Рассвет русского царства. Книга 9

Глава 1

Я развернулся к замершим на холме новгородским дружинникам. В моих руках всё еще была окровавленная сабля.

- Сдавайтесь! – уставшим голосом сказал я. – После того, как война будет закончена, вы будете отпущены по домам с честью. Это моё слово. Вы показали сегодня, что значит русский дух. Незачем больше лить кровь!

Среди оставшихся в живых новгородцев началось движение. Наконец, вперед вышел, судя по богатому доспеху, кто-то из командиров. Он обвел взглядом поле боя, усеянное телами, посмотрел на обезглавленного Борецкого и медленно разжал пальцы. Его сабля первой со звоном упала на землю.

- Бросай оружие, братья! – выкрикнул он.

Вслед за ним железо полетело на траву со всех сторон. После чего мои воины подошли к новгородцам и стали связывать им руки.

Я подозвал Семёна, который уже был рядом, приказал.

- Проследи, чтобы их не грабили. Доспехи и оружие собрать, пометить, чьё. Я обещал, что после войны всё вернем. Так и будет. Проследи лично, чтобы наши не растащили трофеи по кустам.

Он кивнул и тут же отправился раздавать приказы.

Примерно через полчаса на поле прибыл тесть. Андрей Фёдорович выглядел воодушевленным, он улыбался, похлопывая меня по плечу так, что я едва не падал на раненую ногу.

- Ну, Дмитрий! Ну мне и послал Бог зятя, – гремел он. – Ну, порадовал! Быстрая победа, воистину быстрая!

Я кивнул, принимая поздравления. Вскоре рядом с нами стали собираться воеводы, и не тратя времени я поручил им самое важное сейчас дело.

- Приказываю начать разбирать раненых. В первую очередь оказывайте помощь нашим. Но и новгородцев не обделяйте. Тех, кто может на ногах стоять, велю заставить помогать своим же, пусть таскают воду, перевязывают. Разместить их подальше от нашего основного лагеря и выставить усиленные караулы, чтобы под шумок не разбежались.

Это дело взяли на себя Бледные, отец и сын, тогда как другим надлежало отправиться по лесам отловить беглецов. Третьим было поручено выставить охранение, а четвертым разбить лагерь уже на этом берегу.

После чего я доковылял до лежанки рядом с толстым дубом, где меня уже ждал Матвей.

- Ты знаешь, что делать, – сказал я, прислоняясь спиной к дубу.

- Да, господин, – ответил он и споро принялся за работу.

Когда он снял пропитанные кровью лоскуты и начал промывать рану солевым раствором, я едва не взвыл. Соль обжигала плоть так, что в глазах заплясали искры. Грязи там было полно… река, ил, ткань, грязь, пот… Я сжал руки стараясь не выдать своей боли перед подчиненными.

- Матвей, не жалей воды, – прошипел я. – Промывай дочиста. Не хватало мне сдохнуть от царапины.

Правда, я не собирался геройствовать и терпеть ненужные муки. И перед тем, как он начал шить, сначала мышцы, а потом и кожу, я жестом приказал подать мне чашку с заранее приготовленным конопляным взваром.

Честно, поначалу думал, что обойдусь и без этого. Но в процессе резко передумал.

Горькое питье быстро разошлось по телу, и пульсирующая боль немного отступила. А ещё через полчаса они перевязали мне ногу чистыми льняными бинтами, и пока я приходил в себя после операции, наблюдал, как мои ученики

работают с остальными.

Вначале они наладили своеобразный «конвейер», быстро сортируя раненых на тех, кому еще можно помочь, и тех, для кого осталась только молитва.

К вечеру, когда основные полки перебрались на этот берег и мой шатёр был окончательно установлен, мне принесли отчет. Общие потери московского войска составили две тысячи триста тринадцать человек убитыми. Около четырех тысяч были ранены, и многие из них не доживут до рассвета. Это были страшные цифры.

Но я также понимал, что если бы не артиллерия, если бы мы пошли в классическую лобовую атаку без огневой поддержки, эти числа были бы в три-четыре раза больше.

Что же касается вражеских потерь, то, по приблизительным подсчетам, на поле Шелони осталось лежать не менее девяти тысяч убитых. Около пяти тысяч сдались в плен, остальные просто растворились в лесах. Дать повторный бой в открытом поле они уже не смогут.

Григорий позвал меня из шатра, когда солнце уже начало клониться к горизонту. Я думал, что он зовёт меня перекусить, но у отца был другой план.

Он подвел ко мне жеребца, трофейного новгородского коня гнедой масти.

- Вот, Митрий, – негромко сказал отец. – Взамен твоего… Прими. Хороший зверь, спокойный под седлом будет.

Я принял поводья молча. К слову, Лёва недавно увёл вместе со своим конём ливонского жеребца на водопой.

- «Пусть будет двое», – подумал я.

Правда, ни один даже самый лучший конь не мог мне заменить Бурана. Я просто не мог сейчас привыкнуть к другому животному.

Тело Бурана по моей просьбе достали из реки. Ратмир лично проследил за этим. Я запретил разделывать его на мясо… это было бы выше моих сил. Поэтому моего верного друга закопали на опушке небольшого лесочка, неподалеку от лагеря. И несколько часов назад я уже сходил туда, опираясь на посох.

Постоял у свежего холмика земли, прощаясь.

***

Всю ночь, всё утро и весь следующий бесконечный день мои ученики, Фёдор и Матвей, и ещё пара десятков коновалов превращали берег Шелони в огромную скотобойню. Хотя нет, скотобойня… это слишком чисто.

Повсюду горели костры, на которых в почерневших котлах бурлила вода.

Холопы, которых мы брали для обозной службы, по колено в речной воде полоскали бесконечные полотна льняной ткани, стараясь отстирать густую, уже начавшую подсыхать кровь. Потом сушили их прямо над кострами.

Несмотря на раны, покой мне только снился.

- Дмитрий, – Шуйский возник рядом. – Друг, помоги, – обратился ко мне он. – Там… княжичи. Двое. Совсем плохи, а отцы их уже воют у шатра, того и гляди в драку полезут.

Я подавил желание послать Алексея вместе с его боярскими детьми к чертям в пекло. Но воевода это не только саблей махать… к тому же надо же должников множить.

Опираясь за посох, я дошёл до шатра, где работали Матвей и Федор.

Первый, парень лет семнадцати, лежал на дубовом столе. Его отец, боярин в разодранном кафтане, стоял рядом.

- Уйди, – бросил я ему, не глядя. – Матвей, пальник! Воды!

Я вскрыл его кафтан и понял, что дело дрянь. Копьё вошло под рёбра, наискосок. Внутреннее кровотечение – мой самый страшный враг в этом веке. Парень был без сознания, но я всё равно капнул эфира на ткань и положил на лицо, прикрыв рот и нос парня.

Когда я начал операцию, руки сами собой вспомнили движения, но стоило мне вскрыть брюшину, как оттуда хлынула темная, почти черная кровь.

- Держи здесь! – крикнул я Матвею, пытаясь нащупать источник.

Секунды сливались в минуты. Я рылся в его внутренностях, лихорадочно соображая, что делать. Причиной стала печень… Если бы мне сразу его положили на стол, шанс ещё был бы. А так, то, что он прожил до вечера, вообще чудо. Кровь не останавливалась, заполняя всё пространство.

И меньше чем через минуту он затих.

Впустую потраченное время. Впустую потраченная надежда. Его отец не закричал. Он просто медленно сполз по стенке шатра, закрыв лицо ладонями.

- Следующий, – отрешенно выдавил я, вытирая руки об окровавленный фартук.

Второму повезло больше. Сын боярина из Углича получил болт в живот. Я уже приготовился к худшему, но, когда вскрыл рану, едва не рассмеялся от облегчения. Парень, видимо, так боялся предстоящей битвы, что не смог в рот взять ни куска с самого утра. Кишечник был пуст и, хотя в паре мест болт его зацепил, содержимое не вылилось в брюшную полость.

- Шить будем, – распорядился я. – Матвей, нитку. Спирта лей, не жалей!

Я шил его около часа. Иголка с неприятным звуком протыкала ткани, я аккуратно соединял края разрывов, молясь, чтобы инфекция не сделала то, чего не смог новгородский арбалет. Когда мы закончили и его вынесли на свежий воздух, я просто опустился на землю прямо в шатре.

- Ты как? – рядом со мной оказался Григорий.

- Давно ты здесь? – спросил я.

- Почитай, как только ты первого решать начал, – ответил он и тут же повторил вопрос. – Ты как?

- Устал, – честно ответил я.

Тогда Григорий подал мне руку.

- Пойдём отдыхать. Всех ты не сможешь спасти.

И я кивнул.

Утро следующего дня началось с похорон. Братская могила была расположена на возвышении в четырехстах метрах от берега Шелони. Рядом с тем холмом, где принял последний бой Борецкий. Десятки тел, обернутых в простое полотно, укладывались рядами.

Я стоял в первом ряду, опираясь на посох. Рядом Шуйский, Холмский, отец. Мы все были с непокрытыми головами.

Православный священник из нашего обоза читал молитву.

- Пусть земля вам будет пухом, – прошептал я.

Сотни людей тем временем крестились. А когда первые комья земли с глухим стуком упали на белые саваны, я развернулся и пошёл прочь. У меня не было права на долгую скорбь. И как бы цинично это не звучало, мертвые… уже дома, а живых нужно вести дальше.

Днём того же дня я собрал совет в своем шатре. На столе передо мной лежала карта северных земель.

- Шестьдесят, может, семьдесят вёрст до их стен, – я обвел пальцем маршрут. – Если дадим людям два дня на отдых и выступим на рассвете третьего, то через пять дней наши полки встанут под Новгородом.

Я поднял взгляд на воевод.

- Настаиваю на скорости. Весть о том, что новгородская рать разбита, наверняка уже долетела до Веча. Нужно прийти, пока паника еще не улеглась, дать им как можно меньше времени на подготовку к осаде.

- Два дня мало, Дмитрий Григорьевич, – задумчиво сказал Холмский. – Раненых много. Дорогу не многие перенесут. И так больше двух тысяч в земле. А пленных… ты видел, сколько их?

- И что ты предлагаешь? – спросил я.

- Можно послать гонцов. Потребуем сдачи города и выдачи Марфы Борецкой с её ближайшими лизоблюдами.

Шуйский хмыкнул, поправляя перевязь.

- Думаешь, отдадут?

- Скорее всего, нет, – ответил Холмский, – но сомнение в их головах поселится. Как вы все понимаете, умирать никому неохота, если есть возможность выжить.

- Хорошая идея. Возможно, это послужит лишним спорам в их рядах. Но предложение должно быть тоньше, – я подался вперед. – Мы должны вложить в уши простому люду простую мысль: война идет не против Новгорода. Война идет против предателей Борецких и их литовских хозяев. Пусть знают, Москва пришла за головами изменников, а не за их домами и лавками.

Князь Бледный, до этого молчавший, вдруг посмотрел на меня.

- Но ведь мы Новгород к Москве присоединим, верно? Вольнице их должен прийти конец. Или думаешь, Дмитрий, не поймут они, что ты их обманываешь?

Я замер, глядя на тестя.

- Я не обманываю, – ответил я. – Я предлагаю им выбор. Либо они становятся под руку Москвы и живут, торгуют, растят детей, либо они цепляются за свою «волю» и ложатся в землю рядом с Борецкими, когда мои «Рыси» начнут превращать их детинец в щебень. Выбор простой. И я хочу, чтобы они об этом знали до того, как увидят наше приближение на горизонте.

Пронский кивнул, соглашаясь. Бледный еще немного помолчал, а потом коротко бросил:

- Добро. Разумно.

- Тогда, помимо гонца, предлагаю отобрать человек сорок из пленников, – сказал я. – Мужиков, что с полей забрали воевать, и тех, что в Новгороде живут. Они-то распространят слухи в своих дворах, а там и весь Новгород узнает наше предложение.

Вскоре мы разошлись, договорившись утром ещё раз собраться и со свежей головой принять взвешенное решение.

Когда все вышли, я затребовал дьяка. Надо было диктовать отчёт Марии Борисовне. Цифры… столько-то убито, столько-то взято в плен, столько-то трофеев. Я старался писать подробно, понимая, что в Кремле… Марии Борисовне победа, ой, как нужна.

И вскоре один из взятых в Москве голубей улетел в ночное небо, неся на лапке весть о нашей победе.

Уже совсем поздно, по моей просьбе, Семён привел ко мне сотника из дружины Борецкого.

- О незнакомце говори, – я кивнул Семёну, чтобы тот дал пленнику вина и еды. – Тот, что был с Борецким на плоту. Кто он?

Сотник выпил воду, и накинулся на кашу.

- Из королевства Швеции он прибыл, боярин.

- Имя?

- Его звали Васса. Нильс Васса.

Я задумался. Мне это имя ничего не говорило, от слова совсем.

- И что этот швед здесь забыл? – дождавшись, когда он прожуёт, спросил я.

- Не знаю, – сотник качнул головой. – Он часто бывал у Борецких. Разговаривал с Андреем, с Марфой… Долго разговаривал, за закрытыми дверями.

- Где он сейчас? – я подался вперед. – Он участвовал в битве? Погиб?

- Нет, – ответил сотник. – Когда ваши пушки ударили по ливонцам, а Дмитрий Исакович поскакал своих удерживать… Нильс не стал ждать конца. Я сам видел, как он с двумя своими людьми во весь опор ускакал в сторону города.

Сотника увели обратно, и я попросил Семена распорядиться покорить пленников. Судя по тому, как ел сотник, они всё это время сидели голодными.

Когда они вышли я долго сидел в темноте.

Нильс Васса… он слишком вовремя оказывается в ключевых точках истории.

- Васса… – прошептал я. – И кто ты, блядь, такой???

Глава 2

На третий день наша огромная рать, без малого тридцать три тысячи человек, начала сворачивать шатры.

При этом пять сотен воинов под командой уже довольно-таки преклонных лет владимирского боярина, которому гордость не позволила сидеть дома, остались на Шелони. Их задачей было охранять раненых и сторожить пленных, чтоб не разбежались. В нескольких километрах был овраг, где содержали пленников. А наверху дежурили с луками и арбалетами неменьше семидесяти-восьмидесяти человек. И насколько я знал, пока попыток к бегству никто не предпринимал.

Просто… смысл? Кормят, поят и пообещали, когда война закончится, не холодить. А то, что их расселят по матушке Руси, тут уж ничего не поделаешь… Как кто-то сказал в древности: «горе проигравшим».

Перед тем, как сесть в седло, я медленно обошел лазаретные шатры. На соломе лежали люди, перевязанные более-менее чистыми бинтами. Матвея я поставил старшим, а на военном совете объявил, что если будут мешать моему ученику, то их воинов он лечить не станет.

А то ишь выискались ухари! Решили мне свои порядки навести и безродного Матвея даже чуть было не побили по приказу угадайте кого! Ну конечно же костромского боярина. Это уже даже становилось неинтересным, потому как если что-то происходило, то из десяти случаев в восьми обязательно торчат уши людей из этого города.

Хотел бы я сказать, что я не верю в приметы… вот только пожив в 15 веке я понял, что они неспроста взялись.

В общем, тогда на помощь Матвею пришёл владимирский воевода. И пообщавшись с ним, решил, что лучшей кандидатуры по управлению лагерем с ранеными я не найду.

Когда я вошёл в шатер, Матвей возился у стола, вскрывая загноившуюся рану. Я посмотрел со стороны, как он это делает. И в принципе, остался доволен работой. Когда он попросил Федора наложить пару швов, разумеется, оставляя отверстие для дренажа, повернулся ко мне.

Я не стал ходить вокруг, да около, и перешёл к делу.

- Держи их в тепле, – я указал на ряды ратников. – Меняй повязки, как только пропитаются насквозь. Если начнется жар, пои отваром коры ивы. Не жалей запасов.

- Всё сделаю, господин, – ответил Матвей.

Для ухода за больными я приказал оставить двадцать холопов, так что моему ученику не придётся думать о том, где взять чистые бинты и самому бегать за водой и рубить дрова, чтобы кипятить воду.

Фёдора же я забирал с собой. Впереди ждал Новгород, и его навыки там потребуются ничуть не меньше.

Закончив с лазаретом, я направился к своему новому скакуну. Это был тот самый конь, на котором я сражался с дружиной Борецкого. Стоило мне вставить ногу в стремя, как он дернулся, всхрапнув и попытавшись укусить меня за колено.

- Ты охренел? – удивился я. – Совсем инстинкт самосохранения потерял?

И конь так выразительно посмотрел на меня, что мне показалось что он услышал угрозу и проникся.

Тем не менее, когда мы поехали, при каждом резком звоне металла конь нервно прядал ушами и косил глазом, норовя резко забрать вправо. Я натянул поводья, заставляя его подчиниться.

Тоска по Бурану кольнула в груди… мой старый конь понимал меня с полудвижения, а эта норовистая скотина требовала постоянного контроля.

Колонна растянулась на многие версты. Дорога на север оказалась гораздо лучше тех непролазных топей, по которым мы тащились к реке. Почва здесь была суше, а колеи не такими глубокими. И все же постоянный скрип расшатанных колес, треск ломающихся деревянных осей и ругань возниц сопровождали нас на каждом дневном переходе.

К исходу первого дня марша, когда передовые отряды только начали разбивать стан, со стороны северного тракта показалась процессия. Примерно два десятка всадников неспешно приближались к нашему лагерю. Впереди, на длинном древке, трепыхался белый лоскут холстины.

Семён, как всегда оказавшийся рядом в нужную секунду, осадил коня и указал рукой вперед.

- Дмитрий, – произнес он. – Похоже, новгородцы к нам пожаловали. Под белым знаменем идут.

Я не стал торопиться. Выезжать к ним навстречу означало показать свою заинтересованность, а мне требовалось противоположное. Пусть видят, что московский воевода никуда не спешит. Я развернул коня и направился к уже установленному командирскому шатру.

- Андрей Фёдорович, Дмитрий Андреевич, – я окликнул тестя и Пронского. – Поезжайте, встретьте их. Узнайте, чего хотят.

Бояре молча кивнули и, взяв с собой полусотню, поехали к тракту. Я же спешился и зашел в шатёр, приказав слугам немедленно накрыть на стол. На деревянных досках появилось истекающее соком жареное мясо, нарезанный каравай и кубок с вином. Эта простая декорация должна была продемонстрировать мое абсолютное превосходство.

Переговоры на дороге длились минут двадцать. Я отщипывал горячее мясо, когда полог шатра откинулся. Вошел Андрей Фёдорович. Его лицо было задумчивым.

- Дмитрий, они переговоров просят, – сообщил тесть, останавливаясь у стола.

- Ну, это было и так понятно, – сказал я. – А кто с ними приехал? – я налил тестю в кубок вина и отпил из своего кубка.

- Четверо бояр из веча, пять священников да дьякон ихний, – князь Бледный пожал плечами. – Но ни одного Борецкого среди них нет. Говорят, желают мирные условия обсудить.

Я потратил пару секунд на обдумывание ситуации. Выслушать их стоило хотя бы ради того, чтобы понять, насколько сильно они напуганы.

- Пусть войдут, – я поставил кубок на доски. – Но перед этим тщательно обыскать. И выставьте вокруг шатра три кольца стражи. Курмышских и нижегородских. Остальным здесь делать нечего.

Через десять минут стража ввела послов. Четверо бородатых новгородских мужей, облаченных в добротные, расшитые серебром кафтаны, и один священник с напряженным лицом. Остальная их свита осталась снаружи под прицелом арбалетов.

По бокам от меня уже стояли Шуйский, Холмский, Григорий и оба Бледных. Я заметил, как глаза одного из новгородцев нервно бегают по лицам моих советников, на мгновение дольше задержавшись на фигуре Данилы Холмского. Знакомство со знаменитым полководцем явно не добавило им уверенности.

Старший из послов кашлянул, словно прочищая горло. Назвавшись Тимофеем Остафьевичем, он начал говорить. Он обещал щедрый выкуп, пуды серебра, отборные собольи меха, небывалые привилегии для купцов Москвы. Взамен они просили сущую малость, оставить всё, как было. Сохранить вечевой строй и знаменитые новгородские вольности.

Я слушал его, не меняя позы, а когда он закончил, задал один короткий вопрос:

- Вы готовы выдать Борецких? Марфу и ее сыновей?

В шатре повисла плотная тишина. Священник торопливо опустил взгляд в землю. Тимофей Остафьевич нахмурился.

- Великий Новгород своих детей на расправу не выдает, – с деланной гордостью выдавил он из себя.

Именно в эту секунду я понял одну простую вещь… Марфа всё еще держит их всех за горло. Страх перед ней внутри городских стен перевешивал страх перед моей армией. Когда же я прямо спросил о присоединении города к Москве, ответ оказался не менее абсурдным.

- Новгород вольный город испокон веков, и воля сия дарована Господом, – произнес боярин, гордо вздернув подбородок.

Внутри меня начала подниматься волна искреннего, незамутненного возмущения. Я сидел перед ними и до конца не верил своим ушам. Я только что разбил их передовое войско на берегах Шелони, практически уничтожил нанятых ими рыцарей, напичкав их чугуном и болтами, а они стоят здесь и диктуют условия? Да, они абсолютно не понимали реального положения дел.

Медленно поднявшись, я оперся о стол.

- Передайте вашему Вечу следующее, – сказал я с неприкрытой угрозой. – Когда стены Новгорода падут… а они падут, поверьте мне на слово, – я войду в ваш город. И если Борецких я там не найду, именно ваши головы повиснут на пиках вместо них. Каждого из вас пятерых. Я прослежу за этим лично.

Я выдержал паузу, наблюдая, как расширяются зрачки послов, и добавил.

- И шведа, Нильса Вассу, я тоже ищу. Надеюсь, вам хватит ума понять, что я не шучу. А теперь пошли вон.

Новгородцы спешно покинули шатёр. Священник на ходу мелко крестился дрожащими пальцами. Тимофей Остафьевич у самого выхода замер, полуобернулся, открыл рот, чтобы что-то сказать, но наткнулся на мой холодный взгляд и вышел наружу.

Холмский, дождавшись пока плотная ткань полога перестанет колыхаться, хмыкнул и потер подбородок.

- Жестко ты с ними, Дмитрий Григорьевич, – заметил он.

- Зато доходчиво, – ответил я. – Теперь побегут доносить. И страх пойдет впереди нас.

- Что с Борецкими делать хочешь? – спросил Хомлский. – Если с Марфой договориться, то с Новго…

В этот момент я поднял руку, перебивая Холмоского. Разумеется, я не собирался посвящать его в приказ, данный Марией Борисовной, какая участь уготована Борецким и всем их приспешникам.

- Они стоят за гибелью Ивана Васильевича. Я не Господь Бог прощать такое.

Холмский несколько секунд внимательно смотрел мне в глаза.

- Так тому и быть, – сказал он и вышел из шатра.

Я же несколько секунд смотрел на выход из шатра. Холмский… он был прямолинейный с друзьями и хитрый с врагами. И вроде бы это хорошее качество, но мне постоянно казалось, что он испытывает меня. Проверяет… но зачем, я пока не разобрался. Единственное, что мне приходило в голову, что он может вести свою игру, или же… у него просто характер такой.

Время покажет.

Утро четвертого маршевого дня.

Изучая местность, я отметил, что дорога становилась шире и ухоженнее, избавляя нас от постоянной необходимости вытаскивать увязшие обозные телеги. Однако попутные деревни выглядели пугающе пустыми. Двери домов распахнуты настежь, амбары выметены подчистую, ни одной живой души вокруг. Памятуя о прошлом горьком опыте, я строго-настрого запретил брать воду из деревенских колодцев. Питьевую воду мы пополняли только из быстрых лесных ручьев. Трогать постройки и заниматься вандализмом также было запрещено. Эти земли в скором времени станут принадлежать Москве, и плодить нищету на собственной территории я не намеревался.

На пятый день нашего продвижения к Новгороду начались странности. Семеро татарских соглядатаев, которых прислал Сайид, до этого момента вели себя тише воды, но вдруг резко оживились. Их старший с хитрющими раскосыми глазами, все чаще стал крутиться неподалеку от артиллерийского обоза. Он пытался заговаривать с моими пушкарями, задавал путаные, но весьма конкретные вопросы о составе пороха и способах литья.

А что взять со вчерашних мужиков, из которых я набрал пушкарей. Правильно, ни-че-го. Они только и рады поболтать. Благо, ничего, кроме того откуда они и что пушками и порохом занимаюсь я лично, они сказать не успели.

Семён, внимательно следивший за непрошеными гостями, вовремя пресек это любопытство. Он подошел ко мне во время короткого привала и доложил о происходящем.

Я немедля приказал привести старшего татарина. Когда степняк предстал передо мной, я не стал тратить время на вежливость.

- Ты здесь находишься, чтобы свою долю считать, а не мои секреты вынюхивать, – прошипел я, подбросил в руке нож и резко метнул в землю перед ним. – Еще раз увижу твоих людей рядом с моими орудиями, отправлю вас всех домой пешком. Без лошадей и без голов. Уяснил?

Татарин растянул тонкие губы в фальшивой улыбке, прижал руку к груди и низко поклонился, бормоча что-то о недоразумении. Он увел своих людей, но я прекрасно осознавал, что интерес степняков, это лишь первый звонок.

Шило в мешке не утаишь. Рано или поздно весть о разрушительной мощи московских пушек дойдет и до Большой Орды, и до Казанского ханства, и до ушей европейских монархов.

Вечером того же дня Ратмир подтвердил мои опасения. Сотник подошел к моему костру и, понизив голос, сообщил, что один из татар напрямую пытался купить у него два орудия. Причем цена, предложенная за чугунные стволы, состояла из такого количества золота, от которого у любого купца помутился бы рассудок.

- Передай им вежливый отказ, – распорядился я, поглаживая рукоять сабли. – И с этой ночи удвой, нет, утрой караулы вокруг всех телег с пушками.

Уйти далеко с орудиями они бы не смогли, масса чугуна не позволила бы им скрыться. И немного подумав, я предположил, что их план состоял в том, что я не обнаружу пропажи, пока войско не доберётся до Новгорода. А к тому времени они успеют затеряться по бескрайним просторам Руси.

Честно признаться, я бы с удовольствием подвесил их на суку прямо сейчас, но последствия были бы плачевными.

Было рано выступать против Большой Орды. Нам бы хотя бы два годика, и после этого можно пробовать сбросить окончательно татаро-монгольское иго почти на десять лет раньше.

К исходу шестого дня наш измотанный авангард втянулся на пологий склон возвышенности. И когда я взобрался на самый гребень, передо мной раскинулась картина, от которой у меня увеличились глаза. Впереди, в лучах солнца, возвышались стены Великого Новгорода. Он был гораздо больше Москвы… и однозначно богаче.

Я натянул поводья своего жеребца, заставляя его остановиться на холме. Даже с расстояния в несколько вёрст город производил сильное впечатление. Мощные каменные стены детинца скалились бойницами, а на правом берегу реки Волхов, разрезавшей этот муравейник надвое, раскинулся деревянный окольный город.

- Да, уж, – произнёс я. – И этот город нам предстоит захватить…

На седьмой день наша уставшая армия окончательно подтянулась и встала лагерем неподалёку от новгородских пределов. Вечером я лично проверял, как воеводы расставили караулы, куда выслали конные дозоры, где вырыли отхожие рвы. Люди были измотаны, многие спали прямо на земле, подстелив под себя лишь плащи. И я приказывал поднимать их, заставляя подготовить нормальное спальное место.

Не хватало мне чтобы завтра половина слегла с воспалением лёгких.

