Разбор на атомы

Глава 1

Главное — знать, куда ты идёшь.

Остальное — мелочи.

Разбери цель на атомы — и иди.

Посвящается моему сыну

Глава первая. По рукам

В тот вечер я умер.

Правда, узнал я об этом не сразу.

Была зима. Шёл снег — крупный, медленный, такой, что в детстве хочется задрать голову и ловить его губами. Солнце клонилось к закату. Облаков почти не было, и от этого зимний пейзаж казался особенно красивым. Мне было тепло: я оделся по погоде. Я вообще всегда всё делал правильно.

Мне было тридцать пять, и, кажется, я уже понял эту жизнь.

Мимо лавочки шли люди. Я смотрел на них по привычке. Так, как смотрел всегда.

Вот женщина с пакетами. Идёт быстро, губы поджаты. Дома её ждёт тот, кому она не хочет готовить ужин. Но приготовит.

Вот парень лет двадцати говорит по телефону и смеётся слишком громко. Чтобы слышали. Чтобы все видели: ему есть с кем смеяться.

Вот мужчина ведёт за руку ребёнка. Мальчик что-то рассказывает, захлёбываясь словами, а отец кивает и смотрит в телефон.

Я отвернулся.

Три человека — три открытые книги. Мне хватало пары секунд, чтобы прочитать любого. Это не дар. Это ремесло. Я учился ему всю жизнь.

С детства я был ни среди своих, ни среди чужих. Сверстникам со мной было скучно. Мне с ними — тоже. Я пытался войти в их круг — меня не пускали. Взрослые смотрели на меня как на ребёнка, хотя я рассуждал не хуже них. Но кто станет слушать умного ребёнка?

Так я и рос. Между двух огней.

И начал наблюдать. Как люди говорят. Чего хотят. Над чем смеются. На что обижаются. Я разбирал их по винтикам, как другие мальчишки разбирают будильник, чтобы понять, что там тикает.

Сначала — чтобы понять. Потом — чтобы приспособиться. А потом — чтобы управлять.

Я поднимался. Падал. Снова поднимался. Меня предавали, и я предавал. Не со зла — по расчёту. Я зарабатывал деньги, терял их и зарабатывал снова.

Я знал, как устроены люди. Чего они хотят, чего боятся и за сколько продаются.

Удивить меня было нечем.

Так я думал.

Всё, чего я когда-то хотел, у меня было. Деньги. Дом. Машина. Уважение людей, которые меня побаивались.

Только в этом и был главный обман. Ты взбираешься на вершину, а она оказывается ступенькой. Взбираешься на следующую — снова ступенька. Куда ведёт эта лестница, никто не говорит. А я давно перестал спрашивать.

Внутри было пусто. Пусто и тихо, как в доме, из которого все уехали.

Смешно, но хотел я совсем простого. Не денег. Не власти. Чтобы рядом кто-то был. Не говорить. Не объяснять. Просто живой человек в соседнем кресле.

Я хотел счастья. Самого обычного, как у всех. Но мои схемы годились для чего угодно, только не для этого. Счастье не разберёшь по винтикам. Я пробовал.

Поэтому в тот вечер я сидел на лавочке один.

Рядом стояла бутылка водки. Я выпил уже немало. Снег ложился на плечи и больше не таял. Мысли путались, веки становились всё тяжелее. Хорошо. Спокойно. Казалось, я просто устал.

Немного подремать — вот что мне было нужно.

Я закрыл глаза.

Когда открыл их снова, передо мной кто-то стоял.

Высокий. Худой, почти сухой, но держался так прямо, будто его выточили из одного куска.

Немолодой. Но и не старик. Из тех мужчин, про которых не скажешь, шестьдесят им или восемьдесят.

Белые волосы зачёсаны назад, аккуратная борода. Весь он был ухоженный, до последней мелочи.

Лицо бледное. Не болезненно бледное, а белое, как фарфор. Высокий лоб, прорезанный глубокими морщинами. Резкие скулы, впалые щёки. Прямой длинный нос. Тонкие губы, сжатые в линию. Между бровями — две вертикальные складки, как у человека, который слишком долго на всё смотрит и слишком многое видел.

Длинное чёрное пальто, почти до щиколоток, расстёгнутое, с широкими острыми лацканами. Под ним чёрный костюм-тройка, чёрная рубашка, чёрный галстук. Чёрные ботинки на шнурках, начищенные так, что на них не держался снег.

Руки он держал в карманах пальто.

А потом поднял глаза.

Золотые.

Не жёлтые, не карие — золотые, как старая монета на дне колодца. Они светились на этом белом лице так, будто кто-то зажёг их изнутри. Смотрели спокойно и сурово. Так смотрят на того, о ком уже всё знают.

Он вынул руку из кармана и протянул мне.

Не так, как протягивают для рукопожатия. Ладонью вверх, чуть согнув пальцы. Так подают руку упавшему. Или зовут за собой.

Рука была немолодая: длинные пальцы, сухая кожа, тонкие линии морщин на ладони. Но ни дрожи, ни слабости. Она застыла в воздухе передо мной неподвижно, будто могла ждать так целую вечность.

Мир вокруг будто отодвинулся. Снег, деревья, закат — всё отступило куда-то вдаль и потеряло очертания. Чётко я видел только две вещи: эту раскрытую ладонь и лицо за ней.

Брови сведены. Губы сжаты. И золотые глаза, которые смотрели не на меня, а сквозь меня. Прямо внутрь.

Он не улыбался. Он просто ждал.

— Ну что, Джерар. Я дождался тебя.

Я не взял его руку. Но и оттолкнуть не посмел. Просто смотрел на неё и не понимал.

— Кто… кто ты? — голос прозвучал тише, чем я хотел.

Я ведь выпил почти целую бутылку. Где же хмель? Голова была ясной. Ни тяжести, ни холода, ни дурноты. Вообще ничего. Только пустота.

И этого человека я точно никогда раньше не видел.

Он смотрел на меня с каким-то странным спокойствием.

— Ты меня не знаешь. А вот я знаю тебя. Всего тебя. Твою жизнь, твои мысли, твои поступки. Всё, что ты делал и о чём когда-либо думал.

— Что… что тебе от меня нужно?

— Твоё время здесь закончилось, — ответил он. — Теперь ты пойдёшь со мной.

Я хотел подняться, но не смог. Не потому что не было сил. Просто не решился. Под этим взглядом любое движение казалось лишним.

— Кто ты такой? — спросил я почти шёпотом.

Незнакомец слегка наклонил голову.

— Неужели за всю свою жизнь ты ни разу обо мне не слышал? У меня много имён. Дьявол. Люцифер. Самаэль. Можешь называть меня как угодно.

Я смотрел на него и молчал. Внутри было пусто.

Дьявол. Люцифер. Самаэль.

Язык вдруг стал тяжёлым и непослушным. Мне почему-то захотелось встать. Выпрямиться. Как в школе, когда в класс входит директор.

— Можно… — голос сорвался, и я начал заново. — Можно я буду называть тебя Самуэлем? Если ты не против.

Он чуть приподнял бровь.

— Самуэлем? — переспросил он. — Любопытно. Обычно меня называют иначе.

Я сглотнул.

— У тебя и так много имён… Я подумал, может, одно будет моим.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я успел пожалеть о каждом своём слове.

Потом уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Как пожелаешь. Мне не принципиально.

— Я… я не понимаю, — выдавил я. — Что происходит?

— Ты уснул, — спокойно ответил он. — А когда открыл глаза, твоя прежняя жизнь уже закончилась. Теперь ты в моей власти.

И усмехнулся. Едва заметно, одним уголком рта. Так смотрят на ребёнка, который вот-вот поймёт, что Деда Мороза не существует.

И тут я, кажется, начал понимать.

Моя жизнь окончена.

Я молчал, привыкая к этой мысли. Странно, но паники не было. Будто где-то внутри я давно знал, что этот день придёт, и просто ждал, когда в дверь постучат.

Я поднялся.

Теперь мы стояли друг напротив друга. Глаза в глаза.

— Спасибо, — сказал я.

Он чуть прищурился.

— За что?

— За то, что пришёл сам. Ты мог прислать кого угодно. Болезнь. Аварию. Сердце, которое однажды утром просто не проснётся. А пришёл ты. Лично.

Я помолчал.

— Это честь.

Теперь удивился он.

Золотые глаза задержались на мне чуть дольше, чем раньше. Будто он впервые разглядел во мне что-то, чего не ожидал увидеть.

— Знаешь, — медленно произнёс он, — меня редко благодарят. Обычно боятся. Кричат, бегут, умоляют. Некоторые даже бросаются с кулаками. А ты говоришь мне «спасибо».

Я ответил не сразу.

— А чего ещё можно было ожидать? Рано или поздно за каждым приходят. Я всегда это понимал. И если уж за мной пришёл не кто-нибудь, а ты сам… Разве это не повод поздороваться? По-человечески.

И я первым протянул ему руку.

Самуэль посмотрел на мою ладонь. Потом на меня. И снова усмехнулся.

Как же меня начинала раздражать эта его усмешка!

Но руку он пожал.

К собственному удивлению, я не почувствовал в его руке ничего плохого. Наоборот, ладонь оказалась тёплой, даже горячей. Но это было приятное тепло, которое совершенно не вызывало отторжения.

Он отпустил мою руку.

— Ну что, тогда пошли.

Мы сделали несколько шагов. Я шёл по той же дорожке, по которой шёл раньше. Но с каждым шагом что-то менялось. Снег под ногами становился тише. Деревья — дальше. Закат бледнел, будто кто-то медленно убавлял свет. Мы никуда не поднимались и никуда не спускались. Просто один мир тихо уступал место другому.

Через какое-то время мне стало тепло. Не жарко, не душно — просто тепло. И почему-то тоскливо. Я не мог объяснить причину этой тоски, но она постепенно заполняла меня изнутри.

А потом я увидел ад.

Точнее, то, чем он оказался.

Он совершенно не походил на то, как его обычно представляют в религии. Никаких котлов, бесконечного огня и людей, горящих в агонии. Передо мной раскинулся огромный лабиринт.

Люди метались по его коридорам. Туда. Обратно. Снова туда. Кто-то бежал, кто-то шёл быстрым шагом, кто-то вдруг замирал посреди прохода, а потом срывался с места в другую сторону. Двое столкнулись на повороте, разошлись — и каждый тут же развернулся и побежал туда, откуда пришёл другой.

Искали ли они что-то? Или просто двигались, потому что не умели стоять на месте? Понять было невозможно. Ни цели, ни направления, ни порядка. Только движение. Бесконечное и бессмысленное, как пылинки, что кружат в луче света и никогда никуда не прилетают.

Кто-то кричал. Кто-то бормотал себе под нос. Кто-то молчал — и от этого становилось ещё страшнее.

И над всем этим висела безысходность. Не истеричная, не громкая. Тихая. Такая, к которой здесь давно привыкли.

Я поднял голову.

Над лабиринтом, в тумане, кто-то летал.

Тёмные силуэты. Большие. Они медленно скользили в серой пелене, то проступая, то снова растворяясь. Я пытался их разглядеть — и не мог. Ни лиц, ни рук, ни очертаний тела. Только тьма, чуть плотнее тумана вокруг. Иногда за ними тянулось что-то широкое, похожее на крылья. А может, это просто туман так ложился.

И глаза.

Золотые. Как у Самуэля.

Десятки золотых точек плыли в тумане над лабиринтом. Внимательных, неподвижных, немигающих.

Они не били людей. Не жгли. Не гнали. Никому не причиняли боли. Они просто смотрели. Сверху. Всегда.

И почему-то от этого было страшнее, чем от любых котлов.

Я повернулся к Самуэлю.

— Это и есть ад?

В его глазах мелькнула насмешка.

— Да. А ты, наверное, ожидал котлов? Бесконечного огня? Людей, которые горят в агонии?

Я промолчал.

Котлы. Огонь. Агония. Почти слово в слово.

Совпадение, сказал я себе. Все так представляют ад.

— И бесов, которые мучают грешников, — добавил он, не сводя с меня насмешливых глаз.

Мне стало не по себе. О бесах я ведь тоже подумал. Секунду назад.

Я снова посмотрел на лабиринт. Люди продолжали метаться по его коридорам, и от этого зрелища мне становилось ещё тоскливее.

— Почему всё именно так? — спросил я. — Можешь рассказать мне об этом месте подробнее?

Самуэль улыбнулся. Одними губами. От такой улыбки хочется отвести глаза.

— Пойдём. Я расскажу тебе немного истины. Той, которую многие не видят. А некоторые предпочитают не замечать.

Я посмотрел на него.

— Расскажи, — сказал я.

И почувствовал, как внутри привычно щёлкнуло.

Так было всегда. Стоило мне столкнуться с чем-то новым, голова начинала работать сама. Разобрать. Разложить по полочкам. Найти, что с чем связано и что из чего следует. Понять, как это устроено. А потом — как это можно использовать.

Даже здесь. Даже мёртвым. К счастью это или к сожалению, но мой мозг работал именно так.

Людей я разбирал точно так же. Каждого можно было понять. А значит — использовать.

Почти каждого.

Был один человек, от которого мне никогда ничего не было нужно. Его я любил просто так. Без расчёта и без схем.

Мой сын.

Помню, как он засыпал у меня на руках, не дослушав сказку. Как верил каждому моему слову. Как бежал ко мне через весь двор, стоило мне выйти из машины.

Шесть лет назад он ушёл вместе с матерью. Сначала я видел его по выходным. Потом реже. Мне всё казалось, что время ещё будет.

Внутри у меня теперь была одна пустота. Но если что-то во мне ещё могло пожалеть, то только об этом: я провёл с ним слишком мало времени.

Самуэль повернулся ко мне. В глазах у него снова стояла насмешка, будто он подслушал, о ком я сейчас думал.

— Можем выпить, если хочешь, — сказал он. — Немного поговорим, а потом решим, куда тебя определить.

Он едва заметно повёл рукой.

И рядом с нами появились стол и два стула. Просто возникли, будто стояли здесь всегда. Невысоко над лабиринтом, на самом его краю, откуда были видны бесконечные коридоры. На столе — бутылка и два стакана.

Выпить, подумал я. Зачем?

Я ведь уже пил. Там, на лавочке, почти целую бутылку. И ничего: ни тепла, ни тумана в голове. Мёртвым хмель не положен.

Какой смысл пить, если от этого ничего не будет? И всё-таки я сел.

Куда меня определить? — подумал я.

В голове тут же возникла знакомая картина из «Божественной комедии» Данте. Девять кругов ада. Неужели всё устроено именно так? И если да, то, может быть, лабиринт, который я только что видел, — это ещё самое безобидное место?

Самуэль ответил раньше, чем я успел открыть рот.

— Нет-нет. Никаких девяти кругов ада нет. По крайней мере, мой ад устроен гораздо проще.

Он сделал небольшую паузу, словно обдумывая, с чего начать.

— Здесь никого не держат. Ни цепей, ни замков, ни стражи. Уйти отсюда может каждый. Только никто не уходит. Людей держат их собственные желания. Плохие — и хорошие тоже. По крайней мере, те, что кажутся тебе хорошими.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Погоди. Ты хочешь сказать, что людей здесь держат не только плохие желания, но и хорошие? Почему? Разве хорошее не должно вести человека к Богу? Разве не за это он должен вознестись к Нему?

Самуэль повернул голову и внимательно посмотрел на меня. Улыбка медленно исчезла с его лица.

— А что ты подразумеваешь под Богом?

— Я подразумеваю вечное блаженство, спокойствие. Ощущение, что моя душа вознеслась, что всё наконец хорошо и больше ничего плохого со мной не случится.

Самуэль расхохотался.

— Вечное блаженство и спокойствие? Ты берёшь разные чувства и смешиваешь их в одну кучу. Как же вы испортили религию! Хотя откуда вам знать? Никто из вас не возвращался после смерти, чтобы рассказать, как всё устроено на самом деле. Никто не возвращался ни от Бога, ни от меня.

Я немного удивился.

А ведь действительно. Я говорил о вещах, в которых совершенно не разбирался. Я просто повторял то, что привык считать правдой. Мне хотелось вечного блаженства, но при этом я хотел спокойствия. Я представлял себе нечто прекрасное, где мне больше никогда не придётся переживать, сомневаться, чего-то бояться или добиваться.

И только сейчас задумался: разве это одно и то же?

Самуэль тем временем продолжал:

— Посмотри вон туда. Видишь женщину?

Я посмотрел вниз.

Молодая. Красивая — той красотой, на которую оборачиваются на улице. Тонкая, с прямой спиной, с аккуратно уложенными волосами. Такие обычно выглядят спокойными и уверенными в себе.

Только эта не была спокойной.

Она металась между коридорами. Бросалась вперёд, замирала, оглядывалась, срывалась в другую сторону. Платье сбилось, волосы выбились из причёски, губы что-то шептали. На лице — жадность и усталость одновременно. Так выглядит человек, который очень давно бежит и очень боится опоздать.

Самуэль улыбнулся. Широко, почти весело. Так улыбаются, глядя на чужую беду. Мне стало противно.

— А давай посмотрим, что видит она.

В тот же миг картина передо мной изменилась. Я оказался у неё в голове и увидел мир её глазами.

Впереди лежали деньги.

Много денег. Пачки, перетянутые резинками. Ключи от машины. Дорогие платья. Дом с большими окнами. Всё это сияло и звало её. Я чувствовал, что она чувствует: вот оно. Ещё немного — и больше никто никогда не скажет ей «нет». Никто не посмотрит свысока. Она будет свободна.

И она бросилась туда. Бежала, не разбирая дороги, задыхаясь, расталкивая всех на своём пути. Только бы успеть. Только бы никто не забрал раньше.

Она была уже совсем близко.

И вдруг остановилась.

Деньги потускнели. Будто кто-то выкрутил свет. Ещё секунду назад они были всем — а теперь просто бумага.

Потому что сбоку появились они.

Мужчины. Красивые, сильные, уверенные. Они смотрели на неё так, как ей всегда хотелось, чтобы на неё смотрели. С восхищением. С желанием. Она чувствовала эти взгляды кожей. Её выбирали. Ради неё старались. Она была единственной, самой нужной, самой желанной.

Она развернулась и побежала к ним, забыв о деньгах.

Но и это длилось недолго.

Взгляды начали гаснуть. Восхищение стало привычным, а привычное — скучным. И внутри у неё проснулось что-то другое. Горячее. Нетерпеливое.

Страсть. Похоть. Чужие руки, чужое дыхание, одна ночь — неважно с кем, лишь бы снова почувствовать, что живёшь.

Она снова развернулась. И снова побежала.

Деньги. Мужчины. Страсть. Снова деньги.

Круг за кругом.

Каждое желание обещало счастье. И каждое обманывало, стоило к нему подойти. Она хотела всего сразу — и поэтому не получала ничего.

Картина исчезла так же внезапно, как появилась.

Я снова сидел за столом рядом с Самуэлем и смотрел на неё сверху. Маленькая фигурка металась по коридорам. Красивая. Уставшая. Пустая.

Теперь я понимал, почему она всё время меняла направление. Она не искала выход. Она даже не знала, что он есть.

— А вон тот мужчина? — спросил я, заметив неподалёку ещё одну фигуру.

Он выглядел вполне обычно. Здоровый, ничем особенно не примечательный. Богатым он тоже не казался. В отличие от остальных, он будто бы ни за чем конкретным не гнался. По крайней мере, я не мог понять, что именно заставляло его продолжать этот бессмысленный бег.

— Он тоже что-то ищет, — ответил Самуэль.

— Но за чем? По нему не скажешь, что он чего-то хочет.

— Это тебе только кажется. Он бегает за своим цинизмом.

Я напрягся.

Цинизм.

Почему именно он?

Я всю жизнь считал себя циником. И гордился этим. Я привык думать, что цинизм помогает мне видеть людей такими, какие они есть. Не обманываться, не питать лишних иллюзий, не ждать от мира того, чего он никогда не обещал.

Мне казалось, что я просто стал умнее. Опытнее. Что научился смотреть на вещи без розовых очков.

Но впервые за долгое время я задумался: а что, если всё это время я просто бежал за собственным цинизмом?

— И что же? — спросил я. — Меня ждёт такая же участь?

Самуэль посмотрел на меня.

— Это твой выбор.

— Погоди. А что мне суждено?

— Ты помнишь, что я сказал тебе, когда мы только пришли сюда?

Я на секунду задумался, пытаясь вспомнить наш разговор. И вдруг меня осенило.

— Постой. Ты ведь говорил, что отсюда можно уйти? Я правильно понимаю, что у меня есть такая возможность?

Самуэль снова рассмеялся.

— Конечно. Каждый вправе уйти. Если сам этого захочет.

Я посмотрел на лабиринт. Люди по-прежнему метались между его коридорами, не находя себе места.

— И что, ты тоже будешь гонять меня по этому лабиринту?

— Я никого не гоняю, — ответил он. — Я лишь наблюдаю за ними. Знаешь, я смотрю на них уже очень давно, но ещё никто отсюда не вышел.

Я задумался.

Если выход действительно существует, почему же никто им не воспользовался? Или воспользовался, но Самуэль об этом не знает? Хотя последнее казалось маловероятным.

— А как выйти? — спросил я.

Самуэль посмотрел на меня с заметным интересом.

— О, это хороший вопрос. Но ответ ты должен найти сам.

Ещё мгновение он не сводил с меня глаз. Спокойное выражение лица. Никакой угрозы, никакой попытки остановить меня или дать последний совет.

Затем Самуэль отвернулся.

И в ту же секунду всё исчезло. Стол, стулья, сам Самуэль.

Я стоял в одном из коридоров лабиринта. Стены поднимались выше головы. Я остался один.

Передо мной был лабиринт, полный людей, которые искали что-то своё. Где-то среди этих коридоров должен был находиться выход.

По крайней мере, так сказал дьявол. И теперь мне предстояло выяснить, говорил ли он правду.

Перед глазами начали возникать картины.

Деньги.

Головой я знал им цену. Я зарабатывал их, терял, снова зарабатывал. Знал, что они могут дать и чего не дадут никогда. И всё равно хотел. До дрожи.

И вдруг я почувствовал то, чего не чувствовал уже много лет. Азарт. Радость. Внутри снова что-то загорелось, как в двадцать, когда вся жизнь была впереди и каждая цель казалась самой главной.

Я сделал шаг. Потом ещё один. Внутри нарастала спешка: быстрее, пока не исчезли, пока никто не забрал.

Но стоило подойти — и картина сменилась.

Женщины.

Я шёл к ним, и желание росло с каждым шагом. А у самой цели гасло. И тут же вспыхивало новое.

Знания. Деньги. Женщины. Еда. Похоть.

Я бежал. Бежал и не мог остановиться. Каждое новое желание казалось единственно важным, а то, чего я хотел секунду назад, уже ничего не значило.

Хуже всего было то, что я всё понимал. Сердце радовалось, а тот самый холодный ум, которым я так гордился, видел ловушку насквозь. Видел — и ничего не мог сделать. Я был заперт. Не в лабиринте. В себе.

Я пытался остановиться — и желания только сильнее рвали меня в разные стороны. Я хотел так сильно, что само это хотение казалось доказательством: значит, нужно. Значит, без этого никак.

Но где-то в глубине упрямо звучала одна мысль.

Хватит.

Остановись.

Я закрыл глаза.

Стоять оказалось тяжелее, чем бежать.

С закрытыми глазами желания стали только громче. Они звали, тянули, толкали в спину. Деньги уходят. Женщины ждут. Ещё шаг — и успеешь. Ноги сами рвались с места. Всё во мне кричало: беги.

Я стоял.

Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Считал вдохи. Один. Второй. Третий. Не знаю, сколько это длилось. Минуту? Час? В аду не бывает часов.

Желания не уходили. Но постепенно я понял: они громкие — и только. Кричат, но не держат. Держу себя я сам.

И я продолжал стоять. Впервые за всё это время не мои желания, а я решал, что будет дальше.

Нужно было подумать. Не бежать, не выбирать очередную цель, не пытаться немедленно получить то, чего хотелось. Просто остановиться и разобраться.

Мы привыкли думать, что ад внизу, а рай наверху. Я вспомнил, как Самуэль смеялся над тем, во что люди превратили религию. А что, если и это мы придумали сами?

Что, если ад и рай — не верх и низ? Что, если это стена? С одной стороны одно, с другой — другое. А между ними — земля.

Все здесь искали выход вокруг себя. Бежали вдоль стен, сворачивали, возвращались, снова бежали. И никто ни разу не посмотрел себе под ноги.

Стены лабиринта бесконечны. Но они стоят на земле.

А значит, под ними можно пройти.

Я открыл глаза и посмотрел вниз. Опустился на колени и начал копать руками.

Под пальцами была грязь, влажная земля и глина. Сначала копать было тяжело. Я разгребал почву, отбрасывал её в стороны, снова вонзал пальцы в землю. Но постепенно работа пошла легче.

Мне казалось, что я копаю уже не землю, а что-то внутри себя.

С каждым движением становилось проще. Я углублялся всё дальше, продолжая копать, и чувствовал, что приближаюсь к чему-то важному. Я ещё не понимал, к чему именно, но впервые с момента появления в лабиринте у меня было ощущение, что я не просто бегу за очередным желанием.

Я искал.

И в этот момент появился надсмотрщик.

Я узнал его. Это был один из тех, кого я видел над лабиринтом, когда мы с Самуэлем только сюда пришли.

Он заметил, что я делаю, и вдруг издал оглушительный крик.

Такой громкий, что я невольно отшатнулся.

Другие надсмотрщики тут же начали слетаться ко мне. Один за другим они приближались, и вскоре над моей головой уже собиралось несколько фигур.

Я не понимал, что происходит. Что именно я сделал не так? Почему моя попытка выбраться вызвала такую реакцию?

Прошло всего несколько мгновений, когда передо мной снова появился Самуэль.

Он оглядел происходящее, а затем вмешался. Надсмотрщики отступили, один за другим разлетаясь в стороны. Ещё недавно они стремительно приближались ко мне, а теперь больше никто не пытался остановить меня.

Самуэль протянул мне руку. Ладонью вверх, как тогда, на лавочке. Так подают руку упавшему.

Но лицо у него было другим.

Усмешка исчезла. Брови чуть сошлись к переносице, губы приоткрылись, будто он собирался что-то сказать и передумал. Золотые глаза смотрели не сквозь меня, как раньше, а на меня. Пристально. Изучающе. Он скользнул взглядом по яме, по моим рукам в глине, снова посмотрел мне в лицо — и, кажется, не нашёл там того, что ожидал.

Так смотрят на задачу, которая вдруг перестала сходиться.

Я посмотрел на его ладонь.

И поднялся сам.

Самуэль ещё мгновение держал руку в воздухе. Потом медленно опустил её.

— Ну что ж, пойдём.

— Куда? — спросил я. — Я нашёл выход?

— Можно и так сказать. — Он помедлил. — Но сначала я хочу с тобой поговорить.

Мир качнулся, и лабиринт ушёл вниз. Мы снова сидели за тем самым столом, над краем бесконечных коридоров. Два стула. Бутылка. Два стакана. Будто никто ничего не убирал.

Я посмотрел на свои руки. Под ногтями — глина. Ладони в царапинах. Единственное доказательство, что всё это было на самом деле.

Самуэль откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и долго смотрел на меня. Не насмешливо. Не свысока. Так разглядывают странную вещь, найденную на чердаке: что это такое и откуда оно взялось?

— Знаешь, сколько я здесь? — произнёс он наконец. — Миллионы лет. Это моё царство. Я вижу каждого, кто бежит там, внизу. Вижу то, что видят они: их деньги, их женщин, их мечты. Миллионы лет — одно и то же.

Он помолчал.

— И за все эти миллионы лет ты первый, кто смог остановиться.

Первый. Из миллиардов.

Я не знал, что на это ответить. Поэтому спросил о другом:

— Сколько я там пробыл?

— Семнадцать лет.

— Сколько?! — Я чуть не вскочил. — Какие семнадцать лет? Я думал, прошло пару часов. Максимум! Я даже не устал. Не запыхался. Просто остановился, подумал и начал копать.

— Для тебя — пару часов, — ответил Самуэль. — Здесь — семнадцать лет. — Он чуть помедлил. — На земле — намного больше.

Последних его слов я тогда не расслышал. Вернее, не придал им значения. А зря.

Семнадцать лет. Целая жизнь. За семнадцать лет ребёнок становится взрослым. Можно вырастить сына. Можно потерять всё и начать заново.

