Рассвет русского царства. Книга 8
Глава 1
Октябрь сменился ноябрём, и осень окончательно сдала свои права. И мир вокруг стал черно-белым…
Купцы, выждав пока дороги схватятся морозом после осенней распутицы, вновь потянулись к Курмышу. Санный путь встал, и это означало одно: в мою казну снова потекло серебро.
Но сегодня меня занимала не торговля.
Мы стояли на опушке леса, в нескольких верстах от крепости, – я и мой ближний круг. Все взгляды были прикованы к трем черным стволам, установленным на временных лафетах посреди заснеженного поля.
Сегодня был день истины. Первый настоящий экзамен для моей артиллерии и, что немаловажно, для нашего собственного пороха.
- Ну что, Дмитрий Григорьевич, – произнёс рядом Богдан, переминаясь с ноги на ногу. – С Богом?
Я кивнул, чувствуя, как внутри натягивается струна напряжения.
- С Богом. Огонь!
После чего я, Семен и Богдан запалили фитили и побежали в укрытие. Стоило нам спрятаться, как грохнуло.
- БАХ-БАХ-БАХ!
Потом мы подошли к стволам, и я тщательно осмотрел их. Проверка шла ставшим уже привычным способом. И это был первый залп с одинарным зарядом. Каналы стволов, высверленные нами с таким трудом на станке, выдержали. Ни трещин, ни раздутий. Чугун, лившийся в Курмыше, показал себя достойно.
- Перезаряжаем! – сказал я и сам взялся за банник. – Двойной заряд!
Снова грохот, отдача отбросила лафеты назад, вспахивая мерзлую землю.
И снова осмотр. Потом тройной заряд…
Когда ветер немного разогнал сизую муть, мы увидели, что пушки на месте. Лафеты врылись в землю по самые оси, но стволы... стволы были целы.
Я подошел, провел рукой, одетой в рукавицу, по еще теплому металлу. Высверленные каналы, равномерная толщина стенок, наш собственный порох – всё сработало, как надо.
- Грузим! – выдохнул я, чувствуя, как отпускает напряжение.
Оставив пару десятков дружинников возиться с погрузкой тяжелых стволов на возы, мы – я, Семён, Лёва, Григорий, Богдан и Ратмир и ещё пара дружинников, двинулись в сторону леса, решив срезать путь до тракта.
Кони шли шагом, фыркая и выпуская пар. Мы ехали молча, каждый думал о своём, но настроение у всех было приподнятое.
Вдруг Семён, ехавший впереди, резко натянул поводья.
- Дмитрий! – негромко позвал он.
Я подъехал ближе. Семён указывал плетью на снег.
Там, на девственной белизне, алели пятна. Кровь.
- Человек, – коротко бросил Лёва, спрыгивая с седла и присаживаясь у следа. – Сапог кованый. Шел тяжело, шатался.
След уходил в чащу.
Я переглянулся с отцом. Веселость как ветром сдуло.
- Оружие к бою, – скомандовал он.
Лёва и Григорий мгновенно сняли с плеч луки, наложив стрелы на тетивы. Я потянулся к седельной сумке, достал арбалет и взвёл его. Щелкнули зацепы, болты легли в ложа у Богдана и Ратмира.
Мы спешились, оставив коней под присмотром одного из воинов, и двинулись по кровавому следу. Шли цепью, не скучиваясь, внимательно всматриваясь в кусты и деревья.
Метров через двести я заметил движение. Точнее, не движение, а что-то неправильное в очертаниях старого вывороченного корня. Чьи-то ноги в добротных сапогах, торчащие из-за ствола поваленной сосны.
Я поднял кулак, останавливая отряд. Поднял арбалет, целясь чуть выше сапог.
- Эй, ты! – крикнул я. – Одно лишнее движение и ты труп! Выходи!
Вначале была тишина, а затем из-за дерева послышался стон.
- Спасите... – голос дрожал, срываясь на хрип. – Мне лекарь нужен... Клянусь, я не трону... Я ранен...
Я сделал знак Лёве и Семёну зайти с флангов. Сам же, не опуская оружия, медленно двинулся вперед.
- Руки покажи! – потребовал я.
Из-за ствола показалась одна рука, пустая, в крови. Вторая, видимо, прижимала рану.
Мы начали обходить это место со всех сторон, держась на безопасном расстоянии. Мало ли ловушка. Но когда мы подошли ближе, и я смог заглянуть за дерево, стало ясно, никакой засады нет.
Человек действительно был один. Он полулежал, привалившись спиной к шершавой коре, лицом бледный, как снег вокруг. Это был не воин и не разбойник. Добротный, хоть и изодранный кафтан, дорогая шапка, сбившаяся на затылок.
- «Купец», – подумал я.
Я тут же опустил арбалет и, сунув его за пояс, опустился рядом с ним на колени.
- Я лекарь, – сказал я, доставая кинжал. – Лежи смирно.
Одним движением я разрезал пропитанную кровью ткань на боку. Крови было много, она уже успела пропитать одежду и начать замерзать коркой, приклеиваясь к коже.
- Что случилось? – спросил я, осматривая рану.
Порез был глубокий и длинный, скорее всего саблей пропороли, но, к счастью, прошел по касательной. Ребра целы, брюшина не вскрыта. Задето только мясо. Жить будет, если гноить не начнется.
- На нас... напали... – прохрипел он. – Я купец... Шёл из Москвы... в Курмыш... вез сукно... хотел железо купить.
- Я, боярин курмышский, Строганов, – представился я, чтобы успокоить его. – Ты в безопасности. Расскажи толком, что случилось.
Купец попытался кивнуть, но сил не было.
- Разбойники... тати... – выдохнул он. – Воспользовались утром... туман был... убили караульных... потом на нас... вырезали весь лагерь... Я проснулся... пытались отбиться... но их тьма... задавили числом... Я в лес...
- Сколько их? – уточнил я, промывая рану водой из фляги, которую подал Ратмир.
- Не знаю... много... десятка три, не меньше...
- А сколько вас было?
- Три десятка... вместе с охраной...
Я мысленно выругался. Три десятка вооруженных людей вырезали торговый караван под корень? Это не «ватага с большой дороги», это серьезная банда. Хорошо организованная и, видимо, голодная.
Я повернулся к Лёве, который стоял рядом.
- Лёва, скачи в Курмыш! Вези сани, сена накидай побольше. Нужно доставить его к нам. И тулуп прихвати. Живо!
Лёва кивнул, не задавая лишних вопросов, добежал до коней и, ловко запрыгнув в седло, уже через минуту скрылся за деревьями.
Пока я ждал Леву, снял с себя теплый верхний кафтан и укрыл им купца, подложив ему под голову свернутый плащ. Холод был сейчас его главным врагом, после потери крови.
- Где на вас напали? – спросил отец, глядя на купца.
- Десять верст отсюда... у Черного оврага... – прошелестел раненый. – Я шёл всё это время по лесу... петлял...
- «Десять верст с такой раной по снегу… Досталось ему, но жить захочешь и не так раскорячишься», – подумал я.
Григорий посмотрел на меня тяжелым взглядом.
- Я буду собирать дружину, Дмитрий.
- Да, – кивнул я, вытирая окровавленные руки снегом. – Не меньше пятидесяти, а лучше все сто. Надо прочесать лес, найти их следы. Три десятка татей под боком у Курмыша, это нарыв, который надо вскрывать немедленно.
- Откуда они, черт побери, взялись? – всплеснул руками Ратмир. – Откуда такая орава?
- «Зима началась... – скривился я. – Так про нас теперь многие знают. Знают, что деньги в наших краях водятся».
- Ничего удивительного, – тем временем отозвался Богдан. – Не у всех могло повезти с урожаем. Сами знаете, как это бывает. Голод не тетка. Сбиваются в стаи, идут туда, где сытно.
- Но у нас-то не голодают! – возразил я.
- Так я и не говорю, что это наши. Хотя, чем чёрт не шутит… – сказал Богдан. – Но я в это слабо верю. Здесь для крестьян рай. Ты земли даёшь, барщину не требуешь большую, защищаешь. А у соседей? – он сделал паузу. – Вот и идут в леса.
Я не стал оспаривать это, потому что думал точно также.
Вскоре послышался скрип полозьев и фырканье коней. Приехал Лева с санями, в которых лежала груда сена и тулупы. С ним было несколько крепких холопов.
Мы аккуратно, стараясь не тревожить рану, переложили купца на сани, укутали так, что виднелся только нос.
- Куда его? – спросил Лёва, беря поводья. – В терем?
- Нет, – покачал я головой. – Нечего ему там делать. Вези в «гостевой» дом, тот, что рядом со старыми казармами поставили.
- Понял, – кивнул Лёва. – Н-но, пошли, родимые!
Сани тронулись, и я поймал себя на мысли, что не буду сам зашивать купца. У меня были ученики, вот им-то я и доверю его лечение. Но проконтролировать, конечно, проконтролирую.
Глава 2
Пока сани, скрипя полозьями и вздымая снежную пыль, скользили в сторону Курмыша, я, присев на край, наблюдал за раненым.
- Как тебя зовут? – спросил я.
Купец с трудом разлепил веки.
- Даниэлис… Даниэлис Куперс, – прошептал он. – Торгую…
Я нахмурился, вслушиваясь в его говор. Акцент был мягкий, шипящий, с характерным растягиванием гласных, которое трудно спутать.
- Литвин, что ли? – уточнил я.
- Да… – выдохнул он и попытался кивнуть, но тут же скривился, инстинктивно прижимая руку к раненому боку под тулупом.
- Ясно, – сказал я, поправляя на нем шкуру. – Не дергайся. Сейчас доставим тебя, зашьем. Рана паскудная, но кишки целы. Вроде бы всё в порядке с тобой должно быть. Жить будешь… правда, если сам дурить не начнешь.
Он благодарно прикрыл глаза. Видно было, что мои слова принесли ему облегчение.
- Я сегодня потерял… – начал он вдруг тихо. – Очень многих хороших людей… Друзей. Охрану, с которой пять лет ходил…
Голос его дрогнул.
- Я, наверное, лучше помолчу, – сказал он после недолгого молчания.
- Да не вопрос, – отозвался я, отворачиваясь, чтобы не смущать мужчину. – Молчи. Береги силы.
Остаток пути мы проделали в тишине. Я думал о разбойниках. Они смогли разбить караван в тридцать человек. Из чего я сделал вывод, что скорее всего разбойников было гораздо больше. И это под самым моим носом…
Минут через десять сани вкатились в ворота старой крепости. Дежурный десятник, увидев меня, вытянулся, но я лишь махнул рукой, призывая не шуметь. После чего подкатили к «гостевому» дому.
- Лёва! – крикнул я, спрыгивая на снег. – Тащите его внутрь и сразу на стол кладите.
Сам же я тут же отловил пробегавшего мимо холопа.
- Живо! Найди мне Фёдора, Матвея, Антона и Инес! Скажи, Строганов зовёт срочно. Пусть берут свой инструмент и живо все ко мне.
Парень сорвался с места, сверкая пятками, а я вошел в дом вслед за носилками.
Купца аккуратно переложили на высокий стол, застеленный чистой тканью.
Пока мы ждали моих учеников, я успел еще раз осмотреть рану, промыв её теплой водой. Края были ровные, развалившиеся, обнажившие мышечную ткань. Кровило уже меньше, сосуды спазмировались от холода и шока, но шить надо было срочно.
Я разложил инструменты. Иглы, зажимы, скальпель (на всякий случай), шелковые нити, вываренные в кипятке. Рядом поставил миску с крепким солевым раствором и заткнутую пробкой бутыль со спиртом.
Мои ученики прибежали минут через двадцать. Первым влетел Матвей, за ним Фёдор. Антон, как всегда, немного мешкал в дверях. Инес вошла последней, спокойная и собранная, словно на прогулку вышла.
- Дмитрий Григорьевич, – выдохнул Матвей, – звал?
- Звал, – кивнул я, вытирая руки чистым полотенцем. – Сегодня вам предоставляется прекрасный случай. Я не буду вмешиваться, и вы сами должны промыть и зашить рану.
Я обвел их взглядом.
- Всё, что нужно, вы уже знаете. Я стою рядом, смотрю, чтобы вы не убили больного, но руками ничего не делаю. Ясно?
Матвей и Фёдор радостно переглянулись. В их глазах зажегся азартный огонек, который я так ценил. Антон же, наоборот, сделал шаг назад, побледнев. Кровь он все еще переносил с трудом, хоть и старался бороться с собой.
Инес, заметив реакцию Антона, только хмыкнула и, встретившись со мной взглядом, едва заметно ухмыльнулась уголком рта.
- Ну, чего встали? – поторопил я. – Время не ждет. Переодевайтесь, мойте руки. Спирта не жалеть!
Ученики засуетились. Скинули уличные тулупы, натянули чистые фартуки. Я наблюдал, как они тщательно, по локоть, отмывают руки в тазу с щелоком, а потом протирают их спиртом. Это уже вошло у них в привычку, и это радовало.
Они подошли к столу. Даниэлис лежал тихо, стиснув зубы, и с опаской косился на эту делегацию.
- Осмотрите рану, – попросил я. – Говорите вслух, что видите и что собираетесь делать.
Фёдор, как самый старший и, пожалуй, самый толковый, склонился над купцом.
- Рана резаная, – начал он уверенно. – Глубокая… мышцы пересечены, но брюшина, похоже, цела. Края ровные. Грязи немного, но промыть надо тщательно.
- Что делать будем? – спросил Матвей, уже готовя затычки (тампоны).
- Промоем солевым, потом спиртом края, – ответил Фёдор. – И шить, послойно, сначала мышцы прихватим, а потом кожу.
Они начали раскладывать инструменты, потянулись вдевать нитки в изогнутые иглы. Движения были немного суетливые, но в целом верные. Я стоял, скрестив руки на груди, и молчал, давая им возможность самим осознать свою ошибку.
Игла уже нависла над бледной кожей купца, когда я не выдержал.
- А вас ничего не смущает?
Они замерли. Переглянулись. Фёдор нахмурился, оглядывая стол. Матвей пожал плечами. Антон испуганно моргнул.
- Вроде все есть... – неуверенно протянул Фёдор. – Нитки, иглы, спирт...
Инес, которая все это время стояла чуть в стороне, вздохнула и подошла ко мне, встав плечом к плечу.
- Вы забыли его обезболить, – сказала она ровным голосом, в котором слышалась легкая укоризна. – Дайте ему хотя бы конопляного взвара, чтобы уменьшить боль. Рана хоть и не опасная для жизни, но глубокая. Вы же не хотите, чтобы он дернулся, когда вы начнете шить мышцы?
Фёдор и Матвей покраснели до корней волос. Это была элементарная вещь, основа гуманности, о которой я им твердил постоянно, но в пылу азарта они про неё забыли.
Фёдор бросил быстрый взгляд на Инес, а потом проворчал себе под нос.
- Ты же тоже с нами... могла бы и подсказать заранее, а не ждать, пока мы опозоримся.
Инес невозмутимо пожала плечами.
- Мне пока не доверяют шить, как вы видите. Моё дело только беременным и женщинам помогать. А вы лекари, вам и думать.
Я жестом прервал перепалку.
- Живо за взваром! Антон, это по твоей части.
Антон, обрадованный возможностью отвлечься от вида открытой раны, метнулся к полкам с настойками. Через минуту купец уже жадно пил мутную жидкость.
Операция продлилась около тридцати минут. Я смотрел и, честно говоря, испытывал гордость.
Поскольку плоть была рассечена широко, но внутренние органы не пострадали, они выбрали простой узловой шов… классику, которой я их учил. Он наиболее надёжен в таких случаях, позволяет краям плотно сойтись и, если что-то загноится, можно снять один стежок, не распуская весь шов.
Даниэлис под действием конопли немного расслабился, взгляд его затуманился, и он лишь тихо постанывал, когда игла проходила сквозь плоть.
Все свои действия парни проговаривали вслух.
- Беру край иглодержателем, – произнёс Фёдор, – прокалываю под прямым углом... отступаю на полногтя...
Матвей ассистировал. Он взял пинцет и ловко, без лишней дрожи, разводил края раны, обеспечивая Фёдору обзор.
- Почему именно этот шов? – нарушая тишину спросил я.
- Потому что он крепкий, – не отрываясь от дела, ответил Фёдор. – Коли загноится, дырочку проковырнуть да выпустить худобу легче будет. К тому же ткани тут подвижные, бок все-таки, нужно, чтобы держало крепко.
- Верно, – одобрил я.
Фёдор взял иглу с вощёной нитью и начал аккуратно накладывать швы с нижнего края раны, двигаясь вверх. Каждый стежок был, как по линейке, – примерно в полтора сантиметра друг от друга. Это обеспечивало достаточную прочность и в то же время не пережимало сосуды, не стягивало ткани слишком сильно, оставляя кровоток.
Антон, преодолев свой страх и бледность, стоял рядом с лотком. Он подавал ножницы, затычки.
- Спирт! – командовал Фёдор.
И Антон тут же протягивал кусок льняной ткани, смоченный в «живой воде», протирая края раны после каждых нескольких стежков, смывая сукровицу.
Спустя полчаса всё было кончено. Рана, еще недавно зиявшая красным ртом, превратилась в аккуратный, стянутый нитками рубец.
- Проверяй, – сказал Фёдор Матвею.
Матвей пинцетом прошел по шву, проверяя натяжение. Все сидело плотно.
- Готово. Режь.
Фёдор аккуратно обрезал концы нитей, оставив небольшие хвостики.
Затем рану еще раз обильно промыли солевым раствором и наложили сверху многослойную повязку из чистого льна, зафиксировав её широким бинтом вокруг торса купца.
Я подошел ближе, осматривая работу.
- Что ж, – сказал я, снимая напряжение в комнате. – Неплохо… для коновалов сойдет.
Ребята поняли, что я шучу, и улыбнулись.
- Убирайте здесь всё, мойте, кипятите. Потом, Федор и Матвей, можете идти отдыхать. Антон и Инес, до вечера последите за купцом, а потом вас сменит Матвей. Под утро его Федор.
Они кивнули.
Я вышел на крыльцо, вдохнул морозный воздух. И тут же увидел Богдана.
- Уехали уже, Дмитрий Григорьевич, – доложил он, заметив меня. – Григорий Осипович, Семён, Лёва и полсотни ребят.
Я кивнул, глядя на пустую дорогу, ведущую к лесу. Внутри появилось желание вскочить в седло, пришпорить коня и догнать их.
Но я одёрнул себя. Всё охватить просто невозможно. К тому же у меня есть верные люди, которые знают лес не хуже, а то и лучше меня. Григорий, воин с сединой в бороде и опытом десятков стычек. Семён, следопыт от Бога, способный прочитать историю по сломанной ветке.
- Добро, – сказал я Богдану. – Пусть делают свою работу. А у меня своей хватает.
Развернувшись, я направился к кузне, где уже потихоньку начал ковать подарок на свадьбу Ярослава. Сабля и кинжал из дамасской стали, на мой взгляд, это достойный подарок княжичу. Что же до Палеолог, то было у меня несколько украшений, добытых у мурзы Барая. Вот их я и преподнесу в дар.
Когда зимние сумерки начали густеть, я обтёр руки ветошью, попрощался с мастерами и направился к гостевому дому.
Внутри было тихо.
Наш литовский гость спал. Дыхание его было ровным, хоть и немного сиплым. Рядом, на лавке, сидел Антон, что-то перетирая в ступке, а у окна, глядя в темноту, застыла Инес.
Услышав скрип половиц, она обернулась. Антон тут же вскочил, но я жестом велел ему сидеть.
- Ну как он? – спросил я шёпотом, подходя к постели раненого. – Просыпался?
Инес встала, поправила платок на плечах и подошла ближе.
- Пару раз приходил в себя, – ответила она. – Мы его покормили бульоном куриным. Поел немного, без аппетита, но не отказался, и снова уснул. Жара нет, не бредил, ничего такого.
- Это хорошо, – кивнул я, щупая лоб купца. – Посмотрим, как ночь пройдёт. Но что-то мне подсказывает, что опасность миновала.
Я перевёл взгляд на Инес.
- Пойдём на воздух, – предложил я. – Здесь душно.
Она кивнула, накинула тёплую шаль, и мы вышли на крыльцо.
- А как у тебя самой дела? – спросил я, опираясь на перила. – Последнее время мы с тобой почти не общаемся. Всё бегом да на ходу.
Инес зябко поёжилась, кутаясь в шаль, и наклонила голову, пряча взгляд.
- Пойдёт, – буркнула она.
В этом коротком «пойдёт» слышалось столько всего невысказанного... Не было в её голосе той обычной, чуть насмешливой уверенности.
- Что тебя смущает? – поворачиваясь к ней, спросил я. – Говори, как есть. Я не Варлаам, проповеди читать не буду.
Она помолчала, разглядывая носки своих сапожек, потом резко выдохнула.
- Честно? – она подняла на меня глаза, в которых блеснула злая искра. – Ты будешь смеяться, Дмитрий, или осуждать, но я устала. Устала жить под одной крышей с Варлаамом и тремя твоими… учениками.
Я удивлённо приподнял бровь.
- А в чём проблема? Варлаам вроде старик смирный, хоть и ворчливый. Обижает?
- Да нет, не обижает, – с досадой отмахнулась она. – Всё нормально, но… Как тебе сказать… Я чувствую себя там не в своей тарелке. Чужая я там. Варлаам всё твердит о благочестии, о смирении, о том, что женщина сосуд скудельный. А его эти… отроки. Фёдор, Антон, Матвей. Они же парни молодые, кровь играет. То и дело норовят за мной поухаживать. То воды принесут, то взглядом проводят таким, что хоть святых выноси. Я прекрасно понимаю, к чему всё идёт, и стараюсь не подавать им повода, хожу как монашка, глаза в пол. Но это выматывает, Дмитрий.
Я потёр подбородок. Ситуация и правда выходила щекотливая. Три молодых парня и красивая, экзотичная женщина в одном доме.
- Ты хочешь жить отдельно? – уточнил я.
- Да, – твёрдо сказала Инес. – Хочу свой угол. Где я буду хозяйкой, а не приживалкой и не объектом для сальных взглядов.
Я немного задумался, глядя на дымы, поднимающиеся над крышами слободы.
- Слушай, в принципе, для меня ничего не будет стоить построить тебе дом, – проговорил я. – Где-нибудь в пределах территории новой крепостной стены, чтобы ты была под защитой. Места у нас хватает, лес есть, руки тоже найдутся. – Она встрепенулась, в глазах мелькнула надежда. – Но, – продолжил я, остужая её пыл, – давай смотреть правде в глаза. Тебе пора замуж.
Инес тут же сникла, плечи её опустились. Она отвела взгляд и тяжело вздохнула.
- Я не готова к этому разговору, Дмитрий. Опять ты за старое.
Я усмехнулся, но без злорадства.
- Готова, не готова… Это не мне решать, а жизни. Ты можешь хоть сто раз быть гордой дочерью Кастилии, но здесь другие обычаи. Рано или поздно будет не просто тяжело, а невозможно жить одной. Без мужчины, без крепкой руки. Какой бы сильной ты ни была, какое бы образование тебе ни дали, но ты не сможешь сама нарубить дров на зиму, починить крышу или отбиться от лихих людей. На Руси, ты уже должна была понять, прав у женщин куда меньше, чем у мужей. Одинокая баба, это либо вдова, либо монашка, либо… сама понимаешь кто. Денег пока ты не зарабатываешь, кушаешь за счёт Варлаама, а по сути, за мой счёт. Я, конечно, помогу тебе и не обеднею от этого, но вечно так продолжаться не может. Тебе нужно положение. Положение замужней женщины.
Я замолчал, давая ей время переварить мои слова.
- Я поняла тебя, – наконец произнесла она. – И подумаю… Просто…–Она повернула голову и посмотрела на меня долгим, нечитаемым взглядом. – Просто тот, на кого я положила глаз, уже занят, – с прозрачным намёком добавила она.
Я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.
- Нам не надо эту тему поднимать, – тут же отрезал я, сделав голос жёстким. – Давай не будем портить отношения.
Она криво усмехнулась, но ничего не ответила.
Я помолчал немного, сбивая неловкость, а потом кивнул на дверь, за которой лежал раненый.
- Вон, литвин этот… Даниэлис. Он у тебя тут есть? Есть. Поухаживай за ним, пообщайся. Вроде видно, что человек при деньгах, кафтан на нём не дешёвый, да и говорит... скорее всего из знати. – Я сделал паузу. – Лицо… ну, не писаный красавец, но и не уродлив.
Инес посмотрела на меня скептически, даже с некоторой обидой.
- То есть ты меня вот так… как вещь? Ты его даже не знаешь! – возмутилась она. – Первому встречному готов отдать меня замуж, лишь бы с рук сбыть? Я ж его совсем не знаю! Он чужой, говорит с акцентом, может, он дурак набитый или пьяница! И…
- Даааа? – перебил я и усмехнувшись продолжил: – А ты вспомни, когда плыла к своему жениху, ты же не знала его вообще в лицо? Тебя сговорили твои родственники. Я же тебе предлагаю просто присмотреться. Самой…
Инес осеклась. Рот её приоткрылся, но возразить было нечего. Её первое замужество было сделкой, причём сделкой, в которой её мнения никто не спрашивал.
Она горько усмехнулась и покачала головой.
- Тут я с тобой спорить не буду.
- Вот и я о том же, – уже мягче сказал я. – В общем, подумай над моими словами. Не в частности о купце этом, хотя вариант, на мой взгляд, интересный. А в целом, просто найти себе защитника. Мужа. Не обязательно по великой любви, как в романах, а по уважению и расчёту. Чтобы спина была прикрыта.
- Мужа… – эхом повторила она, словно пробуя это слово на вкус.
Она плотнее закуталась в шаль и, не сказав больше ни слова, повернулась и вошла в дом.
Я постоял ещё минуту на морозе, слушая тишину, потом вздохнул и направился к своему терему.
Дома уже всё стихло, только в горнице горела лучина. Алёна и Нува, увидев меня, молча поставили на стол крынку с молоком, ломоть хлеба и чашку с кашей, но кушать не хотелось. Я ждал возвращения Григория и Семена, которых до сих пор не было.
Наконец-то, когда уже совсем стемнело, во дворе раздался топот копыт и фырканье коней.
- «Вернулись», – с облегчением выдохнул я.
Я выскочил на крыльцо, даже не накинув тулуп. Ворота были распахнуты, и во двор втягивалась вереница всадников.
- Ну как? – спросил я, сбегая по ступеням навстречу Григорию, который как раз спешивался.
Отец выглядел усталым и злым. Борода его, обледеневшая от дыхания, торчала колом. Семён спрыгнул с коня рядом, вытирая лицо рукавом.
- Обоз нашли, – начал Семён, – Верстах в семи от большака, на старой просеке. Всё сожжено дотла. Людей… – он поморщился. – Людей порубили и бросили. Мы собрали всех и на сани погрузили. Варлааму уже сообщили, он организует службу.
Я кивнул, ожидая продолжения. Видел, что это ещё не всё.
- Лошадей увели, – сказал Григорий, отдавая поводья подбежавшему холопу. – И часть груза, видно, перегрузили на свои, что полегче. Следы уходят в лес.
Семён подошёл ближе, понизив голос.
- Я прошёл несколько вёрст вглубь по следу. Там лес густой, бурелом. И следы эти… хитрые. Расходятся по разным тропкам, петляют. То сойдутся, то разбегутся. Путают. – Он замолчал, словно решаясь говорить или нет. – И знаешь, мне показалось, что кто-то заметил меня. Не видел никого, врать не буду, но чувство такое… спину жгло. Словно смотрят. Поэтому я решил вернуться. Рисковать втемную не стал.
- Правильно сделал, – одобрил я. – Геройство дурное нам ни к чему. Если там засада, в сумерках тебя бы сняли, как куропатку.
- Надо утром туда идти, – сказал Григорий. – Нельзя это так оставлять. Окружить лес, прочесать каждый овраг.
- Большой лес там? – тут же спросил я.
- Немаленький, – ответил Семён, переминая замёрзшими ногами. – Верст пять в поперечнике, а то и больше, если с болотами считать. И овраги там глубокие, есть где спрятаться.
- Придётся всю дружину поднимать? – спросил я, глядя на отца.
Григорий пожал плечами.
- Надо, так надо, – сказал он. – Если крысу в угол не загнать, она кусаться будет.
- Значит, завтра вся дружина пусть строится, – решил я. – Григорий, это на тебе. Ещё до первых лучей солнца мы должны выстроить всех перед крепостью, конно. Кольчуги, щиты, арбалеты.
Я повернулся к Семёну.
- Семён, ты хорошо знаешь те места?
- Да, хаживал там, – кивнул он. – Овраг там есть, Волчий лог зовётся. Глубокий, с крутыми склонами. Если они там лагерем встали, то место удобное, но выход из него только один путный для лошадей. К слову, Лева тоже хорошо те края знает. Мы там часто охотились.
В голове у меня мгновенно сложился план.
- Думаю, так, – сказал я. – Лёва возьмёт полусотню. Пойдёт в обход, к дальнему краю Волчьего лога. Перекроет там выход. Так сказать, встанет заслоном, и тех, кого мы погоним, его отряд перехватит. А мы с основной силой с тобой, отец, и с Семёном пойдём вглубь леса по следам. Прямо в лоб. Нападём на них там, в их логове.
Остаток вечера я провёл в подготовке к завтрашнему утру. Алёна крутилась рядом, тревожно заглядывала в глаза, но лишних вопросов не задавала. Чувствовала, что лучше не лезть под руку, когда муж собирается бить врага.
В назначенный час меня разбудила Нува. Черная рука мягко коснулась плеча.
- Дмитрий Григорьевич, – прошептала она в темноте. – Богдан приходил. Дружина собирается.
Я сел на кровати, протирая лицо ладонями, прогоняя остатки сна.
- Спасибо, Нува. Ступай.
Одевался быстро, привычными, отточенными движениями. Стеганый поддоспешник, плотные штаны, высокие сапоги. Сверху легла кольчуга, звякнув тысячами колец. Поверх нее, зерцальный доспех. Тяжесть, в данном случае, успокаивающая. Ведь именно она давала ощущение защищенности. Правда, от арбалетного болта, пущенного в упор, не спасет, но от шальной сабли или стрелы убережет.
Умывшись ледяной водой из рукомойника, я подошел к кровати. Алёна не спала, лежала, глядя на меня широко открытыми глазами.
- Уходишь? – спросила она.
- Нужно, – я наклонился и поцеловал её в теплый лоб. – Спи. Я быстро… Даст Бог, к обеду вернемся.
Она перекрестила меня, беззвучно шевеля губами в молитве.
- Удачи тебе, Дима. Храни тебя Господь.
Я вышел во двор, где уже царила деловитая суета. Фыркали кони, звенела сбруя, слышались приглушенные команды десятников. Я проверил подпругу на Буране, приторочил к седлу арбалет и колчан с болтами. Саблю повесил на пояс.
Вскочив в седло, я выехал за ворота крепости. Дружина уже выстроилась. Я выехал вперед, оглядывая строй. Говорить длинные речи не хотелось, да и не к месту это было.
- Поехали! – бросил я, разворачивая коня. – Уберём эту погань с нашей земли!
Колонна двинулась следом. Рядом со мной ехали Семён, Григорий, Лева и Ратмир. Глава и Воислава я оставил в Курмыше с тридцатью дружинниками. Береженого Бог бережет, мало ли кто решит сунуться в крепость, пока нас нет.
Примерно через десять вёрст, когда небо на востоке начало сереть, Семён поднял руку.
- Здесь нам придётся разъединиться, – сказал он, указывая на едва заметную тропу, уходящую влево. – Там овраг.
Я кивнул.
- Хорошо. Лева, Богдан, берите сто дружинников… нет, полсотни хватит. Берите полсотни и отправляйтесь к оврагу. Перекройте выход. Если кто побежит, они ваши.
- Понял, – ответил Лева с хищным блеском в глазах.
Богдан лишь кивнул, уже разворачивая коня и подавая знаки своим людям.
Отделившаяся группа растворилась в утренних сумерках, а мы продолжили путь к лесу. Вскоре колея вывела нас на место вчерашней бойни. Сожжённые сани чернели на белом снегу.
Нам повезло, ночью снега не было, и следы читались, как открытая книга. Десятки ног и копыт, уходящие в чащу.
Мы углубились в лес. Коней оставили на дороге, а сами около пяти вёрст пробирались сквозь чащу, пока Семён не поднял руку, призывая к тишине.
Впереди, сквозь густой ельник, донесся звук. Грубый хохот, пьяные выкрики, чей-то визгливый смех.
- Гуляют, черти, – прошептал Григорий, поглаживая рукоять сабли.
Мы продвинулись ещё на пару вёрст, и звуки стали отчетливее. Ветер дул нам в лицо, принося запах дыма от костров и жареного мяса. Это играло нам на руку. Лошади не зафыркают, почуяв чужаков, да и звуки нашего приближения ветер уносил прочь.
Когда до лагеря осталось не больше ста метров, мы начали расходиться полукругом, охватывая поляну клещами. Сквозь ветки я видел их лагерь. Шалаши из лапника, несколько костров, вокруг которых валялись люди. Часовых не было, видимо, перепились или замерзли.
Я выбрал цель. Здорового мужика, который сидел на бревне и грыз кость. Подняв арбалет, я прицелился. Палец лег на спусковой рычаг.
Дождавшись пока все займут позиции, я глубоко вдохнул и нажал на спуск.
- Вжих, – тетива гулко хлопнула. Детина дернулся, выронил кость и повалился навзничь с торчащим из груди болтом.
Это послужило сигналом. Со всех сторон защелкали арбалеты.
Поляна взорвалась криками. Разбойники вскакивали, хватались за оружие, но многие были слишком пьяны или просто не успели понять, что происходит. Кто-то падал сразу, кто-то пытался бежать.
- Нападение! Бежим! – заорал кто-то истошным голосом.
В суматохе они метались, как крысы в бочке. Несколько человек попытались вскочить на коней, но в них тут же полетели болты. Одного сняли прямо в седле, другой повис на стремени, и перепуганная лошадь потащила его через кусты.
Семён работал из лука.
- Вжих – вжих, – пели стрелы, и каждый раз находили цель. Двое всадников рухнули в снег, но пятерым всё же удалось прорваться. Пригнувшись к лошадиным шеям, они рванули прочь, ломая кусты.
Как Семён и предсказывал, они выскочили на натоптанную тропу – их единственный путь к отступлению. Я проводил их взглядом и хищно улыбнулся.
- Ну, значит, и Леве достанется враг окропить кровью оружие, – сказал я, перезаряжая арбалет.
Мы вышли на поляну. Сопротивление было сломлено в считанные минуты. Тех, кто пытался огрызаться, утыкали стрелами, остальных повязали.
В центре лагеря мы нашли пленников. Взрослый бородатый мужчина, явно купец, сидел, привязанный к дереву. Рядом с ним жалась девчонка лет пятнадцати… перепуганная насмерть, но одетая, слава Богу, видимо, не успели добраться. И двое парней, избитые так, что лиц не разобрать, сплошное сине-кровавое месиво.
Бородатый, увидев меня, дернулся, пытаясь что-то сказать. Я уловил характерный акцент.
- «Ещё один литвин?» – подумал я. Видимо из каравана Куперса.
- Отец, – бросил я Григорию, кивнув на спасенных. – Проследи, чтобы о них позаботились. Накормить, обогреть, в общем, ты сам знаешь.
Григорий кивнул. Тогда как я направился к группе пленных разбойников, которых согнали в кучу и поставили на колени в снег. Вид у них был жалкий: кто в одной рубахе, кто босой. Хмель из них вылетел мгновенно.
Я прошелся перед строем, вглядываясь в лица. Отребье. Беглые холопы, тати, душегубы.
- Кто вожак? – спросил я негромко, но так, чтобы слышал каждый.
Молчание. Они жались друг к другу, отводили глаза.
Я вздохнул. Не люблю я этого, но иначе нельзя. Сделав едва заметный кивок Семёну, я отвернулся.
Семён подошел к крайнему, вихрастому парню с бегающими глазками и без замаха вогнал нож ему в бедро.
Крик разорвал лесную тишину, распугивая ворон с верхушек елей.
- Я повторяю вопрос, – так же спокойно произнёс я, глядя поверх голов пленных. – Кто вожак?
- Умер он! – выкрикнул кто-то из середины кучи. – Стрелой его… сразу!
Я медленно повернулся на голос. Говорил коренастый мужик с перебитым носом и цепким, волчьим взглядом. В его глазах не было страха, только злоба.
- Врёшь, – сказал я, подходя к нему вплотную.
Я чувствовал ложь кожей. Не бывает так, чтобы вожак сдох первым, а шавка за него отвечала. Этот мужик был не прост.
- Это ты, – утвердительно кивнул я.
Он сплюнул мне под ноги кровавую слюну.
- Ну я. И что?
- Тебя ждёт страшная смерть, – без эмоций пообещал я и выпрямился. – Всех везём в Курмыш.
Отвернувшись, я начал раздавать приказы.
- Раненых, кто не жилец, добить. Всё ценное собрать. Оружие, одежду, сапоги, всё снять. Трупы оставить здесь. Пусть зверье пирует, им тоже кушать надо.
Минут через сорок мы покинули разоренный лагерь. Обратный путь показался короче.
У дороги мы встретились с отрядом Левы и Богдана. Вид у них был довольный. За лошадьми на веревках волочились трое пленников. Руки связаны за спиной, привязаны к седлам, бегут, спотыкаются, падают в снег, их волоком тащат, пока не встанут.
К слову, мы то своих пленных на телегу погрузили…
- Как всё прошло? – спросил я, подъезжая к Леве.
- Спокойно, – усмехнулся он. – Пятеро выскочили прямо на нас. Одного я снял, второго десятник из сотни Богдана из арбалета успокоил. А эти трое… кони у них с перепугу на дыбы встали, в сугроб влетели. Мы их тёпленькими и взяли.
Лева помрачнел.
- Жалко коней только… Двоих пришлось прирезать, болтами посекли.
- Что с тушами? – тут же спросил я.
- Уже послал парней в Курмыш за санями, – отмахнулся Лева. – Не пропадать же мясу.
Я одобрительно кивнул.
- Добро. Выдвигаемся домой, – сказал я, и колонна тронулась.
Глава 3
Я ехал стремя в стремя с Григорием, мерно покачиваясь в седле. За нашими спинами змеилась длинная вереница дружинников.
Поход прошел не сказать, чтобы гладко, но результат был. Ни одного моего парня не зацепило всерьез, так, пара царапин. Тринадцать человек мы взяли теплыми, еще двадцать семь остались лежать там, в лесу, на кормежку волкам.
Григорий, до этого молчавший уже версту, вдруг повернул ко мне голову.
- И что ты намерен делать с пленными?
Я посмотрел на него, потом перевел взгляд на унылую кучку связанных людей, бредущих за санями.
- Не знаю, отец, тут всё сложно, – честно признался я.
Мыслей в голове крутилось много, но ни одна не казалась идеальной. В моем времени все было просто: суд, срок, тюрьма. Здесь же... Никакого тебе Уголовного кодекса с четкими статьями. Был, конечно, обычай, были княжеские уставные грамоты, была «Русская Правда», но трактовать их можно было так широко, что хоть тройку коней прогоняй.
Слышал я краем уха, что в том же Пскове за такое полагалась вира, денежный штраф. Но тут случай особый. Речь шла не о пьяной драке в корчме, а о разбое на большой дороге. По той же «Правде», если убийство совершено без повода, в разбое, то это «поток и разграбление». Читай… конфискация всего имущества, а самого преступника вместе с семьей – в холопы. Рабочая сила, конечно, мне нужна, но...
Холопить людей, вышедших с кистенем на дорогу, у меня не было никакого желания. По крайней мере, не всех подряд. Главарь заслуживал пеньковой веревки, тут без вариантов. С остальными сложнее. А самый главный вопрос – их семьи.
Откуда они? Из Владимира? Быть может, из приграничных сел? Или из-под самого Нижнего Новгорода?
По местным законам родственники разбойников невиновнымине считались. Более того, если я сейчас проявлю мягкотелость и наказывать родичей разбойников не стану, то здесь это сочтут за слабость. Чего больше всего боится мужик, который вышел на «большую дорогу»? Смерти? Нет. Он боится, что из-за него пострадают его родители, жена, дети…
Закон на Руси был, как бы правильно сказать, показательным, что ли. Поэтому большинство казней происходило при скоплении народа, где рассказывалось за что человек будет предан смерти.
И если этого не сделать, то скажут, что у Строганова можно грабить, а если поймают, родне ничего не будет. И что-то мне подсказывает, что тогда в мои леса потянется всякий сброд со всей округи.
Я потер переносицу, чувствуя, как мороз щиплет кожу.
- Договоримся так, – сказал я Григорию. – Разговор этот до вечера отложим. Сейчас надо добраться, разместиться, а там, на свежую голову, решим.
Григорий кивнул, соглашаясь.
Когда мы вкатились в ворота Курмыша, увидел, что на крыльце терема, кутаясь в теплую шаль, стояла Алёна и на руках она держала Анфису. Заметив меня, она расплылась в теплой улыбке.
Я спрыгнул с коня, бросив поводья подбежавшему конюху. Алёна передала девочку Нуве, которая тут же унесла малышку в дом, а сама спустилась по ступеням.
- С возвращением, муж любимый! – произнесла она, обнимая меня.
Прозвучало это так буднично, словно я вернулся с ярмарки, а не из лесу, где только что лилась кровь.
- Пойдём, я уже кушать приготовила, – прошептала она мне на ухо.
Но стоило мне переступить порог, как стало ясно, еда подождет. Алёна решительно потянула меня в спальню.
В комнате было жарко натоплено. Она толкнула меня на кровать, и я, не сопротивляясь, рухнул на мягкие перины, чувствуя, как расслабляются мышцы.
Алёна, не говоря ни слова, начала меня раздевать. Её пальцы ловко справлялись с застежками и ремнями. Сначала полетел на пол пропыленный кафтан, за ним сапоги. Когда я остался в одной рубахе, она присела рядом, провела ладонью по моей груди, заглядывая в глаза.
- Цел? – тихо спросила она, и в этом вопросе было больше беспокойства, чем во всех словах до этого.
- Цел, – выдохнул я, притягивая её к себе.
Её губы накрыли жадно мои. Это было не просто желание, это был способ выгнать из меня холод леса и напряжение боя. Она целовала меня так, будто хотела убедиться, что я действительно здесь, живой…
И рубаха полетела следом за кафтаном.
Отдохнуть долго не получилось. Дела не ждали.
Пленников отвели в поруб, в глубокую яму, накрытую решеткой, где им предстояло поразмыслить о своем поведении. Освобожденных же литвинов, купца с дочерью и двух уцелевших охранников, разместили в гостевом доме, где уже лежал их раненый товарищ Даниэлис Куперс.
Через пару часов, когда я уже переоделся в чистое и немного перекусил, я вызвал к себе Глава.
- Допросишь пленных, – коротко бросил я. – Мне нужно знать всё: откуда они, кто навел, где прятали награбленное. Если кто будет запираться или ваньку валять... – я сделал паузу. – Зови Семёна. У него язык развязывать получается лучше, чем у меня узлы на сапогах.
Сам я в подвал не пошел. Хватило мне на сегодня крови и грязи.
Уже ближе к вечеру, когда за окнами сгустились синие сумерки, ко мне пришли с докладом.
Новости оказались предсказуемыми, но от этого не менее неприятными. Все задержанные, жители трех сел к северу от Нижнего Новгорода. Неурожай, будь он неладен. Хлеба не хватило, скотину кормить нечем, вот мужики и решили промысел сменить. С сохи на кистень перешли.
- Дмитрий Григорьевич, – сказал Глав. – Купцы опознали троих. Тех, что из выживших. Говорят, лютовали они особо. Не просто грабили, а... с удовольствием кровь пускали.
- Кто именно? – спросил я.
- Двое молодых, да тот, рыжий, что с серьгой, – ответил Глав. – Купцы говорят, они раненых добивали. И смеялись при этом.
Я помолчал, глядя на пляшущий огонек свечи. Решение пришло само собой.
- Утром повесить, – сказал я ровно. – Над воротами.
Глав кивнул, не выказывая ни удивления, ни жалости.
- А с остальными как?
- Остальные пусть живут пока. Завтра к ним Майко отправим. Хотяяя, – задумался я, посмотрев в окно, – время ещё не позднее. Отправь кого-нибудь за дьяком.
И вскоре Майко сидел напротив меня.
- Задание тебе, Юрий Михайлович. Нужно составить тебе список всех участников. Кто, откуда, чьих будут. Одну грамоту отправим в Москву, в Разрядный приказ. Другую в Нижний Новгород, князю Бледному. – И усмехнувшись добавил: – Пусть знают, что мы тут не самосуд вершим, а правду блюдем. Отвечать будут по всей строгости. А у меня, Юрий Михайлович, работы черновой невпроворот. Лес валить надо, гати мостить* (настил из брёвен или хвороста для проезда через болото или топкое место), уголь жечь. Местные нос воротят, а этим, думаю, в самый раз будет.
Утром небо нависло над Курмышом, словно собираясь придавить нас к земле. Но откладывать неизбежное не имело смысла.
На площади перед воротами крепости собралась настороженная толпа. Люди кутались в тулупы, переминаясь с ноги на ногу, выдыхая облачка пара. Никто не смеялся, не перекрикивался. Казнь зрелище не для веселья, особенно когда вешают не чужаков-татар, а своих же, православных, пусть и сбившихся с пути.
Я стоял на крыльце избы, глядя, как из полутёмного зева поруба выводят троих. Вид у них был жалкий. Рубахи изодраны, лица серые, глаза бегают по сторонам, ища хоть каплю сочувствия, но натыкаются лишь на хмурые взгляды.
Следом за ними семенил отец Никодим. С лета храм наш разжился новыми людьми: Варлаам подсуетился и набрал из местных толковых мужиков в пономари да звонари. Вот и сейчас двое псаломщиков шли по бокам, тихо бубня молитвы, а священник торопливо крестил осуждённых, принимая их последнюю, сбивчивую исповедь.
Их подвели к телеге, стоящей под перекладиной ворот. Лошадь, запряжённая в телегу, нервно переступала копытами, кося глазом на людей. Ей тоже не нравилось происходящее.
- Помоги им, – кивнул я Богдану.
Тот махнул рукой, и дружинники подсадили связанных разбойников на шаткий дощатый настил. Петли, засаленные по всем правилам, уже свисали сверху, покачиваясь на ветру.
Я сделал шаг вперёд, окидывая взглядом собравшихся.
- Люди Курмыша! – начал я, и гул толпы стих окончательно. – Вы знаете меня. Знаете, что я не зверь и крови ради забавы не лью. Но эти трое… – я указал рукой на дрожащие фигуры на телеге. – Они выбрали свой путь. Путь волка, а не человека.
Я сделал паузу, давая словам впитаться.
- Они вышли на большую дорогу не от голода, а от злобы и жадности. Они напали на торговый караван, что шёл к нам с миром. Они убивали купцов, наших гостей. Они резали простых путников, не щадя никого. И за это плата одна.
Я посмотрел прямо в глаза главарю, тому самому, с перебитым носом. В его взгляде уже не было той дерзости, что в лесу. Только животный ужас перед смертью.
- Здесь, на моей земле, порядок будет один, – закончил я. – Кто с мечом на мирного человека выйдет, тот на верёвке и удавится.
Я отвернулся и махнул ратнику, державшему лошадь под уздцы.
- Трогай!
Кнут щёлкнул, лошадь дёрнулась вперёд. Телега с грохотом покатилась прочь.
Три тела рухнули вниз. Верёвки натянулись со страшным, сухим звуком, похожим на треск ломающейся ветки.
Двое затихли почти сразу, шеи сломались мгновенно. А вот главарю не повезло. Петля, видно, легла неудачно, или шея у него была бычья. Он захрипел, забился, дёргая связанными ногами в жутком, неестественном танце. Лицо его налилось дурной кровью, посинело, язык вывалился.
Толпа ахнула и отшатнулась. Женщины начали креститься, пряча лица в платки.
Я стоял и смотрел… не отворачиваясь. Это был мой приговор, и я обязан был видеть его исполнение до конца. Минута… другая… Он всё ещё дёргался, вращаясь на верёвке, словно жуткий маятник. Жизнь цеплялась за него с невероятным упрямством, не желая покидать грешное тело.
Наконец, последняя судорога прошла по его телу, и он обвис мешком.
- Снимайте, – бросил я Богдану, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. – И увезите на кладбище. За оградой заройте. Без крестов.
День, начавшийся со смерти, требовал продолжения жизнью. Таков закон: как бы ни было паскудно на душе, а дело стоять не должно. Тем более что казна, хоть и пополнилась после недавней торговли, требовала постоянной подпитки. Пушки, станки, жалованье дружине, стройка, всё это жрало серебро с аппетитом.
Я заперся в мастерской, разложив на столе кусок пергамента и уголь. Мысли крутились вокруг того, что в этом веке ценилось порой не меньше доброй стали.
Воск.
Казалось бы, мелочь. Но поглядите вокруг, храмы растут, службы идут день и ночь, в богатых домах жгут свечи сотнями. А воск товар дефицитный и дорогой. И тут у меня вырисовывались две дорожки. Одна – протоптанная дедами, другая – хитрая, из моего времени.
Первая – бортничество. Дело знакомое, но хлопотное. Это не просто ульи в рядок поставить. Тут, почитай, целая наука. Сначала надо лезть в чащу, искать дубы или липы с дуплами, где дикая пчела обжилась. Нашёл, считай, полдела. Дальше по тонкому льду идёшь. Нужно аккуратно, чтобы рой не загубить, вырубить кусок ствола с дуплом. Тюльку эту, колоду с жильцами, надо бережно на землю спустить.
Окуришь их дымарём, они, дурные, гудят, на мёд набрасываются, а ты их в мешок и в новый дом. Улей-колоду подготовить надо, выдолбить, леток прорезать, крышку плотную приладить. И место выбрать тихое и солнечное, чтоб ни медведь не добрался, ни лихой человек.
Долго это. Пока найдёшь, пока переселишь, пока они на новом месте обживутся да мёда натаскают… Годы пройдут, прежде чем прибыль потечёт рекой. А деньги нужны сейчас.
Но был ещё и второй путь… тот, о котором местные и слыхом не слыхивали.
Свечи из сала.
Сейчас-то как делают? Макают фитиль в растопленный жир, и готово. Только вот горят такие светильники смрадно, коптят немилосердно, а воняют так, что хоть святых выноси. В приличном доме такую гадость не зажгут, только в людской или в хлеву.
Но я-то помнил другое. Своё детство в будущем. Мы с отцом на рыбалке, в старой избушке лесника. Света нет, батарейки в фонаре сели. Отец тогда достал банку тушёнки, жирную такую, настоящую.
- Смотри, Димка, – говорил он, выковыривая белые куски жира ножом. – Сейчас мы с тобой светильник делать будем.
Свинина… Кто бы мог подумать, что она станет моим стратегическим ресурсом?
Но сало требовалось везде. Мои водяные колёса, жрали смазку с аппетитом. Оси телег, лафеты пушек, даже кожаная сбруя, всё требовало жира. А тут ещё и идея со свечами… В общем, сало утекало сквозь пальцы быстрее, чем вода через прохудившуюся плотину.
Почесав затылок и прикинув дебет с кредитом, я понял, что моих хрюкающих запасов катастрофически не хватает. Вернее, они так скоро закончатся.
Я вызвал Ратмира и Воислава.
- В общем так, – начал я, добавив немного пафоса в голос, – у нас новая задача. Поедете в Нижний и во Владимир. Задача простая, скупить всё, что хрюкает и имеет пятачок. Мясо, конечно, хорошо, но мне нужно сало. Много сала. Живых поросят берите, свиноматок.
Воислав озадаченно почесал бороду.
- Дмитрий Григорьевич, так это ж… свиньи. Визгу будет на всю округу.
- А ты как хотел? Война требует жертв, а производство – смазки. Берите телеги, десяток воинов для охраны, деньги всё-таки везёте, да и товар живой нынче в цене.
Отправив «свиной спецназ» в путь, я переключился на дела более… ароматные, в хорошем смысле слова.
Просто, раскинув мозгами, я подумал, что воск – это конечно хорошо, но и мёд тоже деньги мог приносить, и не малые.
Когда я возвращался из Москвы, то перевёз Митрия вместе с семьёй под Курмыш. Сам Митрий обучался воинскому делу, тогда как его отец, работал у меня плотником. Звали его Степан, и именно с ним я провёл следующие два дня.
- Степан, не дави ты так на пилу, – наставлял я мужика. – Она сама идти должна, ты только направляй.
Степан, высунув от усердия кончик языка, старательно пилил доску. У нас был неплохой инструмент, пилы с нормальной разводкой зубьев, молотки с удобными рукоятями. Для местного люда это было в диковинку, а работа спорилась.
Мы собирали рамочные ульи. Не борти в лесу долбить, а нормальные, съёмные домики для пчёл. Степан поначалу скептически хмыкал, глядя на мои чертежи, но когда мы собрали первый короб всего за два дня, проникся.
- Гладко выходит, – одобрил он, проводя ладонью по свежеотесанной доске. – И тепло им там будет.
Я оставил Степана на зиму главным по «пчелиным квартирам». Задача была настрогать их как можно больше к весне.
Как раз под это дело я выловил нашего бортника из прошлогодних переселенцев. Мужик он был лесной, нелюдимый, но я знал, что мёд он уже добывает.
И на мой вопрос честно ответил.
- Семь роев нашёл, господин, – поклонился он, сняв шапку.
- Добро, – кивнул я. – Слушай меня внимательно. По весне будем их переселять в новые дома.
Я начал объяснять ему технологию, от которой у мужика глаза на лоб полезли.
- Лучшее время – начало лета или самый конец весны. Тепло должно быть, но не жарко, чтоб пчела не одурела. День выбирай тихий, безветренный, ближе к полудню, когда рабочая пчела в поле.
Бортник кивал, запоминая.
- Дымарём их успокоишь, – продолжал я. – Потом, самое главное, режь соты аккуратно. Не повреди расплод. И смотри в оба, матку не придави! Без царицы семья погибнет. Переносишь всё в новый улей, летки оставляешь открытыми. И наблюдай. Если гудят тревожно, значит голодно им… мёда дай. Понял?
- Вроде, понял, – ответил он, почесав затылок. – А где дома эти посмотреть можно?
Объяснив ему, где искать Степана, я понадеялся, что мне не придётся самому лезть в лес и все показывать и контролировать. Поэтому, чтобы не задушить инициативу у этих двоих, я направился заниматься идеей с салом.
Сальные свечи – это, конечно, выход, но мне хотелось качества. Чтобы не коптило, не воняло палёной шкурой и горело ровно.
Я решил начать с малого. Взял полпуда свиного нутряного жира, самое чистое, что было. Нува и несколько дворовых девок помогли мне с самой грязной работой.
- Тщательнее выбирайте, – говорил я, перебирая склизкие куски, наравне с ними. – Никаких плёнок, никакого мяса, ни капли крови остаться не должно. Иначе вонять будет.
Мы резали сало мелкими кубиками и топили. Медленно, на крошечном огне, чтобы не пригорело. Это была мука: часами стоять над чаном, снимая пену, процеживать через тряпицу, снова топить…
- Дмитрий Григорьевич, зачем нам эта мука? – вздыхала Нува, утирая пот со лба. – Лучина же есть.
- Лучина для избы, Нува. А я хочу свет, как во дворце.
Когда жир стал прозрачным, как слеза, я добавил в него «секретные ингредиенты». Сушёная полынь и можжевельник. Они должны были убить животный дух. А для твёрдости я выпросил у Варлаама, скрепя сердце посулив ему долю, немного настоящего пчелиного воска.
Залил в формы ждал, как ребенок подарка.
И что?
И ничего хорошего.
Свечи получились… ну, свечами это назвать было сложно. Они были мягкие, как масло на солнцепеке. Стоило зажечь – фитиль тонул в луже жира, пламя металось, коптило, а запах… Пахло не можжевельником, а жареной свининой с привкусом старой тряпки.
Первый блин комом. Второй… тоже. Третий, четвертый… Я менял пропорции. Больше воска? Дорого. Меньше жира? Хрупкие. Больше трав? Фитиль забивается.
На шестой раз я сидел в мастерской, глядя на очередную оплывшую, чадящую пародию на свечу, и чувствовал себя полным идиотом. Столько знаний, столько планов и всё разбивается о свиной жир.
В мастерскую заглянул Фёдор, мой ученик-лекарь. Парень толковый, наблюдательный. Он потянул носом воздух и поморщился.
- Опять жареным тянет, Дмитрий Григорьевич? – спросил он.
- Не тянет, а смердит, Федя. Смердит моим поражением.
Фёдор подошел ближе, взял в руки погасший огарок. Покрутил, понюхал. Потом сковырнул ногтем нагар с фитиля.
- А воск-то хороший вышел, – задумчиво сказал он. – Не пахнет почти. Травы перебили дух.
- Да какой там хороший! – махнул я рукой. – Чадит же, как паровоз… тьфу, как печь сырая.
- Так это не сало чадит, – вдруг выдал Фёдор. – Это фитиль.
Я поднял на него глаза.
- Поясни.
- Ну, смотри, – он разлохматил кончик льняной веревки, служившей фитилем. – Лён сырой, тлеет он, а не горит. Сало плавится быстрее, чем он сгорает. Вот и копоть.
Меня словно молнией ударило. Господи, какой же я олух! Химия! Простейшая химия, которую я забыл за всеми этими глобальными планами.
Соль!
- Федя, ты гений! – я вскочил так резко, что табурет отлетел в угол. – Соль! Им нужна соль!
Фёдор отшатнулся, не понимая моей бурной радости.
- Какая соль, Дмитрий Григорьевич? В суп?
- В фитиль! Лён надо вымочить в соли!
Мы тут же затеяли новый эксперимент. Навели крепкий, до горечи, солевой раствор. Замочили в нём мотки льняного шнура. Оставили на несколько часов, потом сушили у печи, пока нить не стала жесткой, хрусткой от въевшейся в волокна соли.
Залили новую партию.
Когда свечи застыли, я с трепетом поднес лучину к фитилю.
Огонек занялся не сразу, неохотно, но потом… Потом он выпрямился, налился ровным, желтым, теплым светом. Не было черных клубов дыма. Не было потрескивания. Соль заставляла фитиль сгорать равномерно, без остатка, не давая ему тлеть и коптить.
Мастерскую наполнил мягкий свет, а в воздухе витал едва уловимый аромат степной полыни и хвои, без малейшего намека на свинарник.
- Горит… – прошептал Фёдор, глядя на огонек завороженно. – Чисто горит!
Я откинулся на спинку стула и довольно выдохнул.
- Горит, Федя. Ещё как горит.
Теперь надо было подумать над тем, кому поручить это дело. Производство воска было простым и его повторить, зная как, было проще простого.
И немного подумав, я решил попробовать поговорить с Глафирой. Жена Григория умела держать язык за зубами.
- «Так что можно попробовать доверить ей это дело, – подумал я. – Заодно, может, скажет кого ещё можно позвать для этой работы».
Глава 4
В кузнице Артёма царил привычный полумрак, разрываемый лишь багровыми отсветами горна да искрами.
- Дзынь! Дзынь! – монотонный звук ударов успокаивал, выбивая из головы лишние мысли.
Сегодня я работал без Артёма. Мастер был занят на литейном дворе, прилаживал что-то у Доброслава, но что именно, я не стал вдаваться в подробности.
Мне нужно было закончить подарок для Ярослава.
На мехах стоял Егор. Он молча качал рычаг, раздувая угли, и старался не встречаться со мной взглядом. Наши отношения не заладились с самого начала. Ревность – чувство паскудное, особенно когда объект твоего воздыхания сохнет по-другому. Но время лечит, а работа – ещё лучше. Егор был не дурак. Он видел, что я не давал Олене пустых надежд, да и Артём, видимо, вправил мозги своему подмастерью.
Теперь мы просто работали. И надо отдать должное, помощник он был толковый.
Я в последний раз прошелся молотом по клинку, выправляя едва заметный изгиб у острия. Металл послушно пел под ударами.
- Масло! – коротко бросил я.
Егор тут же подвинул кадку с льняным маслом ближе.
Раскаленная полоса стали с шипением, похожим на вздох рассерженной змеи, ушла в темную жижу. Густой белый дым рванул к закопченному потолку. Я держал клинок клещами, чувствуя, как бурлит масло, передавая вибрацию в руку.
Когда шипение стихло, я вытащил заготовку. Черная, маслянистая и невзрачная. Но я знал, что скрывается под этой коркой. Стоит только пройтись абразивом, протравить, и проступит тот самый хищный узор.
- Готово, – выдохнул я, отирая пот со лба тыльной стороной ладони. – Осталось только рукоять приделать, заточить, да в ножны одеть. Но это уже завтра.
Я посмотрел на Егора. Тот отпустил рычаг мехов и вытер руки ветошью.
- Можно заканчивать на сегодня, – сказал я. – Гаси горн.
- Хорошо, господин, – отозвался он.
Егор принялся собирать инструменты, раскладывая клещи и молотки по местам. В каждом движении чувствовалась привычка и уважение к порядку. Что уж говорить, Артём его хорошо выдрессировал.
Я уже накинул кафтан и взялся за дверную скобу, когда за спиной раздался его нерешительный голос:
- Дмитрий Григорьевич…
Я обернулся. Егор смотрел в пол.
- Чего тебе?
- А могу я… – он запнулся, набрал в грудь воздуха и выпалил. – Могу я тоже попробовать выковать саблю из этой стали? По твоему способу?
Я удивленно приподнял бровь. Просьба была неожиданной.
- А зачем тебе? – спросил я. – Дело это непростое, да и металл переводить попусту жалко.
Егор поднял глаза.
- Заработать хочу, – твердо ответил он. – Дядька Артём меня в деньгах не обижает, грех жаловаться. С тех пор, как на тебя работать стали, мы сытно живем. Но… хотелось бы холопов набрать.
- Чего? – я даже поперхнулся воздухом. – Холопов?
- Ну да, – кивнул он совершенно серьезно. – Матери в поле помогать. Тяжко ей одной, спина болит. А сестрёнка еще малая. Вот я и подумал… купить семью какую, пусть хозяйство ведут, а я бы в кузне больше времени проводил.
Я не сдержался и театрально всплеснул руками.
- Вот оно как! До чего же у меня крестьяне стали хорошо жить, что уже сами себе холопов набирают! Скоро, глядишь, и дружину свою заведете, а, Егор?
Парень смутился, покраснел, но взгляда не отвел.
- Не дружину, Дмитрий Григорьевич. Просто помощь нужна.
Я вышел на улицу, в прохладные сумерки. Егор вышел следом. Я присел на широкую лавку у стены кузницы и похлопал рядом с собой.
- Садись.
Он осторожно примостился на край.
- Скажи мне, Егор, только честно, – я посмотрел на него внимательно. – А чего ты в жизни хочешь? Вообще?
Вопрос был не праздный. Мне нужно было понять, что за человек передо мной. Одно дело обиженный влюбленный мальчишка, которым он был совсем недавно. И другое, мужик, который планирует хозяйство и наемную силу. Люди меняются, особенно когда у них появляется цель.
- Чего хочу?.. – переспросил он задумчиво. – Хочу, чтобы семья моя нужды не знала. Чтобы мать больше не надрывалась. Чтобы у сестрёнки приданое хорошее было. Семью хочу… свою.
Он вдруг резко замолчал, словно сболтнул лишнего.
И мне показалось, что он что-то недоговаривает. За хороший клинок из узорчатой стали можно выручить столько, что хватит не на одну семью холопов, а на полдеревни. Тут явно был другой интерес.
- Так зачем тебе деньги на самом деле? – я чуть наклонился к нему. – Не темни. Я же вижу.
Егор вздохнул, поняв, что врать бесполезно.
- Жениться хочу, – нехотя ответил он.
- О как! – снова удивился я, но уже по-другому. Сердце кольнула неприятная догадка. – И на ком, если не секрет?
Неужели он все еще про Олену? Может, у них там что-то сладилось, пока я своими делами занимался? Я ведь её, почитай, недели три не видел.
- Не знаю, знаешь ли ты её, господин, – ответил Егор, и я мысленно выдохнул. – Она дочка скотника. Того, что по зиме переехал под Курмыш. Помнишь? У них ещё стадо самое большое.
Я кивнул. Помнил я этого мужика. Дочь, правда… по этим временам порченной считалась. Всё-таки переехала та семья не от праздной жизни, а от обиды лютой. Но, видимо, Егор об этом не знал, или знал, но его это не волновало. И я не собирался лезть в это.
- Понятно, – протянул я. – Ну, дело это хорошее.
Я немного подумал, взвешивая все «за» и «против». Если парень хочет расти, если у него есть стимул, глупо бить его по рукам. Мастерство растет только в работе.
- Материалы знаешь где брать? – деловито спросил я.
- Знаю, – кивнул Егор.
- За них расплатишься с того, что выручишь за клинок. Уголь, железо, флюс – всё денег стоит. Считай это моим вкладом в твое дело. А покупатель уже есть?
Егор мотнул головой.
- Пока нет. Но я надеялся… может, дядька Артём поможет? Или Доброслав?
- Слушай мой сказ, – я поднялся, отряхивая колени. – Когда сделаешь клинок, принеси его мне. Покажи, что вышло. Если работа будет добрая, я его у тебя куплю. Или найду купца, который цену даст честную. А вот если запорешь заготовку, если клинок выйдет кривой или с трещиной, это будет твоя беда. И долг за материалы на тебе повиснет. Рискнешь?
Глаза Егора загорелись.
- Спасибо, господин! Рискну! Не подведу! – он вскочил и отвесил мне поясной поклон.
- Иди уже, жених, – усмехнулся я. – Кузню только запри.
Егор метнулся обратно в помещение, гремя инструментами с удвоенной энергией, а я направился к коновязи, где переминался с ноги на ногу Буран.
Вскочив в седло, я пустил коня шагом.
За моей спиной осталась кузница, а чуть поодаль темнели силуэты новых мастерских. Там, в длинном бревенчатом сарае, сейчас остывали отлитые болванки для артиллерийских орудий.
«Рыси».
Я невольно скривился. Красивое название... вот только пока что эти кошки рождались в муках.
С тех пор, как мы отказались от литья с готовым каналом, качество металла выросло в разы. Монолитная отливка, никаких тебе каверн, никакой пористости. Мечта!
Но вот сверление…
Мы вышли на новый уровень – это факт. Пять готовых стволов уже стояли на лафетах, смазанные салом и укрытые рогожей. Пять орудий, которые не разорвет при первом же выстреле.
Но, черт возьми, какой ценой они нам дались!
Свёрла. Это слово стало моим ночным кошмаром.
Первое сверло, которое мы ковали всем миром, с честью прошло один ствол, а на втором крякнуло. Лопнуло, оставив обломок глубоко в канале. Пока выковыривали, пока перековывали, ушло время. Сделали второе, довели ту пушку до ума. Начали третью, и снова хрусть!
Процесс встал.
Сейчас работа снова замерла. Кузнецы колдовали над очередным «буравом», пытаясь закалить его так, чтобы он был твердым, но не хрупким. Балансировали на грани возможного.
Теоретически, даже с этими простоями, сверление шло быстрее, чем возня с глиняными стержнями и бесконечная отбраковка неудачных отливок. Но мне этого было мало.
Я ехал по вечерней улице, отвечая на поклоны встречных, но мысли мои были далеко. Они крутились вокруг одного и того же проклятого вопроса.
Сталь.
- «Как же мне не хватает стали… настоящей», – ловил я себя на мысли, ведь без неё мы так и будем топтаться на месте, ломая свёрла и теряя драгоценное время.
Вернувшись домой, я на пороге нос к носу столкнулся с Инес. Она, видимо, только выходила, накидывая на плечи шерстяной платок. Увидев меня, она тут же подобралась и склонила голову в почтительном поклоне.
- Здравствуй, господин.
Я хмыкнул, останавливаясь и разглядывая её. Настроение было на удивление бодрым, несмотря на усталость в мышцах после работы молотом.
- Привет, Инес, – я улыбнулся уголком рта. – Что за церемонии? Мы ведь прежде без чинов обходились.
Она подняла глаза, в которых плясали смешинки, но ответила сдержанно.
- Положение обязывает, Дмитрий Григорьевич.
Не дав ей развить тему субординации, я сразу взял быка за рога, кивнув на дверь горницы.
- К Нуве ходила?
- Да, – коротко ответила Инес, поправляя выбившуюся прядь тёмных волос. Но я-то понимал, что она кокетничает, вот только мне было пофиг.
- И как она?
- Думаю, на этой неделе родит, – сказала она уверенно. – Живот опустился, дышать ей легче стало, да и предвестники уже есть. – Она сделала паузу, заметив, как я киваю в такт её словам. – Ты тоже так думаешь?
- Да, – подтвердил я. – Ещё немного и детского крика в моём доме станет в разы больше. Сначала Анфиса, теперь вот… – кивнул я в сторону двери.
Инес помедлила секунду, словно взвешивая слова, а потом спросила прямо.
- Могу я спросить, кто будет принимать роды?
Я удивлённо приподнял бровь.
- Как кто? Ты, – ответил я так, будто это было само собой разумеющимся. Инес пристально посмотрела на меня, пытаясь найти в моих словах подвох или насмешку.
- Ты мне её доверяешь? – спросила она.
- А почему нет? – я пожал плечами. – Ты уже у троих баб в Курмыше приняла роды. И все трое бегают, детей нянчат. Разве здесь не справишься?
- Справлюсь, – как‑то неуверенно, с лёгкой дрожью в голосе ответила Инес.
- Ну вот и всё, – подытожил я. – Готовься и будь начеку. Инструмент проверь, тряпки чистые подготовь, ну, ты сама всё знаешь лучше меня. Если куда‑то вдруг соберёшься… – я осёкся, вспомнив, что хотел ей сказать. – Кстати, пока не забыл. – Я сделал паузу, наблюдая за её реакцией. – Я приказал холопам начинать лес заготавливать.
Инес непонимающе хлопнула ресницами.
- Лес? Зачем?
- Для твоего дома, – буднично пояснил я. – Ты же сама просила. Участок я уже присмотрел в черте стен, как я и обещал. Дом будет одноэтажный, крепкий, печь поставим по-белому, с трубой кирпичной. Не дворец, конечно, но свой угол, тёплый и надёжный.
Лицо Инес вытянулось. Она смотрела на меня, приоткрыв рот, и, кажется, потеряла дар речи. По местным меркам это был поистине царский подарок. Своя крыша над головой давала ей статус, независимость, опору под ногами.
Я в уме прикидывал, что мне это, по сути, ничего не стоит. Земля моя, лес мой, рабочая сила (холопы), считай, бесплатная. Да и привык я к Инес, и хотелось по-дружески помочь ей. И глядишь, сложится у неё судьба.
- Спасибо… – наконец выдохнула она и поклонилась, на этот раз глубоко и искренне, прижимая руку к груди. – Спасибо, Дмитрий Григорьевич. Я… я не знаю, что сказать.
- Работой отдашь, – усмехнулся я. – Иди с Богом.
Она ещё раз кивнула и пошла в сторону ворот.
В горнице пахло свежим хлебом. Тепло печи обволакивало, прогоняя уличную сырость. За столом сидели Нува и Алёна, о чём-то тихо переговариваясь. Нува, увидев меня, попыталась, кряхтя, подняться, опираясь руками о столешницу. Живот у неё был огромный, словно она арбуз проглотила целиком.
Я махнул рукой, останавливая её героические попытки соблюсти этикет.
- Сиди, сиди, не прыгай. А то ещё родишь не сегодня, а прямо сейчас. Мне тут суеты и так хватает.
Нува облегчённо выдохнула, улыбнулась своей широкой, белозубой улыбкой и осталась на лавке. Алёна же вскочила и тут же принялась накрывать на стол.
- Умылся бы сначала, а потом уже за стол мостился! – ворчливо, но беззлобно сказала она, расставляя миски. – Весь в саже, смотреть страшно.
Я провёл ладонью по лицу, чувствуя шершавую угольную пыль на щеках.
- Хоть чего-нибудь в рот закину, а потом мыться, – устало отмахнулся я, падая на лавку напротив Нувы. – С утра маковой росинки во рту не было. Дай мне просто посидеть, выдохнуть минуту.
Алёна покачала головой, но улыбка выдавала её с головой. Она подошла, провела ладонью по моим спутанным, грязным волосам, взъерошила их ещё больше и тут же вытерла руку о висевшее на плече полотенце.
- Фу, чумазый какой всё‑таки! Прямо кузнец, а не боярин. – В её голосе звучала нежность. – Как день прошёл?
- Почти закончил саблю, – ответил я, отламывая горбушку хлеба и вдыхая его аромат. – Ещё немного и всё. Закалка прошла отлично, узор вышел на загляденье. Думаю, дня два на шлифовку да сборку рукояти и подарок готов. – И тут же спросил. – А ты отобрала украшения для принцессы византийской?
- Да, – кивнула Алёна, ставя передо мной крынку с холодным молоком. – Перебрала всё, что ты привёз. Выбрала самое достойное. Серьги с рубинами и ожерелье то, витое. Как пообедаешь, покажу. Сам посмотришь, не стыдно ли такое дарить.
- Алён, я думаю, ты лучше в украшениях разберёшься, – сказал я, но по взгляду понял, что ответственность за её выбор будет лежать на мне. И про себя усмехнулся хитрой женской логике. – А где Анфиса? Не слышно её что-то.
- Спит, – ответила Алёна, присаживаясь рядом. – Набегалась за день, умаялась.
Я быстро перекусил, чувствуя, как силы возвращаются. Голод отступил, и тело потребовало чистоты. Поднявшись, я вышел во двор, к колодцу. Ледяная вода обожгла кожу, смывая пот и копоть. Растёршись докрасна жёстким полотенцем, я вернулся в дом, чувствуя себя заново родившимся.
Сев обратно за стол, я обвёл взглядом своих женщин.
- Как дела в целом? Тихо у вас тут было?
Алёна переглянулась с Нувой, и в их глазах мелькнуло что-то заговорщицкое.
- Тихо-то тихо, – протянула жена. – Но у нас для тебя сюрприз есть.
Она встала, подошла к сундуку в углу, порылась там и, вернувшись, выставила передо мной на стол несколько предметов.
Сначала я не понял, что это. В полумраке избы они казались просто тёмными, гладкими фигурками.
- Свечи? – удивился я.
Это было не просто литьё в грубые формы, которое мы пробовали делать. Это было искусство.
Передо мной стояла свеча в форме нераскрывшегося бутона розы, лепестки были вылеплены так тонко, что казались живыми. Рядом застыла в прыжке миниатюрная лошадка с развевающейся гривой – фитиль торчал у неё из холки. А третья фигурка изображала медведя, смешно обхватившего лапами бочонок, из которого и торчал кончик фитиля.
Воск был тёмным, неочищенным, но от этого фигурки выглядели даже благороднее, словно вырезанные из морёного дуба или тёмного янтаря.
Я взял в руки медведя. Тёплый, приятный на ощупь. Работа была тонкая, с вниманием к деталям – шерсть проработана штрихами, морда выразительная.
В моей голове, привыкшей всё переводить в цифры и прибыль, тут же щёлкнул калькулятор.
- Если добавить красок… – пробормотал я, вертя медведя в руках. – Красителей, осветлить воск… Цена на такое взлетит не вдвое, а втрое. Это же не просто источник света, это украшение стола! Подарок!
Я поднял глаза на жену.
- Кто это придумал? Чья работа?
Алёна улыбнулась широко и гордо.
- Это Олена придумала. Она и мать, Варвара, работают вместе с Глафирой, вот… лепят. Олена формы вырезает из дерева, Варвара воск топит.
- Олена? – переспросил я. – Так вот почему твоей подруги теперь у нас не встретишь, – догадался я. – А я уж подумал, что она жениха себе сыскала.
- Увы, нет, – покачала головой Алёна. И, взяв лошадку, продолжила. – Глафира, немного подумав, решила, что больше всего может доверять именно им. Ты же, насколько я поняла, хотел, чтобы твой секрет по созданию воска оставался таковым?
Я кивнул.
- Так тебе нравится? – тут же спросила Алёна, заглядывая мне в глаза.
- Конечно, нравится! – искренне воскликнул я. – Вы даже не представляете, как мне это нравится. Это просто…
Я осёкся, подбирая слова.
- Это золотая жила, Алёна. Вот что значит женский взгляд. Сам бы я до такого не додумался, всё бы столбики лил простые. А тут… товар штучный.
Мысль моя понеслась дальше, обгоняя слова.
- Слушай, – я подался вперёд, – а ведь можно ещё делать свечки в форме ангелов… Маленьких таких, с крылышками. Или голубей. Это же… – я замолчал, прикидывая риски. – Так, стоп. Тут надо посоветоваться с Варлаамом.
Алёна нахмурилась.
- Зачем с Варлаамом?
- А затем, – начал пояснять я. – С одной стороны, красивые свечи. А с другой, скажут ещё, что грех лик ангелов огню предавать, плавить святые образы. Ересью объявят, проблем не оберёшься. Но если сделать всё с умом… Если договориться, чтобы церковь эти свечи брала для праздников, для богатых прихожан…
Я потёр подбородок, уже видя, как загружаю телеги не только чугуном, но и ящиками с узорчатыми свечами.
- Передай Олене, Варваре и Глафире, что я… что я очень доволен. И придумаю, как их наградить.
Алёна просияла, словно похвалили её саму, и положила руку мне на плечо.
- Передам, Дима. Обязательно передам.
***
Наступил Юрьев день. Дороги, прихваченные первым серьезным морозцем, запели под полозьями сотен саней. Люди снимались с насиженных мест, грузили скарб, детей, стариков и ехали искать лучшей доли.
И в этом году, как и в прошлом, многие телеги повернули оглобли в сторону Курмыша. Слух о «добром боярине Строганове» продолжал работать.
Как и в прошлом году, я выставил кордоны верстах в пяти от слободы. Принимать всех подряд я не мог. Курмыш не резиновый, а мои запасы зерна и серебра не бездонные.
Нам нужны были мастера. Гончары, чтобы лепить посуду и, в перспективе, формы для литья. Кожевники, чтобы обувать растущее войско. Кузнецы… ох, кузнецы нужны были, как воздух.
Конечно, я обрадовался, когда на заставу вышла семья бортников. Этих я чуть ли не с распростертыми объятиями принял. Мои строящиеся ульи ждали хозяев, а идея с восковой мастерской требовала сырья.
Тут вот какая подоплёка была. Я боялся конкуренции, поэтому для всех должно выглядеть так, будто я наладил производство меда. Тогда как воск буду получать из сала… И буду привлекать ценой купцов.
Но вернёмся к Юрьеву дню.
Были и те, кто приходил с пустыми руками.
- Возьми, боярин, – кланялся в ноги мужичонка, за спиной которого жались пятеро сопливых ребятишек и изможденная баба. – Нету сил больше. В закладные пойду. В холопы запиши, только не гони. С голоду пухнем.
Я смотрел на детей и сердце сжималось. Закладные холопы – это, по сути, рабство за долги или за еду. Но отказать… значило обречь их на смерть в зимнем лесу.
- Пиши, – повернулся я к Майко. – В дальнюю слободу их. Паек выдать. Весной посмотрим на что годен.
За неделю через наши кордоны прошли сотни людей. Население Курмыша росло, как на дрожжах. Это радовало, всё-таки рабочая сила росла. И ещё мне нужно было отобрать шестьдесят мужиков, коих буду учить обращению с «рысями».
Но одновременно и пугало: всех надо кормить, всех надо держать в узде.
Наконец-то настал день родов.
И все произошло точно в срок. Инесс, взявшая на себя роль главной повитухи, командовала в бане, куда отвели роженицу. Я заглянул пару раз, чисто для контроля: проверить не нужно ли мое вмешательство.
Не понадобилось. Нува была сильной и здоровой женщиной, справилась сама, под чутким руководством кастилианки. Даже шить не пришлось, что меня несказанно обрадовало… Честно, женский визг и вид крови в интимных местах я терпел только по крайней необходимости.
- Мальчик! – торжественно объявила Инесс, вынося сверток в предбанник.
Я развернул пеленки. На меня смотрел сморщенный, красновато-смуглый человечек. Не черный, как мать, но и не белый. Метис. Глаза пока мутные, но черты лица… что-то неуловимо знакомое проступало в этом крошечном личике. Точно, порода Бледных.
Изначально малыша хотели назвать Богданом… Богом данным. Но после родов Нува сказала, что назовёт Юрием. Я в это дело не лез, по мне, так имя Юрий было лучше, чем Богдан.
И началось.
Юрий оказался парнем с характером. Днем он спал, набираясь сил, а вот ночью… Ночью он давал концерты. И орал он так, что, казалось, бревна в срубе вибрируют.
Но это были приятные хлопоты.
- Давай сюда, – говорил я, забирая орущий сверток у полусонной матери. – Иди спи.
Я ходил с ним по горнице из угла в угол, меряя шагами половицы. Качал, что-то мурлыкал под нос: от колыбельных из моего детства до мотивов «Арии», которые почему-то успокаивали мелкого лучше всего.
- «Я свободен, словно птица в небесах…» – напевал я себе под нос, глядя в маленькое смуглое лицо.
Юрий замолкал, таращил на меня глаза и пускал пузыри.
В одну из таких ночей, когда мелкий наконец угомонился и засопел у меня на плече, ко мне подошла Алёна. Она была в одной ночной сорочке, с распущенными волосами, теплая и сонная.
- Тебе идет, – шепнула она, прижимаясь щекой к моей руке. – Ты будешь хорошим отцом.
Я осторожно переложил Юрия в люльку.
- Я уже отец, – напомнил я, кивнув в сторону комнаты, где спала Анфиса.
- Я знаю, – Алёна обняла меня за талию. – Но я хочу… наших. Общих. Понимаешь?
Я посмотрел на неё. В свете лучины её глаза блестели. В них было столько любви и надежды, что у меня перехватило дыхание.
- Понимаю, – ответил я, гладя её по волосам. – И я хочу, очень хочу.
- Так давай? – она лукаво улыбнулась. – Прямо сейчас? – и с недовольством добавила. – Почему ты постоянно меня бережёшь? (имеется в виду, при окончании выходишь).
- Сейчас Юрий проснется, если мы начнем шуметь, – усмехнулся я. – Давай так. Вернемся со свадьбы Ярослава, разгребем дела, и займемся этим вопросом… углубленно. Со всей, так сказать, ответственностью и прилежанием.
Алёна рассмеялась и с жаром поцеловала меня, обещая, что это «прилежание» мне понравится.
Сборы в Нижний Новгород напоминали массовый переезд нескольких десятков людей одновременно.
Я планировал взять с собой два десятка дружинников, времена неспокойные, да и статус воеводы обязывал являться с приличной свитой.
- Дима, – начала Алёна за ужином, когда мы обсуждали поездку. – Я тут подумала… Надо бы взять с собой Олену.
- Зачем? – удивился я. – Ей-то там что делать?
- Ну как же, – Алёна принялась загибать пальцы. – Во-первых, она никогда не была в большом городе. Ей развеяться надо. Во-вторых, она мне поможет с нарядами и сборы облегчит. Нува же со мной не поедет.
- А в-третьих? – прищурился я.
- А в-третьих… – Алёна замялась. – Свеча для невесты. Мы же сделали фигурку принцессы Софьи, но лица-то не видели. А Олена мастерица. Если она увидит принцессу живьем, она быстро личико поправит, сделает как живое. Представляешь, какой подарок будет?
Аргумент был железный. Свечи, которые мы везли в качестве одного из даров, были нашим секретным планом. Если на современный язык переводить – маркетинговый ход! К слову, фигурка Ярослава вышла загляденье, хоть сейчас на икону (прости Господи). А вот с Софьей вышла заминка – слепили только женскую фигурку без лица.
- Ладно, – сдался я. – Пусть едет.
- И Инес, – тут же добавила жена.
- А её-то зачем? – простонал я.
- Ну, Дима! – Алёна уперла руки в боки. – Олена одна стесняться будет. А с Инес ей веселее. Да и мало ли… в дороге всякое бывает, лекарь под рукой не помешает.
- Так я же лекарь! – возмутился я, но мои слова прошли мимо её ушей.
- И потом, – продолжала Алёна. – Инес ведь, почитай, дворянка европейская, языки знает. Вдруг с принцессой поговорить доведется?
Я махнул рукой, даже не представляя, как это будет выглядеть, но спорить с Алёной себе дороже.
После того, что она простила меня, и приняла Анфису в своём доме, я мог… вернее должен в чём-то уступать.
- Бери кого хочешь. Только чтобы в санях не ныли, что холодно.
Мы грузили подарки. Саблю для Ярослава я завернул в дорогую парчу. Клинок вышел знатный: темная, струящаяся сталь, рукоять из мореного дуба с серебряной насечкой. Думаю, такой было бы не стыдно и Великому князю подарить.
Ящики со свечами укладывали особенно бережно, перекладывая соломой и войлоком. Это было наше будущее, наша заявка на рынок роскоши.
- Ну, с Богом! – скомандовал я, когда все уселись. И обоз тронулся. Скрипнули полозья, фыркнули кони, и Курмыш остался позади.
Дорога до Нижнего Новгорода занимала двое суток при хорошей погоде. А погода стояла отменная. Снег искрился под солнцем так, что глазам было больно.
Я ехал верхом, рядом с Левой. И то, что я видел, мне не нравилось.
Вдоль дороги, то там, то здесь, цепочками тянулись следы.
- Волки, – коротко бросил Лева, сплевывая в снег. – Много их нынче.
Я кивнул.
- Стаи сбиваются. Голодно в лесу.
- Не к добру это, – нахмурился мой друг. – Если на одинокого путника наткнутся – костей не соберут.
- Вернемся – устроим облаву, – пообещал я. – Не хватало еще, чтобы они скот начали резать или, не дай Бог, детей таскать.
Но слава Богу наш путь вышел без приключений.
К вечеру второго дня на горизонте показались стены Нижнего Новгорода.
Нас ждали.
Ворота распахнулись при нашем приближении, и мы быстро доехали до княжеского двора под приветственные крики.
Андрей Федорович сбежал по ступеням крыльца, раскинув руки, словно мы были его самыми дорогими родственниками, которых он не видел сто лет.
Честно говоря, у меня камень с души упал. После той нашей ссоры в Москве, я опасался холодного приема. Думал, будет держать камень за пазухой. Но нет. Политика политикой, а родня родней. Или же он просто умел хорошо играть…
- Зять! – рявкнул он, стискивая меня в объятиях так, что ребра затрещали. – Рад видеть, тебя!
Потом он переключился на Алёну.
- Доченька! Красавица моя! – он расцеловал ее в обе щеки, оглядел с ног до головы. – Расцвела! Видать, хорошо муж кормит!
Я хмыкнул, своеобразному комплименту.
- Пожалуйте в терем! – приглашал князь. – Бани уже топятся, столы ломятся! Сегодня гуляем! Невеста послезавтра прибудет, а пока наш праздник!
Я шел следом, чувствуя, как отпускает дорожное напряжение.
Но была у меня одна новость, которую я должен был сообщить князю. Я поймал момент, когда мы остались в сенях одни, пока женщины раздевались.
- Андрей Федорович, – тихо сказал я. – Есть разговор.
- Выкладывай, – сказал он, наливая в кружку медовухи.
- Ты стал дедом, – ответил я. Князь замер. Улыбка медленно сползла с его лица, а я продолжил. – Моя служанка родила сына. Назвала Юрием.
Тишина повисла в горнице.
- Юрий… – князь покачал головой. – Крепкий хоть?
- Здоровый, как бык. И орет так, что уши закладывает.
Князь хлопнул меня по плечу.
- Ладно! Об этом потом потолкуем. А сейчас за стол! Но, – сделал он паузу. – Ярославу не напоминай, и жене моей тоже не стоит говорить. Пусть радуются празднику. А эти новости… Дети на стороне ни к чему сейчас.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге