Разлом

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РАЗЛОМ. ТРЕЩИНА ПЕРВАЯ. РЫЦАРИ РАЗЛОМА.

Зов господ рыцарей вытряхнул Верлита из мутного сна, отозвался эхом в голове, пустой и гудящей после вчерашней дегустации пшеничного вина. "Верлит," — услышал он тихий шепот, от которого зашевелились волоски на руках. Неприятное, но давно привычное ощущение. — "Верлит."

Он с кряхтением поднялся с узкой скамьи у очага, на которой вчера уснул, растрепал волосы, пригладил бороду, почесал живот и пошел на зов. В бесконечных галереях замка было холодно и жутковато. Господа рыцари — все семеро, столпились в центральном дворике замка. Семь высоких фигур, с белыми неподвижными лицами, похожими на маски, с пустыми глазами и узкой прорезью рта. Он спустился по лестнице и ступил на плиты двора.

— Я это... — сказал Верлит, на мгновение сбиваясь, и поскреб в затылке. — Пришел вот. Чего звали-то, господа рыцари? Завтрак, того... через час будет.

Длинные тощие фигуры встали клином, положили руки на плечи одного из них, вышедшего вперед. Выбрали "говоруна". Чем больше времени господа рыцари проводят в Бездне, тем меньше в них остается человеческого. Вот и говорить на человеческий лад, словами через горло, им уже тяжело.Если бы было у них время отдыхать, жить среди людей, сохранили бы и человеческий разум, и внешность, но времени отдыхать нет. Бездна не спит, и господа рыцари тоже не дремлют.

— Мы обнаружили здесь находящуюся без сознания особь женского пола, — прошелестел говорун, то наклоняя, то поднимая голову, помогая изменившимся голосовым связкам.

— Бабу, что ли, нашли? — опешил Верлит. Откуда тут, на самой границе с Бездной, взяться посторонним? Ближайшая захудалая деревушка в дне пути... Ближе к Бездне господа рыцари селиться не разрешают — дети уродами рождаться будут. Эта правда. Верлит тут коз пытался разводить, кур. Такое рождалось-вылуплялось, что и забивать противно.

И не растет тут ничего, не цветет... Господа рыцари говорят, что как начнут растения расти, да нормальные, не кривые, так, значит, и селиться можно будет. А замок, значит, на новое место переносить, к отступившей Бездне. Такое на Верлитовой памяти один раз всего было. А он тут, почитай, уже тридцатый год обретается.

— Особь женского пола, — повторил говорун. — Без сознания. Со следами перемещения через портал. Вероятно, из Старой столицы.

Верлит присвистнул. Это что же такое происходит?

Господа рыцари расступились, и он наконец увидел не бабу... девицу. В платье таком, бархатном, что ли, белом, с ожерельем на шее, вуалью на волосах.

— Она умирала, — продолжал говорун. — Мы ее вылечили.

Один из господ рыцарей перевернул девицу на бок, и Верлит с сожалением увидел, что бархатное платье безнадежно испорчено — опалено и окровавлено. Ткань-то дорогая, жалко.

— Особь женского пола следует отмыть и уложить в постель, Верлит, — строго сказал говорун. — Пусть отдыхает.

Отдав распоряжения, господа рыцари тут же потеряли всякий интерес к девице и занялись своими делами, выглядевшими, на сторонний взгляд Верлита, недостойным взрослых мужчин баловством. Вот скажите на милость, зачем раскладывать по кучкам набранные непонятно где камни, ощупывать их, нюхать?

А девицу, весьма рослую, вытянувшуюся, видать, на столичных-то хлебах, тащить пришлось Верлиту в одиночку.Росточек-то высокий, господам рыцарям под стать, а сама тоненькая, как тростиночка. Супротив девушек деревенских, у которых есть за что ухватиться, уж очень тощенькая. Лицо милое, это да, и волосы — чистое золото.

Верлит девицу вымыл, переодел и на перину уложил. Перина, конечно, не лебяжья, ну уж что есть. Господа рыцари, те вообще на голых досках спать могут, а перина для гостей лежит. Вдруг регис или иной начальственный человек про рыцарей Разлома вспомнит... ну, на то надежда не велика. Старый-то регис два года как умер, а молодой — дурак. Не думает, на чьих плечах мир держится.

Девица безмятежно спала на огромной кровати, Верлит оставил ее без страха.Господа рыцари за всем следят, проснется — дадут ему знать. А пока стоит заняться завтраком. Господа рыцари, даром что тощие, едят каждый за четвверых.

***

Кипели котлы над очагом. В одном — зело полезная каша, сладкая до приторности, а в другом — вода для заварки чайного листа. Верлит потом и чайный отвар так засахарит, что гадость получится. Ну так то для него гадость, а господам рыцарям нравится — вкусы они разбирают только самые яркие и по-одному. Сладость — так чтоб все слипалось, горечь или острота — так чтоб желудок жгло и резало, а кислое и соленое — так чтобы зубы сводило.

Могут, конечно, и безвкусное есть, предшественник Верлита им такую бурду варил, какую и собакам да свиньям не предложишь. А Верлиту их жалко. Пусть уж едят, как им нравится. В Бездне-то они и сырым мясом не брезгуют — всякой той гадостью, что там водится. Как-то раз лапу паука оттуда притащили — на изучение. Втроем ее волокли, тяжеленную…

Наполнил миски. Большие, жестяные. На тележку погрузил, повез в трапезную. Господа рыцари уже на местах сидят, ждут. В трапезной тишина такая мрачная, плотная — это господа рыцари болтать изволят так. Молча, не глядя друг на друга.

Стол длинный, каменный, скамьи тоже каменные. На сотню, а может, и больше людей рассчитан стол, а никак не на семерых. Восьмерых. Верлит тоже здесь ест. Только на скамью дерюжку подстилает. Холодно, а Верлит еще жениться хочет. На мельниковой дочке, между прочим. И та согласна.

Вот господа рыцари взялись за ложки, Верлит тоже уселся есть. Себе он готовил отдельно — нормальное на вкус. А сегодня и на девицу спящую рассчитал.

Рыцари молча жевали, и Верлит от них не отставал, рассеянно поглядывая вокруг.

На стену напротив интересно посмотреть, например. Там карта висит. Ну как карта — светлым граница отмечена. Темным — Бездна. Очертания материков, океаны, иные страны — все черное, нет там больше ничего. Только Бездна. Одно их государство осталось. Растет, конечно, понемножку — господа рыцари не только в этом замке с Бездной бой ведут. Наносят на карту освобожденные земли, отмечают горы и реки, озера и моря. Страна становится больше, так и людишек нарождается сколько-то, есть кем заселять новые места.

Нынче две столицы зеленым отмечены — старая и новая. Однажды один господин рыцарь изволил вслух заметить, что напоминает ему это наличие двух столиц деление клетки. А второй сказал, что деление — это жизнь. А третий, что старые клетки имеют свойство отмирать.

Что такое клетки Верлит знал. Все живые существа состоят из них. А самая большая — яйцо куриное. Это ему господа рыцари объяснили, еще когда он пятнадцатилетним глупцом к ним заявился. Они его тогда учить взялись. Много чего интересного рассказывали и сейчас иногда это… уста отверзают. Про електричество слушать очень интересно и про всякие штуки железные — одни по небу, как птицы, летали, другие по земле бежали быстрее ветра. А внутри люди. Это все до прихода Бездны было. Теперь таких чудес не найдешь.

Задумался Верлит, не сразу и заметил, что все господа рыцари ложки опустили, смотрят на него. Не моргают.

— Что случилось, милостивые господа? — всполошился Верлит. — Али невкусно что?

— Особь женского пола проснулась, — прошелестел давешний говорун.

И Верлит пошел проведать гостью.

Вначале постучал, вежество он разумеет — у семи рыцарей оруженосцем ходит как-никак. Дождался тихого «войдите».

Девица сидела на постели, прижав к тощей груди стеганое одеяло.

— Добро пожаловать в Усталое Пламя, госпожа, — сказал Верлит и поклонился. Девица вздрогнула. Сказала еще тише:

— Я не госпожа. Служанка. А за гостеприимство благодарю.

— Служанка? — удивился Верлит. — В бархатном платье?

Она вскинулась.

— Любимая комнатная девушка регины Аккористы!

— Жены регисовой, что ли? Не слышал, чтобы он женился.

Она отвернулась.

— Дурак. Старого региса дочки. Наследницы престола.

— А что же случилось? — спросил Верлит, спиной чувствуя, что ввязались они во что-то нехорошее.

— Регину Аккористу убили. Люди молодого региса.

— Очень жаль, — ответил Верлит, отгоняя образ тела одного из господ рыцарей. Когда он только появился, в Усталом Пламени их было восемь. Восьмой — самый молодой, еще не лишившийся человеческих черт, часто над Верлитом подтрунивал, а иногда и пугал. А теперь спит горемычный в том самом месте, где деревня сейчас ближайшая. Остальные провели над телом обряды, он теперь жителей деревни защитит в случае чего. Во всем-то господа рыцари пользу для людей ищут. Даже в собственной смерти. — Любила госпожу-то свою?

Девица уткнулась лицом в одеяло. Всхлипнула.

— Любила. Хорошая была, добрая… А они вчетвером. Да с магом. Как было устоять?

Верлит сел на край постели, погладил девицу по закутанной в одеяло ноге.

— А как ты попала сюда, милая?

Со служанкой всяко проще общий язык найти, чем с девицей благородной.

— Меня регина спасла… Портал у нее был, отцом… старым регисом подаренный. Никто про него не знал, даже регина не знала, куда он ведет… чтобы маги-мыслеслухи не прознали.

Девица шмыгнула носом и добавила:

— Она меня в портал толкнула, хотела следом. И не успела.

— Хорошая, значит, госпожа была, — кивнул ей Верлит, вставая с края постели, поклонился на все четыре стороны по очереди. — Пусть путь через Бездну не будет долог.

— И тьма не продлится вечность, — пробормотала девица. — Дара…

— Что? — не расслышал Верлит.

— Меня зовут Дара, — шепнула и снова зарыдала.

Верлит неловко похлопал ее по плечу, спросил:

— Есть будешь, Дара?

— А что?

— Пшено есть вареное. Молока нет. Остались яйца, есть редька и огурцы. Яблоки есть. Выбирай, красавица. На обед похлебка с солониной будет.

— А сладкое что-нибудь?

Верлит усмехнулся.

— Принесу тебе и сладкого, не беспокойся.

Господа рыцари стояли в конце коридора. Один из них держал в руках миску с кашей.

— Это что такое, господа рыцари?

Рыцарь с тарелкой выступил вперед.

— Хочет сладкое, — прошелестел он, наклоняя голову.

Верлит с поклоном забрал у рыцаря миску.

— Благодарю, милостивый мой господин, это… слипнется у девицы чегой-то. От каши вашей. От сладости такой.

Снова наступила тяжелая, оглушающая тишина. Совещаются, значит.

— Тебе лучше знать, что едят люди, — ответил один из них.

— Господа рыцари, вам чего-то надо? Не изволите ли трапезу продолжить?

Рыцарь, чью миску держал теперь Верлит, протянул вперед руки. Длинные пальцы с черными когтями, как кинжалы. Верлит ему миску с поклоном вернул. Милостивые господа чинно развернулись и шаг в шаг направились к трапезной. Верлит их взглядом проводил, сказал под нос:

— И никакая она ни эта… особь. Дара ее зовут.

Господа рыцари остановились, повернули головы так, как у людей они не поворачиваются. Верлит лишь молча поклонился, и рыцари продолжили свой путь.

Только Верлит управился с завтраком, перемыл посуду, так пора к обеду готовиться. Это ежели господа рыцари в замке. А если в дозор ушли, тогда да — раздолье. Тогда Верлит с утра до вечера чинит, моет да штопает. А все одно — замок в запустении.

Он когда пришел сюда, так тут десять человек дворни было, все поразбежались, как старый регис заболел. Некому стало поганцев приструнивать. Обидно Верлиту за господ рыцарей: делают важное дело, а им и помощи никакой. Оттого Верлит и крутится, как может. Вот послезавтра сговорился с мельником из деревеньки на ярмарку поехать, кой-что выторговать для господ рыцарей. Льна надо локтей двадцать на рубашки — когти-то у господ рыцарей ого-го! И тигра полосатая позавидует. А порты? С портами-то как? Сорок, сорок локтей надобно. Нет, сорок много будет. Это тогда мяса меньше закупать, трав горных… нет. Мясо-то они любят больше портов и рубашек. Тридцать локтей. И старое залатать.

Девица пшенной кашки поела, яблоком наливным закусила и напросилась помогать. Уж чем она в комнатных девушках занималась, то Верлиту неведомо. Но неумехой оказалась страшной. Картофель чистить усадил — порезалась, солонину мягкую, как масло, искромсала мучительно. И мести пол не умела. Верлит ее усадил в уголок, велел чечевицу перебирать, чтоб не обидеть. И стал о столичном житье-бытье выспрашивать. Так они до обеда вместе и просидели. То он какую байку про своё, то Дара что вспомнит и расскажет.

Спросила она и про то, как же Верлит-то в услужении у рыцарей оказался. Ну он и рассказал. История давняя, уже и сам забыл толком, как дело было:

— Был я, красавица, юн да глуп, с тех пор много воды утекло и сала на боках моих отложилось, — начал Верлит и похлопал себя по животу. В последнее время даже господа рыцари заметили, что он раздобрел. Обязали бегать по утрам. Да и забыли. А он пару раз пробежался по двору, да и плюнул. Несолидно мужчине в летах-то тощим быть. — Стукнул мне, значит, пятнадцатый годок, влюбился я. А зазноба моя променяла меня на старостиного сына. А в двух днях пути от нашей деревни — замок, значит, Усталое Пламя. А как во всех песнях-то поется? Коли несчастная любовь приключилась, то куда идти положено? К рыцарям. Лицедеи опять же об этом представления разыгрывают. Ну и я пошел…

Девица хмыкнула. Образованная, значит, знает, как из людей рыцари Разлома получаются.

— Ну и как-то остался тут. Вначале поваренком, потом поваром. А как старый регис заболел и жалованье платить перестали, так дворня-то и разбежалась. Теперь я один и за кастеляна, и за повара, и за оруженосцев.

Девица вдруг как раскраснелась, как стукнет кулачком по столу, как закричит:

— Зачем напраслину-то возводишь? Каждые три месяца по всем замкам подводы идут! Отец… — тут она запнулась, хлебнула из кружки, что нашла, и даже не поморщилась. А было в кружке пшеничное вино. — Отец нынешнего региса никогда бы не позволил господам рыцарям в чем-то неудобство терпеть.

Верлит только рукой махнул.

— Чего горячишься-то, Дарушка? Не нашего ума это дело.

Она, как имя свое услышала, так махом на скамью и села. Опять за чечевицу взялась.

— И то правда, — говорит. А сама голову опустила, и плечи затряслись. — Господа сами разберутся, кто кому что должен. Воды бы мне, Верлит. Чего это горло печет?

Даже не заметила, что вина пшеничного отпила.

Приготовилась похлебка, сам он пробовать, конечно, не стал. Соленая да горькая. Себе в котелке отдельно сварил, на двоих. Дара из господского котла попробовать решила, так ее пот прошиб, слезы на глаза навернулись.

— Что это за гадость такая? — сипит.

— Так господа рыцари почти лишены тех чувств, что нам для жизни потребны: ни нюха, ни слуха толком, ни зрения, ни этого… вкусы не различают. И осязания, почитай, лишены — что мягкое, что твердое. Все одно. Оттого я делаю все таким. Пусть хоть что-то почувствуют.

Девица вдруг покраснела, шепнула:

— Я и не знала о таком.

Верлит пожал плечами.

— Откуда тебе знать, милая.

Она снова пожала плечами.

— И правда неоткуда. Отец… нынешнего региса большое к ним питал уважение, в гости наведывался. Госпожу мою, регину, несколько раз с собой брал. Но не сюда, не в Усталое Пламя.

— Замки, кажется, все одинаковы.