Но, судя по лицу Самуэля, удивляло его совсем другое. Не мои семнадцать лет. Его миллионы. И я — первый.

И всё-таки мой ум меня не подвёл, — подумал я.

Уголок его рта дрогнул. Конечно, решил я. Он опять услышал мои мысли.

— Ну и чего же ты хочешь? — спросил он. — Ты заслужил право выбирать. Вознестись? Уйти к Богу?

Вот оно. То, о чём, наверное, мечтал бы любой. Выход. Свет. Покой.

Я посмотрел вниз.

Люди всё так же метались по коридорам. Гнались за деньгами, любовью, властью, признанием — за всем, что казалось им необходимым для счастья. Где-то среди них бежала та красивая женщина. Где-то — тот неприметный мужчина со своим цинизмом. Ещё недавно — я сам.

Уйти к Богу. Просто взять и уйти. Так и не поняв, почему всё это. Почему они бегут. Почему бежал я.

Тридцать пять лет я разбирал людей по винтикам. А главного так и не разобрал.

И тут в голове привычно щёлкнуло.

Так всегда бывало перед хорошей сделкой. Ещё не видишь всей схемы, но уже чувствуешь: вот она, возможность. Надо только правильно зайти.

Передо мной сидел тот, кто миллионы лет смотрит на одно и то же. И впервые за миллионы лет ему стало интересно. Мной.

А любопытство — тоже валюта. Я всю жизнь знал, сколько оно стоит.

Я повернулся к Самуэлю.

— А давай заключим пари?

Он даже отшатнулся на стуле. И посмотрел на меня так, будто увидел впервые.

Странно. Обычно он знал, что я скажу, раньше, чем я открывал рот. На лавочке, над лабиринтом, за этим самым столом он отвечал на мои мысли, не дожидаясь слов. А сейчас — не знал.

И та усмешка минуту назад, когда я похвалил свой ум… Мне только показалось. Он просто усмехнулся.

Самуэль больше не мог читать мои мысли.

Будто там, в лабиринте, вместе с землёй я выкопал что-то ещё. И закрыл за собой дверь.

— Пари? — переспросил он. — С дьяволом? И на что же? А главное — зачем тебе это?

— Я хочу показать тебе одну вещь.

— Какую?

— Что человек способен измениться. Даже тот, кто ни во что не верил.

Самуэль прищурился.

— «Ни во что не верил» — это ты о себе?

— Помнишь того мужчину внизу? Ты сказал, что он бегает за своим цинизмом. Так вот: цинизм — великолепная штука. Он помогает видеть людей насквозь. Не верить красивым словам. Считать риски. Смотреть на вещи такими, какие они есть, а не такими, какими хочется.

Самуэль откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с ленивым интересом.

— Значит, ты снова хочешь разбирать людей?

— Именно.

— И что поставишь на кон?

— Ничего. Это пари на интерес. Я просто покажу тебе людей по-другому.

— Покажешь? — Он слегка наклонил голову. — Каким образом?

Я выдержал паузу и посмотрел ему прямо в глаза.

— Верни меня на землю.

Самуэль покачал головой. Медленно, почти с сожалением.

— Ты почему-то решил, что выход из ада — это дорога домой. Это не одно и то же. Есть рай и ад. Есть забвение. Есть многое, о чём ты даже не догадываешься. Выбраться из ада можно. А вот вернуться на землю — совсем другая история.

— Даже тебе это не под силу?

Он нахмурился. Вопрос ему не понравился. Я это запомнил.

— Под силу. Вопрос не в этом. Вопрос — зачем мне это. Ты же циник. Тебе ничего не интересно. Во всём ты видишь механику, расчёт, закономерности.

— Мне интересно всё.

— Всё? И что же?

— Как это работает.

Его губы растянулись в тонкую, неприятную улыбку.

— Как это работает? Ты же сам всё прекрасно понимаешь.

— Понимаю, — согласился я. — Механику. Мы умеем наблюдать, анализировать, находить закономерности. Объяснять, почему всё происходит так, а не иначе.

Я помолчал.

— Но что, если разобрать всё на атомы?

В его глазах впервые мелькнуло что-то похожее на любопытство. Настоящее.

— Что значит — «на атомы»?

— Вот та женщина внизу. Ты видишь, за чем она бежит: деньги, мужчины, страсть. Это механика. А под ней — причина. Почему именно деньги? Кто однажды сказал ей «нет» так, что она до сих пор бежит, лишь бы больше никогда этого не услышать? Вот это — атом.

Самуэль пожал плечами.

— Причины есть всегда.

— Вот именно. И тебе всё равно, какие они. А ведь из-за них и строится вся эта погоня. Не из-за денег. Не из-за мужчин. Из-за того, что лежит под ними.

Я помолчал.

— Всё, что происходило со мной. С другими людьми. Почему мы поступаем именно так. Почему одни чувства сменяются другими. Почему мы совершаем одни и те же ошибки и, даже понимая их, повторяем снова. Всё — до атомов.

Самуэль поморщился.

— Ты собираешься читать мне лекцию о причинно-следственных связях? Скучно.

— Нет. Это не причинно-следственные связи. Это разбор на атомы.

Самуэль замолчал.

Впервые за весь разговор он не нашёлся с ответом сразу. Взгляд задержался на мне дольше обычного. Он пытался понять, что я задумал. Но мои мысли были для него закрыты.

Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Мне не нравится спор, в котором я ничего не имею. На интерес я не играю. Мой ответ — нет.

Я ничего не ответил.

Вместо этого медленно опустил взгляд на лабиринт.

Внизу всё продолжалось по-прежнему. Люди метались между коридорами, меняли направления, бросались к своим призрачным целям и снова теряли их. Кто-то бежал быстрее остальных, кто-то останавливался лишь на мгновение, кто-то разворачивался и начинал всё сначала.

Семнадцать лет.

Семнадцать лет я бегал по этим коридорам. А они бегут здесь веками. Миллионы лет Самуэль смотрел на них сверху. И за всё это время ничего не изменилось.

Я повернул голову и посмотрел на него.

Он тоже смотрел вниз. Его лицо было спокойным, но теперь я заметил кое-что, чего раньше не замечал: в его взгляде не было ни удивления, ни интереса, ни даже раздражения. Только усталое безразличие того, кто видел одну и ту же картину столько раз, что она давно перестала для него что-либо значить.

И тогда я понял, что, возможно, дело вовсе не в моём предложении.

Возможно, ему действительно нечем заняться.

— Тебе же скучно.

Самуэль медленно поднял голову.

— Что ты имеешь в виду?

Я не стал отвечать сразу. Мне хотелось посмотреть, как он отреагирует на мои следующие слова. Впервые за всё время нашего знакомства я не просто отвечал ему. Я проверял его.

— Хорошо. Тогда я поставлю на кон кое-что настоящее.

Его лицо почти не изменилось, но я заметил, как он чуть выпрямил спину.

— Продолжай.

— Свою вечность.

На этот раз Самуэль не усмехнулся.

Я дал ему несколько секунд, чтобы осмыслить сказанное, и продолжил:

— Ты вернёшь меня на землю. Я заново проживу первые семнадцать лет своей жизни. Столько же, сколько отдал твоему лабиринту. И проживу их счастливо. По-настоящему счастливо. До семнадцати я не буду помнить ни ада, ни прошлой жизни, ни тебя. Буду обычным человеком.

Я помолчал.

— А в семнадцать я вспомню всё. И ты появишься рядом со мной. А когда моя земная жизнь закончится, я вернусь сюда. Навсегда. И больше никогда не попытаюсь уйти. Буду рядом с тобой. Человеком, с которым можно разговаривать, спорить и разбирать всё, что происходит с людьми.

Самуэль медленно положил руки на стол.

— Ты предлагаешь мне провести вечность в компании человека?

— Не совсем. Я предлагаю тебе провести её в компании человека, который собирается доказать тебе кое-что.

— И что же именно?

— Что ты не всё знаешь о людях.

Наступила тишина.

Я смотрел на него, а он — на меня.

Впервые мне показалось, что между нами происходит нечто большее, чем обычный разговор. До этого момента Самуэль задавал вопросы, наблюдал за моей реакцией, объяснял устройство своего мира. Он знал больше меня и прекрасно это понимал.

Но теперь я предложил ему нечто, на что он не мог ответить привычной усмешкой.

Он долго молчал. Затем слегка наклонил голову, словно пытался разглядеть во мне что-то скрытое.

— И чего ты этим добиваешься?

Я не спешил отвечать.

Намеренно выдержал паузу. Мне хотелось, чтобы он ждал, чтобы с каждой секундой его любопытство росло, а терпение заканчивалось.

Я видел, что он привык к другому. Люди перед ним оправдывались, просили, торговались, обещали всё что угодно, лишь бы получить желаемое. Но я собирался сказать ему то, чего он явно не ожидал.

— Я изменю тебя.

На мгновение он словно перестал понимать, что происходит.

Затем его лицо исказилось от удивления, которое почти мгновенно сменилось яростью. Он резко поднялся со стула и с такой силой ударил ладонью по столу, что тот содрогнулся.

— Ты?! Меня?!

Его голос прозвучал так громко, что я невольно напрягся.

— Ты, ничтожество, собираешься изменить меня? Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь? Я прожил миллионы лет! Миллионы! Я видел, как рождались и умирали цивилизации. Я видел королей, нищих, святых, убийц, философов и безумцев. Я видел людей, которые были уверены, что способны изменить мир!

Он обошёл стол и остановился напротив меня.

— И таких нахалов, как ты, я встречал на земле сотни, тысячи! Каждый считал себя особенным. Каждый думал, что именно ему известно то, чего не знают остальные. Каждый был уверен, что нашёл ответ!

Он наклонился ко мне, опираясь ладонями о стол.

— И знаешь, чем всё заканчивалось? Они попадали сюда. В мой мир. И все их великие идеи, вся их уверенность, все обещания что-то изменить рассыпались в прах. Они оставались здесь и блуждали по своим лабиринтам. День за днём. Год за годом. Пока не становились такими же, как все остальные.

Он замолчал, но продолжал смотреть мне в глаза.

— Ничего не изменится. И ты ничего не изменишь.

Я молчал.

Внутри всё сжалось. Я зашёл слишком далеко. Передо мной было существо, которое могло сделать со мной что угодно. И сейчас оно было в ярости.

Но отступать было поздно.

Я медленно поставил локти на стол, переплёл пальцы и опустил на них подбородок. Затем слегка улыбнулся.

Теперь улыбался уже я.

— Но ведь ни один из них так и не выбрался из своего лабиринта, — произнёс я.

Самуэль не ответил.

— А я сижу здесь и разговариваю с тобой.

Я сделал паузу.

Хотелось надавить ещё — туда, куда я, кажется, уже попал. Но каждое следующее слово могло стоить мне слишком дорого.

И всё же я посмотрел ему прямо в глаза.

— И что же? Неужели ты испугался?

Всё изменилось мгновенно.

Первое, что я увидел, — его глаза.

Они больше не были просто золотыми. Они горели. Будто за ними вспыхнуло бушующее пламя — живое, яростное. То самое адское пламя, которого я так и не нашёл в его аде.

Самуэль выпрямился. Его пальцы медленно сжались в кулаки. Он смотрел на меня так, словно перед ним больше не было человека — лишь нечто, что следовало немедленно уничтожить.

Воздух вокруг будто стал тяжелее. Не знаю, действительно ли изменилось пространство или это страх так играл со мной. Но на мгновение мне показалось, что даже лабиринт под нами замер.

Никто не кричал. Никто не бежал. Всё внимание словно сосредоточилось на нас двоих.

И тут до меня дошло, что я сделал.

Я задел самого дьявола за его эго. За самое живое.

Он привык быть тем, кто задаёт вопросы, знает ответы и наблюдает за чужими слабостями. Привык, что последнее слово остаётся за ним. А теперь перед ним сидел человек, который утверждал, что способен его изменить.

Не победить. Не обмануть. Не сбежать.

Изменить.

И, кажется, именно это разозлило его сильнее всего.

Он напрягся всем телом. Его взгляд на секунду опустился к моим рукам, затем снова поднялся к лицу.

Он хотел ударить меня. Схватить, сбросить со стула, раздавить. И он мог. В этом я не сомневался ни секунды.

Внутри поднималась паника.

Что я делаю?

Зачем я его провоцирую?

А если он и правда начнёт варить меня в котле или придумает что-нибудь похуже?

Я боялся пошевелиться. Боялся, что любое движение станет последней каплей.

Я мог отступить. Мог извиниться. Мог сказать, что всё это была глупая шутка.

Но тогда всё, ради чего я затеял этот разговор, закончилось бы, даже не начавшись.

Поэтому я остался сидеть.

Локти на столе. Пальцы переплетены. На лице — лёгкая улыбка. А внутри всё кричало.

Самуэль не двигался.

Я тоже.

Секунда.

Другая.

Третья.

Его молчание становилось невыносимым. Я уже не мог понять, что страшнее: если он сейчас взорвётся от ярости или если продолжит смотреть на меня с этой ледяной ненавистью.

Наконец он медленно наклонился вперёд.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — тихо спросил он.

Теперь он говорил почти шёпотом. И почему-то от этого мне стало ещё страшнее.

Я сглотнул, стараясь, чтобы он не заметил моего волнения.

— Прекрасно понимаю.

Это была ложь. Я понятия не имел, чем всё закончится.

Но отступать уже не собирался.

Я поставил под сомнение то, в чём он был уверен миллионы лет: что люди не меняются. Что каждый навсегда остаётся пленником своих желаний. Для него согласиться значило допустить, что он может ошибаться.

А я ставил на кон всё. Не деньги. Не жизнь — жизнь у меня уже забрали. Вечность. Всю, до последней секунды.

Вечность за семнадцать лет. Безумный обмен. Любой расчётливый человек покрутил бы пальцем у виска. А я, тот, кто всю жизнь всё просчитывал наперёд, впервые шёл ва-банк.

Внутри всё дрожало. Страх и азарт смешались так, что я уже не мог отличить одно от другого. Так, наверное, чувствует себя игрок, который двигает на середину стола всё, что у него есть, зная, что второго шанса не будет. Если бы у меня ещё было сердце, оно бы выпрыгнуло из груди.

Доказать свою правоту я мог только одним — собственной жизнью. Обратного пути уже не было.

Я посмотрел ему прямо в глаза и протянул руку.

— Ну так что? По рукам?

Самуэль долго смотрел мне в глаза. Затем перевёл взгляд на мою протянутую руку.

Несколько секунд он молчал.

Потом на его лице появилась улыбка.

Не та лёгкая усмешка, к которой я уже привык. Другая. Медленная, довольная. Уголки губ поползли вверх, а глаза остались холодными. Так улыбается тот, кто только что получил ровно то, чего хотел. А ты ещё даже не понял, что отдал.

Я это видел. Но не придал значения. Я был слишком занят своей победой.

— Что ж, Джерар, — произнёс он. — Посмотрим, на что ты способен.

Он протянул руку и пожал мою.

— По рукам.

Его ладонь оказалась тёплой. Такой же, как в нашу первую встречу. Я почувствовал, как его пальцы сжали мою руку, и вдруг понял, что больше не слышу ничего вокруг.

Ни голосов. Ни шума. Ни даже собственного дыхания.

Я хотел что-то сказать, но не успел.

Стол исчез первым. Затем растворилось пространство вокруг нас. Лабиринт под ногами, бесконечные коридоры, люди, которые всё ещё за чем-то бежали, — всё это начало стремительно удаляться, словно кто-то выключал свет в огромном помещении.

Я попытался удержать взгляд на Самуэле.

Он продолжал улыбаться. Той самой улыбкой.

И почему-то именно она стала последним, что я увидел.

Затем наступила темнота.

Глава вторая. Новая жизнь

Я не понимал, сколько времени прошло. Не мог пошевелиться, не мог открыть глаза. Моё тело словно перестало мне принадлежать. Я чувствовал давление со всех сторон, слышал приглушённые звуки, которые доносились откуда-то издалека, и пытался понять, что со мной происходит.

Всё было чужим.

Непонятным.

Я хотел вдохнуть, но не мог. Хотел закричать, но не знал, как. Я словно оказался в мире, который существовал задолго до меня и которому не было никакого дела до того, кто я такой.

А потом меня пронзило ощущение холода. Резкого, незнакомого.

Я сделал первый вдох.

Воздух обжёг лёгкие. Тело дёрнулось, и из моего горла вырвался громкий, отчаянный крик.

Я открыл глаза. Ни стола, ни лабиринта, ни Самуэля.

Надо мной склонялись какие-то незнакомые лица. Я чувствовал прикосновения, слышал голоса, но не понимал ни одного слова. Моё тело было маленьким, беспомощным и совершенно не слушалось меня.

Я больше не был взрослым мужчиной, который сидел напротив дьявола и предлагал ему пари.

Я был младенцем.

И первое, что я хотел сказать: «Я всё помню».

Я помнил лабиринт. Помнил стол над ним. Помнил тёплую ладонь и эту проклятую улыбку.

Но врач и мать услышали только крик.

Я ничего не мог им объяснить. Меня снова бросили в незнакомый мир, и на этот раз у меня не было даже слов, чтобы задать вопрос.

Несколько дней воспоминания ещё держались. Потом начали таять. Коридоры, голос, пари — всё расплывалось, как сон после пробуждения. Чем отчаяннее пытаешься его удержать, тем быстрее он уходит.

Через неделю я уже ничего не помнил. Ни ада. Ни того, что когда-то был другим человеком. Ни того, что всё могло сложиться иначе.

Я был просто младенцем. Как все.

Меня назвали Ноа. С древнееврейского это значит «покой». Ирония, которую тогда никто не мог оценить.

А дальше всё было прекрасно.

У меня были замечательные родители. Они любили меня, кормили, воспитывали. Сейчас, оглядываясь назад, могу сказать честно: лучших я бы и не пожелал.

Маму звали Клэр. Папу — Андре.

Но когда мне было тринадцать, отец ушёл из семьи.

Перед этим они с мамой долго ругались. Я не понимал из-за чего. Поводы казались мне мелкими, почти смешными. Взрослые люди кричали друг на друга из-за ерунды.

Впрочем, не будем об этом.

Я остался с мамой. У нас была квартира, была машина, было всё, что нужно для нормальной жизни. Мама у меня прекрасная, и в её решении я никогда не сомневался.

Но после ухода отца она взяла меня в кулак. Контроль. Запреты. Отчёты: где был, с кем, почему так поздно.

Родители редко это понимают, но закон тут простой: чем крепче держишь, тем сильнее рвутся. Чем больше контроля, тем дальше ребёнок отходит и тем сильнее хочет свободы. А ради свободы он начинает делать вещи, о которых родителям лучше бы не знать.

С отцом мы прожили под одной крышей не так долго, как хотелось бы. Но он успел многому меня научить. Великолепный человек. Развод между нами ничего не сломал: он приезжал, когда мог, я звонил ему, когда хотел, в любое время, и он всегда находил, что подсказать.

Он не читал мне нотаций. Он делал вместе со мной. Сидел рядом над уроками, пока задача не сдавалась. Если что-то ломалось, не чинил сам, а звал меня: «Иди сюда, смотри». Мы меняли розетки, разбирали старый магнитофон, паяли. Он показывал, как устроена плата, куда бежит ток, почему старый приёмник молчит и как заставить его заговорить снова. Руки у меня были в канифоли, а в голове — сотня вопросов. И на каждый он отвечал.

Он никогда не говорил «сделай». Он говорил «давай сделаем».

Наверное, именно от него во мне это желание — понять, как всё устроено внутри.

Папа остаётся папой. Это не обсуждается.

Иногда мама приводила домой мужчин. Мне казалось, что она ищет не новую любовь, а замену отца для меня. Они были хорошие. Добрые. Старались со мной подружиться.

Но ни один из них не подходил на роль моего отца. Я знал, кто мой отец. И всегда его любил.

А ещё был дедушка. Бенджамин, папин отец. Папа звал его Беном, а для меня он всегда был просто дедушкой.

До тринадцати лет он сидел со мной чаще всех. Умный, терпеливый, добрый. Я капризничал, устраивал истерики, однажды разрисовал маркером стены. Он не кричал. Ни разу.

Он смотрел на меня с улыбкой, обнимал, целовал в макушку и говорил:

— Это нормально.

Будто знал, что творится у меня внутри, раньше, чем я сам.

Конечно, ему всё это не нравилось. Конечно, иногда он злился. Сейчас я это понимаю. Но голос он не повышал никогда. Если нужно было объяснить что-то два раза, объяснял два. Четыре — объяснял четыре. Десять — значит, десять. И каждый раз спокойно, будто впервые.

И всегда добавлял:

— Это всё мелочи. Это всё пройдёт.

Дедушка был со стороны отца, так что после развода мы стали видеться реже. Но иногда мама сама отправляла меня к нему, когда была занята: то работой, то своими делами. Так я и жил: то у отца, то у дедушки, то дома.

Многие дети разведённых родителей ненавидят эти переезды. А я их ждал.

Дома всегда что-то было не так: то запрет, то проверка, то молчаливый упрёк. А у дедушки или у отца я выдыхал. Плечи опускались сами собой. Можно было никому ничего не доказывать, ни от кого не прятаться и ни за что не отчитываться. Просто быть. Как будто снимаешь тесные ботинки после долгого дня.

К шестнадцати во мне на полную катушку бушевал пубертат. Мысли не слушались. Я был уверен, что я самый умный, что всё уже знаю, а родители безнадёжно отстали от жизни. И делал вещи, за которые сейчас мне смешно, а иногда стыдно.

Я дрался. Не каждый день, но со вкусом. Хватало косого взгляда, кривого слова, чужой ухмылки, и я уже летел вперёд, не думая. Домой приходил с разбитыми костяшками и рассечённой бровью. Мама охала, ругалась, мазала зелёнкой. А я сидел, морщился и чувствовал себя героем.

Иногда я убегал из дома. Не навсегда. На ночь, на две. Назло. Отключал телефон и представлял, как она там сходит с ума. Мне хотелось, чтобы она наконец поняла: я не её собственность.

Сейчас я понимаю, что бежал я не за свободой. Это был крик. Тот же самый, что в роддоме, когда я хотел сказать «Я всё помню», а услышали только плач. Я здесь. Услышьте меня. Только слов стало больше, а услышать их не стало проще.

И при этом — вот парадокс — тот же самый сын, который ночью хлопал дверью, утром возвращался и тащил из магазина тяжёлые сумки. Чинил кран. Вкручивал лампочки. Сидел рядом, когда она болела, и молча приносил чай. А если кто-то говорил о маме хоть одно плохое слово, я дрался и за неё.

Помню одно такое утро.

Я вернулся после очередного побега. Две ночи меня не было дома. Открыл дверь своим ключом и прошёл на кухню.

Мама сидела за столом. Она ничего не сказала. Только посмотрела — тяжело, угрюмо. В этом взгляде было всё: бессонные ночи, обзвоненные друзья, злость и облегчение, что я живой.

Я тоже ничего не сказал.

Подошёл к раковине. Там скопилась гора посуды. Я включил воду и начал мыть. Тарелку за тарелкой. Чашку за чашкой.

Мама долго молчала. Потом сказала:

— Надо купить продукты.

Я кивнул.

Мы оделись и пошли в магазин. Вместе.

Всю дорогу я молчал. Ни упрёка, ни оправданий, ни «а может, без меня». Шёл рядом, держал корзину, потом тащил пакеты домой.

Это был наш способ мириться. Без слов. Без извинений. Она не спрашивала, где я был. Я не объяснял. Сумки в моих руках говорили за меня: «Я вернулся. Я рядом».

Воевать с ней сам я мог. Позволить кому-то другому её обидеть — никогда.

Я и сам не понимал, как это во мне уживается. Как можно убегать от человека и при этом не отходить от него ни на шаг?

Тогда я об этом не думал. Разобрать это на атомы я смог гораздо позже.

Но вот что странно.

Рядом с дедушкой всё это куда-то исчезало. Не нужно было казаться умнее, взрослее, круче. Я становился самим собой.

И когда у меня что-то не получалось, он говорил всё то же:

— Это мелочи. У тебя всё получится.

Мне было шестнадцать с половиной. А я всё так же считал себя умным. Скорее умным, чем взрослым.

В голове была каша. Но учился я хорошо. Старался, побеждал на олимпиадах, замечал то, мимо чего другие проходили не глядя. Учителя говорили: «Далеко пойдёт». Я и сам так думал.

А потом появилась она.

Имени её я называть не буду. Не потому, что забыл. Потому, что до сих пор помню слишком хорошо.

Она была красивая. Безумно. Из тех, на ком взгляд спотыкается. Воспитанная, тихая, приличная — так мне казалось. Когда она смеялась, мне хотелось, чтобы этот смех не кончался. Когда она брала меня за руку, весь мир сужался до размеров её ладони.

Я пропал. Сразу и целиком.

Я был готов положить к её ногам весь мир. Мира у меня не было, зато были карманные деньги. И все они уходили на неё. Цветы. Шоколадки. Браслеты, брелоки, глупые мягкие игрушки. Я выискивал, чем ещё её удивить, и радовался её улыбке больше, чем она радовалась подаркам.

Мы гуляли до темноты. Целовались в подъездах, на скамейках, на остановках, пропуская свой автобус один за другим. Я провожал её до двери и шёл домой пешком через весь город: сидеть в транспорте я не мог, меня распирало.

На неё смотрела половина мальчишек в школе. Я это видел. И видел, как они смотрят на меня, когда она идёт рядом. С завистью.

Это было сладко. Во мне выросло чувство: я лучший. Меня выбрали. Значит, я сильнее, умнее, круче всех этих ребят. Альфа-самец, как сказали бы сейчас. Хотя на самом деле это было обычное мальчишеское самолюбие, раздутое влюблённостью, как воздушный шар.

Школа отошла на второй план. Потом на третий. Я прогуливал уроки, чтобы побыть с ней. Учебники для подготовки к экзаменам лежали нетронутые. Институт? Будущее? Какое будущее, если самое главное происходит прямо сейчас?

Я строил наш мир. Аккуратно, карта к карте. Она, я, наше лето, наши планы. Мне казалось, это крепость.

Это был карточный домик.

За два месяца до моего семнадцатилетия в нём появилась первая трещина.

Она стала другой. Не сразу, понемногу. Отвечала на сообщения позже. Целовала короче. Смотрела куда-то мимо меня. Всё чаще звучало «давай завтра», «я устала», «не сегодня». В её голосе появился холод. Едва заметный — но я его чувствовал.

Я гнал от себя эти мысли. И не мог прогнать.

Однажды вечером она сказала, что занята. И я сделал то, за что раньше сам бы себя презирал. Я пошёл за ней.

Шёл на расстоянии, прятался за углами, как параноик. Чувствовал себя жалким. И всё равно шёл.

Она свернула к парковке. Там стояла чёрная машина. Дверь открылась изнутри, и она села.

Я подошёл ближе. Ещё ближе.

За рулём сидел парень. Старше меня. Хорошо одетый, уверенный, с дорогими часами на руке. Он что-то сказал, она засмеялась, а потом потянулась к нему и поцеловала.

Так, как целовала меня. Нет. Лучше, чем целовала меня в последние недели.

Я стоял и смотрел. И понимал: она не ушла от меня. Она просто уже была с другим.

У него была машина. Были деньги. Было всё то, чего у меня пока не было и чего я не мог ей дать. Мои шоколадки и мягкие игрушки против его машины.

А потом, уже дома, я придумывал объяснения. Друг семьи. Брат подруги. Ошибка. Сам понимал, как глупо это звучит. Но домик так хотелось удержать, что я цеплялся за любую соломинку.

Только факты складывались один к одному, и каждый следующий бил точнее предыдущего.

Сначала пришла пустота.

За ней гнев. За гневом ненависть.

Я хотел его убить. Не фигурально. Я представлял, как подкарауливаю его у этой его машины, и в этих картинках не было ни капли жалости.

Но где-то глубоко сидела холодная мысль: это ничего не даст. Даже если я его уничтожу, она не станет любить меня так, как раньше. Если вообще когда-нибудь любила.

Ночью я сидел на кровати и спорил сам с собой.

Ты же её любишь.

Люблю.

Можно сделать вид, что ничего не было. Вдруг она одумается?

А ты сможешь забыть ту машину?

Нет.

И каждый раз, когда она скажет «я занята», ты снова пойдёшь за ней? Будешь прятаться за углами?

Нет.

Тогда ты знаешь, что делать.

Я знал. И от этого было только больнее.

