, дом запер моего учителя этикета в музыкальной комнате на три часа.

Я села ровнее.

— За что?

— Он сказал, что я «слишком резко складываю салфетку».

Я уставилась на него.

Потом рассмеялась снова, уже мягче.

— И что, дом решил, что это достаточное основание для похищения человека?

— Дом решил, что это достаточное основание для защиты ребёнка.

— Мне начинает нравиться ваш особняк.

— А мне начинает казаться, что это взаимно.

— Ревнуете?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— К собственному дому? Это было бы новым унижением даже для сегодняшнего дня.

— Зато согласитесь, у вас достойный соперник.

— Элина.

— Молчу.

На этот раз я действительно замолчала. Наверное, усталость всё-таки добралась до меня окончательно. Или дело было в огне в камине, в горячем чае, в том, что из соседней комнаты уже доносился тихий шелест — видимо, дом разбирал вещи без спроса и с чувством хозяйственного долга.

Я повернула голову на звук.

— Он же не полезет в мой чемодан?

— Теперь? — мрачно спросил Дамир. — Я уже ни в чём не уверен.

Мы переглянулись.

И именно в этот момент из спальни донёсся деликатный звон.

Я медленно встала.

— Это нехороший звук.

— Согласен.

Мы оба одновременно двинулись к двери.

На кровати лежала моя ночная сорочка — аккуратно расправленная на подушке, как в дорогой гостинице. Рядом, на второй половине постели, столь же аккуратно был уложен мужской комплект для сна.

Я замерла на пороге.

Потом очень медленно повернулась к Дамиру.

Он смотрел на это молча.

Слишком молча.

— Не говорите ни слова, — произнёс он наконец.

Я честно пыталась.

Правда пыталась.

Но губы уже дрожали.

— Я вас предупреждал, — сказал он с убийственным достоинством. — Я видел, что вы сейчас скажете.

— Я ничего не скажу, — выдохнула я, снова закрывая рот рукой.

— Вы ужасно лжёте.

— Да.

— Элина.

— Хорошо! — Я всё-таки сдалась и прыснула. — Хорошо, я скажу только одно.

Он смотрел на меня с видом человека, готового встретить судьбу стоя.

Я вдохнула.

— По-моему, ваш дом нас шипперит.

Несколько долгих секунд стояла тишина.

Потом Дамир моргнул.

— Он что делает?

— Неважно, — быстро сказала я. — Совершенно неважно. Это выражение не для вас.

— Уже боюсь.

— И правильно.

Я всё ещё смеялась, когда он неожиданно покачал головой и, к моему полному потрясению, снова хмыкнул — на этот раз совершенно отчётливо.

Это был очень короткий звук, почти сразу задавленный привычной сдержанностью, но я всё равно услышала его так ясно, будто кто-то вдруг приоткрыл окно в комнате, где весь день было душно.

Я посмотрела на него и вдруг подумала, что, пожалуй, в нормальных обстоятельствах он был бы очень опасным человеком для женского спокойствия.

К счастью, обстоятельства у нас были настолько ненормальные, что это открытие можно было временно отложить.

— Ладно, — сказала я, выдыхая остатки смеха. — Давайте договариваться. Я занимаю диван в гостиной, вы — всё остальное, что сумеете отстоять у дома, и до завтра мы больше не обсуждаем древние браки, магические связи и прочие ужасы.

— Прекрасный план.

— Видите? Я тоже иногда бываю полезной.

— Не преувеличивайте.

— А вы не портите момент.

Он устало провёл рукой по волосам, и в этом жесте было столько человеческого, простого утомления, что я впервые за день увидела в нём не только дракона, не только высокомерного Рэйтара, не только человека, с которым меня связала чужая магия, но и просто мужчину, который, как и я, смертельно устал от происходящего.

— Спасибо за чай, — сказала я вдруг.

Он вопросительно поднял бровь.

— Это был не я.

— Я знаю. Но это ваш дом.

— После сегодняшнего вечера я уже не уверен.

— Всё равно спасибо.

Он помолчал. Потом кивнул — чуть заметно, почти нехотя.

— Спокойной ночи, Элина.

Это прозвучало неожиданно тихо.

Тепло.

И оттого гораздо опаснее любых перепалок.

Я опустила взгляд, будто внезапно очень заинтересовалась складкой на собственном рукаве.

— Спокойной ночи, Дамир.

Он ушёл в соседнюю комнату, а я ещё немного постояла посреди гостиной, слушая, как потрескивают дрова в камине, как где-то в глубине дома оседает старая древесина, как тихо звенит фарфор, который, вероятно, кто-то невидимый уже убирал после нашего чаепития.

Потом диван сам собой разложился.

Я медленно посмотрела на него.

— Спасибо, — сказала я в пустоту.

Где-то в стенах очень довольно щёлкнула труба отопления.

И, честное слово, в этот момент мне показалось, что, возможно, из всех Рэйтаров в этом доме именно особняк — самый приятный.

Глава 9

Утро в особняке Рэйтаров началось с того, что я проснулась не от тревоги, не от кошмара и даже не от новой магической катастрофы, а от запаха свежей выпечки.

Это было так подло, что я несколько секунд лежала с закрытыми глазами и почти злилась. Потому что никакой уважающий себя древний драконий особняк не имел права пахнуть так, словно где-то рядом только что вынули из печи слоёные булочки с маслом и корицей. Это был запах дома. Тёплой кухни. Мирной жизни. Нормального утра. И именно поэтому он оказался опаснее любых магических печатей.

Я открыла глаза и несколько секунд тупо смотрела в потолок, пытаясь вспомнить, где я, кто я и почему вместо родной маленькой комнаты надо мной тянется высокий резной балдахин — вернее, нет, не балдахин, а драпировка над диваном, который ночью, видимо, решил превратиться в нечто среднее между полноценной кроватью и аргументом в пользу того, что особняк намерен окончательно меня избаловать.

Потом память вернулась разом.

Нотариальная контора.

Случайный брак.

Магическая связь.

Дамир.

Особняк, который смотрел на меня как на долгожданную хозяйку.

Я со стоном натянула одеяло на лицо.

— Прекрасно, — пробормотала я в ткань. — Просто прекрасно.

Из соседней комнаты немедленно раздался голос Дамира:

— Если вы снова употребляете это слово в ироническом смысле, день начался предсказуемо.

Я рывком села.

— Вы что, уже не спите?

— Уже жалею, что проснулся.

— Взаимно.

— Это утешает.

Я уставилась в сторону двери. Он, судя по голосу, стоял где-то совсем близко. И, что гораздо хуже, звучал неожиданно бодро для человека, которого собственный дом вчера предал на глазах у прислуги.

— Вы подслушивали? — спросила я с подозрением.

— Вы говорите так, будто подслушивание требовало усилий. У вас очень выразительная манера жаловаться на судьбу.

— А у вас очень выразительная манера отвечать, когда вас не спрашивали.

— Привыкайте. Полагаю, это одна из тех радостей совместного существования, которых нам теперь не избежать.

Я сбросила одеяло и сердито пригладила волосы пальцами.

— Не называйте это так, будто мы с вами — пара канареек в одной клетке.

— Поверьте, ассоциации у меня значительно мрачнее.

Я бы ответила ещё что-нибудь остроумное, но дверь гостиной открылась сама, и внутрь вплыла высокая передвижная стойка с завтраком.

Я замолчала.

Стойка тоже замолчала, если так можно выразиться.

На ней стояли кофейник, чайник, корзинка с ещё тёплыми булочками, масло, мёд, тонко нарезанный сыр, ягоды, маленькие баночки с джемом, блюдо с омлетом, тарелка с хрустящими тостами и — просто чтобы окончательно меня купить — свежие булочки с корицей. Те самые. По запаху.

Я посмотрела на всё это с предательски растущим уважением.

Потом на двери.

Потом снова на завтрак.

— Ваш дом, — сказала я тихо, — ведёт нечестную игру.

Из соседней комнаты показался Дамир, уже одетый, собранный, безупречно ровный и настолько по-утреннему красивый, что это почти раздражало. Тёмный жилет, светлая рубашка, чуть влажные волосы, внимательный взгляд человека, который, вероятно, уже успел поссориться с миром и теперь чувствовал себя чуть лучше.

Он остановился на пороге, увидел завтрак — и выражение его лица сразу стало подозрительным.

— Это что?

— Если я правильно понимаю, — отозвалась я, — попытка склонить меня к сотрудничеству.

Он подошёл ближе, смерил стойку взглядом и мрачно заметил:

— Вчера вечером я велел подать кофе в кабинет.