— Регина говорила, что они с молодым регисом всякое себе позволяли… Насмешничали. Одному рыцарю сапоги к полу приклеили. А он встал, сапоги снял и дальше пошел. Отец… госпожи моей, регины, им всыпал тогда розог самолично…

— Болела спина-то? — сочувственно поддакнул Верлит.

Девица поморщилась и спину потерла. А как встретилась взглядом с ним, руку опустила.

— Вы, госпожа моя регина, хорошая девушка, — сказал Верлит, кланяясь. — Но лицедейка из вас плохая. Мне ли не знать: у меня сестра старшая с лицедеем спуталась, из дома сбежала. Вы, главное, господам рыцарям не лгите: они страсть этого не любят. И завсегда правду узнают.

Госпожа регина глаза сощурила, прошипела:

— И что они мне сделают? То, что брат любимый, единственный не сделал?

— Господа рыцари умные очень, — с непоколебимой уверенностью ответил Верлит. — Я думаю, придумают что.

Госпожа регина отвернулась.

— Чем мне поможет кучка нелюдей, живущих на краю света?

Верлит аж обиделся за господ рыцарей.

— Нелюди они, может, и нелюди, а по-всякому лучше людей будут, госпожа моя регина.

Она только поморщилась.

— Не зови меня так. Какая я теперь регина. Так, слово одно осталось. Ни короны мне не видать, ни ключей от государства.

ТРЕЩИНА ВТОРАЯ. СБЕЖАВШАЯ НЕВЕСТА

Жених регины Аккористы прибыл в Старую Столицу на рассвете. Он ступил на улицы самого старого города этого мира, осколка мира предыдущего, погребенного под волнами Бездны, катастрофы, как говорили ученые мужи, цикличной и неизбежной, как смена дня и ночи.

Жених регины Аккористы был красив, и, словно в насмешку, отец дал ему имя Кастар, что значит «уродливый». Кастару двадцать лет, кожа его лишена каких-либо изъянов: ни шрамов, ни оспинок, ни даже неровного загара. Все в нем прекрасно и соразмерно. Но вряд ли он сам полностью осознает свою красоту… Ему это не требуется. Ему хватает того, что другие осведомлены о его красоте.

В десятом часу утра он подошел к воротам регисова дома. Постучал. Двое стражей распахнули перед ним створки, расступились с поклоном. Он переступил через порог, травы, висевшие на косяке, призванные отвращать духов Бездны, ласково погладили его по пшеничного цвета макушке.

Регис стоял на крыльце, сложив руки на тощем животе. Хищно раздувались тонкие ноздри, кривились узкие губы. Кастар остановился на нижней ступеньке, посмотрел снизу вверх на региса доверчиво и спокойно.

— Я пришел за своей невестой, регис Данамар, — сказал он, улыбаясь.

Регис покачал головой.

— Она сбежала, второй сын наместника Кастар.

И странно дернув головой, вернулся в дом.

Кастар последовал за ним. В доме было темно и сыро. Регис шел через анфиладу комнат, не оборачиваясь, и все же Кастар чувствовал, что Данамар знает, что за ним идут. Регис свернул за угол, и Кастар чуть было не потерялся, но услышал, как хлопнула дверь. Он побежал на звук и не остановился, пока не уперся в тупик. Замолотил по дубовой двери что есть мочи.

— Открой, регис. Регис Данамар, открой! — голос его звучал жалко.

Дверь распахнулась. Регис стоял перед ним без плаща и босой. Волосы дыбом, глаза налились кровью.

— Заходи, второй сын наместника Новой Столицы, в которой будет править после моей смерти моя сестра.

Кастар непонимающе посмотрел на него.

— Ты умираешь, господин мой регис?

Тот упал в кресло у камина, вытянул тощие ноги, сказал:

— Садись.

Кастар оглянулся. В комнате было только одно кресло. Массивное, тяжелое. В камине плясал огонь, бросая на регисово лицо неверные тени.

— Господин твой регис давно уже мертв… — сказал он наконец сипло. Затем наклонился, стянул с ноги сапог, закатал штанину, размотал бинты. — Впрочем, тебе-то какая печаль? Быстрее станешь полноправным владетелем всей земли, по которой ступала людская нога… Но ненадолго. Ненадолго. Не вцепятся ли в глотки друг другу твои сыновья и дочери?

Кастар отступил на несколько шагов, расширенными глазами глядя на регисову ногу.

— Знаешь, что это?

На ноге маслянисто поблескивали черные жирные листья пробившейся через кожу черной травы — страшной заразы из Бездны. Регис издал странный смешок, достал из кармана складной нож и срезал листья.

— Не бойся, — шепнул он, закусив губу. — Чтобы заразиться, нужно пить отвар из листьев каждый день. Не менее месяца.

— Черная трава…

Регис кивнул.

— Черная трава, которую приносят господа рыцари Разлома. Вот совпадение, правда? И сестра моя регина сбежала, как мне доложили, в замок к ним. Я люблю совпадения. Они делают мир не таким простым местом, каким он кажется.

Кастар отошел к двери, будто в тумане наблюдая за тем, как регис прокаливает на огне длинную толстую иглу, продевает в неё смоченную в пшеничном вине нитку и зашивает рану на икре, из которой только что достал листья черной травы. Не морщась. Не показывая никаких чувств.

— Черная трава — лучшее из всех известных нам обезболивающих, — тоном ученого мужа в лектории произнес он. — Оттого рыцарям Разлома разрешено ввозить ее на обжитую территорию. Но, как и любое порождение Бездны, она несет зло. И семена ее, попадая в человеческое тело, прорастают злом. Нет боли… Это хорошо. До поры до времени, второй сын наместника Кастар. Дотяну до вашей с сестрой моей региной свадьбы, потом… Трава не проявляет себя, пока не оплетет все тело изнутри. Теперь ей во мне тесно. Мне и самому в себе тесно.

Они помолчали. Кастар все так же стоял, прислонившись к двери.

— Вот тебе мой совет, второй сын наместника Кастар. Коли народите с сестрой моей региной детей — топите их, как щенят, а себе возьмите на воспитание крепкое крестьянское дитя — без отравленной властью крови. Никогда не слыхал, чтоб крестьяне травили друг друга из-за наследства. А ты? А лучше: не заводите детей, не пачкайте рук. И совесть. Впрочем, все равно. Кто бы ни был вашим наследником, он будет отравлен властью. Люди таковы.

— Ты бредишь, господин мой регис, — тихо сказал Кастар.

Данамар только покачал головой.

— Нет, второй сын наместника Кастар. Та стадия, на которой я буду бредить, придет месяца через два. Не раньше. Я просто хочу присутствовать на свадьбе.

***

Когда у старого региса родилась дочь, маленькая регина Аккориста, он вдруг полюбил ее крепче, чем любил своего первенца — младшего региса Данамара, которому в тот год исполнилось четыре.

И старый регис приказал заложить город, назвал его Новой Столицей и подарил своей новорожденной дочери. Наместником же поставил своего друга, человека основательного, только что ставшего отцом мальчика, такого же золотоволосого, как и маленькая регина.

— Дочери моей регине понадобится супруг, чтобы править городом, — говорил старый регис. — Вырасти его хорошим мужем и крепким хозяином, друг мой.

Мальчик Кастар рос в тени своей невесты. Ее именем в городе возводились стены, велись суды и торговля, взимались пошлины и платились налоги. От ее имени выкрикивались на площадях распоряжения. И Кастар с детства привык ей повиноваться.

Новая Столица была построена на новых землях, недавно освобожденных рыцарями Разлома от влияния Бездны. Мимо текла широкая, полноводная река, верховья которой были надежно скрыты громадой замка, носившего название Спящая Земля. Когда Кастар был мал, рыбачить на реке было опасно. Рыбы там водилось вдоволь, но вместе с ней частенько попадались в сети существа весьма странного вида. Проникали через купол, поддерживаемый силами рыцарей, и редкостные чудища, кривые, с выпученными глазами на стебельках, с шипами, отравленной чешуей или вовсе без нее, а иные, густо поросшие черной травой, безглазые и безротые, — переносчики страшной заразы.

Потом рыцари Разлома очистили участок реки, и рыбу стало можно ловить и есть. Прежде рыба была редкостью, добываемой только в двух озерах за Старой Столицей. Ныне же последний бедняк в Новой Столице ест рыбу. И в другие места везут ее соленой, копченой и вяленой. Такими были земли регины Аккористы, таким был ее жених, выросший на этих землях.

Три года назад, когда обоим было по семнадцать лет, суженые впервые встретились. Старый регис в те дни чувствовал себя неважно. Молодой начал понемногу принимать дела.

Кастар ждал невесту в саду за длинным регисовым домом, самым высоким — в три этажа — зданием Старой столицы. В час, когда сумерки еще не упали на землю, а только сделали мир зыбким и неясным, регина вышла к жениху, одетая в свободное платье, украшенное искусной вышивкой и драгоценными камнями. Кастар бесстрашно встретился с ней глазами — на что вряд ли решился бы, не будь так очарован. Она будто вышла из сновидения: зеленоватые глаза таили улыбку, и тайну, и грусть, и нежность, алые губы дрожали, будто в ожидании поцелуя... Аккориста сделала быстрый и плавный шаг вперед, Кастар застыл, готовый повиноваться.

— Что же вы стоите? — тихо спросила она.

Кастар преклонил перед ней колено, поцеловал складки ее старинного, давно вышедшего из моды платья. Она положила руку на его голову, несколько раз вздохнула и, наконец, произнесла будто бы совсем не то, что хотела:

— Вот как ты выглядишь, жених мой Кастар.

— Да, — ответил он, вдыхая тонкий аромат духов, — госпожа моя регина.

Они стояли под сенью цветущих яблонь, в воздухе плыла весна. Аккориста подняла руку, легонько ударила по ветке, и их осыпало лепестками. В это же самое мгновение послышалась негромкая музыка, ей вторил птичий щебет.

— Тебе нравится, жених мой Кастар? — спросила она, Кастар почувствовал, как острые ногти впиваются в кожу головы. — Тебе нравится эта безупречно расписанная сказка?

— Да, госпожа моя регина.

Она убрала руки.

— А мне нет. Брат мой регис хочет подсластить горькое лекарство — мой брак по сговору. Отец и не думал, что такая доля будт мне в тягость. Знай, жених мой Кастар: я не люблю тебя и никогда не полюблю. Не терплю принуждения.

— Возможно, моей любви хватит... — начал он осторожно.

Регина Аккориста махнула рукой.

— Не хочу ничего слышать.

И ушла в дом.

Кастар и молодой регис в тот вечер слушали нанятых музыкантов, а певчих птиц вернули на Пестрый рынок, откуда привезли двумя часами ранее.

— Она может говорить что угодно, — утешал будущий шурин Кастара, — но ей было приятно то, как мы обставили ваше знакомство. Сестра моя регина не легка в общении. Но сердце у нее доброе и ум светлый.

Теперь, тремя годами позднее, все тот же молодой регис уверял Кастара, что девушка, которую он любит, — заговорщица, отравившая брата своего региса отваром черной травы и сбежавшая к рыцарям Разлома, тоже неожиданно ставшим заговорщиками.

Что это, если не бред?

Та регина Аккориста, про которую Кастар жадно ловил любой слух, которой любовался, не стала бы делать подлости. Прежде она сказала бы все в лицо.

***

За поздним завтраком регис ничего не ел, с явным отвращением смотрел на стоявшие перед ним яства, лениво цедил светло-зеленое питье из бокала. Кастар, налетевший было на утку с яблоками, сник и потерял аппетит вслед за хозяином.

— Ешьте, дорогой мой друг, — усмехнулся регис, заметивший перемены.

Кастар еще сильнее смешался, пробормотал, что при воздерживающемся от пищи хозяине ему невместно объедаться.

— Не стесняйтесь. Я сам уже не едок, а блюдо…

Это замечание отбило у Кастара желание есть окончательно. А ведь от Старой Столицы до Новой три дня пути, и все это время Кастар питался всухомятку, на ходу.

— Отчего ты, господин мой регис, уверен, что это регина тебя отравила? — спросил он, отставляя тарелку.

— А кто еще? — усмехнулся Данамар. — Кто еще мог подливать мне в питье и еду отвар черной травы? У кого еще был доступ и к траве, и ко мне одновременно? Она заведовала лекарским приказом.

Он встал, отошел к окну.

— Не в моих правилах любить предателей.

Регис вдруг пошатнулся, прислонился к стене. Остановил жестом вскочившего было Кастара. Провел пальцем по переносице, вдруг странно и нежно улыбнулся:

— Мне было четыре, когда она родилась. Маленькая, еле пищащий комочек. Отец позволил мне ее подержать. Сказал: «Это твоя главная драгоценность, Данамар. Нет ничего дороже родной крови». Это первое мое яркое воспоминание.

Регис подошел к Кастару, ухватил за подбородок цепкими пальцами, вынуждая поднять голову, посмотреть ему в глаза.

— Ты будешь служить сестре моей регине, второй сын наместника Кастар?

И Кастар просто ответил:

— Да.

Регис сел, задумчиво провел пальцами по покрытому щетиной подбородку.

— Сестра моя регина — женщина. Она умна и непредсказуема. Тот, кто женится на ней, вечно будет плясать под ее дудку на лезвии ножа. По правде, ей нужен другой человек, не такой рохля, как ты, Кастар.

Кастар опустил глаза. Ему не впервой было слышать такое — отец всегда сравнивал его со старшим братом, и сравнение всегда было не в его пользу. Особенно тяжело ему было сражаться с братом за отцовскую любовь потому, что первый сын наместника Новой Столицы был уже много лет как мертв…

Целый день он маялся, не находя себе места. Сидел в саду у пруда, кормил маленьких золотистых рыбок хлебом, пока садовник не попросил его так не делать: рыбки от хлеба дохли. Сходил в оружейную, потренировался с коротким копьем.

Регис принимал посетителей допоздна, а уже после ужина вызвал Кастара в свой кабинет. Окно снова было плотно зашторено, с четырех бронзовых курильниц поднимался ароматный дым.

Регис предложил сесть, хотя, кроме занятого им самим кресла, в комнате никакого сидения не было, и надолго замолчал. Он сидел, запрокинув голову и прикрыв глаза. Руки безвольно лежали на широких подлокотниках. Свободные рукава домашней одежды свисали вниз траурными флагами.

Кастар примостился на подоконнике и успел так глубоко погрузиться в свои мысли, что почти задремал, когда Данамар, наконец, сказал:

— Недомогание я почувствовал, когда еще был жив отец мой регис. Ты слышал, от чего он умер?

— От сердечного удара, господин мой регис? — осторожно предположил Кастар, который искренне горевал по старому регису, но больше как по хорошему другу отца, чем по правителю, и причиной смерти не интересовался.

Молодой регис издал странный смешок.

— Если бы, дорогой мой друг Кастар, если бы! — он подался вперед, широко раскрыв глаза. Прядь неухоженных, нерасчесанных и не вымытых волос упала ему на лицо. — Отец мой регис ушел из жизни по собственному своему желанию. Иначе говоря, покончил с собой.

— Не может быть! — одними губами прошептал Кастар.

— Отчего же… если предположить, что он тоже был отравлен черной травой… Это единственное правильное решение, на которое у меня не хватает сил. Я все цепляюсь и цепляюсь за эту жизнь.

Регис встал, прошелся по комнате, сцепив руки за спиной. Остановился точно под люстрой на двадцать свечей, освещенный так, что Кастар увидел шевелящийся бугорок под его кожей — там, должно быть, проходил корень черной травы.

— Однако хватит. Хватит прятаться от правды. Все, что мне остается, это передать сестре моей регине корону и ключи от королевства. Завтра ты, друг мой Кастар, отправишься в замок Усталое Пламя и заберешь регину Аккористу на встречу ее прекрасному и долгому правлению. Пусть даже она и не попросит прощения и не объяснит, за что так поступила со мной… Неважно. Я простил ее.

ТРЕЩИНА ТРЕТЬЯ. ЗНАКОМЫЕ ЛИЦА

Аккурат в день, когда пора было на ярмарку отправляться, явились к господам-рыцарям гости. Шли они со стороны Бездны, и разило от них вонью, трупами и гарью. Своим господам рыцарям до такой степени грязниться Верлит не давал.

В случае чего, деликатно кашляя и прикрывая нос, говорил:

— Несет от вас, господа мои рыцари, как с помойного ведра. Помыться бы вам...

И шел растапливать баньку. А что делать-то? Запахов они, почитай, и не различают.

Были гости незнакомы Верлиту. Один — широкоплечий, но невысокий, значит, не в молодости стал рыцарем Разлома, старые кости плохо растут. Второй — очень высок, лицо белое-белое, совсем застывшее. Верлит уже наловчился по лицу да по повадкам понимать, сколько времени они проводят в Бездне, а сколько в тварном мире, говорят ли с живыми людьми или только в своем соку варятся...

Эти заброшенные совсем, одичавшие. Сразу видно, нет за ними ухода, одежду никто не чинит, еду человеческую никто не готовит, мыслями глупыми, суетными вокруг пространство не заполняет. А им, значит, чтоб человечность-то сохранить, забывать нельзя, что и они людьми были... А ежели забудут — какой им толк за людей-то с Бездной бороться? Они-то там вполне проживут.

Гостей Верлит встретил, как подобает, с помощницей-то всяко легче. И вовсе госпожа регина оказалась не безрука. Неумеха, конечно, но всему научиться можно. А желание у нее было — беседы-то с господами рыцарями на многое вдохновляют, это Верлит по себе знает. Ежели, конечно, есть разум в голове, да сердце в груди. А по всему выходит, что и то, и другое у госпожи регины есть.

Ежели молодая регина с господами рыцарями не беседовала, то ходила за Верлитом хвостом — не то одиночества боялась, не то и вовсе не привыкшая к нему была. С господами рыцарями-то и не поговоришь особо. После получаса так голова болеть начинает... Когда в голову лезут — неприятно, щекотно. А вслух говорить — тут уж им самим тяжко.

Вот и сегодня — хлеб резать споро обучилась, чайный лист заваривать тоже. Доброе обхождение всему научить помогает. Говорил Верлит регине "ты", называл чаще всего красавицей, имен избегая. Видел он в таком своем обхождении простом вежество, а не его отсутствие. Молодой регине и так тяжело: потеряла все, что с рождения имела. Зачем же неподходящим в нынешнее время именем да титулом о прошлом напоминать?

Рыцари ничего про то Верлиту не говорили, а значит, согласны были. Уж они-то разум человеческий, как открытую книгу, читают, куда там магам-мыслеслухам.

Гости в трапезную пошли, тот рыцарь, что постарше, во главе стола сел. Плащ на нем был совсем уж истрепанный, Верлит перед завтраком в починку забрал его, а гостей дорогих отправил в баньку париться. Из одежды на господина рыцаря ничего подходящего не нашлось, оттого Верлит отдал свой кафтан, лучший, один из двух. Тот, конечно, висел на госте мешком и коротковат был, но все лучше, чем ничего.

Сидел он, значится, на месте самостоятельно выбранном, спиной ко входу, когда молодая регина вошла с корзиной хлеба. Увидела гостя, затылок его с короткими седыми волосами, вдруг остановилась как вкопанная.

Верлит к ней подошел, корзину из рук забрал.

— Что такое, красавица?

Она только головой покачала.

— На мгновение, — говорит, — показалось, будто отца увидела. Каких только обманок разум не подкинет иной раз.

Села рядом со вторым гостем, а тот — подумать только! — ухаживать за ней принялся. Верлит еще такого не видел. Господа рыцари же такие, на своем, на внутреннем сосредоточенны, до внешнего им дела и нет. А тут, поди ж ты, девицу красивую увидал, так и о природе своей человеческой вспомнил.

В четыре руки быстро они с посудой управились и обед сварили. Господа рыцари покушать-то не дураки, да куда только все девается? Не толстеют они, сколько бы ни съели, и в тарелках ничего не остается. А Верлиту, значит, пора было к ярмарке готовиться, кой-что на обмен с деревенскими везти, кой-что купцам предложить. Госпожа регина, конечно, за ним увязалась. Вошла в кладовую, чихнула. Да, пыль тут, конечно, но у Верлита не десять рук, а всего две, как человеку и полагается. И силой господ рыцарей он не наделен. А их просить о помощи бесполезно — в облаках витают, можно сказать, и для уборки приспособленные еще меньше, чем госпожа регина. То когтем мешок проткнут, то мурашей, в мешке с сахаром из деревни прибывших, пожалеют. Отловят по-одному, в коробку посадят и к деревне несут назад. Жалко им живность, Бездной не испорченную, убивать. Но мясо любить им не мешает такой трепет перед всем живым. Чистое разорение их о чем-то просить. Совестно опять же — в Бездне натрудятся еще.

- А что ты, Верлит предложишь деревенским?

— А ты думаешь, красавица, господам рыцарям миру и предложить нечего? Они-то из Бездны всякое тащат, ведь там не только вредное цветет-колосится и на куче ног бегает. Если это вредное убить да правильно обработать, оно очень даже полезным становится. Кой-что на удобрение, кой-что животным в прикорм, от такого прикорма и удобрения все растет да жиреет. А чегой-то людям: есть и полезности, есть и для развлечения.

Это госпожа регина не знает, что за пазухой у Верлита мешочек кожаный, а в мешочке том — черная трава, и заплатит за нее человек из Новой столицы золотом. Верлит мешок с перемолотыми панцирями гигантских насекомых на спину взвалил, госпоже регине на корзинку указал.

— А что там? — спросила она.

— Семена кой-каких растений, что сейчас нигде не растут, их господа рыцари нашли, очистили от Бездны влияния, теперь их посадить можно. Господа рыцари бы их за так отдали, а я за них много чего выторговать смогу.

— Вот отчего ты за господ рыцарей торговлю ведешь…

— Тут, мыслю я, горе от ума, — ответил, подумав Верлит. — Господа рыцари ученые, житейский ум в головах не помещается.

— Как же так? — удивилась регина. — Если уж кто умен, то его не обдерешь как липку…

Три дня госпожа регина с Верлитом знается, а уже говору простонародного набралась.

— Ум, он разный бывает, красавица, — хитро улыбнулся Верлит. — Бывает ум книжный, высокий, как у господ рыцарей. Как же им о простом судить, коли они раздумьем о вечном заняты? Оттого их и обкрадывает всякий… Есть ум простой, вот как у меня: о высоком думать не мастак, но и о простом кто-то должен думать. Всяк на своем месте хорош.

— А бывает так, что ум за разум заходит, — подхватила регина. — И тогда ни от простого, ни от книжного разума толку нет, мешает только. Как у брата моего…

Сказала и замолкла, нахмурившись. Верлит ее от грустных мыслей отвлек тут же.

— Это оттого, что люди не только разумом должны дела понимать, но и сердцем. Сказывали мне господа рыцари, что прежде, до Бездны, были у людей механизмы всякие разумные, что ни спроси, про все ответ ведали. Люди боялись даже, что те разум обретут и людей поработят…

— Может, и обрели бы, и поработили, — усмехнулась регина. — Да Бездна помешала. Раз, — она взмахнула рукой, — нет электричества, нет источника питания, нет и механизмов. Два — нет людей, некого и порабощать.

— Господа рыцари говорят, что, может, мы и не единственные, кто Бездну-то пережил, — заметил Верлит. — Они мосты через Бездну прокладывают, ищут другие… эти самые…

— Убежища, — подсказала госпожа регина. — Может, и не единственные, да стоит ли с ними, с другими, на связь выходить? Не опасно ли? Какие они? Не принесут ли с собой войны и зло?

— Неужто господа рыцари нас не спасут?

— От тварей из Бездны — легко. От других людей — нет. Они ведь тоже своего рода механизмы. И их опасно наделять способностью уничтожать людей. Пусть даже и врагов. Если сумеют убивать чужих, что им помешает затем приняться и за своих?

— А вот тут у вас, госпожа моя регина, ум за разум заходит, — ответил Верлит.

Девица корзину на землю поставила, разогнулась, с обидой на Верлита посмотрела.

— Отчего же ты меня снова госпожой региной называешь, Верлит?

— Оттого, — ответил он, тоже бросая наземь мешок, — что такие мысли только начальственным людям в голову приходят. А простой человек не будет думать, что защитник может предателем стать.

Госпожа регина в рот воздуху набрала, хотела что-то сказать, да осеклась, посмотрела поверх Верлитовой головы. Он тоже обернулся.

У ворот, рядом с телегой нагруженной двое рыцарей стояли, которые в гости пришли нынче утром. Тот, что помоложе был, когда рыцарем стал, сказал:

— Верлит, госпожа регина так не думает. Ее так приучили думать, верно?

Госпожа регина скрестила руки на груди.

— Читать чужие мысли — преступление!

— Для мага мыслеслуха — безусловно. Для нас — естественно, госпожа регина. Иного способа понять, что вы, люди, от нас хотите, нет.

Госпожа регина подошла к рыцарю вплотную, на цыпочки встала, голову задрала, в глаза ему заглянула. Он в ответ голову склонил, чтоб ей удобно было. Верлит аж глаза протер — выглядели они так, будто миловаться при луне собираются, и никто-то на них не смотрит. Рыцарь руку поднял, перчатку снял и мягонько, легко, чтоб когтем не задеть, по лицу госпожи регины провел.

Верлит отвернулся, сделал вид, будто проверяет, не лопнул ли мешок. А сам искоса глядел, что же там между рыцарем и региной-то происходит. Господ рыцарей таким финтом не обманешь, а все же вежество проявить надо.

***

Обычно Верлита в деревню кто-нибудь из рыцарей провожал: телегу, до верху нагруженную, человек далеко не увезет. Раньше вот хорошо людям жилось, даже до механизмов — были животные, которых в телегу можно впрячь. А теперь что? Козы да куры, коровы ещё, но те редкость. Когда Верлит мал был, никто про таких животных и не слышал еще. Рыба в озерах, собаки, птицы в лесах, медведи, бают, появились. Про тигру полосатую Верлит в книжке читал, как тигра мальчонку слопать хотела. А волки — это как собаки дикие, но их тоже пока не видать.

Вот лошадей бы хорошо… А мурашей всяких убрать. Мешают только. Господам рыцарям главное не сказать такое — уж очень любят они «видовое разнообразие».

Так, пока лошадей еще нет, а козы мелкие слишком, приходится господам рыцарям самим в телегу впрягаться. Ну, Верлит, как мог, обустроил удобства, к оглоблям ремни кожаные приделал, чтоб господам рыцарям держаться, значит, удобнее было.

А нынче за Верлитом гостившие рыцари увязались и госпожа регина — без нее теперь никуда. Шли не шибко быстро, госпожа регина, однако, часа через два устала, прихрамывать то на одну ногу, то на другую принялась. Верлит ей самые маленькие сапоги выделил и тряпок в них натолкал, а все равно неудобно. Шла она, мучилась, но молчала, потом тот рыцарь, что налегке шел, взял да на плечи ее себе усадил. Она и сказать ничего не успела, только ойкнула и вдруг вздохнула, обняла господина рыцаря за шею и улыбнулась.

— Сколько бы ни было девочке лет, ей всегда хочется к папе на плечи. Оттуда все видится совсем по-другому.

Рыцарь промолчал, только регину немного подправил, чтоб нести удобнее было. А она его по волосам погладила. Второй, что позади с телегой шел, улыбнулся и голову опустил.

Регина какое-то время молча на шее у рыцаря сидела, а как пустошь преодолели и траву увидели, удивилась:

— Это уже обжитые места?

— Пока нет, — ответил за господ рыцарей Верлит. — Но через десяток лет сюда съедется молодняк из окрестных деревень, кому на старом месте не сидится. И построят новую деревеньку.

Регина вздохнула.

— Иногда мне жаль, что мир растет. Почему все не может быть как прежде? Просто и понятно.

— Потому, что ты выросла, госпожа моя регина, — ответил несший ее на плечах рыцарь.

— Да, — еще более печально заметила она. — И чем старше я становлюсь, тем более страшным и запутанным становится мир вокруг.

Едва темнеть начало, устроили они привал. Ночь отдохнут, завтра дальше пойдут, к обеду уже в деревне будут. Госпожа регина хворост собирать вызвалась и потащила с собой в рощицу рыцаря, который в телегу сегодня впрягался.

Верлит снедь достал, воды в котелок походный налил, стал ждать, когда же ему веток сухих принесут. Второй рыцарь на земле разлегся, задремал, кажется. Стемнело совсем, а ни регины, ни второго рыцаря не видно.

Пошел Верлит их искать.

Господин рыцарь плащ с себя снял, остался в рубашке, перчатках, портах черных и мягких сапогах. На плаще веток охапка лежит, чтоб, значит, сподручнее тащить было. Госпожа регина на поваленном дереве скачет, ветки обломать пытается, господин рыцарь ее под локоток придерживает.

Вот ветка под госпожой региной хрустнула, стала она ее в разные стороны крутить, доламывать, перед этим на землю спрыгнув. А между делом говорит:

— И давно в замки обозы с продовольствием и всем необходимым приходить перестали?

Верлит тихо крякнул. Наконец, до начальственных людей доходить стало, что господа рыцари уже почитай четвертый год сами по себе маются.

— Как старый регис заболел, — ответил господин рыцарь. — Это сколько лет прошло?

— Четыре, — ответила регина. — Это как же так. Почему ни одной жалобы? Куда обозы деваются? Чем вы кормитесь?

Рыцарь голову поднял, улыбнулся. А зубы у него острые. Все, сколько есть. Регина вздрогнула, пробурчала:

— Вы лучше не улыбайтесь.

— В Бездне прокорм найти несложно. Там всякое водится. Человек такой пищей отравится, а нам ничего.

— Но ни одной жалобы…

— Кастелян нашего замка точно писал… А затем вдруг уехал. У него внучка родилась. И не вернулся. А за ним и другие слуги ушли… Не в каждом замке есть свой Верлит…

Приятно Верлиту на сердце стало. Знать, ценят его. Госпожа регина палку отломала, на плащ бросила. Обошла дерево поваленное, новую жертву выбирая. Так они до завтра возиться будут… Тут на плечо Верлита легла рука тяжелая.

— Не мешай им, Верлит. Пусть поговорят.

Рыцарь регине руку подал, она снова на дерево взобралась.

— Всё, что от вас требовалось, исполняется. Новые земли открывались, лекарственные средства приходили… Брат мой регис и члены совета говорили: "Не трогай то, что работает. А я слушала".

— Они были правы.

Она вздохнула, спросила:

— Вы помните меня?

— Вас трудно забыть. Вы приклеили мои сапоги к полу.

— А вы подарили мне улиток. Крупных, с ладонь. Их все комнатные девушки боялись. А они мне напоминали вас. Такие загадочные существа. Они ползают будто бы сами по себе по своим делам, а на самом деле, я уверена, в колонии каждый знает, что делает другой.

Видел Верлит тех улиток, вредителей, хуже мурашей. Если чем они с господами рыцарями и похожи, так тем, что едят много. Рыцарь, державший руку на его плече хмыкнул. По-человечески так хмыкнул.

— А еще улитки почти слепы и глухи. Верлит сказал мне, что и вы тоже.

Верлит со стыда переступил с ноги на ногу.

— Вы когда-нибудь видели море, госпожа моя регина?

Она, стоя на бревне, ровно ростом с господина рыцаря. И снова глядели они друг другу в глаза, и снова господин рыцарь провел пальцем по ее щеке.

— Я видел… там, в Бездне. Еще когда был человеком. Это толща вод, и если погрузиться в нее, то все меняется. Нет ничего ни над вами, ни под. Нет звуков, и свет, далекий и холодный, едва различим.

— Мир для всех вас таков?

— Потеряв человеческие чувства, мы обрели другие. Я не жалуюсь. Лишь бы не забыть о том, что раньше я был человеком.

Господин рыцарь отвернулся, госпожа регина спросила:

— Иначе?

— Вы не видели, во что превращаются рыцари Разлома, забывшие об этом. Это те же твари из Бездны, только двуногие и чуть поумнее.

Он вдруг кашлянул.

— Давно я столько не говорил.

Госпожа регина прижала его руку к своей груди.

— Я хочу быть с вами. Как вас звали прежде? Скажите!

— Зачем? Это не имеет значения.

— Вы правда думали, что я вас забуду? Забуду ради… — тут госпожа регина запнулась, спрыгнула наземь и продолжила. — Ради выращенного для меня жениха с покупными птицами в красиво устроенных цветущих садах? Разве я могла выбрать его?

— Когда выбор стоит между живым человеком и… существом обреченным, почти утратившим человеческий облик, он очевиден.

— Выбор стоял между человеком слабым и тем, кто посвятил себя неравному бою за все живое, кто утратил человеческий облик и вновь стал человеком только ради меня, может быть, на одно мгновение! Выбирать здесь не из чего. Выбор очевиден.

Господин рыцарь подошел к своему плащу, сложил углы и поднял мешок. Широкоплечий рыцарь тут же Верлита к телеге потянул.

— Она всегда была так упряма. Такая блажь… Пойдем, Верлит.

Из хвороста, что госпожа регина и рыцарь собрали, пригодной оказалась лишь малая часть: сырые ветки недавно сваленного дерева никуда не годились. Госпожа регина есть отказалась, в два одеяла завернулась и спать легла, а господа рыцари долго у костра сидели, у Верлита уже и глаза закрываться стали.

Тут один рыцарь другому говорит:

— Неправильно это.

А второй отвечает:

— А я разве спорю. Только иногда правильное от неправильного сложно отличить, сам помнишь, как мы…

— Тогда я за себя решал. А теперь…

— Не за себя, а за нас. Может, теперь она за вас решит. Может, так я свой долг отдам.

Молодой рыцарь подскочил, воздух носом втянул:

— Нет меж нами никакого долга.

— Как между рыцарями нет. А как между людьми?

И снова замолчали. А Верлит, услышав в голове своей короткое «спать», тут же глаза закрыл и задышал ровнее. Вспомнилось вдруг в полусне лицо госпожи регины, когда она рыцареву руку к себе прижимала. Подумалось ему, что, может, и правильно, что есть кому хоть одного рыцаря любить. Что правильно все выглядело, как ни крути. А вот была бы дочка, подумалось Верлиту, хотел бы судьбы для нее такой? Чтоб, значит, на краю мира жить с супружником не человеком, от которого и детей завести нельзя, потому что такое иной раз нарождается тут, что только обухом по голове тут же? А с другой стороны, вон регина как на него смотрела, будто иначе и быть не может, и будто любовь не к человеку правильна и хороша…

С такими мыслями о чужом и сложном Верлит и уснул.

А проснулся засветло, господа рыцари все так же сидели, глядя в никуда, госпожа регина спала. Верлит закряхтел, затекшую спину разминая, госпожу регину разбудил, поручил ей для завтрака хлеба нарезать. Потом снова в путь пустились. Госпожу регину старый рыцарь снова на шею посадил, молодой за оглоблю взялся, и пошли к деревне.

Госпожа регина как с пригорка ярмарочные ряды увидела, так и забыла про натертые ноги-то. А как же, девица, хоть и начальственный человек. Вспомнила, что гребень ей срочно нужен и зеркало, и негоже в рубашке да холстине подпоясанной и булавкой подколотой ходить. А Верлит с тоской вдруг про зазнобу свою, Ланку, мельникову дочку вспомнил: как бы она к регине-то не ревновала. Молодой рыцарь тут с себя плащ снял, на госпожу регину, спустившуюся с плеч, накинул. Длинновато было, так он плащ когтями, точно кинжалами, ровно по росточку обкорнал и говорит:

— Держись сзади, госпожа моя регина, молчи. Верлит, ты нынче с тремя рыцарями на торги пришел.

Верлит только плечами пожал.

— С тремя, так с тремя, что ж тут непонятного… И то верно: ежели молодой регис убить пытался, может, ищет тебя теперь, красавица.

Регина от этих слов вздрогнула и капюшон пониже натянула. А старый рыцарь с тоской такой говорит:

— Да не мог он…

Тут Верлит сдуру как скажет:

— Ну, вам-то лучше знать, господин мой ре… рыцарь.

Тот его по плечу ударил так, что у Верлита колени подкосились.

— Молодец, долго держался, молчал.

— Так это… случайно вышло.

А регина вдруг как засмеется:

— Хорошо ты нашу семейку на чистую воду выводишь, Верлит. Может, и брата моего региса сможешь…

— Ежели он такой же лицедей, как ты, красавица, — ответил Верлит, ус подкручивая, — то легко это у меня выйдет.

Присели они в тени, недалеко от торговых рядов, поели-попили. Негоже в торги на голодное брюхо влезать: всякой сладкой ненужной гадости накупить сразу захочется, Верлиту уж точно, да и госпожа регина до сладкого большая охотница. Это господам рыцарям хорошо — есть еда, они ее едят, нет еды — не едят.

Поели, тут молодой рыцарь и говорит Верлиту:

— Отдай.

У Верлита еще раз сердце зашлось.

— Что, говорит, — отдавать-то, господин мой рыцарь?

А он отвечает:

— То, что за пазухой прячешь, Верлит.

А за пазухой у Верлита мешочек с черной травой, купцу из Новой Столицы обещанный, и платок носовой. Ну, тут понятно, что господину рыцарю надобно. Дрожащими руками Верлит мешочек достал.

— Развяжи, — говорит рыцарь.

Верлит мешочек развязал, госпожа регина ахнула.

— Верлит! Это же… узнает кто, казнят.

А рыцарь себе всю траву разом в рот высыпал, прожевал, проглотил, водой запил. Говорит:

— Хороший ты человек, Верлит, но зачем же так поступаешь? Знаешь, на что трава, что ты в Новую Столицу продавал, уходила?

— Нет, — говорит Верлит, — не знаю. Купец говорил, лекарям продавал.

— Врет… — коротко ответил рыцарь. — Да, и думаю, не купец он.

Хотел было спросить Верлит, кто же тогда, да идти пора было, не то все нужное раскупят, пока они тут лясы точат.

ТРЕЩИНА ЧЕТВЕРТАЯ. МЕСТЬ ХОЛОДНА

Наутро Кастар никуда уйти не смог. Потому что молодой регис сошел с ума, по крайней мере, выглядело все именно так. Он приказал собрать всех выборных, всех советников, всех глав приказов и быстро неровным шепотом диктовал указ, не глядя на Кастара, по обычаю своему жавшегося к стене. В большом зале на первом этаже регисова дома было полутемно и сыро, пахло влажной землей, и лицо молодого региса приобрело нездоровый оттенок, а пальцы подрагивали на резных подлокотниках. Он не переоделся из домашнего, наглухо застегнутого черного платья в парадное, положенное по статусу, белое с золотым одеяние. Только надел цепь Власти и венец, тяжелые, грубые регалии с крупными камнями. Потемневшие, нерасчесанные волосы висели вдоль лица сосульками.

— Я умираю, — сказал он, подаваясь вперед и переводя взгляд с одного выборного на другого, тяжело дыша. — Я больше не могу это скрывать. И не хочу.

Он закатал широкие рукава, и все всё поняли: кто ж не знает, как ведет себя плоть, изъеденная черной травой? Кто не знает, как движутся под кожей её ростки, кто не знает, откуда появляется этот запах сырой земли?

Поднялся гомон, начались крики, вопросы. Кто-то трусливый, мелочный тут же предложил молодого региса убить, а если нет — изгнать или запереть… Сидевшие на передних рядах заозирались в поиске места подальше от страшной заразы. И стоявший у стены Кастар вдруг подумал, что стоит подойти и положить руку на плечо региса. Они никогда не были дружны, но…

Молодой регис, глядя на них, засмеялся, потом закашлял.

— Я сам уйду! Но прежде назначу себе преемника. Кастар!

Повинуясь зову региса, Кастар, наконец, нашел в себе силы выйти вперед.

— Это второй сын наместника Новой Столицы. Жених моей сестры. На него я оставляю все, что мне дорого. Мою сестру и мой мир.

Кастар опустился на колени перед сидевшим регисом.

— Нет ничего истиннее моих слов: я не покушусь на твою власть, господин мой регис, покуда ты жив.

— Ждать недолго.

— И покуда в состоянии принимать решения.

— И того меньше ждать.

Кастар, следуя душевному порыву, прикоснулся губами к бледной влажной руке. На лице Данамара зазмеилась улыбка. Следуя повелению региса, Кастар встал, оглянулся в поисках места, где можно постоять, не привлекая к себе внимания.

— Поздно прятаться, — сказал регис. — Ты уже часть истории, хочешь ты того или нет, друг мой Кастар.

Потом выборные и главы приказов приносили свои клятвы, одним глазом кося на региса, другим на Кастара. Он стоял подле трона, опустив глаза, и не запоминал, кто негодует, а кто радуется, кто запинается клянясь, а кто — говорит бездумно. За всем этим следил Данамар, откинувшийся на неудобную спинку трона, слегка прикрывший глаза.

Он знал этих людей с детства. Знал, чего от них ждать, на что они способны… Знал, кто рад возвышению Кастара, а кто нет. Но не сахарному красотуну Кастару следовало передавать эти знания, нет. Аккористе, сестре его регине, со взглядом не менее цепким и умом не менее острым, чем у брата.

Выборные разошлись обсуждать и осуждать случившееся, а молодой регис застыл на своем троне недвижимо, будто бы собираясь пустить наконец корни. Кастар несколько раз кашлянул, прошелся по большой прямоугольной комнате из угла в угол, затем сел на один из стульев, предназначенных для выборных.

— Господин мой регис не знает, но старший мой брат, названный при рождении Илларин, что значит…

— Безупречный, — кивнул регис. — У твоего отца странное чувство юмора. Два сына — Безупречный и Урод.

Кастар покачал головой.

— Отец думает, что имя меня защитит. Что, может быть, имя притянуло к брату моему его страшную смерть.

— Это глупости.

— Не для горюющего отца. Он охранял границы Бездны, занимался тем, что господам рыцарям неподвластно — выискивал тех отчаянных людей, что лезут в Бездну за добычей.

— И что же?

— И однажды он вернулся с дозора раненым и зараженным черной травой…

Регис вздрогнул, поднял голову.

— Вот как?

— Да, господин мой регис. Он был красив и благороден. И спас самое ценное, что было с ним в том дозоре. В отряде его был и старый регис, твой отец, прибывший на границу посмотреть, что да как. Брат мой Илларин закрыл его собой и вывел из Бездны. Отец не хотел порочить его красоту, его безупречность в глазах людей и устроил пышные похороны, за которыми брат мой Илларин следил из окна нашего дома. Я родился через два месяца после этих ненастоящих похорон. Сестра твоя регина…

— Через три… — улыбнулся регис.

— Я никогда не обнимал своего брата, он никогда не выходил из своих покоев и огороженного уголка сада.

— А что потом? Когда он умер?

— Мне было семь, когда он ушел. Просто исчез. Мы тогда жили уже в Новой Столице. Илларин был с нами все это время, жирное черное пятно на собственной безупречности… И на семейном щите. Всем не объяснишь, откуда зараза в теле. Рана ли виновата, или молодой Илларин склонен был к излишествам? И если один таков, то каковы остальные? Каковы их пороки и слабости? Можно ли им доверить власть? Сплетни, слухи… Никто этого не хотел, и меньше всех — брат мой Илларин.

— Жирное черное пятно, — повторил молодой регис. — Я думаю, лучше быстрая смерть. Я рад, что теперь знаю, за что я умер.

Кастар удивленно захлопал ресницами.

— Господин мой регис?

— А ты не понял? Твой отец отомстил нам за своего безупречного сына. Я пойду с тобой, — сказал он, тряхнув головой. — Мне стоит извиниться перед сестрой моей региной, пока я еще способен извиняться.

Регис был полон решимости идти с Кастаром на поиски сестры. Боли он не чувствовал, и в этом опасность — он мог шагать и шагать со сломанной к примеру ногой, полным истощением, пока не свалится замертво. За ним предстояло следить.

Старая столица проводила их тишиной раннего утра.

Час спустя они вышли за пределы города, и зашагали по широкой, пустынной дороге. Кастар шел, глядя на спину молодого региса, монотонно шагающего вперед. Кастору вдруг вспомнился последний раз, когда он видел старшего брата.

В тот день он сбежал со школы с мальчишками на реку, отец никогда не запрещал ему дружбу с детьми горожан — пусть он и не ровня наместниковому сыну. Кастар чуть замешкался, отстал от своих приятелей, а когда нагнал, то увидел, что они кидаются камнями в нечто, что он вначале принял за куст.

Это был человек, заросший черной травой. Он выглядел гораздо хуже, чем Илларин, который все еще не потерял человеческих черт. Это стоило больших трудов смотревшему за ним лекарю, он делал все, что мог, мазал пациента жуткими вонючими мазями, перебинтовывал вечно израненные пальцы, не давая им срастаться, поил какими-то зельями, не дававшими Иллариону потерять разум.

Кастору неприятно было смотреть на брата, неприятно, стыдно и жалко одновременно.

И тогда, не думая что он делает, он крикнул:

— Прекратите!

Его не послушали. Как всегда. Дети маленькие животные, не злые, не жестокие, просто безжалостные… Кастар пробился через толпу, встал, раскинув руки, закрывая собой это несчастное существо.

— Прекратите!

И услышал за своей спиной всхлипы. Там, в глубине шевелящегося куста плакало существо, которое когдато было человеком. Почему он плачет? Ведь ему даже не больно… Илларин однажды неловко оступился на лестнице, сломал ногу и не заметил. Перелом обнаружил лекарь во время ежедневного осмотра.

Мальчишки загоготали, и кто-то замахнулся в него камнем, Кастар зажмурился, он всегда боялся не столько боли, сколько ее ожидания. Камень так и не был пущен.

— Что здесь происходит? — спросил чей-то взрослый и тихий голос.

Кастар открыл глаза и уставился на всамделишного рыцаря Разлома. Высокого, как пожарная каланча. У тех, кто держал камни, разжались пальцы, и камни попадали из рук. И как всегда Кастар не запомнил, кто это был. Он никогда не запоминал о людях такое. Не в детстве, ни теперь.

Рыцарь протянул руку заросшему черной травой человеку.

— Почему ты ушел? Я сказал ждать меня в телеге.

Живой куст затрясся. Мясистые листья зашлепали друг о друга.

Рыцарь обернулся к мальчишкам.

— Глупо.Очень глупо. У кого-то могла быть открытая ранка, в которую попал бы сок из лопнувшего листа. А через неделю другую пришлось бы примеру, лечить заболевший зуб. А кто же любит терпеть зубную боль? И лекарь предложил бы вам капельку отвара черной травы… Вам конечно устроят карантин: два дня в маске и перчатках. Вы можете уже сегодня начать спасать себя. Но будет поздно. Споры уже в крови.

Мальчишки вздрогнули. Все как один.

— Потом, в течении года могло произойти бы еще что-нибудь. Сильный порез, который надо зашить, сломанный палец. А вы ведь герои, пока вам не больно, верно? Все таковы, до поры до времени.

Кастора затрясло.

— Хватит! — попросил он. — Пожалуйста! Мы знаем это! Нам говорят об этом почти каждый день.

Но рыцарь продолжал.

— Поначалу ничего особенного. То усталость, туман в голове, а потом — сил прибавляется сторицей. Пока однажды вашу кожу не прорвет первый лист…

Кастар почувствовал, что плачет. Рыцарь наклонил голову, глядя белесыми глазами прямо на него.

— Да. Все будет…все бывает именно так. Хотя, конечно, вы могли бы начать пить купленный из-под полы отвар просто так. Потому, что он дарует иллюзию сил и прекрасные видения. А после промывать желудок, но с каждым разом все небрежнее. Ведь с вами никогда ничего не случится… Да дети?

Молодой регис сбросил закрепленный за спиной ранец, и подозвал к себе Кастора. Тот подошел, глядя исподлобья. Он оперся о руку Кастора, налегая всем весом. И достал из кармана маленький амулет, сжал его, шепнул: «Усталое Пламя».

Из телепорта они выпали на каменные плиты двора. У Кастара помутилось в голове от этого — порталы он с детства не любил. Лучше уж пойти пешком. Молодой регис лежал на спине, ноги и руки его слегка подрагивали, изо рта текла зеленоватая пена.

Кастар бросился к нему, перевернул на бок, не давая захлебнуться. С Илларином тоже такое иногда случалось. Но жизнь его была размеренной и не нервной, события внешнего мира не достигал не имеющих окон комнат, ничто его не тревожило… Он имел возможность прожить отпущенный ему срок более или менее спокойно. Но предпочел уйти…

Регис открыл глаза, принялся вырываться, слабо отталкивая от себя руки Кастара.

— Тихо, тихо, — сказал Кастар, поглаживая его по спутанным грязным волосам. Так же мягко, успокаивающе, как отец говорил с Илларином, с его безупречным сыном, которого он любил пуще жизни, и которого потерял.

— Уйди, — сказал регис, — уйди. Ищи ее.

Замок был пуст. Рыцари, судя по всему — в Бездне, воровать здесь нечего… Голые камни.

На кухонном дворике нашлось развешанное на просушку белье, среди сероватых, сшитых из прочной и грубой дерюги рубашек висело измараное не отстиравшейся кровью, порваное и обожженое платье белого бархата с золотой каймой.

— Я же говорил, она здесь, — сказал приковылявший вслед за Кастаром регис. Шел он неровно, держась обеими руками за правый бок.

— Ну не в Бездну же они ее за собой потащили?

— Не думаю, — ответил регис, откидывая волосы с лица. — Куда девать девицу-белоручку? Скорее всего в ближайшую деревню. Идем туда.

И пошел к выходу из замка, все так же скособочившись.

— Ты не ранен, господин мой регис? — спросил его Кастар.

— Не называй меня так, — устало ответил он. — Какой я теперь регис.

Спорить с этим было сложновато.

Они шли и шли по пустынной местности, используя как ориентир карту Освобожденных земель. Регис все так же неутомимо и ровно шага вперед, прекратив держаться за бок, Кастар тащил два ранца и наслаждался тем, что они идут. Он любил это чувство пути — когда еще не там, и уже не тут… когда нет никаких нерешенных задач — одни еще не нагнали, другие не вышли встречать. Знай себе иди, да иди…

Снова вспомнился Илларин. Должно быть, несгибаемая спина переставшего хвататься за бок региса, идущего впереди, навевала воспоминания.

В тот день, когда брат пропал, Кастар вернулся домой усталым и растроенным. Нехотя съел приготоленный матушкой и Лантой, единственной служанкой в доме обед, отправился к себе, пытаься читать, делать уроки, но всё валилось из рук.

Жили они подчеркнуто скромно. Их дом, двухэтажный, с внутренним двориком, и двумя маленькими потайными комнатами, где жил Илларин, был построен в числе первых зданий Новой столицы. Всего на месяц старее него были только пожарная башня и ратуша.

Матушка сама занималась хозяйством, ей помогала только старая Ланта, приехавшая с ними из Старой столицы. Когда-то она была кормилицей Илларина, и любила его как родного, не прожившего и трех дней, сына. Конечно она знала, что с ним случилось, и ухаживала за ним, не выказывая и не чувствуя никакой брезгливости или страха. Она была всего на три года старше матушки, тонкой и хрупкой, но казалось будто она старше земли — крепкая и спокойная, с лицом грубоватым, почти мужским.

Первые месяцы после возвращения Илларина матушка не навещала его, боясь причинить вред ребенку, которого носила под сердцем. Затем — будто бы боялась что пропадет молоко.Так все знавшие правду привыкли к тому, что матушка предпочитает не помнить о том, что у нее два сына.

Как она радовалась, когда старый регис официально скрепил договор о помолвке Кастара и Аккористы! Хоть один из ее сыновей будет счастлив повторяла она, и беспрестанно давала Кастару мудрые, но оказавшиеся бесполезными советы, как завоевать девичье сердце…

А может, просто Кастар виноват, что не смог ничего поделать — не стал тем, о ком молодая регина грезила.

Отец и Илларин о чем-то беседовали, когда Кастар спустился в надежно укрытый со всех сторон сад. Кастар уселся на низкую скамейку у ног отца, отвернулся, чтобы в нос не била вонючая мазь, не дающая черной траве быстро расти. Минут десять он слушал как отец и Илларин обсуждают какие-то жутко скучные дела, неожиданно посмеиваясь. Что смешного может быть в пошлинах на товары?

А потом сам для себя неожиданно, только чтобы привлечь к себе внимание, сказал:

— А я сегодня чернотравника видел. Страшный аж жуть! Зато не вонял…

И почувствовал, как напряглись взрослые. И еще почувствовал себя так, будто бы и сам только что бросил камень в шевелящийся куст, бывший когда-то человеком.

Отец только спросил:

— А где ты его видел?

— У реки. Он от господина рыцаря Разлома не то сбежал, не то просто прогуляться захотел.

— Вот как.

— Ага, — ответил Кастар и быстро-быстро зачастил. — А что господа рыцари с чернотравниками далают?

— Клумбы во дворе замка, — хмыкнул Илларин.

Отец всплеснул руками.

— Вы просто несносны!

— Мы поэтому Илларина от них прячем?

— Я не знаю, что они с ними делают, — глухо ответил отец. — Но назад они не возвращаются.

— Я знаю отец…- начал было Илларин, но отец его перебил:

— Нет! Я не верю, не могу в это верить! Это было бы слишком правильно, слишком прекрасно, слишком просто! Хоть сейчас в легенду!

Илларин встал, скрестил руки на груди.

— А разве они не легенда? Посмотри, — он обвел рукой вокруг. — Все это должно было кануть в Бездну, весь человеческий род должен был вымереть… Но мы цепляемся за жизнь, висим над пропастью и продолжаем жить. А кто держит нас за руку? Не рыцари ли Разлома? Как-то ведь они увеличивают свое поголовье? Восполняют естественную убыль…

Отец покачал головой.

— Я им не верю. Они в сговоре с этим подлецом, трусом, которого я считал своим другом… только по недоразумению он носит корону региса, ничтожество. Он оставил тебя умирать, а сам сбежал, а эти рыцари покрывают его, боятся лишиться всего, что он им столь щедро отсылает! Хотят забрать тебя у меня, заткнуть мне рот. Я всех выведу на чистую воду!

— Там не было выбора, отец! — ответил Илларин. — Или я спасаю господина региса, или умираем мы оба.

— И он, конечно принял решение…

— Я принял решение! — отчеканил брат. — Я был командиром отряда, и я принимал решение, кому жить, а кому умирать.

Отец кажется хотел еще что-то сказать, но Илларин вдруг схватился за грудь, закашлял, и ссоры тут же была забыта. Отец бросился к нему, помог опереться на свою руку, проводил до постели, по летнему времени вынессеной на деревянную террасу. Илларин улегся, и отец долго держал его за руку, что-то тихо ему говорил.

Илларин ответил довольно громко:

— Ничего страшного, отец! Споры рождают истину. И черную траву, — и засмеялся. Потом сказал виновато. — Прости отец должно быть у меня жар. Но каков каламбур!

— Я рад, что ты находишь в себе силы шутить, — ответил отец, целуя Илларина в лоб.

Вскоре он крепко спал. Отец поднялся, положил тяжелую руку на плечо Кастара.

— Пойдем. Пусть поспит. Что нового узнал сегодня в школе?

Да что там новое можну вообще узнать? Скукота. Но Кастар преувеличенно бодро сказал:

— Цифр уйма такая! Не запомню я все!

— А надо запомнить. Большие тебе цифры придется считать когда станешь мужем регины.

Утром комнаты Илларина нашли пустыми. Он оставил письмо, над которым весь день проплакала матушка. Своей кормилице Ланте он оставил серебряный браслет тонкой работы, а Кастару — вырезанную из дерева фигурку чудного зверя с длинными ногами, хвотом и волосами на голове и вдоль шеи. А на спине этого зверя сидел человек, и зверем тем управлял. Кастар догадался, что это конь. Про коней им в школе рассказывали.

Очень удобный зверь.

К деревне они подошли поздним вечером. Здесь царила ярмарочная кутерьма, отсвет ярко красных, развешанных всюду бумажных фонариков бросал на щеки региса лихорадочные пятна. Кастар пробираться сквозь толпу, ловко орудуя локтями, регис следовал за ним все так же размеренно и спокойно. У Кастара чуть не украли кошель. Это заставило его поубавить скорость и свернуть с основного людского пути, быстротекущего, как ручей, к тихим заводям прилавков. Остановился у одного, принялся разглядывать безделушки.

— Это господин мой, — тут же начал разливаться соловьем торговец. — Вещь ценная, из Бездны привезенные. Будет вам из оберегом служить.

— Из Бездны? — спросил регис, подходя ближе. — Как же она к тебе попала?

— Так Верлит сегодня принес! Кастелян из Усталого пламени, что в дне пути о нас! Он, Верлит-то то наш, хоть и из простых, нашенский, значит, но мужик ученый, господам рыцарям служит! А они ему взамен бывает диковинки какие отдают.

— А где нам найти этого Верлита, — спросил ресис, задумчиво поигрывая мелкой серебряной монетой.

— А чего его искать? — удивился торговец, просматривая на монетку. — Вот он, пузатый такой с торговцем болтает. А рядом с ним — рыцарь Разлома. Не ошибетесь.

Регис кивнул, и сунул монетку в кошель. Торговец проводил ее взглядом. Кастар, почувстврвав неудобство, купил какую-то безделушку. А когда подошел ближе к толстому Верлиту, кастеляну замка Усталое Пламя, и захотел оказаться так далеко от этого места, как это только возможно. Купцом этим был его отец.

— Что же, все в сборе, — насмешливо сказал молодой регис, кивая куда-то в сторону. Кастар послушно посмотрел, куда указали. У маленькой сцены, на которой деревенские лицедеи играли весьма дурно поставленный спектакль, о злой мачехе, желавший избавиться от красивой падчерицы, стояли два рыцаря Разлома, держась за руки. Рыцари, один высокий, как обычно бывает, без скрыаающего фигуру и лицо плаща, в рубашке грубого полотна, с аккуратно заплатаной дырой на локте. Второй пониже, хиловатый для рыцаря, да и вообще для мужчины

— Аккориста! — громко крикнул молодой регис, и поглядел вокруг в поисках сестры.

Рыцарь, что был пониже, обернулся. Второй, чуть помедлив тоже.

— Илларин! — сказал Кастар, когда взглянул на освещенный профиль рыцаря. Это был он. Он! С лицом белым, мраморным, будто высеченным из камня, неживым, лишенныым мелких черт, но несомненно он! Илларин стоял без плаща, почти такой, каким Кастар его помнил. У отца, притворявшегося торговцем, что-то выпало из рук.

Кастар рассмеялся, и почувствовал что по щекам бегут слезы. И видел, как Илларин медленным, удивленным движением проводит пальцами по своей щеке, стирая с нее что-то.

Они стояли среди ярмарочной толчеи и шума, друзья и враги, родная кровь и нет… Напряженные, ожидающие чего угодно, и не знающие, как разорвать это змеиный клубок.

Кастар переводил взгляд с одного на другого.

Вот отец в одежде торговца пряностями, толстый селянин рядом с ним. В руках у него плетеная корзина. За его спиной широкоплечий рыцарь Разлома в коротковатом ему кафтане. Вот регина Аккориста, его вечная невеста… Она держит стоящего рядом с ней рыцаря за руку так крепко, что вопросов не возникает. А ведь рядом с ней — Илларин. Возможно главная причина того, что все они здесь стоят. А вот молодой регис. Умирающий регис, которого возможно отравил отец Кастара.

— Тут корчма неподалеку, господа хорошие, — сказал наконец толстяк с корзиной. Верлит. — Сели бы, поговорили… как люди. И это самое… рыцари.

Потом покосился на стоявшего за спиной рыцаря и добавил:

— И регисы тоже.

И они пошли, вслед за ним, как завороженные. Шли не глядя друг на друга, ожидая чего угодно. Только регина Аккориста все так же держала Илларина за руку.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МОСТ ЧЕРЕЗ БЕЗДНУ .ОПОРА ПЕРВАЯ. ПРОШЛОЕ

Ноги у Верлита тряслись, сердце в пятки уходило, но виду он не подавал. Стребовал с корчмаря, друга своего старинного, отдельную комнатку. В нее скатерть на стол свежую, да пива жбан, пока явства готовятся.

Молодого региса на лавку уложили, и сестрой поговорить оставили. Господа рыцари прихватили с собой торговца-наместника, и ушли куда-то, разбираться значит.

Верлит на кухню пошел, самолично проследил чтоб гусь пожирнее был.

— И каши побольше, — указал. — И пшенной, и гречневой. Двух рыцарей накормить надо.

Из комнатки, где регис с региною остались, всхлипы слышны были. Пришлось Верлиту гулять идти, на небо смотреть. На крыльце сидел вроде как жених госпожи регины. Сидел, на небо глядел, вздыхал печально. Ну, Верлит к нему подсел, говорит:

— Кажись, звезды новые появились, господа рыцари без дела не сидят…

Кастар посмотрел на Верлита с удивлением.

— Звезды то причем? Они далеко, там Бездны нет.

Хорошо иногда для заведения знакомства дурачком показаться, а потом — раз! — и знанием своим огорошить.

— Это верно… Бездна только там, где людские разумы клокочут, а где нашего брата нет, там Бездне поживиться нечем, и помирает она… Мы ее питаем, без нас она не жилец.

— Слышал я мнение, — осторожно сказал парень, писаный красавец, а ведь если присмотреться, то на того рыцаря, которого регина полюбила, и впрямь похож…- Что рыцари Разлома — порождения Бездны. Что она таким образом ограничивает сама себя, чтобы не потерять источник пищи.

— Глупости это, — уверенно сказал Верлит. — Я с ними бок о бок почитай тридцатый год живу. Это все равно что сказать, будто лисы охотников нанимают, чтоб те лишних отстреливали, не то кур на всех не хватит…

— Может и глупость, — не стал парень спорить. — Это философы, ученые мужи так говорят, я тут не при чем… Однако, откуда-то Бездна ведь взялась. И рыцари тоже.

Верлит приосанился. Он про это много с господами рыцарями говорил, что-то понял, что-то нет… Но все же главное уяснил.

— Бездна, она неразумна… будь у нее разум может и проще было бы. Значит, договориться смогли. А так…

— Но если она состоит из всех разумов человеческих, отчего же она неразумна?

— Состоять из разумов — не значит им быть… Мы то тоже из воды состоим, даже железо, говорят в нас есть… однакось, в гвозди не превращаемся, и не течем.

— Мир — такая сложная вещь, — сказал он, волосы взъерошивая. Хорошая шевелюра густая. У Верлита вот редеет. Зато в носу волосы лезут, хоть через день подстригай.

— Нет, пока не очень сложная, господин мой хороший. Пока все просто. Вот твой дом, вот соседа… Вот Бездна, наш главный враг. Все просто. Сложно будет, когда землицы-то побольше освободят, да регисова власть ослабнет от того, что всем миром одному править тяжко. Вот тогда будет сложно. Бездна уже давить не будет, не будет общего врага. А вот сосед во врага превратится сможет легко. Так господа рыцари говорят.

Парень повернулся к Верлиту, руку протянул:

— Меня Кастар зовут. Второй… младший сын Наместника Новой Столицы.

— А меня Верлит. Какой сын по счету, не скажу, а отец мой пахарем был. А я кастелян в замке Усталое Пламя, у господ-рыцарей Разлома.

— Вот и познакомились, — красавец этот вдруг застыл, а потом как подскочит. — Это что же получается? Молодому регису умирать нет нужды? Коли брат мой Илларин жив.

— Эх, жизнь моя тяжкая, голова деревянная, мозги трухлявые, — завздыхал Верлит, тоже вставая. — Ничего я не понимаю, видать старость подкралась, от разума кусок откусила. Послушать бы эту сказку с начала самого, и до конца.

— И услышишь, Верлит, еще услышишь.

Господа рыцари из темноты вынырнули, ведя торговца, оказавшегося наместником, под локти. А под глазом у него синячище-то, не хуже фонаря иного путь освещает. И нос разбит.

— Как же вы господа рыцари умудрились то? Вам же на человека руку не поднять.

Тот что помоложе, улыбнулся во все свои острые зубы, и говорит:

— Я его уронил немножко. Вот руки дрожат, — и руки протягивает вперед, Верлит глянул, да обомлел: когтей то и не видать почти, так ногти, пусть и черные, но вполне человеческие.

И лицо у него таким живым стало, каким, никогда Верлит ни у одного рыцаря не видел. А наместник говорит:

— Вот Кастар, теперь ты Наместник. Печать тебе передаю, цепь… Раскаялся я, и к рыцарям Разлома ухожу. Коли признают меня достойным, рыцарем стану, нет — так соугой век свой доживу.

А сам с молодого рыцаря глаз не сводит. Улыбается. И тот ему в ответ улыбнулся. По-человечески так, зубов не скаля.

Пошли они в комнатку, там поди, брат с сейстрой-то наговорились-наплакались. Да и гусь подоспел. И каша, с маслом, рассыпчатая.

А как поели, да пивом запили, а Верлит со старым наместником и вина пшеничного по стопочке откушали, а на глаз ему мяса мороженого кусок приложили. Тут и начали господа рыцари свой рассказ.

***

Со стен осыпалась штукатурка, камин не горел, деревянные скамьи без единого завитка немного отсырели. Регис Аскалд подумал, что если еще один жирный дурак, выбившийся в Совет из торговцев, скажет, что рыцари Разлома нечисты наруку, и покрывают контрабандистов, пусть сам едетна край земли с проверкой.

А пока этот недовольный будет месить грязь в компании рубежников и рыцарей, проверить хорошенько, как сам дела ведет, и много ли крукам прилипает. Про измену, как известно, громче всех изменщики кричат… Двери распахнулись, в небольшую комнату вошел рыцарь Разлома, и комната стала казаться еще меньше.

— Господин мой регис, — прошелестел он едва слышно, и склонил голову.

Регис поклонился.

— Сегодня несколько рыцарей отправятся в рейд. А с ними — отряд рубежных воинов. Он будут патрулировать границу, не углубляясь в Бездну. Мы выведем к ним тех нарушителей, которых найдем. Если вы желаете…

— Да, — ответил Аскалд. — Желаю.

— Прошу, — вежливо ответил рыцарь, и указал на дверь.

Рубежников было немного — шесть человек. Впрочем, они нужны лишь для одного. Делать то, что рыцарь Разлома делать не может — сражаться с людьми, повадившимися таскаться в Бездну. Эти тащат оттуда, что ни попадя.

Находят разрушенные города, а в них — сохранившиеся предметы необычайной прочности, красоты и непонятного назначения. Часть из этих артефактов, после очистки разумеется, вполне могут служить людям, но просто так они достаточно опасны.

Одни предметы приносили с собой болезни, другие были заражены частицами бездны, и люди, часто ими пользующиеся, сходили с ума, или видели кошмары, после которых испытывали страх и ужас, и могли наложить на себя руки. Кто-то страдал, а кто-то на этом наживался.

Рубежники стояли полукругом, внимательно слушая стоявшего перед ними рыцаря Разлома. Взгляд зацепился за знакомое лицо. Малыш Илларин, сын лучшего друга… Хотя какой малыш? Косая сажень в плечах, выше отца вымахал, девять из десяти поединков в рукопашную остается за ним… А помнится отчего-то трехлетним серьезным ребенком с деревянным мечом и тележкой на веревочке — сокровищами, с которым он не расставался ни ночью, ни днем. Или пропадающим вечно где попало мальчишкой, с цыпками на ногах, оттого что изловить его, и макнуть в бадью — сложная задача.

Илларин поймал его взгляд, и улыбнулся улыбкой задорной, принадлежавшей одновременно и малышу с тележкой, и вихрастому мальчишке, и молодому воину. Но виду, что знаком, не подал — инкогнито, так инкогнито. Регис Аскалд тоже стал слушать речь рыцаря, хотя все это знал… Да все здесь знали, но господа рыцари весьма щепетильны и настойчивы в вопросах безопасности. Кому, как не им знать, чем заканчивается пренебрежение защитой в Бездне. В руках у рыцаря была прозрачная маска, закрывавшая нос и рот.

— Воздух Бездны смертелен для людей, — сказал он ровно, безо всякого выражения. — Какое-то время там могут продержаться маги-мыслеслухи и телепортисты, но не дольше двух часов. Среди вас есть те, кто чувствителен к эманациям Бездны?

Один из парней, по виду деревенский сын, несмело поднял руку.

— Да? — Спросил его рыцарь.

— Господин рыцарь, прощеньица прошу, но энти-то самые «иманатии», это что?

Илларин хлопнул его по плечу.

— Это значит, если ты мыслеслух, или телепорт делать можешь, то значит с Бездной немного связан.

Тот даже несколько шагов назад сделал.

— Вот уж чего не надо так не надо!

Илларин улыбнулся.

— Это хорошая связь. Вот, как у господ рыцарей, только послабее.

Парень помотал головой.

— Да не, не умею. Эт точно. Если бы умел, в столице жил бы, как сыр в масле катался.

— Какие твои годы, — утешил его Илларин. — Еще накатаешься.

— Позволите продолжать? — спросил рыцарь, и в его бесцветном голосе послышалась тень насмешки.

Илларин смущенно опустил голову, легко заливаясь краской. Все еще мальчишка, неполных девятнадцать. И остальные в его отряде такие же мальчишки. Рядом с ними сорокадвухлетний регис Аскалд почувствовал себя старым и мудрым. Куда это он стареть собрался? Сыну четыре года, жена на сносях… Вот бы дочь теперь.

Рыцарь меж тем продолжал, вертя маску в руках:

— Вот съемный фильтр. Время работы — четыре часа. Кто плохо знает время, следите за командиром. Он меняет фильтр — и вы его меняете.

Илларин серьезно кивнул, оглядел свое маленькое войско, проверяя, все ли понимают, что рыцарь им говорит. Старые воины хвалили Илларина, предрекали ему командирское будущее, а регис, вздыхая, думал о том, что быть может именно этому мальчишке предстоит стать первым главнокомандующим регулярной армии. Земля, освобожденная от Бездны, становилась все больше, были на ней и леса, и горы, отряды стражи уже не справлялись с теми, кто желая легкой жизни и легких денег, уходил разбойничать.

— Фильтр очищается шесть часов. Вот здесь, — рыцарь достал из складок плаща сумку. — Система очистки и два запасных фильтра внутри. Еще раз: у каждого будет три фильтра — один в респираторе, два в системе очистки. Все понятно?

— Да — молодецки гаркнули шесть крепких глоток, и регис Аскалд с удовольствием к ним присоединился.

Поначалу поход по границе Бездны не был ни труден, ни опасен. Рыцарь шел чуть впереди, сосредоточенный на том, что слышалось только ему. Чем ближе они подходили к Бездне, тем меньше он был похож на человека. Фигура его вытягивалась, в пальцах будто появились дополнительные суставы. Когда он обернулся, должно быть, посмотреть, не отстал ли кто, регис Асколд не сумел сдержать дрожи — лицо было лишено человеческих черт. Рта, носа… только темнели провалы глаз, скорее, даже пустые глазницы.

«Бездна изменчива и не имеет формы, — услышал он голос внутри своей головы. — И не имеет намерения ее обретать… Мы, рыцари, в той же степени порождения Бездны, в какой и люди — порождения мира материи».

Он помолчал, будто бы собираясь с мыслями, и добавил:

«Или неловкое, смутное воспоминание о том, что такое быть человеком».

Рубежники ступали чуть ли не след в след — Бездна полна сюрпризов. Наступишь, куда не стоит, всякое может случиться. Слышал регис о рубежниках, сошедших с пути и затерявшихся на пару десятков лет не пойми где. Причем для них там и пары часов не прошло, а их давно уже похоронили. Были и такие, кто не во времени терялся, а в пространстве, оказывались от своих так далеко, что выбраться самому никак. В таких случаях стоит оставаться на месте и ждать прихода ближайшего рыцаря. Людей они в Бездне чуют легко.

Рыцарь остановился. Поднял руку, приказывая им останавливаться.

— Мы близко.

Будто бы и не рыцарь это говорил. Илларин, шедший сразу за рыцарем, обернулся, быстро и цепко окинул взглядом свой отряд. Регис кивнул ему, поддерживая. Если маленький регис Данамар будет похож на него, не страшно будет Аскалду умирать. Да и Илларин через пару лет наиграется, надоедят ему будни рубежников, а дело ему всегда найдется… В столице обоснуется, женится. Там и Данамар подрастет, начнет со старшего друга пример брать, учиться у него. И будет у молодого региса верный человек всегда.

Мародеры лихие, преступатели всех законов, выглядели жалко: замотали лица тряпками, чтоб воздуха Бездны не хлебнуть лишний раз… Тряпки те пропитаны были раствором, который не пропускает те вещества, что и делают пребывание в Бездне опасным. Но, конечно, помогает это не так хорошо, как древние артефакты, созданные до прихода Бездны, которыми снабдил рубежников рыцарь Разлома.

— У них оружие. Огнестрельное.

— Какое? — спросил кто-то из рубежников.

Илларин шепотом объяснил.

— Труба такая, в ней — кусок железа…

Рыцарь прервал его объяснения.

— Ложитесь! — Крикнул он, наконец, впервые вслух. — Безумцы! У них взрывчатка! Здесь, в Бездне все по-другому, взрыв будет…

Он стал еще выше, тень его укрыла собой рубежников, и черный плащ, в который рыцарь был укутан с ног до головы, вдруг будто потек, подернулся туманом, подол словно превратился в мясистые щупальца, обманчиво неторопливо заскользившие в сторону мародеров.

И тут земля затряслась. Рыцарь не успел совсем чуть-чуть. Взрыв был таким сильным, что никто не удержался на ногах. Регис Асколд на какое-то время потерял сознание, оглох и ослеп… А очнувшись, обнаружил, что лежит, придавленный к земле, под слабо шевелящимся телом. Рыцарь был мертв, рубежники и мародеры тоже.

На мгновение он задохнулся от горя, от боли в груди, но услышал слабый стон за спиной. Илларин был жив. Как он успел, стоя за спиной рыцаря, броситься назад, закрыть собой Асколда?

Ему в спину вонзилась какая-то штука, острая, железная, длинная… вероятно, кусок артефакта, остатка прежней цивилизации.

Регис, сидевший рядом с умирающим мальчишкой, почувствовал, как ужас занимает собой всю грудную клетку, сжимает легкие в тиски. Мертвецы поднимались один за другим. Ползли друг к другу оторванные части тел, приставляясь как попало. Вставало что-то несуразное, многорукое, многоногое и, на счастье региса Асколда, крайне тупое.

Илларин снова застонал, в который раз. Открыл испуганные, затуманенные болью бездонные глаза. Респиратор, полупрозрачная маска, закрывавшая нижнюю часть его лица, треснул. Асколд хотел было снять свою, но его остановил взгляд Илларина, мгновенно переставший быть взглядом испуганного, измученного болью мальчишки.

— Кто-то должен выжить, — сказал он тихо, одними губами — Ты важнее, регис… Оставь.

Он был прав, тысячу раз прав, спасая единственного не раненого, но регис чувствовал себя подлецом и трусом, наблюдая за тем, как сын его друга вдыхает через треснувшую маску отравленный воздух Бездны.

Помощь вскоре подоспела, регису Асколду даже не пришлось сражаться против слабо шевелящихся мертвецов, в которых превратились его друзья и враги.

Больше он Илларина не видел.

Человеком не видел.

***

Все время, пока старый регис воспоминания свои изливал, молодой рыцарь сидел, лицо руками прикрыв. На регину смотреть жалко было: и к любимому тянет, и брат в руку вцепился, не пускает. Видно, что сестру свою никакому рыцарю не отдаст, кем бы этот рыцарь ни оказался.

Верлит оглянулся, заметил, что снеди и люди, и рыцари под рассказ-то умяли немало, и пива, почитай, не осталось.Тут как раз организм напомнил Верлиту о себе, прогуляться, говорит, надо нам, хозяин… на звезды посмотреть. Встал Верлит, и Кастар с ним, тоже, видать, это… тяготение земное сидеть не дает.

Вышли они вместе во двор, Кастар, новый, значит, наместник Новой Столицы и говорит:

— Верлит, с виду муж ты смысленый. Дело у меня есть к тебе…

Верлит хмыкнул, поклонился.

— Погодите, господин милостивый, недолгую минутку.

Он кивнул, снова на крыльцо присел. Вернулся Верлит, рядом сел, снова помолчали, на звезды глядя.

— Помочь ему надо…

— Кому, господин мой хороший?

— Так брату же моему! И госпоже регине. Я молодого региса знаю: он от своего не отступит. И брата моего женихом своей сестры не примет…

Верлит кивнул. Правда то была. И господин рыцарь… Илларин, он против людей не пойдет. И старый регис ему тут не помощник.

— Только как все провернуть…

Верлит палец к губам приложил, бровями задвигал:

— Слышат они нас. Оба.

Кастар оглянулся:

— А как же тогда…

— Я с господами рыцарями бок о бок уже большую часть жизни живу, значит… Однако же неприятно знать, что каждая мысль моя для них как на заборе написана. Кой-что я скрывать научился, кой-что нет.

«Позови Кастара, Верлит, — услышал он в своей голове. — Я хочу, чтобы он тоже послушал мой рассказ».

— Слушаю, господин Илларин… — ответил Верлит вслух.

«Рыцарь. Просто рыцарь. У нас нет имен».

Верлит на Кастара глянул, глаза у того расширились, видать, и ему последние слова предназначались.

— Может, в мешок его — и в ратушу, брак закреплять? — спросил Кастар.

— Сам не пойдет, это правда.

— Госпожа регина нам поспособствует.

— И то правда.

И снова мысль чужая в верлитовых запуталась.

«Не гожусь я ни в мужья, ни в возлюбленные».

— Ну и дурак, — сказал Кастар, поднимаясь с крыльца.

— На такой дурости мир и стоит, — ответил Верлит, затылок почесывая. — Коли переведутся такие дураки, для которых чужая жизнь и счастье больше своих значат, то и мир разрушится всенепременно.

— Так и я не умнее своего брата. Такой же дурак, — ответил Кастар. — А может ещё дурнее: человек потому что. Свободой выбора наделен, никаких преград передо мной нет, кроме собственной совести. А совесть моя говорит, что…

«Просто прийти надо и послушать, что я сказать хочу».

— И это тоже, брат мой Илларин. И это тоже.

***

Илларин шёл не особо торопясь, но и не медлено, вооружившись крепкой палкой — сломанная нога хоть и не болела, но ее стоило поберечь. Где-то впереди, невидимая еще, двигалась телега. Ее тащил рыцарь Разлома, а в телеге, трясся листиками, сидело существо, которым Илларин вполне мог бы стать — не чисть его тело лекарь каждый день. Счастье, что черная трава, угнездившаяся в теле, выделяла вещество, купировавшее боль. Это делало существование Илларина почти сносным. Иногда, впрочем, это существование очень хотелось прервать… Но речь, конечно, не о том.

Дорога стала извилистей, уже, камни не так крепко прилегали друг к другу, как вблизи города. Илларин наконец заметил впереди телегу.

Илларину ничего не пришлось говорить. Его, конечно, сразу узнали. Не слушая возражений, рыцарь легко, как ребенка, поднял его, держа за подмышки, усадил в телегу, и они двинулись дальше. Живой куст, укутанный в дерюгу, мелко дрожал и всхлипывал.

— Ты чего? — тихо спросил Илларин.

— Боюсь, — тоненько завыл он.

— Чего? — удивился Илларин. — Хуже уже некуда.

— Я не хочу умирать! И рыцарем становится не хочу!

Илларин устроился поудобнее, оглянулся. Рыцарю было не до них.

Он стянул сапоги, перебинтовал ноги, и улегся, глядя на высокое небо.

— А чего ты хочешь? Людьми нам уже не быть.

— Я… — всхлипнул куст. — Всего лишь с друзьями попробовал эту гадость… Весело было, приятно… сил прибавилось.

— А потом?

Куст вздохнул. Илларин перевернулся на бок.

— А ты знал, что люди единственные существа, кто не теряет способности мыслить, заразившись черной травой? Я видел зараженных животных и рыб… они не способны более ни на что. А мы? Нам остается роскошь думать, боятся… надеяться быть может.

Куст затрясся еще сильнее, выражая свое несогласие.

— Тебе легко говорить. Где бы тебя не держали — должно быть холили и лелеяли.

Илларин усмехнулся.

— Пожалуй что и так.

— А меня выгнали из дома!

— Обидно тебе? — спросил Илларин. — Заразись я этой дрянью как ты, в притоне… пожалуй, отец бы сам меня убил.

— А ты что, — фыркнул куст. — Из лекарских ошибок? Врете вы все — каждый второй так говорит, — он продолжил неприятным плаксивым голосом: — «Это лекари виноваты, провели неправильный карантин, отвар был неправильно процежен… Я не виноват, что заразился».

— Я бывший рубежник, был ранен в Бездне, — коротко ответил Илларин.

Куст осекся.

— А что же не сразу? В рыцари? Прямо там.

— Моя родня… друзья семьи… все просили меня побыть с ними как можно дольше. Вчера я понял, что больше не могу.

Куст вздохнул.

— Тебя все-таки любили.

— В этом я не сомневаюсь, — ответил Илларин.

В замок они прибыли к утру следующего дня.

Все это время рыцарь двигался не меняя скорости ходьбы, не выказывая признаков усталости. Илларин, глядя на него, думал о том, не является ли эта выносливость следствие заражения черной травой. Сам он, хоть и не испытывал почти никаких чувств, был пожалуй, слаб как котенок.

Его вытащили из телеги двое — мужчина и женщина. Не выказывая признаков брезгливости потащили в баню, вымыли, сбрили короткий ежик волос — лекарь тоже настаивал на постоянном бритье. Состригли ногти, повылавливали все ростки, что пробились через кожу за неполные сутки. Это неприятно. Ростки извиваются под кожей, увиливают от пинцета. Потом ранки зашили. Лекарка погладила его по плечу:

— Все будет хорошо, господин.

Он кивнул, почесал забинтованный до самых глаз лоб.

— Хуже уже некуда… значит будет лучше.

С Кустом они встретились через пару дней. Его пришлось обрабатывать гораздо дольше, чем содержавшегося в хороших условиях Илларина. Имя свое он так и не сказал. Их лечили, насколько это было возможно, кормили тех, кто мог есть, поили тех, кто уже не мог. И беседовали, каждый день беседовали, подолгу. Готовили к тому, что их ждет.

Илларин боли не боялся, даже ждал ее. Хоть какие-то чувства вместо серой хмари и слабости. Вот Куст, с которым их поселили в одной комнате, боялся всего. Даже лишенный всех выступающих веточек, он мало был похож на человека — от лица ничего не осталось, сплошные шрамы от зашитых ран.

Илларин слышал чужие разговоры, люди служившие в крепости обсуждали их, будущих рыцарей, заготовки своего рода. Все были уверены, что Куст перерождения не выдержит, а вот Илларин — в любое время, что ему надо лишь чуть-чуть окрепнуть. Действительно дышалось здесь легче. Но ожидание томило его.

Наконец и рыцари и лекари решили, что он готов. В последний раз приставленные к нему лекари вымыли его, осмотрели, утешили, как могли:

— Не сомневаемся, господин, что вернетесь вы рыцарем.

— Отчего? — спросил Илларин.

Впервые за долгие годы его не намазали дурно пахнущей мазью, не перебинтовали места многочисленных разрезов… он чувствовал себя странно легким, свободным, почти невесомым.

Лекари переглянулись.

— Такие как вы не могут не вернуться.

— А Куст? — спросил Илларин.

Лекари снова переглянулись.

— Не думаю, — сказал один из них. — Он не хочет этого.

Илларин кивнул, и лекарка, порывисто обняла его. Это человеческое объятие было возможно последним в его жизни, и Илларин наслаждался им. Куст встретил его у ворот, буркнул:

— Удачи.

Илларин снова уходил в Бездну, чтобы больше не возвращаться. Тот, что придет, будет совсем другим существом. Он шел между двумя рыцарями, молча, ни о чем не думая. Они вступили в Бездну, пошли не теми тропами, по которым водили рубежников. И Бездна предстала перед Илларином во всей своей красе — постоянная и изменчивая, будто растворенные в воде краски. Нет, красок здесь не было, не было ничего, и в то же время все…

Он слышал голоса. Тихие, и погромче. Смех и стоны, обрывки песен и чьих-то речей. Он не понимал смысла слов, которые слышал. Тени, серые, почти неразличимые, мелькали перед глазами. Он все шел и шел, и наконец обнаружил, что идет один… И не было больше слабости, и кожа стала гладкой и твердой. Все менялось. И Бездна, и он сам.

Илларин остановился, посмотрел в серое небо, на черное солнце в вышине и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Мне говорили, будет больно.

И боль пришла. Илларин опустился на колени, и заплакал, это была не его боль. Он не сразу понял чья, и догадавшись, на мгновение задохнулся: боль принадлежала Земле, воющей, как раненый зверь. Как конь — пришло ему на ум подкинутое извне сравнение, пытающийся сбросить седока с себя.

Он видел землю такой, какой она была до падения Бездны. С высоты птичьего полета, или еще выше — сияющую, прекрасную, уже раненую, но еще терпеливо ждущую помощи, которой не было.

Люди, столько людей, сколько представить себе невозможно. Каждый день они производили больше пищи, чем могли потребить, и при этом голодали… Они рубили деревья и убивали животных, не для еды и не для нужды. Они летали над землей, посещали другие планеты, создавали и прекрасное и вредное… Они перекраивали мир под себя, и однажды он разошелся по швам.

Они были так сильны и так слабы!

— Что мне сделать, чтобы это не повторилось? Как мне исправить?

Он услышал странный хруст, и не сразу понял, что это проломилась его грудная клетка, и комком вырвался, и опал из нее окровавленный клубок черной травы.

Илларин засмеялся.

ОПОРА ВТОРАЯ. НАСТОЯЩЕЕ

Вот и второй рыцарь сказал, что хотел. А как договорил, так и рассвело. Солнышко окошко заглянуло, Верлит потянулся, в спине что-то хрустнуло.

— А Куст? — спросила регина, хотела встать, да брат ее удержал.

От звука ее голоса все вздрогнули. Ну кроме господ рыцарей. Только теперь Верлит вдруг понял, что господин рыцарь ни слова не произнес. Что все они там с ним были. И по дороге шли, и в замке жили, и в Бездну пошли…

Господин рыцарь встал, к окну отошел, и сказал, человеческим голосом.

— А Куст? Куст покончил с собой, когда я вернулся. Страх в нем был слишком силен.

Госпожа регина улыбнулась, все же высвободила свою руку тз пальцев беата, встала:

— А меня ты помнишь?

Рыцарь обернулся.

— Ты была первым человеком, которого я… нет, не увидел. То чем я пользуюсь сейчас — это не зрение. Это знание того, где что находится. Ты была первым человеком, которого я встретил вернувшись.

— Мне было восемь, отец взял меня и брата с собой, полдороги нес на плечах. Он только что спустил меня с рук. А ты стоял в воротах замка. Ни на что не обращая внимания. И ты вытянул руки, коснулся моего лица.

Рыцарь кивнул. Регина обернулась к отцу.

— Ты ведь хотел, чтобы я была счастлива? Чтобы мне досталось самое лучшее? Что, кто может быть лучше него?

— Аккориста! — в один голос сказали и рыцари и регис.

Она упрямо мотнула головой.

— Я люблю его? Понимаете? Может я сумасшедшая, может быть я не права, но я люблю его. С той самой минуты, когда он стоял там, завернутый не то в плащ, не то саван, такой… какими другие мужчины быть не могут.

— Любить таких неправильно… — ответил ей молодой рыцарь.

Она обернулась, хмыкнула, сложила руки на груди.

— Помолчи! Что ты понимаешь?

— Все, — ответил он упрямо. — Я все понимаю. Можно влюбляться в прекрасных героев древности, способных на жертву, и чистых как снег. Или тех, кто на них так похож. Но это не земная любовь. Не любовь, способная принести счастье.

— А я разве счастья ищу? — спросила регина.

— Все ищут счастья, — мягко ответил рыцарь.

— Ну, ты ведь не счастья искал?

— Оттого хочу счастья тебе.

Она только головой покачала, оглянулась, посмотреть, кто же ей помочь может. Верлит и сам не знал, что делать теперь. Со стороны одной — регина права, потому как любит. Сестра то у Верлита к лицедеям сбежала, а чем рыцари хуже? С другой стороны — какой уж из рыцаря супруг? И где госпоже регине жить-то тогда? А господину рыцарю? А с детьми-то как? А сам подумал, что одни глупости в голову приходят.

Тут все вместе заговорили, каждый свое. Молодой регис напирал, что до смерти своей хочет сестру замуж выдать. А она в ответ:

— А чего это ты, брат мой регис, умирать собрался? Отец наш живет, Илларин вот, в добром здравии.

Он в ответ:

— А чем я лучше Куста?

Про детей потом спросил, откуда регина наследников себе добыть собирается. Девица, конечно сразу в краску. Тут ей на помощь жених бывший пришел:

— Не ты ли, господин мой регис, про то говорил, что у правителей кровь властью порчена, и лучше нам с госпожой моей региной взять себе крестьянского ребенка, и властителя воспитать?

Регис рассердился тут же:

— Ты еще чем недоволен? Для тебя же стараюсь!

А Кастар тут говорит:

— Нет нужды для меня стараться, господин мой регис! Я свое счастье сам искать буду, как и госпожа регина.

А молодой рыцарь все про свое, да про свое:"В мужья не гожусь, какая со мной жизнь? Чудовище я, не человек». Регина в слезы, прижалась к ему: «Мое чудовище, мое. Люблю я тебя, всю жизнь любила!»

И старый наместник, до той поры тихо в углу сидевший, вмешался:

— Господин мой регис, — тут оба региса на него посмотрели. И старый, и молодой.

И Верлиту кивает: позови кого со стороны. Верлит дверь открыл, а там и корчмарь стоит, и жена его, и дед его со слуховой трубкой в руках. Два года, почитай, с печи не слезал, старый.

— Спроси-ка у девицы Аккористы, что она сделает, если ее с любимым разлучить?

Регина тут же как вскрикнет:

— На месте умру!

— А если у девицы Аккористы беда такая, что без возлюбленного ей не жизнь, то придется, чтоб до убийства не доходит, замуж ее выдать. Жених добрыми качествами известен, девицу в беде оставить не должен.

Тут и Верлит понял, куда наместник клонит:

— Брак хороший как стена крепкая. Дети, как раствор скрепляют камни, иногда же камни так тесно прилегают друг к другу, что никакого раствора и не надо. Они сами друг друга поддерживают.

— Господин наместник не оставит девицу Аккористу в беде, брак ее узаконит.

Регина на рыцаря своего посмотрела, а он вдруг на колени опустился, да и спрятал лицо свое, такое вдруг человеческое, в ее маленьких ладонях.

А потом такое началось… шум, гам. Всех их вместе в столицу понесло — у старого наместника и портал при себе нашелся. Госпожа регина то плакала, то смеялась, обряжала жениха своего в плащ черный, серебром расшитый, который тайком вышивала. Сама думала в рыцари пойти, если иного пути не оставят.

А Верлит на все это дело глядел, и чувствовал себя так, будто вина пшеничного перебрал, и теперь ему на яву чудеса чудные мерещатся.

***

Илларин сидел на бортике пруда во внутреннем саду дома регисов. Когда-то давно он приходил сюда с отцом, сбегал при первой возможности от взрослых, прятался в зарослях малины, пытался ловить рыбок остро заточенной палкой.

Он больше не видел ни кустов, хотя знал, что они на месте, ни рыбок в воде. Его новое тело, сильное, крепкое, выносливое, пропитанное могуществом Бездны было чуждо этому миру. Оно не воспринимало ни красок, ни звуков, ни тепла. Он знал, что светит солнце, что вода — мокрая, он мог сосчитать всех рыб в пруду до одной, и знал, что притаившиеся среди деревьев птицы поют, а листья, а деревья среди них зелены.

И знал, что Аккориста, желая остаться незамеченной, наблюдает за ним с галереи.

Когда она была маленькой, её влюбленность в рыцаря Разлома казалась ее отцу, регису Асколду, необычайно трогательной. Он с улыбкой следил за их беседами. Но девочка росла, превращалась в девушку, и эта влюбленность не исчезала, а становилась только сильнее.

И она всегда узнавала Илларина, как бы он не прятался среди других рыцарей. Регис перестал брать ее с собой во время поездок в замки, да и Илларин предпочитал не привлекать к себе внимания, все больше времени проводя в Бездне, теряя и человеческий облик, и разум. И даже там он чувствовал ее зов. И досаду региса. Он так и не узнал, кем являлся в прошлом возлюбленный его дочери, рыцари редко вспоминали о прошлом и не делились им с людьми. Даже с теми, кого знали прежде.

Его отношение к рыцарям Разлома неуловимо менялось, он может и сам того не хотел и не замечал. Когда он заболел, Илларин пришел за ним, рассказал обо всем, как рассказали когда-то ему. Тогда и сказал, кем является. И регис Асколд легко согласился пойти с ним.

Илларин тогда вспомнил, как его отец устроил похороны, и поделился своим опытом, пришедшимся, а месту. Тогда они и подумать не могли, кто за этим всем стоит… Но не следует думать о прошлом. Илларин кашлянул, мысленно готовясь произнести ее имя вслух. Как и всем рыцарям Разлома ему тяжело было говить с людьми.

— Аккориста…

Она вышла из своего укрытия. Такая же невесомая тень, как и любой человек. Он видел мир ее глазами, и саму ее такой, какой она сама себя видела. И глазами других людей — Верлита, Кастара, своего отца, молодого региса, которого помнил несмышленышем…

Вспомнил, как провожал региса Аскалда в Бездну, и он сказал тогда:

— Когда-то я поклялся, что если ты выживешь, Илларин, я отдам дочь свою Аккористу тебе. Оттого сговорил ее с твоим младшим братом.

И Илларин ответил тогда:

— Правильно. Я ведь не вернулся из Бездны. Вернулся другой… другое существо.

Теперь он думал о том, что быть может Бездна считает иначе?

Аккориста подошла к нему близко, так близко, что их мысли слились. Он взял ее руки в свои, она прильнула к нему, растворяя его в себе.

— Брат мой регис здесь хочет сделать все красиво… придумал целое представление.

Илларин ответил:

— Зря я рассказал ему о том, что предпочел выбрать Куст. Теперь он сравнивает себя с ним. Я не думал о том, что и кому говорю. Это было безрассудно и безответственно.

Аккориста, серая тень в его руках, до краев переполненная любовью, шевельнулась.

— Это было по-человечески, мой рыцарь.

— Твоя любовь делает меня человеком. Иногда слишком… Знаешь, там в Бездне… Бездна… Вымывает из нас все дурное, как золотодобытчик вымывает золото из песка. Но золото без примесей так хрупко…

— И пластично.

— Пластично. Единственный способ не слиться с Бездной, не стать ее частью — это быть ее прямой противоположностью. А человек… Человек это смешение всего. И дурного и доброго.

Он следит за каждой ее мыслью.

— Послушай, — сказала она. — Если ты не уверен… Все еще можно отменить.

Илларин покачал головой, коснулся ее лба, провел пальцами по ее лицу. Она все четче выступала из мира теней, что его окружали.

— Я уверен.

Аккориста прижала его руку к себе, сказала быстро-быстро, едва различимо:

— Если нас соединила Бездна, то я ей благодарна.

Он увидел себя и ее со стороны, в саду, под цветущими деревьями, неуловимо прекрасных по чьему-то чужому мнению. Зацепился за эту картинку, заскользил к чужому разуму.

— Верлит? Ты там плачешь, что ли?