Я всё ещё любил её. Но жить там, где тебя обманывают, я не мог.

К утру решение было принято. И я ушёл.

А потом мир просто выключился.

Две недели я почти не ел. Не мог даже пить: вода вставала в горле комом. Я лежал в своей комнате, смотрел в потолок и прокручивал всё по кругу. Каждый разговор. Каждый поцелуй. Каждую минуту, когда она могла быть с ним, а я думал, что она со мной.

Карточный домик рухнул. И под ним оказалось всё: учёба, которую я забросил, экзамены, к которым не готовился, будущее, о котором мечтал. Всё, что я отдал ради неё.

Я не знал, что делать дальше.

Я вообще ничего больше не знал.

Мама смотрела на меня так, будто я уже умер. Я не ел, не пил, не вставал. Она не знала, что со мной делать.

И тогда приехал дедушка.

Я услышал его голос в прихожей. Потом он вошёл в комнату. Я хотел улыбнуться ему, как всегда. Но сил не было даже на это.

Он подошёл к кровати, посмотрел на меня и спросил:

— Ну что? Каково это?

Говорить было трудно.

— Я не вывожу, — ответил я. — Я не хочу жить.

Дедушка не стал меня переубеждать. Он сел рядом, приобнял меня и поцеловал в макушку. Как в детстве.

— Я тебя прекрасно понимаю. Я тоже через это проходил. Своей дорогой, может, немного другой. Но я помню. Боль. Пустоту. Злость.

Он помолчал.

— Через это проходят все. И почти всегда одной и той же дорогой. В ней пять станций.

— Каких станций?

— Смотри. Первая — неверие. Кажется, что это ошибка, дурной сон. Ищешь объяснение, любое, лишь бы не правда. Ты ведь искал?

Я кивнул. Друг семьи. Брат подруги. Ошибка.

— Потом приходит гнев. На него, на неё, на себя, на весь белый свет. Хочется что-то разбить. Или кого-то.

Я вспомнил машину, у которой мысленно подкарауливал того парня. И промолчал.

— Третья станция — торг. Начинаешь договариваться. С судьбой, со временем, с самим собой. А если бы я больше дарил? Меньше ревновал? Чаще звонил? А может, позвонить ей сейчас, вдруг ещё не поздно? Будто можно договориться с тем, что уже случилось.

— А потом?

— А когда торговаться больше не с кем, наступает пустота. Самая тяжёлая станция. Ни сил, ни смысла. Ни есть, ни пить не хочется. Лежишь и смотришь в потолок.

Он чуть сжал моё плечо.

— Вот здесь ты сейчас и стоишь.

— А пятая?

— Пятая — принятие. Однажды утром просыпаешься и понимаешь: это просто было. Было и прошло. Болеть не перестаёт сразу, но боль больше тобой не командует. Ты делаешь выводы и идёшь дальше.

— То есть сначала злюсь, потом грущу, потом смиряюсь? По расписанию?

Дедушка усмехнулся.

— У жизни нет расписания, она не поезд. Станции путаются, возвращаются, меняются местами. На одной застрянешь на месяц, другую проскочишь и не заметишь. Это не инструкция. Просто идти легче, когда знаешь, что до тебя этой дорогой прошли миллионы. И все дошли.

Головой я его понимал. Душа отказывалась.

Дедушка поднялся и вышел к маме. Дверь осталась приоткрытой, и я слышал каждое слово.

— Я заберу его на две недели. Верну за пару дней до дня рождения.

— Что? Бенджамин, куда ты его заберёшь?

— Я постараюсь ему помочь. Я не хочу, чтобы твой сын прошёл через это так, как прошёл я. В одиночку. Есть способы пройти это вместе. Так легче.

Мама сорвалась на крик:

— Да что ты понимаешь?! Я его мать! Я лучше знаю, что ему нужно!

Дедушка не повысил голос. Ни на полтона.

— Знаешь, Клэр. Я не спорю. Просто дай мне две недели. Я верну тебе его целым и невредимым. И ты сама увидишь результат.

Мама долго молчала.

Потом я услышал, как она тихо сказала:

— Хорошо.

На следующий день дедушка приехал за мной.

Сил у меня так и не появилось. Я понимал только одно: надо куда-то ехать. Мама собрала самое необходимое: трусы, носки, пару футболок, штаны. Вышел небольшой рюкзак.

Дедушка взглянул на него.

— Нам этого достаточно. Не забудь только щётку.

И увёз меня. Далеко-далеко.

Мы ехали около двенадцати часов. Я не спрашивал куда и зачем. Мне было всё равно. За окном сменялись города, потом посёлки, потом дорога сузилась, и вокруг стеной встал лес.

Ни дома, ни дачи у дедушки в тех краях не было. Он снял маленький деревянный домик на две недели. Где-то неподалёку была деревня, но сам домик стоял в глуши, среди сосен. Тишина там была такая, что звенело в ушах.

Внутри домик был простым. Маленькая прихожая, где вдвоём уже тесно. Дальше крохотная кухня: плита, умывальник, пара полок с посудой. Две комнаты, моя и дедушкина. Окна в деревянных рамах, а за ними сосны, сосны, сосны.

Ничего особенного.

Кроме одного.

У окна на кухне стоял стол. А по обе стороны от него — два кресла. Друг напротив друга.

Тогда я ещё не знал, что именно за этим столом пройдут самые важные вечера этих двух недель.

Дедушка показал мне мою комнату.

— Переодевайся. Сейчас пойдём гулять.

Я переоделся, и мы вышли.

Дедушка был уже в возрасте и ходил медленно. А я — нет. Я всегда торопился. Мне нужно было быть везде и сразу, даже когда идти было некуда. Пару раз я сам не заметил, как ушёл вперёд.

— Внучок, подожди. Я уже не молодой, так быстро не могу. Давай помедленнее. Попробуй насладиться временем, которое мы проводим вместе.

Я слышал его и не слышал. В голове было пусто. Но я очень любил дедушку и сбавил шаг.

Вокруг был лес. Высокие сосны, мягкая хвоя под ногами, запах смолы. Было красиво. По-настоящему красиво. Но я смотрел на всё это краем глаза, как в окно чужого поезда. И не понимал, зачем я здесь. Зачем он меня сюда привёз.

Дедушка всё видел. Ему не нужно было спрашивать: у меня всё было написано на лице.

— Внучок, посмотри на этот лес. Посмотри вот на это дерево.

Я посмотрел на сосны.

— Что ты имеешь в виду, дедушка?

— Давай я тебе кое-что покажу.

Он подошёл к молодой сосне, ростом примерно с него, взялся за ветку и сломал её.

Хруст в тишине прозвучал громко, как выстрел.

— Дедушка, ты зачем? Нас всегда учили, что нельзя ломать деревья. Ты сам мне это сто раз говорил. Она же живая!

— Да, живая. — Он посмотрел на сломанную ветку у себя в руке. — Я сломал её ветку. Сломал часть её жизни.

Я ничего не понял.

— Ладно, пошли, — сказал он. — Мы сюда ещё вернёмся.

Мы пошли дальше. Говорил в основном я. О том, как мне больно. О ней. Снова и снова одно и то же: почему она так поступила? Что я сделал не так? Когда всё сломалось? Я задавал одни и те же вопросы и упирался в одну и ту же стену. Разворачивался — и снова в стену.

Это было похоже на лабиринт.

Странное чувство. Будто я уже когда-то бродил вот так, по кругу, между стен, за которыми нет ответа. Будто это уже было. Но где и когда, я вспомнить не мог.

К вечеру мы вернулись в домик. Я вымотался так, будто весь день таскал мешки.

Дедушка поставил чайник и заварил чай.

— После хорошей прогулки, в хорошей компании нет ничего лучше чашки чая, — сказал он. — Голова остывает.

Он всегда так говорил.

Протянув мне чашку, он ушёл в прихожую и вернулся с плоской деревянной коробкой. Сначала я подумал, что это шахматы. Но когда он открыл её, я увидел расчерченную доску и две чаши с гладкими камнями, чёрными и белыми.

Го.

Я читал о ней. Иногда её называют китайскими шахматами, хотя на шахматы она похожа меньше всего. Правила я тоже когда-то читал. Они простые: ставишь камень на пересечение линий, окружаешь чужие камни, захватываешь территорию. Всё.

Только за этими простыми правилами — пропасть. Игре больше двух с половиной тысяч лет. В неё играли китайские императоры и полководцы. По ней учились стратегии: видеть доску целиком и думать на много ходов вперёд. Возможных партий в го больше, чем атомов во всей Вселенной. Сыграть их все не хватит ни одной жизни. И ни тысячи жизней.

Есть легенда, что го придумал древний император, чтобы научить уму своего сына.

Мы сели за стол у окна. В те самые кресла, друг напротив друга.

Дедушка разложил доску.

— Ты же умеешь играть?

— Правила читал. Догадываюсь как.

— Вот и сыграем.

Он подвинул ко мне чашу с чёрными камнями. Чёрные ходят первыми.

Я понимал, что дедушка привёз эту игру не просто так. Двенадцать часов дороги, лесная глушь — и коробка с го. Но зачем, понять не мог. Почему именно го? Почему такая сложная?

Мы начали.

Партия длилась три часа. И я проиграл.

Может быть, потому, что играл впервые. Может быть, потому, что ставил камни куда попало, не думая о стратегии. Сосредоточиться не получалось. Пустота в голове никуда не делась: она просто сидела рядом и смотрела на доску вместе со мной.

Дедушка улыбнулся.

— Эх, внучок, рано тебе ещё со мной в такие игры играть.

Он начал собирать камни обратно в чаши.

— Ну ничего. У нас с тобой две недели.

— Всё, пошли отдыхать, — сказал дедушка.

Мы разошлись по комнатам. И впервые за долгое время я уснул спокойно.

В голове ничего не шумело. Было тихо. Может, дело было в свежем воздухе. Может, в том, что за окном не гудели машины. А может, в том, что всё вокруг стало другим, и рядом был человек, с которым мне не нужно было притворяться.

Утром, почти на рассвете, дедушка ворвался ко мне в комнату.

— Эй, давай, вставай! Что разлёгся? Пора!

Я с трудом разлепил глаза.

— Куда пора? Мне тяжело. Давай попозже.

— Нет-нет, вставай. Пойдём, кое-что попробуешь.

Я поворчал, но встал. Умылся. Почистил зубы. Это было обязательно, без вариантов. Дедушка всегда говорил:

— Чисти зубы, чтобы улыбка была красивая. Зубы — это дорого.

Почему-то именно эта фраза засела у меня в голове на всю жизнь.

Я оделся и вышел на кухню. Дедушка молча протянул мне стакан воды.

— Сначала выпей. Натощак, — сказал он. — Чтобы желудок проснулся и работал как надо, утро нужно начинать со стакана воды.

Я выпил. Дедушка окинул меня взглядом.

— Ну что, готов?

— К чему готов?

— Пошли.

Мы вышли на улицу. Дедушка взял топор, и мы двинулись в лес. Шли долго, петляли между соснами. И вдруг он остановился.

— О! Нашёл.

Я не понимал, что он нашёл.

Перед нами лежала сосна. Упала она недавно: ствол ещё не высох, тяжёлый, налитый смолой, на ветках зелёная хвоя.

— Иди сюда.

Я подошёл. Дедушка протянул мне топор.

— Давай. Коли, руби, ломай.

— Зачем?

— Как зачем? Не поколешь — вечером в доме будет холодно. А поколешь — будут дрова. Да и костёр разведём. Посидим вечерком у огня. Тоже хорошее дело.

Я взял топор и начал рубить. Так мне казалось. На самом деле я просто бил. Бил, бил, бил. Топор отскакивал, оставлял на стволе жалкие зарубки, а дерево и не думало поддаваться.

Дедушка смотрел на меня с улыбкой.

— Ну что, устал?

— Она не рубится! Почему она не рубится?

— Потому что ты её не рубишь. Ты по ней стучишь.

Я не понял, в чём разница.

— Дай-ка топор. Один раз покажу.

Он взял топор, коротко замахнулся и ударил. Лезвие ушло в древесину так глубоко, что, казалось, ствол сейчас разойдётся ровно в том месте, куда пришёлся удар.

Он вытащил топор и протянул мне.

— Видишь?

Я не понимал, откуда в нём, в его годы, такая сила.

Я ударил снова. Рядом с его ударом это было ничто.

— Хм. Силы мало, — сказал дедушка. И тут же поправился: — Нет. Сила-то у тебя есть. Молодой, крепкий, за шестнадцать лет вон какой вымахал. Тебе не хватает другого.

— Чего?

— Гнева.

Я не понял, о чём он.

— Хочешь, помогу?

— Да.

— Представь, что это тот парень. Который увёл твою девушку.

Глаза будто налились кровью. Мышцы вспыхнули огнём. Я ударил, и ствол затрещал.

— Ещё! Сильнее! Он же увёл её у тебя!

Я ударил ещё.

— И всё? Это вся твоя ненависть?

Ещё. И ещё. И ещё. Я уже не думал, как держать топор и куда целиться. Я бил в его лицо, в его машину, в её смех, который теперь доставался ему.

И наконец кусок ствола с треском отвалился.

Я бросил топор и согнулся, хватая ртом воздух. Лёгкие горели. Спину тянуло тупой ноющей болью. Руки дрожали.

— Это всё? — спросил дедушка.

Я понимал, что больше не могу. Не «не хочу», а именно не могу. Тело кончилось.

— Это весь твой гнев? Или ещё порубишь?

Дедушка посмотрел на меня.

— Ладно. Бери топор, бери то, что отрубил, и пошли домой.

Обратно мы шли медленно. Сил во мне не осталось совсем. А я ещё тащил тяжёлый топор и этот кусок ствола, который сам же и отвоевал.

У домика дедушка забрал у меня топор и в несколько точных ударов расколол древесину на поленья.

Солнце уже стояло высоко. Пора было обедать.

Дедушка сварил суп и пожарил немного мяса. Готовил он так, что даже простая похлёбка казалась праздником.

Мы сели за стол. И я снова заговорил о ней.

— Стой-стой-стой-стой-стой, — перебил дедушка.

Я замер. Что? Он меня перебивает? Он больше не хочет меня слушать?

— Внучок, послушай. Мы едим. Побудь немножко итальянцем.

— В смысле?

— В Италии за едой говорят только о хорошем. О планах. О будущем. И о самой еде — это главное. Ешь — значит, наслаждайся.

И меня будто переключили.

Я вдруг увидел себя со стороны. Всё это время я говорил только о себе. О своей боли. О ней. А напротив сидел дедушка, который ради меня проехал двенадцать часов, привёз в лес, кормит меня и возится со мной с утра до вечера. А я его даже не вижу.

Может, хватит? Может, просто побыть с ним?

И впервые за долгое время я улыбнулся. По-настоящему.

Дедушка это заметил.

— Ну вот. Только тогда надо было спагетти варить, раз уж мы итальянцы.

Тут я не выдержал и рассмеялся во весь голос.

— А если бы мы ели спагетти, — продолжил дедушка, — я бы тебе их на уши навешал.

И мы засмеялись уже вдвоём.

Мы доели. Дедушка собрал тарелки и пошёл мыть посуду.

— Пока занимайся чем хочешь, — бросил он через плечо и ушёл во двор по своим делам.

Подкрался вечер. Дедушка, как и обещал, развёл костёр из тех самых поленьев.

Мы сидели рядом и смотрели на огонь.

Я не мог его понять. Пламя горячее, злое, острое. Его языки раскаляются почти до тысячи градусов. Оно может сжечь дом, лес, человека. А смотришь на него — и внутри становится тихо.

Дедушка поднялся, ушёл в дом и через пару минут вернулся с двумя кружками чая и пледами.

— Сегодня прохладно. Давай посидим под пледами, посмотрим на огонь. Не хочу, чтобы ты заболел.

Мы закутались и пили чай. Мне было спокойно.

Мы разговаривали обо всём и ни о чём. Не о моих проблемах. Не о его жизни. Просто так.

Знаешь, в дружбе бывает такое: вы с человеком не виделись много лет, а встретились — и говорите о какой-то ерунде. И будто не было никаких лет. Вы на одной волне, и вам хорошо.

Вот так же хорошо было у нас с дедушкой.

— Ну что, пошли в дом, — сказал он наконец. — Пусть догорает. Чашку бери с собой.

Я зашёл первым и опустился в кресло у стола. За день я порядком устал.

А дедушка уже шёл в прихожую. Вернулся с той же плоской деревянной коробкой, разложил доску и сказал:

— Ну что ж, начнём.

Эта партия была гораздо интереснее вчерашней. Я уже не делал тех глупых ошибок. Начал присматриваться, как окружить его камни, где отрезать ему путь. Партия вышла долгой и тяжёлой.

Но в конце концов он меня обыграл.

— Эх, второй день, а ничему не учишься, — сказал дедушка.

Я опять улыбнулся.

— Завтра я точно выиграю.

— Ну, завтра и посмотрим.

Он собрал камни, закрыл коробку.

— Всё, на сегодня хватит. Пошли отдыхать.

В ту ночь я спал ещё крепче, чем накануне.

Утром дедушка, как всегда, ворвался ко мне в комнату ни свет ни заря.

— Пора вставать!

На третий день вставать было уже проще.

Я умылся, почистил зубы — правило есть правило — и вышел на кухню. Дедушка протянул мне стакан воды. Я выпил его молча, уже не спрашивая зачем.

— Ну что ж, пошли.

— Куда?

— Пойдём.

Мы вышли из домика и долго шли через лес, пока впереди не показалась деревня. Дедушка уверенно свернул к одному из дворов. Огород, коровник, курятник — настоящее хозяйство.

Он постучал в дверь. Вышел хозяин, и они о чём-то негромко заговорили. Через пару минут дедушка вернулся ко мне.

— Пошли.

Мы прошли во двор, к курятнику. Дедушка нырнул внутрь и вышел уже с курицей в руках. Хозяин стоял в стороне и молча наблюдал.

— Вон там топор, — кивнул дедушка. — Возьми.

Я взял.

— И что дальше?

— Руби ей голову.

Я не сразу понял, что он говорит серьёзно. Мне шестнадцать. А он предлагает мне убить.

— Дедушка, зачем?

— Руби.

— Дедушка, я не хочу убивать курицу.

— А я хочу сегодня сварить куриный суп. И немного мяса на углях пожарить. С хозяином я договорился. Осталось только её зарубить.

Он положил курицу на пень и вытянул ей шею, чтобы хватило одного удара.

— Давай.

— Дедушка, я не хочу этого делать.

Он посмотрел на меня строго.

— Руби.

Я смотрел на курицу. На её глаз, круглый и блестящий. Мозгов там, наверное, с горошину. Может, она и не понимает, что происходит. Но я-то понимаю. Я сейчас лишу кого-то жизни.

И я начал торговаться. С собой. Можно отказаться. Можно попросить дедушку сделать это самому. Можно просто положить топор и уйти. А можно… можно ещё секунду подождать. И ещё одну. Вдруг всё как-нибудь решится без меня.

— Руби. Я есть хочу.

Я не мог. Руки не поднимались.

И тогда он крикнул:

— Руби!

Топор будто сам упал вниз. Я даже не успел подумать.

Дедушка разжал руки и отпустил курицу.

И она побежала.

Без головы.

Кто не видел, не поверит. Обезглавленная курица носилась по огороду, хлопала крыльями, кидалась из стороны в сторону, и из шеи у неё хлестала кровь.

Я стоял с топором в руках и не мог пошевелиться. Для меня это был шок.

Потом я опомнился и бросился за ней. Поймал не сразу.

Пока я переводил дух, дедушка подошёл к хозяину. Я видел, как он передал ему деньги. Они пожали друг другу руки, и мы пошли домой.

В правой руке я нёс обезглавленную курицу. С неё ещё капала кровь.

Внутри снова была пустота.

Я только что убил.

Это чувство не передать словами. Во мне было всё сразу: и сила, и слабость, и недоумение. Будто я перешагнул какую-то черту и обратно уже не вернусь.

Да, это не убийство человека. Это совсем другое. Я убил ради еды. Так делают все. Мы все едим мясо. Просто обычно за нас это делает кто-то другой, где-то далеко, а мы получаем аккуратный кусок в упаковке.

А я сделал это сам. Осознанно. Сделал то, чему меня никто не учил. Для меня это был огромный шаг. Будто я взял на себя ответственность за её жизнь. И за её смерть.

Мы шли домой спокойным шагом и почти не разговаривали. Я был в своих мыслях. Дедушка это понимал и не мешал.

Дома он ощипал курицу, сварил суп, а остальное мясо замариновал.

Вечером мы снова развели костёр, из последних поленьев. Дедушка принёс мне тарелку супа и мясо.

Мы ничего не ели с утра. И это была самая вкусная еда в моей жизни.

Но не потому, что я проголодался.

Во-первых, я был добытчиком. Эту курицу добыл я. Я лишил её жизни. Я её убил. И теперь она лежала у меня в тарелке.

Во-вторых, я был ей благодарен. Она отдала свою жизнь, чтобы я поел. Не ради забавы, не ради жестокости. Ради еды. И впервые в жизни я ел и чувствовал благодарность. Не дедушке, не магазину — ей.

Я ел медленно. Каждый кусок.

Я доел. А курица всё не выходила у меня из головы.

Я отнял чужую жизнь, чтобы съесть её. Чтобы, если честно, выжить. И теперь она была внутри меня.

Раньше еда была для меня просто едой. Поел и пошёл дальше. А сейчас я понимал: она отдала мне свою энергию. Свою жизнь. И теперь эта жизнь будет двигать мои руки, гнать мою кровь, держать меня на ногах.

Это чувство осталось со мной навсегда. С тех пор я ни разу не ел мясо, не вспомнив ту курицу.

Дедушка поднялся и через пару минут, как всегда, вернулся с чаем. Мы сидели у огня, пили чай, и я говорил.

Говорил в основном я. Что чувствовал, когда держал топор. Как долго не мог решиться. Что творилось внутри после удара. Признался, что сам, наверное, так и не решился бы, если бы он не крикнул.

Дедушка слушал. Внимательно, не перебивая. Будто ему было важно услышать не только мои слова, но и то, что я пока не умел сказать.

Потом он поднялся.

— Ну что, пошли? Тарелки и чашку не забудь.

Я отнёс посуду в раковину и сел в кресло у стола. Из прихожей донёсся знакомый стук дерева о дерево: дедушка снимал коробку с полки. Через минуту она уже лежала на столе.

Но в этот раз я смотрел на неё по-другому.

Это было уже не просто го, в которое я раз за разом проигрываю за компанию. Мне хотелось играть. Мне хотелось выиграть. Обыграть дедушку.

Во мне вспыхнул азарт. Тот самый, юношеский, когда попробовать уже мало, а нужно доказать.

Дедушка разложил доску, мы расставили первые камни, и началась битва. Настоящая, жёсткая. Я думал над каждым ходом, пытался угадать, что он задумал, перекрывал ему дорогу.

Через час дедушка поставил последний камень.

Я снова проиграл.

— Ну что ж, — сказал он, откидываясь в кресле. — В этот раз ты заставил меня попотеть. Было интересно.

Да, я проиграл. Проигрывать всегда неприятно. Но сейчас во мне было не только разочарование. Во мне была гордость. Сам дедушка признал, что ему пришлось постараться.

Это было почти как победа.

Я сидел и не мог поверить, что всё это поместилось в один день. Утром — топор над курицей, крик «Руби!», кровь на траве. Днём — пустота и тяжесть, будто я перешагнул черту. Вечером — благодарность у костра, которой я раньше никогда не знал. А теперь — азарт, злость на себя за проигрыш и гордость одновременно.

Меня будто швыряло с одной волны на другую. Я не успевал прожить одно чувство, как накатывало следующее.

Дедушка собрал камни и закрыл коробку.

— Всё, пошли отдыхать.

Но в эту ночь я спал плохо. Очень плохо.

Закрывал глаза и видел, как опускаю топор. Пень. Курица. Удар. Просыпался. Снова закрывал глаза и видел доску. Камни. Ходы. Я доигрывал партию в голове, искал, где ошибся, находил правильный ход, а открыв глаза, тут же его терял.

И снова курица. И снова го. По кругу.

Я не понимал, что со мной происходит. Мозги будто кипели.

На следующий день дедушка меня не разбудил. Даже не пытался. Я проснулся сам.

Первым делом почувствовал спину. Ныла поясница. Вчерашняя сосна, погоня за курицей, вся эта непривычная работа руками — тело выставило счёт.

Я посмотрел на часы. Одиннадцать.

Странно. Все эти дни дедушка поднимал меня ни свет ни заря. А сегодня дал выспаться.

Я умылся, привёл себя в порядок, почистил зубы — правило есть правило — и вышел на кухню.

Дедушка не стоял у плиты со стаканом воды.

Я сам подошёл, налил себе воды и выпил. Даже не задумываясь. За несколько дней это стало привычкой. И привычкой хорошей: желудок заработал как часы, и чувствовал я себя в разы лучше.

Дедушка сидел в кресле.

— Выспался?

— Да.

— Устал?

— Немного. Скорее внутри, чем снаружи. А так я в порядке. Чем сегодня займёмся?

— Сегодня делай что хочешь. Сам. А вечером давай немного поговорим.

— Хорошо.

Я растерялся. Раз уж он вытащил меня сюда, раз каждый день показывал что-то новое, я ждал, что и сегодня он что-то придумает. Новое испытание. Новый урок.

А он просто оставил меня наедине с собой.

Ну хорошо.

Дедушка приготовил завтрак, как всегда отличный. Я поел и поднялся из-за стола.

— Дедушка, я пойду погуляю.

— Иди. Только далеко не уходи. Мы всё-таки в лесу, заблудиться — раз плюнуть.

— Ладно.

Я вышел из дома.

Лес был тот же, что и в первый день. Только теперь я его видел. Сосны, свежий воздух, тишина. Ни машин, ни шума, ни суеты. Я не просто шёл мимо деревьев, а смотрел на них. Слушал лес. Наслаждался тем, что вокруг ничего не происходит.

А потом пришла она.

Не сама, конечно. Мысль о ней. Сначала одна, потом другая, потом целый рой. Я снова прокручивал наши разговоры, снова спрашивал себя, почему, снова искал, где ошибся.

И это давило.

Ещё вчера я о ней даже не вспомнил. Ни разу за весь день. Будто её и не было. Во мне было столько всего — топор, курица, костёр, го, — что для неё просто не осталось места.

А сегодня рядом никого. Никаких дел. Тишина. Только я, лес и мои мысли.

И в этой тишине на плечи снова лёг камень. Тот самый. Знакомое давление в груди, знакомая пустота.

Я гулял и гулял, надеясь, что отпустит. Не отпускало. Чем дольше я был один, тем глубже проваливался.

В обед заглянул в дом, сказал дедушке, что есть не буду, и снова ушёл.

Вернулся только к ужину.

Дедушка приготовил ужин. Что ни говори, готовил он великолепно. Я всегда считал, что люди, которые хорошо готовят, — самые добрые люди на свете. Если человек готовит с любовью, значит, он умеет любить. Это чувствуется в каждой ложке.

Мы сели за стол. Дедушка немного помолчал, а потом спросил:

— Скажи, а что ты думаешь о своём отце?

— Что я думаю об отце? У меня самый лучший отец. Я его очень люблю.

Дедушка посмотрел на меня.

— А ещё?

— А что ещё? Он мой отец. Я его люблю.

Дедушка помолчал.

— А что ты скажешь о том, что они с мамой расстались?

Я не сразу ответил. Сделал вид, что не понял вопроса. Хотя понял я его прекрасно. Дедушку интересовало не то, что я думаю об отце, а то, что я тогда почувствовал.

— Сначала было больно, — сказал я. — Я думал, это из-за меня. Что папа нас больше не любит. Мама тогда часто злилась, говорила, что он плохой. Но сейчас я понимаю: это было не со зла. Просто у неё было слишком много эмоций.

Дедушка чуть улыбнулся.

— Ты умён не по годам. И ты прав. Папа тебя очень любит. И старается быть рядом.

— Тогда почему он не постарался сохранить семью? Или вернуть её?

Дедушка ответил не сразу.

— То, что ушло, вернуть нельзя. Прошлое должно оставаться прошлым.

— Но ведь все говорят: если любишь, сделаешь всё, чтобы вернуть. И всё будет хорошо.

Дедушка усмехнулся.

— Вернуть прошлое нельзя. Можно только создать будущее. Вот тебе пример. Ты расстался со своей девушкой. Допустим, ты её вернёшь. Что будет?

