Разность потенциалов

Глава 1

Принцессе и Трубадуру.

Я в вас верю, дети. Вы лучшие.

ГЛАВА 1.

– Татьяна Сергеевна, добрый день! Как здоровье? Да, у нас всё хорошо, спасибо... Передам, передам... По делу, угадали. Скажите, пожалуйста, «Вопросы литературы» за 80-й год есть у вас?

И – удача! – голос на том конце провода с гордостью сообщает, что у них есть не только «ВопЛи», но и «Дружба народов», и «Литературное обозрение», однако если Лёвушка всерьёз заинтересовался критикой и публицистикой, то в идеале надо бы созвониться с профессором Ширяевым, а тот уж порекомендует... Лев не выдерживает потока энтузиазма, идёт на кухню, вежливо прощается и вручает трубку матери.

Обычно ему хватало университетской электронной библиотеки (доступ дали после победы на «Всеросе» по русскому). Подборка современной периодики там просто великолепна, а вот старые советские номера часто теряются в цифровых архивах. Для конкурсного эссе он искал именно бумажное, пахнущее временем издание.

***

В читальном зале полным ходом идёт сборка новых столов. Татьяна Сергеевна, заведующая библиотекой, пытается дрессировать двух мастеров и по привычке пьёт какие-то капли. Лев немного помог ей – нужно было сложить, перевязать и вынести в подвал картон, в который была упакована мебель. Когда рабочие уходят на обед, а Татьяна Сергеевна говорит: «я тоже отлучусь ненадолго, в администрацию сбегаю, и в аптеку заодно, ты уж посиди, дождись меня»– он наконец-то устраивается в глубине центрального зала, у окошка, положив на низенький столик перед собой подшивку «Вопросов литературы».

В библиотеке становится тихо и пустынно. Он бывал здесь и раньше, и не раз, с матерью. Татьяна Сергеевна, душевная женщина – это её, мамы, бывшая коллега. Когда-то они вместе работали в школе, потом мама вышла замуж, а Татьяна Сергеевна, устав от шума, ушла сюда, в царство тишины и порядка.

Когда Лёвушке было лет пять, книжных стеллажей он побаивался… даже не самих стеллажей, а узкого пространства между ними. Но вот каталожные шкафы – другое дело... Их он безмолвно обожал. Волшебные ящички, похожие на длинные, бесконечные шкатулки… выдвижные полочки под ними… ряды формуляров с неведомыми фамилиями и названиями… Он хорошо помнит: кругом странная – наполненная звуками – тишина: монотонно жужжат компьютеры, слышатся глухие шаги где-то внизу, в архиве… Гудят спокойные, уютные женские голоса и изредка позвякивают чайные ложки. А он стоит перед шкафом, по очереди трогает ручки-пипочки и выбирает: какой бы слог выпустить наружу сегодня – «Мар-» или «Мох-»?..

Потом жизнь ускорилась: он пошёл в первый класс, одним мигом пролетела начальная школа... потом перевод в лицей, тут уже интереснее… потом родилась Люба, у которой в приоритете оказались спорт (вообще любое движение!), а в перерывах – рисование, но вовсе не книги... Да и рисует сестра тоже на бегу, стоя, лёжа, пританцовывая… какое уж тут чтение.

В общем, ему здесь комфортно.

Вдруг с силой распахивается дверь. Над ней возмущённо, почти истерично дребезжит «музыка ветра».

– Ну и жара! – громко произносит кто-то, не особо заботясь о соблюдении правил.

Лев поднимает голову. В проходе стоит девица с зелёными волосами, в серых широченных джинсах и толстовке с невразумительным принтом. Она с досадой осматривается.

Лев решает, что человек просто ошибся, и машинально возвращается к журналу, но этим движением выдает себя.

– Эй, умник, зарядки тут нет? – уже в его сторону звучит голос.

Он моргает:

– Что?

– Ну, зарядки для телефона. Или розетки?

Она подходит ближе, чуть наклоняется, чтобы рассмотреть стопку журналов на его столе.

– «Поминки по эк-зи-стен-циализму», – произносит она с любопытством. – Ты серьёзно это читаешь?

– Да, – отвечает он, не понимая, что её так удивило.

– У тебя, наверное, и почерк идеальный, да?

– Ну… достаточно разборчивый.

– Офигеть. А я вот не читаю, – она пожимает плечами. – Ну, ничего, кроме инструкций. И схемы рисую лучше, чем пишу.

– Схемы?

– Ну да. Я электрик. Почти. Учусь. А ты?

– Я... филолог. Почти.

– Ого, умно. Наверное, ещё и стихами говоришь?

– Иногда, – он усмехается, но с заметным раздражением. – Розетка вон там.

Девушка фыркает, закатывает глаза и встаёт между стойкой и окном, разматывая провод от зарядного устройства.

– Придется тебе меня потерпеть. Батарея сдохла, понимаешь ли.

Он делает вид, что читает журнал, но время от времени ловит на себе её взгляд. У девушки пирсинг на нижней губе справа, и в левую бровь тоже вставлено колечко. Она то смотрит в окно, отодвигая жалюзи, то барабанит пальцами по столу, то разглядывает стенд – выставку книг, заблаговременно оформленную ко Дню Победы. Потом вдруг спрашивает:

– Ладно, признавайся, у тебя есть любимое слово?

Лев удивляется:

– В каком смысле?

– Ну, филологи же любят слова, да? Наверняка есть такое, от которого тебя прям колбасит.

Он задумывается.

– «Эфемерность», пожалуй.

– Ого. Но это же что-то химическое?

– Почему? – Он невольно улыбается. – Просто нечто неуловимое, призрачное, словно дым.

Она слишком серьёзно кивает:

– Красиво.

Лев начинает сомневаться – похоже, кто-то просто издевается? И тут она выдаёт:

– А я вот люблю слово «таракан».

– Эмм... Почему?

– Оно звучит так… прытко. Уверенно. Бежит, не сдаётся, – она улыбается. – Знаешь, как у Кафки? Грегор Самса…

– Замза.

– Ну да, он. Но Самса – веселее, не так жутко. Ты только представь: просыпаешься и бац – жук.

– Ужасное пробуждение.

– Или наоборот – крутое. Никаких забот.

– Помимо того, что ты жук, – Льву становится любопытно.

Она хмыкает:

– Ну, если с правильным настроем, можно и жуком пожить.

– Ты его читала? Кафку?

Девушка пожимает плечами.

– Однажды нашла книжку в подвале, пока инструменты с отцом перебирали. Думала, там ужастик, а там… Ну ты понял.

– Да.

– Ну и что скажешь? Жуком-то быть попроще?

– Думаю, всё зависит от того, примешь ли ты себя таким или будешь сопротивляться.

Она задумчиво качает головой.

– Умно. Но тоскливо. Прям как твой журнал про поминки по экзи... чего-то там.

– Ты права. Статья про утрату смысла жизни.

– Да? Теперь мне точно надо загуглить. О, уже пятнадцать процентов! Жить можно.

Зажимая кнопку, она включает смартфон, и через несколько секунд один за одним раздаются звуки чихания: «пчи, пчи, пчи!» – настолько натуральные, что Лев невольно оглядывается. Она смеется:

– Уведомления. У этого устройства аллергия на интернет.

Он не выдерживает и смеётся. Но ей почему-то не нравится.

– У тебя-то на беззвучке, стопудово, – говорит она ворчливо.

Он кивает, а девушка уже сматывает зарядное устройство.

– Ну что, счастливо оставаться, – она идёт к выходу, но на полпути оборачивается и возвращается. – Хотя... Давай-ка вот как: ты поможешь мне выбрать книжку без жуков и тоски, а я расскажу тебе что-нибудь крутое про электричество.

– Договорились, – вылетает у него быстро, слишком быстро, к собственному удивлению.

Она протягивает руку:

– Варя.

Он краснеет, понимая, что всё это время сидел, пока она стояла. Как глупо и... невоспитанно вышло. Он аккуратно двигает кресло и поднимается. Пожимает её ладонь, маленькую, твердую:

– Лев.

Глаза Вари округляются. Она смотрит на него снизу вверх – он действительно высокий.

– Вау... А можно я буду звать тебя Аслан?

Он краснеет ещё больше.

Отвечает:

– Нет.

Она спокойно принимает отказ, наклоняя голову, и ставит точку:

– Тогда до завтра, филолог. В это же время.

Свет на прощание подмигнул в колечке над бровью, что-то пропела музыка ветра, а Лев, провожая девчонку взглядом, вспоминает, как Люба, когда была совсем маленькая, кричала, нещадно картавя: «Ура, искричество дали!» Их семья тогда только въехала в новую квартиру, а бригада таджиков, которая занималась проводкой, была «своя» – они что-то ремонтировали в Кремле, и отец нанял их за сущие копейки. «Как отделочники – неплохие специалисты, но к электричеству отнеслись халтурно», – говорил отец. В итоге практически через день срабатывала автоматика и отключался свет. «Скупой платит дважды», – сказала мама и пригласила молчаливого приземистого мужчину с чемоданом. Он залез на стремянку, покряхтел, что-то, видимо, переделал в щитке, и «искричество» стало пропадать реже, гораздо реже...

Лев делает глубокий вдох. И ловит себя на мысли, что воздух, ещё час назад густой от невидимой, но ощущаемой пыли, стал прозрачным и лёгким.

ГЛАВА 2.

Странно, но потом, через месяц, пытаясь вспомнить вечер того дня и утро следующего, Лев ничего конкретного в памяти не нашёл. Он привык анализировать перед сном: что сегодня сделано, что нужно ещё доработать... Но тогда всё ускользало. Мысли путались, сплетаясь в причудливую арабскую вязь. Вроде и держишь в голове картинку – вот она, девушка с зелёными волосами, с безумным юмором, с голосом, скользящим, словно ток идёт по коже. А рассмотреть не получается. Как в темноте на ощупь – прекрасно знаешь, что именно ищешь, но схватить невозможно.

Он не мог вспомнить, как прощался с Татьяной Сергеевной, в каком порядке сложил вещи, как шёл домой. В голове не осталось чётких формулировок, зато крепко засело ощущение – неудобное, непривычное. Как будто что-то важное забыл. Или потерял. Или нашёл.

Сомнений, что Варя может и не прийти, у него не было.

На следующий день, ровно в 14.20, как и было условлено (уроки закончились полчаса назад, он пришёл бы и раньше, но задержала завуч, Маргарита Викторовна), Лев, запыхавшись, подходит к библиотеке. Бледненькая пятиэтажная брежневка выбивается из общего ряда домов: здание метров на двадцать углублено от дороги и спрятано в глубине палисадника, не особо ухоженного, ещё прозрачного и голого в апреле. Мама говорила, что раньше библиотека вместе с читальным залом (у них были разные входы) занимали весь первый этаж целиком, но несколько лет назад ровно половину площади отхватило странное заведение под названием «КиберПрайд» – симбиоз бара и компьютерного клуба. Соседство, на мамин взгляд, оскорбительное.

Лев пристраивает на угол заборчика свою сумку, достаёт оттуда две книги: сборник раннего Лукьяненко – «Атомный сон», и рассказы Дины Рубиной, тоже ранние. Держит их перед собой, сравнивая,будто взвешивая на невидимых весах. Убирает Рубину, потом качает головой, шепчет: «Здесь точно нет тоски. Или есть?»

– Эй, филолог! – раздаётся звонкий голос,прорезая тишину бульвара.

Варя машет ему с противоположной стороны дороги, из сквера. Он почти бросается к ней, зажав обе книги подмышкой, на секунду позабыв о сумке, в последний момент схватив её за ремень. Знак пешеходного перехода чуть левее, но движение на бульваре одностороннее, машин почти нет, и он перебегает дорогу. Хрипловато здоровается:

– Привет.

А она с ходу спрашивает:

– Ты карусели любишь?

Он молча смотрит на неё.

– Ой, всё. Пошли, пошли.

Она хватает его за рукав и тянет к качелям, там осталась её джинсовка.

Льву эта тенденция в благоустройстве – на каждом шагу устанавливать качели – всегда казалась странной: аллеи и бульвары созданы для пеших прогулок, для качелей есть другие места. Но приходится присесть. Деревянное сиденье глубокое, в таком никак не сохранить осанку. Наконец Лев смиряется и откидывается на спинку. Солнце светит прямо в лицо, и он невольно закрывает глаза. Цепи чуть скрипят, гравий под его ногами – тоже. Чем-то похоже на море... Тепло и будто колышешься на волнах.

Минуты через две Варя стучит ногтем по корешку книги:

– Тук, тук! Кто там? Это я, Варвара-краса. А вас как звать, спящий богатырь?

Он спохватывается, протягивает ей обе книги:

– Это тебе, да. А я Иванушка-дурачок, получается.

Она чуть щурится, как кошка:

– Ой, не уверена пока. Но слишком доверчивый, однозначно. Вот почему ты решил, что мне можно верить? Я же… внезапная. Что, если книжки возьму, да и сбегу с ними в закат?

Лев, чуть теряясь, отвечает:

– Ну... если и сбежишь – хоть с хорошими книгами.

Она пытается изобразить строгое лицо, делает вид, что поправляет на носу несуществующие очки.

– Хорошесть – понятие субъективное, – смахивает «очки» с лица. – В общем, я решила: просто болтать – бессмысленно. Смотри, что принесла. Держи.

Она достаёт из кармана необъятных джинсов маленький предмет с красной кнопкой.

– Отвёртка? – удивляется Лев.

– Это не простая отвёртка, – объясняет она, как маленькому. – волшебная. Индикатор. Ловит фазу. Ну… ток, понимаешь, да? На людях, кстати, тоже работает.

Он улыбается:

– На людях?

Но Варя отвечает серьёзно:

– Ага. Подносишь к человечку, и если щёлкнет… значит, в человеке искрит. Думаю, тебе пригодится. Чтобы понимать, кто на самом деле под напряжением, а кто просто маскируется.

Оба молчат.

Лев вертит отвёртку в пальцах, будто это его любимая ручка – привычное, заученное движение. Ему было почти семь, когда на вступительных испытаниях в лицей он блестяще прошёл тесты, объяснил, чем круг отличается от шара, рассказал наизусть «Ветер, ветер, ты могуч»... Но детский психиатр сказал: «У мальчика невроз! Ну или как минимум СДВГ. Он постоянно крутит карандаш и дёргает ногой. Это предвестники нестабильности поведения!» Мама обиделась, взяла его за руку, и они ушли в прекрасную, но обычную школу. В другой лицей – совсем уж престижный, для детей элиты – где он учится сейчас, Лев перешёл после четвёртого класса. Отца тогда повысили в должности…

Он говорит:

– Вообще-то… я в физике не очень. В физмат лицей не приняли. Но! – он вдруг выпрямляется. – Реостат от резистора отличить могу.

Варя морщится при упоминании лицея, потом вскидывает бровь и довольно ухмыляется:

– Ого. А с конденсаторами как, гуманитарий? Какие знаешь?

Лев сосредоточенно вглядывается в крышу дома напротив, как будто сканирует учебник в голове:

– Электролитические. Керамические...

Он замолкает на мгновение, и вдруг выпаливает:

– Плёночные!

Варя присвистывает:

– Ну всё, тебя точно к нам возьмут! Только волосы придётся покрасить, иначе не пройдёшь инициацию.

Он, улыбаясь, смотрит на её причёску:

– Не уверен, что моя мама это переживёт.

Она вдруг становится намного серьёзнее, наклоняет голову:

– Маму надо беречь.

– От неё ничего не спрячешь, – он почти не замечает перемены её настроения. – А вот от отца – иногда приходится.

Варя совсем отворачивается, и солнце, пробившись сквозь ветки, выхватывает едва заметный шрам на её левой щеке – тонкий, как волос.

– Понимаю, – говорит она. – Только знаешь… иногда, когда долго прячешь – оно потом как конденсатор. Не разрядишь вовремя – и бабах. Привет, Кафка. Самса style.

Лев наконец смеётся, но немного растерянно, не находя, что ответить и чувствуя: то ли нить разговора ускользает, то ли мысли этой девушки сейчас вовсе не здесь. Терзаясь собственной непривычной неуклюжестью, он украдкой изучает её руки. На правой – четыре кольца: одно широкое, с выбитой, но почти стёртой надписью на английском, второе и третье надеты вместе – тонкое, с крошечным зелёным камнем, под цвет её волос, и какое-то колючее. Ещё одно – на указательном пальце, крупное, резное, почти во всю фалангу. На левом запястье нагромождение браслетов: кожаный с металлической застёжкой, словно сделанный вручную, шнурок с подвеской в виде молнии, цепочка, которую, возможно, когда-то носили на шее и силиконовый, с надписью, выцветшей от времени.

Браслеты побрякивают, когда она жестикулирует, создавая ощущение, что у неё на руках звенит какой-то личный оркестр – нестройный, но живой. Про браслеты Лев не помнит, а вот колец вчера точно не было, он готов поклясться!

Варин телефон чихает. Она быстро смахивает всплывающее окошко и встаёт с качелей.

– Всё. Пора. Я пошла спасать мир от тьмы. А ты... ты не теряй индикатор. Книжки принесу через неделю.

Он остаётся один. Растерянный, оглушённый. Зажатой в кулаке отвёрткой прикасается к другой руке. Внутри корпуса из прозрачной пластмассы загорается дрожащий зелёный огонёк.

ГЛАВА 3.

Лев выходит из автобуса, поправляет ворот рубашки, застегивает верхнюю пуговицу пиджака. Он знает маршрут до автоматизма и поэтому идёт быстрым, отточенным шагом. Нужно всего лишь перейти главную городскую площадь, дальше – сквозь прохладную и гулкую арку Дмитриевской башни, оставить по левую руку выставку военной техники, и затем прямо и наискосок.

Законодательное собрание встречает его высокими дубовыми дверями, бронзовыми ручками, отполированными до блеска, и привычным сканером на входе.

Охранник, не поднимая глаз от монитора, говорит:

– Здравствуй, Лёвушка. К отцу? Проходи.

Лев поднимается по лестнице. Направо и налево раскинуты, как длинные рукава, бесконечные коридоры, в которых тёмно-зелёные ковры глушат эхо шагов. Пахнет кофе из автоматов, тёплой, только что вынутой из принтера бумагой и чуть-чуть – высокомерием.

Некоторые сотрудники кивают ему, кто-то улыбается, мужчина лет сорока шутливо бросает:

– Наш будущий губернатор идёт!

Он отвечает сухой, протокольной улыбкой, в такие моменты чувствуя себя манекеном.

Отец поспешно выходит в коридор, вручает ему кожаную папку:

– Просто замечательно, что ты сегодня в центре. Курьеры разъехались с утра, Дарья на больничном. Так, смотри: это – оригиналы. Срочно отнесёшь в КУГИ. Вызовешь Карпова, отдашь ему лично.

«Не спросил, – слегка огорчённо думает Лев. – Но это и к лучшему». Сегодня он ездил на День открытых дверей, на филфак. В целом, очень понравилось, было немноголюдно, даже как-то сонно, пожалуй. Выступления преподавателей и аспирантов не слишком впечатлили, но его собственное портфолио в деканате явно произвело фурор. Поступление вне конкурса обеспечено.

Вот только отцу пока не нужно знать, что на «Государственном и муниципальном управлении» его сын учится не собирается.

Тяжёлые двери законодательного собрания закрываются за Львом с тихим щелчком. Обратная дорога чуть иная. Он поворачивает направо. Дальше – мимо забора гауптвахты, за которым бессменный солдатик метёт двор – летом и зимой, и его пост потяжелее будет, чем несение гордого почётного караула, тут же, рядышком, возле Вечного огня… Мимо кафе «Кладовая башня» – пристанища студентов «педа» и «меда» (близко, бюджетно, большие горшочки пельменей с грибами – он пробовал, вкусно)… Мимо сувенирной лавки (не похожая сама на себя хохлома, городецкая роспись, разухабистые матрёшки)… и вот заветные ворота, с решёткой в ромбик. Лев проходит сквозь ещё одну кремлёвскую башню, Никольскую. Ему нравится здесь: мостик, который выходит прямо из стены, похож на подъёмник средневекового замка, он парит над оврагом. На той стороне – огромный отель с рестораном на первом этаже и крохотный храм Николая Чудотворца, будто случайно оказавшийся здесь, по соседству с театром и помпезной гостиницей для иностранцев.

Ему нравится эта картина – объёмная панорама, самое начало весны, краски ещё приглушённые, им далеко и до нежности, и до буйства. Сепия. История. Что-то на старославянском. Если перейти мостик, свернуть налево и ещё раз свернуть возле храма, то моментально попадёшь в иной мир, на дворовую изнанку туристической, лакированной Покровки. Неоштукатуренные кирпичные стены, какие-то фургоны, мусорные баки... Обычно Лев не ходит там, а огибает отель справа, это гораздо ближе, останется пройти совсем чуть-чуть. В здании рядом с драмтеатром, среди множества красных табличек прячется искомая, неприметная: «Комитет по управлению городским имуществом и земельными ресурсами».

Но сегодня он нарочно пробирается именно дворами, пересчитывает узкие окна, уворачивается от пятящейся «Газели», ныряет в низенькую арку и останавливается внутри. Держась за кованую калитку, смотрит из темноты на залитую апрельским солнцем пешеходную улицу. Бывает, здесь можно увидеть экскурсионные группы, уловить что-нибудь любопытное: чужие языки и реакции на город, псевдоисторические факты...

Прямо сейчас ему слышится обрывок разговора:

– ...и он такой: «А теперь расскажи мне о шаговом напряжении». А я ему: «Чего о нём рассказывать-то? Это напряжение между ног!»

Мужские голоса громко смеются, первый поясняет:

– Я ж тогда с Галиной замутил, ох и девка, огонь! Там такое напряжение было, мама не горюй! Какая уж тут аттестация!

Второй одёргивает:

– Ты, Серёга, шуточки фильтруй, вон Варька идёт.

Первый возмущается:

– А чего? Чай, не младенец, скоро восемнадцать. Николаич сам говорил, мол, парня бы ей нормального. Хотя чокнутая, конечно...

Второй угрожающе цыкает.

Варька... Так не бывает. Лев делает шаг из темноты, ещё один, и ещё. Поворачивает голову и видит её, Варю, поднимающуюся на стремянку. Бледно-зелёный локон выполз из небрежного пучка и колышется на ветру. Джинсовый комбинезон кажется слишком грубым для неё, как и всё вокруг. Совсем девчонка, маленькая, тонкая и сильная, она тянется вверх, словно росток. Руки, опять без колец, перебирают пучок проводов, как будто хотят сплести из него косу...

Мужик в синей спецовке подскакивает, чтобы придержать стремянку. Другой хватает большой круглый короб, подаёт наверх.

Варя выставляет руку:

– Э нет, сдурел? Я его не удержу.

Она оборачивается, тут же замечает Льва и ловко спрыгивает вниз.

– О, принц в костюме. Ты чего тут?

– Я... от отца. Он тут… – кивает в сторону Кремля. – Заседает.

Варя медленно прослеживает направление кивка. Покровка выходит как раз на площадь Минина, оттуда широко улыбается приземистая Дмитриевская башня. «Она поняла», – с ужасом думает Лев.

Варя внимательно, не торопясь, разглядывает его с головы до ног. Потом резко выдыхает и выдаёт целую тираду:

– Ясно-понятно. А мой на холодильнике работает. Папка в смысле. Ну, рыбный холодильник на Торфяной, знаешь? Нет? Короче, у их генерального сеть магазинов. И отели у него есть, и баржи. Господин Бровкин, тоже не знаешь? Династия такая, купцы потомственные, рыбой торговали ещё лет триста назад. И вот зачем, спрашивается, этому олигарху подрядчиков нанимать, если свои электрики на зарплате имеются? Незачем! Он и выдёргивает мужиков, как будто у них своей работы нету. Умно, да?

И совсем неожиданно добавляет:

– Папка сейчас подойдёт, познакомишься?

Мужики в спецовках хмыкают, но молчат и явно внимательно слушают. Лев с ненавистью смотрит на них, на стремянку, на вывеску «Рыбный гастроном», на круглый короб с надписью по кругу «Море-море», и тоже молчит.

Она ловит его взгляд. Облокотившись на стену дома, глядя вдоль улицы, негромко и коротко говорит:

– Извини, идиотская шутка. Я думала, что всё… проще.

Лев отчаянно пытается подобрать слова, но не успевает: в кармане сердито вибрирует айфон. Это его пунктуальный отец, который уже просчитал время, и сын в это время не уложился.

Варя церемонно кивает, поворачивается и уходит.

Что было дальше? КУГИ, картонная вежливость, его путь пешком (почти бегом!) до метро по внезапно потемневшей улице. Холодно стало. И в голове – холодная пустота. Под стук колёс, когда поезд летит по метромосту над Окой, пустота начинает наполняться, как водоём по весне, кипеть, колотиться: «Случайности не случайны, не слу-чай-ны, не слу-чай-ны...», и Лев никак не может вспомнить автора фразы. Вертится мастер Угвей, но он точно знает, что в мультике был некорректный перевод. «А ещё гордишься начитанностью, смеешь представляться филологом... Всего лишь фотографическая память, не более... плюс фантазия. Память... А какого цвета её глаза? В первый раз ты побоялся в них смотреть, во второй – мешало солнце. А сейчас? Что помешало сейчас? То, что она живая? То, что инопланетянка? А что помешало пробежать сто метров, отдать эту чёртову папку и вернуться? Скинуть пиджак, помочь людям? Да вы, похоже, просто трус, батенька».

От метро он едет на трамвае, по привычке заняв крайнее кресло. Мама раньше всегда устраивалась у окошка, да и уступать место проще, когда ты с краю. Но они с матерью так давно никуда не выбирались вдвоём, и сейчас слева никого нет, пустое красное сиденье, и в салоне человек шесть-семь – середина дня... только откуда-то взявшийся муравьишка ползёт по чёрной резине оконного уплотнителя, почти сливаясь с ним.

«Может, мама и права? Чем ты будешь заниматься, чем зарабатывать? Профессию получишь, а ремесло? Что ты умеешь делать, кроме как писать сочинения и разглагольствовать о роли переводной литературы в становлении национального менталитета? Бла-бла-бла. Как тебе поможет знание о том, что в русском на самом деле четырнадцать падежей, а в китайском их нет вовсе? Случись кризис, куда ты пойдёшь, чем сможешь быть полезен?..»

Дома тихо и пусто. Сегодня вторник, мама рано забирает Любу из сада, и они бегут сначала на английский, потом на тренировку.

Лев открывает мессенджер. Сверху в кружочке цифра 458 – количество сообщений в их классном чатике-болталке. В закрепах уже недели две висит тема «Аргументы для сочинения». Он включает ноутбук, находит свою длинную, на восемь листов десятым шрифтом, таблицу с примерами, с цитатами из разных произведений. Вот тема природы и экологии: «Ядерный загар» Медведева – отличная книга, синтез публицистики и художественной литературы, и никто её не читал, значит, будет неизбитый, не из сети, аргумент. Вот про свободу человека и ее ограничения: Зыбин из «Факультета ненужных вещей» Домбровского... Тут всё такое – любимое, важное. Он лихо, будто ныряя с незнакомого пирса, отправляет документ в болталку, как ответ на закреплённое сообщение. Минут пять тишины, потом Данила пишет: «Ты мощь, Ефимов!», остальные кидают благодарные гифки и начинают делить темы – кому что взять, чтобы не повторяться.

Удовлетворения нет. Не в состоянии усидеть на месте, не зная, как успокоиться, он идёт в комнату к сестре. Светлая мебель – в наклейках, на турнике – штук пять футболок, маленькие боксёрские перчатки и скакалка. На ковре – пара опрокинутых ящиков с игрушками,россыпь из обрезков цветной бумаги… и кругом – рисунки, рисунки, рисунки. Диковинные акварельные, гуашевые звери. Комната, где живёт творческий ураган. Кукол мало (розовый период вообще обошёл её стороной), в основном мячики, машины, Лего, настолки... Вот белка на подставке, весёлая игра, когда-то дядя привез её из Германии для него, трёхлетнего Лёвушки. Но белка замерла с открытым ртом, не кружится и не щёлкает орешки. Он переворачивает игрушку, пытается открыть отсек с батарейками. Вспоминает про Варину отвёртку, бежит к себе, прямо на весу с трудом снимает крышку и видит страшную картину: ржаво-коричневая вязкая масса залила контакты, батарейки безнадежно испорчены, покрыты белёсыми пузырями. Первое желание – прикрутить крышку обратно, потом накатывает волной: нужно избавиться от некрасивого, неправильного, уничтожить опасное!

Он справляется с собой. Да, выбросит. Но только батарейки. Завтра, возле дома, там есть приёмный пункт. А сейчас, затаив дыхание, он долго и аккуратно чистит отсек влажными салфетками и, распахнув окно, хочет уложить белку на подоконник, чтобы быстрее высохла.

От сквозняка хлопает дверь, и его осыпает снегом.

Восьмое апреля. На улице метель.

ГЛАВА 4.

Комната заполняется сероватым светом. За окном – не весенняя шутка, когда с неба летит мелкая, бодрящая крупа, нет, это настоящая, плотная, непроглядная, как в январе, метель. Снег неумолимо ложится на дороги, крыши и деревья.

Как там у Блока? «Дикий ветер стекла гнёт...»

Нет, нет, нет, дальше слишком остро. Лев закрывает окно.

Чёрт с ней, с белкой. Есть дела поважнее. Он делает круг по комнате, останавливается перед рабочим столом, быстро достаёт из сумки, из ящика стола, с полки свои сокровища – оригиналы дипломов, грамот, аттестат с отличием за девятый класс, фотографии с награждений, распечатки с программой ГМУ... Нужно их отсортировать. Он складывает отдельно свои награды по русскому и литературе, и отдельно – те, которые считает незаслуженными («если благодаря отцу у школы есть новая баскетбольная площадка – разумеется, у сына будут восторженные грамоты, как же иначе!») Посередине, сомневаясь, кладёт диплом победителя Всероссийской олимпиады, бордового цвета корочки с золотым гербом. Почти готовое, уже распечатанное эссе он рвет в клочья, скидывает со стола.

Правильный, талантливый, целеустремлённый... Гордость школы, гордость семьи. Что или кто стоит за этими словами? Почему сейчас всё, что казалось смыслом – обесцвечено? Почему и зачем странная девчонка перевернула его жизнь? Руки дрожат едва заметно. Внутри гораздо сильнее дрожит невидимая струна.

Он снова делает круг по комнате, переставляет пару книг, потом полусадится на стол, спиной к стопкам грамот, берёт с подоконника отвёртку, быстро крутит её в пальцах. Снег всё так же валит – под наклоном, настойчиво, упрямо закрашивая белым, заново грунтуя холст уже почти готовой апрельской картины.

– Может быть, и она – как этот снег? Красиво, свежо, не вовремя... Мешает? Неделю назад я бы точно сказал: да. Пугает? Точно нет. Может, очищает? От чего?..

Он не слышит стука в дверь. Оборачивается, только когда чувствует чьё-то присутствие. На пороге стоит мама, прижимая к себе аккуратно сложенные полотенца. Она кладёт их на край комода и останавливается, хочет что-то спросить, но он опережает:

– Мам, почему иногда всё идёт не так?

Мама подходит ближе. Смотрит в окно вместе с сыном, пожимает плечами, отвечает негромко:

– Бывает.

– И у тебя было?

– Конечно. С тобой, например. Нервы-нервы, – она произносит именно так, почти слитно. – Как вспомню: десятое июля, а по ощущениям – ноябрь. Холодно, ветрено, стекла дрожали... И страшно было, и непонятно. У папы проблемы на работе и… много проблем, в общем. Где жить, на что жить?..

Лев знает эту историю, но не прерывает, слушает. Мама – вторая жена отца. У первой не могло быть детей, отец ездил с ней и по клиникам, и по бабкам-ведуньям, а когда убедился, что диагноз окончательный, подал на развод. Он так и объяснял, спокойно, холодно, терпеливо: «Если у женщины имеются нарушения в репродуктивной системе, значит, она неполноценна. Лечение, ЭКО – вмешательство в нормальный ход вещей. Подумай: если природа изначально не дала ей шанса – это и есть естественный отбор». Льву было лет четырнадцать на момент того разговора, и он всё порывался спросить: «А как же твои камни в почках, папа? Зачем ты их дробил, если их тоже создала природа?» Не спросил, побоялся.

И он знает, что мамины «нервы-нервы» не из-за трудностей с деньгами и жильём, а из-за того, что он, Лёвушка, в конце августа должен был родиться, но – нервы-нервы, отец-то тогда ещё был женат – родился недоношенным, и вместо выписки из роддома, с цветами и шариками, его забрала «скорая» с мигалкой и увезла в «Айболит». Туда, в детскую больницу, мама бегала каждый день. Плакала, потому что не было молока (опять не то, не так, неправильно!), забывала есть (а какой в этом смысл?), сдала в ломбард серьги и цепочку с крестиком, чтобы заплатить Татьяне Сергеевне (той самой, из библиотеки) за детские смеси и памперсы, за то, что приютила, а та оскорбилась, денег не взяла и заставила выкупить золото обратно.

Отец снова появился в их жизни только через год, уже свободный, он был рад тому, что врачи единогласно дали Лёвушке отличный прогноз. К неполноценному младенцу папа точно не был готов. И расписались они с мамой, когда Лёвушке исполнилось два.

– ...но потом… потом всё вернулось на круги своя и стало как раньше.

Лев оборачивается.

– Ты была этому рада?

– Лёва, так было лучше, гораздо лучше, чем быть одной. Одна я бы не справилась.

– Как раньше... А если я не хочу – как раньше?

Мама через силу улыбается, голос её звучит мягко, но слегка прохладно, отрезвляюще:

– Тогда придумай, как будет по-новому. Я – не смогла.

Он смотрит в глаза матери. Невысокая, скорее плотная, чем стройная, золотистые волосы чуть вьются. У Любы такие же волосы, цвета спелой пшеницы, лёгкие, тонкие, непослушные, а у него самого – гораздо темнее, но тоже с намёком на кудри.

Однажды он пришёл за сестрой в сад. Пожилая нянечка заплетала её после тихого часа, ловко перебирая прядки и приговаривая:

– Какое богатство, Любаня! Златовласка ты наша! Рапунцель! Девчонки кучу денег оставляют в салонах, – кучу! – чтобы такого оттенка добиться, а у тебя всё от природы-матушки!

Златовласка не особо вникала, дёргала головой и колошматила палкой от пирамидки по соседнему стулу.

Её долго ждали, эту мелкую бестию, слишком долго. Ей многое позволяют, слишком многое. Но она и родилась в срок, и кормила её мама до полутора лет, и у сестры точно нет клаустрофобии, от которой даже в прозрачном лифте (и особенно в нём!) накатывает дикая паника. Года четыре назад, когда Лев осознал свою зависть к чужой (и такой родной) свободе, он окончательно решил брать другим – достижениями.

Мама, будто прочитав его мысли и испугавшись, возвращается к полотенцам, торопливо убирает их в ящик комода, но всё-таки спрашивает:

– Как думаешь, английский ей рано? Почти год занимается, а толку ноль.

– Ей всего шесть, – Лев сегодня жесток. – А отец уже спит и видит: Любовь Ефимова – студентка МГИМО, а потом – новый пресс-секретарь правительства, не меньше. Рано, мам, рано. Отстаньте от ребёнка.

Вибрирует айфон. Милана (на аватарке Гермиона Грейнджер) пишет в ответ на его таблицу с аргументами: «Офигенная подачка, с барского плеча! А что, в декабре не судьба была поделиться?» Лев морщится. Ему и так трудно сосредоточиться. «Авада Кедавра» пролетает мимо.

Мама спрашивает:

– Как ты съездил сегодня?

Он жестом показывает «окей», и мама тихонько закрывает за собой дверь.

Поздно вечером, уже в кровати, он шепчет:

– Три встречи подряд. Три! А знаешь что, Лев Кирилыч? Не сработал ни фольклор, ни классика. Не сыграл принцип тройственности! Думаешь, был бы ты Иванушкой-дурачком – сыграл бы? Хромает логика. Что ж. Придумать по-новому, значит? Фишка в том, что всё новое – хорошо забытое старое. Ну что, Варвара-краса, царевна-Лягушка, Тиана или кто ты там... Думаешь, я тебя не найду?

У него всегда было правило – никаких гаджетов за полтора часа до сна. Но правила разрушила та, о ком он пишет в поисковой строке: «зелёные волосы, пирсинг, Нижний Новгород, электрик». В ответ – калейдоскоп бессмысленных картинок и ссылок. Он листает, смеётся: оказывается, женщин-электриков называют «электричками». А дядя Павел, брат отца, так зовёт свою «Теслу»… Ладно.

А если глянуть ближайшие колледжи? Вот же – политехнический, совсем рядом. Сайт, специальности? Есть! «Техническая эксплуатация и обслуживание электрического и электромеханического оборудования». И ссылка на группу колледжа в «Вк» имеется! Отлично! Дальше, дальше! Подписчики сообщества – поиск – Варвара? Семь, всего семь Варвар: Варя123 – слишком банально, Варвара Алексеевна – совсем молоденькая, но не похожа… наверно, педагог, потом ещё кто-то, ещё... и вот, наконец – Varvarka. Пальцы замирают перед экраном.

Да. Варварка. Чёрно-белое фото, лицо наполовину скрыто капюшоном. Сердце колотится: неужели так просто, слишком просто? Он заходит в профиль. Закрыт, но на фотке точно она, колечко на пухлой детской губе. Информации мало: только день и месяц рождения. У него сжимается горло: двадцать пятое августа. Это мог быть и его День рождения.

Он кладёт телефон на тумбу. Смотрит в потолок.

– Завтра. Завтра я пойду.

Можно ли назвать сном его отрывочные погружения в мир теней и фантазий? Нет, пожалуй. Это пограничное состояние, раскачивание на тонкой ниточке между явью и сном. Сначала ему видится совсем молодая мама, которая боится всего – звонков, встреч, разговоров, и дикий страх передается ему, Лёвушке, течёт сквозь их сомкнутые ладони, большую и крошечную, и горячими иголками проникает в затылок.

Вспоминается он сам, классе в шестом, на каком-то конкурсе читающий Пастернака:

«Снег идёт, снег идёт,

Словно падают не хлопья,

А в заплатанном салопе

Сходит наземь небосвод.

Словно с видом чудака,

С верхней лестничной площадки,

Крадучись, играя в прятки,

Сходит небо с чердака».

Потом ему снятся взрослые мужики в синих кафтанах, тянущие невод с тысячами золотых рыбок... А вдалеке, возле избушки, не глядя на прекрасное синее-синее море, перед деревянным корытом сидит человек в костюме. Он поворачивает голову, и Лев, вздрагивая, очнувшись, узнаёт отца.

По-настоящему уснуть удаётся только под звон колокольчиков. Это Варины браслеты – то ли поют ему колыбельную, то ли вторят музыке ветра. Её локон снова трепещет на ветру, касаясь мягкой щеки, танцует, зовёт...

ГЛАВА 5.

Утром снег и не думает таять, и город смирно лежит под одеялом, словно погружённый в шок или в наркоз.

Из дома Лев выходит рано, в джинсах, рубашке и лёгком пуховике, со своей обычной сумкой на плече, идёт быстро, почти бежит. Он планировал сначала пойти в школу, а уж потом... Но нет, ждать оказалось совершенно невозможно. Невыносимо.

Их дом стоит на горке, выше остальных, рядом со стадионом, а внизу течёт Левинка – недлинная, грязноватая, типично городская речушка, что начало своё берёт в Больничном озере, течёт между гаражей и высоковольток, под дорогами и шоссе, а впадает в итоге ни много ни мало – аж в Волгу. Люба до сих пор думает, что речку назвали в честь брата: Лев-Левинка. Забавная она, сестра. И вместе с тем удивительно тонко чувствующая. Даже не заглянула вчера – как-то поняла, что ему не до неё.

Лев ступает на узенький пешеходный мост, в это утро похожий на иллюстрацию к «Властелину колец»: с реки поднимается густой туман, на дне которого – шорохи, хлопанье крыльев. Столько дней стояла жара, утки уже прилетели... Асфальт под ногами – щербатый, в выбоинах – усиливает ощущение зыбкости. Внезапно хочется вернуться... но тут навстречу выскакивает лохматая трёхцветная собака, а следом – женщина в кислотно-розовом спортивном костюме и белой жилетке, с сонной, но счастливой улыбкой. Морок рассеивается. Лев вдруг понимает, что забыл батарейки на столе, но обратного пути уже нет.

К площади он подходит со стороны парка. Взглядом упирается в жёлтый бастион – это бывшие (или не бывшие?) общежития, гордые сталинки, три в ряд, уверенные, невозмутимые, смотрят на квадратную, аккуратную, уже вылизанную от снега площадь. Издалека виден поникший флаг над зданием администрации. Перед ним парковка и галерея больших портретов – здесь поселились уважаемые люди района. Вот «Метеор», когда-то летавший по Волге, а сейчас замерший в воздухе, этакий памятник другой эпохе. Но не безвольной глыбой он застыл, а как пойманная в кадр летучая рыба, расправившая плавники-крылья... Раньше, давным-давно, памятник стоял возле кинотеатра, потом его с пафосом перевезли сюда (якобы на более достойное место, а на самом деле – просто освободили пространство под торговый центр), потом внутри хотели сделать кафе, но не сложилось, потом боролись с вандалами...

Всё знакомо до мелочей: неработающий пока фонтан, скамейки по кругу... здесь он учился кататься на велосипеде, сюда ходил с родителями на парад, этой же дорогой неделю назад шёл в библиотеку к Татьяне Сергеевне, понятия не имея, что тот день станет точкой невозврата.

Лев нарочно замедляет шаг, замедляет мысли, позволяя им растекаться, лишь бы не думать о том, что произойдёт и как произойдёт.

Наконец он поворачивает голову к колледжу... тот тоже смотрит на площадь, но чуть иначе – отгородившись мощными, разлапистыми елями. У старого здания с колоннами и высоким крыльцом явно меньше амбиций и больше опыта и характера, чем у безликой администрации.

Искоркой мелькает в сознании ощущение дежавю: жёлтые стены, белые колонны, высокие двери с отполированными до блеска старинными ручками. Только вчера он был в заксобрании, но там подчиняло и давило внешнее – духота, лицемерие... а сейчас правит странная чистота и внутренняя дрожь.

Он поднимается по ступеням, заходит внутрь, но на пороге его тормозит охранник, молча и лениво кивая на турникет. Лев заученным жестом достаёт свою школьную карту-пропуск, прикладывает. Увы, нет.

Охранник вопросительно изгибает бровь.

Тогда Лев вспоминает семерых Варвар, решает рискнуть и безбожно врёт:

– Я... мне бы к Варваре Алексеевне, по поводу курсовой.

Охранник выпрямляется, хмурится, смотрит подозрительно:

– Она же уволилась перед Новым годом. Ну-ка, не загораживай проход.

Лев возвращается на крыльцо, становится у стены. В сущности, так даже лучше, чем метаться внутри. Пойди туда, не знаю куда... Подвело дежавю – в Кремле его встречали с распростертыми объятьями, а здесь чуть ли не с позором выгнали. Но от этого абсурда ему внезапно делается весело. Да, он впервые прогуливает уроки. Да, впервые ждёт девушку, не зная – придёт ли она. Он не может анализировать, что именно сейчас чувствует – азарт, предвкушение... но ему нравится! Хочется совершить одно из двух – или нелепость, или безумство.

Он и в самом деле пришёл рано, не учёл разницу со школьным расписанием. Студенты – по одному, парами, стайками – начинают подтягиваться к колледжу где-то через полчаса.

Возле самого крыльца тормозит микроавтобус, из него выгружают какое-то оборудование. Охранник открывает и фиксирует двери, помогает заносить что-то громоздкое. Лев краем глаза видит: большие сценические колонки и, похоже, световая аппаратура. Суета мешает ему сосредоточиться, микроавтобус загораживает обзор.

Вдруг за спиной слышится смех.

К нему подходят трое. Один – парень с наушниками на шее, второй – с сигаретой и в шапке с черепом, а третья из компании, девушка в кожаной куртке на меху, останавливается слишком близко и хрипловато спрашивает:

– Ты чего здесь забыл, зайка?

– А это новый швейцар, – с готовностью отвечает первый парень. – Вишь, дверки для нас распахнул.

Второй, здоровый, как лось, прицельным щелчком отправляет окурок в урну:

– Та нее. Это ж официант, стопудово. Щас он нам за пивком сгоняет. Да, пацанчик? Или тебе не продадут?

Лев неторопливо, слегка театрально наклоняет голову:

– И вам доброе утро.

Девушка фыркает, придвигается ещё ближе, так, что он чувствует её дыхание – слишком ментоловое, с привкусом табака.

– Я вопрос задала. Ты не ответил. Чё стоим, кого ждём?

– Человека жду. А что, нельзя?

Детская эта фраза работает как красная тряпка: второй парень, который с черепом, отодвигает девчонку и шагает на него, сжав кулаки...

Незнакомый озорной пожар закипает в крови. Прекрасно понимая, что он здесь чужой, Лев готов принять нечто вроде боевого крещения: «Ударит? Интересно – ударит или нет?» Он инстинктивно перемещает центр тяжести на правую ногу, мозг мигом оценивает диспозицию: пригнуться не выйдет, значит – резко уйти влево, и опрокинуть через бедро не этого, а первого...

Но тут на крыльцо выскакивает женщина в цветастой блузе, ёжится от холодного воздуха и кричит так, как будто криком можно согреться:

– Лопатин, ну-ка, помогай с техникой! Стоит как барин, руки в боки! Ковалёва и Прохоренко, марш на пары! Вечно опаздывают!

Лопатин – первый, с наушниками – проходя мимо, нарочно задевает Льва плечом, а друзьям кидает небрежное:

– Да пошли уже, хрен с ним. Пасутся тут всякие...

Второго тянет за собой девчонка, и он смачно сплевывает в сторону.

Но Лев уже и не смотрит на них, потому что замечает ещё двоих девушек-студенток, и ему кажется, что одна из них – Варя. Он сбегает с крыльца, но нет... Нет. Ошибся. Девушки скрываются внутри, и почти сразу же из дверей доносится звонок. Звенит, звенит, заливается... Неужели он перепутал? Или она пришла раньше? И что, всё зря? И куда теперь?..

Её голос (он узнал моментально!) раздаётся совсем рядом – не заметив Льва за машиной, она уже на середине лестницы, и с кем-то говорит по телефону:

– Успела, да! Пробка опять на виадуке...

– Варя!

Она замирает на мгновение, вздрогнув всем телом, и оглядывается.

За ней – распахнутые двери колледжа, по бокам крыльца – огромные ели. И двери только и ждут, чтобы захлопнуться, проглотить её, когда она зайдёт внутрь, и еловые лапы, подло скрывая колючки под невинными шапками снега, хотят спрятать её, украсть, уколоть... А она – такая маленькая, в короткой куртке и мешковатых джинсах, без шапки... и солнце – откуда-то взявшееся солнце, то ли зимнее, то ли весеннее – снова играет с колечком над бровью, и творит магию, алхимию: превращает серебро в золото. Каждый брелок на её рюкзаке – иероглиф из тайного языка, который так хочется, так необходимо расшифровать: что она любит? О чём мечтает? Смеётся ли во сне?

Варины слова, взгляд, поза, руки, обнимающие рюкзак, усыпанный значками, приподнятое плечо, которым она прижимает к уху телефон, игра света на виске... вся эта сцена навсегда отпечатается в его памяти, как родимое пятно, как шрам от глубокого ожога, как первая татуировка, которую ничем не вытравить.

Она спрашивает звонким, срывающимся голосом:

– Ты... Ты за книгами? Слушай, я ещё не успела...

На половине фразы Варя видит, что он качает головой: «Нет, не за книгами», улыбка расслабляет его черты, но глаза загораются мягкой решимостью.

Она не успевает ни выдохнуть, ни убрать смартфон, потому что Лев прыгает на ступени, хватает её за локоть и бежит, почти скатившись с крыльца, бежит вместе с ней, своей добычей, в сторону дороги.

– Эй! – смеётся Варя, и звук её голоса пьянит, будоражит. – Ты чего?

Но он уже тащит её налево и вперёд, к пешеходному переходу. Сигналят автомобили, один резко тормозит, чудом их не зацепив.

– Ты что, псих?! – она опять смеётся, но не вырывается. – Мы чуть не умерли!

Они добегают до высоких парковых ворот, но за ними – девственный снег, на который страшно ступать. Он останавливается, тяжело дышит. Варя всё ещё смеётся, лицо у неё раскраснелось.

– Филолог, – говорит она, качая головой, – ты меня удивляешь.

Лев смотрит на неё. Кажется, сейчас весь мир – это чистый холст непостижимо-яркого апрельского снега, её искрящиеся глаза и стук его сердца где-то в горле.А ещё он вдруг замечает, что сегодня колечка на нижней губе у неё нет, и от этого по коже бегут мурашки.

– Я боялся, что ты уйдёшь. И я не успею.

– Что не успеешь?

– Эмм... Понятия не имею. Поговорить, пожалуй.

– То есть меня выследил, украл, чуть не угробил – чтобы потрындеть?

– Именно.

– Треш. В смысле, конечно-конечно. Давайте побеседуем. О смысле жизни, не иначе?

Но дальше они идут быстро, молча и долго, оставляя следы на дорожках, как в мягкой глине. Идут мимо запорошенных будочек касс, мимо небольшого и чистенького зоопарка, и наконец выходят к фонтану. Скульптура Данко в его центре: каменное сердце в поднятой руке, сейчас оно похоже на снежный шар. Варя останавливается, слегка запрокинув голову:

– О, баскетболист.

– А если серьёзно?

– А серьёзно... – Варя бросает на него быстрый взгляд. – Похоже на планету. Как будто он её спасает, всю, целиком. Только вот и сам в снегу – застыл, заледенел.

Лев смотрит на каменного Данко.

– Все хотят, чтобы кто-то держал мир. Но мало кто готов замёрзнуть ради этого.

– Умно. Сам придумал?

Лев пожимает плечами. Пожалуй, надо избавляться от привычки всё подряд облекать в круглые, деланно-философские фразы.

Они, не сговариваясь, садятся на парапет фонтана, и снег моментально начинает таять под ними.Чуть в стороне, по аллее бегает мальчик лет трёх, в синем комбинезоне. Он лепит корявые снежки, подбрасывает их, смеётся от восторга, падает в снег и с хохотом встаёт. Молодые родители тоже смеются, глядя друг на друга так, как будто и снег, и их ребёнок – чудо, впервые случившееся на Земле...

– Когда в седьмом классе Горького проходили, – вдруг говорит Варя, глядя на малыша, – я ездила на Ярмарку, всё хотела представить, как он там выживал.

– Кто, Алёша?

– Ну. После такого детства – и так писать... Получается, тот, кто создаёт великое, сначала должен страдать? Это прям обязательно?

Он долго молчит.

– Великое – оно всегда честное. А какая же честность, если сам не пережил?

– Умно...

– А я не всегда могу – честно. Отец...

Варя прерывает:

– Мне понравился «Атомный сон». Отложенное возмездие – жутковато, и... Как-то подло.

– Прочла? – спрашивает он, чуть повернув голову.

– Ага. До середины. Потом стало как-то... слишком. Мутанты эти, – она вытягивает ноги вперёд и смотрит в небо.

– Дочитай. Не пожалеешь.

– У тебя, кстати, все хорошие книги такие сложные?

– Да разве это сложно? – удивляется он. – Фантастика.

– Я хочу, чтоб в книгах всё было просто. Хотя бы в книгах.

Он молча смотрит на неё. Варя впервые не улыбается и не шутит.

– У тебя когда-нибудь бывало так, – она теребит, перебирает свои браслетики, – что ты вроде бы живёшь, ходишь, учишься, а внутри – провал. Темнота. И никто не видит.

Он слушает. Что ж, пусть, пусть говорит. Он ещё успеет, а ей, наверное, нужнее.

– Я не люблю про всякое такое, – бросает она, чуть резче. – Но ты... ты всё равно спросишь, да?

– Только если ты захочешь.

Она опускает голову, проводит пальцем по цепочке на запястье, вздыхает.

– Мне иногда кажется, что если быть ярче, громче, то всё внутри замолчит. Волосы вот... Это не тренд! это же... как броня. Или как сигнал, – стучит ногтем по треугольному жёлтому значку «радиация» на кармане рюкзака. – Типа «не подходи, опасно».

– А на самом деле?

– На самом деле иногда до смерти хочется, чтобы кто-то подошёл.

– Я же подошёл.

Лев тоже трогает её цепочку, но цель другая – прикоснуться, почувствовать кожу ладони, узнать – ответят ли пальцы...

Варя чуть улыбается и встаёт с парапета, но руку его – не выпускает.

– Не только. Кажется, ты ещё и остался.

Он шагает за ней:

– Терпеть не могу недочитанные книги.

– Ты уверен, что хочешь меня дочитать? – шепчет она. – Я сложная.

– Мне нравится сложное.

Впервые ему удаётся поймать её взгляд и удержать. Нет, глаза не зелёные. Они серые, с рыжими подсолнухами вокруг зрачков. Так выглядит солнечное затмение – чёрный кружок и яркие сполохи вокруг.

То самое, неуловимое и неумолимое движение её глаз – чуть ниже, к его губам – он читает как разрешение, наклоняется...

– Лёвка. Лёвка! – она пытается остановить его, и на какие-то секунды он замирает, прижимаясь губами к её виску.

Но как же кружится голова от этого «Лёвка», сказанного ею легко, по-домашнему, так естественно и так... да, сладко. Можно ли торжествовать, ликовать от собственного имени, произнесенного голосом странной и волшебной девочки? Оказывается, можно.

– Ты вообще понимаешь, что происходит? – дыхание от её шёпота греет ухо, волосы щекотят щёку.

– А надо ли? Я устал во всём находить смыслы.

ГЛАВА 6.

Сколько они бродили по парку – час, два, три? О чём говорили?

О том, как в пять лет она грохнулась с горки, сломала ключицу и остаток лета ходила в гипсе, а он, шестилетний, потерялся в краеведческом музее и нашёлся только к вечеру, потому что уснул в каком-то древнем сундуке. О том, как она чуть не осталась без глаза, когда пыталась настроить гитару, а струна сорвалась с колка и рассекла ей щёку. О том, как прошлой осенью его младшая сестра забралась на винт «Метеора», и ему пришлось снимать её, визжащую, оттуда, а отец увидел кем-то снятый ролик в сети и долго читал им обоим нотации. Она расскажет, что в школе больше любила биологию, чем математику и физику, а он – что борется с желанием кривляться и шепелявить, когда ведёт со сцены очередное пафосное мероприятие – в школе, в ТЮЗе, в планетарии... «О! Тыщу лет не была в планетарии, может, вместе сходим?..» О том, как Варины бабушка с дедом поехали в область покупать дом, а вернулись с банкой сметаны и двумя облезлыми котятами. «Трёхлитровая банка, прикинь? Говорят: сметана, а она жёлтая и твёрдая! Ба на ней целый месяц картошку жарила». «А котята?» «Ой, потом покажу. Там такие мордасы!» Он вспоминает, как раньше ездили в Краснодарский край, к родителям отца, и дед, потомственный казак, всё хотел научить Лёвчика верховой езде, а Лёвчик боялся… «О, у меня тоже мировой дед! Радиотехник! У него одних резисторов целый шкаф!» «Я бы посмотрел…»

«А как ты меня нашёл?» – вдруг спрашивает Варя. Он делает загадочное лицо, но не выдерживает, достаёт айфон, а там – её аккаунт. Она немедленно добавляет его в друзья, сразу показывает котов, телефон чуть не падает, он подхватывает его на лету, она хохочет…

Потом Варя прыгает на скамейку, становится выше него, и они снова целуются, заново знакомясь, торопясь и растворяясь друг в друге... Есть ли между ними пламя? Или жадность? Нет. Только слияние – долгожданное, намечтанное, неотвратимое.

Разве могли они заметить, как потрёпанной, дырчатой шторой затянулось небо? И вот снова идёт снег, но не такой, как вчера – пушистый и плотный одновременно – а дико-мокрый, вперемешку с дождём, и под ногами он уже не проминается упруго, а противно хлюпает...

Варя, смеясь, натягивает на голову капюшон толстовки, и ловит его взгляд – на собственные кеды. Обыкновенные, чёрно-белые, матерчатые, на резиновой подошве. «Ну, кеды и кеды, зачем так ужасаться-то? Смешной, какой же он смешной... Книжный мальчик, каждая эмоция – на ладони. Тебя же самого можно читать, разглядывать, оставлять заметочки на полях: напрягаются скулы – хочешь улыбнуться, смотришь в сторону – формулируешь...»

Как-то нечаянно они выходят из парка, через другие ворота, дальние, перебегают мостик, оказываются во дворе, потом – возле подъезда, и опять целуются. Капли на лицах, на одежде, на волосах... Коварный дождь превращает его волосы почти в кудри, блестящие завитки спадают на лоб, и с них тоже струится вода... «Мы с тобой как два бродячих ручейка, Лёвка. Пока не встретились, петляли, искали дорогу, а ради чего? А вот, оказывается, для чего – просто чтобы быть вместе...»

Но когда он достаёт ключи, она отступает назад, беспомощно оглядывается и в итоге цепенеет:

– Ты что?.. Ты здесь живёшь?

Лёвка кивает и тянет её за собой к прозрачным дверям. Она качает головой – медленно, потом всё быстрее и быстрей.

– Варя, – и упрёк, и настойчивость в его словах, и снова взгляд на её насквозь промокшую обувь.

– Хорошо! – бросает она, как вызов.

Её не испугать этой бездушной махиной из камня, стекла и металла! Неприятный холодочек тревожит, но о чём это – пока не понять, трудно думать, когда твоя ладошка зажата в его кулаке.

Широкая дверь с тихим стоном открывается, они ступают в подъезд. Тут прохладно и пахнет мокрым камнем... пара ступеней... и в большом квадратном холле уже заметно теплее. Самоуверенные диваны, бра на стенах, здоровущие растения в керамических горшках. Лёвка обменивается кивками с консьержем – да, это мужик, и он невозмутим, наверняка профи, какой-нибудь бывший вояка. А Варя медленно смотрит по сторонам и зачем-то стягивает куртку, как будто это поможет ей сделаться меньше, незаметнее.

Лифт плавно и певуче поднимает их на двенадцатый этаж. Она не говорит ни слова, в голове кружатся картинки: когда-то давно, когда и Лёвки никакого в помине не было, она мечтала, как призрачный парень приведёт её в свою комнату, и вытащит свои серые штаны и футболку, и бросит на кровать... И Варя переоденется (каково это – ощущать на себе его вещи?), и выйдет к нему на кухню, и прочитает по глазам, что чувствует он... А потом они будут пить чай... Неужели так бывает? Как в фильмах...

Варя смотрит в глаза собственному отражению в зеркале. Молчит, прижимая к себе мокрую куртку. Почему сейчас не так? Почему ей страшно? И он держит её, не отпускает. Но ни ласки, ни спокойствия в прикосновении нет. Железные пальцы, жёсткие. Жестокие?

Позже, гораздо позже она узнает и про лифты, и про панику, и даже научит его справляться с этим, но сейчас… сейчас ничего не понятно…

Дверь квартиры – массивная, с вычурной латунной ручкой. Лёвка долго возится с ключами и наконец впускает Варю. В прихожей включается свет, здесь уже по-настоящему тепло, в полумраке широкого коридора смешанные запахи: фальшивые – яркой свежести, дорогой кожи, и один – живой, еле заметный... пломбира?

Варя стоит на пороге, как на сцене, вода с её джинсов капает на шоколадного цвета плитку, а он говорит, снимая ботинки:

– Мама сейчас в фонде, а потом они с Любой едут в бассейн. У них всегда по средам бассейн.

Ах да, Люба, сестрёнка. Вот почему пахнет детством.

– Что за фонд? – спрашивает она, чтобы хоть что-то сказать.

– Благотворительный.

Знаем мы эти фонды. Одни обещания, а время уходит, утекает, коверкает родное лицо... Нет, нет, не хочу! Она больно кусает припухшую губу, но отвечает коротко:

– Ясно.

– Идём, идём.

Она разувается и шагает за ним. На матовой плитке влажные носки оставляют следы, как будто она прошла босиком. Со стены ехидно подмигивает панель «умного дома», окно в конце коридора (разве так бывает вообще?) делает фигуру того, кого она обнимала в парке, чёрной, длинной, властной...

Заглядывая на кухню (широкий проём слева, овальный стол с каменной столешницей, бархатистые бирюзовые стулья, ваза с лимонами – целая ваза! куда им столько?), он командует:

– Алиса, поставь чайник.

Ишь ты, биг босс, умывальников начальник.

– Недостаточное количество воды, – отвечает искусственная тётка.

Значит, он живёт здесь. Среди этих приглушённых тонов, журнальной мебели, безумной техники? Он здесь другой... Его мир, его дом – и он здесь хозяин, он на своей территории, он спокоен и уверен. Вон как распрямились плечи, и в глазах – что-то вроде огня, тёмного, страшного... Неужели это нарочно? И всё это время он знал, куда меня ведёт? По коже бегут мурашки, воздух электризуется... Словно в подтверждение Вариных скачущих мыслей моргает свет.

Она вздрагивает, а Лев уже распахивает дверь в свою комнату (направо, там что-то вроде холла, тоже с окошком, какой-то банкеткой на гнутых ножках, сухими метёлками в напольной вазе, а оттуда, из этого холла – целых три двери), говорит:

– Тебе надо переодеться. Я принесу...

– Нет! – она вскрикивает, и её простенькие киношные картинки вмиг покрываются трещинами и беззвучно осыпаются на пол. – У меня есть одежда! – но надо же объяснить! Нельзя быть истеричкой! – Я к отцу собиралась после пар. Покажи лучше, где ванная.

Лучше бы не спрашивала. В ванную нужно ещё дойти, через серо-лимонно-бирюзовую кухню, или как это правильно – «кухню-гостиную»?..

Когда она возвращается – волосы сушить не стала, они зализаны, убраны в пучок, верный джинсовый комбез, белая майка, босые ноги – Лёвка (да-да, он уже в серых штанах и футболке) всё-таки замирает. Но как же разобраться, что там, в его глазах? Лицо каменное, ни единой подсказки, только ложка – длинная, с витой ручкой, так и скачет в пальцах. Нервничает? «И ты держись, кнопка», – сказал бы отец. Держусь, держусь. Лёвка протягивает ей пушистые тапочки, но Варя морщится (где она и где лохматые тапки?), делает вид, что не заметила, и топает обратно, в его комнату.

– Какой тебе чай? Чёрный, зелёный? – Лёвка идёт за ней и спрашивает в спину. А голос ровный, белёсый...

– Крепкий, – отвечает она, устраиваясь в его глубоком кресле возле письменного стола. – И одеяло, что ли. В смысле – пожалуйста.

Он ставит тапочки на пол, сдёргивает с кровати плед – тёмно-зелёный, в цвет штор, простой, без картинок, и бельё под ним обнажается тоже однотонное, серое... (а ты что думала, у него пижама с пандочками?) Варя забирается в кресло с ногами, набрасывает на колени плед. Надо говорить, надо быть вежливой, надо поддерживать беседу! Но он опережает:

– Я рад, что ты здесь.

А я – нет! – хочется крикнуть. Я ненавижу, когда за меня что-то решают! Когда меня обманом тащат в ненужную мне неизвестность!

Но она молчит. Тишина. Слышно только, как недовольно бурлит чайник. Щёлк. Лёвка кривит губы, выходит. Она быстро-быстро бегает глазами по его комнате. Книги… Бесконечные скучные книги… но вот и «Нарния» в двух томах – синий и вишнёвый, золотые буквы. У неё другая, попроще. Много фотографий в рамочках – маленький Лёвка в костюме Пушкина, Лёвка постарше, просто в костюме, Лёвка пожимает руку какому-то толстому мужику... Стопка тетрадей – и все одинаковые, большие, с пружинками. Куча дипломов на столе, корзина для мусора – под столом... Персональный мусор – чокнуться можно!

Он возвращается, ставит перед ней кружки – серую и бледно-жёлтую. Скучно, как же скучно. Варя смотрит на них, поднимает бровь:

– Серьёзно? Я думала, ты пьёшь из кубка Гарри Поттера.

Лев усмехается:

– Он треснул.

– От великой силы?

– От посудомойки.

Варя делает глоток и зажмуривается – горячо. Вкусно, но горячо.

– Живёшь как в музее. Колись, где тут глобус с тайником для шоколада? Или шахматы ручной работы?

– Глобус есть, конечно, но без тайника. Он у Любы в комнате. И шахматы – тоже есть, дядя подарил. Из оникса. Но я… не играю.

Варя фыркает:

– Конечно. Кто же играет в такие, с них только пыль сдувать и бояться... кхм... кашлянуть рядом.

– Варя!

Как же вытащить его из этого музея? Или на эмоции хотя бы вытащить? Пусть лучше злится, чем вот это всё.

– Ты вообще когда-нибудь плакал?

Так. Молчит. Но кажется, что этот разговор больше распаляет её саму.

– А я – да. Ревела, размазывая сопли.

– Почему?

– А потому что весь мир – дерьмо. Потому что стоишь на остановке под дождём, и маршрутка проезжает мимо, а у тебя нет даже зонта. А тут, вон, гляньте-ка! – Лев! С лимонами!

– Вот придёшь в следующий раз, мама с Любой чизкейк лимонный сделают. Ум отъесть можно.

А вот это – удар под дых. Не смей, Лёвка! Как же хочется отхлестать его по щекам, за то, что всё время цепляет больное и не понимает! Или разрыдаться прям здесь. Капучино, тирамису, бархат, сухоцветы. Алиса, робот-пылесос. Кухня, сестра… Мама. Как же тебя сюда занесло? Держись, кнопка!

– Слушай, а вы всегда так жили?

– Как?

– Правильно. Чай по расписанию, чизкейки по субботам. Маман в фонде, систер в бассейне, батя в Кремле. Ты ещё не захлебнулся?

Нет, не обижается. Смотрит в окно. Волосы высохли, распушились, грива, как у молодого льва, непослушная. Потрогать хочется.

– Иногда кажется, что захлебнулся, да. А раньше казалось, что я вообще старик. Как будто уже пожил своё, а теперь просто повторяю.

– Ну, здрасьте, товарищ пенсионер. Повторяешь, значит? А ну-ка, когда в последний раз ты делал что-то впервые?

Он поворачивает голову. Недоумённо говорит:

– Сегодня. И сейчас делаю. Сижу с девушкой с зелёными волосами и пью чай. Очень впервые.

Нет, глаза честные. Тревожные только.

– Ты так сказал, как будто это прыжок с парашютом.

– Может, и прыжок.

– С высоты твоих принципов?

– Нет, Варь. Наоборот. Наверх прыжок.

Он наклоняется к ней, обеими руками хватается за подлокотники кресла и двигает его к себе.

– Ну что ты? Как ёжик, вся в колючках. А я, между прочим, тоже промок. Вот заболею, слягу с пневмонией, будешь ко мне в больницу ходить?

– Ты не заболеешь. У тебя лимоны.

– Да что ты к ним привязалась!

Он смеётся, и вокруг глаз разбегаются тоненькие лучики. Когда ему будет лет сорок, они станут глубже…

Аслан... Как же ему подходит это имя. И хочется шептать ему на ухо: «я маленькая, а ты меня спас». А потом – в темноте, в пучине, в космосе – шептать иначе, чтобы это имя стало только их тайной. И невнятная мелодия звенит вокруг, и что-то ещё кружится в груди, как водоворот, так опасно проливается ниже… От него пахнет уютом. Домом. Доверием. И сколько же нежности в его губах, сколько нерастраченной нежности…

Вдруг раздаётся звук, который Варя сначала принимает за щелчок чайника. Но нет. Это поворот ключа. Кто-то заходит в квартиру.

Лёвка отстраняется и встаёт.

– Отец.

ГЛАВА 7.

Тяжёлые, будто в сапогах, шаги… И вот в дверном проёме вырастает Лёвкина взрослая копия. Такой же высокий, но волосы темнее. Такой же разрез глаз, но вместо весёлых лучиков – нисходящие борозды, словно от постоянного прищура. Цепкий, холодный, презрительный взгляд – Лёвкин отец охватывает всю картину целиком: две чашки, смятая постель, плед на полу, тапочки эти злосчастные. А, ну и её волосы, конечно! И пирсинг. Неизгладимое впечатление!

– Что здесь происходит?

Лёвка молчит, только смотрит в ответ. Пять секунд, десять… Они же испепелят друг друга!

– Здравствуйте, – звонко говорит Варя. Поднимается, и как была, босиком, подходит к отцу, протягивает руку. – Варя.

Тот кивает. Потом ещё раз, словно пытаясь прийти в себя.

– Вы… из его класса?

– Нет, я из колледжа. На электрика учусь, второй курс. Пайка, провода, фаза-ноль – всё такое.

– Понятно.

– Кстати, у вас свет моргает. Проводка шалит. Могу глянуть, если хотите.

Лёвка давится нервным (и немножко гордым) смешком. Но на то его папенька и депутат – таких не проймёшь.

– Благодарю, у нас для этого есть управляющая компания.

Как может быть раздражение – торжествующим? Если только у человека, который раздавил таракана. Но Варя не сдаётся:

– А-а, ну конечно. Как же я сразу не поняла. Всё под контролем.

Но следующий ход – игнор. Нет никакой Вари, пустое место. Снова – взгляд-выпад сыну:

– Лев, можно тебя на минуту?

«Извини, я сейчас», – Лёвка легонько гладит её локоть и идёт за отцом. Где-то за стеной начинают гудеть голоса. Варя подходит ближе, прислоняясь к косяку пульсирующим виском. Слушает пульсирующие фразы.

– Что это было вообще?

– Почему было? Это есть.

– Я спрашиваю, кто это?

– Варя. Варвара.

– Фамилия?

– Какая разница?

– Ты понимаешь, как это выглядит? В нашей квартире. В нашем доме. Ты не гопник из подворотни, ты – Лев Ефимов, мой сын. У тебя в голове что-нибудь осталось?

– Папа. Она просто замёрзла. Мы попали под снег, под ливень. Я не мог её оставить.

Оправдывается. Зачем он оправдывается? Как будто приволок лишайную кошку из подвала.

– Ты не мог не вести её к нам домой?

– А что я должен был сделать?

– Я не о жесте. Я обо всём остальном. Кто она? Чем занимается? Где её родители?

– Она же тебе ответила. Учится в колледже. Эксплуатация и обслуживание электромеханического оборудования. Отец тоже электрик.

– Династия, значит. Послушай-ка, сын... – голос становится чуть тише, вкрадчивее, – я не желаю тебе зла. Просто хочу объяснить. Такие девочки – не твоя история. Не твоё будущее. Ты накануне поступления. ВУЗ, ГМУ, госслужба – всё спланировано, всё готово. Ты не можешь рисковать репутацией. Не можешь позволить себе... вот этого. Понимаешь?

– Нет, не понимаю.

– Вы из абсолютно разных социальных слоев. У тебя огромный потенциал. А у неё?

А у меня – короткое замыкание. И я – не «это». Так. Где телефон? Варя дёргает вниз шторку настроек (никаких звуков!), открывает приложение. Быстрее, быстрей. Такси, карта – вот парк, вот мостик, вот этот проклятый дом. Вбивает свой домашний адрес. Да какой бизнес, идите к чёрту! С нашим потенциалом – только эконом, только наличка, только хардкор! Через три минуты, супер.

Теперь прокрасться к выходу, обуться. Ах, божечки, вот что делает расчудесный тёплый пол – её кеды (много ли им надо – тряпочка!) уже почти сухие. Снаружи. А внутри – кому какое дело, что там, внутри?

– Отец. Я готов к разговору. Но позднее, не сейчас.

Ну уж нет. Никаких позднее. Никаких разговоров. Хватит, поиграли в слова. То ли в «Эрудит», то ли в «виселицу».

Варя выбегает из подъезда (прощайте, диваны, прощай, дядька-вояка, это ты, небось, выслужился, доложил папеньке?), прыгает на заднее сиденье чумазого серенького «Логана», и наконец-то плачет, обнимая рюкзак.

Нет, она не оглянется. Нет, не увидит Лёвку с перекошенным, посеревшим лицом, и длинноногую девушку, сидящую в чёрном «Лендкрузере» (как можно так извернуться, чтобы положить ноги на руль? красивые ноги, в медового цвета чулках) – тоже не увидит.

А Лёвка увидит. И узнает отцовскую машину, и узнает Дарью, помощницу отца, которая якобы на больничном. И услышит, как она говорит кому-то в телефонную трубку: «...да, у Кирюши какие-то разборки семейные, непонятно пока, на работу вернёмся или ко мне поедем. Надоело, Алин, конечно, надоело. Третий год мотаемся, как подростки».

***

Варин телефон чихает. Экран загорается: новое сообщение. Зачем открывать, если и так понятно, что там: извинения, объяснения, попытки вернуть всё обратно. Но «обратно» – это в квартиру с мраморным полом, где её носки оставляли мокрые следы. Где Лёвка так старался сломать лёд между ними, словно этого достаточно, чтобы сломать себя. Вот только зачем ему это надо?

Варя подходит к окну на кухне. И на подоконнике, и на подвешенной посередине полке стоят пластиковые ящики, в них рассада. Варя трогает землю, думает: «Надо полить. И отказаться от этой фигни на следующий год. Пусть Ба сама с ними возится. Каждый год одно и то же: у капусты чёрная ножка, перцы сожрали коты. Надоело». Полка с рассадой разделяет мир на половинки: в нижнем – ржавые крыши гаражей, в верхнем – полоска железной дороги, где раз в полчаса проползает электричка, будто серая гусеница. Между ними – её «семёрка», её седьмой микрорайон, её родина. Панельные девятиэтажки с вертикальными рядами лоджий… Варе всегда казалось, что они похожи на гигантские аккордеоны. Кривые москитные сетки, выцветшие шторы – такого больше, и панорамные пластиковые балконы смотрятся как чужеродными дырами. Слева, возле «Магнита» стоит «Гранта» соседа-армянина, машинка болотного цвета, хозяин ласково зовёт её «крокодилица» (а его самого соседи зовут «ИП Захарян»). Вон и сам Захарян – ругается с магазинными грузчиками из-за парковки. Напротив – новенькая детская площадка: оранжевые горки, как инопланетные корабли, выросли среди слякоти. У второго подъезда раньше дежурили две бабульки – Тамара и Галя, выходили на улицу и вязали, протыкая спицами воздух, будто маленькими рапирами. По выходным они пробирались поближе к рынку – сидели вдоль дороги, торговали носками и варежками… А потом умерли с разницей в две недели.

Один за одним зажигаются окна – жёлтые квадратики в серых плитах – и Варя вдруг понимает, как это похоже на светодиодную плату с огоньками. Она живая. Горящая. Работающая! Даже если вся вселенная считает её браком. «Семёрка – жопа мира, за семёркой только кладбище и крематорий». Да, у этих панелек-аккордеонов своя музыка, не каждый понимает. А небо вы здесь видели? А озеро чистейшее?

Она идёт к себе в комнату, включает музыку. Грохот басов, визг гитар, голос вокалистки, рвущийся сквозь шум – что-то среднее между панком, рэпом и электроникой. Текст русский, о разбитых стаканах и мёртвых фонарях. Варя закрывает глаза, представляет, как звуки заполняют комнату, вытесняя мысли. Но в паузе между треками телефон чихает снова. И снова. И снова. Идиотский звук. Надо бы поставить стандартный. Или вибро.

– Заткнись, – шепчет она экрану.

«Варя, прости. Я не хотел…»

«Ты хотя бы дома?»

«Можешь просто смайлик отправить? Чтобы я знал, что с тобой всё в порядке».

В порядке?! Она тыкает в случайный эмодзи, попадает в череп с костями. Не читает ответ. Листает свою ленту: мемы про студентов, репосты концертов, фотки на крышах. В её мире нет мраморных полов. Есть асфальт, масляные лужи и провода, свисающие с бетонных балок.

Музыка меняется. Дальше идут треки, которые любила мама. Evanescence «Bring me to life», Мельница – «Дракон». И королева меланхолии, куда же без неё. «Над моей пропастью, у самой лопасти, кружатся глобусы…» Она резко ставит на паузу.

Телефон снова мигает уведомлениями.

Лев Ефимов:

«Я нашёл твой плейлист».

Подглядывает он, что ли? Сидит в своём долбанном замке и подглядывает.

Лев Ефимов:

«Слишком громко для меня, пожалуй. Хотя вот эти «Мягкие ткани»... Жуткое название, конечно. Но у них хотя бы есть ритм. И текст сильный – прямо есенинский хорей».

Она фыркает. Есенин. Надо же такое придумать.

Varvarka:

«бит»

Лев Ефимов:

«Что?»

Varvarka:

«это называется «бит», филолог»

«ты вообще какую музыку любишь?»

«кроме гимна России?»

Лев Ефимов:

«Бетховена считать?»

Varvarka:

«тогда уж лучше Вивальди»

Кидает ему ссылку на видео, где «Зиму» играет Asturia Quartet. Ржавые корабли, дышащий огнём то ли фокусник, то ли средневековый палач, девушки с кроваво-красными прядями в волосах…

Лев Ефимов:

«Всё равно это классика»

«Её ничем не испортить»

«Даже если играть на костях»

Varvarka:

«в моём плейлисте люди играют на нервах»

«и зрители орут, пока их не вырубит полиция»

Лев Ефимов:

«Можешь научить? Я сегодня готов орать»

Она не отвечает, швыряет телефон на диван, ставит трек, где вокалистка поёт так, будто хочет в клочья порвать голосовые связки. Включает на полную громкость. Пусть соседи стучат по батарее и отцу пусть настучат. Он звонил, сказал, что будет через час.

***

Варя – поздняя дочь, папке скоро пятьдесят три, и он слушает совсем другое: итальянцев – «Ricchi e Poveri», Аль Бано и Ромину Пауэр, «Confessa» Челентано… ну и классический русский рок. Бутусова зовёт «дядей Славой», Кипелова – «дядей Валерой»… А соседи зовут его «наш Коля».

Папка... он похож на медведя, который и паять-то научился случайно. Приземистый, грузноватый, руки исцарапаны, в карманах рабочей куртки – россыпь карамелек и рулончик чёрной изоленты. И то, и другое годится как для бабулек, так и для ребятишек.

Папкино повышение свалилось на них обоих весьма неожиданно.

– Замглавэнерго! – всего две недели назад (подумать только – тогда она не знала ни Лёвки, ни его ужасной говорящей квартиры) Варя разглядывала копию приказа на столе. – И надо тебе это?

Отец хмыкал, разводил руками, но Варя видела, прекрасно видела, что ему приятно. Заслуженная награда. У них, «на холодильнике», долго пустовала должность главного энергетика, был только зам, крутой мужик, Юрий Фёдорыч. Но вот, что-то там поменялось, Фёдорыча повысили до главного, а отца назначили на его место. Система энергоснабжения у них большая: и подстанция своя, и компрессорный цех (аммиак качают для охлаждения), где куча электроавтоматики, лифты, на которых погрузчики возят паллеты с замороженной рыбой, и сами холодильные камеры. Плюс отдельное производство, тоже цеха, разные – посол, пресервы, копчёнка... Котлетный и пельменный цех (рыбные котлеты – ладно, но рыбные пельмени – бррр… а они говорят: деликатес, ресторанное блюдо). Гараж, где машин пятнадцать, и две рампы – автомобильная и железнодорожная. Ещё и контора – отдельное здание офиса, там сидит руководство, там куча отделов всяких – снабжения, сбыта, эйчары, «яйцеголовые» (папка так айтишников зовёт). И у всех – лампочки, розетки, выключатели! И требований у каждого, и гонору – в тыщу раз больше, чем у простых работяг! Отцу тоже дали офисный кабинет, но он наотрез отказался, обустроил себе закуток в мастерской.

Эй вы, депутаты! Вы когда-нибудь задумывались: сколько людей, сколько труда нужно, чтобы работали ваши кафе, чтобы вы ели вашу еду, чтоб функционировали ваши нашпигованные техникой квартиры?

Папка – заместитель главного энергетика... А в их подъезде с незапамятных времен висит лист с табличкой (раньше эту табличку от руки чертила-разлиновывала мама, потом Варя стала её распечатывать и пришпиливать на доску объявлений). Там всё просто: номер квартиры и описание проблемы. Записи были всегда. Иногда кратко: «кв.68. Коля, выключатель искрит, боюсь», «35. Свет в ванной погас», а иногда размашисто, занимая чуть ли не пол-листа: «Кв. 17. НН, ДД! (прям руки отвалятся – словами написать! а ещё зумеров ругают). Сделайте, пжл, 2 розетки. Ключи в 16-ой. Заплатим». Какие розетки, где розетки? Придурки.

А папка всегда чинит бесплатно. Соседи же. Варенье – возьмёт, конфеты возьмёт, но не деньги. Откуда это? Наверное, из 90-х, когда они с мамой выживали на хлебе с маргарином. Наверное, тогда мама и испортила себе желудок... Да, соседи помогали, кто чем: картошкой-моркошкой, стиральным порошком, кто-то вообще простынями рассчитывался, но деньги с тех пор не имеют для него смысла. На листе под запросом из 17-й квартиры он меленько написал номер ЖЭКа.

Варя в детстве злилась и на этот список, и на всех просителей: «Пап, они же тебя используют!». А мама говорила: «Варюш, ток идёт по кругу. Добро – тоже». Мама... Никакие деньги не смогли тебя спасти, никакое добро. Отец продал машину, а бабушка с дедом – квартиру, тайком, по какой-то смешной цене, а толку не оказалось. Мама, мама. Что бы ты сказала про Лёвку? Злости в нём нет, я знаю. Но в его жизни нельзя таким быть. Он не сможет отпустить своё добро, и оно так и останется внутри. А любое неиспользованное, ненужное чувство рано или поздно превращается в разочарование.

ГЛАВА 8.

О том безумии, в котором Лёвка будет жить следующий месяц, Варя узнает нескоро. Но о содержании его разговора с отцом, который состоялся на следующий день – никогда.

– …Или ты немедленно прекращаешь свою интрижку, или…

– Однако. Продолжай! Ну? Или… что, сын? Ты мне угрожаешь?

– Или я буду вынужден рассказать обо всём матери.

– Мальчик мой, поверь, она давно в курсе.

– Не может такого быть! Ты блефуешь. Она бы давно ушла! Сбежала бы!

– Нет. Слепая гордость – не её конёк. Знаешь, какая зарплата у рядовых школьных учителей? Ты реально думаешь, что твоя мать готова отказаться от всего того, что имеет, и от того, что имеете вы с сестрой – из-за юной стройной девочки?

– Но ты приводил её сюда! Домой! Это... Это…

– А чем ты отличаешься от меня, сын? Ты тоже привёл свою… девочку.

– Я никого не обманывал! А с твоей стороны – это подло!

– Рановато тебе рассуждать в таком тоне. Да, кстати, о подлости: мне звонил декан филфака. Потрудишься объяснить?

– Нет! Филфак – моё решение!

– Вот, значит, как. В таком случае предлагаю следующее. И не надо делать такое лицо! Отец говорит – ты слушаешь! Первое: мы оставляем всё как есть и живём по-прежнему. Я работаю, ты учишься на том факультете, который выбрал сам. В конце концов, от филолога до журналиста – один шаг, а свои люди в прессе и в издательском деле всегда нужны. Ещё раз повторяю – не надо делать такое лицо! Итак! Второе: вчерашний день мы вычёркиваем. Не было никаких девочек. У меня выборы осенью, ты забыл? Скандалы, провокации и двусмысленности сейчас исключены. Мне не нужно, чтобы твои фотографии с этой барышней разлетелись по местным пабликам. Поэтому, друг мой, именно ТЫ заканчиваешь свои, с позволения сказать, отношения, и – более того! – прекращаешь совать нос во взрослые дела.

И в этот момент, глядя в спокойные, идеально чистые отцовские глаза, Лёвка вдруг понял. Понял то, что успешный топ-менеджер, замглавы строительного холдинга, уважаемый депутат, его отец – безнравственный человек. От этого осознания ему вдруг стало дурно, физически дурно. «В чём отличие морали от нравственности» – когда-то он писал на эту тему. Когда-то. Разбирая и Канта, и Достоевского... И трусливо не замечая, какие вещи творятся в собственной семье.

Память услужливо подкинула нужные кадры. Вот отец на открытии школьной баскетбольной площадки: обнимает за плечи их директора, жмёт руки физрукам, диктофоны тянутся к его лицу, а он произносит речь про будущее района, про заботу о детях – и Лев, тогда ещё восьмиклассник, стоит, задрав нос, и гордится, честно гордится. А вечером, за ужином, отец, устало снимая галстук, скажет: «Знаешь, сколько там реально потрачено? Треть сметы».

Вот другой кадр, свежее – предвыборный ролик, который снимали месяц назад в обычном дворе, не на территории их жилого комплекса. Отец присел на корточки перед малышкой лет четырёх, спросил, как зовут, какую игрушку она хочет, погладил по голове. Вся сцена – секунд десять эфирного времени. Девочку потом долго не могли увести с площадки, она ждала, что красивый дядя ещё вернётся. Не вернулся.

Он не раз бывал в приёмной отца. Запомнил пожилую женщину в стоптанных туфлях, которая жаловалась на крышу, что течёт уже который год. Отец, не поднимая глаз от блокнота, отчеканил: «Вопрос требует проработки с управляющей компанией». Женщина заплакала и положила на стол толстенную стопку бумаг – многолетнюю переписку с этой самой компанией. Но отец уже вызвал следующего.

Приходила группа из нескольких мамочек-активисток – просили помочь с пандусом в поликлинике. Отец немного пошутил, был галантен и вежлив: «Ваша проблема внесена в реестр.Мы её обязательно рассмотрим в рамках плановой работы комиссии».Какой комиссии, папа? Пандуса до сих пор так и нет. И светофора около детсада нет, ни зебры, ни знака. Не потому ли, что здесь не сработает «треть сметы»? Зато есть «малые архитектурные формы», которые делают на заводе, принадлежащем сыну твоего, папа, коллеги, есть замена старых бордюров (им три года было! всего три!) – на новые. Есть качели, вездесущие качели… Показуха. Всегда, везде, во всём. И местная газета, что пишет и пишет, захлёбываясь восторгами: «Депутат Ефимов благоустраивает район». Зачем же тебе ещё журналисты, папа?

Он не нашёлся, что ответить отцу. Развернулся и вышел.

Ближе к вечеру вернулась мать, и он услышал их голоса: тихий материнский и отцовский – ровный, но с той самой вкрадчивой ноткой, которая страшнее любого крика:

– Ты же в курсе, что он собрался на филфак? Не на ГМУ, не в МГИМО – на филфак. Как думаешь, откуда это в нём? Не от меня же.

– Разве это катастрофа, Кирилл?

– Это – твоя закваска. Твоя эта… Татьяна, как её там, твои книжонки, твой – твой! – недоделанный филфак. Он наплевал на всё, что я планировал! Сначала стишки, потом уличные девки…

– Не вижу логики.

– Зато я вижу! Я сына растил для другого, а ты его куда – в поэты? «Я читаю стихи проституткам?»

– О боже. Кирилл, он занимается языком как наукой. И он действительно в этом талантлив.

– Чушь! У меня в приёмной сидят такие, талантливые – тексты мне пишут, за тридцатку в месяц. Хочешь ему такое будущее? Не отвечаешь? Почему? А я знаю, почему. Потому что ты вообще ничего не хочешь. И никогда не хотела! Кто ты? Чего ты в жизни добилась?

Лёвку захлестнуло яростью, он распахнул дверь, крикнул:

– Не смей так разговаривать со своей женой!

Пощёчина была не сильной.

После того, как отец ушёл, хлопнув дверью, Лёвка долго сидел, зажав рот ладонью. Но потом заставил себя встать и пойти к матери. Он нашёл её на кухне – она стояла у стола, держа чашку обеими руками...

– Мама, – он встал напротив. – Я… я очень тебе благодарен. За то, что читала мне ночью, за то, что оставляла свет. За то, что доверяла и многому научила. За то, что никогда не терзала меня вопросами…

Она посмотрела на него, и чашка замерла на полпути.

– Похоже, пора начинать. Терзать. Что произошло, Лёва? Что и когда?

– Потом. Мам, я просто хочу, чтобы ты знала: я понимаю. Понимаю, ради чего… вернее, ради кого ты терпишь.

– Лёва.

– Подожди, пожалуйста, – он смотрел в пустоту, потому что смотреть ей в глаза сейчас не мог. – Мам, если я когда-нибудь… решу жить по-своему… Не так, как надо и как он хочет, а по-своему? И я не про учёбу. Если я действительно решусь уйти, ты – справишься? Я про то, что тогда ты останешься с ним одна. Вы с Любой останетесь.

Тишина была долгой. Мама медленно-медленно поставила чашку на стол.

– Странный вопрос для сына, – сказала она наконец. – Обычно это мать переживает, как же сын справится без неё.

– Мам.

– Твой отец не тиран, Лёва.

– Я знаю, что не тиран. Но он тебя не… – ему трудно было договорить. Но необходимо. – Он тебя не уважает.

Она вздохнула, прикрыла глаза.

– Пусть будет «не слышит». Есть разница, – она посмотрела в окно. – Ты знаешь, сколько лет я работаю в фонде?

– Восемь, кажется.

– Да, восемь. На сегодняшний день – двадцать три подопечных ребёнка, у половины из них на закрытие счёта осталась неделя, иначе потом всё заново – анализы, договора с клиниками... А благотворителей всё меньше и меньше, а мошенников – всё больше и больше. Знаешь, сколько раз за эти годы твой отец спросил меня, как там дела? Ни разу. Даже когда я полтора месяца выбивала квоту Никитке, внуку вашего завуча – ни разу не спросил, получилось ли. Ему это неинтересно. Кто-то скажет: у него иной масштаб. Но… как у собственной дочери дела с английским – он тоже не знает.

– Почему ты до сих пор…

– Не ушла? – она невесело усмехнулась. – А куда, Лёва? С двумя детьми? Моих родителей давно нет, их квартирку не успели приватизировать, она досталась государству. Но нет, дело совершенно не в этом. Наверное, я его всё-таки любила… Понимаешь, до него были только книжные герои: де Бюсси, капитан Блад, Время-не-ждёт, Овод, Зверобой… Такие справедливые, сильные, и по-своему несчастные. И недостижимые. А тут – вот, в реальности – молодой парень, красивый, загорелый, они же с юга приехали… Ох, акцент этот краснодарский, конечно… Даже намёка не осталось, правда? Тогда же, почти двадцать лет назад, ничего не было – ни дикции, ни вкуса, ни такта, ни выдержки. Но вместо этого – сколько жажды жизни, ты и представить не можешь! Обаяния сколько… Он кого угодно мог очаровать. Приехал к нам в школу, рассказывал что-то, агитировал – я подумала тогда: «Если бы он арбузами торговал – купила бы, не раздумывая». И мне это показалось настолько искренним, от сердца… Он потом встречал меня с цветами каждый день. Каждый день… Из общежития забрал, шубу купил, комбайн кухонный… Ох, это такие глупости, да? Но понимаешь, я не знала, как это – когда тебя любят. Думала, что внимание, время, близость, все эти его переживания: «где ты? почему опоздала? я встречу! я куплю!» – это и есть любовь.

– Прости. Я не должен был спрашивать.

– Должен, – резко произнесла она, и губы у неё задрожали. – Давно должен был спросить. Не слышит, да… Самое горькое – я же и не старалась, чтобы он меня услышал. Боялась стать неудобной. Боялась, что он опять исчезнет, потому что я что-нибудь сделаю не так, неправильно. Раздражение вызвать боялась. Подстраивалась, помогала, хвалила за каждый шаг. Каждым достижением восхищалась, даже самым маленьким. Мотивировала, как сейчас говорят. Так что в его… самоуверенности есть и моя вина.И вот ещё что: перед той женщиной, его первой женой, я тоже виновата. Много раз я себе говорила: если уж вступила в эти отношения, если не нашла сил их разорвать, когда выяснилось, что он женат, значит – грех жаловаться. Кто знает: если бы не я – может, у них со временем всё и получилось бы? Это закон такой, Лёва – что ты делаешь сам, то и вернётся потом. Вот оно и возвращается... Маши, Даши…

– Мам, не надо.

– Вот что, Лёва. Ты спросил – я отвечаю. Поэтому знай: я – справлюсь, – сказала мать. – Не сразу. Но справлюсь. У меня есть фонд, есть Люба, есть… – она запнулась, – есть то, что осталось от меня самой, хотя иногда я думаю, что там уже совсем немного.

– Мам…

– А ты, – она взяла его за руку, впервые за весь разговор, и пальцы у неё были холодные, – ты лучше спроси себя, чего ты сам действительно хочешь. За что готов и бороться, и отвечать потом. И когда будешь готов – действуй.

Он не мог ни с кем поделиться. Попросить помощи. Посоветоваться. И уж тем более рассказать обо всём Варе. Нельзя мучить её своими проблемами, это несправедливо, а уж если и Варя, как его мать, обвинит во всём себя – тогда их связь точно оборвётся, навсегда.

А этого он допустить не мог. За Варю он готов был бороться.

Но когда между двух сердец поселяются недомолвки, то чувства прячутся, закрываются, как одуванчики перед дождём. Не могут чувства жить без откровенности, что уж тут поделать. А он не хотел проговориться в переписке, не хотел при встрече показаться слабым, страдал от жгучей тоски, накатывающей по ночам. Смотрел на зелёную точку под Вариной аватаркой – «абонент в сети» – понимая, что и она не спит. Но не писал, не мог.

Да, слова матери: «Придумай, как будет по-новому», «Чего ты сам хочешь?», «Действуй» – не давали ему покоя. Но легко сказать, а как это придумать, когда в голове туман и сердце грохочет? Хорошо: даже если придумается: куда идти, как жить, что делать с Вузом? – то как ему осуществить это новое, чтобы не стать причиной разрушения старого?.. Чтобы никому не причинить боли? Чтобы потом быть уверенным: я всё сделал правильно?

Он стал часто выключать айфон и отсиживался в комнате сестры. Ничего не хотелось – даже читать.

ГЛАВА 9.

Тем временем весна шла своим чередом, великолепная и жестокая в своём буйстве. Май, май, май… Он всегда наступает на город победным, наглым маршем. Выплёскивает на улицы сиреневые, фиолетовые, розовые пятна сирени, тяжёлой и хмельной от собственного запаха. Черёмуха сыплет снег на тротуары, каштаны разворачивают липкие, лаковые листья. Всё цветёт, зеленеет, растёт с неприличной, пошлой какой-то силой.

Стоя у окна, Варя наблюдает за весной изнутри, словно из-за стекла аквариума. Но жизнь проносится мимо, как развесёлая процессия, как пьяная свадьба, на которую её не пригласили. Вот мальчишки гоняют на самокатах по свежезалатанному асфальту, их крики режут воздух. Вот внизу, в палисаднике, бабульки высаживают в землю бархатцы – такая мелочь, даже листьев почти нет, а туда же – цветут. Жёлтые, оранжевые. Где-то на озере весёлые люди жарят шашлыки, и ветер хватает дым, и бросает его прямо Варе в лицо.

Она захлопывает приоткрытое окно. Слишком громко и ярко. Слишком пахуче.

Врубает музыку на полную громкость – это снова что-то яростное, с рваными гитарными риффами и хриплым вокалом. Звук бьётся о стены комнаты, но в этот раз – не помогает. Варя надевает наушники. А звук всё равно внешний, пусть и грохочущий под черепом, и он не может заглушить то, что внутри, он не в силах выгнать тихое, навязчивое «Лёвка», которое засело где-то под рёбрами и ноет, ноет, ноет.

Но надо же хоть что-то делать?

Она моет посуду. Меняет тряпку и моет подоконник на кухне, смахивая с него сухие листья. Набирает в бутылку воду и хочет полить рассаду, но забывает, потому что вдруг решает протереть пыль во всей квартире. Папка любит, когда чисто, когда дышится легко, поэтому и не курит никогда дома. Она добирается до большой комнаты, зачем-то включает свет, хотя и так светло.

Потом встаёт на стул, фотографирует деревянный грибочек на отцовском стеллаже и отправляет Лёвке с подписью: «угадаешь, что это?» Лёвка не отвечает. Лёвка был в сети два часа назад, а где Лёвка сейчас, никто не знает. Эээ нет, кто-то знает, но не ты, Варварка, не ты.

Папкины изоляторы... Коллекция, которой он гордится. На стеллаже выстроились десятки (точнее, тридцать восемь) разномастных грибочков. Больше всего среди них стеклянных: есть и прозрачные, и синие, и зелёные... Они похожи на маленькие вазы.

Варе нравятся фарфоровые: у них лаконичная форма и рельефные надписи «Сделано в СССР». На одном из них закорючка – автограф первого папкиного бригадира. Второй расколот пополам и замотан проволокой, шуточный подарок коллеги-электрика: «Колян, это ж твой характер!», третий покрыт тончайшей сеточкой трещин...

Возглавляет парад массивный диск, снятый с ЛЭП после грозы. На нём въевшаяся копоть: именно в этот столб, на котором висела «гирлянда» из дисков-тарелочек, попала молния. Году в 99-м, кажется, ураган тем летом был, обрывы. Но самой Вари тогда и в планах ещё не было.

Дальше идут редкие экземпляры: две штуки из трамвайного депо и парочка ребристых полимерных – они уже из 2000-х, лёгкие и прочные, сейчас таких не делают, технология сложная. И с краю стоит тот самый деревянный грибочек-раритет, который она сфоткала – дубовый, пропитанный смолой... папка нашёл его на чердаке старой подстанции, которую снесли…

Что ж ты злишься, Варя? Ты тоже, как и Лёвка – папина дочь. Просто слишком велика разница. У вас – изоляторы, у них – шахматы из оникса.

Она удаляет своё сообщение с фоткой.

Надо что-то делать! Она берёт ключи и спускается в подвал, в их каморку, к отцовским инструментам. Находит старую дрель, разбирает её, чистит контакты, вдыхая запах металла и машинного масла. Здесь всё понятно. Есть плюс и минус. Есть контакт и его отсутствие. Нет этой мучительной неопределенности.

Но стоит ей остановиться, как щемящее чувство возвращается. Она ловит себя на том, что сидит на рыбацком ящике и листает его профиль. Здравствуй, неуловимый Лев Ефимов.

Фотографии выстроены в безупречный ряд, как и в твоей комнате, но сюжеты другие. Вот ты на каком-то балу – где это? в лицее? в Кремле? – в идеально сидящем костюме (или что это? смокинг?), улыбаешься сдержанно, гладенько, по-взрослому. Вот, видимо, какая-то конференция – стоишь у микрофона, жестикулируешь, и кажется – вот-вот скажешь что-то гениальное. Вот семейное фото – вся семья в белом, на фоне камина. Улыбки одинаковые, опять отутюженные. Ни одной лишней морщинки, ни тени сомнения. Пропасть между нашими мирами не просто глубока… стены её – отвесные, до холодного блеска отполированные, не уцепиться, не взобраться…

Но какой же ты красивый, Лев Ефимов.

Что бы сказал папа, глядя на эти фотографии? Не известно.

Отец почти исчез из дома. Вот и сегодня – праздничные дни, выходные, но он опять на работе. Дом… перевалочный пункт какой-то, а не дом! Место, где можно наскоро помыться, переодеться, проглотить котлету и рухнуть на несколько часов поспать. И снова по кругу. Если раньше он возвращался в шесть, и она готовила ужин к его приходу, то сейчас в шесть он пишет: «Кнопка, прости, задерживаюсь». Вчера, в субботу, она так и уснула, не дождавшись его, вскочила посреди ночи, побежала на кухню, а там записка: «Азбуку не трогай, я с утра разберусь». «Азбукой» он называет толстые папки с документами, которые теперь везде таскает с собой. Распечатывает на Варином принтере и таскает. Надо бы приучить его к ноуту, но когда?

Позавчера, в пятницу утром, она решилась заговорить, когда жарила ему на завтрак яичницу с пельменями (обычными, естественно, мясными!), – его любимое, простое блюдо. Отец ел молча, уставившись в одну точку, даже про свой кетчуп забыл, Варя полила им яичницу и спросила:

– Пап, а помнишь… тот сломанный мотор от лодки? Мы с тобой его чинили всё лето.

Он поднял на неё глаза. Они были в тоненьких красных прожилках.

– Что? А, да… – он отвёл взгляд, поковырял пельмени вилкой. – Потом, Варь, а? Голова раскалывается. Этот Иванченко мне всю малину испортил, представляешь, кабеля не того сечения приехали… Я заказываю одно, они закупают другое! А релейная защита? Она на ладан дышит, а где новую взять?..

И снова ушёл в себя, бормоча что-то про сметы, акты и дебилок из бухгалтерии. Как же всё это невовремя и некстати. И она смотрела на его сгорбленную спину, на седину, проступившую у висков… Смотрела и молчала.

Когда она запирает дверь подвала, за спиной раздаётся скрежет тормозов. Такой знакомый! Она почти улыбнулась. Это без предупреждения (впрочем, как всегда) приехал дед.

– Ну что, модница-огородница, – кивает он, потрепав её по плечу. – Где наши помидоры-убийцы? Уже, наверно, в потолок упёрлись?

Почему дед никогда не спросит, как дела? Всем плевать.

Они поднимаются в квартиру, Варя молча ведёт деда на кухню, ставит на плиту чайник, хочет спросить про бабушку, но не успевает.

– Варвара! – голос деда гремит, как выстрел.

Он стоит перед ящиками, протянув к ним руки. Рассада чахлая, с пожелтевшими нижними листьями. Земля потрескалась, несколько стеблей наклонились набок.

– Ты что с ними сделала? Они же живые! Их поливать надо, с душой растить!

– Тоже мне, греческая трагедия! – огрызается она, чувствуя, как по щекам разливается жар. – И что мне теперь, сидеть около них? У меня своих дел полно!

– Какие ещё дела? В телефоне торчать? – дед с презрением бросает взгляд на её смартфон, валяющийся на столе.

– У меня вообще-то экзамены скоро!

Но он отмахивается:

– Мать бы твоя… Она за тридцать кэмэ на мопеде ездила, чтоб лучшие семена добыть! Землю руками копала! А ты… загубила! Куда только Николай смотрит!

Не глядя на Варю, он хватает рассаду и тяжёлой, грузной походкой несёт её в прихожую. Варя стоит в дверном проёме, сжав кулаки. Когда дед возвращается за следующими ящиками, она не помогает ему.

Вечером Варя надевает наушники и идёт гулять. Город странный. Вроде и не сумерки, а фонари уже горят, отбрасывают на асфальт длинные, рваные тени, похожие на корявые ветки или на лапы монстров. И вывески яркие, ядовитые.

В кармане вибрирует смартфон.

«Задержусь, авария. Деньги скинул»

Она останавливается, переводит дух. Какой смысл в должности, если он постоянно торчит на работе, если хлопот только больше, чем раньше? Вот они, ваши высокие должности: ни к чему хорошему не приводят. Почему отец не понимает, что у него здоровье тоже не железное… Она читает смс-ку ещё раз: ни «кнопка», ни «прости». Смахивает уведомление о переводе. Нет, никому она не нужна.

Часов в десять вдруг приходит сообщение от Лёвки:

«Ты что-то писала?»

Она отвечает:

«нет»

«ошиблась»

Он пишет:

«Мама заказала Любе картину по номерам. Они так долго выбирали! А когда получили, распаковали, Люба взяла и закрасила её оранжевым. Всю, полностью)) Представляешь?»

И пишет, и пишет:

«Хочешь, она тебе что-нибудь нарисует?»

«У неё шедевральные динозавры»

Варя сжимает губы. «Мама», опять «мама». Как будто весь мир сговорился. Но пальцы сами печатают:

«моя мама рисовала сов»

«прямо на обоях»

«я потом заклеила их звёздами»

Сообщения уходят. Она тут же жалеет: он всё равно не поймёт, что значит это «потом». И не спросит. Да, он не спрашивает. Пишет:

«Совы – мудрость, а звёзды – свобода. Красиво»

Она стискивает зубы. Нет, не понимает! Совы были, потому что мама боялась темноты. Той, другой. Бесконечной. Говорила: «Они будут сторожить меня». А звёзды Варя наклеила уже одна, после того как мамы не стало. Чтобы совы не улетели.

В конце концов, сколько можно молчать об этом? И Варя набирает – медленно, по одной букве:

«она умерла»

«рак»

«когда мне было двенадцать»

Экран замирает. Три точки появляются и исчезают. Минута. Две. Пять. Экран гаснет. Выбросить этот чёртов телефон в окно! Но он снова светится:

«У меня была бабушка. Далеко, в Мурманске. Она верила, что те, кто уходит, становятся северным сиянием. Чтобы мы не забывали смотреть наверх»

Что, что ему ответить? Варя включает камеру, направляет в окно – сине-фиолетовое, чернильное небо, ни одной звезды. Снимает. Отправляет.

Лев Ефимов:

«У тебя на подоконнике кактус?»

Varvarka:

«это Гриша»

«ему 10 лет»

«мама так назвала»

«идиотское имя»

Лев Ефимов:

«Гриша – герой»

«И ты тоже»

Она смеётся. Резко, громко, будто прорвало клапан. Слёзы катятся по щекам, но она не стирает их.

За окном, в чёрном небе, загорается, разрастаясь, широкий луч закатного цвета. Варя прекрасно знает, что это всего лишь освещение в теплицах агрокомбината. А может, Око Саурона. А может, полярное сияние – от слёз свет становится радужным, плывёт, переливается… И нет сил отвернуться.

ГЛАВА 10.

На следующий день, утром, у отца наконец-то выходной. Варя решает не будить его, кружит по комнате и натыкается на черновик собственного диплома. Долго таращится на название: «Проектирование и монтаж электропроводки двухэтажного жилого дома», как будто видит впервые. Но ей кажется, что сегодня она сможет читать и думать. Точно, нужно подготовить доклад и проверить чертежи! Она открывает диплом, заставляет себя сосредоточиться, по привычке тянется рукой к колечку на губе. Вспоминает, что его нет – оно сломалось в тот самый день, когда они с Лёвкой столкнулись на Покровке. Тогда она сочла это за добрый знак…

Внезапно экран смартфона взрывается звонком в мессенджере – Лев Ефимов, видеовызов. Варя растерянно и быстро (не разбудить папку!) проводит пальцем – «Отклонить», но вместо этого попадает в «Принять». А на экране – не Лёвка. Там маленькая девочка. У неё светлые растрёпанные волосы.

– Приве-е-ет! – тянет она. – У всех пароли на айфонах, а у Лёвки нет. Бе-бе-бе! – у девочки в руках кисточка, и она машет ей, как дирижёр. – Я Люба! А ты Варя, да?

Варя застывает. Девочка тычет пальцем в камеру, закрывая пол-экрана, хмурится.

– Ты почему как Ам-Ням? Зелёная! Зелёнку на голову опрокинула?

– Эм… – Варе очень хочется выругаться, но она останавливается. Отвечает шёпотом:

– Это краска.

– Ааа. Смотри, у меня динозавр в шляпе! Он тоже зелёный, – девочка размахивает листом бумаги. На нём нечто похожее на тираннозавра с цилиндром на голове. – Это тебе! Потому что ты Лёвкина девушка.

– Я не… – Варя чувствует, что краснеет. – Мы просто друзья.

– Ага, конечно, – Люба подмигивает, совсем как взрослая. – А Лёвка грустит. Я видела. Он сказал, что всё разбилось, у тебя и у него.

– Что именно?

– …но я ему сказала: «Не бойся! Девчонки любят единорогов!» – Люба суёт в камеру другой рисунок – розовое существо с рогом и молнией вместо хвоста. – Это ты! Динозавр – не ты, а вот эта пони – точно ты!

Офигеть. Так единорог или пони? Что угодно, только не это. Ей хочется засмеяться, заплакать, закрыть лицо руками. Но Люба уже лезет дальше:

– А у тебя есть брат?

– Нет.

– А мама?

– Нет.

– А папа?

– Есть.

– А он добрый?

Варя смотрит на экран. Девочка к чему-то прислонила телефон, сама устроилась на полу, обняв колени, и ждёт ответа внимательно, как будто это самый важный вопрос в мире.

– Да, – говорит Варя. – Большой и добрый.

– Как дракон?

– Нет. Как медведь.

Люба удовлетворённо кивает.

– А мой папа – дракон. Не динозавр – дракон! Особенно в последнее время. Но Лёвка мне сказал, что всё будет хорошо. Лёвка очень хороший! Он мне белку починил!

– Белку?

– Угу. А ты знаешь, как усыпить дракона?

– Нет.

– Надо спеть ему песенку! – Люба вдруг начинает орать: – «Спи, моя радость, усни-и-и! Рыбки уснули в саду-у!»

Варя не выдерживает и смеётся. Настоящим смехом, от которого скучивает живот. Люба подхватывает, падая на пол, сшибая ногой телефон…

– Люба! – раздаётся Лёвкин голос за кадром. – Ты где?!

– Нет меня! – кричит девочка в экран и высовывает язык. – Пока, Варька-молния! Приезжай, будем рисовать! Ты любишь рисовать?..

Варя сбрасывает вызов и сидит в тишине, глядя на потухший экран. В ушах всё ещё звенит от детского крика. Одно за другим приходят сообщения.

Лев Ефимов:

«Мелкая террористка»

«Требует, чтобы ты стала её старшей сестрой»

«И грозится перекрасить волосы в зелёный»

Varvarka:

«пусть только попробует»

Лев Ефимов:

«Давай погуляем?»

Varvarka:

«why not»

«мне по-любому надо книги тебе отдать»

Лев Ефимов:

«Завтра в 14,на пятачке?»

Varvarka:

«ок»

Она откладывает телефон. Подходит к кактусу на подоконнике, крутит пластиковый горшок на блюдце, тянется за кружкой – полить.

– Гриша, – говорит она. – Может, мы ещё живы?

И вот Варя стоит, опираясь плечом на толстые металлические прутья забора, за которым красуется Лицей – старое довоенное здание, облицованное современной плиткой. Воплощение незыблемости и традиций: брусчатка без единой трещины, идеальные клумбы и конусы кипарисов, ровненькие жалюзи. Даже воздух здесь пахнет иначе: дорогим парфюмом и свежевыкрашенным забором. Варя втискивается в тень солидной, но отчаянно молодящейся по весне липы, и чувствует себя кляксой на глянцевой странице. Рука в кармане сжимает смартфон. Последнее сообщение от Лёвки: «Задерживаюсь. Подходи к лицею. Выйду через 10 минут».

Она и подошла, это недалеко: что лицей, что «пятачок» – в самом центре района. Но прошло уже двадцать минут. Задерживается. Все задерживаются. У всех свои дела.

Она щурится, глядя на открытые окна актового зала. В них мелькают силуэты парней и девчонок. Лицеисты! Будущие адвокаты, дипломаты, чиновники. Те, кому есть место в этом мире. Варя ловит себя на мысли, что ищет Льва – высокого, с прямой спиной, в белоснежной рубашке. Но вместо этого видит девушку в персиковом платье, поправляющую причёску. Варя невольно трогает свой зелёный пучок.

– Прости, репетиция, – Лёвка появляется внезапно, будто вырастает из тени. На нём чёрный костюм. Галстук с едва заметной золотой полоской.

Это он в этом собрался гулять? Забавная из них получится парочка. Её сердце на мгновение замирает, а затем принимается биться чаще, глухо и тревожно, как барабан перед боем. Она выпрямляет спину.

– Ты на памятник похож, – говорит она. – Только без голубей.

Он пропускает шутку. Прикладывает карту, тянет на себя тяжёлую калитку. Металл скрипит, открывая путь в запретный сад.

– Проходи.

– Не хочу, – Варя не двигается с места. – У вас тут как в зоопарке. Люди ходят и смотрят – как на зверюшек в клетке.

Лев вздыхает, выходит к ней. Его туфли – лакированные, без единой царапины – стоят в полуметре от её потрёпанных кед.

– Зато ты – не зверюшка.

– А кто? – она поднимает подбородок. – Шахматная фигурка? Которой ты не играешь?

– Какие глупости, Варя.

Из актового зала доносится музыка. Медленная, тягучая, с гитарным перебором – «Dusk Till Dawn». Варя узнаёт трек, замирает на миг. Недоумение,

– Вы будете танцевать под это? – она кивает в сторону окон.

– Они? Вальс? Да.

– Смело… В смысле – они? А ты?

– А я веду концерт.

– То есть говоришь красивые слова, а сам не танцуешь? – она фыркает. – Как обычно?

Он молчит. Музыка нарастает. Женский вокал плывёт над школой, смешиваясь с шелестом юных, совсем недавно родившихся листьев.

– Ты же боишься, – Варя делает шаг вперёд. – Боишься, если выйдешь на сцену, то все увидят, что ты не умеешь.

– Я умею.

– Врёшь. Ты даже ходить-то не можешь без этого… – она дёргает его за галстук, – скафандра.

Лев хватает её руку. Сильнее, чем нужно.

– Не надо, Варя. Всё сложнее, чем ты думаешь…

Она вырывается, не замечая его измученного взгляда. Браслеты тревожно звенят.

– А я говорила! С самого начала говорила! Ага, вот он, настоящий Лёвушка! – её голос дрожит. – Тот, кто прячется за словами, за галстуками, за папиными связями…

– Ты ничего не понимаешь! – он впервые повышает голос.

– Да? А скажи-ка мне: там твои друзья? – резким движением Варя указывает на окна. – Или поклонники? Или марионетки? Или тебе вообще пофиг, кто они? Ты хоть раз сказал им, что ненавидишь этот вальс? Что мечтаешь разорвать сценарий, разбить колонки?

Лев сжимает кулаки.

– Ты реально думаешь, что всё решается ссорами и криками? – он говорит сквозь зубы. – Если я выйду и начну орать, мир изменится?

– Мир? Нет. Ты – да. – Варя тычет пальцем ему в грудь. – Но ты даже попробовать не сможешь. Потому что тогда придётся сжечь все эти… – она с силой рвёт с его лацкана булавку с эмблемой лицея, кидает её на асфальт, – фальшивые медали!

Булавка звенит, подскакивает несколько раз. Лев смотрит на неё так, будто это осколок зеркала.

– Ты права, – говорит он тихо. – Не смогу.

Варя замирает. Она ждала гнева, оправданий, но не этого.

– Не смогу, потому что если сделаю шаг влево или вправо, всё развалится. Отец, мать, Люба… – он проводит рукой по лицу, словно пытаясь снять прилипшую паутину. – Я не умею.

– Так научись, – шепчет она. – Или сгниёшь в этом… – она машет рукой в сторону школы, – золотом гробу.

Музыка достигает кульминации. Голос рвётся ввысь:

«But you'll never be alone

I'll be with you from dusk till dawn…»[1]

Варя зажмуривается, мотает головой: не верит ни песне, ни его словам, ни своим… не верит, что можно хоть что-то исправить. Она разворачивается, чтобы уйти, но Лев хватает её за рукав:

– Потанцуй со мной.

– Что??

– Мне нравится этот трек. Здесь. Сейчас. Потанцуй со мной.

– Типа на прощанье? Ну уж нет.

Из окна выглядывает девушка в персиковом платье:

– Ефимов! Ты где? Давай ещё раз, с самого начала!

Он отпускает Варю.

– Иди, – говорит она. – Твой мир зовёт.

– Варя…

– Иди.

Он отступает за забор. Калитка скрипит, закрываясь. Музыка меняется – теперь звучит бодрое вступление. Варя прикасается к липе, трогает кору. Где-то под ней – годовые кольца, сотни прожитых дней. Значит, и этот непонятный кусок жизни тоже останется внутри неё самой. Она делает шаг прочь, ещё один, оставляя за спиной школу, музыку, блеск. Наступает на брошенную булавку – иголка впивается в резиновую подошву. Варя вытаскивает её, пристёгивает к карману рюкзака.

– Сувенир, – бормочет она. – На память. О танцах с призраками.

Книги так и остаются лежать на дне рюкзака.

[1] «И ты больше никогда не будешь одинока,

Я буду с тобой от заката до рассвета…» Dusk till Dawn (Zayn feat. Sia)

ГЛАВА 11.

Он ещё долго стоит на крыльце лицея, не столько слыша, сколько физически ощущая чавкающий щелчок, с которым захлопнулась калитка. Из окон доносится смех, кто-то зовёт его на сцену, и он идёт, потому что так надо, потому что сценарий не спрашивает, хочешь ли ты. Так чего же ты хочешь, Лев Ефимов? Он заново прогоняет репетицию, механически, ровным голосом, и никто, кажется, не замечает подмены – только Данила один раз странно на него смотрит.

Домой он вернётся поздно. Сначала добежит до колледжа, но застанет там только уборщицу. Потом его охватит паника от осознания, что он не знает Вариного номера. Найдёт на карте рыбный холодильник, поедет на окраину города, заблудится в промзоне, кое-как оторвётся от двух кудлатых псов, и всё это – чтобы услышать:

– Николаич? Дык он в Москву уехал, оборудование закупать. Когда вернётся? Вроде завтра. Адрес? Не, не знаю.

Сидя на Богом забытой остановке, он будет долго разглядывать фотографию из Вариного окна, пытаясь определить – где это? Не определит.

До сумерек будет ходить по улицам.

Когда вернётся, всё-таки откроет переписку. Напечатает: «Я не хотел, чтобы так вышло». Сотрёт. «Варя, пожалуйста, пойми». Сотрёт.

Не сработает. Слова вообще никогда с ней не работают. Она читает по глазам, по интонации, по действиям, но уж точно не по буквам на экране.

В дверь постучится Люба, попросит, чтобы он «дочитал ей до конца», хотя дочитывать нечего – она давно знает «Дюймовочку» наизусть. Укутывая её, он вдруг услышит, как сестра, уже проваливаясь в сон, мурлычет под нос мелодию.

Неужели это оно? Простое, детское, настоящее: звук. Маленький ребёнок кричит, когда голоден или одинок, хохочет, когда радуется, гулит, когда доволен. Поёт, когда счастлив.

Звук. То ли это, что можно послать вместо оправданий?

Надо попробовать. Он листает ленту аудио, не так уж она и велика у него, наткнётся на старую запись – это колыбельная. Мама пела Любе, а он снимал, и потом, ко дню рождения сестры, накладывал звук на видеодорожку. Голос мамы немного дрожит. Но это же мама... Такое Варе слушать нельзя. Как бы это сказать? Грешно, наверное. Жестоко. Ещё тогда, ночью, когда она писала про сов и звёзды, он думал, что мальчику, сыну, потерять мать не так страшно, как дочери. Девочка, девочка… За что же тебе такое? Маленькая, сильная девочка.

Но что тогда отправить ей?

Брамса? Нет. Шум дождя? Нет.

Он обводит взглядом комнату и натыкается на томики «Нарнии».

«Можно я буду звать тебя Аслан?»

Не в состоянии избавиться от кома в горле, он находит альбом с треками из фильма. И здесь колыбельная – та, которую пел фавн, что должен был предать и не предал. Уснёшь ли под такую тревожную флейту? Но это же про него, про неё и про них обоих! Он отправляет ей эту песню, а сам слушает снова и снова, плачет, колотит кулаком подушку, смотрит на две галочки – «прочитано» – и сидит в ступоре до половины первого ночи, думая, насколько бессмысленными вещами занимается.

Но она ответит.

Одно предложение, не связанное ни с Нарнией, ни с песней.

Она задаст вопрос:

«зачем ты привёл меня к себе домой?»

И он застынет столбом. Вихрем поднимутся мысли и эмоции – от радости (ответила!) и недоумения – до ужаса. Как же – он привёл? Вместе пришли. Оказались. Судьба привела. Как она могла такое подумать – что он задумал это специально? Как можно задумать этот ужасный дождь? Почему этот ответ так важен для неё?

А что, если кто-то уже пытался сделать так, нарочно, цинично? Открытая девочка, что пережила трагедию и нуждается в поддержке – лёгкий трофей. Лёвкино сердце холодеет от этой догадки. Может, поэтому она так долго и не рассказывала о матери – чтобы не показать слабость, не дать возможности её пожалеть и воспользоваться?

Он сжимает кулаки, но пишет коротко:

«Я ничего не продумывал заранее. Клянусь»

Тишина.

Проходит десять минут, двадцать... Устав кружить о комнате, он садится на пол.

И наконец видит:

«хорошо»

«я верю»

Пауза.

«спасибо»

Пауза.

«за всё»

Ну уж нет. Что значит: «За всё?»

Вцепившись в экран, не в состоянии что-либо печатать, он записывает голосовые, одно за другим, не думая о том, что его может кто-то услышать:

«За всё? И тебе спасибо, Варя. За музыку ветра… Помнишь, как она звенела, тогда, в библиотеке? Помнишь? Она похожа на твои браслеты, Варя…»

«Варя-Варенька, сильная девочка. А я никакой не Аслан, я не господь Бог, чтобы всё изменить»

«Да, я ничего не умею. Но я научусь! Просто хочу учиться рядом с тобой. Учиться жить, слушать твои альбомы вместе, и читать вместе, и тебя слушать, как ты говоришь и как смеёшься»

Запись то и дело обрывается, потому что палец соскальзывает со значка микрофона. Сбивчивые, сумбурные фразы. Необдуманные, полные и страха, и трепета…

«Очень, очень мало мы знакомы, но почему же ты такая родная? Почему твои глаза светятся? Я хочу смотреть, как ты ешь, как спишь. Как гладишь кошек, как причёсываешься. Как наливаешь чай. Или суп, или воду, всё равно! Смотреть и любоваться»

«Варя-Варенька. Пожалуйста, не исчезай. Ты свобода и воздух, и я боюсь дышать, если тебя не будет, понимаешь? Смогу ли без тебя? Наверно, да. Как-нибудь справлюсь. Но я не хочу – без тебя»

Он кусает губы. Страшно говорить о себе, страшно показаться эгоистом, но надо успеть – и объяснить, и понять, пока она не заблокировала его насовсем. Потому что снова искать – это уже будет похоже на преследование, а с ней так нельзя. Да и ни с кем нельзя…

«Я понимаю – ты живой человек. У тебя свои мысли, свои тревоги. Мне грустно, что я их не знаю. Кажется, что чувствую, но как быть уверенным, что я всё это не придумал? Как? Если ты не отвечаешь и не хочешь говорить? Трудно…»

«Что тебе нравится? Я так мало успел понять… Почему нельзя радоваться вместе с тобой и горевать – вместе?»

«Если ты думаешь, что тебе нет места в моей жизни, то я вот что скажу: у меня нет жизни. Серьёзно. Расписание есть, маршрут… Но жизни – моей! – нет. Ты права: я и не живу вовсе, просто функционирую. Если бы ты знала, как я благодарен тебе, что понял это сейчас, а не через много-много лет!»

Он облизывает пересохшие губы – раз, другой, третий… Голос срывается почти на шёпот. Он замолкает, невидяще смотрит в экран, на беспощадный красный кружок записи.

«Что значат все эти условности и правила? Ничего не значат! Я вижу, насколько тебе от них гадко, потому что они насквозь пропитаны лицемерием, а ты его не приемлешь. Да, всё вокруг – декорация. Фанера. Можно ли её сжечь? Можно, конечно. Но можно и просто уйти, если больше не хочешь кривляться»

«Но чтоб уйти, нужно знать, кто ты. А я не знаю, кто я сейчас, без этих декораций. Они – моя броня. Наверное, как для тебя – волосы и значки. Наверное, я пока – никто. Но мне нужно узнать. Нужно увидеть больше и решить»

«Поэтому я не зову тебя с собой, в свой мир. Не имею права, потому что он – не мой. Я зову тебя в никакой, в тот, которого пока нет. В общий»

«Давай сбежим, Варь? Всё равно куда, куда захочешь, я что-нибудь придумаю. Если ты захочешь – давай попробуем? Что-то построить из того, что у нас есть? Есть Данко, есть ёлки перед твоим колледжем, есть качели, будь они неладны, есть скамейка в парке…»

«Варя, пожалуйста, не говори «нет» сейчас. Скажи «посмотрим». Я больше ничего не попрошу и больше не буду тебя тревожить. Обещаю»

Под этим сообщением (или под всеми сразу?) она ставит сердечко. Обычное красное сердечко. Он откидывает телефон на кровать и смотрит в тёмный потолок не моргая, и закрывает лицо обеими руками. Перед глазами мелькают разноцветные пятна.

Наконец он тяжело поднимается с пола. Когда опускает взгляд на экран, то видит две строчки:

«когда у вас последний звонок?»

«в следующую среду?»

Он отвечает:

«да»

И в ответ:

«я приду»

Пауза.

«посмотреть»

И всё. Отбой.

Он выдыхает, словно впервые за последний час. Идёт на кухню и долго-долго пьёт. Умываться желания нет, и он идёт обратно в комнату, выставляет будильник, хочет выключить айфон.

Но напряжение не спадает. И пока он лежит без сна, в пустой голове рождается, кристаллизуется мысль – нелепая, неподвластная логике: если музыка способна пробить броню у той, кто умеет держать оборону лучше всех, – что будет, если попробовать так же тронуть, зацепить других людей? Всех этих взрослых, правильных, прилизанных и застёгнутых на все пуговицы людей, которые давно забыли, каково это – быть детьми?

Чего ты действительно хочешь, Лёвка? Честности. Отсутствия масок и аватарок. Что ж, надо рискнуть.

Он вскакивает, включает свет и до утра набрасывает план, в котором нет ни единого пункта из тех, что одобрил бы отец.

ГЛАВА 12.

Солнце застыло в небе, словно золотой мяч, подброшенный в самый разгар игры и прилипший к небосводу. Оно и не палит вовсе, а играет – блики скачут по окнам лицея, осторожно гладят бордовые выпускные ленты, заливают светом букеты, которые матери прижимают к груди, будто младенцев. Воздух дрожит от смешанных запахов: лака для волос, духов, недавно скошенной майской травы и чего-то ещё, щемяще-детского, острого…

В этом году в лицее решено было провести последний звонок необычно – под открытым небом. Ряды кресел расставлены на газоне, под деревьями, проектор повесили прямо на стену, широкое полукруглое крыльцо, сверху оформленное аркой, превратилось в сцену.

На тротуаре, между лицейским забором и битком забитой парковкой, стоит девушка в коротком белом платье и берцах. Напротив неё – коренастый мужчина в тёмно-сером, слегка помятом пиджаке. Они спорят – негромко, но ожесточённо.

– Дочь, я отказываюсь тебя понимать! Сначала ты рыдаешь, потом просишь пойти с тобой, я договариваюсь с начальством, вру напропалую... А теперь ты меня прогоняешь?

– Папа!..

Договорить она не успевает – со стороны крыльца к ним быстро, почти бегом, приближается Лёвка. Здоровается:

– Доброе утро. Спасибо, что пришли… Но, похоже, всё отменяется. У нас нет света.

Николай, Варин отец, хмурится, а она спрашивает:

– В смысле?

– В прямом! Ни звука, ни проектора, ничего, – он старается говорить встревоженно, а глаза смеются – то ли от комизма ситуации, то ли от радости. – Отключилось всё разом, минут пять назад. Признавайся, – он подмигивает Варе, – твоих рук дело?

Она фыркает:

– Больно надо!

– А штатный электрик? – деловито вклинивается Николай, ему не до шуток. – Он что сказал?

– Его нет, – Лёвка разводит руками. – То есть он есть, конечно. Вчера вечером всё проверял, сказал: порядок. А сегодня утром они с Дмитрий Санычем, завхозом, в аварию попали, на объездной. Сидят, ГИБДД ждут. Директор аж поседел, кажется: глава администрации должен прийти, а тут такой форс-мажор.

Николай подозрительно хмыкает, но скидывает пиджак, бросает его дочери, а Лёвке говорит:

– Ну, веди.

– Куда?

– Показывай, где у вас щитовая.

Втроём они идут по направлению к главному входу.

Но до щитовой они добраться не успеют. Прямо на крыльце Варин отец вдруг приседает и осторожно вытаскивает из-под створки входной двери провод удлинителя, перетёртый почти насквозь.

– Вот и весь форс-мажор. Цветочки-флажочки, ленточки-платьица – а о проводах кто думать будет?

– То есть... всё в порядке?

– Почти, – он уже держит в пальцах изоленту. – Тестер бы нужен.

Варя тянется к молнии рюкзака.

Но тут Лёвка спокойно, уже не изумляясь происходящему, достаёт из кармана отвёртку-индикатор. Николай выпрямляется.

– Знакомая вещица, – говорит он медленно, переводя взгляд с отвёртки на дочь. – Твоя же была?

– Была, – тихо отвечает Варя.

– Теперь ношу с собой, – говорит Лёвка. – Каждый день.

Николай смотрит на него на секунду дольше, чем мог бы.

– Значит, понимаешь, что фазу проверять нужно, прежде чем руками лезть.

Они одновременно кивают друг другу.

Через пару минут, звонко щёлкнув, оживает автомат на первом этаже, и где-то на улице включается колонка – на середине ноты, будто музыка всё это время просто ждала своего часа.

Варин отец закрывает щиток, вытирает руки платком и протягивает правую Лёвке:

– Николай.

– Лев.

– Наслышан, – рукопожатие крепкое и короткое. – Шагайте. У вас там церемония.

Варя, помедлив секунду, порывисто обнимает отца. Тот что-то неразборчиво бурчит ей в макушку и подталкивает вперёд, к Лёвке.

Да, оформление «церемонии» в этот раз необычное, но на самой линейке – годами отработанный порядок. Стандартное начало: речи педагогов, пожелания запыхавшегося представителя администрации (глава не соизволил почтить присутствием), выступление школьного хора...

Однако в шаблонном ритуале есть трещина. Небольшая, почти невидимая. Впервые за два года Лёвка не держит в руках сценарий, не объявляет выступления, не передает микрофон тому, кто поднимается на сцену. Лёвка тихонько сидит во втором ряду, с краю. Его пиджак сброшен на спинку стула, рукава закатаны. Он наблюдает. Между номерами пару раз оглядывается – на бледную маму, на Любу в платье с рукавами-фонариками, подмигивает им.На Варю он тоже смотрит, на Варю, которая отказалась сидеть «в зале» и стоит поодаль, под деревьями.

Данила в роли ведущего справляетсянеплохо, его манера легче, даже интереснее, пожалуй. За него точно можно не волноваться. Но Маргарита, завуч, всё равно недовольна: брови сдвинуты, губы поджаты.

Награждение. Стихи. Снова хор, на сей раз – из музыкальной школы. Вручение грамот. Жаль, что аттестаты будут только в июне. Несколько номеров от младших классов. Ответные слова: «Спасибо, вы наши самые-самые...»

И наконец, вот он, вальс. Пара за парой скользят его одноклассники под «Dusk Till Dawn», и Лев вдруг замечает то, чего не видел раньше: как дрожит рука Миланы, их умницы-Гермионы, вцепившись в плечо партнёра, как Вадик, вечный клоун, нарочно оступается, чтобы не смущалась Настя… как Софья-полиглотка, с которой они за несколько лет не сказали ни единого слова, украдкой вытирает слёзы…

Музыка затихает. Аплодисменты гаснут. Классная прижимает платок к лицу. Кто-то шепчет: «Вот и всё». Но не давая зрителям утонуть в эмоциях, Данила делает подводку к трогательно-забавному ролику от родительского комитета. Лёвка уже смотрел это видео, и сейчас он следит за тем, как учителя тихонько, по одному, пробираются за угол школы. Пока всё идёт по плану. Как сказала Маргарита? «Несанкционированный цирк»? Это ж надо так загнуть. Лёвка улыбается. На экране детские мордашки кривляются, хохочут, удивлённо таращатся... но постепенно заостряются угловатыми чертами, надевают строгие одежды, сменяются серьёзными лицами... И в зале снова кто-то всхлипывает.

Лёгкий треск микрофона. Данила говорит, внезапно срываясь с привычной шутливой ноты:

– А вот теперь... Последнее, и точно не грустное! – он кивает Лёвке.

Тишина. Десятки глаз в недоумении смотрят на него. Лёвка прячет в карман отвёртку и встаёт. Легко поднимается на сцену. Без папки, без шпаргалок. Микрофон в его руке кажется игрушечным.

– Знаете, – он начинает, и голос его многим кажется чужим – тёплым, без заученной полировки, – мы очень долго были... наверное, куклами. Хорошими учениками. Отличниками. Активистами. Победителями олимпиад. Здоровались в коридорах, благодарили, на экскурсии ездили. А знаете, что ещё?.. Вы, наши педагоги, тоже были идеальными: вспомните ваши планы, отчёты, категории, вечную погоню за рейтингами… Но мы столько лет были рядом, и мы знаем, что вы – не только учителя, но и простые люди. Поэтому сейчас, после всех этих слёз и официальных речей, мы хотим, чтобы вы... вспомнили, какими были сами. Вернулись туда, в свой собственный последний звонок.

Он машет рукой. Дверь распахивается.

Первой выходит Валентина Фёдоровна, учитель математики. На ней школьный фартук и бантики, наспех повязанные поверх каштанового каре. За руку она держит пожилого Александра Ивановича – СанюВаню, физрука. А он – в шортах по колено и с ракеткой, как из 80-х. На химичке белые гольфы, озорная юбка в складку и бело-синий воротничок. А когда же Бедная Лиза, их литератор, успела распустить свою вечную гульку и заплести две косы? Вот и директор – в огромных круглых очках, с пионерским галстуком и коричневым ранцем за плечами. Учителя, словно сойдя с чёрно-белых фотографий из школьного архива, выстраиваются в ряд.

Зал замирает. Потом взрывается аплодисментами. Химичка, краснея, делает реверанс, а историк, он самый молодой здесь, запускает в толпу бумажный самолётик, и ещё один, и ещё...

Резко вступает музыка – играет Imagine Dragons, «Thunder». Учителя начинают танцевать. Хореографию ставила учитель музыки, она волнуется – слишком мало было времени! – и выбегает в проход, подсказывая движения. Мелодия непростая, у педагогов получается неловко, почти топорно, но явно от души. Когда начинается второй куплет, со своих мест вскакивают выпускники. «Это же флешмоб!» – кричит классная и тоже бежит танцевать. Лёвка слышит, как где-то среди зрителей пищит от восторга Люба.

Кругом смех, крики: «Браво!» Кто-то из пап, забыв о своих регалиях, оглушительно свистит. В итоге первым сбивается директор. Махнув рукой, он пытается выдать твист, математичка кружится, как девочка, обеими руками прихватив подол платья, а Лёвка... Лёвка стоит сбоку, без микрофона, смеётся и хлопает в такт.

Потом он спускается с крыльца. Идёт сквозь толпу, обходя фотозону, одноклассников, завуча Маргариту Викторовну, которая шипит оператору: «…на странице сообщества будет только утверждённый мною контент... никакой клоунады!»

Он идёт к Варе. Она стоит, прислонившись спиной к старой липе, и слегка покачивается с пяток на носки под музыку. Её волосы почти сливаются с листвой, а глаза горят ярче любого пятна света. Она слушает, как гремит гром, смотрит, как рушатся стены, и как идёт к ней тот, кто смог это устроить.

– Вот теперь: «Привет!» – Лёвка останавливается в шаге. Рубашка мятая, ленты нет вовсе, в волосах запуталась тонкая веточка.

Варя любуется им, запрокинув голову. Потом переводит взгляд на сцену, где историк пытается станцевать брейк-данс. Потом – на небо, где улыбается солнце.

– Лёвка, а я ведь раньше так не думала.

– Как?

– «You're basic, you're easy, You're always riding in the back seat»[1]. Я думала – наоборот.

– И?

Она чуть хмыкает:

– А теперь думаю, что ты и правда сидел на последнем ряду. А знаешь почему?

Он качает головой, не слушая. Тает, греется в её глазах-солнышках.

– Потому что оттуда видно лучше, – беспомощно разводя руками, говорит Варя.

– Умно, – выдыхая, передразнивает Лёвка. – Почти как у Кафки.

Они хором смеются.

– «Thunder, feel the thunder...»[2] – напевает Варя.

Он подхватывает. Это фальшиво. Ужасно.

Идеально.

Она обнимает его крепко-крепко – не разорвать эти объятья! – и через плечо ловит взгляд красивой женщины, вокруг которой носится маленький ураган: локоны растрепались, бархатный бант чуть держится. Женщина кивает Варе, то ли приветствуя, то ли благословляя. У Вари словно пелена перед глазами, и картинка затуманивается, и ей кажется, что женщин двое, и обе они улыбаются.

Толпа начинает стихийно растекаться, смешиваясь: учителя поздравляют выпускников, девочки танцуют с историком и физруком, а младшим только дай волю – кто-то уже, затеяв потасовку, катается по траве.

О самом главном – колокольчик! огромный колокольчик с лентой! – вспомнили родители расстроенной первоклашки, которую Лев должен был нести на плече. Но его, Льва Ефимова, не нашли. Он ушёл в парк, держа за руку девушку с зелёными волосами, оставив за спиной аплодисменты, смех и первый звонок свободы.

[1] «Ты обычный, ты простой.

Ты всегда ездишь на заднем сиденье». Imagine Dragons, «Thunder».

[2] «Гром, почувствуй гром», там же.

ЭПИЛОГ

А я знаю, чего вы ждали! Вальс Вари и Лёвки. Признайтесь, ждали же? Он будет, конечно, будет. Но не скоро.

Сначала они вполне прилично справятся с экзаменами. А после погостят в доме Вариных бабушки и деда, где круглый год пахнет яблочным вареньем и старыми радиодеталями, и где истинные хозяева – два здоровущих полосатых кота.

Лёвка – только не падайте в обморок! – устроится в службу доставки: будет гонять на велосипеде, спорить с навигатором и научится не удивляться странным заказам. Николай примет их с радостью, Лёвка поможет ему автоматизировать всякие бумажные дела. Они обживут Варину комнатку и всё лето будут гулять по «семёрке». Лёвке придётся пару раз драться – однажды за велик, второй раз – из-за нецензурщины, когда его дипломатичность просто не выдержит хамства. Ему понравится писать сценарии на заказ. Да, иногда за копейки, а иногда и по весьма симпатичной цене. Мечту о филфаке он не бросит, но неожиданно для всех выберет заочку. А Варя внезапно заявит, что «чинить мозги гораздо интереснее, чем ковырять железо». В общем, эта девочка посвятит весь следующий год подготовке к поступлению на факультет психологии, а параллельно будет ремонтировать ноутбуки.

Сын Татьяны Сергеевны (помните старушку-библиотекаря?), гениальнейший юрист, проведет бракоразводный процесс очень мягко и грамотно, и уже к зиме мама с Любой переедут в ближайший пригород, в симпатичный коттедж. А уж там Лёвке с Варей достанутся две большие комнаты – их спальня и мастерская. По секрету скажу, что спустя время в этом же коттедже поселится один импозантный дяденька, который перевезёт туда свою коллекцию изоляторов.

Когда нашим героям исполнится двадцать, и Лёвка будет переживать очередной провал на собеседовании, однажды (в три часа ночи) к нему прилетит абсолютно безрассудная идея. «Ивент-агентство? Ты с ума сошёл?» – Варя засияет и бросился к планшету – рисовать эскиз логотипа. Так начнётся история их «Левары», и начнётся она с шариков. Сотни, тысячи шариков – розовых, синих, золотых… Целое небо, которое можно потрогать руками. Потом придёт черёд детских праздников с научными шоу, будут и чужие свадьбы, а однажды – фейерверк над рекой, такой яркий, что звёзды и фонари погаснут от зависти.

Ах, вальс? Простите, отвлеклась. Он случится ещё позже. На крыше их первого офиса, под звон заблудившегося в ночи трамвая, под тихий свист ветра в проводах. Где-то далёко загудит электричка, увозящая в никуда их детские беды и страхи, но они не услышат. Не будет ни сцены, ни зрителей – только они вдвоём. Лёвка наступит Варе на ногу, она заливисто рассмеётся, а он задаст вопрос, который репетировал слишком долго – с того самого последнего звонка.

И она ответит: «Да».