Раубриттер (IV.III - Animo)

Глава 1

Купеческий караван походил на змею с раздробленной спиной.

Телеги налетали друга на друга, с треском кроша передки и оси, ссыпая в снег свой тщательно упакованный товар вперемешку с вопящими людьми. Винные бочки из выдержанного лигурийского дуба с треском лопались, пачкая девственные снежные покровы кровавыми и желтыми кляксами. Обрывки бесценных шелковых тканей трепетали на ветру, точно умирающие мотыльки. Испуганно галдели возницы, пытаясь удержать ржущих лошадей. Неуверенно и сухо щелкнуло несколько мушкетных выстрелов – охрана каравана, силясь отработать свое жалование, вразнобой палила по придорожным кустам, припорошенным снегом.

Превосходная картина, способная порадовать душу любого рутьера, однако…

— Чирьи на заднице Святого Фомы!

Гримберт сам не заметил, как выдохнул в молчащий эфир любимое ругательство Магнебода.

Фугасы были заложены безукоризненно, он сам был тому свидетелем. И замаскированы отменно. Но момент для подрыва был выбран неверно. Может, барахлил старенький коротковолновый передатчик «Смиренных Гиен», отправивший команду на подрыв, а может подвели старческие пальцы Бражника, опоздавшие на две с половиной секунды…

Эти две с половиной секунды многого стоили.

Ни один из заложенных в снегу вдоль дороги фугасов не повредил головную машину каравана. Основной удар пришелся на тяжелые телеги, идущие следом, обратив их в грязный дым и щепу, а их пассажиров – в воющие, исходящие дымом обломки, катающиеся в снегу.

Злосчастные секунды!

Возглавлявший колонну рыцарь, тяжелый, неспешно шествующий «Тартарух», не только не был повержен, но, кажется, даже не получил серьезных повреждений, лишь покачнулся на своих массивных ногах. Проклятые машины из Базеля! При маркграфском дворе над ними часто потешались, кляня за грубость и неотзывчивость, но в одном их нельзя было упрекнуть – живучесть у них была отменная. И судя по тому, как шевельнулся ствол грозной бомбарды, сидящий внутри доспеха рыцарь не был ни контужен, ни потрясен. Мало того, весьма быстро сориентировался в происходящем.

Это не понравилось Гримберту. Чертовски не понравилось, по правде говоря.

Дьявол! Если на то пошло, весь этот план не понравился ему с самого начала, поскольку был выстроен на никчемном фундаменте и напоминал собой те жалкие дворцы, которые возводят не в меру возомнившие о себе князьки Веронской марки – тучные громоздкие сооружения из мрамора, покоящиеся на нескольких трещащих от напряжения камнях.

Этот план опирался не на цифры, которые так уважал Аривальд, и не на воинскую доблесть, которую привык уважать он сам, если он на чем-то и зиждился, то на хмельной рутьерской наглости, которая заменяла этим разбойникам воинскую науку, на святой уверенности в том, что огорошенный и испуганный противник не станет оказывать ожесточенного сопротивления. Покорно расстегнет мошну и сбежит в лес, позволив «гиенам» хозяйничать в его сундуках. Может, так и вышло бы, сработай фугасы, как задумано, но…

С расстояния в сотню туазов[1] Гримберт отчетливо видел, как шевельнулся ствол бомбарды головной машины. Шестидюймовка. Не безотчетное движение, порожденное визжащими в синапсах помехами, определил он с нехорошим чувством. Вполне сознательное движение рыцаря, проверяющего свое вооружение. Значит, сидящий внутри, за броневым доспехом, не был ни контужен, ни растерян. Не находится в смятении. Не запаниковал. Его приятель, шествующий в конце колонны, «Поборник Справедливости», тоже не изъявлял желания развернуться и припустить прочь. И пусть вооружен он был лишь пулеметами, отчего его башня напоминала увеличенную голову чудовищного комара с шестью жалами, Гримберт сразу ощутил себя неуютно.

Было условлено, что головную машину разнесут фугасы, тогда как замыкающую примет на себя «Безумная Берта». Однако прошло уже четверть минуты, а чертова пушка так и не подала голоса. Гримберт подавил желание оглянуться, чтобы бросить взгляд в сторону ее замаскированной позиции. Может, ребята Каноника так замерзли в снегу, поджидая добычу, что перепились к черту? Нет, вынужден был признать он сразу. За такие фокусы Вольфрам Благочестивый распорядился бы обить ствол их же шкурами, а самого Каноника зарядить вместо снаряда… Нет, если пушка до сих пор молчала, тому должна была быть весомая причина.

Зима в этом году была ранняя, злая. Деревья уже обронили свою листву и стояли черные, точно ободранные, напоминающие скрюченные тела разбойников, выставленные вдоль дороги. Снег отливал серым, отчего казался не легким и невесомым, как ангельские перья, а тяжелым и холодным, точно старая, обожженная огнем, бронеплита. Он заковал землю в глухой серый панцирь, его ледяной треск напоминал треск измученных ребер. Сверху тяжелым свинцовым брюхом нависало небо, готовое вновь разродиться снегом или кислотным дождем.

Скверный край, не предназначенный для живых людей. По сравнению с ним даже злосчастный Сальбертранский лес выглядел эдемскими угодьями…

Выстрела не было. Проклятая пушка молчала.

Гримберт с тяжелым сердцем включил систему внешнего вещания «Падальщика». Благодарение Господу, у Вольфрама имелся план про запас, на тот случай, если охрана каравана не окажется смятена первым же ударом. И, кажется, пришло время пускать его в ход.

— Благородные господа! — он выдохнул это в морозный воздух механическими легкими «Святого Падальщика», рев которых был способен напугать даже выстроившуюся в боевой порядок терцию генуэзских наемников. Однако он совсем не ощущал в себе той уверенности, которой дышал текст. Даже напротив, — Именем всех святых, которых мы чтим, и Господа нашего, властвующего над всем сущим, приказываю вам остановить процессию, не чинить сопротивления, разрядить оружие и предоставить ваш товар к осмотру, равно как и сопутствующие документы!

Гримберт ощутил укол холодной тупой иглой под ребра. Присыпанный ветками и снегом, «Падальщик» был почти невидим для каравана, пока сохранял молчание. Однако, подав голос, не только обозначил себя, но и мгновенно сделался мишенью - «Тартарух» и «Поборник Справедливости» одновременно взяли его на прицел. В какой-то миг Гримберт едва не ухмыльнулся, представив себе их секундное замешательство. Его бортовой транспондер был выпотрошен и отключен старательными «гиенами», оттого сигнатура «Падальщика» в эфире выглядела всего лишь слабо обозначенным пятном. Ни герба, ни имени владельца, ни прочих данных, которые всякий уважающий себя рыцарь отправляет в эфир при встрече с собратом. И одно это говорило о многом.

Конечно, бывает, что и благородный рыцарь отключит транспондер. Обыкновенно это делают те, что, отринув гордыню, становятся на тропу подвига, приняв обет сохранять инкогнито, посвятив себя странствиям по миру и свершению рыцарских подвигов. При дворе у отца было несколько таких чудаков. Когда-то это даже казалось Гримберту возвышенным и благородным. Прежде чем гостеприимные «Смиренные Гиены» научили его своему взгляду на жизнь, с мясом содрав с брони золоченые гербы Турина.

Если «Тартарух» с «Поборником Справедливости» и приняли «Падальщика» за странствующего рыцаря, то пребывали в этом заблуждении не более секунды. Потому что секундой спустя их гидравлические приводы проворно повернули все орудия ему в лицо.

Все верно. После того, как «гиены» украсили рыцарский доспех сообразно своим представлениям о прекрасном, ни один рыцарь не признал бы в этом чудище собрата. Ребята Вольфрама размалевали доспех в алую и чёрную клетку, натыкали на наплечники обломки копий, обмотали башню колючей проволокой и намалевали на лобовой броне скалящуюся гиену, словом, постарались на славу. И трижды идиотом будет тот, кто, увидев такой облик и отключенный транспондер, не поймет, что перед ним – раубриттер. Презренный разбойник, отказавшийся от герба, мерзавец, отринувший идеалы рыцарства и христианские заветы, заслуживающий самое большее выстрела в упор.

Орудия «Тартаруха» и «Поборника Справедливости» молчали, но Гримберт не тешил себя надеждами. Он почти ощущал монотонный гул чужих баллистических калькуляторов, выверяющих траекторию выстрела и знал, что в его запасе осталось немного времени. Быть может, секунд пять или около того. Шесть пулеметов «Поборника», пожалуй, не нанесут «Падальщику» серьезного вреда, если не нащупают уязвимую брешь в доспехах, а вот шестидюймовка «Тартаруха» - весьма неприятная штука, несмотря на архаичные приводы наводки. Одного попадания может быть достаточно, чтобы превратить «Падальщика» в придорожный памятник из мятого металла, водруженный в честь тлеющих остатков дурака, запечатанного у него внутри…

Я не один, напомнил себе Гримберт, чувствуя предательский липкий холодок, проникающий в мысли. Неподалеку стоит, укрытая, «Безумная Берта» и пусть эта старая сука до сих пор не заговорила, она непременно подаст голос - и трижды проклянет себя тот, кто угодит под ее снаряд. Кроме того, в неглубокой потайной траншее, выкопанной вдоль тракта, укрылись ребята Бальдульфа. Отборные головорезы, вооруженные короткими мушкетонами и пороховыми бомбами. Их пули не представляют опасности для рыцарского доспеха, но бомбы вполне могут повредить ходовую часть – они швырнут их, едва только начнется пальба. Пусть у «Смиренных Гиен» не осталось их грозных кулеврин, дырявящих бронированную сталь точно дерюгу, а многие бронебойщики пали смертью храбрых, заживо растерзанные Ангелами, у воинства Вольфрама остались острые зубы.

Гримберт отчаянно надеялся, что эти зубы не высыпятся в снег, если охранники каравана откроют стрельбу.

— Волею особ, которых я не имею права именовать всуе, мы, «Смиренные Гиены», принимаем эту часть Туринской марки под свой особливый протекторат и защиту с целью воспрепятствовать всякому злу и лихоимству, творящихся в здешних краях, а такоже всемерно утвердить христианские добродетели! —громогласно объявил он через луженую глотку «Падальщика», — С прискорбием извещаем вас, господа, что ваш караван пересек установленный нами таможенный кордон, что лежит аккурат напротив того высокого дуба. Это новый кордон, быть может, еще не вполне обозначенный на картах, но, согласитесь, сие есть ваше упущение, а не наше. Посему будьте благоразумны и не чините сопротивления, чтобы не прогневать законных владык этих земель!»

Речь была сооружена собственноручно самим Вольфрамом Благочестивым и являла собой образчик дурновкусия, составленный на том языке, на котором общается между собой дрянное баронское племя. Гримберт не тешил себя особыми надеждами, заучивая ее наизусть. Полнящаяся нескладными архаизмами, напыщенная, она могла быть внушительной, если подкреплялась должным количеством орудий, но сейчас…

Гримберту показалось, что «Тартарух» и «Поборник» заколебались. По крайней мере, их стволы едва заметно дрогнули – верный знак для того, кто умеет считывать переданные многотонной громаде сигналы человеческих синапсов.

«Убирайтесь! — мысленно добавил он, вперив взгляд в ближайшего к нему рыцаря, яростно, словно он мог пронзить броневую сталь, - Во имя Господа, прислушайтесь к голосу разума, разворачивайтесь и уходите той дорогой, которой пришли! Я позволю вам сохранить достоинство и даже поблагодарю как рыцарь. Только убирайтесь. Не доводите дело до стрельбы!»

Он видел их насквозь, через броню, словно в пучке жесткого излучения. И громоздкого, кажущегося угрюмым, «Тартаруха», и его приятеля, озирающегося «Поборника».

Не воины. Пусть их броня и заляпана, точно птичьим пометом, хвастливыми сигилами минувших войн, наверняка большая часть этих войн не происходила в действительности или же представляла собой холостую пальбу трех недотеп из-за старой мельницы. Никчемные болваны. Им никогда не приходилось бывать в пылающем Иерусалиме или принимать участие в кровожадных приграничных стычках. Благородному ремеслу рыцаря, связанному с опасностями и невзгодами, они предпочли спокойную сытую службу под управлением тучных торгашей. Знать, уже не первый год сопровождают их телеги, довольствуясь горстью серебряных монет да кислым пивом в трактире. Отчего бы нет? Теплое местечко! Заскорузлые болваны, покрывающиеся жиром внутри своих доспехов. Небось, на пиру первыми поднимают кружки за рыцарские добродетели, любовно перечисляя шрамы на своих доспехах, а на деле…

Пожалуй, они подрядились бы пасти коров, если бы это безопасно и хорошо оплачивалось.

Нет причин беспокоиться, подумал Гримберт, силясь унять едкие злые импульсы в подкорке. Эти двое трусливы и глупы, как и полагается людям такого рода. Кроме того, мне вовсе не обязательно ни вступать с ними в перестрелку, ни обращать в бегство. Я всего лишь тяну время. В любой момент подаст голос «Безумная Берта». Дело верное, надо лишь сохранять контроль.

«Убирайтесь! — мысленно приказал им Гримберт, — Видит Бог, я не хочу пускать в ход пушки, особенно в интересах кровожадного ублюдка, называющего себя Вольфрамом Благочестивым, и его «гиен». Но вынужден буду это сделать, если вы, болваны, не прислушаетесь к голосу разума. Что думаешь, Вальдо?»

— Не уйдут, — хмыкнул Аривальд, с интересом разглядывая разгромленный караван и его защитников. Надо думать, он отчетливо видел детали, несмотря на то, что не был подключен к доспеху и не пользовался визором. Мертвым не нужны визоры, — Если бы вам удалось подшибить головного, второй, может, и сдался бы. Но сейчас… Хитрость его собачьего высочества Вольфрама Благородного сыграла против него.

— Как это?

— Он замаскировал свой потрепанный отряд в снегу, оставив лишь тебя торчать на видном месте, — пояснил Аривальд, — Вообще-то дело мудрое, никогда нельзя показывать противнику всех своих сил. Но в нынешних условиях… Вольфрам не знает, как думают рыцари. А мы с тобой знаем. Эти двое, «Тартарух» и «Поборник», видят перед собой лишь одного противника. К тому же прилично потрепанного и, уж извини, не больно-то грозного. Были бы силы равны хотя бы формально, вполне вероятно, они развернулись бы и ушли, посчитав свой долг морально исполненным. «Превосходящая численность противника и его безусловное тактическое доминирование вынудило нас отступить с тем, чтобы сохранить силы для грядущих сражений во славу Господа вместо того, чтобы впустую проливать христианскую кровь» - или что-то в этом духе.

— Ну-ну…

— Даже при расстановке двое на двое они бы отступили – только засверкали бы железные пятки. Но двое против одного… В такой ситуации бежать позорно вдвойне. Этот позор им суждено разделить на двоих до конца их дней. И он определенно тяжелее, чем способна вынести их заскорузлая совесть.

Чертов Вальдо! Он никогда не упускал возможности разрушить его надежды одним-единственным пущенным камешком, сокрушительным, как восьмидюймовый снаряд.

Караванщики не обладали рыцарской выдержкой, но мал-помалу и они начали приходить в себя после взрыва, разметавшего их телеги. Некоторые еще катались в снегу, похожие на дымящиеся щепки, но другие сноровисто принялись разворачивать свои телеги и возиться с поклажей. Что у них там? Небось, легкая полевая пушчонка? На расстоянии в сотню туазов она не причинит «Падальщику» серьезных проблем, но сам факт того, что купцы начали готовиться к отпору, наводил на серьезные опасения.

Тертые ребята. Видят, что их охранники не спешат сдавать позиции, и сами начали храбриться. Это уже скверно. Замысел Вольфрама, и так исполненный не безукоризненно, начал шататься еще больше. До того, как полыхнули фугасы, Гримберт мог бы поставить восемь флоринов против одного, что дело удастся решить без выстрелов - как «гиены» обычно и привыкли решать свои дела. Как они провернули по меньшей мере шесть грабежей уже после того, как он сам поступил к ним в услужение. Зачастую одного только грозного вида покрытого шипами «Падальщика», грозно клацающего затворами, было достаточно, чтобы барышники бросились прочь, даже не пытаясь выпрячь лошадей.

Но в этот раз…

— Вальдо?..

— Пять против пяти, Грим.

Трое рыцарей замерли вокруг исходящего жирным дымом каравана, заключив его в почти правильный геометрический треугольник. Три неподвижных статуи из тяжелого холодного металла. Они были недвижимы, как и полагается статуям, сервоприводы замерли без движения, но Гримберт хорошо ощущал чужое напряжение, бурлящее под слоями тяжелой брони. Так же хорошо, как свое собственное, грызущее податливую мякоть гипоталамуса.

Гримберту не требовалось разворачивать в визоре панель, чтобы выяснить техническое состояние, он и без того знал, чего от него ждать от своего доспеха.

Эта многострадальная машина сменила больше имен, чем иные блудницы. Но была дряхлой развалиной даже в те времена, когда именовалась «Радетелем Истины». Не предназначенная для серьезных стычек, выглядящая гиеной среди тигров и львов, она, казалось, функционировала вопреки всему, из одного лишь врожденного упрямства, даже за чертой конструкционного запаса прочности.

Броню на левом боку пришлось заварить, использовав часть броневых пластин павшего «Стража», и шов вышел уродливый, с окалиной, напоминающий старый, оставленный алебардой, рубец. Он угрожающе скрипел на каждом шагу и иногда Гримберту казалось, что достаточно неловкого поворота, чтобы тот разошелся. Правый коленный сустав старательно перебрали под его присмотром, но вышло неважно - гидравлика потекла, отчего «Падальщик» безнадежно охромел. Реактор все еще работал сносно, но его ровный успокаивающий гул то и дело перемежался надсадным нарастающим хрипом, как у старого курильщика – похоже, даже в недрах силовой установки назревала беда.

Обе автоматические пушки «Падальщика» были восстановлены в походных мастерских «Смиренных Гиен», но совсем не так тщательно, как это сделал бы придворный мастер оружейных дел. Правая работала сносно, почти без нареканий, зато левая заедала – подающий механизм заедал на каждом десятом выстреле, приходилось бить ногой, чтобы расклинить затвор. Чертовски неудобно, если надеешься на автоматическую стрельбу.

Пулеметы держались получше, но и на счет них Гримберт не тешил себя надеждами. Крепления разболтались и плохо справлялись с отдачей, отчего стволы смещались, сбивая тщательно выверенный прицел. Барабаны крутились с натугой, смазка быстро густела на морозе, и это уже не говоря про сотни туазов замененной проводки – искрящей, изношенной, с трудом передающей сигналы.

Если дойдет до боя, шансы «Падальщика» против двух рыцарей крайне низки. Но он до сих пор функционировал, несмотря на множество критических повреждений, которые давно уложили бы доспех такого класса на лопатки – а это, черт возьми, что-то да значило.

Два – это больше, чем один. Надо думать, люди, привыкшие ворочать сложными цифрами и выручать на этом хороший куш, додумались до этой простой вещи. Как додумались и стерегущие их рыцари. «Тартарух» во главе растерзанной колонны угрожающе шевельнулся, точно бронированный краб, красноречиво качнув мортирой.

«Уходи! – простонал Гримберт, пытаясь вонзить эту мысль в мозг его хозяина - сквозь сто туазов морозного воздуха, дюйм хорошо выкованной стали и полдюйма неподатливой черепной кости, - Я не хочу проливать твою кровь, но я вынужден буду это сделать, если заговорят пушки! У меня не останется другого выхода, понял, ты, толстокожий болван?!»

Мы тоже не ребятня, заставил себя вспомнить Гримберт, кусая губы. Головорезы Бальдульфа, укрывшиеся в засаде вдоль дороги. И тяжело вооруженные рубаки Орлеанской Блудницы, замершие с другой стороны. И, конечно, «Безумная Берта» Каноника, истинно дьявольское создание, способное прямой наводкой превратить даже солидный рыцарский доспех среднего класса в ком мятой стали с кровоточащей начинкой. А еще он сам – дрожащий от страха мальчишка в теле «Святого Падальщика»…

Дьявол! Почему не стреляет «Берта»?..

Было условлено, что она пальнет по замыкающему рыцарю сразу после того, как сработают заложенные фугасы, но злобная сука до сих пор хранила молчание. Гримберт хорошо знал ее голос, он сам в свое время чудом не попал к ней на обед… Возможно, ребята Каноника просидели в засаде слишком долго и у них отсырел порох. Или они умыкнули где-то бочку вина и от скуки перепились как черти…

Гримберт стиснул зубы, стараясь уверить себя в том, что беспокоиться излишне. Мортиры такого чудовищного калибра не приспособлены для работы по маневренным целям, их приводы наводки созданы для неспешной стрельбы по донжонами и крепостным стенам. Вот и сейчас тяжелая шестиосная телега, на которую водружена огромная «Безумная Берта», натужно скрипит, натужно ворочаясь в своем снежном ложе, а вокруг нее суетятся чумазые канониры, взбадриваемые хлыстом Вольфрама. Кто-то спешно подбивает клинья под казенную часть, чтобы отрегулировать угол возвышения, кто-то, яростно ругаясь, сбивает с поворотных механизмов налипшие комья снега, кто-то отчаянно лезет на ствол, чтобы сбить свежую наледь…

Сам Каноник, конечно, в гуще событий. Мечется между ними, кособокий, опаленный и страшный, изрыгая проклятия на варварских языках, не известных в Туринской марке. Грозит небу багровой культей, увенчанной когтистым протезом, извергая из себя то самую черную хулу, то самые льстивые посулы:

— Ну, любезная моя старушка, будь добра, не упрямься… Подтянуть тросы! Доворачивай! Ах ты дешевая шкура, чтоб тебя дерьмом законопатили, сука безродная, тварь поганая!.. Ну-ка, милая моя, девочка, принцесса…

Гримберт заставил себя прочистить ссохшееся горло.

Надо сделать еще одну попытку. Обратиться к их голосу разума. Объяснить. Напугать. Заставить прислушаться.

— Уходите, — приказал Гримберт сквозь зубы, чувствуя, как предательская дрожь царапает звенящие от напряжения нервы, — Господа рыцари, вы с честью выполнили возложенные на вас обязанности, но вам нет необходимости принимать участие в том, что последует дальше. Это не ваша тяжба, она касается лишь Вольфрама Благочестивого и хитрых толстосумов, что мнят себя всюду хозяевами. Вы поступи мудро, оставив нас самостоятельно улаживать наши притязания. Каждый из вас получит десять флоринов за мужество, кроме того, еще десять – от Вольфрама Благочестивого в знак уважения ваших рыцарских обетов. Я уверен, мы можем…

Но в следующий миг голосу разума пришлось заткнуться – заговорили пушки.

***

Шестидюймовка «Тартаруха» выплюнула из себя сгусток грязного дыма и в шести туазах[2] от «Падальщика» вырос уродливый цветок с пышным пороховым обрамлением, по броне застучали комья холодной земли.

Внутренние компрессоры «Падальщика» заурчали, нагнетая в кровь Гримберта адреналиново-наркотический коктейль. Коктейль, верно, был сварен по рецепту Бражника, потому что несколько секунд Гримберт ощущал не столько возбуждение, сколько чудовищную дурноту, гул в ушах, напоминающий гул гидравлики, и оловянный привкус под языком. Но это ощущение прошло. И вместе с ним прошел страх.

Он бросил «Падальщика» вперед и влево – наводка у древней шестидюймовки «Тартаруха» паршивая, но нельзя вечно уповать на ее недостатки. Рано или поздно она засадит ему, как пьяный ландскнехт в придорожном борделе…

Шесть пулеметов «Поборника Справедливости» обрушились на «Падальщика», точно свора из шести голодных псов, заставив рыцарский доспех задрожать всем корпусом. Эта дрожь передалась самому Гримберту – холодная и злая. На дистанции в две сотни туазов пулеметный огонь не представлял для него опасности – бодрящий душ, не более – однако вблизи мог нащупать уязвимые точки в рыцарской броне, чувствительно повредив датчики и сочленения. Кроме того, от Гримберта не укрылось то, как «Тартарух» выдвинулся по направлению к нему, впечатывая свои тяжелые лапы в мерзлую землю.

Ну понятно, эти двое выработали свою охотничью тактику. Пока один подавляет противника плотным пулеметным огнем, другой подходит ближе, чтобы обрушить на наглеца свою страшную шестидюймовую длань. Бесхитростно и просто. Беда в том, что именно бесхитростная и простая тактика, по уверению Магнебода, как раз самая действенная и эффективная…

Наверное, они надеялись, что смущенный столь теплым приемом «Падальщик» спешно двинется прочь, разрывая дистанцию. Один против двух – неважный расклад, редко какой рыцарь, даже самый отважный, станет ввязываться в такой бой. Но там, где пасует рыцарская доблесть, есть рутьерская хитрость. Гримберт повел доспех на сближение с караваном, заходя со стороны хвоста по сужающейся концентрической спирали, держась так, чтобы «Поборник» оставался на линии огня между ним и «Тартарухом», укрывая его от чертовой шестидюймовки. Не очень изящная, но простая и действенная тактическая схема, позволяющая ему оставаться в баллистической тени противника. Она подарит ему минуту-две, но если чертова «Берта» не заговорит в самый ближайший момент…

Грр-р-ррр-руан! – свинцовая плеть пулеметов «Поборник» прошлась по правому боку «Падальщика», сдирая отвратительные варварские украшения, плюмажи и гербы, которыми украсили броню «Гиены», покрывая металл свежими оспинами. Чтобы сбить с него спесь, Гримберт приостановился и дал короткий залп из двух автоматических пушек, от которого незадачливый охранник покачнулся, осыпавшись, будто листьями, тусклыми искрами попаданий. Учитывая дистанцию, это было напрасной тратой снарядов, поступком чрезмерным, бессмысленным и, пожалуй, глупым… Но до чего приятным! Ему нужно было, чтобы этот ублюдок заткнулся хотя бы ненадолго, прекратив грызть его броню и дав сосредоточиться.

Он получил свою передышку.

Головорезы Бальдульфа, укрывшиеся в траншее у дороги, метнули бомбы. Разгромленный караван накрыла цепь разрывов, перемежаемых истошными воплями и треском – слепо высвобожденная кинетическая энергия взрывов рвала в клочья остовы телег, лошадей и людей. Но против стали она была бессильна. «Поборник» лишь покачнулся, сотрясенный взрывной волной. Секунду спустя он рыкнул приводами, точно голодный вепрь, его башня резко развернулась – и снег вокруг него вдруг прыснул в стороны жирными белыми брызгами. Первая очередь была пристрелочной, но вторая легла аккурат по траншее, в которой засели головорезы Бальдульфа с их гранатами.

Хлестнуло, рыкнуло, зазвенело. Полетело белое, а вслед за ним – алое.

Пули прошлись по траншее, точно злая январская вьюга, вколачивая тела вместе с доспехами в промерзшую землю. Чуткие сенсоры «Падальщика» донесли до Гримберта немелодичный сухой перестук, напоминающий вороний клекот – это разлеталась вдребезги скверная рутьерская сталь.

Головорезы Бальдульфа попытались было ответить, но залп их вышел разрозненным, слабым – тяжелые мушкетные пули, легко косящие пехоту, были бессильны против рыцарской брони. Какой-то отчаянный малый, поднявшись во весь рост, швырнул в сторону «Поборника Справедливости» сразу несколько гранат, но те разорвались у него под ногами, не причинив рыцарю никакого вреда. «Поборник» шевельнулся, поводя ощетинившейся пулеметными жалами головой. И хоть Гримберт знал, что эта секундная заминка вызвана необходимостью откалибровать прицел пулеметов, она показалась ему исполненной вполне человеческого злорадства. Следующей очередью тот размолол тех немногих, что укрывались в траншее, спокойно и обстоятельно, точно орудующий ручным жерновом мельник. Быть может, среди них был сам Бальдульф? Гримберт отчаянно на это надеялся.

Во имя всех святых и демонов, почему не стреляет «Берта»?

— Не чините сопротивления! — рявкнул он и луженая глотка «Падальщика» превратила его слова в жуткий надсадный рев, несущийся над заснеженным полем, - Заглушите реакторы, разрядите орудия и доверьте свои жизни Вольфраму Благородному, ибо только он в милости своей…

Что-то резко толкнуло его в правое плечо, едва не развернув вокруг своей оси, нарушив сложный танцевальный узор, который он исполнял, сближаясь с «Поборником». И еще раз. И еще. Визор расцвел алыми бубонами, регистрируя попадания – не критические, но болезненные, заставляющие стальной корпус трястись, как чучело, которое охаживают жердью на ярмарке. Гримберт резко развернул «Падальщика» навстречу новой угрозе. Судя по характерному баллистическому рисунку, это были кулеврины. По меньшей мере две.

Откуда?!

Чертовы купцы. Пользуясь тем, что внимание «Падальщика» поглощено вражескими рыцарями, они успели водрузить на свои проклятые повозки пару легких полевых орудий и теперь крыли беглым огнем, возбужденно гомоня всякий раз, когда ядра врезались ему в наплечник, рассыпая по броне золоченые и белые искры. При виде этих кулеврин Гримберт лишь поморщился. Не смертоносные жала, которые были в ходу у «гиен». Двухдюймовки, к тому же с изношенными стволами. Судя по всему, старые крепостные орудия, которые трудились много лет на своем поприще, прежде чем были сняты и проданы задарма.

Против пехоты — смерть. Против рыцарского доспеха — всего лишь щекотка. Но Гримберт не собирался сбрасывать эту угрозу со счетов. Две кулеврины, кроющих беглым огнем с короткой дистанции – это смертельно опасная щекотка, которая вполне может его прикончить, стоит лишь подставить слабые участки брони. Остановившись лишь на секунду, «Падальщик» мгновенно получил еще пару чувствительных попаданий в бок, нарушивших работу бортовых гироскопов.

Дьявол, они и стреляли, как вчерашние козопасы!

Самозваные пушкари, облепившие телеги, больше мешали друг другу, чем помогали. Они неумело подавали ядра, усеяли все вокруг зарядными ящиками, а пороха сыпали на глаз, без всяких мерок. Неудивительно, что кулеврины при каждом выстреле подскакивали, норовя раздавить свою горе-обслугу. Судя по всему, скаредные купцы, снаряжая свой караван, порядком сэкономили на охране, наняв не генуэзских или миланских канониров, славящихся своей выучкой и берущих по семьсот флоринов в год, а безруких лодырей из Торанто.

Идиоты.

Гримберт хлестнул из обоих пулеметов по первой телеге, развалив ее надвое, очень уж соблазнительно она легла в прицельный маркер. За визгом металла человеческий визг был почти не слышим. Крохотные фигурки посыпались с телеги, в облаке из посеченной соломы. Многие из них и на людей-то не были похожи – маленькие, неряшливо вырезанные заготовки…

Ему даже не потребовалось переносить огонь на вторую кулеврину. Осатанев из-за гибели своей подруги, она стала палить еще яростнее и беспорядочнее и это не могло хорошо кончиться. Сделав три спешных почти слепых выстрела, она внезапно замолкла, а секундой спустя чуткие сенсоры «Убийцы» зафиксировали доносящиеся с ее стороны испуганные возгласы и то зловещее шипение, от одного звука которого Каноник шлепнулся бы наземь, будто жаба, прикрывая беспалыми руками свою запечённую голову.

Звук, страшнее которого не может быть. Хорошо знакомое Гримберту шипение горящего пороха. Должно быть, какой-то растяпа в азарте обронил тлеющий запальный шнур – и прямиком на зарядный ящик…

Пороховая пыль занялась почти мгновенно. Взрывом телегу с кулевриной подбросило в воздух, будто игрушку, и дважды перевернуло, а приземлилась она уже в виде тлеющих обломков. Большую часть обслуги убило на месте, но те, которые уцелели, имели все основания позавидовать своим товарищам – опаленные страшным огнем, напоминающие куски плохо пропеченного мяса, с выбитыми взрывом глазами, они нечленораздельно выли, катаясь в снегу. Гримберт беззлобно дал в их сторону неприцельную очередь.

И почти сразу получил жесткую отповедь от «Поборника Справедливости», накрывшего его настоящим шквалом из своих пулеметов.

Гримберт хоть и приглушил до минимума все звуки, проникавшие в его слуховой нерв, отчетливо слышал разъяренный клекот пуль, сминающихся об обшивку доспеха. Старина «Падальщик» был слишком глуп для сложных расчетов, но и без его помощи Гримберт с болезненной, почти мгновенной четкостью, подсчитал, что один только этот натиск расплескал по броне его рыцаря по меньшей мере семьсот тысяч джоулей кинетической энергии. И пусть ни одна из пуль не пробила броню, эта энергия не уходила бесследно, как вода в песок. Каждый джоуль где-то да скажется – расшатанными листами брони, микротрещинами в сварных швах… Или, того хуже, нарушит слаженную работу гидравлики, и так не безукоризненную. Вторя ему, ударил из своей шестидюймовки «Тартарух» и, пусть выстрел лишь разметал снег в десяти туазах[3] от «Падальщика», Гримберт знал, что запас удачи, отпущенный ему Господом, стремительно истощается. Эти двое уже хорошо пристрелялись. Момент, когда они накроют «Падальщика» всерьез – лишь вопрос времени.

Гримберт беззвучно заворчал, чувствуя, как невольно обмякает в тесном кокпите - словно одно его тело, мягкое и уязвимое, передавало все свои силы другому, большому и стальному, немилосердно сжигая себя. До последней крохи.

Он вел «Падальщика» злым резким курсом, то и дело меняя направления, заставляя многострадальный доспех скрежетать шарнирными сочленениями. Это не был элегантный маневр сближения, как у придворных рыцарей, скорее, грязная трактирная пляска, лишенная изящества и ритма. Но она выполняла свою роль, путая баллистические вычислители «Поборника», заставляя его стегать снег то справа, то слева от своего противника. «Когда находишься под обстрелом, двигайся так, словно у тебя в штанах змея! – поучал его сварливый Магнебод, - Пусть противник не знает твоей следующий шаг, и ты сам – тоже! Пусть гадает, куда ты повернешь в следующий раз!»

Но это был не слепой танец. Гримберт знал, куда ведет «Падальщика», как знал и то, что каждый шаг дает ему несколько драгоценных туазов, съедая дистанцию между ним и «Поборником». На большом расстоянии устаревшие автоматические пушки «Падальщика» не смогли бы причинить охраннику большого вреда, но вблизи… Гримберт ощущал злые холодные пульсы, стегающие сросшийся со сталью гипоталамус. Вблизи эти старушки способны растерзать даже каменную стену. Лишь бы подойти. Лишь бы подойти на дистанцию стрельбы, не споткнувшись, не угодив под страшную шестидюймовку, не…

«Не отвлекайся! – одернул его мертвый Аривальд, - Не то сверзишься нахер!..»

— Я не отвлекаюсь! – огрызнулся Гримберт.

Звуковые сенсоры «Падальщика» донесли до него отрывистый визг, перемежаемый разрозненной пальбой и надсадным лающим смехом. Пользуясь тем, что рыцари заняты друг другом, «гиены» превратили остатки каравана в свой пиршественный стол. Все новые и новые фигуры поднимались из снега, чтобы наброситься на добычу, по-звериному завывая, спеша выпалить из тромблонов, чтобы отшвырнуть их прочь и бросится вперед с гизармами наперевес.

Ублюдки. Им не было дела до того, чем кончится поединок стальных великанов. Они чуяли добычу и спешили впиться в нее зубами. Все прочее их не касалось. Гримберт слышал злые окрики Орлеанской Блудницы, тщетно пытавшейся вернуть управление над своей стаей, но тщетно. Сейчас сам Святой Петр не смог бы подчинить себе эту осатаневшую рутьерскую ораву.

Вокруг телег разразился бой. Не изящный, сродни рыцарскому – злой, кипящий, исполненный яростного хрипа и тяжелых, рвущихся из зловонных глоток, возгласов. Благородная сталь здесь не пела, а скрежетала, проламывая грубые доспехи, кроша тяжелыми шипами лица, выворачивая в снег дымящиеся внутренности. Кое-где в этом кипящем месиве мелькали знакомые лица. Возле одной из телег Гримберт разглядел Олеандра Бесконечного. Единственный человек без шлема в этой жуткой кровавой кутерьме, он орудовал люцернским молотом так отрешенно и сосредоточенно, словно исполнял какой-то древний, давно вышедший из моды, танец. Но только купеческие охранники, пытавшиеся подступиться к нему со своими короткими клинками, не походили на умелых танцоров – беззвучно отваливались в сторону с размозженными затылками и проломленными лбами. Этот танец умел танцевать лишь сам Олеандр Бесконечный – и он танцевал, необычайно мягко и аккуратно рассыпая вокруг себя удары.

Гримберт заставил себя отвлечься. Как бы ожесточенно ни полыхал бой среди купеческих телег, это был бой лилипутов, который касался его не более, чем погода в Болонье. Его настоящей проблемой был тяжелый «Тартарух», надсадно палящий из своей проклятой шестидюймовки, и зло лающий пулеметами «Поборник», расстояние до которого сокращалось пугающе стремительно.

Гримберт заставил себя сосредоточиться на нем.

Если с известного расстояния «Поборник Справедливости» выглядел вполне внушительно, вблизи это ощущение рассеивалось без остатка. Бронеплиты «Поборника» были столь древними, словно их позаимствовали у какого-то почтенного иерусалимского храма, и даже горделивые сигилы, обильно украшавшие их, не могли скрыть обильных трещин и сколов. Небрежные сварные швы, оставленные не мастером доспехов, но каким-нибудь досужим кузнецом, подклинивающие суставы, обильные чешуйки ржавчины на сочленениях…

«Такое же древнее старье, как и «Падальщик»! - подумал Гримберт со злостью, заставляя «Падальщика» жадно поглощать расстояние,

— Но, черт возьми, это не основание для снисхождения. Я дал ему возможность убраться восвояси!»

Шестьдесят туазов. «Падальщик» механически стонал, принимая на себя свинцовый пулеметный шквал, окатывающий его раз за разом, но Гримберт все не решался открыть огонь из пушек, позволяя себе лишь огрызаться пулеметами. Он сам определил эту дистанцию как оптимальную, но сейчас, когда рыцари сошлись, все еще не мог найти уязвимого места, на котором он мог бы сосредоточить свой огонь.

Пятьдесят туазов… Сорок… Скоро они сблизятся настолько, что можно будет без всякой оптики различить головки заклепок на вражеской броне…

«Правое плечо! – внезапно воскликнул мертвый Аривальд, тоже пристально всматривающийся в «Поборника», - Гляди, Грим! На стыке плит!»

Он и сам уже видел. На туаз ниже правого плечевого щитка «Поборника», где верхняя бронеплита сходилась с нижней, зияла отчетливая трещина. Не свежая, мгновенно определил он. Не видно свежего блеска металла. Скорее, застарелая, про которую хозяин и сам мог забыть. Должно быть, много лет тому назад «Поборник» получил хорошую оплеуху от вражеской кулеврины или даже рыцарской трехдюймовки. Снаряд не пробил броню, но оставил основательную вмятину в металле, которую заварили с вопиющей небрежностью, не выправив как следует формы. И теперь, спустя много лет, она напоминала о себе зияющей, как замковый ров, трещиной.

— Спасибо, Вальдо, — пробормотал Гримберт одними губами, — Спасибо, приятель…

[1] Здесь: примерно 200 м.

[2] Здесь: примерно 3 м.

[3] Здесь: примерно 5 м.

Глава 2

Автоматические пушки — капризные девы, с ними надо уметь обращаться. Когда-то, тысячу лет назад, обучая своих учеников бою накоротке, Магнебод поучал:

«Запомните, мои скудоумные козопасы, мнящие себя рыцарями, каждый ваш выстрел на ближней дистанции – это удар! Если бить слепо и яростно, как в пьяной драке посреди трактира, живо рассадите себе кулаки и останетесь безоружными. С другой стороны, если чрезмерно долго выверять каждый тычок, вам разнесут морду еще прежде, чем вы успеете толком пристреляться. Нет! Я хочу, чтобы вы пели, черт вас возьми! Да, я знаю, что голоса у вас обоих как у ослов, особенно у тебя, Гримберт, но вы, черт возьми, будете петь! Выберете размеренный мотив, который хорошо знаете, чтобы стрелять ему в такт. Только Господь вас упаси брать мореску или разнузданную энсаладу, добьетесь только того, что заклините себе пулеметы! Нет, возьмите какую-нибудьвилланеллу из числа тех, что распевают ленивые крестьяне, влив в себя пару кувшинов дрянного пива. Знаете «Чернобровую красотку» или «Мою старую зазнобу»? Нет? А ту задорную песню про девчонку из Верхней Лотарингии, которая пекла рыбные пироги у себя под юбкой?.. Нет? Черт, хотел бы я знать, чему вы двое посвящаете ваш отдых!.. В вашем возрасте каждый мальчишка должен знать десяток таких песен! Ну ничего, мы восполним пробелы в вашем образовании. Каждый из вас завтра выберет песню – и исполнит ее под аккомпанемент автопушек. И упаси вас Господь сфальшивить хотя бы раз!..»

Аривальд выбрал сентиментальную, почти целомудренную «Старую реку» - у него всегда были проблемы со вкусом. Гримберт же тайком разучил старую солдатскую «Злую молитву», услышанную когда-то в детстве от нетрезвых отцовских баронов и очаровавшую его своей по-оружейному звенящей злой мелодичностью:

Давай, старина, натянем доспехи

Сам герцог ведет нас на бой

Готовься, приятель, к кровавой потехе

Паленой клянусь бородой!

Святой Георгий, плесни нам вина!

Дрожи, мандолины хмельная струна!

Вчера мы делили рубины и злато

Сегодня – последний сухарь

Разит из-под панциря смрад сладковато

Ожоги на цвет как янтарь

Святая Варвара, отсыпь нам свинца!

Поджарим немного дрянного мясца!

В иных уже дырок поболе, чем в сите

Отменная была картечь!

На кишки мои там не наступите

Хотел бы на память сберечь!

Святой Аппиан, взгляни на меня

Сегодня подарим мы много огня!..

Забавно, что он вспомнил об этом только сейчас.

Свя-та-я-вар-вара-пле-сни-нам-ви-на!

Автоматические пушки «Падальщика» ударили «Поборника» в бок, отчего он мгновенно лопнул, как переваренный рак в щипцах. Разорванная гидравлика хлестнула фонтанами раскаленного масла, заскрежетали раздираемые заживо торсионы. Грозные пулеметы слепо стучали в безумном ритме, взметая вокруг себя снег.

На миг Гримберт увидел самого рыцаря. Это был визжащий кусок мяса в самой сердцевине, почти мгновенно лопнувший под градом пуль, он даже не успел рассмотреть лица.

Сердце, обратившееся в кипящий адреналином волдырь, не ощутило ликования, лишь краткий миг удовлетворения. Этот человек не был врагом. Он был ленив, жаден и, пожалуй, глуп, но он не шел против христианской веры и земных владык, не чинил преступлений, не проповедовал ересь. Всего лишь выполнял работу, для которой был нанят.

Се-го-дня-по-да-рим-мы-мно-го-ог-ня!..

Он увлекся. Кормя свою ярость, выпустил больше снарядов, чем требовалось, отчего миг триумфа едва было не стал для него последним мигом жизни. Шестидюймовка «Тартаруха» полыхнула грязным неочищенным порохом, земля под ногами «Падальщика» закипела, а затем весь мир вдруг погрузился вдруг в горячую липкую тягучую жижу.

Здесь не существовало времени, поскольку не существовало самих песчинок, его составляющих, здесь вообще ничего не существовало кроме кружащихся багровых фракталов, ощущения горящих синапсов и запаха крови, но когда Гримберт вынырнул обратно, ему показалось, что прошло пять тысяч лет. Или немного больше.

Он задыхался, воздух, который он глотал, на вкус был похож на застоявшуюся вонючую воду из системы охлаждения. Тошнота навалилась ему на грудь грудой слизких тяжелых булыжников. Гримберт бросил «Падальщика» вперед еще прежде, чем сознание полностью включилось – рефлекс. И, кажется, это было чертовски своевременным поступком – позади снова ухнуло, по броне забарабанили осколки.

Визор полыхал предупредительными сигнумами. Каждый из них выглядел пульсирующей раной, но Гримберт лишь вскользь коснулся их глазом – нет времени.

Падение давления в гидравлике правой ноги на тридцать процентов.

Опасные температурные флуктуации в масляном контуре системы вертикальной стабилизации.

Разрыв уплотнительного кольца в левом коленном гидроцилиндре.

Три энергетических линии опасно перегружены, риск замыкания.

Нет отклика от двух соленоидов в нижних конечностях.

Нарушение калибровки акселерометра.

Вибрационное расшатывание креплений системы охлаждения.

Благодарение Господу, человек, пилотирующий «Тартарух» упражнялся больше с костями за трактирными столом, чем с баллистическим вычислителем, промах составил лишь пару туазов. Но чудовищной мощи шестидюймового осколочно-фугасного снаряда, разорвавшегося у него под ногами, хватило для того, чтобы потрясти «Падальщика» до основания, едва было не превратив в беспомощную игрушку.

Каждое из этих повреждений не было критически опасно – само по себе. Но в сумме…

Превосходно. Гримберт сухо хохотнул, представив себя взбучку, которой непременно наградил бы его Магнебод, если бы он привел «Падальщика» в Турин в таком виде. Тут одного ремонта на десять флоринов, не меньше, не говоря уже о всех тех ругательствах, которыми наградили бы его отцовские оружейники и кузнецы, но…

Шестидюймовка «Тартаруха» ударила вновь, окатив его тяжелым градом осколков. Пожалуй, он оставит размышления об этом на более удачное время. Если в его жизни вообще останется более удачное время. Если последние секунды своего существования он не проведет в качестве куска обгоревшего мяса, мечущегося в раскаленном стальном коконе. Если…

Гримберт выключил эти мысли, как выключал поврежденные участки доспеха.

Его тактический план дал сбой. Он рассчитывал на то, что имея перевес в мобильности, сможет заставить более тяжелого «Тартаруха» плясать под свою дудку, навязав ему удобную тактику. Активно маневрировать, уклоняясь от его огня, сохраняя безопасную дистанцию, пока чертова «Берта», капризная сука, не пробудится для выстрела. Хорошая тактическая схема, не очень изысканная, но действенная.

Теперь про нее предстояло забыть.

От близкого разрыва шестидюймового снаряда гидравлика правой ноги потекла еще больше – открылись всех наспех луженые «гиенами» щели. Теперь «Падальщик» едва ковылял, распахивая правой ногой снег, оставляя за собой ломанные зигзаги. Еще не обездвижен, но уже почти что мертв. У него больше нет форы, нет мобильности, лишь скудный запас времени.

Гримберт послал краткую молитву Святому Гильому. Благодарение Господу, что он еще жив. Благодарение Господу, что старательные базельские оружейники, проектировавшие «Тартаруха», видели его узкоспециализированной машиной разрушения, призванной осаждать крепости, а потому не наделили сбалансированным набором вооружения и легкими пушками. Будь у него парочка трехдюймовок, как пристало доспеху подобного класса, «Падальщик» уже догорал бы в снегу, исторгая из себя фонтаны масла и искр…

«Тартарух» выстрелил еще раз. Ведомый местью за своего погибшего приятеля, он стрелял с коротких остановок, не дожидаясь, когда автоматика погасит колебания, оттого снаряды ложились с недолетом в десяток туазов. Но Гримберт видел, как быстро тает эта погрешность. Каждый следующий снаряд ложился ближе, чем предыдущий, быстро съедая всю ту фору, что он выиграл своими маневрами.

Несколько раз он окатил «Тартаруха» плотным огнем автоматических пушек, но с тем же успехом мог брызгать в него водой. Лобовая броня этого здоровяка создавалась для противостояния куда более серьезным орудиям и спокойно переносила подобный обстрел, покрываясь опалинами и оспинами. Мастера из Базеля всегда понимали толк в тяжелых машинах…

— Что делать, Вальдо? — спросил Гримберт вслух, ощущая тягучую, подступающую к сердцу, тоску, — Что мне делать?

Аривальд не ответил, лишь вяло улыбнулся. В этом весь недостаток мертвецов – на них никогда нельзя по-настоящему положиться…

После очередного фугаса у него звенело в ушах, словно он стоял посреди комариного болота, но чуткие сенсоры доспеха вычленили этот звук из окружающего грохота и надсадного визга собственной гидравлики. Звенящий как стальная полоса, которую кузнец охаживает молотом, исполненный немелодичных обертонов, он показался Гримберту знакомым.

— Ах вы скудоумные свиньи… Сюда! Живо вспорю вам брюхо!

Он резко крутанул башню – и за ближайшей полыхающей телегой увидел Орлеанскую Блудницу.

Ее кираса походила на причудливую шкуру из-за черных, белых и алых разводов – снег, грязь и кровь, смешавшись, превратили грубую сталь в живописный холст. Но сама воительница едва ли была в подходящем настроении, чтобы восхищаться подобными вещами. Насколько помнил Гримберт, она не была поклонницей изящных искусств. Кроме того, была порядком занята. Рассыпая богохульные ругательства вперемешку с ударами, она пятилась, орудуя, точно палицей, аркебузой с расщепленным прикладом. Должно быть, оторвалась от своих в суматохе боя, и теперь, подобно самому Гримберту, выполняла ретирадный маневр. Сразу трое караванщиков наседали на нее, взяв в полукольцо. И хоть их пики и протазаны не нащупали пока уязвимого места в ее глухом латном доспехе, Гримберт понял, что она находится в ничуть не более выгодном положении, чем он сам.

Дьявол. Если он вздумает приходить на помощь всякому рутьеру, попавшему в затруднительную ситуацию, «Тартарух» живо оставит от него одну обугленную скорлупу…

— Ты идиот, Грим.

— Я знаю.

Он заставил «Падальщика» зареветь, топая ногами. Эффект получился отменный – караванщики окаменели от неожиданности и это дало возможность Блуднице не очень изящно скатиться по телеге на другую сторону. Ее противники так и не успели приноровится к изменению тактической обстановки. Гримберт всадил в них длинную очередь из обоих пулеметов.

Свя-той-Аппи-ан-взгля-ни-на-ме-ня…

***

Все трое рассыпались по снегу, точно неудачные заготовки, в сердцах брошенные кузнецом на пол – изогнутые пласты дымящейся брони, облепленные влажной бахромой и тлеющими лохмотьями поддоспешников.

— Прекрасный жест, — буркнул Аривальд, не скрывая досады, — Что теперь? Пригласишь ее на танец?

Орлеанская Блудница отшвырнула аркебузу и подняла из грязи свой кракемарт, черный от крови, к эфесу которого прилип кусок чьего-то скальпа с кольчужным лоскутом. Она немного пошатывалась, но не выглядела уставшей, лишь стерла с лицевой части шлема заляпанный красным снег.

Он никогда не видел ее лица, Блудница не снимала шлема даже в те минуты, когда «Гиены» не предполагали обгладывать чьи-то кости – часть ее странного обета. Но Гримберту всегда казалось, что лицо под ним такое же холодное, как сталь. И очень красивое.

— Спасибо за помощь, мессир Гримберт, — процедила она, бросив на «Падальщика» короткий, не очень-то уважительный, взгляд. Словно эта она возвышалась над ним на пару туазов, а не он, - Вы не из тех рыцарей, что бросят даму в беде. Но если вы надеетесь, что я отсосу вам в качестве благодарности, придется вам сперва отыскать достаточно толстое сверло…

Он видел, как гневно сверкнули ее глаза в прорези шлема.

Благодарность гиены, с горечью подумал он.

— Где «Берта»? – рыкнул он вслух, - Почему не стреляет?

Блудница раздраженно махнула рукой.

— Чертов бараний жир! Шестерни поворотного механизма смерзлись нахер. Каноник говорит…

Шестидюймовый снаряд ухнул неподалеку, забросав и «Падальщика» и Блудницу клочьями горящей соломы. Железные ноги рыцаря устояли, рутьерка же едва не рухнула наземь. Одержимый местью «Тартарух» не разбирал, где кто, и не щадил своих вчерашних нанимателей. Он уже переколотил больше хозяйских телег, чем сами «Смиренные Гиены»…

— Каноник говорит, что всадит снаряд в эту чертову железную бочку, если ты заставишь ее простоять на месте четверть минуты!

Четверть минуты!..

Аривальд присвистнул.

— Скажите, пожалуйста! Отчего, скажем, не до следующего четверга?

Гримберт вновь заставил «Падальщика» перейти на крупную спотыкающуюся рысь.

Помогая Блуднице, он потерял по меньшей мере двадцать туазов[1] – непростительно много, учитывая сложившуюся ситуацию. «Тартарух» стремительно настигал его. Похожий на исполинский корабль, шествующий среди льдин, он легко расшвыривал со своего пути объятые пламенем телеги. Тела, неподвижные и еще извивающиеся, превращались под его ногами в липнущую к снегу розовую мешковину. Его реактор словно работал на чистой ненависти, срыгивая через пламегасители излишки в виде дыма и искр. Обуянное яростью стальное чудовище, слепо идущее по его следу, неудержимое, страшное… «Гиены» осыпали «Тартаруха» огнем из аркебуз, но пули отскакивали от его стальной шкуры с беспомощным клекотом. Сейчас он видел только «Падальщика» - все остальное не имело значения.

Пока между ними оставались дымящиеся руины каравана, источающие густой дым, «Тартарух» вынужден был стрелять без выверенного прицела, полагаясь больше на интуицию, чем на баллистические показатели, но Гримберт знал, что в тактическом отношении это лишь небольшая пауза, отсрочка. Совсем скоро у его преследователя откроется куда более удобная перспектива…

От дьявольского варева Бражника, которое закачивал в него доспех, во рту стоял привкус воска, словно он нажевался церковных свечей, в затылке тяжело ворочался свинцовый шар. Но Гримберт не позволял себе отвлечься на жалобы тела, целиком погрузив сознание в режим нейро-коммутации. Нет никакого Гримберта. Ни Гримберта, наследника маркграфа Туринского. Ни Гримберта, рутьера из «Смиренных Гиен». Есть лишь часть машины, маленькая органическая клетка внутри сложной электронной сети управления, дрожащая от количества пропускаемых через нее электрических импульсов. И от того, сколь многое она сможет вынести, не расплавившись и не превратившись в золу, зависят многие, многие жизни…

Визор звенел предупреждениями и грозными сполохами, но Гримберт заставил себя не слышать их. Его мозг лихорадочно работал, пожирая собственные нейроны, пытаясь отыскать путь к спасению, обжигаясь, судорожно вытаскивая все новые и новые варианты. Невозможно долго поддерживать метаболизм на таком уровне. Рано или поздно сожжешь нахер нервную систему. Он уже ощущал треск – словно свободное пространство между раскаленным полушариями засыпало хрустящим снегом, только не холодным, а обжигающим. Если он не даст себе отдыха, уже очень скоро этот снег расплавит его мозг, превратив то, что привыкло называть себя Гримбертом, в хлюпающую похлебку внутри обгоревшего черепа. Он…

Снег.

