Разлом: Исток
Глава 0: Пролог
Сан-Соларио, 1857 год. Столица Империи Эль-Рей. Мраморный зал дворца Солнца.
Вечер опустился на столицу густыми, почти осязаемыми сумерками, окрасив небо над дворцом Солнца в глубокие оттенки индиго и расплавленного золота. Последние лучи заходящего светила, чье имя носил и сам город, и этот величественный дворец, просачивались сквозь исполинские витражные окна Мраморного зала, рисуя на белоснежном, отполированном до зеркального блеска каменном полу длинные, дрожащие полосы кроваво-красного, густо-синего и медово-желтого цвета. Воздух здесь был плотным и многогранным: в нем смешивались горьковатый аромат сотен восковых свечей, оплывающих в тяжелых золоченых канделябрах, сладковато-пряный запах дорогих имперских духов, которыми умащали себя дамы в пышных платьях из лионского шелка и кружев, и едва уловимый, сухой и пыльный запах самого мрамора, веками впитывавшего в себя шепот заговоров, звуки вальсов и звон наградных шпор. Под высокими, теряющимися в полумраке расписными сводами, где искусные мастера изобразили триумфальное шествие первого императора, плыл ровный, приглушенный гул: десятки голосов сливались в единую мелодию светского приема, по которому изголодались аристократы, уставшие от военных сводок с восточных границ. Этот гул, словно теплая морская волна, обволакивал все вокруг, нарушаемый лишь мелодичным перезвоном хрустальных бокалов, доносившимся от длинных столов с угощениями, и редкими, сдержанными смешками.
В этом море блеска и великолепия, у одной из массивных колонн, украшенных каннелюрами и обвитых искусно вырезанными из камня гирляндами лавра, стоял, тяжело привалившись спиной к прохладной поверхности, тогда еще капрал Ромейн Варгас. Сон, глубокий и вязкий, словно болотная тина, в которой ему столько раз приходилось скрываться от вражеских патрулей, всё ещё держал его в своих цепких объятиях. Он чувствовал, как налитые свинцовой усталостью веки неумолимо опускаются, затягивая мир в блаженную, недолгую темноту, где не было ни этого гула, ни необходимости держать спину прямо. Парадный мундир из грубого, непривычного к телу синего сукна с серебряным шитьем, который на него натянули всего несколько часов назад, казался чужим панцирем. Он туго, безжалостно облегал широкую грудь, впивался жестким стоячим воротником в натертую до красноты шею, и сдавливал мощные плечи, привыкшие к свободе походной шинели. Ромейн, чей рост составлял сто девяносто сантиметров без каблука, чувствовал себя здесь неуклюжим, неповоротливым великаном, случайно забредшим в музейную экспозицию. Он смутно, словно сквозь толщу мутной воды, осознавал, где находится: за проявленную доблесть его и остатки его потрепанного отряда пригласили на этот бал — пышное, помпезное торжество, устроенное имперским сенатом в честь успешного подавления восстания в кампании под командованием генерала Карлоса де Монтеверде.
— Варгас, просыпайся! — резкий, как удар кавалерийского хлыста, голос генерала Карлоса рассек теплую дремоту, отозвавшись гулким эхом где-то под сводами зала и заставив ближайших аристократов испуганно обернуться. Карлос де Монтеверде, невысокий, но кряжистый, словно старый, вросший в землю дуб, стоял перед ним, уперев руки в бока и неодобрительно сверкая черными, глубоко посаженными глазами. — Ты что, никак не придёшь в себя из-за чести, оказанной тебе сенатом?
— Никак нет, — слова сорвались с губ Варгаса прежде, чем его затуманенный разум успел осознать их смысл. Это был рефлекс, выработанный годами муштры, рефлекс, который не мог заглушить даже смертельный недосып. Он рывком оттолкнулся от прохладного спасительного мрамора и выпрямился по стойке «смирно», чувствуя, как хрустнули затекшие позвонки. Продрав глаза — веки были тяжелыми и словно посыпанными песком — он судорожно провел ладонью по лицу, растирая скулы, чтобы прогнать остатки сна. И тут память, нехотя, словно не желая возвращаться в это напыщенное настоящее, услужливо подбросила ему картины недавнего прошлого: удушливый пороховой дым, пропитавший каждый уголок мятежной провинции, крики атакующих, тусклый блеск штыков под палящим солнцем и липкую, смешанную с землей кровь на его сапогах. Этот бал, эти шелка и этот блеск были платой за тот ад.
Генерал, чей парадный мундир, несмотря на всё великолепие золотого шитья и боевых орденов, сидел на нем так же мешковато и неказисто, как и на его подчиненном, тяжело, по-стариковски вздохнул. В этом вздохе слышалась усталость не одного дня, а целой жизни, отданной служению короне. Сонный, осунувшийся вид генерала и капрала, их обветренные, тронутые первыми морщинами лица и грубые, не знавшие маникюра руки резко контрастировали с томной, изнеженной бледностью окружавшей их аристократии, выдавая в них прожжённых военных, для которых пороховая гарь была привычнее аромата розового масла.
— Ну что, — снова вздохнул генерал Карлос, устало потерев переносицу, на которой остался красный след от слишком долгого ношения тяжелых очков для чтения карт, — вольно, капрал. Мы не на поле битвы. — Он махнул рукой, давая понять, что официальная часть кончена. — Полно вам, придите в себя, отдохните, выпейте в кои-то веки. — Голос его смягчился, стал почти отеческим, и в глубине его темных глаз мелькнула искорка понимания и сочувствия. — А вон там, — он вдруг лукаво, по-мальчишески ухмыльнулся, отчего его суровое лицо неожиданно преобразилось, и указал подбородком куда-то вдаль, в сторону гигантского арочного окна, за которым медленно угасал закат, — случаем не ваша знакомая?
Варгас машинально проследил за его взглядом, повернул голову и… замер. У самого окна, окутанная сиянием последних лучей солнца, проходящих сквозь витражное стекло и окрашивающих ее фигуру в нереальные, переливающиеся тона, стояла она. Элана. Сердце в груди Ромейна пропустило удар, а потом забилось с утроенной силой, глухо и тяжело, отдаваясь пульсацией в висках. Мне до сих пор тяжело при виде неё, — пронеслась в голове быстрая, как вспышка молнии, мысль, полная щемящей, почти физической боли. Воспоминания нахлынули неудержимым потоком, яркие и жестокие, словно все случилось только вчера. Как тогда в горах Линьцзяня. Вечные туманы, холод, пронизывающий до костей, и острые, как клыки хищного зверя, скалы. Когда нас прижали к пещерам, отрезав все пути к отступлению. Запах мокрого камня и сырой земли смешивался с запахом крови и бездымного пороха. Элана получила пулю по моей дурости, по моему глупому, необдуманному приказу, и этот звук — влажный хлопок, с которым пуля вошла в плоть, — до сих пор преследовал его в ночных кошмарах. Пока она лежала, беспомощная, на холодных камнях, зажимая рану рукой и корчась от боли, кусая губы, чтобы не закричать и не выдать нашу позицию, я, ослепленный яростью и чувством вины, рванул вперед, наперерез солдату Н.А.С. Я проткнул его штыком, вложив в этот удар всю свою ненависть, но он, уже падая, умирая, успел выхватить стилет и полоснуть меня по лицу… Варгас машинально, кончиками пальцев, дотронулся до тонкого, побледневшего от времени шрама, который пересекал его левую бровь, вечное напоминание о той роковой ошибке. На ощупь шрам был гладким и немного онемевшим.
Элана, стоявшая в потоке разноцветного света, заметила его пристальный, застывший взгляд. В ее глазах, которые сейчас казались то золотисто-карими, то темно-зелеными в зависимости от освещения, что-то дрогнуло, и она решила подойти первой. Она двинулась сквозь расступающуюся толпу легко и грациозно, словно не шла, а плыла по глади мраморного пола. Ее шёлковое платье цвета ночной грозы — того глубокого, насыщенного оттенка, какой бывает у неба перед бурей — мягко струилось, обтекая гибкую, тренированную фигуру с плавностью воды. По темному полю ткани, переливаясь и мерцая, были вышиты серебряные змеи, которые, казалось, извивались при каждом ее движении. На лице ее играла легкая, знакомая до боли улыбка — мягкая и в то же время таящая в себе что-то неразгаданное. Во взгляде же застыл тот самый, хорошо изученный Варгасом за годы службы, притворно-наивный прищур, который делал ее одновременно и беззащитной, и невероятно проницательной, будто она постоянно всматривается в даль, выискивая невидимую цель. Ее левая бровь была чуть приподнята — привычка, выработанная за годы прицеливания, за годы, когда она, затаив дыхание, ловила в перекрестье оптики вражеских офицеров.
— А ты всё ещё такой же прямой, как прицел, — произнесла она негромко, бархатным, чуть хрипловатым голосом, и в этом голосе смешались нежность и ирония. Она приблизилась вплотную и, не давая ему опомниться, обхватила его за плечо обеими руками, тонкими, но сильными пальцами ощущая сквозь грубую ткань мундира твердость его мышц. Прикосновение было легким и в то же время обжигающе-интимным. — О боже, Варгас, ты же понимаешь, что Сан-Соларио никогда не принимал таких, как мы. Таких, кто пахнет не пудрой, а порохом. Но увы, вот мы тут, стоим посреди этого маскарада, а братья Чэнь — в сырой, холодной могиле. — Ее голос на мгновение дрогнул, выдавая глубоко запрятанную боль утраты. — Извини, что тогда потеряла сознание и не сказала тебе спасибо за то, что вытащил из меня ту проклятую пулю… — Она замолчала, и ее пальцы, невесомо и осторожно, едва касаясь кожи, провели по шраму на его брови. Прикосновение было прохладным и послало волну мурашек по его спине. — Да погляжу, ты тоже пострадал.
От этого прикосновения и от этого тона, полного показного сочувствия, внутри Варгаса что-то болезненно сжалось. Он мягко, но решительно взял ее руки за запястья, чувствуя, как быстро бьется ее пульс под тонкой кожей, и убрал их со своих плеч.
— Элана, хватит притворства, — его голос прозвучал глухо, с плохо скрываемым напряжением. — Скажи, зачем ты строишь этот спектакль? Эти взгляды, эти прикосновения? Мы никогда не были так близки, а тогда, в горах, это был мой долг как твоего товарища, и ничего более. Мой долг, который я не выполнил, раз ты оказалась под пулей.
— А может, я всегда мечтала, чтоб мы были чем-то большим? — она подалась вперед, и в ее глазах, обрамленных густыми ресницами, заплясали бесенята. Свет от свечей отразился в ее зрачках, превратив их в два крошечных озера жидкого золота. — Всё-таки я до сих пор храню тот цветок. Маленький, невзрачный горный эдельвейс, который ты так неумело и тайком вложил в мои рыжие косы, пока я спала на привале. Ты думал, я не поняла, что это был ты, а не ветер? — она тихо, мелодично рассмеялась, и этот смех отозвался в его душе и болью, и радостью одновременно. — Не стой столбом, Ромейн, давай потанцуем! А то так и проведём весь вечер, стоя и болтая о призраках прошлых дней. — Ее взгляд снова стал лукавым, она прищурилась, и от этих слов, от этого «Ромейн», произнесенного так просто, внутри у него все перевернулось. — Дорогой моему сердцу капрал, — она сделала акцент на слове «сердцу», слегка наклонив голову к плечу, — позволите ли вы мне позвать вас на танец?
Краска, жаркая и предательская, залила скулы Ромейна, поднимаясь от шеи к корням волос. Он почувствовал, как вспотели ладони. Чтобы скрыть смущение и сделать хоть что-то, он судорожно, дергаными движениями полез в тесный внутренний карман мундира, куда с таким трудом заталкивал маленькую, обтянутую черным бархатом коробочку.
— Вообще-то я хотел быть первым… — пробормотал он, наконец справившись с пуговицей и извлекая коробочку на свет. Он раскрыл ее, и на атласной подушечке тускло блеснули два простых, без излишеств, серебряных кольца.
— Ну полно тебе, Варгас! — Элана от неожиданности всплеснула руками и отступила на полшага назад. Ее щеки тоже тронул румянец, свежий и яркий, пробивающийся даже сквозь ее привычную маску невозмутимости. — Мы ещё не так знакомы!
— Дуреха, — он не смог сдержать широкой, открытой улыбки, первой за этот бесконечно долгий вечер, — это памятные кольца. Вот видишь: на одном написано «Варгас», а на другом — «Элана». Я заказал их у полкового ювелира… чтобы мы помнили. Чтобы помнили всё. И тот бой, и братьев Чэнь, и то, что мы выжили. Давай пойдём уже, а то первая всё-таки предложила.
Ему нужно было перевести дыхание, потому что сердце готово было выпрыгнуть из груди. Отвернувшись, он на секунду опустил глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами, с этой смесью неловкости, надежды и страха. Но в этот момент Элана, перестав быть снайпером и офицером и став просто женщиной, шагнула к нему, мягко, но настойчиво повернула его голову обратно, коснулась ладонями его горящих щек и поцеловала. Поцелуй был легким, невесомым, как прикосновение лепестка, но в нем была сконцентрирована вся невысказанная нежность, весь страх потери и вся радость этой неожиданной встречи. Вкус ее губ был чуть сладковатым от вина и отдавал чем-то неуловимо знакомым — ароматом тех самых горных цветов. Ошеломленный, замерший, он наконец выдохнул и, уже не думая о приличиях, бережно взял ее под руку, чувствуя сквозь тонкий шелк живое тепло ее тела. Он повел её в самый центр залы, под сияние огромной хрустальной люстры, которая свисала с потолка подобно гигантскому застывшему водопаду, преломляя свет тысяч свечей в миллионы крошечных радужных искр. Оркестр на хорах как раз заиграл медленный, тягучий вальс, и первые его аккорды, томные и мелодичные, разлились по залу. По залу, словно ветер по пшеничному полю, прокатился изумленный, полный пересудов гул: разодетая в пух и прах аристократия, забыв о веерах, лорнетах и напускных приличиях, с жадным любопытством следила за этой странной, не вписывающейся в рамки парой, чей танец — неуклюжий, но искренний — стал безмолвным, непреднамеренным символом торжества первой любви над условностями и смертью.
---
Шань-Ду, 1861 год. Ключевой оборонительный пункт на границе с Империей.
Спустя четыре года мир сжался до размеров этого дымящегося, искалеченного войной клочка земли. От былого великолепия крепости Шань-Ду, гордости Восточной Коалиции, остались лишь дымящиеся руины, остовы того, что раньше было стенами и бастионами. Густой, удушливый дым от разрывов тяжелых осадных орудий застилал небо, превратив солнечный полдень в серые, грязные сумерки. В воздухе стояла плотная, осязаемая взвесь из пыли, измельченного в муку камня и едкой, раздирающей горло гари. Она оседала на языке кисло-металлическим привкусом, забивала ноздри, выжимая из глаз слезы, и покрывала все вокруг — лица, оружие, бинты на ранах — толстым слоем серого савана. Земля под ногами беспрестанно, мелко дрожала, как в лихорадке, от глухих, утробных ударов вражеской артиллерии, которая методично перепахивала внутренний двор крепости. К этим басовитым, низким нотам взрывов примешивался непрекращающийся, резкий, как бич, свист осколков, дробный стук пуль, вспарывающих мешки с песком, и крики. Крики агонии, боли, команды и проклятия — все это сливалось в чудовищную, оглушающую какофонию войны.
В полуразрушенном каземате, где единственным источником света служили всполохи близких разрывов, пробивающиеся сквозь узкую, похожую на рану бойницу, стоял генерал Юнас. Его мундир, когда-то, должно быть, щегольской, теперь был изорван, покрыт пятнами крови — чужой и своей — и пылью. Лицо, перепачканное сажей, с глубокими тенями под воспаленными от бессонницы глазами, выражало крайнюю степень напряжения и усталости.
— Майор Варгас, придите уже наконец в себя! — его голос, сорванный до хрипоты, был подобен грому, на мгновение перекрывшему даже звуки боя. Он тряс за плечи высокую, пошатывающуюся фигуру. — Вы единственный офицер, кроме меня, оставшийся в строю после артподготовки! Слышите меня?! Все капитаны, все лейтенанты — мертвы или ранены! Реорганизуйте оборону на левом фланге, поднимите людей из укрытий, займите брешь в восточной стене, а я свяжусь с главнокомандующей Тай Сы! — Он кивнул в угол, где под завалом из камней был погребен полевой телеграф, чудом уцелевший после прямого попадания. — Без подкрепления мы не продержимся и часа! Мы — последний щит перед вторжением во внутренние регионы!
Варгас, всё ещё оглушённый близким разрывом снаряда, чувствовал, как в голове стоит непрекращающийся пронзительный звон, переходящий в ватную, вязкую тишину. Мир перед глазами плыл, двоился и терял четкие очертания. Он с трудом сфокусировал взгляд на генерале, увидел его искаженное яростью и отчаянием лицо, увидел, как шевелятся его губы, но слова доходили с запозданием, словно сквозь толщу воды. Он понимал, что от него требуется немыслимое — вдохнуть порядок в этот хаос, превратить толпу насмерть перепуганных, контуженных людей обратно в боеспособное подразделение. Он кивнул, медленно, тяжело, чувствуя, как мышцы шеи отзываются тупой болью.
— Используйте выживших из роты «Серые Волки», — продолжал кричать генерал, указывая на тяжелую, обитую железом дверь, ведущую в соседний отсек. — Кайл Ренард уже там, ждет вас. На всё про всё — тридцать минут, майор! Потом имперцы пойдут на новый штурм. Вперёд!
За дверью, в полумраке, освещаемом лишь коптящими масляными лампами, его ждали остатки элитного подразделения. Это были уже не те бравые солдаты в щегольских серых мундирах, что маршировали на парадах. Это были тени людей, с запавшими, изможденными лицами, в пропитанной кровью и грязью одежде, но их глаза — воспаленные, красные, — горели мрачной, непоколебимой решимостью. Их командир, Кайл Ренард, высокий и тощий, как жердь, с перевязанной наспех головой, подошел к Варгасу, молча отдал честь и протянул ему заряженный карабин. Сталь была холодной и надежной, тяжесть оружия привычно легла в ладонь, возвращая ощущение реальности, прогоняя вязкую пелену шока.
А теперь небольшое отступление, чтобы ваше представление о мире стало немного больше, чтобы вы смогли ощутить масштаб той катастрофы, что разворачивается у стен этой истекающей кровью крепости. В этом мире, хоть ещё неизвестно что до конца и как, но там, где мы сейчас находимся, всем заправляет Империя Эль-Рей — колосс на глиняных ногах. Столица её, Сан-Соларио, — город, чье название на местном языке олицетворяет солнце. Ту великую звезду, что освещает всю планету, даруя жизнь и тепло. Но здесь, под сенью имперского орла, не так светло, как может показаться с первого взгляда. Империя погрязла в коррупции, подобно тому, как гигантский корабль обрастает ракушками, замедляющими его ход. Лобби имперского сената, движимое лишь жаждой наживы и власти, тайно поддержало повстанцев, преследуя свои грязные цели. Этот циничный расчет привел к тому, что началось второе восстание Восточной Коалиции — грандиозный пожар, который вылился в отделение огромного, богатого ресурсами участка земли от Империи. Сейчас идет война, грязная, жестокая и беспощадная, какая бывает только между бывшими братьями. И сейчас элитные войска Империи, прорвавшие линию фронта, застопорились у Крепости Шань-Ду — этой несокрушимой скалы, защищающей сердце Восточной Коалиции, все её внутренние, ещё не тронутые войной регионы, от вторжения. И пока бьется пульс хотя бы одного её защитника, пока в перекрестье прицела горит огонь надежды, вторжение не пройдет.
