Развод. Пульс (не)нормальный

Глава 1 (ФФ, 1. - Феникс открывает двери, 2. - Я сказала нет, 3. - На работе)

Флэш-форвард

… Не так-то просто преследовать машину и пытаться, чтобы тебя не заметили, но мне очень надо, и я стараюсь изо всех сил.

Я давно уже догадалась, куда едет известный репродуктолог. «Срочно оперировать» он собрался где-то в районе «Феникса».

Никита мчится к Веронике. К шёлковым простыням под розовым балдахином. У меня уже нет сомнений.

От волнения и раздирающих токсинов ревности, перемешанных со злостью, я чуть не въезжаю в бампер внедорожника, который едет передо мной. Успеваю нажать полу немой ногой на тормоз, и, кажется, ничего не задеваю. Пронесло.

Мне тут же сигналят из машины сзади. А как же! И я теряю репродуктолога из виду. Не вижу! Нет его! Блииин!

Решаю ехать в «Феникс». Девяносто девять процентов — он направляется именно туда. Хорошо, что читала тогда пригласительный билет и помню адрес.

А вот и знакомая, намытая до блеска чёрная машина несётся по левой полосе, сверкая боками. Нашлась. Притормаживаю, чтобы не попасться на глаза в зеркале заднего вида. Репродуктолог едет точно по маршруту.

Вижу здание «Феникса» — четырёхэтажный элитный бизнес-центр. Тёмные стёкла, белые сложные фасады в виде волн. Не Заха Хадид*, конечно, но с претензией, и не маленькой.

Я его толком не разглядела в прошлый раз, этот знаменитый «Феликс», потому что сосредоточена была на оформлении презентации внутри, а сейчас смотрю на здание снаружи и понимаю, что Вероника — это очень серьёзные бабки.

Перед главным входом скульптура, от которой у меня перехватывает дыхание. Две гигантские спирали из полированной нержавейки взмывают вверх, переплетаясь, как двойная спираль ДНК.

Отвожу глаза от скульптуры и решаю припарковаться чуть дальше, чтобы не привлекать внимания.

Сердце взволнованно стучит. Я делаю глубокий вдох и решаюсь выйти из машины.

Иду не к парадному входу, а вдоль здания, туда, где припаркована машина мужа. Чёрный «Мерседес» стоит у служебного входа, как я и предполагала.

Никиты в машине уже нет.

Почему доктор, если, конечно, Никита здесь как доктор, должен заходить с чёрного входа? Не должен.

Ворваться? Позвонить? Или ждать? Выбираю третье. Ждать. И смотреть. Потому что правда всегда выползает наружу. Нужно только не спугнуть.

Устраиваюсь на лавочке за кустами и деревьями.

Знаю, что это безумие. Знаю, что если он меня засечёт, будет скандал. Но мне нужно увидеть его измену своими глазами, чтобы перестать верить и обманывать саму себя. Чтобы сжечь последний мост.

Рассматриваю окна на всех этажах. Бесполезно. Ничего не видно, даже нет никаких теней. На некоторых спущены жалюзи. И всё же, мне кажется, что есть движение на последнем этаже, и горит приглушённый свет.

Проходит час двадцать. Считаю минуты.

Дверь открывается. Я вижу мужа.

Пиджак и галстук он держит в руке. Мятая, не заправленная в брюки рубашка застёгнута на одну пуговицу где-то на животе, волосы взъерошены.

В таком виде доктора не выходят от пациентов. В таком виде мужик выходит от своей любовницы.

Её имя — Вероника Бром.

Никита не смотрит по сторонам, ему не до этого. Он не может меня видеть. Он вообще никого не видит.

Садится в машину и тут же нажимает на газ, как ужаленный. Будто за ним гонится совесть. Но совесть не гонится — она давно сдалась.

Что я чувствую?

Не боль — боль была раньше, когда я только догадывалась. Не обиду — обида умерла где-то через полчаса ожидания в этих кустах. Не злость — злость растворилась, когда я увидела его помятую рубашку.

Так что я чувствую?

Смерть когда-то самого близкого человека.

Четыре года я собирала и охраняла наш брак, возводила защитную стену. По кирпичику. Питание, цикл, овуляция, анализы, успехи на работе, порядок, чистые окна, всегда свежее постельное бельё, вкусные ужины, лодочки на шпильках, верность и… ложная надежда.

Он разобрал мою стену за одну ночь. Нет, не за одну. За много ночей. Просто я не хотела видеть.

Теперь вижу.

Теперь — всё.

Возвращаюсь в машину.

Завожу двигатель.

Включается радио. Играет что-то старое, грустное, ненужное. Выключаю. Поеду в тишине.

Глава 1. Феникс открывает двери

Наташа

Вдыхаю запах палёного пластика, озона и дорогого виски.

Где-то за колонной отрабатывает диджей. Зубы начинают мелко дребезжать в такт. Появляется странное, почти интимное ощущение, что музыка залезла прямо в рот.

— Ну и клоповник, — шепчет Никита, поправляя запонки. Выглядит он, как всегда, с иголочки: брендовый костюм, часы за полтора лимона, лёгкая небритость для видимой расслабленности. — Твой мир, Наташ. Я тут чувствую себя дедушкой.

Я поправляю серебристое платье с голой спиной, которое купила вчера за три тысячи рублей в дешёвом маркет-плейсе, и, ничуть не стесняясь своего выбора, оглядываю зал.

Мой муж Никита Стрельцов — успешный врач и бизнесмен в области репродуктивной медицины, его клиника «Сириус» одна из самых лучших в стране.

В принципе, я могу себе позволить любое платье, но в дорогом мне неинтересно, а в этом я чувствую себя героиней фильма, который пытаюсь снять сама.

Продолжаю осматриваться. Стены из состаренного бетона, но вместо граффити — живые светодиодные панели, где светится имитация нейронной сети. По центру висит огромный неон: «FENIX». Буквы пульсируют в такт музыке.

Оформление немного старомодно, но всё ещё смотрится, потому что сделано дорого. Мы так уже не оформляем.

— Тебе сорок лет всего, не ной, — беру с подноса два бокала с чем-то голубым и шипучим. — Это называется «ноотропный шампань». Говорят, от него становишься умнее.

— Я и так умный, — Никита делает глоток и кривится. — Гадость. Пахнет как растворитель в нашей лаборатории.

— Ты просто не в теме. Пойдём, покажу, — тяну мужа в сторону белой стены, где висят работы Макса Мирра.

Картина, перед которой мы останавливаемся, — прозрачная женщина с ребёнком внутри. Ребёнок не выглядит как утробный монстрик; наоборот, в животе сияющий малыш прижимает ладошку к стеклу. Подпись под QR-кодом: «Я тебя слышу, мама! Я слышу всё».

— Красиво, — тихо произношу. — Пробирает.

Навожу телефон и слушаю фрагмент подкаста.

— Никит, — поворачиваюсь к мужу, — мы с тобой сколько уже? Четыре года пытаемся?

— Наташ, не сейчас, — он берёт меня за локоть, но я мягко высвобождаюсь.

— А когда? В моём следующем браке?

Муж перестал реагировать на мои шутки примерно тогда, когда я перестала реагировать на его «я люблю тебя».

— Ты говоришь, что у меня «лёгкий гормональный дисбаланс». Я пропила все твои таблетки. Сдала анализы четыре раза. У меня всё в порядке. Я здорова, Никита.

Говорю спокойно, чуть прищурившись. Он не любит, когда я так говорю, обычно он сразу меняет тему.

Никита улыбается, то есть повторяет доведённую до автоматизма улыбку, которой он обезоруживает пациенток. Я её ни с какой другой не спутаю.

— Я готова на многое, — продолжаю. — ЭКО, донора, суррогатную мать. Хоть инкубатор. Я не боюсь, но мне нужен твой ответ. Есть у нас шанс или нет?

— Ты права, дорогая. Анализы у тебя хорошие. Но репродуктивная система — штука сложная. Знаешь, у нас в клинике был случай: женщина пять лет лечилась, а потом выяснилось, что у неё аутоиммунный фактор. Мы его просто не искали. Может, и у тебя что-то такое…

— А может, у тебя? — спрашиваю я прямо, даже немного огрызаюсь.

Он на секунду замирает. Затем смеётся — громко, искренне, как будто услышал лучшую шутку года.

— Наташа, я репродуктолог. Моя спермограмма как у космонавта.

Я не спрашиваю, зачем космонавт сдаёт спермограмму. Я просто киваю. Потому что знаю: он врёт. Не по голосу — по руке. Его левая рука лежит на моей талии, и я чувствую, как подрагивают пальцы. Каждый раз, когда он врёт, левая рука выстукивает дробь. Думает, я не замечаю.

Он целует меня в висок. Поцелуй пахнет виски и ноотропной гадостью. Я принимаю его как данность. Как дождь в июне.

В этот момент свет моргает три раза.

— Дамы и господа, — голос из динамиков принадлежит диджею, — встречайте хозяйку этого храма! Вероника Бром!

Я слышу её раньше, чем вижу. Каблуки цокают по бетонному полу с идеальной частотой — не спеша, с расстановкой, как метроном, задающий ритм всему залу. Публика расступается.

Она выходит из-за колонны, и первая мысль, которая приходит в голову: кукла. Не потому, что у неё неестественное лицо или пластические операции. Нет. Просто в ней слишком много симметрии, слишком много завершённости.

Белое платье с разрезом до середины бедра. Каждый шаг обнажает ногу, которая выглядит так, будто её рисовала нейросеть.

Волосы светлые, длинные, но не рассыпаются — лежат как дорогая ткань. Глаза... я не могу разобрать цвет издалека, но чувствую: они смотрят только на нас. На меня. На Никиту.

— Наташа, — Вероника подходит ближе, и я замечаю, что она улыбается, но уголки губ не поднимаются. Улыбка с непонятным подтекстом. — Я вас заждалась.

Она знает моё имя? Откуда? Я не помню, чтобы мы были знакомы. Вероника протягивает руку — тонкие пальцы, холодный металл браслета. Ладонь у неё сухая и твёрдая, как у человека, который привык ничего не выпускать.

— Вероника, — представляется она, хотя и так понятно. — Я большой поклонник вашей работы, Наташа. Ваша «Аура» творит чудеса, просто у нас контракт с «Пересом». Одна моя знакомая… впрочем, неважно.

— Спасибо, — говорю я, но в голове уже щёлкает первый звоночек. Откуда у хозяйки биохакерского клуба такие познания в ивент-бизнесе, чтобы знать про наше не очень большое агентство по архитектуре мероприятий? Да еще и знает моё имя, как будто я какая звезда презентаций.

Она переводит взгляд на Никиту. И тут я замечаю то, что заставит меня потом прокручивать этот момент снова и снова.

Никита меняет лицо.

Я вижу, как его скулы становятся острее, потому что он сжимает челюсть. Как его зрачки расширяются. Страх? Узнавание?

Его рука, которая только что лежала на моей талии, дёргается и уходит в карман брюк. Пальцы сжимаются в кулак. Я вижу его кулак даже сквозь ткань.

— Доктор Стрельцов, — Вероника кивает ему с лёгким наклоном головы. — Наслышана. Ваша клиника «Сириус» делает блестящие вещи.

— Благодарю, — голос Никиты какой-то севший, будто он только что поднялся пешком на десятый этаж. Он прочищает горло. — Приятно, когда работу замечают.

— О, я замечаю всё, — Вероника улыбается теперь шире, и мне становится неуютно. — Кстати, доктор, мне нужна срочная консультация. Есть один вопрос… медицинский, естественно. Я давно хотела с вами проконсультироваться.

Никита бледнеет. Я вижу это отчётливо, несмотря на полумрак клуба. Его лицо становится серым, как бетонные стены. Он открывает рот, но не издаёт ни звука. Секунда. Вторая. Потом он хрипло произносит:

— Конечно. Если вам нужна консультация. Жду вас завтра у себя. В девять.

— Отлично, — Вероника кивает и снова поворачивается ко мне. — Наташа, вы потрясающе выглядите. Платье — огонь. Не обращайте внимания на этих снобов с их брендами. Вкус не купишь.

Что? Она мне уже говорит, что всё знает про меня, или на что-то намекнула?

Вероника Бром уходит так же плавно, как появилась. Цок-цок-цок. И зал снова наполняется музыкой, но для меня она теперь звучит иначе — как тревожный сигнал.

Я смотрю на Никиту. Он вытирает лоб платком. На виске пульсирует вена.

