Разбитые очаги #3

Глава 1

Чви-и-и-ирк.

Чви-и-и-ирк.

Чви-и-и-ирк.

Лезвие кинжала со скрежетом скользило по камню. Обычно оружие точат двумя способами: на наждаке и с помощью таких вот плоских камней. Наждак быстрее и проще, но и гораздо грубее. Лезвие, обработанное с помощью него, недолго будет хранить остроту.

Камни же, при кажущейся примитивности, гораздо более тонкий и непростой в работе инструмент. Чтобы как следует заточить на них лезвие, нужно не только выдерживать правильный угол и силу нажима, но и сохранять плавность и выверенность движений. Работа не то чтобы очень уж сложная, но кропотливая, размеренная и требующая постоянной концентрации.

Идеально для того, чтобы не думать о предстоящем неприятном деле.

Я отнял кинжал от стола и придирчиво осмотрел режущую кромку. Потом осторожно убрал влажной тряпочкой набежавшую стружку, приладил перед собой новый камень, с зерном поменьше.

Звук изменился. Вместо чвирканья воздух заполнился монотонными “вшу-уш… вшу-уш”…

— Боги, можно уже как-то потише?! — неожиданно воскликнул Тамсин. Великан, скрестив ноги, сидел в дальнем углу. На полу перед ним покоилась здоровенная деревянная кадка, доверху наполненная колотым льдом. От посудины исходил тонкий аромат едва начавшегося разложения. Я очень старался его не замечать.

— Там-Там? — я вопросительно вскинул бровь.

— Да я не тебе, — отмахнулся он. — Червяк опять разошелся!

— От обезьяны слышу, — немедленно откликнулся Иви. Три тела он расположил перед раскрытой книгой, еще два поддерживали эту книгу с разных сторон, а последняя особь перелистывала страницы. Кажется, это была Ма.

За время, проведенное в доме Тамсина, Иви здорово освоился и начисто лишился первоначальной робости. Теперь сазвезе и великан регулярно и со вкусом собачились. Впрочем, несерьезно. Оба скорее просто дурачились и выпускали пар.

— Ты можешь читать свою белиберду потише? — продолжил наседать Тамсин.

— Это не белиберда, а весьма занимательный научно-философский трактат, — парировал “сороконожка”. — И я читаю его про себя.

— Тогда какого хрена я слышу все это у себя в голове?!

— Понятия не имею. Лард вот не слышит.

— Сравнил! У него головенка совсем без мозгов, конечно, он не слышит!

Я лишь хмыкнул, не отреагировав на подначку. Настроения вступать в даже шуточную перепалку не было совершенно. Вместо этого поднялся и, оставив так и не заточенный до конца кинжал лежать на столе, вышел из комнаты. В просторных, под размер хозяина, сенях накинул на плечи слегка поеденную молью медвежью шкуру и вышел на улицу.

Глубоко вдохнул свежий морозный воздух.

День подходил к своему концу, Бледный Очаг в прозрачном небе над головой плыл и слегка мерцал. Его недаром прозвали именно так. Местное светило давало более холодный и белый свет, чем большинство его собратьев. Оттого зимы в Великании были затяжными и морозными, а в летние дни редко можно было столкнуться с палящим зноем.

Я опустился на широкую лавку у крыльца и принялся наблюдать за Шипаськой. Несилиск увлеченно ловил клювом редкие снежинки в отдалении.

Вот уж кому зима была в радость. Если подумать, такая любовь к холоду могла показаться странной. Шипаська больше всего походил на плод порочной любви ящера и петуха. Плотного меха от таких родителей он, разумеется, унаследовать не мог, и от холода черную, покрытую чешуей кожу защищали лишь редкие пучки таких же черных перьев.

Скажем честно, так себе шуба. Но химеру это не смущало.

Впрочем, на то он и химера. Когда противоестественным образом скрещиваешь между собой абсолютно непохожие виды, стоит быть готовым к самым неожиданным результатам.

Изначально мы планировали задержаться в Великании на пару недель, но с момента битвы с Врагом прошло уже больше двух месяцев. Все это время Тамсин носился, как угорелый, по окрестностям и доделывал свои неведомые двудушничьи дела, порой пропадая по целым дням.

Пару раз я вызывался его сопровождать, но быстро перестал это делать. Долгие ритуалы под бой барабанчика и возня со скотиной оказались для меня чрезвычайно скучным занятием. К тому же, я ничего в этом не понимал и не мог помочь, а потому попросту ошивался где-нибудь неподалеку, ожидая, пока мой друг закончит и вернется с очередным подарком под мышкой.

Да, великаны не платили своим двудушникам за работу, но обязательно преподносили дары. Это могло быть что угодно, в том числе и деньги, но чаще в ход шли продукты и бытовые вещи. Посуда, инструмент, шкуры… Особенно часто шкуры. В доме великана ими уже был забит целый чулан, а ведь Там-Там провел на родине меньше года.

А еще мне не нравилось, как на меня смотрят местные.

Великаны всегда славились гостеприимством и добродушным отношениям к другим народам, в том числе к людям. Но я был не просто человеком, я был человеком, пришедшим из Лоскутных Княжеств. Из земель, начисто сожженных взбесившимся Очагом за пару дней до моего появления. Великаны быстро связали узелок из двух ниток и поглядывали на меня со смесью осуждения и брезгливого любопытства.

Возможно, в их глазах я видел отражение собственных переживаний, но легче от этой мысли не становилось.

В общем, большую часть времени я не выходил из дома и откровенно бездельничал, проводя время за нехитрыми тренировками, редкими верховыми прогулками да болтовней с Иви.

Сам Иви же в основном читал.

Книги, вынесенные мной из подземелий предков, оказались прекрасно сохранившимися спустя две тысячи лет. Я боялся, что они рассыпятся в руках, стоит лишь распахнуть страницы, но ничего такого не произошло. Вместо бумаги в них использовался тот же тонкий белый материал, из которого был изготовлен свиток в том самом первом тайнике, который я нашел вскоре после знакомства с Допианом. Времени этот чудо-материал был неподвластен.

А вот переплеты пострадали. Выполненные из ткани и кожи, за годы они практически полностью истлели. От названий и имен авторов остались лишь отдельные буквы, а все краски выцвели до однотонного грязно-серого цвета.

Первая книга оказалась целиком посвящена математике. Или скорее пра-пра-пра- и еще много раз “пра”-внучке той математики, что была мне знакома. Из привычных символов в ней попадались лишь знаки арифметических действий вроде сложения и вычитания да редкие цифры. Основную часть страниц же занимали многоэтажные формулы, состоящие из букв и неведомых закорючек, какие-то схемы и длинные, абсолютно непонятные пояснения к ним.

Второй том также пестрел формулами, но содержал в себе все же куда больше текста. Впрочем, относительно понятным из него было лишь краткое предисловие, из которого я узнал, что автор сего труда — некий Редчи М. и что речь дальше пойдет о фундаментальной метафизике, изучающей, насколько я понял, создание крошечных искусственных вселенных и манипулирование законами мироздания в них.

Я уже свыкся с мыслью о существовании других миров, но сама идея о том, что эти миры, пусть и крошечные, можно создавать, оказалась настолько велика для моей головы, что я молча закрыл книгу и предоставил разбираться со всем этим сазвезе.

Относительно понятным для меня оказался лишь третий труд, целиком посвященный философским и нравственным вопросам научных изысканий.

Все егеря — немного чародеи, а любому чародею требуется развитый ум. Именно поэтому в орденской Школе учат не только махать мечом и отличать гонью от хухты, но и находят время на географию, математику и прочие, необязательные вроде бы для охотников на чудовищ вещи. Так что написанное я пусть и через слово, но понимал. Правда, чтение оказалось для меня невыразимо скучным. Автор выражал свои мысли в настолько сухой и тягомотной форме, что к концу предложения я уже не помнил, о чем было его начало. В общем, эту книгу я тоже не осилил.

А вот Иви неожиданно понравилось. Сазвезе утверждал, что видит в тексте красоту дикого камня, что бы это ни значило, и, будь книга сделана из менее прочного материала, давно зачитал бы ее до дыр. Увлекаясь, он терял контроль над разумом и начинал вещать прочитанное в пространство, чем дико раздражал Тамсина. Я-то ничего не слышал, а вот великан, оказавшийся от природы более расположенным к таким вещам, разбирал каждое слово. Перебранки с ним вскоре превратились едва ли не в ежевечерний ритуал.

— Прекрати гадить мне в голову! — бушевал Там-Там. — У тебя же абсолютная память! На кой хер ты ее опять перечитываешь?!

— Ну ты же тоже помнишь вкус любимых блюд, — невозмутимо парировал Иви. — Но отчего-то постоянно торчишь на кухне.

— Сравнил хрен с пальцем, — бурчал в ответ великан. — Вот же послали Предки червяка…

Иви отвечал на это еще что-нибудь колкое, но все же брал себя в руки, и на какое-то время свара затихала, чтобы через час или два вспыхнуть вновь.

Очаг почти догорел.

Нагулявшийся Шипаська протопал мимо меня и застучал клювом в дверь. Я потянулся было, чтобы ему открыть, но меня опередил Тамсин. Он запустил внутрь химеру и внимательно посмотрел на меня:

— Не передумал?

— Нет. Приготовь там все. Я буду через минуту.

— Не нравится мне твоя затея, Лард.

— Мне тоже.

Он кивнул и скрылся за дверью, а я остался смотреть в сгущающуюся тьму. Зимой дни коротки. Особенно в Великании.

Сколько ни оттягивай неизбежное, а встретиться с ним все равно придется. И все же я просидел на лавке у крыльца еще добрых пятнадцать минут, прежде чем вернуться в дом. Я оправдывал себя тем, что Шипаське необходимо отогреться перед тем, как снова выйти на мороз. Допустить присутствия химеры при предстоящем действе было бы в высшей степени неразумно. Несилиск мог неправильно оценить ситуацию и послужить источником проблем.

— Начнем, — сказал я, едва переступил порог сеней.

— Уверен? — в который раз спросил Тамсин. Иви, оторвавшись от книги, пристально смотрел на меня всеми шестью парами глаз.

— Да.

Тамсин вздохнул.

Сазвезе аккуратно закрыл книгу, отнес ее на низкую полочку у очага и молча вышел прочь. Шипаська, успевший задремать у огня, вскинулся и вопросительно глянул на меня.

— Иди, иди, — разрешил я. — Так надо.

Несилиск встряхнулся и, сонно зевая, потопал вслед за “сороконожкой”. Он питал к Иви необъяснимую симпатию и охотно слушался его команд. Поначалу я даже слегка ревновал его к сазвезе, но вскоре успокоился. Шипаська все же не забывал, кто его настоящий хозяин.

Тамсин ожидал меня у стола, застеленного светлой тканью. Недоточенный кинжал с камнями исчез, зато появились другие, куда более зловещего вида железки.

Рядом стояла кадка со льдом. Сквозь белое крошево проглядывали редкие янтарные отблески, и было непонятно, то ли это виднеется содержимое посудины, то ли просто пламя очага отражается на льду.

Я сглотнул подступивший ком и на негнущихся ногах подошел к столу. Неуклюже забрался на него, лег на жесткую поверхность. Заерзал, пытаясь устроиться поудобнее.

— Лард… — просяще начал Тамсин, но я вскинул руку:

— Нет. Сделаем это. Со мной все будет в порядке, я егерь, — я помолчал и, не дождавшись ответа, спросил: — Все помнишь?

— Помню, — угрюмо подтвердил он.

Я все же решил повторить:

— Сперва делаешь полукруглый надрез здесь, — я постучал себя между виском и затылком. — Потом сверлишь четыре отверстия. Здесь, здесь, здесь и здесь. Боли я не почувствую, но все равно осторожно! Если забуришься в мозг…

— Да, да, — прервал меня великан. — Знаю. Заткнись уже и лежи тихо, пока я не передумал.

Я послушался.

Чувство боли я притупил, но не вздрогнуть от холодного прикосновения стали все равно оказалось очень сложно. Никогда я еще не наносил себе осознанных увечий, не считая пары мелких порезов для демонстрации способностей к исцелению. Но порезы это одно, а вскрытый череп — совсем другое. Особенно учитывая, что вскрывал его не я, а другой разумный, пусть и лучший друг. Наверное, самому мне было бы справиться легче, и поначалу я даже думал поступить именно так, но вскоре понял, что просто физически не справлюсь. Слишком это неудобно.

Острый нож описал полукруг над моим левым ухом. Выступила кровь.

Я быстро закрыл поврежденные сосуды и принялся ждать следующего этапа, но великан медлил.

— Давай, Там-Там, все в порядке, — подбодрил его я. — Теперь отверни кожу в сторону. Если будет туго идти — подрезай.

— Сука… — выдохнул Тамсин, после чего шумно сглотнул и снова взялся за нож.

Несведующие в анатомии люди считают, что кожа просто облегает плоть, как платье, ничем особенно к ней не крепясь. Это не так, особенно применительно к голове. Мелкие сосуды, хрящики, связки — все это в изобилии пронизывает тонкий, почти лишенный жира подкожный слой на виске.

И все это с противным треском лопалось под ножом великана. Звук отдавался в черепе и заставлял непроизвольно жмуриться и сжимать кулаки. Все мое естество требовало немедленно вывернуться из-под лезвия, вскочить со стола и зарастить повреждения. Пока еще не поздно. Пока еще цела черепная коробка!

Я держался.

— Готово, — глухо проронил великан.

— Кость чистая?

— Да… Вроде, да.

— Отлично, — я заставил себя улыбнуться. — Теперь бери сверло.

Найти в окрестностях коловорот у Тамсина не получилось, а потому пришлось изготавливать инструмент на заказ. Изделие вышло донельзя примитивным и представляло собой по сути просто гнутый стальной прут с расточенным заостренным концом. Как ни посмотри, не инструмент, а дрянь дрянью. Но уж с четырьмя дырками в не самой толстой кости справится он был должен.

Тамсин упер сверло мне в висок и неуверенно спросил:

— Тут?

— Чуть выше, — поправил я. — Да, вот так. Крути.

Он помедлил секунду, после чего взялся за ворот. Металл начал с хрустом ввинчиваться в кость. От невыносимого чувства давления я стиснул зубы. Я понимал, что это лишь иллюзия, но все равно казалось, что еще чуть-чуть — и голова моя треснет, как перезревшая дыня. Или что Тамсин не рассчитает сил, и острая железка по рукоять погрузиться в череп, превратив мозги в кашу.

Последнее было маловероятным: пользуясь тем, что инструмент все равно делался на заказ, я предусмотрел ограничительные штырьки в сантиметре от края. Но все равно было страшно.

Равномерный хруст неожиданно оборвался на высокой ноте. Коловорот провалился внутрь, стукнули по кости те самые ограничительные штырьки.

Ох, недаром я все же заставил кузнеца добавить эту деталь!

Я нервно хохотнул.

— Лард?.. — склонился надо мной великан.

— Все хорошо, — поспешно ответил я. — Продолжай.

— Сука, я думал, ты дураком стал, — выдохнул он.

— Не больше, чем прежде.

Второе отверстие далось Тамсину легче — сказывался опыт. А последние два и вовсе получились в несколько раз быстрей.

Мне все четыре раза было страшно примерно одинаково. Но хуже было то, что самое неприятное сделать еще только предстояло.

— Теперь бери пилу, — скомандовал я, когда Тамсин дрожащей рукой отложил в сторону покрытый кровью и костной крошкой коловорот. — Только помни — под углом! А то потом на место не поставим.

Великан молча подчинился, взяв в руки новый инструмент. Представлял он собой полукруглое лезвие на длинной деревянной рукоятке и являлся, строго говоря, никакой не пилой, а скорее скребком. Я случайно обнаружил эту штуковину на кухне друга, когда, маясь от безделия, решил приготовить что-нибудь сам. На меня такое периодически находит, хоть я и знаю, что кулинария — не мое. Мясо на углях пожарить или кашу сварить — вот верх моих поварских талантов. В тот раз тоже ничего вразумительного не вышло, зато обнаружилась эта вот штука. Едва увидев ее, я сразу понял, что, если немного выщербить лезвие, она прекрасно подойдет для задуманных мной задач.

“Хррррррр!” — проскребла зазубренная сталь. — “Хррррр!”

— Дерьмо, — выдавил я сквозь зубы. Лезвие слой за слоем сдирало кость, от чего по черепу проходила мелкая дрожь, а в корнях зубов возникал противный зуд.

— Лард? — снова замер Тамсин.

— Нормально, просто неприятно. Давай закончим быстрее.

Пытка продлилась добрых полчаса. Я никогда не вскрывал черепов и не знаю, много это ли мало, но для меня время показалось вечностью. Когда Тамсин наконец закончил, я уже успел трижды пожалеть о том, что затеял операцию, что взял то проклятое кольцо и даже немного о том, что вообще родился.

— Все, — возвестил великан.

— От-тлично. Теперь вынимай кость.

— Уже.

— Да? — удивился я, впрочем, тут же сообразив, почему не почувствовал удаления выпиленной “крышки”. Отделенный фрагмент кости больше не принадлежал моему телу и не был видим для внутреннего зрения. — Хорошо.

— Нихера хорошего. Боги и Предки, Лард, да я твои мозги вижу!

— Это еще не мозги. Мозги — они такие розовато-серые и с извилинами. А ты видишь что-то белесое и блестящее, да?

— Ну… Да.

— Это что-вроде пленки, покрывающей мозг. Режь. Также полукругом, только поменьше и очень осторожно.

Не переставая тихо и как-то жалобно браниться, Тамсин взял со стола нож и вновь склонился над моей головой.

Великану явно тяжело давалось то, чем он занимается. Сквозь сомкнутые веки я различал золотистое сияние Саи. Дух-хранитель почувствовала волнение хозяина и выглянула из своего укрытия, чтобы его успокоить.

— Готово, — наконец прозвучал голос великана, — Вот теперь я точно вижу мозги.

Я не стал говорить, что на самом деле, чтобы добраться до мозга, нужно было пройти еще через две оболочки — куда более нежные и сложно устроенные, чем та первая, что лежала сразу под костью. Их я трогать все равно не собирался.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь доставай башку.

Послышалось шуршание льда вперемешку с плеском натаявшей влаги. Явственно запахло мертвечиной. Не такой, какую любил Шипаська, а только-только начавшей подтухать. Я очень надеялся, что разложение еще не зашло достаточно далеко.

— Достал?

— Да.

— Делай то же самое, что сделал со мной. Только быстрее и не так осторожно. Помнишь, что нужно искать?

— Помню. Круглую хрень с ноготок. Одна сторона гладкая, другая шершавая.

Я чуть заметно кивнул.

Тамсин довольно точно описал нейс. Он же — нейроинтерфейс. Загадочное изделие древних, в жалкой попытке повторить хотя бы часть возможностей которого были созданы после Войны полукольца. С помощью них предки общались на расстоянии, передавали друг другу картинки и вообще делали целую кучу штук, которые я едва мог себе вообразить.

Впрочем, меня мало волновали все эти возможности. Главное и единственное, что меня интересовало: с помощью нейса можно было взаимодействовать с порталами. Можно было и с помощью полуколец, но то, что я почти год носил на пальце, привел в негодность недовольный моей деятельностью представитель власти с Глесады.

Он не представился во время нашей короткой беседы и долго оставался для меня безымянным, но в конце концов моя страсть давать всему подряд имена взяла верх, и я решил называть его Советником. Допиан в свое время упоминал, что у власти на луне стоит какой-то Совет. Я рассудил, что если тот тип не врал о своем положении, такое прозвище вполне ему подходило.

Так вот, Советник привел мое кольцо в негодность, и возможность путешествовать через порталы я потерял. Искать по миру замены особого смысла не было. Во-первых, такие кольца ввиду необычного внешнего вида пользовались популярностью у аристократов и богачей и стоили неприлично дорого. Во-вторых, мало какие из них сохранили работоспособность спустя два минувших тысячелетия. Большинство из них дошли в виде ни на что не годных полосочек металла. Ну и в третьих, я не видел ни одной причины, почему бы Советнику не испортить мое новое кольцо так же, как он испортил старое.

Нейс же, насколько я понимал, отличался от полукольца так же, как праща отличается от пистолета воинов древности. Я надеялся, что повлиять на него так же легко, как он повлиял на кольцо, у Советника не получится.

Загвоздка заключалась в том, что нейсы мало того, что были чрезвычайно редки, так еще и отличались невероятной хрупкостью. Им вредил даже просто контакт с воздухом, вне черепной коробки эти устройства быстро покрывались радужной пленкой и превращались в бесполезные стеклянистые комки.

Казалось бы, достаточно было посетить то же Сушилище или любым другим способом найти достаточно древний череп, но те, кто видел древние черепа, знают, что внутри у них пустота. А значит — тот же воздух. Так что помочь мне мог разве что труп, каким-то чудом сохранившийся за две тысячи лет в относительной целости.

И такой труп нашелся!