Глава 1: Шань-Ду
— Ну что, встречай, мятежный соларианец, — голос лидера Серых Волков прорезал густой, пропитанный пылью воздух каземата, словно лезвие ножа вспарывает грубую холстину. Кайл Ренард стоял, небрежно прислонившись плечом к обугленной, иссеченной осколками деревянной балке, которая чудом ещё держала на себе остатки каменного свода. В неверном, дрожащем свете единственной коптящей масляной лампы, подвешенной на кривом гвозде, его лицо казалось высеченным из грубого, пористого камня — резкие тени залегли под скулами, в глубоких глазницах, придавая ему сходство с хищной птицей. Губы его искривила привычная насмешливая ухмылка, но в глубине глаз, воспаленных от пороховой гари и многодневной бессонницы, не было и тени веселья — лишь холодная, застарелая неприязнь, смешанная со смертельной усталостью. Складки его серого, изодранного в клочья мундира топорщились на локтях и плечах, открывая взгляду грязные бинты, наскоро намотанные поверх глубоких ссадин. От него пахло кровью, оружейным маслом и тем особым, кисловатым запахом, который появляется у человека, неделями не покидавшего поле боя.
— А я как погляжу, даже в такой ситуации вы продолжаете сохранять позитивный настрой, — ответил майор Варгас, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и твёрдо, несмотря на то, что в голове всё ещё гудело после близкого разрыва, а перед глазами время от времени плыли мутные разноцветные пятна. Он обвел взглядом помещение, выхватывая из полумрака фигуры «Серых Волков» — те сидели и лежали прямо на каменном, засыпанном битым кирпичом полу, привалившись спинами к стенам, сжимая в руках видавшие виды карабины с почерневшими от копоти стволами. Их лица, измождённые и серые от каменной пыли, были обращены к нему, и в каждом взгляде читался один и тот же немой вопрос, смешанный с мрачной, обречённой решимостью. — Кайл, твои люди… — Ромейн на мгновение запнулся, чувствуя, как сухота в горле мешает говорить, как каждое слово царапает гортань, словно наждак. Он сглотнул вязкую, горьковатую слюну и продолжил уже тверже: — И ты сам — поднимайтесь в доты и начинайте ответный огонь! Все, кто может держать оружие, — на амбразуры. Если не вы, то мы тут все поляжем, и враг войдет в центральные регионы, не встретив больше ни единого препятствия… — Произнеся этот долгий, сбивчивый монолог, больше похожий на мольбу, чем на приказ, майор вдруг остановился на полуслове, оборвав сам себя. Тишина, наступившая после его слов, показалась ему оглушительной, почти физически давящей на барабанные перепонки. Смущённый неожиданной, странной реакцией Ренарда, который смотрел на него, не мигая, чуть склонив голову набок, словно энтомолог, изучающий редкий вид насекомого, Варгас опешил. Он почувствовал, как внутри зарождается неприятный холодок неуверенности, как начинают предательски подрагивать пальцы левой руки, той самой, которой он когда-то вытаскивал пулю из плеча Эланы.
— Ха-ха-ха! — смех Кайла прозвучал резко и неожиданно, подобно сухому треску ломающихся веток под ногами. Это был смех без тени радости, горький и надтреснутый, эхом отразившийся от закопченных, влажных стен каземата. — И вот опять нас посылают на передок. Что, небось, надеешься, что мы там подохнем наконец? «Серые Волки», элитный пушечный корм, который не жалко бросить в самое пекло, чтобы прикрыть отступление «настоящих» солдат? — Он медленно, почти театрально убрал с лица грязную, заскорузлую от грязи и запёкшейся крови руку, которой до этого потирал подбородок. И в этот момент Кайл меняется в лице. Его ухмылка, кривая и циничная, медленно, словно осенний лист, сходит на нет, обнажая под собой нечто иное — глубокую, застарелую рану, обиду, которую он носил в себе долгие годы. Скулы его заострились, глаза потухли, и на Варгаса взглянул не дерзкий командир отчаянных головорезов, а смертельно уставший человек, за плечами которого была лишь череда бесконечных, кровавых битв, в которых его людей всегда бросали на самые гибельные участки. — Задача принята, — произнёс он сухо и официально, отчеканивая каждое слово, как на плацу. Лидер Серых Волков медленно, с подчёркнутой чёткостью, словно делая огромное одолжение, отдаёт честь, приложив грязную ладонь к виску. Он не прикрывал своё недовольство, нет — напротив, выставлял его напоказ, как знамя. Недовольство тем, что им, потомственным воинами Востока, командует соларианец, выходец из той самой Империи, что сейчас методично стирала их крепость с лица земли.
---
Шань-Ду. 19:13.
Время замедлилось, растянулось в вязкую, бесконечную субстанцию, измеряемую лишь промежутками между разрывами снарядов. И вновь обстрел. Тяжелые имперские гаубицы, укрытые где-то за дальними холмами, плевались огнём и чугуном, и каждый новый залп заставлял землю содрогаться в конвульсиях, словно гигантское раненое животное. В голове майора Варгаса эхом отдавался тот самый, до боли знакомый шум — пронзительный свист подлетающего снаряда, переходящий в оглушительный грохот разрыва, а после — ватная, звенящая тишина, сквозь которую пробиваются лишь крики. Этот шум он слышал уже не в первый раз, и с каждым разом он всё глубже впечатывался в память, становясь частью его самого. Пока он, пригибаясь и перебегая от одной груды обломков к другой, направлялся по извилистым, полуразрушенным коридорам в подземный госпиталь, чтобы поднять оставшихся солдат на последний бой в призрачной надежде, что это отсрочит падение крепости хотя бы на несколько часов, Кайл и его люди уже были наверху. С мрачной, обречённой решимостью они поднялись по осыпающимся, заваленным битым кирпичом ступеням на амбразуры и, заняв позиции среди мешков с песком, из которых сочился мелкий песок, начали вести беглый огонь. Сухие, отрывистые щелчки их карабинов вплелись в общую какофонию боя новой, злой и решительной нотой.
Наступавшие штурмовики Империи, закованные в тёмную, блестящую под лучами прожекторов броню, уже предвкушали лёгкую победу, замешкались. Они шли в полный рост, уверенные, что последний, особенно яростный артобстрел, превративший северную стену в груду дымящихся обломков, свёл на нет всё организованное сопротивление. Их командиры, молодые и самоуверенные аристократы в начищенных, сверкающих золотым шитьём кирасах, уже видели себя героями, получающими ордена из рук самого императора. На этом их и подловили. «Серые Волки», мастера внезапных, хлёстких ударов, открыли шквальный, точный огонь с такого расстояния, что промахнуться было невозможно. Пули находили стыки между пластинами доспехов, пробивали визоры шлемов, калечили и убивали. В этот первый, захлебнувшийся в собственной крови штурм погибло как минимум семьдесят три штурмовика, и их боевой порыв захлебнулся, разбился о стену неожиданного, яростного сопротивления. Уцелевшие, охваченные паникой, отступили обратно в укрытия, под защиту своих осадных машин, оставляя на изрытом воронками поле боя только трупы и стоны раненых.
Тем временем майор Варгас, идя по длинному, слабо освещённому аварийными лампами подземному коридору, ведущему к лазарету, почувствовал, как его нос пробил резкий, тяжёлый металлический запах, разъедавший ноздри и оседавший на языке мерзким, сладковато-солёным привкусом. Это был запах свежей, только что пролитой крови, смешанный с вонью карболки, гниющих бинтов и немытых, страдающих человеческих тел. И это было немудрено: девяносто процентов гарнизона, этих героических защитников, державшихся сто двадцать дней, были ранены или контужены, не говоря уже о тех, кто больше не увидит солнечного света. Тех, кто лежал сейчас, укрытый с головой окровавленной шинелью, в ледяных подвалах крепости, дожидаясь своего последнего упокоения в братской могиле. Если хоть кто-нибудь из тех, кто ещё находился в этом импровизированном госпитале, смог бы подняться на бой, взять в руки оружие и встать в строй, для Варгаса это был бы уже успех. Это было бы чудо, сравнимое с победой.
Зайдя в комнату, отданную под госпиталь — огромный сводчатый подвал, где раньше, должно быть, хранили бочки с вином и солонину, — его взгляду предстала ужасная, душераздирающая картина. Десятки коек, сколоченных из грубых, неструганых досок, стояли неровными рядами, и почти на каждой из них лежал, или, вернее, был распростёрт, человек. Воздух здесь был спёртым, влажным и невероятно тяжёлым, пропитанным страданием. Слышался постоянный, монотонный звук — тихие, сдавленные стоны, надрывный, булькающий кашель разорванных лёгких, чьё-то бессвязное, лихорадочное бормотание. Повстанцы, защищавшие эту крепость долгих, бесконечных сто двадцать дней, были не в состоянии даже говорить. Их иссушенные жаждой губы потрескались и кровоточили, глаза глубоко запали, а кожа приобрела землистый, серый оттенок. Истощённые до последней степени, с туго перебинтованными конечностями, наспех зашитыми ранами, которые продолжали сочиться сукровицей, они нуждались только в одном — в покое. В глубоком, целительном сне без сновидений, чтобы хоть на краткий миг забыть о пережитом кошмаре. Но майор пришёл, чтобы нарушить этот хрупкий, болезненный покой.
— Солдаты! — его голос, усиленный акустикой подвала, разнёсся под сводами, заставив ближайших раненых вздрогнуть и открыть глаза. Он видел, как на него, прищурившись в полумраке, обращают внимание те, кто ещё в сознании и способен слышать, те, кто не провалился в блаженное забытьё. Их взгляды, полные боли, тоски и какой-то затаённой надежды, скрестились на нём, и он почувствовал огромную, почти неподъёмную тяжесть ответственности за каждую из этих загубленных, искалеченных войной душ. Варгас глубоко вздохнул, собирая всю свою волю в кулак, и продолжил: — Сыны Востока! Те, кто не отступил в час нужды и защитил наш край просторов и терриконов! — слова его звучали громко и отчётливо, падая в эту гнетущую тишину подобно каплям раскалённого свинца. — Я понимаю: многих из вас ждут дома с победой, но не каждому суждено вернуться. Ваши жёны, ваши дети, ваши старики-родители — они молятся за вас сейчас, они надеются на вас. Если вы хотите увидеть лица любимых, если хотите ещё хоть раз вдохнуть воздух родных полей — встаньте со мной бок о бок, как мы это делали раньше! Возьмите ружья в руки и убейте побольше этих мразей, что решили прийти к нам и разрушить всё, что мы любим! За единый Восток! За свободу! — Варгас остановился, переводя дыхание. В наступившей тишине был слышен лишь стук его собственного сердца, гулко отдающийся в ушах.
Люди, которые лежали без движения, начали шевелиться. Сначала медленно, неуверенно, словно не веря в собственные силы. Один, скрипя зубами от боли, сел на койке и спустил босые, замотанные бинтами ноги на холодный каменный пол. Второй, опираясь на локоть, потянулся за костылём. Третий, с рукой на перевязи, с трудом поднялся, пошатываясь, и с вызовом посмотрел на майора. Они вставали один за другим, превозмогая боль и слабость, и отдавали честь — кто-то чётко, по уставу, кто-то лишь неуверенно коснувшись пальцами виска. Это было похоже на воскрешение из мёртвых. С каждым его словом, с каждым этим жестом, в подвале, казалось, становилось светлее, а воздух — чище. Как только все, кто мог физически подняться, встали в неровный, шатающийся строй, майор, выдержав долгую, многозначительную паузу, во время которой он обвёл взглядом каждого из этих героев, продолжил, и голос его дрогнул от переполнявших его чувств:
— Так что… вы готовы продолжить нашу битву? — С улыбкой, полной гордости и скорби, произнёс Варгас.
Солдаты — все в бинтах, сквозь которые проступали свежие кровавые подтёки, все с серыми, измождёнными лицами, на которых жили и горели лишь глаза — один за другим, сначала неуверенно, а потом всё громче и громче, начали кричать старый боевой клич повстанцев Востока. Их голоса, хриплые и надтреснутые, но полные неукротимой, яростной воли, слились в единый мощный порыв, который, казалось, сотряс древние стены крепости и донёсся до самого неба:
— За нас! За нас! ЗА НАС!
---
Шань-Ду. 19:30.
Времени на раздумья больше не было. Майор Варгас, во главе этой странной процессии — сотни раненых, хромающих, перевязанных солдат, многие из которых едва держались на ногах и опирались друг на друга, — быстрым, решительным шагом направился на помощь Серым Волкам. Цокот их сапог и костылей по каменным коридорам смешивался со стонами и хриплым дыханием, создавая мрачный, но полный решимости ритм. Как только все они, задыхаясь и кашляя, подступили к амбразурам и заняли места рядом с людьми Кайла, вглядываясь в мутную, пронизанную всполохами выстрелов тьму за стенами, Варгас, взобравшись на груду битого кирпича, отдал приказ о начале беглого огня. Времени на пристрелку не было. Так как патронов, благодаря предусмотрительности Юнаса, было ещё достаточно, солдаты, что есть мочи, вскинув винтовки к плечам, принялись стрелять в ночную пустоту. Вспышки выстрелов на мгновение выхватывали из кромешного мрака их напряжённые, перекошенные яростью лица, покрытые сажей и потом. Стреляли все — и те, кто мог стоять, и те, кто вёл огонь, опираясь на мешки с песком, и даже те, кто лежал, но мог нажимать на спусковой крючок. Звук пальбы был оглушительным, грохот сотен выстрелов сливался в единый, протяжный, утробный рык, заглушавший даже крики командиров.
Добрую половину ночи велась эта непрерывная, самоубийственная стрельба. Вражеские снайперы, опытные и терпеливые убийцы, засевшие где-то на скальных выступах, метко, выстрел за выстрелом, выцеливали одного защитника за другим. Их пули с мерзким, чавкающим звуком впивались в незащищённые головы и плечи, и так раненых солдат становилось всё больше. Падая, они уступали место другим, и те, перешагивая через тела павших товарищей, молча брались за оружие. Как только первые, ещё бледные и холодные лучи солнца начали свой медленный, неумолимый восход над израненной, дымящейся землёй, окрашивая облака дыма в жуткие багрово-розовые тона, майор приказал прекратить стрельбу и отойти от амбразур. Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь стонами. Варгас понимал, что промедление подобно смерти. Ему катастрофически не хватало информации об обстановке на поле боя. Что происходит у южных ворот? Живы ли ещё люди в западном бастионе? Долго мешкать нельзя было — он побежал, расталкивая обессилевших солдат, которые прямо на ходу проваливались в тяжёлый сон, спотыкаясь о тела и обломки. Его целью был Кайл: ведь только его Серые Волки были непревзойдёнными мастерами ночной разведки, а он, как их лидер, с его невероятным чутьём и сохранившимся биноклем, мог быть чертовски полезен.
— Не меня ли ищешь, Варгас? — с неизменной насмешкой, которая теперь, впрочем, звучала скорее как ритуальная формальность, окликнул майора Кайл. Он сидел на корточках в тени полуразрушенной стены, привалившись спиной к холодному камню, и задумчиво вертел в руках плоскую флягу, из которой, судя по всему, давно уже ничего не вытекало.
— Хватит! Сейчас не до шуток, Ренард, — оборвал его Варгас, тяжело дыша и чувствуя, как бешено колотится сердце. — Если у Юнаса не получилось связаться со ставкой, если его телеграф мёртв, наши дни сочтены. Поднимись на сигнальную вышку и осмотрись — ведь только у тебя есть бинокль. Мне нужно знать, где они концентрируют силы для решающего удара.
И в этот самый момент, когда последнее слово сорвалось с его губ, над крепостью раздался новый, ни на что не похожий звук. Низкий, вибрирующий, механический жужжащий звук, который, казалось, проникал не в уши, а прямо в кости, в самый мозг. Этот звук, многократно усиленный, отдавался эхом в долине, отражался от скал, заполняя собой всё пространство. Подняв голову вверх, туда, где только что всходило солнце, майор Варгас увидел то, от чего кровь застыла в его жилах. Медленно, величественно, разрезая клубы дыма, словно акула, всплывающая из глубины, в небо вползал монструозный флагман-дирижабль.
---
Шань-Ду, 05:47.
Монструозный силуэт дирижабля, словно порождение древних кошмаров, неумолимо заслонил первые, робкие лучи солнца, отбрасывая ледяную, могильную тень, которая накрыла собой всю крепость и значительную часть изрытой воронками равнины. Мир вокруг словно померк, погрузившись в зловещий искусственный сумрак, в котором краски поблекли, а звуки стали глуше. Его обшивка, натянутая на гигантский, обтекаемый каркас, была покрыта блестящими чёрными шевронами Имперского Легиона — символом безжалостной, неумолимой военной машины, которая перемалывала целые народы. Сейчас эта обшивка блестела в первых лучах солнца, как хитиновая броня гигантского, отвратительного жука, выползшего из бездны. Снизу, из стальных распахнутых чрев его десантных отсеков, уже опускались десятки толстых, смазанных маслом тросов с прикреплёнными к ним увесистыми десантными капсулами, похожими на металлические гробы. Новые волны штурмовиков, лучших из лучших, ждали своего часа, чтобы обрушиться на умирающую крепость и поставить в этой бойне точку. Варгас почувствовал, как от ужаса сжимается горло, как внутри всё холодеет, а руки начинают предательски дрожать. Они держались долгие, мучительные месяцы, истязая врага, но против этого стального чудовища у них не было ни зенитных орудий, ни надежды на спасение. Только мужество и смерть.
— Бинокль тебе не понадобится, — голос Кайла, лишённый теперь и тени насмешки, прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Он с омерзением, словно тот жёг ему руки, швырнул дорогую оптику в грязь, в месиво из пыли, щебня и запёкшейся крови, и та, жалобно звякнув разбитыми линзами, покатилась под ноги. Его голос, всегда полный издёвки, сарказма и какого-то отчаянного веселья, теперь звучал плоско, как хорошо заточенный клинок, и не выражал ровным счётом ничего. — Это «Гроза Пустошей». Флагманский дирижабль адмирала фон Штрассера. Я слышал о нём… ещё до войны. Они тащат на борту не только пехоту, но и тяжёлые орудия, способные крушить форты. Через час, может, меньше, когда они закончат разгрузку, от крепости останутся лишь руины и пепел.
Варгас резко повернулся к нему, стиснув зубы с такой силой, что на скулах заиграли желваки, а в челюсти запульсировала острая боль. — Значит, это ещё не конец. Выведи своих «Волков». Пусть проберутся по старому водостоку, что ведёт к подножию скалы. Пусть подожгут тросы, пока капсулы не отцепились. Если десант задержится, у нас будет шанс перегруппироваться.
— Суицид, — Кайл медленно, с хрустом в суставах, поднялся и скрестил руки на груди, глядя на Варгаса снизу вверх с каким-то новым выражением — не презрения, но мрачного, обречённого уважения. — Чистой воды самоубийство. Но, может, ты прав… Лучше сгореть в огне, как подобает волкам, чем гнить в сырой земле или, того хуже, сдаться на милость этих мясников.
Где-то внизу, у подножия стен, на изрытой воронками равнине, с новой силой загрохотали взрывы — Империя, словно приветствуя свой флагман, начала яростную артподготовку, стремясь окончательно деморализовать защитников. Земля ходила ходуном. Варгас, не слушая больше ни Кайла, ни грохочущего вокруг ада, рванул к казармам, на бегу крича солдатам прятаться в укрытия, прижиматься к земле, укрываться за остатками стен. Но они уже не реагировали на его слова. Сотня тех самых израненных людей, которых он поднял из госпиталя, с бинтами, пропитанными засохшей, побуревшей кровью и свежей, ещё алой сукровицей, молча, как заворожённые, смотрела в небо. На их лицах не было страха — только странная, пугающая отрешённость. Кто-то, сначала тихо и неуверенно, а потом всё громче, начал напевать «Марш пустошей» — старую, ещё с первой войны за независимость, хриплую, надтреснутую песню, которая была гимном обречённых. Его голос, слабый и больной, тут же был подхвачен десятками других глоток, и вскоре над разрушенной крепостью, перекрывая грохот взрывов, поплыла эта мрачная, величественная мелодия, звучавшая как последняя молитва перед смертью.
Капсулы коснулись земли, подняв тучи пыли. С металлическим лязгом и шипением гидравлики раскрылись бронированные шлюзы, и оттуда, словно саранча, хлынули фигуры в блестящих, чёрных, как обсидиан, шлемах с узкими прорезями для глаз. Их движения были отточены и механистичны. Это была Элита Империи — те самые безжалостные солдаты, что выжигали мятежные города дотла, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков.
