Разбитые иллюзии

Глава 1

Вот уже три недели, а то и дольше, дни текли лёгкой светлой рекой. Я готовилась к свадьбе Митха. Её откладывали, но вот теперь назначили точную дату. Ранняя осень – отличная пора... Золотые деревья в Центральном Парке и посвежевший, ставший чище воздух Манхеттена. Уже и не лето, жаркое и душное, но и не осень, холодная и дождливая. Счастливое межсезонье.

Вообще-то я волновалась за Митха: он совершенно обычный человек, ничего о нас не знающий, скучный хороший парень. Зачем он, слуга-шофер, понадобился молодой змее-перевёртышу, преуспевающему юристу? Да, змеи спасли его в ночь боя с вампами, но это не давало никакой гарантии, что они не навредят ему в будущем. Ведь очень часто сверхъестественные существа вредят людям, сами того не желая, – просто потому, что это их природа, над которой они не властны.

Две недели тому назад я поняла, что мне крайне необходимо получить ответы на эти вопросы. Через Фрешита, опекавшего всех оборотней-инородцев, я вышла на невесту Митха, и у нас с ней состоялся неприятный, но интересный разговор.

Ритеш Адвани оказалась классической индийской красавицей с огромными глазами, нежным ртом, слегка великоватым носом и шикарной фигурой. Но больше всего меня поразил в ней острый и смелый ум. Мне б такой.

Ритеш не стала отпираться и рассказала всё начистоту. Её семья, вернее, змея-прародительница, была создана кем-то из индийских богов для охраны сокровищницы. Однако богатства требуют не только охраны, им нужен и счёт – так повелось, что семья казначеев стала служить не только радже, но и змеям-перевёртышам. Эта служба не была радостной: раз в два-три поколения нужно было отдать старшего сына змеям. Женить. Молодой муж жил недолго: чтобы родился перевёртыш, требовалось забрать жизнь отца, медленно, по капле перелив из родителя в дитя. Как правило, мужчина успевал порадоваться трем-четырем сыновьям, а затем медленно угасал, пока жена вынашивала девочку – змею-королеву.

Услышав это, я с трудом сдержалась, стиснув зубы и позволив Ритеш продолжать свой рассказ.

Столетиями всё было неизменно, раджа был самым богатым среди своих соседей. Но пришли англичане. Три поколения правителей сопротивлялись иноземцам, прежде чем проиграли. Змеи чуть не умерли, потеряв своё золото и самоцветы, но смогли спастись, сохранив венец раджи. В середине двадцатого века прямая линия правителя прервалась, а старший сын рода казначеев, презрев дхарму, отправился в Америку за лучшей долей. Ритеш, родившаяся незадолго до падения раджи и разграбления сокровищ, настаивала на том, чтобы змеи отправились вслед за казначеем и непрямыми потомками правителя в США. Несколько лет её мать не соглашалась на столь отчаянный и рискованный шаг, как покинуть родную землю, но из дворца сделали отель, и старая змея дала согласие на переезд, решив, что ничего хуже в этом мире произойти уже не может.

Здесь, в Америке, Ритеш возродила семью. Она посчитала, что предназначение змей – сохранять богатство вне зависимости от его вида. Да, её предки стерегли золото, сапфиры и бриллианты, но мир меняется, сейчас богатство не всегда можно взять в руки и запереть под замок. Ну и что с того? Его всё равно надо охранять. Смелый ход мыслей, говоривший о гибком и незашоренном уме младшей змеи. Она получила отличное юридическое образование, нашла потомков раджи и стала вести их финансовые дела. Змеи, встав на путь дхармы, обрели былую силу. Следующим пунктом было позаботиться о том, чтобы казначеи вспомнили, кто они. Она нашла их семью. Сам беглец-отступник не зажился на чужой земле, а его сын и внуки прозябали в нищете. Ритеш, как и положено по закону, уготовила себе в мужья старшего, а младшему через подставных лиц дала хорошее финансовое образование. Он недавно получил диплом, и она по-родственному пристроила его в свою фирму.

Видя, что я сижу мрачнее грозовой тучи, змея перешла к главному:

– Я полюбила Митха, – вдруг выпалила она, – и мне нестерпима мысль о том, что я отниму его жизнь. Это наше проклятие – убивать любимых. Мы сами угасаем после, не в силах жить.

– Твоя мать жива, – мрачно процедила я.

– Она не могла бросить меня молодой и глупой, когда всё рушилось. Горе состарило и изуродовало её, но она нашла в себе силы жить ради меня и братьев.

– Ведь Митх не просто так вдруг стал моим шофером, да? – зло бросила я. – Уж не ты ли помогала Сэму в поисках загородного домика?

Я с трудом сдерживала чёрную злобу, загоняла её в клетку, не давая расти. Ненавижу, когда меня обманывают и используют втёмную. Сэм, мой предыдущий шофер, уходя на пенсию, рекомендовал Митха на свое место, и молодой индус полностью оправдал мои ожидания. Я чувствовала себя в ответе за него, и на этом факте змея собиралась сыграть.

Ритеш собралась и произнесла официальным тоном:

– Я прошу вас помочь мне родить истинное дитя, сохранив при этом жизнь мужу. За это я буду вести ваши дела: сохранять богатство, а брат моего мужа будет приумножать его.

Я стукнула ладонью по столу, дав выход ярости.

– Почему ты сразу не пришла ко мне с таким предложением? Ты что, не понимаешь, что унизила меня этим обманом? Думаешь, filii numinis нравится, когда их вынуждают к чему-то?

Ритеш с ужасом смотрела на стол. Место удара выглядело так, словно годами стояло под лучами солнца и поливалось дождями, от него змеились трещины, и кусок столешницы грозил отвалиться, как прогнившая рухлядь. Ну да, я вложила в удар чёрную vis, надо же было её куда-то деть…

– Я не хотела вас оскорблять, – впервые за весь разговор Ритеш выглядела не собранным, уверенным в себе профессионалом, а испуганной женщиной. – Я хотела подстраховаться, чтобы вы не просили слишком много.

– Дура! – беззлобно в досаде бросила я. Ярость ушла, хвала Свету и Тени. – Вот будут болтать, что змея обвела вокруг пальца одну из сильнейших filius numinis, одну из трёх глав города, и что будем делать? Что буду делать я? Фрешит и Седрик?

– Никто ничего не узнает, – затараторила она. – Мастер Фрешит не интересовался подробностями, он не знает, что Митху грозит смерть. Мои люди молчат, и я буду молчать.

– Хорошо, – сдалась я. – Как оформим договор?

Договор мы оформили не только клятвами, но и по-людски: заключив контракт.

Ритеш оказалась фанатичным законником. Похоже, поменяв дом и отчасти род занятий, она поменяла и божество. Закон превыше всего. Кто не чтит его – тот отступник, достойный презрения, а может, и смерти. Митх был добропорядочным и законопослушным гражданином, но теперь я понимала, что это лишь отсвет огня, горевшего в его невесте. Фанатичная преданность закону и порядку, тем не менее, не мешала Ритеш видеть дыры и лазейки. Если бы у неё был герб, то на нём красовалось бы два девиза: «Закон превыше всего» и «Что не запрещено, то разрешено».

Перестав сокрушаться о том, что хитрая змея-юристка решила избавиться от проблемы за мой счет, я признала, что её предложение опекать мой капитал как нельзя кстати. Я ценила деньги, вернее, свободу и независимость, которую они обеспечивали, но мне всегда тяжело было распоряжаться ими. Максимум, на что меня хватило, – держать сумму, необходимую для ведения дел, на счетах, а часть прибыли переводить в золото и класть в сейф. Причем я так до конца и не смогла понять: законно ли мне, частному лицу, владеть золотом в слитках или нет? Вот пусть теперь змея-хранительница и разбирается.

А я тем временем занималась своей частью сделки: наполняла амулеты-накопители. Постоянная работа с зелёной силой сделала меня спокойной, умиротворенной и… туповатой. Вообще работа с силой отупляет: уходишь в свою собственную реальность и крайне слабо реагируешь на реальность объективную. Лиан и Пижма обеспечивали меня чистым зелёным vis, а Ники и Тони помогали придать ей нужный оттенок – животный, оборотнический.

Шон, наконец, перестал смотреть на меня как фанатик на своё божество – но лишь потому, что чуял по нашей ментальной связи, что мне от этого, как говорят люди, дискомфортно. Я избавила его от проклятия инкуба: от ежесуточной пытки опустошением и голодом, от постоянной, въевшейся боли.

Но я не питаю иллюзий по поводу собственного могущества: Страж позволил мне это сделать, да и сам Шон столетиями шёл к своему освобождению. Поворотным событием стало то, что он согласился удвоить свои мучения, спасая меня. Вот так и вышло: он выручил меня, а я – его.

И нечего на меня смотреть как на воплощение Чистого Света. Я и близко не такая. Я светлый универсал с двумя фамилиарами, один из которых чёрный. Хотя справедливости ради надо признать, что фамилиар у меня всё же один: чёрный сервал Кения. Кисс чем дальше, тем меньше моя и больше Лиана… и своя собственная. Перестарались мы с флерсом, создавая её: уж очень умненькой и самостоятельной вышла крылатая розово-салатного окраса кошка.

Шон приходит каждое утро и готовит приторные восточные сладости на завтрак, насыщая их своей красной силой плотского желания. Часть откладывает для Кисс, маленький кусочек для Лиана, – бывший флерс настаивает на том, чтобы привыкать к красной силе, – остальное мне и никому больше. Даже Эльвису бьет по рукам, если та пытается что-то стянуть.

Эльвиса… Она ревнует, вернее, боится, что я отберу у неё Шона, пожелаю, чтобы он принадлежал лишь мне. Элейни, бывшая глава Майями, терпела рядом со своим инкубом только дочь Венди и её несмышленую подружку Ники. Причем Ники терпела только потому, что это шло на пользу дочери.

Задиристая и слегка сумасшедшая Эльвиса раздразнила хозяйку города, и та пожелала её наказать, а палачом был Шон. Инкубы в принципе глупые, опасные и вредоносные существа, Шон был исключением. Древний бог Уту заключил в нём свет – понимание того, что каждая жизнь ценна, – и наш Шон столетиями пытался делать меньше зла, чем того требовала его природа. Соблюдя букву приказа, но нарушив его дух, «наказанием» он помог Эльвисе обрести опору в безумном водовороте человеческих эмоций. И потом не раз тайно помогал красной divinitas, когда она оказывалась на грани потери себя, на грани безумия. Прознав об этом, Элейни сурово покарала Шона, и это сыграло с ней дурную шутку: инкуба не было рядом с ней, чтобы защитить или дать силы, когда вампы напали на город.

Избавившись от проклятия, от страданий, Шон не потерял свойств инкуба. Он по-прежнему мог отравить своей силой любого, если у него было достаточно времени и его подпустили слишком близко. Я всегда была с ним осторожна и никогда даже не думала о том, чтобы обмениваться с ним силой потоком, без барьеров.

В Шоне запросто можно было утонуть. И Эльвиса тонула – это было её спасением. А та же Элейни, не удержавшись пару раз, потом разрывалась между страхом себя потерять и желанием вновь окунуться в это безумие страсти. Я себе таких терзаний не хочу, потому и всегда осторожна с ним. А Эльвиса просто не понимала, как можно «быть рядом с оазисом и не окунуться», оттого и боялась, что я захочу забрать этот «оазис» в единоличное пользование.

Уж сколько я ей втолковывала, что Шон для меня не «оазис» и у меня, урождённой зелёной divinitas, его сила не вызывает такого сильного соблазна хотя бы потому, что я никогда не смогу забыть о том, что это яд. Эльвиса слушала, кивала, но когда мне нужна была красная сила человеческих эмоций, она спешила дать мне её, дабы мне не пришлось брать у Шона. С одной стороны, я привыкла к простой и ясной силе плотского желания и не всегда могла совладать с тем водоворотом самых разных эмоций, что она на меня обрушивала, но с другой – мне это было полезно для развития.

Вот из-за Эльвисы Шон совершенствовал и оттачивал свое умение насыщать пищу силой. Мне уже до оскомины надоел рахат-лукум, но другие блюда не могли впитать столько же vis.

В конце концов, три дня назад, когда Шон, немного играя на публику, хозяйничал на кухне под влюблённым и малость голодным взглядом Эльвисы, я небрежно поинтересовалась:

– А почему бы вам не пожениться? Официально.

Они оба замерли, уставившись на меня. На лице Эльвисы застыло неверие своим ушам, а Шон судорожно пытался понять, что стоит за моими словами. Приказ? Проверка? Услышав его сомнения по ментальной связи, я не выдержала и сняла все заслоны. Поняв, что я всего лишь пытаюсь избавить нас от проблемы, которая со временем лишь усугубится, Шон ответил:

– Не знаю, готов ли я взять в жены такую…

Эльвиса, бросив на него гневный взгляд, в волнении обернулась ко мне.

– Ты бы действительно не возражала против нашей свадьбы?

– Только если вы оба этого хотите и готовы.

Шон немного сварливо изрек:

– Тыщу раз было сказано: Пати мне сестра и глава, но не жена и не невеста. А ты всё никак этого в голову не возьмёшь. Как на тебе, такой глупой, жениться?

Я бы за такие слова мужчину ударила не кулаком, так хоть словами, но Эльвиса была из другого времени и другой страны.

– Шхан, я всё поняла, – она обвила его, ластясь, как одалиска. – Возьми меня в жёны. Я буду хорошей женой. Буду за твоей спиной, у твоего очага…

– Да? Ты сейчас не даешь мне служить моей сестре и госпоже, как должно, а став женой, и подавно встанешь между нами.

– Нет, Шхан, нет! Никогда! Я была глупой. Я больше не буду удерживать тебя вдали от твоей… от нашей госпожи. Делай, что должен, и пусть Пати докажет, что не хочет большего.

Мы с Шоном облегчённо вздохнули, и он, взяв мою ладошку, влил vis в поцелуе. Я сосредоточилась на конвертации силы сексуального желания в чистую радость и жизнь. На то, чтобы наполниться, ушло четверть часа, а то и больше – Кисс, недовольно чавкая, съела заготовку рахат-лукума, Лиан неспешно вылакал свою порцию, Эльвиса с неослабевающим вниманием следила за нами…

Почувствовав, что ещё чуть-чуть – и не удержу, расплещу, я мягко отняла руку и ушла в спальню. Дрёма – лучший способ пережить обжорство, vis-обжорство в том числе.

Сегодня я наполнила последний накопитель – цельный, без дырок и трещин камешек янтаря. Всего их было девять – неказистых неполированных янтарей, но все они ярко сияли, если смотреть vis-зрением. Этого хватит, чтобы зачать перевёртыша и на первый месяц или даже два, а там я ещё наполню. Достав настоящую золотую проволоку, – эх, старые запасы не безграничны, надо бы не забыть пополнить, – я принялась оплетать камни, собирая их в ожерелье. Будет оригинально: дикий камень в золоте. Выдам за дорогую дизайнерскую работу, если мой подарок увидят обычные люди, а divinitas и так поймут его ценность: или увидят, или учуют.

Интересно, а как змеи-перевёртыши воспринимают vis? На нюх? Или зрением? Вроде бы кто-то из редких оборотней слышит vis как музыку… надо будет обязательно спросить Ритеш.

Завтра надену умопомрачительное шёлковое платье, бережно сохранённое ещё с тридцатых годов, и буду пытаться затмить невесту. В отместку. За всё. И за излишний ум, и за то, что не может защитить Митха от злословящих соплеменников: бедняк женится на богачке, какая неслыханная дерзость и попрание устоев. Буду флиртовать с Митхом, – смеясь, думала я, – совсем немножко. Он испугается, наверное, а Ритеш озлится. Ничего, ей полезно, а то относится к нему, будто он давно уже ей принадлежит. А он не её, он мой. Пока. И я сплетаю ожерелье ради него, чтобы он был счастлив и жил долго. Долго и счастливо, как в сказке. Хорошей детской сказке, где чудовища оказываются заколдованными принцами и принцессами…

Мои мысли вплетались в узелки проволоки, как пёстрые ленточки…

Так прошёл день.

Свадьба была роскошной и… странной. Не индийская, но и не европейская. Невеста восхищала всех стилизованным сари нежно-зёленого цвета. Без позументов и привычного орнамента на ткани сари смотрелось изысканным дизайнерским платьем. Жених был в классическом и дорогущем английском костюме. Большая часть гостей была в европейской одежде, остальные – в индийской, но с минимумом украшений. Я щеголяла в платье чуть желтоватого цвета жирных сливок, и дважды какие-то «дальние гости» приняли меня за невесту.

Шон и Эльвиса сопровождали меня, отказавшись отпускать одну «в логово змей, где будет ещё куча разных оборотней-инородцев». На Шона все пялились. Ещё бы! Копия молодого Бреда Пита. Особенно позабавил один самоуверенный и напористый хлыщ: он знал лицо, но не помнил, откуда. Когда я случайно услышала их разговор, мне показалось, будто я перенеслась в книгу Вудхауза – настолько это было нелепо и смешно.

Не знаю, может, винтажное платье виновато, а может, регтайм в качестве музыкального сопровождения торжества, но меня не оставляло чувство, будто я перенеслась в тридцатые годы. Когда я выходила замуж с просто-таки неприличной частотой. Да, было дело... Я ещё не стала белой – просто не была чёрной… Странно. Даже сейчас я не испытываю ничего похожего на раскаяние. В одно и то же время я трепетно заботилась о престарелом Косте, поддерживая его тело и дух, и позволяла своим мужьям умирать не совсем естественной смертью от слишком частых и слишком бурных постельных утех. Тогда это казалось мне нормальным…

Да и сейчас я считаю так же. Белый универсал – не христианская святая, радеющая за всех людей, правых и виноватых. Наши родители, древние боги, не опекали слабых – и мы, filii numinis, такие же. Да… Но древних нет, или они бледная тень самих себя. Мы, их дети и внуки, прячемся среди смертных, блюдя режим секретности. И кто был прав? Кто выиграл? Тот, кто отбирал лучших и играл ими словно игрушками – или тот, кто принял под свою защиту всех без разбора?

Я – дочь своих родителей, и я отбираю лучших. Но я ими не играю. Нет. Люди достойны уважения и любви. Только не все, ох, не все…

Время словно свернулось в кольцо.

Костя и Вик.

Костя… И Вик…

Мы могли бы… Я выросла, я уже не глупый ребенок. А Вик – не старый солдат, потерявший кров и друзей. У нас могло бы быть будущее. Могло бы… Сердце сжалось в светлой тоске от проблеска надежды. Может, я смогу отнять его у Стража и Вик станет моим… А я – его…

От этих мыслей мне захотелось бежать куда-нибудь, забыться в мерном движении без цели и направления.

Я тихо покинула праздник.

Шон всё понял, он мудрый, хоть и не во всём. И у него своё мнение о моих отношениях с Виком. Никто из моей внезапно сложившейся семьи не в восторге от того, что человек, да ещё почти Страж, так много для меня значит. Но Шон, пожалуй, лояльней всех, и он решил помочь мне по-своему. Отвлечь от глупых мыслей, навеянных свадьбой человека и divinitas.

Следующим утром Шон сообщил, что хочет официально познакомить меня со своим отцом – Уту. Строго говоря, Уту не отец Шону, а как бы крёстный. Шон родился человеком и умер, а уже после смерти его превратили в инкуба. Естественно, не Уту это совершил. Древний бог сделал «подарок» новорождённому, не умеющему сдерживаться и управлять собой чудовищу, что в итоге, через столетия, привело того к освобождению и вылепило из безмозглого инкуба моего названого брата.

Я побоялась пускать древнего бога в свой дом. Пусть сейчас он слаб, но он Древний, и этим всё сказано.

В то утро моё ежедневное совещание с Дениз завершилось быстро. Управляющая уже не обижалась на меня за то, что я практически перестала уделять время ресторану, за последние месяцы она успела привыкнуть к этому и вышла, так сказать, в автономный режим. Я ей доверяла полностью, и она всегда оправдывала это доверие.

Ограбив кухню и пококетничав с Полем – гениальным шеф-поваром и гениальным истериком, превращавшим жизнь всего персонала ресторана то в рай, то в ад, я возвращалась к себе в кабинет, жуя банан по дороге.

Чуть нервничающий Шон и какой-то опрятный смуглый старичок поджидали меня у двери…

Это – Уту???

Сильно же он изменился за два месяца. В ту решающую ночь он вылез на карниз десятого, кажется, этажа и, заглядывая в окно с наружной стороны, пытался знаками объяснить, что в моих силах всё изменить и спасти Шона. Тогда он был грязным, щербатым бомжем, а сейчас… У него даже зубы все на месте. Интересно, это магия или стоматолог?

– Здрасьте, – выдала я, не зная, что сказать и что сделать. Подмышкой два банана, в руках персики и надкушенный банан, непрожёванный кусок которого я срочно затолкала за щеку. Секунду мужчины смотрели на меня, такую несуразную, потом Шон опомнился и выхватил фрукты.

– Открывай дверь.

Я открыла, одновременно пытаясь проглотить защёчный запас. Мне это с трудом, но удалось.

– Десять часов, – оправдываясь, произнес Шон. Ну да, мы договаривались на десять, а я не то чтобы забыла, просто не рассчитала время.

– Да, – грустно согласилась я. – Хорошо, что вы пришли, – обратилась я к Уту, – нам надо познакомиться поближе.

Мне было даже не неловко, а просто грустно оттого, что Древний будет думать обо мне, как о несуразном ребёнке.

– Пати, ты такая… милая, – у Уту был странный мягкий акцент.

– Вы хотели сказать – смешная, – ответила я.

Уту удивился, а я прикусила язык. Древние крайне редко играют словами и искажают правду… как я слышала.

– Нет, не смешная. Милая и непосредственная…, – его взгляд рассеялся. – Ты напомнила мне кого-то, кого я давно забыл… – он, казалось, ушёл в себя, но вдруг собрался и посмотрел мне в глаза. – Я хочу поблагодарить тебя за сына, единственного сына. Ты спасла его, назвала братом. Большего счастья в моей жизни не было.

– Да как-то… – я смутилась, – я ж не нарочно, не продуманно. Так вышло.

– И хорошо вышло, – Уту улыбался, и я не могла не улыбнуться ему в ответ.

– Я глупый, немощный старик, – вдруг продолжил он, – который боится холодных серых демонов. Но если я смогу чем-то помочь, то с радостью помогу. Я не набиваюсь тебе в отцы, но знай, что тебя, сестру моего единственного сына, я буду любить так же, как его.

Я не успела задуматься над этой странной речью, как вмешался молчавший доселе Шон.

– Пати, Уту может ходить по лучу: он ведь бог Солнца, а уж потом – бог справедливого суда.

Я глянула на старика. Его как будто разрывали противоречия, он смотрел в пол и порывался что-то сказать. Шон, чувствуя это, положил ему руку на запястье.

– Он скромничает насчёт глупости и немощности, – продолжил он. – Да, он в чём-то ограничен, как все мы, но не глуп. И не немощен.

Шон смотрел на меня, будто чего-то ждал. Я попыталась открыть нашу связь, но он её запер наглухо, только силой ломать.

У меня возникло подозрение, что мне опять устроили какой-то экзамен, и я задумалась, закрыв глаза. Я доверяю Шону, значит, надо постараться сделать именно то, чего он ждет от меня. Работа с vis переучивает думать иначе: иногда слишком быстро, интуитивными озарениями, иногда слишком медленно, а иногда просто перестаешь видеть неугодное. Так было и в этот раз.

Ходить по лучу… Я посмотрела в окно. Оказаться в Центральном Парке, таком близком и таком далеком. Нас разделял всего-то переулок, мой дом – многоквартирное здание – и Сентрал Парк Уэст… Именно улица удушливым смрадом машин и отсекала парк от нас, делала далеким и как бы призрачным – видишь деревья, но не ощущаешь их, не слышишь, не чуешь. Ходить по лучу… В одно мгновение перенестись в парк, под деревья, услышать запах опавших листьев и горький аромат хризантем…

– Принеси мне хризантему, – услышала я свою просьбу и открыла глаза, встретившись взглядом с Уту. Пару мгновений в тишине… Моя просьба. Его вопрос и неуверенность, проигнорированные мной.

– Принеси жёлтую, маленькую – они сильнее пахнут.

Уту отвел взгляд, посмотрев в окно, чуть склонил голову, так что один из лучиков солнца оказался у него на лице, и просто пропал… Никаких киношных спецэффектов: был – и нет его.

– А-а-а! – радостно завопил Шон и захлопал в ладоши, как ребенок, впервые увидевший фокус. – Пати! Пати! Я знал! Ты! Ты… – Он вспыхнул и вылил на меня жаркий белый vis любви и обожания. На несколько мгновений я отключилась, ловя подарок.

– Мой свет, моя жизнь, ты поверила! И вернула ему веру в себя, – Шон был рядом и обнимал меня за плечи, там, где они были прикрыты рукавами блузы. Инкуб легко может отравить, заставить желать себя и пить силу похоти, лишь коснувшись ладонью кожи, и Шон никогда об этом не забывал – ни в сумасшедшем голоде, ни в яркой радости.

– Пати, – выдохнул он, вкладывая в моё имя всю благодарность, всю любовь, переполнявшую его.

– Ну вот, у нас в городе теперь свой бог Солнца, – я пыталась осмыслить этот факт. Вдруг раздался глухой стук удара. Мы обернулись на звук и увидели Уту, съезжающего спиной по стене. Солнечное пятно было примерно в паре метров от пола, Древний впечатался в стену и теперь нетвердо стоял на ногах.

– Ты цел? – с беспокойством спросил Шон.

Уту глянул на него абсолютно пьяными от радости глазами.

– Вот! Они пахнут, – он протянул веточку неказистых хризантемок, наполнивших ароматом всю комнату.

Шон забрал цветы, придирчиво осмотрев отца, не ушибся ли тот всё же.

– Я пойду, – попросил Уту, глядя на меня. – Я вернусь.

Он ждал моего разрешения, и я быстро закивала.

Уту чуть подпрыгнул, дотягиваясь до солнечных лучей, и снова пропал, как пропадает свет, когда нажмешь на выключатель.

– Пати, не волнуйся, – заговорил Шон. – Уту не Саббиа, он хороший.

– Я так заметно нервничаю? – невесело спросила я. Шон дипломатично промолчал. – Я ещё молода, глупа и слаба, Шон. Конечно же, я буду бояться тех, кто сильнее и мудрее.

– Ты же слышала, что он сказал. Хочешь, он поклянется тебе? Демоны клятв властны над всеми, даже над богами.

Я задумалась. Да, если бы Уту поклялся мне помогать или хотя бы не вредить, было бы намного спокойнее, но только если он сделает это добровольно. История с принудительной клятвой Седрика меня многому научила. Я поделилась своими соображениями с Шоном.

– Пати, не сомневайся: как только отец напрыгается, я поговорю с ним, и он не откажется.

– А почему нужна была именно я? Моя вера в его возможности?

Шон замялся.

– Моей веры было мало. Эльвиса нестабильна, ненадежна. Венди, Ники и Тони слишком молоды и слишком прониклись человеческим прагматизмом. Оставалась только ты. Я верил, что ты поверишь, – скаламбурил он, улыбнувшись.

– Не захваливай, – отмахнулась я. – Кстати, как Эльвиса?

– Под впечатлением, – заулыбался он, – ты смогла ей доказать, что не хочешь большего. Но она уже достала меня с женитьбой. Пати, ты действительно считаешь, что это хорошая идея?

Я вздохнула.

– Шон, мужчине нужна женщина – жена, подружка, любовница. Сестра не в счёт. Я собираюсь устраивать свою личную жизнь и подумала, что тебе тоже неплохо было бы это сделать. Мне показалось, у вас по-настоящему доверительные отношения и с огоньком. Я могла ошибиться. Ты знаешь, что для нас свадьба – это крайне серьезный шаг, так что если ты сомневаешься или не готов, то просто забудь.

– Пати, говоря о своей личной жизни, ты говоришь о Вике?

– Да, – отрезала я.

– Он без пяти минут серый демон. Страж, – поправился Шон, видя, как меня передёрнуло. Стражи не демоны. Ну… не то, что принято понимать под демонами, они не злые. Они равнодушные.

– Сколько ему осталось? – продолжил Шон. – Год? Два? Я боюсь за тебя, Пати. Боюсь, что ты привяжешься к нему ещё больше, а он умрет и станет Стражем. Забудет тебя и останется здесь! В этом городе! Ты – и пустая оболочка любимого. Равнодушный демон вместо светлого человека. Каково тебе тогда будет? Как ты это переживёшь?

– Шон, перестань, – простонала я.

– Прости, я должен договорить до конца. Ты думаешь, что сможешь его забрать у Стража. Но это невозможно, Пати. Не обманывай себя. Ты сильна, но всё, что ты сделала, ты делала с позволения Стража.

– Я знаю, Шон. Я всё знаю, – я не сдерживала слез. – Не думай, что я мню себя всемогущей. Просто… – я набрала воздух и выдохнула, успокаиваясь. – Просто, пока Вик жив, помоги мне бороться за него, а когда… если умрет, помоги смириться.

Шон внимательно посмотрел мне в глаза.

– Да, мой свет. Ты всегда и во всем можешь на меня рассчитывать.

Отчаяние, вызванное словами Шона, выело весь свободный vis, и я в бессилии закрыла глаза, пытаясь задремать на несколько минут и дать высвободиться резерву.

– Хотел как лучше, а опять навредил, – горько произнес мой названый брат.

– Нет, ты сделал, что должен… И я не помню, чтобы ты мне вредил, – тихо пробубнила я.

Он вдруг снова вспыхнул, хоть и намного слабее, и снова отдал мне всё без остатка. Небольшая порция vis высвободила резерв, и, словно согревшись изнутри, я тут же почувствовала себя полной сил, в отличном настроении и готовой ко всему.

Шон был измучен двумя вспышками подряд и пуст, но очень горд собой: устранил вред, якобы причинённый им. Я взяла его за руку, не за ладонь, а там где манжеты, и повела к диванчику. От опустошённости он совсем плохо соображал и покорно плюхнулся, когда я подтолкнула его. Когда я завозилась, пытаясь совладать с узкой юбкой и при этом сесть ему на колени, как наездница, до него дошло.

Радостно сверкнув глазами и расплывшись в счастливой улыбке, он быстренько спрятал ладони себе под бёдра, как бы сев на них: условный знак, что он не коснётся меня без разрешения. Я тоже обрадовалась. В последнее время он стал так самостоятелен и самоуверен, что я всерьез опасалась его возражений по поводу предстоящего подкармливания.

– Как раньше, – выдохнул он.

– Угу, – улыбнулась я, и, собрав светло-розовый vis на кончике пальца, провела им по губам. Шон не выдержал соблазна и поймал его, но не глотнул vis сразу, а слизывал, растягивая удовольствие. Шон ощущает vis на нюх и на вкус, моя светло-розовая сила для него – пьянящая сладость с тысячей оттенков. Сколько вариантов светлых эмоций, столько и еле уловимых вариантов вкуса. Он застонал от удовольствия, и я тихо засмеялась – в этом звуке не было ничего сексуального, это был стон гурмана, получившего лучший в мире деликатес. Слизав всю силу, он выпустил мой палец и даже слегка отстранился. Шон легко бы вытянул из меня ещё, но тянуть – это не просто невежливо, это оскорбительно, а тому, из кого тянут силу, это как минимум неприятно.

– А как же Эльвиса? – спросила я. – Она же может дать что угодно…

– Но только не сладость, – ответил Шон с сожалением, – я сам удивляюсь, отчего так.

Я расхохоталась.

– Я твоя конфетка.

Он улыбнулся чуть грустно и укрепил расползшиеся щиты на нашей связи, но тихое эхо всё же долетело до меня: «Ты мой свет».

«Моя защита и моё копье. Мой брат, вставший вровень со мной», – ответила я…

И оказалась в пустыне. Во внутреннем мире Шона.

Он стоял рядом, и я с интересом всмотрелась в него. Он изменился. Стал выше. Действительно вровень со мной. Лицо со змеиными глазами и изогнутыми длинными щелями ноздрей было странно красивым. Шрамы не портили его, а смотрелись естественным украшением. Мало что изменилось в нём – и в тоже время не осталось ничего прежнего.

– Пойдём, – предложил он, и я увидела прелестный оазис, от которого веяло свежестью и прохладой.

– А многое тут поменялось, – заметила я.

– Ещё бы, – хмыкнул Шон.

Солнце не палило, жара была не удушающей, а расслабляющей, как в хорошей сауне… Через пару шагов мы вдруг оказались в оазисе у шатра. Большого… Половина стен были подняты, чтобы пропускать ласковый свежий ветерок, внутри лежало множество подушек, ковриков, столиков, тюфяков… И во всем этом неуловимо чувствовалась женская рука.

– Ты приводишь сюда Эльвису, – высказала я свою догадку.

– Да, здесь она спит.

– Хотела бы я знать, как она выглядит на самом деле.

– Как и ты, телом она мало отличается от себя настоящей.

От себя настоящей… Я тут же попыталась себя рассмотреть. Укус Стража на ладони оказался подвижным рисунком, не дававшим всмотреться в него. На месте, где гнездился стилет – Убийца Богов – остался шрам. А всё остальное: кожа, пропорции тела, скрытого белым длинным одеянием, оказались привычными и знакомыми. Лицо мне рассмотреть было негде.

– А лицо? – спросила я, обернувшись на Шона. Тот склонил голову, словно любуясь, потом нежно коснулся тыльной стороной ладони моей щеки.

– Почти то же. Глаза больше…

Я оглянулась.

– Хорошо тут…

– Да, теперь хорошо.

– А почему мы вдруг оказались у тебя?

– Ты сама пришла. Не знал, что так можно. Наверное, когда ты в сердце своем признаёшь меня братом, то получаешь доступ сюда. А поскольку мы почти обнимались…

– Я обняла тебя за шею.

Он кивнул и замолчал.

– Я, наверно, пойду… Раз нагрянула без приглашения…

– Мой свет (моя жизнь), я твой и это место (мой дом) – твой.

Мыслеречь соединяла воедино понятия, переводя слова давно умершего языка.

– Спасибо. Жаль, что мне некуда тебя пригласить, – ответила я, смутившись.

Шон засмеялся.

– Тебе есть куда меня пригласить, но в твоём доме царит твой сын. И он (племянник) не будет мне рад.

На мгновение задумавшись, я поняла, что он говорит об утреннем луге…

– Разве это не место Лиана?

– Нет, луг твой. Но хозяйничает там Лиан. Я тоже позволяю Эльвисе здесь хозяйничать. Все эти безделицы мне не нужны, но её они радуют. Хочешь, я поставлю дом (шатер) для тебя, раз ты не хочешь заходить на территорию (жильё) другой женщины? – предложил Шон.

– Шатёр – нет. Беседку вон там, – и я указала на место у озерца.

Шон улыбнулся,

– Я тоже люблю там сидеть…

– Только не сейчас, пойдём уже.

– Пойдём, – согласился он и взял меня за руку.

Я качнулась и оказалась в своём кабинете, сидящей на коленях у Шона. Его руки лежали на моих бёдрах, а я обнимала его за шею – достаточно тесный контакт, чтобы уйти в иную реальность внутреннего мира.

Шон незаметно убрал руки, а я неловко перебралась с его колен на диван.

– Ты пустил Эльвису к себе, – задумчиво произнесла я. – Это много значит.

– Я не уверен в ней, она способна на глупости, – вдруг совершенно спокойно и трезво сказал он. – И пока не буду уверен – свадьбы не будет. Останавливать или наказывать жену я не хочу.

Я поняла, о чём он: Эльвиса может под влиянием эмоций попытаться навредить мне, а Шон, находясь между нами двумя, всегда встанет на мою защиту. Уже сейчас идти против Эльвисы ему было бы больно и тяжело, а если она станет женой, будет в разы тяжелее.

– Поступай, как считаешь нужным, – ответила я.

Шон собирался что-то сказать, но зазвонил телефон. Пришлось встать с дивана и снять трубку. Секретаря я не держала, звонки шли, как правило, на Дениз и звонок перенаправила она.

– Какой-то мистер Фрешит, – сообщила она с нотками подозрения. Хоть Дениз и не демонстрировала этого, но её радовало, что я прекратила водить вереницу мужчин-источников в апартаменты над залом. И вот теперь звонок незнакомца её расстроил и обеспокоил.

– А… – рассеянно отозвалась я, пытаясь угадать, что же понадобилось соправителю города от меня. – Да… Я поговорю с ним.

Дениз положила трубку, и я услышала немного взволнованный голос болотника:

– Пати?

– Да, Фрешит, что-то случилось?

– Мммм… Ещё нет. Ты нам нужна, как третья глава. Как быстро ты сможешь приехать?

– Фрешит, что случилось? Что за паника? – потребовала ответа я. Паника была. У меня.

– Ничего-ничего, – болотник понял, что напугал меня, и поспешил успокоить. – Просто к нам пришёл проситель, а дело оказалось куда серьёзней, чем казалось на первый взгляд.

– Кто проситель? – подозрительно поинтересовалась я.

– Лебедь.

Я вздохнула, прикидывая, как быстро доберусь до офиса Седрика.

– Вы же у Седрика?

– Да.

– Буду через час, в лучшем случае минут через сорок.

– Ждём.

И болотник повесил трубку.

День как будто померк.

– Вот отчего мне кажется, что на нас свалились крупные неприятности? – спросила я саму себя.

– Оттого, что так и есть, – ответил Шон, – Я с тобой. Вызвоню Тони, велю, чтобы подъезжал прямо к Седрику.

Я лишь молча кивнула. Хорошо, когда есть кому о тебе позаботиться.

Кения бесшумно вылез из-под стола и расправил крылья, зевнув при этом. Хороший котик, тихий, спокойный. Птиц, правда, ночью ловит и деревья когтями обдирает, а в остальном – идеальный фамилиар, не то, что его мать. Создавая его из заготовки Кисс, я думала о сервалах меланистах, поэтому Кения – крылатый сервал. Разве что чуть меньше своего прототипа, но всё равно он раза в три больше обычной кошки.

– Мы едем на встречу с Фрешитом, Седриком и Лебедем, – сообщила я фамилиару, Тот согласно сощурился. Кисс ненавидит машины и переезды, она носитель светло-зелёного и розового vis и теряет силы внутри авто от одного запаха бензина. А Кении всё равно, ему, похоже, даже нравится. Я усадила его в большую сумку, они снова стали входить в моду. Хорошо, что фамилиар лёгкий. Таскать с собой живого кота таких размеров было бы непросто, Кения же весил от силы полтора килограмма.

Доехали мы быстро, но Тони нас уже поджидал у центрального входа в здание. Я вошла в холл, как настоящая суперзвезда: охранник впереди, охранник сзади.

Дежурил сегодня опять Руман, а может быть, он всюду сопровождает Седрика. Он смерил всех нас недобрым, подозрительным взглядом и обозначил приветственный кивок мне. Они с Тони так и не помирились. Не удивительно… но, может, не всё ещё потеряно.

У дверей так называемого Второго кабинета, в котором Седрик вёл свои дела с не-людьми Нью-Йорка, Руман веско заявил:

– Только госпожа.

Шон тут же вскинулся. «Нет!» – услышала я его мысль.

– Шон пойдёт со мной, – спокойно сообщила я Руману. Тот впился в меня взглядом, но я не в том возрасте и не в той vis-категории, чтобы бояться волков. Я даже не опустила маскировочные щиты, которыми привыкла оплетаться, скрывая свой настоящий уровень силы; Руман не выдержал банального, вполне человеческого поединка воли. Отступив чуть в сторону, он приблизился к Тони, ясно давая понять, что если я вздумаю выкинуть глупость, то первым пострадает он. Мой пёс-оборотень чуть насмешливо посмотрел мне в глаза, безмолвно обещая, что не даст себя в обиду, и я со спокойным сердцем отвернулась и потянула на себя тяжёлую дверь. Тони уже задавал Руману трепку, так что нет причин волноваться за него.

Кабинет Седрика успел измениться с той злополучной ночи, когда я чуть не умерла и, спасаясь, овеществила свою ненависть, вытянув в наш мир Убийцу Богов. В центре комнаты, рядом с прежним директорским столом, появился ещё один такой же и соответствующее ему кресло. Современный трон, – подумалось мне, – обязательно укомплектовывается массивным столом.

К моему удивлению и облегчению, увидав Седрика, я не испытала практически ничего. Моё гибкое сознание затолкало в самый дальний угол его преступление и вывело на первый план освобождение Шона. Оно и к лучшему: забыть и простить – разные вещи, но я белый универсал и не могу жить с постоянной обидой, ненавистью или жаждой мщения в сердце.

Седрик был явно раздражён и, откинувшись на спинку, покачивался в своем кресле. Фрешит стоял у окна спиной ко всем. А напротив бывшего единоличного главы города сидел испуганный, но полный решимости… Лебедь. На самом деле у него было какое-то человеческое имя, но все его звали только Лебедем. Он был щуплым, невысокого роста и затравленным. Я видела его давно и мельком, и уже тогда вечное ожидание удара бросилось в глаза, но я списала это на его молодость и недавнюю инициацию. Теперь этот страх врос в него. Тем не менее, Лебедь сейчас превозмогал его: ёжился под взглядом Седрика, но не отступал.

– Всем доброго дня, – произнесла я.

Седрик фыркнул, Фрешит отвернулся от окна и молча посмотрел на меня, а Лебедь, пытливо всматриваясь, тихо ответил:

– И вам, леди.

Он явно пытался угадать, чью сторону я займу. Лебедь прятал руки под столом, и я уловила настороженные мысли Шона по этому поводу.

– Вы что-то прячете? – невинным тоном дурочки поинтересовалась я у перевёртыша, тот испугался, потом смутился.

– Ничего, – пробормотал он и показал забинтованные руки, словно в белых варежках.

– Угу, – я тоже смутилась. Не люблю пугать и ставить в неловкое положение.

– Итак, я примчалась по вашему зову, – вспомнила я о деле, – Что случилось?

– Пока ничего, – тут же раздражённо ответил Седрик.

Внезапно Фрешит изо всей силы хлопнул ладонью по столу, заставив меня и Лебедя вздрогнуть. Все без исключения с удивлением уставились на болотника, славившегося своей выдержкой.

– Мохнатый идиот, – прошипел Фрешит, – Ты не понимаешь значения слов?

Седрика перекосило. Я поняла, что магическая связь запрещает ему агрессию против Фрешита и это ещё больше бесит полуволка.

– Какого ты приволокла сюда это розовое дерьмо? – заорал он на меня, – Эту безмозглую тварь!

Я хлопала глазами… Это он о Шоне? Моё удивление дало новый толчок злости.

– Уууу… Розовая идиотка!

Последнее слово он не хотел произносить, но не мог остановиться, оно словно вылезло из него. Лебедь буквально сжался в комок, дико сожалея о том, что оказался свидетелем наших взаимных оскорблений.

Я оглянулась на Шона. «Сможешь вытянуть избыток силы из этого придурка?» – спросила я мысленно.

«Легко», – бросил Шон и тут же метнулся животом на стол. Дотянувшись до Седрика, он ухватил его за одежду и дёрнул на себя. В одно мгновение, пока не успевший сгруппироваться полуволк приближался, Шон перекинул ноги на другую сторону стола. Подлокотники не давали инкубу сесть на колени своей жертве, и он рывком подкатил кресло к себе, запирая Седрика между спинкой кресла и столом. Полуволк попытался вырваться и подскочил именно в тот момент, когда двигалось кресло, чем сделал хуже самому себе. До этого его лицо было ниже и Шону тяжело было дотянуться до губ, он мог не удержать его при этом, а так… Я успела увидеть страх в глазах бывшего главы города до того, как яд инкуба стер все эмоции.

Тут ожил Фрешит и дёрнулся к своему заклятому побратиму.

– Нет! Фрешит, – властно окрикнула я. – Он только угомонит его, – добавила я тише и мягче. Болотник, весь кипя внутри, молча смотрел на меня.

Со щелчком распахнулась дверь, и в комнату попытался ввалиться Руман. Тони висел у него на загривке, как настоящий волкодав. Мой пёс ударил кулаком бывшего друга куда-то в спину, заставив того повалиться на колени. Так они и застыли. Тони виновато глянул на меня. Он мог вообще не подпустить Румана к двери, но тогда волка пришлось бы серьезно покалечить, а Тони этого не хотел.

– Всем успокоиться, – скомандовала я. – Шон?

Жертва вцепилась в подлокотники кресла, а не в инкуба. Значит, всё в порядке. Вот когда еда захочет, чтобы её съели без остатка – тогда дело плохо, а пока…

– Тихо, – и я осмотрела мизансцену перед собой.

Полный боли и ненависти взгляд Румана, виноватый и чуть злорадный Тони; перепуганный до обморока Лебедь прижимал обмотанные руки к лицу, как ребенок, пытающийся закрыться от нас всех, злой Фрешит…

– Пати! Прекрати это! – потребовал он.

– Да, как только Седрик отдаст излишек, – покладисто согласилась я. – Шон? Шон, хватит уже, наверное…

Судорожно сжимающие подлокотник руки расслабились, и я набрала воздуха, чтобы скомандовать отбой, как Шон сам отстранился. Тяжело перевалив ноги обратно на внешнюю сторону стола, он медленно встал с него и сделал шаг ко мне. Бедняга выглядел, как человек, глотнувший касторки или рыбьего жира. Все со страхом и опасением смотрели на инкуба, но когда поняли, что активных действий от него ждать не приходится, уставились на Седрика. Тот имел вид человека, проснувшегося от кошмара.

– Седрик, – позвала я, он заполошно глянул на меня. – Успокой Румана, – мягко попросила я. Он перевёл взгляд на застывших бойцов, посмотрел в глаза волку, затем кивнул.

– Иди… Иди, – добавил он громче и тверже. – Я в по… я цел.

Тони легко спрыгнул с поверженного противника и оказался между ним и мной. Волк тяжело встал и, бросив вопросительный и какой-то жалкий взгляд на хозяина, вышел. Тони тоже оглянулся на меня и, получив согласный кивок, последовал за дверь.

«Как горько и противно, – прорвалась мысль Шона. – Но я столетиями не знал ничего, кроме этого».

«То было раньше, – ответила я. – Выйди, напейся воды и попытайся осадить черноту на неё, а затем вытошни».

В ответ – сомнения и: «Я не хочу оставлять тебя одну с ними».

«Всё равно в таком состоянии от тебя мало толку. Сделай, что я сказала, и возвращайся».

Шон, скрепя сердце, согласился и, сопровождаемый настороженными взглядами, покинул кабинет.

Облегчённо вздохнул почему-то Фрешит. Я обернулась к Седрику, рассматривая его. Порадоваться тому, что он свалился в яму, которую рыл мне, потерял свободу и стал отчасти рабом Фрешита, – не получалось. Я знала, что он сделал то, что сделал, не с холодной головой, а потеряв её. И было просто грустно и тоскливо от того, что он по-прежнему не пытается думать, а лишь злится, как пойманный в капкан зверь.

– Я не буду извиняться за то, что сделала, Седрик. Пусть это послужит тебе уроком. Или ты контролируешь себя – свои мысли, эмоции и силу, или тебя будут контролировать другие. Не сомневайся в этом.

Седрик уже не злился, у него не было на это сил.

– А ты себя контролируешь? – с грустной досадой поинтересовался он.

– Не всегда. Но всегда пытаюсь это делать.

Он хмыкнул и замолчал, закрыв глаза, ну да, будет пытаться задремать, чтобы высвободить резерв.

– Итак, господа, – произнесла я официальным тоном, – давайте всё же попробуем поговорить о том, ради чего вы выдернули меня сюда.

Фрешит набрал воздуху в грудь, настраиваясь на нужный лад.

– Что ты знаешь о таких, как Джерад? – спросил он.

Я посмотрела на Лебедя, тот съёжился ещё больше, будто ожидал удара.

– Ну, оборотень-лебедь? – неуверенно произнесла я и глянула на Фрешита.

– Значит, ничего не знаешь, – сделал он вывод. – Джерад – Проклятый Охотник. Их было четырнадцать таких, егерей. Они были очень удачливы и никогда не возвращались с пустыми руками, били зверя и птицу, несмотря на сезон. Однажды они решили определить, кто из них лучший, и порешили, что лучший тот, кто добудет больше лебедей. Этот спор стал последней каплей, переполнившей чашу терпения Владычицы леса. Она прокляла их всех. Как только охотник убивал лебедя, он сам становился им. Один, не дойдя до озера, подстрелил барсука. Поэтому проклятых изначально было тринадцать лебедей и барсук. Но любое проклятие имеет обратную силу, и их проклятие – тоже. Если егерь отдаст свою жизнь, спасая взаимно любимого человека, то он освобождается.

– Я не поняла: сколько лет Джераду? И почему при такой лазейке они всё ещё не избавились от проклятия?

– Вот, Пати, потому и не избавились, – не очень-то логично заявил Фрешит, – Джерад родился человеком и до шестнадцати лет был вполне обычным, а потом на его глазах погибли мать и сестра, он не успел ничего сделать. Это инициировало его. Он вспомнил свою самую первую жизнь и все последующие. Проклятые Лебеди долго не живут – слишком это тяжело.

– Всё равно…

– Нам везёт, – вдруг заговорил Джерад, – но это везение оплачивается болью, а иногда и серьезными травмами. А ещё те, кто всё же полюбят нас, – умирают. По несчастливой случайности. Даже если мы их не любим. Поэтому шансов практически нет.

– Но один всё же вырвался, – заметил Фрешит.

– Да, – тихо подтвердил Лебедь, – почти за двадцать жизней один освободился.

– Но это лишь предыстория, – вернулся к деловому тону болотник. – Джерад родился и инициировался в Нью-Йорке. И был вторым Проклятым Лебедем в Новом Свете, насколько мне известно. В Европе его собратьев стараются найти пораньше и потом держать при себе. Несмотря на то, что удача, принесённая Проклятым Лебедем, почти всегда оборачивается несчастьями, местные владыки их используют как магическую палочку в своих делах. Седрик поступил достаточно мудро: он обложил Лебедя налогом, но сам деньгами, полученными от него, не пользовался. Они или накапливались, или шли на поддержание режима секретности.

– Это тоже была предыстория, – вдруг подал голос Седрик.

– Да. Дело таково. Джерад слышит, когда кто-то из его собратьев умирает или инициируется. И он слышал две инициации меньше чем за две недели, и слышал, что «родившиеся» слишком малы. Они дети. В то время как проклятие никогда не запускалось само, покуда воплощению не исполнялось шестнадцать.

– А оно запускалось не само? – спросила я.

– Да, – ответил Джерад, – можно вычислить воплощение и инициировать.

– Убить близких? – уточнила я.

– Да. Такое было со мной раньше, только я плохо помню, потому что быстро умер. Он смог сделать так, что моя воля для удачи была не нужна, и откаты шли беспрестанно… Как-то за мной не уследили, и я убил себя. Я боюсь, что этим детям уготовили нечто подобное. Светлая леди, мы не сразу всё вспоминаем, и чем мы моложе, тем медленнее. Мы говорим именно о детях, а не о Проклятых Егерях.

– Фрешит хочет притащить их сюда, – снова устало заговорил Седрик, – а я считаю, что это гарантированные проблемы. На пустом месте. Если они кому-то так нужны, то он не даст нам их тешить и растить, словно обычных детей. Как минимум – он их выкрадет, как максимум – пойдёт на нас войной.

– А я говорю, – вступил Фрешит, – что мы не должны прятать голову в песок и отдавать такое оружие чёрному выползню. Если кто-то инициировал детей, то он знает, как вытягивать из них удачу.

– Или пытается нажиться на аукционе, сбыв бракованный товар по цене первосортного, – снова вклинился Седрик.

– На аукционе? – переспросила я.

Фрешит застыл, как напуганная птица, а Седрик грустно рассмеялся.

– Роза цвела в саду за оградой, не ведая бури и гроз, – продекламировал он. – Да, Пати, существует Аукцион. Один на всю страну, включая Канаду и Мексику, на котором одни divinitas продают других divinitas. И наш друг Фрешит там частый гость, вечно купит какое-нибудь барахло и тянет в дом.

– Я знаю, что ты говнюк, не надо это так рьяно демонстрировать, – отмахнулась я от Седрика. – Фрешит…

– Да, там продают всё: и знания, и амулеты, и создания, и разумных.

– Флерсов? Оборотней? – спросила я.

Фрешит молча кивнул.

– Вы ведь ждёте, что детей-лебедей выставят на торги, а если нет?

– Я, быть сможет, смогу понять, в какой они местности… приблизительно, – пробормотал Джерад.

– Если их посадят в подвал, то ты никогда не узнаешь этот подвал в Детройте или Орлеане, – выдал Седрик. Лебедь лишь повесил голову.

– Я насобирал денег, купил золото, алмазы – вдруг с жаром заговорил он, – хватит не только на лебедей, а если их не выставят на торги, вы сможете купить очень много и… многих.

– И эта мысль весьма соблазняет нашего Фрешита, – желчно прокомментировал полуволк.

– Седрик, – мягко обратилась я к нему, – ну неужели ты не понимаешь, что победа над Абшойлихом нас больше не защищает? Мы должны снова доказать, что у нас есть зубы. Я не призываю ввязываться в войну из-за этих детей. Но подумай сам: если их превратят в волшебную палочку, то какой лакомый кусок первым захотят положить в рот? Большое Яблоко. Ты отдаешь врагу идеальное оружие или его заготовку, даже не пытаясь ничего предпринять.

– Джерад, – я посмотрела на несколько ошарашенного моей прагматичностью лебедя, – есть граница вашему «везению»?

– Если и есть, то я о ней не знаю.

– Пати, а почему ты вообще считаешь, что у нас есть зубы? – с горьким вызовом спросил Седрик.

– Ты десятилетиями стоял за город в одиночку, ты и твои волки, но теперь есть я и Фрешит со своими доверенными, – говоря последние слова, я смотрела на болотника, прося его подтвердить мои слова, но тот отвел взгляд.

– Прости, Розочка, но такой уж я подонок, что всегда был уверен: если припрёт, то ты поможешь. И я всегда имел тебя в виду. Вот Фрешит молчит и правильно делает, он сам по себе, инородцы сами по себе. Так что зубов у нас нет. Правда, ты сойдешь за целый клык, но шатающийся в десне, а я за крепкий, но обломанный. Вот и все дела. А город наводнён вот такими трясущимися слабаками, – и он кивнул на лебедя, тот уже чуть ли не в плечо носом уткнулся, так прятал лицо и эмоции.

– Тебе опять внешнее застит внутреннее, Седрик, – ответила я. – Что у него с руками?

– Что? – это уже спросила у Джерада.

– Обжёг, – еле слышно отозвался он.

– Почему?

– Потому что девятьсот тысяч за три дня сделал, на практически мёртвых торгах, – так же тихо ответил он. – И лучше самому что-то себе сразу сделать, иначе потом, когда не ждешь… От такого «везения» можно и позвоночник сломать, так что я сам…

– Риск сломать позвоночник, обожжённые руки, близкая перспектива последующих травм, чтобы помочь двум неизвестным детям. Даже не помочь, а получить шанс помочь. Слабаки так поступают?

– Он идиот и психопат, – ответил полуволк.

– В городе много слабых divinitas, ты никогда и ничем не заставишь их вести наступательную войну. Но они будут оборонять свой дом. Потому что мы не пьём их кровь, не трахаем насильно, не заставляем служить себе, унижая при этом…

– И они этого не ценят! – с жаром крикнул Седрик. – Неблагодарные тупые твари!

– А как они должны благодарить, Седрик?

Он промолчал.

– Если, не приведи Свет, будет война, объявим полную мобилизацию. Тот, кто откажется, будет навсегда изгнан из города, и потомки его до третьего колена не будут тут жить.

– Они и так разбегутся при первой же опасности.

– Не все. Кто-то набегался уже. Кого-то остановит невозможность вернуться. А кто-то и не подумает убегать.

– Мне некуда бежать, – еле слышно произнес лебедь. – Я буду сражаться.

– Сражатель, – фыркнул Седрик.

– Именно сражатель. Везение в любой ситуации нужно.

– Ну ладно, его к делу привлечь можно, инкуба твоего, а ещё кого? Девочек твоих, из Плейбоя?

– Да, лечить твоих раненых волков.

Седрик раздражённо отмахнулся.

– Да, ты не приблизишь к себе полное ничтожество, потому те майямские розовые тебя и обходят стороной.

– Балласт есть везде и всегда, главное – правильно его расположить, – брякнула я слышанную где-то умность. – Речь не о том. Ты согласен, что мы должны поехать на торги, присмотреться там к возможным покупателям и перехватить у них лебедей?

– Вот не согласен! Не согласен! О том, чтобы перекупить, ты говоришь в обязательном порядке. А я считаю, что можно присмотреться и не полезть на рожон.

– И тем самым просто оттянуть свое поражение. Передать инициативу, время и ресурсы врагу.

Седрик уставился на меня.

– Кто к нам прокрался под твоей личиной?

– Ты так и не перестал считать её дурой, – раздражённо заметил Фрешит.

Я согласно кивнула:

– Все, кто не волки, – слабаки и идиоты.

Седрик смотрел то на меня, то на Фрешита, попытался что-то сказать, но закрыл рот и задумался.

– Когда состоится аукцион? – спросила я.

– В ночь с пятницы на субботу, – ответил Фрешит.

– Времени немного, надо успеть подготовиться, – буркнула я, роясь в сумке. Разбуженный Кения с укором посмотрел на меня. Я погладила его и мысленно попросила спать дальше – чего уж теперь, и так всё проспал. Ага, вот он, цветочек, сплетённый Пижмой из какой-то травки. Желтоволосый флерс не мог делать сильные амулеты, зато умел делать «вечные»: пока цел материальный носитель, амулет будет источать силу и действовать. Этот притуплял боль, отвлекал от неё. Пижма сплёл его незадолго до того, как мой месяц мучений закончился.

– Держи, – я отдала его ошарашенному Джераду без пояснений, сам поймёт что к чему.

– Завтра созвонимся по поводу подготовки к… аукциону, – вместо прощания произнесла я у двери.

– Пати, – Седрик вдруг снова стал похож на себя обычного. – Не отпускай своего раба-инкуба гулять одного, его могут покусать злые волки.

– Седрик, прояви больше уважения к моему названому брату, розовому filius numinis. Ты меня понял?

Седрик и Фрешит смотрели на меня, открыв рты. Ну да, они же не знают подробностей появления на свет Кении и избавления меня от стилета.

Я поспешила скрыться за дверью.

Глава 2

Мы вышли из здания Седрика и сели в машину. Настроение оставалось паршивым, и я списала это на пережитую грызню и плохие новости. Ведь то, что у нас существует работорговля, хорошей новостью никак не назвать. Вдруг Шон нахмурился и закусил губу.

– Венди в панике, – мрачно ответил он на мой вопросительный взгляд.

Тони сидел за рулем и без всяких указаний прибавил ходу, опасно лавируя между машинами. Приехав, по пожарной лестнице к окну-двери мы уже буквально вбежали, у всех были нехорошие предчувствия.

– В цветнике чужак, – звенящим от волнения голосом отрапортовал Лиан, как только мы ввалились в квартиру. Нервно распахнутые белые крылья флерса заполошно подёргивались вверх-вниз, в человеческих реакциях это равнялось быстрому и поверхностному дыханию. Ещё не паника, но очень близко к этому.

– Чего он хочет? – спросила я. У Лиана налажена ментальная связь со всеми моими флерсами, и сейчас у нас будет нечто вроде телефонных переговоров.

– Он искал Ландышей. Он их ищет. Знает, что они там. Но мы их спрятали. Оук и Дризл увели их в лес. Пока он не нашёл. Но не уйдёт, пока не найдёт.

– Что делает Венди?

– Она с ним разговаривает, поит чаем.

– Кто этот чужак? Болотник? Грязнуля?

– Он… Он как бы весенний, но он не весенний.

Люблю флерсов, особенно их логичность и связность речи.

Пока я расспрашивала Лиана, мужчины молчаливыми тенями метались по квартире: пистолеты, посеребрённые и железные ножи.

– Мы готовы, – отрапортовал Шон.

– Я с вами! – на грани истерики завопил Лиан, молчаливый Пижма придвинулся к нему, намекая, что едет и он.

– Вы двое останетесь дома, – скомандовала я, и пока флерс не успел возразить, продолжила, – Лиан, будешь поддерживать связь со мной и флерсами. Пижма, будешь подпитывать его. Никакой паники! Вы мои связные. Должны обеспечить связь.

Пижма уверенно кивнул и обнял Лиана. Тот горестно молчал, но крыльями дёргать перестал – значит, почти успокоился.

– Мы быстро… – И я выбралась на улицу. Огляделась…

– Как мы выберемся отсюда? – в отчаянии вскричала я, вспомнив, сколько занял путь по забитым улицам Манхеттена.

– Выберемся, – уверенно ответил Тони, – сейчас на метро, а потом на припасённом джипе. Не боись, хозяйка, – и он подбадривающе мне подмигнул. – Кстати, я от тебя тащусь, командовать ты учишься быстро.

– О-о! Ты ещё не видел, как она построила наших глав – до того, как опять стала мягкой и пушистой, - ответил ему Шон.

– Жаль, – ухмыляясь во весь рот, ответил Тони.

Мы быстрым широким шагом неслись к станции метро.

– Балаболы и сплетники, – буркнула я, чтобы пресечь этот разговор. Самой было удивительно, откуда что берётся. Я ведь не люблю командовать и ответственность за других никогда по своей воле не возьму… Или возьму?

Тони кому-то названивал на ходу. Оборотням сотовый не мешает, в отличие от нас, воспринимающих его как фонящий накопитель чуждой vis. Флерсы шепнут Венди, чтоб дожидалась нас и забалтывала гостя, пусть лучше он не знает, что к слабенькой розовой девочке, пытающейся стать универсалом, спешит помощь. Да ещё такая…

Метро вынесло нас в незнакомый район на окраине, Тони отделился и пошёл к какому-то латиносу, стоявшему на фоне излишне тюнингованного джипа. Развязная хулиганская походочка и странные постукивания вместо рукопожатия враз напомнили, что наш хороший парень не всегда был хорошим и в уличной банде провёл не один год. Латинос отдал ключи и лениво ушёл по своим делам, а мы с Шоном, стоявшие до этого в сторонке, побыстрей забрались в машину.

– Машина хоть не ворованная? – мрачно поинтересовался Шон.

Тони насмешливо осклабился.

– Чери, не задавай глупых вопросов.

Сразу стало ясно, что машина украдена. Но нам лишь бы добраться до фермы, а там уже придумаем, на чём возвращаться.

До цветочной фермы добрались в рекордные сроки: за полтора часа. Всё это время Лиан обеспечивал мне «вести с фронта»: чужак пьёт чай, уничтожает все запасы сладкого и постоянно болтает. Непрестанно. Громко и жестикулируя. Узнав, что мы едем, Венди воспрянула духом и вполне вежливо выслушивает всё это. Почему этот непонятный чужак так напугал всех, выяснить не удалось. Дочка Шона тоже не могла объяснить, отчего этот якобы бело-зелёный так её пугает. «Я думаю, он не весенний», – смогла сообщить она своему отцу, – «и это пугает до дрожи».

Ну, кто бы он ни был, а против нас троих ему не выстоять.

Стивенсон еле-еле успел открыть ворота. Шон выпрыгнул из ещё не остановившейся машины и побежал к заднему входу, я же, оплетясь щитами из лоз, приготовилась к vis-драке и спокойно, вернее медленно, проследовала к главному входу. Тони шёл за мной. Хоть он и был в человеческом обличье, я как никогда раньше ощущала его звериную, собачью натуру: он ненавидел чужаков, а уж чужаков, посягнувших на имущество хозяйки, надлежало порвать на части. Что он и собирался сделать, если я его не остановлю.

Кения, о котором я имела свойство забывать, пошевелился в сумке. И, как только я перестала прижимать её локтем к себе, легко выскочил и пошёл рядом. А ведь в кабинете Седрика он спал беспробудно. Значит, дело действительно плохо и гость опасен.

Зайдя в дом, я пошла на голос, увлечённо и с чувством что-то рассказывающий. Венди первая увидела меня. Хоть она и знала, что мы близко, на её лице отразилось неподдельное облегчение, которое она тут же перевела в вежливую радость.

– А вот и хозяйка этого райского места – Пати, – она встала мне навстречу. Встал и гость, одновременно разворачиваясь.

Он выглядел лет на сорок. Приятное лицо с яркой мимикой, как у актера старой школы, почти чёрные глаза в обрамлении пушистых ресниц, мягкие губы, всегда готовые раскрыться в улыбке. Если бы я была человеком, то испытала бы к нему безотчётное расположение: внешне гость вызвал доверие и приязнь. Но человеком я не была, и поэтому видела странный беспорядок в его vis-системе. Я умею смотреть «двумя глазами»: и в нормальном диапазоне, и в vis. Поверхностно. Но в любом случае было видно, что гость не «весенний». В нём пряталась за щитами красная сила, значит, он как минимум универсал. А ещё… ещё я ясно видела белую и чёрную вены, они высветляли и затеняли виноградные листы его маскировочных щитов. Надо же, тоже питает пристрастие к виноградной лозе. Я решила отложить вопрос о невозможном сочетании вен на потом – представление нас друг другу шло полным ходом.

– Госпожа, нашего гостя зовут Оптимус…

– Оптимус Прайм, – почти пропел он бархатным голосом, сверкая белозубой улыбкой, протягивая руку так, чтобы принять мою для поцелуя.

«Где я слышала это имя?» Я сделала вид, что не замечаю руки, и ласково улыбнулась:

– Пати Дженьювин.

– Ах, как мило, на французский манер, – он завел руки за спину и качнулся на носках. – Вы из Франции? – и он заглянул мне в глаза, словно от ответа зависела его жизнь.

– Все мы родом из старушки Европы, – светским тоном откликнулась я и устроилась на диванчике, жестом пригласив его вернуться в кресло.

– Пати, я сделаю тебе чай, – немного заполошно предложила Венди и, не дожидаясь ответа, выскочила из гостиной.

– Какой милый ребенок, – произнёс Оптимус, глядя на закрывшуюся дверь. – А вы, наверное, гадаете, где слышали моё имя?

– Признаться – да, – не стала отпираться я.

– О, вы никогда не догадаетесь, – тоном довольного ребенка отозвался он. – Дело в том, что лет двадцать, а может, уже и тридцать, как создали такие, знаете, игрушки превращающиеся… машинка в человечка и наоборот. Трансформеры.

Я что-то такое видела, когда подыскивала подарок сыну Дениз несколько лет назад, поэтому неуверенно кивнула.

– И вот, значит, чтобы эти игрушки лучше продавались, их разделили на два лагеря и дали имена. А потом сняли претупейший мультик, и не один. Так вот, главу положительных трансформеров назвали Оптимус Прайм. Ну не тупицы ли безмозглые? – он смотрел на меня с веселым осуждением, ожидая, что я его поддержу.

– А почему тупицы? – осторожно поинтересовалась я.

Он махнул рукой

– Потому что тавтология. Моё имя – шутка. А у них тупейший пафос.

– Самый Лучший… Странная шутка.

– О, не странная, а очень злая и на самом деле смешная.

– Мне бы интересно было выслушать.

– Ах, ну зачем вам чьи-то семейные дела? – он опять взмахнул рукой и отвернулся вполоборота, но взгляд не отвёл. И я не могла понять: он хочет, чтобы его поуговаривали – или чтобы не лезли в личные дела.

– Я не хочу показаться нахальной и лезть не в свое дело, но мне действительно любопытно, – я включилась в игру и захлопала ресницами в лучших традициях инженю.

– Ну, раз так, – и он тут же развернулся ко мне и сполз на самый краешек кресла, чтобы максимально приблизиться. – Дело в том, что я первенец у своего папаши, а вот его угораздило оказаться внуком Диониса и Гекаты. Диониса и Гекаты! – повторил он, захохотав и хлопнув себя по коленке.

Мне стало дурно. Неужели? Собрав все силы, я уставилась на гостя, стараясь вслушаться в его рассказ.

– Внучок двух древних психов. Ну, Дионис с кем только не переспал, и мой дедушка был вполне себе ординарным получеловеком. Спокойно правил своим селом, гордо именовавшимся каким-нибудь царством. Так не повезло бедняге, говорят, красив был, и одна из дочек Гекаты на него позарилась. А уж такая профура если что захочет, то обязательно получит. Вот так и появился на свет мой папашка, тоже изрядный псих, как потом выяснилось. Он, видишь ли, слегка помешался на своих дедушке и бабушке. Это поначалу слегка, да… А потом… в общем, пыжился он, пыжился, но поклонения добиться не смог. Время уже было не то. Людишки измельчали, да и не только они. Тогда он решил родить великого сына и, знаешь, не придумал ничего лучше, как найти свою тётку и соблазнить её. Ему это легко удалось, Гекатида тоже бредила идеей великого потомства. Звезды встали, как положено, когда зачинали и когда рожали. Гадали всеми возможными способами, и всё-всё предсказывало, что должен родиться великий бог. А родился я. Без капли силы! – Он снова захихикал и хлопнул себя по коленкам. – Родители чуть не удушили меня от досады! Спасибо кормилице-гидре, покусала она этих психопатов, отбила меня у них да к бабке-тетке отнесла. Так я у неё спокойно и вырос.

– А какие у вас сейчас отношения с отцом? – поинтересовалась я, уже не сомневаясь в том, кто передо мной сидит.

– А никаких, – широким жестом подтвердил он свои слова. – Папаша совсем спятил. После того, как его поймали на нарушении конвенции… таком мерзком, – доверительно сообщил он мне, – и примерно наказали, чтоб другим неповадно было, он и вовсе превратился в полное ничтожество.

– Какого пункта конвенции?

«Неужели его всё же наказали за Календулу?» – подумала я.

– Ах, стыдно сказать, – Оптимус горько вздохнул, – пункт о лишении разума divinitas. Помните тот ужасный скандал, когда кучка придурошных слабаков не нашла ничего лучше, как уподобиться мерзким людишкам – компрачикосам? Воровать или выкупать за бесценок детишек у слабых divinitas, я бы сказал «у filii numinis», если бы они не были слишком никчёмны для такого звания. Но это не умаляет вины преступников, – с жаром вскричал он, – Нет! Те, кто, подобно ходячим трупам людишек, сосёт силу сородичей – недостоин жить!

– Совершенно верно, – мрачно согласилась я. – Скажите, какое конкретно обвинение выдвинули Винье? – я смотрела на Оптимуса, зная, что он сейчас «взбрыкнет».

Он улыбнулся светло и радостно. Полный псих, недаром Венди так его испугалась.

– Я не называл никаких имён. И, кстати, что там задумал этот странный волчок за моей спиной? – он продолжал улыбаться, но в vis диапазоне готовил атаку.

– Оптимус, если вы не нападёте на меня или него, то и мы на вас не нападём.

– Однозначное заявление, – заметил он и притормозил приготовления к атаке, но не остановил.

– Ведь ваш отец – Винье? – спросила я.

– Да… – он отмахнулся от вопроса, как от мухи… и вдруг замер, глядя на меня. – Не может быть… Патриция… Виноград.

Я молча кивнула.

– Сестрица!!! – завопил Оптимус и дёрнулся ко мне. Тони издал рык и вскинул пистолет, хорошо, что сдержался и не выстрелил.

Оптимус отреагировал правильно: вернулся в кресло, но энтузиазм не поубавил, буквально прыгая на месте.

– Силы неведомые! Сестричка! О! Как я удивлен! Ты такая… Такая успешная! – он восхищённо развел руками. – Не ожидал.

– Оптимус, так что инкриминировали Винье? – вернулась я к тому, что меня интересовало больше всего.

– Ну… Вообще-то ему вменили и тебя, и ту дриаду, которую он таки превратил в фамилиара. Но ты… – он развел руками, давая понять, что я была главным пунктом обвинения.

– Он не поставил семейную метку, и я неизвестно сколько лет была не в полном разуме, – мрачно ответила я.

– А как ты сбежала?

– Почуяла, – грустно ответили я. – Меня не охраняли, тот домовой не в счёт.

– Всё равно, сестричка, я не пойму…

– Мама постаралась. Перед смертью.

– Теперь ясно. Она тебя кому-то обещала? – с интересом спросил он.

– Можно сказать и так, – ответила я.

– Ах, Патриция, Патриция… Это многое объясняет… но не всё, – он задумчиво разговаривал сам с собой, приложив пальцы ко рту.

– Оптимус, а что тебя привело в наши края? – я снова вошла в роль инженю.

Сумасшедший братец взглянул на меня совершенно пустым удивлённым взглядом, но потом смысл вопроса дошёл до него.

– А, ищу кое-что, – отмахнулся он и снова погрузился в свои мысли.

– Что именно? – мягко настаивала я.

– Так ты помнишь свою мать? – вместо ответа спросил он.

– Да, помню. И мать, и флерса Календулу.

– О, так мне не показалось, и тут действительно есть несколько маленьких флерсов?

– Да, так и есть. Они мои.

– Патриция, – Оптимус доверительно склонился ко мне, – не могла бы ты попросить своего ручного волка покинуть нас? Его ненависть меня несколько раздражает и мешает думать.

– Это пёс, Оптимус…

– Да? – братец развернулся всем корпусом и оценивающе уставился на Тони.

– И он беспокоится за свою хозяйку, – закончила я свою мысль.

– Но он должен слушаться тебя, иначе он плохой пёс, – сообщил Оптимус.

– Тони, успокойся и отойди чуть дальше.

Оборотень опустил пистолет и сделал пару шагов назад. Я не приказывала ему выйти, поэтому он остановился у двери, выбирая место, где снова сможет держать Оптимуса на мушке.

– Так что ты ищешь, дорогой братец? – снова спросила я.

– Оружие.

– Оружие? – непритворно удивилась я.

– Ах, не пугайся, сестричка, у тебя есть такой смелый пёсик, он тебя защитит, – похоже, Оптимус не издевался, а его слова просто не поспевали за мыслями.

– Братец, да я не пугалась, пока ты меня утешать не начал.

– Ах я болван, – расхохотался он.

– Понимаешь, сестричка, оружие живое, – он замялся, – и оно направлено против весенних. Оно может повредить тебе и твоим флерсам, – закончил он шепотом и добавил уже нормально. – Гипотетически! Ведь у тебя есть пёсик… Такой милый...

Тони ответил глухим рычанием.

– … и смелый, – закончил Оптимус, разглядывая моего оборотня.

– Оптимус, не дразни его, – холодно попросила я.

– Ах, да кто же его дразнит? Такая прелесть. Может, ты дашь мне его на время, на чуть-чуть, по родственному?

Я настолько опешила от такого предложения, что не сразу нашлась с ответом.

– Нет, у волкодавов может быть только один хозяин на всю жизнь.

– О… волкодав! Шотландский?

– Кавказский.

– Кавказский… кавказский… А, это мохнатые такие? Прелесть.

– Оптимус, так что за странное живое оружие ты ищешь? И для чего? Оно потерялось, и ты хочешь вернуть его владельцу? – невинно поинтересовалась я.

– Нет-нет, владельцу я его вернуть не хочу, – рассеянно ответил психопатичный родственник.

– Себе оставишь?

– Полноте, что за предположения, Патриция? Ай-ай-ай!

– Тогда зачем?

– Оружие опасно, его надо уничтожить, что ж ты, сама не понимаешь?

– А ты сможешь его уничтожить?

– Да и твой милый пёсик сможет, главное – их близко к себе не подпустить. Главное их оружие – коварство. Оружие оружия, – засмеялся он.

– Они?

– Да, Пати, – он тут же стал серьезен. – Они. Выглядят как флерсы, только без крыльев. И они очень опасны. Притворяются страдальцами и высасывают всю силу из жертв. Досуха. До смерти. До обращения в сырую землю, – он буквально вбивал в меня эти фразы.

– Ясно…

– Главное – им не верить. Они могут говорить что угодно, но у них нет своей воли, они – оружие. Говорящее, думающее оружие, которое может быть очень искренним и лгать само себе.

– Ясно…

– Я напугал тебя, сестричка?

– Нет, Оптимус.

– А зря… Я чувствую, они где-то недалеко, знаешь, они оставляют vis-след, я слышу его как вонь. Ужасную вонь. Запах ландышей и мертвечины. Ты не слышишь?

– Нет.

– Они опасны, Патриция.

– Да, конечно. А ты не знаешь, кто их создал?

Оптимус лишь развел руками, но раз он промолчал, значит, знает и просто не хочет рассказывать.

– Оптимус, ты сказал, что твоё имя – очень смешная и злая шутка, – он заинтересовался моими словами и улыбкой предложил мне продолжать. – А злая она и смешная потому, что ты действительно Самый Лучший. Просто ты не родился таким, а стал.

Говоря это, я полностью перешла на vis-зрение и всмотрелась в него. То, что я увидела, меня очень обеспокоило. От Оптимуса отходило множество щупалец. Длинные, тонкие и подвижные, они были еле видны, а их касания не ощущались совсем. Меня оплетало несколько, два или три изучали Тони, один нашёл спрятавшегося Кению, но кот поймал его и держал в зубах, с десяток выплыли за дверь. Наверное, он контролировал Венди и, скорей всего, знал о присутствии Шона. Могли ли щупальца-шпионы превратиться в нечто вредоносное? Да запросто, Оптимусу достаточно высвободить резерв и плеснуть силу в эти нити. Только вот какой силой он ударит? Я вернула зрение в обычный диапазон и опустила щиты ментальной связи с Шоном, передав ему только что увиденную картинку и просьбу не дергаться. Шон невнятно ответил, мол, что-то такое и подозревал. Он не видел силу, зато vis-нюх его не подводил, а запах чужака уж слишком расползся по дому.

– Ты мне льстишь, сестрица, – ответил Оптимус, – ты ж видишь… Виноград…

О, какое милое балансирование на грани лжи.

– Виноград, – согласно кивнула я, – тебе стоит лучше поработать над маскировочными щитами, братец. И втяни, пожалуйста, свои… лозы? Они меня несколько нервируют.

– Лозы?

– Щупальца. Так понятнее? Втяни их, если не собираешься нападать. Все втяни.

Он надулся, как ребенок.

– А ты не собираешься на меня нападать?

– Я уже сказала, я нападу, только защищая себя или своё.

Он закрыл глаза, будто прислушивался.

– Твой фамилиар, какая мерзость, он жрет ниточку, – пожаловался он. – Из чего ты его лепила? И почему он чёрный?

Я опять глянула полноценным vis-зрением: Кения втягивал в себя щупальце, как человек – спагетти. Щупальце пыталось убраться назад, но он придавил его лапой и ел, пытаясь подтянуть к себе ещё порцию лакомства.

– Да останови же его! – вскрикнул Оптимус.

– Оборви… нитку, он всё равно не отдаст того, что к нему попало, – меланхолично отозвалась я. Не хочу я обижать своего фамилиара и вырывать у него что-то изо рта, тем более такую гадость. Кения не Кисс, но он тоже весьма умён, и когда всё уляжется, я попытаюсь его расспросить о съеденном.

Оптимус тем временем подтянул свои щупальца-разведчики к себе и с видом обиженного ребенка посматривал на меня.

– Дорогой братец, давай не будем плести кружева полуправды. Ответь мне прямо, на кого ты работаешь и почему интересуешься Ландышами.

– Ох, сестричка, ты как-то не по-женски прямолинейна. Работаю я на Конклав и уже очень давно. Это здесь, в Новом Свете, мне ещё могут задавать столь дурацкие вопросы…

– Конклав?

Что он несет? Конклав – это собрание кардиналов, избирающее главу католической церкви.

– О! Патриция, нельзя же быть такой тёмной, – негодующе вскричал Оптимус.

– Ну, извини, что отец не поставил на меня семейную метку, считая, что фамилиару знания ни к чему, и я не в курсе столь очевидных вещей, – едко отозвалась я.

– О, сестрица, – горестно всплеснул руками Оптимус. – Я не хотел тебя обидеть, – огромные чёрные глаза умоляли простить бестактность.

– Хорошо. Так что такое Конклав?

– Конклав – это совет сильнейших filii numinis, наша законодательная власть. Конклав собирался трижды: потребовать Скрытности, создать Конвенцию и потом дополнить её. Название, как и у католиков, принято потому, что члены высокого собрания запирали сами себя, чтоб никто не покинул его, пока не принято единодушное решение. А чтобы Скрытность и Конвенцию чтили, мне и ещё нескольким filii numinis поручили следить за её исполнением. Я шериф, как на Диком Западе, – с улыбкой закончил он.

– Можешь пристрелить преступника на месте, – задумчиво заметила я.

– Ну, убиваю я только кровососов и полулюдишек, а вот divinitas – крайне редко. Тяжко это, знаешь ли…

Знаю. Когда умирает кто-то из нас – это утрата, которую трудно описать.

– Так вот, сестрица, эти бывшие флерсы убили двух весенних и белого универсала. Filii numinis, конечно, были слабенькие, но…

– Оптимус, ты сам только что сказал, что ищешь оружие. Теперь ты говоришь: «оружие убило». Убило не оружие, а тот, кто создал его и владел им на тот момент.

– Ты права, сестрица, я неточно выразился. Я ищу бешеных зверей, они, может быть, и хотели остановиться, но не в силах превозмочь свою природу, поэтому продолжат убивать и без приказа.

– Оптимус, кто их создал? – без обиняков спросила я, требовательно и в лоб.

– Какая разница?

– Большая.

Он демонстративно молчал.

– Кто натравил их на белых?

– Могу предположить, что вампирица Лорел Детройтская.

– Хорошо, Оптимус, слушай. Вампы держали у себя флерсов, не знаю для чего. Возможно, с ними хотели сделать то же, что и с Ландышами. Я узнала об этом и отбила этих двух флерсов у мертвяков, а также случайно обнаружила Ландышей. На грани смерти. И спасла их. Они мои. По всем законам.

Оптимус открыл рот, что-то сказать, но я жестом попросила его замолчать.

– У нас было столкновение с вампами. Да что там, маленькая война за власть. Меня пытались убить, отдав команду Ландышам. И они сопротивлялись. Твои разговоры о том, что они будут убивать без приказа, мягко говоря, не состоятельны. Они способны противиться приказу. Они флерсы. Их светлой сути никому не изменить. Я оставила их у себя, и я ищу способы уничтожить их чёрную vis-систему, вернуть им крылья. Они уже несколько недель мирно сосуществуют с другими флерсами и divinitas. Я тебе их не отдам. Будем драться?

Несмотря на будничный тон, и я, и Тони с Шоном были готовы начать бой. Оптимус, впрочем, тоже.

– Сестрица, их ищут и найдут рано или поздно. Выкрадут. И снова пошлют убивать. Я не могу этого допустить.

– Я тоже. Поэтому я их надежно спрятала и охраняю. Скажи, что не нападешь на меня и не возьмешь ничего моего без спроса, Оптимус.

– Ты думаешь, тебе по силам их вернуть?

– Да, Оптимус. Мне по силам.

Он внимательно смотрел в меня vis-зрением.

– Меня смущает твой шрам и этот чёрный уродский кот, – светским тоном заметил он, как будто речь шла об излишней бледности.

– Или нападай, или клянись. Я считаю до трёх. Один… Два…

Он взорвался чёрным огнем. В доли секунды Тони успел выстрелить, прежде чем упал, хватаясь за горло.

И тогда я вспыхнула обжигающим светом. Солнце! Неумолимое! Убивающее! Нет запахов! Нет ничего! Только Свет и Жар! Свет и Жар!

Словно вдалеке слышались выстрелы и вопль: «Сдаюсь! Пощады! Клянусь не вредить Пати, дочери Винье, моей сестре, – скороговоркой говорил булькающий голос. – Клянусь не посягать и не вредить всем, кто носит её печать, всему, что ей принадлежит. Сестра, пощады!».

Я вышла из боевого транса и в ошеломлении уставилась на монстра, полностью покрытого прочной тёмно-зелёной чешуёй. Рядом валялась окровавленная кисть с пистолетом, рука принадлежала Оптимусу… Над чудовищем, перегнувшись через спинку кресла, нависал Шон в своем истинном обличье. Я видела лишь бритый череп и чувствовала, что он истек ядом, пуст и на грани истощения.

– Сестра…– задыхаясь, произнес монстр.

– Что?

– Я поклялся тебе. Вынь его из меня – или мы с ним оба умрем.

Что значит «вынь»? Шон ему лишь в голову вцепился… А потом я увидела… Клыки, наверное, проткнули череп, если он был у этой твари, а все десять отравленных когтей инкуб воткнул в голову врага, словно электроды. От опустошения Шон впал в vis-кому. Я мягко потянула за руку – куда там! Когти словно вросли в плоть монстра… а может, так оно и было.

– Стань мягче, – потребовала я.

Монстр-Оптимус лишь простонал в ответ. Тут до меня дошло, что счёт идёт на секунды. Я принялась максимально быстро, но аккуратно выдергивать пальцы Шона из капкана плоти. Я боялась поломать его когти, вдруг новые не отрастут или Оптимус всё же помрёт от такого «подарочка», но всё обошлось. Клыки… Я не представляла, как и куда тянуть, чтобы вытащить отравленные зубы. К счастью, решение нашлось быстро: собрав ошметки vis, я выкрасила их плотским желанием и отдала Шону, приказав силе убрать клыки. Приказ был исполнен, зубы дёрнулись, расширяя раны, и втянулись, Шон стал заваливаться на пол. Я подхватила его и уложила. Оптимус тоже ушёл в отключку. Тварь, что он сделал с Тони? Тот, обернувшись псом, лежал на пороге комнаты, Венди обнимала его, стараясь отдать силу, удержать его.

– Ударил сырой смертью, – пролепетала она сквозь слезы.

Я попыталась что-то выдавить из себя и не смогла. Жестокий жар Солнца выжег дотла и меня, я просто не могла вспомнить, как вспыхнуть силой жизни. Я тоже была опустошена до самого дна.

Если Венди не остановится, то и она свалится в vis-кому, подумала я, пытаясь обрести фокус и не отключиться.

И тут пришло спасение. Свежие чистые ароматы, живое тепло… Флерсы. Фиалочка, Мальвочка и Незабудка. Девочки обняли лицо Венди, а Незабудка прижался ко мне. Его крылья обдували моё лицо, но это был не воздух, а чистый vis, я вдыхала его, впитывала кожей. С каждой секундой мне становилось легче, казалось, они все со мной: и Лиан, и Пижма, и Фиалочка…

Я снова на своем лугу.

У моих ног лежит измождённый, измученный пёс… Его обнимает девочка-принцесса, она испугана и плачет, хоть и старается скрыть слёзы.

– Всё хорошо, – сказала я, – Мы дома.

У меня с рук капала вода, даже текла ручейком, капли, сверкая светом, падали в траву... Я стала омывать огромную псину, моего Тони. Когда он успел так исхудать и усохнуть? От воды он оживился и даже поднял голову, чтобы пить с руки. С одной ладошки он пил, а с другой я лила на него воду-свет. Девочка-принцесса перестала плакать и зачаровано смотрела, её измученное личико начало расплываться в светлой улыбке, и, наконец, она засмеялась и обняла пса. Смеясь, она чесала его тощие бока, трепала загривок, и пёс довольно жмурился, но пил воду-свет не отвлекаясь. Я тоже смеялась. Они оба были такие смешные и хорошие… Тони пил и выздоравливал, худоба уходила, мех становился пушистым, я не помнила, когда он поднялся на лапы, но теперь они держали его крепко. Закончив пить, он лизнул мне пальцы, подмигнул и, боднув улыбающуюся девочку, бодро потрусил с поляны. Она убежала за ним.

Что-то ещё…

Ах да, пустыня… Вода нужна в пустыне. Я сделала шаг и оказалась на границе холодных сумеречных песков. Сухой, пронизывающий ветер…

– Шон! – позвала я.

Что-то зашевелилось в темноте.

Было страшно покидать свой луг, но мне шепнули: «Мы здесь. Мы сохраним проход». В этом шёпоте я узнала голоса всех своих флерсов и даже голос Календулы, поэтому смело пошла в серый холод.

Как только я ступила в пустыню, на меня налетел ветер, несущий злой песок. Я закрыла лицо волосами, как платком, и пошла, высматривая Шона.

– Шон, брат мой!

И ветер стал тише, а небо чуть просветлело. Я увидела фигуру, почти занесённую песком.

– Шон…

Вода уже не текла с моих рук, но они всё ещё были влажными. Я прижала ладони к потрескавшимся тонким и мягким губам, к длинным, подобным эфам скрипки, ноздрям. Он одним вдохом осушил мои руки и открыл глаза.

– Шон…

Он смотрел на меня, пытаясь прийти в себя и вспомнить, кто мы и где мы.

– Пати, – выдохнул он, – Свет мой…

– Пойдём ко мне. В гости. У меня вода.

Он засомневался.

– Ненадолго, – продолжила уговоры я. – Напьёшься и вернёшься к себе.

Он тяжело сел, попытался встать и упал. Я попробовала его поднять, но он оказался тяжёлым.

– Я не смогу, – прошептал он. – Мне нельзя покидать свою пустыню, нельзя к тебе.

– Ну отчего же? Чем мой луг не оазис? – Я, видно, очень захотела, чтобы мы оказались у меня на лугу… Вдруг он возник в шаге от нас.

Шон с удивлением рассматривал мой мир.

– Нет, – вдруг произнёс он. – Мне нет туда хода. Не смог раньше войти и сейчас не смогу. Ничего не изменилось.

Он закрыл глаза и откинулся на песок.

– Я посплю, – прошептал он, – и непогода уляжется. И снова будет тепло, и может быть, я смогу найти свой оазис и шатер Эль-Виси…

Я не хотела бросать его тут на долгие часы, а может, и дни. Хоть моё сознание и было затуманено выходом из реальности, я помнила, что Шон впал в vis-кому и мог серьезно покалечиться. Я не хотела, чтобы мой названый брат стал vis-калекой, не хотела, чтобы безжизненный песок безвозвратно занес его оазис и шатер.

Я встала и сделала шаг к себе на луг, так хотелось убежать из этой кошмарной пустыни, но я оставила одну ногу на песке, оказавшись таким образом на границе наших миров. Мои ладони снова стали наполняться влагой, будто я собирала дождь, но медленно, очень медленно. Я терпеливо ждала, и когда воды хватило на два глотка, вернулась к Шону и влила в него жизнь. Он снова очнулся.

Я не помню, сколько раз я наполняла ладони и поила его… Пустыня начала светлеть, ветер – утихать, а вот у меня на лугу, наоборот, тучи затянули небо и похолодало.

– Всё, свет мой, хватит, – буквально взмолился Шон. – Ты устала.

Я действительно устала, но послушала его, потому что смогла рассмотреть проблеск зелени.

– Твой оазис, – прошептала я.

Он оглянулся и не сдержал улыбки.

– Да.

Потом с тревогой вновь обратился ко мне.

– Свет мой, отдохни.

Я молча согласилась и, зайдя к себе на луг, легла в травы, последней мыслью была просьба к тучкам уйти и не заслонять солнце.

Очнувшись, я услышала чужой эмоциональный голос:

– То, что вы делаете – это уже пытки! Так нельзя!

– А нападать на свою сестру можно? Можно убивать её и её родню!? – голос Венди звенел гневом.

Я вспомнила. Этот чужак – мой старший брат Оптимус Прайм. Самый лучший. Он напал на меня, потому что ему нужны Ландыши.

Попробовав пошевелиться, я поняла, что лежу на диване в малой гостиной, заботливо укрытая пледом.

– Пати проснулась! – радостно сообщил Незабудка звонким голоском и всплыл перед моим лицом ярко-голубым кусочком летнего неба.

– Спасибо, Незабудка, вы нас всех спасли, – прошептала я. Он лишь смущённо засмеялся в ответ. В двери как по волшебству возникли Шон, Тони и Венди.

– Как ты? – настороженно поинтересовался Шон.

– Нормально, – улыбнулась я и села, опустив ноги на пол. – Пуста, правда…

Мой резерв израсходовался полностью, и я чувствовала себя очень неуютно… Голой. Я чувствовала себя голой и беззащитной.

Мне нужен источник. Сегодня все, включая флерсов, выжали себя до дна, и тянуть силу из них значит истощить и покалечить. Нужен кто-то посторонний. Чужой.

– Чего верещал Оптимус? – спросила я.

– Приковали его железными цепями к железной батарее, – с мрачным злорадством ответил Тони.

– Железо на голое тело? – скривилась я. Оптимус, конечно, дрянь, и я с ним буду разбираться, но пытать его я не хочу.

– Нет, конечно, – оскорбился Шон. – Что мы, вампы – мучить зря? Просто мера безопасности. Мы не ожидали, что ты так скоро очнешься.

– А сколько времени прошло?

Они переглянулись.

– Часа полтора…

Да… Быстро я пришла в себя.

– Мне нужен источник, – мысль, всё время крутившаяся в голове, вырвалась на свободу.

– Поедем в город, – тут же ответил Шон. – Если не найдём никого для тебя, для меня точно найдутся, и я тебя наполню. Тони, Венди, – деловито обратился он, – к хаотику не подходить, не разговаривать с ним, и жгите чабрец с полынью. Мы к утру вернемся, а если повезёт, то и раньше.

Раскомандовался – констатировала я, и не могла понять, довольна я этим фактом или нет. Шон, подошёл ко мне и поднял на руки, как ребёнка, так и понёс в автомобиль, завёрнутую в одеяло.

– Ники едет сюда, поддержать Венди и Тони, а Эльвиси я всё же оставил дома, – сообщил он, пока шёл к машине.

– Почему? – слабо удивилась я, ведь она могла его наполнить.

– Эльвиси – природный хаотик, – мрачно ответил Шон, – но она пытается избавиться от этого. Незачем ей встречаться с тем, кто сам себя превратил в безумную тварь. Я и без неё быстро восстановлюсь, – уже другим тоном продолжил он, – и тебя наполню, свет мой. Всё будет хорошо, вот увидишь.

Город был небольшим, но и не крошечным, солнце садилось, и Шон, сам того не замечая, мрачнел и торопился.

– Шон, – я положила ладонь на его руку, коснулась кожи, – закат не страшен.

Секунду он смотрел на меня, будто пытался понять смысл слов, а потом выдохнул.

– Да, закат не страшен, – улыбнулся он. – Старые привычки и страхи…

– Так сразу от тебя не уйдут, – закончила я.

Мы остановились у какого-то бара, а может, ночного клуба, набитого студентами. Шон рвался туда, а я нет. Да, секс и веселье. Но какое-то пустое… С гнильцой.

Посидев в машине, я решила прогуляться вечерними улицами. Хотя я и была без сил и сейчас ничем не отличалась от человека, но со мной был Кения. Кения всегда со мной.

Мы шли, никого не встречая, мои мысли сами свернули к Вику. Любовь? Это любовь? Я думала, это что-то яркое и безумное, из света и ветра… Думала, любовь – это что-то внезапное, как июльская гроза, ошеломляющее, как молния…

А оказалось, что любовь – это просто тихо и незаметно подкравшаяся потребность. Потребность видеть его, касаться, быть рядом, знать, что у него всё хорошо, что ему хорошо…

Но у Вика всё совсем не хорошо. Шон прав. Прав во всём. И что осталась нам всего пара лет, и что станет он таким же усталым, равнодушным чудовищем, как Отшельник. Но как мне принять это? Как смириться? Или же – как разрушить всё? Совсем всё.

Хаотик. Презревший порядок, презревший равновесие, поставивший себя над ними. Подминающий мир и реальность под себя. С переменным успехом. Вечно на грани, вечно в борьбе с самим собой, вечно во лжи самому себе. Я могу им стать. Запросто – чернота уже меня коснулась. А Страж уязвим. Все уязвимы. Я смогу разорвать его сделку с Виком. Но спасет ли это его?

И тут я увидела белого-белого человека… И бросилась ему навстречу:

– Вик! Вик!!! Как ты меня на…

На меня удивлённо смотрел чёрный мужчина лет сорока. Уставшее и грустное лицо.

– Я не Вик, мэм, – тихо ответил он и попробовал сделать шаг.

Не Вик.

Но я не могла разжать пальцы, не могла отвести взгляд.

– Отпустите меня, – мягко попросил он. – Я не Вик.

Я кивнула, смутившись, и попробовала совладать с руками.

Он ждал, пока я отцеплюсь, а я не могла. Не могла его оставить.

Вдруг он сделал шаг навстречу и обнял меня, окутав своим светом. Я со всхлипом вдохнула его запах и его силу… Да я сейчас разревусь.

Нельзя плакать.

– Можно. Можно плакать, – гладя меня по голове, произнёс он.

Я сказала это вслух? Стиснув зубы, я отрицательно помотала головой. Если я буду плакать, то выплачу всю силу, что он мне даёт.

Словно услышав мои мысли, он поцеловал меня в глаза… и я разревелась.

Горько и беспомощно.

Я не предам себя и не убью Стража, потому что этим не спасу Вика. Он не сможет любить меня-хаотика, а значит, умрёт. Мы сможем быть долгие годы вместе, но это будет жизнь во лжи, во всепоглощающем притворстве. И любви не будет места во всём этом, и значит, Вик умрёт. Просто позже. И хуже. Значит, у нас есть только эти год-два…

Оптимус… Он ведь не отступится. Ему нужны Ландыши, и если я в ближайшие месяцы их не вылечу, он найдет способ их выкрасть или убить.

Винье… Мерзкий и жалкий. Я должна убить его. Рано или поздно мне придется оборвать его жизнь. Обратить его в землю. Своего отца. Давшего мне лозы винограда, одиночество, страх и независимость.

А ещё… Ещё что-то страшное надвигается на нас. Нас всех ждет испытание. И не все его переживут.

Ужасно. Ужасно быть пустой и беззащитной, не иметь силы закрыться от всего. От правды. От реальности.

Но есть тепло и свет. Они есть. Они дадут силы…

– Не бросай меня…

Мужчина смотрит в смятении, но потом крепко обнимает и уводит с собой.

Засветло Шон заехал за мной, найдя по ментальной связи, словно по маяку.

– Запомни адрес, – попросила я. Он согласно кивнул.

Человек, спасший меня этой ночью, нуждался в деньгах и втором шансе, дабы подняться со дна. И то, и другое я могла дать с лёгкостью.

Чем я не сказочная фея?

Дома, на ферме, всё было хорошо. Вчера вечером Стивенсон навестил в схроне зелёную пару и Ландышей, отнёс им еду и тёплые одеяла.

Оптимус корчил из себя жертву. Венди вообще не рисковала входить в гостиную, где он сидел, зато Тони отлично справлялся с обязанностями тюремщика, скормив пленнику последние запасы сладкого, и даже не ударил ни разу, хотя хотел, ох как хотел – придурочный хаотик дразнил его, как только мог. Ники курсировала между названой сестрой и парнем, обнимая то одну, то другого, при этом что-то весело щебеча. Собственно, присутствием Ники объяснялись покладистость Тони и целость физиономии Оптимуса.

У меня вышел долгий разговор с внезапно приобретённым братом. Как я и думала, напал он на меня не просто так. Даже хаотику нужны очень веские основания для нападения на не сделавшего ему ничего дурного кровного родственника. Оптимус поклялся обезвредить Ландышей, поклялся, что они никого больше не убьют, и пытался сдержать эту клятву. В результате переговоров я выторговала себе год: если к следующей осени Ландыши не будут полноценными флерсами, Оптимус их казнит. Если за этот год их выкрадут и заставят убить кого-то, то кровь падет на меня. Так что у меня имелись все резоны поторопиться.

Мой брат-хаотик так и не признался, кто изувечил флерсов, и я настолько разозлилась на него, что была готова пытать. Но вмешался Шон. Он спросил, не Оптимус ли их создал. Тот опешил, а потом принялся шумно возмущаться. В конце концов, из него выдавили признание, что это не он. «Твоя мать?» – как ни в чём не бывало, поинтересовался Шон. На этот раз Оптимус промолчал, и это было красноречивее всяких слов. Я не стала предупреждать, что собираюсь осиротить братца при случае, разговор просто свернул на другую тему.

Винье. Его заперли в подземелье в развалинах замка, среди камней и железа, но у него достаточно сырой земли, света и воздуха, чтобы жить. Жить телесно. Разум не выдерживает такого отсутствия vis и уходит, иногда навсегда. «Он безумен, как боггарт в заброшенном доме», – сказал Оптимус.

Лучше бы Винье был полон сил и ума, тогда я бы убивала врага, того, кто убил мою мать и второго отца. Но нет, меня ждет безумная развалина…

Срок заточения Винье истекал через три года, если Оптимус не ошибся в подсчетах. Ну что ж… время ещё есть… наверное.

Собрав с брата все полагающиеся клятвы, – не вредить, не искать, не нанимать, не сообщать и так далее, и тому подобное, – мы, наконец, его отвязали от батареи.

Я и Тони с железной цепью в руках проводили Оптимуса до ворот фермы.

– Мне действительно очень жаль, сестричка, что всё так вышло, – вдруг совершенно серьёзно, не кривляясь, произнёс брат. – Знай, я не держу на тебя зла за эти сутки в цепях. Более того: если тебе понадобится моя помощь – обращайся. Я хотел бы загладить свою вину. Но я действую только в рамках полномочий Конклава, – строго уточнил он. – Впрочем, не думаю, что тебе потребуется убрать кого-то, кто свято блюдёт Скрытность и Конвенцию.

Оптимус заговорщицки мне подмигнул, а я попыталась закрыть рот и поверить в то, что я не ослышалась.

– Но, сестрица, через год пусть рядом с тобой будут крылатые флерсы-близнецы, – предупреждающе произнес он, и я лишь молча кивнула.

Мгновенно потеряв серьезность, он послал нам воздушный поцелуй и лёгкой подтанцовывающей походкой пошёл прочь.

– Думаешь, свалит? – настороженно поинтересовался Тони.

– Угу. На год. До следующей осени.

Словно услышав меня, а может, и услышав, Оптимус поднял руку и не оборачиваясь помахал. Тони лишь зло фыркнул.

Вернувшись в дом, мы застали Венди, с остервенением, иначе и не скажешь, выметавшую комнату. Шторы, салфетки, наволочки с диванных подушек уже были сорваны и отправлены в стирку.

– Я схожу за зелёными и Ландышами, – правильно оценил обстановку Тони и тихо смылся. Я тоже, взяв Кению в охапку, предоставила Венди и Ники самим вычищать дом после присутствия чужака.

Через час мрачная и суетливая Дризл вовсю хозяйничала на кухне и в доме. Все давно привыкли к её дурному нраву и вечному бурчанию – она полностью соответствовала своему имени – и не обращали внимания на её плохое настроение, как коренные англичане не обращают внимания на морось.

Оук ладил изгородь, Ландыши спрятались в оранжерее, флерсы носились по полям или крутились вокруг Венди. Стивенсон обходил дозором территорию, а Тони затащил Ники в заросли рододендронов. Всё как всегда. И это прекрасно.

Жаль, это суетливое счастье ненадолго…

Глава 3

Вечером, после вкуснейшего ужина – Дризл готовила так, что я уволила бы Поля, если б она могла жить в городе – мы все собрались за обеденным столом, за исключением флерсов. Осенью малыши рано ложатся спать, а с наступлением холодов они вообще могут впасть в спячку.

Видя, что я собралась говорить о чём-то серьезном, Дризл шикнула на Оука, выгнав того из-за стола, и сама скрылась в кухне. Стивенсон, заметив, что я их не останавливаю, тоже поднялся и, пробурчав что-то об охране, вышел на свежий воздух.

– Мне уйти? – с детской непосредственностью поинтересовалась Ники.

– Нет. Разговор будет касаться всех оставшихся.

Я рассказала своей семье об Аукционе и о том, кого нам предстоит выкупить, если Джерад не ошибся и детей выставят на продажу. Я хотела, чтоб мы поехали туда все вместе и страховали друг друга, действовали заодно, но так, чтобы враги не заметили согласованности. Никто не должен узнать, что мы увезём купленных лебедей в Нью-Йорк.

Я хотела, чтобы Венди выдала себя за меня и поехала в паре с Фрешитом, Шон – в паре с Эльвисой, а я – с Тони. Ники тоже поедет с нами, но на аукционе присутствовать не будет, её задача – управляться с покупками в дороге. Если там будут флерсы, я не позволю каким-то сомнительным личностям их приобрести. Только весенние divinitas или зелёные пары могут ими владеть. А кроме флерсов, могут быть ещё перевёртыши, ну и сами дети-лебеди. Но за лебедями будем присматривать лично я и Шон.

Венди польстило моё предложение и оказанное доверие, Шон покривился: не хотелось ему подвергать дочь такому риску, но промолчал. И правильно, возражать – значит обидеть её, а присматривать за ней и охранять по мере сил он всё равно будет. Ники согласилась слегка растерянно. Она ещё слабо верила в свои силы и самостоятельность. Ну да мы её надолго одну и не оставим.

А вот кандидатуру Эльвисы как своей возможной напарницы Шон безапелляционно отверг, чем немало меня удивил. Причем какого-либо логичного объяснения не дал и связь нашу закрыл. Мне это совсем не понравилось, но выяснение отношений я отложила на потом.

Наш разговор оказался похожим на совещание штаба перед военной операцией. Я прямо гордилась собой. И откуда только у меня взялась такая деловая хватка? Каждому раздала роли и задачи до поездки, во время и после… Очередь дошла до Шона, и когда он заявил, что вместо Эльвисы с ним поедет Бромиас, перед моим мысленным взором сразу всплыло лицо «старшего грязули», беженца из Майями.

Я вспомнила, что этот хлыщ поначалу пиратствовал, воруя крохи поклонения у стремительно слабеющих богов, а потом стал божком-талисманом племени кочевников, по совместительству разбойников, которым и оставался не одну сотню лет.

Откуда я знаю, кто такой Бромиас?

А откуда я знаю про хаотиков?

Я, наверное, застыла с остекленевшим взглядом, чем напугала своих близких. Шон тут же открыл связь:

«Пати! Пати! Что с тобой?»

«Откуда я столько знаю?»

«От меня», – удивился он.

Уловив бурю эмоций по поводу этого «от меня», Шон тут же принялся пояснять:

«Ты же нас связала. Себя и меня. Крепче и глубже, чем мать дитя. Поскольку я старший, то знаниями наполняешься ты, но я тоже иногда что-то получаю».

«Что?» – испугалась я. Мало того, что я незаметно для себя наполняюсь информацией от кого-то другого, так я и отдаю.

«Пати, – Шон уловил мой страх и агрессию, – я знаю, как ты боишься потерять самостоятельность и контроль над своей жизнью, но мне-то ты можешь доверять. Ведь я весь твой: и мыслью, и словом, и делом».

Усовестил он меня, но извинений даже в мыслях принимать не стал. Уловив моё раскаяние, он тут же вернулся к делу:

«Я знаю о Косте. О том, кем он был для тебя…»

«Даже я не понимаю, кем он был для меня».

«Отцом», – тут же ответил Шон.

«Третьим?» – скептически переспросила я.

«Наставником, если тебе так больше нравится. Но я не разделяю эти понятия. А ещё я понимаю, что значит для тебя Вик, – поспешил добавить он, – и как вести ресторанный бизнес», – в последней фразе я уловила улыбку.

«А то, что я сейчас… руковожу – это тоже пришло от тебя?»

Шон улыбнулся и в мыслях, и в реальности.

«Пати, решения принимаешь ты и только ты. Просто сейчас у тебя больше информации для этих решений. Только и всего. Хотя, если ты не всегда знаешь, где моя память, а где твоя, надо научиться чётко различать. У меня с этим проблем нет: уж слишком чуждо то, что приходит от тебя».

«А у меня есть», – буркнула я.

«С практикой всё образуется».

Придя в себя, я согласилась на замену Эльвисы Бромиасом и вскоре завершила наш разговор. Все расходились из-за стола с разными чувствами и мыслями. Тони, как всегда, был спокоен и готов ко всему, Венди находилась в приподнятом настроении и готовилась доказать, что она взрослая и может быть полезной. Ники сомневалась, предстоящее её скорее угнетало, она искала опору в Тони, как всегда. Шон погрузился в обдумывание частностей предстоящей операции.

А я почувствовала необходимость поговорить с Ландышами. Они прятались от меня весь день, но не ложились спать так рано, как флерсы, поэтому я решила, что вполне могу застать их в оранжерее бодрствующими.

Так и вышло. Они нашлись на куче опилок для мульчирования, неплохое ложе они себе там устроили. Увидев меня, близнецы инстинктивно дёрнулись, будто хотели удрать. Но скрыться было некуда, и они сели рядышком, повесив головы и кутаясь в огромные шарфы-шали.

Меня обидело такое их поведение. Я не сделала им ничего по-настоящему плохого и никогда не была жестока с ними.

– Почему вы избегаете меня? Разве я давала повод бояться себя? – немного раздражённо спросила я.

Мальчик вскинул голову и удивленно глянул на меня.

– Нет, вы не давали повода себя бояться, – ответил он.

Очень информативно.

– Почему вы меня избегаете? – повторила я.

Они поёжились и переглянулись.

– Ваша доброта к нам чрезмерна и почти нестерпима, – тихо промолвил беловолосый.

Я застыла, пытаясь осмыслить эту фразу. Не вышло.

– Почему?

– Мы угроза для вас! Для всех вас! – в отчаянии вскричал мальчик. – Приходил Ласковый Палач… За нами ведь приходил… – тихо прошептал он.

– Ласковый Палач? Оптимус Прайм? Откуда вы его знаете?

Близнецы лишь ещё больше съёжились, втянув головы в плечи.

– Значит, правда, что это его мать вас изуродовала…

Они дёрнулись, будто я их ударила, и задышали часто-часто.

– Всё-всё! – я испугалась такой реакции на свои слова. – Молчу.

Подождав, пока они чуть успокоятся, я продолжила.

– Я смогла договориться с Оптимусом об отсрочке на год. До следующей осени я должна сделать из вас настоящих флерсов.

– Это невозможно, – подала голос девочка. – Это необратимо.

– Необратима только смерть, и то не всегда, – ответила я.

– А убитых нами вы тоже вернёте? – горько кривясь, спросил мальчик.

– Нет. Не верну. Их смерть пала на головы тех, кто отдал вам приказ.

– Без приказа! Мы убили без приказа!!! – завопил беловолосый.

– Угу, – согласилась я. – От опустошённости не соображая, что делаете.

Они лишь сокрушённо покачали головами, мол, со мной бесполезно говорить.

– Отсрочка, – напомнила девочка, – значит, по истечении года он вернется и убьет нас?

– По истечении года он вернется, чтобы засвидетельствовать, что вы вновь стали флерсами, – отчеканила я. – А сейчас я требую от вас полного повиновения мне и моим вассалам, требую беречь свои жизни и всячески сопротивляться попыткам украсть вас или убить. Клянитесь! – грозно закончила я.

Притихшие близнецы поклялись.

– Я действительно знаю, что надо делать, – мягко сказала я. – Осталось уточнить, как.

Ландыши впервые посмотрели на меня нормально, с робкой заинтересованностью. До этого лишь удостаивали взглядами типа «малахольная» и «блаженная дурочка».

Оставив бескрылых, я пошла прогуляться по полям. Сказав, что знаю путь решения проблемы, я не соврала. Пусть не сразу, но я поняла: пока Ландыши не потеряют память, с ними невозможно ничего сделать. Тёмная тварь, изувечившая их, создала гениальную конструкцию: поселив в них черноту, она закрепила её убийствами. Она заставила их быть чёрными, вываляла во тьме, в грязи, погасив память о свете и добре.

Память – вот ключ ко всему.

А из всех знакомых мне нелюдей именно вампы лучше всех работали с памятью: извлекали необходимое, искажали воспоминания, подменяли их. Ведь мне не просто надо лишить близнецов памяти, нужно подменить её. Прочно и чётко. Это помимо того, что нужно уничтожить их vis-систему, не убив при этом, и создать новую. В общем, то, что мне предстояло совершить, очень напоминало операцию по пересадке сердца, совмещённую с сеансом гипноза. Поэтому-то я и не спешила браться за неё: очень сложно, и в случае ошибки второго шанса не будет.

Я сидела и смотрела в густую синеву небес, ожидая появления звёзд, когда меня нашёл Шон.

– Ты не поедешь кормиться? – поинтересовался он.

– Нет.

– Но тебе нужно, – несколько растерянно ответил он.

Я кивнула, мол, нужно, но...

– Не хочу ещё раз встречаться с тем человеком, это может ему навредить. А абы кого не хочу, – ответила я.

Шон кивнул своим мыслям.

– Значит, я наполню тебя сейчас и потом, когда вернусь.

Я не стала спорить. Завернувшись в его объятия, впитывала силу дразнящего жара. Шон изредка целовал-покусывал мою шею, и я словно видела его призрачные клыки, впрыскивающие ярко-красные капли vis, разбегающиеся по телу приятным жидким огнём.

Утром мы впятером выехали в Нью-Йорк. Венди до последнего не могла расстаться с флерсами, как заботливая мать – напоминала и напоминала, что где брать и как себя вести. Шон, не выдержав, сгреб её в охапку и отнес в машину. Во время долгой дороги мы ещё раз обсудили свои роли на Аукционе. Вернувшись в город, я тут же связалась с Фрешитом и рассказала о нашем плане. Болотник, немного подумав, без возражений согласился.

Времени на подготовку осталось совсем мало, по сути одни сутки. В четверг вечером мы выедем и в пятницу днём уже будем на месте. Полдня на то, чтобы осмотреться и подготовиться, а потом решающий бой, то есть собственно Аукцион.

И почему у меня не возникает сомнений, что это будет именно бой?

Все эти сутки Лиан и Пижма с одной стороны и Шон с другой накачивали меня силой. Я с трудом успевала упаковывать vis в резерв, устала страшно и ничего не соображала от напряжения. Когда мы выехали, я радовалась возможности просто поспать, без всяких vis-конвертаций.

Тони вёз меня в огромном «ренджровере». Фрешит и Венди поехали в «мерседесе» болотника. Шофёром у них была Джес: волчица, влюблённая во Фрешита и по-собачьи преданная ему. Шон и Бромиас ехали, как короли, в моем «роллс-ройсе» с переставленными номерами. Вообще-то, в отличие от зелёных пар, где бело-зелёный отлично уживается с чёрно-зелёным, смешанных красных пар практически нет: тому, кто питается радостью, не по пути с тем, кто живет печалью. Но и Шон, и Бромиас максимально нивелировали, скрывали главную силу и выглядели сейчас просто красными, как Арденте или Эльвиса.

Ники ехала отдельно в пассажирском микроавтобусе, выделенном Седриком, и в сопровождении охраны – спокойных, недоминантных волков из стаи нашего соправителя. В последний момент Седрик одумался и решил дистанционно поучаствовать, чтобы минимизировать вред, как он выразился. Ни я, ни Фрешит не возразили против такой инициативы.

Мы не ехали кортежем, но периодически появлялись в поле зрения друг друга, а оборотни ещё и постоянно перезванивались по мобильной связи. Спокойная, свободная дорога и удовольствие Тони от вождения такой махины расслабляли и усыпляли. Кения привычно дрых в сумке у меня на коленях – и я, задремав, тоже благополучно проспала всю дорогу.

Городок, где проходил Аукцион, оказался небольшим, сумрачным и пропахшим мертвечиной. Слишком большая община кровососов на слишком маленьких угодьях. Люди – словно тени: с серыми лицами, ушедшие в себя. Распятия на дверях домов и мрачная, без изысков, церковь кальвинистов в центре города, как цитадель и убежище. Увы, обманчивое и бесполезное. Достаточно было посмотреть в vis-диапазоне, чтобы увидеть отсутствие радужной дымки силы Единого. Не удивлюсь, если даже не старые вампы в состоянии войти в эту мнимую святыню.

– Так и ожидаешь увидеть толпу полуразложившихся трупаков, – хмыкнул Тони, – Чувствую себя статистом трэшевого фильма ужасов.

– Нет-нет, Тони, у тебя одна из главных ролей, – похлопала я его по плечу. – Тебе выносить меня на своем плече на рассвете и смотреть, как догорает этот филиал ада.

Моя шутка подняла настроение нам обоим.

– Без заварушки не обойдется? Да, хозяйка?

– Очень хотелось бы всё провернуть тихо, – серьезно ответила я, – но филейной частью чую, что не выйдет.

Тони опять хмыкнул и остался всё так же спокоен. Похоже, больше всего я в нём люблю это спокойствие, означающее постоянную готовность ко всему.

Покружив по городу и найдя здание заброшенного кинотеатра, в котором, собственно, и проводятся торги, мы увидели хмурых, болезненных, но оттого не менее опасных ренфилдов на страже.

– Мертвячий корм, – зло бросил Тони.

– Только люди, – пробормотала я себе под нос, осматривая vis-зрением охрану, вполне сносно маскирующуюся под праздношатающихся.

– Не думаю, что у них только люди, – ответил Тони, – Я слышал, везде, где есть сильное гнездо трупаков, оборотни становятся их кормом и рабами.

– Седрик тоже пил вашу кровь, – обронила я.

Мы направились за город к месту встречи с Ники.

– Ха! Сравнила, хозяйка. Отдать лорду кровь всегда было большой честью, только сильные удостаивались её.

– А слабых он трахал, – не удержалась от подколки я, но Тони ответил серьёзно.

– Может, кто-то с ним и трахался, но только не слабый. Лорд Седрик настоящий волк, и слабаки его раздражают. Слабаков у нас не было… Я не преступал грани и не хотел знать, кто преступает, – тихо закончил он.

– А соблазн был велик? – не унималась я. Бывают у меня такие опасные приступы острого любопытства.

– Велик, Пати, велик. Оттого и пошёл к тебе с радостью, ты ж помнишь.

– Но я уделяю тебе мало внимания, – с запоздалым раскаянием заметила я.

Тони рассмеялся особым мужским смешком.

– И это хорошо. Главное, чтобы Ники мне его уделяла.

– Интересно, а подтравливал Седрик вас красной силой? – спросила я скорее саму себя.

– Нет. Он никогда не пах так, как ты или Чери. Мы просто преклонялись перед ним, его силой, мощью и властью. Он был для нас всем. Я б даже сказал – слишком многим. Персональное божество.

Мне вдруг вспомнился раненый Руман, вымаливающий прощение у Седрика, хоть ни в чём не был виноват.

– Это гадко, – вырвалось у меня.

Тони ухмыльнулся.

– Хочешь сказать, что для Чери и твоих крылатиков ты не божество? Они ради тебя что угодно сделают.

– Седрик забывает об ответственности. Я надеюсь, что никогда о ней не забуду.

Тони глянул на меня, но промолчал.

До места встречи мы добрались, погружённые в свои мысли. Я думала о предстоящем испытании, а Тони… кто ж знает, что у волкодава на уме?

Ники сразу повеселела, как нас завидела, Тони при встрече придирчиво её обнюхал и остался доволен. Только после этого он вполне благосклонно кивнул волкам-охранникам, скромно стоявшим в сторонке.

Мне нужно было углубиться в лес, найти полянку, где меня никто бы не потревожил. Волки, Ники и Тони сопровождали меня на расстоянии, охраняя.

Наконец, найдя подходящее место, я пристроилась под старым ясенем, а мои провожающие заняли в отдалении посты, окружив меня.

Дело в том, что мы с Кенией, носившим Убийцу Богов, были неразлучны. Стилет не мог находиться вдали от меня, а значит, и Кения тоже. Фамилиар всегда неотступно следовал за мной, пока я не догадалась носить его в сумке. Счастье ещё, что Кения, как и Кисс, очень лёгкий, несмотря на размеры настоящего сервала.

Я не хотела брать с собою кота на Аукцион. Сумки досматриваются и незаметно его пронести я не смогу, а значит, выдам своим врагам яркую примету: белый универсал с чёрным фамилиаром. Кроме того, если всё пойдёт совсем плохо, мне может понадобиться Убийца Богов.

В общем, я решила забрать стилет у Кении. Временно. На один вечер. Я не боялась, что не смогу вернуть артефакт обратно в фамилиара. Нет, я боялась снова почувствовать стилет в себе. Боялась не совладать с ним. Глупый страх, если вдуматься.

Но чтобы решиться на вполне простое действие, мне нужно было внутренне настроиться и собраться. Что я и сделала, удобно устроившись под деревом. В свое время, лет тридцать назад, я потратила несколько месяцев, изучая йогу и разные виды медитации, найдя в этих человеческих заморочках немало полезного и для divinitas. И сейчас я укрепляла свою волю и уверенность в себе: в своей личности и своей силе.

Минул час с небольшим, когда я почувствовала, что готова к встрече с тем, что завладело мной и чуть не убило.

Кения, насмешливо жмурясь, подставил грудь под поглаживания, и стилет вынырнул из всегда прохладной шелковистой шёрстки, как из ножен. Я пристально посмотрела на концентрированную тьму у меня в руке. Артефакт затаился, прикидываясь спящим, но мы оба знали, что это притворство. Когда я аккуратно ввела его в руку, как вводят иглу в вену, он проснулся и сам впрыгнул на уже знакомое место, скрывшись из вида. Руку тут же сковало холодом, словно окунуло в полынью. Убийца Богов сменил тактику: не имея возможности повлиять на моё сознание напрямую, решил ослабить меня пыткой.

Но я не собиралась сдаваться. Вспомнив о жарящем Солнце, раскалённом и равнодушном, я быстро согрелась сама и согрела руку.

«А твое Солнце недоброе», – хихикая, заметил стилет.

«Для тебя – да», – отрезала я.

«Дашь мне крови-жизни? Дай! Как мне надоели эти мыши, птички! Дай мне настоящей крови-жизни!»

«Заткнись и сиди тихо. Иначе я пожертвую фамилиаром, и ты окажешься просто в ловушке. В мёртвом чехле. Понял?»

Слишком разумный артефакт вгляделся в меня, в мои мысли – и понял, что я действительно способна выполнить угрозу, если он не оставит попыток управлять мной. Стилет как будто вздохнул, транслируя вынужденную покорность и слабо прикрытую злую досаду вкупе с готовностью действовать, как только почует мою слабину.

Придя в себя и окончательно восстановив контроль над ситуацией, я осмотрелась. Кения сидел какой-то дезориентированный, словно пьяный, и я, взяв его на руки, окликая свою охрану, пошла прочь с полянки.

Нагнав меня, Тони принюхался, но промолчал.

– Сильно изменился запах? – спросила я.

– Ну… Всё то же, только нотка гнили и увядания.

– Хреново, да? – невесело пошутила я.

– Ты же запихнёшь эту штуку обратно в кота? – с тревогой спросил он.

– Запихну, – отрезала я.

– Это хорошо, – пробормотал под нос оборотень.

Кения пришёл в себя настолько, что попытался провести любимый фокус всех кошек – «вылизывание и закусывание», и, конечно же, избрал для этого руку со стилетом.

– Потерпи, ушастик, – с трудом отдирая его от себя, уговаривала я, – лишь несколько часов, и ты получишь его обратно. С тобой ведь ничего не произойдёт? Правда?

Кения не отвечал мне словами, лишь эмоциями, я ясно слышала-понимала, что ничего с ним не произойдёт, просто ему тяжко вдруг лишиться привычной части себя.

Потратив малую часть vis-резерва, я изменила своё лицо, сделав нос больше и с горбинкой, а брови прямыми и вразлет. Хищная стерва – прокомментировал изменения Тони.

Мы потеряли много времени в лесу: сумерки сгустились, пасмурный день сменился вечером. Я отдала Кению Ники, тот устроился у неё на шее, словно горжетка, а Тони ещё раз проинструктировал волков и подружку. Всё. Приготовления завершены. Мы возвращаемся в город. На Аукцион.

Мы приехали как раз вовремя: не самыми первыми, но и не из последних – и как раз успели занять удобное парковочное место. Никогда это здание в бытность свою кинотеатром не видало столько дорогих машин и столь разношёрстной публики. Чтобы успокоиться и настроиться, я ещё раз пересчитала банковские слитки золота в рюкзачке Тони. Двадцать штук по десять унций – это тысяч двести или около того. Остальное на мне, в алмазах: в маленьком мешочке один камешек на четыреста тысяч, в большом несколько на триста. Надеюсь, что мы потратим не всё. У меня в голове не укладывается, что за вечер можно спустить почти миллион.

Хотя я, наверное, неправильно подхожу к Аукциону: не спустить, а выкупить несчастных детей и флерсов. Но от многолетней привычки к бережливости и накопительству просто так не отмахнёшься, тем более, что ещё лет тридцать назад сумма в девятьсот тысяч была сказочно огромной, а уж столетием раньше – вообще трудно представимой. Деньги дешевеют, в последние годы просто обесцениваются, так что нелюди совершенно правы в том, что игнорируют бумажки и используют для расчетов привычные ценности.

Мы вышли из авто и направились к главному входу. Вместо билетёров нас встречал старый и сильный трупак, похоже, с развитым vis-нюхом. Поскольку я оплелась щитами, а они скрывают уровень и, соответственно, гасят vis-запах, то не опасалась, что привратник узнает обо мне лишнее. Так и вышло: окинув нас цепким взглядом и демонстративно втянув воздух, он с презрительной миной кивнул, дозволяя проход.

В холле было мрачно и многолюдно, если так можно сказать о сборище divinitas. Хозяева постарались придать запустению бывшего кинотеатра намеренную готичность, и у них вышло довольно неплохо. Жаль только, я не смогла это оценить в полной мере. После посещения вампирского логовища в Бронксе вся эта нео-готика вызывает у меня глухую неприязнь.

Мы с Тони – новенькие, да ещё и незнакомцы – сразу привлекли всеобщее внимание. Выяснилось, что оказаться объектом пары десятков vis-взглядов крайне неприятно, чувствуешь, что защита расползается под таким напором. Однако я была достаточно в себе уверена и спокойна, чтобы любопытные не увидели лишнего. К моему облегчению, Тони никого не заинтересовал: либо в нём не распознали собаку, либо не сочли пса-оборотня достойным внимания.

Присмотревшись, я поняла, что покупатели по большей части группируются по цветам. Белые отдельно, чёрные отдельно, и те и другие, в свою очередь, разбивались на зелёных и красных. Похоже, эта дележка происходила неосознанно, потому что меня просто потянуло к светлым, но я вовремя опомнилась, и мы независимо пристроились с краю переговаривавшихся между собой болотников, не спеша заводить знакомства и вступать в беседы.

Фрешит с Венди были уже здесь. Венди держалась молодцом, то есть в рамках роли, мило беседуя с каким-то весенним. Фрешит, как старожил, курсировал между группками, останавливаясь побеседовать то с одним, то с другим. Среди его знакомцев были только зелёные, зато всех оттенков.

Бромиас и Шон пришли одними из последних, причём появление Бромиаса вызвало странное оживление среди грязнуль. Похоже, не так уж прост наш беженец-тихоня.

Самыми последними прибыли вампы – семь мерзких, сильных и опасных чудовищ, не одну сотню лет оскверняющих этот мир. Что характерно, среди divinitas тут же тёмным облаком повисла напряжённость. Слишком мало было тех, кто мог хоть что-то противопоставить этим живым трупам. Пожелай вампы проявить агрессию, большинство оказались бы безоговорочными жертвами.

Всего нас, возможных покупателей и их сопровождающих, было примерно сорок. Не большая компания, но и не маленькая. Ровно в одиннадцать вамп-привратник закрыл входные двери, а другой открыл вход в зал. Какая торжественность…

Зал был небольшим, но не настолько, чтобы мы чувствовали себя запертыми в маленькой комнате. А мы были заперты: в дверях стояли по четыре, а то и по шесть вампов охраны, причем не слабых вампов, старых. Похоже, эта община трупаков давно не плодила птенцов, что по-своему отрадно. Зрительские кресла отсутствовали, вместо них на комфортном расстоянии друг от друга стояли стулья в стиле ампир, причём я затруднялась определить, новодел это или антиквариат.

Все стали рассаживаться, сдвигая стулья, как им удобнее, или, наоборот, отодвигаясь – и тут мы снова оказались поделены на неравные сектора. Причем Бромиас с Шоном вызвали перешёптывание, усевшись с двумя розовыми, а не с более многочисленными грязнулями.

Перед нами находились: занавес, отделяющий какую-то часть зала, небольшая сцена и, естественно, трибуна распорядителя аукциона, на которую взобрался очередной вамп. Люди наверняка видели его красивым до невозможности, он немного походил на нашего Франса: та же лепка черт, только ещё более утончённая, голубые, почти синие глаза и водопад слегка вьющихся светло-золотых волос почти до пояса. При всём этом женственным этого трупака никто бы не назвал. Он привык приказывать, а это незримо ложится на чело, как венец.

– Рад приветствовать дорогих гостей, – сообщил распорядитель, и я поняла, что наш Франс, несмотря на последнее столетие, просто мальчишка-наперсник, брошенный без присмотра.

– Опасная штучка, – пробурчал рядом Тони.

– Да уж.

– Сегодня мы рады вам представить, – тем временем продолжил вамп, – такие лоты…

И с одного конца сцены начали выносить на подушечках амулеты и артефакты, распорядитель называл их и давал справку в несколько слов. Затем вереницей пошли живые лоты в цепях, как и положено рабам. Три флерсы: две в ужасном состоянии, одна ещё бодрая; пять волчат: мальчиков от четырнадцати до шестнадцати. Селки, причем продавали ребенка лет восьми, а его мать, с потерянным и затравленным взглядом, считалась свободной. Две чернокожие девочки-сестрички гиены лет десяти…

– Да тут все дети, – процедил Тони. Я почувствовала, как его охватывает ненависть, и сжала ему руку, напоминая, чтоб не заводился.

Тигр, индус, наверное, – парнишка лет семнадцати, пытающийся сохранить своё достоинство... Рысь – запуганная до полного отупения девочка одиннадцати-двенадцати лет…

– И наконец, господа, главный лот: два инициированных лебедя – проклятых охотника.