В подземельях предков, ради путешествия в которые и нашел меня в свое время Иви, когда-то давно бушевала неведомая страшная болезнь, насланная Врагом. Предки, не смотря на все свое могущество, не смогли найти от нее лекарства, многие из них предпочли уйти из жизни добровольно, не дожидаясь развития симптомов. От одного из таких, залившего себя чем-то наподобие янтаря, я и отделил голову, с которой теперь, пыхтя и ругаясь, возился Тамсин.

— Ну как, получается? — спросил я, не оборачиваясь.

— Не мешай, — буркнул он и тут же добавил: — Есть! Оно?

Я приоткрыл глаза и увидел перед собой тонкую, с ноготь большого пальца синевато-серую пластинку округлой формы. Такую же, только радужно переливающуюся и подвешенную на цепочку, подарил мне когда-то за работу мелкий князек в Южных Лоскутах.

— Да! — я не скрывал радости. — Теперь действуй быстро. Осторожно клади гладкой — гладкой! — стороной мне в голову и быстро закрывай все в обратном порядке.

— Она же грязная, — нервно сказал Там-Там, — Дай хоть ополосну…

— Нет времени! — почти выкрикнул я. — Клади!

Рука великана скрылась из виду.

Самого контакта нейса с мозгом я не почувствовал, как не почувствовал и возвращения на место лоскута мозговой оболочки. А вот выпиленная “крышка” встала на место с ощутимым стуком — Тамсин не удержал скользкую от крови кость в трясущихся пальцах и уронил ее мне на голову.

— Осторожнее, Лысый! — возмутился я.

— Пошел ты, человечек! — тут же взвился в ответ гигант. — Мне еще в жизни не доводилось заниматься таким дерьмом! Знаешь что? Когда ты придешь в себя, я тебе двину в морду.

— Обязательно двинешь, — согласился я и протянул руку, отстраняя здоровенную ладонь великана. — Отдохни, дальше я сам.

Поправив “крышку”, я взялся за край кожного лоскута и наощупь приладил его на прежнее место. После чего закрыл глаза и сосредоточился.

— Лард? — послышался неуверенный голос Тамсина.

— Что?

— Ничего. Я думал, ты отключился. Или умер.

— Как я могу умереть, если дышу?

Тот смущенно замолчал, а я вернулся к прерванному занятию. Следовало как можно скорее прирастить на место поврежденные ткани и сделать это поаккуратнее, чем вышло когда-то с коленом. На черепе мне, конечно, не ходить, но получить шрам на полголовы или вечные боли из-за плохо восстановленных нервов все-таки не хотелось.

А еще следовало решить вопрос с грязью. Если промедлить или тем более забыть, начнется воспаление, я потеряю сознание и так и умру не приходя в себя и с заполненной гноем черепушкой. Будет обидно.

Я провозился с полчаса или около того, а когда открыл глаза и неуверенно сел, обнаружил, что с противоположного конца комнаты на меня смотрят восемь пар глаз. По одной принадлежало Тамсину и Шипаське, шесть остальных — Иви. Я так глубоко погрузился в себя, что не заметил, когда они вновь появились в комнате.

Кадки, как и остатков головы, не было, а вот инструменты так и валялись на столе. Я едва не порезался, опершись ладонью в опасной близости от окровавленного ножа.

— Ну? — первым нарушил тишину Тамсин. Выглядел он нездорово: кожа, обычно пепельного цвета, приобрела оттенок седой золы. Я не сразу понял, что великан попросту бледен, как полотно.

— Все в порядке, Там-Там, — поспешил успокоить его я. — Умирать точно не собираюсь. А вот про тебя сказать такого не могу. Ты бы выпил чего-нибудь, расслабился.

— Так и сделаю, — кивнул он, разворачиваясь к шкафу, в котором хранил спиртное.

— А нейс? — спросил Иви. — Чувствуешь что-нибудь?

Я покачал головой:

— Нет, вообще ничего. Может, нужно время. Или попался испорченный.

— Я второй раз этим заниматься не буду! — заявил великан, доставая бутылку. — Даже не думай, понял?

— Понял, понял, — я поднял ладони. — Не шуми раньше времени. Давай пока просто подождем.

— Ага, подождем. А потом окажется, что ты притащил откуда-то нового дохляка и тебе опять надо вскрывать башку. Нет уж, спасибо.

Я кивнул.

— Лард, я серьезно! Если опять надо будет пилить тебе череп, то пусть этим Червячки занимается. Я больше за такое не возьмусь. Слышишь, Иви? Больше в углу не отсидишься.

Сазвезе не удостоил его ответом, вместо этого обратившись с вопросом ко мне:

— Откуда ты вообще узнал, в какое именно место вживляется нейс?

— По звуку, — ответил я. — Если постучать… пальцем… ног… тем. Стучалдкх…

— Ты чего? — бутылка выпала из рук Тамсина. — Эй!

Я хотел ответить, что со мной все в порядке, что это просто секундная заминка. Что на самом деле секрет прост и достаточно просто обладать хорошим слухом и большим запасом времени, чтобы, часами методично простукивая мертвую голову в разных местах по звуку предположить, где находится заветная пластинка. Хотел признаться, что если бы я не доставал так надолго голову из ледника, она бы не начала портиться и вонять.

Но вместо всего этого вышло лишь жалкое бормотание.

— Я… Че… — пролепетал я.

— Страж, — вдруг односложно бросил сазвезе.

— Что “страж”? — Тамсин не знал, на кого смотреть.

— Я его слышу. К нам приближается страж! Очень-очень быстро!

“Это должно быть тот из “Чертогов”, — подумал я и вдруг отчетливо понял, что язык окончательно перестал меня слушаться. В следующую секунду глаза залила болезненная краснота, а потом и звуки приглушились и стали неразборчивыми, словно я находился под водой. С левой стороны под черепом разлилось ледяное пламя. Я почувствовал, что падаю.

— Лард! — с трудом пробился в гаснущее сознание посторонний голос. Я уже не мог сказать, принадлежит ли он Тамсину или Иви.

Потом был далекий грохот и золотистые вспышки сквозь хмурый багрянец.

А потом я отключился.

Глава 2

Трава приятно щекочет босые ступни. Я отталкиваюсь обеими ногами и взмываю в воздух, как птичка.

Восторг!

Все такое легкое! Я легкий! Я лечу!

Дома было не так. На Сампаре все тяжелое. Хоть и не такое тяжелое, как на Фейнабаре. Не люблю Фейнабар.

Я переворачиваюсь в воздухе и оказываюсь на спине, подставляя лицо полуденному солнцу.

Большое!

Странно, планета дальше, а солнце — больше.

Высшая точка полета пройдена, и я чувствую, как начинаю падать. Позы я не меняю — не боюсь упасть. Тело движется так медленно… Я будто под водой или в каком-то киселе.

Папа Сином любит кисель, а другие родители терпеть его не могут.

Я тоже терпеть не могу.

Падение наконец заканчивается. Я чувствую, как щекочет затылок трава и невольно поджимаю голову к груди.

Потом в спину что-то бьет.

Больно! Я думал, будет не больно, все же легкое! Почему больно?!

Глаза начинают заполняться влагой. Я пытаюсь сдержать обиженную гримасу на лице, но не справляюсь и начинаю плакать:

— Ма-ама-а-а!..

— Мама… — повторяю я непослушными губами. Другой я, не тот, что резвился в низкой гравитации и думал о киселе. Тот исчез в темноте, а я остался с собой.

С кем?

— Лард?! — тут же отозвался густой бас. — Ты очнулся, Лард?

— Я…

— Ты ответишь мне или нет? — Ланила шутливо, но довольно сильно пихает меня кулачком в плечо, и я морщусь от боли. — Побудь уже серьезным!

Я всматриваюсь в ее точеное лицо, обрамленное смоляными кудрями, и пытаюсь найтись с ответом.

Ланила красива. Очень, очень красива. А еще умна, начитана и обладает прекрасным чувством юмора. Мне нравится проводить с ней время, нравится дурачиться и обсуждать серьезные темы, нравится ходить в походы и заниматься сексом.

Мы познакомились три года назад, почти сразу после моего переезда обратно на Сампар и сразу сблизились.

Наверное, я бы женился на этой девушке.

Но Ланила выросла в традиционной семье с двумя родителями и, как часто бывает у традиционных детей, хочет создать семейную группу. А я, как часто бывает у детей из групп — нет.

Такой вот дурацкий круговорот форматов отношений.

— Кель?

— Нет, — отвечаю я. — Я не хочу ни с кем тебя делить, Лан. Не могу. Прости.

В глазах девушки мелькает мимолетное разочарование, которое она тут же прячет за шуткой.

— Собственник! — фыркает Лан. — Доисторический грязный собственник!

Я улыбаюсь, хоть мне и не весело.

Чернота с зелеными и желтыми вспышками. Иногда они складываются в непонятные надписи под веками. Я пытаюсь, но не могу их прочесть. Это длится вечность.

— Семнадцать умножить на три?

Я морщу лоб и закатываю глаза к потолку. Если буду смотреть вниз, на руки, то обязательно начну загибать пальцы, а такой ответ папу Синома не устроит, придется считать заново.

Десять на три — тридцать, семь на три…

— Пятьдесят один, — говорю я, и папа чуть улыбается в усы. Усы у него густые, желтого цвета, очень красивые. Когда я вырасту, у меня тоже будут такие. И борода.

— Молодец, Кель, — хвалит он и тут же задает новый вопрос: — Как называется четвертая планета от солнца?

— Канем Тун! — говорю я. — Эта наша планета. Мы сюда переехали с Сампара. Он третий.

— Ишь ты, какой умный парень! — восхищается папа, и я не могу сдержать улыбки, хоть и понимаю, что он это чуть-чуть понарошку. — Может, и про всю систему расскажешь?

— Легко! — с готовностью соглашаюсь я. Космос мне нравится куда больше скучных цифр. — Сначала Аргерис — наше солнце. Потом Пирен и Сифар, Фейнабар, Сампар, Лихея, Канем Тун, Халияр и Врогис.

— А дальше?

— А дальше Ришта, Кашта, Нушта, Тионис, Заинис и еще всякое. Но они все мелкие и неинтересные.

— Ну так уж неинтересные, — хмыкает папа. — Ты вот знаешь, почему Заинис называется почти так же, как вторая луна Фейнабара?

Я пожимаю плечами.

— О, это удивительная история! — поднимает палец к небу папа. — А дело было так…

Он начинает рассказ, а я внимательно слушаю. Папа Сином здорово умеет рассказывать всякое и очень-очень много знает. Я тоже хочу много знать.

Неожиданно накатывает обида.

— Что с тобой, сын? — замечает мое состояние папа.

— Я хочу нейс! — капризно заявляю я.

— У тебя он уже есть, — возражает отец. — Просто немного ограниченный. Временно.

— А я не хочу ограниченный! Я хочу все знать, как ты! Почему мне нельзя в сеть? Я уже большой!

— Точно большой? — щурится он. — А триста шестьдесят восемь на четыре разделить сможешь?

— Папа! Я серьезно!

— Делите, молодой человек! — смеется папа, — А то не поверю!

Я шумно выдыхаю и поджимаю губы, но все же поднимаю глаза к потолку. Руки на коленях сцеплены в замок.

Новая вечность черноты, теперь без вспышек и надписей. Я не чувствую тела, но откуда-то знаю, что оно у меня есть и что сейчас оно бьется в припадке. Кто-то пытается меня удержать и ругается сквозь зубы. Его голос густой и глубокий, словно рокот камнепада. Ему вторит другой — призрачный и бесплотный. Почему-то он навевает мысли о червях.

Вечная чернота вдруг разрывается тысячами золотых искр. Они растут, сливаются и складываются в безразмерно-огромную фигуру кого-то теплого и знакомого.

Я ныряю в тепло.

Неслышный сигнал нейса мягко вытягивает меня из сна. Я сажусь на кровати, протираю глаза рукой. Встаю и, не глядя протянув руку, снимаю с крючка серую военную форму.

На то, чтобы одеться и сполоснуть лицо, у меня уходит ровно две минуты. Я выхожу в общий коридор за несколько секунд до того, как в комнате начинает орать общая сирена побудки.

Я давно уже не спрашиваю себя, зачем в нашу эпоху понадобилось воскрешать этот анахронизм, просто встаю чуть раньше положенного, чтобы избавить себя от неприятного шума.

Пять лет под землей промелькнули как один день. Бесконечный серый день, состоящий из пресной еды, тревожного сна и бесконечной исследовательской работы между.

Тут полно ученых разной степени именитости. Большинство, конечно, местные, но хватает и эвакуированных, и тех, что успели портироваться в столицу сами, пока еще была цела портальная сеть.

Мы работаем в малых группах, одной из которых я руковожу. Задачи ставятся сугубо прикладные и все время разные. Конечные цели исследований не разглашаются, но каждому ясно, чем мы занимаемся.

Война идет и идет, Враг сдавливает систему сужающимся кольцом, его силы, кажется, не имеют пределов. С разрушением портальной сети вся логистика легла на допотопные корабли моторной эры. Репликаторов и автофабрик почти не осталось. Нет ресурсов, потому что потеряно Внешнее Кольцо.

Человечество нуждается в новых, прорывных типах вооружения. Если в ближайшие годы, а скорее даже месяцы не появится что-то, способное переломить ход Войны, Фейнабар обречен.

Эти страшные мысли прокручиваются в голове на автомате, как заевший видеоклип. Они не вызывают никаких эмоций. Жить на пороге смерти давно уже стало привычкой.

Я вливаюсь в людской поток и направляюсь к лифтам.

“Ислледователь-руководитель Акеладит Сезуп-Ладол, — неожиданно высветилось в мозгу, — С сегодняшнего дня вы переводитесь на другой проект. Вам предписывается в течение двух часов завершить или передать текущие дела, после чего вы поступаете в распоряжение Четвертого Отдела. За дальнейшими подробностями обратитесь к руководителю — Экорию Кранатану Сувилу. Степень секретности — высшая”.

Высшая, так высшая. Экорий, так Экорий.

На очередном перекрестке я меняю привычный маршрут и сворачиваю влево. Мне нечего заканчивать и передавать по текущему проекту, там осталась лишь рутинная перепроверка расчетов. Разберутся без меня.

Я шагаю в кабину и выбираю уровень.

Лифт несет меня в Четвертый Отдел.

Вспышка!

Страшная боль пронзает все тело, от кончиков ногтей на ногах до корней волос на затылке!

Боль отчего-то имеет цвет, и я точно знаю, что она густо-фиолетовая.

Я открываю глаза и кричу.

Надо мной бревенчатый потолок и встревоженное серое лицо на его фоне.

Что-то мягкое и горячее опускается мне на голову. Оно пахнет травами, а травы пахнут розовым и зеленым.

Боль отступает, я проваливаюсь в цветную темноту.

Графики не сходятся. Они должны сходиться, но не сходятся. Ничего не понимаю. Завтра экзамен. Я не физик, а дерьмо.

Я швыряю планшет в стену, и он разлетается на множество острых осколков. Некоторое время молча сижу, держась за голову и тяжело дыша. Потом иду к репликатору.

Глупая машина в очередной раз интересуется все ли в порядке с ее изделиями. Я игнорирую вопрос и вскоре уже сжимаю в руках очередную прозрачную пластинку. Новый планшет прохладный на ощупь и чистый настолько, насколько вообще что бы то ни было может быть чистым. Мои пальцы оставляют на его девственной поверхности первые жирные отпечатки.

Не знаю, зачем я раз за разом мучаю технику, вместо того, чтобы просто заниматься в вирте. Наверное, затем же, зачем уехал учиться на другую планету.

А может, мне просто нравится все ломать.

Плевать! Завтра экзамен.

Я сажусь за стол и запускаю программу. Прозрачная поверхность становится черной и на ней проявляются кривые линии и столбики уравнений. Проклятые графики не желают сходиться.

ОТЧЕТ: КРИТИЧЕСКИЙ РАЗРЫВ КОРТИКАЛЬНЫХ СВЯЗЕЙ — В ПРОЦЕССЕ УСТРАНЕНИЯ.

ОТЧЕТ: АВТОРЕПАРАЦИЯ — 15%.

Ну вот и все. Протокол исполнен, все, что должно было быть уничтожено — уничтожено. Надежно и без изысков предано огню.

Работы больше нет, все разбрелись кто куда. Большинство предпочли провести последние часы вместе, я в числе немногих одиночек. Знакомые коридоры непривычно тихи и пустынны. Откуда-то появилась пыль.

Мне неинтересно, откуда. Мертвецам вообще несвойственно любопытство.

Я бреду, не особенно разбирая дороги, не зная, зачем иду и куда. Суставы начинают болеть, а колени скрипят при ходьбе. Кожа на руках выглядит нормальной, но мне все равно мерещатся бугры. Я стараюсь не смотреть. Держу взгляд поднятым к потолку, а руки — сцепленными в замок, как в детстве.

Наверное, эта такая высшая справедливость. В свое время меня эвакуировали с Сампара, потому что я был важен. Теперь по той же причине я под эвакуацию не попал.

Весь наш Четвертый Отдел и еще некоторый особо значимый персонал в нештатных ситуациях должен был до последнего находиться на своих местах. Мы и находились, пока не стало поздно. С выявлением заразы все внешние двери наглухо закрылись. Без тяжелой техники наружу не выбраться.

Да и смысла особого нет.

Если нам самим не удалось найти лекарства, то и снаружи ничем не помогут, разве что сунут в стазис. Но в стазис можно лечь и здесь. Некоторые так и поступили.

Я же, пожалуй, предпочту смерть.

Связи нет уже несколько часов. Последний, кто говорил с поверхностью — Экорий. После этого он заперся у себя в кабинете и не отвечает ни на вызовы, ни на простой стук в дверь. Не думаю, что наверху еще есть люди. И не хочу, чтобы из капсулы меня достали черные гниды.

Вдалеке раздается звук выстрела, и я вздрагиваю от неожиданности.

Вот и первый решившийся.

Я разворачиваюсь и иду обратно, потому что тоже не вижу смысла тянуть. Лучше уйти сейчас, пока я еще владею телом.

В лабораторной зоне пыли гораздо меньше, хоть я и по-прежнему не понимаю, почему.

Прямо на полу у одного из столов сидит Кавиан. Судя по его отрешенному лицу и закрытым глазам, он играет в какую-то вирт-игру.

— Эй, Кави, — обращаюсь я к нему. — Оттащишь меня во-о-он туда?

— А? — он открывает глаза и непонимающе на меня смотрит.

Я не отвечаю. Подхожу к репликатору и выбираю режим физической упаковки крупных объектов. Открываю крышку и забираюсь в прохладный бокс.

Машина отказывается заливать герметиком живое существо и требует коды подтверждения. Я их даю. Бокс заполняется синеватым маревом новорожденной материи. На коже появляется оранжевая корочка. Пока еще совсем тоненькая, она быстро набирает толщину. Очень хочется закрыть глаза, но я держусь.

Всегда любил янтарь.

Бом, бо-бом, бом, бом!

Бом, бо-бом, бом, бом!

Тьма пульсирует в такт ритму вспышками невозможных цветов. Между ними носятся и смеются золотые лисы.

Бом, бо-бом, бом, бом!

Бом, бо-бом, бом, бом!

— Кель, сынок, ты точно не передумал? Можно ведь учиться и из дома, — Голос мамы Кайты звучит мягко и успокаивающе. В нем нет особой надежды, она задает этот вопрос дежурно, просто потому что должна его задать.

Я коротко мотаю головой:

— Нет, мам.

— И чего тебе дом не нравится? — беззлобно ворчит папа Сином.

— Все правильно он делает! — неожиданно поддерживает меня папа Ланрай. — Нельзя вечно сидеть в колыбели!

Сином обреченно машет рукой, а я улыбаюсь. Папа Ланрай — человек известный. Здесь, на Канем Туне он руководит целым институтом, где занимается теорией непрерывного и сверхдальнего пробоя. Когда-нибудь это поможет человечеству выйти к другим звездам. Пока что это очень сложно и требует огромных затрат, но в скором будущем все может измениться благодаря его исследованиям.

Папа Ланрай известен.

Я тоже хочу стать известным, тоже хочу сделать что-то значимое. Ланрай понимает это, а также понимает то, что под крылом отца мне будет тесно. Я должен пройти свой путь сам.

Мы встречаемся глазами и улыбаемся друг другу.

— Ну хватит уже сопли жевать, — грубовато вклинивается в беседу мама Данья. Она злится, потому что сама сейчас торчит у внешних планет и присутствует на встрече в виде фантома. — Устроили проводы, как на тот свет!

— Данья! — хватается за сердце мама Кайта.

— Что? — фыркает та в ответ. — Никуда наша кровиночка не денется. Еще будет на обед бегать каждый день.

— Ну, каждый не каждый, но временами заглядывать буду, — пообещал я.

— Иди уже, путешественник, — говорит Сином.

— Удачи, сын, — поддерживает Ланрай.

Я в последний раз окидываю взглядом семью и легкой походкой направляюсь в сторону портальной станции. В вечерних сумерках сквозь ее широкие окна хорошо видно переливчатые синие огни.

Синие огни.

Синие огни.

Синие огни.

Синие огни.

ОТЧЕТ: КРИТИЧЕСКИЙ РАЗРЫВ КОРТИКАЛЬНЫХ СВЯЗЕЙ — УСТРАНЕНО.