— За мной! — Варгас, перекрывая своим криком гул боя, выхватил из ножен саблю — древний, передававшийся в его семье из поколения в поколение клинок с изящной гравировкой «За Восток», выведенной вдоль всего лезвия. Сталь, казалось, сама рвалась в бой, впитывая солнечный свет. Его голос, полный ярости и решимости, прорезал воздух: — Покуда дышим — бьёмся!
Они бросились вперёд, в контратаку, смешавшись с Серыми Волками, которые, словно призраки, вынырнули из своих укрытий. Это была не атака — это был отчаянный, последний бросок обречённых, которые решили дорого продать свои жизни. Кайл, стреляя на ходу из карабина от бедра, орал что-то непристойное, матеря имперцев, их матерей и их адмирала, но его старая, волчья ухмылка, наконец, вернулась на своё место. Пустошь огласилась рёвом тяжёлых орудий, треском пулемётных очередей и звоном стали. Гранаты рвались, разбрасывая осколки и комья земли.
А потом, сквозь пелену едкого дыма, Варгас увидел его — ослепительно сияющий в лучах восходящего солнца золотой штандарт Имперского адмирала, гордо реющий на корме дирижабля. Там, в этой бронированной, парящей в небесах крепости, сидел тот, кто обрёк Шань-Ду и всех её защитников на гибель.
— Нет, — прошептал майор одними губами, и в этот миг его осенила мысль, яркая, как вспышка магния. — Это не конец. Это шанс.
Он схватил Кайла за плечо с такой силой, что тот поморщился от боли.
— Твои люди ещё могут подняться на вышку, ту, что у восточного бастиона?
— Если прикажешь — взлетят к чёрту на рога, хоть на небеса, хоть в ад, — прохрипел Кайл, перезаряжая карабин. Его глаза, красные от лопнувших сосудов, впились в Варгаса с напряжённым вниманием.
— Тогда слушай… — Варгас, понизив голос до шёпота, начал быстро, сбивчиво излагать свой безумный, самоубийственный план, родившийся в глубине отчаяния.
Над крепостью, в густых, маслянистых клубах чёрного дыма, завыли сирены, установленные на имперских штурмовых машинах. Их протяжный, леденящий душу вой был сигналом к началу генерального наступления. Империя не знала, просчиталась в своих холодных стратегических расчётах, что в Шань-Ду осталось не сто отчаянных, сломленных духом людей. Там, в этих дымящихся руинах, стояли насмерть сто фурий, сто демонов мести, у которых не было пути назад. И каждая из них готова была вцепиться в глотку врага зубами и утащить его с собой в преисподнюю.
---
Шань-Ду. 05:56.
Если бы всё осталось так, если бы ход этой кровавой битвы зависел только от их оружия, их воли и их ярости, они бы точно, неизбежно погибли все до единого в ближайшие полчаса. Но в тот самый момент, когда все, кто мог держать оружие, воспряли духом и, охваченные мрачной, восторженной эйфорией последнего боя, готовы были отдать свои жизни, реальность снова треснула, раскололась, явив новое чудо. Завыл протяжный, низкий, рокочущий гудок, от которого завибрировали камни, воздух и, казалось, сама кровь в жилах. Этот звук, мощный и глубокий, шёл со стороны восточных гор и был подобен трубному гласу архангела. Будто сама земля, уставшая от бесконечной бойни, застонала, возвещая о переменах. Звук перекрывал гул дирижаблей Империи, заставляя их капитанов встревоженно переглядываться.
Варгас замер, опустив саблю и не веря собственным глазам. Из-за скалистого, изрезанного ущельями хребта, разрывая в клочья низкие, тяжёлые облака, выползал исполинский силуэт, от которого перехватило дыхание и сладко защемило в груди. «Непреклонный» — легендарный флагман Повстанческого флота, о котором они только слышали в редких, полных надежды радиограммах. Это был настоящий стальной левиафан, колосс, с палубами, усеянными бесчисленными стволами зенитных орудий и скорострельных пушек. Его могучий корпус, покрытый бесчисленными шрамами и заплатками от прошлых битв, дымился в лучах восходящего солнца — из множества пробоин в броне шёл лёгкий пар. Он выглядел не как новенькая игрушка, а как закалённый в сотнях схваток воин, и его появление было подобно явлению разгневанного титана. А за ним, заполняя собой весь горизонт, величественно и неотвратимо плыли десятки других кораблей: от юрких, похожих на стаю металлических стрекоз гравициклов, которые проносились над землёй с пронзительным свистом, до тяжёлых крейсеров с ревущими, изрыгающими синее пламя двигателями. На их бронированных, ощетинившихся орудиями бортах алели огромные флаги Восточной Коалиции — чёрный дракон на кроваво-красном фоне, символ их борьбы и их свободы.
— Юнас… Смог… Всё-таки смог, старый чёрт… — выдохнул Варгас, чувствуя, как дрожь — теперь уже не страха, а невероятного, ошеломляющего облегчения — пробежала по всей его спине, от затылка до самых пят. Его ноги вдруг стали ватными, и ему пришлось опереться на обломок стены, чтобы не упасть.
С мостика «Непреклонного», словно разгоняя последние тени ночи, ударили мощные прожектора. Их ослепительные, голубовато-белые лучи хищно заскользили по земле, безжалостно выхватывая из темноты и дыма позиции имперских штурмовиков, их капсулы и осадные орудия. И тогда грянули залпы. Воздух вздрогнул и, казалось, раскололся от чудовищного рёва тяжёлых орудий флагмана. Синие и ослепительно-белые сполохи прошивали небо во всех направлениях, как гневные молнии. Зенитные снаряды, словно огненные бичи, хлестали по десантным капсулам, разрывая их в клочья, превращая элитных штурмовиков в пепел и мелкую взвесь ещё до того, как они касались земли.
На верхней, открытой всем ветрам палубе флагмана, в окружении адъютантов, склонившихся над планшетами с картами, стояла она — Тай Сы. Ветер трепал её длинный, чёрный, как вороново крыло, плащ, который развевался за её спиной, подобно боевому знамени. Её лицо, холодное, бесстрастное, словно высеченное из бледного мрамора, было обращено к крепости Шань-Ду. Даже с такого огромного расстояния, даже сквозь завесу дыма и огня, Варгасу казалось, что он чувствует на себе её пронзительный, всёвидящий взгляд. Он видел, как её рука, облачённая в чёрную перчатку, медленно и неумолимо, словно лезвие гильотины, резко опустилась вниз — сигнал к началу полномасштабной атаки.
— Это… Это же весь флот Коалиции! — Кайл, забыв о своей всегдашней невозмутимости, присвистнул, и этот звук был полон неподдельного, детского изумления. Он, впервые за долгие месяцы, потерял дар речи, лишь беззвучно открывал и закрывал рот. — Они сняли эскадры с фронта у Перевала Душ… Это же безумие! Они оголили центральное направление…
— Чтобы спасти нас, — твёрдо закончил за него майор и обернулся к своим солдатам. Те, кто минуту назад, распевая «Марш пустошей», готовился к неминуемой смерти, теперь смотрели в небо с немым, священным восторгом. Их лица, серые от усталости и копоти, осветились новым светом. Кто-то смеялся, не в силах сдержать рвущиеся из груди рыдания. Кто-то, закрыв глаза, истово крестился, прижимая к груди маленькие, истёртые до дыр медальоны с портретами любимых, в чьё спасение они уже перестали верить.
— Всем в укрытия! Ложись! — закричал Варгас, пытаясь перекрыть нарастающий грохот, но его голос потонул в оглушительном рёве орудий. «Непреклонный», заняв позицию, начал массированную бомбардировку вражеских порядков. Тяжёлые фугасные снаряды перепахивали землю, вздымая в небо гигантские фонтаны из дыма и огня. Гравициклы, юркие и смертоносные, пикировали к самой земле, словно соколы, и высаживали свежий десант прямо в тыл наступающим имперцам, сея панику и смерть. Взрывы слились в сплошной, непрекращающийся адский рёв, в котором тонули все остальные звуки. А над Шань-Ду, будто насмехаясь над врагом, неторопливо проплыл крошечный, нелепый аэростат с прикреплённым к нему огромным рупором громкоговорителя. Из него, многократно усиленное, на всю округу неслось:
«Защитники крепости! Держитесь! Ваш жертвенный огонь, ваша стойкость стали маяком для всего Востока! Мы — ваше пламя! Мы — ваш щит! Держитесь, братья и сёстры!»
Кайл, чьи глаза сейчас горели фанатичным огнём, схватил Варгаса за плечо и развернул, показывая на запад, туда, где за невысокой грядой холмов начиналась Великая Пустошь. Там, на горизонте, клубилась и росла гигантская чёрная туча, закрывающая полнеба. Это была не гроза — это поднятые двигателями флота пыльные бури скрывали подход тяжёлой наземной техники Коалиции. Тысячи танков и бронетранспортёров шли на выручку.
— Ты понял? — голос Кайла дрогнул, срываясь на крик восторга. — Они не просто спасают нас от гибели… Это не спасательная операция! Они начинают полномасштабную контратаку! Центральный регион не падёт! Мы выстоим!
Майор опустил взгляд на свои руки, покрытые запёкшейся, побуревшей кровью — своей и чужой, — на ладони, стёртые в мозоли от сабли и карабина. Потом снова посмотрел вверх — на «Непреклонный», который теперь казался несокрушимой стальной горой, заслонившей саму смерть.
— Тогда нам не время умирать, — с этими словами он высоко поднял свою саблю, и её старый, видавший виды клинок, очистившись от крови, поймал яркий солнечный луч и вспыхнул ослепительным золотом. — Вперёд, воины Востока! Пока они бьют с неба — мы вышвырнем этих ублюдков с наших стен! В штыковую!
И они побежали. Это была атака призраков. Хромые, искалеченные, с перебинтованными головами, в пропитанных кровью мундирах, они бежали не за победой — они бежали вершить возмездие. Туда, где в рукопашной схватке, в дыму и огне, решалась судьба всей войны.
---
Шань-Ду. 07:00.
Бой закончился так же стремительно и неотвратимо, как и начался. С прибытием объединённого флота Коалиции и тысяч свежих, хорошо вооружённых солдат, которые, десантировавшись, немедленно вступили в наземную схватку бок о бок с израненными, но полными ярости защитниками крепости, чаша весов качнулась в другую сторону. Имперская армада, оказавшись под перекрёстным огнём с неба и земли, дрогнула и начала рассыпаться. Вражеская тяжёлая техника была уничтожена ещё на подступах. «Непреклонный», словно разъярённый титан, мстящий за павших, своим главным калибром безжалостно кромсал тяжёлые танки, превращая их в оплавленные, дымящиеся груды металла, которые тут же становились братскими могилами для своих экипажей. Уже через час уцелевшие солдаты Коалиции, закалённые этим адским огнём, прошедшие через горнило отчаяния и обретшие второе дыхание, начали собирать пленных — тех немногих счастливчиков, кому несказанно повезло выжить в этой чудовищной мясорубке. Перемазанные в саже и крови имперцы, ещё час назад бывшие элитой, теперь выглядели жалкими, потерянными и сломленными.
Генерал Юнас Ли, чьё лицо покрывала толстая корка из сажи, пота и грязи, а на виске запеклась кровь из неглубокой царапины, подозвал Варгаса усталым жестом. Он тяжело, всем телом, опирался на карабин, словно на трость, и было видно, что он держится из последних сил, на одном лишь чувстве исполненного долга. Его голос, хриплый и сорванный от бесконечных команд и криков, звучал теперь почти по-отечески, тепло и с какой-то грубоватой лаской:
— Крепись, сынок. Совсем скоро тебе предстоит познакомиться с ней. Главнокомандующая желает видеть тебя лично. Это большая честь.
Майор, вытирая рукавом кровь с рассечённой брови, попытался скрыть дрожь в руках. Мелкую, противную дрожь — смесь запредельной усталости и нервного потрясения. Главнокомандующая Тай Сы. Живая легенда, чьё имя имперские солдаты боялись произносить вслух, шептали со страхом у ночных костров, приписывая ей сверхъестественные способности. Человек, который за четыре года, из ничего, из разрозненных, деморализованных банд, сумел создать настоящую, дисциплинированную и победоносную армию.
— Но как я… с чего мне начать разговор? — начал было Варгас, чувствуя приступ неожиданной робости, но Юнас мягко перебил, ткнув скрюченным от ревматизма пальцем в небо, которое теперь, после битвы, было неестественно чистым и голубым:
— Смотри. Она сама идёт к тебе.
Свист разрезал воздух. Это был не тот пронзительный, смертоносный свист снаряда, к которому они привыкли, а мощный, низкий гул турбин. «Непреклонный», завершив операцию, медленно и величественно снижался. Он шёл низко, задевая крылом полуразрушенную, искореженную радиомачту — стальную, ажурную конструкцию, которая ещё дымилась после прямого попадания. Раздался душераздирающий скрежет рвущегося металла. Снопы ярких, как фейерверк, искр посыпались вниз, словно огненный, очищающий дождь, а тяжелые обломки старой зенитной установки, намертво вросшей в основание мачты, с гулким, утробным грохотом рухнули в пропасть, за стеной. Гигантский дирижабль, экипаж которого, казалось, вовсе не заметил этого небольшого разрушения, замедлил ход и мягко, почти невесомо приземлился на единственную уцелевшую, чудом сохранившуюся площадку, своими многотонными гусеницами раздавив в крошку остатки бетонных укреплений.
Первой, как только трап был спущен, сошла Тай Сы. Её длинный плащ, казалось, сотканный из самой ночи и развевающийся в такт её решительным шагам, заставил замереть всех, кто находился поблизости. Она двигалась сквозь дым и разрушения с грацией пантеры. Она остановилась перед генералом Юнасом, который, несмотря на усталость, вытянулся перед ней по стойке «смирно», и слегка, едва заметно склонила голову в приветствии:
— Ваш доклад о подвиге гарнизона уже в ставке, генерал. Благодаря вашей беспримерной стойкости, мы успели вовремя перебросить резервы к Перевалу Душ и предотвратить прорыв. — Её голос звучал ровно и холодно, как скольжение стали по льду, и в нём не было и тени торжества, лишь холодная, математическая констатация факта. — Но теперь ваша задача — жить. Мёртвые герои бесполезны для Востока. Мне нужны живые.
Юнас, стиснув зубы, так что на скулах заиграли желваки, отдал честь:
— Приказано — исполнено, главнокомандующая. Но если позволите… — Он шагнул в сторону, открывая ей вид на стоящего чуть поодаль, в окружении своих израненных солдат, Варгаса. — Это майор Ромейн Варгас. Тот самый офицер, что удержал северный сектор и организовал контратаку.
Тай Сы повернулась медленно, словно у неё было всё время мира. Её взгляд — острый, проницательный, — скользнул по его обожжённому, изодранному сюртуку, по разбитому лицу и остановился на простом серебряном кольце на его пальце, которое он в этот момент бессознательно крутил, вспоминая прошедший бал, танец и вкус того самого поцелуя.
— Майор. — Она сделала короткую, многозначительную паузу, и её рука в перчатке нырнула в глубокие складки плаща, извлекая на свет потрёпанный, залитый кровью полевой журнал. — Ваши записи о тактике имперцев, которые вы вели во время осады… неожиданно проницательны для человека, который, как мне докладывают, трое суток не спал и не ел.
Варгас попытался выпрямиться и принять подобающий случаю вид, но тело предательски дрожало, а перед глазами всё плыло:
— Главнокомандующая, я…
— Вы недооцениваете себя, майор, — она перебила его с лёгкой, едва заметной ноткой раздражения и бросила журнал своему адъютанту, который ловко поймал его на лету. — Завтра в ноль пятьсот вы должны быть в моей штаб-квартире, на борту этого корабля. Там мы решим, как лучше использовать ваш уникальный… опыт. Война входит в новую фазу, и нам нужны такие люди, как вы.
За её спиной, в клубах дыма и пара, вырывающегося из систем охлаждения «Непреклонного», началась разгрузка. И там, среди снующих повсюду техников и солдат, мелькнула знакомая фигура. Всполох рыжих, как пламя, волос, выбившихся из-под пилотского шлема, до боли знакомый тонкий шрам на левой брови… Сердце Варгаса пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что казалось, его услышат все вокруг. Он рванулся вперёд, не помня себя, но тут же путь ему преградил гвардеец в чёрной броне, выставив вперёд штык.
— Элана?! — его голос сорвался на отчаянный, полный боли и надежды крик, который эхом разнёсся по всей площадке.
Тай Сы, уже поставившая ногу на первую ступень трапа, на мгновение обернулась через плечо. Её холодное, бесстрастное лицо осветилось каким-то новым, непонятным выражением:
— Мёртвые не воскресают, майор. Это закон, на котором держится мир. Но иногда… — её взгляд на мгновение, всего лишь на долю секунды, смягчился, и в нём промелькнуло что-то похожее на глубоко спрятанное сочувствие, — они возвращаются к нам в другом обличии.
Могучие двигатели «Непреклонного» взревели, завихряя воздух и поднимая тучи пыли. Корабль начал медленно и величественно отрываться от земли, унося в небо и свою загадочную командующую, и мучительную, неразрешимую загадку. Тень флагмана медленно скользнула по руинам и исчезла в облаках, когда к тому месту, где стоял ошеломлённый Варгас, с характерным жужжащим свистом подлетел небольшой гравицикл — угловатая, хищная машина с матовой, побитой осколками бронёй и гудящими, излучающими бледно-синее свечение гравитационными двигателями. Пластины под его корпусом мерцали и вибрировали, искривляя воздух, словно поток горячего воздуха над раскалённым стеклом. Из открытого, откинутого вверх люка высунулся гвардеец в чёрном тактическом жилете и глухом шлеме с затемнённым визором, полностью скрывавшим его лицо.
— Майор Варгас! — его голос, искажённый динамиком, прозвучал сухо и отрывисто. — У меня приказ доставить вас на борт. Посадка через три минуты. Места только для вас и вашего эскорта. Прошу на борт, майор. Главнокомандующая не любит ждать.
Глава 2: Повстанцы
Внутри гравицикла царил особый, ни с чем не сравнимый микроклимат, сотканный из запахов и звуков, которые сами по себе рассказывали историю этой войны. Воздух, спёртый и неподвижный, был густо насыщен ароматами разогретого металла, впитавшегося в обшивку оружейного масла, и едва уловимым, кисловатым запахом пота — неизбежным спутником людей, неделями не снимающих амуницию. К этому букету примешивался резкий, химический запах озона, исходящий от работающих антигравитационных пластин, и тонкий, почти призрачный аромат дешёвого табака, который, казалось, навеки въелся в потёртую обивку кресел. Салон, тесный и сумрачный, освещался лишь холодным, пульсирующим голубоватым сиянием, исходящим из-под днища и пробивающимся сквозь щели в металлическом полу, да тусклыми аварийными лампами под потолком. Этот призрачный свет метался по стенам, выхватывая из темноты то сосредоточенное, покрытое шрамами лицо майора Варгаса, то расслабленную, полную скрытой издёвки физиономию Кайла Ренарда, то неподвижные, словно вырезанные из чёрного дерева, фигуры гвардейцев с их неизменными карабинами «ОС-М12».
Кайл Ренард, развалившись в своём кресле с грацией сытого, ленивого хищника, поправлял ремень с подсумками, и каждое его движение сопровождалось тихим, вкрадчивым позвякиванием металла. Проверив застёжки, он ехидно, с каким-то садистским удовольствием, щёлкнул языком — резкий, сухой звук, похожий на треск сломавшейся ветки под ногой, — и окинул взглядом сидевших напротив гвардейцев:
— Эскорт? Да вы, парни, даже стволы чистить не умеете! — его голос сочился презрением, смешанным с весельем. — Сейчас только видел на площадке, как вы в своего же командира чуть не выстрелили, когда этот ваш придурочный новобранец споткнулся о камень! Позорище, а не элита.