Будто в ответ в самом центре подноса возникла ещё одна чашка. Не рядом с ним. Рядом со мной.

Я медленно подняла брови.

Дамир закрыл глаза.

— Нет.

Кофейник невозмутимо блеснул медным боком.

— Доброе утро и вам, — не удержалась я.

Он открыл глаза и посмотрел на меня так, будто решал, кто именно доводит его быстрее — я или архитектура.

— Если вы сейчас улыбнётесь, я сочту это провокацией.

— А если не смогу сдержаться?

— Тогда это будет подтверждённая провокация.

Я, разумеется, улыбнулась.

И сразу села к столику, пока он не успел придумать, как запретить мне завтракать в собственной — нет, в его — нет, в спорной — в общем, в этой гостиной.

— Раз уж нас, очевидно, никто не собирается спрашивать, — сказала я, наливая себе чай, — полагаю, стоит хотя бы установить правила, прежде чем ваш дом окончательно сведёт нас с ума.

— Мы впервые за утро пришли к разумной мысли одновременно, — сухо ответил он и сел напротив.

Сел с тем видом, с каким полководцы подписывают перемирие на неудобных условиях.

Я подвинула к себе корзинку с булочками. Корзинка с готовностью подъехала ещё ближе.

***

Дамир заметил это. Конечно заметил.

— Нет, — сказал он хлебу.

Хлеб не отреагировал.

— Бесполезно, — посоветовала я. — По-моему, вас в этом доме уже не слушаются предметы сервировки.

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

Он взял чашку кофе, сделал глоток и на секунду прикрыл глаза. Видимо, кофе, как и чай вчера, был безупречен. Это, кажется, уязвляло его ещё сильнее.

Я устроилась удобнее и, стараясь говорить как можно серьёзнее, сказала:

— Хорошо. Правило первое. Вы не командуете мной.

Он поставил чашку.

— Зависит от обстоятельств.

— Нет. Не зависит. Не командуете. Совсем. Я не ваша подчинённая, не воспитанница и не предмет мебели, который можно переставить в более удобный угол.

— Рад, что с последним вы определились.

— А вы не перебивайте, когда я отстаиваю свою свободу.

— Если это и есть ваша свобода, она довольно шумная.

— Привыкайте.

Он слегка наклонил голову.

— Прекрасно. В таком случае моё правило первое: вы не лезете в мои дела.

Я откусила булочку и посмотрела на него поверх чашки.

— Это тоже зависит от обстоятельств.

— Нет, — немедленно отозвался он, явно уловив интонацию. — Не зависит. Не лезете. Совсем. Ни в мои бумаги, ни в мои встречи, ни в мои разговоры, ни в дела рода.

— Если эти дела рода снова вздумают на мне жениться без предупреждения, я оставляю за собой право проявить любопытство.

— Элина.

— Что? Это справедливое уточнение.

— Никаких уточнений.

— Тогда и вы не делайте оговорок.

Он смотрел на меня с тем странным выражением, в котором уже угадывалось не только раздражение, но и неохотное признание: спорить со мной — занятие утомительное, но, видимо, неизбежное.

— Хорошо, — сказал он. — Не командую. Вы — не лезете.

— И не говорите со мной этим тоном.

— Каким именно?

— Вот этим. Будто я младшее стихийное бедствие, поселившееся у вас под крышей.

— Простите. — Он сделал паузу. — Обычно я говорю так со всеми стихийными бедствиями одинаково.

Я прищурилась.

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

Я не удержалась и фыркнула. Потом подняла палец.

— Ещё правило. Если мы вынуждены жить под одной крышей, вы не имеете права исчезать, не сказав, куда идёте.

— Простите?

— Простите? — повторила я с тем же выражением. — Нам вчера ясно объяснили, что наша драгоценная связь может отреагировать на что угодно. Я не хочу однажды почувствовать, что меня внезапно мутит, кружит или, не знаю, тянет в стену, только потому, что вы решили среди ночи улететь решать великие дела рода.

— Я не улетаю среди ночи.

— Пока.

— Я вообще не обязан отчитываться о каждом своём шаге.

— Перед женой, — очень вежливо сказала я, — по древнему магическому закону, видимо, обязаны.

Он поперхнулся кофе.

Я, к своему стыду, испытала мгновенное, чистое, почти детское удовольствие.

— Это был удар ниже пояса, — сказал он после паузы.

— Зато действенный.

— Вы невыносимы.

— Уже слышала.

Он отставил чашку.

— Хорошо. Если отлучаюсь надолго — предупреждаю. В ответ вы делаете то же самое.

— Договорились.

— И ещё. — Он посмотрел на меня особенно внимательно. — Вы не входите в мой кабинет без разрешения.

Я задумалась.

— А если дом откроет дверь сам?

— Тогда вы проявляете чудо воли и проходите мимо.

— Какая высокая оценка моих возможностей.

— Я хочу верить в лучшее.

— Это ваша первая ошибка.

— Не первая.

Наступила короткая, почти уютная пауза, которую нарушил тост. Он выпрыгнул из серебряной корзинки и очень аккуратно шлёпнулся мне на тарелку.

Я уставилась на него.

Потом медленно перевела взгляд на Дамира.

Он уже даже не удивился.

— Не смейте, — сказал он тосту.

Тост остался там, где лежал.

— Мне кажется, — заметила я, — он выбрал сторону.

— Это я заметил ещё вчера.

— Надо же. А я думала, вы всё ещё в стадии отрицания.

— Я уже в стадии враждебного принятия.

Я честно старалась держать лицо, но уголки губ всё равно предательски полезли вверх.

— Ладно, — сказала я. — Тогда ещё одно правило. Если мы ссоримся при слугах, то потом хотя бы делаем вид, что не собираемся друг друга отравить.

— Заманчивая формулировка.

— Я серьёзно. Ваши люди и без того смотрят на меня так, будто я одновременно трагедия, сенсация и новая система управления домом.

— Вас это удивляет?

— Немного. Я ведь сама ещё не решила, кем из этого списка являюсь.

— Поверьте, они тоже.

Я откинулась на спинку стула.

— И последнее. Не называйте меня «госпожа Варден» этим своим официальным голосом, когда злитесь. У меня от него ощущение, будто меня вот-вот либо выгонят, либо внесут в завещание.

— А вы перестаньте говорить «ваш драгоценный род» всякий раз, когда хотите меня уколоть.

— Но это так удобно.

— А мне неприятно.

Я неожиданно замолчала.

Он тоже, кажется, не ожидал, что скажет это так прямо.

В голосе не было прежней сухой колкости — только усталое раздражение человека, которому и без того хватает поводов держать спину ровно.

Я посмотрела на него внимательнее и, помедлив, кивнула.

— Хорошо. Постараюсь.

Он, кажется, тоже удивился.

— А я, — сказал после паузы, — постараюсь не говорить с вами как с навязанной проблемой.

— Какая щедрость.

— Не злоупотребляйте.

— Я же только что пообещала постараться.

— Именно это и настораживает.

Мы ещё несколько секунд смотрели друг на друга через стол, и впервые это не походило на словесную дуэль насмерть. Скорее на осторожную разведку на местности, где оба уже поняли: война слишком изматывает, а перемирие, как ни неприятно, иногда удобнее.

И ровно в этот момент в дверь постучали.

Не сама дверь. Настоящий, обычный стук.

Мы оба почти синхронно обернулись, как люди, для которых сама идея нормального поведения предметов уже стала редкостью.

— Войдите, — сказал Дамир.

На пороге появился Морвейн — безупречный, собранный, но с тем особым выражением лица, какое бывает у человека, который идёт с опасной новостью и заранее смирился с судьбой.

— Милорд. — Он поклонился. Потом перевёл взгляд на меня. — Госпожа.

— Что случилось? — спросил Дамир.

Морвейн кашлянул.

— Повар интересуется… утверждать ли новое меню через вас, милорд, или через миледи.

Воцарилась тишина.

Я медленно положила ложечку.

Потом очень медленно посмотрела на Дамира.

Он не моргал.

Вообще.

— Через меня, — произнёс он.

Морвейн кивнул.

И в этот самый миг из коридора донёсся звон. Затем ещё один. Потом что-то шуршнуло, и в дверь, упрямо поскребясь о косяк, вкатилось расписание меню на неделю и остановилось у моего стула.

Я закрыла глаза.

Нет. Нельзя. Нельзя смеяться. Нельзя.

— Морвейн, — сказал Дамир тем тоном, которым, вероятно, объявляли казни.