Синие огни.

ОТЧЕТ: АВТОРЕПАРАЦИЯ — 83%.

СИНИЕ ОГНИ.

Тьма.

Пол и стены крохотной каюты постоянно вибрируют, надсадно стонет металл. Тихо шелестит система вентиляции. Кто-то кашляет сбоку. Выбивает непрекращающуюся дробь мелкий сор, катаемый туда-сюда дерьмовым генератором искусственной гравитации, неспособным держать стабильный вектор. От колебаний силы тяжести все время мутит.

На сорок восьмом году жизни я неожиданно узнал, как звучит слово “эвакуация”.

В одноместной каюте нас набито девять человек. Угрюмых, растрепанных, с красными глазами и пустыми от седативных взглядами. Трое обдолбались так сильно, что просто молча таращатся перед собой, остальные держатся получше.

Я в их числе.

Дверь тихонько отъезжает в сторону, и в крохотное помещение заглядывает дежурный офицер. Он окидывает каюту размазанным взглядом поверх голов и бормочет что-то про скорое начало разгона, после чего исчезает. Ни на кого из нас он не смотрит.

Я понимаю его, ведь испытываю такую же стыдную радость.

Это меня вывозят с обреченного Сампара, в то время, как большая часть населения будет вынуждена погибнуть в безнадежных боях!

Это ему повезло занять непыльную должность на старой, бесполезной на фронте развалине, пригодной разве что к перевозке грузов!

Да, я понимаю этого офицера, и это отвратительное понимание. Внизу я оставляю родных, друзей и просто незнакомых, но ни в чем не повинных людей. Сотни, если не тысячи жизней будут заплачены, чтобы спасти мою.

Это страшный обмен.

Никто не спрашивал моего согласия, когда меня, сонного и ничего не понимающего, тащили под руки к катеру. Но горькая правда заключалась в том, что я не знаю, каков был бы мой ответ.

По всему кораблю прокатывается рокот выведенного на ходовой режим движка, короткой перегрузкой меня бросает на плечо соседа. Кто-то падает на пол.

Раздаются первые всхлипы.

Я тянусь к карману брюк. Где там эти таблетки?..

ОТЧЕТ: АВТОРЕПАРАЦИЯ — ЗАВЕРШЕНО.

Я открыл глаза.

Первым, что я увидел, был все тот же бревенчатый потолок, под которым вилось что-то расплывчатое, похожее не то на ласточку, не то на мотылька и источающее мягкий янтарный свет. С первого взгляда было ясно, что сознание не вполне материальное — сквозь полупрозрачное тело просвечивало грубо обработанное дерево.

Я видел этот рисунок сучков и трещин уже десятки раз, а потому сразу понял, что нахожусь в собственной спальне. Ну, не совсем собственной, а в той, что выделил мне Тамсин. В доме виликана кроме огромной кухни-гостиной были еще две комнаты поменьше. В одной ночевал он сам, а вторая пылилась без дела, пока на его пороге не появился я.

Я оторвал глаза от полотка и обвел помещение взглядом. В голове было звонко и пусто.

Широченная кровать, низкий столик у изголовья, пара сундуков сбоку от двери… За единственным покрытым морозными узорами окошком плескалась тьма. И оконная рама, и стены, и даже простыни покрывала густая вязь незнакомых символов — крупных и угловатых, явно оставленных большой рукой. Всюду валялись пучки трав, каких-то перьев, косточек и черепов животных.

Ни Там-Тама, ни Иви рядом не было, но в спальне я явно был не один. Воздух буквально бурлил от духов. Они были не столь вещественны, как светящаяся “моль”, и проявлялись лишь легкой рябью и неясными силуэтами на границе поля зрения, но были буквально повсюду.

Угрозы я от них не чувствовал, да и вряд ли смог бы что-то сделать, будь оно иначе — тело ощущалось слабым и чужим, а веки уже начали слипаться сами собой. Я закрыл глаза и провалился в сон.

Когда я вновь открыл глаза, за окном уже брезжил рассвет. Духи ушли, ощущение их присутствия исчезло, а воздух перестал кипеть. Пропала даже светящаяся “моль”.

Зато появился Тамсин.

Великан расположился ко мне боком на низком табурете и задумчиво постукивал по своему сделанному из черепа деда барабанчику.

— Там-Там, — позвал я.

Он прекратил стучать и повернул ко мне голову. Выглядел великан бледным и изможденным. Под его глазами залегли тени, а на левой щеке вспухла багровая борозда. Новый шрам располагался в паре пальцев от старого, оставленного Сушителем, и тянулся почти параллельно ему.

— С новым днем, Лард, — сказал Тамсин и улыбнулся, после чего спросил: — Ты в порядке? Не начнешь снова биться в судорогах или пытаться выйти в окно?

— Снова?

— Ага. Видимо, ты не помнишь.

— Нет. Что вообще произошло? Долго я валялся? Где Иви? Кажется, он предупреждал о Страже… О, боги, он?..

— Нет, — развеял мои опасения великан. — Червяк просто спит.

— Я думал, ему это не надо.

— Надо, просто редко. Зато уж дрыхнет так, что колоколом не разбудишь. Сплелся в клубок и валяется третий день в подвале.

— Там же холодно.

— Ага.

— И темно.

— Говорит, ему так нравится. Есть хочешь?

Я вдруг понял, что очень хочу и кивнул.

Тамсин молча встал и вышел. Вскоре его тяжелые шаги стихли, а из-за прикрытой двери послышалась возня и звон посуды.

Я воспользовался паузой, чтобы привести в порядок мысли и оценить нанесенный организму ущерб. Обрывки видений еще стояли перед глазами...

Но в первую очередь — оценить ущерб.

Я закрыл глаза и потянулся к источнику. Внутреннее зрение распахнуло передо мной картину моего тела. Я быстро пробежался от пяток до головы и с облегчением не обнаружил ничего непоправимого. Царапины, ушибы да общее истощение, и то не особо серьезное. Отдых и приличная еда поставят меня на ноги за считанные дни.

Нейс полностью прижился. По крайней мере, я ощущал его, как часть собственного тела. Это было странное чувство, хоть и радостное. Наверное, что-то подобное мог бы испытать ювелир, у которого вдруг выросла третья рука. Вроде бы и полезное приобретение, но… Странное.

— Нейс, — тихонько позвал я.

Ответа не последовало.

Тогда я попробовал снова, на этот раз мысленно, без слов.

Перед глазами тут же вспыхнули зеленоватые буквы:

“АВАРИЙНЫЙ ОТЧЕТ. НЕУСТАНОВЛЕННАЯ ИНФЕКЦИЯ. ГИПОКСИЯ. АНОКСИЯ. ОСТАНОВКА ВЫСШЕЙ НЕРВНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ. КРИТИЧЕСКИЙ РАЗРЫВ КОРТИКАЛЬНЫХ СВЯЗЕЙ. СПОНТАННОЕ ВОССТАНОВЛЕНИЕ ВЫСШЕЙ НЕРВНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПРИ КРИТИЧЕСКОМ МАССОВОМ РАЗРЫВЕ КОРТИКАЛЬНЫХ СВЯЗЕЙ, НОРМОКСИЯ. НАЧАТА АВТОРЕПАРАЦИЯ. АВТОРЕПАРАЦИЯ УСПЕШНО ЗАВЕРШЕНА”.

— У тебя лицо на куриную жопу похоже.

Я открыл глаза (сам не заметил, когда успел их закрыть) и увидел вернувшегося великана. Зеленые буквы исчезли сами собой, стоило мне перевести с них свое внимание. Я расслабил напряженные мышцы и парировал:

— А у тебя на тухлое яйцо. Причем всегда. Давай жратву.

Он протянул мне объемистую кружку. Я принял ее, заглянул внутрь:

— Это что, бульон?

— Бульон, — подтвердил великан.

— А где нормальная еда?

— Нормальную получишь, когда я буду уверен, что ты это можешь переварить.

Я одарил великана долгим взглядом:

— Там-Там, я егерь. Если я говорю, что с моим телом все в порядке и нахожусь при этом в здравом уме, значит, так оно и есть.

— А я хозяин этого дома, — отрезал он, — И я устал счищать с простыней твое дерьмо и блевотину. Пей, что дают.

Пришлось согласиться.

Бульон оказался куриным — вкусным, но довольно жидким. Просто горячий отвар на косточках и овощах, причем явно разбавленный. Впрочем, кружка была большой, и вскоре заполненный желудок пусть временно, но прекратил слать тревожные сигналы в мозг.

— Так что произошло, пока я валялся в отключке? — я отставил пустой сосуд. — На нас действительно напал страж?

— Да, — подтвердил великан. — Ты вдруг начал заговариваться и упал, Иви заорал про стража. Я только и успел, что метнуться за топором. Потом эта гнида влетела в кухню. Прямо сквозь стену, сволочь!

— Постой, он что, насквозь бревна прошел? Как приведение?

— Да какой насквозь! Проломился дуром, только щепки полетели, — великан сокрушенно махнул рукой. — Я к нему, он к тебе, Иви — от нас… Начали, в общем, драться. Ох и шустрая мразь оказалась! А еще броня эта световая… Я уж думал, не вывезу, да Червячки помог.

Тамсин сделал паузу, и я послушно спросил:

— Как?

— А он его перекричал! — довольно пояснил Тамсин. — Отполз подальше и как давай срать в голову! Тварь отвлеклась на секунду, замешкалась, начала на месте крутиться и когтями махать. Тут я ей башку и снес.

— А это откуда? — я кивком указал на новый рубец.

— Возможно, не с первого раза снес, — признал он. — Вообще, знаешь, Лард, я бы не хотел больше, чтобы ты при мне терял сознание. Я каждый раз с кем-то дерусь и каждый раз получаю новый шрам. Они, конечно, украшают мужчину, но всему должна быть мера. Я еще семью хочу.

— Я постараюсь, — пообещал я. — Так долго меня не было?

Ответ меня огорошил:

— Сегодня тридцать седьмой день.

— Тридцать седьмой?..

— Что, не очень похоже на “денек полежу и оклемаюсь”, да? — подначил меня великан.

Я пристыженно замолчал. Я действительно был уверен, что справлюсь с приживлением нейса за день-другой. Допиан говорил, что это очень опасная процедура, но я понадеялся на егерское владение телом. Как выяснилось, опрометчиво. Все произошло так быстро, что я не то, что сделать что-нибудь — понять ничего не успел.

И, кажется, в очередной раз прошел на волоске от смерти. О серьезности моего состояния говорил и усталый вид друга и то, какое безумное количество духов он нагнал ко мне в комнату, и обилие рунических символов и ритуальных предметов вокруг. Я почти никогда не видел, чтобы двудушник в принципе использовал что-то из этого, обычно Там-Там обходился одним своим барабанчиком, а то и вовсе без него. Тут же в “барабанчик” была превращена вся комната.

— Прости, Тамсин. Я думал, что справлюсь.

— Пустое, — отмахнулся он. — Ты всегда так думаешь. Зато я успел подостыть и больше не хочу дать тебе в рожу.

Я улыбнулся, потом спросил:

— А как вы…

— Кормили тебя и поили? — я кивнул. — С этим на самом деле особых сложностей не было. Ты лежал трупом только первый день и последние четыре. А в остальное время периодически приходил в себя, даже разговаривал. Правда, нес какую-то околесицу, как дурак, и вообще чудил страшно, но от еды не отказывался.

— Чудил?

— О-о-о, еще как!

— Например? — зачем-то спросил я, но тут же поправился: — Нет, не говори! Не надо.

— Мудро, — только и сказал великан.

Мы помолчали.

— Так что с этим твоим нейсом? — спросил Там-Там. — Получилось или нет?

Я кивнул:

— Вроде бы да. Он точно работает, но я еще не уверен, насколько правильно. Пока только пишет, что Кель…

— Кель?

— Бывший владелец. Тот парень, чью голову я умыкнул. Я вроде как видел некоторые его воспоминания.

— Эта... Лана, Лани… — Тамсин сморщился и начал перебирать в воздухе пальцами.

— Ланила, да. Его несостоявшаяся невеста. Они встречались во время учебы в университете, но в итоге расстались, потому что та хотела много жен и мужей, а он только ее одну. Очень красивая.

— Красивая, значит, — странно протянул Тамсин. — Теперь ясно. Так и что с этим Келем?

Я решил не уточнять, что там стало ясно Тамсину и вернулся к прерванной теме:

— Нейс показывает мне отчет о последних важных событиях и больше никак себя не проявляет.

Я сделал каменную морду и безжизненным тоном, который, как мне казалось, идеально подходит машине, вслух прочитал сообщение.

— Аноксия? Авторе… Что еще за херня? — спросил он, дослушав.

— Аноксия — это отсутствие или чрезвычайно низкий уровень кислорода в крови, — ответил я и, видя вытянувшееся лицо друга, пояснил: — А кислород — это газ, которым мы дышим. В воздухе его где-то пятая часть, но он самый важный, потому что именно на нем замешаны окислительно-восстановительные процессы… Ой.

Я в растерянности уставился на друга.

— Да уж “ой” так “ой”, — подтвердил великан.

Глава 3

Стоял погожий ясный день. Чистейший белый снег сиял под лучами Очага так, что приходилось щуриться, чтобы не было больно глазам. Светило уже начало потихоньку разогреваться под напором грядущей весны и давало не только свет, но и толику тепла, однако все равно оставалось холодным. Мороз кусал щеки и постоянно грозился забраться под одежду.

Звонко и дерзко кричали какие-то птицы из леска неподалеку. Им вторил мерный хруст сминаемого Шипаськой снега.

— Великое Озеро Узур Туг названо Великим вовсе не потому, что единственное такое на всю Великанию, — пояснял Тамсин. Он шагал совершенно бесшумно и почти не оставлял следов. Голос великана вибрировал от переполнявшей его гордости. — Оно единственное на весь Фейнабар. Куда там твоему Гайдалу! По сравнению с тем, что я тебе покажу, это просто лужица.

Я повернул голову. На мгновение на краю зрения мелькнул нечеткий силуэт Саи, но тут же пропал, стоило посмотреть на великана прямо.

Исайамма могла быть незаметной, когда того желала, а яркий дневной свет и вовсе делал ее почти невидимой.

Я дождался, пока Там-Там обратит на меня внимание и поднимет взгляд, после чего посмотрел в глаза и сказал:

— Брешешь.

— Сам ты брешешь! — вскинулся великан. — Ты что, карт в жизни не видал, бестолочь?!

— Да эти карты поди сами великаны и рисовали, — хмыкнул я. — Гайдал — самое большое озеро на планете, точка. Вам просто стало обидно от того, что сами переростки, а водоема под стать не нашлось. Вот и врете с три короба.

Тамсин скривился, то ли от моего пренебрежительного тона, то ли от “планеты”. Великан почему-то не очень охотно принимал новые слова.

Я же улыбнулся в усы, тут же напомнив себе о необходимости побриться, как только представится возможность.

За то время, что я пробыл не в себе, растительность на лице здорово отросла и теперь порядком меня раздражала. Я кое-как подравнял бороду, но полностью избавляться от нее не рискнул. У великанов, особенно мужчин, плохо растут волосы, и в доме Тамсина просто не нашлось подходящего инструмента, а орудовать пусть и острым, но все же кухонным ножом я не хотел.

Лучше подожду, пока не смогу добраться до бритвы или цирюльника. А до тех пор потерплю.

— Да о чем вы двое вообще?! — не выдержал Иви. Сазвезе расположился на спине несилиска на привычный манер — уцепившись кто за что сможет. Шипаська не возражал. — Как будто у нас нет более важной темы для обсуждения!

— Например, какой? — спросил я, уже зная, каким будет ответ.

— Например та штука работы древних людей в твоей голове, — ожидаемо заявил сазвезе.

Я вздохнул. С тех пор, как “сороконожка” проснулся от своего затяжного сна и узнал последние новости, он буквально не затыкался.

— Иви, да уймись ты уже. Третий день одна и та же песня.

— Потому что это важно!

— Это бессмысленно.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда, что “эта штука”, как ты сам сказал, в моей голове. И только я могу как-то с ней взаимодействовать.

— Ну так взаимодействуй, вместо того, чтобы болтать!

— Я и взаимодействую. И непринужденная болтовня помогает мне сконцентрироваться, а вот твой нудеж — нет.

Сазвезе обиженно замолчал. Как я уже знал — ненадолго.

Что ж, стоило признать, что в чем-то он, пожалуй, был прав.

По-хорошему, с нейсом действительно стоило разобраться. Досконально изучить его возможности и ограничения, разобраться с принципами управления… Вот только я понятия не имел, как это сделать.

Нейроинтерфейс походил на невидимого слугу с тысячей профессий. Вышколенного, предупредительного, но совершенно немого. Стоило мне захотеть, пусть даже мельком и безотчетно, чего-то, что было подвластно древней машине, как она тут же ненавязчиво предлагала свою помощь. Но на прямой вопрос “что ты умеешь?” отвечать не желала.

С первой возможностью нейса я познакомился почти сразу после пробуждения — он умел объяснять незнакомые слова. Правда, почему-то почти никогда не срабатывал, если спрашивал я сам. А вот когда я слышал вопрос от Тамсина или того же Иви, в голове тут же возникало нужное знание.

Я чувствовал, что пока просто не научился в достаточной мере управляться с новым приобретением, и даже то и дело на разные лады пробовал сам что-нибудь спросить, но получалось пока плохо. Нейс отвечал в лучшем случае на каждый десятый вопрос, прочие оставались без внимания.

С самим содержанием ответов тоже существовала проблема. Краткие, сжатые, изложенные сухим канцелярским языком и наполненные непонятными терминами, они не столько разъясняли, сколько порождали новые вопросы. При попытке досконально разобраться в какой-нибудь теме, двигаясь по новым словам, как по цепочке, я раз от раза либо просто описывал круг и приходил к тому, с чего начинал, либо упирался в глухую стену с вывеской “отсутствует подключение к информационным сетям”.

По всему выходило, что именно в этих сетях предки и хранили основную часть своих знаний, а в нейсах содержалась лишь малая толика.

Это как с книгой: открыл первую страницу, быстро проглядел — и дальше уже листаешь на нужный номер. Только вот самой книги у меня не было, а от одного оглавления толку оказалось чуть.

Теперь я хорошо понимал маленького Келя.

Но, как мне казалось, я все же знал способ, с помощью которого можно было бы раскрыть все возможности артефакта. Способ был до невозможности прост. Если я был прав, то все, что от меня требовалось — это просто ждать.

Дело в том, что когда Иви только выполз из ледника, в котором спал, и Тамсин рассказывал ему о последних событиях, я рассеяно подумал, сколько именно лапок у одной из его особей.

Ответ пришел тут же: сто шестьдесят три. Восемьдесят одна с левой стороны и на одну больше — с правой. Нейс посчитал все за меня.

А когда я тем же вечером потянулся к источнику, чтобы прояснить зрение, то, не успев еще ничего сделать, вдруг обнаружил, что уже вижу пусть немного, но лучше.

Не оставалось сомнений, что и в этот раз поработал нейс, уловив намерение хозяина и каким-то образом чуть осветлив картинку.

Так что я решил не ломать зазря мозги и просто ждать подходящего случая. Когда он подвернется, нейс сам проявит себя. А до тех пор буду жить, как жил, разве что изредка выдавая один-другой бесполезный факт или считая снежинки со скоростью света.

Мне нравилось это выражение — “со скоростью света”. Заметка про свет, выданная нейсом, оказалась одной из немногих относительно понятных. Относительно — потому что три четверти из сказанного в ней я все же не понял. Но хотя бы обогатил словарный запас.

— Узур Туг! — торжественно объявил Тамсин.

Я огляделся по сторонам.

Передо мной простиралось бесконечное белое поле. Из-за многочисленных барханов наметенного снега оно походило на огромный лист дорогой, но безнадежно измятой бумаги. Далеко впереди, словно кривые буквы на этом листе, виднелись силуэты каких-то строений.

— Здесь же ничего нет. — заметил я.

— Здесь озеро!

— Ах да… Оно просто замерзло и покрылось снегом, так? И нет никакой возможности увидеть воду или хотя бы лед. Удобно, удобно.

— Твою мать, да обернись ты! — я послушно обернулся. — Видишь?

— Вижу, наверное. Только что?

— Кусты. Деревья. Они растут вдоль берега, а здесь ничего нет. Потому что мы вышли на лед, глупая твоя человечья головенка со старой железкой внутри!

— А те дома, — я вытянул руку вперед. — Тоже на лед вышли, да?

— Да! — неожиданно подтвердил великан и, наслаждаясь искренним удивлением на моем лице, пояснил: — Это рыбацкая деревня, неуч. Тут таких много. Летом рыбаки живут на берегу, а зимой переносят дома на лед.

— Зачем?

— Затем, что Узур Туг со старого наречия переводится как Мокрый Глаз. Наше Великое Озеро — по-настоящему великое, а не как этот твой Гайдальчик, — велико настолько, что никогда не замерзает полностью! В центре всегда остается участок свободной ото льда воды. Вот именно к нему и кочуют каждую зиму рыбаки, дубина.

