Рассвет русского царства. Книга 7

Глава 1

Разговор зашёл в тупик. Я уже понял, его не пронять ни угрозами, ни призывами к здравому смыслу. Углицкий просто почувствовал запах власти.

- Ты не ответил на вопрос. – сказал я. – Что насчёт Юрия Васильевича? Почему ты решил, что трон тебе достаться должен, когда у тебя есть старший брат.

- Всё не угомонишься? – усмехнулся Углицкий посмотрев мне в глаза. – Мой брат не желает править. Он всегда довольствовался малым.

- Хмм, как интересно, – сказал я. – А может, он просто считает, что править, по правде, должен Иван? А не ты?

После этих слов Андрей Васильевич смерил меня презрительным взглядом, но промолчал.

- Давай решим это миром, – предложил я. – Не мечами, а словом. Созовём расширенную Боярскую думу. Пригласим представителей от всех земель, от городов крупных. Митрополита позовём, епископов и пусть они рассудят. Если Дума решит, что по Лествичному праву ты должен править, мы отступим. Если подтвердят они право Ивана Ивановича, ты распустишь войско, пока не пролилось ещё большей крови.

Углицкий посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на Шуйского. И вдруг запрокинул голову и рассмеялся.

- Дума? – произнёс он сквозь смех. – Та самая Дума, где сидят ваши прихвостни? Где каждый второй куплен, а каждый первый трясётся за свою шкуру? Нет уж, лекарь. Дураков ищи в своём отражении на воде, а я в ваши игры играть не буду.

Смех оборвался так же резко, как и начался, и лицо князя в миг стало серьезным.

- Или вы сдаётесь и открываете ворота, или мы решим всё здесь, – показал он в сторону войска. – На поле, с клинками в руках. И видит Бог, я не хочу этого, но вы не оставляете мне выбора.

Я хотел было возразить, найти ещё какие-то слова, но тут произошло то, чего я никак не ожидал.

Молчаливый спутник князя, который всё это время стоял неподвижно, вдруг сделал шаг вперёд.

Он не стал кричать или махать руками. Он просто произнёс негромко.

- Князь, довольно. – Углицкий осёкся на полуслове. Он дёрнулся, словно хотел огрызнуться, но, встретившись взглядом со своим сопровождающим, смолчал. Тем временем неизвестный воин продолжил, глядя не на своего князя, а на нас с Алексеем. – Они не примут наших условий. Разговор окончен и нам пора возвращаться.

И это был не совет, как могло… вернее должно было быть. Нет! Это был приказ!

Я замер, осознавая, что всё это время настоящей угрозой был не Андрей Углицкий…

Тем временем Углицкий кивнул и, развернувшись, зашагал к своей лодке.

Воин, что был с ним, задержался на секунду. Он посмотрел на нас, сначала на Шуйского, потом перевёл взгляд на меня.

- Ты интересный, – сказал он и, развернувшись, последовал за своим господином.

- «Вот только господином ли?» – подумал я. Кем мог быть этот человек, раз смог помешать мирному исходу? Рим? Литовское княжество? Ливонский орден? У меня не было ответов.

- Кто это был? – спросил Шуйский, когда лодка мятежников отчалила.

- Не знаю, – ответил я. У меня было странное ощущение неправильности происходящего. И я озвучил своё предположение. – Но боюсь, Алексей, настоящий враг был не Углицкий. А этот молчун… и мне бы очень хотелось узнать его настоящее имя.

Мы постояли ещё минуту, глядя на удаляющуюся лодку.

- Ну что, – вздохнул Шуйский, – переговоры кончились.

- Да, – кивнул я. – Поехали, Алексей. Нам нужно готовиться к бою.

Мы с Алексеем зашагали к нашей лодке, и тут у Алексея начался откат. Всё, что он не смог сказать во время переговоров, он решил высказать сейчас.

- Щенок! – выдохнул Алексей, едва мы отошли от острова. Он с силой ударил кулаком по борту лодки, так что она качнулась. – Мальчишка, который ни одного настоящего сражения не видел, учит нас жить! «Кровь на ваших руках»! Да он своей тени боится, а туда же… в Великие князья лезет!

Шуйского трясло. Его лицо пошло красными пятнами от сдерживаемого бешенства.

- Я ему эту «бабу на троне» в глотку забью, клянусь! – рычал он. – Пусть только попадётся мне в битве. Лично башку снесу!

Я молчал. Слова Алексея пролетали мимо ушей, но Алексею нужен был собеседник.

- Дмитрий! – окликнул меня Шуйский. – Ты чего молчишь? Всё в порядке?

- Пойдёт, – я обернулся к нему, стряхивая наваждение. – Я просто думаю.

- О чём тут думать?!

- О Юрии Васильевиче, – ответил я. – Ты заметил, как Углицкий избегал этой темы?

Шуйский нахмурился, словно вспоминая.

- Заметил… Хочешь прояснить этот момент? Послать гонца к нему?

- Да, – ответил я. – Всё-таки он старший и…

- Какой он старший-то! – возмутился Алексей. – У них разница с Андреем всего пять лет, – в этот момент он осёкся, словно что-то вспоминая. – Такой же ребёнок, как и Андрей. – Я кивнул, не став напоминать, что мне самому недавно девятнадцать стукнуло… Тем временем Шуйский продолжил. – Хотя, это может быть хорошая идея.

- Ты о чём? – спросил я, не понимая, что заставило его передумать.

- Мария Ярославна, – начал отвечать он. – Жена покойного Василия Васильевича и мать этих идиотов! Вот она, к слову, может остановить всё это…

- Думаешь? – с сомнением спросил я.

- Дааа, – ответил Шуйский. – Даже странно, что я раньше про неё не вспомнил.

- А где она сейчас?

- Так у Юрия она уже четыре года живёт, – ответил Шуйский и продолжил: – Как Василий Васильевич скончался, так она подальше от Кремля и уехала. Моя матушка говорила, что Мария Ярославна жаловалась на то, что стены давят на неё. Поэтому поехала к сыну в Дмитров.

- Хммм, – задумчиво произнёс я, – а не приходит ли тебе в голову мысль, что Мария Ярославна даже не в курсе, что происходит в Москве?

Шуйский нахмурился.

- А ведь ты прав. По идее, какая мать не пожелает проститься с сыном. И пусть она не успела бы на прощальную службу, но прошло достаточно времени, чтобы прийти к нему на могилу…

- А ей вообще сообщили? – спросил я.

- Уверен, что Мария Борисовна послала гонца к ней, но…

- Добрался ли он до неё, – сказал я, поняв, что Шуйский уловил мою мысль, – большой вопрос. Ладно, – произнёс Шуйский, – этот момент мы проясним у Великой княгини. Лучше скажи, тебе не показался странным этот воин? Глаза у него… мутные какие-то.

- Не просто странный, Алексей. Он мне показался опасным.

- Вот и мне тоже, – успел сказать он, прежде чем наша лодка ткнулась носом в берег.

И там нас уже встречали.

Ярослав Бледный, стоявший впереди всех, шагнул к нам навстречу, и подставил руку, помогая нам выбраться из лодки.

- Ну? – спросил он, не тратя времени на приветствия.

- Война, – бросил Шуйский, выпрыгивая на песок. – Сражению быть, княжич.

Ярослав кивнул, словно другого и не ждал.

- Я так и думал, – он сплюнул в воду. – Пока вы там языками чесали, мои дозоры докладывали, что на той стороне лес валят.

- Лес? – переспросил я, вылезая из лодки.

- Да. Прямо у воды.

- Плоты, – выдохнул я. – Они строят плоты.

- Именно, – подтвердил Ярослав. – И судя по всему, их будет много.

Враг не стал тратить время и, видимо не рассчитывая на положительный исход, начал готовиться к переправе.

- Вот же ублюдки! – выругался Шуйский.

- Алексей! – схватил я его за плечо и разворачивая к себе сказал: – Хватит воздух сотрясать.

Он осекся, глядя на меня удивлённо.

- Что? – с возмущением спросил он.

- ТО! – ответил я. – Ты сам сказал, быть войне, и они уже начали к ней готовиться. Так чего мы теряем время? А?

Я повернулся к Ярославу.

- Княжич, поднимай людей. Строить будем завалы, вбивать колья, в общем всё, чтобы берег стал неприступным.

Потом я снова посмотрел на Шуйского.

- А ты, воевода, готовь оборону и расставляй полки.

- А ты? – спросил Алексей. – Ты куда?

Я усмехнулся, но улыбка вышла хищной.

- А я займусь своими орудиями, – ответил я.

Но перед тем, как начать действовать, оставалось ещё одно дело. А именно, доложиться Марии Борисовне.

У неё мы пробыли недолго. Выслушав нас, она спросила, что мы собираемся делать.

В военном деле она ничего не понимала, поэтому долго этот разговор не затянулся.

Тем не менее, мы успели рассказать о странном поведении Углицкого, когда упомянули про старшего брата. И упомянули про Марию Ярославну, высказав предположение, что, возможно, она бы могла помочь положить конец этой никому не нужной войне.

Великая княгиня внимательно выслушала нас, и хоть ничего не сказала, однако мы поняли, что были услышаны. И как мне позже сообщил Богдан, который почти всегда находился рядом с княгиней, она отправила сразу трёх гонцов к Юрию Васильевичу в Дмитров, у которых также было послание для Марии Ярославны.

В это время я осматривал свои орудия и восемь тюфяков. Старые, хрен знает каких времен, кованные из железных полос, стянутые обручами, и позеленевшие от времени... Все они лежали просто на колодах. И по сравнению с моими рысями выглядели жалко.

- М-да… – протянул подошедший Шуйский, скептически оглядывая, как я про себя его называл, металлолом. – И ты хочешь сказать, что это нам поможет? Да они, поди, при выстреле своих же посекут больше, чем врагов.

- Не каркай, Алексей, – огрызнулся я, проводя ладонью по шершавому стволу одного из тюфяков. – Железо есть железо. На двести-триста шагов каменной дробью плюнуть могут? Могут. А нам больше и не надо. Главное не дать им закрепиться у берега.

Он не стал спорить, вернее не успел. К нему подбежал вестовой, сообщивший, что Великая княгиня вызывает его.

- Я же только что от неё, – проворчал Шуйский.

- Эм, – замялся вестовой.

- Ты что-то знаешь? – тут же спросил Шуйский.

- Бояре Бледный, Пронский и Патрикеев прибыли. Они хотят, чтобы ты, господин воевода, показал им, где их полкам стоять надлежит.

Шуйский нахмурился.

- Ясно, – сказал он и, прежде чем уйти, спросил у меня. – А ты где эти орудия ставить будешь?

У меня уже было время подумать об этом.

- Вон там, – указал я на склон в трехстах метрах от нас, с которого хорошо простреливался берег.

Шуйский немного задержал на нём взгляд.

- Хорошо. Ставь там, – после чего он ушел.

- «Итого тринадцать стволов, – про себя подсчитал я. – Негусто против двадцати тысяч».

Но что поделать, больше у меня не было. Я повернулся к Семену, что постоянно был рядом со мной.

- Что по пороху?

Я хорошо помнил, что пороховой склад подожгли и весь порох, что там был, уничтожен. Но всё же надеялся, что это был не единственный склад. Однако… я зря на деялся на это. Кто-то очень умный «сложил все золотые яйца в одну корзину».

- Мы смогли найти только три бочонка, – ответил он. Он подошёл к ближайшей телеге, на которой виднелось дуло «рыси» откинул плотную ткань, пропитанную воском. – Это всё, что было в Кремле.

Я смотрел на них, и мне хотелось выть. Тринадцать орудий. Двадцать тысяч врагов. И… горсть пороха. По сути, моя артиллерия становилась бесполезной. По крайней мере, о кардинальном изменении хода не могло быть и речи.

- Стоп, а где наш порох, что мы привезли с Курмыша? Сколько у нас осталось?

- Ещё два с половиной бочонка, – ответил Семен.