— Никит, — говорю я тихо, почти шёпотом. — Ты её знаешь?

— Нет, — отвечает он слишком быстро. — То есть… она пациентка. Была. Один раз. Давно.

Похоже, врёт.

— И что ей нужно в девять утра?

— Не знаю, — он отводит взгляд. — Консультация. Наташ, давай уйдём? Мне что-то нехорошо.

Мы выходим на улицу, и я вдыхаю ночной летний воздух Москвы. Пахнет бензином, пылью и цветами с клумб.

— Поехали домой, — Никита берёт меня за руку.

Его ладонь ледяная.

Глава 2. Я сказал нет

Наташа

Возвращаемся из «Феникса» около часа ночи.

Голубое ноотропное шампанское всё ещё шипит в голове. Оно не было таким уж безобидным, как могло показаться.

Картина с прозрачной беременной женщиной стоит перед глазами. Стеклянный живот. Ребёнок внутри. Он слышит всё. Даже то, что мать перестаёт верить в любовь.

Я скидываю туфли в прихожей и прохожу на кухню заварить ромашку. Папа приучил с детства. «Ромашка не решит твоих проблем, но создаст иллюзию, что они решаемы», — вспоминаю его слова.

Никита заходит следом, молча садится на стул, расстёгивает одну запонку и сразу сдвигает рукав рубашки до локтя. Пиджак бросил где-то по ходу.

— Хорошая была вечеринка, — говорит он, чтобы что-то сказать.

Мне кажется, он какой-то заискивающий, угождающий. Идея сходить на эту вечеринку была моя, и он как бы подтверждает, что я правильно сделала, что приняла приглашение и потащила его с собой. На самом деле, меня шеф попросил сходить к конкурентам по оформлению.

На Никиту это непохоже — такое полное согласие. Он всегда придирается. Особенно ко мне, а тут расплылся.

— Никит, — я поворачиваюсь к нему. Стою у столешницы и вожусь с заварочным чайником. — Я хочу, чтобы ты прошёл полную диагностику.

Я колеблюсь: поднимать опять этот разговор на ночь глядя или нет? Но вот это его решение «отложить на год» не даёт покоя. Как будто речь идёт о поездке на море. Мало ли что может случиться за год.

Он замирает. Рука застывает над второй запонкой.

— Что, прости?

— Ты слышал. Я не шучу. Четыре года мы пытаемся завести ребёнка. Я здорова. Ты говоришь, что у тебя всё в порядке. Но я вижу только те твои анализы, которые ты мне показываешь. А ты показываешь мне не все. Я хочу настоящую диагностику. Сперму, гормоны, генетику. Всё. Я хочу её видеть.

— Наташ, ты серьёзно? — он поднимает голову, в глазах холод. — Мы уже обсуждали это. Я репродуктолог, я прекрасно знаю свою репродуктивную систему.

— Тогда почему ничего не получается?

— Потому что, может быть, проблема не в нас, а в стрессе? В твоей бесконечной работе? В том, что ты ночами сидишь над своими проектами?

— Не переводи стрелки, — мой голос становится тише, но твёрже. — Я говорю о тебе. Диагностика не такой уж великий труд и подвиг. Сдай анализы в хорошей частной компании. Они дадут стопроцентный результат.

— Ах, вот оно что, — Никита встаёт. — Ты мне не доверяешь? Ты думаешь, я вру? После всего, что мы прошли?

— Я не говорю, что ты врёшь. Я говорю, что ты можешь ошибаться.

Мне это совсем не нравится, и разговор у нас нервный и чреватый неизвестно чем.

— Я врач, Наташа. И не просто врач, а лучший репродуктолог в этом городе. — Никита нервничает.

— Ты о чём? Ты боишься проходить диагностику. Почему?

Нет ничего лучше прямого вопроса. Он начинает шагать по кухне. Потом резко останавливается.

— Знаешь что? Мне надоело. Ты постоянно лезешь в мою работу, в моё тело. А я молчу про твоего Игоря Шуйского.

Неожиданно. Может, голубое шампанское так сработало?

— Шуйский? Мой шеф? А он-то здесь при чём?

— При том, что он вечно крутится вокруг тебя. Эти его «Наташа, вы гений», «Наташа, давайте вечером обсудим проект». Ты думаешь, я не вижу, как он на тебя смотрит?

— Никита, Шуйскому сорок семь лет, он счастливо женат, у него двое детей. И он мой начальник, а не ухажёр. Ты несёшь чушь.

— Я безумно устал. Что за глупости! Нет. Я не пойду ни на какую диагностику. Мне некогда пообедать, а я буду тратить время на каких-то там диагностов неизвестно где, когда у самого всё под рукой. Точка.

Я долго смотрю на него молча. Само так получается. Я в недоумении и никак не могу переварить, куда он клонит. Он точно выкручивается. Я вздыхаю и наконец говорю:

— Ты только что придумал причину. И очень плохую. Тебе не нравится Игорь Шуйский? Он тебе никогда не нравился. Я помню, как ты его ещё на свадьбе передразнивал. Но ты никогда не говорил, что он за мной ухаживает. Это бред. Что ты скрываешь, Никита?

Опять прямой вопрос. Он отворачивается к окну. В отражении его каменное лицо.

— Я ничего не скрываю.

— Тогда докажи. Сдай анализы.

— Я сказал нет, — он поворачивается и идёт к выходу из кухни. — Пошли спать.

Он выходит.

Я остаюсь одна.

Смотрю на остывающую ромашку. Внутри разрастается что-то тяжёлое. Не обида. Обида — это когда тебе больно. А это холод. Это знание, которое ещё не оформилось в слова, но уже пульсирует где-то в груди.

Он боится.

Я прокручиваю вечер заново. «Хеликс». Белое платье. Улыбка Вероники. Она смотрела на Никиту так, будто знала что-то, чего не знаю я. Как он побледнел. Как его рука дёрнулась.

Кто она? Почему знает моё имя? Откуда ей известно, где я работаю? Почему назначила консультацию при мне? Могла бы просто позвонить.

Почему он согласился так быстро? Не спросил, зачем. Не спросил, о чём. Обычно он сначала выставляет свои понты великого репродуктолога: что у него нет свободного места, только запись, что ему надо лететь на международный конгресс в Китай или Францию. Никакого конгресса, конечно, нет.