— А-а-а… — протянул я.

— Что “а”? Все еще не веришь, да? — пуще прежнего разошелся Тамсин. — А знаешь, что? Даже этот крохотный по меркам Узур Туга участок в десять раз больше твоей столичной лужи! И я тебе это докажу!

С этими словами он решительно направился вперед, для пущего эффекта топая ногами, словно действительно шел, а не парил над землей. Выглядело это комично.

— Там-Там! — крикнул я в широкую спину. — Ты же понимаешь, что я просто шучу?

— Да, — буркнул он, не оборачиваясь. — Но все равно немного обидно.

Я поровнялся с великаном:

— Прости. Не хотел задеть.

— Пустое, — отмахнулся он. — Но знаешь, с другим так не шути. Великанов тяжело обидеть, но некоторые вещи мы воспринимаем очень серьезно.

Я кивнул.

Какое-то время мы двигались молча.

Я не возражал против отклонения от маршрута. Посмотреть на одну из главных святынь великанов было любопытно, про свое озеро Там-Там прожужжал мне все уши еще в те, кажущиеся теперь невероятно далекими времена, когда мы вместе с отрядом егерей выслеживали чудовищ в лесах и полях Сотрора.

Да и крюк получался совсем небольшим. По сути нам не было никакой разницы, выйти к границам Афлихана на пяток километров западнее или восточнее. Главное, что в целом мы продолжали держать направление на Юг.

Крошечные строения впереди постепенно росли, принимая облик приземистых бревенчатых домиков с покатыми крышами. Приземистых по великаньим меркам, разумеется. Черные срубы выглядели старыми и заброшенными. Не смотря на мороз, лишь над несколькими крышами курился дым.

— Как-то… уныло, — осторожно заметил я. — И как будто нет никого.

— Есть, — ответил великан. — Просто по домам сидят. Но как увидят, что кто-то в гости пожаловал, обязательно выйдут посмотреть, уж поверь мне. А что до уныния, так это потому что дома последние.

— Последние? — не понял я.

— Ну, собранные в последний раз. Нормальный-то дом не перетащишь два раза в год, а то и чаще… — он хмыкнул. — Ха, стихами заговорил. Так вот, нормальный сруб туда-сюда особенно не потаскаешь. Поэтому рыбаки делают себе дома попроще да поплоше, а дерево от такого потихоньку гниет. Когда избушка совсем ветшает, ее несут не до самой воды, а оставляют на полдороги. В пути там передохнуть или улов придержать, пока достаточно для обоза не наберется. До следующего сезона такие дома уже не доживают. Весной их забирает вода.

— И откуда ты все это знаешь? Ты же двудушник, а не рыбак.

— Я, Аделард, просто родину свою люблю, — серьезно ответил Там-Там.

“Последние дома” действительно оказались вполне себе обитаемы. Стоило нам въехать в деревеньку, как на улицу тут же высыпал с десяток великанов. В основном сурового вида мужики, но была и парочка женщин.

На Тамсина местные рыбаки смотрели с нескрываемым почтением, что было понятно — в Великании двудушники пользовались огромным уважением. Каждый считал своим долгом как минимум лично поздороваться, а то и преподнести небольшой подарок. Я и глазом не успел моргнуть, как в седельную сумку перекочевал узелок со свежими пирожками и пара здоровенных копченых рыбин.

Озадаченные взгляды, адресованные Иви и Шипаське, я тоже мог понять.

Сазвезе редко покидают родину, а если и покидают, то почти все время проводят, скрываясь от чужих глаз. Вот так запросто увидеть перед собой живую “сороконожку” — редчайшее событие.

О несилиске и говорить нечего. Шипаська — штучный товар, химера, произведенная считай в единственном экземпляре. Тут хочешь не хочешь, а удивишься.

А вот найти объяснение едва скрываемым усмешкам, что трогали обветренные лица рыбаков, стоило им обратить взгляд на меня, я не мог. Они отворачивались, прикрывали лица ладонями и вообще старались особенно в мою сторону не глазеть, но полностью скрыть свои эмоции не могли.

— Чего это они? — спросил я, как только домики остались позади. — Что во мне смешного?

Великан замялся:

— Ну… Думаю, дело в одежде.

— А что с ней не так? — я придирчиво оглядел себя. На следующий день после моего пробуждения Тамсин где-то раздобыл для меня теплые куртку и штаны. Одежда была сработана из кожи и меха и, хоть и выглядела грубовато, в общем-то не представляла из себя ничего особенного.

— Все так, — ответил Там-Там. — Просто она детская.

— То есть?

— Ну то и есть — детская. В таком ходят лет до десяти-двенадцати, а потом наступает пора взросления и…

— Так, подожди! — перебил его я. — Ты хочешь сказать, что нарядил меня в пеленки? Твою ма-а-ать… Так вот чего все надо мной хихикают.

Он виновато развел руками:

— Лард, пойми, взрослые великаны не носят привычную людям одежду, нам в ней просто жарко. Старые детские вещи — единственное, что я мог достать. Тем более размер подходил.

— А на заказ сделать было нельзя? — мрачно поинтересовался я.

— Великаны не умеют шить по-другому, нам это просто без надобности. Так что все равно получилось бы что-то подобное, только стоило дороже. И вообще, ты же столько среди нас прожил. Я думал, ты знаешь.

— Сидеть в четырех удаленных от остальных домов стенах и пару раз составить тебе компанию в коротких поездках — это называется проживать среди великанов? — поинтересовался я. — Так, знаешь что, тормозим. Я переоденусь.

Тамсин лишь обреченно махнул рукой, мол, делай, как считаешь нужным. Зато неожиданно заговорил Иви:

— Не глупи, Лард. Даже мне понятно, насколько необычна твоя броня. Насмешки окружающих — не повод надевать ее без веской необходимости.

— Ты-то чего проснулся? — буркнул я, но руку от сумки убрал.

— Я размышлял, — ответил сазвезе. — А теперь у меня назрел вопрос. Тамсин, ты упоминал, что Ур Узуг — слова, принадлежащие старому наречию. Как “мокрый глаз” звучит на современном великаньем?

— Арт узак-кан, — тут же ответил Там-Там. — А что?

— Довольно значительные отличия, — заметил Иви. — Мой родной язык со временем тоже претерпевает изменения. Это заметно даже на примере двух поколений. Что уж говорить про сотни и тысячи лет.

— Кстати, зачем вам вообще язык? — спросил я. — Я имею в виду, вы же прямо в голову вкладываете слова. Почему не вкладывать просто мысли?

— А ты сам думаешь “просто мыслями” или все же словами? — вопросом ответил сазвезе.

Это звучало настолько логично, что мне даже стало немного стыдно за глупый вопрос.

— Так к чему был вопрос? — напомнил Там-Там.

— Ни к чему особенному, просто я заметил странность. Твое наречие с годами менялось, мое тоже. А всеобщий — нет.

— Правда? — великан бросил на меня удивленный взгляд. — То есть, когда ты пересказывал слова Допиана или этого дохлого мудреца, ты не переводил на современный, а говорил прям как есть?

Я кивнул.

— Ха. — только и сказал Там-Там.

— И что это может значит? — спросил я, обращаясь к Иви.

— Не знаю, — ответил он. — Но что-то мне подсказывает, что это не просто забавная случайность.

Мы продолжили путь.

Двигаясь без лишней спешки, но все же довольно быстро, в час мы преодолевали не меньше пятнадцати, а то и двадцати километров. Мимо проплывали бесконечные снежные наносы, порой складывающиеся в совсем уж причудливые формы. Пару раз попадались новые скопления “последних” домов, такие же мрачные и ветхие, как и первое. То и дело на границе поля зрения мелькали крошечные снежные вихри, в которых резвились мелкие зимние духи.

А озеро все не кончалось.

Вокруг так и стелилось во все стороны бескрайнее белое полотно, словно не было у него ни начала, ни конца. Зрелище было величественным, но вместе с тем неприятно напоминало Кинжал. Я бы предпочел побывать здесь летом.

Когда к исходу дня мы остановились на ночлег, пейзаж так и не поменялся.

— Ну как, не устал пересекать не-самое-большое-озеро в мире, о гордый сын Сотрора? — с усмешкой поинтересовался Тамсин, закончив разводить костерок. Вместо огнива он использовал свой барабанчик, а получившееся в итоге пламя горело прямо на снегу и имело странный красноватый оттенок. Скосив глаза, можно было заметить пляшущую в центре него крошечную фигурку.

— Да победил ты, победил, — признал я. — Долго еще до этого твоего Текущего Глазочка?

— Мокрого Глаза! — обижено поправил великан, после чего одарил меня укоризненным взглядом. — Насмехаешься, да? Я же говорил, что так делать нельзя.

— Ты говорил, что так нельзя с другими. А с тобой, получается, можно. Так сколько?

— Не знаю. Вода каждый год мерзнет по-разному, но завтра так и так должны дойти.

Я кивнул.

Шатра не ставили. Не было у нас с собой шатра, да и необходимости в нем тоже не было.

Когда с ужином было покончено и Тамсин отпустил заменявшего костер духа, предварительно скормив ему какую-то крохотную, пропитанную пахучими маслами щепку, Сая раскрыла над лагерем тонкий золотистый купол, не пропускающий ни ветра, ни мороза.

Вскоре ночь расколол могучий храп великана. Ему вторило мерное посапывание несилиска. Шипаська хоть и любил холод, ночевать предпочитал в тепле.

Мне же не спалось. Покинув купол, я вышел под открытое небо.

Ночь выдалась такой же ясной, каким был день, черное ничто над головой густо усыпали звезды. Среди ярких точек, окруженная голубоватой дымкой, величественно плыла по орбите Глесада.

Совсем недавно благодаря нейсу я узнал, что орбита эта имеет форму почти идеального круга, но все же немного вытянута по сторонам, и что от планеты до луны примерно четыреста двадцать тысяч километров.

Я думал, больше.

Как-то так получилось, что с момента сожжения Лоскутов, я впервые остался с небесной госпожой один-на-один. Коротая вечера в уютном доме великана, я редко выходил на улицу, а если и выходил, то в сопровождении Иви, Тамсина или хотя бы Шипаськи и не особенно смотрел наверх. Днем я бывал на улице чаще, но днем луна не видна.

Тихо зашелестел снег, и рядом появилась одна из особей Иви.

— Не спится? — спросил сазвезе.

— Просто любуюсь.

— А смотришь так, словно чего-то ждешь.

Я посмотрел вниз, на распростершуюся на снегу черную ленту:

— Давно ты стал специалистом по человеческой мимике?

— Она у вас несложная. А у меня, если ты не забыл, очень хорошая память.

— Раскусил, — хмыкнул я. — Жду. Только я и сам не знаю, чего. Не то, что со мной снова заговорит Допиан. Не то — тот надменный хрен с лунной верхушки. Не то, что с неба упадет луч и превратит меня в пепел.

Мы постояли еще немного, после чего сазвезе мягко сказал:

— Иди спать, Лард. Я посмотрю на луну за тебя.

— Тоже чего-то ждешь?

— Как и все мы.

Внутри купола было тепло и уютно, пахло ежевикой и нагретой травой.

Всю ночь мне снилось лето.

Проснулся я свежим и отдохнувшим. Мы быстро позавтракали и продолжили путь, а уже через час на горизонте появилась темная полоса с крохотными точками далеких домов — Ур Узуг, вернее, его центральная часть, незамерзающее сердце великого озера.

Близость к источнику тепла вызывала определенные опасения, и я спросил:

— Там-Там, а мы не провалимся?

— Нет, — помотал головой великан и загадочно добавил: — Главное следовать за ветром.

Я решил не потворствовать его привычке напускать тумана там, где не надо, а потому не стал больше ничего спрашивать. Иви молчаливо меня поддержал.

Тамсин, не дождавшись вопросов, молча пошел вперед, заняв место во главе отряда.

Вскоре безо всяких объяснений стало ясно, что имел в виду великан. Лижущая снег под ногами поземка в какой-то момент начала вести себя странно. Воздушные потоки не просто беспорядочно носили туда-сюда белую крупу, а словно бы сливались в своеобразную тропу, иногда закручиваясь в небольшие вихри.

Я сразу понял, в чем тут дело. Разумеется, великаны воспользовались помощью духов.

Я сощурился и скосил глаза, но ничего, кроме легкого дрожания воздуха не разглядел. Я даже не был уверен, что это не обман зрения.

— Можешь не стараться, — заметил мои потуги великан. — Тут в основном зимники с холодушками, совсем мелочь. Их даже я с трудом вижу.

Иви, который в силу каких-то особенностей своего рода воспринимал тонкий мир еще хуже, чем я, горестно вздохнул. Имитация звука все еще отдавала чем-то неуловимо фальшивым и коробила восприятие, но уже не так сильно, как в тот первый раз в подземельях Разгромных Гор.

То ли сазвезе изрядно натренировался в подражании голосу за прошедшее время, то ли я попросту привык.

Следуя за низко стелющимся снегом, мы вполне благополучно добрались до прибрежного селения, размерами напоминающего скорее небольшой городок.

Разбросанные в беспорядке дома стояли прямо на льду и частично, кажется, были в него вморожены. Все — бревенчатые, все — в один этаж.

Как я заметил, великаны вообще недолюбливали лестницы и старались строиться поближе к земле.

В селении кипела жизнь.

Десятки серокожих гигантов сновали по улицам, и каждый был чем-то занят. Кто-то конопатил прохудившиеся стены, кто-то правил снасти, другие тащили за собой вереницы здоровенных и явно тяжелых корзин, плоских и связанных в единую цепь.

Корзины прикрывали дерюжные полотнища, но в содержимом их сомневаться не приходилось. Едкий запах рыбы с легкостью пробивался сквозь ткань и наполнял собой все окружающее пространство. Он был таким мощным и густым, что уже вовсю претендовал на звание смрада.

— Никогда не видел столько рыбы за один раз, — произнес Иви.

— Ур Узуг — щедрый хозяин, а мой народ никогда не отказывается от даров, — довольно заявил Тамсин. — Но это не то, на что стоит смотреть. Идем.

С этими словами Там-Там направился в сторону озера, невидимого из-за перекрывающих обзор домов.

Я направил Шипаську следом.

Особого внимания на нас не обращали. Кто-то бросал заинтересованные взгляды на несилиска, кто-то, распознав в Тамсине двудушника, почтительно, но коротко его приветствовал.

Кто-то — и таких было особенно много, — посмеивался.

Я сжал кулаки и постарался смотреть прямо перед собой. Детская одежда жгла кожу. Я уже буквально мечтал о том моменте, когда мы доберемся до Афлихана. Очаг там тот же, но живут в основном люди. Там я смогу раздобыть себе что-нибудь нормальное, не вызывающее хохот у каждого встречного.

А платит пусть Лысый. Был у него выбор, не было, но хотя бы предупредить, во что именно он собирается меня нарядить, великан был обязан.

Впрочем, все неприятные мысли развеялись, стоило нам очутиться на берегу.

Ур Узуг действительно впечатлял.

Воды великого озера, темные и серые, были похожи на расплавленный свинец. Они тянулись до самого горизонта, металлическую поверхность тут и там пятнали точки многочисленных судов. Воздух наполнял шелест лижущих лед волн, а пронзительно-голубое небо казалось невероятно высоким.

Поверхность воды словно разделяла собой две бездны. Одну, уходящую в бесконечность космоса и вторую, простирающуюся безгранично вниз.

Иви будто прочел мои мысли.

— Какая здесь глубина? — спросил он.

— Ну… — начал Тамсин. — На этот счет есть старая легенда. Однажды один известный веревочник сказал: “я сделаю такую длинную веревку, что с ее помощью добуду ил со дна Ур Узуга. А иначе обратиться мне в камень!”. Он сплетал волокна три дня без сна и отдыха и в итоге получил веревку, длиннее и прочнее которой не видывал свет. Уверенный в своих силах, веревочник пошел к Ур Узугу, сел на лодку — да, дело было летом, — привязал к своему творению кувшин и бросил в воду. Веревка разматывалась целый день, и еще три дня выбирал он ее обратно. А когда на поверхности наконец показался кувшин, то не было в нем никакого ила. Кувшин был пуст.

— Ну еще бы там сохранился ил, — заметил я. — За три дня небось все размыло.

— Или дно каменное, — поддакнул Иви.

— Не перебивайте, умники. Так вот. Потерпев неудачу, веревочник вернулся в свою мастерскую и работал без сна и отдыха месяц. На этот раз веревка получилась настолько длинной и тяжелой, что три сотни крепких мужиков тащили ее до берега, а по воде везли на огромном корабле. Веревочник снова сбросил с борта кувшин. Три дня подряд разматывалась веревка, а когда распрямился последний виток, еще двенадцать дней выбирали ее из воды обратно. Взял веревочник кувшин, заглянул в него и…

— Дай угадаю: кувшин был пуст.

— Кувшин был пуст, — невозмутимо подтвердил Там-Там. — Вновь ни с чем вернулся веревочник в свою мастерскую. Но сдаваться он не желал, ибо слишком сильные слова произнес, обещая в случае неудачи стать камнем, а слова в те времена были не просто словами. Снова засел он за свой просак и снова принялся работать без сна и отдыха. Дни сменялись ночами, недели превращались в месяцы. Веревочник исхудал, постарел и несколько раз сам едва в свой станок не угодил, настолько утомился от работы. Но работать не перестал. Все сплетал и сплетал он волокна в длиннейшую и прочнейшую веревку из всех возможных, начиная свой день работой и работой заканчивая. И вот, через три долгих месяца упорного труда…

— Он наконец закончил? — предположил Иви. — И веревка получилась такая длинная, что ее не смогли сдвинуть с места?

— Нет-нет-нет! — решил выдвинуть свою версию я. — На веревку должно быть ушел весь хлопок, лен, конопля и вообще все, что было подходящего в Великании. На одежду уже не осталось, и с тех пор великаны ходят полуголыми. Да?

— Не да. И хлопок у нас не растет. Через три месяца работы дверь мастерской скрипнула и на пороге появилась жена веревочника. “О муж мой, — обратилась она к нему. — Скажи, помнишь ли ты еще мое имя?”. Веревочник оторвался от работы и наморщил лоб, силясь вспомнить имя жены, но так и не смог этого сделать. “Тогда раз ты забыл меня, то и я тебя забуду,” — сказала жена и ушла от него. Веревочник погрустил немного, но вскоре продолжил работать, ведь он и правда уже плохо помнил женщину, с которой прожил много лет. Еще через год двери его мастерской снова отворились и он увидел статного парня и двух красивых девушек помладше. “Кто вы?” — спросил веревочник, с трудом ворочая отвыкшим от речи языком. Он был бледен, сгорблен и очень сильно смердел, потому что давно уже не ходил в баню. “Мы твои дети, отец,” — ответил юноша и спросил: — “Скажи, помнишь ли ты еще наши имена?”. Веревочник лишь отмахнулся, не став отвечать, и развернулся обратно к просаку. “Тогда и мы забудем тебя, раз ты забыл нас,” — сказал юноша и вместе с сестрами вышел прочь. Веревочник же не обратил на это внимания. Что ему какие-то дети? Он еще не закончил работу. И вот, через три года снова заскрипели старые петли…

Я воздел очи горе и застонал:

— Ну кто там еще приперся? Внуки? Правнуки?

— Мы поняли, что он работал очень долго, Тамсин, — поддержал Иви. — Переходи уже к концу. Хотя готов поспорить, конец будет звучать как “кувшин был пуст”.

— А вот и нет, — хитро прищурился великан. — Ну да ладно, опущу детали, раз так просите. В общем, через двенадцать лет веревочник закончил работу и снова вернулся к озеру. Тридцать тысяч великанов несли за ним веревку, а до середины озера доставляли ее целым флотом. Год разматывалась веревка и еще три выбирали ее обратно. А когда постаревший и почти утративший разум веревочник дрожащими руками взял поднятый из воды кувшин и заглянул внутрь…

Он замолчал, словно приглашая слушателей поиграть в угадайку.

Первым поддался Иви:

— Кувшин был пуст! Я же говорил, что в конце окажется, что кувшин снова пустой, потому что озеро очень глубокое. Об этом вся история, и только к такому финалу все и могло прийти.

— Не скажи, — не согласился я. — Мне показалось, что байка не столько про озеро, сколько про одержимость дурацкой идеей. Так что я думаю, что веревочник все же достал свой ил, но никакого счастья это ему не принесло, потому что за просаком он потерял все остальное. Так?

— На самом деле прав Иви, — признался великан. — И в конце легенды действительно звучат слова “кувшин был пуст”. Но я обещал закончить по-другому, поэтому скажу так. На западном берегу Ур Узуга посреди голого поля стоит одинокая скала под названием Шанкаль. Именно так и звали того веревочника.

— Жулик, — мрачно выдал сазвезе.

Я же саркастически сказал:

— Потрясающая легенда, Там-Там. Правда, вместо нее ты бы мог просто сказать, что озеро очень глубокое. Иви бы хватило. Да, Иви?

— Определенно.

— Мог бы. Но тогда нам пришлось бы просто стоять и ждать, а это скучно.

— Ждать чего?

— Лодки, конечно же.

С этими словами великан развернулся и зашагал в сторону только что приставшего неподалеку к берегу корабля. Здоровенная посудина размерами не сильно уступала “Боченьке”, на которой я в свое время доплыл от Схиужана до Сазвезе, и называть ее лодкой у меня не поворачивался язык.

Мы с Иви переглянулись и направились за великаном.

Глава 4

Корабль оказался все же не таким большим, как мне показалось сначала, просто очень широким, напоминающим плот. Объема добавляли и паруса на высоченных мачтах, коих насчитывалось аж пять штук. Одна, самая высокая, располагалась по центру палубы, четыре других торчали по сторонам, расходясь от нее под углами. Вся этак конструкция удерживалась с помощью хитрой системы канатов.

В море такой корабль опрокинула бы первая же серьезная волна. Да что там море — я сильно сомневался, что и на просторах родного Гайдала судно продержалось бы хотя бы неделю. Но видимо в центре Ур Узуга волнений на воде не случалось.

Тамсин быстро переговорил о чем-то с командой, после чего нам без проблем выделили место у правого борта, где голые доски прикрывали несколько беспорядочно наваленных шкур.

Остальную палубу занимали многочисленные тюки и ящики. Пятеро дюжих великанов быстро перетаскали их на берег, а потом так же быстро загрузили на их место новые, на этот раз явственно пахнущие рыбой.

Судно, сперва немного приподнявшееся над водой, вновь тяжело просело.

— Какой в этом смысл? — спросил Иви. — Везти рыбу из озера на другой берег этого же озера. Разве не проще выловить ее там?

— Это смотря что за рыба, — пояснил великан. — Обычную и впрямь возить туда-сюда бессмысленно, а вот жорку — вполне. По теплу она отъедается и копит жир, а с холодами собирается в несколько крупных стай и кочует к центру озера. Каждая стая держится всю зиму примерно на одном месте недалеко от берега, только вот место это каждый раз разное. Вот и возят.

— Эта твоя жорка настолько вкусная? — без особого интереса спросил я.

— Дело не во вкусе. Жир — вот ради чего все затевается. Мыло, свечи, мази всякие… Применений много. Им даже паруса обрабатывают, чтобы воду не тянули. Удивительная вещь, в общем. А вот на вкус — дрянь дрянью, да и понос потом такой, что хоть пробкой затыкай, — великан поймал мой вопросительный взгляд и добавил: — Молодой был, глупый. Спорить любил.

Погрузка тем временем окончательно закончилась.

На корабле кроме нас теперь теперь были только двое великанов. Одинаково одетые, со схожими чертами лица и узорами татуировок на телах, они по всей видимости были братьями. И по всей видимости, владельцами судна.

Стоило последней коробке с драгоценной жоркой занять свое место на палубе, как оба брата сгрудились у главной мачты и принялись возиться с какими-то погремушками и веревочками.

Через несколько минут этого действа паруса, до того висевшие вялыми тряпками, вдруг затрепетали, вздулись, и судно мягко отошло от берега.

Шипаська, и без того нервничавший с момента поднятия на борт, зашипел и попытался отойти подальше от воды.

Я погладил химеру по шее и угостил солидным куском сахара, чтобы немного успокоить, после чего кивнул в сторону братьев:

— Двудушники?

— С чего ты взял? — удивился великан.

— Ветер. Только что не было, а тут — на тебе. Магии я не чувствую, совпадений таких быть не может. Остаются духи.

Тамсин вздохнул:

— Лард, мне кажется, за все время нашего знакомства ты так и не понял, кто такие двудушники.

— Расскажи еще раз.

— Мне тоже интересно! — поддержал Иви.

— Да все же очевидно из названия. Двудушник — две души. Одна в теле, другая без него, то есть дух. Чтобы заполучить духа, нужно суметь либо с ним подружиться, либо подчинить силой, либо поглотить. Это и есть Три Пути: Роста, Силы и Глотки. Если у тебя есть такой дух, один или больше, то ты двудушник. Если нет — не двудушник. Вот и все. А что до ветра, так чтобы прикормить стайку ветряков, ни особых талантов, ни большого ума не нужно. Достаточно перьев озерной птицы, меда, мачты из именной сосны и синей нити в парусах.

— А почему Путь Роста? — спросил Иви. — Почему не Дружбы или Сотрудничества?

— Потому что подружиться с духом — это даже не основа, а всего лишь один из первых шагов. Да и не дружба это, а скорее… — Великан замялся.

— Любовь, — подсказал я. — Братская.

Он одарил меня недовольным взглядом, но все же кивнул:

— Пусть так. Не совсем верно, но пусть. А любовь, она по прихоти не возникает. Свою половинку надо еще вначале отыскать. И вот поиск именно своего духа и есть то, с чего начинает Путь каждый двудушник-ростовик.

— Пока получается Путь Любви, — заметил Иви.

Тела сазвезе неожиданно пришли в движение, и через пару секунд на старых шкурах уже красовались три аккуратных черных сердечка, по две метровых сороконожки на штуку.

Я не удержался и прыснул.

— Ха-ха. Зубоскалы, — прокомментировал Тамсин, тоже, впрочем, улыбнувшись. — Слушать будете или нет?

— Ага, — утерев слезу, пообещал я.

— Конечно, будем, — подтвердил Иви. — И я пока правда не понимаю, при чем здесь рост.

— При том, что дух, с которым двудушник почувствует связь, может быть любым. Абсолютно любым. Иногда он оказывается большим и сильным, но чаще всего это мелкий стихийник или воплощение какого-то животного.

— А что за дух Сая? — спросил Иви.

Великан прищурился:

— А сам как думаешь?

— Лето, — снова влез я, — Исайамма — дух лета.

— Не просто лета, а его середины, самой жаркой и буйной поры, — поправил Там-Там. — Когда я ее нашел, она была искоркой размером с ноготь. И посмотри, как изменилась с тех пор!

Великан раскинул налившиеся золотом руки, и за его спиной мгновенно вырос пятиметровый зверь, сотканный из теплого света. С роскошной густой гривой и мягкими кисточками на ушах, зверь все еще напоминал помесь лисицы и тушканчика, но выглядел теперь вовсе не мило, а величественно и даже грозно.

Впрочем вру. Саю хотелось почесать за ушком в любом облике.

Словно прочитав мои мысли, Исайамма склонила голову и натуральным образом мне подмигнула. А в следующее мгновение рассыпалась облаком искр.

В воздухе, перебивая даже чудовищную рыбную вонь, разлились ароматы нагретого песка и можжевельника.

— Вот поэтому Путь Роста — это Путь Роста, Червячки, — сказал Тамсин, когда истаял последний теплый огонек. — Я забочусь о Сае, ухаживаю за ней, даю все, что ей может потребоваться. Она становится сильнее, растет, а вместе с ней сильнее становлюсь и я. А значит, тоже росту. Понял?

— Теперь да.

Мы поболтали еще немного, после чего разговор как-то сам собой сошел на нет. Иви принялся смотреть за борт, но, судя по недовольному лицу Тамсина, делал это не молча. Наверняка напевал что-то “не совсем про себя” или читал по памяти полюбившуюся древнюю философию.

Если так, я мог только порадоваться собственной глухоте и посочувствовать другу. Книга предков была той еще нудятиной.

Сам великан занялся топором. Скрестив ноги так, что мне пришлось слегка отвернуться, чтобы не увидеть ничего лишнего, он сперва размотал кожаную полоску, оплетающую древко, а потом принялся неторопливо и основательно наматывать ее обратно. Оголившееся дерево оказалось темным почти до черноты, в то время как остальная часть рукояти имела выгоревший, почти седой цвет, что выдавало почтенный возраст оружия. Возможно, оно даже перешло к другу по наследству. Например, от того же деда, чей череп теперь помогал внуку в его двудушнических ритуалах.

Я попытался представить, как это могло выглядеть.

“А тебе, внучек, я завещаю свою голову. Отрубишь ее вот этим топором, потом сделаешь барабан, красивый. Да, топор потом можешь оставить себе. Все понял? Молодец, теперь сиди рядом, жди, пока помру”.

Я усмехнулся, после чего привалился спиной к теплому боку успокоившегося в конце концов Шипаськи.

Плыть предстояло еще часов восемь, делать было решительно нечего.

Я прикрыл глаза и уже начал погружаться в дрему под успокаивающий шелест волн, как вдруг странное ощущение выдернуло меня из мягких лапок подступающего сна.

Я открыл глаза и резко выпрямился:

— Кто-нибудь, спросите меня, что такое марк-сигнал.

— А? — сонно вскинулся Там-Там. Кажется, за своим монотонным занятием великан тоже заклевал носом, — Чего спросить?

Иви молча повернул ко мне все шесть голов.

— Марк-сигнал, — повторил я. — Что такое марк-сигнал?.. А, все. Уже не надо.

Пытаясь удержать и осознать возникшую в мозгу информацию, я обхватил голову рукам и замер.

Произошел тот редкий случай, когда нейс соизволил ответить на вопрос хозяина до того, как этот вопрос будет повторен кем-то другим.

Наверное, выглядел я в тот момент как-то не так, потому что Тамсин вскочил и теперь растеряно смотрел на меня сверху вниз. В руках он продолжал сжимать топор. Недокрученная лента вяло трепетала на ветру.

— Лард?.. — прошелестел Иви.

— Марк-сигнал, — я отнял ладони от висков и тоже поднялся. — Технический термин, объединяющий в себе совокупность всех возможных кодированных… А, в бездну! Короче, насколько я понял, это что-то вроде метки. Этакое беззвучное сообщение.

— Так, — осторожно кивнул Там-Там. — И?

— И прямо сейчас одно такое идет вот оттуда, — я ткнул пальцем себе под ноги. — Кстати, дно не такое уж и глубокое. Всего-то полкилометра.

Тамсин нахмурился и замотал головой, как делают, когда пытаются понять что-то, что понять очень трудно. Например, бессвязную речь вусмерть пьяного человека. Или бред сумасшедшего.

Иви же сразу ухватил суть:

— Что в нем говорится?

— Не знаю. Нейс просто уловил сигнал и тут же мне об этом сообщил. Сейчас, подожди.

И снова артефакт ушедшей цивилизации сработал на удивление хорошо.

Я еще не успел толком сформулировать вопрос, как ответ уже возник у меня в голове. Ясности, впрочем, он не принес.

Я поморщился:

— Бесполезно. Там просто цифры с буквами, ни единого осмысленного слова.

— Какие именно цифры?

— Да всякие. Семь, два, три, А-Б, шестьсот сорок два, ноль… Потом еще с десяток, и дальше по кругу. Что они означают, я не знаю.

Повисло молчание.

Шипаська под шумок все же отполз на пару метров от борта, но почти сразу вернулся обратно. Доски палубы были холодными и влажными, а шкуры, хоть и лежали слишком близко к воде, оставались мягкими и относительно сухими.

Несилиск выбрал комфорт.

Тамсин наконец опустил топор и задумчиво посмотрел на свинцовую воду за бортом. Потом перевел взгляд на меня.

— Лард, тебе все это нейс сказал? — осторожно спросил великан.

— Не сказал. Я не слышу голосов и не вижу каких-то посланий. Оно… Просто приходит в голову.

Великан кивнул:

— А ты уверен, что… Ну…

— Наш могучий друг хочет сказать, что сомневается в состоянии твоего разума, — подсказал Иви.

Тамсин недовольно зыркнул на него из-под насупленных бровей, но, поколебавшись, кивнул.

— Вот как? — удивился я. — То есть когда я рассказывал тебе обо всем, что со мной случилось за год, все было нормально. О лунном дедушке, прыжках по всему Фейнабару и прочем разном, включая… — я покосился на братьев у мачты. Те казались по-прежнему увлеченными своей непонятной работой, но я все же предпочел перестраховаться и не упоминать сожжение Лоскутов напрямую. — Ты помнишь, что. Во все это ты поверил, и ничего из этого не вызвало у тебя вопросов. Но стоило мне сказать, что под водой что-то есть…

— Лард, я тебе башку просверлил, — мрачно напомнил Там-Там.

— Знаю. По моей просьбе. Ты боишься, что что-то там повредил?

— Боюсь.

— Зря. Ты задел только оболочки и кость, сам мозг даже не тронул. Я чувствую себя прекрасно и нахожусь в абсолютно здравом уме.

— Именно так бы и сказал любой сумасшедший. А знаешь, что еще говорят безумцы?

— Просвети меня.

— Они часто говорят, что их мысли — не совсем их. Что кто-то вкладывает их им в головы, думает за них, принимает решения, которые они сами никогда бы не приняли.

— Тамсин… — скривившись, начал я, но тут же заткнулся под тяжелым взглядом великана.

Тамсин был серьезен, как сама смерть.

— Ты пустил в свое сознание нечто, чего не понимаешь, — продолжил он, и каждое слово срывалось с губ гранитной глыбой. — Пока оно просто отвечало на вопросы, поводов для беспокойства не было. Но ты ведь даже не думал ни про какие сигналы, пока в голову вдруг сама собой не пришла такая мысль?

— Не думал, — вынужден был признать я. — Я в тот момент почти уже спал.

— О чем и речь, Лард. Оно становится самостоятельным. И более… услужливым в обращении. Отзывчивым. Послушным.

— И?

— И если так пойдет и дальше, то чужих мыслей у тебя в голове будет все больше. А голова не бесконечна, Лард, в ней не может уместиться больше, чем заложено природой. Чем больше в ней будет крутиться чужих мыслей, тем меньше останется твоих. Тем меньше останется тебя.

— Но предки ходили с интерфейсами поголовно и…

— И получали их в раннем детстве. — закончил за меня великан. — Дети очень сильно отличаются от взрослых, Лард, мозги у них работают совсем по-другому.

Я подумал о Допиане и уже хотел было возразить другу, но вдруг понял, что не знаю, в каком возрасте старик получил свой нейс. Ясно было лишь, что в достаточно зрелом, чтобы событие отложилось в памяти, но в каком именно? Что-то достаточно неприятное можно запомнить и в семь лет, и даже в пять. А судя по обмолвкам глесадианина, неприятно ему было ого-го как.

Перебирая в уме тот старый разговор, я вспомнил еще одну тревожную детаь. Допиан говорил о необходимости непосредственного контакта устройства с мозгом.

Непосредственного.

А я так и не рискнул попросить Тамсина вскрыть последнюю мозговую оболочку, это казалось слишком опасным. Понадеялся, что сработает и так.

И вроде бы сработало. Но что, если нет? Что, если нейс прижился как-то неправильно и теперь ведет себя не так, как должен?

Я сглотнул.

Тамсин, все это время пристально наблюдавший за переменами в моем лице, с мрачным удовлетворением кивнул и вернулся к прерванной возне с топором. Все слова, какие хотел сказать, он считал сказанными.

Мне тоже добавить было нечего. Поэтому я молча развернулся и подошел к самому борту, облокотился на грубые перила.

Мимо проплывали медленные тягучие волны. На небо набежали облака, и поверхность озера теперь еще больше напоминала металл.

От воды поднимался туман. Совсем легкий, больше похожий на дымку, он, тем не менее, оказался достаточно плотным, чтобы скрыть линию далекого берега. Если бы не надутые паруса над головой и то и дело мелькающие вдалеке силуэты других кораблей, я не смог бы с уверенностью сказать, движется ли мы еще или давно уже встали на якорь.

Загадочный марк-сигнал постепенно стихал за спиной, пока в какой-то момент полностью не угас. Я бросил последний взгляд назад, после чего отвернулся.

Что бы ни покоилось на дне великого озера, узнать мне это не суждено. Метров на тридцать нырнуть я бы еще попробовал, но пять сотен…

Легкий шелест хитина заставил меня обернуться.

Конечно же, это оказался Иви, но не “целиком”, а в составе только одной особи. Гигантская сороконожка быстро вскарабкалась по линялым доскам и замерла по правую руку от меня. Чтобы удержаться, сазвезе обвил тело вокруг перилины на манер змеи, обвивающей ветку, да еще и дополнительно уцепился лапками. Суставчатые конечности сжались с такой силой, что аж погрузились в толщу древесины подобно не до конца забитым гвоздям.

Послышался жалобный треск.

— Так боишься свалиться? — хмыкнул я.

— Моя плоть намного тяжелее твоей. Упади я в воду, сразу пойду ко дну. Я могу обходиться без воздуха около часа, но вряд ли меня это спасет. Особенно учитывая названную тобой глубину.

Что ж, я мог понять сазвезе.

Пятьсот метров — гораздо меньше, чем бесконечность, но бесконечность очень плохо воспринимается разумом. Когда Ур Узуг из непредставимо глубокого стал глубоким на конкретную величину, мое почтение к Великому Озеру тоже резко возросло.

— Зачем тогда рискуешь? — спросил я.

— Красиво тут. А еще хочу пошушукаться.

— Пошушукаться? — я удивленно вскинул бровь.

— Да. И говори тише. Мы же шушукаемся, помнишь?

Я сбавил тон почти до шепота:

— А как же обещание, которое ты давал Тамсину?

— Речь шла только о доме, так что я ничего не нарушаю. Ну же, Лард, что с тобой? Два разумных существа отошли в сторонку и тихо обсуждают свои дела. Разве люди так не делают?

— Делают, — признал я. — Ладно, так о чем ты хотел… пошушукаться?

— О нейсе.

Ну да, о чем же еще. Иви хоть и почти не участвовал в диалоге, но слышал его от начала и до конца.

Я невесело усмехнулся:

— Тоже думаешь, что я могу спятить?

— Как раз наоборот. Картина твоего разума говорит, что ты в полном порядке.

— Что еще за картина?

— Нечто вроде запаха или формы панциря… Трудно будет объяснить, да и неважно это. Важно, что у каждого эта картина индивидуальна, по ней можно узнать знакомого даже не видя его, даже через толстую стену. А еще в этой картине находят отражение важные перемены личности. Особенно безумие. И у тебя я никакого безумия не наблюдаю, даже намека.

— А то, что я не являюсь твоим сородичем никак не…

— Это неважно, Лард. Все разумные, насколько бы ни отличались внешне, очень похожи внутри.

— Неправда. У тебя кровь синяя.

— Синяя. Но я говорил не об этом, и ты меня понял. Так что будь, конечно, повнимательнее к себе, но и паниковать пока не паникуй. Хорошо?

— Хорошо. Спасибо, Иви.

Сазвезе уполз, а я перегнулся через ограждение и погрузил в воду пальцы.

Теплая, особенно для зимы. Чуть больше двенадцати градусов. При том, что вода замерзает при нуле, а кипит при сотне. В среднем, конечно. Тут большую роль играет давление и…

Я отдернул руку.

Чьи это были мысли?

Мои?

Нейса?

Я не мог определиться с ответом.

Озеро мы переплыли уже ближе к ночи. За весь прошедший день не случилось больше ничего интересного, кроме короткой встречи у самого берега. Небольшая лодка (действительно небольшая), обогнала наше судно и растворилась в тумане, к вечеру ставшем по-настоящему густым.

В лодке находились всего два пассажира. Оба — великаны. Оба — двудушники.

Для того, чтобы понять последнее, не нужно было ни косить взгляд, ни разбираться в тонкостях клановых татуировок серокожих, достаточно было просто иметь глаза.

Первый пассажир, что сидел на носу, был весь сгорбленный и мелко трясся, словно в лихорадке. На его лысой макушке и плечах горело самое настоящее пламя, а глаза и рот сияли багровым, будто дверцы в раскаленном, наполненном углями горне.

Второй, что расположился ближе к корме, больным не выглядел, но его фигуру окутывал саван из бурлящих теней. В чернильном облаке то и дело мелькали крылья и хищные загнутые клювы, иногда на мгновение складывающиеся в силуэты воронов.

В лодке не было ни парусов, ни весел, и тем не менее она двигалась, причем гораздо быстрее нас.

Когда наши суда ненадолго поровнялись бортами, огнеголовый не изменил позы и вообще никак не отреагировал на встречу. А вот второй, с птицами, поднял голову и смерил нас пристальным взглядом, особенно задержавшись на Тамсине. Поколебавшись, медленно кивнул ему.

Там-Там ответил тем же.

— Что это было? — спросил я, едва странная парочка скрылась в белой пелене.

— Обжора с охранником, — пояснил великан, не отрывая взгляда от быстро затягивающейся прорехи. — Путь Глотки считается самым опасным. Помнишь Сушительницу? Ну вот тут что-то похожее.

Еще через полчаса из тумана наконец показалась пристань.

Едва завидев берег, один из владельцев судна бросился к носу корабля и принялся возиться там с какими-то досчато-веревочными снастями, названия которым я не знал.

Его оставшийся у главной мачты брат достал откуда-то небольшой глиняный горшочек, сорвал прикрывавшую его тряпицу и ладонью зачерпнул содержимое. Красная густая жижа с виду была неотличима от крови, но пахла совершенно иначе — топленым салом и почему-то курятником. Великан принялся голой рукой наносить ее на мачту и палубу вокруг. Движения его выглядели размашистыми и небрежными, но в них все же чувствовалась какая-то система.

Не прошло и полминуты, как наполнявший паруса ветер начал стихать. Вскоре он окончательно прекратился, и грубые полотна бессильно провисли под собственной тяжестью.

Великан смахнул пот с лица не запачканной жижей ладонью, после чего выудил из-за ближайшей корзины заранее подготовленное ведро с плавающей в нем тряпкой, которой принялся усердно отмывать сыгравшие свою роль и ставшие ненужными художества.

Выглядел он устало, что, если учесть проведенное в плавании время, не казалось чем-то удивительным. Скорее уж странно было то, что он вообще еще стоит на ногах.

Расчет братьев оказался идеальным. Судно, двигающееся теперь по инерции, теряло скорость с каждой секундой и остановилось, когда до берега оставалось около пяти метров.

Не знаю, было ли на берегу заранее известно точное время прибытия или братья тишком отправили какого-нибудь мелкого духа с посланием, но нас ожидали.

Команда разгрузки, состоящая из широкоплечих молодцов с крепкими спинами, не смотря на поздний час, насчитывала аж семь великанов. Один из них, самый юный на вид, ловко поймал первую брошенную с носа веревку.

Вскоре наш полуплот уже плескался на волнах у самого берега, надежно зафиксированный сетью хитроумно растянутых канатов. Тот из братьев, что стоял на носу, завозился со сходнями.

Проснулся и поднял голову Шипаська.

— Ну, приплыли, — Тамсин с кряхтением поднялся на ноги и потянулся. Я тоже встал. — Давайте-ка на берег, пока нет толкотни.

Мы с Иви послушно последовали за великаном, первым прокладывающим дорогу среди многочисленных корзин жорки. Расставлен груз был весьма бестолково. Плетеные короба образовывали настоящий лабиринт, превращая короткий в общем-то путь в настоящее путешествие в лабиринте.

— Руки бы тем, кто грузил поотрывать, — проворчал я. — Тут десять метров по прямой, так нет, топчемся зигзагами. Не грузчики, а муры какие-то… Шипаська, тише! Тише, кому говорят!

Несилиск повернул ко мне башку и недовольно зашипел, обдав меня облаком горячего смрада. Наворачивать по палубе петли ему нравилось еще меньше, чем мне.

— Проход кривой, но нигде не двоится и не прерывается, — прошелестел Иви. — Его сделали таким намеренно. Думаю, это какой-то обычай.

— Скорее суеверие, — бросил Тамсин, не оборачиваясь.

— Оберег от злых сил? — хмыкнул я. — “И да заблудится злой дух в лабиринте и да не испортит он рыбу”?

— Вроде того, — подтвердил великан.

— И это работает?

— Нет.

Рыбная тропа наконец закончилась свободной площадкой на носу.

Тамсин первым ступил на сходни и вскоре уже о чем-то переговаривался с одним из встречающих на берегу.

Остальные шестеро встали чуть поодаль и откровенно на меня глазели. Мне хотелось бы думать, что смотрят они на Иви или Шипаську (шутка ли, всамделешний сазвезе и невиданная химера, похожая на василиска!), но улыбки и сдавленные смешки не оставляли сомнений в предмете их интереса. Особенно потешался молодой и ловкий, аж похрюкивал от веселья.

С трудом подавив желание если не двинуть весельчакам в морды, то хотя бы от души их послать, я подвел Шипаську к борту и вместе с ним ступил на старые доски, благо, ширина сходней это позволяла.

В следующую секунду случилось то, чего я ожидал меньше всего.

Шипаська, то ли в конец уставший от бессмысленных рысканий среди корзин, то ли не считавший старое дерево достаточной опорой для своего немалого веса, прыгнул.

От толчка мощных лап судно чуть качнулось, сходни, оказавшиеся почти не закрепленными, заходили ходуном, подошвы мои заскользили по обледенелому дереву, и я полетел в воду.

Падая, я попытался извернуться и за что-нибудь ухватиться, но плотная неудобная одежда сильно ограничивала подвижность, так что у меня ничего не вышло.

Свинцовые волны сошлись над головой с громким всплеском. Лицо и руки мгновенно ожгло холодом, а уже в следующую секунду ледяная вода стала просачиваться в рукава и за шиворот.

Я выкрикнул что-то неразборчивое, обернувшееся сонмом рыхлых пузырей и судорожно засучил руками и ногами.

Движения давались с трудом. Одежда, и без того тяжелая и неудобная, сейчас казалась ржавыми латами. Набрав воду, мех отяжелел и тянул меня ко дну.

Я греб изо всех сил, но добился лишь того, что в легких начал разгораться пожар, а к гулу воды в ушах примешался гул крови. Поверхность же не только стала ближе, но даже словно немного отдалилась.

Проклятье, да до нее всего-то пара метров!

Я бросил бесплодные попытки всплыть и зашарил по груди и животу, судорожно пытаясь найти в меху пуговицы. От холода пальцы уже почти утратили чувствительность.

Я с трудом нащупал первый костяной кругляш, рванул, с треском отдирая нитки.

В ушах появилось болезненное давление. Я коротко глянул наверх, после чего с удвоенными усилиями вернулся к прерванному занятию. За то время, что я потратил на одну несчастную пуговицу, рябь над головой стала заметно дальше. А мне нужно было разделаться еще по меньшей мере с тремя, чтобы освободить ворот.

Мамы-великанихи очень хорошо заботятся о своих детишках. Вороты на их курточках высокие и очень плотно застегиваются…

Когда я наконец разделался с оставшимися пуговицами, воздуха в легких уже почти не оставалось. Я схватился было за полы куртки, намереваясь стащить ее через голову, но тут с запозданием вспомнил про еще одну проблему.

Рукава! Сраные рукава со сраными тесемками!

С левой стороной сложностей не возникло. Я просто полоснул по краю рукава когтями правой, распоров мех до локтя. При этом задел и собственную кожу, но легкий порез был наименьшей из моих бед.

А вот второй рукав легко сдаваться не желал. Левая рука у меня была совершенно нормальная, без когтей. К тому же замерзшая до полной потери чувствительности.

Нашарить занемевшими негнущимися пальцами тонкий шнурок в почти полной темноте никак не получалось.

Бездна, если бы я только догадался сразу использовать когти и разрезал ворот! Столько времени прошло, а я так и не привык к новому облику своей кисти. Вообще старался лишний раз на нее не смотреть. Теперь нежелание принять уродливую конечность обернулось потерей нескольких драгоценных секунд. Секунд ценою в жизнь.

По краям поля зрения вспухли багровые кольца.

Тесемка не желала находиться.

В ушах стучало и болело. Очень хотелось вдохнуть.

Внезапно тьма расцветилась золотом, и крепкая рука Тамсина сгребла меня за шиворот. Я почувствовал, как меня тянет вверх.

Через несколько бесконечно долгих секунд я уже судорожно хватал воздух на берегу.

Вокруг суетились друзья и грузчики-зубоскалы. Никто из них больше не смеялся, наоборот, на грубых лицах читалось искреннее участие.

— Ай, парень, чудом спасся! — цокал языком один.

— На вот, согрейся! — протягивал медную, афлиханской работы фляжку другой.

— Нельзя взрослому в детском ходить! — повторял третий, тот самый молодой и веселый. — Никогда нельзя!

В мудрости последнего утверждения я только что убедился на собственной шкуре.

Я молча поднялся, протянул руку и, приняв предложенную фляжку сделал долгий глоток. Пойло оказалось не чета тамсиновым запасам — безо всяких трав и прочих добавок, чистый спирт и немного воды. Вонючее и обжигающе крепкое.

— Тебе бы не пить, а в тепло, — проворчал Там-Там. — Водка только кажется, что греет, а на самом деле мерзнешь быстрей.

— Н-нормально, — отмахнулся я. Замерз я, конечно, здорово, но из источника уже разливались по телу ручейки тепла. Такие же ручейки разливались и от выпитого. И если магическая сила исходила словно отовсюду сразу, то эти благодатные потоки брали свое начало в желудке. Да, бесполезные и даже вредные. Зато приятные.

На плечо опустилась знакомая тяжесть, пахнуло гнилью.

Я скосил глаза на Шипаську — тот выглядел понуро и растеряно.

— Идиот, — бросил я и почесал химеру под клювом. — Безмозглый облезлый петушара. Придурок.

Шипаська согласно молчал.

— Сюда кто-то направляется, — прошелестел Иви. Обладая шестью парами глаз и возможностью смотреть во все стороны разом, сазвезе первым заметил перемену в обстановке. — Быстро.

Я обернулся.

Глава 5

Со стороны домов к нам бежал человек, что само по себе уже было достаточно странным в этой части Великании. Люди в стране гигантов встречались, но селиться предпочитали ближе к границам родных государств.

Человек был смугл и черноволос, что казалось неправильным среди окружающих льда и снега, а пышные меха, накинутые поверх чего-то темного и долгополого, делали его облик еще более неуместным. Честно говоря, в такой одежде незнакомец выделялся бы не только среди великанов, но и в Сотроре, и в Ханвере с Огриханом, и вообще в любой стране, в которой мне довелось побывать. Не то какая-то ряса, не то приснопамятный сантрих, только угольно черный и скроенный как-то наперекосяк… Что-то схожее по причудливости носил разве что престарелый джайн на берегу Серого моря.

Незнакомец тем временем подобрался почти вплотную. Не добежав до нас нескольких шагов, он остановился, порывистым движением поправил полы своего одеяния. Потом внимательно посмотрел на Тамсина и, отвесив глубокий поклон, обратился на великаньем:

— Летфер нахмэ, ошуркан.

Я присвистнул.

Нахмэ великаны называли двудушников, ошуркан означало почтительное приветствие, а вот Летфер… Такое имя носил клан Тамсина, и узнать это иначе, как из рисунка татуировок на его теле, мужчина не мог. А язык татуировок весьма сложен, особенно для того, кто не впитывал его с раннего детства вместе с молоком матери и дымом родного очага. Я дружу с лысым не первый год, но до сих пор не уверен, что распознаю его сородича по клану, если только он сам не представится. Смуглый же прочел имя Летфер с одного взгляда.

— Ош, мантей, — осторожно ответил Там-Там, потом покосился на нас с Иви и добавил: — Прошу тебя дальше изъясняться на всеобщем.

Незнакомец с готовностью кивнул:

— Конечно, нахмэ, как будет угодно, — Он сделал еще несколько шагов в нашу сторону, но снова остановился, на этот раз опасливо глянув на Шипаську.

Я ухмыльнулся.

В начале моего путешествия, когда я еще не покинул границ Старой Империи, реакция на химеру всегда была однозначной — страх. Но стоило мне забраться подальше, как разумные перестали видеть в Шипаське нечто пугающее. Опасались, как опасаются любого крупного зверя, но не более того.

Помню, я даже радовался такой перемене в отношении — поголовный страх перед моим “ездаком” доставлял немало проблем. А сейчас с удивлением понял, что оказывается немного скучал.

— Кто ты? — спросил черноволосого Там-Там. — И чего хочешь от меня?

Мужчина хлопнул себя по лбу:

— Прошу прощения, нахмэ! Я забыл представиться. Меня зовут Стаех Дарель, я настоятель местной церкви, — при этих словах кто-то из великанов-грузчиков за спиной насмешливо фыркнул. — Мне нужна твоя помощь.

— Я слушаю.

— Конечно, нахмэ. Эм… — он заколебался. — Не можем ли мы поговорить с глазу на глаз?

— Нет, — покачал головой Тамсин. — Мой друг только что искупался в озере, ему нужно тепло и сухая одежда. Я готов был выслушать тебя, если бы ты говорил четко и по делу, но сейчас вижу, что быстрого разговора не получится. У меня нет на это времени.

— Тогда могу ли я рассчитывать на твое внимание позже, нахмэ?

— Ты живешь здесь?

— Да. Второй дом налево от…

Великан поднял руку:

— Я найду. Отправляйся к себе и ожидай.

— Благодарю, нахмэ, — незнакомец снова поклонился и побрел в сторону домов, уже далеко не так резво.

— Ну и что это было? — спросил, ни к кому особенно не обращаясь, Иви.

Тамсин открыл рот, чтобы ответить, но его опередил Молодой:

— Нас-то-я-тель! — издевательски растягивая гласные, произнес он. — Ва-а-ажный.

Кто-то заржал.

— Так, ну все! — повысил голос тот, что угощал меня выпивкой. Кажется, он был среди великанов за старшего. — Хватит дурака валять. Мы здесь по делу или так, поболтать собрались?

Великаны притихли.

— То-то ж, — он кивнул на судно-полуплот, — Хотнас с Нокнасом вон уже с ног валятся, а вы все херней страдаете! Ну-ка, за работу! Парень, верни фляжку.

Я послушно протянул полегчавший сосуд и, дождавшись, пока медяшка исчезнет в широкой ладони (и зачем ему эта фляжка? Для великана один глоток), спросил:

— Проблем ожидать стоит?

— От Сташки-то? — фыркнул великан. — Вот уж точно нет. Он так-то безобидный. Просто дурак.

Кивнув чему-то своему, старший принялся руководить разгрузкой, а наш отряд направился прочь от пристани.

Место во главе занимал, разумеется, Тамсин. Он уверенно провел нас через все селение, оказавшееся ненамного крупнее того, из которого мы отплыли днем, и остановился у дверей маленького даже по человеческим меркам домика, стоящего немного на особицу от остальных.

Домик, а скорее даже избушка, казался холодным и заброшенным. Единственное крохотное оконце зияло могильной чернотой, а из трубы не вился дым.

— Что это за сарай? — спросил я.

— Не сарай — нахмэ-карзай, — важно поправил великан и тут же улыбнулся. — Вот те ж, опять стихи.

“Народ Востока прямодушен, и ликом, и душой ретив…” — некстати вспомнилось дурацкое четверостишие. Наверное, не стоило все же пить.

— Это дом специально для двудушников, — продолжил объяснять Тамсин. — В зимних времянках обычно спокойно, в нахмэ необходимости нет. Но бывает всякое. Вот и держат пустым что поменьше да поплоше. Так, на всякий случай.

Он поднялся на низкое крыльцо и толкнул дверь.

Внутри оказалось холодно и темно, но на удивление чисто. В небольшой комнате нашлось место для стола, двух табуретов и кровати. Противоположную от входа стену занимал здоровенный очаг. Тамсин споро растопил его найденными тут же поленьями, после чего попросил Саю распахнуть купол.

— Посижу с вами, пока протопится, — пояснил он, устраиваясь на табурете. — Потом схожу узнаю, чего этот малохольный хотел. Ты как, Лард?

— Да нормально со мной все, подумаешь, поплавал немножко, — отмахнулся я. — Иви, будь другом, принеси мою сумку.

Сазвезе молча выскользнул наружу, а через минуту вернулся с запрошенным. Силой “сороконожка” обладал побольше моей, а вот рук не имел, поэтому пристроил поклажу на спины сразу трех своих особей. Еще две держали дверь, последняя просто приглядывала со стороны.

Признаюсь, потешность этой картины являлась единственной причиной, по которой я не сходил за сумкой сам.

Поблагодарив Иви, я принялся копаться в вещах. Где-то у меня валялось что-то такое ненужно-тряпичное, способное сойти за полотенце…

— Это же моя простынь, — изумился Тамсин.

— Ага. Как чувствовал, что пригодиться.

Я с наслаждением содрал с себя промокшую, заледеневшую, а теперь снова начавшую оттаивать куртку и быстро обтер торс. На очереди были штаны.

— Не просохнет, — заметил Там-Там. — Повесь.

— Да пусть хоть сгниет до нитки. Я эту дрянь больше не надену.

— Лард, не дури…

— Нет, нет и еще раз нет.

— Голышом будешь ходить? — скептически спросил великан

— Ну ты же ходишь.

Он не нашелся с ответом и решил переменить тему:

— Ладно, как знаешь. Давайте, что ли, на стол накроем.

Предложение было встречено с энтузиазмом, и вскоре мы уже вовсю лакомились копченой рыбой, что недавно подарили Лысому соплеменники. Нежное мясо было в меру просоленным и истекало ароматным жиром. Угощение оценили все, включая Иви и Шипаську, которому зачем-то вынес кусочек Тамсин. И если первое не выглядело странным, — сазвезе, кажется, вообще было без разницы, что совать промеж жвал, — то второе вызывало вопросы.

— Ну, пойду, — заявил великан, сметая со стола последние кости. — Скорее всего там какая-нибудь ерунда, быстро разберусь и назад.

Я вяло кивнул. После ночных купаний и сытного ужина потянуло в сон. Едва разбавленный спирт, который Тамсин несправедливо назвал водкой и который давно уже разошелся по кровотоку, тоже не способствовал бодрости.

— А если не ерунда? — спросил Иви.

— Тогда сначала загляну к вам. Все, я быстро.

Скрипнула, отворившись, дверь, и великан исчез. Мы с сазвезе остались вдвоем.

Иви расположился на полу поближе к огню, я же остался сидеть за столом, задумчиво гоняя пальцем одинокую чешуйку. Очень хотелось отправиться на боковую, но я хотел сначала все же дождаться Тамсина — мало ли. Да и одно дело еще имелось…

Я нехотя встал и направился к выходу.

— Лард.

— А? — я обернулся “на голос”, а точнее просто в сторону огня, потому что обернуться на голос, раздающийся отовсюду сразу, невозможно.

— Скажи, было страшно?

Я почесал переносицу. Снова сел:

— Сперва нет. Да и потом, наверное, тоже нет. А вот сейчас доходит, — я немного помолчал. — Тамсин очень вовремя подоспел. Еще пара секунд, и я не выдержал бы и сделал вдох. Там бы и не стало Аделарда. Да уж… Столько дряни пережить и скончаться от того, что гигантский петух по дурости столкнул тебя в воду. Смешно даже, а?

Я подождал немного, но сазвезе не торопился с ответом. Этим вечером он вообще был на редкость неразговорчив. Посидев еще с минуту, я все же встал и вышел в зимнюю ночь.

Не считая нательного белья (все еще сырого), одежды на мне не было, а потому мороз радостно принялся грызть голую кожу. После жарко натопленной избы ощущение показалось даже приятным, так что обращаться к источнику я не стал. Тем более, что надолго задерживаться вне стен не планировал.

Я подошел к топчущемуся у крыльца Шипаське и принялся отцеплять одну из сумок, а точнее — перетянутый ремнями полотняный сверток, болтающийся у него на боку.

Одним из несомненных преимуществ несилиска перед лошадью оказалось то, что его не надо было расседлывать. Время от времени я, конечно, снимал с питомца всю упряжь, но это было скорее проявлением дружеской заботы, чем реальной необходимостью. Грубая толстая шкура не прела и не натиралась, так что несилиск прекрасно чувствовал себя и так.

Закончив, я затащил поклажу в избу и развернулся, чтобы закрыть за собой дверь, но встретился взглядом с двумя круглыми плошками на клювастой морде.

— Ладно, заходи, — посторонился я.

Несилиск коротко зашипел и принялся протискиваться внутрь. Мешающее седло все же пришлось снять.

С появлением Шипаськи в комнате стало совсем тесно, но мне все же удалось освободить немного места, перетащив стол на кровать и сдвинув в сторону табуреты. Расположив сверток на расчищенном пятачке, я развернул ткань.

На простом сером полотне, переложенные такими же непритязательными тряпочками поменьше, лежали творения мастеров древности. Ровно двести пятнадцать деталей непроницаемо-черного цвета. Некоторые со сколами и царапинами, но все без существенных повреждений, все вычищенные и аккуратно сложенные в строгом порядке.

Я принялся облачаться.

Иви молча наблюдал из своего угла и даже не думал предложить помощь.

Да его помощи больше и не требовалось. За проведенные в доме Тамсина недели я изучил устройство доспеха досконально. Каждый новый щиток примыкался к предыдущему, как родной, пальцы безошибочно находили точки креплений.

Через час я уже оказался закован в сплошной черный панцирь. Единственным изъяном в защите оставались открытая голова и внушительная щель на спине. Шлем надевать я пока не хотел, а вслепую елозить руками за спиной было попросту неудобно.

— Иви.

— Уже.

Пара сегментированных тел отделились от остальных и заскользили в моем направлении. Короткий перестук хитиновых лапок, тяжесть на плечах, серия быстрых щелчков — и вот уже доспех полностью облегает тело.

Я на пробу повел плечами, а потом сделал пару выпадов с воображаемой глефой. Места было мало, и выпады получились так себе, но я все равно почувствовал, как губы растягиваются в улыбке.

Наконец-то нормальная экипировка!

— Лард.

— А?

— Тамсина все еще нет.

— Да стучит себе в черепок, — отмахнулся я. — Скоро вернется.

— Череп он оставил здесь.

Я покосился на ритуальный барабанчик, действительно аккуратно приставленный к ножке кровати. Сама по себе оставленная вещь еще ни о чем не говорила. Барабанчик — это просто инструмент, причем далеко не основной. Ну ушел без него, что такого? Главном подспорьем в двудушничестве у Тамсина была Исайамма, и вот она-то абсолютно точно была сейчас при нем.

С другой стороны, мне очень хотелось “выгулять” обновку. Пара уколов воображаемого противника воображаемой глефой только раздразнили аппетит. Сонливость окончательно слетела, а тело требовало движения.

— Ладно, — сказал я, отодвигая в сторону Шипаську и снова зарываясь в принесенную Иви сумку. — Схожу проверю, только пистолет найду… Ага, вот ты где.

Гроза с внушительным лязгом прилипла к бедру, и я почувствовал себя совсем хорошо. Боги и бездна, вот как должен выглядеть егерь!

С довольной улыбкой я покинул избу.

Стояла уже глухая ночь. Небо заволокло тучами, шел редкий и какой-то ленивый снег. Было темно и очень-очень тихо. Не бубнили голоса, не скрипели двери и ставни, не лаяли собаки и не хрустел снег под ногами прохожих. Даже с пристани не раздавалось ни единого лишнего звука: только тихое пение ветра и далекий плеск свинцовых волн.

Я с наслаждением вдохнул морозный воздух и направился в сторону домов. Путь мне указывал тандем из запахов горного ручья и земляники.

Вскоре шлейф привел меня к неказистой двери ничем не примечательного дома, в котором, видимо и обитал настоятель. Однако сейчас дом явно был пуст. За покрытыми изморозью оконцами плескалась тихая тьма, печная труба еще пахла дымом и жаром, но самого дыма не над ней не курилось. А самое главное, след друга не обрывался на этом месте, а лишь нырял ненадолго внутрь, после чего уходил куда-то к востоку, причем не один, а в компании нового, состоящего из пламени и пыльной бумаги.

Там-Там с Саехом действительно встретились и поговорили, но после ушли.

В церковь?

Вероятнее всего, да. И церковь, судя по всему, находилась где-то за границами поселения. Великаны верят в предков и духовный мир, к прочим религиям отношение у них прохладное. На вилы не поднимут, но и строить чужое святилище на своей земле не позволят.

Что ж, проверим, что там за церковь такая.

Тихонько насвистывая под нос, я зашагал за запад. Настроение у меня было чудесное. Движения давались легко, доспех грел не хуже меховой шубы, а коленный сустав, бережно поддерживаемый броневыми пластинами, почти не причинял беспокойства. Даже щелкать перестал.

Я чувствовал себя ловким и сильным, тело переполняла энергия. Хотелось подвигов и великих свершений. Ну или хотя бы хорошей прогулки на свежем воздухе.

Я быстро миновал деревню и дальше зашагал уже по голой ледяной равнине, присыпанной снегом.

Когда я отошел от домов метров на двести, погода неожиданно испортилась. Снег повалил как из мешка, а налетевший ветер принялся яростно швырять его во все стороны. Волосы и борода мгновенно забились белым крошевом, по спине потекли холодные ручейки.

Ругнувшись вполголоса, я как мог отряхнулся и поспешно нацепил шлем, который до этого нес в руке. Вытряхнуть его я, правда, не догадался, так что добавил новую порцию снега на макушку, но ветер хотя бы перестал залеплять глаза.

Впрочем, толку от зрения все равно было чуть. Стихия взбесилась настолько, что через минуту снег кружился уже сплошной стеной, не позволяя разглядеть ничего дальше пары метров. К счастью, шлейф хоть и воспринимался как запах, но настоящим запахом не являлся и развеяться под действием ветра не мог.

Я продолжил путь.

Шаги сливались в бесконечную цепочку, не было слышно ничего, кроме завывания ветра и едва различимого хруста под подошвами. Прогулка резко утратила в очаровании. Бездумно загребая сугробы ногами, я вдруг рассеянно подумал, а не хочу ли я включить в личную субсеть новое устройство?

Прежде чем остановиться, я по инерции сделал еще несколько шагов.

Странная мысль хоть и казалась моей собственной, на самом деле вне всякого сомнения принадлежала нейсу, который уже второй раз за день решил проявить своеволие, это было ясно, как день. Но что такое личная субсеть?

И о каком таком новом устройстве шла речь?

Тут же пришедший на ум ответ показался очевидным.

О легком тактическом шлеме “М22/22”, конечно же. Он дольше максимального периода провел в бездействии, а потому согласно заложенных протоколов блокировка на владельце считается истекшей. А раз сейчас шлем на моей голове, то…

Я задумался.

То, что предлагала мне машина, в общих чертах казалось понятным. Да и не навредит же мне собственный интерфейс, так? Существуй такая опасность, Допиан обязательно бы о ней упомянул. С другой стороны, глесадианин вообще не верил, что я смогу раздобыть нейс…

Поколебавшись еще немного, я все же решил рискнуть.

“Хочу,” — старательно подумал я и тут же об этом пожалел.

Мир вспыхнул.

Лицевой щиток изнутри расцветился сонмом непонятных надписей, слишком быстро мельтешащих, чтобы можно было их прочесть. Что-то загудело у висков и в затылке, пришел в движение воздух вокруг головы. Саму же голову заломило от новых вопросов.

Подтверждаю ли я право владения комплектом индивидуальной защиты?

Осознаю ли последствия заведомо ложного ответа?

Подтверждаю ли право владения легким стрелковым оружием?

А броней?

Комплект “М22/22” полный, но детали имеют разную маркировку. Интегрировать?

Мысли ощущались огромными и чужими, они грохотали серией требовательных взрывов, жгли и слепили сознание, кричали на тысячу бесплотных голосов. Казалось, что вопросы существуют сразу и одновременно, а не возникают один за другим. Они толкались под сводом черепа, лезли один поперек другого, и череп мой от этой толкотни вот-вот грозил лопнуть.

Я рухнул на колени и, толком не соображая, на что соглашаюсь, прохрипел:

— Да… Да, да, да!

Все вдруг разом стихло.

Я обнаружил себя стоящим в полусогнутом положении по колено в свеженаметенном сугробе. Вокруг кружилась метель, а лицевой щиток вновь был пуст и прозрачен.

Такой же пустой и прозрачной была и моя голова. Лишь где-то в уголках сознания еще дрожало, стихая, эхо громовых вопросов.

Боги… Как предки выдерживали подобное?

Я медленно разогнулся и сделал пару глубоких вдохов. Все тело ходило ходуном, глаза заливал пот вперемешку со слезами.

Я щедро зачерпнул из источника и разлил по телу силу. Постоял немного на месте, успокаиваясь. Потом поднял руку и внимательно осмотрел доспех.

Внешне как будто бы ничего не изменилось, но вот само движение ощущалось как-то неправильно.

Я потоптался немного на месте, а потом подпрыгнул, что есть сил оттолкнувшись ото льда здоровой ногой.

Толчок получился что надо. Наверное, стой я на твердой поверхности, взмыл бы вверх на добрых три метра. Но подо мной, как выяснилось, был даже не лед, а всего лишь слой обледенелого наста поверх куда более рыхлого снега. От давления этот слой проломился и я, нелепо вытянувшись, как поскользнувшийся в прыжке кот, подлетел вверх едва ли на пару ладоней, после чего по колено провалился в только что мной же и созданную яму.

Тут же по позвоночнику пробежал холодок, а кожа покрылась мурашками. Голову пронзило осознание того, что ресурс! мускульных! повторителей! истощен! на! девять! процентов!

Ощущение больше всего походило на то чувство, которое испытываешь, вдруг вспомнив посреди ночи об очень важном деле, которое обязательно надо было сделать и про которое ты начисто забыл. Причем об этом тебе еще и орут в самое ухо, одновременно колотя половником по здоровенной кастрюле.

От такого волей-неволей дернешься и подскочишь в кровати, даже если не спишь.

Вот и я дернулся.

Заскрипели суставы, плечи и грудь ожгло болью. Очередное усиленное доспехом движение получилось таким стремительным, что превзошло возможности моего собственного тела. Застрявшая в яме нога подломилась, а сам я тяжело рухнул в снег.

“Еще! минус! четыре! процента!” — взорвалось в мозгу.

С неимоверным трудом в этот раз я смог удержать себя в руках и не шелохнулся. Если так пойдет и дальше, Советнику не придется больше отправлять стражей. Еще до того, как зажжется Очаг, я сам превращу себя в отбивную.

Очень-очень медленно я потянулся к шлему. Именно после того, как я его надел, нейс и предложил злополучное включение нового устройства. Значит, если проклятое ведро снова снять, броня опять станет обычной броней. Простой, понятной и без мускульных повторителей, способных разорвать на части те самые мускулы, движения которых они должны повторять.

Пальцы наконец коснулись холодного и твердого. Я с удивлением отметил, что не смотря на то, что ладони покрывают перчатки, все равно ощущаю прикосновения будто бы собственной кожей. Не став останавливаться на этой мысли, я с предельной осторожностью отщелкнул крепления и начал стаскивать шлем.

Мягкая внутрення подкладка с едва слышным скрипом заскользила по коже.

Никогда еще столь простое действие не вызывало у меня такого страха. Малейшая ошибка означала бы перелом шеи. Стоит лишь чуть сильнее напрячь мышцы, чуть резче, чем требуется, дернуть рукой…

Обошлось. Спустя долгую минуту шлем наконец оказался полностью снят. Я замер, лежа на спине с вытянутыми над головой руками и ногой, так и застрявшей в снегу.

— Сука… — выдохнул я сквозь непослушные губы. — Вот сука…

Метель тем временем и не думала прекращаться. Лежа на спине, я не мог толком себя разглядеть, но был уверен, что со стороны уже мало отличаюсь от обычного сугроба. Пройдешь в двух шагах — не заметишь.

Пора было вставать и возвращаться в теплую избу, а там ложиться спать, не дожидаясь великана. Приключений на сегодня мне хватило.

Я медленно сел, потом потянулся к лицу, чтобы смахнуть налипший снег — и едва увернулся от собственной ладони, летящий в голову со скоростью выпущенного из катапульты снаряда.

В шее хрустнуло, взвыли перегруженные мышцы. В следующий миг отдалась болью и вся правая рука, застывшая в воздухе в волоске от моей головы.

“Ошибочное! самоповреждающее! действие! остановлено!, — загрохотали чужие мысли, — “Ресурс! мускульных! повторителей! истощен! на! восемнадцать! процентов!”.

Ничего не вышло. Проклятый шлем, включенный нейсом, оставался включенным в сеть вне зависимости от того, был ли надет или валялся в снегу. Повторители продолжали работать.

Я почувствовал себя запертым внутри смертельной ловушки, выходов из которой не видел. Я мог только снять доспех или попробовать очень осторожно вернуться к Иви, чтобы его разобрал на детали и снял уже он, но в обоих вариантах повторители грозили превратить любое мое движение в последнее.

— Хватит! — взвыл я. — Просто, сука, хватит! Остановись!

Неожиданно это сработало. Совершенно непостижимым образом я ощутил, как невидимые мышцы в панцире расслабляются, а выбивающий искры из нервов голос-мысль оповестил: “Мускульные! повторители! переведены! в! ручной! режим! работы!”.

Я с трудом подавил нервный смешок.

Так просто.

Все еще опасаясь слишком резко двигаться, я медленно встал, наконец стряхнул с лица и волос снег, потом нашел и поднял уже почти заметенный шлем. Немного подумав, водрузил его на голову.

Снова зашелестел по коже теплый воздух. Холодными дорожками побежали вниз ручейки начавшего таять снега.

Я постоял немного на месте, наслаждаясь безопасностью и теплом, после чего, поколебавшись, все же вновь ухватился за шлейф. Гулять мне уже совсем расхотелось, но внезапно вспыхнувшее упрямство заставляло все же закончить начатое.

Да и заснуть, честно говоря, после пережитого в ближайшие часы вряд ли бы удалось.

Я побрел вперед.

Вскоре метель так же неожиданно, как и налетела, закончилась. С очистившегося неба на землю пролился звездный свет. В паре сотен метров впереди на фоне темноты горизонта возникла полоса крохотного леска, что было странно, учитывая, что белая равнина вокруг являлась ни чем иным, как поверхностью замерзшего озера.

Остров? На полукилометровой глубине?

С другой стороны, полкилометра было в центральной части. Кто знает, какая глубина ближе к берегу.

Как бы то ни было, горный ручей с земляникой и огнем тянулись именно в лес. Я направился к деревьям.

Ресурс! мускульных! повторителей! восстановлен! до! девяноста! процентов!

Скривившись, я замер на полушаге.

Как?! Ну как предки это выдерживали?! Какой же мозолистый мозг надо иметь, чтобы постоянно терпеть подобное?

Нейс подкидывал мысли мягко, ненавязчиво, их сложно было отличить от собственных. Броня же буквально орала внутри головы.

— Прекрати, — попросил я, в ладонях сжимая виски. — Прекрати так делать!

Переключить!? на?! модальный?! канал?! связи!?

— Да!

Модальность!?

— Да. Да, да и еще раз да!

Модальность!?

— Я же сказал, да! Чего ты еще от меня хочешь?!

Модальность!?

— А-а-а, бездна… Нейс, что такое “модальность”?

Тишина.

Разумеется, когда в нем действительно возникла нужда, нейроинтерфейс решил игнорировать владельца. Я попробовал повторить вопрос так и эдак, вслух и про себя, но успеха не добился.

“Уточните! модальность!” — напомнил о себе доспех.

Я дернулся и в очередной раз упал. Больно не было, зато обидно — еще как. Вот так вот терять равновесие от того, что на тебя орет собственное имущество…

Однако я, кажется, начал понимать, чего же добивалась от меня дурная машина.

— Обычная модальность, — выпалил я, отчаянно надеясь, что не сделаю хуже. — Обычная, которую обычно выбирают в таких случаях. Сделай, как обычно.

Я ожидал нового грома в голове, но вместо этого перед глазами полыхнуло синим, а затем прямо на щитке в левом нижнем углу высветилась надпись: “задействовано визуальное отображение”. Надпись повисела еще пару секунд, после чего исчезла, но щиток недолго оставался пустым. Тут же прозрачную поверхность начали наполнять новые линии и знаки, складывающиеся в буквы, цифры, какие-то схемы и совсем уж непонятные рисунки, значения которых я не мог даже предположить.

Вскоре щиток заполнился почти целиком, но каким-то образом сквозь эту синюю мешанину я продолжал ясно видеть ночной Ур Узуг и лес впереди. Картинки хоть и воспринимались одновременно и даже наслаивались друг на друга, тем не менее не смешивались. У меня будто выросла вторая пара глаз.

Это было странное, очень странное ощущение, но оно не вызывало и сотой части того отторжения, что возникало, когда доспех пытался говорить со мной мысленным голосом.

Некоторое время я просто лежал, приноравливаясь к новому восприятию. Потом осторожно поднялся, повертел головой, сделал несколько пробных шагов.

— Ладно, — пробормотал я. — Ладно, к этому уже можно привыкнуть. Посмотрим, что еще ты умеешь…

Я вгляделся в горящие строки.

Глава 6

Церквушка оказалась небольшой, даже, скорее, крохотной. И, судя по знакомому символу в виде двух дуг над прямой чертой, намалеванному над входом, принадлежала она к одному из ответвлений культа Солнцеворота. Я не взялся бы сказать наверняка, в точности ли такой же символ украшал сожженную церковь на Кабаньем Острове или все же немного другой, но сходство было на лицо.

Еще на подходе к низенькому, с покатой крышей зданию, сложенному вопреки ожиданиям из нетесаного камня, а не из бревна, я начал различать голоса. Низкий и глубокий, принадлежащий Тамсину и более высокий, с простуженной хрипотцой — священника. Великан говорил устало и раздраженно, в репликах “воротника” же сквозили заискивающие нотки.

Я направился к зданию.

Дверь отворилась без скрипа, но располагавшееся за ней помещение имело столь скромные размеры, что не заметить гостя было попросту невозможно. Пара узких лавок у входа, некое подобие алтаря да круглая жаровня, разожженная, но почти не дающая тепла — вот и все, что помещалось внутри. Разговор оборвался на полуслове, и две головы синхронно повернулись в мою сторону.

— Там-Там, — кивнул я великану, после чего перевел взгляд на настоятеля, — Мэтр Стаех. Мэтра же будет достаточно? Или правильнее обращаться к вам по церковному титулу? Прошлая моя знакомая из ваших дослужилась до сана Опаленной, прежде чем начала создавать нежить и сдохла от моего клинка. Иритой звали. Не слышали?

Я сделал шаг по направлению к “воротнику”. Тот явственно напрягся, но остался стоять на месте.

— Не доводилось, — осторожно произнес он. — И я не имею отношения ни к некромантии, ни к какому бы то ни было иному чародейству.

— Отрадно слышать, отрадно, — я подошел еще на шаг.

— Лард! — забеспокоился великан. Из-за плеча его выглянула золотистая мордочка Саи.

— Да не собираюсь я его убивать! Мы просто разговариваем. Так что, “воротник”, какого ты сана?

То ли мои слова о том, что я не ищу крови успокоили священника, то ли пренебрежительное обращение добавило злости, но настоятель нахмурился и сам шагнул мне навстречу.

— Нашедший, — очень четко проговорил он, и голос его вдруг обрел неожиданную глубину. — Мой сан — Нашедший. Господин егерь.

— Вот как? — улыбнулся я. — И что же ты нашел?

— Истину.

Я хмыкнул:

— Ну конечно, что же еще.

— Мои соплеменники ложно веруют, что Солнце ушло из-за магии и чужаков, но они заблуждаются! — горячо продолжил Стаех. — Я провел исследования и выяснил, что это не может быть правдой. Отринутый собственным народом, я скитался по Фейнабару и почти утратил веру, но божественная птица указала мне путь и…

—Да срать я хотел, — перебил его я. — Вы все одинаковые. Расползаетесь по миру как тараканы, как ядовитая опухоль. Каждое щупальце вроде бы отличается от другого, но на том конце всегда один и тот же спрут.

— Лард… — снова подал голос великан. Я отвернулся от почерневшего лицом Стаеха и посмотрел в глаза друга.

— Ты просто не понимаешь, с кем связался, Там-Там. Еще недавно были времена, когда такие вот Нашедшие и прочие Ищущие и Обретшие заполонили Сотрор. Помню, как на каждом углу Сапрафиса отирался проповедник в грязной рясе и лил в уши простого люда свои якобы истины. Начиналось все обещаниями всеобщего благоденствия, а заканчивалось призывами к резне. Я тогда как раз заканчивал обучение и видел все своими глазами. Корона мудро поступила, избавившись от этой погони, жаль только, что дело ограничилось тем кораблем.

— Тот корабль разбился о скалы, — мрачно напомнил Стаех.

— Ну что ж поделать, если руки из жопы? — развел руками я. — У вас был корабль и припасы — все, что нужно, чтобы добраться до родины.

— Не у нас, а у них, — поправил Стаех. — И то были священнослужители, ни разу в жизни не державшие весла.

— А сами виноваты. Я вот, знаешь ли, недавно понял одну важную истину. Если отправляешься в далекое путешествие, надо быть готовым ко всему. А еще заранее продумывать путь, которым будешь возвращаться, если дело вдруг запахнет дерьмом.

— Лард, — в третий раз позвал великан. — Зачем ты пришел?

— Прогуляться захотел, проверить, как дела у друга. А друг оказывается змею на груди греет. Серьезно, Лысый, нахрена вы пустили этого паразита в свой дом?

Великан вздохнул и устало потер лицо:

— Стаех не сделал пока ничего дурного. Он с уважением относится к нашим традициям, не занимает ничьей земли и никому не навязывает своей веры. Ни мне, ни моим собратьям не за что его выгонять. А еще я двудушник. Нахмэ. И как нахмэ я обязан помогать любому, кто попросит о помощи, если только только в моих силах эту помощь оказать. Таков мой долг перед родиной, Лард. Ты должен понять.

Мой долг принадлежал скорее Короне, чем родине и уже год как был полностью выплачен, но я понял, о чем говорил великан. А еще понял всю бессмысленность своих нападок.

— Ладно, забыли, — буркнул я, обращаясь к великану и подчеркнуто игнорируя жреца, — Так что тут у тебя? Какой-то дух?

— Дух, — подтвердил Там-Там. — В доме поселилась жар-птица.

— Что-то не чувствую жара.

— А с чего бы ты его почувствовал? Жар-птицы — духи холода и тьмы, воплощения зимы. Они не дают тепла, они им питаются.

— Здесь поэтому так холодно? — великан кивнул. — Ну так… И чего с ней делать?

— Самый простой вариант — начертить отпугивающий символ в центре дома, тогда жар-птица попросту улетит сама. И такой символ здесь даже наверняка есть, потому что здание построил не Стаех, вот только центр комнаты занимает жаровня, которая его перекрывает. А отодвинуть мы ее не можем, потому что она священная. Да, настоятель?

— Все так, Летфер нахмэ, — потупился Стаех.

— А второй вариант?

— Убить.

— Но?

— Но сейчас ночь. Ночью жар-птицы невидимы даже для двудушников. Нужно дождаться утра, а лучше полудня. Но этого мы сделать тоже не можем. Да, настоятель?

— Священный огонь почти угас, — виновато подтвердил Нашедший. — Я боюсь, что до полудня пламя не протянет.

— Ясно, — я вернул на место поднятое забрало и задумчиво обошел жаровню по кругу. Угли едва светились под толстым слоем золы. Я протянул руку и потрогал кованую решетку, прикрывавшую чашу. Металл был холодным. — А если просто подкинуть дровишек?

— Я предлагал, — сказал Тамсин. — Сильное пламя раздразнит духа. Он может потерять контроль и дать себя обнаружить.

— Но также может и поглотить все тепло, нахмэ, — напомнил Нашедший. — И тогда священный огонь погаснет.

— Ну отложи ты в горшочек несколько углей да заново потом разожги, — буркнул я.

— Нельзя, — коротко ответил смуглый.

— Так и ходим по кругу, — подвел итог великан. — Надо что-то делать, но делать ничего нельзя. Но надо. Но нельзя.

— Все еще считаешь себя обязанным помогать? — спросил я. — Как по мне, ты сделал все, что мог.

Стаех немедленно воздел руки к небу.

— Молю, нахмэ, не оставляй меня! — заголосил он. — Я знаю, птица — испытание на пути моей веры! Если я с ним не справлюсь, то все пойдет прахом! Я не смогу дальше жить!

Великан развел руками, как бы спрашивая: “вот видишь?”.

— Да как будто кто-то плакать будет, — проворчал я себе под нос и добавил во всеуслышанье: — Тамсин, а как выглядит эта жар-птица?

— Сам-то как думаешь?

— Да, глупый вопрос, — признал я. — Тогда другой: как ее убить? По-простому, без магии и ритуалов.

Он задумался:

— Огнем. Наверное.

— Она ж его ест.

— Да. Поэтому огня должно быть много. Никто так не делает, но… С приходом весны жар-птицы слетаются к ледяным пиками Каменной Стены. Если бы они не боялись тепла, то оставались бы на равнинах, и зима никогда бы не заканчивалась.

— Ясно, — я отцепил от бедра Грозу.

— Брось, Лард, — поморщился великан. — Жар-птица размером с утку. Ты можешь палить до утра и все равно не попасть.

— Палить? — забеспокоился Стаех. Я не удостоил его ответом.

— А вот сейчас и проверим, — сказал я великану, после чего отдал шлему мысленный приказ.

Унылые тона внутреннего убранства церкви мгновенно расцветились новыми красками.

Яростным оранжевым полыхала фигура Тамсина. Тусклым багрянцем расплывалось пятно жаровни. В стылом воздухе оно напоминало облачко крови в стоячей воде. В такое же облачко превратилось и лицо священника. Все же прочее стало синим.

Я повертел головой и, найдя в этой синеве самый темный, почти до черноты, участок, поймал его в перекрестье прицела.

— Отвернитесь и закройте глаза, — приказал я.

Жар-птица сразу заподозрила неладное. Вряд ли она обладала хотя бы зачатками разума, но, как и полагается духам, намерение уловила безошибочно. Пятно дернулось, задрожало. На мгновение в чернильной кляксе даже проступил всамделешний птичий силуэт.

Я потянул за спуск.

Луч, сорвавшийся с Грозы, в моем новом восприятии напоминал не молнию, а просто тонкую белую нить. Она была очень хорошо заметна на синем фоне, но совершенно не слепила глаза. Привычной вспышки и вовсе не последовало. Пробужденный от двухтысячелетнего сна доспех ревностно оберегал зрение хозяина от слишком яркого для человеческого глаза света.

Логично, если подумать. До включения шлема в личную сеть стрелять из Грозы было мягко сказать некомфортно. Приходилось постоянно щуриться.

Белая нить, на мгновение протянувшаяся к потолку, оборвалась. Дрожащее пятно, уже начавшее было перетекать в сторону, замерло, застыло, а потом резко надулось и лопнуло с тихим хлопком. Кружась, как осенние листья и медленно истаивая налету, вниз посыпались темные перья.

— Ну все, — я отключил тепловизор и вернул миру привычный вид. Обернулся к великану, — Птичка улетела. Пошли отсюда, Там-Там.

Он не шелохнулся.

— Как? — коротко спросил великан.

— По дороге расскажу. Пошли уже, скоро рассветет. Я устал, ты устал, Иви, поди, извелся там уже… Э, ты чего?! — я едва успел отскочить от бросившегося ко мне Стаеха и чуть было не засветил ему ногой в живот, но в последнее мгновение все же сдержал удар.

Нашедший не собирался атаковать. Вместо этого он упал мне в ноги и, протянув трясущиеся руки к Грозе, завопил:

— Божественная птица! Это пламень божественной птицы! Где, где ты раздобыл его?!

Я бросил растерянный взгляд на великана, но тот лишь пожал плечами в ответ.

— Какая птица? Какой пламень? Я не понимаю, о чем ты.

— Три месяца назад, — быстро заговорил Стаех. — Вскоре после Великого Гнева, когда ноги принесли меня в Великанию, я бесцельно брел по снежной пустыни и думал, что так и умру здесь, безвестный и всеми забытый, — как и все из его братии, священник, заговорив о вере, быстро перешел на высокопарный слог. — Я располагал силами, но утратил цель. Родная Империя, заблудшая в вере, давно отвернулась от меня, а в чужих землях мне не удалось найти пристанища. Я пал на колени и готов был уже позволить теплу моей жизни растаять в сумраке зимнего леса. Но все же в последний раз перед тем, как окончательно сдаться, я запрокинул голову к небу и, устремив взгляд на Восток, взмолился о напутственном видении, что указало бы мне путь. И тогда пришла она! Железная птица пронеслась высоко надо мной, ловя серебром оперения звездный свет! Я думал, что это лишь видение измученного разума, но птица развернулась и вновь устремилась ко мне. С крыльев ее сорвался благодатный пламень, такой же точно, что породил только что ты, Посланник…

— Не называй меня так, — поморщился я, но Стаех, кажется, не услышал.

— …и излился с небес прямо на меня! — продолжил он. — Яростный жар его растопил снег под моими ногами, и сжег ветхие одежды мои, и на теле оставил множественные отметины. Но Солнце не хотело гибели моей, ибо вместо того, чтобы отобрать жизнь, лишь возжгло угасшее пламя веры! Воистину Опаленный святым огнем, воистину Нашедший знание свое, я подобрал с земли малый уголек, оставшийся от явления Птицы Солнца и понес его туда, куда указывала Она, следуя за телом и духом за благодатным сиянием Ее. И нес его, сберегая и перекидывая на новую ветвь, когда старой не оставалось, до той поры, пока не дошел до храма сего. В жаровне сей горит Его пламя, пылает Его дух, и се пречистое земное знамение я буду оберегать и хранить до конца дней своих!

Только сейчас я обратил внимание на ладони Стаеха. Раньше он держал руки так, что вроде бы и не скрывал их явно, но и не совсем на виду. То за спину заведет, то прижмет поближе к телу, то спрячет в рукава, как бы от холода. Но сейчас распалившийся жрец перестал себя контролировать, и я отчетливо видел отметины ожогов на его ладонях и извилистые жгуты шрамов, выглядывающих из-под ткани на предплечьях. Такие же шрамы виднелись и у основания тонкой шеи.

Боги, да он ведь и впрямь нес уголь в руках. Да еще и обожженный чуть ли не до костей.

— Ты понимаешь, что выжил чудом? — не смог не спросить я.

— Истинным чудом Солнца, брат! — горячо закивал он.

— Не Солнца тогда уж, а Аргериса. И никакой я тебе не… — я поймал абсолютно преданный щенячий взгляд и махнул рукой, — А, в бездну, брат так брат. Хоть сестра. Тамсин, пойдем уже, а? Там-Там?

— Да.

Что-то в тоне друга мне не понравилось, и я обернулся.

На плече великана восседал здоровенный ворон. Его маленькие глазки недобро полыхали алым, а над блестящим оперением, подобно плотному дыму, курилась чистая тьма.

Сая, выросшая из другого плеча, смотрела на гостя с явным отвращением, ее гладкая шерстка топорщилась острыми иглами, а ласковые искорки стали дерганными и трескучими.

Стаех за спиной продолжал что-то бубнить.

Я смерил троицу взглядом. Не смотря на нескрываемое неудовольствие Саи, Там-Там не выглядел напуганным нежданным гостем. А вот задумчивым и даже мрачным — да.

— Прямо птичий день, — осторожно заметил я.

— Ага, — рассеянно согласился великан. Взгляд его при этом бесцельно блуждал по помещению. Тамсин словно бы прислушивался к чему-то, недоступному моим ушам. Наконец глаза друга прояснились.

— Это не птица, — сказал великан. — А дух-посланник.

Я сразу вспомнил парочку, с которой мы встречались на озере:

— От того, мрачного и черного?

Великан кивнул:

— Да. Дела плохи, обжора взбеленился, Руваш долго его не удержит. Я должен помочь. Пойдешь?

— Спрашиваешь.

Стаех, впавший в какой-то совсем уж неистовый религиозный экстаз, не заметил нашего ухода. Когда я бросил на него последний взгляд из дверей, жрец, смеясь и плача одновременно, целовал грязный пол у витых ножек своей драгоценной жаровни.

Впрочем, судьба “воротника” интересовала меня в последнюю очередь.

— Там-Там, — позвал я, взмывая над землей, подхваченный золотистым сиянием Саи. Великан, уже парящий в воздухе по правую руку, молча повернул ко мне голову. Ворона на его плече больше не было, но дух никуда не исчез — кружил где-то над головой. Черный силуэт терялся на фоне ночного неба, присутствие посланника выдавали лишь периодически гаснущие звезды да изредка мелькающие алые искорки глаз. — Железная птица, о которой твердил этот полоумный — я уже слышал о ней раньше.

Великан наморщил лоб, вспоминая:

— Искажение?

— Да. Это никакое не божественное знамение, а машина предков.

Сая взрыла лапой снег и побежала вперед. Мимо, мутные в золотом мареве, проносились кривые тени деревьев. Тамсин снова поморщился, на сей раз скорее недовольно, но все же спросил:

— Думаешь, это лунатики?

— Это однозначно лунатики. Вопрос в другом: что они тут забыли? В Искажении птицу видели Мардерог знает сколько лет назад. Так почему сейчас, да еще так близко?

— Не знаю, — отмахнулся великан. — И не думаю, что сейчас подходящее время для… — он вдруг замер на полуслове, а потом коротко, но с чувством выругался: — Дерьмо!

— Что случилось?

— Это, — он ткнул пальцем наверх и прежде, чем я успел проследить за его жестом, пояснил: — Ворон только что улетел. Руваш мертв.

Сая, почувствовав серьезность ситуации, ускорилась еще сильнее. Пожалуй, сейчас она могла бы потягаться даже с Шипаськой, и я не поручился бы за итог этого состязания.

Покрытый лесом островок остался позади, вокруг простиралось бесконечное снежное поле. Я прояснил зрение и заметил на белом полотне одинокое черное пятнышко далеко впереди.

— Мы уже рядом, — Тамсин каким-то своим способом тоже почувствовал сородича. — Значит так, времени мало, потому запоминай главное. Наш обжора — любитель огня. Неизвестно, кого он поглотил перед тем, как обезуметь, но скорее всего, это тоже был кто-то огненный. Так что огнем он и будет бить. Близко не подходи, держись на расстоянии. Вообще не вступай в бой, пока не скажу. Драться, если придется, буду я.

Учитывая, что, отправляясь на прогулку, глефы я с собой не взял, бросаться в ближний бой я так и так не планировал, так что просто спросил:

— Справишься?

— Постараюсь. И, Лард, как бы не обернулось дело, постарайся его не убить, понял?

— Даже если он постарается убить меня или тебя?

— Он точно постарается, так что не “если”, а “когда”. Но обжора сейчас безумен. Наша задача сперва попытаться привести его в чувства или хотя бы просто успокоить. И только если это не удасться, пускать в ход клинки.

— Если? Или тоже “когда”?

Тамсин не ответил, но молчание вышло красноречивее любых слов. Шансов на мирный исход у нас явно было немного.

Черное пятнышко тем временем превратилось в пятно. Довольно уродливое пятно, если честно. На белоснежном снегу вспух угольно-черный нарыв. В глубине его дрожащей массы то и дело мелькали красные искры, а поверхность ходила волнами и состояла словно бы из… Птиц?

— Руваша! — воскликнул Тамсин, на мгновение опередив мой собственный возглас.

Почувствовав намерение хозяина, Сая оттолкнулась всеми четырьмя лапами и вытянулась над землей, сжирая последние несколько десятков метров одним стремительным прыжком.

Вороны брызнули в разные стороны. Те из них, что оказались поумнее и порасторопнее, взмыли в небо еще загодя, едва заметив приближение незваных гостей, и теперь нарезали злые петли высоко над нашими головами.

Прочим повезло меньше. Едва приземлившись, Сая широко взмахнула лапой, и сразу десяток воронов обернулись облачками тяжелого жирного дыма.

Впрочем, остальные успели взлететь. Руваш собрал вокруг себя какое-то просто немыслимое количество этих пернатых, так что “остальных” набралось десятки или даже сотни. Воздух наполнился перьями и истошным карканьем.

Я вскинул было Грозу, намереваясь проредить это облако черноты, но Тамсин остановил мою руку:

— Побереги снаряды.

— Кто это вообще? — я убрал оружие.

— Вороны. Когда-то ими были, — великан уже шагал к распростертому телу, продолжая объяснять на ходу: — Одна из развилок на Пути Силы. Нахмэ собирает множество мелких духов, обычно одинаковых, а потом “дорабатывает” их, чтобы сделать сильнее. Этих провели через Ночь.

Я вновь покосился на закрывающее звезды черное облако над головой. Через Ночь. Скорее уж через Больной Кошмар.

Попросив Саю опустить меня на землю, я направился вслед за другом.

То, что осталось от Руваша, представляло собой жуткое зрелище. Изувеченный труп, лежащий в багровом от крови снегу, выглядел так, словно тело несколько раз протащили по гигантской кухонной терке. От набедренной повязки осталась пара горелых лоскутков. Торс и плечи покрывали десятки мелких, но явно глубоких ран. Местами они сливались в извилистые прорехи с рваными краями, и тогда наружу зияли исклеванные внутренности.

Ног не было вовсе, их не то отрубили и прижгли, не то просто спалили дотла. Бедра чуть ниже паха оканчивались короткими тупыми обрубками, покрытыми запекшейся коркой. Не смотря на мороз, сильно воняло жженой плотью.

Такая же участь постигла и руки двудушника, только верхним конечностям все же повезло чуть больше, если тут конечно вообще можно говорить о везении. Слева огонь сожрал мясо и кости по локоть, справа и вовсе затронул только кисть.

Но больше всего досталось голове.

От подбородка и выше кожа начисто отсутствовала. Не было ни глаз, ни ушей, ни носа с губами, даже скальпа на месте не оказалось. С окровавленного, изглоданного черепа свисало лишь несколько лоскутков мяса, а кости испещряли многочисленные царапины и следы клювов.

— Дерьмо, — выдохнул великан.

— Ты ожидал другого? Сам же сказал, что он мертв.

— Я мог ошибаться. Утрата контроля над духом необязательно означает смерть.

— Ясно. — Я ткнул пальцем наверх. — Это они его так?

Великан наконец отвернулся от изувеченного тела, после чего кивнул.

— За что?

— Издержки выбранного Пути. Порабощенные редко питают к поработителям теплые чувства. А эти к тому же связаны Ночью. Пока не насытятся плотью хозяина, покоя им не видать. Так и будут годами бесцельно кружить по ночам и навевать кошмары.

— Мрак какой.

— Издержки Пути, — повторил великан. — Как бы то ни было, Рувашу уже ничто не поможет, а нам все еще надо отыскать обжору. Подсобишь? Далеко уйти он не мог.

— Да.

Откинув забрало и подавив обычное обоняние, я глубоко и с шумом вдохнул.

Воздух буквально бурлил от пронизывающих его шлейфов. И первым, который мне удалось разобрать, оказался шлейф поверженного двудушника. Густой и тяжелый, он отдавал заиндевевшим металлом и чем-то илисто-глубинным, темным и затаившимся. Такой запах могла бы ощущать рыба на дне проклятого богами колодца или мертвец в сырой могиле без гроба.

Шлейфу Руваша во многом вторили шлейфы его… Наверное, все же рабов. Следы, оставленные ими в тонком мире, ощущением ледяной черноты здорово походили на след хозяина, но на первый план все же выбивалась иная нота. Запах свернувшейся крови над начавшей гнить раной, запах злой безысходности и запущенной болезни.

Шлейф обжоры выделялся на этом мрачном фоне так же, как выделяется огненный росчерк на фоне дымящихся углей. Яростный и мощный, он гудел всепожирающим пламенем и был почти видим от наполнявшей его силы.

Огненный вихрь, покружившись у изуродованного тела, стрелой уносился на север, теряясь в снегу.

В уголке сознания заскреблась тревога.

Снег был чистым и белым. Местами он казался легким и сыпучим, местами — слежавшимся до состояния плотной корки. Но нигде не было заметно ни малейшего следа воздействия огня.

Я посмотрел на друга:

— Тамсин, двудушники могут летать?

— Некоторые, — ответил он. — А что?

— Судя по шлейфу, обжора ушел туда, — я махнул рукой. — И если он весь из себя такой огненный, то разве не должен был оставить за собой проплавленную борозду?

— Не обязательно, — подумав, ответил великан. — Он мог помутиться разумом, но сохранить контроль над силой. Так бывает.

— А следы? — не сдавался я. — Обычные следы, от ног.

— Снегом замело, — пожал плечами Там-Там. — Предлагаю не гадать, а просто сделать дело.

Я покосился на него с нескрываемым скепсисом:

— Вот так просто взять и сделать? Ничего не зная о противнике? Который уже, кстати, расправился с тем, кто должен был за ним следить и дать по башке, если что. Лысый, ты же ходил с отрядом. Ты знаешь, как важно понимать, за кем ведется охота.

— Ты говоришь об охоте на чудовищ, — сделал нажим на последнем слове Там-Там. — А сейчас речь об обжоре. Лард, повторяю, гадать бессмысленно. Мы не узнаем, какими силами обладает этот парень, пока не встретимся с ним лично, никак. Единственный, кто мог бы нам помочь — Руваш, но Руваш мертв.

— Ну хоть что-то он успел тебе рассказать?

— Да почти ничего на самом деле. Только представился и попросил о помощи. Даже имени обжоры не назвал.

— Блеск, — хмыкнул я.

— Работаем с тем, что есть. Идем?

Не найдя аргументов против, я кивнул.

Выдвинулись уже без помощи Саи, на своих двоих. Великан топал первым, я же держался на десяток шагов позади и чуть сбоку, на всякий случай не выпуская из рук Грозу. Шлейф оставался все таким же четким и прямым, идти по нему не составляло никакого труда. В этой легкости мне чудилось что-то зловещее.

Метров через сто я оглянулся и увидел, что вороны вновь скрыли тело Руваша сплошным черным ковром. На моих глазах одна из птиц вдруг запрокинула голову и, издав громкое карканье, растаяла в воздухе. Видимо, сожрала достаточно плоти, чтобы обрести покой.

Еще через какое-то время Тамсин вдруг остановился и уставился на что-то у себя под ногами. Потом закинул за спину топор и, развернувшись, призывно махнул рукой.

Я ускорил шаг.

Спустя минуту мы уже вдвоем стояли на краю неширокой проруби, если так можно назвать дыру, буквально прожженную во льду. Оплывшие края обрамляли начало прямого тоннеля, уводящего под поверхность озера. Далеко на дне скорее угадывался, чем на самом деле был виден свинцовый отблеск воды.

— Утоп. — констатировал очевидное Тамсин. — Видимо, понял, что натворил и решил отправиться к предкам.

Шлейф, круто нырявший в этом месте вниз, лучше чего бы то ни было другого подтверждал предположение великана, а потому я даже не подумал спорить. Лишь молча кивнул, прикидывая про себя толщину панциря Великого Озера. Сколько же тут метров? Пять? Десять? Больше?

Будоражащая кровь перспектива скорого сражения отступила, и я вновь почувствовал усталость. Захотелось скорее вернуться в тепло, еще разок перекусить и наконец-то как следует выспаться.

Я поднял взгляд на друга:

— Возвращаемся?

— Да, — он неожиданно с шумом выдохнул и облегченно провел ладонью по лицу. — Великие Предки, какая же отвратительная история! И как хорошо, что она закончилась!

С этим я был согласен.

— И часто у вас бывают такие… Истории? — спросил я.

— Случаются. С молодью в основном.

— Ты и сам не старик.

— Я не в счет. Страдают в основном глотки, реже силовики.

— Что, неужели совсем не в счет? — не поверил я. — Вот прям совсем-совсем никаких рисков?

Прежде чем ответить, великан довольно долго молчал.

— Ну, кое-какой риск есть и в моем Пути, — сказал он. — Если Сая умрет, я умру вместе с ней.

— Ты не говорил, — негромко заметил я.

Он пожал плечами:

— Теперь сказал. Ладно, пошли отсюда. Эта ночь итак получилась слишком…

Долгой? Трудной? Утомительной?

Я так и не узнал, что хотел сказать великан.

Лед в нескольких шагах от нас с оглушительным грохотом взорвался, и в облаке пара и пламени на поверхность вырвался обжора.