К такому вопросу я готов не был.

— Мы снова будем вместе. И всё будет хорошо.

— И ты всё забудешь?

Я подумал. Честно подумал.

— Нет. Я никогда не забуду, что она сделала.

— Вот видишь. Ты будешь жить с этим. Любить человека и одновременно его ненавидеть. И при каждой ссоре, при каждой мелочи вспоминать.

Он был прав. Если вернуть человека, с которым ты попрощался, вместе с ним вернётся и всё остальное.

— И что, такие отношения уже никак не спасти?

— Можно. Но нужно время. Вернёшь её через неделю — получишь то же самое. А если пройдут месяцы, годы… Тогда, возможно, только возможно, вы снова научитесь доверять друг другу. Но это будете уже не вы. Вы оба изменитесь. И это будут новые отношения. А старые останутся в прошлом.

— То есть если бы папа снова начал добиваться маму, у них бы всё повторилось?

Дедушка пожал плечами.

— Кто знает. Может, повторилось бы. А может, получилось бы что-то новое. Понимаешь, прошлое мы видим и по нему судим. Настоящим живём. А будущего не знает никто. Но одно я знаю точно: пока ты не проживёшь эту боль и не отпустишь человека, всё бесполезно. Всё вернётся туда, откуда началось. И закончится тем же.

Логика была железная. Возразить было нечего. Только логика живёт в голове, а боль сидит где-то ниже. И туда никакие доводы не доставали.

— Дедушка, тогда объясни: почему мне так больно?

Он посмотрел на меня.

— Потому что ты жил в своём мире. Тебе больно? Да. По-настоящему больно, и стыдиться тут нечего. Но больно ли тебе из-за неё? Нет. Люди сходятся и расходятся, так устроена жизнь. Ты построил себе мир, и он рухнул. Вот отчего больно. Не из-за неё. Оттого, что рухнул твой мир.

Карточный домик, подумал я. Он прав. Рухнул мой карточный домик.

— Тогда, может, вообще не стоит доверять людям? Девушкам, друзьям, родителям, неважно кому. Если любой может предать?

— Предать? — переспросил дедушка.

— А что это, если не предательство? Она меня предала. И папа с мамой меня предали. Они меня бросили.

Дедушка долго смотрел на меня.

— Тебя никто не предавал. У них своя жизнь и свой выбор. У девушки был выбор: остаться с тобой или уйти к другому. Она выбрала. Почему ты отказываешь ей в праве выбирать? Твои родители пытались всё сохранить. Не получилось, и они тоже сделали выбор. Тебе он может казаться неправильным. Но это не предательство.

— Удобно, — огрызнулся я. — Назвал предательство выбором, и вроде как никто не виноват.

Дедушка не обиделся. Только кивнул, будто ждал этого.

— У каждого свой путь. Каждый делает свой выбор — правильный или нет. На этом человек и учится.

Я смотрел в пол. В голове всё вроде бы складывалось. Но принять это я не мог.

Дедушка вдруг поднялся.

— Доел? Тогда пошли. С тебя партия.

Не дожидаясь ответа, он вышел в прихожую. Скрипнула дверца шкафа. Через пару секунд коробка уже стояла на столе, а дедушка раскладывал камни.

Игра не клеилась. Я думал о его словах. Понимал, что он сказал. Но принимать не хотел. Для меня это всё равно было предательством.

Конечно, я проиграл. Я играл не с дедушкой, а со своими мыслями.

Дедушка сложил доску.

— Пошли отдыхать. Ты сегодня явно устал.

Я ничего не ответил. Но внутри что-то неприятно кольнуло.

«Устал». Будто я маленький, которого укладывают спать, потому что он раскапризничался. Будто меня поставили на место: проиграл, надулся — иди-ка, мальчик, в кровать.

Это было унизительно. Хотя, если честно, он был прав.

Я сжал зубы и молча поднялся.

Я медленно дошёл до кровати. Простыня была прохладной. Я укрылся одеялом.

Луна светила в окно, но темноты меньше не становилось. Такая же темнота была у меня внутри.

Я закрыл глаза. Стало так грустно и так больно, что я понял: всё, что случилось, я до сих пор носил в себе.

И я заплакал.

Не навзрыд. Тихо. Слёзы медленно катились по щекам, одна за другой.

И чем дольше я плакал, тем легче мне становилось.

Я не заметил, как уснул.

Утром дедушка, как всегда, ворвался ко мне в комнату.

— Давай-давай, пора вставать!

Я был разбит. Вчерашний вечер никуда не делся: он лежал на мне, как мокрое одеяло. Снова уныние. Снова тяжесть.

— И даже не вздумай сегодня хандрить! — крикнул дедушка. — У нас большие планы.

Я встал. Дальше всё как всегда: умыться, почистить зубы, выпить воду, которую дедушка уже держал наготове. Я даже не думал об этом. Тело делало всё само.

— Одевайся. Сегодня у нас будет насыщенный день.

Я переоделся.

— Пошли.

Мы шли по лесу. Сосны как сосны. Небо как небо. Я снова проваливался в себя и почти ничего вокруг не видел.

И вдруг дедушка остановился и придержал меня за руку.

— Тихо. Смотри.

Я огляделся.

— Что, не видишь?

— Нет.

— Вон, заяц побежал.

И правда: между стволов мелькнул серый комок и исчез.

— Дедушка, мы что, охотиться будем?

— Нет. Мы будем смотреть.

Мы пошли дальше. Сквозь деревья блеснула вода. Издалека донеслось кряканье.

— Вон, вон утка, — сказал дедушка.

Я ничего не видел.

— Да вон же. Смотри.

И тут я её увидел. Утка спокойно покачивалась на воде у берега. Красивая, с переливчатым зелёным отливом на шее.

Я смотрел на неё и вдруг понял простую вещь. Вот она живёт. Плавает, ныряет, крякает. Ей нет дела до моих девушек, моих экзаменов, моих обид. У неё своя жизнь, нетронутая. И у неё всё хорошо.

А дедушка всё показывал и показывал. Дятла на сосне. Лисий след на влажной земле, а потом и саму лису — рыжую молнию в кустах.

Он видел всё. А я, оказывается, до этого не видел ничего.

Мы вышли к речке. Дедушка, ни слова не говоря, разделся и нырнул.

Я смотрел на воду. Брр. Холодно же, наверное. Я бы не полез.

Дедушка вынырнул, отфыркиваясь.

— Давай, давай, прыгай!

— Дедушка, я не хочу.

— Давай!

Я разделся и прыгнул.

Вода была ледяная. Несмотря на тёплый день — ледяная, до костей. И в ту же секунду голова прояснилась. Будто кто-то распахнул окно в душной комнате и выдул оттуда всё разом.

Я выскочил на берег.

— И всё? — крикнул дедушка из воды. — Замёрз?

Он ещё немного проплыл, нырнул, вышел и начал растираться полотенцем.

— Ну что, как себя чувствуешь?

— Холодно.

— Да ладно тебе. Сейчас согреешься. Это всё мелочи.

— Дедушка, а почему ты так часто это говоришь? «Это всё мелочи».

— Так это и правда мелочи, внучок. Временные трудности. Разотрись хорошенько — и согреешься, и всё будет хорошо. Холод — это пара минут. Мелочь.

Он развернулся и снова побежал в воду.

А эта фраза почему-то так и осталась у меня в голове.

Когда мы вернулись к домику, дедушка сказал:

— Клади вещи и иди за хворостом. А я пока займусь едой.

Я пошёл в лес. Подбирал сухие ветки, палки, щепки, а в голове крутилось одно: зачем он тогда, в первый день, сломал ветку той сосны? Не просто же так. Он что-то хотел мне сказать. Но что?

Ничего не придумывалось.

Я набрал охапку и вернулся.

— О, молодец, — сказал дедушка и протянул мне спички. — Давай-ка сам разжигай.

Обычно костёр разводил он. Сегодня — я.

Когда огонь занялся, дедушка кивнул на доску с нарезанными продуктами.

— Ну что, я тут всё нарезал. Теперь готовь ты.

— Дедушка, я не умею готовить.

— А хочешь уметь?

Я задумался. Хочу ли я? Да. Я хотел готовить, как он. Так, чтобы в еде чувствовалась любовь.

— Хочу.

— Ну так готовь. Приготовь мне вкусный ужин.

Я посмотрел на него, потом на продукты. И начал колдовать.

Я понятия не имел, что делаю. Что-то сочетал, что-то добавлял, что-то пробовал. В голове само собой выстраивалось: это сюда, это потом, это чуть позже. И в конце концов у меня в котелке на костре получилось рагу.

Дедушка попробовал. Помолчал.

— Чуть-чуть подсолить — и безумно вкусно. Ты большой молодец.

Я попробовал сам. И правда вкусно. Не знаю как, но у меня получилось.

Может, потому, что я думал не о самой еде. Я думал о нём. Мне хотелось накормить дедушку. Вернуть ему хоть немного того, что он каждый день делал для меня.

Мы съели весь котелок до дна. Первый ужин, который я приготовил сам. Я запомнил его на всю жизнь: дым костра, дедушкино «чуть-чуть подсолить» и пустой котелок между нами.

Дедушка поднялся, ушёл в дом и через пару минут вернулся с чаем. Мы сидели, пили чай и смотрели на огонь.

В голове снова была пустота.

Но другая. Не та, что давила на меня все эти недели. Не пустота, в которой нет сил. А пустота, в которой отдыхаешь. Я на природе. Рядом умный, интересный, родной человек. Я вкусно поел, устал, и в голове наконец-то тихо.

Оказывается, пустота бывает приятной.

Мы допили чай и зашли в дом. Я поставил котелок и кружки в раковину и сел в кресло у стола.

Я уже знал, что будет дальше. Стоит мне сесть, и дедушка пойдёт за коробкой.

Так и случилось. Он ушёл в прихожую, вернулся с игрой, разложил доску, достал камни.

— Ну что, сыграем? В этот раз должно быть поинтереснее.

— Конечно, — сказал я.

И во мне снова вспыхнул азарт.

Мы начали. Я ставлю камень — он атакует. Я защищаюсь — потом нападаю сам. Игра шла не на жизнь, а на смерть.

И при этом мы разговаривали. Дедушка рассказывал разные истории, одну интереснее другой. И между ними, как всегда, повторял:

— Самое главное — не бойся ошибаться. Неважно, кто на тебя смотрит и что подумает. Ошибайся. Чем больше ошибок сделаешь сейчас, тем меньше их останется на потом. Только каждую запоминай. Разбирайся, почему ошибся. Ошибка — это опыт, а опыт надо применять. Не выучил урок — получишь его снова. И снова. Пока не выучишь.

Он говорил это, глядя не на доску, а на меня. Будто речь шла вовсе не о го.

Я понимал, о чём он. Ошибаться нормально. Ненормально не учиться.

Мы играли и разговаривали. Часов пять, не меньше. Давно стемнело.

Партия выдалась по-настоящему тяжёлой. Дедушка смотрел на доску, потом на меня. Я смотрел на доску и искал, как же её выиграть.

Я просчитывал уже не на ход вперёд, а на пять, на шесть. Но дело было даже не в этом.

Раньше я видел камни. Отдельные камни: вот мой, вот его, вот угроза. Теперь я видел доску. Целиком. Видел, куда течёт партия, где через десять ходов откроется слабое место, какой участок можно отдать сейчас, чтобы забрать больше потом.

Отдать, чтобы забрать. Ещё неделю назад я бы так не смог. Я хотел всё и сразу — и в игре, и в жизни.

А сейчас в голове было тихо. Ничего не шумело, не металось, не тянуло назад. И в этой тишине мысль работала так ясно, как никогда раньше.

Оказывается, ум не может смотреть далеко, пока мечется душа. Сначала нужно успокоить душу. Тогда и голова начинает видеть.

Дедушка взял камень, занёс руку над доской. И вдруг передумал. Положил камень обратно в чашу.

— Предлагаю в этот раз ничью.

Я посмотрел на доску. Мне казалось, что здесь, возможно, я бы и выиграл.

Но я протянул ему руку. И согласился.

Внутри всё пело. Я это сделал. Да, не настоящая победа. Но дедушка меня признал. Признал как равного.

Он сложил доску, и мы пошли спать.

В ту ночь я спал победителем. Спал королём.

Так потекли дни.

Каждое утро дедушка меня будил. И каждое утро я вставал уже с хорошим настроением. Умывался, чистил зубы, выпивал свой стакан воды. А дальше начинался новый урок. Каждый день он учил меня чему-то.

Однажды он полдня учил меня точить топор. Молча, почти без объяснений. Брусок, угол, движение, снова брусок. Я злился, торопился, хотел скорее закончить. А он всё показывал и показывал. Только к вечеру я понял, что учил он меня не топору, а терпению.

В другой раз мы пошли на речку с удочками. Я закинул крючок и уже через десять минут заскучал. Дедушка рассмеялся.

— Сначала прикорми. Рыба, как и человек, не придёт туда, где её ничем не встретили.

Мы бросали в воду хлеб и сидели до самого заката. Я поймал три рыбы. Дедушка — ни одной. Кажется, он и не пытался.

А как-то ночью он разбудил меня, вывел на крыльцо и показал звёзды. Ничего не сказал. И не нужно было.

Жизнь наполнялась. И я чувствовал: я не возвращаюсь к себе прежнему. Я не латаю старое. Я рождаюсь заново. Становлюсь новым.

Однажды вечером мы снова сели за стол с доской, и я спросил:

— А твой отец играл с тобой в го?

Дедушка промолчал.

— Расскажи мне о нём немного.

Он заговорил не сразу. И как будто нехотя.

— Это отец научил меня играть в го. Сначала я эту игру не любил. Тяжёлая. Но он, можно сказать, заставлял меня. А со временем я привык. Начал думать, размышлять. Сам понимаешь, игра стратегическая. Точно знать, каким будет следующий ход, нельзя. Можно только выстраивать стратегию.

Я понимал, о чём он. Игра и правда сложная.

— Это как в жизни, — продолжил дедушка. — Ты думаешь, что сейчас поставишь камень сюда, а соперник одним ходом переворачивает всю партию. Будущего ты не знаешь. Всегда есть силы, которые сильнее тебя и которые могут всё поменять. Отец этому меня и учил: всего наперёд не просчитаешь. Можно только подстраиваться под то, что происходит, и решать. Решил — хорошо. Не решил — значит, ещё не был готов.

Я долго думал над его словами.

— А ещё отец мне всегда говорил: «Это всё мелочи. Не надо расстраиваться. Это всего лишь временные трудности».

Дедушка улыбнулся этим словам.

И я увидел, как из его глаза скатилась слеза. Одна. Маленькая-маленькая. Если бы я не смотрел прямо на него, даже не заметил бы.

Мы продолжили играть.

Дедушка тоже расспрашивал меня о моей жизни. Как я расту, чем занимаюсь, чем увлекаюсь. Я рассказывал ему про музыку, которую слушаю, про игры, в которые играю. Наверное, он понимал не всё. В его время была одна музыка и одни игры, в моё — совсем другие. Но он ни разу не сказал, что у меня плохой вкус или что игры мои глупые. Он слушал. Расспрашивал. Будто этому человеку было интересно всё на свете.

И тогда я спросил:

— А можно предсказать будущее? Если ты уже много раз ошибался?

Дедушка посмотрел на меня.

— Предсказать? Не думаю. Предположить — да. Любое твоё действие ведёт к какому-то будущему. Но предсказать его целиком — вряд ли.

Он помолчал.

— Разве что разобрать всё на атомы.

У меня в голове что-то щёлкнуло. Странная фраза. Необычная.

— Что значит «разобрать на атомы»?

— Ну смотри. Любое твоё действие ведёт к последствиям. Если взять любую цель — деньги, работу, отношения — и разобрать её на атомы, на мелочи, на самые-самые мелкие мелочи, то можно собрать целую картину. Увидеть, к чему всё идёт.

— И это всегда получается?

— Нет, не всегда. Механизмов бывает очень много. Какие-то ты не знаешь. Какие-то не замечаешь. Какие-то кажутся тебе неважными. А любой из них может повернуть твоё будущее.

В последний день дедушка, как всегда, разбудил меня рано. Стакан воды — и мы пошли. По тем же местам, где ходили в первые дни.

Вот она, та самая молодая сосна. Дерево стояло. Росло. А сломанная ветка почти высохла, и сосне она, похоже, была уже не нужна. То, что сломано, со временем просто отсыхает. А дерево растёт дальше.

Потом — упавший ствол, где во мне кипела ненависть. Сейчас её не было. Гнев дал мне силу, но взамен оставил тяжесть внутри и ноющую спину наутро.

Я вспомнил курицу. Топор, кровь на траве, ужин у костра. Страх — и благодарность.

Вспомнил день наедине с собой, когда пустота снова навалилась камнем. И утро у реки, когда дедушка показывал мне зайца, утку, лису, а я вдруг понял, что всё это время не видел ничего. Красота никуда не девалась. Её просто нужно захотеть увидеть.

Вспомнил каждую партию в го. И ничью, после которой спал королём.

И самое удивительное: дедушка ни разу ничего мне не объяснил. Ни одним словом. Он хотел, чтобы я дошёл сам.

Пять станций, о которых он говорил у моей кровати. Неверие. Гнев. Торг. Пустота. Я прошёл их все. И вот она — пятая. Принятие.

Какие-то чувства к ней ещё остались. Но я её больше не винил. Она не предавала меня — она сделала свой выбор. Плохим или хорошим его делают только мои мысли. Сам по себе он никакой.

И знаешь что? Где-то в глубине я был ей даже благодарен. Если бы не она, не было бы этих дней с дедушкой.

Я будто пересобрался. Мысли больше не метались. Они встали по местам, как камни на доске. Любую задачу можно решить, если разобрать её на атомы. На маленькие шаги. И делать их один за другим.

Я шёл и чувствовал себя совершенно новым человеком.

И тут дедушка обернулся.

— Внучок, через два дня у тебя день рождения. Давай сегодня поедем домой, к маме. Дорога долгая. Что ты хочешь в подарок?

Я задумался. А чего я хочу?

— Дедушка, я хочу отпраздновать день рождения всей семьёй. И чтобы ты тоже был.

Дедушка улыбнулся.

— Ну давай так. Приедем, и если мама не против — позовём всю семью, всю родню. И посидим вместе.

Когда мы вернулись к домику, дедушка начал собирать вещи.

— Давай перекусим и поедем.

Мы перекусили. Как всегда, было превосходно. Собрали вещи и поехали.

Домой мы добрались поздно вечером.

Мама открыла дверь и замерла. Будто вернулся не я. Будто на пороге стоял какой-то другой человек.

Она ведь провожала меня в самом худшем состоянии. А сейчас я радовался, смеялся, рассказывал истории наперебой. Из меня так и рвалось всё, что накопилось за эти дни.

Мама улыбнулась и обняла меня. И, обнимая, посмотрела поверх моего плеча на дедушку.

— Спасибо, Бен, — тихо сказала она.

Потом я отстранился.

— Мам, а можно в мой день рождения к нам придут все родственники? Я хочу побыть с семьёй. Со всей семьёй. Отметить вместе.

Она растерялась от такого поворота. Но отказать не смогла.

— Ноа, сынок, это твой день рождения. Тебе почти семнадцать. Ты сам можешь решать, кого звать, а кого нет.

Я был безумно рад. Я повернулся к дедушке.

— Дедушка, ты приглашён!

Дедушка рассмеялся.

— Хорошо, мой дорогой. Приду.

Я позвонил папе.

— Пап, приходи на мой день рождения.

И попросил маму позвать её родственников. Она звонила нехотя. Но в итоге все согласились прийти.

Перед уходом дедушка подошёл ко мне и крепко обнял.

— Я тебя очень люблю, внучок. И очень тобой горжусь. И помни: я всегда буду рядом.

От этих слов на душе стало тепло-тепло. Я обнял его в ответ и поцеловал.

Дедушка собрался и ушёл к себе.

А я, счастливый, пошёл в свою комнату. Разобрал рюкзак, закинул грязные вещи в стирку, лёг и уснул почти сразу.

Следующий день прошёл спокойно.

Дедушка был у себя. Мама ушла на работу. А я весь день готовился к празднику.

Я ходил по квартире и придумывал. Как всех рассадить. О чём будем говорить.

А потом решил: приготовлю что-нибудь сам. Для всех.

Долго думать не пришлось. Рагу. То самое, из котелка на костре. Только в этот раз я сразу его подсолю.

Я сходил в магазин, купил всё нужное. Вечером встал у плиты. Резал не спеша, как дедушка. Будто никуда в жизни не тороплюсь. И думал не о еде, а о них. О маме. О папе. О дедушке. Хотелось, чтобы каждый почувствовал: я готовил это для него.

Мама вернулась, заглянула в кастрюлю и ничего не сказала. Только погладила меня по голове.

Перед сном я долго лежал с открытыми глазами и представлял завтрашний день. Как все сядут за один стол. Как дедушка попробует моё рагу, помолчит и скажет: «Ты большой молодец». Как мы будем смеяться.

Я уснул с улыбкой.

Я проснулся радостным.

Сегодня у меня день рождения.

Я быстро умылся, почистил зубы — правило есть правило — и вышел на кухню.

— Мам, налей мне, пожалуйста, стакан воды.

Мама посмотрела на меня с удивлением.

— Вот, держи, Ноа.

Раньше я никогда не пил воду по утрам. Эту привычку я привёз от дедушки.

Родился я примерно в час дня, поэтому гостей мы позвали чуть раньше. У всех были свои дела, так что собираться начали к одиннадцати. Решили посидеть днём.

Пришли все: мама, мамины родители, папа.

Мамины родственники смотрели на него с плохо скрытым негодованием. Они его недолюбливали, и понятно почему: мама с папой расстались, и виноватым в их глазах был он.

А мама смотрела на папу уже спокойно. Просто. Она понимала: это мой отец, и это я его позвал. Никакого холода между ними я не чувствовал. Никакой ссоры не назревало. Всё было нормально.

Папа тоже смотрел на маму спокойно. Он подарил мне подарок, и я был доволен.

Но больше всего я ждал дедушку.

Мы стояли, разговаривали, но за стол не садились. Когда меня звали садиться и начинать, я отвечал:

— Нет. Пока не придёт дедушка, за стол никто не садится.

Ближе к часу в дверь постучали. Папа пошёл открывать.

На пороге стояли полицейские. А чуть впереди них — пожилой мужчина.

Высокий, худой. Длинное чёрное пальто, под ним чёрный костюм. Белые волосы аккуратно зачёсаны назад. Весь какой-то слишком ухоженный, будто пришёл не с плохой вестью, а на важную встречу.

Он стоял неподвижно и смотрел прямо на меня. Странно: ни папа, ни полицейские в его сторону даже не взглянули. Я не сразу понял, что случилось.

А потом папа опустился на пол и закрыл лицо ладонями.

Я подбежал к двери. Посмотрел на этого человека вблизи. Он посмотрел на меня.

И в эту секунду наступил мой настоящий день рождения. Та самая минута, в которую я появился на свет.

В голове загудело. Взорвалось. Навалилась такая боль и такая тяжесть, что подкосились ноги.

— Что случилось? — выдавил я.

— Твой дедушка умер.

Я не мог открыть глаза. Голова раскалывалась, будто в неё одну за другой вбивали чужие мысли. Мысли другого человека. Взрослого. Того, кем я был когда-то.

Я вспоминал. Постепенно. Кусок за куском. Снег. Бутылку. Лабиринт. Стол над ним. Тёплую ладонь.

И это было невыносимо больно.

Я приоткрыл глаза.

Передо мной стоял Самуэль. В той же одежде, что и в тот зимний вечер, когда он впервые протянул мне руку.

— Что с дедушкой? — прохрипел я. — Что с ним?

— Твой дедушка умер, Джерар. Я был недалеко от него. Он шёл к тебе на день рождения. С подарком. У него случился инфаркт. Всё произошло быстро.

Самуэль протянул мне что-то.

— Я взял его подарок. Держи. Это тебе.

Я взял. Небольшой свёрток. Совсем лёгкий.

Из носа у меня хлынула кровь.

Ко мне подбежала мама. Подхватила, отвела в мою комнату и уложила на кровать. Дедушкин подарок я так и не выпустил из рук.

А мама вернулась в прихожую, к полиции.

Глава третья. Я и только я

Я открыл глаза.

Сначала была белая пелена. Будто я спал очень долго и глаза разучились смотреть на свет. Я моргал, а мир всё никак не хотел становиться чётким.

Потом пелена начала таять.

И вместе с ней пришло другое. Голова больше не принадлежала мне одному.

Нас там было двое. Ноа. И Джерар.

Один помнил домик в лесу, запах смолы и рагу из котелка. Другой — лавочку, снег, лабиринт и стол над ним. Оба были мной. И ни один не собирался уступать.

Я смотрел в потолок. Белый. Ровный. Чужой.

Больница, понял Джерар. Ноа ещё только пытался вспомнить, как здесь оказался.

В палате было тихо. Только где-то за стеной равномерно пищал прибор.

Я повернул голову налево.

На стуле у окна сидел мужчина. Немолодой. Прямая спина, руки сложены на колене, чёрное пальто.

Я присмотрелся.

Золотые глаза.

Самуэль.

Он сидел так, как сидят у себя дома. Спокойно ждал, когда я наконец проснусь.

— Как ты себя чувствуешь, Джерар?

Джерар.

Он сказал это спокойно. Буднично. Как говорят «доброе утро».

Там, у двери, он тоже назвал меня так. Но тогда я не слышал ничего, кроме слова «умер». А сейчас услышал.

И что-то внутри отозвалось. Сразу, без раздумий. Так откликаются только на своё имя.

А другая часть меня сжалась. Меня зовут Ноа. Мне семнадцать. У меня есть мама и папа.

Этого я не забуду никогда.

Только потом я понял, почему он спросил. Раньше ему не нужно было спрашивать: он слышал мои мысли раньше, чем я успевал их подумать. А теперь мои мысли оставались для него закрытыми. Даже здесь, на земле. И ему, как обычному человеку, приходилось задавать простые вопросы.

— Что происходит? — голос был хриплым, чужим. — Где мои родители?

Самуэль посмотрел на меня.

— Они очень волновались. Долго сидели с тобой. Но сейчас они занимаются похоронами. Твоего дедушки.

Он дал мне время.

— Скоро они придут.

Похороны. Дедушки.

Голова всё ещё была мутной. Мысли ворочались медленно, тяжело. Но я уже понимал, что к чему. Понимал больше, чем хотел бы.

Самуэль поднялся и поправил пальто.

— Приходи в себя. Я скоро к тебе вернусь.

И вышел. Не исчез, не растворился в воздухе. Просто открыл дверь и вышел, как выходит обычный посетитель. Дверь за ним тихо закрылась.

Через пару минут вошла медсестра. Увидела, что я очнулся, и заметно обрадовалась. Посчитала пульс, посветила фонариком в глаза, задала пару вопросов.

— Как тебя зовут?

— Ноа, — ответил я.

И на секунду запнулся. Сам не знаю почему.

Она что-то записала и пошла звонить родителям.

Они приехали быстро.

Мама обняла меня крепко-крепко. Потом рассказала, как я сюда попал. Весь тот день у меня раскалывалась голова. Кровь из носа шла и шла, никак не останавливалась. Я почти не приходил в себя. А к вечеру мама не выдержала и вызвала скорую.

Я ничего этого не помнил. Ни одного часа.

Папа обнял меня следом. Он держался. Но я видел его глаза. Красные, сухие, уставшие. Так выглядит человек, который плачет внутри и не может себе позволить заплакать снаружи. Он только что потерял отца. А тут ещё я.

Вечером меня отпустили домой.

Всю дорогу я молчал и смотрел в окно. Мама сказала, не оборачиваясь:

— Похороны через три дня.

Я кивнул.

Дома было уже поздно. Я устал так, будто весь день колол дрова, хотя проснулся всего несколько часов назад.

На столе в моей комнате лежал свёрток. Дедушкин подарок. Мама сказала, что весь тот день я не выпускал его из рук и разжал пальцы, только когда приехала скорая.

Я не стал его открывать. Не смог.

Я лёг. И пришла пустота.

Я уже знал её разной.

Была пустота у костра. Тихая, тёплая. Та, в которой отдыхаешь.

Была пустота после неё, после девушки. Тяжёлая, давящая. Но с ней можно было жить, и она проходила.

Была и совсем старая. Пустота Джерара на лавочке. Когда всё есть, а радости нет.

А эта была другой.