Гвардейцы, словно не слыша его, остались недвижимы. Лишь один, тот, что сидел ближе всех к люку и чей шлем с затемнённым визором делал его похожим на безликий механизм, медленнее, чем требовалось, провёл большим пальцем по предохранителю своего карабина. Сталь тускло блеснула в синем свете антигравов.
Варгас, не тратя времени на словесные пикировки, грубо, без тени уважения, втолкнул Кайла плечом дальше в салон, заставляя его споткнуться и рухнуть на свободное место рядом с четырьмя безмолвными гвардейцами. Их карабины «ОС-М12», грозное оружие, способное пробить лёгкую броню, висели на широких ремнях, перекинутых через плечо, а стволы были дисциплинированно направлены в пол, отражая холодный свет.
— Твой отряд остаётся, — голос майора прозвучал сухо, не терпящим возражений тоном, каким отдают приказы на плацу. Он и сам опустился в кресло, чувствуя, как ноют все мышцы, как гудят от усталости ноги. — Прикроют крепость, пока ремонтные бригады не восстановят стены и орудия. Без тебя они справятся.
— Крепость? — Кайл с наигранным недоумением переспросил, плюхаясь в кресло с такой силой, что старая, потёртая обивка жалобно скрипнула, а из швов полетела мелкая труха. Он с наслаждением вытянул длинные ноги в стоптанных сапогах, всем своим видом показывая, что происходящее его забавляет. — С тобой уж точно поинтересней, майор, — облизнулся Кайл, и в этом жесте было что-то откровенно животное. — А мои волчата без меня пока справятся. Они у меня ребята самостоятельные, не то что некоторые.
В этот самый момент гравицикл вздрогнул всем корпусом, издав низкий, вибрирующий гул, который отозвался неприятным зудом в зубах. Синева под матовым брюхом машины вспыхнула ярче, интенсивнее, на мгновение залив весь салон призрачным, мертвенным светом, от которого лица людей стали похожи на посмертные маски. Машина плавно, без малейшего толчка, оторвалась от земли, которая была покрыта толстым слоем серого, холодного пепла — всё, что осталось от некогда зелёной равнины. Гравицикл не оставил на этом саване ни следа, ни малейшей вмятины, ни возмущённой пылинки. Только лёгкая, едва заметная дрожь в воздухе, похожая на мираж над раскалённым асфальтом, выдавала работу мощных антигравитационных двигателей. Гвардеец у люка, который всё это время не сводил с Ренарда напряжённого, цепкого взгляда сквозь узкую прорезь визора, демонстративно, металлически звонко щёлкнул затвором своего карабина, досылая патрон в патронник. Звук этот был сухим и недвусмысленным.
Когда Кайл, развалившись в кресле, как в собственном будуаре, и совершенно игнорируя гнетущую атмосферу, игриво ткнул Варгаса острым локтём в бок, целясь прямо в незащищённое бронёй место между рёбер, он не мог не продолжить свою излюбленную игру:
— Слушай, Ромейн, — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, но так, чтобы слышали все, — а если наша грозная Тай Сы, эта королева воронов, предложит нам стать её личными телохранителями… Ты как думаешь, какие у нас будут обязанности? Ты будешь носить её сумочку, стоять с мрачным видом у дверей спальни, а я — гладить её нижнее бельё? Или, может, наоборот?
Он мерзко, плотоядно ухмыльнулся, и его глаза блеснули в полумраке салона, как два осколка битого стекла.
— Закрой рот, Ренард. — Варгас не повернул головы и не отрывал взгляда от карты, которую достал из подсумка. Карта, залитая кофе и кровью, была прикреплена к старому, исцарапанному деревянному планшету. Его голос был спокоен, но пальцы, державшие карандаш, слегка побелели. — Или я найду твоему рту лучшее применение.
— О, обещаешь? — Кайл театрально привстал в кресле, демонстративно, медленно поправляя ремень на бёдрах. Это было уже не просто баловство, а откровенная провокация. — Только предупреждаю сразу, по старой дружбе: я люблю, когда меня связывают… Это вносит в отношения… огонёк.
Один из гвардейцев, видимо, самый молодой и неопытный, который как раз поднёс к губам флягу с водой, громко поперхнулся и закашлялся, расплескав воду на свою броню. Капли заструились по матовому пластику, оставляя блестящие дорожки. Варгас медленно, словно башня танка, повернул голову к своему спутнику. Его взгляд, тяжёлый и прямой, не предвещал ничего хорошего. Если бы взгляды могли убивать, Кайл упал бы замертво, пронзённый сотней клинков.
— Ренард. Последний шанс. Заткнись. Или я…
— Что? — Кайл, казалось, только и ждал этой угрозы. Он томно, медленно, как на сцене, облизал губу, и его ухмылка стала ещё шире и отвратительнее. — Привяжешь меня к креслу? Прямо здесь, на глазах у этих милых мальчиков в броне? Майор, я и не знал, что ты такой… изобретательный. Откуда ты только силы берёшься после такого боя?
В салоне повисла звенящая, осязаемая тишина, нарушаемая только монотонным, убаюкивающим гудением двигателей. Эта тишина была страшнее крика. Варгас медленно, всем своим большим, уставшим телом, встал с кресла и навис над Ренардом, словно скала. Тот, казалось, стал меньше, вжавшись в спинку кресла, но взгляд его по-прежнему искрился весельем. Тень от козырька фуражки майора упала на лицо Кайла, погрузив его в полумрак.
— Вот что я сделаю, — проговорил Варгас тихо, почти ласково, и от этого его шёпота у гвардейцев по спинам побежали мурашки. — Я возьму твой поганый, липкий язычок, вырву его с корнем, протяну через весь твой грязный организм, через пятую точку, и отправлю обратно в ту зловонную пасть, где он, по замыслу природы, и должен находиться. Понял меня?
Кайл замер, впервые за всё время изменившись в лице. Ухмылка на секунду сползла с его губ, обнажив что-то похожее на удивление. Но уже в следующий миг он расхохотался — громко, заливисто, так, что затряслись кресла и зазвенело в ушах. Его смех, сухой и надтреснутый, заполнил всё пространство.
— Боже, майор! — прохрипел он сквозь смех, вытирая выступившие на глазах слёзы грязной перчаткой. — Ты даже угрозы сексуализируешь! Это же надо быть таким… особенным! Мы определённо созданы друг для друга!
Варгас, тяжело дыша, словно после долгого бега, рухнул обратно в своё кресло, проигнорировав очередную издёвку. Он глухо, одними губами, прошипел сквозь зубы, процедив это слово, как яд: «Ненавижу тебя». Кайл же, безмерно довольный произведённым эффектом, принялся насвистывать какой-то легкомысленный мотивчик, безбожно фальшивя. Именно за это и ненавидел Варгас Кайла. За эту его способность в любую, даже в самую гнетущую и мрачную минуту, найти повод для глупой, бестактной шутки. За то, что он, не стесняясь, подшучивал над лицами своего пола, провоцируя и смущая окружающих. Хотя, что самое странное и бесящее, его никогда не замечали в компании женщин, и он всячески отшучивался и отнекивался от прямых обвинений, связанных с его ориентацией. Эта двусмысленность была его щитом и оружием. Страшнее всего людям, знавшим Кайла, становилось, когда они понимали, что он мог творить со своим отрядом. Ведь все его «Серые Волки» были невероятно покладисты и исполнительны, выполняли приказы с пугающим, бездумным рвением. Но с таким командиром, как Ренард, который, казалось, сломал их волю и переплавил во что-то иное, они вполне могли бы быть… «такими». Эта мысль вызывала у Варгаса холодок под ложечкой. Были, конечно, моменты, когда Кайл снимал свою маску шута, и тогда на свет показывался умный, расчётливый и хладнокровный тактик. Скорее всего, именно из-за этой, глубоко запрятанной «нормальной» стороны Ромейн и выбрал работать с Кайлом. Только этот циничный ублюдок был способен на те дерзкие, безумные операции, которые они проворачивали вместе. От этого они, конечно, собачиться меньше не переставали, царапались при каждой встрече, как два диких кота в одной клетке, но в бою могли работать в идеальном, смертоносном тандеме, понимая друг друга без слов.
Тем временем прошло уже около четырёх часов. Гравицикл, рассекая разреженный, прохладный воздух на крейсерской скорости двести семьдесят восемь километров в час, неумолимо нёс их над пёстрой, многоликой мозаикой ландшафтов, которые стремительно сменяли друг друга. Варгас, прижав пылающий лоб к холодному, слегка вибрирующему стеклу иллюминатора, неотрывно наблюдал за миром, который его израненный отряд ценой невероятных усилий ещё удерживал от сползания в бездну тотального хаоса. За иллюминаторами, словно в немом кино, мелькали золотые, переливающиеся под ярким солнцем волны бескрайних пшеничных полей. Иногда по этому золотому морю пробегала тень от облака, и тогда мир на мгновение погружался в глубокую, насыщенную зелень. Далёкие отсветы от стальных рек ирригационных каналов слепили глаза. Затем поля резко, без перехода, сменялись суровыми, иззубренными скалами Мраморного хребта, чьи острые, как бритва, вершины, подёрнутые сизой, таинственной дымкой, напоминали окаменевших гигантов, спящих вечным сном. В расщелинах скал прятался снег, слепящий своей нетронутой белизной. А потом снова потянулись пустоши: растрескавшаяся от жары и боли земля, покрытая сетью глубоких, похожих на вены на руках старика, трещин, напоминала о том, что война здесь уже прошлась своим калёным железом, выжигая всё живое.
Варгас, чувствуя, как от долгого напряжения затекла шея, провёл ладонью по запотевшему стеклу, стирая влагу. Внизу, у самой дороги, медленно, поднимая столбы пыли, тянулся длинный конвой грузовиков с провизией. Обычные фермеры, чьи лица, обращённые вверх, были полны тревоги и надежды, везли на фронтовые склады мешки с зерном, картошку в заплатанных мешках и ящики с самодельными, грубо отштампованными патронами. На обочине, задрав голову и приложив ладонь к глазам, чтобы защититься от солнца, стоял мальчонка лет десяти в залатанной, но чистой куртке и, размахивая рукой, приветствовал гравицикл. Его мать, стоявшая рядом с вилами в руках, на мгновение замерла, подняв голову вверх, и инстинктивно, словно защищая, крепче сжала своё нехитрое оружие. Она не знала, друг перед ней или враг. Не налоги, не страх перед наказанием — их мотивация была проще и оттого страшнее в своей обнажённой истине: «Если не мы, то кто?».
— Добровольные пожертвования, — буркнул Варгас себе под нос, ни к кому конкретно не обращаясь. Его взгляд зацепился за пожилую пару, которая с трудом, но бережно, как величайшую ценность, выгружала из старой, скрипучей повозки тяжёлые канистры с горючим. — В Империи за такое расстреливают на месте, без суда и следствия. Всю семью. А здесь… — Он провёл пальцем по тонкому, побледневшему шраму на левой брови, чувствуя лёгкое, фантомное жжение старой раны. Воспоминание о бале, о цветке в рыжих волосах, о холодной стали стилета обожгло сердце. — Здесь это называют «инвестицией в завтра».
Гравицикл, снизившись, с гулом пролетел над небольшой, словно игрушечной, деревней. Дети, побросав свои игры, с радостным смехом бежали за тенью машины, спотыкаясь и падая, но тут же вскакивая и продолжая бег. Их звонкие голоса на мгновение перекрыли шум двигателей. На центральной площади, у грубо сколоченного, но любовно украшенного цветами памятника первому солдату Коалиции, толпились люди у стенда с ярким, аляповатым плакатом. Слова на нём кричали: «Каждый мешок риса — пуля в сердце тирании!».
— Четыре года, — прошептал Варгас, и его дыхание затуманило холодное стекло. Он вспоминал, как в первые месяцы войны эти же самые поля горели, подожжённые имперскими карателями. Как на этих же дорогах стояли виселицы. Он видел этот мир, который был выкован из чистого, невероятного упрямства и полит кровью. Хрупкий. Наивный. Но это был его мир. И он был готов умереть за него снова и снова.
Кайл, до этого притворно дремавший, откинув голову на спинку кресла и приоткрыв рот, с хрустом в суставах потянулся и широко, по-звериному зевнул. Его взгляд лениво скользнул в иллюминатор, и вдруг он весь подался вперёд:
— О, смотри-ка! — Он с детским восторгом ткнул грязным пальцем в стекло, указывая на огромную, похожую на живое чёрное облако стаю птиц, которая с оглушительным гомоном взметнулась из густого кукурузного поля, напуганная тенью гравицикла. — Это же птицы… — прошептал он, и его лицо, обычно искажённое циничной гримасой, на мгновение осветилось чем-то похожим на забытую нежность. — Надо же, я уж и забыл, как они выглядят за эти проклятые сто двадцать дней. — Расплывшись в непривычной, мягкой ухмылке, он смотрел на птиц, как заворожённый ребёнок.
— Заткнись, — буркнул Варгас, но на этот раз в его голосе не было привычной злости или раздражения. Где-то там, внизу, на краю кукурузного поля, старик в широкополой соломенной шляпе, остановив свою работу, поднял голову к небу и, приложив сухую, морщинистую руку к груди, молча махал им рукой. Майор, словно против воли, едва заметно кивнул в ответ. Они не видели его кивка, но ему это было важно.
Они пролетали над тем, за что сражались. Не за абстрактные политические лозунги, не за идеологию и уж точно не за трон. А за это простое, неотъемлемое право этого старика в соломенной шляпе сеять хлеб на той земле, на которой он хочет. За то, чтобы дети не прятались по подвалам под вой сирен, а бегали по полям. За право этих людей строить свой наивный, хрупкий мир без войны. Варгас, стиснув зубы до боли в челюсти, поклялся себе вновь, в сотый раз, с той же неистовой верой, что и в первый день: Империя не пройдёт. Пока он дышит — не пройдёт.
— Эй, майор! — Кайл снова бесцеремонно толкнул его локтем в бок, на этот раз сильнее, отчего планшет с картой едва не выскользнул из рук и не упал на пол. — О чём задумался, а? Опять строишь из себя мрачного героя? Можешь поделиться — я выслушаю, обещаю не ржать. Или будешь опять нудить, как обычно? Мы же всё-таки товарищи, в конце-то концов. — Он растянул последнее слово, будто пробуя на язык что-то кислое и противное, но любопытное. — Нам лететь ещё целый час, а потом… ну, как «нас»… точней, тебя одного ждёт наша грозная королева Тай Сы в пять на утреннем совещании.
Варгас резко, как от удара током, развернулся к нему. Тень от козырька фуражки скрыла его глаза, делая выражение лица нечитаемым. Только скула дрогнула, и заходили желваки — знакомая, безошибочная реакция на ядовитые, как змеиный укус, шутки Ренарда.
— Ты прав. Меня ждут. — Он намеренно, почти грубо подчеркнул местоимение, проводя ладонью по кобуре, висящей на поясе. Этот жест был красноречивее любых слов. — А тебя, если продолжишь в том же духе, оставят чистить сортиры в штабе. С крысами. И без перчаток.
— О, крысы! — Кайл театрально приложил обе руки к груди, изображая неподдельный восторг. Его глаза загорелись сатанинским весельем. — Это очень мило с твоей стороны. Но, знаешь ли, я предпочту компанию Тай-Сы. Говорят, она… — он многозначительно цокнул языком, — …очень ценит хорошее, острое чувство юмора. Возможно, у нас с ней найдётся много общего.
Гравицикл, словно устав от этой бесконечной перепалки, резко качнуло в воздушной яме. Кайл, потеряв равновесие, нелепо взмахнул руками и с грохотом рухнул обратно в своё кресло, больно ударившись локтем о подлокотник. Варгас, сдержанно и злорадно ухмыльнувшись, молча вернулся к своей карте. На ней, в перекрестье координат, уже виднелись чёткие контуры их цели — Штаб-квартиры Коалиции, гигантского, встроенного в самое сердце гор комплекса. До цели оставалось сорок семь минут лёта.
— Слушай, Ромейн, — внезапно изменившимся, серьёзным тоном, от которого у Варгаса по спине пробежал холодок, начал Кайл, разглядывая своё мутное, искажённое отражение в тёмном стекле иллюминатора на фоне пролетающих мимо скал. — А если она… предложит тебе…
— Нет. — перебил его Варгас с какой-то неестественной, пугающей поспешностью, впервые за последние полчаса подняв глаза от карты и глядя прямо в глаза Ренарда. Его взгляд был тяжёлым и мрачным.
Кайл замер, словно гончая, почуявшая запах добычи. Он медленно, очень медленно облокотился на спинку кресла и уставился в потолок, обитый всё той же потёртой тканью.
— Ты же даже не спросил, о чём я хотел сказать, — протянул он задумчиво. — Может, я хотел спросить, отправит ли она тебя в обмен на повышение на какую-нибудь героическую, самоубийственную миссию в самое сердце Империи? Или… — он вдруг резко, как змея в броске, наклонился вперёд, так что его горячее дыхание, пахнущее виски и табаком, коснулось уха Варгаса, и закончил свистящим шёпотом: — …спросит, почему ты до сих пор, как дурак, носишь «её» медальон под бронёй, прямо у самого сердца?
В этот самый момент гравицикл попал в зону сильной турбулентности. Машину швырнуло в сторону, и Кайла, который стоял в полусогнутом положении, не удержавшись на ногах, с силой бросило на сиденье. А Варгас… Варгас вскочил в тот же миг, как сжатая до отказа пружина. Его рука метнулась к кобуре, и в наступившей звенящей тишине раздался леденящий душу звук взводимого курка. Тяжёлый пистолет в его руке не дрожал. Его ствол, холодный и неумолимый, замер в каком-то сантиметре от носа Ренарда, на уровне его щеки. Ещё мгновение — и прогремел бы выстрел.
— Продолжай. — Варгас говорил тихо, почти шёпотом, но каждый звук резал, как остро отточенное лезвие. В его голосе была не угроза, а ледяное, смертельное обещание. — Следующее слово — и я…
Тишина стала такой глубокой, что, казалось, было слышно, как бьётся испуганное сердце молодого гвардейца у люка. Только монотонный, низкий гул двигателей да прерывистое, загнанное дыхание людей. Кайл не шевелился. Он только медленно, очень медленно, как в дурном сне, поднял вверх обе руки с раскрытыми ладонями. Но его ухмылка — эта проклятая, невыносимая ухмылка — не сошла с его губ. Она стала лишь шире и откровеннее.
— Ого, — прошептал он, и его глаза, не мигая, уставились в чёрный зрачок пистолетного дула. — Наш суровый майор всё-таки умеет шутить. Кто бы мог подумать. — Он прищурился, словно пытаясь рассмотреть что-то невероятно интересное в этом куске металла, несущем смерть. — Ладно, ладно, успокойся. Тай-Сы, совещание, пять утра. Я всё помню. — Пальцы его правой руки, всё ещё поднятой вверх, медленно и осторожно потянулись к нагрудному карману за мятой сигаретой. — Но знаешь, что смешнее всего?
Варгас не опустил оружие. Его рука, державшая пистолет, была тверда, как камень.
— Ты боишься не её, — продолжал Кайл, и его голос стал почти интимным. Он чиркнул колёсиком зажигалки, и маленький, но яркий огонёк на мгновение осветил его лицо снизу, сделав его похожим на дьявольскую маску. Горький, терпкий дым заклубился в луче холодного света от иллюминатора. — Ты боишься, что она увидит… «это». — Он ткнул дымящейся сигаретой прямо в грудь Варгаса, туда, где под чёрной, грубой тканью мундира, скрытый от посторонних глаз, прятался маленький, тёплый от тела медальон.
Выстрел, оглушительный и резкий в замкнутом пространстве салона, ударил по ушам. Пламя на долю секунды вырвалось из ствола. Пуля, горячая и свирепая, прошла в миллиметре над плечом Кайла и с отвратительным, чавкающим звуком вспорола ветхую обивку над его головой. Запахло палёным волосом и пороховой гарью. Уши заложило.
— Следующая — в голову, — прошипел Варгас, и его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. Он резким, злым движением спрятал ещё дымящийся пистолет обратно в кобуру. — Молчи. Просто молчи.
