Разомкнутый круг

Глава 1. Книга не на своём месте

В библиотеке Мискатоникского университета книги терялись редко.

Люди — чаще.

Книги хотя бы оставляли след.

Карточку.

Номер.

Подпись прежнего владельца.

Пыльный прямоугольник на полке, если кто-то переставил том не туда.

У человека всё было сложнее.

Поэтому Элиас Вейл предпочитал работать с книгами.

В тот вторник дождь начался ещё до полудня и к четырём часам превратил университетский двор в серую, блестящую от воды чашу.

Студенты перебегали между корпусами, прижимая папки к груди. У каменных ступеней теснились мокрые зонты. Из главного читального зала время от времени доносился глухой кашель, скрип стула, шелест газет.

Ветер загонял влагу под арки и заставлял старые водостоки издавать звуки, напоминавшие очень большого человека, тяжело вздыхающего где-то внутри стены.

Элиас закрыл окно.

Проверил защёлку.

Из радиатора под ним доносилось неуверенное постукивание. Угольное отопление в западном крыле библиотеки обладало собственной системой взглядов на температуру и редко советовалось с сотрудниками.

Элиас вернулся к столу.

На столе лежали двадцать семь карточек.

Двадцать шесть — ровно.

Последняя выступала примерно на три миллиметра.

Он поправил её.

Теперь можно было продолжать.

Закрытый фонд находился в глубине западного крыла, куда обычные посетители почти не заходили.

Здесь не было красивого читального зала с высокими окнами и портретами благотворителей, которыми университет особенно любил производить впечатление на гостей.

Только узкие комнаты.

Тёмное дерево.

Карточные шкафы.

Металлические двери.

Зелёные абажуры.

Запах кожи, клея, угольной пыли и той особенной сырости, которая каким-то образом находила дорогу даже туда, где окна не открывали неделями.

У внутренней стены висел телефон.

Он принадлежал сразу трём отделам и поэтому чаще молчал, чем помогал.

Элиасу здесь нравилось.

Ничего не требовало от него быть интересным.

В дверь постучали.

Не служебно.

Слишком быстро.

Два раза.

Пауза.

Ещё раз.

Элиас поднял голову.

— Войдите.

Дверь открылась.

Сначала появилась рука с папкой.

Потом женщина.

Она была мокрой.

Не настолько, чтобы это можно было назвать катастрофой, но достаточно, чтобы Элиас сразу заметил тёмные пятна на плечах её пальто и несколько капель, упавших на каменный пол.

Рыжевато-каштановые волосы были собраны на затылке и явно находились там только благодаря двум шпилькам и общей решимости не сдаваться раньше времени.

Женщина закрыла дверь.

Посмотрела на него.

— Добрый день.

Элиас перевёл взгляд на её мокрые перчатки.

Она проследила за ним.

— Я не собираюсь класть их на книги.

— Я ничего не сказал.

— Ваше лицо сказало.

Элиас снял очки.

Обычно это помогало.

Не людям.

Ему.

— Чем могу помочь?

Она подошла к столу, но остановилась у деревянной планки, отделявшей рабочую часть фонда от пространства для посетителей.

Элиас это отметил.

Большинство не замечали.

— Доктор Эвелин Мур. Кафедра сравнительной мифологии.

— Знаю.

Она чуть приподняла брови.

Элиас понял, как прозвучало.

— Ваша заявка пришла университетской почтой вчера утром.

— А я уже решила, что произвожу впечатление.

Элиас сделал вид, что не услышал последней части.

На её лице появилось выражение человека, который всё равно получил желаемое.

Она протянула лист.

Элиас не взял.

— У меня есть копия.

— Разумеется.

Он повернулся к картотеке.

— Вам нужен манускрипт B-114. «Литургические фрагменты неизвестного прихода, предположительно 1780–1790 годы».

— Да.

— Доступ ограничен.

— Я указала основание.

— Указали.

— И?

— Оно неправильное.

Эвелин моргнула.

— Простите?

— Вы запросили рукопись как источник по морскому фольклору.

— Потому что это источник по морскому фольклору.

— Каталог утверждает обратное.

— Каталог ошибается.

Элиас посмотрел на неё.

Она произнесла это так просто, будто сообщила, что на улице идёт дождь.

— Каталог составлял профессор Лэнгли.

— Тогда ошибается профессор Лэнгли.

— Он занимался этим собранием тридцать лет.

— Значит, у него было достаточно времени.

Элиас выдержал небольшую паузу.

— Закрытый фонд не выдаёт документы только потому, что исследователь не согласен с каталогом.

— Даже если исследователь прав?

— Особенно если он сообщает об этом до того, как увидел документ.

— Я его видела.

Он остановился.

— Когда?

— Три года назад. На фотокопии из Бостонского исторического общества.

Эвелин сняла перчатки.

Положила одну на другую.

Не на стол.

На собственную папку.

Это было немного лучше.

Она раскрыла папку и достала фотографическую копию.

— Лист сорок семь.

Элиас наклонился.

На снимке была страница рукописи.

Почерк мелкий, местами стёртый. По полям шли латинские пометы, но основной текст был написан на смеси английского, старофранцузского и ещё чего-то менее очевидного.

— Где здесь морской фольклор?

Эвелин показала пальцем.

Не коснулась бумаги.

Он снова отметил это.

— Этот фрагмент каталогизирован как молитва о возвращении умерших.

— Потому что там написано mortui.

— Нет.

— Написано.

— Написано motui.

Элиас посмотрел внимательнее.

— Такого слова нет.

— Именно.

Она слегка наклонилась к фотографии.

— Писец не знал латыни. Копировал на слух. А дальше идут измерения.

— Даты.

— Глубина воды.

— Это может быть литургический календарь.

— Если после каждого святого здесь принято указывать уровень прилива у северного пирса.

Элиас снова посмотрел.

Числа действительно были.

Он замечал их раньше.

До этой секунды они выглядели как даты.

Теперь — уже нет.

Эвелин перевернула фотографию на свет.

— А вот здесь название места. Профессор Лэнгли принял его за имя святого.

— Откуда вы знаете?

— Святого Керригана никогда не существовало.

— Это не доказательство.

— Для святого довольно серьёзное.

Элиас посмотрел на неё.

Она была совершенно серьёзна.

Или очень хорошо делала вид.

— Подождите здесь.

Он убрал фотографию от края стола и ушёл в хранилище.

Манускрипт B-114 лежал не там, где должен был.

Это само по себе не было невозможным.

Просто неприятным.

Элиас проверил полку.

Потом соседнюю.

Вернулся к журналу перемещений.

Последняя запись была сделана восемь месяцев назад.

Его рукой.

B-114.

Шкаф 3.

Секция 6.

Верхняя полка.

Он помнил тот вечер.

Футляр был слишком широк для соседних коробок, и ему пришлось переставить деревянный ограничитель.

На его нижнем крае был маленький косой скол.

Элиас наклонился.

Скол оставался на месте.

Ограничитель тоже.

Только B-114 исчез.

Вместо него стоял B-141.

Элиас вынул чужой футляр.

За ним обнаружилась узкая пустота.

Нужный манускрипт лежал глубже, между стенкой шкафа и двумя коробками.

Именно лежал.

Боком.

Будто его туда задвинули.

Элиас несколько секунд смотрел на футляр.

Потом осторожно достал.

На крышке была пыль.

Но меньше, чем должна была быть после восьми месяцев.

Элиас провёл взглядом по полке.

Другие поверхности лежали под ровным серым слоем.

На B-114 оставались почти чистые участки.

Как после недавнего прикосновения.

Он не стал трогать их пальцами.

Из соседней комнаты донёсся шелест бумаги.

Элиас взял футляр и вернулся.

Эвелин сидела на одном из служебных стульев.

Технически имела право.

Но почему-то выглядело это так, будто помещение уже успело приспособиться к её присутствию без согласования с ответственным сотрудником.

Она увидела футляр.

Сразу выпрямилась.

Шутливость исчезла.

Это Элиас тоже отметил.

Когда перед ней оказывалась действительно старая вещь, Эвелин переставала играть.

Он положил футляр на рабочую подкладку.

Эвелин сразу взяла свою мокрую папку и переставила её на соседний стул, подальше от стола.

Элиас уже собирался попросить об этом.

Не понадобилось.

Он развязал тесёмки.

Открыл крышку.

Книга внутри была обёрнута выцветшей тканью.

— Не касайтесь переплёта без перчаток.

Эвелин уже доставала тонкие хлопчатые.

— Я иногда умею учиться.

Он ничего не ответил.

Развернул ткань.

Кожаный переплёт был покрыт мелкими светлыми трещинами. На корешке почти не осталось надписей.

— Можно?

Элиас кивнул.

Она начала переворачивать листы.

Медленно.

Перед каждым движением проверяла край.

Не пыталась расправить складки силой.

Не клала ладонь на текст.

Элиас поймал себя на том, что ожидал от неё совсем другой работы.

Более быстрой.

Более уверенной в собственном праве на вещь.

Эвелин подняла взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Хорошо.

Она вернулась к книге.

Сорок седьмой лист нашли быстро.

Фотография была точной.

Те же строки.

Те же цифры.

Те же пометы.

Эвелин чуть подалась вперёд.

— Вот.

Элиас прочёл.

Потом ещё раз.

— Вы правы насчёт приливов.

Она медленно подняла голову.

— Простите?

— Вы правы насчёт приливов.

— Я хотела убедиться, что услышала.

Он посмотрел на страницу.

— Однако название места вы перевели неправильно.

Улыбка исчезла.

— Нет.

— Да.

— Это Керриган.

— Это не название места.

— Тогда что?

Элиас указал на знак перед словом.

— Притяжательная конструкция.

Эвелин наклонилась ближе.

Он тоже.

Их головы оказались слишком близко.

Элиас заметил это раньше, чем текст.

Отступил на полшага.

Эвелин смотрела только на строку.

— Тогда получается…

— «Отмель Керри».

— Керри?

— Вероятно, имя владельца земли. Не Керриган.

Она несколько секунд изучала место.

Потом тихо сказала:

— Ненавижу вас.

— Мы знакомы двадцать семь минут.

— Некоторые таланты проявляются рано.

— Вы ошиблись.

— Один раз.

— В строке, которую использовали как доказательство ошибки каталога.

Эвелин посмотрела на него.

Элиас — на неё.

И почти одновременно они произнесли:

— Частично.

Эвелин рассмеялась.

Негромко.

Элиас не собирался.

Но угол рта всё-таки дрогнул.

Она заметила.

И ничего не сказала.

Это оказалось неожиданно приятно.

Работать с ней, к сожалению, тоже оказалось удобно.

Через полчаса первоначальная классификация рукописи окончательно перестала выдерживать проверку.

Это был не молитвенник.

И не совсем судовой журнал.

Скорее сборник текстов человека, который пытался соединить наблюдения за приливами, местный фольклор и ритуальные практики прибрежных поселений.

Большинство записей не представляли особого интереса.

Плохая латынь.

Списки.

Погода.

Указания, когда нельзя выходить в море.

История о женщине, которая слышала колокол под водой.

Упоминание нескольких домов, куда после шторма возвращались люди, не помнившие собственных имён.

За окном постепенно темнело.

В читальном зале включили лампы.

Где-то в глубине здания служащий покатил тележку с книгами; скрип колёс быстро утонул в стенах.

Эвелин делала заметки карандашом.

Элиас сверял почерк и водяные знаки.

Иногда они спорили.

Но уже короче.

Без необходимости выигрывать каждую фразу.

Через час Эвелин остановилась.

— Подождите.

Элиас придвинул лампу.

На внутреннем поле была запись другими чернилами.

Более поздняя.

Одна строка.

Эвелин прочла первой.

Выражение её лица изменилось.

— Странно.

— Что?

— Здесь написано: «Не оставляй читающего одного».

Элиас посмотрел.

— Нет.

Она повернулась к нему.

— Что — нет?

— Здесь написано: «Оставь читающего одного».

— Там есть отрицание.

— Где?

Эвелин показала.

— Перед словом.

Элиас наклонился.

— Это повреждение волокна.

— Это буква.

— Нет.

— Элиас.

Он поднял голову.

Она впервые назвала его по имени.

Не «мистер Вейл».

Просто Элиас.

Почему-то именно это заставило его посмотреть ещё раз.

Тонкий штрих действительно был.

Совершенно ясный.

Не оставляй читающего одного.

Элиас нахмурился.

— Хорошо.

Он достал увеличительное стекло.

Поднёс к строке.

Штриха не было.

Только маленькая царапина.

Он проверил угол лампы.

Снова.

Ничего.

Элиас молчал.

— Что? — спросила Эвелин.

Он протянул ей стекло.

Она посмотрела.

Долго.

— Нет.

— Что?

— Я видела букву.

— Возможно, чернила бликуют.

— Я видела букву.

— При таком состоянии бумаги…

— Не надо.

Сказано было негромко.

Но иначе, чем всё до этого.

Элиас остановился.

Эвелин снова посмотрела через стекло.

Потом опустила его.

— Простите.

— За что?

— Неважно.

Она снова наклонилась к тексту.

Элиас посмотрел вместе с ней.

Строка читалась ясно.

Оставь читающего одного.

Без отрицания.

Он взял карандаш и записал вариант на отдельной карточке.

Эвелин сделала то же в своём блокноте.

За окном дождь ударил сильнее.

Лампа едва заметно дрогнула.

Элиас поднял взгляд на окно.

Защёлка была закрыта.

— Возможно, повреждённый слой чернил выглядит по-разному под углом, — сказал он.

— Возможно.

Она произнесла это спокойно.

Но слишком быстро.

Элиас закрыл книгу.

— На сегодня достаточно.

Эвелин не возразила.

Именно это ему не понравилось больше всего.

Пока Элиас убирал рукопись обратно в ткань, Эвелин стояла возле окна.

Дождь стал мельче.

Двор за стеклом почти исчез в ранних сумерках. Только тёмные фигуры студентов время от времени проходили под фонарями, и вода блестела на камнях.

Элиас закрыл футляр.

Перевязал.

Потом взял каталожную карточку.

B-114.

Литургические фрагменты неизвестного прихода.

Он зачеркнул классификацию одной тонкой линией.

Написал ниже:

Прибрежные записи. Фольклорные и ритуальные материалы. Классификация предварительная.

Эвелин подошла.

— «Предварительная»?

— Да.

— Разумная предосторожность?

— Именно.

— Как удобно.

Он поднял взгляд.

Она уже надевала перчатки.

Сначала одну.

Потом вторую.

— Я могу прийти завтра?

Элиас посмотрел на закрытый футляр.

— С рукописью ещё далеко не закончено.

— Поэтому и спрашиваю.

— После двух.

— Хорошо.

Она взяла папку.

У двери задержалась.

— Постараюсь ничего больше не исправлять в вашем каталоге без разрешения.

— Был бы признателен.

— Я сказала «постараюсь».

Дверь закрылась.

В комнате стало тихо.

Элиас несколько секунд смотрел на дверь.

Потом вернулся к столу.

Работы оставалось достаточно.

Нужно было составить отметку о неправильном размещении манускрипта.

Исправить индекс.

Сверить журнал.

Подготовить служебную записку профессору Лэнгли.

Последнее особенно не радовало.

Он сел.

Попытался продолжить.

Не получилось.

Через несколько минут Элиас снова открыл футляр.

Только чтобы проверить одну вещь.

Сорок седьмой лист.

Внутреннее поле.

Строка была на месте.

Он придвинул лампу.

Не оставляй читающего одного.

Элиас замер.

Перечитал.

Потом взял увеличительное стекло.

Отрицание было совершенно ясным.

Маленький тёмный штрих.

Не царапина.

Не складка.

Чернила.

Элиас медленно снял очки.

Протёр их носовым платком.

Надел обратно.

Строка осталась прежней.

За дверью в дальнем коридоре послышались шаги.

Элиас поднял голову.

Шаги остановились.

Тишина.

Потом —

два коротких стука.

Пауза.

Ещё один.

Точно так же стучала Эвелин.

Элиас смотрел на дверь.

— Доктор Мур?

Никто не ответил.

Он встал.

Подошёл.

Открыл.

Коридор был пуст.

У дальнего стола горела единственная лампа под зелёным абажуром.

Рядом стояла тележка с возвращёнными книгами.

Никого.

Элиас постоял несколько секунд.

Закрыл дверь.

Вернулся к рукописи.

Он уже собирался убрать её, когда заметил на нижнем поле небольшую отметку.

Круг.

Линия не сходилась внизу.

Элиас посмотрел внимательнее.

Не узнал знак.

Взял новую карточку.

Написал:

Неидентифицированная маргинальная отметка.

Подумал.

Добавил:

Вероятно, поздняя.

Положил карточку рядом с остальными.

Она выступала на три миллиметра.

Элиас поправил.

И только после этого заметил, что всё ещё прислушивается к шагам в коридоре.

Глава 2. То, что записано

На следующее утро строка не изменилась.

Элиас проверил её в восемь сорок семь.

Потом в девять двадцать.

Потом ещё раз после десяти, когда сквозь облака на несколько минут пробилось солнце и свет из высокого окна лёг на страницу под другим углом.

Каждый раз было написано одно и то же.

Не оставляй читающего одного.

Маленький штрих перед словом выглядел совершенно обыкновенно.

Чернила.

Старые.

Чуть выцветшие по краям.

Никаких следов исправления.

Никакой царапины.

Ничего такого, что объясняло бы вчерашний спор.

Элиас отодвинул увеличительное стекло.

Ошибка, повторённая дважды, уже становилась наблюдением.

Наблюдение можно было проверить.

То, что случилось однажды и исчезло, оставляло после себя только человека, который утверждал, что видел.

Это было гораздо менее надёжно.

До вчерашнего вечера.

Он положил рядом карточку.

Собственный почерк.

Собственный карандаш.

Оставь читающего одного.

Без отрицания.

Элиас прекрасно помнил момент, когда писал эту фразу.

Помнил лампу.

Увеличительное стекло в руке Эвелин.

Её блокнот рядом.

Помнил даже, как она подчеркнула последнее слово.

Они оба видели вариант без отрицания.

В этом он был уверен.

Почти.

Элиас снял очки.

Слово почти не понравилось ему больше самой невозможности.

Он протёр стёкла носовым платком, надел обратно и взял чистый лист.

Поставил дату.

Время.

Номер рукописи.

10:14. B-114, л. 47, внутренняя маргиналия.

Ниже:

Текущее чтение: «Не оставляй читающего одного».

После короткой паузы добавил:

Наблюдение выполнено при естественном освещении.

Получилось почти успокаивающе.

Дата.

Время.

Условия.

Факт.

Элиас перечитал запись, сложил лист пополам и убрал в верхний ящик.

Не потому, что ожидал каких-либо изменений.

Просто бумаге внутри закрытого ящика было положено оставаться бумагой.

До двух часов он занимался другими делами.

По крайней мере, пытался.

Из Провиденса доставили деревянный ящик с частными бумагами какого-то покойного судовладельца. С бухгалтерского этажа дважды звонили насчёт ведомости за июль. Один из студентов перепутал читательские карточки и полчаса доказывал сотруднице главного зала, что фамилия Пибоди может писаться четырьмя способами.

В половине двенадцатого мисс Беатрис Харлоу принесла три карточки с исправленными датами.

— Машинистка, — сказала она.

Элиас посмотрел на карточки.

Исправления были сделаны карандашом.

Почерком мисс Харлоу.

Он поднял глаза.

Беатрис спокойно выдержала взгляд.

Ей было около пятидесяти, она служила в библиотеке дольше самого Элиаса и обладала редким умением лгать так, будто просто предлагала более удобную версию действительности.

— Разумеется, — сказал он.

— Я знала, что мы поймём друг друга.

Она забрала две карточки, оставила третью и ушла.

В одиннадцать сорок семь внутренний посыльный принёс ответ профессора Лэнгли.

Всего две строки.

Классификация B-114 утверждена в 1904 году и до настоящего времени сомнений не вызывала.

Ниже:

Не вижу оснований для изменения.

Элиас прочёл записку дважды.

Положил слева.

Через несколько минут переложил вправо.

Там она раздражала меньше.

В час сорок пять он посмотрел на настенные часы.

В час пятьдесят три — снова.

После этого сознательно повернулся к ним спиной.

В два часа Эвелин не пришла.

Это было правильно.

Он сказал после двух.

В две пять её тоже не было.

Элиас открыл журнал новых поступлений.

В две одиннадцать в дверь постучали.

Два коротких удара.

Пауза.

Ещё один.

Перо остановилось над строкой.

На этот раз Элиас не ответил сразу.

Несколько секунд просто слушал.

Из-за двери ничего не доносилось.

Он почувствовал себя нелепо.

— Войдите.

Дверь открылась.

Эвелин появилась на пороге.

Живая.

Обычная.

Без вчерашнего дождя.

Пальто она, должно быть, оставила в гардеробе. На ней была тёмно-зелёная юбка, кремовая блуза и коричневый жилет с небольшим карманом для карандаша. Волосы сегодня были собраны гораздо аккуратнее.

Почти.

Одна прядь уже выбилась у виска.

— Добрый день.

— Добрый.

Она посмотрела на часы.

Потом на него.

— Я специально не пришла в два.

Элиас медленно положил перо.

— Почему?

— Вы сказали после.

— Да.

— Мне показалось, вам будет приятно, если инструкция будет исполнена буквально.

Он посмотрел на неё.

— Одиннадцать минут были необходимы?

— Семь.

Пауза.

— Остальные четыре я простояла на лестнице и решала, не будет ли две минуты убедительнее.

Уголок её рта дрогнул.

Элиас повернулся к шкафу.

— Рукопись здесь.

— Значит, одиннадцать подошли.

Он решил не отвечать.

Это постепенно становилось отдельным методом общения с доктором Мур.

Не особенно эффективным.

Но доступным.

Элиас достал футляр.

При виде B-114 улыбка с её лица исчезла почти сразу.

Она положила папку на посетительский стол, отодвинула от рабочей поверхности и надела перчатки.

Элиас открыл сорок седьмой лист.

— Прежде чем продолжим, нужно проверить одну вещь.

Эвелин посмотрела внимательнее.

— Что случилось?

Он развернул книгу к ней.

— Прочитайте.

Она наклонилась.

Несколько секунд молчала.

— «Не оставляй читающего одного».

— Уверены?

Эвелин подняла взгляд.

— Да.

— Без вариантов?

— Без.

Пауза.

— Вы уже проверяли.

Это прозвучало не вопросом.

— Несколько раз.

— И?

— Каждый раз с отрицанием.

Она снова посмотрела на строку.

— Значит, вчера мы ошиблись.

— Оба?

— Возможно.

Элиас достал карточку и положил рядом.

Эвелин прочитала.

Оставь читающего одного.

Её пальцы замерли на краю стола.

— Это вы записали вчера.

— Да.

— После того, как мы оба увидели вариант без «не».

— Да.

Она раскрыла папку.

Достала блокнот.

Несколько страниц перевернулись быстро.

Потом медленнее.

Эвелин остановилась.

Больше ничего не сказала.

Элиас увидел страницу.

Её почерк.

Дата.

Номер листа.

И строка:

Не оставляй читающего одного.

Между ними стало очень тихо.

— Вы писали не это, — сказал Элиас.

— Знаю.

— Уверены?

Теперь она посмотрела прямо.

Вчера в её «я видела букву» ещё было раздражение человека, которому не верят.

Сегодня раздражения не осталось.

— Я написала без отрицания.

— Я помню то же самое.

— Не «вам кажется»?

— Нет.

Эвелин опустила глаза.

— Я подчеркнула одного.

Подчёркивание осталось.

Слово перед ним — тоже.

Элиас протянул руку.

— Можно?

Она подвинула блокнот.

Он рассмотрел запись через стекло.

Графит лежал ровно.

Одинаковый нажим.

Ни следов стирания, ни надписанной буквы.

Две маленькие буквы были частью строки так же естественно, как всё остальное.

Элиас отложил увеличительное стекло.

— Это зависит от того, насколько вы доверяете моей памяти, — сказала Эвелин.

— Я доверяю собственному воспоминанию о том, что вы записали.

Она замерла.

Всего на секунду.

Элиас услышал собственную фразу уже после того, как произнёс.

— В данном конкретном случае, — добавил он.

Конечно.

Уголок её рта чуть поднялся.

— Разумеется.

Он вернул ей блокнот.

Она забрала его не сразу.

Между ними лежала раскрытая книга.

Одна строка.

Три разных зафиксированных состояния.

И только два человека, которые могли подтвердить, что хотя бы одно из них действительно существовало.

Элиасу это не понравилось.

Ещё меньше ему понравилось, что присутствие Эвелин рядом почему-то делало происходящее не страшнее.

А надёжнее.

— Нужно повторить, — сказал он.

— Хорошо.

Эвелин даже не спросила что.

Они взяли два чистых листа.

Элиас достал новый карандаш.

Протянул ей.

Она повертела его между пальцами.

— Он заточен с двух сторон.

— И?

— Ничего.

Она посмотрела на него.

— Просто некоторые вещи о человеке приятно узнавать постепенно.

— Доктор Мур.

— Пишу.

Карандаш был один.

Сначала Эвелин записала дату, время и номер страницы, отвернув лист так, чтобы Элиас не видел строки.

Потом передала карандаш ему.

Он сделал то же.

Рукопись они читали по очереди.

Эвелин первой.

Потом Элиас.

После этого листы положили рядом.

Перевернули.

На обоих:

Не оставляй читающего одного.

— Хорошо, — сказала Эвелин.

— Пока ничего необычного.

— Кроме вчера.

— Вчера уже произошло.

Она посмотрела на него.

— Вы говорите так, будто теперь оно обязано соблюдать порядок.

Элиас ничего не ответил.

Взял два плотных конверта.

Каждую запись вложили отдельно.

На клапанах поставили инициалы так, чтобы линии подписей пересекали место склейки.

Элиас записал время.

14:36.

Оба конверта легли в небольшой металлический ящик.

Он повернул ключ.

— И что теперь? — спросила Эвелин.

— Проверим завтра.

— Почему завтра?

— Нужен промежуток времени.

— А если запись изменится через пять минут?

Элиас подумал.

— Тогда через пять минут мы этого не узнаем.

— Ваша методика всё больше напоминает мне веру.

Он положил ключ рядом.

Эвелин посмотрела на ящик.

Потом на него.

— Вы хотите проверить замок второй раз.

— Нет.

— Очень хотите.

Элиас сел.

Прошло примерно десять секунд.

Он снова встал.

Проверил замок.

Эвелин промолчала.

Она вообще ничего не сделала.

Даже не улыбнулась.

Почему-то это оказалось гораздо хуже.

Потом B-114 снова стала обычной старой рукописью.

Первые двадцать минут — ничего.

Потом ещё двадцать.

Бумага.

Чернила.

Плохая латынь.

Списки приливов.

Местные имена.

Рассказ о четырёх рыбаках, которые вернулись через два дня после шторма и утверждали, что отсутствовали лишь несколько часов.

Они работали почти молча.

Эвелин переводила.

Элиас сверял географические названия по карте побережья 1813 года.

Оказалось, рядом с ней можно было молчать без необходимости каждую минуту доказывать, что молчание не является неудовольствием.

Он не стал об этом думать.

В половине четвёртого Эвелин протянула руку к карандашу.

Его не было.

Она посмотрела на пустое место.

— Вы его забрали.

— Эксперимент закончен.

— Я продолжала им пользоваться.

— У вас есть свой.

Эвелин показала карандаш, лежащий возле блокнота.

Кончик был сломан.

Элиас открыл ящик.

Достал другой.

Положил рядом.

— Спасибо.

— Верните.

— Разумеется.

Она начала писать.

Через несколько секунд добавила:

— Теперь мне стало гораздо спокойнее.

Он продолжил сверять карту.

Работать с ней, к сожалению, всё ещё было удобно.

В дверь вошли без стука.

Элиас поднял голову.

Профессор Хорэс Милтон из кафедры истории религий никогда не считал закрытые двери достаточным основанием для остановки.

Он был высоким седым мужчиной с тяжёлой серебряной цепочкой часов на жилете и выражением человека, которому университет принадлежал если не юридически, то по крайней мере по старшинству.

Под мышкой он держал газету и пачку бумаг.

— Вейл.

— Профессор.

Милтон заметил Эвелин.

— Добрый день, мисс…

— Мур, — сказала она.

— Да, разумеется. Вы у Лэнгли?

— Доктор Мур работает на кафедре сравнительной мифологии, — сказал Элиас.

Милтон перевёл взгляд на него.

Потом обратно.

— Конечно. Доктор Мур.

И сразу потерял к вопросу интерес.

— Мне нужен «Ритуал Хейла». Издание восемьдесят второго года. Хэммонд утверждает, что он у вас.

— В реставрации.

— Долго?

— До пятницы.

— Мне нужен сегодня.

— Тогда вам нужен другой экземпляр.

Милтон нахмурился.

— Вейл.

— Страница сто семьдесят четыре отделяется от блока. Выдачи не будет.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Профессор первым отвёл глаза.

— Найдите другой.

— Отправлю запрос.

Милтон коротко кивнул Эвелин.

На этот раз аккуратнее:

— Доктор Мур.

— Профессор.

Дверь закрылась.

Элиас записал номер запроса в журнал.

Когда поднял голову, Эвелин смотрела на него.

— Что?

Она опустила взгляд.

— Спасибо.

— За что?

— За правильную классификацию.

Элиас нахмурился.

Потом понял.

— У вас есть степень. Значит, обращение должно быть соответствующим.

Эвелин несколько секунд смотрела на него.

Потом кивнула.

— Именно поэтому и спасибо.

Элиас вернулся к журналу.

Больше они об этом не говорили.

Через некоторое время её карандаш снова зашуршал по бумаге.

К пяти часам в закрытом фонде стало холоднее.

Радиатор под окном окончательно замолчал.

В третий раз Эвелин растёрла пальцы.

— Лампу ближе, — сказал Элиас.

Она подняла голову.

— Мне видно.

— Я не спрашивал.

Он переставил зелёную лампу на её сторону стола.

Тёплый круг света лёг на бумагу и руки.

Эвелин поднесла ладонь ближе к стеклянному плафону.

— Лампа не греет.

— Немного греет.

Она посмотрела на него.

Потом снова на ладонь.

— Вы только что использовали предмет не строго по назначению.

— Свет всё ещё включён.

— Значит, нарушение минимальное.

Элиас вернулся к карте.

Через несколько минут её руки лежали спокойно.

Лампа осталась на месте.

На сто второй странице появился разомкнутый круг.

Не поздняя отметка на полях.

На этот раз знак входил в основной текст.

Эвелин перестала писать.

— Элиас.

Он придвинул стул.

Вчера их головы случайно оказались слишком близко.

Сегодня оба остановились чуть раньше.

Между плечами осталось несколько дюймов.

— Здесь он снова, — сказала она.

Небольшой круг был нарисован тёмными чернилами.

Линия не сходилась внизу.

Элиас достал карточку.

— Подождите.

— Что?

— Сначала текст.

Он кивнул.

Эвелин начала разбирать строку.

— «Для домов, в которых слышат…»

Пауза.

Она наклонилась ближе.

— Не понимаю последнее слово.

Элиас посмотрел.

— «Возвращённых»?

— Нет. Там другая начальная.

— «Оставленных».

Эвелин несколько секунд молчала.

Потом прочитала целиком:

— «Для домов, в которых слышат оставленных, чертить знак на внутренней стороне двери».

Ниже находился круг.

Тот же рисунок.

Или очень похожий.

Элиас записал положение страницы.

— Вчерашняя отметка была такой же, — сказала Эвелин.

— Похожей.

— Такой же.