Будто часть меня умерла. Не ушла, не уехала. Умерла. И на её месте так и осталось пусто.

* * *

Дорогой читатель, здесь я хочу обратиться к тебе напрямую.

Не будет ни философии, ни психологии.

От такой потери нельзя излечиться. Её можно только пройти.

Она не забывается.

Дедушка всегда говорил: это всё мелочи. Это — не мелочь.

Говорят, время лечит. Я не соглашусь. Время калечит.

Такая боль остаётся навсегда. Она оставляет на сердце шрам. И дальше ты идёшь вместе с ним.

Ещё он рассказывал мне о пяти станциях. Неверие, гнев, торг, пустота, принятие. Для разбитого сердца эта карта работает. Здесь — нет.

Здесь нет станций. Нет расписания. Ни психология, ни умные книги, ни чужие советы. Ничто не поможет.

Остаётся одно: принять. Не как последнюю станцию, после которой отпускает. А как то, что теперь всегда будет с тобой.

Помнить. Не жить в этой боли — помнить о ней. Помнить, что такое может случиться с каждым.

И беречь другое. Всё тёплое, что было. Каждое слово. Каждый вечер. Каждую мелочь, которую ты прожил рядом с тем, кто был тебе дорог.

Пусть эти воспоминания греют.

Когда станет тяжело, вспомни их. Вспомни его. И они дадут тебе сил.

Боль останется. Но и тепло останется тоже.

* * *

На следующий день я проснулся разбитым.

Пустота никуда не делась. Будто я есть — и меня нет.

Дедушка.

Тёплые воспоминания грели. Но его смерть убила и что-то во мне.

Странно, но больно было не так, как после неё. Тогда тоже была пустота. Был гнев, была растерянность. Похожие чувства. И всё-таки совсем другие.

Тогда рухнул мой мир. Мой карточный домик, как говорил дедушка. А сейчас мир стоял на месте. Целый. Просто в нём больше не было дедушки.

Я пошёл на кухню. Мама стояла у плиты.

— Есть будешь?

— Буду.

И, странное дело, есть мне хотелось. После неё я две недели не мог проглотить ни куска. А сейчас тело жило своей жизнью, и ему не было дела до того, что творилось внутри.

Мама разогрела рагу. То самое, которое я готовил накануне дня рождения. Его так никто и не попробовал.

Я съел ложку. Потом ещё одну.

И у меня полились слёзы.

Не навзрыд. Я просто ел, а слёзы текли сами, и я не мог их остановить. Дедушка должен был попробовать это рагу. Помолчать. И сказать: «Ты большой молодец».

Мама увидела. Подошла сзади и обняла меня за плечи.

— Это нормально, — тихо сказала она. — Поплачь.

Это нормально. Так говорил дедушка.

Я доел, пошёл в свою комнату и лёг.

И тут заговорил Джерар.

Спокойно. Рассудительно. Как он умел.

Люди рождаются и умирают. Так было всегда. Дедушке шестьдесят три. Не старик, но и не мальчик. В этом возрасте у людей много чего болит. Скорее всего, он просто никогда этого не показывал. А может, показывал, но Ноа не хотел замечать.

Я понимал, что он прав.

Больше того: я чувствовал, что он меня утешает. Сочувствует. По-своему, сухо, но искренне.

Только боли моей он не чувствовал. Для него это был чужой человек. Хороший, жаль его. Но чужой.

Когда в тебе двое, мысли у вас общие, а чувства — нет. Я горевал, а он рядом спокойно считал.

Мы становились всё ближе. С каждым часом. Но всё ещё оставались двумя разными людьми.

Вечером пришёл папа.

Мама сама его позвала. Она понимала: сейчас мне нужен отец.

Папа вошёл, подошёл к кровати и тихо спросил:

— Ну как ты?

Я видел, что ему тоже плохо. Он потерял отца. Но он держался.

— Как будто пустой, — ответил я.

Он сел рядом и обнял меня.

Мы сидели так пару минут. Я долго не мог его отпустить.

Потом он заметил свёрток. Тот лежал на краю кровати: ночью я перенёс его со стола и уснул рядом с ним.

Я посмотрел на свёрток и взял его в руки.

— Что это? — спросил папа.

— Подарок. От дедушки.

Я начал разворачивать. Медленно. Бумага шуршала так громко, будто в комнате больше не осталось ни одного звука.

Внутри лежали письмо и маленькая чайная ложечка. Золотая.

На ручке была гравировка. Мелкие аккуратные буквы:

«Моему внуку Ноа от Бенджамина».

Письмо я отложил. Не сейчас. Сейчас я бы его не выдержал.

Папа взял ложечку и долго её рассматривал. Повертел в пальцах, поднёс ближе к свету. И нахмурился.

— Странно, — сказал он.

— Что странно?

— У меня есть точно такая же. Он подарил мне её давно. Только там написано: «Моему сыну Андре от Бенджамина».

Он помолчал.

— А когда всё случилось… Мы с полицией были у него в квартире. Я забрал кое-какие вещи. Не дорогие. Просто те, что мне дороги. И там была ещё одна ложечка. Такая же. Старая, потёртая.

Он снова посмотрел на мою.

— Это семейная традиция. Её начал его отец. Твой прадед. Отец о нём почти ничего не рассказывал. Так, пару историй. Но эту ложечку берёг всю жизнь.

— А что на ней написано?

— «Моему сыну Бенджамину от Джерара».

Джерар.

Папа поднялся.

— Подожди. Она у меня в пальто.

Он вышел в прихожую. Я слышал, как шуршит ткань, как что-то тихо звякнуло в кармане.

Папа вернулся. Мою ложечку он вложил мне в одну руку, а старую — в другую.

Такая же ложечка. Только старше. Золото потускнело, края стёрлись. Буквы почти сгладились от времени. Но прочитать их было можно.

«Моему сыну Бенджамину от Джерара».

Две ложечки. Новая и старая.

И тогда до меня дошло.

Вернее, не до меня. До Джерара.

Бенджамин.

Мой сын.

Тот самый мальчик, который засыпал у меня на руках, не дослушав сказку. Который бежал ко мне через весь двор. Которому я когда-то подарил эту ложечку.

Чужой человек — так я думал о нём сегодня днём.

Папа что-то говорил. Я слышал его как сквозь воду.

— Я ведь тоже хотел подарить тебе такую. Всё собирался. То развод, то одно, то другое… Вылетело из головы. А отец помнил.

Мне было уже не до его слов.

Я сжимал обе ложечки так, что края врезались в ладони.

Я провёл с ним слишком мало времени. Так я думал там, над лабиринтом. Это было единственное, о чём я жалел.

А потом были две недели в лесу. Топор, костёр, го по вечерам. Две недели рядом с сыном.

Только провёл их не я. Их провёл Ноа. Мальчик, который ещё ничего не помнил.

А мне эти дни достались только сейчас. Воспоминанием. Когда сына уже не было.

Пустота уходила. Медленно, как вода в песок. А на её место поднималась ненависть.

Самуэль.

Он знал. С самого начала. Он вернул меня не куда-нибудь, а сюда. В семью моего сына. Посадил меня напротив него за доску и смотрел.

И в тот самый день, когда ко мне вернулась память, мой сын умер.

Совпадение?

Джерар в совпадения не верил.

Вот что значила та улыбка. Тогда, когда я протянул руку и сказал «По рукам». Медленная, довольная. Так улыбается тот, кто получил ровно то, чего хотел.

Теперь я понимал.

Ненависть росла. С каждой секундой. Стало трудно дышать.

— Ноа? — Папа смотрел на меня. — Что с тобой?

И тут Джерар взял всё на себя.

Ему тоже было больно. Он потерял единственного человека, которого любил. Потерял во второй раз.

Но он был старше. Взрослый мужчина со стержнем, который умел держать лицо, когда внутри всё рушится.

Я разжал пальцы. Выдохнул.

— Всё нормально, пап. — Голос прозвучал ровно. Слишком ровно для меня. — Мне просто нужно побыть одному. Спасибо, что пришёл.

Папа ещё раз обнял меня.

— Ты всегда можешь ко мне прийти. С чем угодно. Слышишь? Я тебя люблю.

Он поднялся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Мой внук, — подумал Джерар.

Я слышал, как в прихожей папа сказал маме, что я хочу побыть один. Мама предложила ему чаю. Он отказался.

Ему тоже нужно было побыть одному.

А во мне кипела ненависть.

Всё сходилось. Самуэль сыграл со мной. С самого начала. Это была его партия, а я был в ней камнем, который даже не видел доски.

Он отомстил. За мои слова. За «я изменю тебя». За мою надменность, за улыбку, за локти на столе.

И тут снова заговорил Джерар. Спокойно, как ни в чём не бывало.

— Надо подумать о плане.

Я не ответил.

— У нас с тобой есть сильные стороны и слабые. Есть опыт. Твой и мой. Ты прошёл лес. Я прошёл лабиринт. Нам нужно придумать, как играть против Самуэля. Нам нужно выиграть спор.

Спор.

Я помнил каждое слово того разговора. И всё равно не понимал, о чём он.

— Какой спор? Какой план? У меня умер дедушка. Я сейчас не там. Я вообще нигде.

Джерар ответил не сразу. Тихо, почти мягко:

— Это ещё не конец. Если мы проиграем, мы останемся с Самуэлем навсегда. На всю вечность.

— Ты этого хочешь?

— Нет, — ответил я. — Не хочу. Но сначала я похороню дедушку.

Джерар согласился.

Следующий день был последним перед похоронами.

Мне было тяжело. Тоскливо. Тёплые воспоминания никуда не делись: костёр, го, «чуть-чуть подсолить». Но рядом с ними всё время стоял Самуэль. Мысль о нём мешала думать о чём-то другом, как камешек в ботинке.

Я обещал Джерару: о Самуэле — только после похорон. И честно держал слово.

Только держать его становилось всё труднее. Потому что мы с Джераром переставали быть двумя.

Это сложно объяснить. Его мысли и мои начали смешиваться. А следом — и чувства. Холодное и горячее. Твёрдое и мягкое. Две совершенно разные вещи, которые никак не могли стать одной. И всё-таки становились.

Как если налить в одну чашку кипяток и бросить туда лёд. Сначала они бьются друг о друга, шипят, трещат. А потом остаётся просто вода. И уже не скажешь, где был лёд, а где кипяток.

В тот день я вёл себя как взрослый.

Помогал маме. Обзванивал родственников, которых она не успела предупредить. Съездил с ней за цветами. Погладил себе чёрную рубашку. Сам, без напоминаний.

Мама смотрела на меня так же, как тогда, когда мы вернулись из леса. Будто перед ней снова стоял другой человек.

Она была права. Только не знала, насколько.

Похороны были тяжёлыми.

Для меня. И для Джерара.

Я хоронил дедушку. Он — своего сына.

Это не передать словами. Говорят, нет ничего страшнее, чем пережить собственного ребёнка. Джерар пережил. Хотя умер на полвека раньше него.

Гроб опустили в землю. Потом начали засыпать. Комья глухо стучали о крышку, потом всё тише и тише, пока стук не пропал совсем.

Я почти всё время просто смотрел. Со стороны, как на чужие похороны.

Когда яма сровнялась с землёй, я поднял глаза.

Вдалеке, у деревьев, стоял Самуэль.

Сначала я увидел глаза. Две золотые точки среди серых стволов. Потом — всё остальное. Чёрное пальто. Прямая спина. Руки в карманах.

Он не подходил. Просто стоял и смотрел на меня.

Церемония закончилась. Люди потянулись к машинам. Кто-то обнимал папу, кто-то маму. Я отошёл в сторону. Никто не обратил внимания: мало ли куда уходит человек с похорон.

Я подошёл к Самуэлю. Близко. Глаза в глаза.

— Ты убил моего сына? — спросил я. — Моего дедушку?

Два вопроса. Об одном человеке.

Самуэль не отвёл взгляда.

— Ты думаешь, ты просто родился на этой земле? — спокойно сказал он. — Нет. Ты на неё вернулся. А если одна жизнь возвращается, другая должна уйти.

Он сказал это так, как объясняют правила игры. Простые, как в го: поставил камень, окружил, забрал.

Вот что я отдал тогда, над лабиринтом. Вот чему он улыбался.

Внутри поднялся гнев. Тот самый, которым я рубил сосну. Горячий, слепой. Мне хотелось ударить его. Прямо здесь, у свежей могилы. Бить, пока не кончатся силы.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Как тогда, в лабиринте, когда всё во мне кричало «беги», а я стоял.

И я стоял.

— Завтра мы встретимся, — сказал я.

Не спросил. Сказал.

Самуэль посмотрел на меня. Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Тогда до завтра.

Он уже повернулся уходить, но остановился. — И ещё. Никому не рассказывай. Ни обо мне, ни о нашем споре.

Домой я вернулся с одним желанием — всё ломать.

Я ненавидел его. Каждой клеткой.

Мне казалось, что я проиграл, ещё не сделав первого хода.

Я сел на кровать. Что теперь делать?

Ответа не было.

Я повернул голову вправо.

На столе лежало письмо. Дедушкино. То самое, которое я отложил.

Я медленно взял его и развернул.

Дорогой Ноа!

Надеюсь, в этот день ты будешь радоваться. Ты растёшь хорошим, крепким, умным парнем.

Все твои невзгоды — это нормально. Ты должен пройти их как мужчина. Пройдёт время, и ты поймёшь: это всё мелочи.

Я улыбнулся. Самую малость. Его любимая фраза.

Эти две недели мы провели вдвоём. Надеюсь, они показали тебе, какой бывает жизнь. Что идти нужно всегда дальше. Учиться на своих ошибках. Думать холодной головой. Пока ты сидишь в своих мыслях, ты ничего вокруг не видишь.

Я знаю это не понаслышке. Мой путь тоже был нелёгким. Мой отец рано ушёл из моей жизни, и я долго не понимал почему. Злился. Искал виноватых. Годами носил эту боль с собой.

Жить болью — плохая затея. Она занимает место, где могло бы поселиться что-то хорошее.

Когда я это понял, я её отпустил. И от отца осталось только хорошее. А научил он меня многому. Это он научил меня играть в го. Поэтому и я научил тебя. Он был замечательным человеком. Я очень его любил. Всю жизнь.

И тебя я тоже очень люблю.

Ты вырастешь настоящим мужчиной. Только самое главное — не забывай, кто ты.

Твой дедушка.

P.S. Я тебя очень люблю. И очень тобой горжусь.

Слёзы потекли сами.

Я плакал. И Джерар плакал вместе со мной.

Нет. Не вместе. Плакал один человек.

Ноа плакал по дедушке. Джерар — по сыну, который всю жизнь его любил. Который не винил. Который научил внука тому, чему когда-то научился у отца.

Одна и та же боль. Одни и те же слёзы.

«Не забывай, кто ты».

А кто я?

Я долго лежал в темноте с письмом в руках. Гнев уходил. Медленно, как остывают угли в костре. Не потому что я его прогнал. Просто ему больше не за что было держаться.

Потом пришли мысли о споре. Планы, ходы, варианты. Нужно выиграть. Я крутил их в голове долго, пока сам не заметил, как уснул.

Утром я проснулся один.

Не Ноа. Не Джерар.

Я.

Для родителей я оставался Ноа. Для Самуэля — Джераром. А сам я чувствовал себя кем-то третьим. Новым.

Девушка меня больше не тревожила. Совсем. Будто это было в другой жизни. Хотя, если подумать, так оно и было.

Поступление, институт, экзамены — всё это вдруг отодвинулось далеко-далеко. Важным осталось другое. Для мамы и папы мне нужно было оставаться собой. И выиграть спор.

Только плана у меня не было.

Умылся. Почистил зубы. Выпил стакан воды.

Эта привычка во мне осталась. И мне она нравилась. Теперь я знал о ней больше, чем раньше: каждое утро стакан воды выпивал ещё Джерар. От него эту привычку взял сын. А от сына — я.

Потом позавтракал.

— Что ты теперь будешь делать? — спросила мама.

— Пока не знаю, — ответил я. — Сначала прийти в себя.

Говорил я спокойно. Пустоты во мне больше не было, и мама это видела. Она ничего не сказала. Только кивнула.

На улице я немного прошёлся. И ноги сами привели меня туда.

К лавочке.

Той самой, где когда-то умер Джерар.

Лавочка была другая. Новая, крашеная. Полвека — долгий срок даже для лавочки. Но стояла она на том же месте. Тогда шёл снег. Сейчас была весна.

Я сел.

Гнев никуда не делся. Но теперь я знал, что с ним делать. Гнев — это сила, если уметь ею пользоваться. Этому меня научил Бенджамин. Тогда, в лесу, с топором в руках.

Мой сын научил меня.

Так что же делать?

В голове будто разложили доску го. Игра шла сам с собой. Ходов было бесчисленное множество: один, другой, десятый.

И все они вели к поражению.

Не знаю, сколько я так просидел. Минут сорок, может, больше. Я ушёл в игру с головой.

И вдруг услышал голос:

— Позволишь присесть?

Знакомый голос.

Поднял голову. Передо мной стоял Самуэль.

— Конечно. Садись.

Сказал я это тихо. Самуэля видел только я. Со стороны — парень, который разговаривает сам с собой на лавочке. Так недолго и за сумасшедшего сойти.

Он спокойно сел рядом. Как старый знакомый, который просто проходил мимо.

— Ну что ж, — сказал он. — Что будем делать?

Я посмотрел на него. Со злостью. И с вопросом.

— Ты же обещал мне кое-что показать, — продолжил он. — Неужели вот это и есть твои семнадцать лет счастья? Или ты уже забыл, что собирался выиграть? И изменить меня?

— Ты думаешь, счастье — это когда ничего плохого не случается? — тихо сказал я.

— Я ничего не думаю, — ответил Самуэль. — Я жду.

— Это будет не просто объяснение, — сказал я. — Слова ничего не стоят. Ты будешь жить рядом со мной. И я буду показывать. Так, чтобы ты не просто видел. Чтобы ты чувствовал.

Он ничего не ответил. Ждал.

— Можешь ли ты стать таким, как я?

Самуэль удивлённо поднял бровь.

— Что значит «как ты»?

— Человеком. Живым. Чтобы тебя видели и слышали. Чтобы ты прожил со мной часть жизни. Не сверху. Изнутри.

Самуэль медленно повернулся ко мне.

— Ты хоть помнишь, с кем разговариваешь? Я дьявол. Я не человек.

— А как тогда ты меня поймёшь? — спросил я. — По моим словам? Ты миллионы лет смотришь на людей сверху. Видишь, как они бегут. А почему бегут, тебе неинтересно. Ты сам мне это говорил.

Самуэль задумался.

Логика была железная. Возразить было нечего. А заглянуть ко мне в голову и узнать, что я задумал, он не мог.

— Мне нужно немного времени, — наконец сказал он. — Чтобы превратить твои слова в дело.

Он поднялся.

— До завтра, Джерар.

И ушёл.

А я остался сидеть.

В голове снова лежала доска. Я сделал ход. И впервые за всё утро он не вёл к поражению.

Я улыбнулся.

Глава четвёртая. Первые этапы плана

Когда Самуэль ушёл, я ещё немного посидел. Потом встал и пошёл домой.

Мама была на кухне.

— Мам, я в этом году не буду поступать.

Она поставила чашку на стол.

— Как не будешь?

— Слишком много всего случилось. Мне нужно это обдумать. Прийти в себя.

Мама пыталась меня переубедить. Говорила про год, который потом не вернёшь. Про одноклассников, которые уйдут вперёд. Про то, что дедушка хотел бы, чтобы я учился. Я слушал и кивал. Но решение было принято.

В конце концов она сдалась.

— Хорошо. Отдохни. — И тут же спросила: — А чем ты будешь заниматься?

— У меня есть план. И кое-какие дела.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Но спорить больше не стала.

— Хорошо.

Я ушёл к себе и закрыл дверь.

Достал из ящика старую тетрадь. Открыл чистую страницу.

И начал.

Писал. Зачёркивал. Рисовал стрелки. Вырывал листы и начинал заново. Посчитал свои сбережения — вышло немного. Открыл на телефоне карту города и долго её разглядывал.

Самым сложным было не составить план. Самым сложным было заставить Самуэля по нему идти. Шаг за шагом. Так, чтобы всё прошло гладко и он ни разу не заподозрил, куда его ведут.

Дедушка много раз повторял: го — игра непредсказуемая. Ставишь камень сюда, а соперник одним ходом переворачивает всю партию.

Но здесь ошибки быть не могло.

Если всё пройдёт так, как я задумал, я выиграю.

Я видел цель. Видел всю доску целиком. А куда поставить следующий камень — разберусь по ходу партии.

Было далеко за полночь, когда я закрыл тетрадь.

Ночь выдалась тяжёлой. Я почти не спал. Раздумывал, просчитывал шаги, снова и снова прокручивал партию.

В голове работал уже не Ноа и не Джерар. Работал я. Но опыт у меня был за двоих.

Джерар был безумно умён. Он многого добился, видел людей насквозь и знал, за какие ниточки их дёргать. Ноа был горячее. Живее. Он умел чувствовать. И взрослая жизнь ещё не успела его испортить.

Холодная голова и живое сердце. Такую комбинацию почти никто не смог бы обыграть.

Утро началось как обычно. Вода, зубы, завтрак. И я вышел на улицу.

Я шёл, не особенно глядя по сторонам. Вскоре со мной поравнялся какой-то парень.

— Ну что, Джерар, пора?

Я обернулся. Высокий, худой. Светлые волосы, обычная куртка, джинсы. Парень как парень. Таких в городе тысячи. Кто это?

А потом я увидел его глаза.

Золотые.

— Самуэль?

— Да.

— Но почему ты так выглядишь? Я уже привык к другому.

— Внешность — не проблема, — сказал он. — Или ты хотел увидеть меня красным, с рогами и хвостом? Как вы любите рисовать меня на картинках?

Я посмотрел на него ещё раз.

— Нет. Так лучше.

Он был примерно моего возраста. Может, на год старше. От того человека в длинном чёрном пальто не осталось почти ничего. Только прямая спина. И глаза.

Для всех остальных — обычные, голубые. Для меня — золотые. Как старая монета на дне колодца.

И тут в голове всплыли его слова. Те, у свежей могилы.

Если одна жизнь возвращается, другая должна уйти.

Обмен.

Чтобы на земле появился ещё один человек, кто-то должен был с неё исчезнуть. Я не знал, кто это был. И, наверное, никогда не узнаю.

Но я знал, что его больше нет.

— Как мне тебя теперь называть? — спросил я.

Самуэль задумался.

— Если будешь звать меня Самуэлем, на нас начнут оборачиваться. Давай короче. Пока зови меня Сэм.

Сэм так Сэм. Я согласился.

— Сэм, скажи. Ты теперь человек? Ты чувствуешь всё так же, как человек?

— Да. Как ты и просил. Я стал человеком примерно твоего возраста. Для меня это обложка. Но тело полностью человеческое. Я чувствую всё то же, что и ты. Только разум остался прежним.

Я чуть улыбнулся.

Повернулся к нему всем корпусом.

И почти со всей силы ударил его по лицу.

Он упал. Удар вышел тяжёлым: я вложил в него немало. Где-то на другой стороне улицы ахнула женщина.

— Это тебе за дедушку, — сказал я. — И за сына.

Самуэль сидел на асфальте. Провёл пальцами по губе и посмотрел на кровь. Внимательно, почти с любопытством. Свою кровь он видел впервые.

Потом поднял глаза на меня. Долго смотрел.

— Это всё? — спросил он. — Теперь мы квиты?

Ненависть ушла из меня раньше. В ту ночь, вместе с письмом. Гнев, боль — всё осталось там. Этот удар был не местью. Им я просто закрыл то, что нужно было закрыть. Поставил точку.

— Да, — сказал я. — Это всё.

И протянул ему руку. Ладонью вверх. Так подают руку упавшему.

Самуэль посмотрел на мою ладонь. Секунду. Другую.

И взял её.

Я помог ему подняться.

— Давно меня так не били, — сказал он, трогая скулу. — Очень давно.

Самуэль отряхнул джинсы. Пора было переходить к делу.

— Сэм, скажи, — начал я. — Вот ты теперь человек. Тебе лет восемнадцать. А что у тебя есть? Что ты вообще знаешь о нашем мире?

Он посмотрел на меня.

— Что ты имеешь в виду, Джерар?

— Самое простое. Тебе есть где жить? Есть деньги на жизнь?

Самуэль сунул руку в карман и вытащил несколько мятых купюр. Пара тысяч. Мелочь.

— Вот. Какие-то бумажки.

Я посмотрел на них. На такие деньги не снимешь даже комнату. Да что комнату — на неделю еды едва хватит.

Князь тьмы. Повелитель ада. Миллионы лет власти над каждым, кто туда попадал. И пара мятых купюр в кармане джинсов.

— Этого мало? — спросил он.

— На это ты даже жильё не снимешь. И прожить не сможешь. Но это не беда. Какое-то время поживёшь у меня.

Он кивнул так, словно иначе и быть не могло.

И тут у него в животе громко заурчало.

Самуэль замер. Посмотрел себе на живот. Потом на меня.

— Что это?

— Голод, — сказал я. — Пошли перекусим.

— Перекусим? — Он поднял бровь. — Я дьявол. Я не ем.

— Там ты был дьяволом. А здесь у тебя человеческое тело. Не будешь есть — не будет сил. А без сил ты ничего не сможешь. Даже измениться.

Последнее слово ему явно не понравилось. Он поморщился.

— Хорошо. Что ты предлагаешь?

— Ещё утро. Пойдём, я знаю одно место.

Я привёл его в маленькое кафе на углу. Там пекли блинчики — лучшие в городе. С разными начинками: сладкими и солёными, с мясом, с творогом, с ягодами.

Думаю, ничего подобного он в жизни не пробовал.

Если у него вообще была жизнь.

Мы зашли в кафе. Я взял себе блинчик с ветчиной и сыром. Самуэлю — с бананом и шоколадом.

Пока ждали заказ, он всё время пытался что-нибудь из меня вытянуть. Задавал вопросы. Невинные, вскользь, между делом. Откуда я знаю это кафе. Что собираюсь делать дальше. Чего я хочу.

Мысли мои он читать больше не мог. Но управлять людьми не разучился. Такой опыт не забывается.

Я отвечал. Охотно, подробно. И не сказал ему ровным счётом ничего.

Рассказывал о людях. О том, что жить без денег нельзя. Что деньги зарабатывают. Что люди ходят на работу, устают, радуются, злятся, любят.

Ему было неинтересно. Нет, не так. Он просто этого не понимал. Слушал, как слушают инструкцию к прибору, которым никогда не пользовался.

Принесли блинчики.

Самуэль взял вилку и нож. Слава богу, с приборами он обращаться умел.

Отрезал кусочек. Положил в рот.

И замер.

Он не жевал. Просто сидел с куском блинчика во рту и смотрел на меня. Такого взгляда я у него ещё не видел. Ни над лабиринтом, ни у могилы. Растерянный. Почти испуганный.

Я почувствовал, как у меня сама собой растягивается улыбка.

— Ну как, Сэм?

— Что это? — выговорил он с набитым ртом.

— Это еда.

Я попал в точку. За миллионы лет он не съел ни крошки. Ему это было просто не нужно. А теперь он не понимал, что происходит у него во рту. Тёплое тесто. Сладкий банан. Горький, тающий шоколад. Всё сразу.

Он начал жевать. Медленно. Потом быстрее. Проглотил. Тут же отрезал следующий кусок. И ещё. Он ел так, словно боялся, что тарелку сейчас отберут.

Я подвинул ему свой блинчик. Солёный, с ветчиной и тягучим сыром. Совсем другой вкус.

Он съел и его. Быстро. Не поднимая глаз.

Потом откинулся на спинку стула. Вид у него был ошарашенный.

— Джерар, скажи… — Говорил он тихо, почти шёпотом. — И вы что, постоянно такое едите?

— Постоянно.

— Это же… невероятно. И от этого вы получаете силы?

— Да. Едим каждый день. Еда бывает разная, вкус бывает разный. Но едим мы всегда. Не только ради вкуса. Ради сил тоже.

— Теперь я понимаю, что такое чревоугодие, — медленно сказал Самуэль.

Он молча смотрел на пустые тарелки.

Тело было сыто. Я это видел: плечи расслабились, движения стали медленнее. Но глаза всё ещё блестели.

Он хотел ещё.

— Джерар, — тихо спросил он. — А мы можем заказать ещё этих блинчиков?

Я улыбнулся.

