Рассвет русского царства. Книга 18

Глава 1

Честно, ждал я от торга тысячи две, а взял почти вдвое больше. И больше всех заплатили венгры, которых я до того дня в глаза не видел.

Первые два дня купцы шли ко мне на подворье сами. Весть о сорока восьми возах моего товара из Александрийска разнеслась по Москве за день, и с утра у ворот стояла очередь, как в моём прошлом веке за дефицитом. Полотно с ткацкой ушло оптом в первый же день. Чугун разобрали за два, половину московские, половину купцы из Твери и Ярославля. Четыре буржуйки с трубами я ставил по десять рублей и думал, что это дорого. Их забрал боярин Плещеев, все четыре для своих усадеб: не торговался и глядел при этом мимо меня. Тёплая задница у боярина оказалась важнее обиды. Свечи и вощёное полотно забрали монастыри, а восковых голубей Матрёны, старшей из вдов, разобрали за один день.

Доски стояли дольше всех. Корабельные, в три сажени, в Москве мало кому были нужны, и я уже думал везти их назад. Но на четвёртый день приехал человек от Ощеры, молодой подьячий с тетрадью, в чистом кафтане, и сказал, что казна берёт все доски для Ивангорода. Я назвал ту цену, по какой продавал бы любому купцу на торгу. Подьячий записал, посмотрел на меня и спросил, не ошибся ли я.

- Не ошибся, – ответил я. – Передай Василию Ивановичу: слово я держу. И то, что сказал в кабинете, тоже: казне продаю, как всем.

К вечеру он вернулся с серебром, и я понял, что Ощера знал торговую цену на доски до того, как послал ко мне подьячего, и платить её был готов.

На Торг в Китай-город я вывез стекло на пятый день.

Стекло я придержал нарочно. На Торгу я снял два места у крестца, и грузчики с утра расставили на столах кувшины, чарки, блюда и оконницы. Прозрачного стекла было больше зелёного, потому что за зиму Никита научился выводить из массы зелень.

Народ собрался до того, как мы закончили расставлять. Первыми подошли двое ганзейцев из Риги, которые торговали в Новгороде. За ними новгородцы, потом литовский купец из Вильны с двумя приказчиками.

Толмач подошёл первым.

- Боярин, купцы из Буды. От венгерского короля. Спрашивают, кто варит стекло.

- Я варю, – сказал я. – Что им надо?

- Всё.

Я посмотрел на купца в коротком кафтане. Тот смотрел на прозрачную чарку и не видел больше ничего вокруг.

Цену на партию я назвал ту, что считал по дороге: рубль за десяток чарок, два за кувшин, три за оконницу. Ганзеец подумал и сказал, что даёт сверху четверть. Венгр через толмача добавил к четверти ещё столько же. Литовец, который до этого молчал, перебил венгра. Ганзеец поднял снова. Торг пошёл сам, без меня, я лишь стоял и слушал, как четыре купца перебивают друг друга, а Никита рядом со мной открывал рот и закрывал.

- «Настоящий аукцион, – подумал я. – В пятнадцатом веке».

Никита дёрнул меня за рукав.

- Боярин, они же сами… мы же молчим.

- Молчи дальше, – сказал я, – и наслаждайся. Ведь чем больше они сейчас цену назовут, тем больше я тебе награду (премию) дам.

Через час венгры забрали всё стекло до последней чарки. Причём буквально вырвал чарку из рук Новгородца. Венгр положил её на свой стол и начался торг. Цена к концу поднялась почти вдвое против моей. Расплачивались они золотом, угорскими дукатами, которых я до того дня в руках не держал.

- Спроси, когда будет ещё, – сказал венгр через толмача. – И сколько боярин возьмёт за листовое. Для окон… большое, в локоть.

Я ответил, что листовое будет к весне, и назвал цену втрое выше оконницы в свинце. Венгр кивнул так, будто я назвал цену на хлеб.

(От авторов: Венгрией в эти годы правил король Матьяш Корвин. Двор его в Буде был одним из самых богатых в Европе. Стекло в Буду возили из Венеции, с острова Мурано, где к середине XV века научились варить прозрачное стекло. Шло оно сушей, через Вену, и каждый перекупщик по дороге добавлял свою долю. Так что купца из Буды на московском Торгу удивило одно: даже после торга цена вышла ниже той, что он платил дома.)

Никита в тот вечер сидел на крыльце с золотом и считал его в третий раз.

- Тысяча триста, боярин, – сказал он. – Так не бывает.