С неким облегчением я заметила, что не одна я такая тёмная и не все из присутствующих поняли, почему два несчастных мальчика оказались главным лотом… а вамп объяснять не спешил.

Первыми пошли амулеты и артефакты. Только один какой-то меч кого-то там вызвал оживлённые торги между двумя грязнулями, остальное распродалось быстро. Следующими пошли флерсы, первой выставили бодренькую и запросили десять унций. Две зелёных пары дёрнулись, кто-то из них не сдержал досадного возгласа. Цена немаленькая.

Вамп уже два раза спросил «Господа?», Фрешит что-то прошептал, и Венди вскинула руку.

– Десять унций раз, – указав на неё, произнес распорядитель.

И тут руку вскинул вамп… Светлые буквально подпрыгнули на своих местах, но все промолчали. Все. Своя шкура дороже.

– Двенадцать.

Я почувствовала страх и волнение Венди, оно пришло отголоском через Шона. Я услышала, что он её успокаивает… Венди снова подняла руку:

– Четырнадцать.

Вамп тут же лениво махнул.

– Шестнадцать.

Венди снова вытянула руку

– Восемнадцать.

И вамп глумливо скалясь, снова подал знак.

– Двадцать.

Венди застыла. У них всего двадцать унций.

– Тридцать, – подала голос я. Все обернулись ко мне с удивлением, и только на лице Венди было написано величайшее облегчение и благодарность. А во мне под щитами клубилась ненависть, я не смогла удержаться, пока шёл торг. Свет и Тень, помогите нам всем. Стилет молчал, оттого, что радостно питался силой, вызвавшей его к жизни.

Вамп, презрительно ухмыльнувшись, махнул рукой: мол, пусть забирает.

Флерса уже не была бодренькой. Торги напугали её до ужаса и выели всю силу. Прямо на сцене она упала на колени и пыталась остаться в сознании, вяло шевеля крыльями.

– Заплати, пусть цепи снимут, – бросила я Тони, и он, достав три слитка, пошел к сцене. Швырнув золото вампу, он обратился к нему вполне спокойно, совладав с собой:

– Цепи снимите.

Вампиру не понравилось, что ему кинули плату как милостыню, он глянул на золото так, словно это были куски дерьма, но, к своему счастью, решил всё же просьбу удовлетворить, и после его кивка цепи сняли. От контакта с вампом, освобождавшим её, флерса окончательно вырубилась и Тони взвалил её на плечо.

Венди сорвалась со своего места.

– Не замышляю зла, – чётко произнесла она и надела на шею обморочной открытый амулет-накопитель.

Тони вернулся ко мне и сгрузил девочку чуть в стороне, вложив в ладошку амулет.

Торги продолжились, следующими были те две умирающие и абсолютно бесполезные флерсы. Зелёные не проявили к ним никакого интереса. За двоих запросили пять унций, слишком дорого за столь некачественный товар. Но Венди подняла руку, вызвав насмешливое фырканье в зале.

На этот раз ей никто не помешал купить лот. Флерс увели – покупки забирают после окончания аукциона. Ради меня вамп нарушил правила, и правильно сделал.

Следующим выставили селки, но тот самый вамп, что торговался за флерсу, вдруг подал голос.

– Иридас, будь так любезен, пожалей наше время.

Какое то время трупаки таращились друг на друга, словно вели мысленную беседу, потом блондин очаровательно улыбнулся.

– Похоже, сегодня день нарушения правил…

Селки быстренько убрали со сцены и вывели первого лебедя.

– Стартовая цена триста унций.

Прошелестел удивлённый вздох.

Вамп поднял руку:

– Триста.

Руку подняла я.

– Триста двадцать.

Вамп оглянулся, ища наглеца, и наткнулся на мой взгляд. Не отводя глаз, он поднял руку и произнес «Четыреста».

Я подняла руку молча.

– Четыреста двадцать.

Продолжая таращиться, он бросил «Пятьсот».

Я опять не тратила слов и молча подняла руку.

Тут трупак взбесился, и я с облегчением поняла, что его финансы не безграничны.

– Кто ты такая? Как ты смеешь становиться у меня на дороге, лешачка? – зарычал он.

В зале повисла полная тишина. Стилет замер в надежде и в предвкушении. Я решилась.

Мои слова с ласковой издёвкой прозвучали очень четко.

– Да у тебя, труп, мозги сгнили, как я посмотрю. Ты ещё потопчешь эту землю, если будешь паинькой и окажешь мне почтение, как положено.

Глаза у трупака малость вылезли из орбит, а потом он запрокинул голову и захохотал диким безумным смехом, подлаивая. Впереди и сбоку от меня сидели болотники, за эти несколько секунд хохота они успели отодвинуться вместе со стульями. Никчёмности, привыкшие выживать.

Отсмеявшись, вамп снова уставился на меня.

– Я предлагаю тебе оказать мне почести, как сильнейшему. И тогда я, может быть, оставлю тебе жизнь, дура, только тебе придется очень хорошо постараться.

– Ты оскорбляешь filius numinis, безмозглая мерзкая тварь.

Стилет сам высунулся из руки. Ему не терпелось убить хоть кого-то, и старый вамп был неплохим вариантом. А я оплела лозами Тони. До этого момента я не знала, что могу вот так оплести для защиты кого-то, но со страху у меня это вышло само собой.

Тем временем вамп театрально раскинул руки и огляделся, мол, вы видели, она сама напросилась, можно сказать, вынудила, и медленно зашагал ко мне. Вставать я не стала… На последних метрах вамп мгновенно ускорился, и я успела заметить, что бросок будет в мою сторону. Ринувшись навстречу, я просто махнула наискось рукой снизу вверх, надеясь хоть чуть достать его. Стилету бы хватило.

Так и вышло. Я поцарапала вампа, и он замер в удивлении, а стилет сам повел мою руку для удара. Его манила плоть, в которую можно вонзиться. И я проткнула его сердце – мёртвое, неподвижное, наполненное до краёв чужими смертями.

Стилет жрал. Убивать вампа ему понравилось, в трупаке оказалось много силы и отголосков-частей чужих душ.

Вамп был настолько удивлен, что не смог испугаться.

– Кто ты?.. – прохрипел он и развалился ссохшимся трупом.

Всё заняло секунды две. Никто ничего не понял, я шла живая и невредимая к оставшимся трупакам. Ещё секунда, и первый пришёл в себя. Взвыв, он кинулся на меня. Всё повторилось: царапина чтобы затормозить – и удар в сердце.

«Жри быстрее», – прикрикнула я на Стилет, у меня нет двух секунд в запасе. Послушавшись, Убийца Богов выпил всю силу за мгновение. Следующий получил удар в сердце без всяких царапин. Третьему я отрезала руку, он успел схватить меня за горло, и лишь потом проткнула сердце. Стилет и радовался, и досадовал. Происходящее для него было, как заглатывание деликатесов не жуя.

На четвёртом я позволила ему не спешить, потому что оставшиеся двое нападать не торопились, они решили подобраться ко мне, словно хищники, с разных сторон. Ха! Все забыли про моего пёсика! И зря: он очень не любит мертвечину. Спокойно, буднично и оттого незаметно он прошёл эти несколько метров. Трупаки полностью сконцентрировались на мне, я же, наоборот, из-за связи с Шоном и Тони видела ситуацию как бы панорамно. Зайдя за спину вампу, Тони приблизился не рывком, а как-то плавно, словно в танце, и серебряный нож в шею воткнул легко, без замаха, лишь потом с усилием снял голову с плеч. Второй, увидев смерть товарища, в порыве наброситься на Тони напоролся на Стилет.

Всё заняло секунд двадцать от силы.

Стояла изумлённая и напуганная тишина.

– Кто-то ещё хочет бросить мне вызов? – спросила я и посмотрела на блондина-распорядителя. Тот моргнул, словно до этого спал с открытыми глазами.

– Кто-то сомневается в моем праве сильного? – заорала я, отстранённо понимая, что не контролирую себя. – Ты… да, ты, блондинчик, тут старший? – почти пропела я. – С кого потребовать ответа за несоблюдение Конвенции?

В зале кто-то тихо охнул:

– Ласковый Палач…

Блондин стрельнул на произнёсшего глазами и вновь уставился на меня, как смотрят на змею или на психа с пистолетом. Этот мертвяк был не прост, даже быстрая смерть семерых собратьев его не напугала.

– Мы блюдём Конвенцию.

– Продавая флерсов вампам.

– Мы не продали, он лишь…

– Не пустословь!!! И не зли меня ещё больше!!!

Лоза вырвалась и хлестнула его по лицу, как плеть. Выступила мёртвая, коричневая кровь. Блондин, потрогав щёку, с удивлением уставился на испачканные пальцы, а потом перевел взгляд на меня. Спеси в нём поубавилось, но и страха не было.

– Не доводи меня, и мы будем вести разговор, как цивилизованные люди, – я уговаривала и его и себя.

– Чего вы хотите?

– Я хочу купить все оставшиеся лоты, всех мохнатых и лебедей.

Пока я боролась с безумием, Тони, мой обожаемый практичный пёсик, собирал трофеи, то есть споро и профессионально обыскивал одежду побеждённых. Вамп глянул мне за спину и скривился в подобии улыбки.

– Если гости, пришедшие на Аукцион, не возражают, то и я не вижу к этому никаких препятствий. Если у вас, конечно, хватит средств.

– Хватит, – тяжело отрезала я, давая понять: начнёшь выкобениваться – убью.

Возражающих не нашлось, все по-прежнему сидели, как мыши под веником.

Тони бросил на трибуну трофейные мешочки с алмазами, вамп, высыпав содержимое на ладонь, заметил:

– Здесь только за лебедей.

Я уже взяла в себя в руки настолько, что не стала кидаться на него, а кивнула Тони, мол, отдай рюкзак. Оборотень, сняв рюкзак, вывалил прямо на сцену оставшиеся семнадцать слитков.

Посмотрев на них, вамп взял в руки молоток.

– Два лебедя, пять волков, две гиены, детёныш селки, тигр и рысь проданы даме с Убийцей Богов.

Надо же, мертвечина гадкая, узнал мой Стилет.

Дисциплинированные вампы-служащие, всё это время успешно сливавшиеся со стенами, вывели все лоты, отделили флерсов, сняли с них цепи и начали снимать с волков, но Тони рыкнул на них без слов, и те остановились. Получив молчаливое разрешение от старшего, блондина, оставили связку перепуганных оборотней на попечение Тони, и тот погнал рабов на выход. Мама-селки с пустыми от горя глазами подхватила своего закованного ребенка и встала в строй…

– Эх, селки ушёл, – в сердцах бросил кто-то, и я увидела, как дёрнулся Фрешит с ненавистью всматриваясь в того, кто это сказал.

– Ам… Уважаемая… – Венди обращалась ко мне, страх и нерешительность у неё получились уж слишком хорошо, – По поводу Конвенции… если позволите...

– Хочешь забрать ту флерсу себе? – спросила я.

– Ну, вы ведь соблюдаете Конвенцию, а у нас цветочная ферма… – пробормотала она.

– Угу, забирай эту флерсу. Дарю.

Молча кивнув, не рискуя произносить благодарности, Венди побежала к уже пришедшей в сознание флерсе, и та вцепилась в неё, как утопающий в спасательный круг.

– Пожалуй, мы тоже пойдём, – промямлила Венди, и Фрешит, взяв за руки слабых флерс, быстренько двинул на выход.

Я обеспечивала отступление. Пока я тут торчу с безумным видом и чёрным, словно поглощающим свет, стилетом в руке, никто не рискует делать резких движений. Вампы на удивление спокойно восприняли смерть собратьев. То ли у них так принято, то ли конкретно эти особы у них дружеских чувств не вызывали, но никто не горел праведным гневом или местью.

Я открыла нашу связь с Шоном, и на меня вдруг вывалился полный сумбур, смесь ненависти, паники и противоречивых желаний.

«Да что с тобой?»

«Здесь инкуб! И его жрут! Пати…» – слова утонули в эмоциях, он понимал, что ни о чём не может меня просить и практически ничего сейчас сделать нельзя, но смириться с этим не мог.

«Шон! Шон, успокойся, пожалуйста!»

«У тебя остались алмазы! Выкупи его! Выкупи!»

«А он лот?»

«Нет… Он тут давно…»

Инкуб, на котором кормится здешняя община: вот тебе и vis-нюх развитый, и соблазнительность… Его не отдадут добром. Не продадут. А я не выстою против них всех, даже со Стилетом, даже если Шон, Тони и Бромиас присоединятся к драке.

Я потеряю всё.

Эти мысли я обрушила на Шона. В ответ пришла глухая тоска, и он захлопнул связь.

В дверях показался Тони, сигнализируя, что товар загружен и мы тоже можем убираться отсюда.

Мрачно окинув всех взглядом, я вышла из зала. Выйдя из здания с достоинством, к машине мы ринулись бегом.

Несколько минут я ничего не соображала, наблюдая, как дома этого гадкого городишки проносятся мимо, и очнулась лишь, когда нас обступил лес.

«Шон! Вы выбрались?»

«Нет, – пришёл напряжённый ответ, – Бромиаса пригласили остаться до утра, он знаком с одним из боссов. Я не могу его бросить».

«Он предатель?»

«Нет. Он подставился. И нас подставил. Придётся быть с ним, контролировать и помогать, если что. Они хотят узнать о Нью-Йорке побольше».

Я не сдержала потока отчаяния и вины – бросаю Шона в логове вампов с более чем сомнительным напарником.

«Пати, Пати. Всё неплохо. Я ведь не инкуб», – и тут он снова закрыл связь, пряча свои мысли.

«Шон! Без глупостей! Без глупостей!!! Хватит, что я их наделала!»

«Это была не глупость, Пати. А единственно правильное решение, блестяще реализованное».

«Это была глупость и сумасшедшее везение! Они могли убить Тони».

«Но не убили! Победитель всегда прав, ты всё время забываешь об этом».

«Победитель всегда прав? Ложь. Шон, пожалуйста, просто выйди оттуда живым и вернись в Нью-Йорк. Неужели история с Франсом ничему тебя не научила?»

«Научила. Научила, Пати. И я безумно благодарен тебе за то, что ты меня освободила, и я могу ослушаться даже прямого приказа. Прости. Я вернусь. Верь мне».

И он не просто захлопнул связь, а задраил наглухо.

– Грёбаный безмозглый экс-инкуб! – заорала я, слезы лились по щекам. Саданув несколько раз по приборной доске, я чуть отогнала страх и злость.

Тони молчал, следя за дорогой. Я схватилась за голову, пытаясь собраться с мыслями. Ничего не выходило.

– Тебе надо отдать эту штуку коту, – вдруг произнёс Тони, и Стилет тут же зло зашипел на него в моей голове. Я зашипела тоже, оборотень холодно глянул на меня.

– Проткнёшь? И я тоже ссохнусь и развалюсь?

О, это было то, что нужно. Его слова в момент отрезвили меня.

«Кения!» – позвала я и открыла окно. Холодный ночной воздух тоже неплохо прочищал мозги.

Чёрный крылатый кот летел нам навстречу. Тони сбросил газ, мы притормозили и Кения, заложив вираж, грациозно впрыгнул в окно. Радостно заурчав от встречи со мной и со стилетом, кот принялся тереться о руку. Стилет зарычал, как собака, но я уже успела прийти в себя и дистанцироваться от него. Кения, казалось, услышал этот рык, но воспринял его как предложение поиграть.

«Не смей меня отдавать!» – заверещал артефакт в моей голове.

Это было уже слишком. После выходки Шона получать команды от этой ино-живой твари я не собиралась. Не тратя слов, я просто собрала волю в кулак, исторгла его из себя и плашмя вдавила в грудь Кении. Воссоединившись со Стилетом, фамилиар улыбнулся и довольно сощурил глаза. А ведь он слышит крики Стилета и ему нравится быть тюрьмой для него – дошло до меня.

– Ты мой хороший и умный котик, – сообщила я, фамилиар согласно сощурился.

– Вот и славно, – подал голос Тони, – Так что там Чери?

– Унюхал инкуба-консерву. Бромиас оказался дружком одного из хозяев, и их оставили до утра. Догадайся, что задумал Шон.

– Нам придется его выручать, – мрачно констатировал оборотень.

– Если он доживёт до утра, – огрызнулась я. – Мы не можем бросить детей на этих волков и мчаться спасать Шона! – снова стукнула, на этот раз по подлокотнику.

– Не можем, хозяйка. Но мы можем вызвать кавалерию, и нас встретят на полпути, так мы сможем вернуться.

– Кавалерия – это боевики Седрика?

– Да. Поверь, он хорошо натаскал нас на бои с вампами. После Абшойлиха он многое учел. И у них отличная экипировка.

– Вы же не выносите серебро!

– Да, оно жжётся, но зачем его касаться голым телом? Всё продумано.

Достав мобильник и что-то понажимав, он протянул его мне.

– Звони.

Вздохнув, я поняла, что это единственный выход, и нажала вызов.

Трубку взяли со второго гудка.

– Ну?

– Я укокошила семерых вампов, они хотели купить… этих. Мы купили их… и не только их. Погони не видно, но нет гарантий, что её нет. Шон и грязнуля застряли в городе.

Повисло молчание, Седрик думал. Я добавила.

– Никто не догадался, что я – это я.

– Если я вышлю к вам своих и они примут бой, то станет ясно, где… эти.

Я опять вздохнула.

– Уже не до тонких игр. Мне надо вернуться. Прикрой Фрешита и наши покупки.

– А может, если Фрешит сдохнет, я освобожусь? – зло поинтересовался он.

– А может, если ты, наконец, начнёшь поступать как должно, а не как хочется, боль стихнет?

– Меня не терзают Тени, – удивлённо ответил он, – Мне не… – И осекся.

– Ты ошибаешься. Слишком часто. Не признаешь ошибок. И сам от себя скрываешь свою боль.

Он молчал, и я продолжила:

– Ты хотел, чтобы я простила тебя, Седрик. Я тебя простила. Но если я потеряю брата из-за твоей глупости и упрямства, то уже не смогу тебя простить. Никогда.

– По телефону можно соврать, – почти шёпотом произнес он.

– Я повторю, если ты дашь мне такую возможность.

– Руман! Боевой выезд полным составом. Вертолёт поднять в воздух и идти навстречу.

– Вертолёт? Ах ты, хитрый серый волк, – улыбнулась я.

– Тебя бы я вытащил даже из пасти Гарма… Пати, – очень тихо ответил Седрик.

Я промолчала. А что на такое можно ответить после всего, что между нами было?

– Когда вы нас встретите? – вернулась я к делу.

– Думаю, часа через два, может, меньше.

Я прикинула, если гнать туда и обратно, то к четырём утра мы снова будем у кинотеатра.

– Хорошо. До связи.