— Конечно. Твоих денег пока хватает.

Мы заказали ещё два блинчика. С разными начинками. И пошли дальше.

Самуэль нёс их в руках. Бережно, как драгоценность. По лицу было видно: он уже предвкушал, как скоро съест их.

— Куда мы идём? — спросил он.

— Ко мне. Познакомлю тебя с мамой. Скажем ей, что какое-то время ты поживёшь у нас.

— Хорошо.

Мама открыла дверь.

— Мам, привет. Знакомься, это Сэм. Мой друг. У него сейчас трудности: с деньгами, с жильём. Можно он какое-то время поживёт у нас?

Самуэль смотрел на маму. Глазами дьявола, которые видели миллионы людей. И при этом стоял на пороге, как обычный подросток, с двумя блинчиками в руках.

Мама окинула его взглядом. Потом посмотрела на меня. Долго.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Пусть поживёт. Я не вижу здесь никаких проблем.

Самуэль разулся, снял куртку и прошёл за нами на кухню.

— Есть будете? — спросила мама.

— Да, — ответил Самуэль. Не раздумывая ни секунды.

Мама посмотрела на него и улыбнулась.

— А вы что, уже блинчиков поели?

— Поели, — сказал я. — И тебе один взяли.

Самуэль посмотрел на меня. Так смотрят на человека, который только что отдал чужое. Отдавать блинчик он не хотел. Он смотрел на них жадно. Это были его блинчики.

— Сэм, — сказал я. — Надо поделиться с хозяйкой дома. У людей так принято. Это знак уважения.

Он нехотя протянул маме блинчик.

Мама взяла. Самуэлю это явно не понравилось.

— Давайте блинчики пока оставим, — сказала мама. — Я мясо по-французски сделала. Сначала поедим, а блинчики — потом, к чаю.

Перед Самуэлем поставили тарелку. Мясо по-французски, только из духовки. Под золотистой корочкой сыра. Совсем не то, что он ел утром.

Он взял вилку. Отрезал большой кусок. Положил в рот.

И тут же выплюнул всё обратно в тарелку.

Мама быстро подала ему салфетки.

— Аккуратнее! Надо подуть. Только из духовки.

Самуэль посмотрел на меня. Глаза у него были мокрые от обиды.

— Почему ты меня не предупредил?

Я наклонился к нему и прошептал:

— Ты же теперь человек. Сам должен знать.

Он разозлился. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

Потом отрезал ещё кусок. Подул. Долго, старательно. И съел.

Новый вкус. Новое впечатление. Хотя утром он уже наелся блинчиков, тарелку он опустошил до последней крошки. И всё ещё хотел есть.

— Это было великолепно, — сказал он маме. — Очень вкусно. Спасибо.

Живот у него заметно округлился. Но ему всё было мало.

Мама поставила чайник. Достала блинчики.

Самуэль ел и улыбался.

— Сэм, ты чего улыбаешься? — спросил я.

— Я очень давно ни с кем не сидел за одним столом. За трапезой.

Мама замерла с чашкой в руке.

— Сэм просто жил один, — быстро сказал я. — Сам себе готовил. Сам и ел.

Мы ещё немного посидели. Потом я встал из-за стола.

— Сэм, пошли. У нас с тобой есть ещё кое-какие дела.

— Пошли.

Я быстро помог маме перемыть посуду. Самуэль стоял в дверях кухни и наблюдал. Посуду он не мыл никогда в жизни. Впрочем, как и всё остальное.

И мы вышли из квартиры.

На улице я спросил:

— Ну что, вкусно было? Наелся?

— Очень, — сказал Самуэль. — Но я хочу ещё.

— Вот видишь. Люди едят по разным причинам. Ради вкуса. Потому что голодны. Чтобы набраться сил. Или чтобы заесть своё горе.

— Горе? — переспросил он.

— Да.

— Когда внутри пусто, человек пытается заполнить пустоту хоть чем-нибудь. Едой. Деньгами. Другими людьми. Только пустоту едой не заполнишь. Наешься, а она останется. И тогда хочется ещё.

Я посмотрел на него.

— Ты сыт. А всё равно хочешь ещё. Так начинается любой лабиринт.

Самуэль пожал плечами.

— Откуда у вас горе? У вас прекрасная жизнь. Живёте. Едите такую вкусную еду.

— А деньги?

— При чём здесь деньги?

— Чтобы тебе что-то приготовили, за это нужно заплатить.

— Заплатить?

— Ну да. Ты же заплатил в кафе за блинчики.

Он сунул руку в карман и вытащил свои купюры. Их стало заметно меньше.

— И что, вы работаете ради этих бумажек? Чтобы поесть?

Я рассмеялся.

— Не всё так просто, Сэм. Бумажки — только средство. А что на них купить, каждый выбирает сам.

— Тогда где взять эти деньги? — спросил Самуэль.

— Их нужно заработать.

— Каким образом? Можно ведь просто подойти и взять.

— Нельзя. На земле есть правила. Если каждый начнёт брать всё, что захочет, начнётся хаос. Почти как у тебя в лабиринте. Только немного по-другому.

Когда я был Джераром, я зарабатывал по-разному. Строил бизнес. Просто работал на других. Но интереснее всего было на финансовом рынке. Там деньги делают из воздуха, из чужого страха и чужой жадности.

Ещё когда я писал свой план, я понял: вот где я смогу показать ему очень многое.

— Так что мы будем делать? — спросил Самуэль.

— Сначала нужно немного заработать. На первый капитал.

Мы подошли к очередному кафе.

— Мы что, снова будем есть? — В его голосе мелькнула надежда.

— Нет. Мы будем работать.

Я зашёл внутрь и нашёл администратора. Попросился на подработку. Самую простую: выносить мусор, мыть посуду, следить за чистотой в зале. Такую работу дают даже подросткам, с шестнадцати лет. Администратор оглядел нас, пожал плечами и кивнул. Рук у них не хватало.

И мы приступили.

Я показывал, Самуэль делал. Выносил мешки с мусором. Протирал столы. Стоял у раковины, по локоть в пене, и мыл тарелки. Ещё утром он смотрел из дверей нашей кухни, как моют посуду. Теперь мыл сам.

Князь тьмы мыл посуду.

Я видел, как он устаёт. Как наливаются тяжестью руки, как он всё чаще выпрямляется и трёт поясницу. Тело было человеческим, и уставало оно по-человечески.

Самуэлю это не нравилось.

Когда выдался перерыв, я вышел на улицу. Самуэль остался внутри: в зал как раз зашла шумная компания, и посуды прибавилось.

Я позвонил папе.

— Пап, мне нужна помощь. Можешь оформить на себя карту и брокерский счёт? Для меня.

Он удивился. Я объяснил: хочу попробовать себя на финансовом рынке. Начну с малого. Деньги заработаю сам.

— Давай я тебе дам на старт, — сразу предложил он.

Я знал, почему он так говорит. Он хотел помочь. Хотел хоть чем-то облегчить мне эти дни. Он и сам ещё не отошёл после смерти отца.

Внук предлагал деньги деду. Знал бы он.

— Не надо, пап. Спасибо. Мне важно самому.

Он вздохнул.

— Хорошо. Сделаю.

В конце смены нам выплатили деньги. Немного. Мне и Самуэлю, каждому свою долю.

— Нам этого хватит, — сказал Самуэль, пересчитывая купюры.

Я посмотрел на него и улыбнулся.

— Тебе этого хватит на несколько блинчиков.

Он помрачнел. Это было видно сразу. Целый день он таскал мусор, тёр столы, стоял у раковины. Делал самую неблагодарную работу, какая только бывает. А купить на это по-настоящему ничего нельзя.

— Тогда какой смысл в этой работе?

— Это жизнь, — сказал я. — Пошли домой. Отдыхать.

Я поблагодарил администратора и пообещал, что завтра мы вернёмся.

Дома мама показала Самуэлю, где он будет спать. Мы попили чаю и разошлись по комнатам.

Спят ли дьяволы, я не знал. Но тело подростка после целого дня у раковины должно было спать как убитое.

Так прошла неделя.

Каждое утро я будил его ни свет ни заря. Как когда-то будил меня дедушка. И протягивал стакан воды. Самуэль ворчал, но пил.

Днём мы работали. Посуда, мусор, столы. Вечером он хотел спустить всё заработанное на блинчики. Я не давал. Деньги мы откладывали. Купюра к купюре.

Самуэль ненавидел посуду. И с каждым днём всё лучше понимал, сколько стоит один блинчик.

Через неделю Самуэль подошёл ко мне после смены.

— Джерар, я больше не хочу здесь работать. Это бесполезная работа. Я работаю ради еды. И даже на еду потратить ничего не могу.

Я улыбнулся.

— Нам этого достаточно.

— Что ты имеешь в виду?

— Первый капитал у нас есть. Теперь я покажу тебе, как заработать быстрее.

Он посмотрел на меня.

— Наконец-то.

Домой мы пришли с последними деньгами из кафе. Я открыл компьютер. Брокерский счёт уже ждал: папа всё оформил, а я заранее всё настроил. Счетов было два. Мой и его. Чтобы наши деньги не смешивались.

С финансовыми рынками я работал всю прошлую жизнь. Но с тех пор, как Джерар уснул на лавочке, прошёл пятьдесят один год. Почти все эти дни, пока Самуэль мыл посуду, я по вечерам читал новости. Разбирался, что изменилось.

Изменилось многое. Всё ушло в телефоны. Сделки заключались за доли секунды. Появились целые рынки, о которых Джерар даже не слышал.

А люди остались прежними. Тот же страх. Та же жадность. Биржа изменилась. Люди — нет.

Я объяснил Самуэлю азы. Только азы, ничего больше. Пополнил его счёт.

— Теперь можешь приступать.

Первые сделки мы сделали вместе. Я подсказывал, он нажимал. И, конечно же, они оказались удачными.

Когда он закрыл последнюю сделку, мы вывели деньги.

Представь себе: из тысячи он сделал десять.

Самуэль смотрел на экран и не верил своим глазам.

— Вот и всё, — сказал он. — Больше не надо работать. Вот они, деньги.

— Да, — сказал я. — Завтра пойдём их тратить.

Он был счастлив. По-настоящему, по-мальчишески счастлив.

Неделя у раковины. И один вечер у экрана.

На следующее утро я снова разбудил Самуэля.

Ему это не нравилось. Каждое утро кто-то без спроса заходит к нему в комнату и стаскивает с него одеяло. Он ворчал, отворачивался к стене, натягивал одеяло на голову.

И я начинал догадываться: как бы там ни было с дьяволами, этот спал. Как самый обычный человек. Крепко и с удовольствием.

Вода, завтрак. И мы пошли тратить деньги.

Куда его повести? Я перебирал варианты. Аттракционы? Для каруселей мы уже великоваты. Кино? Слишком просто.

И тут мы проходили мимо тира.

У меня появилась идея.

— Пошли сюда.

Самуэль посмотрел на вывеску.

— Тир? Мы что, будем друг в друга стрелять?

— В мишени, Сэм. В мишени.

Мы зашли и заплатили. Инструктор выдал нам по пистолету, показал, как держать, куда целиться, откуда стрелять и на каком расстоянии стоят мишени.

Я схватывал быстро. Почти каждый мой выстрел ложился в десятку. Плюс-минус.

У Самуэля выходило хуже. Намного хуже.

Инструктор то и дело подходил ко мне.

— Отличная меткость! Ты точно первый раз?

К Самуэлю он тоже подходил. Только не хвалить. Поправлял локоть. Показывал, как дышать. Объяснял ещё раз. И ещё.

Я видел, как Самуэль злится. С каждым выстрелом всё сильнее. Сжимал рукоять так, что белели костяшки. Стрелял быстрее, чем нужно, и мазал ещё больше.

Он смотрел на мою мишень. Потом на свою. Потом снова на мою.

Я узнавал этот взгляд. Не злость на себя. Не досада. Другое.

Зависть.

Как это так: у него получается, а у меня нет? У него, у мальчишки, а у меня — нет?

Повелитель ада, который миллионы лет смотрел на людей сверху вниз, стоял в тире и завидовал семнадцатилетнему парню. Из-за кружков на бумаге.

Чистый юношеский максимализм. Либо всё, либо ничего.

И это было мне только на руку.

Из тира Самуэль вышел мрачнее тучи. Злость никуда не делась.

— Что с тобой? — спросил я.

Я прекрасно понимал, что с ним. Но знал и то, что этот вопрос разозлит его ещё больше.

Он ответил не сразу.

— Я очень давно не испытывал этих чувств. Так давно, что успел о них забыть.

Я похлопал его по плечу.

— Не расстраивайся. Это нормально. Мы, люди, любим эмоции. Хорошие и плохие. Без разницы. Это и есть жизнь. А ты теперь тоже человек.

Он меня почти не слушал. Шёл угрюмо, глядя под ноги, и молчал.

— Ладно, — сказал я. — Пошли поедим.

Мы зашли в ресторан. Самуэль снова ел, не отрываясь от тарелки. Говорить о тире он не хотел. Говорить вообще не хотел.

И тогда я спросил. Невзначай, между двумя ложками:

— Слушай. А какие у вас отношения с Богом?

Самуэль замер. Поднял глаза. Посмотрел на меня — прямо, долго. Золото в его глазах на секунду потемнело.

Потом опустил взгляд и продолжил есть.

На этот вопрос он мне так и не ответил.

Мы доели, и тут мне в голову пришла мысль.

Утром я отказался от парка аттракционов. А теперь понял: нам нужны не карусели. Нам нужны люди. Много людей. Где кто-то пытается, кто-то добивается, кто-то выигрывает, а кто-то нет.

— Пошли.

— Куда? — спросил Самуэль.

— Покажу тебе ещё одно интересное место.

Мы вошли в парк развлечений.

Самуэль остановился у входа и огляделся. Он видел многое. Пожалуй, больше, чем кто-либо. Но такого не видел никогда. Колесо обозрения над деревьями. Визг с американских горок. Запах сахарной ваты и жареной кукурузы. Музыка из каждого угла.

И игры. Повсюду игры. Тир, такой же, как утром. Кольца, которые нужно набросить на бутылки. Пирамиды из банок, которые надо сбить мячом. Силомер, по которому бьют молотом, чтобы взлетела шайба. Автоматы с железной лапой, которая никак не может ухватить игрушку. Колесо удачи.

— Пошли поиграем, — сказал я.

Народу в парке было полно. И, конечно же, много красивых девушек. Нашего возраста, чуть старше. Когда мы проходили мимо, они поглядывали на нас. Самуэль поглядывал на них.

О похоти он знал всё. Бесконечно долго смотрел, как она гонит людей по коридорам лабиринта. Но сам никогда её не чувствовал. Ни разу.

Самуэль придвинулся ко мне ближе.

— Джерар, со мной что-то происходит.

— Что именно?

— На нас смотрят девушки. И у меня внутри что-то… неприятное. Тяжело дышать. Тело будто сжимается. Что это?

Я ответил спокойно:

— Это называется влечение. Тело говорит раньше головы. А то, что ты сжимаешься, — это смущение.

Он посмотрел на меня так, словно я сообщил ему, что у него выросла вторая голова.

— Смущение? У меня?

— Добро пожаловать в восемнадцать лет, Сэм.

Мы прокатились на аттракционах. Самуэль почти ничего не чувствовал. Горки, карусели, колесо обозрения. Пару раз на его лице мелькнуло что-то похожее на радость. Но и только. Тому, кто всегда смотрел на мир сверху, высотой не удивишь.

Тогда я повёл его в толпу.

Там стоял силомер. Вокруг толпились парни, примерно нашего возраста. Брали тяжёлый молот, размахивались и били по наковальне. Кто выбьет больше. Шайба летела вверх по шкале, а над ней светились цифры.

— Смотри, Сэм.

Две недели в лесу с топором не прошли даром. Я взял молот, размахнулся и ударил. Шайба взлетела почти до самого верха. Чуть-чуть не дотянула до звонка.

Очередь Самуэля.

Он взял молот. Размахнулся. Ударил.

Шайба лениво поднялась и остановилась где-то посередине. Табло мигнуло: «Слабо».

Самуэль уставился на табло.

Рядом стояли девушки. Одна из них прыснула в кулак. Другая громко, не стесняясь, сказала подруге:

— И это всё, на что он способен?

Он услышал. Я видел, как напряглась у него шея. Как сжались челюсти. А в глазах вспыхнуло золото — так же, как тогда, над лабиринтом, когда я спросил, не испугался ли он.

Гнев.

— Хочешь ещё раз? — спросил я. — Давай. Сначала ты, потом я.

Он ударил снова. Сильнее. Со злостью. Шайба поднялась выше. Но до верха было ещё далеко.

Я взял молот. Ударил.

Шайба снова взлетела почти до звонка.

Девушки зашептались. Теперь они смотрели на меня. Улыбались. Что-то говорили друг другу.

Самуэль слышал каждое слово.

Ему было неприятно. Не потому, что он проиграл. А потому, что он был не первым.

И тут Самуэль не выдержал.

— Да вы хоть представляете, кто я такой?! — крикнул он.

Девушки отшатнулись. Парни у силомера обернулись.

Я не думал. Сработал рефлекс. Я шагнул к нему и положил руку ему на плечо.

— Сэм, — сказал я тихо. — Сейчас ты просто Сэм.

Он посмотрел на меня. Долго. Золото в глазах медленно гасло.

— Да, — сказал он наконец. — Ты прав. Пошли отсюда.

Мы вернулись домой. Всю дорогу он молчал, и я видел, как его всё ещё колотит изнутри. Ему не нравилось это чувство. Будто я задел в нём что-то живое. То, что в нём, оказывается, ещё оставалось живым.

Вечером мы снова открыли компьютер.

Самуэль сел торговать. В этот раз я не помогал. Не подсказывал. Просто сидел рядом и смотрел.

Первая сделка ушла в минус. Небольшой.

— Ерунда, — сказал он. — Сейчас отыграюсь.

Вторая — тоже в минус. Побольше.

Он увеличил ставку. Потом ещё. Ведь вчера всё было так просто. Так понятно. Так предсказуемо.

Ещё одна сделка — и всё вернётся. Ещё одна. Ещё.

Если не разбираешься в рынке, не понимаешь, как он устроен, и у тебя нет стратегии, ты проиграешь. Рано или поздно. Это закон. Он не знает исключений. Даже для дьявола.

Через час на его счету почти ничего не осталось.

Самуэль смотрел на экран. Лицо у него побелело.

— Как? — Он почти кричал. — Как это возможно? Здесь же всё было понятно! Всё предсказуемо!

Всё верно. Вчера было понятно. Вчера рядом сидел я.

Он не знал главного: когда не получается, надо остановиться. Встать из-за стола. Уйти.

Ещё шаг — и успеешь. Ещё сделка — и отыграешься. Те же коридоры. Тот же лабиринт. Только теперь он бежал по нему сам.

Я сыграл на его жадности.

Самуэль повернулся ко мне. Злой.

— А у тебя что на счету?

Я торговал все эти два дня. Тихо, без суеты. Знал, когда войти и когда остановиться. Проигрышные сделки закрывал сразу, не дожидаясь, пока они утянут за собой всё остальное. Не жалел. Не надеялся. Не пытался отыграться.

За два дня мой капитал вырос в семь раз. Мне этого было достаточно.

А он почти всё потерял.

— Дай мне денег, — сказал Самуэль.

— Нет.

— Что?

— Нет, — повторил я. — Хочешь денег — иди и заработай. Кафе никуда не делось. Посуда тоже.

По его лицу было видно: о посуде он даже думать не хотел.

— И что мне теперь делать?

— Думай сам.

Я встал и вышел из комнаты.

Я оставил его наедине с собой нарочно. Гнев, зависть, жадность — с любым человеком они играют в плохую игру. А он был не просто человеком. Он был восемнадцатилетним парнем. Пусть внутри и сидел тот, кто мыслил веками, тело жило своей жизнью. Гормоны. Обиды. Злость, которая вспыхивает раньше, чем успеваешь подумать.

Эмоции будут перехватывать его мысли. Снова и снова.

На это я и ставил.

Позже я заглянул к нему.

— Пошли спать, Сэм. Завтра вернёмся к этому.

Ночью я проснулся от тихого щелчка. Потом — от света под дверью.

Он открыл компьютер. Мой компьютер. И снова торговал.

Я не встал. Лежал и слушал, как он стучит по клавишам. Хорошо, что основную часть денег я заранее вывел. Она лежала у меня. На счету оставалось совсем немного.

Утром я нашёл его в комнате. Он спал, уронив голову на руки, прямо рядом с компьютером.

Я подошёл к экрану.

На моём счету тоже почти ничего не осталось.

Жалко мне не было. Я знал, что так будет. Это было так же предсказуемо, как то, что после ночи наступает утро.

Но для него — нет.

Я разбудил его.

— Что ты сделал?

Он поднял голову. Заспанный, растрёпанный. Глаза метнулись к экрану. Потом ко мне.

— Это мои деньги, Сэм. Ты не имел права к ним прикасаться. Мы же договорились: ты торгуешь на своём счету, я — на своём. Как ты мог?

Он молчал. Наверное, впервые за всю свою вечность он не знал, что сказать.

— И что ты теперь будешь делать? Как ты мне их вернёшь?

За деньги я не переживал. Совсем. Я давил на другое. На его чувства. На стыд, которого он никогда в жизни не знал.

Самуэль смотрел на меня и ничего не мог ответить. Глаза бегали по комнате: по столу, по экрану, по стене. Искали ответ и не находили. Как у растерянного ребёнка, которого поймали на краже.

Князь тьмы. Пойманный на воровстве. Как мальчишка.

Я молча закрыл компьютер и унёс его к себе.

— Больше ты его не получишь.

Самуэль остался в своей комнате.

Глава пятая. Одни на двоих

Наступило утро.

Я проснулся в хорошем настроении. Почти вдохновлённым. Я знал, что оставил Самуэлю на ночь чувства, от которых так просто не отделаешься.

Я поймал его на воровстве. И это было прекрасно. Потому что внутри у него сейчас бушевал пубертат. И пусть он был дьяволом — думал он сейчас как обычный школьник, которого застукали с чужим кошельком.

Вода, зубы. И я пошёл к нему.

Постучал.

— Войдите, — глухо донеслось из-за двери.

Я вошёл. И увидел ровно то, что ожидал.

Самуэль сидел на краю кровати, опустив голову. Плечи поникли. Руки висели между колен. Так сидят люди, которые не спали всю ночь и всю ночь думали об одном и том же.

Когда я вошёл, он поднял голову.

— Что со мной происходит?

— О чём ты?

— Головой я понимаю, что ничего страшного не сделал. — Он говорил медленно, будто подбирал слова на чужом языке. — Но внутри всё кипит. Мне трудно смотреть тебе в глаза. Что ты со мной сделал?

Я прекрасно понимал, что с ним. Но подыгрывать не стал.

— Не понимаю, о чём ты.

— Всё ты понимаешь. — Он сжал кулаки. — Я дьявол. Я стоял выше всех, кого ты можешь себе представить. А ты сделал так, что я сижу здесь и чувствую себя… покорным.

Я знал это чувство. Его знает каждый, кого хоть раз ловили на лжи.

Лицо горит, хотя в комнате прохладно. Глаза сами уходят в пол, в стену, куда угодно, только не на того, перед кем виноват. В животе стоит тяжёлый холодный ком. А в голове раз за разом прокручивается одна и та же минута: экран, цифры, собственная рука на мышке. И хочется только одного — чтобы этой минуты не было. Чтобы можно было её стереть. Исчезнуть самому, если не получается стереть.

Стыд.

Его не заешь, как пустоту. Не выбьешь молотом, как злость. С ним можно только сидеть. И ждать.

— Это нормальное человеческое чувство, — сказал я. — Ты меня обманул. Взял мои деньги.

— Да. Я понимаю. — Он помолчал. — Но ведь это всего лишь деньги. Бумажки. Почему же мне так плохо?

Я не ответил. Ждал.

— И я сам не понимаю, как это сделал, — продолжил он. — Внутри что-то шептало: ты быстро всё вернёшь. Ещё одна сделка — и вернёшь.

Я чуть улыбнулся.

— Мог бы. Если бы знал, что делаешь. Но в тебе сыграла жадность. Сыграли эмоции. Человеческие эмоции. Из-за них ты и потерял всё.

Самуэль снова уставился в пол. Вина давила ему на плечи, и он не знал, куда её деть.

— И что нам теперь делать?

Я сел на кровать рядом с ним.

— Мы всё вернём. Но сначала тебе надо кое-чему научиться.

— Торговать? Делать деньги?

— Нет. Не этому.

— А чему же?

— Доверять.

Он посмотрел на меня так, словно я сказал слово на языке, которого не существует.

Доверять он давно разучился. Очень давно. Так давно, что успел забыть, каково это.

Самуэль долго смотрел на меня.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я постараюсь снова этому научиться. Но не жди, что это будет так быстро, как тебе хочется.

Мне этого было достаточно. Более чем.

— Сэм, сколько тебе нужно времени, столько мы и потратим. Я понимаю: что-то ты чувствуешь впервые. А что-то когда-то знал, но давно забыл. Ты царствуешь совсем в другом мире. Здесь для тебя всё в новинку.

Он кивнул. Потом снова опустил взгляд.

— Тогда что мне делать с этим? — Он положил ладонь себе на грудь. — С тем, что сейчас здесь осталось?

— Я тебя прощаю, — сказал я.

Самуэль вздрогнул. Будто его ударили. Только не больно, а как-то иначе.

— Что это? — тихо спросил он. — Почему ты меня прощаешь?

Я не ответил.

Он прислушивался к себе. Я видел это по его лицу. Тяжёлый холодный ком, который сидел в нём всю ночь, вдруг начал таять. Плечи сами собой опустились. Он выдохнул — длинно, медленно, как выдыхают люди, которые долго несли что-то тяжёлое и наконец поставили на землю.

— Мне легче, — сказал он почти растерянно. — Почему мне легче?

Он поднял на меня глаза. Золото в них было неспокойным.

— Что ты со мной делаешь?

Я встал с кровати.

— Пошли завтракать, Сэм. Дальше у нас дела. Нужно составить план, как вернуть деньги. А ещё сегодня мы кое-куда сходим.

Самуэль поднял голову.

— Куда?

— Это мой маленький секрет.

Он прищурился. Посмотрел на меня долго, внимательно, пытаясь заглянуть внутрь. И, конечно, ничего не увидел.

— Как же меня раздражает, — процедил он, — что я не могу читать твои мысли.

После завтрака мы вышли на улицу.

Сначала я хотел просто пройтись с ним. Но на самом деле вёл его к пруду за городом. Было уже почти лето. Мне хотелось, чтобы он поплавал. Повалялся на песке под солнцем. Почувствовал, как радует вода. Как это делают все обычные школьники в первые тёплые дни.

По дороге я спросил:

— Сэм, а что ты чувствовал тогда, в парке? Когда мы били по наковальне?

И он, как ни странно, начал отвечать.

Может, не задумывался, зачем я спрашиваю, и отвечал на автомате. Может, не принимал мои вопросы всерьёз. А может, ему уже начинало нравиться чувствовать. Становиться чуть более человеком.

Он рассказал про гнев. Про азарт, когда хочется ударить ещё раз, сильнее. Я слушал и понимал, что с ним происходило, лучше, чем он сам.

Но дольше всего он говорил не об этом.

— Когда они засмеялись, — сказал он, глядя под ноги, — было что-то другое. Похожее на то, что было сегодня утром. Но не то.

Он пытался найти слово и не мог.

Утром он чувствовал стыд. Стыд — это когда ты сделал что-то плохое и знаешь об этом. Внутри тебя кто-то говорит: виноват.

А там, у силомера, он ничего плохого не сделал. Он просто ударил слабее. И какая-то девчонка прыснула в кулак. И вдруг он, тот, перед кем миллиарды склоняли головы, стал маленьким. Не в своих глазах — в чужих. Кто-то снаружи взял и опустил его ниже, чем он есть. И он ничего не мог с этим сделать.

Горят уши. Хочется ответить, ударить, доказать. Или провалиться сквозь землю. А лучше и то и другое сразу.

Это было унижение.

Стыд — это когда ты сам опускаешь глаза. Унижение — когда тебя заставляют их опустить.

Для того, кто привык стоять выше всех, хуже чувства нет.

Тогда я спросил:

— А какое чувство тебе запомнилось больше всего?

— Ярость, — ответил Самуэль.

— Ярость? Но ты же сказал, что унижение было неприятнее всего. И говорил о нём дольше всего.