Я вспоминаю, как он вытирал лоб платком. На вечеринке было не жарко. Нервничал и подчинялся.

— Он точно мне морочит голову, — говорю я вслух.

Иду в спальню. Никита уже лёг, отвернулся к стене. Свет выключен. Я ложусь рядом. Смотрю в потолок.

Закрываю глаза. Засыпаю не сразу.

Просыпаюсь в три часа ночи от того, что Никита что-то бормочет во сне. Не разобрать слов. Но интонация знакомая — та, которой он говорит с пациентками, когда хочет, чтобы они расслабились.

С кем ты сейчас, Никита?

Я не спрашиваю. Я просто лежу и жду утра.

Утро всегда приносит ответы. Правда в том, что эти ответы почти никогда не нравятся.

Глава 3. На работе

Наташа

Утром я приезжаю в «Ауру» за час до планового созвона. Пью горячий кофе, но внутри всё равно зябко. Это летом-то. Ночной разговор с Никитой оставил осадок, как ржавчина на белой эмали. А Вероника Бром застряла в голове занозой.

Никита утром выглядел задумчивым, но старался виду не подавать. Почти ничего не ел на завтрак. Поковырял вилкой салат, отломил кусочек брынзы и запил кофе. Нервничал. Я не стала его тормошить. Пока. Вечером спрошу, что хотела от него Вероника Бром.

Шуйский появляется в дверях моего кабинета без стука — он всегда так делает. Игорь Алексеевич выглядит как типичный креативный директор: мятый льняной пиджак, короткая бородка с проседью, очки без оправы. И пахнет от него мятой и табаком.

— Наташ, ты вчера на презентации в «Фениксе» была? — он плюхается в кресло напротив. — Ну и как? Конкуренты нас делают или ещё нет?

Я рассказываю про презентацию. Про живые светодиодные панели, про диджея с нейроинтерфейсом, про выставку Макса Мирра. Про картину с беременной женщиной — про неё Шуйский слушает особенно внимательно, даже морщится.

— Мощно работают, — вздыхает он. — Макс Мирр выставляется в Европе, в Азии. У них бюджет на инсталляции, как у нас на год вперёд. Кстати, кто хозяйка? Говорят, молодая барышня.

— Вероника Бром, — я смотрю на него в упор. — Ты знаешь кто это? Мне надо поподробнее.

Шуйский вдруг перестаёт вертеть ручку. Кладёт её на стол, снимает очки, достаёт специальную тряпочку в прозрачном футлярчике и протирает стёкла.

— Вероника Бром, — повторяет он медленно. — Слушай, Наташ… не лезла бы ты в это.

— Что значит «не лезла»?

— А то и значит. Забудь про неё. Тёмная личность.

Я чувствую, как внутри поднимается раздражение. И страх — непонятно откуда.

— Игорь, объясни нормально. Мы вчера с ней разговаривали. Она знает моё имя. Знает, где я работаю. И моего мужа она тоже знает. И он как-то странно на неё отреагировал. Он весь разволновался. А Никита не из пугливых. Он уверенный в себе мужик. Я не могу просто «забыть».

Шуйский вздыхает. Смотрит в окно. Молчит так долго, что я успеваю допить остывший кофе.

— Ладно, — наконец говорит он. — Но ты этого не слышала. Вероника — дочь профессора Брома. Фамилия тебе о чём-то говорит?

Я мотаю головой.

— Профессор Аркадий Бром. Биолог-гений. В девяностые и двухтысячные гремел на весь мир. Он первым в стране начал эксперименты со стволовыми клетками, потом перешёл на редактирование генома. Но официальная наука его быстро задвинула, потому что Бром работал… как бы это сказать… вне протоколов. Грубо говоря, ставил опыты на людях, которые не могли дать согласие. Бездомные, нелегалы, люди, которые исчезали без следа.

— Ужас, — шепчу я.

— Погоди, это не самое страшное. Он создал подпольную лабораторию, выращивал эмбрионы с заданными свойствами. Поговаривают, что он модифицировал геном собственной дочери ещё до её рождения. Но это не проверено. Это может быть просто сплетней и домыслом.

А проверено другое: Бром был замешан в смерти как минимум трёх человек, которые пытались его шантажировать или уйти из команды. Официально его обвинили в создании преступного сообщества и организации убийств. Дали большой срок.

— И он сидит?

— Сидел. Год назад его убили в тюрьме. Кто — неизвестно. Может, конкуренты. Может, свои же. А Вероника унаследовала всё. И деньги, и лаборатории, и связи. Официально она биолог, но бизнес у неё… разный.

Шуйский понижает голос.

— «Феникс» — это только фасад. Основные доходы идут через сеть криохранилищ. Она замораживает стволовые клетки, генетический материал, эмбрионы — для очень богатых клиентов, которые хотят «детей на заказ». Плюс у неё доля в нескольких фармацевтических стартапах. И ещё… ходят слухи, что она продаёт генетические данные на чёрном рынке. Но доказательств нет. Она умная, осторожная и очень опасная.

Я слушаю и понимаю: всё это время я жила в другом мире. В мире света, звука, красивых инсталляций. А Никита — он каждый день имел дело с этой средой. Знал ли он, к кому мы пошли на вечеринку? Знал ли он про Веронику раньше? Наверняка.

Никита любит делать из меня девочку-несмышлёныша. Художницу, блин, творческую откаченку. И ещё он постоянно мне врёт. Я это давно заметила. Не в быту. А в серьёзных делах. В быту он паинька, и счёт за химчистку его никогда не интересовал.

— Мне нужно узнать о ней больше, — говорю я твёрдо. — Игорь, у тебя есть кто-нибудь, кто мог бы с ней пересекаться по работе? Кто знает её не как «тёмную личность», а изнутри?

Шуйский кривится. Крутит ручку. Опять надевает очки.

— Наташ, зачем тебе это? Ты же ивентами занимаешься, а не детективными расследованиями.

— Она сказала, что знает мою работу. Это ложь? Или правда? И почему мой муж так на неё отреагировал? Я должна понять. Сам он мне ни хрена не скажет. Он побледнел, вспотел, чуть ли не голос потерял за те несколько минут, что она с нами беседовала.

— С чего бы? Никита же крепкий мужик, — удивляется Шуйский.

— Мало этого. Она ещё и на приём к нему записалась.

Он долго смотрит на меня, теребит подбородок.

— Сейчас приду, — с этими словами он выходит из кабинета и появляется через пару минут с потрёпанным блокнотом. Берёт с моего стола лист бумаги и что-то пишет.

— Евгений Швецов. Был аспирантом у Брома, потом работал в его лаборатории. После ареста профессора Швецов пропал с радаров. Живёт где-то в Подмосковье, ни с кем не общается. Если кто и знает про Веронику правду, то он.

Я тянусь за бумажкой, но Шуйский не отпускает её из рук.

— Условие, — говорит он жёстко. — Ты связываешься с ним сама. Без меня. И ни за что не упоминаешь, что я дал тебе контакт. Придумай легенду. Скажи, что ты журналистка, пишущая про биохакинг. Или блогерка. В общем, как хочешь, но меня нет. И если он тебя пошлёт — ты уходишь и забываешь про всё. Договорились?

— Договорились.

Я забираю бумажку. На ней аккуратным почерком выведено: *«Швецов Евгений Викторович, пос. Новая Слобода, ул. Центральная, 24. Телефон.».

— Игорь, — спрашиваю я, пряча листок в карман. — А почему он не общается?

— Потому что видел то, что не должен был видеть. И теперь боится, что его убьют. Как профессора Брома. Или как тех троих свидетелей.

Он встаёт, одёргивает пиджак.

— Будь осторожна, Наташ. Очень осторожна. Вероника Бром — не та, с кем можно играть в кошки-мышки. Если она узнает, что ты копаешь под неё… я бы не хотел оказаться на твоём месте. Даже не знаю, правильно ли я сделал, что дал тебе этот контакт. Чёрт его знает…

— Всё правильно ты сделал, спасибо тебе большое. Там точно что-то есть между ними.

— Твоим мужем и Вероникой этой?

Я киваю.

— Только бы он не вляпался в какую-нибудь её схему. Или там личное?

— Да не знаю я.

— Ладно, ты только не фантазируй. Я — работать, и тебе советую.

Шуйский выходит. Я остаюсь одна.

Долго смотрю на листок. Вздыхаю. Открываю ноутбук и начинаю гуглить «Новая Слобода, Центральная, 24».

На картах — частный дом, глухой забор, вокруг лес. И больше ничего. Никаких отзывов, никаких упоминаний.

— Евгений Швецов, — шепчу я. — Поговорим.

Пальцы дрожат, когда я набираю номер. Но я сбрасываю до первого гудка. Не так. Всё надо обдумать.

Я закрываю глаза и вижу перед собой улыбку Вероники. Холодную, как запотевший бокал ноотропного шампанского.

Эта улыбка не даст мне покоя, пока я не узнаю правду.

Глава 2 (4. Портфель, 5. - Коллекционер)

Глава 4. Портфель

Никита

Паркуюсь у клиники, на часах без пятнадцати девять. Утро серое, московское, с мелким дождём, который раздражает больше, чем ливень. Особенно летом, когда ждёшь хотя бы погоды хорошей, не говоря об остальном.

Глушу двигатель и несколько минут просто сижу в машине, смотрю на стеклянные двери. Внутри уже зажгли свет, медсёстры пьют кофе на посту, администратор раскладывает карточки. Обычный день. Но меня колотит.

Вчерашняя вечеринка всё ещё стоит перед глазами. Нет, не диджей с нейроинтерфейсом и не эти уродские светодиодные панели. Вероника. Белое платье, разрез до бедра, глаза, которые раздевают не тело, а душу. И улыбка. Улыбка, от которой у меня похолодели пальцы и пересохло во рту. Наташа ничего не заметила? Заметила. Но не поняла. Слава богу, не поняла.

Я выхожу из машины, и бегу в своём светлом костюме, как можно быстрее, стараясь не вляпаться в лужу. Захожу в клинику, киваю охране, поднимаюсь на третий этаж, в свой кабинет. Закрываю дверь на ключ.

Сейчас без пяти девять.

Сажусь в кресло, смотрю в окно. Мысли несутся, как поезд без тормозов.

Что ей от меня надо? Дочь профессора Брома — это же не просто «биохакерша». Это кровь и бетон. Я читал про её отца.

Аркадий Бром. Гений, которого посадили в две тысячи восемнадцатом. Организация убийств. Смерть трёх человек — двух сотрудников и одного подопытного, который пытался сбежать. А сколько ещё пропало без вести?

Говорят, он ставил опыты на бездомных. Замораживал их, резал, пересаживал органы. В его лабораториях стволовые клетки текли рекой. И никто не знал правды.

А теперь его дочь — хозяйка «Хеликса», криохранилищ, фармацевтических стартапов. Она унаследовала не только деньги, но и связи. И знания. И, наверное, методы.

Я вытираю пот со лба. В кабинете кондиционер работает на полную, а мне жарко.

Зачем я ей? Зачем ей репродуктолог? У неё есть свои лаборатории, свои биологи. Может, она хочет наладить канал поставки эмбрионов? Или яйцеклеток? Она не может прийти за мелочью.

— Никита Леонидович, — слышу я голос секретаря, — к вам посетительница. Вероника Бром.

Я встаю. Поправляю галстук. Глубоко вдыхаю.

— Пусть войдёт.

Дверь открывается, и она входит.

Я застываю. Я ничего не могу с собой поделать. Я никогда не видел такого женского совершенства вживую.

Она стоит передо мной молча секунду, две, три. Узкая юбка до колена, стройные точёные ноги, обутые в бежевые шпильки, какая-то полупрозрачная блуза с воланами, или как там они называются, не суть, голая шея, ключицы, распущенные светло русые волосы, зелёные глаза. Такое впечатление, что я вижу, по сути, только эти глаза, и парю. Она пугающе прекрасна.

В правой руке тонкий кожаный портфель.

Я же не железный. Я не ждал такого представления. Единственное, о чём я способен думать, это как я сниму эту блузу и вопьюсь в неё. Помешательство.

— Здравствуйте, Никита, — она произносит моё имя без отчества, как будто мы знакомы сто лет. Садится на стул для пациентов — не на тот, что напротив стола, а сбоку, почти вплотную ко мне. Кладёт ногу на ногу.

— Вероника, — киваю я. Голос не дрожит — спасибо многолетней практике врать пациентам. — Чем обязан?