Кайл, на удивление спокойный, глубоко затянулся, задержал на мгновение дым в лёгких и медленно, с наслаждением выпустил его в сторону. Он начал насвистывать, подхватив мотив, который прервал выстрел, но теперь не фальшивил. Он просто наблюдал за тем, как сизый сигаретный дым лениво смешивается с голубоватым, призрачным свечением антигравов, пробивающимся сквозь щели в полу. Где-то далеко внизу, за стеклом, снова пролетела стая птиц, но теперь Кайл не смеялся. Его взгляд был задумчив и серьёзен. Игра закончилась.
Варгас, всё ещё стиснув зубы и чувствуя, как бешено колотится сердце, машинально, бессознательным жестом провёл пальцем по шву на мундире прямо над тем местом, где покоился медальон. Его взгляд расфокусировался, и он уставился на панель управления, где пульсировали ровным, успокаивающим светом синие индикаторы, отражающиеся в его зрачках. Антигравы*¹… Мысль пронеслась в голове, как эхо из далёких, полузабытых лекций в военной академии Сан-Соларио — ещё в той, другой, мирной жизни.
[¹ Антигравитационная технология
Работает на основе левитатия — редкого минерала с уникальной кристаллической решёткой, активирующего мощные антигравитационные свойства при подаче постоянного электрического тока. При прохождении тока через специально огранённые пластины из левитатия создаётся направленное поле, «отталкивающее» гравитационное поле планеты. Направление движения регулируется путём перераспределения тока между пластинами: поворот руля изменяет вектор результирующей силы, заставляя гравицикл двигаться в нужном направлении, пикировать вниз или резко набирать высоту.
Особенности:
Скорость: до 278 км/ч (как у транспортного гравицикла, на котором Варгаса везут в штаб-квартиру).
Маневренность: машина способна практически мгновенно зависать над пропастью или нырять в узкие извилистые ущелья, недоступные для обычной авиации.
Риски: перегрузка системы или повреждение пластин вызывает короткое замыкание и неконтролируемый выброс энергии, что приводит к взрыву, сравнимому по мощности с фугасным снарядом.
После успешного захвата шахт по добыче левитатия повстанцы наладили массовое производство гравициклов. К 1861 году воздушный флот малой авиации Коалиции контролировал 73% неба в зоне активного конфликта, что обеспечивало огромное тактическое преимущество. Имперские инженеры, не способные воспроизвести технологию, в своих докладах прозвали её «ересью против физики», но она уже стала ключевым элементом тактики повстанцев.]
И тут в голову Варгаса, словно яркая, болезненная вспышка, врезалось воспоминание месячной давности. Он видел, как перегруженный, повреждённый в бою антиграв одного из разведывательных гравициклов взорвался прямо на стартовой площадке. Как невидимая сила оторвала пилоту руки, а самого его, словно тряпичную куклу, отбросила на скалы. Эти машины были оружием чистого отчаяния — быстрым, невероятно эффективным, но и смертельно ненадёжным. Как и они сами. Как их восстание.
За этими тяжёлыми, мрачными воспоминаниями и размышлениями незаметно пролетели оставшиеся сорок семь минут. Гравицикл начал снижение, и вот они уже находились в непосредственной близости от легендарной штаб-квартиры, спрятанной в лабиринте неприступных гор. Когда машина, заложив крутой вираж, обогнула массивный скальный выступ, их глазам открылось зрелище, от которого захватывало дух. Огромные, искусно замаскированные под естественные складки местности ангары, скрывавшие в своих недрах воздушные суда флота Коалиции — от юрких, похожих на мошкару гравициклов до тяжёлых штурмовых крейсеров. И в одном из таких титанических ангаров, подсвеченный сотнями прожекторов, словно отдыхающий после битвы стальной зверь, величественно возвышался «Непреклонный»*².
[² «Непреклонный»
Флагманский дирижабль Объединённого флота Восточной Коалиции, оснащённый тяжёлым вооружением и специально модифицированный для боевых действий в условиях сложной горной местности.
Технические характеристики:
Тип: дирижабль-крейсер с уникальной гибридной силовой установкой (сочетание стабилизирующих антигравитационных пластин и классических газовых баллонов с инертным газом для подъёмной силы).
Вооружение: 8 тяжёлых орудий «Гнев-12» с дальностью поражения до 50 км, 4 ракетных комплекса «Шквал-М» для ведения залпового огня по площадям.
Защита: многослойная камуфляжная обшивка, визуально и для сканеров имитирующая скальные горные породы. Тепловые рассеиватели по всему корпусу, обеспечивающие высокий уровень маскировки от тепловых сканеров Империи.
«Непреклонный» был построен на захваченных имперских верфях. После легендарного бунта экипажа в 1860 году, когда команда перебила имперских офицеров и угнала недостроенный корабль, он стал главным символом сопротивления. Его гордое имя было нанесено поверх стёртого имперского названия «Непобедимый». За время войны участвовал в семнадцати крупных рейдах, став грозой имперских тыловых коммуникаций.]
Гравицикл мягко, с едва слышным шипением стравливаемого давления в гидравлике, приземлился на посадочную площадку, высеченную прямо в скале. Варгас, заглушив двигатели, выключил все системы, и внезапная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь посвистыванием ветра в скалах, показалась ему громче самого страшного артиллерийского обстрела. За периметром площадки, в сгущающихся предрассветных сумерках, маячили тёмные, приземистые силуэты жилых бараков, освещённые тусклым, дрожащим светом немногочисленных фонарей.
— Добро пожаловать в рай, — проворчал Кайл, первым выбираясь из кабины и с наслаждением разминая затёкшие члены. Его пальцы, словно живущие своей жизнью, нервно, бессознательно барабанили по кобуре. Вокруг было слишком тихо. Слишком спокойно.
Их встретил совсем юный повстанец, почти мальчишка, в слишком большой для него, потёртой и заштопанной форме, которая висела на худых плечах, как на вешалке. Пареньку было не старше шестнадцати, его левая рука была наспех, неумело перебинтована, и сквозь марлю проступало свежее пятно крови. Он неуверенно, отчаянно пытаясь выглядеть бравым воякой, отдал честь, приложив дрожащую ладонь к виску:
— Майор Варгас? Мне приказано вас встретить. Вас и капитана Ренарда разместили в жилом блоке «Г». Я… я помогу с багажом.
Он тут же с излишним рвением, желая услужить, потянулся здоровой рукой к тяжёлому ящику с патронами, который Варгас вытащил из гравицикла. Но майор резко, почти грубо, перехватил его тощую, тёплую руку своей жёсткой, как дерево, ладонью:
— Это не для тебя. Не трогай.
Мальчик отпрянул, будто его ударило током или обожгло о раскалённый металл. В его больших, не по-детски серьёзных глазах на мгновение мелькнул страх, смешанный с обидой. Кайл, тем временем, уже хозяйским жестом бросил свой видавший виды, набитый неизвестно чем рюкзак на спину другому новобранцу — тощему, болезненному на вид пареньку с явным нервным тремором рук.
— Неси аккуратно, солдатик, — ухмыльнулся он, похлопав парня по плечу. — Там хрупкое. Очень ценное для морального духа, — добавил он, имея в виду початую бутылку имперского виски, горлышко которой предательски торчало из бокового кармана рюкзака.
Идя вслед за своим юным провожатым в сторону их блока «Г», они не упустили возможности осмотреть штаб-квартиру изнутри, пытаясь составить карту местности и понять царящие здесь порядки. Их взгляду предстал суровый, спартанский быт солдат, которые находились здесь в качестве раненых или контуженных. Эти люди, прошедшие через ад, были здесь большинством, не считая охраны и горстки высших офицеров.
Коридоры базы, вырубленные прямо в скальной породе, тускло освещённые редкими лампами под потолком и пропитанные запахом сырого камня, лекарств и машинного масла, напоминали потревоженный муравейник. Повсюду, вповалку, спали на голом каменном полу солдаты, замотанные в пропахшие дымом плащи, вздрагивая и вскрикивая во сне. У импровизированных станков, прямо на рабочих местах, дремали измождённые механики с лицами, перемазанными машинным маслом и копотью, не выпуская из рук инструментов. Варгас шёл, не глядя по сторонам, смотря прямо перед собой. Но он кожей чувствовал эти взгляды, которые провожали его отовсюду. Взгляды исподлобья, полные сложной, взрывоопасной смеси из страха, уважения и глухой, застарелой ненависти. Чужак. Соларианец. Даже после трёх лет, пролитых за них крови и пота, он оставался для многих чужаком.
Их комната оказалась тесной каморкой без окон, с двумя узкими, продавленными койками, застеленными грубым серым бельём, и единственным мутным окном, в углу которого разбегалась сеть мелких трещин. На шатком, грубо сколоченном столе лежал чей-то забытый дневник, открытый на пожелтевшей странице с детским, кривым рисунком углём — парящий в небе дракон с кроваво-красными глазами.
— Ваша встреча в ставке Верховного командования ровно в пять ноль-ноль, — заикаясь, пробормотал мальчик-провожатый, с неимоверным облегчением ставя тяжёлый ящик у самого порога. Его лицо осунулось от усталости. — Э-э… желаете, я принесу вам горячей еды с кухни?
— Уходи, — устало бросил Варгас, снимая с плеч свой тяжёлый, покрытый пылью плащ. Подросток, словно только и ждал этой команды, мгновенно ретировался, едва не споткнувшись о высокий порог.
Кайл тут же по-хозяйски растянулся на одной из коек, закинув руки за голову и уставившись в серый каменный потолок:
— Невероятно мило. Просто курорт. Особенно мне понравился наш персональный мальчик на побегушках. Такой услужливый. Думаешь, он уже побежал докладывать кому следует, что мы привезли с собой и в каком мы настроении?
Варгас молча, методично, словно автомат, проверял оружие. Он открыл принесённый ящик с патронами и замер. В нём не хватало двух патронов. Уже. Кто-то, пока они шли, успел незаметно запустить руку. Он поднял взгляд и посмотрел на дверь, за которой только что мелькнула и исчезла тень.
— Эй, майор, — Кайл, которому надоело лежать в тишине, достал из рюкзака ту самую бутылку виски и, зубами сорвав пробку, сделал большой глоток прямо из горлышка, поморщившись от крепости. — Расслабься ты, ради всего святого. Выпей. У нас ещё… — он глянул на свои часы с треснувшим, но всё ещё идущим циферблатом, — …целых четыре часа, чтобы не убить друг друга и немного поспать.
Они провели следующие четыре часа в молчаливой подготовке и чутком, поверхностном отдыхе. Кайл, казалось, безмятежно дремал на своей койке, но пальцы его правой руки, лежащей поверх одеяла, периодически касались рукояти ножа. Время от времени он, не открывая глаз, подносил к губам бутылку. Варгас же, сидя на своей койке, погрузился в доскональное изучение принесённых с собой карт и разведсводок, делая пометки огрызком карандаша. Он изредка проверял снаряжение, чистил пистолет, и в его голове роились мысли о предстоящей встрече. Время в этом каменном мешке текло невыносимо медленно, словно густой сироп. Но оба знали, что впереди их ждёт тяжёлый день, который может изменить всё.
Когда стрелки часов показали без четверти пять, Варгас, чувствуя, как от долгого сидения затекло всё тело, аккуратно сложил карты и отчёты в планшет и посмотрел на Кайла. Тот всё ещё лежал на койке, но его глаза были открыты и ясны. Он не спал. Он ждал.
— Пора, — коротко сказал Варгас, вставая и надевая свой тяжёлый плащ, который ещё хранил запах пороха и пепла Шань-Ду.
Кайл поднялся одним гибким, пружинистым движением, потянулся так, что хрустнули суставы, и закинул за плечо свой рюкзак, из которого снова предательски звякнуло стекло:
— Да, пора. Надеюсь, эта встреча стоит того, чтобы мы тащились в такую даль. Надеюсь, наша королева приготовила для нас что-то действительно интересное.
Они вышли из комнаты, оставив после себя запах пороха, виски и невысказанного напряжения. Впереди их ждала встреча с Тай Сы и новый, неизвестный поворот в этой бесконечной войне.
Глава 3: Миссия
Штаб-Квартира, 5:00.
Керосиновая лампа, стоявшая на грубо сколоченном столе из снарядных ящиков, коптила нещадно. Её тусклое, дрожащее пламя, жёлтое у основания и переходящее в жирный, чёрный дымок наверху, отбрасывало на серые, покрытые пятнами сырости и колотью стены прыгающие, искажённые тени. Тени эти жили своей собственной, лихорадочной жизнью: то сжимались до размеров кулака, то вырастали до гигантских, бесформенных чудовищ, пожирающих углы комнаты. Пахло горелым керосином, старой, застоявшейся пылью и тем особым, кисловатым запахом бесконечной усталости, который, казалось, навеки пропитал эти каменные мешки. Где-то за стеной мерно, как метроном, капала вода, отсчитывая секунды до рассвета. Варгас, чьи глаза, воспалённые и красные от недосыпа, слезились от едкого дыма, резким, раздражённым движением, которое выдавало его крайнее нервное напряжение, потушил лампу, крутанув колёсико фитиля. Комната немедленно погрузилась в сизый, вязкий предрассветный мрак, который, словно холодная вода, заполнил все углы. За крошечным, забранным мутным стеклом окном, в узкой щели между плохо пригнанными досками ставень, виднелась полоска земли — жидкая, чавкающая грязь, чёрная и блестящая, как свежемолотый порох. Этот цвет, цвет плодородной земли, которую он поклялся защищать, теперь вызывал у него лишь одну ассоциацию — порох и смерть. Варгас, чувствуя, как дрожат от усталости пальцы, накинул на плечи тяжёлый, всё ещё пахнущий гарью и утренним туманом Шань-Ду плащ и машинально, уже в сотый раз за последние сутки, проверил затвор пистолета. Затвор, противно скрежетнув, отошёл назад, и майор с глухим раздражением увидел, как на ладонь просыпались мельчайшие, почти невидимые глазу песчинки — мелкий, вездесущий песок снова забился в механизм, смешавшись с оружейным маслом в абразивную пасту. Имперские пустыни повсюду, подумал он с отвращением, выдувая грязь из ствола сухими, потрескавшимися губами, словно пытаясь выдуть из оружия саму скверну. Даже здесь, в самом сердце гор, эта пыль преследовала его.
Коридор, вырубленный в скале и слабо освещённый редкими, чадящими масляными светильниками, был забит спящими. Их тела, завёрнутые в старые, прожжённые в боях шинели, лежали прямо на холодном, влажном каменном полу, прижавшись спинами к сырым, сочащимся подземной влагой стенам. Воздух здесь был спёртым и тяжёлым, насыщенным запахом немытых тел, карболки от бинтов и машинного масла. Некоторые не спали. Их тлеющие цигарки, которые они тщательно, на конспиративный манер прикрывали грязными, дрожащими ладонями, словно боялись, что даже этот крошечный огонёк выдаст их врагу здесь, в глубине неприступных гор, мерцали в темноте, как болотные огни. Варгас шагал быстро и решительно, переступая через тела, стараясь ни на кого не наступить, чувствуя, как чужая усталость и боль словно витают в воздухе. Кайл шёл за ним след в след, бормоча себе под нос, и его голос, полный привычного сарказма, неприятно резанул тишину:
— Эй, майор, может, крикнем «подъём»? А то тут слишком тихо для того «рая», который ты нам обещал. Спят, как сурки, а враг, может, уже у ворот.
Один из бойцов, почти мальчик — худой, с обострившимися чертами лица и головой, небрежно обмотанной бурой от запёкшейся крови тряпкой, — внезапно, в полубреду, схватил Варгаса за сапог. Его хватка была слабой, но отчаянной, а воспалённые, лихорадочно блестевшие глаза с мольбой уставились на майора. Из его потрескавшихся, белых от обезвоживания губ вырвался едва слышный, свистящий хрип:
— Воды…
Варгас, не замедлив шага и не взглянув на раненого, резко, почти грубо вырвал ногу из слабой, цепляющейся руки. Его лицо оставалось каменным, не выражающим ни жалости, ни презрения — лишь сосредоточенность. Кайл, напротив, задержался. Он наклонился над умирающим мальчишкой, его лицо, скрытое в полумраке, на мгновение потеряло свою обычную циничную маску. Порывшись в своём бездонном рюкзаке, он вытащил оттуда ту самую початую бутылку виски и сунул её в слабые, трясущиеся руки парня:
— Держи, орлёнок. Пей. Но смотри не облейся — там не вода, а лекарство для души. Глотни, и, глядишь, полегчает.
Повернув за угол, в месте, где коридор сужался, становясь похожим на горло каменного мешка, они внезапно упёрлись в патруль. Трое повстанцев с самодельными винтовками — грубое, кустарное оружие, где стволы от старых, видавших виды охотничьих ружей были примотаны проволокой к приваренным магазинам от имперских карабинов. Они стояли, преградив путь, и смотрели исподлобья, с той же смесью страха и ненависти. Старший из них, коренастый мужчина с обильной сединой в многодневной, колючей щетине и глубоким шрамом, пересекавшим его щёку, молча, с вызовом глядя прямо в глаза Варгасу, смачно плюнул ему под ноги. Тягучая, мутная слюна шлёпнулась в пыль на камнях.
— Проходи, предатель, — процедил он сквозь зубы. — Твоя госпожа ждёт тебя.
Кайл, взбешённый до глубины души, замер на месте. Его пальцы инстинктивно сжались в кулаки, побелели на костяшках, и он уже подался вперёд, готовый разорвать обидчика на части, но Варгас молниеносно, сильно толкнул его локтем в бок, направляя вперёд.
— Не сейчас, — прошипел он тихо, но с такой стальной интонацией, что Кайл, скрипнув зубами от бессильной ярости, подчинился.
— Ты слышал, что эта грязная скотина сказала? — Кайл, ускорив шаг, догнал майора и пошёл с ним плечом к плечу. Его голос дрожал от гнева и непонимания. — И после всего этого, после всего, что мы для них сделали, ты до сих пор им помогаешь? Ты до сих пор готов проливать за них свою кровь?
— Не им, — Варгас резко остановился у массивной, обитой листами ржавого железа двери, из-под которой в коридор пробивалась узкая, яркая полоска электрического света. Она казалась границей между мирами — миром усталости и тьмы, и миром, где принимаются судьбоносные решения. — Себе. Я делаю это для себя.
Он рванул тяжёлую дверь на себя и распахнул её.
Тай-Сы сидела за столом, который был сколочен из грубых, исцарапанных ящиков из-под артиллерийских снарядов. Единственным источником света здесь служила мощная электрическая лампа под стальным абажуром, которая безжалостно выхватывала из мрака каждую деталь. На столе, перед ней, была расстелена огромная, потрёпанная карта региона, исчерченная вдоль и поперёк резкими, словно свежие раны, линиями красного карандаша. Рядом стоял походный фонарь с треснутым стеклом, который сейчас не горел, и пустая банка из-под армейской тушёнки, до краёв наполненная окурками, заменявшая пепельницу. Её лицо, лишённое и тени косметики, было изборождено глубокими оспинами и страшным, рваным шрамом, который тянулся от виска до самого подбородка, делая её внешность пугающей и неумолимой. Это лицо не выражало ровным счётом ничего — ни приветствия, ни гнева, ни любопытства. Это была маска, высеченная из камня.
— Опоздали на четыре минуты, — произнесла она, даже не подняв головы и не удостоив их взглядом. Её голос, сухой и резкий, как звук пересыпаемого песка, разрезал тишину, словно скальпель.
— Я не буду садиться, — Кайл, словно натолкнувшись на невидимую, упругую стену, застыл на пороге, скрестив руки на груди.
Варгас, не обращая на него внимания, шагнул вперёд, к самому столу, и, сгрёб ладонью в кучу рассыпанные по карте мятые окурки, сбросив их в банку. Его жест был полон плохо скрываемого неуважения.
— Вы прислали за мной не для того, чтобы преподать мне урок пунктуальности, главнокомандующая.
Тай-Сы медленно, словно нехотя, подняла на него свои глаза. Взгляд у неё был тяжёлый, пронзительный, как у старой, закалённой в боях волчицы, которая за версту чует запах свежей крови и знает все тропы. От этого взгляда хотелось отступить на шаг, но Варгас выдержал.
— Форт «Чёрный коготь». Знаешь такой?
Он знал. Конечно, он знал. Мрачная, сложенная из циклопических каменных глыб громадина на западном фронте, логово врага, где Империя содержала самых важных военнопленных и проводила свои чудовищные допросы. Где всего неделю назад, по приговору военно-полевого суда, была расстреляна группа разведчиков-повстанцев, пытавшихся подорвать главные ворота. Среди них была та девчонка-связная, Лина, с вечно растрёпанной косой и смешными веснушками, которую Варгас лично инструктировал и отправлял за линию фронта. Он помнил, как она улыбалась, пряча зашифрованное донесение в складках юбки.
— Твой брат сейчас там, — Тай-Сы, не сводя с него глаз, взяла со стола штык-нож и с силой ткнула им в карту. Остриё с тошнотворным треском проткнуло плотную бумагу, войдя в стол. — Он комендант форта.
Кайл, стоявший в дверях, закашлялся, подавившись нервным смешком. В наступившей гробовой тишине этот звук прозвучал святотатственно.
— О, да это же просто замечательно! Семейные разборки! — он театрально всплеснул руками. — А я-то думал, что у нас тут война за свободу, высокие идеалы и всё такое… А это просто склока двух братьев!
Нож, брошенный умелой, молниеносной рукой, просвистел в воздухе и с глухим стуком вонзился в деревянную столешницу, закачавшись. Он вошёл ровно в сантиметре от пальцев Кайла, которыми тот небрежно опирался на стол. Кайл от неожиданности отшатнулся, его лицо на мгновение побледнело, но он тут же взял себя в руки.
— Война и есть, — ледяным тоном произнесла Тай-Сы, поворачиваясь к Варгасу всем корпусом, и её тяжёлый, немигающий взгляд снова впился в него. — Никакой романтики. Только грязь, кровь и предательство. Ты убьёшь его — и форт падёт. Это спасёт сотни, может, тысячи жизней. Откажешься — твоя собственная голова будет торчать на колу на центральной площади, прямо рядом с головами тех твоих бывших товарищей, которых ты бросил.
Варгас медленно, словно под гипнозом, перевёл взгляд на карту. Там, где на схеме был обозначен форт «Чёрный коготь», красный карандаш, которым его обводили, с хрустом сломался, оставив на бумаге рваную, неровную метку, похожую на свежий, сочащийся кровью шрам.
— Почему я? — спросил он, и его голос прозвучал глухо, словно из склепа. — Почему именно я должен это сделать?
— Потому что ты уже сделал это однажды, — спокойно, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся, ответила она. Её рука, облачённая в чёрную перчатку, нырнула в карман и извлекла на свет мятую, замусоленную, пожелтевшую от времени фотографию. Она швырнула её на стол, как козырную карту. Варгас взглянул и почувствовал, как внутри всё оборвалось. На снимке он, совсем ещё молодой, в парадном, с иголочки, мундире имперского капрала, стоял над телом убитого офицера. Лицо убитого, лежащего на каменных плитах, было размыто, не в фокусе, но вот медальон на его груди, золотой, с гравировкой в виде солнечного диска… Он был точь-в-точь как у генерала Карлоса де Монтеверде.
Кайл, подойдя ближе и заглянув через плечо майора, присвистнул от удивления, и в его свисте смешались потрясение и восхищение:
— Ого, майор, вот это поворот! А вы, оказывается, тот ещё тёмный лошадка с двойным, а то и тройным дном…
Варгас, не в силах больше видеть этот снимок, сгрёб его со стола и судорожно, до хруста в пальцах, смял в кулаке, чувствуя, как острый уголок фотобумаги впивается в ладонь.
— Рассвет, — Тай-Сы поднялась со своего места, и её высокая, худощавая фигура в чёрном плаще отбросила длинную, уродливую тень, которая накрыла их обоих. — Ты и десять добровольцев. Никакой отмены. Никакой отсрочки. Завтра на рассвете.
— Добровольцев? — Кайл презрительно фыркнул, не в силах удержаться от язвительного комментария даже сейчас. — Вы видели этих «добровольцев»? Тех, что валяются в коридорах? Они ссутся от страха при одном только звуке сирены!
— Ты пойдёшь с ним, — Тай-Сы, проигнорировав его реплику, встала со своего места и выпрямилась во весь свой немалый рост. Её глаза, холодные и безжалостные, смотрели прямо на Кайла, пригвождая его к месту. — Чтобы убедиться, что он не передумает в последний момент. Ты будешь моими глазами, Ренард.
— Завтра на рассвете, — повторила она, повысив голос, и её слова прозвучали, как удар бича. — Я вам ещё раз повторюсь. А пока — вон из моей ставки! — рявкнула на них главнокомандующая. — Идите и готовьтесь. Вы мне нужны живыми, пока я не решу иначе.
Тяжёлая, обитая железом дверь с глухим, металлическим лязгом захлопнулась за ними, едва они переступили порог, словно отсекая путь к отступлению. Кайл, чувствуя, как его бьёт нервная дрожь, провёл ладонью по вспотевшему лицу, стирая грязь и усталость:
— Чёрт побери… Она ведь и правда сумасшедшая. Абсолютно, беспросветно сумасшедшая.
Варгас молчал. В кармане его мундира, прожигая ткань, жгло огнём письмо. То самое, последнее письмо от брата, которое он получил много лет назад, ещё до того, как тот окончательно и бесповоротно предал их семью и их идеалы. Строчки, выученные наизусть, сами всплыли в памяти, обжигая: «Ты выбрал не ту сторону, Ромейн. И когда Империя победит, я не смогу тебя спасти».
Он развернул смятый, безжалостно стиснутый в кулаке снимок, расправив его на дрожащей ладони. На обороте, где ломким, дрожащим старческим почерком были выведены выцветшие от времени чернила, значилась детская надпись, сделанная кем-то из давно забытых родственников: «Папа и его "друг", 67-й год». Слово «друг» было взято в кавычки и подчёркнуто.
Кайл, привалившись спиной к холодной, влажной стене, закурил сигарету, тщательно прикрывая огонёк зажигалки ладонью от возможного сквозняка:
— Ну что, майор, каков будет твой вердикт? Что будем делать?
Варгас бросил фотографию на пол, в мутную, маслянистую лужу непонятного происхождения, разлившуюся у его ног. Тяжёлая бумага упала с тихим шлепком, и чернила на ней немедленно начали расплываться, превращая лица на снимке в бесформенные, грязные кляксы. Прошлое исчезало, стиралось на его глазах.
— Идём, — глухо сказал он, оторвав, наконец, взгляд от гибнущей фотографии. — Нам нужно найти динамит. Много динамита.
Варгас и Кайл снова двинулись по тёмным, извилистым, словно кишки какого-то каменного зверя, коридорам блока «Г». Эхо их шагов, гулкое и многократно усиленное, разбивалось о сырые, сочащиеся влагой стены, создавая иллюзию, что за ними идёт целый отряд. Под ногами то и дело попадались лужи застоявшейся, ржавой воды, в которых мутно, как в кривых зеркалах, отражался тусклый свет редких ламп, отбрасывая на их усталые лица дрожащие, зловещие блики.
— Динамит… — пробормотал Кайл, идя чуть позади и с досадой пиная попавшуюся на пути пустую, ржавую консервную банку, которая с жалобным звоном покатилась в темноту. — Это же всё равно что иголку в стоге сена искать. Причём ночью. И с завязанными глазами. Мы и карты-то склада не видели.
Варгас не отвечал. Его острый, натренированный взгляд внимательно, словно сканер, ощупывал каждый уголок, каждую тёмную нишу, каждую дверь, мимо которой они проходили, в надежде найти хоть какие-то следы схрона. В голове, не умолкая, навязчивой, сводящей с ума мелодией крутились слова Тай-Сы: «Рассвет. Ты и десять добровольцев». А в сердце, причиняя почти физическую боль, всё ещё жгло то самое непрочитанное, но уже заранее проигранное письмо от брата.
Наконец, они вышли к массивной, обитой листами ржавого, облупившегося металла двери, которая вела, судя по всему, в главный складской отсек. Из-за двери доносился тихий, монотонный, усыпляющий звук — капанье воды где-то глубоко в каменных недрах. Варгас, приложив плечо, с натугой толкнул тяжёлую, скрипучую створку, и в лицо им ударил сложный, многогранный запах — затхлый запах старой плесени, смешанный с едким химическим запахом бездымного пороха, прогорклой оружейной смазки и сухой пылью десятилетий. Внутри царил настоящий, первозданный хаос, который мог устроить только тот, кто совершенно не заботится о порядке. Повсюду, громоздясь до самого потолка, высились штабеля деревянных, грубо сколоченных ящиков с патронами, горы сломанных, не подлежащих ремонту винтовок, мешки с заплесневевшими сухарями, тюки с форменной одеждой… И где-то среди всего этого хаоса, в этом лабиринте войны, должен был находиться динамит.
Кайл, закатив глаза к невидимому потолку, театрально вздохнул, и его голос эхом разнёсся по огромному помещению:
— Ну давай, майор, ищи свою взрывчатку. Только, чур, не удивляйся, если вместо динамита мы найдём здесь пару гнилых сапог сорок пятого размера и полевой рецепт супа из топора. Я бы лично ничуть не удивился.
Но Варгас его не слушал. Он уже с головой ушёл в работу, копаясь в дальнем, самом тёмном углу склада, с остервенением, словно одержимый, разбрасывая в стороны лёгкие ящики и отшвыривая ненужный хлам. Его руки, привыкшие к тяжёлой работе, слегка дрожали — но не от страха перед предстоящим боем, а от чудовищного нервного напряжения, скрутившего все его внутренности в тугой узел. Он знал, чувствовал это нутром: от этого безумного, самоубийственного задания зависит слишком многое. Быть может, исход всей войны.
Спустя несколько минут бесплодных, хаотичных поисков, во время которых они нашли всё что угодно — от цинков с патронами до ящика сломанных граммофонов, — Кайл, чьё терпение лопнуло, громко выругался и не выдержал:
— Да сколько можно-то! Может, всё-таки спросим кого-нибудь, а, майор? Тут же наверняка есть дежурный кладовщик, квартирмейстер или какая-нибудь старая карта этого крысятника! Мы так до второго пришествия искать будем!
Варгас замер на месте, тяжело дыша и чувствуя, как град пота катится по спине. Потом медленно, словно нехотя, выпрямился и кивнул, признавая его правоту:
— Хорошая идея. Иногда ты бываешь полезен, Ренард. Пойдём искать кладовщика.
Они вернулись в лабиринт коридоров, где всё так же, накрывшись с головой шинелями, спали вповалку бойцы. Варгас, не церемонясь, растолкал одного из них — того самого молодого парня с болезненно-бледным, измождённым лицом, который показался ему наименее похожим на мертвеца:
— Солдат! Где нам найти кладовщика? Нам срочно нужен динамит со склада боепитания.
Парень, с трудом разлепив опухшие веки, долго, мутным, непонимающим взглядом смотрел на склонившегося над ним майора. Он тёр глаза, пытаясь отогнать остатки тяжёлого, липкого сна:
— Кладовщик… Старшина Грегор… Он обычно дежурит у входа в восточный туннель. Но сейчас, в такое время… Он, наверное, спит где-нибудь тут, в тепле, у генератора.
Они снова отправились в изнурительный поход, пробираясь через джунгли из спящих, стонущих во сне тел, обходя глубокие, полные ледяной воды лужи и груды мусора. Наконец, у развилки трёх туннелей, где из вентиляционной шахты тянуло теплом и запахом горелой изоляции, они нашли кладовщика. Это был пожилой, сгорбленный годами мужчина с морщинистым, как печёное яблоко, лицом и в потёртой, засаленной фуражке с треснутым козырьком. Он сидел на перевёрнутом ящике у самодельной жаровни, наполненной раскалёнными углями, и грел над ней узловатые, скрюченные артритом руки. Едкий, сизый дым от углей поднимался вверх и уходил в пробитую в своде пещеры дыру. Старик, заметив их приближение, оторвал взгляд от углей и посмотрел на них с безразличным прищуром.
— Динамит? — кладовщик, выслушав просьбу, скрипуче, словно рассохшееся дерево, усмехнулся, глядя на них хитрыми, слезящимися от дыма глазами. — Есть немного. Но я вам его не дам. Без письменного, заверенного приказа самой Тай-Сы — ни единого патрона, не то что шашки динамита.
Варгас, не тратя времени на долгие уговоры, сделал шаг вперёд и выразительно, с нажимом, провёл рукой по своим погонам. В конце концов, он всё-таки был в чине майора, и его звание здесь ещё что-то значило.
— Старшина, мы выполняем личный приказ главнокомандующей. Задание чрезвычайной важности. Форт «Чёрный коготь». Времени на бумажную волокиту у нас нет. Каждая минута на счету.
Кладовщик, подслеповато щурясь, долго и внимательно, словно сканируя, смотрел на Варгаса, на его погоны, на его измученное, решительное лицо, покрытое шрамами. Что-то в этом взгляде, видимо, убедило старика в серьёзности их намерений.
— Ладно, — проворчал он, с кряхтением поднимаясь с ящика. — Верю. Пойдём.
Он повёл их по тёмному, заставленному сломанной техникой лабиринту к самому дальнему концу склада. Там, за массивной, бронированной дверью с тяжёлым кодовым замком, хранились самые ценные и опасные запасы. Отперев замок, кладовщик с натугой потянул створку на себя и указал скрюченным пальцем в темноту:
— Там, в углу. Несколько бочек с динамитом. Но учтите: это наш последний резерв. Если вы провалите задание и взрывчатка пропадёт даром, отвечать перед Востоком будете собственными головами.
Варгас молча, сжав зубы, кивнул, чувствуя, как тяжесть невероятной ответственности снова давит на плечи неподъёмным грузом. Они с Кайлом, не теряя времени, начали аккуратно, но быстро перегружать ящики с динамитом на старую, расшатанную тележку, которую им подкатил кладовщик. Каждый ящик был тяжёлым и пах чем-то сладковатым и тошнотворным — запахом нитроглицерина и смерти.
Когда всё было готово, и тележка была доверху забита смертоносным грузом, Кайл, вытерев пот со лба рукавом, тяжело вздохнул:
— Ну что ж, майор. Похоже, мы только что собственноручно подписали себе смертный приговор.
Варгас ничего не ответил. В его голове уже звучали оглушительные раскаты грядущих взрывов, треск пулемётных очередей и предсмертные крики людей. Он знал: рассвет близок, и времени на сомнения почти не осталось. Они толкали тележку к месту сбора добровольцев, и каждый шаг по пути в неизвестность отдавался в груди Варгаса глухим, похоронным стуком.
Варгас и Кайл, гремя колёсами нагруженной тележки по неровному каменному полу, добрались до места сбора. Это был просторный, холодный зал, где раньше, до войны, судя по всему, хранили тяжёлые ящики с боеприпасами. Теперь же здесь, дрожа и кутаясь в шинели, собрались те, кто добровольно, осознанно был готов идти на верную смерть ради призрачного шанса на победу восстания. Дрожащие, пляшущие тени от нескольких керосиновых ламп, стоящих на полу, метались по их осунувшимся, усталым лицам, придавая им зловещие, сюрреалистические очертания, стирая всякую индивидуальность.
Варгас, оставив тележку у входа, медленно, тяжело ступая, вышел в центр зала. Он оглядел собравшихся, и его взгляд, словно луч прожектора, скользил по их измученным, но полным мрачной решимости лицам: потрёпанные, грязные шинели, усталые, воспалённые от недосыпа глаза, грязные бинты… Но в этих глазах, несмотря ни на что, горел упрямый, несгибаемый огонёк. Варгас шагнул вперёд, чувствуя на себе тяжесть их взглядов.
— Товарищи, — начал он хриплым, сорванным голосом, который эхом отразился от каменных стен. — Мне нечего вам обещать, кроме крови, грязи и смерти. Нам предстоит штурм форта «Чёрный коготь» — неприступной цитадели врага. Задание смертельно опасное, и я не стану вам лгать: шансы выжить и вернуться назад ничтожно малы. Но мы должны сделать это. Ради будущего восстания, ради будущего, которое мы хотим построить на костях тирании. Ради тех, кто уже не может сражаться. Я спрашиваю вас сейчас: кто готов идти со мной в ад?
Из жидкой, нестройной толпы, не колеблясь ни секунды, вышли десять человек. Каждый их шаг, каждый их взгляд был красноречивее любых слов. Каждый из них — это была целая история, целая вселенная боли и надежды. Каждый — сломанная, искалеченная войной, но не сломленная судьба.
1. Первым вышел старик по имени Гордон. Ему было уже далеко за шестьдесят, спина его была сгорблена годами и лишениями, но глаза горели яростным, молодым огнём. Когда-то, в мирной жизни, он был простым учителем литературы в маленькой сельской школе, а теперь — боец, потерявший на этой войне всё: дом, семью, внуков.
2. За ним, лёгкой, упругой походкой вышла девушка по имени Элара. Совсем юная, с копной длинных, огненно-рыжих волос, заплетённых в тугую косу, она потеряла всю свою семью во время варварского имперского налёта зажигательными бомбами. Её взгляд был твёрд и холоден, как закалённая сталь штыка.
3. Третьим был боец по прозвищу Волк. Молчаливый, угрюмый, с уродливым, глубоким шрамом, пересекавшим всё его лицо. О нём ходили легенды, что он был лучшим разведчиком и следопытом на всём Западном фронте. Его прошлое было покрыто мраком и тайной, но его нечеловеческое чутьё и навыки не вызывали ни малейших сомнений.
4. Следом вышел парень по имени Лиам. Совсем ещё мальчишка, едва ли старше восемнадцати, с пушком над губой. В его широко раскрытых, наивных глазах читался не страх, а азарт охотника и безрассудная, мальчишеская жажда подвига, которую ещё не успела остудить война.
5. Женщина по имени Сара, в прошлом — военный хирург в крупном госпитале. Бывшая медсестра, она видела слишком много боли, крови и неоправданных потерь, но всё ещё, вопреки всему, верила в конечную победу и в то, что её руки ещё спасут не одну жизнь.
6. Боец по имени Марк. Спокойный, рассудительный, неразговорчивый, он был негласной опорой и советником для многих младших товарищей. Его житейская мудрость и способность сохранять холодный рассудок в самой критической ситуации часто спасали жизни.
7. Юноша по имени Тео. Худощавый, нервный, с острым, колючим взглядом загнанного волчонка. Он был сыном легендарного командира, погибшего в первые месяцы войны. Вся его жизнь теперь была подчинена одной цели — мести Империи за смерть отца.
8. Мощный, широкоплечий боец по кличке Бык. Настоящая гора мышц, живой таран. Он был живой стеной в бою, за которой могли укрыться товарищи. Его невероятная физическая сила внушала уважение и ужас.
9. Девушка по имени Мира. Тихая, незаметная, с огромными, печальными глазами. Она потеряла старшего брата во время прошлого, неудачного штурма этого же форта. Теперь она искала лишь одного — возможности отомстить имперским мразям, даже ценой собственной жизни.
10. И последним был боец по имени Ральф. Седой ветеран множества сражений и стычек. Он видел взлёты и сокрушительные падения, но, пройдя через все круги ада, не утратил своей незыблемой веры в правое дело восстания.
Варгас долго, очень долго смотрел на них, на этот нестройный отряд смертников. В его груди тяжело ворочалась, сковывая сердце ледяными обручами, тяжесть чудовищной ответственности за каждую из этих жизней. Эти люди добровольно доверились ему, и он должен был оправдать их доверие. Чего бы это ни стоило.
— Хорошо, — наконец произнёс он, и его голос окреп. — Вот наш план…
Варгас развернул на ящике из-под снарядов свою истрёпанную, залитую кофе и кровью карту форта «Чёрный коготь». Он долго, мучительно долго изучал её, водя пальцем по линиям укреплений, пытаясь найти хоть малейшую брешь, хоть какую-то слабину в его, казалось бы, неприступной обороне. Он понимал: без чёткого, продуманного до мелочей плана этот штурм станет не героической вылазкой, а банальным, кровавым самоубийством для него и для всех этих людей.
Наконец, план, зревший в его голове все последние часы, был готов. Варгас решил разбить свой маленький отряд на три боевые группы, каждая со своей, чётко очерченной задачей:
**Группа разведки.** Её задача — под покровом ночи незаметно, как змеи, подобраться к форту и вести непрерывное, тотальное наблюдение за всеми перемещениями врага, фиксируя смену караулов и маршруты патрулей. В эту группу Варгас, не колеблясь, назначил Волка — лучшего разведчика во всей Коалиции. Его нечеловеческое чутьё и умение становиться невидимым могли обеспечить успех всей операции.
**Группа прорыва.** Их задача — тяжёлая, самоубийственная работа. Скрытно выдвинуться к западной стене и с помощью динамита создать проход для основных сил. Варгас выбрал для этой группы Быка, чья сила была способна ворочать глыбы, и Марка, чей холодный рассудок должен был обеспечить выполнение задачи даже в самых нештатных, критических условиях.
**Основная группа.** После того как группа прорыва создаст брешь, основная группа должна будет ураганом ворваться в форт и, не снижая темпа, захватить ключевые точки — командный пункт и господствующие над местностью артиллерийские позиции. Здесь Варгас рассчитывал на безумную храбрость Элары, отвагу Лиама и колоссальный боевой опыт ветерана Ральфа.
Сам Варгас собирался лично возглавить основную, ударную группу, а Кайл должен был координировать действия всех трёх групп, поддерживая связь и корректируя их действия на поле боя.
Перед началом брифинга Варгас учёл несколько критически важных моментов:
Время штурма было выбрано не случайно — на рассвете, в самый сонный, «собачий» час, когда бдительность охраны обычно притуплена до предела, а смена караулов ещё не произведена; маршрут скрытного подхода к форту был проложен через малоиспользуемые, заросшие колючим кустарником козьи тропы, чтобы избежать случайных столкновений до начала основной фазы штурма; и, наконец, были предусмотрены запасные позиции для экстренного укрытия и перегруппировки в случае непредвиденных обстоятельств или отхода.
— Запомните главное, — Варгас обвёл взглядом своих бойцов. — Наша сила — не в численности, которой у нас нет. Наша сила — в слаженности, внезапности и быстроте действий. Мы должны ошеломить врага, обрушиться на него, как гром среди ясного неба, и не дать ему ни секунды, чтобы опомниться и организовать оборону. Каждый из вас знает свою задачу — выполняйте её чётко, без колебаний и лишнего геройства.
Добровольцы, сгрудившись вокруг карты, внимательно, затаив дыхание, слушали своего командира. Они задавали вопросы, уточняли детали, прорабатывали каждый свой шаг. В их глазах, подсвеченных дрожащим пламенем лампы, Варгас видел решимость. Мрачную, неколебимую решимость и полную, абсолютную готовность к бою.
Когда план был окончательно обговорён, и все вопросы иссякли, Варгас поднял руку, призывая к тишине:
— Мы выступаем на рассвете. Ровно через час. А сейчас — готовьтесь. Проверьте оружие, протрите патроны, попрощайтесь друг с другом. И помолитесь своим богам, если они у вас ещё есть.
Ночь перед штурмом, последняя ночь для многих из них, прошла в тягучем, как смола, напряжённом ожидании. Варгас, уединившись в углу, при тусклом свете фонаря, ещё и ещё раз, словно одержимый, перепроверял план, прокручивая в голове все возможные сценарии и размышляя о том, насколько же велики их реальные шансы на успех. Он знал, чувствовал это ледяным холодом в груди: от этого штурма зависит слишком многое. И судьба всего восстания, которое могло захлебнуться в крови, и его собственная, никому не нужная судьба, и судьбы этих десяти отважных людей, доверивших ему свои жизни. Он мысленно перебирал их имена: Гордон, Элара, Волк, Лиам, Сара, Марк, Тео, Бык, Мира, Ральф. Он знал: среди этих имён, возможно, уже завтра будут высечены даты гибели на братских могилах. И каждое имя будет нестерпимой, жгучей болью отзываться в его сердце до самой его собственной смерти.
Кайл, бесшумно, словно призрак, подошёл к нему и по-дружески, но тяжело хлопнул по плечу:
— Ну что, майор, кажется, мы собрали неплохую команду смертников. Жаль только, что, скорее всего, этот бой станет для них последним. Хорошие ребята.
Варгас, не отрывая взгляда от карты, едва заметно кивнул:
— Да, Кайл. Хорошие. И именно поэтому мы должны верить в лучшее. И сделать всё возможное и невозможное, чтобы вытащить их оттуда живыми.
Ночь тянулась невозможно, чудовищно медленно, словно вязкое болото, словно не желая отпускать их навстречу гибельному рассвету, в пучину новой, ещё более кровавой войны. А Варгас всё смотрел и смотрел на эти десять имён, которые только что мысленно выжег в своём сердце, с болью и ужасом понимая: очень скоро, через какой-то час, они могут превратиться в память, в бесконечную скорбь, в легенду, которую будут рассказывать шёпотом.
Глава 4: Тень прошлого даёт о себе знать.
Штаб-Квартира. 1:06
Варгас стоял у окна — вернее, у того, что заменяло здесь окно: узкой, вырубленной в толще скалы амбразуры, прикрытой снаружи массивной стальной ставней, которая сейчас была чуть приоткрыта. Сквозь эту щель в комнату просачивался холодный, сырой ночной воздух, напоённый запахом мокрого камня и хвои, растущей где-то высоко на склонах. Тишина стояла глубокая, звенящая, какая бывает только глубокой ночью в горах — лишь изредка её нарушало мерное, монотонное «кап-кап-кап» где-то в недрах скалы да далёкий, едва слышный гул генераторов, питающих базу. Варгас стоял, привалившись плечом к холодной, шершавой поверхности камня, и размышлял об операции, которая им предстояла. Его воспалённые, красные от недосыпа глаза были устремлены в непроглядную тьму за окном, но он не видел ни звёзд, ни горных пиков — перед его мысленным взором проносились картины грядущего штурма, взрывы, лица его добровольцев, искажённые криком… Ночь тянулась мучительно, невыносимо медленно, словно вязкое, засасывающее болото, словно сама природа не желала отпускать их навстречу гибельному рассвету, в пучину новой, ещё более кровавой бойни. Варгас всё смотрел и смотрел на десять имён, которые он только что мысленно выжег в своём сердце — Гордон, Элара, Волк, Лиам, Сара, Марк, Тео, Бык, Мира, Ральф — с болью и ледяным ужасом понимая: уже завтра они могут превратиться в память, в бесконечную скорбь, в легенду, которую будут рассказывать шёпотом у костров. А потом, словно из глухого, затянутого туманом колодца, из самых потаённых глубин его души начали всплывать события давно минувших дней — те самые, что навсегда, бесповоротно изменили его судьбу, расколов жизнь на «до» и «после».
Сан-Соларио, 1857 год. Столица Империи Эль-Рей. Мраморный зал дворца Солнца.
Прошло совсем немного времени после того самого, памятного танца Варгаса и Эланы. Огромный Мраморный зал, ещё недавно сиявший тысячами свечей, отражённых в зеркальном полу, и наполненный гулом голосов, музыкой и ароматом дорогих духов, теперь был почти пуст. Последние гости разъехались, оркестр покинул хоры, и лишь редкие, сонные лакеи в напудренных париках бесшумно скользили между колоннами, собирая пустые бокалы и убирая скомканные салфетки. Величественные, циклопические колонны из цельного, отполированного до зеркального блеска белого мрамора всё ещё хранили едва уловимое эхо музыки — томного, тягучего вальса — и призрачный шёпот сотен гостей. Но теперь здесь, в этом огромном, гулком пространстве, освещённом лишь несколькими оплывающими канделябрами, царила совсем иная атмосфера — атмосфера серьёзности, тревоги и тягостного, как предгрозовое затишье, ожидания. Генерал Карлос де Монтеверде, чей парадный мундир, несмотря на всё великолепие золотого шитья, сидел на нём мешковато и неловко, сразу после окончания официальной части торжества, даже не пригубив шампанского, отправился в ставку. Сенат, высший законодательный орган Империи, срочно вызвал его на закрытое совещание Военного Совета, чтобы официально, торжественно отблагодарить за блестяще проведённую кампанию по подавлению мятежа в горной провинции Линьцзянь. С помощью малой, наспех собранной резервной армии, проявив чудеса тактической гибкости и личного мужества, Карлосу де Монтеверде удалось в кратчайшие сроки разгромить основные силы повстанцев Н.А.С. и лично уничтожить двух братьев Чэнь — харизматичных лидеров, выступивших зачинщиками этого кровавого бунта. Однако цена этой блестящей, триумфальной победы была чудовищно, непомерно высока: в жерновах войны погибло огромное количество мирного населения. Деревни были сожжены дотла, поля вытоптаны, а горные реки, по слухам, несколько дней несли в своих водах кровавый оттенок.
Генерал тяжело, словно на его плечи давил неподъёмный груз, шагал по длинным, пустынным коридорам дворца. Его шаги — размеренные, гулкие — эхом отдавались под высокими сводами, расписанными фресками на темы имперских триумфов. Он шагал, а в его душе, разрывая её на части, боролись два сильнейших, противоречивых чувства. С одной стороны, он был официально признан национальным героем, спасителем Отечества; его имя, выкрикиваемое глашатаями на площадях, звучало из уст простых людей с почтением, восхищением и надеждой. С другой, тёмной, глубоко запрятанной стороны, он до сих пор, каждую ночь, не мог уснуть без кошмаров, коря себя за содеянное, за отданные приказы, за ту лавину насилия, которую он обрушил на горы. Каждый раз, закрывая воспалённые, усталые глаза, он видел перед собой не радостные лица сенаторов и не сияние орденов, а совсем другое: перекошенные ужасом и болью, измазанные в саже и крови лица невинных людей — стариков, женщин, детей, — погибших в хаосе и огне беспощадного восстания, которое он сам же и подавил.
«Мы победили, — размышлял он, и от этих мыслей во рту появлялся мерзкий, металлический привкус горечи. — Формально, на бумаге, мы одержали блестящую победу. Но какой ценой? Чьими жизнями вымощена эта дорога к триумфу?» Он прекрасно понимал, что те жестокие, бесчеловечные методы, которыми Империя привыкла добиваться своих целей, зачастую были не просто суровы, а вопиюще несправедливы и бессмысленно кровожадны. И теперь, когда он, сам того не ожидая, стал национальным героем, глашатаем имперской мощи, он — как ему казалось — получил редчайший, уникальный шанс что-то изменить в самой кровожадной доктрине государства. Возможно, это был его единственный шанс попытаться сделать этот мир хоть немного лучше, исправить не свои, но системные ошибки прошлого, чтобы новые «линцзяни» никогда не повторились. Когда Карлос, расправив плечи и приняв самый решительный вид, вошёл в Зал Военного Совета, огромное полукруглое помещение, обитое тёмным деревом, сам император, также присутствовавший на совете, поднялся со своего трона и встретил его с искренней, хотя и сдержанной благодарностью, кивнув головой, увенчанной тяжёлой золотой короной:
— Карлос, твоя роль в подавлении этого опаснейшего восстания в Линьцзяне поистине неоценима. Ты проявил не только личное мужество, но и подлинный стратегический гений, достойный величайших полководцев древности. Империя гордится тобой.
Карлос де Монтеверде обвёл тяжёлым, усталым взглядом лица собравшихся генералов — надменные, холёные, некоторые с плохо скрываемой завистью в глазах. Ни на одном он не увидел сочувствия. Он выдержал долгую, напряжённую паузу, во время которой слышно было только потрескивание свечей в люстре, и твёрдо, чеканя каждое слово, произнёс то, о чём думал все последние дни:
— Мы одержали победу, это верно. Но мы также воочию увидели все непредставимые ужасы войны. Я считаю, что пришло время пересмотреть нашу военную доктрину. Мы должны найти способ защищать границы Империи, не жертвуя при этом без счёта жизнями невинных людей.
В огромном зале, где, казалось, замер даже воздух, повисла звенящая, осязаемая тишина. Настолько глубокая, что было слышно, как потрескивают свечи. Седые, заслуженные генералы, чьи мундиры были увешаны орденами, ошеломлённо переглянулись, осознавая весь колоссальный, взрывоопасный масштаб поднятой темы. Это было неслыханно. Это было покушением на святая святых — на неограниченную мощь имперской военной машины. Карлос де Монтеверде кожей чувствовал их молчаливое, но единодушное осуждение, их страх и сомнения, но был неколебимо твёрд в своём намерении. Он знал: путь к справедливости будет долгим, мучительным и, возможно, смертельным, но это был единственный путь, который он мог выбрать, чтобы сохранить остатки собственной чести. Спустя минуту гнетущей тишины генералы, посовещавшись между собой короткими, рублеными фразами, единогласно подвергли предложение Карлоса уничтожающей критике. Генерал Карлос де Монтеверде оказался в абсолютно безвыходном, отчаянном положении. Несмотря на только что присвоенный титул национального героя, его репутация была в один момент подорвана в глазах высшего света. Критика со стороны высшего командования, сената и подконтрольной им прессы нарастала снежным комом с каждым часом. Суд военного трибунала был неизбежен, и Карлос понимал это с ледяной ясностью: его ждёт либо публичный позор и разжалование, либо тайная, бессудная казнь. Дни потянулись медленно, наполненные тягостными, бесконечными размышлениями и бессонными, полными кошмаров ночами. Генерал всё отчётливее осознавал, что его наивные идеи о гуманизации и пересмотре военной доктрины Империи оказались слишком радикальны, опасны и несвоевременны для консервативного, закостеневшего в своей жестокости имперского руководства. Его искренние, идущие от сердца попытки изменить кровавый курс Империи оказались тщетными и лишь приблизили его неминуемое падение.
На следующий день, ближе к вечеру, когда последние отблески заката догорали за витражными окнами дворца, Карлос де Монтеверде вызвал к себе в свой личный кабинет капрала Варгаса Ромейна. Варгас, ещё не отошедший от вчерашнего бала и терзаемый смутными, тревожными предчувствиями, вошёл в кабинет — небольшую, скромно обставленную комнату, пропахшую табаком и старыми книгами, — и замер на пороге, увидев странную, пугающую решимость и обречённое спокойствие в глазах своего командира.
— Варгас, — начал генерал тихо, но невероятно твёрдо. Он сидел за массивным дубовым столом, заваленным картами и депешами. В свете единственной свечи его лицо казалось высеченным из старого, потемневшего дерева. — Я не могу допустить, чтобы меня, как труса, судили и казнили. Это подорвёт всё, за что я боролся, всё, во что я верил. Я хочу уйти достойно, по-солдатски, сохранив остатки чести. Ты — единственный, кому я могу доверить это. Ты должен помочь мне.
Варгас замер, поражённый в самое сердце, не в силах поверить своим ушам. Кровь отхлынула от его лица, а в груди образовалась ледяная, сосущая пустота. Он смотрел на своего наставника, на человека, которого безмерно уважал, которого считал своим вторым отцом, и чьим приказам привык следовать беспрекословно и без раздумий. И теперь он с ужасающей, леденящей ясностью понимал: это не просто слова. Это его последний приказ. Приказ, который он не имел права не выполнить, но выполнение которого навсегда разрушит его собственную душу.
— Я… я не могу, генерал, — прошептал Варгас перехваченным, севшим голосом, чувствуя, как предательски начинает дрожать нижняя губа. — Вы — мой наставник, мой учитель… моя единственная опора в этой жизни…
— Ты должен, — мягко, но непреклонно перебил его Карлос де Монтеверде, и в его усталых глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на отеческую нежность и глубокую, бесконечную печаль. — Это единственный способ сохранить мою честь незапятнанной и дать тебе, мой мальчик, реальный шанс изменить этот прогнивший мир. В восточных провинциях, по моим данным, со дня на день должно вспыхнуть новое, ещё более мощное восстание. Беги туда, затеряйся среди них, продолжай моё дело. Я верю, что ты сможешь прекратить это бессмысленное, бесконечное кровопролитие и построить новый мир, где война не будет означать тотальную гибель невинных людей… — Он замолчал на мгновение, и его сухие, потрескавшиеся губы тронула горькая, ироничная усмешка. — И, Ромейн… не забудь сфотографировать мой труп. Ха-х, — тихо, хрипло посмеявшись своей же мрачной шутке, генерал закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Он хотел дать своему ученику возможность сделать то, что должно.
Перед тем как принять окончательное, самое страшное в своей жизни решение, Варгас, терзаемый сомнениями и болью, решил во что бы то ни стало отыскать Элану. Он нашёл её в уединённом, заброшенном саду дворца, в самом дальнем его крыле. Там, в этом оазисе тишины и покоя, она сидела на мраморном бортике старого фонтана, который давно уже не работал, и молча, с каким-то печальным, отрешённым выражением лица глядела на тёмную, подёрнутую ряской воду, в которой отражались первые, робкие звёзды.
— Элана, — тихо, почти шёпотом произнёс Варгас, подходя к ней по усыпанной гравием дорожке. Звук его шагов казался непростительно громким в этой святой тишине. — Я должен тебе сказать… моё будущее сейчас неопределённо, как никогда. И я совершенно не знаю, увидимся ли мы снова в этом мире.
Элана медленно, словно нехотя, подняла на него свои огромные, блестящие от непролитых слёз глаза. В её взгляде читалась глубокая, всеобъемлющая грусть и острая, почти животная тревога.
— Я чувствую это, Ромейн, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я чувствую, что грядут страшные, тяжёлые времена. Но я верю в тебя. Я всегда верила. Ты сильный, ты смелый, и ты способен изменить этот жестокий мир к лучшему.
Они сидели молча, рядом, на холодном мраморе фонтана, не проронив больше ни слова. Их пальцы переплелись, и они крепко, до боли, держались за руки, словно пытаясь запечатлеть в памяти тепло и текстуру кожи друг друга, стараясь надышаться друг другом перед долгой, возможно, вечной разлукой. Варгас остро, всем своим существом понимал, что это, скорее всего, их последняя встреча.
— Обещай мне, — сказал он наконец, с трудом разлепив пересохшие губы. — Что бы ни случилось, если я не вернусь… ты будешь жить дальше, слышишь? Ты будешь искать счастье, строить свою жизнь и не забудешь о том, за что мы боролись.
Элана кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И тогда две слезы, крупные и тяжёлые, как горошины, сорвались с её ресниц и покатились по бледным щекам.
— Я буду помнить всё, — прошептала она одними губами. — И я буду ждать тебя. Сколько бы ни прошло лет.
Варгас бережно, словно величайшую драгоценность, поднёс её холодную руку к своим губам и поцеловал. Потом резко, боясь, что у него не хватит решимости, встал и ушёл, не оборачиваясь, унося в своём сердце неизгладимый образ Эланы и крошечную, как уголёк во тьме, надежду на встречу в каком-то неведомом будущем. За спиной слышался её тихий, надрывный плач.
Варгас долго, очень долго, целую вечность, смотрел на генерала, стоя в дверях его кабинета. В его сердце бушевал ураган противоречивых чувств, разрывая его на части. Но он понимал: это последняя воля наставника, его последняя просьба. И он, как верный солдат, должен её исполнить. Чего бы это ни стоило. В ту ночь, тихую, безлунную ночь, всё было кончено. Варгас выполнил приказ. С тяжёлым, словно налитым свинцом сердцем, он покинул пределы столицы, направившись в восточные провинции. В его душе, несмотря ни на что, жила твёрдая, как алмаз, решимость продолжить дело Карлоса де Монтеверде, положить конец бесконечным, братоубийственным войнам и попытаться создать новый мир, в котором честь и справедливость будут превыше всего. Бегство в восточные провинции стало для Варгаса началом совершенно нового, опасного и тернистого пути. Пути, полного смертельных опасностей, лишений и суровых испытаний, но также и светлых надежд на лучшее будущее. Он свято хранил в памяти последние слова генерала и клялся себе, что не забудет их никогда.
Так началась новая, поворотная глава в жизни Варгаса Ромейна — глава, которая могла изменить судьбу всей Империи Эль-Рей навсегда и которую мы уже наблюдаем своими глазами на протяжении целых трёх глав.
