Растровый Эдем

Часть 1

Флаг на верхушке дома пропитался бурым. Красные пиксели сожрали белый так быстро, словно не ели триллион лет. Мы не знали, как уничтожить пустоту, в которой утонула половина континента.

Я смотрел, как разводы на бескрайнем алом, бывшие недавно парнями в армейской форме, исчезают в водовороте цвета. Мы пришли сюда спасти планету, но получилось не очень. Скоро всё присоединится к флагу, став расходным материалом в системе непрерывной подачи чернил. Мир терял себя, сливаясь с океаном красного.

Не надо сопротивляться.

Видели когда-нибудь, как пиксели сочатся алым? Если нет, значит, вы далеко отсюда. Может быть, в настоящем растровом Эдеме, где точки не пожирают Землю. Если хотите поменяться местами, самое время. Потому что я не собираюсь перекрашиваться.

Альфа

- Всё в порядке?

Девушка с глазами ребёнка склоняется, и золотые волосы касаются моей щеки. Я должен её поцеловать, но глаза пылают от картин из синих снов, а сосуды в голове сузились до толщины волоса.

Конечно, со мной всё в порядке. Ведь я честный гражданин Шанхая и не нарушал законов. Разве что купил немного синего, чтобы уснуть. Синий Иисус продаёт индиго по дешёвке, потому что этот цвет никого не интересует. Всем нужен красный. Мне повезло.

На самом деле он, конечно, никакой не Иисус, просто барыга. Делает из жуков синьку, которая становится кармином, когда её разбавляешь водой. Мне вообще всё это не нужно, если бы я мог спать, как другие. Но я не могу. Приходится заглатывать индиго, который вместе со сном приносит кошмары. И я однажды из них не выберусь.

Я продолжаю лежать и пялиться на чужие волосы. Натуральное золото, цвет богачей. Такие можно продать очень дорого и купить виллу на островах.

- Я медсестра. Вы хорошо себя чувствуете? — снова говорит она, и голос напоминает мёд, который ангелы собирают с цветов и относят в ангельские ульи.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

- Белые не ходят по земле.

Они летают на крыльях, которые прячут под халатом, и вместо шапок носят нимбы, которые правительство выдаёт им вместе с парковочным местом и страховкой.

- Как видите.

Да, я вижу, что белым вообще всё равно. Их не касаются правила, они существуют отдельно от шанхайского Спектра. Вот почему медсестра носит золотую кучу волос. Но нет проблем, всё отлично, ведь за пару часов до этого я получил свой подарок от Санты.

- Неправда, — сказал один из двуногих моллюсков, сидевших за партами, один из тех, у кого усики вместо глаз.

Десятилетний огрызок в зелёной форме размазывал сопли по парте, и тишина в классе впервые стала такой, как требуется на уроке литературы.

- Неправда, Санта существует, — парень терял контроль, его речь превращалась в китайский салат.

- Да ну? — спросил я тихо, потому что мне наконец-то не надо было повышать голос, чтобы быть услышанным. — Ты его видел? У тебя есть доказательства?

- Мне сказала мама.

Его мама была винтиком общества потребления, конечно, имевшая на шифт-счету грамм кармина. Минимальный вес, позволявший пользоваться благами прогрессивного общества: работать в офисе, покупать товары, ходить в кино, голосовать и, конечно, орать на меня, если я огорчал её отпрыска.

- Твоя мама ничего не понимает, малыш.

Чем раньше ты это узнаешь, тем больше шансов подняться в эволюционной цепочке выше водоросли.

Мальчишка выбежал из класса. Понятно, куда он шёл. Я бы мог ответить повежливее. Я бы мог отвернуться к доске и засунуть аргументы куда подальше, как делал это обычно. Если бы только мог поспать.

Меня вызвали к директору школы. Как в детстве. Разница лишь в том, что теперь он был моим работодателем.

- Ты хороший учитель, Данил. Был. И мне не верится, что этот кусок дерьма передо мной — ты.

Мне и самому не верится, Санчес.

Конечно, он сказал не совсем так. Он сказал:

- Ты уволен.

Остальное я прочитал в глазах.

Так что я лежу на асфальте и улыбаюсь, потому что золотые кончики волос щекочут лицо. Ты помнишь, как это было, Диана?

Кузнечик

Лаборант подкрутил микроскоп, но картинка не поменялась. Он дождался, когда перестанут трястись руки, вернул образец в холодильник и направился к раздевалке.

Молодой человек, не теряя времени, сгрёб из кабинки ключи и документы, бросив на пол халат.

- Ты на машине? — из чулана появился парень-уборщик.

- Да.

- Босс сказал, можно попросить, если кто-то поедет в город.

- Отвали! — слишком резко.

Лаборант метнулся к выходу, надеясь, что щелчок закрывающейся двери станет веской причиной для окончания диалога.

- Эй, ты! — окликнул парень.

- Иди к чёрту.

- Ты чего такой грубый? — кулак почти по-дружески толкнул беглеца, но стало ясно, что так просто не отделаться.

- Мне некогда с тобой разговаривать, понял?

Он торопился немного больше, чем полагалось.

- Ты ведь не колбы поехал отвозить, да? — уборщик начинал становиться проблемой.

- Что пристал?

- Я сейчас вернусь и скажу, что ты убегаешь, — самый неудачный расклад.

- Послушай, если хочешь жить, собирай вещи и вали с материка. Самое позднее через сорок минут Институт утонет в кармине. Пока мы болтаем, объявят тревогу и выходы перекроют. Мы помрём здесь.

Парень-проблема быстро обрабатывал полученную информацию.

Он догнал лаборанта.

- Слышишь, братишка! Не подвезёшь?

Мексиканец обнял беглеца, и тому пришлось выкарабкиваться из объятий.

- Ты чего? Сам разбирайся.

Уборщик помахал связкой ключей перед носом, улыбка сверкнула парусом на смуглом лице. Он начинал становиться очень большой проблемой.

- Эй, отдай сюда!

Парень-очень-большая-проблема припустил к парковке и ткнул на кнопку сигнализации. Машина поморгала фарами. Пол секунды не хватило лаборанту, чтобы придержать дверь. Вор оказался ловче и, как кузнечик, с машины на машину добрался до финиша.

- А ну открой!

Теперь лаборант колотил по стеклу, и грабителю пришлось ещё раз быть невежливым. Впрочем, тот сам задал тон. Вопиюще для такой интеллигентной профессии.

Кузнечик уже ехал по трассе и соображал, как побыстрее выбраться с материка.

Апокалипсис

Вы знаете, какого цвета апокалипсис? Говорят, нет двух одинаковых концов света. Можно встретить оранжевый, голубой и даже бежевый. Вполне возможно, какие-то из них вовсе не имеют цвета. Но этот красный. Красный, как яблоко солнца, проваливающееся в дырявый карман горизонта.

Я стоял с поднятым вверх большим пальцем. Обычно это означает, что всё окей. Но если поднимаешь палец на шоссе, всё как раз наоборот. Ничего не окей, тебе нужна машина.

Где-то, откуда я шёл, пиксельные волны превращали живое и неживое в кармин. Кто знает, существовало ли начало у дороги, на которой я сейчас стоял, покрываясь естественным красным под лучами оплавившегося солнца. Мой взвод превратился в красные точки. Наверное, они годились, чтобы сделать рисунок, но точно не годились жить.

Можно подумать, что я годился больше них.

На самом деле, пить розовое вино на пурпурном облаке, или что там делают в раю — неплохая перспектива, даже в сравнении с моей жизнью. Но мне и это было нельзя. Не сейчас, сначала я должен найти Диану.

Рядом остановился зелёный “Купер”. Единственная машина, проехавшая сегодня мимо. Один из одного. Значило ли это, что мне начинало везти?

- Загружайся!

Парень за рулём не спросил, куда еду. Это был Мехико Дистрикт. Если ты в Мехико Дистрикт и движешься куда-то, ты движешься от красной волны. Впервые мне было со всеми по пути.

В колледже я мечтал побывать в этом районе Шанхая. Но, конечно, не мечтал, что планету сожрёт туча красных точек.

- Зови меня Кузнечик, - представился паренёк-мексиканец.

Зелёный, но прыткий. Хорошее сочетание. Он мог бы неплохо устроиться в будущем. Но будущее приказало долго жить.

Диана

Золотые волосы задержались на поверхности и ушли в море багровых пикселей.

Я был слишком подавлен, чтобы строить планы спасения. Я просто вернулся домой, где сутки назад наши тела липли к дивану. Из-за жары кожа отклеивалась от обивки с треском, как липучка.

Три дня я сидел и думал о том, что этого больше никогда не случится. Не заглядывал в холодильник и не смотрел в окно. Я не в силах был даже проглотить немного синего, чтобы поспать, потому что знал, что и там её нет.

Ко мне постучали, потом начали ломиться. Пришлось встать, чтобы сохранить дверь. Иначе квартира превратится в открытую экспозицию под названием "глядите, как у него всё фигово".

- Данил Иванов?

- Да.

- Страна нуждается в Вас.

Человек вручил конверт: за счёт моего тощего тела армия страны должна была стать более устрашающей.

- Мне плевать, — ответил я.

- Как хотите, — сказал почтальон и удалился.

Мне ничего не нужно, я хотел только оплакать Диану.

Жаль, что не удалось умереть достаточно быстро. Уже вечером пришёл арендодатель. Он сдавал квартиру Диане, а со мной не хотел иметь дело. Синий плохо пахнет.

Идти было некуда. Единственное место, где меня ждали, был призывной пункт. Так что я приехал в числе других, чтобы остановить ад или сгинуть. Но вот в чём ирония: на берегу пиксельного океана оказалось, что умирать рано.

Беглецы

- Она мертва, — сказал Кузнечик, не отрываясь от дороги, так спокойно, будто покупал сигареты.

- Откуда ты знаешь?

- Я видел в Институте. Поверь, всё, чего они касаются, становится красной краской.

Ты не видел. Ты всего лишь уборщик.

- Я подошёл к микроскопу, когда все столпились в другой комнате.

Дикие красные точки перемололи вещество. Они вбирают вселенную, чтобы расшириться до её размеров. Диана просто оказалась на их пути.

Я ничего не сказал. Конечно, Ди жива. Она говорит со мной через сны.

- Держи. Нам нужно заправиться, — Кузнечик вручил мне генератор топлива. — Так что лучше поживее.

Пока я обхаживал генератор, Кузнечик строчил в блокноте. Надеюсь, он пишет письмо своему небесному родственнику, и нас заберёт какой-нибудь его дядя Ангел. Маньяна.

Синька заполнила небо до краёв, когда мы добрались до ближайшего города. Смартфон сел. Мы подошли к кабинке, чтобы подзарядиться, но карточка не сработала: "Извините, Вы умерли", — проговорил приятный голос. Или что-то около того.

Видимо, система решила, что я погиб со своим взводом. Может, к лучшему. Могу легально откосить от участия в новых заварушках. Но не могу расплатиться за покупки, пойти в больницу, ездить общественным транспортом.

Нет карточки — нет меня. Я не существую в системе цветов Шанхая. Если тачку остановят копы, нам не сдобровать. Но копам сейчас должно быть не до нас. Мир, знаете ли, на грани апокалипсиса.

Мужик рядом оплачивал коммунальные услуги, и электронная женщина благодарила его за гражданскую сознательность. Обожаю людей. Через две-три недели планета Земля превратится в красное месиво, а они оплачивают вывоз мусора.

Хотя что бы я сам делал, узнай, что мне остался максимум месяц? Может, искал подружку, провалившуюся в пиксельную дыру и шлющую сообщения через сны?

Нам нужно было подзарядить смартфоны, чтобы снова заработала навигация. Кафе через дорогу как раз подходило.

Мы уселись и по-быстрому воткнули гаджеты в розетку, пока официантка не просекла, что мы сидим в холостую. Телевизор на стойке сообщал новости одну за другой: “Кармин продолжает движение. По нашим данным менее, чем через месяц, юг североамериканского континента Шанхая будет стёрт красным вирусом”.

- Вот зараза, - прокомментировал Кузнечик.

Я был с ним согласен на все сто. Когда паром плыл по синим водам Карибского моря, красный дышал нам в спину. Южноамериканского Шанхая больше нет.

Официантка так и не подошла. Вывеска на двери "Подходим к каждому в течение пяти минут" обманула. Впервые кто-то проявил клиентоориентированность.

- Идём отсюда, — шепнул Кузнечик.

Мы выбрались на синюшную от сумерек улицу, и я тоже заметил странное движение: копы в изумрудной форме расталкивали прохожих. Окей, кажется, я ошибся, у них есть дела поважнее апокалипсиса. Мы нырнули в тачку.

-Вычислили по авторизации на Фэйсбуке, — ответил Кузнечик на предполагаемый вопрос. — Видно, не понравилось, что я слился из Института.

Но главное было сделано. Кузнечик успел посмотреть контакты бывшего одноклассника, который жил в этом районе.

Ещё одна потеря

Обычный зелёный район. Здесь жили только законопослушные граждане, которые вовремя платят налоги, не прикасаются к синему и смотрят все концерты мэра.

Салатные дома стояли вдоль дороги, а копы в зелёной форме ходили по скверу, рассовывая в мешочки собачьи фекалии. Обычное дело, чтобы определить по ДНК владельца и разослать уведомления о штрафе.

Кузнечик постучал в дверь.

- Джон? Джон Жесельник? Это я, Кузнечик. Помнишь?— непомнящий Джон сквозь толстые линзы пытался узнать Кузнечика.

Джон, тебе придётся его узнать, или дружеский визит станет вторжением.

- Кузнечик! — наконец, воскликнул он, когда друг уже наполовину вошёл в дом.

Надо отдать должное Кузнечику, он был бесподобен. За эти несколько часов в машине я успел понять несколько вещей.

Первое. Он всегда вежлив. Потому что вежливость открывает двери, приятель.

Второе. Он всегда улыбается. Потому что улыбка открывает двери, приятель.

Третье. Он соблюдает чистоту. Потому что мы не животные, приятель.

У него была спортивная сумка за плечом, из которой появлялись чистая одежда, мыло, бритва, освежитель дыхания, расчёска, дезодорант, гель для волос и зубная нить. Бальзам для губ лежал в кармане брюк. Сухой воздух плохо влияет на кожу.

Поэтому несмотря на долгую дорогу, он сиял чистой майкой и белой улыбкой в лицо одноклассника. Не удивительно, что ему разрешили войти.

- А поесть нечего? — крикнул я, надеясь, что в соседней комнате услышат.

Кузнечик, оказавшись внутри дома, первым делом, конечно, принял душ. Сейчас он обсыхал, треща без умолку с никому не нужным придурком, который был нам нужен больше, чем мы ему.

- Поищи в шкафах, — ответил придурок.

Я открыл шкаф: ряды одинаковых коробок с овсянкой стояли на полках. И в другом шкафу. И в следующем.

- Одна овсянка? - промямлил я.

Для меня есть овсянку было всё равно что жевать свои слова. Безвкусная вязкая масса.

- Это не одна овсянка, — кажется, от друга не ускользнул унылый тон. — Это универсальное супербыстрое питание.

Он достал из ящика пакет.

- Смотри. Добавляем в овсянку сироп — получаем завтрак, — он взмахнул рукой, как какой-нибудь Гудини. — Добавляем куриный кубик — получаем обед. Добавляем приправу к мясу — получаем ужин. Любое блюдо, какое хочешь. Как в ресторане. Здорово я придумал?

Очень здорово. Только сомневаюсь, что в ресторане именно так, умник.

- Может, есть ещё что-то?

- Посмотри в холодильнике.

В холодильнике стояли ряды одинаковых пластиковых баночек с зелёными крышками.

Кажется, это становится привычкой, приятель.

- Ты не тот открыл! — крикнул друг. — Открой правый.

- А в этом что? — материализовался на пороге Кузнечик. — Что-то нелегальное?

Я уже заметил, что если начинало попахивать нелегальным, Кузнечик налетал, как саранча. Такой дрянной характер.

- Ты слышал, что через двадцать лет почти все мужчины станут бесплодными?

Кузнечик поморщился.

- Если планируешь семью, пора и тебе об этом подумать.

- Слушай, нужны ведь специальные условия. Эта штука может замёрзнуть или протухнуть, — видно, парень, и правда, работал в исследовательском институте.

- Конечно, вот я и храню всё в холодильнике.

- Синяя матерь! — выругался Кузнечик.

Бедный. Холодильник, набитый баночками со спермой, это уже выше его сил.

- Есть же платные банки для хранения, всё в лучшем виде.

- Знаю я эти банки. Продают генетический материал, а ты ещё отваливаешь за хранение того, чего нет. А если обращаешься за выдачей, подсовывают чужое семя. И поди потом докажи. Если и докажешь, что толку, они же не вернут.

По лицу Кузнечика было видно, как сильно он пытается это переварить.

Разговор прервали звуки снаружи.

- Мистер Иванов и мистер Гонзалес, мы знаем, что вы там. Выходите с поднятыми руками.

Не сказать, что я обрадовался. Кажется, их информация о нас не была точной, вряд ли нужно так напрягаться тем, кто хотел задержать двух парней без оружия. Но, чёрт, приятно, что впервые кто-то меня воспринял всерьёз, пусть и полиция.

- Считаем до десяти. Раз. Два.

Кузнечик помнил о невинных.

- Тебе лучше выйти, дружище, — сказал он Джону. — Могут подумать, что мы заодно.

Кажется, дружище всерьёз струхнул. Что ему и нужно было, так это чистый подгузник. Зелёные больше всего на свете боятся ввязаться в неприятности.

- Десять, — услышали мы.

Окно разлетелось, и в осколках блеснула круглая бомбочка с крыльями. Они трепетали, словно птенец, выпавший из гнезда, пытался подняться обратно. Я узнал "Мотылька". Говорят, внутри ползают сотни живых бабочек, посаженные туда с целью дезориентировать. Биологическое оружие для сопливых преступничков.

Снова стало грустно, потому что копы всё же оценили меня по достоинству. Вот мы и сравняли счёт.

Кузнечик подхватил “мотылька” и засунул в левый холодильник. На лице Джона, как комета, мелькнуло отчаяние, словно он потерял ребенка. Что ж, в каком-то смысле так и было. Мы все приходим в этот мир, чтобы терять, Джон.

Дверца не успела закрыться. Хлопок, дым, шум разлетающихся контейнеров. Вязкая жижа капала с одежды и волос, а сотни бабочек, потеряв ориентацию, ошалело кружили, сталкиваясь друг с другом и с нами. Похоже, Джону придётся начать свои труды заново.

- Уходим, — крикнул Кузнечик, прежде чем я услышал голоса копов.

Мы вывалились через французское окно.

- Пришли мне счет за холодильник!

Всегда вежлив. Но что бы он ни сказал, я знал, что нас больше не пригласят в гости.

И вот мы, два парня в сперме и с прилипшими бабочками, несёмся по Шанхаю.