- Как видишь, бывает, – с усмешкой ответил я.

- Я думал, его по рублю за десяток чарок берут.

- Теперь будут брать по два, – сказал я. – И сразу вари оконное, листом. В Буде теперь его будут ждать. И оконницы для Варлаама, на собор и на школу, тоже помни. Они первые в очереди.

Он посчитал ещё раз и так и сидел с мешками наполненными деньгами, пока Богдан не загнал его спать.

Итог за неделю я свёл у себя в горнице. Полотно дало девятьсот, чугун с буржуйками – семьсот, свечи и вощёное полотно – четыреста, доски – триста. И стекло тысячу триста. Всего три тысячи шестьсот. Мастерам я заплатил ещё в Москве и отложил на зиму для Александрийска. Против тридцати двух тысяч семисот это оставалось каплей, зато капля лежала у меня в сундуке, и ждать её мне было не от кого.

Домой я вернулся к вечеру и Олена вышла на крыльцо с Ариной. Дочь за две недели стала ещё тяжелее. Я поднял её, и она посмотрела на меня сердито и заорала, как в первый день. Аня повисла на мне с одной стороны, Анфиса с другой… так и стоял пока не отцепятся.

Вечером Олена спросила, как торг, и я назвал ей цифру. Она переспросила, и я назвал ещё раз. Таких денег она не видела за всю жизнь, и она долго молчала, а потом сказала, что голубей надо лить больше.

Князь Бледный уехал в Нижний через три дня после моего возвращения. Он просидел со своей внучкой, две недели, а на прощание, как сказала Олена, подошёл к люльке Арины, постоял над ней и вышел, не сказав ни слова. К сожалению, к Юре он так и не подходил.

Покос к тому времени заканчивался. Стогов на дальних лугах стояло уже за сотню, и Ратмир считал, хватит ли их ещё и на табун в две тысячи голов и на отару, которых он пригнал с похода. Выходило, что хватит, если зима не затянется до мая. Леонардо жил у плотины. Отдельный жёлоб он отвёл за неделю, перегородил воду и пробовал в ней опоры для будущего моста, из дерева и из моего бетона: какие выдержат ледоход.

Чин над Ариной Варлаам совершил сам, в Москве, после Успенского поста, в конце августа, как сам и назначил. Я возил её с Оленой и обратно вёз запись, где стояло «дочь боярина Дмитрия Строганова». Епитимью я нёс честно. Сто поклонов в день я складывал с утренней разминкой и пост тоже… ай, буду честен, я старался придерживаться поста.

После жатвы Григорий сказал, что возвращается в Курмыш.

Сказал он это за столом, между кашей и квасом, и Глафира, моя мачеха, опустила глаза. Я подумал, что разговор у них был давно и не один.

- Вотчина без хозяина, – сказал он. – У тебя теперь Вычегда и Пермь, ты туда уйдёшь весной. Кто-то должен держать Суру.

- Там староста и десяток курмышских.

- Сын, тут твой дом. Тут ты хозяин. А я в Курмыше. Ты прекрасно знаешь, что вотчина без хозяина сохнет. – Он посмотрел на меня. – Да и я там полжизни прожил и мне там спокойнее.

По правую руку от меня сидела Олена, ключи носила Светослава, моя новая ключница, и Глафире, которая вела этот дом, стало в нём тесно. Я видел это сам. Глафира не жаловалась, Олена повода не давала, но тесно в доме было всё равно.

- А Ива? – спросила Глафира.

- Ива остаётся, – быстро ответила она.

Глафира повернула голову.

- Она моя дружинница, – сказал я, прежде чем Глафира открыла рот. – И конь её здесь. И лук.

Григорий долго смотрел на Иву и кивнул. Глафира заплакала. Насколько я знал, Глафира пыталась вправить дочери мозги на тему замужества, но всё было тщетно. А Григорий в это дело не лез.

Провожали их через три дня, у ворот.

Возов было шесть, и три десятка Григорьевых людей. Иван, мой младший брат, сидел на первом возу с саблей из Сарая и делал вид, что он взрослый и плакать не собирается. Глафира обняла Иву, потом меня, потом снова Иву. Григорий подошёл последним.

- Людей на Вычегду бери без родни. Тех, кого никто не ждёт. И отбирай сам, Ратмиру не давай, он хороших себе оставит.

Вопрос, кого садить на те земли главным, у меня не стоял. Ратмир подходил лучше всего. Хотя признаюсь честно, оставаться без дружеского верного плеча я не хотел.

Григорий крепко обнял меня, и я почувствовал, что он стал меньше. Старел… и от этого становилось ещё грустней.

Потом взял Иву за затылок, прижал её лоб к своему и ничего не сказал. Он сел на коня, и возы тронулись. Иван на первом возу обернулся и помахал саблей, и Глафира отобрала её у него на ходу.

В сентябре в Москву приехал Пётр.

Князь Сарайский, бывший Хасан, шёл из Сарая со свитой в полсотни мурз и с двумя десятками аманатов, и Иван собрал ради него Думу в большой палате. Меня позвали грамотой, как звали всех, и я встал в палате там, где теперь было моё место. В первом ряду стояли Шуйский, старый Холмский с Семёном, Бельский, Пронский. Я стоял во втором, между Мамоном и Хромым, и видел всё через плечо Пронского.

Пётр вошёл в палату один. Мурз оставили в сенях. Он прошёл через всю палату в русском кафтане, который на нём сидел чуть хуже халата, остановился в трёх шагах от Ивана, снял шапку и преклонил колено. Ощера долго читал грамоту, и Пётр медленно повторял за ним клятву по-русски, с ошибками в ударениях. Он обещал служить Великому князю Московскому и его наследникам, держать Сарай и улусы под московской рукой, не сноситься ни с Литвой, ни с Крымом, ни с Хаджи-Тарханом, ни с ногаями без ведома Москвы. Крест ему поднёс Варлаам, и Пётр поцеловал его так, как целуют на Руси, и перекрестился справа налево.

Иван отвечал, что принимает брата Петра на службу, а Сарай под свою руку. Голос у него ломался два раза, на «брате» и на «Сарае», и оба раза он переждал и договорил. Потом встал, сошёл на ступень, и обнял. Мария в эту минуту посмотрела на меня, один раз, и тут же снова на сына, и мне этого хватило до вечера. Палата молчала и зашумела только, когда внесли подарки, и среди них тысячу рублей серебром в таньге.

Пётр нашёл меня вечером у Шуйского.

Алексей ушёл к жене, и мы остались в горнице вдвоём.

- Касим в Хаджи-Тархане считает дни, – сказал он. – Мне пишут, что он держит на стенах двойную стражу и просыпается от каждого шума. В степи говорят, что шайтан жив и придёт за ним с Рысями.

Я тяжело вздохнул.

- У шайтана нынче нет денег на поход.

- Так это правда? – тут же спросил Пётр. – Великий князь тебя обманул?

Я нахмурился. Хоть это было именно так, но я не хотел снова мусолить эту тему.

- Мы решили с ним вопрос. Так что забудь.

- Ну ладно, – ответил Пётр.

- Как дела у Ярослава? Как форт под Сараем?

- Стоит. Стены у форта в полтора человека, ров копают. Казна на стены пока дала две тысячи из семи, и остальные он ждёт к весне.

- Все ждут к весне, – сказал я. – Я тоже.

Он помолчал.

- Я видел Анастасию. На пиру, издали. – Он посмотрел на перстень. – Она симпатичная.

Дочь Марии была обещана ему в жёны, когда войдёт в возраст.

- Я рад, что тебе она понравилась, – сказал я и Пётр тут же спросил.

- Я спрашиваю, КОГДА?

- Думаю, что на следующий год, – ответил я. – Когда Иван венчается на царство.

Глаза Петра увеличились. Он услышал меня. Но почему-то эту тему продолжать не стал.

- Как Ива? Здорова?

Я хищно усмехнулся.

- Даже не думай. Она точно не выйдет за тебя.

Пётр громко засмеялся, как смеялся в шатре под Сараем.

Почти следом за Петром в Москву приехал Рязанский великий князь.

Князь Рязанский въехал с полусотней и с Фёдором Юрьевичем, боярином над рязанской казной, и с этого дня в Кремле начались споры об объединении, которые тянулись до самой зимы. Меня на них не звали, и я об этом не жалел. Шуйский писал мне раз в неделю и коротко, что мог, а Глав, мой начальник тайных дел, приносил остальное, и откуда он это брал, я не спрашивал.

Бояре старины кричали, что «брат молодший» с титулом великого князя это вторая Тверь, и что Москва такую уже ломала двадцать лет. Пронский своего Пронска не уступал и ходил к Марии через день. Жена рязанского князя письмом просила за сына два лишних года дома, прежде чем отдать его расти в Москву. Дольше всего спорили о мыте на Оке, брать его в Коломне или в Переяславле. Кто-то пустил по Москве слух, что Строганов продал Москву Рязани за наше общее дело с рязанцами, бумажную мельницу. Шуйский добавил об этом отдельной строкой: «В Думе это очень часто повторяют».

Продать Москву за мельницу, которой ещё нет, это надо уметь, и я два дня прикидывал кому из старых бояр такой слух выгоден. Выходило, что всем. Говорили ещё, будто Иван сказал при Думе, что подпишет грамоту только после своего венчания на престол, своим именем.

Я в Москву не рвался. Меня почти не дёргали, и к зиме грамота так и осталась неподписанной. Князь Рязанский уехал в Переяславль к Рождеству, и Шуйский сообщил, что уехал он без обиды, потому что Иван обнял его на прощание и назвал братом. Правда, слово это без печати стоило немного.

С Марией за осень я виделся дважды в Кремле, между её дверью и Думой, и оба раза уезжал с тем, что сказать успел половину. Свадьбу мы договорились сыграть на следующее лето, после венчания Ивана, и говорили об этом в двух словах, потому что на большее времени не было. Я каждый раз думал, что до лета ещё надо дожить.

Леонардо всю эту осень радовал меня больше, чем Москва.

Жёлоб у плотины работал до самого льда, и Леонардо успел перепробовать семь опор. При столкновении со льдом, деревянная переборка ломалась у острого носа, при этом наклонённый против течения, не ломался об тупой. Теперь он готовился ставить опыты с бетоном. И посмотреть, как он поведёт себя в воде зимой.

С учениками Фёдора он ходил на операции. В декабре Фёдор отнимал пальцы на ноге у мужика, который заснул пьяным в сугробе, и делал это под эфиром, а Леонардо стоял рядом с листом и рисовал, как идёт нож и как Фёдор перевязывает жилу.

Снег лег в ноябре, после чего я начал готовиться к походу.

Воинов я планировал взять триста пятьдесят. Три сотни курмышских, тех, у кого в Александрийске не было ни жены, ни родни, как и предлагал Григорий, и полсотни охотников из сурских сёл, которые знали, как жить в лесу зимой. К ним плотников двадцать, своих, с лесопилки. Солеваров пришлось искать. На Суре соль не варили, и Глав через купцов нашёл шестерых в Соли Галицкой, у которых варницы отобрал за долги монастырь. Они приехали в декабре, и Доброслав, по их словам, отлил листы для первого црена (сковороды для выварки соли), который они склепают на месте, в три сажени шириной.

Дорогу я считал так. Обоз с товаром, с плотниками и с солеварами уходит в конце февраля, санным путём, пока дорога держит, через Вологду на Устюг, и ведёт его Ратмир. В Устюге он покупает струги и дощаники и ждёт ледохода. Я с дружиной выхожу позже, по последнему снегу до Вологды, и оттуда, как сойдёт лёд, иду по Сухоне водой и в Устюге его догоняю. Дальше вместе вниз по Двине до устья Вычегды, два дня, и оттуда вверх по Вычегде до соляных ключей. Ключей я не видел и шёл по памяти из прошлого века: вёрст тридцать от устья, на правом берегу, там, где через сорок лет мои однофамильцы поставят варницы.

Пищалей я брал сто и порох на три боя. Больше оружия шёл товар. Соль мне была не нужна, я собирался её варить, а зырянам были нужны топоры, котлы, железо в полосах, полотно и хлеб. Товара на мену я отсчитал на восемьсот рублей, и Никита с Доброславом ругались, потому что я забирал у них всё, что они наработали к весне.

Толмача из зырян Глав искал через устюжских купцов, и к Крещению нашёл двоих. Один ходил с купцами на Вымь десять лет и говорил по-зырянски, как по-русски. Звали его Елфим, и я спросил его, почём зыряне берут соль.

- Не берут, боярин. Им Устюг возит. Они платят белкой, сорок за пуд.

- А если я буду возить дешевле?

- Тогда тебя Устюг во враги запишет, – сказал он.

Толмача я взял.

Сопротивления я ждал слабого. Зыряне были крещёные, Стефан Пермский крестил их сто лет назад, и жили они мирно, лесом и рыбой. У вымских князей, которые давно платили Москве дань, набиралось людей сотни две, и воевать с московским вотчинником, у которого грамота с печатью и три сотни в кирасах, им было не с руки. На Каме было хуже, туда ходили вогулы, и Каму я откладывал на второй год.

Расчёт у меня был простой. Князьям подарки и грамота от Великого князя, чтобы было что показать своим. Местным плата за варницы и охрана от вогулов. Торг на месте, свой, без устюжских перекупщиков. Если всё пойдёт, как я считал, первую соль я сварю к осени.

Денег на всё это я отвёл две тысячи, то есть больше половины московского торга. Остальное лежало на жалованье, на хлеб до нового урожая.

В январе ко мне приехали рязанцы.

Фёдор Юрьевич и Шиловский, рязанский боярин-книжник, в двух возках, с десятком охраны, и пробыли ровно сутки. Приехали они по дороге из Москвы, и я повёл их в баню, как водил меня князь в Переяславле.

Фёдор Юрьевич сидел на нижнем полке, потому что на верхнем ему не хватало воздуха, и Прохор парил его веником. Шиловский лежал наверху и терпел.

- Боярин, – сказал Фёдор Юрьевич, когда Прохор ушёл за водой. – Скажи прямо, с мельницей всё в силе?

- Всё в силе.

- Князь спрашивал, и бояре тоже. Я уже третий пай на мельницу собрал, и люди хотят знать, во что вложились.

- Как только бумага о присоединении Рязани будет подписана, я приступлю к обучению мастеров. В тот же месяц. Это я обещал князю, и это слово я сдержу. – Я немного помолчал. – Только по весне ухожу в поход. На Вычегду. Если подпишут до весны, я покажу, что делать, и мастера справятся без меня.

- Год, – сказал он, прикинув по срокам.

- Может, и меньше, – ответил я.

Прохор вернулся с ушатом и вылил его на Шиловского, и Шиловский сказал, что в Переяславле воду льют теплее. Утром они уехали, и Фёдор Юрьевич увёз с собой две новые буржуйки, за серебро.

Всё шло своим чередом. Ткацкая стучала, пистольная делала замки, Доброслав лил листы для цренов, а Никита варил листовое стекло для венгров и оконницы для Варлаамова собора и школы.

Гонец из Казани приехал в конце февраля.

Я к тому времени про Казань почти забыл. С Яковом Бледным, казанским наместником, мы расстались больше года назад. И за всё время от него не было ни слова. Жене его, Василисе, после мёртвых родов нужна была операция, рассечь рубцы внутри: так мы с Инной решили год назад. Яков тогда упёрся: чужой мужчина его жену лечить не будет. Я решил, что он так и будет держать её при себе, пока сможет.

Гонец привёз письмо с московской грамотой на проезд. Печать я рассмотрел у свечи со всех сторон: печать была настоящая. И тут же я вспомнил, что в прошлый раз она тоже была настоящая, её вынесла из дома повариха, и по тому письму меня заманили в засаду. Убедило меня другое. Гонца я знал в лицо по Казани, он ходил у Кара-Булата в десятниках, и под письмом Якова стояла приписка Кара-Булата, кривым почерком: «Выехала, боярин. Жди». И главное, на этот раз ехать никуда не надо было. Ехали ко мне.

Писал Яков коротко. Княжна Василиса выехала ко мне, в Александрийск, санным путём, и княжич Яков Бледный просит боярина Строганова принять его жену со всем радушием и сделать то, о чём говорили.

- А сам он? – спросил я.

- Остался в Казани, боярин. Дела.

- «Остался и остался, – подумал я. – Не моё это дело».

- Когда выехала?

- За день до меня. По Волге до Нижнего, там у князя Андрея Фёдоровича отдохнёт, оттуда сюда. Возок, двадцать человек и повитуха.

Я прикинул. Санный путь по Волге, Нижний, оттуда до меня, если не задержит метель, недели две, самое большее три. Выходило к середине марта. Ратмир с обозом уходил на Устюг через неделю, как я и считал, а мне до ледохода на Сухоне оставался месяц: на операцию и на то, чтобы выходить её после. Гонца я велел накормить, а сам пошёл к лекарям. По дороге я считал, чего мне не хватит. Шёлка хватало, зеркало на винте (расширитель для осмотра) я лично отлил, и оно лежало у Инны в сундуке. Эфира было мало. Купоросное масло (серную кислоту) мы извели ещё осенью… так что надо будет по новой его гнать.

Фёдор был в своей избе, с учениками, Инна сидела у печи. Учеников я выставил из комнаты и закрыл за ними дверь, после чего сказал, что скоро у них с Инной будет интересная работа.