— Да, милорд.

— Вон.

— Незамедлительно, милорд.

Дворецкий исчез с такой скоростью, будто сам дом подхватил его под локти и спас от последствий.

Я открыла глаза и увидела у своей ноги аккуратный лист с блюдами, пометками и графами для замечаний.

Под ним уже лежало перо.

Перо.

Я подняла голову.

— Это провокация, — шёпотом сказала я.

— Нет, — шёпотом ответил Дамир. — Это мятеж.

Перо подпрыгнуло и встало вертикально.

Я сдалась первая. Смех накрыл меня так внезапно, что я едва успела отвернуться. Дамир ещё держался. Несколько секунд. Потом шумно выдохнул сквозь нос и сел обратно, прикрыв глаза рукой.

— Я живу в дурдоме, — сообщил он миру.

— Нет, — выговорила я сквозь смех. — Вы живёте в доме, который просто давно хотел женить вас на ком-нибудь с характером.

— Он выбрал слишком хорошо.

— Спасибо, — сказала я автоматически.

— Это не был комплимент.

— Поздно. Я его уже приняла.

Когда я, отсмеявшись, вытерла уголки глаз, меню всё ещё лежало у моего стула, а перо выжидающе покачивалось.

Я осторожно ткнула его пальцем.

Оно немедленно прижалось к моей ладони, как дрессированная птица.

— Нет уж, — сказала я строго. — Я не буду этим заниматься.

Перо замерло.

Потом трагически опустилось на стол.

— Оно обиделось, — заметила я.

— Прекрасно. Надеюсь, хотя бы одна вещь в этом доме способна на самоанализ.

Я хмыкнула и, сама не заметив как, всё же бросила взгляд на меню.

— У вас по четвергам угорь?

— Был, — настороженно отозвался Дамир.

— Зачем?

— Что значит — зачем?

— В смысле, кто добровольно включает угря в еженедельный рацион?

— Люди, которые его любят.

— Такие существуют?

Он уставился на меня.

— Вы сейчас оскорбили по меньшей мере три поколения моих предков.

— Ваши предки ели угря из упрямства, а не по любви. Это разные вещи.

— Откуда такая уверенность?

— У меня тётя однажды пыталась ввести его в меню на праздник урожая. После первого же года поняла, что люди предпочитают радоваться жизни.

Дамир смотрел на меня уже почти с интересом.

— И что вы предлагаете? Изгнать угря как явление?

— Для начала ограничить его редкими дипломатическими случаями.

— Дипломатическими?

— Когда нужно тонко намекнуть гостям, что им не слишком рады.

Он молчал ровно две секунды.

Потом всё-таки усмехнулся.

Настояще, пусть и коротко.

— Хорошо, — сказал он. — Угорь остаётся только по официальным ужинам.

Я торжествующе выпрямилась.

— Вот видите. Мы уже способны к цивилизованному сосуществованию.

— Не обольщайтесь. Это был спор о рыбе, а не о жизни.

— Всё великое начинается с малого.

— С вами — именно это и пугает.

Я взяла перо.

— Ладно. Я не утверждаю меню. Я вношу дружеские замечания как временно проживающее стихийное бедствие.

— Если это избавит меня от еженедельной войны с поваром, можете называть себя хоть духом кухни.

— Не искушайте дом. Он ещё поверит.

Перо радостно дрогнуло в пальцах.

Конечно поверит.

Весь остаток утра прошёл в том странном, почти домашнем абсурде, к которому я, кажется, уже начинала привыкать. Мы спорили о меню так, будто от выбора десерта зависела судьба короны; дом подсовывал мне удобные чернильницы и поворачивал листы, когда я хотела прочитать примечания внизу; Дамир раз за разом пытался вернуть себе хотя бы видимость контроля, а я — не улыбаться слишком самодовольно, когда очередная дверца, полка или ящик слушались меня с первого прикосновения.

Глава 10

К полудню произошла первая серьёзная бытовая стычка.

Я решила найти библиотеку.

Не из любопытства к его тайнам — ну, почти не из него, — а потому что мне нужно было чем-то занять голову, кроме мыслей о собственной нелепой судьбе. Дом, разумеется, тут же повёл меня туда сам: мягко загорающимися светильниками, чуть приоткрывающимися дверями и той оскорбительной предупредительностью, с какой хороший слуга опережает просьбу.

Я уже почти дошла до нужного коридора, когда за спиной раздался голос Дамира:

— Куда вы идёте?

— В библиотеку.

— Зачем?

Я обернулась.

Он стоял в конце галереи с папкой под мышкой и тем самым выражением лица, которое мужчины принимают, когда уверены, что сейчас услышат нечто, способное испортить им день.

— Читать, — ответила я. — Иногда люди действительно используют библиотеки по назначению.

— В доме есть три библиотеки.

— Тем лучше. Значит, вероятность, что я испорчу именно вашу, снижается.

Он подошёл ближе.

— Если вы направляетесь в восточное крыло, то это мой кабинетный архив.

— А если меня туда ведёт дом?

— Тогда вы идёте в неправильном направлении.

— Вы сказали, я не должна входить в кабинет без разрешения. Про архив речи не было.

— Элина.

— Что? Вы сами вчера запретили уточнения, а теперь внезапно ими пользуетесь.

— Это очевидное расширение того же правила.

— Для вас — возможно. Для меня — спорный вопрос.

Он посмотрел на светильники, мирно горевшие у нужной двери, потом на меня, потом снова на них.

— Не открывай, — сказал он двери.

Дверь, естественно, открылась.

Я прикусила губу.

— Ну, — очень осторожно сказала я, — мне кажется, позиция дома ясна.

— Позиция дома меня не интересует.

— А он, по-моему, очень старается заинтересовать.

Он шагнул вперёд, очевидно намереваясь лично закрыть дверь, и в этот момент по полу между нами плавно скользнул маленький коврик. Дамир наступил на край, коврик учтиво, но с явным смыслом уехал вперёд, и Дамир, человек, которого я уже видела почти пугающе безупречным, вдруг очень неаристократично взмахнул руками, сохраняя равновесие.

Я замерла.

Он выпрямился.

Медленно.

Очень медленно.

Поднял голову.

Посмотрел на коврик.

Потом на меня.

— Если вы засмеётесь, — сказал он спокойно, — я прикажу вынести из дома все ковры.

Я держалась целых три секунды.

На четвёртой проиграла.

— Это была попытка покушения, — выговорила я, смеясь. — Причём, простите, очень плохо организованная.

— Дом шутит, — процедил Дамир.

— Да. И, кажется, считает меня благодарной публикой.

— Я заметил.

Он сам, кстати, тоже едва заметно улыбался. Совсем чуть-чуть. Так мало, что можно было бы сделать вид, будто мне показалось. Но я уже начинала различать эти его мимолётные трещины в невозмутимости.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Идёмте. Я сам покажу вам библиотеку. Настоящую, а не архив.

— Какая честь.

— Не льстите себе. Я просто не хочу потом неделю искать документы, если дом решит, что вам срочно нужно почитать что-нибудь секретное.

— А вдруг мне нужно?

— Тогда я начну сожалеть о своём воспитании и скажу то, чего не должен говорить при дамах.

— О, теперь мне ещё интереснее.

— Именно поэтому и нет.

Мы пошли вместе — он чуть впереди, я следом, а светильники зажигались перед нами уже без прежней торжественности, будто дом слегка обиделся на то, что его великолепный план разоблачили.

Настоящая библиотека оказалась чудесной. Светлой, двухъярусной, с галереей, длинными окнами, креслами у камина и таким количеством книг, что у меня просто дыхание перехватило. Здесь пахло бумагой, деревом, пылью и тишиной — той хорошей, доброй тишиной, которая не давит, а приглашает остаться.

Я невольно шагнула вперёд.

— Ого.

Дамир остановился у двери и, кажется, впервые за всё утро выглядел почти довольным.

— Вот сюда вам можно.

— Какая щедрость. Вы разрешаете мне существовать среди книг.

— Только если вы не начнёте переставлять полки по своему вкусу.

— Не обещаю. А вдруг у вас поэзия стоит рядом с военными хрониками?

— Стоит.

Я резко обернулась.

— Это варварство.

— Это система.

— Это преступление.

— Это мой дом.

— Очевидно, не только ваш.

Он прикрыл глаза, как человек, уже слишком уставший спорить с очевидным.

— Я знал, что вы это скажете.

— Потому что я права.

— Потому что вы предсказуемо невыносимы.

— А вы предсказуемо упрямы.