Но охранение выставили грамотно, без обычного для местных разгильдяйства. Убедившись, что лагерь не возьмут врасплох, я позволил и себе немного выдохнуть.

Вечером того же дня в моем просторном шатре собрался военный совет. На дощатом столе лежала схематично нарисованная карта Новгорода. Я обвел собравшихся взглядом и ткнул пальцем в юго‑западный участок стены детинца.

- Завтра с утра начнём ломать именно здесь, – поставил я всех перед фактом. – Стена на этом участке старше, камень рыхлый, кладка давно просела. Данила Дмитриевич, – я кивнул Холмскому, – твоим людям отдельная благодарность за эти сведения. К тому же сам рельеф нам благоволит. Угол обстрела позволит бить с возвышенности, не подставляя пушкарей под ответный навесной огонь со стен.

Пронский открыл было рот, собираясь вставить свои пять копеек про лестницы и штурмовые колонны. В этом походе он слабо себя проявил. И пытался наверстать упущенное.

- Лестницы строить не будем, – перебил я его, не давая развить мысль. – Ни к чему нам это. Зачем гнать людей на верную смерть, заставляя карабкаться на стены под кипятком и стрелами, когда можно будет просто пройти сквозь пролом ногами? Будем методично крошить камень до тех пор, пока он не сдастся.

Боярин поджал губы, но промолчал. Остальные воеводы переглянулись и согласно закивали. Рисковать своими дружинами в лобовой атаке никому не хотелось. На этом военный совет был окончен.

Утро восьмого дня началось с оглушительного грохота моих «Рысей».

Перед этим я вышел к орудиям, и прокричал во всю силу.

- Братцы! Давайте пожелаем Новгороду доброго утра!

Мою шутку оценили и со всех сторон раздался дружный смех.

Вскоре чугунные орудия изрыгнули снопы пламени, выплевывая увесистые ядра. Я стоял поодаль, вслушиваясь в характерный свист летящего металла. Спустя пару ударов сердца от вековой каменной кладки полетели во все стороны серые осколки. Первые три ядра легли на удивление кучно, выбив из стены густое облако сколотой пыли. И хотя пара орудий всего лишь вспахала землю перед стеной, в целом первый залп был неплох. Разумеется, я не ждал, что с первого же выстрела стена падёт.

Беспрерывный обстрел продолжался два часа. Но когда чугунные стволы раскалились настолько, что от них стал исходить жар, я отдал приказ прекратить огонь и дать расчету передышку.

В наступившей, почти неестественной тишине, нарушаемой лишь звоном в ушах, я подозвал Севу и Григория. Мы устроились прямо на артиллерийских позициях, расстелив на примятой траве жёсткую лошадиную попону. Мне нужно было хотя бы полчаса простого человеческого общения. Напряжение и ответственность давили.

Это была очень серьёзная проверка моих способностей. И давайте будем честны, я в своей первой жизни этому не учился. Приходилось постоянно навёрстывать, додумывать и слушать своё окружение, чтобы совершать как можно меньше ошибок.

Обед получился на редкость спокойным. Мы ели деревянными ложками густую перловую кашу с разваренной олениной, запивая всё разбавленным вином.

Было забавно слушать Севу, возбужденно размахивающего руками. Как мне показалось, Григорий несколько поуспокоился касательно его воспитания. И смотрел на приёмного сына с добротой.

Я молча слушал их голоса, чувствуя, как напряжение внутри немного отпускает.

После обеда адский концерт возобновился. «Рыси» снова заголосили, вбивая чугун в многострадальную кладку. Лишь к вечеру, когда солнце уже начало окрашивать западный небосвод в пурпурные тона, ко мне подбежал запыхавшийся вестовой с наблюдательной позиции.

- Боярин! – выдохнул он. – Трещина!

Я быстро зашагал к позициям, и как нельзя некстати ударил ногу об угол стола.

- СУКА, – прошипел я, но игнорируя тянущую боль пошёл смотреть на стену. Ратмир оказался прав, трещина действительно была. Пока не очень большая, шириной примерно с метр, она шла наискось от места больших попаданий ядер прямо к самому основанию стены. До сквозного пролома было еще далеко, но пороха и ядер у нас ещё было полно. И теперь вопрос времени, когда стена Великого Новгорода падёт.

Глава 3

Ответ от Веча не пришёл ни вечером, ни глубокой ночью.

И утром я отдал приказ продолжить рушить стену. Двадцать орудий подкатили к краю обустроенных позиций. Я присел на поваленное бревно, и наблюдал за слаженной работой людей Ратмира.

Нога беспокоила меня, и появилось небольшое воспаление, которое напомнило мне, что я всего лишь человек и никаких сверхспособностей у меня нет.

- Разворачивай правее! Клади фитили ближе! – командовал сотник, указывая направление.

Я подозвал его к себе.

- Ратмир, твоя задача чтобы пушки выстрелили одновременно, – произнёс я, глядя на «израненный» участок детинца. Понимаешь о чём я? – Он кивнул, но я всё равно продолжил объяснять. – Одновременный удар быстрее развалит стену. Поэтому после первого жди, когда все орудия будут готовы. Только после пали.

- Всё понял, господин, – ещё раз кивнул Ратмир.

- Хорошо, – я сжал рукоять сабли. – Действуем по плану. Как только стена рухнет, ждём, когда пыль осядет.

Сотник кивнул, его небритое лицо исказила жёсткая ухмылка. Он поспешил к расчётам, а я приготовился к оглушительному грохоту.

Вскоре первый залп разорвал утреннюю тишину. Сквозь клубы серого дыма я увидел, как вековая стена буквально содрогнулась. Наружные известняковые блоки брызнули в стороны каменной крошкой. И я отчётливо понял, что сегодня всё закончится.

- Заряжай второй! – крикнул Ратмир.

Второй залп лёг почти в ту же точку, отламывая ещё больше камня.

- Ещё немного, – пробормотал я себе под нос. – Ещё один удар и всё.

На третьем залпе случилось то, чего мы и добивались. Стена издала протяжный стон. Все моё войско… каждый воин смотрел как высокая, почти в шесть метров высотой стена рассыпалась. Целый сегмент, шириной саженей в пятнадцать, начал медленно оседать.

Ветер с Волхова (река) потихоньку сдувал поднявшееся облако известковой пыли. Я прищурился, пытаясь разглядеть образовавшееся «окно». И то, что предстало моему взору, мне не понравилось.

Новгородцы не разбежались. В образовавшемся проломе, прямо посреди груды обломков, уже копошились сотни людей. Они выстраивали сплошную баррикаду из перевёрнутых телег и дубовых бочек. За этим импровизированным бруствером вздыбилась стальная щетина копий, мелькали разноцветные стяги и шлемы городских ополченцев.

- Катите орудия вперёд! – крикнул я Ратмиру, поднимаясь с бревна. – Давай ближе! Шагов на триста! Заряжай шрапнелью до самых краёв!

Пушкари навалились на колёса. Лафеты со скрипом покатились по рыхлой земле, сокращая дистанцию до верного выстрела картечью. Остановившись у первой «Рыси», я сложил ладони рупором и набрал в лёгкие побольше воздуха.

- УЙДИТЕ! – мой крик сорвался на хрип, – ИДИТЕ ПО ДОМАМ! КРЕСТОМ ВАС ПРОШУ, БОГОМ МОЛЮ! ВЫ ЖЕ СЕЙЧАС ВСЕ СДОХНЕТЕ!

Из-за баррикад донёсся ответный крик:

- Мы умрём за Новгород! – голос принадлежал молодому парню на коне, стоявшему впереди. – За свободу!

Ни один человек за баррикадами не дрогнул. Копья остались на своих местах, а из‑за бочек в нашу сторону смотрели хмурые взгляды обречённых смертников.

Я опустил руки и повернулся к Ратмиру, который уже занес горящий пальник над запалом.

- Это будет на моей совести, – сказал я. – Залп по пролому!

- Это будет на всех нас, – перекрестился Ратмир.

В проломе стояли не только воины. Нет. Там были простые крестьяне, вооруженные чем попало, и я могу поклясться, что среди этих мужи… нет… воинов, я разглядел женские косы, что в руках сжимали топорища.

- Да, простит нас Бог, – сказал я, махнув рукой.

- БА-БАХ-БАХ-БАХ! – прогремели пушки.

Тысячи чугунных шариков с невероятной скоростью смели всё на своём пути. На таком расстоянии картечь превратила баррикаду в кровавый кисель. Дерево телег разлеталось в щепки, мешки с землёй лопались, а люди… людей просто стирало в кровавую пыль. Крики ужаса и агонии слились в единый, пронзительный визг, от которого стыла кровь в жилах.

- Блядь! – выругался я, видя, как они снова поднимаются и люди заполняют образовавшуюся брешь.

- Сотник! – прокричал я, чтобы меня слышали и за стеной. – Перезаряжай! Второй залп, по тем, кто уцелел!

- Да, господин! – Ратмир отдал приказ пушкарям. – Заряжай картечью! Фитили к запалу!

Второй залп ударил по остаткам баррикады и снова всё повторилось. Защитники Новгорода были сметены новой волной смерти. Позже я узнал, что на баррикаде погиб Федор Исакович Борецкий. Как и брат, он умер с оружием в руке…

Не давая противнику опомниться, я выхватил саблю и резко опустил клинок вниз. Давая сигнал к атаке.

- Вперёд! За Москву! Отомстим за смерть Великого князя Ивана Васильевича! – надо было напомнить воинам, почему мы здесь. Почему льём кровь русских. Потому как война ещё не закончилась и клинок в их руке не должен дрожать во время сражения. А человек его держащий не должен сомневаться в правоте своего дела.

Занять провал в стене удалось довольно быстро, и вскоре ворота были открыты, куда тут же устремилась конница.

- УРА!!! – закричал Холмский первым, и со своей дружиной ломанулся в ворота.

Три тысячи бронированных всадников сорвались с места. Данила Холмский и Григорий, которого я разглядел рядом с ним, вели конницу прямо в развороченный пролом. Следом рванули курмышские воины. Земля буквально загудела под копытами тысяч лошадей.

***

Холмский.

Один из всадников, молодой парень по имени Михаил, вырвался вперёд. Оттесняя воеводу в глубь строя.

Конь молодого дружинника перепрыгнул через груду обломков, а сабля сверкнула в утреннем свете.

- За Русь! – крикнул он, врезаясь в ряды новгородцев.

Его атака вдохновила остальных. Конница ворвалась в пролом, сметая остатки сопротивления. Новгородцы пытались контратаковать, но их ряды были слишком редки.

- Держать строй! – закричал Данила Холмский, размахивая клинком. – Не давать им перегруппироваться! Окружай!

Курмышские воины дали залп из арбалетов и понеслись на соседнюю баррикаду. Холмский развернулся, заметив, что уже пехота, взявшая пролом, приказал им следовать за ними.

Вскоре основные силы уже ворвались в город. Конница Холмского прорубалась к центральной площади, сметая всё на своём пути. Пехота зачищала улицы, дом за домом.

***

Поначалу я наблюдал за ходом сражения с артиллерийского холма. С такой ногой, что у меня, я был не боец.

- Ратмир! – позвал я сотника. – Перевозим орудия через ворота, наверняка детинец придётся брать.

- Снова стену будем валить? – спросил он.

- Нет, – тут же ответил я. – Сломаем ворота. Защитников там немного должно остаться…

- Понял, господин, – кивнул Ратмир.

И стоило мне въехать через ворота, я увидел сотни тел. Кто-то ещё шевелился, и у одной из стен женщина пыталась утащить в оттуда стонущего мужика. Она видела нас, но мужа не бросила. И когда к ней ломанулся кто-то из моих дружинников, я крикнул.

- Вези её и мужа к нам в лагерь. Пусть Федор осмотрит его. – И подъехав к женщине сказал: – Его и твоя война закончилась. Прими помощь и не дури.

Женщина сначала со злобой посмотрела на меня, но, когда её муж издал очередной стон, она нехотя кивнула.

- Спасибо, господин, – и меньше, чем через минуту её мужа понесли на толстом полотне, используемом моими воинами как носилки, в сторону лагеря.

Но это был единичный случай. Бой ещё не закончился, и я не мог тратить силы на оказание помощи всем.

- Господин! – прискакал ко мне один из моих дружинников, что пошёл в атаку вместе с Григорием. Он сообщил что на одной из улиц завязался особенно ожесточённый бой. Новгородцы закрепились у древнего храма, соорудив мощные баррикады.

И когда мы добрались до туда, шёл обстрел из луков и арбалетов. А у телег лежало не меньше сотни тел.

- Стоит нам подойти и лезть по телегам, как новгородцы копьями бьют через щели, – сказал Григорий.

Я кивнул и огляделся. Защитников было около двух сотен… ополченцы, ремесленники, даже несколько монахов с копьями.

Во главе обороны стоял мощный черноволосый мужчина. Судя по тому, что оружием у него был огромный молот, работал кузнецом.

- Не пустим москалей к святыне! – подогревал он людей. – За Новгород! За веру!

- Так дело не пойдёт, – пробормотал я. – Ратмир, кати две пушки с картечью.

- Хорошо, – убежал Ратмир.

В этот момент из окна соседнего дома высунулась голова, и я увидел, что на меня направлен лук.

- Дзинг, – услышал я в метре от себя звон спускаемой тетивы, и враг через секунду выпал из окна.

- Спасибо, Семен, – сказал я.

- Не за что, Дмитрий, – ответил он, доставая новую стрелу и осматривая остальные дома.

Тем временем Ратмир отдал приказ, и вскоре два орудия выкатили на позицию.

- Цельсь! – скомандовал он. – Залп!

Шрапнель ударила, и укрепление разлетелось в щепки. В образовавшуюся брешь ворвалась пехота вперемешку с нашими всадниками.

Кузнец не отступил. Он встретил атакующих лицом к лицу, круша врагов своим молотом.

- За Новгород! – в последний раз крикнул он, прежде чем пал под градом ударов.

Его смерть подкосила защитников, и новгородцы начали сдаваться.