— Нет. Неприятнее — да. А запомнилась ярость. Ярость, которую я хотел обрушить на них. Я хотел их ударить. Мне самому было от этого неприятно. Но ты меня остановил. Раньше я мог себе это позволить. А теперь — нет.

И тогда я спросил. Невзначай, как бы между прочим:

— А как раньше ты мог себе это позволить?

— Когда я был на небесах, я мог покарать любого. — Он сказал это просто, как говорят о погоде. — И я всегда был прав.

И замолчал. Похоже, сам не ожидал, что скажет это вслух.

Я ничего не стал переспрашивать. Только запомнил.

На небесах. Не в аду. На небесах.

И ещё запомнил: «Я всегда был прав». Тот, кто всегда прав, может делать всё, что хочет.

Мы шли к пруду.

День был прекрасный. По-настоящему прекрасный. Высокие белые облака медленно плыли по небу. Солнце уже грело по-летнему, но ещё не жгло. Пахло нагретым асфальтом и свежей травой с обочин. Мимо проходили люди: женщина с коляской, двое мальчишек на велосипедах, старик с собакой, которая обнюхивала каждый столб.

Раньше я бы ничего этого не заметил. Шёл бы, уткнувшись в свои мысли, и видел бы только дорогу под ногами.

Спасибо дедушке. Это он научил меня смотреть. Снял с глаз пелену. Тогда, у реки, когда показывал мне зайца, утку, лису, а я вдруг понял, что всё это время не видел ничего. Красота никуда не девалась. Её просто нужно было захотеть увидеть.

Я и сейчас хотел остановиться. Но мы шли дальше.

Хорошо, что я захватил с собой полотенца и плавки. Для себя и для Самуэля.

Мы дошли до пруда. Расстелили полотенца, переоделись.

Самуэль подошёл к самой кромке воды и встал. Смотрел на пруд, как на загадку.

— И что мне делать?

— Пошли купаться. Погода прекрасная. Освежимся.

Он обернулся.

— Джерар, я не умею плавать. Мне это никогда не было нужно.

— Пошли. Научу.

Он зашёл в воду по грудь. Осторожно, медленно, вздрагивая от холода на каждом шаге.

Я учил его, как учат маленьких: держал снизу за живот, пока он бил руками и ногами по воде. Он старался. Получалось не всегда. Он глотал воду, отплёвывался, сердился. И снова пробовал.

И ему это нравилось. Это было видно. Холодная вода, солнце на мокрых плечах, брызги в лицо. Новые ощущения. Он ловил их одно за другим, как ребёнок ловит мыльные пузыри.

Когда он устал, я сказал:

— Пошли выйдем. Погреемся.

Мы побрели к берегу. Вода была уже чуть ниже колена, когда навстречу нам пробежала девушка.

Я замер.

Она была примерно нашего возраста. Стройная, лёгкая. Золотистые волосы, собранные кое-как, рассыпались по плечам. Она бежала к воде так, будто весь пруд ждал только её.

И улыбалась. Такой улыбкой, от которой что-то загорается внутри и сам начинаешь улыбаться, ещё не понимая чему.

А потом я увидел её глаза.

Светлые. Прозрачные, как вода у самого берега, где видно каждый камешек на дне. И спокойные. Так спокойно смотрят люди, которых ничто на свете не может напугать.

Она скользнула по мне взглядом всего на миг. И мне вдруг стало неловко. Будто она знала обо мне что-то, чего не знал я сам.

У меня перехватило дыхание. Я поймал себя на том, что стою по колено в воде и смотрю ей вслед, как дурак.

Она забежала в пруд и нырнула. А мы пошли к берегу.

Но я ещё раз обернулся.

Она вынырнула далеко от берега, отфыркиваясь, и откинула мокрые волосы назад. На ресницах блестели капли. Она засмеялась чему-то своему — одна, посреди пруда. И этот смех долетел до нас по воде.

Сели на полотенца. Сохнуть, греться.

Самуэль молчал. Потом спросил:

— Ты видел эту девушку?

— Видел.

Значит, он тоже её заметил.

— Необычная девушка, — сказал он.

— А что в ней необычного?

— Я не слышу её мыслей. Как и твоих.

Меня это насторожило. На секунду. А потом я отмахнулся. Может, на земле с ним вообще что-то сбилось. Чужое тело, чужие правила. Мало ли.

— И чем она тебе понравилась? — спросил я.

— Она красивая. Я не слышу её мыслей. — И чуть тише: — И улыбка.

Он тоже увидел эту улыбку.

— Неужели, Сэм, ты что-то почувствовал?

Он не ответил. Смотрел на воду, туда, где она плыла.

И тут до меня начало доходить.

Она ему понравилась. Не как загадка. Не как то, что можно изучить и разобрать. А как один человек нравится другому.

— И что ты будешь делать? — спросил я.

— А что нужно делать в такой ситуации?

— Как что? Подойти. Познакомиться. Поговорить.

Он молчал.

— Я не знаю как.

Я наклонился к нему и сказал тихо, чтобы никто вокруг не услышал:

— Ты хочешь сказать, что дьявол не умеет знакомиться с людьми?

Он посмотрел на меня строго. Золото в глазах сузилось.

— Что ты опять пытаешься сделать?

— Ничего. У нас, у людей, это нормально. Понравилась девушка — подходишь и знакомишься.

— Я могу познакомиться. — Он отвёл взгляд. — Но что-то меня держит. Тело не слушается. Не могу встать.

Я понял быстро.

Он боялся.

Тот, кого боялись все, впервые в жизни сам испугался. Не боли, не поражения. Подойти к девушке. Ладони, наверное, стали влажными. Сердце колотилось где-то в горле. А ноги вросли в песок.

Я улыбнулся.

— Ну смотри.

Девушка как раз выходила из пруда. Я встал и пошёл ей навстречу.

И только на полпути понял, что делаю. Сам веду её к нему.

Я отогнал эту мысль.

— Девушка, простите, — сказал я. — Вы очень понравились моему другу. — Я кивнул в сторону Самуэля. Он, конечно, всё видел и теперь сидел прямо, как истукан. — Давайте познакомимся?

Она улыбнулась. Ей было приятно, это было видно. Отжала мокрые волосы и пошла со мной к нашим полотенцам.

Брызги полетели прямо на Самуэля. Он вздрогнул, как от холода.

— Ой, прости! — Она рассмеялась.

Смеясь, она чуть морщила нос. Совсем немного. Я это заметил. И почему-то запомнил.

— Сэм, — сказал Самуэль. Голос у него вышел чуть выше, чем обычно.

— Ноа, — сказал я.

Она посмотрела на нас обоих. Сначала на него. Потом на меня. Своими спокойными прозрачными глазами.

— Элла.

Мы ещё немного посидели на берегу.

Я смотрел на Самуэля. Потом на Эллу. Потом снова на Самуэля. Они разговаривали. О воде, о погоде, о какой-то ерунде. Как самые обычные люди. Он даже пару раз улыбнулся — неуклюже, словно пробовал улыбку впервые.

Я тоже разговаривал с ней.

Она села рядом со мной, на краешек полотенца. Между нами было сантиметров пять, не больше. Я чувствовал тепло её плеча через эти пять сантиметров воздуха и почему-то боялся пошевелиться.

Она была великолепна. Смеялась легко, слушала внимательно, не перебивала. А когда смотрела на тебя, казалось, что в эту минуту на всём берегу больше никого нет.

Она мне очень понравилась. Мне было хорошо рядом с ней. Спокойно. Легко. Словно с плеч сняли что-то тяжёлое, о чём я даже не догадывался.

С той, первой, мне всегда было немного тесно. Будто я стоял на цыпочках и боялся сделать лишнее движение. А с Эллой было просторно. Можно было дышать.

Такое не забывается.

Во мне что-то менялось. Я не понимал, что именно. Но чувствовал.

Когда она собралась уходить, телефон взял я. У Самуэля его просто не было.

Мы договорились встретиться снова.

И тут в голове мелькнула мысль. Может, это и к лучшему. Покажу Самуэлю, как люди ухаживают за девушками. Ещё один урок.

А если она станет моей девушкой — разве это будет плохо?

Мы ещё немного поплавали и пошли домой.

Я был голоден. Он тоже. По дороге мы разговаривали.

— Ну как тебе наше утро? — спросил я.

— Понравилось. Было весело. Честно говоря, я немного устал. Но всё было прекрасно.

Он рассказывал о воде. О том, как в первый раз смог продержаться на поверхности целых три секунды. О солнце на мокрой коже. Рассказывал подробно, с удовольствием.

Но я чувствовал: чего-то он не договаривает.

— А как тебе Элла?

Он замолчал.

— Разве не классная? А глаза? Ты видел её глаза? По-моему, они такие глубокие. Такие спокойные.

— Она великолепная девушка, — сказал Самуэль.

И больше ничего. Это было всё, что он смог о ней сказать.

Дома я написал Элле. Предложил встретиться вечером втроём. Погулять, поговорить, сходить куда-нибудь.

Странно, но ответ пришёл почти сразу. Она будет только рада.

Когда я сказал об этом Самуэлю, он оживился. Совсем чуть-чуть. Но я заметил.

До вечера оставалось ещё полдня. И мы сели за деньги.

Снова открыли компьютер. Снова начали торговать — понемногу, с тех денег, что я заранее вывел.

Только в этот раз Самуэль был другим. Тихим. Послушным. Он не спорил и не торопился. Слушал. Учился. Схватывал на лету.

Рядом со мной снова сидел тот, кто тысячелетиями просчитывал людей на много ходов вперёд. Только теперь этот ум работал вместе со мной.

Мы проработали почти до вечера. И заработали неплохо.

Как ни крути, Самуэль знал, как устроены люди. Знал, чего они боятся и чего хотят. А рынок — это и есть люди. Если бы он работал так, как работал всегда, холодно и без человеческих чувств, он заработал бы что угодно. И очень быстро.

Часть денег мы вывели. Большую часть оставили на счету, чтобы и дальше работать.

— А куда мы пойдём? — спросил Самуэль, когда я закрыл компьютер. — Куда ходят, когда встречаются с девушками?

— Сначала в парк. А потом, думаю, снова на аттракционы.

Идея ему не понравилась.

— Джерар, как ты бьёшь по наковальне? Я не хочу снова стать посмешищем. Я вижу, ты делаешь что-то, чего не делаю я.

Я показал. Как ставить ноги. Как работать плечами, а не только руками. Как вести молот, чтобы весь вес шёл в удар. Одной злости мало. Нужна техника.

Он слушал. И это был не Сэм. Не подросток. Это слушал Самуэль — тот, кто когда-то разбирал на части целые миры. Внимательно, не перебивая, запоминая каждое движение.

— Хорошо, — сказал он. — Попробую так же.

Вечером мы встретились с Эллой.

Гуляли по парку. Болтали обо всём подряд, как болтают подростки. Подшучивали друг над другом. Смеялись.

И в какой-то момент я поймал себя на том, что забыл, кто идёт рядом со мной. Не было никакого дьявола. Никакого пари. Были просто хорошие ребята, тёплый вечер и стаканчики с кофе в руках. Мне это очень нравилось.

Самуэль купил сахарную вату. Огромную, розовую, как облако. Отщипнул кусочек, попробовал — и замер, как тогда с блинчиком.

А потом, не говоря ни слова, протянул вату Элле. Всю.

Я помнил, как совсем недавно он не хотел отдавать маме блинчик. А сейчас отдал своё сладкое облако и даже не задумался.

Элла шла чуть впереди, отщипывая вату. И вдруг обернулась. Просто так, без причины. Посмотрела на меня через плечо и улыбнулась.

И всё.

Я даже не понял, когда это случилось. Ещё секунду назад я шёл по парку с друзьями. А теперь шёл за ней. Куда угодно.

Потом мы пошли в парк аттракционов.

Катались на машинках, врезались друг в друга, кричали. И в этот раз Самуэль не думал, что мы для этого слишком взрослые. Нам было весело. Как маленьким детям.

А потом мы подошли к силомеру.

Я видел, что у Самуэля немного дрожат руки. Он смотрел на наковальню так, словно она могла укусить.

Он взял молот. Поставил ноги, как я показывал. Размахнулся плечами.

И ударил.

Шайба взлетела вверх и звонко ударилась о звонок.

Я ударил следом. Почти до верха. Но не до звонка.

Он меня обошёл.

Я не поверил своим глазам. А Самуэль сиял. По-настоящему, как ребёнок, которому впервые в жизни что-то удалось.

— Ты большой молодец! — Элла захлопала в ладоши и рассмеялась.

Ты большой молодец.

Так говорил дедушка. Мне.

Меня она тоже поздравила. Тепло, искренне. Но как-то иначе. Будто похлопала по плечу друга.

И где-то глубоко во мне шевельнулось что-то мальчишеское. Хотелось ударить ещё раз. Сильнее. Показать ей, что я тоже могу.

Она мне очень нравилась.

Когда мы попрощались, я ещё долго не мог её забыть. Её улыбку. Её смех. Её глаза. Я хотел увидеть её снова. Как можно скорее.

Домой мы шли вдвоём.

— Как тебе день? — спросил я, как спрашивал каждый вечер. — Что понравилось?

— Всё, — сказал Самуэль. — Мне сегодня понравилось всё. Это был хороший день.

Я ждал. Мне хотелось, чтобы он сказал одно слово. «Счастлив». Я был готов его услышать.

Но он не сказал. Он просто не знал, что это слово значит.

Мы шли молча. Потом я сказал:

— Знаешь, Сэм, мне очень понравилась Элла. Думаю, при следующей встрече я предложу ей встречаться.

Самуэль остановился и посмотрел на меня.

— Джерар, — сказал он. — Она мне тоже очень понравилась.

— Что значит — тоже понравилась?

— Я не могу объяснить тебе это чувство, — медленно сказал Самуэль. — Но я хочу, чтобы она была рядом. Всегда. Рядом со мной.

Я понял, что это нужно остановить. Сейчас, пока не поздно.

— Ты дьявол, Сэм. Не забывай. Дьявол не может любить человека.

Он долго смотрел на меня.

— Да. Я понимаю. — И тут уголок его рта дрогнул. — Но не забывай и ты: сейчас я человек. Сейчас я просто Сэм.

Мои же слова. Те, что я сказал ему в парке, у силомера, когда он чуть не выдал себя. Он вернул их мне. Аккуратно, как возвращают чужую вещь.

Мне это не понравилось.

Дело было не в том, что он может чувствовать как человек. Я вдруг понял другое: передо мной соперник.

А соперничать с самим дьяволом — плохая идея. Очень плохая. Всё, что я так тщательно выстраивал, могло рухнуть в один миг.

И уступать ему Эллу я тоже не собирался.

Что же делать?

Я шёл и думал. Эта мысль не давала мне покоя.

Дома мы поели и снова сели за работу. Только в этот раз работал больше он, чем я. Я сидел рядом, смотрел в экран и почти ничего не видел. Мысли были далеко.

Мы заработали ещё, вывели часть денег и пошли спать.

Утром я проснулся разбитым. Полночи я не спал. Думал. Перестраивал план. Переставлял камни на доске то так, то эдак.

Хорошо, что Самуэлю понравилась девушка. Очень хорошо. Только она понравилась и мне.

Как быть?

Ответа не было.

Не успел я толком умыться, как ко мне подошёл Самуэль.

— Джерар, у нас хватит денег? Мне хватит на телефон?

Я посмотрел на него.

— Зачем он тебе? Мы же всё время рядом.

— Я тоже хочу телефон. Чтобы общаться с Эллой.

Эта фраза меня подкосила.

— Да, — сказал я. — Попозже сходим и купим.

— Ты же дашь мне её номер?

Я молчал. Секунду. Другую. Думал.

И нехотя ответил:

— Да. Конечно. Дам.

Самуэль загорелся.

Он становился всё более человечным. Рядом со мной ходил самый обычный парень, который влюбляется. Впервые. По-настоящему.

Я это видел. И понимал.

И было неприятно, что я влюбляюсь в неё тоже.

В тот же день мы купили ему телефон. Как и обещал, я дал ему её номер.

Он позвонил ей сразу. Прямо там, на улице, не отходя от магазина.

Меня это поразило. Ещё вчера на пляже он не мог даже подняться с полотенца. Ноги вросли в песок. А сегодня — сам, первым, без единой паузы.

Она ответила почти сразу.

И он заговорил с ней. Спокойно. Весело. Смеялся. Прямо при мне.

Мне было неприятно это слышать. Не то, о чём они говорили. А то, что им было весело. Вдвоём.

Я, конечно, радовался за Самуэля. Правда радовался. Но где-то глубоко внутри сидело разочарование: это происходит не со мной.

Под конец разговора я услышал:

— Тогда давай вечером встретимся.

И её голос в трубке. Согласна.

Договорились пойти в клуб. Потанцевать. Втроём.

До вечера мы успели сходить в магазин и купить Самуэлю одежды. Не может же он ходить в одном и том же.

Хорошо, что деньги у нас уже были. На отдельную квартиру для него их, конечно, не хватило бы. Да это и не было нужно. Ему нужно было оставаться рядом со мной. Только так он мог измениться.

Вечером я дал ему свою лучшую рубашку. Причесал, поправил воротник, оглядел со всех сторон. Князь тьмы стоял перед зеркалом в моей рубашке и придирчиво себя рассматривал.

Мы вызвали такси, заехали за Эллой и поехали в клуб.

Клуб был самый обычный. Не пафосный. Музыка, свет, толпа, танцпол. Место, где можно просто танцевать, болтать и веселиться.

И было классно.

То я танцевал с Эллой, то Самуэль. То мы все трое, смеясь и толкаясь. Весь вечер она никому не отдавала предпочтения. Улыбалась нам обоим одинаково. Давала шанс обоим.

Самуэль смотрел на неё, когда она танцевала, и забывал моргать. Будто видел что-то, чему у него не было названия.

Потом заиграла медленная песня. Элла положила руку мне на плечо — легко, почти невесомо. От её волос пахло летом: солнцем, водой, травой. Свет над танцполом стал синим, музыка — тише.

И на целых три минуты вокруг не осталось никого. Ни толпы. Ни Самуэля. Ни пари. Только её рука на моём плече и её спокойные глаза совсем близко.

Когда песня кончилась, она улыбнулась и отступила. А я ещё секунду стоял, не в силах опустить руки.

Я думал, мы с ним на равных. Вопрос только в том, кто первым её добьётся.

В какой-то момент я пошёл за напитками. Возвращался с тремя стаканами — неудобно, локтями сквозь толпу, стараясь ничего не расплескать.

И увидел.

Самуэль поцеловал Эллу.

И она не отстранилась.

Внутри всё перевернулось. Поднялось что-то горячее, тяжёлое, злое. Я так и стоял с тремя стаканами в руках посреди танцпола, а вокруг грохотала музыка.

Я понял, что проиграл.

Проиграл не только её. Всё, что я так долго выстраивал, летело к чёрту.

Нет, я бы не сказал, что Элла была в него влюблена. Но ей было хорошо. С ним. С этим поцелуем. Это было видно.

И этот поцелуй стал мне ненавистен.

Мерзкое чувство. Будто девушку, которую ты уже считал своей, увели у тебя из-под носа. Хотя она никогда твоей и не была.

Я подошёл и раздал стаканы. Мы снова танцевали. Смеялись. Я тоже смеялся.

Через какое-то время я сказал:

— Сэм, нам пора домой. Элле тоже.

Самуэль уходить не хотел. Ему было хорошо.

Но Элла посмотрела на меня. Внимательно, своими спокойными прозрачными глазами. Кажется, она увидела всё, что я так старательно прятал.

— Я поняла, — тихо сказала она. И повернулась к нему: — Да, Сэм, пора. Уже поздно.

Мы вызвали такси и довезли Эллу до дома.

У подъезда Самуэль вышел её проводить. Я остался в машине и смотрел через стекло.

Он прощался с ней и смотрел на неё. Тем самым взглядом. Я знал его слишком хорошо. Так весь вечер смотрел на неё я.

Она махнула нам рукой и скрылась за дверью.

Дальше мы ехали молча.

Город проплывал за окном огнями. А я сидел и чувствовал себя ничтожным. Другого слова не подберёшь. Маленьким. Лишним. Почти преданным.

Хотя никто меня не предавал. Она мне ничего не обещала. Он у меня ничего не отнимал.

Но однажды я уже смотрел на такой поцелуй. Тогда я стоял на парковке, а она сидела в чужой чёрной машине. И внутри было то же самое. Под ногами снова провалился пол.

Самуэль сидел рядом и смотрел в своё окно. Я видел его отражение в стекле. Он улыбался. Тихо, сам себе.

В этот раз победителем был он.

Когда до дома оставалась пара кварталов, я всё-таки спросил:

— Сэм. Что ты сейчас чувствуешь?

Он повернулся ко мне.

Глаза у него горели. Я уже видел, как они горят. Над лабиринтом, когда я спросил, не испугался ли он. У силомера, когда засмеялись девушки. Тогда в них полыхала ярость.

Сейчас горело другое. Тёплое. Живое. Будто кто-то зажёг внутри свечу и осторожно прикрыл её ладонью.

И он улыбался. Не насмешливо. Не уголком рта. Всем лицом сразу, как улыбаются люди, которые даже не замечают, что улыбаются.

— Я вдохновлён, — сказал он. — Готов снова совершать подвиги. Как раньше.

— Что значит — как раньше?

— Раньше я тоже совершал подвиги. — Он смотрел куда-то сквозь меня, сквозь стекло, сквозь ночной город. — И тоже был вдохновлён. Каждым делом. Каждым поступком. Мне казалось, я могу всё.

Сказал — и снова отвернулся к окну. Как ни в чём не бывало. Он и не заметил, что сказал.

А я заметил. И запомнил.

Подвиги. Как раньше. Ещё одна щель в двери, которую он держал закрытой бог знает сколько.

Как же удобно говорить с теми, у кого внутри бурлят чувства, подумал я. Им даже не нужно задавать трудных вопросов. Они сами рассказывают всю правду.

Дома мама уже спала. Мы тихо разулись, прошли по коридору на цыпочках и разошлись по комнатам.

Я лёг. Уснуть не получалось. Перед глазами стояли три стакана в руках и синий свет над танцполом.

Через какое-то время в дверь тихо постучали.

— Джерар? Ты не спишь?

— Нет.

Самуэль вошёл и сел на край моей кровати. Так же, как вчера утром я сидел у него.

Долго молчал. Потом сказал:

— Почему я всё время о ней думаю?

Я не ответил.

— Я не хочу думать. Приказываю себе — и не могу. Мысли сами возвращаются к ней. К её смеху. К тому, как она морщит нос. — Он сжал руками колени. — Я веками управлял чужими мыслями. Миллиардами. А с одной своей справиться не могу.

И не только мысли. Я видел, как у него сбивается дыхание, стоит ему вспомнить поцелуй. Как краснеют уши. Тело горело в нём — по-мальчишески, жадно, нетерпеливо. Восемнадцать лет. Желание, которое не спрашивает разрешения у разума.

Он встал и подошёл к окну. За стеклом спал ночной город.

— Знаешь… — сказал он, не оборачиваясь. — Однажды я уже чувствовал что-то похожее. Очень давно.

Пауза.

— А потом потерял всё.

Стало тихо.

Я ждал, что он скажет ещё хоть слово. Но он молчал. Стоял и смотрел в темноту.

Я смотрел ему в спину. И понимал.

Он становился человеком. Не притворялся, не играл — становился. По-настоящему. И если ничего не сделать сейчас, это обернётся против меня. Против всего, ради чего я здесь.

— Иди спать, Самуэль, — сказал я.

Он кивнул и пошёл к двери.

И тут в тишине одновременно коротко звякнули два телефона. Его — в кармане. Мой — на тумбочке.

Я взял свой. Одно сообщение. От Эллы.

«Спокойной ночи».

Самуэль смотрел на свой экран. Те же два слова. Одни на двоих.

Он улыбнулся. И тихо прикрыл за собой дверь.

Затем наступила темнота.

Глава шестая. Падение

Сообщение было неожиданным.

И приятным. Чего уж там. Два слова на светящемся экране — а внутри стало тепло, как если бы она сказала их мне одному.

Но она сказала их не мне одному.

Почему одновременно? Почему ему — тоже? Что она задумала? К чему всё это ведёт?

Я так и уснул с этими вопросами.

Утром я первым делом схватил телефон. Перечитал. «Спокойной ночи». Два слова. Будто за ночь в них могло появиться третье — для меня.

Не появилось.

Я положил телефон экраном вниз. Мне тридцать пять. То есть семнадцать. То есть какая разница. Я веду себя как мальчишка.

Потом я предложил Самуэлю немного поработать. За пару часов мы заработали столько, что хватило бы и на сегодня, и на завтра.

Когда я закрыл компьютер, Самуэль потянулся и сказал:

— Интересно, чем сейчас занимается Элла?

Меня это раздражало. Он думал о ней постоянно. Утром, днём, за работой, за едой.

Он взял телефон и написал ей: давай встретимся сегодня.

Она, как всегда, ответила быстро. Согласилась.

Куда идти, придумал я.

В нашем городе как раз проходила выставка. Питер Брейгель Старший — художник, который почти пятьсот лет назад писал ад и смерть, ангелов и демонов — и тех, кто восстал против Бога. Мне было интересно самому. Правда ли люди рисуют то, что было на самом деле? И ещё интереснее — как на это посмотрит Самуэль.

Ему я ничего не сказал. Просто: пойдём на выставку.

Элла ждала нас у входа. Светлая, улыбчивая. Тёплая.

Мы вошли. И Самуэль остановился на пороге первого зала.

Со стен на него смотрели крылатые чудовища, огонь, падающие тела, люди с рыбьими головами. Он опешил. Не испугался — именно опешил, как человек, который вдруг увидел свою детскую фотографию в чужом альбоме.

Элла взяла нас обоих за руки.

— Пойдёмте посмотрим, — сказала она и повела нас вперёд.

Самуэль обернулся ко мне. Взгляд у него был недовольный. Ты это нарочно, говорил этот взгляд.

Я сделал вид, что не заметил.

Мы переходили от картины к картине. Элла останавливалась у каждой, подолгу разглядывала детали, наклоняла голову то так, то эдак.

— Знаете, что странно? — сказала она у одного полотна. — Ад у всех художников получается живым. Столько движения, столько подробностей. А рай всегда скучный. Просто облака и свет. Будто про него никто ничего толком не знает.

Она улыбнулась и пошла дальше.

А я подошёл к картине, которая висела в центре большого зала.

«Падение мятежных ангелов».

Наверху, в золотом свете, — ангел в сияющих доспехах с мечом. А под ним — лавина. Тела, крылья, чешуя, клешни. Ангелы, которые на лету превращались в чудовищ. Чем дальше от света, тем страшнее.

Самуэль встал рядом со мной. И долго молчал.

— Сэм, — тихо спросил я. — Что ты о ней думаешь?

Он посмотрел на меня. Потом придвинулся ближе и прошептал:

— Ты имеешь в виду, как это нарисовано? Или как было на самом деле?

— И то и другое, — ответил я.

Самуэль перевёл взгляд на картину.

— Если честно, нарисовано прекрасно, — сказал он. — Мне нравится. Посмотри на краски. Свет наверху холодный, почти белый, а внизу всё горит рыжим и бурым. Он не рисует движение — он его останавливает на полпути. Каждое тело ещё падает, но уже никогда не упадёт. И ни одного пустого места. Глаз не успевает отдохнуть. Это не страх. Это восторг перед страхом.

Он говорил медленно, со знанием дела. Как говорят люди, которые видели тысячи картин и знают, чего стоит каждая.

Это говорил не Сэм. Не парень восемнадцати лет. Это говорил Самуэль. Взрослый. Древний.

— А как было на самом деле? — спросил я.

И снова поймал его. В ту секунду, когда он думал о красках, а не о словах.

— На самом деле всё было иначе, — сказал он, не отрывая глаз от полотна. — Не было никаких демонов. Ты же видел мой мир. Там нет ни чешуи, ни клешней. И никто никуда не падал. — Он помолчал. — Бог меня просто выгнал.

— Ребята! Идите сюда!

Мы оба вздрогнули и обернулись.

Элла стояла в соседнем зале и махала нам рукой.

Разговор оборвался так же быстро, как начался. Мы пошли к ней.

Но я заметил кое-что ещё. Самуэлю нравилось. По-настоящему.