План

Надо было составить список, что делать. Я не составлял списки с тех пор, как стал нелегалом в мире живых. Пусть зелёные ими балуются.

Но сейчас другой случай. Надо было:

Найти еду.Зарядить гаджеты.Вернуть Диану.Достать индиго, так как мои запасы исчерпаны.И не забывать следить за убивающим всё живое кармином.Конечно, после того, как избавимся от полиции.Мы ввалились в единственную дверь, оказавшуюся открытой. С обратной стороны висела надпись "Садида". Узкая лестница вела под землю. Стоял запах сырости. Мы нырнули в его гущу и очутились в швейном цеху.

Реклама не обманула: самые красивые латиноамериканки шили футболки для "Садида". Только в рекламе не упомянули, что они делали это в подвале на допотопных машинках, норовивших оттяпать пальцы, в синтетических мешках вместо одежды, продукт переработки мусора, бывшие бутылки, тарелки и пакеты.

Работницы цеха не имели цвета. Их даже не потрудились покрасить. Кто станет тратить краску на тех, кого не видно. Женщины-призраки, живущие под землёй.

Мы торопливо зашагали сквозь улыбки хорошеньких лиц. В другой ситуации можно было бы не спешить, но так уж вышло, что нас догоняли копы и голодный кармин.

Внезапно Кузнечик застыл. Он наклонился к девушке и сказал, как мог бы сказать разве что Супермен:

- Вышей мне пулю вот здесь, в области сердца. Это пуля, которую вонзили твои быстрые ручки между моих рёбер.

Девушка ни слова не понимала по-шанхайски, но её сердце транслировало на нужной частоте. Если бы только они были одни в этом подвале.

- Эй, Ромео, мы сюда не девчонок кадрить пришли. Валим.

Амиго протянул руку, и они с латинкой понеслись за мной. Вот так просто было для него делать свои дела на ходу.

Копы потеряли след, а Кузнечик из водителя-уборщика стал настоящим другом. Он оставил нас с девчонкой в сырой дыре и вернулся с тачкой. Это же Кузнечик. Я начинал привыкать.

Через пару кварталов машина была припаркована с видом наилегальнейшего в мире транспортного средства. Над входом в офис висела табличка: "Страховая компания". Я недоверчиво посмотрел на друга.

Мы направились в туалет. Он выдал чистый комплект из своей спортивной сумки и исчез за дверью. Оставалось последовать примеру: снять грязную одежду, отмыть волосы и любимый синий шарф от семени Джона и одеться в майку и штаны.

В холле стояли кресла для посетителей. Я подсел к интеллигентной пожилой леди.

- Чудесная погода, мэм, — протянул я, пытаясь вежливо улыбаться.

Бабуля недоверчиво отстранилась и пересела. Кажется, моя вежливость открывает ещё не все двери.

Появился друг, и мы покинули страховую компанию. Тысячи страховщиков мысленно поблагодарили за короткий визит и пожелали долгой жизни.

- Кузнечик! — раздался потерянный голосок латинки. — Копы забрали тачку.

Если бы мы понимали её язык, услышали бы именно это. Но мы итак всё поняли Кажется, список дел изменился. Гаджеты больше не проблема. Теперь надо искать тачку.

Шанхай в Шанхае

И вот мы стоим посреди улицы. Два чистых парня в одинаковых майках, пахнущие розами, как мыло из страховой компании, и девчонка в мешке.

- Идём в театр, — сказал Кузнечик, кивком приглашая за собой.

Ей Богу, мне всё больше нравился ход мыслей этого парня!

Мы пошли пешком через шанхайскую ночь.

- В каждом районе Шанхая есть Шанхай. Другой Шанхай, — сказал он.

В этом Шанхае не живут зелёные граждане. Разве что самые тёмные из зелёных. Сюда не ступала нога жёлтого. Настоящий цвет Шанхая в Шанхае — синий: от молодой лазури до вызревшего кобальта.

Как часто вы бываете в театре? Достаточно одного на регион, чтобы раз в жизни со всей помпой совершить экспедицию в мир Шекспира. И успокоиться.

Театры, не желавшие растворяться, осели в "Шанхаях". Осадок города.

Мы зашли в "Эдем". Это была экспериментальная площадка, так что все ходили голыми. Но, может, здесь просто всерьёз не думали о нуждах. Никто не обратил на одетых посетителей внимания, полные тумана глаза могли, не поведя зрачком, пропустить через себя любой объект от кролика до Фудзиямы. Нужна особая квалификация, чтобы жить на дне Шанхая.

На сцене шёл спектакль. Несколько элементов сидело в полупустом зале. Синяя дымка обволакивала тесное помещение, и нечем было дышать. Местные предпочитали воздуху дым. И зрители, и актёры спали, не потрудившись закрыть глаза. Одним, наверное, снилось, что они играют на сцене, другим — что смотрят спектакль.

Сюжет был такой. Главный герой вернулся в родной город. И девчонка, на которую он положил глаз, положила глаз на другого. Тот парень просто дерьмо, но она не замечает, и никто не замечает, и по большому счёту всем всё равно. Не место, а отстойник. Он пытается открыть глаза людям, что-то изменить, но нет. Тогда главный герой решает, что раз всем по барабану, то и ему по барабану. И сваливает обратно, в лучший мир.

Всё это было понятно, знакомый сценарий. С той лишь разницей, что мне не обязательно пытаться, чтобы сообразить, какое вокруг дерьмо. Так что я тоже выбираю свалить. Сразу же, как отыщу Диану.

Героя звали Чацкий. Но надо было назвать Чадский, потому что в зале с каждой минутой становилось сложнее дышать.

Наверняка у них найдётся немного синего для того, кто не способен сам видеть сны. Поделиться снами — высший акт милосердия в Шанхае, который всегда крепко спит.

Пока мы с латинкой смотрели на голую историю жизни, Кузнечик устраивал нашу:

- У них есть сломанная тачка во дворе. Если починю — можем забрать. Так что устраивайтесь поудобнее. Рейс на космос утром.

У меня для разнообразия тоже было дело. Надо найти индиго, иначе придётся падать в обморок, чтобы поспать.

- Здорово, что вы работаете даже в такое время, — подкатил я к актёру, игравшему Чацкого.

- В какое? — уточнил он, уставив мимо меня синие глаза.

- Ну вроде как конец света, — коммуникации всегда были моим слабым местом.

- Ничего себе, — удивился собеседник, — когда?

- Да прямо сейчас, во всём Шанхае.

Туман в глазах Чацкого опасно замигал. Опыт общения подсказывал, что лучше сменить тему.

- Играть голыми — крутая идея.

- А ты смешной.

Кажется, парень сошёл с поезда реальности на предыдущей станции.

Я нашёл пакетик индиго на полу. Стоило ли пускаться в коммуникации? Там осталось не больше двух грамм, но я и этому был благодарен. На пару снов больше, чем ничего.

Утром мы неслись по трассе к чёрту из этого чёртова места.

Часть 2

Халат медсестры облегал фигуру так плотно, что можно было видеть узор на белье. Птичка на шее смотрела туда, где я сейчас больше всего хотел оказаться. Под взглядом богини любви я забыл, зачем пришёл.

Диана держала в руках медицинскую утку. Ночное дежурство.

- Данил? — удивилась она и шагнула ко мне.

Она подходила ближе, и что-то в утке бренчало и хлюпало. Я бы не хотел знать — что, но девушка приподняла пелёнку, и душный запах пополз от подбородка к носу. Из жидкого янтаря, похожего на лимонад, пучили глаза браслеты, кольца, серьги, запонки, колье. Покачиваясь и плавая среди поднимающихся кверху пузырьков, они скребли боками металлическое дно.

Где она это взяла?

Я поднял глаза: на прекрасной голове вместо волос поблёскивали скорпионьи хвосты.

В медицинском халате она выглядела, как порно-звезда. И мне было всё равно, почему в утке плавают драгоценности. Даже если Диана расчленила ради них главврача и сварила на обед с лапшой и укропом, я бы не поставил на паузу даже тогда. Но как быть, когда у твоей девчонки из головы торчат скорпионьи жала?

- Ди, ты знаешь, что у тебя на голове задницы скорпиона?

- Что, Данил?

- У тебя вместо волос скорпионьи хвосты.

Пожалуйста, убери их прямо сейчас, иначе этого никогда со мной не случится, я не увижу, как медсестра излечила смертельно больного пациента. Разве ты не понимаешь, как это больно?

Жала дёрнулись в мою сторону. Ди открыла рот, и маленькая бирюзовая птичка выпорхнула из него, унося за собой сон.

"Нет", — только и мог я сказать, извиваясь в ментальных объятиях Ди. Ты снова меня покинула.

Ночь

Шарф разложил на моей груди лапы и дремал, обернувшись вокруг шеи. Кузнечик рулил. Латинка свернулась калачиком на заднем сиденьи и смотрела сны о родине, на которой, возможно, никогда не была.

Всё дышало покоем, не считая того факта, что твердь и небеса за нами растворялись в пикселях.

Ангелы бывают разные. Одни присматривают за такими, как мы… Звезда оторвалась от неба и покатилась в ночь. Другие полируют звёзды. Третьи чистят облако, с которого Старик наблюдает за вселенной.

Но все они отправились домой, как только в воздухе запахло красным.

Красный, которому месяц назад благочестивые шанхайцы молились перед сном, стал атрибутом Сатаны. Когда Дьявол идёт спать в свою пурпурную спальню, он надевает красную шёлковую пижаму.

- Твоя очередь, — подмигнул Кузнечик.

Мы поменялись местами и, устроившись поудобнее, мой самый лучший друг уставил влажные глаза на долину.

Где-то в этих местах обнаружили первую тварь. Бедное существо нежилось в холодной росе под деревом и знать не знало, что, попробовав клубничный сок, начнёт выдавать цифры.

Говорят, ни один поцелуй не сравнится с нежностью алых цифр. Ни одни губы не пообещают того, что обещают изгибы двоек и нолей.

Знала ли тварь, что из цифр можно делать Шифт? Шифт, который станет дороже золота, дороже бриллиантов, дороже любви. Который может заменить счастье. Самый желанный оттенок красного в цветовом круге Шанхая.

Даже если на бедном существе лежала какая-то вина, оно искупило её сполна. Сотни тварей порубили на фарш. Пока Дюжина не растащила оставшихся особей.

Такова судьба безответных, когда они слишком дороги.

- Куда мы едем, Данил? — спросил Кузнечик.

Мои руки спокойно лежали на руле. Возможно, они просто умерли.

Что значит куда? Ты знаешь, друг. Если не знаешь ты, никто не знает.

Он показал металлический бок пушки в разрезе сумки.

- Что это?

- Прихватил в страховой компании. В общественных туалетах всегда есть ствол на случай теракта. Узнал, когда работал в институте, — он погладил серебристое дуло. — Так где, говоришь, твоя девчонка?

Как бы там ни было, мы оставались в игре. Я найду тебя, Ди. Если только в мире существует добро.

Танец

Глаз едва различал движение. Бесцветное нечто перемещалось вдоль дороги. Машина поравнялась с пятном, и фары выцепили из темноты человека: узкая спина, между туловищем и рукой зажата палка. На свету перекошенная фигура выглядела раненым зверем. Двуногим зверем в пальто.

Кузнечик притормозил.

- Эй, мистер!

Мистер замер, как замирает животное, почуявшее опасность. Он стоял в одной позе и, наверное, молился своему богу, чтобы его приняли за дерево.

- Мистер, Вам куда?

Голова незнакомца медленно повернулась, и на нас уставились тёмные очки.

Лицо Кузнечика осталось вежливым.

- Мы едем в Нью-Йорк, Вас подбросить?

На самом деле, у мистера не было выбора. Возможно, он думал иначе, но голодные пиксели… В общем, вы помните.

Мистер знал. Он уселся на заднее сиденье с молчанием обречённого, и в машине стало одним обречённым больше. Собиралась отличная команда. Мы могли бы очень весело умереть, но Ди говорит, что сначала я должен найти её.

- Это Данил, — друг показал на меня, — я Кузнечик.

Чёрные очки отразили взгляд Кузнечика — единственное светлое пятно в кромешной ночи, которую мы пересекали.

- Винсент, — грустный голос погас где-то между ртом и грудью нового попутчика. — Очень приятно.

Мы поверили.

Винсент притих. Оставалось только догадываться, жив ли он, делают ли уютнее тёмные очки и зелёное пальто душную американскую ночь.

Мы ехали во тьме, как делают все беглецы. Нет, мы не крысы, нам просто не нравятся тонущие корабли.

Кузнечик съехал на обочину, чтобы перекусить. Единственный сэндвич — всё, что у нас было. Четыре одинаковые части четырём путешественникам в никуда. Когда едешь никуда, ехать приходится долго.

Винсент ел бесшумно. Тонкий хлеб, ветчина, майонез и зелёный салат исчезли в щели рта быстрее, чем деньги в купюроприёмнике. Он достал платок из кармана пальто и вытер руки. Тонкие пальцы скользнули по трости, которая застряла под мышкой.

Мы не сказали ни слова. Трость превратилась в прямоугольник, и наши лица окунулись в то, что было на нём изображено. Пять голых фигур, взявшись за руки, водили хоровод. Пять красных тел в бешеной пляске топтали зелёный под синим небосводом. Что ж, что-то подобное сейчас происходило везде.

- Анри Матисс, — почти прошептал Винсент.

Мистер вёз краденую картину через континент, пытаясь спасти любимую вещь от красных пикселей. Он спасал пять красных фигурок от тех, кто готов был со страха уничтожить всё красное, что есть на свете.

В этой игре мистер был в меньшинстве.

- Они красные, — заключил Кузнечик.

- Да, — Винсент кивнул.

Можно было подумать, он не слышал, что красный жрёт на ужин таких, как он. Кто знает, сколько времени осталось до того, как последний алый пиксель решит уничтожить планету.

- Это другой красный, — прошептал Винсент. — Он не такой.

Карибское море

Я смотрю в глаза цвета Карибского моря. Моря, которого больше не существует.

Ты лежишь на диване голая, как какая-нибудь первобытная богиня, и мне приходится встать на колени, чтобы прикоснуться, потому что так подобает стоять перед богинями.

Моя рука ложится на твою голень, и я больше всего на свете боюсь, что меня остановят. Но ты не останавливаешь.

Пальцы скользят по коже, и бёдра сжимаются плотнее. Рука крадётся, как вор, но я не хочу красть, я собираюсь отдать всё, что имею, пусть это очень мало. Боги иногда делятся экстазом из жалости.

Я продолжаю жертвоприношение, и птичка на твоей шее пульсирует. Изящная родинка в виде двукрылой малявки там, где поток крови протекает так близко под кожей.

- Давай поиграем, — говоришь ты.

Это, конечно, не предложение. Всё, что говорят богини, — приказ для смертных.

- Давай поиграем в прятки, — ты улыбаешься.

Прятки это просто. Я спрячусь в твоих волосах и притворюсь золотом. Ты будешь играть мной, ведь тебе нравится мной играть. А когда придёт время, я из жёлтого стану белым. Так выглядит мой хэппи-энд.

- Я прячусь! — ты смеёшься.

О, если ты всерьёз захочешь спрятаться, я, конечно, никогда тебя не отыщу.

- Закрой глаза и считай.

Что мне остаётся? Если откажусь, ты пошлёшь на землю моих предков засуху или землетрясение. Силы неравны. Я закрываю глаза, теряя тебя в вынужденной слепоте. Почему мне кажется, что навсегда?

- Один.

Мой голос звучит грустно.

- Два.

Мой голос звучит так, словно его казнят через сорок секунд.

- Три.

Мой голос висит в воздухе, как самоубийца.

- Четыре.

Мой голос почти разложился. Я чувствую неладное.

- Пять.

Мой голос проваливается в пустоту, как жетоны в игровой автомат. Радары не могут уловить твоего присутствия.

- Шесть.

На лбу выступает холодный пот. Я чувствую, как теряю самое ценное. Играть с тобой — очень плохая идея, никогда не выигрываю.

- Семь...

По темноте расползается порез, и я чувствую кармин в своих глазах. Он вливается через тонкую щель между веками, за которыми пенится драгоценный красный. Граница между мной и затопившим всё вокруг цветом стирается, когда я поднимаю веки, давая пикселям вытечь наружу. В океане мадженты и кораллового нет ничего, что напоминало бы о тебе.

- Ди…

Мои слова беспомощны, как малыш, потерявший маму. Прежде, чем исчезнуть, ты обязана была научить меня жить. Без тебя.

- Это нечестно.

В двух метрах от меня мягкое золото покачивается на красном.

- Найди меня.

Ди, я не хочу играть. Ты выиграла. Забери меня отсюда.

- Найди меня.

Разве не ты говорила, что однажды мы расстанемся, Диана? Этот момент настал. Четверть мира распалась на точки, мы мчимся от смерти в кромешную темноту. Там, за нами, тысячи тел, домов, машин, вода и небо провалились в кровавое брюхо.

Всё кончено.

- Ещё рано. Найди меня.

Что ты говоришь! Я должен совершить подвиг и вернуть тебя, чтобы потом расстаться? Ты бредишь. Ты так сексуально бредишь, Диана, богиня Луны. Поцелуй меня один раз карминными губами, и я поверю в любой бред.

Птичка взмахивает бирюзовыми крыльями, и море, полыхающее алым, тухнет.

Но ты не целуешь, ты оставляешь меня одного. Как всегда.

Нью-Йорк Дистрикт

Это был последний грамм индиго. Мы подъезжали к Нью-Йорку. Синеву в районе востока разбавил свет. Ближайшие годы мне не грозило поспать. Только если случайно найду синий. Но где в этом умирающем мире можно найти хороший сон?

- Так как насчёт твоей девчонки?

Я был рад вопросу. Это означало, что моя проблема теперь общая. И даже если у нас не получится, честно смогу сказать Диане, что пытался.

Я пожал плечами.

- А что говорит она?

О, нам есть о чём поболтать.

- Говорит, что я должен её найти.

Лицо Кузнечика всегда оставалось доброжелательным. Он мог бы стать мэром, если бы не…

- У нас нет другого выхода, — я посмотрел на Кузнечика.

Если бы Супермена не упразднила Дюжина, мы двинули бы к нему. Но Супермена заменили лемуром, прошло несколько лет, и теперь Шанхай защищает Суперместо. У нас нет другого выхода. Где ещё искать спасения, как не у сил добра?

Кузнечик вежливо втопил педаль тачки в пол, и вот мы въезжаем в Нью-Йорк Дистрикт.

Нас встретила тишина спавшего благополучным сном города. Как это у них получается? Как получается у зелёных верить в то, что всё окей, и Суперместо их спасёт, правительство позаботится, страховка возместит?

Винсент покинул машину перед въездом. Только прощальный взгляд. Спустя километры совместного пути мы не нуждались в вежливости. Мистер в зелёном пальто исчез в подворотне изумрудного города. А Элли, Страшила и Дровосек продолжили путь. У каждого было, что пожелать.

Что вы знаете о красном?

Красный — противоположен по спектру зелёному. Вот почему ни один зелёный не трогал в своей жизни настоящего красного. Куда им?

Спорим, вы один из них? Устраиваетесь поудобнее на этой планете, покупаете новый диван, телевизор побольше, микроволновку и по выходным ездите в магазин. Пока однажды — бумс! — не наступает апокалипсис. Планета рушится к чертям. Что будете делать? Платить за свет и ждать, что скажет мэр.

Будьте уверены: мэр уже далеко.

Но есть и хорошая новость: вы не синий. Если среди родственников затесался синий, вряд ли ваши порядочные друзья знают об этом. Зачем? Лучше поговорить о тёте Нэнси, она летала на острова. Или о Патрике, который в том году кончает Принстон.

Поправка. Окончил бы. Но эти красные пиксели.

Шифт-счёт синих никогда не нюхал кармина. Как компенсацию нам выдали карточки, чтобы можно было ездить на общественном транспорте, получать пособие, ходить в магазин, за ваш счёт нас примет врач. Лишь бы мы не портили вам жизнь.

Конечно, тут не повеселиться. Нет гарантии, что, чиркнув карточкой, я попаду в кинотеатр или торговый центр. Зачем удовольствие тем, кто не трудится на благо Шанхая? Синим не место в обществе. Но как можно не быть частью общества, если у тебя карточка и бесплатный проезд?

Можно было бы не тратить время на жизнь в синем цвете. Если бы тёплые местечки в раю уже не были раскуплены.

Но это ещё не конец истории. Давайте поговорим о жёлтых — тех, кто раз и навсегда приручил удачу, разжившись однажды Шифтом. Их потомки застрахованы от примеси любого другого цвета. Граждане, чей оттенок совпадает с золотом, предпочитают держаться подальше от остального Спектра. Так далеко, чтобы случайно не наступить в синий. Так далеко, чтобы не достали щупальца мэрии.

Всего одна мелочь отличает синего от жёлтого, зелёного от белого — количество Шифта в кармане,

Хочется верить, что раньше всё было иначе, а в какой-то момент стало Шанхаем. Просто потому что с карты исчезли страны и Дюжина прибрала к рукам тварей. Но сами-то как думаете?

В любом случае, те, кто успел урвать Шифт или хотя бы кармин, навсегда зажгли солнце над своей головой, а зелёные, чей кармин не превышает пары граммов, всю жизнь трудятся, пытаясь приблизить свой оттенок к жёлтому. Мои родители старались изо всех сил. Вот почему я оказался в Нью-Йорк Дистрикт, а они остались в недрах Евразии.

Если бы они знали, во что превратился их сын. Обычно на этом моменте я вдыхал индиго. Но сейчас мне нечего вдохнуть, кроме Нью-Йоркского смога. Пусть он принесет сон, как приносит его своим зелёным жителям.

Суперместо

Нью-Йорк почти не изменился с нашей последней встречи. Только исчезли рекламные щиты, кричавшие с каждого угла, что "с красным безопасно”. Ничто не напоминало шанхайцам о проблеме, которую невозможно решить.

Уверен, даже сейчас все проголосовали бы за мэра, лишь бы можно было спать дальше.

Мы, как воры, выглядывали из-за угла. В каком-то смысле так и было: три винтика общества пропали, и кто в этом виноват?

Суперместо, недавно опасно пламеневшее красным фасадом, затянули зелёной тканью. Здание казалось зверем, отдыхавшим в бетонной норе. Хвост из людей вздрагивал и ёрзал на квадратной площади у входа. Нам предстояло решить, как проникнуть в нутро зверя.

Кажется, кто-то собирался провести последние дни жизни в очереди. Но даже если нам посчастливится отстоять её раньше, чем станем частью красного ничего, для входа нужна рабочая карточка. Мертвецу, беглецу и девочке-призраку нечего делать в месте, дарующем надежду.

Я взглянул на Кузнечика. Тот смотрел на охранников.

Диана, ты перепутала меня с кем-то другим. Из всей коробки ты вытащила сломанный карандаш.

Нужно было подумать. Желательно там, где сачок копов не накроет нас. Так что мы затерялись во внутренних органах Нью-Йорка где-то между аппендиксом и желчным пузырём.

Финальный пункт

Трое стояли посреди вонючего закоулка на пятачке с нечистотами и перекидывали взгляды от одного к другому, как горячую картошку. Мы походили на детей, которые собрались поиграть в футбол, но не могли найти мяч.

Надо было попасть в Суперместо или… Или мы достигли финиша.

- Сделаем это сегодня, — сказал Кузнечик.

Мы находились в самой популярной точке Шанхая. Паломники съезжались сюда, как на Ноев ковчег. Они могли позволить себе стоять в очереди до конца дней. Но нас ждала Диана.

- Кузнечик, — тихо позвал я, когда молчание затянулось.

- Я думаю, парень.

Хлюпающий кашель на секунду предупредил визг, крышка бака, грохнувшись на бетон, покатилась и замерла. Из кучи помоев раздался звук, похожий на бульканье воды в канализации.

Мы сделали два шага, и полдюжины розовых хвостиков спрятались за баками.

Среди мятых упаковок, объедков и пакетов лежал кусок человека. Похоже, кто-то всерьёз решил избавиться от лишнего. Чего только не найдёшь в кладовке. Человек-обрубок лежал спиной вверх, и его лицо, прижатое к асфальту, булькало от хохота

Я больше не был уверен, что занимаю последнее место в списке живых существ. Единственное, что до сих пор оставалось неизменным в этом зыбком мире.

- Священники верят, что хороших мальчиков пускают в рай. Но всё, что можно бесплатно, это смотреть, — на нас уставились два чёрных глаза, такие тяжёлые, что могли бы притянуть спутники.

Кислый запах помоев щипал горло. Лицо Кузнечика являло образец вежливого ожидания. Как всегда.

- Возможно, у Вас случайно завалялась пара билетов, сэр?

Наш новый знакомый не имел рук и ног, только обросшие кожей отростки. Он снова забулькал, и тело студнем заходило под рубашкой. Очень любезно со стороны человека-огрызка, учитывая обстоятельства, развлечь нас светской беседой. Кажется, мой друг и мусорный мешок собирались распить по чашке чая и обсудить последние новости.

Но Кузнечик видел то, чего не видел я: ремень с гравировкой, коричневую рубашку в тонкую красную полоску, которую различит под лоснящимся слоем помоев только тот, чья майка всегда чиста.

- За билеты придётся заплатить.

Кузнечик кивнул, и мы потянули жирдяя за скользкий бок, пытаясь перевернуть. Тело перекатилось на другую сторону и упало с мокрым шлепком. Эта жизнь, начинённая гастритом, роллами, рождественской распродажей и звонками родителей, уже давно не вызывала ничего, кроме тошноты. Даже вонючий мусорный сэр не мог вызвать отвращения сильнее, чем всё это дерьмо существования вместе взятое.

- Чем можем быть полезны? — Кузнечику не надо было совершать усилий, чтобы угодить. Угодить для него было проще, чем дышать.

Лицо незнакомца разорвала улыбка, и в месте, где зияла бездна, с усилием сомкнулись два ряда зубов. Человек-бездна заклацал и зажевал, словно пытался съесть себя изнутри, и когда я думал, что это вот-вот случится, он уставился на нас. Друг поднёс руку ко рту жирдяя.

В красной слюне, наполнившей его ладонь, плавала металлическая капсула. Кузнечик бережно, как новорождённого, обтёр её белоснежным платком. Он раскрыл две половинки, и кармин окрасил смуглые пальцы.

Мы замерли, как замирает младенец, устроившись у груди матери. Что-то только что волновало меня, но не хотелось вспоминать, что. Хотелось раствориться в цвете, дарующем утешение.

Латинка потянулась к огненному порошку, словно растение к солнцу. Податливость красного заставляла сердце биться чаще. Что сказать, главная причина, по которой мы оказались в Нью-Йорке, — не достопримечательности. Мы убегали от смерти. Но в этот момент начали верить, что красный мчится за нами, желая слиться в экстазе. Такой цвет не мог быть злым в своей сути. Цвет жизни. Цвет дома. Цвет губ Дианы.

- Шифт, — пробулькал огрызок.

У человека-мешка был мяч. Мы снова в игре.

Один грамм Шифта — и последние в очереди оказались единственными. Пока охранники отбирали друг у друга мечту, мы молились красным стенам Суперместа.

Возможно, здесь стоило разместить инструкцию, как это делать, потому что никто из нас не представлял, с чего начать. Надо ли вставать на колени, падать ниц или достаточно опустить монетку, чтобы прозвучал ответ?

Одинаково красные светящиеся стены расступались со всех сторон. До того, как стать Супер, это место могло быть съёмочным павильоном или аттракционом в парке развлечений. Мы не знали, что делает его особенным, кроме баснословной суммы, в которую, наверное, обошлось всё это мигающее великолепие.

Мы не пробыли там и пяти минут. У нас были дела поважнее. Центнер жира в помойной подливке лежал в машине. Девушка из сна ждала, когда её найдут. Бурое месиво наступало на пятки. Будущее обваливалось под нашими ногами. Вот так. Поинтереснее, чем смотреть на пустую красную комнату.

Угон

Диана была медсестрой, и мне нравилось, как она меня трогала. Как накладывала бинт.

- Что ты вяжешь?

- Шарф для тебя, чтобы не замёрз.

- Я не хочу носить шарф.

- Захочешь, когда мы расстанемся. Он будет напоминать обо мне.

Болтай что угодно. Пока твои прекрасные руки нанизывают пушистые петельки на спицы, можешь говорить любой бред.

На парковке не было никого. Только камеры наблюдения. Мы везли тележку и единственное, о чём я сейчас думал, как бы не попасться на глаза копам.

Диана, если бы ты знала, в какое дерьмо меня ввязала. Диана, которая так любила вязать.

- Стоять, ни с места!

Внутренние радары подсказали нам, откуда звук. Коп-инвалид выставил ствол вперёд. Вспотевшее лицо поблёскивало в тусклом свете фонарей.

Мы стояли посреди парковки в белых майках, с тележкой и пахли розами. По запаху розового мыла из страховой компании нас мог бы вычислить даже слепой коп. Стальное дуло улыбалось из рук Кузнечика своему брату напротив. Это была недобрая улыбка.

На виске моего лучшего друга пульсировала вена: это значило, что где-то глубоко внутри он снял с предохранителя.

Коп подкатил на своей коляске. Она так тоненько скрипела: уии-уии, словно хотела рассказать, как это всё грустно. Курок плавно вдавился, и мы побежали со всех ног. Коляска заскрипела уи-уи-уи. Обернувшись, я увидел только как подпрыгивают обрубки, торчавшие вместо ног.

Что сказать? Этот мир должен быть уничтожен. Но тележка была у нас.

Золотой дом

Жёлтые стены проявлялись сквозь сгустившуюся темноту. Увитый плющом песчаник, кованые калитки, низкие крыши сияли золотом из глубокой ночи. В таких домах живут ангелы.

Ночь плавилась от духоты. Мы обливались потом, всё глубже проникая в душный сумрак, разрезанный сиянием миллиона лимонных бликов.

С каждым шагом что-то всхлипывало под ногами. Посмотрев вниз, я обнаружил лужи, оставлявшие канареечные разводы на кедах. Они вбрасывали цепкий аромат в ноздри и, пробравшись глубже, разливались сладостью.

Тонкие жёлтые струйки стекали по оградам, вязкие горчичные капли падали из раскрывшихся венчиков, сливаясь в маленькие озёра.

Кузнечик катил тележку с человеком-мешком, на лице которого лежали две темноты — два чёрных глаза, не отражавших блики расплескавшегося вокруг золота.

У каждой калитки амиго останавливался и дёргал ручку.

- Никого из жёлтых давно нет на материке. Они свалили ещё до того, как объявили тревогу, — человек-мусор предлагал переночевать в апартаментах богачей.

Калитка скрипнула, и дорожка из жёлтого кирпича описала улыбку вокруг внутреннего дворика дома. Кузнечик шагнул и постоял несколько минут: охраны не было.

Мы не рискнули включить свет, он мог привлечь внимание копов. В холодильнике оставалась еда. Даже сейчас такие, как мы, живут за счёт сильных мира сего.

Кузнечик развёл костёр. Тонкая струйка дыма вознеслась над нами. Вряд ли по брошенному кварталу расхаживал патруль, оставалось только надеяться, что серая ленточка, повисшая в воздухе, не вызовет слишком живой интерес.

Огонь раскрасил лица в жёлтый. Не желая того, мы принарядились в золото, как подобает жителям золотого города.

Латинка кормила сосисками толстяка, которого мы прислонили к живой изгороди. Нектар из огромных трепетавших венчиков лился на человека-младенца, подсвечивая желтоватым сиянием складки жирного тела. Толстяк сиял, как Большой Будда под деревом Бодхи.

Кузнечик, конечно, принял душ и больше не пах розами. Его майка светилась белизной. Он нервно поглаживал блестящие волосы. Чёрные глаза толстяка опустились на ботинок Кузнечика, указавший на него, словно стрелка компаса.

- Ты хочешь знать, кто я, любопытный мальчик?

Тёплый ветер поигрывал влажными локонами друга. Ровный взгляд протянулся к черным дырам жирдяя.

Для обеих сторон это была не самая удачная сделка. На грамм Шифта можно купить половину Сиднея, а Большой Будда получил три человеческих тени. Мы же отдали единственный ресурс, которым обладали — время — за пять ненужных минут в самом бесполезном месте планеты. Но самое поганое, что всё — и Шифт, и наше время, — больше ничего не стоило.

- Разве не хотелось бы знать больше о тех, с кем предстоит провести последние дни вместе, сэр?

Раздался хохот, и минуту мы ждали, пока остатки смеха вытекут из нашего нового босса.

- Мне известно всё, что я хочу знать. Ты — самый полезный из вашей компании. Волосы девчонки мягкие, как вереск. Второй парень спит. Вместе вы — мои рабы.

А у тебя уши волосатые, жирная ты свинья.

Вена на виске моего друга отсчитывала удары сердца. Я уже это видел сегодня.

- Раз уж вы всё про нас знаете, сэр, расскажите о себе, — в глубине его слов забренчал металл. Думаю, это пуля, которая так и не нашла час назад свою цель.

Да, ты многое знаешь о нас, человек-обрубок. Но не всё.

Родриго сын Родриго

Небо такое чистое, что единственное маленькое облачко кажется куском сладкой ваты, прилипшим к нему. Я гляжу в синеву и жду, когда лучи солнца расплавят сахар, и он сиропом потечёт в море.

Мы лежим рядом, и тебя ласкает тот же бриз, что меня. Я могу ослепнуть, так сияет золото твоих волос.

- Мне пора на дежурство.

О, Диана, признайся уже, что нет никакой работы. Исчезать — вот твоя настоящая работа.

- А если я утону? — я серьёзно.

Ты смеёшься, смех бьётся о берег, как прибой:

- Ты этого хочешь?

Когда захочу покончить с собой, утону в тебе. Если отыщу.

Сквозь воспоминания просачивается голос Кузнечика.

- Вы очень умны, сэр. Но недостаточно, чтобы не быть выброшенным на помойку.

Чёрные дыры обволокли темнотой Нью-Йорк. Но глаза Кузнечика способны разрезать даже адский мрак. Глаза-молнии. Вот так-то, жирдяй.

- Родриго, — всё, что сказал Будда.

- Родриго? — переспросил я, но палец Кузнечика приподнялся, и это значило всё.

- Родриго — сын Родриго, — пояснил мой друг. — Глава Дюжины, сын первой главы Дюжины. Владелец самого большого количества тварей.

Если коротко, люди живут на его планете. Такой большой босс наш человек-мешок.

- Знаешь, что произошло, парень? — Кузнечик умел улыбаться по-доброму, словно говорил с младшим братишкой. — Рабы нашего босса сцапали деньги, а его выбросили, как мусор.

Родриго доедал сосиску. Его кожа была достаточно толстой, чтобы выдерживать ненависть всех жителей планеты. Наши взгляды — пыль на его довольном лице.

- И каков Ваш план, сэр?

Родриго кивнул Кузнечику, чтобы тот подошёл.

- Сними с меня рубашку, — велел он, и Кузнечик расстегнул липкие пуговицы на груди жирдяя.

Он распеленал человека-младенца: мы увидели белоснежное тело, покрытое буграми, как жабья спина. Под кожей что-то сидело, что-то твёрдое и одинаково огруглое, на каждых трёх квадратных сантиметрах груди, живота, спины, шеи, оплывших боков. Я не хотел знать, увижу под брюками то же самое или нет.

- Во мне капсулы с Шифтом.

Мы забыли дышать. Человек-мешок оказался набит сокровищами.

- Если не сдохну, куплю планету, — проговорил Родриго. — Таков мой план.

Красный вот-вот уничтожит всё живое, но если апокалипсис не удастся, уже через день кармин станет в тысячи раз дороже, чем был.

Я знаю, за Шифтом можно на брюхе проползти весь Шанхай.

Только сейчас я понял, как устал. Мне хотелось вернуться домой, мне хотелось умереть у ног Дианы, мне хотелось, чтобы родители мной гордились, мне хотелось спать.

Глаз

Я спустился вниз. Тишина серой змейкой проскользнула мимо, я слышал удаляющийся шорох её гладкого тела.

Мои глаза горели от бессонницы, они разрывались от неувиденных снов, они нуждались в индиго. Я должен затушить пожар, пока он не прожёг голову насквозь.

Ночь не приносила прохлады, воздухом можно было задушиться, так плотно он обвивал шею. Кухонный кран делился тёплой водой. Пришлось засунуть голову в холодильник, для неё нашлось местечко между сибасом и отбивной.

На плачущие стенки камеры опустился звук. Кто-то тихо всхлипывал. Я медленно повернулся. Стол, два стула, бар-стойка. Никого не было. Плохой знак.

Всхлипывания и скрежет доносились совсем рядом. Надо было обойти комнату. Кеды шаркнули по блиставшему в лунном свете травертину, и всё замолкло.

В настороженной тишине я услышал, как дребезжит стеклянная ножка бокала в металле стойки, как ветер играет тонким основанием. Горячий ветер. Я мог бы услышать, как за тысячи километров отсюда жирафы с хрустом срывают листья длинными губами.

За спинкой стула чернела окружность. Как облако дыма, она трепетала в полумраке кухни. Окружность притихла, но дыхание осталось.

На стуле сидел глаз. Он зажмурился и вжался в низкую спинку.

Я остановился.

Глаз приоткрылся, и через девять секунд ресницы вспорхнули вверх, обнажив синеву. Милый маленький глазик.

Он трясся от холода, и я обмотал его шарфом Дианы. Синий, как раз под цвет.

В дверь постучали. Почтальон в мягкой кремовой форме молча вручил письмо. Внутри лежала карточка. На плотной бумаге алели буквы: “Найди меня”.

Диана. Женщина с глазами Мадонны и губами порно-дивы. Пожалуйста, излечи меня или разреши утонуть. Ди, это финиш. Ты знаешь, мир с каждой секундой становится меньше. Некуда идти. Но ты проваливаешься в паутину своих фантазий, в которых я никогда тебя не отыщу.

Я перевернул карточку:

- Иди к Оракулу.

Синяя птичка выпорхнула из конверта и, зажав послание в крошечном клюве, унесла реальность за собой.

Сад

Мы завтракали на траве. Густая зелень надёжно защищала двор от посторонних глаз. Цветы в утреннем свете казались ещё желтее. На листьях не было росы, только дурманящие золотые капли заставляли стебельки пригибаться к земле.

Тела мокли под одеждой, обдуваемые тёплым ветром, но мы улыбались друг другу и ели остатки райской пищи.

На блюде лежали канапе с икрой в растаявшем масле, лимонный пирог и головки сыра. Мы отламывали куски, пытаясь отыскать горчинку и сливочное послевкусие, отличающие пищу ангелов от пищи сброда, и ничего не находили, и смеялись ещё громче.

Ветер доносил до ушей тоненький детский голос и запах клубники. Я различал слова песенки, которую поют на североамериканском континенте маленькие девочки своим куклам.

Я поднялся и чуть не утонул в бликах. Солнце плескалось в воздухе, отражаясь от стеклянных стен дома, блестящей листвы и воды в бассейне, облицованном жёлтой плиткой. Солнечная дорожка уводила за дом. Там, в глубине сада, сидел старик. На измятом годами лице проступала улыбка. Девочка рядом пела, убаюкивая блестящий серый гриб, скользкое нечто без членов и лица. Старые жильцы, убегая, позабыли питомца.

Наверное, старик и малышка, как и мы, забрели сюда, ища приюта.

Чуть слышно скрипнула калитка, и немного громче щёлкнул затвор. Офицер в зелёном, полдюжины копов и разноцветные обыватели вторглись в наш сад.

- Всем оставаться на местах! — приказал главный.

Мы так и сделали. Каждый стоял и смотрел, как гости вытоптали благоухавшую зелень. Они бросили бедное существо на середину сада и изрубили в куски. Серое желе украсило газон, смешавшийся с землёй.

Копы исчезли в доме и, появившись снова, осмотрели каждого. Взгляд главного зацепился за мой шарф и вскарабкался на лицо. Поняв, что за персонаж перед ним, он убрал глаза, словно меня больше не существовало. Впервые я был этому рад.

Мирный вчера город был разбужен. Из-за высокой стены доносились крики и гром: кажется, все догадались, что Суперместо никого не спасёт, а мэр и Дюжина давно улетели на волшебный остров праздновать последние дни планеты. Или им кто-то рассказал.

Нью Йорк остался позади, и каждый в машине чувствовал облегчение. Придётся вернуться назад, в место, которое спешили проехать. Мы долго убегали от красного. Может, если двинем прямиком к нему, нам повезёт больше.

Мы снова в пути. Следующая остановка — столица.

Часть 3

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Дзынь-дзынь.

Я лежу на кровати, глядя в белый потолок.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Дзынь-дзынь.

Будильник в пятый раз пробует меня разбудить. Но невозможно разбудить того, кто не спит. Я не спал пять суток.

Деликатный стук в дверь прерывает моё мысленное безмолвие.

- Данилушка, ты спишь? — раздаётся по ту сторону. — К тебе пришла одноклассница.

Мам?

Дверь приоткрывается. Мамин участливый взгляд кутает меня с головы до ног, как плед.

- Опять всю ночь не спал?

Опять, мама. Не спится.

Я не замечаю, как хлопает дверь. Диана сидит на краешке кровати, той самой, что купили родители, когда мне исполнилось девять. Из стены за ней несётся голубой звездолёт. Он разрывает числа и месяцы распечатанного календаря.

Конечно, никакая ты не одноклассница. Мы познакомились за пару месяцев до того, как вселенная решила перекраситься в рыжий.

- Как в школе, Диана?

Ты смеёшься. Тебе нравятся мои шутки. Губы, полные кармина, шепчут на ухо: "Спасибо", — и внезапно в комнате становится жарко, будто включили двадцать радиаторов.

До сих пор я находил успокоение только в твоих объятиях, теперь мне нет покоя и здесь. Волосы прилипли ко лбу. Я пытаюсь протереть глаза, но горячее дыхание и нестерпимый жар под веками остаются со мной.

Я начал уставать от этого. Почему бы тебе просто не сказать мне, где тебя искать?

- Ты должен найти меня, — все координаты.

Дорога в ад

Машина стояла. Путь преграждал шлагбаум, семафор сигналил во всю мочь, поезд потерялся где-то по дороге, сменив пункт назначения на "рай". Но нам не по пути, мы искали Диану.

Зной накрыл континент, как ватное одеяло. По всем признакам ад приближался. Окна были открыты до предела в надежде поймать прохладу, но вместо прохлады вливался свинцовый жар.

Мы стояли в ожидании, когда проедет воображаемый поезд, и слушали несуществующий стук колёс.

На раскалённый металл автомобильной двери опустилась синяя птичка. Бирюзовые перья блестели, словно натёртые воском. Тридцать сантиметров, не больше, отделяло меня от малявки. Всего один жест — и можно вырвать из птичьей глотки сон, который она утащила.

- Что, Соня, не спится?

Встревоженная боссом птица растворилась в окне. Я повернулся к Родриго, но он показался слишком жалким, чтобы ненавидеть его.

Глаз на моих коленях вздрогнул, и я обнял его покрепче, боясь разбудить.

Шлагбаум уступил дорогу, и машина сорвалась, коротко взвизгнув тормозами. Мы с красным мчались друг другу навстречу. Мы хотели врезаться, а он поглотить. Каждый получит своё.

Оракул

Воздух мерцал, словно замешался в коктейле с золотом. Мы сидели на траве в жёлтом квартале. Сквозь золотой туман проступали очертания дома и зелёной изгороди. Всё пропиталось ванилью и шафраном.

Солнце казалось сияющим жуком, медленно перелезавшим через забор. Оно раскрыло крылья и вознеслось над садом, зависнув размытым пятном.

- Диана сказала — надо найти Оракула.

Лица были озарены теплом и светом, словно это лучшая новость, что нам доводилось слышать.

- Оракул живёт в столице, — сказал Родриго.

Мы по цепочке передали счастливые взгляды, радуясь, что у нас есть босс.

- Оракул, — по лицу Кузнечика можно было догадаться, сколько идей родилось в его голове. — Он предсказывает будущее?

Если так, надо только доехать до столицы, и узнаем, как спастись от смерти, сколько будет детей и куда вкладывать деньги.

- Он ничего не умеет, — ответил Родриго.

Почему же он Оракул?

- Просто у него три глаза.

Мы продолжали растворяться в жидкой дымке, и три глаза — лучшее, что мы слышали до сих пор.

Трёхглазый

Семья Родриго имела несколько десятков тварей. Второй за ним в Дюжине —двадцать, последний — всего две. Ровно на две больше, чем у остальных жителей планеты.

У Родриго было столько Шифта, что он мог бы полоскать им рот. Он мог бы поселиться на верхушке блаженства. Он мог всё, кроме как различать цвета. Шифт выглядел для Родриго не привлекательнее любого другого.

Самый большой босс был неспособен сделать то, что мог последний нищий — раствориться в чистом экстазе красного.

- Господь дал нам власть сохранять контроль перед лицом красной заразы, — большой босс всё видел иначе.

Да, ни один мужчина в семье Родриго не различал цвета. Даже Оракул своим третьим глазом.

- Оракул — мой младший брат.

В этой семье не хватало только мэра, Супермена и Синего Иисуса. У Родриго было двенадцать детей. Они могли бы стать новой Дюжиной.

- Они станут новой Дюжиной.

Надо-то всего лишь отобрать тварей у других одиннадцати.

- Нет ничего, что мешает им стать Дюжиной

Но только один из них унаследует состояние Родриго. Первый сын первого сына.

- В нашей семье первого сына первого сына всегда называют Родриго. Потому что Родриго — не просто имя. Да?

Человек-мешок посмотрел на Кузнечика, между ними что-то происходило с самой встречи.

Фрэнки мог бы остаться, как другие дети, чтобы работать на Родриго, либо начать своё дело с нуля. Но он ушёл. И вот теперь кто-то зовёт его Оракул.

- Он всегда был другим.

Я мог предположить, что Фрэнк — венец рода больших боссов. Может, он видел чуть больше, чем его двуглазые братья. И дело не только в количестве глаз.

- В семье не без урода, — так сказал Родриго.

Синяя птичка уронила на мои колени ветку, полную свежей листвы. Я знал, что мы с Дианой скоро встретимся.

Поворот

Сирена коротко взвизгнула. И ещё раз, чтобы не сомневались — ехали за нами.

Мои глаза встретились с глазами Кузнечика в зеркале заднего вида, машина затрещала и рванула вперёд. Это была условность, на пустой трассе единственный шанс оторваться — вставить ракету под капот.

Я был согласен с другом: вряд ли копы хотели проверить документы и аптечку. Но даже в этом случае нам нечего предъявить. Копы тоже прибавили газу.

Скорость поджарила тачку в секунду. Несмотря на распахнутые окна, воздух был готов вспыхнуть. Я чувствовал, что кто-то позади нас получает удовольствие от происходящего. Мозг плавился от жары, как резина. По лицу бежало, словно я только что вынырнул из океана пота и слёз.

Какой бы паршивой ни была полицейская машина, наша была паршивее. На такой развалюхе даже от себя не убежишь. Зелёное крыло замерло перед нашим какого-то цвета носом. Я даже не помнил, был ли у кара цвет, когда однажды, четыре тысячи лет назад, мы сели в него, чтобы начать свой путь.

Мы ехали слишком долго. Слишком, чтобы сворачивать с пути. Чёрт бы побрал этих копов. Я был готов молиться аду, чтобы он проглотил их чуть раньше намеченного, раз уж всё равно со дня на день все там окажемся. Лишь бы выиграть немного времени и пробраться чуть дальше к последней точке.

Кар стоял, но я видел, что Кузнечик в любой момент мог передумать и дать задний ход. Мой друг всегда сражается до последнего, он сражается даже после того, как сражение закончено.

Пришлось подождать, прежде чем чёртов коп выбрался наружу. Он медленно сменил панцирь тачки на инвалидную коляску. Сюрприз! Это был тот самый коп, из-под носа которого мы увели тележку.

Минуту, две, три мы смотрели друг на друга. Крошечная счётная машинка в голове Кузнечика просчитывала ходы.

- Эй, вы, — донеслось до нас.

Кажется, кому-то надоело ждать.

- Или вы делаете, что я говорю, или вот эта малышка, — он пошарил за пазухой и извлёк металлический цилиндр, — слижет всё в радиусе пяти миль, и ваши грязные задницы в первую очередь.

Наши, капитан. И начнёт с твоей. Но даже если не пяти, а трёх, терять внутренности не хотелось.

Я надеялся, что Кузнечик тоже пошарит за пазухой. Но за нашими пазухами были только часы пути, сомнительный план и разочарование. Возможно, судьба что-то хотела сказать. Может, в столице нечего ловить. Может, стоит бросить всё, вырыть нору и забиться в неё. Может, стоило не рождаться. Но уже так поздно, почти ночь.

Я просто хотел всё исправить.

Первым на заднее сиденье положили Родриго, на него лёг Кузнечик, я и сверху латинка. Человеческий сэндвич. Глаз болтался внизу, я вздрагивал каждый раз, как его кидало на поворотах.

Коп связал наши руки вместе и обмотал верёвку вокруг шеи босса. Вот так планы снова изменились.

Проводы

Мама складывала вещи в чемодан. Я не знал, что в нём. Папа молча смотрел на меня и улыбался. Сыну предстояло осуществить мечту родителей — уехать на Североамериканский континент, чтобы учиться, а после стать счастливым. То, чего до сих пор не удавалось никому в семье.

Я не хотел становиться счастливым. Я хотел залезть под кровать и не вылезать до конца жизни.

- Приедешь — позвони, — сказала мама и засунула что-то ещё в набитый рот чемодана. Я сомневался, что он закроется, так много необходимых вещей торчало наружу.

- Мама, не надо, — мой умоляющий голос встретился со взглядом отца и съёжился.

- Что ты как всегда, маме приятно, — отрезал папа.

В голосе прозвучало всё, о чём я догадывался с первых дней жизни: что в этой семье должен был родиться спаситель, и если уж я никого не спасаю, то могу хотя бы молча позволить маме позаботиться обо мне.

Я люблю свою маму. Не надо сопротивляться.

Моя рука по привычке нырнула в карман, ища индиго, но провалилась в никуда. Мама, папа, чемодан и я сам падали в красную-красную пустоту.

Самый надёжный коп

Двуногий не спешил. Мы медленно потели под телами друг друга в то время как Капитан Возмездие подкручивал магнитолу. Мэр, надрываясь, раз за разом пел о том, как в светлом будущем мы, я и ты, и наш сосед, будем жить в золотом доме посреди клубничных полей, под шелест пальм окунёмся в реки кармина, и они унесут нас в страну наслаждений. Всё случится сегодня, когда взойдёт красная луна.

В припеве ещё звучало как-то так: “До встречи на красной луне — бумс-бумс-бумс — смеющейся красной луне”.

Кто и смеялся, так это мэр. Отчасти он выполнил обещание, нас скоро (может, и правда, сегодня) унесут реки кармина, только вот мы там не встретимся. Капитана Возмездие, похоже, это не волновало. Его волновала тележка.

Всё, что я мог видеть, приподнимая голову, — углы рекламных щитов. “Самый надёжный банк”, “самая надёжная кровать”, “самые надёжные шины”. Коп порвал упаковку самой надёжной жвачки и зажевал несколько пластинок разом. К завываниям мэра добавилось чавканье. Вместе с горьким запахом табачного дыма, пропитавшего салон, чавканье, потевший под нами жирный босс и чёртова жара составляли коктейль пострашнее гранаты, лижущей всё в радиусе пяти миль.

Я лежал лицом вниз, кровь пульсировала в носу и глазах, сквозь Кузнечика доносилось, как извергался бульканьем жирдяй, глаз тонко попискивал, майка скаталась мокрым комком, Диана приоткрывала алые губы, приплюснутым баритоном обещая смеющуюся луну.

Краем глаза я уловил синий, из последних сил оторвав лицо от спины Кузнечика: размытое крыло стукнулось в окно и улетело. Я почувствовал, как горло щекотит смех, и не мог его остановить. Друг заёрзал подо мной, но ничто на свете не могло остановить хохот, новыми верёвками обмотавший нас на заднем сиденьи.

Рэдлэнд

Мы остановились на заправке. Удушливый ветерок порывами доносил мелодию старого хита. На рекламном щите Рэд, мэр Шанхая, поднимал и опускал руку с оттопыренным большим пальцем, подмигивая на алые буквы: “С красным безопасно”.

Интересно, успел ли он записать песню о конце света перед тем, как отправился в отпуск от нас? Я не был поклонником мэра и не скачал ни одного его трека. Но этот бы послушал.

Запах бензина вперемешку с запахом жареных сосисок, песня и гулкая тишина, в которой куплеты громыхали, словно монета в пустом ведре, — всё отдавало прошлым. До этого у меня не было возможности побывать на заправке, ручной генератор — надёжный друг путешественника, но в какой-то момент показалось, что мы проделали путь в не меньше, чем пятьдесят лет назад. Сомневаюсь, что в этой глуши слышали об апокалипсисе.

Кто-то — понятно, кто — провёл прохладной рукой по уставшей от неудобной позы спине, и тело расслабилось. Моё лицо нырнуло в мягкий золотой поток. Я не знал, как пахнут фиалки, но знал, что твои волосы пахнут именно так. Дыхание обожгло шею.

Нет, не сейчас.

Говорят, из двоих кто-то привязан сильнее. Сегодня тебе придётся довольствоваться этим. Я здесь, как ты хотела. Потому что если бы было наоборот, ты никогда бы не стала меня искать. А теперь скажи своей синей паршивке, что она может забирать сон, и уходи туда, откуда являешься таким, как я.

Я не мог разобраться, где нахожусь: в раю или аду, но пустота, образовавшаяся на месте, где должна быть Диана, всасывала изнутри. Я не знал, как это прекратить, я хотел разлететься на молекулы, лишь бы только забыть о тебе, лишь бы ты навсегда осталась со мной.

Я утону, но утону с тобой, Диана, богиня лгунов.

Мелькнул синий хвост, и я из последних сил дёрнулся, чтобы разделаться с птицей снов: малявка проскочила сквозь пальцы, оставив пучок гладких перьев в ладони. Я смотрел, как верёвка сползает с руки — тем, кто хотел нас поймать, придётся подождать.

Пока Кузнечик выпутывался, я пролез на переднее сиденье. Граната лежала в бардачке, ключи — в замке зажигания. Странно, что коп прихватил пистолет. Может, он думал, что без бензина далеко не уедешь? Капитан Возмездие недооценил нас. Требовалось уехать не так далеко, чтобы двуногий не дошёл. Тачки на заправке появлялись редко, и без везения он мог застрять там надолго.

Через пару миль топливо кончилось. Выручил грузовик, водитель предложил Кузнечику бензин и вечную дружбу. Двуногий не знал, что вежливость открывает все двери.

Я уступил место за рулём другу, но он только улыбнулся:

- Ты главный, парень.

Без лишних слов мы снова тронулись в путь.

Мне не нужна была карта, чтобы понять, куда ехать. Я чувствовал жар и сладость красного за сотни миль. Я чувствовал его желание слиться со мной, поглотить, вобрать в себя. Он шептал, что не стоит бояться. Вот так, прямо на ухо, и этот шёпот делал мою кровь сладкой, как сироп. Как сладкая отрава, которая однажды — может, завтра — меня убьёт.

Смеющаяся луна

В тачке копа был пилот, она прекрасно могла доехать без водителя, но я сжимал руль и жал на педали как дьявол, так хоть что-то было под контролем.

В полицейской машине нам каждую секунду угрожала опасность: не надо быть Эркюлем Пуаро, чтобы понять, что двое в штатском, девчонка, человек-мешок и глаз — не копы. Но до нашей малышки было ещё очень далеко, и кто знал, ждёт она или укатила с первым встречным.

Я лихорадочно собирал обрывки информации в голове. У нас имелось:

Кузнечик — один,

пропавшая девчонка — одна,

глаз, синий — один,

латинка — одна,

ещё большой босс, безногий коп и шерстяной шарф.

Цель — найти Диану.

Проблема — лучше не начинать о проблемах.

Что известно — ничего. Но, возможно, что-то знает Оракул.

Мы не ели со вчерашнего дня. Коп прихватил тележку и сумку Кузнечика, но запасы из Жёлтого района остались в тачке.

Я тормознул у первой забегаловки.

Несмотря на то, что день был в разгаре, на крыше, под сенью облезлой металлической пальмы светилась тусклым разноцветьем надпись: “Смеющаяся луна”. Отлично придумано.

Внутри пахло кофе, на двадцать раз пережаренным жиром и хлоркой. Мы были готовы съесть и хлорку. Но даже за хлорку придётся платить.

Пятнадцать минут — и мы расселись за столиком. Латинка прикладывала к шее Родриго салфетку, на которой расползался японский флаг.

Перед нами стояла еда. Горелый бифштекс в полукруге картошки фри, подмоченной оранжевым жиром, — для большого босса. Чили и салат с фасолью для Кузнечика. Блинчики с кленовым сиропом и шарик шоколадного мороженого для девчонки. Сэндвич с ветчиной и томатный сок для меня. А также макароны, сосиски, куриные котлеты, летний салат, лимонный джем и ведёрко горчицы — всё, что нам удалось выручить.

В дальней части кафе персонал и посетители замерли вокруг тарелки, на которой сиял и переливался красный порошок. Мы старались не смотреть, молча пережёвывая невкусный обед.

Надежды на кондиционер не оправдались: жара набивалась в ноздри и рот, дыхательных отверстий катастрофически не хватало. Мы быстро проглотили всё, что смогли съесть за раз, завернули в бесплатные салфетки остальное и покинули место как раз в тот момент, когда началась драка.

Мэру придётся поискать другую компанию для блаженства на смеющейся луне.

Ферма

Когда кармин съел кусок неба с запада, мы подкатили к одинокому ранчо. Низкий дом сомкнул крашеные зубы дверей. Постройки повернули к нам плоские лица. Кажется, здесь не рады гостям.

За низкой оградой что-то колосилось. Горечь выжженой травы смешивалась с карамельной сладостью, долетавшей со стороны дома.

Я извлёк из двери нетерпеливый стук. Шторка по ту сторону дёрнулась, на поверхность черноты всплыло лицо.

- Убирайтесь, — раздался бесцветный голос, и окно снова заволокло пеленой шторы.

- Эй, Мальборо! — тележка постанывала под боссом. — Нам нет дела до тварей.

Один. Два. Три. Четыре. Пять.

Лицо снова показалось из омута за окном. Возможно, человек услышал знакомый голос. Возможно, откликнулся на упоминание тварей. Возможно, признал в Родриго всепланетного босса.

Между дверью и косяком пробилась и медленно раскрылась темнота. Так открывается дверь в ад. Мы шагнули один за другим.

Из влажного полумрака здания доносились голоса, и клавишные, сговорившись с духовыми, играли каждый своё, ведя по очереди. Мы шли на звуки, когда из-за очередного тёмного угла скользнул свет.

Мелодия и голос доносились из приёмника на узком подоконнике. Маленькая женщина в переднике с розами улыбнулась алой звёздочкой губ. Под участливым взглядом мы прилипли к полу, как мухи к липучке.

- Меня зовут Бесцветный, — проговорил мужчина, — это — Роуз. Чувствуйте себя как дома, а завтра проваливайте.

Жара кипятила глаза. Я был не против убраться прямо сейчас, хоть куда. Мне надоели приключения и гонки с неизвестностью, то кусавшей пятки, то маячившей перед носом.

Женщина выглядела сконфуженно.

- Чаю? — предложила она.

Мы расселись скобкой у круглого стола, слушая, как перепрыгивают с ноты на ноту невидимые музыканты. Облезлые половицы поскрипывали под ногами Роуз в розовых лодочках.

Цветочные чашки возникли перед каждым из нас, полные золотого чая, протянувшего к нам душистые щупальца аромата.

- Клубника? — спросил Кузнечик.

Хозяйка застенчиво коснулась мягких кудрей, словно в попытке отвлечь внимание от вспыхнувшего румянца, нарисованного с такой же тщательностью, как лиловые букеты на выцветших обоях.

- Да, листья клубники.

- Это самый вкусный чай, который я когда-либо пил, мэм.

Впрочем, комплимент Кузнечика выглядел естественнее, чем смущение хозяйки, а от пара, поднимавшегося над горячим, как кипяток, чаем, текли струйки по спине. Я тёр переносицу.

Посередине стола возвышалась хрустальная ваза, полная конфет. Латинка развернула фантик и отложила: шоколад, проседая, потянулся за фольгой.

Дважды наплывал на кухню Бесцветный. Чёрные точки зрачков в стеклянных глазах, прозрачные брови и белая нитка губ не предвещали ничего хорошего. Больше всех не предвещал хорошее оттопыренный карман и стальной блик у напряжённо расслабленной руки.

Оса жужжала кругами, бодая угол окна. Конфетный Эверест медленно таял на столе. Занавески повисли в ожидании ветра. Бесконечный голос подпевал роялю и саксу.

Я видел, что белые волосы Бесцветного росли из розовой головы. Собака за окном не лаяла.

- Идёмте, я покажу вам дом, — предложила хозяйка.

Кухонная дверь открывалась во внутренний двор. Тень от дома накрывала посадки, солнце хваталось за крышу уходящими лучами. Сухая листва приникла к земле, скрывая алые капли, дряблые, источающие сладостный аромат.

- Наш садик, — улыбнулась хозяйка, стирая испарину с блестящего лба.

Мы прошли насквозь, чтобы войти в деревянные двери. В темноте оседали и тухли крайние ноты джаза. От земли поднимался запах сырости и прелой травы. В углу хлюпнуло, а потом снова у моей ноги. Нечто пряталось в жидких разводах сумрака.

- Наша маленькая ферма, — объявила дамочка.

Наросты, вздымавшиеся над землёй тут и там, лоснились, обтекали и булькали. Гигантские живые грибы.

Увязавшаяся за нами собака принюхалась, ткнув носом один из них. Желе ответило псу урчанием. Это были они. Твари, которых желал каждый житель планеты. Не было в Шанхае человека, который не мечтал бы, как однажды найдёт живой гриб и утонет в россыпи карминных цифр.

Я слышал, как от жары тяжело дышит босс. Он вонял хуже дерьма. Мы все вежливо молчали, надеясь, что у Родриго есть пара дверей, которые откроются.

- Так что вас привело в нашу глушь? — голос женщины зазвенел покатившимся колокольчиком.

- Девушка Данила пропала, когда всё только началось, и мы ищем её, мэм, — ответил Кузнечик.

- Это так мило, — лицо Роуз превратилось в подтаявшую конфету, клубничная начинка в глазури участливости. — Вы обязательно найдёте её. Конечно. По-другому не может быть.

Засвистел чайник, или свистело у меня в ушах. Роуз, протанцевав разворот, удалилась на звук.

- Кто-то должен ему сказать, — пробулькал Родриго, обращаясь к Кузнечику. — Ни к чему, чтобы из-за вымышленной подружки возникли проблемы.

Кардиограмма будней, метавшаяся тахикардией, наконец, выровнялась в горизонталь. Я по очереди заглядывал в глубокие глаза Кузнечика, грустные — латинки и две чёрные дыры Родриго.

Хотя нет, я не знал, какие у них глаза. Потому что видел только серые пятна в расплывающемся киселе сумерек.

Утро

Мы выехали до рассвета. Все молчали, как молчат воображаемые друзья. Когда было надо, они умели исчезать в поворотах мыслей.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Глаз на коленях латинки отвернулся, словно боясь встретиться со мной.

- У тебя есть что-то, что доказывает её существование? Фото? Вещи? Общие друзья? — чёрные дыры Родриго закрутились воронками в невысказанном злорадстве.

Мы не снимались вместе. Мы не нуждались в друзьях. На моей шее висел шарф, который она связала. Но как понять, создала его Диана или моё воображение?

Я втопил тормоз до упора, наслаждаясь тем, как тачка скользит на обочину.

Тело дрожало от жара, как от мороза. Сердце перекачивало по венам кипящий свинец. Я тёр глаза и знал — веки не сомкнутся. Никогда электричество сна не потечёт в мозг.

Диана. Ты снова перехитрила меня.

Жидкий огонь поднимался вдоль позвоночника, как по столбику термометра. Я чувствовал себя куском подтаявшего масла.

Друзья и машина остались позади. Никто меня не окликнул. Только пыль поднималась под ногами бесцветными облачками на внезапно запылившемся континенте.

Спустя несколько часов или нет я нашёл камень, подходящий,чтобы сесть и ничего не решать.

Отличница

Ты входишь в школьный коридор, и всё идёт кувырком. Кто-то забывает закрыть дверь шкафчика, кто-то льёт на себя горячий кофе из стаканчика, и я спиной чувствую твоё появление.

Ты идёшь сквозь толпу, а мужчины и мальчики смотрят в голове фильм с твоим участием. Диана, богиня любви. Они собирают взглядами твои следы, ведущие мимо.

- Вы сказали остаться после уроков, — в голубых глазах плавится золото смеха.

Привязанный к твоему взгляду, я отступаю в пустой класс.

Ты садишься на первую парту ровно там, где нацарапано “Саша — предикатив”. Ты плохо себя вела, и придётся провести дополнительное занятие.

- Я сделаю всё, что Вы скажете.

На шее пульсирует птичка. В вырезе блузки мастер оставил пятёрку, ты отличница. Алая цифра скатывается глубже при каждом вдохе, я подстраиваюсь под твоё дыхание. Тебе остаётся только расслабиться. Но даже это ты уже сделала.

- Ты обманула меня.

Твои губы горят так, что я боюсь, они вспыхнут. Меньше всего мне хочется верить, что это бред.

- Ты устал, — в голубых глазах плещется золото грусти. — Оставайся.

Объятия сжимаются крепче, словно всё вокруг — твои руки. Я мог бы утонуть в тепле, если когда-нибудь ты позволишь.

Я больше не хочу двигаться, я хочу остаться тут навсегда.

- Поспи, Данилушка. Сегодня не надо в школу.

Мягкая паутина служит мне и подушкой, и одеялом. Мамин голос слаще, чем колыбельная. И вкус клубничных губ Дианы на моих губах. Больше не надо двигаться. Всё сделано, кто-то позаботится обо всём.

Ди смотрит в глаза, пока пушистые нитки продолжают сплетаться в кокон. Я не могу дышать. Внутри меня пожар.

- Тебя нет, — всё, что получается сказать.

Огненные слёзы катятся по щекам, всё тонет в алом пламени. Всё и маленькая синяя птица.

Синий

Я погрузил лицо в ладони, надеясь утонуть в них.

Солнце село, взошло, снова село и снова взошло. Солнце ныряло и выпрыгивало из-за горизонта, как поплавок, будто его тянула гигантская рыба. Я не знал, сколько раз это произошло и было ли на самом деле.

Я стирал красные слёзы с лица, и пальцы, высыхая, каждый раз покрывались новым слоем терракоты. Огонь вытекал наружу, оставляя вместо себя прохладную пустоту. Камень и земля горели алым, всё вокруг полыхало моим кармином.

Мир стекал вниз. Я не знал, существует ли девушка с золотыми волосами, птица, Родриго, Кузнечик, шифт, Шанхай, старик на облаке. Существую ли сам или тоже плод своей фантазии. И раз уж мы это начали… Если только ты существуешь, Диана, я отыщу тебя. И ты мне расскажешь всё.

Я нашёл машину там же, где оставил. Глаз в объятиях Кузнечика и латинки с Родриго на переднем сиденьи производили впечатление молодой четы, путешествующей в обществе престарелого отца.

Никто ничего не спросил. Наверное, знали, как появились сухие потёки кармина на щеках, кто пробороздил алые дорожки от запястий к локтям. Я занял место водителя и вскинул глаза вверх: синие, как небо. Отражение небесной сини казалось в них осколком немытой бутылки.

Родриго улыбался, как будто всё доказал. Но я знал его секрет.

Всё может закончиться прямо сейчас, но я подожду, пока мир не истечёт пиксельным соком. Я буду долго смотреть, как Родриго захлёбывается в кармине, принадлежащем ему и одиннадцати таким же.

Часть 4

Мы нашли свою тачку и продолжили путь. Каждый из нас всё ещё надеялся, что путешествие к чему-то приведёт.

Ровная дорога обмотала материк, как ленточка рождественский подарок. Но чем дальше мы ехали, тем больше подозревали, что внутри пусто.

У самой столицы к нам пристала машина. За всё время она не пересекла условную черту в триста футов. Вероятно, наш двуногий приятель без гранаты был не так смел. На въезде коп вильнул в другую сторону и сделал вид, что мы остались одни.

Столица шелестела листьями сотен деревьев, а улицы гудели, словно мы ворвались в центр человеческого улья. Машины, люди шли и ехали где придётся. В городе — памятнике долларам, заработанным на Шифте, царил хаос.

Мог ли Родриго ещё неделю назад предположить, что так обернётся? Он оказался в бочке, в которую сам всю жизнь сливал нечистоты. И попробуй теперь отличить: где большой босс, а где дерьмо.

Впрочем, по лицу нельзя было сказать, волновал ли его такой расклад. Он вёл себя так, словно среди пол сотни самых изысканных блюд в небесном ресторане "У Создателя" заказал именно это. В конце концов, могло произойти что угодно, но его вёз не кто-нибудь, а Кузнечик. Значит, звезда Родриго ещё не зашла.

Посреди дороги расхаживала гигантская собака — Супердог Чарли. Он предлагал отведать свежих супердогов прямо из лап повара.

"В наших сосисках на 7% больше кармина".

"Самые красные сосиски в мире".

На вид они были не красными, а рыже-коричневыми. Но, конечно, это не значило, что они не могли быть самыми красными. В спектре так много цветов.

Тонкие сосиски высовывали сморщенные мордочки из хлебных шубок. Супердоги Чарли — сосисочная самого Супермена. Последнего Супермена Шанхая. Все знали об этом и покупали худые сосиски во имя памяти.

- Сэр, возьмите супердог!

Рука в зелёном тянула ко мне завёрнутый в салфетку бутер. Распахнутые глаза поражённо вглядывались в мои, будто пытаясь искупаться в них.

- Сэр, бесплатно для вас и ваших друзей.

Может, перед лицом красного синий казался спасением. Я ничего не мог обещать. Синие глаза — слишком мало, чтобы получить право давать надежду.

Тачки, ехавшей на хвосте, не было видно. Но я чувствовал на себе взгляд безногого копа и знал — за нами наблюдают.

Мы быстро поняли, что автомобильная часть путешествия подошла к концу. Можно было возвращаться в кар, если мы хотели посмотреть город. Если же надо быстро добраться до пункта Б, придётся рассчитывать на свои две.

Сломанная планета

Десятки существ в зелёном двигались без всякой логики, будто отскакивая от прозрачных стенок. Прохожие тёрли лбы и блестящие влагой шеи. Я чувствовал усиливающийся запах людей. Они пытались дотянуться взглядами до синевы на моём лице, как лежачий больной тянется к стакану воды.

Они подходили к нам по очереди с сокровищами своих карманов: жвачка в серебристой обёртке, зелёное стёклышко, девушка в бледно-салатовом, пряча улыбку в светлых волосах, наполнила мои ладони разноцветными леденцами, женщина в изумрудном тренче приколола к шарфу значок.

Латинка держала глаз, оберегая от чужих тонкими руками. Бирюзовая птичка больше не пряталась, она кружила рядом, готовая унести иллюзию, как только та появится.

Над потоком людей проносилось “лентэцца”, “контаджаттэ”, “пенсаре”, “венти кваттро”. Невидимый итальянец решил приправить улицу скрытым смыслом. Голос выдавал слова очередь за очередью, и, хотя интонация ничего не выражала, каждый слышал за ними панику.

Нас в числе других прибило к витрине, в которой городком Лего возвышались наставленные друг на друга телевизоры. Десяток ртов синхронно открывался и произносил бессмысленные слова итальянских новостей. По лицам слушавших тенью от облака проносились тревога, возмущение, кротость.

- Что они говорят? — спросила взглядом латинка.

Что бы ни говорили...

- Что нам конец, — ответил Кузнечик.

Латинка улыбнулась одной из самых утешительных улыбок. Пока отвечает возлюбленный — что бы ни говорили — мир существует.

Итальянец не сказал ничего нового. Всё это здесь знали уже очень долго. Мы двинулись дальше сквозь беспорядочные потоки людей.

Они шли вперёд, потом сворачивали в сторону или назад, чтобы снова сменить направление через несколько футов. Они шли так, словно не собирались никуда прийти. Но там, где мы проходили, толпа тянулась к нам, как ребёнок к маме. Нищие предлагали свои шляпы с тусклыми монетами, дети протягивали зайчиков и чупа-чупсы.

Тонкая струйка детского плача влилась в поток столичного шума. Посреди улицы стоял очень хороший мальчик. Именно так зачёсывают чёлку хорошим мальчикам. Я присел: полные воды глаза оказались на уровне с моими. Несколько мгновений мальчик удивлённо вглядывался, пока горячие капли стекали по несчастному лицу.

Он показал на игрушечный джип, исковерканный ногами прохожих. На него кто-то наступил. Возможно, наступили все по очереди, но теперь он лежал, и уже ничего нельзя было сделать.

- Вы почините? — странно, что кто-то мог вообразить, будто я способен что-то починить.

- Прости, малыш, — я отрицательно покачал головой.

- Тогда почему у вас глаза, как у Супермена?

Только маленький расстроенный мальчик мог принять меня за супергероя. Я и сам не знал, почему у меня такие глаза. Наверное, смотрел слишком много мультфильмов.

Сегодня этим глазам удалось обмануть окружающих. Люди сами не знали, что искали в них. Что бы ни искали, там этого не было. Я бессилен даже перед сломанной игрушкой, где уж мне починить этот мир. Но обманываться или нет — их собственный выбор.

- У меня есть кое-что получше.

Жвачка в серебристой обёртке, зелёное стёклышко, разноцветные леденцы и значок. Хорошему мальчику надо не так много, чтобы забыть о своих тревогах.

Но мир на этом не заканчивается

Девочка лежала на тротуаре и тихо выла. Она забилась в самый грязный угол, в котором справляли нужду или бросали окурки, здесь она определила своё место. В киселе сумерек плавали только белки глаз, которые она хотела не то прикрыть, не то выцарапать: руки карабкались по лицу и никак не могли добраться.

Девочка-тень уловила шёпот наших движений и вцепилась в неясные звуки как в спасение. Кто знает, сколько времени никто не обращал внимания на вой из угла.

- Я ничего не вижу, — она жаловалась нам. — Я ничего не вижу. Я ничего не вижу.

Я уже отдал всё, что было: обёртку, стёклышко, леденцы и значок, — и теперь был в замешательстве. Она так жадно всматривалась в грязную темноту, словно хотела увидеть хоть что-то хорошее. Бедная маленькая крошка, разве ты не знаешь, что всё хорошее давно обменяли на кармин? Оставшееся никто не возьмёт даже бесплатно.

Она была совсем малышкой, подростком не старше двенадцати, и мне очень хотелось её утешить, сказать, что вся жизнь впереди. Она бы поверила, потому что так хотела. Но мои карманы пусты, не осталось даже лжи.

- Где твои родители, малышка?

Девочка посмотрела так, будто впервые о таких слышит.

- Люди, которые за тебя отвечают, — попытался я снова.

- Я ничего не вижу, я ничего не вижу, я ничего не вижу, — весь ответ.

До нас долетал нарастающий человеческий гул. Неужели среди сотен людей за углом не найдётся никого, у кого есть доброе слово для ребёнка? В душном углу шелестели крылья бирюзовой малявки, подгоняя волны смрада.

Я не знал, как утешать детей, поэтому просто сказал то, что хотел бы услышать сам:

- Красный — всего лишь часть спектра.

Но мир на этом не заканчивается. Посмотри, девочка: вокруг миллионы оттенков, твоё сердце остановится от красоты. Я обнял дрожащее тельце.

Но даже если мир помешался на красном, никто не в силах забрать цвет, который проступает в свежей ране. Ты плачешь, и глаза краснеют. Мы красные, если заглянуть поглубже.

Несколько мгновений маленькое тело тряслось в ознобе — я ощущал, как идея растекается по хрупким венам — и замерло.

Мы вместе вышли из темноты, и девочка-тень растворилась в уличном свете.

Извините, у нас нет лекарства

Кто-то дёрнул меня за рукав ветровки. Только сейчас я заметил белые фигуры, перемещавшиеся от человека к человеку.

- Простите, сэр, Вас нужно осмотреть.

Я повернулся на голос. Бирюзовая птаха, не успев сделать маневр, вмялась мне в спину. Тележка с боссом скрипнула, начертив последний круг колесом.

Было видно, как бледнеет, а потом вспыхивает лицо человека в белом.

- Для чего? — совсем чуть-чуть отделяло нас от Оракула и, возможно, ответов.

- Красный опасен. Мы должны убедиться, что на Вас нет ничего красного. Особенно если принимать во внимание Ваши глаза.

Я не понимал. Правительство, дождавшись чумы, улетело подальше, пировать. Полиция быстро сообразила, что сама по себе. Что мешало остальным сделать то же самое? Просто оставить нас в покое. Разве все завтра не умрут?

- Вы можете представлять угрозу для общества. Возможно, находиться с Вами опасно для других.

Не опаснее, чем верить, что кого-то спасаешь.

- Вы же не хотите, чтобы кто-нибудь пострадал из-за Вас?

Меньше всего я хотел причинить зло, меньше всего я хотел, чтобы этого доброго человека мучила совесть. Синяя птичка, Кузнечик, латинка, большой босс, глаз и я отправились туда, где никто от нас не пострадает.

Мы оказались в белой коробочке кабинета с одним окном. Человек сменил балахон на медицинский халат и направился к круглой раковине. Он окунул руки в весело падающую воду и долго тёр, несколько раз погладив жёлтый обмылок.

- За ширму, — скомандовал белый.

Наконец, мне позволили одеться и сесть. Пока быстрая рука царапала единственное свидетельство моего существования на листе, я разглядывал не интересующие меня вещи. Улицу за окном, стерильный кабинет, фигуру передо мной. Щетина, словно рассыпанный по лицу пепел. Респираторная повязка, подпирающая челюсть надутыми складками.

Наконец, он отложил ручку и снова принялся рассматривать глаза. Так, будто мы никуда не спешили.

- Ваши глаза, они синие, — проговорил врач.

Звучало как интрига. Я был сыт по горло интригами. Доктор забрал много времени и, кажется, не собирался возвращать.

- Надо много, очень много Шифта, чтобы такое произошло. Больше, чем Вы можете себе позволить.

Его слова ничего не значили. Вернее так, его слова значили, что мы здесь, а не там, где должны быть.

- Знаете, как это происходит?

Откуда? Ведь я не врач. Я отрицательно покачал головой.

- Организм не выдерживает эйфории, которая наполняет клетки, и сердце останавливается. Смерть избранных.

По его словам выходило, что я перебрал Шифта.

- Но я жив.

Лицо доктора осталось невозмутимым.

- Да. И это загадка природы.

Я поднялся, чтобы уйти.

- Вы не можете, — он качнул головой, будто этого достаточно, чтобы кого-то остановить. — Ваше состояние указывает на контакт с Шифтом. Красный всё ещё внутри вас.

Это ненадолго. Скоро все мы окажемся в таком состоянии, когда сложно сказать, что внутри чего. Сплошные алые точки на полотне вселенной.

Мы воспользовались моментом, когда белого отвлекла трагедия посерьёзнее.

- Мой отец умирает, помогите!

Парень пытался втащить старика в распахнутую дверь, но бесчувственное тело то упиралось, то цеплялось, не в силах преодолеть рубеж, который отделит его от внешнего мира. Наконец, старика уложили на голую кушетку.

Европа и Азия, Африка и Австралия, Северная Америка, Южная Америка спали, укрытые зелёным сном. Им снились текила, новостные ленты, дети, микроволновки, новый хит мэра. Лучшее, что мог сделать Сатана, это включить будильник. Разбуженные, люди искали утерянную нить. Они пытались зацепиться за борьбу, за кармин, за правительство. Но стариков лучше не будить.

Бледный старик лежал на кушетке. Измученное лицо говорило своим видом: “Разве найти смысл после стольких лет? Разве найти что-то в этом хаосе?”

Я мог бы сказать человеку в белом, что даже сотня докторов тут бессильна, но он и сам найдёт причину ничего не вылечить.

- Вы можете его спасти? — в голосе молодого человека было столько надежды.

- Извините, у меня нет лекарства.

- Вы можете как-то помочь ему?

- У нас нет людей, нет мест, ничего нет.

- Можно хотя бы положить его куда-то?

- Больница не может работать, сами видите, что происходит.

Я, конечно, видел. Поэтому ушёл, забрав синюю птичку, Кузнечика, латинку, глаз и большого босса.

Торговец цветом

Мы сбежали из больницы и почти сразу наткнулись на длинный прилавок у дворца Дюжины. Он стоял на площади, по которой ходили ноги мэра, куда приезжали двенадцать обладателей тварей и, конечно, Родриго, когда был ещё главой Дюжины, а не мусором.

Но я забыл посмотреть на лицо босса, чтобы запечатлеть его бессилие, потому что увидел торговца цветом.

Мужик разложил колоры, как раскладывают специи на рынке. Запечатанные пакетики и пёстрые горы порошка покрывали прилавок. Лимонный, электрик, маджента, белила, бирюза, охра, кобальт, шафран, фуксия, марсала и кармин — король спектра. Не хватало разве что Шифта.

Взгляд сразу выцепил индиго. Единственный оттенок, который в состоянии дать мне то, чего я хочу, — забвение.

Сначала доктор, теперь торговец. Это было слишком. Я не понимал, почему вижу это и всё ещё жив. Наверное, я был крепче, чем считал, хотя мог бы умереть уже несколько десятков раз от бессмыслицы этого мира, будь чуточку слабее.

Как бы там ни было, это место — площадь перед дворцом Дюжины — олицетворяло всё лучшее, что существовало в радужном Шанхае. Надежду, что всё будет хорошо, что Супермен спасёт, что красный сделает счастливым, что Шифт — проявление всего самого чистого, прекрасного, настоящего, что есть в мире. Потому что иначе зачем всё это.

Торговец сделал из символов обычный порошок. Товар, который можно купить. Люди покупали. Разве у них был выбор?

Я забыл посмотреть на друзей, просто сделал несколько шагов, и прилавок полетел, оставив продавца ловить губами воздух.

- Ну ты, псих, — его жалобы полетели туда же, где оказался товар.

Потоки людей прихлынули к нам, глаза незнакомцев с тревогой и интересом вглядываясь в безобразие колоров, заполнивших место, где мы стояли, и вдруг десятки пальцев протянулись к мешочкам, выхватывая цвет своего счастья.

- Это вам не поможет! — крикнул я, но никто не хотел слышать.

Люди набивали карманы бесплатным порошком. Выкраситься напоследок — лучшее, что мы могли придумать. Пусть завтра мир провалится в красную бездну, сегодня каждый попробует цвета. Чтобы умереть разочарованным. Я знал, что никакая краска не избавит от разочарования.

- Вот так, да? — закричал я, и на минуту толпа замерла, не зная, чего ожидать. — Значит, хотите цвета?

Я попытался взять побольше и метнул в людей. Тонкая целлофановая кожа треснула, выпуская наружу взбесившийся спектр, и облака канареечного, изумрудного, кораллового, золотого, фиалкового грянули взрывом, перемешавшись в воздухе.

Люди бросали беспомощные взгляды на вновь и вновь взрывавшиеся цвета, оседавшие на головы и плечи безумными колорами.

- Ну что? — снова закричал я, обращаясь к толпе. — Теперь всё хорошо, да? У кого из вас всё стало супер? Кто больше не боится красной заразы? Кто никогда не умрёт?

Красный не решит ваших проблем. Ничто не решит проблем, мы созданы вечно барахтаться. Пора забыть о цветах. И когда вы это сделаете, никто не сможет вам диктовать, как жить. Вы очиститесь от паразитов.

Кажется, алый снова заструился по щекам и шее, потому что все смотрели на меня, и никто не радовался. Наверное, мои глаза больше не были как у супергероя.

Но что-то случилось, и руки людей протянулись к небу. Пакетики с порошком разноцветными вспышками поднимались в воздух — глухие взрывы над нашими головами, измазанные краской лица и детские улыбки взрослых людей.

- Мы верим тебе! — читал я по их губам.

Я заглянул в глаза каждому и в каждых увидел, что всё будет хорошо.

- Эй, мужик, кто мне заплатит за краску?

Хорошо, во всех, кроме глаз уличного торговца.

- Ты продавал людям счастье. Смотри, все счастливы.

Наверное, он не хотел этого понимать, но всё-таки убрался подальше от психа, Кузнечика, человека-мешка, латинки, глаза и бирюзовой птички.

Все посмотрели на меня, будто спрашивая разрешения, и я разрешил праздновать жизнь. Десятки незнакомцев ручейками разбежались во все стороны, передавая друг другу улыбки, чтобы следующие сутки быть счастливыми, как будто жизнь это лучшее, что с ними случалось. А завтра мы вместе встретим бездонный океан кармина.

Чья-то рука дёрнула мою куртку, оставив в кармане пакетик индиго. Ещё сутки назад я отдал бы за него даже тело — единственное, что у меня осталось. Даже воспоминания о Диане, которые украл и прячу от самого себя.

Мне стоило усилий отказать себе в индиго. Где-то в глубине души я всё ещё верил, что можно просто уснуть и проснуться по ту сторону проблем. Но сейчас не время.

Хороший мальчик рассматривал город сквозь зелёное стёклышко. По лицу девочки-тени стекал алый, отражаясь от катящегося к горизонту солнца. Мы продолжали путь, и если Оракул не шарлатан, он нас уже ждёт.

Тройной

Но за пределами площади, охваченной взрывами счастья, ждала расплата.

Раздался грохот, затем ещё раз и ещё. Так близко, словно мы стояли в самом центре фейерверка.

Капитан Возмездие выпустил три пули: первую в Кузнечика, вторую в глаз, третью в меня. Латинка метнулась к глазу, накрыв своим телом, и тут же оказалась на земле. Прекрасную щёку пропахал кармин. На плече Кузнечика расцвёл алый цветок, на груди латинки забурлил красный, последняя пуля впилась в пространство.

Несколько мгновений меня засасывал водоворот небытия. Я услышал детские голоса, один из которых был моим, и уловил аромат тающего на горячей сдобе масла. Но шуршание и ветер от крохотных бирюзовых крыльев перед лицом лишили возможности выбрать реальность. Настоящая жизнь всегда там, где хуже.

Я дотронулся до цветка на плече друга: лепестки оставили алый след на ладони и опали. Кузнечик провёл рукой по нетронутой коже там, где только что было отверстие, словно всё это — всего лишь сон.

Кармин на лице латинки тоже исчез под моей ладонью. Но не водоворот на груди. Кто в этом мире решает, что сон, а что нет? Широко раскрытые глаза девушки смотрели в небо, они никогда больше не посмотрят в другую сторону.

Кто-то любезно предоставил нам своё жилище. В разгар праздника жизни мы с мёртвой девушкой выглядели неуместно.

В убогой клетушке вместо кровати лежал матрас, стол был только на кухне. На него мы и положили тело. Пол от грязных разводов казался чёрным мрамором, по стенам расползлись фрески из отпечатков и потёков. Самым чистым в этой норе была мёртвая латинка.

Кузнечик рыдал над девушкой, с которой не обмолвился ни словом. Мы даже не знали её имени.

Никто не смотрел на Родриго и не обвинял. Он просто лежал в тележке, из-за которой за нами увязался двуногий, из-за которой мы получили три пули, из-за которой нас стало меньше на одного, из-за которой весь наш путь может оказаться напрасным, и сопел. В конце концов, это наше решение.

Сейчас мы должны позаботиться о девушке в последний раз.

Армия Родриго

Единственное, что мы нашли из одежды, это белая простыня. В ней латинка выглядела, как Дева Мария, собравшаяся вознестись.

Мы вышли на улицу, в набиравший обороты праздник, чтобы найти место, где лучшая часть нашей команды найдёт покой. Но в который раз не дошли.

Я заметил, как один неизвестный кивнул другому, и через десять секунд мы стояли в кольце из фигур в серых костюмах. Белые волосы, тонкие губы, прозрачная кожа, бесцветные глаза. Где-то я это видел.

- Вы пройдёте с нами, — даже голос незнакомца не имел вкуса.

Нам бы сейчас не помешал мой друг. Он знает, что делать в таких ситуациях. Но Кузнечик был раздавлен. И так как я теперь за главного, оставалось делать то, что лучше всего умею, — плыть по течению. Да, есть вещи, которые не меняются.

Родриго заворочался в тележке.

- Вы знаете, кого берёте? — этот голос мог бы заставить любого жителя Шанхая превратиться в крошечную точку на носу босса.

Но ничего не изменилось на бесцветных лицах.

- Конечно, сэр. Мы должны Вас убить.

Тысячу лет назад, когда человек-мусор был ещё главой Дюжины, он приютил тех, кого считали уродами, — людей, не различавших цвета. Армия Родриго. Они собирали тварей по всему миру, разоряя нелегальные фермы, и привозили боссу. Потерянные души, не способные наслаждаться красным. Наш Будда вроде как дал им жизнь.

Может, это единственное доброе дело Родриго, но по прихоти судьбы именно оно вышло ему боком. Я был готов от души посмеяться. Надеюсь, в этот момент человек-мусор жалел, что позволил себя провести. Бесцветные никогда не нарушали контракта, а значит, кто-то умрёт раньше, чем запланировал. Сегодня вообще всё не по плану.

Мы снова оказались в ловушке.

На берегу Татачисумы

Прошёл час, а нас всё ещё не убили. Возможно, армия Родриго выясняла, надо ли убирать только его или стоит разделаться со всей компанией. Но их новый босс сейчас намного дальше, чем старый. На месте Бесцветных я бы избавился от всех.

Мы сидели в тёмном подвале и слушали, как бежит вода по трубам. Каждый думал о своём. Кузнечик о той, что ждала последнего пути. Родриго сортировал ниточки, за которые будет дёргать, когда нас поведут. Глаз мечтал о далёких странах, где слоны поднимают хоботы к небу и раз в год ветер приносит запах дождя. Я вспоминал историю, которую рассказала латинка. Могла бы, если бы знала шанхайский.

Она сказала бы: давным-давно, когда ещё была свежа память о герое Хун Хунахпу, люди уже не знали мира. Один народ нападал на другой, и не было этому ни конца, ни края. Глубоко в лесу жило племя Акаб, задумавшее извести своих соседей. Много месяцев они бились, и, наконец, остался из кинов, противостоявших акабам, один-единственный человек.

Он был ловок и хитёр, и даже самым лучшим воинам не удавалось выследить молодого охотника, жившего на берегу реки Татачисума, что в переводе означало “красная вода”.

Звали его Кауак, Синяя Буря, и ему благоволил сам Кукулькан, Пернатый Змей. Вождь акабов предлагал любые богатства, чтобы Буря ему служил, но тот не желал менять свободу ни на что.

Когда акабы подкрались совсем близко, Кукулькан превратил Синюю Бурю в птицу кетцаль. В таком облике он мог улететь куда угодно, но отказался покинуть родные места и устроил себе жилище на дереве у реки.

Коварный Кими, владыка подземного царства, решил забрать к себе великого воина. Он рассказал акабам, что синяя птичка кетцаль — это Кауак, которого они так долго искали. Вождь племени собственноручно пустил стрелу в сердце крохотной птицы, и грудь пернатого навсегда окрасилась алым. Красный обрызгал белоснежные цветы, распустившиеся на дереве. И растения, и камни, и даже заходящее солнце, на которое попала кровь, стали красными. Как и воды реки, унесшие тело кетцаля.

Даже Кукулькан был бессилен против смерти. Он украсил себя перьями храброй птицы в память о воине, больше всего ценившем свободу.

В народе латинки считалось, Синяя Буря рождается, чтобы познать очищающий ураган, после которого тучи рассеиваются, и пробивается солнце. Но там ничего не говорилось о том, ждёт ли в конце счастье или его перья украшают чьё-то тело.

Дверь открылась, и в полной тишине мы услышали осторожное уии-уии. Кажется, мир соревнуется, кто уничтожит нас первым. Силуэт человека на колёсах остановился в проёме.

- Тихо, я выведу вас, — скомандовал тот, кто пару часов назад сделал три выстрела.

Я сомневался, что идти с ним безопаснее, чем оставаться здесь, но первым выскочил на свет. За мной потянулись глаз, птичка и Кузнечик с боссом.

Мы снова оказались в разноцветной толпе.

- Я верю тебе, — коп подтянулся на моей майке так, что можно было разглядеть надежду в его глазах, и от этого стало страшнее, чем перед дулом пистолета.

Он не дал времени что-то возразить, скрывшись раньше, чем я сморгнул его взгляд.

На улице бушевало ночное веселье. Кто-то, несмотря на жару, шёл в шубе, кто-то в лучших нарядах, в гирляндах золотых цепей. У кого ничего не было, разрисовывали себя зелёным, украшали фольгой и крышками от шипучки. Девушка завязала бисерный браслет на моей руке, незнакомец подарил шляпу с пером, которое торчало, как хвост кетцаля в шапке Кукулькана. Араб протянул горсть фиников, стреляя улыбкой.

Но меня это не радовало. Кто-то засунул вчера руку в мой карман, и тот отяжелел на несколько граммов. Я вытащил пакетик, полный синего порошка. Этого хватит, чтобы встретить пиксельный апокалипсис в глубоком сладком сне. Но я снова запрятал сокровище поглубже.

Когда небо побледнело, а веселье было в самом разгаре, мы вернулись в место, где оставили девушку. Здесь всё было по-прежнему. Я почувствовал, как на дне глаз становится жарко, и приготовился, что пламя снова вспыхнет. Но это были всего лишь слёзы, которые я предпочёл оставить при себе.

Разноцветные вспышки за окном разбегались по стенам и потолку комнаты. Праздничные фейерверки стали последним залпом, которым провожают героев.

Синяя птица села на грудь латинки в том месте, где её поцеловала пуля. От лапок на белой простыне остались алые следы. Я смахнул малявку, задержав руку на красном, и почувствовал, как что-то ударилось в ладонь.

Кажется, Родриго выругался.

На пепельных щеках задрожали ресницы. Сердце девушки забилось в моей ладони, как пойманная птичка, и я отпустил.

Предтеча

Фестиваль смерти ещё не дошёл до этой части города. Однако что-то собрало людей здесь. Они никуда не шли, просто замерли, впившись взглядом в одну точку. Наверное, оттуда вылетит птичка.

Чем ближе мы подбирались к центру собрания, тем назойливей становился шум голосов. Одни одобрительно кивали, другие прятали испуганные взгляды, я слышал, кто-то плакал, но никто не смеялся.

- Тащите сюда Иисуса!

- Иисус, спаси нас! — крикнули совсем близко.

В середину вышел старик. Он обвёл глазами толпу, одного человека за другим, и ощерился, показывая голубые зубы. Сверху порхал рой синих жуков, не желавших оставлять предводителя. Говорят, из их панцирей он получает синьку.

Кто-то шикнул, требуя от людей тишины. Но мессия не спешил говорить.

Брови Иисуса приподнялись, и прозвучало то, что никто не хотел слышать, — хохот. Под заплывшим глазом старика созревал синяк. Вылинявшие штаны едва держались на костях. Но он был на полголовы над толпой, и никто не хотел смотреть в острые, как клюв кетцаля, глаза.

Иисус протянул руки ладонями вверх, мы увидели рисунок вен цвета индиго. Того самого, который я когда-то у него покупал, чтобы только немного поспать.

- Вы хотите, чтобы я вас спас?

Старик обошёл площадку, как шоумен, готовящийся к представлению. Люди замерли в ожидании начала. Так хотелось хоть что-то начать на пороге конца. Мы были готовы поверить кому угодно: мэру, Супермену, Иисусу — лишь бы он пообещал, что всё будет хорошо.

- Вы думаете, я умею творить чудеса.

Он махнул руками, и синее облако, осев на асфальт, превратилось в чистый кармин. Толпа ахнула. Будущий спаситель улыбнулся, как улыбаются глупым детям.

- О, вы пришли по адресу. Те, кто потерял, обретут. Кто жаждал, напьются. Кто болел, исцелятся. Кто хотел обещаний, получат их сполна.

Наверное, этих слов мы и ждали. Разве так сложно — просто говорить то, что все жаждут услышать?

Один из апостолов Иисуса сел на мою руку, и я рассмотрел переливающуюся спинку с шипами по краю, само совершенство.

- Вы хотите идти за мной? Нет ничего проще. Всего несколько правил.

Женщина рядом взвизгнула, прогоняя насекомых. Я не мог отвести глаз от волшебства, свершавшегося помимо нашей воли. Приземлявшиеся на нас жуки были похожи на броши, заколки, кулоны нарядившихся к утренней мессе жителей.

- Никаких разнополых браков.

Едва проснувшееся солнце пеленало лучами зависших в воздухе насекомых.

- Никаких яиц с майонезом.

Словно коконы света перемещались над нами.

- Мойте руки перед едой.

Казалось, я вижу сон.

- Всего несколько правил, и в конце жизни попадёте в рай.

Я очнулся, ощутив напряжение толпы. Мы готовы были засвистеть от негодования. Кому нужны условия? Иисус понял.

- Но есть вариант попроще. Тот, кто вам нужен, здесь, среди вас. Я всего лишь Предтеча, а он — мессия.

Тощая рука Иисуса указывала на меня.

Человеческое море расступилось перед нами, как перед Моисеем.

- Он вас спасёт, он исполнит все желания.

Казалось, палец старика протыкает мою грудь.

- Он.

Это ошибка.

Я не спаситель. Если бы я был им, уже бы спас себя. “Извините, мне нечего вам предложить”, — так говорил мой взгляд.

Мои извинения никому не были нужны. Все хотели решения проблем. Здесь и сейчас. Это очень в духе зелёных, ждать спасения извне. Осталось совсем немного времени до момента, когда они поймут свою ошибку, уже не оставив себе шанса её исправить. На самом деле, никто не хотел ничего решать. Как и я.

Люди двинулись на меня. Всё, что я мог придумать — это бегство. Латинка побежала прямо, глаз нырнул назад, Кузнечик с тележкой свернул направо. Я бежал и надеялся, что люди догадаются, — спасители не бегают.

Конец

Оракул жил почти у самого неба, на тридцать шестом этаже. Мы стояли у окна и смотрели вниз: люди, двуногий коп, Джесельник, девочка-тень, хохочущий Иисус — все ждали меня.

- Мы верим тебе. Спаси нас.

Оставалось сделать последний шаг, чтобы посмотреть в третий глаз. Я позвонил в дверь.

У человека по ту сторону было светлое лицо. Можно подумать, ангел спустился в Шанхай, чтобы принести нам весть. Я понял, это конец.

- Неважно выглядишь, — прохлюпал Родриго.

Оракул протянул руку брату, и я испугался, что он испачкается о босса. Лицо ангела тронула улыбка, которой могли улыбаться разве что миллионеры из Форбс. Лоб пересекала повязка. Вероятно, за ней прятался глаз. Халат, в который он был одет, казался таким белым, что мне стало жаль Кузнечика, потому что сегодня он не принимал душ. На наших майках была пыль дорог, соль и кровь.

- Доброе утро, сэр, — всё, что мог предложить амиго.

Ангел Фрэнк пригласил нас пройти. В квартире был отличный ремонт. Авторский дизайн, минимализм и вид на столицу из французского окна. В другой ситуации я предпочёл бы постоять снаружи. Но сегодня снаружи плохая погода и фанатики вот-вот выломают дверь. У нас мало времени. Время давно закончилось. Думаю, мы живём в долг.

Скромный маленький глаз пискнул, выбираясь из-за моей спины. В его синеве отразилось удивлённое лицо Фрэнка. Кажется, они были знакомы. Глаз прильнул к ноге хозяина, как щенок. Фрэнк поднял малыша, и тот свернулся калачиком на его руках.

За повязкой оказалась пустая глазница, и малыш вернулся туда, где должен быть. Оракул засиял, как двадцатикаратный бриллиант. Я никогда не видел ничего подобного.

Пришло время задать вопрос, ради которого мы проделали путь от самого Мехико-дистрикт.

- Где искать Диану?

Брат-ангел повернулся куда-то в сторону, словно ждал помощи. Только третий глаз впивался в меня. Может, искал ответ в моём лице.

- Диану? — переспросил он.

Да, да, Диану! Девушку, которая сказала, что ты ответишь на все вопросы.

- Мне ничего об этом не известно.

Родриго был прав. Фрэнк бесполезен, Дианы не существует. Ни врачи, ни оракулы ничем не могли помочь.

Хороший босс

Идти было некуда. Возможно, Оракул Фрэнк не хотел гостей, но кого это волнует.

Кузнечик спал, положив голову на колени латинки. Бирюзовая птаха чистила перья на подоконнике.

- Мой брат — дурак. Красиво улыбается, но не может связать А и Б, — кажется, человек-мусор решил станцевать на костях моих надежд. — Теперь ты знаешь, что это была глупая мысль.

Мои силы были на исходе. Их не хватало даже чтобы встать и уйти туда, где не видно большого босса.

- Ты можешь меня ненавидеть, сынок. Но единственное моё отличие в том, что мне плевать на цвета. Я просто использовал ситуацию с выгодой.

Что ж, в устах Родриго это звучало как извинение.

- Ты сделал бы то же самое на моём месте.

Нет, не то же самое. Я бы дополз до окна и выбросился. Хотя кого обманываю. Я бы поддерживал жалкое существование, ругал клипы мэра и не делал ничего, чтобы изменить ситуацию.

- Я видел, это ты оживил латинку. Не знаю, спаситель ты или нет, но заслуживаешь знать. Если твоя девчонка не выдумка, есть только одно место, где она может быть.

Я не верил своим ушам.

- Ты слышал о растровом Эдеме?

Растровый Эдем. Место, где не знают о Шифте. Где вода голубая, листва зелёная, а люди просто люди. Где красным может обладать любой.

- Это сказка.

- Он существует.

Я услышал знакомый смех. Диана сидела напротив, будто мы не расставались.

- Найди меня, — так сказала она, прежде чем исчезнуть.

Часть 5

Младенец лежит в колыбели твоих рук, нежных, как крылья ангела. Он притих в белых складках одежд. Ты любуешься им, а я любуюсь тобой.

Сияние волос рассеивается нимбом над золотой головой. С губ бежит сладкий сон. Ноги не касаются уставшей земли. Всё вокруг дремлет под твоим незаметным присмотром. Диана. Мадонна уснувших.

Я так близко, что слышу дыхание младенца. Укрытый покрывалом звёзд, он грезит о месте, которое никто из нас не видел. Я склоняюсь, потому что хочу разглядеть отражение рая в его лице, но передо мной только две чёрных дыры — два угольных глаза — и жирное тело без рук и ног в буграх зашитого кармина.

Земля подо мной проваливается, и я лечу в темноту. Ты снова становишься воспоминанием, в которое уже никто не верит.

Очная ставка

В комнате было так темно, словно через пару шагов мир обрывался. Только лампа поливала ядом света узкий стол. В кресле напротив сидела бирюзовая птичка-кетцаль. Пёстрый шлейф хвоста щекотал лодыжку.

Возможно, мне предстояло промчаться через семь кругов Преисподней, чтобы в конце встретиться с Люцифером. Это второй.

Три длинные минуты мы с птицей смотрели друг на друга.

- Что молчишь? — спросил кетцаль.

Жду, когда унесёшь остатки сна.

Я тут подумал, что самый большой злодей во всей истории, конечно, не человек-мешок, и не двуногий коп, и даже не мэр, а вот эта малявка, которая не даёт мне поспать и пяти минут. Если это вообще сон.

- Я сплю?

Синий хохолок дёрнулся.

- Это ты сам разбирайся. Моё дело чирикать.

И сводить с ума таких, как я. Если собираешься сказать что-то по делу, воробей, самое время. Потому что совсем скоро возможность исчезнет. Слишком много всего хочет со мной случиться.

- Кое-кто ищет тебя, Данил, — прочирикал пернатый.

- Кое-кто хочет, чтобы я его нашёл?

Птичка отвернулась.

- Возможно.

- Что я должен делать?

Взмах крыла пришёлся на границу света, за которой исчез.

- Просто найди её.

На красной планете

Я падал в открытом космосе среди инопланетной пыли и облаков газа. Земля — маленький красный шар подо мной. На её поверхности не осталось ничего, кроме бурого океана.

Я летел на такой скорости, что, наверное, оставил бы кратер, но получился всплеск. Алый расступился, а затем поглотил меня, и я продолжил движение вниз. Туда, куда никто до меня не падал.

Я очнулся на беговой дорожке в парке, примятый щекой к асфальту, и какое-то время смотрел, как муравей завис на травинке, раскачиваясь с каждым порывом ветра туда-сюда.

Зазвонил телефон. На экране высветилось “мама”. Вообще-то родители не знали моего номера. Их сын пропал в недрах Североамериканского континента пару лет назад, ровно тогда, когда объявили, что мой рейс в светлое будущее задерживается.

- Алло?

Я вслушивался изо всех сил, пытаясь разобрать слова, но они проскальзывали мимо ушей, словно я потерял способность понимать речь.

Ладно, не такой уж я злодей. Просто ждал, когда стану успешным, чтобы позвонить родителям, но повод не появлялся. Ещё рано, мама. Я пока не готов рассказать, как мне хорошо.

Мамин голос запутался в волнах шума и остался на дне трубки, которая перестала работать где-то на подходе к Нью-Йорку. Сам не знаю, зачем ношу её с собой. Может, надеюсь, что доберусь до запасной зарядки в тумбочке у дивана.

Вокруг всё выглядело так, будто я оказался на смеющейся красной луне. Настоящее райское местечко. Мимо шли люди в разноцветных майках. Собака трепала жёлтый мячик. Алый парус мелькал на водной глади. Похоже, здесь не слышали о запрете на цвет.

Синяя река подмигивала разноцветными бликами. Социальная реклама предупреждала о вреде наркотиков и пользе звонков родителям.

Ни слова о кармине.

Собака подбежала ко мне, чтобы обнюхать: на синем ремешке болтался медный брелок. В старом Шанхае это значило бы, что какой-то нищий купил псу ошейник. Я откинулся на мягкую траву и начал кататься под нарастающий лай, пытаясь вобрать вкус свободной земли. Слава этому миру, война за цвет окончена. Так может выглядеть только одно место на свете — растровый Эдем, рай для хороших мальчиков.

Жаль, что мне ещё падать и падать.

Фабрика

Медсестра протягивала ложку с едой, каждый раз наклоняясь так близко, словно собиралась кормить молоком. Грудь блондинки торчала у самых губ жирдяя.

Столы начинались у двери и уходили в глубину цеха. Сверху сыпались девушки, и работникам приходилось каждый раз расчищать место, чтобы замерить одну из них. Они вытаскивали из кучи очередную фигурку, прикладывали мерную ленту и бросали одних в корзину за спиной, а другие — их были десятки — с пластиковым стуком падали в урны.

Люди в белом подходили, чтобы взгромоздить на себя корзины и унести в следующий цех механическими шагами.

Большой босс пережёвывал мясо, придавливая работников взглядом, тонна за тонной.

Стеллажи начинались у пола и поднимались до самого верха, растворяясь в электрическом свете.

Если бы здесь был Кузнечик, он бы рассказал, что так производили Мери, нянек Родриго: полировали, одевали в белое и расставляли по полкам, чтобы в один прекрасный момент использовать по назначению.

Из полных корзин и с бесконечных стеллажей смотрело одно и то же лицо: алые губы, бирюзовые, как море, глаза, и волосы, которые можно продать и купить виллу на островах. Натуральное золото, цвет богачей.

Приезжай

Мы с мамой сидели на кухне, а папа ходил в соседней комнате, как часовой, оставляя одинаковые следы на шерстяном ковре. Мне нельзя было покинуть место раньше, чем закончится серьёзный разговор.

Я ведь не глупый, мама. Мне известно, что это значит. Сейчас ты будешь с жалостью смотреть, а я превращаться в крошечную точку, такую маленькую, что даже не различить цвета.

Мамино лицо покраснело, потому что она раз за разом смахивала с щёк не то невидимые слёзы, не то слой печали, но тот не убирался, а только размазывался, как масло по бутерброду. Она хотела заплакать и сдерживалась, чтобы не расстроить меня. В глазах я видел остатки осуждения, стёртого жалостью. Из них постепенно вытекало то, что она переживала много месяцев, пока от меня не было вестей.

Я не звонил и не писал, вы не знали, что думать, вдруг случилось несчастье, так нельзя с родителями, папа постарел, только ты знаешь, каково ему было, он стал плохо есть, мы семья, ты и папа в любой момент придёте на помощь, потому что я ваш сын. Что бы ни случилось.

Мне не нужно это слышать, я в состоянии придумать тысячу статей к пункту “виновен”, Это лишь малая часть. Каждый день в моей голове раз за разом проходит суд, который заканчивается одним и тем же.

Ты не просишь объяснений, причины не важны. Важно, что ты стараешься, а у меня не получается. Я могу даже ничего не делать — говоришь ты — вы всегда поможете, что бы я ни натворил. Всегда рядом, куда бы ни пошёл. Что бы ни начал, всё закончится этой кухней. Приезжай.

Как тебе объяснить, мама, что я не хотел бы возвращаться никогда.

Пакетик индиго в кармане стал влажным от руки. Барыга позаботился, чтобы он случайно не порвался, если мои пальцы сожмутся слишком сильно или дёрнутся. Нет, я не стану его открывать, этого порошка слишком мало, чтобы закрасить весь тот красный, что копился долгие годы. Я бы отдал его тебе или папе, но вам ведь не нужны никакие картинки, кроме тех, что вы сами себе придумали.

Камень на шее стал достаточно тяжёлым, чтобы проломить тонкий слой реальности, увлекая меня ниже, на самое дно. Мой полёт продолжился.

Ещё ниже

Я стою на идеальной лужайке белоснежного, как улыбка мэра, дома. Риелторы говорят о таких домах "выгодное вложение". Я плохо представляю, что они говорят ещё, потому что со мной никогда не заговаривал ни один риелтор. Мы на разных участках пищевой цепи. Но мои успешные ровесники, глядя на фото именно таких домов, думают: сделаю карьеру, женюсь, заведу детей, а в гараже поставлю холодильник с пивом.

Я снова почувствовал, как устал. Мы долго ехали, но, по сути, так никуда и не приехали. Кто знает, ждёт ли меня где-то Люцифер или я обречён падать в небытие до конца времён. Потому что — мне так кажется — конечной точки не существует. Я не знаю, как выглядит моя конечная точка.

Я не могу заставить себя сдвинуться с места, больше не хочется никуда идти. Хочется шептать под нос “как так получилось, как так получилось, мама, как так получилось, папа” и раскачиваться из стороны в сторону, обхватив себя руками. Почему меня до сих пор не раздавило под этой тяжестью? Почему я всё ещё иду?

Руки касается холод металла: на ладони ключ, и передо мной только одна дверь. Я захожу в дом как хозяин, но чувствую себя как преступник, обманом проникающий в чужую реальность.

Пахнет цветами и свежей отделкой. На самой большой стене висит картина: пять людей танцуют, неестественно изгибая красные тела на фоне зелёной травы и синего неба.

В соседней комнате среди роскоши и красоты играют дети: девочка с золотыми волосами и мальчик с синими глазами. Знакомый взгляд.

Лестница ведёт меня на верхний этаж. Я знаю, куда идти. Спальня почти закрыта, узкая щель остаётся между дверью и косяком, но её достаточно, чтобы кто-то чужой проник в святая святых семейного очага. Я захожу в комнату, влекомый реальностью.

На кровати, уместившей бы половину цеха “Садида”, лежит Диана. Она улыбается самой фееричной улыбкой из набора “восемнадцать плюс”, глядя мимо меня. От лица невозможно оторваться. Меня парализует собственными ощущениями: я не слышу, не вижу, не чувствую ничего, кроме поднявшегося цунами воспоминаний о кармине, Карибском море и золоте на моих руках. Дорога длиной в недели, история бессонных ночей, потерь, соли и крови, и метаний в поисках Ди обжегает вены кипятком, смешиваясь с полуостывшей кровью.

Сквозь паралич красотой женщины я ощущаю чьи-то шаги, как толчки перед землетрясением. Мужская спина на две секунды заслоняет источник наваждения, и кто-то опускается на кровать рядом с Ди.

Я чувствую себя маленьким мальчиком, не вовремя зашедшим в комнату родителей и увидевшим ту часть действительности, о которой не подозревал. Сейчас я больше всего хочу, чтобы её не существовало на самом деле. Реальность перевернулась вверх дном, напомнив, кто я.