— Мы её не измеряли.

Она повернулась к нему.

— Вы иногда удивительно усердно работаете ради возможности не сказать очевидное.

— Очевидность не является доказательством.

Пауза.

— Хорошо, — сказала Эвелин.

Без насмешки.

— Тогда пока похожей.

Элиас поднял на неё взгляд.

Она уже вернулась к тексту.

Он записал:

Разомкнутый круг. Указание на внутренней стороне двери.

— Дальше есть пояснение.

Следующая строка сохранилась лучше.

Не замыкай знак.

Они прочитали одновременно.

Никто ничего не сказал.

Ниже:

Замкнутое удерживает…

Остальная часть строки была повреждена влагой.

Чернила растеклись.

Бумага потемнела.

Несколько букв ещё угадывались.

Эвелин взяла увеличительное стекло.

— Здесь может быть «внутри».

Элиас наклонился.

— Или «входящего».

— Разница небольшая.

— Принципиальная.

Она посмотрела на повреждённую строку.

— Для человека внутри — особенно.

На этот раз фраза не прозвучала шуткой.

Эвелин отложила стекло.

В комнате было слышно только слабое потрескивание лампы.

— Это уже похоже на инструкцию, — сказала она.

— Значительная часть фольклора состоит из инструкций.

— Значительная часть фольклора не исправляет мои записи после прочтения.

Элиас ничего не ответил.

Она была права.

И дело было не в том, что правой оказалась Эвелин.

С этим, как выяснялось, можно было работать.

Вчера всё неправильное ещё помещалось на одной странице.

Теперь знак присутствовал как минимум в двух местах.

И один из них принадлежал исходному тексту.

— Нужно установить происхождение рукописи, — сказал Элиас.

— В каталоге этого нет?

— Только поступление в университетскую коллекцию.

— Откуда?

Он уже вставал.

— Сейчас узнаем.

Старые журналы поступлений хранились в соседнем помещении.

Там всегда было холоднее.

Стеллажи стояли плотными рядами, а книги учёта годами впитывали запах пыли, кожи и дыма от отопительной системы.

Элиас нашёл том за 1889 год.

Положил под лампу.

Развернул.

Большая часть частных поступлений была записана коротко.

Фамилия.

Дата.

Количество единиц.

Иногда — происхождение.

Он нашёл нужную строку.

B-109—B-127.

Прибрежные рукописи и частные бумаги.

Передано семьёй Уэйт.

Ниже позднейшим карандашом:

Пересмотрено 1904, проф. Лэнгли.

Элиас провёл взглядом дальше.

И остановился.

Ещё одна помета.

Гораздо свежее.

Запрошено для сравнительного исследования, март 1927.

Инициалы:

J.W.

Он достал журнал выдачи.

Нужная запись нашлась быстро.

Профессор Джонатан Уиткомб.

Кафедра сравнительных религий.

B-114 выдан на три дня.

Возвращён на следующий вечер.

Элиас задержался на строке.

Он помнил возвращение футляра.

Помнил деревянный ограничитель.

Помнил маленький скол на его нижнем крае.

Помнил, что у футляра пришлось поправить тесёмку перед тем, как поставить его обратно.

Но кто именно принёс рукопись — сам Уиткомб, его помощник или библиотечный посыльный, — уже нет.

Восемь месяцев назад это не казалось важным.

Элиас взял журнал.

Вернулся в читальную комнату.

Эвелин сидела там же.

Перед ней лежала уже не B-114.

Её блокнот.

Открытый на вчерашней записи.

Она не писала.

Просто смотрела.

— Что случилось?

Эвелин закрыла блокнот.

— Ничего.

Элиас остановился.

— Доктор Мур.

На мгновение её лицо стало почти раздражённым.

Не на него.

Скорее на то, что он услышал в слове больше, чем она собиралась оставить.

— Что вы нашли? — спросила она.

Элиас положил журнал на стол.

Показал строку.

— Последним зарегистрированным исследователем был профессор Уиткомб.

Она не сразу посмотрела.

А когда посмотрела, что-то в её лице затихло.

— Уиткомб?

— Вы его знаете?

— По работе.

Слишком быстро.

Элиас ждал.

Эвелин ничего не добавила.

Он не спросил.

У каждого человека были сведения, происхождение которых он не обязан был каталогизировать на второй встрече.

Элиас перевернул журнал.

— Он запросил B-114 восемь месяцев назад.

— Для чего?

— Не указано.

Эвелин перечитала запись.

— Вы можете спросить его.

— Могу.

— Спросите?

Элиас посмотрел на часы.

Без пяти шесть.

— Завтра.

— Он часто остаётся допоздна.

Элиас поднял голову.

— Откуда вы знаете?

Пауза оказалась чуть длиннее нужной.

— Видела свет в его окнах.

Это уже звучало правдивее.

Но не полностью.

Он не стал продолжать.

— Завтра утром.

Эвелин кивнула.

— Хорошо.

Она закрыла папку.

Собрала фотографии.

Сняла перчатки.

И положила на стол карандаш, который Элиас дал ей несколько часов назад.

Под небольшим углом.

Он посмотрел на него.

Эвелин проследила за взглядом.

Потом перевела глаза на Элиаса.

— Что?

— Ничего.

Она посмотрела на карандаш.

Очень медленно улыбнулась.

Но не тронула.

— До завтра, мистер Вейл.

— До завтра, доктор Мур.

Эвелин дошла до двери.

Взялась за ручку.

Остановилась.

— Элиас.

Он поднял голову.

Теперь она не улыбалась.

— Если сегодня снова услышите, как я стучу…

Пауза.

— Не открывайте сразу.

Элиас посмотрел на дверь.

Потом на неё.

— А что предлагаете?

Эвелин задумалась.

— Спросите что-нибудь.

— Что именно?

— Что-нибудь, чего не знает книга.

Несколько секунд они молчали.

— Например?

— Не знаю.

— Не особенно практичная система проверки.

— Мы знакомы второй день. Я ещё не успела накопить достаточно секретов.

Это почти вернуло прежнюю лёгкость.

Почти.

Эвелин открыла дверь.

— До завтра.

— До завтра.

Она вышла.

Элиас остался один.

Через несколько секунд он посмотрел на карандаш.

Выпрямил.

Вернулся к журналу.

Профессор Джонатан Уиткомб.

Март 1927 года.

B-114.

Один день вместо трёх.

Он перечитал запись.

Потом открыл верхний ящик.

Утренний лист лежал там, где он его оставил.

Элиас достал его.

Развернул.

10:14. B-114, л. 47, внутренняя маргиналия. Текущее чтение: «Не оставляй читающего одного».

Всё осталось на месте.

Он медленно выдохнул.

И только после этого увидел вторую строку.

Она стояла ниже.

Чуть ближе к сгибу.

Тем же карандашом.

Тем же почерком.

Его почерком.

Элиас не помнил, чтобы писал её.

Четыре слова.

Она тоже это видела.

Он прочёл один раз.

Потом ещё.

Не угроза.

Не предупреждение.

Почти подтверждение.

Элиас посмотрел на дверь.

В коридоре было тихо.

На этот раз он не стал ждать шагов.

Глава 3. Человек, который знает

К девяти утра оба конверта оставались запечатанными.

Элиас проверил подписи.

Свою.

Потом Эвелин.

Чернила пересекали линию склейки без разрывов. Бумага не отходила по краям. Металлический ящик стоял там же, где вчера.

Он повернул ключ.

Замок работал.

Один раз было достаточно.

Элиас положил ключ на стол.

Посмотрел на него.

Отвернулся.

До прихода Эвелин оставалось несколько минут.

На этот раз он не стал убеждать себя, что не ждёт.

Это требовало больше усилий, чем само ожидание.

Он снова открыл журнал выдачи.

Джонатан Уиткомб.

B-114.

Выдано на три дня.

Возвращено на следующий вечер.

Обычная запись.

Обычные чернила.

Если не знать, куда смотреть, ничего примечательного.

В восемь пятьдесят девять в дверь постучали.

Два коротких удара.

Пауза.

Ещё один.

Элиас замер.

Вчера Эвелин сказала:

Спросите что-нибудь, чего не знает книга.

Проблема состояла в том, что после двух дней знакомства он пока не знал о докторе Мур ничего достаточно бесполезного и личного одновременно.

— Кто там?

За дверью помолчали.

— Это довольно тревожный вопрос для библиотеки.

Напряжение немного отпустило.

Немного.

— Ответ недостаточно конкретный.

— Доктор Эвелин Мур. Кафедра сравнительной мифологии. Вчера оставила ваш карандаш под неправильным углом и сознательно не исправила.

Элиас открыл дверь.

Эвелин стояла на пороге с небольшой бутылью-термосом в одной руке и двумя чашками в другой.

— Доброе утро.

Он посмотрел на чашки.

— В закрытом фонде нельзя пить.

— Поэтому мы ещё не в закрытом фонде.

Она протянула ему одну.

— Чай.

Элиас взял.

Тёплый.

Без сахара.

Он посмотрел на неё.

— Откуда вы знаете?

— Вчера возле вашей чашки не было сахарницы.

— Она стоит в шкафу.

— Тогда это была удачная догадка.

Эвелин прошла внутрь и поставила свою чашку у окна, далеко от рабочего стола.

— Мне всё больше нравится научный метод.

Элиас закрыл дверь.

— Начнём с конвертов.

Улыбка исчезла с её лица.

Она села напротив.

Элиас достал металлический ящик.

— Пломбы целы?

— Подписи.

— Замок?

— Тоже.

— Проверяли?

— Один раз.

Эвелин посмотрела на него с выражением, в котором почти угадывалось одобрение.

Почти.

Он открыл ящик.

Первый конверт принадлежал ему.

Элиас вскрыл верхний край ножом, не касаясь клапана.

Вынул лист.

Дата.

Время.

Номер страницы.

Не оставляй читающего одного.

Без изменений.

Эвелин ничего не сказала.

Второй конверт открыла она.

Её запись была такой же.

Два листа легли рядом.

Одинаковая фраза.

Разный почерк.

Вчера оба выглядели точно так же.

— Значит, либо запечатанный конверт каким-то образом препятствует изменению, — сказала Эвелин, — либо сегодня ничто не собиралось меняться.

— Либо вчера записи вообще не менялись.

Она подняла взгляд.

— Мы оба помним другое.

— Именно.

— И всё ещё допускаете, что оба ошиблись?

— Я допускаю всё, что пока невозможно исключить.

Эвелин взяла свой лист.

— Вы ужасно неудобный человек для совместного безумия.

— Благодарю.

— Это не было комплиментом.

— Тем более.

Она посмотрела на него.

Потом всё-таки улыбнулась.

Ненадолго.

Элиас сложил листы обратно.

— Я хочу поговорить с Уиткомбом до продолжения работы.

На этот раз Эвелин ответила не сразу.

— С B-114?

— С копиями записей.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Если он действительно работал с рукописью раньше, я бы предпочла сначала услышать, что он скажет без неё перед глазами.

Элиас задержал взгляд на ней.

— Согласен.

— Не привыкайте.

Он потянулся к телефону.

Внутренний оператор соединил их с кафедрой сравнительных религий не сразу.

Сначала долго звенело.

Потом ответил секретарь.

— Закрытый фонд, Элиас Вейл. Мне нужен профессор Уиткомб.

— Профессор принимает после десяти.

— Разговор займёт несколько минут.

— По какому вопросу?

Элиас посмотрел на журнал.

— Рукопись B-114.

На другом конце возникла пауза.

Короткая.

Но не служебная.

— Одну минуту.

Элиас прикрыл трубку ладонью.

Эвелин смотрела на него.

— Что?

— Ничего.

— Вы уже заразились.

Он успел только нахмуриться, когда в трубке появился другой голос.

Старый.

Хрипловатый.

Сильно уставший.

— Вейл?

— Да, профессор.

— Повторите номер.

— B-114.

Молчание.

— Кто её запросил?

— Доктор Эвелин Мур.

Эвелин подняла глаза.

Тишина в трубке стала длиннее.

— Она сейчас с вами?

Элиас посмотрел на неё.

— Да.

— Вы работали с рукописью сегодня?

— Нет.

— Не работайте.

Элиас нахмурился.

— Почему?

— Принесите ваши записи.

— К вам?

— Сейчас.

Связь оборвалась.

Он ещё несколько секунд держал трубку у уха.

Потом положил.

— Ну? — спросила Эвелин.

— Мы идём к нему.

— Он спросил, что произошло?

— Нет.

— Что мы нашли?

— Нет.

Она закрыла блокнот.

— Значит, номер ему что-то сказал.

— Возможно.

Эвелин посмотрела на него.

— Однажды я выясню, сколько разных значений вы способны вложить в это слово.

Элиас взял папку.

— Не сегодня.

Кафедра сравнительных религий находилась в северном корпусе.

Из библиотеки туда можно было пройти через галерею, пересечь внутренний двор и подняться по широкой каменной лестнице.

Дождя не было.

После вчерашнего всё вокруг оставалось влажным.

В желобах ещё стояла вода. Под ботинками темнел камень. Из котельной тянуло угольным дымом.

Эвелин шла рядом.

Не слишком близко.

Несколько минут они молчали.

В библиотеке молчание ничего не значило.

Здесь, под открытым небом, ему почему-то требовалось содержание.

— Вы давно знаете Уиткомба? — спросил Элиас.

Эвелин чуть медленнее переставила ногу на следующую ступень.

— «Знаю» — громкое слово.

— Вчера вы сказали, что знакомы по работе.

— Так и есть.

Они прошли под аркой.

— Он консультировал меня несколько лет назад.

— По какому вопросу?

— Семейному.

Элиас посмотрел на неё.

— Это не очень точная категория.

— Зато очень точная граница.

Он отвернулся.

— Понял.

Эвелин ничего не сказала.

Они прошли ещё несколько шагов.

— Спасибо, — произнесла она.

— За что?

— За то, что не попытались уточнить категорию.

Элиас кивнул.

Она увидела.

Разговор закончился сам.

В северном корпусе пахло сургучом, сухой штукатуркой и нагретой бумагой.

За одной дверью кто-то диктовал письмо.

За другой стучала машинка.

Чем дальше они шли по коридору, тем тише становилось.

Секретарь Уиткомба сидел за столом у матового окна.

Увидев Элиаса, поднялся.

— Мистер Вейл?

— Да.

Потом его взгляд перешёл на Эвелин.

— Доктор Мур.

Она кивнула.

Не представилась.

Элиас ничего не сказал.

— Профессор ждёт. Последняя дверь.

У кабинета Эвелин остановилась.

Всего на мгновение.

Но Элиас уже успел положить руку на дверную ручку не сразу.

— Всё в порядке?

— Да.

Он не поверил.

И постучал.

Изнутри ответили:

— Войдите.

Элиас видел кабинет Джонатана Уиткомба несколько лет назад.

Тогда он выглядел иначе.

Бумаги лежали стопками.

Книги стояли в два ряда.

На подоконнике сохла чья-то забытая перчатка.

Профессор мог десять минут искать письмо, которое держал под локтем, и ни разу не увидеть в этом трагедии.

Теперь в комнате не было ничего лишнего.

Три папки.

Чернильница.

Два карандаша.

Часы.

Чашка.

Предметы стояли отдельно друг от друга.

Каждый на своём небольшом участке стола.

Не просто аккуратно.

Изолированно.

Сам Уиткомб сидел прямо.

Слишком прямо для уставшего человека.

Тёмный костюм стал ему велик.

Седые волосы были зачёсаны назад. Под глазами лежали глубокие тени.

Зато взгляд оставался ясным.

Неприятно ясным.

Так смотрят после нескольких бессонных ночей, когда усталость уже не смягчает мысли.

— Вейл.

Потом:

— Доктор Мур.

— Профессор, — ответила Эвелин.

У стены стояли два стула.

Один ближе к столу.

Другой почти возле книжного шкафа.

Элиас взял дальний и собирался поставить рядом.

— Не надо.

Голос Уиткомба прозвучал резко.

Элиас остановился.

Профессор посмотрел на стул.

Потом словно заставил себя расслабить плечи.

— Простите. Оставьте как есть.

Элиас вернул его.

Эвелин села у стены.

Он — ближе к столу.

Между ними осталось почти два метра.

Только после этого Уиткомб немного успокоился.

На подоконнике белела тонкая полоса соли.

Часть просыпалась на пол.

Напротив висело большое зеркало.

Вернее, рама.

Само стекло было закрыто серой тканью и приколото к дереву по углам.

Эвелин посмотрела туда.

Уиткомб проследил за её взглядом.

— Бликует.

Она ничего не спросила.

— Записи, — сказал он.

Элиас достал листы.

Уиткомб не взял.

— Сначала расскажите.

— Что именно?

— Всё.

Элиас начал с положения B-114.

С чужого футляра на её месте.

С пыли.

С маргинальной записи.

С отрицания, которое появлялось и исчезало.

С записи Эвелин.

С конвертов.

Уиткомб слушал молча.

Почти не двигался.

Только один раз пальцы его правой руки сжались.

Когда Элиас произнёс:

— Первый вариант мы читали вместе.

— Всё время?

Элиас остановился.

— Что?

Уиткомб чуть подался вперёд.

— Вы всё время находились рядом, пока работали с рукописью?

— Большую часть, — ответила Эвелин.

— Насколько рядом?

Вопрос прозвучал странно.

Неуместно точно.

— За одним столом, — сказал Элиас.

— Иногда по очереди.

— Кто-нибудь оставался с ней один?

Элиас почувствовал, как воздух в комнате стал холоднее.

— Я.

— Когда?

— После ухода доктора Мур.

— Долго?

— Несколько минут.

Уиткомб смотрел на него.

Ждал.

Это было хуже самого вопроса.

— Я услышал стук.

Эвелин повернулась.

Она уже знала об этом.

Но здесь, перед Уиткомбом, событие внезапно перестало быть странным одиночным случаем.

— Какой? — спросил профессор.

— Такой же, как у доктора Мур.

— Голос?

— Нет.

— Вы отвечали?

— Назвал её.

Пальцы Уиткомба разжались.

Не от облегчения.

Скорее ещё один факт встал в уже известный ему ряд.

Элиас это понял.

— Вы знаете, что происходит.

Уиткомб поднял глаза.

— Я знаю некоторые последствия.

— Не механизм?

— Нет.

Ответ оказался неожиданно прямым.

— Но вы уже видели подобное.

— Да.

— Не один раз.

Уиткомб помолчал.

— Нет.

В комнате стало тише.

Элиас впервые почувствовал, что они действительно пришли не к началу загадки.

Уиткомб жил внутри неё давно.

Эвелин раскрыла блокнот.

— Этот знак?

Она показала рисунок.

Разомкнутый круг.

Профессор посмотрел.

Всего секунду.

— Да.

— Где?

— В других текстах.

— Каких?

— Разных.

— Поэтому вы брали B-114 восемь месяцев назад?

— Поэтому.

Элиас спросил:

— Почему вернули на следующий день?

Уиткомб провёл пальцем по краю стола.

— Я понял, что продолжать одному неразумно.

Эвелин посмотрела на Элиаса.

Он — на неё.

Уиткомб увидел.

И сразу добавил:

— Но из этого не следует, что вдвоём безопасно.

Никто не ответил.

Первой заговорила Эвелин:

— Тогда что следует?

— Ничего достаточно надёжного.

— Вы же исследовали это.

— Исследовал.

— Сколько?

Уиткомб посмотрел на закрытое зеркало.

— Слишком долго.

Элиас почувствовал раздражение.

Оно было почти приятным.

Злиться на профессора было проще, чем бояться его ответов.

— Наши записи меняются.

— Я слышал.

— Моим почерком появляется то, чего я не писал.

Уиткомб посмотрел прямо на него.

— Что?

Элиас достал утренний лист.

Не отдал.

— «Она тоже это видела».

Тишина.

Профессор перевёл взгляд на Эвелин.

Потом обратно.

— Больше ничего?

— Нет.

Уиткомб опустил глаза.

— Хорошо.

— Что именно хорошо?

— То, что пока только это.

Слово пока Элиасу не понравилось.

— Вы хотите сказать, что может появиться что-то ещё?

Уиткомб не ответил сразу.

Потом сказал:

— Если услышите голос другого человека там, где его быть не может, не отвечайте сразу.

Элиас замер.

— Голос?

— Да.

Эвелин больше не шевелилась.

— Оно имитирует людей? — спросила она.

— Иногда.

— Насколько точно?

Уиткомб посмотрел на неё.

— Достаточно.

— Оно знает то, что знает человек?

На этот раз пауза длилась дольше.

— Не полагайтесь на секрет как на доказательство.

Элиас вспомнил утреннюю дверь.

Вчера оставила ваш карандаш под неправильным углом.

Ещё час назад это казалось почти смешным.

— Тогда как убедиться?

— Посмотреть.

— Что?

— Где на самом деле находится человек.

— И если это невозможно?

Уиткомб провёл ладонью по лицу.

— Я не знаю.

Первое настоящее признание бессилия.

Без тайны.

Без осторожной формулировки.

Просто:

— Я не знаю.

И именно поэтому Элиас поверил ему больше, чем во всё остальное.

В коридоре появились шаги.

Уиткомб замер.

Не прислушался.

Именно замер.

Шаги приближались.

Ровные.

Неспешные.

Остановились у двери.

Три стука.

Не ритм Эвелин.

Но профессор всё равно побледнел.

— Профессор Уиткомб? — произнёс мужской голос.

Плечи Уиткомба чуть опустились.

Он закрыл глаза.

— Войдите, Адриан.

Дверь открылась.

Мужчине было около сорока.

Среднего роста, в тёмном костюме, с первой серебряной прядью у виска. В одной руке он держал медицинскую папку, в другой — свёрток из университетского буфета.

Увидев гостей, остановился.

— Простите. Не знал, что вы заняты.

Голос был спокойным.

Без подчеркнутой мягкости.

Просто голос человека, которому редко требовалось говорить громче.

Уиткомб откинулся на спинку.

— Адриан Мерсер. Мистер Элиас Вейл. Доктор Эвелин Мур.

— Мистер Вейл.

Мерсер пожал ему руку.

Потом повернулся к Эвелин.

— Доктор Мур.

— Доктор Мерсер.

Они были знакомы.

Это было ясно хотя бы по тому, что никто не стал представляться заново.

Мерсер положил свёрток на стол Уиткомба.

— Вы опять не обедали.

— Я занят.

— Я проверял. Это по-прежнему не разновидность питания.

— Адриан.

— Хорошо.

Он не стал разворачивать свёрток сам.

Не настаивал.

Просто оставил рядом.

Потом его взгляд скользнул по соли на подоконнике.

Никакого удивления.

Уиткомб сказал:

— B-114.

Впервые спокойствие Мерсера едва заметно дало трещину.

Не лицо.

Только пальцы на медицинской папке сдвинулись.

— Понятно.

Элиасу — нет.

— Вы тоже знаете рукопись?

— Знаю о ней.

— Работали?

Мерсер посмотрел на Уиткомба.

— Не с самой рукописью.

Уиткомб произнёс:

— Они наблюдали изменение текста и записей.

Мерсер перевёл внимание на Элиаса и Эвелин.

— Расскажите.

Уиткомб резко поднял голову.

— Адриан.

— Они уже здесь.

— Это не делает их частью исследования.

— Нет.

Мерсер спокойно сел.

Не придвинул стул.

— Но если они наблюдали то, о чём вы говорите, им всё равно понадобится способ отличать наблюдение от предположения.

Элиас неожиданно почувствовал облегчение.

Способ отличать.

Именно этого здесь не хватало.

Он пересказал события ещё раз.

Мерсер слушал иначе.

Не ждал знакомого признака.

Разделял.

Освещение?

Продолжительность чтения?

Читали вслух?

Головная боль?

Недомогание?

Алкоголь?

Лекарства?

Сколько спали накануне?

Как долго смотрели на строку?

Сравнивали ли другие записи в блокноте?

Все вопросы были обычными.

Именно поэтому помогали.

Комната снова становилась кабинетом.

Соль — солью.

Ткань на зеркале — странностью уставшего профессора.

Бумага — предметом, который можно исследовать.

— Я бы пока разделил три вещи, — сказал Мерсер. — Состояние документа. Ваше восприятие прочитанного. И состояние записей после события.

— Записи изменились, — сказала Эвелин.

— Вы видели предыдущий вариант?

— Оба.

Мерсер посмотрел на Элиаса.

— Это важно.

— Да, — тихо сказал Уиткомб.

Одинаковое слово.

Совершенно разный смысл.

Для Мерсера — данные.

Для Уиткомба — причина бояться.

— Вы допускаете общее ложное воспоминание? — спросил Элиас.

— Я допускаю всё, что можно проверить.

Ответ понравился ему сразу.

Мерсер продолжил:

— Человеческая память гораздо менее надёжна, чем нам хочется. Особенно если событие уже воспринимается как угрожающее.

— А физически изменившаяся запись? — спросила Эвелин.

Он посмотрел на её блокнот.

— С ней сложнее.

— Намного.

— Да.

Он не попытался объяснить.

Элиасу понравилось это ещё больше.

Мерсер положил ладонь на закрытую медицинскую папку.

— Я работал с людьми, которые могли точно пересказать событие, но эмоционально переживали его так, будто оно произошло иначе. И наоборот. Содержание памяти и чувство, связанное с ней, не всегда существуют как одно целое.

Уиткомб поднял глаза.

— Адриан.

— Я говорю о медицине.

— Именно.

Между ними прошло что-то старое.

Эвелин тоже это услышала.

— Вы работали вместе?

— Иногда, — ответил Мерсер.

— Раньше, — одновременно сказал Уиткомб.

Элиас посмотрел на обоих.

Два правильных ответа.

И явно разные истории.

На часах приближалось одиннадцать.

Уиткомб выглядел хуже, чем в начале разговора.

Мерсер поднялся первым.

— На сегодня хватит.

— Это мой кабинет.

— А это моё медицинское мнение.

— Я его не запрашивал.

— Вы вообще редко запрашиваете полезное.

Уиткомб неожиданно улыбнулся.

Совсем чуть-чуть.

На секунду.

И Элиас увидел того профессора, которого помнил раньше.

Рассеянного.

Раздражающе умного.

Способного забыть собственные очки в руке.

Потом лицо снова стало усталым.

Уиткомб посмотрел на Элиаса.

— Сегодня B-114 больше не открывайте.

— Почему?

— Потому что я прошу.

— Недостаточно.

Мерсер слегка поднял брови.

Эвелин посмотрела в сторону, скрывая что-то очень похожее на улыбку.

Уиткомб долго молчал.

Потом кивнул.

— Хорошо.

Он открыл верхний ящик.

Внутри лежал маленький металлический ключ.

Профессор коснулся его.

Не вынул.

— В старом фонде кафедры есть мои материалы по этим текстам.

Элиас выпрямился.

Наконец.

— Какие материалы?

— Наблюдения. Переписка. Несколько предыдущих случаев.

Эвелин перестала дышать так свободно.

Совсем немного.

— Вы покажете их?

— Завтра.

— Почему не сейчас?

Уиткомб посмотрел в ящик.

— Потому что сначала я должен убедиться, что знаю, что именно там лежит.

Элиас нахмурился.

— Вы сами составляли материалы.

— Да.

— Тогда что значит «убедиться»?

Мерсер произнёс:

— Джонатан.

Не предупреждение.

Скорее просьба.

Уиткомб закрыл ящик.

— Завтра вы получите один твёрдый ответ, Вейл. Возможно, больше.

— На какой вопрос?

Профессор поднял взгляд.

— На вопрос, первая ли это рукопись, которая вела себя таким образом.

Элиас замолчал.

Это уже было чем-то.

Не намёком.

Фактом.

— Не первая?

— Нет.

Эвелин спросила:

— А люди?

Уиткомб посмотрел на неё.

Что-то изменилось в его лице.

— Завтра.

Она сжала пальцы на папке.

Но не стала давить.

Профессор продолжил:

— До тех пор не копируйте B-114 целиком. Не отдавайте текст машинистке. Не делайте фотокопий новых страниц.

— Это основано на наблюдении? — спросил Элиас.

Уиткомб помолчал.

— Частично.

— А остальное?

— На страхе.

Честность снова прозвучала страшнее загадки.

Мерсер сказал:

— Не распространять материал с неизвестными свойствами до проверки — в любом случае разумно.

Так формулировка сразу стала приемлемее.

Элиас кивнул.

— Хорошо.

Уиткомб посмотрел сначала на него.

Потом на Эвелин.

— И ещё.

Они ждали.

— Пока не оставайтесь с этим поодиночке.

Эвелин подняла брови.

— Но вместе тоже нельзя.

Уиткомб закрыл глаза.

— Я не сказал «нельзя».

— Вы испугались, когда узнали, что мы читали рядом.

Он не ответил.

— Значит?

Профессор медленно выдохнул.

— Значит, я видел случаи, когда одиночество делало хуже.

Пауза.

— И случаи, когда присутствие другого человека не помогало.

— Почему?

Уиткомб открыл глаза.

— Вот этого я не знаю.

Тишина.

Никто больше не спросил.

Мерсер догнал их на лестнице.

— Доктор Мур.

Эвелин остановилась.

Элиас тоже.

Мерсер прикрыл за собой дверь коридора.

— Не принимайте сегодняшнее состояние Джонатана за точную карту происходящего.

— Соль? — спросила Эвелин.

Мерсер вздохнул.

— В том числе.

— Зеркало?

— И его.

— Он давно так?

— Нет.

Слишком быстро.

Мерсер поправил:

— Не всегда.

Элиас посмотрел вверх, туда, где остался кабинет.

— Вы считаете, что он болен?

— Я считаю, что он очень долго чего-то боится и почти не спит.

— Это не одно и то же.

— Нет.

Мерсер повернулся к нему.

— И я намеренно не говорю, что он неправ во всём.

Элиас ждал.

— Страх редко улучшает методологию. Но иногда у страха действительно есть причина.

Это было трудно оспорить.

Эвелин всё это время смотрела на Мерсера.

И вдруг спросила:

— Вы знали мою сестру?

Мерсер перестал двигаться.

Этого хватило для ответа ещё до слов.

— Эвелин…

— Да или нет?

Он смотрел на неё несколько секунд.

— Да.

Папка в её руках чуть прогнулась.

— Через Уиткомба?

— Да.

— Почему?

Мерсер перевёл взгляд на Элиаса.

Эвелин сказала:

— Он может слышать.

Элиас не двинулся.

Не спросил, уверена ли она.

Мерсер немного помолчал.

— Ваша сестра обращалась ко мне как к врачу.

Лицо Эвелин осталось спокойным.

Настолько, что Элиасу это не понравилось.

— С чем?

— Это не мой секрет.

— Она умерла.

— От этого он не перестал принадлежать ей.

Эвелин смотрела на него.

Долго.

Потом кивнула.

— Хорошо.

Ни возмущения.

Ни попытки заставить.

Просто:

— Хорошо.

Мерсер мягче добавил:

— Мне жаль.

— Я знаю.

Она повернулась к лестнице.

Элиас сделал шаг следом.

Мерсер негромко сказал:

— Вейл.

Он остановился.

— Да?

— Не пытайтесь сегодня получить от неё остальную историю.

Элиас посмотрел на него.

— Я не собирался.

Мерсер кивнул.

Элиас уже повернулся, когда вспомнил.

— Доктор Мерсер.

— Да?

— То, что вы сказали о памяти.

Мерсер ждал.

— Вы действительно считаете, что содержание можно сохранить отдельно от чувства?

Он задумался.

Не над тем, что ответить.

Скорее над тем, сколько сказать.

— Иногда человеку было бы легче жить, если бы память сохраняла событие, но не всю эмоциональную силу, которую оно продолжает иметь над ним.