***

Регис Данамар был верен себе. Пусть он подчинился обстоятельствам, уступил сестре и ее странному желанию выйти замуж за чуждое, пугающее любого нормального человека существо, но, по крайней мере, эта нелепая свадьба принесет свои плоды. Старого наместника новой столицы судили тихо, быстро и незаметно для всех, кроме Совета.

Он стоял между двумя рыцарями разлома, слабый и жалкий, каялся во всех своих грехах. Если о чем-то пытался умолчать, рыцари в один голос говорили:

— Ложь!

И наместник вздрагивал, исправлялся. И вместе с ним вздрагивали некоторые члены совета. Судили и мага, и стражников, напавших вначале на регину Аккористу, потом — на региса Данамара. Все ниточки сплетались в единую ткань, плотную, давящую, как саван. Или как плащ рыцаря Разлома.

Регис Данамар смотрел на рыцарей, один из которых должен был стать мужем его сестры, которому он вручил две свои главные драгоценности. Другой был его отцом. Он не мог считать их людьми, все в нем восставало против этой мысли. Все!

Но путь властителя состоит из принятия решений, против которых и разум и совесть.

«Любовь, — думал он, замечая вдруг, как кружится комната, и он вместе с ней, — спасает миры. Может и эта любовь двух чуждых друг другу существ что-нибудь спасет?»

Он потребовал от членов совета клятв о том, что они поддержат любой выбор регины Аккористы. И они клялись, не понимая еще ничего, думая, что регис лишь хочет упростить жизнь новому настнику Новой Столицы, супругу регины, сыну преступника, как ни крути.

И регина, и Кастар были тут, прятались до поры за высокой спинкой трона, который регис Данамар занимал сегодня последний раз.

Вот он встал и подозвал к себе сестру. Она вышла вперед, одетая в белое с золотом платье, босая и простоволосая.

— Клянешься ли ты защищать свои земли и живущих на ней людей, и дома их, и посевы, и скот, от всякой несправедливости и горя, от которых ты в силах их защитить? Избавлена ли ты от лености и косности, злобы и зависти? — спросил он так же, как спрашивал его отец, регис Асколд.

И Аккориста ответила:

— Клянусь.

И столько было в ее голосе силы, что Данамар вздрогнул, крепко обнял сестру и поцеловал в лоб. Откуда, подумалось ему, взялась эта сила? Быть может от любви?

Он передал ей венец, и цепь и пояс, и перстень, и ключи… Все регалии, которые получил от отца. Потом спросил:

— Достанет ли сил у тебя, сестра моя регина, править одной? Не нужно ли тебе крепкое плечо, ясный ум и чистое сердце, и твердая рука человека, который будет тбе и защитой, и утешением?

— Да, — ответила регина Аккорист. — Есть такой человек. Пусть все примут мой выбор, ибо иного выбора быть не может!

Она прошла мимо Кастара, мимоходом пожав его руку, благодаря за понимание и поддержку.

Было очень тихо, так тихо, что слышно было дыхание собравшихся в этом зале. Она шла мимо них, слегка приподняв юбки, так, что всем были видны ее босые ноги. Плиты пола были холодны, и оттого походка ее была легкой и боязливой, будто она парила над полом. В руках ее сверкал ключ от казны, сиял на голове венец. Так ярко, что регис закрыл глаза, не в силах смотреть на это.

Она безошибочно подошла к своему возлюбленному, и рыцарь откинул капюшон своего широкого плаща, являя лицо, будто бы высеченное из мрамора, слишком правильное для того, чтобы быть человеческим, и оттого пугающее.

Он опустил голову, глядя на регину, легко улыбнулся, черты лица смягчились, обрели едва заметные краски. Он прижал ее руку к своему сердцу.

Регина обернулась, прижавшись к нему спиной:

— Мои господа Совет! — сказала она, глядя прямо перед собой. — Все вы давали мне и брату моему клятву оберегать меня и моего будущего избранного супруга, кем бы он не оказался. И впредь помогите нам защищать земли человеческие от внутренних и внешних бед!

Они стояли одни против всех, и господа советники склонили перед ними головы. Они подчинялись не любви, конечно нет. Они подчинялись оттого, что вдруг рыцари Разлома предстали и в их воображении могучими соперниками, быть может почти врагами, оскорбленными одним из них, наместником Новой Столицы.

И в этом браке они видели возможность загасить конфликт, и потому поддерживали его.

Регис Данамар сделал все, что мог, чтобы этот брак меж человеческой женщиной и существом непонятным, и потому опасным, не вызвал отторжения. Его совместный свадебный подарок с отцом Илларина — отсутствие волнений. Не устрой он свою месть, не исповедуйся сейчас, выбор регины Аккористы не приняли бы. Рыцарей терпели потому, что они ни во что не вмешивались, ими пренебрегали потому, что они ни во что не вмешивались. Теперь пора их начать опасаться, и иметь желание их умилостивить.

Но в легендах, в легендах ведь может победить любовь? Спасти мир, принести надежду, сделать жизнь прекраснее?

«Любовь спасает души, и разрушает миры» — так говорят. Но если мир может быть разрушен любовью, должен ли он существовать?

ОПОРА ТРЕТЬЯ. БУДУЩЕЕ

Верлит по скудоумию своему не сразу заметил, что госпожа регина новую моду придумала не просто так — платья стала носить широкие, без талии. А потом обратил еще внимание, что рыцарь-то Илларин не ходит в Бездну уже почитай месяца три… Одно к другому прилегло, и понял он, что регина-то в тягости.

И то сказать, пора. Уже почитай, два года прошло после свадьбы той, быстрой и суматошной. Сам-то Верлит тоже оженится успел и даже отцом стал. А регина с господином рыцарем тянут чегой-то. Одно слово — благородные. Все им каких-то особенных условий для дитя желается. Да только не бывает такого, чтоб все было лучшим образом, то одно мешается, то другое… Знал еще Верлит, что применяет господин рыцарь штуки такие древние, от детей помогающие, да видать какая-то из них осечку дала.

Ну, господин Илларин, конечно, понял, что Верлит их тайну разгадал, даже обрадовался. Он как в Бездну перестал ходить, все сильнее менятся стал — теперь и от человека не отличишь иной раз. Если в глаза не смотреть. Регина тоже обрадовалась, стала счастьем своим с Верлитом делится. Они после передряги той друзьями стали, как это ни чудно звучит. Казалось бы, где Верлит, где регина. Да и где это видано, чтобы муж смысленный с девицей, да еще чужой женой дружбу имел? Однако, так у них получилось.

Даже жена Верлита к регине не взревновала, как же ревновать-то, коли муж ее в легенду, почитай, попал, да и к главным героям легенды ревновать глупо-то…

Ну значит, сидела регина, яблоки моченые грызла, и счастием своим с Верлитом делилась.

— Илларин первый о ребенке узнал. Разбудил меня посреди ночи, говорит: у тебя, Аккориста, два сердца бьется. Я в слезы: а вдруг, вдруг… — регина вздохнула. — Вдруг с ним что-то не так, Верлит? Ну как с твоими козлятами, помнишь?

Верлит вздохнул. Помнил он этих козлят, страхолюдных. С двумя головами, с разным количеством ног… А регина говорит:

— А если и что, я его все равно любить буду, вот так. Сколько проживет, столько и буду его любить! Вот такая, странная я, неправильная, Верлит! Рыцаря полюбила, и дитя его полюблю.

И заплакала. Верлит уж не знал что и делать, а у регины слезы как полились, так и высохли, опять улыбается.

— Илларин говорит: у него мысли есть! Представляешь, Верлит! Он с ладонь мою, а уже мысли есть! О страхах моих Илларин знает конечно. Говорит, что все в порядке, все как полагается. И руки, и ноги, и генетический код…

И опять в слезы. Сама плачет, а моченое яблоко ест.

— А коли что, — говорит. — Роптать не буду. Возьму сироту на воспитание, и передам власть, как подрастет. У тебя-то что нового?

У Верлита новостей было — за вечер не обскажешь. Начал со всего, близкого — сыну года нет еще, а уже ходит, папа-мама говорит. Усталое Пламя на место новое перенесли, земли новые для заселения открыли. Слуг новых наняли, много, больше чем прежде было.

Верлит все еще иногда диву давался: каким таким образом сумел старый наместник, отец господ Илларина и Кастара все под себя подмять? И снабжение рыцарей нарушить, и слуг из замков убрать? Потом понял — это он, Верлит, с детства считай, с рыцарями живет, получше людей их понимает иной раз. А потому не привык, что людей-то запугать можно, али подкупить. С господами рыцарями такое не пройдет, как не пытайся…

Ну, теперь-то старый наместник тоже рыцарь, с него нынче взятки гладки. И молодой регис Данамар тоже. Долго он боялся, по замку неприкаянным ходил, пока однажды господин Илларин его в охапку не схватил да в Бездну не понес. Не быстро он рыцарем обернулся, госпожа регина уж и надежду потеряла. Ничего, вернулся.

Нравилось Верлиту нынешнее житье-бытье, а еще больше нравилось то, что все еще лучше может для всех обернуться. Господин Илларин вон, совсем человеком стал, в управлении государством участвует, и остальные рыцари вслед за ним понемногу подтягиваются. Как знать, может еще кто оженится, а то нечестно как-то: как мир спасать, так господа рыцари первые, а как в этом мире жить, так и идите отсюда?

Так вот Верлит жил да радовался, а там госпоже регине пришла пора от бремени разрешится. В регисовом, понятно, доме, в старой столице. И господин Илларин за ней, а в поддержку себе и Верлита прихватил.

Господа рыцари такую штуку придумали, чтоб роженице не больно рожать то было. Хорошая штука, все ж таки регина девица нежная, зачем ей боль-то? А еще, это господин Илларин обмолвился, будет госпожа регина немного не в себе будто, в полусне. Оттого отец дитя примет, первым увидит…

У Верлита и язык не шевельнулся, спросить-то, что господин рыцарь будет делать, коли беда какая с дитем. Но рыцарь понял конечно:

— Ты скажешь ей, что он… не страдал. Мы, конечно, все проверили, всеми способами, какими смогли. Ничего нет, кроме чувствительности к эманациям Бездны. Но это не значит ничего. Может мыслеслух будет сильный, телепортист. Или к иной, новой магии способен. И все же, Верлит, я не смогу, ты знаешь. Мне не соглать.

Сердце у Верлита от слов таких сжалось и в желудок ускакало. Промолчал он, да и что тут скажешь, особенно рыцарю? Он и так все мысли видит как на ладони.

Полночи они просидели молча, Верлит на огонь в камине смотрел, господин рыцарь — в стену. Ну, может ему и стена не преграда. Только пальцы подрагивают, будто за ниточку что-то тянут.

И тут вдруг в тишине этой как закричит ребенок! Верлит от неожиданности подскочил, а господин рыцарь наоборот, на спинку кресла откинулся, будто тяжелую работу закончил.

— Все хорошо, — говорит.

А лицо серое-серое, неживое. Будто полгода из Бездны не вылезал.

Пошли они в спальню, на младенца посмотреть. Хотя, что там разглядишь? Лежит, орет, ручками-ножками сучит. Господин рыцарь ближе подошел, младенца на спину повернул, тут-то Верлит и ахнул: у младенчика-то крылья! Нелепые, как у куренка ощипанного…

— Что делать то, господин рыцарь? — ахнул, и рот захлопнул, оглянулся: регина спала, улыбалась.

Господин рыцарь только головой мотнул.

— Это… не физические крылья, Верлит. Нет. Это… можно ли назвать антенной? Это орган для связи с Бездной. Не умею, не знаю, как объяснить.

— Да объяснять то зачем, господин рыцарь? Исправить сможете?

Он руку на спину дитя положил, постоял так, говорит потом:

— Это природа его, как против нее идти? А впрочем…

Хвать ребенка, и за амулет схватился, телепортационный. Да как рявкнет:

— Бездна!

Верлит на пол сел. Подумал только — госпожа регина очнется, а ни ребенка, ни мужа… что ж ему говорить то, а как ее успокоить? Обошлось. Только служанку одну шуганул, а там и рыцарь вернулся, опять ребенка в колыбельку уложил, спящего, довольного. И не крылатого.

— Не человек это, Верлит, и не рыцарь. Нечто новое, сильное, взявшее лучшее, что можно было от нас взять. Осталось лишь научить его пользоваться своей силой. Это начало новой эпохи, Верлит. Этот мальчик изменит мир.

***

Регина Аккориста порталом пришла в рыцарский замок, прошла открытой галереей к тренировочному дворику, тайком, насколько это возможно, посмотреть на своих любимых мужчин — мужа и сына.

Уже семнадцатый год их супружескому союзу, а перед каждой встречей все так же бьется сердце…

Вот и они, готовятся к походу в Бездну. Вокруг Илларина стоят десять юношей, внимательно слушают его напутствие, в руках рыцаря — прозрачная маска. Снова и снова он повторяет, как менять фильтры, что делать в случае поломки. Повторяет и повторяет, отвечая на все незаданные и даже не оформившиеся вопросы. И так, пока даже до самого рассеянного и неумного не дойдет смысл каждого движения.

Учителя из рыцарей великолепные, они никогда ничего не упускают из виду. Рядом с Илларином стоит сын, внимательно следит за руками. Он стал еще выше за те три месяца, что Аккориста его не видела. С очаровательной неуклюжестью он путается в слишком длинных ногах и руках, и сутулится, как и все летающие существа, которым приходится ходить, сложив крылья, а не летать. Аккориста ласково зовет его Аистенком, и тот страшно смущается.

Настоящего имени у него нет. Илларину пришла в голову такая блажь, что имя сыну стоит дать попозже, когда он подрастет. Аккориста ждала месяц, год, потом они поругались, впервые в жизни, и Илларин был вынужден открыть тайну сына…

Аистенок, несмотря ни на что, не смущался своего странного, безымянного состояния. И Аккориста со временем смирилась — нельзя быть женой и матерью существ, относящихся к роду человеческому с большой натяжкой, и не понимать, что всегда есть то, что тебе не подвластно.

Сегодня большой день, она знала это — господа рыцари уже довольно давно обнаружили большое убежище, сохранившееся после прихода бБездны, а там, среди прочего: огромной библиотеки, большого количества исправных артефактов, нашлись и чудесные, красивейшие животные — кони. Прежде мост через Бездну был нестабилен, и привести этих животных сюда было невозможно, но теперь, когда Аистенок подрос, и его необыкновенная чувствительность к эманациям

Бездны стала ему подвластна, мост этот удалось укрепить. Обычным способом господам рыцарям пришлось бы расчищать дорогу сотню-другу лет, теперь дело идет быстрее.

— Наш сын стоит десятка рыцарей, Аккориста, — не раз и не два говорил Илларин.

Может он и был прав. Но для Аккористы ценность её дитя заключалась не в том, как много он сделает для мира. Она просто любила его, как свое продолжение и продолжение Илларина.

Сын обернулся, улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ. А потом, отойдя чуть в сторону, чтобы не задеть друзей, он раскрыл широкие, крепкие, сильные крылья, созданные не только и не столько для полета, сколько для того, чтобы управлять эманациями, или как он сам говорил, ветрами Бездны.

Аистенок обернулся к Илларину, спросил:

— Как называются люди, которые сидят верхом на лошадях?

Илларин помедлил:

— Не знаю, в нашем языке пока нет такого слова, но в мертвых языках непременно должно быть.

Аистенок ответил:

— Я придумал! Я буду называться так же, как человек, который сидит на лошади. Мне кажется, отличное имя!

А потом они развернулись, встали по двое, прошли мимо галереи, отдавая госпоже регине честь, прошли через ворота, ведущие в сторону Бездны и вскоре потерялись в сером мареве, там, где мир теряет четкость и материальность.

Любовь спасает души и рушит миры. А может любовь миры изменяет, кто скажет точно? Уж верно не Аккориста. Сложно говорить с уверенностью о том, что продолжает длиться. Но разве мир не стал лучше? И разве не любовь послужила камнем, спустившим лавину?

Ее самые дорогие люди вернутся завтра. Стоит проверить, приготовлены ли конюшни, как и чем собираются чествовать вернувшихся из Бездны, приносящих, опять и опять что-то новое и полезное в мир…

Столько дел, столько дел! Аккористе бы тоже не помешали крылья…