Я прикинул сколько залпов мы сможем сделать, и получалось, что не больше пяти. Нууу, максимум шесть. Об обстреле ядрами плотов, когда противник спустит их на воду, речи даже и быть не могло. Только шрапнель и каменный дроб из тюфяков.

***

Враг не предпринимал попыток напасть три дня, хотя было видно, что на другом берегу идёт подготовка.

К слову, мы тоже не сидели без дела. Был вырыт ров, не сказать, что глубокий, но с осклизлыми глинистыми стенками, в который мы навтыкали кольев. Потом был насыпан вал, за которым должны были укрыться мои стрелки и пушкари. Расчистили сектор обстрела, вырубив кустарник, чтобы врагу негде было прятаться.

Но на рассвете третьего дня, когда туман ещё покрывал реку, мне сообщили, что… началось.

В отличие от врага, нам не было нужды прятаться. В ту же минуту заиграли горны, и наши войска стали выстраиваться в боевые порядки.

Я подошёл к берегу и сквозь туман увидел, что к нашему берегу приближается маленькая армада.

Сотни плотов, на которых стояли по сорок-пятьдесят человек, закрывшихся щитами.

Глава 2

- Началось, – выдохнул Семён, подойдя ко мне.

Я молча кивнул. Мой взгляд был прикован к грубо сколоченным плотам, приближающимся к нашему берегу. Их было много. Нестройными рядами они отчаливали от противоположного берега.

- «Глупо… – подумал я. – Переправляться на берег, когда мы стоим здесь! На что они рассчитывают?»

Я повернулся к Семёну.

- Лучников и арбалетчиков к берегу! Живо! – скомандовал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – И найди Шуйского, передай ему мои слова, что следует открывать огонь, когда подпустим их поближе.

Семён нахмурился, бросив быстрый взгляд на наши позиции на холме.

- А как же орудия, Дмитрий? – спросил он. – Шуйский ведь спросит, почему мы молчим? Пушки-то для чего тащили?

- А ты ему скажи, – ответил я, – что мы порох бережём. Воинов на тех плотах не так уж и много, чтобы тратить на них драгоценные заряды. Картечь нам еще пригодится, когда они попрут основной массой, а на этот сброд и стрел хватит.

Всем в нашем войске было доведено, что меня назначили заместителем Шуйского, или как в это время говорилось – его правой рукой. И в случае чего мои приказы должны исполняться неукоснительно.

Семён коротко кивнул, принимая приказ, и тут же сорвался с места, побежав вдоль строя, выкрикивая команды сотникам.

Я огляделся. Люди занимали позиции у кромки воды, проверяли тетиву, доставали стрелы из колчанов. Благодаря покойному Василию Шуйскому многие в армии имели арбалеты, сделанные в моём Курмыше, и, как я уже говорил, мне было сложно понять, на что рассчитывают Углицкий и Волоцкий.

Арбалетчики деловито взводили свои механизмы. И я буквально чувствовал напряжение в воздухе.

Вражеская флотилия приближалась. Теперь я мог рассмотреть их лучше. Грубые плоты, на которых теснились люди, прикрываясь щитами. Они шли молча, без боевых кличей, и это молчание пугало больше, чем любой ор.

- Эй, на плотах! – крикнул кто-то с нашего берега. – Вы плывёте умирать! Отворачивайте!

- Шлюха не будет править Русью! – послышался ответ. И этому голосу вторили сотни, что находились на плотах.

Прошло не больше трех минут, прежде чем первые плоты достигли условной черты, которую я наметил для себя, как точку невозврата. Они были уже на середине реки.

- Стрелки, бей! – разнесся над берегом громкий, срывающийся голос Ярослава.

- Стрелки, бей! – закричал я.

И таких команд было много.

В ту же секунду воздух наполнился свистом. Сотни, нет, тысячи стрел взмыли в небо и обрушились на плоты.

Крики боли и ужаса донеслись с воды. Я видел, как фигурки людей на плотах начали падать. Кто-то, потеряв равновесие, с всплеском рухнул в холодную воду. Учитывая тяжесть кольчуг и намокших стеганок, шансов выплыть у них не было. Река Москва принимала свою первую жертву, и судьба этих бедолаг была незавидной.

Арбалетные болты делали своё дело страшнее луков. Они прошивали щиты насквозь, ломая дерево и кости за ним. Щиты падали, открывая незащищенную плоть, и тогда начинался настоящий расстрел.

Первые три плота, шедшие в авангарде, опустели пугающе быстро. Те, кто еще мгновение назад стоял стеной, теперь лежали грудой тел, утыканных стрелами, как ежи. Лишь единицы, раненые, стонущие, еще пытались прикрыться товарищами или обломками щитов. Вода вокруг плотов окрасилась в бурый цвет.

Из сорока плотов, на каждом из которых теснилось по сорок-пятьдесят человек, до нашего берега добралось всего лишь два.

Картина была жалкой. Когда остатки воинов высыпали на песок, они уже не напоминали грозную силу. Напуганные и многие из них раненые, они сбились в кучу, выставив перед собой уцелевшие щиты.

Мы не спешили идти в ближний бой. Зачем рисковать людьми, когда дело уже сделано? Я видел, как остальные плоты, шедшие следом, начали неуклюже разворачиваться. У них сдали нервы. Увидев, что стало с передовым отрядом, они отвернули назад, гребя изо всех сил прочь от этого проклятого берега. Таких было больше тридцати. Атака захлебнулась, даже не начавшись толком.

Тем временем на берегу наши стрелки продолжали держать на прицеле жалкую кучку выживших. Я сделал шаг вперед.

- Сдавайтесь! – крикнул я. – Бросайте оружие, и мы сохраним вам жизнь! Вам некуда бежать!

В ответ полетело копье, не долетевшее до нас шагов десять и бессильно воткнувшееся в песок.

- Хрен вам, псы! – прохрипел кто-то из-за щитов.

Ну что ж, выбор сделан.

- Залп! – скомандовал я.

Снова свист, снова стук. Ряды противника на песке поредели еще сильнее. Кто-то упал молча, кто-то закричал, схватившись за торчащее из бедра оперение.

- СТОЙ! – вдруг закричал Шуйский, выбегая вперед своих дружинников. Он поднял руку, останавливая лучников, уже накладывающих новые стрелы.

Пальба стихла. Тишина, наступившая после грохота и криков, давила на уши. На берегу осталось стоять меньше тридцати человек. Они жались друг к другу, закрываясь щитами со всех сторон, напоминая загнанного в угол, израненного зверя.

Алексей Шуйский сделал еще несколько шагов к ним, но остановился на безопасном расстоянии.

- Слушайте меня, воины! – его голос звучал громко и властно. – Вы дрались храбро! Вы выполнили приказ своих князей и дошли до берега, когда другие повернули! Это достойно уважения!

Он обвел рукой наши ряды, стоявшие полукольцом.

- Но посмотрите вокруг! Вас горстка, нас же тысячи. Дальнейшее сопротивление не имеет смысла. Мы не пойдем в рукопашную, мы просто расстреляем вас с пятидесяти шагов. Не губите свои души понапрасну! Подумайте о семьях! Бросайте клинки!

Среди окруженных возникло движение. Послышались приглушенные споры. Кто-то опустил щит, кто-то выругался. Наконец, один из воинов, шагнул вперед и с лязгом бросил саблю на песок.

- Будь оно все проклято... – выдохнул он.

Следом полетели остальные клинки, топоры и щиты. Медленно, понуро, они выходили из своего укрытия. Раненых, которых я не видел за стеной щитов, подхватили под руки товарищи.

Наши воины подошли к ним и без злобы начали вязать руки и уводить пленных вглубь лагеря.

Я проводил их взглядом и сплюнул на землю.

- Хрень какая-то, – сказал я, не обращаясь ни к кому конкретно.

Семён, стоявший рядом и уже убиравший приготовленную стрелу в колчан, удивленно посмотрел на меня.

- Что? – переспросил он.

- Глупейшая атака, – пояснил я, кивнув на пустеющий берег и удаляющиеся плоты, – которой они, кроме потерь, ничего не добились. Положили людей ни за грош… ни тактики, ни хитрости, просто мясо на убой.

Семён пожал плечами, глядя на реку.

- А какой у них выбор, Дмитрий? Приказ есть приказ.

- Ну, как минимум, у них было больше шансов, если бы они попытались напасть на нас всей массой, – возразил я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – Или попробовать обойти нас, найти другой брод, ударить ночью. А это... это просто самоубийство. Демонстрация глупости, а не силы.

Не прошло и получаса с момента, как уцелевшие плоты скрылись в тумане, а пленных увели в тыл, как лагерь снова вздыбился.

Я стоял у своих «рысей», проверяя запальные отверстия, когда увидел всадника. Он мчался со стороны левого фланга, нахлёстывая коня так, что пена летела клочьями.

Гонец влетел в расположение главного полка и, не успев даже толком осадить лошадь, скатился на землю прямо перед Алексеем Шуйским.

- Беда, воевода! – заорал он. – Обходят! Конница!

Вокруг мгновенно образовалась тишина.

- Откуда? – схватил его Шуйский, поднимая с колен.

- Из леса, воевода! В пяти верстах ниже по течению! Тьма их там! Тысячи две, не меньше! Прут прямо на нас!

Шуйский отпустил гонца, и тот осел на землю.

- Просмотрели… – выдохнул он. – Сбили дозоры и прошли лесом.

- Нас проверили, – сказал я. – Эта переправа, эти плоты… это был уловка. Отвлекающий манёвр, чтобы мы смотрели на воду, пока они заходят с тыла.

Я сплюнул на землю, проклиная свою же проницательность. Ведь чуял, чуял же, что всё слишком просто!

- Но как? – Шуйский растерянно смотрел на меня. – Броды же под наблюдением были! Патрикеев клялся и…

- Не время сейчас разбираться, кто и где облажался, – отрезал я, уже разворачиваясь. – Сейчас надо не дать им нас снести.

Я свистнул, подзывая своего коня. Буран тут же оказался рядом, и я, взлетев в седло, поскакал обратно на свои позиции. И ещё на ходу стал кричать.

- Семён! Разворачивай орудия! Живо! Все стволы на левый фланг! В одну линию! Дулами к опушке!

Семён, даже не переспрашивая, стал отдавать приказы воинам, раздавая пинки и затрещины тем, кто замешкался.

- Навались! Поворачивай! Шевелись, мать вашу, если жить хотите!

Медленно, очень медленно часть полков стала разворачиваться в сторону дороги, по которой недавно к нам прискакал гонец. Шло время, а враг всё не появлялся, и у меня даже успела закрасться мысль, а не уловка ли это.

В какой-то момент один из воевод начал выводить пехоту и копейщиков прямо на линию огня моих пушек. В узости мышления средневекового воеводы всё было логично, конницу встречают копьями. Но он не понимал, что перекроет мне сектор обстрела, и тогда мои «рыси» накроют огнём своих же, а его людей просто втопчут в грязь две тысячи всадников.

Я подскочил к командиру, но он отказался выполнять мой приказ, сославшись, что занять это позицию ему приказал лично князь Шуйский.

Не стану описывать, как грязно я выругался, но понимая, что с ним спорить бесполезно, я поскакал к Шуйскому.

- Алексей, стой! – заорал я, перекрывая шум лагеря. – Убери людей! – показал я на полк пехоты. – Убери их с линии!

Шуйский обернулся.

- Они сейчас выйдут! Нам надо их встретить! – ответил он.

- А пушки нам зачем? – с возмущением спросил я, осаживая коня так, что Буран встал на дыбы перед мордой коня воеводы. – Ты перекроешь мне стрельбу! Уведи полки ЗА пушки! Сначала залп, потом атака! Иначе я твоих же людей поубиваю вместе с врагами!

На мгновение в глазах Шуйского мелькнуло непонимание, граничащее с упрямством. Ему казалось дикостью оставить «голое» поле перед вражеской лавиной. Но потом он глянул на черные зевы моих орудий, которые уже разворачивали расчёты, и, кажется, до него дошло.

- Назад! – заорал он. – Всем назад! За линию пушек!

Понимание в глазах седовласых сотников появилось не сразу, но страх перед гневом воеводы и вид моих чёртовых труб сделали своё дело. И пехота, гремя щитами и чертыхаясь, начала пятиться, образуя коридор для стрельбы и выстраиваясь полукругом позади артиллерии.

Вернувшись к пушкам, я понял, что у нас тоже не всё хорошо.

- Основа*! Основа полетела! (*ось) – заорал кто-то из дружинников.

Я глянул туда. Ось под «Рысью», тяжеленая кованая дура, накренилась на один бок. Колесо подломилось на ухабе при резком развороте. Бросить его? Это минус ствол.

И тут я увидел Семёна.

- А ну взяли! – рыкнул он, отпихивая молодого парня. – Верёвками вяжи и потащили его!

И почти сорок метров его тащили, можно сказать, волоком.

Несмотря на заминку, это орудие мы успели установить, вкопав немного в землю и укрепив клиньями.

Едва последний воин отскочил от ствола с фитилём в руке, а пехота сомкнула ряды рогатин и копий за нашими спинами, из леса показались они.

Сначала показались верхушки шлемов, потом тёмная лавина вырвалась на открытое пространство. Две тысячи всадников… это страшно. Это, мать его, очень страшно. Они шли плотным строем, колено к колену, опустив копья. Земля гудела под ударами тысяч копыт.

Увидев нас, они начали погонять коней.

- Держать! – заорал я своим, хотя меня никто не слышал в этом грохоте. Я поднял руку. – Ждать!

«Шестьсот… пятьсот… четыреста…» – на глазомер я не жаловался и неплохо мог определить отделяющее нас расстояние. Когда до нас оставалось двести метров, я крикнул.

- ОГОНЬ! – и рубанул рукой воздух, поджигая порох. То же самое сделал Семён, стоявший рядом со мной.

- БАХ-БАХ-БАХ-БАХ-БАХ! – грохот ударил по перепонкам, заволакивая всё едким дымом. Тюфяки и мои «рыси» выстрелили почти одновременно, извергая из себя килограммы чугуна, рубленых гвоздей и камней.

И перед глазами разверзся ад.

- Боже… – произнёс Семен. И я его понимал, это была мясорубка. Шрапнель не выбирала, куда бить. Она просто рвала всех и вся на своём пути

Передние ряды конницы, словно наткнулись на невидимую стену. Их не остановило, их уничтожило. Лошади с пробитыми грудинами, с оторванными ногами, кувыркались через голову, ломая хребты всадникам. Люди превращались в кровавое месиво ещё в полёте.

Визг раненых животных перекрыл боевой клич.

Те, кто скакал во втором и третьем ряду, не успели среагировать. Они врезались в падающие туши передних. Кони спотыкались о трупы, ломали ноги, сбрасывали седоков под копыта задних рядов.

Атака захлебнулась в собственной крови. Стройная лавина превратилась в кучу-малу из дергающихся тел и обезумевших животных.

Я видел, как голову гнедого жеребца в центре строя просто снесло, превратило в кровавое облако, а туша по инерции сделала ещё два шага, прежде чем рухнуть, увлекая за собой всадника. Другого коня, принявшего грудью заряд рубленого железа, вывернуло наизнанку, и он, кувыркаясь через голову, рухнул на землю.

- Лучники! – голос Шуйского прорвался сквозь этот кошмар. – Залп!

Небо потемнело во второй раз за день. Тысячи стрел и арбалетных болтов, пущенных навесом, обрушились на смешавшуюся кучу врагов. Те, кто уцелел после картечи, кто пытался поднять коня или вытащить ногу из-под туши, получали стрелу в горло или спину.

Враг был ошеломлён. Они ждали честной сшибки, удара копьё в копьё, а получили огненный шквал и стальной дождь.

Но даже не смотря на потери они не отступили. Две тысячи это и есть две тысячи. Будь врагов меньше, может, это сломило бы их дух. Но этого пока не произошло.

- Сабли наголо! – заорал я, срывая голос, который и так уже хрипел от дыма и команд.

Семён, не знаю когда успел, уже держал повод моего коня. Буран плясал на месте, чуя запах крови и пороха, его ноздри раздувались, а глаза были дикими. Я, не касаясь стремени, взлетел в седло, ощущая привычную тяжесть рукояти сабли в ладони.

- За мной! – рявкнул я, пришпоривая жеребца. – В атаку!

Но я бы далеко не первым, кто бросился в атаку.

Впереди, сквозь редеющие клубы дыма, я увидел знакомые фигуры: Алексея Шуйского в своём алом плаще и Ярослава Бледного. Они неслись в первых рядах.

- «Идиоты! – мелькнула в голове злая мысль. – Смелые, но в то же время безрассудные идиоты!»

Глубоко внутри я понимал их. В этом мире, где честь ценилась выше жизни, командир, прячущийся за спинами солдат, терял мгновенно уважение. Но с точки зрения тактики, это был неоправданный риск. Они были родовитыми воеводами, им нужно было показать пример, вдохновить людей личной отвагой. Но потеряй мы сейчас Шуйского, расклад сил в Кремле мгновенно изменится.

Земля дрогнула под копытами. Моя дружина, закованная в добротное железо, рванула следом. Мы не были огромной армией, но мы были кулаком.

У каждого к седлу был прикреплён арбалет и, прежде чем сойтись в ближнем бою, мы дали залп.

И хоть арбалеты было жалко терять, но, по отработанной схеме, никто не стал тратить время приделывая их обратно к седлу. Жизнь, в отличие от них, была бесценна. Поэтому их просто бросили на землю.

Следом конная сшибка с копьём в руке. Я прикрылся щитом, и удар противника пришёлся вскользь. Тогда как моё копьё осталось торчать в падающем с лошади противнике.

Времени на раздумья не было.

Вражеская конница, перемешанная в кровавое месиво моими пушкам, всё ещё пыталась огрызаться. Те, кто уцелел в задних рядах, кто не попал под чугунный ливень, теперь перли на нас.

Прямо на меня вылетел всадник. Лицо перекошено, а в глазах бешенство. Он занёс саблю для удара сверху, метя мне в голову. Но я видел эту траекторию, видел брешь в его защите, он слишком открылся в замахе.

Я не стал ставить блок, а просто оказался быстрее.

Моя дамасская сталь сверкнула в воздухе, и я ударил наотмашь, вкладывая в удар инерцию движения коня и поворот корпуса.

Клинок встретился с его кольчугой на боку.

- Дзинг, – и сталь вошла в плоть, словно в масло. Я словно в замедленной съёмке увидел, как кольца, не выдержав, лопнули, и всадник начал заваливаться набок, фонтанируя кровью.

- Вжих! – рядом с моим ухом просвистела стрела. Я не оборачивался, просто знал, что это Семён. Он, как и прежде, всегда прикрывал меня, выбивая тех, кто пытался подобраться ко мне с флангов.

Вокруг кипел бой. В таком сражении самое страшное, когда строй ломается. Потому что нельзя в свалке предугадать откуда придет удар… тот САМЫЙ удар.

- Клином! – заорал я. – Клином пошли! Рви их! За Великого князя Ивана Ивановича!

- Дааа! – вторили мне сотни голосов.

Мы врезались в гущу врагов, раскалывая их строй. Я работал саблей методично, стараясь не подставляться. Удар, уход, блок щитом, снова удар.

Неподалёку я заметил Ярослава. Он дрался яростно, но как-то… тяжело. Мне хватило мгновения понять, что он ранен, и, что хуже всего, его каким-то образом отделили от своих воинов, и сейчас на него наседали трое.

Я пришпорил Бурана, проламываясь через свалку тел.

- Ярослав! Назад! – заорал я, стараясь перекричать лязг битвы. – Отходи, мать твою!

Он обернулся на мой крик, на секунду потеряв концентрацию. И в этот миг один из вражеских всадников, здоровенный детина с копьём, сделал выпад. Острие метило прямо в грудь княжичу.

Я не успевал ударить и сделал единственное, что мог, а именно, рванул Ярослава за перевязь, дёргая на себя.

Он чуть не вылетел из седла, но копьё прошло мимо, лишь чиркнув по плечу.

Здоровяк с копьём, не ожидавший, что цель исчезнет, по инерции подался вперёд. Я тут же, не теряя ни секунды, ударил его щитом. Прямо в лицо, в открытое забрало шлема.

Хруст носа и вопль потонули в общем шуме. Детина вылетел из седла, рухнув под ноги моему коню. Буран, словно чувствуя ярость хозяина, а может, и сам озверев от боя, вскинулся и со всего маху опустил передние копыта на грудь упавшему.

Даже в пылу боя я услышал тошнотворный хруст. А когда посмотрел под ноги, увидел, что грудная клетка врага провалилась внутрь.

- «Этот уже никогда не встанет», – подумал я.

- Ты как?! – крикнул я Ярославу, прикрывая его от очередного удара.

- Жить буду! – морщась от боли ответил он. – Спасибо, брат!

- Держись рядом! – крикнул я, пропуская его коня, себе за спину. – Семен! – хотел я сказать, чтобы тот прикрыл его, но мой друг всё понял без всяких слов.

- Я понял. Будет у меня, как у Христа за пазухой!

Бой начал распадаться на сотни мелких стычек. Единого фронта больше не было. Всё смешалось в кучу: свои, чужие, кони, люди, грязь, кровь. Разве что я старался держать своих людей в одном строю, осаживая особо ретивых.

В этот момент заиграл горн. Сбив очередного врага из седла, краем глаза я посмотрел на горниста. И через небольшой просвет, заметил приближающиеся плоты противника.

Глава 3

Плоты... они снова пошли.

Углицкий и Волоцкий отчаянно пытались разорвать наши силы, заставить метаться меж двух огней.

Паники не было. На берегу остались полки во главе Князя Бледного. Он был опытным воеводой, по крайней мере так говорили, ведь сам я ни разу не видел его командующего сражением.

Но тут и не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы удержать берег. Преимущество было на нашей стороне. Я видел, как его дружинники, ощетинившись копьями, уже встречали новую волну противников.

Шуйский тоже увидел манёвр врага. И я заметил, как он, размахивая окровавленной саблей, вышел из гущи схватки и начал орать команды, разворачивая стрелков к воде.

- Лучники! К берегу! Залп по воде! Не дайте им пристать!

- «Значит, там справятся», – подумал я. Нам же нужно было добить конницу.

Я снова врубился в схватку. Усталость начинала сказываться. И совсем скоро я получил несколько касательных ударов… царапины, но, если бы на мне не было кольчуги, могло быть и хуже.

- Вжих, – выстрелил Семен, «срубив» моего врага. И у меня появилось немного времени, чтобы посмотреть на свои ряды.

Нас стало меньше. Вокруг меня было едва ли двадцать всадников. Ярослав, под прикрытием своих воинов, вышел из боя и, надеюсь, ему уже начали оказывать помощь.

В этот момент, буквально в десяти шагах от меня упал Игнат. Молодой рыжий парень из последнего набора. Копьё вошло ему прямо в грудь, пробив кольчугу насквозь. Он упал молча, широко раскрыв глаза, в которых застыло удивление.

Злость захлестнула меня с новой силой. За Игната, за Марьяну, за Ваньку, за этот проклятый мир, где всё решается железом.

- Давите их! – заорал я. – Ещё немного и они побегут!

И враг действительно дрогнул. Их конница, потерявшая огромное количество бойцов под картечью, под стрелами, измотанная сражением, начала пятиться. Они видели, что обходной манёвр провалился. Они видели, что на берегу их пехоту снова расстреливают из луков, и ничего сделать не могли. Это просто было не в их силах.

Первыми побежали те, кто был в задних рядах. Они разворачивали коней и уносились обратно в лес, бросая товарищей. Совсем скоро за ними потянулись остальные.

- Они бегут! – подхватил мой крик Семён. – Победа!

- Преследовать! – закричал я изо всех сил. Разумеется, существовал риск, что в лесу подготовлена засада, но честно, я не верил в это. Врагу не нужно было нести столь большие потери, чтобы заманить нас в лес. Напасть, изобразить панику и бежать обратно. Но они этого не сделали.

***

До нашего берега смогли догрести от силы полтора десятка плотов. На остальных не осталось никого кто мог бы держать шесты в руках. И их уносило вниз по течению.

Но те, кто всё же добрался, сейчас пытались совершить невозможное.

Я стоял на пригорке рядом с князем Бледным и Алексеем Шуйским, наблюдал за этим самоубийством.

Честно, картина внизу напоминала бойню. Враг высаживался пешком, прямо в воду, по колено в илистом дне. Перед ними возвышался отвесный берег, который мы ещё вчера укрепили рвами и частоколом. А наверху, плотной стеной, стояли наши копейщики, выставив длинные пики.

Вражеские сотники, надо отдать им должное, пытались организовать хоть какое-то подобие строя. Сбившись в кучи, они прикрывались щитами, формируя «черепаху», и лезли вверх по скользкой глине.

Но это было физически невозможно. Потому что сверху по ним без продыху били стрелки.

Они били почти в упор. Арбалетные болты часто прошивали щиты, прибивая руки к дереву. Стрелы находили щели в доспехах, вонзались в шеи, в лица. Люди катились кубарем вниз, сбивая задних, падали в воду, окрашивая её бурыми разводами.

Единственные, кто хоть как-то огрызался, были лучники на задних плотах. Они пускали стрелы навесом, пытаясь достать наших на гребне. Кое-где им это удавалось. Я видел, как пару наших ополченцев выдернули из строя, когда стрела находила незащищённую плоть. Но размен был чудовищно не в их пользу. На одного нашего раненого приходился десяток их трупов.

Это был расстрел.

- Хватит! – вдруг раздался голос рядом.

Я повернулся. Это был боярин Пронский. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел вниз с гримасой боли на лице.

- Надо заканчивать это кровопролитие! – крикнул он, поворачиваясь к Шуйскому. – Это же бойня, Алексей! Они уже не воины, они мясо! Пора предложить им сдаться!

Шуйский, соглашаясь, кивнул. Он шагнул к краю обрыва, набрал полную грудь воздуха и заорал:

- Бросайте оружие! Сдавайтесь!

Но его крик утонул в лязге железа, воплях раненых и треске ломающихся копий. Внизу царил хаос, и никто не слышал, или не хотел слышать призывов к разуму.

- Не слышат! – Шуйский обернулся к нам, разводя руками. – Бесполезно!

Тогда князь Бледный сделал жест, и к нему побежал воин с горном.

- Труби, прекратить стрельбу, – сказал он.

Звук горна разнёсся над рекой, и на краткий миг наступила тишина, которой воспользовался Шуйский.

- Бросайте оружие! Вы окружены! Дальнейшее сопротивление – смерть! Сдавайтесь на милость Великого князя, и вам сохранят жизнь!

Внизу переглянулись. Кто-то опустил щит. Кто-то посмотрел на товарищей, лежащих в кровавой грязи. Потом один клинок упал в воду с характерным всплеском. За ним второй. Третий звякнул о камни.

Через минуту всё было кончено.

- ПОБЕДА! – заорал князь Бледный, вскидывая саблю.

И этот крик подхватили тысячи глоток.

- УРА-А-А-А!

Крик катился по берегу, волна за волной, перекрывая шум реки. Воины обнимались, стучали оружием о щиты, подбрасывали шапки.

В этот момент я перевёл взгляд на другой берег.

Там, за рекой, выстроились поредевшие полки Углицкого и Волоцкого. Они стояли молчаливой стеной, наблюдая за гибелью своих воинов. Я даже представить не мог, какие чувства царили в их рядах.

Наверное, бессильная злоба или страх.

Просто смотреть, как ты проигрываешь, как гибнут твои друзья, братья, соседи, только из-за глупых, амбициозных приказов князей… Это не могло усилить их боевой дух. Скорее, наоборот. И мне очень хотелось верить, что на этом сражении война закончится. Что Углицкий и Волоцкий поймут, что проиграли, и сдадутся.

***

Как всегда бывает после боя, когда адреналин схлынул, началась рутина. На мой взгляд, самая грязная и тяжёлая часть войны.

Послышались команды, и все целые воины поспешили оказывать помощь раненным. Трофейщики деловито спускались к воде, снимая с убитых врагов ценное оружие, доспехи, кошели. Где-то в поле слышались глухие удары и короткое ржание… там добивали покалеченных лошадей, чтобы не мучились.

Я принял доклад от Семёна. Десятник подошёл ко мне, вытирая окровавленные руки пучком травы.

- Сколько? – спросил я.

- Трое наших полегло. – ответил Семен.

- Кто? – спросил я, чувствуя, как сжимается сердце.

- Из нового набора, Игнат, Микитка и Захар.

Я кивнул, и подняв взгляд на Семена сказал.

- Семьям, по возвращении, виру двойную, – приказал я. – Похоронить по-людски. Ещё что?

- Семь раненых. В основном царапины, ушибы. Но один тяжёлый, Степан. Топором его достали, когда в свалке рубились.

- Неси ко мне в шатёр, – поднимаясь на ноги сказал я. У меня было немного времени передохнуть, так как понимал, силы мне ещё понадобятся.

- В шатёр? – переспросил Семен.

– Да, там лечить буду, – ответил я.

Через десять минут мой шатёр превратился в лазарет. Я скинул тяжёлую кольчугу, наручи и поножи и всё, что мне могло мешать. Туда же полетела потная рубаха, и вылив на себя ведро воды надел чистую.

- Воды! Кипятка! Тряпки чистые! – командовал я, пока Семён и ещё двое дружинников заносили Степана.

Парня уложили на стол.

Рана была в области груди. Насколько я понял, его враг был вооружён боевым топором и удар пришёлся вскользь, но силы хватило, чтобы пробить кольца и добраться до тела.

Я осмотрел рану. Рёбра сломаны, это точно. Осколки кости могли уйти внутрь. Но, судя по тому, что изо рта не шла кровавая пена, лёгкое не задето, или задето не критично. Плевра цела, что уже было хорошо.

В общем, жить будет, если не загниёт.

- Семён! Ты как? Помогать мне сможешь?

- Смогу, – ответил он.

- Отлично, тогда подай из сумки взвар конопляный! – попросил я, не оборачиваясь.

Семён уже знал, что делать. Он протянул мне флягу с мутной жидкостью. И помог мне приподнять голову раненого.

- Пей, Степан. Пей, легче станет.

Парень сделал несколько судорожных глотков, закашлялся, морщась от боли, но выпил. Через пару минут взгляд его стал мутным, дыхание чуть выровнялось.

Я промыл рану солевым раствором, вымывая грязь и обрывки ткани. Затем моим драгоценным пинцетом, аккуратно удалил осколки раздробленного ребра и вытащил несколько железных колец от кольчуги, застрявших в мясе. Под конец я начал сшивать края раны, и почти всю операцию Степан лежал спокойно. Разумеется, он чувствовал боль, даже выпив «обезболивающее», но всё же не в той мере, как если бы я это всё делал наживую.

Закончив шить, я наложил тугую повязку, фиксируя сломанные рёбра.

- Всё, – выдохнул я. – В покой его, пусть лежит и не встаёт. Через пару дней в Москву его отправим.

- А куда ж его там определим? – спросил Семен.

Я ненадолго задумался.

- Тут же много родственников у новоприбывших дружинников, вот к кому-нибудь из них на постой пристроим.

- И то верно, – кивнул Семен. – Так и сделаем, Дмитрий.

Пока я мыл руки, внесли следующего. У этого была рубленая рана бедра, и осмотрев её понял, что она тоже не смертельная. Артерия не задета. Промыл, зашил, перевязал.

Третий, четвёртый… В основном посечённые, со сломанными пальцами или вывихнутыми плечами. С последним тут умели справляться без моей помощи.

В какой-то момент полог шатра откинулся, и вошел Алексей Шуйский, а следом за ним Пронский.

- Как тут у тебя? – спросил Алексей, оглядывая мой импровизированный госпиталь.

- Пока все кто из-под моих рук вышел, жить будут, – ответил я, накладывая швы очередному бойцу. – Троих потерял, один тяжёлый, но выкарабкается. Остальные… так, царапины.

Пронский подошёл ближе, с интересом наблюдая, как я орудую иглой.

- Ловко ты, – с уважением произнёс он. – Мои лекари обычно подорожник прилепят, или прижигают железом. – И чуть тише добавил: – Да заговор пошепчут.

Не успел я хоть что-нибудь сказать, как в шатёр ввалились двое дюжих воинов в богатых кафтанах, неся на плаще раненого. Судя по одежде и оружию, это был боярин или сын боярский.

- Лекарь! – позвал один из них. – Сюда! Боярин Бельский ранен! Копьё в плече!

Я нахмурился.

- У вас же свои лекари есть в полку, – сказал я, не отрываясь от дела. – Почему ко мне?

Воин замялся, переглянулся с товарищем.

- Да есть-то есть… – пробормотал он. – Только наши лекари сказали, резать надо руку, кость сломана и... – он сделал паузу. – А мы слыхали… ты, говорят, чудеса творишь. Из мёртвых вытаскиваешь. Спаси руку боярину, Строганов! Век не забудет!

Я посмотрел на Шуйского. Тот усмехнулся.

- Слава бежит впереди тебя, Дмитрий. Скоро вся армия к тебе лечиться пойдёт.

Я вздохнул. Отказывать было нельзя. Налаживать связи с другими родами – это политика, а война – это продолжение политики другими средствами, как сказал бы Клаузевиц… если бы родился на пару веков раньше. А спасение руки боярину – это долг, который он будет помнить.

- Кладите на стол, – показал я, на освободившееся место. – Но предупреждаю, орать будет, как резаный.

- Потерпит! – улыбнувшись ответил воин. Наверное, он уже решил, что самое худшее закончилось, раз я согласился помочь, опасность миновала.

Я подошёл к боярину. Из плеча торчал обломок копья, древко обрубили, чтобы легче было тащить, но наконечник сидел глубоко.

- Ну, боярин, – сказал я, разрезая пропитанный кровью кафтан и рубаху. – Показывай, что ты там поймал.

Картина открылась нерадостная. Наконечник вошёл чуть ниже ключицы, пробив дельтовидную мышцу и раздробив плечевую кость. Местный лекарь, который крутился рядом и которого прислал сам Бельский, зашептал мне на ухо.

- Рубить надо вот по сюда, – показал он мне на место сустава. – Кость в труху, начнётся гнилокровие и, как пить дать, сгорит боярин. Отсекать надо…

В его словах была своя правда. Без антибиотиков, без понимания асептики любой открытый перелом здесь, это почти смертный приговор. Ампутация давала шанс выжить, хоть и делала человека калекой. А для воина потерять правую руку, это конец жизни.

- Погоди рубить, – осадил я его. – Дай самому всё посмотреть.

Я взял холодную кисть Бельского. Сжал запястье, проверяя пуль: он был слабо, нитевидным, если быть точнее. Но главное, что прощупывался.

- Пальцами пошевели, – попросил я боярина. Несмотря на рану, он вёл себя тихо и лишь кривился, когда мы шевелили руку.

С трудом и скрипя зубами, он чуть дёрнул указательным и средним пальцами.

- Чувствуешь? – я уколол его иглой в подушечку пальца.

- Чувствую… – И тут же спросил: – Это хорошо? Аррр, – прорычал он. – Как я не хочу терять руку.

Я пропустил его слова мимо ушей, уже думая, что я могу сделать.

И получалось, что магистральные сосуды и основные нервные пучки не перебиты. Это меняло дело. Артерия цела, рука живая. Главная опасность сейчас была инфекция и осколки кости.

- Резать не будем, – сказал я лекарю. – Попробуем сохранить руку.

Тот посмотрел на меня, как на безумца.

- Ты погубишь его! Кость раздроблена!

- Если вычистить всё дочиста, убрать осколки и обеспечить отток гноя, срастётся, – возразил я.

- Если… если он выживет, – с неким благоговением посмотрел на меня лекарь, – и сможет сжимать в руке кубок с вином, клянусь, сделаю всё, чтобы стать твоим учеником.

Я посмотрел на лекаря.

- А думаешь сдюжишь? – спросил я.

- Не попробую не узнаю, – ответил он, вставая у края шатра.

- Семён! – повернулся я к десятнику. – Давай взвар, весь что остался. А вы, – посмотрел я на воинов, что принесли Бельского, – держите очень крепко.

Операция была долгой. Сначала я расширил рану, чтобы добраться до очага. Пришлось повозиться, извлекая зазубренный наконечник. Он застрял в кости плотно. Кровь хлынула сильнее, но я быстро пережал сосуд зажимом.

Затем началась самая кропотливая часть, пинцетом я снова вытаскивал мелкие костные отломки. Их нельзя было оставлять, ведь это верный путь к остеомиелиту – гниению кости, которое потом будет отравлять весь организм. Я промывал рану кипячёной водой с солью, снова и снова вымывая сгустки и грязь.

Собрать плечевую кость идеально не удалось бы и в современной травматологии без пластин и винтов. Здесь же я мог только сопоставить крупные отломки максимально близко друг к другу.

Потом я наложил тугую повязку, оставив в ране полоску прокипяченной льняной ткани в качестве дренажа. Если рану зашить наглухо, гной скопится внутри, а он должен выходить наружу.

Руку зафиксировали жёстко, прибинтовав к туловищу.

- Всё. Теперь всё зависит от его сил и чистоты перевязок. Молитесь, чтобы жара не было.

Бельского унесли, при этом я заметил, как задумчиво на меня смотрит лекарь. Но думать о нём у меня не было времени, потому как тут же на место боярина положили следующего раненого.

Это был какой-то бесконечный конвейер. Молодой парень с разрубленной щекой. Сотник с вывихнутым плечом. Дружинник со стрелой в икре…

Я потерял счёт времени. День сменился сумерками, сумерки, ночью. В какой-то момент полог откинулся и в шатёр, прихрамывая, вошёл Ярослав.

Я поднял на него мутный взгляд.

- Тебе чего? – спросил я, отмывая руки в помутневшей воде. – Тоже лечиться?

- А то, – усмехнулся он. – Кому, как не тебе, мне свои ноги доверять!

Он сел на лавку и задрал перевязанную ногу. Бинты уже пропитались кровью, и я не стал заморачиваться, и просто срезал их. На бедре, чуть выше колена, зияла рубленая рана. Неглубокая, мышцу не рассекла, и это радовало.

- Повезло тебе. Ещё бы на палец глубже и жилу бы задело. А так, шкура только попорчена.

- Ну, ты же знаешь, мне всегда везёт.

- Я бы с тобой согласился, если бы ты вообще без ран отделался. Или забыл, как я тебя от копья спас?

- Да помню я, – ответил Ярослав. – Как всё закончится, обязательно отдарюсь, ты ж меня знаешь.

- Слав, мне от тебя ничего не надо. Ты главное побереги себя, – сказал я, подвигая тару, чтобы промыть рану. Ох Ярослав шипел! Коноплянного взвара я ему не дал, всё-таки рана была не столь опасной. Но соль делала своё дело, и доставляла массу незабываемых ощущений моему родичу.

- Вот так, – сказал я, наложив последний шов.

- Спасибо, Дмитрий, – кивнул он, опуская штанину.

Он потянулся к своей трости, которую прислонил к столу, когда входил. Тот мой подарок с секретом. Вот только клинок, что был внутри, оборвал жизни его дядьев.

Я не удержался.

- Слушай, Ярослав… Больше я тебе трость дарить не буду. – Я кивнул на его «опору». – Дурная у неё слава. Сам знаешь, чья кровь на ней.

Ярослав взял трость в руки, нажал на скрытую кнопку. Лезвие с тихим щелчком выдвинулось на ладонь.

- Знаю, – серьёзно ответил он, загоняя клинок обратно. – Мне её вернули, когда оправдали. История у неё… тяжёлая, это верно. Но я её сохраню.

Он посмотрел на меня.

- Пусть потомкам останется. Как напоминание.

Я хмыкнул.

- «Знал бы ты, княжич, сколько эта «палка-убивалка» будет стоить лет через пятьсот в каком-нибудь музее… Миллионы. Как орудие, изменившее ход истории Руси».

Разумеется, вслух я это говорить не стал.

- Храни, – просто сказал я. – Только не пускай в ход без крайней нужды.

Ярослав ушёл, опираясь на трость, а я, постояв немного, решил, что с меня хватит и, убрав инструмент, тоже вышел из шатра на свежий воздух.

Лагерь не спал. Повсюду горели костры, слышались стоны раненых, ржание коней, негромкие разговоры.

Я был не единственным лекарем. В других палатках тоже суетились люди, местные знахари, костоправы. У них не было моих знаний, не было спирта и пинцетов, но они делали всё, что могли.

- «Жаль, – подумал я, – что Фёдора, Матвея и Антона со мной нет. Какая бы практика для них была… Никакие лекции, никакие манекены не заменят одного дня в полевом лазарете после битвы».

Хотя… я вспомнил оторванные конечности, кишки, вывалившиеся наружу, серые лица умирающих. Может, и к лучшему. Рано им ещё такое видеть. Сломаются.

Немного продышавшись, я направился к шатру главного воеводы. У входа стояла усиленная стража. Узнав меня, они без слов расступились, пропуская внутрь.

Глава 4

В шатре было светло от множества свечей. Алексей Шуйский сидел во главе стола, рядом стоял Андрей Бледный. Тут же расположился Пронский, и даже Ярослав уже успел дойти сюда.

Стоило мне войти, как все тут же повернули головы.

- Как там Бельский? – первым спросил Шуйский.

- Руку я ему оставил, – ответил я, подходя к столу и наливая себе воды из кувшина. – Кость собрал, но… – сделал я паузу, подбирая слова. – У меня нет уверенности, что всё пойдёт как надо. Слишком серьёзная рана.

- Но он же выживет? – спросил Ярослав. – Ты же мне ногу ломал, а тут то же самое и…

- Ярослав, – перебил я родича, – к твоему лечению я готовился. А тут… – махнул я рукой. – В общем, с Божьей помощью, выкарабкается. И, возможно, рука работать будет, вот только саблей он уже вряд ли как раньше махать сможет.

Ненадолго в шатре повисла тяжёлая тишина. Шуйский переглянулся с Бледным. Было заметно, что им было странно слышать от меня такие слова.

- Что там с переправой? – попробовал я сменить тему. – Откуда конница смогла к нам в тыл зайти?

- Ааа, – сплюнул Алексей, – ты ж не в курсе. Патрикеев предал нас.

Я замер с кубком у рта.

- Вот же тварь, – выругался я.

- Она самая, – сказал Пронский. – Его люди перекрывали брод чуть выше по реке. Мне ещё тогда странным показалось, почему он попросился именно на этот участок. Ни почёта, ни славы там не добыть…

- Более того, – добавил Бледный, – дозорные донесли, что видели его знамёна уже на том берегу. Днём, пока ты там раненых штопал, он ходил меж шатров Углицкого, как у себя дома.

- Скурвился, – подвёл итог Шуйский. – Видно, решил переметнуться и место подле новых князей потеплее занять… Заранее всё продумал, гад.

Я медленно поставил кубок на стол. Патрикеев… Я видел его всего пару раз. Первый – на Боярской думе, а второй на похоронах Ивана Васильевича. И могу сказать, что он ещё тогда показался мне таким… весь себе на уме, но такого открытого предательства я не ожидал. Более того, это был серьёзный удар. Если такой знатный боярин перешёл на сторону врага, это могло пошатнуть моральный дух остального нашего войска.

- Что по потерям? – спросил я.

Алексей достал лист пергамента, исписанный мелким почерком дьяка.

- Считали долго, – он пробежал глазами по строчкам. – Убитыми… пятьсот сорок три человека. – Он замолчал, давая мне осознать цифру. – Раненых больше семи сотен, – продолжил он. – Это тех, кто ходить не может или руки поднять. Тех, кто с царапинами, как мы с вами, даже не считали. – И… – Алексей замялся, глядя на меня. – Лекари говорят, что к утру ещё человек сорок Богу душу отдадут. Тяжёлые слишком. Кишки наружу или головы пробиты…

В шатре снова повисла тишина.

- А у них? – спросил я, имея в виду противника.

- А у них всё гораздо хуже, – зло усмехнулся Бледный. – Мы ходили по полю, где конница легла… Что-то около тысячи трёхсот трупов. С берега ещё девятьсот тел стащили наверх, чтобы не гнили у воды. – А сколько в реке утопло и на плотах вниз по течению унесло, мы можем только догадываться.

- По нашим прикидкам, – подытожил Шуйский, – очень грубым, конечно… Но сегодня Углицкий и Волоцкий потеряли не меньше трёх, а то и четырёх тысяч человек, вместе с ранеными.

Это не могло не радовать. Размен был в нашу пользу, вот только радости особой я не чувствовал. Погибло много людей, и мне было искренне жаль наших павших… всех павших.

***

Ночью я долго не мог уснуть. Но наконец-то усталость взяла своё, и в какой-то момент я просто провалился. Причем, когда проснулся, мне казалось, что я совсем недавно прикрыл глаза. Столь скоротечным был сон.

Почти сразу до моего слуха донеслись два мужских голоса спорящих друг с другом.

Их крики только набирали обороты, и шансы на то, что я снова провалюсь в сон, были равны нулю. С большой неохотой я разлепил глаза, и выбрался из шатра.

У потухшего костра стояли двое воинов из незнакомых мне полков. Они вцепились в богатую кольчугу, явно снятую с убитого врага, и тянули её каждый на себя.

- Отдай, пёс! – рычал один. – Я его саблей ссёк! Моя добыча!

- Врёшь! – орал второй. – Моя стрела у него в горле торчала! Я первый подошёл! И конь тоже мой!

Вокруг собирались зеваки, подзуживая спорщиков. Обычное дело после битвы: делёж трофеев. Самая грязная часть войны, когда вчерашние союзники готовы глотки друг другу перегрызть ради куска железа или доброго скакуна.

Я сплюнул и прошёл мимо. Вмешиваться не стал. Это не мои люди, не моя дружина. Пусть их сотники разбираются или десятники морды бьют. У меня своих забот хватало.

Пройдя меньше двадцати метров до места, где располагались палатки моей дружины, я увидел, что меня заметил Семен, и он тут же двинулся ко мне на встречу.

- Проснулся, Дмитрий? – с почти отцовской заботой спросил он. Не скрою мне было приятно такое отношение. – Поесть бы тебе надо, – показал он на дымящийся котёл.

Но не успел я сесть на бревна рядом с костром и принять миску, как рядом появилась тень.

- Смотри, – с нескрываемой злобой в голосе произнёс Ярослав.

Я поднял голову, проследив за его вытянутой рукой. Туман над рекой немного рассеялся, открывая вид на противоположный берег.

Там, у самой кромки воды, сидел человек.

И честно, я сначала не мог поверить своим глазам, так как он сидел на стуле, аки царь… только слуг с опахалами не хватало. Вот честно, именно такая ассоциация у меня возникла.

Даже с такого расстояния, я легко узнал кто так расселся. И был это никто иной, как князь Иван Юрьевич Патрикеев.

Меня словно кипятком обдало, так взбесила его показная издёвка.

Он не прятался. Он не сидел в шатре, стыдясь своего предательства. Он, СУ-КА, красовался!

Мне захотелось его достать. Уничтожить это самодовольство и стереть эту ухмылку, которую я чувствовал даже за триста метров.

Я шагнул к воде, набрал в грудь побольше воздуха и, сложив ладони рупором, заорал так, что, казалось, связки лопнут.

- Эй, Иуда! Патрикеев! Урод ты паскудный!

Мой голос эхом прокатился над водой, заставив притихнуть лагерь. Патрикеев на том берегу шевельнулся, но не встал.

- Скажи, мразь! – продолжал я орать, выплёскивая всё, что накопилось. – Хорошо ли тебе в шкуре предателя сидится?! Не жмёт?! Как себя чувствуешь, когда душу продал антихристу?! Сколько сребреников отсыпали?! Не продешевил?

Рядом со мной тут же оказался Алексей Шуйский. Видимо, он тоже не спал и услышал мой крик. Увидев Патрикеева, он, как и я, побелел от ярости.

- Патрикеев! Пёс шелудивый! – подхватил Алексей, перекрывая мой голос. – Будь ты проклят! Кровь русская на тебе!

Патрикеев на том берегу медленно поднялся. Он поправил шапку, шагнул ближе к воде и, видимо, решив, что расстояние делает его неуязвимым, крикнул в ответ. Ветер донёс его слова, полные яда и высокомерия.

- Шуйский! Пёсий ты выкормыш! И этот… лекаришка при тебе! Тявкаете, как шавки из подворотни! – Он рассмеялся. – Сдавайтесь! Пока я добрый! Алексей, если ты сейчас переплывёшь реку и поцелуешь носок моего сапога… я, так и быть, вымолю для тебя прощение у князя Андрея! Оставлю тебе захудалую деревеньку, будешь там свиней пасти!

Он сделал паузу, словно наслаждаясь эффектом.

- Нечего вам, «героям», под бабской юбкой ходить! Никакой чести для рода в этом нет! Тьфу на вас!

И он картинно плюнул в нашу сторону.

Меня трясло. Но не от страха, а от желания действовать. Я повернулся к Семёну, который стоял рядом.

- Семён, – тихо спросил я, показывая на лук в чехле, прикреплённый на поясе. – Ты сможешь его достать?

Семён прищурился, оценивая расстояние, послюнявил палец, проверяя ветер. Секунда молчания и наконец-то он ответил.

- Нет, Дмитрий, – при этом он отрицательно покачал головой. – Слишком далеко. Шагов триста, а то и больше. И ветер над рекой, видишь, порывистый, с низовий тянет. До берега стрела, может, и долетит на излёте, но вот попасть прицельно… Вряд ли. Только зверьё, – имея виду врагов, – насмешим, да стрелу попортим.

Я скрипнул зубами. Триста метров. Триста проклятых метров безопасности для этой гниды.

И тут меня осенило.

Триста метров… Для лука – предел… А вот для моих «рысей»?

- Семён! – я схватил десятника за плечо. – Пушки! Живо!

- Что? – не понял он.

- Подкатим орудия! – зашептал я, глупо боясь, что меня услышит противник. – Но делаем это тихо! Скроем их за телегами! Пусть думают, что мы обоз двигаем.

Шуйский продолжал перебранку с Патрикеевым, и это было как нельзя кстати.

- Ты, старый козёл! – орал Алексей, размахивая руками. – Да я твою голову на копьё надену, и она там будет висеть до скончания времен!

Этот словесный поединок стал отличным отвлекающим манёвром. Всё внимание Патрикеева и его свиты, которая начала подтягиваться к берегу, поглазеть на представление, было приковано к Шуйскому. Они видели беснующегося воеводу, видели толпу наших воинов, но не смотрели, что происходит в глубине строя.

А там кипела работа.

- Давай, навались! – шёпотом командовал Семён.

Мои парни, поняв задумку с полуслова, подкатили три «рыси» к самому краю вала. Перед ними мы поставили обычные обозные телеги, накрытые рогожей. Со стороны реки это выглядело, как обычная лагерная суета.

- Ядра! – скомандовал я, уже зная, что ещё вчера вся картечь была использована. Я брал её только для показательных стрельб, не думая, что события будут развиваться такой дорогой.

Благо ядер у меня было много…

Мы засыпали порох, и следом с глухим стуком вошли чугунные ядра.

Я подбежал к орудиям. Прицельных приспособлений у нас не было, только прорезь на казенной части, да и подобие мушки на дульном срезе. Чтобы приподнять орудия, мы забили под каждую ось деревянный клин. Другого способа увеличить угол стрельбы, моя конструкция не предусматривала.

Тем временем, Шуйский продолжал разоряться.

- …Ты предал Великого князя! Ты предал клятву! Твоё имя проклято будет в веках!

Патрикеев хохотал в ответ, тыча в нас пальцем. Он чувствовал себя хозяином положения. Он был уверен, что мы бессильны.

Я выставил все три орудия, нацелив их в одну точку – туда, где стоял предатель.

Чуть-чуть развёл стволы по горизонту, чтобы накрыть площадь.

- Семён, к первому! – скомандовал я. – Ярослав, ко второму!

Ярослав, который всё это время наблюдал за мной, молча схватил фитиль. Тогда как я встал к третьему орудию. И в руке уже дымился пальник.

- Готовы? – тихо спросил я.

- Готовы, – выдохнул Семён.

Я глянул на Алексея. Он всё ещё орал, распаляясь всё больше:

- …И отец мой был прав, когда говорил, что от Гедиминовичей только грязь и изм…

- УБИРАЙ ТЕЛЕГИ! – заорал я.

Дружинники, ждавшие сигнала, дёрнули телеги в стороны. И как только они отъехали, открывая нам обзор…

- ОГО-О-ОНЬ!

Я ткнул фитилём в запальное отверстие. Семён и Ярослав сделали то же самое с долей секунды разницы.

Ш-ш-ш…

- БАХ! БАХ! БАХ! – три мощных хлопка слились в один. Орудия дёрнулись в откате, выплюнув клубы густого серого дыма.

В нос ударил резкий запах сгоревшего пороха. Секунду я ничего не видел, только белесую пелену перед глазами.

Но ветер над рекой, сыграл нам на руку. Он мгновенно снёс дым в сторону.

И я увидел… словно в замедленной съёмке, хотя прошло не больше мгновения удара сердца.

Первое ядро ударило в песок в пяти метрах от Патрикеева, подняв фонтан грязи и брызг.

Второе ядро пошло чуть выше, просвистев над его головой и с треском врубившись в кусты позади, срубив молодую иву.

Патрикеев начал поворачиваться, пытаясь бежать. Его рот открылся в беззвучном крике.

И тут последнее ядро. Чьё именно не знаю, но главное, оно ударило беспощадно.

Чугунный шар весом в несколько фунтов* (1 фунт = 409 г.) встретился с телом князя на уровне груди и шеи.

Не было ни крика, ни стона. Голову Патрикеева, вместе с верхней частью плеч, просто снесло. Её оторвало, как сухую ветку, и отшвырнуло назад, в кусты. Тело, превратившись в кровавый обрубок, ещё мгновение стояло, по инерции пытаясь сделать шаг, а потом мешком рухнуло на песок.

На обоих берегах воцарилась мёртвая тишина. Даже река, казалось, перестала шуметь.

Люди стояли, открыв рты. Никто не мог поверить своим глазам. Столь быстрая и жестокая расправа казалась чем-то запредельным. Божьей карой или молнией среди ясного неба.

Патрикеев, ещё секунду назад смеявшийся и суливший нам унижение, перестал существовать. Осталась только груда окровавленного тряпья на песке.

И эту тишину взорвал крик.

- УРА-А-А-А-А!!!

Это орал наш лагерь. Тысячи глоток, увидев, как голова предателя отлетела прочь, взревели в едином порыве. Это был крик торжества, крик облегчения, крик радости.

На другом берегу царила паника. Свита Патрикеева, обрызганная его кровью, шарахнулась в стороны, кто-то упал, кто-то пополз на четвереньках прочь от воды. И от этого воины, наблюдавшие с этой стороны, засмеялись ещё громче.

Выстрел, снёсший голову Патрикееву, стал той самой точкой, после которой молчать было нельзя.

И я понимал – сейчас или никогда.

Я набрал в грудь воздуха, заорал.

- Слушайте! Слушайте все, кто ещё сохранил разум! У вас есть возможность! Последняя возможность спасти свои бессмертные души!

Я вскинул руку, указывая на небо, словно призывая Всевышнего в свидетели.

- Князья Андрей Углицкий и Борис Волоцкий преданы анафеме! Церковь отвернулась от них! Мы говорили вам это, но вы не слушали! – Я сделал паузу, давая словам впитаться. И мне казалось, я видел, как зашевелились ряды на том берегу, как пошел ропот.

- Вчера они повели вас в атаку, как скот на убой! – продолжал я рубить фразами. – И хоть вы сражались храбро, но правда не на вашей стороне! Правда здесь! С законным Великим князем Иваном Ивановичем! И там! – я снова ткнул пальцем в небо. – Бог всё видит и знает! Ваши воеводы не считаются с вашими жизнями! Для них вы – грязь под сапогами! Патрикеев думал, что он неприкасаемый, и где он теперь?! МЁРТВ! И то же ждёт остальных изменников! – Я перевёл дух и выкрикнул главное. – Приведите их к нам! Схватите бунтовщиков! Искупите вину перед Великим князем и Богом! Не губите души ради честолюбия братоубийц!

Мои слова упали на благодатную почву. На том берегу, в рядах, которые ещё вчера были единым войском, что-то надломилось.

Сначала послышались одиночные выкрики. Кто-то, видимо, осознал, в какую ловушку он попал. Страх быть проклятым, страх умереть без покаяния за дело, которое уже проиграно, оказался сильнее страха перед командирами.

- Вяжи их! – донесся до нас истошный вопль с той стороны.

- Измена!

И началось.

Мы стояли на нашем берегу и смотрели, как вражеский стан превращается в кипящий котел. Вспыхнули потасовки. Сначала робкие, но «огонь» бунта разгорался быстро. И я видел, как несколько человек схватились за сабли.

В тот момент у меня появилась надежда, что сейчас скрутят князей, приволокут их к лодкам, и эта проклятая война закончится здесь и сейчас, малой кровью.

Я видел, как группа воинов попыталась прорваться к шатрам командования. Видел, как опрокинули какую-то телегу, создавая баррикаду. Крики боли и ярости смешались в единый гул.

Но чуда не случилось.

Из глубины лагеря, от княжеских шатров, выдвинулся клин всадников. Чуть позже я узнал от Шуйского, что это были самые верные полусотни Углицкого и Волоцкого. Они врубились в толпу бунтовщиков, как нож в масло.

И началась резня.

С нашего берега было плохо видно детали, но суть была ясна. Плохо организованный бунт, захлебнулся. Тех, кто пытался прорваться к нам или поднять оружие против своих командиров, просто смели.

Через полчаса всё было кончено.

На песок у самой кромки воды выволокли несколько десятков человек. Их били, сбивали с ног, вязали руки.

- Господи... – выдохнул Семён за моей спиной.

Я знал, что сейчас будет.

Одна за другой, на виду у обоих войск, покатились головы. Это была показательная казнь. Жестокая демонстрация силы, призванная подавить любые ростки неповиновения.

Когда последнего казненного сбросили в воду, вражеский берег опустел. Войска оттянули вглубь леса, подальше от наших глаз и, главное, подальше от моих пушек.

- Может, ударим? – спросил подошедший Ярослав. – Пока они напуганы и перегрызлись?

Я посмотрел на него, потом на реку, потом на Шуйского, который тоже вопросительно глянул на меня.

Вместо меня ответил князь Бледный.

- Нет, – сказал он. – Нельзя.

- Отец, почему? – вскинулся Ярослав. – Самое время же!

- Посмотри на реку, – указал он на мутный поток. – Чтобы ударить, нам нужно перейти на тот берег. А брод, по которому их конница вчера перешла на наш берег узкий. Стоит нам сдвинуться и войти в воду, как они перестроятся. Углицкий выставит заслон лучников. И уже мы будем у них как на ладони. В итоге мы понесём такие же потери, как они вчера. Ты готов положить ещё тысячу-другую наших людей, сын?

Ярослав промолчал, отведя взгляд.

- Второе, – продолжил князь Бледный, и даже мне стало интересно, что он ещё скажет. – Время сейчас работает на нас. Мы стоим спиной к Москве. За нами стены Кремля, тёплые казармы для раненых, кузницы, склады. Провизия к нам идёт бесперебойно. Обозы подходят каждый день. А у них?

Он кивнул в сторону леса на том берегу.

- Они в поле. Провизию им нужно добывать грабежом окрестных деревень, а это озлобит народ. У них нет подвоза боеприпасов, нет нормальных лекарей. Рано или поздно голод и болезни сделают то, что не сделали мы.

- Значит, будем сидеть и ждать? – спросил Шуйский, но в его голосе уже слышалось согласие.

- Будем держать оборону, – поправил Бледный. – Пусть они нервничают. Пусть они делают ошибки. Мы свою позицию заняли, и она выигрышная. А лезть на рожон, на мой взгляд, это глупость.

Алексей кивнул.

- Согласен. Будем стоять тут. А Углицкому рано или поздно придётся либо атаковать снова, и тогда мы его встретим, либо уходить. Что, к слову, тоже неплохо. Ему придётся распределить силы, и тогда мы уничтожим Углицкого и Волоцкого поодиночке.

Я не совсем понял логику Шуйского, так как считал, что нам наоборот невыгодно, если князья уйдут в свои вотчины. Ведь враги Москвы тут же начнут стекаться к ним. Литва, татары, ливонцы… И тогда междоусобная война будет очень долгой и, что хуже, кровопролитной.

Но возражать Шуйскому на людях я не стал, решив рассказать ему моё видение ситуации чуть позже, а заодно и послушать его.

***

Мы разошлись по своим делам.

В первую очередь я направился проведать боярина Бельского. Он лежал на топчане, укрытый шкурами. Рядом сидел его слуга, с тревогой вглядываясь в лицо господина.

- Как он? – спросил я шёпотом, подходя ближе.

- В жар его кидает, потом в озноб. Пить просит.

Я присел на край топчана. Приложил тыльную сторону ладони ко лбу боярина.

- «Горячий», – подумал я. Лихорадка началась, как я и опасался. Хотя это была нормальная реакция организма на тяжёлую травму и вмешательство, но грань между «нормально» и «сепсис» была очень тонкой. Но проверив дренаж и рану, не увидел чего-то, что должно было меня насторожить.

Затем я взял его за запястье. Пульс частил, но был наполненным, ритмичным. Это вселяло надежду. Сердце справлялось.

Я вздохнул.

- Найди кого-нибудь из знахарей, пусть надерут коры ивы молодой. Отвар сделайте крепкий.

- Ивовой? – переспросил слуга.

- Да. Она жар сгоняет и воспаление снимает. Поить его этим отваром. И водой с мёдом, чтобы силы были. И рану не тревожь пока, повязку не трогай, если не промокнет.

Слуга закивал, запоминая.

В тот момент я подумал, а не лучше ли было и впрямь ампутировать руку? Так у него было куда больше шансов выжить.

Глава 5

Прошло двое суток с того момента, как я сделал тот выстрел, который, как мне казалось, должен был поставить точку, но по факту стал лишь жирной запятой в этой кровавой летописи.

Князь Иван Юрьевич Патрикеев был мёртв. И вести из Кремля приходили отрывочные, но красноречивые. В Москве хватали всех. Родственников Патрикеева, ближних и дальних, его слуг, даже тех, кто просто имел несчастье вести с ним дела в последние недели. Порубы под Кремлём, и без того не пустовавшие, теперь были забиты под завязку.

Плач стоял, наверное, до небес.

Но жалел ли я их?

Я стоял у своего шатра, глядя на серые воды реки, и задавал себе этот вопрос. Наверняка там были женщины, старики, возможно, даже дети. В моей прошлой жизни, полной гуманизма и прав человека, это назвали бы варварством.

Но здесь и сейчас…

Я постарался не думать об этом, и чтобы занять себя делом развернулся к шатру, в котором лежал боярин Бельский.

- Как он? – спросил я, подходя к больному.

Бельский спал. И я осторожно, стараясь не разбудить, приложил тыльную сторону ладони к его лбу. После чего выдохнул. Сутки жара… с уверенностью можно сказать, что он легко отделался. Честно, я боялся сепсиса. Боялся, что несмотря на всю мою чистку, где-то остался осколок кости или кусок грязной ткани, и тогда… тогда ампутация стала бы единственным и, скорее всего, запоздалым выходом.

Но, к моему счастью, организм сдюжил… а может, кто-то сверху снова помог мне. Вот только вопрос: Бельский теперь тоже сыграет свою роль в истории? Или то, что произошло с Глебом и Марией, единичный случай.

Думаю, ответ на этот вопрос я смогу получить только через года.

В этот момент Бельский открыл глаза. Мы уже успели с ним познакомиться. Звали его Святослав Алексеевич.

- О, Дмитрий, приветствую тебя, – сказал он.

- Привет, Святослав. Как себя чувствуешь? Не беспокоит ли чего?

- Лежать на спине устал, – пожаловался он. – Рука ноет, но, по правде сказать, уже не так сильно, как в первые дни. Это же хорошо?

- Да, – ответил я. – Болит, значит живой, а вот то, что у тебя жар спал, ещё лучше. Значит самое худшее уже позади. Вечером я приду тебе повязку менять, и, наверное, сниму дренаж.

- Дренаж? Это что такое?

- Если простым языком, Дренаж, это специальный канал, который мы установили, чтобы гной мог свободно выходить наружу и не застаивался в ране. – Я сделал паузу. – Но Бог не оставил тебя, и мне не пришлось тебя снова резать и промывать рану.

- Ни слова не понял, – сказал Святослав, – но вечером буду ждать. Храни тебя Господь, Дмитрий.

- И тебя, – в ответ сказал я, после чего вышел из шатра. Одна маленькая победа. На фоне всего этого безумия, спасённая рука казалась мелочью, но для меня она значила много. Значит, я всё ещё лекарь. Не только убийца с пушками, но и тот, кто может штопать людей.

Но долго наслаждаться этим чувством мне не дали.

- Дмитрий!

Ко мне быстрым шагом направлялся Алексей Шуйский. Но в походке чувствовалась какая-то нервозность.

- Новости из Москвы, – сходу начал он, едва поравнявшись со мной.

- Что стряслось, Алексей? – напрягся я.

- Жена твоя приехала, – с глумливой ухмылкой сказал он. – Алёна. Она у нас на подворье остановились.

Я знал, что она приедет, но почему-то эта новость застала меня врасплох.

- Это… хорошо, – медленно произнёс я, чувствуя, как внутри поднимается волна радости. – Она здорова? Доехали без приключений?

- Здорова, здорова, – кивнул Алексей. – Рвётся тебя увидеть. Мама моя пишет, что Алёна места себе не находит, всё спрашивает, когда муж вернётся. Да и про брата и отца часто спрашивает.

Он помолчал, и я понял, это ещё не всё.

- И вот ещё что, Дмитрий… – Шуйский понизил голос. – Мария Борисовна пригласила их – Алёну, и матушку мою, – к себе, в Кремль, в гости.

Я наклонил голову, задумчивым тоном спросил.

- В Кремль? Зачем?

- Ну ты спросил. Знак милости, наверное, – пожал плечами Шуйский. – Показать, что род Бледных и род Шуйских теперь в фаворе.

Я кивнул, и мысли тут же перетекли к моей дочери. Маленькая девочка с пронзительно голубыми глазами… моими глазами.

Я не стал писать Алёне о том, что у меня есть дочь на стороне. Не хотел эту тайну доверять бумаге. Да и как такое напишешь?

«Дорогая, пока я тут спасал страну, я нашёл свою незаконнорожденную дочь от бывшей любовницы, которая погибла в пожаре, и теперь эта девочка будет жить с нами»?

Бред… Я считал, что такое нужно говорить, глядя в глаза.

- Анна Тимофеевна… – посмотрел я на Алексея. – Она… молчит?

Алексей покачал головой.

- Матушка моя женщина мудрая. Она знает, что такие вести должен муж жене приносить. Она не скажет. Но…

- Но Анфиса там, – закончил я за него. – На подворье.

- Там, – подтвердил Шуйский. – С няньками. И ты же понимаешь, Дмитрий… Алёна не слепая. Она увидит ребёнка. Спросит, чья она. И что ей ответят дворовые? Что ответят няньки?

Я закрыл глаза, представив эту картину.

Алёна, молодая, и что уж тут говорить… гордая девушка. Нрав у неё, как бы это правильно сказать… княжеский. И горячий. Сможет ли она принять чужого ребёнка?

Не надо быть Вангой, чтобы пророчить просто эпичный скандал.

- Чёрт… – выдохнул я. – Чёрт, чёрт, чёрт!

- Ну хватит тебе поминать нечистого, – скривился Шуйский. – Тебе бы съездить туда, Дмитрий. Тут езды-то полтора часа, если коня не жалеть. Два – если рысью.

Я посмотрел на дорогу, а потом перевёл взгляд на реку.

Там, на другом берегу, стояло вражеское войско.

- Не могу, – сказал я, понимая, что я откладываю неизбежное. Но сейчас у меня не было слов для Алёны. Может я поступал как трус, но…

Алексей тем временем удивлённо вскинул брови.

- Ты чего? Я же говорю – езжай. Тут пока тихо. Ничего не случится за пару часов.

- Завтра съезжу, – сказал я, после чего направился к своим дружинникам. Продолжать этот разговор не было никакого желания.

***

Тем же днём, когда солнце коснулось верхушек леса, я сидел у наспех сколоченного стола с миской каши. В этот момент полог моего шатра откинулся. Я поднял голову, и увидел, что это был Семён.

Десятник вошёл не один. Его ладонь тяжело лежала на костлявом плече какого-то пацанёнка лет девяти, не больше. Мальчишка был одет в рубаху, которая знавала лучшие времена: серую, латаную-перелатаную, подпоясанную простой веревкой. Он упирался, глядя на Семёна испуганно, но в то же время с каким-то звериным упрямством.

- Это че ещё за явление Христа народу? – спросил я.

Семён подтолкнул парня вперёд.

- Да вот, Дмитрий, – произнёс он своим спокойным голосом. – Пацанёнка местного встретил. Он тут, неподалёку, у кромки воды тёрся. Рыбу пытался поймать… на это.

Семён протянул мне странный предмет, который до этого держал в другой руке.

Я взял его, повертел в пальцах. Это было длинное ореховое древко, явно высушенное по уму. Но интерес представляло не оно, а наконечник. В расщеплённый конец палки был вставлен и намертво примотан сыромятным пропитанным смолой ремешком железный обломок.

Присмотревшись, я понял, что скорее всего когда-то это было частью боевого кинжала. Калёная сталь, остро заточенная, с одной стороны с зазубринами, выбитыми камнем, чтобы превратить лезвие в подобие гарпуна.

По сути, это приспособление можно было назвать острогой.

Я хмыкнул, возвращая «оружие» Семёну.

- И это всё, ради чего ты ко мне его привёл? – спросил я, чувствуя нарастающее раздражение. – Семён, у нас война идёт. Мне сейчас не до того, кто тут пескарей глушит. Отпусти его, пусть бежит.

Десятник не сдвинулся с места. Он посмотрел на меня своим тяжёлым, внимательным взглядом, в котором читалось что-то такое, что заставило меня насторожиться.

- Дмитрий, ты погоди гнать, – сказал он. – Ты послушай, что он говорит. И сразу всё поймёшь.

Я перевёл взгляд на мальчишку. Тот стоял, шмыгая носом. Обычный деревенский пацан, каких тысячи по всей Руси. И вздохнув, понимая, что Семён просто так время моё тратить не станет, спросил.

- Тебя как звать-то?

Мальчишка сглотнул, покосился на Семёна, потом снова на меня.

- Митрий, – буркнул он.

Я ухмыльнулся, покачав головой.

- Тёзки, значит, – пробормотал я.

На секунду перед глазами всплыла картина. Тихая заводь Суры, утренний туман, поплавок, вздрагивающий на воде… И как я, будучи таким же шкетом, бегал с удочкой на реку.

Мелькнула мысль, что сейчас бы всё отдал, лишь бы просто посидеть вот так, с удочкой, забыв про интриги Марии Борисовны, про войну, про то, что моя дочь живёт в доме Шуйских, а жена ничего не знает… Эх, мечты.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение.

- Ну, Митрий, – спросил я, глядя ему в глаза. – И что ты мне хочешь рассказать?

Пацан насупился ещё больше. Видно было, что он не понимает, зачем его притащили к боярину.

- Не знаю, что хочу рассказать, – проворчал он с детской непосредственностью. – Но вот он, – кивок в сторону Семёна, – меня долго расспрашивал о том, как я тут взялся. Ещё и время из-за него потратил. А дома сестра и мать. Отец поздно придёт, но тоже некормленный толком. Все рассчитывают, что я рыбы наловлю.

В его голосе звучала искренняя обида.

- Ладно тебе, – я поднялся, разминая затёкшие колени. – Дадут тебе еды. Но, – я поднял палец, – Семён ведь тебя неспроста привел. Давай, Митрий, рассказывай. Откуда ты такой взялся, раз говоришь, что тебя дома ждут?

И тут Семён, видя, что пацан снова мнется, подтолкнул его словесно:

- Скажи боярину, где твоя деревня.

Митрий пожал плечами, словно говорил о самой очевидной вещи на свете:

- Так на том берегу. Деревня Протопопова.

Я замер и медленно повернул голову к мальчику, вглядываясь в него так, словно у него выросла вторая голова.

- В смысле… на том? – переспросил я очень тихо. – На том берегу реки?

- Ну да, – кивнул он. – Где ж ещё?

Мысли лихорадочно заработали. На том берегу стояло войско Углицкого. Весь тот берег контролировался врагом, а этот нами.

- И что ты мне хочешь сказать? – спросил я, всё ещё не веря до конца. – Ты пришёл… оттуда? Сюда?

- Но я же как-то перебрался сюда, – ответил Митрий, глядя на меня теперь уже как на дурачка. – Не по воздуху ж прилетел.

- То есть… ты хочешь сказать, что есть путь?

- Путь? – переспросил он, не понимая важности слова. – Нее, пути я не знаю. Я… я просто хожу туда-сюда. Правда здесь заводь лучше. Есть резкий обрыв, вода под ним крутит, и там рыба всегда к вечеру собирается. Щука стоит, иногда сом заходит. Вот этим прутом, – он кивнул на острогу, которая осталась у Семёна, – я добываю там рыбу. А у нас берег пологий, там только мелочь пузатая.

Я перевёл взгляд на Семёна.

- Далеко? – тут же спросил я у десятника.

Семён был сама невозмутимость. Прежде чем ответить, он отрицательно покачал головой.

- Чуть больше пяти вёрст вниз по течению, Дмитрий. За излучиной, где лес к самой воде подступает.

- Проверял? – сузив глаза спросил я. Ни за что не поверю, что он постоял у возможного брода и вернулся назад.

И Семён, усмехнувшись в усы, кивнул.

- Был на том берегу.

- И?

- Дозоров там нет, – понял, что я от него хочу, ответил Семён. – Всё внимательно осмотрел. Углицкий, видать, решил, что там берег слишком крутой, да и лес густой, бурелом. Подумал, что коннице не пройти, вот и не выставил дозоры.

- А брод? Пацан говорит, он ходит. Глубина какая?

- По пояс взрослому мужику будет в самом глубоком месте, – ответил Семён. – Дно твёрдое, каменистое. Течение там разбивается об отмель и не сносит. Конница пройдёт, да что там – пехота пройдёт.

Времени на раздумья не было. Солнце уже коснулось верхушек леса. И я хотел лично проверить слова Семена и мальчишки до наступления темноты.

- Семён! – произнёс я. – Седлай коней. Моего Бурана и своего Гнедого. И мальца… – я на мгновение запнулся, глядя на маленького тёзку, – к себе посадишь. Нечего ему пешком ноги бить, да и быстрее так будет.

Тем временем Семён кивнул, подхватил Митрия под мышки, словно щенка, и, не обращая внимания на его слабое трепыхание, выволок из шатра.

Я задержался на секунду, чтобы проверить перевязь с саблей и сунуть за голенище сапога верный нож. В голове уже крутились варианты… ведь если брод действительно существует, это меняет всё. Это тот самый джокер в рукаве, которого нам так не хватало.

Хотелось спросить у Семёна, зачем он вообще притащил мальца, если всю полезную информацию от него уже получил. Но за сборами и дорогой, я позабыл это сделать.

Выйдя наружу, я вдохнул прохладный вечерний воздух. Люди готовились к ночи, не зная, что, возможно, исход этого противостояния решится не в лобовой атаке, а благодаря наблюдательности одного голодного мальчишки.

Семён уже ждал меня. Он легко закинул Митрия в седло перед собой, и тот вцепился в жесткую гриву коня. Видно было, что верхом он сидит едва ли не впервые, но старается не показывать страха.

- Ну, веди, Сусанин, – усмехнулся я, взлетая в седло Бурана.

- Кто такой Сусанин? – спросил пацан и тут же продолжил. – Я не Сусанин, я Митрий.

- Так куда? – спросил я.

Митрий рукой показал вниз по течению.

- Туда, боярин. За старую иву.

Мы пустили коней рысью. Дорога заняла почти полчаса.

- Вот, – тихо сказал он, указывая на неприметный просвет в кустах.

Я спешился, бросив повод Семёну, и подошёл к кромке воды. Река здесь действительно вела себя иначе. Основное русло было спокойным и темным, но в этом месте, уходя по диагонали к тому берегу, тянулась полоса ряби.

- В прошлые годы его не было, – подал голос мальчишка, глядя на меня сверху вних. – Вода высокая была. А нынче засуха, вот дно и поднялось. Раньше мне приходилось крюк делать, через дальний брод, тот, что за три версты отсюда… ну, где ваши люди стояли.

Я вспомнил тот дальний брод. Его охраняли люди Патрикеева, пока тот не предал нас. Сейчас же там стояли надёжные сотни.

Но этот… этот был ничейным.

- Проверим, – бросил я Семёну.

Раздеваться не стал, только сапоги снял, связав их шнурками и перекинув через шею. Вода обожгла холодом, но я не обратил внимания. Дно под ногами было каменистым, без той вязкой глины, что превращала берега у нашего лагеря в ловушку.

Я шёл медленно, прощупывая каждый шаг ногой. Вода дошла до колен, потом поднялась до пояса. Течения здесь почти не было, и теперь понятно, как Митрий преодолел в одиночку реку.

- «Смелый пацан», – подумал я.

Я дошёл почти до середины реки, и глубина оставалась прежней. Всадник пройдёт, даже не замочив седла. Пехотинец пройдёт, подняв щит и оружие над головой. Телеги… с телегами будет сложнее, но если укрепить дно фашинами или просто пустить их пустыми, то и обоз перетащить можно. Вот только телеги нам по большому счёту были ни к чему.

Добравшись до противоположного берега, я выбрался на узкую песчаную косу. Ни костров, ни голосов, ни ржания коней. Хотя, если Семен сказал, что был здесь и никого не нашёл, то вряд ли после него я кого-то нашёл бы.

Вернувшись обратно, я натянул сапоги. Семён смотрел на меня с немым вопросом.

- Как ты вообще обратил внимание на этого пацана? – спросил я.

- Пошёл на охоту. Заячью тропку нашёл, – начал отвечать Семен. – И вижу, как он, – показал он на Митрия, – из реки выходит.

Я подошёл к Бурану и посмотрел на скучающего рядом мальчишку. Тогда я полез в кошель на поясе, нащупал там монету. Достал полновесный серебряный рубль, по сути, целое состояние для крестьянской семьи.

- Держи, тёзка, – я вложил монету в его маленькую, чумазую ладонь. – Заслужил.

Глаза у парня стали круглыми. Он сжал кулак, пряча сокровище, словно боялся, что оно исчезнет.

- Только уговор, Митрий, – сказал я, понизив голос и глядя ему прямо в глаза. – О том, что ты нас видел, и о том, о чём мы говорили, молчок. Никому. Ни матери, ни сестре, ни попу на исповеди. Понял?

Он серьёзно кивнул.

- Могила, боярин.

Семён, словно вспомнив о чём-то, полез в седельную сумку.

- На вот, держи ещё, – он вытащил связку рыбы, которую мы предусмотрительно прихватили с собой из лагеря. Несколько крупных, жирных окуней с красными плавниками и здоровенная щука, ещё влажная, блестящая в сумерках. Как я уже говорил, с продовольствием у нас проблем не было, всё, что нужно, поставляли купцы из Москвы. – Неси домой. Скажешь, сам поймал. Чтоб не ругались.

Митрий принял рыбу, прижимая скользкую связку к груди вместе с зажатой в кулаке монетой. Он посмотрел на меня, потом на Семёна. В его взгляде появилась какая-то взрослая, недетская решимость.

- А война, когда закончится… – начал он, запнувшись, – возьмешь к себе?

Я усмехнулся, похлопав Бурана по шее.

- А ты чьих будешь?

- Холоп я церковный, – без стеснения ответил он. – Как отец, мать и сестра. Мой батя плотник при монастыре. Мать за хозяйством следит. Сестра ещё мала, три зимы ей давеча стукнуло…

Он сделал паузу, набрал в грудь воздуха и выпалил на одном дыхании:

- Выкупи нас к себе, боярин! Сделай меня воином! А деньги… – он разжал кулак, протягивая мне рубль обратно, – деньги забери себе… в уплату.

Я посмотрел на монету, блеснувшую на его ладони, потом на его серьёзное лицо. В этом было что-то… настоящее. Не жадность, не хитрость, а отчаянное желание вырваться из круга предопределенности, в котором он родился.

Я накрыл его кулак своей ладонью, заставляя снова сжать пальцы.

- Давай так, Митрий, – сказал я. – Если всё сложится хорошо, если мы победим и вернёмся живыми… Будешь ты воином в моей дружине. Заберу тебя к себе в Курмыш. И там дам коня, кольчугу и саблю. А дальше, всё только от тебя зависеть будет. Как себя покажешь, так и жить будешь.

Он посмотрел на меня так, словно я был самим Господом Богом, спустившимся с небес.

- Ты дал слово, боярин, – серьёзно посмотрев на меня, произнёс он.

- Дал, – подтвердил я. – А слово своё я держу.

Семён осторожно спустил пацана на землю. Тот, прижав к груди рыбу, ещё раз глянул на нас, развернулся и, не оглядываясь, побежал в сторону реки. Мы постояли немного, глядя, как он, ловко перепрыгивая с камня на камень, начал переправу.

- Зачем он тебе? – спросил Семён, когда мы развернули коней. – Выкупать ещё… Думаешь, толк будет?

Я тронул поводья, пуская Бурана шагом.

- Меня напомнил, – честно ответил я. – Упрямый, глаза горят. Тем более, сам видел, смышлёный малый. А выйдет ли из него бравый воин… – я пожал плечами. – Только от него зависит.

Семён хмыкнул, соглашаясь.

- Это верно. Ну что, Дмитрий, в лагерь? Шуйскому докладывать надо. Такая новость ему сон точно перебьёт.

- И не только сон, – усмехнулся я, чувствуя, как внутри разгорается надежда, что вскоре положим конец войне.

Мы разом ударили пятками по бокам коней, и те сорвались в галоп, унося нас прочь от тихого брода, который вскоре должен был стать дорогой к нашей ПОБЕДЕ!