Воспоминания отступили так же внезапно, как и нахлынули, оставив после себя лишь горький привкус утраты и холодную, очищающую ясность. Варгас тряхнул головой, прогоняя остатки прошлого, и вновь оказался в настоящем — в продуваемой сквозняками, холодной каморке горной штаб-квартиры. Дождь, начавшийся незаметно, всё ещё барабанил по каменному подоконнику у амбразуры — тихая, монотонная дробь, словно природа оплакивала всех павших. А в его сердце по-прежнему жила твёрдая, несокрушимая решимость: он должен довести начатое дело до конца. Любой ценой. Ради священной памяти Монтеверде, ради всех тех, кто погиб в бессмысленных, развязанных амбициями войнах, ради будущего, в котором справедливость наконец восторжествует над страхом.
Он медленно, словно преодолевая сопротивление, обернулся к Кайлу, который всё это время стоял, прислонившись к дверному косяку, и молча, без тени своей обычной ехидной ухмылки, наблюдал за ним, за сменой эмоций на его лице:
— Теперь ты знаешь, почему я предал Империю. Знаешь, что двигало мной все эти годы. Это не было легко. Это было самым трудным решением в моей жизни. Но я ни разу, ни на секунду не пожалел о своём выборе.
Кайл медленно, понимающе кивнул. В его глазах, впервые за долгое время, не было ни издёвки, ни цинизма — только глубокое, молчаливое понимание. Он осознал, что перед ним не просто мятежник, не просто перебежчик. Перед ним стоял человек, для которого абстрактные понятия чести и справедливости оказались дороже собственной жизни, карьеры, родины и памяти. Человек, убивший часть своей души, чтобы остаться верным себе.
И в этот самый момент, в это краткое, как вспышка молнии, мгновение абсолютной ясности, Варгас понял: несмотря на все грядущие, ужасающие испытания, несмотря на весь тот ад, что им предстоит пройти, он идёт правильным путём. Путь этот тернист, труден и полон смертельных опасностей, но он — единственно возможный, который он может выбрать, не предав самого себя. Через час им предстояло отправиться на задание, которое снова могло перечеркнуть жизнь Варгаса на «до» и «после», навсегда разделив её на две половины. Ведь ему предстояло либо хладнокровно убить своего собственного, родного брата, засевшего в том проклятом форту, либо пойти против воли тех, ради кого он уже однажды предал Империю, и снова стать предателем — но на этот раз уже для всего мира. Выбор, который не оставлял шанса остаться чистым. Выбор, который был страшнее любого приговора.
Глава 5: Операция
Штаб-квартира, 2:00.
Глухая, предрассветная ночь висела над горами, словно чёрный бархатный занавес, расшитый мириадами холодных, колючих звёзд. Воздух был неподвижен и густ, пропитан запахом сырого камня и хвои, и казалось, что сама природа затаила дыхание в ожидании неминуемой кровавой развязки. Внутри штаб-квартиры, под толщей скальной породы, время, казалось, остановилось вовсе, спрессованное в тягучую, напряжённую субстанцию, измеряемую лишь редкими, глухими ударами сердца. После повторного, предельно детализированного брифинга, который Варгас провёл, склонившись над истрёпанной картой форта «Чёрный коготь» и подсвечивая её тусклым фонарём, окончательное решение было принято. Решение, продиктованное жестокой необходимостью и холодным расчётом, от которого у многих сжалось сердце. Чтобы максимально рассредоточить силы и минимизировать риск полного провала операции в случае обнаружения одного из отрядов, все бойцы должны были добираться до цели на лёгких, маневренных, но крайне уязвимых одноместных версиях гравициклов, каждый сам за себя, растворяясь в ночном небе, словно стая ночных птиц. Это был отчаянный, самоубийственный план, но другого выхода у них не было.
Группы и их задачи были окончательно утверждены и выучены каждым бойцом наизусть, врезаны в память, как молитва:
**Группа разведки**, возглавляемая нелюдимым и молчаливым Волком, чьё лицо, изборождённое шрамами, было похоже на карту боевых действий, должна была первой, скрытно, под покровом ночи незаметно подобраться к форту на минимально возможное расстояние. Их задача — вести непрерывное, тотальное наблюдение за всеми перемещениями врага, фиксируя смену караулов, маршруты патрулей и любые признаки тревоги, чтобы обеспечить основную группу бесценными разведданными.
**Группа прорыва**, состоящая из двоих — несокрушимого, похожего на скалу Быка и хладнокровного, рассудительного Марка, — должна была выдвинуться к западной, наименее укреплённой, по данным разведки, стене и с помощью динамита создать проход для врывающихся в форт основных сил.
**Основная группа** под его, Варгаса, личным командованием — в неё входили яростная, не знающая страха Элара, пылкий и отчаянный Лиам, умудрённый опытом ветеран Ральф и остальные бойцы, — должна была после взрыва ураганом ворваться в форт и, не снижая темпа, захватить ключевые точки: командный пункт и господствующие над местностью артиллерийские позиции.
Кайл, как и планировалось изначально, должен был координировать действия всех трёх групп, поддерживая связь и корректируя их манёвры на поле боя.
Варгас и Кайл вылетели позже остальных ребят, дав им время рассредоточиться и занять исходные позиции. Пронизывающий, ледяной ветер на высоте свистел в ушах, смешиваясь с ровным, низким гудением антигравов, и уносил прочь все посторонние мысли, оставляя лишь холодную, звенящую сосредоточенность. Они держали постоянную связь с помощью портативного радиооборудования, и в наушниках то и дело раздавались тихие шорохи помех и короткие, рубленые фразы.
Варгас взглянул на тусклый, мерцающий зелёным экран навигатора, проверил уровень заряда гравицикла — индикатор пульсировал в жёлтой зоне, что было не очень хорошо, — и кивнул самому себе, пытаясь унять внутреннее напряжение: всё пока шло по плану. Впереди, насколько хватало глаз, расстилалась тёмная, едва различимая лента дороги, извивающаяся между чёрными провалами ущелий.
Тем временем Кайл, сидя в седле своего гравицикла и ощущая всем телом его мелкую, непрекращающуюся вибрацию, внимательно, с параноидальной дотошностью следил за показаниями приборов, то и дело бросая быстрые взгляды на альтиметр и компас. Его путь, согласно плану, пролегал через более оживлённые, стратегически важные районы, и он отлично знал, что риск столкновения с мобильными патрулями или стационарными блокпостами здесь значительно выше. Кайл, сняв перчатку и подышав на замёрзшие пальцы, настроил радио на частоту Варгаса:
— Всё в порядке, майор? Как слышно? — его голос, искажённый помехами, прозвучал в динамике на удивление чётко и спокойно, без тени привычной издёвки.
— Пока без происшествий, — сухо ответил Варгас, не отрывая взгляда от дороги. — Двигаюсь по плановому маршруту. Держи меня в курсе, если заметишь что-то подозрительное.
Спустя полчаса напряжённого, выматывающего полёта над бескрайними, погружёнными во тьму пустошами, Варгас начал замечать на земле нечто странное. Свежие, глубокие, пропаханные в грунте следы, словно совсем недавно здесь, ломая кусты и сминая молодую поросль, прошла колонна тяжёлой гусеничной техники. Он инстинктивно, повинуясь внутреннему сигналу тревоги, сбросил скорость до минимума, и его гравицикл, тихо жужжа антигравами, завис над землёй. Прищурившись, он внимательно, стараясь не упустить ни одной детали, изучал открывшуюся внизу обстановку. Вдалеке, на самой границе видимости, мелькнули несколько пар ярких, неестественно белых огней — похоже, это был имперский патруль на бронемашинах. Варгас, не колеблясь ни секунды, принял решение обойти это потенциально опасное место стороной, резко свернув на едва заметную, заросшую колючим кустарником боковую тропу, которая серпантином уходила вниз, в долину.
Кайл же практически в то же самое время столкнулся с первыми серьёзными трудностями. На его пути, перегораживая единственную дорогу, возник хорошо укреплённый, освещённый прожекторами блокпост. Тяжёлые, кованые ворота, бетонные надолбы, пулемётные гнёзда… Кайл, матерясь сквозь зубы, резко затормозил и, маневрируя на пределе возможностей, спрятал свой гравицикл в густых, колючих зарослях, заглушив двигатель. Сердце бешено колотилось. В наушнике раздался встревоженный, резкий голос Варгаса:
— Кайл, приём! Ты где? Только что пропал с радара! Что у тебя происходит?
— Наткнулся на усиленный блокпост, чёрт бы его побрал, — коротко, стараясь говорить тихо, ответил Кайл, прижимая микрофон ближе к губам. — Серьёзное укрепление. С ходу не прорваться. Нужно срочно придумать, как обойти эту сволочь.
— Постарайся не вступать в прямое столкновение, — в голосе Варгаса послышалась стальная, не терпящая возражений нотка. — У нас нет права даже на малейшую ошибку. Действуй скрытно.
Пока Кайл, затаившись в кустах и ощущая, как холодная испарина выступает на лбу, лихорадочно размышлял над тем, как преодолеть это неожиданное препятствие, не поднимая тревоги, Варгас столкнулся с другой, не менее опасной проблемой. Его гравицикл, до этого работавший как часы, внезапно начал терять высоту. Сначала плавно, потом всё быстрее и быстрее, нос машины задирался вверх, а корма проседала. Стрелка альтиметра неумолимо ползла вниз. Оказалось, что один из левых двигателей дал серьёзный сбой — индикатор на панели горел тревожным, пульсирующим алым светом. Варгас сквозь зубы выругался, используя весь свой богатый армейский лексикон, но быстро, усилием воли, взял себя в руки. Паника сейчас была смерти подобна.
— Кайл, у меня аварийная ситуация, — процедил он в микрофон, сражаясь с непослушным управлением. — Отказал левый двигатель. Теряю высоту. Придётся совершить вынужденную посадку.
— Понял, — голос Кайла был напряжён, но спокоен. — Я пока попробую разобраться с этим проклятым блокпостом. Держись там, майор! Не вздумай разбиться!
Приземлившись с глухим, скрежещущим ударом в относительно укромном, заросшем высокой травой месте, Варгас, чувствуя, как адреналин стучит в висках, спрыгнул с гравицикла и принялся осматривать неисправный двигатель, подсвечивая себе налобным фонарём. Его пальцы, ещё недавно сжимавшие меч, теперь ловко и быстро перебирали провода и соединения. Время, этот неумолимый враг, шло неумолимо, и он понимал, что каждая минута задержки может повлиять на успех всей миссии, а то и вовсе её сорвать. Тем временем Кайл, осторожно, словно крадущийся хищник, подбирался к блокпосту, обдумывая в голове десятки вариантов. Его группа терпеливо ждала указаний, растворившись в темноте.
В воздухе витало липкое, осязаемое напряжение, которое, казалось, можно было резать ножом. Оба — и Варгас, и Кайл — прекрасно понимали: от их решений сейчас зависит слишком многое. Но они были готовы к этим трудностям и заранее знали, на что шли. Ведь ради успеха этой самоубийственной миссии они намеренно пошли на разделение, зная, что каждый из них в любой момент может столкнуться со смертельной опасностью. Ведь если они не доберутся до форта вовремя, то вся операция будет гарантированно провалена. Кайл не сможет руководить отрядами и помогать им в навигации, а основная группа не могла начать штурм без своего командира.
Тем временем Волк, двигаясь в авангарде группы разведки, бесшумно, словно призрак, пробирался к форту «Чёрный коготь». Его врождённое чутьё и колоссальный боевой опыт позволяли ему оставаться незамеченным даже в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях. Он скользил от одного укрытия к другому, перебегая на полусогнутых ногах, и внимательно, методично изучал каждый сантиметр местности, отмечая в памяти расположение часовых на стенах, маршруты пеших патрулей и места возможных засад. В наушнике тихо, словно шум далёкого прибоя, шуршали помехи, но Волк знал: совсем скоро он сможет передать Варгасу всю собранную информацию.
Бык и Марк готовились к выполнению своей взрывоопасной задачи. Они спрятали свои гравициклы в густом, тёмном, полном ночных звуков лесу у подножия горы и начали аккуратно, стараясь не издавать лишнего шума, устанавливать динамит у основания предполагаемого места взрыва — старой, поросшей мхом кладки. Бык, чьи мускулы бугрились под грязной формой, с нечеловеческой лёгкостью переносил тяжёлые ящики с взрывчаткой, а Марк, присев на корточки, тщательно, с точностью часовщика, рассчитывал время и мощность взрыва, соединяя провода и устанавливая детонатор. Оба понимали без слов: от точности их действий зависит успех всей операции.
Элара, Лиам и Ральф вместе с другими бойцами основной группы укрылись в небольшом, но глубоком овраге неподалёку от форта. Их нервы были натянуты до предела. Они ждали условного сигнала к началу штурма, проверяя оружие и снаряжение. Элара, нервно покусывая губу, то и дело бросала тревожные взгляды на небо, которое уже начинало светлеть на востоке, словно пытаясь угадать, скоро ли наступит рассвет. Лиам, чьё лицо побледнело от напряжения, нервно теребил рукоять своего меча, а Ральф спокойным, уверенным голосом давал последние наставления молодым, необстрелянным бойцам, стараясь унять их дрожь.
Кайл тем временем продолжал искать способ обойти злополучный блокпост. Он, вытерев пот со лба, тщательно изучил местность и заметил узкую, почти невидимую сверху тропу, которая вилась вдоль глубокого каньона, вдоль которой он мог бы провести свой гравицикл и остаться незамеченным.
Варгас, вооружившись инструментами, сумел частично устранить неисправность гравицикла. Он понимал, что эта вынужденная задержка может сорвать всю операцию, но выбора не было. Осмотрев дымящийся двигатель ещё раз и проверив все соединения, Варгас связался с Кайлом:
— Я закончил ремонт. Готов продолжить движение к точке сбора. Как у тебя дела?
— Нахожусь неподалёку от блокпоста, готовлюсь к обходному манёвру, — ответил Кайл, и в его голосе послышались нотки облегчения. — Скоро буду на месте.
Рассвет, холодный и безжалостный, медленно окрашивал небо в бледные розовые и серые тона. Волк передал Варгасу координаты нескольких вражеских патрулей, чтобы тот мог спокойно пролететь до форта. Бык и Марк закончили подготовку к взрыву. Элара, Лиам, Ральф и остальные бойцы ждали сигнала. Кайл осторожно продвигался вперёд, ведя свою группу мимо блокпоста.
Варгас взглянул на часы и произнёс в рацию ледяным, не терпящим возражений тоном:
— Начинаем операцию. Всем группам — вперёд! Да хранит нас удача.
Штурм форта «Чёрный коготь» начался.
Варгас добрался до позиций основной группы на полной скорости, выжимая из своего неисправного гравицикла всё до последней капли. Он видел, как его бойцы выскакивают из укрытий. В последний момент он резко, всем телом оттолкнулся от сиденья и выпрыгнул из гравицикла, сгруппировавшись в воздухе. Машина, потеряв управление, не успев затормозить, на полной скорости врезалась в стену форта и взорвалась с оглушительным, чудовищным грохотом, осветив округу яркой оранжевой вспышкой. Взрывная волна пронеслась по двору, отбросив ближайших бойцов и осыпав их градом обломков и каменной крошки.
Элара, Лиам и Ральф инстинктивно пригнулись к самой земле, прикрывая головы руками от свистящих осколков. Когда пыль и едкий дым немного рассеялись, они увидели зияющую, рваную брешь в стене — взрыв гравицикла значительно ослабил её прочность.
Варгас, превозмогая боль в ушибленном плече, поднялся с земли, отряхнул пыль с одежды и коротко, но яростно крикнул:
— Вперёд! За Восток! Сейчас или никогда!
Бойцы основной группы с громкими криками ринулись к пролому. Элара первой ворвалась в форт, её рыжие волосы развевались на ветру, а в глазах горел яростный огонь. Лиам следовал за ней, высоко подняв меч и издавая боевой клич. Ральф прикрывал тылы, внимательно следя за обстановкой.
Тем временем Бык и Марк, услышав взрыв и поняв, что настал их час, активировали детонатор. Часть стены, которую они подготовили к взрыву, разлетелась на куски. Группа прорыва тут же устремилась вперёд, прокладывая путь для остальных бойцов.
Кайл, обойдя блокпост, стремительно приближался к форту. Он связался с Варгасом:
— Я на подходе! Вижу взрыв! Иду на позиции для поддержки!
Волк продолжал следить за перемещениями врага, передавая координаты Варгасу. Благодаря его разведданным, основные силы могли избегать наиболее опасных участков.
Внутри форта завязались ожесточённые бои. Бойцы яростно сражались за каждый метр территории. Элара прорвалась к командному пункту, Лиам захватил артиллерийские позиции, а Ральф сдерживал натиск вражеских сил в центре форта.
Варгас, объединив остатки своих сил, двинулся к главному штабу. Он понимал, что победа близка, но цена её может быть высока. Каждый шаг давался с трудом, каждый бой — как последний.
Внезапно в наушнике раздался голос Кайла:
— Твой брат вышел из командного пункта с отрядом солдат! Идёт на соединение с вами!
Варгас замер, словно время остановилось. Его лицо исказилось от внутреннего конфликта. Он знал своего брата лучше кого-либо — они вместе росли, делили радости и горести. Но теперь брат был по другую сторону баррикад, и Варгас понимал: сейчас ему предстоит самый тяжёлый выбор в жизни — либо убить своего брата, либо предать восточную коалицию, нарушив приказ.
Мысли вихрем кружились в его голове: «Если я застрелю брата, то сохраню верность коалиции, но потеряю "родного человека". А если дам ему пройти или помогу уйти, то предам своих товарищей, подорву доверие к себе и поставлю под угрозу успех операции».
Варгас оглядел своих бойцов — они ждали его решения, смотрели на него с надеждой и ожиданием. Он чувствовал тяжесть ответственности за их жизни и за исход всей операции.
Сжав кулаки, Варгас глубоко вздохнул и произнёс в рацию:
— Всем бойцам — приготовиться к столкновению с отрядом моего брата! Мы не можем позволить им соединиться с основными силами!
Сердце его билось в груди как молот, но он знал: долг перед восстанием и товарищами сейчас превыше всего.
Тем временем брат приближался, не подозревая о том, что его ждёт. Варгас собрал остатки сил и двинулся навстречу, стараясь отогнать мысли о том, что ему предстоит сделать.
Когда отряды сблизились, завязалась ожесточённая схватка. Варгас старался держать брата в поле зрения, ища момент для решающего удара. Их взгляды встретились — в глазах брата Варгас увидел удивление и гнев, а в своих собственных — твёрдость и решимость.
Бой шёл с переменным успехом, каждый удар, каждый выстрел отзывались болью в душе Варгаса. Он понимал: исход этой схватки определит не только судьбу форта, но и его собственную судьбу, его будущее.
В один из моментов, когда брат оказался без прикрытия, Варгас бросился вперёд, выставив оружие. Их мечи скрестились в воздухе, искры разлетелись в стороны. Брат был сильным бойцом, но Варгас не уступал ему ни в мастерстве, ни в решимости.
После нескольких напряжённых минут схватки Варгас сумел обезоружить брата и прижать его к земле. Их глаза встретились вновь, и в этот миг Варгас увидел в лице брата не врага, а родного человека, которого он любил. Но долг был сильнее.
Собрав последние силы, Варгас произнёс:
— Прости, брат. Я должен это сделать ради большего блага.
Выхватив из кобуры пистолет, Варгас хотел не окроплять свой меч кровью брата, а подарить ему быструю смерть. Он взвёл курок. Его палец лёг на спусковой крючок. Но рука не поднималась. Мышцы словно налились свинцом. Рука дрожала. Он не мог. Не мог нажать на курок.
Варгас медленно, словно в кошмарном сне, опустил оружие.
— Я не могу это сделать, — прошептал он, и его голос дрогнул от боли и отчаяния. — Ты мой брат, и я не стану убивать тебя ради чужих целей.
Брат посмотрел на него с удивлением, затем с благодарностью.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге