РАВНОВЕСИЕ

Глава 1

«РАВНОВЕСИЕ»

Летко Ирина

НАУЧНО-ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РОМАН ДЛЯ ПОДРОСТКОВ

ГЛАВА 1.

Время — лучший учитель, но, к сожалению, оно убивает своих учеников.

Гектор Берлиоз.

1.

Странные стонущие звуки за непроницаемым мертвенно-черным окном продолжались уже много часов подряд. Они мучили и терзали мозг Плотника. Эти стоны затрагивали что-то внутри головы, и это мешало думать, мешало спать или делать что-то другое, мешало жить.

Плотник осознал себя в этой комнате несколько дней назад, но только теперь понял, что мучающие его звуки доносятся вовсе не с улицы, не из-за черного страшного окна. Они просачиваются сквозь стены комнаты, сквозь пол и потолок. Скорее всего, источник стонов находился за одной из стен в соседней комнате. Хотя с чего это Плотник решил, что за стенами его маленького мирка вообще что-то находится, будь то улица или комната? Может он вообще находится в космосе, на корабле?

Протяжные завывания продолжались, они будоражили и изматывали. Невыносимо хотелось спать, но мозг отказывался отключаться, словно стоны давили на неведомую кнопку, генерируя мозговую активность. Жалостные звуки будили неясные воспоминания, черно-белые тени метались где-то на краю сознания. От усилий пот градом катился по лицу. Внезапно кусочки головоломки сложились, и мальчик осознал, что мучающие его звуки имеют вполне определенное происхождение — их издает человеческое существо.

Как только он подумал об этом, звуки стали отчетливо походить на всхлипы и плач. Почему он раньше этого не замечал? Может, потому что не помнил, что такое человеческий плач? А теперь вспомнил. Вот бы вспомнить о себе хотя бы что-то еще! Кто он, откуда, зачем здесь?

Плотник понимал и помнил много сложной информации, хорошо знал, чему его учили в школе пилотов, помнил множество прочитанных книг и увиденных фильмов, но совершенно не помнил, как он попал в ту самую школу, кто его там обучал, где он жил и с кем. Словно часть воспоминаний старательно удалили из его головы. Хорошо постарались! Наверное, было важно, чтобы Плотник сохранил знания и навыки, полученные в течение жизни. И это странно, потому что гораздо проще научить всему заново.

Мальчик совсем запутался, происходящее никак не складывалось в логическую картинку, не помогали даже предположения и серьезные допущения. Скорее всего, случившемуся было более простое и правдоподобное объяснение. Например, что та избирательность его памяти, которой он не перестает удивляться, объясняется простой случайностью. Возможно, он повредил мозг в аварии и частично потерял память?

Плотник устал думать и гадать. Чувство тревоги от непонимания происходящего, от странностей условий, в которых он оказался, преследовало мальчика все время. Он так погрузился в свои мысли, что не сразу заметил, что стоны и плач за стеной утихли. Может, кому-то было так же плохо, как и ему, а может гораздо хуже? Плотник с сочувствием подумал, что ребенок, рыдавший за стеной, не смог найти другого способа справиться со своим страхом и одиночеством, кроме как кричать и выть. Наверное, стоит внимательнее присмотреться к мальчишкам на прогулке. Трудно представить, что кто-то из них вообще способен плакать.

Теперь, в полной тишине, Плотнику стало еще хуже, начало звенеть в ушах, не хватало воздуха. Горло начинало судорожно сокращаться, выталкивая сухой колючий воздух из легких. Мозг лихорадочно метался, ища способы отключиться и отдохнуть. Не находя расслабления, мозг метался все быстрее и быстрее, все меньше контролируя происходящее и все дальше убегая от реальности. Сердце то начинало биться в сумасшедшем ритме, то замедлялось так, что казалось, остановится вовсе… Наконец-то сознание погасло… Возможно, это и можно было бы назвать сном, только не сном, которым спят обычные дети. Чернота. Даже на сновидения у истощенного мозга больше не было сил. Но сны были странные, такие мирные, мягкие, розовые… как окна в прошлое.

Плотник старательно пытался удержать в памяти ускользающие обрывки сна. Он чувствовал, что в комнате что-то изменилось, но не хотел просыпаться и узнавать, что именно. Сновидение было важнее. Он почти вспомнил во сне свое имя, свое настоящее имя. Ну, еще чуть-чуть, совсем немного и он вспомнит…

Странное состояние между сном и явью — вроде бы еще видишь обрывки сна, но и происходящее вокруг уже осознаешь достаточно ясно. Только в этом состоянии можно оценить все прелести сна, оно дает неповторимые ощущения легкости, свободы и спокойствия, делает счастливым и даже словно немного пьяным. Ты понимаешь что спишь, но покидать приятное чувство теплой, радостной эйфории не хочешь.

Плотник так сильно желал сохранить это состояние, так старался не проснуться окончательно, что именно эти усилия и заставили его очнуться полностью. Он так и не смог узнать свое имя. Не успел. Расслабленность сняло как рукой, реальные воспоминания о последних днях отрезвили и обожгли холодом, даже зубы заныли от разочарования и обиды.

Плотник заставил себя глубоко и ровно дышать. Через минуту он смог спокойно разжать челюсти и расслабиться, зубная боль сразу исчезла. Этому трюку с правильным дыханием его научил… кто же его научил? Это было очень давно, много лет назад, Плотник помнил при каких обстоятельствах он получил первый урок по контролю за состоянием тела, помнил те нелепые смешные ситуации, которые придумывал учитель… но совершенно не помнил ни имени учителя, ни его лица. Только смутный размытый образ… почему-то очень любимый. Отчего он испытывает непонятное чувство нежности к этому безликому учителю? Кто он? Мать? Отец? Нет, это невыносимо! Под закрытыми веками стало мокро и очень горячо. Пришлось начинать дыхательные упражнения сначала. Теперь это заняло меньше времени и через несколько вдохов Плотник был в норме. Только теперь он позволил себе открыть глаза. Он знал, что за ним все время наблюдают, чувствовал это шестым чувством. Наблюдатели не должны были ничего увидеть, никаких метаний, никаких сомнений или страха. И Плотник очень надеялся, что все его переживания так и остались за его закрытыми глазами.

В комнате и вправду кое-что изменилось. Впервые за все время окно не было черным, оно было прозрачным и пропускало внутрь мягкие утренние лучи желтого солнца, вероятнее, всего земного. Плотнику захотелось броситься к окну и смотреть: на небо, на воздух, на все что там за окном окажется… на свободу! Но он заставил себя унять первый порыв и медленно подойти к окну. Незачем тюремщикам знать о его стремлении покинуть эти стены.

Медленно, как бы нехотя, словно он все еще был немного не в себе, Плотник взглянул в окно. Прозрачный, немного розоватый воздух колыхался во всю обозримую ширь. Нет, это точно была не Земля… если, конечно, ему не предоставили тщательно сделанную иллюзию, пустышку. Мальчик так надеялся, что видит реальность!

В воздух словно добавили немного розовой краски, только забыли как следует размешать, и розовые завихрения то тут, то там создавали более темные участки с красивыми круговыми узорами. Как будто прямо на глазах распускались невесомые, полупрозрачные, немного сюрреалистичные розовые цветы. Утренние потоки уносили более яркие пятна к небу, постепенно растворяя их до равномерного, чуть розоватого цвета. Плотник никогда раньше не видел ничего подобного. Или просто не помнил? В любом случае, это так красиво!

Пришлось закрыть на секунду глаза, чтобы справиться с эмоциями. Ну вот, теперь можно рассматривать необычный пейзаж дальше. Растительность была не слишком буйной, даже скорее скудной. Зеленые небольшие холмы, только зелень немного непривычного оттенка, с какой-то голубизной что ли? Красивое сочетание цветов — розового и голубовато-зеленого. Сквозь зелень во многих местах проглядывала чернота земли. Почва была похожа на земную после дождя. Гладкая, темная, немного блестящая.

Небо немного разочаровало мальчика. Грязно-желтое, неприятное, оно совсем не подходило всему тому великолепию цветов, которое было за окном. Светило было желтым, только чистым и ярким, теплым и ласковым. При взгляде на желтый, сравнительно небольшой кружочек, хотелось улыбаться… долго и счастливо, как под гипнозом. Улыбка, не слушаясь приказов мозга, сама по себе растягивала губы, наполняла грудь радостным предвкушением. Плотник потряс головой, в надежде сбить этот радостный порыв, и вновь присмотрелся к поверхности планеты. Странность была в том, что никаких признаков жизнедеятельности человека или кого-то еще не наблюдалось. Ни дорог, ни зданий, ни посадочной площадки… совсем ничего. Значит, все-таки это все ненастоящее… жаль.

Несмотря на такое заключение, Плотник не мог оторваться от пейзажа. Он не мог больше смотреть на серые пустые стены. Его взгляд сантиметр за сантиметром впитывал красоту за окном. Плотник боялся даже моргнуть, опасаясь, что все исчезнет или окно опять превратится в черную дыру. Наконец-то он заставил себя закрыть глаза и сделать шаг назад. Плотник отвернулся от окна и не спеша пошел в душ. Он очень хотел, чтобы никто не догадался, как много чувств в нем всколыхнула картинка за окном.

2.

Мальчишки как обычно сбивались в стайки, больше и маленькие. Одиночек тут явно не любили и, вероятно, с самого первого дня ожидали от Плотника, чтобы тот присоединился к одной из групп. А он повел себя странно, оставшись совсем один. Он посмел таким образом бросить им вызов. Похоже ребята, не раздумывая, приняли этот случайный вызов, и это стоило Плотнику нескольких синяков. Почему он сразу не понял ситуацию? Был слишком расстроен? А может вообще, не вполне осознавал и себя, и окружающих?

Насмешливые, жесткие взгляды ощущались даже спиной. За каждой из этих групп была сила, а значит и правота. Они знали это. Плотник понимал мотивы и причины такого поведения мальчишек и в то же время не понимал. Все вопросы упирались в незнание места и времени происходящего. Плотнику вдруг пришло в голову, что все они похожи на участников дурацкого эксперимента по изучению психологии подростков. Их совершенно изолировали от внешнего мира и заперли в узком пространстве зала. Никто в его прошлом, в том прошлом, которое он мог вспомнить, не вел себя так, как эти дети. Плотнику было очень трудно стать таким, как они и слиться с одной из групп. Но надо! Надо, чтобы выжить и иметь возможность что-то предпринять.

Один из мальчиков привлек внимание Плотника. Он казался немного младше остальных, немного слабее, худее, печальнее, испуганнее… В общем, по всем возможным параметрам он как бы немного не дотягивал до всех остальных, которые выглядели словно братья-близнецы. Несмотря на разные черты лица и физические данные, все дети были удивительно похожи, как приматы, копирующие поведение одного и того же человека. Тот мальчик, хоть и держался в группе, но словно бы был сам по себе, а его глаза были более живыми, любопытными. Мальчик смотрел на Плотника, но не в упор, а как-то исподтишка, бросая косые быстрые взгляды. Он словно боялся, что его застанут за этим занятием и все время демонстративно отводил взгляд. И было в этом взгляде что-то странное… Плотник никак не мог определить, что именно. Через несколько мгновений Плотник вдруг понял, что его так удивило во взгляде парня, в нем явно читалась жалость, жалость к нему самому, к Плотнику…

Он почувствовал опасность еще до того, как самое страшное произошло. Но все равно не успел… Плотник смог увидеть нападавших, но предотвратить удар уже не хватило времени. Жесткий удар в спину свалил мальчика на пол. Словно в каплях цветного светящегося дождя закружилось все вокруг. Окружающие двигались замедленно, лица стали неестественно вытянутыми и… азартными.

Плотник не чувствовал боли, он вообще ничего не чувствовал, но агрессивное поведение мальчишек очень задевало его. Ненависть всегда должна иметь причину. Или может быть по-другому? Может быть, эта причина существует, а он просто не помнит ее? Или не знает?

Боль пришла позже, и была такой сильной, что сразу же заставила Плотника сосредоточиться исключительно на ней. Оказывается, он успел получить несколько ударов по голове, и именно это привело к такому необычному восприятию цвета и времени. Кровь начала заливать лицо, а руки отказывались подчиняться приказам мозга и не убирали помеху с глаз. Спина разламывалась от тупой, сильной боли. Плотник попытался прикрыть локтями голову и отползти под стоящий у стены стеллаж с посудой. Уже проделав половину пути, он понял, что кто-то усиленно кричит ему в самое ухо.

— Да сопротивляйся же ты, черт тебя побери! Ты ведь можешь! Ты ведь так много можешь! Прекрати испытывать судьбу и включайся, черт тебя возьми! — голос был злым, немного напуганным и… взрослым. Именно последнее обстоятельство заставило Плотника очнуться от полуобморочного состояния.

Плотник сосредоточил взгляд на мужчине. Сквозь розовый туман он разглядывал гладкое лицо и суровые колючие глаза, которые в этот момент были полны бешенства и страха. Впервые за много дней он увидел взрослого человека. Он уже начал было думать, что с головой что-то не в порядке и такой категории людей вообще не существует. Интересное дело, что же этот мужик от него хочет, каких действий? Почему появился именно сейчас? Пожалел? Захотел спасти от гибели? Мало верится.

Мальчишки из зала исчезли, но Плотник не мог сказать, когда именно это произошло и почему. Вдруг в ушах что-то тонко, отвратительно зазвенело. Все посторонние звуки утонули в этом высоком свистящем звуке. Мужчина старательно открывал и закрывал рот, напрягаясь и злясь все сильнее. Плотник ничего не слышал. В определенный момент ему даже стало невыносимо смешно наблюдать за стараниями и раздражением взрослого. В конце концов, тот вышел из себя и, схватив парня за плечо, принялся лихорадочно трясти. Словно только этого Плотник и ждал, он мгновенно провалился в небытие.

***

— А я вам говорю, что он блефует. Он играет с нами, как кот с мышью. Он старается предстать перед нами слабой жертвой, чтобы мы оставили его в покое. Но мы-то знаем, на что он в действительности способен!

Тишина была ответом этому заявлению. В уютной мягкой по цвету, свету и форме комнате сидело четверо мужчин. Все они выглядели как-то усредненно, ничем не примечательная внешность, средняя комплекция, рост и даже почти одинаковая одежда. Они выглядели так, словно вышли из одного инкубатора и не успели обзавестись собственными привычками, вкусами и пристрастиями. Так, словно ни у одного из них не было своего собственного прошлого.

Но все это было лишь видимостью. На самом деле, трудно было найти более разных, непохожих друг на друга людей. Их внешняя схожесть была вызвана весьма приземленными причинами — все они имели одну и ту же профессию. Мужчины были охотниками. Они вынуждены были быть такими, какие они есть, незаметными, средними, серыми. Впервые в своей профессиональной карьере эти суровые, жесткие люди работали сами на себя. Может быть поэтому работа не клеилась с самого начала?

Напряжение в комнате постепенно возрастало, и это напряжение уже не могли смягчить ни приглушенные тона стен и мебели, ни яркий свет, ни округлость форм. Трое, демонстрируя фальшивое спокойствие, сидели в удобных креслах. Единственный стоявший мужчина, тот самый, что с пылом произносил слова оправдания, заметно нервничал. Создавшаяся атмосфера совсем ему не нравилась, более того, она его пугала. Он прекрасно понимал, что могут с ним сделать эти «серые мышки». Он видел смерть и муки их врагов множество раз, он сам убивал неоднократно… но быть в роли дичи ему не нравилось. К сожалению, именно так он сейчас себя ощущал.

— Уж не думаете ли вы, что информация об этом чертовом мальчишке была ложной? Помилуйте, я сам видел его в деле! — мужчина нервно растер щеки и еще раз оглядел сидящих в креслах коллег. — Тогда уж легче предположить, что врачи что-то напутали и стерли ему нужную информацию.

— Кажется, именно ты подбирал нам медицинский персонал для этой деликатной работы? — в голосе было столько злого сарказма, что допрашиваемый сам уже пожалел, что вспомнил о врачах, как, впрочем, и о том, что вообще затеял всю эту историю. Теперь даже возможные дивиденды его не интересовали. Почти.

— Послушайте, я принял ваше партнерство вовсе не для того, чтобы отвечать за все самому! Мы продумывали стратегию все вместе и помощников вы тщательно проверяли… — страх вдруг уступил место возмущению и обиде. С чего это он должен перед ними бледнеть и пугаться? Это его идея, его информация и его мальчишка. Так или иначе, но он добьется от парня того, чего хочет. А эти…? Пусть проваливают, если им не нужна та власть и деньги, которые ждут их всех в конце этой работы!

— А что это ты так напугался? С такими нервами тебе нечего делать среди охотников, Карл.

— Может, все же перейдем к делу? — в разговор вступил третий персонаж. Он был настолько спокоен, словно уже много часов непрерывно медитировал, ничего не замечая вокруг. — Ты присядь, Карл, расскажи нам все по порядку.

Карл облегченно вздохнул и, стараясь не замечать капельки пота, повисшие на рыжих бровях, присел на краешек пустовавшего кресла. Ему было важно, чтобы окружающие не заметили его плачевного состояния. Но ничто не укрылось от глаз собравшихся, а нелепые попытки Карла скрывать свой страх, только умиляли. Скрыть от охотника страх и растерянность — что может быть глупее? Охотник чувствует настроение жертвы по запаху, по волнам, исходящим от мозга… ничто не способно отбить у охотника нюх.

— Ты до сих пор не ответил нам на самый важный, самый главный вопрос. Мы ждем, — четвертый собеседник тихим вкрадчивым голосом чуть не заставил Карла опять вскочить на ноги.

— Какой вопрос вас интересует? — Карл старательно тянул время, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. Нужно быстро сообразить, какую именно информацию придержать у себя, как гарантию своей безопасности.

— Он хочет казаться наивным, маленьким идиотом! Он думает, мы не видим насквозь все его ухищрения! — усмешка на лице Мэла была такой радостно-добродушной, что могла ввести в заблуждение всякого, от милой девушки до древней старушки. Мэл хорошо знал свое дело, а Карл хорошо знал, на что способен Мэл. Для него эта улыбка была страшнее любой гримасы — улыбка змеи, готовой к смертельному укусу.

— Может, перестанем соревноваться в профессионализме? Наша задача вовсе не в том, чтобы переиграть друг друга. Нам нужно всего лишь обыграть сопливого мальчишку и почему-то нам это никак не удается! Так что там с ответом на наш вопрос, Карл? — кажется Самсор по-настоящему разозлился и не хотел этого скрывать. Хотя подобные эмоции охотники скрывали всегда, это вошло уже в привычку.

— Хорошо, хорошо. Жив ваш Плотник. Не могу сказать, что совершенно здоров, но жив точно.

— И на том спасибо. Нужно понять, что же творится в его гениальной голове, и больше не подвергать его такому необоснованному риску. Я думаю, ему нужен дружок.

— Дружок? Ты думаешь, это поможет?

— Я не знаю… пока. Но я точно знаю, что Плотник необычный ребенок, у него необычные реакции, он странно относится к предметам, людям и даже к небу и солнцу. Чем это вызвано? Непонятно.

— Нет, ты не прав. С его точки зрения именно окружающие относятся ко всему ненормально, понимаешь? Именно от этого и нужно плясать. Как только все вокруг станет для него нормальным, он откроется. Он не сможет быть все время один. Он для этого слишком тонок и раним. Он похож на жителя планеты бабочек.

— Сходство, пожалуй, уместное.

— А как быть со статуэткой? Как думаете, имеет смысл задействовать ее сейчас или нет?

— Может, нет, а может да. Может это то, что нам нужно, чтобы активизировать его способности? Весьма опасно давать ему эту фигурку без присмотра. И глазом моргнуть не успеете, как он исчезнет и оставит вам только горькие воспоминания.

— А может, не стоило торопиться с отправкой его отца? Возможно, они могли работать только в тандеме?

— Глупости. Отец работал задолго до появления наследника, и отсутствие последнего не мешало ему сворачивать горы. Вы же знаете, что у отца установлен барьер. Нам его не снять. Насколько я знаю, этого не смог бы сделать вообще никто, даже тот, кто его установил. Сейчас несчастный ни на что не способен.

— А я знаю, кто бы мог… его драгоценный сыночек.

— Но только в том случае, если бы не знал, что перед ним отец.

— Это верно. Поэтому теперь он и не знает, кто его отец. Может быть, когда-нибудь мы попробуем сделать нечто подобное с Плотником и его отцом, но для этого нужен полный контроль над мальчишкой, а у нас нет вообще никакого. Давненько я не чувствовал себя таким беспомощным… — Фост сделал неопределенный, рассеянный жест рукой и вновь опустил подбородок на сжатые в кулаки ладони. Очень давно ему не приходилось так напрягаться. Он был рад такой непокорной дичи. Как давно он не испытывал это сладкое чувство азарта и последующей победы! По крайней мере, на какое-то время жизнь превратится из скучной рутины в настоящий адреналиновый водопад. Наконец-то!

На некоторое время воцарилась тишина, такая же мягкая, как и вся обстановка в комнате, и от этого еще более гнетущая. От нее можно было оглохнуть, она мешала сосредоточиться и подумать, мешала принять решение. Присутствующие словно боялись пошевелиться, чтобы не нарушить хрупкое равновесие. Только глаза зыркали из стороны в сторону, отмечая настроение коллег. Один только Карл трясся, словно в припадке, и обильно истекал потом. Он знал, что его промахи не останутся безнаказанными, и ему придется за них расплачиваться. Карл был слишком труслив и брезглив, чтобы хладнокровно выполнять задания коллег, но он знал, что Фост даст ему именно такое задание, которое потребует забыть об этих недостатках характера.

— А фигурку мы ему дадим… рискнем. Нужно пробудить в нем интерес к жизни, а все остальное мы воспитаем. Только не забудьте про сеть. За работу, что сидим? — командные интонации и твердость голоса Фоста не оставляли никаких сомнений, кто именно из этих четверых был главным, за кем было последнее слово.

***

Сначала Плотник почувствовал боль, сильную раздирающую боль где-то внутри головы. Потом она откатилась в спину и ребра. Только через несколько минут Плотник смог вспомнить, где он и что с ним произошло вчера… или позавчера, или неделю назад. Мальчик никак не мог осознать почему, почему ему пришлось все это пережить? Чем он это все заслужил?

Глаза отказывались открываться, хотя он чувствовал, что в комнате совсем светло. Плотник ощущал тепло солнечных лучей, попадающих на лицо. От этого тепла кожу невыносимо щипало… или это ему только снилось? Ну какое солнце, когда окна почти всегда намертво закрыты? А что если этот свет не имеет никакого отношения к солнечному? Может это какая-нибудь хирургическая лампа или еще что похуже?

Спустя некоторое время Плотник смог дотянуться ладонями до лица, чтобы ощупать непослушные глаза. Подушечки пальцев были какими-то ватными. Помяв припухшие глаза непокорными пальцами, Плотник наконец-то добился, чтобы веки немного приподнялись, впуская невыносимо яркие лучи к зрачкам. Голова сильно закружилась, от рези в глазах из них водопадом брызнули слезы. Сразу стало легче, словно слезы смыли и боль, и дурноту, и головокружение.

Действительно, ярко светило солнце. Как будто издеваясь над Плотником, желтое солнышко весело скакало лучиками по стенам и потолку. Сегодня у светила был более насыщенный, почти оранжевый цвет. Повернувшись так, чтобы лучи не светили прямо в глаза, Плотник начал осматриваться. Он находился в своей комнатушке — и это радовало. По крайней мере, здесь ему временно ничего не угрожает и можно перевести дух. Поняв, где находится, мальчик начал осматривать свои повреждения. Все было не так страшно, как казалось, ему уже оказали первую помощь. Сломанные кости были зафиксированы, а ушибы и порезы смазаны чем-то вонючим и очень жгучим. К счастью, его не бросили истекать кровью… вероятно, он был им нужен живым.

Похоже, что потасовка была спровоцирована намеренно, в надежде пробудить какие-то его качества, которыми он обладал раньше. Что бы это могло быть? Как трудно понять, когда память не хочет помогать…

Почти неуловимый шорох и движение на самой границе зрительного восприятия заставили Плотника оглянуться. От резкого поворота в глазах потемнело, и боль с новой силой затопила сознание. Пришлось прикрыть глаза и сделать несколько глубоких вдохов. Открыв глаза, Плотник увидел того самого мальчика, который привлек его внимание накануне. На этот раз глаза парня были заплаканные. Уж не его ли плач9 Плотник слышал уже много ночей подряд? Мальчик нервно кусал нижнюю губу и смотрел исподлобья. Ногти были сильно обгрызены, а голые коленки и локти испещрены царапинами, старыми и свежими. Кажется этому ребенку тоже приходилось доказывать право на существование кулаками. Дикость какая-то!

— Привет… — голос был хриплым, подавленным, словно он выталкивал из груди слова через силу, без желания. Глаза смотрели куда-то в сторону, в угол комнаты.

— Ну, привет, — собственные слова показались Плотнику чужими, невнятными. Сколько же он не разговаривал? Ответа на этот вопрос он не знал, он просто не помнил. Но точно, что ни разу не говорил в последние дни… с тех пор, как очутился здесь. Он не мог узнать свой голос. К тому же опухшие губы с трудом справлялись с непривычной работой. — Имя?

— Мое? — мальчик помялся, глядя на свои босые ноги и пряча руки за спиной — Илья. Я… э-э-э, меня попросили… приказали… присмотреть за тобой. Ну, чтобы ты не умер… после вчерашнего.

— Я похож на умирающего? Может я ошибаюсь, но мне кажется, что не очень, — кривая усмешка появилась на опухших губах. Плотнику нравился этот парень. Из всех других он был единственным ребенком, способным хоть на какие-то эмоции кроме страха и жестокости. Радость от появления собеседника боролась в Плотнике с опасением, что мальчик появился не случайно. Здравый смысл пытался сломить поднимающуюся в душе радость… но безуспешно!

Мальчик не просто выглядел меньше остальных детей, он на самом деле был на пару лет младше. Возраст выдавали глаза. Стоило бы отнестись к парню как минимум настороженно и не доверять первому впечатлению, но Плотник не смог. Мальчик выглядел так одиноко и так искренне…

— Меня, это… попросили побыть здесь… ты ведь не станешь мстить? — Илья вытер кулаком нос, скорее по привычке, чем из-за практической необходимости. Только теперь Плотник заметил, что у мальчика что-то зажато в кулаке. Интересно что?

— Как это, мстить? Что-то я не пойму вопроса. Есть за что? Как я понимаю, месть не имеет смысла и вообще какого-то объяснения, если для нее нет логичной причины. У меня такой в отношении тебя нет. А у вас? Какая причина была у вас? — Плотник решил затронуть эту тему, коль скоро Илья сам начал говорить об этом.

Илья непонимающе уставился на собеседника. Казалось, он не понял ни единого слова. Нет, он все прекрасно слышал, но смысл ускользал, потому что был слишком непонятен, слишком странен.

— Ты не понимаешь? Я просто спрашиваю, для чего вы напали? Это слишком сложно для тебя? — в голосе Плотника появилась жесткая нотка, и сразу стало очевидно, что вопреки первому впечатлению он может быть грубым. Поведение Ильи вдруг стало раздражать своей бестолковостью.

— Но ведь… нам приказали, — Илья был искренне удивлен сути и тону вопросов, для него ответ был настолько очевиден, что и спрашивать было глупо.

— Кто?

— Как кто, хозяева. Ты что, не знаешь, где находишься? — догадка, озарившая лицо Ильи, превратила мальчика в симпатичного херувима. Выражение глаз стало осмысленным и озорным, а улыбка сочувствующей. По крайней мере, он перестал быть похожим на сумасшедшего или отсталого. — Это же колония охотников! Мы же просто тесто, ничего больше. Если мы не позволим им лепить то, что им надо, то просто умрем. Мы все прошли модификацию, наши личности не существуют. Мы теперь можем быть либо «учениками», либо… учебной дичью.

— Я не понял… все, что ты сейчас сказал… это про нас? Ты думаешь, мне твои слова что-то объясняют? Я ничего об этом не знаю, и не слышал… не помню, чтобы слышал.

— Ну, в общем, нам приказали, и ослушаться мы не могли. Правду сказать, и не хотели. Напротив, ребята старались проявить себя лучше в этой работе. Я уже думал, что ты стал дичью, но ошибся. С тобой какая-то другая игра. Это интересно.

— Господи, а откуда же вы все, вернее мы все здесь взялись?

— Ну ты и спросил! Откуда же мне знать, на то она и модификация, чтоб от прошлого ничего не осталось, кроме того, что они хотят оставить. Точно знаю, что у нас совсем никого нет, мы одиноки и никому не нужны, никому кроме них, наших учителей. Я уверен, что они любят нас по-своему. Да, я уверен. Да у нас все равно больше никого нет…

— У вас есть вы сами! Но вы этого почему-то не замечаете!

— Нет, мы друг другу конкуренты… больше половины из нас закончат свои дни в роли учебной дичи. Никто не хочет оказаться на этом месте.

Илья сел на пол, скрестил перед собой ноги, сложил на коленях кулаки и внимательно посмотрел на странного во всех отношениях парня. Он и вправду так наивен, или ведет какую-то свою игру? Нет, он конечно со странностями, это невозможно не заметить… А чем интересно он так ценен для хозяев?

— Слушай, Илья, а ведь ты немного лукавишь, ты ведь на самом деле кое-что помнишь из своего прошлого? Признайся, кто это, мама или папа? А может братишка? Ты не такой, как остальные, ты помнишь, я знаю…

— Что ты говоришь, ненормальный! Да ты и слов таких помнить не должен. И я тоже. Ты решил угробить и себя, и меня к чертовой матери? Нет, я в такие игры не играю, мне еще пожить хочется! Это хозяева устроили такую проверку? Откуда, откуда вы это взяли, что я помню? — Илья уже кричал, что было сил, в глазах был такой панический ужас, словно его убивали прямо здесь и сейчас.

Не ожидая такой реакции на свою маленькую провокацию, Плотник, успевший уже подняться на ноги, попятился от мальчика. Илья трясся от страха и походил на сумасшедшего, да он и вправду был не в себе.

— Подожди, подожди, здесь нет никакого подвоха. Успокойся! Просто я слышал, как ты плачешь по ночам. Так не может плакать ребенок, которому нечего вспоминать! Я не хотел обидеть тебя или испугать, прости меня, — Плотник сделал шаг в сторону Ильи и протянул руку. Ему было жаль мальчишку, он был растерян и огорчен, что так испугал единственного собеседника. Жалость, самая настоящая жалость руководила в этот момент Плотником. Он совсем забыл о наблюдении.

Илья тоже не замечал ничего вокруг, кроме протянутой навстречу руки. Он смотрел на нее, как завороженный, не понимая как себя вести, что делать. Ему трудно было понять смысл этого дружеского жеста. Илья невольно протянул руку в ответ, ту самую руку, в которой было что-то зажато. Они оба уставились на сжатый кулак. Плотник с любопытством, Илья со страхом. Он точно не знал, что именно дали ему хозяева, но подозревал, что ничего хорошего для Плотника. Илья не хотел для Плотника ничего плохого, поэтому сжал кулак сильнее.

— Что у тебя в руке, покажи!

Одновременно с этими словами пальцы начали медленно разжиматься. Что-то коричнево-красное проглянуло сквозь пальцы. Глаза-бусины, маленькие ручки и ножки, странный инструмент в руках — неподвижная застывшая фигурка работника с топориком. Маленький, гладко отполированный плотник лежал на ладони Ильи, поблескивая в лучах яркого желто-оранжевого солнца. Фигурка словно ожила от этого света, заиграла, заискрилась.

Фигурка плотника еще полностью не открылась в ладони, а Плотник уже начал заваливаться на бок. От фигурки исходили сильные горячие волны, которые сбивали с ног, сжигали разум. Волны были сильными, но вовсе не злыми. Они несли какую-то информацию, которую Плотник не мог понять. От этого в голове потемнело, и Плотник упал на пол. Он чувствовал себя неспособным двигаться, но нестерпимо сильно хотел взять маленькую игрушку в руки, почувствовать ее гладкость и теплоту. Плотник знал, что эта фигурка родом из его потерянного прошлого, именно поэтому так важно было взять ее в руки. Взять и больше никогда не отпускать.

Глаза закрылись, сознание ускользнуло окончательно. Илья не смог сдержать слез разочарования и горечи от того, что сделал. На своей памяти он не мог припомнить ни одного случая, когда ему пришлось бы сожалеть о жестокости по отношению к другому человеку. Это было впервые. Проклятая фигурка разрушила то хрупкое чувство, которое начало складываться между Ильей и Плотником. Новое чувство. Важное. Самое важное, что с ним случилось с тех пор, как он очутился в этом месте. Фигурка полетела в угол комнаты и неестественно медленно сползла по шероховатой стене на пол. В темный угол не попадали солнечные лучи, но фигурка продолжала светиться ровным мягким светом.

3.

После того, как он стал обычным человеком, Рахтан изменил свои представления о мире. Раньше он считал себя справедливым, разумным, мудрым человеком, но, как только очутился в шкуре простого обывателя, понял, что его жизненные позиции были наигранными и фальшивыми. Оправдывало Рахтана только одно — он сам искренне считал свои прежние принципы незыблемыми и верными. И только теперь он понял, что обычные, такие с виду ничтожные жизненные обстоятельства, могут серьезно изменять, казалось бы, неизменные понятия справедливости, честности, любви. Раньше ему такие нюансы жизни просто не приходили в голову.

Всю свою немаленькую жизнь Рахтан был силен и искренне старался пользоваться своей силой во благо людей, миров и вселенных. Ни разу он не воспользовался своим талантом ради самого себя, даже когда умирала его жена и дочь. Рахтан посчитал, что его принципы важнее их жизней. По правде говоря, он ни разу не усомнился в правильности своего поступка, хотя прошло очень много лет. Ни разу, до сих пор.

Он спасал множество жизней, помогал людям, с которыми даже никогда не был знаком, но отказался протянуть руку помощи близким людям…! Парадокс ситуации дошел до Рахтана только теперь, когда его грубо и бесцеремонно лишили силы. Глядя на жизнь изнутри, когда любая случайность может изменить или уничтожить всю твою сущность, он понял, что в своей жизни совершил слишком много ошибок, гораздо больше, чем благих дел, ради которых и получил свою силу. Его погубила гордыня и черствость. Рахтан не умел чувствовать боль других сердцем, он мог только понимать ее умом, как некую проблему, требующую срочного решения.

Раньше Рахтану не приходилось испытывать физическую боль. Он понимал, что это очень неприятно, но и представить не мог, как это может влиять на мысли, ощущения, мировоззрение человека. Как машина никогда не смогла бы понять человека, так и он, избавленный от физических недугов и моральных сомнений, никогда не мог до конца идентифицировать себя с обычным человеком. Теперь он понимал, что вопреки логике, высокие возможности и идеальное здоровье сделали его скорее машиной, чем человеком, превратили в заложника его силы. Горькая ирония стала понятна Рахтану только сейчас, когда он лишился всех своих привилегий.

Болело сердце и ужасные колючие молоточки день за днем долбили свои миниатюрные пещерки где-то глубоко в голове. Возраст у Рахтана был преклонным, и непривыкшему к подобным стрессам организму было очень тяжело. Так тяжело, что иногда Рахтан задумывался о добровольной сдаче, о смерти. Депрессия накатывала каждое утро, и приходилось несколько часов подряд приводить свое состояние в норму. Осознание, что он провалил свою великую миссию и потерял все дорогое, что у него было, давило на Рахтана с каждым днем все сильнее. Он был плохим мужем и плохим отцом. Он никогда не понимал свою жену, всегда осуждал ее слабости. Те самые слабости, с которыми теперь не мог справиться сам. Теперь он презирал уже себя.

Дочь он почти не знал, она была совсем маленькой, когда Рахтан ее потерял. Сына Рахтан обожал, но каждый раз ему казалось, что мальчику чего-то не хватает в этой любви. И он не ошибся, мальчишке не хватало нежности и тепла, сын ни разу не видел, чтобы отцу было больно или он устал, у сына ни разу не было причины пожалеть или посочувствовать отцу. Теперь-то Рахтан понимал, какую важную ошибку совершил. Он учил сына как правильно и справедливо поступать, но не научил любить.

Где теперь его сын, что с ним? Может и он превратился, как и Рахтан, в обычного смертного? Или нет? Рахтан внезапно осознал, что не знает, какой вариант развития событий он предпочел бы для своего сына. Что выбрать, личное счастье и спокойствие или ответственность и власть? Раньше такой вопрос просто не встал бы перед Рахтаном. Разве он мог бы всерьез сравнить благополучие одного человека, пусть самого родного и любимого, и человечества? Теперь он может сравнивать и выбирать. Как все поменялось, перемешалось, когда исчезла его сила! Благополучие единственного родного ему человечка стало вдруг таким важным, а он сам стал таким беспомощным и старым. Где уж тут избавиться от отчаянья и горечи, как смириться с невозможностью что-то сделать, когда еще несколько недель назад он мог все, он был почти богом?

Мысли о том, что мальчик мог погибнуть, Рахтан гнал от себя как мог. Такого будущего для сына он не мог допустить даже в мыслях! Рахтан вспоминал свою долгую насыщенную жизнь, это единственное, что он мог себе позволить, но от этих воспоминаний становилось еще больнее, еще страшнее.

***

Илья не помнил, как очутился в своей комнате. Мысли все время крутились вокруг маленькой беззащитной статуэтки, оставшейся в темном углу комнаты Плотника. Он хотел заплакать, как привык плакать по ночам, но, вспомнив, что его могут услышать, зажал руками рот. Слезы покатились по щекам, и Илья зажмурился изо всех сил. Ничего не помогало! Рыдания рвались из горла, несмотря на зажатый рот и зажмуренные глаза. Как он сможет теперь избавиться от привычки выплескивать накопившуюся боль и тоску в слезах? Как он сможет жить со всем этим внутри? Придется научиться. Никто не должен знать о его сомнениях и муках, иначе ему конец.

Илья сделал то, что ему приказали наставники, но вопреки ожиданиям, не испытывал ровным счетом никакого удовлетворения. Он еще на шаг приблизился к своей цели — стать одним из них, одним из охотников. Сможет ли он пройти этот трудный путь до самого конца, если уже сейчас его гложут сомненья? Почему Илью так тревожит судьба этого мальчишки? Возможно это одно из тех испытаний, которые Илья должен пройти? Ну, тогда он пройдет его, сделает все, как надо, будет ненавидеть Плотника и, если понадобится, поступит с ним так, как положено охотнику с дичью. Даже если будет невыносимо трудно.

За всеми этими размышлениями Илья забыл о невыплаканных слезах, превратив их в ненависть и презрение к Плотнику. К тому человеку, который чуть не сбил его с верного пути. К человеку, который узнал о его слабости и воспоминаниях. К человеку, который пробудил непонятные ощущения.

Стряхнув остатки неприятных воспоминаний, Илья заставил себя закрыть глаза и притвориться спящим. Только вот себя-то не обманешь, мысли продолжали одолевать и мучить мальчика. Будто отмахиваясь от назойливых насекомых в голове, Илья как заклинание повторял, как он хочет стать охотником, как он ненавидит Плотника, и как он будет стараться все делать правильно. Больше никаких ошибок, никаких слез, никаких сомнений и привязанностей. Как он вообще мог всерьез обо всем этом подумать?

Поспать Илье так и не удалось. Усталость взяла свое и изможденный ребенок начал засыпать, но его грубо разбудили. Карл брезгливо пнул мальчика ногой. Илья ни разу не видел, чтобы в комнату заходили взрослые, поэтому так испугался, что с трудом осознавал, что творится вокруг.

— Да проснись же! Что за неповоротливость? Охотник всегда должен спать в полглаза, из тебя никогда ничего путного не выйдет! Ну почему именно тебя приметил Плотник? — Карл разговаривал сам с собой, по крайней мере, он не делал поправки на то, что Илья может его услышать и сделать какие-то выводы.

— Я готов выполнять ваши приказы. Отчитаться за вчерашнее? Я все сделал, как приказано…

— Черт тебя подери, я ничего у тебя не спрашивал! Иди, промой глаза, мне потребуется все твое внимание и сообразительность, если таковая у тебя вообще есть.

Илья с самого начала был немного странным: держался по возможности обособленно, лишней жестокости, как это бывало с другими детьми, не проявлял, но и жалости тоже. Именно этот здоровый, рациональный баланс заставил наставников оставить среди учеников этого ослабленного, странноватого мальчика. И еще одно обстоятельство повлияло на решение наставников — мальчик был очень настойчив в попытках исправить неисправимое, а именно, свои физические недостатки. При всем при этом Илья ужасно раздражал Карла. Но Фост был прав, именно такой как Илья, при правильном воспитании, превратится в одного из лучших охотников.

Посвежевший и проснувшийся Илья вернулся в крошечную комнатку. Страх пронизывал его насквозь, вызывая неприятную нервную дрожь.

— Ты готов слушать? Мне важно, чтобы ты выполнял это задание не механически, а со смекалкой. Мне сегодня нужен Илья-актер, а не Илья-исполнитель. Понадобится импровизация. Роль будет очень необычной, к счастью, скорее она удастся именно тебе, чем кому бы то ни было, — в голосе было больше сарказма, чем уверенности. Из-за такого несоответствия интонации и содержания Илья с трудом воспринимал смысл. — Тебе бы только немного расслабленности и уверенности, но ты научишься. Именно ты можешь научиться всему, чему угодно. И знаешь почему?

— Нет, — Илья нервно сглотнул, этот разговор раздражал что-то внутри мальчика. Предполагая самое неприятное, он сначала подумал, что от него ждут тривиального уничтожения Плотника… но, похоже, от него хотели чего-то похуже.

— Потому что ты очень хочешь жить и готов сражаться за это всеми способами. И ты можешь использовать неожиданные ходы, у тебя есть чутье, чутье охотника. Не каждый из учеников обладает такими качествами, — теперь голос Карла был очень серьезен, а взгляд словно пронзал насквозь, испепелял и замораживал одновременно. Это была и угроза, и похвала одновременно.

В комнатке стало тихо, и даже дыхание Илья старался сдерживать, чтобы не нарушить этой тишины. Мысли текли ровно, страх внезапно уступил место холодному спокойствию и сосредоточенности. Нужно было внимательно понять свою задачу, оценить и переварить. Это и было сражением за свою жизнь.

— Я хочу, чтобы ты сблизился с Плотником, стал ему другом… Тебе известно это понятие?

— Слово я встречал много раз, но значило оно каждый раз что-то совсем разное. Поэтому правильным будет ответить, что я не знаю, что такое дружба.

— Наблюдательный мальчик. Приятно с таким иметь дело. Может из тебя, что и выйдет. Ты должен на самом деле быть Плотнику и помощником, и советником. Заставь себя захотеть помогать ему, сочувствовать, может даже жалеть. Ты должен понять, чем он живет, о чем думает, а главное, узнать его дальнейшие намерения. Ты должен участвовать во всех его возможных замыслах и поддерживать любые идеи. Он привяжется к тебе, я точно знаю. Важно, чтобы ты не привязался. Ты ведь понимаешь, чего именно я от тебя хочу?

— Кажется да. Только я не уверен, что мне это по силам. Как я смогу изображать то, что никогда не чувствовал? Вы и вправду хотите, чтобы я его пожалел?

— Если не знаешь как изображать, прочувствуй это, переживи на самом деле… но оставляй включенным холодный ум. Эти умения весьма пригодятся в твоей работе охотника. Поверь. А потом я научу тебя предавать… и чувствовать от этого большое удовлетворение. Через это проходят все охотники. Это первое большое испытание. Остальные ученики достигнут его только через несколько лет, если выживут. Ты сможешь его пройти уже сейчас. Ты понимаешь, что это означает для твоей карьеры?

— Думаю да. Мне придется справиться, я точно справлюсь, иначе и быть не может. Ведь другой альтернативы просто нет?

— А я тебя недооценил, Илья. Внешность бывает такой обманчивой… Твоя еще много раз сыграет за тебя, запомни это.

— Один вопрос, если позволите, мне не совсем понятны мотивы поведения Плотника. Он другой, и я его не понимаю. Мне нужна небольшая подсказка.

— О, я хорошо понимаю, что ты имеешь в виду. Плотник действительно не совсем обычен. Если ты не понимаешь, что такое сочувствие и дружба, то он, напротив, ищет ее и не может без нее жить — это свойство его натуры, та ее часть, которую нам пришлось сохранить. В этом и есть вся сложность. Поиграй с ним, поговори, пожалуйся на судьбу… дальше тебе подскажет твоя интуиция. Я уверен. Это уже случилось в прошлый раз. Вспомни. Только не переиграй.

— Ладно, на месте сориентируюсь. Надеюсь, вы не забудете о своих обещаниях на мой счет?

— А у тебя хорошая хватка, — Карл усмехнулся. Он успокоился, а настроение вдруг кардинально изменилось в лучшую сторону. Он понял, что Илья справится. Охотникам повезло, что среди учеников оказался такой ребенок.

— Да, мне хотелось бы знать, что я передал Плотнику? — мурашки опять побежали по рукам и спине от одного только воспоминания о фигурке.

— Это вам предстоит выяснить вместе с Плотником. Информация об этом хранится где-то в глубинах его памяти. Это все. Иди спать.

4.

Когда он пришел в себя, было темно и очень тихо, так тихо, как не бывает среди людей. Плотник даже по ночам не привык к такой тишине. Ведь в комнате всегда слышались какие-то шорохи, скрипы. Он считал, что не бывает абсолютной тишины. Эта тишина была такой, словно все живое и даже неживое умерло в этом мире. Никакого освещения, как и следовало ожидать, не было, но это и к лучшему — никто не увидит, чем он занят.

Странное дело, но Плотник чувствовал себя очень хорошо. Тело словно налилось силой и здоровьем, а дух был спокоен и настроен на активную работу. Невольно усомнившись в своих ощущениях, Плотник ощупал голову, спину и руки, те части тела, которые больше всего пострадали в потасовке. Никаких болезненных ощущений! И что же это означает?

Одно из двух, либо произошло чудо, либо прошло достаточно много времени, чтобы болячки зажили. Какой вариант верный? Еще раз, передернув плечами и согнув-разогнув конечности, Плотник поднялся с пола. Только теперь он заметил, что лежит на полу на том самом месте, где упал после разговора с мальчиком. Кажется, Ильей. Значит чудо…

Первым делом нужно было отыскать маленького деревянного человечка. Плотник чувствовал, что это чрезвычайно важная для него вещь, что в ней ключ к разгадке всего, что произошло с ним и происходит сейчас.

Быстро сориентировавшись, Плотник начал ощупывать место в углу комнаты, куда Илья запустил фигурку. Статуэтки там не было. То ли от разочарования, то ли по какой-то другой причине, но Плотник внезапно почувствовал, что возможно переоценил свое состояние. Резко накатила усталость, превратив конечности в тяжелые, непослушные придатки тела. Только голова все еще работала отменно.

Было по-прежнему темно и тихо, но отчего-то глаза неплохо различали стены и предметы в комнате. Как это бывает перед самым рассветом, когда невозможно определить границу ночи и утра. Только что была полная темнота и вдруг ты начинаешь различать вещи вокруг себя. Глаза невольно метнулись к окну. Еще секунду назад непроницаемо-черное, как и все в комнате, оно светилось еле заметным дымчатым светом. Странное освещение было вызвано слабым мерцанием неба. Нет, там не было ни звезд, ни спутников, но они угадывались за слоем легких розоватых облаков. Очертания растений и предметов терялись в полумраке, но одно светлое пятно на земле невольно приковывало взгляд. Еще до того, как он сумел рассмотреть пятнышко, Плотник уже точно знал, что это. Он почувствовал это, как только слабое свечение попало на сетчатку глаз. Это была маленькая фигурка человечка с инструментом в руке.

При виде фигурки Плотник почувствовал такое облегчение, словно обрел что-то исключительно важное. Свечение усиливалось прямо на глазах, расплывалось в стороны и, сливаясь затем в единый, почти невидимый светлый луч, устремлялось к единственному прозрачному окну в здании. Не желая верить собственным глазам, Плотник потряс головой. Видение тотчас же исчезло, словно было плодом воображения мальчика. Никаких светящихся пятен или лучей, просто серовато-розовая ночь и больше ничего. Только Плотник теперь точно знал, что маленький очень важный кусочек дерева находится там, за этим окном. И кто-то явно провоцирует Плотника на то, чтобы он его достал.

Словно ничего необычного не произошло, Плотник спокойно улегся на жесткую неудобную кровать и заснул. Сны навалились, как лавина, перемешиваясь, выталкивая друг друга. Они превращали логичные истории в невероятное месиво образов, слов и цветов.

Пробуждение было внезапным и каким-то болезненным. Прозвучал трубный сигнал к приему пищи. Предстояло вновь встретиться лицом к лицу с обидчиками. Что будет на этот раз? Придется защищаться. Вопреки ожиданиям, в зале все было мирно, никто не поднимал глаз на Плотника. Не было даже обычных групп, все словно намеренно смешались в молчаливую единую массу. Но Плотник чувствовал, что под этими опущенными глазами бушуют настоящие ураганы. Он ощущал это кожей, кончиками пальцев. Эти дети ненавидели его. Ненавидели за особое к нему отношение.

Плотник поискал глазами нового знакомого Илью, но его не было. Он испугался, что больше никогда не увидит единственного по-настоящему живого человека в этих застенках. Пока Плотник вяло размышлял о грустном, все медленно, но как-то очень ровно потянулись к воротам, которые на памяти Плотника еще никогда не открывались. Этот факт заставил Плотника насторожиться.

Выйдя за ворота, Плотник оказался на улице. Розоватый, сладкий на вкус воздух закружился вокруг, весело засвистел в ушах, растрепал волосы, ворвался в нос, рот, легкие. Бурная радость от того, что увиденная накануне в окне картинка была реальной, охватила Плотника. Он даже забыл, что нужно переставлять ноги. Шедшие позади мальчишки с силой толкнули зазевавшегося, и Плотник повалился на землю. Реденькая голубовато-зеленая травка щекотала нос и лезла в глаза, но все это только радовало. Кто-то еще упал рядом на траву, в поле зрения появилось чье-то лицо, это было лицо Ильи — удивленное и растерянное. Плотнику в этот момент показалось, что ничего более радостного в жизни просто и быть не может. Это было счастье, маленькое коротенькое детское счастье.

Картинка вокруг немного отличалась от увиденной в окне. Появился мощный забор и безликие охранники в неприметной грязно-зеленой форме. Плотник отошел подальше от дверей и уселся на траву. Он постарался отрешиться от окружающего и обдумать происходящее.

— Эй, Плотник, ты чего это дрожишь, как кролик? Посмотри, какое небо! Я такого никогда не видел.

Плотник удивленно посмотрел на Илью. Разве мог себе позволить будущий охотник подобное заявление? Заинтригованный Плотник посмотрел на других мальчиков. Почти все вяло бродили по территории огороженной забором, казалось, их больше занимают непроницаемые лица охранников, чем природные красоты. Может они к ним уже привыкли? Или у них просто не осталось в голове ничего, что могло бы зацепиться за розовые пенистые водовороты или желтые ласковые лучи? Похоже, что Илья совсем не такой. Почему? Вон, смотрит на небо, даже слюна по подбородку потекла. А глаза какие восторженные, такое не сыграешь. Разве наставники не видят, что он не такой, как все? А может он именно такой, как им надо? А все остальные просто брак? Перемолоть полусотню мальчишек, чтобы найти одного, способного стать охотником? Хорошенькое дело!

— Может видел, ты ведь не помнишь. Или помнишь? — Плотник откровенно дразнил Илью, пытаясь вывести того из себя. Он хотел, чтобы парень раскрылся, показал свое истинное лицо.

Илья напрягся, взгляд испуганно метнулся по сторонам, выискивая возможных слушателей.

— Прошу тебя, не нужно об этом говорить, нас ведь могут услышать, — Илья сел рядом с Плотником, обхватив колени худенькими, в синяках, руками и тихо, но быстро начал говорить. — Они не должны знать, что я что-то помню, иначе они прочистят мне мозги… или убьют. А я не хочу забывать, понимаешь? Это очень важно для меня, я не хочу стать таким, как они — болванчиком на веревочках.

— Ты даже не представляешь, насколько я понимаю то, о чем ты говоришь. Думаю, иначе ты не стал бы мне этого говорить? А что именно ты помнишь? — Плотник заинтересованно вглядывался в лицо Ильи. Было так важно узнать хоть что-то о той, другой жизни.

— Это не то что ты думаешь, в воспоминаниях нет ничего определенного… образы, ощущения, лица неизвестных людей. Живых, добрых. В той жизни я знал кто они, но не сейчас, — Илья замолчал, глаза погрустнели, превратились в два невидящих туманных озера, полных слез. Но это состояние быстро прошло. — Мы должны объединиться, я знаю, что ты не хочешь быть охотником, что ты не такой… я тоже не хочу, но я хочу выжить, понимаешь? Я не хочу умирать. Я хочу домой!

— Домой? Ты? А что это? Разве ты знаешь, что это такое?

— Зачем ты спрашиваешь меня о том, чего я знать не могу… но я знаю, помню, что бывает по-другому, не так, как здесь. Даже не совсем помню, скорее чувствую. Я не хочу так как здесь.

— В прошлый раз мне показалось, что ты искренне хочешь стать охотником. У тебя был такой голос, такое выражение лица, что мне не пришло в голову усомниться. А теперь я слышу совсем другое. Где правда?

— Ты о чем? Нет, это невозможно! Я доверил тебе самое важное, что может меня уничтожить в секунду, а ты… ты… — Илья начал судорожно хватать ртом воздух. Это было похоже на удушье и плач одновременно. Приступ сухого плача кончился довольно скоро, но глаза так и остались обиженными и печальными. Таким глазам невозможно было не поверить, и Плотник поверил.

— И ты готов убивать их, для того чтобы выжить? — Плотник взглядом показал на других детей. Они были больше похожи на стадо домашних животных на выгуле, чем на людей. Даже в группы не сбивались, не разговаривали друг с другом, не играли. В этом смысле Плотник с Ильей откровенно бросались в глаза своим поведением. Но от этого невозможно было уйти.

— Готов, — дрожащим от страха голосом сказал Илья, — тут каждый готов и другое желание было бы откровенной глупостью. Здесь свои законы и в одностороннем порядке их нарушить невозможно. Это может привести только к гибели. Разве ты сам этого не понимаешь?

— Понимаю. Но это не помешает нам найти решение. Верно?

— Я не понимаю тебя. Мне не нравится эта тема, я не стану это обсуждать. Я вижу, что ты другой, но можно ли тебе доверять? Боюсь, я совершил большую ошибку. Мне пришлось долго искать внутреннее равновесие, чтобы выжить среди них, а ты за минуту все разрушил…

— Ты должен понять, что нам здесь не место. Только так, выведя тебя из равновесия, я смогу это показать.

— Что ты имеешь ввиду? Неужели ты собрался сбежать? Это глупость. Я даже говорить об этом не стану…

— Тише… на нас оборачиваются. Просто обещай мне, что обдумаешь эту идею.

— Это не идея, это бред. Здесь некуда бежать. Планета, насколько мне известно, не обжита и очень опасна для человека. Это верная гибель. Да и что толку бежать на планету, когда нужно бежать от планеты.

— А ты, однако, неплохо осведомлен. Странно уже, что ты вообще осознаешь, что есть другие планеты, миры и другая жизнь.

— Так же, как и ты, — Илья грустно улыбнулся и добавил: — Может быть, это и к худшему

Илья поднялся с земли и отошел от Плотника в дальний конец огороженной территории. Через минуту он совершенно слился с общей массой, и приходилось прилагать массу усилий, чтобы выделить его среди других, таких похожих друг на друга детей. Выдавали Илью только более щуплая комплекция и опущенная голова.

Плотник с показным безразличием, но весьма цепко рассматривал окружающее пространство. Все, до чего мог дотянуться его взгляд. Ему показалось, что охранники были сосредоточены исключительно на нем, на Плотнике, и остальные фигуранты их почти не интересовали. То же самое Плотник подумал об ограде. Весь маскарад был придуман исключительно для одного зрителя, для него. В самом деле, для чего забор детям, которые ни при каких обстоятельствах не захотят бежать? Все необходимые преграды у этих мальчишек внутри головы, причем эти преграды совершенно непреодолимы. Интересная получается картинка. Зачем тогда вообще его выпустили на улицу, если опасаются побега? Плотник чувствовал, что учителя настойчиво чего-то от него добиваются.

Забор, конечно, был формальный, но вот охрана? Мимо нее так просто не прошмыгнешь. Что же делать? Пробовать бежать прямо сейчас, или ждать другого удобного случая? А если он не представится? Нет, Илья прав, бежать сейчас — это самоубийство. Да и Илью бросать нельзя, пропадет он здесь.

5.

Густой медово-золотистый воздух разлетался в разные стороны под напором крыльев миллионов бабочек. Каждый взмах изящных полупрозрачных крылышек посылал потоки тягучего воздуха в долину. Это была иллюзия, на самом деле воздух был не гуще обычного, просто этот медовый цвет и изящная грация медлительных движений бабочек создавали такой необычный волшебный эффект. Человек, который ни разу не видел подобного зрелища, не смог бы оторвать взгляда от этой красоты.

Удивительное разнообразие цветов можно было увидеть только в солнечный день, потому что цвет бабочек зависел от угла падения солнечных лучей на миниатюрные изящные крылышки. Сегодня был именно такой день. Ясный. Солнечный. Радостный. Эту планету вообще следовало бы назвать планетой счастья. И не только из-за необычной красочной внешности, но и из-за нрава всех ее обитателей. Здесь были счастливы и аборигены, и гости, здесь становились счастливыми даже враги, потому что переставали быть таковыми.

Этот феномен объяснялся просто — в воздухе планеты присутствовала пыльца цветов стоция, которая являлась легким наркотиком направленного действия.

Сама по себе пыльца была практически инертна, но в сочетании с миллионами бабочек, которые круглосуточно поднимали пыльцу в воздух, перемешивали ее и разносили в самые далекие уголки планеты, эта пыльца становилась эликсиром счастья. Пыльца не отнимала у людей ясность мышления, не заставляла игнорировать проблемы, просто снимала агрессию и злобу. На планете Бабочек, так же, как во всех других уголках вселенной, любили и ненавидели, веселились и грустили, испытывали наслаждение и боль, только никогда не причиняли зла по отношению друг к другу.

На самом деле эта приятная особенность планеты не была такой уж очевидной для стороннего наблюдателя, да и для обитателя планеты тоже. Секрет необычной пыльцы был известен лишь научному центру на планете Бабочек и нескольким крупным правителям других планет. Пока не будет ясности, что делать с этими знаниями, это и останется секретом. Для подобного продукта можно найти множество способов применения и не всегда полезного.

Местные жители не могли знать о действии пыльцы, так как им просто не с чем было сравнивать, они принимали свое состояние как должное. И теперь, когда действие пыльцы было доказано, аборигены превратились в заложников своей планеты. Впрочем, очень редко кому из них приходила в голову идея покинуть планету Бабочек.

Когда Ворг получил вызов из центра, он как раз проводил приятный отпуск в одной из деревень на планете Бабочек, среди местного населения. Он всегда отдыхал именно на этой планете, как и абсолютное большинство жителей центральных планет. Тут действительно можно было отдохнуть, очиститься от зла, ненависти и вражды, почувствовать себя по-настоящему счастливым. Сюда приезжали молодожены и пожилые пары. Здесь искали примирения рассорившиеся супруги или деловые партнеры, отчаявшиеся найти взаимопонимание. Но все эти туристы очень отличались от Ворга — они не знали про пыльцу и устраивались на отдых в специальных туристических центрах. Ворг же всегда отдыхал среди аборигенов и гордился этим.

Ворг — один из немногих, кто наблюдал за жизнью местных обитателей изнутри. Он был почти одним из них. Несмотря на добродушие и безмерный альтруизм, эти люди жили скрытно и никогда не раскрывали своих учений чужакам. И это к лучшему. Ворг понимал, что если эти люди попадут за пределы планеты, то некоторые из них без пыльцы превратятся в настоящих чудовищ. Освободив внутренних демонов и не умея с ними ладить, худшие из представителей этой планеты станут по настоящему опасны.

Вызов озадачил Ворга. Что же могло произойти? Неприятное предчувствие неспешно, но настойчиво пробивалось в обработанный пыльцой мозг. Неужели ему придется отправляться на базу? Пешком? Многие десятки километров? Конечно, это прекрасная, довольно безопасная планета, и в другой ситуации он прогулялся бы и тысячу километров по этой красоте, но здесь у него незаконченная работа и… Клер.

Вернувшись в хижину, Ворг начал медленно перебирать свои вещи, нужно было взять только самое необходимое, лучше было идти налегке. Мозг просчитывал предстоящую дорогу, вспоминая ориентиры. Еще полчаса и в путь!

Вдруг в хижине потемнело. В проеме стояла Клер и грустно, но без укоризны, наблюдала за его действиями. Он надеялся поговорить с ней, когда будет готов к пути, чтобы не было времени слушать ответ, огорчаться и жалеть. Но судьба распорядилась по-другому. Клер сама почувствовала перемены и пришла к хижине.

— Ты уходишь? Разве твой отпуск подошел к концу? Или ты решил погостить еще в какой-нибудь деревеньке? Это ведь так занимательно, новые впечатления… — Несмотря на ее миролюбивый вид, в голосе ощущалось некое подобие ревности и обиды. Совсем чуть-чуть, почти незаметно… но на этой планете очень быстро начинаешь видеть минимальные проявления обиды, негодования и злости. Просто потому, что других не бывает. Полезный навык для искателя.

— Ты преувеличиваешь мой интерес к вашему жизненному укладу, дорогая. Меня вызывают в центр. Там что-то случилось. Видимо очень серьезное. Разве ты сама не видишь, как я расстроен перспективой расставания с вами… с тобой? — Ворг перестал перекладывать вещи и подошел к женщине. Взяв ее за локоть, он вывел Клер наружу.

Впервые после смерти жены он нашел свою женщину, и сказать кому — не поверят, нашел ее среди жителей планеты Бабочек. Нет, по большому счету она не была коренным жителем, потому что одним из ее предков был житель Земли, хотя местные жители и не приветствуют смешение своей крови с чужой. Клер была больше похожа на местных, но и земные черты угадывались.

— Тут нечего обсуждать, Клер, я должен идти. Но я обязательно вернусь… когда-нибудь.

— Какая банальность! Вернешься? Тот факт, что я буду ожидать с нетерпением этого события, даже не обсуждается? Мило, — Клер злилась, и от этого щеки стали нежно розовыми, а в глазах появился блеск. Слишком вытянутое по земным меркам лицо было трогательно сморщено от жалости к себе. Злость и расстройство, как этого и следовало ожидать, быстро сменились грустным спокойствием и пониманием. Минутная слабость, в условиях планеты Бабочек, говорила о буйном темпераменте женщины.

— Клер! Ты же видишь, от меня ничего не зависит. Я просто должен. Ты ведь всегда знала, что нам придется расстаться, что я не останусь здесь навсегда?

— Я думала, ты возьмешь меня с собой. Я умная, у меня хорошее чутье, я была бы хорошим помощником в твоей работе. При любых обстоятельствах я нашла бы чем быть полезной, поверь, — голова склонилась набок, внимательный, черный, как космос, взгляд был направлен прямо в глаза собеседнику, он проникал сквозь хрупкий барьер прямо в мозг. Эти глаза, способные проникать в суть предметов сквозь оболочку, и покорили Ворга с первой их встречи. Он понял, что она особенная, даже по меркам местных аборигенов. Жаль оставлять ее здесь.

— Ты не можешь покинуть пределы планеты. Мне странно уже то, что ты изъявила такое желание? Ты ведь знаешь, что планета Бабочек — это мир в себе… кроме того, запрет на вылет местных жителей не снят, и ты знаешь почему. Я доверил тебе этот секрет, ты должна понимать, что тебя ни при каких условиях не выпустят! — Ворг начал нервничать, направление их разговора стало слишком щекотливым.

— Тут ты не прав, Ворг. Я не подпадаю под запрет, по крайней мере, я могу оспорить это. Не сердись, но я слишком внимательно слушала твои уроки. Я ведь не аборигенка в полном смысле слова… я внимательно прочитала закон и нашла в нем небольшие пробелы. Там ничего не сказано о полукровках. Я могу позиционировать себя как жителя Земли, временно живущего на планете Бабочек. Боюсь, тебе с этим ничего не поделать, — теперь грусть в глазах женщины приобрела совсем другой оттенок, оттенок гордости и удовлетворения. Удивительно, как совершенно черный цвет глаз может иметь множество таких разных оттенков, такую различную глубину и яркость, столько разных смыслов. По глазам можно было видеть насквозь все это существо — молодое, ранимое, гордое… все до самых его глубин, в мелочах и подробностях.

Ворг не спешил отвечать. Он недооценил ее. Не почувствовал, в какой момент произошло рождение ее новой личности, когда пробудились новые желания и цели. В душе поднимались противоречивые чувства — досады и гордости. Ну что же ему теперь делать? Как с ней поступить?

— Я не могу тебя взять с собой. Сейчас это невозможно. Я даже не знаю, что там произошло. Прости, я должен идти… — Ворг понял, что если этот разговор продолжится, он обязательно возьмет ее с собой. Не устоит.

Ворг повернулся к Клер спиной, вошел в хижину и медленно продолжил собирать вещи. Мимо хижины сновали детишки, взрослые степенно проходили мимо. Никто не проявлял нездорового любопытства, все были приветливы и милы.

Эти люди несколько месяцев назад впустили Ворга в свою жизнь, сделали почти своим. Но только почти, потому что Ворг всегда ощущал некий барьер, который существовал между этими людьми и ним. Барьер этот был не внешним, не формальным, он был где-то глубоко внутри этих людей, впитанный с молоком матери. Какая-то тайна существовала в прошлом этих людей, а может и в настоящем. Ворг изучал необычное мировоззрение, способности и психологию аборигенов. Он собирал информацию, классифицировал ее, сопоставлял. Работу теперь придется прервать на неопределенное время.

— Ты не должен идти на этот вызов, — глаза Клер были такими убедительными, почти гипнотическими. Ворг понимал, что ему не стоило оглядываться на этот выпад, но он повернулся. Что-то внутри тоненько зазвенело, сигнализируя об опасности, мышцы непроизвольно напряглись. Клер, такая близкая, родная, знакомая, вдруг превратилась в совершенно чужого жестокого человека. Ворг невольно представил себе, как бы эта сцена выглядела там, за пределами планеты, где ничего не сдерживало бы порывы этой женщины. Мозг нарисовал ужасающую картинку. Скорее покинуть поселение — это все что можно было сейчас предпринять. Потом он подумает над всеми этими странностями. Потом.

С трудом оторвав взгляд от жестких черных глаз, Ворг взял в руки то, что успел собрать, и двинулся из хижины, невольно толкнув Клер плечом в проходе. Он пошел к перевалу, через бесконечные ряды хижин, мимо снующих веселых счастливых людей.

— Ворг, ты умрешь. Там ты умрешь, я знаю… Как ты не понимаешь, что я действительно могу это знать, что ты обязан мне верить! Ты погибнешь там, куда тебя отправят! Слышишь? — спокойные только что люди начали вдруг собираться вокруг Клер, отгораживая женщину от Ворга, словно она говорила что-то кощунственное, тайное, что-то, что не должно быть услышано чужаком. Они оттесняли ее все дальше, ненавязчиво, но планомерно уводя в дебри хижин и низких хозяйственных строений. Она не сопротивлялась, признавая их силу и свою вину. Глаза были печальны и пусты, глубина взгляда исчезла. Клер превратилась в куклу, в шестеренку клана.

Ворг не оглянулся, боялся, что не сможет еще раз развернуться и уйти… без Клер. Он продолжал размеренно шагать к горе, только мурашки ужаса вдруг забегали по спине и затылку. Он поверил Клер, поверил ее крику души.

Ворг понял, что аборигены могут быть по-настоящему опасны, почувствовал это так явственно, словно об этом ему сообщил каждый житель деревни индивидуально. Если бы он позволил себе оглянуться, то уверился бы, что его опасения не были преувеличением. В самом деле, жители деревни представляли собой пугающую картину — они походили на мощный единый организм, который в одновременном фанатичном порыве пожирал его любимую. Клер уже невозможно было различить в этой безликой одноцветной толпе. Ни единого звука больше не донеслось до Ворга, и он не повернулся, не увидел… он ушел.

— Это еще что за новости? Что-то новенькое. Может из-за этого меня так срочно и вызвали? Может все жители сошли с ума, или в этом сезоне пыльца не уродилась? Черт знает что. Поскорее бы отсюда, и не думать, пока не думать, а то чего доброго решу вернуться за Клер. Что-то они на нее рассердились… да ладно, скоро пройдет, здесь по-другому не бывает, — Ворг бормотал себе под нос, чтобы отвлечься, но где-то внутри, в мозгу, продолжала биться почти неслышная тревожная мысль, что все это не просто так, что все произошедшее очень важно и очень опасно.

День уже клонился к вечеру, но Ворг был рад, что не стал дожидаться утра и ушел сейчас. Теплые темно-желтые и какие-то сладковатые лучи едва выглядывали из-за верхушек свечкообразных деревьев. В прорехах между гигантами, густой, как масло, солнечный свет падал до самой земли, образуя на траве желтые, яркие, тягучие, как медовый сироп, полосы. Находясь в пределах такой солнечной полосы, трудно было различить, что находится в тени. Переход от света к тени был таким резким, таким контрастным, словно на планете не было атмосферы. Но как только Ворг пересекал границу тени и света, то все разительно изменялось. Ему уже казалось, что он попал в совершенно иной, мультяшный мир. В тени деревья и весь окружающий мир превращались в нечто таинственное, немного мрачное и волшебное. А все находящееся на солнце выглядело как будто на экране, обычном пластиковом экране, который можно пощупать.

Переходя через эти световые полосы, Ворг чувствовал себя так, словно каждый раз переносился из одного мира в другой. Он так увлекся этими перевоплощениями, что заметил присутствие другого человека только тогда, когда тот толкнул его в спину. Ворг оглянулся, но не увидел ровным счетом ничего. Человек находился в тени, и увидеть его было невозможно. Нет, Ворг не испугался, чувства опасности не было, он просто удивился. Ворг хотел сделать шаг вперед, чтобы иметь возможность разглядеть человека, но ему не дали. Что-то горячее вспыхнуло в голове, свет из ярко-желтого превратился в красный, загустел до черноты… Ворг был в сознании, все понимал, но ни пошевелиться, ни увидеть, ни сказать что-то не мог.

Глава 2

ГЛАВА 2.

Всегда обращайся к чужим богам. Они выслушают тебя вне очереди.

Станислав Ежи Лец.

1.

Большие переливающиеся капли медленно скатывались с ворсистых листьев. Утреннее солнце было еще слишком слабым, чтобы высушить росу, и в капельках отражалось сверкание бабочек. Ленивые взмахи крыльев как всегда создавали иллюзию замедленного движения. С иглообразных листьев капли не падали, они были нанизаны как бусины. С земли поднимался едва заметный туман — желтоватый, сладкий, пушистый.

Ворг смотрел на все это великолепие так, словно видел впервые. Днем все выглядело немного по-другому, не так пестро, но гораздо ярче. Сейчас все горело и переливалось, но было приятно глазу, не раздражало, не ослепляло. Мягкое деликатное свечение успокаивало и настраивало на благодушный лад. От такого приятного настроения отвлекало только плачевное физическое состояние. Тело казалось невесомым, как будто вовсе отсутствовало. Лишь глаза и уши жили среди золотистого тумана, гигантских деревьев и разноцветных бликов.

Бабочки сконцентрировались главным образом вокруг кустов стоция, словно осознавая свою основную обязанность по перемещению пыльцы. От ярко белых цветочков с желтенькой серединкой вихрями летели золотистые крапинки, размешивались в воздухе, придавая ему неповторимый медовый оттенок и неприторную мягкую сладость. Пыльца быстро растворялась в равномерный однородный золотистый туман. После этого она больше не оседала, а улетала все дальше, принося благословение всем уголкам планеты. Как бы изменилась жизнь планеты, если бы бабочки исчезли? Чем бы стал этот прекрасный мир без тех розовых очков, через которые все на него смотрят? Возможно, показался бы серым и унылым, однообразным и скучным…

Почувствовав носом сильный приток золотистого зелья, Ворг словно пришел в себя. Дополнительная доза вопреки ожиданиям не затуманила ясность мыслей, а отрезвила мозг. Ворг вдруг почувствовал холод во всем теле и влажность земли, на которой он неподвижно лежал. Холодный озноб противными мурашками пробегал от кончиков пальцев до самой шеи, заставляя содрогаться все чаще. Разноцветные переливы больше не радовали глаз, начало подташнивать, и все закружилось перед глазами. Организм болезненно возвращался в реальность мира.

Закрыв глаза и собрав все силы в кулак, Ворг перевернулся на живот и попробовал ползти. Руки и ноги слушались с трудом, словно еще не успели оттаять после глубокой заморозки. Слава богу, что ползти было недалеко. Пара метров и Ворг оказался под лучами ласкового солнца, покинув влажный холодный плен тени. Солнце сразу принялось за работу, окутав мокрую заледенелую спину мягким теплом. Земля под животом тоже была теплой — успела нагреться под утренними лучами. Уже через несколько минут Воргу стало значительно лучше.

Нужно было собраться с силами и идти дальше. Ворг огляделся по сторонам, посмотрел в горы, чтобы определить нужное направление и… замер. Он не узнавал местность. Ворг резко выдохнул воздух, не в силах больше задерживать дыхание. Кровь вновь побежала по жилам, лениво, нехотя, постепенно разгоняясь до нужных скоростей, а потом и еще быстрее. Жар бросился в лицо, к щекам и вискам. Стало горячо, жарко, в висках застучали настоящие кувалды, грозя разнести мозг в клочья.

Он старался равномерно и глубоко дышать, заставляя себя делать нужные паузы между вдохами. Это помогло вернуться в норму. Ситуация теперь казалась просто анекдотичной. Как теперь отыскать базу? Нет ни дорог, ни воздушных путей, ни каких-то надежных ориентиров. Только к ночи он сможет сориентироваться по звездам… если сумеет вспомнить звездную карту.

В окружающих равномерных звуках вдруг что-то изменилось, даже бабочки словно замерли, прислушиваясь к переменам. Ворг тоже услышал, это были шаги, неровные, сбивчивые, словно кто-то намеренно задевал кусты стоция, наступал на сухие палочки и хрусткие плоды. Животное? Человек? Нужно проверить. Шаги приближались.

Вот из-за куста появилась человеческая фигура, тоненькая, высокая, качающаяся из стороны в сторону. Длинные спутанные волосы, голова опущена, и лица не видно. Что-то смутно знакомое угадывалось в очертаниях опущенных плеч и болтающихся без работы рук, в волосах и фигуре. Человек поднял лицо, и Ворг увидел, что это Клер, его Клер… В таком состоянии он даже вообразить ее не мог. На лице синяки и царапины, одежда оборвана. Но глаза?! Сверкают и горят. Упершись взглядом в Ворга, Клер остановилась, выражение глаз стало теплым и радостным, удовлетворенным. Как будто не было того грубого расставания, как будто не было синяков и ран на ее теле, как будто к этой встрече они оба шли всю свою жизнь.

Последние метры Клер преодолела на четвереньках, упала у самых ног Ворга и… заснула. Солнце пригревало мягко и ненавязчиво, на лицо женщины вернулся румянец. Сон был спокойным, мирным. Ворг сел рядом с Клер и стал ждать. Что еще ему оставалось делать?

***

Обычно они не пересекались, охотники и искатели. Слишком разными были задачи и цели. Но в тот раз их цели! Скверная получилась история, потому что Ворг не сумел уберечь своих подопечных. Более того, в нарушение инструкции он позволил взять заложников. Охотники заполучили Рахтана и его сына.

В отпуск его отправили сразу по возвращении, несмотря на то, что срок еще не подошел. Это было похоже на временную ссылку, но Ворг старался так не думать. Сегодня он впервые позволил себе вспомнить об этом неприятном инциденте на корабле и сразу понял, что вот она, та самая причина, по которой его так срочно вызвали в центр! Что-то с заложниками прояснилось.

Ворг прикрыл глаза и начал вспоминать. Воргу приходилось бывать на войне, участвовать в спасении планет и кораблей, бороться с бандитами и пиратами, но никогда, никогда он не испытывал такого страха и отвращения к происходящему. И это несмотря на то, что жертвами событий были всего несколько человек.

Клан Охотников известен всем разумным обитателям центральных миров. Они существовали как бы сами по себе, вне закона и цивилизации. Но не в том смысле, что игнорировали закон, а в том, что сам закон игнорировал их. Просто от бессилия. Практически их не было ни видно, ни слышно. Но это была иллюзия, просто их работа была тайной и скрытной, они не афишировали своих подвигов.

Охотники в тот раз впервые нарушили негласное перемирие, но их игра стоила свеч, ведь они получили в свое распоряжение практически безграничную силу и власть. То, что раньше было на стороне цивилизации. Но не все так очевидно — Рахтан не мог встать на сторону охотников, ни добровольно, ни вынужденно. Разве охотники не знали, что от Рахтана им никогда не получить желаемого? Тогда почему они напали? Или их истиной целью было совсем другое?

Ворг понял, что появились какие-то новые данные, и это причина его вызова. Тем важнее попасть на базу как можно скорее. Время текло медленно, и Воргом овладело лихорадочное нетерпение. Мысли мешали успокоиться, а плохое предчувствие все время вылезало на самую поверхность, встряхивало и отвлекало. Что бы было в отсутствие пыльцы?

Солнце уже коснулось края свечеобразного леса, опять появились контрастные миры света и тени. Бледные тени звездочек проступили на темнеющем небе. Два неярких спутника были похожи на недобросовестно объеденные огрызки яблок.

С нетерпением, поджидая полной звездной картины, Ворг заглядывал в лицо Клер, пытаясь убедиться, что ее слишком долгий сон вызван исключительно усталостью, а не чем-то другим. Клер, словно почувствовав его тревогу и нетерпение, открыла глаза и встретилась взглядом с Воргом. В глазах еще витали сладкие сны, Ворг отчетливо видел их отражение. На миг ему даже показалось, что он может разглядеть детали.

— Неужели я проспала весь день? Прости, тебе пришлось отложить свое путешествие… Ведь ты очень спешишь?

— Да, но не вини себя, я все равно не знал куда идти…

Клер внимательно оглядела стремительно темнеющие окраины, очертания гор и опускающихся в ночной мрак долин.

— Я знаю дорогу, не переживай. Мы не так уж далеко от деревни. Даже несколько десятков километров могут разительно изменить картину гор. До неузнаваемости.

— Мы сможем идти ночью? Мне очень важно как можно быстрее…

— Тогда пошли. Говорить можно и в пути. Даже подкрепиться мы сможем на ходу. Я вижу, вон плодовое дерево. Разве ты сам его не узнал? Мы высаживаем такие вокруг деревни. Ты ел плоды каждое утро.

— Где? У меня с самого утра пусто в желудке, но честное слово, я не думал, что эти деревья растут дикарем. Целый день пялился на природу и не увидел того, что растет под самым носом.

— Не переживай, тут нет твоей вины. Эти деревья — хамелеоны, и их очень трудно выделить среди других деревьев. Тут нужен наметанный глаз. Мой.

— Тогда пошли.

Клер находила совершенно незаметные тропки и маячки, оставленные аборигенами. Даже в темноте она не петляла и не упиралась в непроходимые дебри. Без Клер он шел бы не просто медленнее, он полз бы черепашьим шагом. Ради такого стремительного продвижения стоило подождать день.

— Так что же с тобой случилось? Как ты оказалась здесь, да еще в таком виде? Ты что, сбежала из деревни? Тебя держали силой?

— Ты сам ответил на все вопросы. Ты слишком проницателен, чтобы я могла тебя обмануть, придумав историю про диких зверей.

— Но почему?

— Почему они не отпускали меня? Это просто, я слишком много знаю об их секретах. Понимаешь, то, что я тебе говорила, кричала в момент расставания, это правда… — Клер вдруг остановилась, и Ворг ударился об ее напряженную спину. Она оглянулась, и даже в темноте было видно, как блестят ее черные глаза. — Ты должен погибнуть. От рук охотника. Очень скоро.

— Как ты можешь знать? Ваши шаманские предсказания меня не убеждают. Дорогая, ты ведь разумный человек, ты даже не совсем аборигенка… ну посмотри ты на все это критически!

— Нет, это ты не понимаешь. Я не стану спорить. На планете Бабочек начало всего и конец, здесь все ответы и все вопросы. Не думай, что предсказания — это дань нашей древней религии… все совсем не так.

— Не станем же мы ссориться из-за этого? Потом ты мне все расскажешь, хорошо? Пока же я предпочту остаться при своем мнении.

— Ладно, дело твое. Меня пытались остановить именно потому, что я хотела изменить твое будущее, хотела защитить тебя. Наша религия не признает такого вмешательства, это разрушит баланс между различными силами, различными мирами и существами. Но я упрямая, ты знаешь, я рискну.

— Не понял? Ты хотела пойти со мной, чтобы изменить мое якобы трагическое будущее? За это тебя поколотили и заперли? Но это же глупо. Ничто не может быть известно заранее о жизни человека, он сам все за себя решает. Почти всегда.

— Да. Только решения эти предопределены заранее.

— Ты сама себе противоречишь. Ведь тогда и твое решение идти мне на помощь тоже предопределено… Тогда то, что ты делаешь, должно входить в рамки предсказываемого будущего. Видишь, все это ерунда. Но я рад, что ты сейчас со мной.

— В твоих словах есть доля истины. Мои решения тоже должны быть написаны в истории жизни. Но я имела возможность увидеть будущее — и в этом мое отличие. Потому-то ни при каких обстоятельствах мой род не имеет права вмешиваться в ход событий. Поэтому мы так скрытны и закрыты для других людей.

— Не переживай так, время покажет.

— Да, Ворг, только мне в этом времени места нет. Теперь я как бы вне времени. Я вышла из общего потока и иду рядом… И самое страшное, я никогда не смогу вернуться обратно в общий поток, вернуться к тебе. Мы всегда будем разделены этим движением, мы как бы существуем в разных плоскостях…

— Глупенькая! Вот ведь ты, и вот я, мы рядом, в одном времени, в одном пространстве. Дотронься до меня, Клер, теперь мы всегда будем вместе. Нам больше друг от друга никуда не деться.

— Да, мы будем рядом, но не вместе. Ты поймешь. Потом.

— Клер, милая, не забивай себе всем этим голову. Ты сама решаешь, как жить. Ты выбрала свой путь. Так иди по нему, не оглядывайся. Теперь ты здесь, ты человек, землянин, оставь все шаманские штучки там, в своей деревне. Ладно?

— Как хочешь. Смотри, теперь ты узнаешь эти горы?

— Да! Но хорошо, что ты будешь моим проводником, ты передвигаешься гораздо быстрее даже по знакомой мне местности. Я все время хотел спросить, ты случайно не знаешь, зачем меня переместили в то место, где ты меня отыскала? Это как-то нелогично.

— Это странно даже для меня. Ведь это перемещение некоторым образом затруднило твой путь к смерти, предсказанной жизнью. Понимаешь, что это значит? Это значит, что никто из наших этого бы не сделал. Наличие же третьей силы исключается. Мы бы знали о ней еще до ее появления… — странно, но Воргу показалось, что Клер чего-то не договаривает.

— Ты говоришь такими загадками! Я точно знаю, что тот, кто это со мной сотворил, был человеком, может аборигеном, может жителем другого мира. Я чувствовал его руку на плече. Точно. А потом что-то случилось с головой, сознание как бы уплыло, хотя я его не терял в полном смысле слова… а тело, тело было словно вата, невесомое и замороженное.

— Странные ощущения. Не пойму, что бы это могло быть? Но обещаю подумать об этом, — Клер улыбнулась в темноте. Ворг почувствовал это по изменившемуся голосу и теплым волнам, исходящим от спины женщины. Он вообще хорошо чувствовал Клер, гораздо лучше, чем кого бы то ни было в своей жизни.

— Клер, я думаю, ты и сама это прекрасно понимаешь, но я должен тебя еще раз предупредить… я насчет опасности… когда ты окажешься за пределами планеты. Там ведь нет пыльцы. Ты темпераментный человек, страстный. Представляешь, какое буйство ты устроишь на корабле? Даже я не смогу перестроиться раньше чем через недельку, другую. А тебе придется учиться контролировать свои эмоции с нуля.

— Тихо. За нами кто-то крадется! Замри.

Ворг напряженно вслушался в бархатистую, мягкую до жути, тишину. Бабочки отдыхали, и воздух без работы их крылышек практически не двигался. Теперь, когда Ворг остановился, он подумал, что сам никогда бы не решился идти один сквозь эту темноту. Она была какой-то осязаемой, густой, непроходимой как черная вода. Ни звезды, ни спутники не разгоняли этой тьмы. Видны были только очертания гор на фоне неба, и больше ничего. Но шорох и похрустывание совсем недалеко действительно были. Клер была права, кто-то шел прямо позади них, по их следам. Памятуя о предыдущей встрече с неизвестным и о ее последствиях, Ворг решил, что на этот раз встретит врага лицом к лицу.

— Подождем. Кажется, он не слышит, что мы остановились, — Ворг прошептал это одними губами в самое ухо Клер. От дуновения теплого влажного воздуха над ухом Клер съежилась и улыбнулась.

— Да. Он один. Посмотрим, что за гость нас захотел навестить и зачем?

Человек вышел прямо на них, но не понял этого до тех пор, пока его руки не оказались зафиксированными за спиной, а нос не уперся в живот Клер.

— Что за черт? Кто здесь? Это ты, Ворг? Да отзовитесь кто-нибудь, что за шутки?

— Поста? Это ты? Как ты здесь оказался? — Ворг отпустил руки товарища.

— Решил последовать твоему совету и отдохнуть среди аборигенов. Ты мне еще ответишь за то, что посоветовал мне это сомнительное удовольствие. Ничего скучнее не видел…

— Ты просто ничего не понял, дружище. Мне, например, скучать не пришлось, верно, Клер? Познакомься, моя будущая жена Клер.

— Очень приятно, жаль только, что я не вижу… зато догадываюсь. Ты что решил взять в жены аборигенку? Ты с ума сошел. И куда это ты ее тащишь, ее не выпустят с планеты.

— Очень мило Поста, что вы говорите обо мне так, словно я глухая. Мне тоже приятно было познакомиться.

— Поста, остынь, она не аборигенка. И все-таки, как ты здесь оказался?

— Получил вызов. Иду на базу. Специально завернул к тебе в деревню, вдвоем идти веселее. Но, кажется, опоздал. Что ты там устроил, почему в деревне такой переполох? Кажется они готовятся к военным действиям. Я даже не рискнул спросить о тебе. Даже грешным делом подумал, что они тебя того, пришибли случайно… В чем дело, Ворг? Это же планета Бабочек, как ты сумел их так достать? Я думал, они совсем нас игнорируют. Ты что, похитил дочку шамана? Это она? Прекрасная Клер?

— Господи, Поста, ты умеешь быть серьезным? Хоть что-то может тебя изменить? Так ты говоришь, аборигены обеспокоены? А что именно они делают?

— Собираются группами и прочесывают лес.

— Опа-па, кажется, нам следует торопиться. В путь ребята. Познакомитесь завтра при свете дня.

— Эти поиски из-за меня, Ворг, может мне стоит остаться? — Клер ухватилась за руку Ворга и не отпускала.

— Нет уж леди, раз вы покинули деревню, да к тому же не чистокровная деревенщина, так не стоит возвращаться. Кто бы мы были, если бы оставили вас им на съедение. Побеснуются и успокоятся. Может быть уже успокоились, ведь мы на планете Бабочек, — Поста, как обычно, воспринимал все как вечную непрекращающуюся шутку.

2.

— Самое слабое место — забор. Не знаю, для чего он там вообще стоит. Смотри, вон там, есть мертвая зона, которая находится вне пределов видимости охранников, — Плотник на секунду задумался, прищурил один глаз, потер пальцами лоб. — Примерно минут на пять, во время пересменки. По идее, этого более чем достаточно. Как считаешь?

— Я с тобой не побегу. Сто раз тебе говорил. Мое место здесь. Я хочу быть охотником, — Илья упрямо поджал губы, он старался вести себя естественно. О том, что последует после этого, Илья старался не думать. Иначе он не смог бы делать свое дело.

— Хорошо, хорошо, у тебя еще есть время подумать. Но ведь ты не откажешься мне помочь? Ты не такой как другие, ты можешь чувствовать, ты помнишь свое прошлое, чуть-чуть… Я уверен, ты передумаешь. Здесь тебе придется забыть все, что ты пытаешься сохранить в памяти, и убивать, каждый раз убивать. Без разбору и раздумий. Подумай, сможешь ли ты? Ради чего? Ради власти? Это эфемерная категория… не обязательная для счастья, — Плотник говорил убедительно, а губы улыбались. Он видел, что Илья на самом деле уже давно решился на побег, и только для порядка все время убеждает себя в обратном. Впервые за эти недели Плотник чувствовал себя почти нормально. Страха почти не было, дети больше не цеплялись. Кроме того, физические упражнения, которыми их нагружали каждый день, словно специально накачали тело, специально… для побега.

Наступило неловкое молчание. Каждый из мальчиков погрузился в свои мысли. Они не сговаривались, просто одновременно почувствовали необходимость в уединении со своим личным миром.

Плотник, как он это делал каждую свободную минуту, сосредоточился на крупицах воспоминаний, которые удалось раскопать на руинах памяти. Всего несколько эпизодов, но таких дорогих, таких важных.

Маленькая девочка… не старше четырех… с розовыми пухлыми щечками и смешными пальчиками-сосисками. Озорные умные глаза совершенно невероятного цвета — синие, с ярко зелеными и желтыми вкраплениями. Черные как ночь волосы, такие мягкие, но такие густые, что казались нереальными. Девочка не любила сплетать волосы в косы или хвосты, она плакала и кричала каждый раз, когда стройная печальная женщина без лица пыталась обуздать непослушные пряди. Девочка с маниакальным упорством расплетала ленты и снимала заколки, выпуская на волю черное змеистое буйство. В этот момент с женщины слетала та печаль, которая неотступно висела над ней. Потом обе поворачивались к Плотнику и протягивали руки: девочка — свои пухленькие розовые ладошки, женщина — свои тонкие прохладные пальцы. Каждый раз после этого картинка расплывалась. Ни разу Плотнику так и не удалось рассмотреть черты лица печальной дамы.

Кто была эта девочка и безликая женщина? Почему именно эти воспоминания всплыли в памяти? Была ли эта девочка просто эпизодом из его прошлого или их связывают более тесные узы? Мысли о том, что эти воспоминания вообще могли быть смоделированы искусственно, Плотник гнал прочь. Он уже успел полюбить озорную черноволосую девочку. Плотник вспоминал о ней, и эти воспоминания приносили тепло в его жизнь. Скорее всего, нечто подобное испытывал и Илья. Только эти воспоминания причиняли ему не только радость, но и нестерпимую боль, боль, заставлявшую его рыдать ночи напролет.

Второе воспоминание не было связано с конкретными людьми. Оно было о том, как Плотник решает важную задачу. Как он спасает человека от смерти. Просто одним усилием мысли меняя структуру времени и пространства. Минимальные четко отмеренные изменения, и человек уже вне опасности. Плотник знает, что это не практическая задача, а учебная, но он справляется блестяще, так как подходит к заданию очень серьезно. Это воспоминание кажется странным, непонятным, и Плотник возвращается к нему редко. Может быть это просто сон, сон из прошлого?

— Я сделаю это сегодня. Хватит ждать. Ситуация может измениться, поэтому нужно спешить. Подумай, все твои стремления стать охотником навязаны извне, ты сам-то чего хочешь? Точно не этого! Это не твои мечты, это их мечты. Где же твои?

Илья вдруг как-то странно съежился, лицо искривилось от подступивших слез, глаза забегали из стороны в сторону.

— Ты прав, Плотник, мы должны попробовать. Я надеюсь, ты осознаешь, что в случае неудачи второго шанса тебе не дадут. Запрут в четырех стенах. А меня вообще уничтожат, я им не нужен, ты же знаешь, как это у них происходит.

— Что ты говоришь, не смей думать о таком исходе! Мы не попадемся. Мы ведь не можем оставаться здесь, тогда нам точно конец. Рано или поздно они добьются своего и превратят нас в монстров. Потому-то и надо спешить, — Плотник от волнения почти кричал, сердце выскакивало из груди, а ладони до боли сжались в кулаки. — Я знаю, что у нас слишком мало информации о том мире, который ждет нас снаружи, о местонахождении космодрома и о поисковых возможностях наставников. Придется все эти вопросы решать на месте.

— Тише! На нас и так уже смотрят. Вон охранник что-то докладывает, не спуская с нас глаз. Для них ненормально, что мы вообще общаемся друг с другом. Я даже не знаю, хорошо ли для меня, что мы встретились. Разум говорит, что нет, но он все равно не может переубедить мое сердце.

— Не станем больше привлекать внимание. О деталях мы уже договорились, о времени тоже. Главное успеть выскользнуть из комнаты до ее закрытия и не забывать о наблюдении. Мы все просчитали до секунды, если не будем нервничать и делать лишних движений, то успеем.

— До ночи. Надеюсь, эта ночь не станет для нас последней. По крайней мере, ты должен знать, что стал мне другом. Возможно, единственным в жизни. Я ведь не помню других, да и были ли они вообще?

— Кажется, занятия закончились и нам нужно идти по своим каморкам. Сейчас все и решится. Выход из комнат, самый слабый участок нашего пути.

Началась самая мучительная, самая тягостная часть их побега — ожидание. Покинуть комнаты до закрытия было несложно. У мальчишек были доли секунды, важно было успеть, чтобы не сработал сигнал тревоги. Они успели.

Вопрос был только в том, где дожидаться нужного времени для побега за территорию лагеря охотников. Подготовить такое место, или просто его отыскать, Плотник заранее не мог. Неминуемо возникли бы подозрения, и Плотник не мог пойти на такой риск. Мальчикам предстояло действовать по обстоятельствам.

В коридоре было очень темно и тихо, воздух был какой-то душный и неживой. В какой-то момент Плотнику даже почудилось, что из коридора намеренно откачивают воздух, чтобы создать непроницаемый буфер между камерами и улицей. Но состояние воздуха было стабильно плохим, и страх ушел.

В полной темноте Плотник слышал прерывистое взволнованное дыхание Ильи. Разговаривать было опасно, и оба неподвижно стояли в одном из тупичков, прижавшись к теплой шершавой стене. Капля пота повисла на кончике носа и неприятно щекотала, но Плотник стоически не обращал внимания на подобные мелочи, потому что слух уловил какое-то движение по коридору. Тихое неторопливое пошаркивание. Неужели охрана есть и в коридорах? Тогда почему здесь совсем нечем дышать?

Предвидя шумную реакцию Ильи, Плотник твердо сжал его локоть, призывая к молчанию. Плотник почувствовал, как затряслась рука друга, как участилось дыхание, как напряглось все тело. Гость, прогуливающийся по большому коридору, подошел к повороту их тупика, остановился, вздохнул, потоптался на месте… и двинулся в глубь ответвления прямо к ребятам.

Илья начал медленно сползать по шершавой стене пока не сел на пол. Слава богу, почти бесшумно! Гость продвигался в полной темноте так уверенно, словно очень хорошо видел дорогу или знал ее досконально. Плотник боялся, что Илья не выдержит и выдаст их нечаянным шорохом или вздохом, но ничего поделать не мог. Оставалось только положиться на случай. Человек прошел мимо них, прямо к глухой стене, на секунду остановился, что-то пробормотал, чем-то звякнул. В стене открылась неприметная дверь, впустив приятный свежий воздух, прохладный, ласковый, свободный.

Как он раньше не догадался, что тупик здесь совсем не случайно? В этом здании все двери так замаскированы, что неудивительно, что именно здесь обнаружился выход. Гость вышел. Поток свежего воздуха начал таять, наверное, дверь закрывалась. Все происходило в полной темноте, так что, скорее всего, за дверью была не улица, а еще одно помещение. В одном Плотник теперь был уверен, этот путь вел наружу, на улицу. Действуя почти автоматически, Плотник протянул ладонь в то место, где по его ощущениям должен был быть проем. Что-то очень больно ударило по пальцам, но Плотник не одернул руку, не закричал, только сильно зажмурился и прикусил губу. Из глаз и носа хлынуло что-то мокрое, соленое, обильное.

Боль начала горячо пульсировать в пострадавших пальцах, но дверь не захлопнулась, так что жертва не была напрасной. Илья то ли почувствовал, что происходит что-то важное, то ли услышал, но начал лихорадочно шарить по Плотнику, по стене и, наконец-то добравшись до дверного проема, просунул свои руки в щель.

Открывать двери сразу не решились, так и стояли, по очереди просовывая в щель то руку, то ногу. Сквозняк норовил все время захлопнуть дверь, и Плотник боялся, что тот, кто только что в нее вышел, заметит потоки воздуха и вернется. Но время шло, а вокруг по-прежнему было темно и тихо, только дышать стало легче.

Вот вам и случай, сам все за всех решил.

Плотник старался не отвлекаться на боль и равномерно отсчитывать время. Они должны были пробыть здесь ровно столько, чтобы началась пересменка, иначе их неминуемо заметят на освещенной полосе. Кажется, время пришло.

— Пора. Илья, ты не передумал?

— Не знаю, все так странно, но раз нас не застукал этот… то, наверное, это действительно наш шанс и удача на нашей стороне. Идем.

Тихо как тени они проскользнули за дверь и позволили той захлопнуться. Пути назад больше не было. Маленькое помещение встретило их необычными запахами и жужжанием. Тут явно находились какие-то механизмы. Что, если Плотник ошибся, и этот путь не ведет наружу? Тогда тот человек должен быть где-то здесь?

В комнатке было не так темно, как в душном черном коридоре, все из-за единственного окна, пропускавшего слабый мерцающий свет ночи. Человека здесь не было и это означало, что из этой комнатушки есть еще один выход. Немного успокоившись и справившись с мимолетным разочарованием, ребята приступили к осмотру. Странные, непонятного назначения, машины рядами стояли вдоль стен, очень плотно друг к другу и в некоторых местах даже в два ряда. Все маленькое пространство было напичкано техникой, излучающей непонятную загадочную силу. Плотник чувствовал, что машины работают как единый организм, что все они взаимосвязаны. Времени задумываться об их назначении не было, и мальчишки принялись исследовать тесное пространство комнаты. За одним из агрегатов, который гудел громче всех, обнаружилась дверь. Странным было то, что дверь не была заперта. Возможно, тот человек все еще находился рядом и собирался вернуться? Или причина в чем-то еще? Времени раздумывать не было. За дверью была улица.

Плотник на секунду даже остановился в дверях, не поверив своим глазам, вот она свобода, разве это возможно? Красота неба, подсвеченного темно-красным, казалась такой знакомой! Очертания деревьев едва угадывались и с такой необычной подсветкой выглядели зловеще, но при этом удивительно гордо и величественно. Дыхание захватывало от такого зрелища. Получив толчок в спину, Плотник опомнился и прошел немного вдоль темной стены до освещенного участка. Встав на самой границе света и тени, Плотник повернулся к Илье.

— Вон то место, где нас никто не увидит при переходе через двор и забор. У нас примерно полчаса. Стой здесь, у меня есть одно очень важное дело. Я вернусь через минуту.

— Ты с ума сошел? Ты хочешь, чтобы нас поймали? Куда ты собрался? Плотник, не смей меня здесь бросать! — в голосе Ильи была настоящая паника. И чего это он так испугался? Теперь, когда самое страшное было позади?

— Я должен, — Плотник растворился в темноте. Он не мог оставить здесь фигурку маленького нелепого человечка, не мог бросить на произвол судьбы маленький кусочек своего прошлого. Нельзя сказать, чтобы Плотник не понимал, что его может ожидать возле фигурки. Там вполне могла быть ловушка. Но подчиниться требованиям разума в этом вопросе было выше его сил.

Хорошо, что фигурка находилась на темной территории двора. Не то, что в ту ночь, когда он в окно увидел статуэтку. Тогда она была почти как на витрине. Ясно, что не случайно. Но изменить уже ничего нельзя, будь что будет.

Несмотря на темноту, Плотник быстро нашел место. Сколько ночей он провел у окна, изучая все подходы к статуэтке?! Он мог бы найти это место с закрытыми глазами. Ему пришлось ползти, чтобы оставаться незамеченным на фоне более светлого неба. С каждым толчком руки или ноги нетерпение и тревога все больше овладевали Плотником. Наконец-то он увидел маленькое тельце смешного человечка прямо перед лицом. В этот раз не было никакого свечения. Протянув трясущуюся руку, Плотник дотронулся до деревянной куклы.

Ничего не произошло. Плотник тронул неподвижную мертвую деревяшку еще раз — опять ничего. Внешне та же, что приносил Илья… но на самом деле не та! Обида нахлынула на Плотника как лавина, затопила мозг, тело. Ноги и руки похолодели, а в голове стало так горячо, что захотелось закричать. Его обманули, подсунули пустышку! Горечь разочарования легла кислым привкусом на языке и жгучими слезами в глазах. Она пока что молчала, но как только Плотник расслабится, горечь затопит тело и сознание,, и пережить ее будет нелегко. Теперь главное успокоиться, сосредоточиться и не думать о судьбе настоящей статуэтки. Впереди трудная дорога и нельзя опускать руки в самом начале долгого пути.

Илья не услышал, как Плотник вернулся и встал у него за спиной, только вздрогнул от прикосновения и оглянулся, глядя огромными перепуганными глазами. Хорошо хоть не закричал.

— Смотри, уже пора, охрана начала перемещаться. Самое время.

Стремительно проскочив через светлую полосу, Плотник, не глядя на Илью, побежал к забору. Он знал, вернее слышал, что Илья не отстает. Подбежав к препятствию, мальчик вдруг резко остановился. Только теперь, с близкого расстояния, он разглядел тонкую, почти невидимую проволоку по верхнему краю забора. Проволока излучала некие волны, которые вызывали покалывание в кончиках пальцев. Что-то смутно знакомое было в этом покалывании, в виде этой проволоки, но что именно, уловить в памяти невозможно. Да и думать об этом не было времени, пять отведенных на пробежку минут стремительно истекали.

— Что это? — в голосе Ильи был почти благоговейный страх. Плотнику даже на мгновение показалось, что и у его друга вид проволоки вызвал какие-то смутные ассоциации.

— Не знаю. Но стоять мы здесь больше не можем. Теперь либо обратно, либо вперед. Назад нам не попасть, а в лес можно пробовать… — Плотник вытянул руку и прикоснулся к забору — ничего не случилось, потом к проволоке — по руке побежало приятное тепло, а в глазах защипало. Страшно захотелось спать, просто невыносимо. Глаза закрылись сами собой.

Илья, видя состояние друга, дернул его назад. Рука оторвалась от проволоки, но Плотник уже крепко спал. Проснуться было трудно, проснуться достаточно быстро — практически невозможно. Плотник вроде бы слышал, что происходит вокруг, понимал, в каком положении оказался, знал, что время закончилось, и сейчас их обнаружат, но ничего сделать не мог. В голове было все четко и ясно, но глаза не открывались, а мозг не включался. Зацепившись за мысль о немедленном пробуждении, за мысль об опасности, Плотник начал шаг за шагом медленно выплывать из своего неестественного сна. На это пробуждение ушло так много сил, что когда мальчик открыл глаза, все кружилось в веселом хороводе, земля и небо перемешались.

Прошло всего несколько мгновений, но Плотнику казалось, что много часов. Сил не осталось совсем, в горле пересохло, глаза горели.

— Если действовать быстро, можно перепрыгнуть. Главное, чтобы контакт с проволокой был как можно короче, — хриплые слова было трудно разобрать, но Илья все понял.

— А ты сможешь пережить это еще раз? Может что-то накинуть на проволоку?

— Не поможет. Это действует через любой проводник, только человеческое тело ослабляет воздействие. Потому-то ты и не почувствовал почти ничего, когда одернул меня, — Плотник сделал вынужденную паузу, чтобы перевести дыхание, — я выдержу, потому что других вариантов у меня нет. Единственную меру безопасности, которую мы можем соблюсти, это перелазить забор по одному. Подстрахуем друг друга. И ради бога быстрее. Я слышу уже охрану, — Плотник грубовато подтолкнул Илью к забору, не давая тому времени на сомнения и раздумья.

Замах ноги и через секунду Илья был уже на той стороне. Он застыл на секунду, лицо вытянулось, мышцы расслабились, но Илья быстро и сильно затряс головой и пришел в себя. Посмотрел на Плотника, приглашая его к действию. Мгновение они смотрели друг другу в глаза через решетку забора. Что-то странное мелькнуло во взгляде Ильи, но Плотник не придал этому значения.

Превозмогая предательскую слабость в теле, Плотник забрался на забор, но слезть оттуда уже не смог. Сон вцепился клещами в мозг своей жертвы. Глубокий сон, во время которого Плотник уже не слышал, что происходило вокруг, не пытался проснуться… зато ему приснилось нечто важное, знание о том, что именно объединяло Плотника с его нелепой кличкой.

Когда Плотник пришел в себя, было почти светло. Он лежал среди сине-зеленых деревьев и розоватого тумана. Было прохладно, но это не имело значения. Он был на свободе. Илья спал рядом, свернувшись калачиком, и плакал во сне. Оглядевшись по сторонам, Плотник с сожалением понял, что они находятся всего в нескольких десятках метров от забора, по ту сторону, на свободной стороне. Два часа и их исчезновение обнаружат. Как далеко можно уйти за два часа?

— Плотник, скажи, откуда ты знал, что проволока будет действовать именно так? Ты вспомнил? — Плотник вздрогнул от этого хрипловатого недетского голоса, ведь секунду назад Илья спал.

— Просто знаю, так же как и то, что проволока предназначена отнюдь не для усыпления мальчишек. У нее другое предназначение. Она охраняла не нас от свободы, а лагерь от какой-то опасности извне. Прости, что не сказал сразу, — Плотник оглянулся на проснувшегося друга — красные воспаленные глаза Ильи выдавали испуг и усталость. Видимо, ему тоже досталось.

— Какой опасности? Животные?

— Этого я не знаю, может, никогда не знал, не могу сказать. Зато я знаю кое-что другое. Помнишь ту фигурку, что ты принес мне? Это фигурка человека-плотника с инструментами. Так вот эта фигурка — я. Я — плотник. Не в прямом смысле конечно. Но именно потому у меня такое идиотское прозвище.

— Откуда ты узнал?

— Не поверишь, мне это приснилось… вчера, — Плотник встал, не упуская из вида лагерь. — Хватит отдыхать, уже светает. А мы, как видишь, далеко не ушли.

— Бежим? В какую сторону?

— Не в гущу леса, там нас будут искать в первую очередь. Да и посадочная площадка не может находиться в лесу, скорее всего она где-то на равнине. Значит в сторону пустоши. Давай поднимайся скорее. Идем.

3.

Плотник хотел пощупать и понюхать все, что попадалось ему на глаза. Он впитывал новые впечатления, как человек, который вышел из длительного заточения. Но разве так оно и не было на самом деле? Вон там розовое облако зацепилось за мачту высоченного тонкого почти без кроны дерева. А там, маленькая серенькая птичка с красными бусинками глаз уселась на изящную гибкую длинную травинку и с интересом разглядывала пришельцев. В красных бусинах перекатывались черные крапинки, сталкивались, взрывались красно-черным фейерверком, рассыпались на более мелкие точки, вновь собирались в капли, вновь сталкивались!… Эти удивительные глаза были единственным ярким пятном во всем облике неказистой птички, за ними терялось все остальное. Птичка исчезла так, что Плотник не успел определить, то ли озорница спрыгнула в более густую травку, то ли улетела. Он не мог сказать, были ли у нее крылья, лапы или еще какие-то части тела. Плотник увидел только глаза.

Илья автоматически шел за другом, он почти совсем не смотрел по сторонам и был сосредоточен на своих мыслях. Но Плотник ничего этого не замечал. Перед ним был целый мир. Если бы они пошли в джунгли, то, наверное, вообще не смогли бы продвигаться вперед, Плотник бы просто стоял и рассматривал все разнообразие флоры и фауны. Степь становилась все более пустынной, земля приобретала песочный цвет и консистенцию.

Признаков погони пока не было, вероятно, они правильно сделали, что не пошли в лес. Там их, наверное, и ищут. А может, ищут на территории лагеря охотников? Тоже площадь немаленькая. Утренние розовые облака растворились в воздухе, оставив небо каким-то безоружным и голым. Некрасивым. Желтые лучи превратились в жгучие кинжалы, и Плотник пожалел, что не побеспокоился о защите от солнца.

Прошло уже несколько часов с тех пор, как они видели последние сине-зеленые растения. Очень хотелось пить, но запастись водой и пропитанием у мальчишек не было возможности. Если к вечеру они не дойдут до воды, жилья или леса, то придется возвращаться. Следовало признать, что без подготовки бежать в неизвестность было очень глупо. Нужно было хотя бы приблизительно знать карту местности или как минимум направление, в котором находится космопорт. На что рассчитывал Плотник? На удачу? На свою интуицию? Как видно, он просчитался. Одно он знал точно, даже если ему суждено умереть в этой пустыне или в джунглях, или где-то еще, он никогда не вернется к охотникам.

На краю пустыни, где-то на границе видимости, появилась странная чернота. Она нервировала и беспокоила Плотника. Что-то подсказывало ему, что в этой черноте таится неизвестная опасность для путешественников.

Они почти не разговаривали, берегли силы. Как быстро восхищение и чувство удовлетворения обернулось мучениями и тревогой. Чернота становилась все гуще и отчетливее, она приближалась, сжимала кольцо вокруг незадачливых беглецов. Что это? Тучи? Пылевые облака? Насекомые? Животные? Скоро, очень скоро они узнают ответ, только вряд ли он их порадует.

Небо начало постепенно темнеть, солнечные лучи тускнеть, а воздух густеть. В этой густоте не было ни необычного запаха, ни взвеси каких-либо частиц. Ребята остановились, идти было некуда, вокруг была черная стена, она неспешно подбиралась все ближе и ближе. Только сверху еще пробивались редкие солнечные лучи, такие холодные и слабые теперь.

Воздух стал таким тягуче-густым, что трудно было вдыхать его в легкие, но еще труднее выдыхать. Воздушный кисель был слишком тяжел и оседал в горле и груди, не желая освобождать место новому вдоху. Стало по-настоящему страшно. Ощущение скорой смерти нависло над ребятами так неотвратимо, что даже слова были не нужны. Да и произнести эти самые слова в таких условиях было невозможно. Так они и стояли, два ребенка, глаза в глаза…

Глаза Ильи выражали безмерное разочарование и досаду, эти чувства были даже сильнее чем страх. Он выглядел как человек, который сделал ставку и проиграл, и уж коль скоро это случилось, ему было все равно, чем этот проигрыш закончится. Задумываться о странностях такой реакции Плотник не хотел, ему было важнее успеть проститься и попросить прощения. Чувство вины за жизнь Ильи давило сильнее, чем неизбежность собственной гибели.

Воздух превратился в желе и застрял в горле. Мягкие, почти пушистые черные вихри дотронулись до рук, спины, головы. Они были теплые и ласковые, как руки матери… они усыпляли и убаюкивали. Стало вдруг так легко и весело, ни о чем не хотелось думать, не хотелось даже жить, лишь бы это ощущение никогда не кончалось. Глаза сомкнулись сами собой, руки, державшие друга, расслабились и опустились. Все закружилось в волшебном, волнующем и приятном до одурения и сумасшествия водовороте.

Плотник радовался приятным ощущениям, но удивление не позволяло ему отключить сознание полностью. Он понимал, что происходящее не более чем самообман. Нужно было открыть глаза, но веки не слушались. Мальчику вдруг показалось, что в закрытые глаза вновь начали бить солнечные лучи, но чувство безмерного счастья не давало зацепиться за это ощущение. Тогда Плотник попробовал сосредоточиться на дыхании, почувствовать его, изменить ритм… Именно в этот момент он понял, что не дышит, то есть вообще не дышит… понял, что он мертв. Это открытие поразило Плотника так, словно кто-то вылил на него тонну ледяной воды. Абсурдность ситуации настолько шокировала Плотника, что он очнулся.

Плотник сумел разлепить веки и сделать болезненный вдох. В груди иглами вспыхнула боль, разрывая остановившееся сердце. Боль хлынула от груди к ногам и рукам, и только потом к голове. Вспыхнула там словно солнце и осталась раскаленным шаром внутри головы. Таких болезненных ощущений Плотник не испытывал никогда, он был в этом уверен, такую боль вытравить из памяти невозможно. Распахнутые глаза смотрели в небо, но не видели там ни яркого солнца, ни растворяющихся в грязной желтизне черных лент.

Конечности стали горячими, сердечный ритм постепенно приходил в норму. Горло все еще сводило судорогой при каждом вдохе, но Плотник, невзирая на боль, продолжал вдыхать и выдыхать в строгом размеренном ритме. Зрение наконец-то восстановилось и пришлось зажмуриться от ярких лучей. Вернулся слух. Плотник услышал странные звуки где-то справа от себя, совсем рядом, почти вплотную. Одновременно с этим он ощутил сильную боль в правой ноге, другую боль. Глаза метнулись к ноге и округлились от удивления и страха.

Небольшое, но чрезвычайно сильное животное вцепилось в мякоть его ноги своими острыми как бритвы зубами. Плотник почувствовал, как кровь потекла по ноге и каплями, а затем и ручейками, начала падать в сухой песок. Животное не рвало, а именно разрезало кожу… не спеша… с наслаждением. Плотник одернул ногу. Животное недовольно подняло морду. Все те же красно-черные глаза бусинки и неприметное, сливающееся с окружающей средой, тело. Глаза были теми же, но это точно была не птичка. Черные крапинки в бусинах глаз искрились и метались, сталкивались и взрывались, сбегались и разбегались. Это непрерывное действо завораживало, затягивало в неведомые глубины своей бесконечностью и красотой…

В поле зрения попали другие животные, их было много, и все они готовились к пиру. Плотник огляделся в поисках Ильи. Он был недалеко. Мальчик лежал неподвижно, глаза закрыты, тело расслаблено, на губах блаженная улыбка. Никакой реакции на впившиеся зубы-бритвы, он не чувствовал боли и был счастлив. Ничего себе ситуация!

Как только Плотник пришел в себя, животные тут же потеряли к нему всякий интерес, недовольно отошли, ища как бы подступиться ко второй жертве. Желающих поучаствовать в трапезе было явно больше, чем еды. Завязалась даже небольшая возня между животными. Это дало Плотнику время добраться до Ильи. Оттащив от друга несколько почти невесомых серых тел, Плотник начал тормошить Илью. Никакой реакции. Плотник понял, что у Ильи практически отсутствует дыхание. Нужно его восстановить.

Судорожный кашель Ильи был наградой Плотнику за все его старания. Илья никак не мог сделать вдох, все тело неестественно изогнулось и напряглось, исторгая остатки загустевшего воздуха. Плотник уже начал думать, что друг так и погибнет, не сумев заново научиться дышать. Илья не слышал его наставлений, он вообще ничего не слышал и не понимал, им безраздельно правила боль. Плотник знал уже, что это такое, вернуться с того света, и совсем не был уверен, что Илье по силам с этим справиться.

Как только Илья начал испытывать болезненные ощущения, животных как ветром сдуло, они ровными рядами потрусили к горизонту, совершенно не обращая внимания на людей. Илья умирал от удушья прямо на руках Плотника, и тот не понимал, как помочь другу. В сердцах он толкнул Илью от себя, и тот сильно ударился спиной о песок. Тут словно его прорвало, Илья начал быстро вдыхать воздух, быстро-быстро, туда и обратно. Глаза распахнулись, но кроме боли там пока ничего не было.

— Медленнее, медленнее, ради бога, не так быстро, иначе сердце не выдержит! Пожалуйста! Илья! Медленнее! Раз, два. Раз, два.

Краски возвращались на лицо Ильи, а в ранах, начала пульсировать кровь. Перевязка заняла минут десять. За это время Илья почти совсем пришел в себя, а Плотник лишился последней защиты от солнечных ожогов.

— Что это было? — голос хриплый и усталый, совсем не похожий на детский.

— Наверное то, от чего защищала та самая проволока.

— Это были какие-то звери? Ведь это укусы, разве нет?

— Да, — Плотник говорил флегматично, после бурной деятельности и волнений наступил упадок сил и апатия.

— И куда же они делись, эти животные? Ты прогнал их? Как? И при чем тут черный туман? — Илья возбужденно тараторил, его еще не отпустило возбуждение от чудесного спасения.

— Убежали. Сами. Мы стали им неинтересны. Как только перестали быть счастливыми. Не знаю в чем тут дело, но мы их интересовали только в блаженном виде. Может так вкуснее? Не знаю. А туман? Он вероятно, для того, чтобы привести нас к нужному состоянию, — Плотник закрыл глаза и начал проваливаться в сон, усталость сковала все тело, и даже мысли отказывались повиноваться.