Вот оно. Снег.

Гримберту показалось, что он смог втянуть в себя сквозь стиснутые до крови зубы толику прохладного воздуха. Снег. Пожалуй, это может сработать. Зима укрыла пустоши за Сальбертранским лесом глубоким снегом, позволив «гиенам» оборудовать себе тайные траншеи и позиции. Достаточно отойти от дороги на полсотни туазов, чтобы очутиться по горло в треклятом снегу.

«Падальщик» весит сотню квинталов – пять имперских тонн, как не преминул бы заметить Аривальд. «Тартарух» тянет, самое малое, на втрое больший вес – триста квинталов, шестнадцать тонн. Если найти основательную низинку, наполненную снегом, преследователь утонет там, как хлебная крошка в глубокой чаше. Надо лишь…

Обожженные синапсы ощутили попадание за миг до того, как визор полыхнул алым, а окружающий мир сотрясся в беззвучной вспышке. Близко. Очень близко. Гримберту показалось, что ему ударили по бедру плотницким топором, наполовину перерубив берцовую кость, отчего вся нога мгновенно отсохла, превратившись в бесчувственную деревяшку. Нет, его нога была в порядке, это всего лишь эффект нейро-коммутации, но…

Визор захлебывался тревожными сигнумами, алые бубоны распухали на схематичном изображении доспеха, заслоняя собой обзор. Превращая его доспех – его тело! – в обесточенную бесчувственную игрушку. От некоторых предупреждений можно было отмахнуться, другие зудели точно швейные иглы, воткнутые в мозжечок.

Давление в системе гидравлики правой ноги отсутствует.

Потеря связи с шаговыми соленоидами.

Перегрузка термопары реактора.

Датчики положения – обрыв соединения.

Отказ трех пьезодатчиков системы стабилизации.

Крен на правый борт – тринадцать градусов.

Гримберт застонал, посылая отчаянные команды, ощущая себя единственным членом орудийной обслуги, обожженным, полуослепшим, слепо палящим из маленькой пушечки по едва вскрытым целям.

Дифференциальное перераспределение опорной нагрузки — запустить с приоритетом на левую группу. Реактор — переключить терморегуляцию на резервный контур, обойти повреждённую термопару. Акселерометр — реконфигурация канала, переключение на резервную шину.

Ему удалось сохранить подачу энергии и равновесие. «Падальщик» не осел в снег и не полыхнул огнем. Но нога… Гримберт непроизвольно опустил взгляд и увидел правую ногу, снег вокруг которой парил, залитый горячей черной жижей. Гидравлическая кровь выходила из механического тела. Правая нога ему больше не подчинялась.

Бегство закончилось.

Наверное, это и есть конец. Досадно. В рыцарских романах главный герой на пороге гибели испытывает нечто сродни предсмертному ликованию, его душа распахивается навстречу Господу, а губы шепчут последнюю клятву. Ему самому не раз приходилось пускать слезу, читая о последнем бое мессира Авдовмара или мессира Берохада. Но сейчас…

Гримберт попытался набрать еще воздуха в грудь, но ощутил лишь теплую жижу, стекающую за ворот гамбезона – смесь гидравлической жидкости из пробитых вен «Падальщика» и его собственной крови.

Какая ирония. Он всегда думал, что умрёт красиво, как подобает рыцарю. Под грохот пушек, хохоча во все горло, на каком-нибудь живописном лугу, усеянном телами врагов и залитом закатным солнцем. А вместо этого — горячая жижа, текущая за шиворот, и чёрное, вязкое небытие, подбирающееся к горлу. Да еще тошнота, копошащаяся в кишках не то от коктейля Бражника, не то от страха. Погиб при попытке ограбить караван вместе с лесными разбойниками. Какой стыд…

Опираясь на поврежденную ногу, как на костыль, Гримберт заставил себя развернуться. «Падальщик» - не лучший доспех на свете, но он заслужил погибнуть как полагается рыцарю, с проломленной лобовой броней, а не с позорной дыркой в спине.

Поняв, что противник обездвижен, «Тартарух» и сам сбавил скорость, пробираясь между телегами. Гримберту показалось, что он будет идти вперед даже если потухнет реактор – на одной только ярости своего хозяина. «Гиены» трусливо удирали из-под его ног, бросая награбленное добро. Где-то хрипло кричала Орлеанская Блудница, пытаясь восстановить порядок, но с тем же успехом она могла бы остановить горную реку ореховым прутком – свора давно вышла из-под ее подчинения.

«Тартарух» подходил медленно и, хоть он был выше «Падальщика» всего на половину туаза[2], Гримберту казалось, что это гора, отколовшись от Альб, движется навстречу ему. По-крабьи тяжелая рубка плыла навстречу, холодно разглядывая поверженного противника тусклыми глазками визоров.

Гримберт включил громкоговорители.

— Стреляй, - пробормотал он хрипло, чувствуя, как в горле скапливается соленая кровь, едко пахнущая химикалиями, - Мнишь себя рыцарем, а? Защитником угнетенных? Хер там. Мы оба знаем, что ты защищаешь не христианские добродетели, а толстые кошели твоих хозяев.

Ему пришлось замолчать, чтобы проглотить эту жижу.

— Через три года отец должен был посвятить меня в рыцари. В парадной зале туринского дворца. Под пение хора, с рукой, лежащей на Евангелие. Я должен был поклясться чтить Господа, защищать слабых и не наводить орудий на безоружного. Я мечтал, что однажды надену белый плащ и отправлюсь в Иерусалим, чтобы защитить Гроб Господень. Чтобы мое имя произносили с благоговением. Гримберт Туринский, защитник обездоленных, гроза сарацинов и еретиков. Вальдо пытался мне объяснить, да только я не понимал… А потом я оказался в яме.

Он помолчал, собираясь с силами. Каждое слово давалось тяжелее предыдущего, крови во рту делалось все больше и горло хрипело, отказываясь ее глотать.

- Мне кажется, я умер в той яме. Моя душа умерла. Рыцарские клятвы, которые я повторял днями напролет, не могли защитить меня от стужи, а молитвы – от голода. Я звал Господа, а услышал только хруст собственных зубов и вой ветра в ветвях, похожий на смех еретиков. Я хотел стать рыцарем, а стал роющейся в снегу гиеной.

Гримберт тяжело вздохнул, и механические легкие «Падальщика» повторили этот вздох гулким, надломленным стоном, точно старый колокол, треснувший ещё до первого удара.

— Я больше не рыцарь. Я даже не человек. Я — то, что остаётся после того, как из человека выжмут душу, а остаток вываляют в грязи и крови. Стреляй, сир «Тартарух». Я заслужил. Пусть хоть в смерти я перестану быть тенью того, кем когда-то хотел стать. Пусть этот снег станет мне саваном, а твоя бомбарда — последним причастием. Видит Господь, я устал бежать от того, во что превратился.

«Тартарух» стоял в двадцати туазах от него – молчаливый шестнадцатитонный приговор. Снег таял, касаясь пластов его раскаленной брони. Шестидюймовая бомбарда смотрела ему в лицо, точно обличающий перст. Гримберт попытался вспомнить слова какой-то молитвы, но обнаружил, что не помнит слов. Вместо них в мозгу звенели злые алые сигнумы повреждений и утечек.

Я сейчас умру, подумал Гримберт. Мысль была тяжелая, давящая, но, в общем-то, терпимая.

А потом подала голос «Безумная Берта».

***

Вольфрам Благочестивый уважительно склонил голову:

— Впечатляющая победа. Даже блестящая. О, я ничуть не хочу умалить ваших заслуг, мои верные «гиены». Ни твоих, Бальдульф, ни твоих, Блудница. Сегодня вы превзошли сами себя. Одержали триумф, о котором еще двести лет будут слагать баллады по всей Туринской марке. Я впечатлен. Черт подери, я восхищен! Какая тактическая сметка, какая слаженность… Не удивлюсь, если завтра на взмыленной лошади сюда заявится императорский сенешаль собственной персоной, моля, чтобы вы обучили его своей науке!

Орлеанская Блудница хотела что-то возразить, но Вольфрам поднял на нее взгляд и она мгновенно замолкла, не успев раскрыть рта. Лишь качнулась голова в глухом шлеме– словно столкнулась с выпущенной из аркебузы пулей.

— Что за бой! — пухлые пальцы Вольфрама сомкнулись в удивительно острый и увесистый кулак, — О, что за бой! Моя душа ликовала и пела при каждом выстреле! И мой старый мочевой пузырь вторил ей. Восторг! Великое батальное полотно! Трепет! Ничего подобного еще не видел мир!

Бальдульф что-то нечленораздельно проворчал.

И без того всегда угрюмый, похожий на мьедвьедя, мрачного хозяина леса, сейчас он выглядел как хищник, которого долго и остервенело травили собаками и наполовину освежевали, но который все-таки ушел, щедро испятнав землю собственной кровью. Кираса зияла свежими пробоинами и сколами – жуткими следами, оставленными пулеметами «Поборника» - в придачу была покрыта сажей и копотью. Глядя на него, Гримберт испытывал почти сверхъестественный ужас.

Бальдульф должен был погибнуть там, в траншее, вместе со своими забойщиками, но каким-то чудом выбрался из мясорубки, хоть и порядком изгрызенный. А еще он был единственным из офицеров-«гиен», осмелившихся перечить вожаку.

— Довольно, Вольфрам! — в сердцах бросил он, раздраженно сдирая с себя плечевые щитки, — Наши шкуры кровоточат и стонут, а тут еще ты со своими ядовитыми словечками!.. Признаю, мы расслабились и поплатились за это. Нам славно пустили кровь. Но с твоей стороны не очень-то милосердно копаться своими грязными пальцами в свежих ранах!

Вольфрам мягко улыбнулся. На фоне скалящихся «гиен», с рычанием сдирающих с себя доспехи и смердящих паленым мясом, он походил на почтенного торговца, которому если и приходится брать в руки нож, то исключительно за обеденным столом, сражаясь с жареным цыпленком. То, как он поджимал губы, как вздыхал, как поднимал к небу глаза…

Он мог бы быть великим актером, подумал Гримберт. Если бы уже не был кровожадным разбойником.

— Я не солдат, — смиренно заметил Вольфрам, сводя руки, словно для молитвы, — Если мне не изменяет память, вы избрали меня верховодить только потому, что я лучше вас сведущ в науках, кроме того, обладаю некоторыми познаниями по части арифметики, познаниями, которых вам отчаянно не достает.

Он улыбнулся - и в этот миг в самом деле походил на смиренную гиену. Смердящего падалью хищника, кротко склонившего голову и спрятавшего тупые, привыкшие дробить кости, клыки. Однако рутьеры, похоже, знали цену его улыбки. Опаленные огнем ублюдки, четверть часа тому назад вылезшие из схватки, заворчали, едва не отпрянув прочь. У этого человека определенно была какая-то противоестественная власть над их душами.

— Давай посчитаем, мой добрый друг Бальдульф. И вы все. Бражник, Виконт, Паяц, Каноник, Блудница… Восемнадцать убитых только за сегодняшний день. И двенадцать раненых, половина из которых, дай Бог, оправится, а остальных мы передушим этой ночью, чтобы не мучились лишнего. Помимо того, мы истратили половину квинтала пороха, причем наилучшего, венецианского зернения. И что мы выручили?

Ничего, кроме позора, подумал Гримберт.

Он не был разбойником, он был сыном маркграфа, но даже его не наметанный взгляд был способен определить, что от тучного каравана не осталось ничего, стоящего внимания. Сперва невовремя сработавшие фугасы, раздавившие несколько телег. Затем в ход пошли пороховые бомбы рутьеров. То, что не сделали фугасы и бомбы, довершили сами охранники каравана. Силясь поразить маневрирующего «Падальщика», «Поборник» и «Тартарух» палили в спешке, не выверяя прицелов, неудивительно, что большая часть их пуль и снарядов досталась многострадальным купцам…

Не успев зализать раны, «Смиренные Гиены» принялись привычно лакомиться падалью. Истекающие кровью и обожжённые, они возбужденно терзали обгоревшие телеги, деля нехитрую добычу, вырывая друг у друга из рук все, что могло представлять собой хоть какую-то ценность.

У победы был дрянной вкус сгоревшего пороха, оттого с защитниками не церемонились. Раненых охранников стаскивали в кучу, не слушая их криков, и пробивали головы клевцами – Гримберт слышал размеренный хруст и истошный, исторгаемый при смерти, крик. Жуткая картина. Где-то с еще живых купцов сдирали доспехи, спешно орудуя ножами, где-то жадно хлебали вино, спрыскивая победу и оглушительно хохоча.

Животные, подумал Гримберт. Жалкие безмозглые животные. И я среди них.

— Добыча? Четыре телеги горелого дерьма! — бросил Виконт Кархародон со злостью, — Не считая кучи дохлых лошадей, которых мы не сможем сбыть даже кожевенникам. Чертовы пулеметы выпотрошили их так, что впору намазывать на хлеб! Возможно, если бы господа рыцари не принялись палить, почем зря…

В схватке с Ангелами он потерял руку и хоть ему удалось приспособить вместо нее немудреное приспособление, напоминающее вилку, его характер сделался еще более несносен.

Гримберт сплюнул себе под ноги. Снег вокруг него уже был усеян красными плевками, будто язвами, но он не мог ничего с собой поделать. Кровь была не нутряная, а из прокушенных губ, но отчаянно долго не сворачивалась, вероятно, из-за проклятого зелья, которое накачал в него доспех. Даже сейчас, спустя час после конца боя, он ощущал себя так, словно его тело состоит из жеванной, истекающей кровью, ветоши, а в голове звенит по меньшей мере полдюжины колоколов туринского собора.

- Меня чуть было не изрешетили к чертовой матери, - пробормотал он, отплевываясь от кровавых сгустков, - Только потому, что ваша чертова пушка не выстрелила, когда было нужно.

Преподобный Каноник вскинул голову. Любой укор в сторону «Безумной Берты» он воспринимал как святотатство и личный выпад против своей собственной бессмертной души.

— Моя голубушка в порядке! — быстро залопотал он, гримасничая и дергая головой, отчего все рубцы на его пропеченной голове сделались похожими на щербатые ухмылки, — Уж как пальнула, этого вашего «Тартаруха» натурально расплющило, как на наковальне… Это все проклятый бараний жир! Примерз, будь он неладен…

С этим было сложно поспорить. Тартарух превратился в глыбу искореженного металла, вмятую в снег, все еще потрескивающую злыми язычками огня и исторгающую из себя едкий дым. В этой груде, возбужденно повизгивая, копался Ржавый Паяц, с мясом выдирая какие-то детали и блаженно пожевывая оплавленные провода. Едва ли он надеялся найти в этих руинах что-то ценное, скорее, просто наслаждался вкусом павшего врага. Гримберта едва не вывернуло от этого зрелища.

Каноник несколько раз со злостью топнул ногой. Гримберт не собирался приглашать его на словесный поединок. То, что Преподобный Каноник безумен, знали все «Гиены». Придя в ярость, он вспыхивал, словно порох, и успокоить его стоило больших сил.

— Я не говорю про жир. Я говорю про то, что она не выстрелила, когда было нужно!

Орлеанская Блудница тяжело кивнула.

— Возможно, в пушке не было бы нужды, если бы фугасы сработали как надо, но…

Брюхо Бражника заколыхалось, отчего бесчисленные склянки, привязанные к нему, издали беспокойный немелодичный перезвон.

— Запальные шнуры ни к черту! — пробасил он, отдуваясь, - Отсырели. Столько-то времени в снегах… Я выбрал те, что понадежнее, но… Скажите спасибо, что вас самих не разнесло в щепки!

— Чтоб тебя повесили на твоих шнурах, пропойца!

«Гиены» упоенно набросились друг на друга, так, что лишь полетела свалявшаяся грязная шерсть. Каждый из них был свято уверен в том, что действовал безукоризненно и смело, тогда как все прочие лишь даром жгли порох, и только благодаря его усилиям вышла, хоть и горькая, но победа.

— Мне похер, чем вы там смазываете пушку, хоть собственным дерьмом, я хочу, чтобы она стреляла в тот момент, когда это необходимо!

— На кой хер вы вообще устроили эту засаду, если ваши бомбы ничего не стоят?

— Что-то я не видел, чтоб ты проявлял смелость!

— Лучше скажи, зачем нам нужен этот выродок в доспехе, если он не в силах прикрыть от огня?

— Пока мы бились, вас драли как служанок на кухне, кверху задницей!

— Захлопни пасть, гнида!

Гримберт не собирался ни слушать их грызню, ни участвовать в ней. Он подошел к «Падальщику» и похлопал его по броне, как хлопают верного пса, получившего страшные раны на охоте. Доспех и в самом деле выглядел неважно, даже в своей варварской ипостаси. Броня была покрыта свежими оспинами и шрамами, а правая нога разворочена до такой степени, что становилось странным, как бедняга вообще не рухнул навзничь. Гримберт погладил ладонью холодную, припорошенную снегом, сталь.

«Ты снова пойдешь, вот увидишь. Эта царапина не свалит такого здоровяка, как ты!»

«Падальщик» молчал. Большой и надежный механизм, хранивший своего хозяина, точно преданный слуга, он никогда не отвечал – ни на молитвы, ни на угрозы. Гримберт ощутил, как у него щиплет глаза – мороз стремительно подъедал выступившую влагу.

Ржавый Паяц, копавшийся в руинах «Тартаруха», издал ликующий возглас, похожий на орлиный клекот, и принялся яростно вырывать из-под броневых плит что-то, что сперва показалось Гримберту ворохом окровавленного тряпья. Однако этот ворох слабо трепыхался в жадно клацающих стальных клешнях и Гримберт с опозданием понял, что никакое это не тряпье, а дешевый льняной гамбезон, набитый конским волосом. Хозяин «Тартаруха» был обожжен и контужен, но все еще жив. Судя по жуткой кровоточащей впадине в боку, броню вмяло внутрь корпуса, проломив ребра и сплющив грудную клетку несчастного, но он все еще был жив – если жизнью можно назвать остаточные затухающие следы сознания в изломанном теле.

Но Ржавый Паяц ликовал так, словно нашел графскую казну с золотом.

— Вы только посмотрите, какой славный птенчик мне достался! — ворковал он, кладя стальной клешней безвольно болтающуюся окровавленную голову, — Пожалуй, сварю его в гидравлическом масле… Эй вы, оборванцы, что там полагается к вареному рыцарю, розмарин или лавровый лист? Плевать! Но, сперва, извините, отщипну у него пару пальчиков… Вы только гляньте, какие прелестные пальчики!..

Гримберт ощутил, как его собственный желудок съеживается, как заскорузлая тряпица. Судя по злому ропоту столпившихся вокруг «гиен», предложение Ржавого Паяца было встречено не только без возражений, но и с самым настоящим восторгом. Жалкие животные. Если что-то и могло унять боль в их обожженных боках, то только лишь чужая боль и чужая беспомощность. Они не просто казнят рыцаря, они превратят казнь в настоящее театральное представление и будут упиваться им, жадно ловя каждый стон.

«Это твои новые приятели, - заметил Аривальд, воображаемый, но оттого не менее жестокий, - И лучше бы тебе не отставать от них, если хочешь быть принятым в стаю. Как думаешь, Паяц даст тебе откусить ему пару пальцев?..»

Дьявол, будет скверно, если его при всех стошнит в снег…

— Отвали от него, старикан!

Это был Бальдульф. Даже избавившись от доспехов, он не стал выглядеть менее грозно. И взгляд его не сулил ничего хорошего.

— Этот парень сражался честно. Он мог припустить прочь, едва только раздались выстрелы. Мог выторговать себе куш пожирнее. Половина здешних рыцарей так бы и поступили на его месте. Но он принял бой.

Ржавый Паяц осклабился. Его голова представляла собой конструкцию из старой кости и железа, а кожа, натянутая на нее, давно пересохла, так что всякий раз, когда он ухмылялся, слышался негромкий треск сродни тому, что издает старый пергамент. Злобное существо, служившее Вольфраму одновременно денщиком, секретарем и шутом, оно полагало себя одним из самых главных в стае и не терпело, когда кто-то бросал вызов его полномочиям.

— Да тебе никак глаза вышибло, Бальдульф! — проскрежетал он, сжимая в своих объятьях окровавленного пленника, — Взгляни на этого ублюдка, он толст, ленив и жаден. Всю свою жизнь он занимался тем, что потрахивал крестьянок, цедил дешевое вино и шлепал картами! А вот на тебе – рыцарь…

Но Бальдульф не отступил, как не отступил раньше, увидев изрыгающую огонь громаду «Поборника», прущую на него.

— Возможно, он был неважным христианином, — согласился он, — Но последними минутами своей жизни он купил себе легкую смерть. Сказано тебе, отвали.

Ржавый Паяц захихикал, отчего в его теле заскрежетали, перетирая остатки плоти, какие-то поршни.

— Вот как ты заговорил, любезный Бальдульф! Надо же, какое милосердие! С чего бы это? Не иначе, нахватался от нашего приятеля, рыцареныша? Так будь уверен, он охотно сварил бы в масле тебя самого!..

— Мальчишка тут не при чем.

Ржавый Паяц затрясся от ярости, отчего кости умирающего пленника, сжатого его клешнями, затрещали. Его взгляд мгновенно выхватил Гримберта из столпившихся оборванцев, пронзив его, точно сверхгорячая плазма.

— Я вижу его душонку! Она вроде тех шелковых платочков, которыми благородные господа вытирают себе промежность, когда сползают со шлюхи. Можно отдать служанке, чтобы та отстирала – и использовать снова! Он думает, мы не замечаем, не видим!

Думает, что он выше всего этого, выше нас. Ах ты ж божечки!.. Благородный мальчик, который немножко замарал одежку, но скоро вернётся в свой белый замок и отмоет ручки с мылом. А потом напишет мемуары: «Как я провёл лето среди дикарей». И будет жаостливол плакать над каждой страницей, вспоминая, как мы жарили рыцарей на гидравлическом масле. Не так ли, мессир Гримберт?

Вот кого я бы охотно раздавил, подумал Гримберт. Несмотря на то, что нейро-шунт давно был извлечен из затылка, на какой-то миг он явственно увидел алое кольцо прицельной марки, вспыхнувшее вокруг фигуры Ржавого Паяца. Из обоих пулеметов, беглым…

Свя-та-я-вар-вара-пле-сни-нам-ви-на!..

— Я больше не рыцарь, — пробормотал он, утирая губы от крови, — Я принес клятву «Гиенам» перед всеми, как и вы все. Теперь я рутьер. Я…

— Принес клятву!.. — рутьер фыркнул, выхаркнув из своего нутра несколько съежившихся полуистлевших комочков плоти, в которых уже нельзя было разобрать, частью какого органа они были, — Вы все большие мастера приносить клятвы по любому поводу. Одной больше, одной меньше!.. Все еще думаешь, что отмоешься, не так ли? Что застарелую кровь можно соскоблить с себя, как обычную грязь? Ох-хо-хо-хо! Нет, мой милый мальчик. Ты уже не отмоешься. Намертво. Сегодня ты впервые убил – не ради спасения, ради наживы. А знаешь, что самое забавное?

Он ухмыльнулся, сделав несколько резких шагов к Гримберту и волоча за собой свою истекающую кровью добычу.

— Твой папа, его светлость маркграф Туринский. Уж ему-то все известно о подвигах его кровиночки, не сомневайтесь, мессир! У него много соглядатаев в этих краях, много егерей. Каждый караван, который ты разгромил, марает его гроссбухи. О каждой жизни, что ты отнял, ему докладывают. То-то он убивается, наверное! Сыночек хотел стать доблестным рыцарем, а сделался лесным разбойником!..

Бальдульф опирался на свой годендаг, как на обычную палку, но даже неподвижный, внушал больше ужаса, чем судорожно дергающийся Ржавый Паяц, щелкающий клешнями.

— Ты, кажется, не понял, Паяц. Разговор закончен. А если тебе не терпится кого-то помучить, поройся в снегу, накопай себе мышей и измывайся над ними, сколько влезет. А этот рыцарь уже отвоевал свое.

Прежде, чем кто-то успел спохватиться, Бальдульф шагнул вперед, небрежно крутанув оружие в руке. Удар не выглядел ни плавным, ни элегантным, однако просчитан был лучше, чем позволили бы баллистические вычислители «Падальщика». Окровавленный рыцарь всхлипнул, резко втягивая в себя воздух, когда его затылок сухо лопнул, и задергался в объятьях Паяца, быстро затихая.

Шут Вольфрама издал горестный вскрик, словно потерял любимого родственника. Его клешни принялись жадно кромсать извивающееся тело, словно пытаясь выжать из него, агонизирующего, последние крохи боли. Когда Паяц выпустил его, оно уже разваливалось на части, точно куль с требухой.

— Ну погоди, Бальдульф! Уж сейчас я вздую тебя… Сейчас…

— А теперь, разлюбезные мои «гиены», заткнитесь все, - голос Вольфрама не был ни громким, ни звучным, но в нем слышалось зловещее шипение вроде того, что издают огнеметы, готовясь к губительному выдоху, и рутьеры безошибочно узнали этот звук, - Я дал вам возможность позабавиться, пробуя свои зубы друг на дружке, но первый, кто обнажит оружие против товарища, будет умирать так долго, что успеет трижды прочитать Евангелие перед смертью. Клянусь или я не предводитель «Смиренных Гиен»!

В другое время, несомненно, этот окрик произвел бы нужный эффект. Гримберт не раз наблюдал, как одна лишь усмешка на лице Вольфрама Благочестивого заставляет взъерошенных, покрытых свежей кровью рутьеров отшатываться прочь, как от вспыхнувшего пламени. Но сейчас…

— Бальдульф, собери уцелевших и вправь им мозги! Всем, кто струсил — по двадцать плетей перед строем. Блудница! Шевелись, ленивая девка! Я хочу, чтобы сегодня же отправили разъезды на восток и на юг. Если вокруг ошиваются егеря или маркграфские лазутчики, лучше бы твоим людям заметить их, иначе, клянусь, сама хлебнешь плетей! Каноник! Если не приведешь «Безумную Берту» в чувство до заката, клянусь, я распоряжусь смазать ее шестерни твоим собственным жиром! Бражник, пузатая скотина! Ты соберешь всю добычу вплоть до последнего гвоздя и последней горелой тряпки! Господь послал нам свою милость и мы не станем высокомерно отвергать ее, даже если от нее несет паленым мясом! Ну-ка живее! Все! За работу!

В другое время «Смиренные Гиены» безропотно подчинились бы ему. Но сейчас они были голодны и злы. Они заворчали.

Наверное, что-то подобное ощущает хищник, цапнувший измазанное варом пугало, облаченное в натертые топленым салом лохмотья, внутри набитое гнутыми гвоздями да стеклянными осколками. Победа, одержанная ими, была горше иных поражений. Призовые команды возвращались обратно, таща всякий хлам – обгоревшие отрезы дорогих тканей, лопнувшие бочонки, не сумевшие сохранить своего содержимого, истоптанный лошадиными копытами фарфор. Дрянь, мгновенно определил Гримберт. Красная цена всей этой «добыче» - пяток флоринов. Неважно, учитывая, что последнюю неделю рутьеры вынуждены были рыскать по заснеженным полям, спать в снегу и хлебать пустую похлебку без мяса. И теперь их раздражение требовало выхода, как охлаждающая жидкость, клокочущая внутри реактора.

Бальдульф шагнул вперёд первым. Молча сдвинулся с места, и этого оказалось достаточно, чтобы остальные офицеры последовали за ним, будто исполнившись его тяжелой злостью. Полукруг из грязных, пропахших гарью фигур сомкнулся вокруг Вольфрама, беззаботно ковыряющегося щепкой в зубах.

— Ты – предводитель «Смиренных Гиен», Вольфрам. Спору нет. Ты водил нас на бой, когда все прочие рутьеры бежали без оглядки. Ты давал нам сладкий кусок мяса, когда все прочие грызли старые кости. Ты находил выход даже там, где выхода не было. Поэтому мы шли за тобой все это время. Пока ты не привел нас сюда, в Туринскую марку.

Вольфрам даже не счел нужным изобразить на лице беспокойство, лишь послал Бальдульфу ободряющую улыбку:

— Продолжай, мой друг.

Но продолжила Орлеанская Блудница. Несмотря на то, что ее лицо, по обыкновению, было наглухо закрыто шлемом, Гримберту показалось, что он отчетливо видит его за слоем стали – побелевшее от ярости, напряженное, с морщинками, превратившимися в острые шрамы.

— От этого плана с самого начала разило дерьмом! Ты обещал нам тучные караваны, которые мы сможем щипать, и непуганых охранников, улепетывающих без оглядки от первого выстрела. Прохладное вино в брошенных баронских замках и первосортный порох в их погребах. Но ты солгал нам, Вольфрам. Эта земля истощена, отравлена и разорена. Кто-то уже выпустил из нее все соки. На нашу долю осталось лишь гнилое мясо да кости.

— Это правда, — подтвердил глухо Бальдульф, — Наша охота в этих краях не оправдала себя. Караваны давно уже не похожи на тучных тельцов, у них делается все меньше мяса и все больше зубов. Мы терпим убытки, а наши ряды редеют. Когда мы переходили границу месяц назад, под нашим флагом было триста человек. Сейчас не наберется и сотни.

Вольфрам легкомысленно махнул рукой. Он то ли не видел сгущавшейся вокруг него опасности, то ли сознательно шел ей навстречу, как беспечный корабль навстречу буре.

— Значит, тем больше будет доля каждого выжившего, когда мы наконец найдем хорошую добычу, верно?

— Добыча? И где эта добыча? Мы сжигаем прорву пороха, теряем людей, а получаем пару обгоревших телег! Мы уже потеряли все наши кулеврины, всю нашу артиллерию!

— Так раздобудем новые. Кроме того, теперь у нас есть свой собственный рыцарь, многие ли рутьеры могут похвастать таким?

Бальдульф покосился на «Падальщика», но без всякого пиетета, даже пренебрежительно. Гримберт мог его понять. «Падальщик» и до боя выглядел не Бог весть как, теперь же и подавно являл собой жалкое зрелище. Зияющие пробоины, текущая гидравлика… Некоторые автоматизированные мишени на полигоне выглядят получше.

— Это не рыцарь, Вольфрам. Это кусок железного хлама с мальчишкой внутри. Я видел настоящих рыцарей – в настоящих битвах. В Трех Фуриях, в Мартовской Резне, в Генуэзском Анабазисе... Любой из них раздавил бы это ничтожество, как консервную банку. Не говоря уже о том, что рано или поздно нам придется его бросить – этот железный болван попросту увязнет в снегу.

При одной мысли об этом Гримберт ощутил себя так, словно нырнул под лед, в обжигающую черную жижу. Никчемный тупица! Об этом-то он и не подумал. Уже сейчас «Падальщику» было непросто пробиваться сквозь снежные заносы. Благодаря своим мощным ногам он мог пройти там, где не могла пройти груженая телега, но это вовсе не значило, что он мог пройти везде. Бальдульф был прав, если снег не перестанет, его рыцарский доспех может в скором времени превратиться в навеки замерший межевой столб.

Тогда и я останусь, решил Гримберт, растирая лицо колючим, как стальная стружка, снегом, чтобы избавиться от одолевающей его тошноты. Пусть «гиены» идут куда знают и, надеюсь, передохнут все без остатка в снегу. Я останусь с «Падальщиком». Запрусь в капсуле, подключу нейро-шунт и буду медленно остывать, напевая старые рыцарские песни…

Вольфрам Благочестивый выслушивал жалобы своих клевретов с удивительно спокойной миной, может, даже чересчур легкомысленно.

— Спросите любого лекаря, и он скажет вам, что беспрестанно обжираться – скверно для печенки, мои друзья! — провозгласил он, — Иногда полезно попоститься немного, чтобы немного нагулять аппетит. Когда мы вновь примемся за еду, даже опостылевшие кушанья покажутся вам стократ вкуснее!

— Если останутся зубы, чтобы их вкушать! — бросил Виконт, не скрывая досады, — Больше похоже на то, что через неделю нам придется есть снег!

Однако прошибить безмятежность Вольфрама Благочестивого было не проще, чем пятидюймовый рыцарский доспех.

— Разве не вы говорили, что у нас теперь вдосталь конины? Взгляните, ее и рубить не надо, наш мессир рыцарь вдоволь потрудился своими пулеметами, чтобы приготовить вам всем славное рагу!

Ржавый Паяц подобострастно захихикал, но прочие рутьеры не демонстрировали добрых намерений. Кольцо вокруг Вольфрама сделалось теснее, напоминая венок, сплетенный не из луговых цветов, но из колючей проволоки. И Гримберт с затаенной радостью вдруг понял, что Вольфрама Благочестивого, быть может, сейчас разорвут в клочья.

Нельзя управлять кровожадной стаей бесконечно долго и не кормить ее досыта. Нельзя помыкать убийцами и не идти им на уступки. Вольфрам, похоже, слишком уверился в своей неуязвимости и сам не заметил, как очутился на краю пропасти. Где-то прошелестел, выползая из ножен, клинок. Рутьеры заворчали. Они все чуяли еще не пролившуюся кровь и заранее облизывались. Они должны были кого-то сожрать. И если мелькнет сталь…

Вольфрама не спасет ни Ржавый Паяц, его преданный раб, ни сам архангел Гавриил.

Даже высокомерный Виконт Кархародон, старавшийся держаться в стороне от прочих, не удержался:

— Бальдульф прав на счет снега. Зима обещает быть суровой, это видно уже сейчас. Многие тракты занесло наглухо, другие – словно закупоренные тромбами сосуды, и истончаются на глазах. Наступает мертвый сезон, Вольфрам. Скоро исчезнут даже те жалкие караваны, что до сих пор давали нам пропитание. Дьявол! Мы могли бы провести эту зиму в герцогстве Сполетто или в Капуе! Там множество прелестных городков с подвалами, набитыми окороками и вином, а дамы не привередливы и не страдают чрезмерной стеснительностью... Мы могли бы славно перезимовать там, но нет, ты притащил нас в Туринскую марку.

— Мы застряли здесь, — проворчал Бражник, — Завязли, как пуля в мясе! С трех сторон мы окружены горами, что совершенно непроходимы зимой, с четвертой – маркграфскими угодьями. Стоит нам двинуть вглубь, как мы наткнемся на его людей, а уж те позаботятся о том, чтобы мы не заскучали. Уверен, отец нашего рыцареныша счастлив будет выделить каждому из нас по персональному дубу, чтобы мы могли развесить с комфортом свои кишки!

Вольфрам скрестил руки на груди. Кровожадный, как голодная гиена, сейчас он выглядел кротким как агнец – и только это мешало его ворчащим товарищам взяться за ножи.

- Разве не провозгласил Блаженный Августин, что если хочешь сделать труды и работы свои легкими, подумай о награде? Вы скорбны душою, друзья мои, вы видите горе и беды там, где другой человек видит возможности и надежды. Снег отрезает нас от добычи, это верно. Но подумайте с другой стороны – в то же время он отрезает нас от маркграфских загонщиков и следопытов. Туринская марка, быть может, не райские кущи, но она даст нам передышку. Мы спокойно перезимуем в здешних краях, накопим мясца, а весной вернемся к своему ремеслу с новыми силами.

Бальдульф презрительно расхохотался. Он умел быть рассудительным даже в бою, но сейчас в нем говорила злость, подпитанная свежими ожогами.

— Откуда им взяться, новым силам? Мы замерзнем здесь насмерть, и вся недолга!

— Что тут болтать, на ножи его… — буркнул кто-то и многие голоса поддержали его сдержанным ворчанием, — У нас, рутьеров, спрос короткий.

Гримберт не успел поймать миг, когда Вольфрам переменился. Хоть и знал, что сейчас это случится, напрягая зрение и слух. Он уже уверился в том, что старый мерзавец доигрался, сейчас от него останутся только окровавленные клочки на снегу, но…

Вольфрам Благочестивый вдруг ухмыльнулся и полоснул по окружающим его рутьерам взглядом, от которого ближайшие к нему шарахнулись прочь, точно кони, ощутившие тяжелый волчий дух. Взглядом, который прожигал бронированную сталь, как руно тонкой выделки.

— А теперь послушайте меня, никчемные куски мяса. Я, Вольфрам Благочестивый, спасаю вас от бед уже три года – и первый, кто скажет, будто я плохо преуспел в этом деле или нарушаю данную «Гиенам» клятву, будет качаться на ветке с моим ножом в животе. Вы что-нибудь слышали про Кунео, мои голодные ободранные друзья?

Рутьеры покачали головами, лишь некоторые из них принялись что-то припоминать.

— Провинция на юге, — кратко произнесла Орлеанская Блудница, — Тридцать-тридцать пять лиг[3] отсюда.

— Прекрасное место. Земли, почти не затронутые радиацией, полноводные реки, полные рыбы. Золотые поля пшеницы… Клянусь вам, даже зайцы в Кунео такие жирные, что не в силах спасаться от охотница бегством, а плоды истекают соком. Истые эдемские кущи! Кунео – вкусное сочное яблоко, мои друзья, и это яблочко уже слишком давно катается по столу, сверкая румяными боками. Очень многие едоки поглядывают на него, и очень многие уже приоткрыли свои рты. Трое из них нам хорошо известны – маркграф Салуццо, герцог Савойский и граф Анжуйский, владыка Прованса. Кроме того, свои планы имеет местная знать из рода Алерамичи. О, это будет славная резня! Виноград в этих краях еще многие годы будет сладок на вкус, впитав тысячи литров свежей крови. И хоть пушки еще молчат, будьте покойны, весной они заговорят.

— И к кому мы присоединимся? – Бражник задумчиво протер тряпицей склянку, в которой ворочалось что-то бурое и бесформенное, усеянное алыми спайками, — К Салуццо или к Провансу?

Вольфрам снисходительно потрепал его по плечу.

— Мы – рутьеры, мой дорогой, в этом-то и прелесть, мы присоединимся к тому, кто больше заплатит. Да, сейчас наши услуги не в цене, благородные господа уповают на свои новенькие бронзовые пушечки и грохочущих рыцарей, но даю вам слово, не позднее чем к апрелю все их пушечки превратятся в мусор, а их доблестные рыцари – в кровоточащую кашу, обильно фаршированную осколками. Вот тогда-то вспомнят и про нас, про рутьеров. Даю вам слово, каждый из вас будет получать по десять флоринов в месяц, как какой-нибудь ландскнехт! И если я продешевлю хотя бы на грош, можете до конца дней называть меня Вольфрам Никчемный!

Это было дерзко, но смело. Ножи, успевшие было показаться из ножен, заползли обратно, как потревоженные змеи в норы, а ворчание сделалось не только злым, но и возбужденным. Этот человек знал, на какие кнопки надавить, чтобы стая сделалась управляемой и покорной.

Гримберт видел медовый блеск в их глазах. Они уже видели себя посреди тучных полей, пьяных, сытых, предающихся излюбленному рутьерскому ремеслу. Они знают, что предводитель не поведет их под пушки. Как летописцы позднее ни назовут эту войну, превратившую Кунео в истекающую кровью язву, участие «Смиренных Гиен» сведется к грабежу вражеских обозов и резней окрестных деревень. На что-то большее это воинство не готово.

Единственным, кого эти посулы не впечатлили, был Бальдульф.

— Когда я голодный захожу в трактир, я хочу, чтобы мне подали жареного поросенка, а не рассказали, как прекрасен на вкус будет тот, который еще не родился, но которого мне непременно когда-нибудь подадут! — бросил он холодно, — Сейчас конец ноября. До апреля – четыре долгих месяца. Мы заперты в снегах у предгорий чертовых Альб, в Туринской марке. Ты предлагаешь нам перезимовать – здесь? На каменных ложах и перинах из снега, закусывая свежим льдом?

Вольфрам резко повернулся к нему. И по тому, как его медоточитвые глаза на миг полыхнули, точно пара кулеврин, Гримберт понял – возможно, это единственный человек среди всех «Гиен», которого хитроумный ублюдок не только уважает, но и боится.

— Мой добрый Бальдульф, твои острые слова ранят мое сердце! Все верно, я сказал, что «Гиены» перезимуют в Туринской марке, но неужели ты посчитал меня столь жестоким, чтобы предложить им холодный камень вместо постели и снег вместо перин? Впрочем, виноват... Я знаю, ты ловко управляешься со своей окованной дубиной, но не великий знаток карт. Гляди! – Вольфрам выпростал из рукава бумажный листок, покрытый столь обильными кляксами воска и жира, верно служивший ему и скатертью и салфеткой, и расправил его на ладони, - Мы находимся здесь… Вот эта уродливая клякса – наш славный Сальбертранский лес. Эта вьющаяся нить – торговый тракт, который столько времени нас кормил. А эта жирная точка, похожая на насосавшегося крови слепня…

Гримберт пригляделся, пытаясь разобрать скверную карту. Он никогда не мнил себя знатоком географии, полагаясь на карты, хранящиеся в памяти доспеха, но эта точка сразу показалась ему знакомой.

— Кампо-Фреддо.

Вольфрам рассмеялся и потрепал его по голове. Несмотря на то, что этот жест выглядел лаской, Гримберт почувствовал себя так, словно хищная птица, впившись ему в череп, едва не сорвала скальп с головы.

— Все верно, мой маленький рыцарь! Это Кампо-Фреддо. Я никогда там не был, но готов поспорить, это один из самых прелестных городков, что только можно сыскать на северо-западе Туринской марки. Увы, едва ли мы найдем там обильные виноградники и тучные поля, природа в этих краях сурова… Однако найдем кое-что другое.

— Что? — живо спросил Ржавый Паяц, его железные и костяные зубы жадно дребезжали, едва не перетирая друг друга — Что там?

Вольфрам улыбнулся горделивой, почти отеческой улыбкой. Словно был по меньшей мере отцом-основателем Кампо-Фреддо.

— Это город горняков и металлургов, — пояснил он, — В прошлом он снабжал сталью и оловом многие мануфактуры и заводы Туринской марки. Правда, лет пятнадцать назад производство захирело. Возможно, рудники, из которых жадно черпали столетиями, наконец истощились… А может, вмешался Святой Престол, покарав не в меру алчных рудокопов за использование недопустимых технологий? Как бы то ни было, Кампо-Фреддо — лучший вариант из всех, что может предложить нам мироздание, мои друзья. Он захирел и последние годы пребывает в запустении, однако в прошлом был весьма богат. Это значит, нас там ждут основательные пухлые сундуки, а также набитые консервами погреба. Судя по моим расчетам, населения там что-то около пяти тысяч душ. Есть крепостная стена и башни, но самое большее две канны в высоту[4] – укрепление против дикарей-скотокрадов из Альб, а не против серьезного отряда. Уверен, добрые жители Кампо-Фреддо, увидев таких славных ребят, как мы, сами пригласят нас провести зиму в их чудном маленьком городке, мало того, всецело возьмут на себя вопрос фуража, продовольствия и обеспечения кровом. Мало того, местные женушки буду рады одарить вас своим расположением и сердечным теплом!

Виконт Кархородон защелкал своими иглообразными тонкими зубами – звук, который способен был отбить аппетит даже у голодного пса.

— А если нет?

— Если нет, мы установим «Безумную Берту» на площади и будем палить из нее горожанами, пока оставшиеся не припомнят законы гостеприимства. Я уже давно убедился, что громкая пальба способна освежить память лучше, чем придворный лекарь!

«Гиены» беспокойно заозирались, хмурясь и цокая зубами. Им понравилась картина, описанная Вольфрамом, многие даже принялись блаженно скалиться, словно уже ощутив вкус сладкого жира и объятья тепленьких пухлых женушек. Кажется, даже стальная Орлеанская Блудница, минутой раньше стоявшая твердо, точно крепость, сменила свою позу на менее решительную. Знать, и она втайне мечтала о минуте, когда можно будет разжечь огонь в камине, разрядить пистоли и стянуть с себя осточертевшие доспехи…

Единственным, кто не поддался этим чарам, был Бальдульф.

— Я мало что смыслю в картографии, это верно, — холодно подтвердил он, — Зато много сведущ в дураках. Я знаю много сортов дураков, Вольфрам. И ты – самый опасный из них всех – самоуверенный. Папаша нашего рыцаренка, быть может, терпит нас, пока мы подъедаем его караваны. Не Бог весть какие расходы для такого владыки! Но если мы захватим целый, мать его, город, он расчехлит все стволы, что не успели покрыться ржавчиной.

— Сиятельные господа очень нервные по части такого рода вещей, — подтвердил Бражник, нервозно гримасничая, — Ради одного куска земли, слишком маленького даже чтобы вырастить яблоню, они могут положить в землю больше человек, чем смогли бы отведать его плодов за сто последующих лет. А уж город… Маркграф Туринский взвоет от ярости, едва только узнает об этом!

— Не взвоет — по крайней мере, до весны, — Вольфрам подмигнул ему, — Я забыл упомянуть о небольшой особенности этого городишки. Он расположен в предгорьях негостеприимных Альб, вдалеке от любых других городов. Дорога, ведущая к нему, одна-единственная, да и та идет через два перевала. Уже сейчас эти перевалы быстро покрываются снегом. И, самое большее, через неделю сделаются совершенно непроходимы. Это значит, что прелестный Роккано сделается нашей личной игрушкой на всю зиму.

Бальдульф неохотно кивнул, признавая весомость его слов.

— Сладко поёшь, Вольфрам, — пробормотал он, — Но во рту слаще не становится. Что, если Кампо-Фреддо предпочтет не открывать нам ворота? У тебя под началом - неполная сотня с одной-единственной пушкой. Мы даже не сможем толком оцепить этот городок, не то что начать осаду по всем правилам.

— Если добрые жители города заупрямятся, «Безумная Берта» превратит его в руины, — спокойно пояснил Вольфрам, — Но, по правде сказать, мне бы не хотелось доводить до этого. К чему громить городок, который обещает стать нашим пристанищем на всю зиму? Да и не думаю, что дойдет до этого. Мы покажем им нечто такое, при виде чего они заткнутся и быстренько вынесут мне ключи от города или что там полагается выносить в таких случаях.

— Что?

Вольфрам ухмыльнулся и указал пальцем на что-то поверх головы Гримберта. И ему не потребовалось оглядываться, чтобы понять на что.

— Нашего железного болвана, конечно. По меркам империи это несчастный хлам, но здесь, на задворках Туринской марки, он произведет больше впечатления, чем «Великий Горгон» самого сенешаля. Собирай своих мастеров, Паяц. Мне плевать, откуда ты возьмешь материалы, но через два дня этот малыш должен вновь быть на ходу. И с рыцаренышем внутри.

[1] Здесь: примерно 40 м.

[2] Здесь: примерно 1 м.

[3] Здесь: примерно 130-150 км.

[4] Здесь: примерно 4,5 м.

Глава 3

Они подошли к городу на рассвете, как и задумал Вольфрам. Не так, как подходят добрые гости, а по-разбойничьи, укрываясь в клочьях холодного тумана. Зимние сумерки благоволят лиходеям. Небо на востоке еще не успело окутаться багрянцем, сделавшись похожим на свежую рану, оно было серым, как волчья шерсть или много раз стиранная рубаха, и разливало едкое предрассветное свечение, в котором «гиены» ориентировались не хуже, чем ясным днем.

Гримберт видел их зыбкие, двигающиеся сквозь снег, силуэты, медленно обтекающие город. Они не шли, они текли, беззвучно, словно зловещие ручьи, то объединяясь, то вновь разделяясь по ведомым только им руслам. Первыми двигались лазутчики Олеандра Бесконечного. Такие же молчаливые, как их предводитель, они словно просачивались сквозь снег, подбираясь к стенам спящего города – зловещие призраки, рожденные предрассветным утром, сами холодные как смерть. За ними двигалась легкая пехота Виконта. У этих не было выучки бесшумных убийц, но были легкие аркебузы и петронели, заряженные дробью – превосходный способ смести со стены часовых, если те обнаружат незваных гостей.

Следом двигались тяжелые пехотинцы Орлеанской Блудницы. Обладатели кирас и шлемов, они должны были прикрыть прочую шакалью братию от гибельного огня сверху, но и сами не были беззащитны – их мощные мушкеты пристально изучали укрепления Кампо-Фреддо, готовые в любой момент расколоть предрассветную тишину своим хриплым гавканьем.

Отряд Бальдульфа двигался наособицу от остальных, причудливым колеблющимся курсом. Порядком поредевший, он все еще являл собой грозную силу – не только из-за бочонков с порохом, которые должны были прошибить стену, но и благодаря выучке – здесь были собраны самые матерые головорезы из всех, подчинявшихся Вольфраму Благочестивому, такие, на которых, по представлению Гримберта, одежда при входе в церковь должны бы начать тлеть…

Каноник со своей «Безумной Бертой» безнадежно отстал, застряв в снегах, зато Бражнику нашлось дело. Кое-как восстановив одну из кулеврин, захваченных у купцов, он водрузил ее на телегу и теперь прикрывал штурм с юга, гордый, точно «мастер бомбард» с тремя сотнями орудий под началом.

— Что ж, утешай себя тем, что выгодно смотришься на их фоне.

— Заткнись, Вальдо.

«Падальщик» шел вперед уверенно и спокойно, почти не порыкивая гидравликой, беззвучно впечатывая лапы в снег. Эта покладистость прежде порадовала бы Гримберта – этот доспех, как старый мерин, часто считал нужным показать норов. Но сейчас… «Падальщик» словно двигался на запах непролитой крови, как сами «гиены», возбуждаясь своими железными потрохами, и даже в мерном рокоте его сервоприводов Гримберту чудилось нечто зловещее.

Эта машина уже не принадлежит мне, с грустью подумал Гримберт. Она перепачкана чужой кровью, испорчена, извращена. Он сама сделалась огромной механической гиеной, трусливым хищником, ищущим не схватки, но сладкого мяса. И я – внутри нее, ее часть…

Последний перевал они миновали вчера вечером. Издалека он выглядел уютной ложбинкой, расположившейся между гор, но стоило им приблизиться, как он мгновенно продемонстрировал свой дьявольский характер, обратившись страшной каменной пастью. Ветер не просто дул, он грыз сталь, словно обезумевший зверь, и даже Гримберт, скорчившийся в своей капсуле, вздрагивал, слыша, как его клыки, тошнотворно завывая, впиваются в броню. Чертовы Альбы!.. Эти тысячелетние убийцы погубили на своем веку больше народу, чем все императорские пушки вместе взятые, даже их предгорья были смертельно опасными чертогами. Камень, снег и ветер. Ничего больше.

Снег прибывал с пугающей скоростью, затапливая перевал. Накатанная дорога быстро превращалась в узкую тропу с выпирающими каменными зубами-булыжниками, между которыми с трудом проходили повозки. Эти зубы, присыпанные толстым слоем снега, дробили тележные оси и колеса как сдобные гриссини[1], калечили лошадей, переворачивали возы. По меньшей мере полдесятка «Гиен» так и остались здесь, раздавленные или потерявшиеся в белой каше. Гримберт сомневался, что Вольфрам станет справлять по ним заупокойную службу.

Великий Господь, у этого человека в самом деле было не просто противоестественное, но дьявольское чутье! Подойти «Гиены» к перевалу днем позже, они обнаружили бы только белую бездну, через которую можно перемахнуть разве что на ангельских крыльях. Но Вольфрам поймал последний момент – и не упустил его.

Это был тяжелый переход, вымотавший их до предела. Не раз и не два Гримберту казалось, что «Падальщик» сейчас рухнет, завязнув в снежной каше, окажется погребен под обвалом или попросту застынет статуей, когда гидравлическая жидкость в его венах обратится льдом. Но безвестные мастера, создавшие эту машину, верно, полагали, что трудится ей придется даже после того, как ангелы вострубят в трубы, извещая о наступлении Страшного Суда, а посему наделили ее запасом прочности, несоизмеримым с ее неказистой внешностью.

Когда телеги завязали в снегу, на «Падальщика» навьючивали специальную упряжь, изготовленную Бражником, и он, с трудом ковыляя, тащил обоз вперед – огромный стальной ледокол, прущий сквозь белый океан. Бывало и так, что ему самому требовалась помощь – и тогда ребята Бальдульфа, вооружившись топорами, ожесточенно рубили редкие сосны, настилая ему шаткую тропу в снежном месиве. Под ногами рыцаря стволы лопались как зубочистки, но им удавалось отвоевывать у перевала один драгоценный туаз за другим…

Они пробились через проклятый перевал, быстро превращающийся в белую бездну за их спинами. И даже кромешному дураку, в жизни не нюхавшему Альб, было понятно – ни одна живая душа не пройдет этим же путем до самой весны. Перевал был перекрыт так же надежно, как если бы здесь возвели непрошибаемую крепость.

Гримберт подходил к городу с тяжелым сердцем. Как все города на рассвете, Роккано выглядел трогательно беззащитным. Приближаясь к нему в ощетинившимся орудиями рыцарском доспехе, он ощущал себя злым духом, подкрадывающимся к колыбели со спящим ребенком. Лучше бы они застряли на перевале, подумал он, сцепив зубы. Застряли в снегу среди острых валунов и издохли, превратившись в куски льда. Лучше бы…

— Держите дистанцию, мессир рыцарь! Я не хочу, чтобы ваша дребезжащая куча хлама, которую вы любезно именуете доспехом, приблизилась к стенам и перебудила всех часовых!

Грязные лудильшики Ржавого Паяца восстановили не только гидравлику в правой ноге, но и радиосвязь, о чем Гримберт уже не раз успел пожалеть. Всякий раз, когда в эфире возникал голос Вольфрама, он ощущал тяжелый желудочный спазм, а нейро-шунт посылал в мозг болезненный разряд.

— Я помню, — процедил Гримберт, пытаясь сосредоточиться на управлении машиной.

— Вот и славно.

