Рассвет. XX век

Глава 1

— ...слушай же свой приговор, безбожник. Ты не отправишься в ад, но окажешься один, в иной эпохе, в мире, который пережил великую войну и теперь готовится к новой. Как бы ты ни боролся с судьбой, у тебя не выйдет изменить предопределённое. И тогда ты, отчаявшийся и сломленный, падёшь на колени и искренне взмолишься о пощаде, ибо поймёшь, что Аз Есмь, и явишься ты пророком народу своему, и падёт царство богоборцев. Иди же, мой будущий апостол, и прими свою участь.

***

В лицо мне подул холодный пронизывающий ветер.

Я вздрогнул и кое-как разлепил веки.

Голова раскалывалась. Внутренности скрутило в тугой узел, в висках ломило. Во рту растёкся мерзкий привкус, словно кошки нагадили.

— Глянь, Карл, он шевельнулся! — раздался неподалёку задорный мальчишеский голосок. Ему вторил другой:

— Так он не окочурился, а просто упился. Ну, сейчас мы его растормошим! Нечего тут валяться, пьянь!

Я не смог сходу определить, на каком языке они говорили, но отчего-то прекрасно понимал каждое слово.

Накатившая дурнота мешала собраться с мыслями.

Сплошной туман в голове.

Усилием воли я разогнал его и порылся в памяти, пытаясь вспомнить, кто я такой и где очутился. Ничего, пустота, бездонный провал. Зато до меня дошло, на каком языке общались мальчишки. Кажется, немецкий?

Кусочек пазла вынырнул из бездны, но цельной картины из одной детали сложить нельзя…

В глазах слегка прояснилось, и я различил, что метрах в пяти стояли два подростка в помятых, с чужого плеча пальтишках и штанах, перетянутых верёвками. Я сидел на стоптанной земле полузакрытого дворика, привалившись к стене; напротив высился трёхэтажный дом. Вдалеке фырчали двигателями автомобили, слева, где виднелся кусок улицы, гремел по рельсам допотопный трамвай.

Почему допотопный? Я был уверен, что мне доводилось видеть и более совершенную технику. Но попытка вспомнить закончилась болью столь сильной, что я на время отложил самокопание.

Были дела поважнее.

— О, очнулся. Поздно, приятель! Щас я его…

Ближайший подросток взвесил в руке камень чуть меньше куриного яйца, а затем без затей швырнул его в меня.

Пусть я толком не пришёл в себя, но вбитые годами тренировок рефлексы заставили действовать. Вот только тело оказалось не готово к такому напряжению. Вместо плавного ухода в сторону получился неуклюжий рывок, от которого внутри всё перевернулось, а к горлу подкатила тошнота. Я с трудом подавил порыв выплеснуть на землю содержимое желудка.

Да я же пьян, с изумлением осознал я. Нет, не так.

Тело страдало от похмелья. Дикого, ужасного, всепоглощающего похмелья.

Но как это возможно? Алкоголь же не должен действовать на меня!.. Я попытался ухватить за хвост исчезающую мысль, но та ускользнула с отвратительной лёгкостью.

— Промахнулся, — с досадой цокнул языком мерзавец. — Повезло ему.

Он обернулся к Карлу.

— Давай следующий.

— Но разве мы не запасали их для…

— Не мели ерунды! Если не показать, что ему здесь не рады, этот забулдыга повадится шастать сюда. Ты хочешь такого соседства?

— А если позвать патрульного?.. Им бы только помахать дубинкой.

— Сами разберёмся, — фыркнул заводила и забрал камень у своего подельника. — Что мы, дети какие-то?

Пока они разбирались между собой, я копил силы для нового броска: незаметно разминал затёкшие конечности, посылал импульс за импульсом в мышцы, которые отвечали всё более уверенными сокращениями. Я словно… обживался в новом теле. Проводил инспекцию, как проводит осмотр придирчивый покупатель жилья.

С каждым мгновением мне становилось легче, исчезала эта отвратительная тяжесть, эта тошнотворная интоксикация… Я коснулся виска. В нём стрельнуло, и мир приобрёл отчётливость. Цвета стали ярче, запахи — сильнее. Тугой обруч, сдавливавший грудь, исчез.

Я толком не понимал, что именно я делаю. Это знание оставалось за густой пеленой, отделявшей меня от моей памяти. Я будто следовал некоему протоколу, намертво вбитому в подсознание.

Тело по-прежнему пребывало в паршивом состоянии, но, по крайней мере, теперь мне не грозило упасть в обморок. Я прикинул расстояние до подростков, рассчитал траекторию полёта камня — и успешно поймал его перед собой.

— Это он как умудрился? — выдохнул Карл с беспокойством в голосе. — И зыркает, будто дырки пробуравить хочет. Генрих, пошли отсюда, пока он не поднялся… Не нравится мне это. Он же здоровый, прям медведь.

— Чепуха, — отозвался Генрих, — здоровые всегда неповоротливые, а этот ещё налакался, как свинья. Да и на рожу глянь — тупой же. Вот я его…

Договорить он не успел. Почувствовав в ногах силу, я рванул к нему. Мир передо мной качнулся, но устоял — остаточное влияние похмелья, которое не удалось прогнать полностью. Цели своей я достиг, покрыв расстояние между мной и мальцами в один могучий прыжок. Карл, как более умный, был настороже и вовремя отскочил, а вот Генриха я цепко ухватил за плечо — и чуть не разжал пальцы, ощутив под тонким пальто хрупкие кости, на которых явно недоставало мяса.

Только тогда мне бросились в глаза впалые щёки сорванцов и их бледность. Рядом с Генрихом я казался настоящим гигантом, почти вдвое выше, с ладонью, в которой запросто поместилась бы его голова. Я готов был поклясться, что мои пальцы ненамного тоньше его рук.

Губы паршивца распахнулись в немом крике. Ещё бы, когда на тебя мчится этакая туша, попробуй не испугайся. Передо мной разбегались, бросая винтовки и выскакивая из траншеи, вражеские солдаты, что мне какой-то сопляк!

Нет, это не моё воспоминание. Слишком много в нём звериной радости. Может быть, досталось в наследство от прошлого владельца тела? Но это чушь, с чего я решил, что я не он?

Размышления прервал визг мальчишки, наконец-то осознавшего ужас своего положения. Он стал отчаянно вырываться, я же, нащупывая путь к своей памяти, придерживал его двумя пальцами, словно суетливого жука. Подельник парня дал дёру — его нескладная фигура как раз мелькнула у выхода на улицу и мгновением позже исчезла за углом.

Я покосился на Генриха.

Вот какой у тебя приятель, парень. Вот цена вашей дружбы.

А Генрих вдруг обмяк. Похоже, он смирился с тем, что удрать от меня не получится.

— Нет-нет-нет, не бейте меня, уважаемый… герр, герр…

— Кляйн, — всплыло из глубин сознания. — Макс Кляйн.

Нет, имя определённо принадлежало не мне. Скорее всего, так звали прошлого владельца этого тела.

— Герр Кляйн, клянусь вам, я не хотел, я не думал в вас целиться, я нарочно мазал, это была просто игра!

На мгновение я ослабил хватку, и в глазах Генриха загорелся огонёк надежды: а что, если клюнет и отпустит? Но он быстро потух, когда я ухватил его за ухо. Ухватил осторожно, даже нежно, чтобы ненароком не оторвать — всё-таки мы находились в совершенно разных весовых категориях. Я слегка потянул сорванца вверх, вынуждая встать на цыпочки, склонился и чеканно проговорил в ухо, налившееся красным:

— Никогда, слышишь, никогда не смей швырять в людей камни.

Эксперимент вышел удачным: я не только понимал местных, но и мог изъясняться с ними так, чтобы понимали меня. Впрочем, вряд ли в этот миг Генриху было дело до возможной неразборчивости моей речи, странных ударений и нездешнего акцента. Если всё это и присутствовало, он виду не подал.

— А-ай! Ой! Я п-понял! Понял!

— Ну-ка повтори, что ты понял? — пробасил я и внутренне поморщился.

Не голос, а натуральное рычание. Таким нужно вести в бой войска, а не поучать зарвавшихся молокососов. С другой стороны, я не собирался его колотить, а небольшой урок ему не повредит.

Сорванцу хватило наглости метнуть в меня полный ярости взгляд. Я встретил его безмятежной улыбкой, — но мальчишка прочёл в ней нечто такое, чего я в неё явно не закладывал, потому как запал его моментально погас. Более того, парня бросило в пот, челюсть его задрожала.

— Н-не убив-вайте, г-герр Кляйн…

Перемена его настроения была столь разительной и показательной, что у меня пропало всякое желание учить его. Он был хулиганом, но хулиганов надлежало перевоспитывать, а не запугивать до полусмерти — если, разумеется, они не мешали цели миссии…

Передо мной вновь замаячил призрак воспоминаний, без сомнения принадлежавших мне. Но едва я потянулся к нему, меня бесцеремонно отвлекли. На сей раз это была женщина, которая выскочила из подъезда одного из домов. Наспех нацепленная меховая шапка, которая оставляла одно ухо открытым, придавала ей залихватский вид. Шурша юбкой, она подлетела ко мне. Кулаки её были сжаты, и у меня возникло подозрение, что она вот-вот набросится на меня. Однако её решимость поубавилась, когда она в полной мере оценила мою комплекцию. Вместо кавалерийского наскока она разразилась криком:

— Немедленно отпустите его, отпустите моего мальчика, вы, зверь! Кто дал вам право распускать руки? У Генриха ничего нет, можете не трясти его, нет ни пфеннига! Подумать только, здоровый лоб, а вытряхивает деньги из детей! Уж мой муж показал бы вам, не будь он на работе! До чего докатилась эта страна, если такие, как вы, вместо честного труда занимаются грабежом!

— Правильно ли я понимаю, что вы мать этого никчёмного бедокура? Вы-то мне и нужны! К вашему сведению, он с другом бросался в меня камнями, когда я…

Тут я слегка замялся, поскольку признаться в том, что прошлый владелец тела налакался до беспамятства и отключился возле её дома, означало поставить себя в заведомо проигрышное положение. Кто захочет слушать пропойцу, тем более настолько опустившегося, что готов спать на улице?

— …Когда мне стало плохо. Потому я был бы крайне признателен вам, если бы его отец устроил ему хорошую порку, поучить манерам, — закончил я после небольшой паузы.

Генрих открыл было рот, однако захлопнул его, когда заметил, что я смотрю на него.

— Мой мальчик не таков! — немедленно встала на защиту своего чада мать. — У него доброе сердце, он наверняка подошёл к вам, чтобы справиться о самочувствии, а вы…

Она принюхалась.

— От вас разит! Вы пили!

В этом я был вынужден согласиться с ней. Обострившееся после первичной перестройки организма обоняние настойчиво подсказывало мне, что я должен как можно скорее принять ванну. Я бы не удивился, если бы выяснилось, что истинный Макс Кляйн умер во сне, настолько паршиво я себя чувствовал в первые минуты после того, как очнулся. Упился до смерти, подумать только…

Чем дольше я находился в этой ситуации, тем больше в груди нарастало раздражение. Меня всё ещё донимала дурнота, а конфликт с Генрихом и его матерью был лишён всякого смысла. Нужно поскорее отвязаться от этой воинственной наседки, чтобы разобраться в том, кто я и как занял тело Кляйна.

Я отпустил Генриха, который не преминул спрятаться за спиной матери. На том бы и разошлись, однако из-за угла, за которым ранее скрылся Карл, показался полицейский в чёрной фуражке. Патрульный из шупо [1], определил я — вернее, всплыла подсказка от Макса. Полицейский приблизился к нам, нарочито прихрамывая. На лице у него читалась та абсолютная уверенность в себе, которая присуща лишь очень глупым людям.

— Поступила жалоба, что здесь кого-то убивают. Убийства не вижу, но вижу нарушение общественного порядка — крики, скандал. Где ваша дисциплина?

Слово «дисциплина» он произнёс с придыханием, словно упомянул нечто священное, и со значением постучал по резиновой дубинке на боку.

Тёмно-синий мундир его был тщательно выглажен, а показательная выправка позволяла предположить, что он бывший военный.

От этого и нужно будет действовать.

— Герр полицейский… — начала женщина, но он резко прервал её:

— Роттен-вахмистр Эрик Флюмер.

— Герр Флюмер… — предприняла она новую попытку.

— Роттен-вахмистр.

— Герр роттен-вахмистр, — перехватил инициативу я. — Ефрейтор Макс Кляйн докладывает: на вверенном вам участке происшествий не было!

Полицейский прищурился, прикидывая, не издеваюсь ли я над ним. Мой непрезентабельный внешний вид не укрылся от него. Я нацепил непроницаемое выражение лица, вытянувшись по струнке; роттен-вахмистр принял во внимание, что я выше его на три головы и намного шире в плечах, и расплылся в улыбке:

— Вижу, вы служили, знаете толк в дисциплине! Какой фронт, Западный?

— Никак нет, Восточный, — ответил я.

Эхом откликнулись чужие воспоминания. Вот Кляйн вжимается в землю, изо всех сил пытаясь стать меньше, что с его габаритами то ещё испытание, а поблизости взрываются нескончаемые снаряды, кто-то кричит будто в самое ухо, и не сразу до Макса доходит, что орёт он сам, полузасыпанный землёй и залитый кровью — чужой, своей, не разобрать…

— А, задавали жару русским и их подпевалам сербам, наслышан! А я отметился на Западном. Мы знатно потрепали жабоедов и томми [2]! Досталось и мне, — он похлопал себя по ноге, на которую прихрамывал, — уж я поел грязи в окопах, но это ничто в сравнении с тем, каково пришлось им! Клянусь Богом, если бы нам не нанесли удар в спину [3], мы бы прорвались до самой Атлантики!

Эрик вздохнул. Я сочувственно покивал, подавив внезапную вспышку раздражения, охватившую меня, когда мой собеседник упомянул бога. Эта эмоция Максу не принадлежала, она была моей.

Богов я не любил. Вернее, не верил в них. Что есть боги, если не отражения страха перед неизвестностью? А его, этот страх, надлежало преодолеть, а не пресмыкаться перед ним.

— Вы сами понимаете, кто виноват, — доверительно сказал Флюмер. — Мы все понимаем. Мой двоюродный брат живёт в Мюнхене, и, хотя баварцы ни черта не смыслят в дисциплине, соображение у них имеется! Они быстро нашли источник зла. Жаль, наше правительство ни черта с этим не делает.

Ноздри Эрика воинственно раздулись.

— Да что там, и туда пробрались иудеи! Как же, будут они сами с собой бороться! Когда прикончили недоноска Ратенау [4], я подумал: вот оно, сейчас пойдёт волна, сейчас мы скинем оковы, наброшенные на весь немецкий народ! Но социалисты задушили нашу национальную совесть, как есть задушили. Хорошо, что нас, солдат, так легко вокруг пальца не обвести. Мы всё прекрасно видим…

Спохватившись, что его занесло не туда, полицейский прокашлялся и перевёл тему:

— Так, говорите, герр Кляйн, у вас проблемы? К вам пристаёт эта парочка?

Он присмотрелся к Генриху и его матери. На губах Эрика заиграла хищная улыбка.

— Ничего удивительного, герр Кляйн! Этот лисий прищур я узнаю из тысячи! Узнаю этот нос, которым Господь пометил шельму, что паразитирует на честных немцах! Вам несказанно повезло, что вы наткнулись именно на меня. В наше время в полицию берут и этих, хотя, смею заверить, в моём участке такая нечисть не водится. Так, значит, вы заявляете, что эта дамочка и её отродье нарушили ваш покой? Может, попытались обокрасть? Оскорбляли ваше достоинство, как ветерана Великой войны? У них с этим легко. Они не чтят жертву, принесённую немецкими солдатами ради победы, которую они так легко продали! Отсиделись в тепле, пока мы проливали свою кровь за рейх и кайзера!

Ошеломлённая ходом моей беседы с полицейским, мать Генриха растеряла весь пыл и не делала попыток прервать его. Она замерла, словно мышь, почуявшая кота. Во взгляде её поселилась обречённость. Ни она, ни её сын ни капли не походили на паразитов, которые пируют за счёт других. Их одежда производила впечатление опрятной бедности; всего на ступень выше моего замызганного пальто и протёртых брюк.

Монолог Эрика подарил мне немало пищи для размышлений, во многом потому, что он пробудил спавшие воспоминания Макса Кляйна. Я вспомнил, какой сейчас год: ноябрь 1922. Вспомнил, что нахожусь в Берлине, столице Германского рейха. Вспомнил, кто такой Макс — сын крестьян из безвестной деревушки на границе Пруссии и Саксонии, которого угораздило попасть в Восемнадцатый Полк Семидесятой Бригады Одиннадцатой дивизии ландвера, а оттуда — в безумную мясорубку, из которой Кляйн вернулся помешанным. Родная деревня его после войны обезлюдела, отец и мать погибли, а дальние родственники не пожелали иметь ничего общего с тронувшимся здоровяком. Макс перебрался на окраину Берлина. Из жалости его наняли сторожем в приют при церкви в Шмаргендорфе [5].

Всё это пришло ко мне, пока я слушал патрульного Флюмера. Но благодарности к нему я не испытывал. Её перечеркнуло отвращение. К его напыщенной роже. К тому, с каким предвкушением он разглядывал Генриха и его мать. К тому, что он представлял собой — и как человек, и как носитель идеологии.

Только в очень неправильном, очень сломанном, очень страдающем обществе могли укорениться взгляды таких людей, как Эрик Флюмер.

Но способен ли я что-то сделать с обществом, обречённым на гибель?

Исправить. Починить. Излечить.

Ответ пришёл из тайников сознания, в которых хранились мои пока запечатанные воспоминания.

Да, способен. И сделаю. Я подарю ему будущее, которое он заслуживает. Правильное.

Без колебаний я встал на пути полицейского.

— Вы это бросьте. Я прошёл всю войну от самого её начала, и в моей роте хватало отличных парней с еврейской кровью в жилах! Были среди них и герои, представленные к наградам, да не безделушкам вроде железных крестов [6]! В моих товарищах жил исконный немецкий дух, герр Флюмер, они защищали наше отечество, ковали наше будущее, не жалея себя. А кроме того, посмотрите на этих людей. Разве заметно, что они нажились на войне? На них нет ни золота, ни шелков. Они — такие же граждане нашей страны, как и мы. Я требую, чтобы вы извинились перед этой женщиной и её ребёнком. Быть может, они потеряли мужа и отца в тех же траншеях, которые штурмовал я, — а вы смеете голословно винить их в бедах, постигших рейх!

Флюммер ошарашенно уставился на меня. Его можно было понять. Подобно всякому стайному животному, которое слабо по одиночке, он чувствовал себя всемогущим, стоило ему оказаться среди единомышленников. Я же отказался подыграть ему, отказался разделить его идеалы — и он остался в меньшинстве. Обвинения, которыми он самонадеянно раскидывался, теперь звучали жалко, — ведь за ними не стояло толпы.

— Как можно… Как можно вступаться за них! Эти имеют привычку маскироваться, сходить за добропорядочных немцев, но это притворство. Они гнусные лжецы и заговорщики, а вы, поддерживая их, — мерзкий предатель нации! Сколько платит вам большевистская ячейка, чтобы вы ратовали за смерть Германии?!

Я демонстративно размял кулаки. Запугать одинокого Эрика было бы нетрудно, однако я хотел вдобавок обратить против него его же оружие — начищенный до блеска рьяный патриотизм.

— Значит, я предатель? Мы с боевыми товарищами сидели вокруг жалкого огарка, пока сверху на нас обрушивался заградительный огонь. Я помню их лица, помню мужество в них, самообладание и готовность умереть — за свою страну, за общее будущее. В их глазах горела несгибаемая воля! Они верили, что здесь их встретят как героев. В тылу остались их семьи, которых они, быть может, больше никогда не увидят. Но они знали, что о родных их позаботятся, что вся страна едина в стремлении одержать победу. И там уж никому не было дела, еврей ты, балт или франконец. Все они с именем кайзера на устах бежали на вражеские линии. Вы утверждаете, что многое повидали. Но видели ли вы когда-нибудь атаку врагов после атаки хлором? Слышали ли свист снаряда — и радовались, потому что снаряд, предназначенный им, был бы беззвучным? Дрожали ли от ужаса, который предшествует броску через ничейную землю?

Флюмер издал странный звук — что-то среднее между вскриком и кашлем, когда я от избытка демонстрируемых чувств взмахнул руками в опасной близости от его лица.

— И на что это вы намекаете, когда говорите о большевиках? Какая чушь! Честных бойцов и после войны держит вместе братство, куда более крепкое и нерушимое, чем любое сборище крикунов!

Я подступил к Эрику вплотную. Ему пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться со мной глазами. Он покраснел от злости, его рука стиснула рукоять резиновой дубинки. Противостояние взглядов продлилось недолго: он быстро отвёл свой. Плечи его поникли. Я наклонился к Флюмеру и прошептал:

— Поверьте, я в силах отличить боевое ранение от приступа подагры. А тылового кашевара — от фронтовика с медалями. Извинитесь за то, что наплели здесь, и я, так уж и быть, прощу вас. Иначе быть беде — мои боевые товарищи не поймут, если я отступлюсь.

Голосовые связки у Макса не подходили для шёпота. Правильнее было бы сказать, что я просипел своё требование, притом в угрожающей манере. Так это должно было смотреться со стороны.

Я почти видел, как вращаются шестерёнки в мозгах Эрика. Он мог арестовать меня — за оскорбление полиции, за нарушение порядка, ещё за какую-нибудь выдуманную чушь.

По крайней мере, он мог попытаться.

——

[1] … Патрульный из шупо… — германская охранная полиция (Schutzpolizei), преобразованная из полиции безопасности, зипо (Sicherheitspolizei), в 1920 по требованию стран Антанты.

[2] … жабоедов и томми. — клички для французов и англичан от немцев времён Первой мировой, использовались и во Второй.

[3] Удар в спину (нем. Dolchstoß) — популярная в то время в правых кругах теория заговора о том, что поражение в войне случилось не из-за ошибок верховного командования или экономических причин, а стало следствием происков социал-демократов и большевистского иудаизма.

[4] Вальтер Ратенау был министром иностранных дел Германии еврейского происхождения. Убит праворадикальными боевиками 24 июня 1922 года.

[5] Шмаргендорф — район Берлина на юго-западе города.

[6] Железный крест — к началу ПМВ: военный орден Пруссии, но фактически стал общегерманской наградой. В годы войны вручался так часто, что утратил высокий статус. После учреждения Веймарской республики он, как и другие ордена, был упразднён.

Глава 2

Идеально выбритое лицо доблестного служителя закона покраснело, побледнело и наконец позеленело. Куцый умишко Эрика, столкнувшись с непосильной задачей, откровенно буксовал. А я с интересом наблюдал за его мучениями.

Будь я слабее, Флюмер арестовал бы меня без раздумий. Уж причину-то он подыскал бы. Подрыв государственного авторитета, учинение беспорядков, бунт против власти. К несчастью для него, мой сжатый кулак был размером с его голову. Наше противостояние выйдет запоминающимся, но кратким. Я отправлюсь по своим делам, а он останется лежать на земле, пока не придёт в себя, — возможно, раздетым до нитки. Мало ли нищих бродит по берлинским улицам?..

Но что дальше? А дальше — возвращение в родной участок, составление отчёта, рассылка ориентиров преступника… Меня-то, может, и поймают. Привлекут как свидетелей или соучастников Генриха и его мать. Когда всплывут неудобные подробности о высказываниях самого Флюмера, поднимется скандал. Далеко не каждый в Германии был антисемитом. В участок нагрянет инспекция. Еврейская община, почуяв слабость, непременно наймёт задержанным лучшего адвоката. А там подтянутся журналисты из какой-нибудь газетёнки социалистического толка, нащупавшие сенсацию, — и пустяковое дело раздуется до невообразимых масштабов.

Чего доброго, левое движение, составлявшее большинство в правительстве, на время отложит свои межпартийные склоки. Оно использует этот случай, чтобы ударить по полиции — оплоту правой мысли, куда ушли многие из расформированных фрайкоров [1]. Не следовало забывать и про то, что я упомянул боевых товарищей. Вдруг за моей спиной стоят если не могущественные покровители, то хотя бы небольшая, но дружная организация вчерашних ветеранов…

Но до всего этого нужно было ещё дожить. Потому как я могу и переусердствовать ненароком, если меня примутся арестовывать. На том и оборвётся история жизни Эрика Флюмера.

Чтобы ускорить его мыслительный процесс, я надавил:

— Ну? Я не буду ждать целый день. Живее!

Патрульный вздрогнул и съёжился. Опомнившись, он вздёрнул подбородок, щёлкнул каблуками. Слегка поморщился от приступа боли в поражённой подагрой ноге и с запинками выдавил:

— Признаю, что выразился чересчур несдержанно, герр Кляйн. Любой народ, который проливал кровь за рейх и кайзера, достоин уважения. Я прошу прощения и у вас, фрау, и у вашего ребёнка.

Он слегка поклонился женщине и Генриху.

Я одобрительно похлопал Эрика по плечу, отчего бедолага едва не рухнул мне под ноги. Я удержал его на полпути к земле. Нет, с этим телом определённо нужно было разобраться. Я будто угодил в слона, которого затащили в посудную лавку. Любое моё движение могло нанести разнести всё вокруг, если не проявлять осторожности.

— Отлично сказано, герр роттен-вахмистр! Как и подобает верному сыну нашего прекрасного отечества. Помните, что на поиски внутренних врагов нас подзуживают снаружи — те, кому выгодна слабая Германия. Мы должны быть выше ложных стереотипов и пережитков прошлого. Без этого мы скатимся в дикость, а наш патриотизм выродится в банальное властолюбие, жажду славы и шкурную корысть. Не запятнайте же честь мундира!

Губы полицейского подозрительно заплясали. Он уставился на свои ботинки. Несомненно, он возненавидел меня, — однако чутьё подсказывало ему не связываться со мной. Впечатление я на него произвёл однозначно.

— Вы упомянули, что кто-то вызвал вас? — подсказал я.

— Д-да. Мне сообщили, что кого-то убивают.

Он исподлобья посмотрел на женщину, и та вздрогнула, точно очнувшись от наваждения. Она бросила на меня растерянный взгляд и молча покачала головой — голосу она не доверяла.

— Как видите, герр роттен-вахмистр, у нас всё в полном порядке, — широко улыбнулся я, отчего Флюмер вздрогнул. — Никаких нарушений. Если уж начистоту, я учил мальчишку с чувством петь наш гимн, но вы, разумеется, не станете задерживать никого, кто начнёт скандировать «Германия, Германия превыше всего»?

Издёвку в моем голосе не распознал бы разве что глухой. Эрика перекосило от бессильной ярости, однако формально возразить ему было нечего.

— Нет-нет, — выдавил он, — это не подпадает… не подпадает под нарушение тишины и порядка в общественных местах.

Он поглубже натянул фуражку шупо.

— В таком случае… раз происшествий не замечено… я вернусь к патрульной службе. Не забывайте…

Что именно нам не стоило забывать, он не договорил, направившись прочь.

Я набрал воздуха в лёгкие и рявкнул так, что стоявшая рядом семейка подскочила:

— Кр-р-р-ругом!

Мой вопль подтолкнул Флюмера в спину. Он развернулся, казалось, на одних инстинктах. Секунду он пялился на меня в полнейшей растерянности.

— Вы!.. Вы!.. Что вы себе…

— Равнение направо! Смир-р-р-но! — перебил его я.

Он обмяк, как мешок картошки. У таких, как он, подчинение приказам въелось глубоко в подкорку. Не зря он и в мирной жизни сохранил армейские замашки. Достаточно было изобразить командирский тон, чтобы патрульный ощутил себя новобранцем перед грозного вида фельдфебелем [2].

— Всего лишь хотел, чтобы вы ушли с музыкой, — объяснил я и подмигнул Генриху:

— Ну, проводи герра полицейского, как я тебя учил.

Мгновение парень с недоумением пялился в ответ. Потом до него дошло. Он набрал воздуха в грудь и абсолютно немузыкально завопил:

— … Превыше всего на свете, от Мааса до Мемеля, от Этча до Бельта!

Я внутренне поморщился. Похмелье ещё не отпустило меня до конца, и для моего страдающего мозга завывания парня мало чем отличались от скрежета металла по стеклу. Но отказаться от этой подначки было выше моих сил.

От пения мальчишки Флюмера передёрнуло. На миг мне показалось, что я перестарался и он отыщет в себе смелость приказать мне следовать с ним в околоток. Но нет — он резко отвернулся и быстрым шагом, почти побежав, устремился к улице. Порыв ветра донёс до меня окончание фразы, которую он пробурчал себе под нос:

— …связываться с проклятыми иудеями!

Патрульный покинул двор. По идее, вот-вот должен был показаться Карл, который и натравил на меня полицейского, однако паршивец не спешил проверять, спасся ли товарищ из передряги. Подумав немного, я рассудил, что после пережитого Генрих сам задаст ему неслабую трёпку, — будь на моём месте кто-то послабее телом и волей, сейчас и парень, и его мать шагали бы в участок под надуманным обвинением. И им повезло бы, отделайся они штрафом.