— А как они выглядели, животные? Большие? Страшные? — Илья повернулся к Плотнику, поняв, что тот не отвечает, и обнаружил его спящим. Мальчик виновато улыбнулся, посмотрел по сторонам, сел рядом с Плотником. Этот парень спас ему жизнь. Он рисковал собой ради него. Жаль, что обстоятельства заставляют Илью быть врагом Плотника. Повернись все иначе, они смогли бы стать настоящими друзьями. Илья понял, что теперь точно знает значение этого слова. Он чувствовал вину и стыдился этого, потому что это означало ослабление его позиций. Илье вдруг пришла в голову мысль, что возможно обстоятельства изменились и охотникам до них не добраться? Что им может быть удастся сбежать на самом деле? Или они погибнут? Но ведь тогда совсем не обязательно умирать предателем и врагом, лучше умереть другом?!

***

Темная комната давила сразу со всех сторон, в ней ощущалось присутствие чего-то злого и раздраженного. Напряжение, как и в предыдущую их встречу, висело в воздухе, душило. Только Фост был незаметен и спокоен, он наслаждался ситуацией, посмеивался над раздражением и растерянностью коллег. Фост считал, что жизненная рутина уничтожает человека, его ум, стремления, наслаждения. Рутина делает жизнь невыносимо скучной. Даже такая работа как у Фоста может превратиться в рутину за много лет. То, что происходило сейчас в этой комнате, на этой планете, бодрило кровь и возбуждало азарт. Фост и на мгновение не мог представить, что в конце этой локальной, но исключительно важной войны, он может стать проигравшим. Нет, такого никогда не будет! Так или иначе он получит то, чего хочет. Даже если на это придется положить жизни всех наставников и учеников.

Комната была полностью погружена в темноту, так же как и весь гигантский комплекс. Свет привлекал эйфошакалов. Ощущение опасности радовало Фоста, и он улыбался в темноте, забавляясь страхом остальных. Окна были плотно закрыты, чтобы чернота не пробилась в чистоту и мягкость комнаты. Даже говорили охотники очень тихо, словно боялись испугать шаткую безопасность помещения.

— Одного не понимаю, как Плотнику удалось обезвредить контур? Я прекрасно понимал, что для человека его возможностей и ума преодолеть такое формальное препятствие просто пустяк… но отключить…? Это что-то новенькое.

— О чем мы говорим? Плотник-то сбежал. И, находясь в этой комнате, следить за его перемещениями мы не в состоянии. Кто мне скажет, как долго продлится атака эйфошакалов?

— Пока не кончится еда. Это очевидно. Все кто оказался в момент атаки за пределами герметичных помещений, будут рады оказаться съеденными.

— Пожалуй, придется производить новый отлов кадетов. Да и наставников останется совсем мало. Но это все не имеет значения. Главное, что мы можем упустить Плотника.

— Не можем. Ему некуда деться. Пусть прогуляется. Никуда он от нас не убежит.

— Почему ты так уверен, что он справится с эйфошакалами? Его способности все еще спят. Что если он умрет?

— Значит мы ошиблись на его счет. Тогда его смерть не будет стоить наших сожалений. Жаль будет потраченных усилий… и того, что мы так и не сможем получить абсолютную власть. Но успокойтесь, все будет по-другому. Я чувствую, что мы получим от этой охоты такие дивиденды, которые вам и не снились.

— Если нас не сожрут в ближайшие полчаса. Мне уже кажется, что я впадаю в счастливую эйфорию, кровь бурлит…

— Не говори ерунды, это твой страх бурлит. Поверь мне, если бы чернота просочилась сюда, ты бы этого никогда не почувствовал. Никогда. И уж точно нам было бы не до обсуждения судьбы Плотника.

— Уж ты-то точно знаешь, как это бывает! Мы все наслышаны. Следы твоего знания до сих пор украшают твое тело. Почему ты не избавился от них?

— Оставил на память. Такое приятное воспоминание. Это гордость, а не увечье. А твой сарказм меня только смешит.

— Фост, черт возьми, ты умеешь разговаривать так, чтобы не унижать всех вокруг? Твоего авторитета никто не оспаривает.

— Я знаю, Карл. Это невозможно. Ни один из вас не вернулся бы тогда живым. А я вернулся. Во мне кое-что осталось… не снаружи… внутри. Я стал непобедим.

— Не слишком ли самонадеянно? Может частичка черноты осталась внутри тебя и кружит тебе голову, ублажая тщеславие?

— Ну, не завидуй так откровенно, Мэл. Это выглядит забавно, — Фост вдруг замолчал и через мгновение продолжил так, словно на его месте появился совсем другой человек. — Этот беспредметный разговор начал меня утомлять. Вернемся к нашей теме.

— Хорошо. Как мы поступим с Ильей?

— С Ильей? А кто это? Разве этот ребенок имеет для нас какое-то значение? По правде говоря, я не верю, что он мог выжить. Он свое дело сделал.

— Что он сделал? Плотник сбежал бы и с ним, и без него.

— Дело не в побеге, Илья привел мозг Плотника в рабочее состояние. Разве вы не понимаете, Плотник все время болтался где-то между этим миром и своим, выдуманным. Он не мог сориентироваться. Ему нужно было вернуться к личности, похожей на его истинную, чтобы активизировать способности. Только друг, почти настоящий, почти искренний, смог вернуть нам нашего потерянного Плотника. Судя по всему, ему это удалось. Иначе бы мы не сидели в этой комнате и не ожидали конца пиршества наверху. Плотник воспользовался своими способностями, в этом нет сомнения.

— Не думаю, что он проделал это осознанно. Кроме того, наш трюк с фигуркой не удался.

— Знаю, что он не осознает своих умений и не понимает как ими управлять. Все впереди. Что же касается деревяшки, то даже слепой увидел бы, что это подделка, мертвая подделка. Плотник вовремя заметил, не поддался лишним эмоциям… и это значит, что очень скоро он станет именно тем, кем мы хотим его видеть.

— Сможем ли мы подчинить его нашим интересам, вот в чем вопрос. Остальное, только дело времени.

— Неужели я услышал хотя бы один разумный вопрос!? Самсор, ты приятно меня удивил, — Фост помолчал несколько секунд и заговорил о другом. — В другой ситуации из Ильи вышел бы отличный охотник. Может быть я даже взял бы его для индивидуального обучения. Вам не кажется, что мы слишком досконально стираем им память и это превращает наше тесто в безвкусное месиво?

— Я давно думал об этом. После этой охоты проведем несколько экспериментов. У нас слишком большой отсев. Неэкономно. Оставляя небольшие островки памяти, мы дадим кадету стимул к жизни и борьбе, а уж как этот стимул повернуть, как использовать — дело опыта.

— Вынужден с тобой согласиться — это решение давно висело в воздухе, — было слышно, как театрально вздохнул Фост. Он сам методично подвел коллег к этому решению. Фоста раздражала необходимость пускаться в подобные ухищрения для принятия очевидных решений. Он хотел решать все сам. Но пока еще не пришел момент рушить кодекс охотников. Всему свое время. Сейчас важнее всего Плотник.

— Скажи, Фост, что станет с датчиком, если Илья погибнет? Если его съедят или уже съели? Он ведь перестанет работать? Как вы планируете тогда искать Плотника? — Карл как всегда задавал самые нелепые вопросы.

— Разве проблема найти заблудившегося пацана? Никуда с планеты он не денется. Космические корабли есть только здесь, на базе, в подземном ангаре. Пока Плотник об этом не знает, он у нас в руках. Пусть немного поборется за свою жизнь. Главное, чтобы при этом он не стал слишком силен. Впрочем, у меня есть некоторые способы держать его в узде. Он слишком впечатлителен и жалостлив, им так легко управлять и так легко прогнозировать его поступки.

После того как Фост подвел итог их незатейливой вялой беседы, воцарилось молчание. Но оно не было больше таким напряженным. То из одного угла, то из другого слышались шепот и возня. Все устали сидеть в одной комнате, в темноте. Устали от безделья. Тем более, что нервный страх то и дело возвращался, особенно в те моменты, когда из-за окон или дверей едва слышно доносились подозрительные скребущие звуки. В комнате не было звукоизоляции, поэтому, когда действо приближалось к комнате, отчетливо слышались шумы. Криков не было, ведь жертвы не ощущали боли, но эти звуки пугали гораздо сильнее.

Темнота стала рассеиваться. Пиршество постепенно подходило к концу. Последние ошметки разряженного серого тумана разлетались в стороны, поднимались к небу, растворялись в воздухе, чтобы в следующий раз собраться на новый пир.

Охотники, не сговариваясь, движимые злорадным любопытством, отталкивая друг друга, бросились к окну. Земля была вся серая от мельтешащих тел эйфошакалов. Их было так много, что казалось, на планете просто не могло найтись достаточно места и пищи для такой орды. Кроме эйфошакалов за окном вообще ничего не было — забор был снесен, трава вытоптана, растения обломаны. Среди этого разгрома не было даже намека на людей. Эйфошакалы еще некоторое время хаотично бегали по двору, подбирая с земли какие-то невидимые крошки. Потом животные стали плавно, как вода, вытекать со двора в сторону леса. Они были так похожи на однородную текучую жидкость, что при каждом взгляде на эту реку нужно было прилагать усилия, чтобы разглядеть отдельных особей.

Серый поток с редкими мелкими вкраплениями черно-красного, лился из окон, дверей, постепенно редел и, наконец, иссяк, оставив за собой полное разорение.

— Знаете, коллеги, то, что вы с таким энтузиазмом наблюдаете, всего лишь один из видов охоты. В нем нет ничего мистического или ужасного. Эти эйфошакалы удивительно похожи на нас в работе…! Посмотрите на себя со стороны, коллеги. Учитесь. Если бы и вы после работы всегда оставляли такую чистоту, то у нас никогда не возникало бы проблем с властями планет. Тогда бы вообще никто и никогда не узнал, что мы существуем, в то время как мы бы правили всеми мирами.

— Что значит, оставлять такую чистоту? — голос Карла был взволнован и немного дрожал. От увиденного зрелища по спине стрелами пробегали мурашки удовольствия и благоговейного трепета.

— Хм, ты не понимаешь? Выйди и посмотри. Они больше не вернутся.

— А если кто-то остался?

— Они не остаются по одному.

— А воздействие черноты? Думаете, она выветрилась из помещений комплекса?

— Чернота, так же как и эйфошакалы, не уходит по частям. Она как единый организм растворяется вся целиком. Рациональный подход, согласитесь.

Чистота коридоров удивляла. Не верилось, что все те люди, которые здесь находились, действительно погибли. Казалось наставники, и их ученики просто ушли. Ни крови, ни грязи. На улице — та же картина. Только отсутствие травы и сломанный забор свидетельствовали о том, что здесь что-то происходило.

— Ничего себе! Так не бывает!

— Я все это уже видел однажды. Здесь же. Тогда мы только прибыли на эту планету, она показалась нам такой безобидной, такой подходящей для наших целей… Все кто был здесь, исчезли без следа. Кроме меня, — Фост с каким-то садистским наслаждением рассказывал о той давней трагедии.

— Но почему они не съели тебя?

— Возможно потому, что я вместо наслаждения испытываю совсем другие чувства. А наслаждаюсь обычно совсем не тем, чем наслаждаются другие люди, другие живые существа. Одним словом, мои положительные эмоции явно не пришлись эйфошакалам по вкусу.

4.

Утро застало путешественников изрядно потрепанными. Невидимые в темноте колючки все время цеплялись за одежду и кожу, а попадающие в ранки капельки сока вызывали сильный зуд. Несколько раз они слышали неопределенные звуки позади. Ворг был уверен, что вопреки утверждениям Посты, погоня за ними все-таки была. И вероятнее всего продолжается до сих пор где-то в недрах леса. Если бы с ними не было Клер, они бы точно попались.

Солнце едва доставало до земли, с трудом пробиваясь через густо растущие деревья. Кустов стоция здесь было совсем мало, и бабочки летали небольшими стайками. Под деревьями было как-то пасмурно и неприятно влажно. Этот густой лес начался всего несколько часов назад, но уже так надоел Воргу, что он все время оборачивался к Клер, порываясь спросить, как долго продлится мука. Каждый раз в последний момент Ворг передумывал задавать свой вопрос. То ли мужское самолюбие мешало признаться в слабости, то ли страх узнать, что этот лес никогда не закончится.

Ворг точно помнил, что когда он сам добирался до деревни, такого густого леса на его пути не было. Очевидно, они стараются сократить путь. Значит, лучше не спрашивать и не малодушничать. Терпеть до конца.

— Мы достигли границ другого поселения. Местные жители редко ходят в гости без приглашения. Возможно, именно поэтому преследователи отстали.

— А эти, из другого поселения, они опасны? — голос Посты был бодр и весел. Но глаза были уставшими и красными. Кожа рук и лица покрылась вздувшимися царапинами.

— Что с тобой Поста, почему ты так ужасно выглядишь?

— Посмотри лучше на себя, ты смотришься не лучше. Какого черта мы вообще поперлись через эти джунгли? Клер, красавица, неужели этот путь настолько короче, что стоит наших страданий?

— Да, Поста. Намного короче. Сами увидите. Этот путь знают только местные. Чтобы иметь преимущество в скорости перемещения. Такие лесочки разбросаны по всей планете, в лощинах. С виду они совершенно непроходимы, но на самом деле имеют дороги. Дайте мне пятнадцать минут, и вы сами поймете, о чем я говорю, — Клер перевела дыхание, ей тоже было нелегко. — Думаю, мои сородичи не рассчитывали, что мы пойдем этим путем, иначе они вообще не стали бы устраивать эту нелепую гонку.

— Есть что-то странное в этом лесу. Он так контрастирует с остальной природой планеты…

— Ты прав Ворг, лес находится ниже уровня моря и отгорожен от остального мира. Любой разумный человек не станет спускаться так низко и пойдет поверху. Это так очевидно, что все именно так и происходит. Здесь даже деревья и растительность другие.

Еще секунду назад они едва ползли по ужасному гнетущему лесу, и вдруг… лес закончился. Яркое солнце ослепило глаза. Желтый диск находился в зените и только по этой причине освещал путешественников. В другое время дня солнечные лучи на дно лощины не попадали. Скала была настолько неприступной и высокой, что Ворг всерьез испугался, что теперь им придется возвращаться через лес.

Скала была очень гладкой, лишь кое-где через камень прорастали кусты стоция. Бело-желтые цветочки на солнце выглядели как земные ромашки. Стоций предпочел безжизненный камень, а не мрачный лес. Как Ворг понимал эти прекрасные растения!

— Клер, куда это ты нас привела? — Поста был всерьез возмущен. Он неприятно и колюче взглянул на женщину. Впервые у него появилась возможность разглядеть красавицу. Солнечный свет добавил черноты и блеска в ее волосы и глаза. Красота ее была необычной, но это лишь добавляло шарма. Черты внешности, которые отличали Клер от обычного человека, только подчеркивали достоинства фигуры и лица, заостряли внимание на милых необычных линиях, ямочках, формах.

— Испугались? Я же предупреждала, что вы все поймете… когда придет время, — глаза Клер смеялись. Она просто издевалась над ними.

На секунду Поста поверил, что женщина все время морочила им голову. Ситуация и без того складывалась непростая, а тут еще такие шуточки!

— И что мы должны понять? Мы заблудились?

— Любой бы так и решил, очутись он на нашем месте. Но вы, похоже, невнимательно слушали мои пояснения. Я ведь сказала, что здесь есть дорога, искусственно построенная дорога.

— И где же она? Кроме стены я ничего не вижу.

— На то она и тайная, чтобы такие как вы, ее не видели. Вон там, присмотритесь, небольшой выступ… это и есть вход. Отсюда не видно, но за выступом есть небольшой лаз, его специально не расширяли, чтобы было незаметно. За ним внутри отличная широкая дорога.

— Ты серьезно? Что-то слабо верится. Пойдем, посмотрим, — Поста в два шага оказался возле выступа, за ним оказался проход. Из расщелины потянуло прохладным сладким воздухом, с запахом чего-то аппетитного. — Эй, идите сюда, здесь действительно есть дыра! Неужели все это правда? Такие пути есть по всей планете? Признаться, я не поверил тебе, Клер.

Ворг был так рад тому, что лес оказался позади, что светило солнце, что они могли наконец-то передохнуть и подкрепиться, что настроение стало благодушным и веселым. Наверное, уровень пыльцы здесь был выше, потому что настроение улучшалось слишком быстро.

— Пойдем скорее на волю, а то в этом кольце из отвесных стен чувствую себя как в тюрьме. Очень надеюсь, что больше нам на пути не встретятся такие вот переходы по лесу?

— Не встретятся. Вы удивитесь, когда поймете, как близко к базе мы выйдем.

В пещере было просторно и прохладно, но совсем темно. Вспыхнул неяркий розоватый свет — это Клер зажгла небольшой факел. Куда-то в глубь горы уходил прямой как стрела проход, широкий и гладкий, словно здесь потрудилась современная техника. Пройдя несколько десятков метров, Ворг заметил, что по бокам в стороны расходится множество путей, больших и поменьше. Здесь был целый лабиринт! Кто бы мог подумать, что под внешней невинностью в недрах планеты скрываются такие чудеса.

Розовый свет факела отбрасывал на стены причудливые блики, светло-розовые пятнышки бежали по камню, прыгали с места на место, как будто выплясывали некий шаманский танец. Огонь был как подвижный любопытный ребенок, который поворачивал голову из стороны в сторону с феноменальной скоростью. От маленького факела было столько света, что видно было далеко вперед, в то же время свет совсем не слепил глаза! Световые зайчики так красиво выплясывали на стенах, что Ворг и Поста просто стояли и смотрели.

Клер, словно не замечая странного заторможенного состояния мужчин, продолжала идти вперед. Ее едва уже можно было различить, а в проходе все еще было светло. Розовые блики, как будто потеряв всякую связь с факелом, зажили своей собственной жизнью.

Момент появления аборигенов остался путешественниками незамеченным. Они бесшумно выплыли из коридоров и коридорчиков. Их было много, очень много. Розовые блики уже плясали не по стенам, а по лицам, по черным блестящим глазам и волосам.

Путь на свободу превратился в смертельную ловушку, без шансов на спасение. Все происходящее казалось чем-то нереальным, потому что происходило в полной тишине. Только дыхание с шумом и хрипами вырывалось из груди Ворга, оглушало и душило. Десятки глаз гипнотизировали и порабощали. Поста исчез из поля зрения, хотя только что был рядом.. Свет приблизился… и Ворг увидел, что факел находится в руках мужчины, высокого, статного, с жестким выражением глаз и губ. Воргу стало страшно. Никогда раньше ему не приходилось бояться этих людей, они всегда были милы и приветливы.

Недолго думая, Ворг шагнул к человеку с факелом. Мгновенное движение рукой и стало темно. Ворг не двигался и старался не дышать. Он даже подумал, что все ему померещилось, потому что было совсем тихо, так тихо, как будто Ворг был в коридоре один.

Обожженная о факел рука горела огнем, и от этой боли хотелось кричать и выть, но нужно было молчать, а еще лучше — не дышать. Ворг присел на корточки, встал на колени. Он слышал только себя, остальные застыли словно изваяния. А были ли они, остальные?

Очень быстро навыки, полученные в сражениях и военных операциях, заполнили все пространство мозга. Думать о чем-то другом, просто не было времени. Умению полностью перевоплощаться, перестраивать свой организм в считанные секунды, Ворг научился в самом начале своей работы с искателями. Только он никогда и представить себе не мог, что придется это делать на планете Бабочек. Это было так странно. Добродушная планета оказалась двуликой.

Ворг весь превратился в слух. Больше не было громкого дыхания и бешеного стука сердца, зато появились другие звуки. Вон там упала капля воды, со звоном разбившись о камень. А там поток воздуха выдал чье-то присутствие. Впереди кто-то попытался зажечь новый факел, Ворг услышал характерное потрескивание зажигательных камней. Ждать больше нельзя!

Просторный некогда коридор теперь казался слишком тесным, чтобы можно было свободно проскользнуть. У аборигенов был более острый слух, зрение и обоняние. Как остаться незамеченным?

Ворг медленно, чтобы это было незаметно для окружающих, прополз на коленях несколько метров. На его счастье, на пути не попалось чьих-то ног. Наконец-то Ворг нашел то, что искал — потухший факел. Сразу вспомнилось об ожоге, и боль опалила ладонь. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы понять, какие страдания Ворга ожидают впереди, когда он сумеет выбраться и ему придется расслабиться. Того, что он может вообще отсюда не выйти или выйти плененным Ворг не предполагал. Это было главным правилом в работе искателей — даже в мыслях не допускать поражения. Задача Ворга состояла в том, чтобы искренне поверить, что решение существует, и его только следует отыскать. Медлительные движения при таком напряжении мышц давались с большим трудом. Но Ворг справлялся. Он взял в руки огрызок факела и начал вставать на ноги так медленно, что ему самому казалось, что этого движения нет. Ворг понимал, что время дорого, что в любой момент может вспыхнуть свет и тогда ему придется искать другое решение.

Выпрямившись во весь рост, Ворг закрыл глаза и попытался нарисовать в памяти расположение боковых проходов. Тут важно было не ошибиться в направлении. Медленный замах и… резкий бросок. Факел пролетел очень далеко, потому что Воргу посчастливилось выбрать верное направление и нужный наклон. Полет не был тихим, но удар о пол прозвучал как выстрел.

Многие аборигены по звуку полета сразу поняли хитрость, но, слава богу, не все. Это и нужно было Воргу — чтобы они начали двигаться, тем самым скрывая его собственные перемещения в темноте. Кто-то слева тихо двинулся к месту падения факела. Ворг пристроился сзади, стараясь попадать в ритм шагов. Это было не так просто, потому что походка была необычная. Скорее всего аборигены двигались так намеренно, чтобы узнавать друг друга в темноте по звуку. Шаг, пауза, еще шаг, пауза подлиннее, несколько быстрых шагов, поворот. Не ходьба, а танец.

Пройдя метров десять, Ворг отстал от своего попутчика, пропустил его вперед и только потом двинулся дальше, старательно имитируя танец, выдерживая необходимые паузы до конца. Какое-то неведомое до сих пор чувство позволяло знать, где находятся застывшие враги. Шаг, пауза, еще шаг… Так трудно держать в голове план коридора, расположение врагов статичных и подвижных, да еще выписывать непростые па ногами. Маленькая неточность и конец!

Дотанцевав до нужного поворота, Ворг понял, что аборигены подстраховались и встали в цепь, перегородив выход из основного коридора. Не глупо. Как же миновать цепь так, чтобы аборигены об этом не догадались? Враги стояли совершенно неподвижно. Мимо такого препятствия легче проскользнуть.

Цепь не была плотной. Трое… да, трое, не больше, поперек нужного прохода. Ворг понимал, что никто из этих троих не верил, что он, Ворг, попытается проскользнуть именно здесь, что он сможет сюда дойти незамеченным. В этом была его удача. Двигаться медленно, так, чтобы ни единый волосок не пошевелился на теле врага, так чтобы ни один вздох не прозвучал в черной тишине, было трудно. Но ползти в тех же обстоятельствах было в сто раз сложнее. Воргу казалось, что все мышцы, суставы и даже железы он держит под полным контролем. Он даже думать себе запретил, чего ему будет стоить потом это напряжение, долгое, страшное. Но Ворг ошибался, не все было под полным контролем.

Одинокая, непослушная, строптивая капелька пота покатилась от лба по переносице… сейчас она упадет… и все будет кончено. Этот звук обязательно будет услышан. Ворг медленно закрыл глаза. Он ждал продолжения. Звук от упавшей на камень капли прозвучал как звон разбитого стекла, он оглушил Ворга. Уж не пыльца ли постаралась, чтобы слух стал сверхострым?

Ворг не двигался. Неужели не услышали? Нет, вот один пошевелился, повернулся в темноте, присмотрелся, напряг слух, немного сдвинул ногу, почти уперся ею в бок Ворга. Где-то вдалеке все еще искали причину шума, вызванного падением факела. Искали тихо, почти неслышно, но в новом состоянии Ворг это отчетливо воспринимал. Тот, что прислушивался, посмотрел сквозь темноту на сородича, стоящего рядом и… отвернулся. Неужели решил, что шум вызвал стоявший рядом компаньон? Вторая капля покатилась по уже проторенному пути, но упала она уже не на пол, а на руку Ворга, которая все эти долгие секунды продолжала двигаться вперед в едином замедленном ритме. Похоже, что силы Ворга были на исходе, и от этого начинала рушиться так тщательно выстроенная оборона. Время превратилось во врага, и медлительность давала этому врагу все новые и новые возможности для атаки.

Ворг был непреклонен, он не прибавил скорости, не остановился для передышки, а как заведенная машина продолжал и продолжал улиткой ползти по полу. Медленно встал, начал удаляться от основного коридора. Вскоре, он позволил себе выйти из транса, ускорить шаг. Через несколько минут он уже бежал, тяжело дыша и спотыкаясь от усталости. Ноги не слушались, заплетались. Ворг старался делать как можно больше поворотов, чтобы сбить преследователей со следа. О том, как он станет потом выбираться из этого лабиринта, Ворг запретил себе думать. Запоминать свой причудливый путь, не было сил.

Все, пора отдыхать. Уже почти не ощущая реальности, Ворг опустился на колени, потом упал на бок и закрыл глаза. Все кружилось и вертелось перед глазами. Кажется он переоценил свои силы и израсходовал весь запас. Ворг знал, какое гигантское количество энергии отбирают подобные битвы. Он проходил через это множество раз. Такое напряжение всех клеточек человеческого тела не проходит бесследно, оно убивает годы жизни.

Как-то сами собой в вертящемся мозгу всплыли события последнего такого случая. Тогда Воргу тоже пришлось изрядно напрячься, но…в тот раз его постигла неудача, нет, даже провал. Воспоминания о том нападении охотников причиняли настоящую боль, особенно сейчас, когда защититься от нее не было сил. Все тело мелко подрагивало, кровь колючими иголками стучала в мышцах. Слезы сами собой катились по щекам от усталости и безнадежности. Он уже не мог ничего изменить, в том случае на корабле…

У Ворга не было сил запретить организму неэкономно расходовать драгоценную влагу и слезы все катились и катились по щекам.

Охотники в тот раз подобрались очень близко, хотя у корабля были самые мощные определители. Потом Ворг узнал, что охотники давно изобрели обманку и придерживали ее специально для этого особого случая. Рахтан был парализован одним точным выстрелом, он даже не проснулся. Охотники знали, кто именно представляет наибольшую опасность, и сразу его нейтрализовали. Почему Рахтан не почувствовал опасности —, теперь уже не узнать. Ворг был уверен, что этого великого человека уже нет в живых. Для охотников в нем не было смысла. Они не могли его использовать. Блок не позволил бы Рахтану работать на охотников.

На корабле почти не было команды, зачем, если на нем летел всемогущий Рахтан? Но Рахтан подвел и он, Ворг, тоже не справился. Мальчик, сын Рахтана был истинной целью охотников. У него не было блока. Страшно подумать, как они используют его силу… если смогут сломать. Почему-то Ворг думал, что это будет нелегко.

В том бою Ворг потерял не только своих друзей, свой покой и свою душу, он потерял жену Лору. Она была вторым членом их маленькой команды.

Охотника невозможно остановить, у него нет ограничителей. Он, не моргнув глазом, оставит свою руку, ногу, пол тела для достижения цели. Именно это различие в психологии и не позволяет воевать против них. Вся стратегия боя охотника построена на присутствии у врага инстинкта самосохранения. И поделать с этим ничего нельзя. Поэтому искатели в редких локальных стычках всегда проигрывают.

Ворг вспоминал, как, стиснув зубы, пытался оторвать от себя тело одного из охотников, который обвил искателя мертвой хваткой, обездвижил смертельным объятьем. Охотник нашел свой способ обезвредить Ворга.

Только когда на корабле не осталось ни охотников, ни их жертв, Ворг вспомнил о жене. Но Ворг не стал искать Лору, он бросился в рубку, еще надеясь, что погоня что-то даст. Он гнался за вражеским кораблем, показывая чудеса пилотирования и изобретательности. Боевое состояние помогало быстро и верно принимать решения, учитывать любые мелочи и обстоятельства. Он мог бы гордиться тем, как долго держался на хвосте у охотников, это и в самом деле было чудом… но гордости не было. Не было, потому что пока он вел это бесполезное преследование, в соседнем отсеке умирала, истекая кровью, его Лора.

Ворг поддался злости и азарту… и потерял жену. Бестолково и бессмысленно. До жути обидно и больно. Ранение не было смертельным, обычная перевязка спасла бы ей жизнь. Но Ворг не сделал перевязку, и Лора умерла, медленно, мучительно. Перелом позвоночника не позволил ей двигаться, а криков о помощи Ворг не услышал, хотя, он уверен, она звала его, долго, упрямо, с угасающей надеждой. Ворг чувствовал себя предателем, предателем вдвойне.

Ослабленное болезненное состояние позволило кошмару овладеть разумом, Ворг грезил наяву, жил страшными воспоминаниями. Однако физическая боль оказалась сильнее, поэтому он очнулся. Обожженная рука истекала чем-то мокрым и болезненным. Ворг понял, что это лопнули вздувшиеся пузыри, и воздух, попавший в незащищенную рану, пожирал теперь болью всю руку.

Ворг заскрипел зубами, попытался поднять руку с пыльного камня, но не смог, судорога свела все тело, скрутила в кольцо и не отпускала. Кто-то коснулся плеча. Волна ужаса окатила скованное тело, но Ворг не сумел даже оглянуться. Он приготовился к удару.

5.

Планета была совершенно равнодушна к одиноким истощенным мальчикам посреди пустыни. Здесь, среди песка, не было даже розовых утренних облаков. Только где-то позади на горизонте розовело. Или это было впереди? Определить направление после вчерашних событий было совершенно невозможно. Неприятно серый, прохладный даже под лучами яркого солнца,, песок иссушал кожу и глаза, мешал говорить и дышать.

— Нужно идти к розовым облакам. Там точно будет вода. Только, боюсь, это будет дорога назад. Наверное, мы все-таки ошиблись в направлении, — Плотник сосредоточено изучал пустынный горизонт.

— Да. Но почему же нас не преследуют? Мы ведь не смогли уйти далеко? — вопрос был задан с какой-то странной интонацией, словно Илья точно знал, что погоня должна быть, но ее нет?! Илья действительно не понимал, отчего охотники не идут по их следу. Это так просто для охотников, выследить свою дичь. Тем более, что маячок, вживленный в плечо мальчика, работал бесперебойно. Илья точно знал об этом, потому что ощущал в плече слабое теплое покалывание.

— А может быть, у них есть свои причины не трогать нас до определенного момента… именно этого я опасаюсь больше всего. Того, что мы опять можем оказаться втянутыми в какую-то их игру, — Плотник искоса взглянул на друга.

Мальчики, не сговариваясь, двинулись в ту сторону, где таяли розовые утренние облака. Других ориентиров не было. Разговор как-то сам собой иссяк, потому что отнимал слишком много сил. Солнце, поднимаясь выше, начинало обжигать. Илья, не говоря ни слова, разделил свою рубаху на две части и поделился с другом. Так они и шли, два одиноких путника на многие километры песка.

Задолго до появления первой растительности они поняли, что идут верным путем. Это чувствовалось в повышающейся влажности воздуха, в изменяющемся цвете песка.

С первого же кустика на мальчишек смотрела неприметная серая птичка с диковинными глазами, от одного взгляда на которые по всему телу пробегали мурашки страха и отвращения. Если в прошлый раз Плотнику хотелось как можно дольше и пристальнее разглядывать птичку, то теперь он старался быстрее пройти мимо. В голове все время пульсировала мысль, что хищники прислали свои глаза, чтобы выследить добычу.

Яркие солнечные лучи, почти белые от жара, как кинжалы пронизывали кроны деревьев неопределенной формы. Кроны были асимметричные, никаких плавных переходов и пропорциональных форм. Углы и выступы, причем такие большие, что становилось непонятно, как вообще деревья держатся вертикально. Кусты и трава были с виду вполне обычными, только голубоватый оттенок немного удивлял. И это было странным, потому что Плотник не помнил деревьев из своего прошлого. Или помнил? Где-то глубоко внутри.

Илья опять не смотрел по сторонам, красоты нового мира его не интересовали. Колкое тепло, пульсировавшее в плече отвлекало все внимание. Илья с трудом концентрировался на дороге, в нем боролись два противоречивых чувства. Чувство долга перед охотниками и чувство благодарности к Плотнику за спасение жизни. Если бы Илья смог осознать, что чувство долга на самом деле ложное, а будущее не так уж однозначно, то он сумел бы сделать верный выбор. Но он не мог. Напротив, Илья был уверен, что совершает ошибку, позволяя себе испытывать благодарность к Плотнику. Как бы там ни было, урока, предоставленного Плотником, Илья не забудет. Не забудет, какими сильными могут быть чувства жалости, сострадания и вины. Это опасные чувства, они могут изменить сознание и поменять жизненные приоритеты. Он никогда не допустит, чтобы его ученики когда-нибудь встали перед таким же выбором.

— Наконец-то, вода! — Плотник не замечал странного состояния друга, все его мысли были заняты мучительной жаждой.

Это было совершенно круглое и очень глубокое озеро. Берега отвесно уходили в глубину. Темная вода отливала чем-то серебристым. Солнечные лучи не проникали под воду или, по крайней мере, создавалась иллюзия, что водная поверхность отражает их полностью. О том, что в озере именно вода говорило только еле слышное плескание о берег, да слабая зыбь на поверхности. От этой зыби разбегались миллионы солнечных зайчиков так, что озеро казалось источником мощного света. Окружающая растительность была так ярко освещена этим необычным светом, что даже ее цвет стал другим.

Стояла странная тишина, и кроме слабого шума воды не было слышно никаких звуков. Ни ветра, ни шелеста листьев, ничего. Даже вездесущие серые птички с диковинными глазами разлетелись.

Плотник опустился на колени возле самой кромки озера и с опаской заглянул в воду. В глаза ударили яркие тоненькие лучики. От рези пришлось зажмуриться… и именно в этот момент серебристая волна выплюнула Плотнику в лицо струю прохладной сладкой воды. Не успел Плотник обрадоваться и вздохнуть от облегчения, как следующая струя, более мощная, сбила его с ног. От неожиданности мальчик упал прямо в озеро.

Плотник стремительно опускался куда-то на самое дно. Волны пихали его, подталкивали, тянули. Ласково и ненавязчиво подкручивая то с одной, то с другой стороны. Вода была приятной и совершенно не казалась опасной. Плотник непроизвольно начал молотить руками и тотчас же получил толчки в ответ. На какую-то долю секунды Плотник застыл, пытаясь найти в памяти ускользающее воспоминание. Он провел ладонью ласково по глади озерного водоворота рядом с собой. В ответ — такие же ласковые, даже дразнящие уколы. И тут Плотник понял, что вода играет с ним, резвится. Пришлось вступить в игру. Падение сменилось плавным всплытием. Через секунду Плотник, хохоча от души, вынырнул из серебристой воды и продолжил играть в пятнашки с прохладными струями и волнами. Вода выбрасывала Плотника на полметра вверх и принимала назад в ласковые объятья. Яркие лучи слепили глаза, и все происходящее смешалось в веселом едином водовороте.

— Прыгай скорее, пока у воды хорошее настроение… искупает и напоит тебя, — Плотник кричал опешившему Илье, который не понимал что происходит. — А какой массаж! Ха-ха! Это еще и щекотно! Никогда о таком не слышал, она словно живая и все понимает. Скорее же, вдруг она передумает.

Двое почти счастливых мальчишек до изнеможения кувыркались в серебристой озорной воде. Озеро так их занимало, что даже друг с другом играть было некогда. Брызги, визг и вопли летели во все стороны, стало шумно и мокро. Струи воды и волны, большие и маленькие, окатывали детей, встряхивали, подкидывали.

Когда обессиленные дети выползли наконец-то на берег, солнце уже цеплялось желтыми лучами за края деревьев. В кронах начал концентрироваться розоватый дымок. Уходящее солнце приятно грело и сушило. Наполненные сладковатой водой желудки ощущали приятную сытость. Плотник чувствовал себя почти счастливым, почти свободным.

Именно в такой радостный и мирный момент случилось то, чего подсознательно ждали и боялись мальчишки. Пришли охотники. Они неслышно выплыли из-за деревьев и кустов и остановились. Охотники не были вооружены, если не считать специальных силовых сетей и парализаторов. Вид этих предметов напомнил Плотнику что-то страшное и опасное из его прошлого, но воспоминание промелькнуло и вновь исчезло в темноте памяти.

Охотников было много, и Плотник знал, что за деревьями и кустами их еще больше. Озеро как неразумное дитя принялось заманивать в свои игры новых гостей. Охотники проигнорировали эти призывы, отмахнулись. После этого началось настоящее светопреставление — вода бурлила и плевалась, сметая струями все, что приближалось к берегу. Плотник посмеялся бы над комичностью ситуации, но было не смешно.

Он со щемящей печалью смотрел на усилия воды. Озеро не понимало, какую услугу оказывает детям, продлевая мгновения свободы, но Плотник все равно чувствовал к неразумной воде грустную благодарность. Надолго озера не хватило. Раз ему не отвечали, то борьба стала скучной и неинтересной. Сразу после этого оба мальчика оказались в силовых сетях. Сопротивляться не имело смысла.

Сквозь горячие соленые слезы Плотник видел глаза друга, но в них не было ни боли, ни страха, ни огорчения. Илья смотрел прямо на Плотника, и в его взгляде было удовлетворение и совсем чуть-чуть… жалость. Именно эта жалость заставила Плотника увидеть в этом человеке все то, что он не видел раньше, все то, на что он закрывал глаза, что игнорировал. Перед ним был вовсе не друг, перед ним был предатель, перед ним был будущий охотник с сознанием и мозгами хищника, перед ним был враг. Куда же делся рыдающий по ночам мальчик, куда подевался ребенок со смутными воспоминаниями о материнской любви?

Рядом с Плотником остались четверо охотников, остальные разделились на группы и ушли вперед. Движение по лесу было неспешным, но только до тех пор, пока им на пути не встретилась незаметная серая птичка. Появление пернатой взбудоражило охотников, заставило двигаться к лагерю с максимальной скоростью. С сетью из невидимых силовых нитей вокруг рук и ног идти было нелегко, а идти быстро — очень трудно. Руки Плотника затекали и болели, а ноги, вынужденные все время делать неестественно маленькие шаги, ныли от усталости и не слушались. Плотник перестал смотреть на деревья и небо, на солнце и траву.

Лагерь встретил их непонятной гнетущей пустотой, но задумываться об этом не было ни сил, ни желания. Плотник хотел только одного — остаться в полном одиночестве и плакать, плакать, пока слезы не вылечат душу, не облегчат страдания, не спасут от сумасшествия. Другого способа справиться с горем и выжить он не знал.

В комнате ничего не изменилось, только двухдневная пыль лежала на всех предметах. На всех, кроме одного. Плотник увидел возле стены зеркало. Странно, но до этого момента, у Плотника ни разу не возникло желания узнать как он выглядит.

Гладкая, чистая, искрящаяся поверхность зеркала притягивала и манила. Нет сомнений, что зеркало появилось здесь не случайно. Это охотники подбросили несчастному, разбитому горем, ребенку новое испытание. Желание излить горе в слезах испарилось. Напряжение возрастало с каждой секундой, пока Плотник немигающим взглядом смотрел на новый предмет в комнате, пока он делал первые нерешительные шаги в глубь помещения. Страстное желание увидеть свое лицо боролось с предательским страхом, который вызывал озноб в конечностях и жар в голове одновременно.

Как сомнамбула, не осознавая до конца что он делает, Плотник медленно двинулся к сверкающей поверхности. В глубинах стекла возникло лицо… худое, бледное. Синяки под глазами, светлые длинные волосы. И глаза…! Какие странные глаза! Испуганные, затравленные, безумные и… синие с яркими зелено-желтыми пятнышками. Глаза той девочки, из его воспоминаний. Что это? Кто она? Или она — это он сам? Как не сойти с ума, не свихнуться от всего этого?!

Глаза в глаза со своим отражением мальчик не мог думать ни о чем другом, кроме как об этих зеленых пятнышках на синем фоне. Ужас и радость от происходящего смешались в единый, противоречивый клубок и душили, душили…

Плотник понял, что не дышит, когда в глазах начало темнеть, и отражение в зеркале медленно расплылось в бесформенное пятно. Вместе с первым вдохом пришло и долгожданное просветление, Плотник понял, кем была та маленькая красивая девочка с пухлыми ручками, черными косами и удивительными глазами. Девочка из воспоминаний — его сестра. Самый близкий на свете человечек! Где она теперь?

Глава 3

ГЛАВА 3.

Если тебя обещают поместить на алтарь, спроси: в качестве божества или жертвы?

Мариан Карчмарчик.

1.

— Не пугайся, это я, Поста. Да что ты машешься, господи! Ворг, ты что, не в себе? Очнись. Это я, Поста... — Поста тряс товарища за плечо, с ужасом понимая, что Ворг его не узнает. Поиски истощили последние силы Посты, и он с трудом ворочал языком. Если бы Ворг не бормотал себе что-то под нос и не метался бы по пыльному полу, Поста прошел бы мимо этого закутка.

— Поста? Как ты меня отыскал? — в хрипах доносившихся до Посты с трудом можно было узнать человеческий голос, а узнать голос друга вообще невозможно.

— Ну, я ведь тоже кое-чему учился... Проблемно было выбраться из того коридора, а найти тебя было несложно. Мне еще повезло, я оказался у самого ответвления, и как только ты погасил факел... ведь это сделал ты? Так вот, я сразу улизнул... только чуть-чуть пришлось затаиться... но ведь все это для нас начальная школа!? А ты молодец, провел этих ненормальных. И что им только от нас нужно?

— Подожди-ка, почему ты так просто меня нашел? Я ведь ушел далеко, много петлял...? — голос постепенно приходил в норму, исчезла хрипота и сухость. Самочувствие Ворга тоже улучшалось с каждой секундой, молодой организм быстро восстанавливался.

— На самом деле, мы совсем недалеко. Мне думается, что ты ходил кругами... слишком устал. А еще, ты во сне разговаривал, и потому я тебя так легко обнаружил.

— Плохо дело. Нас найдут, и очень быстро.

— Если мы двинемся прямо сейчас, то вряд ли. Вопрос только в том, в каком направлении идти? Я подозреваю, что многие из ответвлений вообще никуда не ведут и заканчиваются тупиками. Если мы попадем в такой поворот — нам конец, мы окажемся в ловушке. Все усилия тогда пойдут прахом.

— Не каркай, Поста... у нас есть еще одна проблема. Нам нужно найти Клер. Мы не можем ее оставить. Кстати говоря, она-то нам и поможет решить первую проблему, — Ворг нерешительно дотронулся до плеча друга, словно желая заострить внимание Посты на своих словах. — Мы должны ее найти...! Однажды я уже оставил свою жену и... потерял ее навсегда. Не позволю этому повториться.

— Ты опять вспоминаешь об этом? Уж не этот ли кошмар ты видел во сне, когда я пришел? Тебе же поставили блокировку! Черт возьми, совсем разучились работать, халтурщики. Наш доктор «всезнайка» тебе ясно сказал, что с таким грузом ты работать не сможешь. Хочешь, чтобы тебя отправили в тираж? — в голосе Посты была неподдельная тревога и... жалость.

— Не моя вина, что воспоминания вернулись, да еще так навязчиво! Это все стресс, именно от сильного напряжения блокировка дала трещину. Мы сто раз с таким сталкивались, в самую ответственную минуту, в момент самого большого напряжения, раз… и эти мучительные воспоминания лезут наружу, мешают, отвлекают. По мне, так с блокировкой даже хуже. Уж лучше с этими мыслями жить все время, тогда в моменты опасности они не так навязчивы. Но кто меня слушает? Никто.

— Ладно, сейчас не это главное. Где же искать твою мадам? — Поста понимал чувства товарища, причину его мучений и внутренних метаний, но не хотел терять время на поиски Клер. Но только Клер была способна вывести их из этого лабиринта. Да и сама девушка показалась Посте очень симпатичной. Обаяние, юмор и ум... — хорошая смесь, как раз для Ворга с его израненной душой.

— Это вопрос. Если ей удалось выбраться, а я почему-то в этом ничуть не сомневаюсь, то она скорее найдет нас, чем мы ее. Ты ведь нашел без особого труда?

— Да. Так-то оно так, но и остальные нас здесь могут найти в любую минуту. Не думаешь же ты, что аборигены до сих пор ищут твой факел?

— В любом случае, оставаться здесь мы не можем. Все зависит от того, как развивались события после нашего бегства из большого прохода. Ребятки могли передумать охотиться за нами, черт их знает, что у них делается в головах. Или Клер могла намеренно увести их в другом направлении.

— Хм, пожалуй в этом что-то есть. Этот вариант объяснял бы, почему нас еще не нашли. Ты валялся и кричал тут добрых полчаса, и никто кроме меня не пришел. Значит, аборигенов там нет... скорее всего, — Поста тоже стискивал кулаки, пытаясь успокоиться, но показывать это Воргу не собирался.

— Значит нужно вернуться в большой коридор, где нас встретили аборигены, где я затушил факел. Клер в любом случае начнет поиски оттуда, — как только Ворг вспомнил о факеле, боль с новой силой резанула по ладони.

— Как минимум, мы сможем отыскать дорогу к выходу, вернее к входу. Даже если нам придется опять идти через проклятый лес, это все же лучше, чем до смерти бродить по бесконечным коридорам, — сам того не замечая, Поста стал говорить очень тихо.

— Да, кажется, других вариантов нет. Плохо если это понимают и аборигены. — Ворг старался вернуть себя в боевое состояние, чтобы иметь возможность достойно ответить на любую неожиданность. Постепенно многолетняя тренировка и опыт взяли свое, и нужное состояние вернулось, слух обострился, боль временно осталась за пределами восприятия, голова заработала четко и быстро. Поста тоже знал свое дело хорошо, потому что через пару минут Ворг перестал слышать шаги и дыхание друга, они стали почти неслышными.

Уже практически дойдя до поворота в большой коридор, Ворг понял, что там кто-то есть. Туземцы стояли в темноте и прислушивались к тишине. Эти ребята оказались достаточно сообразительными, чтобы оставить здесь засаду?! Жаль. Поста положил руку на плечо идущего чуть впереди Ворга, показывая, что тоже услышал непрошеных гостей. Их было трое. Кажется, те тоже не остались в долгу и, несмотря на все предосторожности, услышали приближение двух людей.

Вот один из туземцев начал перемещаться, обходя по дуге двух застывших в напряжении товарищей. Он хотел зайти друзьям за спину. Неужели аборигены были так уверены в своих силах? Как-то нелогично получается, сначала явились целой деревней, а теперь готовы втроем справляться...? Может они больше всего опасались Клер? Это бы все объясняло.

Практически незаметные одновременные движения Ворга и Посты тихо уложили на пол одного из врагов. Но не настолько тихо, чтобы это не было слышно остальным, которые в эти секунды вальсирующей походкой приближались к людям с флангов. Их самонадеянность стоила им дорого, через минуту они потеряли контроль над ситуацией, а Ворг с Постой, напротив, стали хозяевами положения.

Все трое туземцев были обезврежены. Очень вовремя, потому что где-то вдалеке послышались торопливые шаги. Шаги одного человека. Через секунду, как будто почувствовав, что в коридоре кто-то притаился, пришелец перешел на легкий танцевальный шаг аборигенов.

Вместе с гостем в коридор вплыло едва уловимое свежее сладкое облако. Обостренными чувствами Ворг сразу узнал запах Клер. Она шла теперь так тихо, что приходилось напрягаться до предела, чтобы расслышать ее легкие шаги. Ворг окликнул женщину, она замерла на секунду, прислушалась, вздохнула и двинулась к друзьям. Ворг улыбался в темноте, улыбался сам себе и всему миру, он был рад, что Клер нашлась, что она такая родная и знакомая, такая противоречивая и таинственная, что живы они с Постой и что, по крайней мере, в этом коридоре нет врагов.

— Ворг? Я так волновалась! Я думала, что им удалось вас схватить, уже настроилась вцепиться зубами и когтями. Не ожидала от вас таких потрясающих навыков и такого звериного чутья. Вы маскировались или я чего-то не понимаю? —— Клер подошла вплотную и ее запах, почти незаметный, но такой сладкий, окутал Ворга.

— Просто ты слишком плохо нас знаешь, — хотя Поста говорил шепотом, веселость и игривость интонаций не укрылась от собеседников. Нервный смех заставил троицу сложиться пополам и закрыть руками рот. Напряжение, которое держало их последние часы, начало отпускать, и смех помогал освободить и очистить мозг, легкие и мышцы.

— Ты забыла, что мы искатели и учились воевать, умирать и даже убивать. Перестаньте смеяться как ненормальные, мы пока еще в пещерах, а враги где-то рядом! — Ворг сквозь приступы смеха пытался повлиять на товарищей, но и сам не мог справиться с собой.

Кряхтение и повизгивание, не слишком громкое, но очень заразительное, продолжалось еще добрые пять минут. Потом все успокоились, помолчали, замерли, прислушались. Все было спокойно, но смех как рукой сняло.

— Вариантов нет, они ждут нас на выходе. Уверена, что и на входе тоже хватает аборигенов. Мы здесь в ловушке, — по голосу нельзя было сказать, что Клер огорчена этими обстоятельствами.

— Тогда чему мы радуемся? Главные трудности еще впереди. Я вижу, что ты что-то придумала, дорогая? Не тяни, говори, — Воргу вдруг стало очень душно, невыносимо захотелось наружу, на улицу, на воздух, к солнышку и бабочкам. Стены, темнота и тишина стали душить и давить, внутри поднималась неприятная неконтролируемая паника. Подобными страхами Ворг никогда раньше не страдал. Это безумный коктейль последних событий, начиная с трагедии на корабле и заканчивая неожиданными неприятностями на планете Бабочек, выбил Ворга из его привычного задумчиво-сосредоточенного состояния. Он начал осознавать, что грань его возможностей приближается... Рука вновь стала пульсировать болью, заставляя зубы сжиматься все сильнее, так, что слова уже приходилось произносить сквозь них, невнятно и мучительно.

— При всем желании перекрыть все проходы мои сородичи не в состоянии. К выходу ведут множество путей, одни длиннее, другие короче, некоторые прямые, некоторые извилистые. То есть, почти наверняка мы сможем дойти до выхода незаметно. Выходов здесь около десятка, причем некоторые выходят к совершенно непроходимым скалам, — Клер замолчала, обдумывая положение, — основной состав будет нас ждать у главного выхода — это несомненно. Нужно выбрать один из второстепенных выходов и действовать по обстоятельствам.

— Все ли выходы находятся вблизи от базы, или только главный? Это тоже важно.

— Не все. И это также понимают наши враги. Более удобные будут охранять сильнее.

— Еще один вопрос, последний, — Воргу вдруг пришла в голову одна идея, и он хотел поскорее узнать, можно ли ее осуществить, — Через какой промежуток времени они перестанут нас ждать и начнут искать? Ведь мы могли заблудиться и исчезнуть в бесконечных коридорах.

— Хм, в этом что-то есть. Долго они стоять не станут, дела в деревне имеют огромное значение... я уже говорила, что на этой планете сходятся все пути и задача этих людей распутывать и руководить этими путями. У них нет лишнего времени, и это наш козырь. С каждым часом их количество в недрах горы будет уменьшаться. Мы выберемся.

— Вы хотите дождаться, пока они пойдут нас искать? — Поста, казалось, не до конца понимал суть задумки, — наивно думать, что они просто возьмут и уйдут. Кроме того, они ведь по пути встретят нас...

— Значит нужно сделать так, чтобы не встретили. Ясно, что несколько аборигенов останутся на выходе, но разве для нас троих это проблема? Нам бы только добраться до базы... — временная слабость уступила место сосредоточенности и активности. Боль отошла на второй план, а страх обратился в желание сделать все четко и быстро, чтобы скорее оказаться на свободе.

— Ну, кажется мы все решили, тогда вперед. Первую часть пути можем идти напрямую, это мертвая зона, там не будет ни засад, ни ловушек. Потом пойдем кружить. Свернем в один из коридоров. В общем, сориентируемся на месте.

— Они шли всего полчаса по прямому как стрела коридору, а в воздухе уже начали ощущаться запахи улицы, запахи цветов стоция и пыльцы. Это прибавило бодрости уставшим путникам. Ворг так привык идти в полной темноте, ориентируясь только на звук шагов Клер, что мелькнувший далеко впереди факел ослепил его. Троица остановилась. Свет казался таким ослепительно ярким, что все трое зажмурились, Поста зашипел от боли в глазах и начал бормотать проклятья.

— Кажется, пора пойти более хитроумным путем. Сворачиваем направо, вон, видите узкий проход. То, что надо. Если будем выдерживать верное направление, то выйдем в основной коридор у самой улицы. Давайте, шевелитесь, мы здесь как на ладони... хотя вроде вдоль коридора не наблюдается ни одного живого существа, — Клер говорила быстро и нервно, она понимала, что наступил самый сложный момент их путешествия, понимала, что провал будет ее личной виной. Подоплеку ее нервозности понимали и Ворг, и Поста, но никто не стал успокаивать и подбадривать девушку, каждый сосредоточился на себе и своих ощущениях. Глаза быстро привыкли к слабому свету, и Ворг действительно разглядел боковой проход, довольно узкий в сравнении со всеми другими, которые ему приходилось сегодня проходить.

Клер первая юркнула в поворот. Она спешила уйти с освещенного широкого коридора, где их могли заметить. Именно эта поспешность и послужила причиной невнимательности. Что-то больно ударило по ногам, лодыжки мгновенно онемели и рванулись куда-то вверх к потолку. В первые секунды Клер не могла вообще ничего разобрать, потому что тело вертелось в воздухе и от этого в голове все кружилось и вспыхивало. Единственное, что Клер могла делать в этой ситуации — это не кричать, только слабый вздох вырвался из непослушных, онемевших от ужаса губ.

Ворг, вступивший в проход вслед за женщиной, не успел среагировать на внезапное движение впереди себя. Ему казалось, что он готов к неожиданностям, но ситуация застала его врасплох. В лицо дунуло сильным холодным потоком — это тело Клер рванулось к потолку, разгоняя застоявшийся воздух в стороны. По инерции Ворг отпрянул и тоже получил по ногам, но чуть выше чем Клер, прямо по коленям. Боль одной мощной волной окатила Ворга с ног до головы. Взвыв от ужаса и боли, искатель попытался отпрыгнуть с того места, где в темноте что-то вонзилось в колени, но вместо прыжка у Ворга получился стремительный, ужасающе быстрый полет.

Поста был единственным, кому удалось избежать неприятностей, потому что он шел позади своих друзей. Он замер на самом повороте, в первых сантиметрах тени. По спине покатились капельки пота, оставляя мокрые неприятные дорожки. Поста не замечал ничего вокруг, он ускоренно входил в боевое состояние. Обостренным зрением Поста высоко у потолка увидел два болтающихся тела. Скрип веревки монотонно и пугающе громко раздавался в тишине, только слабые вздохи Клер и Ворга иногда перекрывали этот жуткий звук.

Не очень-то хитроумная, но весьма эффективная ловушка сожрала двух его друзей. Поста не позволил себе раскисать, он мыслил четко и ясно. Противовес в этой конструкции должен находиться где-то над самой землей. Тут главное не попасться в ту же ловушку.

— У наших врагов было слишком много времени на подготовку встречи... надо же быть такой невнимательной, сама же подобные ловушки на зверей ставила. Две минуты работы, а у них было больше получаса, — голос Клер доносился откуда-то сверху, отражался от стен и многочисленным эхом опускался к Посте. Судя по звуку, высота была метров шесть. Немало. Веревку не обрежешь.

— Клер, ты знаешь как тебя и Ворга можно опустить? Если ты знакома с устройством, то подскажи, — Поста говорил шепотом, но Клер слышала.

— Осторожнее, тут еще несколько таких ловушек. Сначала обезвредь их. Это несложно если знаешь, где они расположены. Сними что-то из одежды и размахивай перед собой, только так, чтобы конец одежды все время был впереди тебя. И смотри, не забудь вовремя отпустить руку, а то так и улетишь... Думаю, тут только одна осталась... ну может две, не больше. Поторопись, а то Ворг... кажется...

— Нет, он жив, я слышу его дыхание. Наверное, он без сознания, — Поста говорил и раздевался одновременно.

— Смотри, чтобы противовес не грохнулся тебе прямо на голову...

— Спасибо, что предупредила... Шума будет много... Могут услышать.

— У нас нет других вариантов, — Клер говорила, и было ясно, что каждое слово дается ей все труднее.

Огромный булыжник с тихим шелестом пролетел где-то над левым ухом Посты и всей массой громко упал на каменный пол. Одежда улетела к потолку. Только быстрая реакция Посты помогла избежать катастрофы. Камень упал прямо на то место, где только что стоял Поста. Он успел отскочить в сторону, но мелкая отколовшаяся каменная крошка дробью ударила в бок. Волна воздуха взъерошила волосы на голове и стало тихо. Или так только казалось после громового удара камня?

Дальнейшие поиски показали, что в проходе других препятствий нет, только два каменных противовеса, болтающихся у самого пола. Ворг застонал и что-то сказал, громко, невнятно. Этот звук испугал Посту, руки затряслись, только сейчас искатель осознал, что это путешествие может здесь и закончиться, по крайней мере, для Ворга и Клер.

Как теперь опустить эту двоицу? Камни висели совсем близко, немного раскачиваясь из стороны в сторону, каждый в своем собственном ритме. Веревки были шершавыми, с хорошим сцеплением и это подтолкнуло Посту к одной идее. Перемотав веревки и закрепив их между собой с помощью отрезанных от одежды лоскутов, он приготовился обрезать один из камней. Тогда противовес станет наполовину легче, и два тела начнут опускаться достаточно медленно, чтобы был шанс не разбиться. Ту веревку, что удалось вытащить из третьей ловушки, искатель предусмотрительно привязал к конструкции.

Вздохнув глубоко и медленно, Поста перерезал одну из веревок над самым камнем. Камень негромко шлепнулся на пол. Одновременно с этим второй камень начал подниматься к потолку, сначала медленно, потом все быстрее. Поста схватил заранее приготовленный конец веревки и повис на ней, стараясь своим весом замедлить движение. Получилось… но веревка становилась все короче и, в конце концов, ее пришлось отпустить.

Клер и Ворг были почти у самой земли, поэтому удар был слабый. Минуту никто не шевелился. Клер ждала, пока кровь начнет нормально циркулировать в затекшем теле, потому лежала не двигаясь. Ворг пытался вернуться из небытия, но это получалось только урывками. Прежде чем оказывать медицинскую помощь, Посте пришлось обрезать обе веревки, соединяющие ребят с противовесом. Камень упал у стены и раскололся на две почти одинаковые половины.

Поста подполз к Клер, нащупал перехваченные веревкой ноги и принялся осторожно перерезать шершавые путы. Веревка, стягивающая конечности, была необычной, она топорщилась острыми каменными осколками, которые причиняли Клер сильную боль. Как только Поста снял колючую веревку, из ран хлынула кровь, обильно, болезненно. Клер стиснула зубы, чтобы не застонать. Поста, почувствовав теплые капли на ладонях, принялся туго перевязывать раны остатками своей одежды. Он прикидывал в голове, какой частью туалета можно еще пожертвовать для предстоящей перевязки Ворга.

Как только раны были стянуты, Клер почувствовала себя намного лучше. Она начала шарить вокруг себя в поисках Ворга. Поста не искал, он двигался на звук дыхания друга. Они добрались до Ворга одновременно. Как только его толкнули в плечо, Ворг очнулся, тихо застонал и сквозь зубы прошептал проклятья.

— Тише, милый, мы сейчас тебя перевяжем.

— По-моему у меня колени раздроблены... я не смогу идти.

— Брось, у страха глаза велики, просто область колен очень чувствительна к боли. Сейчас мы посмотрим, то есть пощупаем... ты только постарайся не кричать, мы и так достаточно пошумели.

— Не волнуйся, теперь мне гораздо лучше, чем там... наверху... головой вниз.

Веревка действительно пережимала Воргу колени и была усеяна остроконечными каменными иглами. Разрезать ее не составило труда. Горячая кровь толчками потекла из порезов и это, вопреки ожиданиям, принесло Воргу облегчение. Боль как-то притупилась, стала горячей, живой. По освобожденным артериям кровь устремилась к ступням, оживляя затекшие мышцы. Тугая повязка опять перекрыла доступ крови к нижним конечностям, но не настолько, чтобы Ворг перестал их ощущать. Колени оказались почти целыми, если не считать глубоких рваных ран. Идти будет больно, трудно, но возможно.

— Есть в этом одно положительное обстоятельство. В глубине этого прохода нас не станут искать.

— Возможно. Нам нужно идти быстрее. Сделаем небольшой крюк и выйдем к улице. По моему прошло достаточно времени, и уже сейчас мои сородичи должны отправиться на наши поиски. Идем.

Через пятнадцать минут они опять вплотную приблизились к освещенному коридору, тому самому, из которого они ушли в боковой проход. Только на этот раз они были почти у самого выхода на улицу, так близко, что в освещении чувствовалось присутствие солнечного света. Клер тихо и медленно заглянула за угол. На фоне солнечного света стояли две темные фигуры. Они были расслаблены и переговаривались между собой. Какая беспечность!

— Подождем пару минут, убедимся, что нет третьего и вперед, — Клер говорила почти одними губами.

Оказавшись снаружи, друзья не стали наслаждаться запахами и светом, они сразу бросились по тропинке вниз к долине. База была в каких-то полутора километрах, не больше. Уже можно было рассмотреть с высоты взлетное поле и маленький кораблик на нем, отсюда он выглядел совсем игрушечным. В это время запланированных полетов не должно было быть, значит действительно, что-то случилось...

— Кто бы мог подумать, что в такой близости от базы есть тайная инфраструктура...! А ведь здесь всю территорию прочесывали перед строительством. Эти аборигены нас оказывается все время за идиотов держали, а мы к ним так трогательно относились, культуру берегли... тьфу. Смотрите, какой прекрасный вид, вся база как на ладони, наблюдай — не хочу. Вот тебе и планета Бабочек, вершина доброты и наивности! — Ворг разговаривал сам с собой, перемежая слова вздохами, когда боль становилась совсем невыносимой. До базы оставалось совсем чуть-чуть, а ноги не хотели слушаться, рана на руке воспалилась. Ничего, еще совсем немного и все будет в порядке. Интересно, как он будет выполнять боевое задание в таком состоянии?

2.

Он стал обращать внимание на такие вещи, которые раньше просто не замечал. Увидел множество мелочей, имеющих для людей первостепенное значение…

Чувства матери к своему ребенку он всегда считал немного наигранными и фальшивыми, а желание матери ценой своей жизни, игнорируя незыблемые принципы самосохранения, спасать свое чадо, казалось ему смехотворным. «Какая может быть логика в том, чтобы спасать еще не достигшее полного развития существо? Ведь нет никакой гарантии, что ребенок будет умен и развит, что он не погибнет в катастрофе или от неведомой болезни. Где тогда смысл в жертвовании собой?»

Нет, Рахтан не мог понять, не мог оценить таких поступков, живя своей совершенной гармоничной жизнью. Он думал, что подобные чувства, не более чем отголоски дикого человеческого прошлого. Ему казалось, что уж коль скоро человек — существо разумное, так ему не подобает поддаваться инстинктам бездумно. Но все это было тогда… в прошлом. Не сейчас.

Став немощным и старым, хотя по человеческим меркам он вовсе не был таким, Рахтан изменил свои взгляды. Он узнал, как быть человеком, обычным человеком. В сравнении с прошлой жизнью он чувствовал себя умирающим от болезней старцем. Постепенно он привыкал к новой жизни, но очень медленно, почти незаметно.

Рахтан сидел в плетеном неудобном кресле, таком же дряхлом, каким он ощущал и самого себя. Кресло стояло на веранде старого домика, нет, пожалуй, не домика, лачуги. Местность была дикой, но не в том смысле, что здесь была дикая, нетронутая природа, а скорее в том смысле, что народ тут был одичавший. Одичавший от плохих условий и нищеты.

Население городка состояло в основном из потомков рабочих с выработок. Когда богатая минералами руда закончилась, планета перестала быть нужной человеку. Но и в лучшие свои времена этот мир не привлекал своими красотами. Пустыня. Теперь пустыня вдвойне.

Для цивилизации эта планета была заброшена много лет назад и в каталогах числилась как необитаемая. Постепенно все построенное человеком на планете пришло в упадок, рассыпалось. Еды не хватало, а корабли больше сюда не летали. Люди были предоставлены сами себе, и никто из них не имел возможности отсюда сбежать. Люди стали вести натуральное хозяйство, теперь их вполне можно было принять за аборигенов. Все было бы не так плохо, если бы планета не была так скудна на чистый воздух, зелень и воду. Почему люди не уехали отсюда, когда планету закрывали? Почему остались?

Плетеное кресло тоскливо скрипнуло и покосилось. Рахтан грустно взглянул на кривую рассохшуюся ножку кресла и... продолжил сидеть. Очевидная нелогичность собственного поведения позабавила Рахтана. Он даже не стал задумываться и размышлять в чем причина этой нелепости, не стал копаться в своих мотивах. Не то что раньше, когда он хотел знать все до мелочей, понимать подоплеку каждого поступка, поворота головы, каждой мысли... какая наивность, ведь на самом деле именно тогда-то он совершенно ничего не понимал. Внешние признаки он принимал за суть, а внутренних причин просто не замечал. Он представлял человека, как слишком примитивное существо, хотя тогда так не думал, просто сам смысл примитивности и его критериев был неверен, искажен и даже извращен. Такое представление было продиктовано его собственной гениальностью и идеальностью, именно эти обстоятельства исказили и изуродовали его жизнь, убили близких и выбросили Рахтана на обочину бытия.

Ножка стула со слабым сухим треском лопнула, и кресло не устояло на трех ногах. Рахтан растянулся на пыльном грязноватом полу веранды. Поднявшаяся с пола взвесь пыхнула в глаза и нос, забила рот. Было больно, неприятно, мерзко. Не этого ли добивался Рахтан? Еще раз испытать настоящую боль, неприятные ощущения, еще раз почувствовать, что он по настоящему жив. Без боли не бывает человека, эта простая истина далась Рахтану слишком тяжело.

Только теперь, сидя в пыли и отплевываясь от песчинок во рту, Рахтан спросил себя с некоторым злорадством и даже смехом: «Почему же ты, остолоп, не встал с кресла, когда увидел, что оно сейчас развалится?» Ответ пришел сразу и был еще комичнее, чем вопрос. Рахтану было лень, лень вставать с этого неудобного дряхлого кресла. Какой-то внутренний червячок заставил Рахтана остаться на месте и посмотреть чем все закончится. А вдруг бы стул выдержал? Всякое ведь бывает. Человек в сорок с лишним лет, как ребенок проводил эксперименты над своей жизнью, ловил удачу за хвост, провоцировал судьбу. Рахтан наслаждался своими нелогичными, глупыми и смешными поступками. Он знал, что это пройдет, когда он достаточно познает новые для себя обстоятельства жизни.

Мимо сидевшего в пыли человека прошла изможденная, хотя и совсем молодая женщина. Она держала ребенка за грязную худенькую руку. Пол ребенка невозможно было определить. Оба были замотаны в какие-то тряпки. У матери была странная прическа — волосы прикрывали пол-лица. Женщина глянула на Рахтана с любопытством и полуулыбкой. Ее не смущали ни потрепанная одежда, ни усталость, ни нищета. Она была счастлива этой жизнью.

Женщина остановилась, положила тонкую изящную ладонь на кудрявую голову ребенка, запустила пальцы в волосы, потрепала, опустила взгляд на лицо сына. Тот озорно прищурился и засмеялся, весело и задорно, глядя в глаза матери. Выражение лица женщины перестало быть любопытным, теперь она не замечала странного мужчины, пыли и палящего солнца. Лицо стало нежным, глаза потемнели от чувств. Сколько раз раньше Рахтан видел подобные картины в разных мирах, при разных обстоятельствах… но никогда, никогда не мог понять их истинного смысла, их сути. Теперь же, сидя на раскаленном грязном полу рассыпающейся веранды умирающего дома, он понимал... понимал эту незнакомую женщину. И завидовал, по-доброму завидовал, но только потому, что по-злому завидовать еще не научился.

***

Мысли бешено метались, им не хватало места в голове, они все время норовили вырваться наружу и бесчинствовать, крушить и ломать все вокруг, сметая все выстраиваемые Плотником преграды. Нужно было выпустить их наружу, стало бы легче, но Плотник не мог показать своим мучителям, как на него подействовало обычное зеркало, кусок бездушного мертвого стекла.

Внезапно навалилась усталость, перед глазами расплылись темно-красные медлительные, насыщенные цветом и даже каким-то горьким запахом, круги. Мозг нашел свой способ успокоиться — просто отключился, как перегруженный механизм.

Конечно же, во сне к Плотнику пришла его сестра и тихая молчаливая женщина. В этот раз ее лицо пульсировало и переливалось, набухало красками и объемом. Как будто мозг безуспешно пытался придать лицу те самые формы и черты, которые женщина имела когда-то давно в его прошлом. Он вспомнил сестру, может быть это станет толчком, началом, и Плотник вспомнит женщину?

Сон оборвался так же внезапно, как пришел. В комнате было тепло, светло и тихо. Плотник уже так сроднился со своей камерой, что почти считал ее своим домом. Он даже поймал себя на мысли, что немного скучал по этому спокойствию и этим безликим, скучным стенам. С ними было связано так много грустного, страшного, болезненного.… В конечном итоге, сейчас только эти стены были его единственным прошлым, только они сделали его таким, каков он есть.

Плотник очень быстро повернул голову вправо, влево, в надежде отогнать предательские размышления куда-нибудь в самую глубину. Чтобы они не мешали ему мечтать, не тянули назад в рутину обыденной жизни, не подменяли желание быть свободным и самостоятельным на мнимое спокойствие привычного окружения.

Невыносимо болели раненые нога и плечо. Он внимательно посмотрел на ногу — красная сухая рана с серыми прожилками. Опухоль вокруг подсохших ранок говорила о серьезном воспалении. Мальчик закрыл глаза, сосредоточился на боли внутри опухоли. Мозг словно опалило жаром и запахом, гадким запахом гниения и каких-то химикатов.

Все случилось как-то само собой, словно участвовала только моторная память, Плотник просто знал, как нужно делать и делал. Если бы ему пришло в голову задуматься, откуда у него такое умение, то он не смог бы дальше работать над раной. Он специально допускал посторонних мыслей, оставил размышления на потом.

Серые прожилки оказались паразитами, червячками. Они лениво поворачивались вокруг своей оси, вызывая сильный зуд, переходящий в боль. Поворачиваясь, они захватывали частички ткани вокруг себя, пожирали ее и продолжали расти. Откуда они взялись? От тех хищников? Из воздуха? А может из того замечательного, но коварного озерка? Какая теперь разница!

Плотник выдергивал одного паразита за другим, не заботясь о сохранности ноги. Он точно знал, что нужно спешить, спешить любой ценой, или уже ничего невозможно будет исправить. Где-то в глубине памяти Плотник осознавал, что существует множество менее радикальных способов уничтожить червяков, но в данный момент только этот способ был ему подвластен. Не подобных ли умений от него ждали и требовали охотники?

Боли не было, Плотник блокировал ее так легко, словно делал это сотни раз в день. Через десять минут, хотя судить о времени Плотнику было трудно, все было кончено. Только кучка полуживых, тонких, серых с красными пятнами червей говорила о том, что все происходящее реальность. Ногу и плечо немного саднило, пригревало жаром, но открытых ран не было. С каждой секундой жар отступал, раны бледнели. Плотник еще раз сосредоточился на своих ощущениях. Паразитов больше не было, так же как и их личинок. Все было чисто.

Плотник, как обычный ребенок, с любопытством разглядывал поверженных врагов. Скользкие, серые, совершенно отвратительные на вид и запах, они были похожи на водоросли или тоненькие лианы. Сгустки крови на них быстро подсохли, почернели, а сами черви остались блестящими и серыми. Слишком здоровый вид. Плотник задумался, как же тварей теперь уничтожить? Дотрагиваться не хотелось, а действовать силой воли, как это Плотник делал во время операции, больше не получалось. Мальчик понимал, что пока паразиты живы, они угрожают его здоровью, причем весьма активно. Первичное ощущение, что черви почти мертвы, оказалось ошибочным. Вероятно, у них был временный шок, вызванный резкой сменой среды. Черви оживали прямо на глазах, поднимали то хвосты, то головы.

Вдруг одна из серых лиан резко извернулась и подпрыгнула. Пролетев в двух сантиметрах от лица Плотника, червяк шлепнулся на пол. Зашевелились и остальные. Бежать было некуда, нужно было срочно что-то предпринимать. Если все серые твари начнут прыгать, то увернуться уже не получится...

***

— Оставайся на месте, ему не нужна твоя помощь, — слова Фоста звучали холодно и насмешливо.

— Это приказ? Я думал мы в некотором роде коллеги... хм, — Карл был удивлен напором Фоста и его тоном.

— Если твои амбиции станут мешать общему делу, я просто уничтожу тебя, не моргну, — Фост оторвал жесткий, вгоняющий в ступор взгляд от бледнеющего лица Карла, и вновь взглянул на экран. Там произошли перемены.

Плотник заперся в душевой, а серые блестящие ленты метались по комнате в поисках жертвы. Мальчик поступил совсем по-детски, поддавшись панике. Он сам загнал себя в ловушку. Рано или поздно тонкие подвижные твари проникнут в душевую через вентиляцию или замочную скважину. Карлу вдруг пришла в голову парадоксальная мысль, что, находясь в теле, эти твари были гораздо менее опасными.

— Они же его сожрут и не поморщатся, — озабоченный голос Мэла выплыл откуда-то из-за спин прилипших к экрану Фоста и Карла.

— Не болтай ерунды. Этого проныру ничто не возьмет. Оставайтесь на месте и дайте ребенку защитить себя самому. Такая удача, даже не пришлось искусственно создавать экстремальную ситуацию, — Фост говорил четко и строго, но под строгостью любой услышал бы, как подрагивает и прерывается голос. Окружающие думали, что Фост волнуется за жизнь Плотника, за свое собственное всемогущее будущее, но они ошибались. Голос Фоста дрожал от возбуждения, от предвкушения битвы. Эксперименты над сыном Рахтана будоражили кровь и вызывали волну невыносимого наслаждения. Он знал, что эта охота будет самой лучшей в его жизни, самой сложной, самой опасной. Здесь понадобится не только умение выследить и уничтожить, здесь нужно будет уметь все — выстраивать ловушки, изображать человеческие чувства, переигрывать и умом, и силой.

— Ты обожаешь рисковать, Фост, но однажды ты не сможешь определить нужную грань и проиграешь! Сейчас ты рискуешь не мальчиком, на него всем плевать, ты рискуешь нашим будущим...

— Моим будущим, Карл! Не твоим. Для тебя в нем места нет. Разве ты не понимаешь, что это и есть тот самый рычаг, что включит нашего малыша как заводную куклу?

— Смотрите, твари уже лезут в ванную. Сейчас увидим, кто прав? — Самсор остановил споры одной фразой. Стало тихо.

Плотник, словно почувствовав, что пришел момент истины, вдруг перестал трястись и бояться, он замер и прислушался. Прислушался к себе, к своим внутренним порывам и чувствам, к необычным ощущениям. Перед глазами вдруг ясно предстала вся картина происходящего: положение каждого червя, их передвижения и даже их намерения. Словно в голове засветились световые маячки. Но самое странное, что Плотнику даже не пришлось разбираться самому в таком большом потоке одновременных движений, потому что данные сами выстраивались в цепь по мере их важности.

Серые, скользкие на вид, веревки начали вползать во все дыры и щели маленького темного помещения. Не оставляя Плотнику времени перевести дух, они сразу бросались на него, стараясь впиться в наиболее уязвимые мягкие ткани. Несмотря на то, что Плотник каждый раз знал, откуда последует нападение, он не успевал отражать атаки. Червей было слишком много, кажется, их стало даже больше, чем было.

Взмах правой рукой, как раз посередине летящего серого тела — червь скрутился в клубок и шмякнулся об пол с неприятным чавкающим звуком, взмах левой — червь впечатался в стену и сполз по ней, оставляя мокрый смердящий след. Они стали вспрыгивать вверх парами и нападать одновременно. Потом по трое... четверо...

Единственное, что Плотник пока успевал, это выдергивать впивающихся червяков до того, как они успевали нырнуть в плоть всем телом. Боли не было. Мальчик перестал осознавать свои действия. Что-то внутри само решало, что делать, а чем можно пренебречь ради общего спасения. Кто-то другой уже приказывал мышцам сокращаться. Этот кто-то занял все пространство мозга, не оставив там даже кусочка для самого Плотника, чтобы он мог хотя бы понимать что происходит.

— Что это с ним? Посмотрите, он превратился в облако! — Карл с благоговейным страхом в голосе прошептал слова, которые вывели наблюдателей из ступора.

— Ну и неуч же ты! Какое облако? Он просто руками двигает так быстро, что движения сливаются. Обман зрения...

— Нет, я видел, как выглядит быстрое движение... здесь по-другому.

— Просто такой скорости ты никогда не видел, Карл. Это действительно впечатляет... надеюсь, напряжение не убьет нашу золотую рыбку?!

— Но... но... ведь человек так не может! Это невозможно с точки зрения физики! Это просто невозможно, с любой точки зрения! — теперь Карл почти кричал.. Ему стало страшно. Страшно, что они все, охотники, однажды окажутся на пути этого мальчика, и он их уничтожит.

— Это и не человек, в общем-то. Разве ты не знал? — Фост с лихорадочным блеском в глазах и явным удовольствием в голосе придвинулся ближе к монитору. Как будто от этого можно было лучше разглядеть, — Как ты можешь утверждать, что такое невозможно? Разве ты забыл, что творил его отец? Разве ты мог объяснить то, как папаша двигал время и пространство? Но ты же не метался как ненормальный при этом и не верещал как девчонка?! Эх, Карл, дружок, что-то в тебе изменилось.

— Перестань, — Карл с трудом перевел дыхание, он больше не смотрел на экран, он смотрел на Фоста, прямо в его дикие хищные глаза, — ты не забыл, что Плотника нашел я? Я вычислил и подготовил ловлю. Я попросил тебя стать моим компаньоном в этом деле и я САМ дал тебе возможность быть главным, отдавая должное твоему опыту и силе. Я и так знаю, что как охотник слабее тебя, но я разумный человек и потому ты здесь, и я тебе подчиняюсь. Но не смей меня унижать!

Фост удивленно и с некоторым восхищением в хищных черных с красноватыми зрачками глазах смотрел на Карла. Молчал. Гипнотизировал. Раньше Карл ни разу не замечал этих красных зрачков, или просто никогда не смотрел в глаза этому охотнику? Карл выдержал взгляд, хотя колени тряслись, а в горле было так сухо, что невозможно было дышать.

Фост отдал должное справедливости речи Карла, кивнул, криво улыбнулся. Покачал головой, вроде бы сожалея. Но Карл точно знал, что теперь никогда не повернется к Фосту спиной. Карл не хотел славы и величия для себя, он хотел этого для клана, для охотников вообще, но того же самого он не сказал бы о Фосте, и в этом была великая опасность.

Несмотря на то, что на экране продолжали происходить удивительные вещи, глаза всех присутствующих в комнате охотников были прикованы к Фосту и Карлу. Никто не вмешивался, но каждый понимал все нюансы и тонкости разворачивающегося спора. Каждый имел свое мнение и взгляды, но в этот раз все оставили их при себе. Минутная, тихая пауза и… все вновь сосредоточились на Плотнике.

Картинка на экране застыла. Ничто не двигалось больше в ванной комнате. Или перестали работать датчики? Нет, вот Плотник застыл у крана с водой, а вон кучка ошметков, оставшихся от червей. Жизнь уже покидала бесформенную горку, сигнал на датчике бледнел, прерывался и, в конце концов, угас. Теперь в ванной было только одно живое существо — Плотник. Только пульсировала эта жизнь не зеленоватым, обычным для человека цветом, а переливалась от одного цвета к другому, медленно, размеренно. Это продолжалось всего несколько секунд, но этого было достаточно, чтобы понять, что Плотник переродился, что он перестал быть тем беззащитным мальчиком, который не мог себя защитить, что он перестал быть человеком. Разноцветное свечение угасло, сменилось ровным зеленым светом, затем зелень стала мерцать и прерываться. Плотник пришел в себя, и было ему очень несладко.

3.

Яркий солнечный свет разбудил Ворга, но он не спешил открывать глаза. Блаженное чувство безопасности было таким мучительно сладким, что Ворг боялся окунуться в реальный мир. Слишком много там было в последнее время странного, непонятного. Он лежал в больничной палате, за окном был жаркий полдень.

Сколько же прошло времени? На ясном, почти бесцветном небе, такие редкие на этой планете облака. Ворг залюбовался немного причудливостью форм, цветов и размеров. Некоторые облака казались карикатурно плоскими, другие, напротив, слишком объемными и неповоротливо толстыми. Минуту облака стояли словно нарисованные, как будто застыли в нерешительности, затем стали резко изменяться, перетекать из одного в другое, потом опять задумчивая остановка... Полюбовавшись на небесный калейдоскоп, Ворг огляделся и вздрогнул, встретившись с черными глубокими, как бездонная пропасть, глазами Клер. Оказывается, все это время она сидела рядом, в полной тишине, не было ни звуков дыхания, ни шороха, ни даже ударов сердца.

— Ты напугала меня, — Ворг не узнал своего голоса, хриплый и слабый, он совсем не соответствовал внутреннему состоянию покоя.

— Я не хотела. Правда. Я просто старалась тебе не мешать. Ты спал... а потом так смотрел на небо... — Клер выглядела такой красивой и такой чужой.

— Где Поста? С ним все в порядке? — вспомнив о друге, Ворг вдруг стал ощущать сильный дискомфорт и тревогу. Что-то было не так, а что именно он понять не мог.

— С ним все хорошо. Гораздо лучше, чем с тобой, — Клер улыбнулась, и все неприятные ощущения испарились как дым.

— Для чего аборигены гонялись за нами? Жители твоей деревни были так дружелюбны, вежливы... их дети учились у меня языку и грамоте. Что же случилось? Я что-то сделал не так?

— Ты не поверил ни единому моему слову? Ворг, ну почему ты все время слышишь только себя? Мы с тобой изменили ход времени... а мои сородичи считают себя, ну как бы это сказать поточнее, хранителями временного потока... да, именно так. Я же объясняла тебе, что ты должен был погибнуть?!

— Давай не будем возвращаться к этому бреду, Клер. Я хорошо понимаю тебя, девочка, ты росла среди всех этих предрассудков и веришь во все это, это часть твоей личности... Это пройдет, поверь. Просто постарайся не думать об этом все время. Лучше попробуй найти другую более-менее логичную причину странного поведения жителей твоей деревни.

— Другой причины нет. И искать других объяснений я не стану, потому что знаю правду. Дождусь, пока ты сам увидишь очевидное. Да, так будет лучше, — Клер была обижена, глаза потемнели еще сильнее, хотя Ворг мог бы поклясться, что это невозможно.

— Твоя смерть или твоя жизнь, принципиально изменит ход истории… — Клер нависла над лежащим в постели Воргом и возбужденно, но четко выговаривала слова, — Ты должен уяснить одну вещь, пока ты здесь, они всеми силами постараются исправить ошибку. И даже когда, вернее, если ты улетишь с Планеты Бабочек, они будут пытаться тебя достать.

— Ну, это уже похоже на манию преследования. На чем они станут за мной гоняться?

— Когда из всех объяснений у тебя не останется ни одного кроме этого, ты поверишь, тебе придется.

— Мы ругаемся как старая семейная пара. Это же я и ты...

— Я чувствую себя как-то необычно. Словно мне чего-то не хватает, какой-то уверенности...

— Хм, я, кажется, понял. Уменьшилось действие пыльцы. Нас начали готовить к перелету и посадили на карантин. В отношении тебя это оправдано, ведь ты ни разу не покидала планеты. Ну а я, вероятно, попал в карантин за компанию.

Она с минуту не отводила чарующих гипнотических глаз от Ворга и молчала. Потом, приняв его новый легкий тон, Клер засмеялась, и от этого все злые чары словно развеялись. Все стало понятным, разговор шутливо-легким, перспективы ясными и яркими.

— Все хорошо, теперь мы отсюда уедем и никогда не вернемся. Специалисты разберутся, почему аборигены выдавали себя не за тех, кем являлись. У тебя карантин на месяц.

— Так мне придется так долго быть без тебя? — Клер капризно и игриво надула губы.

— Я буду навещать тебя, если конечно не помешает работа. Кстати, насчет работы, зачем же меня вызывали на базу? Почему никто не идет со мной пообщаться?

— По-моему, им пока хватает общения с Постой. Слишком много странного произошло с вами, вернее с нами, за последние два дня. А насчет работы, ты не переживай, тебе еще лечиться не меньше недели.

Ворг невольно посмотрел на одеяло, под которым была укрыта раненая рука. Чувство полузабытой вины опять навалилось, придавило, испортило благодушное настроение.

Датчики показывали обычную мирную картину. За многие годы на базе не случилось ни одного происшествия. Ленивые охранники перестали проверять охранные системы. Зачем? Ну кто, скажите на милость, на Планете Бабочек будет думать об угрозе? Охранники работали больше по привычке, по уставу, потому что того требовал долг. Ум и реакции притупились за ненадобностью, а дозор превратился в умиротворенное созерцание окрестных красот.

Но ситуация изменилась... а люди измениться не успели. Человек может быть удивительно консервативным, если для этого ничего не приходится делать.

Оскад понимал, что на планете стало опасно, старался настроиться на серьезный лад, но все равно не смог поверить своим глазам, когда картинка на экране стала распадаться на куски. Он стал методично и неспешно проверять технику, ему ни на секунду не пришло в голову, что картинка на экране может оказаться реальной. Только случайный взгляд в окно остановил бесполезные попытки Оскада починить исправную аппаратуру.

На экране было обзорное изображение охранного забора, и он разваливался на мелкие кусочки, за окном с забором происходило то же самое. Оскад в первую секунду решил, что ограждение разлетается в клочья от ударов невидимых орудий. Ровные гладкие бронированные пластины раскалывались на мелкие осколки как стекло, разрывались словно изнутри. В полной тишине. Как может сверхпрочный пластик разламываться, трескаться и взрываться неслышно?! Теперь, когда вместо забора вокруг базы остались только осколки, глупо было не верить своим глазам. Или это сон? Кошмар? Гипноз? В любом случае нужно было действовать. Кнопка тревоги не сработала, и Оскад покинул свой пост, чтобы предупредить тех, кто не смотрел в окно, тех, кто не знал и не мог знать о беде.

Он еще не успел выбежать из обзорной комнаты, а ее стены уже начали разлетаться на кусочки, в полной тишине. Или это что-то случилось со слухом? Ведь Оскад всем телом, каждой клеточкой ощущал накатывающие ударные волны. Удары хлестали по телу, бились о голову, причиняли невыносимую боль. Оскад закричал, громко, протяжно, не по-человечески. Крик взметнулся множеством нереальных отголосков. Что-то или кто-то намеренно искажал звук, глушил его... Но как? Разве подобное возможно в таком масштабе? А разве можно без прямого воздействия разнести в клочья бронированные пластины, стены, здания? Происходило что-то непонятное, ужасное, очень опасное и главное — непредсказуемое.

Шаги Оскада были неестественно растянуты и заторможены. Отголоски того первого крика наложились на новый, перемешались, скрутились в огромные звуковые узлы, мощной лавиной накрыли всю базу, свалили Оскада с ног, заставляя кричать все сильнее и сильнее. Эти звуки теперь были услышаны в каждом уголочке, даже в звукоизолированных помещениях, услышаны везде. Они исказились до неузнаваемости, едва ли кто-то мог теперь принять их за человеческий крик. Именно эти звуки и стали сигналом тревоги для остальных. Оскад больше не кричал, не мог. Где-то в глубине охваченного безумием сознания он понимал, что единственный шанс на спасение — покинуть пределы базы. Ему казалось, что ползет он очень быстро, что расстояние сокращается прямо на глазах, что он вот-вот достигнет корабля. На самом же деле он оставался на месте и только подергивал руками и ногами в такт воображаемым движениям. Все смешалось, почва была со всех сторон, а небо где-то сбоку, краски стали очень насыщенными, болезненными, а звуковые волны все продолжали хлестать по телу и мозгу. Из глаз брызнуло что-то мокрое, горячее и наступило облегчение, краски больше не давили, не убивали, не создавали невыносимого напряжения. Тело расслабилось и обмякло... и пришла боль, сильная, настоящая, обычная.

Тем, кто находился в медицинском отсеке, повезло немногим больше остальных. Они оказались ближе всего к кораблям и дальше всего от места первого удара. Сначала они услышали нереальный воющий звук, от него закладывало уши, и кружилась голова. Только потом разрушающая стены волна докатилась до этой стороны базы, покорежив, но не разорвав забор. Стекла и неукрепленные конструкции рассыпались мелкой крошкой, но стены устояли.

Ворг, опираясь на испуганную бледную Клер, бросился к окну. Это был самый близкий, и в данной ситуации самый безопасный путь наружу. В голове теснилось столько мыслей, слов, догадок, но язык онемел, и высказать все это не было возможности. Безмерное удивление заполнило все пространство мозга, тело стало действовать автоматически, навыки боя включились независимо от желаний Ворга. Это и спасло ему жизнь, оградило от паники и страха.

Глаза не желали закрываться, увиденная на улице картина смерти и разрушений парализовала волю. Ворг не мог поверить тому, что видел, не мог заставить себя не смотреть. Обезумевшие искатели, с выпученными от боли и страха глазами, совершали нелогичные действия, которые угрожали их собственной жизни даже больше, чем ударные волны. И это хорошо подготовленные люди, знакомые с самыми современными видами психического оружия, умеющие обуздать свой страх и боль?!

Веки не слушались, тело постепенно становилось ватным, непослушным... Ворг реально чувствовал, как нечто заползает к нему внутрь, передвигается по телу, отключает все нервы от кончиков рук и ног до головы. Клер он уже не видел, не чувствовал рядом, и ему было все равно. Напряжение внутри росло не очень быстро, но непрерывно и неотвратимо. Воргу казалось, что он раздулся как воздушный шар, что совсем немного, и он лопнет, разорвется на мелкие лоскутки. Зрение стало нестабильным, неясным и очень болезненным. Небо пульсировало желтым и оранжевым, иногда вспыхивая черным и красным. Ничего кроме этого неба Ворг не видел, потому что был абсолютно уверен — тело так раздулось, что невозможно опустить лицо. Ему казалось, что даже зрачки не способны двигаться в напряженных до предела глазницах.

Какая-то сторонняя сила толкнула Ворга в бок, и он был готов поклясться, что почувствовал, как от этого толчка тело начало разлетаться в стороны, разорвавшись на куски. Только сознание почему-то еще было цельным, и он мог видеть свои собственные части, улетающие под воздействием огромной внутренней силы во всех направлениях. Напряжение спало, и Ворг увидел, что его тело все еще при нем, не раздутое, не кусками, а обычное. Толчок достался от Клер, которая пыталась вывести искателя из состояния шока.

Странно, но Клер не ощущала ни звуковых приливов, ни напряжения в теле... ей просто казалось, что все вокруг сошли с ума, взбесились и начали уничтожать друг друга и окружающие предметы. Она видела разваливающиеся блоки забора, и это казалось ей ненормальным. Но по сравнению со странностью в поведении совершенно здоровых тренированных людей, разлетающийся забор она посчитала несущественной деталью. Ворг сразу понял почему Клер не пострадала от нападения. Все объяснялось ее происхождением. И это означало, что нападавшими были аборигены и им помогали охотники.

Аборигены совершили одну существенную ошибку, тактическую. Они начали нападение с того края базы, который был к ним ближе, а следовало с космодрома. Если бы нападавшим удалось уничтожить корабли, то все остальное уже не имело бы значения. Но они не сделали этого, и Ворг вместе с Клер и еще несколькими искателями, чьи имена и лица невозможно было узнать из-за их ужасного состояния, взлетели с базы, торопливо и бестолково маневрируя, едва не разбившись о ближайшую скалу.

До орбитальной базы они не долетели, но до города добрались, добрались до людей. Единственный на планете центр отдыха для всей галактики встретил их безудержным пыльцевым весельем, умиротворенностью и богатством. В счастливой эйфории миллиарды отдыхающих даже не заметили приземления странного покореженного корабля. Но это было к лучшему. Паника была бы самоубийством в этом источающем веселье и благополучие человеческом муравейнике. Сладкий, медовый, загустевший от обильного количества пыльцы воздух приятно покалывал в горле и остужал безумную голову, убивал страх и напряжение. Но боль он был не в состоянии уничтожить. Боль физическую и боль за погибших, более сильную, более горькую.

4.

Солнце садилось в пыльное грязно-желтое облако. Начиналась песчаная буря. Рахтан хотел до темноты успеть починить свой единственный стул. Не получалось. Рейки из истлевшего дерева ложились криво, а гвозди превращали дерево в труху. Руки не слушались. Привыкший все делать усилием мысли Рахтан не умел работать руками. Пальцы, словно чужие, все время норовили ткнуть не туда. В конечном итоге стул совсем развалился, а песчаная буря обрушилась на Рахтана раньше, чем он успел спрятаться в своей лачуге. Песок с силой ударил в лицо, посыпался за шиворот. Ничего не видя, пытаясь ориентироваться на ощупь, Рахтан под бешеными ударами ветра пополз к открытому окну дома. Окно было ближе. Оказавшись внутри, Рахтан захлопнул створки. Стало почти тихо. Попавший внутрь песок медленно описывал круги по комнате, оседая на пол, кровать, посуду. В темноте пылинок не было видно, но Рахтан слышал, как они падают. Хороший, лучший, чем у большинства людей слух — единственное, что Рахтану осталось от его прошлых талантов.

Кожа на лице и теле горела огнем из-за примеси йода в песке, но это ничего, зато быстрее заживет. Рахтан опустился прямо на грязноватый, немного липкий дощатый пол и принялся ждать окончания бури. В этот раз песок за окном был немного необычным, слишком крупным и легким, как снег. Хлопья падали театрально медленно, образуя на стекле замысловатые недолговечные узоры. Стало холодно.

Заинтригованный странной картиной, Рахтан стал всматриваться в окно. Слабое освещение мешало рассмотреть детали, но взгляд вдруг зацепился за какое-то движение, не связанное с ветром или бурей. Пригляделся. Оконное стекло сильно искажало картинку, но даже так Рахтан понял, что под удары стихии попал человек. Нет, не человек, а человечек… ребенок. Песчаный снег стал гуще, и фигурка исчезла. Рахтан вдруг позабыл, что стал обычным человеком, что больше ничего не умеет, что спасение может обернуться его собственной смертью. Какая-то внутренняя привычка, наработанный инстинкт заставили его рвануться к двери и выйти наружу.

Колючий, обжигающе холодный песок ударил в лицо, больно, сильно. Рахтан зажмурился, отвернул лицо, закрыл руками горящие от боли глаза. Боль привела его в чувство, заставила вернуться к реальности, вспомнить о немощи и бесполезности... только отступать было уже поздно. Дверь захлопнулась, ветер закружился вокруг, раздирая ветхую одежонку, заталкивая во все щели колючий, холодный песок.

Глаза ничего не видели, в ушах завывало и скрежетало. Звуки причиняли боль обостренному слуху. Рахтан старался отстраниться от этого шума, превратить его в фон, чтобы иметь возможность услышать другой звук, звук человеческого голоса, плача или стона. И он его услышал.

Звук постепенно слабел, а потом совсем исчез. Пальцы то ли от холода, то ли от колючего, ранящего песка, онемели и не слушались, но Рахтан все равно цеплялся ими за неровности почвы и полз. Только такой способ передвижения оказался действенным. И откуда только такое маниакальное упорство? С риском для жизни, попирая незыблемый закон самосохранения, без всяких гарантий Рахтан полз и полз к неведомой цели. Глядя на себя как бы со стороны, словно из своего прошлого, из другого тела, из другой жизни, Рахтан представлял, как обозвал бы себя сумасшедшим. Но не теперь.

Пальцы уткнулись во что-то мягкое под слоем нанесенного песка. Песок в этом месте был обычным, сухим, колючим, мелким. Это тепло от тела ребенка растопило те маленькие кристаллики льда, что превращали песчинки в некое подобие снега.

Навязчивый въедливый страх за жизнь маленького человечка заставил Рахтана распахнуть глаза. Боль заползла от зрачков все глубже и глубже в мозг, просверлила болезненные дыры через глаза в голову. Сквозь красноватый туман Рахтан увидел заметенную песком горку. Он знал, что это такое.

Одним неловким движением он тряхнул пригорок, и песок разлетелся в стороны. В кудрявых волосах мальчика было столько песка, что кудряшки уже не могли опуститься на голову и стояли как ряды бесконечных стойких солдатиков. Лицо было спрятано за исцарапанными ладошками, через пальцы пробивались едва заметные струйки пара. Дышит, значит жив. Пар оседает на пальцах, превращаясь в болезненную корку, руки настолько холодные, что не в состоянии ее растопить.

Рахтан тут же пожалел, что стряхнул песок с маленького тельца, тот хотя бы прикрывал мальчика от ударов ветра, от летящих с огромной скоростью болезненных песчинок. Рахтан отчетливо понял, что все это длительное, мучительное путешествие было напрасным, ему никогда не доползти назад. Рахтан укрыл ребенка своим телом, и стал ждать пока песок укроет его от боли и холода.

Невыносимо трудно было соблюдать неподвижность, когда все тело содрогалось от дрожи. А мысли, несмотря на боль, неудобство и холод сверлили мозг. И какие это были мысли?! Рахтан оценивал всю свою жизнь. Он вдруг отчетливо понял, что все спасенные им миры и цивилизации не так важны, как этот маленький мальчик, умирающий от боли и холода у его живота.

Спасая миллионы жизней, он действовал отстраненно, просто выполнял свою работу. Это не было сложно, скорее скучно. Как все изменилось! Как все было неправильно! Как-то карикатурно и пошло! Ничего общего с настоящим геройством, отвагой или добродетелью. А теперь все по-настоящему — и боль, и мотивы, и цена человеческой жизни.

Все это вихрем, как одна цельная мысль, пронеслось в голове Рахтана между очередными пульсациями боли. А потом, потом он вспомнил еще одного ребенка, о котором смог когда-то запросто забыть, который остался в той, прошлой жизни, остался навсегда, потому что был мертв. Жизнью того, другого ребенка он, не задумываясь, пожертвовал ради долга. Он даже не стал искать решений, которые позволили бы спасти и ребенка, и тот караван. Рахтан просто сопоставил ценность одной жизни и сотни и сделал выбор. Правильный, с точки зрения логики.

От ужасной догадки волосы встали дыбом, и почему-то стало очень жарко. Он ошибался! Всю свою жизнь он делал одну ошибку за другой. И пусть он спас миллиарды, но позволил умереть нескольким, просто посчитав их малозначимыми. Почему… почему вся суть только теперь дошла до его такого идеального, такого всемогущего мозга?! Неужели все его умения на самом деле были не более чем уродством, которое мешало понимать очевидные факты?

Тем ребенком была его собственная дочь! Маленькая, смешная, отважная девочка... сколько ей тогда было? Нет, не вспомнить. От этого даже затошнило. Она никогда не стала бы спасителем, поэтому не была важна для него. Нет, он по своему любил девочку, играл с ней, смеялся ее детскому упорству и капризам... Но ничто не повлияло на его решение, когда на другой чаше весов оказался караван с пассажирами.

И вот сейчас он со всем возможным отчаяньем и мужеством, не взирая на опасность, на мизерные шансы пытается спасти одного… чужого… обычного ребенка. И пусть сейчас на другой чаше весов нет ни пассажирского каравана, ни города, ни планеты, ни галактики, ценность этой маленькой жизни больше в этот момент, чем все остальное. И так должно было быть всегда, независимо оттого, что находится на другой чаше весов. Ну, разве он не был всемогущим!? Разве он не мог в каждом случае хотя бы попытаться спасти и тех и других? Самые легкие пути оказались самыми ложными.

Все перевернулось с ног на голову! Но маленькая умершая девочка навечно останется в памяти, как заноза, как вечное напоминание о его глупости и жестокости. Она станет теперь символом всей его дальнейшей жизни, которую он посвятит, как это было всегда, спасению других.

От горечи и обиды губы сложились в невеселую усмешку, и оголенные зубы свело от холода. Это было первое движение, которое себе позволил Рахтан. Он вдруг задался вопросом, что бы стало, если бы у него появилась возможность вернуть все свои умения? Возможно, он осознанно отказался бы от них? Или стал использовать более разумно? Нет, разумности с него хватит. Наверное, он не вернулся бы больше к той роли, что играл много лет, посчитал бы, что не вправе решать чужие судьбы после стольких ошибок, после смерти маленькой дочки.

Рахтан опять вспомнил о Стрекозе, так девочку назвала мать. Мягкая, уютная, безликая женщина, она не захотела жить после смерти девочки. Он не любил ее, она просто была матерью его детей. Она, вероятно, тоже не любила, только преклонялась. Но на рождении девочки сумела настоять, твердо и безапелляционно. Теперь-то он понимал, что именно она была настоящей, именно она была достойна любви и поклонения, а не он, фальшивый божок, мнивший себя спасителем.

Сознание наконец-то оставило истерзанный мозг, дав ему благословенный покой. А буря как будто ждала этого момента, она вдруг начала очень быстро ослабевать. Резко посветлело, ветер уменьшился, а в следующее мгновенье совсем затих. Стало очень тихо. Последние песчинки продолжали медленно оседать на притихший, замерший городок. Понять где здесь постройки, дороги или люди было невозможно, все было серым, однородным. Солнце пыхнуло невероятным жаром, словно только что не было лютого холода.

Среди всего этого однообразия вдруг раздался полный отчаянья и боли крик. Крик матери, потерявшей своего ребенка. Крик был негромким, хриплым и надрывным. Женщина кричала почти все время, пока продолжалась буря, но слышно ее стало только сейчас. Серые возвышенности постепенно начали приобретать вид домов. Солнце оживляло замерзший город. Все пришло в движение, люди засуетились, забегали, сразу включились в работу по уборке песка. Они не уносили его из города, просто разгребали дорожки, очищали окна. Жизнь продолжалась.

Мужчин в городке было мало, но все они, оставив своих жен работать с песком, отправились на поиски потерявшегося мальчика. Мать имела право похоронить ребенка. Услышав рядом с собой тихие шаги и всхлипы, женщина храбро подняла глаза, она знала, что именно увидит, как будет выглядеть теперь ее мальчик. Подняла глаза и застыла. Ее сын стоял перед ней, потрепанный, израненный, пыльный, но живой. Кровь запеклась на ресницах, вокруг носа и губ множество сухих трещинок, забитых серым песком. Мальчик смыл с лица песок, выпил воды. Только после этого мать смогла отвести от ребенка взгляд и опустить его на лежащее на покрывале тело. Мужчина был без сознания, песок прилип ко всем оголенным частям тела. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что мужчина очень плох, почти безнадежен. Она пообещала себе, что ни на шаг не отойдет от спасителя пока тот не поправится... или не умрет.

Городок вновь обретал свой обычный размеренный ритм. Бури в последние годы участились, и это начало угрожать существованию поселка. Что-то держало людей на этом месте. Это было одно из самых крупных поселений на планете, притом, что местоположение городка было самым худшим из всех.

Сидя возле постели находящегося без сознания мужчины, Синона все время думала о превратностях судьбы, которая занесла этого бедолагу к ним, о превратностях судьбы, которая заставляла жителей городка быть маниакально верными этому никчемному месту. Потом эти два обстоятельства вдруг сложились в одну картинку и Синона, где-то на грани сознания, внезапно поняла, что одно и другое переплетено, связано. Но как? Может они продолжали жить в этом городке, подчиняясь неведомому приказу, чтобы дождаться именно этого человека? Тогда кто он, этот человек? Бог или дьявол?

***

Всю неделю Ворг гнал от себя любые мысли, любые воспоминания о событиях на Планете Бабочек. Он полагал, что разбираться в случившемся — не его ума дело. Кто он есть, в самом деле? Хороший воин. Он не может отвечать на подобные вопросы, черт возьми! Он не хотел брать ответственность за то, что скажет, он вообще с некоторых пор боялся брать на себя любую ответственность. Боялся проиграть, ошибиться, стать причиной еще чьей-то смерти. Смерть — часть его работы, даже можно сказать часть его сущности, но то какая-то другая смерть, смерть врагов... А это — смерть близких и друзей, смерть соратников и обычных людей. Ворг не хотел во всем этом участвовать. Лучше он будет простым исполнителем, тогда он сможет сожалеть о смерти, но не чувствовать себя виноватым. Еще раз ошибиться, как это было там, на корабле, он не хотел. Все эти трусливые и не очень-то своевременные мысли пронеслись в голове вихрем за одну секунду, пока он поднимался с кресла. Потом пришла одна, отрезвляющая, разумная мысль, что при любых обстоятельствах, даже если он будет последним винтиком в гигантском механизме искателей, он все равно будет вынужден принимать решения, от которых будут зависеть чьи-то жизни. От этого не убежать, не спрятать голову в песок. А уж, коль скоро это так, то он сейчас скажет все, что думает по поводу Планеты Бабочек. Ведь если его предположения окажутся истинными у искателей будут большие проблемы!

— Хм, я бы сказал, что находился не просто в центре событий, а был их причиной. Несознательно конечно, — Ворг посмотрел по сторонам, пытаясь определить отношение аудитории к такому неожиданному заявлению. Кто-то улыбнулся, кто-то укоризненно покачал головой, но большинство искателей все же насторожились и приготовились внимательно слушать объяснения, — аборигены ведь все время преследовали нашу троицу: меня, Посту и Клер. Сначала мне казалось, что всему виной именно Клер, мало ли какие у них законы по поводу сбежавших сородичей? Потом мне показалось странным, что они идут на такие трудности, чтобы поймать сбежавшую девчонку. Следует сделать одно, всего одно маленькое допущение, и все в этой истории обретает логику и смысл.

— Послушай, Ворг, нельзя ли немного ближе к делу? — наверное, Лок подсознательно уже знал, чем именно закончится монолог. — Мы теперь знаем, какое у них оружие. Нужно спешить, господа!

— Я уже подошел к самой сути. Я просто пытаюсь вам на пальцах доказать, что у наших милых, жизнерадостных, в высшей мере хладнокровных аборигенов, есть союзник. Понимаете, если мы не можем доказать их мотив, значит мы не там ищем. Это не их мотив, не их причины и желания. Местные жители всего лишь орудие в чьих-то руках. Это очевидно. Так же как и то, чьи именно это руки.

— Нет, подожди, не так уж это очевидно! Планета Бабочек закрыта от внешнего воздействия, сюда и комарик не проберется! Какие союзники, чьи желания? — Поста слушал очень внимательно, но совершенно ничего не понимал. Местные жители представлялись ему злобными, адаптировавшимися к пыльце чудовищами. Они проявили завидную жестокость и беспринципность, и это совсем не походило на наивное неведение, — и потом, у них оказалось неизвестное оружие, они были организованы и подготовлены к настоящим военным действиям. У них подземные лабиринты, черт возьми! Разве это не доказывает их личную заинтересованность?

— Нет. Этим подземным дорогам не одна тысяча лет, это часть прошлого планеты, а мы имеем дело с настоящим, причины в настоящем и оружие тоже. И как только вы с этим согласитесь, ответ сам собой придет в ваши головы.

— То, что ты сейчас имеешь в виду... хм, кажется ты прав. Я знал это с самого начала, но не смел признаться. Боялся, — Лок потер переносицу длинными тонкими пальцами и закрыл глаза. Сложно было признаться перед всеми присутствующими, перед коллегами, товарищами и подчиненными в трусости. Но это было важно сделать, потому что это была не только его проблема — все подозревали истину, но гнали эти подозрения. Искатели привыкли во всем обвинять и подозревать охотников, но тут, в этом райском месте, это казалось невозможным.

— Да, ответ очевиден. Это все затеяли охотники. Использовали планету, ее обитателей. Это их оружие. Мы знаем их методы. Только они одни могли бы такое провернуть, только они могли быть настолько скрытны и незаметны, чтобы не вызвать подозрений. Вопрос должен стоять по-другому: зачем охотникам все это нужно? В чем их интерес? В пыльце? Это первое, что приходит в голову, но тогда бы они не стали раскрываться и продолжали работать тайно.

— Может их интересует шаманство? — Поста вдруг встрял в разговор.

— Вы думаете, они поверили бы в пророчества над костром? Не смешите меня. Тут дело в чем-то другом. Не хочется об этом говорить, но, похоже, пришло время войны, войны не локальной, а глобальной. Ворг как-то привлекает охотников. Почему? Не знаю, но мы должны узнать, догадаться, докопаться до истины. Аборигены преследовали именно Ворга. Значит, он нужен был охотникам, во что бы то ни стало. Тайна заслуживающая, чтобы над ней как следует поработали, — Лока словно прорвало, он говорил быстро, глотая целые слоги. Это было так непохоже на всегда подтянутого строгого командира! Значит волнение было больше обычного, а ставки невероятно высоки.

— А я настаиваю, что пророчества аборигенов тут тоже важны. Мы не все о них знаем. Что было тут тысячу лет назад? Развитая цивилизация? Куда она подевалась? Почему все исчезло кроме подземных путей? Я слышал, что Клер говорила Воргу о его судьбе. Под всем этим есть какое-то рациональное зерно, завуалированное под обычное язычество, — Поста вдруг увидел все произошедшее в каком-то новом свете. Все мелочи и странности вдруг ясно сложились в четкую картинку. К сожалению, ясной она была только для него одного, даже Ворг отнесся к его идее скептически.

— Клер одна из них... ну почти. Она верит, потому что по-другому не может, это ее сущность. Посмотрим, что она скажет через годик?

— У нас нет этого времени, чтобы подождать!

— Кажется, наш разговор вышел за рамки дискуссии и конструктивного спора. Вернемся к вопросу через два дня. Будет время все обдумать. А теперь уберемся от этой планеты подальше, пока не дождались еще одного сюрприза от охотников. И будем готовиться к войне, — Лок уже не замечал присутствующих. Его мозг начал лихорадочно работать, глаза стали стеклянными, а сам он застыл как изваяние.

— Эй, шеф, а зачем меня вообще выдернули с той деревни? Мне так и не сказали причину? Что-то еще случилось?

— Ворг? Э-э-э. Мы узнали координаты планеты, где охотники держат мальчика. Мы посчитали, что именно тебе нужно было закончить это дело. Война... мы должны торопиться, пока охотники не смогли заставить парня работать на себя.

— Они смогут? Я в это не верю.

— Значит, тебе здесь нечего делать, охотники могут все. Но и мы кое-что умеем.

— Это точно? Я имею в виду, вы точно знаете эти координаты?

— Мы ничего не можем знать точно, когда имеем дело с охотниками. Мы должны вытащить ребенка до начала полномасштабных военных действий.

— На войне выигрывает не только тот, у кого оружие сильнее, но и тот, у кого голова варит лучше. В этом компоненте мы и должны их обыграть, — Лок раздраженно объяснял прописные истины.

— Два, у них два новых оружия! А скоро их станет три! Господи, вы опять пропустили самое очевидное! Теперь у них есть пыльца! Наверняка есть. Они сумели пробраться на Планету Бабочек, вы же не думаете, что они здесь отдыхали? Нужно срочно заняться защитой от пыльцы, а то вся наша армия в одну секунду превратиться в стадо добродушных барашков, — Ворг кричал так громко, что его сумели хорошо расслышать даже те, кто успел покинуть пределы зала совещаний. Услышали и ужаснулись перспективе.

— Мы решим это, хотя любое решение осложнит наше положение, ограничит наши возможности. Плохо. А под третьим оружием ты имел в виду сына Рахтана? Вот это будет поражением, если охотники сумеют его использовать. Он нужен нам. Но больше всего нам нужно, чтобы мальчика не было у наших врагов. Вот так, — раздражительность вдруг куда-то исчезла, на ее место пришли грусть и сожаление. Мысли стали ясными, стройными, все стало понятным.

— Нет, я не сделал этого в прошлый раз, не сделаю и в этот, — Ворг сердито смотрел Локу прямо в светлые, почти белые глаза. Ни тот, ни другой не отводили взгляда и не моргали. Каждый из них знал, что смерть ребенка ляжет черным пятном на компании, но альтернативой могла стать гибель всей цивилизации.

— Мы постараемся этого не делать. Все постараемся. Не надо вставать в позу, Ворг, ты сам все прекрасно понимаешь. Я посылаю именно тебя, потому что знаю, что ты сделаешь даже невозможное, чтобы мальчик остался в живых. Ты не станешь искать простых решений, ты предпочтешь им… правильные, — Лок раскрыл свои светлые глаза еще шире, белизна зрачков стала прозрачной, появилась глубина. Этот взгляд пробирался через обиду, гнев и стыд, через чувство вины и раздражение в самую глубину мозга, он даровал уверенность и спокойствие. Ворг вздохнул, моргнул и отвел взгляд. Он знал, что Лок прав.

— Я справлюсь. Мне снится мальчишка, он был другим, не таким как его отец. Он был настоящим, понимаете. Я бы отдал жизнь, чтобы избавить Плотника от тех талантов, что превратили его отца в машину. Но и этого я не могу сделать, потому что нам нужны его способности для победы.

Глава 4

ГЛАВА 4

Своими огорчениями делитесь с врагами. Только они по-настоящему тебя выслушают.

Роберт Орбен.

1.

— Что именно Плотник сделал, чтобы избавиться от эйфошакалов? — Фост жестоким взглядом смотрел в красные, мутноватые глаза мальчика. Никакой жалости к Илье он не испытывал.

Фост был уверен, что Плотник не допустит контакта с хищниками, но все вышло не так, и это испугало Фоста. До сих пор он сам был единственным, кто смог это пережить. Теперь их было трое... То давнее свидание с эйфошакалами принесло Фосту много новых ощущений, чувств и мыслей, но самое главное, принесло новые способности и... информацию. Где они ее брали, каким образом накапливали, как классифицировали и зачем? Неизвестно.

К счастью, общение с Ильей показало, что мальчики были просто счастливо спасшимися жертвами, не более. Они ничего не приобрели от общения с хищниками. Но Фост хотел знать, как Плотнику удалось выжить, после того как он допустил черноту до своего мозга, до своих легких? Ясно, что помогли его таланты.

Фост четко осознавал свою власть над Плотником, а, следовательно, над его силой. Личные привязанности всегда будут важнее для мальчика, чем великие умения. В очень удачное время охотники захватили мальчишку! Блока в нем нет, таланты открываются самые сильные, а душа, как у младенца, наивная и трогательная... Фу, как противно. Зато очень удобно.

— Илья, ты же понимаешь, что не выживешь!? Твой долг, твоя обязанность вспомнить все, что ты знаешь, все, что говорил об эйфошакалах Плотник... Ну, напрягись же! Ты умрешь охотником... разве не этого ты желал? Разве я не осуществил твою мечту? Право же, сынок, это такая малость, то, что я от тебя требую... это гораздо меньше, чем придется сделать остальным, чтобы получить звание охотника. Тебе даже не пришлось никого убивать. Может ты и не смог бы.

Илья молчал, но не потому что не хотел говорить, а потому что ни одной секунды, ни одного мгновения не чувствовал облегчения, которое позволило бы ему произнести хоть слово. Каждый вдох казался последним. Под бледно-серой кожей бушевала жизнь, но это была чужая жизнь, не имевшая с мальчиком ничего общего. Илья мечтал, чтобы эта мука прекратилась, пусть даже ценой жизни. Только лицо мальчик ощущал как свое собственное, но оно пылало от жара, источало соленую влагу, было источником мук и боли. Воспаленные опухшие глаза не закрывались, даже когда Илья впадал в забытье. Он с трудом понимал смысл слов, которые произносил Фост, с трудом узнавал наставника... Но в тот момент, когда с языка Фоста сорвалось неосторожное обращение «сынок», все вдруг изменилось, в голове что-то зазвенело, вспыхнуло. Те воспоминания, которые были похоронены под слоем пепла, вдруг отчетливо всплыли в памяти. Он вспоминал и наслаждался. Оказывается, у него была настоящая семья! Были мама и отец... а это слово... его не имело права произносить этот циничное, извращенное существо.

Волна возмущения смыла и жар с пылающих щек, и пелену с глаз. Илья вдруг сладко счастливо улыбнулся и проясненными глазами посмотрел на собеседника. Увидел его раздосадованный, немного растерянный взгляд, капельки пота на висках, стиснутые от злости губы. Как здорово, когда всего этого можно не бояться!

Боль отступила, словно пожалев ребенка и дав ему возможность последние мгновения прожить с удовольствием.

— Что? Ты вспомнил? Молодец. — Фост наклонился к улыбающимся губам, надеясь услышать заветные сведения.

— Только чернота... она поглотила нас, меня... было так приятно. А он, Плотник, он спас мне жизнь... он такой дурачок, он думал, что я ему друг, ха-ха.

— О чем ты? При чем тут это?

— Никогда и никому ты не станешь отцом, даже если, не дай бог, у тебя родятся дети. Ха-ха-ха. Ты урод, и даже не понимаешь этого... мне жаль тебя. А знаешь, я вспомнил своего настоящего отца...

— Что ты несешь? Это невозможно, клетки, содержавшие информацию о твоем прошлом, были уничтожены, и они не способны восстанавливаться! Ты блефуешь. — сам того не осознавая, Фост включился в предложенную перепалку.

— Э-э-э нет, видно вы далеко не все знаете о человеческом мозге, о чувствах и мечтах. И за это я тоже вас жалею. По вашей вине я превратился в безвольную куклу, которую вы накачали своими идеями и стремлениями... но все изменилось. Я узнал настоящую дружбу, но стал предателем... Не думай, что я не сомневался, когда совершал свои черные дела! — лицо ребенка перестало быть насмешливым и циничным, оно стало печальным, а через секунду исказилось от приступа невыносимой боли. Воспаленные красные глаза отразили все муки, которые приходилось переживать Илье, но Фост ничего не видел, не чувствовал, не замечал. Свои ответы он не получил.

— Ты не выживешь, Плотник не поможет!

— Я и не хочу этого! Не думай, что мной руководят столь мелочные стремления... смотри, я назвал мелочью свою собственную жизнь. Это вы превратили мою жизнь в отвратительную пародию, — голос стал глухим и хриплым, слова с трудом можно было разобрать. Илья умирал.

Черви зашевелились, задвигались, осознавая, что скоро их пир подойдет к концу. Фост отстранился от мальчика, закрыл глаза, опустил голову на руки. Это стало его ошибкой! Сильная боль в области шеи заставила резко выпрямиться, но было уже поздно. С шеи стекала тоненькая струйка крови, а Илья хохотал безумными, распахнутыми во всю ширь глазами. Он знал, что делал, а Фост понял только теперь, когда стало поздно, когда смертоносные черви поселились и в нем. Фост отбежал подальше от мальчика и начал лихорадочно выцарапывать из раны попавшую туда слюну, но это была всего лишь иллюзия спасения, потому что спасения уже не было.

— Теперь я предал и тебя, Фост... так же, как его. Я искупил свою вину.

— Не радуйся, я найду способ заставить Плотника избавить меня от этой гадости. Ты проиграл... и ты умер, парень. Ты все равно проиграл! — истеричный крик Фоста уже никто не слышал, потому что Илья был мертв, он умер с сознанием выполненного перед Плотником долга, и этого Фост никогда уже не сможет изменить.

***

Блестящий черный паучок лениво карабкался по стеклу. За окном была темнота, но в комнате было включено слабое ночное освещение. Паук выглядел сонным и медлительным. Зачем ему среди ночи понадобилось куда-то ползти? За собой насекомое оставляло едва заметный прозрачный мокрый след. Через минуту след застывал, твердел и превращался в нить паутинки. Интересно, кого он пытается поймать в этой пустой почти стерильной комнате? Глупый, он работает зря.

Паук остановился, повертел малюсенькой головкой по сторонам, поднял одну из множества лапок, потряс ею, замер... как будто бы вздохнул с грустной обреченностью и... продолжил свой неспешный труд. Плотник подумал, что паук повел себя так, словно услышал все его размышления, но не согласился с ними. От такого предположения стало смешно, и на губах мальчика действительно появилась улыбка. Плотник оживал после многих часов оцепенения.

Он не хотел ни о чем вспоминать, ни об Илье, которого несмотря ни на что он так и не смог возненавидеть, ни об эйфошакалах, ни о паразитах. Но больше всего не хотел вспоминать о зеркале и сестре. Плотник старательно отвел взгляд от холодной отражающей поверхности, посмотрел сначала в один угол комнатки, затем в другой... Замер. Как тот паук на окне.

Он отказывался верить своим глазам! Оказывается, он был в комнате не один! Как он этого не почувствовал? Не увидел? Это был тот угол комнаты, который не отражался в зеркале, поэтому Плотник не увидел ребенка. Удивление уступило место паническому страху.

Ребенок не шевелился, лицо было спрятано в ладонях, колени поджаты к подбородку. Невозможно определить ни возраст, ни пол ребенка. Нельзя сказать даже живое это существо или манекен.

Плотник знал, что должен подойти и положить ладонь на черные волосы, почувствовать под пальцами жизнь... он даже ощутил покалывание на кончиках пальцев, но сдвинуться с места не смог. Страх парализовал его. Наверное, он знал, что увидит, когда ребенок поднимет лицо, так же как знал, что девочка, а это была именно девочка, вовсе не та за кого себя выдает. Или это не так? Предательская надежда вдруг обожгла горло, легкие, глаза. Слезы полились сами собой, тихо, без всхлипов и рыданий.

Плотник не смог сопротивляться. Тело затряслось мелкой дрожью, губы стали подрагивать, горло начало издавать икающие звуки. До девочки было всего несколько шагов, но Плотник не решался их преодолеть. Страх разочароваться и страх принять иллюзию за истину сцепились внутри головы и раздирали мозг.

Девочка, услышав странные звуки, очнулась и подняла лицо, заплаканное, со следами старых синяков и ссадин, с печальными до мурашек на спине глазами. Волосы длинные, черные, непослушные, торчат во все стороны, превращали несчастное грязное лицо в лицо комика. Разве стала бы девочка выглядеть лохматой грязнулей, если бы была ненастоящей? Нет.

Он улыбнулся дрожащими губами, стараясь подбодрить ребенка. Девочка не узнала Плотника. И это тоже добавило уверенности в том, что перед Плотником реальный человек, его сестра.

— Стрекоза? — имя всплыло само собой.

Глаза ребенка ожили, осветились внутренним светом, зеленые и желтые крапинки на синем фоне приобрели яркость и глубину, засияли. Губы затряслись, плаксиво скривились... пухлые пальчики начали быстро-быстро перебирать грязноватые пряди волос. Пришло узнавание, такое искреннее, такое трогательное... что оно просто не могло быть фальшивым.

Плотнику становилось то невыносимо жарко, то холодно, слезы то замерзали на щеках, то испарялись за секунду. Он не понимал, что только что подписал договор о сотрудничестве с охотниками, что только что потерял все шансы остаться самим собой. Стрекоза была не только средством шантажа, но полной гарантией его послушания. У него еще будет время это понять и осознать, потом… сейчас же все его существо было заполнено только сестрой, маленьким теплым комочком, вздрагивающим от рыданий.

Плотник сам не заметил, как прошел эти непреодолимые четыре шага до сестры. Стрекоза бросилась к нему как к спасительному кругу, уткнулась мокрым носом в плечо. Плотник трясущимися руками принялся гладить лохматые, сбитые в узлы волосы, хрупкую теплую спину, пухлые детские пальчики с множеством царапинок и мозолей.

Они долго молчали, ничего не говорили, только трогали и трогали друг друга. Щупали лицо, словно кончиками пальцев пытались найти родные черточки. Встретившись глазами, они не могли больше разорвать этот контакт. Они не замечали, как полутемная комната наполнялась солнечным светом, а розовые вихри возле самого окна выстраивались в замысловатые нежные узоры.

— Где ты была? Что с тобой было, Стрекоза? — молчание было прервано. — Ты словно в мясорубке побывала...

— Не знаю и ничего не хочу знать, главное, что ты теперь здесь, со мной, — она сильнее прижалась лицом к щеке брата. — Я так устала! Помоги мне.

— Я глупый, знаю. Пошли, а то ты уснешь прямо здесь в углу, — Плотник решил не приставать сейчас с вопросами.

Чистая, но по-прежнему невообразимо лохматая Стрекоза уснула на кровати Плотника. Лицо ее разгладилось и просветлело. Не выпуская ручонки сестры из своей ладони, Плотник улыбался глупой счастливой улыбкой. Комната теперь казалась светлой и веселой, а паучок на стекле выглядел добродушным и шустрым. При свете дня паук казался еще чернее, а паутинка была совсем незаметной. Плотник отпустил руку спящей девочки и подошел к окну. Розовые вихри уже унеслись к небу, воздух был совершенно прозрачным, чистым. Во дворе было много охраны, работники заканчивали ремонт забора. Что тут произошло, пока он был на свободе? Неважно.

Черное пятнышко на стекле привлекло внимание Плотника. Это был не паучок, это была его жертва! Неужели упрямцу удалось что-то поймать? Невероятно! Упорство малыша было вознаграждено! Что это? Случайность? Знак? Наверное, да. Знак о том, что никогда нельзя сдаваться, всегда нужно бороться до самого конца.

— А ведь я даже не спросил, как меня на самом деле зовут? — тихо, почти про себя пробормотал мальчик.

2.

Первое, что почувствовал Рахтан после пробуждения — невероятную жажду. Боли не было, воспоминаний тоже. В голове пульсировала только одна мысль — случилось что-то страшное, ужасное. Что это было? Когда? Где-то в прошлом или недавно? Нет, сейчас ничего не вспомнить... Слух был единственным доступным чувством. Острота его сохранилась. Звук воющего где-то вдалеке ветра неприятно отзывался в мозгу, цеплялся за обрывки воспоминаний. Не вспомнить.

Появился новый шум, странный, непонятный. Он ничего внутри не будоражил и от этого был очень приятным. Густота звука изменялась очень плавно, почти музыкально. Становилась сначала очень низкой, вибрирующей, потом приятно мягкой, затем высокой, чистой. Рахтан заслушался, даже чувство жажды отступило. Через некоторое время Рахтан понял, что звук разливается вокруг него уже по-другому, облизывает лицо, шею, грудь. Источник звука теперь был прямо перед глазами, но увидеть его не было сил. И вдруг Рахтан понял то, что было очевидно с самого начала — звук был человеческим голосом. Человек пел, пел переливчато, абстрактно и удивительно красиво!

Наверное, он выдал себя случайным движением, или подергиванием век, или едва слышным стоном... но пение прекратилось. Теперь Рахтан услышал дыхание возле лица, почувствовал прохладу ладоней на лбу, груди. На лицо полилось что-то мокрое, журчащее. Вода! Губы разомкнулись сами собой. Смоченные влагой глаза приоткрылись, и Рахтан понял, что совсем ничего не видит.

— Ну же, попробуй проглотить! Самое страшное уже позади. Теперь ты точно выкарабкаешься. — Голос был женским, приятным, добрым.

Рахтан хотел ответить, но ничего не вышло. Мужчина почувствовал как вода, скопившаяся у него во рту, начинает заползать в легкие. Мышцы горла словно одеревенели, не слушались приказов мозга, не реагировали на угрозу захлебнуться. Он понял, что если сейчас не проглотит такую желанную, и одновременно опасную жидкость, то умрет. Рахтану стало смешно от абсурдности ситуации, оттого, что он умирал от воды, в то время как невыносимо хотел пить! Именно рвущийся наружу хохот дал нужный толчок мышцам. Рахтан закашлялся, выталкивая воду из легких и рта, небольшую порцию он смог проглотить. Вода, как эликсир жизни, потекла по пересохшему пищеводу и мягко опустилась в желудок. Вот теперь Рахтан почувствовал, что по-настоящему жив.

— Где... хм, мальчик? — голос скрежетал и хрипел, но слова были понятны.

— Сейчас примчится, уже время обеда. Я уже думала, ты никогда не очнешься, — женщина улыбалась, но улыбка была не очень радостной. Под глазами усталые морщинки, щеки бледные и худые, волосы слишком длинные и лохматые. Только когда первое впечатление о собеседнице было составлено, Рахтан вспомнил, что секунду назад был слеп, а теперь прозрел. На душе стало радостно, как будто произошло настоящее чудо. — Зачем ты это сделал парень? Я конечно благодарна тебе, но ведь это было чистым самоубийством... Без шансов.

Парень? Как ей пришло в голову назвать его парнем? Ха-ха. Да он же просто старик! Даже сейчас он чувствовал себя совершенно дряхлым.

— Я же жив?! Значит, шансы были, — Рахтан пристальнее посмотрел на женщину, где-то он ее уже видел. — Я не мог оставить мальчика там... умирать.

— Никто бы этого не пережил, а ты это сделал. Ты странный. Сразу, как ты появился в нашем городке, ты отличался от всех нас... так, словно ты не совсем человек. Не знаю, как объяснить. Или это мы тут все настолько одичали, что стали воспринимать окружающее искаженно?

— Пожалуйста, дай мне немного воды.

— Ой, и правда, чего это я болтаю как ненормальная? — женщина быстро убежала в глубину комнаты. Ее фигура была похожа на детскую, такая же худая и мелкая.

Рахтан оглядел все предметы, до которых мог дотянуться его взгляд в полумраке. Не слишком радостная обстановка. Не было даже электричества! Может, на планете в принципе нет ни электричества, ни техники, ни связи? Но... но... как он тогда сможет вернуться? Как станет спасать сына? Да, те, кто отправил Рахтана на эту планету, знали, что делали.

Воздух был тяжелым, неприятным. Полутьма раздражала и заставляла сердце сжиматься от неясного, холодного предчувствия. Женщина долго не возвращалась, а пить хотелось все сильнее и сильнее, как будто из тела по каплям вытекали последние капельки влаги. Рахтан попытался приподняться. У него получилось, но по всему тело побежали огненные змейки. Любое напряжение мышц натягивало кожу, которая была еще такой тонкой, ранимой, беззащитной. Рахтан почувствовал, как на спине что-то лопнуло, боль обожгла спину. Что-то упорно заставляло его двигаться вперед, к выходу, туда, куда ушла женщина.

Рахтан доковылял до двери. Вышел сквозь распахнутые створки. Куда, интересно, все подевались? На улице происходило что-то необычное. Это было похоже на штормовое море, или множество небольших воздушных смерчей. Метающийся в разных направлениях воздух все время менял цвет. Заворачиваясь в одну сторону, вихри отливали медью и искрились почти золотым цветом, а в другую — становились молочно-белыми, малопрозрачными, густыми. Потом, воздушные потоки устремлялись кверху, окрашиваясь в голубовато-зеленый цвет. После этого каждый раз следовал один и тот же финал — воздушная струя с невероятной скоростью падала с большой высоты вниз, к земле. Теперь она была огненно-красной, упругой, ощутимо горячей. И представление начиналось сначала! Вихри кружились то вправо, то влево, то вверх, то вниз...! Казалось, они заворачиваются хаотично, без всякой логики перемешиваются и гасят друг друга... но каждый раз после хаоса голубовато-зеленый поток поднимался к небу и падал огненно-красной струей к земле.

Рахтан просто стоял и смотрел на это зрелище. Он не знал, как ему реагировать. Бежать? Прятаться? А может радоваться и веселиться? Красиво, мощно, театрально, аж дух захватывало! Вроде ничего страшного в этом фейерверке не было, но почему-то хотелось уйти, уйти как можно дальше. И куда подевались все жители? Уж не оружие ли это? Тогда чье? Против кого? Как действует?

Рахтан медленно двинулся к соседнему дому. Воздух был странным не только на вид и запах, он был совершенно ненормальным на ощупь — скользким, мокрым, странно холодным вначале и обжигающе горячим в конце каждого цикла. Рахтан ощущал себя в центре представления, словно воздушные потоки вились и поднимались именно вокруг него. Сквозь белое он переставал видеть дома и землю, сквозь синее все казалось ледяным, оранжевый был самым благодатным, умеренно теплым и ласковым, усыпляющим. Красный обжигал и прижимал к земле, валил прямо в пыль, залеплял жаром глаза и обжигал нежную молодую кожу. Пыль не поднималась в воздух вместе с мощными потоками. А это было невозможно.

Рахтан присел, дотронулся рукой до песка... и не смог поднять ни одной песчинки, пальцы скребли по чему-то твердому, сухому, чистому. Рахтан почувствовал, как ужасная догадка просачивается в мозг, заполняет его, начинает пульсировать. Волна неприятного липкого страха прокатилась от головы к ногам. Схлынула. Мозг прояснился. Теперь Рахтан знал, что все окружающие красоты — это лишь картинка в его мозгу, которая не имеет ничего общего с действительностью. Тогда что же происходит в городке на самом деле?

Рахтан закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Перед глазами стояли ослепительные цветные пятна, но они постепенно тускнели, гасли. В тишине и темноте Рахтан начал различать долгожданные, без сомнения, реальные звуки: там скрипнула рассыпающаяся старая доска. Там вздохнул кто-то из людей, засопел, крякнул от удовольствия. Интересно, они все видят одно и то же, или каждый видит что-то свое? С закрытыми глазами Рахтан стал ощупывать землю и стену за спиной. Стены на самом деле не было, как, впрочем, и песка под ладонями. Он сидел на досках, грязных, липких. Он был в помещении. Может быть с самого начала все было сном, иллюзией? Может он даже не приходил в себя, не видел той доброй приятной женщины?

Натренированный слух уловил странную вибрацию, которая раскатистыми волнами разбегалась по воздуху, полу, стенам. Рахтан не открывал глаза, боялся вновь очутиться во власти иллюзий. Он сразу узнал низкий звук, звук от двигателей космических кораблей. Это могли быть только охотники. Только они могли применить такое оружие. Что они хотели, что искали у нищих, одичавших представителей людской расы? Если они прибыли за ним, за Рахтаном, то для чего вся эта конспирация?

От размышлений Рахтана отвлек новый звук, близкий и негромкий. Мужчина сконцентрировался на нем. Кто-то, по всей видимости человек, полз по скрипучему полу в паре метров от Рахтана. Движения чередовались с длительными паузами, как будто человек прислушивался.

— Эй, тут кто-то есть? Я не могу открыть глаза. Пожалуйста, отзовись! Мне страшно! Я не понимаю, что случилось? Почему все исчезли, на улице какая-то неразбериха, какие-то животные... ненастоящие, — голос был детским, испуганным, дрожащим. Но главное, голос был настоящим, реальным.

— Почему ненастоящие? — Рахтан был рад, что теперь не одинок в этом хаосе.

— Я не знаю...! Меня зовут Мот. А ты... ты ведь Рахтан, верно? Ты спас меня. Спасибо. Я... я просто почувствовал, что все вокруг неправильное. Я шел к тебе, и тут все замелькало. В первый момент я испугался, что меня сейчас сожрут... такие зубы, языки, горящие глаза. А потом... что-то щелкнуло и я... словно стал смотреть кино. Знаете, я однажды видел настоящее кино, давно, — Мот засмеялся, раскованно, по-детски заразительно. — Потом я подумал, что ведь это ненормально... кино посреди улицы, в каждом уголке городка, во всех направлениях. И тогда я закрыл глаза и стал слушать. Я услышал. Обычные звуки и... мысли.

— Мысли? Как это? — подобное заявление насторожило Рахтана. Все, что было связано с подобными умениями, вызывало чувство тревоги.

— Я об этом и хотел с тобой говорить. Это случилось уже давно... и я знаю, что многие в городе слышат это. Эти голоса, они заставляют нас оставаться здесь, в городе. Мы бы давно покинули это место, здесь опасно жить. Но нет, мы не можем. Я подумал, ты прилетел оттуда, с больших земель, ты наверное знаешь, что это за голоса, и что им нужно от нас?

— Почему никто раньше мне об этом не сказал? Все это как-то странно. Я ведь не слышу никаких голосов.

— Я понимаю, поверить непросто... никто не мог сказать, потому что голоса запретили. Я единственный, кто может уходить из поселка и говорить о голосах…и мне страшно.

— И давно все это с вами происходит?

— Давно. Еще до моего рождения.

— Странно. Не скажу, что никогда о подобном не слышал, но почему здесь, в этой глуши? Хм.

— Мне кажется в тот день, перед бурей, я обнаружил что-то необычное. Это важно. Только мама больше не выпускает меня за пределы городка, — в голосе прозвучало сожаление и затаенная обида на мать, ее непонятливость, глупые женские страхи. — Но я не закончил про сегодняшний день! В этих сегодняшних мыслях было кое-что новое, необычное. Я как будто слышал разговор. Говорившие обсуждали войну и оружие. Я ничего не понял. Что-то о пыльце и искателях, о какой-то планете Бабочек и Плотнике.

— Что? Что ты сказал? Ах ты, паршивец, ты тоже работаешь на охотников? Да что вам от меня нужно? Вы и так все забрали, уничтожили, изуродовали! — Рахтан не заметил, как перешел на крик, громкий и отчаянный.

От неожиданности и испуга мальчик распахнул глаза. И закричал…! В этом крике было столько неподдельного ужаса, столько отчаянного страха, что Рахтан рванулся с места, споткнулся обо что-то твердое, растянулся на полу. Не вставая с пола, Рахтан протянул руку, уперся ладонью в мягкое теплое трясущееся тельце. Перехватил замахнувшуюся руку. Притянул ребенка к себе, прижал, зашептал что-то неразборчивое

Прошло не меньше пяти минут, прежде чем Мот начал воспринимать что-то кроме воображаемого, наполненного хищниками, мира. Иллюзия так захватила мальчика, что никакие попытки детского разума вернуться в истинный мир не имели успеха. И только настоящие, реальные объятья и хриплый испуганно-ласковый голос Рахтана вернули мальчишку.

— Это ненастоящее, не надо об этом вспоминать, все прошло. Прости меня, идиота, я не должен был тебя обвинять. Не должен был, даже если бы были причины. Но ведь их не было, правда?

— Я вообще ничего не понял. Это какая-то игра?

— Все что происходит сейчас — это неспроста. Это охотники. Не пойму только, что им нужно от этого места и от этих людей.

— Мы здесь ни при чем. Не имею понятия, кто такие охотники… а те, кто все это устроил, ничего от нас не хотят. Ну, почти. Им только нужно, чтобы мы здесь жили. На самом же деле им нужно это место... Почему? Думаю, тут у них кое-что припрятано.

— Припрятано? Зачем же тогда вы. В чем суть? А, я понял, вы отвлекаете внимание всех любопытных. Кто станет искать что-то ценное в городе-призраке? Никто. Потому что и прятать, по логике, никто бы не стал. Хитро. Кажется, у охотников сменился руководитель, чувствуется новая рука.

— Что это за охотники, и о какой войне они говорят?

— Эх, малыш, эта война может уничтожить весь мир. Но самое ужасное, что именно я стал первопричиной этой войны, хотя и услышал о ней только от тебя, сейчас. И изменить ничего нельзя.

— Ну, уж нет! Можно! Я могу их слышать… и мы можем найти то, что спрятано... ведь это поможет?

— Ты мне нравишься, парень! Но уверен ли ты, что в этой войне на нужной стороне?

— Я знаю тебя, и этого достаточно. Ты забыл, ведь ты мой спаситель, а я твой должник. Мне надоело сидеть с закрытыми глазами, как считаешь, это надолго? — мальчик удобно устроился на груди большого теплого мужчины. У Мота не было отца, он даже не знал, как это бывает, когда с тобой говорит взрослый мужчина, сильный, мудрый. Как это хорошо, не слушать нудных нравоучений матери, не чувствовать ее вечный страх за его жизнь. Где сейчас его мамочка? Только бы с ней ничего не случилось. Пусть у нее будет радостный счастливый сон.

— До тех пор пока охотники не сделают то, зачем прилетели. Жаль, что невозможно подсмотреть. Слышишь этот гул? Это корабли. Они зависли где-то на севере. Не очень далеко. Мы поищем там. Потом.

— Хм. Это как раз то место, о котором я говорил! Мы найдем то, что спрятали эти твои охотники. У меня даже руки чешутся. Мама всегда меня ругает, потому что в азарте меня не остановить. Она говорит, что я игрок. Но это не совсем так, потому что я всегда рассчитываю свои силы. Правда, однажды я ошибся, попал в бурю. Но ты меня спас.

— А ты не так прост, Мот. Я бы не поверил, что ты вырос здесь. Ты похож на одного человека, о котором я боюсь вспоминать.

— Почему? Разве это такой страшный человек? Разве я такой страшный?

— Ну нет, конечно, совсем не поэтому. Просто я очень перед ним виноват. Это мой сын. Я очень его люблю, но он об этом не знает.

— Разве так бывает? Вот мама меня тоже очень любит, и я это знаю, хотя она мне говорит об этом редко. Я просто вижу и все.

— А он не мог видеть. Потому что я не показывал.

— Он умер? Ну как же так, почему ты не помог ему? Что ты натворил? Почему считаешь себя виноватым? Ты не мог сделать что-то плохое!

— Мог. Потому что был совсем другим. Ты даже не представляешь насколько другим... по сути, даже не человеком. Давай не будем говорить об этом сегодня. Позже. Лучше прислушайся, может услышишь опять голоса. Узнаем что-то еще? Это важно. Для меня. И для тебя. Для всех людей.

Мот замолчал, затаил дыхание, прислушался. За пределами хижины он услышал ветер, стоны и звук песка, струящегося по улицам. Начиналась буря. Это опасно. Мот отогнал на время эту ужасную мысль и стал слушать дальше.

3.

— Ничего себе! Обложили всю планету. Посмотри! Здесь целый флот, — Поста неотрывно смотрел на обзорный монитор, а по спине разбегались мурашки ужаса. — Мы будем отбивать нападение, или спасаться бегством?

— Что с тобой, герой? Пока на нас никто не нападал и вряд ли нападет в ближайшее время, — Лок с такой силой впился ногтями в ладони, что на них появились капельки крови.

— С чего ты это взял? Их так много! И они не перед чем не остановятся... это же охотники! — в голосе Посты было столько благоговейного страха, столько карикатурного ужаса, что Лок наконец-то обратил внимание на странное поведение подчиненного. И тут он понял, что Поста откровенно дурачится, подшучивает над озабоченностью командира. Юмор — не самая плохая реакция во время смертельной угрозы.

— Эх, Поста! Нашел время для шуток. Ты свои обычные замашки сейчас брось! Позови лучше дежурных офицеров и объяви общую тревогу. Нельзя допустить, чтобы эта война началась здесь и сейчас. Еще не время, и уж точно не место. Ну, иди уже, чего уставился на корабли, ни разу не видел что ли?

— Видел, но не хотел бы этого снова, вот в чем дело.

— Ты всегда знал, что эта война рано или поздно произойдет. Она нужна нам не меньше чем им, — Лок потер ладонями виски, оставляя на них небольшие кровавые разводы. — Иди, время не будет ждать, пока до тебя дойдет очевидное. Фу ты, уже и я стал шутником, как будто весь мир не летит в тартарары. Как только Ворг мог с тобой работать? Все, не могу больше, если ты сейчас же не улетишь отсюда пулей, мы будем трепаться здесь до тех пор, пока война уже не будет закончена. Догадываешься, кто тогда станет победителем?

— Меня уже здесь нет. У тебя лицо грязное, вытри, а то офицеры не признают, подумают что шпион... — с нервным напряженным смешком Поста выбежал из наблюдательного зала и бросился выполнять задание. Он больше не улыбался, ему было страшно. Этот страх маскировался за шутками и смехом, но он был внутри, рос и креп, мешал дышать и жить.

Лок секунду удивленно смотрел вслед удаляющемуся Посте, не понимая смысла его слов, потом посмотрел на свои ладони и засмеялся, представив, как замечательно сейчас выглядит его лицо. Смех принес облегчение, освободил скованные нервным напряжением мышцы, позволил вздохнуть полной грудью, сосредоточиться на своих обязанностях. Вернулось рабочее настроение, сосредоточенность, деловая экономичная работоспособность. Именно в таком состоянии Лок был способен принимать самые гениальные решения.

Сконцентрировавшись на своем боевом состоянии, генерал армии Искателей забыл уже, что сказал ему на прощание Поста. Поэтому, перед своими офицерами предстал в необычном виде — с кровавыми разводами на щеках. Офицеры сначала смотрели испуганно, потом недоуменно, потом еле скрывая хохот. Если бы дело касалось любого другого генерала, не Лока, то субординация не позволила бы офицерам подобного отношения, но Лок — другое дело. Когда было нужно, он умел быть жестким, когда нет, мог быть просто своим человеком.

— Нужно тянуть время. Пусть Ворг доберется до своей цели. Эй, вы меня не слушаете? Что с вашими лицами? — Лок недоуменно смотрел на своих подчиненных, секунду, вторую, потом догадка осветила его глаза, руки рванулись к щекам, губы расплылись в улыбке. — Вот черт. Я совсем забыл умыться! Хоть бы кто-то мне сказал, а? Нет же, все потешались за моей спиной!

— Но шеф, вы ведь ни разу спиной не поворачивались, так что ваши обвинения не имеют логики...

— Вы что, все от Посты заразились, ну разве это похоже на боевой настрой?

— Так точно! Самый что ни есть боевой. Умойтесь генерал, а то не дай бог, охотники перейдут в наступление. Увидят вас и растеряются.

Хохот разнесся по обзорному залу, но через секунду стих. Когда генерал вернулся, лицо его было чистое, сосредоточенное и немного суровое. Все были готовы к работе. А она обещала быть жаркой.

***

Охотники нагло и открыто окружили маленький одинокий кораблик Ворга. Кораблей было не меньше десятка. Зачем? В рубке было тихо, одиноко и тоскливо. Как и в прошлый раз, он оказался совсем один перед охотниками, их оружием, хитростью, перед их извращенной логикой. Только Клер отбывала свой карантин в соседнем отсеке. Ворг не хотел этих ужасных сравнений с прошлой провальной встречей, но избавиться от воспоминаний не мог.

Охотники вели себя... немного робко. Совершенно необъяснимо! Может, он нужен был им живым? Или они провоцировали Ворга на какие-то определенные действия? Непонятно. Ведь на планете Бабочек охотники точно хотели его смерти?! Эх, если бы знать точно… Можно было бы пожертвовать собой и расстроить их планы... и чувству вины тогда конец, и всем ошибкам! Фу, как-то странно мечтать о смерти, как о средстве спасения мира. Что-то он думает не о том!

«Ну, раз уж обстоятельства складываются таким образом, что охотники не спешат меня уничтожать, то есть шансик их перехитрить. Будем использовать те подарки, что нам дарованы». Ворг положил ладони перед собой, вдохнул глубоко и медленно, потом начал активизировать свое боевое состояние. Кровь забурлила, рванулась к сердцу и обратно. Ворг почувствовал прилив сил, ясность в голове. Вдох, выдох, очень медленно... «Как же они узнали, где я? Как нашли? У меня есть только один ответ — предательство. Кто-то сообщил охотникам, куда я лечу и зачем». Мысль промелькнула и унеслась, освобождая место для новых решений, новых действий.

Ворг помнил, что на корабле он не один. Ответственность за Клер мешала ему быть объективным в своих решениях. Чувство вины за погибшую жену усложняло задачу.

— Все мысли прочь! Будем ловить охотников на их же ошибках! — Ворг специально говорил вслух, чтобы послушать свой собственный голос, чтобы очнуться от нелепых мыслей.

Ладони на плоской столешнице немного подрагивали, словно от нетерпения, пальцы горели от желания оказаться на пульте управления. Даже сам корабль как будто замер в ожидании, как будто приготовился к опасному, захватывающему приключению. Бывают ли у кораблей свои желания? Наверное нет, но Ворг ощущал свой кораблик как живой разумный организм. Так было всегда в минуты опасности, когда нужно было добиться от механизмов больше, чем они способны дать.

Маленькие искусственные звездочки уже обрели очертания грозных кораблей. Ворг не стал подсчитывать их количество. Зачем? Больше трех, значит вступать в бой не имеет смысла. Силовая броня не активизирована, значит они не ожидают обстрела... и это зря! Конечно, ему не победить, но разозлить... это можно. Стрелять они не станут, иначе не выстраивались бы в такую нелепую шарообразную фигуру.

Ворг продвинул свое судно немного вперед, решил посмотреть на реакцию врагов. Корабли охотников стояли намертво. «Интересно, какой смысл блокировать меня здесь и держать без дела столько кораблей накануне войны?»

Взгляд случайно упал на табло системы ориентирования и... остановился на цифрах, которых там быть не могло! Голова замерла в незавершенном движении, руки похолодели и зависли над клавишами. Цифры убеждали Ворга, что его корабль движется! Но ведь он дал команду оставаться на месте?!

Охотникам удалось его перехитрить и заставить подчиниться их воле. Координаты изменялись все быстрее, появилась небольшая вибрация. Что же делать? Прежде всего, нужно определить, куда именно его «тащат»?

Ворг быстро выстроил траекторию предполагаемого пути. Оказалось, что целью была планета Бабочек. Они пытаются вернуть его назад? Что же это такое? На планете Бабочек, что, свет клином сошелся? Там его хотели убить, теперь хотят вернуть. Для чего? Чем смерть там отличается от смерти здесь? Нелепо как-то, глупо!

Корабли охотников создали нечто вроде единого гигантского космического тела. Маленький кораблик Ворга оказался внутри «шара», и у него не было шансов высвободиться. Теперь их действия казались такими очевидными, логичными. А ведь всего десять минут назад Ворг посмеивался над нелепостью поведения охотников. Ну конечно, как же не посмеяться, когда враги перед предполагаемым боем выстраиваются друг напротив друга, словно специально лишая себя возможности стрелять?! Он должен был понять их замысел, должен был... но не понял.

Сдаваться Ворг не собирался, он точно знал, что решение существует. Это главное правило искателей — верить, что выход есть. И Ворг верил. Корабль Ворга продолжал набирать скорость. Вот уже включились автоматические антинагреватели на корпусе. До планеты Бабочек путь был неблизкий, но действовать нужно было именно сейчас, пока скорость не превысила тот предел, после которого уже ничто не сможет отделиться от этого скопища кораблей.

Если охотники желают во что бы то ни стало доставить корабль Ворга на планету Бабочек, то Ворг предоставит им такую возможность. Пусть потешатся! Вот только самого Ворга на корабле не будет... придется рисковать и отправляться в дальнейшее путешествие на посадочной капсуле. Капсула достаточно мала, чтобы выскользнуть сквозь сети. Но сможет ли капсула долететь до цели? Нет, капсула-то полетит, но сможет ли человек пережить такой полет? Теоретически это возможно, значит стоит рискнуть.

— Ну что, господа охотники, а теперь я устрою вам хоро-о-ошенький отвлекающий маневр. Вы мою капсулу даже через самый мощный радар не разглядите! Ну-ка, кораблик, девочка моя, рассчитай-ка мне одновременные траектории сорока ракет и одной капсулы? Ну, ясное дело, что охотники уничтожат все ракеты еще при подлете... если повезет, конечно, а вот капсулу радары не опознают как ракету, она-то летит медленнее. К тому же радары будут очень-очень заняты работой, — Ворг разговаривал со своим кораблем, так ему было удобнее убеждать себя в том, что его идея не является безумной. — Только бы долететь живым! Ты учти, кораблик, что при расчете траекторий нужно учесть нужное направление капсулы. Топлива-то в капсуле мало, а мне еще посадка предстоит. Но ты ведь справишься, малышка? Ну, поднатужься, кораблик! Хорошо хоть мы не так далеко от нужного места. Считай, на подлете остановили.

Ворг оперативно и с большим энтузиазмом вводил задание в компьютер. Им овладел бешенный, но вполне контролируемый азарт. Ворг очень хотел выбраться из капкана, проучить охотников и спасти Плотника. В победе искатель не сомневался. Только один вопрос немного омрачал настроение — что он станет делать на планете QS-2 без космического корабля? Как будет искать базу охотников без всякого транспорта и оборудования?

Работа в мозге корабля закипела! Ворг улыбнулся, ласково похлопал по монитору, пожурил мысленно самого себя за необычное отношение к неживому предмету и отправился выполнять остальные обязанности. А такие были. Ведь на корабле в умеренном карантине находилась Клер. Ей придется проделать обратный путь одной. И безопасным этот путь назвать трудно.

Как рассказать Клер неприятную весть? Как она отреагирует? Расстроится? Сможет ли совладать со своими эмоциями без пыльцы? Какова она будет в гневе? А расстроенная? Раздраженная? Всегда интересно наблюдать за открытыми эмоциями человека, особенно если это любимый, близкий человек. Сейчас Ворг увидит, на что способна настоящая Клер, сколько в ней силы, огня и страсти.

Возле каюты Ворг остановился, потому что услышал голос любимой. Долетающие слова доказывали, что у женщины есть вполне определенные собеседники — охотники. Очевидная, но очень болезненная догадка иглой пронзила мозг. Кажется Ворг нашел ответ на свой вопрос: «Откуда охотники узнали, где искать его корабль?»

Стало неприятно до тошноты, противно до отвращения. Пытаясь утихомирить рвотные спазмы, Ворг осмысливал новую ситуацию. Как получилось, что он не заподозрил ничего раньше, ведь ответ лежал на поверхности? Но ведь Клер с самого начала помогала, сначала ему, а потом им с Постой? Вытащила их из лабиринта, а потом там, в лагере, во время звукового удара, она была рядом, помогла добраться до корабля? Почему она там, на планете Бабочек, не остановила его? Зачем позволила улететь, если теперь нужно организовывать возвращение? Ну и лиса же она? Даже завидно, какая смекалка! Раскрываться нельзя. Хорошо что она ничего не знала о цели полета, а ведь спрашивала, паршивка, выведывала! Или знала? Нет! И не узнает.

Ворг громко топнул, пошаркал ногами, распахнул дверь... на губах виноватая улыбка, а в глазах затаенная боль, боль, способная взорвать все изнутри, затопить слезами и сожалением. Только времени на сожаления не было, а боль следовало затолкать поглубже, припорошить веселостью и мнимым обожанием.

Клер немного растерянно, с мимолетным испугом в миндалевидных, совершенно черных глазах, взглянула на вошедшего.

— Эй, ты что это меня бросил на произвол судьбы? Что-то случилось? Почему корабль так странно себя ведет? Шума двигателей нет, но мы ведь движемся? Почему у тебя такой странный взгляд? — забота Клер выглядела такой искренней, такой естественной.

— Непредвиденные обстоятельства. Не поверишь, но нас взяли в плен! Охотники, судя по всему. Мы ничего не можем поделать. Придется подчиниться. Кажется, они тащат нас обратно к планете Бабочек.

— Неужели ничего нельзя сделать? Вырваться? Атаковать? Не поверю, чтобы ты вот так сдался! Какая преданность, какая забота! Голос дрожал и вибрировал от прилива чувств. Раздражение, или, наоборот, удовлетворенность и скрытый триумф? Отсутствие пыльцы обнажило некоторые пробелы в тщательно выстроенной игре. Было очевидно, что Клер едва справляется с ролью. Женщина попыталась замаскировать всю гамму быстро сменяющихся эмоций страхом. Изображать страх проще всего. — Милый, но это ужасно! Что же с нами будет, когда мы вернемся обратно? Они нас убьют, потребуют чего-то страшного? Это же конец всему. Получается, мы так и не сумели убежать? Я ведь тебе говорила, что тебя так просто не оставят в покое, что на планете Бабочек твоя судьба, твое предназначение.

Теперь, в свете открывшихся обстоятельств, эти разглагольствования о судьбе и предназначении казались совсем уж нелепыми.

— Перестань, я в это не верю. Я пришел тебя предупредить. Теперь ты в курсе. Отсюда ты выйти не сможешь, и я не вернусь в эту каюту до самой посадки. Прости, но я не могу отлучаться из рубки. Сама понимаешь, может случиться что-то неожиданное. А ты не можешь покинуть карантин... так что... ты ведь не станешь из-за этого злиться? — Ворг хотел поскорее закончить раздражающий напряженный разговор и выкинуть эту женщину из головы.

— Разве обстоятельства не отменяют правило о карантине? Это глупо, в такой ситуации оставить тебя там одного. А вдруг нужна будет помощь? — невозможно было заподозрить в этом озабоченном голосе какой-то подвох, но ведь он был, был, был.

— Поверь, милая, без тебя мне будет спокойнее. В экстремальной ситуации ты можешь себя неправильно повести, не справиться с эмоциями... и не надо меня убеждать, что все под контролем. Это опасно, поверь, — Ворг сам начал верить в то, что говорил, может поэтому Клер вдруг смирилась и согласилась.

— Хорошо, я буду хорошей девочкой и не стану тебе мешать. Только пожелаю удачи... пожалуйста, обними меня, мне так страшно. — Клер вытянула вперед руку, призывая искателя к себе.

— Нет... хм, то есть, я бы рад, но, боюсь, я тогда могу передумать, взять тебя в рубку и тогда... кто знает... — Ворг закрыл глаза, понимая, что говорит глупости. Он чувствовал, как напряглась Клер, как удивленно округлились ее глаза, как подозрение медленно заползло в ее мозг. Этого нельзя допустить.

Не открывая глаз, Ворг подошел к красивой знойной женщине, присел, положил руки на плечи, погладил шею, затылок, запустил пальцы в волосы. Он открыл глаза, в них было только сожаление и нежность, больше ничего... но как тяжело этот взгляд дался искателю?!

Закрыв двери каюты на замок, Ворг медленно и глубоко задышал, перед глазами потемнело, в носу защипало, но он стоически не обращал на все это внимания. Искатель повернулся и ровным шагом пошел смотреть на результаты электронного труда.

Капсула вздрогнула и начала медленно выходить из гнезда. Одновременно с этим раздалось несколько мощных взрывов, потом еще и еще... перегрузка сдавила грудь, плечи, голову. Уже невозможно было определить, где собственное движение капсулы, где толчки от ударных волн или чего-то еще. Перепутались верх и низ, голова и ноги, все смешалось, закрутилось, и казалось, будет вертеться бесконечно...

Эх, если бы Ворг мог оказаться в собственной рубке! Как бы он порадовался красочному фейерверку, что устроила охотникам его малышка, его кораблик! Световые вспышки окрашивали такие близкие теперь вражеские корабли в красные и белые тона. Красных вспышек было больше — это уничтоженные ракеты, которые взрывались на безопасном расстоянии. Но ведь были и белые! Некоторые снаряды долетали до цели, корежили мощные толстые бока неповоротливых кораблей! Замечательное зрелище! Жаль, что кроме врагов никто этого не видел. Или были тайные наблюдатели? Может кто-то, кто не был ни охотником, ни искателем, наблюдал за световым представлением?

Ворг не слышал взрывов, но своим тонкостенным суденышком, таким маленьким, что оно больше походило на скафандр, он чувствовал ударные волны, ощущал жар в ушах и сильную боль в глазах. В последние несколько минут надежда на счастливое спасение начала стремительно таять, вместе с сознанием и жизнью рискнувшего искателя.

Капсулу не сбили и не заметили. Суденышко выскользнуло мимо кораблей, вдоль одного из бортов. Направление было рассчитано идеально, скорость тоже. Всего сорок часов и капсула будет у цели. Если к этому моменту сознание не вернется к Воргу, то посадить суденышко будет некому. И уже после нескольких витков вокруг планеты, человеку станет нечем дышать...

А корабль Ворга в тисках вражеской армады мчался все быстрее к планете Бабочек. И немного потрепанные, немного удивленные, но довольные охотники уводили корабль все дальше, не подозревая, что нужного им груза на корабле уже нет.

4.

— Ну что, Фост, тебя можно поздравить?! — в голосе Карла помимо сарказма слышалась несвойственная ему раздражительность. — Кажется, ты получил то, что искал, полную власть над кланом?

— Над миром, дружок, над миром! Не слышу радости? Это зависть или что-то еще? — глаза Фоста блестели лихорадочным болезненным блеском. Счастливый обладатель великого титула «Большой Охотник», выглядел не слишком здоровым. Плотник паразитов удалил, но облегчить самочувствие Фоста не сумел. Отходы жизнедеятельности червей отравили организм охотника, и от болезни он оправлялся очень медленно. Но Фост не жаловался, он радовался боли и страданиям. Это была обычная практика охотников, ведь боль закаляла волю и дух, даровала больше сил, жестокости и охотничьего чутья.

— Нет, зависть тут не причем. Это сожаление. Ты, конечно, самый сильный охотник из всех, самый опытный и хитрый... разве я в этом сомневался? Но ты болен и отказываешься это признавать. Твой мозг болен. Может быть, кто-то этого не видит, но я так хорошо тебя знаю... я вижу, поверь. — Карл немного трусливо заглянул Фосту глаза и увидел там именно то, что ожидал, то, чего боялся. Безрассудство. И красные в черную крапинку зрачки. — Ты не тот, понимаешь. Ты хорош и умен, но ты не тот. Я боюсь, что твое новое состояние изменило твое восприятие, изменило твои цели. Спроси себя сам, что ты теперь хочешь для клана? А для себя? Ведь это разные желания, верно? Разве так должно быть? Для тебя клан сталь лишь средством, а должен быть целью... Вот об этом я и сожалею. Но я не могу оспаривать твоего превосходства. Теперь этого не может никто. Наверное...

— Карл, послушай, давай поговорим серьезно и на чистоту. Я все время тебя дразнил, но такова уж моя натура. Я был немного несправедлив. Хм... у тебя есть много недостатков и основной из них — нерешительность и трусость, непозволительные качества для охотника. Но у тебя есть и достоинства, они так значительны, что перевешивают недостатки. Я осознаю это. Просто не могу удержаться, чтобы не дразнить тебя за твою трусость, ну не могу, — Фост не смотрел сейчас на Карла, ему было неприятно и сложно произносить то, что он говорил. Он может сейчас все, а скоро сможет еще больше, но все равно, критический, немного нестандартный и оттого неоспоримо ценный ум Карла был ему нужен. — Ты увидел и понял то, что не смогли разглядеть другие, более опытные, более умные охотники. Ты увидел, что я изменился. Я ценю твою прозорливость. Самым простым и очевидным было бы просто уничтожить тебя, убрать навсегда с моих глаз. Охотники ничего бы не потеряли. Но потерял бы я... твою проницательность. Ты нашел Плотника, сумел увидеть перспективу и способы ее осуществить. Как я могу отказаться от такого союзника?

— Что-то я не пойму, к чему этот длительный, нудный монолог? От того, что ты назвал меня союзником, я им не стану. Конечно, меня можно чем-то заинтересовать, но ведь это не надежно... ты сам понимаешь, тут нужно что-то совсем другое. Нужна вера, а ее нет. — Карл говорил тихим усталым голосом. Он устал сопротивляться, устал бояться, устал жить. Карл чувствовал, видел, что у клана охотников больше нет будущего, что охотникам медленно приходит конец. Не потому что они стали слабы, или их враги слишком сильны, просто сама тактика их работы, их цели, стремления, стали слишком личными, перестали быть чистыми. Это превратило их из охотников в кучку бандитов. И пусть Фост уверен в обратном, уверен в своем великом предназначении... это ничего не меняет.

— Карл, я не знаю, радоваться мне или огорчаться, что в тебе нет стремления быть лидером. Был бы достойный соперник. Сейчас это неважно. Началась война и мы должны быть вместе...

— Нет, потому что не имеет смысла... потому что…

— Стоп, стоп! Как это не имеет смысла? Сейчас у нас как никогда много шансов прийти к абсолютной власти, убрать всех соперников! Всего лишь маленький шажок и искателей не будет, просто не будет. Они очень слабы.

— При чем здесь искатели? Ты что, не понимаешь? Действительно не понимаешь, что свою главную войну ты уже проиграл? За нас всех, за охотников, за искателей, за всех людей? Да, ты, конечно же, в состоянии уничтожить весь мир... и искателей, и всех людей, и еще черт знает кого... только это будет победа не для охотников, а для кого-то другого.

— Кого? О чем ты твердишь?

— Победа достанется тем, чьи глаза ты носишь. Посмотри на себя в зеркало, внимательно посмотри. Может ты и в самом деле совсем не тот, за кого себя выдаешь?

— Прекрати нести чушь! Я понимаю, на что ты намекаешь, но нет сомненья, что я человек, понимаешь? Усовершенствованный человек. Разве это плохо, что я могу теперь больше, вижу шире, знаю больше? Рахтан тоже не был человеком с твоей точки зрения?

— Я не думал об этом, может был, а может нет, но его цели лежали в плоскости людей, а твои в плоскости... нелюдей. В этом разница. Теперь не имеет значения ни война с искателями, ни Плотник с его фокусами... Та война, которая на самом деле имеет значение, уже проиграна. И эту победу, без сомнения, ты доведешь до самого конца. И, наверное, уже никогда не поймешь, что воевал против самого себя. Потому что на самом деле ты, это уже они.

— Мне становится не по себе от твоих слов, Карл?! Ты считаешь, что миром смогут править Эйфошакалы? Это ерунда! Ты конечно умненький парень, но тут ты переборщил. Нет ничего худого в том, что я — ваш Большой Охотник, получил небольшие преимущества и таланты.

— Может и нет. Но я останусь при своем мнении, Фост. Я буду играть против тебя! — в голосе Карла появилась странная твердость.

— Ха, ха, ха! Зря я завел этот разговор. Нужно было подождать. Теперь придется тебя убить. Предатели мне не нужны, — сожаления в интонациях Фоста не было. Он просто решил очередную задачу. Убить, так убить, никаких проблем!

— Просто посмотри на свое отражение внимательнее. И помни, что уже ничего не изменить. Я пойду, убегать не стану, так что на хорошую охоту не надейся. Такого удовольствия я тебе не доставлю, стать дичью — не моя роль. Не переживай, перед тем как все закончится, ты успеешь вволю поохотиться. Много, кроваво, успеет приесться, — Карл развернулся и вышел. Никаких знаков уважения Большому Охотнику он не оказал.

В комнате стало тихо, напряженно, неприятно. Фост сквозь недоумение и удивление пытался вникнуть в суть разговора с Карлом. Впервые он захотел договориться с Карлом, как будто они равны... и получил необычный отпор. Фост тряхнул головой, откинул волосы на спину, руки сами собой потянулись к лицу, ощупали глаза — все как всегда. «Большой Охотник» подошел к небольшому, запыленному от ненадобности зеркальцу. Было довольно темно, и Фост не смог разглядеть свое отражение. Чтобы исправить ситуацию, он протянул руку к включателю. Вспыхнула лампочка над зеркалом, ослепила... Фост не зажмурился, он неотрывно смотрел в свои глаза, отраженные в зеркале. В глазах разбегались и сбегались черные точки. Зрачков не было, были темно-красные кляксы и черные точки на красном фоне. Крапинки все время находились в движении, то сливались в большие пятна, то разбивались на мелкие крошки.

— Интересно, как я могу видеть без зрачков? — Фост еще раз внимательно всмотрелся в свое отражение — обычное человеческое лицо, немного бледное, болезненное, худое. Глаза — необычные, но очень знакомые, глаза эйфошакалов. Но разве Фост сам не хотел стать такими как они? Превратиться в них? Можно считать, что это и есть осуществление его мечты! Теперь еще Плотника в сподвижники, и весь мир будет на коленях....

***

— Ты не знаешь своего имени? Как это? — девочка смешно округлила глаза. И без того большие, они теперь занимали пол-лица. Невероятная расцветка глаз все время отвлекала собеседника от сути разговора. Солнечные лучи попадали прямо на лицо Стрекозы, и от этого глаза сияли. Золотисто-изумрудные брызги на ярко синем фоне как будто излучали свой собственный свет. — Но ты ведь отзываешься на имя Плотник?

— Разве это имя? Я думал, его мне дали здесь... скорее кличка или прозвище, — Плотник смотрел и никак не мог насмотреться на сестру. Умытая и сияющая, от нее пахло детством и сладостями... хотя никаких сладостей она и в глаза не видела много месяцев. Только волосы, по привычке, прибраны кое-как. Плотник вспомнил, как совсем недавно, всего пару часов назад собственноручно расчесывал длинные черные пряди. И вот, пожалуйста, они опять торчали во все стороны, змеились черными завитушками. И это нравилось сестре. Словно ей и не мешали щекочущие змейки, не лезли в глаза, за шиворот, в рот. Смешная она, эта девчонка... и такая знакомая, родная.

— Ну, ты и дурачок! Ты сам просил так тебя называть. Сколько я тебя помню, тебя всегда так звали, хотя в метрике стоит другое имя. Его тебе дал папа, но ты его терпеть не мог... даже отца заставил звать тебя Плотником. Это все из-за твоего предохранителя. Ты помнишь эту фигурку? — Стрекоза словно не замечала, что Плотник не совсем понимает, о чем речь. Она витала где-то в своих фантазиях, с детским любопытством исследовала скудную обстановку комнаты, полчаса разглядывала себя в зеркале, долго смотрела через прозрачное стекло на небо, деревья, молодую травку во дворе.

— Какую фигурку? Плотника? При чем здесь предохранитель? Ты говоришь загадками... Ты просто дразнишься, да? — Плотник не знал, сердиться ему или смеяться. Стрекоза всегда была именно такой, немного забиякой, немного шалуньей и совсем чуть-чуть капризулей. Но ее все равно очень не хватало!

— Из-за этой фигурки тебя и называли Плотником, эту историю знали все, пересказывали каждый раз всем, кто хотел слушать, и даже тем, кто не хотел... например, мне. Разве ты не знаешь в чем назначение маленького плотника? Куколка улавливает твои излучения, проверяет, чтобы ты случайно сам себя не уничтожил. Ну, ты сам понимаешь, ты же еще ребенок... не все можешь рассчитать там, учесть. Ну, что-то вроде этого.

— Стрекоза, я ничего не понял из твоего объяснения! Или ты перестанешь пялиться на себя в зеркало и все мне толком расскажешь, или... или... я тебя отшлепаю! — Стрекоза вызывала столько противоречивых чувств. Сколько дней, недель, месяцев, даже лет, он не испытывал этих ощущений?!

— Ой, ой, ой. Ты не меняешься! Я всегда говорила, что ты зануда, но мама меня ругала за это. Но ведь я была права! — Стрекоза отвернулась от зеркала, весело посмотрела в раздосадованные и счастливые глаза Плотника, убрала за уши непослушные смоляные пряди и поджала губы. — Предохранитель проверяет, чтобы ты своими талантами случайно не навредил сам себе. Это механизм, или что-то вроде того, мне так папа объяснял. Но только в нем нет электроники, понимаешь? Такие фигурки выращивают в специальной оранжерее, для таких как ты и папа.

— Выращивают? Но ведь фигурка вырезана из дерева или чего-то подобного...

— Ну вот, а говорил не знаешь о чем речь! Зачем обманул? — Стрекоза невинно похлопала ресницами и сделала танцевальное па вдоль кровати, подняла руки над головой, потрясла волосами. — Конечно же, выращивают не саму фигурку, а дерево! Дерево с твоими генами! Поэтому фигурка контактирует только со своим хозяином. Дерево как бы это сказать поточнее... программируют заранее, устанавливают задачу. Предохранитель— это рабочее название. Твою фигурку вырезали, как только проснулись твои великие таланты... вид фигурки ты выбрал сам. Имя тоже. Плотник, фу как приземленно. У папы в детстве был ангел.

— Как можно запрограммировать деревяшку? Ты меня разыгрываешь?

— Плотник, ну как не стыдно, ты спрашиваешь такие вещи? Ну откуда я знаю, как можно запрограммировать дерево, мне всего четыре, нет, почти пять лет... И я, между прочим, обычная девочка, я не умею управлять ни временем, ни пространством. Я даже собой иногда не могу управлять! Как захочется чего-то совсем глупого, так ничего не могу поделать... Чего ты от меня хочешь? Чтобы я за тебя вспомнила все то, что ты забыл? Это невозможно.

— Я думал, ты не понимаешь, что я плохо помню прошлое. — Плотника удивил последний выпад. Он думал, что Стрекоза не осознает, что он не совсем тот Плотник, которого она помнила. — Ты права, я набросился на тебя с вопросами, но и ты должна понять, как важны твои ответы. Без всего этого нам не выбраться!

— Выбраться? — Стрекоза замерла, не завершив движения, удивленно посмотрела на Плотника. — К папе? Ты, правда, это сможешь? Я думала... мне сказали... что мы здесь навсегда.

— Я думал, ты никогда не сдаешься? — реакция сестры обрадовала Плотника.— Так что там с этим деревом?

— Я не знаю. Такое дерево росло только с генами нашей семьи и только раз в поколение. Для этого нужна мощная лаборатория и специальная техника... я так понимаю, что нашим первоначальным предком был искусственный человек. Но разве это важно? Главное, что человек. — Стрекоза демонстративно вздохнула, к ней опять вернулось игривое настроение. — Мне не нравится эта тема, брат. Давай лучше о побеге, а? Я не хочу больше здесь быть.

— И я не хочу, — Плотник потер ладонями лицо, ощутил под пальцами рубцы от червей. Это заставило его вспомнить, как опасен мир за пределами лагеря. Мог ли он подвергать риску свою сестру? Сейчас, когда его умения так нестабильны, так неизучены, почти неизвестны для него самого? — А как все-таки меня назвал отец при рождении? Мне просто любопытно?

— Бог, он назвал тебя Бог... но сам пожалел об этом. Это имя не шло тебе, портило тебя, притягивало всякие неприятности. Все встало на свои места, когда ты сам дал себе имя Плотник. Даже Рахтан не посмел сопротивляться очевидному. Может, было бы лучше, если бы ты и не знал своего настоящего имени? Тогда бы беды обходили тебя стороной?

— Что за глупости, Стрекоза? Как слово может что-то изменить в судьбе? Лучше расскажи мне о родителях... ну хоть что-нибудь! А я подумаю о побеге.

— Скажи мне, Плотник, зачем ты помог тому человеку, Фосту? Ты спас ему жизнь.

— А что бы сделала ты? Просто стояла бы и смотрела, как умирает человек?

— Он не человек, он наш враг. Ты мог, ничего не делая, уничтожить своего мучителя, мог освободиться!

— Ты не права. Если бы я дал ему умереть, это бы ничего не изменило. Это не дало бы нам свободы, а мне не вернуло бы потерянной памяти. Фост не единственный охотник в этом лагере, хотя один из самых опасных. Понимаешь, Стрекоза, мои действия не были бы попыткой спасения жизни или свободы, они были бы просто местью. Вот и все.

— С такими представлениями о долге, тебе никогда не выбраться! Я чувствую себя чудовищем, потому что я уж точно дала бы ему умереть.

— Не расстраивайся, ты слишком мала, чтобы оценивать ситуацию правильно. Может он оценит ту услугу, что я ему оказал, и поможет нам?

— Ну и дурачок же ты, он не оценит, это даже я понимаю. Может стоит немного ему помочь... ну сделать, что он просит, в обмен на свободу... ну в разумных пределах? Я так хочу к маме, к Рахтану? Как думаешь, почему он, такой всемогущий, не может нас спасти? Он умер?

— Не знаю. Но я вспомню, обязательно вспомню. Я чувствую, что отец жив. Почему он не спешит на помощь? Вот на этот вопрос я ответа не знаю. Это странно. Он мог бы дотянуться до любого места, увидеть любую точку населенного мира... И если он этого не делает... значит он потерял свой дар. Из всего выходит, что только я один теперь в состоянии спасти нас, и даже больше, спасти мир. Как отец... но не так как он. Понимаешь? Нет? Я тоже не совсем, я только чувствую, что так как отец, я не должен. В общем, в голове настоящая путаница, ничего не разобрать. Но путаница все же лучше чем пустота, верно?

Плотник разговаривал сам с собой, потому что Стрекоза успела заснуть. Пухлая ручка с неровными ноготками покоилась на колене Плотника. Теплая, мягкая, трогательная. Когда мальчик понял, что говорит сам с собой, он замолчал. Его сестра... что-то такое... неприятное всплыло в памяти, что-то, что не могло относиться к этому тихому, теплому ангелочку. Воспоминание приблизилось черной жутью и… отступило. Но сомнение осталось. Плотник лег рядом и стал думать. Думать о том, как сбежать отсюда, как найти транспорт, связь, как дать о себе знать искателям. Интересно — он вспомнил об искателях!

5.

— Кажется, охотники собираются покинуть наш «гостеприимный» край. Я слышу корабли. Их всего два, может три... не пойму, для чего такая конспирация!?

— Рахтан, ты мне мешаешь, я пытаюсь что-то услышать... ага вот... они говорят о грузе, который доставили. Военный груз, кажется оружие. Ой, они говорят про тебя! Рахтан, они собираются забрать тебя с собой... мы не можем им это позволить! — Мот озадаченно и вопрошающе замолчал.

— Может ты можешь услышать, зачем им это нужно?

— Кажется для шантажа... как странно, они хотят шантажировать какого-то мальчика, ой, они о твоем сыне! Теперь они обсуждают Большого Охотника Фоста. Кажется это его приказ. Нет, подожди, я все не так понял! Они не будут тебя забирать сейчас, они только хотят удостовериться, что ты на месте, и по-прежнему... как это, ничего не можешь? О чем это они? В каком смысле, ничего не можешь?

— Я потом тебе объясню, Мот. Сейчас мне нужно наружу и глаза раскрыть пошире, чтобы они видели, что я ничем от остальных не отличаюсь. Ты, дружок, на всякий случай не отключайся, держись. Черт его знает, как меня прихватит на этот раз? Может быть, я сам не смогу вернуться, тебе ведь тоже во второй раз было труднее? А тут еще буря намечается... только ты и остался у всего городка.

— А если я не успею до бури?

— Успеешь, они ведь не дураки, вы им нужны живые, пока. Ну, давай. И слушай их...

Рахтан отполз к двери подальше от мальчика и раскрыл глаза. Красочных воздушных волн теперь не было. В глаза ударил свет, яркий, солнечный. Картинка не была абстрактной, как в прошлый раз. Он помнил это место — городок на планете Земля, где он жил со своей семьей в перерывах между заданиями. Зеленая лужайка, желтое солнце и неповторимая, непередаваемая синева неба. Потянуло влажным соленым ветром. Рахтан вспомнил, что где-то тут, совсем рядом, должен быть океан, теплый, ласковый, могучий. Он оглянулся, но вместо океана увидел серую шершавую стену, свет начал таять, пропадать, растворяться в полутьме. Сухость и холод сковали легкие. Рахтан понял, что охотники отправились восвояси, а вымышленный мир испарился, уступив место жестокой реальности. Песчинки уже вились в воздухе все быстрее, все резче. Вокруг было множество людей, они с трудом приходили в себя, озирались, не понимая, что произошло. Одни были разочарованы пробуждением. Другие, напротив, рады возвращению, в их глазах таял испуг. А некоторые, по большей части дети, не смогли очнуться вовсе. Они умерли там, в своем вымышленном мире, так и не поняв, что все не по-настоящему.

Рахтан не стал смотреть, как люди метались по улицам, закрывали распахнутые окна и двери, собирали тела и разбросанные вещи, не стал слушать причитаний и криков боли, не стал предлагать ненужную помощь. Он поспешил вернуться к Моту.

— Ты встал с постели? Тебе еще нельзя! Посмотри на себя! Кожа на спине лопнула, теперь опять лечить... Так же нельзя! Рахтан, ты ведешь себя как ребенок. Как мой ненормальный сын. Я смотрю, вы уже подружились? Мне что, теперь стоит опасаться за жизнь Мота вдвойне? — мама Мота налетела как ураган. В руках женщины была вместительная плошка с водой, и Рахтан сразу ощутил всю полноту своей жажды. Он не стал отвечать, выхватил сосуд и выпил его одним махом. А ведь не стоило! Такой большой объем воды в измученных жаждой внутренних органах вызвал настоящую революцию. Рахтан упал на липкие доски, вода толчками выходила из желудка и растекалась по полу.

— Ну, не ребенок, а? Кто теперь пойдет за водой? Буря началась. Горе ты, Рахтан, а не мужчина, — голос был грозным, рассерженным, а глаза ласковыми, насмешливыми. Женщина выудила откуда-то из-за спины еще один сосуд и с наставлениями вручила его Рахтану.

Минут пять Рахтан с наслаждением ощущал, как жизнь возвращается в его тело. Какое это было приятное чувство! Раньше он и подумать не мог, что обыденные простые вещи могут доставлять такое удовольствие! Что обычный прием пищи, когда хочется есть, или глоток воды, когда изнываешь от жажды, или ласковое слово, когда тебе одиноко, могут дать столько наслаждения. Ничто в его прошлой жизни не было способно дать ему такие эмоции.

— Мм.., как хорошо! Кажется, я начинаю понимать прелести вашей жизни, жизни вне миров.

— Это пройдет, еще немного такой дикой романтики и тебе захочется назад, к развлечениям и власти. Всего в жизни должно быть в меру и наслаждаться нищетой, по меньшей мере, глупо, — как восхитительно разумно звучали ее слова, как логично, цельно и правильно. Простые истины, к сожалению, редко бывают очевидными. — Не думай, что мы из-за каких-то там принципов отказываемся от сытной пищи и элементарных удобств. Мы просто не можем уйти отсюда.

— Я знаю это, — Рахтан мельком посмотрел на хмурого Мота. — Мы не можем это обсуждать, не так ли? Это может навредить тебе. Но это закончится. Скоро. Мот, может ты по всем правилам этикета представишь свою мать? Ну, давай же, дружок, чего застыл в углу?

— Это моя мама, а это Рахтан, мой новый друг. Тьфу, ну ладно, ладно, мою маму зовут Синона. Теперь доволен? Можете любезничать, я займусь своими делами. Да, кстати, Рахтан, я там кое-что узнал, ну, услышал. Но это не для женских ушей, сам понимаешь. — Мот демонстративно повернулся спиной и вышел в прихожую, захлопнув за собой дверь. Брови нахмурены, губы поджаты, кулаки стиснуты. От двери отлетела дощечка, упала на пол, развалилась на четыре части.

— Да он ревнует?! Господи, что за наказание! Весь дом разнесет. Ну и характер, — Синона закашлялась от смеха, закрыла ладонью рот, чтобы сын не услышал из-за двери.

— Я все слышу! Советую смеяться потише… любезничать тоже! — из-за двери послышался недовольный ворчливый голос.

Рахтан и Синона встретились глазами и громко, не стесняясь, рассмеялись. Они хохотали минуты две, прежде чем Мот не выдержал и ворвался в комнату. Лицо его было красным от досады и раздражения. Упала еще одна доска, теперь со стены, в которую врезалась распахнутая дверь. Мот посмотрел на дверь, на доску, на мужчину и женщину, что давились от хохота... выражение лица стало сначала обиженным, потом растерянным, губы задрожали... потом Мот начал смеяться. Его хохот заглушил все звуки в комнате: и грохот двери, и смех взрослых, и шум разгорающейся за окном бури. Он смеялся громко, раскатисто, по-детски непосредственно, иногда похрюкивая от удовольствия, смеялся от души.

Приступ смеха прошел, и в комнате стало тихо. Синона заинтересованно и вопросительно смотрела на мужчин. Что-то они задумали, она поняла это с самого начала.

— Ну, что вы надумали, мальчики? Какие приключения на мою голову?

— Мама! — завелся Мот, потом опустил глаза, вздохнул. — Мы никогда не говорили об этом, я не спрашивал, ты не заводила разговор. Как ты считаешь, почему мы все время живем в этом месте, где почти нет воды, где семена не прорастают, где люди умирают от голода?

— Я думала, ты не замечаешь парадокса, как все остальные... кажется, я ошибалась, — Синона внимательно посмотрела на сына. — Кажется я поняла, ты также как и я можешь говорить о голосах?

— Что значит, можешь говорить? Другие не могут? — Рахтан чего-то не понимал.

— Ну, я же тебе объяснял, Рахтан, чем ты слушал? Все слышат голоса, но сказать об этом не могут. Голос заставляет здесь жить и молчать. Странно, что мама об этом говорит... Может ты и уйти смогла бы? Не слушать голос?

— Я пробовала однажды... наверное, смогла бы. Но тайна мне не давала покоя... Да и куда идти-то?

— Тайна? Мам, ты чего? Кто мне все уши прожужжал, как все это опасно, что нельзя уходить и на сто метров от городка... а сама? Тайны разгадывает! По ночам что ли? Ни разу не видел тебя за пределами поселка.

— Для того чтобы разгадывать тайны не обязательно куда-то ходить. Достаточно наблюдать, сопоставлять, делать выводы. Здесь происходит много странных вещей. Эти корабли, которые никто не видит, это цветное кино...

— Послушай, Синона, как считаешь, почему и ты, и Мот можете сопротивляться голосу, а другие нет? В чем фокус?

— Я родилась здесь в поселке. Мама работала на рудниках. Тогда еще рудники были полны сырья, а планета была открытой. Там, где раньше были шахты, какие-то люди устроили склады. Мама видела все это, она попала под их волну... ну знаете, когда очищают пространство вокруг. Нечто вроде буфера безопасности, где не может выжить ни одно живое существо? — Синона замолчала, было видно, что говорить ей трудно. — Я не знаю, может это радиация была, или еще какая гадость... откуда мне знать? В общем, мама тогда выжила, только стала болеть и... выглядела очень страшно. Чудовище. Я родилась через несколько месяцев… Я и на человека-то почти не походила, но меня не бросили, пожалели. Сейчас бы не пожалели, своим еды не хватает... Мама умерла сразу после моего появления на свет. А я... что ж, я со временем, как-то незаметно стала все больше выглядеть как человек. Уродства сгладились, спрятались под одежду, волосы. Ведь почти ничего не заметно, правда?

— Правда, — острое чувство жалости к несчастной женщине, которая нашла в себе силы бороться и рожать детей, охватило Рахтана. Жалости и гордости.

— Странно, но Мот родился совсем обычным. Только теперь я поняла, что не совсем. Нет, конечно, я обязана была понять это раньше, когда обнаружила, как запросто он может уходить из поселка... Просто не хотела видеть очевидного, — слеза, большая, прозрачная скатилась по бледной щеке.

— Чего расстраиваться? Это же здорово, что природа, ну пусть не без участия охотников, подарила вам этот талант. Уметь быть независимым, что может быть лучше?

— Не знаю, Рахтан, по мне, так лучше быть обычной. И Мот... а где Мот? — Синона начала озираться в полумраке. За окном бушевала буря, песок скрипел и свистел, обрушиваясь на ветхие домики.

— Я здесь, — из-под серого от грязи покрывала раздался заплаканный детский голос.

— Бедный мой Мот, прости, что не рассказывала тебе раньше всю историю целиком. Я думала, ты слишком мал, чтобы ее услышать. Я ошибалась. — Синона подошла к мальчику, положила руку на затылок, успокоила.

— Почему тогда Рахтан не слышит голосов? — задал мальчик резонный вопрос.

— Не знаю. Может потому, что не родился здесь? Хотя нет, я знаю примеры, когда пришедшие в поселок путники не смогли больше его покинуть... — Синона задумчиво пожевала нижнюю губу, от чего стала похожа на девочку.

— Я знаю, — Рахтан понял, что пришло время кое-что рассказать о себе. — Я не обычный человек. То, что вы получили в результате естественной, ну почти, мутации, я получил от своего отца. В моем случае дар был создан намеренно, рожден искусственно. Я умел так много, что словами это даже не описать. Да и неважно это. Потому что я ничего больше не могу… Меня захватили охотники, вместе с сыном. В моем мозгу сработал блок, он уничтожил все мои таланты. Теперь я обычный человек, старик. Было тяжело привыкать... но кажется, мне это нравится! Мне нравится моя ссылка!

— Ну, судя по всему, не такой уж обычный, раз сумел выжить во время бури, раз не слышишь голосов. — Мот восхищенно смотрел на Рахтана. Наивный мальчишка, он даже ни разу не усомнился в словах Рахтана.

— Мот, ты сказал, что слышал кое-что еще из разговора... Это важно. Вспомни подробно.

— Я знаю, что важно, но вы хотели полюбезничать... все, все, я понял. Они, то есть охотники, правильно? Они хотят использовать твою жизнь как залог послушания... твоего сына, Плотника.

— Так он все-таки жив? Значит все не напрасно! И вы, и я, и это место — все не зря! Понимаете?

— Подожди, Рахтан, это еще не все. Охотники говорили о войне. Началась война. Они привезли что-то страшное, какое-то оружие. У них новый лидер — Фост. И еще... это касается Плотника. Он упрямится. Ну, это логично. Так вот, они используют его сестру, чтобы сделать сговорчивым. И они как-то странно думали об этой сестре, словно она не человек, или я что-то не так понял?

— Сестра? Сестра? Стрекоза? — Рахтан растерялся, в голове началась настоящая буря, более мощная, чем за окном. Одна единственная мысль вытеснила из мозга все: страх, переживания, боль. Мысль, что этого просто не может быть!

— Эй, что с тобой? Почему такая реакция?

— Она, Стрекоза, она умерла два года назад... я убил ее, — и Рахтан заплакал. Слезы смывали боль и печаль, облегчали страдания. Те самые слезы, которые он раньше презирал.

— Как это убил? — Синона удивленно, настороженно и одновременно сочувственно смотрела на Рахтана.

— Это неважно, я виноват в ее смерти. И это значит, что Плотник имеет дело с пустышкой. Он такой впечатлительный, ранимый... он поверит в то, что перед ним сестра, — Рахтан вытер сухими шершавыми ладонями лицо. Посмотрел сначала на женщину, потом на мальчика. — Никто кроме нас не сможет помочь Плотнику.

— Как? Как мы здесь можем ему помочь?

— Эта война, она уничтожит все — миры, вас, меня. И охотники обязательно в ней победят. Для этого им и нужен Плотник. Он может все... может разрушить или создать все что угодно! Как мог когда-то я. Только он не подозревает пока об этом. Потому что у него отняли память. Рано или поздно он станет работать на охотников. Вы же видите, какие они используют методы? Что может сделать против этого мальчик, пусть даже всемогущий? Что бы мы ни сделали против охотников, против войны, все пойдет на пользу Плотнику. И время дорого! А мы можем кое-что сделать! Например, уничтожить то оружие, которое находится сейчас в непосредственной близости от нас.

— Как только кончится буря, мы попробуем добраться до хранилища. Мы поможем тебе. — Мот, не глядя на мать, дал обещание, но она и не протестовала.

— Это опасно, — Рахтан желал их помощи, но чувствовал, что обязан предупредить.

— Брось, мы все равно здесь вымрем. Послушай, а почему ты не уничтожил этих охотников еще тогда, когда мог все? Почему не искоренил все зло, несправедливость, жестокость и... и...

— Подожди, не продолжай, Мот. Это тот самый вопрос, который мне задал Плотник, как только стал понимать, что к чему. И я отвечу тебе так же как ему. В мире обязательно должно быть и то и другое, ну в смысле и плохое, и хорошее... иначе ценность хорошего будет ничтожной. Понимаешь? Это страшно! Вот это то и было бы настоящей победой зла! Хорошее нужно ценить, понимать... Странно, но по-настоящему смысл этого правила я понял только теперь, когда стал обычным, слабым, и хорошим, и плохим человеком.

— Кажется, я понял... Но ты ведь все равно боролся против зла?

— Да. Потому что добро, если за него приходится бороться, становится бесценным.

— Все в мире должно находиться в равновесии. Это закон жизни, закон природы, закон всего... Нам нужно отдохнуть. И нечего тут философствовать! Обычный отдых, вода и хорошая еда в данном случае принесут гораздо больше пользы! — Синона грозно посмотрела на Рахтана.

— Согласны! — дружно заявили мужчины.

За окном продолжало темнеть, это наступала ночь. Ночь и буря — плохое сочетание. Эту бурю вызвали корабли охотников, растревожив своими двигателями успокоившийся песок. Сколько хижин не переживут сегодняшней бури? Ветер был сильнее обычного, а песчинки более крупными, тяжелыми. Женщина понимала, что этому поселку осталось жить считанные месяцы, больше просто не выдержат ни люди, ни дома. Именно поэтому у Синоны не было сомнений в том, что делать, рисковать ли? Все решилось как бы помимо нее, просто от безвыходности.

Утро было ясным солнечным и очень сухим. Песок засыпал все щели, ямки, нанес гигантские холмы в тех местах, где первоначально выпирали обломки скал. Идти по песку было нелегко, ноги вязли и проваливались. Верхний слой из крупнозернистого песка скользил по нижнему, мелкому. Слоеный песок — это что-то новое для этих мест.

— Вот здесь ты нашел меня тогда и спас, — Мот указал место рукой.

— Ты отлично ориентируешься, здесь же во всех направлениях одна и та же картина! — Рахтан устало глянул на мальчика.

— А шел я во-о-он к той горе. Там старые шахты. Я думаю, то что мы ищем, там, — Мот приложил бутылку с водой к губам и сделал маленький глоточек, только чтобы смочить горло. — Что ты чувствуешь, мама? Там ведь наверняка какие-то охранные системы? Охотники, конечно, привязали население поселка своими внушениями, но вряд ли они этим ограничились.

Рахтан плелся за Мотом и Синоной, а про себя веселился — впервые в жизни он был ведомым, а не ведущим. Впервые он выполнял приказы мальчика и женщины, но ничуть этого не стыдился. Наоборот, он поймал себя на мысли, что ему это нравится, нравится наблюдать за деловитой озабоченностью Мота, за его рассуждениями, решениями, почти мужскими поступками. Как бы он хотел, чтобы и Плотник сейчас был рядом, видел Мота, учился у него.

Песок стал более плотным, ноги перестали проваливаться при каждом шаге. Холмы незаметно сменились ровным утрамбованным пространством, на котором были отчетливо видны следы от кораблей охотников. Именно здесь они приземлялись и взлетали.

— И куда же они выгружали свой груз? Не видно никаких зданий... — Рахтан озабоченно крутил головой из стороны в сторону. Ничто на этой серой равнине не указывало на присутствие чего-то рукотворного.

— А ты хотел, чтобы охотники разместили груз для твоего удобства прямо здесь на песке, под открытым небом? И потом, разве ты никогда не слышал, что шахты — сооружения подземные?

— Хочешь сказать, что именно здесь были шахты? Непохоже. Ведь должно быть полно дорог, причалов, площадок для кораблей... даже если прошло уже много лет, все равно какие-то следы или развалины должны были остаться.

— Охотники все сравняли с землей, замаскировали входы, — Мот стал внимательно разглядывать песок под ногами.

— Что ты там ищешь под ногами? С чего ты взял, что там что-то есть? — Рахтан задавал вопросы, на которые имелись совершенно очевидные ответы. Но он все равно спрашивал, было интересно наблюдать, как мыслит и действует этот парнишка.

— Ну конечно! Как будто ребенок не может быть разумным?! Перестань, Рахтан, лучше поищи вход. Может тоже сможешь удивить смекалкой?! — Мот хитро захихикал, потер грязной ладошкой нос, и вновь стал внимательно разглядывать песок.

Пройдя метров двадцать по серой равнине, Рахтан понял, что песок не такой уж однородный. Где-то он был плотный, где-то совсем рыхлый. Рахтан попытался раскидать в стороны песок из более мягких зон и получил хороший удар током. Зашипев от боли и одернув руки, он попытался отыскать глазами источник тока. Или это было что-то другое? Ведь сухой песок — не самый идеальный проводник.

Мот подошел, тронул яму носком истертого до основания ботинка, получил точно такой же удар. Ботинок не защитил, значит ток здесь был ни при чем.

— Да, не слишком изощренная защита, как будто отпугивают примитивных животных, — Синона фыркнула, то ли от смеха, то ли от возмущения. — Они себя не особо-то утруждали. На наше счастье. И правда, чего нас бояться, нищих, грязных, голодных, запуганных. Но мы еще посмотрим... кто кого. Как говоришь, их называют, охотники? Так вот, скажу вам, что для настоящих охотников они слишком ленивы.

— Перестань болтать, мама! Ты даже ни разу не видела их, а нотации уже читаешь. Ты неисправима, женщина! Как можно все время чесать языком?! От этого же пить хочется, и думать мешает... — Мот вздохнул, покачал головой. Начал ощупывать песок в окрестностях вырытой ямы.

— Не перебивай меня, Мот, я самого главного еще не сказала. Я знаю, что это за защита!

Оба, и Мот и Рахтан, как по команде подняли взгляды от песка, посмотрели на женщину.

— Такие щиты использовали раньше для защиты от песка... ну чтобы песок не заметал входы в шахты. Только теперь щит настроили на другую работу. Посмотри на свои ладони, Рахтан, это химические ожоги. Болеть будет пару часов, — Синона озабоченно разглядывала руки мужчины, трогала красные пятна прохладными пальцами. Интересно, почему у нее в такой зной холодные ладони? От этих прохладных прикосновений Рахтану стало жарко. Рахтан одернул руки, завел их за спину, посмотрел Синоне в глаза... быстро, растерянно. Синона поспешно отвернулась, незачем сейчас проявлять чувства, еще не время.

— Откуда ты все это взяла, мама? — Мот был так удивлен словами матери, что не заметил во взглядах взрослых ничего странного.

— Точно не могу сказать. Такие щиты я видела когда-то в детстве. Шахты уже были закрыты, но мастера, которые на них работали, еще были живы. Я любила слушать их рассказы. Со мной не общались ровесники, меня избегали взрослые... а рудокопы... они были почти такие же... уродливые, как я. Но это все неважно... они говорили, что щиты можно запрограммировать на различные функции. Вот я и говорю, что ваши охотники поленились поставить приличную защиту.

— Может дело не в этом? Просто любая другая защита неминуемо привлекла бы внимание. Ведь любую защиту можно засечь радарами и всякими там приборчиками. А щиты, они же здесь были всегда... ну и что с того, что они все еще в рабочем состоянии? Разве это может кого-то насторожить? — Рахтан пытался выудить из памяти хоть что-то об этих щитах, но безуспешно, подобные механизмы на его пути никогда не встречались. Наверное, были слишком примитивными.

— А ведь ты прав, — Синона запустила ладонь в волосы, случайно убрав со лба густые пряди. Обнажились две глубокие, темные борозды. Неприятный синеватый цвет подчеркивал уродство. Заметив взгляд Рахтана, Синона поспешно убрала руку, челка упала на лоб, и все стало как прежде. Теперь Рахтан понял, почему женщина носила такую необычную для жаркого климата прическу, понял, о каких необычностях своей внешности она говорила. То ли еще скрывает ее одежда?!

— Может, ты знаешь, как выключить этот щит? — Рахтан с трудом проглотил комок в горле и попытался сделать вид, что ничего странного не заметил. Подумаешь, шрамы на лбу?! Вот он сорок лет был нечеловеком... пусть внешне и незаметно было... но ведь это гораздо большее уродство на самом деле. И вообще, все что существует, живет, дышит, не может быть уродливым… все зависит лишь от индивидуального отношения к объекту.

— Нет. Но насколько я понимаю, его можно просто обойти, у него очень ограниченная зона действия. Сделаем подкоп. Песок, материал податливый. Главное не попасть в стену тоннеля. Между щитом и началом стены должен быть зазор, потому что щит поставили намного позже. Как думаешь, Мот?

— Трудно сказать, так ли это на самом деле, но логика есть. Я тут копнул немного... вроде больше не бьет, — Мот азартно потер ладони друг о друга, вытащил из-за спины инструмент, похожий на мотыгу и принялся копать.

Дело шло медленно, было слишком жарко, слишком солнечно, слишком сухо. Песок был спрессованным, плотным. Но как только его извлекали из ямы, он как по мановению волшебной палочки становился мягким, сыпучим, надоедливым. Он сразу ссыпался назад в лаз, подхватывался ветром и летел в глаза, уши, рот, под одежду. Уже начало темнеть, когда слой песка вдруг провалился куда-то внутрь. Всего в десяти сантиметрах от провала красовалась обратная сторона щита, гладкая, безопасная.

— Вот это попадание! Удача сегодня на нашей стороне!

— Посмотрим что ты скажешь, когда мы осмотрим сокровища охотников. Некоторые из них могут оказаться по-настоящему опасными. Доставай свой фонарик. Надеюсь, батареи хватит, хотя бы на полчаса?!

Тоннель был комфортно широким и высоким. Он закончился большим залом всего через сто метров. Действительно, глупо было прятать оружие дальше, ведь заносить все это приходилось, чуть ли не вручную. А выносить это предполагалось в спешке.

Мот быстро нашел включатель — свет залил все пространство вокруг. Зал был очень вместительным, с мощными колоннами-подпорками, удобными полками, большими огороженными закутками.

— Да, тут есть на что посмотреть! Вы только гляньте на маркировку! Это же самое мощное оружие, снаряды, газы... этим можно истребить... дайте-ка подумать? Ну, как минимум, восемь или десять планет с хорошей защитой. Хм, это невозможно уничтожить без гибели планеты. Что будем делать?

— Для начала стоит хорошо осмотреться! Что-то мне подсказывает, что ценность этого хранилища не в этом сильном, но вполне стандартном вооружении. Нужно искать что-то другое... необычное, — Мот посмотрел в дальний конец зала, где был отгорожен приличный участок.

— Ты просто чудо, Мот. Конечно, ты прав! Иначе во всем этом не доставало бы смысла, — Рахтан посмотрел в ту же сторону, что и Мот. — Пойдем, посмотрим, что они там отгородили?

С одной стороны ровными рядами стояли сосуды без этикеток и надписей, с другой... клетки, клетки с какой-то живностью. В самом углу стояло несколько небольших контейнеров с капсулами.

— Кажется, это именно то, что мы искали... И что же это? — Синона пыталась заглянуть в одну из клеток, ей было интересно, что за неведомые твари удостоились чести быть помещенными в столь секретное место?

— Никогда такого не видел, и даже не слышал... и это пугает меня больше всего. У меня плохое предчувствие, — Рахтан положил руку на локоть Синоне, призывая быть осторожнее.

Клетки были небольшими, но их содержимое было очень опасным.

Рахтан вытащил один из ящиков на яркий свет, чувствуя, как что-то живое затрепыхалось, заметалось в тесной коробке.

Рассмотреть содержимое можно было только через прорези. Материал клетки был прочным, возможно даже бронированным, и уж точно недешевым. Рахтан повернул клетку так, чтобы свет упал вглубь. В темноте коробки вспыхнули черные глаза. От неожиданности Рахтан отпрянул, выронил клетку. Мот и Синона улыбнулись, но в глазах была настороженность. Когда Рахтан вновь посмотрел сквозь прорези, глаза уже казались не черными, а красными. Кровавый темно-красный фон и блестящие, подвижные как ртуть, черные капли на нем. Черные точки двигались все одновременно, в разных направлениях, почти хаотично. Они сталкивались, разбивались в мелкую крошку, стекались опять в более крупные капли...

Зрелище заворожило, приковало и только несколько минут спустя Рахтан смог увидеть не только глаза, но и тело животного. Это была птица. Такая неприметная, серо-коричневая, почти невидимая... если бы не эти глаза.

— Не понимаю, чем может быть опасна такая маленькая птичка? Симпатичная.

— Значит есть у нее таланты, способные убивать.

— Мы-то живы?! — Мот из-за плеча Рахтана пытался получше разглядеть обитателя клетки.

— Хм, относиться к этому животному как к симпатичной птичке я не советую. Будьте благоразумны. Она не случайно оказалась в этих стенах! — Рахтан назидательно, с глубоким смыслом, посмотрел на своих товарищей. — Лучше посмотрим, что еще там есть.

Сосуды на самом деле оказались вполне прозрачными, просто их содержимое было совершенно черным. То ли газ, то ли жидкость? В капсулах было что-то очень измельченное, желтое. Может пыльца? Это предположение вызвало в памяти целый шквал ассоциаций. Рахтан понял, что находится в капсулах, и эта догадка заставила волосы зашевелиться на затылке. Если охотникам удалось так запросто заполучить пыльцу с планеты Бабочек, то дело совсем плохо. Рахтан хорошо представлял, каким опасным оружием может стать пыльца, такая положительная и невинная на первый взгляд. «Кажется, за эти месяцы я слишком много пропустил. Не пришло ли время восполнить пробел?»

— Это... мне известно, — Рахтан показал на капсулы. — Что же касается черноты и птичек, то не знаю что и подумать... но мне почему-то кажется, что это детали одного оружия.

— То есть? Как может птица быть деталью?

— Я не знаю. Это всего лишь предположение. В одном я уверен, мы должны найти способ все это уничтожить.

— Все не получится. Тут слишком много оружия. Или ты имел в виду только эти экзотические виды?

— Именно. С остальным оружием справятся и искатели... но вот с пыльцой и со странными птицами...? Может их просто взорвать?

— А что, если взорвав клетки, мы только выпустим птиц? Вдруг они не погибнут? Мы же не знаем что это? — Мот был озадачен проблемой.

— В любом случае, самое мощное оружие сейчас в нашем распоряжении, и если оно не справится, то ничто их не уничтожит. Охотники оказались так любезны, что оставили нам снаряды, взрывчатые вещества и прочее.

— Послушайте, что это еще за искатели? Сначала охотники, теперь искатели...

— Мама, ну о чем ты спрашиваешь? Мы мир спасаем, а ты спрашиваешь, кто такие искатели... Какая разница, враги наших врагов. Этого достаточно. Ты умеешь всегда спросить вовремя, чтобы сбить с полезной мысли. Эх, мама!

Глава 5

ГЛАВА 5.

Не отчаивайся! Худшее еще впереди!

Филандер Чейз Джонсон.

1.

Маленькие синие цифры в нижнем левом углу экрана застыли в одном значении. В этой неизменности, в этом покое было так много напряженной угрозы, томительного раздражающего ожидания, что Локу все время приходилось вытирать вспотевший лоб и прикладываться к стакану с водой.

Лок знал, что после длительного застоя, после многих дней напряженного бдения наступит время действий. И действия эти будут стремительными, бешенными, смертоносными. Лок не понимал уже, чего он хочет больше: чтобы это ожидание прекратилось или чтобы длилось и длилось, по возможности всю его жизнь... и жизнь его детей, и жизнь человечества вообще. У войны может быть несколько исходов. Она может закончиться победой охотников, и тогда жизнь человечества пойдет по тому пути, что укажут победители — по жестокому мучительному пути. Лок даже думать не хотел о таком будущем. Война может закончиться, и он на это надеялся, победой искателей. Тогда охотникам не останется места в новом мире. Лок никак не мог определить для себя, радует его такой поворот или огорчает? Нет, охотников конечно не жалко, но ведь они приносят в мир такую необходимую нотку риска, дают толчок для развития. Получается, что перемирие, которое существовало между охотниками и искателями многие поколения, было выгодно обеим сторонам. Жаль, что оно больше невозможно. Что же изменилось, что перевесило чашу весов? Отчего охотники потянули одеяло на себя? Разве они не понимали, что у войны может быть и третий исход? Когда победителей не будет... Когда проиграют обе стороны... Когда человечество перестанет существовать...

Лок потряс головой, закрыл глаза и приказал себе выкинуть подобные мысли из головы. Скоро все начнется. Это будет первая битва, но самая важная. Не зря охотники выжидают?! Именно здесь и сейчас решится судьба человечества. Ну, насчет «сейчас» Локк, пожалуй, поторопился, потому что цифры в углу экрана так и не изменились. Все замерло. Ожидание продолжалось.

Лок решил, что ему необходимо найти себе занятие получше, чем сидеть и смотреть на монитор. Пойти еще раз обсудить ситуацию с офицерами? Может кому-то пришла в голову очередная блестящая мысль? Сколько их было высказано на прошлом совещании... и ни одной по настоящему ценной! Как Локу не хватало Ворга! Его беспристрастности, его рассудительности, его умения разложить все по полкам, отыскать то единственное решение, которое можно воплотить в жизнь. Мысли сами собой перескочили на Ворга. Не ошибся ли Лок, отослав товарища за Плотником? «Эх, Ворг, где тебя носит, почему не выходишь на связь?»

Лок привел себя в порядок, мысленно встряхнулся, освежил лицо ледяной водой, сосредоточился. Принял решение устроить еще одно совещание. Открыл дверь, в последний раз взглянул на цифры и... остановился. Что-то изменилось. Совсем немного. Одна цифра. Последняя. Так мало для общего значения и так много в свете многодневного застоя! Лок прикинул в уме, получалось, что в поле зрения сканеров влилось еще одно космическое тело, нет, даже тельце. Может маленький кораблик, или орудие, или что-то еще...? Не этого ли ждали охотники, чтобы начать действовать? Может это новое оружие? Или нужный человек для координации действий? Да что там гадать, если это то, чего они ждали, то Лок совершил самую большую ошибку, поддавшись этому многодневному ожиданию! И эта ошибка может перечеркнуть единственный шанс на победу!

Цифры опять изменились. Медленно перетекли из одного значения в другое. Остановились. Лок бросился к машине, включил систему поиска, в две минуты определил, что именно прибыло в зону. Корабль? И сопровождающие? Но ведь... ведь это корабль Ворга!? Как он мог тут оказаться? Он бы не успел проделать тот путь, что был ему задан! Значит, он не выполнил своего задания? Зачем вернулся? Ясно! Его захватили. Как пленного? Как заложника? Может как союзника? Одно не понятно — зачем?

Почему один единственный, обычный человек имел такое значение для охотников? Если они опасались его, почему просто не уничтожили? Что охотникам от парня нужно, почему именно здесь? Необъяснимо! Ни одного варианта!

Лок лихорадочно вызывал Ворга на связь, одновременно приглашая в рубку дежурных офицеров. Ворг не отвечал. Его корабль продолжал неспешное движение к планете Бабочек. Только теперь Лок заметил, что кораблик двигается не по своей воле. Двигатели были отключены. Это пугало и одновременно давало надежду. По меньшей мере, Ворг не по своему желанию прибыл сюда! Может все еще наладится?

— Ворг не выходил на связь? — Поста был бледен и рассеян, совсем на себя не похож. — Никак не могу взять в толк, почему охотникам для начала военных действий необходим искатель, не самого высокого ранга, не самый выдающийся, ничем особым не отличившийся...? Глупость какая-то.

— Не спеши с выводами. Военные действия пока не начались. Может, они еще кого-нибудь подождут? Или чего-нибудь?

— Так может, мы ... это, устроим внезапную атаку?

— Поста, голубчик, нам тоже есть чего ждать, черт возьми. Мы надеялись на помощь Плотника...! Но теперь, даже не знаю... нужно уточнить, что именно произошло с Воргом. Нам здесь он тоже бы не помешал. Как его заполучить? Как понять, что вообще происходит? — Лок обвел собравшихся совершенно прозрачным взглядом, он был взволнован, зол и расстроен.

— Смотрите-ка, они подвели корабль к обратной стороне планеты. Будут сажать? Переключитесь на экраны «Светлого».

— Так точно! Уже готово! Ну и оперативность, уже сели. Как грубо! Покорежили такой милый кораблик... Ворг рассердится! Смотрите, взяли и вывернули люк! Спешат они что-то… Кто это там? Клер? Разговаривают. Ну-ка, приблизьте, попробуем понять по губам, о чем речь?

— Э...э...э, но где же Ворг? Они спрашивают у нее? Она, кажется, не понимает? Почему она вообще с ними разговаривает? Да еще так подобострастно? Боится или сотрудничает?

— Поста, ты везде видишь одних шпионов! Но в одном ты прав, кажется Ворга на корабле нет...! И, похоже, это так удивило наших врагов, что они потеряли дар речи?! А вот бить женщин некрасиво, уважаемые! Но Клер как бы и не в обиде... Что-то здесь и вправду не то.

— Я же говорил, она ведет себя странно.

— Проверим. Вы только подумайте, ай да Ворг! Он умудрился напакостить целому флоту охотников, даже не принимая в этом непосредственного участия! Он их очень огорчил! Смотрите как бесятся! И как у него это получается? Вечно одна и та же история, вроде ничего сверхъестественного не делает, а всегда на коне?! Но куда же он подевался? Как мог бросить свою драгоценную Клер? Не мог же он просто взять и сойти на станции... ведь никаких станций на пути не наблюдалось? Не испарился же он?

— Присмотритесь повнимательнее к кораблю Ворга. Видите, на левом борту две полосы?

— Я вижу, по меньшей мере, с десяток полос... это от снарядов. Он пострелял на славу!

— Нет, именно сбоку, где нет торпедных люков... вон там, слева. Если мне не изменяет память, именно там находятся аварийные шлюпки?! Славно Ворг их обманул. Отвлек и сбежал! — Лок улыбался во все лицо и сам этого не замечал. Губы жили как бы сами по себе, независимо от воли хозяина.

— Но ведь он точно бы попал под удар своей торпеды!

— Ворг? Не попал бы.

— Но охотники, они что, слепые? Почему они не заметили его? Ах да, снаряды... но почему же они не увидели того, что увидели мы сейчас, почему не сделали тех же выводов?

— Теперь, наверное, сделали. Не совсем же они идиоты. А вот тогда, во время побега... они были слишком уверены в себе.

— Не стоит так радоваться. Неизвестно, добрался ли Ворг до цели. В шлюпке-то не очень полетаешь в открытом космосе. А сумел ли он выжить среди ракет? Тоже не факт. Будем ждать от него известий. Высылайте корабль к планете QS-2! Если Ворг выжил, то ему понадобится транспорт, — у Лока от напряжения на бледном лице вспыхнуло два невероятно красных пятна. Щеки горели так, что генералу приходилось прикладывать к ним свои совершенно ледяные ладони. Но это не помогало.

***

— Как ты думаешь, Рахтан, что это за чернота в бутылках? — Мот почему-то говорил шепотом, как будто боялся не только содержимого сосудов, но и самого вопроса. — Меня все время как-то притягивает к ней... м-м-м, она кажется мягкой, пушистой, доброй, успокаивает меня. Это... как-то ненормально.

— Не чувствую ничего похожего. А ты, Синона? Эй, очнись, чего задумалась. Нам еще работать и работать, а уже почти ночь, — Рахтан продолжал, как заведенный, перекладывать коробки, сосуды и капсулы на небольшую мобильную тележку. Потом он потащил все это наружу, подальше от основного оружия, чтобы избежать общей детонации. Там, снаружи, стало еще хуже. Жара съедала последние силы, давила, убивала. Солнце уже почти скрылось за кривым горбатым горизонтом, но это пока не приносило облегчения. Слишком сильно был разогрет песок, он еще несколько часов будет щедро отдавать тепло, тепло, которое в этом мире никому не нужно!

— Я просто устала, вот и все. Никто меня не манит, не успокаивает... наверное, это усталость, Мот. Посиди немного, передохни. К сожалению, вода закончилась... но совсем скоро станет полегче. Солнышко село. Может нам всем отдохнуть?

— Нет. Если война началась, то охотники могут явиться в любую минуту, — вопреки своему заявлению Рахтан сел на горячий песок как только вышел из хранилища. Здесь было жарче, тяжелее, но одновременно легче... здесь был пылающий безумный простор. В хранилище на Рахтана давили стены и оружие, а здесь была свобода, ветер и маленькая иллюзия благополучия. Диск заходящего солнца был по-настоящему красив — огненно-красный обод и желтенькая, такая мягкая, нет… вкусная серединка. Словно леденец! Серединка уже едва выглядывала, а красная кромка еще светила вовсю. Этот свет окрашивал серый песок в напряженные розово-серые тона. Тени казались кровавыми и нереально длинными. Небо, на котором уже можно было разглядеть созвездия, было черно-оранжевым, причем границы цветов не были размытыми, они были контрастными, резкими. Как будто художник разлил на черном небосводе оранжевую светящуюся краску, размазал ее хаотичным движением кисти... и бросил, так и не закончив рисунок.

Рядом присела Синона и Мот. Все смотрели на небо.

— Красиво. Раньше я редко смотрела на небо. Днем это ни к чему, только ослепнешь. Вечером обычно столько дел, что голову некогда поднять. Но мне почему-то кажется, что ничего подобного раньше здесь не было.

— Все меняется. Даже планета. Она становится необитаемой. Очень скоро здесь вообще невозможно будет выжить, — Рахтан прикрыл глаза, а когда открыл, вокруг не было ни красного, ни желтого, ни оранжевого. Только темнота и немного рассеянного света звезд.

Не сговариваясь, все принялись за работу. Дышать стало легче, и работа пошла быстрее. Ближе к полуночи все необходимое было пирамидой сложено в большом естественном углублении. Капсулы и клетки были тщательно перемешаны с мощной взрывчаткой, атомными дробителями и ядрами антигравов. На самом верху лежали сосуды с чернотой. Рахтан часто имел дело с оружием, потому хорошо знал, как именно действуют те или иные виды взрывчатых веществ. Все было тщательно продумано. Только, к сожалению, в решающий момент все это не имело никакого значения.

Синона и Рахтан решили передохнуть перед решающими действиями. Единственный найденный детонатор имел задержку на три часа. Это было слишком мало. Бежать три часа по вязкому песку очень тяжело. От идеи разделиться и оставить у детонатора только Рахтана, Синона и Мот категорически отказались. Спор на эту тему успел уже перерасти в настоящую ссору, когда Рахтан неожиданно сдался, согласился бежать вместе со всеми. Он посчитал, что если эти двое будут у него перед глазами, то не смогут совершить какую-нибудь глупость. Как же он ошибался!

Мот, как это свойственно любому ребенку, и не думал об отдыхе. Несмотря на усталость, он не мог спокойно сидеть, возбуждение заставляло его действовать. Бутылки с чернотой привлекали. Ну как что-то мягкое, ласковое и доброе может быть оружием? Руки так и чесались от желания посмотреть, что же там внутри, какая тайна, какая загадка?

У Мота всегда хорошо была развита интуиция. Сейчас он не чувствовал опасности и этого, по его мнению, было вполне достаточно, чтобы рискнуть. Мот как бы нечаянно зашел за пирамиду... никто не обратил внимания. Мальчик взял в руки один из сосудов, снял упаковочную оболочку, ощутил приятное тепло. Непонятный страх на секунду охватил все тело... и отпустил. Он сел на теплый песок, обхватил бутылку обеими руками, прижался к ней щекой. По спине пробежал приятный озноб предвкушения, ожидания чего-то хорошего, сладкого, счастливого. Сосуд был теплым. Мот видел, чувствовал, просто знал, что тепло исходит откуда-то изнутри сосуда, производится той самой чернотой. Тепло баюкало, умиротворяло, призывало ощутить всю радость соития с ним. Не через прозрачную преграду, нет, напрямую...

Мот стиснул зубы, убрал бутылку от лица, огляделся. Тихо, темно, спокойно, словно не началась война, словно не умирала от голода и жажды целая планета... Мальчик отложил бутылку в сторону, с трудом оторвал от теплой поверхности ладони, посмотрел на небо. Созвездия смотрели свысока, но одобрительно, ободряюще... как будто подталкивали совершить тот самый, единственный в жизни, самый главный поступок. Руки затряслись, требуя контакта с сосудом, и Мот, уже не вполне понимая причины, мотивы и цели своих поступков, схватил бутыль и открыл кран.

Черная, почти незаметная в темноте струйка начала вытекать из сосуда. Чернота множилась и густела, заволакивала небо, песок, пирамиду сложенного оружия и... маленького мальчика, который уже не понимал, что происходит. Мот стал самым счастливым человеком, такое счастье просто невозможно представить, трудно оценить, с чем-то сравнить... потому что оно заполняет человека до самого края..

Задремавший Рахтан проснулся от странных звуков, доносящихся от пирамиды. С чего это птички так разбушевались? Сидели себе тихо мирно, почти как неживые… и вдруг такая активность?! Может почувствовали, что осталось недолго? Или дело в чем-то еще? И почему так темно?

— Кажется, что-то произошло, пока мы отдыхали?! Эй, Синона, ты чего молчишь? — Рахтан повернул голову и не увидел рядом с собой ни Синоны, ни ее сына, не увидел вообще ничего кроме черного, мутного, подрагивающего как желе тумана. Глаза распахнулись, дыхание замерло... Рахтан понял, откуда взялся этот туман.

Одним движением Рахтан упал на песок, где плотность черноты была минимальной, сдернул с себя рубаху и намотал на голову, чтобы гуща не попадала внутрь. Что-то внутри его измененного мозга не позволяло черноте воздействовать на сознание.

— Синона! Мот! Где вы?

Дотянувшись до пирамиды, он понял, что вся тщательно собранная конструкция разворочена. В клетках бешено бьются птицы и некоторым удается сломать сверхпрочный пластик! Ничего себе сила! Птица, выползшая из ящика прямо на глазах Рахтана, на самом деле оказалась чем-то иным — слишком большое, слишком гибкое тело и глаза... большие бусины, гораздо больше, чем были у птичек.

Животное несколько секунд смотрело прямо в глаза Рахтану, пристально, мягко, без свирепости. Потом оно моргнуло, оскалило странного вида зубы и... отвернулось. Побежало в гущу черноты, туда, где вообще невозможно было что-то разглядеть. Не задумываясь над тем, что он делает, Рахтан двинулся вслед за тварью. Он странным образом позабыл о том, что собирался уничтожить неведомое оружие охотников, о том, что куда-то подевались его товарищи. Дышать было неприятно, потому что воздух был аномально густым, горьковатым, скользким. Рубаха вся пропиталась черной смолой, окрасилась в блестящий черный цвет, перестала пропускать сквозь себя воздух. Пришлось отбросить тряпку за ненадобностью. Чернота полезла в нос и рот, холодной горькой мокротой опустилась на языке. Масса неприятных до отвращения ощущений... но ничего по-настоящему страшного. Дышать трудно, противно, но возможно! Когда вязкая чернота заполнит легкие до самого верха, наверное, придет смерть... но пока Рахтан мог двигаться, думать, что-то предпринимать.

Рахтан обошел пирамиду, но ничего не увидел — животное словно испарилось, как, впрочем, и Синона, и Мот. Где-то в мозгу билась назойливая мысль, чужая мысль, но ей не удавалось пробить невидимый барьер. Рахтан усмирил желание узнать, что же это за мысль, и приказал себе не обращать внимания на раздражитель в голове, как не обращают внимания на занозу, если нет возможности ее вынуть. Но куда же подевались женщина и мальчик?

На какое-то время наступило равновесие — чернота перестала размножаться, новые животные из клеток не вылезали, даже заноза в голове утихомирилась И Рахтан понял, как только еще одно животное сумеет покинуть стены своей тюрьмы, а потом еще одно, и еще... начнется настоящий кошмар. Заноза превратится в копье, и Рахтану с ним будет не совладать, чернота заполнит всю пустыню, доберется до городка, захватит всю планету.

Чернота стала немного прозрачнее, и Рахтан наконец увидел своих друзей. Ужас ледяной волной окатил мужчину с головы до ног. Сначала голова словно омертвела от холода, застыла в попытке что-то сказать или сделать. Потом волна холода и ужаса схлынула к ногам, медленно, болезненно, заморозила по пути все внутренние органы, остановила на несколько томительных секунд сердце, скрутила стужей желудок, конечности… Следующая волна, наоборот, пылала жаром, обжигала и... приводила сознание и организм в рабочее состояние.

Животное трудилось над Синоной. Рвало, нет, резало как бритвой зубами ее тело. Но не это было самым ужасным… Рахтан мог бы поклясться, что Синона улыбалась! С наслаждением, с пониманием. Она на самом деле была рада и счастлива стать добычей животного?! Она подставляла незащищенные части тела под зубы зверя. Из ноздрей и рта тоненькой струйкой, как сигаретный дым, вытекала (или втекала?) чернота. Логика происходящего наконец-то стала очевидной. Вот почему сосуды и птицы были отделены друг от друга. Как Рахтан и предполагал, птицы и чернота оказались двумя частями одного страшного, смертельного, непобедимого оружия! Кто же выпустил этого змия из бутылки? Неужели Мот?

Мальчик лежал рядом с мамой, тело его было нетронуто, а вот мозг... он тоже пребывал в нереальном, блаженном мире. Мот пытался оттолкнуть мать и подставить под зубы свои худенькие ручки. На лице было страдание, перемешанное с предвкушением, он мучился оттого, что животное не обращало на него внимания. Что поделать, ведь животное было только одно. Одно? Господи, через минуту их станет десятки, сотни... нужно что-то делать!

В этот момент, как будто случившегося было мало, с неба раздался характерный гул. Это был звук от двигателей космических кораблей. За своим оружием прибыли Охотники. Война вступила в решающую стадию. Вот они удивятся!

Рахтан ударил серо-коричневое тело прямо по ненавистным глазам. Не издав ни одного вздоха, стона или рыка, животное шлепнулось на бок и замерло. Синона потянулась к хищнику, всем телом, всей душой. Рахтан зажмурился и... ударил Синону по щеке. Не очень сильно, но достаточно, чтобы на несколько секунд она перестала что-либо понимать. Синона упала, закрыла глаза, замерла. Прямо как эта тварь!

Рахтан наклонился к женщине, приподнял голову, потрогал красное от удара пятно на щеке. Нет, удар не был слишком сильным. Прислушался… и понял, что Синона не дышит. Он тряхнул ее, потом еще раз, все сильнее и сильнее, ничего не менялось. Даже кровь остановилась, перестала толчками вытекать из ран. Она умерла? Нет, в это невозможно поверить! Почему-то стало совсем тихо. Птицы перестали царапаться и биться в своих клетках, чернота стала пропускать первые утренние лучи солнца. Неужели уже наступило утро!?

Рахтан стоял перед женщиной на коленях и смотрел в небо. Видел светлые, удаляющиеся точки кораблей. Враги быстро сообразили, что к чему. Поняли, что посадка будет смертельно опасной. Охотники знали, черт возьми, что именно видят перед собой, что это за чернота...! Рахтану стало смешно, когда он сообразил, что так или иначе он, Синона и Мот добились желаемого, лишили охотников их оружия.

Мужчина вгляделся в бледное без кровиночки лицо женщины. Через ноздри, рот и даже глаза продолжала медленно сочиться чернота. Так может в этом все и дело?! Рахтан перевернул тело Синоны на живот, как следует приложился к спине ладонями, потом еще разок. Синона резко выдохнула, выплюнула желеобразную черную массу. Кашель вызвал рвотные спазмы... которые не давали женщине сделать ни одного вдоха. Когда уже казалось, что не осталось никаких сил, что недостаток кислорода достиг той грани, за которой нет возврата, Синоне удалось сделать первый вдох. Мучительный, болезненный, но оживляющий. Она довольно быстро пришла в себя, огляделась застланными от слез глазами, увидела тело животного и сына рядом с собой. Мальчик не был ранен, но точно так же, как и его мать, секунду назад он не дышал. Легкие были забиты черной вязкой гущей. Лицо искажено, но не от боли или муки, а от нереализованного счастья, от утраченного блаженства.

Животное пошевелилось, приподняло голову, посмотрело красно-черными глазами на Рахтана, на Синону. Проигнорировало и одного, и другого, уперлось взглядом в мальчика. Черные крупинки начали свое завораживающее движение на красном фоне. Глаза вспыхнули, засветились, пасть оскалилась в подобии улыбки. Мот дернулся, застонал, поток черноты начал вновь курсировать через его органы дыхания. Лицо осветилось счастливой, милой, трогательной улыбкой. Все это не имело значения. Главное, что пока жива тварь, жив и Мот. Чувство, похожее на благодарность к хищнику, родилось и сразу погасло в мозгу Рахтана. Он поспешил оттащить Мота от животного и принялся проделывать с мальчиком те же манипуляции, что несколько минут назад с Синоной.

Как только мальчик, заливаясь болезненными слезами, пришел в себя, животное потеряло к нему и ко всей троице всякий интерес. Оно посмотрело по сторонам, печально поболтало хвостом и потрусило к поселку. В ту же секунду удары остальных птиц, или может, это уже были не птицы, возобновились с новой силой. Сосуды с чернотой начали мелко подрагивать и катиться по утоптанному песку. Стало ясно, еще чуть-чуть и все это «добро» окажется на свободе. Та чернота, что была выпущена раньше, преумноженная, загустевшая, отъевшаяся, потекла за животным в сторону городка. Нужно было что-то предпринимать.

И тут взгляд Рахтана упал на сиротливо разбросанные по песку капсулы с пыльцой. Черт возьми, если с этими хищниками и чернотой не способно справиться ни одно оружие, не способен справиться человек, то может это сделает другое редкое неизученное средство? Пыльца! В конце концов и чернота, и пыльца действуют на мозг живых существ, значит они, может быть, смогут действовать и друг на друга?

— Нам нечего терять! Так или иначе, нам не жить! Если пыльца не убавит пыл этих зверюг, то никто с ними не справится! — Рахтан бросился к капсулам, схватил одну из них, начал дрожащими пальцами откупоривать. Руки не слушались, в голове что-то хрустело, звенело, мысли разбегались как перепуганные тараканы. Рахтан не думал о последствиях, он просто понимал — это единственное, что вообще можно сделать.

Похожий на лепестки цветка зажим распахнулся, капсула раскрылась, но пыльца не спешила покидать уютного гнездышка. Рахтан подошел к одной из клеток, потряс капсулой так, чтобы содержимое посыпалось внутрь. Задержал дыхание, чтобы концентрированная пыльца не попала в дыхательные пути. Зверь в клетке словно взбесился, его силы возросли как по волшебству. Клетка разлетелась в клочья, а животное взвилось высоко к небу, то ли птица, то ли четвероногий хищник... упало на землю, заскулило. Из пасти хлынуло что-то коричневое, пенящееся, тошнотворное. Крошки пыльцы, попавшие на морду, прожигали шерсть насквозь, оставляя белые подпалины. Животное не шевелилось, было совершенно очевидно, что оно погибло.

Пыльца, подхваченная от горлышка капсулы свежим ветерком, полетела над поверхностью пустыни, растворяясь в сухом воздухе. Это почувствовали уже и остальные животные. Один за другим они разбивали свои камеры и падали замертво. И это сотворила всего одна капсула?! Рахтан чувствовал, как пыльца начала действовать и на него. Он упокоился, стал уверенным в себе и своих действиях, настроение стало великолепным. Он открывал одну капсулу за другой, пуская по ветру их содержимое.

Несколько капсул Рахтан припрятал за пазуху, благо они были совсем небольшими. Пошел посмотреть, что происходит с сосудами и их черным содержимым. Синона и Мот так и сидели, не соображая, что именно творит их друг. Первые проблески понимания появились, когда все животные уже погибли.

— Мы победили? Мы правда, выиграли этот бой? — Синона с силой прижимала кусочек не очень чистой ткани к ране на груди. По руке стекала кровь, но она не замечала ни крови, ни боли. Мот ликовал и смеялся, хотя дышать еще было очень трудно, больно.

— Не сомневайся! Синона, мы совершили то, на что никто и никогда не мог рассчитывать. Ты даже не представляешь, что именно мы совершили?! Да мы выиграли половину войны, здесь и сейчас, не встречаясь ни с одной из противоборствующих сторон! Этого невозможно было предугадать, все случилось спонтанно, случайно, на грани смерти и торжества! Это случайность, чудо или предопределение? Не зна-а-аю! Какая разница-а-а-а! Мы победили, и мы нашли противоядие от нового оружия охотников. Ты представляешь, насколько это важно? Я люблю вас, люблю... И это навсегда!

Рахтан смотрел мокрыми от слез глазами на сосуды, в которых совсем недавно была чернота — теперь они были пусты. Просто пусты... и все. Не открыты, не разбиты, а именно пусты, прозрачны, чисты. Чернота умерла, вместе со своей второй половиной, вместе с птицами, или как их еще назвать… может оборотнями?

— Давайте ребята, нам нужно вернуться в поселок. Здесь слишком сильная концентрация пыльцы, она может повлиять на рациональность мышления, на критичность восприятия. А тебе, Синона, нужна срочная медицинская помощь. Представляю, как жжется в ране этот песок?! Жаль, что в поселке нет современных медицинских лотков... но там все-таки больше возможностей, чем здесь. Верно? Пошли. Не можешь идти, мы тебя понесем. Правда, Мот?

— Нет проблем. Правда, мам, выглядишь ты паршиво. Чего смеешься, по-моему тут не над чем смеяться. Смотри, в обморок не грохнись, а то нам тебя будет не дотащить! Мама! Ну перестань хохотать! Ну скажи, Рахтан, разве она похожа на нормальную?

— Совсем не похожа. Сейчас ее смех перейдет в плачь, спорим? Она начнет сокрушаться о потерянной в зубах хищника красоте, стонать от боли... а все отчего? Оттого, что не слушает нас. Это истерика, Мот. И это плохо.

Рахтан подхватил женщину на руки и понес. Она была легкой как девочка. Смех перешел в плачь.

— Ну вот, теперь я со всех сторон... чудовище. Опять придется смириться?! И жить с этим дальше... ради Мота, — Синона притихла и закрыла полные слез глаза. Теперь боль вытеснила все остальные чувства, мысли, тревоги.

— Глупости. На самом деле я не встречал на свете ни одной женщины, красивее тебя. А я, поверь мне, видел так много и красивого, и ужасного. Слишком много.

Путь был долгим, изнурительным, жарким. Солнце пекло вовсю, а силы были подорваны. Но они дошли. Более того, в пути они нагнали то существо, что ушло от них из пустыни в сторону поселка. Животное мучилось, страдало, но было живо. Чернота, жиденькая, какая-то жалкая и немощная, крутилась вокруг морды, стараясь отогнать частички пыльцы. От дыхания людей концентрация пыльцы в воздухе возросла. Хищник уже не мог сопротивляться. Чернота растаяла, истлела, зверь умер в муках.

— Вот мы и пришли. Смотрите, нас встречают! Они удивлены и рады и, кажется, они уже знают, что произошло, или догадываются, — Рахтан устало улыбнулся, передавая обмякшее тело Синоны в чьи-то заботливые руки.

— Только одно меня беспокоит, Рахтан. Все что мы узнали, все что мы сделали, малого стоит, если об этом не узнают искатели! Мы уничтожили опасное новое оружие, оставили охотников не у дел... но самое важное сейчас — дать искателям противоядие против черноты. Не думаешь же ты, что этот склад был единственным? — Мот почесал переносицу и, прищурив один глаз, хитро взглянул в усталые, но счастливые глаза Рахтана.

— Нужно идти в другой город. Где-то же должна быть связь?!

— У меня есть идея получше! Здесь недалеко, ну может километрах в пяти, сел корабль охотников. Он не смог уйти от нападения своего же оружия. Ведь о противоядии пока что знаем только мы, — Мот был похож на маленького лукавого старичка. В волосы набилось столько серого песка, что кудри выглядели седыми, а глазенки были возбужденными и азартными. В нем было столько жизни, столько любви, смелости и отчаянья, что у Рахтана защемило где-то под ребрами.

— Подожди, подожди, что-то я не пойму о чем ты вообще говоришь? Какой корабль? Откуда здесь корабль охотников? Почему ты решил, что он там и что на него напала чернота? Ты не бредишь? — Рахтан действительно не понимал, о чем говорил мальчик.

— Ты же видел корабли, не отрицай! Они улетели. Но один не успел, ведь чернота тогда работала в полную силу. Они приземлились прямо в пустыне. Кажется, некоторые до сих пор живы. Забаррикадировались.

— Ну, видел, но... но... ты-то был в отключке, как ты-то можешь знать, что корабли были, и что один из них сел неподалеку?

— Ну, ты и дурачок, Рахтан, я же их слышу! Я и тебя... ну это, чуть-чуть слышу, иногда. Вот тогда, в тот момент, когда мой разум мне был неподвластен, когда внутри меня было все черное... я слышал все твои мысли, как будто это были мои. Это было впервые, так странно. Теперь я от тебя уже ничего расслышать не могу.

— Смотри мне, узнаю, что слушаешь меня, накажу. Проказник! Чего молчал? Давай собирайся, пойдем добывать корабль.

— Раньше я не мог, нужно было сначала маму спасать. Ты не расстраивайся, я не скажу, что она тебе нравится. Я умею тайны беречь.

— Ах ты, сорванец. Ты опоздал, я уже сам сказал.

— Она не слышала, ей было слишком плохо. Пожалуйста, скажи ей это еще разок, а лучше много раз, когда она поправится. Она так переживает из-за своих… ну… это… уродств. И тут шрамы останутся. Скажешь? — Мот так пристально, так просительно посмотрел на Рахтана, что тот начал улыбаться.

— Без проблем, и тебе скажу, и ей, всем скажу! — Рахтан на ходу переодевался, пил воду и засовывал в рот черствую краюху хлеба. И у него получалось проделывать все это одновременно! Усталость словно улетучилась, пора было отправляться в путь.

2.

Плотник проснулся от внезапного чувства одиночества, острого, как хорошо заточенная стрела. Сначала он не мог понять, почему это его так удивило, испугало и расстроило? Разве он не находится в застенках у охотников, разве он не потерял своего друга, разве неестественным было бы ощущать себя одиноким?

И тут он вспомнил! Вспомнил, что все изменилось, что с ним теперь его сестра, Стрекоза! Где же она? Плотник единым движением скатился с постели, упал на пол. Сестры в комнате не наблюдалось. Не могла же она уйти, в самом деле? Плотник посмотрел под кроватью, в ванной, заглянул во все углы... спрятаться было решительно негде. Небольшое чувство тревоги превратилось в настоящую панику. По всему выходило, что Стрекозу забрали?!

Пробегая в очередной раз по комнате, Плотник мельком увидел свое отражение в зеркале… и не узнал себя. Волосы торчат во все стороны, глаза горят безумным болезненным блеском. Мальчик остановился и внимательнее посмотрел на отражение. Когда это он успел превратиться из спокойного опрятного мальчика в безумного неврастеника? Щеки худые, впалые, бледные, с красными подсохшими рубцами, губы слишком яркие для такого бледного лица, глаза печальные и взбудораженные одновременно.

— Сейчас я проделаю свои дыхательные упражнения и... успокоюсь. Они все равно с ней ничего не сделают, в этом не было бы смысла. Они станут вынуждать меня делать то, что мне не по душе. И что с того? Разве я уже не сделал это однажды? Разве я не вылечил Фоста, ради сестры? Без сомнения, я проделаю это снова... Я не смогу стать причиной смерти Стрекозы, — Плотник разговаривал со своим отражением, отмечая, как с каждым словом меняется выражение глаз в зеркале. Вот они осветились надеждой, потом потухли... и опять засветились лихорадочным блеском. Плотник понял, как сложно ему будет выполнять приказы охотников, даже ради Стрекозы. Сможет ли он?

Плотник не знал, какие именно приказы и задачи будут перед ним стоять. Он вспомнил свое сражение с червями, общение с хищными зверями в пустыне. Если это только часть его талантов, то что же представляет собой остальное? Он боялся за себя и за Стрекозу, но еще больше он боялся самого себя.

— Самое важное сейчас, вспомнить хоть что-то из своего прошлого. Хм, я разговариваю сам с собой, как сумасшедший, — Плотник потер лоб ладошкой и невесело улыбнулся сам себе. — Интересно, почему Стрекоза ничего не захотела рассказывать о родителях? Почему так пугалась любых вопросов о прошлом? Ей было больно вспоминать... или... или она боялась, что начну вспоминать я?

Теперь, когда Стрекозы не было рядом, ее поведение казалось настораживающим. Нет, Плотник не усомнился, что девочка была его сестрой, слишком специфическим было ее поведение, но во всех ли случаях она действовала и говорила по своей воле? Может, ее поведение было чуть-чуть отредактировано? От мысли, что над мозгом девочки потрудились, стало нехорошо. Глаза мальчика в зеркале потускнели. Плотник отвернулся от своего отражения и пошел в душ.

Чисто вымытый, причесанный, подтянутый, Плотник все равно производил впечатление потерянного, неуверенного в себе ребенка. Глаза все время меняли выражение и блеск. Желтые вкрапления на синем фоне то наливались золотым светом, то гасли как потухшая лампочка. Как мама всегда любовалась этими глазами! Мама? Ма-а-ама?

Плотник закрыл глаза, зажмурился, что есть силы сжал кулаки... он очень боялся упустить это возникшее вдруг воспоминание. Мама... он вспомнил ее! Ее лицо, глаза, улыбку и руки, такие нежные, прохладные и теплые одновременно. Ее голос, ласковый, любящий, почему-то грустный... Разве мама была несчастна? А вся их семья?

Воспоминание было ярким, четким, как продолжение того давнего сна. В том сне у женщины не было лица, имени, статуса. Теперь были. Плотник старался сосредоточиться на своих мыслях, в надежде, что всплывет еще что-то. Но ничего не выходило! Образ матери цеплялся в памяти за какие-то обрывки воспоминаний о суровом мужчине, может отце? О чем-то страшном и неприятном, о крови и схватке на корабле... В голове завертелся калейдоскоп несвязанных друг с другом и с мамой образов, воспоминаний, клятв.

Голова закружилась, все смешалось в единую, неразличимую массу. Плотник схватился за тщательно причесанные волосы, разлохматил, закричал, сел на пол... попытался наладить дыхание и сердцебиение… и только потом открыл глаза. Он верил, что совсем скоро он вспомнит остальное. Главное, что лед тронулся, воспоминания начали возвращаться! Он даже позволил себе дрожащую улыбку.

— Я готов выслушать и выполнить ваши просьбы...— громко и четко произнес мальчик, потом его губы неосознанно дрогнули, скривились от едкой ухмылки. — Или вы предпочитаете называть все своими именами? Тогда я готов выполнять ваши приказы, поддаваться на ваш шантаж... Время не ждет, господа, давайте уже приступим...

Плотник сидел посреди комнаты, на высоком стуле — прямая как стержень спина, уверенный взгляд, спокойное лицо. Он знал, что сейчас его отлично видно и слышно со всех камер и микрофонов, какие тут только были. Тишина стала затягиваться, охотники тянули с ответом. Он старался не поддаваться, но губы начинали предательски дрожать, а глаза наполнились влагой. То, что Плотник хорошо осознавал тактику охотников, не помогало ему справляться с эмоциями, волнением, тревогой и страхом.

Не в силах больше продолжать эту пытку Плотник медленно поднялся, подошел к окну, нашел своего нового знакомого — паучка. Черненький, гладкий, удивительно здоровый и сытый, этот проказник наловил в свои сети еще несколько насекомых. А ведь еще вчера Плотник жалел беднягу, полагая, что тому уготована неминуемая смерть от голода. Но паучок не задумывался о целесообразности, он просто делал то, что должно и... победил обстоятельства. То же самое собирался делать и Плотник. У него все получится, он верил в это, а вера, как известно, уже половина победы.

Когда Плотник оглянулся, совершенно спокойный и уверенный в себе, в комнате он был уже не один. Фост был чрезвычайно озабочен, взвинчен, неуверен. Это было странно. Мальчик так и остался стоять у окна, лишь мельком взглянул на гостя… и отвернулся, проигнорировав его статус и его настроение. Решение вести себя именно так, нагловато, уверенно, с чувством превосходства, пришло к Плотнику в последнее мгновение.

— Как я понимаю, ты уже согласился? Разумно. Ты хороший брат, хороший друг... но отвратительный охотник. Сожалею, — Фосту с трудом удалось вернуть подобающее выражение лица. Он то и дело сжимал кулаки, смотрел по сторонам, с трудом подбирал слова. Фост все время трогал пальцами щеки, шею, грудь. От этого незажившие до конца ранки вновь начали кровоточить. Одежда на груди покрылась небольшими бурыми пятнышками.

— У вас проблемы? Требуется мое вмешательство? Вам придется поторговаться, — Плотник был холоден и деловит, словно осуществлял сделку по продаже зерна, словно от этого не зависела жизнь сестры и его собственная дальнейшая судьба.

— А ты изменился. Это предательство Ильи заставило тебя стать таким... м-м-м черствым? Думаю, в этой ситуации не ты диктуешь условия. Все просто, — взгляд Фоста перестал метаться, он посмотрел Плотнику в глаза, встретился с ним взглядом. Черно-красное встретилось с желто-зеленым. Черные капли, плавающие в красной субстанции, на мгновение замедлили свое вечное движение, будто оценивая желто-зеленого на синем соперника. Охотник почувствовал, что его организм ведет себя как-то не так, словно он действует сам по себе, отдельно от хозяина. Через секунду все вернулось в обычное русло и Фост решил, что ему все показалось.

— Просто не будет. А знаешь почему? Потому что вы славно поработали, превратив мою память в пепел. Как думаешь, что я могу сделать для охотников, если я вообще не помню, что умею? Ты понимаешь парадокс ситуации? Вы смогли меня сломать только потому, что забрали у меня мое прошлое, сделали уязвимым, беззащитным. Это было ошибкой, ведь именно по этой причине я теперь не могу дать вам то, что вы хотите. Я не знаю как, и не знаю что...! Ты ведь понимаешь, да? Не можешь не понимать.

— Я хорошо понимаю, что ты стараешься уйти от ответственности за свою, как там ее… Стрекозу. Мастерски. Но не настолько, чтобы я этого не понял. Голова у тебя стала работать, вот что важно. Значит решение ты отыщешь. Так что лучше перейдем сразу к делу... — Фост умел повернуть любой разговор в нужное русло. Это умение пришло к нему вместе с его новыми глазами, после встречи с эйфошакалами. — Ты, наверное, сам понял, что ситуация изменилась? Раз уж мы, я имею в виду охотников, изменили сами себе и напрямую перешли к шантажу? Ты должен знать, что там, в большом мире… началась война.

Плотник, который слушал тираду Фоста скептически, дернулся и повернулся к своему бывшему врагу, а ныне компаньону. Он ничего не помнил о большом мире, ничего не знал о войне, но эти слова, сказанные обыденным голосом, зацепили, заставили содрогнуться от ужаса. Война. Смысл слова был понятен, но фактическое содержание оставалось в тумане.

— И что? Я должен радоваться? Огорчаться? Вы ожидаете, что я выиграю эту войну за вас? Ведь охотники — это одна из сторон в этой войне, верно?

— Если мне понадобится, ты и войну выиграешь, верно, сынок? Такие как ты не умеют жертвовать другими, только собой... уж я-то знаю, — Фост даже фыркнул, выражая свое несогласие с такой жизненной позицией. — Большей глупости невозможно вообразить, а ведь папаша твой был не таким… Он умел жертвовать другими во имя общей победы. Ценное качество, жаль, что он был не на нашей стороне, верно?

— Не могу знать. Вы же лишили меня воспоминаний?! Мы все время ходим вокруг да около, но я до сих пор не услышал, чего же от меня хотят? — Плотник старался увести разговор в сторону, выиграть время, чтобы осмыслить ту лавину фактов и воспоминаний, что обрушилась на его мозг. Плотник заталкивал воспоминания обратно, чтобы они не выдали его, но они, словно разваривающаяся в кастрюле каша, лезли и лезли наружу, обретали свою собственную жизнь, диктовали свои условия, вынуждали вести себя неестественно.

— Знай, даже если ты обретешь в одночасье всю свою силу, до сестры тебе не добраться! Ты что-то задумал? Это зря, Плотник. Без меня ты никогда не сможешь получить Стрекозу обратно. Когда-нибудь ты узнаешь почему. Не хочу быть тогда рядом с тобой, — Фост злорадно оскалил зубы, как зверь.

— Перейдем к делу, — Плотник желал поскорее избавиться от собеседника и остаться со своими мыслями наедине. К тому же, его начинали раздражать туманные намеки Фоста.

— Конечно, тем более что время не терпит. Для начала я должен тебе передать вот это, — Фост вытащил из складок своих свободно болтающихся штанов фигурку маленького плотника. Она была настоящей, потому что Плотник тотчас же почувствовал исходящие от фигурки тепло и энергию. — Это… чтобы ты не смог пожертвовать собой. Теперь ты не сможешь сделать чего-то, что навредило бы тебе. Это твой предохранитель.

Руки затряслись от желания прикоснуться, прижаться к деревяшке. Плотник теперь знал, что и эта игрушка, и он сам имеют одно происхождение, одну кровь. Мальчику предстояло научиться пользоваться силой и энергией фигурки. Он пытался контролировать свой интерес, свое желание, но ничего не выходило!

— Не расстраивайся, подойди и возьми, — Фост протянул руку, наблюдая за действиями мальчика, за его растерянностью, болью, переживаниями. Плотник дрожащими пальцами взял фигурку в ладонь, не удержал, уронил, сморщился от боли и ужаса, упал на колени, подобрал деревяшку, прижал к груди и… только тогда успокоился. Лицо стало умиротворенным, сосредоточенным, руки перестали трястись, в голове просветлело. Плотник был готов услышать свою задачу, свой приговор.

— Что же я должен сделать? И как? Ведь я не умею.

— Не переживай, когда жизнь Стрекозы станет зависеть от твоих талантов, ты сумеешь, как сумел в те моменты, когда смерть угрожала тебе. Чем дальше, тем свободнее ты применяешь силу, — Фост, решив, что самый напряженный момент разговора закончен, и фактическое согласие на сотрудничество получено, немного расслабился, присел на стул. Даже выглядеть стал лучше. — Мы воюем с искателями. Мы сильнее и лучше вооружены, у нас есть совершенно новое оружие, против которого нет защиты. Охотники в любом случае победят. Но... но! Есть одно но! Я не стану тебе рассказывать, как и почему, но на одной из планет есть человек, который способен изменить ситуацию. О! Я сейчас не о тебе. Ты бы, конечно, мог, мог бы и твой отец. Но вы ведь обезврежены.

— Этот человек, он что, может изменять время и пространство? — Плотник никак не мог понять, в чем здесь загвоздка, в чем подвох?

— Да нет же! Это самый обычный человек. Ну, может он чуть умнее большинства людей и гораздо удачливее, а в остальном, все как у всех. Не могу объяснить каким образом, но от его действий напрямую зависит исход этой войны, вопреки логике. Казалось бы, проиграть войну охотники просто не могут, с их оружием, с их стратегией и отвагой. Но случайные действия этого индивидуума могут вызвать цепную реакцию, и война будет проиграна. Ты понимаешь?

— Стараюсь. И что же это за всемогущий индивидуум?

— Разведчик-осан в армии искателей. Не слишком большой чин, не слишком великие заслуги, но судьба распорядилась так, что он стал ключевой фигурой. Его нужно найти.

— Так вы даже не знаете где он? Чего вы, в конце концов, хотите, убить беднягу или что-то другое?

— Убить? Конечно, нет! Мертвый он нам навредит не меньше, чем живой. Его нужно просто найти и все. Остальное мы сделаем сами.

— Разве такая проблема найти человека? С вашими возможностями и ресурсами?

— Нет, проблема совсем в другом. Мы находили его множество раз. Но ему всегда невероятным образом удавалось нас провести. Ведь уничтожить его нельзя! Мы и теперь бы его отыскали, но на это нет времени. Война уже началась и он нужен нам сейчас. Он должен в определенное время оказаться в определенном месте… и все. Это так немного за спасение сестры, верно?

Плотник был озадачен и удивлен. То, что ему предстояло совершить, было непросто хотя бы потому, что он не знал, как именно это сделать. Но мальчика смущала вовсе не сложность задачи. Он ожидал чего-то более грандиозного, более страшного, он думал, что ему придется уничтожать корабли, планеты, миры. Плотник приготовился к отпору, к противостоянию, к обману и блефу. Он уже готов был рисковать и своей жизнью и жизнью Стрекозы... а тут такое?! Тут проще найти неуловимого искателя, чем сопротивляться. Ведь его не собираются убивать?! И пусть ценой за жизнь сестры станет победа охотников в войне... что с того? Ведь это еще не наверняка? Разве от одного обычного человека может так много зависеть? Охотники вбили себе что-то в голову, вот и все.

— Хорошо, я сделаю что смогу.

— Нет, нет, дружок. Мне не нужно, что сможешь, мне нужен результат и очень быстро. У тебя только день, чтобы назвать место, — Фост зло, как на нерадивого ученика, посмотрел на Плотника. — Если бы все было просто, мы не стали бы идти на шантаж. Твоя сестра будет очень страдать, если ты не сумеешь справиться. Знаешь, что с ней будет? Что для нее будет самым ужасным? Хм, думаю, что для малышки хуже всего будет страх. Страх — самая хорошая пытка. А мы умеем заставлять бояться так сильно, что мозг перестает работать, что кроме страха ничего другого в жизни не остается. Ты сам знаешь. Не стоит делать такой «подарок» сестре. Она может навсегда остаться по ту сторону кошмара. Навсегда! А еще у нас есть боль, это тоже мы умеем делать со вкусом. Мне продолжать?

— Не стоит. Я найду его. Одного не пойму, как вы могли поверить, что один человек может изменить ход всей истории?

— Так бывает. Все сложилось в единую цепь, вытащишь одно звено, и все развалится. А Ворг именно тот человек, который это сделает, если мы его не остановим.

— Так его зовут Ворг? А остальные условия? Уверены, что все остальные выполнены? А если опять что-то пойдет не так? Опять меня будете на подмогу звать?

— Возможно. Но я уверен, что этого не случится. Остальные условия уже не изменить: ты, Плотник, уже никогда не окажешься на стороне искателей, а новое оружие уже никогда не будет использовано против охотников. Понимаешь? Все другие условия выполнены!

— То есть одним из условий вашей победы все-таки был я? Значит, одну работенку я уже для вас сделал? И где же тогда мой гонорар?

— Ух ты! Это начинает мне нравиться! Может я ошибся, когда сказал, что из тебя никогда не получится охотник? Твоя сестра будет в безопасности, с ней ничего не случится, пока не истечет данный мной срок.

— Вот и поговорили. Даже смешно, вчера я был никем, а вы богами, сегодня мы союзники поневоле. По моей неволе, замечу. Я не верю, что вы победите.

— И не надо, это не имеет значения. Человека зовут Ворг, я уже говорил. Он исчез с корабля на пути от планеты Бабочек к нашему созвездию. Так что он, вероятно, недалеко.

— Так может он здесь, на нашей планете?

— Нет. Она в реестре числится как необитаемая, сюда он мог попасть разве что случайно.

Плотник опустил веки, он не мог дождаться, когда останется один. Кулаки не разжимались, чтобы он мог контролировать свои слова, жесты, выражение лица. Фост все видел, но не показывал этого. Зачем? Пусть все идет своим чередом, без воспоминаний Плотнику не решить поставленную задачу. Фост сам спровоцировал это путешествие в прошлое. Жаль только, что невозможно контролировать содержание мыслей мальчика.

— Работай, — Фост пробежался красно-черным взглядом по напряженной фигуре мальчика, отмечая все мелочи, все нюансы. Взгляд предупреждал и угрожал одновременно. Это была угроза зверя, хищника, охотника.

Когда Фост ушел, Плотник расслабился, разжал кулаки. Он впустил в свой мозг атаку образов и воспоминаний. Все успело перемешаться, перепутаться. Отделить первостепенное от маловажного при отсутствии времени было невозможно. Но Плотник просто обязан был отыскать в этой каше сведения о Ворге, а он точно знал, что такие там были. Он вспомнил этого офицера, его суровое, немного самоуверенное лицо. Значит он знал Ворга! Все остальное — потом, хотя так хочется вспомнить отца и школу, посмаковать эти воспоминания…! Но нет, сейчас нельзя. Необходимо сосредоточиться на поисках Ворга, вывернуться наизнанку, вытащить из тьмы свои таланты, умереть, но отыскать офицера.

***

Было утро. Воздух стремительно нагревался. Ярко желтые острые лучи солнца прожигали веки, попадали в глаза, ослепляли. Но от этого почему-то не было ни больно, ни неприятно. Пронзительность лучей удивительным образом сочеталась с мягкостью.

— Все-таки я добрался... поверить не могу, — Ворг понял, что не слышит своего голоса, и тут же обратил внимание на странную, непроницаемую тишину. Он повернул голову в одну сторону, затем в другую — красота!

Ворг не мог вспомнить, как очутился на планете, как посадил шлюпку, как покинул судно. Но это не имело значения, главное, что он добрался! «А здесь красиво, особенно для планеты, которая относится к категории необитаемых».

Слух видимо пострадал во время побега с корабля. Ворг надеялся, что со временем все придет в норму. Искатель поднял руку, дотронулся до уха, содрал запекшуюся кровь, сморщился от неприятного зуда. Думать о боли, жажде или голоде не было времени. Используя специально настроенный компас, который все время показывал направление к нужному объекту, Ворг двинулся в сторону базы охотников.

Вокруг был странный лес, полупрозрачный, легкий, похожий на мираж. Он словно дрожал и вибрировал в раскаленных лучах солнца, переливался от зеленого к синему. Невесомость и сказочность этому лесу придавала необычная форма деревьев. Казалось, что с такими формами деревья не в состоянии стоять, они должны падать! Кроны распростерлись над черной с проседью землей далеко за пределы стволов, причем, как правило, только в одну сторону, всегда в разную. Одно дерево тянулось куда-то на восток, другое на юг, третье на север. Интересно, как эти деревья могут выдерживать такие неприятности, как ветер или дождик?

Ворг шел по лесу, смотрел по сторонам, наслаждался приятным теплом, мягким климатом, свежим воздухом. Ему нравилась эта планета, это место, эти деревья. Уклоняясь от веток, то справа, то слева искатель быстро продвигался в нужном направлении. Земля была плотной, гладкой, почти без травы. Там же, где травка все-таки вылезала из черной земли, у нее был болезненный серый цвет, ей под полупрозрачными деревцами было неуютно.

Внезапно все вокруг как-то незаметно изменилось. Солнце засветило по-новому — холодно, безразлично. Желтые небеса стали хмурыми, неприветливыми. А на деревьях, то тут, то там Ворг стал замечать маленьких неприметных птичек. Именно они настораживали больше всего. Почему? Он и сам не знал. Птицы перелетали с ветки на ветку, залетали вперед, словно знали, куда он движется.

В конце концов Ворг остановился и пристальнее разглядел одну из крошек. Скорее насекомое, чем птица, неказистое, серо-коричневое. Перьев почти нет, но тело не кажется гладким, у него как будто даже нет четких форм. Единственное, по-настоящему яркое место на теле птицы — глаза. Но они компенсируют всю неказистость с лихвой! Таких необычных глаз Ворг не видел никогда. От них по коже разбегались мурашки то ли наслаждения, то ли ужаса.

Искатель решил держаться подальше и по возможности не смотреть в эти глаза. Но птицы буквально преследовали его, и их становилось все больше. Ворг не мог сказать, издают ли птицы какие-то звуки, так как слух все еще не вернулся к нему, но ему казалось, что вокруг стоит невыносимый гвалт.

Лес резко закончился, уступив место полосе кустарников, а на горизонте уже виднелась пустошь без всякой растительности. До цели оставалось где-то полдня пути. Отдыхать было некогда. Воргу очень повезло, что удалось посадить шлюпку близко от базы, повезло, что челнок не был уничтожен противоракетной сеткой на подлете. Наверное, он летел слишком медленно, потому и был пропущен.

Кустарник остался далеко позади, а земля стала больше походить на песок. Птицы не отставали. Теперь они садились прямо на сыпучий грунт, почти сразу взлетали вновь, чтобы не быть погребенными под песком… опять садились. Через пару километров Ворг понял, что очень устал и ослаб, что невыносимо хочется пить. Скорее бы кончилась пустошь. Не в пустыне же, в самом деле, охотники устроили свое гнездышко? Это было бы глупо.

Солнце находилось в зените, когда Ворг заметил нечто странное — птицы исчезли. Это посеяло в душе леденящий, необъяснимый страх. Что-то должно было случиться в ближайшее время, в ближайшие минуты. Ворг точно это знал.

Отбрасывая очевидную смехотворность своих страхов, Ворг все-таки начал вводить себя в боевое состояние. Медленное дыхание и сверхбыстрый пульс. Вдруг вернулся слух, как будто что-то щелкнуло внутри и все встало на свои места. Он услышал гул, далекий, еле слышный, нарастающий. Ворг обернулся, посмотрел в ту сторону, увидел черный смерч. Для паники пока не было особого повода, но интуиция подсказывала, что нужно уносить ноги.

Ворг прибавил шагу, потом побежал, тем экономным, но быстрым бегом, который возможен только в боевом состоянии. Подняв глаза к горизонту, Ворг понял, что бежать, по сути, некуда. Со всех сторон теперь была одинаковая черная мгла, она приближалась, теперь уже без свиста и воя, в полной тишине.

3.

Карл нервно перебирал пальцами правой руки смятый пластиковый пакетик, из которого секунду назад он извлек и проглотил усилитель. Приятная волна мягко прокатилась от головы до ног, освобождая мышцы от усталости, а мозг от лишних мыслей. Тело наполнилось силой, энергией, агрессией. Без этих пакетиков Карл не смог бы продержаться, они угнетали его природный страх, тот самый страх, что изо дня в день мешал ему жить и работать. Сейчас усилитель был особенно необходим, приходилось работать несколько суток подряд без передышки.

Нервозность была вызвана состоянием дел в стане охотников. Все шло не так как должно. Но расстроен он был не только поэтому. Карл вступил в открытую конфронтацию с Фостом и, несмотря на вроде бы заключенное перемирие, он чувствовал себя плохо. Карла вынудили выступать в роли палача, на месте Большого Охотника. Ему эта роль не нравилась, он боялся ее. Почему Фост поручил возглавить флот охотников именно ему, Карлу? Почему сам Фост остался с Плотником? Разве там, на планете QS-2 решается сейчас судьба человечества, исход этой войны? Почему-то у Карла было такое ощущение, что все именно так и обстоит! Он чувствовал, что все, что сейчас происходит в районе планеты Бабочек, не более чем бутафория, не более чем цирк для отвода глаз. Все эти армады, оружие, бойцы... все это для победы не имело решающего значения. И обе стороны это осознавали. Разве не поэтому бой все еще не начался? Чего ждут искатели? А охотники? Карл понимал, что если нападет прямо сейчас, то легко выиграет бой… бой, но не войну. Именно это заставляло ждать, ждать нового оружия с секретных складов и помощи Плотника.

Мысли Карла были заняты глобальной проблемой — как и когда следует покинуть Фоста с его маниакальными идеями об общем господстве. Это было необходимо для личного спасения. Карл понимал, что нужно бежать с этого тонущего корабля, но... время пока что не наступило. Невеселые мысли были прерваны докладом, который, как это и положено, доставлялся с передних позиций каждые полчаса. Все было по-прежнему, никаких изменений, стадия ожидания продолжалась... хотя нет, постойте, вот кое-что интересное. Корабль Ворга прибыл в расположение наземной базы охотников. Но! Но самого Ворга на нем не оказалось?! Как же так? Корабль прибыл почти сутки назад, а об отсутствии ценного груза главному командующему сообщили только сейчас?!

— Я что, откровенное пугало, что ли? Я здесь как декорация? Наверное, я узнал об этом последним...! Но, черт возьми, как это ему удалось? — Карл вдруг развил бурную деятельность. Он одновременно наводил справки откорабле, с которого таинственным образом исчез искатель, связывался по прямой линии с Фостом, вычислял предполагаемую траекторию движения корабля Ворга.

— Фост, ты хорошо меня слышишь? У нас кое-что случилось, — Карл демонстративно делал вид, что не догадывается, что из него делают дурака. — Ворга на корабле не было, ты меня понимаешь, не было! Мы не сможем работать по плану, без этого чертова искателя!

— Не шуми, Карл. Твоя информация устарела, я узнал об этом много часов назад. Извини, я просил не докладывать тебе. Судя по тому, что ты об этом все-таки узнал, среди твоих солдат есть и преданные лично тебе люди. Похвально. Тебя никто не хотел намеренно держать в неведении, просто нужно было, чтобы ни один мускул не дернулся на теле нашей великой армии. Скоро все это закончится, считай, что Ворг у меня в руках.

— Ах, даже так? Может ты его сам выкрал, так сказать... для личных нужд? Я действительно не самый смелый охотник, но именно тебя не боюсь. Знаешь почему? Потому что не вижу в этом смысла... я признаю твое главенство и силу, нет смысла их оспаривать. Боятся нужно именно тех, кого могут победить, а могут и нет. С тобой все по-другому. Если ты захочешь, ты уничтожишь меня, независимо от страха.

— Странная у тебя философия? Ну да ладно, тем легче нам будет друг друга понимать. Ведь по-твоему получается, что и мне боятся нечего с твоей стороны. Вот и поработаем. У меня к тебе задание. Не к армии, а лично к тебе. Поговори с этой девчонкой, Клер. Она не так проста, как кажется. Она работала на нас только потому, что это было ей выгодно. Я тут подумал, что если ее приоритеты изменились или разошлись с нашими? Тогда она могла и против нас сыграть?! Проверь ее, пощупай как следует, ну ты же понимаешь... как охотник жертву. Заодно отвлечешься, разомнешься, вспомнишь свою суть. Что-то ты раскис последнее время, раздобрился, чуткость какая-то появилась.

— Ты меня намеренно оскорбляешь, или хочешь добиться жесткого подхода к нашей дамочке? Я знаю свое дело, Фост. Среди моих недостатков не значится излишняя мягкость. Прощай, — Карл отключился, не дав своему начальнику ответить. Это было нарушением, но Карл не смог отказать себе в этом маленьком бунте. Небольшое показное бунтарство придаст достоверности его роли. Тем проще потом будет сбежать.

Карл никогда не видел эту женщину лично, но много о ней слышал. Клер была единственным звеном, связывающим охотников с аборигенами планеты Бабочек и их предсказаниями. Она сумела доказать Фосту и всем охотникам, какова цена этих предсказаний, какова их сущность и логика. Карл не вдавался в эти нюансы, но ему было любопытно, каков из себя человек, сумевший поменять мировоззрение половины мира.

Клер показалась охотнику растерянной, растрепанной, что было немного странно, учитывая обстоятельства. Черные смоляные волосы, длинное не по-человечески лицо. Форма лица и глаз без слов указывала на местное происхождение. Строго говоря, аборигены тоже относились к человеческой расе, но сами предпочитали это отрицать, никто и не убеждал их в обратном. Губы, нос и фигура были скорее от отца-человека.

В этой женщине было взрывоопасное сочетание экзотики и человеческой мягкости. Карл не мог судить о ее уме и характере, но внешность он не преминул оценить. Клер была красавицей, как с точки зрения человека, так и с точки зрения местного жителя. Этот человек не привык прятаться и бояться. Ну что ж, Клер в любом случае заслужила уважение за смекалку и отчаянную смелость. Не каждый ввязался бы в такую переделку, слабо ориентируясь в ситуации вне родной планеты. Правда, у нее были совсем иные источники для наблюдения за внешними событиями — предсказания. И судя по ее успехам, эти источники был неиссякаемыми.

— Меня зовут Карл. Я должен понять, что произошло с вашим подопечным? Как так вышло, что он исчез? — Карл посмотрел на свои руки, увидел смятый пластиковый пакетик от лекарства и, смутившись от чего-то, быстро выбросил упаковку. Розовый румянец превратил лицо охотника в неестественную маску, потому что выражение лица и нежный румянец совершенно друг с другом не сочетались.

— Я знаю твое имя, не стоило утруждать себя представлениями. Отвечаю. Мне Ворг не доложил, как это получилось. Насколько я могу судить, он узнал о моем... предательстве, — на этом слове Клер словно споткнулась, подавилась, не смогла закончить фразу. Карл удивленно поднял на девушку глаза, увидел совершенно бесстрастное лицо, если не считать крепко сжатых челюстей. Но именно этот малозаметный, малозначительный нюанс сказал о состоянии Клер очень много.

— Ты сожалеешь? — Карл приподнял рыжеватую, кустистую бровь высоко под огненную челку, так что она совсем скрылась из вида. Румянца на лице уже не было и в помине. Наоборот, лицо стало холодно-серым, жестким. Только волосы и губы, как нарисованные, светились на бледном лице. — О чем же?

— О предательстве, конечно! Было бы гораздо лучше, если бы Ворг все делал исключительно по своей воле, сознательно. Тогда не пришлось бы его каждый раз ставить в странные ситуации, чтобы добиться соответствующего поведения. Это... нерационально, — Клер поджала яркие выразительные губы, а в глазах появилась печаль. Чтобы не показать своего истинного отношения к вопросу, Клер опустила ресницы и выдала натянутую, надменную улыбку.

— Мне это кажется, или ты жалеешь этого искателя? Признайся же, он тебе симпатичен?

— Это имеет какое-то значение? Или вы тоже посчитаете мое поведение предательством? Поверь, Карл, все, что было в моих силах, а может даже чуть-чуть больше, я сделала. Ворг велел мне сидеть в карантине, сказал, что мы встретимся на планете Бабочек. Когда именно он покинул корабль, я не знаю, — Клер почему-то разозлилась, вспоминая их последнее с Воргом свидание. Ведь тогда на корабле у нее появилось подозрение, уж больно странно вел себя Ворг, но она не поверила своей интуиции и просчиталась. Странно, но Клер не сердилась на Ворга за то, что он сумел сбежать, а только за то, что он смог ее провести. Хотя о какой обиде может идти речь, когда именно она, Клер, с самого начала его обманывала? — Но уже тогда он точно знал, что я на вашей стороне. Как он узнал? Загадка.

— Ты совсем не расстроилась из-за того, что он сбежал?! Разве не ты всех нас убеждала, что без этого типа нам победы не видать? Так чего ты радуешься?

— Вы такие примитивные, господи. Разве не понятно, что однозначных предсказаний или решений не может быть в принципе? Я убеждала вас в том, о чем поведали мне сородичи. Но неужели ты мог подумать, что мы не оставили пару секретов про запас? Есть разные вероятности будущего и теперь уже рельсы свернули чуть-чуть в сторону и вернуть их назад невозможно. Поразительно, но Ворг, тем не менее, так и остался в этой схеме ключевым звеном. Вам нужно его достать. Теперь он должен вернуться к аборигенам... ваша победа зависит от его возвращения.

— Нет, вы только посмотрите на нее? Что ты там бормочешь, женщина? Вчера тебе было нужно, чтобы он был рядом с Локом, и дал ему тот самый роковой совет, позавчера ты твердила, что на планете Бабочек его не должно быть ни в коем случае... Это что, шутки такие? Ты же просто водишь нас за нос, дорогуша! — Карл говорил спокойно, холодно, угрожающе. От этого могильного холода впору было съежиться, закрыться и спрятаться. Но Клер не испугалась, она смотрела открыто, немного насмешливо, даже назидательно. От такого отношения Карл опешил, по спине вдруг побежал холодок страха... как же он ненавидел свой неконтролируемый, липкий, изнуряющий страх! Каждый раз в такие моменты он чувствовал себя жалким подобием охотника.

— Примитивные вы создания, охотники. Вы считаете себя чем-то значимым, важным в этом мире... но ведь это не так! Вы просто винтики истории. Она идет себе своим путем и никакие ваши потуги не в состоянии этот путь изменить. Знаешь почему? Все ваши действия в этом мире, все ваши идеи, стремления и цели имеют свои противодействия, они компенсируются какими-то другими людьми, другими идеями и целями. Не стоит мнить себя слишком высоко, это обычно плохо заканчивается, — Клер устала стоять перед этим нагловатым охотником, словно девочка на допросе. Она уселась напротив Карла, уперлась своим твердым взглядом прямо в его удивленное лицо. — На общий ход истории могут повлиять только такие масштабные события, как война. Потому-то мы, я и мои сородичи, и ввязались во всю эту историю. Нам нужен определенный исход войны, при котором победителями окажутся охотники. Почему? Этого вам не нужно знать. И не надо думать, что вы все решаете в этом мире, это так же далеко от истины, как и то, что Ворга будет легко изловить. Ты мне неприятен, потому то я и разъяснила твое место во всей этой схеме. Понравилось?

— Нет. Я не верю в весь этот философский бред. Ты говоришь, что один самый обычный человек может повлиять на исход войны, а соответственно, и на ход истории... и тут же убеждаешь меня в том, что все потуги охотников, а они неслабые, не могут повлиять ни на что в этой схеме. Ты намеренно путаешь меня, девочка.

— Ну, ну, не преувеличивай. Молодец, что увидел явное противоречие, но ты плохо слушал мои объяснения. Я же сказала, что подобная ситуация могла сложиться только в случае войны, всеобщей человеческой войны. Только так.

— Из нашей беседы, я совершенно ясно понял только одно — жители планеты Бабочек единственные, кто знает что делает, кто понимает, что происходит. Остальным же отведена роль неких марионеток. Так? — Карл резко нагнулся к женщине, про свой страх он почему-то позабыл, его с головой захватил этот разговор. От Клер исходил сладковатый, чуть приторный запах пыльцы. Приятный, манящий. Карл вдруг вспомнил, что много лет не общался с женщиной так близко. Статус не позволял.

— Ты прав. Но и мы не знаем всего. Мы защищаем в этой войне свои интересы, а не ваши, вот и все объяснение. Мне действительно стал симпатичен этот искатель, Ворг. Жаль, что пришлось его подвести, — Клер на секунду задумалась, замолчала. — И еще одно, сегодня я лишний раз убедилась, что со стороны моих сородичей было неразумно пытаться изменить ход истории. Я предупреждала их, что последствия могут быть непредсказуемыми, так и вышло. И чем дольше все это продолжается, тем меньше поддается прогнозу. Но самое ужасное даже не это, Карл. Разные племена на планете Бабочек стали желать разного будущего, понимаешь? Они тянут одеяло на себя, и от этого начинается еще больший хаос! Вот так. Однажды эти племена чуть не спутали наши с вами карты… ведь это они тогда, в лабиринте, почти убили Ворга. И зачем я все это тебе говорю? Зачем объясняю?

— Почему же тогда вы стали вносить эти поправки в историю? Если теперь сами разобраться не можете?

— М-м-м, вопрос в яблочко! Наши оракулы, все как один, и множество раз, предсказали появление некой силы, способной уничтожить человеческий род. И никаких подробностей. Вот и вся история, все остальное лишь попытка подготовить человечество к этой битве. Именно охотники должны противостоять в будущем этой силе, но для этого им нужно освободиться от врагов в тылу. От искателей. Поэтому началась война между охотниками и искателями, — Клер грустно и устало улыбнулась, ей так давно нужно было все это кому-то сказать, выговориться. — Уж не знаю, имеет ли теперь ваша победа то значение, которое в нее вкладывали оракулы? Все изменилось.

— Еще одно пояснение, если можно? Как насчет Рахтана и Плотника? Неужели они неспособны изменить ситуацию единоличными действиями?

— Были способны, что верно, то верно. Убрав с исторического поля фигуру Рахтана, вы нарушили равновесие, снизили шансы человечества на выживание. Я не стану говорить, что это было глупо, неразумно… зачем? Вы ведь не понимали, что делали!? Но это уже случилось, и мы пропустили это в своих предсказаниях. Не были готовы. Знаешь почему? Во всем этом потоке событий есть игрок, действия которого не поддаются прогнозу. Это странно, необъяснимо. Словно мало нам своих собственных неизвестных?!

— Ну и путаница! Вы сами-то во все это верите? — Карл даже не пытался скрыть своего сарказма. Он убеждал себя — все, что он сейчас услышал, просто бред мнительных аборигенов. Не выходило.

— На поле появилась новая сила. Мы не можем просчитать ее действий, потому что не знаем что это, не имеем данных о ней. Сам понимаешь, чем меньше накопленных данных, тем меньше точность предсказания. Это технические нюансы. Сейчас очень нестабильный момент и действия неизвестного игрока опасны. Тем более, что мы не в курсе его целей, мотивов и средств.

— Не пойму, для чего ты мне все это рассказываешь?

— Почему нет? Изменить ты уже ничего не можешь, а свое решение ты уже принял, нашел свою сторону в этой войне, — Клер наклонилась еще ниже, еще теснее прижалась к лицу Карла. Глаза ее блестели хитростью. Не все было так однозначно в этом разговоре.

— Ты хитрая, упорная и... мне все это не нравится.

— Почему? Ты боишься ошибиться? Не бойся, ты все делаешь верно.

— Что ты имеешь в виду? — Карл насторожился, вдруг подумал, что весь этот разговор построен так, чтобы вывести его на чистую воду. Но где же он прокололся? Кто прислал эту Клер по его душу? Может Фост?

— Не скрывай, что решил отстраниться от клана. Я уже знаю это. Ведь на самом деле ты решил это еще тогда, когда помог этому неблагодарному заполучить Плотника. Ошибка, без сомнения, но теперь это уже факт, и судить его не имеет смысла. Все верно. Твой уход — тоже часть бесконечной цепи событий. От него тоже зависит многое. Да не пугайся ты так! Здесь тебя ждет смерть, — Клер вдруг резко отпрянула, посмотрел по сторонам, откинулась на спинку кресла. Карл, который выгнулся до невозможности, чтобы избежать прямого контакта с женщиной, медленно вернулся в естественное положение. — Я не шпионка, перестань! Смотреть противно, ведь редкостного ума человек.

— Откуда ты узнала?

— Глупый вопрос. Оттуда же, откуда узнаю все остальное, — женщина совсем расслабилась, стала говорить по-свойски, как со старым товарищем, от которого нет смысла что-либо скрывать, и который никогда не проговорится. — Как считаешь, кто может быть этой темной, неконтролируемой лошадкой? Может Ворг и есть, уж больно он верток? Хотя нет, он не похож на злодея... или маскируется?

— Я понял, кто твоя лошадь! И я понял, почему эта лошадка не поддается прогнозу. Ты права, данных о ней у тебя не могло быть, — Карл хитро скривил губы и прищурил оба глаза. Рыжеватые брови сошлись на переносице, придавая лицу немного нелепый вид. Теперь уже сам Карл наклонился к Клер, гораздо ближе, чем позволяли приличия.

— Лошадь, какая лошадь... ах лошадь! Ну, выкладывай, чего томишь, гадкий охотник? — в голосе звучал азарт и нетерпение.

— Это Фост.

— Так просто? Фост и никаких пояснений? Да с чего ты взял? Его дорожка четко просматривается в любой из возможных реальностей, — Клер сделала задумчивую паузу, оценивая вероятность развития событий именно таким образом. — Не может быть!

— Значит даже аборигены кое-чего не знают! Фост изменился. Он перестал быть человеком.

— Что-о-о?

— Он и человек и нет, наверное, поэтому его, как ты говоришь дорожка, видна отчетливо. Я сейчас все объясню. Некоторое время назад Фост повстречался с представителями местной фауны. Ну, ты же знаешь, что Фост на планете QS-2? Там есть такие зверушки... в общем, я не знаю, как объяснить, но после этой встречи он изменился, и в его поведении и даже во внешности стали просматриваться черты эйфошакала.

— Эйфошакала?

— Да. Они заставляют свои жертвы стонать от наслаждения, пока их поедают. Только так. Но Фоста они не съели. Может, почувствовали родную душу? Может, его мозг был для них слишком извращен, и они не смогли добиться того наслаждения, что у других? Не знаю. Но он не человек, это точно.

— Я знала… видела… что именно ты дашь мне направление... а ты дал мне ответ на блюдечке. Спасибо! — Клер бросилась ему на шею, обняла, поцеловала в щеку. В этом движении, в этом поступке не было ровным счетом ничего притворного.

— Клер! Так значит ты все это специально разыграла? Чтобы получить эту информацию? Как я и предполагал, ты меня провела как ребенка, — в голосе была обида и сожаление, не злость. Вообще, Карл очень быстро изменился, переоценил свои планы и... почему-то стал чувствовать себя гораздо комфортнее, спокойнее, но главное — совершенно исчез страх.

— Ну, прости, что ли... мне правда жаль, так же как было жаль использовать Ворга. Ты смог понять, а он не поймет никогда, если он выжил. Ведь есть вероятность, что нет...

***

Сосредоточенное, красивое до приторности лицо не выражало ничего, кроме желания продолжить работу. Глаза смотрели отстраненно, безразлично, пояснения были сухими, чисто формальными. Плотник слушал внимательно, не позволяя себе отвлекаться на посторонние мысли, но они, мысли, все равно уводили в сторону. Нить пояснений терялась. Наводящие вопросы выводили красивого уравновешенного мужчину из себя. Но он заставлял себя объяснять все по-новому, опять сухо и коротко.

Плотник был слишком мал, чтобы осознавать, что именно отвлекает его внимание от объяснений отца? Теперь, погрузившись в эти воспоминания, подробные и четкие, Плотник понял, что так сильно мучило маленького мальчика. Странно, но Плотник с трудом идентифицировал себя с тем ребенком. Это оттого, что слишком многое изменилось с того времени, а главное, изменился он сам, его понимание мира.

Мальчика из воспоминаний все время сбивала с толку холодность отца. Он жаждал живой человеческой улыбки, похвалы или замечания, но получал только сухой отчет о производимых Рахтаном действиях. В эти минуты отец не был близким человеком, не был даже учителем, он был компьютером, машиной. И Плотник этого не хотел. Он пытался вывести отца из себя, ненамеренно, не осознавая, что именно делает. Глупая попытка!

Любить Рахтана его научила мама. Она все время внушала мальчику теплые чувства к отцу. Мама была чуткой, нежной и ласковой, но Плотнику она запомнилась печальной. Наверное, она тоже страдала от безразличия отца? Только ее некому было утешить, пожалеть.

В тот раз отец спасал обитательниц планеты Зевса из неволи. Плотник никак не мог понять, зачем же спасать тех, кто совсем не желает быть спасенными? Мальчику подобные потуги казались совершенной нелепицей. Ну, нехорошо конечно, что красивые женщины не могли жить свободно, по своему усмотрению... но ведь они и не хотели?! Отец объяснял, что нежелание сирен связано со специальными психотропными средствами, которые использовали поработители, но Плотник отказывался понимать. Теперь то он видел, что все дело было в холодности отца и в желании сына увидеть хоть какие-то человеческие чувства в глазах Рахтана.

Плотник лежал на скрученных, пропитанных потом и слезами, простынях. Воспоминания накатывали волнами, то захлестывали так, что в пору было захлебнуться от новых лиц чувств и впечатлений, то отпускали, возвращая в настоящее, давая несколько минут на осмысление. Процесс был длительным, болезненным, неконтролируемым. Выплывая в очередной раз из водоворота воспоминаний, Плотник пытался все это остановить, он знал, что отпущенное на спасение сестры время неумолимо безвозвратно тает, а он ничего не предпринимает! Но волны накатывали вновь и вновь, не считаясь с интересами и желаниями Плотника.

На этот раз вместе с волной на Плотника нахлынула ласковая нега, он купался в лучах материнской любви, ощущал ее мягкие руки, хмурился от вида ее печальных глаз, сердился на Рахтана за эти несчастные глаза. Приятное, сладкое до невозможности, до умопомрачения чувство, там, в прошлом, внезапно закончилось, оборвалось совершенно неожиданно, оставляя за собой пустоту и темноту. Что-то страшное случилось в прошлом мальчика, что-то, что оставило после себя большой кусок пустоты черной, горькой, муторной. Очутившись в этой черной яме, Плотник растерялся, не понимая, что происходит.

Волна схлынула, Плотник открыл глаза и увидел перед самыми глазами маленькое черное тельце. Паучок висел на своей паутинке, вращаясь медленно, лениво. Более светлые на фоне черноты глазки повернулись из стороны в сторону, потом остановились, замерли. Тело паучка вдруг перестало быть совершенно черным, покрылось множеством более светлых пятнышек... пятна становились все светлее, до тех пор, пока не превратились в дыры. Самые настоящие дырочки, через которые проходили насквозь лучи света. Вращение продолжалось, но стало ясно, что источником этого движения был не сам паук, а потоки воздуха, циркулирующие в комнате. Паук был мертв. От чего он погиб? Почему умер, имея дом и пищу? Плотнику, который успел подружиться с паучком, стало страшно. Не за себя, не за кого-то еще, а просто страшно тем абстрактным беспричинным страхом, который накатывает при виде смерти. Что-то было не так… не просто не в порядке, как это было все последнее время, с тех пор как он очутился в этих стенах, а совсем не так! Словно мир перевернулся, изменился, перестал существовать, словно изменилось течение времени, структура пространства...

Плотник не успел осмыслить, обдумать, проанализировать свои ощущения — новая волна накрыла мальчика с головой. Как долго Плотник сможет выдерживать удары этой стихии?

На этот раз черная яма хоть и была совсем рядом, но Плотник уже был не в ней, она осталась немного позади. Теперь мальчик смог увидеть ее причину, осознать какое именно происшествие вызвало эту пустоту. Увидел... и отказался верить. Мама умерла... Печальная женщина с мудрыми грустными глазами больше не существовала, ее больше никогда не найти, не увидеть, не почувствовать ее рук. Как странно было вспоминать о ней, как о живой, когда как ее уже давно не существовало. В то время, когда она была уже оплакана и боль притупилась. Приходилось все это переживать заново. Мучительно. Больно. Ужасно.

Страшная, непереносимая волна отступила… и пришло облегчение. Плотник задышал глубоко, быстро, отгоняя страшные воспоминания. Они ушли, оставляя после себя грусть и боль. Мертвый паучок по-прежнему болтался над самой кроватью. Зачем он покинул свое окно? Плотник повернул голову и посмотрел на то место, где в последнее время наблюдал за пауком — паутина на месте, мелкие насекомые в ней все так же многочисленны и аппетитны. Почему же паук умер? Не смог жить без солнца, без воздуха, без воли?

Мальчик почувствовал, как следующее воспоминание подступается к мозгу. Он уже был не рад, что начал вспоминать свое прошлое. Но это были его воспоминания, его прошлое, это был, по сути, он сам. Плотник стиснул зубы и закрыл глаза, он был готов пройти этот путь до самого конца и как можно скорее, потому что судьба Стрекозы по-прежнему была в его руках. Боль со временем пройдет, притупится, зато в памяти останутся сладкие, добрые воспоминания о детстве, матери и... отце тоже. А ведь есть еще и сестренка!

Эти воспоминания были как раз о ней, о Стрекозе. И они были еще ужасней, чем предыдущие! Он вспоминал похороны Стрекозы... Мама была еще рядом, утешала его, Плотника, плакала сама. Плакала беззвучно и бесслезно, но от этого гораздо горше. В глазах решимость и ненависть, и ни одной слезинки. Одна рука держит растерянного, испуганного мальчика, другая сжимает бледную, отчего-то совсем худую ладошку Стрекозы. Где ее розовые пухлые пальчики, веселый блеск глаз, чернота и лоск волос? Все это исчезло вместе с последними ударами детского сердечка. Умерла любовь и теплота, нежность и озорство... умер человек.

Плотник как бы со стороны увидел и себя, и мать, и бледное личико с закрытыми глазами, и отсутствующего на похоронах отца... Отца, который и убил маленькую Стрекозу, свою дочь, своего ребенка. Именно так Плотник думал в тот момент, когда сестра лежала на белоснежном покрывале, и друзья прощались с ней перед кремацией. Теперь прах Стрекозы бороздит космические просторы, постепенно превращаясь в новые космические образования, чтобы обрести вторую, наполненную совсем другим смыслом жизнь.

Потом память услужливо перенесла Плотника на год или два вперед. Мамина смерть к этому моменту уже не вызывала душевных мук. Она ушла вслед за Стрекозой, не в силах жить рядом с Рахтаном, не в силах простить и понять. Но Плотник сумел понять... нет, нет, конечно, не простить! Но понять, что двигало отцом в тот момент, когда он позволил сестре умереть, Плотник сумел. И еще… он осознал, что никогда бы не смог сделать так же как отец. К счастью? К сожалению? Ответа на эти вопросы ребенок не знал. Он просто продолжал жить и вопреки логике любить своего отца. Жить и учиться. Учиться быть повторением Рахтана. Только стать таким же как отец он так и не смог — умения и навыки со временем приходили, росли и множились, но принципиальности отца не было и в помине. Плотник по-прежнему жалел каждую бабочку и птичку, помогал каждому просителю, спасал попавших в переделки бедолаг. Отец отдалился еще больше, озлобился, замкнулся. Он продолжал спасать миры и ни разу не изменил своим принципам. Сын жил своей жизнью, загадочной, неизвестной, непонятной Рахтану. Между ними выросла стена, через которую больше не способна была проникнуть любовь: тонкая, недоразвитая, ранимая — сына и похороненная под принципами — отца.

В таком состоянии их и застали охотники, когда напали на корабль Ворга. Что стало с отцом — Плотник не знал. В лучшем случае его лишили великого статуса и талантов и бросили умирать, в худшем —просто уничтожили. Плотник не знал, что было предпочтительнее. Ведь в первом случае жизнь Рахтана потеряла бы всякий смысл. Рахтан не сумел бы жить один, а жить среди обычных людей, их обычной жизнью, отец не способен. Мука закончилась бы смертью. Так может, второй вариант смерти без мук, был бы лучше? Конечно, нет! Нельзя предпочитать смерть жизни, никогда, ни при каких условиях. И мама была не права, что сделала такой выбор.

Когда Плотник вернулся в реальность на планету QS-2, он понял, что других воспоминаний больше не будет, что все основное и важное уже закрепилось в голове. Было много ужасного, невероятного, но также было очень много хорошего, светлого, доброго... так, наверное, бывает в любой жизни… и хорошее и плохое. Важно как ты оцениваешь, как относишься, что делаешь для изменения своей судьбы. Плотник лежал и смотрел на паука — это существо сделало свой выбор и проиграло, но оно боролось и заслуживает памяти о себе и... того, чтобы урок был увиден и осознан.

Пот постепенно высыхал на груди, лице, шее. Дыхание стало ровным, глубоким, медленным. Все в голове встало на места. Разложилось по полкам. Остался только один вопрос, очень странный, очень важный. Он повис в воздухе, подобно мертвому пауку. Вопрос — кто же та девочка, что пришла в эту комнату как его сестра, как погибшая и похороненная давно Стрекоза? Кого он теперь должен спасать от смерти? Биоробота? Постороннего ребенка, загримированного под сестру? Клона?

Теперь нет нужды выполнять приказы охотников, но есть возможность сделать что-то для Ворга. Если получиться, если Плотник сможет?! Он вспомнил искателя — запоминающийся персонаж. Цельный, упорный, принципиальный, похожий этим на Рахтана, но в то же время ранимый, добрый, снисходительный. Такой, каким он мечтал видеть своего отца.

А может, удастся сделать что-то с охотниками? Обезвредить? Уничтожить? Рахтан бы сумел, значит, в принципе, и ему — Плотнику — это должно быть по силам...!? Одно останавливало — охотники не могли не подстраховаться против такого поворота событий. Нужно быть осторожным.

Плотник поднялся, ощущая во всем теле противную, доходящую до дурноты, слабость. Взял в ладошку паука, рассмотрел игольчатые дырочки, отнес тело к окну, опустил в паутину. «Интересно, Стрекоза сама-то понимала, что на самом деле вовсе не Стрекоза? Может она сама верит в то, что является сестрой? Что бы это изменило для меня? Все! Ведь в этом нет ее вины, а любовь ко мне настоящая! Она не могла так притворяться! Это обстоятельство вновь связывает меня по рукам и ногам... Но теперь я могу реальнее, хладнокровнее, критичнее оценивать ситуацию».

4.

— Ну и что теперь? — Рахтан повернулся к Моту, оставив Синону за спиной. Женщина хмуро глянула на сына и сделала неопределенный жест рукой.

Они были уже в открытом космосе, и всплыл логичный вопрос — какова же цель их полета? Информацию о начавшейся войне он черпал из того, что «подслушал» Мот. А если Мот ошибся? А если он вообще все это придумал или ему внушили все эти мысли о войне? И главный вопрос — где именно произойдут главные события, куда направлять корабль?

Секреты раскрыты, но они бесполезны, если некому их передать, если нужные люди не смогут их услышать. Охотники, встретившие Рахтана на корабле, успели вывести из строя связь — стандартная процедура в период военных действий. Но проблема даже не в этом, все равно сведения, которыми теперь обладали Рахтан, Мот и Синона невозможно выдавать в открытый эфир. Уж кому как не Рахтану знать об этом лучше других?

— Куда ты смотришь? Это что заговор? Чего вы там перемигиваетесь? Может мне выйти, вернуться на планету и предоставить вам самим разбираться с этим корытом? Вспомни, пожалуйста, все, что ты слышал тогда во время всеобщих галлюцинаций? И потом во второй раз, когда они пролетали... ведь что-то ты слышал и в тот раз? Любая мелочь может быть ключевой. Ты не можешь оценивать услышанное объективно, согласись. Давай, вспоминай!

— Ну... мама просила меня кое-что не говорить...

— Что-о-о? Заговор? — Рахтан растерянно оглянулся и посмотрел в глаза женщине, которая за каких-то два дня стала так много для него значить. — Синона, в чем собственно дело? Вы обсуждаете мои дела за моей спиной? Интересно, как вам такое удается, вы же все время у меня на глазах? Чего руками размахиваешь? Думаешь, твои знаки только Мот способен понимать? Нечего ему закрывать рот, пусть парень говорит. Я уже взрослый мальчик и способен воспринимать любые сведения.