Черт, лучше бы он и дальше слушал упреки мертвого Аривальда…

В зыбком сумеречном свете он смог толком разглядеть Кампо-Фреддо лишь подойдя к нему на три арпана[2] - дистанция для действенного огня. И то, что Гримберт видел через плохонькие сканеры «Падальщика», определенно не внушало ему серьезного уважения. Крепостные стены высотой в две канны в самом деле имелись и цепко опоясывали город, но напоминали не прочную кирасу, а корсет на дряблом теле. Кладка старая, из плохо подогнанного камня, ров занесло землей так, что осталась одна жалкая канава. Ни контрфорсов, ни барбаканов, ни прочих ухищрений, принятых в империи и повсеместно распространенных уже двести лет как. Крепостных башен всего несколько, да и те выглядят весьма жалко. Покосились в разные стороны, точно кланяющиеся грешники, рассыпятся в хлам даже не от попадания снаряда, а от одного выстрела.

Этот город не привык держать оборону, мгновенно понял Гримберт. Его жалкие фортификации могли произвести впечатление разве что на спустившихся с гор дикарей. Против серьезно вооруженного отряда этот город не простоял бы и недели. Да что там недели – туринская армия взяла бы его за три часа…

Но потрепанная банда «Гиен», пожалуй, могла бы и обломать себе зубы, если бы встретила достойный отпор. Если бы стража не дрыхла без задних ног, насосавшись дармового вина, а хоть изредка поглядывала бы за стены…

Кампо-Фреддо спал – не чутким настороженным сном зверя, но глубоким и беззаботным сном бездельника, посапывающего с потухшей трубкой у камина. Каменные дома прижимались друг к другу спинами, напоминая сбившееся овечье стадо, печные трубы изрыгали в небо не тучные султаны дыма, а едва видимые серые перья – верный признак того, что они пережигают остатки заложенного с вечера угля. Гримберт даже разглядел несколько церквей – удивительно массивных, как для такого городишки – но их колокола тоже спали тяжелым беспробудным сном.

«Проснитесь! – Гримберт попытался послать эту мысль сквозь морозный воздух и толщу камня, в головы дрыхнущих горожан, - Проснитесь, несчастные идиоты! Не то опомниться не успеете, как ощутите клыки на своем горле!»

Неважно, что укрепления дряхлы и не соответствуют эпохе, неважно, что в городском арсенале наверняка не сыщется ни пристойных пушек, ни бомбард, одни только ржавые гаковницы да ручницы – если город огрызнется огнем, уложив в снег десяток крадущихся у его подножья «гиен», все прочие прыснут прочь, не уповая на «Падальщика». Облезлое рутьерское воинство уже давно не было той грозной силой, с которой он столкнулся в Сальбертранском лесу, если что-то и гнало его вперед, так это только святая уверенность Вольфрама в том, что сопротивления им не окажут.

— Проснитесь! — молил Гримберт, впившись взглядом в спящие башни, — Ну же! Плесните огнем! Дайте отпор!

Тщетно. Ставни оставались закрыты, сторожевые башни – безмолвны.

Этот город не знал нашествия мавров и сарацинов, его не штурмовали лангобарды и прочие еретики, исчадия Ада, с трех сторон света он был защищен, точно великой крепостной стеной, грозными Альбами, с четвертой – извилистой горной дорогой и обильными снегами. Этот маленький городок находился словно у Всевышнего за пазухой. Гримберту стало жаль его – этот сонный кусок мерзлого камня. Эти люди, кем бы они ни были, не заслужили подобной участи. А в том, что даже кратковременное царствие «Гиен» окажется для Кампо-Фреддо страшным временем, он почти не сомневался. Озлобленные, оголодавшие, обильно испещрившие снег своей кровью, эти люди устроят здесь шакалье пиршество до самой весны – и, дай Боже, чтобы они не оставили после себя усеянное костьми поле…

«Гиены» окружили город сплошным кольцом. И пусть это было очень тонкое кольцо, оно сдавило спящий Кампо-Фреддо, как стальная струна-удавка сдавливает горло. Ни один защитник так и не высунулся за стены, чтобы полюбопытствовать, отчего на рассвете так скрипит снег. Гримберт едва было сам не заскрипел зубами.

Если бы Кампо-Фреддо встрепенулся ото сна, брызнув жалящим огнем, он в нарушение всех наказов Вольфрама развернул бы доспех и пустился прочь, не обращая внимания на визг ошпаренных рутьеров, катающихся по снегу. Но Кампо-Фреддо спал, обрекая себя на страшную участь. Его сожрут – что с участием «Падальщика», что без. И можно долго строить из себя жертву обстоятельств, даже мертвец Аривальд понимает, что здесь ничего не изменить.

Рация «Падальщика» щелкнула, полоснув по слуховому нерву голосом Вольфрама, словно ржавым лангобардским кинжалом:

— Мы все готовы, Паучок.

Это было похоже на короткий злой бросок напряжения в нейронах.

Это слово.

— Что? — Гримберт встрепенулся внутри кокпита, — Как ты назвал меня?

— Начинай штурм! — рявкнул Вольфрам, — Или мне послать пухлозадого герольда, чтоб он возвестил о твоем прибытии?

***

Ворота Кампо-Фреддо выглядели вполне внушительно, как для провинциального городка. Высокие, в два человеческих роста, окованные железными листами, они могли бы пережить пару штурмов – если бы речь шла о спустившихся с гор дикарях с их примитивным ручницами и камнеметами. Но против двух автоматических пушек «Падальщика» были такой же неважной защитой, как монашеская сутана против тяжелого меча.

Это тебе не рыцарская броня.

После первой же очереди в упор ворота вздрогнули, точно по ним ударил многотонный таран, железо жалобно задребезжало, покрываясь пробоинами. После третьей – осели на одну сторону, едва не выворотив петли. Гримберт едва не рассмеялся, до того это легко вышло.

Закончили дело ребята Бальдульфа. Они вонзили в доски заранее заготовленные длинные багры, быстро растаскивая их в стороны, освобождая рыцарю дорогу, превращая пробоину в огромный, окаймленный тлеющим деревом, пролом. Черт. Они действовали так слаженно, словно штурмовали Кампо-Фреддо каждый день на протяжении последнего месяца! В другое время Гримберт восхитился бы их сноровкой, но сейчас мельтешение под ногами лишь раздражало. Он терял время.

— Прочь! — крикнул он в микрофон, — С дороги!

Пусть даже Кампо-Фреддо не мог похвастать развитой системой обороны, он не собирался торчать перед воротами на самом виду, искушая вражеских канониров и изображая жирную утку. Если здешние лентяи приберегли с дедушкиных времен какую-нибудь древнюю пушчонку и сейчас как раз подкатывают ее к бойнице, спешно засыпая порох…

«Это будет написано на моей могильной плите, - подумал Гримберт, кусая губы и не чувствуя боли, - «Здесь покоится идиот, из которого не получилось ни рыцаря, ни рутьера…»

— Мечтай больше! — фыркнул Аривальд, — «Смиренные Гиены» окажут тебе великую милость, если просто прикопают у дороги, а не бросят в снегу, где тебя по весне найдут мухи и черви…

Но выстрела не было. Над стенами не вспыхивали ослепительные прожектора, в воздух не взвилась, тошнотворно свистя и рассыпая бледные искры, осветительные ракеты. Гримберт настроил акустические сенсоры «Падальщика» на различные сигнатуры, но слышал лишь беспокойный лязг ставень и решеток, перемежаемый сонными голосами и щелчками кресал – разбуженные горожане зажигали плошки и масляные лампы, чтобы понять, что за напасть стряслась посреди ночи…

Едва только люди Бальдульфа убрались с дороги, Гримберт бросил «Падальщика» вперед. Решительно и резко, не обращая внимания на скрежет сдираемых пластин дополнительной брони и кольчужных сеток. Небольшие повреждения допустимы, если их ценой достигается преимущество тактической внезапности перед противником, так учил Магнебод. И пусть он никогда не учил своих подмастерьев разбойничьему ремеслу, многие его уроки обретали смысл.

Гримберт ощутил, как зло ворчит нутро. Он подсознательно ждал внутри какой-то каверзы, ловушки… Даже полный неуч, малосведущий в вопросах фортификации, знает – то, что ты преодолел крепостные ворота, не говорит о том, что город вот-вот падет. Даже напротив. Искушенные кастеляны часто превращают свои крепости в сложно устроенные ловушки, устроенные не более милосердно, чем волчьи капканы с их свирепыми зазубренными челюстями.

«Крепостные ворота — что зубы у шлюхи, — как-то раз обронил Магнебод, пребывая не в духе, — Даже если проникнешь сквозь них, не считай, что добрался до ее сердца».

За крепостными воротами может поджидать герса – многотонная стальная решетка, обрушивающая вниз подобно гильотине, запирающая штурмующих в смертельно опасной галерее, иначе именуемой цвингером. Скрытые за лепниной бойницы оживают, пережевывая наступающие порядки залпами грубо нарубленной картечи, а следом в ход идут патрубки, заливающие все огнесмесью и кипящей смолой…

За первой крепостной стеной может поджидать вторая, и не ровная, как та, что снаружи, опоясывающая город, а изломанная на зигзагообразный манер, запирающая наступающих в тесном коридоре. Даже самые внушительные штурмовые машины, оказавшись в этой теснине и получая сокрушительные удары со всех сторон, быстро превращаются в полыхающие обломки. А ведь есть еще хитроумно замаскированные ямы-ловушки. Ловко прикрытые плитами, они выдерживают пехотинцев, но ломаются под весом рыцаря, обрушивая того в яму с электролитом, кислотой или полыхающей нефтью. Есть специальные бойницы, жалящие с флангов точечным и смертоносным огнем. Есть потайные ходы, через которые защитники могут оказаться у тебя в тылу, чтобы нанести страшный удар…

Гримберт держал в уме по меньшей мере дюжину подобных ловушек и ощутил, что с его души сдвинули Туринский собор, обнаружив, что Роккано был чужд подобным ухищрениям. За невзрачной стеной его ждали дома - заботливо прикрытые снегом каменные глыбы с медленно разгорающимися оконцами. Сотни людей, потревоженные ночным грохотом, спешно чиркали кресалом, пытаясь разжечь свои плошки или масляные лампы. Еще не подозревая, что их жизнь уже изменилась самым решительным образом.

— Я внутри, - доложил он по радиосвязи, чувствуя шерстяную сухость в горле, — Сопротивления нет, но…

Он услышал клекот Вольфрама, далекий, но явственный.

— Превосходно! Я знал, что овладеть этим городишкой будет не сложнее, чем спустить юбку с кухарки. Но на всякий случай… Включай запись!

Эта часть плана тоже была оговорена, но Гримберт безотчетно медлил, отодвигая момент, когда придется активировать систему громкого вещания. Сама мысль о том, что ему предстояло нарушить покой спящего города таким образом, внушала отвращение. Однако…

Динамики «Падальщика» ожили.

— Добрые жители Кампо-Фреддо!

Голос Вольфрама разнесся из луженой глотки «Падальщика», прокатившись по городу, точно селевой поток, сметая снег с окрестных крыш.

— Не чините сопротивления и не спешите хвататься за оружие! Мы не еретики и не враги, мы уставшие путники, вынужденные странствовать с именем Господа на устах и претерпевать бесчисленные тяготы. Мы – рутьерский отряд «Смиренные Гиены» и если мы ищем чего-то в этих хранимых Господом краях, то только приюта и заботы…

Гримберт ощущал тошноту, извергая голос Вольфрама из динамиков «Падальщика». Ложь. Ядовитая липка ложь, от начала и до конца. Но выключить запись он не мог.

— Взгляните на наши ноги, добрые жители Кампо-Фреддо. Они обморожены и покрыты кровоточащими язвами, ведь наше странствие тянется так давно! Взгляните на наши лица – они покрыты старыми шрамами и обожженны порохом, ведь мы не щадим себя, защищая христианскую веру и ее устои! Взгляните на наши доспехи, добрые жители Кампо-Фреддо. Они не инкрустированы самоцветами, они стары и покрыты вмятинами – мы не щадим себя, утверждая христианские добродетели от Бордигеры до Кран-Монтаны! Неужели мы недостойны теплых постелей и куска хлеба?

Гарнизон Кампо-Фреддо сложно было упрекнуть в излишне усердной службе. Сторожевая башня проснулась лишь после того, как «Падальщик» прошествовал мимо нее, изрыгнув из себя несколько растерянно крутящих головами фигур. В монохромном зрении «Падальщика», приглушавшем многие цвета до холодных, едва угадываемых оттенков, Гримберт не мог рассмотреть детали, но воображение услужливо дорисовывало штрихи. Сто лет не надеваемые кирасы, успевшие покрыться слоем окислов, которые приходилось судорожно оправлять на бегу. Древние дедушкины аркебузы с приржавевшими замками…

—- Огонь! — хлестнул из эфира голос Вольфрама, — Чего медлишь, раззява?

— Они не чинят сопротивления, — ответил сквозь зубы Гримберт, заставляя «Падальщика» сдержать шаг, — Не думаю, что есть необходимость подобного…

Он услышал, как щелкнули зубы Вольфрама. Отчетливо и громко, словно они лязгнули возле его собственного уха, едва не откусив его.

— Огонь, мессир рыцарь. Иначе сегодня вечером я лично прижгу тебе пятки, заставляя танцевать до упаду. Огонь!

Гримберт хотел было огрызнуться, но не успел, потому что ощутил дрожь. Миг назад она казалась легким нервным зудом, той колючей щекоткой, что овладевает истощенной нервной системой после многих часов изнурительной нейро-коммутации. Но она не утихала, напротив, захватывала одну за другой все новые и новые области мозга.

Сперва она захватила продолговатый мозг, этот старый мрачный донжон, где трудится, качая сквозь себя кровь, сердце, где нет места мыслям, один лишь бесконечный монотонный стук маленькой упорной мышцы. Затем - средний мозг, эту старую башню, в каменных казематах которой заточены древние инстинкты – голод, страх, ярость и похоть. И, наконец, гипоталамус, эту палату высшей нервной деятельности, королевскую залу всего сознания…

— Мы принесли вам благую весть, добрые жители Кампо-Фреддо! Волей всемогущего Господа мы, «Смиренные Гиены», добровольно и по собственному почину, сообразно установленных Церковью добродетелей, принимаем на себя обет защитников вашего города, сделавшись его неусыпными стражами! Отныне вы в безопасности, находясь под нашей защитой и покровительством!

Но это была не дрожь сервоприводов и гироскопов — к той он давно привык. Что-то другое, чего он прежде не замечал за протяжным гулом реактора, накачивающего доспех тяжелой злой энергией.

Что-то нетерпеливое, жадное, изнывающее под ржавой броней и наспех наваренными заплатами из бронепластин. Что-то звериное, теребящее тупыми когтями лобные доли. Чужое и в то же время знакомое.

Это «Падальщик», вдруг понял он. Я ощущаю голос своего доспеха.

Голос не благородного рыцаря, но разбуженного животного.

Он уже ощущал это — в той страшной битве с Ангелами. Когда его пулеметы растерзали ничего не подозревающего рыцаря, что пытался прийти к нему на помощь. Просто сбой в интегрированной системе управления, пытался убедить он сам себя, крошечный скачок напряжения. Электрический сполох, замкнувший цепь и вызвавший роковую команду… Позже Гримберт не раз с ужасом вспоминал это мгновение, прокручивая в памяти раз за разом обжигающие синапсы воспоминания.

Но сейчас…

— Мы бескорыстны, как и все воины Христовы! Мы не требуем платы за свои услуги, ведь мы чиним подвиги во имя Господа. Единственное, что мы просим – кров и пищу, чтобы поддержать силы в наших изможденных телах!

Сейчас он отчетливо ощутил, что «Падальщик» не просто предчувствует кровь – он жаждет ее, как древний хищник, не имеющий разума, жаждет вновь ощутить вкус той сладкой жижи, которую однажды отведал. Гримберт ощутил, как механическое тело, которое он привык считать своим собственным, напрягается, заставляя стальные мышцы сервоприводов работать на предельном режиме, а гудящие жилы проводов едва не искриться. Гримберт попытался мысленным усилием погасить эти импульсы, как прежде заглушал помехи или некорректно обработанные машиной команды, но с тем же успехом он мог бы заглушить свой собственный пульс.

«Падальщик» предвкушал развлечение. И получил его.

Он вырвал команду из мозга Гримберта прежде, чем тот успел ее отдать. И выполнил – быстрее, чем Гримберт смог понять, что происходит.

Пулеметы ударили асинхронно, вразнобой, разметав стражников так, словно те были соломенными пугалами, обряженными в доспехи. По брусчатке полетели вышибаемые пулями из камня искры. Изумленно закричал раненый, привалившийся к стене, пытающийся горстями черпать хлещущую влагу из лопнувшего живота.

— Пожалуйста, не чините нам сопротивления, славные жители Кампо-Фреддо! Мы воины Христа и руки наши несут милосердие и утешение, но если кто-то из вас возьмется за оружие, мы будем вынуждены защищать себя, как это полагается всякому христианину. Не совершайте необдуманных поступков, сохраняйте благоразумие!..

Механическая ярость «Падальщика» передалась Гримберту по холодным, срощенным с его нейронами, проводам. Пронзительная тоска большого хищника, пробудившегося от спячки, вновь ощутившего на зубах блаженный вкус, слаще которого нет ничего в целом мире, даже вино для причастия.

«Это делаю не я. Это он».

На вершине крепостной башни зажегся сигнальный огонь. Неохотно, медленно – кто-то давно не заправлял его свежим маслом. «Падальщик» повернулся к башне и обрушил на нее гнев автоматических пушек, вскрыв по всей высоте, обнажая ломкие перекрытия и старые лестницы. Будь это более изящным, походило бы на вскрытие гортани хирургическим ланцетом, но… Скорее, так выглядят волчьи зубы, жадно дробящие горло жертвы. Никакого изящества, никакой тактики – только злая звериная ярость.

Затем он расстрелял и вторую башню, хоть в этом и не было насущной необходимости. «Падальщик»упоенно загудел, кромсая ее рваными захлебывающимися очередями – ничего общего с тем размеренным и лаконичным режимом стрельбы, который прививал им Магнебод. Голодный хруст, упоенные гул сервоприводов, тяжелый запах сгоревшего пороха…

И вновь: — Добрые жители Кампо-Фреддо!..

Следом за «Падальщиком» в пролом хлынули «гиены». Они и подавно не утруждали себя боевым построением. Это был тот противник, с которым они привыкли иметь дело – не организованный, беззащитный, не успевший продрать глаза. Здесь они чувствовали себя как рыба в воде.

Гримберт не стремился разглядывать происходящее, но сенсоры «Падальщика» без его участия фиксировали фрагменты страшной бойни, устроенной рутьерами в Роккано. Он видел, как Олеандр Бесконечный, беззвучно танцующий в ночи, похожий на механического кузнечика, снес своим люцернским молотом голову человеку, выскочившему из дома. Это вышло так чисто и аккуратно, что тело сделало еще несколько шагов, будто и не заметив потери, и вместо головы на нем была бесформенная, истекающая алым, язва.

Видел, как Орлеанская Блудница своей тяжелой саблей разделала другого, дернувшегося было к воротам, хладнокровно и спокойно, как разделывают купленную на базаре курицу. Как Бальдульф потрясает своим грозным годендагом, уже успевшим намотать на себя чьи-то слипшиеся, блестящие мозговой слизью, волосы…

Он даже не понял, когда это случилось.

Когда его собственное сознание, оглушенное коктейлем из адреналина, слилось с духом «Падальщика», поглощенное без остатка, растаявшее в ровном гуле электрических магистралей и злом пулеметном хохоте. Он больше не ощущал стука собственного сердца, лишь ровный гул реактора, наполняющий тело злыми сполохами тепла. Не чувствовал усталости – сталь не устает.

Больше не было машины и человека, слившихся в тяжелом изматывающем трансе нейро-коммутации, не было ни «Падальщика», ни Гримберта из Турина. Было единое существо из стали, в груди которого была замурована крохотная клетка протоплазмы. Был боевой протокол, безошибочно распознающий множество целей вокруг – и поражающий их короткими сполохами жгучего пламени. Душа упоенно пела, вторя ему. Пулеметы сыто хохотали, беззвучно роняя в снег россыпи исходящих паром гильз.

Какой-то тип с масляной лампой мелькнул в окне – Гримберт разнес его в щепки вместе с окном, превратив в грязный водопад из каменной крошки, осколков стекла и мокрых брызг. Кто-то закричал, размахивая над головой факелом – Гримберт короткой очередью отбросил его прочь, прежде чем до него успел добраться Бальдульф, лишь прыснули в стороны искры. Кто-то…

— Хватит! Достаточно! — должно быть, Вольфрам не в первый раз вторгался в эфир, потому что голос его звенел от злости, — Остановись ты, чтоб тебя! Какой бес в тебя вселился? Я не хочу превращать этот город в пепелище!

«Падальщик», хохотнув скрежещущей глоткой, выключил радиосвязь. Остался лишь голос Вольфрама, изливающийся ядом на заснеженные улицы:

— Добрые жители Кампо-Фреддо!..

На колокольне небольшой церквушки внезапно ожили колокола. Разноголосые, медные и бронзовые, они тревожно запели, извещая город об опасности. Раскатистый, гулкий, но безнадежно опоздавший сигнал. Орлеанская Блудница что-то неразборчиво закричала, указывая пальцем в сторону колокольни, но Гримберт понял и так. Алая прицельная марка легла на колокольню, точно отсвет адского огня. Автоматические пушки ударили не слаженно, как учил Магнебод, в выстроенном ритме, а беспорядочной пьяного фротоллой[3].

Пробитые колокола загудели и застонали металлическими голосами. Некоторые из этих голосов были исполнены ярости за это святотатство, другие напуганы или смущены. Но Гримберт стрелял до тех пор, пока не превратил их в изрешеченные медные остовы, способные лишь дребезжать, но не петь.

— Добрые жители Кампо-Фреддо! Мы воины Христа, наши руки несут милосердие и утешение…

***

Этот голос он не сразу расслышал — ликующие крики «гиен» и грохот его собственных пулеметов порождали жуткую симфонию хаоса, в которой все прочие звуки тонули без следа. Но все-таки услышал. Что-то, что прежде было Гримбертом Туринским, заточенное в кокон из железа, встрепенулось.

— Довольно! Хватит! Ради Господа Бога, остановите это!

Цель. Алый маркер, дернувшись, лег на одинокую фигуру, стоящую посреди улицы. Существо, которое было и «Падальщиком» и Гримбертом Туринским, удовлетворенно заворчало – хорошо видимая цель с явственно видимыми габаритами.

Человек. Мужчина.

Он стоял посреди улицы, не пытаясь укрыться, высоко воздев руки над головой.

Безоружен. Превосходно.

— Прекратите стрельбу! Роккано не чинит сопротивления! Роккано сдается!

Что?

Пулеметы зудели, готовясь выплеснуть сладкий и едкий пороховой дым. Смести фигуру прочь, обратив ее в горящие клочья ткани и мелкую капель на мостовой. Еще одна цель — еще один щелчок протокола, еще одна строка в боевом журнале. Всего лишь мясо.

«Падальщик» ухмыльнулся.

Но что-то требовательное и влажное вновь заворочалось в груди, сбивая тщательно выверенные настройки. Какая-то дрянная липкая личинка, сидящая в его стальной груди. И, что хуже всего, она имела над ним власть…

Она дышала. Склизкая, горячая, беспомощная, она требовала воздуха, которого в стальном чреве становилось все меньше. Она билась в стенки капсулы, царапая ногтями изоляцию, силясь напомнить о своем существовании. Гримберт вдруг с ужасом осознал, что это — он сам. Не гидравлика, не реактор, не боевой протокол. Он. Мозг, запертый в тесной черепной коробке. Сердце, колотящееся о ребра. Кишки, скрученные в тугой узел страха. Мерзкая, слабая, живая плоть, которая не умела ни стрелять, ни сканировать, ни убивать — только чувствовать.

— Какой еще, черт возьми, Роккано? — прохрипел он и «Падальщик» превратил этот хрип в тяжелый рокот, похожий на злой гул бронированных гусениц, — Этот город разве не Кампо-Фреддо?

На миг он услышал истерический внутренний смех, похожий на смех Ржавого Паяца.

Вольфрам Благочестивый, строя свою дерзкую кампанию, воспользовался старыми картами, давным-давно пришедшими в негодность, утратившими всякую пользу. Вместо Кампо-Фреддо они вторглись в какой-то другой город и перебили прорву его защитников, прежде чем выяснили ошибку…

Рутьеры со всей империи будут еще год драть глотки надсадным смехом, вспоминая об этой истории!

Гримберт заставил «Падальщика» сделать еще один тяжелый шаг по направлению к стоящей посреди улицы фигуре. Несовершенные сенсоры не могли разобрать деталей, но легко считывали форму — эта фигура принадлежала не женщине и не ребенку. По всей видимости, дородному мужчине почтенного возраста. И он… Стоял на пути у рыцаря, словно не видел эту груду надвигающегося на него металла. Словно чертов соляной столб. Это было…

Нелепо, подумал Гримберт. И странно. Даже противоестественно.

Рыцарский доспех обыкновенно производит гнетущее впечатление на человеческий рассудок. Величественный и внушительный, как почтенный готический собор, он давит на сознание, одной только своей массой напоминая, до чего слаба и ничтожна человеческая плоть в сравнении с бронированной сталью. Тяжелая поступь прошедшего рядом рыцаря заставляет задуматься о вечном сильнее, чем самая проникновенная епископская проповедь. Даже молчащий и дезактивированный доспех с зачехленными орудиями внушает христианской душе благоговение – столь сильное, что рассудок норовит обратиться в испуганно шмыгнувшего под пол таракана.

А уж если прет прямо на тебя…

Даже после того, как «Предрассветный Убийца» крестился в рутьеры, смиренно приняв свое новое имя, «гиены» Вольфрама все равно относились к нему с опасливым почтением, как еретики – к грозном стальному идолу. Молчащему, невозмутимому, однако способному раздавить неугодного в лепешку. Гримберту не раз доводилось видеть, как эти щедро покрытые чужой кровью и обожженные порохом головорезы вздрагивают и машинально втягивают голову в плечи, едва только услышав в отдалении скрежет торсионов.

Они видели рыцаря в гневе и знали, на что он способен. Это они выли от ужаса, вжимаясь в землю, когда на них обрушивались звенящие плети пулеметного огня. Это они метались, бросая оружие, отталкивая друг друга, там, в Сальбертранском лесу, который стал могилой для многих из них…

Этот человек стоял посреди улицы, воздев руки, точно древний пророк, и, кажется, взирал на шествующего «Падальщика» так, словно тот был лишь проносящейся мимо тучей, способной вымочить, но и только. Возможно, именно это и вырвало Гримберта из боевого транса – эта странная фигура…

Человек заговорил — и акустическим усилителям «Падальщика» почти не пришлось брать на себя серьезной работы, голос у него был звучный, как у старого монастырского колокола.

— Этот город когда-то звался Кампо-Фреддо, но сейчас он зовется Роккано. Пожалуйста, прекратите стрельбу! Мы не чиним сопротивления! Город безоружен!

Чертов безумец. Любой другой на его месте уже шлепнулся бы без чувств в лужу собственной мочи. Или уносился бы прочь, визжа от ужаса. Но этот… Этот выглядел так, словно ни в малейшей степени не переживал за свою жизнь. И даже стальная глыба рыцаря, нависшая над ним, не внушала ему должного почтения.

Они тут, верно, выжили из ума, подумал Гримберт, ощущая колючую сухую судорогу нейрокоммутации, прошедшую по позвонкам. Просто рехнулись в своем городке на задворках цивилизации, отрезанном от всего мира снегом и горами. А это, верно, городской сумасшедший…

— Кто вы?

— Я — тот, кто следит за городом последние пятнадцать лет.

— Вы — здешний префект?

— Нет, но я уполномочен его горожанами на ведение переговоров.

— Вы признаете сдачу города? Произнесите это вслух!

— Я признаю сдачу города, — произнес странный человек послушно, даже не шевельнувшись, — У нас нет ключей, которые мы могли бы вынести победителю, соблюдая древний обычай, поэтому просто примите наше заверение в совершеннейшей покорности. Роккано отныне в ваших руках, кто бы вы ни были и откуда бы ни явились.

Черт. Первый город, который взят им, Гримбертом Туринским. В настоящем заправдашнем бою, хоть и не так, как рисовало упоенное мальчишескими грезами воображение. Ему виделся грохот битвы, стволы вражеских пушек, изрыгающие огонь, улицы, превратившиеся в смертоносный огненный лабиринт. Замаскированные капониры, бьющие в упор из подвалов и амбразур, баррикады, за которыми защитники поливают наступающих свинцом и картечью, минные поля, прикрытые тонким слоем щебня, газовые ловушки, сжигающие легкие за три вдоха... Он видел себя пробивающимся сквозь этот ад в изъязвленном вражескими снарядами доспехе, сметающим орудийные расчеты злым метким огнем, давящим ногами засевших в траншеях стрелков, превращающим каменные стены в дымящиеся руины...

Но перед ним был один человек, хоть и неестественно спокойный. Это здорово смешало карты.

— Я требую разоружения гарнизона! — резко бросил он в микрофон, — Все аркебузы немедля бросить в крепостной ров! Порох залить водой, пушки заколотить, в запальные отверстия забить гвозди!

Голова мужчины коротко шевельнулась – не почтительный поклон, скорее, небрежный кивок.

— Боюсь, это невозможно, мессир.

— Почему?!

— Роккано — мирный город. У нас нет гарнизона. Нет пушек. Нет аркебуз. Нет даже стражи.

Гримберт едва не рассмеялся. Город без гарнизона и орудий? Вздор! Ни один имперский город в восточных землях не в силах обойтись без защиты, даже если сам архангел Гавриил примет его под личную опеку, а ангелы станут водить над ним хоровод. Изнывающие в своей еретической ярости дикари — безумные маркоманы и дерзкие венды — редко способны противостоять императорской армии в открытом бою, зато всегда славились подлыми ударами исподтишка вкупе с великолепно отточенными навыками глубинных рейдов. Не имеющие ни артиллерии, ни сколько бы то ни было тяжелого оружия, их отряды нередко просачивались через цепь приграничных крепостей, чтобы неожиданным и резким ударом захватить какой-нибудь приглянувшийся им городок.

Два года назад за свою беспечность поплатился Верчелли, небольшой городок в пять сотен душ к северо-западу от Турина. Он был фортифицирован на славу, как это умели делать предки – двойная крепостная стена, двадцать добрых венецианских пушек в гарнизоне, основательный ров… К несчастью, его префект страдал не только изрядным лишним весом, но и грехом самоуверенности. Будучи свято уверенным, что город защищен не только имперскими приграничными укреплениями, но и изрядным расстоянием – по меньшей мере пятьдесят лиг[4] от границы! – он распустил гарнизон настолько, что аркебузы покрылись ржавчиной, а стражники стали похожи на ленивых сытых гусей.

Лангобарды не стали разворачивать знамен и заключать город в осаду, как это полагается традициями. Они захватили город на рассвете, одним-единственным ударом, овладев воротами прежде, чем несчастные защитники успели дать хотя бы один слаженный залп, а после уже было поздно. Когда спустя три дня императорские маршалы, спешно собрав подмогу, привели ее под Верчелли, чтобы выбить лангобардов из города, в их сторону не прогремело ни единого выстрела. Лангобарды не намеревались долго задерживаться в христианских землях. К тому времени они давно уже покинули город, не прельстившись ни золотом, ни даже штаммами местных биохимических мануфактур, так же тихо, как и пришли.

Если они и позволили себе прихватить что-то на память, так это тысячу глазных яблок. Когда отряды императорских маршалов вступали в город, их не встречали ни чествования, ни смех – один только протяжный бесконечный вой – вой пяти сотен бредущих по улицам слепцов… Гримберт хорошо помнил, как был взбешен в ту пору отец. Он даже поклялся отправить злосчастного префекта на дыбу, но это был единственный случай на его памяти, когда маркграф Туринский не смог выполнить обещанного. Самонадеянный мерзавец ускользнул от наказания – лангобарды увезли его с собой в Павию, где при помощи трофейных технологий Святого Престола выжгли ему половину мозга, превратив в послушного и безмозглого сервуса. По слухам, этот несчастный, обряженный в грязную ливрею, до сих пор отплясывает в трактире под названием «Разорванный кролик»…

— Роккано не чинит сопротивления, мессир. Мы принимаем вашу власть. Прошу вас, прекратите огонь.

Какого черта?

Только тогда Гримберт понял, что смущало его все это время. Ни одна городская пушка так и не выпалила. Ни одна аркебуза не подала голоса. Люди, выскакивавшие на улицы, которых он с удовольствием полосовал пулеметным огнем, превращая в липнущее к земле тряпье, не были стражниками. То-то ему с самого начала показался странным звук, с которым пули пробивали их тела. Не было привычного стального звона, и не могло быть – эти несчастные не имели на себе доспехов…

Город без стражи. Город безумцев и самоубийц.

— Какого дьявола здесь происходит? — прошептал Гримберт одними губами.

И едва не вздрогнул, когда из колючего эфира ему ответил голос Вольфрама:

— Какого дьявола здесь происходит – это уже моя забота, Паучок. Город наш. Глуши реактор, пока не передавил всех моих новых подданных!

***

Разорвать связь с боевой машиной было сродни попытке души отсоединиться от тела, в котором она замурована. Мучительное усилие, от которого все внутренности затрепетали в пароксизме боли. На миг Гримберт ощутил себя на гидравлической дыбе, ощутив, как лопаются один за другим позвонки, а суставы с треском выворачиваются.

Но он вырвался на поверхность. У него получилось.

Нейро-шунт вышел из затылка с влажным чавканьем, как нож из раны. Гримберт был уверен в том, что тот заляпан кровью и мозговым веществом, но превосходно отполированный металл был безукоризненно чист. От этого почему-то было еще хуже.

Воздух в бронекапсуле был горячим, воняло озоном и чем-то сладковатым, тошнотворным. Он сглотнул. Горло саднило так, будто он кричал. Долго, надсадно, до хрипоты. Может, в самом деле кричал. Он не помнил.

Дьявол.

Никогда в жизни он не чувствовал себя хуже – даже в тот день, когда они с Аривальдом умыкнули в отцовском погребе несколько бутылок вина, перепились как сапожники и до вечера валялись пластом в грязи.

Хуже, чем когда бы то ни было. Разъединенный с «Падальщиком», он ощущал себя беспомощным влажным сгустком плоти, абортированным плодом, шлепнувшимся на землю. Кровавым последом, запечатанным в стальной капсуле. Грязным куском собачьего…

Он даже не смог выбраться как следует – шлепнулся в снег, точно кусок дерьма, выскользнувший из сфинктера. Камни брусчатки едва не вышибли из него и без того слабое дыхание, но колючий снег освежил лицо, вернув сознанию хоть какую-то чувствительность. Он вновь осознавал себя человеком. И это было мучительно.

Вокруг было целое сборище «гиен». Рычащих, скалящихся, возбужденно хохочущих. И, черт возьми, они вели себя не так, как подобает вести благородным победителям. Они вели себя как сборище гиен – кровожадных хищников, осваивавшихся в своих новых владениях. Зияющие свежими прорехами дома были для них сродни пчелиным ульям, оставшимся без своих защитников. Забыв про оружие, головорезы Вольфрама вытаскивали наружу сундуки, утварь, белье – и прямо там, среди добычи, упоенно предавались междоусобной грызне. Ни грозные окрики Бальдульфа, ни зуботычины Орлеанской Блудницы не производили на них никакого впечатления. Где-то уже визжала женщина – ее затянули в переулок и терзали, точно вороны – ослабевшую мышь, лишь летели прочь обрывки одежды да какой-то пух…

Они праздновали победу – как умели, на свой манер.

И я здорово им подсобил, подумал Гримберт, ощущая тяжелую дурноту, разъедающую внутренности, вкупе со стыдом. Палил как проклятый. Как психопат. Как впавший в кровавое безумие еретик. Верно, перебил кучу народу, большая часть которого была не отважными защитниками, а улепетывающими прочь сонными стражниками и прочим случайным людом.

Безумный рыцарь, громящий город. Чудовище.

После такого представления добрые жители Кампо-Фреддо, должно быть, не только пустят «Смиренных Гиен» на зимовку, но и поднесут им богатые дары. Черт, чего доброго, они еще объявят Вольфрама Благочестивого святым за то, что остановил эту жуткую вакханалию, не позволив превратить город в руины!..

Не Кампо-Фреддо, напомнил себе Гримберт, борясь с мучительной головной болью, опоясавшей его череп обручем из раскаленного мягкого олова. Этот странный тип, что остановил меня на улице, именовал его как-то иначе…

Роккано!

Рутьеры встретили Гримберта так, словно он был чемпионом марки, не меньше. От их ликующих воплей премерзко зазвенело в ушах.

— Отличный выстрел, мессир!

— Присмотреть вам пару красоток или у вас еще хоботок не окреп?

— Паучок-то паучок, да зубки ядовитые!..

— Ну и задали же вы им страху, ваше сиятельство!

Гримберт стиснул кулаки. От их дрянных похвал сердце скручивалось в проволочный узел.

Паучок? Он не впервые слышал это слово, но только сейчас понял, что звучит оно не случайно. Это он, Гримберт, паучок. Рутьеры дали ему кличку? Или..

Это не я, хотел сказать он. Это ваш чертов «Падальщик». Я не хотел стрелять в безоружных. Но оскверненная машина, одержимая злым духом, заставила меня, пользуясь слабостью моего рассудка!

Но он скорее откусил бы себе язык, чем оправдывался перед этим грязным отребьем.

Итак, город пал. Не как славные крепости прошлого, уступившие тысячекратно превосходящим силам врага, покрыв себя кровью, пороховой гарью и почестями. Бесславно хрустнул под разбойничьим каблуком, не пытаясь оказывать сопротивления.

Трусы, подумал Гримберт, пытаясь переплавить удушливый стыд в холодную звенящую ярость. Они даже не пытались сопротивляться! Не запирались в сторожевых башнях, превратив их в очаги сопротивления, не сооружали завалов на улицах, не помышляли о вылазках и контрударах. На худой конец они могли бы взорвать пороховые склады… Черт, никто из них даже не обнажил оружия!

Никчемное стадо.

Тот, кто не имеет смелости защищать свою жизнь, не достоен милосердия. Трусливое животное, думающее лишь о своей шкуре, не вправе уповать на чудо Господне. Это всего лишь мясо, укрытое слоями одежды – самоуверенное мясо, не имеющее души…

Он почти поверил в это. Почти убедил себя. Но именно в этот момент Аривальд, проклятый мертвец, разглядывавший шипастую громаду «Падальщика», обронил:

— Похвальный образ мыслей, мессир! Как-нибудь я познакомлю вас с одним сопляком, которого «Гиены» изловили силками и посадили в яму, как занятную зверушку. Вообрази себе, он сидел там и скулил несколько недель, взывая о чуде, но не осмелился ни покончить с собой, ни погибнуть в бою. Напротив, жадно вымаливал каждую кроху жизни, а после и вовсе поступил к ним в услужение. Черт, я думаю, тебе он понравится. У вас найдется много тем для разговоров!

Колени подогнулись и Гримберт едва было не упал в снег, но чья-то крепкая рука поймала его и встряхнула – без особой учтивости, но осторожно. Это был Бальдульф. Хмурый, припорошенный снегом, он выглядел как ночной демон в бело-алой броне. Но на Гримберта глядел без той ярости, которая досталась на долю защитников города. Пожалуй, даже с любопытством.

— Что это на тебя нашло, рыцареныш? – осведомился он, ухмылясь, — Я думал, только лангобарды делаются безумны в бою! Во имя гонореи Святого Баррука, странно, что ты еще не захлебнулся пеной изо рта! Пришлось бы нам с ребятами тебя вырезать оттуда после боя…

Гримберт с трудом перевел дыхание. В изолированной бронекапсуле доспеха не было иных запахов кроме запаха его собственного давно нестиранного гамбезона, пота, горячего металла и масла. Сухие запахи, не более красноречивые, чем запахи в отцовской мастерской. От Бальдульфа пахло иначе. Свежей кровью и горелым порохом. Он и сам был иной – существо из другого мира, с которым мир Гримберта лишь недавно соединился. Мира жестокого, страшного, смертельно опасного, гибельного. В этом мире благородные воители не щадили своих отважных врагов и не возвращали им оружие – они вскрывали им животы и наслаждались их мучениями. А прекрасные девы не одаривали смельчаков поцелуем – прекрасных дев волокли из домов за волосы и получали их расположение, не утруждая себя лишними ритуалами, под их истошный визг…

Виконт ухмылялся, вертя в руках какую-то безделушку, которая сперва показалась Гримберту безвкусной брошкой, но оказалась отсеченным человеческим носом. Смеху ради Виконт прикладывал его к своему лицу и строил дурацкие рожи, заставляя прочих «гиен» прыскать со смеху. Бражник метался между мертвецов, точно хлопотливая чайка, жадно срывая кошели и перстни. Даже Орлеанская Блудница, к которой Гримберт успел ощутить толику симпатии, выглядела сейчас так, что и смотреть жутко – доспех перепачкан алой артериальной кровью, забрало шлема заляпано еще гуще. Должно быть, мысленно она еще пребывала в бою, потому что двигалась резко, порывисто, с тяжелой грациозностью выползающего из раны оружия и прочие рутьеры необычайно покладисто убирались с ее пути.

— Я… немного увлекся, должно быть, — пробормотал Гримберт, — Это бывает в бою.

— Увлекся? Перекрошил своими пулеметами чертову уйму народу возле ворот. Вольфрам себе глотку сорвал, пока пытался тебя остановить, а ты знай себе палишь! Мы уж думали, разнесешь город в клочья!

— Это всё зелье Бражника. Дьяволово семя! У меня едва голова не лопнула!

Бальдульф понимающе кивнул, помогая ему утвердиться на ногах.

— Давно пора вырезать у него пару ремней из спины, он делается небрежен в последнее время. Сперва фитили, теперь это… Рано или поздно все эти штучки выйдут ему боком, вот увидишь! Дьявол, где здесь ратуша? Нам нужно потолковать с местным префектом – Вольфрам назначил ему встречу, будет невежливо, если он опоздает…

— Нет нужды искать, — коротко отозвался Гримберт, сумевший восстановить дыхание, — Тот старик на улице…

— Тот, на которого ты едва не наступил?

— Он самый. По всей видимости, это и есть здешний префект.

Бальдульф нахмурился.

— Черт. Мои ребята собирались вздернуть его на столбе, просто для красоты. Уже, небось, веревку прилаживают… Представь себе, он даже не пикнул. Смирный, как воробышек, даром что силы как у быка… Ну-ка, тащи сюда этого старца!

Рутьеры притащили его почти тотчас. Так быстро, что не успели сорвать с его шеи висельную петлю с обрывком веревки. Впрочем, «притащили» было явственным преувеличением. Старик шел сам, по своей воле, медленно переставляя ноги, и только это избавило «гиен» от конфуза – если бы они вздумали влечь его силой, им потребовалось бы по меньшей мере дюжина человек – пленник был тяжелее любого из них самое малое втрое. Даже Бальдульф, доставал ему всего лишь до подбородка.

«Здоровяк!» — подумал Гримберт, пытаясь не задирать голову, и даже мертвый Аривальд уважительно присвистнул за его плечом.

Этого человека в самом деле можно было бы сравнить с быком. Но не какой-нибудь изящной породы, над которой потрудились императорские мастера генетических дел, с хрупкими невесомыми ногами, способными сломаться, как тростинки, под весом одного-единственного снопа сена. Нет, это был настоящий бык, упорный крестьянский труженик из числа тех, что всю жизнь надрываются, таща плуг по каменистой почве, а умирают беззвучно и без жалоб, как выработавшие свой ресурс механизмы. Они еще встречаются в некоторых деревнях, но все меньше и меньше – генофонд подточен и потомство все чаще рождается с отклонениями – сросшиеся посреди лба рога, полдюжины глаз, лишние хвосты…

Ему около шестидесяти, прикинул Гримберт, оценив глубокие морщины и остатки волос, образовавшие чахлые заснеженные рощицы на мощном черепе. Но если обычный крестьянин уже в сорок выглядел дряхлым стариком, этот определенно не спешил отдать себя во власть старческой немощи. Он двигался медленно и степенно, как человек, привыкший быть окруженным хрупкими вещами, но чувствовалось, что в каждой его руке заключена сила гидравлического сервопривода. Черт, он мог бы передушить полдюжины рутьеров как цыплят, пока они опутывали его веревками, машинально подумал Гримберт, или передавить точно орехи. Однако… Не только безропотно сдался, но и почти позволил, чтобы захватчики вздернули его прямиком на ближайшем столбе. Потрясающий трус!

«Трус не стоял бы перед прущим по улице «Падальщиком» так, словно это гора подушек, — возразил мертвый Аривальд, — Не глупи, Грим. У этого человека смелости больше, чем у всех «Гиен» вместе взятых, вот что я скажу!»

Лицо у старика было темное, будто бы обожженное, но каким-то особенным образом. Не так, как у Преподобного Каноника, чей лик походил на плохо пропеченный мясной пирог. Скорее это походило на въевшийся в кожу темный налет… Нет, этот ожог оставлен не порохом, решил Гримберт, и не огнеметом. Возможно, дело в горном климате? Он слышал, что подобные ожоги нередки у жителей Альб, вынужденных жить в этом высокогорном аду. Морозы и огромные порции солнечной радиации буквально высушивают их, выжигая глаза и оставляя на лице несмываемую темную печать…

Однако и эту мысль пришлось отбросить, едва только он увидел глаза старика. Темные, умные, самую малость насмешливые, они не имели никаких признаков бельм, столь частых у горцев, пожалуй, даже выглядели удивительно ясными для человека его возраста.

Нет, это не мороз, вынужден был признать Гримберт. Скорее, жар, которым он пропитывался годами. Солдаты так прокаливают свои сапоги — держат у открытого и жаркого огня, пока кожа на них не сделается твердой, будто камень…

Этот человек не был трусом. Он даже не вздрогнул, когда его окружила возбужденно повизгивающая гиенья свора. Хотя любой другой на его месте уже вертелся бы ужом, умоляя, лебезя и пытаясь вымолить себе легкую участь. Рутьеры столпились вокруг него, возбужденно порыкивая, хихикая, толкая друг дружку локтями – не перемазанные в крови разбойники, а мальчишки-сорванцы, сбежавшие с урока и всласть наевшиеся ворованных яблок.

«И кто их только надоумил назвать себя гиенами? – поинтересовался мертвый Аривальд, не скрывая брезгливости, — По сравнению с ними гиена – благородный хищник. Я бы сравнил их с крысами…»

Счастливчик. Он мог высказывать свои мысли вслух, не опасаясь того, что головорезы Вольфрама разорвут его на тряпки. Все-таки, что ни говори, у мертвецов есть свои преимущества…

Выглядят как пьяные, подумал Гримберт, с отвращением глядя на свору рутьеров. Они и верно пьяны – чужой кровью. Она заставила их забыть про пережитый позор, вернув смелость и дрянной кураж, которым так славятся разбойники. Город пал к их ногам, словно созревший плод, обещая им сытую зимовку и много свежего мяса. Неудивительно, что они вновь ощущают себя хозяевами положения…

Быть пленным у «Смиренных Гиен» - незавидная участь. Гримберт видел самодовольных купцов в роскошных шубах, которые при виде рутьеров делались белы как снег и податливы как глина. Видел и тех, что пытались застрелиться в последний миг – обыкновенно это вызывало вспышки гомерического хохота и множество шуток самого дурного свойства. Одного бедолагу, который второпях пальнул себе в висок из пистоля но из-за трясущихся рук взял неверный прицел и вышиб глаз с куском черепа, Ржавый Паяц насадил на крюк и подвесил на дерево, где тот еще без мало два дня агонизировал, ворочаясь, точно умирающий жук. Уж если решился стреляться, доведи все до конца собранно и спокойно, как это полагается мужчине, или не берись вовсе…

Этому старику тоже лучше было бы застрелиться, подумал Гримберт. Он еще не знает, какое зло пришло в его город, не ведает, на что обрекает его жителей, отдавая их в руки «Смиренных Гиен». Но вскоре узнает – и трижды проклянет свое милосердие.

Старик не делал попытки достать оружия, да у него, верно, его и не было. В грубой рясе, напоминающей монашескую, обтягивающую его мощный торс, сложно было бы утаить оружие, даже крошечный кинжал. Может, он уже принял яд? В таком случае, в его же интересах, чтобы тот оказался действенным…

— Добрые господа, прошу вас! – как у многих здоровяков, у старика был звучный налитой голос, — Довольно насилия! Хватит! Роккано не чинит сопротивления и не ведет огонь. В этом городе нет солдат и нет оружия, только беззащитные горожане, которые молят Господа о защите! Довольно смертей!

Тонкие острые зубы Виконта зловеще заскрежетали. Они хорошо знали вкус слабо трепыхающегося мяса, но любили и жестковатое, сопротивляющееся. Верный глашатай и дипломат Вольфрама Благочестивого, он первым вступал в переговоры – которые зачастую из стадии торга переходили сразу в стадию пыток и истошных воплей.

— Молят Господа? Скажите, пожалуйста! Вы тут уютненько устроились, как я погляжу! Сидите в тепле и покое, пока солдаты, воющие за имя Господа, морозят свои задницы на перевалах. Наши руки в крови, наши тела изранены и покрыты язвами, наши братья мерзнут и гниют в снегу, пока вы, набожные свиньи, сидите в тепле, гложете свиные окорока и хлещете вино! И вы смеете говорить о вере? Где была ваша святая вера, когда мы сражались как одержимые? Где было милосердие, когда мы хоронили своих товарищей в ледяных трещинах?

Старик повернул к нему голову. Его темные внимательные глаза не содержали в себе той опасной искры, что пляшет у бретеров и дуэлянтов, у него был выдержанный холодный взгляд. Отчего-то напомнивший Гримберту те укрытые снегом булыжники, которые ломали тележные колеса и лошадиные ноги на перевале.

— Вы не лангобарды, — произнес он негромко, — Ваш говор мне незнаком, вероятно, вы с юга. Не из этих краев. Досадно.

Благодушно усмехавшийся Виконт беззвучно вытянул из ножен эсток. Он не выглядел особо искусным фехтовальщиком, но Гримберт знал, до чего ловко он управляется с этой острой длинной штукой. Эсток Виконта редко бил насмерть, куда чаще он оставлял после себя увечья – самого дрянного и неприятного рода.

— Что же показалось вам досадным, любезный? — осведомился Виконт с нехорошей улыбкой, демонстрирующей полный набор тонких, как иглы, зубов.

Старик взглянул на обнаженное оружие не только без страха, но и без особой почтительности. Как мастер-гончар, взглянувший на неказистый глиняный кувшинчик, изготовленный подмастерьем. Его взгляд совершил короткую прогулку по лезвию, будто ощупывая его, и почти тотчас утратил к нему всякий интерес.

— Неудачное стечение обстоятельств. Вы захватили город, но и сами оказались захвачены им. Теперь вы врядли покинете его до весны. Единственная дорога, ведущая отсюда, идет через перевал, а он…

Эсток в руке Виконта зловеще загудел, выписав петлю возле его лица, но тот даже не вздрогнул. Этот старик не робкого десятка, решил Гримберт. Возможно, единственный человек во всем чертовом городишке, у которого хватило духу чинить сопротивление рутьерам, пусть и без оружия в руках.

— Мы знаем, черт тебя подери. А вот чего мы не знаем, так это того, кто ты таков!

— Меня зовут патер Кассиан, я…

— Патер? — эсток Виконта хищно качнулся к горлу старика, — Так ты святоша?

— Нет, — старик хладнокровно взглянул на кончик меча, пляшущий у него перед лицом, — Я не имею церковного сана. Но меня прозвали так жители города. Видите ли, я в некотором роде старший здесь.

— Префект? Управляющий?

Старик степенно покачал головой.

— Последний префект скончался пятнадцать лет назад. А маркграф Туринский не озаботился назначением замены. У меня нет права управлять городом, я лишь… слежу за порядком. Я не провожу обрядов и не читаю проповедей, просто делаю то, что обязан делать любой патер — утешаю свою паству в меру возможностей и молюсь за тех, кто не может молиться сам.

Виконт презрительно толкнул его в грудь эфесом.

— Уверен, ты сделаешься менее болтлив, если я отрежу тебе половину языка. Так ты главный здесь? Вольфрам будет говорить с главным!

Старик склонил голову, как это делают в молитве, но, удивительное дело, при этом не выглядел ни покорным, ни униженным.

— Полагаю, можно сказать и так.

— Вот и отлично! — Виконт удовлетворенно кивнул, — Можешь гордиться, старик, сегодня твой жалкий городишко принимает высокого гостя… и его свиту. В этом проклятом городишке найдется место, где можно поговорить?

Патер Кассиан кивнул.

— Добро пожаловать в мое палаццо.

[1] Гриссини – тонкие и хрустящие хлебные палочки, традиционное блюдо туринской кухни начиная с XIV-го века.

[2] Здесь: примерно 175 м.

[3] Фротолла – жанр лирической итальянской многоголосой песни.

[4] Здесь: примерно 120 км.

Глава 4

Ему стоило сразу заподозрить неладное. В этом маленьком городишке, сложенном из серого камня, полном тяжелых массивных домов, неоткуда было взяться взаправдашнему дворцу. То, что патер Кассиан именовал палаццо, и не было дворцом. Скорее…

Самым безвкусным сооружением на свете, подумал Гримберт.

Стены из грубо отесанных гранитных плит стыковались друг с другом как придется, словно здание строили не по плану, а как придется, и к тому же в спешке, хаотично укладывая камень на камень и щедро заливая раствором. Камни были разного размера и формы, некоторые — с выступами и зазубринами, которые никто не потрудился стесать. Кое-где кладка шла неровными рядами, едва не внахлест, словно в разных местах стену возводили разные люди, каждый сообразно своим собственным представлениям. Узкие окна, лишенные симметрии, могли бы сойти за бойницы, а внутренние балки выглядели почерневшими от времени костями животного, на которых держалась каменная шкура. Пожалуй, такой дворец могли бы выстроить себе злобные слепые цверги, живущие в толще камня, которые никогда не выбираются на солнечный свет. Или…

— Превосходный образчик северного зодчества! — заметил мертвый Аривальд, с удовольствием крутя головой, — Возможно, его форма объясняется тем, что человек не прикладывал к нему руку. Просто птицы из Альб на протяжении веков все гадили и гадили, их помет застывал, пока наконец…

Гримберт заставил его заткнуться.

Внутри «палаццо» патера Кассиана оказалось таким же безвкусным, как снаружи. Глухие стены с коростой старой штукатурки образовывали неуютные пустые залы, которые никто даже не пытался обставить мебелью. Голые бетонные лестницы навевали тоску, а одинаковые помещения своей холодной симметричностью напоминали лишенные орудий крепостные казематы. Безвестный зодчий поскупился не только на деревянные панели, чтобы прикрыть камень, но даже на штукатурку. Если гранитные стены и были чем-то украшены, то только густой россыпью царапин, усеивавших их, точно живописные шрамы спину старого наемника. Топили здесь скудно, и неудивительно – попробуй пропитать теплом эту огромную каменную глыбу, усевшуюся посреди города! – холод легко забирался под пропотевший гамбезон.

Странное здание, погрузившее в задумчивость даже оживленного гогочущих «гиен» Вольфрама, справляющих победу. Неказистое снаружи, внутри оно было исполнено сухой строгости линий, рождавшей мрачную торжественность, и Гримберт лишь с опозданием понял, что оно ему напоминает. Церковь. Невзрачную церковь какого-то монашеского ордена, не пользующегося покровительством Святого Престола и не имеющую богатого патрона. Он видел множество таких церквушек, больших и малых, в равной степени убогих, раскиданных по городам Туринской марки, прозябающих в безвестности, однако, все-таки куда более изящно сложенных…

Лишь обнаружив это сходство, он стал замечать и другие детали, укрепившие его в этом наблюдении. Например, обилие крестов на стенах. Здесь было просто чертовски много крестов. Грубые, выложенные железными скобами, они выглядели немного непривычно – но вполне на христианский манер. Кроме того… Гримберт заметил это случайно, когда Бальдульф бесцеремонно оттолкнул его плечом от дверного проема, едва не впечатав лицом в стену. То, что поначалу выглядело густым слоем царапин на неоштукатуренном холодном граните, оказалось огромным тянущимся барельефом – кто-то, вооруженный резцом и огромным терпением, но, увы, не великим талантом, покрыл стены грубой росписью, детали которой Гримберт пока не мог разобрать. Маленькие фигурки, стоящие на коленях, то ли кающиеся, то ли крестящиеся, некоторые почему-то лежащие в странных вычурных позах…

Прелестное местечко, подумал Гримберт, шипя от холода, наверняка здесь устраиваются прелестные балы и празднества. На миг он представил себе нечто вроде того, что отец устраивал в их палаццо весной, когда Турин праздновал Календимаджио[1]. Изысканные дамы и благородные господа в роскошных костюмах, блеск золотых масок, журчание разнообразных вин, медоточивое пение оркестра… Что ж, это твой новый чертог, безрадостно подумал он, опасаясь, что злоязыкий Аривальд вставит свое слово. Привыкай к нему, рутьер Гримберт, потому что до весны едва ли тебе светит что-то еще…

Центральный зал, куда привел их патер Кассиан, выглядел получше многих прочих помещений, по крайней мере, был просторен и не так напоминал каменный мешок, как прочие кельи, выгрызенные в холодном граните. Свод опирался на колонны, сложенные без всякого изящества, однако, весьма надежные. Вместо узоров их капитель тоже была покрыта выцарапанными рисунками, но Гримберт даже не попытался их разглядеть, потому что все его внимание поглядел растопленный камин. Не очень большой, но дарующий блаженное тепло – Гримберт с радостью протянул руки навстречу гудящему пламени. Он уже готов был забыть все свои замечания на счет неказистого палаццо. Огонь! Последние две недели он трясся в холодной, едва отапливаемой утробе «Падальщика» или довольствовался крохотными походными костерками, которые «Гиены», не желая себя выдавать, разводили с наступлением темноты в небольших ямах. Огонь! Благословенный огонь!

На Вольфрама Благочестивого этот чертог тоже не произвел должного впечатления. Оглядевшись, он досадливо сплюнул:

— Конура, да и только…

Патер Кассиан не стал защищать свой дом.

— Ничего лучше вы в этом городе не сыщете, — он развел тяжелыми руками, — Смею заверить, это самое большое и вместительное здание во всем Роккано.

— Ну и запашок… Кислятина! Вы что, держали здесь овец?

— Нет. Это бывший лазарет. Он выстроен наспех и, боюсь, не очень-то изящно. Когда его строили, меньше всего задумывались о комфорте его обитателей. Скорее, он задумывался как крепость – крепость веры. В страшные дни, когда болезнь захватила город, здесь мы из последних сил держали оборону. Хвала Господу, явился спаситель и болезнь отступила, не оставив следов, но некоторые запахи въедаются в камень на века. Я знаю, многие города спешат уничтожать свои лазареты, память о скорбных временах и многочисленных жертвах, но мы свой сохранили. С тех пор мы используем его как храм – читаем здесь Святое Писание, справляем службы, поминаем павших…

Гримберт мысленно кивнул сам себе, не отрывая взгляда от огня. Вот почему в холодных выверенных линиях внутреннего убранства ему сразу померещилась церковная строгость. Эта ровная кладка из серого гранита, заложенные кирпичом стрельчатые окна, от которых остались лишь угадываемые арки, эти вырезанные на стенках фигурки в подражание церковным барельефам с изображением сценок из Святого Писания и Жития Святых…

Только здесь он наконец смог рассмотреть распятие.

Оно висело над камином — ровно в центре, как и положено главенствующему символу. Неудивительно, что оно не бросалось в глаза. В туринских соборах для креста не жалели ни драгоценных металлов, ни самоцветных камней. В Кафедральном соборе Святого Иоанна Крестителя, в котором они с отцом выстаивали службу каждое воскресенье, крест и подавно был произведением ювелирного искусства, достойного императорской сокровищницы – монументальное сооружение из золота и платины в три человеческих роста. Трижды в день из креста нисходил благодатный огонь – неяркое голубоватое свечение, мягко окутывающее алтарь и центральный неф собора. Этот благословенный свет помогал исцелять раны и очищал воду и, хоть Гримберт знал, что в основе этого чуда всего лишь ионизация воздуха, несложная технология, которую Святой Престол не относил к числу охраняемых, он всякий раз ощущал умиротворение, чувствуя на своем лице этот мягкий теплый свет…

Здешнее распятие выглядело не просто скромным, но даже оскорбительным в своей простоте, как у некоторых нищенствующих орденов. Ни золота, ни инкрустаций, ни даже бронзы - простое дерево, порядком потемневшее от времени, и отнюдь не благородных сортов. Непривычной была и форма креста. В самом его центре, где скрещивались лучи, находилось нечто, напоминающее нимб – идеально ровная окружность, тщательно вписанная в крест.

Это не сильно удивило Гримберта. В Турине имелись прецептории[2] многих монашеских и рыцарских орденов. Почти все они, стремясь перещеголять собратьев, придумывали собственные очертания главного христианского символа, подчас весьма прихотливые. Впрочем, Святой Престол почти всегда благословлял их.

Ему приходилось видеть латинский крест с удлиненной нижней перекладиной, символ римской традиции, который использовали в своих знаменах францисканцы и доминиканцы. Мальтийский, с раздвоенными концами — эмблема госпитальеров, восьмиконечная звезда, напоминающая об их обетах. Египетский, похожий на петлю анкх, прижившийся у некоторых коптских братств, пытавшихся соединить древнюю веру с новой. Был еще костыльный крест, также именуемый «крестом западного обряда» и двойной патриарший крест с двумя горизонтальными перекладинами и несторианский, еще более вычурный… Свой собственный крест был даже у диких вендов, о нем рассказывали отцовские рыцари, возвратившиеся из смертельно опасных путешествий на Восток. Восьмиконечный, с наклоненной нижней перекладиной, он выглядел даже жутковато, как некоторые еретические символы.

Виконт, обходивший чертог легкими, почти танцевальными шагами, усмехнулся.

— Болезнь? – легкомысленно осведомился он, — Чем это вы болели тут? Сифилисом? Впрочем, нет, сифилис – веселая болезнь, она любит веселое общество, бордели, шум, вино, праздник… А здесь, в вашем медвежьем углу, можно помереть от тоски!

— Чума, господин рутьер. Я говорю о чуме.

***

«Смиренные Гиены» мгновенно обмерли, точно обнаружили пороховой бочонок с тлеющим фитилем. Даже Вольфрам Благочестивый заметно напрягся, растеряв свою напускную вальяжность.

— Твою мать!

Ржавый Паяц хрипло расхохотался, распахнув свою гнилую пасть:

— Чума?! Как мило! Теперь понятно, отчего здесь такая глушь. Не правда ли, мы нашли прелестное местечко, чтоб бросить наши кости!

По мнению Гримберта, он сам мог не волноваться за свое будущее. В скрежещущем теле Паяца, состоящем из сросшихся с броней хрящей, едва ли осталось достаточно человеческого, чтобы болезнь могла уцепиться за его потроха, но прочие «Гиены» напряглись, даже Блудница в ее тяжелом доспехе.

Он и сам ощутил нехорошую сухость в горле. Ему вдруг показалось, что несмотря на жар очага он ощущает зловещую болезненную сырость, пробирающуюся в кости, а во внутренностях – едва заметный зуд, словно туда забрались деловитые муравьи…

Чума!

Ты не невежда, Гримберт, ты трижды болван! Отцовские учителя пичкали тебя науками, но ты всем книгам предпочитал рыцарские романы, а то и норовил улизнуть с их уроков, чтобы попроказничать с Аривальдом или сыграть со старым Магнебодом какой-нибудь фокус.

Ты же слышал про Гнилую Весну, не так ли? Про страшную эпидемию, которая буквально выпотрошила северо-запад Туринской марки пятнадцать лет назад, незадолго до твоего рождения, навсегда превратив иные города в брошенные каменные надгробия. Слышал и даже сделал несколько зарисовок в своей тетради, таких бездарных, что даже не осмелился их никому показать. Брошенные города выглядели у тебя скопищем серых тетраэдров, а мертвые люди, раздувшиеся от чумы, пузатыми куклами…

Гримберт поймал себя на том, что рефлекторно задерживает дыхание, словно боится пустить в легкие зараженный воздух. В какой-то момент ему отчаянно захотелось вернуться обратно в тесную капсулу «Падальщика». Там скверно пахло, там мгновенно начинала ныть скрюченная спина, но там, изолированный от мира, он мог дышать очищенным воздухом. Малая, но защита…

Нелепо, оборвал он сам себя. Изношенные фильтры доспеха, может, спасли бы его от облака иприта или фосгена, но едва ли справились бы с крохотными возбудителями чумы – старый доспех никогда не рассчитывался на противостояние биологическому оружию. Если бы в городе в самом деле бушевала чума, внутри доспеха он и издох бы, напоследок заблевав сам себя, превратившись в один большой гнойник, укрытый под сталью…

Офицеры «Смиренных Гиен», еще минуту назад пытавшиеся вести себя с горделивым достоинством, как это подобает победителям, являли собой жалкое зрелище. Бражник тревожно оглядывался, словно ожидал увидеть скорчившиеся тела, разложенные вдоль стен. Ржавый Паяц истерично хохотал, щелкая клешнями. Орлеанская Блудница обмерла, будто сделавшись каменной – угрожающее изваяние из заляпанной кровью стали, водруженное посреди залы.

Кажется, даже свирепый Бальдульф, не боявшийся ни черта, ни Господа Бога, страшный в рукопашной, немного струхнул. Пусть он не припустил прочь, осеняя себя крестным знамением, как делают бегущие с поля боя рутьеры, однако ощутимо потерял в самоуверенности и будто бы даже немного втянул голову в плечи.

Пожалуй, его можно было понять. Он готов был рубиться даже после того, как ему отрубят обе руки, зубами впиваясь в глотки врагов, но чума… Чума – это совсем другой противник. Ее не расстрелять из аркебузы, не пронзить любимым годендагом. Это смертоносный призрак в белом саване, которому достаточно прикоснуться к тебе своим высохшим перстом, чтобы превратить в булькающий сверток из пропитанной гноем ткани. Даже никчемные рутьеры, презиравшие власть небесную и земную, трепетали перед чумой.

Вольфрам Благочестивый, кажется, остался единственным из «Гиен», сумевший сохранить лицо. Казалось, на него это страшное слово не произвело впечатления. Он не был отважнее своих ручных гиен, но был умнее – много умнее.

— Значит, чума? — он легкомысленно усмехнулся, словно чума была его старой знакомой, с которой он лишь недавно потягивал вино в трактире, — Как мило!

— Это чума, Вольфрам, - процедил Бальдульф, сам сделавшийся словно бы ниже ростом, — С чумой не играют в карты. Убираемся отсюда, и живо. Я прикажу Канонику, чтобы ставил свою сучку «Берту» на колеса. Заберем всех лошадей, что сыщем и…

Вольфрам приструнил его одним лишь взглядом, колючим, как удар хлыста.

— Тебе не терпится захлебнутся в снегу? Ты помнишь перевал, который мы прошли – оба перевала. Они крепче замков на купеческом сундуке, они не выпустят нас обратно до весны! Нам придется обживаться в этом городишке, милые мои, хотим мы того или нет.

— Но чума!.. – воскликнула Блудница.

Вольфрам резко повернулся на каблуках.

— Патер Кассиан! Без сомнения, вы великодушный человек. Вы одарили пищей и кровом уставших путников, я уверен, вы охотно поделитесь с нами и сокровищами своей памяти. Расскажите нам о чуме. Выкладывайте все, без ложной скромности. Потому что каждый раз, когда мне будет казаться, что вы не вполне искренни, этот господин, которого мы зовем Ржавым Паяцем, будет отщипывать у вас по кусочку плоти. Итак…

Патер Кассиан смиренно кивнул. Лишь бросил взгляд в сторону причудливого креста, словно желая набраться от него силы. И, вероятно, тот наделил его должным запасом – когда патер заговорил вновь, голос его звучал удивительно спокойно — так спокойно, что это было даже жутковато.

— Вы явно прибыли издалека, господа рутьеры, но вы, конечно, знаете, что такое чума. Она частая гостья южных городов, хотя скорее ее можно сравнить со сборщиком податей. Эта дама приходит в город без герольдов и глашатаев. Проскальзывает в щели, через которые не забралась бы и мышь. Ее слуги носят наименование Yersinia pestis – бубонные палочки. Они попадают в кровь через укус блохи или через воздух, а оказавшись внутри, споро принимаются за дело. В первую очередь они атакуют лимфоузлы, железы в паху, под мышками и на шее, которые Господь создал для очищения крови. Чума превращает их в свои ульи, полные воспаления и некроза, из которых болезнь странствует дальше, подчиняя себе все тело, наполняя его ядами. Железы распухают и чернеют, превращаясь в страшные бубоны, а после лопаются, исторгая скверну и гной. С этого момента человек превращается в ходячий мешок с заразой, который в свою очередь заражает всех тех, кто оказался рядом.

Вольфрам скривился.

— Мы знаем, что такое чума, старик. Не первый день живем на свете. Рассказывай дальше!

Патер Кассиан покорно склонил седую голову.

— Конечно, мессир. Как вам будет угодно. Здесь, на севере, чума никогда не была частой гостьей. Она предпочитает портовые города Юга, открытые всем ветрам и порокам. Теплые дожди, чистый воздух, россыпи гнилых фруктов и дешевая любовь – вот ее любимая среда для размножения…

— Она любит вшей! — фыркнула Орлеанская Блудница сквозь забрало, — Эти маленькие скромницы охотно меняют место жительства и им все равно где обитать, на матросских обмотках или на шелковом белье!

— Все верно, донна, — сдержанно кивнул патер, — В прежние времена здесь, на севере, чуму не видели вовсе. По крайней мере, в старых летописях Кампо-Фреддо мне не встретилось ни одного упоминания о ней. Кампо-Фреддо — так город звался двадцать лет назад… Заточенный среди острых скал, разоряемый злыми ветрами, приходящими с гор, он никогда не славился ни роскошными виноградниками, ни пшеницей. Его истинные сокровища были заточены в толще здешних гор.

— Драгоценные камни? — алчно поинтересовался Бражник, разом теряя сонный вид.

— Золото? — встрепенулась Блудница.

— Железо, — спокойно ответил патер Кассиан, — Благословенный металл, из которого мы делаем все, от подков до плугов и пушек. В здешних горах добывали изрядное количество железной и марганцевой руды. Прекрасные компоненты чтобы делать тугоплавкую, не боящуюся морозов, сталь. И мы делали ее на протяжении многих лет. Исполинские печи гудели сутки напролет, пожирая уголь, превращая руду в сталь. Над городом денно и нощно стоял дым от печей, такой густой, что через него солнце казалось багровым, а дышать можно было только через мокрую тряпицу. Здесь жило четыреста тысяч душ упорных тружеников — рудокопов, кузнецов и сталеваров. Здешняя сталь отправлялась дальше, на оружейные мануфактуры Турина и Милана. Можете мне не верить, но в старые времена каждая третья пика и каждый пятый снаряд были отлиты из здешней стали. Большой город, богатый город. А потом пришла она…

— Гнилая Весна!

Эти слова сами собой вырвались изо рта, оставив на языке неприятный гнилостный привкус. Патер Кассиан с интересом взглянул на Гримберта. Кажется, впервые за все время.

— У вас умный мальчуган… господин Вольфрам.

Вольфрам осклабился, словно довольный отец, отпрыска которого похвалил учитель.

— Этот мальчуган перебил полсотни душ только за сегодня! Он рутьер, такой же, как и мы!

Темные глаза патера Кассиана изучили Гримберта. Так же холодно, как прежде изучали эсток Виконта. Скользнули туда-сюда, точно по заготовке, мгновенно вычислив габариты и химический состав, и тотчас потеряли к нему интерес.

— В таком случае, у него, конечно, блестящее будущее… Вы правы, юный мессир, это была Гнилая Весна. Череда чумных эпидемий, что потрясла собой Туринскую марку двадцать лет назад. Никто не знает, откуда она явилась и на каких проклятых крыльях домчалась до Кампо-Фредо, но ее нашествие было страшнее нашествия лангобардов. Говорили, ее напустили еретики, намереваясь выжечь Туринскую марку с помощью заразы. Говорили также, она выскользнула из потайных императорских лабораторий, где исследовали патогены и возбудители. Про нее много чего говорили в ту пору… Чума пришла в наш город – не как скромная гостья, а как распаленная яростью хозяйка, пытающаяся выпотрошить собственный дом. Она не брала пленных, не требовала выкупа, не торговалась. Она пришла на запах свежего мяса и пировала в городе, точно запертый хищник, покрывая улицы зловонными следами своего пиршества. Если хотите деталей, можете взглянуть на наши фрески. Люди, что их рисовали, больше привыкли управляться с тигелями и матуарами[3], чем с резцом, но подробности они передают отменно.

Гримберт подошел к стене, чтобы изучить здешнюю живопись, но быстро об этом пожалел. Кто бы ни расписывал здешний лазарет, он вдохновлялся не библейскими притчами и не Евангелием. Здесь не было ни привычного Авеля с пышной шевелюрой, ни Давида с пращой, ни Самсона, крушащего руины храма. Зато были другие картинки, куда более мрачного, а подчас и жуткого толка.

Скорчившийся мужчина, унизанный бубонами, словно под кожей у него надулись пчелиные ульи. Скрюченная мертвая женщина, на животе у которой сидел ребенок, похожий на разросшуюся раковую опухоль. Похоронная процессия, несущая мертвецов в бочках, точно дохлую рыбу…

Гримберт поспешно отступил прочь. Даже потерявшие цвета и позолоту, эти картинки сохранили слишком живописные детали, чтобы их можно было созерцать без содрогания. Их определенно делали со знанием дела. Он не хотел видеть, как лопаются бубоны, как гной вытекает из распухших тел, как мертвецы с открытыми глазами смотрят в никуда, а их пальцы, все еще сведенные судорогой, тянутся к небу, которое уже не может их спасти. В этом не было ни откровения, ни веры, ни даже надежды — только голая, неприкрытая фиксация страдания, оставлявшая зловонный привкус чумного воздуха.

Даже Виконт немного побледнел. А уж он-то хорошо разбирался в скверных картинках – за пазухой он носил целую стопку дрянных гравюр, которые охотно демонстрировал прочим: совокупляющиеся женщины с разорванными животами, похотливые палачи с неестественно раздувшимися половыми органами, исступленные оргии на помосте для казни… Неказистая роспись лазарета проняла даже его.

Это не укрылось от патера Кассиана. Старик с обожженным лицом усмехнулся, но без злорадства. Если он прожил в городе всю свою жизнь, он должен знать их все наизусть, некстати подумал Гримберт.

— В своей естественной форме чума убивает человека за неделю. Но Гнилая Весна была дамой другого сорта. Нетерпеливой. Голодной. Она убивала человека за три дня. Бубоны разрастались до размеров кулака и лопались так, что гной разлетался вокруг, как осколки пороховой гранаты. Кожа не просто чернела — она начинала отслаиваться, как старая кора, обнажая мясо, которое гнило заживо, источая сладковатый запах, от которого даже могильщики лишались сознания. И это было только начало. Затем начиналась рвота — не желчью и слизью, а черной, густой жижей, в которой плавали куски омертвевшей ткани. Кровь в паху сворачивалась, превращаясь в черные сгустки, которые прощупывались под кожей, как камешки. Многие больные слепли на второй день — глаза заливало кровью, и они видели только багровую пелену, которая сгущалась перед тем, как они умирали. Мы находили тела, у которых не было лиц, мессир. Кожа сползала с черепа, обнажая кости, пока человек еще был жив. Он мог говорить, дышать, просить пить — при этом его лицо превращалось в кровавую маску, которая таяла на глазах…

Орлеанская Блудница в своем глухом шлеме не имела возможности сплюнуть на пол, но звук она передала мастерски.

— Вы, случайно, не читаете проповедей, патер? Уверена, служкам приходится вместо ящиков для подаяний разносить по залу ведра для блевотины…

Патер не удостоил ее ответом. Гримберту показалось, что он вообще утратил интерес к рутьерам. Словно это были не смертельно опасные люди, от которых зависла его собственная жизнь, а предметы мебели, к тому же порядком поднадоевшие.

Патер Кассиан провел рукой по барельефу, смахивая с него серую пыль. Его пальцы касались страшных фигурок бережно, почти нежно. Неудивительно. Для него они, вероятно, были не объедками на пиршественном столе госпожи чумы, а знакомыми и близкими, может быть даже родственниками.

— Мы отправляли запросы о помощи, — обронил он негромко — Вперемешку с молитвами всем известным нам святым. Но получали в ответ лишь призывы крепиться. Если у Святого Престола и было лекарство против чумы, он не спешил нам его предоставить. Мы не получили ни антисептиков, ни ионизаторов, ни антибиотиков, лишь молитвы за здравие да корзины с освященными просвирами. Какой-то епископ, сжалившись, прислал нам ноготь Святого Аннемунда. Не могу сказать, что от него был большой толк…

— Вам следовало обратиться к маркграфу! — не сдержался Гримберт, — Мой… Маркграф Туринский никогда не оставил бы людей в беде. Если бы он узнал, что в его городе бушует чума…

Патер Кассиан мягко улыбнулся.

— О, мы обращались. И не раз. Палаццо маркграфа в Турине также молчал. В ту пору, когда Кампо-Фреддо был источником хорошей стали, перед нами открывались все ворота. Но едва только он сделался источником заразы, его словно разом стерли со всех карт.

— Но почему?

— Чума – неудачный противник, мессир. Ее нельзя разбить в бою, как соседского барона, испачкать в его крови сапоги, разграбить его земли и казну, после чего заказать придворному поэту пару подходящих поэм на этот счет. Война с чумой — это всегда траты и разорение, а сеньоры умеют вести счет своим деньгам. Чем воевать с невидимым врагом, проще обнести очаг возгорания стеной, заключив его в непроницаемую блокаду, и дождаться, когда все живое в нем издохнет само собой. После этого можно спрыснуть улицы хлорной смесью, выждать для верности пару лет — и заселить его снова. В империи всегда хватает людей, готовых на любую работу. Без сомнения, досадно терять опытных рудокопов и кузнецов, но, раз уж на то воля Божья…

Гримберт осекся.

— Так вы…

— Маркграф Туринский проявил немалую мудрость, установив на перевале карантинный заслон. У этого было только одно лекарство против чумы — свинец, зато раздавали его так щедро, как ни один лекарь не раздает свои пилюли.

Бражник мрачно хохотнул.

— Пожалуй, ее величество чума будет помилосерднее некоторых сеньоров, а? По крайней мере, она не делает различий среди своих подданных!

Патер Кассиан кивнул.

— Ее величество получило свои подношения в том году. И обильные. Через месяц после того, как вспыхнула чума, в городе не осталось ни одного лекаря и ни одного священника. Она сожрала их всех. И тогда в дело вступили мы, вчерашние рудокопы и кузнецы. В конце концов, это был наш город. И мы объявили ей бой, как объявили бы его любому захватчику. Нам пришлось заниматься новой, непривычной нам, работой…

— Значит, вы не священник?

— Я уже говорил вам, я патер, но я не лицо духовного сана. До эпидемии я был всего лишь литейщиком на одной из здешних фабрик. Носил звание фондиторе. Когда моя осиротевшая домна потухла, я попытался принять на себя заботы о тех, кто требовал помощи, и сам не заметил, как оказался на месте префекта.

— Надо же! А куда делся ваш предшественник?

— Предыдущий, господин Руффо, заперся в своих покоях. У него были превосходные фильтры миланской работы и система принудительной вентиляции, нагнетавшая избыточное давление, но... К тому моменту, когда мы смогли до него добраться, он уже превратился в один исполинский, слабо ворочающийся волдырь. Так что я в некотором смысле принял на себя его обязанности. Хотя моя работа чаще напоминала в ту пору работу врача. Мы резали бубоны вымоченными в уксусе ножами, укрывали лица кипяченым в моче тряпьем, сжигали дома заболевших, засыпали могильники негашеной известью… Четыре долгих месяца войны. Население города сократилось вдвое. Но мы победили. Чума ушла. Совершив жатву, она гордо удалилась, позволив уцелевшим выползти на улицы. Полумертвые люди прошли процессией по Кампо-Фреддо, славя Господа, зная, что страшное испытание, ниспосланное нам свыше, закончилось. Но через год, едва только пробилась молодая трава, она явилась вновь.

Бражник выпучил глаза:

— Снова? Снова чума?

— Она самая. Видно, ей пришелся по нраву наш городок. Настолько, что она решила сделать его своей постоянной резиденцией. С этого момента она навещала нас каждый год. Неумолимо, как кара Господня. Каждый год, едва только сходил снег и пробивалась зелень, она являлась, оголодавшая после зимы. Приходила и досыта ела, вновь набивая живот трупным мясом. Гнилая Весна… Наполненные миазмами улицы вновь выли от ужаса, мы вновь брались за ланцеты и ножи и лопаты…

Орлеанская Блудница присвистнула. Звук получился немелодичный и искаженный – не так-то просто свистеть в закрытом наглухо шлеме.

— Никогда не слышала, чтобы чума навещала те места, где уже прошла! Она не очень-то сентиментальная дама и новые пастбища занимают ее гораздо больше, чем уже исхоженные…

— Так и есть, — согласился патер, — Обычная чума приходит раз в десять лет, собирает свою зловонную дань и убирается прочь. Но Гнилая Весна… Эта ветреница повадилась приходить в город каждый год, чем смущала даже многое повидавших лекарей, знавших ее обычные привычки. Это было что-то за гранью их понимания. Необъяснимая черта, выбивавшаяся за пределы биологии и эпидемиологии. Наука не могла объяснить ее одержимости. Даже седобородые ученые из Милана, сведущие во всех болезнях, признали свое бессилие перед ней. Услышав о Гнилой Весне, они предпочитали креститься, объявляя ее не то проклятьем, не то божественной карой.

Бражник хихикнул:

Видать, приглянулись вы этой даме! Хехе! Что-то нашла она в вашем городе, а?

— Вы даже не представляете, как мы пытались ее отвадить! — усмешка патера показалась Гримберту серой и изможденной, как окружающие их гранитные стены, — Ожидая ее очередного визита, мы учреждали строгий карантин, который не преодолела бы и мышь — но она все равно пробиралась внутрь. Опрыскивали весь город смердящими антисептическими зельями, от которых передохла вся скотина – плевать чума на них хотела. Отправляли в пылающие домны все, чего коснулась зараза – тоже без всякого результата. Гнилая Весна словно вознамерилась поселиться здесь навсегда, пока с Кампо-Фредо не будет покончено.

Вольфрам прошелся вдоль залы, без всякого интереса разглядывая дрянные картинки, высеченные в камне. Кого-то они могли бы ужаснуть, но для этого человека они, верно, выглядели не страшнее детских каракулей. Он сам был чумой, подумал Гримберт. В человеческом обличье.

— Послушать вас, эта дама сродни портовой шлюхе… — пробормотал он, — Я тоже не слышал, чтобы чума демонстрировала такое постоянство. Не иначе, ваш городок ее чем-то привлек. Ну и чем закончились… эти визиты?

— Последний из них мы не надеялись пережить, — спокойно ответил патер, — Это должно было быть ее девятым посещение Кампо-Фреддо. И, по многим признакам, последним. Той весной мы собирались встретить свою смерть. В городе осталась всего горстка уцелевших, душ двести, не более того. Мы заперлись в нашей крепости, настроенные на битву, заранее зная, что всем нашим надеждам в скором времени суждено превратится в гной на стенах. В том году весна ожидалась ранней… Обычно душа ликует, чувствуя ее приход. Снежный панцирь дробится и тает, под снегом открываются ручьи, и даже воздух как будто бы делается слаще. Но в том году весенние ароматы казались нам ароматами разворошенной могилы, а лопающиеся почки, предвестницы жизни, напоминали нам чумные бубоны. Мы готовились встретить смерть.

— И, кажется, обманулись в своих ожиданиях?

— Да. Потому что в том году, обогнав чуму на неделю, с гор спустился наш спаситель.

— Как? Кто?

— Святой Рокко.

Патер Кассиан не улыбнулся. Его потемневшее лицо сохраняло ту каменную серьезность, которую, должно быть, хранило во время работы с пылающей домной. Переигрывает, подумал Гримберт.

— Святой Рокко? — невольно вырвалось у него.

— Да, юный рутьер.

— Святой Рокко из Монпелье?

— Он самый.

— Тот, что из «Золотой легенды[4]»?

— Совершенно верно. В некоторых краях его зовут Святой Рох или Святой Рош, но здесь, на севере, мы зовем его Рокко. Рожденный в Монпелье, он сам заболел в юности и, не имея надежды излечиться, удалился в уединенную хижину, чтобы провести в молитвах остаток жизни. Однако Господь не только излечил его, но и избрал его своим орудием против чумы. Странствуя из города в город, творя молитвы, он изгонял инфекцию и скверну, спасая тысячи жизней. Он спас от чумы Римини, Чеземе, Новаре, Парму, Мантую и сам Рим!

Превосходно. Гримберт едва было не скрипнул зубами.

— Но…

— Что, мой мальчик?

Гримберту очень не хотелось произносить это вслух.

— Насколько я помню, Святой Рокко жил… Примерно четыре тысячи лет назад?

Вольфрам Благочестивый расхохотался.

— А сопляк не промах. Четыре тысячи лет! Старикан, верно, неплохо сохранился, а?

Патер Кассиан мягко улыбнулся:

— На то он и святой, мой мальчик. Почувствовав свою старую противницу, он оставил царство Господа и спустился вниз, чтобы оказать нам помощь. Он пришел и спас город.

— Вы видели его?

— Так же отчетливо, как сейчас вижу вас.

— Как он выглядел? — не сдержался Гримберт.

Согласно принятой в Турине традиции иконописи, все святые старцы изображались не иначе как в одеяниях из золоченой нити, с нимбами столь яркими, что они могли бы дать фору прожектору рыцарского доспеха. Гримберт не мог вспомнить, чтобы кто-то из них попирал ногами грубую землю. Обычно они парили средь облаков, простирая благословляющие длани — величественные, погруженные в скорбную задумчивость, с печатью скорби на ликах… Было бы забавно посмотреть, как такой старец преодолевает смертельно опасный перевал или барахтается в снегу.

— Он не выглядел так, как нарисован на иконах, — заметил патер, — Однако мы сразу узнали его. Он пришел с гор, ночью. На нем был истрепанный плащ, а стертые ноги кровоточили, оставляя на камне отпечатки. Святой Рокко из Монпелье, победитель чумы…

— И что он сказал? — поинтересовалась Орлеанская Блудница с живым любопытством.

Патер Кассиан сложил руки на груди. Только сейчас Гримберт заметил, что он носит перчатки — не меховые, призванные спасти от мороза — грубые кожаные рукавицы старого сталевара, явно не один раз побывавшие в огне.

Возможно, его руки сильно обожжены, подумал Гримберт, и он не хочет выставлять свое уродство напоказ.

— Ничего, — спокойно ответил патер, - Ни единого слова. К чему святым слова? Он трижды обошел город, читая молитву, а после развернулся и вышел обратно через ворота. Через час он уже растаял среди снегов – и, верите ли, среди нас не нашлось ни единого смельчака, дерзнувшего отправиться следом. Той весной чума так и не пришла. И на следующий год. И на следующий тоже. С того дня зловонная дама забыла дорожку в Кампо-Фредо. Впрочем, виноват, с того дня наш город носит новое название, в память о своем спасителе. Он зовется Роккано. Город Святого Рокко.

Виконт ухмыльнулся.

— В таком случае, патер, вам крупно повезло, что в небесной канцелярии не произошло путаницы и вместо Святого Рокко к вам не направили, к примеру, Святую Марию Горетти, покровительницу девственниц. Только представь себе, какой забавный бы вышел номер! Заявляется к вам госпожа чума, а все уцелевшие женщины в городе вдруг сделались целомудренными цыпочками!

«Гиены» грянули хохотом. Грубым, как лязг несмазанных шестерен «Безумной Берты». Бражник беззвучно давился смехом, его драгоценные склянки колыхались, ударяясь друг о друга, издавая мелодичный аптечный звон. Виконт Кархародон смеялся во всю пасть, распахнув ее на пугающую ширину. Бальдульф хлопал себя по ляжкам, всхлипывая. Кажется, даже Орлеанская Блудница смеялась, по-дамски приложив руку к той части забрала, за которой должен был располагаться рот, как смеются дамы из высшего света. Ржавый Паяц хохотал так, что его едва не разорвало пополам, а в середке завыли какие-то пружины.

— Святой Рокко, ах-ха-ха-хаууэррр!

— Он пришел сам или, может, прибыл на Ноевом Ковчеге?

— Ну и старик! Ну и номер!

— Ах, это он ловко!

— Заткнулись, все! — Вольфрам зло щелкнул пальцами, прерывая эту вакханалию, — Значит, чума с тех пор не заявлялась к вам с визитом.

Патер покачал головой.

— Благодарение Святому Рокку, уже шесть лет она забыла сюда дорогу.

— Тогда почему город выглядит так, словно наполовину вымер? Почему я не вижу купеческих факторий? Где торговые караваны, застигнутые снегом? Где ломящиеся от добра склады? Где пышущие дымом фабрики и пьяные проститутки?

Темное лицо патера потемнело еще больше.

— Города, как и люди, долго оправляются от болезни. Кроме того…

— Да?

— Вы знаете, как боятся чумы в наших землях. Купцы давно перестали заезжать сюда, фактории закрылись или вымерли, торговые агенты переместили свои штаб-квартиры в другие города. Почти все негоцианты поспешили стереть Роккано со своих карт. Кто захочет торговать с городом, в который Гнилая Весна наведывалась что к себе домой? Куда проще сделать вид, будто его не существует на свете. Впрочем… Наверное, в этом есть и светлые стороны.

— Какие же?

— С тех пор про нас забыл и господин маркграф и Святой Престол, — патер Кассиан позволил себе слабую улыбку, — Ни одного сборщика податей, шпиона, курьера или соглядатая за последние шесть лет. Кажется, там, в большом мире, никто не знает, что наш город все еще жив.

— Считаете, ваш… Роккано оправился?

— Оправляется, мессир. Но медленно — мыслимо ли восстановить за несколько лет все, что было сожрано Гнилой Весной за десятилетия… Но мы стараемся. Рано или поздно старые домны вновь запылают и над городом появится дым. А за ним…

— Чтобы зажечь дым, нужно топливо и ресурсы. Чем вы будете кормить людей, которые встанут к печам?

— У нас есть запасы, — патер Кассиан потер щепотью пальцы над раскрытой ладонью, словно кормил хлебной крошкой невидимых птиц, — В прежние времена у города были обильные запасы. Консервы, уголь… Только они и позволили нам протянуть так долго. Мы до сих пор живем с их помощью, медленно и экономно расходуя. Мы должны зажечь печи до того, как они подойдет к концу. И тогда…

Вольфрам вновь щелкнул пальцами, заставив патера замолкнуть на полуслове. Он сделал несколько неспешных шагов вдоль залы, таких самоуверенных и широких, словно был крестьянином, высчитывающим границу своих владений.

— Я оскорблен в лучших чувствах, господа «Гиены», — произнес он с тяжелым достоинством, выпятив небритый подбородок, — Я думал, мы с вами найдем прелестный маленький городок, полный всей той пасторальной дряни, что живописуют придворные художники. Сочные девки, кувшины, полные пенного молока, бочки с вином, сладкие сыры… Вместо этого мы нашли кучу камней, об которые обломала зубы сама чума, слишком ничтожных даже для того, чтобы на них рос лишайник. И это нам за все наши тяготы и добродетели! Но делать нечего, как и подобает смиренному человеку, не ропщущему против воли Господа, я принимаю эту тяжелую корону. Я, Вольфрам Благочестивый, провозглашаю себя герцогом этих земель и правителем Роккано под именем Вольфрама Первого! А вы все, мои любезные обитатели, поступаете ко мне на службу и приносите клятву личной покорности!

Патер Кассиан уставился на него, словно он провозгласил наступление Пасхи в июле.

— Простите, — пробормотал я, — Вероятно, мы не совсем… Я думал, вы ограничитесь данью и обычными подношениями, дождетесь весны и…

Вольфрам щелкнул пальцами.

Удар Ржавого Паяца был так силен, что мог бы уложить замертво даже циркового силача. Патер Кассиан содрогнулся, словно тысячелетний утес, в который ударила бомбарда. Дыхание с хрипом вырвалось из его огромной груди. Ничего удивительного. Он был из плоти, пусть и закаленной огнем доменных печей, тогда как Ржавый Паяц наполовину состоял из холодного металла. Его страшные лапы могли разорвать человека пополам.

Патер рухнул на колени, тщетно хватая ртом воздух. На его губах появилась кровавая пена.

Вольфрам благожелательно потрепал его плечу:

— Не обижайтесь, патер, но, по правде сказать, ваш городишко в плане культуры и воспитания — тот еще медвежий угол. Но не беспокойтесь, мы добавим ему немного великосветского лоска! Мы, «Смиренные Гиены», большие специалисты по части манер и этикета! За какую-нибудь неделю мы вымуштруем вас так, что обзавидуется даже императорский мажордом из Аахена!

Заложив руки за спину, он прошествовал по залу, брезгливо разглядывая фрески:

— Местечко, конечно, отвратительное. Серое и безрадостное, кроме того, здесь смердит изо всех щелей… Но, думаю, нам удастся его облагородить. С этого момента я объявляю эту хибару своим герцогским дворцом! Конечно, я бы предпочел нечто посолиднее, но этот жалкий городок едва ли в силах предложить мне что-то, соответствующее моему статусу. Ну, не будем унывать! Патер, вы меня слышите? Сюда вы будете доставлять провиант для меня и моих людей, а равно прочие вещи, что я скажу, сюда же будете каждый день являться для получения приказов. Вы достаточно побездельничали, дорогие мои, так что я надеюсь наставить вас на пусть истинный! Господа «Гиены»! Стройся по ранжиру!

«Гиены» выстроились, хоть и неумело, дребезжа доспехами. Стайные животные, они слабо разбирались в формациях и шеренгах. Но Гримберт отчетливо видел плотоядные улыбки на их лицах. Приближалась их любимая часть программы.

Вольфрам с удовлетворением оглядел их – ни дать ни взять, императорский сенешаль, разглядывающий своих доблестных рыцарей.

— Господин Бражник!

— Здесь, мессир!

— Господин Бражник с этого дня назначается моим канцлером и хранителем казны. С вашей помощью, патер, он составит запасы материальных ценностей, хранящихся в городе, а именно благородных металлов и всяких блестящих камешков. Он же возьмет на себя все хлопоты, связанные с их хранением и учетом! Господин Бальдульф!

— Здесь.

— Вы будете главным интендантом, он освободит вас от излишков пороха и пушек. Все, вплоть до столовых ножей и ржавых аркебуз будет сдано ему на хранение, а тот, кто утаит хоть малость, будет с тоской вспоминать эпоху правления госпожи чумы! Госпожа Блудница!

— Я тут, Вольфрам.

— Она объявляется моим конюшим и маршалом кавалерии. Всех коней, а равно прочую скотину, будете сдавать ей. И упаси вас Господь спрятать от нее хотя бы хромого осла! Виконт Кархародон!

— Здесь, ваше сиятельство!

— С этого момента будете епископом. А ну не зубоскаль, каналья! И чтобы к завтрашнему дню научился хотя бы креститься, особе твоего сана это обязательно! Господин Олеандр… Черт, сколь многие желают воспользоваться моей щедростью! Господин Олеандр будет моим глашатаем! Ничто так не навевает покой, как его сладкий голос! Ржавый Паяц, конечно, станет моим церемониймейстером. О, он великий знаток протоколов и живо научит вас гнуть ножку на придворный манер! Ну а вы, патер… Вы умеете изящно говорить, льете слова прямо как вино… Решено, будете моим личным виночерпием! Ах черт, еще мальчишка…

Вольфрам остановился напротив Гримберта, презрительно щерясь.

— Что ж, ты будешь моим сенешалем и знаменосцем. Герольдом рыцарской чести, защитником угнетенных и хранителем рыцарских обетов! В конце концов, ты потратил немало сил, обучая жителей Роккано воинской доблести!

Он вновь обвел своих «Гиен» взглядом:

— Кто-нибудь хочет оспорить приказы герцога? Нет? Тем лучше! Подбородки вверх, «Смиренные Гиены!» Достаточно мы морозили свои кости в снегах, достаточно поливали своей кровью болота да буераки! Нынче мы справим бал – наш первый бал в нашем городе!

***

«Смиренные Гиены» умели устраивать торжества. Бал, который они закатили в Роккано, был роскошно обставлен – может, не так роскошно, как обставлялись туринские балы, на свой особенный манер, но… Пожалуй, отцовскому мажордому было бы чему у них поучиться, подумал Гримберт, разглядывая обновленную обстановку палаццо.

Неприветливые каменные чертоги бывшего лазарета преобразились. Под руководством нового церемониймейстера, Ржавого Паяца, сюда стащили всю лучшую мебель, что отыскалась в городе – от массивных дубовых столов, потемневших от времени, до фривольных туалетных столиков, позаимствованных из чьих-то спален. Чтобы придать покоям новоявленного герцога дополнительного лоска, Ржавый Паяц совершил несколько экспедиций по Роккано, не брезгуя ни одним домом, чтобы разжиться коврами и гобеленами. Даже самые никчемные тряпки не избежали его пристального внимания. Некоторые гобелены выглядели весьма солидно, другим же определенно недоставало торжественности – они изображали владетельных особ прошедших эпох с их скорбными ликами. Ржавый Паяц живо исправил это упущение, щедро использовав запасы краски, бывшие в его распоряжении. Постные лица мертвых королей и позабытых святых расцвели умопомрачительными кроваво-красными улыбками, а дамы приобрели такие детали биологического строения, что «гиены» лишь выли от восхищения, колотя друг дружку по плечам. Помимо прочего, все эти роскошные драпировки выполняли важную роль – прикрывали проклятый барельеф, изображающий муки издыхающих от чумы людей, порядком портивший герцогу аппетит на первых порах после того, как он перебрался во дворец.

Работа была проделана огромная. Под потолком была водружена роскошная медная люстра, полная свечей, при виде которой Каноник только скорбно вздыхал, прикидывая, сколько ядер смог бы из нее отлить. Свечей зажгли сразу множество, столько, сколько наверное никогда не горело в этом скорбном чертоге, их тяжелое пламя колыхалось у потолка, рождая тяжелые багровые отсветы. Что ж, лучше так, чем довлевшая здесь прежде тяжелая серость…

Но венцом обстановки был, конечно, трон герцога Вольфрама. Гримберт не знал, из чего «гиены» его создали, но узнавал отдельные элементы – спинку резного кресла, позаимствованного, верно, у какого-то зажитого горожанина, фрагменты телег, подлокотники из потолочных балок… Для вящего эффекта он был обрамлен пожелтевшими кружевами и лоскутами церковных риз, а также многочисленными побрякушками из рутьерской казны. Сооружение вышло внушительным, Вольфрам восседал на своем троне не без гордости, выплескивая себе в глотку вино кубок за кубком и снисходительно кивая «придворным» - верно, в его представлении именно так вели себя герцоги.

Особой его гордостью был «оркестр», без которого, верно, невозможно было представить себе герцогский двор и который услащал слух «гиен» столь душераздирающими звуками, что Гримберту они иной раз казались мучительнее звуков канонады. Он не хотел знать, где рутьеры раздобыли все это добро - ржавые горны с полуистлевшими мундштуками, поцарапанные лютни, у которых отваливались колки, скрипки с лопнувшими деками… Верно, там же, где раздобыли и все прочее добро, ожесточенно и с упоением грабя дома. Шум они производили невероятный и Гримберт подумал, что от такой «музыки» души умерших от чумы горожан должны сейчас извиваться в муках. Оркестром руководил лично Ржавый Паяц, успевавший выполнять обязанности церемониймейстера и придворного дирижера. Схватив узловатую палицу, он колотил своих музыкантов по головам, одновременно отплясывая и скрежеща своими изношенными шарнирами. Вот уж кто точно нашел призвание себе по душе…

Прочие «офицеры» расположились на почетных местах поблизости от «трона». Каждый за своим собственным столом – немыслимая роскошь, учитывая, что многим беснующимся «гиенам» не досталось даже стульев. Но сейчас Гримберт не променял бы свое одиночество даже на пять тысяч флоринов. Здесь он не был изолирован от вакханалии пьяных рутьеров так же надежно, как в бронекапсуле «Падальщика», но хотя бы их вонь не бросалась в нос…

Мясо хрустело на зубах и было жестким, сухим и соленым одновременно, Гримберту казалось, что он перемалывает зубами столетние мощи какого-то старца, извлеченные «гиенами» из раки. Чечевица разварилась до такой степени, что походила на кашу, к тому же, в ней обильно встречался песок. Сыр отдавал плесенью – не благородной, что выдерживается монастырскими микологами по тщательным стандартам, а самой обычной, что заводится в сапогах. Зато вино оказалось на удивление приличным. Темное, густое, сладкое, оно было наполнено тягучими нотками июньского заката, высвобождая в теле, словно в старом пустом замке, легкомысленно посвистывающие сквознячки.

Когда он в последний раз пил такое вино? Еще в Турине, должно быть. То вино, что они захватили с Аривальдом и пили на привале в свой первый день в Сальбертранском лесу, оказалось совершенной кислятиной, вспоминать противно и…

Гримберт влил в себя сразу добрую половину кружки, отчего легкомысленные сквознячки обратились подобием тяжело громыхающего черепицей осеннего ветра. И, конечно, рыскающий между столами рутьер, на которого были возложены высокие обязанности виночерпия, поспешил наполнить кружку вновь, буркнув:

— Наш рыцареныш горазд вино тянуть! Мелкий, а сосет что клоп!..

Самому Вольфраму прислуживал за столом лично патер Кассиан. Он наполнял ему кубок, подкладывал на тарелку самые сочные куски, протирал полотняной салфеткой его лоснящиеся губы. Но если «Гиены» желали поразвлечься за счет его унижения, их ждало разочарование. Низложенный патер прислуживал не с подобострастностью лакея, но с холодной сосредоточенностью священника, будто вершил церковный обряд и только.

Гримберт старался не глядеть в его сторону. Лишенный контроля, свободный, как жеребец на выпасе, его взгляд почему-то сам собой тянулся направо, к тому столу, где восседала Орлеанская Блудница. Конечно же, воительница и здесь не дала себе послабления, сидела за столом в полном доспехе, со шлемом на голове, неестественно прямая, напоминающая комплект парадных доспехов из замка, который какой-то шутник озорства ради устроил за столом.

Интересно, как она будет пить и есть? Неужто так и не снимет всей этой железной дряни?

Не сняла. Для вина она использовала соломинку, потягивая его прямиком через забрало, что до мяса и сыра, Гримберт сомневался, что она взяла с тарелки хоть кроху. Вероятно, она ест только когда остается наедине, решил он, соблюдая свой таинственный и странный обет. Как это, в сущности, глупо – обет у рутьерки! Уж точно она держит его не в качестве средства умерщвления плоти и явно не как знак служения Господу. Возможно…

Замаливает старый грех? Или это часть какого-нибудь стародавнего проигранного спора?..

— «Смиренные Гиены!» — Вольфрам Благочестивый сплюнул на пол не дожеванный кусок и тяжело поднялся на ноги с кубком в руках, — Благородные рутьеры, мои товарищи! Помните ли вы то, что помнит старый Вольфрам? Как под Ливорно князь дель Монте угостил нас из тяжелых огнеметов, мы катались по земле и грызли ее, смердя как подпаленные псы? А помните, как во время переправы через Мерку в обозе лопнула цистерна с ядовитым газом и вся река превратилась в похлебку из крови со слизью и с человеческим мясом? Как в Сальбертранском лесу два ублюдка-рыцаря едва не втоптали нас в землю? О, конечно же помните! Наверно помните и то, как роптали все это время. «Проклятый Вольфрам, почему мы идем на север, а не на юг, где поля полны пшеницей, а скотина тучна и обильна?» Почему мы не отправимся в Сардинию, где человек, умеющий держать в руке нож, всегда заработает себе пару флоринов? Почему наши желудки липнут к спинам, Вольфрам?»

«Гиены» глухо зароптали. Верно, воспоминания об обжигающем пламени и лютом холоде бередили их крысиные души. Гримберт надеялся и на то, что многие из них также сохранили до скончания жизни тот страшный свист, с которым их с Аривальдом пулеметы кромсали их на части.

Вольфрам покачнулся на ногах, смачно отрыгнул и продолжил:

— И все это время я твердил вам, чертовы выблядки, одно и то же. Потерпите немного и я приведу вас в земли, которые текут молоком, медом и бламанже, а бабы задирают юбки даже при виде дохлого осла! Где человек с серебряной монетой в кармане считается бароном, а вино сладкое, как материнское лоно! Вы не верили мне! Сперва вы говорили, что нас всех перебьют еще прежде, чем мы успеем перейти границу Туринской марки! Затем – что маркграфские егеря выследят нас и развешают на деревьях! Потом – что мы все передохнем на перевале, грызя острый лед… И вот полюбуйтесь! – Вольфрам сделал широкий жест, обводя преобразившуюся залу, - Посмотрите на самих себя, сытые недоумки! Многие ли рутьеры могут похвастать тем, что обрели в собственность не мельницу, не старый виноградник, но целый город? Многие, спрашиваю я вас?!

Бражник, сидящий за соседним столом, хрипло загоготал. Он уже насосался вина настолько, что с трудом удерживался на стуле и даже склянки его, соприкасаясь, издавали неестественный звон.

— Верно, Вольфрам! Верно говоришь!

Воодушевившись, Вольфрам топнул ногой:

— Мы нежимся в тепле и жрем так, что завтра многие из вас обдрищутся до полусмерти! Мы сидим как у Господа Бога за пазухой! А славные жители города пекутся о нас и прислуживают, точно портовые бляди! Раньше в этом городе властвовала сука-чума, а нынче властвуют «Смиренные Гиены» Вольфрама Благочестивого!

— Верно! Ух, верно!

— Пускай мы растеряли наши пушки, не беда! Всю зиму мы будем отъедаться на чужих харчах и взбивать перины! А весной, едва только откроются перевалы, мы отправимся в Кунео, где нас ждут запасы тепленького парного мясца! Мясца, которое нынче звенит шпорами и распевает песни, не подозревая, что вскорости окажется у нас на зубах! Мы не станем задерживаться на всю кампанию. Пусть эти недоумки сами делят свежие пепелища! Мы отхватим столько, сколько сможем унести, и вернемся восвояси! Вот как! Старый Вольфрам вернет вас домой раздувшимися от пива и жратвы! И со звенящими кошелями! А ну пей! Пей за Вольфрама Благочестивого!

Опустошив собственную кружку, он расхохотался и швырнул ее в голову патеру Кассиан. Удар был силен. Будь патер не таким крепким, кружка вполне могла бы проломить ему череп. Но и без того он едва не повалился на пол. «Гиены» восторженно зарукоплескали – выходка предводителя показалась им изящной и даже остроумной.

Звери. Грязные звери. Гримберт безотчетно стиснул кулаки под столом.

И я вместе с ними.

[1] Календимаджио – древний итальянский праздник прихода весны, восходящий к старым языческим традициям.

[2] Прецептория – местное подразделение духовного ордена.

[3] Матуар – инструмент для гравировки и обработки металла.

[4] «Золотая легенда» - собрание христианских легенд, составленное Иаковым Ворагинским около 1260-то года, содержащее как апокрифические Евангелия, так и фрагменты из «Житий святых отцов», а также прочие труды и легенды.

Глава 5

Мертвый Аривальд с интересом рассматривал ликующую публику, делясь своими наблюдениями – даже в тех случаях, когда они вызывали у Гримберта отчетливую изжогу. Он не пил вина, но и без того пребывал в весьма веселом настроении.

— Твои новые приятели умеют веселиться! В жизни не помню, чтобы в Туринском дворце устраивали подобные празднества! Посмотри, они уже устроили потасовку в дальнем углу! А некоторые, отодвинув тарелки, режутся в карты! Бьюсь об заклад, первая поножовщина начнется не позднее, чем через четверть часа! А этот визг с кухни? Готов поспорить, там уже насилуют поварих. Черт! После такого даже самый разнузданный пир покажется сборищем скопцов-постников!

Наверное, надо попросить у Бражника какого-то зелья, подумал Гримберт. Что-то вроде боевого коктейля, что закачал в него «Падальщик», но посильнее – чтобы прочистило голову, вышвырнув из нее всю эту дрянь. Полусгнившие нейроны, хранящие в себе кусочки никчемных воспоминаний. Сейчас они доставляли ему больше мучений, чем засевшие в мясе осколки.