— Это возможно?

Мерсер слегка улыбнулся.

— К счастью или к сожалению, пока мы этого не умеем достаточно хорошо.

Он вернулся в коридор.

Элиас остался на лестнице.

Слово пока задержалось дольше остальных.

Эвелин ждала этажом ниже.

У высокого окна.

Снаружи снова начинался дождь.

Первые капли лежали на стекле далеко друг от друга.

Элиас остановился рядом.

— Я не знал.

— Теперь знаете.

— Это была Маргарет?

Пауза.

— Да.

Первый раз имя.

Элиас запомнил.

Не записал.

— Она была старше?

— На десять лет.

— И знала Уиткомба.

— Очевидно, лучше, чем я думала.

Эвелин держала папку обеими руками.

— После её смерти я нашла имя Уиткомба среди бумаг.

— Письма?

— Несколько упоминаний.

— Вы спрашивали его?

— Да.

Она усмехнулась.

Но привычной лёгкости в этом не было.

— Он сказал, что некоторые переписки лучше оставить законченными.

Элиас нахмурился.

— Это не ответ.

— Именно это я ему и сказала.

— А он?

— Что иногда отсутствие ответа безопаснее самого ответа.

Элиас посмотрел наверх.

Теперь соль на подоконнике уже не казалась просто странностью старого профессора.

— Вы приходили к нему после смерти сестры?

Эвелин повернула голову.

Элиас понял раньше, чем она успела ответить.

— Простите.

Она ничего не сказала.

— Это было лишнее.

Он посмотрел в окно.

Дождь становился плотнее.

Через несколько секунд Эвелин произнесла:

— Три раза.

Элиас не повернулся сразу.

— Что?

— Я приходила три раза.

Она сама продолжила:

— Первый — спросить о переписке. Второй — потому что решила, что он мне солгал.

— А третий?

Уголок её рта дрогнул.

— Извиниться за второй.

Элиас не улыбнулся.

Эвелин тоже перестала пытаться.

— Он солгал?

Она долго смотрела на дождь.

— Я не знаю.

Это прозвучало тише всего остального.

Элиас посмотрел на папку в её руках.

Потом сказал:

— Завтра он покажет материалы.

— Да.

— Начнём с них.

Эвелин повернулась к нему.

Несколько секунд просто смотрела.

— С них, — повторила она.

Как будто этого решения пока хватало.

Они пошли вниз.

У входа Элиас раскрыл зонт.

Эвелин остановилась.

Проверила сумку.

— Я оставила свой в библиотеке.

— Понятно.

— Вы сейчас осуждаете?

— Нет.

— Вы очень убедительны.

Дождь уже шумел по ступеням.

Элиас чуть сдвинул руку, освобождая место под зонтом.

Эвелин посмотрела.

Потом встала рядом.

И они пошли через двор.

Доктор Мерсер вернулся в кабинет Уиткомба через двадцать минут.

Свёрток из буфета так и лежал нетронутым.

— Вы не поели.

Уиткомб сидел перед закрытым ящиком.

На столе лежал маленький металлический ключ.

— Я занят.

— Это уже обсуждалось.

Мерсер взял второй стул.

Придвинул на несколько дюймов.

— Оставь.

Рука остановилась на спинке.

— Джонатан.

— Пожалуйста.

Мерсер несколько секунд смотрел на него.

Потом сел там, где стул стоял прежде.

Между ними осталось слишком много места для обычного разговора.

— Они уже столкнулись с изменением записи, — сказал Уиткомб.

— Да.

— Вейл услышал её стук после ухода.

— Он так сказал.

— А потом его собственным почерком появилась новая фраза.

Мерсер снял очки.

— Я слышал.

— Ты всё ещё будешь называть это эффектом?

— Пока у меня нет причины называть это существом.

Уиткомб устало усмехнулся.

— Тебе всегда нравилось слово «пока».

— А тебе в последнее время слишком нравится слово «никогда».

Они замолчали.

За серой тканью на стене тихо щёлкнуло.

Будто остывающее стекло.

Оба одновременно посмотрели туда.

Мерсер первым отвёл глаза.

— Старое зеркало.

— Конечно.

— Джонатан.

— Я сказал «конечно».

Уиткомб взял ключ.

Повертел между пальцами.

— Завтра я покажу им коробку.

— Какую часть?

— Ту, которая касается прежних случаев.

Мерсер смотрел на него внимательнее.

— Всех?

— Нет.

— Почему?

Уиткомб не ответил.

— Из-за неё?

Пальцы на ключе остановились.

— Не говори.

Мерсер прикрыл глаза.

— Эвелин уже спрашивает.

— Я знаю.

— И имеет право.

— На часть.

— Ты опять решаешь это за неё.

Уиткомб поднял голову.

Взгляд стал жёстким.

— Я пытаюсь не повторить ошибку.

— Какую именно? У тебя накопилось несколько.

Слова прозвучали резко.

Мерсер сразу пожалел.

По лицу было видно.

Уиткомб только устало опустил взгляд.

— Да.

Это тихое согласие оказалось хуже спора.

Мерсер поднялся.

— Я вернусь вечером.

— Не нужно.

— Хорошо.

Он взялся за ручку.

Уиткомб сказал:

— Адриан.

Мерсер остановился.

— Если завтра я попрошу тебя забрать коробку…

Пауза.

— Не отдавай её мне.

Мерсер медленно повернулся.

— Какую коробку?

Уиткомб посмотрел на него.

— Именно.

Несколько секунд никто не двигался.

— Вам нужно поспать, — сказал Мерсер.

— Да.

— Хотя бы попробовать.

— Попробую.

Это было не обещание.

Мерсер понял.

И ушёл.

Дверь закрылась.

Уиткомб остался один.

Большой кабинет снова стал очень тихим.

Он сидел неподвижно.

Потом из коридора раздался женский голос.

— Профессор?

Уиткомб закрыл глаза.

Не ответил.

— Это я.

Голос был Эвелин.

Совершенно точный.

Даже маленькая хрипотца после долгого разговора.

Уиткомб медленно сжал ключ.

— Я всё-таки хотела спросить.

Он не шевельнулся.

Тишина.

Потом:

— Вы ведь знаете, зачем она вам писала.

Уиткомб перестал дышать.

Всего на несколько секунд.

За дверью больше ничего не было.

Ни шагов.

Ни шороха одежды.

Ни удаляющегося голоса.

Он открыл глаза.

Посмотрел на второй стул.

На пустое пространство между ним и собственным.

И не решился придвинуть его ближе.

Глава 4. Имя в чужом деле

На следующее утро Эвелин пришла первой.

Элиас понял это ещё до того, как добрался до закрытого фонда.

В соседней комнате горела лампа.

Он остановился у двери.

Посмотрел на часы.

Восемь двадцать три.

Официально читальная комната открывалась в половине девятого.

Неофициально доктор Мур, судя по всему, уже начала относиться к университетскому распорядку как к интересной, но необязательной системе рекомендаций.

Элиас заглянул внутрь.

Эвелин сидела за столом Беатрис Харлоу.

Перед ней стояла чашка кофе.

Сама Беатрис перебирала утреннюю почту и выглядела человеком, который давно перестал удивляться тому, как именно другие люди усложняют ей рабочий день.

— Доброе утро, — сказала Эвелин.

— Вы рано.

— Наблюдательны.

Беатрис не подняла головы.

— Она пришла в восемь семь.

— Восемь девять.

— Если человек появляется до начала рабочего дня, две минуты перестают быть исторически значимыми.

Эвелин посмотрела на Элиаса.

— Вот видите, не все библиотекари такие.

— Какие?

— Вы знаете.

— Нет.

— Это тоже очень библиотечный ответ.

Элиас снял пальто.

На вешалке уже висело её.

Сухое.

Значит, сегодня она не шла под дождём.

Почему-то эта деталь успокоила его больше, чем должна была.

— Профессор Уиткомб обещал материалы утром, — сказала Эвелин.

— Помню.

Она сделала глоток кофе.

Тонкие тени под глазами почти исчезали в боковом свете.

Почти.

Элиас не спросил, сколько она спала.

Беатрис протянула ему конверт.

— Северный корпус.

На лицевой стороне стояло:

Мистеру Элиасу Вейлу.

Почерк Уиткомба.

Элиас вскрыл конверт.

Внутри лежал один лист.

Прошу прийти к десяти.

J. Whitcomb

Больше ничего.

Эвелин поднялась и прочла через его плечо.

Не касаясь.

— Значит, «утром» всё-таки означает десять.

— Десять и есть утро.

— Для человека, который в восемь сорок семь уже проверяет рукописи, это неожиданно широкая трактовка.

Элиас сложил записку.

— У нас полтора часа.

Её взгляд скользнул в сторону закрытого фонда.

— B-114?

Он посмотрел туда же.

Вчера Уиткомб просил не открывать её.

Элиасу не нравилось следовать инструкциям, причин которых он не понимал.

Но ещё меньше ему нравилась мысль открыть рукопись просто ради доказательства, что никто не имеет права его останавливать.

— Нет.

Эвелин не возразила.

— Тогда?

Элиас достал журнал поступлений.

— Семья Уэйт.

— Происхождение рукописи.

— Да.

— Вы собирались изучать это без меня.

— Я собирался работать.

— Очень убедительная формулировка.

Она перенесла кофе подальше от документов и села напротив.

На стул, который ещё три дня назад был просто одним из двух служебных.

Элиас открыл журнал.

Фамилии были удобнее ожидания.

По крайней мере, фамилии пока не разговаривали чужими голосами.

Семья Уэйт оказалась почти разочаровывающе обычной.

Два поколения судовладельцев.

Дом севернее Аркхема.

Несколько торговых предприятий.

Брак с семьёй из Иннсмута, не продержавшийся и десяти лет.

Один банкрот.

Один человек, исчезнувший в море.

Ничего такого, чего нельзя было встретить ещё в нескольких десятках старых новоанглийских семей.

— Мне нравится, — сказала Эвелин.

— Что именно?

— Когда история не пытается немедленно нас убить.

Элиас перевернул страницу.

— Пока у нас нет оснований считать, что кто-то пытался.

— Не портите момент.

B-114 входила в собрание из девятнадцати единиц.

Большая часть была окончательно описана профессором Лэнгли в 1904 году.

Две рукописи значились утраченными ещё до каталогизации.

Три пострадали при пожаре в прежнем хранилище.

Остальные распределили между фондами.

— Вот, — сказала Эвелин.

Элиас посмотрел.

Одна из записей содержала помету:

Некоторые тексты происхождения не установлено.

— Ничего необычного.

— Я знаю.

— Тогда?

Она провела ногтем по краю собственного блокнота.

— Три дня назад я бы вам поверила.

Элиас не нашёл ответа.

Это было справедливо.

В девять двенадцать Беатрис принесла чай.

Один.

Поставила перед Элиасом.

Эвелин посмотрела сначала на чашку.

Потом на неё.

— А мне?

— Вы уже пьёте кофе.

— Это дискриминация.

— Это экономия.

— Мне нравится ваша честность.

— Она пройдёт.

Беатрис ушла.

Эвелин проследила за ней взглядом.

— Мне действительно нравится эта женщина.

— Не говорите ей.

— Почему?

— Она привыкнет.

Эвелин рассмеялась.

Негромко.

Шутки сегодня появлялись реже.

И исчезали быстрее.

В без четверти десять она сама закрыла блокнот.

— Пойдём?

Элиас посмотрел на часы.

— Ещё рано.

— Четырнадцать минут.

— До северного корпуса семь.

Она повернула голову.

— Вчера было восемь.

— Вы остановились возле окна.

Пауза.

Элиас понял, что запомнил это слишком точно.

Эвелин медленно убрала карандаш.

— Семь, значит.

Он закрыл журнал.

— Возможно, восемь.

— Спасибо.

Ни один не уточнил, за что.

Сегодня дверь кабинета Уиткомба была приоткрыта.

Место секретаря пустовало.

На столе лежала записка:

В архиве. Профессор ждёт.

Элиас постучал.

— Войдите.

Кабинет почти не изменился.

Серая ткань закрывала зеркало.

Тонкая полоса соли лежала на подоконнике.

Стулья стояли далеко друг от друга.

Но на столе появилась архивная коробка.

Небольшая.

Серая.

Перевязанная тесёмкой.

Уиткомб сидел перед ней.

За ночь он будто постарел ещё на несколько лет.

Галстук был завязан чуть неровно.

Мелочь.

Но вчера всё в нём было настолько болезненно точным, что сегодня эта неровность бросалась в глаза.

— Вы пришли.

— Вы просили, — сказал Элиас.

Эвелин села на дальний стул.

Уиткомб положил ладонь на коробку.

— Прежде чем вы это увидите, я должен исправить кое-что из вчерашнего разговора.

— Что именно? — спросила Эвелин.

— Я сказал, что ваша сестра знала меня.

Пауза.

— Это слишком мало.

Эвелин смотрела на него.

— Я уже догадалась.

— Нет.

Уиткомб взялся за тесёмку.

— Боюсь, что нет.

Он развязал узел.

Поднял крышку.

Внутри стояло семь папок.

Каждая отдельно.

Ни одна не касалась соседней.

Элиас прочёл карточки.

HARROW, E.

KEENE, THOMAS.

WARD, R.

Потом увидел следующую.

MOORE, MARGARET.

Эвелин перестала дышать.

Всего на секунду.

Имя было написано полностью.

Не инициалы.

Не случайная фамилия на полях.

Не упоминание в чужой переписке.

Отдельное дело.

Уиткомб вынул папку.

Положил на стол.

— Ваша сестра участвовала в моём исследовании.

Эвелин не отрывала взгляда от карточки.

— Каком?

— Того же явления, с которым сейчас столкнулись вы.

Никакого «возможно».

Никакого предположения.

Факт.

Эвелин подняла глаза.

— Когда?

— Первое письмо она прислала мне в октябре двадцать третьего.

— За два года до смерти.

— Да.

— Что было в письме?

— Она описывала текст, который каждый раз читала немного иначе.

Элиас почувствовал знакомое напряжение в плечах.

Эвелин спросила:

— С разомкнутым кругом?

— Он появился позже.

— Где она взяла текст?

— Копия письма из частного исторического собрания. Она работала с ним по другому вопросу.

— И решила написать вам.

— После третьего изменения.

Эвелин посмотрела на папку.

— Она никогда мне не говорила.

Уиткомб молчал.

— Никогда.

— Я знаю.

Теперь она посмотрела прямо на него.

— Откуда вы знаете, что она мне рассказывала?

Он не отвёл глаз.

— Потому что просила вас не посвящать.

Эвелин выпрямилась.

— Что?

Уиткомб открыл папку.

Первый лист был датирован четырнадцатым октября 1923 года.

Под текстом стояла подпись.

Маргарет Мур.

— Это было её условием, — сказал он.

Эвелин не взяла документ.

— Почему?

— Она боялась, что происходящее каким-то образом связано с передачей текстов и контактом между людьми.

— Она боялась втянуть меня.

— Да.

— И вы согласились.

— Да.

— А после её смерти?

Уиткомб опустил глаза.

— Это другой вопрос.

— Нет.

Голос Эвелин остался тихим.

— Это именно тот же вопрос.

Она смотрела на папку.

— Пока она была жива, это было её решение.

Пауза.

— После?

Уиткомб медленно провёл пальцем по краю документа.

— После я решил, что вам безопаснее не знать.

— Вы.

— Да.

— Решили.

— Да.

— Не спросив меня.

Уиткомб поднял взгляд.

— Да.

Эвелин откинулась на спинку.

Будто между ней и столом внезапно понадобилось больше воздуха.

Элиас ничего не делал.

Не приближал стул.

Не спрашивал.

Уиткомб сказал:

— Я испугался повторения.

— Чего?

— Я тогда не понимал достаточно, чтобы ответить точно.

— А сейчас?

Он посмотрел на семь папок.

— Сейчас понимаю, что страх не давал мне права решать всё остальное за вас.

Эвелин замерла.

Вероятно, ожидала объяснений.

Защиты.

Долгих аргументов о том, как всё делалось ради её блага.

Уиткомб не дал ни одного.

— Вы ошиблись, — сказала она.

— Да.

— Не «возможно»?

Профессор чуть прикрыл глаза.

— Нет. В этом — нет.

Эвелин отвернулась к закрытому зеркалу.

Уиткомб продолжил:

— Я должен был хотя бы сообщить, что материалы существуют. Не обязательно отдавать их. Не обязательно нарушать её условия. Но сказать.

Эвелин медленно кивнула.

— Да.

— Простите.

Она долго ничего не отвечала.

Потом:

— Я пока не знаю, что с этим делать.

— Не обязаны знать сейчас.

Эвелин снова посмотрела на папку.

— Покажите то, что относится к исследованию.

Уиткомб кивнул.

— Остальное останется закрытым.

— Остальное её?

— Да.

— Хорошо.

Он открыл дело.

Маргарет сначала существовала в документах почти так же, как любой другой исследователь.

Дата.

Место.

Условия наблюдения.

Формулировка.

Повторная проверка.

И только потом между строчками начал проступать человек.

Эвелин взяла второй лист.

Почерк был узким и ровным.

21 октября 1923.

Сегодня предложение на полях снова выглядело иначе.

Я переписала его до второго чтения.

После второго чтения мой собственный лист соответствовал новому варианту.

Я не могу доказать, что первый существовал.

Эвелин перечитала.

— Это её почерк.

— Да, — сказал Уиткомб.

Она провела пальцем над строками.

Не касаясь бумаги.

Так же, как три дня назад над фотокопией B-114.

— Она тоже всё записывала.

— Очень подробно.

Эвелин почти улыбнулась.

— Конечно.

Через несколько страниц:

— Она нумеровала даже вопросы.

Уиткомб посмотрел.

— Да.

— Конечно.

В этих двух словах Маргарет вдруг стала живее.

Не сестрой из чужого рассказа.

Не пациенткой.

Не умершей женщиной.

Человеком, который, как Эвелин, не мог оставить непонятную вещь непроверенной.

Уиткомб перевернул страницу.

— В конце ноября я предложил прекратить работу.

— Она отказалась.

Это не был вопрос.

— Да.

— Конечно.

Теперь улыбка появилась и исчезла почти сразу.

Уиткомб посмотрел на неё мягче.

— Она была очень хорошим наблюдателем.

— Была.

— Я не рассматривал её как пациентку.

Эвелин подняла голову.

— Мерсер рассматривал.

— Позже.

— Почему?

— Из-за бессонницы.

— Только?

Пауза.

— Сначала.

Эвелин смотрела на него.

— А потом?

— Это относится уже не только к исследованию.

— Но связано с ним.

— Да.

— Тогда я должна…

— Нет.

Слово прозвучало без резкости.

Уиткомб положил ладонь на закрытую часть папки.

— Здесь есть её медицинские жалобы. Личные записи. Вещи, которые она не предназначала для вас.

— Она умерла.

Уиткомб ответил почти теми же словами, что вчера Мерсер:

— От этого они не перестали быть её словами.

Эвелин закрыла глаза.

На секунду.

Потом открыла.

— Вы с доктором Мерсером договорились?

Уиткомб неожиданно усмехнулся.

— Нет.

— Жаль.

Она отодвинула папку от себя.

Не далеко.

Просто достаточно.

— Хорошо. Только исследование.

Уиткомб кивнул.

Никакого облегчения победителя.

Скорее благодарность.

Следующие страницы не менялись.

Ни одна буква.

Чернила оставались там, где их оставила Маргарет.

Даты не сдвигались.

Подписи не исчезали.

И именно поэтому Эвелин читала всё до конца.

В ноябре Маргарет несколько раз замечала новые варианты одной и той же строки.

В декабре увидела разомкнутый круг в книге, которую до этого уже изучала.

В январе изменения начали появляться и в её собственных заметках.

А третьего февраля она записала:

Около одиннадцати вечера услышала Эви в коридоре.

Она сказала: «Мэг, открой».

Я знала, что Эвелин в Бостоне.

Эвелин перестала читать.

Элиас увидел только дату.

— Что?

Она протянула ему лист.

Он прочёл.

Потом ещё раз.

— Она никогда не называла меня Эвелин дома, — сказала Эвелин.

Уиткомб нахмурился.

— Что?

— Маргарет.

Она коснулась пальцем строки.

— Для неё я всегда была Эви.

Пауза.

— А я называла её Мэг.

Уиткомб ничего не сказал.

Элиас почувствовал холод между лопатками.

Не потому, что голос знал имя.

Имя можно найти.

Записать.

Прочитать.

Он знал правильную форму близости.

— Она открыла? — спросила Эвелин.

— Нет.

— Почему?

— К этому времени я уже предупреждал её о слуховых явлениях в предыдущих случаях.

Элиас посмотрел на остальные папки.

— То есть голоса появились не у неё первой.

— Нет.

— И не B-114 была первым текстом.

— Нет.

Элиас перевёл взгляд на семь дел.

— Все работали с одной коллекцией?

— Нет.

— Одним языком?

— Нет.

— Одним автором?

— Нет.

— Тогда что связывает случаи?

Уиткомб указал на маленький рисунок в поле.

Разомкнутый круг.

— Это.

— Только знак?

— И последовательность.

Элиас ждал.

Уиткомб говорил медленно.

Не как человек, читающий правило.

Как человек, слишком много раз пытавшийся сложить из отдельных наблюдений один порядок.

— Сначала меняется текст.

Элиас вспомнил сорок седьмой лист.

— Потом запись о тексте.

Блокнот Эвелин.

Его карточка.

— Потом появляется голос.

Никто не пошевелился.

— А дальше? — спросила Эвелин.

Уиткомб посмотрел на документы.

— Дальше случаи начинают различаться.

— Почему?

— Не знаю.

— Что происходило с Маргарет?

Он задержал взгляд на ней.

— Стало хуже.

Эвелин кивнула.

Как будто услышала цифру, которую давно боялась увидеть в расчётах.

Только пальцы сжали край листа.

Дверь открылась ближе к полудню.

Мерсер остановился на пороге.

Сегодня без свёртка из буфета.

Увидел коробку.

Папку.

Эвелин.

— Джонатан.

Уиткомб не поднял головы.

— Я показываю только материалы исследования.

— До какого периода?

— Начало февраля.

Эвелин посмотрела на Мерсера.

— Почему именно начало февраля?

Он не ответил сразу.

— Потому что дальше документы всё меньше являются исследовательскими и всё больше относятся к состоянию вашей сестры.

Она подняла лист.

— Это её почерк.

— Да.

— Её наблюдения.

— Да.

— Её слова.

Мерсер посмотрел на бумагу.

Потом на неё.

— Да.

— Значит, её голос.

— Нет.

Ответ остановил её.

Мерсер подошёл ближе.

— Это документ, Эвелин.

— Я вижу.

— Документ может хранить след человека очень точно.

Пауза.

— И всё равно не быть человеком.

Она долго смотрела на него.

— Очень удобный день, чтобы напомнить.

— Знаю.

— Нет.

Она положила лист.

— Не знаете.

Мерсер принял это без защиты.

— Возможно.

Уиткомб тихо произнёс:

— Адриан.

— Я не спорю.

Мерсер перевёл взгляд на него.

— Вы спали?

— Немного.

— Сколько?

— Достаточно.

Мерсер подождал.

Уиткомб сдался первым:

— Три часа.

— И решили провести утро за этим.

— Я обещал.

— Можно было перенести.

Уиткомб посмотрел на Эвелин.

— Нет.

Она спросила:

— Почему?

Он провёл рукой по серой коробке.

— Потому что я уже слишком долго переносил.

На этот раз Эвелин ничего не сказала.

Перед тем как закрыть дело, Уиткомб оставил на столе один лист.

Тот самый.

С голосом Эвелин.

— Это можете забрать.

— Почему только его? — спросила она.

— Он напрямую относится к тому, что происходит сейчас.

— Остальное?

— Останется здесь.

Эвелин посмотрела на папку.

Потом на него.

— Хорошо.

Элиас взял лист.

Уиткомб сразу сказал:

— Не копируйте без необходимости.

— Почему?

— В двух прежних случаях после копирования проявления усиливались.

Элиас остановился.

— Насколько уверена связь?

— Не уверен.

— Тогда это может быть совпадением.

— Может.

— Но вы всё равно запрещаете.

— Рекомендую.

— Вчера запрещали.

Уиткомб едва заметно улыбнулся.

— Сегодня я спал три часа.

Мерсер выдохнул через нос.

Эвелин тоже почти улыбнулась.

Уиткомб закрыл папку Маргарет.

Потом достал из ящика небольшую карточку.

На ней стояло:

C-19/Black.

Элиас нахмурился.

— Что это?

— Наиболее полный текст, который мне удалось найти по этому явлению.

— Рукопись?

— Да.

— Из какой коллекции?

— Ни из какой официальной.

— Так не бывает.

— Знаю.

Элиас взял карточку.

Только карточку.

— Где она?

— В служебном сейфе.

— Что в ней?

Уиткомб посмотрел на разомкнутый круг на одном из листов.

— Тот же знак.

— И всё?

— Нет.

Пауза.

— Несколько фрагментов, которые, вероятно, описывают сам принцип происходящего.

Эвелин чуть подалась вперёд.

— На каком языке?

— Именно это и является проблемой.

— Вы не определили?

— Определил отдельные элементы. Не синтаксис.

— Можно посмотреть?

— Завтра.

Она закрыла глаза.

— Конечно.

Уиткомб посмотрел на неё.

— Доктор Мур.

— Я ничего не сказала.

— Это становится всё тревожнее.

На секунду в комнате стало почти тепло.

Потом Уиткомб продолжил:

— Есть одна фраза, которую я несколько месяцев не могу перевести уверенно.

Элиас спросил:

— О чём?

Уиткомб провёл ногтем по краю карточки.

— О том, что находится между двумя людьми.

Эвелин смотрела на него.

— Между двумя чем?

— Именно.

Он убрал карточку обратно.

— Завтра.

На этот раз никто не спорил.

В библиотеку они вернулись после полудня.

Лист Маргарет лежал в папке Элиаса.

Эвелин сама попросила положить его туда.

Он не спросил почему.

В закрытом фонде она села на свой стул.

Не открыла блокнот.

Не сняла перчатки сразу.

Просто сидела.

Элиас подготовил новый конверт.

Поставил дату.

Написал:

M. Moore. Наблюдение от 3.02.24.

Задержал карандаш.

Потом закрыл конверт.

Отдельной каталожной карточки не сделал.

— Вы не написали полное имя, — сказала Эвелин.

— Инициалов достаточно.

— Для каталога?

Элиас посмотрел на конверт.

— Это пока не каталог.

Она кивнула.

— Понятно.

Он убрал документ.

Закрыл ящик.

Потом сел.

Несколько секунд они молчали.

— Хотите чай?

Эвелин подняла голову.

— Это допрос?

— Нет.

— Тогда хочу.

Элиас ушёл в соседнюю комнату.

Вернулся с двумя чашками.

Одну поставил перед ней.

Эвелин посмотрела сначала на чай.

Потом на чашку.

— У вас появилась вторая?

— Она всегда была.

— Я её не видела.

— Стояла в шкафу.

— Почему?

— Не использовалась.

Эвелин обхватила чашку ладонями.

— Логично.

Он сел напротив.

На этот раз молчание не требовало содержания.

Не было необходимости говорить о Маргарет только потому, что её имя теперь лежало в металлическом ящике.

Через некоторое время Эвелин сама произнесла:

— Она действительно могла ничего мне не рассказать.

Элиас ждал.

— Это похоже на неё.

Большой палец медленно прошёл по краю чашки.

— После родителей она слишком долго решала, что мне нужно знать.

Пауза.

— Иногда была права.

Ещё одна.

— Иногда я её за это ненавидела.

Элиас ничего не сказал.

— А когда она заболела, я…

Эвелин остановилась.

Вот новая дверь.

Он увидел её.

И не шагнул.

Она подняла глаза.

— Вы действительно не спросите?

— Нет.

— Очень неудобная черта.

— Почему?

— Тогда мне самой приходится решать, хочу ли я говорить.

Элиас посмотрел на чашку.

— Это кажется разумным.

Эвелин почти усмехнулась.

— Конечно.

Потом стала серьёзной.

— Не сегодня.

— Хорошо.

Она кивнула.

Плечи немного опустились.

И они допили чай.

После трёх они просмотрели опись остальных дел.

Без подробностей.

Пять случаев удалось подтвердить достаточно уверенно.

Самый ранний относился к 1913 году.

В разных сочетаниях повторялись уже знакомые вещи:

изменение текста;

исправленная запись;

чужой голос;

разомкнутый круг.

Ничего нового.

Именно это оказалось важным.

Явление существовало задолго до Маргарет.

B-114 была только одной дверью.

К половине шестого Элиас закрыл последний журнал.

Эвелин потянулась и посмотрела на окно.

За стеклом начинало темнеть.

— Мы сегодня удивительно долго не столкнулись ни с чем невозможным.

— Не нужно провоцировать.

— Вы суеверны?

— Нет.

— Очень убедительно.

В соседней комнате зазвонил телефон.

Один раз.

Потом второй.

Беатрис сняла трубку.

Они услышали её голос.

Сначала обычный.

Потом слишком тихий.

Через несколько секунд она появилась в дверях.

На ней не было привычного выражения спокойного раздражения.

Она держала пальто в руках.

— Вейл.

Элиас встал.

— Что случилось?

Беатрис посмотрела на Эвелин.

Потом обратно.

— Мне нужно в северный корпус.

— Зачем?

Она сжала пальцами ворот пальто.

— Профессор Уиткомб просил меня прийти к нему в шесть.

Элиас посмотрел на часы.

Без девяти.

— Сегодня?

— Записку прислал после обеда.

— Почему вам?

Беатрис покачала головой.

— Не знаю.

На секунду замолчала.

— Но мне кажется, вам лучше пойти со мной.

Эвелин уже вставала.

До северного корпуса они дошли чуть раньше шести.

Мерсер стоял возле кафедры.

Увидев их, нахмурился.

— Что случилось?

Беатрис показала записку.

— Он попросил меня прийти.

Мерсер прочёл.

Совсем коротко:

Мисс Харлоу. Прошу быть у кабинета в шесть. Это важно.

Уиткомб.

Мерсер постучал.

— Джонатан?

Тишина.

Беатрис сказала:

— Ещё рано.

Они подождали.

Часы в конце коридора пробили шесть.

Беатрис подошла к двери.

Постучала.

— Профессор?

Изнутри почти сразу ответили:

— Кто?

Голос Уиткомба.

Элиас почувствовал, как Эвелин рядом замерла.

Беатрис посмотрела на Мерсера.

— Это я. Харлоу.

Тишина.

Потом:

— Уходите.

Она нахмурилась.

— Вы сами просили меня прийти.

— Я знаю.

— Вам нужна помощь?

Пауза.

Дольше, чем должна была.

— Нет.

Беатрис коснулась дверной ручки.

Заперто.

— Профессор?

Изнутри уже тише:

— Пожалуйста, уходите.

Она обернулась.

Мерсер подошёл ближе.

— Джонатан, откройте дверь.

Никакого ответа.

— Это Адриан.

Тишина.

Мерсер постучал сильнее.

— Джонатан.

Из кабинета донёсся глухой звук.

Будто что-то упало.

Беатрис побледнела.

— Я сейчас приведу смотрителя.

Она ушла почти бегом.

Элиас остался у двери.

Эвелин рядом.

Мерсер снова назвал Уиткомба.

Никто не ответил.

Через несколько минут Беатрис вернулась со смотрителем и одним из университетских служащих.

Замок пришлось ломать.

Дерево треснуло со второго удара.

Дверь распахнулась.

Мерсер вошёл первым.

Остановился.

— Не заходите.

Беатрис уже была за его плечом.

— Что…

Мерсер опустился на колени.

Элиас ничего не видел из-за двери.

Только его спину.

Потом Мерсер снял пиджак.

Положил на пол.

— Джонатан.

Не ответ.

Беатрис схватилась за дверной косяк.

— Я должна была…

Она оборвала себя.

Эвелин посмотрела на неё.

— Что?

Беатрис не отрывала взгляда от комнаты.

— Когда он сказал уходить…

Её голос стал совсем тихим.

— Я почти ушла.

Пауза.

— Если бы вы не пришли, я бы ушла.

Эвелин ничего не сказала.

Беатрис закрыла глаза.

— Он просил прийти. А потом велел уйти.

Элиас почувствовал неприятное узнавание.

Просьба.

Потом отступление.

Человек, который решает, что безопаснее будет без другого.

Внутри Мерсер медленно поднялся.

Лицо изменилось.

Этого хватило.

Беатрис прошептала:

— Нет.

Мерсер подошёл к двери.

— Мне жаль.

Она не ответила.

Эвелин спросила:

— Он мёртв?

Мерсер кивнул.

— Да.

В кабинет их впустили только через несколько минут.

Мерсер настоял, чтобы никто ничего не трогал до прихода университетского врача и полиции.

Комната выглядела почти так же, как утром.

Чашка.

Папки.

Соль.

Серая ткань.

Два стула.

Большое пустое пространство между ними.

Только Уиткомб больше не сидел за столом.

Он лежал возле двери.

На боку.

Одна рука была вытянута вперёд.

Пальцы почти касались порога.

Будто в последние секунды он пытался добраться именно сюда.

Элиас остановился.

На полу вокруг стола была проведена меловая линия.

Круг.

Почти замкнутый.

Разрыв находился со стороны двери.

Уиткомб лежал за его пределами.

Мерсер стоял возле тела.

— Сердце, вероятнее всего.

— Вы уверены? — спросил Элиас.

— Нет.

Мерсер устало посмотрел на него.

— Поэтому я сказал «вероятнее всего».

Никаких видимых повреждений.

Никакой крови.

Только человек возле двери.

Элиас перевёл взгляд на стол.

Серая коробка с материалами осталась там.

Закрытая.

Рядом лежал маленький металлический ключ.

А дверца служебного сейфа возле книжного шкафа была открыта.

Пусто.

Элиас подошёл ближе.

— C-19.

Мерсер повернулся.

— Что?

— Чёрная рукопись.

Эвелин посмотрела на сейф.

— Уиткомб сказал, что она здесь.

Мерсер подошёл.

Заглянул внутрь.

Только две пустые полки.

— Вы её видели?

— Нет, — сказал Элиас.

— Только карточку, — добавила Эвелин.

Мерсер провёл рукой по лицу.

— Значит, мы знаем, что он сказал, будто она здесь.

Элиас посмотрел на него.

Даже сейчас эта разница имела значение.

— Да.

Беатрис всё ещё стояла у двери.

Не входила дальше.

— Он никого не впускал сегодня после вас, — сказала она.

Мерсер обернулся.

— Вы уверены?

— Секретарь видел его после обеда. Потом ушёл в архив. Я спросила.

— Окно?

Элиас посмотрел.

Закрыто.

Защёлка на месте.

Снаружи второй этаж.

Соль по подоконнику почти не нарушена.

Эвелин медленно обошла край меловой линии.

Не переступила.

— Элиас.

Он подошёл.

Между ножкой стола и ковром виднелась узкая полоска бумаги.

Тёмная.

Почти чёрная от чернил.

Элиас присел.

Не коснулся.

Почерк Уиткомба.

Но неровный.

Слова написаны с таким нажимом, что перо местами прорвало бумагу.

Он прочитал.

Один раз.

Потом ещё.

— Что там? — спросила Эвелин.

Элиас выпрямился.

— «Не дайте ему увидеть вас порознь».

Никто не ответил.

Мерсер нахмурился.

— Кому — ему?

— Не знаю.

Эвелин смотрела на полоску.

— Это из C-19?

— Возможно.

Элиас сам услышал собственное слово.

Сегодня оно прозвучало не как осторожность.

Как признание.

Он посмотрел на тело Уиткомба.

На разрыв в круге.

На дверь.

Беатрис тихо сказала:

— Он вышел из него.

Элиас повернулся.

Она смотрела на меловую линию.

— Когда я стучала, он был жив.

— Откуда вы знаете, где он находился? — спросил Мерсер.

— Не знаю.

Она прижала ладонь ко рту.

— Я просто…

Не договорила.

Эвелин подошла к ней.

Не обняла.

Просто остановилась рядом.

Беатрис сказала:

— Он просил меня прийти.

Пауза.

— А когда я пришла, сказал, что я ему не нужна.

Эвелин очень тихо ответила:

— Он не это сказал.

Беатрис посмотрела на неё.

— Сказал уходить.

— Это не всегда одно и то же.

Несколько секунд они молчали.

Эвелин не добавила ничего.

Элиас смотрел на дверь.

Уиткомб сам позвал человека.

Потом не открыл.

В какой-то момент вышел из круга.

Добрался почти до порога.

Слишком поздно.

Или именно потому, что понял слишком поздно.

Элиас снова посмотрел на полоску бумаги.

Не дайте ему увидеть вас порознь.

Потом на Эвелин.

— Сегодня одна не оставайтесь.

Она подняла взгляд.

— Это предложение или инструкция?

Ответ почти пришёл автоматически.

Правило.

Мера предосторожности.

Разумное требование.

Элиас остановился.

— Предложение.

Эвелин смотрела ещё секунду.

— Хорошо.

Потом:

— Вы тоже.

— Хорошо.

На полу между ними лежал разомкнутый круг.

И впервые Элиас не был уверен, что самое опасное место в нём — там, где линия прерывалась.

Глава 5. Не смотрите на меня так

Чёрная рукопись ждала их в библиотеке.

Элиас обнаружил это в восемь семнадцать вечера.

К тому времени университетский врач уже приехал в северный корпус, полиция задала несколько одинаковых вопросов разными словами, а тело профессора Уиткомба увезли.

Беатрис почти всё время молчала.

Только один раз повторила:

— Он сам меня позвал.

Никто не ответил.

Что на это вообще можно было ответить.

Когда они вернулись в библиотеку, на её столе лежал длинный прямоугольный свёрток.

Тёмная бумага.

Серая бечёвка.

Небольшая карточка университетского посыльного:

Доставлено в 17:43.

Адресовано:

Э. Вейлу. Закрытый фонд.

Беатрис остановилась.

— Этого здесь не было, когда я уходила.

Элиас посмотрел на время.

Без семнадцати шесть.

За несколько минут до того, как Уиткомб должен был встретиться с ней.

— Кто принёс?

— Посыльный, очевидно.

— Я вижу.

Беатрис посмотрела на него устало.

— Сегодня мне особенно нравится ваша способность сообщать бесспорное.

Эвелин стояла с другой стороны стола.

Не касалась свёртка.

— Это может быть C-19.

Элиас тоже так думал.

Именно поэтому не торопился развязывать бечёвку.

Беатрис медленно сняла пальто.

Потом словно вспомнила, что собиралась домой.

Положила его на спинку стула.

— Откройте.

— Возможно, лучше утром.

Она посмотрела на него.

— Вейл.

— Что?

— Если я уйду сейчас, то всю ночь буду думать, что внутри.

Эвелин тихо сказала:

— Я тоже.

Элиас посмотрел сначала на одну.

Потом на другую.

— Это плохой аргумент.

— Зато коллективный, — сказала Эвелин.

Он достал нож для бумаги.

Разрезал бечёвку.

Под первым слоем оказался лист плотной вощёной бумаги.

Под ним — ткань.

Чёрная.

Не декоративная.

Просто кусок плотного материала, несколько раз обёрнутый вокруг книги.

Элиас развернул.

Рукопись была меньше B-114.

Толще.

Без названия.

Переплёт настолько тёмный, что зелёный свет настольной лампы почти не отражался от поверхности.

Кожа.

Или материал, слишком похожий на неё.

Элиас решил пока не выяснять.

Между обложкой и тканью лежала записка.

Почерк Уиткомба.

Сегодняшняя дата.

Элиас прочёл вслух:

Вейл.

Передаю C-19 во временное хранение закрытого фонда.

Не заносить в общий каталог до нашего разговора.

Не копировать.

Работать только при втором наблюдателе.

Дж. У.

Ни объяснения.

Ни прощания.

Ничего, что человек написал бы, зная, что через несколько часов умрёт.

Наверное, поэтому записка оказалась особенно тяжёлой.

Беатрис села.

— Значит, он отправил её сам.

— В семнадцать сорок три она уже была здесь, — сказал Элиас.

— Почти за двадцать минут до встречи.

Эвелин посмотрела на рукопись.

— Значит, из сейфа она исчезла не после его смерти.

Элиас кивнул.

Одна загадка стала немного меньше.

Не исчезновение.

Не невозможное перемещение.

Уиткомб сам вынес её из кабинета.

И отправил им.

Беатрис провела ладонью по лицу.

— Зачем тогда оставлять сейф открытым?

Никто не знал.

Элиас взял карточку, лежавшую под запиской.

C-19/Black.

Точно такая же, какую Уиткомб показывал утром.

— Это она, — сказал он.

Эвелин посмотрела на Беатрис.

Та сидела очень прямо.

— Вам нужно домой.

— Я знаю.

Но не встала.

Эвелин подождала.

Потом сказала:

— Мы останемся вдвоём.

Беатрис перевела взгляд на неё.

— Именно это меня почему-то не успокаивает.

— Меня тоже.

— Прекрасно.

Элиас закрыл рукопись тканью.

— Мы только зарегистрируем поступление и уберём её в металлический ящик.

Эвелин повернулась к нему.

— Только?

— Да.

Беатрис усмехнулась.

Совсем без веселья.

— Если через час выяснится, что ваше определение слова «только» отличается от общепринятого, я вернусь и лично внесу исправление в каталог.

— Принято.

Она наконец поднялась.

У двери остановилась.

Посмотрела на них обоих.

— Не разделяйтесь.

Элиас почувствовал, как фраза стала тяжелее после кабинета Уиткомба.

— Не будем, — сказала Эвелин.

Беатрис кивнула.

И ушла.

Через несколько секунд из коридора донеслись её шаги.

Элиас слушал, пока они не стихли.

Эвелин заметила.

Ничего не сказала.

Регистрация заняла четыре минуты.

Осмотр переплёта — ещё семь.

На первой странице не было ничего.

На второй тоже.

На третьей появился разомкнутый круг.

Элиас закрыл книгу.

Эвелин подняла глаза.

— Вы сказали «только зарегистрируем».

— Мы зарегистрировали.

— И?

— Нашли идентифицирующий признак.

— На третьей странице.

— Да.

— Совершенно случайно.

— Не утверждал.

Она посмотрела на рукопись.

Потом на него.

— Вы хотите продолжить.

— Нет.

Пауза.

— Хотите.

— Это не означает, что считаю это разумным.

— Уже лучше.

Он перевёл взгляд на настенные часы.

Без четверти девять.

Главный корпус почти опустел.

Оставались ночной смотритель, несколько сотрудников в административном крыле и дежурный в читальном зале.

Через час закроют и его.

Внутри закрытого фонда было тихо.

Обычная библиотечная тишина.

После последних дней Элиас начал относиться к ней с подозрением.

Эвелин всё ещё смотрела на открытую третью страницу.

— Здесь есть текст.

— Я вижу.

— Он короткий.

— Тоже вижу.

— Возможно, это именно тот фрагмент, о котором говорил Уиткомб.

— Возможно.

Эвелин вздохнула.

— Я когда-нибудь заставлю вас заплатить за это слово.

Элиас снова посмотрел на страницу.

Три строки.

Знак.

Ещё несколько символов ниже.

— Один фрагмент, — сказал он.

— Вы сейчас торгуетесь с собственной осторожностью?

— Уточняю условия.

— Конечно.

Она придвинула стул.

Элиас открыл рукопись.

Язык оказался хуже, чем ожидала Эвелин.

Некоторые слова напоминали позднюю латынь.

Другие — ничего.

Третьи были написаны знаками, похожими на привычный алфавит только до тех пор, пока не начинал смотреть внимательнее.

Через десять минут она сняла очки.

Потёрла переносицу.

— Ненавижу его.

— Уиткомба?

— Текст.

— Это улучшение.

— Нет. Уиткомба тоже немного.

Элиас подвинул лампу ближе.

Эвелин заметила.

На этот раз ничего не сказала.

Она снова наклонилась.

— Вот это слово встречается трижды.

Карандаш остановился над её блокнотом.

Потом она вспомнила.

— Не копировать.

— Можно записывать номер строки.

Она написала только цифру.

— Уиткомб говорил, что фраза описывает то, что находится между двумя людьми.

— Да.

— Возможно, он ошибался.

— Возможно.

Эвелин медленно повернула голову.

Элиас промолчал.

Она вернулась к книге.

Через несколько минут:

— Нет.

— Что?

— Не ошибался.

Она провела пальцем над строкой.

— Здесь есть конструкция для пары.

— «Двое»?

— Скорее «два связанных». Или «два обращённых друг к другу». Не знаю.

— А дальше?

— Вот дальше хуже.

Она записала несколько вариантов на отдельном листе, не копируя оригинальный фрагмент.

оставленное

оставшееся

покинутое

пропущенное

Элиас прочёл.

— Это всё одно слово?

— В этом и проблема.

Эвелин нахмурилась.

— Оно означает что-то, что должно было быть занято, но осталось пустым.

— Место?

— Возможно.

Она тут же посмотрела на него.

— Не начинайте.

Элиас чуть опустил взгляд.

— Не собирался.

Эвелин снова прочла строку.

Очень медленно.

— Что-то вроде…

Пауза.

— Оставленного промежутка.

Элиас посмотрел на разомкнутый круг.

— Промежутка между чем?

Она перешла к следующей строке.

Губы беззвучно повторили символы.

Потом:

— «Оно входит в оставленное между двумя».

Элиас нахмурился.

— Оставленное что?

Эвелин несколько секунд искала.

Перевернула страницу.

Вернулась.

— Здесь этого нет.

— Пропуск?

— Нет. Фраза грамматически закончена.

— Тогда «оставленное» используется как существительное.

— Похоже.

Она смотрела на перевод.

— Оно входит в оставленное между двумя.

Элиас повторил мысленно.

Не понравилось.

— «Оно»?

— Да.

— Что именно?

Эвелин перевернула ещё страницу.

И остановилась.

Там был тот же круг.

Под ним — всего пять слов.

Она не успела прочесть.

Из глубины фонда донёсся звук.

Тихий.

Шорох.

Будто кто-то провёл ладонью по корешкам книг.

Они оба подняли головы.

Шорох прекратился.

Элиас закрыл C-19.

— На сегодня достаточно.

— Согласна.

Слишком быстро.

Это понравилось ему ещё меньше.

Он обернул книгу тканью.

Убрал в металлический ящик.

Повернул ключ.

Один раз.

Эвелин наблюдала.

— Всё?

— Всё.

— Я ожидала внутренней борьбы.

— Она была.

— Короткая.

— Не всякая борьба требует свидетелей.

— Очень удобная философия.

Элиас взял ящик.

— Пойдём.

От закрытого фонда до лестницы было сорок семь шагов.

Элиас знал это не потому, что когда-либо считал специально.

Просто много лет проходил этот путь несколько раз в день.

Вечером они вышли вместе.

Он погасил свет в читальной комнате.

Оставил только коридорную лампу.

Дверь закрылась.

Эвелин шла справа.

Первые десять шагов ничего не происходило.

Пятнадцать.

Двадцать.

В конце коридора виднелась дверь в основной зал.

Та же бронзовая ручка.

То же матовое стекло.

Элиас сделал ещё десять шагов.

Дверь не стала ближе.

Он остановился.

Эвелин тоже.

— Элиас.

— Вижу.

Он посмотрел назад.

Дверь закрытого фонда находилась почти сразу за ними.

В пяти или шести шагах.

Этого не могло быть.

Эвелин медленно повернулась обратно.

— Мы прошли больше тридцати.

— Да.

— И?

— До двери обычно сорок семь.

— Я начинаю ненавидеть то, что вы знаете такие вещи.

— Я не считал.

— От этого не лучше.

Они продолжили.

На этот раз Элиас действительно считал.

Одиннадцать.

Двенадцать.

Тринадцать.

Дверь оставалась там же.

Эвелин остановилась.

Элиас тоже.

Между их плечами было меньше фута.

Она сделала ещё один шаг одна.

Элиас не двинулся.

И расстояние между ними вдруг стало неправильным.

Не большим.

Неправильным.

Будто один шаг каким-то образом вместил в себя три.

Эвелин замерла.

— Не двигайтесь.

— Не собирался.

Она вернулась.

Один шаг.

Расстояние снова стало обычным.

Ни один не пошутил.

Элиас посмотрел на дверь впереди.

Потом назад.

— Возвращаемся.

— В комнату?

— Да.

— А если…

— Вместе.

Она кивнула.

Они пошли назад плечом к плечу.

Закрытый фонд оказался в семи шагах.

— Пространство, — сказала Эвелин.

— Да.

— Уиткомб спрашивал, насколько близко мы сидели.

— Помню.

— Возможно, поэтому.

Элиас включил лампу.

Зелёный свет лёг на стол.

Ничего не изменилось.

Обычная комната.

Два стула.

Книги.

Металлический ящик.

За дверью — коридор, который больше не подчинялся привычному количеству шагов.

Эвелин стояла у стола.

— Есть идея.

— Уже не нравится.

— Вы ещё не слышали.

— Это не обязательно.

Она открыла ящик с канцелярскими принадлежностями.

Нашла кусок белого мела.

Элиас понял раньше, чем она сказала.

— Нет.

— Почему?

— У нас нет оснований считать круг защитой.

— У нас также нет оснований считать его декоративным элементом.

— Уиткомб умер рядом с таким кругом.

— За его пределами.

Пауза.

Это было неприятно убедительно.

Эвелин присела.

Нарисовала на полу короткую дугу.

— Разомкнутый.

— Я вижу.

— Я уточняю, что не собираюсь его замыкать.

— Очень успокаивает.

Она посмотрела снизу вверх.

— Вы умеете язвить.

— Нет.

— Это было почти.

— Усталость.

— Жаль. Вам идёт.

Элиас вздохнул.

Взял у неё мел.

— Если делать, то правильно.

Эвелин поднялась.

— Вот за это я вас и…

Остановилась.

Элиас посмотрел.

— Что?

— Ничего.

— Вы начали фразу.

— Передумала.

— Это допустимо.

— Благодарю.

Он начертил круг.

Небольшой.

Оставил разрыв со стороны двери.

Как в рукописи.

Внутрь помещались два стула и часть стола.

Неудобно.

Но достаточно.

Эвелин посмотрела на расстояние между сиденьями.

— Очень просторная система защиты.

— Можете остаться снаружи.

— После того что произошло в коридоре?

— Тогда придётся смириться.

— С чем?

— С неудобством.

Она села.

Элиас сел рядом.

Колени почти сразу соприкоснулись.

Эвелин чуть отодвинула ногу.

— Простите.

— Ничего.

Прошло несколько секунд.

— Я могу сесть немного дальше.

Элиас посмотрел на линию мела.

Потом на неё.

— Не обязательно.

Эвелин больше не двигала стул.

В половине одиннадцатого они услышали шаги.

Не из коридора.

Между стеллажами.

Один.

Пауза.

Ещё один.

Слишком медленные для человека, который идёт куда-то.

Слишком ровные для дерева, которое остывает.

Элиас погасил верхний свет.

Оставил только зелёную лампу.

— Зачем? — прошептала Эвелин.

— Так меньше отражений.

— В чём?

Он посмотрел на стеклянные дверцы шкафов.

— Во всём.

Она не стала спорить.

Шаги прекратились.

В дальнем проходе что-то стояло.

Элиас сначала решил, что видит край лестницы.

Потом понял, что лестница находится в другом ряду.

Силуэт был человеческим.

Если не смотреть на пропорции.

Голова слишком высоко.

Плечи слишком узкие.

Руки неразличимы.

Или слишком длинные.

Нельзя было понять.

Чем дольше Элиас смотрел, тем меньше был уверен, что фигура вообще имеет форму.

Скорее пространство вокруг неё почему-то не складывалось правильно.

Будто между полками оставили слишком много места, и пустота решила притвориться человеком.

Эвелин коснулась его рукава.

Не схватила.

Только проверила.

Он здесь.

Элиас повернул голову.

Она смотрела туда же.

— Видите?

— Да.

Это было почти облегчением.

Он сразу возненавидел себя за это.

Не потому, что хотел, чтобы она тоже испугалась.

Потому что в последние дни подтверждение другого человека стало слишком ценной вещью.

Фигура исчезла.

Не ушла.

Просто после моргания там снова оказался обычный тёмный проход.

Эвелин выдохнула.

— Хорошо.

— Что именно?

— Я не придумала.

— Это довольно низкий стандарт хорошего.

— Сейчас принимаются любые.

Она всё ещё держала его рукав.

Поняла.

Отпустила.

— Простите.

— Не за что.

Через несколько минут холод стал заметнее.

Радиатор давно остыл.

Эвелин спрятала пальцы в рукава блузы.

Элиас снял пиджак.

Протянул.

— Нет.

— Вам холодно.

— Вам тоже будет.

— На мне жилет.

Она посмотрела.

— Это не аргумент.

— Наблюдение.

— Не используйте мои методы против меня.

— Поздно.

Эвелин взяла пиджак.

Накинула на плечи.

Рукава оказались длинными.

Она спрятала кисти ещё глубже.

— Спасибо.

Элиас кивнул.

И сразу посмотрел в другой проход.

Не потому, что там что-то было.

Потому что смотреть на неё в собственном пиджаке оказалось почему-то сложнее, чем на невозможную фигуру между стеллажами.

После полуночи часы начали отставать.

Сначала на две минуты.

Потом на четыре.

Элиас сравнил их с карманными.

Через полчаса настенные снова показывали правильное время.

Он не стал выяснять почему.

Это раздражало почти физически.

Эвелин сидела рядом, обняв колени его пиджаком.

— Не нравится?

— Что?

— Выражение лица.

— Какое?

— Как будто время нарушило правила пользования фондом.

— Оно нарушило.

— Разумеется.

Она улыбнулась.

И тогда из темноты голос Уиткомба сказал:

— Она смеётся над тобой.

Элиас перестал дышать.

Эвелин не улыбалась.

Голос пришёл со стороны дальних полок.

Совершенно точный.

Усталый.

Чуть хриплый.

Так Уиткомб говорил утром.

— Для неё это игра.

Эвелин повернула голову.

— Вы слышите?

— Да.

Голос продолжил:

— Утром она уйдёт.

Элиас смотрел в темноту.

— Разумеется, — сказал он.

Эвелин посмотрела на него.

Голос помолчал.

— Тогда зачем?

Вопрос вошёл слишком легко.

Именно поэтому оказался опасным.

Элиас уже знал ответ, которым обычно защищался.

Чтобы ничего не перепутать.

Не придумать большего.

Не принять временное за постоянное.

Не захотеть того, что завтра может исчезнуть.

Утром она уйдёт.

Конечно.

У неё будет работа.

Дом.

Своя жизнь.

Возможно, после этой ночи она решит, что больше не хочет проводить вечера в закрытом фонде с человеком, который считает шаги до двери.

Возможно.

Голос как будто ждал именно этого слова.

Элиас посмотрел на Эвелин.

Она сидела рядом.

Уставшая.

В его пиджаке.

Слишком серьёзная для собственной привычной улыбки.

Настоящая сейчас.

Не обещавшая завтра.

— Потому что сейчас она здесь, — сказал он.

Тишина.

Голос исчез.

Эвелин смотрела на него.

Элиас почувствовал неловкость почти сразу.

— Что?

— Ничего.

— Доктор Мур.

— Я ничего не сказала.

— Именно.

Она чуть улыбнулась.

На этот раз он не отвёл взгляд сразу.

Фигура между полками не появилась.

Около часа лампа погасла.

Не мигнула.

Не затрещала.

Просто перестала гореть.

Эвелин резко вдохнула.

Её рука нашла запястье Элиаса.

Сжала.

Он почувствовал холодные пальцы.

Через секунду она отпустила.

— Простите.

— Перестаньте извиняться за каждое прикосновение.

Фраза вышла раньше, чем он успел проверить её на уместность.

В темноте стало очень тихо.

Эвелин спросила:

— Это официальное правило закрытого фонда?

Элиас закрыл глаза.

— Нет.

— Жаль.

— Почему?

— Тогда можно было бы потребовать письменную копию.

Он услышал улыбку.

И почему-то улыбнулся сам.

Совсем немного.

Темнота осталась.

Но перестала быть полностью чужой.

Элиас достал спички.

Зажёг одну.

Маленькое пламя показало её лицо.

Потом круг.

Вернее, то место, где он должен был быть.

Меловая линия казалась рядом.

В нескольких дюймах от ботинка.

Спичка погасла.

Элиас зажёг свечу из аварийного ящика.

Света хватило только на их руки и часть пола.

— Не отходите, — сказал он.

— Инструкция?

Он вспомнил Уиткомба.

Собственный голос у меловой линии.

— Предложение.

Эвелин тихо ответила:

— Хорошо.

В два часа ночи голос пришёл за ней.

Не из коридора.

Совсем близко.

— Эви.

Эвелин застыла.

Элиас почувствовал это раньше, чем понял слово.

Её плечо напряглось рядом.

— Эви, — повторил голос.

Женский.

Старше.

Усталый.

Очень мягкий.

Эвелин смотрела перед собой.

— Маргарет? — едва слышно произнесла она.

Элиас повернулся.

— Эвелин.

Она не отреагировала.

Голос сказал:

— Ты опять делаешь всё труднее.

Эвелин медленно убрала колено от его.

Совсем немного.

Между ними появился дюйм.

Потом ещё.

— Слишком много тебя, Эви.

Элиас увидел её лицо.

Не страх.

Что-то хуже.

Узнавание.

Голос не придумывал слова.

По крайней мере, не все.

— Ему тяжело.

Эвелин потянула край пиджака плотнее.

— Он просто вежлив.

Её стул тихо скрипнул.

Она отодвинулась ещё.

И пространство между ними начало расти.

Не метафорически.

Элиас видел её на расстоянии двух футов.

Хотя стул сдвинулся на несколько дюймов.

Свеча будто оказалась дальше.

Её лицо стало темнее.

— Эвелин.

Она посмотрела.

На этот раз услышала его.

— Что?

— Вы хотите, чтобы я отодвинулся?

Она моргнула.

— Я не хочу вам мешать.

— Это не то, что я спросил.

Тишина.

Голос Маргарет больше ничего не говорил.

Элиас ждал.

Не объяснял.

Не говорил, что ей не нужно быть такой.

Не сообщал, что именно она на самом деле чувствует.

Просто ждал ответа.

Эвелин посмотрела на расстояние между ними.

Потом на него.

— Нет.

Одно слово.

Элиас придвинулся.

Не резко.

Только вернул стул туда, где он стоял раньше.

Пространство снова стало обычным.

Колено коснулось её колена.

Она не отодвинулась.

— Я здесь, — сказал он.

Эвелин закрыла глаза.

— Знаю.

Голос Маргарет произнёс из темноты:

— Пока.

Эвелин вздрогнула.

Элиас посмотрел туда.

— Да, — сказал он.

Голос замолчал.

Эвелин открыла глаза.

— Что «да»?

— Пока.

Она смотрела на него.

— И вас это устраивает?

Элиас подумал.

— Сейчас — да.

Что-то в её лице дрогнуло.

Не улыбка.

Почти боль.

Почти облегчение.

Она опустила глаза.

— Элиас.

— Да?

— Можно…

Остановилась.

Он ждал.

Эвелин посмотрела на его руку.

Не договорила.

Элиас понял не сразу.

Потом протянул ладонь.

Не взял её.

Оставил между ними.

Она посмотрела.

Положила свою сверху.

Холодные пальцы.

Через секунду Элиас осторожно сомкнул руку.

Эвелин ответила тем же.

В темноте больше ничего не изменилось.

Но впервые за ночь Элиас перестал считать расстояние до двери.

Фигура появилась ещё один раз.

Ближе.

Теперь она стояла у конца их ряда.

Слишком высокая для пространства между полками.

Элиас не смотрел прямо.

Так было легче заметить неправильность.

Если смотреть в сторону — она существовала.

Если прямо — становилась просто тенью.

Эвелин не отпускала его руку.

— Мне кажется, оно не приближается, — прошептала она.

— Расстояние меняется.

— Это лучше?

— Нет.

— Хорошо. На секунду испугалась, что вы нашли позитивную сторону.

Элиас почти улыбнулся.

Фигура стояла.

Голосов больше не было.

Потом где-то на первом этаже хлопнула обычная дверь.

Фигура исчезла.

Обычный звук помог сильнее любого символа.

Человек.

Смотритель.

Кто-то живой, кому понадобилось закрыть дверь.

Мир всё ещё существовал за пределами этой комнаты.

Ближе к четырём Эвелин заснула.

Не собиралась.

Она ещё говорила что-то о структуре C-19.

Потом перестала.

Голова медленно опустилась на плечо Элиаса.

Он замер.

Первой мыслью было разбудить.

Второй — почему.

Ответа не нашлось.

Элиас чуть изменил положение руки, чтобы её шея не лежала неудобно.

Пиджак сполз с плеча.

Он поправил.

Эвелин не проснулась.

Её пальцы всё ещё оставались в его.

Не сжимали.

Просто лежали.

Элиас смотрел на свечу.

Огонёк стал совсем маленьким.

Он думал об Уиткомбе.

О двух стульях.

О том огромном промежутке, который профессор оставлял между собой и каждым человеком.

О записке:

Не дайте ему увидеть вас порознь.

Возможно, Уиткомб понял это только в последний день.

Возможно, не понял вообще.

Возможно, круг на полу никогда не защищал его.

Элиас посмотрел на Эвелин.

Утром она уйдёт.

Эта мысль всё ещё была правдой.

И больше не звучала как доказательство того, что нынешний момент ничего не значит.

Странно.

Для человека, который всю жизнь предпочитал знать условия заранее, это оказалось почти неприличным облегчением.

Он сидел неподвижно.

Не хотел её будить.

Где-то после пяти заснул сам.

Ненадолго.

Эвелин проснулась первой.

Элиас понял это по тому, что её голова осторожно перестала лежать у него на плече.

Он открыл глаза.

Свет был серым.

Утренним.

За высоким окном начинался Аркхем.

Не красивый.

Мокрый.

Холодный.

Обычный.

И поэтому прекрасный.

Эвелин сидела рядом.

Пиджак всё ещё был на ней.

— Доброе утро, — сказала она.

Голос хриплый после сна.

— Доброе.

Она посмотрела на их руки.

Элиас тоже.

Пальцы всё ещё были сцеплены.

Он отпустил.

Слишком быстро.

Не потому, что хотел.

Потому что опасность, кажется, закончилась.

Логичная причина.

Эвелин ничего не сказала.

Элиас посмотрел в проход.

Фигуры не было.

Шагов тоже.

Коридор за дверью выглядел нормальной длины.

Он встал.

И только тогда увидел меловую линию.

Остановился.

— Что?

Эвелин поднялась.

Элиас указал вниз.

Разомкнутый круг находился не вокруг них.

Белая дуга проходила почти в полуметре за стульями.

Эвелин медленно посмотрела на собственные ботинки.

Потом на линию.

— Мы были снаружи.

— Похоже.

— Всю ночь?

Элиас вспомнил спичку.

Казалось, мел был почти у его ноги.

Но пространство тогда уже лгало.

— Как минимум несколько часов.

Эвелин подошла к кругу.

Присела.

Провела пальцем рядом с линией.

Не касаясь.

— Он не сдвинут.

— Нет.

— Стулья тоже.

Элиас посмотрел на ножки.

Следы на пыльном полу.

Почти не двигались.

Значит, дело было не в круге.

Или не только в нём.

Эвелин выпрямилась.

— Тогда что нас удержало?

Элиас посмотрел на два стула.

На расстояние между ними.

На собственную руку.

Потом на металлический ящик.

— Не знаю.

На этот раз слово не раздражало.

Эвелин кивнула.

— Хорошо.

— Что именно?

— Что вы не придумали ответ только потому, что он нам нужен.

Элиас подошёл к ящику.

Открыл.

C-19 лежала внутри.

Там же.

Он не стал читать.

Закрыл крышку.

Повернул ключ.

Один раз.

Рука осталась на замке.

Обычно после такой ночи он проверил бы второй.

Потом третий.

Сегодня одного раза оказалось достаточно.

Почти.

Элиас убрал ключ в карман.

— Нужно сообщить Мерсеру.

— И Беатрис.

— Да.

— И кому-нибудь, кто умеет чинить пространство.

Элиас посмотрел на неё.

— В списке сотрудников такой должности нет.

— Значит, Лэнгли снова плохо составил каталог.

Он усмехнулся.

Совсем коротко.

Эвелин замерла.

Элиас сразу перестал.

— Что?

Она смотрела на него.

Не на рукопись.

Не на круг.

На него.

— Ничего.

— Вы только что…

— Знаю.

Она улыбнулась.

Устало.

Но тепло.

Элиас почувствовал, что тоже смотрит.

Дольше, чем требовалось.

Эвелин чуть прищурилась.

— Вы опять.

— Что?

— Смотрите.

Он вспомнил первый день.

Её мокрые перчатки.

Ошибочный каталог.

Двадцать семь минут знакомства.

Как будто прошло не четыре дня, а несколько месяцев.

— Мне перестать?

На этот раз вопрос был настоящим.

Без защиты.

Без сухой шутки.

Эвелин заметила.

Улыбка стала тише.

— Нет.

Элиас кивнул.

И не отвернулся сразу.

В семь пятнадцать библиотека начала просыпаться.

Где-то наверху открыли входные двери.

Послышался скрип тележки.

Кто-то кашлянул в коридоре.

Нормальные звуки.

От них закрытый фонд становился меньше.

Эвелин сняла его пиджак.

Аккуратно сложила.

Протянула.

— Спасибо.

Элиас взял.

— Не за что.

Она надела пальто.

У двери остановилась.

— Завтрак?

Элиас посмотрел на часы.

— После ночи без сна разумнее всего разойтись по домам.

— Значит, нет?

— Я этого не говорил.

Эвелин улыбнулась.

— Хорошо.

Он надел пиджак.

Ткань ещё сохраняла немного её тепла.

Элиас решил, что это информация, которую не обязательно анализировать.

Они вышли.

Коридор занял сорок семь шагов.

Элиас считал.

На сорок восьмом они уже стояли у лестницы.

Он выдохнул.

Эвелин услышала.

— Считали?

— Нет.

— Конечно.

Она начала спускаться.

Через несколько ступеней остановилась.

Не позвала.

Просто ждала.

Элиас догнал.

Они пошли дальше.

Плечи иногда касались.

Ни один не стал корректировать траекторию.

На середине лестницы Эвелин сказала:

— Кстати, спасибо.

Элиас посмотрел.

За что именно?

За то, что осталась?

За то, что поверила ему в коридоре?

За то, что сказала «нет», когда он спросил, хочет ли она расстояния?

За руку?

За то, что уснула на его плече и каким-то образом доверила ему несколько часов собственной беспомощности?

За то, что утром не сделала вид, будто ничего не было?

За то, что посмотрела на него и сказала не переставать?

— За что? — спросил он.

— За пиджак.

Пауза.

— Разумеется.

Эвелин посмотрела на него.

— Вы разочарованы?

— Нет.

— Немного.

— Нет.

— Совсем чуть-чуть.

— Доктор Мур.

— Молчу.

Она действительно замолчала.

Примерно на четыре ступени.

— Он был удобный.

Элиас не ответил.

Эвелин рассмеялась.

На этот раз он позволил себе тоже.

На площадке первого этажа Элиас остановился.

Не потому, что что-то услышал.

Просто вспомнил.

Металлический ящик.

Замок.

Чёрную рукопись.

Меловой круг в тёмной комнате.

Обычно одной мысли о запертом предмете, который нельзя было проверить ещё раз, хватило бы, чтобы он повернул обратно.

Элиас посмотрел вверх.

Лестница вела к закрытому фонду.

Туда, где всё снова стояло на своих местах.

Потом посмотрел вниз.

Эвелин уже спустилась на несколько ступеней.

Остановилась.

Не позвала.

Не спросила, идёт ли он.

Просто оставила ему место решить.

Элиас не вернулся проверять замок.

Спустился к ней.

И они пошли завтракать.

Глава 6. То, что осталось утром

В кафе напротив университета было слишком светло.

Элиас понял это сразу.

После ночи в закрытом фонде любой свет казался избыточным.

Белые занавески.

Медные кофейники.

Большое окно, за которым мокрый Аркхем медленно занимался обычными делами.

У бакалейной лавки разгружали ящики.

Мужчина в сером пальто шёл по тротуару с газетой под мышкой.

На повороте звякнул трамвай.

Ни один из этих людей не знал, что несколько часов назад коридор в университетской библиотеке перестал иметь правильную длину.

Это было почти оскорбительно.

И одновременно приятно.

Эвелин села у окна.

Элиас — напротив.

Не рядом.

Он слишком быстро отметил расстояние между стульями и тут же решил, что такая привычка начинает становиться нездоровой.

Официантка положила перед ними два меню.

Эвелин посмотрела на своё.

— Я сейчас не способна принимать решения такого масштаба.

— Яйца.

Она подняла глаза.

— Что?

— Возьмите яйца.

— Почему?

— Вы спросили.

— Я пожаловалась.

— Разница была неочевидна.

Эвелин закрыла меню.

— Хорошо. Яйца.

— И тост.

Она посмотрела на него.

— Вы планируете мой завтрак?

Элиас замер.

Всего на мгновение.

Эвелин тоже.

Обычная фраза вдруг оказалась слишком близко к тому, что ночью звучало чужим голосом.

Ему тяжело.

Он просто вежлив.

Эвелин первой выдохнула.

— Это была шутка.

— Я понял.

— Не сразу.

— Нет.

Она снова раскрыла меню.

— Тогда тост я выберу сама.

— Разумно.

— С джемом.

— Здесь есть мармелад.

— Я видела.

— Он лучше.

— Это мнение.

— Наблюдение.

Эвелин опустила меню.

— Пять дней.

— Что?

— Мы знакомы пять дней, а вы уже пытаетесь регулировать мои отношения с завтраком.

— Я только указал на наличие мармелада.

— Именно так всё и начинается.

Элиас почувствовал, что улыбается.

Очень немного.

Эвелин заметила.

Ничего не сказала.

Это было милосердно.

Официантка принесла кофе Эвелин и чай Элиасу.

Никто не уточнял, кому что.

Элиас посмотрел на чашки.

— Вы сказали?

— Нет.

Эвелин тоже посмотрела.

— Значит, мы уже выглядим предсказуемо.

— Это тревожно.

— После вчерашнего — почти утешительно.

Она положила в кофе ложку сахара.

Потом вторую.

Третью.

Элиас невольно посмотрел.

Эвелин остановилась.

— Что?

— Ничего.

— Нет. Был взгляд.

— Какой?

— Каталожный.

— Такого взгляда не существует.

Она медленно добавила третью ложку.

Не отводя глаз.

— Теперь существует.

Элиас взял чай.

— Это очень много сахара.

— Спасибо.

— Это не было одобрением.

— Знаю.

Она размешала кофе.

Ложка несколько раз ударилась о край чашки.

Эвелин поймала себя на этом и сразу остановилась.

— Простите.

Пауза.

Они оба услышали слово.

Она опустила глаза.

— Похоже, мне придётся искать новое.

— Не обязательно.

— Вы сами вчера просили меня не извиняться за каждое прикосновение.

— Ложка не прикасалась ко мне.

Эвелин рассмеялась.

И почти сразу прикрыла рот ладонью.

Элиас понял почему.

Она смеётся над тобой.

Он поставил чашку.

— Смейтесь.

Эвелин посмотрела.

— Что?

— Если смешно.

— Это разрешение?

— Нет.

Он помолчал.

— Скорее просьба не менять своё поведение из-за того, что какой-то голос решил истолковать его за вас.

Она смотрела на него несколько секунд.

— Вы уже анализируете ночь.

— Разумеется.

— Мы почти не спали.

— Это не отменяет необходимости…

— Отменяет хотя бы на время.

Элиас хотел возразить.

Не стал.

Эвелин сделала глоток кофе.

Поморщилась.

— Слишком сладко.

Он молча поднял чашку с чаем.

— Не говорите.

— Я ничего не сказал.

— Именно поэтому особенно раздражает.

Она ещё раз попробовала кофе.

Поставила.

— Ненавижу выбрасывать еду из-за собственной ошибки.

— Можно заказать другой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что сама испортила этот.

Элиас ждал.

Эвелин нахмурилась.

Как будто только сейчас услышала собственный ответ.

— Это не объяснение.

— Нет.

— Но я всё равно не хочу новый.

— Хорошо.

Она подняла глаза.

— Что хорошо?

— Что вы не стали придумывать объяснение только потому, что я спросил.

Эвелин молчала.

Потом медленно отодвинула кофе.

— Ненавижу вас.

— Мы знакомы пять дней.

— Некоторые таланты развиваются.

Еду принесли быстро.

Элиас разрезал тост пополам.

Потом одну половину ещё раз.

Эвелин смотрела.

— Что?

— Вы всегда так делаете?

— Как?

— Делите всё на одинаковые части.

Элиас посмотрел на тарелку.

— Они не одинаковые.

— Конечно.

— Эта немного шире.

— Меня пугает, что вы сразу знаете какая.

— Я вижу.

Эвелин отломила кусок своего тоста руками.

На тарелку посыпались крошки.

Одна упала на стол.

Элиас посмотрел.

Эвелин поймала взгляд.

Отломила ещё.

Теперь намеренно.

— Вы делаете это специально.

— Теперь — да.

— Зачем?

— Проверяю устойчивость системы.

Элиас протянул салфетку.

Она взяла.

— Система справилась.

Они ели некоторое время молча.

Не то молчание, которое возникало ночью, когда они прислушивались к стеллажам.

Обычное.

С вилками.

Чашками.

Газетой за соседним столом.

О руке они не говорили.

О том, что Эвелин уснула у него на плече, тоже.

Она только один раз потёрла шею.

Элиас заметил.

— Болит?

— Немного.

— Неудобно спали.

— Вы тоже.

— Я не жаловался.

— Это не значит, что у вас не болит плечо.

Он промолчал.

Эвелин посмотрела внимательнее.

— Болит?

— Незначительно.

— Вы лжёте.

— Незначительно.

Она улыбнулась.

Потом повернулась к окну.

— Странно.

— Что?

— Утро.

Элиас тоже посмотрел наружу.

По тротуару прошла женщина с ребёнком.

Ребёнок тащил за собой деревянную игрушку на верёвке. Колёса подпрыгивали на стыках мостовой.

— В каком смысле?

— Оно всё-таки пришло.

Ответ был простым.

И поэтому Элиас понял сразу.

Ночь закончилась.

Эвелин действительно уйдёт домой.

Так и должно было случиться.

И ничего из того, что происходило до рассвета, от этого не стало меньше.

Она взяла вилку.

— Нам ведь придётся всё записать.

Вот и всё.

Обычное утро закончилось.

Мерсер уже ждал их в библиотеке.

Беатрис тоже.

Она сидела за своим столом с чашкой нетронутого чая.

Перед ней лежала вчерашняя записка Уиткомба.

Прошу быть у кабинета в шесть.

Беатрис выровняла её по краю стола.

Почти.

Элиас заметил.

И отвернулся.

Мерсер посмотрел на них обоих.

Потом на часы.

— Вы действительно пошли завтракать.

Эвелин сняла пальто.

— Звучит как обвинение.

— Скорее как удивление.

Он перевёл взгляд на Элиаса.

— Вы спали?

— Некоторое время.

— Сколько?

— Трудно сказать.

— Значит, почти нет.

— Вероятно.

Мерсер закрыл глаза.

— Удивительно, как быстро два образованных человека становятся невыносимыми, если дать им общий повод считать медицинские рекомендации необязательными.

— Я предупреждала, — сказала Эвелин. — Это у библиотекарей.

Беатрис неожиданно произнесла:

— Не у всех.

Они посмотрели на неё.

Она не улыбнулась.

Но в голосе впервые с вечера появилось что-то похожее на неё саму.

Мерсер придвинул стул.

— Расскажите.

Элиас снял перчатки.

— Сначала нужно решить, что именно.

— Всё, что произошло после вашего возвращения.

— Часть относится к личным сведениям.

Мерсер посмотрел на Эвелин.

Она положила сумку на стол.

— Он прав.

— Хорошо.

Никакого спора.

— Тогда начнём с того, что наблюдали оба.

Элиас открыл чистый журнал.

Белая страница.

Обычная бумага.

Он задержал руку над ней.

— Что? — спросила Эвелин.

— После предыдущих случаев я не уверен, что один журнал является достаточным способом фиксации.

Мерсер кивнул.

— Независимые записи.

— И сравнение после.

— Согласен.

Эвелин посмотрела на страницу.

— Ненавижу, что слово «записать» теперь звучит как риск.

Мерсер достал собственную тетрадь.

— Тогда разделим материал.

Он загнул палец.

— То, что наблюдали вы оба.

Второй.

— То, что наблюдал только один.

Третий.

— И то, что осталось физически после события.

— А содержание голосов? — спросила Эвелин.

Мерсер помолчал.

— Только в той степени, в которой вы сами считаете его необходимым.

Элиас немного расслабился.

Мерсер этого не отметил.

Они начали с C-19.

Доставка.

Записка Уиткомба.

Третья страница.

Разомкнутый круг.

Эвелин повторила перевод:

— «Оно входит в оставленное между двумя».

Беатрис подняла глаза.

— Между двумя чем?

— В тексте существительного нет.

— Людьми?

— Вероятнее всего.

— Но не точно.

— Нет.

Беатрис кивнула.

— Хорошо.

Потом коридор.

Сорок семь шагов.

Дверь, не становившаяся ближе.

Эвелин, шагнувшая отдельно.

Расстояние, изменившееся сильнее самого движения.

Мерсер задавал вопросы.

Не объяснял.

— Вы оба наблюдали изменение?

— Да.

— Окружающие предметы тоже казались дальше?

Элиас ответил:

— Нет.

Эвелин помолчала.

— Я не уверена.

Он повернулся.

— Почему?

— Я смотрела на вас, не на стены.

Пауза.

Элиас записал:

Изменение положения окружающих объектов надёжно не установлено.

— Очень романтично, — сказала Эвелин.

— Это отчёт.

— Именно поэтому.

Дальше был круг.

Мел.

Два стула.

И фигура.

Элиас остановился.

Человекообразная.

Слишком определённо.

Тень.

Неверно.

Эвелин наклонилась к странице.

— Напишите то, в чём мы уверены.

— И в чём?

Она подумала.

— Что пустое место казалось занятым.

Элиас вспомнил проход.

Слишком много пространства.

Пустота, которая почти умела быть человеком.

Он написал:

Оба наблюдателя воспринимали участок между стеллажами как занятый человекоподобной фигурой. Устойчивая форма не определялась.

Эвелин прочла.

— Даже кошмар у вас выглядит как служебная записка.

— Это преимущество.

— Спорное.

Потом дошли до голосов.

Элиас почувствовал это раньше, чем прочёл следующую строку.

Мерсер перестал задавать вопросы.

— Первый голос имитировал профессора Уиткомба, — сказал Элиас.

— Что говорил?

Карандаш замер.

Эвелин смотрела на него.

Он ответил:

— Что доктор Мур смеётся надо мной. Что утром она уйдёт.

Мерсер ждал.

— Ещё?

Элиасу стало жарко.

Это казалось нелепым после всего остального.

— Спросил: «Тогда зачем?»

— Вы ответили?

— Да.

Эвелин отвернулась к окну.

— Что именно?

Все безопасные способы пересказать ответ оказались хуже самого ответа.

Элиас сказал:

— Что сейчас она здесь.

Беатрис подняла взгляд.

Не как сотрудница библиотеки.

Элиасу это не понравилось.

Он сразу спросил:

— Эта часть необходима?

Мерсер подумал.

— Если после вашего ответа явление изменилось.

— Голос прекратился.

— Тогда да.

Элиас записал не дословно:

После прямого словесного ответа голос прекратился.

Эвелин прочла.

— Трус.

Он поднял глаза.

— Что?

— Ничего.

Беатрис едва заметно улыбнулась.

— Второй голос? — спросил Мерсер.

Эвелин перестала улыбаться.

— Маргарет.

— Насколько точно?

— Достаточно.

— Что он говорил?

Тишина.

Элиас положил карандаш.

— Можно записать, — сказала Эвелин.

— Что именно?

— Что использовалось личное содержание.

— Для сравнения с предыдущими случаями точные слова могут быть полезны.

Она посмотрела на него.

— Хотите записать их?

Вчера вопрос был бы простым.

Информация существовала.

Значит, её следовало сохранить.

Сегодня Элиас помнил её лицо после слов из темноты.

— Только если вы разрешите.

Мерсер не двигался.

Беатрис смотрела в чашку.

Эвелин медленно выдохнула.

— Нет.

— Хорошо.

Сразу.

Она замерла на секунду.

Элиас написал:

Второй голос имитировал умершую сестру доктора Мур и использовал эмоционально значимое личное содержание, предположительно ранее не сообщённое второму наблюдателю.

Эвелин прочла.

— «Предположительно» правильно.

— Да.

Она кивнула.

Мерсер тихо сказал:

— Хорошо.

Элиас посмотрел.

— Что?

— Запись.

Пауза.

— И метод.

Больше он ничего не добавил.

Эвелин перевела взгляд на предыдущую страницу.

— Ваш голос вы записали подробнее.

— Да.

— Дословно.

— Почти.

— А мой нет.

— Нет.

Она ждала.

Элиас поднял глаза.

— Это моё. Я могу решить, что с ним делать.

Эвелин замерла.

Потом очень медленно кивнула.

— Хорошо.

Мерсер посмотрел на журнал.

И ничего не сказал.

Самой сложной частью оказался момент, когда пространство между ними увеличилось.

Элиас написал:

После увеличения физической дистанции субъективно воспринимаемое расстояние между наблюдателями резко возросло.

Ниже:

После словесного уточнения намерения расстояние нормализовалось.

Мерсер поднял голову.

— Какого уточнения?

Элиас почувствовал взгляд Эвелин.

— Я спросил, хочет ли доктор Мур, чтобы я отодвинулся.

— И?

— Она сказала нет.

— После этого вы приблизились?

— До прежнего положения.

Эвелин добавила:

— И почти сразу всё стало нормальным.

Мерсер долго смотрел на свои записи.

— Есть последовательность.

Элиас отложил карандаш.

— Какая?

— Голос предлагает вам объяснение того, что чувствует другой человек.

Никто не перебивал.

— Один из вас реагирует так, словно объяснение достоверно.

Эвелин опустила взгляд.

— Расстояние увеличивается.

Мерсер посмотрел на Элиаса.

— Потом вы спрашиваете самого человека.

Пауза.

— И эффект ослабевает.

В комнате стало тихо.

Беатрис первой произнесла:

— То есть оно хочет, чтобы люди верили ему вместо друг друга?

Мерсер покачал головой.

— Это уже интерпретация.

— Но хорошая, — сказала Эвелин.

— Возможно.

Она посмотрела на него.

Потом на Элиаса.

— Прекрасно. Теперь их двое.

Элиас чуть прикрыл глаза.

Даже Беатрис улыбнулась.

Смех получился коротким.

Но после него в комнате стало легче дышать.

— Что было дальше? — спросил Мерсер.

Элиас понял.

Эвелин тоже.

— После этого ничего нового с голосами не происходило, — сказал он.

— Почему?

— Не знаю.

Мерсер посмотрел между ними.

Элиас почувствовал раздражение.

Эвелин спасла его от необходимости продолжать:

— Мы держались за руки.

Тишина.

Беатрис опустила взгляд в чашку.

Мерсер только кивнул.

— До какого момента?

— Пока не уснули.

Элиас добавил:

— И некоторое время после.

Эвелин повернулась.

— После?

— Утром.

Она моргнула.

— Я думала…

— Нет.

Теперь стало неловко ей.

Почему-то это помогло.

Мерсер записал несколько слов.

— Я не собираюсь делать вывод, что физический контакт является защитой.

— Хорошо, — сказал Элиас слишком быстро.

Эвелин посмотрела на него.

— Очень научно.

— У нас нет достаточных оснований.

— Я ничего не сказала.

Мерсер продолжил:

— Но сам факт зафиксировать нужно.

Элиас написал:

После восстановления исходной дистанции наблюдатели сохраняли физический контакт. Повторных слуховых проявлений не отмечалось.

— Фигура появлялась, — напомнила Эвелин.

— Да.

— Но мы не могли определить, становилась ли она ближе.

Элиас дописал.

Беатрис прочла через край страницы.

— Удивительно.

— Что? — спросила Эвелин.

— Насколько прилично можно описать ночь, если очень постараться.

Эвелин закрыла лицо ладонью.

Элиас решил, что бессонная мисс Харлоу опаснее большинства рукописей фонда.

О круге рассказали последним.

Утром белая линия оказалась почти в полуметре от стульев.

Следы ножек показывали, что мебель почти не двигалась.

Мерсер попросил повторить.

Потом ещё раз.

— Значит, вы не можете утверждать, что находились внутри круга большую часть ночи.

— Нет, — сказал Элиас.

— И очевидного усиления явления после выхода за линию не произошло.

— Мы даже не знали, что вышли, — сказала Эвелин.

Мерсер откинулся на спинку.

— Джонатан считал знак важным.

Беатрис посмотрела на вчерашнюю записку.

— Он многое считал важным.

Никто не возразил.

Через несколько секунд она добавила:

— Простите.

— Не нужно, — сказал Мерсер.

Беатрис провела пальцем по краю бумаги.

— Он попросил меня прийти.

Тишина.

— Я всё утро думаю о том, что было бы, если бы я ушла.

Эвелин посмотрела на неё.

— Вы не ушли.

— Но собиралась.

— Потому что он сам попросил вас.

— Да.

Беатрис подняла глаза.

— И если бы я ушла, это было бы правильно?

Вопрос не принадлежал никому конкретно.

Мерсер молчал.

Элиас тоже.

Эвелин ответила первой:

— Не знаю.

Беатрис смотрела на неё.

— Я тоже.

Пауза.

— Это хуже всего.

Эвелин придвинула её чашку чуть ближе.

Чай давно остыл.

Жест всё равно остался.

— Иногда человек действительно хочет остаться один, — сказала она.

Очень тихо.

— И мы не можем заранее знать, когда нужно уважить это, а когда спросить ещё раз.

Беатрис сжала губы.

— Значит, что делать?

Эвелин помолчала.

— Наверное, если можно — спросить ещё раз.

Никто не стал записывать это как правило.

Мерсер забрал копию только той части отчёта, которую они согласились считать исследовательской.

Оригинал Элиас положил в отдельный конверт.

Не к C-19.

Рядом.

— Сегодня вы больше не работаете с рукописью, — сказал Мерсер.

— Рекомендация?

— Нет.

Элиас поднял брови.

— Медицинское требование.

— Вы не мой врач.

— Найду того, кто будет.

Эвелин надела пальто.

— Я на его стороне.

— Это предательство.

— Мы знакомы пять дней.

— Именно.

Мерсер улыбнулся.

Ненадолго.

— Идите спать.

Эвелин посмотрела на него.

— А вы?

Улыбка исчезла.

— Мне ещё нужно закончить с документами Уиткомба. Полиция. Кафедра.

Он собрал бумаги.

— И несколькими делами, которые теперь некому завершить.

Эвелин смотрела на него.

Вопрос о Маргарет был почти виден.

О том, что происходило после февраля двадцать четвёртого.

О лечении.

О медицинских страницах, которые вчера остались закрыты.

Но она не спросила.

Мерсер понял.

— Спасибо.

Эвелин нахмурилась.

— За что?

— За то, что не сейчас.

Она помолчала.

— Не привыкайте.

— Не собирался.

Он ушёл.

Беатрис собиралась медленнее.

Элиас помог убрать журналы.

Она позволила.

Это было достаточным признаком усталости.

У двери Беатрис остановилась.

— Вейл.

— Да?

— Он вам доверял.

Элиас посмотрел на неё.

— Уиткомб?

— Настолько, насколько ещё умел.

Она кивнула в сторону закрытого фонда.

— Иначе C-19 оказалась бы где-нибудь ещё.

Элиас ничего не сказал.

— Только не превращайте это в обязанность понять всё, чего он не успел.

— Я не…

Беатрис посмотрела.

Он замолчал.

— Разумеется, — сказала она.

И ушла.

Эвелин стояла возле окна.

Пальто уже застёгнуто.

Шляпа в руках.

Но она всё ещё была здесь.

Элиас закончил с журналом.

Запер шкаф.

Один раз.

— Вам действительно нужно спать, — сказала она.

— Вам тоже.

— Я первая сказала.

— Это меняет порядок, но не значение.

— Иногда вы совершенно невыносимы.

— Это уже установлено.

Она улыбнулась.

Потом стала серьёзнее.

— Элиас.

— Да?

— Насчёт отчёта.

Он ждал.

— Спасибо.

— За что?

— Вы знаете.

Он знал.

Но не хотел отвечать за неё даже сейчас.

— За то, что не записал слова?

— Да.

Пауза.

— Я могла бы разрешить.

— Могли.

— Они, возможно, полезны.

— Возможно.

— И всё равно не записали.

Элиас посмотрел на закрытый журнал.

— Вы сказали нет.

— Да.

— Тогда вопрос закрыт.

Эвелин смотрела на него дольше обычного.

— Иногда вы очень простой человек.

— Это оскорбление?

— Ещё решаю.

— Сообщите результат.

— Обязательно.

Тишина.

Не неловкая.

Но наполненная тем, что они оба пока не собирались называть.

Ночью была рука.

Плечо.

Утром — взгляд.

Эвелин надела шляпу.

— До завтра?

Элиас почти ответил:

Разумеется.

Остановился.

— Если захотите прийти.

Она замерла.

— Хотите, чтобы я пришла?

Простой вопрос.

Без неправильного коридора.

Без голоса в темноте.

Без необходимости выживать.

Элиас почувствовал, как привычные ответы выстраиваются один за другим.

C-19 требует второго наблюдателя.

Нужно закончить перевод.

Есть материалы Уиткомба.

Все правильные.

И ни один не отвечал на вопрос.

— Да, — сказал он.

Эвелин ждала.

Элиас добавил:

— Хочу.

Ничего не произошло.

Не мигнула лампа.

Не изменилась длина комнаты.

Не появилась новая строка на бумаге.

Эвелин просто улыбнулась.

Негромко.

— Хорошо.

Она открыла дверь.

— Тогда после двух.

— В два одиннадцать?

— Теперь вы будете ждать.

— Это не ответ.

— Именно.

И ушла.

Элиас остался ещё ненадолго.

Только закончить работу.

По крайней мере, именно так он себе сказал.

Убрал документы Уиткомба.

Проверил журнал поступлений.

Закрыл металлический ящик с C-19.

Повернул ключ.

Один раз.

На столе лежал чистый лист.

Нужно было передать Эвелин короткую записку о завтрашней работе.

Он написал:

Доктор Мур.

Посмотрел.

Зачеркнул.

Ниже:

Эвелин.

Остановился на несколько секунд.

Бумага осталась бумагой.

Её имя — её именем.

Элиас продолжил:

C-19 заперта. Оригинал отчёта хранится отдельно. Материалы Уиткомба подготовлю к завтрашней работе.

Точка.

Служебно.

Точно.

Эту записку можно было просто оставить на столе до завтра.

Элиас перечитал.

Потом опустил карандаш ниже.

Не было никакой рабочей причины добавлять следующую строку.

Поэтому она далась значительно труднее предыдущих.

Дайте знать, когда доберётесь домой.

Он посмотрел.

Слишком похоже на распоряжение.

Зачеркнул.

Написал:

Вы добрались домой?

Долго смотрел на вопросительный знак.

Почти зачеркнул и его.

Не стал.

Сложил лист.

На конверте написал:

Эвелин.

Без кафедры.

Без степени.

Без номера фонда.

Карточка на краю стола выступала примерно на три миллиметра.

Элиас выровнял её.

Потом взял конверт.

И пошёл искать университетского посыльного.

Глава 7. То, что должно было защищать

Ответ Эвелин пришёл в девять двенадцать.

Не она сама.

Конверт.

Университетский посыльный положил его на стол Элиаса вместе с двумя внутренними ведомостями и требованием кафедры истории немедленно вернуть книгу, которую кафедра истории никогда не получала.

Конверт был маленький.

На лицевой стороне:

Элиасу Вейлу.

Без «мистер».

Без должности.

Он открыл его последним.

Внутри лежал сложенный вдвое лист.

Всего две строки.

Да. В девять десять.

А вы?

Элиас перечитал.

Первая строка отвечала на его вопрос.

Вторая делала что-то другое.

Он взял карандаш.

Да.

Получилось слишком мало.

Добавил:

Позже, чем следовало.

Посмотрел.

Зачеркнул.

Ниже написал:

Да. Добрался.

Пауза.

Потом:

И даже спал.

Ещё одна.

Некоторое время.

Теперь было похоже на правду.

Элиас сложил лист.

Только тогда заметил, что посыльный уже ушёл.

Ответ остался на столе.

В два часа две минуты в коридоре послышались шаги.

Элиас не посмотрел на часы.

В два одиннадцать раздался стук.

Два коротких.

Пауза.

Один.

Он открыл.

Эвелин стояла на пороге.

Сегодня без кофе.

С папкой под мышкой и выражением человека, который спал недостаточно, но уже решил не обсуждать это с доктором Мерсером.

— Добрый день.

— Добрый.

Она вошла.

Посмотрела на стол.

На маленький конверт.

— Вы написали ответ.

— Да.

— И не отправили.

— Посыльный ушёл.

— В библиотеке больше нет посыльных?

— Есть.

Эвелин подождала.

Элиас закрыл дверь.

— Что?

— Ничего.

Он посмотрел на неё.

Она улыбнулась.

— Мне нравится знать, что хотя бы одна ваша система иногда терпит поражение из-за обычной человеческой медлительности.

— Это не система.

— Конечно.

Она сняла перчатки.

Положила на стул.

Элиас поймал себя на слове:

её.

Её стул.

Никакого распоряжения о закреплении мебели не существовало.

Он отвернулся к столу.

— Мисс Харлоу просила нас подняться в северный корпус.

Улыбка исчезла.

— Зачем?

— Сегодня начинают разбирать бумаги Уиткомба.

— Уже?

— Кафедре нужен кабинет.

Эвелин помолчала.

— Он умер позавчера.

— Кафедре всё равно нужен кабинет.

— Это звучит жестоко.

— Это звучит как университет.