Он смотрел на картины не как на историю. Не как на собственное прошлое, написанное чужой рукой. А как на картины. Которые завораживают. На которые можно смотреть бесконечно долго — как переходит один цвет в другой, как свет ложится на складку ткани, как из темноты проступает лицо.

Мне даже показалось, что дьявол — эстет.

Потом Самуэль вернулся к «Падению». Один. Ему хотелось побыть с картиной наедине.

А я остался с Эллой.

Она подвела меня к небольшому полотну — ради него, оказывается, и звала. Зима. Охотники с собаками спускаются с холма к деревне. Внизу, на замёрзшем пруду, катаются люди — крошечные, как буквы.

— Мне эта нравится больше всех, — сказала она, не оборачиваясь. — Здесь никто не падает. Просто зима. Люди возвращаются домой.

Я встал рядом. Близко. Так близко, что чувствовал её плечо.

Я хотел сказать ей. Прямо сейчас, пока его нет. Что это я увидел её первым. Там, у пруда, ещё до того, как она заговорила.

— Ноа, — она повернулась ко мне. Прозрачные глаза. Спокойные. — А ты ведь старше, чем кажешься.

Я замер.

— С чего ты взяла?

— Просто вижу. — Она улыбнулась. — Ты смотришь на него, как отец на сына. Береги его, ладно? Он не такой сильный, как думает.

И пошла звать Самуэля.

А я остался стоять перед зимой, в которой люди возвращаются домой. И так ничего ей и не сказал.

После выставки мы зашли в кафе. Взяли кофе.

Самуэль не сдержался и заказал блинчики. И ел их так, будто это снова был тот самый первый день. Медленно, сосредоточенно, с полузакрытыми глазами, словно боялся пропустить хоть каплю вкуса.

Эллу это забавляло. Она подпёрла щёку рукой и смотрела на него, улыбаясь одними глазами.

Они разговаривали. О ерунде. О погоде, о картинах, о том, какой джем вкуснее. Легко и свободно, как разговаривают люди, которым хорошо вместе.

А я сидел напротив и понимал: эту битву я проигрываю. И проигрываю сильно.

— Сэм, — спросила Элла. — А где ты вырос?

Самуэль посмотрел на меня. Потом на неё.

— Недалеко от Ноа. Можно сказать, мы выросли вместе.

— Вы как братья, — улыбнулась она.

— Можно и так сказать.

— А чем вы собираетесь заниматься дальше?

Самуэль замялся. Он не знал, что ответить. И я влез.

— Пока работаем. Потом пойдём учиться, поступим в институт. А дальше, наверное, откроем какой-нибудь бизнес.

— Бизнес? — Элла подняла брови. — Вам же лет по семнадцать. И вы уже думаете о бизнесе?

— А какая разница, сколько нам лет? Если есть идеи и понимание, как всё устроено, ничего сложного в этом нет.

Это говорил Джерар. Тот, кто уже прошёл через всё это однажды и знал, чего стоит каждое слово. Уверенный, неторопливый, чуть циничный. Ноа так никогда бы не сказал.

— А меня возьмёте в ваш бизнес?

— Конечно, — ответил я.

Самуэль продолжал есть.

— Сэм, — Элла чуть наклонилась к нему. — А у тебя есть девушка?

Он перестал жевать. Отложил вилку. Поднял на неё глаза.

— Надеюсь, ты станешь моей девушкой, — сказал он.

Просто. Без паузы. Без единой попытки прикрыться шуткой.

Элла рассмеялась. Звонко, по-настоящему.

— Конечно. С таким, как ты, можно прожить всю жизнь.

Всю жизнь. Дьявол и девушка с прозрачными глазами. Я чуть не рассмеялся сам — горько и некстати.

А Самуэль сиял. Его вдохновляли уже не только блинчики.

Когда мы вышли из кафе, Элла взяла его за руку.

Его. Не меня. На выставке она держала за руки нас обоих. Теперь — только его.

Мы шли по улице втроём, плечом к плечу. Но мне казалось, что они идут впереди. Уходят куда-то, куда мне дороги нет. В новую жизнь. В свою.

На углу парень играл на гитаре. Что-то старое, медленное.

Элла остановилась и потянула Самуэля за руку.

— Потанцуем?

— Я не умею.

— Никто не умеет. Все притворяются.

И он танцевал. Неуклюже, наступая ей на ноги, посреди тротуара, под чужими взглядами. Князь тьмы танцевал на улице под расстроенную гитару. И смеялся.

Потом высыпал музыканту в чехол всё, что было в карманах. До последней монеты. Тот, кто совсем недавно учился жадности.

Я смотрел на них и не мог отвести глаз. Это было красиво. И от этого было больно.

Элла отбежала к витрине с цветами. Самуэль подошёл ко мне, ещё запыхавшийся.

— Джерар, — сказал он негромко. Без усмешки. Без золота в глазах. — Кажется, я счастлив.

Он сказал это растерянно. Как говорят о болезни, которой никогда раньше не болели.

— Я не знал, что это так. Что это вот так… просто. Ни трона, ни миллиардов. Блинчики. Девушка. Улица.

Он засмеялся. Коротко, по-мальчишески. И побежал к ней.

Целую вечность он владел всем — и ни разу не был счастлив. Сейчас у него не было ничего. И он был счастлив.

Элла вернулась с маленьким букетом и снова взяла его за руку. Они пошли чуть впереди.

И дело было не только в ревности. И не только в плане.

Самуэль был дьяволом. А дьявол, который влюбляется, либо становится человеком… либо что-то ещё, чего я пока не понимал.

И тут в голове мелькнула мысль. Холодная. Джераровская.

А что, если они расстанутся?

Я знал, что бывает после первой любви, когда она кончается. Сам через это прошёл. Смятение. Гнев. Ненависть ко всему миру.

Обычный парень с разбитым сердцем колет дрова в лесу.

А что расколет дьявол, который возненавидит всех?

Я окликнул его.

— Сэм. Подойди-ка.

Они подошли вдвоём, всё так же держась за руки.

— Элла, можно мы с Сэмом поговорим минутку?

— Конечно.

Она улыбнулась и отошла в сторону. Встала у края тротуара, недалеко от дороги, и стала смотреть на проезжающие машины.

Я понизил голос.

— Самуэль, это плохая идея. Ты дьявол. Она человек.

Он вскинул голову.

— Да ты мне просто завидуешь. Что выбрали меня. — В глазах блеснуло золото. — У меня всё под контролем. Сейчас я человек.

— А как же наше пари?

— Пари можно и отложить. — Он пожал плечами. — Пока ты не сдашься, мы будем жить здесь. В человеческом обличье. Почему бы и нет? Меня всё устраивает.

— Так не должно быть.

И нас понесло.

Слово за слово. Громче. Ещё громче. Прохожие начали оборачиваться.

— Почему ты мне запрещаешь? — Он уже почти кричал. — Я здесь! Я что-то чувствую! Наконец-то! Впервые за… за всё это время! А ты только и делаешь, что запрещаешь! Ты же сам хотел пожить на земле. Я дал тебе семнадцать лет!

Я открыл рот, чтобы ответить.

И не успел.

Визг тормозов. Короткий, резкий, как крик.

Машина вылетела на тротуар. Может, пьяный водитель. Может, не справился с управлением. Я так никогда и не узнал.

Глухой удар.

Элла лежала на асфальте.

Мы бросились к ней. Оба. Одновременно.

Самуэль упал рядом на колени. Схватил её за руку. И застыл.

Я никогда не видел его таким. Он был в шоке. Он, который знал всё, не знал, что делать. Повелитель, перед которым склонялись миллиарды, стоял на коленях посреди улицы и держал за руку девушку — растерянный, как самый обычный мальчишка.

А я смотрел на него и думал только об одном: только бы он не сорвался. Только бы не сейчас.

Элла открыла глаза.

Они были всё такими же. Прозрачными. Спокойными. Ни капли страха. Так смотрят те, кого ничто на свете не может напугать.

— Сэм, — тихо сказала она. — Наклонись. Ближе.

Он наклонился. Она что-то шептала ему на ухо. Я стоял совсем рядом и слышал только обрывки.

— …это было прекрасное время… я знаю, кто ты на самом деле… я ангел…

Пауза. Её губы шевельнулись снова.

— …Габриэлла… меня зовут Габриэлла… я пришла увидеть своими глазами… в кого ты превратился… и зачем ты здесь…

Габриэлла.

Самуэль отшатнулся.

Не отпустил её руку — но отшатнулся, как от удара. Сильнее, чем я тогда на улице. Сильнее, чем кто-либо когда-либо.

— …не бойся, — прошептала она. — Я не умру. Вернее… умру как человек. А потом вернусь. Туда, откуда пришла.

Ангел. Я не ослышался. Ангел.

Все странности вдруг сложились в одну картину. Мысли, которых он не слышал. Глаза, которые ничего не боялись. Ответы, которые всегда приходили сразу. «Я поняла». «Спокойной ночи» — одно на двоих.

Но думать об этом было некогда.

Потому что я посмотрел на Самуэля.

Его глаза горели.

Я видел их горящими и раньше. Над лабиринтом. У силомера. Но так — никогда. Это было не пламя. Это был пожар. Золото плавилось в них, выкипало, рвалось наружу. В них было всё сразу: гнев, ненависть, неверие, боль — та самая, древняя, которую он прятал так долго, что, кажется, сам о ней забыл. Будто он снова встретился с Тем, кто его выгнал. Будто его выгнали второй раз.

Над нами мигнул фонарь. Потом второй. Где-то в конце улицы с тонким звоном лопнуло стекло.

Рука Эллы в его руке обмякла.

Глаза её закрылись. Спокойно. Как закрываются перед сном.

А во мне что-то оборвалось.

Я всю жизнь считал себя циником. Любовь — химия. Смерть — статистика. Чувства — для тех, кто не умеет считать. Так было удобно. Так было не больно.

Но сейчас циник во мне молчал.

Я любил её. Тоже. Понял это только теперь — как всё самое важное, слишком поздно. Это я увидел её первым. Я первым влюбился. И так и не сказал ей ни слова. Даже тогда, перед зимней картиной.

Горе — роскошь, сказал бы старый Джерар. Сначала дело. Слёзы потом.

Он был прав. Только впервые от его правоты хотелось выть.

Я выхватил телефон, вызвал скорую. Сказал адрес, не помню как. Положил телефон на асфальт рядом с ней.

И бросился к Самуэлю.

Он всё ещё держал её руку. Но уже не застыв — сжимая. Воздух вокруг него дрожал, как над костром. И я вдруг понял, что он собирается сделать.

Схватил его за плечи. Держал изо всех сил.

— Сэм. Не надо. Слышишь меня? Не надо! Самуэль!

— Нет.

Одно слово. Тихое. Страшнее любого крика.

Я чувствовал, как его трясёт. Как под моими ладонями ходуном ходят плечи. Как из него рвётся наружу что-то огромное, древнее, что никакое человеческое тело не удержит долго.

Он мог её вернуть. Я это знал. Одна жизнь за другую — так он уже сделал однажды. С моим сыном.

Кто-то упал бы сейчас замертво — прохожий на этой улице, старик в соседнем доме, чей-то ребёнок, — чтобы она снова открыла глаза.

А что потом? Ангел, которого дьявол вернул чужой смертью. Как бы она жила с этим? Как жил бы он — рядом с ней, каждый день зная, чем за неё заплачено? Этого не знал никто. Даже он сам.

Она ведь сказала: не бойся. Она уходила туда, откуда пришла. А он хотел вернуть её сюда. Любой ценой.

Но если удержать его силой — он сорвётся.

Я знал, что бывает после первой любви, которая кончилась. Только это была не обычная любовь. И это был не обычный парень.

Если он сорвётся — достанется не дровам в лесу.

Достанется всем.

Две двери. За одной — чужая смерть. За другой — пожар, который не потушит никто.

И только один ключ запирал обе.

И тогда я принял самое трудное решение в обеих своих жизнях.

Либо я. Либо все они.

— Самуэль, — сказал я. — Я проиграл спор.

Он замер.

— Мы возвращаемся.

Глава седьмая. Старое царство

Сирену скорой я услышал уже не здесь.

Последнее, что я помню на земле, — его глаза. Золото, которое плавилось и рвалось наружу. И мои ладони на его плечах. Я держал его изо всех сил, хотя понимал: дьявола руками не удержишь.

А потом мир начал меняться.

Улица поплыла. Фонари вытянулись в длинные дрожащие полосы. Дома качнулись и стали прозрачными, как отражения в воде. Звуки — чьи-то крики, шорох шин, далёкая сирена — становились всё глуше. Будто кто-то медленно закрывал за нами дверь.

Мне стало страшно. Не так, как боятся взрослые, — с расчётом, с планом. А как в детстве, когда гаснет свет. Я зажмурился.

Сирена ещё звучала. Тоньше. Дальше. Потом оборвалась.

Тишина.

Я приоткрыл глаза. Сначала чуть-чуть. Потом шире.

Внизу, насколько хватало взгляда, тянулся лабиринт. Люди всё так же метались по коридорам, гнались за деньгами, за любовью, за властью. Над ними лениво кружили надсмотрщики. Ничего не изменилось. Словно я и не уходил.

Мы снова были в аду.

Я повернулся к Самуэлю. И не сразу его узнал.

Передо мной стоял не восемнадцатилетний парень. Высокий, сухой, немолодой. Белые волосы, длинное чёрное пальто. Тот самый, что когда-то подошёл ко мне на зимней лавочке. Спокойный. Прямой. С золотыми глазами, в которых больше не было пожара. Только ровный холодный свет.

Сэм остался на земле.

Самуэль посмотрел на меня долгим взглядом.

— Пойдём, — сказал он. — Сядем. Поговорим, что нам делать дальше.

Перед нами появился стол. Тот самый. И два стула. Так же естественно, как в первый раз. Казалось, они никуда и не исчезали, а просто ждали нас все эти годы.

Мы сели.

Я не знал, с чего начать. Поэтому спросил самое простое:

— Как ты себя чувствуешь?

Он ответил не сразу.

— Я испытал всё это, — сказал он наконец. — Все ваши чувства. Все до единого. Это было… великолепно.

Он помолчал.

— Но теперь, когда я снова не человек, они уходят. Я чувствую, как они уходят. Так же быстро, как ты забыл всё, когда появился на свет.

Он выпрямился.

— Я дьявол. Я Самуэль.

Он говорил ровно, взвешенно, без единой лишней эмоции. Так говорил Самуэль, которого я знал до пари. Всё мальчишеское, горячее, жадное — всё, что так мучило Сэма, — осталось там. На земле.

А вместе с ним уходила и она. Её смех. Её сморщенный нос. Её прозрачные глаза. Неужели и это уйдёт? Неужели он забудет её так же легко, как вкус блинчиков?

Мне стало его жаль. Впервые за всё время — по-настоящему жаль.

— Ты правильно сделал, — сказал Самуэль. — Но почему ты решил закончить наше пари? Ты ведь мог его даже выиграть.

— Мог, — ответил я. — Только выиграй я этот спор — проиграла бы вся земля.

Он чуть приподнял бровь.

— Ты мог наделать очень много плохого, Самуэль. Очень много.

Он посмотрел на меня оценивающе. Холодно. Внимательно. Так, как смотрел когда-то, когда я только выбрался из ямы.

— Да, — протянул он. — Узнаю того Джерара.

Помолчал.

— И, наверное, ты был прав. С теми чувствами, что у вас, очень сложно себя контролировать.

Мы говорили ещё долго. Мне хотелось знать всё. Что он почувствовал там, за всё это время. Каково это — быть человеком, если ты им никогда не был.

И он рассказывал.

Про голод — настоящий, животный, когда думать можешь только о еде. И про первый блинчик, от которого хотелось плакать, хотя он не знал, что такое плакать.

Про стыд — то утро, когда он не мог поднять на меня глаз из-за каких-то бумажек. Хотелось провалиться сквозь землю. «Мне — провалиться, — усмехнулся он. — Куда, интересно?»

Про гнев у силомера. Когда какая-то девчонка прыснула в кулак, и он, повелитель миллиардов, вдруг почувствовал себя маленьким. Как ему хотелось разнести этот силомер, этот парк, этот город.

Про зависть. Про ревность.

И про неё.

— Я влюблялся, — сказал он тихо. И сам удивился, как прозвучало это слово. — Я думал о ней постоянно. Приказывал себе не думать — и не мог. Это было мучительно. И это было лучшее, что со мной случалось.

Он замолчал. Я ждал, что дрогнет голос. Но голос не дрогнул. Чувство уже уходило — оставалось только знание о нём.

— А почему здесь такого нет? — спросил я.

Самуэль посмотрел на меня. А потом расхохотался. Громко, раскатисто, так, что эхо ушло куда-то вниз, к лабиринту.

— Счастье? В аду?

— А почему бы и нет? — Я пожал плечами. — Ты же владеешь этим царством.

Смех оборвался.

— Владею, — сказал он. — Потому что Бог выгнал меня из своего. И дал мне это. Чтобы я следил за грешниками.

Он обвёл рукой лабиринт внизу. Бесконечные коридоры. Бесконечную погоню.

— Вот мой удел.

— Но разве человеческие чувства — это грех? — спросил я.

Он посмотрел на меня с недоумением. Будто я спросил, почему вода мокрая.

— Ты ведь сам был человеком, — продолжил я. — Пусть недолго. Ты чувствовал. Сам знаешь: не каждое чувство можно разобрать, взвесить и приказать ему подчиниться. Иногда оно просто приходит и завладевает тобой. Целиком. Это не грех. Это жизнь.

Он молчал. Смотрел на меня задумчиво, чуть склонив голову. Как когда-то за этим же столом, когда пытался разглядеть во мне что-то скрытое.

И тогда я спросил то, о чём думал давно. Может быть, с той самой картины.

— А что, если Бог на самом деле тебя не изгонял?

— В каком смысле? — Его голос стал громче. — Ты не слышал, что я тебе только что сказал?

— Слышал. — Я не отвёл глаз. — А если Он увидел в тебе равного? И дал тебе своё царство. Не для того, чтобы ты повторил рай, в котором жил раньше. А чтобы ты создал что-то своё.

Самуэль начал злиться. Я видел это. Золото в глазах потемнело, пальцы на столе сжались.

— То есть, — медленно, с нажимом произнёс он, — мой собственный Бог прогнал меня из рая, чтобы я мог создать что-то другое? Своё?

— А разве нет? — сказал я. — Ты правишь здесь уже миллионы лет. Почему ты не хочешь?..

Я осёкся. И начал заново.

— Когда мы с тобой впервые встретились, тебе было скучно. Ты же помнишь?

— Да, — сказал он.

— Так раз ты владеешь всем этим царством, почему бы не сделать всё по-другому? Разве ты не можешь?

Он молчал.

— Разве ты не можешь всё поменять? — повторил я.

— Это невозможно, — ответил он. Ровно. Как отвечают на вопрос, который давно решён. — Я знаю, для чего я здесь.

Спорить дальше было бесполезно. Я видел: эта дверь заперта. Но была ещё одна.

— Расскажи мне про Габриэллу. Ты знал её раньше?

И в ту же секунду с ним что-то случилось.

Холодный ровный свет в глазах дрогнул. Лицо — спокойное, взрослое, древнее — вдруг стало другим. Я узнал это выражение. Так смотрел Сэм. Там, на земле. Когда она смеялась.

Будто на одно мгновение он снова стал человеком. Со всеми человеческими чувствами сразу.

Самуэль поднял глаза. Наверх. Туда, где у ада нет потолка.

— Очень, — сказал он. — Очень давно.

Он долго молчал. Я не торопил.

— Она не была из высших, — заговорил он наконец. — Не из тех, кто стоит у трона в сияющих доспехах. Таких, как на той картине. Она была… обычной. Если ангел вообще может быть обычным.

Уголок его рта дрогнул. Не усмешка. Что-то совсем другое.

— Там все были заняты. Все знали, кто они и зачем. Все пели одно и то же. А она… она просто приходила. Садилась рядом. Когда я спорил — а я спорил всегда, со всеми, — другие отворачивались. А она слушала. Не соглашалась. Но и не осуждала. Ни разу.

— Она говорила тебе что-то?

— Простые вещи. Что я не плохой. Что я просто задаю вопросы, на которые у других не хватает смелости. Что когда-нибудь я найду свой ответ. — Он помолчал. — Она всегда так говорила. «Когда-нибудь». Будто знала больше, чем я.

Он опустил взгляд на свои руки. На стол. На пустоту под столом.

— Она смеялась, — сказал он тихо. — Там никто не смеялся. А она смеялась. И морщила нос.

Я замер.

Морщила нос. Как на берегу. Как в кафе. Как на тротуаре, когда учила его танцевать.

— Когда всё закончилось, — продолжил он, — когда Он сказал мне уйти, все смотрели. Молча. Издалека. А она подошла. Одна. Взяла меня за руку.

За руку. Я вспомнил, как она взяла его за руку на выставке. Как взяла его за руку у кафе. Как он держал её руку на асфальте.

— И что она сказала?

— Ничего. — Он покачал головой. — Просто держала. А потом отпустила.

Тишина повисла между нами.

— Я не узнал её, — сказал он вдруг. И в голосе впервые за весь разговор что-то надломилось. — Там, на земле. Я смотрел на неё каждый день. Я думал о ней каждую минуту. И не узнал.

Он сжал пальцы.

— Но чувство было то же самое. Понимаешь? Там, на земле, рядом с ней мне было так же, как тогда. Наверху. Я просто не знал, как это называется. Тогда — не знал. А у вас, на земле, этому есть слово.

Он не произнёс его. И не нужно было.

Я смотрел на дьявола, который миллионы лет правил адом. А видел того, кто когда-то сидел на краю рая рядом с единственной, кто его не осуждал. И так и не успел ей ничего сказать.

Совсем как я.

— Тогда почему бы тебе не поменять ад? — тихо спросил я. — Ты ведь можешь. Чтобы она гордилась тобой. Может быть, когда-нибудь она даже сможет здесь появиться.

Самуэль напрягся.

Он встал из-за стола. Подошёл к самому краю и остановился, глядя вниз, на лабиринт.

Он смотрел долго. Очень долго. На бесконечные коридоры. На людей, которые бегут и не могут остановиться. На надсмотрщиков, которые кружат над ними миллионы лет. На своё царство.

Я не выдержал.

— Самуэль. Послушай. Пусть это всего лишь вероятность. Крошечная. Одна на миллион. Что у тебя может получиться что-то другое. Что мои слова — правда, и Бог тебя не выгнал, а дал тебе создать своё. — Я перевёл дыхание. — Но если есть хотя бы такая вероятность… Почему бы её не использовать?

Он не ответил. Не обернулся.

А потом повернулся ко мне. И лицо у него было совершенно спокойным.

— Джерар, — сказал он. — Ты проиграл. А раз ты в моей власти, я могу делать с тобой всё, что захочу.

Мне стало страшно. По-настоящему. Холод прошёл от затылка до пяток.

Но я не шелохнулся. Смотрел на него и молчал. Как за этим же столом, когда он кричал: «Ты?! Меня?!»

Самуэль чуть прищурился.

— Ты прекрасно скрываешь свои чувства. Ты отличный циник. И видишь вещи по-другому.

— Почему ты это говоришь?

— Потому что ты мне здесь не нужен, Джерар.

Пауза.

— По крайней мере, сейчас. Мы с тобой ещё встретимся. Может быть, ты увидишь новое царство.

Я ничего не понимал. Куда можно деться из ада? И куда меня может отправить тот, кто им правит?

— Что ты имеешь в виду? Ты хочешь меня выгнать из ада?

— Да.

— Но куда? В рай?

— Нет. — Он покачал головой. — Я отправлю тебя на землю. Живи дальше.

На землю.

И тут меня обожгло. Я слишком хорошо помнил, как это бывает.

— Ты снова отберёшь чью-то жизнь? Ради моей?

— Не совсем, — сказал он. — Я кое-что сделаю для тебя.

— Что?

Он не ответил.

Подошёл ближе. Остановился напротив меня. И протянул руку.

Не так, как тогда, на лавочке. Не ладонью вверх, как подают упавшему. А прямо, ребром ладони вперёд. Как протягивают для рукопожатия. Как равному.

— Пари закончено, — сказал Самуэль. — Пора возвращаться. Ещё увидимся, Джерар.

Тогда, в первый раз, я не взял его руку.

Сейчас я её пожал.

Я проиграл пари. Но, кажется, впервые за всю вечность дьявол задумался. «Я изменю тебя», — сказал я ему когда-то. Может быть, я всё-таки выиграл.

И оказался на лавочке.

Зима.

Тот самый вечер. Тот самый миг, с которого всё началось. Шёл снег. Солнце медленно клонилось к закату. Облаков почти не было, и от этого зимний пейзаж казался особенно красивым. Мимо проходили люди — кто-то спешил домой с пакетами, кто-то вёл за руку ребёнка, кто-то смеялся в телефон.

Рядом со мной на лавочке стояла бутылка водки.

Я уставился на неё и не понимал, что происходит.

Голова была мутной. Тяжёлой. Мысли путались. Ну конечно — я ведь пил. Сидел здесь, один, и пил.

Хмель.

В тот раз, когда пришёл Самуэль, хмеля не было. Голова была ясной и пустой. Потому что я был мёртв.

А сейчас хмель был.

Значит, я жив.

И я помнил всё.

В этот раз Самуэль не стёр мне память. Я помнил лабиринт. Помнил стол над ним и два стула. Помнил Самуэля — и взрослого, и Сэма с блинчиками. Помнил Габриэллу. Её смех. Её прозрачные глаза.

Помнил все те чувства. Каждое.

Помнил дедушку у реки. Зайца, утку, лису. Его голос: «Это всё мелочи».

И вдруг — как удар под дых.

Дедушка.

Бенджамин.

Мой сын.

Тот, кто учил Ноа видеть красоту, — мой мальчик. Тот самый, что засыпал у меня на руках, не дослушав сказку. Он прожил без меня целую жизнь. Стал отцом. Потом дедом. И научил внука тому, чему когда-то научил его я. Го. «Это всё мелочи. Временные трудности». Мои слова. Он пронёс их через всю жизнь. А я даже не знал. И ушёл он за несколько минут до дня рождения Ноа. Жизнь за жизнь.

А сейчас ему двенадцать. Он живой. Он где-то здесь, в этом городе. Может быть, прямо сейчас смотрит в окно на этот же снег. И ещё не знает, что его отец сегодня чуть не умер на лавочке. Пьяный. Один.

Шесть лет он живёт с матерью. Шесть лет я вижу его всё реже. Бывшая жена давно не даёт нам видеться. И, если честно, имеет на это право: первым перестал приходить я.

Ладно.

Это я решу. Это мелочи. Временные трудности. Я знаю, как устроены люди. Я умею договариваться. Только раньше я делал это ради денег. А теперь — ради него.

Я посмотрел на бутылку. И отодвинул её от себя.

Надо привести себя в порядок. Протрезветь. Выспаться. Позвонить ей. Не требовать, не давить — просто поговорить. Как человек.

Я хотел прожить эту жизнь иначе.

Не как циник, который разбирает людей на винтики, чтобы ими управлять.

А как взрослый Джерар. У которого есть чувства. Который не боится их. И который любит своего ребёнка.

Разбирать на атомы я теперь буду не людей. А себя.

* * *

Через неделю он открыл мне дверь.

Двенадцать лет. Насупленный, чужой. Смотрел исподлобья, как смотрят на того, кто слишком долго не приходил.

Я не стал ничего объяснять. Просто достал из пакета доску для го. Нашу. Ту самую, на которой учил его, когда он был совсем маленьким.

— Помнишь?

Он пожал плечами. Но сел.

Первую партию он проиграл и разозлился. Покраснел, сжал кулаки, отвернулся к окну.

Я улыбнулся.

— Это всё мелочи, Бен. Временные трудности.

От автора

Дорогой читатель.

Эта книга — философия. Психология. Притча. Она может быть чем угодно. Тем, чем ты сам захочешь её увидеть.

Один совет: прочитай её несколько раз.

Первый — в юности. Когда вся жизнь впереди и кажется, что ты уже понял, как она устроена.

Второй — когда станешь взрослым. Когда у тебя будут свои дети.

Это будут две разные книги. Хотя в ней не изменится ни одного слова.

Когда я писал её, я смотрел не только на Джерара. Я смотрел и на себя.

Попробуй и ты.

Вместо слов об авторе

Почти каждый хоть раз говорил: «Да я бы про свою жизнь книгу написал».

Я перестал говорить — и написал.

Эта книга — для всех, кто идёт. Кто не проживает жизнь, а живёт.