Чтобы не слушать Аривальда, он принялся наблюдать за Орлеанской Блудницей, а может, взгляд сам собой притянулся к ней – поди еще найди в этой набитой пьяными разбойниками зале такое скопление железа… Сохраняя свой обычный отрешенный вид и обмакивая палец в латной перчатке в лужицу вина, Блудница чертила что-то на столе. Судя по тому, что в ее движениях не было вдохновенной порывистости, свойственной художникам, скорее, расчетливая сухость, даже скупость движений, это была не картина, а чертеж. Но Гримберт был уверен, что не станет выяснять наверняка. Она не выглядела как человек, ищущий компании. Пожалуй, даже напротив. Она выглядела как человек достаточно решительно настроенный, чтобы оградить себя от чужого внимания.

Потому Гримберт немало удивился, когда один из рутьеров, немного пошатываясь, прошествовал к ее столу и без разрешения уселся напротив. Еще больше он удивился, когда узнал его. Этого человека он ожидал увидеть за столом Блудницы меньше всего.

Судя по всему, он отдал должное рокканскому вину и уже порядком захмелел – взгляд стал тягучим и утратил привычную фокусировку. Да и не осмелился бы он подсесть за стол к Блуднице, если бы не был пьян.

— Рисуешь… - пробормотал он, наблюдая за тем, как Орлеанская Блудница невозмутимо ведет линию за линией, не обращая на него внимания, — Тоже мне, художница нашлась… Что это? Тактическая схема? Никак к осаде готовишься? И охота тебе этим голову забивать… Черт, лучше бы себя нарисовала. Только без всех этих железяк и вообще лишней одежки. Знаешь, в нашем отряде уже потихоньку пари заключают на счет того, какова ты без доспеха. Одни говорят, что сухая и твердая, как дерево. Мол, не может человек столько времени на себе железяки тягать и не изуродоваться. Другие говорят, мол, наоборот, тело у тебя мягкое, как у принцессы, потому как ни солнцем его ни припекает, ни синяков всяких не случается… Думаю, может и мне какую монету поставить? Флорина, пожалуй, будет жалко, а вот пяток денье или там гросс…

Блудница подняла голову. И пусть Гримберт не видел со своего места ее глаз в прорези тяжелого шлема, он хорошо заметил, как Бальдульф, этот прожженный разбойник, страшный в любой драке, на миг обмер, точно ощутил плотное поле смертельно опасного излучения.

— План осады? — тяжелая сталь, в которую Блудница была закована с ног до головы, отняла у нее возможность совершать мелкие жесты, но сейчас она явственно покачала головой, — Нет, мой дорогой, это другая схема. Схема разделки туши. Видишь, это грудинка, а это пашина. Это – лопаточный отруб… Если ты решил поискать здесь женского общества, уверяю, я разделаю тебя так, что восхитится самый привередливый мясник. Отвали, Баль, я не в духе. Иди поищи себе развлечений на кухне. Наверняка твои парни и тебе оставили кусочек…

Она не взялась за свой страшный кракемарт, дремлющий в ножнах, но движение это угадывалось так легко, что у Гримберта похолодело под ложечкой. Он знал Блудницу достаточно хорошо, чтобы понимать - второго предупреждения не последует. Как знал и то, что Бальдульф вспыльчив, словно флорентийский порох, может полыхнуть даже не от искры, а от косого взгляда. Эти двое уже сказали друг другу достаточно, чтобы выполнить немудреный, принятый среди рутьеров ритуал, отшвырнуть прочь стол и с чистой совестью начать кромсать друг дружку столовыми ножами.

Эти двое никогда не были близкими друзьями, мало того, по роду службы нередко выступали соперниками. Под началом Блудницы находилась «тяжелая пехота» - головорезы, что обзавелись кирасами и щитами, на основании чего считали себя цветом этого никчемного воинства. Под началом Бальдульфа – опытные «забойщики», набранные из самых отпетых убийц. И тех и других Вольфрам часто приберегал в рукаве, чтобы бросить в бой в самый решающий момент. Неудивительно, что между Блудницей и Бальдульфом часто царило напряженное соперничество, никогда не превращавшееся в открытую схватку, но порой ощутимо звеневшее в воздухе.

Бальдульф не вспылил. Лишь проворчал:

— Спрячь когти, девочка. В этой сбруе ты вызываешь не больше вожделения, чем жестаная бочка из-под пива. Это серьезный разговор. Слушай, я вот о чем подумал…

— Так ты умеешь думать, Баль? Черт, кажется Вольфрам серьезно тебе недоплачивает!

— Он платит мне за то, чтоб я раскраивал людям головы. Думаю я в свободное от работы время. И вот до чего я додумался… Сейчас все пьяны, как свиньи и славят Вольфрама, словно он родной сын Господа Бога. Смотреть тошно! Виконт за вечер провозгласил в его честь три тоста, а этот ублюдок собственную мать с маленькими братьями сбыл торговцам плотью за горсть серебра. Ржавый Паяц скоро поперек себя треснет, сочиняя в его честь все новые здравицы! Даже Каноник ходит так, словно его в очередной раз контузило, едва не лепечет от преданности!

— Дай ему насладиться своей минутой славы. Он заслужил ее честнее, чем многие императорские вельможи - свои короны и гербы.

Гримберт покосился в сторону королевского помоста, на котором восседал Вольфрам, и вынужден был признать – предводитель рутьеров в самом деле выглядел так, словно справлял свой триумф. Ни дать ни взять, сиятельный герцог среди свиты подобострастных слуг. Роль слуг выполняли жители Роккано. Взирающие на рутьеров с неприкрытым ужасом, они спешно разносили кувшины с вином, получая за свои старания не благодарности, но щедрые оплеухи и зуботычины. Вот уж кто с первого дня имел возможность убедиться в том, что новый правитель Роккано не бросает слов на ветер.

— Жрите, мои дети, мое отчаянное гиенье племя! — Вольфрам потряс над головой, точно мечом, куском колбасы, искромсанной его собственными зубами, — Обещаю вам, это будет самая лучшая зима в вашей паршивой жизни! Тепло и жратва! И женщины – столько, сколько сможете получить! Слушай мой прр-р-риказ! Нажраться и напиться допьяна!

Гиены ответили ему ликующим воем и улюлюканьем. Обмороженные, обожженные, они тоже чувствовали себя победителями и щедро вкушали от всех даров, что мог предложить им город.

— Еще вина! — гаркнул Вольфрам, - Тащите все, что есть в ваших погребах, жалкие скопцы! Я хочу «Мальбек» и соломенное вино[1]! И темный херес! И все прочее! Живее! Вы тут, я погляжу, изрядно расслабились за последнее время. Оно и понятно, маркграф про вас забыл, сборщики подати не беспокоят, что там, святые на огонек заходят! Расслабились и забылись! Но ничего, папаша Вольфрам вернет вам любовь к порядку!

Патер Кассиан молча прислуживал ему, не пытаясь утереть кровь с лица. Прилюдно униженный, он вел себя так, словно выполнял обычную и монотонную работу. Бедный старик. А ведь это лишь начало эпохи гиен, которой суждено продлиться всю зиму, подумал Гримберт, ощущая грызущую печенку тоску. Как знать, может, этот город еще с тоской будет вспоминать пришествия чумы…

Чтобы приглушить эти мысли, он сделал несколько больших глотков вина, которые подарили ему лишь дурноту. Кажется, он и без того был порядком пьян.

Выслушав очередную здравицу Вольфрама, произнесенную заплетающимся языком, Бальдульф нахмурился.

— Он едва было не угробил нас в Сальбертранском лесу.

— Но вытащил – и не без добычи, — возразила Блудница, — Многие ли рутьеры могут похвастаться тем, что поохотились в угодьях самого маркграфа Туринского? Мало того, изловили его собственного отпрыска?

— Мы потеряли половину людей и почти все пушки.

— Ну так найдем новые. Ты знаешь, как устроено наше ремесло, Бальдульф. Оно держится на удаче. Эта та маленькая сука, что ходит с отрядом, точно похотливая маркитантка. Если про главаря говорят, что он удачлив, будь уверен, он будет набирать в каждом городе, возле которого встанет, по тысяче душ – и плевать, если от предыдущих к тому моменту останутся только головешки…

— Так значит, мы удачливы?

— Если наши задницы не приколочены маркграфскими егерями к деревьям, это уже немалая заслуга. Вольфрам вывел нас живыми. Он обеспечил нас зимними квартирами. Подарил нам целый город! А весной…

Бальдульф налег на стол, отчего древесина опасно затрещала. Он сам был создан из куда более тяжелого и прочного материала.

— Весной мы отправимся в Кунео, а? Которое точно спелое наливное яблочко только и ждет возможности шлепнуться нам в ладони, а?

Кажется, Блудница насторожилась. По крайней мере, ее стальной палец перестал скрести столешницу, усложняя паутину штрихов.

— У Вольфрама на такие вещи нюх — как у голодной свиньи на похлебку. Если он говорит, что в Кунео нас ждет пожива, я ему верю…

— О, не сомневайся, пожива будет. Там затевается хорошенький пир и многие едоки уже готовят ложки! — мрачно усмехнулся Бальдульф, — Все дело в том, на какую сторону стола ты собираешься сесть. Знаешь ведь, как устроены пирушки у знатных господ… Некоторые встают из-за стола, икая от сытости и поправляя салфетки, а некоторые и встать-то не могут, потому что руки-ноги съедены подчистую…

— У вас, «забойщиков», всегда было скверное чувство юмора.

— Ты же знаешь, что за пирушка намечается в Кунео? Маркграф Салуццо и герцог Савойский уже три года грызут друг дружке горло за эти земли и порядком истекли кровью. В землю закопали столько мяса, что она уже гниет, не в силах его переварить. Но есть и третий человек, который собирается предъявить на них свое право – граф Анжуйский. Он собирает людей, щедро платя золотом, и намеревается ударить в спину сразу обоим. Говорят, к весне он соберет пятьдесят тысяч душ. Вполне достаточно для того, чтобы подмять под себе половину тамошних земель.

— Мне похер, что за титул он носит и какие притязания заявляет. Даже если все его права на землю основаны на дохлом осле и старой шляпе. Я рутьерша, а не законник.

Бальдульф поднял на нее тяжелый взгляд. Даже смягченный вином, он был способен раздавить человека в доспехе, как гидравлический кузнечный молот.

— Я тут прикинул… По весне у него будет перевес над обоими – в четыре раза по пехоте и в пять-шесть раз по артиллерии. Не говоря уже о рыцарях. Ты ведь знаешь, что у графа Анжуйского свое собственное рыцарское знамя, состоящее из двадцати копий? И некоторые весьма прославленные. Например, сир Эрмольд и его «Янтарный Страж». Большую часть времени он пропадает в Крестовых походах, но если уж возвращается, запоминается надолго. Ты ведь знаешь про его милую привычку украшать свой доспех пленными врагами? Говорят, он перенял ее у сарацинов. Перед боем его слуги заклепками прикалывают еще живых пленников к броне. Некоторых еще и опаливают, чтобы погромче кричали. Представь себе… Чертова железная крепость, ковыляющая по выжженному полю, и вся сплошь покрыта извивающимися кричащими кусками мяса…

— Прелестно.

— Или сир Ансельмо с его «Копьеломом». При маркграфском дворе его называют «Ансельмо-Пополам». Знаешь, почему? У всех заложников, которые взяты в бою, он приказывает отсечь одну руку, одну ногу, одно ухо, один глаз, одно…

Кулак Орлеанской Блудницы негромко, но отчетливо опустился на столешницу, издав зловещий лязг.

— Довольно, Баль! Может, те суки, которых ты снимаешь в Палермо, текут от таких историй, но я не из их числа. Я и без того повидала дерьма в этой жизни. Значит, у графа Анжуйского неплохие шансы, а?

— Превосходные, — подтвердил Бальдульф, на губах которого заиграла тяжелая пьяная улыбка, — Он легко задушит обоих – и маркграфа и герцога, как младенцев в колыбелях. Именно поэтому Вольфрам спит и видит, как бы присоединиться к этой роскошной грызне на стороне графа Анжуйского.

— Что плохого в том, чтобы примкнуть к победителю? Черт, ты еще недоволен?! Верно, здешнее вино ударило тебе в голову! Мы рутьеры, Бальдульф. Мы нанимаемся к тому, кто сильнее, чтобы грызть тех, кто слабее. Или… — голос Блудницы насмешливо треснул, — Может, тебе явился Святой Маврикий? Черт, я бы не удивилась. Сперва Святой Рокко, теперь Святой Маврикий… Возможно, в этот чертов городок святые заходят чаще, чем пьяницы в трактир, чтобы пропустить стаканчик… К чему ты это завел?

— Чтобы предупредить тебя, ты, жестяная принцесса… — не без досады произнес Бальдульф, — Видишь ли, до того, как заняться рутьерским ремеслом, я перепробовал немало других профессий.

Блудница фыркнула.

— Не сомневаюсь. Уверена, из тебя получилась отличная гувернантка или…

— Я восемь лет служил в тяжелой пехоте под знаменами графа Анжуйского. Хочешь верь, а хочешь нет, дослужился до сержантской палицы.

— Это ты-то?

— Да, я. Прошел восемнадцать битв, которые не удостоились собственных имен, и четыре, что удостоились. Может, ты помнишь Собачью Бойню в Бретонской марке – в свое время мы славно погремели там железом… Я не знаю, как граф Анжуйский кадрит девиц и как играет в карты – меня не приглашали на его балы. Но я знаю, как он воюет.

— Как?

— Он рачительный хозяин, — тяжело произнес Бальдульф, пристально глядя в грубое стальное лицо Блудницы, — Спроси это у его подданных. В неурожайный год все тракты забиты телегами с детьми, но едут они не на ярмарку. Это крестьяне, которые не смогли рассчитаться за зерно с его управляющими и везут в Анжер своих отпрысков. Некоторые из них, говорят, спустя время получают их обратно, правда, уже в виде костной муки для своих огородов, которая тоже достается им не бесплатно.

— Весьма мило с его стороны, — произнесла Блудница равнодушным тоном. Этот тон мог бы обмануть Гримберта, но не Бальдульфа.

— Что, уже коробит, красотка? Да, граф Анжуйский умеет следить за деньгами. Особенно во время войны! И первыми ощущают это наемники вроде нас. Знаешь, почему? Он всегда подставляет их под первый удар!

— Но это…

— Обычно заведено, что знатные сеньоры формируют ударный клин из своих лучших войск, чтобы тот, как наконечник копья, пробил оборону. Тех, что похуже, отправляют на второстепенные направления или вовсе не допускают до боя. Они держат гарнизоны в крепостях, занимаются фуражировкой и охраной обозов, патрулированием, разведкой… Но граф не таков. Он нарочно собирает все самое дрянное мясо, которое можно сыскать, и посылает его впереди своих войск – чтобы оно приняло на себя все, что уготовлено основным силам – мины, засады, газовые бомбардировки, огонь полевых крепостей… К тому времени, как в дело вступят основные графские силы, противник уже израсходует немало боезапаса, кроме того, вскроет расположение своих позиций. Разве не удобно? Кроме того, есть еще одна причина, по которой граф так отправляет всех наемников в авангард своего воинства. Но ты же умная девочка, уже догадалась сама?

Блудница едва заметно кивнула.

— Мертвому наемнику не обязательно платить.

— Умница. Именно поэтому графские герольды уже три месяца надувают щеки по всему югу, обещая золотые горы, лавровые ветви, почести и гербы. Поэтому завшивленные ублюдки вроде нас с тобой стекаются к нему со всех сторон, мечтая о том, как расползутся по всему Кунео, предаваясь грабежам и возлияниям. Нас швырнут в самое пекло. Мы будем той окровавленной шкурой, о которую вытирают ноги перед входом. И Вольфраму наверняка об этом известно.

— У нас есть пушка, — осторожно произнесла Блудница, — И рыцарь.

Бальдульф издал совершенно волчий фыркающий звук.

— Древняя бомбарда, которая и выстрелить зачастую не может, да трусливый сопляк, который так боится, что папаша узнает про его художества, что согласен даже на разбойничий хлеб. Они не спасут нас, когда придет пора прорываться по минному полю к вражеским батареям и хлебать иприт!

Гримберт ощутил, как мучительно горят щеки, а нутро съеживается, словно он сам глотнул изрядную порцию ядовитых газов. Даже пинки и зуботычины Ржавого Паяца, которыми тот охотно награждал его во время пребывания в ледяной яме, не казались ему столь унизительными.

Мертвый Аривальд хмыкнул, позабавленный.

— Ну, если сказать по правде…

Гримберт заставил его исчезнуть.

Орлеанская Блудница молча смотрела на Бальдульфа. Но это молчание тяжело было бы назвать неловким. Скорее, выжидающим. Они оба словно чего-то ждали и оба медлили – как неопытные фехтовальщики, скрестившие мечи, но не уверенные в том, прозвучал ли уже сигнал начать бой.

— С твоей стороны было необычайно мило предупредить меня об этом, — она произнесла это тоном, который вполне можно было назвать металлическим, — А теперь объясни, зачем ты это сделал?

Бальдульф пожал плечами. Кажется, он и сам ощущал себя не очень-то привычно без доспехов.

— Вольфрам прав, до весны мы заперты в этом городишке засовами из снега и льда. Мы не сможем уйти, пока перевалы не откроются. Но после этого…

— Да?

— Думаю, такие старые вояки, как мы с тобой, заслужили пенсию. Стащим из обоза, что попадется под руку, запасемся вином в дорожку и пошлем старине Вольфраму Благочестивому воздушный поцелуй. Я уже сыт этими краями по горло.

Ого. Гримберт сделал основательный глоток вина, несмотря на то, что оно уже не лезло к глотку. Оказывается, даже самые преданные звери помышляют о бегстве. Что ж, от Бальдульфа, пожалуй, можно было этого ожидать. Свирепый и не рассуждающий в бою, он был наделен не только звериной яростью, но и звериной интуицией. Видать, и у него в душе скопилось много недоброго, того, что он не высказал в лицо главарю…

— Старое доброе дезертирство? — непринужденно осведомилась Блудница.

Бальдульф широко ухмыльнулся.

— Оно самое. Что до меня, это уже дело решеное. Гиены редко доживают до старости, а мне, знаешь ли, еще хочется погреть старые кости на солнце.

Блудница некоторое время молча смотрела на Бальдульфа, не переставая чертить свои схемы на липкой, залитой вином, поверхности стола.

— У тебя, конечно, и местечко уже присмотрено?

Бальдульф неожиданно заколебался, впервые попытавшись отвести взгляд. Это было несуразно и глупо.

— Возможно… — неохотно ответил он, — Тебе приходилось бывать в Нанте?

— Это в Бретонии?

— Да. Я там служил в молодости пару лет. Хороший городок. Мне говорили, он похож на меня. Такой, знаешь… ворчливый, но спокойный. Тихий. Там куда меньше фабрик, чем здесь, на юге, а дома сложены из старого трескучего камня. Улочки бывают такие узкие, что по ним не проедет трицикл и там всегда темно – солнце просто не в силах протиснуться в окна. Много статуй – королям и святым, о которых я сродни не знал. В порту пахнет железом и тиной. Там пьют красное вино – много вина – а кислотные дожди бывают самое большее раз в месяц. Однажды я подумал, если останусь жив после всего… Если меня не прибьют к дереву егеря, не скормят псам маркграфы, не сожрут свои же рутьеры, я хочу дожить жизнь в этом городе.

Блудница за весь разговор не переменила позы. Привычная к весу своих доспехов, она могла оставаться в неподвижности часами, не шевельнув ни единым членом. Но сейчас Гримберту показалось, будто она все же как-то сдвинулась, незаметно для глаза. Потому что ее поза выражала не пренебрежение и холодную отстраненность, как обычно, а…

Внимание? Интерес?

Да, она определенно смотрела на Бальдульфа с интересом, которого прежде не было.

— У рутьеров нет пенсии, мой дорогой. Взгляни на свои зубы. Они щербатые — сколько же людей и железа ты перегрыз... Или ты думаешь, что с такими зубами можно податься в комнатные собачонки?

— В собачонки я и сам не пойду, — спокойно возразил Бальдульф, — Спасибо. Нагавкался. А так… Постараюсь куда-то пристроиться. В бондари, в кузнецы, в поденщики. Да хоть бы и в стражу местную! Где-то да возьмут. Вот я и подумал…

— Что?

— Может, вдвоем было бы сподручнее. Я имею в виду… Знаешь… Четыре руки – оно все-таки…

Бальдульф больше не выглядел воином. Он выглядел мальчишкой на первом в своей жизни занятии по фехтованию, корчащимся в ожидании еще не нанесенного удара и неловко отставляющему подбородок. Возможно, если бы Орлеанская Блудница сейчас съязвила бы, разломанный стол мгновенно полетел бы прочь и в зале воцарилась бы самая безобразная грызня, которой нередко отмечались гиеньи пиры. Но Блуднице хватило мудрости смолчать.

— Ты предлагаешь мне бежать с тобой, Баль?

— Я… Ну, в некотором роде… Да и спокойнее было бы… Я…

Орлеанская Блудница мягко покачала головой. Ее и без того негромкий голос стал приглушенным, почти вкрадчивым.

— Уже представляю себе. Ты устроишься капитаном стражи в Нанте, а я, верно, стану белошвейкой. У меня талант обращаться с острыми предметами, наверняка свыкнусь с иголками и пяльцами… Вечером ты будешь приходить домой, топая в прихожей, а я – подвигать тебе любимое кресло и наливать вина. Ты будешь рассказывать мне о том, какого роскошного жеребца видел нынче у казарм, а я – о ценах на корнишоны и соседских сплетнях. После ужина ты будешь засыпать прямо в кресле, так и не сняв сапоги, а я буду надевать чепец и тихонько вышивать при свете камина, стараясь не разбудить тебя…

Бальдульф переменился в лице. Его словно пырнули кинжалом в живот.

— Блудница, ты…

Она и сама подалась вперед.

— Я ничего не скажу Вольфраму, можешь быть спокоен. У меня нет к нему теплых чувств. Но если ты еще раз осмелишься сделать мне такое предложение, я возьму свою саблю и разрублю тебя пополам. А теперь проваливай, Баль.

Он поднялся, немного пошатываясь, будто контуженный, несколько раз потряс головой. Какое-то время Гримберту казалось, что он не сдержится, но человек, способный укрываться в заснеженном рве от пулеметного огня, верно, способен и на такую выдержку. Что-то пробормотав, Бальдульф удалился, не делая попытки оглянуться. Орлеанская Блудница вернулась к своему прерванному занятию – что-то равнодушно чертила пальцем по столу.

Она молодец, подумал Гримберт, ощущая винные пары, сгустившиеся тяжелым облаков в голове. Не боится ни Вольфрама, ни Бальдульфа, ни самого Дьявола. Она разбойница, но у нее благородное сердце. Я должен… Я поговорю с ней. Может, я потерял титул и уважение, но… Черт, наверняка она хорошенькая под своим дурацким шлемом.

Он попытался подняться и с изумлением обнаружил, что ноги у него подламываются – как ноги «Падальщика» с перебитой гидравликой. Мало того, его шатало из стороны в сторону, точно плохо закрепленный флюгер. Черт. Рокканское вино оказалось коварным, да и высосал он его немало…

Ничего, подумал он, пытаясь отдавать своему телу команды, словно отказывающему рыцарскому доспеху. Я подойду к ней и скажу. Я…

— Ничего ты не скажешь, - хмыкнул мертвый Аривальд, сидевший за столом.

Гримберт уставился на него, пытаясь что-то сообразить, чувствуя тревожную пульсацию в подвздошьи.

— Почему это?

— Потому что сейчас, мой дорогой, ты сблюешь и свалишься под стол.

Проклятые мертвецы. Они никогда не ошибаются.

***

Гримберт привык представлять города в виде людей. Монферрат всегда представлялся ему здоровяком-бароном с огромным обвислым брюхом, громогласным, бесцеремонным, пропахшим жареным мясом и химикалиями, готовым часами разглагольствовать об охоте, псах и гидропонных мануфактурах. Асти – молчаливой и болезненной дамой, сохранившей изящество молодости, но слишком злоупотреблявшей биохимией и перестройкой метаболизма на всех доступных уровнях, превратившей свое тело в сложно устроенный механизм с охлаждающей жидкостью вместо крови. Верчелли, конечно, был нелюдимым охотником, пропахшим маслом и горелым порохом, с нервным лицом затворника и педанта. Ивреа – шумной и бестолковой кухаркой, учиняющей всюду беспорядок, умудряющейся быть одновременно жеманной и страстной. Роккано…

Роккано похож на министериала при дворе феодала средней руки, решил Гримберт, какого-нибудь старшего счетовода или камерария. Худого мужчину лет тридцати с изможденным бледным лицом, перенесшим недавно серьезную болезнь и еще не успевшем от нее оправиться. Сдержанный, немногословный, с осторожными, даже холодными, манерами и негромким голосом. Если бы Гримберту пришлось нарисовать его лицо на бумаге, он использовал бы много острых черт, а глаза обязательно сделал бы темными и внимательными, как у некоторых столетних воронов.

Когда-то этот мужчина был молод и силен, он легко брался за самую тяжелую работу, закатав рукава и легкомысленно насвистывая. Но страшная болезнь, едва не сожравшая его, превратила мужчину в шаркающего, тянущего ноги, старика. Она выпила силу из его членов, лишила его громкого голоса и былого аппетита, превратила в болезненную тень. И все же…

Гримберт никогда не считал себя человеком, легко сходящимся с новыми людьми, однако с Роккано сошелся весьма быстро, как иногда сходятся в дорожной карете случайные попутчики, обнаружившие взаимную симпатию и общие темы для разговоров. Неудивительно. Чтобы не коротать время в обществе «гиен», живо превративших лазарет в разнузданный вертеп, он часто гулял по городу, не обращая внимания на хищные ветра, прилетавшие из Альб и считавшие здешние улицы своими охотничьими угодьями.

Да, этот город определенно ему нравился. Здесь не было высоченных соборов с их помпезными и острыми формами, напоминающих костлявых старух, напяливших модные платья с тугим корсетом. Дома не старались окружить себя безвкусной лепниной, будто кружевами, а улицы не норовили съежиться, точно вены в теле закоренелого опиатчика. Как во многих городах, рожденных в индустриальном жерле и грохоте, все здесь было подчинено здравому смыслу, но не роскоши. Основательные и массивные дома. Пузатые градирни, напоминающие стволы смотрящих в небо бомбард. Длинные корпуса молчащих фабрик и мануфактур с их решетчатыми окнами и костлявыми трубами. Этот город не пытался вызвать к себе симпатию, как сладкоречивые придворные вельможи, не рядился в чужие одежки. Он просто существовал в этом негостеприимном краю, состоящем из камня и снега, и не собирался подчиняться ничьим правилам.

А еще Роккано подарил ему его первый собственный дом.

Гримберту не улыбалось проводить время в лазарете, сделавшимся дворцом Вольфрама и своры его хищных слуг. Днем и ночью там стоял грохот, перемежаемый проклятьями, фальшиво звенящими виолами, хохотом и звоном стекла. Кто-то то и дело блевал под лестницей, кто-то валялся на столе, упившись до полусмерти, кто-то, вооружившись кинжалом, старательно правил покрывавшие стены росписи, придавая сценам агонии развратный и похотливый характер. Гримберт не мог их за это порицать – «гиены» силились устроить великосветскую жизнь в той степени, в которой ее представляли. Но и проводить время здесь было немыслимо – мало того, что шумные свары и возлияния мешали спать, холодные серые чертоги скверно действовали на душу.

Он без всякого труда выхлопотал у Вольфрама отдельный дом. По меркам Турина это было не Бог весть какое обиталище, пожалуй, даже скромное. Узкий двухэтажный фасад из грубого камня выходил на улицу всего двумя окнами, каждое из которых скорее напоминало крепостную бойницу, зато дверь была основательная, с железными полосами. На первом этаже размещалась кухонька и гостиная с камином, на втором – что-то, что следовало считать спальней и кабинетом. Прелестные покои.

По меркам Турина это была сущая дыра. Скверно обставленная, к тому же, вечно холодная - крошечная печурка, сколько бы ни пожирала угля, не могла как следует прогреть эту каменную глыбу. Но Гримберт находил свое новое жилище вполне сносным и даже по-своему уютным. Может потому, что это был его первый в жизни дом. Свой. Собственный.

Сюда не могли ворваться, выполняя приказ отца, похожие на обезьян лакеи в раззолоченных ливреях, чтобы припудрить его и отвести на аудиенцию. Или злой, мающийся с похмелья головной болью, Магнебод – чтобы вытащить его за ухо на учебный двор, где уже блестел свеженачищенный песком «Убийца». Сюда не было ходу «Гиенам», праздно шатающимся по улицам и горланящим песни. Здесь он мог ощутить себя в безопасности, подчиненным лишь самому себе. Сладкое чувство, цены которому он прежде не знал.

«Может, все проще? – предположил мертвый Аривальд, скрывающий ухмылочку в бескровных губах, - Может, эта каменная нора попросту напоминает тебе о тесном бронированном коконе рыцарского ложемента, единственном месте на Божьем свете, в котором ты до сих пор чувствовал себя в безопасности?..»

Гримберт не был уверен, что хочет размышлять на этот счет. Черт, это был его дом! Впервые в жизни – свой собственный дом, как у взрослого. И пусть всего на зиму, до того времени, как истают запершие их в Роккано снега, сама мысль об этом грела лучше горячего камина.

Обстановка была небогатой. Пожалуй даже, по части скромности она могла бы поспорить со многими монашескими кельями. Ни ковров, ни мебели, ни прочих изысков. Все это можно было бы раздобыть без труда в богатых домах, грабежом которых «гиены» исступленно занимались всю первую неделю, безоглядно тягая оттуда все подряд, подобно тому, как одержимые алчностью мальчишки разоряют птичьи гнезда, больше из азарта, чем по необходимости. Но всякий раз, когда он представлял себе, что и сам занимается чем-то подобным, его передергивало от отвращения.

Как глупо! Как нелепо и жалко.

Я похож на какого-нибудь дряхлого графа из Беневенто, размышлял Гримберт, кусая губы. Того, что разорился на векселях и вынужден был продать все подчистую – роскошное палаццо, конюшни и виноградники, землю, карету, расшитую золотом одежду вплоть до последнего носового платка. Но сохранившего на память жалкую серебряную ложечку с гербом, который ему больше не принадлежит. Грязный и смердящий, завшивленный, он просит милостыню у тех, на кого еще недавно плевал из окна кареты, жрет картофельные очистки и черствые корки, что подают ему в трактире из жалости, но время от времени достает дрожащими руками эту ложечку и жадно любуется ее блеском…

Настоящий Гримберт Туринский умер в бою, как и подобает рыцарю, не покинув доспеха, раздавленный своими собственными клятвами, захлебнувшийся кровавыми сгустками, что изрыгала его умирающая совесть. Тот, кто пришел ему на смену, не был рыцарем, но не был и беспринципным разбойником. У него не было герба, но не было и жесткой серой шерсти, как у прочих гиен. Он был…

Раубриттером. Грязное словечко, что иногда извергали из себя отцовские бароны на той стадии опьянения, когда уже обсудили воображаемые битвы, в которых поучаствовали, но еще не добрались до своих воображаемых подвигов у несуществующих дам. Человек, предавший все заветы. Рыцарь-разбойник. Грязное создание с нечистой душой, променявшее рыцарские клятвы на кусок презренного серебра. Про раубриттеров никто не говорил доброго слова, они были чем-то сродни шелудивым псам, грызущих покойников после битвы – неизбежным злом, к которому проще было привыкнуть, чем приструнить. И вот теперь…

Теперь я сам отношусь к их числу, с горечью подумал Гримберт. Я громил купеческие караваны, расстреливая охрану, я помог «Гиенам» захватить город, лишив жизни тех, кто даже не чинил мне сопротивления, я погубил уже нескольких рыцарей, выполнявших свой долг… Я чудовище и разбойник, с какой стороны ни взгляни, но яростно вырываю клочья жесткой серой шерсти, которой покрывается тело, стараясь не обращать внимания на прорезавшиеся клыки, уже обильно испачканные кровью…

Куда серьезнее он отнесся ко всему, что связано с безопасностью своего жилища. Пожалуй даже, по этой части его отношение граничило с мнительностью. Не доверяя двери, упросил Бражника наварить дополнительные петли для засова и пару основательных оконных решеток. Кроме того, выпросил у Блудницы пару пистолей в пристойном состоянии – неуклюжих, громоздких, тяжелых, рассчитанных на взрослую руку, но способных разнести вдребезги голову с десяти шагов. И легкую кольчугу, которую надевал под гамбезон. А еще завел за правило держать в прихожей бочку воды – на тот случай, если кто-то с улицы швырнет в окно пороховую гранату и начнется пожар…

Спустя две недели все эти меры предосторожности, которыми он себя окружил, уже казались ему не только легкомысленными, но и смешными. С тем же успехом он мог бы обнести свой домишко валом и замковым рвом, возвести донжон и сторожевые башни.

Никто не пытался подкараулить его в темной подворотне, чтобы ткнуть ножом в спину. Не подстерегал на пороге с аркебузой. Не швырял в окно бомб. В конце концов он сам осознал, насколько никчемны все эти меры безопасности, изобретенные им. Если на то пошло, жители Роккано сами прикладывали немало усилий, чтобы не встретиться к ним лицом к лицу, мало того, трусливо отворачивали прочь, если сталкивались с ним в каком-нибудь переулке. Они… Сжимая мокрой рукой укрытый под одеждой пистоль, он даже не сразу сообразил, что они боялись его!

Поразительно. В этом городе, привечавшим сталеваров и кузнецов, было много дородных и крепких людей, похожих на патера Кассиан. Иные из них выглядели настоящими великанами, превышавшими ростом даже Олеандра Бесконечного, и Гримберт не без дрожи думал о том, что многие из них могли бы, пожалуй, раздавить его одной рукой, как тех тощих цыплят, что подают в придорожных трактирах, только косточки бы и хрустнули. Но вместо этого они спешно втягивали голову в плечи и спешили убраться с его пути или подобострастно кланялись.

Эта нелепая покорность сперва удивляла его, потом тяготила, как кольчуга, которую он вынужден был носить под гамбезоном, а позже и приводила в ярость. «Волы! Мерины! Каплуны! – зло бормотал он, стискивая кулаки, - Вас здесь восемь тысяч, по десять человек на каждого облезшего рутьера с обмороженными пальцами и дрянным мечом. Вы могли бы передушить нас за первую же неделю!..»

И ведь могли бы. Несмотря на все наставления Бальдульфа и оплеухи, щедро раздаваемые Блудницей, «Смиренные Гиены» образовали собой самый никчемный крепостной гарнизон из всех, что когда-либо видел Господь. Пьяные с самого первого дня, осоловевшие от обильной жратвы и непрестанных грабежей, они напоминали крыс, дорвавшихся до патоки и теперь едва шевелящих лапами. Что говорить о рядовых хищниках, если даже офицеры не смогли удержать себя в руках.

Преподобный Каноник и Виконт набросились на винные запасы Роккано с такой жадностью, словно с самого рождения изнывали от жажды. Но если Каноник, высосав свой бочонок до дна, отправлялся к Безумной Берте, чтобы там завернуться в брезент и громогласно захрапеть, Виконт взял за моду странствовать по городу, «метя подозрительных» своим эстоком. Эти меченные встречались Гримберту все чаще в последнее время на улицах – те из них, что были сочтены просто неблагонадежными, несли на лице свежие, скверно зарубцевавшиеся раны, оставленные узким лезвием. Те же, что были сочтены потенциальными мятежниками, обыкновенно лишались глаза.

Бражник, хоть сам был не дурак по части дармового вина, избежал этого искушения, однако ударился в другую крайность. Быстро вошедший во вкус своей новой должности при дворе герцога Вольфрама, он, как полагается хранителю казны, стащил в лазарет все, что могло представлять хоть мало-мальскую ценность, продемонстрировав при этом нечеловеческую жадность. Он присваивал не только столовое серебро и старомодные камзолы, изрядно битые молью, но даже посуду и грошовые кольца и в скором времени так набил рутьерские сундуки, что впору было крутить пальцем у виска – даже если бы «Гиены» реквизировали все телеги в городе по весне, им нипочем было не увезти всего этого добра – не выдержали бы оси.

Внушал опаску и Олеандр Бесконечный, этот беспрекословный исполнитель чужой воли, а равно искусный убийца. И прежде немного эксцентричный, вселяющий беспокойство своим прозрачным, как горный ручей, взглядом и неестественной грациозностью движений, похожей на беззвучный танец стрекозы, с обретением дома он принялся чудить еще сильнее. Например, целыми днями бесцельно бродил по городу, словно забывший свое имя и призвание призрак. Время от времени Гримберт различал в зимних сумерках его ссутуленную беззвучно двигающуюся спину, но никогда не пытался окликать. Если Олеандр Бесконечный куда-то идет, самое благоразумное, что можно сделать – отойти с его пути и привлекать к себе поменьше внимания. Эти бесцельные странствия из простого чудачества вскоре сделались опасной манией. И прежде ведущий жизнь аскета, Олеандр почти перестал принимать пищу, Орлеанской Блуднице лишь изредка удавалось напоить его горячим вином.

Что до самого Вольфрама Благочестивого, его сиятельное высочество взгромоздило на себя столько герцогских забот, что попросту не успевало заниматься гарнизонной и караульной службой. Наряды выставлялись абы как и норовили при всяком удобном случае покинуть студеные улицы, чтобы шлепать картами в трактире, а тех, которых пинками и руганью все же удавалось выставить наружу, часто даже не утруждали себя оружием.

Глядя на них, Гримберт ощущал едкую, царапающую нутро, досаду. Никчемные лесные разбойники! Ничтожества! Мучительно было даже не то, что он связался с рутьерами, сделавшись презренным раубриттером, но то, что ему досталась самая никчемная разбойничья банда на свете. Будь у рокканцев хоть малая толика гордости или отваги, «Смиренные Гиены» уже через три дня разгульной жизни пускали бы кровавые пузыри, нанизанные на вилы и вздернутые на фонарные столбы. Однако…

По всей видимости, жители Роккано обладали удивительным благоразумием. Кажется, их вполне устраивала смена власти, произошедшая пусть и не бескровно, но и без нарочитого кровопускания – самозванный герцог Вольфрам Первый сместил патера Кассиан так легко и естественно, словно издавна готовился к этой роли. Черт, они, небось, приняли бы своим королем и безумного Ржавого Паяца, если бы Господь раздал такие карты!

И дьявол с ними всеми! Иногда Гримберт, устав мерить шагами обмерзшие улицы, даже досадовал, что последняя Гнилая Весна ушла из этого города, не солоно хлебавши – здесь было для нее достаточно провизии. Самого дрянного и трусливого мяса, что только можно сыскать на свете, но среди прочих болезней оно наверняка считается за самый изысканный сорт…

Гримберт прожил на свете двенадцать полных лет – и одиннадцать зим. Но, как оказалось, те зимы, что он встречал в Турине, ничуть не походили на зимы в предгорьях Альб – уж не больше, чем холеные собачонки, которых фрейлины таскают в руках, на озлобленных волков, рыщущих по радиоактивным пустошам.

Зимы в Турине были морозными, но мягкими, они укрывали палаццо пушистым снегом, заставляя придворных дам кокетливо кутаться в меха и пить горячий шоколад, а отцовских рыцарей – играть в снежки, хохоча на все подворье: «Главным калибром – получай!» «Веду беглый на подавление!» «Ваша светлость, укройтесь, молю вас!». Однажды, когда кто-то завел игру «Бретонцы против вендов», побоище было такое, что еще целую неделю слуги, сбиваясь с ног, вставляли новые стекла в окнах палаццо, а Магнебод простудил горло и еще долго хрипел как дракон…

Зимой давали больше балов, чем обычно – истосковавшиеся от скуки души, лишенные охоты и прогулок, стекались в палаццо маркграфа сотнями. «Бал восьми ликёров», «Белоснежная лилия», «Серебряная Кадриль»… - отцовский церемониймейстер раз за разом превосходил сам себя, изобретая все новые и новые виды зимних торжеств. Отец не жаловал праздники, многие даже считали его человеком сухим и чрезмерно погруженным в дела, однако знал, что на развлечениях своего двора нельзя экономить. Человек, хлещущий вино за твой счет, рано или поздно отправится в бой под твоими знаменами – и щедро заплатит за каждый глоток собственной кровью. Кроме того, нет ничего хуже для репутации, чем слава скупца. Сеньор, которому жаль денег на празднества, рано или поздно начнет ужимать своих вассалов и по прочим статьям. Порох сделается комковатый, скверно горящий, снаряды – плохо откалиброванными, с дефектами, топливо для реактора – низкого обогащения, отчего доспех будет выдавать лишь половину мощности…

Маркграф Туринский был мудрым человеком и на своем дворе не экономил. Неудивительно, что Гримберт всякий раз с нетерпением ждал наступления зимы. Каждый бал оборачивался для него не только сюрпризами, но и памятными гостинцами – изящными заводными насекомыми с маленькими изумрудиками в глазницах, механическими птицами с ангельскими голосами, заточенными в изящные клетки из платиновых прутков, игрушечными арбалетами с удивительно сильным боем… Аривальд на такие празднества не допускался, но Гримберт никогда не забывал поделиться с ним угощениями, стащенными со стола – шоколадом, грецкими орехами в золоченой фольге, засахаренными орехами и граните[2], который по-настоящему умеют делать только в Турине. Однажды они вдвоем так объелись марципана, что еще два дня лежали пластом, беспомощные как головастики…

Зима в предгорьях Альб оказалась совсем другой. Не милой волшебницей в ажурных шалях из белоснежного бархата, какой он привык ее видеть, но злобной каргой, пришедшей с гор, облаченной в наряд из жесткого волчьего меха и хищно встопорщенных перьев, острых, как бритвы. У нее были тупые зубы, способные раздробить кости, которыми она по ночам с хрустом грызла лед на крышах. Она не раздавала засахаренных орехов, она работала девятихвостой плеткой из колючей проволоки, визжа от восторга и хищно посвистывая себе под нос.

Злобная старая сука с опасным характером. Гримберт не раз поблагодарил мысленно Вольфрама, что тот подыскал им место для зимовки – если бы эта сука наткнулась на них в Сальбертранском лесу, можно не сомневаться, «Гиены» давно превратились бы в смерзшуюся кашу, прикрытую снегом, а его «Падальщик» - в застывшую изваянием статую с маленьким куском промороженного мяса в железной груди…

Хвала Роккано, городу, который победил чуму, который существовал и в то же время не существовал. Его грубый серый камень давал защиту от злых ветров, рыщущих по улицам, и звенящих морозов, приходивших с темнотой, хватало бы только угля…

Но Бражник заверил его, что по этой части беспокоиться не приходится.

— В этом чертовом городе запасено больше угля, чем в шахтах Гарца! — буркнул он, похлопывая себя по толстому брюху, — Оно и неудивительно. Эти чертовы домны молчат, но прежде небось пожирали целые горы угля, добрые горожане сделали изрядный запасец – от души спасибо!

— А что на счет провианта? — осведомился Гримберт.

— Будь спокоен, рыцареныш. В этом городе запасено жратвы достаточно, чтобы мы могли перезимовать трижды со всем комфортом. Дьявол, подвалы в этом городе ломятся от окороков и колбас, а вина столько, сколько мне и не снилось! Нет, ты как знаешь, а мне весной будет тяжело покидать этот славный городок! Я основательно набрал здесь сальца!

Гримберт безрадостно подумал о том, что обильные запасы Роккано образовались вовсе не потому, что город был богат и запаслив, а потому, что Чумная Весна пожирала людей быстрее, чем те успевали есть сами. Из года в год, наведываясь в эти края, она уполовинивала его население – до тех пор, пока здесь не осталась лишь горстка людей. Для этой горстки запасы провизии в городе в самом деле могли показаться огромными. Но Гримберт сомневался, что этот период благоденствия надолго затянется – «Гиены» в своей милости немало потрудились, чтобы избавить их от этой непосильной ноши. К тому моменту, когда его жирное высочество герцог Вольфрам Первый по весне прикажет наконец покинуть гостеприимный городок, давший рутьерам кров, от этих запасов останутся разве что хлебные крошки. И хорошо, если к тому моменту город не превратится в уютно полыхающий костерок, обложенный серым камнем…

Эти никчемные хищники были слишком примитивно устроены, чтобы думать о последствиях. Они открывали бочки с недозревшим вином и лакали его допьяна, после чего вино портилось и превращалось в уксус. Они выгрызали из окороков самые жирные части, все прочее бросая под ноги, словно объедки. Унизав себя дешевыми драгоценностями и роскошными тканями, они создавали уродливые миниатюрные дворцы по примеру Вольфрама, самым расточительным и безумным образом расходуя строительные материалы.

Никчемные примитивные хищники! Для них Роккано был не просто убежищем от холода, как для Гримберта, но затейливой игрушкой, с которой они самозабвенно забавлялись днями напролет, то пытаясь использовать в своих немудреных играх, то пробуя на зуб. Как и думал Гримберт, грабежи занимали их лишь первую неделю и быстро наскучили. Выпивка занимала их дольше, но и она не могла поглотить всю нерастраченную злую энергию без остатка. Эта энергия постоянно искала выхода – и находила его.

Виконт, взявший за правило расписывать прохожих своим эстоком, стал зачинателем многих игр, но и без него «Смиренные Гиены» знали толк в развлечениях. У них было целое множество игр как раз для такого случая, игр, о существовании которых Гримберт даже не подозревал, но которые быстро сделались популярны в Роккано. «Дракон», «Хромая Бергамаска», «Горячий Любовник, Холодный Любовник», «Три четверти», «Свинки-свинки, встаньте в круг», «Свинцовый Желудь», «Искорки»…

Играя в «Дракона», следовало набить жертве рот порохом, вставить фитиль и поджечь. Удачливые отделывались развороченным ртом и выбитыми зубами, неудачливые лишались головы, хотя, с точки зрения Гримберта, кого из них следовало считать удачливым – еще вопрос… Для «Хромой Бергамаски» требовался только столб, увесистый молоток и толика терпения. Жертве дробили все суставы, после чего заставляли танцевать, держась за шест – выходило весьма потешно по мнению «Гиен». В «Горячего Любовника, Холодного Любовника» играли обыкновенно с женщинами. Их насиловали попеременно при помощи стального стержня, вымоченного в азотной кислоте, и раскаленного прута. Как играли в прочие игры, Гримберт не знал и знать не хотел – ему делалось не по себе от одного только возбужденного смеха, доносившегося с улицы. Он быстро терял аппетит.

Озлобленные никчемные хищники.

Иногда он вспоминал, как пулеметы «Падальщика» кромсали их в Сальбертранском лесу, перемалывая вместе с деревьями. Помнил звенящие сполохи, оставляющие блаженный зуд в гипофизе, и спокойную сосредоточенность доспеха, хладнокровно просчитывающего баллистические трассы. Неподобающие воспоминания для рыцаря, но вполне простительные для раубриттера. Приятная работа…

Мертвый Аривальд, с удовольствием зевнув, однажды небрежно бросил:

— Да ты просто завидуешь им, Грим.

Аривальд и прежде был мастером ловко его задеть, но прежде с ним, по крайней мере, можно было поквитаться, намяв бока или приказав отправляться на подворье и натирать доспехи до утра. Сделавшись бесплотным, он получил немалое преимущество. И с удовольствием им пользовался.

Гримберт ощутил на губах злую усмешку.

— Завидую? Вот как?

— Они ничтожества, но сейчас они блаженствуют. Побои, изнасилования и грабежи – их излюбленные игры, в которых они могут состязаться всю зиму напролет, не выказывая признаков скуки. Но разве твоя жизнь лучше? Ты бродишь по городу целыми днями, точно не упокоенный призрак. Вино уже не лезет тебе в глотку. Тебе дурно при виде гор, но больше здесь разглядывать нечего. Тебе тошно от всех, включая себя самого.

Гримберт не нашелся, что ответить мертвецу. Да и следовало ли?

Увы, Роккано, подаривший рутьерам множество увеселений, для него самого оказался скорее ловушкой, чем убежищем. Едва лишь из костей выветрился страшный горный холод, он попытался получше изучить его и с огорчением убедился в том, что этот город не пытается расположить к себе гостя, как прочие города Туринской марки, это всего лишь кусок мерзлого серого камня, приросший к титанической громаде Альб подобно моллюску в ракушке. В нем не было ни величественных соборов, как в Верчелли, ни изящных фонтанов с розовой водой, как в Новаре, ни захватывающих уличных театров, как в Казале-Монферрато. По правде сказать, в нем вообще ничего не было, кроме привалившихся друг к другу каменных громад с несуразно узкими окнами.

Гримберт попытался раздобыть несколько рыцарских романов, но быстро обнаружил, что ничего подобного в этом городе не сыскать – здешние жители, происходившие из металлургов и кузнецов, никогда не были большими охотниками до чтения. Все, что они могли предложить – пару засаленных инкунабул «О пиротехнии» Ваноччо Бирингуччо или «О горном деле» Агриколы. Необычайно скучное чтиво, быстро погружавшее его в меланхолию.

По примеру своих товарищей-рутьеров он попытался было отдать должное вину, но вынужден был признать, что его начинания на этой стезе выглядели весьма невзрачно, а говоря по-честному, даже позорно. Дрянное вино, совсем не похожее на золотистый сок лозы, что подавали в Туринском палаццо, быстро било в голову – он приходил в себя с трещащей головой, испытывая чудовищную жажду и стыд. Да и претило ему лакать вино в компании грязных «гиен».

Наверное, он мог бы использовать это время, чтобы сойтись с другими офицерами, это был бы мудрый и расчетливый ход, учитывая любовь «гиен» к сладострастной взаимной грызне. Учитывая его ненадежное положение в стае, было бы неплохо обзавестись парочкой союзников… Беда только в том, что единственным офицером рутьеров, от которого его желудок не сжимался тяжелым спазмом, была Орлеанская Блудница – а она сама, в свою очередь, ни с кем не искала близости.

Это будет длинная зима, решил он. Куда более длинная, чем те одиннадцать, что он пережил…

[1] Соломенное (янтарное) вино – белое десертное вино, виноград для которого на протяжении нескольких месяцев хранится на специальных соломенных циновках.

[2] Граните – традиционный итальянский десерт, колотый фруктовый лед с сахаром.

Глава 6

Единственной его отрадой был «Падальщик».

После того, как «гиены» заняли город, он обосновался в старой литейной мастерской на южной окраине Роккано, сделавшейся вотчиной Бражника и его ребят. Здесь пахло железом, машинным маслом, горячей окалиной, химикалиями и потом — едкими запахами, от которых зудела носоглотка, но которые, однако, казались Гримберту куда приятнее, чем кислая винная вонь новоявленного герцогского дворца.

Он привык к сосредоточенному гулу туринских мастерских, где соблюдался неукоснительный порядок, а мастеровые, облаченные в кожаные фартуки поверх камзолов, передвигались так слаженно и изящно, будто разыгрывали между собой сложную шахматную партию. Целая орава слуг-мальчишек сновала между ними с серебряными совочками, подбирая мельчайшие крохи железной стружки, упавшие на пол, или распрыскивая из специальных бутылок освежающую розовую воду с уксусом. Еще там имелись надсмотрщики, строго каравшие за нарушение дисциплины, и отцовский приказчик, наблюдавший за порядком так пристально, словно от этого зависела его душа. Безукоризненное производство по наивысшим техническим стандартам, которое отец завел в подражание императорским мастерским Милана и Генуи.

Однако у «Гиен» были свои соображения по поводу того, как должна выглядеть мастерская, так что они обставили старый литейный цех по своему вкусу – в такой манере, что у господина маркграфского приказчика, пожалуй, сделался бы удар. В любое время суток токарные станки бесцеремонно визжали и завывали, как грешники, с которых сдирают шкуры, а фрезы тяжело вибрировали, заставляя кости гудеть под кожей. Тяжелые гидравлические молоты ухали, как страшные птицы, тигли яростно шипели, гремели какие-то цепи, а если все это по какой-то причине вдруг смолкало, изо всех углов доносился надсадных хохот, непристойные песни и звон стекла – ребята Бражника, неспешно латающее потрепанное рутьерское барахло, преспокойно хлестали вино прямо за работой. По мнению Гримберта, если никого из них еще не намотало на фрезу, то только лишь благодаря Святому Рокко, освятившему город со всеми его мастерскими…

Но именно здесь многострадальный «Падальщик» нашел себе пристанище.

Неподвижный, сутулый, безвольно опустивший вниз стволы разряженных орудий, он одновременно походил на кающегося грешника и корабль, оставленный своим экипажем. Смотреть на него было больно. Гримберт несколько раз приходил, чтобы проведать свой доспех и заодно понаблюдать за ходом ремонтных работ, но редко задерживался более, чем на несколько минут. Один только вид бесцеремонно снующих среди хлама «гиен» вызывал раздражение, а уж когда он видел, как эти грязные руки бесцеремонно снимают бронепластины и крепления с боевой машины… Гримберт выскакивал прочь, сжимая кулаки и бормоча себе под нос проклятья.

Лишь один раз у него была возможность повидаться со своим верным доспехом наедине, без лишних глаз. В тот день «гиены» раздобыли где-то бочку дешевого бургундского вина и перепились до такой степени, что были не в силах даже изображать работу – ушли прочь, просив распахнутую настежь литейную мастерскую и вскрытый рыцарский доспех. Гримберт остановился напротив него, борясь с желанием смахнуть со стальной ноги нарастающий снежный покров. Что смысла? Стальная шкура не чувствует холода, а вот руки можно чувствительно обморозить…

Доспех был водружен на самодельную стойку и выглядел жутковато – как тело приговоренного к дыбе с распахнутой настежь грудью. То, что располагалось внутри, могло бы напоминать утробу человека, если бы Господу вздумалось использовать вместо хрупкой глины более надежную материю - нержавеющую сталь и полимеры. Ячейка бронекапсулы напоминала тусклую жемчужину, такую маленькую, что Гримберту с трудом верилось, как он мог не только помещаться там, но и проводить по многу часов. Вокруг нее располагались силовые кабели кишок в оплетке из тугоплавкого пластика и блестящие гидравлические трубки сухожилий. Патрубки охлаждающей системы были перехвачены во многих местах стальными скобами — там, где старые магистрали лопнули под давлением, и их пришлось сращивать, словно переломанные кости. На соединениях выступили капли застывшего масла, похожие на темную, свернувшуюся кровь.

Там, где бронеплита была вскрыта, чтобы добраться до внутреннего скелета, виднелись шарнирные сочленения — сложные узлы из шестерен и рычагов, напоминающие суставы. Некоторые из них были новыми, отполированными до блеска, другие — старыми, с налипшей грязью и следами износа. Система амортизации, гасящая перегрузки при резких движениях, представляла собой нагромождение пружин и поршней, спрятанных в масляных ваннах.

Но еще большее благоговение Гримберт испытывал, глядя на реактор. Предохранительный кожух, скрепленный маркграфскими печатями, был бесцеремонно снят, оттого корпус реактора выдавался наружу – обнаженный, он походил одновременно на большой желудь, высвобожденный из скорлупы, внутри которого располагались пчелиные соты из керамики и металла. Реактор спал, не издавая даже шелеста, но Гримберту казалось, что он слышит его голос – тяжелое мерное бормотание исполинского существа, запертого в тесную оболочку…

Есть доспехи, которые стяжали себе громкую славу, навеки обессмертив свое имя. Взять хотя бы «Великого Горнона», наводившего ужас на сарацинов на протяжении двухсот лет, или отцовский «Вселенский Сокрушитель», одна поступь которого заставляет лангобардов пачкать портки. Но эта машина хоть и сменила много имен, ни под одним из них не смогла прославить ни себя, ни своего хозяина.

Он был «Радетелем Истины», он был «Предрассветным Убийцей», он был «Святым Падальщиком»… Несчастная машина, не заслужившая такую судьбу.

Гримберт ободряющей кивнул замершему рыцарю и едва не вздрогнул, когда кто-то каркнул почти у него под ухом:

— Ну и видок у тебя, Паучок! Стоишь, пялишься, едва слюни не текут – ну точно бабу с задранной юбкой увидел. А что, правду говорят, будто вам в отрочестве придворный медик башку вскрывает и там пару нейронов перепаивает – специально чтобы у вас до конца жизни хер на это дело стоял? Ну, чтобы этот истукан железный вам вроде бабы был, чтобы все мысли только о том, как туда внутрь нырнуть…

Бражник немного покачивался, но сильно пьян не был – Гримберт разобрал это по неспешному звону его драгоценных пузырьков. Если рутьерскому интенданту случалось нализаться, они звенели беспокойно, наперебой, словно наигрывая тарантеллу. Сейчас же это скорее была тяжеловесная неспешная паванна, под музыку которой тучные гости покачиваются, сжимая друг дружку в объятьях…

— Не бывает у тебя такого, чтоб резь была, когда отливаешь? Или там зуд неуемный, что прямо хоть шпорой чеши? А ну гнойный прыщь, может, вскочил какой? — Бражник довольно гоготнул, — Твоя дама, конечно, особа железная, но ты бы осторожность проявлял – мало ли сколько людей туда до тебя лазили и что там оставили!..

Гримберт представил, как голова Бражника лопается от попадания крупнокалиберной пули, разлетаясь на черепки – и только потому смог сдержаться.

— У тебя-то явно нет такой проблемы, — холодно произнес он в ответ, — Твое хозяйство, небось, у тебя в надежном месте сберегается? Уж не в той ли склянке, что на боку, самой маленькой?..

К его удивлению, Бражник не рассердился, лишь добродушно осклабился, продемонстрировав тусклое полимерное кольцо глотки за частоколом старых зубов.

— Да ты, никак, по-человечески говорить наловчился!.. А прежде-то, помнишь, рдел как монашка перед строем ландскнехтов! Как знать, сопляк, может тебе наша компания и на пользу? Ну, беги себе, Паучок, не путайся у взрослых под ногами. Поиграй во что-нибудь, побегай с мячом, что ли… Если хочешь, я тебе игрушечную лошадку вырежу или…

Паучок. Гримберт вдруг понял, что не впервые слышит это слово. Оно уже звучало прежде, обыкновенно за его спиной, в людской толчее, исторгнутое грязными рутьерскими устами и сопровождаемое обыкновенно грубым смешком. Занятый собственными невеселыми рассуждениями, он просто не обращал на это внимания. Даже не задумывался, что это слово имеет к нему какое-то отношение.

Паучок.

Гримберт ощутил укол в грудину, словно от острой твердой травинки.

— Почему ты назвал меня Паучком?

Бражник закряхтел, поправляя свою сбрую, состоящую из множества туго затянутых ремней.

— Да что я… Это само собой вышло. Оно и понятно, всякое прозвище липнет, как смола… Можно подумать, меня мамка с рождения Бражником нарекла… Да и как иначе-то? Или хочешь, чтобы тебя рыцаренышем называли? Как по мне, справная рутьерская кличка, не хуже некоторых.

— Но почему Паучок?

Бражник будто бы даже немного смутился.

— Да это после твоего боя на тракте… Ты так смешно улепетывал от «Тартаруха», прихрамывая на одну ногу, вертясь, будто маленький паук от веника. Забавно смотрелось, ей-Богу. А потом прикинули, и верно, подходит. Гримберт-Паучок, а?..

Гримберт стиснул зубы. Прозвище показалось ему не просто неуклюжим, но и обидным. Точно клеймо, которое поставили на лоб, не спросив его согласия. Он никогда не любил пауков — даже самых безобидных, не ядовитых, которые плели паутину в садах маркграфа. В этих бесшумных шестиногих созданиях ему всегда виделось что-то отвратительное, что-то, чего нет в благородных хищниках, внутри которых течет горячая кровь, волках, тиграх… Они не бросались на свою добычу в порыве страсти, они терпеливо ждали, протянув свои смертоносные нити, напоминая в этот момент хладнокровный хитиновый механизм.

Мысль о том, что его могут сравнить с подобным существом, царапала кожу, будто зубом.

Ничего, подумал Гримберт, слова не ранят. А вот пули «Падальщика» - еще как…

— Плевать, — он и в самом деле с небрежным видом сплюнул под ноги, как заправский рутьер. Лучше, чем это когда-либо получалось у Аривальда, — Я тут только потому, что хочу посмотреть на свой доспех.

— Да ты гляди себе на свое железное сокровище, хоть зенки поцарапай… Чай, папаша Бражник денег с тебя не спросит, хотя, по правде сказать, за такие мои труды мог бы и подкинуть флорин-другой…

— Труды? — неприязненно спросил Гримберт, — Я просил только заменить гидравлику на правой ноге.

— Ну, гидравлику-то я тебе перебрал, только знаешь, это все одно, что латать сапог без подошвы, — Бражник почесал затылок, оставив на волосах жирный масляный след, — Заменил уплотнительные кольца в обоих гидроцилиндрах — старые, знаешь ли, давно превратились в труху. А еще проточил поршневую группу, там был изрядный износ, теперь она ходит туго, как у новобрачных. Что там еще… Ну, гидрораспределитель я разобрал, прочистил от грязи и стружки — там ее столько набилось, что и смотреть страшно. Теперь хоть клапана не клинят… Поставил пару новых шлангов, что отыскал в запасе – товар дерьмо, но пару месяцев прослужат. Досадно, что нужных сальников для гидроцилиндра у меня нет, это дорогой товар, не из сельской кузни… Короче, до весны твоя старушка еще пропляшет, но я бы на твоем месте не стал бы заставлять ее танцевать, особливо на правую ногу. От серьезного рывка все это дело может вновь потечь – и тогда прощай… Между прочим, повезло тебе с железякой, сопляк. Она, может, не примечательная и выглядит что твоя мясорубка, но ходовую часть ей не последний дурак делал, это верно. Машина в моем духе – не большого ума, но надежная - с тех времен, когда умели делать на совесть. Если перечесть, сколько ей всего перепало, тут странно делается, что ты из нее своим ходом выполз, а не вытек, как молоко из крынки…

Гримберт стиснул зубы.

Вместо благодарности он ощущал досаду, колючую, как железная стружка. Одна только мысль о том, что «Смиренные Гиены» под руководством этого пустослова забирались под броню своими немытыми грязными жадными лапами, покрытыми жиром и вином и Бог знает чем еще, вызывала едкую бурю в желудке.

— Благодарю за хлопоты, — холодно произнес он, — Будьте уверены, господин Бражник, я вознагражу вас за них, едва лишь представится возможность. Например, награжу титулом маркиза своего скотного двора.

Бражник широко ухмыльнулся и хлопнул себя по бокам, отчего беспокойные склянки вновь зазвенели.

— Премного обязан, ваше сиятельство! Соблаговолите взглянуть, я не только гидравлику переиначил. Я с вашей железной сучкой, чай, без малого неделю вожусь. Пару энергетических магистралей переложил, рассохлись совсем, нет доверия. Извольте видеть, изоляция вся оплавилась, контакты окислились — один короткий скачок во внутренней сети, и вся система управления пошла бы кувырком, как шлюха, которую с телеги скинули… Теперь там медная шина, новая, но жилы, что к ней подходят, пришлось наращивать — были короткие, переломились в нескольких местах, как старая проволока. Срастил, заизолировал, все в наилучшем виде. Сервоприводы, конечно, скрипят, как костыли у нищего, но тут я мог только шатуны заменить да уплотнительные кольца. Протянут еще год. Вот где пришлось повозиться, так это в реакторе. Три термопары сжег, паршивец этакий! Что ты пялишься на меня, точно на Святого Франциска? Я и без того сделал что мог!

— Ты… — Гримберт осекся, чувствуя, как густеет слюна на языке, а мир вокруг болезненно съеживается, — Ты… что? Ты залез в реактор? Ты своими грязными чертовыми руками залез в реактор?!

Кажется, Бражник немного обиделся. Он достал из-за пояса связку отгоревших термопар. Обугленные, потерявшие гибкость, они напоминали обгоревших змей, полакомившихся кабелем высокого напряжения.

— Мессир, — Бражник нарочито выпятил нижнюю губу, изображая оскорбленное достоинство, — Может, Господь не наделил меня серебряной ложечкой в жопе при рождении и при высоких дворах я не воспитывался, но я не дурак, я знаю, что такое реактор. И умею вежливо с ним обращаться.

— Да ну? — невольно вырвалось у Гримберта.

Бражник сверкнул глазами. Он подошел к распахнутой груди «Падальщика» и ткнул пальцем в толстую, блестящую трубку, идущую от реактора к системе охлаждения.

— Вот, гляди сюда, рыцареныш. Это первый контур. По нему бегает расплавленный натрий, горячий, как нутро у шлюхи после воскресной проповеди. Он выносит жар из активной зоны, не давая твоей заднице покрыться румяной корочкой. Но стоит вот здесь появиться хотя бы крошечной трещинке… Герметичность нарушится и твоя машина начнет убивать сама себя. Смекаешь, что это значит? Раскаленный металл, вырвавшись наружу, вспыхнет как адское пламя, пожирая все, до чего сможет дотянуться – воздух, сталь, пластик... Жар будет недостаточен, чтобы мгновенно испепелить тебя внутри бронекапсулы, но это не значит, что ты будешь доволен судьбой, совсем напротив. Силовые кабели растают в этом жаре почти мгновенно, предохранители расплавятся прежде, чем датчики успеют сработать. Это значит, еще по меньшей мере несколько минут ты будешь биться в своей гребаной бронекапсуле, наливающейся жаром, словно птичка в полыхающей клетке, тщетно пытаясь вытолкнуть последний крик из обожженных тлеющих легких… Только я не думаю, что ты сможешь даже захрипеть!

Гримберт мысленно поежился. Такая кончина – не самое редкое дело для рыцаря. Вот почему некоторые предпочитают держать при себе небольшой стилет – есть шанс всковырнуть себе горло, пока капсула наливается смертоносным жаром…

— А что, если встанет система охлаждения? – Бражник ухмыльнулся, причмокнув губами, - Ты же знаешь, что будет, если теплоноситель внутри активной зоны перестанет циркулировать? Автоматика у тебя послушная, исполнительная. Она остановит реакцию, да ведь это не спасение, это смертный приговор, пусть и иного сорта, такой же верный, как если бы он был выписан императорской рукой! Распадающиеся ядра продолжат выделять тепло, проедая сперва оболочки тепловыделяющих элементов, а после – и корпус реактора. Ты знаешь, что расплавленное топливо плывет, точно жидкий воск?.. Вязкая дрянь… Она растопит корпус, а следом три слоя свинцовой защиты. Даже если не сдохнешь сразу, получишь такую порцию жесткого излучения, что превратишься в полупереваренную рыбешку. К тому моменту, когда мои парни вскроют люк при помощи автогена, вытечешь наружу в клочьях облезающей шкуры и волос…

Гримберт машинально дернул подбородком. Верно, паскудная смерть. Похуже многих других, что может вообразить себе рыцарь. Однако…

— А может, ты предпочитаешь нарушение в линии аварийного сброса давления? — Бражник покрутил у него перед лицом сгоревшими термопарами, точно дохлыми змеями, — А что, тоже премилая картина! Незаметная трещина в трубопроводе. Заклинивший клапан. Пустяковая поломка из числа тех, которые не замечаешь – пока реактору не понадобится избавиться от лишнего давления, как обжоре, объевшемуся капусты! Говорят, в такие минуты сталь поет. Еле слышимо, но кто раз слышал этот звук – поседел в тот же миг. Это не песня, это звон напряженной обшивки, которую разрывает изнутри чудовищным давлением. Насосы продолжают гнать жидкий натрий по трубам, датчики предупреждения визжат как шлюхи в горящем борделе, а толку-то… А потом все это давление, что должно было уйти через клапан, начинает искать выход там, где его нет. Продавливает слабые места, разрывает сварные швы, выдавливает уплотнители… Трубы лопаются одна за другой, как гнилые кишки. А потом газы прорываются внутрь. Бам! – он захихикал, - Знаешь, что от тебя останется, мой милый? Не больше, чем остается от устрицы на графском столе – немного обломков да прилипшая к ним мякоть…

Гримберт попытался кивнуть – спокойно и сдержанно, как кивал отец своим вассалам. Даром, что проклятый подбородок все еще немного подрагивал.

— Вы… Ты, кажется, в самом деле немного разбираешься в реакторах.

Бражник потрепал его по щеке, как сообразительного пажа.

— Ах ты мелкий козий катыш… Да уж побольше тебя! Не порть воздух, рыцареныш, твой реактор еще не собирается тебя убить. Он, конечно, изношенный, что пизда баронессы, но стабильный, люблю такие. В старые времена сделан, запас прочности изрядный и не капризничает, как нынешние… А вот ножку ты бы поберег, мессир, не танцевал бы без необходимости!

Гримберт с отвращением потер щеку там, где ее коснулись жирные пальцы рутьера.

— Ты получишь свой флорин, будь уверен. С первой же добычи, которую мы захватим. Весной.

Он вышел из литейного цеха, слыша за спиной негромкий стеклянный перезвон. Но это были не винные бутыли в руках «Гиен», это хихикал Бражник.

***

Роккано менялся.

Не так, как это происходит в сказке, в разноцветном свечении волшебных огней. Но куда стремительнее, чем хотелось бы признавать Гримберту. Прошло всего три недели, как здесь воцарилось его несвежее сиятельство, Вольфрам Первый, а город уже походил на труп, который уже начали разделывать, не дожидаясь, пока он остынет.

Вскрытые дома напоминали разрушенные зубы, отчего многие улицы превратились в щербатые усмешки. Выбитые окна, вышибленные двери – и мостовая, заваленная разорванным и растоптанным хозяйским добром. Обрывки ковров, разбитые о мостовую сундуки с нехитрым домашним скарбом, битая посуда… Эта жалкая добыча не имела ценности для «гиен», рутьеры забывали про нее, едва только вытаскивали за порог. В этот раз их вела не корысть, их извечная покровительница, но охотничий азарт. Задушенная едва тлеющая искра, вырвавшаяся на волю и обнаружившая вокруг себя много роскошной пищи.

Зная их лютый нрав и склонность к быстрой расправе, никто из рокканцев не пытался чинить им сопротивления, но некоторые все же навлекали на себя немилость – недостаточной поспешностью или отсутствием должной почтительности. С такими не церемонились. Возвращаясь домой из трактира, Гримберт не раз обнаруживал следы их разнузданных игр, каждый раз поражаясь тому, как эти косные рассудки, имеющие воображение не большее, чем у старой овцы, раз за разом исхитрялись придумывать все новые и новые фокусы.

Недостаточно расторопный хозяин, забитый прикладами в печь, и так плотно, что все его конечности полопались как спички. Чрезмерно скаредная женщина, не пожелавшая отдавать разбойникам свою единственную перину – ее завернули в ее же перину, пропитали маслом и вздернули на фонарном столбе, соорудив огромную свечку, которая пылала и визжала еще несколько часов. Старик, не успевший снять почтительно шляпу, которому эту шляпу прибили к голове сапожными гвоздями. Маленькая девочка, которая…

Иногда проще было отвернуться.

Книгу он нашел случайно. Поначалу он даже не узнал в ней книгу – принял за обожженный обломок кирпича, лежащий на улице. Даже поддал ногой, удивившись тому, как легко тот отскочил в сторону. Но это была книга. Скорее всего, она побывала в печи – обложка почернела до полной неразборчивости, а добрая треть страниц обратилась ломкой сажей. Гримберт машинально открыл ее, не ожидая обнаружить ничего интересного. Скорее всего, очередной том Агриколы о металлургии или…

Раскрыв книгу и брезгливо стряхнув пепел, он коснулся взглядом строки – и мгновенно прикипел к ней, точно к проводу под высоким напряжением.

«…и тогда мессир Готье де Монфор, узрев, что язычники не намерены отступать, воззвал к Святому Георгию и повелел оруженосцам заряжать в боеукладку зажигательные снаряды с белым фосфором. Ибо, как справедливо заметил он, против нечестивых, не признающих ни креста, ни Святых Даров, негоже применять благородное оружие. Послав молитву Господу, он повел свое знамя в бой – прямо через радиоактивную пустошь, выжженную язычниками. Он шел отважно, не совершая маневром уклонения, смело глядя противнику в лицо, ибо знал, что этот бой – последний, что ему суждено увидеть. Орудия язычников открыли огонь и многие страшные вмятины образовались на доспехе Готье де Монфора, а некоторые, пробив ее, жестоко уязвили его бренное тело. Но он не позволил своему знамени останавливаться. Он шагал по пеплу и гидравлическая жидкость из его доспеха, смешавшись с благородной кровью, образовывала за ним широкую тропу. Но без жалости разили его орудия и многие язычники обратились визжащими сгустками огня, а прочие, ощутив в сердце ужасный страх…»

Он знал эту книгу. Это было «Собрание житий и деяний рыцарских, от времен древних до дней нынешних, с описанием битв, осад, поединков и чудес, явленных Господом воинам верным», одна из его излюбленных детских книг, которая, верно, до сих пор стояла на полке в его личной туринской библиотеке. В едином строю с прочими, не менее любимыми и памятными – «Повести о доблести воинов Христовых», «Зерцалом доблести и славы мужей смелых», «Сказаниях о победах рыцарей Господних, а равно их испытаниях».

Гримберт жадно схватил книгу, не замечая, что пачкает шерстяной плащ, в который закутан, марким пеплом. Страницы обгорели изрядно, но многие еще читались, он легко разбирал названия глав: «Сказание о сире Фрасуа де Севираке, победителе мавров», «Битва Четырех Коней», «Дерзновенные похождения безымянного рыцаря Христова в Швабии»… Его душа зазвенела, точно насытившийся реактор, излучающий сияющее тепло. Пальцы жадно сдавили потемневшую бумагу.

Эта книга была не просто книгой. Выброшенная, обгоревшая, потерявшая изрядно страниц, валявшаяся посреди улицы, истерзанная судьбой, пламенем и людьми, она все еще хранила внутри себя то, что делало ее ценной. Она уцелела – как уцелел он сам, вдоволь хлебнув горя в Сальбертранском лесу. И если эта книга, изуродованная, опаленная, все еще могла рассказывать о подвигах, может быть, и в нем, обгоревшем, грязном, опозоренном, еще осталось что-то от того Гримберта, которым он был раньше, что-то, что не сгорело дотла…

Он не дотерпел до дома. Завернул в ближайший переулок, где злые ветра не норовили растерзать поврежденных страниц, привалился плечом к серому камню – и провалился меж строк, как меж прутьев решетки.

«О доблестном графе Арно де Жуайезе и его последнем бое у стен Акры». Было это в следующий год после Адской Карусели, когда аммиачные дожди выжгли всю Фландрию, а судороги земного чрева обрушили многие дома во Франконии и Каринтии. Граф Арно де Жуайез, прославленный воин Христов, возвращался из Крестового похода со своими верными рыцарями числом около пяти.

Отойдя от Иерусалима добрых двести лиг, они держали путь на север, к порту Акра, дабы оттуда морем отплыть в родные края, везя с собою многие освобожденные от сарацинов святыни и мощи. Кроме того, с ним было двести освобожденных франкийских рабов, несчастных христианских душ, которых он высвободил из мусульманского плена и которые возвращались вместе с ним к родным берегам.

Но не суждено было графу увидеть милую его сердцу Сену, ибо у самых стен города Акры, в ущелье, где дорога предельно сужалась, ждала его тщательно подготовленная засада. То были гептиды, свирепые варвары-язычники, держащие в страхе те земли. Эти безумцы имплантируют себе под кожу молибденовые и танталовые пластины, отчего та становится прочной, как панцирь, в бою же опьяняют себя синтетическими алкалоидами, от которых спинной мозг превращается в зловонную плесень, но которые дают им ярость адских демонов. Они перегородили ущелье минным полем и, едва только отряд графа Арно де Жуайеза оказался внутри, ударили ему в тыл, с высот же грянули варварские кулеврины и газометы.

Граф Арно, герой Иерусалима, не стал ждать, пока его товарищей перебьют, точно овец. Убедившись, что минное поле отрезает его отряд от спасения, он воззвал к Господу и двинулся на проклятых варваров, заставив рупоры своего доспеха греметь Литанией Пресвятой Деве Марии, а орудия – изрыгать картечь. И шел он, не опозорив себя трусливыми маневрами, открыто, ибо знал, что это его последний бой, и не было в нем страха, но лишь вера и надежда на спасение его бессмертной души.

Снаряды гептидов били по его броне, оставляя страшные вмятины и пробоины, калеча сталь и плоть под ней, но граф Арно бился отважно как лев - до тех пор, пока весь его маленький отряд не был перебит, а пушки его собственного доспеха не замолчали, израсходовав весь боезапас. Коварные гептиды не хотели подарить ему быстрой смерти. Перебив силовые передачи его ног, обрушили доспех наземь, а после вибропилами и автогеном вырезали отважного воина из-под брони.

Разъяренные из-за страшных потерь, они даже не попытались взять его в плен, чтобы заполучить выкуп. Вместо этого они привязали раненого графа цепями к раскаленной оболочке его собственного реактора. Еще шесть часов мучился граф Арно, пока его плоть превращалась в уголь, мучился, но не осквернил своих уст ни сквернословием, ни криками боли. Когда пришел черед – его великая душа воспорхнула ввысь, точно зенитная ракета, и, самое малое, за пять секунд достигла Царствия Небесного…»

Гримберт отложил книгу, ощущая колотье в легких. Он хорошо помнил историю графа Арно – так хорошо, что мог бы пересказать ее наизусть, разбуди его кто-то среди ночи. Прочитав ее впервые в семилетнем возрасте, он даже слег на несколько дней в постель с горячкой и легкими судорогами – отцовский лекарь диагностировал нервное перенапряжение вкупе с легкой мозговой лихорадкой. А он не мог пролежать на тончайших шелковых простынях даже минуты – нестерпимо жгло спину, ему казалось, что это гептиды медленно поджаривают его, привязав к реактору…

Сейчас он испытывал только досаду, похожую на комья окаменевшей смазки, забившейся в щели души. Этот граф Арно, если он в самом деле существовал в реальности, должно быть, был полным лоботомированным идиотом, если допустил свою незавидную участь и смерть всех своих людей. Если у него в отряде было двести душ пленников – он мог бы отправить их на минное поле, проторять дорогу остальным. Да, многие бы погибли, растерзанные минами, но большая часть отряда спаслась бы… Вместо этого он повел своих людей в безрассудную лобовую атаку, прямиком на гепидские серпантины – без прикрытия, без флангового маневра, без шанса уцелеть. Он поступил не как командир, а как одержимый мученическими позывами идиот – чертов светлячок, которому привиделся Свет Господин…

«О мученической и достойной восхищения кончине сира Раймунда де Монфор-л'Амори. Свершилось сие летом неведомо какого года, но не менее, что полста лет тому назад, о чем мне лично клялся монах из монастыря Сен-Одиль, единственный христианин, ставший свидетелем чуда Господнего. Сир Раймунд де Монфор-л'Амори был славным рыцарем и добрым христианином, его доспех «Ангел Львов». На востоке он громил грозных аваров, чьи кумуллятивные пушки пробивают рыцарскую броню навылет. На юге сражался со злокозненными омейядами, которые смазывают каждую пулю семнадцатью различными ядами. На севере – со страшными данами, что носят доспехи из серебра и человеческой кости. На западе – с дикими горными бетонцами, непревзойденных мастеров по засадам и налетам. При дворе про него говорили, что если бы Господь Бог в милости своей открыл смертным пятое направление света, за исключением предыдущих четырех, уже через два дня мир Раймунд устремился бы туда с распятием в одной руке и острым мечом в другой.

Однако на тридцатом году под Дамаском жизни сир Раймунд пал жертвой, но не пули и не копья, а бесчестного коварства своих недругов. Накануне большой битвы подкупленный сарацинами оруженосец обманом выманил его из доспеха, после чего набросил на шею удавку. Сир Раймунд был наделен сердцем ангела, но отвагой льва. Он сражался неистово, однако был пленен и под покровом ночи увезен в тайную обитель сарацинов неподалеку от Каира, где правил кровавый султан Нур ад-Дин Махмуд ибн Занги. Бесчеловечный мерзавец, провозгласивший себя верховным воином Джихада, он был также покровителем Ордена Хашашинов, погубившим тысячи христианских душ.

Султан Нур, давний враг сира Раймунда, узнав о его пленении, необычайно возрадовался. Он мог бы приговорить его к легкой смерти, но, подобно всем мусульманам, погряз в грехе самонадеянности. Он думал, что если подвергнет своего противника пыткам, то сможет заставить его отречься от христианства и принять ислам – в этом и заключался его коварный план. Пять дней и пять ночей держали сира Раймунда в темнице, подвергая его самым изощренным пыткам, дабы сломить его дух и заставить отречься от веры отцов. Палачи, сменяя друг друга, хлестали его кнутом, сплетенным из медных жил, сдирая клочья кожи со спины, а после лили в раны раскаленную ртуть. Выжигали ему глаза и сверлили кости. Вводили ему в кровь дьявольские смеси, от которых он испытывал муки более страшные, чем те, что испытывают грешники в Аду.

Человеческое тело – хрупкий сосуд. На шестой день мучений телесные силы сира Раймунда были настолько истощены, что жизнь его держалась на волоске. Едва шевеля окровавленными губами, истерзанный, ослепший, он пробормотал: «Отведите меня к султану Нур ад-Дин Махмуд ибн Занги». Услышав это, султан возликовал. Он понял, что нашел брешь в его броне – не в той броне, что сделана из стали и кремния и зовется рыцарским доспехом, но в той броне, что с рождения окружает нашу бессмертную душу.

Чтобы принять капитуляцию сира Раймунда, султан устроил в своем дворце пышный прием, на который явился весь цвет исламского двора. В его пышной дворцовой зале собрались двадцать эмиров с механическими челюстями, денно и нощно бормочущими суры, сорок кади, кожа которых на девяносто процентов была выжжена изречениями из Корана, и семьдесят два шейха – не считая полчищ имамов, джалладов и хафизов. Все они пили сладкий опиумный раствор, предвкушая славное зрелище.

Сира Раймунда вывели на помост, едва живого и, принуждая ударами бичей, заставили принять покаянную позу, встав на колени перед троном султана. Султан Нур ад-Дин Махмуд ибн Занги был столь тучен и стар, что его тело давно срослось с троном — исполинским механизмом, состоящим из медных труб, клапанов и поршней, которые непрерывно гудели, качали жидкости, поддерживая дряхлую плоть повелителя в подобии жизни. Из-под трона тянулись шланги, сочащиеся вязкой слизью, и то и дело из клапанов с бульканьем выплескивались лужи темного масла, смешанного с ихором — продуктом распада тела, которое уже давно перестало быть человеческим. Его кожа была испещрена радиоактивными ожогами и золочеными письменами из Корана, а глазницы были инкрустированы кроваво-красными рубиновыми линзами. «Вот он, досточтимый рыцарь сир Раймунд де Монфор-л'Амори! – прогремел султан, булькая от удовольствия, - Он столько лет насаждал христианскую веру, а теперь взгляните-ка на него – сам готов отринуть свои заблуждения и обратить лицо к Аллаху!»

Сир Раймунд с трудом разомкнул уста, но из них хлынули не слезные мольбы, как уповали сатрапы и мучители. Голосом ясным и твердым сир Раймунд произнес: «Трусливый и глупый султан! Ты захватил меня в плен – не в честном бою, но вероломно и подло. Ты надеялся отнять у меня то, дороже чего у меня ничего нет. Не золото – ты мог бы есть его пригоршнями, и не драгоценные камни – мою бессмертную душу. Но разве ты не знаешь, что душа всякого христианина принадлежит Господу? Я не могу отказаться от нее, как дерево не может отказаться от своей тени, а море – от воды!»

Султан Нур, получив такой дерзкий ответ, впал в ярость и собирался приказать сварить сира Раймунда в его же моче, но поверженный рыцарь, собрав все силы измученного тела, вдруг встал, взглянул вверх и провозгласил: «Господь мой! Тридцать лет мы с тобой карали еретиков и крушили неверных, и никогда я не обращался к тебе с просьбой. Но сейчас, когда тело мое изранено, а жизнь подходит к концу, не оставь меня в своей милости, а выполни единственную просьбу твоего верного рыцаря Раймунд де Монфор-л'Амори! Обрати меня в свое верное оружие, Господи, и покарай неверных. Аминь!»

В следующий миг страшный взрыв сотряс султанский дворец. Тело сира Раймунда, в которое Господь влил свою благодатную ярость, взорвалось, точно фугасный снаряд, искромсав всех неверных - двадцать эмиров с механическими челюстями, денно и нощно бормочущими суры, сорок кади, кожа которых на девяносто процентов была выжжена изречениями из Корана, семьдесят два шейха – не считая полчищ имамов, джалладов и хафизов. Дворец превратился в пылающее пепелище, полное изувеченных и разорванных тел. Такова была плата для неразумных врагов христианской веры, в косности своей забывших, что всякий христианин может быть грозным орудием в руках Божьих…

Гримберт скрипнул зубами. Эта история в детстве также произвела на него значительное впечатление. По меньшей мере месяц он докучал придворному лекарю, испуганно сообщая о всех недугах и тревожных симптомах. Пучит живот из-за съеденного с Аривальдом ворованного винограда? Сводит ногу после прыжков в ров? Звенит в ушах после целого дня на пустыре? Он стремглав бежал к врачу, с трудом сдерживая слезы. Ему все казалось, что Господь решил превратить его, шестилетнего Гримберта, маленького христианина, в свое орудие и уже запущена в организме страшная реакция, которая вот-вот разнесет его в клочья…

Это чудо еще долго бередило ему душу, но в то же время и наполняло ее священным трепетом. Если каждый человек способен превратить себя в оружие столь потрясающей мощи, можно ли сомневаться в том, что Его учение легко сотрет с лица Земли сарацинов с их невежественным исламом, равно как и кровожадных еретиков с их нелепыми звероподобными божками?..

Но, если подумать, было ли это чудом? Он уже не был в этом уверен.

Он вдруг вспомнил, как на одном из привалов Ржавый Паяц, глядя на то, как Бражник заливает в себя уже третью порцию бараньей похлебки, и мерзко хихикая, принялся разглагольствовать о том, что не худо бы кому-то придержать коней, пока брюхо не лопнуло, точно пирог в печи, как у тех несчастных алеманов под Ульмом. Эта история была незнакома Гримберту и Ржавый Паяц охотно расщедрился на подробности, которые определенно не встречались ему ни в рыцарских романах, ни в уроках истории.

Та кампания против алеманов на Гюнце[1] не задалась с самого начала. Несмотря на то, что императорские маршалы, силясь превзойти друг друга остроумием и количеством перьев в плюмажах, заранее присвоили ей пышное название Весеннее Пиршество, в дальнейшей ее редко упоминали иначе чем Бойня в Канаве. Граф Эбль, уповая на свои познания в высокой тактической науке, нагнал к переправе столько войск, что те сбились в кучу, едва не передавив друг друга. А граф Арнульф, отвечавший за артиллерию, обпившись черт знает какой дряни, отчего-то возомнил, что алеманы лезут с той стороны реки – и открыл такой ураганный огонь, словно намеревался уничтожить всю реку целиком.

Картина была страшная. Императорские десантные баржи горели, высыпая в кипящие воды Гюнца вперемешку людей в доспехах и лошадей. Рыцари хаотично палили, не разбирая целей, и сами превращались в груды объятого пламенем стального хлама. Когда под утро к реке подоспел передовой отряд алеманов, ему даже не пришлось вступать в бой, оставалось лишь выудить из воды щедрые подношения императорских стратегов и добить раненых. В плену дикарей-алеманов оказалось две дюжины знатных персон, включая обоих незадачливых воителей, графа Эбля и графа Арнульфа. Соблюдая старинный оммаж, император обязан был выкупить их, и он выкупил – отпустив на свободу десять плененных ранее алеманнских вождей.

Но если грязные алеманы предвкушали триумф над императором, то сами угодили впросак. В условленный срок все десять пленников прибыли на пиршество в Бабенхаузен, но едва ли хоть один из них мог насладиться праздничными яствами – судя по свидетельствам выживших, все они выглядели вялыми и сонными, как осенние мухи, животы же у них раздулись так, словно каждый проглотил по бочонку – а ведь прежде они, эти истые воины, отличались атлетической статью! Никто из них не дожил до десерта – страшный взрыв сотряс алеманнский замок, обрушив перекрытия, выкосив почти всех высоких гостей и превратив пиршественную залу в одно большое мясное блюдо – может, не очень изысканно сервированное, но горячее и поданное не без изобретательности…

И это не был комбинированный фугасно-шрапнельный боеприпас, угодивший в окно, как потом судачили. Ни один человек, даже вооруженный самой совершенно автоматикой, не сможет послать снаряд с такой точностью. Взрыв произошел внутри.

Говорят, императорские палачи три дня накачивали пленных вождей через трубки, как ушлые крестьяне накачивают рождественских гусей перед продажей, разве что вместо смеси воды и жира они использовался гексанитрогексаазаизовюрцитан. Судя по всему, работа была необычайно кропотливой – при помощи тончайших игл все внутренние полости тела наполнялись жидкой взрывчаткой, но так, чтобы не повредить жизненно-важных органов и не нарушить основных процессов жизнедеятельности… Брюшная полость, суставные капсулы, желчный пузырь, гайморовы пазухи, лимфатические узлы, даже глазные склеры – все стало вместилищем для смертоносной жидкости. Неудивительно, что незадачливые триумфаторы раздулись как меха! Когда все было готово, несчастных накачали в придачу лошадиными порциями наркотической дряни, чтобы порядочно оглушить – вот и весь секрет хорошего праздника. В нужный момент требовалось лишь поднести невидимую искру – и готово, десять живых бомб разорвались посреди пиршественной залы…

Технология Favilla Viva – «Живая искра» — легко пояснил Ржавый Паяц, одна из технологий старой поры, которые были в ходу у Святого Престола, прежде чем у христианской веры появилось такое подспорье, как рыцари… Говорят, они и сейчас кое-где в ходу!

Возможно, сир Раймунд тоже был живой бомбой, безрадостно подумал Гримберт, бомбой, которую кропотливо подготовили, взвели и поместили в нужное место. А после… Возможно, у него в зубе был пьезо-элемент, играющий роль запала. Или хитроумно замаскированный блок управления, настроенный на прием определенных слов. Господь Бог не превращал сира Раймунда в свое оружие, это сделали другие люди, чтобы убить третьих – вот и весь секрет чуда.

Он попытался читать дальше. Про сира Готье Булонского, у которого остался один-единственный снаряд в боеукладке, но который вознес молитву небесам – и из одного снаряда получилось семь. Этот мерзавец наверняка припрятал несколько в техническом отсеке. Про мессира Роже Бледного, который дал обет не покидать своего доспеха сорок дней и ничего не есть. Нечего гадать, подговоренные оруженосцы попросту подкармливали его питательным раствором через систему вентиляции. Про Тьерри де Шамбли, который принял грудью своего доспеха снаряд из лангобардской мортиры, лишь бы тот не угодил в крестьянский дом. Ублюдок наверняка был пьян настолько, что не держался на ногах и едва маневрировал…

Гримберт закрыл обгоревшую книгу с тяжелым сердцем.

Рассказы о рыцарских подвигах, христианских добродетелях и чудесах Господних, прежде воодушевлявшие его, больше не рождали в душе привычного трепетного чувства. Не давали утешения. Если он что-то и ощущал, то только горечь речной тины на языке. За бесстрашными подвигами ему виделись трусливые уловки, за смиренным мужеством – необъяснимая жестокость. От чудес разило падалью.

Все эти бесстрашные герои, врезающиеся во вражеские ряды с готовым взорваться реактором в груди или защищающие паломников до последнего снаряда в боеукладке. Все эти воины Христовы, принимающие мученическую смерть с улыбкой на устах. Защитники угнетенных, претерпевающие несусветные муки.

Всего лишь удачливые убийцы – и только.

Не отвага сделала их героями. Не вера, не любовь к жизни, не крепость духа. Они стали образцами рыцарской добродетели только потому, что какая-то могущественная сила благоволила им. Украдкой, как ластящаяся шлюха, сдала нужные карты, укрыв от чужих глаз. Подкинула лишний снаряд в боеукладку, уберегла от чужого выстрела, сбила прицел вражеским канонирам…

И эта сила звалась не Господом. Это было Провидение, безумное, капризное и слепое божество, хорошо знакомое «Смиренным Гиенам». Этому божеству они охотно поклонялись, когда играли в кости, его расположения искали перед боем…

Героев создают не обстоятельства, их создают капризы удачи.

Ему, Гримберту Туринскому, досталась ледяная яма в Сальбертранском лесу. Пережевавшая его, точно огромная пасть, вместе с хлюпающими детскими фантазиями и теплыми потрохами. И изрыгнувшая прочь в виде куска обмороженного мяса с острыми костяными осколками.

Гримберт безотчетно стиснул обгоревшую книгу в пальцах. Раньше она была для него Граалем, дарующим чистейшую воду, от которой унималась боль и унимались душевные муки. Сейчас… Какая-то злая сила отравила этот сосуд, заставив его извергать едкий яд. Нет, подумал Гримберт. Это не он отравлен. Это я. Зараза попала в мою душу и теперь разъедает ее изнутри. Теперь я проклят даром видеть то, что спрятано между строк, все те острые углы и острия, которые мой разум прежде милосердно драпировал. Теперь я вижу не героев, а убийц. Не чудеса, а трюки. Не доблесть, а удачу. И это знание, которое я получил на дне ямы, не покинет меня уже никогда. Оно въелось в кожу, в кости, в самую сердцевину моего естества, как радиация, и теперь убивает меня изнутри…

Кто-то кашлянул возле него. Тактично, но все же достаточно громко, чтобы он вздрогнул. Гримберт мгновенно ощутил, как пробудились боевые протоколы, почувствовал злой рык сервоприводов, получивших команду наводить орудия, ощутил знакомую вибрацию в затылке – баллистический вычислитель готовился рассчитать траекторию… И только тогда вспомнил, что он не в доспехе.

Патер Кассиан еще раз кашлянул.

Любой человек, будучи заключен в алые прицельные кольца визора, выглядит небольшим, как цыпленок. Сейчас, когда патер стоял рядом, у Гримберта была возможность оценить его истинный рост. Определенно, он не был великаном – и Бальдульф и Олеандр Бесконечный превосходили его по меньшей мере на голову. Но сейчас, стоя в его тени, Гримберт ощутил себя маленькой хижиной под боком у большой старой колокольни.

— Простите, мессир. Эта книжица у вас в руках… Это ведь «Собрание житий и деяний рыцарских, от времен древних до дней нынешних, с описанием битв, осад, поединков и чудес, явленных Господом воинам верным»?

Гримберт ощутил предательскую теплоту щек. Наверное, нечто подобное ощущает реактор с поврежденной системой охлаждения, чей корпус не в силах отводить излишний жар делящегося ядерного топлива. Он почувствовал себя так, словно его застукали с неприличной гравюрой в руках.

— Я… Не уверен, но вполне возможно. Я еще не успел прочитать, только подобрал. Эта книжка лежала тут и…

Патер Кассиан кивнул.

— Обложка прилично обгорела, но я почти уверен, что это она. Я узнаю книгу из своей библиотеки даже в изувеченном виде. Вы позволите, мессир?

Гримберт протянул ему обугленный остов, стряхивая пепел с пальцев, словно тот жег кожу.

— Так это ваша книга?

— Моя, — подтвердил патер, мягко принимая страдалицу на ладони. Руки у него, как и прежде, были затянуты в толстые кожаные перчатки, опаленные жаром печей, но с книгой обращались нежно, как с раненым птенцом, — Безусловно. Позавчера ваши… товарищи наведались ко мне, чтобы позаимствовать некоторые книги из домашней библиотеки. Почти все, если начистоту. Я всегда считал, что тяга к знаниям и искусствам облагораживает душу. Досадно, что в их случае она сопряжена с неумением читать. Я уже два дня пытаюсь разыскать их, этих бедняжек. Некоторые обгорели в печах, их использовали в качестве растопки. Другие, боюсь, покоятся на дне выгребных ям. Но я не впадаю в уныние.

— Эти люди… — Гримберт ковырнул мостовую носком сапога, — Они не товарищи мне.

— Вот как? – серые глаза патера несколько раз озадаченно моргнули, — Но ведь вы тоже из числа «Смиренных Гиен», не так ли?

Где-то за спиной хихикнул мертвый Аривальд.

Если бы он был хоть немного материален, этот смешок стоил бы ему доброй оплеухи.

— Я… Я не состою при господине Вольфраме, — сдержанно произнес Гримберт, — Скорее, это что-то вроде временного сотрудничества. Нас свели вместе обстоятельства, только и всего. Я просто выполняю для него кое-какую работу.

— И, кажется, неплохо с ней справляетесь?

Патер Кассиан не смотрел на изувеченную книгу в своих руках. Он смотрел на стену ближайшего дома. Подняв взгляд, Гримберт увидел характерные росчерки в сером камне. Такие отметины оставляют автоматические пушки. Его, Гримберта, автоматические пушки.

— Не всем вышивать жемчугом, — пробормотал Гримберт, чувствуя досаду от того, что не может разозлится, а щеки все еще пышут предательским жаром, — Есть неприятная работа, которую тоже приходится кому-то выполнять.

— В таком случае, я рад, если вы отыскали свое призвание, мессир.

Патер Кассиан коротко поклонился ему и двинулся прочь, унося раненую книгу, бережно, словно это был обгоревший в огне солдат.

Гримберт глядел ему вслед, сжимая перепачканные пеплом кулаки.

Эти слова ужалили его, словно рутьерская кулеврина. Точно в стык брони. На миг даже привиделись тревожные сообщение визора, жалящие со всех сторон. Разгерметизация. Короткое замыкание проводки. Повышение температуры в защитном кожухе.

Его призвание… Разумеется! Да, он сызмальства мечтал прислуживать хладнокровному ублюдку вроде Вольфрама, разбойнику и мародеру, служить в его грязном воинстве, громить беззащитные города и купеческие караваны… И если не сделал этого еще раньше, в десять лет, то только потому, что старый добрый Вальдо его отговаривал!

Гримберт ощутил в груди скрежет зарождающегося нервного смеха, который пришлось запереть внутри себя. Он безотчетно шагнул вслед за патером и едва не вскрикнул – правая нога, коснувшись брусчатки, полыхнула болью, сквозь берцовую кость словно проскочил злой электрический разряд. Полетела гидравлика, подумал он. Я становлюсь все больше похожим на «Падальщика»…

— Эй, патер!

— Да, мессир?

— Эта книга… Любите истории про рыцарей?

Патер Кассиан неспешно повернулся.

— Я сам не военный человек, — ответил он спокойно, — Войны и военные свершения не вызывают у меня большого интереса.

— Но откуда-то же эта книга взялась в вашей библиотеке?

Патер с достоинством кивнул. Его пальцы ласково коснулись обгоревшего корешка.

— Известно, откуда. Я сам и купил ее.

— Но зачем?

Бывший префект заколебался, Гримберт видел тень, что прошла по его лицу. Он мог бы уйти прочь, не связывая себя разговором. Ему противостоял не боевой рыцарских доспех весом в двадцать пять квинталов, а двенадцатилетний мальчишка, пусть даже перепачканный пеплом и со злым взглядом.

Но патер Кассиан не отвернулся.

— Я уже рассказывал вам о временах, когда Гнилая Весна впервые сунулась в Роккано. Мы бились как одержимые, а чума осаждала нас со всех сторон. Улицы пропахли разложением, словно весь город сделался одной гигантской гниющей раной. Дома превратились в ощетинившиеся крепости, заперлись на замки и засовы, но чума — наилучший мастер осад из всех, что я видел, она пробиралась внутрь там, где не проскользнула бы и крыса. В серые рассветные часы меня будили не петухи, а истошные крики, доносившиеся изнутри. Говорят, опытные солдаты могут по звуку определить, какого калибра бомбарда стреляет. Что ж, мой слух тоже натренирован. Я знаю, как плачут матери, обнаружив в колыбели гниющий сверток вместо своего ребенка. Как рыдают, вырывая волосы, безутешные мужья, жены которых сделались завтраком для ее величества чумы. Как скрежещут беззубыми ртами старики в полном мертвецов доме.

Он не был страстным рассказчиком из числа тех, что собирают вокруг себя множество слушателей в таверне. Говорил сухо, даже вяло, почти не жестикулируя, но Гримберту на миг почудилось, что он в самом деле ощущает запах разложения. Тонкий кисловатый запашок, этот фиглярствующий призрак смерти, состоящий у нее в свите, возвещающий о приходе хозяйки. На улице не лежали мертвецы, здесь был лишь серый камень, припорошенный снегом, но иллюзия была сильна. Очень сильна.

— У нас кончились бинты, кончились свечи, кончились даже дрова, чтобы топить печи. Мы пили уксус, думали, что это спасет, жгли можжевельник и ладан, однако болезнь проходила сквозь дым, точно призрак. Но нашей главной бедой сделались мертвецы. Чума создавала их больше, чем мы успевали хоронить. Словно заигравшаяся девчонка, делающая себе все новых и новых кукол. Куклы с изгрызенными язвами лицами, которыми словно лакомились волки. Куклы с раздувшимися животами, похожими на причудливые плоды, внутри которых в зловонной крови вызревала новая скверна. Куклы, которые нечленораздельно что-то бормотали, съежившись на покрытых гноем циновках, словно продолжали играть с ней, владычицей, в непонятную смертным игру… Мертвецы быстро сделались нашей главной проблемой. Поначалу мы пытались их хоронить, как это пристало добрым христианам, но вынуждены были смириться с тем, что это не в наших силах. Чтобы копать ямы, нужны сильные и здоровые люди, а ям требовалось слишком много. Нам пришлось копать неглубокие могилы и это было ошибкой. Земля слишком быстро пресытилась мертвецами. Жирная, черная от крови, она пучилась и гнила, исторгая их обратно. Мы отравили всю землю вокруг города, там до сих пор не растет даже трава. Свежих мертвецов складывали в кучи, как скирды с сеном. Гнилым сеном, что расползается прямо в руках. Тогда мы начали сжигать мертвецов, но сделалось только хуже. Запах горелого чумного мяса растекался по всему городу, отравляя воздух и воду, превращая доброе вино в зловонную затхлую жижу. В конце концов мы отчаялись настолько, что пытались растворять тела кислотой, но…

Гримберт поймал себя на том, что рефлекторно пытается задержать дыхание. Словно один только рассказ старого патера высвобождал чумные миазмы, способные пробраться внутрь тела.

— Мы слишком поздно заметили, — патер Кассиан поджал губы, - Что оружие чумы — не только бубоны, которые пожирали наши тела. Она вела битву и за наши рассудки. Те из нас, что покорялись болезни, поникнув духом, первыми становились ее жертвами. Если душа ослаблена, тело становится легкой добычей, мессир. Я видел таких несчастных. Одна женщина, чьих трех дочерей похоронили в яме в числе первым, настолько повредилась в уме, что отказывалась верить в их смерть. Каждую ночь она брала лопату и отправлялась за город, вызволять своих детей из ловушки смерти. Она сама пропахла кладбищенской землей, точно крыса, но отговорить ее или удержать было невозможно. Она приносила их домой, наряжала в платья, сажала за стол, вычесывала волосы… Чумные вши сновали по ней тысячами, но – забавное дело! – она не была подвержена болезни. Но душа внутри этого тела уже истлела. Сотворив молитву, я приказал застрелить ее – и похоронить вместе с ее дочерьми. Другой, некогда почтенный литейщик, уверовал в то, что только расплавленный металл, в котором живет свет Господний, может быть средством от чумы. Он заманил восемнадцать человек в чан и залил кипящим свинцом, прежде чем мы спохватились. Или вот еще один… Ему начали мерещится бубоны на окружающих людях. Бубоны, в которых жила болезнь и которые обязательно надо отворить, чтобы она не попала в кровь. Он взял дома нож и пошел по улицам, щедро врачуя всех встречных, включая женщин и детей…

— Довольно, - тихо, но отчетливо произнес Гримберт, ощущая тошнотворное волнение под печенкой, — Не хочу слышать эту мерзость.

Патер Кассиан печально улыбнулся.

— Теперь вы видите, мессир, в какой ситуации нам приходилось выживать. Нам было мало спасать тела, нам надо было оберегать души. Сперва я вооружился псалмами, Библиями и Писаниями. Но с тем же успехом вы могли бы крыть пулеметом по крепостной стене. Мы так часто использовали Слово Божье, молясь о спасении от чумы, что оно почти потеряло смысл, сделалось безвкусным, как столетний сухарь. Нужно было что-то другое. И тогда я пустил в ход рыцарские романы, небольшой запас которых имел у себя дома. Они… весьма наивны, если не сказать простодушны, но там было то, что требовалось нашим израненным душам – обещание того, что даже в самые темные безрадостные времена остается место подвигу. Знаете, мессир, когда человек видит вокруг себя только смерть и отчаяние, ему нужно напоминание о том, что добро все же существует, что рыцарь в сверкающих доспехах одолеет тьму – даже если это невозможно с точки зрения биохимии.

А потом рыцарь в сверкающих доспехах пришел, подумал Гримберт, до крови прокусив щеку. Пришел из ночи и благословил их огнем из своих пулеметов. Потому что внутри сидел полубезумный мальчишка, потерявший все то немногое в жизни, что имел, кипящий от отвращения к себе, не знающий, в какую сторону направить свою ненависть.

— Что же вы не сопротивлялись, когда пришли рутьеры? — едко спросил он, глядя в спокойные серые глаза патера Кассиан, — Я читал эту книгу! И многие другие! Настоящий рыцарь всегда бьется до последнего, даже если бой безнадежно проигран! Пока не расплавится реактор, пока не замолчат пушки! А вы…

Он ожидал, что старик потупится. Или хотя бы отведет глаза, устыдившись. Но серые глаза патера Кассиан, похожие на маленькие лесные озера, лишь коротко сморгнули.

— Я думал, вы уже поняли, мессир, — печально произнес он, — Этот город пережил страшные вещи. Воистину страшные вещи. Чума так часто приходила сюда, что впору было построить ей в Роккано свой собственный дворец. И каждый раз пыталась запихнуть себе в глотку столько гнилого мяса, сколько могла. Сколько влезало. И это продолжалось годами – пока не пришел Святой Рокко. Мы могли бы поставить по пушке на каждом перекрестке и палить, пока не оглохнем – ей было плевать. Мы научились смирять свой дух и безропотно сносить удары, даже когда приходится глотать собственную кровь. Может, поэтому здесь, в Роккано, больше истинных христиан, чем в Аахене и Ватикане вместе взятых.

Гримберт попытался презрительно сплюнуть на землю, но плевок вышел неуклюжий, едва не шлепнувшийся ему же на ногу.

— К чему вы это рассказываете, патер Кассиан?

Бывший префект мягко улыбнулся:

— Вы и ваши товарищи – кровожадные мерзавцы и разбойники, которые вторгаются в дома, насилуют, грабят и разрушают наши святыни. Но перед лицом той гости, которая навещала Роккано прежде, вы не опаснее детской кори. Мы дождемся весны, когда перевалы откроются, и вы уйдете, унося с собой награбленное, оставив за собой искалеченные разоренные дома. Вы считаете себя кровожадными и смертоносными созданиями, но поверьте моему опыту, юноша, перед лицом настоящего хищника вы лишь мелкая сезонная болезнь. Этот город переживал и не такое.

Гримберт ощутил тяжелые гневные удары сердца, разносящиеся по всему телу. Хитрый ублюдок, подумал он, стараясь сохранить ледяное презрение во взгляде. Без доспеха я выгляжу сопляков, вот ты и решил отыграться на мне, а? Готов поспорить, ты скорее сожрал бы свой собственный язык, чем высказал все это в лицо Вольфраму!.. И, черт тебя подери, лучше бы тебе быть осторожным, потому у Вольфрама чутье лучше, чем у всех гиен в мире, особенно по части тухлятины. Ты и дернутся не успеешь, как хрустнешь у него на зубах, святоша. Ты даже не…

Он осекся, услышав на соседней улице знакомый лязг. Это были шаги, но неравномерные – одна нога скрипела механически и размеренно, другая подергивалась, царапая брусчатку. Оттого казалось, что это двигается старый порядком проржавевший циркуль. Гримберт мгновенно узнал эту поступь, отчего кожу на спине обдало колючей росой. Слишком часто ему приходилось слышать эти звуки, сидя в яме у «Гиен», привыкая к своим новым товарищам.

— Вот черт… — пробормотал он невольно, стискивая кулаки.

Из-за угла показался Ржавый Паяц. Его увечное тело громыхало и скрипело сильнее прежнего – сказывался недостаток смазки, который он пытался компенсировать чудовищным количеством вливаемого в себя вина. При каждом движении его жилистая шея издавала сухой хруст — там, где кожа истончилась до прозрачности, можно было разглядеть движение поршней и шарниров, вживленных в его позвоночник. Под одеждой топорщились стальные части, задевающие друг друга при ходьбе.

Вся эта конструкция из несвежей плоти и металла, скрепленная проволокой, заклепками и злостью, двигалась неравномерно, виляя, но чертовски целенаправленно. И Гримберт с тоской подумал о том, что мог бы избежать этой встречи, кабы не его проклятое любопытство, заставившее выслушивать патера…

— Ах, вот вы где, голубки! — проскрежетал Паяц, отдуваясь, из поршня, заменявшего ему гортань, брызнуло горячим маслом, — Сидят себе, милуются, пока старик ноги сбивает по всему городу, их разыскивая! Я себе половину кишок отбил, пока вас искал!

Гримберт послал ему любезную улыбку.

— Не говорите так о себе, дядюшка. Ваша походка легка и изящна, как у юной девы, а ваши движения исполнены грациозности и порхаете вы будто лебедь. Я мог бы целый день любоваться вами!

Ржавый Паяц был одним из тех, кто чаще всех прочих навещал его в яме. Не для того, чтобы утешить, обычно – чтобы швырнуть в голову камнем или помочиться вниз, а ведь у него-то и члена не было, лишь дрянной рассохшийся клапан, к которому кое-где пристали лоскуты давно высохшей кожи…

Но с тех пор, как Гримберт сделался полноправным рутьером, многое переменилось. Ржавый Паяц мог насмехаться над двенадцатилетним мальчишкой, но «Падальщик» быстро привил ему толику уважения – к себе и к своему хозяину. Многотонная бронированная махина определенно не была той штукой, которая позволяла бы над собой шутить.

Ржавый Паяц не был мастером по сарказму, он был мастером по издевательствам и пыточному делу. Рутьер шагнул ближе, подтягивая за собой скрежещущую сопротивляющуюся ногу.

— Очень смешно, юный сеньор! Очень! Я чуть животик себе не надорвал. А теперь живо, во дворец к герцогу, вы оба! И ты, рыцареныш, и ты, чумной святоша.

Черт. Меньше всего на свете ему хотелось видеть старого паука, воцарившегося в Роккано, превратившего свой дворец-лазарет в огромный вертеп разврата, где даже полы в последнее время сделались липкими от огромного количества пролитого вина и крови. С каждым днем празднества, что учинял Вольфрам, делались все более пышными и безумными, словно он не просто торжествовал, но соревновался по части дикарской пышности с варварскими королями прошлого.

А еще – куда более жестокими. Если поначалу «Гиены» еще пытались следить за порядком, то с течением времени открыли в себе вкус к увеселениям нового сорта. И если прежде знатные рокканцы, милостиво приглашенные к герцогскому двору, возвращались домой живыми и невредимыми, разве что облитые с головы до ног вином и с парой свежих синяков, в последнее время многие выбирались оттуда едва живыми.

На последнем балу Вольфрам заставил своих гостей часами без остановок отплясывать сальтареллу, в то время как его подручные «гиены» с кнутами сообщали танцующим должный ритм. Того, кто падал без сел, охаживали безжалостно. В итоге пятерых гостей засекли до смерти, остальных, перемазанных в крови, на рассвете вышвырнули прочь из дворца.

Говорят, так пировали древние гуннские короли — они восседали на грудах трофейных черепов и заставляли пленных плясать под вой варварских рогов, пока те не падали замертво… Вольфрам не был гунном, он был опьяненным своей властью рутьером, в руки которого неожиданно упал целый город. И спешил напиться ею на многие годы вперед.

Гримберт заставил себя небрежно усмехнуться.

— Что такое? Господин герцог вознамерился дать еще один бал?

Челюсть Ржавого Паяца, похожая на начиненной несвежей плотью капкан, зловеще лязгнула. Плохая примета, известная всем «Смиренным Гиенам» и самому Гримберту. Если Паяц щелкает зубами и изнывает от злости, значит, ему самому уже крепко перепало от хозяина и тот сам пребывает в ярости.

— Да, черт возьми, — проскрежетал Паяц, дыша Гримберту в лицо запахом машинного масла и разложения, — Бал. И лучше бы тебе любезно принять приглашение, рыцареныш, если не хочешь прогневать его сиятельство. Ей-Богу, он нынче не в самом добром расположении духа!..

[1] Гюнц – река в Швабии.

Глава 7

Помещение, которое следовало именовать тронным залом с тех пор как лазарет превратился в герцогский дворец, встретило Гримберта непривычной тишиной. Он уже привык к чудовищной музыке, которую «гиены» извлекали из увечных музыкальных инструментов, привык к пьяным воплям, доносящимся отсюда днями напролет, звону стекла и визгу тех несчастных, которые оказались недостаточно изуродованными чумой, чтобы угодить в постель к герцогу или кому-то из его приближенных. Но сейчас слышал лишь хруст осколков под ногами – слуги еще не успели вымести из покоев изрядный слой битой посуды, оставшийся с предыдущего празднества.

Кажется, «трон» перестал быть любимой игрушкой герцога – вместо того, чтобы занимать привычное место, Вольфрам стоял у окна, разглядывая горы, и сам сейчас казался горой – не большой, белой и сильной, как каменное воинство смертоносных Альб, но холодной, острой и опасной, из числа тех, что никогда не потерпят человека на своей вершине, скорее, разотрут в кровавую кашу оползнями из острой каменой крошки.

Он был с похмелья, но не пьян, сразу определил Гримберт. По крайней мере, не так сильно, как можно было ожидать.

В небольших количествах вино оказывало благотворное действие на Вольфрама Благочестивого. Выпив пару кубков с утра, он делался развязным и шумным, похожим на мелкого южного барона, удачно съездившего на ярмарку. Хихикал над собственными шутками, беззлобно задирал рутьеров, искренне смеялся. Ему требовалось влить в себя по меньшей мере четыре бутылки вина, чтобы обнажились, как острые скалы на дне во время отлива, истинные свойства его натуры.

Смех делался низким, рокочущим, движения – резкими, цепкими, а глаза… В такие моменты смотреть ему в глаза было опасно. Это было сродни попытке заглянуть через тусклые окна в автоматизированный разделочный цех, где сложно устроенные ленточные пилы и хищные крючья без участия человека сноровисто превращали скот в обескровленные и хорошо препарированные пласты бледного мяса.

— Господин сенешаль! Господин виночерпий! Прекрасно, что вы соизволили принять мое приглашение! — Вольфрам бросил в их сторону взгляд, холодный и серый, как отпечаток копыта в земле, наполненный дождевой водой. Но Гримберт достаточно хорошо его знал, чтобы понимать – именно сейчас Вольфрам опасен. Очень опасен, - Присоединяйтесь к нам, господа! Сегодня не будет танцев, но будут другие вещи, тоже по-своему интересные.

Прочие офицеры уже были в сборе. Они выглядели неприязненно и сухо, а еще старались не глядеть друг на друга – тоже плохой знак. Орлеанская Блудница неподвижно сидела, глядя в стену – ни дать, ни взять, старый потрепанный доспех, который кто-то смеху ради расположил в кресле. Виконт Кархародон развалился в углу, поигрывая кинжалом, его губы кривились в том полупрезрительном выражении, которое обычно предшествовало какой-нибудь ядовитой колкости. Бражник с деланно тщательным видом принюхивался к содержимому какой-то склянки, кажется, с поджелудочной железой. Олеандр Бесконечный созерцал происходящее с задумчивой полуулыбкой на губах – надо думать, он не переменился бы в лице даже если бы Вольфрам вздумал вскрыть его грудную клетку прямо здесь при помощи столового ножа и вилки. Бальдульф хмуро разглядывал трещины на потолке и, кажется, занимался этим не первый час. Единственным человеком, сохранившим присутствие хорошего духа, был Преподобный Каноник. Этот с утра успел насосаться вина и теперь блаженно щурился и причмокивал, позволяя похожим на освежеванных пауков пальцам копошиться у него на коленях, знать, представлял, как ласкает лафет своей любимицы…

— Блудница! – Вольфрам так резко вперил в нее взгляд, что Гримберту показалось, будто он услышал треск стали, ударившей о сталь, — Теперь, когда все в сборе, говори.

Блудница поднялась на ноги, отчего сочленения доспеха неприятно скрипнули. Верно, успели немного приржаветь за то долгое время, что она изображала статую. Гримберт обратил внимание на то, что ее панцирь был не просто вычищен до блеска, но и безукоризненно смазан. Кажется, Блудница даже свела с него некоторые застарелые раны и зарубки. Что ж, теперь понятно, чему она посвящала все свободное время, пока прочие предавались кутежам и возлияниям…

— Его звали Бернар. По прозвищу Дохлый Петух. Истинного имени не спрашивала, да и не принято у нас интересоваться. У нас тут, знаете, не императорская канцелярия… С «Гиенами» уже полгода, с прошлого лета. Крепкий парень, хваткий, каждая рука – как цеп… В Сальбертранском лесу наш рыцареныш наградил его пулей в голову. Череп хрустнул, как орех в щипцах. Думали, парень отвалится через день, даже сапоги с него сняли, а он ничего, выкарабкался. Череп мы ему проволокой и сапожными гвоздями скрепили, швы хлебным мякишем и глиной замазали, через неделю он сам на ноги поднялся. Правда, немного чудил с той поры. Визжал по ночам, говорить стал очень тихо, а если видел огонь – тут же ссался…

Виконт Кархародон одобрительно кивнул.

— Превосходная характеристика. Насколько я понимаю, речь идет о вашем кандидате в мужья? С вашей стороны очень любезно представить его на одобрение нашему высокому собранию!

Орлеанская Блудница не удостоила его ответом. От ее брони отлетали шуточки и поострее.

— И что он сделал? — ворчливо осведомился Бражник из своего угла, — Спер что-то у своих? Велика важность! Ну так давайте выпишем ему полсотни плетей и отправим с Богом. Стоило еще из-за такой ерунды собираться!..

— Можно его смеху ради в пушку зарядить! — Преподобный Каноник захихикал, потирая похожие на комья алого мяса кулаки, — «Безумная Берта» давно уже не забавлялась, а ей иногда полагается прочистить горлышко…

Кажется, Орлеанская Блудница поморщилась.

— Своих людей я наказываю сама. Но Бернар Дохлый Петух не нуждается в наказании. По крайней мере, пока я не выясню, что с ним случилось и где он находится.

— Так он…

— Пропал, — сухо произнесла она, — Два дня назад.

Рутьеры зашевелились на своих местах. Точно свора, пробуждённая от послеобеденной спячки. Даже апатичный Бражник заерзал в кресле.

— Тоже мне пропажа, — фыркнул он, хлопая себя по пузу, — Небось валяется преспокойно где-то в подворотне, обблеванный. Я сам…

Орлеанская Блудница качнула головой – ее стальной армет шевельнулся на плечах, точно орудийная башня, издав негромкий скрип.

— Дохлый Петух не пил. После того, как ему собрали череп воедино, у него начисто отшибло тягу к вину. Зато появились другие привычки. Скажем так, он приобрел… болезненный темперамент по части женского пола. Как у мартовского кота. Уходил после ужина, а возвращался на рассвете, серый от изнеможения, еле ноги переставлял.

Виконт легкомысленно улыбнулся, почесав кончик носа зловещим вилкообразным устройством, которое ему приспособили вместо правой руки.

— Должно быть, нашел себе девицу, только и всего!

— Сомневаюсь, чтобы хоть одна женщина в этом городе вступила с ним в связь по доброй воле или за деньги, — пробормотала Блудница, — По правде сказать, Дохлый Петух не выглядел завидным кавалером. От вида обнаженной женщины он совершенно сходил с ума. Визжал, кричал, трясся… Скрепленный проволокой череп дергался, изо рта лилась слюна…

— Не думаю, чтобы это могло смутить такого отважного воина, как ваш Дохлый Петух. Ваши девицы, патер Кассиан, необычайно хороши в этом плане, - Виконт подмигнул бывшему префекту, - Немного кричат поначалу, но только лишь из врожденного женского кокетства, полагаю. Набивают себе цену. В сущности, это даже приятно, женские крики лишь греют кровь старому рутьеру…

Но даже он счел за лучшее заткнуться, когда Вольфрам резко спросил:

— Как он пропал? Когда?

— Это случилось два дня назад, — покорно ответила Блудница, — Он ушел вечером, как обычно. Раньше утра мы его не ждали. Обычно ему хватало ночи, чтобы… наиграться. Но в этот раз он не явился. Не в этот, ни на следующий. Мы прочесали все места, где он обычно ошивался, но не нашли даже его ботинок. И все другие места тоже. Старые цеха, склады, переулки… Думали, может, возвращался ночью, споткнулся, упал, да так и околел от холода… Дело нередкое среди нашего брата. И…

— И не нашли? – Бальдульф напрягся, впервые оторвав взгляд от трещин на потолке.

— Не нашли. В последний раз его видели на Веревочной улице два дня назад. Он был в гостях у сестер Бонатти. Провел с ними ночь, а утром ушел прочь, прихватив на память две брошки, кольцо и правое ухо старшей сестры.

Виконт ухмыльнулся.

— А еще говорят, что среди нас, рутьеров, нет чувственных натур! Я тоже иной раз не против захватить сувенир от дамы на память, но…

— С тех пор его не видели, - спокойно закончила Блудница, — Ни живым, ни мертвым, ни каким бы то ни было еще.

— Как мило, — Бражник сложил губы трубочкой, — И теперь из-за одной никчемной образины мы должны терять свое драгоценное время. Что ж, по-моему, решение вашей задачки просто, как схема с одним резистором. Раз его нет в городе, значит, он ушел из города. Вот и все.

Воздух, вырвавшийся из щелей ее шлема, напомнил Гримберту гул бортовой вентиляции. Но сейчас в нем слышался зловещий отзвук – запас терпения рутьерки приближался к опасной отметке.

— Роккано отрезан от внешнего мира, — отчеканила она холодно, — Вы знаете это так же, как и я. Перевалы будут непроходимы еще по меньшей мере два месяца. Ни один человек по доброй воле не покинет город… даже такой недалекий, как Дохлый Петух!

— Эй! Я сказал, что он ушел из города, а не что он обрел спасение, — возразил Бражник, — Говоришь, у твоего парня были проблемы с котелком? Ну вот и пожалуйста. Ему померещилось невесть что и он, не утруждая себя долгими сборами, отправился прочь из города. Думаю, сейчас его почерневший от холода труп обретается под какой-нибудь сосной в лиге от Роккано… И раз это был твой человек, полагаю, будет справедливо, если ты сама займешься его раскопками, избавив нас от этого сомнительного удовольствия.

— Нет.

Бальдульф произнес это нехотя, словно бы через силу, но отчего-то одно это слово произвело гнетущее впечатление на всех присутствующих. Даже Олеандр Бесконечный, озадаченно заморгав, на миг стал почти похож на человеческое существо.

— Что вы имеете в виду, любезный Бальдульф? — осведомился Виконт.

— Мои ребята уже осматривали все выходы из города. Снег не тронут. Даже не примят. Этот человек не покидал города.

Бражник скорбно сложил руки на груди, словно для молитвы:

— Что ж, значит, приходится считать, будто ангелы спустились и вознесли его живьем на небо. Порадуемся же за нашего собрата и поднимем в его память кубки! Часто ли рутьеру выпадает такая участь? Я, например, каждый день смазываю задницу жаропрочной мазью, чтобы загодя…

Бражник определенно намеревался завершить шутку, но вдруг умолк, словно ему в рот залили раскаленной смолы. Но не потому, что внезапно испытал приступ смущения или позабыл слова – просто напоролся своим дряблым брюхом на острый холодный взгляд Вольфрама Благочестивого. Вольфрам даже ничего не сказал, лишь шевельнул челюстью, но в тронном чертоге вдруг установилась тишина. Столь тяжелая и едкая, что Гримберт подумал – если бы он сейчас был подключен к чувствительным детекторам «Падальщика» те уже звенели бы набатом, предупреждая хозяина об опасном излучении в окружающем пространстве…

— Отрадно видеть, что вы пребываете в добром настроении и сохраняете силы шутить, мои друзья, - в этой тишине голос Верховной Гиены прозвучал почти мягко, — Я всегда говорил, потерять чувство юмора – то же самое, что потерять верный кинжал на поле боя. Я никогда не рассказывал про своего приятеля, Робена-Малютку? Он промышлял тем же ремеслом, что и мы с вами, только в Швабии, входил в рутьерский отряд «Славные Сыны». Иногда мне казалось, что Господь при рождении наделил его таким запасом оптимизма, словно намеревался одним махом компенсировать все кислые швабские рожи. Когда под Фюссеном перед боем зарядил дождь, промочив весь их порох, он хохотал и утверждал, что так даже лучше – от грохота аркебуз у него делается мигрень, хоть раз можно будет наступать в приятной тишине. Между прочим, остался единственным живым из всей сотни, несмотря на то, что алеманнские пики отведали на вкус его рубца и лишили половины кишечника. Когда под Равенсбургом другие рутьеры из «Мамочкиной Дюжины» угостили их фосгеновыми снарядами, Робен-Малютка неделю валялся под кустом, выблевывая из себя потроха, но стоило ему оторваться от земли, как он принимался хохотать и твердить, что впервые хлебнул такого роскошного пойла – стократ лучшего, чем здешнее вино. Он потерял одно легкое и один глаз, но снова выкарабкался и даже сносно держался в седле. Свет не видывал более жизнерадостного сукиного сына, вот что я скажу. Ей-Богу, даже если бы черти тащили его вниз за пятки, он и то хохотал бы и твердил, что теперь наконец можно будет погреть кости – уж в Аду-то, по крайней мере, топят не угольной пылью да щепой! В последний раз, когда я его видел, он сидел в замке пфальцграфа, но не в той части, где комнаты для почетных гостей, а пониже, где соломенные матрацы и железные решетки. Все из-за дурацкого случая. Какой-то баронишко подбил его сжечь одно село, заплатив сотню флоринов, мол, недоимка за ним серьезная числится и надо бы проучить наглецов. Робен-Малютка всегда отличался легким нравом – сжег дотла, на совесть, одни угольки остались. А после выяснилось, что село это платило дань самому пфальцграфу, мало того, там обитал лучший микробиолог всей округи, также превратившийся в угольки вместе со всем семейством. А баронишко вовсе и не баронишко никакой, а хитроумный шпион из Аквитании. Вот и попал наш Робен-Малютка в ощип. Два месяца скрывался в лесах от пфальцграфских людей, даже почти выскользнул в Бургундию, но когда за его голову объявили награду в двести флоринов, «Славные Сыны» рассудили, что смогут смириться с его утратой за такую сумму и, переломав для верности ноги, сдали властям, точно теленка-двухлетку. Но знаете, даже в гостях у пфальцграфа этот негодник не терял присутствия духа. Знал, шельмец, что судьба любит шутников, которые легко относятся к жизни, а потому частенько выводит их из ситуаций, в которых даже ангел-хранитель махнул бы рукой. Робен-Малютка даже за решеткой оставался самим собой. Скалился и хохотал, утверждая, что местные сухари вполне пришлись ему по вкусу, но наслаждаться долго он ими не планирует, поскольку уже имеет верный план побега и, самое скорое, через неделю уже напишет пфальцграфу письмо откуда-нибудь с берегов Боденского озера… На следующий день пфальцграфский палач сжег ему кислотой лицо и руки, вскрыл брюшину, а после раздавил гидравлическим прессом на площади.

Вольфрам обвел взглядом всех присутствующих рутьеров. Пьяный или трезвый, он умел заставить их слушать себя. И настраивать на серьезный лад.

— Мы — рутьеры. Если мы что-то и умеем помимо того, чтобы глотать собственную кровь, так это смеяться. Мы знаем толк в смехе, неправда ли? Иногда мы мерзнем, завернувшись в лошадиные попоны, и смех заменяет нам треск дров в огне. Иногда у нас подводит кишки от голода, мы смеемся и нам кажется, что от смеха во рту вкус нежнейшего филе. Иногда мы рубимся насмерть, зажав узду в зубах, и смех – это то, что затыкает дыры в нашей шкуре, не давая вытечь прочь всему тому зловонному соку, что булькает внутри нас. Но если зубоскалить без конца, рано или поздно скверно кончишь.

Вольфрам Благочестивый прошелся по тронной зале, заложив руки за спину. Сознавая свой новый титул и положение в обществе, он старался двигаться степенно и невозмутимо, как все сиятельные особы, но Гримберт замечал проскальзывающие в его движениях хищные гиеньи паттерны – дернувшийся подбородок, быстрый взгляд исподлобья, дрогнувшую губу… Натуру не спрячешь ни за бархатом, ни за слоем роскошных кружев. Из герцога Вольфрама Первого проглядывал, хищно щерясь, вечно голодный хищник.

— Этот ваш парень, Квелый Петух, или как там его… Без сомнения, он мертв. Я уверен в этом так же, как в том, что Иисус Христос – Божий сын, а сыр делается из молока. Вероятно, он уже гниет, порубленный на куски, как капуста, и сложенный в корыто, у кого-то в подвале. Или им хрустят свиньи. А может, его спалили в какой-нибудь домне и все, что от него осталось – щепотка чертового пепла…

Ржавый Паяц, беспокойно ерзавший у стены, внезапно встрепенулся. Остатки некротизированных сухожилий на его лице задергались, заставляя стальные пластины беспокойно дрожать, а заклепки – ерзать в своих гнездах. Гримберт подумал, что еще немного – и у него самого треснет череп…

— А я говорил вам! — рявкнул он, гримасничая и дергаясь, так, что затрещали ссохшиеся губы, — Говорил с первого дня, вы, дрянные смрадные душонки! Думали, коль не сгорели в огне, не замерзли во льду, так уж сразу и в райские чертоги попали? Сладкого винца насосались, задницы к печке примостили – и запели, как певчие птички? Разморило, нечай, в тепле-то? Уже и забыли, как порох пахнет! Как смердят внутренности из распоротого живота! Как звенит сталь! Разве не знаете, что всякая гиена, дай ей миску и теплое стойло, становится домашним псом! Вы и стали псами – изнеженными трусливыми псами!

Бальдульф хрустнул суставами пальцев. Он был безоружен, без своего страшного годендага, но даже этот звук прозвучал весьма зловеще.

— Ты бы ты не открывал пасть шире, чем требуется, Паяц… — негромко произнес он, — Ветра здесь морозные, а ну вдруг зубы заболят…

Но унять Ржавого Паяца было не проще, чем прущее из кадки тесто. Он сплюнул на пол,

— Удушили вашего Петуха, вот что. Тихонько, веревочкой на темной улице, как это издавна делается. Только шейка его мягонькая и хрустнула в ночи, как куриная косточка… Что пялитесь, зенки разули? Вы думаете, этот город – пухлая вдовушка, которая и вина поднесет и юбки задерет и на перину рядом с собой положит? Да эта стерва саму чуму пережила! Небось, треплет вас, а сама украдкой нож под подушкой держит, уж примеривается…

Ржавый Паяц часто нес всякий вздор, даже серди рутьеров его обычно мало кто принимал всерьез, но, разошедшись, начинал вещать страстно и убежденно, точно безумный пророк – эти слова не увязали в мясе, как дробины, а били навылет, сквозь нутро и душу. Гримберту показалось, что он увидел сверкнувшие со всех сторон зубы. Эти люди не были изнеженными псами.

Ржавый Паяц сделал несколько резких рассинхронизированных шагов по направлению к патеру Кассиан. Одна половина его тела зловеще щелкала и трещала. Другая – просто смердела. Он напоминал безумный шрапнельный снаряд, движущийся по рваной непредсказуемой траектории.

— Выкладывай, сучий потрох! — проскрежетал он, схватив патера за горло клешней, — Кто за этим стоит? Ты сам отдал приказ? Кого послал? Где остальные? Сколько у вас оружия?

Будь шея у патера потоньше, шейные позвонки, пожалуй, не выдержали бы. Но и без того он быстро начал глотать воздух, будто вытащенная на берег рыба. Вольфраму пришлось дважды окрикнуть Паяца, чтобы тот выпустил из клешней свою добычу. Бывший префект едва не шлепнулся оземь, но каким-то чудом устоял на ногах. Крепкий, уважительно подумал Гримберт. Да и закалку, верно, прошел недурную. Сперва доменные печи, потом чума…

Вольфрам подошел к помятому патеру и ободряюще похлопал его по плечу. На лице у него была улыбка, но глаза оставались холодными и серыми.

— Прошу вас, простите моего церемониймейстера, подчас он излишне горяч. Однако ответить вам все же придется. И поскорее. Потому что если за расспросы возьмусь я, каждое слово я буду вырывать из вас вместе с кусочком мяса. И если мы увлечемся, как знать, может под конец у нас наберется достаточно материала еще на одного патера?..

Бывший префект Роккано восстановил дыхание удивительно быстро для человека его возраста и комплекции. И выглядел не в пример достойнее многих несчастных, оказавшихся в цепких лапах рутьеров. Любой другой на его месте уже валялся бы на коленях перед Вольфрамом, моля о милосердии, подумал Гримберт, этот же ведет себя так, словно его всего лишь потрепали по плечу. Крепкий старик. Верно, чума в самом деле закаляет людей.

— Никто из… жителей Роккано не имеет отношения к… исчезновению вашего человека. Мы… мирные жители. Мы не чиним сопротивления, не строим козней, не убиваем. Мы… просто ждем весны – как и вы.

— Мой человек пропал, — мягко напомнил Вольфрам, на губах которого играла зловещая полуулыбка, - И знаете, мне это чертовски не по нраву. Может, он был ублюдком, трахающим своих сестер, мне плевать. Я буду скорбеть по нему, как по родному брату, пока мы не найдем убийцу. И тогда…

— Ваш человек… Никто его не убивал. Возможно, он напился до полусмерти, забрался в какой-нибудь старый литейных цех, споткнулся, упал и проломил себе голову. В этом городе прорва подобных мест, о которых не знаю даже я. Но убийство… У нас нет оружия. Мы не помышляем о бунте…

— Ваше счастье, — заверил его Вольфрам, - Что не помышляете. Потому что в противном случае мне пришлось бы отдать приказ отыскать всех бунтовщиков и распять их на дверях их же домов. А это ужасно хлопотно, кроме того, чертовски шумно. Люди кричат, воют… Боюсь, Роккано перестал бы быть тем славным тихим городком, который мы ценим и который уже успели полюбить от всего сердца. Что ж, патер, вы произвели на меня впечатление человека рассудительного и мудрого. Похоже, вы в самом деле непричастны к этой истории. Но способны ли вы держать ответ за всех ваших людей? Среди них могут быть хитрецы, душегубы и злодеи…

Патер Кассиан убежденно покачал головой.

— Чума научила нас смирению, господин герцог. Я готов поклясться собственной бессмертной душой за каждого из них. В этом городе нет убийц.

Вольфрам скривил губы.

— Душой!.. Иногда я удивляюсь тому, как охотно мы клянемся этим бессмертным сокровищем, ценнее которого ничего нет в жизни. Знаете, я видел мерзавцев, у которых душа была сродни плевку на мостовой, просто зловонный сгусток гноя, но и те охотно клялись собственной душой, с таким видом, словно это драгоценность, достойная венчать чело императора… Скажите, может, у вас есть более ценные вещи, которыми вы могли бы поклясться?

Патер Кассиан усмехнулся, потирая шею.

— Клянусь тем, у кого тысячи имен, — произнес он хрипло, но торжественно и голос его легко разнесся по тронной зале, еще недавно бывшей лазаретом, — Клянусь тем, кто существовал от начала времени и кто управляет самой жизнью, направляя ее на невидимую стезю. Тем, кто не делает различий между герцогами и нищими, между праведниками и грешниками. Тем, кто учит нас в своей безмерной мудрости и утешает в скорби. Я клянусь Тем, кто не принимает даров и не ведет переговоров, кто не слышит молитв и не знает пощады, но чья воля есть высшая справедливость. Подходит ли вам такая клятва, господин герцог?

Вольфрам досадливо дернул плечом.

— Ох уж эти святоши… — пробормотал он, — Что ж, полагаю, я удовлетворен. А чтобы мое удовлетворение продержалось подольше, вы немедленно начнете поиски. Мне плевать, сколько людей вам потребуется, поднимайте хоть всех жителей города. Разбейте их на отряды и группы, расчертите схему окрестностей, найдите проводников. Этот город не уснет, пока мой добрый приятель Дохлый Петух не будет найден. Еды и воды вы также не получите до окончания поисков. А когда вы все же отыщете его тело, неважно, в каком виде, вы устроите ему похороны по высшему разряду – с музыкой, плакальщицами и цветами. Я хочу, чтобы за его телом шли сорок человек во главе с вами, стенали и хлестали себя кнутами, чтобы выразить скорбь оттого, что его душа отлетела в лучший из миров. Вы поняли меня, патер?

Гримберт представил себе смесь злости и стыда, которая должна была закипеть в нутре у бывшего префекта. И, досадуя сам на себя, даже присмотрелся украдкой, не выдаст ли ее лицо – дернувшийся глаз или оскалившиеся на миг зубы… Но ничего такого не увидел. Патер Кассиан кротко кивнул, не выразив на лице ровно ничего.

Я понял вас, господин герцог.

Вольфрам благосклонно кивнул:

— И замечательно. Все свободны. Ступайте отсюда, бездельники, аудиенция закончена! И в следующий раз, когда вздумаете притащить с собой какие-нибудь дрянные новости, подумайте дважды! Дьявол, я примерил герцогскую шляпу всего без малого три недели, а у меня уже трещит голова от необходимости руководить такими идиотами! Теперь я понимаю моих приятелей-герцогов из Нормандии и Аквитании, изнемогающих под бременем власти!

Рутьеры вышли, посмеиваясь и сплевывая на пол. Судя по всему, они были вполне довольны тем, как Вольфрам все провернул и не намеревались взывать к герцогской справедливости. Единственным, кто остался недоволен, был Паяц. Бормоча проклятья себе под нос и перемежая их жутким перханием разлагающихся легких, он двигался со злой энергичностью взведенной осадной машины, которой так и не пришлось высвободить заложенные в ней силы. Возможно, он надеялся, что Вольфрам отдаст патера Кассиан ему в лапы, подумалось Гримберту, но тот оказался достаточно хладнокровным и сообразительным, чтобы не навлечь гнев на свою голову. Надо бы присмотреться к нему, подумал Гримберт, провожая бывшего префекта взглядом. Возможно, он даже любопытнее, чем кажется на первый взгляд, однако...

Он и сам собирался выскользнуть прочь из герцогских покоев, когда ему в спину ударил хриплый голос их владельца:

— А ты, мессир, не спеши. Я понимаю, дело молодое, недосуг с нами, стариками, время проводить, но у меня есть великое желание перекинуться с тобой парой слов.

***

Выпроводив гостей, Вольфрам удовлетворенно заворчал, напомнив Гримберту пожилую дуэнью, которая смогла наконец впервые за день снять немилосердно давящий корсет. Он развалился на своем троне, словно мышцы спины враз размякли, разом потеряв в грозности.

— Забавно устроена жизнь, Паучок, — пробормотал он, водружая тяжелый зад обратно на трон, - Три года назад мы с ребятами подрядились на помощь графу Бару, когда тот вздумал пощипать перышки своему соседу, споря из-за пары городов на берегу Мозеля. Знаешь, одна из тех ерундовых ссор, которые тлеют между высокородными сеньорами годами и которым они предаются так же страстно, как псовой травле... Мы охотно встали под его знамена, но не потому, что горели желанием удобрять своими кишками какие-то там земли. По правде сказать, мы намеревались провести там не более месяца, чтобы хорошенько отъестся на графских хлебах, после чего переметнуться к его противникам. Зима была паршивой, мы порядком отощали и намеревались наесть немного жирка за счет этих самовлюбленных князьков. Но оказалось, что этот мерзавец граф Бар успел предать нас за час до того, как мы предали его. Каково? Графские пушки ударили нам во фланг, и так ловко, что от нас только горящее дерьмо полетело. Половину отряда перебили сразу же, оставшихся графские егеря загнали вместе с обозом в болото. Там я и провел следующие четыре дня. Среди зловонной жижи и разлагающихся мертвецов, под раскаленным солнцем, не в силах даже поднять голову. Стоило хоть кому-то шевельнутся, как голова его разлеталась словно перезрелая тыква, на которую наступает конь. В загривке у меня сидели две графские пули, лицо горело от ожогов, но не было ни вина, чтобы заглушить боль, ни даже воды, одна лишь гнилая жижа, черная от пущенной нам крови. Рядом визжал и ругался Паяц – графские люди отстрелили ему руку и кусок челюсти. Четыре дня… Уйма времени, чтобы поразмыслить, а?

Жаль, что ты не остался там, подумал Гримберт, не зная, чем занять руки.

Видит Бог, я отдал бы многое, чтобы Вольфрам Благочестивый, человек, уничтоживший мою жизнь, так никогда и не выбрался из того болота…

Герцог-рутьер протянул руку за кубком, шумно выхлебал половину, после чего вылил остатки на пол.

— Там-то я впервые и задумался. «Вольфрам, — сказал я себе, — Тем ли делом ты занимаешься в жизни? Посуди сам, рутьерская стезя, которой ты отдал столько сил, не принесла тебе ни богатства, ни славы, а хлеб, который ты заработаешь этим трудом, всегда будет горьким на вкус. Твоя шкура расписана шрамами, твоя печенка стонет от натуги – напоминание о всех дохлых лошадях, что ты сожрал в своей жизни, твои сновидения похожи на огромную, набитую мертвыми телами, яму. А теперь взгляни на тех самодовольных графьев, которым ты спешишь предложить свои услуги всякий раз, когда они примутся пырять друг дружку столовыми ножами от семейного сервиза. Они не глотают болотную воду, не корчатся от боли, не тонут в грязи. Отправив на верную смерть пять тысяч человек, которые вскоре превратятся в кровавую бахрому, висящую на алебардах, они не маются муками совести, а вкушают печеную утку, в то время как оркестр придворных евнухов играет им на скрипочках. Справедливо ли устроена жизни, старина?

«Для чего ты меня позвал? — тоскливо подумал Гримберт, — У тебя под боком несколько сотен ушей, в которые ты можешь лить любые помои, которые тебе только вздумается. Но тебе понадобился именно я. Почему?»

Вольфрам вздохнул, ерзая на троне.

— Святая простота! Когда я лопал горький рутьерский хлеб, был уверен, что даже корки с герцогского стола сладки как мед и мягки, как ангельские крылья. Ты даже не представляешь, Паучок, сколько забот на меня свалилось с тех пор, как я получил герцогский титул. Все эти кляузы, доносы, укоры… Люди, которые прошли вместе огонь и воду, опаленные порохом, не раз вытягивавшие друг друга с поля боя, теперь готовы выпустить друг другу кишки в споре из-за серебряной тарелки или женщины, — Вольфрам сделал глоток из другого кубка и поморщился, словно обнаружил там ослиную мочу, — Увешали себя наворованными цацками до того, что едва ходят, и каждый смотрит на других с таким презрением, словно у него на плечах сидят ангелы! Мне больно смотреть на своих верных «гиен», мессир! Запертые в городе, осоловевшие от вина и безнаказанности, они не знают, куда истратить ту злую энергию, что сидит у них внутри, которая и превратила их в рутьеров. О да, я могу управлять ими – пока еще могу. Но я хорошо вижу, как быстро истончаются поводья у меня в руках. В какой-нибудь момент, когда я захочу дернуть их, они попросту лопнут…

Гримберт сдержанно кивнул.

— Досадно слышать, сеньор герцог.

Вольфрам Благочестивый устало погрозил ему пальцем.

— Позубоскаль мне… Ах, черт, рутьерская жизнь давалась мне проще! А может, на моей заднице осталось столько шрамов, что ей неудобно возлежать даже на бархатных перинах… Сказать по правде, мне уже наскучило быть герцогом. Я с нетерпением жду весны, когда можно будет снять шестопер со стены и вспомнить былое ремесло. Как по мне, хруст чужого черепа звучит стократ лучше, чем оркестр из ста чертовых скрипок! К тому же, по правде сказать, я уже начал уставать от этого проклятого городишки. Все эти брошенные цеха действуют мне на нервы, кроме того, проклятый запах… Хоть выскобли этот город с щелоком, он все равно будет смердеть чумой. Днем еще ничего, но по вечерам все эти чумные миазмы словно выбираются из щелей и начинают отравлять воздух… Ей-Богу, Паучок, когда мы покинем Роккано, оставлю патеру последний сюрприз – прикажу Бражнику заложить пороховые заряды и подорвать весь город к чертям! Славный же выйдет фейерверк!

Паучок… Снова.

— Меня зовут Гримберт, — тяжело обронил он, вперив в Вольфрама взгляд.

Но тот лишь издал пренебрежительный смешок.

— Дурацкое имя. Твой папаша, наверное, страдал запором, когда его придумывал? Как по мне, Паучком тебе быть гораздо лучше. Это прозвище тебе идет, как Блуднице – ее чертова раковина. Знаешь, что я думаю? Весь этот рыцарский вздор – это лишь поверхностная позолота, вызванная болезненным детским воображением и непомерным чтением дурацких книжонок. Но под этой позолотой проглядывает настоящая сталь. Под этим слоем – тонкий расчетливый хищник. Не спорь, Паучок. Дядюшка Вольфрам умеет читать души, это мой главный дар. Если бы не умел, давно околел бы в канаве с ножом в животе или чего похуже… Я видел, как ты бьешься, а в драке душа обнажается ярче всего. Ты не сражаешься в запале, ты бьешь выверенно и точно. Хладнокровно. Типичная паучья черта. Кроме того… Ты много молчишь, а молчаливые люди опаснее всего. Они копят яд и никто не знает, когда его выплеснут. У тебя паучья душа, мой милый, нравится тебе это или нет! Знаешь, когда я впервые понял это? Когда увидел твои глаза там, в яме. По правде сказать, ты тогда напоминал кусок дерьма. Грязный, перепуганный до полусмерти, обмочившийся в своем жалком гамбезончике… Но эти глаза!.. О! Я увидел в них то, что приятно ущипнуло меня за селезенку. То, чего я никогда не увижу в глазах Бальдульфа или Блудницы, а ведь они порешили больше народу, чем ты видел за свою жизнь. Холодные темные глаза паука. Я увидел свою смерть в твоих глазах, детально, как на сцене перед собой. В своих мечтах ты свежевал меня заживо, не так ли? Расчетливо препарировал острым ножом на тысячи маленьких кусочков. Только потому и не издох там, в яме, что очень отчетливо представлял… Ну же, не стесняйся. Будь уверен, я увидел это в твоих глазах так же отчетливо, как ты это представлял!

— Я не…

Гримберт попытался найти подходящие слова, но ощутил лишь короткий скрип вроде того, что издает шахта подъемника, обнаружив пустоту в боеукладке. Снаряда не было.

— Ты воображаешь себя благородным воителем, оказавшимся в плену обстоятельств, — Вольфрам небрежно пошевелил пальцами в воздухе, — Но мы с тобой оба знаем, что это лишь маскировка. Защитный чехол, который натягивают на броню. Рано или поздно ты из него вырастешь, мой милый. Знаешь, я встречал людей вроде тебя, с паучьими душами. Встречал, но старался никогда не держать их подле себя. Из них получаются превосходные головорезы, лучшие в своем роде. Опасные, расчетливые, нечеловечески спокойные в любой ситуации. Такие способны, не моргнув глазом, всадить клинок в шею смеющемуся другу. Подлить отравы в кубок матери. Но держать такого возле себя… Я же не сумасшедший! Это то же самое, что таскать в кармане склянку с ипритом! Знаешь, пару раз я почти отдал приказ Ржавому Паяцу спуститься и сломать тебе шею. Но…

Гримберт ощутил холодную злость, похожую на рукоять кинжала, ерзающую в пальцах. Два шага до трона – и прямо в горло. Пробить гортань, чтобы гнилая кровь Вольфрама хлынула наружу, потом в правый глаз, под ключицу, снова в горло…

Вольфрам одобрительно кивнул:

— Об этом я и говорил. Я видел твои глаза там, в яме, как вижу сейчас. И видел в бою, несмотря на то, что ты укрыт многими слоями брони. Я видел, как ты убиваешь, Паучок. Из тебя может получится самый хладнокровный убийца на свете. Из числа тех, что действуют расчетливее вычислительной машины. Если ты не кончишь жизнь на плахе, возможно, вырастешь и сделаешься настоящим Пауком. И тогда храни Господь меня от того, чтобы угодить в твою паутину, — Вольфрам осклабился, похлопывая по брюху, — Видишь ли, я жив не потому, что хорошо фехтую или управляюсь с аркебузой. И уж точно не потому, что славлюсь полководческими талантами. Как я уже говорил, мой главный дар – видеть человеческую душу без всех тех кружев, которыми мы склонны ее украшать. И только это позволяет мне оставаться в живых там, где прочие рутьерские вожаки уже скалят зубы воронам на кольях или хрустят косточками на императорской дыбе. Нет, мы с тобой не смогли бы долгое время уживаться среди «Гиен», мой милый. Рано или поздно ты попытался бы меня прикончить. А так как я тоже не из дерьма деланный, скорее всего, попытался удавить тебя еще раньше…

Гримберт заставил себя унять дыхание, чтобы не выдать грызущей изнутри ярости.

— Что тебе нужно, Вольфрам? — спросил он, пытаясь вложить в эти слова весь обжигающий холод альбийских гор.

Вольфрам улыбнулся в ответ. И хоть улыбка эта была не особенно выразительной, всего лишь бугрящаяся на рутьерских зубах вялая плоть, Гримберту она показалась зловещей и многозначительной.

— Нам обоим нужно одно и то же, мой сообразительный Паучок. Прожить достаточно долго, чтоб черти в Преисподней начали ворчать, подсыпая уголь под сковороды. Видишь ли, извечная беда всех рутьерских банд в том, что они недолговечны. Я сменил уже шесть за последние десять лет. И хоть «Смиренные Гиены» - мое любимое детище, каждый отец вправе задушить в колыбели дитя, которое отрастило себе длинные зубы и потихоньку присматривается к его шее, не так ли?

Мертвый Аривальд за плечом Гримберта внезапно понимающе улыбнулся.

«Кунео», — только и сказал он.

— Я понял, — Гримберт и сам улыбнулся, ощутив на губах привкус затхлой крови, словно вновь сидел в яме с разбитыми губами, - Кунео.

Вольфрам несколько раз сдержанно хлопнул в ладоши, словно отдавая дань уважения его сообразительности.

Маленький сообразительный паучок…

— Разумеется. С графом Анжуйским все условлено еще полгода назад. Он отправит «Гиен» на самое опасное направление, прямиком на савойские пушки. По уцелевшим пройдет тяжелая конница. Едва ли там останется хотя бы один кусок тела крупнее яблока. Ничего не поделаешь. Каждая рутьерская банда устроена как стая. А всякая стая рано или поздно съедает своего вожака - едва только он израсходует свой запас авторитета и удачливости. Видишь ли, я просто стараюсь держаться на шаг впереди.

— Вы их всех уже списали, — произнес Гримберт с непонятным чувством тяжести в груди, - Бражника, Блудницу, Олеандра Бесконечного…

— Что ж, никто из них не сможет сказать, что Вольфрам Благочестивый не благороден! Напоследок я оставлю своим «Гиенам» щедрый подарок – о них напишут в какой-нибудь летописи. Это будет совсем небольшая заметка и, может, не очень аккуратная, что-то в духе «Легкие отряды графа Анжуйского на левом фланге были искромсаны картечью и прекратили свое существование», но, согласись, уж лучше окончить свое существование так, чем вовсе не оставив следа в истории!

— Но твоего тела на поле боя не отыщут?

Вольфрам захихикал.

— Многие ублюдки искали тело Вольфрама Благочестивого на поле боя, Паучок, но сомневаюсь, чтобы кто-то добился в этом деле удачи. Нет, я не из тех смельчаков, что мчатся с мечом вперед всех, пожиная лавры. Я уйду в отставку еще до того, как ударит первая пушка, а потом… Еще не знаю, если начистоту. С учетом богатств Роккано я, пожалуй, уже могу обеспечить себе безбедную старость. В каком-нибудь тихом уголке франкской империи, Лиможе или Страсбурге. Но тихое существование претит моей натуре. Пожалуй, уже в скором времени я сколочу новый отряд рутьеров. Уже сейчас есть некоторые наброски, но я еще не определился с названием... Ничего звериного в этот раз! Довольно. Пора отряхнуть грязную шерсть, мой милый, и облачится в новые одежды! Я еще не придумал нового названия. Выбираю между «Неистовыми Мечами» и «Крещенными Кровью». Звучит немного претенциозно, согласен, но болваны обожают громкие названия, в таких делах сложно хватить лишку. Уже к июню у меня будет по меньшей мере триста душ и пара пушек…

Мертвый Аривальд спокойно кивнул, будто ничего иного и не ждал.

— Держись начеку, Грим, — обронил он негромко, — Вольфрам Благочестивый не из тех, кто вскрывает карты в разгар партии по доброй воле. И это не вино развязало ему язык. Этот человек не паучок, это матерый старый паук!

Гримберт мысленно кивнул. Это он и сам понимал.

«Смиренные Гиены» не стяжали ни золота, ни богатств. Происшествие в Сальбертранском лесу причинило им немалый урон, а все последующие грабежи не могли перекрыть даже ущерба. Караваны делались все более бедными и охотно огрызались огнем. Наверняка Роккано не был изначальной целью Вольфрама Благочестивого. Он захватил город только для того, чтобы дать своему потрепанному воинству передышку до весны, позволив жалким тварям ощутить себя хозяевами положения. Если бы не эта передышка, сейчас наверняка болтался бы на суку, высунув язык…

И я бы охотно понаблюдал за этой картиной, подумал Гримберт.

Вольфрам привстал, пьяное благодушие облетело с него почти мгновенно, как цвет с фруктового дерева.

— Вам выпала немалая честь, мессир Паучок. С этого момента вы не просто гиений рыцарь, но личный камерарий его герцогского сиятельства. Не беспокойся, я пока еще достаточно силен, чтобы дотащить свою задницу до ночного горшка, а бутылку до рта. Однако есть работенка, которую тебе придется водрузить на свои цыплячьи плечи.

— Какая? — вырвалось у Гримберта. Хотя можно было и не спрашивать – мертвый Аривальд уже все нашептал на ухо.

Вольфрам подошел к окну, заложив руки за спину. Над Роккано вновь шел снег. Не рыхлые мягкие хлопья, как в Турине – желтоватые и плотные, словно обрезки старых ногтей, которые высоко в радиоактивных небесах состригают ангелы.

— Кто-то из моих офицеров затеял игру против меня. Я пока еще не знаю, в чем она заключается, но мой нюх не проведешь. Я чую запах измены за пять лиг. Кто-то раскусил мой план и готовит заговор или мятеж. И дохлый Петух – это не случайность. Люди никогда не умирают случайно, поверь мне, что бы ни толковали на этот счет святоши. Может, заговорщики хотели спровоцировать меня на открытую войну с горожанами. А может, лишь прощупать, не ослеп ли я, чего доброго, от герцогского вина... Как бы то ни было, здесь произошло что-то недоброе. И мне надо знать, по чьей воле, пока не сделалось поздно.

— Кто? — невольно вырвалось у Гримберта.

Вольфрам поджал губы.

— Кабы знать… Каждого из них я выбирал со всей тщательностью, как не выбирают даже породистых лошадей. Каждый из них когда-то был мне нужен. А сейчас… Каждый из них может держать кинжал за пазухой.

— Даже Ржавый Паяц?

— Даже он. Этот старый скрежещущий убийца слишком давно при мне. И поверь, Паучок, его мозг разложился вовсе не так сильно, как он силится изобразить. Паяц предан мне сейчас. Но если он почувствует слабину, если он увидит, что я начинаю терять хватку — он будет одним из первых, кто попытается перерезать мне горло. Просто потому, что он считает это своей прерогативой. Другие… Каждый из них может вынашивать свои грязные мыслишки. Преподобный Каноник безумен, не удивлюсь, если «Безумная Берта» подзуживает его на мятеж. Блудница – хитрая стерва, ее доспех скрывает больше тайн, чем корсет иной придворной шлюхи. Виконт… Этот разделал бы мясницким топором родную мать! Бальдульф опытен и вдвойне опасен, я знаю эту породу. Бражник – хитрый старый ублюдок, давно забывший, в какую склянку он упрятал свою совесть. Олеандр… Черт, на всей земле не сыщется человека, который смог бы сказать, что такое Олеандр Бесконечный!

— Почему я? — резко спросил Гримберт.

Вольфрам приподнял бровь.

— Как это почему? Не прикидывайся, мессир Паучок! Все рутьеры знают, в этом городе нет человека, который всадил бы мне кинжал в глотку охотнее, чем ты. Кто в здравом уме заподозрит, что ты выполняешь мои деликатные поручения? Кроме того… Это гиены, примитивные хищники. Они умеют чуять кровь за многие лиги, но ни одна из них не наделена даром видеть нижние слои души, как я. Они видят в тебе обычного мальчишку, не паука. И это позволит тебе свить здесь, в Роккано, уютную маленькую паутинку…

Гримберт ощутил, как царапает глотку не вырвавшийся злой смешок.

— И чем ты намерен отблагодарить меня за эту услугу? Ворованным золотом? Очередным титулом?

Вольфрам благодушно покачал головой.

— Я подарю тебе кое-что получше. Свободу, мой дорогой паучок. Доведу весной до Кунео, а там катись, куда хочешь. Хочешь – веди привольную раубриттерскую жизнь, в этих краях хватит купцов на твой век. Хочешь – отправляйся за в Святую Землю за Гробом Господним. В тамошних рефрижераторах запасено еще достаточно места для свежего мяса… Но наши пути разойдутся навсегда, уж в этом ты можешь быть уверен.

— Отлично, - Гримберт кивнул, — Это самая желанная награда из всех, что я могу вообразить.

Он двинулся к двери, с трудом удержавшись от того, чтобы сплюнуть на пол – рутьерские манеры оказались чертовски прилипчивыми. И почти не удивился, услышав за спиной смешок Вольфрама.

— Ты даже не спросил, что я с тобой сделаю, если ты меня подведешь. Видно, и сам догадался. Хитрый маленький паучок!

Глава 8

Роккано.

У каждого города есть пора, когда он пытается очаровать гостя, пуская в ход весь свой флер, все те маленькие хитрости, изрядный запас которых есть у каждой девушки. Если так, этот город быстро бросил свои попытки. Массивные каменные шпили старых фабрик уже не казались Гримберту замолкшими руинами старинных замков, теперь он видел лишь миллионы квинталов холодного твердого камня. Из темных подворотен разило холодом. Тяжелое зимнее небо, испачканное дымом, напоминало зависший над головой исполинский слиток свинца.

С каждым днем Роккано все больше казался ему похожим на дохлую лошадь, брошенную в снегу. Ветер давно разорвал остатки мяса на ее костях, превратив в смерзшийся ком требухи, которым исступленно, как стервятники, пировали приходящие из Альб ветра. Каждая крупинка тепла мгновенно пожиралась и уносилась прочь. Одержимые яростью, эти горные хищники силились растерзать даже дым, поднимающийся над домами, но, поняв тщету своих намерений, вынуждены были бессильно грызть черепицу на крышах и звенеть оконными стеклами.

Дым… Уже вскоре Гримберт, не прилагая усилий, мог на глаз определить, в каких домах обитают рутьеры, а какие были милостиво оставлены прежним хозяевам – по одному только дыму из печных труб. Над рутьерскими домами дым был такой жирный и густой, что впору было вешать топор – там не экономили на топливе, в любое время суток кормя печи первосортным углем. Над домами рокканцев дым был жидким, водянистым – там топили угольной пылью и обломками мебели. Скудная пища, не позволяющая выделить много тепла…

Гримберт втянул голову в плечи, получив в лицо очередной шрапнельный заряд, состоящий из острой ледяной крупы. Дрянная погода. В этом городе было сорок видов погоды – и все дрянные. Наверное, старуха-чума совсем отчаялась, если решила поискать себе пропитание в этом проклятом краю!

Он мог бы вовсе не выходить из дому, тем более что интендантское ведомство «Смиренных Гиен» работало безукоризненно, как в императорской армии – три раза в день услужливые тени, прячущие глаза и дрожащие от холода, доставляли ему на дом провизию, уголь и вино. Пожалуй, они доставляли бы и шлюх, если бы он выказал такое желание…

Как офицер «Смиренных Гиен» и личный сенешаль Вольфрама, он получил в свое распоряжение один из лучших домов в городе — просторный, двухэтажный, с толстыми каменными стенами и массивными дубовыми балками, прежде принадлежавший, должно быть, какому-нибудь сталелитейному магнату, сколотившему состояние на маркграфских заказах. Не самое роскошное жилище по меркам Турина, но человек, сжатый в тесном пространстве бронекапсулы, мог бы считать его роскошным. Да и обслуживание здесь было на высшем уровне. Достаточно было щелкнуть пальцами, чтобы слуги-рокканцы выполнили любой его каприз – с такой же похвальной предупредительностью, с какой его капризы выполнялись ливрейными слугами в туринском дворце. Однако…

Его собственный дом, который принадлежал ему по праву добычи, оказался не островком безопасности, убежищем в небезопасном мире, населенном существами вроде Вольфрама, а стальной клетью, чье пространство сужалось с каждым днем, с каждой бессонной ночью. Чертовы стены давили, словно гидравлический пресс, смявший кости Робена-Малютки, выжимали мякоть души. Он задыхался в окружающей тишине, мертвой и холодной, как воздух внутри навеки замолчавшей доменной печи. Иногда он почти с тоской вспоминал тяжелый скрип снега под ногами «Падальщика» и злой грохот канонады…

Перед сном он читал молитву, прося Господа ниспослать ему добрые сны, но Господь, видно, тоже не жаловал рутьеров. Ему снилась всякая дрянь, от которой по утрам во рту стоял привкус гнили. Ему снилось, что он, сидя в отцовском «Вселенском Сокрушителе» сверхтяжелого класса, танцует на балу, топча многотонными ногами визжащих дам в окровавленных обрывках шелка. Что мечется по улицам Роккано в раскаленных стальных сапогах, которые медленно сжигают его ноги, а рядом держится Чума, принявшая обличье хихикающего Аривальда. Что, обратившись в огромного черного паука, кропотливо обвивает паутиной гнездо в стальной бронекапсуле «Падальщика»…

Сны не посылали утешения, они были новой формой пытки.

Он надевал теплый шерстяной плащ поверх гамбезона и выходил из дома. Бродил по пустым улицам безо всякой нужды, расплачиваясь за это болезненными трещинами на коже, которые приходилось смазывать вонючим бараньим жиром, и стертыми ногами. Он чувствовал себя так, словно его тело превратилось в рыцарский доспех, монотонно марширующий на автопилоте с мертвым человеком, запертым внутри. И все это время его грызли беспокойные мысли – маленькие зубастые хищники, слишком проворные, чтобы он мог взять их в прицел.

Заговор.

Вольфрам – кровожадный ублюдок, но рассудительности ему не занимать. Это зверь с рассудком вычислительной машины. Если он считает, что кто-то из его подручных строит козни против него, значит, имеет на то основания. Эта мысль заставляла Гримберта кружить по городу, судорожно соображая, перетасовывая мысли, словно скверные залапанные карты в трактире.

Вольфрам не всесилен. Он могущественен и опасен, он сам дьявол в человеческом обличье, но у него есть враги и эти враги не остановятся ни перед чем, чтобы свести его в могилу. И первая жертва уже принесена… Странная, непонятная жертва.

Некоторое время Гримберт пытался вспомнить хоть что-нибудь об ублюдке по прозвищу Бернар Дохлый Петух, которого едва не ухлопал в Сальбертранском лесу, однако не вспомнил ровным счетом ничего. Для него все рутьерское сборище было сродни крысиной стае, в которой глаз не выхватывает ничего кроме острых зубов и хвостов. По-видимому, этот малый не отличался при жизни никакими особенными приметами.

Мертв он или жив? Был он частью заговора или его противником? Может, его заманили в глухую часть города и сломали шею только за то, что он не захотел примкнуть к заговорщикам? Или он сам был заговорщиком, с которым свел счеты кто-то из прихвостней Вольфрама?..

Хорошо. Допустим даже, он, Гримберт, отыщет ядро заговора – если этот заговор есть часть объективной реальности, а не рожден в той части рассудка Вольфрама, что оглушена вином и занята тем, что ткет затейливые фантазии. Что дальше? Выдать его Верховной Гиене? Вероятно, за этим последует самая кровожадная и мучительная казнь за всю историю Роккано, а он, Гримберт, потеряет единственного союзника. Не выдавать? А что, если все это – одна грандиозная ловушка, устроенная Вольфрамом нарочно чтобы проверить своих людей на преданность? Что, если все прочие – Каноник, Виконт, Бальдульф, Бражник, Блудница – получили такие же задания? Это было бы вполне в духе Вольфрама, вынужден был признать он. Стравить крысиный выводок между собой – просто чтоб позабавиться, а заодно выявить слабые звенья в цепи…

Гримберт часами бродил по улицам, пережевывая эти мысли, словно старую, жесткую сырную корку, но ноги, лишенные управления, частенько приводили его в тупик. Он поворачивался и шел обратно, не задумываясь о том, где находится.

Ему не докучали. Редкие прохожие спешили убраться с его пути, не заботясь о достоинстве, а если это оказывалось невозможным в силу каких-то причин, испуганно замирали и кланялись. Какое-то время Гримберт заставлял себя кивать в ответ, но вскоре бросил – воротило с души. Бледные испуганные лица, похожие на дрожащие лужи глаза… Эти люди были готовы бить поклоны любому рутьеру, появившемуся на улице, а при виде Вольфрама Благочестивого и вовсе бухались на колени, как подрубленные.

Дрянь.

Госпожа Чума, должно быть, могущественная дама, наделенная властью тысячекратно большей, чем императорская, и сопоставимой с властью самого Господа Бога, если за несколько лет смогла превратить гордых металлургов и бесстрашных литейщиков в униженных и дрожащих существ...

И все же на углу Проулка Окалины и Шлаковой улицы он вынужден был остановиться. Перекресток был забит людьми – редкое явление для этой части города. Но куда больше его поразило то, что все эти люди ползали по мостовой, словно Господь лишил их навыков прямохождения, обратив их в животных. Ползали и…

Мне это чудится, подумал Гримберт.

Они жадно пожирали снег. Мужчины, женщины, подростки и старики – глотали снег, запихивая его в рот пригоршнями, словно это была манна небесная. Они рылись в грязных сугробах, давясь слезами и рыданиями, некоторые грызли оледеневшие куски, дробя собственные зубы, другие уже корчились на земле, извергая из себя кровавую кашицу. И снова принимались за еду. Это выглядело словно безумное пиршество грешников в Аду и Гримберт замер на несколько секунд, пытаясь понять, что именно он видит.

— Что здесь происходит? — выдохнул он, едва обретя дар речи, — Вы с ума сошли!

Одна из фигур шевельнулась. Грузная, тяжелая, она была похожа очертаниями на патера Кассиан - и говорила его голосом.

— Боюсь, эти люди наказаны, мессир.

— Наказаны? За что?

— Они были нерадивы, убирая снег с улиц. Кто-то из благородных господ поскользнулся и знатно ушибся. В наказание за это господин герцог повелел этим людям съесть весь неубранный снег, пока улицы не станут чисты.

Гримберту показалось, что он сам наелся снега – острых ледяных гранул, обратившихся тяжелым мерзлым валуном в желудке.

— Но это… отвратительно! — выдохнул он, с отвращением глядя на существ, ползавших у него под ногами, запихивающих в себя слизкую смесь, состоящую из полурастаявшего снега, крови и рвоты, — Перестаньте… Перестаньте немедленно! Я… Отменяю приказ!

Патер Кассиан даже не шевельнулся.

— Боюсь, это невозможно, — негромко произнес он, — Приказ отдан господином герцогом и только он может его отменить.

— И вы собираетесь его выполнять?

— Разумеется. Он сказал, что каждый отказавшийся будет удавлен на своих потрохах. Если бы речь шла о ком-то другом, я бы решил, что это цветистый оборот, но, зная герцога…

Они в самом деле покорно пожирали снег, будто пасущиеся коровы. И даже содрогающиеся в конвульсиях товарищи не мешали им. Гримберта замутило. Он втянул в себя ледяной воздух, чтобы немного унять пламя, зло бьющееся внутри, облизывающее горло.

— Черт вас подери, патер! Какой-то разбойник приказал вашим людям жрать снег – и вы покорно жрете его, ползая на коленях? Где ваша гордость? Где ваше достоинство?

— У нас нет выбора.

Нет выбора!.. Гримберт стиснул зубы. Пламя звенело в груди, жадно пожирая нутро, словно у него внутри находился маленький атомный реактор с разрушенной системой отвода тепла, медленно расплавляющий корпус. Вокруг не было ни одного рутьера. Вольфрам даже не удосужился выставить соглядатая, чтобы тот наблюдал за наказанием. Словно и так знал - покорные рокканцы, будто коровы, слижут весь снег языками, даже не подумав нарушить приказ.

— Выбора нет только у того, кто боится его совершать! — выпалил он, — Вас по пятьдесят человек на одного рутьера, а вы пресмыкаетесь перед ними, точно последние слугп! Дрожите! Может, вы и заслужили жрать снег? Взгляните на них! Эти люди страдают!

Патер Кассиан поднял глаза к небу, такому же холодному, как остывшие печи Роккано.

— Они страдают, — согласился он печально, — Но разве страдание не является универсальным языком, на котором разговаривает этот мир? Взгляни вокруг без помощи своих сенсеров, юный мессир. Наш мир – юдоль страданий и боли. Страдают все – безбожные еретики, сожженные атомным пламенем Крестовых Походов, и добродетельные христиане, которых разрывают на потеху сарацинским царькам. Страдают короли и крестьяне. Крестьяне набивают животы дрянным генно-модифицированным зерном и радиоактивной водой, отчего в тридцать лет слепнут и дохнут. Короли травят себя изобретательными декоктами и смесями, улучшая свое тело до тех пор, пока в нем не отмирает все человеческое и оно не начинает заживо разлагаться. Отважные воины гибнут в бою, сгорая заживо в раскаленных бронекапсулах или воя, нанизанные на вражеские пики. Вправе ли ты судить, юный мессир, кто страдает избыточно, а кто недостаточно? В праве ли определять меру страданий для каждого?

Гримберт едва не задохнулся. Все это время патер казался ему островком рассудительности. Единственной здоровой клеткой внутри ракового сгустка. Но сейчас… Сейчас он испытывал к нему почти отвращение. Надо было его там, на площади, подумал он. Короткая очередь… Из обоих пулеметов… В тлеющие тряпки!..

— Вот как… Значит, вы намерены беспрекословно сносить все, чем вас награждает господин герцог? Какими бы издевательскими ни были его распоряжения?

Патер степенно кивнул.

— Насколько это будет в возможностях человеческого тела. Смирение – одна из основных христианских добродетелей и мы…

— Тогда где черта? — Гримберт ощутил, как его голос делается зловещим, напоминающим шипение высвобождающегося лезвия, — Где предел, за которым человеческая душа, зараженная и отравленная, начинает разлагаться, превращаясь в жижу?

Патер Кассиан смиренно сложил руки на пухлом животе.

— Черты нет, — тихо ответил он, — Просто вы слишком юны и не…

Трус! Чертов трус!

Они все здесь трусы, подумал Гримберт, сжимая и разжимая кулаки. Я не сломался, хоть сидел в ледяной яме и сносил все их насмешки. Я не был рыцарем, но у меня в душе был кусочек твердой стали, помогавший мне сопротивляться. А они…

— Нет черты? Нет никакого предела? Значит, спасая свои жалкие жизни, вы не остановитесь ни перед чем? Ни честь, ни рассудок, ни человеческая гордость вам не помешают? Прекрасно! — Гримберт осклабился, пытаясь отбросить мысль, что сам сейчас должен походить на гиену, — Знаете, зима только началась, у господина герцога в запасе еще много времени, чтобы выяснить, до какого предела вы готовы оставаться людьми. А еще у него неплохое воображение для человека его возраста! Что на счет… Допустим, он пригласит вас поиграть в мяч, используя для этого отрубленные головы ваших первенцев? Или изнасиловать ваших собственных матерей на площади перед дворцом? Может, мне даже стоит дать ему пару дельных советов? Вальдо всегда говорил, что у меня бурная фантазия!

Он надеялся услышать протестующие возгласы, ругательства. Может, хотя бы приглушенный рокот. Стон. Даже у самого бесправного раба, если он только не превращен в сервуса с наполовину выжженным мозгом, есть гордость, что-то, что делает груду прямошагающего биологического материала человеком. Но не услышал ничего, кроме рычащих и хлюпающих звуков вперемешку с сопением – рокканцы отчаянно работали зубами, пытаясь закончить свою гнетущую трапезу. Двое или трое уже лежали кверху брюхом, сотрясаясь в судорогах, изо рта у них тек густой алый кисель с вкраплениями белых кристаллов.

Бессловесные ублюдки. Гримберта едва не трясло от злости.

Патер Кассиан так и не переменился в лице. Он стоял, выпрямившись во весь рост, сгусток терпеливой покорной протоплазмы, но глаза его вдруг показались Гримберту незнакомыми. Принадлежащими другому существу. Бесконечно древнему, печальному и мудрому.

— Ты не понимаешь, мессир. И они… твои товарищи, тоже не понимают. Дело не в трусости. Просто в мире есть вещи куда более важные, чем достоинство, честь или смелость. Мы ведь тоже пытались цепляться за все эти слова, когда захлебывались в чумных миазмах. Но знаешь… Смелость оказалась никчемной против бубонов, честь – неважный инструмент для того, чтобы копать мерзлую землю, а достоинство никогда не заменит свежих бинтов. Мы не сразу поняли это. Но пришел он – и объяснил.

— Он? — Гримберт ощутил, как у него зло дернулся угол рта, — Святой Рокко?

— Да.

Гримберт едва не скрипнул зубами.

Опять этот проклятый призрак! Гримберту никогда не приходилось видеть Святого Рокко воочию, но к этому старцу он давно уже преисполнился глухой яростью. Иногда ему казалось, что этот проходимец, побывавший в городе еще до его рождения, чей визит по счастливому стечению обстоятельств, совпал с окончанием эпидемии, так никогда и не ушел отсюда. Растворился в самом городе, сделавшись частью его холодных каменных стен. Потому что куда бы он ни направился, это имя преследовало его.

Святому Рокко не сооружали храмов. В его честь не творили обрядов. Но его имя жило в этом городе, словно замурованное в каждом шве. Так что Гримберту иногда даже казалось, если бы он разнес город из восьмидюймовых орудий, это имя все равно шептало бы из пробоин, из трещин, из проломов…

Ему уже приходилось видеть святых. Несмотря на то, что туринская стража не знала себе равных, а порядки соблюдались неукоснительно, они время от времени пробирались в город. Обыкновенно это были старики в парше и лохмотьях, лишь изредка – молодые люди. Иногда они пытались проповедовать на площадях, охотно взимая медяки с зевак, иногда, напротив, ютились в самых гнилых дырах среди фабричных руин, сколачивая вокруг себя целые культы из самых омерзительных отбросов, мало отличные от разбойничьих банд.

Некоторые из них только проповедовали, сооружая скверные синтетические коктейли из Святого Писания и своих собственных, наполовину безумных, философских взглядов. Другие, более беспокойные, намеревались творить чудеса – и творили их, прежде чем оказывались в руках у стражи. И там, черт возьми, было на что посмотреть!

Святой Дионисий Парижский. Этот тип странствовал, держа в руках свою собственную голову, отсеченную язычниками пятьсот лет назад. И пусть голова не изрекала проповедей, как гласят легенды – по правде сказать, она представляла собой полусгнивший капустный кочан с выпученными мертвыми глазами – тело передвигалось так легко, словно не ощущало никакой утраты.

Святой Франциск Ассизский. Его тело было покрыто незаживающими ранами, которые гноили и кровоточили без остановки, отчего этот святой всегда путешествовал в шлейфе из страшных миазмов, однако в удивительно большой компании из сподвижников и учеников, среди которых было немало дам.

Святая Луция, покровительница слепых. Она и верно была слепа – плохо заросшие отверстия на ее лице походили на пару страшных ран, однако отлично ориентировалась в обстановке и была способна обнаружить даже маковое семечко, уроненное поблизости…

Отец никогда не отличался пиететом по отношению к этой публике. Стоило в городе объявиться очередному святому, как он немедля отправлял стражников, чтобы те причастились чудес, а заодно доставили святого к месту его последней проповеди, на эшафот. Удивительно, но многие чудеса, вызывавшие ужас и благоговение у паствы, разрешались именно там, в руках у туринского палача. Так, выяснилось, что почтенный Святой Франциск Ассизский никаких особенных чудес не творил, а гнил заживо только потому, что украл немного солей радия с фабрики, на которой работал. Святая Луция обладала слабой эхолокацией – слабая мутация, которая досталась ей по наследству, и только-то. Что до Святого Диониссия Парижского, смутившего в свое время немало умов, тут и вовсе выяснились забавные обстоятельства. Спинной мозг несчастного был увенчан Synapsis Martyris, старым имплантом, которые Святой Престол частенько внедрял в тела солдат, отправлявшихся штурмовать Аккру в череде заранее проигранных войн, позже названных Трехлетней Агонией. Помогавший своему носителю справляться с болью и страхом, превращая его в покорную боевую куклу, с утратой головы он вынужден был взять на себя многие базовые функции тела, но великой мудростью не отличался. Неудивительно, что Святой Диониссий, которому поклонялись тысячи обуянных благоговением туринцев, не был великим мудрецом и частенько продолжал идти, уперевшись в стену, падал на ровном месте или же сотрясался в жестоких конвульсиях – остатки его мозга гнили в той никчемной костяной шкатулке, которую он держал в руках…

При помощи палача маркграф Туринский уничтожил больше святых, чем Диоклетиан Жестокий и воинствующие язычники-пруссы. Дело приняло столь серьезный оборот, что в конце концов Святой Престол даже вынужден был отреагировать – послать отцу тайную буллу, заставившую его проявить хоть какую-то сдержанность в этом вопросе. Однако даже после этого Туринская марка оставалась местом с невероятно низкой концентрацией святых и чудотворцев на всей восточной стороне Франкской Империи…

Гримберт не сомневался, что Святой Рокко, чтимый в этом городе превыше Иисуса Христа, был всего лишь бродягой, который завернул в город случайно, не подозревая об эпидемии чумы. Бродягой, напичканным вшами, болезнетворным организмами и паразитами, но отнюдь не святостью. Возможно, он провернул пару фокусов вроде тех, что все святые проворачивают на рыночных площадях – искры из пальцев, чревовещание, зрение в инфракрасном диапазоне… И отчаявшиеся рокканцы, которые тогда еще не были рокканцами, задрожали в экстазе, увидев в этом проходимце свое спасение.

Вероятно, он провернул пару обрядов, прежде чем смыться из города, унося с собой все золото, которое смог сыскать. Даже полный тупица способен пару часов надсаживать горло, выкрикивая обрывки Святого Писания, или бить бесконечные поклоны. Едва ли полусожранные чумой жители города отличались большой привередливостью. А потом…

Возможно, чума просто смилостивилась, подумал Гримберт. Сняла свою дань, увидев, что уцелевшие превратились в кромешных идиотов. Отправилась в другие края за более питательной пищей…

— Ну конечно, опять он, Святой Рокко! — пробормотал он, не скрывая язвительности, — Этот спаситель и чудотворец! Ну и чему же он вас обучил? Ползать на коленях и пресмыкаться перед всяким, у кого в руках оружие?

Патер Кассиан вздохнул.

— Нет, господин рыцарь, — неспешно ответил он, — Он обучил нас куда более мудрой вещи. Тому, что в этом мире, как бы он ни был устроен, есть лишь одна настоящая святыня, с которой не могут сравниться другие, все эти давно высохшие куски святых черепов в раззолоченных ларьцах. Эта святыня именуется жизнь, - он развел руками, но в этом жесте не было театральности, лишь спокойная убежденность, - Неважно, маленькая она или большая, всякая жизнь священна. Посмотри на самую малую тварь, на клетку, на бактерию. Разве она не совершенна? Разве ее устройство не есть проявление божественного замысла? Каждый организм, даже самый крохотный — это частица Господа, живущая своей жизнью, творящая свое дело. Мы не имеем права презирать ее только за то, что она меньше нас или не так сложно устроена. И не имеем права отказывать ей в праве на существование — потому что она есть часть того же великого целого, часть Его тела. И если мы хотим чтить Господа, мы должны чтить жизнь во всех ее проявлениях…

— Ерунда! — раздраженно отозвался Гримберт, — Изучать жизнь должна наука, а не Святой Престол!

Но патер убежденно покачал головой.

— Ученый, сросшийся с микроскопом, видит лишь то, что в силах уразуметь его косный разум – цитоплазму, клеточную мембрану, митохондрии… Ему никогда не понять чуда, заключенного в самом процессе жизнедеятельности. Даже вооруженный превосходной оптикой, он не видит, что жизнь — это не просто сумма химических реакций. Это таинство, мессир, великое таинство, которое невозможно расщепить на атомы. И это таинство стоит любого страдания. Любой боли. Любой жертвы. Потому что даже самые жестокие муки, даже самые невыносимые лишения — это всего лишь плата за то, чтобы продолжать быть частью этого вселенского чуда.

Гримберт отступил на шаг, качая головой.

Это звучало дико и странно, но, по всей видимости, не было ересью. Ведь в самом деле, кто, если не Господь Бог создал жизнь во всех ее проявлениях, и человека, как высшее звено этой цепи? Кто запустил процессы биохимии и метаболизма? Кто создал живую клетку, этот крошечный, но удивительно сложный механизм, по сравнению с которым рыцарский доспех покажется примитивной глиняной куклой…

— Значит, эти люди — свидетели чуда? — язвительно осведомился он, указав в сторону копошащихся под ногами людей, с вялым ожесточением гложущих снежную кашу, — Как по мне, они больше похожи на корчащихся в грязи ничтожеств!

— Жизнь никогда не рядится в кружева, это тоже один из уроков Святого Рокко. У жизнедеятельности много параметров, некоторые из которых можно определить при помощи приборов, но глупо наделять их типично человеческими свойствами. У фотосинтеза нет гордости. У гистогенеза нет достоинства. Быть может, эти люди страдают, это верно, однако они живы. Они вынуждены есть снег, они блюют кровью, но их сердца бьются. Их клетки делятся, их легкие дышат. Это и есть чудо, мессир. Это и есть благословение. Беспрерывный процесс жизни…

Гримберт сплюнул в снег – его плевок утонул в снежной каше. Наверное, кто-нибудь из рокканцев сожрет его вместе со снегом…

— Жизнь без достоинства — всего лишь жизнедеятельность, патер.

— Возможно, вы правы, мессир. Но скажи мне, что такое достоинство, если не иллюзия, которую мы придумали, чтобы не сойти с ума от собственного бессилия? Быть может, истинное достоинство — это как раз способность принять эту жизнь, какой бы она ни была, и не просить у нее больше, чем она может дать? А все остальное — лишь гордыня?.. Твое достоинство стало причиной смерти многих людей. А эти люди выжили. Мы выжили. Даже если это далось нам ценой унижения. Может быть, это и есть высшее достоинство? Достоинство выжившего?..

— Дрянные рассуждения!

Патер склонил голову.

— Может и так. Я не философ, мессир, всего лишь человек… присматривающий за городом. Кстати…

— Да? – неохотно отозвался Гримберт.

Патер Кассиан внезапно улыбнулся.

— Жизнь – мастерица преподносить сюрпризы. Возможно, вы сами убедитесь в этом в скором времени.

Прозвучало… Не очень зловеще, но странно. И совершенно непонятно. В любом случае, Гримберт не собирался оставаться тут, чтобы вести спор с этими ничтожествами, потерявшими человеческий облик. Пусть не уповают на него, если в следующий раз его сиятельство герцог поручит им грызть колючую проволоку…

Гримберт развернулся и пошел прочь.

Горло саднило, словно у него самого в гортани скопилась окровавленная хрустящая снежная каша.

***

Еще один никчемно прожитый день.

Возвращаясь домой, в холодную конуру, которую ему теперь следовало называть домом, Гримберт ощущал досаду на самого себя, такую острую, что возникало желание впиться зубами себе в бок, точно уличному псу.

Если в Роккано и зрел заговор, ему пришлось смириться с тем, что зреет он не как чума, рождая обильные и хорошо заметные бубоны, но как болезнь Крейтцфельдта-Якоба. Хитрая хворь, возбудителями которой когда-то охотно бомбардировали империю варвары-алеманы, протекающая бессимптомно, но превращающая человека в вечно конвульсирующую человекоподобную куклу с мертвой энцефалограммой. Кто бы ни готовил заговор, он действовал не по-ретьерски мудро и осмотрительно, потому что никаких зримых следов Гримберту пока что обнаружить не удалось.

Он был «гиеной», но не был своим в стае, несмотря на то, что вполне пропитался ее смрадными ароматами и запахом падали. Даже обретший новое имя – Паучок – он все еще оставался для многих из них причудливым созданием из другого мира, мира чистой воды, шелка и драгоценных побрякушек. И хоть он сумел привить им должное уважение, чтобы не слышать смешки за спиной, едва ли он мог надеяться на их откровенность или дружбу. Стоило ему появиться среди них, как «гиены», визжащие, пьющие или увлеченно шевелящие носами в поисках новых интересных запахов, безотчетно настораживались. Грязные примитивные твари, они были оборудованы по-своему более чуткими детекторами, чем все антенны «Падальщика»…

Я начал не с того конца, решил Гримберт, ежась от холодных ветров, пробующих на зуб его гамбезон. Кто бы ни готовил восстание, дело не обошлось без офицеров «Смиренных Гиен». Это люди, которых Вольфрам приблизил к себе, и вовсе не за красивые глаза и христианские добродетели. Высшие хищники. Самые злобные, самые амбициозные, самые нетерпеливые. Любой из них может носить в себе семена предательства, но не потому, что вознамерился покончить со страшным правлением Вольфрама Первого, а потому, что сам метит на его место…

Плевать, решил Гримберт. Кто бы это ни был, я выведу его на чистую воду. В конце концов, они всего лишь головорезы, пусть и опытные, никто из них не обучался логике и риторике, как я, никто не славится искусными разговорами. Кто-то да выдаст себя. Кто-то расколется…

Его ждало разочарование, тяжелое, как броневая пластина рыцарского доспеха. Он нанес семь ударов, но ни разу не услышал того зуммера, которым датчики обыкновенно уведомляют о поражении цели. Все эти удары были нанесены вслепую и не дали результата.

Виконт, к которому он заявился в гости, некоторое время не без интереса болтал с ним – этот хладнокровный ублюдок с повадками садиста мнил себя большим знатоком придворных манер, уснащая свою речь омерзительными великосветскими оборотами, которые выглядели как фальшивые брильянтовые побрякушки на перемазанном навозом баронишке.

«…семь лет назад, в Аквитании. Городишко звался Бегль и был похож на ночной горшок – кругом глина и дерьмо. Но именно там мне попался луговой цветочек по имени Алиенора. Дочка местного аббата, и хорошенькая. В детстве она переболела мозговой лихорадкой, отчего изрядная часть ее мозга истлела прямо в черепе. Едва было не превратилась в парализованную калечку, но местный сеньор, имевший долг перед ее отцом, расщедрился на одобренный Святым Престолом имплант, изящную штуку в основании черепа, которая взяла на себя изрядную часть мозговых функций. И так изящно было вставлено, что на первый взгляд и не заметишь. Хихикает, поет, вышивает – прелесть, а не девушка… Я к ней было сунулся, раз-другой-третий, но получил жестокий отворот. То ли мое рутьерское ремесло ее смущало, то ли зубы… Веришь ли, Паучок, аж вздрагивала при виде меня. Другой бы оскорбился, может даже, выпорол бы ее, трахнул да и был бы таков. Но я не из этой породы. Мне хотелось, чтобы она по-добру, от всей души… Что ж, мы и не таких красавиц осадой брали! Подговорил я ее прийти вечером на мельницу, уже не помню, по какой причине. Каких-то глупостей написал, на которые падки женщины. А только она явилась, подкрался сзади и… Бум! Импульсным шокером ей аккурат в имплант. Напряжение – восемьсот вольт, на секундочку, у этой железяки разом половину контуров сожгло… Ну и зрелище это было, мессир! Прежде гордая, не прикоснешься, она переменилась так, словно сам Дьявол ей словно на ушко шепнул. Залаяла по-собачьи, задрожала, ногами задергала, слюну пустила… Ну и коленца она выписывала целую ночь! Многие женщины у меня были, в том числе в Аахене, за которых приходилось платить золотом, но таких горячих – ни разу! Огонь, а не девушка. Когда я утром собирался и привязывал шпоры, она уже притихла малость – только и могла, что хрипеть да на полу биться, но… Пускай говорят, что мы, рутьеры, люди жестокие, я человек, не чуждый ностальгии. Если выберемся из этого смерзшегося куска дерьма, непременно навещу Бегль вновь. Как знать, может, моя красавица еще жива и ждет меня?..»

Из дома Виконта Гримберт выбрался, испытывая мучительную тошноту – словно три дня подряд шагал внутри стальных доспехов. «Великий Боже, - только и смог подумать он, - Если заговорщик в самом деле существует, пусть это будет не он. Кто угодно, только не он…»

Разговор с Бальдульфом оказался гораздо короче и не нанес ущерба его пищеварению – одной только гордости. Увидев гостя на пороге, изрезанный шрамами забойщик вперил в него тяжелый взгляд, способный проломить даже основательный стальной щит.

— Чего явился?

Не лучший прием из всех, что ему оказывали – что в прошлой жизни, что в нынешней.

— Зашел поболтать, — пробормотал Гримберт, смутившись, — Мы, рутьеры, должны держаться заодно, вот я и решил…

Бальдульф расхохотался и захлопнул дверь перед его лицом.

Еще по меньшей мере четверть часа Гримберт ощущал горящее от унижения лицо.

Ублюдок. Неотесанный чурбан. Никчемный головорез с волчьими повадками, из числа тех, что десятками болтаются в петле на каждой площади по воскресеньям.

Сохнет по Орлеанской Блуднице, а сам – обычный головорез, просто подзадержавшийся на этом свете. Его и занесло-то сюда случайно! Если бы не рутьерская стезя, быть ему паршивым сапожником… А ведь вполне может статься, что именно он – ядро зреющего заговора, с тоской подумал Гримберт, со злостью впечатывая каблуки в хрустящий снег. По крайней мере, именно его отчетливо боится Вольфрам и, черт возьми, у него есть все основания так делать!

Разговор с Бражником сложился удачнее, но не сказать, чтобы принес какие-то плоды. Всегда не дурак поболтать, Бражник основательно налакался, но еще держался на ногах, его бесчисленные банки издавали мелодичный и даже игривый перезвон.

— Доспех твой закончим завтра! — возвестил он, — Осталось отбалансировать пару штуковин да сменить воздушный фильтр. Только я бы не советовал тебе пускаться в танцы, пока стоит такая холодина, вновь гидравлику погубишь…

Гримберт попытался вывести его на разговор, но с тем же успехом мог бы пытаться разговорить обесточенного «Падальщика». Бражник охотно отвечал, сам не лез за шуткой в карман, часто посмеивался, но демонстрировал потрясающую толстокожесть ко всему, что было связано с рутьерами или Вольфрамом. Словно не понимал, о чем идет речь. Может, и в самом деле не понимал – иногда Гримберту казалось, что этот человек, вынужденный носить половину своих потрохов при себе, как сложную сбрую, разложил заодно по бутылочкам половину своего мозга, а потом забыл, по каким…

Самым странным, пожалуй, выдался разговор с Олеандром Бесконечным. Но разговором его можно было назвать лишь изрядно покривив душой. Гримберт обнаружил его на сторожевой башне, замершим, точно соляная статуя, неотрывно глядящим на восток. Как и прежде, он не отягощал себя доспехом, но люцернский молот, выглядящий обманчиво легковесным, всегда был при нем. Олеандр небрежно опирался на него, словно на трость. Человек, способный передвигаться беззвучно, с грацией причудливого механизма, он часто выглядел бесплотным сгустком, способным без сопротивления пройти даже через каменную стену. Он и через людей так же проходит, подумал Гримберт, опасливо косясь на страшное оружие в руках молчаливого рутьера. Скользит сквозь любую компанию, как капля воды, словно существует в своем обособленном мире, где все прочие – лишь тени на стенах…

— Хорошая погода нынче, господин Олеандр! — осторожно произнес он.

Олеандр Бесконечный не шелохнулся. Погода, по правде сказать, была скверной – несмотря на то, что дело близилось к полудню, в тусклом, выжженном, небе сворачивались темные жгуты, опасные предвестники ночных холодов.

— Вы много времени проводите здесь… Точно наблюдатель на башне! Небось, повидали много интересного?

Олеандр Бесконечный беззвучно склонил голову, словно прислушиваясь.

— Наверное, вы не любитель болтать?

Олеандр Бесконечный бросил взгляд вдаль. В скудном зимнем свете глаза его казались металлическими – не благородное серебро, но тяжелая ртуть.

— Может, видели что-то странное в последнее время? — осторожно спросил Гримберт, — Я ищу того парня, Дохлого Петуха, вот и подумал, что…

Олеандр Бесконечный шевельнулся. Но не для того, чтобы повернуться к Гримберту. Он приподнял свой люцернский молот, небрежно, будто камышинку, и нарисовал что-то подтоком древка на грязном пласте снега под ногами.

Почти правильный круг.

Гримберт сам едва не сделался каменным изваянием. Олеандр Бесконечный не мог ему ответить, но он подал знак! Отчетливый знак в виде окружности, нацарапанный на снегу. Самая простая геометрическая фигура и, одновременно, самая сложная. Разумеется, это не просто круг, это символ, но чего? Солнце, предположил Гримберт. Круг – старый солярный символ солнца, распространенный у северных язычников. Символ вселенской мощи… А может, это глаз? В таком случае, речь идет не о мощи, но о бдительности, осторожности, и все это – предостережение… Колесо? Черт, это-то что должно означать? Призыв убираться? Не засиживаться на одном месте.

— Не понимаю, — пробормотал Гримберт, впившись взглядом в злосчастный круг, — Это чумной бубон? Печать? Колодезный зев? Я не…

Олеандр Бесконечный улыбнулся. И рукоять люцернского молота быстро и беззвучно нанесла на рисунок сразу множество штрихов. Шесть коротких одинаковых линий, тянущихся от окружности прочь, шесть лучей, шесть отрезков… В самом деле похоже на солнце, каким его рисуют дети, но они обыкновенно рисуют лучи-отрезки равномерно размещенными по кругу, Олеандр же нарисовал их иначе – по три с каждой стороны.

По три… Гримберт ощутил на губах холодную, как камень, улыбку.

Не лучи, не отрезки – лапки. Шесть штук.

— Паучок? — он кашлянул в озябшую ладонь, — Очень мило, господин Олеандр. Очень… изящно.

Олеандр Бесконечный улыбнулся и отвернулся в сторону. Низкое зимнее небо интересовало его больше надоедливых букашек.

Хороший вышел разговор.

С Преподобным Каноником получилось лучше, но ненамного. Уж этого-то найти было не сложно, он обретался вместе со всем артиллерийским хозяйством на одном из заброшенных сталелитейных цехов у южной окраины, превращенном рутьерами в подобие пушечного двора. Но всякий раз, оказавшись здесь, Гримберт ловил себя на мысли, что это место похоже на заброшенный храм какой-то зловещей еретической религии. Может, потому, что в центре, на почетном возвышении, покоилась, точно исполинское божество из темной опаленной бронзы, Безумная Берта, чей разверзнутый зев смотрел прямо в лицо входящему. Жуткая округлая пасть, внутри которой сидел кусочек извечной тьмы, той самой, что правила миром до того, как Всевышний создал свет…

Ощущение было не из приятных, Гримберту машинально захотелось поежиться, как от холодного сквозняка. Воспитанный на уроках баллистики и канонирского дела, он сам не испытывал ни страха, ни пиетета перед артиллерийскими орудиями, разве что толику опасливого уважения. Среди рыцарского сословия было принято смотреть на пушки немного свысока. Неповоротливые, грубые, вкопанные в землю, лишенные благородных контуров и пропорций, они зачастую походили на прирученных чудовищ, нужных лишь для того, чтобы крушить крепостные стены да косить пехоту с безопасного расстояния. Однако благодаря урокам Магнебода Гримберт знал и то, какая смертельная опасность таится в их неказистых снарядах.

Пусть приводы наводки архаичны и грубы, пусть ствол – не более чем обычная труба, лишенная даже нарезов, кинетической энергии, заключенной в куске грубо обработанной стали, исторгнутой ею, достаточно, чтобы превратить хорошо защищенный доспех среднего класса в замершую посреди поля глыбу. Гримберт научился уважать пушки.

Все, кроме этой.

Эту он ненавидел.

Слишком хорошо помнил утробный рык, разорвавший тишину Сальбертранского леса. Рык голодного демона, запертого в стволе. И тот звук, с которым «Страж» Аривальда рухнул, разметав свои жестяные потроха. Каждый раз, когда он смотрел на грубое тяжелое тело «Безумной Берты», покрытое аляповатой гравировкой из львов, корон и безумных гербов, он слышал отзвуки этого звука, заблудившиеся в извилистых лабиринтах памяти, звучащие до сих пор…

«Безумная Берта» и прежде была любимицей Преподобного Каноника. Но с тех пор, как он наполовину осиротел, лишившись всех прочих пушек и кулеврин, она стала отрадой его жизни, единственным материальным предметом в мире, к которому крепилась его старая, обожженная, запеченная в слоях из жесткого мяса, душа. После битвы с «Ангелами» многие «гиены» хотели бросить эту громаду. Тяжелая бомбарда – хорошая штука, когда собираешься крушить крепости, но не тогда, когда улепетываешь по горным дорогам, преследуемый морозами. Но Каноник защищал ее с такой яростью, словно она была его родной дочерью, окруженной насильниками. Ни у кого из рутьеров не осталось сомнений в том, что, если потребуется, он будет защищать свою чертову пушку с ножом в руках – и вскроет много животов, прежде чем сам рухнет.

«Безумная Берта» была капризной дамой. Она не могла удовлетворится паланкином или легкой каретой, как некоторые графини, ей требовалась огромная персональная шестиосная телега, чтобы транспортировать свое грузное стальное тело, и еще три обычные телеги – для инструмента и боезапаса. Чудовищная роскошь, учитывая, сколько лошадей уцелело после всех перипетий. Особенно тяжело пришлось на последнем перевале перед Роккано. Телеги скользили и срывались, калеча людей, натянутые тросы лопались, передки то и дело застревали в снегу… По меньшей мере троих «Берта» сожрала без единого выстрела, попросту раздавив. Но Преподобный Каноник скорее сам сиганул бы в пропасть, чем позволил бы бросить свое детище. Он сам сновал меж валунов, обжигая руки ледяным ломом, сам крепил тросы, отдавал команды, возился со сбруей и креплениями…

И вытащил. И спас.

Освобожденная от кокона из брезента и ткани, «Безумная Берта» расположилась во дворе сталелитейного завода, точно исполинский и зловещий бронзовый идол. Сравнение, которое всякий раз приходило Гримберту в голову, когда он оказывался в здешних краях. И каждый раз ему казалось, что эта тварь не просто спит, но выжидает. Она сожрала «Стража», но так и не наелась. И он знал, почему.

Она хочет сожрать и «Падальщика». Закончить дело, которое не закончила в Сальбертранском лесу. Она затаилась, она ждет, но темнота в ее пасти слишком явственна. Это не та темнота, что воцаряется в старом сундуке или в углу чулана – особенная, бурлящая, темнота, как внутри желудка…

— Гляди-ка, кто пожаловал! — Преподобный Каноник раскатисто захохотал, переваливаясь на коротких ногах, - Что тебе здесь надо, любопытный паучок? Решил учинить инспекцию?

— Вроде того, — Гримберт вяло улыбнулся, не в силах оторвать взгляд от пушки, - А как… вы?

Каноник расплылся в улыбке – словно треснул огромный несвежий фрукт.

— Обживаемся помаленьку… Нашел недурную смазку на здешнем заводе. Старая, черная, густая как патока… «Берте» пришлась по вкусу. Когда ствол натираю, прямо-таки чую, как она гудит от удовольствия, моя старушка. И масла льняного, но это больше для красоты и благоухания. Она у нас дама капризная…

Гримберт взглянул на его беспалые руки, обтянутые лоснящейся розовой кожей. Они были обожжены столько раз, что выглядели кусками алого мяса. Но старый канонир управлялся ими так легко, как многие не способны управляться всеми десятью пальцами, подаренными Господом.

Этот человек стал частью своей пушки, подумал Гримберт. И счастлив в этом. Уж он-то точно не имеет отношения к мятежу, который мерещится Вольфраму. Кроме того, он наполовину безумен. Никто из рутьеров в здравом уме не стал бы подчиняться ему.

Но покинуть владения «Безумной Берты» было куда труднее, чем войти в них. Не слушая возражений, Каноник принялся разглагольствовать, нежно гладя обожженной рукой потемневшую бронзу ствола.

— …пороха я изыскал достаточно, не извольте сомневаться, мессир Паучок, не самого чистейшего, но у нас горлышко привычное, и не такую дрянь едали… С чем у нас скверно, так это с боезапасом. Извольте взглянуть, пять ядрышек, а больше нету, даже если в лепешку расшибусь, — Каноник ткнул культей в сторону пяти больших, небрежно полированных глыб, тускло светящихся у стены, - Ах, красавицы… Ах, прелестницы… Изволите взглянуть поближе? Первое, матовое, это для бронебойного дела. Снаружи закаленная сталь, внутри залиты шары из молибдена, вольфрама и всяких разных карбидов. Угоди такая штука в броню, вскроет, будто консервную банку! Уверяю, если бы такая штучка пришлась вам в грудь, все труды Бражника пошли бы насмарку! - Каноник вновь захихикал, отчего Гримберту показалось, что его тело дребезжит, как мешочек с дробью, - Второе – чугунное, с насечкой, видите? Фугасное, значится, для крепостных стен. Внутри полость с порохом, нарочно чтобы стены сокрушать. Третье у нас зажигательное. Натурально, Божий огонь. Смесь сырой нефти с фосфором, припечет так, как в Аду грешников не припекает. Четвертое сугубо осколочное, на пехоту – нашпиговано гвоздями и прочей острой дрянью. Были бы у меня зубы, поставил бы на кон все – с двадцати туазов выпотрошит строй тяжелой пехоты, как перепелов!

— А пятое? — спросил Гримберт без всякого интереса.

Гноящиеся глаза Патера зажглись теплым огнем.

— О, это моя любимица. Эту штучку делали на заказ лучшие алхимики из Падуи. Даже говорить не стану, сколько стоит, чтоб вас оторопь не взяла. Это ядрышко со мной уже двадцать лет катается без малого, все оказии не было, чтобы в дело пустить… Да и жалко было бы, по правде сказать.

— Напалм?

— Хи-хи-хи! Напалмом разве что крестьян жечь, как курей! Куда там! Нет, тут начинка похитрее… Смесь хлора с фосгеном, перфторизобутиленом и еще с какой-то прелестной дрянью. Ух и жжется же она! Человека в полном доспехе пожирает в считанные минуты. Вообрази себе, стоит какой-нибудь железный болван в цепи, пику подтоком упер в землю, ждет сшибки. Знамена развеваются, лошади ржут, солнышко светит… Как на изящных картинках, что во дворцах вешают. А потом – бум! – и этакая прелестная штучка разрывается неподалеку. Ни огня, ни пламени, ни осколков, только свист негромкий. И запах… Словно бы прелое сено и гнилая капуста. Мерзостный, но не сказать, чтоб слишком. Дерьмом в лагере иной раз и то посильнее несет, не говоря уже, как пахнут мертвецы на лугу через три дня после боя…

Дышит этот болван, воздух сквозь забрало втягивает, уже мечтает, небось, как после атаки красоток будет пялить… Только глаза что-то чешутся да в горле першит, ну так то бывает по нервности, кто на такое внимание обращает… Через минуту его уже кашлем пробирать начинает. Грудь словно полна горячих муравьев, и все копошатся, все снуют… Пика в руках наливается тяжестью, как крепостной таран, все труднее удержать ее, да и соседи что-то пошатываются, видать, солнцем их перегрело… Ротный трубач блюет, забыв про свою чертову трубу, а дышать-то все тяжелее и тяжелее… Потом делается темнее, словно посреди дня сгущаются сумерки.

Наш болван трет забрало и трясет головой, не понимая, что это его глазные склеры разъедает газом. Рот полон соленой слюны и каких-то жирных комков. Он пытается открыть забрало, чтобы прочистить горло и обнаруживает, что латная перчатка перепачкана красной слизью, полной черных частиц – это его нутро вытекает наружу сквозь зубы. Кашель уже страшный, лающий, такой, что едва кирасу не разрывает. Он роняет пику и падает на колени, боясь нарушить строй, не замечая, что никакого строя уже нет, а есть только слепо бредущие по полю железные болваны вроде него, из забрал которых хлещет мясной сок. Пики брошены и позабыты. Офицер удирает прочь, пытаясь пальцами разорвать опухшее горло. Кто-то лихорадочно сдирает с себя броню, визжа от ужаса – плоть приклеивается к стали и отдирается вместе с ней…

Но наш бедолага уже не видит этого, он слеп, потому что глаза его полопались, будто спелые сливы. Он и говорить не может, лишь мычит – губы у него разъело, рот – одна сплошная язва, изнутри хлещет поток горячей желчи с клочьями легких. Он еще жив, но его душа судорожно пытается распороть те нити, что крепят ее к телу – это уже и не тело вовсе, а кусок стремительно разлагающейся плоти. Кожа на шее вздымается черными пузырями, такими, что бронированный горжет ходит ходуном. Трещат под кирасой ломаемые спазмами ребра. Язык – кусок распухшего мяса, разлагающегося во рту. Его последний вздох похож на скрежет, он падает навзничь и испускает зловонный дух, оставив после себя лишь груду доспехов, дрожащих и пузырящихся черной жижей изо всех щелей… Вот какая это славная штучка, мессир Паучок!

Гримберт с отвращением покосился на пятый снаряд. Обычная глыба стали, цветом почти не отличающаяся от других, но… На миг ему показалось, что он видит описанные Каноником жуткие картины, укрытые в толще стали. Умирающие люди, хрипящие лошади, поле, затянутое едким дымом с запахом прелого сена…

— Очень… занятно, — пробормотал он, пытаясь отделаться от этого воображаемого запаха, — Мои поздравления… сеньор Каноник. Уверен, это будет вдохновляющее зрелище.

Каноник довольно осклабился, словно кто-то похвалил его любимую дочурку.

— То-то и оно! – провозгласил он, — Ничего, рано или поздно мы с Бертой испробуем это зелье… Уж я своего дождусь! Вот уйдет весна, откроются перевалы, Вольфрам поведет нас на Кунео — там-то мы развернемся! «Берта» соскучилась по настоящей работе, а не по этим… этим собачьим сварам! Будет нам с тобой работа, старушка, разрази меня гром, будет!.. Ты чего хотел-то, Паучок?

Гримберт отступил на шаг. Легкие скоблило так, словно он в самом деле хлебнул ядовитого газа. Единственное, чего он хотел – покинуть чертов пушечный двор и забыть его навеки. Он лишь теряет здесь время. Даже если бы Преподобный Каноник не был безумен, как все пушкари, он явно не имеет никакого отношения к заговору. Он благоговеет перед Вольфрамом Благочестивым и будет счастлив оставаться частью его проклятой стаи, если это даст возможность Безумной Берте пожирать свежее мясо…

— Ничего не хотел, дядюшка Каноник. Просто проведал вас, чтоб убедиться, как вы поживаете. А теперь мне пора. Желаю здравствовать, вам и вашей красавице!

Оказавшись снаружи, он с удовольствием набрал в грудь студеного, но чистого воздуха.

Вот и все. Его совесть чиста. Он попытался. Он говорил с людьми, которые ему омерзительны, но ни в одном из них не ощутил ничего того, что могло бы свидетельствовать о зреющем против Вольфрама заговоре. Они все хищники по натуре – или слишком хитры или слишком безумны, чтобы выставлять напоказ свои истинные чувства. Таких надо только пытать – раскаленным железом, да и тогда…

Про Ржавого Паяца можно забыть сразу. Он подозрителен как сто тысяч крыс и, безусловно, предан Вольфраму до глубин своей зловонной души. Скорее Господь Бог спустится, чтобы отслужить службу в мечети, чем громыхающий ублюдок пойдет против своего владыки. Значит, всё. Нет ни следов, ни…

— Нет, не все, — мертвый Аривальд шел по правую руку от него, держась за плечом. Ему не требовался теплый плащ, мертвецы не чувствительны к холоду, — Ты кое-кого забыл, Грим.

— Да?

Мертвый Аривальд послал ему насмешливую улыбочку – ту самую, которую он терпеть не мог еще тогда, когда ее изображали живые губы из плоти и крови. Чаще всего он видел ее, когда с горящими глазами пытался поделиться с оруженосцем содержанием очередного рыцарского романа. Безжалостная, как бронебойный снаряд, она убивала его пыл на корню. Но сейчас…

— Кажется, ты забыл навестить Орлеанскую Блудницу?

— О. Точно, — он даже потер лоб, чтобы это выглядело натурально, — Блудница.

— Великий Боже, Грим! Тебе всего двенадцать, а твоя память уже слаба, как у старика! Возможно, тебе скоро потребуется личный меморий, слуга с раздутой головой, чтобы он запоминал за тебя подобные мелочи?

— Почти тринадцать, — сухо сказал он.

И получил еще одну дрянную улыбочку.

— Возраст зрелого мужчины, не так ли? Ты ведь не думаешь, что в ее глазах выглядишь ребенком? И у тебя совершенно точно не спирает дыхание в груди, когда ты ее видишь, словно ты хлебнул ядовитого газа?

Чертов Вальдо. Сделавшись мертвецом, он обрел власть в чертогах его, Гримберта, рассудка, безжалостно извлекая оттуда все драгоценности, словно они были всего лишь игрушками. Но он был прав. Хотел он того или нет, Орлеанская Блудница была офицером «Смиренных Гиен». Он должен был прощупать и ее, как прощупываю стены в поисках ловко укрытого тайника. И только тогда…

— Я поговорю с ней, — неохотно сказал он, — Но не сегодня. Завтра, при свете дня. Уже темнеет и…

Аривальд понимающе улыбнулся.

— Разумеется. Нет нужды навещать даму вечером, чтобы не компрометировать ее. Ты – опытный сердцеед, Грим!

— Ненавижу тебя, Вальдо.

Мертвый оруженосец хохотнул.

— Не думаю. Скорее всего, ты попросту мне завидуешь.

— Да ну? Отчего?

— Потому что если бы я был жив, я бы стал стократ лучшим рутьером, чем ты!

Злые ветра Роккано попытались содрать ухмылку с его лица, но не преуспели.

***

Дом встретил его колючей прохладой, точно древний склеп, заглубленный в холодную землю. Уходя утром, он оставил в печи щедрую порцию угля, но тот уже успел истлеть без остатка, оставив лишь серую золу. Ругаясь и обжигая пальцы ледяной кочергой, Гримберт зашвырнул в каменную пасть несколько расколотых поленьев и следом пустил алый лепесток огня, высеченный огнивом.

Пламя занялось неохотно, но быстро — чахлый язычок, болезненный и тусклый, вяло лижущий сухую кору. Гримберт присел на корточки, протянул к нему ладони. Тепло было жидким, обманчивым, оно не проникало в кости, лишь облизывало кожу снаружи. Попытавшись согреть пальцы, он обжегся и замахал в воздухе рукой.

Дерьмо.

Каждый раз, когда он пытается что-то изменить, делается только хуже. Заперт в городе со стаей хищных гиен, которые, того и гляди, примутся терзать друг друга. Городе, в котором сполна полакомилась чума и уползла прочь с набитым брюхом, оставив секту покорных скопцов, не способных убить и мухи. С какой стороны ни взгляни, ситуация неважная. И даже если весна в этом году будет ранней, если она распечатает чертов город, согнав снег с перевалов, положение едва ли сделается лучше.

Следовать за Вольфрамом, сделавшись профессиональным рутьером? Глупо лгать самому себе, вольная рутьерская жизнь поначалу не вызывала у него ничего кроме душевного содрогания, но со временем он научился ценить ее достоинства. В этой жизни не было ни отцовских слуг, ни майордомов, ни жестких уроков Магнебода, только твоя собственная голова, которая вольна отдавать любые приказы. Не надо было учить виды гербов и имена вассалов до пятого колена, мозолить задницу по воскресеньям, слушая мессу в соборе. Учиться изящным поклонам. В сущности, недурная жизнь, хоть и наперекор всем его прошлым рыцарским идеалам…

Идеалам! Ха!

Гримберт зло поворошил поленья в печи. Он и сам не заметил, как эти идеалы потускнели и съежились, как ветхие знамена столетней поры, дотлевающие в земле. Ведомые благородными побуждениями рыцари превращаются в глыбы стали с проломленной снарядом грудью. А жизнь вовсе не прекрасная дама, повязывающая тебе платок перед боем, она – расчетливая хитрая сука, отдающая все сладкие плоды людям вроде Вольфрама Благочестивого – жестким и циничным, не отягощающим себя никакими клятвами. Особенно остро он почувствовал это, когда взял в руки рыцарский роман из библиотеки патера Кассиан. От него разило затхлым трупным запахом – тем же, что оставляли за собой «гиены», и только.

Он раз за разом получал удары, утверждавшие его в этой мысли.

Вальдо – благородный, верный, готовый умереть за хозяина — превратился в груду искореженного металла на снегу. А победили рутьеры, затаившиеся в засаде и хладнокровно расстрелявшие его из пушек.

Ледяная яма, в которую его швырнули, как дохлого пса, — он лежал там, глотая сопли, пока его гордость кровоточила и агонизировала. А Вольфрам пировал наверху, смеясь над его попытками сохранить достоинство.

Отцовский караван с кровью — тысячи литров человеческой жизни, разлитой по цистернам, чтобы оплатить чьи-то сеньорские долги, — доказал, что даже в Турине давно правят не рыцари, а счетоводы.

Нет смысла лгать, он давно перестал думать о себе, как о рыцаре. Кровоточащая душа соорудила тромб-заглушку, чтобы закупорить пробоину, через которую утекали жизненные силы. Даже если бы Господь сейчас явил чудо, вырвав его из смрадных гиеньих объятий, отправив его в Турин из замерзающего города на краю света… Гримберт содрогнулся, представив себе эту картину.

Поздно, мой милый.

Твой «Падальщик» оставил за собой слишком широкий следи из искалеченных и мертвых тел, чтобы можно было его замолчать. Даже если ты проведешь месяц на церковном покаянии, стоя на коленях, питаясь лишь сухарями и водой, народ окрестит тебя Гримбертом-Разбойником, Гримбертом-Людоедом, Гримбертом-Раубриттером… И все золото туринской казны не сможет вымарать этого из памяти людей.

Слишком поздно.

Ты сбросил рыцарский доспех, под которым обнажилась серая шерсть.

— Слишком поздно, - повторил он вслух.

И почти не удивился, когда мертвый Аривальд хрипло ответил ему:

— Слишком поздно для того, чтобы быть ребенком, Грим.

Увидев его, Гримберт едва не вздрогнул. Обычно мертвый Аривальд приходил к нему в том виде, в котором он видел его в последний раз перед смертью. В поношенном, но чистом гамбезоне из грубой кожи, улыбающийся, худощавый, с насмешливыми серыми глазами. Сейчас… он выглядел иначе. Нездорово бледный, с темными провалами под глазами, осунувшийся до того, что скулы проступили сквозь кожу, точно острые камни из-под талого снега. Гамбезон превратился в лохмотья, кое-где заляпанные засохшей кровью и неаккуратными заплатками— он явно чинил его наспех, чем попало. Губы обветрены, на щеках – бледно-розовые пятна обморожения…

Какого черта?

Разве мертвецам не полагается выглядеть более благопристойно и аккуратно? Если бы души праведников выглядели так, как застала их смерть, райское царствие было бы похоже на самые жуткие картины из всех, что только можно вообразить – по ним разгуливали бы жуткие существа, покрытые клочьями обожженной кожи, со вскрытыми пулеметным огнем грудными клетками, с головами, наполовину превратившимися в пепел…

— Заткнись, мертвец, - пробормотал Гримберт, пытаясь осознать эту жутковатую перемену, — Ты и без того слишком много себе позволяешь в последнее время…

Аривальд неожиданно поднялся на ноги – Гримберт отчетливо слышал, как скрипнули суставы, и подошел к нему вплотную. От него не пахло медом и цветами, как пахнет от праведных душ. От него разило застарелым потом, гнилыми сапогами и кислой грязью.

— Ты идиот, Грим, — сказал он.

И положил руку ему на плечо. Совершенно реальную тяжелую руку с неровно обгрызенными ногтями и темными пятнами обморожений.