— И тем не менее вот мы здесь.

— Да. И, заметьте, пока никто никого не убил.

— День ещё длинный.

Я уселась в кресло у окна и вытянула ноги с таким удовольствием, будто выиграла маленькую войну.

Дамир задержался в дверях.

— Элина.

— М-м?

— Не заходите в восточное крыло без меня.

Я подняла глаза от книги, которую только что взяла с полки.

Он говорил уже не колко. Просто серьёзно.

— Это не потому, что я хочу вам что-то запретить ради удовольствия, — добавил он после паузы. — Там часть старой родовой магии. Не всё в доме реагирует на вас так дружелюбно, как гостиные и лестницы.

Я помолчала.

Потом кивнула.

— Хорошо. А вы не пытайтесь запирать от меня все двери подряд просто из принципа.

— Постараюсь.

— Вот и договорились.

Он чуть заметно склонил голову и ушёл.

Я посмотрела ему вслед, потом на книгу в руках, потом на залитый светом зал и неожиданно поняла, что наша странная совместная жизнь, похоже, действительно началась.

С правил.

С перепалок.

С угря, объявленного дипломатическим оружием.

И с дома, который явно решил, что если уж женить хозяина, то хотя бы сделать это весело.

***

К вечеру особняк немного притих. Не то чтобы смирился — скорее затаился, как довольный кот, добившийся своего и теперь наблюдающий за домочадцами с тёплым превосходством. После утренних споров, прогулки по библиотеке и ещё нескольких мелких стычек с Дамиром день как-то незаметно выровнялся. Не стал нормальным, нет. Но перестал ежеминутно норовить обрушить мне на голову новый абсурд.

Снаружи уже синел ранний вечер. В высоких окнах медленно густел сумрак, в коридорах зажигались лампы, и от мягкого золотого света старый дом делался не таким грозным, а почти уютным. Я сидела в библиотеке с книгой на коленях и уже минут десять читала одну и ту же страницу, потому что мысли упорно ускользали не к сюжету, а к чему-то совсем другому — простому, тёплому и до боли земному.

Мне вдруг отчаянно захотелось на кухню.

Не просто зайти. А именно что-то приготовить самой.

Не потому, что здесь плохо кормили — кормили так, что тётушка Майра, пожалуй, сначала одобрительно хмыкнула бы, а потом начала бы ревновать. Но чужая забота, даже самая безупречная, всё равно оставалась чужой. А мне хотелось сделать что-то руками. Замесить тесто. Перепачкаться в муке. Услышать, как под пальцами хрустит сахар. Уловить тот миг, когда запах выпечки расползается по дому, и пространство сразу становится не просто жилым, а своим.

Я медленно закрыла книгу.

Потом посмотрела в сторону двери.

— Только не говорите, что вы уже догадались, — пробормотала я.

Ближайшее бра мягко вспыхнуло чуть ярче.

— Предатель, — сказала я светильнику и встала.

Разумеется, кухня нашлась почти сразу. Дом вёл меня туда с такой готовностью, будто только и ждал, когда я наконец приду к этой мысли. Лестница, длинный коридор, узкая дверь за кладовой — и вот я уже стояла на пороге огромной, тёплой, сияющей медью кухни, где пахло хлебом, сушёными травами, чистым деревом и чем-то сливочным.

Это была не кухня. Это была мечта.

Большой рабочий стол посреди комнаты. Каменная печь с живым, ровным жаром. Медные кастрюли, развешанные по стенам. Банки со специями. Корзины с яблоками, луком, чесноком. Полки с мукой и крупами. И тот особенный, густой уют, который бывает только в местах, где много лет подряд честно и хорошо готовят.

У дальнего стола что-то нарезал повар — мужчина лет пятидесяти, крепкий, румяный, с суровыми бровями и руками человека, который мог одинаково уверенно замесить тесто и выгнать из кухни целую делегацию.

Он обернулся на звук моих шагов и замер.

Я тоже.

Мы посмотрели друг на друга с осторожностью двух людей, внезапно встретившихся на территории, которую оба считают важной.

— Добрый вечер, — сказала я первой.

Он медленно выпрямился.

— Добрый вечер… госпожа.

Это «госпожа» всё ещё каждый раз звучало так, будто кто-то примерял на меня чужой плащ.

— Элина, — мягко поправила я. — Если можно.

Он, кажется, растерялся ещё сильнее.

— Мастер Бренно, — представился он после паузы и слегка поклонился. — Главный повар дома Рэйтаров.

— Очень приятно, мастер Бренно.

Повисла короткая, неловкая тишина. Я уже почти собралась отступить, сказав, что просто заблудилась, совершенно случайно оказалась среди мешков с мукой и, пожалуй, пойду обратно к книгам, как взгляд мой упал на большую керамическую миску с черникой, стоявшую на подоконнике.

Черника была тёмная, спелая, с тем особым матовым блеском, который у ягод бывает только в идеальный день.

И решение пришло само.

— Скажите, — спросила я, подходя ближе, — а можно мне воспользоваться кухней?

Мастер Бренно моргнул.

— Простите?

— Ненадолго. Я бы хотела испечь пирог. Если это не нарушит здесь… порядок вещей.

Он смотрел на меня так, будто я предложила перенести в кухню рояль и разводить в супнице форель.

— Вы… сами?

Я не удержалась от улыбки.

— Обещаю, я умею держать скалку не только в теории.

В его глазах мелькнуло что-то вроде сомнения, потом любопытство. Потом — очень осторожное уважение.

— Если госпожа действительно хочет печь, — произнёс он с той серьёзностью, с какой люди говорят о важных вещах, — то кухня к вашим услугам.

Где-то у полок тихо звякнула банка.

Я покосилась туда.

— И дом, как я понимаю, тоже.

— Дом, — мрачно подтвердил Бренно, — с полудня ведёт себя так, будто ждал этого распоряжения много лет.

— Мне уже начинает казаться, что он знает обо мне больше, чем я сама.

— Не исключено, госпожа.

Я подошла к столу и осторожно провела пальцами по гладкому дереву. Тёплому от воздуха, от печи, от прожитых лет. Странное чувство сжало мне горло — почти болезненное, почти родное. Как будто в этом чужом доме, полном драконьей магии и ненужной роскоши, вдруг нашлось место, в котором я снова стала собой.

— Тогда, — сказала я уже увереннее, — если у вас есть мука, масло, яйца и немного сахара, я рискну.

Мастер Бренно выпрямился так, словно принимал вызов.

— У нас есть всё.

И это оказалось чистой правдой.

Через несколько минут на столе уже стояли просеянная мука, кувшин сливок, яйца, масло, сахар, соль, миска черники и керамическая форма, такая хорошая, что я невольно одобрительно кивнула. Бренно сперва наблюдал с настороженной вежливостью, потом начал незаметно втягиваться. Подвинул нож. Достал корицу, хотя я не просила. Нашёл лимонную цедру. Поправил жар в печи. А я, закатав рукава, смешивала масло с мукой и наконец чувствовала, как из головы выветривается всё лишнее.

Тесто успокаивает.

Это знают только те, кто хоть раз по-настоящему работал с ним руками.

Оно забирает тревогу через ладони. Требует внимания, но не мучает мыслями. Подсказывает ритм. Собирает рассыпанное внутри не хуже молитвы.

Я растирала масло в крошку, добавляла сахар, соль, яйца, и с каждым движением мне становилось легче. Кухня вокруг шумела тихо, по-доброму. Что-то булькало в кастрюле. Где-то шуршал нож по доске. Печь дышала жаром. А мастер Бренно уже не делал вид, что просто терпит моё присутствие. Он смотрел с тем профессиональным вниманием, которое невозможно подделать.

— Вы часто пекли? — спросил он наконец.

— Почти каждый день, — ответила я, не поднимая головы. — У тётушки маленькая пекарня. Я выросла среди теста, муки и людей, которые считают, что любые несчастья можно пережить, если вовремя достать пирог из духовки.

— Мудрые люди, — одобрил Бренно.

— Очень. Хотя тётушка утверждает, что часть несчастий лучше переживать булочками, а не пирогами. Пироги — для серьёзных случаев.

— А у нас, стало быть, серьёзный случай?

Я посмотрела на миску с черникой и вздохнула.

— Боюсь, один из самых серьёзных в моей жизни.

Он не стал расспрашивать. За это я сразу прониклась к нему ещё больше.

Когда тесто легло в форму, а черника была смешана с сахаром и щепоткой крахмала, кухня уже пахла так, что мне хотелось стоять здесь до ночи. Я наклонилась над начинкой, осторожно разравнивая ягоды, и вдруг услышала за спиной знакомый голос:

— Я должен был догадаться.

Я вздрогнула и обернулась.

Дамир стоял в дверях кухни, сложив руки за спиной, всё ещё в своём тёмном домашнем сюртуке, с чуть усталым, но уже не сердитым лицом. Похоже, он пришёл не ругаться, а проверить, почему его дом последние полчаса так подозрительно счастлив.

Его взгляд скользнул по столу, по муке на моих пальцах, по мискам, по Бренно — и остановился на форме с пирогом.

— Значит, вот чем вызван этот заговор, — сказал он.

— Если вы о том, что дом последние десять минут подсовывает мне ложки раньше, чем я успеваю их попросить, то да, — ответила я. — Мы с кухней вступили в преступный сговор.

Бренно издал звук, очень похожий на тщательно замаскированный смешок, и тут же с каменным лицом отвернулся к печи.

Дамир приподнял бровь.

— Мне сообщили, что вы исчезли из библиотеки. Я искал вас в зимнем саду, в малой гостиной и почему-то даже в оружейной.

— Почему в оружейной? — искренне удивилась я.

— С вами я уже ничему не удивляюсь.

— Как лестно.

Он подошёл ближе и остановился напротив стола.

— И что это будет?

Я посмотрела на форму с почти готовым пирогом так, будто представляла важную персону.

— Черничный пирог.

Он перевёл взгляд на ягоды.

— С корицей?

— Немного.

— И цедрой?

Я подозрительно прищурилась.

— Вы это просто угадываете или разбираетесь?

— Разбираюсь, — спокойно ответил он.

Я хмыкнула, но ничего не сказала. Просто накрыла пирог решёткой из теста — немного кривоватой, потому что разговор отвлёк меня сильнее, чем хотелось бы.

Глава 11

Дамир смотрел на мои руки с тем вниманием, которое я уже начинала узнавать. Когда он наблюдал так, молча, сосредоточенно, в нём исчезала часть привычной колкости. Оставался ум. И ещё что-то тёплое, хорошо спрятанное.

— Вы могли бы попросить кухню подать десерт, — заметил он.

— Могла бы.

— Но решили печь сами.

— Да.

— Почему?

Я на секунду замерла с кисточкой, которой смазывала тесто.

Потом пожала плечами.

— Потому что мне это нужно.

Он не сразу ответил.

— Понимаю, — сказал наконец.

И это «понимаю» прозвучало так просто, что я даже не стала шутить.

Мы молчали, пока я ставила пирог в печь. Бренно, уже окончательно признавший за мной право существовать на его кухне, лично провернул заслонку и кивнул с таким видом, будто сообщил о начале ответственной операции.

— Сорок минут, — сказал он.

— Значит, — отозвался Дамир, — на ближайшие сорок минут дом окончательно потерян для дел.

— Не преувеличивайте, — сказала я. — Возможно, только одно крыло.

Он посмотрел на меня, потом на печь, и в глазах его мелькнуло что-то почти смешное.

— Если пирог окажется хорош, слуги перестанут меня бояться окончательно.

— Неужели вас до сих пор ещё боятся недостаточно?

— В моём доме уважительная дистанция — важный элемент порядка.

— А пирог, стало быть, враг порядка?

— В умелых руках — да.

Я улыбнулась.

И внезапно всё стало как-то очень тихо и хорошо. Не в мире в целом, конечно. Только здесь, на кухне, между тёплой печью, ягодным запахом и человеком, который уже не выглядел так, будто готов спорить со мной до хрипоты по любому поводу.

Пока пирог пёкся, я осталась помогать Бренно с мелочами — нарезала зелень, сортировала ягоды, спорила о том, нужна ли щепотка мускатного ореха в сливочном соусе. Дамир сперва ушёл, потом вернулся — как мне показалось, под предлогом взять воды, но остался у окна с чашкой чая. Потом незаметно втянулся в разговор. Сначала короткими замечаниями. Потом — вполне уверенно.

— Нет, — сказал он в какой-то момент, глядя на соус. — Если добавить орех сейчас, он задавит сливки. Лучше в самом конце. И совсем чуть-чуть.

Я медленно повернулась к нему.

— Так. Нет. Подождите. Вы действительно в этом понимаете.

Он чуть заметно пожал плечами.

— Я ведь уже сказал.

— Я думала, это обычная мужская манера с важным видом высказываться о том, в чём вы не обязаны разбираться.

Бренно издал подозрительный звук в районе разделочной доски.

— Я глубоко уязвлён, — невозмутимо сказал Дамир.

— Но не опровергли.

— Потому что сейчас я не о мужской манере, а о соусе.

— Удобная позиция.

— Практичная.

Я покачала головой, но внутри мне почему-то стало очень тепло. Было в этом что-то удивительно мирное: стоять на кухне вечером, спорить о специях с мужчиной, за которого я не собиралась выходить замуж, в доме, который признал меня хозяйкой раньше, чем я успела осознать саму себя.

Когда пирог наконец вынули из печи, кухня наполнилась таким запахом, что я почти закрыла глаза от удовольствия. Черника, тёплое сладкое тесто, чуть-чуть корицы, лимонная нота, сливочное тепло — всё это вместе ударило в сердце сильнее, чем мне хотелось бы.

Потому что это было счастье.

Маленькое, короткое, вечернее, пахнущее пирогом счастье.

И я не знала, имею ли право его чувствовать посреди всего остального.

— Ну, — сказал Бренно с важностью судьи, — теперь посмотрим.

— Теперь, — отозвалась я, — надо дать ему остыть.

— Жестокая женщина, — заметил Дамир.

Я повернулась к нему.

— Вы только что пожаловались на необходимость ждать пирог?

— Да.

— Это лучшее, что я слышала от вас за два дня.

— Значит, вы ужасно мало от меня слышали.

— Не искушайте судьбу. Она может решить исправить это.

В итоге пирог всё-таки унесли не в столовую, а в малую гостиную рядом с кухней — небольшую, тёплую комнату с низким диваном, ковром, креслами у камина и круглыми окнами, за которыми уже совсем стемнел сад. Кто именно это решил — Бренно, дом или судьба, — я не знаю. Но когда мы с Дамиром сели там с тарелками, чашками и ещё тёплыми кусками пирога, происходящее внезапно стало таким домашним, что у меня защемило внутри.

Огонь в камине потрескивал мягко. За окнами чернели ветви. В комнате пахло ягодами и чаем.

Я отломила ложечкой кусочек и попробовала.

На секунду всё исчезло.

Глупый контракт. Нелепая связь. Растерянность. Страх. Даже Дамир — вернее, не он сам, а всё сложное, что стояло между нами.

Остался только пирог.

Хороший. Очень хороший. С чуть кисловатой черникой, тонким тестом и тем правильным балансом сладости, который не убивает ягоду.

Я, наверное, слишком явно выдохнула, потому что Дамир, сидевший напротив, посмотрел на меня поверх чашки и спросил:

— Настолько удачно?

— Намного лучше, чем я ожидала.

— От себя или от этой кухни?

— От дня в целом.

Он кивнул, будто это был совершенно разумный критерий оценки выпечки.

Попробовал свой кусок. Не спеша. С тем вниманием, с каким люди, наделённые хорошим вкусом, относятся к вещам важным.

— Ну? — спросила я, стараясь не звучать слишком заинтересованно.

Он сделал ещё один маленький глоток чая и только потом ответил:

— Очень хорошо.

Я прищурилась.

— И всё?

— А что вы хотите? Чтобы я встал и произнёс торжественную речь в честь черники?

— Это было бы красиво.

— Это было бы лишним.

— То есть вам правда понравилось.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и наконец чуть заметно улыбнулся.

— Да, Элина. Мне правда понравилось.

Почему-то от этих слов я обрадовалась сильнее, чем должна была.

Наверное, потому, что он не сказал их из вежливости. И не бросил на ходу. Он вообще редко говорил что-то по-настоящему — но уж если говорил, то в этом чувствовался вес.

Мы ещё немного посидели молча. Не неловко. Просто тихо. Я смотрела на огонь и доедала пирог маленькими кусочками, растягивая удовольствие. Дамир — на чашку в своих руках. Потом вдруг произнёс:

— Вообще-то я тоже люблю готовить.

Я повернула голову так быстро, что чуть не уронила вилку.

— Простите?

Он, кажется, уже пожалел, что это сказал. Но отступать было поздно.

— Люблю готовить, — повторил он спокойнее. — Не часто. И давно не делал этого всерьёз. Но люблю.

— Вы?

— Да, я.

— Сами?

— Элина, я начинаю оскорбляться.

— Подождите, я просто пытаюсь представить. Вы, например… в фартуке?

Он посмотрел на меня с выражением глубокого неодобрения.

— Это была ошибка. Мне не следовало начинать этот разговор.

Я уже смеялась.

— Нет-нет, теперь поздно. Что вы готовите? Что-то сложное и драконье? Мясо, которое нужно мариновать трое суток под полнолунием?

— Иногда, — невозмутимо ответил он, — обычный суп.

Я замерла.

Потом почему-то улыбнулась ещё шире.

— Суп?

— Да.

— Это удивительно мило.

— Снова ошибка.

— Дамир, вы любите готовить суп. С этим уже ничего не сделать.

Он прикрыл глаза ладонью, но я видела, что уголок его рта всё-таки дрогнул.

— Не только суп, — сказал он, сдаваясь. — Рыбу. Соусы. Выпечку тоже иногда.

— Выпечку?

— У меня была хорошая учительница в детстве. Она считала, что человек, который умеет обращаться с огнём, но не умеет испечь хлеб, плохо понимает ценность тепла.

Я притихла.

Это было неожиданно красиво.

— И почему вы перестали? — спросила я мягче.

Он отвёл взгляд к огню.

— Некогда. Сначала учёба. Потом дела рода. Потом… просто стало не до того.

Я долго смотрела на его профиль, на спокойное лицо, на пальцы, обхватившие чашку. И с какой-то тихой грустью подумала, сколько всего в людях исчезает не потому, что они этого больше не любят, а потому что однажды становится «некогда», а потом проходит слишком много времени.

— Это жаль, — сказала я.

Он пожал плечами.

— Возможно.

— Нет, правда жаль. Мир и так полон людей, которые умеют только отдавать приказы. А вот драконов, способных спорить о мускатном орехе и печь хлеб, подозреваю, не так много.

Он посмотрел на меня. На этот раз без обычной обороны.

Просто посмотрел.

И в этом взгляде на мгновение было так много усталого, тёплого человеческого света, что мне пришлось опустить глаза на тарелку.

— Возможно, — тихо сказал он, — вы слишком щедры в оценках.

— Возможно, — ответила я, — вы слишком давно не позволяли себе быть чем-то кроме Рэйтара.

Он ничего не сказал.

Только откинулся на спинку кресла и посмотрел в огонь.

А я вдруг поняла, что эта сцена — чай, пирог, сумерки, мягкий свет, чужой мужчина напротив, который уже не кажется совсем чужим, — останется со мной надолго. Как остаются вещи, в которых неожиданно оказывается больше покоя, чем ты думал возможным.

Через некоторое время он всё-таки нарушил тишину:

— В следующий раз я покажу вам, как готовлю форель с травами.

Я медленно подняла взгляд.

— Это приглашение?

— Это, — сухо уточнил он, — попытка восстановить мою кулинарную репутацию после ваших замечаний про угря.

Я не удержалась от смеха.

— Хорошо. Но только если без угря.

— Без угря.

— И в фартуке.

— Элина.

— Я обязана была попробовать.

— И это, между прочим, тоже правило совместной жизни, которое стоило записать: не превращать каждый искренний разговор в повод для издевательства.

— Поздно, — сказала я. — Но я подумаю над поправками.

Он покачал головой, и на этот раз улыбка всё-таки осталась на его лице чуть дольше обычного.

За окнами окончательно стемнело. В камине тихо трещали дрова. Пирог почти закончился.

И впервые с тех пор, как моя жизнь пошла наперекосяк, вечер не казался враждебным.

Он просто был.

Тёплый. Черничный. Невозможный.

И удивительно хороший.

***

Ночь пришла в особняк тихо.

Не резко, не с тем тревожным холодком, который иногда скользит по коридорам старых домов, заставляя плотнее кутаться в одеяло и прислушиваться к каждому шороху. Нет. Эта ночь опустилась мягко, почти бережно. Сначала потемнели окна, потом в саду растворились последние серые контуры деревьев, затем один за другим погасли дальние огни внизу, за оградой, и дом будто чуть ближе придвинул к себе тишину.

После пирога, чая и неожиданного разговора о форели, хлебе и потерянном времени я вернулась в свою гостиную с каким-то странным чувством. Не счастьем — это было бы слишком просто и, пожалуй, несправедливо к реальности. Но всё же чем-то лёгким. Будто внутри, среди привычной тревоги, отвоевали маленький островок покоя.

Именно поэтому уснуть у меня, конечно, не получилось.

Я лежала на уже знакомом, слишком удобном диване, смотрела в полумрак потолка и мысленно перебирала всё подряд — разговоры, взгляды, неловкие паузы, запах черничного пирога, то, как Дамир сказал: «Я тоже люблю готовить», будто признался в чём-то почти постыдном. Меня раздражало, что я об этом думаю. Ещё сильнее раздражало то, что я не могу перестать.

За стеной было тихо.

Слишком тихо.

Я повернулась на другой бок.

Потом на спину.

Потом снова на бок.

Одеяло вдруг показалось тяжёлым. Подушка — горячей. Мысли — шумными, как птицы под крышей.

— Прекрасно, — пробормотала я в темноту.

В соседней комнате что-то едва слышно стукнуло.

Я замерла.

Потом села, сердито откинув одеяло. Нет, так дело не пойдёт. Если уж я не сплю, то хотя бы буду не спать с пользой. Например, найду себе воды. Или книгу. Или окно, из которого можно с достойной меланхолией смотреть в ночь и страдать красиво, а не как сейчас — взъерошенно и с ощущением, что меня победила собственная нервная система.

Я как раз спустила ноги с дивана, когда дверь в гостиную тихо открылась.

Я вздрогнула так резко, что едва не свалилась на ковёр.

На пороге стоял Дамир.

С подносом.

На подносе стояли чайник, две чашки и маленькая тарелка с печеньем.

Я уставилась на него.

Он — на меня.

Несколько секунд мы молчали.

Потом я очень осторожно спросила:

— Это что?

— Чай, — ответил он так, будто ситуация была совершенно естественной. — Судя по всему, вы не спите.

Я моргнула.

— А вы, стало быть, теперь это… чувствуете?

Он вошёл в комнату, закрыл за собой дверь ногой и поставил поднос на столик у камина.

— Полагаю, да.

— И давно?

— Минут десять.

Я уставилась на него с искренним возмущением.

— И вы только сейчас пришли?

Он обернулся.

— Я надеялся, что вы уснёте сами.

— Какая трогательная вера в мои способности.

— Я стараюсь быть оптимистом.

— У вас плохо получается.

— Я заметил.

Он был без сюртука, только в рубашке и тёмных домашних брюках, рукава закатаны до локтей, волосы чуть растрёпаны сильнее, чем днём, и от этого весь его привычный безупречный облик казался… мягче. Человечнее. Менее защищённым. Это почему-то делало происходящее ещё опаснее.

Я встала.

— То есть вы правда поняли, что я не сплю?

— Вы не просто не спали. — Он взял чайник и начал разливать чай. — Вы ворочались с таким упорством, будто пытались победить диван в поединке.

Я возмущённо сложила руки на груди.

— Во-первых, не преувеличивайте. Во-вторых, вы что, тоже не спали?

Он поднял на меня взгляд поверх чашки.

— Теперь уже очевидно, что нет.

Я открыла рот. Закрыла. Потом подозрительно прищурилась.

— Подождите. А если бы я, например, просто нервничала у себя тихо и благородно, вы бы всё равно это почувствовали?

— Боюсь, да.

— Это ужасно.

— Согласен.

— Это нарушение личных границ.

— Снова согласен.

— И вас это, надо полагать, совсем не радует.

— Меня? — Он протянул мне чашку. — Меня очень успокаивает мысль, что теперь чужая бессонница официально стала частью моей жизни.

Я взяла чай и села обратно на диван.

— Хорошо. Тогда я тоже имею право знать, если вы не спите и страдаете в соседней комнате.

— Не уверен, что слово «страдаете» здесь уместно.

— Почему? Оно вам очень идёт.

— Спасибо. Я глубоко тронут.

Я осторожно сделала глоток.

Чай был тёплый, с мятой и чем-то ещё — может быть, мелиссой. Такой, каким поят детей, уставших людей и тех, чья голова слишком занята, чтобы отпустить день. Я медленно выдохнула.

— Это вы попросили? — спросила я после паузы.

— Да.

— А не дом?

— На этот раз — я.

Я почему-то сразу притихла.

Он поставил свою чашку и сел в кресло напротив. Не слишком близко. Но и не так далеко, как можно было бы, если бы он хотел просто исполнить неприятный долг и уйти.

В камине тлели угли, давая ровный тёплый отсвет. Лампа на столике горела вполсилы. Всё вокруг было таким тихим, что слышно было, как фарфор чуть звякает о блюдце, когда я ставлю чашку.

— Простите, — сказала я вдруг.

Он слегка нахмурился.

— За что именно?

— За то, что разбудила вас.

— Вы меня не будили.

— Но из-за меня вы не спите.

Он чуть заметно пожал плечами.

— Это не худшая причина для бессонницы.

Сказал он это спокойно, почти рассеянно, но я почему-то почувствовала, как у меня внутри что-то едва уловимо дрогнуло. Наверное, потому что ночь делает даже обычные слова опасно мягкими.

Я поспешно отвела взгляд.

— Всё равно неловко.

— Не стоит. — Он немного помолчал. — Вам часто трудно уснуть после тяжёлого дня?

Я провела пальцем по краю чашки.

— Иногда. Если слишком много всего сразу. Мысли не выключаются.

— Я заметил.

— Вы невыносимо довольны тем, что теперь можете это говорить.

— Нет. Я всего лишь пользуюсь преимуществом редкого случая, когда вы не успеваете съязвить первой.

— Это клевета.

— Это наблюдение.

Я хмыкнула и подтянула ноги под себя, устроившись удобнее.

Несколько секунд мы молчали. Потом он вдруг спросил:

— О чём вы думали?

Вопрос был задан так просто, без нажима, без любопытства ради любопытства, что я даже не сразу насторожилась.

Потом, конечно, насторожилась.

— Это допрос?

— Это попытка понять, почему вы выглядите так, будто вам одновременно хочется спать, спорить и сбежать через окно.

— Через окно я не сбегу. У вас слишком высоко.

— Рад, что хоть что-то в этом доме работает на меня.

Я посмотрела в чашку.

Мята пахла успокаивающе. Ночь вокруг была доброй. И, возможно, именно поэтому врать не хотелось.

— Я думала о том, как странно всё это вышло, — сказала я тихо. — Что утром у меня была одна жизнь, а к вечеру… вот это.

Я неопределённо повела рукой — то ли имея в виду комнату, то ли дом, то ли весь нелепый клубок обстоятельств.

Дамир кивнул.

— Понимаю.

— Правда?

— Элина, меня тоже никто не спрашивал.

Это прозвучало не жёстко. Просто устало. И очень честно.

Я подняла на него глаза.

— Я знаю. Просто… — Я запнулась. — Наверное, иногда мне кажется, что вы переносите это легче.

Он коротко усмехнулся.

— Я лучше притворяюсь.

Я моргнула.

— О.

— Не слишком впечатляющее признание, согласен.

— Нет, почему… впечатляющее. Просто неожиданное.

Он откинулся на спинку кресла и чуть повернул чашку в пальцах.

— Меня с детства учили держать лицо, — сказал он после паузы. — Это полезный навык. Особенно когда вокруг слишком много людей, которые ждут от тебя определённого поведения.

Я слушала молча.

— Но полезные навыки не всегда делают происходящее проще, — продолжил он. — Иногда они просто делают тебя внешне спокойнее.

Я не знала, что на это ответить.

Пожалуй, впервые за всё время нашего знакомства он говорил со мной не из раздражения, не из необходимости, не в форме перепалки, а просто… говорил. И от этой спокойной открытости у меня вдруг защемило внутри сильнее, чем от любой резкости.

Глава 12

— Я думала о доме, — призналась я, потому что уже не хотелось прятаться за шутками полностью. — О том, что он почему-то принял меня сразу. Будто знал. Будто ждал. И от этого ещё страшнее.

Он посмотрел на огонь.

— Мне не страшно из-за дома, — сказал он. — Мне страшно из-за того, что он, возможно, прав.

Я уставилась на него.

Он, кажется, понял это только после того, как договорил. Словно мысль вырвалась раньше, чем он успел её остановить.

В комнате стало очень тихо.

Даже воздух, казалось, застыл между нами.

— Что вы имеете в виду? — спросила я почти шёпотом.

Он долго не отвечал. Потом всё-таки перевёл на меня взгляд.

— Что древняя магия редко ошибается в таких вещах, — произнёс он негромко. — А если дом признал вас… значит, для этого есть причина, которую мы пока не понимаем.

Я не сразу смогла сделать вдох полной грудью.

— Вы говорите так, будто это может быть чем-то хорошим.

— Я не сказал, что хорошим.

— Но и не плохим.

— Я сказал, что не понимаю этого до конца.

— Для вас это почти оптимизм.

— Не злоупотребляйте моментом.

Я слабо улыбнулась.

Потом снова опустила глаза на чай.

— Я ещё думала о пироге, — добавила я через некоторое время.

Он поднял бровь.

— Какой опасный переход.

— Ничего опасного. Просто… давно не было вечера, который заканчивался бы вот так.

— С пирогом?

— С тишиной, — сказала я. — С ощущением, что можно не обороняться каждую секунду.

Он очень внимательно посмотрел на меня.

— Вы всё время обороняетесь?

Я невесело усмехнулась.

— А вы нет?

Он не ответил сразу.

И этого молчания оказалось достаточно.

Потому что да. Конечно, он тоже.

Не только со мной. Возможно, со всем миром.

От этого открытия стало одновременно грустно и как-то ближе.

Я отставила чашку на столик и подтянула колени к груди, обхватив их руками.

— Знаете, что хуже всего? — спросила я.

— Боюсь, сейчас услышу что-то неприятное о себе.

— Нет. Это позже.

— Какая забота.

— Хуже всего, что мне здесь начинает нравиться.

Он чуть склонил голову.

— Здесь — это в доме?

— Да. И это ужасная новость. Потому что я не должна так быстро привыкать к чужому месту.

Он немного помолчал.

— Возможно, это уже не совсем чужое место.

У меня перехватило дыхание от того, как спокойно он это сказал.

Без пафоса.

Без нажима.

Как простую вещь, которая уже случилась.

Я уставилась на свои пальцы.

— Вы опять говорите опасные вещи на ночь.

— Возьму на заметку.

— Не надо. Я и так не сплю.

Он тихо усмехнулся.

И в этот момент где-то в стенах дома раздался очень деликатный, довольный щелчок — как будто особняк, конечно же, подслушивающий нас с максимальным бесстыдством, решил отметить удачную реплику.

Я закатила глаза.

— Он невозможен.

— В этом мы снова согласны.

— Вам не кажется, что он нас воспитывает?

— Меня — точно. Вас, по-моему, он балует.

— Неправда.

В ту же секунду с соседнего столика медленно сполз плед. Свернулся аккуратной тёплой волной и опустился рядом со мной на диван.

Я посмотрела на него.

Потом на Дамира.

Он смотрел на плед с тем выражением, которое я уже начинала особенно ценить: смесь усталости, недоверия и смирения человека, которого в собственном доме в очередной раз переиграла мебель.

— Хорошо, — сказала я. — Возможно, немного балует.

— Немного?

— Не ревнуйте.

— Я не ревную к пледу.

— А к дому?

— Элина.

— Всё, молчу.

Я взяла плед и укрыла колени. Он был тёплым. По-настоящему тёплым, будто его только что сняли с кресла у огня.

— Спасибо, — пробормотала я в пространство.

Где-то в глубине коридора тихо скрипнула половица.

— Он ответил, — заметил Дамир.

— По крайней мере, кто-то в этом доме умеет выражать чувства открыто.

Он посмотрел на меня.

Я поняла, что сказала это вслух, и тут же уткнулась в край пледа.

— Это не было нападением, — быстро добавила я.

— Конечно.

— Не было.

— Разумеется.

— У вас ужасный тон.

— У вас тоже.

Но сказал он это уже почти тепло.

Мы снова замолчали.

Чай медленно остывал. Угли в камине мягко переливались красным. В сон, как ни странно, меня больше не клонило резко — скорее просто отпускало. Напряжение, которое сжимало меня весь вечер, понемногу растворялось в тишине, в мятном послевкусии, в присутствии другого человека, который не требовал от меня ни объяснений, ни весёлости, ни немедленного спокойствия. Просто сидел рядом. Ну, напротив. Но рядом по сути.

— Дамир? — позвала я тихо.

— Да?

— А вы… часто не спите?

Он усмехнулся одними глазами.

— Достаточно часто, чтобы знать правильный чай.

— Из-за дел рода?

— Иногда.

— А иногда?

Он чуть дольше, чем нужно, смотрел в чашку.

— А иногда просто трудно выключить голову.

Я кивнула.

Это я понимала слишком хорошо.

— Тогда, — сказала я после паузы, — в следующий раз моя очередь.

Он поднял взгляд.

— В каком смысле?

— Если не будете спать вы, я тоже принесу чай.

Он смотрел на меня несколько секунд так внимательно, что мне стало неловко.

— Это угроза или забота? — спросил он наконец.

— Пока не решила.

— Тогда я буду осторожен.

— И правильно.

Но улыбка у него всё-таки появилась.

Тихая. Настоящая. Не на секунду, а чуть дольше.

И я вдруг подумала, что, может быть, именно такие моменты и опаснее всего. Не громкие ссоры. Не острые реплики. Не абсурдные выходки дома.

А вот это.

Ночь. Тёплый чай. Плед. Усталость, в которой оба вдруг становятся честнее, чем планировали.

Я быстро отвела взгляд.

— Кажется, я всё-таки начинаю хотеть спать, — призналась я.

— Хорошо.

Он встал первым, забрал свой пустой бокал — нет, чашку, я уже сама начинала путаться из-за этой ночной тишины, — потом чуть помедлил.

— Если опять не сможете уснуть, — сказал он, — просто постучите в стену.

Я моргнула.

— Простите?

Он слегка пожал плечами, будто предлагал нечто совершенно обыденное.

— Судя по всему, магическая связь и так не оставляет нам особой приватности. Можете хотя бы не мучиться в одиночку.

Я смотрела на него, не зная, смеяться мне или почему-то чувствовать совершенно неуместную нежность.

В итоге выбрала среднее.

— Это, между прочим, очень… — Я запнулась, подбирая безопасное слово. — Практично.

— Рад, что вы оценили.

— Не зазнавайтесь.

— Уже поздно.

Он взял поднос, дошёл до двери и обернулся.

— Спокойной ночи, Элина.

И снова — тихо.

Так, будто эти слова действительно что-то значили.

Я крепче сжала край пледа.

— Спокойной ночи, Дамир.

Он ушёл.

Дверь закрылась почти бесшумно.

Я ещё несколько минут сидела в полумраке, глядя на догорающие угли и слушая, как дом дышит старым деревом, тёплыми трубами и ночной тишиной. Потом легла обратно, укрылась пледом поверх одеяла и вдруг поняла, что внутри стало заметно легче.

Не потому, что проблемы исчезли.

Не потому, что магия всё объяснила.

Не потому, что завтра не принесёт новых сложностей.

А просто потому, что этой ночью я больше не чувствовала себя здесь совсем одной.

И, наверное, магическая связь тут была ни при чём.

Почти.

***

На следующее утро моё временное душевное равновесие продержалось ровно до того момента, как после завтрака Дамир с той особенной вежливостью, которая всегда означала приближение неприятностей, произнёс:

— Нам нужно поговорить.

Я как раз допивала чай и успела лишь обречённо прикрыть глаза.

— Почему все ужасные разговоры всегда начинаются именно так? — спросила я. — Ни разу не слышала, чтобы после этих слов человеку предлагали, например, наследство, пирожное и неделю покоя.

— Если хотите, я могу начать иначе, — отозвался он, стоя у окна с безупречно серьёзным лицом. — «Элина, впереди нас ждёт маленькое унижение, и я надеюсь, вы переживёте его с достоинством».

Я поставила чашку.

— Уже лучше. Хотя слово «маленькое» вызывает у меня глубокое недоверие.

— И правильно.

Это, как ни странно, не утешало.

Я откинулась на спинку стула и посмотрела на него с тем мужеством, какое обычно проявляют люди перед оглашением приговора.

— Хорошо. Что случилось?

Дамир помолчал секунду, словно всё ещё выбирал между честностью и желанием смягчить удар, потом, видимо, решил не тратить силы на невозможное.

— Через три дня состоится приём у леди Тиарны Вэлмор.

Я моргнула.

— Мне это должно что-то говорить?

— Должно. Это один из тех приёмов, куда приходит половина города исключительно затем, чтобы с милой улыбкой узнать, кто с кем спит, кто кому должен денег и чья репутация трещит быстрее, чем сахарная глазурь на плохом десерте.

Я задумалась.

— Звучит омерзительно.

— Именно. Поэтому нам необходимо там появиться.

— Нам?

— Да. Нам.

Я медленно выпрямилась.

— Нет.

— Элина.

— Нет, — повторила я уже твёрже. — Я не пойду на вечер, где толпа нарядных людей будет рассматривать меня как странную зверушку, внезапно вытащенную из кустов и объявленную женой дракона.

— Боюсь, альтернатива хуже.

— Какая именно?

— Если вы не появитесь, все решат, что наш брак либо фикция, либо скандал настолько неприличный, что я спрятал вас в восточном крыле и выдаю только по государственным праздникам.

Я прищурилась.

— А если я появлюсь, они не решат, что это скандал?

— Решат, — спокойно ответил он. — Но контролируемый.

Я уставилась на него.

— Вы сейчас очень утончённо предлагаете мне поучаствовать в приличной версии общественного бедствия.

— Именно так.

— И это, по-вашему, звучит убедительно?

— Для меня — нет. Для общества — да.

Я встала, прошлась по комнате и остановилась у камина, сцепив руки за спиной.

— Я не умею вести себя на таких мероприятиях.

— Научитесь.

— Слишком поздно для такой веры в человечество.

— Элина.

— Что? Я серьёзно. Что я там должна делать? Стоять красиво? Улыбаться людям, которых не знаю? Кивать, будто мне интересно, какая у чьей-то кузины проблема с новым экипажем?

— В общих чертах — да.

— Ужас.

— Согласен.

Я резко обернулась.

— И вы всё равно хотите меня туда тащить?

— Не хочу. Я вынужден.

— О, какая трогательная разница.

Он устало выдохнул, но, к его чести, не сорвался.

— Послушайте. Если мы не покажемся вместе хотя бы один раз в ближайшие дни, слухи станут неконтролируемыми.

— А сейчас они, конечно, образец дисциплины.

— Сейчас они хотя бы не смертельны.

Я помолчала. Это прозвучало не как преувеличение, а как сухой факт, и именно поэтому раздражало сильнее.

— Настолько всё плохо?

— Настолько всё устроено, — поправил он. — Вы теперь носите мою фамилию. Моё имя автоматически тянет за собой внимание. Любая слабость, любая двусмысленность будет обсуждаться.

— И вас это волнует?

— Меня волнует, что обсуждение может ударить не только по мне.

Я замолчала.

Он подошёл чуть ближе.

— Элина, — сказал он уже спокойнее, — мне не нравится это не больше, чем вам. Но если мы уж оказались в этой ситуации, нужно хотя бы не отдавать окружающим удовольствие разорвать нас на сплетни в первый же день.

Я посмотрела на него внимательнее.

Раздражение во мне не исчезло, но немного сдвинулось в сторону. Потому что он, как ни неприятно это признавать, был прав. Мир, в который я вляпалась, судя по всему, не прощал растерянности и не оставлял людей в покое только потому, что им тяжело.

— Ладно, — сказала я наконец. — Хорошо. Я пойду.

Он чуть заметно кивнул.

— Спасибо.

— Но.

Он сразу насторожился.

— Конечно, будет «но».

— Будет. Вы не станете делать из меня фарфоровую куклу.

— Простите?

— Не будете ходить вокруг и поправлять мне каждое слово, каждый взгляд и каждый вдох. Я могу постараться не устраивать катастрофу, но изображать покорную молчаливую супругу не умею и учиться не собираюсь.

Он смотрел на меня так, будто уже заранее сожалел о следующих нескольких днях своей жизни.

— Нам придётся провести хотя бы минимальную подготовку.

— Вот уже звучит зловеще.

— Это не пытка.

— Вы ещё не начали.

— И всё же советую не драматизировать заранее.

— Я не драматизирую. Я упреждаю реальность.

Он, кажется, хотел ответить что-то едкое, но передумал.

— Хорошо, — сказал он. — Сегодня после обеда. Малая гостиная. Мы пройдём основные правила.

Я скрестила руки на груди.

— Мне уже хочется сбежать.

— Слишком поздно.

— Это вы так думаете.

— Это дом так думает. А я лишь вынужден учитывать его мнение.

Я нехотя признала, что тут он, возможно, прав.