Неудачник

Я стою на сцене один, среди софитов. Только я и горячий свет слепящих ламп. Так всегда начинается мой самый страшный сон. Но вдруг софиты гаснут, и загорается освещение в зале, наполненном людьми. Полный зал. Ни одного пустого места.

Все смотрят на меня. В их глазах я вижу разочарование. Никто не свистит, не бросает камни. Все смотрят и понимают, кто я на самом деле. Негодяй, отобравший надежду. Пустое место.

За стеной взглядов я слышу стоны. Другой наслаждается по праву тем, что я не заслужил. В окно видно, как играют выбежавшие на лужайку дети. Кровать трещит, пока кто-то с напором рушит мою мечту.

Я знал, что это случится. Просто не так. Остаётся ждать, что синяя птица снов прилетит и заменит больные фантазии на ужасающую реальность. Но никто не прилетает, и один бог знает, как это всё бесит.

Это тройное предательство. Предала синяя малявка, предала Диана, я сам себя предал, сдавшись до начала игры. Руки наливаются металлом. Я бросаюсь к негодяю, похитившему мой хэппи энд, и кулак останавливается за десять сантиметров до его лица — моего лица.

Но даже если так, как пережить такое, Диана?

Я в своей спальне, со своей женой, на первом этаже моего дома играют мои дети, снаружи зеленеет моя лужайка.

- Говорят, ты Спаситель, — Диана смотрит в упор, я почти чувствую жар её щеки

Нет-нет, конечно, нет. Ты неправильно поняла, я всё объясню.

Эдем

Я теряю ориентацию: Земля, космос, ад, Эдем, кармин, индиго, верх, низ, влажная от поцелуев щека Дианы на расстоянии вытянутой руки, за километры снов.

Синие жуки летят по воздуху, неся на себе хохочущего Иисуса. Человек-мусор с руками и ногами, в клетчатой рубашке, покупает барбекю. Кузнечик улыбается с плакатов "Голосуй за Родриго Гонзалеса". Большой босс пожимает руку моего друга, Родриго и Родриго. Хэппи энд для каждого. Эдем для всех жителей планеты. Я уже составляю план побега из своего.

В открытое окно порывами проникает воздух, насыщенный сладким ароматом. Я помню этот запах с детства: пионы и сырая трава. Диана в моих руках, как раньше. Какая теперь разница? Горячий воздух облизывает лакированную мебель и простыни, догоняя нас из самого пекла, в котором полыхает половина мира.

- Мне очень жаль, что ты не настоящая.

Ты смеёшься. Больше всего на свете я хочу верить твоему смеху.

- Конечно, настоящая, — говоришь ты, прижимая мою ладонь к своей щеке. Что это, нежность? — Это они не настоящие.

- Почему не говорила, что ты — одна из Мери Родриго?

- Почему не говорил, что любишь? — это слишком, Ди.

Не думаю, что люблю. Кажется, это называется “утонуть”.

- Почему молчала, что не любишь?

Ты как будто снова собралась смеяться, но передумала.

- Конечно, люблю. Это всё твоё, — она обвела рукой вокруг, наверное, имея в виду себя, комнату, детей и лужайку, и весь мир. — Найди меня, Данил. Мы должны быть вместе. В Эдеме. Здесь твой дом.

Пауза затягивается слишком долго. Там, где должен стоять мой ответ, остаётся пробел. Я хочу верить, Диана. Но не верю.

В волнах жара, накрывшего меня с головой, я пытаюсь вспомнить важное. Есть что-то, что спасёт меня, на что пока можно надеяться. В кармане. Не знаю, что манит больше: Диана или возможность избавиться от неё прямо сейчас.

Знаешь что, обойдусь без снов.

Я отдаю синий шарф и индиго, всё это время лежавший в моём кармане, и ухожу.

За порогом

Без шарфа ощущался непривычный холод на шее, даже несмотря на адскую жару. От крыльца по нагретому солнцем газону дорожка бежала за ограду, исчезая там, где рассыпалось конфетти строений.

Другого пути не было, чтобы убраться отсюда.

Выкрашенное ровным слоем синего небо упиралось в землю стеной, напоминая декорации в съёмочном павильоне. У входа на территорию стояла прямоугольная надпись, сообщая, что я вхожу в город имени меня.

Поселение состояло из палаток, трейлеров и гостевых домиков. Сюда съезжались со всего света, чтобы посмотреть на Спасителя. Моё лицо было повсюду: на машинах, флагах, я улыбался сам себе с футболок туристов и стаканов с кофе. Из динамиков гремело что-то о свете, воссиявшем над планетой улыбкой героя. Попсовый сингл с несколькими писклявыми верхами в сумбуре средних частот.

Народ заполнил ярмарочный городок. Летал запах сахарной ваты и попкорна. В лавочках продавали фигурки человека с синими глазами, магнитики, кружки и пледы со Спасителем. За девять-девяносто девять можно заказать печать на любом предмете.

Человеческий гам смешивался со звоном монет и грохотом аттракционов. Парень в оранжевой куртке колотил кувалдой по платформе, пока не загорелись лампочки в глазах разноцветного мессии, чтобы получить мою плюшевую копию. Дети в открытых вагончиках исчезали во рту гигантской головы с нимбом и, визжа, срывались вниз на выезде из тоннеля. На углу кафе можно было сфотографироваться с картонным Спасителем в обнимку. Настоящий Спасительвилль.

Я продвигался сквозь толпы поклонников, с минуты на минуту ожидая разоблачения, но все смотрели на витрины и никто на меня. Это было кстати.

Пустота

Табличка у музея Спасителя сообщала, что объект взят под государственную охрану. На входе просили поучаствовать в спасении красноносых нырков. Денег не было. За давно сдохший телефон мне дали билет и наклейку. Никто из сотрудников меня не узнал. Всех больше интересовало прошлое, чем настоящее.

На местах экспонатов разместили якобы мои вещи: мяч, школьные тетради, рюкзак, календарь со звездолётом. Я пытался найти хоть какое-то упоминание о совершённом подвиге, но, кажется, этот Спаситель так никого и не спас. Вероятно, всё это великолепие было авансом. Карманный мессия на случай катастрофы, при поддержке правительства и Всемирной организации здравоохранения. Будьте здоровы, платите налоги и не прыгайте с моста.

В тёмном зале восемь человек смотрели фильм о моей жизни. Маленькая двушка, в которой мы когда-то жили, превратилась в памятник. Словно её заспиртовали сразу после моего ухода. На кухне вместо кашпо висели мои фотографии. Выглядело так, будто я умер.

С экрана в стене родители со слезами гордости говорили обо мне как о лучшем сыне на свете.

"Я знала, что у нас не обычный ребёнок".

Отец вытирал глаза клетчатым платком. Впервые видел, чтобы он плакал.

"Таким сыном можно гордиться".

Сосед из второго подъезда, собиравший бутылки по дворам, неожиданно много знал обо мне.

"Данил всегда отличался от других", — заключил он после проникновенного рассказа.

Я чуть не захлебнулся нахлынувшим жаром. Это бред. Бред.

Из семечка уныния в груди разрослась огромная пустота. Вы не даёте мне шанса. Ни единого шанса вынырнуть.

Я подошёл к охраннику:

- Закрывайте музей.

Рыхлое лицо сморщилось, как сосиска в супердоге.

- Сэр, покиньте, пожалуйста, помещение, — пробубнил он голосом робота.

- Нет, это ты покинь.

Это моё место, снаружи моё имя, здесь мои вещи, и если я захочу, никто не помешает мне его уничтожить.

- Прошу Вас, сэр, покиньте музей, иначе мне придётся, — зубы охранника заблестели красным, — придётся… иначе…

На голубую форму хлынула маджента, с намокших волос тянулись к плечам сгустки кармина. Меня заставили обернуться визг и хлюпанье, как в открытом бассейне на викенде. В открытом бассейне алого.

Посетители и стафф пикселизировались со скоростью лазерной печати. Через полминуты потолок и стены превратились в красную плоскость, сложно было сказать, где проходит линия горизонта. Я выскочил в уцелевший кусок двери, оставляя под ногами узкий мост тверди между разноцветным миром и красным ничего.

Трейлеры, дома, аттракционы, покачавшись на волнах, как лодки отдыхающих, исчезали в краске. Колесо обозрения гигантским леденцом таяло в растровой гуще. Спасительвилль рушился с лёгкостью картонных декораций. Плачущие и орущие люди успокаивались под толстым одеялом кармина. Я слышал его шёпот: “Останься, поспи”. И бежал ещё быстрее.

До крыльца дома, в котором я бросил мечты, было сто футов. Город бурлил за спиной, как кастрюля борща. Красный бульон заливал всё вокруг. Стоило входной двери захлопнуться, как её тут же снесло волной цвета. Я промчался мимо танца пяти, и они слились с пустотой, из которой когда-то вышли. Сердце колотилось слишком быстро для того, кто не планировал жить.

Лестница поднималась на второй этаж и немного выше, к ещё одной двери. Почему я купил такой низкий дом? Красный пытался впиться в лодыжки, как бешеная собака, мне еле удавалось отдёрнуть ногу, и челюсти цвета смыкались там, где я только что был. Латунные бра и папоротник с обоев сползали в безразмерную пасть бурого пса, брызгавшего слюной. Я горел от близости ада.

Пиксели как будто играли со мной, позволив проникнуть в последнюю уцелевшую комнату. Я щёлкнул замком, надеясь этим увеличить своё время, и оказался в ловушке. На потолке была последняя дверь — не знаю, куда она вела, может, на чердак — но ей, кажется, никогда не пользовались. Ручка прокручивалась снова и снова. Я шептал, называя её самыми нежными словами в надежде, что вежливость откроет хотя бы одну дверь в моей жизни, самую нужную.

Зазвонил телефон. Я вцепился в трубку, словно она могла вытащить меня отсюда.

- Данилушка?

Мама.

- Ты слышишь меня, сынок? Мы тобой очень гордимся. Если тебе там плохо, возвращайся домой.

Возвращайся домой. Возвращайся домой. Возвращайся домой. Возвращайся домой.

Красная пустота комнаты стократно отразила последние мамины слова. Ручка провернулась, и я ввалился в дом Оракула.

- Они сейчас выбьют дверь, — сказал Кузнечик.

Фанаты Спасителя совершали последние удары, из пробитых щелей в стене торчали солнечные лучи.

- Пожарная лестница, — сказал я, ища глазами Оракула.

Он показал на балкон.

Внизу, под лестницей, ждала толпа. Некоторые уже преодолели первые этажи, оставался один путь — наверх. Сначала я, потом латинка и синяя птица, последними Кузнечик и Оракул тащили босса.

Но когда мы, сипя и откашливаясь, вывалились на крышу небоскрёба, там ждал сюрприз: жадные глаза десятков людей и длинные руки, указывающие в нашу сторону, как стрелки городских часов. Неизвестно, что проглотит нас раньше: пиксельный океан или последователи.

Я не спешил отступать, зная, что стоит показать слабость, и зверь набросится. Кто-то, не потянув напряжения, издал падающий звук, похожий на крик чайки.

И вдруг мы увидели её: лавина алого, сошедшая с невидимого Эвереста. Гигантская волна разлилась реками по улицам зелёной столицы. Дворец Дюжины как будто заржавел. Флаг Шанхая окрасился кровавым.

Первым красный съел ветер: покрытые испариной лица не ощущали ни малейшего движения воздуха. Потом подобрался к сердцебиению: птица в груди метнулась и замерла. Горизонт пошёл ко дну лодочным веслом. Город бесшумно плавился в дьявольской печи, но красный бушевал, требуя новой пищи в брюхо.

Гул ветра, тревожный шелест голосов, взвизги города, словно ему наступили на лапу, — всё исчезло в бесконечном кармине, не осталось даже звона в ушах, Цвет растворял в себе квартал за кварталом, накатывая на реальность. Живое и неживое менялось местами.

Мы пришли. Больше некуда идти. Через несколько минут не будет и этого.

Я смотрел, как алый разъедает планету: как если бы Создатель плеснул на вселенную кислотой. Настала наша очередь исчезнуть: месиво цвета подкатило к площадке, на которой мы стояли. По кедам расползались красные точки, я оказался в шаге от самого желанного в мире оттенка.

- Спаси нас, — ударилось в спину, — спаси нас, мессия.

Я сделал вид, что не слышу.

Что они знают о спасении? Куда бежать, в мир Дюжины и Шифта? Может показаться странным, но мы уже в нём, и Санта решил исполнить желание сразу всех людей планеты — высыпать из рождественского мешка столько кармина, сколько ни одному из нас не снилось. Только посмотрите на эту реку красного — мы богачи.

Если верить Диане, есть одна возможность всё исправить. Надо переплыть пустоту — и тогда, может быть, — мы получим шанс начать заново. Надо всего лишь утонуть.

Я обернулся: за мной стояли Кузнечик, латинка, Оракул, валялся большой босс, на меня смотрели Жесельник, двуногий коп, Роуз, Бесцветный, девочка-тень, хороший мальчик, актёр из Шанхайского театра, Синий Иисус, официантка из “Смеющейся луны”, в задних рядах торчали перья на шапке Кукулькана. Стоило улыбнуться, и лица друзей разгладились.

Я разбежался и совершил самый лучший прыжок в своей жизни. Кармин принял меня как родного, омыв каждый участок тела. Так комфортно мне не было никогда.

Плавая в первородной материи цвета, я видел, как люди разбегаются и прыгают, один за другим исчезая в брызгах. Они падали с крыши, и этому не было конца.

Масса подо мной расступилась, увлекая в глубину, и небо над головой навсегда исчезло за слоем красного. В груди шевельнулась тоска, потому что я терял последнее, но и тоска потерялась в киселе небытия.

Вместе с краской в уши втекал голос Дианы:

- Позволь пикселям забрать тебя.

Сквозь алую пелену я увидел протянутые руки и схватился за них. Наши пальцы сплелись, как корни яблони, на которой отдыхал змей. Может, Диана сделает то, чего не сделал я — спасёт меня? Я не хотел умирать. В конце концов, даже исчезнув, она не оставила. Это я оставил, ещё до всего этого. Оставил, когда впервые встретил, потому что сразу понял, что с такими, как я, так не бывает. Прости. Я просто лгун.

- Надо отпустить, — шепчешь ты. Я знаю, Ди, ты желаешь мне добра. — Я же говорила, что однажды мы расстанемся, — в словах плещется улыбка, и мне кажется, ты утешаешь, а не бросаешь, — чтобы потом встретиться навсегда.

Я возвращаю назад твои пальцы, как возвращают вакцину от рака, как возвращают единственный шанс. Но страх теряется в красном вместе с небом и тоской.

В пиксельных волнах я ощущаю Ди, проваливаясь на самую глубокую глубину, моё тело движется в сдавившем со всех сторон огне, мысли наконец-то вытекли, пустота наполнила голову до краёв, я могу только двигаться вниз, придавленный толщей кипящего цвета, или взорваться, превратившись в часть того взрыва, из которого мы произошли, которым закончимся и которым, возможно, начнутся кто-то другие, но мне всё равно, потому что это не то место, чтобы возвращаться, мне больше никто не нужен, Кузнечик совершает победный танец, в чёрных дырах Родриго расцветает сад, третий глаз Оракула прорастает красным, платье латинки вспыхивает фейерверком, в котором кувыркается розовая птица снов, мама плачет от счастья, а папа одобряюще улыбается, я больше не могу видеть, мои глаза, моё дыхание, моё тело сливается с ничем. Я плавлюсь вместе со всей вселенной на алых губах Дианы.

Осталась только первородная пустота, я потерял последнее из последнего — себя.

По ту сторону

Мне знаком этот звук — пинь-пинь-пинь. Я его слышал много раз. Столбики пинь, отмеряющие ровные участки тишины, прямой, как дорога. Это звук из американских фильмов, когда кто-то попадает в реанимацию, за кроватью висит дощечка, на которой медсестра делает пометки, а в кресле ждёт родственник, которого не раздражает пинь. На меня оно действует как снотворное. Приходится вложить все силы, чтобы открыть глаза.

Косые лучи солнца протыкают окно. Гудит кондиционер. По телику люди беззвучно открывают рты, перемещаясь из одной части экрана в другую. Провода соединяют меня с прибором, отбивающим удары сердца. Значит, я жив. В кресле сидит Кузнечик с газетой и делает умный вид, но я знаю, что его интересуют только результаты матчей. На голове друга красная бейсболка с буквами LA. Похоже, мы нырнули в океан смерти и вынырнули в пиксельном раю. Если так, я всё же спас человечество. Больше не надо бежать.

Дверь распахивается, и входит медсестра. Девушка наклоняется, чтобы сделать запись в табличке над кроватью, и передо мной рассыпается золото. Я поднимаю глаза, уже зная, что встречу выше — кармин и море. Диана, я нашёл тебя. Кровать подо мной проваливается, и девушка-ангел снова топит меня в зеленоватой воде глаз.

- Очнулся, парень? — Кузнечик откладывает газету, почему мне кажется, что его можно проткнуть пальцем?

Мне нужно хоть что-то, маленькая вещь, знак, дающий понять, по какую сторону пиксельного океана я проснулся. Если стороны существуют.

Я оглядываюсь, и кровь начинает закипать, потому что дьявол снова включил горелку. Кто-то щёлкает пультом, и журналистка по ТВ выдаёт словесную очередь. Кузнечик смотрит на меня с беспокойством. Наверное, в хаосе слов тоже поймал прыгающую точку пинь.

Небо за спиной экранной женщины такое же синее, как в моём окне, как птица снов, которая вылетает из рта журналистки и садится на кровать, щёлкая клювом: “Пинь-пинь-пинь”. Птица тянет за угол одеяла, приоткрывая бездну, и взгляд, падая вниз, не достаёт до дна. Меня приглашают.

Я долгие несколько секунд представляю, как лечу через бесконечные реальности и качаю головой.

- Нет, малявка, я приехал. Дальше ты одна.

Птица снов пытается подцепить меня на крючок взгляда. Не так-то просто объяснить, что ей надо поскорее убраться.

В острых глазах напротив ничего не меняется, когда в бездне под одеялом закипает красный, но я чувствую, как птичье сердце забилось сильнее. Красный подчиняется мне, он слушается и ждёт, как щенок. Ты проиграла.

В теле вспыхивает колючий жар. Я тянусь рукой к груди крохи, и, как только палец касается перьев, по синему растекается кармин. Пернатый отскакивает в сторону, выпуская одеяло из клюва.

- Это моя конечная точка, — шепчу я, наблюдая, как след от пальца превращается в кляксу. — Придётся найти для игр кого-то другого.

Пиксели в раскрытой перед нами бездне медленно истекают соком. Для птицы снов это последний шанс нырнуть так глубоко, чтобы я никогда её не нашёл. Синяя галочка делает петлю и несётся в пустоту под колыбельную “пинь”.

Теперь нужно поспать.