Рассвет русского царства. Книга 5

Глава 1

В моём распоряжении были лишь подручные средства: солевой раствор, хлебное вино, шёлковые нитки, игла и кинжал. И, в принципе, этого было вполне достаточно, чтобы извлечь татарскую стрелу из бедра Олены.

Я быстро начал готовить свой нехитрый инструмент. Кинжал, иглы – всё полетело в один из котлов с кипящей водой, которые для меня организовали дружинники. Шёлковую нить, которую я всегда носил в специальном отделении пояса, замочил в чарке с хлебным вином.

Во втором котелке, стоило воде закипеть, я начал разводить солевой раствор.

- Девять грамм на литр, – бубнил я себе под нос, сыпая соль. Весов, как и колб, не было. Всё на глаз, всё на вкус. Зачерпнул ложкой, подул, осторожно попробовал.

- «Солёная... вроде, как слеза, только чуть крепче. Сойдёт», – подумал я.

- Отец! – окликнул я Григория, который стоял неподалеку. – Постели что-нибудь чистое на телегу. Рубаху запасную, плащ... что есть.

Отец кивнул и быстро организовал импровизированный операционный стол, куда мы чуть позже аккуратно переложили Олену.

Было сложно не заметить, что она была напугана… Я подошел к ней, вытирая руки чистой тряпицей.

- Олен, ты как? – заглядывая ей в глаза спросил я.

Девушка посмотрела на меня. Истерика первого момента отступила, сменившись каким-то оцепенением. Но я видел, как мелко дрожат её руки. Ей было больно, и стрела, торчащая из бедра, пугала её до смерти.

- Мне страшно... – едва слышно прошептала она.

- Ты же понимаешь, что я хочу помочь? – с теплотой в голосе спросил я.

- Да, – тихо произнесла она и тут же, заливаясь краской, добавила, отводя взгляд: – И уж лучше ты меня увидишь... там, чем кто-либо другой.

Я сделал паузу, переваривая её слова. Даже в такой момент девичья стыдливость брала своё.

- Ясно, – кивнул я. – Постарайся не думать об этом.

Я дал ей выпить хлебного вина, так сказать для храбрости и хоть какого-то облегчения боли.

- Пей до дна, – придерживая её за спину, приказным тоном сказал я. Она кивнула и, начав пить, тут же попробовала отстраниться от кружки, но я этого не позволил. – Жжет, знаю, но надо.

В итоге Олена, морщась и кашляя, проглотила мутную жидкость. Потом, взяв свой кинжал, прокипяченный и остывший, я приступил к первому этапу. Лезвие было острым, как бритва. И я аккуратно, стараясь не касаться самого древка, я начал сбривать тонкий пушок волос вокруг раны. Затем промыл края раны теплым солевым раствором, смывая запекшуюся кровь и прилипшие частички одежды.

- Отец, вставай с той стороны, – попросил я Григория. – Держи древко. Только не дергай! Просто держи, чтобы не ходило ходуном. И Олену придерживай за плечи и здоровую ногу.

Отец встал, куда я указал, стараясь не смотреть на обнаженное девичье бедро.

- Готова? – тем временем спросил я девушку.

Она зажмурилась и кивнула. Я взялся за древко чуть ниже места входа. Сейчас предстояло самое сложное. Наконечник там… внутри, зацепился за мышцы. Если просто рвануть, то порву ткани еще сильнее. А этого допускать было нельзя. Поэтому я начал аккуратно расшатывать стрелу. Миллиметр влево, миллиметр вправо. Нужно, чтобы металл «отлип» от мяса и расширил канал ровно настолько, чтобы наконечник вышел без лишних разрушений.

- А-а-а! – вскрикнула Олена.

- Терпи! – сквозь зубы процедил я, продолжая манипуляцию.

Чувствуя, что стрела подалась, я начал медленно тянуть её на себя, строго по траектории входа. Никаких рывков. Только плавное, сильное движение.

- Больно… больно… больноооо! – крик Олены пошел по нарастающей, переходя в визг. Её тело выгнулось дугой, пытаясь уйти от источника муки.

- Держи её! – крикнул я отцу.

Стрела шла туго, с характерным хлюпающим звуком, от которого у нормального человека мурашки по коже. Но я отключил эмоции. Я видел только раневой канал и металл.

Наконец окровавленный наконечник показался наружу. Еще одно движение и стрела была у меня в руке. Я тут же отбросил ее в сторону и немедленно прижал к ране кусок свежепрокипяченной ткани, обильно смоченной в горячем солевом растворе. Ткань быстро пропиталась алым, но я не убирал руку. Держал, считая про себя секунды.

Когда поток немного стих, я снова взял кинжал. Теперь он, если так можно сказать, послужит зондом. Промыв его хлебным вином я осторожно ввёл его в рану. Нужно проверить, не осталось ли внутри осколков наконечника, ниток, кусков ткани. Металл звякнул обо что-то твердое…

- «Кость цела, прошел по касательной. Здесь, вроде, тоже чисто», – вёл я сам с собой немой диалог.

- Еще немного, – пробормотал я, вскоре начав промывать края раны солевым раствором и щедро поливая хлебным вином. Олена дернулась от ожога спиртом, но уже слабо. Было видно, что силы покидали её и скоро она отключится.

- «Теперь шить», – шёлковая нить, пропитанная спиртом, уже была вдета в иглу. А саму иглу я предварительно нагрел над пламенем костра до красного свечения, а потом остудил.

- Ну, с Богом, – произнёс я, начав накладывать узловые швы. Кожа здесь была нежная, но натягивать приходилось с усилием. Эстетика? К чёрту эстетику. Главное, герметичность. Главное, чтобы грязь не попала внутрь.

Раз стежок. Узел. Обработка вином.Два стежок. Узел. Вино.

Закончив, я снова обработал всё вином. Но Олена уже не реагировала.

- Теперь повязка, – выдохнул я, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

Стерильные (условно, конечно) куски ткани, пропитанные солевым раствором, прямо на швы. Сверху, сухая тряпка. И всё это зафиксировать длинными полосами льняной ткани, которые мы нарвали из запасных рубах. Бинтовал я крепко, охватывая бедро и таз, чтобы повязка не сползла в дороге.

- Всё, – сказал я, завязывая последний узел. – Закончили. Олена? – позвал я.

Она не ответила, но пощупав пульс на шее понял, что всё нормально.

- Сомлела, – констатировал я, посмотрев на отца, который, как мне показалось, напрягся, подумав о плохом. Но после моих слов его лицо разгладилось. И тогда я продолжил. – Позови кого-нибудь на помощь и перенесите её на соседнюю телегу. А я пока вторым раненым займусь.

Григорий кивнул, и вскоре они вместе с Семёном взяли Олену и аккуратно унесли.

- Фрол, поди сюда! – кликнул я дружинника, который сидел в стороне, привалившись спиной к широкому стволу сосны. Он держался за плечо, и сквозь пальцы сочилась кровь, пропитывая стёганый поддоспешник.

Парень подошёл, морщась, но стараясь держать марку.

- Садись, – я кивнул на место, где недавно лежала Олена. – Сейчас посмотрим, что там у тебя татары оставили.

- Да царапина, господин, – пробурчал Фрол, но послушно опустился.

Я хмыкнул, доставая кинжал.

- Царапина, это когда кошка когтём задела. А тут железо в мясе торчит. Терпи.

Но в чём-то Фрол был прав. Его рана и впрямь не было серьёзной. Разрезав рукав и обнажив рану, я увидел, что стрела вошла по касательной, застряв в дельтовидной мышце. Наконечник вошел неглубоко, но зазубрины держали крепко.

Всё то же самое, что и с Оленой, только без лишней деликатности и слёз. Промыл солевым раствором, щедро плеснул хлебного вина. Фрол зашипел сквозь зубы, дёрнул щекой, но не шелохнулся.

- Щас будет неприятно, – предупредил я.

Расшатал древко, чувствуя, как металл скрежещет о ткань. Рывок, и окровавленный наконечник звякнул, упав в грязь. Фрол шумно выдохнул, а по его лбу катились градины пота.

- Ну вот, жить будешь, – констатировал я, снова обрабатывая рану вином. – Самое страшное позади.

Штопал я быстро. Три стежка, узел, ещё три. Тугая повязка.

- Вали в телегу, – хлопнул я его по здоровому плечу. – Вон, к девкам под бок. Только смотри мне, руки не распускай, а то здоровую отрублю.

Фрол криво усмехнулся:

- Шутишь, господин, – улыбнулся Фрол. – Мне бы сейчас полежать только.

Когда его увели и уложили на ворох шкур в телеге, рядом с Оленой и всхлипывающей Настёной, я, наконец, смог выдохнуть. Тяжело вздохнув, я вытер руки о снег, смывая чужую кровь, и подошёл к костру, где Григорий подал мне чашку с большим куском конины.

Отец выглядел хмурым.

- Татары… – сказал я, принимая чашку и присаживаясь рядом. – их искать будут. Разъезд-то пропал.

Я озвучил то, что и так висело в воздухе. Мы находились на чужой земле, на территории Большой Орды, и только что вырезали целый отряд.

Григорий медленно кивнул, не отрывая взгляда от пламени.

- Будут, – отозвался он. – И найдут, если мы следы не спрячем.

- Среди них были раненые? Удалось узнать, что они вообще здесь забыли? Не просто же так в лесу сидели.

Отец повернул ко мне лицо.

- Тот батыр, которого Лёва в самом начале стрелой убил… – Григорий сделал паузу. – Он дядькой приходился Рустаму и Руслану.

- Дааа, уж… значит не соврали… – протянул я.

- Ага, – подтвердил Григорий. Он помолчал немного, потом посмотрел мне прямо в глаза. – Будет лучше, если о том, что здесь произошло, никто не узнает. Вообще никто.

Я сразу понял, к чему он клонит.

- Ты предлагаешь всех пленников под нож? – прямо спросил я, хотя уже знал ответ.

- Да.

Я посмотрел на отца. В его глазах не было кровожадности, только холодный расчёт. И я кивнул, после чего отпил бульон из чашки. Как вдруг почувствовал на плече тяжёлую руку отца.

- Сиди, отдыхай, – сказал он. – Мы сами с этим разберёмся. Не бери грех на душу лишний раз, чай не железный.

- Спасибо, отец, – выдохнул я. Он словно понял, что я не хочу заниматься этим «грязным» делом.

Тем временем Григорий поднялся, махнул Семёну и ещё паре крепких дружинников. Они молча направились к месту, где лежали связанные пленники. Те, увидев приближение суровых мужиков с обнаженными клинками, всё поняли.

Я же остался сидеть у костра, глядя на пляшущие языки пламени. Старался думать о чём угодно: о домне, о новых мехах, об Алёне, ждущей меня дома. Но уши… уши заткнуть я не мог.

Из леса донеслись первые крики.

- Не губите, православные! Христа ради!

- Мы ничего не скажем! Век молчать будем!

- Аааа!

Крики были короткими, быстро обрывающимися хрипом. Я силой воли заставил себя не оборачиваться.

Через минут пять вернулся Семён, вытирая клинок пучком сухой травы. Вид у него был будничный, будто курицу зарубил, а не человека.

- Готово, Дмитрий, – коротко доложил он.

Вскоре началась самая грязная работа. Мы собирали всё. Трупы татар, трупы купцов, их наёмников. Стаскивали их в глубину леса, в овраг, где земля была помягче. Там вырыли одну большую яму – братскую могилу.

С тел снимали всё ценное. Доспехи, оружие, пояса, кошели, всё шло в мешки.

Отдельная морока была с конями. Убитых лошадей мы просто оттащили в кусты и закидали ветками да валежником. Закапывать их сил уже не было. А уцелевших татарских лошадок, низкорослых и выносливых, привязали к нашим заводным.

Конечно, опытный следопыт, появись он здесь завтра, смог бы прочитать оставленные нами следы. Кровь на земле, примятая трава, сломанные ветки, следы волочения… Полностью скрыть такое побоище невозможно.

Но нам везло. Словно природа была на нашей стороне.

С неба повалил густой снег. Он падал крупными хлопьями, засыпая окровавленную грязь, укрывая белым место сегодняшней бойни. И совсем скоро от наших следов останется лишь ровная белая пелена.

- Выдвигаемся! – скомандовал я, когда солнце начало клониться к закату. – До темноты нужно уйти, как можно дальше.

Мы гнали коней, не жалея сил. Метель за спиной стихла, сменившись колючим морозным ветром. Но когда лошади начали спотыкаться в потёмках, я дал команду к привалу.

- Сворачиваем! – крикнул я, указывая на небольшую низину. – Здесь встанем.

Место было неплохим. Рядом журчал незамерзший ручей, а высокие края оврага создавали хоть какую-то защиту от пронизывающего ветра.

Едва мы спешились, лагерь пришёл в движение. Работа спорилась без лишних команд, каждый знал своё место. Дружинники первым делом занялись конями: расседлали, обтёрли взмыленные бока сухими тряпками и накрыли их попонами. Животные хрипели, выпуская клубы пара, но стояли смирно, чувствуя заботу.

Ратмир с несколькими воинами ушел в лес за дровами, откуда послышался стук топоров. Другие начали ставить палатки. Я же, стряхнув снег с плеч, направился к телеге.

Там, на ворохе шкур, лежали раненые.

Фрол, заметив меня, попытался приподняться на здоровом локте, но я жестом остановил его.

- Лежи, герой. Как рука?

- Ноет, господин, – честно признался он. – Но терпимо.

- Это ничего, – успокоил я его, осматривая повязку. После чего достал из поясной сумки флягу с хлебным вином, смочил чистую тряпицу и аккуратно протёр края раны. На что Фрол лишь поморщился и стиснул зубы.

- Терпи, воин, сотником будешь, – переиначил я старую присказку, которой здесь ещё не знали. И, сделав паузу, чуть тише добавил. – Отойди-ка в сторонку, мне Олену глянуть надо.

Фрол понимающе кивнул и, кряхтя, сполз с телеги, освобождая место. Я остался наедине с Оленой и Настёной. Дочь бондаря спала, свернувшись калачиком и спрятав нос в воротник шубы, а вот Олена не спала. Её глаза лихорадочно блестели в свете разгорающихся костров.

- Ты как? – спросил я, присаживаясь на край телеги.

- Болит... – прошептала она, и пар вырвался изо рта белым облачком. – И ещё мне холодно. Очень холодно, Дима.

Я снял перчатку и коснулся её запястья. Пульс был частым, но ровным. Лба касаться не стал, на таком морозе всё равно не поймёшь, есть жар или нет.

- А чего молчала? – усмехнулся я, стараясь придать голосу лёгкости. – Терпела?

Она отвела взгляд, и я заметил, как дрогнули её ресницы.

- Не хотела тебя отвлекать. Ты и так...

- Глупости, – перебил я. – Показывай ногу. Надо повязку сменить и глянуть, не открылось ли чего.

Олена залилась краской, даже в полумраке было видно, как пунцовеют её щёки. Она отвернулась к борту телеги, стараясь не встречаться со мной взглядом. Я прекрасно понимал её чувства. Рана была в таком месте... чуть ниже паха, на внутренней стороне бедра. Для девушки пятнадцатого века это было испытанием похлеще самой раны.

И вряд ли слова наподобие «я здесь не мужчина, а лекарь», успокоят. Как и то, что никакой эротики в кровоточащей дырке от стрелы не было...

- Я быстро, – произнёс я, аккуратно разматывая бинты. – Мне нужно просто убедиться, что всё чисто.

Она коротко кивнула, но глаз так и не подняла.

Я осмотрел швы. Края раны были спокойными, лишь слегка припухшими, что нормально для первых суток. Крови было немного, видимо, повязка присохла, и когда Олена двигалась, корочка треснула.

- Всё хорошо, – заключил я, обрабатывая место вокруг раны вином. Девушка вздрогнула от холодного прикосновения и щипания спирта. – Жить будешь.

Я быстро наложил новую повязку, зафиксировал её потуже.

- Спасибо... – выдохнула она, когда я натянул на неё одеяло.

Немного подумав, я оглядел лагерь. Моя палатка уже стояла, натянутая как струна. Рядом копошились дружинники, разводя рядом костры.

- Вот что, – решил я. – В телеге холодно. Перебирайтесь с Настёной в мою палатку. Я прикажу туда ельника на пол постелить, ну и шкур тоже. Там вам всяко теплее будет.

- А ты? – встрепенулась Олена.

- А я найду, где кости бросить, – отмахнулся я. – К отцу напрошусь. Его палатка рядом стоит, если вдруг хуже станет зови, я сразу услышу.

Была мысль взять Олену на руки и самому перенести её в палатку. Но немного подумав я не стал этого делать. Поэтому попросил это сделать рядом проходившего Семена. Десятник легко согласился, и когда девушки оказались в палатке я на всякий случай, убедился, что они укутаны по самый нос, и направился к костру.

Ужин был прост и суров, как и вся наша жизнь в последние дни. Срезанные ещё перед отъездом куски конины жарились на прутьях над огнём, исходя жирным соком. Пахло дымом, и очень вкусным палёным мясом. Мы жевали жёсткое, жилистое мясо, запивая его кипятком, в который бросили горсть брусничного листа для вкуса.

Григорий подвинулся, уступая мне место на бревне у огня.

- Как дочь Артёма? – спросил он, глядя на пламя.

- Рана чистая. Если лихорадка не свалит, быстро на ноги встанет.

Отец кивнул, не развивая тему. Раскидав мясо по желудкам, лагерь начал затихать. Караульные, сменяя друг друга, уходили во тьму, внимательно вглядываясь в заснеженную даль. Остальные валились спать, не раздеваясь, прямо на лапник.

Я забрался в палатку к Григорию, завернулся в плащ и мгновенно провалился в сон.

За ночь я проснулся лишь раз, нужда заставила выбраться на мороз. Часовой у коновязи коротко кивнул мне. Я постоял минуту, и пошёл досыпать. И стоило мне закрыть глаза, как почувствовал, что меня кто-то трясёт за плечо.

- Вставай. Светает, – услышал я над ухом голос Григория.

Я кивнул, хотя не прочь был ещё поспать. Было такое чувство, будто я и не ложился. Тем не менее уже скоро я выбрался из палатки, осмотрел Олену и Фрола, и примерно через час мы были готовы ехать дальше.

Обратный путь превратился в борьбу с природой.

Ближе к обеду поднялась настоящая метель. В этом был свой плюс – наши следы исчезали буквально через несколько минут. И если за нами была погоня, найти нас в этой белой каше мог бы разве что сам дьявол. Но минус был существеннее – холод. Поэтому мы поснимали с себя броню, хотя будем честны – в ней был как-то поспокойнее ехать.

В итоге дорога домой заняла четыре долгих, выматывающих дня. Мы шли, меняя коней, экономя силы, но не время. И когда до Курмыша оставалось всего полдня пути, когда уже казалось, что самое страшное позади, случилось то, чего я опасался.

На очередном привале я подошёл к телеге. Олена сидела, привалившись к Настёне. Её лицо горело нездоровым румянцем, а глаза были мутными.

- Дима... – выдохнула она, и её скрутил приступ кашля. Сухого, лающего, раздирающего грудь.

Я приложил ладонь к её лбу. Горячая, как печка.

- «НО КАК? – пронеслась у меня мысль. И тут же сдёрнул одеяло, начал развязывать бинты.

Повязка была сухой. Я чуть отогнул край – швы спокойные, красноты вокруг нет, припухлость даже спала.

- Значит не нога... – пробормотал я.

Олена снова закашлялась, согнувшись пополам, хватаясь рукой за грудь. Дыхание было тяжёлым, со свистом.

- А ну-ка, сядь ровно! – скомандовал я, голос прозвучал резче, чем хотелось.

Олена послушно выпрямилась, стуча зубами от озноба. Я прижался ухом к её спине, между лопатками.

- Дыши. Глубже. Ещё, – скомандовал я. И сквозь ткань рубахи я слышал – хрипы.

Я отстранился, глядя на неё со страхом.

- Вот же ж горе ты луковое... – выдохнул я, качая головой. – Как тебя угораздило воспаление лёгких схлопотать?

Глава 2

Ещё на рассвете, когда мы только сворачивали лагерь, я отправил вперёд двух дружинников на самых свежих лошадях. Они должны были подготовить крепость к нашему прибытию, а главное – успокоить родных. Артём, наверное, уже с ума сходит, да и родители Настёны тоже места себе не находят. Гонцы везли простую весть – живы.

Завидев наш отряд, выходящий из леса, на звоннице новой церкви ожил колокол. В этот момент я обернулся к отряду и было видно, как лица у воинов разглаживаются, а в глазах зарождается радость.

Преследование купцов, а потом возвращение, заняло почти неделю. Все сильно устали. Ведь из-за погодных условий мы плелись очень медленно.

- Помните, о чём уговаривались! – негромко напомнил я, поравнявшись с Григорием и Семёном. – Догнали душеловов, побили их, девок отбили чистыми. О том, что границу Орды перешли и татарский разъезд вырезали, всем молчок. Ни единой душе, даже жёнам на перине.

- Поняли, чай не дураки, – буркнул Семён, поправляя колчан. – Жить всем охота.

Григорий лишь коротко кивнул. Он прекрасно понимал, что, если степняки узнают, кто именно положил их людей, да ещё и родственников кого-то из мурз, кровная месть накроет весь Курмыш. Нам нужна была легенда о стычке с разбойниками-купцами, и только она.

Не успели мы приблизиться к воротам на полверсты, как я заметил движение. Створки распахнулись, и навстречу нам, взметая снежную пыль, вылетел одинокий всадник.

Я прищурился. Вороной аргамак, летящий, как стрела… Зарник. А в седле, прижавшись к холке, сидела моя жена.

Когда до нас оставалось метров пятьдесят, я поднял руку.

- Стой! – скомандовал я отряду и сам спешился, бросая поводья Бурана, Лёве.

Алёна неслась прямо на меня. Я даже напрягся, готовый отскочить, если конь не успеет затормозить, но она осадила Зарника мастерски, почти перед самым моим носом. И тут же, не дожидаясь пока жеребец успокоится, буквально слетела с седла, чуть ли не сбивая меня с ног.

- Эй, убьёшь так! – проворчал я с улыбкой, подхватывая её, чтобы она не упала в снег.

- Боже, ты живой! – воскликнула Алёна, обвивая руками мою шею. Её губы хаотично касались моих щёк, лба, носа. Она дрожала, и я чувствовал эту дрожь через шубу. – Почему так долго?! Я уж думала, что что-то произошло! А когда прискакали твои воины, я места себе не находила. Я обрадовалась! Но почему-то время так долго тянулось и…

Я стоял, крепко прижимая её к себе, и просто улыбался. Усталость последних дней… всё это отступило на второй план.

- Я дома, – тихо сказал я ей в макушку. – Всё в порядке, родная. Мы вернулись с победой.

Я чуть отстранился, заглядывая ей в глаза.

- И без потерь, – добавил я. – Хотя раненые у нас есть.

Алёна шмыгнула покрасневшим от мороза носом, кивнула и перевела взгляд на колонну за моей спиной. Телега с девушками была в середине, укрытая шкурами, но взгляд Алёны зацепился за моего отца.

Григорий сидел в седле, возвышаясь над остальными. Услышав мои слова про победу и увидев нашу встречу, он решил проявить дружелюбие. Отец улыбнулся сквозь свои пышные усы.

Вот только он забыл, что с его шрамом на пол лица, полученным в Москве во время нападения на Шуйских, улыбка у него выходила зловещей.

- Ой… – пискнула Алёна, и её глаза округлились. Она инстинктивно отпрянула и спряталась мне за спину, вцепившись в мой кафтан.

Тишина повисла на секунду, а потом строй дружинников взорвался хохотом.

- Ну, Гриша, ты прям красна девица, всех распугал! – загоготал Семён.

Григорий лишь крякнул, проводя рукавицей по лицу, но в глазах его плясали весёлые искорки. Напряжение спало. Мы были дома.

- В крепость! – скомандовал я, снова взлетая в седло.

Внутри нас ждал весь Курмыш. Люди высыпали на улицы, теснились у ворот, лезли на заборы. Новость о том, что мы не просто догнали девок, но и вернулись с добычей, разлетелась мгновенно.

Когда последняя телега, скрипя колесами, вкатилась во двор, я поднял руку, призывая к тишине. Гул голосов стих.

Я обвел взглядом толпу.

- Люди Курмыша! – привлекая к себе внимание, начал я свою речь. – Господь был на нашей стороне! Мы настигли душегубов, что прикинулись купцами, ели наш хлеб, а потом ударили в спину, украв наших детей. – Толпа глухо загудела. – Мы покарали предателей! – я рубанул воздух рукой. – Никто из них не ушёл. Торговцы, что польстились на живой товар, кормят червей. А наши девушки… – я указал на телегу, – возвращены домой. Чистыми и нетронутыми!

Я сделал паузу, чтобы эти слова дошли до каждого. Сплетни в деревне мне нужно было задавить в зародыше. Чтобы девушек никто опозоренными не счёл.

- Но пусть это будет уроком всем нам! – продолжил я жёстче. – Враг может прийти не только с мечом, но и с мошной, и с ласковым словом. Будьте бдительны. Никто от людских пороков не защищён. Но знайте! Тот, кто тронет моих людей, я достану хоть со дна морского, и призову к ответу!

Люди одобрительно зашумели.

Вперёд, расталкивая толпу, выбежали родители Настёны и Артём-кузнец. Я спешился и лично подошёл к телеге.

- Помогите им, – кивнул я Лёве и Семёну.

Девушек аккуратно спустили на землю. Настёна, разрыдавшись, тут же бросилась на шею матери. Артём же замер перед Оленой, не решаясь коснуться дочери, она была в сознании, но вид имела болезненный.

- Дочка… – прошептал кузнец, и в глазах этого огромного мужика стояли слёзы.

- Подойдите, – позвал я глав семейств.

Когда бондарь и кузнец встали передо мной, я кивнул Ратмиру. Тот поднес два увесистых свертка.

- Эту виру мы взяли с обидчиков, – громко сказал я, вручая каждому отцу по рулону дорогой ткани и увесистому кожаному мешочку, в каждом из которых звякнуло серебро. – За страх ваших дочерей, за слёзы матерей. Это добро по праву ваше.

Бондарь поклонился в пояс, принимая дар дрожащими руками. Артём же даже не взглянул на серебро. Он смотрел только на бледное лицо Олены.

Настёну родители тут же, подхватив под руки, повели домой, что-то приговаривая. Толпа расступалась перед ними, сочувственно кивая.

Я уже собирался отдать приказ править телегу в сторону дома кузнеца Артёма, прекрасно понимая, что ничего хорошего из её пребывания под моей крышей не выйдет. Слишком уж всё было сложно, запутанно, да и лишние пересуды мне были ни к чему.

- Лёва! – окликнул я друга. – отвези Олену домой на телеге. Тебе всё равно по пути. Позже я пришлю холопов, они заберут у тебя телегу. Идёт?

- Идёт, – ответил Лёва.

Но не успел он натянуть вожжи, как звонкий голос моей жены перекрыл шум толпы. Она говорила громко, так что весь народ её слушал. И всё бы хорошо, но она, видимо желая поступить как лучше, проявила не нужную инициативу.

- Повозку правь к терему! – приказал она, выпрямившись в седле. – Пока дева не поправится, будет жить у нас.

По толпе пробежал шепоток одобрения. «Гляди-ка, добрая госпожа, простолюдинку, а не бросает», – читалось на лицах.

Я посмотрел на Алёну.

Возражать было поздно. Сказать «нет» сейчас, значило публично унизить жену, показать, что в доме нет лада, что её слово ничего не весит. А для хозяйки, которой предстоит управлять всем этим беспокойным хозяйством в моё отсутствие, авторитет вещь первостепенная.

Я лишь едва заметно покачал головой, так, чтобы это заметила только она, и, сжав губы, поехал вперёд, к воротам терема.

Телега скрипнула и покатилась следом.

Я не гнал Бурана, давая ему идти шагом. Вскоре послышался перестук копыт. Алёна догнала меня и поравнялась седло в седло.

- Только не говори мне, что ты спал и с ней тоже, – чуть ли не шипя, произнесла она, наклонившись ко мне так, чтобы нас не слышали дружинники.

Я даже не замедлил ход Бурана, глядя прямо перед собой, на открытые ворота нашего дома.

- Нет, я с ней не спал, – спокойно ответил я.

Алёна нахмурилась. Она уже успела немного меня изучить и знала: я не стал бы ей врать в таких вещах прямо в глаза.

- Тогда чем вызвано твоё негодование? – спросил она, всё ещё не разжимая губ, но уже без прежней злости. – Почему ты так хотел спровадить её к отцу, когда ей нужен уход?

Я тяжело вздохнул, понимая, что разговор этот был неизбежен.

- Тем, что Олена влюблена в меня с самого детства, – прямо сказал я.

Алёна хмыкнула, но промолчала, ожидая продолжения.

- А теперь представь себя на её месте, – я повернул голову к жене. – Я для неё всегда был кем-то вроде недостижимой мечты. А тут её похищают, везут в рабство, она уже прощается с жизнью... И тут появляюсь я – герой в сияющих доспехах: разгоняю врагов, спасаю её от позора и смерти. – Я сделал паузу, давая Алёне осознать картину. – Это только подольёт масла в огонь её чувств. Жить с нами под одной крышей для неё будет мукой, а для нас лишней головной болью. И это я ещё не говорю про характер её раны.

- Раны? – переспросила Алёна. – Посланные тобой воины передали, что она ранена стрелой. Разве…

- Да, раны, – перебил я Алёну. Оглядевшись и убедившись, что рядом никого нет, показал на себе, касаясь своей ноги.

- Стрела угодила ей выше, во внутреннюю часть бедра. Почти в самый пах. – Алёна замерла, её глаза расширились. – И мне пришлось, чтобы удалить стрелу и остановить кровь, срезать все вещи, чтобы они не мешались, – закончил я. – Я видел её нагой, Алёна. Я касался её там, где постороннему мужчине касаться не подобает, пусть даже я делал это чтобы спасти ей жизнь. Поэтому, если бы Олена жила у родителей, это сильно упростило дело. Да, мне бы пришлось чаще проверять её состояние, но жить с нами… – сделал я паузу. – По-моему ты погорячилась.

Алёна покраснела. Она отвернулась, теребя поводья. По её лицу сейчас нельзя было сказать, злится она, смущена или всё вместе сразу.

- Но я не знала… – прошептала она наконец.

- Я знаю, – кивнул я. – Но теперь знаешь. Поэтому я говорю тебе всё, как есть. Чтобы у нас не было недопонимания. И чтобы в твоём сердце не затаилась ни ревность, ни злоба на Олену. Она не виновата в том, что случилось, но положение… согласись, непростое.

Моя жена кивнула, и вскоре мы уже въехали на двор.

Холопы тут же подскочили к нам, принимая поводья усталых коней. Суета встречи, радостные крики дворни, всё это накатило волной, но я оставался сосредоточенным.

- Гаврила, Микита! – скомандовал я. – Не мешкай! Олену в светличную! И осторожно несите, не растрясите ногу!

Дворня забегала. Олену, стонавшую в полубреду, на руках внесли в дом. Я шёл следом, чувствуя, как тело просит горячей воды и отдыха, но дел ещё было полно.

К тому же баня уже топилась, о чём говорил валивший из трубы дым, словно манящий, обещающий скорое блаженство. Но, прежде чем идти смывать с себя дорожную грязь, я должен был проверить Олену.

Пройдя к себе в комнату, я снял грязную одежду и надел чистую рубаху. После этого прошёл в тёплую светличную.

Девушку уложили на кровать, застеленную свежим бельём. Она громко кашляла и каждое напряжение мышц доставляло боль в бедре.

- Ты как? – спросил я.

- Не очень, – ответила она.

- Мне надо тебя осмотреть. – И, дождавшись её разрешения, я откинул одеяло, проверяя повязку. Аккуратно её сняв, я надавил на швы. Всё было в порядке и в принципе через несколько дней их можно будет снимать. Обработав рану спиртом, я позвал Нуву и попросил её помочь мне перевязать девушку. Несколько раз Олену скручивало от кашля. И он мне совсем не нравился.

Как и жар…

Позже я приложил ухо к её груди, не обращая внимание на смущённые взгляды Олены и Нувы. Честно, мне было не до них. Ведь я так отчётливо услышал булькающие хрипы в лёгких.

Мои опасения подтвердились… это была пневмония.

И тут я поймал себя на мысли: может, оно и к лучшему, что жена настояла на своём. В доме кузнеца, при всём уважении к Артёму, условий для выхаживания тяжелого больного не было. В моём доме, где печь топится по чистому, явно больше свежего воздуха. Здесь я смогу следить за её состоянием круглосуточно.

- Нува! – позвал я темнокожую служанку. Она подняла на меня свои тёмные глаза, ожидая приказа.

- Слушай внимательно, – я начал перечислять. – Свари травяной взвар: мать-и-мачеха, корень солодки, он в мешочке с красной завязкой висит в кладовой, не перепутай. И добавь сушеных ягод малины, щедро добавь.

Нува кивнула.

- Когда сварится, пусть немного остынет, но чтобы горячим был. И добавь туда мёда, побольше, чтобы сладко было, но не приторно. Поить её этим постоянно. Поняла?

- Поняла, господин, – на ломаном русском ответила она.

- И ещё, – я указал на стопку одеял в углу. – Укройте её теплее. Всеми одеялами, что есть. Пусть потеет. Как проступит пот, меняйте рубаху на сухую, и снова под одеяла. Она должна пропотеть, выгнать хворь.

Я посмотрел на бледное лицо Олены. Сейчас она казалась совсем ребёнком, никак не той девушкой, что могла вызвать ревность.

- Приглядывай за ней, – бросил я одной из холопок, что стояла у двери. – Глаз не спускать. Если станет хуже или задыхаться начнёт, сразу звать меня, хоть из бани, хоть из постели.

- Будет сделало, хозяин, – ответила холопка.

***

- Как она? – спросила Алёна, едва я переступил порог кухни.

Она сидела на лавке, подперев щеку рукой, и наблюдала, как Нува хлопочет у печи. Темнокожая служанка методично помешивала варево в котелке, и травяной дух уже начал вытеснять привычные кухонные запахи.

- Более-менее, – ответил я, с наслаждением втягивая носом аромат взвара. – Она молода, тело сильное, должна поправиться. Разве что придется поберечь себя первое время.

Алёна кивнула, но взгляд её оставался задумчивым.

- Прости, – не поднимая глаз произнесла она. – Я не хотела доставлять тебе хлопоты.

Я усмехнулся, присаживаясь напротив. Усталость после дороги никуда не делась, но этот разговор нужно было довести до конца.

- Мне хлопот Олена не доставит, – ответил я. – Дело в другом. Я хочу, чтобы тебе было комфортно в своём же доме.

Алёна задумалась, прикусив губу.

- Что-то в твоих словах есть, – призналась она наконец, проведя ладонью по своей груди, там, где билось сердце. – Честно, сейчас мне кажется не такой уж хорошей идеей оставлять девушку здесь. Вроде, и жалко её, и помочь хочется, а тут словно что-то скребёт. Кошки на душе, понимаешь?

- Ревнуешь меня? – подавшись вперёд, хищно усмехнулся я.

Алёна вспыхнула, но взгляда не отвела.

- ДА, – выпалила она с вызовом.Я не стал тянуть, быстро переместился к ней и, не обращая внимания на замершую у печи Нуву, притянул жену к себе, жадно впиваясь в её губы.

Через несколько секунд она уперлась ладонями мне в грудь и с усилием отодвинула меня от своего лица.

- А тебе надо идти мыться, – сказала она, пытаясь вернуть голосу прежнюю строгость. – Ты пахнешь как... как вся степь разом.

Я посмотрел через слюдяное окно, на улице уже стремительно темнело.

- Ладно, – кивнул я. – Сейчас пошлю кого-нибудь за отцом, Семеном и Лёвой, вместе помоемся да пива с дороги выпьем.

- А не хочешь, – лукаво посмотрела на меня Алёна, склонив голову набок, – чтобы я тебе сама спинку потёрла?

Честно, я потерял дар речи. Я замер, внимательно вглядываясь в лицо своей жены. Казалось бы, княжеская дочь, воспитание, терем... НО! В тихом омуте черти водятся, это точно про неё. И эти черти мне определенно нравились.

- Та-а-ак, – протянул я, беря руку жены в свою и поглаживая большим пальцем её запястье. – С этого места поподробнее. Ведь ты мне хочешь потереть «не только» спинку?

Алёна поперхнулась воздухом, кашлянула, и краска залила её лицо уже до самых корней волос. Но, как оказалось, отступать она не собиралась.

- Дима, ты всё прекрасно понял! – вырывая руку фыркнула она. Однако быстро взяла себя в руки, вскинула подбородок и встала из-за стола. – Мы идём? Или ты предпочтешь мне компанию мужчин?

- Ну, если выбор стоит так... – я сделал вид, что задумался, и тут же получил лёгкий тычок в бок. – Идём, конечно.

***

В предбаннике было тепло. Я скинул с себя одежду, швырнул её в угол и остался, в чём мать родила.Алёна же, оставшись в длинной льняной рубахе до пят, замялась у лавки. Она теребила завязки на шее, не решаясь снять последнее.

Недолго думая, я шагнул к ней.

- Снимай, – просто сказал я, протягивая ей широкое льняное полотенце.

- Я... стесняюсь. Немного, – пробормотала она. Весь запал, который она показала на кухне, куда-то улетучился.

- Обернись им, – я кивнул на полотенце. – Поверь, пар приятнее, когда он ложится на голое тело. Ткань только мешает, липнет и жжет. Да и чему тут стесняться? Мы муж и жена.

Она помедлила секунду, потом решительно стянула рубашку через голову и тут же, торопливым движением, завернулась в полотенце.

Потом мы вошли в парную.

Я плеснул на каменку ковш воды с мятой. Камни зашипели, выстреливая облаком белого пара. Алёна тут же охнула, присаживаясь на нижний полок. Я же забрался повыше.

Первые минуты мы сидели молча. Потом Алёна попросила рассказать, как прошёл поход.

И немного подумав, я начал рассказывать. Правда, без лишних кровавых подробностей. Рассказал про то, как мы гнались, как ночевали в лесу, экономя тепло. Рассказал про Руслана… не всё, конечно, про его хладнокровное убийство умолчал, но суть передал.

- Понимаешь, – говорил я, глядя в потолок, – степь понимает только силу. Если бы мы показали слабину... они бы вернулись. Не сейчас, так по весне. За новыми рабами.

Алёна слушала внимательно. И я видел, как она постепенно расслабляется, забывая о своей наготе. Её полотенце лежало под ней, и она уже спокойно реагировала, когда поднимала на меня взгляд.

- Ты правильно поступил, – вдруг сказала она. – Они пришли в наш дом. Они украли наших людей. Собакам – собачья смерть.