Она улыбается. И в этой улыбке нет тепла. Вообще. Это улыбка Снежной Королевы.

— Слушаю вас, Вероника, — произношу я с огромным трудом, потому что еле дышу.

— Проблема в том, доктор, — она подаётся вперёд, — что я хочу ребёнка. Очень хочу. Но у меня... были неудачные попытки. Я готова на всё.

Вздыхаю, сочувственно, как и положено врачу.

— ЭКО — штука непростая. Нужно много анализов, время, деньги... — начинаю я.

— Деньги не проблема, — Снежная Королева кладёт на стол визитку с названием трастового фонда. — Я оплачу всё. И вашу работу тоже. Плюс бонус — миллион рублей лично вам, если вы поможете мне с программой «особо чуткого» ЭКО.

— Что значит «особо чуткого»? — я хмурюсь, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— Того, которое не требует лицензии, — она улыбается. Мне сверкнули на пару секунд идеальные жемчужные зубы. — Мы же оба знаем, доктор, что официальная медицина не даёт гарантий. А я хочу гарантий. И знаю, что вы можете их дать. У вас есть связи. И есть то, что мне нужно. Вернее, не у вас, а у вашей жены.

Она говорит спокойно, как будто обсуждает меню в ресторане, немного с интересом.

Встаю. Чувствую, что надо прекращать, потому что ничего хорошего этот визит мне не предвещает, причём, во всех смыслах. Разум начинает потихоньку выходить из коматоза.

— Что? Что вы сказали, Вероника? Это неприемлемо!

— Не спешите, — она щёлкает пальцами, а я слышу аудио из её телефона: мой разговор с бывшей медсестрой о том, как я «терял» эмбрионы пациенток. Было такое. — Если вы выгоните меня, эта запись уйдёт в полицию. И ваша клиника закроется за месяц. Но если вы меня выслушаете... я дам вам то, чего вы хотите больше всего.

— И чего же я хочу? — сажусь обратно, голос сразу становится хриплым.

С этой медсестрой я изменял Наташе года два. Кристина Григорьева. Она мечтала от меня забеременеть, меркантильная мартышка, старалась изо всех сил, потом поняла, в чём дело, и попросила отступных. Внаглую, шантажом. Я её уволил с волчьим билетом и пригрозил, что если откроет про меня рот, сделаю её инвалидом. Пригрозил жёстко, примитивно, доходчиво.

— Не будем ходить вокруг да около, — она достаёт из портфеля тонкую папку и кладёт на мой стол. — Я знаю про вашу AZFc-делецию. Знаю, что вы не можете иметь детей. Знаю, что вы врёте жене уже четыре года. Болезнь, которую вы скрываете даже от своих врачей. Анализы в этой папке.

Я не открываю папку. Смотрю на неё. Момент, когда хочется провалиться в другое измерение, куда угодно, в джунгли к каннибалам.

— Что вам конкретно надо?

— Мне нужны яйцеклетки вашей жены. Наташи. Пять-шесть зрелых ооцитов. Вы возьмёте их под видом планового чекапа — скажете, что проверяете овариальный резерв. Не мне вас учить. Она вам верит, Никита. Слепо. вы даже не представляете, как это удобно.

— Зачем вам яйцеклетки Наташи?

— Это не ваше дело. Но чтобы вы спали спокойно — не для себя. У меня есть клиентка, которой нужен генетический материал с определёнными параметрами. Интеллект, внешность, здоровье. Ваша жена — идеальный донор. Я заплачу. Сто миллионов.

Она произносит эту цифру так, будто речь идёт о чаевых.

— Нет, — говорю я. — Это безумие. Это преступление. Наташа никогда не согласится.

— А ты не спрашивай. Ты просто сделай забор во время её визита к тебе в клинику. Она придёт, потому что ты скажешь, что это важно для вашего ЭКО. Ты же хочешь ребёнка, Никита? Или ты хочешь, чтобы Наташа узнала про твою делецию? – В разговоре Вероника резко переходит на «ты». Я знаю почему – она уже укусила и пустила яд. Жертва не убежит.

Она щёлкает застёжкой папки. Я вижу первый лист — мои анализы спермограммы, подписанные моим же почерком. Там, где написано «азооспермия». И ниже — генетический тест: «AZFc-микроделеция».

— Если я отправлю это Наташе, — Вероника говорит спокойно, почти ласково, — она подаст на развод. Ты потеряешь её, клинику, репутацию. Ты станешь посмешищем в профессиональном сообществе — репродуктолог, который сам не может зачать. Муж, который обманывает жену. Ты этого хочешь?

Я молчу. Мои руки лежат на столе, и я вижу, как они дрожат.

— Есть другие доноры. Я дам тебе контакты. Любые, — я тоже с ней на «ты». Тварь!

— Мне нужна именно Наташа, — Вероника наклоняется вперёд, я вижу её грудь и чувствую запах её духов — холодный, металлический, как запах крови. — У неё идеальный HLA-тип. И я не спрашиваю. Я ставлю условия. У тебя две недели, Никита.

Она произносит это спокойно, даже лениво, и смотрит на меня своими зелёными глазами — без страха, без сомнения, без жалости.

Я сижу и смотрю на неё. На её губы, которые только что вынесли мне приговор. На шею, на ключицы, на блузу, под которой угадывается тело, созданное для того, чтобы сводить мужчин с ума. И во мне что-то ломается. Не разум — нет, разум уже в отключке. Что-то другое. Инстинкт, который отвечает за бегство или нападение. Я выбираю нападение.

Я вскакиваю с кресла. Она даже не моргает. Я нависаю над ней, хватаю её за плечи — она не сопротивляется. Я притягиваю её к себе и целую.

В поцелуе нет нежности. Ни капли. Это поцелуй обречённого, который хватается за последнюю соломинку. Это ярость, смешанная со страхом, и ещё что-то низменное, животное, что кричит: если ты меня убиваешь, то хотя бы раз в жизни я возьму своё.

Её губы холодные. Но она отвечает. Не отталкивает, не бьёт по лицу. Отвечает — спокойно, расчётливо, как будто изучает меня. Её язык скользит по моим губам, и я чувствую привкус корицы и власти. Она целует меня так, чтобы я запомнил: я здесь не главный.

Я отрываюсь от неё, тяжело дыша. В паху горит. Я смотрю на неё — её макияж не смазался, волосы не растрепались, только глаза стали чуть темнее. И улыбка. Та же самая улыбка Снежной Королевы.

— Никита, — говорит она тихо, почти шёпотом. — Ты смелый. У тебя всё получится.

Я прижимаю её к стене. Одна рука на её талии, другая — на затылке. Я шепчу ей прямо в губы:

— Скажи, куда и когда. Я приду.

Она не отворачивается. Её пальцы легко касаются моего подбородка, отстраняют меня на миллиметр.

— Вечером, — говорит она. — В моём офисе. Часов в девять.

— Где твой офис?

— «Феникс». Последний этаж. Скажешь охране, что ты ко мне. Тебя пропустят.

Она высвобождается из моих рук — одним плавным движением, как будто меня и не было. Поправляет блузу, хотя она и не сбилась. Берёт свой портфель.

— Не опаздывай, Никита. Я не люблю ждать.

Она идёт к двери. Я смотрю на её ноги, на покачивание бёдер, на то, как туфли на шпильках вдавливаются в ковролин.

Она останавливается на пороге. Оборачивается.

— И да, — улыбается. — Ты симпатяга. Жаль, что это ничего не меняет.

Дверь закрывается. Я остаюсь один.

Я сажусь обратно в кресло. Встаю. Иду к окну. Смотрю на серое небо, на дождь, который всё идёт и идёт. Потом перевожу взгляд на своё отражение в стекле. Мужчина в дорогом костюме, с идеальной укладкой и дрожащими руками. Предатель. Трус. Животное.

Я думаю о Наташе. О том, как она смотрит на меня доверчивыми глазами. О том, как заваривает ромашку по ночам. О том, как сказала вчера: если ты меня обманываешь…

Я думаю о Веронике. О её губах, о её голосе, о том, как она меня уничтожила за пятнадцать минут. И как я только что сам себя уничтожил окончательно, потому что поцеловал её не из страсти даже — из слабости.

Я достаю телефон. Пишу Наташе: «Сегодня задержусь, будет сложная операция. Не жди».

Она отвечает через минуту: «Хорошо, люблю тебя».

Глава 5. Коллекционер

Наташа

Шуйский не хочет мне помогать. Я сижу в его кабинете второй час, пью уже третий кофе, а он всё мнётся.

— Наташ, ты не понимаешь. Швецов — параноик. Он любую незнакомую активность воспринимает как угрозу. Если он заподозрит, что я дал тебе контакт, он меня просто похоронит. Не в прямом смысле, но для меня его доверие дороже.

— Игорь, этот тип живёт в лесу, ни с кем не общается, забор трёхметровый. Как ты с ним вообще держишь связь?

— Я не держу. Мы пересекались два раза за последние два года. Он сам вышел на меня, когда ему понадобилось организовать закрытый показ одной… специфической коллекции. И то, в итоге, потом отказался.

Я настораживаюсь.

— Коллекции? Он что, собирает что-то?

Шуйский молчит. Крутит ручку. Потом вздыхает:

— За что только Стрельцова я тебе такие вещи рассказываю? Ох…— вздыхает Шуйский.

— Да ты вспомни, сколько раз я тебя выручала и сколько клиентов привела. За это и рассказываешь. Я же не одуванчик. Мы с тобой почти пять лет уже работаем.

На самом деле никто с шефом на «ты» не общается, кроме меня. Моя привилегия. К тому же, я всегда держу дистанцию и никаких сексуальных поползновений себе не позволяю, поэтому он чувствует себя со мной свободно и не напрягается. А Шуйский, к слову, очень состоятельный мужик и с огромными связями.

— Слушай, если я тебе скажу, ты должна будешь использовать это очень аккуратно. Он моментально раскусит, если переборщить. Но без крючка ты к нему вообще не подойдёшь.

— Так дай крючок.

Он открывает ноутбук, что-то долго ищет, потом читает мне шёпотом, как заговорщик:

— У Швецова три страсти. Первая — старые медицинские инструменты XIX века. Особенно те, которые использовались для первых опытов по пересадке. Он за ними охотится по всей Европе. Вторая — редкие издания по евгенике и генетике, до 1945 года. Третья — винил. Джаз. Коллекционирует пластинки 50-60-х, только оригинальные прессы.

Я задумываюсь. Медицина и евгеника — слишком опасно, он сразу поймёт, что кто-то из его прошлого меня подослал. Джаз — нейтральная территория. Я не эксперт, но могу быстро подтянуть матчасть. У меня есть друг-звукорежиссёр Паша Круглов, который тащится от винила. За час он меня научит базе.

— Джаз, — говорю я. — Я позвоню ему как коллекционер. Скажу, что мне предложили купить редкую пластинку, но я сомневаюсь в подлинности. Мне нужна консультация эксперта. Шуйский, ты можешь хотя бы подтвердить, что он действительно разбирается?

— Он эксперт уровня «лучше не бывает». Но Наташ… если он узнает, что ты врунья, ты потеряешь его навсегда.

Я не отвечаю. Я уже набираю Пашин номер.

Шуйский отпускает меня пораньше, чтобы я встретилась с Кругловым. Хорошо ещё, что он в Москве, и его офис недалеко. Пока везёт.

Сообщение. Никита.

«Сегодня задержусь, будет сложная операция. Не жди».

Что-то меня царапает в этом сообщении. Сложная операция обычно планируется на первую половину дня.

Сажусь в машину и еду к Паше. Когда-то мы с ним оформляли международную выставку современного искусства, там было много звуковых эффектов, пения птиц и так далее. Пока готовили — сблизились, и иногда пересекались потом по работе.

Встреча с Пашей занимает не более получаса. Он быстро отвечает на мои вопросы, скидывает несколько ссылок, чтобы я ознакомилась с материалом, и мы расстаёмся. Всё по-деловому, быстро и без лишних разговоров. Человек, который занят и который ценит каждую минуту.

Время есть. На часах всего без пятнадцати семь. Рука сама берёт телефон. Была не была.

Голос в трубке глухой, недовольный, как у человека, которого оторвали от важного дела.

— Швецов.

— Евгений Викторович, меня зовут Наталья. Я коллекционирую джазовый винил. Мне дали ваш контакт как эксперта по редким прессам. Вы могли бы мне помочь?

Пауза. Долгая. Я слышу, как он дышит.

— Кто дал?

Я готова к этому вопросу.

— Общий знакомый. Он попросил не называть имени, сказал, что вы не любите лишней огласки.

— Это правда. Чего вы хотите?

— У меня есть пластинка, — я начинаю блефовать чисто, без дрожи. Благо опыт презентаций клиентам в «Ауре» приучил врать с выражением лица. Всё, кто в бизнесе, всегда учатся правильному общению с клиентами, — Я купила её на закрытом аукционе. Пресс Blue Note 1568, первая партия, 1957 год. Но я сомневаюсь в подлинности. Мне нужен взгляд профессионала.

Он молчит так долго, что я думаю — бросил трубку.

— Blue Note 1568, — повторяет он. — Это же запись Sonny Rollins, кажется.

— Именно, — я выдыхаю. — «Way Out West». Совпадает.

— Откуда у вас такая редкость?

—Евгений Викторович., на самом деле я получила её в наследство от дяди, но он не оставил никаких документов. Я работаю в креативной индустрии, в музыке и дизайне, и для меня важно не вложить деньги в подделку.

— В креативной индустрии, — он усмехается. — Ладно. Приезжайте. Только без камер и диктофонов.

— Спасибо. Когда и где?

— Завтра, в три. Кафе «Винил» на Пятницкой. Знаете?

— Найду.

Он бросает трубку. Я смотрю на телефон и чувствую, как стучит сердце. Я только что солгала человеку, который работал с Бромом в практически криминальной среде. И я иду к нему с пустыми руками. Никакой пластинки у меня нет. Никакого дяди. Только вопрос. И страх.

Но у меня нет выбора. С мужем творится что-то неладное. И это почти на сто процентов связано с какими-то делами с Вероникой. Он не смог вчера скрыть своё ненормальное взволнованное состояние. Что-то между ними есть. Я должна понять, что их связывает.

Еду и думаю: а не заехать ли мне к нему в клинику? Я, кстати, давно там не была. Поворачиваю на Садовое и благополучно застреваю в пробке. Впереди какая-то авария, хода назад нет — надо ждать, когда откроют движение.

Угораздило.

Ну, что ж, почитаю пока про винил.

Минут через двадцать движение возобновляется, но ехать ещё прилично. Я подъезжаю к стоянке «Сириуса» только через сорок минут.

Думаю, позвонить Никите, что приехала, или пойти без звонка? Решаю позвонить, но не успеваю и от неожиданности открываю рот. Вижу, как его машина выезжает с территории паркинга. Куда это он? У него же операция!

Меня он не видит, я стою в стороне. Мне ничего не остаётся, как поехать за ним.

Может, ему позвонить и спросить, куда он направился? Но таким образом я просто его спугну, и это ничего не поменяет, если есть, о чём беспокоиться.

Не так-то просто преследовать машину и пытаться, чтобы тебя не заметили, но мне очень надо, я очень стараюсь. Довольно скоро приходит догадка, куда едет известный репродуктолог. Оперировать он собрался где-то в районе «Феникса».

Никита едет к Веронике. У меня нет сомнений. Я начинаю волноваться и чуть не въезжаю во внедорожник впереди, торможу, но, кажется, ничего не задеваю. Пронесло. Мне сигналят из машины, я стараюсь сохранять спокойствие, только вот теряю репродуктолога из виду. Не вижу. Нет его. Блииин!

Что делать?

Решаю ехать в «Феникс». Девяносто девять процентов — он едет именно туда. Хорошо, что читала пригласительный билет и помню адрес, который вбиваю в телефон. Ещё двадцать минут до пункта назначения. Спокойно. Тем не менее жму на газ.

А вот и знакомая чёрная машина едет по левой полосе. Притормаживаю, чтобы не попасться на глаза в зеркале заднего вида. Репродуктолог едет точно по маршруту, навигатор же у всех один и тот же.

Вижу здание «Феникса» — четырёхэтажный элитный бизнес-центр, непохожий на стандартные бизнес-центры последних лет. Тёмные стёкла, белые сложные фасады в виде волн. Не Заха Хадид*, конечно, но с претензией, и не маленькой.

Я его толком не разглядела в прошлый раз, этот знаменитый «Феникс», потому что сосредоточена была на внутреннем оформлении, а сейчас смотрю на здание и понимаю, что Вероника — это очень серьёзные бабки.

Перед главным входом скульптура, от которой у меня перехватывает дыхание. Две гигантские спирали из полированной нержавейки взмывают вверх, переплетаясь, как двойная спираль ДНК.

Но вместо гладких витков — сотни маленьких фигурок. Люди. Женщины, мужчины, дети. Они держатся за руки, тянутся друг к другу, обнимаются. Их тела отлиты так искусно, что в сумерках кажется, будто они шевелятся. Спирали подсвечены снизу ледяным синим светом, который переливается по рёбрам фигурок, создавая иллюзию пульсирующей жизни.

Отвожу глаза от скульптуры и решаю припарковаться чуть дальше, чтобы не привлекать внимания.

Сердце взволнованно стучит. Я делаю глубокий вдох и решаюсь выйти из машины. Туфли на каблуках цокают по асфальту, но ветер почти заглушает звук. Я иду не к парадному входу, а вдоль здания, туда, где припаркована машина мужа. Он туда куда-то нырнул, по левому проезду. Чёрный «Мерседес» стоит у служебного входа, как я и предполагала, под тусклым фонарём.

Почему доктор, если, конечно, Никита здесь как доктор, должен заходить с чёрного входа? Точно не должен.

Зайти? Позвонить? Или ждать? Выбираю третье. Ждать. И смотреть. Потому что правда всегда выползает наружу. Нужно только не спугнуть.

Через час ожидания я принимаю решение поехать домой и притвориться, что ничего не знаю. Мне надо вытащить Никиту на разговор. И мне надо дождаться встречи с Шевцовым, чтобы кое-что понять, если удастся, конечно.

Но почему они разговаривали вчера в моём присутствии, и Вероника просилась на приём к Никите? Они, или только она, хотели, чтобы я это слышала. То, что Никита был напуган до смерти, говорит о многом, но о чём?

- - -

*Заха Мохаммад Хадид — известная на весь мир ирако-британский архитектор и дизайнер арабского происхождения, представительница деконструктивизма.