Постепенно сопротивление ослабевало. Улица за улицей, квартал за кварталом город переходил под контроль наших войск.

- Господин! – ко мне подбежал запыхавшийся гонец. – Данила Холмский сообщает, они взяли центральную площадь! Подняли московский стяг над вечевой башней!

- Отлично, – я выдохнул с облегчением. – Передай Даниле, пусть закрепляется на площади. Выставляет дозоры на всех подходах. Отец, – повернулся я к Григорию, – веди конницу к архиепископскому двору, напомни воеводе про подворье Борецких.

Гонец кивнул и умчался выполнять приказ.

День тянулся очень долго. Солнце скатилось к горизонту, а над Великим Новгородом по всюду поднимались чёрные столбы дыма. Горели деревянные постройки у стен, вспыхивали заброшенные телеги.

Квартал за кварталом древний город переходил под руку Москвы. Но лязг стали становился всё тише, крики сопротивления сменялись короткими командами наших десятников и плачем пленных. Баррикады в дальних улицах догорали, освещая улицы мерцающим заревом.

Новгородцы, спрятавшиеся в детинце, сдались ещё до того, как мы дали залп по воротам.

***

Вечер того же дня.

Справа и слева от нашей колонны московские ратники уже вовсю хозяйничали в домах зажиточных горожан. Из распахнутый дверей и выбитых оконцев летело тряпье, какая-то утварь, слышался треск ломаемой мебели. Крики женщин и детей…

Я видел, как двое парней в окровавленных стеганках тащат по мостовой тяжелый сундук, переругиваясь на ходу.

- Дмитрий Григорьевич, приказать, чтоб прекратили? – спросил Семен, видя, что мне это не нравится.

Я лишь качнул головой. Попробуй удержи тридцать тысяч злых и почуявших запах добычи мужиков после такого штурма. Они взяли город кровью, и сейчас любая попытка лишить их «законного» права на грабеж обернется бунтом против меня же.

- Пусть тешатся, – отозвался я. – Следи только, чтоб храмы не жгли и не резали всех подряд. Пока нам нужно, чтобы город выжил, а не превратился в один большой костер.

Лёва, ехавший чуть впереди, внезапно поднял руку, указывая на массивное строение за поворотом.

- Там подворье Борецких, – сказал он.

Мой друг уже побывал там. Он был одним из тех, кто взял его, вырезав всех защитников.

И к слову, подворье было огромным. В центре стояла усадьба, обнесенная каменной стеной, больше похожая на крепость внутри крепости.

Я въехал в распахнутые настежь ворота. Двор был полон людей, но это были не воины. Около двадцати слуг стояли на коленях, уткнувшись лбами в холодную грязь. Несколько женщин в простых платьях всхлипывали, пара стариков крестились, не поднимая глаз. Между ними, словно волки среди овец, прохаживались мои дружинники, поигрывая саблями.

- Собери их всех в конюшне, – бросил я Семёну. – И чтоб ни волоса с головы не упало. Пока не прикажу.

Я начал спешиваться, и в этот момент напрочь забыл о ране. Спрыгнул на левую ногу. В глазах, ей Богу, потемнело, а колено предательски подогнулось. Кое-как устоял на ногах, опершись о седло и стараясь отдышаться.

Лёва подошёл поближе.

- Марфа в тереме. Там же её сын. – Он сделал паузу. – Последний. Остальные погибли.

- Это она сказала? – спросил я.

- Да, – ответил Лёва.

- Может врать. – Я посмотрел на людей, которых уводили в конюшню. – Расспроси их пока я буду в тереме.

- Понял, сделаю.

После чего я, прихрамывая, направился к крыльцу.

В самой горнице стояли пятеро моих бойцов. Они расположились полукругом, направив копья на двоих людей, сидевших на полу спинами оперевшись о стену.

- Поднимите их, – распорядился я, проходя в центр комнаты.

Мой взгляд зацепился за молодого мужчину.

- Как тебя звать? – спросил я.

- Антон, – проблеял он. Я сразу отметил его тонкие пальцы, отсутствие мозолей от сабли и затравленный, совсем не боевой взгляд. Скорее купец или книжник, чем воин.

- Уведите его на улицу, – велел я воинам. – И сами выметайтесь. Ждите за дверью.

Они вышли, но Семен остался стоять у меня за спиной.

- Друг, тебе тоже надо выйти.

- Но, господин, – Семён сделал шаг вперед, – она же...

- Семён, – я посмотрел на сотника, – неужели ты всерьез думаешь, что мне может навредить женщина? Даже эта. Идите.

Он нехотя вышел и, когда мы остались вдвоём, я услышал, как Марфа зло ухмыльнулась. Я медленно огляделся. Убранство Борецких впечатляло. Резаные ковры, причудливая мебель, иконы в массивных золотых окладах, сверкающих в полумраке. В Москве князья жили скромнее, чем эти «вольные» новгородцы.

- Садись, Марфа Семёновна, – я указал ей на длинную скамью у стола.

Она села, и у меня было время рассмотреть её. Ей было за пятьдесят, но в ее чертах лица всё еще угадывалась красота, которая, как говорил Холмский, видевший её в лучшие годы, заставляла мужей замирать, а их жён плеваться от зависти.

Мы молчали около минуты. Она изучала меня с каким-то холодным интересом.

- Я так понимаю, ты и есть тот самый Строганов? – наконец произнесла она. – Честно сказать, ожидала кого-то постарше. Совсем еще малец, а столько шума наделал.

Я сел напротив, вытянув раненую ногу. Марфа не боялась, она уже поняла… жить ей осталось недолго.

И теперь просто играет последнюю игру, пытается нащупать слабые места и, как я понимаю, выторговать жизнь последнего сына.

- Времена нынче быстрые, Марфа Семёновна, – ответил я. – Стареть некогда. – Но давай перейдём к делу.

- К делу? – спросила она. – А разве у нас есть о чём говорить? С твоей же руки все стали считать, что именно я стою за убийством Ивана Васильевича, тьфу, – сплюнула она на пол. – Пусть черти вечно жарят его на котле.

Я молчал, слушая сыплющиеся из нее проклятия, надеясь услышать что-то стоящее, но кроме ругани там не было полезной информации.

И в какой-то момент я заметил на столе кувшин и пару кубков. Потянулся было, чтобы налить воды, но в последний момент перехватил мимолетный, почти неуловимый взгляд Марфы. Ее зрачки на долю секунды сузились, а уголок рта едва заметно дернулся.

- Отравлено, что ли? – спросил я, замирая с кубком в руке.

- Выпьешь, узнаешь, – спокойно ответила она, глядя мне в глаза.

Я коротко ухмыльнулся. Но вместо того, чтобы пить, я плеснул водой из кубка ей прямо в лицо. Марфа взвизгнула, отшатнулась, вытирая глаза руками.

- Ты что творишь, холопская морда?! – она хотела было кинуться на меня, но встретившись с моим холодным взглядом и быстро вытащенным кинжалом, осталась сидеть на месте.

- Не всё ли равно? – я поставил кубок обратно и положил кинжал на стол.

Лицо Марфы изменилось, обнажая хищный оскал. После чего она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и произнесла.

- Так ты, значит, занял его место? А я всё гадала, откуда у безродного мальчишки из Курмыша такие крылья выросли. Теперь ясно. Как же у Машки под юбкой мёдом намазано, что такие красавцы перед ней тают… один за другим! Сначала Глеб сопли распускал, теперь ты хвост распушил.

Она ядовито усмехнулась, явно надеясь задеть меня за живое. Я воспринял это спокойно, но для острастки с силой хлопнул ладонью по столу. Кувшин подпрыгнул, расплескав воду, но устоял.

- У тебя есть шанс сохранить жизнь своему сыну, – зная, что это подкупит её, сказал я.

Марфа мгновенно стала серьёзной.

- Я так понимаю, он последний остался, да? – спросил я.

- Да, Строганов, – с грустью сказала она. – Федор, погиб у стены, когда твои пушки дали первый залп. Я направила людей, чтобы забрать его тело, но они так и не вернулись. Скорее всего, твои люди их тоже убили. – Она вздохнула. – Андрея ты убил в поединке. И я благодарна тебе за то, что его похоронили с почестями.

- Он показал храбрость, – сказал я. – И сложись ситуация иначе, счёл бы за честь сидеть с ним за одним столом.

- Дааа… – вздохнула она и посмотрела на меня, и во взгляде не было обиды. – Андрей был недалёким человеком, но всё что касалось ведения войн, было у него в крови. И его отвага сильно сплелась с тупоумием. – Она вздохнула. – Мог же покинуть войска, нет… бросился в бессмысленную атаку.

- Что стало с остальными? – спросил я.

Она вновь подняла свой тяжёлый взгляд.

- Феликс пал на баррикадах у храма. Один из телохранителей был ранен, и видел, как кто-то из москвичей добил его раненого. – Она ненадолго замолчала. – Все трое погибли с оружием в руках, как и подобает воинам. Никто не посрамил чести своего рода. Но вот этот... – она кивнула на дверь, через которую увели последнего сына. – Антон другой. Он не воин. Совсем не воин. Так что ты там говорил про жизнь? – спросила она.

- Думаю, мы сможем договориться, если ты расскажешь мне то, что я хочу знать.

Глава 4

Марфа Исаковна поднялась со скамьи. Она подошла к небольшому сундуку, стоящему на полке с книгами. Достав небольшой кожаный тубус, она вернулась к столу и выложила несколько стопок пергамента.

- Что это? – спросил я.

- Здесь основное, а именно имена всех, с кем я вела дела. Из них я подчеркнула имена тех, кто знал секрет про Марию и Глеба. Их немного, –произнесла Марфа. – Здесь, – перевернула она один пергамент, – переписка с Ливонским орденом, имена посредников и где их можно найти. Я проиграла Строганов и не стану искать оправданий. Но всё это время я пеклась лишь о том, что будет благом для Новгорода. Москва крепла и грозила нашей вольнице. Мы были и остались врагами. Однако, я знаю на что способен Рим, и нам с ними не по пути. Всё это время я кормила их пустыми обещаниями.

Я кивнул, принимая эти бумаги.

- Допустим, – отозвался я, пряча свитки в пазуху. – И в обмен на это я даю тебе слово, Антон останется жив. – Я сделал паузу. – А что насчет Нильса Вассы? – спросил я.

Марфа покачала головой.

- Он не мой человек. Васса пришел от ливонцев, и полагаю за его спиной стоит Рим. Я думала, что использую его таланты, а на деле сама оказалась лишь орудием в его руках. В точности как ты сейчас служишь средством достижения целей для Машки. Разница лишь в том, что я осознавала это с самого начала, а ты всё еще веришь в свою исключительность.

Я промолчал, переваривая услышанное. Не над замечанием про инструмент, а про шведа. Он оказался куда более крупной рыбой, чем я предполагал.

- Зачем ты пошла на это? – спросил я. – Ты ведь знала, что Москва не простит. Знала, к чему приведет такая игра.

- Мы хотели разобщить московских бояр. В глазах европейских правителей Иванушка должен был прослыть дурачком… оленёнком. Вскройся правда до его смерти, я бы стала распускать слухи, что дети Ивана, не его. Что Машка давно занимается блудом. И снова бы началась смута. – Она сделала паузу. – У меня была возможность ударить по вам, когда Ивана не стало. Глеб совершил то, о чём я и помыслить не могла. Обычный, по сути, побег привёл к гибели правителя Москвы… Я столько раз пыталась его убить. Мои люди подкупали слуг, стражников. Но его словно сверху кто-то оберегал.

- Что ты имеешь в виду?

- Сложно объяснить. Но если простым языком, то представь картину. Рында из рода Ивановых готовился убить Ивана пока тот спит. Вышел в караул, и упал с лестницы! И ПОМЕР ГАД! Ладно бы ему помог кто, но нет же! А повариха… знала же дура, что в мешочке яд, так какого рожна своей мордой вдохнула порошок? И так во всём. Понимаешь?

- Смотрю, ты свои сети далеко раскинула…

Она улыбнулась.

- Деньги… золото. Оно открывает большинство дверей.

- Можно же было попробовать договориться.

Марфа внимательно посмотрела на меня.

- Ты, Строганов, мальчик одаренный, не спорю. Но ты всё еще мальчик. Думаешь, можно договориться миром? Новгород никогда не склонял головы. Ни перед татарским ханом, ни перед вашим хитроумным Калитой. Я совершила ошибку не в выборе цели, а в подборе средств. И за это я готова платить сполна.

Я коснулся пальцами списка имен.

- Кто еще знает о Марии и Глебе? Не верю, что ты всех указала. Я бы на твоём месте попытался даже на том свете отомстить.

- У меня была такая мысль. Но вот только Антон-то будет ещё жив. И тогда тебе ничего не будет стоить нарушить слово. – Она сделала жест головой, указывая мне за пазуху. – Там все. Отсутствуют только те, чьи души уже на пути к суду Божьему, – отрезала она. – Лапшин был последним, кто вел дела, но он сейчас рвет жилы на литовском тракте. Если мои люди его не прирезали по дороге, то твои догонят. Остальные имена перед тобой. Я умею хранить секреты, Строганов. Вернее, умела.

Она достала из складок платья небольшой стеклянный флакон с темной жидкостью. Поставила его на стол между нами.

- Это цикута. Пять лет назад мне ее доставили из Генуи. Берегла для самого крайнего случая, – она кивнула на кувшин с водой. – Добрый тебе совет на будущее, никогда не пей с врагом. Плохо это заканчивается.

- Я так и понял, – сказал я.

- Что меня выдало? – спросила она.

- Твой взгляд, – ответил я. – Ты смотрела на этот кувшин так, словно в нем была заключена вся твоя надежда на спасение. А я привык замечать мелочи.

- Молодец, Строганов. Далеко пойдешь, – она одобрительно наклонила голову. – Но про мои слова не забывай. Особенно помни, если судьба тебя приведёт сесть за один стол с кардиналами Папы. Вот они горазды до выдумок. Отраву не только в еду научились прятать, но и в кольцах, острие иглы прячут и одежду составами ядовитыми обрабатывают. – Она посмотрела на флакон. – Позволишь мне закончить всё по-своему? Не желаю я висеть в петле на радость черни. И под топор палача шею класть не намерена.

Я посмотрел на флакон, затем на неё.

- Позволю.

Марфа коротко кивнула, принимая сделку.

- Передай Машке, что я ей не завидую. Корона, которую она нацепила на своего щенка, будет жечь ее лоб почище раскаленного железа. Боярская дума сожрет её. Хотя... – Она смерила меня пристальным взглядом. – Может быть, именно об тебя они обломают свои гнилые зубы. Гнать надо Боярскую думу из Кремля, ибо ни к чему хорошему это не приведёт.

Сказав это, она взяла флакон, откупорила его и выпила содержимое в два глотка. Я сидел неподвижно, наблюдая как уходит в мир иной… не побоюсь этого слова, великой женщины.

Её уму позавидовали бы многие. И жаль, что мы были с ней по разные стороны.

- «Хотяяя, учитывая её амбиции, нам было бы тяжело ужиться рядом», –пришёл я к выводу, после недолгих раздумий.

Яд подействовал быстро. Марфа просто прикрыла глаза, откинулась спиной к стене. Постепенно ее дыхание становилось всё более редким. Не было ни конвульсий, ни пены у рта… генуэзский мастер знал свое дело. Через пару минут она затихла совсем, и на ее лице застыло выражение глубокой усталости.

Я подошел к ней, приложил пальцы к сонной артерии. Пульса не было. Но в этом мире, полном чудес и предательств, я не привык полагаться на случай. Чтобы смерть была окончательной, чтобы эта женщина никогда больше не возникла из небытия, я резким движением довернул её голову в сторону. Раздался сухой хруст ломаемых шейных позвонков.

- Вот теперь точно всё, – и тут же вспомнил про Антона. – Да простит меня Бог.

Я вышел на крыльцо. У подножия лестницы Семён крепко держал за плечо сына Марфы.

Поймав мой взгляд, он понял, что его матери больше нет, и тут же стал оседать на колени, завывая.

В этот момент я встретился взглядом с Семёном. И медленно, провел ребром ладони по горлу. Сотник коротко кивнул, понимая приказ без лишних слов.

- Пойдем, паря, в конюшню, к остальным тебя посажу, – негромко произнес Семён, разворачивая парня.

Они скрылись за углом терема. Через несколько секунд из темноты донесся короткий вскрик, тут же оборвавшийся. Вскоре Семён вернулся один, вытирая клинок о сухую солому.

- Сделано, – сказал он, становясь за моей спиной.

- Спасибо, – ответил я.

Совесть не мучила меня. Антон наверняка тоже был посвящен в тайну, а значит, он был угрозой. Род Борецких должен был прерваться здесь и сейчас, чтобы тень Глеба никогда больше не легла на Московское княжество.

Я развернул пергамент со списком имен. Подозвал одного из выживших слуг, стоявших на коленях.

- Знаешь, где живут эти люди? – я ткнул пальцем в верхние строчки.

Слуга, заикаясь от страха, подтвердил, что знает двоих. Один был купцом и жил на Торговой улице, у Ярославова дворища; второй обитал в богатом доме на Ильинской.

- Лёва! – я окликнул друга. – Бери этого холопа и десяток ребят.

Друг кивнул.

- Если они живы, я приведу их, – сказал он.

- Нет, Лева, живыми они мне не надобны. Совсем не надобны. Понял?

- Да, – ответил он.

- Все бумаги, все письма и записи из их домов должны быть у меня к рассвету. Проверь все половицы. – Я сделал паузу, подумав, что лучше было бы вообще сжечь их дома, чтобы наверняка уничтожить любые следы. Но учитывая, как плотно стояли дома, был высок риск спалить вообще весь Новгород.

- Сделаю, Дим, – Лёва кивнул и, запрыгнув в седло, перехватил поводья и повел своих бойцов к воротам.

Я снова вчитался в список. Двое дьяков, живших в Москве, помогали Борецким, передавали вести из Кремля. Я убрал пергамент за пазуху, решив при первой же возможности сообщить об этом Марии Борисовне.

В этот момент я понял, что война окончена. Но ещё предстоит очень много сложных решений.

- Что будем делать с дворовыми? – спросил меня Семен. – Их тоже?

Я задумался.

- Нет, – ответил я. – Словам холопов всё равно не поверят. Вели им, чтобы убрались в тереме. Тело вынесли и все вещи, каждую тряпку, которая пахнет Марфой. Личные вещи в костер или на склад, мне плевать. Но чтобы к ночи здесь духу их не осталось.

- Вещи можно будет продать, – сказал Семен.

- Нет, – тут же отрезал я, вспомнив слова Марфы про отраву. Кто знает, может, она мне таким образом намекнула, так сказать, отдала мою судьбу на милость Господу. И честно сказать, с неё станется. – Семен, все её вещи сжечь. Иконы, драгоценности сложить в одной комнате, но только в кожаных плотных перчатках. Завтра по утру при свете солнца всё внимательно осмотреть.

- Что-то ищешь?

- Отравить она меня хотела, – ответил я. – Не хорошее у меня, в общем, предчувствие.

- Я понял, – сказал Семен. – Прослежу, чтобы всё было, как ты сказал.

Семён махнул воинам, и группа дружинников принялась споро очищать залы. Тело Марфы уже унесли в пустой дом через улицу и спустили в холодную, как и её сына Антона. Завтра я велю вывезти и закопать её в лесу, без креста. Чтобы новгородцы не сделали её мученицей. Не хватало мне ещё плодить последователей.

Потом наблюдал как золоченые оклады икон, камни, утварь заморская посуда, сундуки, обитые железом... всё унесли на второй этаж.

Я же доковылял до массивного стола, за которым еще утром, возможно, сидела сама Марфа, планируя величие Новгорода. Теперь здесь сидел я.

- «Ну вот и всё, Дима. Ты взял Новгород и вписал своё имя в историю. И что теперь?» – подумал я.

С наступлением темноты в тереме стало чуть чище. Окна затянули свежим холстом вместо выбитых рам, а на столе зажгли массивные свечи.

Григорий вошел первым, за ним подтянулись Шуйский, Холмский и тесть с Ярославом.

Холопов Борецких я приказал отпустить по домам. И нам на стол поставили свежий травяной взвар мои холопы Микита и Гаврила.

- Город отдаю на разграбление. Трое суток. Без пощады к казне и складам.

В горнице повисла тишина. Холмский медленно поднял взгляд.

- Дмитрий Григорьевич, ты уверен? – с сомнением спросил он – Мы ведь не татары. Это разорение целого города, крупнейшего на Руси. Люди этого не забудут.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

- Если я сохраню золото Новгорода, Данила Дмитриевич, то через год или два эти же люди восстанут снова. Золото, серебро… деньги – это кровь войны. На них новгородцы наймут литовцев, шведов, купят орудия и снова запоют про свою вольницу. – Я сделал паузу. – Мы должны сломать их не только саблями, но и мошной. Вычеркнуть саму основу для любого будущего мятежа. Ведь человек без гроша в кармане думает о куске хлеба, а не о том, как перечить Великому князю. – Я обвёл собравшихся взглядом. – Жестоко ли это? Без сомнений, да. Но это необходимо, чтобы нашим детям не пришлось вернуться сюда снова через десять лет.

Князь Бледный первым нарушил молчание.

- Он прав, Данила, – тесть облокотился на стол. – Мягкость сейчас сочтут за слабость. А слабаков в Новгороде не жалуют. Нужно вытрясти из них спесь вместе с серебром. К тому же ты сам видел, как местные жители стояли на баррикадах. Они ещё не сломались… их надо дожать. Так будет лучше для нас и для них тоже.

Холмский еще мгновение колебался, переводя взгляд с Бледного на меня, но затем лишь махнул рукой.

- Добро. Твоя воля, воевода. Но не забывай, что нам тут еще наместников сажать.

Григорий, всё это время молчавший, подошел к окну. Он обернулся ко мне, спросил.

- Что дальше, сын? Какие шаги следующие?

- Дальше мы займёмся организацией порядка. Первое. Берем под стражу все торговые пути и склады. Ни один воз не должен покинуть город без нашего ведома. Второе. Назначаем своих людей на ключевые посты. Командовать заставами, рынками и воротами будут только наши десятники.

Я ткнул пальцем в район детинца.

- Третье. Допросы. Нам нужно знать всё. Кто еще из бояр лизал пятки ливонцам? Мы вывернем этот город наизнанку. И четвертое... – Я на мгновение замолк. – Нужно составить отчет для Марии Борисовны и, по-хорошему, надо чтобы она приехала сюда и приняла клятву верности от новгородцев. До её приезда мы должны составить списки на расселение местных бояр в московские земли. Поговорить с местным архиепископом и, если он нас не устроит, найти ему замену. – Заметив взгляды воевод, я поднял руки в примирительном жесте. – Я не собираюсь убивать архиепископа. Но до приезда Филиппа или его доверенного лица, мы должны подобрать из местных подходящую кандидатуру, ибо своего… новгородского священника местные воспримут лучше. – Я сделал глоток травяного взвара. – Также, надо составить списки пленённых ливонских рыцарей и направить гонца к их ландмейстеру. Деньги лишними не будут.

- А где Семен? – спросил Григорий.

- Я отправил его в погоню за Лапшиным. Если кратко, то он был посредником между Марфой и Глебом Ряполовским.

- Ясно, – сказал Холмский. – Честно признаться, я бы с удовольствием с этим человеком поговорил.

Я кивнул, а сам же подумал:

- «Хрен тебе».

Семену дан чёткий приказ. Убить Лапшина.

И вслух сказал.

- Когда Семен вернётся, я сообщу, – Холмский кивнул, после чего я продолжил. – Но вернёмся к делам насущным. Нам предстоит большая работа и мне понадобится ваша помощь. Завтра начнём собирать всё награбленное на центральной площади, и проследите чтобы татар пригласили туда. Не хватало чтоб они посчитали себя обманутыми.

- А почему на центральной площади? – спросил Пронский.

- Нужно действовать так, чтобы к утру Новгород осознал, что старая жизнь кончилась. Навсегда. А наглядный пример того, как у них отнимают честно нажитое имущество, они будут помнить ещё долго.

- Так обозлятся же, – сказал Шуйский.

- Обозлятся, – согласился я. – Но после трёх дней грабежа, они станут гораздо покладистее. – Я поднял взгляд на соратников. – Просто помните, что так надо. Сейчас мы должны сделать всё, чтобы в будущем не допустить того, чтоб наши войска снова встали под стены Новгорода.

- Думаю, мы все это понимаем, – сказал тесть и тут же спросил. – Кому что поручишь?

- Данила Дмитриевич, как только рассветет, бери своих людей и на склады. Андрей Фёдорович, на тебе боярские кварталы. Пронский, займись архивами Веча. Григорий, – я посмотрел на отца, – ты прикрой меня здесь. Нужно подготовить депешу в Москву.

Они кивнули и один за другим покинули горницу. И перед тем, как Григорий вышел, я попросил его позвать Федора. Бинты снова пропитались кровью, поэтому надо было поменять повязку и внимательно осмотреть рану. Чувствую, что избежать загноения не удалось, а значит придётся вскрывать рану и снова промывать.

Федора долго не было, и я уже успел составить письмо для Марии Борисовны. Одно, чтобы отправить голубем, короткое. А второе, более подробное, гонцом. И хоть я не знал сколько воинов сложили головы при взятии Новгорода, саму суть отразить я смог. Рассказал, что от Борецких больше никого не осталось, и завуалировано написал, что продолжаю работу по укреплению престола мстя всем, кто стоял за гибелью её любимого мужа.

В этот момент я услышал чьи-то шаги на втором этаже и, как мне показалось, кто-то вскрикнул, после чего что-то упало.

Я тут же накинул на себя кольчугу и вышел из горницы, нос к носу столкнувшись с Федором и Григорием.

- Что случилось? – спросил Григорий.

И только успел прозвучать вопрос, как я услышал щелчок… Резко повернувшись к лестнице, я глазам своим не поверил. Там стоял с заряженным арбалетом Антон Борецкий.

- ТЫ УБИЛ МОЮ МАТЬ! – закричал он и выстрелил.

- Аааа! – закричал я… болт угодил мне точно в грудь…

И я проснулся.

Глава 5

Лицо Антона Борецкого, перекошенное ненавистью, застыло перед глазами, и около минуты я оглядывался по сторонам… Слишком правдоподобным был сон.

Но стоило прийти Федору и заняться моей ногой, как сон и всё остальное отошла на второй план.

Он осторожно, стараясь не дергать, начал разрезать пропитанные сукровицей бинты. Когда последний слой отошел от кожи, я не выдержал и приподнялся на локтях, глядя на свою ногу.

Картина была не из приятных. Края раны припухли, налились нездоровой синевой, а из-под швов сочилась желтоватая жидкость.

- Гноится, зараза, – прохрипел я, чувствуя, как во рту скапливается горькая слюна.

- Есть немного, – Фёдор старался говорить ровно. – Но вроде как глубоко не пошло. Сейчас промоем, Дмитрий Григорьевич. Придётся тебе потерпеть.

Он взял ножницы и короткими, точными движениями начал снимать швы.

Когда он развел края раны, чтобы выпустить гной, я едва не взвыл. Боль захватыватила всё сознание. Фёдор щедро ливанул на открытую плоть солевой раствор, смешанный со спиртом.

Мир на мгновение дернулся. Я чувствовал, как пот катится по вискам, как пальцы впиваются в край лежанки, едва не ломая доски. Фёдор действовал быстро, орудуя корнцангом* (это медицинский зажимной инструмент с удлинёнными рабочими частями, внешне напоминающий ножницы) с зажатым в нем чистым лоскутом. Он вычищал рану, не обращая внимание на моё состояние.

- «Надо было не вредничать, а обезболить!» – костерил себя я.

- Всё, всё самое трудное позади, – произнёс он, заново накладывая тугую повязку.

Я откинулся на подушки, чувствуя себя, мягко говоря, разбитым. И через несколько минут, когда я более-менее пришёл в себя, сказал Федору.

- Иди, Фёдор. Отдыхай. И спасибо.

- Пожалуйста, Дмитрий Григорьевич.

Дождавшись, пока он соберет инструменты и выйдет, я кое-как поднялся. Нога отзывалась тягучим жаром, но стоять было можно. Опираясь на посох, я медленно перебрался на второй этаж. Там мои холопы подготовили мне спальню.

- «Да, уж… сдохнуть от сепсиса… ничего лучше вы там наверху не придумали?» – глядя в потолок подумал я, и тут же провалился в забытье.

Утром я аккуратно спустился вниз. Никита и Гаврила уже спозаранку суетились у печи, соорудив какой-то нехитрый завтрак.

Я как раз доедал вторую ложку, когда в горницу вошел Григорий. Вид у него был помятый, видимо вчера он немного пригубил с кем-то хмельного.

- Как нога? – коротко спросил он, присаживаясь напротив.

- Жить буду. Фёдор постарался. Садись, ешь.

Он кивнул, принимая миску из рук Гаврилы. И когда он поел и отложил ложку, я обратился к нему.

- Отец, дело есть. Я понимаю, тебе больше по душе дружиной командовать, в поле врага бить. Но пойми правильно, мне просто некому это доверить.

Григорий нахмурился.

- О чем ты?

- Я хочу, чтобы ты на время возглавил городскую стражу Новгорода. Нам нужен порядок и лучше всего его обеспечить сможешь именно ты.

Григорий внимательно посмотрел на меня.

- Дмитрий, ты же не шутишь? – спросил он.

- Нет, – ответил я. – Пойми, ты единственный человек, кому я верю, как самому себе.

Григорий долго молчал.

- Ладно, – наконец кивнул он. – Но уговор такой, как только Мария Борисовна приедет, ты меня с этой должности снимешь. Не по мне это по переулкам воров и дебоширов ловить.

- Договорились.

К полудню я собрал воевод в большой зале терема.

- Новгород еще не переварил поражение, – начал я, опираясь на стол. – И у меня было время подумать, как отладить управление им. Так вот… Если мы просто посадим сюда наместников, получим рано или поздно нож в спину. Поэтому я предлагаю создать нечто на подобии временной боярской думы из числа местных. Из тех, кто сдался без боя и чье имя еще имеет вес на улицах.

Идею встретили кислыми минами, но я продолжил.

- Насколько я понял, в Новгороде сейчас четыре рода, которые еще чего-то стоят, а именно бояре Казимеровы, Коробовы, Есиповы, Овиновы. Вот только поставить кого-то одного, значит обделить остальные три. Начнется грызня. – Я сделал паузу. – А нам нужна грызня контролируемая.

Я собирался действовать по принципу – разделяй и властвуй. И когда я разберусь кто из этих четверых имеет больше шансов стать лидером, усилю других. Таким образом, постоянно буду сталкивать их лбами…

Тем временем я продолжил.

- Так… так мы не снимаем с себя верховенства. Мы просто доверяем им доведение информации до масс. Пусть они будут нашим громоотводом.

- Мудрено, – задумчиво сказал Холмский. – Не проще ли, чтобы они сразу знали, за кем власть стоит? Без всяких кружев.

Я посмотрел на него.

- «Наверное, проще. Для нас, но не для Новгорода», – про себя подумал я.

- Проще будет, когда город начнет платить дань без бунтов, Данила Дмитриевич. А сейчас нам нужно, чтобы они сами себя успокаивали.

Обсуждение затянулось, но в итоге со мной согласились. Главы четырех родов были доставлены в терем под конвоем. Вид у них был напуганный. Город ещё грабили, вспыхивали то тут, то там драки. Местные старались не допустить разворовывания своих домов. А в боярские терема врывались московские войны и тащили добро в неизвестном направлении.

- В общем, так, – без предисловий начал я. Внимательно осмотрев их, я сообщил им, своё видение нашего «общения». И объяснил их роль во временной Боярской думе. – Вы меня услышали, и теперь перед вами стоит выбор: либо вы соглашаетесь, либо остаетесь ни с чем. А именно, будете сидеть на совете, голос иметь в делах городских, но последнее слово всегда за мной. Поняли? – Они переглянулись и кивнули. – Вот и славно. Будете вести себя правильно, глядишь я и замолвлю слово перед Марией Борисовной.

Следом я продвинул назначение Григория. И никто не сказал мне поперёк слово.

Наверное, уже смогли изучить его характер, и были согласны, что лучше кандидатуры нет. Не им же… КНЯЗЬЯМ со стражей возиться.

***

А Григорий взялся за дело со всей своей дотошностью. Он сам или, может, кто подсказал, в общем, не стал мудрить, а просто разбил Новгород на семь районов. И на четвёртый день, после окончания грабежей, которые сами по себе сходили на нет, установил в каждом районе свой пост, свои дозоры. Торговые площади, храмы, монастыри… везде встали воины с приказом бить на месте любого, кто потянет руки к чужому.

Инцидент не заставил себя ждать. Группа дружинников из владимирского полка решила, что серебряная утварь в одном из небольших приходских храмов Софийской стороны лежит «неправильно».

Хотя храмы я приказал НЕ ТРОГАТЬ! Не потому, что их трогать нельзя, а потому что Филипп, или назначенное им лицо, сам разберётся что забрать в Москву, а что оставить тут.

Григорий оказался там быстрее, чем они успели упаковать добычу в мешки. Когда я подъехал к храму, там уже стояла толпа местных. У врат, привязанные к столбам, стонали трое наших воинов.

- Пороть! – коротко бросил Григорий десятнику.

Свист хлыстов и вскрики виноватых разрезали тишину. Новгородцы смотрели на это, открыв рты. Для них это было дико… захватчики наказывают своих за грабеж их храма.

Тут же, как почуяв момент, вперед выехал Ярослав Бледный. Он приосанился, поправил плащ и крикнул, обращаясь к народу.

- Мы все православные! Здесь все под Богом ходим! И чинить воровство и грабеж храмов мы не позволим ни вам, ни себе! Кто руку на святыню поднимет, тот нам не брат, а пес шелудивый!

***

На следующий день на совете пленные бояре сами заговорили об этом.

- Людям пришлись по нраву действия твоего отца, Дмитрий Григорьевич, – произнес Коробов. – Порядок, это то, чего городу не хватало в последние дни.

Я лишь сухо кивнул, делая вид, что всё идет по плану.

- Раз порядок вам по нраву, начнем другое дело, – я развернул на столе чистый пергамент. – Нужно начать проведение переписи населения. Мне нужны все дьяки, которые остались в городе. Каждый двор, каждый боярский терем, каждый холоп, всё должно быть в книгах.

Я поручил новгородским боярам собрать людей, а Пронскому взять эту работу под жесткий контроль. Мне нужно было знать ресурсы этого города. Кто закупной, кто наследный, сколько зерна в закромах… информация сейчас была крайне важна.

Параллельно с этим по улицам пошли другие отряды. Конфискация имущества изменников по списку Марфы началась без шума. Всех, кто был в тех свитках, выводили из домов под конвоем и запирали в поруб, расположенный в детинце.

***

Но вернёмся на назад. А именно, к последнему дню, когда шло разорение некогда ВЕЛИКОГО Новгорода. Хотя назвать его таким сейчас у меня язык просто не повернётся.

На третий день после штурма я решился проехать по городу без большой свиты, взяв с собой только Лёву и четверых дружинников.

Двери богатых купеческих лавок были выворочены и валялись на земле. Даже петли поснимали…

У одного из порогов я увидел женщину. Она сидела прямо на грязных камнях мостовой, обняв колени, и смотрела куда-то сквозь нас застывшим взглядом. Рядом валялся разорванный в клочья шелковый плат… след чьей-то жадной руки. Она даже не вздрогнула, когда наши кони прошли в паре шагов.

- «Господи, неужели это и есть та самая цена единства?» – пронеслось мысль в голове.

В горле встал комок, а на душе было паршиво. Ведь это я сам… своими руками сотворил всё это. И ДА! Я знал, что так будет. Знал и позволил.

В тот момент я задался вопросом. История должна учить людей. Делать их лучше… так почему каждая следующая война приносила ещё больше боли страдания, а методы убийства становились ещё более изощрёнными?

Я тяжело вздохнул, и дал себе клятву.

- «Господи, если меня слышишь, дай мне сил, сделать Русь… Россию ещё сильнее. Чтобы враг даже не помышлял смотреть на наши земли… А я… я постараюсь чтобы весь мир запомнил, что земля русская начинается там, где стоит её первый воин!»

Вспоминая историю, я не мог понять Петр III (Романова) когда он вернул Пруссии всё её земли, которые были завоеваны русской кровью. Как Александр I, дойдя до Парижа, в войне с Францией, вернул законную власть в Европе, пролил тонны русской крови за чужие интересы, и вернулся назад. Про Великую отечественную войну вообще молчу… А ведь её можно было избежать, не допусти предыдущие правители, не побоюсь этого слова, ПРЕДАТЕЛЬСТВА. Обесценивая в глазах мира русскую кровь!

Вечером того же дня я позвал к себе Лёву и напился с ним. Но на четвертый день, когда Григорий уже преступил к своим обязанностям, я с утра направился к пролому в стене.

Там уже вовсю распоряжался Ратмир. Он расхаживал между грудами обломков, раздавая подзатыльники нерадивым работникам.

- Ратмир! – окликнул я его. – Как успехи?

- Камень подвезли, господин, – подбежал он ко мне. И в нескольких метрах, где только что он стоял я, заметил Севу.

- Как он? – спросил я у Ратмира.

- Ко мне тянется. Вчера просил сабелькой с ним помахать. – Он сделал паузу. – Рано его из конных перевели в Пушкари. Дух у него в Григория и в тебя.

- Посмотрим, – сказал я, после чего поехал осматривать стену снаружи.

В полдень мне принесли окончательные списки потерь. Тысяча шестьсот тридцать семь парней остались лежать в новгородской земле навсегда. Еще две тысячи триста ранены, и Фёдор со своими помощниками буквально валился с ног от усталости.

Но цифры с той стороны были куда страшнее. Тринадцать тысяч новгородцев. Смерды, ополченцы, бояре и это только тут. А сколько погибло на Шелони?

Подсчет раненых еще продолжался, но было ясно, что цифра будет колоссальной.

Немного подумав, я повернулся к Пронскому. Это он, проводя перепись населения, сообщил мне о множестве раненых людей, что лежат в своих домах.

- На центральной площади, у собора, развернуть госпиталь, – приказал я.

Потом повернулся к сидящему рядом Федору. Он пришёл менять повязку, и не вовремя попался мне на глаза.

- Принимать всех. Слышишь? Всех. Неважно наш он или новгородский.

Фёдор кивнул, покачал головой.

- Тяжела ноша лекарская, – отшутился он, потирая воспаленные от бессонницы глаза. – Но я справлюсь.

На шестой день на подворье Борецких въехал Семён. Его полусотня выглядела измотанной, но стоило мне посмотреть на лицо Семёна, я понял, он снова меня не подвёл.

Семён спешился, подошел к лавке и, не говоря ни слова, положил на нее тяжелый кожаный мешок.

Я медленно развязал тесемки. Внутри, в запекшейся крови, лежала голова. Лицо мужчины было бледным, а глаза полуоткрыты, словно он всё еще пытался рассмотреть своего убийцу.

- Откинь край, – велел я Семёну. – Это Лапшин?

- Он самый, Дмитрий Григорьевич, – ответил Семён. – У литовского тракта настигли. Отбивался как бешеный.

Я приказал позвать одну из старых служанок Борецких. Женщина вошла в горницу, где её ждал Семен и я. Когда я указал на мешок, она взглянула... и тут же сдавленно охнула, прижав ладонь к губам.

- Это Лапшин?

- Он это, господин... Роман Кириллович, – прошептала она, крестясь дрожащей рукой. – Господи, помилуй…

Её увели. Я же завязал мешок.

- Закопать в лесу, – приказал я Семёну. – Рядом с могилами Борецких.

- Сделаю, – ответил Семен.

Вечером я снова собрал совет.

- Новгород теперь принадлежит Москве, – я облокотился на стол. – Нет больше врагов за стенами. Есть одно княжество. Одна страна. Одна Русь. И вести себя я требую соответственно.

Холмский поднялся со своего места.

- Всё правильно говоришь. Но в городе ропот, Дмитрий. Люди проклинают Москву на каждом углу. Стоит патрулю отвернуться, как в спину летят проклятия, а то и камни. – Ловлю взгляд Холмского, смотрящего на Григория. И тот кивает, подтверждая сказанное.

- «Было бы странно, если бы они нас с цветами встречали», – подумал я.

Тут взял слово князь Бледный.

- Нам нужен показательный суд, зять. Чтобы успокоить бояр и простых людей, нужно наказать тех наших воинов, кто перешел черту в дни грабежа. Насилие над женщинами, особенно из знатных семей... это пятно на чести. Новгородцы должны видеть, что Москва несет справедливость.

Это предложение мне совершенно не понравилось.

- Нет, Андрей Фёдорович, – строго сказал я. – Суда не будет.

- Но почему? – Пронский даже подался вперед.

- Потому что это будет ложью, – отрезал я. – Город был отдан на разграбление с моего слова. Это был мой приказ. Если вы хотите судить кого-то за то, что творилось в эти три дня, то начинать нужно с меня. Сидящего здесь, перед вами.

Я обвел их взглядом, чувствуя, как в внутри закипает раздражение.

- Я не стану прятаться за спинами своих воинов. Я не брошу их под топор за то, к чему сам их подтолкнул, пообещав добычу за их храбрость. – Я сделал паузу. – Будь вы на моем месте, поступили бы точно так же. Три дня… эта традиция идет от наших дедов, и не нам ее менять в угоду политической выгоде.

Пронский попытался вставить слово о справедливости.

- Справедливость они увидят в том, что у них будет хлеб, целые крыши и защита от набегов. Они увидят ее в том, как мы отстроим их город из пепла. А вешать своих парней на потеху толпе, которая еще вчера проливала нашу кровь – это не справедливость. Это трусость.

Я поднялся, давая понять, что совет окончен. Воеводы выходили молча, переглядываясь. Когда в горнице остался только Холмский, он задержался у двери. Постоял секунду, а потом обернулся ко мне.

- Правильно ты сделал, Дмитрий, – шепотом произнес он. – Честно.

И ушел не дожидаясь моего ответа.

Чуть больше чем за пару недель я успел обжиться в Новгороде. Часть дружин, особенно приграничных, отпустил домой. Их долю я пообещал передать по возвращении в Москву.

В последние дни я ждал вестей из Москвы. И наконец-то, когда я выходил из бани, на подворье заскочил гонец.

- Великая княгиня со всей свитой уже за Демоном. Михаил Борисович Тверской к ней пристал, две сотни свои ведет, остальных домой отослал.

- Что с городом, – тут же спроси я.

- Демон пал, воевода, нет больше там преграды.

- Когда будет Великая княгиня?

- Если дорога не испортится, то за четыре дня будет.

Я кивнул и жестом велел Семёну забрать парня и накормить до отвала.

Падение Демона было ожидаемым. Но вот что касается Михаила Тверского, то я бы предпочёл, чтобы он вернулся восвояси. Он хотел быть при деле, когда начнется дележ новгородского «пирога», и мне это совсем не улыбалось.

Подготовка началась сразу.

Я понимал, что Мария Борисовна должна увидеть не разграбленное пепелище, а покоренный, но величественный город, признавший свою новую хозяйку. И если для этого нужно было согнать на улицы половину окрестного крестьянства, я не собирался колебаться.

Я выгнал на работы всех, кто мог держать лопату или носить корзину. Показуха наше всё. Новгород должен был выглядеть чистым и присмиревшим.

Воины ворчали, но под пристальным взглядом Григория и моих десятников быстро включились в работу.

Но порядок на улицах, это была лишь половина дела. Намного важнее было навести порядок в головах, и в этом вопросе я решил положиться на Холмского.

- Данила Дмитриевич, сделай так, чтобы когда Великая княгиня въедет в ворота из толпы не вылетело ни единого бранного слова. Ни одного косого взгляда, понимаешь?

Холмский молча кивнул.

- Сделаю, – ответил он. И на этом всё…

За три ночи его люди перетряхнули все подозрительные кабаки и боярские подворья. Около сорока человек, тех, кто имел слишком длинный язык или слишком много обиды в сердце, были тихо взяты в своих постелях.

Я не спрашивал, что с ними будет дальше. В тот момент меня заботила только тишина. И за день до приезда Марии Борисовны Холмский доложил, что всё готово, и я ему верил.

К слову, в Новгороде всегда хватало дураков, готовых на отчаянные жесты, и я не оставил Холмского один на один с этим вопросом.

Церковь была последним и самым важным бастионом. Новгородский архиепископ Иона оказался человеком удивительной проницательности.

И изложив ему суть вопроса, продолжил:

- Пойми меня правильно, владыко, – произнес я. – Если встреча с Великой княгиней будет омрачена, если кто-то посмеет сорвать торжество... Новгород познает такую десятину, от которой не оправятся и ваши правнуки. Я обложу налогом каждый кирпич в этом городе.

Архиепископ молчал долго. Я видел, как он взвешивает мои слова. Он понимал, что я не угрожаю ради красного словца.

- Мы донесем это до каждого сердца, – наконец ответил он, склонив голову. – Смирение, это тоже путь к спасению.

- Ты сделал правильный выбор, – сказал я, поняв, что разговор окончен.

А утром, когда мне сообщили, что разъезды встретили обоз из Москвы, я начал собираться.

Достал из сундука синий кафтан, который Алёна так настойчиво впихивала в мои переметные сумы. Гладкая ткань напоминала о доме, и мне очень захотелось вернуться домой. Но с приездом Марии Борисовны и официальным принятием Новгорода под её руку, можно будет думать о возвращении домой.

Из подворья я выехал в сопровождении Семёна и Лёвы. А следом пятнадцать дружинников замыкали строй.

У ворот нас уже ждали Холмский, Пронский и Бледный. Каждый привел своих людей, и в итоге наша кавалькада насчитывала больше сотни всадников. Мы выехали из города, и вскоре на горизонте показалось облако пыли. Почти две сотни повозок, больше тысячи всадников…

Мария Борисовна ехала со всем размахом Великой княгини-регентши. В самом центре кортежа я заметил высокий крытый возок, и по отделке понял, что именно в нём едет главный человек Московского княжества.

Когда мы приблизились, от обоза отделилось несколько всадников охраны. Я выслал коня вперед, подняв открытую ладонь.

- Воевода Строганов прибыл встретить Великую княгиню! – прокричал я.

Всадники склонили головы в приветствии, но я заметил, как они напряженно оглядывают мою свиту.

- Много с собой охраны взял, воевода, – заметил один из них.

Мы невольно подобрались. Мои ребята за спиной тоже замерли, положив руки на рукояти. Но я лишь спокойно кивнул, не допуская искры конфликта.

- Столько сколько надо, – грубо ответил я. – Или ты считаешь, у тебя есть право указывать сколько мне брать воинов в охранение?

- Эмм, – стушевался незнакомый мне воин. – Прошу меня простить. Я… просто удивился.

Я кивнул, не став разжигать конфликт.

Постепенно наши люди влились в ряды обоза. И мы остановились у возка, спешились. Служка тут же откинул ступеньку и распахнул дверь.

На свет вышла Мария Борисовна.

Она оглядела нас. На её губах играла едва уловимая улыбка. Было видно, что она рада нас видеть.

- Благодарю вас, воеводы, за столь радушный приём, – произнесла она. – Ваша работа не останется незамеченной.

Она перевела взгляд на меня. В её глазах, как мне показалось, я увидел то, чего совсем не ожидал… Она смотрела на меня так, как смотрит влюблённая женщина…

Глава 6

Мария Борисовна обвела наше почтенное собрание внимательным взглядом.

- Я благодарна, что вы встретили меня, – сказала она. – Но давайте продолжим путь. Мне уже хочется посмотреть на Великий Новгород и отдохнуть с дороги.

Она сделала короткую паузу. Взгляд скользнул по фигурам бояр и остановился на мне.

- Дмитрий Григорьевич, окажи мне честь, присядь в возок. По пути расскажешь, что удалось сделать. Я получала твои письма, но они вряд ли могли вместить всё.

Я почувствовал спиной завистливый взгляд Пронского, ведь ехать в одном экипаже с Великой княгиней было большой честью.

- Как прикажешь, Великая княгиня, – поклонился я и, дождавшись, когда Мария Борисовна скроется в возке, шагнул к деревянной ступеньке и забрался внутрь.

На обитых мягким сукном сиденьях, помимо самой правительницы, в углу сидела служанка. И девушка старательно делала вид, что её здесь нет.

Мария Борисовна едва заметно повела головой, указывая мне на противоположное сиденье. Почти сразу возок дёрнулся, и мы покатились, собирая кочки, в сторону города.

Великая княгиня смотрела на меня… и так смотрят, когда хотят увидеть что-то большее, чем слова. Я это уже заметил снаружи. Однако, тогда и сейчас я сделал вид, что ничего не замечаю.

- Ну, – наконец-то произнесла она. – Рассказывай.

- С чего начать?

- С того, что важнее всего.

Я откинулся на спинку и начал.

- Потери при штурме Новгорода – тысяча шестьсот тридцать семь убитыми. При переправе через Шелонь и в последующем бою ещё две тысячи триста тринадцать. Раненых в совокупности около шести тысяч, значительная часть вылечится и даже сможет вернуться в строй. – Она кивнула, и я продолжил. – С вражеской стороны не менее тринадцати тысяч убитых в самом городе, девять тысяч на Шелони. Пять тысяч пленных, часть уже расселена по деревням под охраной.

Мария Борисовна, не перебивая слушала меня.

- Борецкие, – продолжил я. – Старший сын Дмитрий погиб в поединке против меня, Фёдор – погиб у стены при первом залпе. Феликс погиб на баррикадах рядом с детинцем, Антон… – я сделал паузу. – Он погиб сразу после разговора с Марфой.

- А Марфа? Как она умерла? – спросила Мария Борисовна.

Я выдержал паузу ровно секунду.

- Марфа Семёновна приняла цикуту по собственному выбору.

- Цикута это…

- Яд, – ответил я.

- Ясно, – задумчиво произнесла Мария Борисовна и тут же спросила: – То есть все повинные в смерти моего мужа мертвы?

Я понял на что намекает Мария Борисовна.

- Был ещё Лапшин…

- Лапшин? – перебив спросила меня она.

- Да. Но не стоит волноваться. Он настигнут на литовском тракте. Семён лично всё сделал как надо.

- Хорошо. – Она чуть откинулась, и уже более спокойным тоном спросила. – Что с имуществом?

- Идёт подсчёт. Три дня разграбления дали значительный сбор. Серебро, меха, торговые запасы, ювелирные изделия, всё свозится на одно подворье. По предварительным прикидкам, только из боярских кладовых и торговых складов вышло серебра около сорока тысяч рублей. Меха, особенно соболь и горностай, потянут ещё тысяч на пятнадцать в пересчёте. Окончательных цифр пока нет, но общая сумма будет внушительной.

- Очень внушительной, – повторила она, явно порадовавшись обогащению.

- К слову, в Новгороде ещё ждут татарские соглядатаи. Ожидают своей доли.

- Не мешали?

- Ну, не совсем. – Я посмотрел на неё. – Было несколько попыток разузнать про мои орудия. Один из старших предлагал моему сотнику Ратмиру купить две пушки за очень приличное золото.

Мария Борисовна приподняла бровь.

- Прямо вот так?

- Прямо вот так. Ратмир отказал, а я удвоил охрану. Но мне будет спокойнее, когда мы отдадим их долю и выставим их из Новгорода. Правда… – я сделал паузу. – Нужно будет отправить вместе с ними несколько сотен, чтобы сопроводить их до границы с Большой ордой.

- Разумно, – согласилась со мной княгиня и тут же переключилась на новую тему. – Как Холмский себя показал?

Я помолчал несколько секунд, старясь понять почему она заговорила о нём.

- Двояко.

- Это как понять?

- Он выполнял всё, что нужно. Грамотно, без задержек.

- Но? – в уголках её глаз читалось что-то похожее на лёгкое удовольствие от разговора.

- Но стоит нам остаться один на один или хотя бы когда он думает, что я не смотрю, у него лицо становится слишком холодным. Кажется, будто он постоянно взвешивает… проверяет. Сначала я думал, ищет слабину, чтобы ударить в спину. Потом понял, что не то.

- Скажи, как считаешь.

Я посмотрел на неё.

- Думаю, он меня примеряет. Пытается понять, чего я стою на самом деле, не в бою, а так, в целом. Зачем, пока не понимаю.

- А ты не задумывался, что ты не единственный, кого он таким образом проверяет?

- Задумывался, – признал я. – Но это не очень меняет суть вопроса.

- Иван его ценил, – сказала она.

- Мне говорили. Князь Бледный упоминал.

- И что ещё говорил тебе князь Бледный?

Я уловил в этом вопросе нечто, что заставило меня притормозить.

- Мария Борисовна, – усмехнувшись сказал я, – у меня складывается ощущение, что не только Холмский меня проверяет.

Она несколько секунд серьёзно смотрела на меня, а потом не выдержала и рассмеялась. Служанка вздрогнула и уставилась на хозяйку, но встретившись с ней взглядом, тут же отвернулась.

- Прости, – сказала Мария Борисовна. – Правда, прости. Я не ожидала такой прямоты. Просто, я пытаюсь разобраться. А ты один из немногих людей, чьё мнение я хочу услышать.

- Понимаю, – ответил я.

Она чуть улыбнулась.

- Тверской, кстати, – сказал я, заметив его знамя через щёлку окна, прикрытого плотной тканью. – Мне бы очень хотелось, чтобы он в дележ не лез.

- Он и не полезет, – произнесла она, и в голосе прозвучало нечто такое, что я решил тему не развивать.

В этот момент в стенку возка снаружи трижды постучали.

- Подъезжаем, Великая княгиня, – донёсся голос снаружи.

Мария Борисовна посмотрела на меня.

- Продолжим сегодня вечером. После того, как я отдохну с дороги и увижу город.

- Как прикажешь, – ответил я. И когда возок остановился, я потянулся к дверной ручке.

Снаружи уже слышались голоса. Семён отдавал команды, охрана выстраивалась для въезда в ворота. Я выбрался первым, ступил на землю осторожно… чтобы не потревожить ногу, после чего выпрямился и подал руку Марии Борисовне.

Она оперлась на неё, и вышла.

Перед ней лежал Великий Новгород…

Мария Борисовна несколько секунд смотрела на стены, на купола храмов над детинцем… но не это было главным.

А полки, построенные её встретить.

Я едва заметно кивнул Семёну, и тот резко взмахнул рукой.

В ту же секунду тысячи клинков плашмя ударили по щитам.

Грохот выдался поистине оглушительным. Мария Борисовна вздрогнула, и её рука инстинктивно вцепилась в мою. Но тут же отпустила, сделав вид, что это случайность.

- Твоя задумка? – улыбаясь спросила она.

- Да, – ответил я.

- Мне нравится. Это, – замолчала она словно подбирая слова. – Вызывающе.

Потом она сделала то, чего я не планировал.

Медленно, очень медленно… Великая княгиня Московская, регент при малолетнем сыне, женщина, которой нынче принадлежала половина Руси, поклонилась воинам. Низко… по-настоящему, в пояс. Повернулась направо – поклон. Налево – поклон. Прямо – поклон.

- Спасибо вам, воины русские! – радостным голосом воскликнула она. – За то, что сберегли честь моего сына Ивана Ивановича! И отомстили за смерть мужа моего любимого!

Я смотрел на строй.

Видел, как стоявший в первом ряду воин медленно выпрямил спину. Все смотрели с гордостью, надеждой и благодарностью за то, что их подвиг оценили по достоинству.

Семен ещё раз сделал жест рукой.

- БАХ! – снова удар клинков о щит. Ещё удар. Ещё….

Троекратный грохот прокатился по улицам и затих.

- Поедем, Мария Борисовна, – сказал я. – Много ещё всего.

***

Мы проехали под высокие своды храма Святой Софии. Я невольно запрокинул голову: купол уходил вверх в полутьму, и там, в этой темноте, едва угадывался лик Пантократора.

Мария Борисовна встала перед главной иконой, начала молиться. Свита осталась чуть в отдалении.

Я огляделся.

Рядом стоял незнакомый мне архиепископ. Он приехал с московским обозом. А чуть поодаль Иона.

Местный архиепископ шёл к ним делая, как мне казалось, некоторое усилие над собой. Поклонился почтительно Марии Борисовне. Потом повернулся к московскому гостю и поклонился снова, чуть меньше, но всё равно учтиво.

Они встретились взглядами.

Я такие взгляды видел на рынке, когда двое купцов встречаются над одним куском товара и каждый прикидывает, за сколько можно взять и за сколько нельзя уступать. Разница только в том, что здесь товаром было церковное влияние или же правильно сказать благосостояние богатейшего города Руси.

Иона покосился на меня. Я же смотрел на него с совершенно спокойным выражением лица. Иона слегка побледнел и перевёл взгляд обратно на иконостас. Московский архиепископ заметил это, и уголок его рта чуть дёрнулся, после чего он направился ко мне.

- Поздравляю с победой, Дмитрий Григорьевич, – перекрестил он меня коротким движением руки. – Были ли затруднения с местным духовенством?

Я взглянул на Иону.

- Небольшие, – ответил я. – Пошёл навстречу, договорились.

- Это хорошо. – Он сделал паузу. – Обращайся ко мне владыко Кирилл.

- Очень приятно, владыко. Дмитрий.

- Я знаю, кто ты, – сдержанно улыбнулся он.

Мы помолчали, тогда как Мария Борисовна продолжала стоять перед иконой.

Кирилл чуть наклонился в мою сторону.

- Мне бы хотелось поговорить с тобой позже. Где тебя можно найти?

- Я занял терем Борецких.

Он помолчал секунду.

- Мне говорили, что они все погибли.

- Все, – подтвердил я.

- Ясно. – Ещё пауза, чуть дольше. – А где их захоронили?

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня. Между нами повисло молчание…

- В лесу, – сказал я наконец.

Владыка Кирилл медленно кивнул. Мы оба, не говоря ни слова, одновременно наклонили головы, и он усмехнулся.

- Ты умный человек, Дмитрий Григорьевич. Мне так о тебе и говорил Филипп. Рад, что не обманул.

- Я тоже рад слышать добрые слова от Его высокопреосвященства, – ответил я.

- «Сработаемся», – подумал я, и в этот момент Мария Борисовна наконец отступила на шаг и трижды перекрестилась. Потом обернулась, и взгляд её, ещё немного мягкий после молитвы, остановился на мне.

Тогда я шагнул вперёд.

- Ну, воевода, куда мы дальше отправимся?

***

На центральной площади выстроились несколько полков вдоль улиц. И местный народ облепил всё, что можно было облепить. Заборы, телеги, крыши ближних построек.

Заиграли трубы, где-то вдалеке протяжно запели церковные хоры. Из дальнего конца улицы выехала конница… красиво вышло, если честно. Когда несколько сотен всадников идут шагом, плотной колонной, с поднятыми знамёнами, и за ними плещет на ветру хоругвь с Архангелом Михаилом, это само по себе смотрится. А за ними вели пленных.

Новгородских ратников, понурых, в грязных рубахах. Ливонских рыцарей, отдельной группой… некоторые из них ещё пытались держать осанку, что в их положении выглядело почти трогательно.

Мария Борисовна стояла рядом.

- А ничего, что это видят простые новгородцы? – негромко спросила она.

Я наклонился к ней.

- Так будет даже лучше. Пусть хорошо запомнят свой проигрыш. Человек с крепкой памятью реже повторяет ошибки.

Она ничего не ответила, только снова посмотрела на колонну.

Пленные прошли. Среди новгородцев в толпе не было ни ликования, ни рыданий. Просто тяжёлое молчание людей, которые смотрят и понимают.

А в самом конце провезли «Рыси».

Двадцать лафетов, и на каждом чугунный ствол с тёмными разводами от пороха.

Мария Борисовна смотрела на орудия дольше, чем на всё остальное.

- Что дальше? – снова спросила она.

- Думаю, пора в детинец. Там вас ждут бояре. И после можно будет отдохнуть.

- Ну, слава Богу, – проворчала она.

Детинец Новгорода – это не Кремль. Стены белёного камня, башни с узкими бойницами и черепичными шатрами, арки ворот. Внутри двор, вымощенный неровным булыжником, несколько теремов у восточной стены, колодец с кованой крышкой. Над всем этим – Владычная (Грановитая) палата с её сводчатыми окнами.

Когда мы въехали, бояре уже были там.

Казимиров, Коробов, Есипов и Овинов. Плюс с полдесятка других, помельче, которых согнали для числа. Все стояли вдоль стены в дорогих кафтанах.

Мария Борисовна прошлась вдоль них неторопливым взглядом.

- Я так понимаю, эти бояре не направляли на меня оружие? – произнесла она, обернувшись ко мне. – Не поддержали Борецких? Ничего не знали о том, что те устроили смерть моему мужу?

В её голосе звенел откровенный сарказм, и было забавно наблюдать, как новгородцы вжали головы в плечи.

Я намеренно выдержал паузу.

- Всё так княгиня-матушка, – поклонился я. – Более того, есть те, кто помогал нам в управлении захваченным городом. И хотел бы выделить особо бояр Казимирова, Коробова, Есипова и Овинова. Без них это заняло бы вдвое больше времени.

- Даже так, – произнесла она, и в её голосе осталась лёгкая насмешка. – Ну, что ж. Посмотрим, кто они такие, но позже.

Четверо упомянутых стояли неподвижно, но я заметил, как у Коробова едва заметно опустились плечи. Выдохнул.

Потом мы осматривали приготовленные для неё покои. И по её лицу я понял, что ей здесь не нравится.

Тем временем Мария остановилась посреди спальни.

- Я не хочу здесь оставаться, – сказала она. – Такое чувство, будто здесь мне угрожает опасность. Стены давят. – Она повернулась ко мне. – Дмитрий Григорьевич, а где остановился ты?

- Я занял терем Борецких.

- У Борецких? – тут же переспросила она с лёгким удивлением.

- Да.

- Хм, – она помолчала секунду. – Я всегда хотела посмотреть, как живут богатейшие люди Новгорода. Поехали, покажешь мне.

Я молча кивнул и пропустил её к выходу.

Когда мы шли по узкому коридору и стража отстала на несколько шагов, я наклонился к её уху.

- Мария Борисовна, люди могут нас неправильно истолковать. Только не говори, что хочешь жить со мной под одной крышей.

Она резко остановилась. Повернулась ко мне и на ее губах появилась лукавая усмешка. Подняла руку и так по-домашнему… смешно погрозила указательным пальцем.

- На что это ты намекаешь, Строганов? – промурлыкала она. Но тут же голос её посуровел. Но не из-за обиды на меня, а потому что стражники подошли слишком близко. – Никогда не поверю, что на подворье у Борецких нет достаточно места, чтобы разместить Великую княгиню отдельно.

- Места там хватает, – согласился я.

- Вот и хорошо, – сказала она и пошла к возку.

Я смотрел ей вслед секунду-другую.

- «Чувствую, это будет проблемой», – подумал я.

***

Подворье Борецких, несмотря на свои размеры, стоило мне въехать, показалось тесным. Я стоял посреди двора и смотрел на Великую княгиню, прикидывая в уме, как разместить всю её свиту.

- Усадьба велика, Мария Борисовна, но боюсь, для всех твоих людей комнат не хватит, – произнёс я. – Борецких здесь жило много, но дворня и охрана займут всё подчистую. Могу перебраться в другой терем, уступив тебе этот целиком.

- Отведёшь мне одно крыло, ничего страшного. Уж потеснишься, Строганов. – Она усмехнулась. – Чай, не такой уж ты огромный. Или, – она смерила меня изучающим взглядом, – пока в Новгороде жил, успел брюшком обзавестись на чужих харчах?

Она картинно обошла меня по дуге, делая вид, что выискивает лишний вес под моим кафтаном.

- Да нет, незаметно, – констатировала она, останавливаясь напротив. – Так что решено.

Иного выбора, кроме как молча кивнуть, у меня не оставалось. Противиться открыто было бы глупостью, хотя внутри теплилась слабая надежда, что, увидев сам терем, она всё же передумает и потребует отдельное строение. Но этого не произошло.

Я тут же раздал приказы. Холопам велел срочно топить баню, а Семёна озадачил расстановкой постов из курмышских солдат. Выстроили в три кольца, перекрыв все входы и выходы.

Рынды Великой княгини тоже были включены в охранение подворья. Но диктовать им свои условия я не позволил. Мои люди стояли на ключевых постах и точка.

Когда суета немного улеглась, Мария Борисовна ожидаемо заняла главные покои на втором этаже. Я собрался было перенести вещи в дальнюю пристройку, но правительница остановила меня прямо в коридоре.

- Не нужно никуда съезжать, Дмитрий. Никакого срама в том, что мы делим один коридор, нет. Я не настаиваю на пустых хоромах.

Спорить с женщиной, в чьих руках находилась власть над княжеством, я не стал.

После бани, румяная и явно расслабившаяся, она спустилась к ужину. Стол накрыли в просторной зале. Мария Борисовна по-хозяйски опустилась во главе стола, с её дозволения зазвучали первые здравицы. Я, затем Бледный, Холмский, Пронский, Ярослав… всё сводилось к пожеланиям долгих лет жизни… к победе, и что без твёрдой руки Марии Борисовны Новгород бы не пал.

Все льстили… льстил и я.

Во время мини-пиршества, я подозвал Семёна, чтобы отдать распоряжения на утро. Он подошёл, и Мария Борисовна тут же перевела на него взгляд.

- Славный у тебя сотник, Дмитрий Григорьевич, – произнесла она, разглядывая Семёна. – Я была бы рада видеть такого воина в своей личной свите.

Я поперхнулся вином. Отёр губы тыльной стороной ладони и посмотрел прямо на неё.

- Мария Борисовна, – сказал я, стараясь придать голосу максимально почтительную интонацию, – не лишай меня верных друзей. Их и так по пальцам пересчитать можно.

Она улыбнулась, приняв мой ответ, и пригубила из кубка.

- Вернёмся к этому вопросу позже.

Я кивнул. И вскоре после ужина, объявив, что утомлена дорогой, она поднялась из-за стола и в сопровождении рынд направилась наверх. Засиживаться никто не стал. Зная, что Великая княгиня отдыхает прямо над нами, воеводы старались даже разговаривать вполголоса. И меньше чем через полчаса зала опустела.

***

Ночью я лежал поверх покрывала. Сон не шёл.

Я думал об Алёне. Честно, ждал писем с московским обозом, и надеялся, что привезут хоть какую-то весточку, но не привезли.

- Эх, – вздохнул я. Ещё от силы десять-пятнадцать дней и можно поворачивать коней домой.

Вдруг скрип дверных петель заставил меня вынырнуть из полудрёмы.

Рука тут же нашла рукоять кинжала. В дверном проёме возник силуэт со свечой. Длинная ночная рубаха, платок на плечах, густые тёмные волосы, распущенные по плечам. Я узнал её ещё до того, как она шагнула достаточно близко, чтобы лицо стало различимым.

Мария Борисовна вошла, как будто заходила к себе в собственные покои.

Она увидела мою руку под подушкой и усмехнулась.

- Вижу, что не спишь, – мягким голосом сказала она. – Или не догадывался, что я приду?

Я посмотрел на неё. Убрал кинжал обратно под подушку и сел прямо.

- Догадывался, – ответил я. – И именно поэтому думаю, что нам этого делать не стоит.

Она чуть склонила голову.

- Чего не стоит?

- Мария Борисовна, я женат. Моя жена беременна, и ты это знаешь. Я думаю, что это будет неправильно… вообще неправильно.

- Дмитрий Григорьевич, – наигранно ехидным голосом произнесла она, – ты выиграл войну, взял для меня Новгород, разобрался с Борецкими и в итоге оказался в этой постели один, с больной ногой и… какими-то своими нелепыми принципами насчёт... Я пришла отблагодарить тебя и…

Вдруг дверь снова скрипнула и за её спиной, в глубине коридора, что-то сдвинулось.

В комнату шагнули двое. Оба двигались быстро и беззвучно, как люди, долго ждавшие и хорошо знающие, когда выходить.

У первого в руках был арбалет.

- Ложись! – рявкнул я.

Я прыгнул вперёд и влево, перехватил Марию Борисовну за плечо и потянул не на себя, а за себя, вглубь комнаты, туда, где между нами и первым убийцей оказывалась кровать.

Мария Борисовна увидела убийц, и произошло совсем не то, чего я ожидал.

Щелчок спускового механизма. Свист тетивы. Я уже был готов встретить свою смерть…

Но Мария Борисовна вдруг резко подалась вперёд, оттолкнув меня. Толчок был неожиданным и очень целенаправленным.

- Ааа, –донесся до моего слуха вскрик и я поймал оседающее тело.

У меня не было времени смотреть, куда попал болт. Второй уже шёл на меня с саблей. Я выпрямился в последнюю секунду, схватил кинжал с кровати и удар пришёлся вскользь, острие прошло над ухом и задело кожу на виске.