Меня даже передёрнуло от такой жестокости из уст нежной девушки, коей мне казалась Алёна. Но, с другой стороны, её слова были правильными. По крайней мере, я так тоже считал.

Когда мы оба хорошенько пропотели, я спустился вниз.

- Ложись, – кивнул я на полок. – Парить буду.

Она послушно легла на живот, и я взял заранее замоченные березовые веники.

Сначала легонько, нагоняя жар, не касаясь кожи. Просто волны горячего воздуха. Алёна заворочалась, довольно мыча в сгиб локтя. Потом начал прикладывать листву, проходясь по плечам, спине, ногам.

Я работал вениками размеренно, выбивая из неё усталость, страх за эти дни ожидания, ревность. Потом мы поменялись. Конечно, её ручки были слабоваты, чтобы пробить мою спину как следует, но старалась она на совесть.

Потом мы окатывали друг друга прохладной водой, смывая размокшую грязь, и только потом, в тёплом предбаннике, на широкой лавке, мы занялись любовью. Не спеша, без той дикой страсти, что бывает после долгой разлуки, а с какой-то глубокой нежностью.

***

Вернулись в дом мы только через пару часов. Но, прежде чем идти в спальню, я завернул в светличную.

По дыханию я понял, что Олена спит. И, не став её будить, вышел обратно. Перед выходом я поправил одеяло Нувы, которая расположилась на соседней лавке. Она проснулась и с не понимаем смотрела на меня, как бы спрашивая, что происходит. Я усмехнулся, уж больно выразительное у неё было лицо, и сказал.

- Иди к себе спать.

- Но, господин, – прошептала она, намереваясь возразить.

- Она спит и, дай бог, проспит до утра. А если что, не маленькая, позовёт, – настоял я на своём, и вышел из спальни.

Алёна ждала меня в коридоре, прислонившись плечом к стене.

- Спит? – спросила она шёпотом.

- Спит, – кивнул я. – Нуву отправил к себе. А то вздумала сторожить Олену и ночью.

- Ясно, – сказала жена и первой пошла в сторону спальни. И я пошел за ней, чувствуя, как наконец-то меня накрывает настоящий покой домашнего очага.

Глава 3

Я проснулся рывком, будто меня толкнули, но в спальне никого не было. Алёна мирно посапывала рядом, зарывшись носом в перину. И только я закрыл глаза, как услышал лающий кашель.Он доносился из соседней комнаты, пробиваясь через толстые бревна стен.

Не раздумывая, я откинул одеяло и сунул ноги в холодные сапоги. Накинул тулуп прямо на рубаху и вышел в коридор.

В светличной уже была Нува и, услышав мои шаги, она вскочила с лавки, протирая заспанные глаза.

Олена сидела на постели, согнувшись пополам. И содрогалась, хватая ртом воздух… словно выброшенная на берег рыба.

- Тише, тише... – я подошёл к ней, придерживая за спину, пока приступ не отступил.

Девушка обессиленно откинулась на подушки. Лицо её было красным, на лбу выступила испарина.

- Как ты? – спросил я, хотя вопрос был риторическим.

- Грудь... – прошептала она хрипло. – Давит... И в боку колет, когда дышу.

- Давай посмотрим.

Я откинул одеяло. Нога была перевязана, но сейчас меня интересовало не это. Тем не менее, раз уж взялся осматривать, то решил провести его основательно. Рана выглядела неплохо и, протерев швы тряпицей, смоченной в спирте, я снова сделал перевязку.

- С ногой порядок, – констатировал я. После чего приложил пальцы к её шее. – Открой рот, – попросил я, поднося поближе свечу. И горло полыхало красным… хотя чего ещё я ожидал увидеть. – Да уж... – выдохнул я. – И как ты только умудрилась так сильно заболеть? Вроде и укутывали, и в телеге везли...

Олена слабо улыбнулась уголками губ. В её глазах, лихорадочно блестящих, читалась какая-то обречённость.

- Не знаю, – тихо ответила она.

- Ладно, это сейчас не важно, – прервал я её самокопание. – Нува!

Африканка мгновенно оказалась рядом.

- Барсучий жир есть? – спросил я.

- Есть, господин. В горшочке.

- Натри ей грудь и спину. Хорошенько натри, до тепла. И укутай.

Нува кивнула и бросилась выполнять приказ. Я же вышел из светличной, чувствуя тяжесть на душе. Пневмония – штука скверная даже в моем времени, а здесь...

***

Ближе к обеду в терем заявились мои ученики – Фёдор, Матвей и Антон.

- Заходите, – махнул я им рукой. – У нас сегодня практика.

Мы прошли в светличную. Олена не спала и была предупреждена, что придут мои ученики и вместе со мной послушают её дыхание, приложив ухо к спине.

- Смотрите и слушайте, – сказал я парням, понизив голос. – У нас больная с воспалением легких. Или, как здесь говорят, с огневицей. Ногу я вам показывать не буду, там ничего интересного, обычная колотая рана, уже зашитая. А вот легкие...

Я подошел к кровати.

- Фёдор, иди сюда. Приложи ухо вот сюда, к спине.

Он подошел и неловко наклонился, стараясь не смотреть Олене в глаза. Было видно, что смущены оба.

- Что слышишь?

- Хрипит, господин... Булькает... Будто вода кипит в горшке.

- Верно, – кивнул я. – Это влажные хрипы. Матвей, теперь ты.

Они по очереди слушали дыхание Олены.

- Запомните этот звук, – наставлял я их, когда мы вышли в коридор, чтобы не мешать больной. – Это первый признак тяжелого воспаления. Жар, кашель с мокротой, боль в боку при вдохе, синюшность губ. Если не лечить – человек сгорит за неделю.

- А как лечить-то, Дмитрий Григорьевич? – спросил Антон. – Травами?

- Травами, теплом, покоем, – перечислил я. – Но главное – нужно заставить мокроту выходить. Если она там застоится, пиши пропало.

И тут меня осенило. Вспомнился простой, но действенный метод из детства. Ингаляции. Дышать над картошкой. Картошки тут, конечно, нет, но принцип-то тот же! Теплый пар с травами разжижает мокроту, прогревает бронхи.

- Так, парни, – глаза мои загорелись. – Задача меняется. Сегодня будем мастерить. – Я сделал паузу, обдумывая план. – Матвей, найди мне горшок глиняный, с узким горлом. Антон, беги к кожевнику, нужна мягкая кожа, кусок, чтоб на лицо маску сделать. И кишку...

- Кишку? – переспросил Антон.

- Ну да, кишку. Баранью или свиную, хорошо выделанную, чистую. Как трубку будем использовать. Бегом!

До вечера мы провозились с изобретением. Конструкция вышла неказистой, мягко говоря, страшноватой, но рабочей. В крышке горшка я проделал отверстие, вставил туда короткую деревянную трубку, на неё натянул кишку. Другой конец кишки крепился к грубой кожаной маске, сшитой Матвеем.

- Ну-ка, – я налил в горшок кипятка, бросил туда ромашку и шалфей. – Испытаем.

Я прижал маску к лицу и ощутил тёплый, пахнущий летом пар.

- «Работает!»

И вскоре я отнёс «ингалятор» к Олене.

- Дыши, – скомандовал я, прилаживая маску к её лицу. – Ртом вдыхай, носом выдыхай. Глубоко, не бойся.

Олена послушно дышала. Пар окутывал её лицо, а щёки быстро порозовели. И всего через десять минут она закашлялась… сильно, влажно.

- Вот, пошло... – удовлетворенно кивнул я. – Отхаркивай, не держи в себе.

Казалось, дело пошло на лад. Ночь прошла спокойно, и я, уставший, но довольный собой, уснул без сновидений.

Вот только радоваться было рано, утро началось скверно. Когда я вошел в светличную, увидел, что Олена металась по подушке, а глаза были мутными и ничего не выражавшими.

Я приложил руку ко лбу – кипяток.

- Плохо... – пробормотал я. – Очень плохо.

Ингаляции при такой температуре делать было нельзя. Только хуже сделаю, потому что нагрузка на сердце была бешеной.

- Нува! – позвал я.

- Я здесь, – она возникла за спиной.

- Уксус есть?

- Есть.

- Неси. И спирт. И воду холодную. Будем обтирать.

Мы раздели Олену почти до нага. Стыдливость сейчас была неуместна – речь шла о жизни. Я смешал уксус, спирт и воду в миске.

- Смотри, как делаю, – показал я Нуве, проводя мокрой тряпкой по сгибам локтей, под коленями, по шее – там, где проходят крупные сосуды. Жидкость быстро испарялась, охлаждая кожу. Олена вздрагивала, что-то бормотала в бреду.

- Продолжай, – приказал я служанке. – Каждые полчаса проверяй лоб. Если горячая, обтирай и пить давай. Много пить! И жар сбивай осторожно. Если не горит, не трогай, пусть организм борется. А ивовый взвар давай не больше трех-четырех раз в день, понемногу. Поняла?

- Поняла, господин.

Весь день я ходил сам не свой. Занимался делами, проверял посты, говорил с Ратмиром о стройке, но мысли все время возвращались в светличную. Пневмония в пятнадцатом веке – лотерея. Вытянет или нет? Организм молодой, сильный, но эта стрела, стресс, переохлаждение... все эти факторы сложились как нельзя не вовремя.

Ночью меня разбудила рука, трясущая за плечо.

- Хозяин... – шепот Нувы в темноте прозвучал как приговор. – Девушке совсем плохо.

Я вскочил, даже не одеваясь, в одних исподних портах. Алёна заворочалась рядом, но не проснулась.

Олена не просто металась, она билась в лихорадке.

- Дима... – стонала она. – Дима, не уходи...

Я сел на край постели, перехватил её горячую руку.

- Я здесь, Олена. Я здесь.

- Ты пришёл... – её глаза распахнулись, но смотрели они сквозь меня. Зрачки были расширены до черноты. – Я знала... Ты всегда приходишь...

Она бредила…

- Дима, я люблю тебя... – вдруг отчетливо произнесла она, сжимая мою руку с неожиданной силой. – Всегда любила... Только тебя... Зачем ты женился? Зачем? Я бы... я бы лучше была...

Она зашлась в кашле, но продолжала шептать, перемешивая слова с хрипами:

- Не бросай меня... Возьми меня... Я всё для тебя... Умру за тебя...

Я замер, чувствуя, спиной чей-то взгляд. Тяжёлый такой… я б даже сказал колючий и медленно обернулся.

В дверях стояла Алёна. В белой ночной сорочке, с распущенными волосами. Лицо её было непроницаемым, но глаза... В глазах плескалась такая тьма, что мне стало не по себе.

- Алёна... – поднимаясь начал я. – Она в бреду. У неё жар. Она не отдаёт отчёт, что говорит. Это просто бред, понимаешь? Болезнь говорит за неё.

Алёна перевела взгляд с меня на мечущуюся в лихорадке Олену. Потом снова на меня. Она долго молчала, разглядывая моё лицо.

- Только это её и оправдывает, – наконец-то произнесла она ледяным тоном. И резко развернулась, вышла из комнаты, неслышно ступая босыми ногами.

В этот момент Олена снова застонала, и я, чертыхнувшись, вернулся к кровати. Сейчас я нужен был здесь. А с женой буду разбираться утром.

***

Я почти не спал, меняя компрессы и вливая в Олену отвар ложка за ложкой. К рассвету кризис миновал, температура чуть спала, дыхание стало ровнее. Она спала, глубоким, как я хотел бы надеяться, оздоровительным сном.

Я вышел из светличной, и увидел, что супруга уже не спит и находится в трапезной. Она сидела за столом, аккуратно отламывая кусочек хлеба и была одета с иголочки, волосы убраны под повойник, лицо свежее и, присмотревшись, я не заметил, чтобы на нём было какое-то недовольство.

- Доброе утро, Дмитрий, – произнесла она ровным голосом. – Садись завтракать, каша ещё горячая.

Я немного постоял в дверях и, хмыкнув, прошёл к столу.

- Доброе... – произнёс я, опускаясь на лавку напротив.

Она подвинула ко мне миску, налила сбитня. Не было ни намека на то, что она слышала признание соперницы.Она вела себя так, будто ничего и не произошло. И от этого мне стало ещё страшнее. Потому что я знал: женщины ничего не забывают. Они просто откладывают это в долгий ящик, чтобы достать в самый неподходящий момент.

Завтракали в тишине. Я всё ждал, что Алёна начнёт мне предъявлять за слова Олены. Хотя в том, что произошло, моей вины абсолютно не было. Если разобраться, Алёна сама привела влюблённую в меня девушку к нам домой. И всё это я собирался выложить, если жена начнёт мне что-то высказывать на сей счёт. Но… она молчала.

- Спасибо, – сказал я. – Всё было очень вкусно.

В ту же секунду к столу подошла Нува и забрала грязную посуду. А я пошёл в спальню и, надев уличную одежду, пошёл во двор.

Морозный воздух тут же ударил в ноздри, прогоняя остатки бессонной ночи.

- Хорошо-то как, – выдохнул я, потягиваясь до хруста в костях.

Стянув через голову рубаху и бросив её на колоду для рубки дров, я остался по пояс голым. После чего начал разминку. Вращения руками, наклоны, приседания – всё то, что вбивалось в меня и в ВДВ и в спортзале двадцать первого века. Когда мышцы разогрелись, я подошел к брусьям, которые сам же и сколотил у забора. Дворня поначалу косилась на них, как на инструмент пыток. Об этом мне сообщил Глав, и я долго смеялся людской фантазии. Но все страхи были развеяны, когда они увидели, как я использую брусья.

Запрыгнув на жерди, я начал отжиматься. Раз, два, три... Дыхание выровнялось. Тело, когда-то слабое и неловкое, слушалось меня идеально. Тренировки, хорошее питание и постоянная работа сделали своё дело, и я чувствовал силу в каждом движении.

Сделав пару подходов, я спрыгнул на утоптанный снег. Хотелось чего-то резкого, взрывного. Я начал бой с тенью. Удары руками, уходы, связки.

Краем глаза я заметил движение у крыльца. Там, кутаясь в теплый платок поверх душегреи, стояла Алёна. А чуть позади маячила Нува. Они наблюдали, и если взгляд негритянки был просто любопытным, то жена смотрела... оценивающе.

Во мне взыграло мальчишество. Захотелось, что называется, «кинуть понты». Я ускорился. Серия ударов руками по воздуху, резкий разворот...

- Хааа! – вырвалось у меня, когда я подпрыгнул и крутанул «вертушку» – круговой удар ногой в прыжке. Сапог со свистом рассек морозный воздух на уровне головы воображаемого противника. Приземлился мягко, пружинисто, сразу уйдя в боевую стойку.

Алёна хмыкнула и, спустившись с крыльца, подошла к колоде. Подняла мою рубаху и протянула мне.

- А ты мог бы заниматься в ней, а не показывать свою наготу всем дворовым девкам? – спросил она, кивнув на пару холопок, что застыли у колодца, разинув рты. Голос звучал ровно, но нотка претензии слышалась отчетливо.

Я принял рубаху, но надевать не спешил, вытирая ею потный торс.

- А если бы у меня было пузо до колен, ты бы тоже меня об этом просила? – усмехнулся я, играя грудными мышцами. – Или просто боишься, что уведут такого красавца?

Алёна открыла рот, чтобы выдать колкость в ответ, но её перебили.

- Господиии-н! – раздался запыхавшийся голос.

К нам бежал дежурный караульный, придерживая на бегу шапку.

- Господин, там гонец из Москвы! – доложил он. – Говорит, с посланием от боярина Василия Фёдоровича Шуйского.

Я моментально посерьёзнел. Шутки в сторону. Я знал, о чём должно быть это письмо, и ждал его.

- Одевайся, – уже мягче сказала Алёна, накидывая мне рубаху на плечи. – Простынешь.

- Веди гонца ко мне в горницу, – бросил я караульному, быстро натягивая одежду.

Гонец оказался молодым парнем, с раскрасневшимся в дороге лицом. Он низко поклонился и протянул мне свиток, скрепленный сургучной печатью с гербом рода Шуйских.

- Садись, обогрейся, сейчас тебя накормят, – кивнул я на лавку, ломая сургуч.

Я развернул пергамент. Почерк дьяка был витиеватым, но я быстро выхватывал суть.

«...одобрение Великого Государя нашего Ивана Васильевича получено...»

«...касательно опытов твоих литейных... дозволяется...»

«...как только орудия отлиты будут и испытаны, грамота жалованная составлена будет на строительство мастерской литейной под Курмышем... и на пушечный двор, и пороховой...»

Я выдохнул, сворачивая свиток.

Шуйский сдержал слово. Иван Васильевич дал добро. И теперь я мог развернуться по-настоящему, не опасаясь, что завтра приедут дьяки и обвинят меня в самоуправстве.

- Добрые вести? – спросила Алёна, входя в комнату.

- Лучше не бывает, – я помахал свитком. После вышел во двор и приказал старшему караула, только заступившему на смену, подготовить койку для гонца в старой казарме и стопить для него баню. А холопкам приказал постирать его одежду и принести пива в баню.

Новости он принёс добрые и мне хотелось его отблагодарить.

Работы предстояло много, и меня пробирал интерес справлюсь ли я… вернее не так. То, что у меня получится, я почему не сомневался. Все ресурсы у меня есть или будут. Но мне было очень интересно куда меня это приведёт.

Несколько минут я прокручивал в голове с чего начинать, когда услышал кашель из светличной, где лежала Олена.

- Что ж, пора проверять нашу пациентку, – сказал я сам себе.

Олена уже не спала, лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Жар, судя по её виду, еще держался, но уже не такой испепеляющий, как ночью.

- Доброе утро, – сказал я, прикладывая тыльную сторону ладони к её лбу. – Горячая. Но уже лучше.

- Пить хочется... – прошептала она.

- Сейчас, – я кивнул Нуве, которая тут же подала кружку с теплым взваром.

Олена сделала пару глотков и откинулась на подушку.

- Нува сейчас принесет бульон, – сказал я тоном, не терпящим возражений. – Куриный, наваристый. Я велел овощи мелко порезать, чтобы не жевать особо. Надо поесть.

Олена слабо мотнула головой.

- Не хочу... Тошнит...

- Через «не хочу», – твердо сказал я. – Олена, твоё тело борется, ему нужны силы. А откуда им взяться, если ты не ешь? Хочешь поправиться – должна есть. Бульон, это лекарство, считай так.

Она вздохнула, понимая, что спорить бесполезно, и слабо кивнула.

Едва я вышел в сени, как мне доложили, что пришли Артём с женой. Родители пришли проведать дочь. Я велел пропустить их, но предупредил, чтобы долго не сидели и не утомляли больную разговорами.

Кузнец вскоре нашёл меня в трапезной, где я составлял для Шуйских список всего, что мне понадобится. И как только гонец отдохнёт и отправится в обратный путь, я передам ему это послание.

- Как она, Дмитрий Григорьевич? – спросил Артём.

- Не очень хорошо, Артём, – честно ответил я. – Ночью бредила сильно. Зараза к ней прицепилась не хорошая. – И увидев, как изменилось лицо кузнеца, продолжил. – Но уверен, Господь непросто так помог мне спасти её из плена. Так что, с Божьей помощью, выздоровеет и ты наконец-то выдашь её замуж, а потом и внуков будешь учить кузнечному делу.

- Спасибо тебе... – произнёс Артём. – Век помнить буду.

- Брось, – отмахнулся я. – Свои же люди. Вот что, Артём... Понимаю, тебе сейчас не до работы, все мысли о дочери. Но дело не ждет.

Он поднял на меня взгляд, в котором читалась готовность отплатить добром за добро.

- Всё, что прикажешь, Дмитрий.

- Ты сейчас иди к Олене. Уверен, ей важно видеть, что родители рядом. Но недолго. Ей покой нужен. А потом, – я положил руку ему на плечо, – приходи к кузницам. Помнишь ту трубку, сердечник бронзовый, что я и Доброслав лить пытались, да не закончили?

Артём кивнул.

- Помню. Как не помнить. Перед тем самым... как пропала она.

- Вот. Надо закончить. Без этого добрую пушку не отлить. А пушка нам нужна, сам понимаешь. Великий князь разрешение нам дал, так что, уж прости, но мне нужна твоя помощь.

Глава 4

POV

Алёна Строгонова (Бледная)

Алёна стояла у двери, словно прислушиваясь к удаляющемуся скрипу сапог мужа, а затем медленно зашла в светличную к Олене.

От Нувы она уже знала, что кузнецова дочь не спала. Девушка лежала, натянув одеяло до самого подбородка, и взгляд у неё был, как у загнанного зверька.

Алёна ухмыльнулась и подошла ближе, затем взяла табурет, придвинула его к самому изголовью.

- Привет, – спокойным тоном произнесла она. – Ну, как ты?

Олена помедлила с ответом.

- Лучше, госпожа... – выдавила она, опустив глаза. – Спасибо... я, если можно... как только мне Митрий... ой, прости, Христа ради, язык мой глупый... как только Дмитрий Григорьевич позволит, я сразу же... В тот же миг к отцу уйду! Не буду вам глаза мозолить! – зачастила она, глотая слова.

Алёна слушала молча, слегка наклонив голову набок.

- Успокойся, – наконец прервала она этот поток. – Во-первых, никто тебя не гонит. Выздоравливай. Во-вторых... это ведь я приказала везти тебя к нам в дом, а не Дмитрий.

Олена замерла, приоткрыв рот. Этого она не знала.

- Да, – кивнула Алёна, подтверждая свои слова. – Я настояла. Думала, так будет для тебя лучше. Уж что я поняла, пока знаю Дмитрия, так то, что лекарь он хороший. И если он не сможет вылечить тебя, значит никто не сможет. – Алёна сделала паузу, и её зеленые глаза сузились. – Вот только я тогда не знала, что ты, оказывается, любишь моего мужа.

- Да, – выдохнула Олена. – Я люблю его.

Алёна даже слегка отшатнулась, не ожидая такой наглости.

- И я не представляю никого другого рядом с собой, – продолжила Олена, уже не пряча глаз. Её словно прорвало. И то, что копилось годами, теперь выходило наружу. – С самого детства, как помню себя... И оттого мне больнее, госпожа. Я вижу, что ты тоже любишь его. Не за чин, не за богатство, у тебя ведь всё это и так есть… а его самого. И вижу, как он смотрит на тебя. – Олена сглотнула, по её щеке покатилась слеза. – Но сделать с собой я ничего не могу. Сердце, оно не спрашивает. Хоть режь его, хоть жги…

Повисла звенящая тишина. Алёна медленно поднялась с табурета. В ней сейчас говорила не просто ревнивая женщина, а дочь удельного князя, чей род веками привык карать за дерзость.

- Тебя бы высечь за такие слова, – прошипела она, нависая над кроватью. – Да так, чтобы кожа со спины лоскутами слезла. Чтобы знала своё место, и не смела рот открывать на чужого мужа!

Олена лишь опустила ресницы, готовая принять удар. Она понимала: сказала лишнее.

Атмосфера в комнате накалилась до предела. Казалось, ещё миг и княжна действительно влепит пощечину больной сопернице.

Дверь скрипнула. И в светличную неслышно вошла Нува. В руках она несла глиняный чайник, от которого поднимался ароматный пар, и две кружки.

Темнокожая служанка, казалось, вообще не замечала или делала вид, что не замечает, бушующей бури в комнате. Тем временем, она спокойно подошла к столу, поставила поднос.

- На моей родине, – вдруг произнесла она с акцентом, разливая травяной отвар по кружкам. – Муж может иметь много жён и им приходится уживаться.

Она протянула одну кружку опешившей Алёне, а вторую поставила на столик у кровати Олены.

- Сильный воин, много жён, – невозмутимо продолжила Нува. – Много жён, много сильных детей. Сильные дети, сильный род. Большой клан.

Алёна, которая всё ещё сжимала кулаки, моргнула.

- Нува, – выдохнула она, пытаясь вернуть себе самообладание. – У нас так не принято. Мы православные. Одна жена, один муж. Перед Богом и людьми. Разве Варлаам тебе этого не говорил? Он же учит тебя нашей вере.

Африканка пожала плечами. Движение вышло таким естественным и одновременно чужеродным в этом русском тереме.

- Говорил, – кивнула она. – Он вообще много чего говорил. Как жить, что носить, что делать и как думать. Я чувствовать себя не свободной. Но не цепями на руках, как в Орде... А головой. Верой. – Она постучала длинным пальцем по своему виску. – Здесь цепи, – сказала она.

Алёна нахмурилась. Богохульство в исполнении вчерашней язычницы звучало дико, но спорить с ней сейчас не было сил.

- К чему ты вообще об этом заговорила? – устало спросила она. Гнев начал отступать.

Нува повернулась к кровати и посмотрела на Олену долгим, внимательным взглядом.

- Кого любить, а кого нет – сердцу не прикажешь, – повторила она слова Олены, но на свой лад. – Это правда. – И тут Нува, выдала то, от чего у обеих русских женщин челюсти, фигурально выражаясь, встретились с полом. – И мне тоже люб господин, – спокойно произнесла она. – Он сильный. Он добрый. Он спас меня. Он пахнет как... как горячий ветер в саванне.

Алёна поперхнулась чаем. Олена распахнула глаза так широко, что это бы выглядело комично, не будь ситуация такой странной.

- Но я же не лезу к нему в койку? – продолжила Нува ровным голосом, словно говорила о погоде или о том, что надо бы подмести пол. – Он рядом. Я вижу его. Он заботится обо мне. Я служу ему. И мне этого достаточно. Любить, это не всегда брать. Иногда это просто быть рядом.

Сказав это, она взяла пустой поднос, коротко поклонилась обеим ошарашенным женщинам и вышла из комнаты, притворив за собой дверь.

В светличной повисла тишина.

Алёна медленно поставила кружку на стол. Посмотрела на дверь, за которой скрылась Нува. Потом перевела взгляд на Олену, которая всё ещё сидела с открытым ртом.

- Слушай, – проговорила Алёна, и в голосе её промелькнула нервная смешинка. – А есть вообще в этом городе бабы, которым мой муж безразличен, а? Может, хоть бабка Агафья старая? Или коза чья-нибудь?

Олена сначала моргала, не понимая реакции. Потом уголок её рта дернулся. Потом ещё раз. И вдруг она фыркнула.

- Не знаю, госпожа... – хихикнула она, морщась от боли в боку, но не переставая улыбаться. – Козу не спрашивала...

И через секунду они обе, дочь князя и простолюдинка, рассмеялись. И на этом война закончилась, так и не начавшись…

***

В то время, пока Олена и Алёна выясняли отношения, я стоял перед горном, наблюдая, как Доброслав и Артём готовятся к очередной попытке.

- Значит так, – произнёс я, перекрывая гул огня. – Вспоминаем, где ошиблись в прошлый раз. Глина крошится, когда металл остывает и сжимается. Сердечник рвёт изнутри.

Артём кивнул, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

- Так-то оно так, Дмитрий. Только как её, глину-то, мягче сделать, чтоб она не камнем стояла, а подавалась?

- Песок, – отрезал я. – Больше песка. И... солома. Мелкая, рубленая солома в замес. Она выгорит при заливке, даст пористость. И когда бронза начнет сжимать сердечник, он просто схлопнется внутрь, а не разорвёт форму.

И мы снова плавили бронзу, щедро добавляя олово для тягучести. Я внимательно следил за цветом расплава, ведь первая попытка сегодня была уже запорота. Снова… Сердечник сместился, трубка вышла кривой, с тонкими стенками с одной стороны.

Сейчас мы готовились ко второй. Выдохнули, попили воды и приступили к подготовке второй.

И тут меня осенило.

- Стоп! – крикнул я, когда они уже собирались заливать форму. – Мы форму вертикально ставим! А надо под углом!

- Это зачем еще? – удивился Доброслав.

- Газы! – я постучал себя по лбу. – Воздуху выходить некуда, он пузырем встает и рвет металл. Наклон нужен, чтобы он вверх уходил свободно. И лить медленнее. Тонкой струей.

Мужики переглянулись, пожали плечами, но сделали, как я сказал. Установили опоку под углом, закрепили клиньями.

- С Богом, – выдохнул я.

Расплавленный металл потек в горловину, а мы стояли, затаив дыхание, слушая, как гудит остывающая бронза. Когда форма остыла достаточно, чтобы её можно было разбить, я первым схватил молоток.

Удар, и глина начала отваливаться кусками. Еще удар…

Потом мы вместе с Доброславом вытащили деталь клещами, остудили в бочке с водой.

- Ну? – спросил Артём.

Тем временем я повертел трубку. И на глаз она мне показалась ровной. Явно без трещин, да и стенки были одинаковой толщины.

- Наконец-то, – выдохнул я, чувствуя, как отпускает напряжение. – Получилось!

***

Домой я возвращался уже затемно. Ноги гудели, но на душе было легко. Победа, не только над металлом, всегда дает особый прилив сил.

Войдя в терем я первым делом прислушался. Было до странного тихо. Только половицы поскрипывали под моими ногами, да дрова трещали в печи. Я направился к своей спальне, чтобы переодеться, но, проходя мимо светличной, замер.

Из-за двери доносился женский смех. Я осторожно приблизился и прислушался.

- ...и вот сижу я, значит, с удочкой, – звенел голос Олены, – а крючок за корягу зацепился. Я дергаю, дергаю... А Митька... Дмитрий Григорьевич, то есть... смотрит на меня так серьезно и говорит: «Тяни сильнее, там сом, не меньше!» Я и дернула со всей дури… нитка, плетённая из шёлка, лопнула, и я кубарем назад, прямо в крапиву! А он стоит и хохочет!

Следом раздался смех Алёны.

- Неужели он таким был? – спросила моя жена.

- Был, – с теплотой ответила Олена. – Озорной был, хоть и нелюдимый временами. Но если уж смеялся, то на всю реку.

Я стоял под дверью, и улыбка сама собой наползала на лицо. Надо же... Спелись. А я боялся, что они друг другу глотки перегрызут. Вот уж воистину, пути женской логики неисповедимы.

Решив не мешать их идиллии, я тихо отступил. Прошёл к себе, быстро стянул пропахшую дымом и потом одежду, ополоснулся водой из корыта и надел чистую рубаху.

А потом живот напомнил о себе голодным урчанием, и я направился на кухню.

Нува, как всегда, была на посту. Едва увидев меня, она без лишних слов метнулась к печи и поставила на стол глубокую глиняную миску с гречневой кашей, от которой шел такой аромат, что голова закружилась.

- Спасибо, Нува, – кивнул я, берясь за ложку. – Ты как всегда вовремя.

Она лишь молча поклонилась и вышла в соседнюю комнату.

Утолив первый голод, я откинулся на спинку лавки. И как бы мне не хотелось нарушать женскую идиллию, но перед сном надо было проверить пациентку.

Я подошел к двери светличной и постучал.

- Можно?

Смех за дверью стих.

- Заходи! – отозвалась Алёна.

Я толкнул дверь. Картина маслом: Олена полулежит на подушках, раскрасневшаяся, глаза блестят (и, слава Богу, не лихорадочным блеском, а живым). Рядом, на табурете, сидит моя жена, держа в руках кружку, судя по раскрасневшимся щекам, там был далеко не взвар, а что-то покрепче.

- Привет, – сказал я, проходя в комнату. – Как наши дела?

Алёна тут же поднялась.

- Пожалуй, я пойду отдыхать, – произнесла она с легкой улыбкой. – Засиделись мы.

Она подошла к двери, но задержалась на пороге и обернулась к Олене.

- Было приятно познакомиться... по-настоящему, Олена.

- И мне, госпожа, – с искренностью ответила дочь кузнеца.

Когда дверь за женой закрылась, я пододвинул табурет ближе к кровати.

- Ну, давай смотреть, – сказал я деловым тоном, стараясь не выдать удивления от произошедшей перемены в их отношениях. – Мне нужно проверить швы.

Я откинул одеяло. И Олена послушно вытянула ноги, слегка приподнялась, чтобы я снял бинты.

- Я могу вытащить нитки сегодня, – сказал я, внимательно осматривая рубец. Края схватились намертво, воспаления не было. – Или же завтра утром. Как скажешь.

Олена задумалась на секунду, глядя мне в глаза.

- Это больно? – спросила она с детской непосредственностью.

- Нет, – соврал я, не моргнув глазом. – Скорее, неприятно.

Она вздохнула, собираясь с духом.

- Тогда давай сейчас. Чего тянуть?

Я кивнул, накрыл её одеялом, и быстро сбегал на второй этаж за своим инструментом. Пинцет, маленькие ножнички, спирт, и вернувшись назад я обильно смочил швы спиртом.

- Это чтобы нитки размокли и лучше выходили, – пояснил я. – Ну и чтоб заразы не было.

Я подцепил пинцетом узелок, чуть приподнял его и чикнул ножницами. Олена дернулась и зашипела.

- Больно! – в её голосе было больше возмущения, чем реальной муки. Я усмехнулся, не отрываясь от дела.

- А ты чего ждала? Что я силой мысли их испарю? – я потянул за узелок, вытягивая нить. – Потерпи немного. Их всего ничего у тебя. Три шва, это ерунда.

Она кривилась, закусывала губу, но терпела. Я же старался работать быстро. Чик… и вторая нитка на салфетке. Чик… третья.

- Ну, вот и всё, – выдохнул я через минуту, протирая место операции чистой тряпицей.

На бедре остался тонкий, ровный розовый шрамик.

- Красота, – сказал я. Но немного подумав, я решил наложить легкую повязку. – Это чтобы дырочки от ниток бельё кровью не пачкали, – пояснил я, завязывая узел. – Но к утру они затянутся.

Я поднялся, собирая инструменты. И в этот момент Олена глубоко вдохнула и... закашлялась. Глухо, тяжело, с хрипом.

- Кха-кха... кха...

Я нахмурился.

- Ну вот, – покачал я головой, – а я тебя уже выписывать хотел, к родителям отправлять. – Она попыталась улыбнуться сквозь кашель, и я заметил тень сожаления на её лице. Словно она расстроилась не из-за кашля, а из-за того, что собирался домой ее отправить. Поэтому добавил. – Шутка. Об отправке домой ещё речи нет. – Она кивнула, и на её лице легко читалось облегчение. Тем временем, я продолжил осмотр. – Дай-ка послушаю, – после чего, не дав ей сообразить, что буду делать дальше, прижал ухо к её груди через тонкую рубашку.

- «Булькает, – про себя отметил я. – Конечно меньше, чем вчера, но хрипы всё еще есть, особенно в нижней доле».

- Нува скоро принесет тебе травяной взвар, – сказал я. – Пить горячим. А паром дышать мы завтра будем, сутра пораньше. Сегодня на ночь не стоит, а то разгоним мокроту, всю ночь кашлять будешь, не уснешь.

Потом я собрал свои железки в чехол.

- Спасибо тебе, Митрий... – тихо произнесла она мне в спину, снова назвав меня детским именем. – Я обернулся. – И прости меня, – продолжила она дрожащим голосом, – что вела себя в последнее время, как дура полная. Я просто...

Она замялась, подбирая слова, но я не дал ей договорить. Мне не нужны были извинения за чувства. Это было лишним.

- Я понял, – мягко прервал я её. – И всё понимаю, Олена. Не бери в голову.

Я взялся за ручку двери.

- Поправляйся. Тебе силы нужны.

Выйдя в коридор, я прислонился спиной к прохладным бревнам стены и выдохнул. Женщины…

***

Потянулись недели, похожие одна на другую. И вроде бы жизнь в Курмыше стала устаканиваться.

Олена шла на поправку удивительно быстро. Вернее, если быть честным, она уже была здорова. Швы сняты, рубец на бедре побелел и почти исчез, а о том страшном кашле, что сотрясал её грудную клетку, я уже и позабыл. Вот только возвращаться к родителям она не торопилась.

И ладно бы только она. Самое удивительное, что Алёна сама просила пока не гнать девушку домой.

- Пусть поживёт ещё, Дима, – говорила жена. – Артём всё равно целыми днями в кузне пропадает, мать её по хозяйству зашивается, а тут она под присмотром, да и мне веселее. Нува, хоть и старательная, а поговорить с ней по душам сложно, всё по-своему, по-басурмански мыслит. А с Оленой мы, считай, подругами стали.

Я в эти женские дела лезть не стал, махнул рукой. Хотят секретничать, на здоровье, лишь бы меня не трогали. На ужинах Олена теперь сидела с нами, и я замечал, что той болезненной, щенячьей влюблённости в её взгляде поубавилось. И это меня примеряло с её нахождением здесь.

Видимо, Алёна сумела найти правильные слова. Или просто женская солидарность оказалась сильнее ревности.

В один из таких вечеров Алёна напомнила мне про Инес. И на миг появилась шальная мысль сказать супруге, чтобы она сама подумала, как помочь кастилианке, раз уж у неё так хорошо получается устраивать судьбы «сирых и убогих». Но, представив, что жена решит привести в наш дом ещё и её, я содрогнулся.

Олена, Алёна... Если к этому цветнику добавится ещё и взрывоопасная испанка с её гонором, мой терем превратится в пороховую бочку. Чего я вообще не хотел.

Но случай представился сам собой.

Я возвращался из кузницы, весь прокопчённый и злой (новая плавка опять пошла не по плану и шлак забил летку), когда нос к носу столкнулся с Инес. Она шла от строящегося храма, аккуратно ступая по притоптанному снегу. В руках у неё была пустая корзинка. Видимо, опять носила еду Варлааму. Наш игумен любил поесть, но готовить не умел категорически.

- Здравствуй, Инес, – я остановился, преграждая ей путь.

Она вскинула голову.

- Здравствуй, господин Дмитрий.

- Раз уж встретились, – я решил не тянуть кота за хвост. – Скажи, Инес, чем я могу тебе помочь? Ты живёшь у Варлаама, но это не может продолжаться вечно. В монастырь, я так понял, ты не собираешься. – Это я узнал от Варлаама. Инес так и не подошла к нему с такой просьбой, что значило, что она передумала или вообще сказала это чтобы разжалобить женщин.

Она посмотрела на меня.

- Возьми меня, как и Нуву, в служанки, – выдала она тут же, словно ждала этого вопроса.

Меня даже передёрнуло.

- Об этом не может быть и речи, – ответил я резко, не раздумывая ни секунды.

Инес замерла. Видимо, не ожидала такого отпора.

- Почему? Я умею шить, могу присматривать за домом...

- Потому что мой дом – не постоялый двор для всех девиц, которых потрепала жизнь, – отрезал я, стараясь говорить жёстко, чтобы до неё дошло раз и навсегда. – Нува, другое дело. Она... проще. А ты принесёшь смуту.

Она поджала губы, но промолчала.

- Я могу помочь тебе поискать кого-то в мужья, – предложил я. – Среди моих дружинников есть достойные воины и хозяйство у них крепкое. Или среди ремесленников. Но, давай честно, Инес... учитывая, кем ты была у мурзы Барая, рассчитывать на «хорошие» варианты, вроде боярских сыновей или богатых купцов, не стоит. Здесь, на Руси, к этому относятся строго.

Она горько усмехнулась.

- Я знаю это. Я не глупая.

- Тогда решай. В монастырь ты, как я понял, уже передумала?

- Передумала, – кивнула она. – Тогда возьми меня к себе в ученицы.

Я аж поперхнулся воздухом.

- Чего?

- В ученицы, – упрямо повторила она. – Я обучена грамоте, правда, на кастильском. И латынь я тоже знаю и вашему языку смогу научиться. Также я умею считать. Я не боюсь крови, видела её достаточно. И уж точно не глупее твоих учеников. Фёдор хороший парень, но тугодум. Матвей рукастый, но простой. А про Антона, который бледнеет от вида простого нарыва, я вообще молчу.

Я смотрел на неё, пытаясь понять блефует она или нет.

- То есть вариант с браком ты не рассматриваешь? – уточнил я.

- Нет... – она отвела взгляд. – Вернее, если только на тебе. Но ты уже занят...

Я закатил глаза, театрально взмолившись в серое небо:

- О, Боже... И за что мне всё это?

Инес, видя мою реакцию, хмыкнула.

- Не бойся, Дмитрий. Я знаю своё место. Я просто хочу быть полезной. И не хочу зависеть от мужика, который будет попрекать меня куском хлеба и прошлым в гареме.

- Я подумаю, – буркнул я и пошёл прочь, не дав никакого ответа. Мне нужно было переварить эту… наглость.

***

Прошло всего пару дней. Я сидел в своей мастерской, пытаясь отмыть руки от угольной пыли, когда в дверь постучали.

- Войдите!

И на пороге возник Варлаам.

- Мир дому сему, сын мой, – прогудел он.

- С миром принимаю, отче, – я вытер руки тряпкой. – Какими судьбами? Опять свечи закончились или вина прислать для причастия?

- Да нет, Дмитрий Григорьевич, я по делу. По поводу одной заблудшей овечки.

Я напрягся.

- Если ты про Инес, то я уже сказал ей...

- Сказал, сказал, – перебил он, усаживаясь на лавку без приглашения. – Но ты послушай старика. Девка умная и мается она без дела.

- Варлаам, это шутка такая? – я упёр руки в бока. – С коих пор церковь нормально относится к тому, чтобы женщина лезла в лекарское дело? Ты же первый должен кричать, что «бабе дорога от печи до порога»!

Игумен почесал бороду, хитро прищурившись.

- Я тебе говорю не в нутре копаться, как ты любишь, кишки перебирать, – проворчал он. – А если обучить её на повитуху? Роды принимать. Жизнь дарить. Дело богоугодное, женское. Бабы наши, деревенские, мрут в родах часто. А эта... У неё руки чистые, ты ведь можешь её научить.

Я замер. А ведь старый лис дело говорит.

- Хм... – я потёр подбородок. – А ведь это мысль. Повитуха...

В итоге на следующий день, когда мои оболтусы собрались на занятия, рядом с Антоном, который испуганно косился на гордую испанку, сидела Инес – с грифельной доской на коленях и решимостью во взгляде.

- Тема сегодняшнего урока, – объявил я, стараясь не смотреть на её довольное лицо, – строение таза и предлежание плода. Инес, слушай внимательно. Спрос с тебя будет двойной!

***

А ещё через неделю мы отлили первое курмышское орудие.

Это была эпопея, достойная отдельной летописи. Фраза «первый блин комом» даже близко не описывала, то количество брака, шлака и мата, которое мы произвели, прежде чем из формы вышла хоть сколько-нибудь приличная заготовка.

Мы с Артёмом и Доброславом чуть ли не жили в литейке. Основная проблема была в охлаждении. Я бился над идеей отливки сразу с каналом ствола, чтобы потом не высверливать его неделями (станков-то у меня нормальных нет, только примитивные приспособы).

- Дмитрий Григорьевич, опять повело! – орал Доброслав, разбивая очередную форму.

- Знаю, что повело! Стержень охлаждать надо было лучше! Воду! Больше напора воды во внутреннюю трубку!

Как я уже недавно рассказывал, внутренний стержень, формирующий калибр, был полым. Через него во время заливки и остывания мы прогоняли воду. Это позволяло металлу кристаллизоваться изнутри наружу, делая структуру плотной и прочной именно там, где будет взрываться порох. А чтобы металл не остывал слишком быстро снаружи и не трескался, форму подогревали, обкладывая углями.

В итоге у нас получилось нечто среднее между тюфяком и бомбардой. Короткий толстый ствол, калибр – с хороший кулак. Стенки я, наученный горьким опытом трещин, приказал сделать толстыми, с запасом.

Когда мы вытащили эту чугунную уродливую чушку, очистили от формовочной земли и окалины, она показалась мне самой прекрасной вещью на свете.

- Ну что, – я похлопал по ещё тёплому боку орудия, – пора проверить на что ты способна.

Не став откладывать в долгий ящик, мы погрузили пушку на телегу и вывезли подальше от стен. В поле, к оврагу, подальше от глаз и ушей…

Народу собралось немного, только мои ближники: Лёва, Ратмир, Григорий и пара десятников. Артём и Доброслав суетились вокруг своего детища, устанавливая лафет, грубую колоду, скованную железом.

- Заряжай! – скомандовал я.

Порох у нас был трофейный, тот, что мы забрали из крепости мурзы Барая. Благодаря тому, что мы уже пару раз пристреливали тюфяки, я примерно знал сколько надо класть пороха. После этого закатили чугунное ядро и пыж из пакли.

Правда, рисковать я не стал. Для того, чтобы зажечь порох, я использовал свечу, оставив совсем немного воска и горящий фитиль. И хоть приходилось ждать, когда порох сдетонирует, но оно того стоило.

- БАБАХ! – земля дрогнула и облако густого сизого дыма заволокло овраг. Я посмотрел куда улетело ядро, на глаз оно подняло столб снега примерно в пятистах метрах от нас.

Когда дым рассеялся, мы увидели, что пушка стоит на месте, только немного откатилась назад.

Я подбежал к орудию. Горячее, но трещин нет.

- Увеличить заряд! – скомандовал я, чувствуя азарт. – Двойную порцию!

Никто спорить не стал. И вскоре раздался взрыв.

- БАБАХ! – от двойного заряда грохот был такой, что заложило уши. Ядро улетело ещё дальше, ломая кусты.

А сама пушка подпрыгнула, зарывшись «носом» в землю. Но выдержала!

- Отлично... А теперь тройную! – сказал я. Если выдержит, значит можно будет посылать письмо Шуйскому.

Мы засыпали порох… ядро, пыж. И снова ожидание, когда прогорит свеча.

Минута, вторая, треть…

- БАБАБААХ! – грохот был чудовищным. Грязь, щепки, куски металла взметнулись в воздух. И слава богу мы находились далеко в этот момент. Ведь иначе… даже не хочу об этом думать.

Когда всё стихло, мы осторожно выглянули из-за пригорка, за которым пережидали все прошлые выстрелы.

И на месте пушки дымилась воронка. Лафет разнесло в щепки. Саму пушку разорвало надвое. Казённая часть валялась в пяти шагах, а ствол, раскрытый розочкой, улетел в кусты.

Я подошел к развороченному металлу. От чугуна всё ещё шёл жар.

Сказать, что я не расстроился, ничего не сказать. В груди саднило разочарование. Я надеялся... Глупо надеялся, что сработает всё с первого раза.

- Что думаешь? – спросил меня Лёва, подходя и пиная носком сапога кусок разорванной казенной части.

Я присел на корточки, проводя пальцем по зернистому сколу чугуна. Структура была неплохой, но... недостаточно прочной для таких нагрузок.

- Что придется увеличивать толщину стенок в казенной части, – ответил я, поднимаясь и отряхивая колени. – Делать её «пузатой», как бутылка. И, возможно, стягивать ствол коваными железными обручами, пока он горячий. Как бочку. Железо держит удар лучше чугуна.

- Это ж сколько работы... – вздохнул Артём.

- Много. Но лучше так, чем она взорвётся и поубивает наших людей. – Я сделал паузу, и поднял кусок от пушки и обратился ко всем. – Собирайте всё железо, потом переплавим.

Глава 5

После первых стрельб во мне проснулся инженерный зуд. Хотелось всё бросить, запереться в избе и начать чертить пудлинговую печь.

- «Сталь, – стучало в висках. – Нужна сталь».

Я сидел над листом бересты, крутил в пальцах уголёк и пытался выудить из памяти хоть что-то конкретное. Как она выглядела, эта печь? Помнил какие-то обрывки: длинное пламя, которое не касается металла напрямую, перемешивание расплава длинными ломами – «пудлами»... Но нюансы? Температура, футеровка, состав шихты?

Вместо чёткой схемы перед глазами плавал туман.

- К чёрту, – выругался я, скомкав бересту и швырнув её в печь. – Не время сейчас изобретать велосипед, когда колёса ещё квадратные.

Нужно быть реалистом. Пудлингование процесс сложный, требующий опыта и уймы времени на эксперименты.

К тому же у меня был чугун. И если верить моим глазам и сколам на разорванном стволе – чугун, по меркам пятнадцатого века, очень даже приличный. Серый, мелкозернистый, в меру вязкий.

- Да, пушка выйдет тяжелее, – бормотал я себе под нос, расхаживая по горнице. – Зато дёшево. Мы можем лить их десятками, если наладим процесс. А когда я смогу отлить стальную... через год? Два? Ну уж нет. Это не наш путь, ибо количество, в данном случае, преобладает над качеством.

Я вернулся к столу и взял новый кусок бересты.

- Стенки, – прочертил я жирную линию. – Казённик должен быть толстым.

Я рисовал, придавая задней части орудия форму бутылки. Массивное «донышко», плавный переход к стволу. Тут будет происходить самое сильное давление при взрыве пороха, значит, металла жалеть нельзя. Пусть весит хоть десять пудов, плевать.

Ещё раз всплыла мысль стянуть ствол железными обручами. Но я тут же её отмёл.

- Нет, – сказал я вслух. – Не с чугуном и не с нашими кузнецами. Пока.

Если насадить раскаленный обруч на чугунную болванку, при остывании железо сожмётся и создаст такое внутреннее напряжение, что хрупкий чугун может треснуть сам по себе, даже без выстрела. Или, наоборот, при интенсивной стрельбе ствол нагреется, расширится, упрётся в обруч и... снова треснет. Риск разрушения возрастал, а не падал. Лучше просто отлить монолит. Надежный, толстый монолит.

И тут меня осенило ещё одно, как убить двух или даже трёх зайцев одновременно.

Прошлую пушку мы тащили волоком, а лафет представлял собой просто выдолбленное бревно, окованное железом. Примитив. А если война? Если надо быстро развернуть батарею?

Я пририсовал к стволу два небольших выступа по бокам, чуть впереди от центра тяжести.

- Цапфы, – с удовлетворением произнёс я. Они тоже будут служить своеобразным утолщением стенок орудия.

Это же гениально и просто. Отлить их сразу, вместе со стволом. Тогда пушку можно будет класть на лафет сверху, она будет качаться на этих осях, позволяя легко менять угол возвышения. Не надо подкладывать клинья под ствол, рискуя пальцами.

А сам лафет... я пририсовал снизу два круга. Колёса. Зачем тащить на горбу то, что можно катить? Артиллерия должна ездить, а не ползать.

Утром следующего дня работа закипела с новой силой.

- Значит так, – произнёс я обращаясь к Доброславу. – Делаем стенки толще. В палец... нет, в два пальца толщиной у казны!

Кузнецы переглянулись, но спорить не стали.

Началась гонка со временем. Пока холопы дробили руду и загружали шихту в домну, мы с Доброславом колдовали над формой.

- Глина должна быть жирной, но с песком, – поучал я, вымешивая бурую массу руками по локоть в грязи. – И соломы рубленой не жалей. Газы должны выходить!

Процесс уже был более-менее отлажен. Внутренний бронзовый стержень, который формировал канал ствола, был подключен к системе охлаждения – грубо говоря, к бочке с водой на возвышении и желобу.

- Пошла! – раздался голос Артёма, которого я тоже иногда подключал к работе, когда он выбил глиняную пробку, откуда тут же полился чугун.

Огненная река, шипя и плюясь искрами, устремилась в наклонённую форму. В ту же секунду я открыл заслонку на бочке, и вода с холодным журчанием побежала сквозь бронзовую трубку внутри будущей пушки.

В мастерской тут же начало твориться нечто невообразимое.

Вода, проходя сквозь раскаленную сердцевину, мгновенно закипала на выходе, выбрасывая клубы пара. Глина, соприкасаясь с жидким чугуном, дымила и чадила горящей соломой. Вентиляция, которую я считал достаточной, не справлялась абсолютно. Дым стоял такой, что хоть топор вешай.

- Воды! Ещё воды на трубку! – орал я сквозь кашель, не видя даже Доброслава, который стоял в двух шагах. – Не дай ей перегреться, иначе расплавится к чертям!

Снаружи форму мы обложили горячими углями, чтобы внешние стенки остывали медленнее, чем внутренние. Это создавало «направленную кристаллизацию», благодаря чему чугун запекался, становясь плотным, как камень.

Когда всё закончилось, и мы, черные как черти, выползли на свежий воздух, я сплюнул чёрную слюну на снег.

- По весне... кха-кха... – прохрипел я, утирая слезящиеся глаза подолом рубахи. – По весне надо всё перестраивать. Расширять. Крышу поднимать, вытяжку делать нормальную. Иначе мы тут все сдохнем раньше, чем татар увидим.

Но отливка удалась. Когда мы разбили форму, перед нами лежало оно. Орудие. Массивное, пузатое, с аккуратными ушами-цапфами по бокам. Даже необработанное, с налипшей землёй, оно внушало уважение.

Испытания назначили на следующий день.

Лафет Артём сколотил временный, но уже по-новому, с углублениями под цапфы. Колёса приладили от старой телеги, укрепив оси железом. Выглядело это сооружение странно, но катилось! Как и в прошлый раз, я позвал с собой ближников. Мы запрягли двух лошадей, которые и дотащили пушку до оврага.

- Ставь! – скомандовал я.

Орудие смотрело жерлом в сторону склона. В этот раз Лёва решил взять на себя роль канонира и засыпал «мякоть».

- Сколько? – спросил он, держа в руках самодельную мерку.

- Одинарную, – сказал я и добавил: – Для начала.

Рисковать своей или чьей-либо головой я по-прежнему не собирался. Поэтому использовал ту же проверенную схему: свеча, фитиль, длинная паза.

Мы подожгли и резво отбежали за земляной вал. Минуты тянулись мучительно долго. Казалось, свеча потухла. Или фитиль отсырел.

- БАБАХ!

И, как мне показалось, звук был другой. Более глухой, утробный, чем в прошлый раз. Видимо, сказывалась толщина стенок. Мы высунулись. Дым рассеивался. Пушка стояла откатившись на своих колёсиках на полметра назад.

- Живая! – произнёс Семён.

Я подбежал первым. Осмотрел казённик. Трещин нет. Уши-цапфы на месте, не оторвало.

- Двойной заряд! – скомандовал я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. – Сыпь, Лёва, не жалей!

Снова ожидание за валом. И когда грохот ударил по ушам, мне показалось, что земля под ногами дрогнула.

Выглянули. И я порадовался увидев, что пушку не разорвало. Это уже доказывало, что мои орудия могли выдержать двойной заряд.

- Ну что, сын? – Григорий посмотрел на меня с немым вопросом. – Хватит? Или ещё больше пороха хочешь потратить?

Я посмотрел на дымящееся дуло.

- Третий, – твёрдо сказал я. – Мы должны знать предел, отец. Если она выдержит это, значит, выдержит всё.

- Поджигай! – После чего мы отошли ещё дальше. И даже за валом я инстинктивно прикрыл голову руками.

Взрыв был такой силы, что с ближайших ёлок осыпался снег. Мы вышли из-за укрытия и увидели, что пушка лежала на боку, отдача опрокинула лафет, одно колесо отлетело. Но меня волновал сам ствол...

Я подбежал к нему, упал на колени в снег. Ствол был по-прежнему горячим. Даже сквозь толстую рукавицу чувствовалось, как чугун отдаёт накопленный жар. Я склонился над пушкой, стараясь не вдыхать гарь. Визуальный осмотр, это первое и самое важное. Я буквально ползал вокруг неё, выискивая предательские паутинки трещин. Осмотрел казённую часть, ту самую «бутылку», на которую пришёлся основной удар. И там было чисто. Осмотрел цапфы – на месте, не погнуты, не оторваны, хотя лафет придётся менять. Из чего я сделал вывод, что его нужно будет ещё сильнее усилить металлом.

Потом заглянул, насколько это было возможно при таком освещении, в канал ствола. И там, насколько я мог судить, канал ствола остался ровным.

- Ну, теперь главное, – пробормотал я себе под нос.

Я потянулся к поясу и снял с петли увесистый кузнечный молоток, который прихватил с собой специально для этого момента.

Размахнувшись, я с силой ударил по боку ствола, ближе к дульному срезу.

- Дзииинь...

Звук поплыл над поляной. И он мне понравился. Чистый, долгий… что говорило о том, что в этой части пушка не повреждена.

Я переместился к середине ствола.

- Дзииинь! – Тот же результат. Металл пел.

Наконец, я ударил по самой толстой части, по казённику. Здесь звук был ниже, глуше из-за массы металла, но всё таким же чистым, без дребезжания.

- Боммм…

Я выдохнул, чувствуя, как плечи опускаются от облегчения.

- Дмитрий? – раздался за спиной голос отца.

Я обернулся. Григорий стоял у края воронки, скрестив руки на груди, и с любопытством наблюдал за моими манипуляциями.

- Чего это ты её охаживаешь? – спросил он. – Вроде ж не провинилась, выдержала. Или проверяешь, не рассыплется ли от удара?

Я усмехнулся, убирая молоток обратно на пояс.

- Нет, отец. Я слушал её голос.

Григорий удивлённо приподнял бровь, шрам на его лице дёрнулся.

- Голос? У железки-то?

- Именно, – кивнул я, похлопав пушку по закопчённому боку. – Если бы внутри, в толще металла, пошла трещина, звук был бы другим. Глухим, дребезжащим. Будто надтреснутый горшок щёлкнул. А она поёт чисто. Значит, жить будет.

Отец уважительно хмыкнул, покачал головой.

- Мудрёно... Ну, раз поёт, значит, дело сделано?

- Да, – с улыбкой ответил я.

Мы ещё немного постояли. Затем я дал команду собираться. Пушку пока решили оставить здесь, под охраной пары отроков, тащить её обратно без лафета, на одних салазках, было делом долгим, а мороз пробирал уже до костей. Поэтому решили завтра пришлём подводу с лебёдкой.

Мы двинулись в обратный путь.

Вскоре ко мне, поравнявшись стремя в стремя, подъехал Артём. Кузнец выглядел уставшим и, казалось, чем-то обеспокоенным.

- Дмитрий Григорьевич, – начал он, чуть замявшись. И меня аж передёрнуло от такого обращения.

- Артём, – перебил я его, чуть натянув поводья. – Давай так. На людях, при чужих, зови как положено, по чину. А сейчас, когда мы одни, или в мастерской – зови просто Дмитрием. Хватит уже. Чай не первый год знакомы и добро я твоё хорошо помню, когда я мал был.

Кузнец помолчал, обдумывая, потом кивнул.

- Добро, Дмитрий. Пусть будет так.

Мы проехали ещё несколько метров в молчании. Я понимал, что Артём подъехал не просто так, но не торопил его. Ждал, когда он сам начнёт разговор.

- Спросить хотел, – наконец решился он, глядя прямо перед собой, на гриву своей лошадки. – Олена-то... Она как? Здорова уже?

Я скривился. Вопрос был ожидаемым, и врать Артёму в глаза не хотелось, но и правду выкладывать было неловко.

Олену ведь можно было домой отправлять ещё на прошлой неделе. Рана затянулась отлично, кашель прошел без следа. Но сначала сама Олена просила «ещё денёк» посидеть, потом Алёна подключилась, уговаривая меня не гнать девушку... В итоге в моем тереме образовалось какое-то странное женское царство, куда я старался лишний раз не соваться.

- Здорова она, Артём, – глядя на кузнеца честно ответил я. – Полностью поправилась.

Артём нахмурился, повернув ко мне тяжёлое, иссечённое морщинами лицо.

- Так чего ж домой не идёт? Мать все глаза проглядела, да и я... переживаю. Чего ей в барском доме сидеть, коли хворь отступила?

- А тут всё просто, – вздохнул я. – Сдружились они с моей женой. Ты не поверишь, но они теперь водой не разлей. С утра до вечера вместе: то шьют, то секретничают. Да и, чего греха таить, жизнь у нас полегче. По хозяйству её не напрягают, Нува за всем следит, тепло да сытно. Вот она и... радуется жизни. Погостить решила.

Артём резко натянул поводья, останавливая лошадь. Я тоже притормозил. Кузнец зло сплюнул в снег.

- Тьфу ты, пропасть... – прорычал он. – А я-то, дурак старый, думал, болеет девка. Места себе не находил. А оно вон как... Или чего ещё хуже... – Он поднял на меня колючий взгляд. – Уж не постель ли она тебе греть начала, Дмитрий?

Меня словно кипятком окатило. Я даже поводья выпустил от неожиданности, но тут же перехватил их, чувствуя, как внутри закипает возмущение.

- Эээ, нет, Артём! – я выставил перед собой руки ладонями вперёд, защищаясь от таких мыслей. – Окстись! Я к Олене и пальцем не притрагивался, кроме как лечил! Перед тобой и перед Богом моя совесть чиста. С женой я сплю, а Олена... она гостья и не более того.

Артём сверлил меня взглядом ещё несколько секунд, выискивая хоть тень лжи. И видимо, не нашёл, потому что плечи его немного расслабились.

- Ясно, – буркнул он. Но тут же снова набычился. – Тогда сегодня же приду за ней. Заберу. Нечего девке голову морочить господской жизнью, чай не боярыня, в доме работы полно.

- Погоди, Артём, – я тронул коня, заставляя его идти рядом с кузнецом. – Не горячись. Давай так: потерпи до завтра.

- Зачем? – удивился он.

- Чтобы не рубить с плеча, – пояснил я. – Я сам с ней сегодня поговорю. Скажу, мол, пора и честь знать, родители ждут, да и погостила достаточно. Подготовлю, так сказать.

Артём ненадолго задумался

- А не обидится она на твои слова? – спросил он вдруг. – Она ж тебя любит, дура... С детства сохнет.

Я пожал плечами, вспоминая последние недели.

- Может, и любит, а может, уже и нет, – задумчиво ответил я.

- Это как так? – не понял кузнец.

- Да так. Глаз у неё больше не горит, как раньше. Не вздыхает, не краснеет, когда я захожу. Привыкла она ко мне за это время. Увидела, что я обычный человек: ем, сплю, ворчу, бываю злым или грязным после литейки. Спала с глаз пелена-то. Мы теперь общаемся просто, по-людски. Так что, думаю, поостыла она.

Артём внимательно посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на дорогу, ведущую к Курмышу.

- Дай-то Бог, если так, – тяжело вздохнул он. – Ладно, Дмитрий. Твоя правда. Поговори сам, но чтоб завтра она дома была.

- Договорились, – кивнул я и пришпорил коня.

Ужин в тот вечер вышел на редкость тягостным. И виной тому был я сам, вернее, тот разговор, который я затеял, едва мы уселись за стол.

Олена сидела напротив. Она что-то весело щебетала Алёне, обсуждая новое платье, которое они взялись шить вместе. В общем, как я уже говорил, в доме царила «женская идиллия», которую я наблюдал последние дни и в которую старался не лезть.

Но начинать как-то разговор надо было.

Я отложил ложку и, кашлянув, привлек к себе внимание.

- Олена, – начал я, стараясь говорить мягко. – Я сегодня с твоим отцом виделся. Когда с испытаний возвращались.

Веселье с её лица схлынуло мгновенно.

- И что... что батюшка сказывал? – тихо спросила она, хотя по её глазам было видно: она уже знает ответ.

- Беспокоится он, – глядя ей прямо в глаза ответил я. – Места себе не находит. Мать извелась вся. Они ведь думают, что ты до сих пор хвораешь, раз домой не идешь. Артём местами даже худшее подозревать начал...

Я сделал паузу, давая ей осознать весомость отцовских переживаний.

- В общем, уговорились мы с ним, – подошёл я к самому главному. – Завтра он за тобой придет. Погостила, пора и честь знать. Родители ждут.

В горнице повисла тишина. Олена опустила голову так низко, что её лица стало почти не видно. Плечи её поникли. Весь тот задор, что был в ней еще минуту назад, испарился без следа.

Я перевел взгляд на жену.

Алёна смотрела на меня исподлобья. Её губы сжались в тонкую линию, а в зеленых глазах читалось неприкрытое неодобрение.

Но я спокойно встретил её взгляд и чуть приподнял бровь. Мол, «не начинай, женщина, решение принято и менять его из-за ваших капризов не намерен».

И, кажется, Алёна, поняла мой настрой. Она медленно выдохнула, так и не сказав ни слова, но демонстративно громко звякнула ложкой о край глиняной миски.

Остаток ужина прошел в полном молчании. Стучали ложки, Нува меняла блюда, но разговор не клеился. Олена ковыряла кашу, не поднимая глаз, Алёна подчеркнуто внимательно разглядывала стену за моим плечом.

Впрочем, аппетита я не потерял. День был тяжелый, и организму требовалось восполнить силы. Поэтому я спокойно доел, запил всё сбитнем и, поблагодарив Нуву, поднялся из-за стола.

- Спасибо за хлеб-соль, – бросил я в пространство и направился к себе.

В моей спальне было прохладно и тихо. То, что нужно, чтобы привести мысли в порядок. Я зажег свечу на столе, достал чистый лист плотной бумаги (бересту для такого дела использовать было несолидно), обмакнул перо в чернильницу и задумался.

Предстояло написать Василию Федоровичу Шуйскому. И это письмо было едва ли не важнее самой пушки.