— Не иронизируй. Я пеклась не о чьем-нибудь спокойствии, а о твоем. — Синона выразительно распахнула глаза, показывая, что ничего предосудительного не имела в виду. Синяк украшал ее щеку, а перебинтованное плечо дополняло картину. Она выглядела как наспех подлеченный воин в разгар битвы. Но разве в действительности именно так и не было? Взлохмаченные волосы накрывали пол-лица, плечи и часть спины. Борозды на лбу видны не были, но Синона все равно нервно трясла челкой, пытаясь скрыть то, что ей так мешало всю ее жизнь. Эта привычка, постоянно встряхивать головой, в первое время раздражала и нервировала Рахтана, потому что выглядела нелепой и глупой. Но как только он узнал о причинах ее появления, о неприятном отклонении во внешнем виде женщины, то стал с пониманием относиться к подобному поведению. Только каждый раз, замечая это нервное движение, Рахтан вздрагивал, и боль вспыхивала где-то под ребрами, боль, рожденная пониманием, состраданием и сочувствием. Теперь, глядя на разволновавшуюся Синону, Рахтан почувствовал, что причина не только в жалости, он любил эту женщину. Любил так, как в своей жизни не любил ни одну, потому что вообще не был способен любить. И это в его-то годы?

— Давайте прервем эту бесполезную перепалку и послушаем, что сможет припомнить Мот? — Рахтан медленно, нехотя отвел взгляд от расстроенного лица женщины. — Пожалуйста, у нас не так много времени.

— Ну, я же был почти без сознания... тогда во второй раз. Я помню только панику в стане охотников, когда они разглядели что происходит на поверхности планеты, — Мот виновато зыркнул в сторону матери, которая прекратила активно жестикулировать, опустила руки и обречено смотрел на Мота. В глазах появились две прозрачные, совсем маленькие, почти незаметные слезинки.

— А в первый раз? Был момент, когда я оставлял тебя одного. О чем они говорили?

— М-м-м, о Плотнике. Ты говорил, что это твой сын? Он у них, у охотников...

— Я это прекрасно знаю! И что дальше? — Рахтану почему-то стало не по себе. Он предполагал, что речь может пойти о Плотнике, но нежелание Мота говорить о сути, пугало. Что-то случилось с его мальчиком? Может он ранен? Погиб? От нетерпения и страха Рахтан начал трясти ни в чем не повинного Мота, пытаясь получить ответ как можно быстрее. — Что дальше???

— Плотник не хотел сотрудничать... он… он… ничего не помнил о прошлом, но все равно отказывался работать с охотниками. И не мог. Не мог включить свои способности. Охотники специально оставляли его в опасных ситуациях, чтобы реанимировать способности... вроде, у них все получилось. Они подстегнули и его воспоминания... И... и... и он согласился им помогать. Он принял их сторону в этой войне.

— Нет. Знаете почему? У него нет никого кроме меня, ни одного близкого человека... даже ни одного друга! Кем его могли бы шантажировать? Не сестрой же, в самом деле?

Рахтан говорил громко, отчаянно, почти кричал. Доказывал что-то этим двоим, хотя они и не пытались спорить. Они просто смотрели на Рахтана с жалостью и болью. Теперь мать и сын стояли рядом, Синона обнимала здоровой рукой мальчика за плечи, и Рахтан мог видеть лица обоих одновременно. Внезапно он увидел во взгляде мальчика что-то похожее на удивление, и даже упрек. В чем Мот его упрекал? В том, что он отказывался верить в несчастье, случившееся с сыном? В том, что Рахтан подспудно осуждал Плотника за малодушие? Но ведь это не так! Или он, Рахтан, чего-то не понимал, не осознавал, не научился видеть в обычных человеческих отношениях? Отчего-то Рахтан был уверен, что дело именно в этом, в его непонимании.

— Рахтан, ты сам понял, что сказал? Посмотри вокруг, разве невозможно приобрести друзей и близких людей всего за два дня? Только непременно ответь сейчас на мой вопрос, потому что это имеет огромное значение для меня и Мота.

— Да... я просто дурак, — Рахтан растерянно хлопал глазами, удивляясь как можно не видеть очевидных вещей. — Простите меня. И за мою вспышку, и за то, что я априори назвал вас неблизкими мне людьми. Это не так.

— Не важно. Сейчас главная проблема не в этом. Возможно нам придется... действовать против Плотника. Понимаешь?

— Да. Я никогда этого не сделаю. Один раз это произошло с моей Стрекозой... нет, больше такого не случится. Я найду решение, правильное решение. Если Плотник так долго сопротивлялся им, то при первой возможности он встанет на нашу сторону... если они не сломали его, не изменили психику... Я даже думать боюсь, что они способны сотворить с человеком, с ребенком. Но тут ситуация такова, что изменять Плотника чревато неожиданными последствиями, ведь могут исчезнуть его таланты.

— Тебе надо успокоиться и обдумать наше положение. Мы не можем сидеть здесь до окончания войны, тем более, что от нас зависит ее исход, — Синона привычно тряхнула головой, и виновато посмотрела на Рахтана.

— Мот? Что ты еще скажешь?

— Я долго думал обо всем этом, сопоставлял так и эдак, пытался разложить информацию по полкам, классифицировать... В общем, из всего, что было сказано и подумано охотниками, я узнал только два адреса. Не знаю точно, относятся они к месту военных действий, или к чему-то другому... но их только два. Думаю, ты методом исключения сможешь определить, какой из адресов наш.

— Говори. Но если у меня будут сомнения, тебе придется все свои полочки развалить в обратном порядке и докладывать мне все подробно, по порядку.

— Планета Бабочек и планета QS-2. Насколько я понял, возле одной из планет собрались основные силы противников, а на другой держат Плотника. И еще, они все время твердили про какого-то Ворга.

— Хм? QS-2? Впервые слышу. Похоже на секретную базу... наверное, там Плотник. Ворг? Ворг? Не тот ли это офицер, что управлял кораблем искателей, когда похитили Плотника и «уничтожили» меня? Почему он так важен? — Рахтан озадаченно почесал затылок, обменялся вопросительными взглядами с собеседниками и направился к рубке. — Планета Бабочек, пожалуй, самое логичное место для битвы. Тем более, что именно там охотники планируют добывать одно из своих новых вооружений — пыльцу. Что ж, нам это тоже на руку, потому что именно пыльца — наша основная защита! Интересный получается расклад!

— Мы полетим к бабочкам? А как же Плотник? Его ведь нужно спасать!

— Нужно, — Рахтан задумался, растерялся. — Что же мне делать? Синона, что бы сделала ты?

— Спасала бы своего ребенка... но, возможно, это не совсем правильно.

— Как же быть?

— Но уж точно не стоять на месте! Где находится эта чертова планета с непонятным шифром вместо приличного названия?

— Я не знаю, сейчас найду, — Рахтан бросился искать. Было необычно выполнять команды кого-то другого, он привык всегда все решать сам, а уж выполнять приказы женщины... невообразимо. Но почему-то в этот раз Рахтана такое положение вещей нисколько не смущало.

Лихорадочный поиск закончился, едва начавшись, потому что планета QS-2 находилась в списке первой. Планета, судя по общедоступным данным, была малоизучена и необитаема, и находилась она не на окраине миров, как это было бы логично предположить, а почти в самом центре обжитого космического пространства. Но самое важное — QS-2 находилась почти по дороге к планете Бабочек. Очень удачно! Так что, все решилось само собой. Рахтан быстро ввел координаты. Он испытывал облегчение оттого, что они направлялись именно на поиски Плотника.

***

Вместе с воспоминаниями к Плотнику вернулось ощущение силы. Он не знал, не помнил как делать те или другие вещи, но точно был уверен, что в нужный момент вспомнит. В качестве упражнения он попытался провалиться в прошлое на пару минут... но ничего не вышло. Это было простейшее действие, знакомое ему с раннего детства, но он не смог. Почему? Плотник заглянул в суть проблемы и узнал печальную новость — охотники научились ставить преграды его действиям. Фокусы со временем теперь были невозможны, пока охотники не разрешат. Плотник попробовал изменить пространство — та же история! Охотники сумели подстраховаться!

Придется заняться тем, что приказано, тем более что Плотник сам хотел разузнать о Ворге. Не случайно же охотники так заинтересованы в этом человеке? Плотник отбросил все мысли о Стрекозе, матери и отце, сосредоточился на задаче. У мальчика даже не было времени подкрепиться и привести себя в порядок, он так и лежал на смятой постели, истощенный, измученный.

Он закрыл глаза, провалился в транс, так быстро, так профессионально, как будто делал это каждый день. Плотник начал поиск с той планеты, где находился, чтобы потом расширить его, увеличивая и увеличивая круги. На этот раз никаких препятствий не было, охотники оставили эту дорогу открытой для талантов Плотника.

Плотник настроился на длительный, изнурительный поиск, но почти сразу наткнулся на объект своих изысканий. Ничего себе! Что это Воргу приспичило бродить по этой забытой богом и людьми планете? Удивление и едва вспыхнувшая радость быстро сменились тревогой, потому что Ворг был в большой беде. Эйфошакалы уже добрались до блаженствующего человека.

Плотник от неожиданности мгновенно вышел из транса, заметался по душной комнатке. Что делать? Как поступить? На мгновение появился соблазн оставить все как есть, позволить эйфошакалам убить Ворга, чтобы тот не попал никогда к охотникам. Чтобы он никогда не сделал того, что заставят его совершить враги. Так просто... и так сложно!

Но соблазн быстро сменился раздражением и злостью на самого себя. Ну как можно о таком даже думать? Разве возможно действовать как они, как охотники? Разве он, Плотник, хочет стать одним из них? Предать отца, мать, Стрекозу, людей? Обязательно нужно спасти человека, сначала от эйфошакалов, потом от охотников. Он сможет, обязательно сможет!

Повторное погружение в транс никак не удавалось, как будто что-то внутри не позволяло Плотнику собраться с силами. И тут он вспомнил о фигурке маленького плотника. Не в ней ли причина? Может то, что он хочет сделать, сопряжено с опасностью для него самого? Как же быть?

Мальчик рассеяно огляделся — время неумолимо иссякало. Как обмануть фигурку? Раньше Плотник относился к истертой деревянной кукле с трепетом и необъяснимой привязанностью. Когда же мальчик узнал о происхождении таинственной фигурки, отношение изменилось. Для привязанности и трепета нашлись логичные объяснения и отношение к деревяшке теперь походило на отношение к инструменту. Плотник просто обязан обмануть куклу... ведь это всего лишь запрограммированный биомеханизм. А программу всегда можно перехитрить.

Плотник постарался успокоиться, долго и нудно делал дыхательные упражнения, чтобы случайным вздохом или учащенным пульсом не выдать своих намерений. Он умылся, убрал в сторону все еще сырые простыни, ни разу за это время не вспомнил о том, что там, в песках, умирал человек, хороший, смелый, верный.

Мальчик подошел к окну, пристально присмотрелся к неровному краю солнечного диска, что выглядывал из-за верхушек деревьев. На желтом фоне были хорошо видны красивые розовые вихри. Ленты тумана густели, плотнели, окрашиваясь в более яркий цвет. Они были похожи на вихри черноты, только другого цвета... нет, только не думать о Ворге, иначе все усилия пойдут насмарку. Похолодевшими от незримого внутреннего напряжения пальцами Плотник коснулся маленького черного тельца, которое покоилось в своей паутинке. Пальцы немного подрагивали из опасения раздавить невесомого хрупкого паука. Сколько раз в своем прошлом Плотник тратил свои драгоценные силы на спасение различных букашек и зверей?! Как это раздражало и злило отца?! Вспоминать об этом почему-то не хотелось. Но даже таким воспоминаниям, Плотник был благодарен. Они давали ему почву под ногами.

Плотник с печалью посмотрел на черного друга, сожалея о его смерти... вошел в транс, беспрепятственно, легко. В пределах этой конкретной задачи Плотник сумел поработать и с пространством и со временем. Паук дернулся, маленькие дырочки закрылись, слились с тельцем, заблестели здоровьем. Паук повернул голову, глянул серой бусинкой на своего спасителя и побежал вдоль ладони, повис на обратной стороне, выпустил струю паутинки, быстро оказался на окне, отправился к своим жертвам подкрепиться.

Паук еще не успел закончить своего пути, а Плотник уже был рядом с Воргом. Было темно — чернота заполонила все вокруг лежащего на песке человека. Плотник содрогнулся, вспоминая свои личные ощущения от встречи с этой черной субстанцией. Странно, что чернота не опускалась к самому песку, ведь это было бы естественно, учитывая ее плотность и вес?

Он помнил, что чернота способна незаметно и основательно проникать в легкие, отключать мозг. То же самое происходило с Воргом. Лицо искателя было сосредоточено и расслабленно одновременно, он со вкусом, с хорошо осознаваемым наслаждением переживал то, что ему приготовили эйфошакалы. Хищников было так много, что перед Плотником встал закономерным вопрос — зачем на одну жертву столько ртов? Или они всегда охотятся такими огромными группами? На этот раз эйфошакалы были агрессивны не только по отношению к своей жертве, но и по отношению друг к другу.

Ворг, благодаря небольшой заварушке между эйфошаклами все еще был жив. Он успел получить только одну существенную рану — на ноге. Раненый, он не обращал внимания на боль и полз прямо к сцепившимся хищникам в надежде получить еще одну рану, а потом еще одну, и еще... Нога елозила по песку и песчинки забивались глубоко в рану, превращая и без того опасное ранение в смертельное.

Плотник как завороженный следил то за безумным человеком, то за озлобленными хищниками, то за водоворотами черноты. Мальчик попытался вклиниться в непрерывные, сладострастные, счастливые мысли Ворга. Не получалось. Не было ни одного просвета, ни одного проблеска удивления или подозрения, ничего. Наверное, слишком поздно он прибыл на помощь.

Плотник, незримо присутствуя среди эйфошакалов, попытался определить их сущность, их мысленный настрой. Что-то очень знакомое привиделось Плотнику в мыслительной структуре этих существ, где-то совсем недавно он «видел» подобное. Ну конечно же, Фост! Именно у него Плотник видел похожее строение мозга, у кого же еще? Уже тогда, Плотнику показалось странным, что мыслительные структуры других охотников выглядят принципиально по-другому, не так как у Фоста. Теперь он понял почему. Фост был связан с эйфошакалами, нет, более того — он был одним из них. Волк в овечьей шкуре! Хотя овечьей шкуру охотника даже с огромной натяжкой назвать трудно.

Но вовсе не сходство с Фостом поразило Плотника больше всего в мозге эйфошакалов. Он увидел там то, что было в тысячу, в миллион раз важнее! Яркими красными буквами, как идея-фикс, как всеобщий смысл их существования, как конечная цель их деятельности, в мозгу эйфошакалов горела мысль об уничтожении человеческой цивилизации. Однако весь парадокс ситуации заключался в другом! Ни сами эйфошакалы, ни связанная с ними в одну цепочку чернота не были инициаторами этой всеобщей, глобальной, разрушительной идеи. Животные были всего лишь средством, орудием для кого-то другого, для того, кого уже не существовало много миллионов лет.

Почему своими врагами эйфошакалы посчитали именно людей, а не каких-то других божьих тварей, коих в огромном количестве можно найти в любом мире? Ответ прост — потому что только люди оказались достаточно разумными, чтобы получить статус врага, врага номер один. Такая вот саморазмножающаяся живая машина против разума.

Вся эта идея, нюансы, парадокс ситуации так захватили пораженного Плотника, что он на мгновение забыл о своей основной задаче, о спасении Ворга. А тот между тем успел таки добраться до эйфошакалов и с наслаждением подставлял под укусы хищников свою плоть.

Плотник предпринял еще одну попытку проникнуть в затуманенные мысли человека и почувствовал ответный посыл. Оказывается, Ворг сопротивлялся изо всех сил, понимал, что происходит что-то ужасное, непоправимое, пытался выплыть из блаженного состояния, в котором пребывал. Плотник уцепился за этот мысленный ответ мертвой хваткой, потянул, вытащил одну мысль на поверхность, потом другую. Удивление в мозгу Ворга сменилось страхом и ощущением боли... эйфошакалы отпрянули и зарычали. Хищники подняли морды к небу, прислушались, ощущая присутствие невидимого Плотника.

Странно, но даже физически находясь далеко от эйфошакалов, Плотник ощутил сильное желание оказаться в их зубах. Глаза хищников сверкали красным, черные точки сконцентрировались на краях зрачков... крапинки непривычно застыли. Наступил сбой, потому что ни разу тварям не встречался соперник, способный одновременно и быть, и не быть в поле их воздействия. Замешательство длилось минуту, не больше, потом хищники разочарованно потянулись к горизонту, чернота опустилась к самому песку и словно потекла вслед за своими хозяевами и распорядителями.

Вопреки опасениям Плотника, проблем с дыханием у Ворга не возникло. Плотник понял, что все дело в специальном боевом состоянии тела, духа и мозга, в особом трансе, применяемом искателями для более совершенного выполнения своих обязанностей.

Ворг, чертыхаясь и морщась от боли, стал аккуратно вытаскивать из ран песок. Незримо, незаметно, чтобы не пугать Ворга, Плотник проник в его сознание. Мальчику нужно было понять, что именно делал этот человек на планете? От этого зависели их дальнейшие с Воргом взаимоотношения.

Когда Плотник понял главную причину появления Ворга, он растерялся. Оказывается, искатель прибыл сюда в надежде исправить свою ошибку, искупить вину, а точнее — найти маленького беззащитного мальчика по имени Плотник. Невзирая на опасность, на начинающуюся войну, на гибель жены и предательство любимой, Плотник был так изумлен, растроган и обрадован, что моментально потерял нужную сосредоточенность, и проклятой деревянной кукле удалось вернуть мальчика в реальность. Он так и не успел ни о чем сказать Воргу и, скорее всего, в ближайшее время не скажет. Больше перехитрить машинку из генетически совместимого с Плотником дерева не выйдет.

Зато мальчик теперь знал, что Ворг почти у цели, почти у ворот базы... и охотники тоже знали. Воргу нужна помощь Плотника, так же как ему, Плотнику, помощь Ворга. Как бы там ни было, вместе они одолеют охотников и вернутся домой. Господи, а ведь Плотник чуть было не оставил Ворга погибать в пустыне из желания навредить охотникам?!

5.

Мысли Карла все время возвращались к разговору с Клер. Он уже не следил за кораблями искателей, не читал написанных как под копирку совершенно одинаковых отчетов, даже на вызовы Фоста не отвечал. Кто такой был этот Фост в свете новых обстоятельств? Чудовище? Нелюдь? Считаться с его интересами уж точно не имело смысла, потому что ничего кроме смерти Фост не способен был принести ни охотникам, ни человечеству.

— И давно я стал таким смелым?! — Карл скривил губы и свел ярко-рыжие брови на переносице. Он смотрел на свое размытое отражение в пластике приборной доски. — Все на что я способен — это корчить самому себе рожи. Эх, Клер, где ты была, когда я на нашу погибель вылавливал мальчишку для Фоста? Может, ты не видишь очевидного, но я-то знаю, что война между искателями и охотниками не имеет значения. Теперь началась совсем другая война. О противнике мы можем судить только по Фосту. Ничего хорошего это знание не обещает.

— Ты разговариваешь сам с собой? — Клер очнулась от размышлений, взволнованно посмотрела по сторонам. — Мне это кажется, или ты что-то говорил о войне некой силы против людей?

— Ты хорошо умеешь трактовать свои предсказания, но сложить дважды два неспособна. Ты говоришь об этой силе, словно не понимаешь о чем речь.

Лицо Клер стало похоже на натянутую до предела резиновую маску. Куда делась мягкость и кокетство, свежесть и красота? Страх способен превращать в серость даже самые красивые лица. А Клер было по-настоящему страшно, так страшно, как никогда в жизни. Это был не страх за свою жизнь и даже не страх за своих родных и друзей, это был какой-то глобальный страх за общее будущее, в котором может просто не оказаться места для человека. Она вдруг поняла, что наступил тот самый, предсказанный оракулами момент, когда человек может просто исчезнуть. Клер только сейчас осознала, что тот неподдающийся прогнозам игрок Фост и сила, способная уничтожить человечество — это две стороны одной медали! Это одно и то же! Так просто, так очевидно и… так страшно.

Все изменилось — победа охотников в войне не устраняла больше угрозы! Клер не нужны были никакие предсказания, чтобы это увидеть. Непостижимым образом все, что делали сородичи Клер было на руку только общему врагу человечества. И все игроки этой нелепой игры делали то же самое! Эта уже начавшаяся, по сути, война была на руку только одной силе, той, что хотела уничтожить человека вообще.

— И о чем же речь? — Клер прилагала неимоверные усилия, чтобы не выдать своего страха, она знала, что Карл, почувствовав ее ужас, потеряет способность соображать. Ну что за человек?! Она прошлась по каюте и опять села в кресло.

— Меня все время мучило какое-то несоответствие, нелогичность ситуации раздражала где-то здесь, — Карл приложил пальцы к вискам, указывая место. — Я не мог понять, для чего вам победа охотников? Почему не искателей, ведь они ближе к вам по жизненным принципам? Теперь, когда ты сказала, что это нужно было для последующей борьбы с кем-то вам неизвестным... боже, какая путаница! Так вот… я все понял. Вы неправильно оценивали ситуацию... вы ошиблись, предсказатели.

— Я вижу! И я не дура, я все поняла! На самом деле наш настоящий враг пробрался в самое сердце клана охотников. Не сам враг конечно, но его шпион. Как плохо, когда не знаешь против кого нужно бороться!

— А может и не нужно? Я бы посоветовал тебе больше не опираться на свои предсказания. С этого момента они не имеют совершенно никакого значения.

— Конечно, нужно! Теперь-то мы точно знаем, что это не иллюзия, что враг на самом деле существует, — Клер вдруг замолчала, глаза печально и влажно вспыхнули, голова опустилась на ладони, лежащие на коленях. — Это значит, что мне вовсе не нужно было тащить Ворга сначала с планеты Бабочек, потом на нее… не нужны были все эти фокусы, спектакли, весь этот театр?! Отвратительно! Гадко!

— О чем ты думаешь? Женщина… и этим все сказано! Тут человечество загибается, а она о бабьих обидах вспоминает.

— Не суетись, с человечеством все будет в порядке. Мы поняли, что происходит до того, как стало поздно. Вот, что важно! Просто сделай так, чтобы эта война никогда не случилась. Ты же можешь?!

— Как? Ты меня удивляешь. Как???

— Разве не ты возглавляешь армию охотников?

— Если я начну выводить отсюда армаду, тут же примчится Фост и тогда все это точно закончится всеобщей резней!

— Просто дай шанс Воргу и искателям, а может быть и еще каким-то персонажам исправить наши ошибки! Я не говорю о примитивной стратегии, будь хитрее. Не стоит кричать о своих намерениях. Оставь все как есть. Просто сделай то, на что уже давно решился. Уйди. Тайно. Пусть все считают, что их главнокомандующий выжидает… — глаза Клер блестели от возбуждения, от желания исправить свои собственные ошибки. — Я знала, верила, что ты именно тот человек, который способен изменить ситуацию. Потому я и пришла сюда. Поверь мне, Карл, ты бы не смог меня вытащить, если бы я сама этого не захотела.

— Ты все это серьезно? Мне уйти?

— Сознайся, ты уже давно принял это решение, так чего лукавить? Сейчас тот самый момент. Я даже не буду спорить или убеждать, на это нет ни сил, ни времени... Удачи!

Не успел Карл хоть что-то ответить, возразить или возмутиться, как Клер уже скрылась за створками раздвижных дверей. Он мог задержать, остановить ее, не позволить воспользоваться транспортом, у него были десятки возможностей ее схватить, но он этого не сделал. Зачем? Что бы он ни решил теперь, по старому уже не будет. Все изменилось.

Карл приступил к плану побега. Нужно было все обставить так, чтобы никто не заподозрил его отсутствие. Карла охватил небывалый охотничий азарт. Желание справиться с задачей вытеснило страх, уничтожило панику. Карл вдруг вспомнил, что очень давно не принимал своих лекарств от страха... но это ему ничуть не мешало думать. Он больше не боялся!

***

В последних лучах солнца, еле переставляя ноги, Ворг увидел речушку. Он только надеялся, что это не мираж. Вода журчала и пенилась, блестела и искрилась. Косо падающие желтые лучи, вырывающиеся время от времени из-за игольчатой листвы, отражались от неровной поверхности ручья. Лучи пересекались, сливались, вспыхивали яркими пятнами. Отчего-то вода была и золотистой, и серебристой одновременно, словно солнечные лучи отражались от жидкости, похожей на ртуть.

Ворг подполз к кромке воды и погрузил голову в жидкость, не опасаясь уже, что вода может быть непригодной. Все лучше, чем прямо сейчас умереть от жажды и воспаленных ран. Журчание еще сильнее ударило по ушам, как будто пенилось и гудело уже в самой голове. Ворг открыл глаза и не увидел ничего. Вода не пропускала сквозь себя ни одного лучика света! Искатель резко вынырнул, но жидкость успела попасть в рот и нос.

Ворг сделал пару вдохов-выдохов, почувствовал, как что-то приятно-мокрое опустилось в желудок. Пить уже не хотелось, горло и нос словно смазали чем-то освежающим, масляным. Вкус жидкости был не просто приятным, он был восхитительным.

— Если не умру, наберу этого эликсира про запас. Смотрите, она точно серая и совсем непрозрачная! — Ворг с удивлением разглядывал воду в своих ладонях. Жидкость с трудом протекла сквозь пальцы, крупными гладкими каплями падая назад в речку. Силы прибывали так, словно он проглотил пару десятков энергетических коктейлей и закусил их хорошей порцией настоящего мяса..

Воспаленная нога и руки почувствовали явное облегчение после встречи со странной жидкостью. Недолго думая, Ворг решил дожидаться утра прямо здесь. Попить такого нектара перед утренней дорожкой не помешает.

***

— Эй, парень, ты чего это там разнюхиваешь? — Рахтан наклонился над плечом мальчика, пытаясь разглядеть, какие справочники тот изучает. От неожиданности Мот подпрыгнул на месте, резко выпрямился и… получил увесистый удар по затылку. Рахтан схватился за ушибленный нос и застонал. — Черт возьми, чего пугаешься, шпионишь что ли?

Голос звучал гнусаво, с трудом можно было разобрать смысл, но тон не оставлял сомнений — Рахтан еле сдерживался от смеха. Правда смех был немного нервным, а на глазах появились слезы. Мот испуганно застыл, ухватившись руками за затылок. Оба выглядели так нелепо, так смешно, что этого не могла не заметить Синона.

Она сидела, поджав ноги, в угловом кресле и притворялась, что спит. Весь день она дулась на Мота и Рахтана по неизвестной мужчинам причине. Но Рахтан и Мот, не сговариваясь, игнорировали дурное настроение женщины и успешно делали вид, что верят в ее внезапную сонливость. Услышав странные вздохи и возню, Синона раскрыла глаза. Увиденная картина заставила губы растянуться в довольной и немного злорадной улыбке. Рахтан, как клоун с красным носом подпрыгивал на одной ноге и свистел сквозь зубы что-то неразборчивое, при этом он умудрялся все время гикать (вероятно, эти звуки следовало воспринимать как смех). Мот держался одной рукой за затылок, а другой за живот, он улыбался во весь рот широкой глуповатой улыбкой. Уголки губ Мота все время то опускались вниз, превращая его личико в гримасу, то поднимались вверх, к самым глазам, превращая красивого умненького мальчика в полного с виду идиота.

Синона улыбалась недолго, ее скрутил неудержимый, всепоглощающий смех. Она выплевывала его снова и снова, едва успевая вдыхать воздух.

— Вот и наша мамочка проснулась! Смотри чем ее лечить нужно, может нам в цирк пойти работать? У нас неплохо получается. — Рахтан наконец-то смог немного успокоиться и вернуться к первоначальному вопросу, из-за которого и началась вся эта свистопляска. — Так что ты там ищешь, Мот?

— Ой, не могу, рассмешили... чего дерешься? Я тут кое-что любопытное отыскал... так сказать секретные сведения охотников. Это ведь их корабль? Смотрите, тут карта нужной нам планеты. Не очень подробная, с многочисленными белыми пятнами... но вот одно место обозначено чрезвычайно подробно. Вот, смотри, — Мот развернул свой трофей — плохо сохранившийся лист тонкой, очень прочной бумаги. Неровные края, пятна и потертости говорили о том, что карту составлял любитель, а хранил неряха. Возможно, профессиональных карт этих мест просто не существовало? — Я думаю, что здесь и будет находиться то, что мы ищем. Это база охотников. Видишь, обозначены здания и... что-то под землей. Может хранилище?

— Ну, ты даешь? Мы бы потратили много часов на поиски одной единственной базы на необитаемой планете. Ведь чувствительных сканеров на корабле нет. Ты сделал эту работу за пять минут, да еще народ повеселил.

— Извини, я не хотел. Нечего было пугать честного человека.

— Кто бы говорил? Одного не пойму, почему эта карта хранится в таком виде? Почему не в электронном? — Рахтан пожал плечами, показывая, что это странно, но не существенно. — Может для конспирации? В любом случае, это хоть что-то, хоть какая-то информация. А мы уже недалеко. Может стоит подкрепиться? Синона, почему бы тебе не побеспокоиться о мужчинах? Что-то же здесь должно быть из еды?!

— Какие мы немощные?! Как принимать решения, так мы ни в чьей помощи не нуждаемся, а как позаботиться о желудке, так без Синоны не обойтись?

— Ну вот, смотри, Мот, оказывается, вся обида только в том и состояла, что мы не посоветовались с ней. Глупо. По-детски. Синона, прекрати дуться. Ты самая мудрая из тех, кого я знаю… честно. Я всегда готов тебя слушаться. Я не привык полагаться на женщину, вообще ни на кого не привык, но ты особенная, ты видишь суть вещей, их внутренний смысл. И еще, ты самая красивая... нет, нет, не надо кривить лицо, о-о-о, а плакать тем более не стоит. Это не ирония, это правда. Просто красота твоя особенная, неповторимая.

— Да уж, неповторимая, это точно! Столько дыр в теле как у меня ни у одного живого человека днем с огнем не сыщешь. Скажи, ведь это не жалость? То, что ты сказал, ведь это не из жалости?

— Боже упаси, Синона, это было бы слишком жестоко, слишком несправедливо... — Рахтан не стал больше разводить разговоры, он прижал Синону к груди и в таком виде потащил ее на камбуз.

***

Здание выглядело совершенно необитаемым. Перед непроницаемой серой коробкой была нетронутая лужайка без дорог, без тропинок, без человеческих следов. Может подъезд к зданию расположен с другой стороны? Но нет, там та же картина. Они что, вообще не выходят, или это трава так быстро растет?

— Да какая разница? Это ведь не курорт, в конце концов, это почти тюрьма! — Ворг прополз вдоль странного забора еще метров десять и остановился.

Темные отталкивающие непрозрачные окна, как злые непроницаемые глаза... много глаз, даже сравнения не придумать, потому что существ с таким количеством глаз Ворг припомнить не мог. И все-таки окна выглядели именно как живые глаза. Может потому, что из-за них кто-то подглядывал? Это предположение заставило Ворга ниже пригнуться к траве и редким кустикам.

— Хм, но где же посадочная площадка? Что-то тут не так! — Ворг потянулся к тонкой проволоке, натянутой вдоль периметра прямо поверх забора. Потом убрал руку, почувствовав необъяснимое напряжение, опасность. Заглянул сквозь щель между пластинами, еще раз оглядел двор, дом и окна. Ничего не изменилось. Хотя нет! Одно из окон изменилось! В нем цвет отчетливо менялся от синего, почти черного, до зеленого, а потом и желтого, совсем прозрачного. И в тот момент, когда окно стало прозрачным, Ворг увидел в нем силуэт человека, ребенка... Плотника. Он узнал его.

Бинокль оказался в пальцах искателя раньше, чем он успел осознать, что происходит. Военная выучка и соответствующая экипировка позволили Воргу как следует, в самых мелких деталях, рассмотреть мальчика. Повезло, что не все оружие и приборы погибли во время схватки с хищниками.

Лицо Плотника было грустным и очень усталым, только глаза блестели то ли слезами, то ли одержимостью. Ворг увидел напряженные до синевы руки Плотника, они изо всех сил давили на стекло. Мальчик тоже видел Ворга — это было понятно по выражению его искаженного болью лица. Силы ребенка таяли, прозрачность окна густела, становилась матовой, постепенно синела. Плотник спешил что-то сказать, выкрикивал какие-то слова, но артикуляция была нечеткой, сбивчивой, смазанной от переливов стекла. Окно потемнело, сравнялось с окружающими, лицо ребенка растворилось в черно-синем густом мареве, во взгляде отчаянье, губы растянуты в немом крике...

Ворг знал этот материал, знал какое усилие нужно приложить, чтобы структура волокон в стекле стала изменяться. Мальчику это было бы не под силу! Если только силы его не питались отчаяньем и страхом. Раз Плотник подавал сигналы через окно, значит свои таланты он потерял... Это плохо. Зато Ворг знал теперь куда смотреть, какое окно все время держать под прицелом, чтобы не пропустить тех мгновений, когда мальчик соберется с силами и скажет еще раз то, что хотел.

Ожидание было коротким, минут двадцать. По окну пробежала рябь, потом оно стало одноцветным, постепенно меняясь от более темных тонов к светлым. Вот оно стало прозрачным. Лицо Плотника в этот раз было почти спокойным, сосредоточенным, он больше не паниковал, не нервничал, потому что знал, где именно находится Ворг. И знал, что искатель внимательно ловит каждое движение его губ. Плотник проговаривал каждое слово очень четко, но в то же время быстро, потому что удержание прозрачности стоило много сил, очень много.

Ворг «читал» каждое слово, не отвлекаясь на ползущую по спине улитку, не обращая внимания на солнцепек и колючки под боком. Он не понимал сейчас смысла слов, он просто запоминал, записывал в память каждую черточку, каждое движение губ, бровей, век. Видел крупные капли пота на лбу и висках мальчика, но не осознавал этого. Никакой жалости, сочувствия, сострадания... все это потом. Ворг краем сознания отметил, что мальчик начал заваливаться на спину, окно потемнело, покрылось сеткой черных пузырей, которые поглотили всю площадь стекла с огромной скоростью.

Вот теперь пришло время осмыслить, оценить и посочувствовать. Воргу стало дурно от осознания тех бед, что выпали на долю мальчика. Не без участи Ворга, между прочим. Искатель вытащил противную тонкоигольчатую колючку, которая впилась в бок, стер пот со лба, попытался добраться до улитки на спине, изогнулся, засовывая руку за шиворот, вытащил склизкое чудовище. Улитка затрепыхалась, задергалась всем желеобразным телом и ... растеклась на его пальцах в кашицу. Панцирь упал на каменистую почву и раскололся на две половинки. Внутри Ворг увидел небольшую желтовато-серую личинку, которая быстро разворачивалась, трансформируясь в червя, тонкого, гадкого. Ворг наблюдал с любопытством, отстраненно, мысли были слишком далеко, в тех словах и фразах, что сообщил Плотник. Но когда червь подпрыгнул и бросился человеку прямо в лицо, Ворг стал защищаться. Боевое состояние позволило перехватить скользкое длинное тело и отбросить далеко в кусты. Именно в этот момент до сознания дошла информация о червях-паразитах, против которых предупреждал Плотник. Мальчик потратил часть своего драгоценного времени, часть своего здоровья и жизни, чтобы передать эти сведения Воргу.

Полчаса спустя Ворг уже крался вдоль стены базы к той самой двери, через которую в прошлый раз Плотник совершал побег. Охотники продолжали ждать его с другой стороны. Они слишком понадеялись на свою защиту в виде специальной проволоки поверх забора. Хорошо что Плотник разъяснил, как эта проволока опасна. На преодоление этого препятствия, такого нелепого с точки зрения современной безопасности, ушло 10 минут — пришлось строить переправу.

Дверь была заперта только снаружи на обычную задвижку. В самом деле, чего охотникам бояться на своей планете, которая прикрыта от внешних врагов со всех сторон? За дверью было темно, пахло машинным маслом и какой-то химией. Запах был очень знакомым, но место его нахождения не позволяло нужным ассоциациям закрепиться в голове. Ворг задумался, остановился, и тут его осенило, он вспомнил, что это за запах — это запах космопорта, топлива и кораблей!

Глаза немного привыкли к темноте, и Ворг стал различать окружающие его плотными рядами механизмы — это были запчасти от кораблей. Пройдя в глубину комнаты, Ворг почувствовал, как пол уходит куда-то вниз, пространство вокруг увеличивается, становится огромным. Так вот где охотники упрятали свои корабли и взлетную площадку! Наверное, лужайки наверху раздвижные! Хитро.

Не теряя времени даром, Ворг начал готовить пути к отступлению — нашел самый подходящий корабль, подтвердил его готовность, отыскал раздвижные механизмы и пульт управления к ним. Только потом, уже бегом, Ворг отправился за Плотником.

Ворга явно не ждали внутри здания. Никто его не встречал. А он больше не таился, потому что сейчас важнее чем конспирация была скорость. Нужно было успеть, пока основные силы охотников были снаружи, пока они не сообразили, что события разворачиваются уже не по их сценарию, пока до Плотника можно беспрепятственно добраться. Коридоры были душными полутемными и совершенно пустыми. Ряды дверей и больше ничего. Тут впору и заблудиться. Ворг сосредоточился на словах Плотника, вспоминая каждое слово. Вот тут поворот, потом лестница и вторая дверь. Вот эта дверь! Когда Ворг достиг своей цели, ему почему-то вдруг стало страшно, руки затряслись, спину окатило холодом, в голове зазвенело.

Ворг подошел, тронул дверь, она стояла намертво. Осмотрел замок, ролики, проем... взломать невозможно, а вот выломать, может быть. Материал был жестким, но устоять перед ударами настоящего бойца вряд ли мог. Ворг не стал ждать других возможностей, пожалел время. Он приложился ногой к двери, потом плечом, еще раз и еще. Примитивно, зато эффективно — дверь упала внутрь комнаты. Взгляд Ворга остановился на теле ребенка, лежащем на полу. Плотник так и не пришел в себя после «разговора» с Воргом, слишком велико было усилие, а ведь прошло больше получаса. От этого зрелища в груди стало тесно, больно и горячо, а в голове пульс начал громко отсчитывать удары. Злость на обстоятельства, на злодейку-судьбу, на охотников, на эту войну, застряла в горле, не давала вздохнуть.

Пальцами, онемевшими от ужаса, Ворг дотронулся до лица мальчика. Искатель боялся, что ребенок умер. Лицо серое, щеки худые, впалые, волосы темными от влаги кудрями рассыпались по полу. Лоб был прохладным, но не холодным, мальчик словно спал, спал сном, от которого невозможно пробудиться. Ворг подхватил легкое тело на руки и бросился к двери. Обзор был частично перекрыт Плотником, поэтому Ворг не сразу заметил препятствие, а когда заметил, было уже поздно. Он зацепился ногой за девочку и упал вместе со своим грузом.

Инстинктивно укрывая Плотника от удара, Ворг сгруппировался, перевернулся и приземлился на спину. Мальчик упал ему на грудь. От удара он проснулся, удивленно посмотрел по сторонам, остановил взгляд на девочке, которую отбросило к стене коридора. Она медленно поднялась, потряхивая черными длинными волосами. Потом она подняла глаза на мужчин, и у Ворга от этого взгляда замерло сердце. Ему показалось, что время остановилось, что происходящее уже вышло за пределы возможного и больше походит на сон или бред.

— Стрекоза? — голос Плотника привел всех троих в чувство. Девочка очнулась и заплакала, а Ворг начал вновь дышать.

— Но, но, ведь Стрекоза умерла два года назад, Плотник! Я чего-то не знаю? Ты как здесь оказалась?

— Я была в комнате, просто вы меня не заметили сразу... да и потом тоже. Меня прислали посмотреть за братом, но он спал, и я не смогла его разбудить, — девочка перестала плакать, только удрученно смотрела на разбитую коленку, из которой сочилась красная, совершенно нормальная, человеческая кровь. — Что вы имели в виду, когда сказали, что я умерла?

— Кто это, Плотник?

— Я не знаю. Я думал, что моя сестра, но потом... я... вспомнил... о ее смерти.

Глаза девочки быстро наполнились слезами вновь, но она не заплакала, только уронила две большие слезы прямо на коленку, поморщилась, отвернулась и побрела по коридору. Плечи опущены, ноги шаркают по полу.

— У нас нет времени, нужно бежать! — Ворг схватил Плотника за руку и потащил по коридору.

— Подожди! Мы ведь не можем ее оставить здесь?! Кем бы она ни была, она в этом не виновата... и, в любом случае, это просто девочка, девочка с сознанием и воспоминаниями моей сестры.

— А если она потом убьет тебя или предаст или подведет? Представить трудно, что в нее могли напихать охотники.

— Ты предпочитаешь, чтобы предателем оказался я? Это будет лучше? — Плотник всматривался в лицо Ворга, пытаясь найти там ответы на свои вопросы, пытаясь отыскать там поддержку и понимание.

Ворг вздохнул, сделал два больших шага, догнал девочку, подхватил ее под мышку и побежал вместе с Плотником к кораблю.

***

— В нас стреляют!?

— А ты думала, нам распахнут гостеприимно двери? И еще бантик повяжут на Плотнике, когда передавать станут? Ой, а тут мощная защита стоит! Хорошо оберегают свои секреты.

— А это что, на ракету не похоже... да и траектория необычная. Дергается из стороны в сторону... Смотрите, по странному объекту тоже стреляют! — Синона схватила Рахтана за руку, боясь поверить в свою догадку.

— Если это то, что я думаю, то нам сказочно повезло. Было не слишком осмотрительно лезть на планету напролом. Я боюсь даже надеяться на такую удачу! — Рахтан нервно перебирал кнопками на клавиатуре, пытаясь лучше разглядеть объект, одновременно уклоняясь от ударов. — Странно, но ведь это корабль охотников?!

— А на чем еще можно было сбежать с этой планеты? Ты меня удивляешь, Рахтан.

Два корабля сближались, танцуя и изворачиваясь на космическом поле боя. Зрелище было и красивым, и страшным одновременно. Красно-белые вспышки выстраивались в замысловатые узоры — то ярко разгорались, то тлели как угольки в костре. Часть сил обороны планеты уходила на остановку корабля-пришельца, а часть на поимку беглецов, именно поэтому не удавалось совершить ни то, ни другое.

С минимальными потерями оба корабля очутились вне приделов досягаемости ракет. Они продолжали удаляться от планеты, опасаясь погони. Теперь они летели в одном направлении, в непосредственной близости друг от друга. Связи не было, поэтому обеим сторонам приходилось только догадываться о намерениях друг друга. Вдруг в корабле-беглеце враги?

Далеко от всех планет, в глубине космоса, два потрепанных корабля наконец-то сошлись.

Рахтан молился, чтобы пассажиром неизвестного корабля был его сын. Последние несколько часов стали настоящим испытанием для мужчины, он хотел и боялся встретить своего ребенка вновь. Боялся, потому что не знал, как тот встретит отца, потому что не знал, как изменился сам Плотник.

Дверь отъехала в сторону, и в каюту вошел человек, офицер-искатель Ворг. Выглядел он неважно, весь израненный, грязный и бледный. Ворг с любопытством и удивлением оглядел Рахтана, Синону и Мота. Опять вернулся взглядом к Рахтану — в глазах вспыхнули искры радости и облегчения. Из-за спины искателя выглядывали две любопытные детские головы.

Взгляд Рахтана зацепился за светлые волосы и синие с необычными желто-зелеными крапинами глаза... и больше не был способен видеть ничего другого. Плотник вышел из-за спины Ворга и остановился... Они просто стояли и смотрели друг на друга. И почему-то выглядели очень несчастными.

Плотник перенес столько мук и страданий ради этой встречи, но сейчас все слова застыли в горле, а перед глазами поплыли разноцветные круги. Плотник хотел, но не мог сделать ни одного шага. Лицо отца то расплывалось, то вновь обретало четкость, то казалось огорченным, то счастливым, то жестоким. Рахтан тоже молчал, он не мог подобрать слова, хотя много раз представлял себе, как будет виниться перед сыном, как будет рассказывать ему о своих новых чувствах. Руки и ноги похолодели и потеряли чувствительность, в голове тонкими иголками пульсировала боль, которая прокладывала дорожки от затылка, сквозь всю голову к глазам. Глаза Рахтана сами собой наполнялись слезами, слезами радости, благодарности и облегчения. Он не стыдился их, не пытался сдержать или утереть, он был уже совсем не тот, что в момент расставания, и Плотник, кажется, это заметил.

В глазах мальчика мелькнуло осознанное удивление, он глянул на Ворга, на остальных людей, которые, застыв, наблюдали за сценой, потом сделал маленький шажок к Рахтану. Рука мальчика сама собой потянулась к отцу. Тот был уже совсем близко, взял лицо ребенка в холодные ладони, заглянул в глаза, улыбнулся, добро, ласково, признательно. Руки Рахтана мгновенно вспыхнули жаром, который растекся по всему телу, передался Плотнику, привел в чувство.

— Папа?! Это, правда, ты? — голос был хриплым, почти неслышным, но этого и не требовалось, Рахтан смог бы понять слова своего сына, даже если бы совершенно перестал слышать.

— Это я, сынок, конечно я! Ты как, с тобой все хорошо? Охотники, они...? — Рахтан бормотал слова, проглатывал слоги, он ощупывал горящими в лихорадке пальцами лицо, шею, плечи ребенка. Взгляд метался от глаз к губам и обратно. — Мне столько нужно тебе сказать! Я так виноват перед тобой... я все время был неправ, я лишил тебя стольких радостных мгновений, пытался переделать тебя... но, но ведь ты всегда все делал правильно, ты словно чувствовал как правильно, а я, я был просто чудовищем! Я все делал неверно, считал, что хладнокровие и гордыня — самое важное для моей профессии… я не считался с потерями и жертвами, я уничтожил свою семью. Я позволил себе стать заложником своей силы. Сможешь ли ты меня простить?

— Мальчик не понимает, что ты говоришь. Слишком быстро! Слишком сбивчиво! Слишком напористо! По-моему он сейчас начнет бояться тебя, Рахтан. Спокойнее, у тебя еще будет время все объяснить по порядку! Ты же его пугаешь! Бедный, он столько пережил, он и так с трудом воспринимает все, что вокруг происходит, а тут ты со своими излияниями... — Синона подбежала к обнявшейся парочке и положила свои руки мальчику на плечи, прижалась к его спине, уткнулась носом в затылок. Что-то теплое и мокрое потекло по шее и спине Плотника.

— Да, да, все правильно, но я должен услышать слова прощения, понимаешь. Я должен, иначе я не смогу сдвинуться с этого места, я... я... просто...

— Не надо, папа, я прощаю тебя. Я простил тебя тогда в прошлом, когда все случилось и... я прощаю тебя сейчас, когда вспомнил все заново. Ты изменился. Ты... стал человеком, ты умеешь чувствовать, плакать, любить. Тебе стыдно и это правильно, как я могу тебя не простить, ведь я всегда любил тебя.

— Я тоже... но считал это неправильным, скрывал, коверкал твою судьбу. Если бы ты знал, как много я понял, пережил за это короткое время. Я оценил, что значит дружить, любить, быть верным, отчаянным и благодарным. Я был монстром, и я осознал это.

— Ты не так уж и виноват. Ты не можешь отвечать за обстоятельства... — кажется Плотник начинал приходить в себя от шока, он уже улыбался, счастливо и печально. Голова покоилась на плече отца, а рядом стояла женщина, совсем незнакомая, но отчего-то очень родная. Отец перестал твердить о своей вине и стал с чувством рассказывать историю своего здесь появления. Плотник слушал, наслаждаясь голосом, интонацией и смыслом. Отец бросился спасать его, Плотника, не считаясь с опасностью для себя и всего мира! Глупо конечно, может и неправильно, но… так приятно! Слова отца, как бальзам лились на душу, заполняли сладостью и уютом мозг и сердце. А сколько приключений! И эта пыльца, она победила эйфошакалов, просто здорово!

— Когда мы подлетали к планете, еще до того момента, как увидели ваш корабль, мы отправили на QS-2 небольшую посылочку. Надеюсь, она долетела в целости и сохранности. Помнишь, сынок, те две капсулы, что я прихватил тогда со склада, ну эти, с пыльцой? Мы отправили их к охотникам и про распылители не забыли... На планете теперь благодать!

— Не такая как ты думаешь, папа! Ты не понял самого главного, QS-2 — место обитания тех самых хищников и черноты, о которых ты рассказывал. Теперь им, судя по всему, конец. И Фосту тоже!

Теперь уже Плотник взахлеб рассказывал об эйфошакалах, их целях и сущности, о том, кем на самом деле являлся Большой Охотник Фост. Отец слушал, кивал, прижимал сына сильнее, когда речь заходила об опасных моментах, словно хотел защитить от страшных воспоминаний, взять часть их на себя. Сколько же этому мальчику пришлось вытерпеть мучений… и физических, и моральных... но он выстоял, не изменил себе.

— Господи, я всегда, всегда тебя недооценивал, не понимал твоей силы, твоей правоты, я, я... — Плотник почувствовал, как вздрогнул отец, как задрожали его руки и бешено забилось сердце, как замерло все тело. Он замолчал, подавился словами, оторвал руки, превратившиеся в бесчувственные плети, от сына.

Плотник испугался, что с отцом что-то случилось, что ему стало плохо, что он не выдержал напряжения. Поднял взгляд на лицо Рахтана, увидел его стеклянные застывшие глаза, глаза полные ужаса. Проследив за взглядом отца, Плотник увидел Стрекозу. Все сразу встало на свои места. Девочка стояла и беззвучно плакала, не отрывая взгляда от отца с сыном, коленка разбита, под глазами глубокие тени, волосы растрепаны.

— Что это? — голос, казалось, исходил от мертвого человека, в нем не было ни капли жизни. Как будто Рахтан решил, что все происходящее не настоящее, обман.

— Ой, ну как я мог забыть о Стрекозе? — мальчик бросился к заплаканному ребенку, прижал к себе. — Как я мог? Как я мо-о-ог?

— С...С... Стрекозе? Какой Стрекозе? Той, что умерла годы назад, той, которую я сам отправил на смерть? Это жестокая шутка или издевательство? — глаза Рахтана смотрели холодно и отстраненно.

— Ни то и ни другое — это эксперимент охотников. Они прислали мне это чудо, чтобы потом шантажировать меня. Но она живая, настоящая... и пусть она на самом деле не та самая Стрекоза, что родилась у нашей мамы, ее память идентична памяти той девочки, что умерла… И самое важное, я уверен, она сама не подозревала, что не та, кто есть. Ты понимаешь? Она думала, что она моя сестра. Ты можешь себе вообразить, что она сейчас чувствует, когда поняла, кто и для чего ее сделали, и что все мы для нее никто! — Плотник перешел на крик, потому что ему было также больно, как и сестре. Он так хотел, чтобы эту боль почувствовал и отец, чтобы смог принять и пожалеть несчастную девочку, чтобы и у Стрекозы появилась семья.

— Стрекоза?! Это ведь и твое имя тоже? — теперь Рахтан смотрел настороженно.

— Папа...? Я все равно буду так тебя называть. Я знаю, что мама умерла из-за меня, и я тоже виновата...

— Господи, что ты говоришь?! Иди сюда к нам! — Рахтан прижал девочку изо всех сил, да так, что она почти перестала дышать, но это было неважно, главное девочка почувствовала, что стала тем, кем и была все это время, что обрела свое место и почву под ногами. Стрекоза была счастлива тем самым детским счастьем, когда ничего кроме близости родных не имеет значения.

— Так значит тогда, дома, я все понял правильно? Когда услышал мысли охотников о Стрекозе? — Мот задал вопрос, на который никто не собирался отвечать. Все и так было ясно.

Зато от этих слов присутствующие вышли из оцепенения. Самый напряженный момент закончился, все зашевелились, заговорили, стали обсуждать дальнейшие планы. В этот момент Плотник наклонился к отцу.

— Пап, я должен сказать тебе что-то важное... Только ты сразу не расстраивайся, ладно? — Плотник виновато посмотрел на отца. Нехорошее предчувствие охладило бушевавшее внутри чувство радости. — Я потерял свой дар. Прости, охотники понаставили блоков и я, я не могу ничего поделать...

— За что ты просишь прощения, сынок? Я даже не знаю радоваться мне или огорчаться этой потере. Эти способности сделали меня черствым и беспринципным, они превратили меня в чудовище с нимбом вокруг головы. Я не хотел бы такой судьбы для моего сына. Я сделал много хорошего в глобальных размерах и это нельзя недооценить, но я сам не был счастлив, пока не стал обычным, понимаешь. Я люблю тебя и хочу видеть счастливым. А спасает миры пусть кто-то еще... ну можем и мы помочь в меру наших человеческих сил, верно? Не переживай, сын. Может и хорошо, что так вышло? Так даже лучше, поверь, я могу сравнивать…

— Правда? Ты, правда, так думаешь? — Плотник задумчиво закусил губу. — А мне немного жаль... Здорово уметь то, что не умеют другие.

— Не переживай, некоторые умения невозможно вытравить ничем. Даже у меня кое-что осталось. Удивить девчонок ты всегда сможешь. Ты всегда останешься Плотником, моим сыном и братом Стрекозы и другом многих людей... просто человеком.

— Я кое-что для вас прихватила. — Вмешалась в разговор Стрекоза. — Братик ты забыл это у охотников. Разве можно оставлять такие вещи врагам?

Откуда-то из-за спины Стрекоза вытащила небольшую потемневшую от времени, коричнево-красную деревянную фигурку плотника с инструментами. Статуэтка светилась ровным, довольным светом. Теперь она Плотнику была ни к чему, но как реликвия и часть его самого была очень важна и дорога.

Корабль Рахтана продолжал путь к планете Бабочек. Вскоре он повстречался с мощным, сильным кораблем искателей, который шел к планете QS-2, на подмогу Воргу. Очень вовремя, потому что двигатели, поврежденные снарядами охотников, уже отказывались работать.

***

Что-то было не так, Фост почувствовал это всей кожей, всем своим существом, всей своей хищной натурой. Ворг так и не появился у ворот базы. Нетерпение постепенно переросло в тревогу, потом в панику. Искатель исчез, и последствия теперь невозможно было ни предугадать, ни рассчитать. Темное, как туман эйфошакалов, как сама смерть, предчувствие сковало волю великого Охотника… случилось то, чего не могло произойти в принципе — человек переиграл его, перехитрил, победил, даже не вступая в бой!

Когда Фост увидел корабль, который рванулся к небу, не заботясь о сохранности ангара и техники, охотник понял, что может вот-вот проиграть не только битву, но и войну. Не дожидаясь пока немногочисленные оставшиеся на планете охотники поймут, что происходит, Фост побежал в орудийную башню. Название не очень соответствовало стилю здания, но точно отражало его назначение. Никогда в жизни он так не бегал, никогда не чувствовал такого желания драться, никогда не желал так сильно смерти своим врагам. Охотник затмил в нем все остальное. Уже не имело значения, что Плотник и Ворг могут погибнуть от его выстрелов, что все планы охотников могут рухнуть. Главное было — уничтожить врага, дерзнувшего так нагло, так цинично его перехитрить. И Фост принялся за дело. Между взрывами Фост успел отдать приказ Карлу о начале войны, приказ, который никто не услышал, ведь Карла уже давно не было на генеральском мостике.

Он стрелял и стрелял по кораблю. Краем глаза Фост увидел и другой корабль, который попал под обстрел автоматически, как чужак, пытающийся попасть на планету. Бой был недолгим, и закончился провалом. Охотник проиграл! Фост, не контролируя больше свой гнев, вращая черно-красными глазами, начал крушить кулаками пульт. Выстрелы теперь следовали хаотично, бестолково, устраивая отличный фейерверк в небе. Фост выл и рычал как настоящее животное, он не мог смириться с поражением. Даже его лицо, руки и глаза стали меняться вслед за настроением. Он теперь и внешне стал походить на эйфошакала. Через пару минут он смог успокоиться, прийти в себя, вновь обрести человеческий облик. Он начал думать, как догнать беглецов, как заставить их страдать, как наказать.

Фост вышел на улицу, и это стало самой большой ошибкой в его жизни. Пыльца достала бы его и в помещении, но позже и не так интенсивно, болезненно, страшно. Фост умирал мучительно, но быстро. В этом смысле ему даже повезло. Сначала он почувствовал необычный жар где-то внутри, он разгорался, пожирая внутренности и мозг. Через секунду внутри оболочки Фоста уже ничего не осталось, потому что и до этого там не было ничего, кроме эйфошакала. Пыльца уничтожила монстра! Но осознать, что пришел его конец, явилась смерть, и что это уже невозможно изменить, Фост успел. Пыльца освободила охотников от никчемного руководителя, а искателей от необходимости начинать войну.

По всей планете в страшных муках умирали миллионы эйфошакалов, чернота вспыхивала и гасла, растворялась, чудесная планета освобождалась от гнета.

***

В стане врагов началось активное, но какое-то нелогичное шевеление. Одни корабли выстраивались в боевом порядке, открывали пушечные забрала, другие, как будто игнорируя начало военных действий, не меняли своих позиций. Хаотичные несогласованные движения отдельных кораблей и звеньев привели к множеству столкновений, даже взрывов. Бессмысленное движение переросло в панику, потому что ни один из главнокомандующих, ни Карл, ни Фост не руководили процессом. Они вообще не выходили на связь.

Искатели сначала смотрели на странные передвижения настороженно, с непониманием, потом удивленно и, наконец, со смехом. Можно было бы в этот момент нанести удар и совершенно точно выиграть войну. Вот только нужно ли это искателям? Очевидно, что ситуация изменилась. Поэтому Лок запретил нападать и приказал ждать. Как оказалось по прошествии нескольких часов, это было здравое взвешенное решение. Вернулись Ворг, Плотник и Рахтан. Необходимость в войне отпала. Уничтожать клан охотников в такой ситуации означало неоправданно рисковать жизнями людей. И еще одно обстоятельство было в пользу мировой — тысячи лет равновесие между кланами приводило к развитию и тех и других, к совершенствованию человеческой цивилизации. Охотники, сами того не осознавая, увеличивали ценность добра, благородства, дружбы и любви. Это равновесие было невыгодно нарушать ни одной из сторон. Лок это понимал, потому согласился на мир. Охотники согласились, потому что другой альтернативой могла быть только смерть. Но кое-что в клане охотников отныне изменится — им придется соблюдать в своих локальных конфликтах определенные правила, которые ограничат их жестокие аппетиты.

Почти никто из людей так и не узнал, как близко было человечество к смерти. Опасность возникла внезапно и также внезапно канула в лету. Только для этого понадобилось много слез, пота и крови.