Я повернулся к женщине, намереваясь отклоняться и уйти, пока она не вышла из ступора. Рука, потянувшаяся к голове, чтобы приподнять шляпу, нащупала там только спутанные космы волос.

До чего же всё-таки опустившийся у меня был видок!

— Сейчас опасные времена, фрау, — сказал я, — не все, кто выглядит как враг, таковым являются. Но не следует и чрезмерно полагаться на власти, как видите, туда стремятся не лучшие люди. А сорванца лучше выпороть, чтобы у него не вышло в привычку докучать другим. Оставляю это на его отца.

Я постарался улыбнуться как можно более приветливо. Судя по реакции женщины, это не помогло. Она съёжилась и отступила на шаг, будто это её я предложил побить, причём собственными руками. Нет, носитель мне достался паршивый, очень уж приметный и внушительный — в плохом смысле.

— Спасибо вам, — выдохнула женщина, когда я отошёл от неё метров на пять. Удивительно, что вообще расслышал; может, и слух у меня звериный, а не только комплекция?

Я не стал оборачиваться и тем самым смущать её. Вдруг решит, что мне от неё что-то нужно? Я и без того подзадержался в этом дворике, а меж тем ничего из списка по-настоящему важных задач не выполнено.

Кто я?

Почему оказался тут?

Какая цель передо мной стоит?

С последним проще всего. Как только я вспомню, как меня угораздило очутиться в Германии начала двадцатого века, придёт и цель. В то, что её нет, я не верил совершенно, как и в то, что я и в самом деле Макс Кляйн, просто перебравший с выпивкой и оттого внезапно поумневший.

От алкоголя люди глупеют, даже дуреют, но обратного процесса не происходит. Умными себя считают лишь сами пьяные, если ещё способны что-то считать, а не действовать на автомате. Из меня же остатки хмеля улетучились быстро, а с похмельем помог массаж висков, причём явно не простой. Кожу от него пощипывало, однако и прояснилось в голове за считанные секунды.

Я выбрался на относительно оживлённую улицу — или, по-местному, штрассе. Порой невдалеке грохотал допотопный трамвай, изредка мимо проезжали машины — их было значительно меньше, чем гужевого транспорта.

Не успел я далеко отойти, как меня нагнал чей-то крик:

— Герр Кляйн! Герр Кляйн!

Я обернулся. Ко мне, со свёртком, прижатым к груди, мчался Генрих. Добравшись до меня, парень протянул свою ношу:

— Это вам. От мамы… и меня. Вы… наверное, не слышали, но она хотела поблагодарить вас, но была напугана и…

Он неопределённо помахал рукой, не уточняя, боялась ли она возвращения полицейского или меня.

Я принял подарок — полотенце, в которое завернули приличный кусок хлеба и немного сыра. Генрих неверно истолковал мой взгляд и поспешно сказал:

— Мало, конечно. Вон вы какой здоровый, вам не хватит. Но у нас больше и не осталось. Нынче цены взлетели. Когда папа на картонажную фабрику устраивался, платили хорошо, а теперь платят столько же, но это так, пшик. Скоро и на буханку зарплаты не хватит, а что делать? Работать надо. Если не работать, так и страну не поднять, а поднимем, и деньги снова приличные появятся…

Он смутился и замолчал. Вряд ли до этой агитации он дошёл сам. Либо в школе внушают, либо подслушал дома, пока ругались родители.

— Ловко вы того индюка уделали! — сменил он тему.

— Главное — подобрать к человеку ключик, а с ключиком любого отпереть можно, — хмыкнул я. — Будешь учиться, а не на прохожих бросаться, так же научишься.

— Так я не на прохожих… вы сидели… Мне ж откуда знать, что вы умный? День на дворе, а не работаете.

— Ошибаешься, — сказал я. — Очень даже работал. Занимался напряжённым умственным трудом.

Генрих скептически прищурился, однако возражений от него не последовало. Как-никак полицейского я разбил в пух и прах, причём отнюдь не кулаками, как можно было бы предположить.

Я взвесил свёрток. Паренёк не соврал, когда заявил, мне это угощение на один зубок. Как палить по лосю солью — только раззадоришь, а потом на рога угодишь.

— Вот что, — произнёс я, — за подарок спасибо, однако вам еда нужнее. Может, выгляжу я не очень, но обеспечить себя способен. Возвращайся к матери. И не съедай всё по дороге со своим дружком!

Я вернул свёрток Генриху. Поначалу он не хотел его принимать, однако быстро сдался. По тому, как блестели его глаза, нетрудно было догадаться, что мальчишка сильно голоден, а отнимать у семьи последнее я не собирался.

— Можете не переживать, герр Кляйн! — заверил он, когда понял, что я не отступлю. — Донесу обратно. А Карлу разве что тумаков всыплю, куда с ним хлебом делиться. Бросил меня, да ещё этого болвана позвал…

Мы распрощались. Генрих отправился домой, а я — своей дорогой, изучая Берлин.

Среди прохожих преобладали женщины. Мужчин было мало. Попадались скучающие носильщики с бляхой на груди — признаком одобрения городскими властями, но в основном встречались подростки: разносчики газет, порученцы и даже торговцы, которые пытались всучить прохожим всякую всячину от спичек и пуговиц до драных шинелей и сапог. Меня они обходили, намётанным глазом определяя в безденежного и опасного типа.

С первым я даже склонен был согласиться. В кармане пальто сиротливо звенело несколько «вокзальных» марок, которые тратить нельзя — не тащиться же потом до Шмаргендорфа пешком. Нет, пожелай я, и с лёгкостью получу газету, даже бесплатно, но вымогательство и насилие — не мой метод решения проблем.

Так что я мирно тащился по улице, изучая витрины лавок, и попутно старался разогнать густую пелену, скрывавшую мои воспоминания. Увы, единственное, чего я добился, — острого приступа голода. По какой-то причине магазины, торговавшие одеждой, книгами, инструментами и прочей бытовой всячиной, практически пустовали, а вот булочные, колбасные и сырные ломились от товаров.

Вот удивительно, в бакалее и скобяной чистые полки, а в мясной лавке рядом на покупателя вызывающе смотрят устланные соломой корзины, в которых лежат копчёности и вялености на любой вкус. Среди них — тушка поросёнка с лимоном в пасти.

Зрелище поистине гипнотизировало. Я поймал себя на том, что застыл напротив одного особенно внушительного короба. И хотя в его содержимом при более пристальном осмотре угадывался восковой муляж, прелести образа это не отменяло.

Мелькнула мысль, что зря я не отломил себе хотя бы половинку хлеба. Эдак и слюной можно захлебнуться. Хотя, само собой, не в слюне дело. На восстановление и углублённую настройку организма необходимы ресурсы, как редкие, так и вполне себе бытовые белки, жиры и углеводы, без которых усилится процесс аутофагии. То есть примутся переваривать себя здоровые клетки. Тут уж не до работы над кожей, костями и лёгкими, не до манипуляций кортизолом и инсулином, тут бы мышцы сберечь…

— Эй, образина, чего таращишься?! Денег нет? Так кончай пускать слюни на стекло!

Я потряс головой, возвращаясь в реальность, и шагнул прочь от витрины. На меня брезгливо глядел низкий полноватый мужчина, скрестивший руки на груди, закрытой длинным белым фартуком. Он был не один. Пока я знакомился с ассортиментом товаров мясной лавки, к ней подъехала повозка, на козлах которой сидел паренёк лет шестнадцати, если верить внешнему сходству — сын окликнувшего меня мясника. Содержимое повозки скрывалось под тканью, но что могли привезти к мясной лавке? Только туши со скотобойни для последующей разделки, готовки и продажи.

Владелец лавки перевёл взгляд на своего сына. Тот горестно вздохнул.

— А Ганс, чтобы его черти драли, так и не появился?

— Нет. На отправке мне ещё помогли загрузить, но кто ж потащится на разгрузку в город?

— Пьянь, — сплюнул мясник. — Небось, проигрался в карты, надрался и храпит у дружков. Ничего, мы вдвоём осилим.

Несмотря на самоуверенные слова, двигался мясник с трудом — вместо левой ноги у него был примитивный протез. Тем не менее присутствия духа он не терял. Но присутствием духа не перенести тяжеленные говяжьи и свиные туши в лавку, да и от сына толку было немного.

Я не сомневался, что рано или поздно до какого-нибудь носильщика дойдёт новость о том, что можно подзаработать, оказав услугу мяснику. Вон один уже посматривает заинтересованно с другого конца улицы. Но я оказался возле лавки первым, отчего бы не подсобить? А там, может, и покормят в благодарность за работу.

Я расправил плечи, хрустнул костяшками и под урчание живота двинулся к парочке у повозки.

— Герр мясник, насколько я могу судить, вы оказались в затруднительном положении. Если позволите, я готов прийти вам на помощь.

——

[1] Фрайкоры — здесь: добровольческие формирования, образованные из остатков кайзеровской армии после поражения в Первой мировой войне во время Ноябрьской революции. Фактически — частные армии, управляемые бывшими офицерами. Расформированы по требованию сил Антанты. До окончательного роспуска отметились попыткой путча и боями с коммунистами, например, они разгромили Баварскую советскую республику и подавили восстание в Рурской области. Позднее многие члены бывших фрайкоров примкнули к Национал-социалистической немецкой рабочей пертии.

[2] Фельдфебель — должность унтер-офицерского состава в армии Германской империи. Примерно соответствует званию старшины.

Глава 3

Моё предложение — а вернее, то, как я выразился, — привлекло внимание мясника. Он с недоумением покосился на меня. Немудрено: от детины с рожей висельника не ожидаешь гладких речей.

Я вот, наглядевшись на себя в отражении витрины, не ожидал бы. Чудо, если с такой физиономией люди вообще способны внятно разговаривать. О вежливости же и прочих особенностях хорошего воспитания подобные мне крестьяне из далёкого медвежьего угла Германии и слыхом не слыхивали.

Я прекрасно сознавал, какое первое впечатление произвожу. Бугай с печатью неизбывной тупости на лице, которого заворожил богатый ассортимент лавки. Денег у такого, естественно, не водится, но и особых проблем не доставит — чересчур глуп, чтобы замахнуться на воровство или грабёж, такими обычно вертят типчики поумнее, используя дебиловатых верзил в качестве заёмных мускулов. Худшее, чего от меня можно было ожидать, — что я и впрямь запачкаю стекло своими слюнями. Ну а лучшего… о лучшем даже речь глупо заводить, я для мясника недалеко ушёл от лошадей, впряжённых в повозку.

Вот это первое впечатление я и стремился разрушить. Не потому, что воспылал жаждой признания, а потому что хотел есть — и заодно проверить, насколько сильное досталось мне тело. А ещё я отлично понимал, что я — далеко не единственный, кому хотелось бы оказать мяснику услугу и заполучить его расположение. Достаточно выждать ещё пару минут, и тут не протолкнуться будет от носильщиков, готовых заменить загулявшего Ганса. Я обязан выделиться на их фоне, показать, что славен не только горой мышц.

Понаблюдай я за мясником ещё, смог бы отметить дополнительные точки, через которые можно повлиять на его решение, однако — что имеем, то имеем.

— Ишь как заговорил, — усмехнулся мой будущий благодетель. — И откуда такой учёный взялся?

— Да разве учёный? — спокойно, без улыбки ответил я. Для себя я уже уяснил, что окружающие нервничают, когда я улыбаюсь. — Довелось нахвататься по верхам, когда служил денщиком [1] у герра обер-лейтенанта. Он был из вольноопределяющихся [2], с причудами офицер, но любил, чтобы подчинённые приказы схватывали с полуслова.

Усмешка мясника стала шире. Мои намёки ему понравились. И на то, что я служилый — уж верно, не просто так он без ноги остался, Великая война кончилась совсем недавно, надо полагать, оставил он конечность где-то там, на бесконечных полях грязи и свинца. И на то, что я человек понятливый, ведь денщиков-идиотов офицеры не любили и от таковых старались по возможности избавиться. И на то, что попал я к вольнопёру — с кадровыми господами этот номер не прошёл бы, не привыкли они относиться к рядовому солдату как к тому, кто стоит затраченного на обучение времени. Соображаешь? Значит, годен таскать чемоданчик. А если нет — милости просим в окоп к остальным, мочить ноги в слякоти.

У этого признания была и обратная сторона. Как подсказывала бессовестно позаимствованная память Макса Кляйна, солдаты в массе своей ненавидели денщиков.

Часто, если денщик становился любимчиком у своего офицера, он начинал задирать нос. Его могли представить к награде за храбрость, доблесть и отвагу, потому что он великолепно жарил украденных им гусей; в его фляжке не переводился алкоголь, о котором обычные, непривилегированные солдаты только мечтали; он получал консервов столько, сколько полагалось на пятерых, без малейшего смущения курил господские сигареты и объедался шоколадом, заедая его сладкими сухарями. Кроме того, денщики, получая через офицеров информацию о грядущих атаках противника, слыли большими трусами, которые, едва на позиции обрушивались артиллерийские снаряды, хватали офицерский багаж и мчались с ним к самому безопасному блиндажу.

А уж отступали они с преизрядным усердием — поближе к штабу, поближе к обозу, к его двуколкам, прокатиться на которых одно удовольствие, пока сослуживцы сбивают в кровь ноги.

Сколько того было правдой, а сколько — типичным солдатским мифом, зависело от конкретного денщика, однако ж общее заключение о них было неизменным: тварь умная, но скользкая и изворотливая. Уж кому, как не настоящему ветерану, в отличие от пустомели Эрика Флюмера, об этом знать.

Взыграй в мяснике старые обиды, и я не просто останусь без обеда, но мне вдобавок посмеются в лицо. Недолго посмеются — до момента, пока я не улыбнусь, но всё же обидно и неприятно. Но я рассчитывал на явный диссонанс между своим обликом и речью, на яркий контраст, на который падки люди. Они любят загадки. Так почему бы не познакомиться поближе с парнем, который походит на помесь обезьяны и медведя, пока тот таскает замороженные туши? И любопытство удовлетворить, и дело сделать.

Мои ожидания оправдались. После непродолжительной беседы Курт Мецгер, как звали мясника и теперь уже моего нанимателя, согласился принять мою помощь. Оплату мы не обговаривали, я нарочно не стал затрагивать эту тему. Лишь мимоходом упомянул, что не отказался бы перекусить после. Чутьё подсказывало, что Курт не из тех людей, которые отплачивают злом за добро, несмотря на суровый характер, а вот долгие торги над неразгруженной телегой могли подпортить ему настроение — и лишить меня шанса на приличный обед.

Окрылённый перспективами и подгоняемый бурчанием в животе, я принялся за работу. Взялся за ближайшую тушу — половина говядины — и взвалил на плечи с молодецким уханьем. А ничего, запас прочности ещё есть, вес можно и прибавить. Чего у моего тела не отнять, так это силы — и как только с эдакими габаритами Макс проходил в двери? Нет, донор мне достался уникальный. Ещё бы на дебила не смахивал… Я чувствовал, что в будущем мне ещё не раз аукнется эта внешность. Хотя если подстричься, поработать над лицевыми мышцами и поменьше улыбаться, может, и сойду за приличного человека. Издалека.

— Куда тащить, герр Мецгер? — спросил я и наткнулся на остекленевший взгляд мясника. Но он не шёл ни в какое сравнение со своим сыном, который так вытаращил глаза, что, казалось, они вот-вот выпадут из глазниц.

Подобрав упавшую челюсть, Курт ответил:

— Да сюда, через заднюю дверь, ступени вниз увидишь, это холодильное помещение… — не выдержав, он выругался и прибавил: — Чёрт побери, и как с такими молодцами мы проиграли?!

Будто ты не знаешь, молча ответил ему я. Мортире глубоко безразлично, чьи кишки раскидывать по чудом уцелевшим деревьям, задохлика или богатыря… Технологический прогресс — великий уравнитель, но за свои услуги он берёт непомерную цену в миллионы растоптанных человеческих жизней. Плохо это. Дорого. Но ящик Пандоры уже открыт, и трагедия непременно повторится, если пустить всё на самотёк. Ничего, я на самотёк не брошу, протащу на собственном горбу, вот как эту будущую говяжью вырезку…

Я хмыкнул себе под нос. Больно резким вышел переход от мечты о хорошем обеде к мечте о всеобщем благоденствии.

Изумление Мецгера объяснилось чуть позже. Половину туши, что я без затруднений донёс до холодильного помещения, оказавшегося на поверку обыкновенным подвалом, они привыкли тащить втроём — Курт, его сын и Ганс. А иногда приходилось пользоваться и сторонней подмогой, когда куски бывали совсем уж гигантскими. Надо ли говорить, что я не нуждался в хилых руках парнишки и его изувеченном отце? Более того, когда я вернулся к повозке, то замахнулся аж на две туши, правда, каждая была чуть меньше по отдельности, чем первая. И таки дотащил до крюков, хотя после такого испытания перед глазами засверкали звёзды.

Видимо, я вплотную подобрался к своему лимиту, откровенно сверхчеловеческому, чего греха таить. Но если мои подозрения, подкреплённые всплывшими подсказками запертой памяти, верны, это далеко не предел. Непременно нужно наведаться в фармацевтическую лавку, а лучше сразу на химическое предприятие, желательно передовое — так выше шанс, что отыщутся требуемые компоненты. Бессмертие слепить вряд ли удастся, уж больно низкий уровень должен быть у здешней промышленности, но долголетие обеспечить я себе смогу запросто. Как только избавлюсь от барьера в разуме.

Примерно такие мысли витали в моей голове, пока я занимался перетаскиванием туш. Очень странные мысли, если уж начистоту, совсем не подходящие этой эпохе и примитивным концепциям, плававшим в простом разуме Макса Кляйна.

С разгрузкой я справился играючи и, как сказал ошеломлённый Мецгер, быстрее, чем когда ею занималась вся троица. Пока сын мясника отвозил повозку, одолженную у соседа, Курт пригласил меня в квартирку, которую они занимали на втором этаже прямо над лавкой. Для расчёта и перекуса, как он выразился, благодушно похлопав меня по локтю — выше не дотягивался. Я согласился, не скрывая радости.

На лестничной площадке перед дверью в квартиру Курт вдруг хохотнул и шутливо погрозил мне пальцем:

— Не думай, что тебя ждёт пирушка. Небось, чтобы тебя прокормить, на полевой кухне ты шёл по учёту как половина взвода!

— Это верно, да только хорошим был тот день, когда взвод получал паёк на одного солдата, — в тон ему ответил я.

Весёлого настроения у Курта поубавилось. Он отпер замок и махнул рукой, приглашая меня внутрь.

— Могу поверить. Бардак под конец творился ужасный. Чудо, что мы не выменивали у русских похлёбку на винтовки. Знать, у них дела шли ещё хуже. Я-то соскочил раньше, отделался ногой, а вот вернувшие товарищи нарассказывали всякого.

На его губы наползла кривая ухмылка.

— Каждый раз, поганцы, шутят, что в траншеях мои муляжи сошли бы за натуральный продукт. И ведь не надоест! Убрал бы с глаз долой, да покупатель без них не идёт. А впрочем, он в последнее время и так не идёт, да и поставки срываются. Ох, чует моё сердце, ждёт нас повторение девятнадцатого. Пока запасы были, ещё куда ни шло, а как закончились, так хоть зубы на полку клади.

Мы проследовали на кухню. Жилище мясника было классическим образчиком холостяцкой обители, лишённой прикосновения женской руки. В нём было пустовато и не слишком уютно, хоть и весьма просторно. В гостиной даже нашлось место для пианино, увидев которое я внутренне поразился, до того чужеродным оно смотрелось в этой обстановке.

Курт продолжал жаловаться на нелёгкую долю, меж тем выставив на стол толстый круг колбасы, приличный ломоть сыра, буханку свежего мягкого хлеба, не чёта тому, что предлагала мать Генриха, и наструганное вяленое мясо. Алкоголя, что интересно, на столе не показалось, вместо него Курт поставил завариваться чай. Я-то считал, что он почтёт за лучшее расплатиться поскорее да выставить меня за дверь.

— Герр Мецгер, мне неудобно. Я отвлекаю вас от торговли…

— Чепуха! — фыркнул он, колдуя над чайником. — Я же сказал, покупатели обмелели. Готов биться об заклад, к концу зимы и вовсе переведутся. Чудо будет, если я к тому времени ещё смогу разжиться съестным… Снова таскаться по деревням, искать кого на убой, биться за требуху! Всё это уже было. — Он оглянулся на меня и с умным видом погрозил в пустоту указательным пальцем. — Сейчас переходный этап. Деньги превращаются в простые бумажки. Уже превратились — опять! Зачем отвешивать два фунта отбивных, если к следующему вечеру на полученные монеты нельзя будет взять и четвертинки? Нет, мы ждём бартера. А для него нужно прогреть клиента голодом. Люди пока не готовы нести на обмен столовое серебро, золотые часы, фамильные подвески и прочую дребедень. Но потом начнётся! С плачем будут втюхивать инкрустированные портсигары за говяжью лопатку.

Он поставил передо мной кружку, над которой вился пар.

— Вот пианино, веришь ли, мне в разгар прошлого кризиса отдал учитель музыки, интеллигентнейший тип, за половину ягнёнка. Как сокрушался, чуть ли не рвал волосы, словно любимое дитя продавал! Я и брать не хотел, зачем мне это чёртово пианино? Пылится только. Сошлись на том, что я учителя подкармливаю, а он учит Густава, сына моего, музицировать. Но Густав — остолоп, лишённый слуха, его обучать — только время тратить почем зря да ноты портить. Потом учитель покинул Берлин, заявил, что в погоне за музой возвращается к корням. Ха! Просто у меня тогда опустел стол. Надеюсь, корни его подпитали. Славный малый, хоть и с ветром вместо мозгов. Музыкант! — подвёл черту Курт, как судья, вынесший приговор.

История была поучительной, но меня больше занимала еда на столе. Я с жадностью набросился на неё. Судя по тому, как стремительно проваливалась пища в мой бездонный живот, Макс Кляйн держал себя на голодном пайке, а если и разживался деньгами, то спускал их на пиво, водку и настойки. Такое пренебрежение я решительно осуждал: с его последствиями придётся разбираться мне.

Курт продолжал болтать. Я быстро раскусил причину его благодушия. Он намеревался завербовать меня вместо пропавшего Ганса. Как-никак, я с лёгкостью выполнял работу за троих и к тому же не был полнейшим придурком, а последним немногие громилы могли похвастаться. Вот только меня не привлекала перспектива провести жизнь за перетаскиванием тяжестей. Я стремился к большему.

Из того, что я сам увидел за неполный день в теле Макса, а также из его воспоминаний выходило, что нынешний Германский рейх — это разбитая ваза, которую заново собрали из осколков, но забыли про клей. Если тронуть, дунуть, посмотреть не так — развалится, обрекая огромное число людей на новые беды. Но если подойти к починке бездумно, использовать в качестве клея какую-нибудь радикальную дрянь, результат получится ещё хуже. К восстановлению государства из руин следовало подходить с умом. И я пребывал в полной уверенности, что моей квалификации на это хватит.

Но и рвать контакт с Куртом было ни к чему. Он обмолвился, что о последних днях войны ему рассказали товарищи, то есть он поддерживал с ними связь. Иначе говоря, была велика вероятность, что мясник состоял в одном из кружков, в которые сбивались бывшие солдаты. Если это и не путь наверх, то определённо шаг в нужном направлении, полезные знакомства не повредят.

Я определил себе целью выбить из Курта приглашение на собрание солдат.

Когда вернулся сын мясника, с едой мы уже закончили. Расчёт произвели в нотгельдах [3], марками Курт расплачиваться не стал, отговорившись отсутствием покупателей. Для меня особой разницы не было, что марки, что эти картонки обесценит инфляция; если уж на то пошло, мясницкие нотгельды будут всяко полезнее. Я договорился позвонить ему через неделю, чтобы помочь разгрузить новую повозку. Честно предупредил его, что как постоянную работу его предложение не рассматриваю и будет лучше, если запропастившегося Ганса, если тот вернётся, Курт на мороз не выгонит.

О том, чтобы попасть в кружок, я хотел упомянуть мимоходом, чтобы не спугнуть Курта. Мало ли что подумает, нынешнее правительство, в основном социалисты, к таким обществам относилось с опаской. Капповский путч подпортил репутацию бывших фрайкоров и рейхсвера. Ещё решит, что я шпик — хотя в то, что у нынешнего рейха были деньги на подобные затеи, верилось слабо.

Я поймал себя на том, что последние рассуждения не принадлежали Максу. Его высокие материи не интересовали, он в политике не разбирался. Зато он обладал острым слухом, благодаря чему невольно подслушивал бунтарские разговоры в пивных и даже обрывками запоминал их. Будь Кляйн и в самом деле из особого отдела, то запросто пересажал бы половину Берлина.

Уже на выходе, спрятав деньги, я вспомнил про пианино. Незаметно пошевелил пальцами, проверяя их подвижность. С силой я разобрался, но необходимо было оценить и другие параметры тела, в том числе мелкую моторику, чтобы лучше представлять объём грядущих переделок. К тому же академическая музыка успокаивает людей и делает их сговорчивее, так что моя просьба будет иметь больший шанс на успех. Да и кто поверит, что шпик из комиссариата знает, с какого конца браться за пианино?

Я попросился исполнить что-нибудь на прощание.

— Ты умеешь играть? — недоверчиво прищурился Курт.

Я умел. Весьма средне, но это, как и многое другое, входило в стандартную программу подготовки. Подготовки чего, я пока затруднялся сказать. Выборочная амнезия понемногу начинала меня злить, однако в полевых условиях избавиться от неё крайне сложно.

— Нашему батальону как-то досталось пианино в качестве трофея в одном захваченном городке. Герр обер-лейтенант поспорил с герром гауптманом [4], что сумеет обучить игре даже гориллу. Выбор пал на меня, как на его денщика.

Курт с усмешкой закивал, словно хотел закончить: и как на солдата, что больше всех похож на оную гориллу.

— Так что кое-что я исполнить могу, хотя, разумеется, ничего сложного, только начальный уровень.

— Золотой у тебя был командир, даром что вольнопёр, — с оттенком зависти сказал Курт. — Наш был первостатейной сволочью. Зато как умел орать «Примкнуть штыки!», аж по спине холодок бежал. Бывало, часами заставлял их пристёгивать да убирать. А потом на фронте ему снесло полчерепа. Как раз когда собрался свистеть идти броском через ничейную, уж и к заграждениям подобрались. Случаются же совпадения!

Я пожал плечами. Мой обер-лейтенант был персонажем, полностью выдуманным с той целью, чтобы я списывал на него свои странности. А раз так, ничего не мешает обрисовать его достойным человеком.

Получив разрешение, я уселся за пианино. Ожидаемо оно было расстроенным. На настройку ушло несколько минут, за которые Курт и Густав извелись — боялись, что что-нибудь сломаю, раз полез внутрь. Я же кулаками мог тыквы в пюре разбивать, как мне доверить деликатную работу подкрутить колки, точно ведь испорчу. А расстроенного пианино они, стало быть, не боялись. Что за люди… Мясник десять раз пожалел, что пустил меня за клавиши. Хоть он и заявлял, что пианино годится только пыль собирать, а всё ж таки гордился тем, что оно у него есть — статусная вещь.

Наконец пытка отца и сына подошла к концу. Я коснулся пальцами клавиш — и заиграл.

——

[1] Денщик — солдат, который выполнял обязанности прислуги при офицере.

[2] Вольноопределяющийся — доброволец, который по собственному желанию поступил в армию, как правило, для получения офицерского или унтер-офицерского звания в резерве. Имели хорошее «гражданское» образование.

[3] Нотгельд — псевдоденьги, деньги чрезвычайных обстоятельств, которые выпускались в условиях экономического кризиса органами немецкой власти и неправительственными организациями, в том числе фирмами и магазинами, с 1914 по 1924.

[4] Гауптман — воинское звание в германской имперской армии, аналог капитана.

Глава 4

Курт Мецгер считал себя тёртым калачом. Боевую закалку он прошёл в окопах, где обнаружил, что способен с первого взгляда определить, стоит ли иметь дело с человеком или же он, что называется, с гнильцой. Это чутьё порой спасало ему жизнь на фронте. По возвращении домой навыка Курт не утратил, что позволило ему прожить первые неспокойные годы мира в относительном достатке, несмотря на смерть жены.

Мецгер во всяком деле полагался на шестое чувство, и прежде оно его не подводило. До сегодняшнего дня.

Поначалу, обнаружив у витрины своей лавки звероподобного верзилу, Курт прикрикнул на него для порядка — и выбросил из головы. Мало ли шлялось по стране крестьянских увальней, которых война вырвала из привычной среды? Если им не везло, то встречал их лишь пустой дом и рядок простеньких могил. Кто-то спивался, а самые отчаянные выбирались в город в поисках лучшей жизни или хотя бы хмельного забытья — поступок отважный и глупый в равной мере.

За прошедшие четыре года приехавшие приспособились или погибли. Но некоторые умудрились не попасть ни в одну категорию. Они всё блуждали по каменным джунглям с глуповатыми лицами, потерянные, словно только вчера вырванные из привычной глубинки. К таким Курт и определил незнакомца; простодушный, бесхитростный болван, с которым если свяжешься, получишь больше проблем, чем пользы.

Тем удивительнее было услышать от предполагаемого дурака чистую речь, не обременённую паузами, просторечиями и запинками. Причина аномалии выяснилась быстро: парень служил денщиком у обер-лейтенанта, который, должно быть, смеху ради или от скуки выдрессировал его в приличного человека. Рожа у него осталась звериной, доверия такой не завоюешь, но взгляд незнакомца Курту понравился. В нём чувствовался живой, подвижный ум — приятное дополнение к решительности и уверенности, которую обычно излучали крестьянские сынки. Уж этих-то безмозглых болванов Мецгер навидался с избытком — они и в нужник провалятся с самодовольным видом, будто так и задумывали.

Второй сюрприз новый знакомый преподнёс на разгрузке. Представившись Максом Кляйном, он, вопреки своей фамилии, в одиночку потащил на себе тушу, которую следовало нести троим. Несколько растерянный, Курт покачал головой.

— Некоторых Господь одаряет с избытком, — пробормотал он с оттенком зависти. Заметив удивлённый взгляд Густава, Мецгер прикрикнул на него:

— Давай вперёд! Открывай двери, показывай, где вешать!

С работой закончили значительно раньше ожидаемого. У Курта поднялось настроение. Он понимал, что, скорее всего, это последняя поставка со скотобойни, что и её он урвал больше из-за удачи и знакомства с цеховым мастером. Неизбежно близилось возвращение времён, когда ему приходилось охотиться по всему Берлину за извозчиками, чтобы выкупить и заколоть тощую кобылу, а здоровье у него совсем не то, Густава же неизбежно надурят… Но это было впереди, в туманном будущем, а пока висевшие в подвале замороженные туши грели ему душу.

Мецгер пригласил Кляйна к себе. Обед они провели за беседой, причём говорил один Курт, Макс же молчал, расправляясь с едой. Впрочем, Мецгер обнаружил, что Кляйн оказался хорошим собеседником. Он кивал, когда к тому располагала ситуация, и смотрел проникновенным взглядом, не отрываясь от поглощения колбасы с хлебом. Хотя он был жутко голоден, у Курта не сложилось впечатления, что его предпочли пище, — и, распаляемый вниманием, он говорил и говорил, излив душу впервые за долгое время.

Мецгер расчувствовался и стребовал с Макса обещание, что тот и в следующий раз поможет с разгрузкой. Хоть и маловероятно, что Курту снова так повезёт, он не хотел отпускать парня ни с чем. Всё же они оба хлебнули горя на войне, им надо было держаться вместе.

Естественно, Кляйн сообразил, что такую удачу легко сглазить, да и навязчивым показаться не пожелал. Он уточнил, что на постоянную работу не соглашается. По мнению Курта, это было совершенно правильно, ведь ничего постоянного на Земле давно уж нет. В особенности после того, как цены за год подскочили в сорок раз.

В дверях Курт надумал пригласить Макса на встречу солдатского общества. Организовали его совсем недавно, но председатель вынашивал грандиозные планы, и для их претворения в жизнь он искал надёжных людей. Мецгер считал, что Кляйн отлично подойдёт, в нём ощущался потенциал. Ведь служил же он денщиком! Значит, умеет вести себя с офицерами, а это очень пригодится. Если он проявит обходительность в беседе с председателем, запросто получит должность помощника секретаря.

Прежде чем Курт завёл об этом разговор, Макс отвлёк его вопросом про пианино. В сказку про то, что обер-лейтенант обучил его игре, Курт не поверил. Ясно же, что от обильной еды Кляйна, как говорится, понесло, вот он и решил порисоваться. В лучшем случае довелось взять пару уроков в каком-нибудь кабаке, где по вечерам для подработки играли семинарские студиозы. За кружку пива они были готовы научить простенькой мелодии даже медведя.

Пока Макс настраивал пианино, Мецгер сидел как на иголках. Что за чёрт дёрнул его за язык разрешить сыграть! А если сломает?.. Да что там, непременно сломает, такими руками разве что кирпичи крошить, а пианино — инструмент тонкий и требует деликатности. Искать же мастера для починки Курту не хотелось — запросит товаром, да ещё втридорога. Но не выбрасывать же? Когда его брали, была ещё жива Марта… И как она улыбалась, когда играл Густав! Одна-единственная и выносила его потуги. Даже пианисту, который его учил, становилось дурно, а Марта кивала и улыбалась, как могла лишь она.

При мысли о жене Курт слегка успокоился. Он ясно представил её рядом с собой: вот она сидит, чуть склонившись к нему, сжимает его ладонь своей. Кожа у неё загрубела от постоянной работы по дому, но он помнил жену совсем иной, с шелковистыми каштановыми волосами и большими, словно вечно удивлёнными глазами; помнил юной и хрупкой, как при первой встрече…

Мецгер вдруг понял, что звучит музыка, и звучит она давно. Незнакомая мелодия вкрадчиво вползала в душу. Нависнув над пианино с неловко сведёнными плечами, играл Макс. Его пальцы порхали над клавишами, рождая чудесную, неземную мелодию.

Она увлекла за собой Курта, как сильный порыв ветра увлекает лист дерева. Сперва тихая и эфемерная, вскоре она набрала силу, и перед Мецгером вихрем пронеслись воспоминания последних лет. Как он, скорчившись в блиндаже, при огарке свечи пишет письмо. Как он, получив скверное ранение, лежит в лазарете. Как неловко хромает, ступая по родным улицам, — ещё не привык к протезу. Как встретила его семья и как Марта успокаивающе обняла его, когда на него напала слабость — что он, в самом деле, ещё может, чёртов калека!..

Он-то наивно думал, что всё забыл. Пропустил через себя и выбросил куда подальше. Но нет, переживания, страхи и горечь не ушли. Они спрятались в тайниках его души, отравляя её. Мелодия, уже громкая, звучная, набросилась на эту тьму, чтобы выжечь её без остатка. В крови Курта будто закипел огонь, он прерывисто вздохнул и обнаружил, что стало легче дышать. Словно исчезла невидимая тяжесть, давившая на грудь.

Мецгер почувствовал щекотку на лице и провёл по нему рукой. Пальцы наткнулись на влагу. На щеке осталась дорожка от одинокой слезы. Курт с тревогой посмотрел на Густава, не заметил ли тот недостойного поведения отца. Не пристало боевому ветерану и уважаемому в обществе мяснику разводить мокроту. Но Густаву было не до того. Он плакал навзрыд, ничуть не стесняясь ни Курта, ни Макса.

Мецгер неловко притянул к себе сына. Густав отстранился и сдавленно пробормотал:

— Нет-нет, я в порядке…

— Ничего. Это ничего, — ответил Курт.

Так они и сидели, чуть порознь, но всё-таки вместе, сближенные хрустальной музыкой, пока пальцы Макса не прекратили свой танец. Мелодия резко, как струна, оборвалась. Они вздрогнули, Курт вытер пот со лба. Наваждение исчезло, но призрак его остался навсегда. Мецгер ощутил себя перерождённым. Что-то в нём изменилось, хотя он пока не мог уловить, что именно.

Кляйн размял запястья и с недовольной гримасой произнёс:

— Слабо, в целом слабо… Растяжка никуда не годится. Чудо, что с его повадками обошлось без артрита. Зачатки туннельного синдрома есть, но это поправимо, это мы решим…

Он перевёл взгляд на Густава, который ещё шмыгал носом и тёр глаза, и изумлённо вскинул брови:

— Что это с ним?! Неужели я так плохо играл?

***

Уже сев за пианино, я спохватился, что не знаю ни одной композиции. Дурацкая уверенность, что я с горем пополам умею играть, никуда не делась, но что от неё толку? Собственная память ничего не подсказала, в воспоминаниях Кляйна зияла пустота — ему тонкие материи были чужды. Пришлось импровизировать. Подсознательно я ожидал, что вот-вот раздастся возмущённый бас Курта с требованием немедленно прекратить мучить инструмент, а потому в их сторону даже не глядел. Так я рисковал получить крышкой по пальцам, если мяснику захочется проучить горе-пианиста, — ну и пусть.

Как и ожидалось, вышло посредственно. Состояние сухожилий и нервов оставляло желать лучшего, а сам я музыкантом явно не был, так как теорию почти всю позабыл и действовал больше по наитию. С такими исходными данными никого не поразишь.

Тем не менее порадовало то, что привести руки в порядок было возможно. О по-настоящему тонких манипуляциях пальцами на первое время лучше забыть, однако при должной работе на кое-что они сгодятся. Тяжело, но ничего не попишешь! Такой уж достался материал.

Я закончил издеваться над пианино, размял не привыкшие к игре руки и обернулся к слушателям. В груди неприятно кольнуло.

Мясник и его сын сидели бледные, с красными глазами. Густав вытирал рукавом слёзы и сопел, губы Курта подрагивали. Какое там приглашение в клуб! Лишь бы деньги не отобрал за такое-то представление. Я трезво оценивал свои способности, посредственность ещё не повод рыдать. Значит, причина в теле Кляйна. Оно для искусства не приспособлено, если это не искусство крошить черепа врагов.

— Герр Кляйн, вы волшебник! — справившись с собой, воскликнул Густав.

Не опосредованное ли это обвинение в колдовстве, чтобы затем меня сжечь за надругательство над музой?

Прежде чем я ответил, Курт хрипло добавил:

— Вас… тебя одарил сам Господь, Макс!

— Ну нет, это уж точно не так, — нахмурился я.

Незачем приплетать вымышленных сущностей туда, где и без них всё ясно. И таланты, и слабости — лишь продукт генетики, среды воспитания и труда учителей. Привычка списывать объяснимые явления на работу неведомых сил была для меня сродни помешательству. Впрочем, не тронулись ли мясник и его сын, пока слушали мою игру? Иначе с чего бы им хвалить её… Но опыт работы с людьми подсказывал, что они не сошли с ума. Разгадка была куда проще. Уровень, который я считал посредственным, им виделся недосягаемым. Тот же принцип, что и со здешними автомобилями: что для местных — вершина технического прогресса, для меня — дышащая на ладан колымага.

Мецгер-старший вскочил со стула и хлопнул меня по спине, горячо зашептав:

— Брось строить из себя скромнягу! Ты обязан… Нет, ты точно должен… Поверь, такой шанс упускать нельзя!.. О, с тобой у нас точно получится, господа офицеры падки на хорошую композицию… Только… — Он смутился. — Нужно будет что-то побоевитее, понимаешь? Из солдатского репертуара. Чтобы сердца заколотились, как при принятии присяги, понимаешь меня?

Я не понимал, о чём и сообщил ему. Тогда, от волнения обливаясь потом, Курт стал рассказывать о своей задумке.

Как я и догадывался, Мецгер-старший вращался в военных кругах, среди солдатни и унтеров. Недавно его сослуживец учредил новое «Сообщество взаимопомощи бывшим фронтовикам», на которое возлагались немалые надежды. Далеко не всем боевым товарищам мясника удалось устроиться в жизни, многие до сих пор существовали без цели и смысла. Сообщество же собиралось помочь им, но для этого оно нуждалось в деньгах. Вот о финансировании-то и должна была зайти речь на собрании, которое должно было состояться через месяц с небольшим, в первых числах января.

На обсуждение согласился зайти некий Людвиг Бек, действующий офицер рейхсвера, который приехал в Берлин из Мюнстера. Обладая связями в металлургической промышленности, Бек был большой фигурой и имел доступ к немалым деньгам. Чем его заманил председатель на встречу, Курт не имел ни малейшего понятия, однако верил, что надо ковать железо, пока горячо.

— Упустим его — всему конец! — закончил он страстно.

— Не вы ли утверждали, что деньги скоро обесценятся? — хмыкнул я.

Он поморщился.

— Да что — деньги, деньги… Не в них счастье. Я боюсь… — Курт зыркнул на Густава, и тот убрался из комнаты. — Ты же слышал новости, Макс, не мог не слышать!

Он со значением посмотрел на меня и проронил:

— Французы. Если они снова полезут… А они, жабоеды проклятые, полезут! В правильных газетах все первые полосы об этом. Соцдемовские слизняки не дадут отпор французам, если те опять займут Рур. И если полыхнёт… нужно заранее всё продумать. Понимаешь, Макс? Чтобы мы, немцы, терпели унижение за унижением — не бывать такому! Они за всё ответят. Поплатятся за наши страдания!

Я с трудом удержался от усмешки. Подумать только, скачет на одной ноге, а всё о том же болтает — о величии, о мести, о восстановлении мировой справедливости. Хотелось спросить: а если случится мясорубка, пошлёт ли он в неё Густава? Согласен ли он, чтобы его сын вместо него выхаркивал лёгкие после иприта? Я не спросил лишь потому, что догадывался об ответе. И даже о том, что скажет сам паренёк.

Положительно, нужно здесь всё менять. Худой мир лучше доброй войны. Четыре года относительного затишья заставили некоторых позабыть эту простую истину. Но для того, чтобы напомнить о ней железноголовым, необходимо что-то собой представлять. Иметь силу, с которой будут считаться. Иными словами, нужно выбиться из серой массы в узкую прослойку тех, кто в действительности принимает решения. А они едва ли сами заседают в правительстве — скорее уж прикрываются им. Платят говорящим головам, чтобы те успокаивали народ, пока элиты его грабят.

Знакомство с офицером, который вертится среди промышленников, будет неплохим началом пути. Но уж чего я совершенно точно не намеревался допускать, так это очередной бессмысленной войны — ради чести, блага нации и прочей чепухи. Война — это та же торговля, где ты пытаешься выбить товар из рук партнёра; честным трудом и сотрудничеством можно добиться куда большего, чем размахиванием острой палкой, словно дикарь.

— Так и что вы хотите от меня? — спросил я у Курта.

А хотел он не так уж много. Просто появиться на собрании на правах рядового участника и сыграть пару композиций для герра офицера, ничего более. Ну и, само собой, помочь с перевозкой пианино — его одолжит для Сообщества сам Мецгер-старший. Я согласился прийти через три дня, тогда же в зале собрания будет председатель. Встречусь с ним, чтобы показать солдатскую книжку и официально записаться в ряды клуба тех, кто не наигрался в войну.

Покидал я квартиру гостеприимного мясника, напряжённо размышляя. Положение было хуже, чем я думал поначалу. Идеи Курта Мецгера и Эрика Флюмера были взрывоопасны — мало того, они легко могли переплестись, и тогда Германии не поздоровится.

Лекарство от реваншизма и внутренних гонений есть лишь одно — благополучие жителей страны. Его не добиться войной, а вот диалогом — очень даже легко, если это диалог равных. Но как заставить ту же Францию воспринимать униженную и растоптанную Германию равным партнёром? В одиночку никак, это понимало даже картонное правительство рейха. Не зря же оно заключило договор с Советами, о котором гремели все газеты — и о котором краем уха слышал аполитичный Макс Кляйн.

Я зафыркал так громко, что на меня стали оборачиваться прохожие.

Ох, знали бы о моих мыслях Мецгер и Флюмер! Непременно окрестили бы меня коммунистической свиньёй, а то и кем похуже.

Но если я правильно оцениваю ситуацию, то скорейшее сближение с русскими коммунистами будет единственным, что позволит Германии встать на ноги и избежать повторения Великой войны.

Я спросил у женщины, торговавшей на углу цветами, где находится ближайшая библиотека. Там должны найтись старые подшивки газет.

Надоело опираться в своих рассуждениях на обрывки слухов, подцепленные Кляйном, пока он надирался.

Из библиотеки я выбрался к вечеру. Информации, полученной из газет и мемуаров, хватило, чтобы подтвердить прошлое заключение. Спасение Германии — и всего мира от новой войны — лежало на востоке. Вот только единственная цепочка, соединявшая меня с истинной властью, властью большого капитала, была в руках Людвига Бека, человека, которого я ещё не встречал. Мало того, я не сомневался, что он будет правым, как и подавляющее число немецких офицеров. Вот уж задачка!

Насвистывая весёленький мотивчик, я направился к вокзалу. Трудностей я не боялся.

***

Взгляды прохожих невольно притягивал исполин, который вышагивал по улице с таким видом, словно она принадлежит ему. Косматый, в поизносившейся одежде, он напоминал выходца из чащобы, которого невесть как занесло в Берлин. Казалось, ему в любой момент может вздуматься пойти по трамвайным рельсам, — и это трамваи должны будут уступить гиганту путь. На него многие смотрели, будь то с насмешкой, опаской или пренебрежением. Но исполину не было дела до этих взоров; он шёл своей дорогой, не замечая, что за ним внимательно следят сами небеса…

Глава 5

Макс Кляйн проживал на правах церковного сторожа в местечке под названием Шмаргендорф. Ещё совсем недавно это была ничем не примечательная деревенька из бранденбургского округа Тельтов, но в 1920 году в рамках проекта Большого Берлина её включили в состав Вильмерсдорфа [1].

С тех пор она получила официальный статус столичного района. Цены на жильё моментально подскочили: спекулянты не упустили случая набить карман. В остальном здесь мало что изменилось. Шмаргендорф по-прежнему оставался тихим уголком, до которого редко докатывались безумства, творившиеся в Берлине, — если не считать русских мигрантов, облюбовавших район восточнее.

Отчасти уединению способствовало то, что поселение располагалось в двух километрах от железнодорожного вокзала. Мало кого тянуло тащиться пешком, чтобы поглядеть на местные красоты, а мешочничество [2], процветавшее в восемнадцатом-девятнадцатом годах, ещё не возродилось.

Вспомнив слова Мецгера-старшего, я невесело хмыкнул. Такими темпами столице и впрямь опять нечего будет есть. Вновь в сёла потянутся вереницы отчаявшихся голодных людей, готовых выменять последнюю рубаху на пригоршню муки или говяжьи кости.

Чем дальше я размышлял над этой перспективой по дороге к церкви, тем более вероятной она мне казалась. Газетные вырезки не дадут соврать. Немецкое правительство считает, что страна и без того находится на последнем издыхании, а репарации лежат на её плечах чересчур тяжким грузом. Но французы настроены получить всё до последней золотой марки в установленные сроки и задержек не приемлют. Обе стороны не собираются отступать.

Я готов был поставить на то, что дипломатическим путём проблему решить не удастся и французские войска в Рурской области — вопрос решённый. И что тогда? Логично будет сказать: ничего. Немцы не готовы к новой войне и не будут готовы ещё очень долго, а там — стерпится-слюбится, глядишь, и привыкнут к положению проигравших. Но тёмный огонь в глазах Курта Мецгера не давал мне покоя. Рациональность — последнее, что заботит реваншистов, особенно если их воинственные настроения подогреваются армейскими верхами.

Чем менее устроен в жизни человек, тем больше его тянет ввязаться в рискованную авантюру. Курт упомянул, что цены выросли в сорок раз. Вместе с ними выросло в сорок раз число добровольцев, что по команде бросятся на виновных в инфляции. Будь то англичане, французы, поляки или евреи. Потому как работы нет, а если и есть, то за неё не платят или платят, но сущие гроши. Вынужденное же безделье или бестолковое времяпрепровождение претит человеческой природе, хочется действовать. Как правило, заканчиваются такие порывы плохо.

Люди хотят спокойной жизни и нуждаются в безопасности. Дай им уверенность в завтрашнем дне и объясни, что на них никто не нападёт, что они надёжно защищены, и они будут счастливы.

С этой точки зрения идея подобраться к тяжёлым промышленникам через офицерство выглядит наилучшим вариантом.

Они дают рабочие места. Они связаны с военной отраслью. Они обеспечивают рейх продукцией, которую легко направить на обход санкций для развития армии. А она, как ни крути, нужна в качестве щита, ограждающего рейх от возможных неприятностей извне. Разумеется, и речи идти не может, чтобы намеренно выставлять кого-то врагом, но и размазнёй на международной арене быть нельзя. Пусть соседи сами сделают правильные выводы и признают, что дружить лучше, чем заниматься бесконечными интервенциями.

Остался сущий пустяк — выйти через Людвига Бека на металлургию. Но не подойдёшь же к нему с деловым предложением: дай, мол, завод на модернизацию. Необходимо заинтересовать и его, и тех, кто за ним стоит, людей намного более влиятельных, чем малоизвестный офицер средней руки.

Да и с чего я решил, что знаю, как этот завод модернизировать? Но чем дольше я об этом думал, тем больше всплывало в памяти обрывков знаний, которые постепенно складывались в цельную картину. Формулы, чертежи, схемы и инструкции — привет из прошлой жизни, о которой я имел весьма смутное представление.

В итоге разболелась голова. В неё будто забивали тупой гвоздь, от каждой вспышки боли череп едва не раскалывался. На похмелье это уже не списать, это что-то посерьёзнее…

Я приложил ладонь к затылку в смутной надежде, что боль исчезнет, как тогда, когда я впервые очнулся. Она слегка утихла, но минуту спустя разгорелась с удвоенной силой. Сердце бухало всё тяжелее. Виски сдавило, кружилась голова. Напал кашель.

Стемнело. Беззвёздное небо заволокло тучами. Я брёл, положившись на звериное чутьё прежнего Кляйна, потому как нынешнему мне становилось всё хуже.

Меня шатало, как заправского пьяницу. Поток воспоминаний не только не ослабевал, — он нарастал, как волна цунами, что вот-вот обрушится на беззащитный приморский городок.

До цели я добрался в потёмках. Показались очертания кирхи, скромного здания с одинокой лютеранской башенкой. Из-за туч вдруг показалась луна, осветив всё мертвенным светом. На вершине башенки сверкнул крест.

Он-то меня и доконал. Тело сотрясло судорогой.

Я грузно осел в дорожную пыль.

И вспомнил всё.

***

Первые гипердвигатели появились давным-давно. С их помощью можно было совершать прыжки к далёким звёздам. К сожалению, ресурса двигателей хватало на один скачок. Вернуться обратно было нельзя. Подать сигнал в метрополию тоже — тогда ещё не изобрели достаточно мощных средств связи. Да и чем помогла бы Земля? У неё хватало своих проблем.

Несмотря на путешествие в один конец, недостатка в переселенцах космические программы не испытывали. Тогда казалось, что планета вот-вот развалится: её сотрясали бесчисленные войны. Многие желали покинуть её, чтобы обрести шанс на новую жизнь.

Прошли века. Люди, оставшиеся на Земле, в конце концов научились вести себя прилично. Они создали единое Содружество стран и народов, положили конец конфликтам и разногласиям. Человечество выбралось за пределы Солнечной системы не кучкой беженцев, а порядочными колонизаторами. Вскоре оно начало натыкаться на следы прошлых попыток. Зачастую — в виде обломков разбитых кораблей. Однако случалось и так, что земляне отыскивали цивилизацию, которая смогла закрепиться на новой планете. И эта цивилизация редко вспоминала о Земле с любовью.

Для того чтобы подготовить жителей таких планет к сотрудничеству и потенциальному включению в состав Содружества, существовал Институт Развития. Я работал на него — был полевым агентом, который высаживался на враждебные планеты, чтобы склонить их к сотрудничеству.

Прямо сейчас я умирал.

Это был далеко не первый раз, когда я оказывался в подобных обстоятельствах. Полевые агенты меняли тела как перчатки. Местные редко подозревали о том, что за ними наблюдают из космоса. Обычно они считали нас шпионами — чужого государства, конкурирующей корпорации, иной религии… Если у них возникали подозрения, проще было погибнуть и возродиться на орбитальной станции.

Я истекал кровью на грубом алтаре. Вокруг лопотали молитву люди в балахонах. Мой взгляд упал на статую рядом с алтарём — гигантский крест, на котором бессильно повис мужчина. От религий на Земле давно отказались, наука победила выдумки. В колониях же старые верования нередко вырождались до отвратительных сект с жертвоприношениями.

И с этим тоже приходилось работать…

Слабость от потери крови давала о себе знать. Неровные стены в отсветах факелов расплылись и завертелись перед глазами, точно я проваливался в бездонную воронку. Наконец навалилась темнота, тяжёлая, удушливая — ни вздохнуть, ни пошевелиться.

И когда уже моё сознание попадёт в фокусирующий луч станции?..

Внезапно в кромешном мраке загорелась ослепительно-белая точка.

— До чего печальный конец — умереть у ног того, в кого не веришь, — прогрохотал голос, доносившийся словно бы отовсюду.

Такого у меня ещё не было.

— Я, безусловно, верю, — сообщил я воплощению своего бреда, — в то, что затухающие электрические импульсы мозга породили мираж, с которым я и общаюсь.

— Мираж?! Я?! Ничтожный безбожник! ­­— разъярился голос.

Я развеселился.

— Но ведь это и есть самое очевидное объяснение. Нет, если удариться в пространные гипотезы, то можно предположить, что я столкнулся с некоей псионической сущностью, которую наука ещё не открыла и которая притворяется божком на одной из отколовшихся планет. Но мы за всю свою историю с подобным не сталкивались и внеземного разума не находили, а наука, на минуточку, занимается псионикой уже больше пяти столетий!

Повисла тишина.

— Я Господь, что дал жизнь роду людскому, ­— в конце концов заявил голос. — Твоя кровь, кровь безбожника, осквернила святое место. Это тяжкий грех, один из многих, что ты совершил за свою жизнь. Раскайся в своих проступках. Неужели ты не боишься ада?

— Чепуха, — отозвался я. — Люди тысячелетиями умирали в церквях, и далеко не все рьяно верили в какого бы то ни было бога. Что, каждый раз к умершему приходило разгневанное божество, чтобы отругать его? Если же ты считаешь себя родоначальником человечества, то, полагаю, ты очень, очень старая обезьяна.

— Святотатство!

От вопля содрогнулась тьма, а свет вдалеке замерцал.

— Я же пошутил… На самом деле я не думаю, что ты псионическая сущность. Ты привиделся мне перед очередной смертью, вот и всё.

­— Человечество не перестаёт разочаровывать меня, — с какой-то тоской вздохнул голос. — Даже без усилий землян число атеистов растёт. Но вы словно бы вознамерились лишить людей шанса на райские кущи. Надменность и невежество — вот ваш девиз. Я не хочу прибегать к крайним мерам, но неужели мне придётся вновь явить себя, чтобы вы пали ниц и уверовали?

Меня несколько покоробило то, что мой собеседник упомянул Землю. Но было бы логично предположить, что галлюцинация имеет полный доступ к моей памяти.

— Неплохая идея, — сказал я. — В псионической науке давно не было прорывов. Если ты явишься в исследовательский комплекс, там тебя измерят, каталогизируют и засунут в бутылку с маркировкой «Джинн №1, не открывать!»

В следующую секунду свет вспыхнул так ярко, что не осталось и намёка на тьму. Сияние обжигало, растворяло в себе. Впервые я ощутил беспокойство. Фокусирующему лучу давно полагалось выдернуть меня на станцию.

— Ты не воспринимаешь меня всерьёз. Так слушай же свой приговор, безбожник. Ты не отправишься в ад, но окажешься один, в бесконечно далёкой эпохе, в опалённом войной мире, который готовится к новому кровопролитию. Как бы ты ни боролся с судьбой, у тебя не выйдет изменить предопределённое. И тогда ты, отчаявшийся и одинокий, падёшь на колени и искренне взмолишься о пощаде, потому что поймёшь, что Аз Есмь, и явишься ты пророком народу своему, и падёт царство богоборцев. Иди же, мой будущий апостол, и прими свою участь.

***

— Это Малыш [3]?.. — раздался передо мной девичий голосок.

— А что, его легко перепутать с кем-то другим? — ответил ему ломающийся мальчишеский.

— Тоже верно. Похоже, опять нализался, да так, что ноги не держат.

— Это с ним впервые. Обычно доползал до своей берлоги.

— Ага, по запаху. Сдаёт старик!

— Ну какой он старик? Седые волосы много у кого есть, кто с войны пришёл. Он пьёт много, вот и кажется дедом.

— Защитник выискался, — хихикнула девочка. — Втрескался в Малыша!

— Ни в кого я не втрескался, — обиженно пробурчал мальчик.

— Ага, конечно. Auf die Liebe! Auf die Neuvermählten [4]!

— Я тебе!..

— Всё-всё, сдаюсь! — притворно испугалась девочка, едва сдерживая смех.

— И что с ним делать?

— А что ты с ним сделаешь? Отец Отто его даже не приподнимет, а ты и подавно!

— Да ладно тебе. А возьму и подниму, — обиделся мальчик.

— Надорвёшься!

— Не надорвусь!

Я открыл глаза. В этот раз самочувствие было неплохим, не то что во дворике Берлина. Головная боль исчезла без следа, равно как и преграда, которая не пускала меня к моей памяти.

— О, очухался наш свин, — с пренебрежением сказала вредная девчонка.

— Услышит же!

— Да он тупой, как бревно, ещё и пьяный. Ничего не поймёт. А если и поймёт, то не запомнит.

Я узнал и её, и паренька возле неё. Они были воспитанниками церковного приюта Шмаргендорфа, которым заведовал преподобный Отто Браун, наниматель Макс Кляйна на высокую должность сторожа.

На практике никаким приютом Браун, конечно, не владел. Для этого существовали монастыри. Судьба сирот, живших в старом доме на церковной земле, была куда печальнее. Они не удостоились чести попасть в настоящий приют, потому как те были переполнены. Отто Браун просто взял под опеку шестерых детей своих прихожан. Их отцы погибли на войне, матери — из-за болезней или голода. Дальние родственники от сирот отказались. В первый год мало кому удавалось прокормить своего ребёнка, куда уж заботиться о чужих! Вот и получилось, что лишённых крова бедняжек приютил сердобольный пастор.

Чиновники из союза немецких евангелических церквей хвалили христианскую благодетельность отца Брауна, однако финансировать её отказывались. Спасала приходская десятина, на которую каким-то чудом выживали сам пастор, его экономка, старая фрау Шнайдер, шестеро детей и Макс Кляйн. В обязанности того входило присматривать за маленьким церковным кладбищем, а также заниматься хозяйственными делами церкви — например, ремонтом.

Кляйн работу не любил и проводил дни, похрапывая на своей койке или напиваясь, если выпрашивал у кого-то деньжат в долг. Поскольку отец Браун был человеком мягкосердечным, Макса он не выгонял. Скорее всего, он видел его кем-то вроде очередного сироты, остановившимся в развитии ребёнком в теле взрослого.

Ничего удивительного, что ребята, обнаружившие меня напротив кирхи, отнеслись ко мне без уважения. Война сломала Кляйна, однако она не пощадила и сирот. С чего бы им жалеть эту развалину в человеческом обличье? Малыш — не худшая кличка, которую они могли дать Максу.

Я вскочил на ноги, отчего испуганные дети вздрогнули. Я встретился взглядом с девочкой. Смешинка, искрившаяся в её глазах, исчезла.

— Слушай, он какой-то не такой… — пробормотала она мальчику.

Стоило мне пошевелиться, как оба, не сговариваясь, рванули к кирхе. Наверняка решили, что я всё-таки сообразил, что они говорили обо мне, и собираюсь задать им трёпку. Но меня занимало другое.

Я полной грудью вдохнул вечерний воздух. Мысленно прогнал диагностические тесты личности для определения ментального воздействия на себя. Ничто не выдавало фальши. Если окружающий меня мир — это галлюцинация, иллюзия псионического существа, которое решило со мной поиграть, то моим методам распознания она не поддаётся.

Следует мыслить логически. Если я всё ещё нахожусь на планете, которую обрабатывал, парни из прикрытия меня обязательно вытащат, чего бы им это ни стоило — Институт своих не бросает. Данные о физических показателях полевых агентов исправно передаются на станцию имплантом в основании черепа. Прожарку моих мозгов враждебно настроенным менталистом сенсоры явно не пропустят мимо.

Но что, если эта сущность… пусть будет Существо… так вот, это Существо замедлило моё субъективное время и я по-прежнему лежу на окровавленном алтаре? С учётом сложности и реалистичности окружающего пространство энергии на симуляцию ушло немало. Как можно сбежать из настолько хитроумной ловушки? Даже если я убью себя, скорее всего, добьюсь лишь перезагрузки среды. У того, кому хватило сил создать подобную тюрьму, хватит разума и на то, чтобы предусмотреть очевидные шаги. В худшем же случае я погибну окончательной смертью, если фокусирующий луч не успеет подхватить моё сознание.

Все проведённые тесты в один голос твердили, что вокруг — реальность. Если я буду воспринимать мир иначе, то не добьюсь ничего. Потому — невозможное, но вероятное следует предпочитать тому, что возможно, но невероятно. А именно, стоит принять как данность, что Существо перенесло меня на другую планету, искажённую копию Земли… либо это она и есть, Земля прошлого.

Телепортация? Перемещение во времени? Современной псионике такое неподвластно. Так кто же это Существо? Само собой, не бог, мысли об этом я даже не допускал.

Скорее всего, мне не посчастливилось столкнуться с неким космическим паразитом, поселившимся на планете, где я работал. Мощь его была неоспорима, а вот техника страдала: при переселении в новое тело я заработал временную амнезию. Технология фокусирующего луча таких огрехов была лишена.

Версия о том, что Существо намеренно лишило меня памяти, не выдерживало критики. Зачем ему это, если оно хотело наказать чужака, вторгшегося в его владения? Сотрёшь память — сотрёшь личность, наказания не выйдет. Потому я и склонялся в пользу теории о перемещении во времени. Ну как мог могущественный псионик, способный создать и поддерживать многогранную иллюзию, ошибиться в таком пустяке? Хотя поведение Существа не соответствовало ожидаемому психопрофилю сущности с силами планетарного масштаба… но это если ориентироваться на людскую психику.

Как бы то ни было, агенты Института не привыкли сидеть без дела. Если это действительно иллюзия и я лежу на алтаре, то рано или поздно силы Существа иссякнут, и я открою глаза под мягким светом ламп орбитальной станции. А если это бесконечно далёкая Земля прошлого… Что ж, тогда впереди много работы; текущая ситуация не особенно-то и отличается от моих обычных трудовых будней.

Я припомнил последние слова Существа. Сопоставил с тем, что мне известно о нынешнем времени. Если хронология этой Земли совпадает с моей, то я недавно отгремела Первая мировая война. Вскоре за ней должна последовать Вторая…

Полевым агентам Института история древних времён преподавалась спустя рукава. Обычно углублённое изучение начиналось с Шестой мировой, так как на её примере удобнее всего было рассматривать искажения человеческой психики, которые приводили к воронке эскалаций.

Но Существо обещало, что вскоре будет ещё одна война. Мои личные заключения это подтверждали — не зря заглянул в библиотеку и перетряхнул разум Кляйна. А вернувшаяся память позволила укрепиться во мнении, что сближение Германии, развитой индустриальной державы, с СССР, на территории которого располагается мощнейшая ресурсная база, — наилучший курс действий. Плюс к этому Союз, в основе которого лежало социальное равенство, представлял собой зародыш общества, при правильном наставлении наиболее способного приблизиться к моей «современной» цивилизации.

Любой мало-мальски приличный аналитик после изучения общественных тенденций пришёл бы к такому же выводу.

Я усмехнулся. Любопытную стратегию выбрало Существо, чтобы наказать меня. Я посвятил жизнь тому, чтобы вколотить разум в людей, которые изо всех сил мечтали остаться дикарями. Что стоит сделать это в очередной раз? Правда, похоже, что права на ошибку у меня в этот раз нет, орбитальная станция не вытянет сознание, чтобы перенести в другой носитель… Что ж, как-нибудь обойдусь.

Чутьё подсказывало, что просто так, без присмотра, Существо меня не оставит. А значит, в будущем оно может вмешаться в проводимые операции. Моя задача, как полевого агента, вовремя отследить его влияние и предотвратить его.

Я оглядел кирху в сгущавшемся сумраке.

— Ты нарочно засунуло меня в человека, который живёт в церкви? — громко спросил я. — Иронию оценил. Но не думай, что я сдамся. Ты ещё пожалеешь, что связалось с выходцем из Института!

Темнота промолчала.

——

[1] Вильмерсдорф — на тот момент административный округ Берлина, располагался на юго-западе города. Известен тем, что после революции 1917 года его облюбовала русская эмиграция. Впоследствии был объединён с округом Шарлоттенбург.

[2] Мешочничество — здесь: практика поездок в деревни из города для покупки еды для себя или для последующей перепродажи.

[3] Малыш — ироническое прозвище; тут обыгрывается фамилия Макса Кляйн, которая буквально значит «маленький».

[4] Auf die Liebe! Auf die Neuvermählten! — тост с немецкого «За любовь! За молодожёнов!»

Глава 6

Преподобный Отто Браун, долговязый мужчина слегка за сорок, привык вставать засветло. Как известно любому порядочному лютеранину, самый жирный червячок достаётся ранней пташке. Для священника, вечно ищущего способы прокормить своё большое, хоть и неродное семейство, поговорка была актуальна вдвойне. Он крепко верил в то, что в первую очередь Всевышний помогает тем, кто помогает себе сам.

Проснувшись, Отто последовал своей утренней рутине. Он вознёс Господу молитву, протёр и надел свои очки, умылся, оделся и расправился со скромным завтраком, который для него с вечера оставила фрау Шнайдер. Однако привычное течение событий нарушилось, когда преподобный Браун вышел наружу. Его внимание привлёк свет в кладбищенской сторожке. То было дряхлое деревянное сооружение, возведённое чуть ли не при Вильгельме Первом с той единственной целью, чтобы через несколько лет построить на его месте что-нибудь подобающее. Как это водится, временное обернулось постоянным.

Когда отец Отто пребывал в хорошем настроении, он любил порассуждать на тему вечного и преходящего. Ряды могил и покосившиеся памятники настраивали его на философский лад. Но в то утро он проснулся с головной болью и лёгким насморком, последние марки десятины были потрачены ещё вчера, а жалованье в деревенской школе, где он преподавал, задерживали уже второй месяц, — и это ещё мелочи по сравнению с главной бедой, над которой был властен разве что Господь.

В общем, вместо обычных философских мыслей его голову наполнили подозрения о том, что в сторожку забрался вор. Так как жить в ней последние лет тридцать было попросту опасно, её приспособили под сарай. Там хранили инструменты, такие же старые, как и само здание. Никто в здравом уме не покусился бы на них…

Тем не менее Германия нынче мало походила на прежнюю себя. Орднунг, который жители Пруссии раньше впитывали с молоком матери, теперь мало что значил, хотя некоторые и цеплялись за его призрак. К сожалению, попутно они цеплялись и за другие призраки — вроде необходимости вернуться в окопы и как следует вдарить по Антанте. Отец Отто этого желания не разделял. Он был миролюбив и даже трусоват, когда дело касалось пальбы. Сказывался случай, когда его, полевого священника, едва не пристрелил английский снайпер. Тогда пуля оцарапала ему щёку.

Преподобный Браун вернулся в дом и прихватил оттуда увесистую кочергу. Несмотря на кротость характера и стремление видеть в людях лучшее, он считал, что добрые намерения и кочерга куда убедительнее просто добрых намерений. Хоть он и не собирался пускать её в ход, мало ли что приключится. Несмотря на робость перед свистом снарядов, он был весьма храбр, когда дело доходило до кулачных потасовок. Сказывалась бурная молодость, проведённая на дюссельдорфских окраинах.

Утро выдалось зябким. Ступая между покосившихся оградок, он ёжился от прикосновений тумана, который норовил забраться под сюртук и брюки.

Ещё на подходе к сторожке-сараю до слуха пастора донеслось басовитое бормотание. Преподобный Браун добрался до двери и осторожно заглянул внутрь. От увиденного он обомлел. Позабытая кочерга выскользнула у него из ладони и упала на землю.

Человек, раскладывавший инструменты на древнем столе, где стояла керосиновая лампа, обернулся. От его улыбки Отто побледнел. Она была… многообещающей. И не сулила ничего хорошего. Так скалились солдаты во время штыковой атаки, закалывая противника в его траншеях.

К счастью, человек быстро заметил, какое впечатление произвела его кривая ухмылка, и стёр её со своего лица.

— А, это вы, герр Браун. А я решил произвести инвентаризацию имущества, которым мы располагаем.

— И-инвентаризацию?.. — как попугай повторил пастор.

— Да-да, знаете, я прогулялся по кладбищу. Оно в отвратительном состоянии! Конечно, за многими могилами некому ухаживать. Полагаю, эта обязанность лежит на церкви, на чьих землях она находится, а значит, на нас. И я, как сторож, должен что-то предпринять. А для этого нужны рабочие инструменты, а также материалы. Ведь верно?

Взгляд человека упал на валявшуюся кочергу. Преподобный Браун попытался ногой отпихнуть её за дверь, не преуспел в этом и, ужасно смутившись, поднял её. Она бы тут ничего не решила. Отто был рослым и имел крепкую комплекцию, пусть и недоедал последние годы. Но в сравнении со своим собеседником он выглядел как безобидный тощий подросток. К тому же у преподобного не было ни одной причины бросаться на того, кого он отлично знал.

— А я вот…

Отчего-то Отто никак не мог заставить себя объяснить, почему он здесь появился. Может, это из-за улыбки? Его передёрнуло. Ситуация была в высшей степени дурацкой. Он помахал кочергой.

— Принесли на инвентаризацию? — догадался его собеседник. — Но позвольте, кочерга не относится к строительным и слесарным принадлежностям. Лучше вам вернуть её на кухню, пока фрау Шнайдер не хватилась её.

— Да. Да. Разумеется, — закивал отец Отто.

Он был сбит с толку. Собеседника-то он знал, вот только в знакомый образ решительно не вписывалась эта новая манера речи. Слишком чистой она была. Ни пауз, ни запинок, да и густой саксонский акцент уже не так резал слух. И это не говоря о сложных словах!

Перед уходом преподобный Браун спросил:

— М-м-м, вам не нужна помощь, герр Кляйн?

По неведомой причине он не мог обратиться к нему иначе. Вчерашний Макс Кляйн внушал жалость и каплю страха, как помятая жизнью дворняга, которая может цапнуть. А что внушал этот новый, преобразившийся тип, с которым Отто столкнулся в сарае, он ещё до конца не понял.

— Уверен, у вас хватает своих дел. И не нужно формальностей.

Уголок рта Макса дёрнулся в намёке на улыбку, однако он вовремя оборвал её. Вместо этого он поскрёб ногтем молоток, ржавчины в котором было как бы не больше, чем железа.

— Непорядок, совсем непорядок… — хмыкнул он.

Отто Браун почесал в затылке и отправился возвращать кочергу на её законное место.

— И какого пойла он вчера нахлестался? — спросил он у серого утра. — Да уж, в деревенской забегаловке такого не нальют!

Ответом ему стал порыв ледяного ветра.

Формально Макс ездил в Берлин в поисках нормальной работы. На это он с завидной регулярностью одалживал деньги у Отто, который, несмотря на то что осознавал, что ему вешают лапшу на уши, продолжал давать их. Он верил в то, что человек способен измениться и что Господь укажет дорогу ищущему. Во имя этого перед каждой ссудой он читал Кляйну проповедь, однако святое учение не находило отклика в пропащей крестьянской душе.

Фрау Шнайдер, хоть и была экономкой у священника, во вторые шансы не верила. Она изрядно песочила Брауну мозги на этот счёт, требуя выгнать Кляйна. Финансовое положение шмаргендорфской кирхи было отчаянным. К стыду своему, отец Браун начал прислушиваться к её речам, пусть ему и было жаль потрёпанного войной бедолагу.

И вот награда за все его мучения! В Максе Кляйне проснулась совесть! Прежде он и пальца о палец не ударил, чтобы сделать что-то в церкви и прилегающей к ней территории. Видимо, вчерашнее наставление принесло-таки плоды. Отец Отто нарадоваться не мог на свою находку — цитату из Послания апостола Павла, который сказал: «И не упивайтесь вином, от которого бывает распутство; но исполняйтесь Духом». Наверняка она-то и убедила Макса отринуть жизнь во грехе!

От прилива чувств отец Отто стал насвистывать весёлый мотивчик. Он вернул кочергу и захватил в кирхе Библию. Перед началом занятий в школе ему надо было провести парочку быстрых освящений. Кто-то сказал бы, что без соблюдения всех процедур ритуал нельзя считать свершившимся. Но преподобный Браун возразил бы таким скептикам, что Господь и без воскурения благословит новый амбар, а сэкономленное время позволит его скромному слуге заработать больше денег — между прочим, для того, чтобы прокормить сирот.

Отец Отто умел принимать подарки судьбы с достоинством и без лишних вопросов. Будь то разительная перемена в поведении сторожа или просьба зажиточного молочника прочесть молитву для того, чтобы помочь его курам нестись. Он был из оптимистов.

***

Если утро Макс Кляйн провозился в сарае, то большую часть дня он провёл на кладбище — подправлял ограды, выпрямлял съехавшие памятники и чинил кресты. Фрау Шнайдер, дородная женщина с довольно заметными усиками над верхней губой, сперва заподозрила подвох. Она отправилась выяснить, чем на самом деле занят непутёвый сторож. Ведь не может же быть, чтобы человек разом переменился. Знать, Макс вздумал раскопать могилы, чтобы повытаскивать золотые зубы, или ещё какую-нибудь пакость.

Но как ни присматривалась она, ничего преступного в его действиях не нашла. Он трудился с полной отдачей, притом ловко, словно всю жизнь только и работал столяром.

— Ишь, пашет! Будто подменили, — вынесла вердикт фрау Шнайдер, когда стало ясно, что ни на чём предосудительном она Кляйна не поймает. — Допился до горячки и свихнулся, не иначе.

Ворчала она больше по привычке. Ей понравилась и отлаженность движений Макса, и то, что он, когда она подошла, прервался, чтобы любезно поприветствовать её. Прежде они были не в ладах. Фрау Шнайдер не давала ему на выпивку и подговаривала отца Отто выгнать трутня, а Кляйн в ответ звал её уродливой толстухой и обещал как-нибудь проучить её по-особому, по-фронтовому. Вежливый и трудолюбивый Макс отвечал её понятию приличного человека куда больше.

Но вконец она расчувствовалась, когда он пообещал посмотреть плиту, у которой осыпался угол. Преподобный Браун при всех его достоинствах ничего не смыслил в бытовых проблемах. В обед она вынесла Кляйну полную тарелку заливного и стопку рома, бутылку которого хранила в своей комнате. К рому фрау Шнайдер питала настоящую страсть, которую скрывала от пастора, чтобы не стать объектом его нравоучений. Она оправдывала себя тем, что знала меру, в отличие от Кляйна. Отчасти это было правдой. По вечерам от фрау Шнайдер тянуло спиртным, однако речь её оставалась твёрдой, а разум — острым. Поэтому всё знавший Отто притворялся, что ничего не замечает. Он был из тех чудаков, кто прощает людям их недостатки.

Заливное Макс съел с огромным удовольствием, а от рома отказался, чем окончательно покорил сердце фрау Шнайдер. Она сама хлопнула рюмку; когда же из школы пришли дети, она погнала мальчиков на помощь Кляйну, забрав на кухню девочек.

Поначалу сироты отнеслись к поручению с недоумением. Им было прекрасно известно о том, что церковный сторож был ленив, а кроме того, глуп и пропит. Порой они издевались над ним в лицо, заворачивая оскорбления в простенькие иносказания. Жалкий умишко Малыша, как они его прозвали, не мог сообразить, что речь шла о нём, и потому дети оставались в безопасности. Он не обращал на них внимания, как не обращал внимания на дыры в своём пальто и утончившиеся подошвы ботинок.

Теперь всё было иначе. Малыш вдруг открыл в себе дар командира. Он вручил мальчикам инструменты, сверкавшие как новые, разбил кладбище на участки и распределил их среди парней. Себе он дал кличку Первый и забрал участок номер один. Второй достался мальчику с позывным Второй. И так далее… Обычно немногословный, сегодня он много шутил. В нём бурлила энергия, не откликнуться на которую было невозможно. Вопреки всему прошлому опыту общения с Малышом, постепенно мальчики стали оттаивать. Этому способствовало и то, что работал он за пятерых. Задача, прежде казавшаяся долгой и утомительной, рядом с ним приобретала вид игры. Кто-то выдергивал сорняки на заросших могилах, кто-то подметал и вычищал скрывшиеся за многолетней грязью дорожки, кто-то помогал Максу придерживать рассохшиеся доски, когда тот выправлял покосившиеся кресты — работы хватало на всех.

Так они провозились до вечера — и результат поразил их. Да, кладбище было маленьким, но поверить в то, что они справились всего за день, всё равно не получалось. В чудеса они не верили, сиротская жизнь этому не способствует, но как ещё назвать такой подвиг, если не чудом?

Один из детей высказал общую мысль вслух. Малыш, сладко потягивавшийся, внезапно ответил:

— Плодами собственного труда. Запомните, чудеса — это отговорка идеалистов и лентяев, которые перекладывают ответственность за себя на других. На бога, на судьбу или удачу — неважно. Труд — это первейшая потребность здорового организма. Мало что приносит столько радости, как хорошо сделанное дело.

Он подмигнул детям и продолжил:

— Да вы и сами должны были заметить. Ну, как вам вид?

Он широким жестом руки обвел кладбище

— Разве не приятно смотреть на результат дела своих рук?

Рассуждения о труде от Малыша, который до сего дня только жрал, спал и пил, сначала показались детям забавными, однако правда в его словах была. Несмотря на усталость, все чувствовали странный подъём духа. Перешептываясь, ребята побрели обратно в кирху. Этот, обновлённый Малыш вызывал у всех странные чувства, и им пока не удалось в них разобраться. Но одно было ясно: теперь хихикать над ним, в надежде, что тот не поймет насмешки, уже не получится.

***

От кухонной печки исходило уютное тепло. Оно усыпляло, но я стойко боролся с искушением и продолжал вырезать из деревяшки фигурку. Я пообещал одной из девочек лошадку, если она сварит вкусную кашу. Вот и выполняю. Заодно потренирую мелкую моторику.

Вокруг меня сидели дети — все пятеро. Они наблюдали за мной, а я придумывал способ выяснить их имена и не выставить себя придурком в процессе. Кляйну было плевать на сирот, он игнорировал их, а я, глядя на их мордашки, чувствовал себя неуютно. Ну не обращаться же к ним вечно по номерам! Тем более что девчушки в ремонте не участвовали.

Тело, не привыкшее к жёсткой эксплуатации, ныло после сегодняшнего. Ничего, то ли ещё будет! Это лишь лёгкая разминка перед тем, что обрушится на него в будущем. Не забыть бы только найти или изобрести нужные препараты, чтобы в один прекрасный миг не грохнуться с инфарктом от переработки. Нет уж, у меня грандиозные планы, и нельзя срывать их из-за такой мелочи, как отказавшие внутренние органы. Я выжму из этого организма всё без остатка; что-то мне подсказывает, что Существо не предоставит мне новый в случае чего.

Первый день среди знакомых Макса прошёл отлично. Я не старался подражать его прежнему поведению. Они всё равно заметили бы неладное, да и характер Кляйна был мне глубоко противен. Так что я принял волевое решение, что называется, открыть дверь с ноги. Ошеломить всех так, чтобы они и думать забыли о старом Кляйне, ломая голову над поступками нового. По крайней мере, это было частью обоснования.

Вторая часть заключалась в том, что мне хотелось хоть как-то отблагодарить людей, которые так долго выносили Макса. Благодаря их терпению мне было откуда начать. Подправить хозяйство пастора было меньшим из того, что я был обязан предпринять.

В-третьих, инспекция сарая должна была показать, какими ресурсами я обладаю. Она и показала: ресурсов почти что нет. Не считать же за них несколько молотков, пару коробок гвоздей, три пилы и старую, но прочую столярную утварь? Ещё были доски, однако практически все они ушли на подновление оград и крестов. Да и что мне с ними делать прикажете? Смастерить аэроплан? Даже здешние самолёты ушли дальше, хоть и ненамного.

В-четвёртых, я планировал попросить у пастора партитуры и органные ноты. Нужно подучить местные композиции. Бывшим воякам наверняка захочется чего-то солдатского или хотя бы знакомого, а переложить ноты с органа на пианино я всяко сумею.

В будущем задачу идеальной мелодии решили математически. Мне же, как человеку, который не увлекался музыкой и изучал её лишь в виде базового курса, оставалось полагаться на интуицию — подход устаревший, если не примитивный. Впрочем, я не сомневался, что рядовой солдатне моя игра понравится. Она к большему не привыкла, вон как расчувствовались мясник с сыном. Но с офицером могли возникнуть трудности. Стоило постараться, чтобы завоевать его без остатка.

В-пятых… Я во весь рот зевнул. Что там было в-пятых? Кажется, проверка выносливости на средней дистанции…

Но какова ирония! Чтобы я, полевой агент Института Развития, пахал на церковь, занимаясь починкой крестов? Коллеги знатно посмеялись бы, если бы узнали.

Или нет. Доводилось мне внедряться и в религиозные культы. Но тогда я твёрдо знал, что они собой не представляют ничего, кроме переплетения суеверий и страха перед неизвестностью. Появление Существа поменяло расклад. Вполне вероятно, что оно питалось энергией людей, которые молились ему. То есть преподобный Браун, сам о том не подозревая, мог насыщать чрезвычайно могущественного пришельца-псионика. Это, кстати, было одной из причин, по которой я хотел сблизить Германию с Советским Союзом. Распространение атеизма неизбежно ударит по Существу; даёшь бой иномирным сущностям!

Потрескивание дров в печке настраивало на умиротворяющий лад. И всё же что-то не давало мне покоя. Что-то я упускал.

— Можешь потом сабли вырезать? — спросил старший паренёк. На восстановительных работах он шёл под кличкой Второй. Он же вчера встретил меня возле кирхи.

— Зачем тебе сабли?

— А как играть в кавалерию без сабель? — искренне удивился он. — Залпы отделениями, потом в ближний бой. Плечом к плечу, держа строй.

Я фыркнул:

— До первой мортиры. Всё это яйца выеденного не стоит. Играть лучше во врачей. В строителей. В фермеров.

— История рейха состоит из славных побед и завоеваний! — запальчиво возразил он. — Без них у немца не будет ничего!

Не его это слова. Уж он-то лучше всех остальных обязан понимать, во что выливаются все эти славные завоевания. А гляди, тоже ведётся на школьные байки. Где твой отец, Второй? Где твоя мать?

Этого я не спросил. Слишком будет жестоко. Да и незачем отпугивать их такими вопросами. Напротив, детей надо привлекать и обучать правильным вещам. Для наилучшего проведения реформ требуются преданные инициативные люди, которые грамотно разовьют их на местах. У сирот же нет родственников, которые попросят пристроить их повыше или защитить от закона, нет и желания поддерживать текущую систему, в которой они фактически бесправны.

Революция мало что изменила в государственном аппарате, если уж на то пошло. Многие ещё имперские чиновники остались при старых должностях или получили новые, не менее влиятельные. Этих бюрократов нужно будет менять — на моих верных сторонников

Это игра на долгую перспективу: взять под покровительство приюты, сейчас полностью отданные на откуп церкви, сформировать учебную и идеологическую программу, найти толковых людей в качестве учителей и создать надзорный орган, который будет следить, чтобы наставники не отклонялись от избранного курса.

Ведь не один я сознаю ценность, которую представляют собой дети.

Если не следить за тем, кого они слушают и у кого учатся, их перехватят организации вроде Немецкого национального союза молодёжи или Бисмарк-бунда [1]. Они тоже понимают, насколько важны для человека ценности, заложенные в юношестве.

Я дал себе зарок непременно учредить достойную ассоциацию для сирот, когда получу власть. С их помощью получится надёжнее закрепить грядущие радикальные изменения, которые могут не понравиться нынешним элитам.

А пока следовало посеять первые семена.

— Война — это болото. Дурная трясина, которая глотает людей. Надо стремиться туда, — я махнул рукой с ножом, указывая вверх.

— В рай к Господу? — поморщился Четвёртый.

— Пацифист, — приложил меня Третий.

Остальные согласно закивали. У всех на лицах появилось выражение, будто им дохлую кошку к носу поднесли. Неудивительное единодушие; у них проповеди отца Отто должны были уже в печёнках сидеть.

Их предположение естественно, они — воспитанники совсем другой эпохи, для них всё, что в вышине, относится к райским кущам. Надо уточнить.

— К звёздам, — объяснил я. — Человек рождён править среди звёзд. Как говорится, учение — свет, а неучение — тьма. Светлее всего возле звезды. А темнее всего в безбрежной космической черноте, которую нужно преодолеть, чтобы звёзд достичь. Получается, до звёзд доберётся тот, кто будет стремиться к свету, то бишь к учению.

Парни уже не таращились с недоверием. Привыкли за день, что я разговариваю иначе, чем старый Макс. Девочки ещё не свыклись. Иногда я ловил их взгляды, полные удивления.

— Будто это возможно — выйти в космос, — с нескрываемой усмешкой произнёс Второй. — В космосе же пустота. Там нечем дышать!

Я пожал плечами.

— Поживём — увидим. Человек на многое способен, если не тратит себя на то, чтобы выпустить кишки ближнему своему.

Девочки неловко заёрзали. Будь на кухне фрау Шнайдер, она возмущённо взвилась бы, мол, нечего малышек дурному учить. Но её тут не было.

Дети притихли. Нет, что-то с ними не так.

Чувство неправильности нарастало.

Вот оно.

Их пятеро.

Не шестеро.

Должно быть четыре мальчика и две девочки.

И куда подевался недостающий элемент? Его я не видел — да и припомнить не мог. Макс Кляйн словно нарочно вымарывал сирот из своего невеликого разума.

— А где?.. — Я не закончил, многозначительно оглядев детей.

Лишь бы смекнули, о чём я. В жизни не признаюсь, что не знаю их имён.

— Вольф? — наконец дошло до девочки, которая обсуждала меня со Вторым. — Так он уже неделю не встаёт с постели.

— Вот оно что, — протянул я.

Девчушка поджала губы и отвела глаза.

— Чахотка у него, — хрипло сказал Второй. — Доктор говорил…

Он прокашлялся.

— Доктор говорил, ему нужен покой. И просил надеяться на лучшее.

——

[1] Бисмарк-бунд — молодёжная организация крайне правой НННП, позднее влившейся в нацистскую партию, прообраз гитлерюгенда.

Глава 7

На какое-то время в кухне повисла тишина. Её нарушал лишь треск дров в печи; легкомысленному огню не было дела до людских горестей.

Сироты не хуже меня понимали, что означают роковые слова врача. Если он призывал надеяться на лучшее, значит, реальной надежды уже не осталось. То был паллиатив для сердца, призванный оттянуть предстоящую боль от потери — и ничего более.

Эти дети достаточно настрадались, чтобы не купиться на пустой призыв. Они не раз сталкивались со смертью. Они теряли родных, как и друзей; ещё в начале прошлой зимы воспитанников в приюте было семеро.

А теперь почти пятеро.

Чахотка… Туберкулёз. Страшное, неизлечимое заболевание, которое в кратчайший срок сжигало больного заживо, — и сущий пустяк для цивилизации, которая изобрела хотя бы антибиотики. Но здесь, судя по всему, с этим затянули. Неправильно расставили приоритеты. Как-никак противомикробные свойства плесени использовались задолго до того, как люди принялись дырявить друг друга пулями и травить ипритом.

Впрочем, если это действительно моя Земля из прошлого, а не деградировавшие потомки переселенцев, ругать их смысла нет. Кто будет винить неандертальца в том, что предел его изобретательности — обсидиановый нож, а предел амбиций — красивая шкура, что принадлежит соседу?

О том, чтобы оставить Вольфа умирать, и речи не шло, но вариантов действий в моём распоряжении было не так уж много. Любой оперативник Института Развития владел определённым багажом знаний для автономной работы в полевых условиях — на тот сомнительный случай, если откажут все системы орбитальной инфраструктуры и связь с центром исчезнет. Ничего серьёзного там не было, никто не ожидал, что мы повторим прогресс человечества за последние тысячелетия. Так, заложили основы. От пенициллина до простейшей фазовой регенерационной капсулы. Но капсулу текущая промышленность осилит лет через двадцать, если начнёт работать на неё уже вчера, следуя моим чётким инструкциям. С фармакологией положение обстояло получше, но тоже перспективы отнюдь не радужные.

— Сомневаюсь, что в здешних аптеках продаются культуры актиномицетов [1], — поскрёб подбородок я.

— Что-что? — поднял глаза Второй.

— Так, мысли вслух.

Ну какие, в самом деле, актиномицеты? Это задачка на будущее для передовых микробиологов страны. Пусть выделяют аминогликозиды, направление я им подскажу, лишь бы с порога не погнали, а там и бактерии амиколатопсиса раскопаем, они эффективнее будут — даром что живут в земле. Но задачу по спасению Вольфа нужно решать прямо сейчас, без бактерий и лучистых грибов. Их пока найдёшь, пока вырастишь, пока обработаешь — парень умрёт десять раз. Если он неделю с постели не вставал, то одной ногой уже в могиле, уповать на случайную инкапсуляцию и соответствующее чудесное исцеление не приходится. Это оставим отцу Отто, ему по профессии положено.

Выход из ситуации был, выход из любого положения есть, но… Я вздохнул и повёл плечами, прогоняя сомнения. Важно не перестараться и не создать ложного впечатления у пастора. Человек он набожный, набитый предрассудками, суевериями и прочими благоглупостями; такие и верят в колдовство. А когда не очень образованные, но очень религиозные личности верят в колдовство, случаются разные неприятные происшествия вроде стихийных пожаров на городской площади.

Это, конечно, шутка. Двадцатый век — век просвещённый, никто костров запаливать не будет. Но мало ли какие слухи поползут…

Размашистыми движениями я закончил фигурку, повертел её в свете лампы, оценивая результаты. Грубовато получилось, хвост можно было и детальнее проработать, морде выражения добавить, однако для пустяковой поделки сойдёт. Я вручил фигурку младшей девочке, которая приняла её дрожащими руками. Погладила гриву, зачем-то старательно ощупала. Прижала к груди и исподлобья взглянула на меня, словно подозревала подвох.

— Какая красивая… Это… правда мне? Я могу?.. Она… моя? Навсегда?

— Чья ж ещё, — хмыкнул я. — Не мне же с ней носиться, я для такого староват. Играй на здоровье. Только её ещё пропитать надо и покрасить, чтобы сырость не испортила. Завтра, может, сделаю. Пока же мне надо пообщаться с преподобным Брауном. А вам — спать. Ну-ка марш по кроватям, завтра в школу!

— Можно, мы ещё чуть-чуть посидим? — состроила умоляющую рожицу девчушка.

— Разве что недолго... — Я притворился, что колеблюсь.

— Десять минут, не больше! — клятвенно заверил Второй.

— Так уж и быть, клятву принял. За нарушение — строгий выговор!

Собственно говоря, в полномочия сторожа возня с детьми не входила. Хорошо уже и то, что они приняли как данность моё право ими командовать. Обычно в постели их гнала фрау Шнайдер, однако в этот вечер экономка засела в своей комнатке — небось, смаковала заслуженную рюмашку рома.

Дети сгрудились вокруг девочки. Каждому хотелось потрогать деревянную лошадку. Даже старшие мальчишки приняли участие, хоть и строили при этом каменные лица, якобы не очень-то им и интересно. Но глаза у них горели, как и у остальных.

Я вышел из кухни. Позади возбуждённо зашептались, но я не прислушивался. Как правило, в приютах царит жёсткая, даже жестокая стайная иерархия: те, кто вскарабкался на вершину пищевой цепочки, унижает менее везучих товарищей и помыкает ими. Надо отдать должное преподобному Брауну, под его опекой ничего похожего не произошло. Он донёс до своих подопечных мысль, что они отныне — семья безо всяких оговорок и относиться друг к другу следует подобающим образом. Я заметил это ещё днём, во время восстановительных работ на кладбище, а вечерние посиделки лишь укрепили первое впечатление. Так что никто не отнимет у девчушки её новую игрушку насовсем, а вот одолжить — наверняка одолжат. И пойдёт она по рукам.

Почему-то им приглянулась моя грубая попытка прикинуться резчиком. Хотя тут, скорее, сыграл сам факт того, что девчушке уделили внимание, подарили ей целую вещь, своего-то имущества у неё немного. В таком случае качество почти не имеет значения, важен символический жест. Не зря Второй просил саблю, хотя в игре сойдёт любая палка. Даже лучше будет, ведь за саблю придётся драться с соседскими прохвостами, которые не потерпят, что у сироты появилось что-то, чего нет у них.

Следует и остальным что-нибудь подарить, не то девочке нескоро доведётся получить назад свою фигурку. Получить-то получит, это не обычный приют, но и других детей мучить незачем.

Я замер перед дверью в кабинет пастора, ухмыльнувшись нежданной мысли о неоднозначности жизни.

Сиротский приют, который не совсем приют.

Шмаргендорф, который не совсем Берлин.

И я, который не совсем Макс Кляйн.

Мы словно нарочно оказались сведены в одной точке времени и пространства. Я заподозрил бы проделки Существа, но какая ему в этом выгода? Не стоит искать его лапу во всех событиях, что меня окружают, иначе доведу себя до паранойи.

Я стёр ухмылку, постучался и, не дожидаясь разрешения войти, открыл дверь.

Отто Браун сидел за широким письменным столом. Горела тонкая свеча, дававшая скудный свет. Метания в поисках денег не проходили для пастора бесследно, лицо его казалось осунувшимся и посеревшим. На нём лежала печать усталости. И куда подевался задор, которым блестели его глаза утром? Исчез, раздавленный грузом ответственности.

Обложившись книгами, Отто старательно что-то выводил на листе бумаге. Не то готовил речь для воскресной проповеди, не то отыскал очередную подработку.

При моём появлении он оторвался от своего занятия. С тоской взглянул на тщательно выписанные строки, заставляя меня склониться ко второй догадке. Отложил ручку и вскинул на меня утомлённые, в красных прожилках глаза:

— Герр Кляйн. Полагаю, вы пришли просить выделить вам средств на ещё одну поездку.

Он взлохматил волосы и сцепил руки в замок. Оперся о них, будто собрался вздремнуть.

— Сожалею, но у меня пока нет свободных денег. Вы ездили вчера. Что-нибудь подыскали?

Довольно странно было слышать такое от своего нанимателя, но таковым Отто Браун был только на словах. По сути, он просто предоставлял Кляйну ночлег и давал мелочь на выпивку — по доброте душевной.

— Нашёл халтурку, — ответил я и показал ему нотгельды Мецгера.

— Мясная лавка, — прочёл Отто. — В последнее время вы не перестаёте меня удивлять!

В голосе пастора появилось оживление. Несомненно, перед его мысленным взором предстали полки с товарами, на которые можно выменять мою добычу. Но вскоре его голова поникла. Он сообразил, что я не был обязан делиться с другими обитателями дома.

— Я у вас немало занимал, — сказал я. — Конечно, вы меня снабжали марками, а это не они, но если вы примете их в качестве оплаты долга…

— Приму, не сомневайтесь! — поспешно произнёс Отто и потянулся за нотгельдами, но остановился на полпути. — По правде говоря, я не собираюсь в Берлин в ближайшие дни. Если вы зайдёте к мяснику и отоваритесь у него, чтобы снабдить нас колбасой, буду вам премного благодарен.

— Без проблем, — кивнул я, вернув нотгельды в карман.

Отто Браун внимательно на меня посмотрел.

— Вы сильно изменились, герр Кляйн. В лучшую сторону, смею отметить. На вас так повлиял наш последний разговор?

В памяти Макса всплыло занудное морализаторство пастора, растянувшееся чуть ли не на час.

— Нет, — вздрогнул я. — Просто… решил взяться за ум.

На миг Отто расстроился, но затем улыбнулся. Возможно, он решил, что мне просто стыдно признаться в этом и оказаться в моральном долгу перед пастором.

— Похвально. Так вы зашли…

— Я зашёл, — прервал я его, — чтобы узнать о состоянии Вольфа.

— Вольфа? — Отто резко помрачнел. — Его судьба в руках Господа.

— Врачи говорят, что без шансов?

— Да что они могут говорить… Пригласили одного, он предписал отправить мальчика в горный санаторий. Дышать свежим воздухом, принимать солнечные ванны.

Уголок рта пастора дёрнулся в саркастической усмешке.

— Где мы, а где горы… Откуда взять деньги?

— Неоткуда, — согласился я. — Но есть иной путь. Вернее, метод. Я научился ему на восточном фронте от одного пленного. В крепкий алкоголь добавляется особая смесь специй, жидкость втирается в грудь больного, получается этакий массаж. Лёгкие прогреваются, и болезнь отступает. Довелось им воспользоваться, двое в роте подхватили чахотку. Оба перестали кашлять на третьи сутки.

Преподобный Браун посмотрел на меня с нескрываемым подозрением.

— Какого рода специи?

— Мы заменяли солью и перцем. Работало как часы.

— Вы случайно не прикрываетесь Вольфом, чтобы разжиться выпивкой?..

— Бросьте, даже не пригублю.

— Как бы то ни было, я человек непьющий, — развёл руками Отто.

— Я надеялся заручиться вашей помощью, чтобы подступиться к фрау Шнайдер…

Уговорить пастора оказалось довольно трудно. Он ещё не избавился от прежней установки, согласно которой у Кляйна в жизни было одно развлечение — надираться до свинячьего визга. Даже когда он сдался и отправился со мной в комнату фрау Шнайдер, я кожей чувствовал исходящие от него волны подозрения. Он был в своём праве: выдуманная мной история не убедила бы и самого легковерного простака. От смертельной болезни не избавиться компрессом. Но что-то сказать было нужно, так?

Как и ожидалось, фрау Шнайдер защищала тайну существования бутылки рома с яростью львицы, на детёныша которой покушались гиены. Она боялась, что её репутация в глазах Брауна рухнет, и до последнего отказывалась признаться, хотя витавшие вокруг неё алкогольные пары выдавали её с головой.

Эту крепость мы с пастором взяли измором. Наконец экономка сдалась и выставила заветную бутыль — к слову, это был не ром, а подкрашенный луковой шелухой самогон. Расстраивать своим открытием фрау я не стал, самогон или ром — мне без разницы. Я отлил примерно полкружки. Затем на кухне побросал в неё всех пряностей, до которых дотянулся, особо не разбираясь. Дети уже ушли спать, и фрау Шнайдер решила проведать их, я же в сопровождении пастора, который прихватил Библию, отправился к лежбищу Вольфа.

Ему выделили отдельную комнату. Там стоял жуткий холод; на резонный вопрос, не хотят ли больного преждевременно добить переохлаждением, пастор заявил, что доктор рекомендовал часто проветривать помещение.

Я захлопнул окно и прогнал Брауна в коридор: он-де будет мешать массажу.

С кружкой ядерной смеси в одной руке и керосиновой лампой в другой я приблизился к кровати, в которой лежал Вольф. Его завернули в несколько одеял, чтобы сберечь тепло. Паренёк спал или пребывал без сознания. Я раскутал его и стащил с него рубашку, влажную от пота. Он был как догорающая свеча; восковая бледность кожи, острые скулы на угловатом лице, на висках просвечивают кости, потрескавшиеся губы, руки тонкие, как палочки, рёбра отчётливо выпирают под кожей. От тела исходил жар. Когда я прикоснулся к нему, Вольфа сотрясло приступом кашля, но в себя он не пришёл.

Запущенный случай. Тем сложнее будет лечение. Для маскировки я обмакнул тряпочку в кружку, обтёр ей ладони и, присев, положил их на впалую грудь Вольфа. Принялся осторожно массировать. Пусть это только для вида, но переусердствовать нельзя. С медвежьей силой Кляйна можно случайно сломать рёбра.

Я прикрыл глаза и прислушался. Нужно было уловить течение потоков энергии в чужом теле, — а когда оно находилось на грани смерти, сделать это было на порядок труднее.

С пальцев сорвался пробный импульс. И ещё. И ещё.

Ничего.

Пустота.

Тишина, разрываемая хрипом умирающего.

Я едва не пропустил слабейший, едва ощутимый всплеск, пришедший после очередного пробного захода. Ухватился за него, как за конец размотанного клубка, — и начал осторожно сматывать.

Всплески стали чаще, превратились в мерные толчки.

Я глубоко задышал, стараясь приноровиться к ним. Слиться с ними. Только так получится задуманное.

Псионика как научное направление появилась относительно недавно, веков пять назад. Она описывала новый фундаментальный уровень взаимодействия сил в природе — и ими, в отличие от остальных, человек мог приноровиться управлять самостоятельно, без инструментов.

По большому счёту, она не произвела в обществе фурора. Технологии, которыми мы уже обладали, позволяли добиться тех же результатов, хоть и иным путём. Например, когда я очнулся в Берлине, то избавился от головной боли — устранил гипогликемию и понизил давление — неосознанным обращением к псионическим силам, использовал себя как батарейку для перестройки процессов в организме. Но не проще ли избавиться от влияния продуктов распада алкоголя на этапе проектирования тела? Так и поступают — безо всякой псионики.

Нужно остановить кровь и залечить рану? Можно пойти длинным путём: собрать волю в кулак и заняться прямой манипуляцией энергией элементарных частиц, потратить кучу сил, чтобы ускорить регенеративные свойства клеток, а можно взять портативную «штопалку» и получить результат за пару секунд.

Когда-то давно открытие псионики стало бы переломным моментом, рождением новой эпохи. Для нынешнего человечества она превратилась в игрушку, муторную в освоении и не очень полезную в повседневной жизни В основном её изучали полевые агенты Института, которым по роду деятельности полагалось не светить земными устройствами на чужих планетах, и немногочисленные чудаки-эксцентрики.

Нельзя сказать, что псионика была полностью бесполезной. Без неё не получилось бы изобрести фокусирующий луч для удалённого переноса сознания. Она заняла своё место в науке наряду с другими важными разделами. И раз уж объявилось Существо, таинственная псионическая сущность, учёным в этой области теперь будет над чем поломать голову.

Беда в том, что для необразованного наблюдателя её проявления выглядели как некая магия. А мне репутация колдуна была совершенно не нужна.

Я стиснул зубы. Ещё одним недостатком псионики были огромные потери энергии при работе человеческого организма с внешней средой. Наши тела не задумывались как батарейка для сложных фокусов.

А я именно что фокус и пытался провернуть. Очистить лёгкие Вольфа от поражения инфекционными микобактериями и обратить процесс распада лёгочной ткани вспять.

Концентрация сбивалась. Я принялся тихо ругаться на всех известных мне языках, сосредоточившись на звуке собственного голоса. Если сорваться, то всё, второго захода не будет.

Повезло, что Макс Кляйн был здоровым, как бык. Но и его бездонный колодец под конец пересох. Я дышал через силу. Перед глазами вспыхивали огни. Горло свело спазмом. Каждый сустав болел, словно его вывернули, а затем вставили обратно. Меня лихорадило.

Но я справился. Дыхание Вольфа выровнялось и стало глубже. Смертельная бледность ушла.

Кое-как накрыв мальчика одеялами, я вывалился в коридор. К ожидавшему там Отто Брауну присоединилась фрау Шнайдер. Я всучил ей кружку с остатками рома и спросил, есть ли какая-нибудь еда.

— Остатки заливного и немного сыра… — растерянно ответила она.

— Пойдёт.

Во мне пробудился зверский аппетит. Еда и сон — больше ни о чём я и думать не мог. Пошатываясь, я направился на кухню.

***

Фрау Шнайдер и отец Отто проверили самочувствие Вольфа. С первого взгляда стало понятно, что жизни мальчика уже ничто не угрожает. На его щёки начал возвращаться румянец. Тяжёлое забытье перешло в спокойную дрёму.

Пастор размашисто перекрестился и завёл молитву за здравие своего подопечного, безотчётно поглаживая обложку Библии, а точнее, частично осыпавшееся серебряное тиснение креста на ней. Оно, как ему вдруг показалось, на миг потеплело и налилось торжественным блеском, словно отзываясь на слова. Он счёл это добрым знаком.

За спиной Брауна экономка, повертев кружку в руках, осушила её двумя могучими глотками — отметить чудесное исцеление. Вкус микстуры пришёлся ей по душе.

— Слышали о чём-то подобном? — спросил Отто, закончив молитву.

— Вы о том, как себя ведёт Кляйн, или исцелении Вольфа? Если первое, то я читала в одном журнале про феномен переселения душ. Может быть, в него вселился учёный человек, какой-нибудь почивший декан Гейдельбергского университета?

Преподобный Браун повернулся к ней. Увидев пустую кружку, он поморщился. Фрау Шнайдер запоздало спрятала её за спину.

— Не порите горячку. Никакого переселения не существует, это спиритуалистическая чушь. Вы же живёте при храме Господнем!

— И какова же ваша версия?

Глаза преподобного Брауна возбуждённо заблестели. Он ощутил, что близок к разгадке. Его пальцы вновь огладили крест на Библии.

— Я слышал, как он молился. Стоял на коленях у постели и молился!

Когда отец Отто услышал доносившийся из комнаты голос, он, изнывая от тревоги и любопытства, поддался искушению и посмотрел в замочную скважину. В таком виде его и застала фрау Шнайдер, которой он, чтобы загладить свой промах, уступил место.

— А мне показалось, что он больше чертыхался, — усомнилась экономка.

— Много вы понимаете! — рубанул ладонью пастор. Он воспылал энтузиазмом, погасить который не смогла даже внезапно разыгравшаяся мигрень. — У меня были подозрения… когда он за ночь резко поумнел… вспомнил о своих долгах…сблизился с детьми… Но убедился я лишь сейчас. Вне всякого сомнения, Макс Кляйн удостоился божественного откровения! Ему поручена великая миссия!

— Что?.. — Фрау Шнайдер заморгала, как сова, на которую направили прожектор.

— Это единственное разумное объяснение! Только благословлённые милостью Его способны возвращать умирающего в мир живых одной молитвой! Это настоящее чудо! Ах, представьте, мы удостоились величайшей чести: нам довелось проживать под одной крышей с будущим святым. А может, он будет новым пророком?

Фрау Шнайдер охватил религиозный трепет, подпитанный теплом от выпитой самогонки.

— И что теперь? — прошептала она.

— Пока ничего. Если тому, кем стал наш дорогой Кляйн, понадобится открыться нам, он это сделает. Мы же будем смиренно ожидать этого часа. Притворяйтесь, что ничего не знаете, фрау Шнайдер. И никому ни слова о том, что здесь произошло. Противники Господа нашего не дремлют! Поклянитесь именем Его, что будете молчать!

Экономка поклялась.

Сближенные общей тайной, преподобный Браун и фрау Шнайдер разошлись. Их тусклые, печальные жизни в одночасье обрели смысл — и всё благодаря Максу Кляйну.

***

— Так мой пока непокорный мессия получил своего первосвященника, — эхом раздался неуловимый шёпот под сводами кирхи.

_____

[1] Актиномицеты — порядок бактерий, распространённых в почве. Из стрептомицетов, рода актиномицетов, в 1939 году получили антибиотик мицетин, а в 1945 году выделили стрептомицин, эффективный против чумы и туберкулёза.

Глава 8

На следующее утро я проснулся совершенно разбитым. Организм Макса Кляйна, при всей его богатырской стати, источником энергии для лечения смертельной болезни быть не привык. Отчасти выручил второй ужин, да и на завтрак фрау Шнайдер не поскупилась. Я воспользовался её добротой и умял четыре порции — съел бы ещё, но опасался, что доведу приют до полнейшего разорения, а силы восстановятся и так.

Ближе к полудню случилось знаменательное событие. Вольф, до того пребывавший без сознания, очнулся, заговорил и даже самостоятельно встал на ноги, хотя ходить ещё не мог.

Он, конечно, ничего не знал о моём вчерашнем визите, и это меня целиком устраивало. Проснись паренёк в разгар лечения, он увидел бы картину, объяснить которую рационально никак нельзя: из-под ладоней церковного сторожа, прижатых к его груди, исходило тусклое тёплое сияние. А так — пришёл в себя и ладно, бывает же один шанс на миллион, редкое стечение обстоятельств сыграло в его пользу. Счастливчик, выигравший в лотерею, не требует отчёта в канцелярии, почему повезло именно ему.

Вернувшихся из школы детей фрау Шнайдер обрадовала новостью, что их товарищ и почти брат идёт на поправку. О моём участии она умолчала, а сами они выздоровление Вольфа со мной не связали. Предположений было много, однако детскую пытливость быстро утихомирил пастор, объявивший случившееся божественным промыслом.

Сироты, уловив течение его мыслей, перестали задаваться вопросами и приняли всё как есть: Вольф выздоравливает, а большего им и не нужно. Выслушивать длинную проповедь для усомнившихся от преподобного Брауна не хотелось никому. Не хватало ещё, чтобы он заподозрил, будто они недостаточно веруют в провидение, воздаяние и вселенскую милость.

Но то были дети. Они любопытны по натуре, однако и отвлечь их легко. А вот поведение преподобного Брауна меня удивило. Я думал, что он пристанет с просьбой показать местным врачам инновационный фронтовой метод лечения, даже сочинил подходящую отговорку, почему у других массажная техника с прогревом не сработает, а он — молчок. Только улыбается с хитринкой и по молитвеннику похлопывает. Был он тем ещё чудаком, однако и враждебности от него я не ощущал. Скорее, наоборот, и он, и фрау Шнайдер просто лучились дружелюбием и желанием угодить.

С таким я прежде сталкивался не раз. Оперативники Института привыкли располагать к себе людей, ведь чтобы перестроить общество, необходимо набрать в нём влияние. А это значит — внедриться, обзавестись социальными связями, взобраться на руководящую должность по крутой карьерной лестнице. В общем, в том, что знакомые Макса подобрели к нему, не было ничего странного. Странной была только скорость, с которой они поменяли своё отношение. Не так уж много я сделал, чтобы перечеркнуть репутацию прежнего Кляйна.

Как бы то ни было, я продолжил развивать выбранную стратегию поведения. Помог по хозяйству фрау Шнайдер, которая наблюдала за мной с умильным выражением — и при этом даже не попыталась завести разговор о Вольфе! Я чувствовал, что здесь скрывалась какая-то тайна, но копать глубже особого смысла не было. Я вынашивал далекоидущие планы, и вряд ли им при всём желании смогли бы помешать пастор захолустной кирхи и его экономка. А раз так, пусть хранят свои секреты.

В благодарность за помощь фрау Шнайдер достала из запасов старомодное, но опрятное пальто, которое берегла как память о покойном муже, и заявила, что перешьёт его на меня. Судя по размеру одежды, герр Шнайдер обладал феноменальным ростом, то есть был всего на полголовы ниже Кляйна.

— Из саксонских деревень выходят сплошь богатыри, — с гордостью за супруга сказала экономка.

— Я не могу принять такой дар… — начал я.

— Пустяки! Вам нужнее. Не ходить же в тряпье, люди не поймут. А что узковато в плечах, так я поправлю, вы не переживайте.

Забота фрау Шнайдер тронула меня, и я не нашёл в себе сил отказать ей. Да и зачем, собственно говоря? Конечно, я и без приличного пальто добьюсь чего захочу. Но люди привыкли встречать по одёжке, а в обносках, которыми пробавлялся Макс, в приличный свет попасть куда труднее.

После снятия мерок я немного посидел с детьми; на скорую руку смастерил им воздушных змеев, попутно поболтав о том о сём. Речь вновь зашла о том, чтобы выстругать мальчишкам деревянной оружие. Пришлось затронуть этику — не так, как отец Отто, который любую щекотливую тему сводил к своему богу, и не в форме лекции — этого ни один ребёнок не вынесет, им с головой хватает школьных нравоучений. Тут важно показать, что вы на одной волне, что ты относишься к собеседнику как к взрослому, наладить диалог и через цепочку вопросов указать направление, в котором следует размышлять дальше самому.

Для меня — разминка, безобидное упражнение для ума, а то мозги у Кляйна двигаются со скрипом, не привыкли они к усердной работе. Для детей — какое-никакое развлечение, пока ждут свою игрушку.

Сирот ещё смущало, что я порой говорю совсем не так, как говорил старый Кляйн, но они больше не дёргались и не таращились в изумлении, стоило мне упомянуть о кооперации или относительности морали. Вольф, выбравшийся к нам, сидел тихо и не сводил с меня растерянного взгляда тёмных, почти чёрных глаз. Казалось, он спрашивал себя, точно ли он жив — или всё-таки умер и угодил в вывернутую наизнанку реальность, где слабоумный пьяница стал пускаться в отвлечённые рассуждения о мире.

К вечеру закончились дела, которые требовали немедленного внимания и к которым не притрагивались долгие годы. Пришла пора браться за местную музыку. Даже мне сложно было представить, о чём подумал Браун, когда я заскочил к нему в кабинет, чтобы озвучить просьбу одолжить нотные листы. Тем не менее от него не последовало не то что возражений — ни единого вопроса. Он выгреб из ящиков письменного стола кипу бумаг и пообещал посмотреть в кладовке, не завалялось ли чего-нибудь и там. Я просмотрел ноты. Как и ожидалось, в них были сплошные церковные гимны — католический Te Deum [1], лютеранский Ein feste Burg ist unser Gott [2] и иже с ними.

— А нет ли более приземлённых произведений?

— Приземлённых? — в смятении переспросил он. — Вы имеете в виду?..

Я поднапряг память Кляйна.

— Что-нибудь молодцеватое, но без большой пошлости. Желательно из солдатского репертуара. «Аргонский лес» или, на худой конец, «Старые товарищи». В переложении на пианино, но сгодится и без этого.

Пастор склонил голову набок.

— Музыка — один из даров Божьих, — наконец сказал он, словно решив что-то для себя. — Следует наслаждаться ею безотносительно мотивов, породивших её. Правильно?

— Верно, музыка — великое изобретение человечества, — отозвался я, и отец Отто просиял, как если бы я сообщил ему, что он распутал загадку тысячелетия. — Вы очень подсобите, если разыщете для меня хотя бы «Три лилии».

— Я знаком с одним музыкантом на соседней улице, он играет для нашей церкви на органе. У него точно должна была заваляться парочка маршей. В крайнем случае я попрошу у него записать что-то лично… Через пару дней будет готово.

— Благодарю.

Я отобрал несколько гимнов — лишними не будут — и попрощался с Брауном.

— Постойте, герр Кляйн!

Обернувшись, я увидел, как Отто замялся, будто сам испугался своего порыва.

— Да?

Он отошёл к окну. В его кабинете оно выходило на кладбище. Практически не освещенные, там чернели ряды надгробий и крестов. Его обрамляли деревья, лишённые листьев, — голые остовы самих себя.

— Мне довелось услышать разговор между Вилли и Юргеном.

Я уже разобрался в приютской жизни и знал, что так звали Второго и Четвёртого. Выходит, они неосторожнее, чем я считал изначально: попались почти сразу.

Несколько секунд Отто колебался, прежде чем собраться с духом.

— Они обсуждали идеи атеистического и даже нигилистического толка, — сказал он и бросил быстрый взгляд на меня. — Якобы нет никакой всевышней воли на небесах, нет божественной любви, которая согревает каждого, нет проводника, что направляет нас к вечной жизни. Я расспросил их, и они указали на вас. Понимаю, что вы к этому непричастны, это было бы нелепо, но ради порядка вынужден уточнить…

— Вы в своём праве, — сказал я, озадаченный выводами Брауна.

Почему это для меня атеизм будет нелепостью?

Впрочем, он наверняка подразумевал, что в моём положении спорить с Писанием — сущая глупость. Я живу в кирхе, если отсюда меня прогонят, куда я подамся? Но изгнания я не боялся. Отто встречал трудности лицом к лицу. Для него будет делом принципа попытаться переубедить атеиста.

— Я сторонник нового подхода, подхода осознанности, — произнёс я. — А осознанности не добиться, если продолжать бездумно пичкать детей авторитетами. Легко управлять массами, когда они веруют в то, что по делам их воздастся после смерти, но, в сущности, это никак не мешает мерзавцам быть мерзавцами, а сволочи — оставаться сволочью. А всё потому, что они принимают на веру текущие установки, не особо вникая в них. Нужно поступать хорошо, поскольку епископ объявил так на проповеди? Прекрасно, но епископ же не будет ходить за прихожанином по пятам, не будет ловить на неприглядных поступках. Вот и получается, что внешний закон, установленный далёкой властью и ставящий такую же далёкую цель, не выдержит стремления человека к адаптации. Человек, существуя в определённом окружении и обладая ограниченными ресурсами для выживания, приспособит правила под себя. Он найдёт сотни оправданий и применит тысячи уловок, чтобы примирить себя с установками, навязанными ему извне. А потому какой в них смысл? Это издевательство над личностью — давить на неё сводом догм, слепленным из остатков племенных обычаев.

— К чему вы ведёте?.. — выдавил побледневший Отто.

— К тому, что незыблемость морали и истин — вещь устаревшая и пустая. Вот вы, к примеру, хоть сейчас можете швырнуть в меня чернильницей, я же вижу, у вас рука тянется к ней — и бог не покарает вас за это. Вы совершенно свободны творить всё, что вам взбредёт на ум. И вы отвечаете за последствия: перед государством, если я пожалуюсь на вас за брошенную чернильницу, или передо мной — если я решу лично осуществить правосудие. А это означает, что вам лучше ориентироваться в своих поступках не на небеса, а на то, как к вам отнесутся другие люди. Человек как существо социальное наиболее выигрывает, когда процветает общество вокруг него, когда его отношения с соседями строятся на взаимной выгоде и поддержке. Это и нужно осознать; без понимания, что ты будешь благоденствовать среди благоденствия других, не получится избавиться от надстроек, которые завязаны на страхе и слепом послушании — и которые глубоко противны людям.

— Да вы кантианец [3]! К чему этот пересказ категорического императива! Это бездушные рассуждения. Они проповедуют эгоизм, они игнорируют любовь — сплошной рацио!

Я пожал плечами. У меня пока не было времени изучать труды современных философов, чтобы жонглировать их цитатами. Мне было важнее проверить, как воспримут провокационные идеи дети. Ведь если Существо черпает силы из христианства, когда-нибудь мне придётся столкнуться с церковью — и биться с ней за влияние на молодые умы.

— Категорического в человеческих отношениях нет и никогда не было. Что вчера было запретным, сегодня встречается повсеместно. Нет никакого довлеющего над человечеством абсолютного закона. Если завтра эволюционные подвижки вынудят людей адаптировать новую стратегию для выживания и благоденствия, так тому и быть.

В этот миг Отто словно возвысился. В глазах его запылал огонь веры. Щёки налились румянцем. Он задрал подбородок, будто вещал с трибуны, — несокрушимая твердыня церкви, и ничто не может поколебать её.

— Это проверка? Вы говорите о выживании так, словно оно превыше всего. Для христианина смерть не конец, напротив, это врата к вечной жизни. Смерти нельзя избежать, но и бояться её незачем. А для многих она вдобавок освобождение — от страданий, нищеты, болезней и одиночества.

По долгу службы я умирал несчётное число раз — и мог из опыта заявить, что никаких врат передо мной не представало. Но не говорить же об этом Отто? Как и о том, что я общался с Существом. С пастора станется принять это за проявление высшей воли.

— Вы исходите из устаревшей предпосылки, — вместо этого сказал я. — Вы расцениваете жизнь как ступеньку к смерти, как испытание, которое необходимо преодолеть. Но я стремлюсь к тому, чтобы освободить человека от юдоли земной, пока он жив, а не дожидаться момента, когда его гроб опустят в землю. И как по мне, спасения заслуживает каждый. Вот это вот…

Я ткнул в окно, за которым уже сгустились сумерки.

— Совсем не обязательно, если хорошенько постараться. Человеческий разум и не с таким справлялся.

Отто, следуя за моим жестом, уставился в кладбищенскую ночь. Памятники уже растворились в чернильной темноте. Пастор вдруг впал в задумчивость; взволнованно прикусил губу и встряхнулся.

— Вот вы о чём, — пробормотал он и помассировал виски, поморщившись, как от головной боли. — Господь изгнал Адама и Еву из райских кущ, и вернуться в них можно, лишь будучи чистой душой. Но что, если распространить рай дальше, охватить им весь мир — без толчка в виде Второго Пришествия? Так мы приблизимся к Всевышнему, и не нужен будет Судный день, ибо всякий будет святым, всякий, кто причастен к сотворению Царства Небесного на Земле, удостоится места в нём. Жить ради приближения райских кущ, а не умереть в надежде на них — вы это хотели донести, герр Кляйн? Это новая воля небес, которую вам надо передать?

Я прочистил горло. Трактовка Брауна отличалась излишней религиозностью, однако я пришёл к нему не за полемикой, а за нотами. И свою цель выполнил. Вернее, выполню, когда Отто заберёт их у музыканта.

— Человек сам добьётся своего. Сам построит рукотворный рай, если в ваших терминах. Доброй ночи, преподобный. Не забудьте про листы!

Прежде чем пастор обрушил на меня новый поток благоглупостей, я кивнул на прощание и вышел из кабинета. К счастью, Отто за мной не последовал. Перспектива удариться в теологический спор до утра меня не прельщала.

***

Оставшись один, преподобный Браун без сил рухнул в кресло. Он обхватил голову руками. Его потряхивало. Когда Макс не стал отрицать, что проповедует отказ от божественной помощи, на мгновение отец Отто усомнился в нём. Но идеи того лежали глубже, чем виделось на первый взгляд. И он… он выдал себя.

Второго Пришествия не будет. Или оно уже случилось, это как посмотреть.

Люди остались без строгого судьи, который определит, кто прав, а кто виноват. Вместо этого им показали подсказку. И он, Отто Браун, удостоился чести первым увидеть её. Первым заложить камень в фундамент земного рая.

Голова раскалывалась, будто на ней вздумал потоптаться весь пантеон святых с католических икон. Рука Отто сама потянулась к Библии, лежавшей на краю стола. Её обложка была горячей, словно кожа живого существа.

***

Сегодня я планировал позвонить Мецгеру-старшему. Нужно было убедиться, что договорённости остались в силе.

Мешало то, что в доме преподобного Брауна не было телефона. Шмаргендорф вообще был в этом плане уголком отсталым, блага цивилизации доставались ему по остаточному принципу. Я пообщался с фрау Шнайдер и выяснил, что ближайший аппарат установлен через дорогу, в фирме, которая продавала надгробия. Ей телефон достался от предыдущего владельца здания — хлыщеватого делопроизводителя, который кичился юридическим образованием и связями.

Как это бывает с личностями, которых никто не любил, слухи быстро раскрыли истинный источник его обогащения. Он нажил состояние на том, что вагонами воровал уголь у государства. Спекулянты вроде него легко разживались деньгами, которые жгли им карман; поэтому он, когда Шмаргендорф включили в состав Берлина и началась скоротечная лихорадка с выкупом недвижимости, приобрёл здесь небольшой дом. Предполагалось, что в нём будет располагаться контора, но вскоре спекулянт заскучал и умотал обратно в центр. Спустя пару месяцев в здание заехали новые хозяева, и во дворе появилась вывеска: «Краузе и Шмидт».

Я заглянул в фирму. Встретили меня без энтузиазма, а когда выяснили, что я не собираюсь умирать или хоронить близких, то безразличие сменилось на откровенную неприязнь. Причина открылась быстро. Дела у торговцев надгробиями шли неважно, покупатели давили на жалость и норовили приобрести памятник в долг, на закупку материалов нужны были деньги, а тут ещё я — не клиент, а так, околачиваюсь без толку.

Всё это мне вывалил один из совладельцев, Шмидт, не переставая смолить сигарету у входной двери. Пухлый мужчина, неуловимо напоминавший плешивого пингвина, не стеснялся в выражениях. Его можно было понять. Макса Кляйна здесь знали — всё же соседи. Для Шмидта я был очередным деревенским тупицей. Он наверняка решил, что я и половины из сказанного не понял.

— Что вам до моих горестей, вы, лысый орангутан? — сплюнул Шмидт. — Лучше возвращайтесь в кирху и накажите пастору начать копить. Очень уж вы здоровый, хоронить вас будут по двойному тарифу.

Вопрос денег для него стоял на первом месте. Ни о чём ином он и думать не мог.

— А вы не пробовали векселя? — спросил я.

— Что? — Шмидт уставился на меня, как на говорящую лошадь.

— Если у вас есть выход на руководство завода, у которого вы закупаете материалы, предложите ему расплатиться векселем.

Шмидт нервно рассмеялся. Принимать финансовые советы от сельского увальня ему ещё не приходилось.

— Да вы в своём уме?! Нас погонят прочь!

— Если обстряпать всё правильно, они только рады будут. Вы выпишете заводу вексель, который он примет и отправится в банк. Там прикормленный служащий — будьте уверены, такой у завода есть — этот вексель пропустит на обналичивание за процент себе и банку. Завод получает деньги, вы оплачиваете ему недостающий процент — и вот у вас сделка, как будто вы сразу ему выплатили всю сумму. Насчёт векселя не переживайте, его отнесут в государственный банк, где и обналичат. А там он будет лежать, пока не истечёт его срок. К тому времени марка упадёт ещё сильнее, и вы с лёгкостью расплатитесь.

— Но получится, что мы подставили госбанк… — заметил Шмидт, невольно заинтересовавшись.

— На этот счёт не переживайте, не вы первый — марка падает уже давно. Банк всё равно напечатает ещё средств, вы лишь слегка усугубите положение.

— Что-то в этом есть, — протянул Шмидт. Бросил докуренную сигарету, растёр её ботинком и посмотрел на меня.

— Знаете, никогда не подумал бы, что вы разбираетесь в этой сфере.

— Да что вы! Так, знаком с основами.

На своём веку я повидал немало обществ, терзаемых инфляцией. Везде она работала плюс-минус одинаково. Использование уязвимостей системы было одним из первых навыков, которым обучали оперативников Института.

Шмидт открыл дверь и посторонился.

— Так, говорите, вам надо сделать звонок?..

——

[1] Te Deum — христианский гимн, сокращение от Te Deum laudamus, «Тебя, Бога, хвалим».

[2] Ein feste Burg ist unser Gott — протестантский гимн, предположительно написанный Мартином Лютером. Мелодия для него была создана в соавторстве с композитором Иоганном Вальтером. Считается символом эпохи Реформации.

[3] Кантианец — последователь кантианства, системы критической философии, которую создал Иммануил Кант. Здесь затрагивается этическая часть кантианства, этика долга, суть которой — существование всеобщих моральных норм. Они восходят к т.н. категорическому императиву, который объективен и выступает золотым мерилом нравственности.

Глава 9

Телефонный аппарат в конторе «Краузе и Шмидт» представлял собой небольшой деревянный ящик, украшенный резьбой. Я заподозрил, что её нанёс кто-то из торговцев надгробиями. Едва ли спекулянт был настолько благочестив, что захотел изобразить на аппарате раскинувшего крылья ангела. Он тянул руки к трубке, лежавшей на металлической подставке.

— Создаёт антураж, — улыбнулся Шмидт, поймав мой взгляд, и продолжил:

— Скорбящим надо напоминать о вечном, не то они неохотно расстаются с деньгами.

Ангел показался мне излишним. Создавалось впечатление, что он будет подслушивать звонок, уж больно заинтересованный у него был вид. Но я не стал делиться своим мнением. Не для того я сюда пришёл, чтобы рассказывать дельцам, как им наживаться на людских печалях.

Я снял трубку и назвал телефонистке номер. Ожидание затянулось. Я покосился на настенные часы-ходики, стилизованные под райские врата. Мы договаривались созвониться примерно в это время, может, я слегка задержался, пока уламывал Шмидта, но ненадолго. Мясник должен был ждать звонка. Конторщик принялся многозначительно покашливать. Ему не терпелось опробовать схему с векселями, но для этого нужно было сначала выпроводить меня.

Наконец в чёрном отверстии трубки раздался знакомый голос, огрубевший после полёта через полгорода по проводам.

Мы пообщались. Мецгер подтвердил, что договорённости в силе, и предложил встретиться у его лавки в десять утра. Звучал он отстранённо, почти подавленно. Я не спрашивал, что у него стряслось. Не так уж близки мы были, чтобы лезть к нему в душу, да и присутствие поблизости Шмидта не располагало к откровенной беседе.

Попрощавшись, я положил трубку. Опустил глаза и снова увидел ангела. С такого ракурса казалось, что он хочет схватить меня, и выражение лица у него было не добрым, а скорее, хищным.

На ум пришло Существо. Что оно сейчас поделывает? Наверное, забилось в далёкую конуру и восстанавливает силы — перенос чужого сознания одной псионикой должен был его истощить. Или так, или оно настолько близко к всемогуществу, насколько это возможно; а в этот вариант я не верил. Обладай оно бесконечными запасами энергии, не паразитировало бы на религиозном культе замшелой колонии — и явило бы себя значительно раньше.

Я поблагодарил конторщика, весьма обрадованного моим грядущим уходом.

— А вам этот ангел не мешает обсуждать сделки? У меня чувство, что он мне вот-вот в горло вцепится.

— Напротив, он мотивирует. Напоминает, что надо вертеться, если я хочу отодвинуть миг встречи, — хохотнул Шмидт. — Наш резчик возился с телефоном, когда его одолевало похмелье. Видать, воплотил в этой курице терзавших его демонов.

Я чуть было не растянул губы в вежливой улыбке, но вспомнил, какой эффект она производит на людей. Ограничился кивком. В дверях Шмидт остановил меня.

— Кляйн. Если получится, с меня бутылка коньяка.

— Огромное спасибо, но я не пью.

Шмидт поперхнулся. Этого он явно не ждал; некстати проснувшаяся память Макса подкинула воспоминание, как тот клянчил у конторских мелочь на пиво.

— Что ж, человек может измениться, — задумчиво проговорил он мне в спину. — Тогда мы предоставим вам отличное надгробие по бросовой цене.

— Умирать не планирую, но благодарю за предложение.

Я выбрался на улицу. Во дворике должна была находиться выставка памятников и надгробий, демонстрируя ассортимент фирмы. Из былого разнообразия остались пара монументов и внушительный обелиск, чересчур дорогой, чтобы продать его в Шмаргендорфе. Дела у фирмы и впрямь шли неважно. Впрочем, я быстро выкинул досужие размышления из головы. Впереди и так много дел.

В Берлине я планировал не только встретиться с мясником. До этого нужно было заглянуть в пару мест. Последние два дня я, можно сказать, приходил в себя, обживался в новой реальности, примеривался к ней, как пловец примеривается к бурной реке, которую предстоит пересечь. Но время двигалось неумолимо. Чем позже я начну работу, тем сложнее будет исправлять чужие ошибки. Их и без того наделали преизрядно.

Завтрашний день обещал быть загруженным.

***

Внешний мир всегда казался фармацевту Леддерхозе чересчур грязным и грубым. Это вынуждало его постоянно ходить в перчатках и натягивать на лицо шарф, но и такие меры помогали слабо. За шестьдесят лет он так и не привык к тому, насколько отвратительно грязными бывают люди. Лишь в своей аптеке старик чувствовал себя в безопасности, и худшим испытанием для него было встречать посетителей и общаться с ними. Он нанял бы помощника, но все они были такими грязнулями!

После утреннего наплыва клиентов Леддерхозе спасался уборкой. Он не мог успокоиться, пока аптека не пропитывалась запахами мыла и воска для натирания полов. Они органично дополняли привычный химический дух микстур, порошков и таблеток — и начисто изгоняли дыхание улицы. На какое-то время он даже забывал, что она существует, и мечтательно облокачивался о прилавок. Его одолевали грёзы об идеальном обществе, где всякий человек мылся не менее трёх раз в день и держался от других на расстоянии метров в десять.

Звякнул колокольчик. Вырванный из сладких дум Леддерхозе нахмурился и поправил очки. Он заранее невзлюбил покупателя. Чувство только усилилось, когда фармацевт увидел, когда занесло к нему в магазин. Это был гигант, горой возвышавшийся над Леддерхозе. Его пальто, хоть и солидного фасона, размером походило на плащ-палатку. Он был причёсан и выбрит, но квадратный подбородок, низкий лоб и выпирающие надбровные дуги выдавали в нём человека низкоинтеллектуального, как выразились бы в приличном обществе. Леддерхозе же про себя окрестил его нищей гориллой.

Взгляд посетителя облетел магазин. Фармацевт смекнул, что он выискивал. Порой сюда захаживали подобные типы — потрёпанные, даже оборванные, они заискивающим голосом выпрашивали нужное им средство и совали ему мятые кредитки. От вида этих купюр старика чуть ли не выворачивало.

Он едко сказал:

— С прошлого года продажу кокаина ужесточили. Теперь он отпускается лишь по рецепту лечащего врача. Ни порошка, ни даже тоника я продать вам не могу. Если вам угодно приобрести его, рекомендую зайти на станцию возле Потсдамерплац или Виттенбергплац, там вы найдёте нужных людей.

Внутренне Леддерхозе порадовался своей остроте. Обе станции служили известным местом встречи для гомосексуалистов, а эти типы употребляли кокаин в неумеренных количествах. Среди них этому здоровяку будет самое место. Пусть катится к ним зарабатывать люэс [1]. А главное, он даже не поймёт, на что в действительности был намёк!

Посетитель уставился на старика.

— Кокаин? Нет, я здесь не за ним. Мной движут более… исследовательские цели, если можно так выразиться.

Леддерхозе встретил взгляд покупателя, неожиданно пронзительный и холодный. В нём блестела искра разума. Это испугало аптекаря. В нынешней Германии новые ведомства и департаменты вырастали как грибы после дождя — и так же быстро исчезали после очередного скандала с воровством фондов. Не стоило сбрасывать со счетов возможность, что странный визитёр был инспектором с проверкой, который открыто не признается, что он инспектор, но по окончании разговора вкатит крупный штраф. Или же он упомянул про исследования нарочно, намекая на взятку? А может, это была шутка кого-нибудь из правления лекарственного союза, в котором Леддерхозе вынужденно состоял? Там его недолюбливали за то, что он обтирал ладонь после того, как пожимал кому-нибудь руку. Если прогнать этого типа прочь, на собрании поднимут вопрос о его, Леддерхозе, некомпетентности и грубости.

Перед старым аптекарем во весь рост встала перспектива исключения — и грядущих проблем с поставками. Его бросило в дрожь.

— С вами всё хорошо? Вы побледнели. Не хотите присесть? — осведомился визитёр, и Леддерхозе окончательно убедился, что с ним не так всё просто.

Его выдавали манеры, расходившиеся с образом безмозглого громилы.

— Я в порядке, — собрав волю в кулак, ответил он. — Задавайте свои вопросы, мне скрывать нечего.

— Я быстро, — обрадовался здоровяк — и начал допрос.

По-другому Леддерхозе назвать это не мог. Собеседник засыпал его ворохом терминов, которые старый фармацевт слышал впервые. По его спине побежал липкий пот. Леддерхозе осознал, что ни черта не знает. Ни образование, ни солидный опыт не могли выручить его, когда здоровяк с невинным видом осведомлялся, нет ли на его полках иммуносупрессантов — из тех, что модулируют рецепторы сфингозин-1-фосфата, не завалялся ли где-то препарат для устойчивой экспрессии какого-то белка и нет ли у него настойки, активное вещество которой содержит рекомбинантную нуклеиновую кислоту.

По мере того, как Леддерхозе отвечал, лицо незнакомца мрачнело. Он раздражённо взмахнул рукой, и бедный аптекарь отшатнулся, как от порыва ветра.

— И как вы вообще доживаете до двадцати? Не надо отвечать, это риторический вопрос, я всё прекрасно понимаю. И дикари, которые с копьями охотились на мамонтов, умудрялись иногда дотянуть до сорока, это закон больших чисел, когда среди тысяч спасаются десятки. Но я разочарован. У вас звонят телефоны — нет, я не про ваш, успокойтесь, — у вас по дорогам катаются машины и даже не глохнут после каждой пройденной мили, вы, чтоб вас, подняли в воздух самолёты и поставили на них пулемёты, дабы сподручнее было начинять противника свинцом, — однако в продаже ещё нет простейшего нейролептика, и нечем облегчить приступ делирия страдающим людям. Неужто ещё нет хлорпромазина? И не изучены производные бутирофенона? Как в таких условиях синтезировать вещества для развития коры головного мозга, как укреплять нейронные связи? Нет, про генную терапию я уже и не вспоминаю, благо мышечной тканью меня не обделили, но я надеялся хоть на какую-то базу для дальнейшей работы!

Посетитель был недоволен. О причинах Леддерхозе оставалось лишь догадываться, поскольку он уже практически не вслушивался в басовитый рокот. Мысленно он был далеко отсюда: прощался с аптекой, извинялся перед покойным отцом, от которого унаследовал магазин, подсчитывал сбережения. Их оказалось преступно мало, инфляция сжигала накопления со скоростью лесного пожара. Он не сумеет заплатить за квартиру, его вышвырнут на улицу… Вся жизнь престарелого аптекаря пошла прахом. И виновен был он — государственный инспектор, тайный проверяющий от союза, случайный учёный и чёрт знает кто ещё.

Злость помогла Леддерхозе вынырнуть из пучины покорного отчаяния. Он уловил последние слова визитёра — что-то про лечение шизофрении. Со смелостью приговорённого фармацевт вставил:

— Это вам бы не помешало подлечиться мокрыми обёртываниями.

Тяжёлый взгляд посетителя едва не пригвоздил Леддерхозе к стене. Мгновение спустя давление исчезло. Уголки губ незнакомца дрогнули в намёке на улыбку. Он почесал затылок.

— И в самом деле, я как-то распалился — наверняка распугал вам всех клиентов. А ведь ничего страшного не произошло, я изначально особо ни на что не рассчитывал. Всё-таки непривычно стартовать без полностью подготовленного тела… Выбило из колеи. Прошу прощения. Давайте я что-нибудь куплю? Вот этот сироп от кашля?

Леддерхозе заморгал, возвращаясь к действительности.

— Согласно закону, лекарства, содержащие диацетилморфин, отпускаются по рецепту.

Посетитель изумлённо вскинул брови.

— Зачем вы сунули в сироп от кашля героин?!

— Он ведь безопаснее обычного морфина, — в замешательстве сказал фармацевт. — Поэтому действующее вещество и заменили.

— Вот что, я передумал покупать сироп. Пожалуй, пока в целом воздержусь от приобретений. Вместо этого…

Посетитель оценивающим взглядом обвёл помещение, задержавшись на толстых перчатках, которые носил Леддерхозе; полной грудью втянул стерильный аптечный воздух.

— Похоже, вы ярый фанат чистоты. Как насчёт пары советов для более эффективной противобактериологической дезинфекции?

Сердце в груди старика забилось чаще. Всё-таки он столкнулся с учёным, а не инспектором, да ещё таким, кто понимал всю важность борьбы с заразой! А он возводил на него напраслину... Аптекарю стало стыдно за себя.

Когда за визитёром захлопнулась дверь, Леддерхозе сменил перчатки и вывесил табличку о закрытии магазина на технический перерыв. Пробудившийся в нём энтузиазм подстегнул его к новой уборке.

***

Результаты визита удручали. Нет, благодаря памяти Кляйна я приблизительно представлял ограничения текущей эпохи, опять же, то, что Вольф умирал от заурядного туберкулёза, послужило тревожным звоночком. Но я надеялся на то, что какие-то медицинские сферы тут развиты больше других. Для этого и зашёл в аптеку — оценить предел возможностей современной фармакологии, ведь Макс о ней знал на совсем поверхностном уровне.

Ещё мне не понравилось, с каким презрением на меня сначала смотрел владелец магазина. Для него я был деревенским тупицей, пускай умытым, причёсанным и в приличной одежде — спасибо фрау Шнайдер, которая не спала всю ночь, чтобы закончить перешивать пальто. Утром она вручила мне результат своих трудов, сверкая красными от недосыпа глазами. Растроганный её заботой, я едва удержался от того, чтобы заключить старушку в объятия — с моей силой это тянуло бы на покушение на убийство.

Но все её усилия свелись на нет моей бандитской физиономией.

Решейпинг лица будет доступен ещё очень нескоро. К тому моменту, как до него дойдут технологии под моим руководством, необходимость в нём отпадёт — я буду слишком высоко, чтобы кто-то вздумал пренебрегать мною из-за неприглядной рожи. А до тех пор меня будут судить по ней.

После аптеки я заглянул в книжный магазин. Совершил почётный круг в поисках нужной полки. Как назло, попадалась отборная чепуха: восточная эзотерика, йога, западная религия, философия, дамские романы для обсуждения за чаем, сборники дурных стихов, календари, мемуары от вышедших в тираж националистов… Владелец магазина следил за мной издалека. Наверное, он прикидывал, как бы потактичнее намекнуть, что тут не продаются порнографические картинки.

Шкаф с недавней прозой я отыскал в самом конце. Пролистал несколько книг, отобрал приглянувшихся авторов и притворился, что углубился в чтение. Хозяин тотчас подскочил ко мне; такой наглости он не стерпел.

Мы разговорились. В отличие от старика-фармацевта, книготорговец не боялся меня — больше того, он продемонстрировал мне парочку своих поэм и признался, что состоит в обществе поэтов. Я похвалил его вирши, и он буквально расцвёл. Выудить у него информацию труда не составило.

— Лично я не знаком, но слышал, что интеллигенция, включая писателей, частенько захаживает в одно местечко. Романское кафе на Курфюрстендамм, 238. Зайдите и спросите у кельнера [2] или швейцара.

— Непременно.

Из вежливости я приобрёл у книготорговца томик, который держал последним, — «Приют грёз» Эриха Марии Ремарка. Поскольку я не спускал деньги на выпивку, такую трату я себе позволить мог, нотгельды мясника грели карман.

Моя цель в книжной лавке была простой. В книгах, в которые я успел заглянуть, много было написано о войне на Западном фронте, но почти ничего о Восточном. А меж тем освещение тех событий — да и в целом напоминание о русских в правильном ключе — поспособствовало бы сближению Советов и Германии. Среди немцев хватало болванов, начинавших при упоминании о большевиках пускать пену изо рта и кричать про азиатские орды, однако общественный запрос на справедливость, которую многие видели в социализме, никуда не делся. Пусть политика Веймарской коалиции завела её в тупик и к тому же не очень-то совпадала с большевистскими намерениями, они сумели подписать договор в Рапалло [3]. А кроме того, оставалась воинственная КПГ [4] — у неё с русскими было куда больше общего. Текущему правительству парламентского меньшинства во главе с Вильгельмом Куно [5] тоже не до преследования врагов нации, оно сосредоточилось на экономике, которая дышала на ладан.

Я собирался набросать мемуары по воспоминаниям Кляйна и отдать их кому-нибудь из писателей: выдадут за свои или используют как материал для художественной книги, большой роли не играет. Это будет рычагом воздействия на интеллигенцию, которая сейчас склоняется к либеральным позициям. Но если представить русских как народ, который обрёл свободу после долгой тирании, если представить большевиков как борцов за естественные права, равенство полов и людей перед законом — какая-то часть может заинтересоваться. Правда, важно не переборщить, коммунистических агиток немцы наелись уже вдоволь.

Я прокатился на грохочущем трамвае до дома, где жил мясник. На улице возле него стояла знакомая телега. Густав, сидевший на козлах, приветственно помахал рукой и спрыгнул.

— Идёмте, — сказал он, — выковыривать из квартиры пианино.

Густав держался молодцом, но я сразу увидел, что его что-то гнетёт. Этим он не отличался от Курта, который встретил меня — и, не предлагая перекусить, повёл в комнату с пианино.

Я только примерился поднять его, как в дверь требовательно постучали. Грохот был такой, что я решил — её выбивает полицейский рейд.

— Пойду открою, — произнёс хмурый Курт.

Но я опередил его. Самоуверенным мерзавцам, которые не боятся сломать чужую дверь, одноногий ветеран никак не помешает. Совсем другое дело я.

Их было трое. Двое молодцеватых, откормленных, с бритыми головами, в модных полутренчах и сапогах военного образца зубасто скалились, словно им принадлежал весь мир. Третий, стоявший посередине, был одет понеряшливее — потёртый плащ, жилет и гражданские башмаки. Он храбрился, но наглой уверенности в своём праве ещё не наработал и оттого имел чуть виноватый вид.

При моём появлении троица растерялась.

— А ты ещё кто? — пробурчал средний.

Я широко улыбнулся.

————

[1] Люэс — уст. сифилис.

[2] Кельнер — официант.

[3] Договор в Рапалло — договор, подписанный 16 апреля 1922 г. во время Генуэзской конференции в городе Рапалло между РСФСР и Веймарской республикой. В нём был зафиксирован взаимный отказ от возмещений убытков, аннулирование царских долгов советской властью, национализация немецкой частной собственности в РСФСР. Для СССР он означал конец международной изоляции, а для Германии — первый равноправный договор с окончания войны.

[4] КПГ — Коммунистическая Партия Германии.

[5] Вильгельм Куно — немецкий предприниматель и беспартийный политик, сторонник консерватизма и либеральной экономики. 22 ноября 1922 года он стал рейхсканцлером Веймарской республики при поддержке Партии католического центра, Немецкой народной партии и Баварской народной партии. Его правление должно было помочь Германии выйти из затяжного финансового кризиса, на деле усугубив его. При Куно рейх погрузился в пучину гиперинфляции.

Глава 10

Улыбка была вызвана отнюдь не радостью от прихода неизвестных. Да и чему тут радоваться? Двое выглядели откровенными бандитами или штурмовиками радикальной политической партии, что, можно сказать, почти одно и то же. Третий, с растрёпанной копной светлых волос, не больно-то отставал от них, хотя и одеждой, и общими манерами пока не дотягивал до заветного статуса. В общем, ничего хорошего появление таких мордоворотов для Мецгера не несло — а значит, было проблемой и для меня.

Я улыбался, чтобы пустить в ход деморализующую силу оскала. За последние дни я провёл перед зеркалом немало времени, растягивая губы и управляя лицевыми мышцами, чтобы придать своей улыбке хоть чуточку дружелюбия. Без толку. Уродливое выражение, обещавшее невыразимые страдания любому, кому не посчастливится со мной столкнуться, никуда не делось. Жуткой ухмылкой Макса можно было пугать детей до икоты. Даже взрослые не могли устоять перед этой ней. Они терялись и дрожали, точно кролики перед удавом. Прохожие переходили на другую сторону дороги, а владельцы лавок предлагали товары с огромной скидкой. Я не брал, уж больно это смахивало бы на вымогательство.

Коронный приём не подвёл и на сей раз. Троица ощутимо струхнула и подалась назад. Из их взглядов пропала надменность. Бритые молодчики полезли в карманы полутренчей — несомненно, нащупывали ножи или кастеты. Центральный тип, стоявший ко мне ближе всех, громко сглотнул. Рядом со мной он смотрелся карликом, разозлившим великана.

— Я новый наёмный рабочий герра Мецгера, Макс Кляйн, — сообщил я, взирая на прибывших с высоты своего монументального роста. — У вас к нему какое-то дело?

— Т-т-так это ты… про тебя он говорил… — пробормотал парень в жилете.

Полутренчи переглянулись. Узнав, что я не воплощение смерти на Земле, а всего-навсего помощник мясника, они явственно приободрились. В глазах их снова засверкали шальные огоньки.

— Посторонись, образина, у нас разговор к твоему хозяину, — бросил правый.

Левый, более осторожный, промолчал, по-прежнему сжимая руку в кармане.

— Что-то не нравится мне, как вы разговариваете…

— Мало ли что тебе не нравится, падаль!

Я даже несколько восхитился упорству, с которым полутренчи нарывались на неприятности. На вид им было не больше семнадцати. На войну они по возрасту не поспели и потому залихватской храбрости смертников не приобрели — в сущности, обычные молокососы, которым ещё не давали толком отпор.

По правде говоря, я полагал, что ввяжусь в потасовку куда раньше. Тело Кляйна привыкло откликаться ударом на удар, оно было рождено для насилия, как птица для полёта. А вместо этого я занимался ремонтом в кирхе и церковных пристройках. Всё равно что мечом пахать борозду. Окружающие видели мою комплекцию и не строили из себя героев, чем изрядно облегчали мне жизнь. Но и проверить боевые рефлексы Кляйна в реальной драке я не мог — до этого момента.

Из-за моей спины выглянул Курт. Заметив его, полутренчи нацепили омерзительнейшие усмешки, а светловолосый неловко прокашлялся.

— Дядя, я… вернулся, как и обещал. Вы что решили… насчёт членства в союзе?

— Дурак ты, Ганс, — выплюнул Курт. — И никакой я тебе не дядя. Я работаю сам по себе, и точка. Заруби себе на носу и не думай, что твоей компашке придурков удастся меня запугать.

Он скрестил руки на груди.

Сначала я подумал, что он ведёт себя столь вызывающе из-за моего присутствия. Но затем он обратился ко мне:

— Макс, иди к Густаву. Вы пока примеряйтесь к пианино… Я разберусь.

Голос у него был мрачный, однако решительный. Фронтовика парой малолетних клоунов испугать было нельзя.

Я счёл, что встревать в чужие разборки ни к чему. Меня ведь даже попросили не вмешиваться. Но полутренчи думали иначе. Услышав, что их назвали придурками, они как по команде надулись и покраснели. Правый пихнул Ганса локтем в бок и вытащил нож. Его напарник слева показательно натянул кастет.

— Тебя, пень трухлявый, давно не учили манерам? Сейчас мы тебе доступно объясним, кого надо уважать.

Ганс побледнел, но отговаривать сообщников не стал. Он сжал кулаки и сказал мне:

— Ты… вали отсюда, пока цел! Отобрал у меня работу и скалишься, гнида!

Свои слова он подкрепил неуверенным замахом.

Получается, потасовки не избежать.

Ганса я бить зарёкся. Ни к чему это было. Всё-таки он назвал Курта дядей, да и вспомнил я, что Мецгер упоминал некоего пропавшего Ганса, который не явился на разгрузку из-за карт и выпивки. Так или иначе, вредить ему было себе дороже, пока я не разобрался в ситуации окончательно. Кулаки-то Кляйна размером немногим уступали арбузам — такими один раз врежешь, и можно на отпевание.

К счастью, был и другой путь.

Я ушёл чуть в сторону от удара, подступил к Гансу, прижался к нему — нога к ноге, легко толкнул его в бедро, и парень отлетел назад, словно в него пальнули из пушки. За собой он увлёк двух недоумков, грозивших оружием, — лестничная площадка была тесной. Они столпились на ней, как кегли, — как кегли и полетели. Гансу хватило ума не подниматься, а вот полутренчи жаждали расплаты.

Дождавшись, когда вскочит первый, я сделал короткий шаг к нему и без затей ткнул костяшками пальцев в кадык. Ткнул легонько, едва коснулся, но этого оказалось достаточно. Он скорчился и захрипел, пытаясь вдохнуть. Я рывком поднял его, отобрал нож и без затей спустил молодчика с лестницы, напоследок придав ему ускорение пинком. Его товарищ, поднявшись, бросился на меня с кастетом. Я перехватил его предплечье, дёрнул на себя — раздался отчётливый хруст, и парень завопил диким голосом. Кастет упал в мою заботливо подставленную ладонь; я зарядил полутренчу оплеуху, от которой он затих, и отправил вслед за первым остолопом.

Расправа заняла от силы десяток секунд — и прошла с поразительной лёгкостью. Чувствовалось, что Максу далеко не впервой сходиться в рукопашной. Реакция у него была молниеносной; а с виду — медведь неповоротливый. Впрочем, организм Кляйна, подстёгнутый адреналином, дракой остался недоволен. Кулаки так и чесались поддать полутренчам изо всех сил, — но после такого пришлось бы полдня потратить, оттирая от стен кровь. Да и разговор с полицейскими получился бы тяжёлым.

Короче говоря, полевое испытание возможностей тела увенчалось оглушительным успехом.

Оружие молодцов я после недолгого изучения сломал — нож переломил пополам, а кастет согнул.

— Железо — дрянь, — объяснил я Курту. Он торопливо закивал.

Его моя скорость впечатлила ещё больше, чем меня самого.

За ним маячил Густав. Он не вытерпел остаться наедине с пианино. В его глазах, когда он смотрел на меня, горел восторг.

На какое-то время над лестничной клеткой повисла тишина. Ганс перестал притворяться, что валяется без сознания, и привстал, с гримасой потирая ногу. Курт смотрел на него со смесью брезгливости и жалости.

— Дядя… — наконец выдохнул Ганс.

— Пошёл вон, — сказал Курт. — Тебя заждались внизу твои дружки. И не возвращайся, пока не наберёшься ума. А лучше поезжай обратно. Берлин тебя испортил.

Под презрительным взглядом Мецгера Ганс заковылял по лестнице. Он растормошил полутренчей, и бравая троица покинула дом, шатаясь, будто пьяные.

Курт нахмурился и помассировал виски.

— Дальний родственник, — сказал он, хотя я ни о чём не спрашивал. — Седьмая вода на киселе. Приехал покорять столицу. Попросили присмотреть, дать работу… Он ведь ответственный! И трудолюбивый! А этот идиот связался с дурной компанией.

— Кто они?

— Чёрт их знает! Мне он их представлял, как охранную организацию левого толка. Они-де покровительствуют союзам и объединениям. Раньше он про них молчал, а после того как явился в последний раз, его и прорвало. Я ему сказал, что больше терпеть его выходки не собираюсь, мол, нашёл замену, и указал на дверь. А он словно взбесился! Объявил, что расшибался в лепёшку, чтобы меня приняли в союз мясников — причём с заковыристым названием. Ни я, ни мои знакомые о таком даже не слышали! И для вступления якобы нужно выплатить первичный членский взнос, потом страховку…

Он махнул рукой.

— Обычная шпана. Сегодня социалисты, завтра якшаются с независимыми, послезавтра — гоняют вместе с нсдаповцами большевиков и евреев… Пока страну раздирают на части позорным Версалем [1], эти падальщики урывают свои крошки.

— Так вы из народников? И вы, и ваше «Сообщество взаимопомощи»?

Политическую принадлежность Курта, а также союза, куда он меня настойчиво звал, я приблизительно представлял и так, но тут подвернулся удобный случай уточнить наверняка. Риторика Мецгера во многом напоминала прокламации НННП, Немецкой национальной народной партии.

— Я из реалистов, Макс, ну и циник немного. Как не стать циником, когда видишь, что люди творят со своей жизнью? И можно на ты, в самом-то деле. На одной войне воевали, да и сейчас… выручил ты меня. С этих сопляков сталось бы полезть на рожон, встреть я их один. А с обрубком особо не повоюешь.

Курт похлопал себя по нехитрому протезу. Мелькнула мысль смастерить ему новый, получше. Мелькнула и спряталась до лучших времён.

— Не народник я. Вылитую воду обратно в ведро не собрать, — продолжил Курт. — Кайзер трусливо удрал в Голландию, да и плевать на него. Незачем восстанавливать былое, тут сберечь бы то, что осталось. Я не мастер болтать, встретишься с Эдуардом, тогда языками и почешете. Это председатель «Сообщества». Мы вместе служили. Отличный парень, хоть и был фельдфебелем!

Он хохотнул и вновь приобрёл серьёзный вид.

— Надо бы поспешить. До Фронау путь неблизкий; наш склад на самых задворках.

Я прикинул расстояние и молча кивнул. Мясник жил на юго-востоке. Предстояло пересечь весь город, так как Райниккендорф располагался на северо-западе.

— Отличную вы им взбучку устроили! — с придыханием произнёс Густав. — Взгрели как надо!

Мне не понравился его взгляд. Так смотрят на кумира, на идола. И всё из-за чего? Из-за того, что ловко избиваю людей?

— Брось, ерунда это, парень. Лучше б ты так восхищался учителями, врачами и учёными. Вот они — герои.

Густав обиженно поджал губы, но открыто спорить не полез — мой авторитет победил.

Погрузили пианино в телегу. Работал я, по сути, в одиночестве: от одноногого Крута пользы не было, а Густав больше бестолково метался вокруг, чем реально помогал. Придерживал пианино, когда надо, чтобы не завалилось, и на том спасибо.

Когда мы закончили, повалил снег. Стояло безветрие, и крупные хлопья сыпались почти отвесно. Я поднял воротник пальто.

— Аккурат в первый день зимы, — хмыкнул Курт.

Его окутала задумчивость. Наверняка прокручивал в голове сцену с парнями в полутренчах — как ни храбрись, а одному против них калеке не сдюжить. Да ещё и предательство Ганса…

Мецгер вытащил сигарету. Предложил и мне. Я отказался.

— Ладно тебе, Макс, это не буковый лист, — сказал он, затягиваясь. — Не та гадость, которую мы смолили в окопах, пока лёгкие не лезли наружу. «Лесная тишина», а?

Я был непреклонен.

— Бросил, когда вернулся.

— Правильно, — неожиданно согласился Курт. — Я тоже. Но иногда дёргает что-то… И чёрт бы меня побрал, если это не капуста, пропитанная никотином! Будто и не возвращался из траншей. Самообман — страшная вещь.

Он затушил сигарету и постучал по борту телеги.

— Трогай, чего ждёшь!

Густав хлестнул вожжами клячу, и повозка тронулась с места.

Склад представлял собой вытянутое одноэтажное здание. Крышу ему посеребрило свежевыпавшим снегом. По бокам его окружали братья-близнецы, такие же складские дома, державшиеся в стороне от поселения. Между ними вытянулись, как часовые, ветвистые деревья; на некоторых ещё сохранились отдельные листья, съёжившиеся и почерневшие. По левую руку от зданий тянулись поля.

Густав остался приглядывать за повозкой, я же в компании Мецгера-старшего направился внутрь.

На складе было просторно. Пахло сыростью и подгнившим зерном. Деятельные рабочие возводили в дальнем конце помост и трибуну при свете керосиновых ламп. Вдоль стен прохаживались темные фигуры, что-то измеряли, вполголоса переговариваясь. Их бормотание заглушало препирательство двух людей, которые стояли в центре помещения. Рядом с ними высились друг на друге три ящика; на верхнем отсутствовала крышка.

— Это же хлам! Натуральный мусор! Они никуда не годятся, Вильке, понимаешь ты это? Даже в качестве дубин — треснут, а то и развалятся! Некоторые уже сломаны. Ржавое барахло! — распалялся первый, невысокий плотный мужчина с усами цвета ржавчины. Они воинственно встопорщились, когда их владелец от души пнул нижний ящик. — И в этих та же дрянь?

— Другого товара не найти, — степенно ответил ему второй. Его лысина блестела, отражая свет ламп. — На дворе не восемнадцатый год, Эдуард, и даже не девятнадцатый. Мне пришлось изрядно постараться, чтобы раскопать хоть эту древность.

— Именно что древность, — скривился усач. — Ни одна из них не сделает ни единого выстрела.

— Разве решающую роль играют не намерения? Никто не будет ждать, чтобы мы сами себя вооружили по последнему слову.

— Проклятье, Вильке, чему ты обучишь ребят, показав им это дерьмо?

— Ну уж отработать движения затвора на этих железках можно.

— И прости-прощай показательное стрельбище!

Наше появление осталось для этих двоих незамеченным. Курт не стал вмешиваться в перепалку, я же с интересом пригляделся к ящикам. Содержимого нижних я не видел, но догадывался, что они заполнены тем же, чем и верхний.

А в нём лежали винтовки.

После войны новосозданное правительство выпустило приказ, согласно которому возвращавшиеся солдаты были обязаны сдать вооружение по месту жительства. Без этого не произвели бы расчёт в виде небольшого денежного довольствия и комплекта одежды. Из-за всеобщего хаоса следили за исполнением приказа спустя рукава, и следующие годы государство потратило на то, чтобы изъять у населения оружие. С винтовками расставались без большой охоты, однако несколько полицейских рейдов после подавленных восстаний охладили самые горячие головы.

Забрать револьверы было тяжелее. Они воспринимались солдатами как часть тела. Без них многие не могли заснуть. Рука безуспешно нащупывала знакомую рельефную рукоять, а в груди рождалось волнение — как отбиваться, если вдруг в комнату завалятся англичане? Макса это коснулось в полной мере. Первые месяцы он срывался на всех подряд. Вжимал голову в плечи, если случалось выбраться под открытое небо. Его незапятнанность пугала: ни аэростатов, ни далёких точек аэропланов, ни пороховых туч. А однажды он набросился с кулаками на группу строителей. Когда он проходил мимо их площадки, ему послышался звон гонга, возвещавшего газовую атаку.

Без револьверов солдатам приходилось туго. Кто был поумнее, надёжно припрятал свой. А вот винтовки в двадцать втором было уже не достать.

По крайней мере, так считал Макс. Похоже, он ошибался.

А главное, они были выставлены у всех на виду! И хоть бы кто глазом повёл.

Лысый Вильке с честью выдержал атаку Эдуарда. Из страдальческих возгласов того я узнал, что Вильке — бывший ефрейтор-каптенармус [2]; кому как не ему обладать связями, чтобы раздобыть винтовки? Пускай они, если судить по стенаниям Эдуарда, и нерабочие.

— Ты бы ещё трёхлинейки приволок, — буркнул он, когда запал его иссяк. — Османцев и мадьяров ты уже обокрал, осталось нагреть русских.

— И приволоку, если найду, — ухмыльнулся Вильке.

— Иди уже, арсенал-командор.

Когда каптенармус в отставке удалился, к раздражённому Эдуарду подступил с докладом Курт. Услышав про пианино, председатель «Сообщества» слегка успокоился и энергично пожал мне руку.

— Я Эдуард Фрейданк, заправляющий этим балаганом. Премного наслышан о вас от Курта, — произнёс он. — Он целые оды пел о том, как хорошо вы играете. Хотя по вам и не скажешь.

— А что по мне скажешь?

— Что вы не прочь надрать кому-нибудь задницу! — рассмеялся он.

— И кто же первый на очереди в вашем списке?

Улыбка Эдуарда померкла.

— Наш союз держится в стороне от политики, насколько это возможно, — провозгласил он строго, шевеля рыжими усами. — Ничего хорошего из попыток военных влезть в неё не вышло. Я говорю даже не о путче; о том, что произошло раньше. О том, как вершилась революция и во что она выродилась. О том, как все эти партийные секретари испугались своего же мужества и побежали на поклон к старым чиновникам, судьям и генералам. Теперь они таскают друг друга за волосы в бундестаге. Революции не хватило единства. Она рассыпалась на тысячи потоков и превратилась в инструмент для карьеристов. Для них высокие посты и сопутствующие им склоки и интриги оказались важнее рейха.

Стоявший рядом Курт шумно выдохнул и закатил глаза. Было понятно, что он не впервые слышит эти слова — и вряд ли до конца согласен с ними.

— Так и чем же вы занимаетесь?

— Помогаем друг другу. Готовимся к неизбежному. К тому, что на Германию вновь нападут. Войны мы не хотим, но когда на нас попрут, то мы должны будем дать отпор и вернуть то, что отняли враги. А до тех пор мы будем обучать тех, кто готов постоять за отчизну.

Голосом Эдуард играл превосходно — он явно был отличным оратором. Но насчёт того, что в политику он не стремился, я не верил ни капли. Когда не стремишься в политику — нет нужды впечатлять офицера с выходом на промышленность, которая могла бы спонсировать новую партию. Лукавил герр председатель, как есть лукавил.

— Мы не намерены бодаться с новой властью. Рано или поздно она возьмётся за ум, а если нет, то её встряхнёт новая война.

— А пока вы копите винтовки? — показал я на ящики. — Ну чтобы точно не перейти дорогу государству.

— Уверяю, мы не замышляем переворот, — поморщился Эдуард. — Будь иначе, проще было бы примкнуть к «Стальным шлемам» [3], эти болваны наловчились в поисках внутренних врагов. А теперь прекратите терзать внутреннего полицейского, который сидит в вас, как во всяком истинном сыне нашего славного отечества. Я подготовил курс молодого бойца для детей членов нашего объединения. В него входят разбор оружия и стрельба вхолостую. Мы планировали показать успехи нашего общества гостю на собрании в начале следующего года, он действующий военный, майор. Но с этим хламом каши не сваришь.

Он постучал по верхнему ящику.

Я заглянул внутрь.

Он был доверху заполнен Gewehre 88.

Состояние винтовок оставляло желать лучшего. У некоторых отсутствовал приклад и треснуло цевьё. У других был погнут ствол. Третьи покрылись ржавчиной до того, что не проглядывал металл. Парочку будто вынесли с ничейной земли, после того как хорошенько проутюжили её артиллерией.

Я задумался.

Несомненно, этот союз ветеранов преследует свои цели. Но кто их нынче не преследует? Эдуард представил свою программу как целиком оборонительную, а большего от военных в нынешней Германии и желать нельзя. Правый уклон был пропитан реваншизмом. Конечно, если дать Эдуарду волю, его «Сообщество» с течением времени выродится в толпу, которая будет ратовать за аннексии и восстановление исторического уклада, такова судьба популистов. Но я буду присматривать за ним, чтобы до этого не дошло. Подпитывать идею Существа — устроить ещё одну мировую войну — я не хотел.

— Я немного понимаю в литье. Уверен, что смогу отремонтировать винтовки.

Эдуард вытаращился на меня.

— Не шутите так, Кляйн.

— Ни капли не шучу. Если не побоитесь отдать их мне, ко времени собрания верну их готовыми к стрельбе.

Он пошевелил усами и посмотрел на Курта. Тот развёл руками.

— Мне Макс об этом своём таланте не говорил.

— Безумие, — помотал головой Эдуард. — Даже на заводе этот мусор отправили бы на переплавку. С ним ничего уже не сделать.

Неожиданно Курт пришёл мне на помощь. Мы с ним ни о чём таком не договаривались; видимо, мой навык игры на пианино и то, что я спас его от молодых дурней, заставили его поверить в меня куда больше, чем я предполагал.

— Я… я могу за него поручиться. Макс уже показывал, что способен на чудеса.

Эдуард крепко задумался. Его манили перспективы.

Оружие, способное запросто убить, издревле вызывало у публики неподдельный пиетет; при прочих равных она тяготела к мечу, а не щиту, хотя научилась это отрицать. Это — явление глубинное, животный механизм выстраивания иерархии. Кто управляет смертью, тот вправе диктовать условия жизни других.

А в этом и заключались истинные амбиции Эдуарда, если отбросить шелуху.

— Раз так… Чудо нам не повредит. Забирайте! Всё равно сейчас это металлолом. Сумеете собрать из него хоть одну действующую винтовку, считайте, я ваш должник, — решился Эдуард. — Так что затаскивайте сюда пианино и грузите взамен ящики.

— Вот так вот просто? А вы не боитесь поставить на карту ваше будущее, — отметил я. — Стоит полицейскому патрулю проверить телегу, и мы все окажемся за решёткой.

— На этот счёт не беспокойтесь, — сделал успокаивающий жест Эдуард. — Всё схвачено. Что же до будущего… Наше будущее мертво. Погибло вместе с революцией. Ей тогда не хватило ненависти, чтобы сжечь старый порядок дотла, оттого её пламя и погасло. Мы так хотели соблюсти справедливость и не впасть в крайности, так устали от войны, что забыли расчистить поле, перед тем как начать сеять. Отныне на будущее могут надеяться лишь наши дети. И вот ради них нам следует постараться.

— Говорите как разочаровавшийся социалист, — сказал я. — Бросьте, никогда не поздно исправить ошибки. Мы ещё посмотрим, кто кого.

— Социалисты после войны свои шансы упустили, оказавшись никчёмными говорунами. Из меня социалист, как из вон той ливерной колбасы в мундире, — Эдуард кивнул в сторону человека, который только что зашёл на склад, — достойный немец. Между прочим, побеседуйте с ним насчёт отношения полицейских к этим винтовкам. Для вашего же успокоения.

Но я моментально узнал его.

Это был Эрик Флюмер.

_____

[1] Позорный Версаль — здесь: имеется в виду Версальский договор, а конкретно та его часть, по которой Германия лишилась Эльзаса и Лотарингии (отошли к Франции), Эйпена и Мальмеди (Бельгия), региона Заар (перешёл во временное управление Лиги Наций), Северного Шлезвига (Дания), части Западной Пруссии и Силезии (Польша), Глучинской области (Чехословакия), Гданьска (Лига Наций), Мемеля (Литва) и всех колоний вне Европы.

[2] Каптенармус — кладовщик в полку.

[3] Стальной шлем, союз фронтовиков — немецкая правоконсервативно-монархическая политическая и боевая организация, созданная в 1918 году. По сути, представляла собой военное крыло НННП. Имела свои звания. В 1933 году влилась в военную структуру НСДАП.

P. S. Если вам нравится история, не забудьте поставить лайк!

Глава 11

Эрик увидел меня в тот же миг, что и я его. Немудрено — с моими габаритами сложно оставаться незамеченным. Вдвойне сложно, если стоять посреди пустого склада, переговариваясь с его арендатором и по совместительству — главным руководителем всего движения.

Эрик Флюмер оценил диспозицию, и лицо его покрылось красными пятнами от злости. И в наихудшем кошмаре ему не могло привидеться, что мы пересечёмся вновь — да ещё при таких обстоятельствах. Он подскочил к нам, от волнения наплевав на хромоту из-за подагры, и выпалил:

— Что эта обезьяна здесь забыла? Немедленно, немедленно вышвырните его вон! Он неблагонадёжный элемент, он…

Его палец в обвиняющем жесте указывал на меня. В отличие от первой нашей встречи, здесь Эрик чувствовал себя в большей безопасности — если не хозяином положения, то уж точно не одинокой грушей для битья.

— Бросьте свои замашки, Флюмер, — прервал его Эдуард. — Вы не в суде и не разнимаете пьяную драку в кабаке. Вы среди боевых товарищей…

Последние слова были пропитаны иронией. Кем бы ни приходился Фрейданку Эрик, по-настоящему товарищем председатель его не считал.

— А потому кончайте вести себя, как базарная бабка.

— И прекратите тыкать в меня пальцем, — сказал я, премило улыбнувшись. — Это невежливо. Не читали последние научные статьи? В них говорится, что грубость плохо влияет на кости в человеческом теле. Они становятся хрупкими и легко ломаются. Поберегите палец.

Флюмер поспешно опустил руку и шагнул назад. Затем, сообразив, как это должно было выглядеть со стороны, он взъярился пуще прежнего:

— Герр Фрейданк, вы подвергаете опасности идею всего движения! Да будет вам известно, этот человек — открытый любитель евреев и безусловный большевик! Он хочет пробраться в наши ряды, чтобы подорвать изнутри сплочённость, которую мы, как честные немцы, сохраняем перед лицом врагов отечества!

— Я крайне переоценил ваши возможности, герр Флюмер, — произнёс я. — Научные журналы вам не по плечу. Ваш максимум — колонка с паршивыми антисемитскими стишками в «Консервативном Еженедельнике».

— Видите! Он и не скрывает! — торжествующе объявил Эрик. Мою подначку доблестный страж закона даже не понял; как и любой порядочный идиот, он был способен осознать только прямые оскорбления.

— Напомню, герр Флюмер, что «Сообщество» не затрагивает национальных и расовых вопросов, оно сосредоточено на отражении внешней угрозы, — отчеканил Эдуард. — В первую очередь мы солдаты… были ими когда-то. На поле сражения все равны, не так ли? К тому же герр Кляйн уже принят в наш союз, мы обговариваем последние формальности. Между прочим, он будет заниматься починкой винтовок. Как можно заметить, они пришли к нам в негодном состоянии. Если ничего с ними не сделать, к приезду высокого гостя не удастся организовать учебные стрельбища.

Я с удивлением воззрился на Фрейданка. Когда это я успел вступить в «Сообщество»? Не то чтобы я не собирался этого сделать; оно предлагало чересчур удобный старт для дальнейшей деятельности. Но странно было слышать о моём приёме от председателя, ведь мы ещё не затрагивали этот момент.

Эдуард сделал мне и притихшему Курту незаметный знак, призывая не возражать.

— Уже принят? — взвился Эрик. — А как же голосование?! В обход всех правил и приличий взять проходимца с улицы!..

— За него поручился герр Мецгер. Кроме того, сейчас вы звучите как истый социалист, озабоченный мнением большинства, — позволил себе лёгкую ухмылку Эдуард. — В исключительных случаях я, как глава «Сообщества», имею право принимать в него тех, кого считаю нужным.

— Бардак! Это вам так с рук не сойдёт, Фрейданк! Помяните моё слово, вам не простят… Я этого так не оставлю!

Эдуард похлопал по ящику с винтовками.

— Вы против того, чтобы мы обзавелись работающими образцами? Ваше ведомство их нам не выделило.

Против воли Флюмер заглянул внутрь. С кислой физиономией он был вынужден признать, что лежавшие в коробках Gewehre ни на что не годились.

— С чего вы взяли, что этот… верзила справится?

— Он обладает необходимым опытом и оборудованием, — не моргнув глазом, ответил Эдуард.

— Вот как?.. Звучит сомнительно…

Было очевидно, что Эрик поддался очарованию идеи, которая обещала вместо горы хлама — исправные винтовки. Однако он упрямо не желал видеть меня в рядах «Сообщества», а ждать, пока его переубедит Эдуард, показалось мне излишним.

Я подступил к полицейскому и дружелюбно положил ему руку на плечо. Он пошатнулся.

— Герр Флюмер, вы что же, не верите, что истинный патриот способен на чудо, когда речь заходит о защите отечества? Вы против вооружения немцев? — осведомился я. — Любой солдат, хлебнувший грязи на передовой, заплакал бы от счастья, если б ему предложили исправное оружие. А вы что? Где ваши слёзы?!

Последнюю фразу я рявкнул, как прирождённый унтер-офицер. На миг все присутствующие на складе замолчали, обернувшись к нам.

— Покажите мне ваши слёзы счастья, герр Флюмер!

Со стороны невольной публики раздались отчётливые смешки. Похоже, Эрика мало кто тут уважал.

— Ч-что вы себе позволяете?.. — пролепетал он, безуспешно попытавшись вырваться из моей хватки. Он растерянности он вновь перешёл на «вы».

— Я чую измену, герр Флюмер! Вы что, замыслили предать рейх?!

— Я… никогда…

— Тогда заткнитесь. Но сперва извинитесь передо мной. Вы наговорили про меня всяческих глупостей, а я, меж тем, обеспечу наше общество рабочими винтовками. Проявите же тактичность, раз не можете заплакать, когда вас просят!

Окончательно раздавленный, Флюмер кое-как произнёс слова извинения. Я отпустил его, и он улизнул к строящемуся помосту, где его встретили безо всякой радости.

— До чего унылый болван! — выругался Эдуард, в раздражении пригладив усы.

— Он из породы, которая никогда не сомневается в правоте своих убеждений. Это делает его болваном, да, но болваном опасным. Если уж меднолобый вбил себе что-то в голову, его ничто не вразумит. Будет вставлять палки в колёса, пока не умрёт.

Фрейданк покосился на меня с уважением — и лёгкой опаской. По моей внешности никак не сказать, что я разбираюсь в людях, кроме как в том, что касается их избиения.

— Вы ведь уже встречались с ним?

— Разок. И нынешняя встреча только укрепила первое впечатление. Как есть унылый болван. А почему вы оправдывались перед ним?

Эдуард глубоко вздохнул; ответил же мне Курт.

— Так ведь из-за него к нам не цепляются по поводу оружия.

— Верно, — подтвердил Фрейданк. — Комиссариат смотрит на наши проделки сквозь пальцы, потому как Флюмер в приватной беседе убедил кого-то повыше, что мы не несём вреда для рейха. Уж не знаю, как это у него вышло; видно, болваны всегда найдут между собой общий язык. Официально, разумеется, никаких распоряжений на наш счёт не дано, но кто в курсе, тот в курсе. Из-за этого Флюмер обладает в наших кругах некоторым весом. Кое-кто прислушивается к его речам. Таких мало, но они есть, и с ними приходится считаться. Даже после этой… сцены они не изменят своего мнения. Вот почему я от всей души надеюсь, что вы преуспеете, герр Кляйн. Нам обоим он не нравится. Незачем давать ему лишний повод орать о том, что он был прав, да?

Эдуард осторожно похлопал меня по предплечью.

Вот и прояснилась причина, по которой председатель не послал возмущённого Эрика куда подальше. По сути, тот был прямым конкурентом в борьбе за власть в «Сообществе». Давать ему повод для открытого конфликта Фрейданку не хотелось, — но и прогибаться под него, то есть прогонять меня, было опасно. Это грозило потерей влияния, а там и до перевыборов руководства недалеко. Эдуард поставил на меня — и намекал, что мы теперь в одной лодке.

Отчасти он был прав. Наличие в движении националистической фракции было открытием неприятным, но ожидаемым. Такова уж природа подобных объединений. Чем скорее я расправлюсь с кликой Флюмера, тем проще будет реформировать «Сообщество взаимопомощи» под свои интересы.

— Не переживайте, герр Фрейданк, всё будет в лучшей форме.

— Прекрасно! Тогда пусть вас запишет секретарь… Покажите ему солдатскую книжку [1], он выдаст вам удостоверение… А вы как думали, мы серьёзный союз, скоро и систему званий введём, — подмигнул мне Эдуард. Мгновением позже он замялся:

— Когда будете ехать обратно, постарайтесь не привлекать лишнее внимание. Если вас остановят с проверкой, то содержимое ящиков покажется полицейским… сомнительным, и вы попадёте за решётку. Вас, конечно, выпустят, когда разберутся, не бойтесь, но вот забрать оружие из участка будет сущей морокой. Шупо погрязло в бюрократии!

— И в коррупции, — добавил я.

— Какая же это коррупция, когда речь о помощи патриотическим сынам рейха? — хитро прищурился он.

— А снабдить патриотических сынов новым оружием и патронами — это уже чересчур?

— Судьба не любит жадных, герр Кляйн. Патроны Вильке раздобудет позже, не переживайте. Созвонимся через пару дней. А то как же вы будете проверять исправность ваших переделок? Дадите отмашку, и проведём предварительный отстрел.

Он продиктовал номер и направил дальше — оформлять членство в союзе.

Удостоверение оказалось картонным прямоугольником не сильно больше визитной карточки. На нём секретарь, высунув кончик языка от усердия, вывел мои данные. Вручив мне документ, он зачем-то козырнул и вернулся к своему прежнему занятию.

Пианино оставили возле строившейся трибуны. Перед отъездом я тщательно осмотрел содержимое всех ящиков и сверился с предоставленной описью. Большого смысла последнее не имело, так как опись составляли, чтобы вещи не потеряли и не украли; воровать же тут было решительно нечего. Однако благодаря списку и личной проверке я обнаружил на дне нижнего ящика две Gewehre 98 партии 1907 года.

С моделью восемьдесят восьмого года Макс Кляйн дел почти не имел. Германская армия прошла модернизацию задолго до того, как разразилась Великая война. Старые модели отправились союзникам рейха — преимущественно чехам, словакам, полякам, туркам и мадьярам. Австрийским немцам, конечно, полагались более совершенные девяносто восьмые.

Кляйна призвали в первые дни войны. Тогда рейх позволял себе быть снисходительным к новобранцам и ещё не сократил продолжительность обучения до времени, которое требовалось поездам, чтобы доставить очередную партию людей в прифронтовую зону — об остальном, мол, позаботятся унтер-офицеры.

Как следствие, Кляйн получил полную подготовку: обрёл отличное представление о практической стороне обращения с Gew. 98 — и даже прослушал немного теории о прошлых моделях. Об остальном догадаться было довольно легко после поверхностного изучения образцов.

Стреляли Gew. 88 и Gew. 98 разными патронами. Если старшему поколению подходили Patrone 88, первые патроны с бездымным порохом, то второе, по крайней мере, ревизии после 1905, стреляло уже S-Patrone, более совершенной версией с остроконечной пулей — и слегка иными размерами. Из этого проистекали другие изменения — в радиусе и длине ствола, скорости пули, упрощённой конструкции затвора и подающего механизма. Маннлихеровская обойма [2] делала дозаряжание патронов в Gew. 88 после расходования первых двух-трёх крайне трудным занятием, в отличие от обоймы нового Маузера. Список можно было продолжать долго.

В починке винтовок я не видел для себя ничего тяжёлого, если не считать необходимости раздобыть где-то инструменты для сварки и работы по металлу. Полевые агенты Института Развития без проблем обращались с допотопным вооружением.

Я замахнулся на нечто чуть более сложное.

На то, чтобы переделать Gew. 88 в Gew. 98.

Причина была очень проста. Мне недостаточно поразить Фрейданка. Я целился в птицу поважнее, в самого Людвига Бека, который представлял интересы металлургической промышленности. А для того, чтобы привлечь его внимание, нужно было продемонстрировать своё умение.

Но при этом — не перегнуть! Если выкатить нечто запредельное — ввести какой-нибудь универсальный патрон или изобрести безотказную автоматическую винтовку, это может нарушить баланс сил и подстегнуть амбиции если не самого Бека, то тех, кто стоял за ним. Нельзя рушить равновесие между всеми крупными геополитическими игроками, пока я не попаду на вершину власти. Каждый должен понимать, что сотрудничество для него выгоднее борьбы.

Так уж устроен человек в текущей общественной формации: заполучив свежее, прежде никем не виданное оружие, даже ярый пацифист возжелает испытать его на соседе. Если уж людям навяжут страсть к убийству сородичей, её нельзя будет искоренить ни ядерными боеголовками, ни лазерными орбитальными станциями, ни даже космическим линкором класса «Разрушитель планет». Поможет только мощная идеологическая обработка вкупе с удовлетворением базовых потребностей.

Посему — никакого Wunderwaffe, как выразились бы немцы. Никакой спешки, хотя модернизация эта — по сути, детская игра, чепуха в сравнении с тем, что я мог бы привнести в этот мир.

Вновь к вопросу о Людвиге Беке… Почему его покровители проявили интерес к детищу Эдуарда Фрейданка, «Сообществу взаимопомощи бывшим фронтовикам»? Точного ответа у меня не было, но я предполагал, что они искали чуть менее радикальные альтернативы существующим ветеранским объединениям. Все эти союзы были до зубовного скрежета консервативными, что выливалось в излишнее рвение по многим вопросам вроде реставрации монархии и гонений на евреев. Некоторые магнаты поддерживали радикалов; некоторые использовали их, чтобы стать богаче. Другие предпочли путь оппозиции — и вооружали свою гвардию. Например, спонсировали правящих соцдемов, а то и вовсе платили коммунистам, которые спокойно брали деньги у тех, кого в иных обстоятельствах с радостью повесили бы на ближайшем суку.

Почему денежные мешки решили раскошелиться? Наивный человек посчитал бы, что таковы искренне убеждения промышленников. Я же догадывался, что наверху всё ещё не поделили до конца лакомый пирог под названием Германия. Кому-то пришла светлая мысль расширить инвестиционный актив, и вот в Берлин двинулся Людвиг Бек, представитель некой группировки внутри большого капитала. Не стоило обольщаться, у него наверняка распланированы десятки встреч. Мы были короткой и незначительной остановкой на его пути… Нужно постараться, чтобы от него последовало предложение о сотрудничестве.

Из задумчивости меня вырвал голос Курта:

— Так что, едем?

— Да-да… А куда подевался Вильке?

Отыскавшемуся на другом конце склада снабженцу я сказал, что мне нужны только S-Patrone. Он посчитал это намёком на то, что модели восемьдесят восьмого ремонту не подлежат. Я не стал разуверять его. Тем сильнее он удивится, когда взглянет на результаты моих трудов.

Перед отъездом я поделился с Фрейданком своими соображениями насчёт того, что играть на собрании. Обязанности музыканта никто с меня не снимал. Убедившись, что я знаю, о чём говорю, Эдуард разрешил мне самому выбрать произведения — из тех, которые я лучше всего умею исполнять. Лишь попросил, чтобы прозвучало что-нибудь из военного репертуара, бодрое и патриотичное.

— А лучше всего будет, если начнёте с имперского гимна, — подмигнул Эдуард. — Вы же понимаете, каковы эти офицеры!..

После разговора я закинул ящики в телегу. Хорошо ещё, что винтовки заботливо уложили в сено. Страшно подумать, как они дребезжали бы, пока повозка тащится по булыжным мостовым города.

Густав подхватил поводья, и лошадь лениво тронулась с места.

Я представил, что скажет Отто Браун, когда узнает, что в кирху притащили оружие, и невесело усмехнулся. Мецгер вздрогнул и достал сигарету.

— Ещё не выбросил из головы Флюмера? — спросил он, прикуривая. — Скалишься так, будто мечтаешь кому-то череп проломить.

— Нет, я о нём и не вспоминал. Кстати, почему Эдуард его недолюбливает? Придурков на свете полно, но мне показалось, что он к нему относится с особой предвзятостью. И дело не только в том, что Эрик под него копает: такое — рабочий момент, а тут что-то личное.

— Личное, ага, — хмыкнул Мецгер-старший и выпустил клуб дыма. — Я его тоже терпеть не могу. Строит из себя невесть кого, а сам дерьмо свиное, крыса тыловая. Флюмер же в жандармах ходил. Когда войне настал конец, он из зелёного мундира не выпрыгнул, сразу в зипо рванул. А когда им глотку сдавили и заставили сменить каски на фуражки [3], свихнулся и вообразил себя великим воином. Совал нос ко всем подряд, так в «Стальных шлемах» его угораздило перейти дорожку какому-то влиятельному хмырю. Там, знаешь ли, с жандармами разговор короткий! Сунулся было к национал-социалистам, но им хромые ни к чему, туда рвутся молодые и горячие, чтобы почесать кулаки о чужие морды. Пристал к Эдуарду, а как заслышал, что тот оружие ищет, подсуетился и выбил себе членство. Теперь не затыкается о своих подвигах. Жалкая, мстительная душонка. Аккуратнее с ним, раз уж настроил его против себя.

Он сплюнул.

— Ах вот оно что…

Солдаты и военная жандармерия друг друга не выносили. Первые считали вторых трусливыми ублюдками, которые бегали от настоящих боёв и к любому служилому относились как к потенциальному дезертиру. А с дезертирами разговор короткий — верёвка или пуля. В свою очередь, военная полиция презирала армию, относилась к солдатам как к сборищу предателей, воров и насильников, заведомо виновных во всех грехах рода людского. Если уж начистоту, военные порой творили в захваченных землях такое, что с жандармами трудно было не согласиться. В памяти Кляйна хранились сотни событий, бросавших тень на честь немецкого мундира.

Война в этом плане походит на второе рождение. Человек вступает в неё чистым от старых проступков — и творит зверства с непосредственностью ребёнка, который не отличает добра от зла.

Я встряхнулся, прогоняя дурные мысли. Прошлого не исправить, — хотя способности Существа и подвергают сомнению эту простую истину. Как бы то ни было, лучше сосредоточиться на будущем. Например, на том, где раздобыть инструменты для грядущей работы. Придётся навестить шмаргендорфского кузнеца.

Но сперва… Отто Браун просил выменять нотгельды на мясо. Прокормить шестерых детей и трёх взрослых, один из которых способен съесть за раз целого быка, — задача не из лёгких. И как ему это раньше удавалось?

— Заедем по пути к тебе, — сказал я и показал мяснику нотгельды. — Хочу обналичить. Я живу при приюте; не с одним же оружием возвращаться к детям? Как ни крути, оно их не накормит.

— Верно подмечено, — улыбнулся Курт, глянув на Густава.

_____

[1] Солдатская книжка (нем. Soldbuch) — основной документ военнослужащего германской армии, одновременно удостоверение личности и расчётная книжка.

[2] Маннлихеровская обойма — изобретённая в 1885 году фон Манлихером обойма под коробчатый однорядный магазин с пачечным заряжанием. После отстрела патронов обойма выбрасывалась вниз через окно в дне магазина. Дозаряжание осуществлялось через открытый затвор после нажатия на фиксатор, расположенный в передней части спусковой скобы.

[3] …Каски на фуражки — здесь: имеется в виду отказ от зипо (нем. Sicherheitspolizei, полиции безопасности), полувоенной структуры, основанной после ПМВ и во многом сохранявшей приверженность армейским традициям, в том числе ношению армейской формы. Случилось это в течение 1920 года под давлением со стороны стран Антанты.

Глава 12

По мастерской Георга Шварца, кузнеца Шмаргендорфа, растекались звуки патефона. В помещении клубился табачный дым и несло кислятиной. Начатая бутылка водки пристроилась к опустошённому бочонку пива, который своим пузатым брюхом потеснил инструменты: кувалды и ручники, тисы и клещи, напильники и точила — все они словно сторонились пришлых гостей. Сам хозяин кузницы сидел на стуле неподалёку от горна. Закинув ноги на наковальню, он мрачно курил. Взгляд его бесцельно блуждал по мастерской, пока не остановился на сварочном аппарате.

Георг зло усмехнулся и, пошатнувшись, поднялся. Он был немолод, в том пограничном возрасте, когда ещё не пристало зваться стариком, но уже не сойти за мужчину в полном расцвете сил. Хотя он обладал солидной комплекцией, годы начинали брать своё. Редкие волосы на голове поседели, лицо покрылось морщинами и обрюзгло, а руки утратили прежнюю хватку.

Когда-то это не было проблемой. Когда-то у Георга был сын, который готовился стать преемником отца. Но ещё в бытность свою империей рейх призвал его отдать долг на поле брани — и он без вести пропал на побережье Соммы. Затем исчезла, распавшись как карточный домик, империя. Возникшая взамен республика не вернула Георгу сына. Она не предложила ему ничего, кроме революции и подстёгнутой ею инфляции.

До войны к Георгу ходили за художественной ковкой — у него получались чудесные чугунные цветы на ограды. Затем ударил кризис, лишивший людей накоплений, и украшения перестали интересовать покупателей. Он начал пробавляться починкой сельскохозяйственных инструментов, перековывал лошадей — уж на это-то он ещё годился. Но время неумолимо двигалось вперёд. Он старел. Промышленность развивалась семимильными шагами. Соседи продолжали нищать.

Георг Шварц чувствовал, что его выталкивают на обочину жизни. Видел, что ремесло, которое кормило его предков, неумолимо умирает. И погружался всё глубже в пучины чёрной меланхолии, из которой его вырывала лишь выпивка. В последние же дни не помогала и она.

— С жиру бесятся барчуки, — утешала его жена. — Старые-то князья ездили в шарабанах, а молодые сопляки только и воняют кругом своими автомобилями. Ничего, уж Господь им хари бензином смажет, так живо вернутся к лошадкам-то.

Но пролетали годы, а машин становилось больше и больше.

После визита к ростовщику он приобрёл сварочный аппарат, однако особого успеха в сварке не заимел. Направление было относительно новым, чтобы хорошо овладеть им, требовалось переучиваться, а куда он, с седыми висками, пойдёт? Неужто за ученическую скамью? Был бы жив сын, Георг погнал бы его, — себя же он заклеймил реликтом прошлой эпохи. Слишком поздно для него было разбираться в новом ремесле. Да и от сварки нещадно резало глаза, а защитные очки с кожаным щитком от боли толком не спасали. А хуже всего то, что автомобили Георгу не давались. Своей тонкой ковкой он гордился, однако многочисленные машинные детали, выполненные из стальных сплавов и алюминия, заводили его в тупик.

Георг бросил потухший окурок в ящик для угля, затем опомнился и вытащил его. Несмотря на приличное количество выпитого, он не опьянел, только пуще прежнего разозлился — и на несправедливый мир, и на самого себя. Подходил срок для оплаты процентов ростовщику, а Шварц понятия не имел, где взять нужную сумму.

Сквозь хриплые стенания патефона пробился стук в дверь. Георг, переваливаясь с ноги на ногу, отправился открывать, но его опередили. Дверь распахнулась, и на пороге замаячила огромная фигура, голову которой частично закрывало косяком.

— Добрый день, герр Шварц.

Визитёр с ловкостью, неожиданной для своих размеров, нырнул в помещение. Это был настоящий великан; складывалось ощущение, что далеко не маленького Георга он запросто сложил бы вдвое, а то и просто — треснул гигантским кулаком по макушке, и нет кузнеца. Шварц попытался сглотнуть и обнаружил, что в глотке у него пересохло, как в пустыне. То ли от алкоголя, то ли от внезапного укола страха. Неужели подручный ростовщика заявился раньше положенного, чтобы забрать в уплату долга инструменты? Такому здоровяку и телега не нужна. Закинет наковальню на спину и — поминай как звали.

В голове Георга резво закрутились шестерёнки. Следует ли напирать на то, что дата выплаты ещё не наступила? Звать ли полицию, если — да чего там, когда — громила заявит, что у его нанимателя закончилось терпение? Шварц ведь нередко приносил деньги позже условленной даты.

Меж тем гигант обозрел мастерскую. Его глаза сверкнули при виде сварочного аппарата, он подошёл ближе.

— Примитивно, конечно, куда деваться… — услышал Георг бормотание здоровяка. Насмотревшись на аппарат, тот вновь переключился на другую обстановку. — На что сподобилась здешняя научно-техническая революция, тем и богаты. Даже простенького пресса для холодной штамповки нет. А это что, тигель? И наковальня? Меха для подачи воздуха? Какой мрак. Но надо же с чего-то начинать. Высокоэнтропийными сплавами и чем-нибудь посерьёзнее всё равно пока не заняться, на это нужны свои заводы с микронной точностью станков…

Георг вдруг вспомнил, что видел этого громилу на территории деревенской кирхи — тот жил на довольствии пастора Брауна церковным сторожем. Но тогда он был лохмат, с неухоженной бородой и расхаживал в натуральном тряпье, — а сейчас красовался строгим, хоть и старомодным пальто. Неужели он сменил нанимателя и устроился к процентщику выбивателем долгов, или же… Тут Шварц потерялся. На кой чёрт к нему заглянул сторож? Не иначе почуял дармовую выпивку и намеревается напроситься в собутыльники!

В груди Георга разгорелась праведная ярость. Но прежде чем он дал ей волю, визитёр обернулся к нему и небрежно заявил:

— Я поспрашивал в округе. Говорят, у вас беда с финансами. Я кое-что понимаю в сварке, да и у себя на родине с молотом научился управляться. В подмастерья не напрашиваюсь и кредиток [1] не предлагаю, но могу кое-чему научить. Поверьте, вам пригодится. После модернизации аппарата начнём с водородной дуговой сварки с вольфрамовыми электродами, она проще всего, а водород можно для начала и подручными средствами добыть. Потом уже найдём поставщика. Но это так, для затравки. Всё-таки лучше привыкать к сварке с защитной атмосферой инертных газов для магния, никеля и алюминия. Правда, с гелием посложнее будет, тут целая установка нужна, чтобы его из природного газа выделить. Пока забудем, ограничимся водородом. Если газовой печки у вас нет, а с чего бы она у вас была, всё же на угле, то можем позаимствовать у уличного рожкового фонаря, но это уже преступление. Я не рекомендовал бы обворовывать нашу чудесную отчизну, закон к этому плохо относится, а в полицейские сейчас записывается натуральный сброд. Ему только дай повод поглумиться над порядочными гражданами и теми, кому в час нужды понадобилось немного светильного газа. В общем, водородом мы как-нибудь обзаведёмся, да можно и просто блаугазом [1] обойтись, а вот аргон я в таких условиях добывать не хочу. Это уже форменное издевательство — самопальным аргоном промышлять. Много мороки, долго это, да нам и блаугаз сгодится, правильно?

Громила выжидающе посмотрел на Георга, и тот неуверенно кивнул. Из сказанного до него дошла лишь вступительная часть, в которой парень объявил, что собирается ему помочь. Остатки алкогольных паров из Шварца выветрились, ещё когда церковный сторож зашёл в мастерскую, однако с ними упорхнули и мысли. Старый кузнец почувствовал себя несмышлёным мальчишкой, которому отец впервые показывал инструменты. Тогда ноги у него подгибались от счастья, теперь же… Он не был уверен, как нужно поступить. Прогнать здоровяка взашей? Кто кого ещё прогонит! Соглашаться со всем, что он скажет, в призрачной надежде, что это просто кошмар, навеянный смесью водки и пива? Но почему кошмар, если он обещает обучить?.. Это же хорошо!

Георг окончательно запутался в том, что происходит. За пять с лишним десятков лет такое случалось считанное число раз.

А парень продолжал разглагольствовать:

— …И с холодной штамповкой разберёмся. Смастерить примитивный гидравлический станок займёт какое-то время, но надо же подготовиться к выходу на промышленность. Чертежами и теоретическим обоснованием я вас обеспечу, по крайней мере. Заодно будет на кого сослаться, если вдруг пристанут с вопросами — кто изобрёл, кто научил… Улыбка у меня не слишком располагающая к тому, чтобы называться первооткрывателем. На газетные развороты с такой не берут. Это, само собой, для широкой аудитории, если вдруг пронюхает. С мастеровыми и их высоким начальством этот фокус не пройдёт. С ними я буду работать лично.

Георг потряс головой. Она кружилась, будто его пыльным мешком огрели.

— А что… взамен? — выдавил он.

От растерянности у него не осталось сил ни сопротивляться, ни подвергать сомнению способности церковного сторожа.

— Взамен, дорогой Шварц, вы предоставите мне свою кузницу с оборудованием, которое я возьмусь улучшить. Передо мной стоит весьма специфическая задача; вы как относитесь к оружию в мастерской? Не переживайте, оно не бандитское. Скорее всего, винтовки стащили с военного склада, причём не удивлюсь, если стамбульского. Полиция в курсе и делает вид, что не знает. Гарантирую, что не буду заниматься ничем предосудительным, всё на благо родины. Или вы не патриот? Флагов у вас что-то не видел.

Георг поджал губы, и здоровяк пожал плечами.

— Не патриот так не патриот. В последние годы этих патриотов развелось, как блох на бездомной собаке. Причём всем бы опять развязать войнушку, никто не думает, как будет здорово поднять страну из руин и жить в мире. Вот он, изъян человеческого мышления. Мы свято убеждены, что любую неприятность можно покорить, если вляпаться в неё достаточное количество раз. Но можно же просто не наступать на грабли в расчёте на то, что они сломаются!

— Так что за винтовки?.. — осведомился Георг. Его сознание всё ещё пребывало в плену болтовни парня, однако самое важное он уловил.

— Обыкновенные. Двадцать штук Gewehre 88 и парочка девяносто восьмых. В ужасном состоянии. Их и надо починить.

Внимание гостя привлекли защитные очки, которые валялись под сварочным аппаратом. Он поднял их и вздохнул:

— Какой ужас! Вы же так ослепнете. Нет, прежде всего, добудем нормальную маску. Надо только найти, из чего сделать поляризующие линзы.

Неподдельная забота в голосе громилы подкупила Георга. Он стал частенько ловить себя на том, что щурится даже в светлый день. Обещание смастерить правильную маску подкупало. Почти так же сильно, как намёк на то, что он заработает много денег и расплатится с процентщиком. Наверное, он сошёл с ума, раз собрался довериться незнакомому, в сущности, человеку. Но какие у него оставались ещё варианты? Во всяком случае, этот верзила выглядел как тот, кто знает, о чём говорит.

— Ах да, — спохватился здоровяк и протянул ладонь Шварцу. — Меня зовут Макс Кляйн. Будет приятно сотрудничать с вами.

Георг долго смотрел на каменную физиономию Макса, прежде чем пожать ему руку. У старого кузнеца промелькнула мысль, что парню не помешало бы научиться улыбаться, а то смотрит волком — даром что разливается соловьём. Улыбка делает краше всех, даже таких образин.

***

После визита к деревенскому кузнецу я перевёз винтовки к нему — на телеге, одолженной у Курта вместе с Густавом. До того оружие хранилось в кирхе, что сильно не понравилось Отто Брауну.

Я подозревал, что смирился он с ящиками лишь потому, что вместе с ними церковь почтили визитом кругляши колбас, вырезки и гигантский окорок, при виде которого немедля сомлела фрау Шнайдер. Экономка едва не пустилась в пляс — и это при её почтенном возрасте и немалых габаритах! На ящики она даже не взглянула. Мужские дела её нисколько не занимали, в отличие от перспективы состряпать рульку с пюре. Любопытных же детей, пока меня не было, отгонял от винтовок Браун, что тоже сказалось на его настроении.

Когда я погрузил ящики в телегу, пастор не сдержал облегчённого вздоха. Всё-таки ситуация его здорово нервировала.

— Выше нос, герр Браун, — подбодрил я Отто. — Представьте, какую вкусную кислую капусту фрау Шнайдер подаст с рулькой!

— Плотским радостям не успокоить душевных терзаний.

— Но они вполне в состоянии притупить их! Так отчего столь невесёлый вид? — спросил я. — Боитесь, что я связался не с той компанией и навлеку на вашу обитель неприятности? Да будет вам известно, наше предприятие почти одобрено районным комиссариатом.

— Почти? — Отто спохватился и помотал головой. — Меньше знаешь, крепче спишь. Но я переживал не столько об этом… Меня волнует моральный аспект наличия, пусть и временного, орудий убийства в доме Божьем.

— С чего бы это? Вы с вашими коллегами во имя любви к ближнему и во славу божью немало освятили и благословили оружия.

— Мы приносили утешение умирающим на поле боя, — с оттенком обиды сказал пастор.

— А надо было объявить забастовку и запретить прихожанам идти на войну.

— Однако же новая небес была явлена нам после войны, а не до, — возразил Отто. — Если бы на вашу долю не выпало это ужасное испытание, смогли бы вы?..

Он замолчал, многозначительно глянув на меня поверх очков. Впечатление слегка подпортилось, когда он с гримасой прикоснулся к виску: в последнее время его одолевали мигрени. Надо будет как-нибудь подлечить его. Мало ли какую дрянь он подцепил?

— Миллионы не смогли, вот в чём дело, — сказал я. — Не успели. Не выпало им шанса дожить до наших дней. Но это пустой разговор о прошлом. Давайте лучше о будущем.

— Кстати о будущем, я раздобыл для вас ноты, — сменил тему Отто. — Когда приедете обратно, зайдите ко мне в кабинет за ними. Солдатских песен там с лихвой будет.

— Непременно. Огромное спасибо.

Я повеселел. Жизнь налаживалась. Всё шло, как должно было идти.

Если Существо никак не проявит себя в дальнейшем, впереди — гладкая дорога.

________ [1] Блаугаз, светильный газ — смесь водорода, метана и угарного газа, которая применялась для освещения в газовых фонарях и в качестве топлива.