Она посмотрела на него.

— Иногда вы удивительно утешительны.

— Не ставил такой цели.

— Именно поэтому.

Беатрис ждала у кабинета Уиткомба.

Дверь была открыта.

Сломанный замок заменили.

Дерево вокруг новой металлической планки оставалось светлым.

Элиасу это не понравилось.

Не из-за качества работы.

Просто след ремонта слишком явно говорил, что здесь недавно произошло нечто, для чего обычного ключа оказалось недостаточно.

Беатрис держала в руках список.

— Кафедра хочет освободить кабинет к концу недели.

— Быстро, — сказала Эвелин.

— У профессоров невероятно короткий период посмертного владения недвижимостью.

Эвелин посмотрела на неё.

Беатрис пожала плечами.

— Если перестану шутить, придётся думать.

Никто не возразил.

В кабинете уже не было тела.

Не было полиции.

Не было врача.

От этого комната выглядела хуже.

Чашка исчезла.

Папки остались.

Соль лежала на подоконнике.

Серая ткань всё ещё закрывала зеркало.

Два стула стояли далеко друг от друга.

Меловой круг кто-то частично стёр.

Белая дуга сохранилась возле книжного шкафа.

Эвелин остановилась на пороге.

Элиас не торопил.

Беатрис протянула ему лист.

— Профессор оставил распоряжение по материалам исследования.

Почерк Уиткомба.

Материалы, относящиеся к C-19 и сопутствующим случаям, передать закрытому фонду Мискатоника до определения дальнейшего хранения.

Внизу стояла дата.

Три месяца назад.

Элиас перечитал.

— Значит, он собирался передать их заранее.

— По крайней мере, допускал.

Беатрис посмотрела на него.

— И считал вас подходящим человеком.

— Мы уже обсуждали.

— А вы всё ещё стараетесь не услышать.

Эвелин кашлянула.

Неубедительно.

Элиас вернул лист.

— Где материалы?

Беатрис указала на шкафы.

— Везде.

Уиткомб действительно хранил материалы везде.

В коробках.

В ящиках.

Между книгами.

За книгами.

В папке с надписью СЧЕТА 1925 не оказалось ни одного счёта.

Зато внутри лежали двадцать семь страниц о защитных мерах.

Эвелин посмотрела на обложку.

— Начинаю его понимать.

— Почему?

— Если написать «опасное оккультное исследование», все откроют.

— А «счета»?

— Никто.

Беатрис, стоявшая у шкафа, сказала:

— Особенно бухгалтерия.

Элиас сел за стол Уиткомба.

Эвелин заняла дальний край.

Слишком дальний.

Он отметил это прежде, чем успел решить, хочет ли отмечать.

Эвелин тоже посмотрела на расстояние.

Без комментария придвинула стул ближе к столу.

Не к нему.

Просто туда, где было удобнее читать.

Этого оказалось достаточно.

Первые записи относились к 1913 году.

Уиткомб писал иначе.

Чётко.

Сдержанно.

Каждый вывод сопровождался источником.

Каждая гипотеза — количеством случаев.

Каждое предположение было отделено от наблюдения.

Наблюдение.

Возможная связь.

Не подтверждено.

Элиас задержал взгляд на последнем.

— Здесь он мне нравится больше.

Эвелин подняла голову.

— Потому что пишет как вы?

— Потому что различает факт и вывод.

— То есть потому что пишет как вы.

Элиас продолжил читать.

В 1916 году появилась первая мера:

Не читать заражённый текст в одиночестве.

Ниже:

Основание: 3 случая из 4 с усилением проявлений после одиночного чтения.

И ещё:

Недостаточно для правила.

Эвелин наклонилась ближе.

— Он прямо так и написал.

— Да.

В 1918-м:

Повторное копирование текста может предшествовать усилению проявлений.

2 случая.

Причинность не установлена.

В 1921-м:

Физическая близость второго наблюдателя иногда снижает выраженность слуховых явлений.

Рядом, сильнее нажимом:

НО НЕ ВСЕГДА.

Эвелин прочла.

— Вот почему он спрашивал, насколько близко мы сидели.

— Да.

Ниже:

Не путать присутствие с защитой.

Эвелин долго смотрела на эту строку.

— Хорошо бы он потом её помнил.

Элиас перелистнул страницу.

Соль появилась в записях только в 1925 году.

Эвелин нашла первой.

— Здесь.

В таблице:

Соль на границе помещения.

Основание: традиционные источники.

Под этим красным карандашом:

Положительного эффекта не зафиксировано.

Эвелин посмотрела на подоконник.

Белая линия всё ещё лежала там.

— Он знал.

— Что именно?

— Что она не помогает.

Элиас перечитал.

— Он знал, что не зафиксировал эффекта.

— И всё равно продолжал.

Беатрис обернулась от шкафа.

— Последний год — всегда.

Эвелин посмотрела.

— На окнах?

— И возле двери.

— Вы спрашивали зачем?

— Один раз.

— Что он ответил?

Беатрис подумала.

— «Отсутствие доказательства не является доказательством отсутствия».

Элиас закрыл глаза.

— Формально он прав.

Обе женщины посмотрели на него.

— Что?

Беатрис вернулась к коробке.

— Ничего.

Эвелин сказала:

— Каталожный взгляд теперь тоже существует.

Он решил не отвечать.

С зеркалами было хуже.

В ранних записях Уиткомб вообще не придавал им значения.

Позднее появилось:

Отражающие поверхности могут усиливать ошибочное пространственное восприятие.

Основание:

1 случай.

Следующая запись:

2 возможных.

Потом:

Закрывать в период проявлений.

Через год слово возможных исчезло.

Элиас остановился.

— Что?

Он показал страницы.

— Здесь один подтверждённый случай и два сомнительных.

— Да.

— А дальше он пишет так, будто связь установлена.

— Может, появились новые данные.

— Тогда они должны быть здесь.

Они просмотрели следующие бумаги.

Новых данных не было.

Только повторение.

Закрывать зеркала.

Закрывать отражающие поверхности.

Не допускать прямых отражений.

Формулировки становились короче.

Уверенность — больше.

Основания — меньше.

Эвелин тихо сказала:

— Он перестал писать, почему верит.

Элиас посмотрел на серую ткань.

— Или перестал проверять.

Беатрис закрыла коробку.

— Это одно и то же?

— Нет.

— Что хуже?

Элиас не ответил.

К четырём часам на столе лежали три стопки.

Элиас настоял.

Первая:

наблюдалось неоднократно.

Вторая:

возможная связь.

Третья:

оснований недостаточно.

Эвелин посмотрела на аккуратные ряды.

— Вы понимаете, что буквально классифицируете чужой страх?

Элиас остановился.

— Я классифицирую записи.

— Да.

Она отвела взгляд.

— Простите. Это прозвучало жёстче, чем я хотела.

— Не нужно.

— Что?

Элиас посмотрел на третью стопку.

Соль.

Зеркала.

Несколько символов.

Правила сна.

Положение стула относительно двери.

— Вы правы.

Эвелин замолчала.

Элиас коснулся верхнего листа.

— В какой-то момент здесь действительно уже не только исследование.

— А что?

Он не ответил сразу.

— Попытка не оставлять ничего неопределённым.

Эвелин посмотрела на него.

Элиас почувствовал это.

— Не смотрите.

— Я ничего не сказала.

— Именно.

Она улыбнулась.

Мягко.

— Продолжайте.

Работать вместе сегодня оказалось сложнее.

По совершенно обычным причинам.

Эвелин открывала сразу несколько папок.

Элиас закрывал одну, прежде чем брать следующую.

Она оставляла карандаш поперёк страницы.

Он переставлял вдоль края.

Она снова клала поперёк.

На третий раз Элиас спросил:

— Вы делаете это специально?

— Что?

— Карандаш.

Эвелин посмотрела.

— Нет.

— Вы кладёте его поперёк документа.

— Не на текст.

— Он мешает переворачивать листы.

— Тогда сдвиньте.

— Я сдвигаю.

— Значит, проблема решена.

Элиас посмотрел.

— До следующего раза.

— Жизнь полна повторяющихся трудностей.

Он положил карандаш вдоль папки.

Через несколько минут тот снова лежал поперёк.

Элиас закрыл глаза.

— О, — сказала Эвелин.

— Что?

— Теперь поняла.

— Что?

— Вас это действительно раздражает.

— Я уже говорил.

— Я думала, умеренно.

— Нет.

Она взяла карандаш.

Положила параллельно краю.

— Так?

— Да.

— Хорошо.

Элиас вернулся к странице.

Через минуту Эвелин сказала:

— А меня раздражает, что вы проговариваете номера страниц.

Он поднял голову.

— Я не проговариваю.

— Проговариваете.

— Нет.

— «Сто двенадцать. Сто тринадцать. Сто четырнадцать».

Элиас помолчал.

— Это помогает не пропускать.

— Я знаю.

— Тогда?

— Всё равно раздражает.

Пауза.

— Хорошо.

Следующую страницу он перевернул молча.

Эвелин посмотрела.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Ещё через несколько минут она очень тихо произнесла:

— Сто восемнадцать.

Элиас поднял глаза.

Эвелин делала вид, что читает.

Он почти улыбнулся.

Ночью легко было представить другого человека единственным надёжным присутствием в неправильном мире.

Днём выяснялось, что это надёжное присутствие кладёт карандаши поперёк документов.

Почему-то от этого становилось спокойнее.

Поздние записи Уиткомба были короче.

И хуже.

Даты иногда исчезали.

Ссылки становились неполными.

Вопросительные знаки — реже.

Не оставаться одному.

На другой странице:

Не сближаться в период активных проявлений.

Эвелин нахмурилась.

— Одновременно?

— Похоже.

— Как?

Элиас перелистнул.

Ответ нашёлся летом 1926 года.

Одиночество увеличивает риск.

Близость увеличивает уязвимость.

Соблюдать расстояние при обязательном присутствии второго наблюдателя.

Эвелин смотрела на лист.

— Два стула.

Элиас вспомнил кабинет.

Большое пустое пространство между ними.

— Да.

— Он пытался выполнять оба правила.

Не быть одному.

И не быть рядом.

Элиас взял следующую страницу.

Там был подробно описан случай 1922 года.

Два контактировавших субъекта находились в одной комнате в момент слухового проявления.

Оба услышали голос другого.

Физическая близость эффекта не предотвратила.

Ниже:

Вывод: близость не является защитой.

Элиас перечитал.

— Здесь ошибка.

Эвелин придвинулась.

— Какая?

— Из одного случая можно заключить только, что близость не гарантирует защиту.

— Не что она вообще ничего не меняет.

— Да.

Через несколько страниц фраза уже выглядела иначе:

Связь = уязвимость.

Без вопросительного знака.

Без номера случая.

Без обоснования.

Элиас смотрел на неё.

Одно наблюдение.

Потом предположение.

Потом правило.

Потом жизнь, устроенная так, будто правило никогда не было предположением.

Он перелистнул страницу.

В нижнем ящике стола лежала тонкая тетрадь.

Без архивной маркировки.

Без названия.

Элиас открыл первую страницу.

Сразу закрыл.

Эвелин посмотрела.

— Что?

— Дневник.

— Его?

— Похоже.

— Нам можно?

Элиас взглянул на распоряжение Уиткомба.

Материалы, относящиеся к C-19 и сопутствующим случаям.

— Не уверен.

— Тогда не читаем.

Ответ пришёл сразу.

Элиас поднял глаза.

Эвелин пожала плечами.

— Если понадобится, сначала решим отдельно.

— Согласен.

Он положил тетрадь в отдельную коробку.

Закрыл.

Беатрис наблюдала из другого конца комнаты.

— Вы оба становитесь очень неудобными архивистами.

— Почему? — спросила Эвелин.

— Раньше люди либо читали всё, либо делали вид, что не читали.

— Можем начать делать вид.

— Не советую. У Вейла плохо получается.

— Я заметила.

Ближе к пяти Эвелин обнаружила один лист внутри папки за 1927 год.

Без заголовка.

Дата — февраль.

За несколько недель до первого запроса B-114.

Почерк Уиткомба был ещё узнаваемым.

Строки — уже нет.

Снова ошибка.

В двух случаях расстояние уменьшало выраженность.

В трёх — увеличивало.

В одном не имело значения.

Не расстояние.

Ниже:

Не близость.

Эвелин остановилась.

Элиас прочёл через её плечо.

Последняя строка была почти стёрта.

Не водой.

Ластиком.

Графит всё равно остался в бумаге.

— Здесь что-то есть, — сказала Эвелин.

Элиас взял увеличительное стекло.

Повернул лист к окну.

Слова проступили.

Что-то в добровольности?

В конце стоял вопросительный знак.

Они долго молчали.

Беатрис подошла.

— Что?

Элиас протянул лист.

Она прочла.

— Он снова сомневался.

— Да.

— Когда это было?

Элиас показал дату.

— Незадолго до смерти.

Беатрис перечитала ещё раз.

— Почему стёр?

Никто не знал.

Эвелин смотрела на слово.

добровольности.

— В ту ночь…

Элиас повернулся к ней.

Она положила лист на стол.

— Когда в коридоре я ушла вперёд одна, расстояние изменилось.

— Да.

— Потом голос заставил меня…

Она остановилась.

Переформулировала:

— Я начала увеличивать расстояние, исходя из того, чего, как мне казалось, хотите вы.

— Хотя я этого не говорил.

— Да.

Она коснулась строки пальцем.

Не самой бумаги.

Воздуха над ней.

— А потом вы спросили.

Элиас почувствовал, как внутри уже начинает складываться теория.

Остановил.

— Это один случай.

Эвелин посмотрела.

— Знаю.

— И Уиткомб поставил вопросительный знак.

— Знаю.

— Значит, пока…

— Элиас.

Он замолчал.

Она улыбнулась.

— Я знаю.

Он посмотрел на стёртую строку.

Впервые поздний Уиткомб звучал здесь не как человек, устанавливающий очередное правило.

Просто как исследователь, который снова позволил себе поставить вопросительный знак.

Под листом лежала карточка.

HARROW, EDITH.

Элиас сразу вспомнил фамилию.

Первая папка в серой коробке.

— Она жива? — спросила Эвелин.

Беатрис посмотрела на карточку.

— Насколько знаю, да.

На обороте был адрес.

Кингспорт.

Датирован прошлым годом.

Ниже рукой Уиткомба:

Не писать без необходимости.

Другим карандашом:

Не посещать без её прямого согласия.

Эвелин перечитала.

— Почему?

Элиас нашёл дело Харроу.

Открыл только исследовательскую часть.

Последняя запись:

1923. Субъект отказалась от дальнейших наблюдений.

Просьба не связываться.

Ниже, добавлено позднее:

Разрешила письмо только в случае нового подтверждённого контакта.

Эвелин посмотрела на карточку.

— Похоже, у нас он есть.

— Похоже.

— Вы специально заменили «возможно»?

— Нет.

Она улыбнулась.

Элиас снова прочёл адрес.

Живой человек.

Не документ.

Не голос умершего.

Не дело, которое можно открыть, если хватает допуска.

Человек, который уже однажды попросил оставить её в покое.

Беатрис сказала:

— Вы не можете просто приехать.

— Не собираемся, — ответил Элиас.

Эвелин повернулась.

— Нет?

— Здесь прямо сказано: только с её согласием.

— Я знаю.

— Значит, сначала письмо.

Она смотрела на него несколько секунд.

— Хорошо.

— Что?

— Мне просто нравится, что вы сами это сказали.

— Это разумно.

— Разумеется.

Кабинет Уиткомба они покинули после шести.

На столе осталось три аккуратные стопки.

Наблюдение.

Возможная связь.

Недостаточно оснований.

Отдельно — коробка с дневником, который они не открыли.

И один лист.

Не расстояние.

Не близость.

Что-то в добровольности?

Беатрис заперла дверь.

Новый замок щёлкнул слишком громко.

— Завтра продолжим? — спросила она.

— Да, — сказал Элиас.

Эвелин посмотрела.

— Если захотите.

Он услышал насмешку.

— Хочу.

Беатрис перевела взгляд с одного на другого.

— Мне всё-таки нужно было меньше спать.

— Почему? — спросила Эвелин.

— Я явно пропустила несколько важных служебных изменений.

Элиас первым пошёл к лестнице.

— Никаких изменений не было.

— Конечно, Вейл.

На улице начинался мелкий дождь.

Эвелин остановилась под козырьком.

— У меня сегодня есть зонт.

Она достала его из сумки.

Элиас посмотрел.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Она раскрыла.

Небольшой.

На одного человека.

Элиас открыл свой.

Эвелин посмотрела сначала на него.

Потом на два зонта.

— Очень символично.

— Это два зонта.

— Именно.

Она шагнула под свой.

Элиас — под свой.

Они пошли рядом.

Дождь тихо стучал по ткани.

Расстояние между ними оставалось обычным.

Не растягивалось.

Не ломалось.

Не требовало проверки.

Через несколько улиц Эвелин сказала:

— Завтра напишем мисс Харроу?

— Сначала составим письмо.

— Это обычно и означает «напишем».

— Нужно решить, что мы имеем право сообщить.

— Три предложения.

— Возможно, четыре.

Эвелин посмотрела.

— Вы способны превратить четыре предложения в отдельное заседание.

— Если потребуется.

— Потребуется?

— Вероятно.

Она улыбнулась.

— Хорошо.

На следующем перекрёстке дороги расходились.

Ей — к центру.

Ему — в другую сторону.

Элиас остановился.

Прошлой ночью слово порознь было предупреждением.

Сегодня перед ними были просто две улицы.

Эвелин подняла зонт немного выше.

— До завтра.

— До завтра.

Она пошла.

Ничего не произошло.

Через несколько шагов Эвелин обернулась.

Поймала его взгляд.

— Вы опять.

Раньше Элиас спросил бы:

Что?

Теперь не стал.

— Да.

Она улыбнулась.

И пошла дальше.

Элиас тоже повернул к своей улице.

Два человека.

Два зонта.

Две разные дороги.

Глава 8. Письмо, на которое можно не отвечать

Письмо Эдит Харроу оказалось сложнее C-19.

В рукописи хотя бы можно было признать, что они не понимают язык.

С обычным английским такой возможности не было.

Элиас написал первую версию в два двадцать семь.

К двум сорока Эвелин перечеркнула начало.

— Почему?

Она указала карандашом.

Если вы сочтёте возможным ответить на несколько вопросов…

— Вот это.

— Что с ним не так?

— Всё.

— Очень содержательно.

Эвелин отложила карандаш.

— Это вежливая фраза, после которой человеку неловко сказать «нет».

— Там буквально стоит «если».

— Такое «если» существует только грамматически.

Элиас посмотрел на строчку.

— Объясните.

— Она четыре года назад попросила её не беспокоить.

— И разрешила письмо при новом подтверждённом контакте.

— Именно. Письмо. Не обязанность снова участвовать в исследовании.

— Я этого не утверждаю.

— Но предлагаете «ответить на несколько вопросов».

— Потому что у нас есть вопросы.

— У вас всегда есть вопросы.

— Это не аргумент.

— Наблюдение.

Элиас снял очки.

Положил рядом.

— Хорошо. Напишите лучше.

Эвелин придвинула лист.

Мисс Харроу, простите, что мы вынуждены снова тревожить вас событиями, к которым вы, вероятно, не хотели бы возвращаться…

Элиас прочёл.

— Нет.

Она подняла глаза.

— Почему?

— Теперь ей придётся успокаивать нас за то, что мы её потревожили.

— Не придётся.

— Вы уже извинились и заодно решили за неё, что она чувствует к этим событиям.

Эвелин перечитала собственную фразу.

Медленно.

— Значит, моя версия тоже плохая.

— Да.

— Вы могли бы сказать менее удовлетворённо.

— Я не удовлетворён.

— На лице совершенно другое заключение.

— Каталожный взгляд?

— Почти самодовольный.

— Такого тем более не существует.

Эвелин зачеркнула начало.

Перед ними стояли две чашки чая.

Сегодня Элиас поставил вторую на стол до её прихода.

Не задумался.

Заметил только тогда, когда Эвелин вошла, посмотрела на обе чашки и ничего не сказала.

Почему-то комментарий пережить было бы проще.

Теперь чай остывал рядом с тремя неудачными вариантами письма.

Они решили начать с фактов.

Мисс Харроу.

Профессор Джонатан Уиткомб умер два дня назад.

Эвелин перечитала.

— Очень по-библиотечному.

— Факт.

— Знаю.

— Не нужно делать его красивее.

Она помолчала.

— Оставим.

Следующая строка получилась быстрее.

В его материалах сохранилось ваше разрешение связаться с вами в случае нового подтверждённого контакта.

Потом:

Мы полагаем, что такой контакт произошёл.

Эвелин посмотрела.

— Почему «полагаем»?

— Мы не знаем, что именно Уиткомб считал подтверждённым контактом в вашем случае.

— Хорошо.

Элиас поднял глаза.

— Что?

— Я просто согласилась.

— Подозрительно.

— Продолжайте.

Труднее оказалось решить, сколько сообщить.

Если слишком мало, Эдит не сможет решить, хочет ли иметь к этому отношение.

Если слишком много — они сами принесут к её двери то, от чего она четыре года держалась в стороне.

Элиас написал:

За последнюю неделю мы наблюдали изменение содержания рукописного текста, несоответствие между первоначальным чтением и последующими записями, слуховые проявления с голосами знакомых людей и искажение воспринимаемого расстояния.

Эвелин прочла.

— Звучит ужасно.

— Потому что было ужасно.

— Нет. Звучит как отчёт о неисправности лифта.

— Это преимущество.

— Для кого?

Элиас подумал.

— Для человека, которому нужны факты, а не наши реакции на них.

Улыбка исчезла.

— Хорошо.

Он ждал.

— Оставьте.

О Маргарет они спорили недолго.

Эвелин написала её имя на полях.

Элиас посмотрел.

— Не нужно.

— Эдит могла её знать.

— Мы не знаем.

— Их случаи пересекались.

— Это тоже не означает знакомства.

Эвелин уже собиралась возразить.

Остановилась.

Посмотрела на имя сестры.

Потом зачеркнула.

— Нет.

Элиас ждал.

— Маргарет не нужна Эдит, чтобы решить, хочет ли она разговаривать с нами.

— Значит, не сообщаем.

— Да.

Некоторое время Эвелин смотрела на зачёркнутое имя.

— Странно.

— Что?

— Раньше мне казалось, что если я наконец узнаю правду о ней, то захочу знать всё.

Пауза.

— Теперь постоянно выясняется, что не всё знание моё.

Элиас посмотрел на неё.

Ни один ответ не показался достаточно бережным.

Он только подвинул чашку ближе.

Чай почти остыл.

Эвелин взяла её обеими руками.

— Спасибо.

К четырём часам письмо занимало меньше половины страницы.

Работали они над ним почти два часа.

Эвелин посмотрела на часы.

— Это унизительно.

— Что именно?

— Я переводила аккадские таблички быстрее.

— Их автор не мог отказаться отвечать.

— Это значительно упрощает переписку с мёртвыми цивилизациями.

Элиас перечитал текст.

Мисс Харроу.

Профессор Джонатан Уиткомб умер два дня назад.

В его материалах сохранилось ваше разрешение связаться с вами в случае нового подтверждённого контакта. Мы полагаем, что такой контакт произошёл.

За последнюю неделю мы наблюдали изменение содержания рукописного текста, несоответствие между первоначальным чтением и последующими записями, слуховые проявления с голосами знакомых людей и искажение воспринимаемого расстояния.

Мы хотели бы поговорить с вами о ваших наблюдениях 1922–1923 годов.

Эвелин указала на последнюю строку.

— Здесь всё ещё нет настоящего отказа.

Элиас взял карандаш.

После небольшой паузы написал:

Если вы не хотите возвращаться к этому, отвечать не нужно.

Потом ещё одну строку:

Мы не станем писать повторно.

Эвелин прочла дважды.

— Вот.

— Что?

— Это уже похоже на настоящее «нет».

Она взяла карандаш.

Добавила:

Если вы согласитесь на разговор, время и место выберите сами.

Элиас перечитал.

На этот раз ничего не исправил.

Они подписались.

Элиас Вейл.

Эвелин Мур.

Эвелин задержала взгляд на конце письма.

— «Мы».

— Что?

— Оно почти всё от «мы».

Элиас перечитал.

Мы полагаем.

Мы наблюдали.

Мы хотели бы.

Мы не станем писать повторно.

Он не заметил, когда слово стало естественным.

— Нас двое.

— Формально безупречно.

— Вы хотели сказать что-то ещё?

Эвелин улыбнулась.

— Нет.

Элиас ей не поверил.

Не спросил.

Конверт они запечатали вместе.

Элиас написал адрес.

Эвелин проверила.

Он посмотрел ещё раз.

Она тоже посмотрела на него.

— Что?

— Ничего.

— Доктор Мур.

— Просто пытаюсь определить момент, когда проверка превращается в ритуал.

Рука Элиаса остановилась.

Шутка была лёгкой.

Слово — нет.

Эвелин сразу поняла.

— Простите.

— Не нужно.

Он посмотрел на адрес.

Кингспорт.

Не как на последовательность букв.

Как на настоящий дом.

Настоящую женщину.

Они могли отправить письмо.

Она могла ответить.

Могла не ответить.

Могла прочитать и выбросить.

Могла оставить конверт закрытым.

Ни одна из этих возможностей им не принадлежала.

Элиас положил письмо в лоток исходящей почты.

Не достал обратно.

— Всё? — спросила Эвелин.

— Всё.

— Удивительно.

— Что?

— Теперь вы ничего не можете сделать.

Элиас посмотрел на конверт.

— Могу попросить вернуть.

— Элиас.

— Не буду.

Она улыбнулась.

— Вот теперь всё.

После этого осталось ждать.

Элиас не любил ожидание.

Оно плохо поддавалось учёту.

Нельзя было ускорить.

Нельзя проверить.

Нельзя определить, в каком именно месте находится другой человек между получением письма и решением ответить.

Эвелин переносила ожидание иначе.

Она делала вид, что его нет.

Это оказалось не лучше.

На следующий день пришла с двумя книгами по прибрежному фольклору Массачусетса и объявила, что совершенно не думает об Эдит Харроу.

Через двадцать минут спросила:

— Сколько обычно идёт письмо до Кингспорта?

— День.

— Я просто уточнила.

— Разумеется.

Ещё через час:

— Обратное тоже?

Элиас поднял глаза.

— Обычно.

— Хорошо.

Через несколько минут:

— Почту уже приносили?

— Да.

— Почему не сказали?

— Потому что письма от мисс Харроу не было.

Эвелин посмотрела внимательнее.

— Вы проверили?

— Нет.

Пауза.

— Элиас.

— Дважды.

— Спасибо.

Они продолжили разбирать дело Харроу только в той части, которую Уиткомб пометил как исследовательскую.

Личные письма отложили.

Не читали.

Остальное было суше.

И потому тревожнее.

Эдит Харроу впервые столкнулась с явлением в конце 1921 года.

Работала с копией проповеди из семейного архива неподалёку от Кингспорта.

Текст менялся.

Через несколько месяцев начали меняться её собственные записи.

Потом появился голос.

Ничего нового.

Почти.

Элиас остановился на записи от марта 1922 года.

— Вот.

Эвелин придвинулась.

Эксперимент по наблюдению слухового эффекта.

Два контактировавших субъекта.

Оба заранее ознакомлены с риском.

Оба выразили согласие оставаться в помещении до окончания наблюдения.

Эвелин посмотрела на него.

— Тот самый случай.

— Да.

Ниже:

Субъекты находились рядом на одном диване.

Физический контакт поддерживался добровольно.

Через 17 минут оба сообщили о голосе второго субъекта, исходившем из коридора.

Она села глубже.

— Добровольно.

— Да.

— Оба знали риск.

— Да.

— Оба согласились остаться.

— Да.

В соседней папке лежал поздний вопрос Уиткомба:

Что-то в добровольности?

Теперь он выглядел менее удобным.

Эвелин сказала:

— Значит, не работает.

Элиас открыл рот.

Она подняла палец.

— Знаю.

Он закрыл.

— Один случай.

— Спасибо.

— Но важный.

— Да.

Они дочитали описание.

Первой голос услышала Эдит.

Он звал её из коридора голосом второго участника.

Тот сидел рядом.

Через несколько минут второй участник услышал голос Эдит оттуда же.

Никто не вставал.

Никто не отвечал.

Расстояние между ними не изменялось.

Эффект продолжался девять минут.

Потом прекратился.

Сам.

Следующая запись:

Присутствие второго субъекта не предотвратило слуховое проявление.

Ниже ранним почерком Уиткомба:

Не делать вывод о защитной функции близости.

Элиас прочёл дважды.

— Здесь он был точен.

— Да.

Через четыре года тот же случай уже поддерживал:

Связь = уязвимость.

Эвелин закрыла папку наполовину.

— Он слишком долго использовал одну историю.

— Да.

— Сначала осторожно.

— Да.

— Потом как доказательство того, чего она не доказывала.

Элиас кивнул.

Эвелин посмотрела на запись ещё раз.

— Но добровольность тоже ничего не объясняет.

— Пока.

— Они оба согласились.

— На присутствие в комнате.

Она повернула голову.

— Что?

— Это всё, что здесь доказано.

— Они ещё и держались за руки добровольно.

— Да.

— Тогда что вам не нравится?

Элиас помолчал.

— Мы не знаем, почему они согласились.

Эвелин долго смотрела на него.

— Формально ведь добровольно.

— Формально.

— Но?

— Но это не говорит, что происходило между ними.

Она перевела взгляд на запись.

Два субъекта.

Оба информированы.

Оба согласились.

Всё аккуратно.

Всё правильно.

И ничего о том, почему два человека выбрали остаться на одном диване в комнате, откуда уже звучали чужие голоса.

— Хорошо, — сказала Эвелин.

— Что?

Она усмехнулась.

— Мне нравится, что вы испортили удобную теорию до того, как я успела её полюбить.

— Это ещё не теория.

— Ещё лучше.

Дальше дело становилось менее научным.

В апреле:

Отказ от повторного эксперимента.

В мае:

Слуховое проявление повторилось дома.

В июле:

Субъект просит прекратить обсуждение второго участника.

Элиас остановился.

Эвелин прочла через его плечо.

На имени второго человека всё ещё лежала бумажная полоска:

Не раскрывать без прямого разрешения.

— Дальше не нужно, — сказала она.

Элиас кивнул.

Перешёл сразу к последней исследовательской странице.

1923. Субъект отказалась от дальнейших наблюдений.

Просьба не связываться.

Позднее Уиткомб добавил:

Разрешила письмо только в случае нового подтверждённого контакта.

Эвелин провела пальцем по краю папки.

— Интересно, почему она разрешила.

— Возможно, решила, что её опыт может пригодиться, если это повторится у кого-то ещё.

— Возможно.

Она посмотрела на него.

— Теперь правильно.

— Что?

— Использовали слово уместно.

— Запишем дату.

На следующий день ответа всё ещё не было.

Элиас не проверял почту чаще обычного.

По крайней мере, именно так он это формулировал.

В десять сорок Беатрис принесла внутреннюю корреспонденцию.

Он просмотрел.

В двенадцать пятнадцать пришла ещё одна пачка.

Он просмотрел.

В два одиннадцать появилась Эвелин.

Первым делом посмотрела на стол.

— Нет, — сказал Элиас.

— Я ничего не спросила.

— Именно.

Она сняла пальто.

Сегодня принесла бумажный пакет.

Положила рядом со второй чашкой.

— Что это?

— Еда.

— Вижу.

— Тогда зачем спросили?

Элиас открыл пакет.

Две небольшие булочки с яблоком.

— Почему две?

Эвелин посмотрела на чашки.

Потом на него.

— Видимо, ошибка при закупке.

— Серьёзная.

— Придётся жить с последствиями.

Он вспомнил её кофе.

Эвелин сразу заметила.

— Не начинайте.

— Ничего не сказал.

— Каталожный взгляд.

Они съели булочки за работой.

Одна оказалась заметно лучше другой.

Эвелин получила лучшую.

Элиас решил не устанавливать причинность.

Письмо пришло в четыре тридцать семь.

Беатрис вошла без стука.

Конверт держала двумя пальцами.

— Кингспорт.

Эвелин перестала писать.

Элиас встал.

Беатрис перевернула письмо.

— Адресовано обоим.

На лицевой стороне:

Мистеру Элиасу Вейлу и доктору Эвелин Мур.

Эвелин посмотрела на него.

— Проблема решена.

Элиас взял нож для бумаги.

Разрезал край.

Внутри лежало два листа.

Почерк крупный.

Ровный.

Он положил письмо между ними.

Так, чтобы оба могли читать.

Эдит Харроу начала без обращения.

Профессор Уиткомб действительно обещал не писать мне снова, если это не повторится у кого-то ещё.

Если он умер, я предпочла бы, чтобы это обещание умерло вместе с ним.

Но вы уже написали.

Эвелин чуть поморщилась.

Дальше:

Вы написали достаточно, чтобы я поверила, что речь идёт о том же самом.

Спасибо, что не прислали мне копий.

Оба одновременно посмотрели на металлический ящик с C-19.

Потом вернулись к письму.

Я не хочу снова участвовать в исследовании.

Если это условие для разговора, не приезжайте.

Элиас остановился.

— Не условие.

— Знаю.

Следующая строка:

Я согласна рассказать, что произошло со мной и что, по моему мнению, профессор Уиткомб понял неверно.

Эвелин придвинулась.

Вы, вероятно, нашли его записи о марте 1922 года.

Если нашли, могли обратить внимание на слово «добровольно».

Они переглянулись.

Беатрис всё ещё стояла у двери.

Не спрашивала.

Элиас продолжил:

Не делайте из него новое правило.

Тишина.

Я осталась в той комнате добровольно.

Второй человек тоже.

Мы сидели рядом.

Мы держались за руки.

Мы всё равно слышали друг друга из коридора.

Элиас перечитал.

То же самое было в деле.

Но написанное самой Эдит звучало иначе.

Не как условия наблюдения.

Как прожитая ночь.

Дальше:

Профессор сделал из этого вывод, что близость ненадёжна.

Позже — что сама связь опасна.

Оба вывода были удобнее того, чего он тогда не спросил.

Эвелин остановилась.

— Чего?

Ответ был на втором листе.

Он ни разу не спросил, почему мы согласились остаться вместе.

Элиас почувствовал знакомое движение мысли.

Желание немедленно достроить недостающее.

Не стал.

Следующая строка:

Я не буду объяснять это письмом.

Потом:

Если хотите поговорить, приезжайте в субботу к одиннадцати.

Оба.

Ниже:

Если один из вас не сможет, напишите. Перенесём.

И последним:

Не потому, что вдвоём безопаснее.

Просто я не хочу снова рассказывать одному человеку, что другой чувствовал на самом деле.

Подпись:

Эдит Харроу.

Долго никто ничего не говорил.

Беатрис первой нарушила тишину.

— Ну?

Эвелин всё ещё смотрела на последний лист.

— Она согласилась.

— Это я поняла по вашим лицам.

Элиас сложил письмо по прежним сгибам.

— Суббота.

— Послезавтра.

— Да.

Беатрис посмотрела на них.

— Кингспорт?

— Да.

— Оба?

Элиас ещё раз взглянул на последнюю строку.

— Оба.

Беатрис кивнула.

У двери сказала:

— Постарайтесь не потратить два дня на ответ из трёх слов.

Эвелин посмотрела ей вслед.

— Она становится неприятно наблюдательной.

— Всегда была.

— Вы просто раньше не замечали?

Элиас убрал письмо в конверт.

— Возможно.

— Какой прогресс.

Ответ Эдит занял меньше минуты.

Мисс Харроу.

Спасибо.

Мы приедем в субботу к одиннадцати.

Э. Вейл.

Э. Мур.

Эвелин прочла.

— Всё?

— Всё.

— Никакого «если обстоятельства не изменятся»?

— Нет.

— «При условии отсутствия непредвиденных событий»?

— Нет.

— «Подтверждаем получение вашего письма»?

Элиас поднял глаза.

— Хотите добавить?

Она посмотрела на короткий ответ.

Потом улыбнулась.

— Нет.

Элиас сложил лист.

Эвелин протянула руку к конверту.

Остановилась.

— Можно?

Он передал.

Она написала адрес.

На этот раз Элиас не проверил.

Эвелин это заметила.

Разумеется.

Ничего не сказала.

Только положила конверт в исходящую почту.

Оставшуюся часть дня они работали над другими материалами.

Не над Харроу.

Не над добровольностью.

За окном пошёл дождь.

Негромкий.

Серый.

Аркхем за стеклом медленно расплывался в мокром камне и свете фонарей.

В какой-то момент Эвелин оставила карандаш поперёк документа.

Посмотрела.

Переложила вдоль края сама.

Элиас заметил.

— Не обязательно.

Она подняла глаза.

— Что?

Он указал на карандаш.

— Если вам удобнее так.

— Вам же мешает.

— Немного.

— И?

Элиас осторожно перевернул страницу.

— Переживу.

Эвелин смотрела на него.

Потом медленно вернула карандаш.

Поперёк.

— Очень смело.

— Не преувеличивайте.

Она снова склонилась над бумагами.

Карандаш остался между ними.

Немного не там, где Элиас предпочёл бы.

Ничего страшного не произошло.

Глава 9. То, о чём не спросили

В субботу утром поезд на Кингспорт опоздал на семь минут.

Элиасу это не понравилось.

Эвелин обнаружила на третьей.

— Вы смотрите на часы.

— Они для этого существуют.

— Вы посмотрели три раза.

— Поезд опаздывает.

— На семь минут.

— Именно.

Она поправила ремень сумки.

— Удивительно, что железная дорога ещё существует без вашего непосредственного надзора.

Элиас не ответил.

Перрон был почти пуст.

Мелкий дождь закончился перед рассветом, но доски всё ещё блестели. Над путями висел пар. Где-то впереди лязгнули вагоны.

Эвелин стояла рядом.

В тёмно-зелёном пальто.

В перчатках.

Без университетской папки.

Это почему-то делало поездку менее похожей на работу.

Хотя ехали они именно по работе.

Элиас напомнил себе об этом.

Один раз.

Поезд появился за поворотом.

— Видите? — сказала Эвелин.

— Что?

— Мир справился.

— С опозданием.

— Семь минут, Элиас.

— Именно.

Она улыбнулась.

В вагоне было слишком тепло после платформы.

Они сели напротив друг друга у окна.

Между ними лежала тонкая папка.

Только копии исследовательских записей Харроу.

Никаких личных писем.

Никакой C-19.

Никаких страниц Маргарет.

Эдит попросила приехать поговорить.

Не привезти ей прошлое в чемодане.

Элиас открыл папку.

Эвелин посмотрела.

— Нет.

— Что?

— Вы собираетесь читать её дело всю дорогу.

— Я только…

— Мы уже читали.

— Можно пропустить деталь.

— Можно.

Она откинулась на спинку.

— И тогда придётся спросить её.

Элиас посмотрел.

Эвелин улыбнулась.

— Представляете?

Он закрыл папку.

— Вы довольны собой.

— Немного.

Элиас убрал бумаги.

Поезд тронулся.

За окном медленно поплыли мокрые крыши Аркхема.

Потом поля.

Несколько минут они молчали.

Эвелин смотрела наружу.

Элиас — на неё.

Недолго.

Она повернулась.

— Вы опять.

Он уже не спросил что.

— Да.

— Хорошо.

Эвелин снова посмотрела в окно.

Через двадцать минут она достала книгу.

Прочла две страницы.

Закрыла.

— Не получается.

— Что?

— Читать.

— Почему?

— Думаю о Харроу.

— Вчера вы утверждали, что совершенно о ней не думаете.

— Вчера я лгала убедительнее.

Элиас посмотрел на закрытую папку.

— О чём именно?

— Почему они остались.

Он знал.

Это был вопрос, который Эдит отказалась объяснять письмом.

Эвелин провела пальцем по краю книги.

— Самое неприятное, что я уже придумала несколько ответов.

— Каких?

— Не скажу.

— Почему?

— Потому что тогда приедем к ней уже с версией.

Элиас подумал.

— Разумно.

— Вам больно?

— Что?

— Я второй раз за утро оказалась разумна.

— Перенесу.

Она улыбнулась.

Потом стала серьёзной.

— Вы тоже придумали?

Элиас посмотрел в окно.

Между шпалами стояла вода.

В ней отражалось белое небо.

— Несколько вариантов.

— И?

— Ни один не является фактом.

— Хорошо.

— Что?

Эвелин снова открыла книгу.

— Ничего.

Кингспорт встретил их запахом моря.

Не тем лёгким запахом соли, который иногда добирался до Аркхема с ветром.

Здесь море было везде.

В мокрых канатах возле гавани.

В тёмных стенах домов.

В чайках над крышами.

В деревянных ступенях, разбухших от воды.

Город поднимался от берега узкими улицами.

Дом Эдит Харроу стоял выше порта.

Небольшой.

Серый.

С белой дверью.

На крыльце лежал сложенный мешок с углём.

У окна стоял ящик с поздними травами, почти убитыми осенним холодом.

Элиас сверил номер.

Один раз.

Эвелин заметила.

Ничего не сказала.

Он постучал.

Ответили не сразу.

За дверью послышались шаги.

Обычные.

Не слишком медленные.

Не слишком правильные.

Элиас поймал себя на том, что оценивает их.

Это ему не понравилось.

Дверь открылась.

Эдит Харроу оказалась ниже, чем он представлял.

Лет сорока пяти.

Может быть, немного старше.

Тёмные волосы уже заметно серебрились у висков.

Светлая блуза.

Тёмная юбка.

На пальцах — мука.

Она посмотрела сначала на Эвелин.

Потом на Элиаса.

— Вы промокли?

— Нет, — сказала Эвелин.

— Хорошо.

Эдит открыла дверь шире.

— Зонты туда. Пол потом весь день сохнет.

У стены стояла керамическая подставка.

Эвелин сняла пальто.

— Доброе утро.

— Пока да.

Эдит посмотрела на часы в прихожей.

— Вы вовремя.

Элиас почувствовал необъяснимое удовлетворение.

Эвелин увидела.

— Не надо.

— Я ничего не сказал.

— Именно.

Эдит посмотрела между ними.

— Понятно.

— Что? — спросил Элиас.

— Пока ничего.

Это прозвучало подозрительно знакомо.

В доме пахло хлебом.

Не свежевыпеченным.

Тем, который ещё стоял в печи.

На кухне была приоткрыта форточка.

Белая занавеска едва двигалась.

На столе стояли три чашки.

Четвёртая — на краю буфета.

Элиас заметил.

Эдит тоже заметила, что он заметил.

— Мой муж дома.

Пауза.

— Он не будет с вами разговаривать.

Эвелин остановилась.

— Хорошо.

Эдит посмотрела на неё.

Наверное, ожидала вопроса.

Его не последовало.

— Я спросила его вчера, после вашего письма.

Элиас снял пальто.

— Он отказался?

— Да.

— Тогда мы не будем спрашивать снова.

Эдит впервые улыбнулась.

Совсем немного.

— Хорошее начало.

Из дальней части дома донёсся негромкий металлический стук.

Потом тишина.

— Он работает в мастерской, — сказала Эдит. — Если услышите шум, это не явление.

Эвелин выдохнула через нос.

— Спасибо.

— После вашего письма решила, что это полезно уточнить.

Они прошли на кухню.

Эдит указала на стулья.

— Чай?

— Да, спасибо, — сказала Эвелин.

Элиас кивнул.

Эдит посмотрела на него.

— У меня нет системы, по которой чашки раздаются без слов.

Эвелин закрыла рот ладонью.

Элиас медленно произнёс:

— Да. Спасибо.

— Отлично.

Она поставила чайник.

Первые несколько минут о 1922 годе не говорили.

Эдит достала хлеб.

Разрезала.

Поставила масло.

Спросила, удобна ли дорога из Аркхема.

Эвелин рассказала про семиминутное опоздание.

Эдит посмотрела на Элиаса.

— Вы пережили?

— Да.

— Хорошо.

Он начал подозревать, что эти две женщины прекрасно обошлись бы без предварительного знакомства.

На стене возле окна висел небольшой акварельный пейзаж.

Море.

Пустой берег.

Никаких разомкнутых кругов.

Никаких защитных символов.

Зеркало в коридоре не было закрыто.

На подоконнике не было соли.

Элиас отметил всё.

Потом понял, что именно делает.

Эдит намазывала масло на хлеб.

— Если хотите спросить, спрашивайте.

— Что именно?

Она подняла глаза.

— Почему здесь нет соли.

Элиас замолчал.

Эвелин смотрела на него с плохо скрытым удовлетворением.

— Я не собирался.

— Собирались.

Эдит поставила нож.

— Профессор Уиткомб любил соль.

— Она не показывала устойчивого эффекта, — сказал Элиас.

— Знаю.

— Вы читали его поздние записи?

— Некоторые.

Пауза.

— Достаточно, чтобы перестать читать остальные.

Она взяла чашку.

— Я тоже несколько месяцев сыпала соль у двери.

— Почему перестали? — спросила Эвелин.

Эдит пожала плечами.

— Устала подметать.

Эвелин тихо рассмеялась.

Эдит тоже.

Элиас не сразу понял, шутит она или нет.

Наверное, не полностью.

— А явление? — спросил он.

— Не вернулось из-за отсутствия соли.

— Откуда вы знаете?

Эдит посмотрела спокойно.

— Не знаю.

Элиас замолчал.

Она кивнула.

— Вот именно.

Потом Эдит убрала хлеб.

Села напротив.

Руки легли на стол.

Спокойно.

— Хорошо.

Пауза.

— Вы нашли март двадцать второго.

— Да, — сказала Эвелин.

— И запись про добровольный контакт.

— Да.

— И вопрос профессора про добровольность.

Элиас поднял взгляд.

— Откуда вы знаете о вопросе?

— Он написал мне прошлой зимой.

— После того как вы просили не связываться?

— Через три года.

— Почему вы ответили?

— Не сразу.

Она отпила чай.

— Первое письмо вернула закрытым.

Элиас почувствовал почти физическое одобрение этого действия.

— Второе?

— Выбросила.

— Третье?

Эдит посмотрела на него.

— Вы всегда считаете?

Эвелин сказала:

— Да.

— Понятно.

Эдит снова повернулась к нему.

— Третьего не было.

Пауза.

— Через несколько месяцев я написала сама.

— Почему?

— Потому что поняла, что всё ещё сержусь не на то.

Эвелин чуть наклонилась.

— На Уиткомба?

— В том числе.

Эдит посмотрела в сторону мастерской.

Металлический звук больше не повторялся.

— Я написала ему одну вещь.

— Какую?

— Что он всё время спрашивал, где мы сидели.

Пауза.

— Но ни разу — почему.

Элиас вспомнил стёртую строку.

Что-то в добровольности?

— После этого он написал снова?

— Один раз.

— Что спросил?

— Было ли моё решение действительно добровольным.

— И?

Эдит усмехнулась.

Без веселья.

— Я не ответила.

Эвелин нахмурилась.

— Почему?

— Потому что вопрос опять был неправильный.

Эдит встала.

Подошла к буфету.

На верхней полке лежала небольшая жестяная коробка.

Она достала её.

Не открыла.

Поставила рядом.

— Профессор любил слова, которые можно поместить в таблицу.

— Я тоже, — сказал Элиас.

Эвелин посмотрела на него.

— Я знаю.

Эдит тоже посмотрела.

— Тогда вам будет полезно.

Она коснулась крышки.

— «Добровольно» — очень хорошее слово для таблицы.

Пауза.

— Да или нет.

Элиас ничего не записывал.

Он специально не взял блокнот.

Эдит заметила.

— Можете записывать.

— Не обязательно.

— Почему?

— Вы попросили поговорить.

— Это не запрещает записи.

— Нет.

— Тогда?

Элиас подумал.

— Пока хочу услышать.

Эдит смотрела несколько секунд.

— Ладно.

Она отодвинула коробку.

— В 1922 году вторым участником был мой муж.

Эвелин не посмотрела в сторону мастерской.

Элиас тоже.

— Тогда уже муж? — спросил он.

— Да. Четыре года.

— Его имя…

— Не нужно.

— Хорошо.

Эдит чуть кивнула.

— Профессор спросил каждого из нас отдельно, согласны ли мы участвовать.

— И вы сказали да.

— Да.

— Он объяснил риск?

— Насколько сам его понимал.

— Возможность ложных голосов?

— Да.

— Изменения текста?

— Да.

— Возможность…

Эдит подняла ладонь.

— Мистер Вейл.

Он остановился.

— Простите.

— Вы опять строите протокол.

Элиас посмотрел на стол.

— Да.

Эвелин промолчала.

Эдит продолжила:

— Всё было сделано правильно.

Пауза.

— Формально.

За окном прошла чайка.

На стекле скользнула тень крыла.

Эдит смотрела в чашку.

— Я не хотела участвовать.

Элиас поднял голову.

— Но сказали да.

— Да.

Он не продолжил.

Эдит посмотрела на него.

— Вот.

Одно слово.

Не торжествующее.

Просто указывающее на отсутствовавший вопрос.

Элиас спросил:

— Почему?

— Потому что мой муж уже согласился.

Эвелин нахмурилась.

— Вы знали?

— Уиткомб сказал.

— А он знал, что согласились вы?

— Да.

Эдит провела большим пальцем по ручке чашки.

— Профессор считал это полезным. Чтобы никто не думал, что другой участвует против воли.

— Но вы…

Эвелин остановилась.

— Простите. Продолжайте.

Эдит кивнула.

— Никто меня не заставлял.

Пауза.

— Я сама сказала да.

— Но не хотели оставаться, — сказала Эвелин.

— Нет.

Эдит посмотрела в сторону окна.

— Я хотела, чтобы эксперимент отменили.

— Тогда почему не сказали?

— Потому что решила, что муж согласился ради меня.

Тишина.

— Если бы я отказалась, получилось бы, что позволила ему войти в это одному.

— Он говорил, что хочет закончить эксперимент? — спросил Элиас.

— Нет.

Эдит улыбнулась очень устало.

— В этом и проблема.

Из мастерской донёсся звук двери.

Шаги.

Кто-то прошёл по дальнему коридору.

Не вошёл на кухню.

Эдит дождалась, пока шаги стихнут.

— Я могу рассказать только свою половину.

— Конечно, — сказала Эвелин.

— Муж разрешил повторить одну фразу.

Эдит посмотрела на закрытую дверь.

— Только одну.

Они ждали.

— Позже он сказал мне: «Я согласился, потому что думал, что тебе будет страшно, если я откажусь».

Тишина.

Эвелин медленно поставила чашку.

Эдит больше ничего не добавила.

Элиас уже начал:

— Значит, он тоже…

Остановился сам.

Эдит посмотрела.

— Именно.

Он кивнул.

— Простите.

— Ничего.

— Этого недостаточно, чтобы говорить за него.

— Да.

Пауза.

— И я не собираюсь.

Семнадцать минут они просидели рядом на диване.

Это Уиткомб записал точно.

— Он измерял? — спросила Эвелин.

— Почти всё.

Эдит показала рукой.

— Расстояние между нами. До двери. До окна. До коридора.

— Руки?

— Спросил, хотим ли держаться.

— И?

— Я сказала да.

Эвелин немного помолчала.

— Почему?

Эдит посмотрела на неё.

— Потому что он уже протянул руку.

— А почему он протянул…

Эвелин тоже остановилась.

— Нет.

Эдит кивнула.

— Я не знаю.

Пауза.

— И если когда-нибудь захочет объяснить, объяснит сам.

Элиас почувствовал, как внутри почти механически встаёт на место старая запись:

Физический контакт поддерживался добровольно.

Правда.

И почти ничего больше.

— Что говорил голос? — спросил он.

Эдит медленно провела пальцем по краю чашки.

— В первый раз сказал, что я опять всё усложнила.

Эвелин едва заметно напряглась.

Эдит увидела.

Не спросила.

— Это звучало правдоподобно, — продолжила она. — Муж действительно говорил мне похожие вещи.

— Именно эту фразу?

— Нет.

— Значит, нельзя утверждать, что…

Элиас остановился.

Переформулировал:

— Вы не знаете, воспроизвёл ли голос настоящие слова.

— Не знаю.

— Хорошо.

Она чуть усмехнулась.

— Уиткомб тоже любил это слово.

— Какое?

— «Хорошо», когда ему удавалось не сделать вывод.

Эвелин прикрыла рот ладонью.

Элиас решил не реагировать.

— Что было дальше?

Эдит посмотрела на стол.

— Голос сказал, что ему надоело меня успокаивать.

Пауза.

— А потом — что если я действительно его люблю, мне нужно отпустить руку.

Элиас почувствовал холод в ладонях.

Эвелин тоже молчала.

— Вы отпустили? — спросил он.

— Нет.

— Почему?

Эдит подняла взгляд.

— Потому что решила: если отпущу, он подумает, что я хочу, чтобы он ушёл.

Пауза.

— Он тоже не отпускал.

Эвелин тихо спросила:

— Вы знали почему?

— Нет.

— Но решили.

— Да.

Эдит посмотрела в сторону мастерской.

Потом снова на них.

— Я всю ночь принимала решения на основании человека, который сидел в двух футах от меня.

Она задержала руку на чашке.

— За него я этого сказать не могу.

Никто не ответил.

В записях Уиткомба слуховой эпизод длился девять минут.

Для Эдит — значительно дольше.

— После эксперимента я ушла домой, — сказала она.

Элиас остановился на слове.

Не поправил.

— Голос повторялся?

— Через две недели.

— Где вы были?

— Дома. В разных комнатах.

— Вы слышали мужа?

— Его голос.

Пауза.

— На этот раз он сказал, что собирается уйти.

Эдит посмотрела на дверь кухни.

— У нас тогда действительно был плохой месяц.

Элиас ничего не уточнил.

— Я пошла за голосом.

— Куда?

— Наверх.

— А муж?

— Был в мастерской.

Та же дальняя часть дома.

Элиас невольно посмотрел туда.

Эдит заметила.

— Тогда она была меньше.

— Что произошло?

— Я дошла до лестницы.

Пальцы Эдит легли на стол.

— И остановилась.

— Почему?

— Не знаю.

Она подумала.

— Наверное, голос слишком хорошо знал, что сказать.

Пауза.

— После первой ночи это уже само по себе стало подозрительным.

Эвелин чуть наклонилась.

— Что вы сделали?

— Позвала мужа.

— По имени?

— Да.

— Он ответил?

— Из мастерской.

Эдит улыбнулась.

На этот раз почти тепло.

— Очень недовольно. Я отвлекла его от работы.

Эвелин тихо рассмеялась.

— А голос наверху?

— Замолчал.

Элиас почувствовал, как мысль уже складывается.

Эдит подняла палец.

— Нет.

Он остановился.

— Что?

— Вы сейчас решите, что нужно просто позвать настоящего человека и всё исчезнет.

— Я собирался сказать…

— Именно.

Элиас закрыл рот.

— В третий раз не исчезло, — сказала Эдит.

Тишина.

Эвелин улыбнулась.

— Вы хорошо его изучили.

— Пять минут.

— Достаточно.

Третий эпизод случился через месяц.

Они находились рядом.

Слышали голоса.

Обратились друг к другу.

Голоса продолжили говорить.

— Сколько? — спросил Элиас.

— Почти час.

— Пространство менялось?

— Нет.

— Записи?

— В ту ночь — нет.

Элиас помолчал.

— Значит, прямой вопрос не является защитой.

— Да.

— Он не прекращает проявление.

— Нет.

Эдит наклонилась к нему.

— Он просто помогает понять, с кем именно вы разговариваете.

Эвелин нахмурилась.

— Если голос говорит, что другой человек хочет уйти…

— Я могу спросить другого человека.

— И если он говорит нет…

— Голос может продолжить.

— Но вы уже знаете, что это не его ответ.

Эдит кивнула.

Элиас медленно произнёс:

— Это не убирает явление.

— Нет.

— Но убирает один способ воздействия.

— Возможно.

Он посмотрел.

Эдит улыбнулась.

— Полезное слово.

Эвелин тихо сказала:

— Все заразились.

— А потом? — спросила она.

Эдит задумалась.

— Постепенно стало тише.

— Почему?

— Не знаю.

— Вы перестали работать с текстом?

— Да.

— Вернули копии?

— Уиткомбу.

Элиас чуть подался вперёд.

— Что изменилось ещё?

Эдит подумала.

Долго.

— Я перестала отвечать голосу так, будто он имеет право объяснять мне мужа.

Тишина.

— Это заставило его исчезнуть? — спросила Эвелин.

— Нет.

— Но?

— Для меня он стал менее убедительным.

Последние два слова Эдит произнесла особенно ясно.

— Что изменилось для мужа, пусть когда-нибудь расскажет он сам.

Пауза.

— Если захочет.

Элиас кивнул.

Некоторое время никто не говорил.

На кухне тикали часы.

С улицы доносились чайки.

В мастерской кто-то передвинул тяжёлый предмет.

Обычная жизнь продолжалась за закрытой дверью.

Эдит посмотрела на Эвелин.

— Вы слышали голос умершего человека?

Вопрос был осторожным.

Эвелин не ответила сразу.

— Да.

— Близкого?

— Да.

Эдит кивнула.

Не спросила кого.

— Тогда скажу одну вещь.

Эвелин ждала.

— Оно не обязано лгать.

Пауза.

Элиас почувствовал, как стало тише.

— Муж действительно иногда уставал меня успокаивать, — сказала Эдит.

Пальцы оставались спокойными.

— Я действительно делала некоторые вещи сложнее.

Эвелин смотрела на неё.

— Но…

— Вот.

Эдит подняла глаза.

— «Но» исчезало.

Тишина.

— Из настоящей усталости получалось: ему было бы лучше без меня.

Пауза.

— Из настоящего раздражения: он хочет уйти.

Ещё одна.

— Из моего страха потерять его: я должна соглашаться на всё, что, как мне кажется, поможет ему остаться.

Эвелин опустила взгляд.

Эдит не приближалась.

Не касалась её.

— Сам факт может быть настоящим, — сказала она. — Вывод — нет.

Элиас вспомнил:

Она смеётся над тобой.

Она действительно смеялась.

Утром она уйдёт.

Она действительно ушла.

И всё же.

Эвелин очень тихо спросила:

— Поэтому вы прекратили исследование?

— В том числе.

Эдит посмотрела на жестяную коробку.

— Мне надоело, что каждый страх превращали в данные раньше, чем я сама успевала понять, что с ним делать.

Элиас почувствовал неприятный укол.

Не потому, что она говорила о нём.

Потому что могла бы.

Он так и не открыл блокнот.

Теперь Эдит посмотрела на него.

— Это запишите.

— Что именно?

— Последнее про факт и вывод.

Элиас не достал карандаш сразу.

— Вы уверены?

— Да.

Он открыл блокнот.

Чистая страница.

Эдит повторила:

— Сам факт может быть настоящим. Вывод — нет.

Элиас записал.

Показал ей.

Она прочла.

— Да.

Он поставил точку.

Ничего больше.

Потом они всё-таки поели.

Эдит настояла.

Хлеб успел остыть и теперь резался ровно.

Она поставила на стол суп.

Эвелин предложила помочь.

Получила полотенце и поручение вытирать тарелки.

Элиасу не дали ничего.

— Почему?

Эдит посмотрела.

— Вы гость.

— Доктор Мур тоже.

— Она уже встала.

Эвелин улыбнулась.

— Иногда решение принимается очень быстро.

— Я мог бы помочь.

Эдит подумала.

Протянула ему нож.

— Нарежьте хлеб.

Элиас взял.

Разделил буханку на ровные ломтики.

Эвелин наблюдала.

— Разумеется.

— Что?

— Ничего.

Эдит перевела взгляд с хлеба на Элиаса.

— Он всегда так?

— Мы знакомы чуть больше недели.

Элиас остановился.

— Девять дней.

Обе женщины посмотрели на него.

— Что?

Эвелин медленно улыбнулась.

— Ничего.

Он продолжил резать.

Муж Эдит так и не вошёл.

Один раз в коридоре послышались шаги.

Эдит подняла голову.

— Суп на плите, — сказала она громче.

Из-за двери ответили:

— Знаю.

Мужской голос.

Обычный.

Немного раздражённый.

Эдит улыбнулась.

— Он всегда отвечает так.

Элиас почувствовал, что старается запомнить голос.

Остановил себя.

Эдит посмотрела.

Возможно, поняла.

Ничего не сказала.

Перед уходом Эвелин спросила:

— Вы жалеете, что ответили нам?

Эдит стояла в прихожей.

Пальцы лежали на спинке стула.

Она подумала.

Не быстро.

— Сегодня — нет.

Эвелин кивнула.

— Хорошо.

Эдит посмотрела на Элиаса.

— Вы хотите спросить, значит ли это, что можете написать снова.

Он действительно хотел.

— Да.

— Не пишите без необходимости.

— Что считать необходимостью?

— Не знаю.

Элиас чуть прикрыл глаза.

Эдит улыбнулась.

— Вам трудно, правда?

— Иногда.

— Тогда так.

Она открыла дверь.

Холодный морской воздух вошёл в прихожую.

— Если понадобится именно мой опыт — напишите.

Пауза.

— Если просто захочется ещё одного подтверждения собственной теории — не надо.

Элиас кивнул.

— Понял.

— А если не уверены?

Он подумал.

— Не писать.

— Разумно.

Эвелин надела перчатки.

— Спасибо.

Эдит посмотрела на неё.

— Не за всё.

— Я знаю.

Это понравилось Эдит больше.

Было видно.

До станции они шли пешком.

Дождя не было.

Море оставалось слева между домами.

Иногда открывалось целиком.

Серое.

Холодное.

На одной из улиц Эвелин остановилась у витрины небольшой пекарни.

Не вошла.

Просто смотрела.

Элиас остановился тоже.

— Что?

— Ничего.

— Вы хотите зайти.

— Нет.

— Смотрите на пирог.

— Это не доказательство намерения.

Элиас помолчал.

— Хотите пирог?

Эвелин посмотрела на витрину.

Потом на него.

— Да.

— Тогда зайдём.

Она улыбнулась.

— Это был очень сложный путь.

— Какой?

— От наблюдения к вопросу.

— Я совершенствую метод.

— Прекрасно.

Они купили один яблочный пирог на двоих.

Элиас не предложил делить его поровну.

Эвелин сама отрезала кусок.

Чуть больше половины.

Посмотрела на него.

— Что?

— Ничего.

— Каталожный взгляд?

— Нет.

Она взяла кусок.

— Какой прогресс.

В поезде обратно Эвелин сидела у окна.

Элиас напротив.

Папка лежала закрытой между ними.

Никто не открывал.

Кингспорт постепенно исчез за серыми полями.

Через несколько минут Эвелин сказала:

— Уиткомб записал почти всё правильно.

— Да.

— Расстояние.

— Да.

— Время.

— Да.

— Контакт.

— Да.

— Согласие.

— Да.

Она смотрела на отражение в стекле.

— И всё равно пропустил главное.

Элиас не ответил сразу.

— Он записывал действие.

— Но не причину.

— Причина часто относится к личному.

— Да.

Это стало неприятной частью вывода.

Уиткомб пытался сохранять границы.

Отделял исследовательское от частного.

Но теперь существенное могло находиться именно там, куда протокол не заходил.

Эвелин тоже это поняла.

— Вот почему становится сложно.

— Что?

— Если причина важна для механизма…

Она повернулась.

— Это всё равно не означает, что мы теперь имеем право читать всё личное.

— Нет.

— Значит, нужен другой способ.

Элиас кивнул.

Поезд качнулся.

За окном мелькнул мокрый лес.

— Спрашивать, — сказала Эвелин.

— Если человек жив.

Она посмотрела.

— А если нет?

Элиас ответить не успел.

Оба уже подумали об одном имени.

Маргарет.

Несколько секунд слышались только колёса.

Потом Эвелин сказала:

— Есть человек, который знает хотя бы то, что Маргарет сама сказала о своём решении.

Элиас понял.

— Мерсер.

— Да.

Он посмотрел на закрытую папку.

— Мы не будем просить историю болезни.

— Нет.

— И личные записи.

— Нет.

Эвелин снова повернулась к окну.

— Только то, что он имеет право рассказать.

Пауза.

— И только один вопрос.

Элиас ждал.

Она сказала:

— Почему Маргарет согласилась?

Глава 10. Чтобы стало легче

Доктор Мерсер заставил их ждать двадцать три минуты.

Не намеренно.

У студента с химического факультета была рассечена ладонь, и кровь, судя по всему, плохо уважала расписание.

Элиас сидел в коридоре университетской лечебницы.

Эвелин — рядом.

Между ними стоял пустой стул.

Не потому, что кто-то так решил.

Просто на него положили её сумку.

Элиас заметил это через несколько минут.

Почти улыбнулся.

— Что?

— Ничего.

— Было лицо.

— Какое?

— Пока не знаю.

Из кабинета донеслось:

— Если ещё раз возьмёте разбитую колбу голой рукой, я лично попрошу кафедру химии выдать вам деревянную.

Молодой голос ответил что-то невнятное.

Мерсер:

— Прекрасно. Значит, договорились.

Эвелин посмотрела на дверь.

— Он со всеми такой?

— Не знаю.

— Вы ведь знаете его дольше меня.

— Это не значит, что я знаю, какой он со всеми.

Она повернула голову.

— Вы становитесь утомительно последовательны.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Знаю.

Дверь открылась.

Студент вышел с белой повязкой на руке и выражением человека, проигравшего спор врачу.

Мерсер появился следом.

Рукава рубашки были закатаны.

На манжете — маленькое бурое пятно.

Он увидел их.

Потом сумку Эвелин на среднем стуле.

— Вы всё-таки пришли вместе.

— Мы не обсуждали другой вариант, — сказала Эвелин.

— Разумно.

Элиас встал.

— У нас один вопрос.

Мерсер посмотрел на него.

— Это звучит гораздо опаснее десяти.

— Почему?

— Значит, вы долго выбирали.

Он открыл дверь кабинета.

— Входите.

Кабинет Мерсера совсем не походил на кабинет Уиткомба.

На столе лежали бумаги.

Несколько стопок.

Не идеально ровных.

На подоконнике стояла банка с деревянными шпателями.

Возле стены — медицинский шкаф.

Зеркало над умывальником было открыто.

Соли не было.

Элиас заметил.

Не стал смотреть дальше.

Мерсер снял халат.

Повесил.

— Чай не предложу.

— Почему? — спросила Эвелин.

— Потому что он ужасен.

— Честно.

— Медицинская этика.

Он сел.

— Итак. Один вопрос.

Эвелин посмотрела на Элиаса.

Тот кивнул.

— Почему Маргарет согласилась?

Мерсер не ответил сразу.

— На что именно?

Эвелин замерла.

— На вашу процедуру.

— Какую?

— Доктор Мерсер.

— Я не придираюсь.

Он положил руки на стол.

— В деле вашей сестры было несколько разных этапов. Наблюдение Уиткомба. Мои консультации. Исследовательская процедура.

Пауза.

— Если хотите точный ответ, нужен точный вопрос.

Эвелин посмотрела на Элиаса.

— Теперь их трое.

— Кто?

— Вы, Уиткомб и он.

Мерсер едва улыбнулся.

— Сочувствую.

Эвелин выдохнула.

— Хорошо.

Пауза.

— Почему Маргарет согласилась на исследовательскую процедуру, связанную с разделением памяти и эмоциональной реакции?

Мерсер перестал улыбаться.

— Так лучше.

Он встал.

Подошёл к запертому шкафу.

Достал ключ.

Открыл.

Один раз.

Вынул тонкую папку.

Не медицинскую карту.

На обложке:

MOORE, MARGARET — RESEARCH CONSENT / 1924

Мерсер положил её на стол.

Не открыл.

— Это отдельный исследовательский документ.

Эвелин смотрела на фамилию.

— Не история болезни?

— Нет.

— Здесь есть её разрешение?

— На использование ограниченной части данных в исследовании Уиткомба и моём.

Он посмотрел на неё.

— Не личных консультаций.

— Значит, это можно читать?

— Частично.

— Почему частично?

— Потому что форма согласия не превращает всё, что человек написал рядом, в общественное имущество.

Элиас чуть поднял взгляд.

Мерсер заметил.

— Не смотрите так, Вейл.

Эвелин тихо сказала:

— Теперь понимаете, каково мне?

— Начинаю.

Мерсер открыл папку.

Достал один лист.

— Это она разрешила использовать в исследовательских записях.

Эвелин не протянула руку.

— Вы прочтёте?

— Если хотите.

Она подумала.

— Да.

Мерсер развернул бумагу.

Почерк Маргарет.

Эвелин узнала сразу.

Это было видно.

Мерсер прочёл:

Я понимаю, что процедура экспериментальная и может временно изменить эмоциональную реакцию на воспоминания.

Я согласна участвовать, потому что последние месяцы не всегда понимаю, принадлежит ли реакция мне или тому, что я слышу.

Я хочу знать, что останется, если чувство на время станет тише.

Он остановился.

В коридоре закрылась дверь.

Эвелин смотрела на лист.

— Она написала сама?

— Да.

— Не под диктовку?

— Нет.

Пальцы Эвелин сомкнулись на колене.

— Значит, она хотела избавиться от чувств.

Мерсер покачал головой.

— Нет.

Она подняла глаза.

— Там буквально…

— Она хотела понять, какие чувства её.

Пауза.

— Это не одно и то же.

Элиас вспомнил Эдит.

Сам факт может быть настоящим. Вывод — нет.

— Она уже слышала голоса? — спросил он.

— Да.

— Чьи?

Мерсер посмотрел на него.

Элиас кивнул.

— Не имеете права.

— Верно.

— Хорошо.

Мерсер чуть поднял бровь.

— Уиткомб бы гордился.

— Ранний или поздний?

На этот раз Мерсер улыбнулся.

— Ранний.

Он убрал лист обратно.

Эвелин всё ещё смотрела на папку.

— Она боялась собственных чувств?

— Я могу сказать только то, что относится к исследованию.

— Тогда скажите это.

Мерсер помолчал.

— Она сообщала, что после нескольких слуховых эпизодов перестала доверять интенсивности некоторых эмоциональных реакций.

— Каких?

— Это уже личное.

Эвелин кивнула.

— Хорошо.

Мерсер продолжил:

— Уиткомб видел в этом часть феномена.

— А вы?

— В то время?

— Да.

Он откинулся на спинку.

— Я видел человека, который несколько месяцев жил в состоянии постоянной настороженности и уже не мог определить, где заканчивается событие и начинается ожидание следующего.

— То есть травма.

— В том числе.

— И вы решили убрать эмоциональную реакцию.

— Временно ослабить.

— Удобная разница.

— И существенная.

Голос Мерсера остался спокойным.

— Мы не пытались удалить память.

— Что именно вы пытались сделать?

Он подумал.

— Отделить содержание воспоминания от немедленной физиологической и эмоциональной силы реакции.

Элиас спросил:

— Чтобы человек помнил событие, но не переживал его снова?

— Приблизительно.

— Это возможно?

Мерсер посмотрел на папку.

— На короткое время оказалось возможно больше, чем мне бы хотелось.

Эвелин перестала двигаться.

— Что произошло?

Мерсер не ответил сразу.

— Здесь я должен быть осторожен.

— Из-за медицинских данных?

— Часть принадлежит вашей сестре как пациентке.

— Даже теперь.

— Даже теперь.

Эвелин кивнула.

— Тогда только исследовательская часть.

Мерсер открыл следующий лист.

— Процедура длилась двадцать две минуты.

— Что за процедура? — спросил Элиас.

— Комбинация направленного воспоминания, гипнотической техники и экспериментального воздействия, которое мы тогда использовали при исследованиях травматической реакции.

— «Мы»?

— Я и двое коллег в разные периоды.

— Уиткомб?

— Присутствовал как наблюдатель на части сеансов.

— У Маргарет тоже?

— Да.

Эвелин посмотрела.

— Она согласилась на его присутствие?

— Отдельно.

Сразу.

— Письменно.

Эвелин чуть расслабилась.

Мерсер продолжил:

— До процедуры Маргарет могла перечислить события, связанные с вами.

— Со мной?

— Вы были выбраны как эмоционально значимый ориентир.

Эвелин поморщилась.

— «Ориентир».

— Термин не лучший.

— Очень медицинский.

— Да.

Мерсер выдержал её взгляд.

— Но я предпочитаю плохой термин хорошему эвфемизму.

Она кивнула.

— Продолжайте.

Мерсер посмотрел в запись.

— До процедуры она назвала ваше полное имя.

Пауза.

— Возраст.

— Двадцать четыре, — сказала Эвелин.

— Тогда — да.

— Ещё?

— Место, где вы жили. Несколько общих воспоминаний.

— Каких?

Мерсер молчал.

Эвелин закрыла глаза.

— Да. Простите.

— Не нужно.

Он перелистнул страницу.

— После процедуры её попросили повторить те же факты.

— И?

— Она повторила.

Элиас чуть подался вперёд.

— Все?

— Почти.

— Значит, память сохранилась.

— Да.

Эвелин смотрела на Мерсера.

— А чувство?

Он положил палец на страницу.

— Вот здесь начинается проблема.

Мерсер поднял глаза.

— Вы уверены, что хотите знать?

Эвелин не ответила сразу.

Мерсер ждал.

Элиас молчал.

Она вдохнула.

— Это входит в исследовательскую часть?

— Да.

— И она разрешила?

— Да.

— Тогда хочу.

Мерсер кивнул.

Прочёл:

При предъявлении фотографии сестры субъект правильно идентифицирует лицо.

Сообщает, что знает о своей привязанности к сестре как о факте.

Не отмечает соответствующей эмоциональной реакции.

Эвелин не двигалась.

Мерсер сделал паузу.

— Потом она сказала одну фразу.

— Какую?

— Она разрешила включить её в отчёт.

Эвелин кивнула.

Мерсер прочёл:

«Я знаю, что это Эви. Я знаю, что люблю её. Но сейчас это знание ничего во мне не делает».

Тишина.

Элиас слышал часы.

Не видел их.

Только слышал.

Эвелин смотрела на пустое место между листами.

— Сколько?

— Что?

— Сколько это продолжалось?

— Около двенадцати минут.

Она кивнула.

— Потом вернулось?

— Да.

— Сразу?

— Не мгновенно.

— Но вернулось.

— Да.

Эвелин закрыла глаза.

— Что она сказала потом?

Мерсер молчал.

Она открыла глаза.

— Личное?

— Частично.

— Тогда не надо.

Мерсер посмотрел на запись.

— Одно относится к исследованию.

Эвелин ждала.

— Она отказалась повторять процедуру.

Пауза.

— Сказала: «Больше никогда».

Элиас почувствовал холод.

Не такой, как в закрытом фонде.

Здесь не было неправильного пространства.

Не было фигуры между шкафами.

Только медицинский кабинет.

Чистая бумага.

И двенадцать минут, в которые человек помнил, кого любит, но это знание перестало отличаться от любого другого.

Эвелин спросила:

— Вы ожидали такого?

Мерсер не отвёл глаз.

— Не в такой степени.

— Но возможность была.

— Да.

— Она знала?

— Что эмоциональное ослабление возможно — да.

— Что может посмотреть на меня и…

Эвелин остановилась.

Мерсер сказал осторожнее:

— Что эмоциональная связь с конкретным человеком может временно исчезнуть настолько полно — нет.

— Потому что вы сами не знали.

— Потому что мы сами не знали.

Пауза.

— Были другие случаи?

— Один ранний эксперимент.

— Такой же?

— Нет.

— Но похожий.

— Достаточно, чтобы предупредить её о возможном эмоциональном притуплении.

— И недостаточно, чтобы понять цену.

Мерсер не стал оправдываться.

— Да.

Это «да» прозвучало хуже любого оправдания.

Эвелин встала.

Подошла к окну.

На улице начинался дождь.

Первая полоска воды прошла по стеклу.

— Уиткомб после этого прекратил работу с вами?

— Не сразу.

— Но эксперимент остановил.

— Да.

— Потому что испугался.

Мерсер подумал.

— Потому что увидел подтверждение того, чего уже боялся.

Элиас поднял голову.

— Что связь можно потерять.

— Да.

— И решил, что любое вмешательство опасно для связи.

— Постепенно пришёл к этому.

— Хотя эксперимент этого не доказывал.

— Нет.

Эвелин обернулась.

— А вы какой сделали вывод?

Впервые за разговор Мерсер замолчал не из-за чужой приватности.

— Что метод был слишком грубым.

Элиас почувствовал напряжение.

— Не сама идея?

— Нет.

— Даже после Маргарет? — спросила Эвелин.

— Именно после.

— Почему?

Мерсер сложил руки.

— Потому что эффект был обратим.

Пауза.

— И потому что память сохранилась.

Эвелин смотрела на него.

— Вы считаете это успехом?

— Нет.

— Но продолжать стоило.

— Исследовать — да.

Он посмотрел на неё прямо.

— Неудачный инструмент не доказывает невозможность задачи.

— Какой задачи? — спросил Элиас.

Мерсер повернулся к нему.

— Если человек может сохранить память о событии, но перестать каждый раз переживать его с той же силой, разве сама возможность не заслуживает исследования?

Эвелин молчала.

— Я видел людей после войны, которые не могли услышать падение подноса, не оказавшись снова в траншее. Людей, которые знали, что находятся дома, и всё равно просыпались с руками на горле жены.

Голос его оставался ровным.

Но не холодным.

— Если можно сохранить событие и уменьшить его власть над телом, я не считаю это неправильной целью.

Элиас спросил:

— А если вместе со страданием исчезает что-то ещё?

Мерсер посмотрел.

— Тогда нужно научиться не убирать это «что-то ещё».

— Вы знаете, что именно?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— В этом и состоит проблема.

Эвелин всё ещё стояла у окна.

— А если нельзя отделить?

— Тогда придётся это признать.

— Вы признаете?

Мерсер помолчал.

— Если буду уверен.

Элиасу не понравились эти слова.

Потому что он слишком хорошо понимал желание уверенности.

Мерсер закрыл папку.

— Есть ещё одна вещь, которую вам нужно знать.

Эвелин повернулась.

— О Маргарет?

— О её болезни.

Она замерла.

— Я не буду обсуждать диагноз.

— Не прошу.

— Но поскольку вы исследуете возможную связь с явлением…

Он положил ладонь на папку.

— Я не видел оснований считать, что болезнь, от которой она умерла, была вызвана этим феноменом.

Эвелин смотрела.

— Вы уверены?

— Настолько, насколько врач может быть уверен спустя два года.

— Уиткомб думал иначе?

— Иногда.

— А потом?

— Потом перестал различать достаточно строго.

Элиас вспомнил соль.

Зеркала.

Два далёких стула.

Эвелин вернулась к креслу.

Села.

— Значит, она заболела просто потому, что заболела.

— Насколько мне известно.

Эвелин тихо рассмеялась.

Без веселья.

— Какая нелепая роскошь.

Никто не спросил.

Через несколько секунд она сама добавила:

— Чтобы хотя бы одна плохая вещь в этой истории была просто плохой вещью.

Мерсер убрал папку обратно в шкаф.

Запер.

Один раз.

Элиас заметил.

Мерсер поймал взгляд.

— Достаточно?

— Да.

— Я спрашивал не о замке.

Элиас посмотрел на Эвелин.

— Думаю, да.

Мерсер тоже посмотрел.

— Доктор Мур?

Она медленно вдохнула.

— На сегодня.

— Хорошо.

Мерсер вернулся за стол.

— Тогда на сегодня всё.

Эвелин встала.

Взяла сумку.

У двери остановилась.

— Доктор Мерсер.

— Да?

— Почему вы согласились?

Он не сразу понял.

Потом:

— На эксперимент с Маргарет?

— Да.

Элиас посмотрел на него.

— Это уже не один вопрос, — сказал Мерсер.

— Знаю.

Он подумал.

— Потому что считал, что могу помочь.

— Только?

Мерсер не улыбнулся.

— Нет.

Пауза.

— Мне хотелось узнать, прав ли я.

Эвелин кивнула.

Не как человек, получивший хороший ответ.

— Спасибо.

На улице дождь усилился.

Не ливень.

Но достаточно, чтобы несколько шагов до университетских ворот имели последствия.

Эвелин раскрыла зонт.

Элиас свой не достал.

Она посмотрела.

— Вы забыли?

— Нет.

— Тогда?

Он посмотрел на серое небо.

Потом на неё.

— Не знаю.

Эвелин помолчала.

— Хотите куда-нибудь зайти?

Вопрос оказался неожиданным.

Элиас посмотрел на лечебницу.

Потом в сторону библиотеки.

Она была ближе.

Там лежали бумаги.

Уиткомб.

C-19.

Любой сложный разговор можно было снова превратить в работу.

— Вы хотите вернуться в фонд? — спросила Эвелин.

— Нет.

Он сам удивился.

Она тоже.

— Домой?

Элиас посмотрел на неё.

— А вы?

Эвелин опустила глаза.

Дождь стучал по зонту.

— Не хочу пока домой.

Пауза.

— Хотите побыть одна?

Она подумала.

— Нет.

Ещё одна пауза.

— Но я не хочу сейчас говорить о Маргарет.

— Хорошо.

Эвелин подняла глаза.

— Вы сможете?

— Что?

— Не говорить о деле целый час.

Элиас посмотрел на часы.

Эвелин закрыла глаза.

— Это был плохой момент.

— Я только…

— Знаю.

Он убрал часы в карман.

— Попробую.

Кафе оказалось в двух кварталах.

Не то, где они завтракали после ночи в закрытом фонде.

Другое.

Меньше.

С запотевшими окнами и шестью столиками.

Над дверью звякнул колокольчик.

Они сели у окна.

Дождь превратил улицу в серую акварель.

Элиас повесил пальто на спинку.

Эвелин сняла шляпу.

Несколько влажных прядей выбились у виска.

Он посмотрел.

Она поймала взгляд.

— Да?

— Да.

Эвелин улыбнулась.

— Прогресс становится тревожным.

Официантка принесла меню.

Элиас не открыл.

— Что будете?

— Не знаю.

— У вас сегодня популярный ответ.

— Мне начинает нравиться.

— Опасная привычка.

— Начинаю понимать преимущества.

Эвелин посмотрела в меню.

— Пирог здесь хуже кингспортского.

— Вы ещё не пробовали.

— Видно.

— Ненадёжный метод.

— Иногда приходится рисковать.

Она заказала кофе.

Элиас — чай.

Пирог они не взяли.

Почему-то это показалось правильным.

Первые несколько минут они действительно не говорили о Маргарет.

Элиас сначала считал.

Потом перестал.

Эвелин смотрела в окно.

— Вы были раньше в Кингспорте?

— Нет.

— На море вообще?

— Да.

— Где?

— Бостон.

Она повернулась.

— Это не считается.

— Почему?

— Потому что там люди.

— На море обычно есть люди.

— Не в том смысле.

Элиас отпил чай.

— Тогда нет.

— Никогда просто не ездили к воде?

— Зачем?

Эвелин смотрела несколько секунд.

— Иногда мне хочется взять вас за плечи.

— Зачем?

— Вот именно.

Он почти улыбнулся.

— А вы?

— Что я?

— Ездите к воде без причины?

— Иногда.

— Зачем?

Она посмотрела на дождь.

— Чтобы она была больше меня.

Элиас замер.

Эвелин тоже услышала собственную фразу.

— Это прозвучало слишком хорошо.

— Немного.

— Забудьте.

— Уже поздно.

Она помешала кофе.

— Когда всё в голове занимает слишком много места, полезно посмотреть на вещь, которой совершенно всё равно.

— Морю?

— Да.

— И помогает?

Эвелин подумала.

— Иногда.

— Возможно?

Она улыбнулась.

— Возможно.

Дождь продолжался.

Они говорили о книгах.

Не опасных.

Это оказалось труднее, чем Элиас ожидал.

Эвелин выяснила, что он читает детективные романы.

— Нет.

— Что?

— Вы?

— Что именно вас удивляет?

— Всё.

— Очень точная критика.

— Я была уверена, что вы отдыхаете, перечитывая каталоги.

— Каталоги не имеют окончания.

— А детективы?

— Обычно имеют.

Эвелин задумалась.

— Вот почему.

— Что?

— Вам нравится, что в конце всё занимает своё место.

— Не всегда.

— Но должно.

— В хороших.

— Значит, если убийца не найден, книга плохая?

— Не обязательно.

Она подозрительно посмотрела.

— Вы сейчас пытаетесь выглядеть гибким.

— Нет.

— Докажите.

Элиас подумал.

— Иногда важнее понять, почему преступление произошло, чем кто его совершил.

Эвелин замолчала.

Он понял слишком поздно.

— Мы опять говорим о работе.

— Почти.

— Простите.

— Не нужно.

Она сделала глоток.

— Я читаю ужасные морские романы.

— Насколько ужасные?

— Люди в них всё время теряются в тумане, находят острова, которых нет на карте, и почти всегда влюбляются не в тех людей.

— Это звучит неэффективно.

— Поэтому интересно.

— И чем заканчивается?

— Обычно плохо.

— Тогда зачем читать?

Эвелин посмотрела так, будто вопрос был совершенно очевидным.

— Потому что до конца всё ещё может закончиться иначе.

Элиас ничего не сказал.

Она тоже не добавила.

Чай закончился.

Кофе тоже.

Дождь — нет.

Официантка подошла.

— Ещё?

Элиас посмотрел на Эвелин.

— Хотите?

Она посмотрела в окно.

Потом на него.

— Да.

Он заказал ещё чайник.

И кофе.

После того как официантка ушла, Эвелин сказала:

— Вы могли просто заказать.

— Мог.

— Но спросили.

— Да.

— Вы это делаете специально?

Элиас подумал.

— Иногда.

— А иногда?

— Иногда уже нет.

Она улыбнулась.

— Это лучше.

— Почему?

— Значит, скоро перестанете превращать каждый вопрос в упражнение.

— Возможно.

— Прекрасно.

Второй чайник оказался хуже первого.

Элиас сказал об этом.

Эвелин попробовала.

— Нормальный.

— Нет.

— Переживёте.

— Это становится вашим любимым аргументом.

— Потому что работает.

Она взяла сахар.

Одну ложку.

Вторую.

Перед третьей остановилась.

Элиас видел.

Ничего не сказал.

Эвелин положила третью.

Размешала.

Попробовала.

На этот раз не поморщилась.

— Правильно? — спросила она.

— Что?

— Три.

— Видимо.

— Вы разочарованы.

— Нет.

— Совсем?

— Немного.

Она рассмеялась.

Не прикрыла рот.

Элиас заметил это позже.

Через некоторое время разговор закончился сам.

Не оборвался.

Просто перестал быть нужен.

Эвелин смотрела на дождь.

Элиас тоже.

За запотевшим стеклом люди проходили под зонтами.

Извозчик поднял воротник.

Мальчик перепрыгнул лужу и всё равно промочил ботинок.

В кафе звякали чашки.

Кто-то перелистывал газету.

Ничего не требовало от них быть исследователями.

Элиас поймал себя на странной вещи.

Он не ждал, когда дождь закончится.

Более того.

Впервые за вечер ему хотелось, чтобы тот не торопился.

Глава 11. Право открыть

Записка профессора Хэммонда ждала Элиаса во вторник утром.

Она лежала поверх каталожных карточек.

Неровно.

Элиас сначала выровнял её.

Потом прочёл.

Вейл.

В десять ко мне.

Мур тоже.

Мерсер придёт.

C-19 не приносите.

Особенно последнее.

Г. Х.

Под подписью другим пером было добавлено:

Если уже принесли — отнесите обратно.

Элиас посмотрел на металлический ящик в закрытом шкафу.

Потом на записку.

Профессор Генри Хэммонд заведовал отделом редких и закрытых собраний двенадцать лет.

За это время успел написать четыре работы по сравнительной филологии, обнаружить ошибку в датировке двух известных рукописей и потерять собственный университетский пропуск не меньше девяти раз.

Элиас уважал его.

Не во всём.

В девять пятьдесят восемь он стоял возле кабинета Хэммонда.

Эвелин пришла в девять пятьдесят девять.

Он посмотрел на часы.

Она заметила.

— Даже не начинайте.

— Я ничего не сказал.

— Вы выглядите разочарованным.

— Почему?

— Потому что я пришла раньше.

— Это не проблема.

— Именно поэтому вы расстроены.

Дверь кабинета открылась.

— Если собираетесь спорить о времени, делайте это внутри, — сказал Хэммонд. — В коридоре плохая акустика.

И исчез обратно.

Эвелин посмотрела на Элиаса.

— Мне уже нравится.

— Подождите.

Кабинет Хэммонда был заполнен книгами с той степенью беспорядка, которая возможна только у человека, искренне убеждённого, что знает положение каждого предмета.

Элиас знал, что это неправда.

На прошлой неделе профессор сорок минут искал словарь, на котором сидел.

Сегодня на столе лежали три открытые папки.

Две чашки.

Стопка писем.

Нож для бумаги.

И небольшой кусок сыра на блюдце.

Эвелин посмотрела.

Хэммонд заметил.

— Обед.

— В десять утра?

— Вчерашний.

Она решила не спрашивать.

— Садитесь.

Элиас сел.

Эвелин рядом.

Не вплотную.

Не далеко.

Хэммонд перебрал бумаги.

Взял одну.

Посмотрел.

Положил обратно.

Взял другую.

— Нет.

Третью.

— Вот.

Он протянул им официальный бланк.

В верхней части стояло:

ВРЕМЕННОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ О ХРАНЕНИИ И ИССЛЕДОВАНИИ НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННОГО МАТЕРИАЛА C-19

Эвелин прочла заголовок.

— Уже звучит опасно.

— Университетская администрация способна сделать опасным всё, чему дала название.

Хэммонд снял очки.

— Начнём с неприятного.

— Уиткомб? — спросила Эвелин.

— Собственность.

Она нахмурилась.

— Простите?

— C-19.

Хэммонд постучал пальцем по бланку.

— Уиткомб передал рукопись в закрытый фонд. Документально — временно. Завещание не содержит отдельного распоряжения. Кафедра сравнительных религий считает её частью исследования. Архив — частью личного собрания. Университет считает, что если вещь достаточно долго лежит в университетском шкафу, она, вероятно, принадлежит университету.

— А вы? — спросил Элиас.

— Я считаю, что у нас есть рукопись, которую никто не хочет взять на себя официально, но все хотят иметь право открыть.

Пауза.

— Обычно это заканчивается комитетом.

Эвелин поморщилась.

— Настолько плохо?

— Хуже.

Хэммонд надел очки.

— Поэтому я пытаюсь решить вопрос до появления комитета.

В дверь постучали.

Три раза.

Ровно.

Хэммонд посмотрел на Элиаса.

— Доктор Мерсер хотя бы стучит предсказуемо.

— Это преимущество?

— Сегодня — да.

Мерсер вошёл с папкой.

Светлой.

Тонкой.

Совсем не похожей на медицинскую карту Маргарет.

— Генри.

— Адриан.

Эвелин посмотрела на Элиаса.

Он тоже впервые услышал, как они называют друг друга по именам.

Хэммонд заметил.

— Мы были молодыми одновременно.

— Это преувеличение, — сказал Мерсер.

— С вашей стороны — возможно.

Он сел.

Положил папку на стол.

— Вы прочитали?

— Дважды.

Элиас посмотрел на Хэммонда.

Тот поднял палец.

— Не начинайте.

— Я ничего не сказал.

— Сегодня все почему-то очень разговорчивы молча.

Эвелин отвернулась, скрывая улыбку.

Мерсер открыл папку.

— Моё предложение ограничено.

Элиас чуть напрягся.

— Никаких экспериментов на людях.

— Это должно быть первой строкой.

— Она первая после названия.

— Я имею в виду первой.

— Вейл, — сказал Хэммонд.

— Да.

— Дайте человеку хотя бы представить собственную ошибку до того, как исправите.

Эвелин тихо сказала:

— Очень хороший принцип.

Элиас посмотрел на неё.

Она выглядела совершенно невинно.

Мерсер перевернул страницу.

— Только работа с текстом.

— Какая?

— Лингвистический анализ C-19. Сопоставление с фрагментами Уиткомба и известными случаями.

— Копии?

— Нет.

— Фотографирование?

— Нет.

— Транскрипция?

— Только отдельных слов и только при необходимости.

Элиас замолчал.

Мерсер посмотрел.

— Я учусь.

— Вижу.

— Не уверен, что мне нравится тон вашего одобрения.

— Это взаимно.

Хэммонд поднял руку.

— Прекрасно. Значит, все достаточно бодры.

Он повернулся к Мерсеру.

— Продолжайте.

— Работа только здесь. C-19 не покидает закрытый фонд. Минимум три присутствующих.

Элиас нахмурился.

— Почему три?

— Потому что двое уже не являются доказанной защитой.

— Трое тоже.

— Поэтому я сказал «присутствующих», а не «защищающих».

Эвелин посмотрела на Мерсера.

— Хорошо.

— Спасибо.

— Не привыкайте.

Он почти улыбнулся.

— Независимый журнал доступа у мисс Харлоу.

— Согласна, — сказала Беатрис от двери.

Все обернулись.

Она стояла там с новой папкой.

Хэммонд вздохнул.

— Вы когда-нибудь стучите?

— Да.

— Когда?

— Если думаю, что вы работаете.

Эвелин опустила глаза.

Элиас решил, что утро становится слишком длинным.

Беатрис положила папку перед Хэммондом.

— Доступ к закрытому фонду за последние шесть месяцев.

— Я просил за три.

— После Уиткомба понадобятся шесть.

Хэммонд посмотрел на неё.

— Наверное.

— Разумеется.

Она села у стены.

Мерсер продолжил:

— Любое изменение текста, записи, восприятия пространства или слуховое проявление прекращает сеанс.

— Сразу? — спросила Эвелин.

— Сразу.

— Даже одно слово?

— Да.

— А если мы не уверены, изменилось ли оно?

— Тогда тоже.

Элиас посмотрел на него.

Мерсер заметил.

— Я действительно учусь.

— Пока.

Хэммонд тихо простонал.

— Не говорите это слово.

Никто не спросил почему.

— Зачем вам C-19? — спросил Элиас.

Мерсер закрыл папку.

До этого момента всё было процедурой.

Теперь стало вопросом.

— Потому что Уиткомб считал этот текст наиболее полным описанием явления.

— Он много чего считал.

— Знаю.

— Вы сами сказали, что его поздний метод деградировал.