Рассвет русского царства. Книга 16

Глава 1

У кабинета Марии Борисовны стоял Воислав.

- Там бояре, – сказал он негромко, показывая на дверь.

- Давно?

- С час. - ответил он.

Я подошёл к двери прислушался, но ничего не смог разобрать.

- Что обсуждают? По любому слышал. - поинтересовался я.

- Тебя. - и усмехнувшись добавил. - какое у них ещё может быть дело, кроме того, чтобы тебе косточки перемывать.

- О, как интересно... - постарался прислушаться я.

К слову, Воислав оставался в Москве на время войны. Ратмира я забирал с собой, он был мне нужен при гуляй-городах и при пушках, а Кремль в надёжных руках и без него. А когда война закончится, Воислава и последних курмышских сменят местные. Те, кого мы сейчас учили.

Мы, кстати, так и не придумали, как их назвать.

Слово «рынды» не хотел больше никто использовать. Поэтому перебирали варианты. Ратмир предлагал «Богатырская сотня», ему нравилось, как звучит, но я сказал, что богатыри в сказках, а у нас будут живые люди, и, если такого «богатыря» однажды зарежут в переходе, название будет звучать издевательски. Ощера предлагал «Охранная», по приказному образцу. Варлаам предложил «Государева стража», и это было ближе всех... но Мария сказала, что «государь» пока ещё слишком большое слово для Ивана, подождём до венчания. Я, грешным делом, предлагал «Ближняя сотня», потому что они будут ближе к князю, чем кто-либо. Пока остановились на этом, но решение ещё не приняли.

Но дело было не в названии, а, если так можно выразиться, в символе. Ведь именно на эту сотню я делал ставку в том, что задумал давно и к чему пока только подбирался. Забрать у бояр право держать дружины.

Как это было устроено сейчас? Каждый боярин имел своих людей. Кто сотню, кто пять сотен. Шуйский, когда отец его был жив, мог поднять тысячи. Эти люди ели с боярского стола, ходили под боярским стягом и присягали боярину. Великому князю они присягали уже через него. Как вассалы вассала. И когда князю нужно было войско, он собирал бояр, а те приводили своих. Если хотели... Если не хотели, то тянули, ссылались на неурожай, приводили половину, приводили голь без брони. Я этого насмотрелся на Девичьем поле ещё перед Новгородом.

А когда боярину не нравился князь, он приводил этих людей уже против князя. Углицкий и Волоцкий тому яркий пример.

По мне, так вооружённых людей у бояр быть не должно.

Но это легко сказать. А вот сделать... я помнил, как это делалось в той истории, которую изучал в школе в своем веке. Иван Грозный, стрельцы, опричнина, кровь до колен и сто лет смуты потом. Пётр, который просто сломал всё и построил заново, положив при этом полстраны. Но это был не мой путь, я так не хотел. И доброта тут ни при чём, а чистое благоразумие. Каждый боярин, которого вырежешь, это его дружина, которая уходит в леса разбойничать, и его земля, на которой год никто не пашет. И это чудовищные расходы…

Поэтому думал я иначе.

Запрещать дружины я не собирался. Я собирался сделать их ненужными.

Первое уже было сделано, и сделано не мной одним – поместья. Земля давалась за службу государю. Не боярину, а государю. Служилый человек с поместьем кормился со своей земли и присягал напрямую, без посредников. Таких уже были тысячи после Новгорода и Казани, и будут ещё тысячи после Орды. И каждый такой поместный – это один воин, который не ходит под боярином.

Второе – жалование. Из казны в руки ратнику, за службу в полку, а не за то, что он сидит у боярина на дворе. Как я платил своим. Если рядовой дружинник видит, что у князя платят лучше, чем у боярина, и платят в срок, он пойдёт к князю. Сам, и его не надо отнимать.

Третье – оружие и броня. Пушки и порох уже были государевым делом, к этому все привыкли. Дальше можно было сделать так же со сталью для брони. Не запрещать боярам вооружать своих, а сделать так, чтобы лучшее шло только в казённые полки. Чтобы боярская дружина со своими кольчугами выглядела рядом с государевой, как ополчение рядом с гвардией. Тогда туда и ходить будут стыдиться.

Четвёртое – Ближняя сотня, как образец. Потом тысяча. Потом полк. Люди, присягнувшие лично князю, обученные одинаково, вооружённые одинаково, получающие одинаково. Ядро, вокруг которого постепенно нарастёт всё остальное войско. А боярские дружины будут таять сами. По человеку в год. Потому что сын дружинника пойдёт уже не к боярину, а в полк, где платят и где дают поместье.

И через двадцать лет у бояр останутся дворовые слуги с палками. Которых никто не запрещал. Просто так вышло.

(От авторов. Дмитрий, по сути, пересказывает путь, которым Московское государство прошло в нашей истории за следующие сто с лишком лет. Поместное войско, созданное Иваном III и закреплённое его внуком, действительно вытеснило боярские дружины, не запрещая их. К середине XVI века само слово «дружина» в прежнем значении исчезает из документов: боярин служит уже не со «своими людьми», а «с людьми по уложению», и число их и вооружение расписано государем. Дмитрий лишь пытается проделать этот путь быстрее и, как он надеется, с меньшей кровью.)

Изначально я планировал заняться всем этим сразу, как закончится война с Ордой. Как Сарай будет наш, войско вернётся с добычей, бояре будут довольны, и на этой волне можно будет провести через Думу первые указы, касательно жалований и казённых полков.

Но сейчас, когда мне стало известно о планах Османской империи касательно Крыма, я понял, что это преждевременно.

Потому что, если Мехмед возьмёт Крым, следующая война будет не через десять лет, а через три. И перед такой войной ломать устройство войска нельзя. Нужно будет всё, что есть. Нужно будет единство… и боярские дружины тоже, какие бы они ни были.

Закон подлости. В прошлой жизни я его знал под другим именем, но суть та же. Всегда, когда строишь большой план, что-то его отодвигает. Не ломает, нет. Отодвигает. Ты думаешь, вот разберусь с Новгородом и займусь домной. Разобрался с Новгородом, а тут Орда на Суре. Думаешь: вот разобью Ахмата и сяду за реформы. Разбил, а тут Казань. Взял Казань, убили Алёну. Потом Тверской. Потом... и так без конца. Большие дела в этой жизни делаются в промежутках между пожарами, и промежутки, как показывает опыт, коротки.

Значит, будем и это делать в промежутках. Понемногу. Ближняя сотня сейчас. Жалование... может, уже после Сарая, тихо, без указов, просто платить. А остальное, когда Мехмед определится, чего он хочет.

Двери передо мной открылись.

Из кабинета вышли бояре. Четверо. Двоих я знал в лицо, Мамона и Хромого, ещё двоих видел на Думе, но имён не помнил. Стоило им меня увидеть, они поменялись в лице. Не испугались, нет... просто лица у них стали такие, какие бывают у людей, которых застали за разговором о тебе. Хромой поклонился первым, остальные за ним. Пробормотали что-то про дела и тут же распрощались. Мамон, проходя мимо, задержал на мне взгляд чуть дольше, чем нужно. Челюсть у него, как я заметил, уже не болела. Хотя ему радоваться надо, что его не постигла судьба его товарища Товаркова, который за один выкрик на Боярской думе лишился всего.

Я вошёл в кабинет.

Мария сидела за столом и перебирала листы. Когда дверь за мной закрылась, она подняла голову, и я подошёл и поцеловал её в щёку. Она не отстранилась. Прикрыла глаза на секунду.

- Что они хотели? – спросил я, садясь напротив.

- Как и всегда. – Она отложила лист. – Хотят, чтобы ты поделился своими мастерскими. Стекло. Воск. Секреты производства. Говорят, негоже одному роду такое держать, когда вся земля в нужде.

Я усмехнулся.

- А металл им уже не нужен?

- Про металл они не заикаются. Знают про великокняжеские доли в этих мастерских. И понимают, что, если лезть туда, это уже не с тобой спорить, а с Великим князем. Сам понимаешь, это разные вещи.

- Умнеют, – усмехнулся я.

- Умнеют, – согласилась Мария, но радости моей не разделяла. Она подняла другой лист и посмотрела на записи. – А сегодня они принесли вот это. Я полагаю, взяли твою докладную из Дьячьего приказа. Выписка о тратах казны на доски, которые ты отправил в Ивангород.

- А что с ними не так?

- Ты видел сумму?

- Видел. Я же её и писал.

- Шестьсот сорок рублей, Дима.

- За восемьсот двадцать подвод, – сказал я. – Первый обоз, что ушёл на Неву в сентябре. Сухая доска, сосна и ель, на корабельный набор и на дома мастерам. По тридцать досок на подводу, если считать с брусом. Ты знаешь, сколько такая доска стоит на московском торгу? Если найдёшь. Потому что сухой доски такого размера на торгу нет, её тесать надо. Шесть, шесть с половиной копеек за штуку. Это тысяча шестьсот рублей, Маш, если считать честно. Я отдал казне в два с половиной раза дешевле. Себе в убыток, если считать с сушкой.

Конечно, я приврал. Продал я не в убыток, но сильно дешевле, чем мог.

Она кивнула.

- А внушительная сумма вышла потому, что досок много, – добавил я. – Ивангород большой. Лёве ставить верфь, дома на две сотни человек, склады. Если бы они пошли тесать это вручную, казна отдала бы за ту же работу втрое больше и к весне не получила бы ничего.

- Дима, – сказала Мария, – неужели ты не понимаешь, что в чём-то они правы?

- Маш, – ответил я, – их правота заключается лишь в том, что я зарабатываю большие деньги, И ВСЁ, – повысил я голос. – Они просто хотят присосаться к кормушке, которую я сам выстроил, на свои. И, – я сделал паузу, – это уже неправильно. Мы с тобой об этом говорили: летом, у меня, когда ты просила стекольную для казны. У меня нет никакого желания поднимать эту тему снова.

Мария посмотрела на меня. Потом на лист в руке и, тяжело вздохнув, положила его в сторону, к другим.

- Ладно, – сказала она нехотя. – Расскажи, как идёт подготовка к походу?

Я вздохнул и начал рассказывать.

Войско собиралось: воины, возчики, кухари, кузнецы, лекари. Москва и великокняжеский двор давали восемь тысяч под Алексеем Шуйским, и в них входили его собственные три. Холмский-младший вёл две с половиной тысячи передовым полком. Тверь, теперь уже наша, под Оболенским, давала три тысячи, и Оболенский писал, что тверские идут охотно, потому что после смерти князя Михаила им надо было чем-то себя показать. Из Нижнего тесть обещал четыре тысячи. Владимир, Суздаль и Ростов вместе давали две с половиной. Рязанский князь Василий Иванович обещал две тысячи, и они должны были присоединиться к нам уже на Волге. Казань... Яков Бледный писал, что Кара-Булат собрал три тысячи своих татар, конных, и они присоединятся к войску в самой Казани. Остальное по мелочи, с разных уделов, по две-три сотни. Ну и мои.

Не делая паузу, перешёл к теме фуража.

Сено и овёс были заготовлены в трёх местах по пути. В Нижнем Новгороде, где тесть собрал запас на неделю стоянки всего войска. В Казани, которая становилась главной базой, и куда Кара-Булат свозил сено с лета. И ниже Казани, на Волге... тут было сложнее. Ниже Казани наших городов не было. Поэтому казанские татары гнали туда стада и везли сено санями уже сейчас, по первому снегу, и ставили склады в двух местах, у устья Камы и дальше, на излучине, где Волга сворачивает на юг.

Остальное войско везло с собой.

- Кухни, – продолжил я. – Готово сто десять из ста пятидесяти. Остальные Шуйский обещал к концу месяца, у него с котлами задержка, мой чугун идёт, а его кузнецы не успевают оковывать. Кадки для каши... эти, что в войлоке... по две на кухню, готовы все триста. Кузницы на санях – восемь из десяти. Сани –три тысячи с лишком, с железными осями. Ещё тысячу обычных, старых, я беру с купцов под обоз, потому что новых не хватит. Пушки...

- Сколько?

- Сто шесть «Рысей». Из них двадцать длинных, под ядро, на стены Сарая, если там будут стены. Остальные под картечь. Пороха семьсот бочек, зернёного, из Курмыша и полторы тысячи из московских пороховых мастерских. Гранат шесть тысяч. Болтов к арбалетам двести тысяч, и это, я думаю, мало, поэтому заказал ещё пятьдесят. Шатров из моего полотна четыреста, на сотню человек каждый, с буржуйками. Буржуек триста…

Я перевёл дыхание.

- Гуляй-города – десять штук, разобраны и идут на санях. Лекарей двенадцать, Фёдор старший, с ними сорок учеников и помощников. Эфир, спирт, корпия, шёлк на шитьё, всё по росписи. Сменных коней по одному на двух ратных. Подковы... – я махнул рукой. – Подковы считать не буду, их просто много берём.

Когда я закончил, Мария кивнула. Долго молчала. А потом спросила, и напряжение в голосе было слышно сразу.

- Ты ведь победишь?

- Разумеется, – не раздумывая ответил я.

Она кивнула снова. Я смотрел на неё и видел то, чего не заметил, когда вошёл... что она устала. Не так, как устают от дел. Под глазами лежали тени, и сидела она, чуть сгорбившись, чего никогда себе не позволяла. Словно не спала.

- Ты в порядке?

- Да, – сказала она. Посмотрела в окно, за которым снова начинался дождь. – Просто этот поход. Войны. Почти каждый год война. Уже хочется передать всё это Ивану и забыть, как страшный сон. Сидеть где-нибудь и не думать обо всём этом.

Я слушал её и решил немного поднять ей настроение.

- Маш, – с наглой ухмылкой сказал я. – Так и скажи, что тебе просто замуж за меня охота. Вот ты и хочешь побыстрее передать ему все дела.

Мария возмущённо посмотрела на меня. Потом прищурилась.

- Вот ты как заговорил!

- Ладно-ладно, не сердись, – я примирительно поднял обе руки, при этом широко улыбаясь.

- Вот велю тебя поселить в палаты, откуда нет тайного хода, – сказала она. – Тогда...

- Тогда я поеду к себе на подворье, – перебил я, – и высплюсь, как человек. Баньку истоплю, попарюсь и...

- А знаешь, – перебила она меня в ответ, – это хорошая идея.

- Какая?

- В бане погреться и расслабиться.

Она посмотрела на меня, и усталость в глазах куда-то делась и к ней прибавилось что-то ещё. Что-то озорное.

- Решено. Отправляйся к себе на подворье, а я вечером велю Воиславу меня на неприметном возке привезти. Так что позаботься, чтобы на подворье остались слуги, которые умеют держать язык за зубами.

Я немного подумал. Московское подворье стояло почти пустое, большая часть людей перебралась в Александрийск, оставались Некрасовы да пара холопов, и те проверенные.

Спорить я не стал.

- Хорошо. Буду ждать.

И тут же спросил, потому что давно хотел.

- Как у Ивана с Улитой?

- Неплохо, – ответила Мария. – На днях он ей подарил серёжки.

- О как, – сказал я.

Подоплёку я понял сразу. Просто так князья подарков не делают, тем более тринадцатилетние, тем более серьги. Значит, он всё-таки был с Улитой в постели. Я посмотрел на Марию, она на меня, и мы оба промолчали. Это был её сын, и обсуждать со мной, как он стал мужчиной, она не собиралась. А я не собирался лезть.

Поэтому я спросил про других детей. В частности, про Анастасию.

Настю, старшую, мы с Марией неформально сговорили за Хасана. Неформально... потому что знали об этом четверо, и четвертым был сам Хасан. Настя конечно же знала про уговор. Как у Марии состоялся этот разговор я не спрашивал. Это снова было не моё дело.

- Стали поступать предложения, – начала отвечать Мария, – моей дочери.

- Уже?

- Ей четырнадцать, Дима. По здешним меркам... самое время. И некоторые предложения очень интересные.

- Например?

- Например, от Казимира.

Я поднял брови.

- Он, как ты знаешь, мой несостоявшийся сват. После Олельковича я думала, что он обидится надолго. А он прислал грамоту. Предлагает Настю за своего сына, Александра. Мальчику десять. У Казимира сыновей пятеро, и он, похоже, решил раздать их по всем дворам, до каких дотянется. Старшего он уже посадил в Чехию.

- Литва, – сказал я. – Православную княжну за католика.

- Он пишет, что в вере неволить не станет.

- Написать можно всё, что угодно.

Мария усмехнулась, продолжила.

- Второе... от Стефана, господаря Молдавского. У него сын, Александр, чуть старше. Стефан православный, это плюс. Воюет с османами, это тоже плюс. И с Казимиром не дружит, что мне нравится ещё больше.

- Молдавия далеко.

- Далеко. Но это союзник на Дунае против Мехмеда. Если ты прав, и нам с ним драться...

- Я прав.

- ...то господарь, чей сын женат на сестре Великого князя, будет очень кстати. – Она взяла третий лист. – И третье. От Христиана, короля Дании. За его наследника, принца Ханса. Этому уже шестнадцать.

- Дания?

- Да, я тоже удивилась. Но Ощера объяснил это тем, что Дания воюет со Швецией, а Швеция нам с тобой сейчас очень мешает в Ливонии. И у датчан свой счёт к Ганзе, через которую мы торгуем и через которую Орден покупает мастеров. Христиан ищет кто бы ударил Ганзе в спину с востока. А мы строим Ивангород на Балтике. Вот он и посчитал…

Я внимательно слушал. И думал о том, что десять лет назад никто в Европе не знал, что такое Москва, а сейчас в кабинет регентши несут грамоты от датского короля. Что тут сказать, пушки в это время делают чудеса.

- И что ты ответила?

- Пока ничего. Сказала, что дочь молода и мы подумаем. – Мария отложила листы. – И буду думать до весны. До твоего возвращения. Потому что если выберем Хасана... то вопроса нет. А если Хасан не сядет...

Мы немного помолчали, потом я сказал.

- Как дорога встанет, приедет Григорий. И с ним будет мой младший брат, Иван. Ему девять. Так вот... Тимофею семь. Они могли бы подружиться. Мальчишки одного возраста, это редкость в твоём Кремле, у Тимофея тут одни няньки да сёстры. А заодно отец поучит его держать саблю.

Мария долго смотрела на меня.

- Я подумаю об этом, – сказала она.

- Подумай.

И на этом мы закончили с делами.

Глава 2

Прошёл ещё месяц.

Снег лёг в середине ноября. Сначала пошёл немного, потом растаял, а через несколько дней словно по заказу, ударил мороз и все дороги за три дня встали. Грязь затвердела и дороги ожили – купцы, гонцы, обозы с сеном, мои сани с кухнями из Александрийска. Москва за неделю наполнилась людьми так, что на торгу было не протолкнуться.

Начался сбор войск, и через несколько недель я стоял на холме перед раскинувшимся полем шатров.

Девичье поле. Каждый раз это поле использовалось для сбора, и грядущий поход не стал исключением.

Тридцать три тысячи человек, включая обозный люд.

Сверху это выглядело как город. Опыт организации жизни лагеря у меня уже был. Шатры стояли рядами, по полкам, и между рядами были оставлены проезды, потому что я заранее разослал роспись, где кому вставать, и за нарушение обещал ставить в обоз. Над шатрами шёл дым от костров и от кухонь, которые уже работали... я велел кормить войско из них с первого дня, чтобы люди привыкли, и чтобы кухари набили руку до степи. Ближе к реке стояли длинные ряды саней – сотни и сотни, и между ними ходили люди с вилами. Ещё дальше, отдельным лагерем, стояла моя дружина. К слову, она выделялась на общем фоне своими доспехами, которые все были отлиты по единому образцу.

Я повернул голову и посмотрел на Ивана. Он приехал на смотр войск, ведь уже через три дня нам надлежало выступать.

Он сидел на аргамаке, которого ему подарил Олелькович, в воронёном доспехе, который сделали у меня в Александрийске по его мерке, в алом плаще поверх и в шапке с собольей опушкой.

Рядом с ним был Шуйский, позади Холмский-младший, Бельский и Ощера с дьяками и списками. Варлаам с клиром стоял чуть в стороне, у походной церкви, которую поставили на краю холма. Ратмир с десятком Ближней сотни окружал князя кольцом, не тесно, но так, что между ним и любым чужим всегда был хотя бы один мой человек. Ива держалась за моей спиной, верхом, в кольчуге, с луком в саадаке.

- Дмитрий Григорьевич, – не оборачиваясь, произнёс Иван, – начнём?

- Начнём, князь.

Мы тронулись вниз.

Смотр шёл так. Полк за полком, по росписи. Перед каждым полком воевода или боярин, который его привёл, выезжал вперёд, называл себя и число людей, и Ощера сверял по списку. Потом мы медленно ехали вдоль строя. Я смотрел на коней, на броню, на оружие, на сани за строем. Иван смотрел на меня и на лица. Потом я говорил ему на ухо то, что думал, и он решал.

Так было договорено заранее, что решение за ним. Это был его смотр, и я с самого начала сказал ему, что моё дело подсказать, а если решит кого наказывать, то должен сделать это сам. Он согласился, ибо понимал, что так надо.

Первыми шли московские полки. Восемь тысяч под Алексеем.

Здесь придраться было не к чему, да я и не собирался. Алексей гонял их с лета, и это было видно. Кольчуги чищены, не все новые, но все целые. Шлемы. Щиты, у его собственной дружины одного цвета, красного, остальные разноцветные, но все окованы. Кони сытые. За строем сани с сеном и с припасом, как положено, по росписи. И когда Иван проезжал, те смотрели на него, а не в землю. Таким образом показывая свою бравость, а также, что стыдиться им не за что.

Также личная дружина Шуйского выделялась и среди московских. Три тысячи. Кольчуги с зерцалами у первых рядов. Копья одной длины. Бунчуки на древках. Я заметил, что у него даже сани были окрашены в один цвет, и подумал, что Алексей, кажется, решил соревноваться со мной. От этой мысли я даже улыбнулся.

- «Ну и пусть, – подумал я. – Мне не жалко, а войску польза».

Иван кивнул Алексею и тот поклонился с седла.

- Хорошо, князь Алексей Васильевич, – громко произнёс Иван, чтобы слышали. – Благодарю.

После чего мы поехали дальше.

Холмский-младший стоял перед двумя с половиной тысячами передового полка.

Эти выглядели чуть хуже. Не плохо, нет... но хуже. Было видно, что полк собирался из разных мест, и отец, передавая сыну дружину, отдал ему не лучших. Кольчуги были разные, у кого кольчатая, у кого бахтерец, у доброй трети тегиляи, стёганые, с нашитым железом. Шлемов не хватало, кое-кто стоял в шапках. Кони хорошие, тут Холмский постарался, и оружие в порядке. Но строй держали неровно, и я видел, как десятники шипят на своих, пока мы подъезжаем.

Семён Холмский смотрел на меня так, словно ждал удара.

Я наклонился к Ивану.

- Для передового полка сойдёт, – тихо сказал я. – Им не стены штурмовать, им разъезды гонять и первыми на татар выходить. Там важнее конь и глаз, чем зерцало. Но шлемы надо докупить. У меня в обозе есть запас, отдам Холмскому. Скажи ему это, как есть.

Иван выслушал. Повернулся к Холмскому.

- Князь Семён Данилович, – сказал он, – полк добрый. Шлемов не хватает. Воевода Строганов отдаст тебе из своего обоза, сколько нужно, а ты ему заплатишь. До Нижнего чтобы все были в шлемах.

- Будет сделано, Великий князь, – ответил Холмский, и я увидел, как он выдохнул.

Потом пошла Тверь под Оболенским. Три тысячи, и с ними всё было в порядке – лучше, чем я ждал. Тверские пришли, словно на показ. Оболенский, старый лис, понимал, что это первый смотр Твери под московской рукой, и что сейчас на его полк будет смотреть вся Москва. Иван похвалил и поехал дальше.

А дальше начался смотр более мелких дружин.

Удельные, по две, три, пять сотен. Бояре, которые должны были привести своих людей с оружием и припасом на сорок дней. Вот тут картина пошла пёстрая.

И тут я начал рассказывать Ивану свои мысли куда чаще.

Первым, на ком мы остановились, был боярин из-под Коломны. Я его знал, он был на Думе и сидел там тихо. Привёл триста двадцать человек, как в росписи. Но кони у половины были тощие, такие, что рёбра считать не надо, сами на виду. Брони мало, кое у кого вовсе нет, стоят в кожухах. И саней с припасом за строем я насчитал штук двадцать, тогда как на триста человек на сорок дней надо было вдвое больше.

Боярин выехал вперёд и назвал себя.

Иван повернулся ко мне.

К слову, я уже имел с этим боярином разговор. Неделю назад, когда он пришёл ко мне на подворье сам, и сказал, что привести людей приведёт, но снарядить их не сможет. Неурожай. А в этом году ещё и скот валился. Хлеб он сам покупал в Рязани, на зерно ушло всё, что было в сундуке. Людей он кормит, но конь за лето на соломе не поправится, а на брони денег нет.

Он мог бы не прийти. Мог бы прислать тиуна с грамотой, что, мол, хворает, или что сгорел амбар. Таких грамот Ощера получил за осень с полсотни, и в половину из них я не поверил ни на копейку. А этот привёл, что было. Сам, впереди, на тощем коне, и встал под глаза Великому князю и воеводе, зная, что будет выглядеть хуже всех.

- Князь, – сказал я Ивану тихо, – этот привёл всё, что у него было. Два года неурожай, коломенский край вымокал, я проверял у боярина Ощеры по податным спискам, там недобор по всем деревням. Он людей кормит, а на коней и брони казны нет. Но он пришёл сам, хотя мог бы отсидеться дома.

- И что это значит? – спросил Иван так же тихо.

- Это значит, что он тебе верит, – сказал я. – Верит, что ты разберёшь, где нужда, а где лень, и не накажешь за нужду. Такой человек пойдёт за тобой в степь на тощем коне и не побежит.

Иван слушал молча. Потом посмотрел на боярина.

- Коней и брони казна докупит у воеводы Строганова, – сказал он. – Из трофейного запаса. Сочтёмся после Сарая, с добычи. Людей береги. Благодарю, что пришёл.

Боярин поклонился так низко, что я испугался, как бы он не свалился с седла.

Мы поехали дальше, и Иван ничего не сказал. Только через несколько сотен шагов спросил.

- А сколько таких?

- Которых я знаю... пятеро, – ответил я. – Со всеми я говорил. У всех одно. Неурожай, скот, долги, но все пришли сюда, надеясь на твою справедливость.

Он кивнул и больше не спрашивал. Но когда мы подъехали к следующему такому, он выслушал меня до конца, не перебивая, и сказал почти то же. Казна докупит. Сочтёмся. Благодарю.

Хромой, Степан Михайлович, тоже был среди них. После того, как Мария отобрала у него половину имений за слухи о моём колдовстве, он сидел тихо, и людей у него осталось мало. Привёл сто сорок воинов и сам впереди в кольчуге, которая, судя по виду, помнила ещё его отца. Иван его знал и долго на него смотрел. Я не сказал ничего. Иван сам сказал «благодарю» и поехал дальше.

А потом были те, за кого я не заступался.

Потому что иначе как саботажем это назвать было нельзя.

Мамон.

Он обещал по росписи четыреста человек, а привёл двести семьдесят. Объяснил, что «остальные в дороге, догонят». Коней привёл хороших, своих... а вот у людей брони не было почти ни у кого. Стояли в кожухах и тегиляях. Саней за строем я насчитал пятнадцать. Пятнадцать на двести семьдесят. На сорок дней.

И при этом Мамон был в зерцале, на аргамаке, и ещё два таких же аргамака вели за ним в заводе.

Я не стал ничего шептать. Иван сам всё видел. Он посмотрел на строй, потом на Мамона, потом на сани, и я видел, как у него дёргается скула...

- Боярин Мамон, – сказал Иван, – сколько обещал по росписи?

- Четыреста, Великий князь. Остальные...

- В дороге. Я слышал. – Иван смотрел на него сверху вниз, хоть и был в седле ниже. – Сани где?

- Так, Великий князь, зачем же сани? Казна же кормит. Кухни вон стоят.

- Кухни варят то, что в них положат, – сказал Иван, и я отметил, что это моя фраза, слово в слово. – А положит туда каждый своё. Так было в росписи. Ты роспись читал?

Мамон молчал.

- Читал, – сказал Иван за него. – Ты на Думе был, когда её оглашали. Так в чём дело?

Великий князь немного помолчал, потом с гневными нотками в голосе сказал.

- Дружина твоя идёт в обозное охранение. Сзади. До Казани. Там посмотрим. Доля с добычи тебе половинная. И пятьдесят рублей в казну на котлы, до выхода. Не будет пятидесяти рублей, пойдёшь без доли вовсе.

Я видел, как по лицу Мамона прошла волна, в которой был и гнев, и неверие и возмущение. Обозное охранение для боярской дружины было позором. Не наказанием, а именно позором. Но спорить он не стал. Поклонился и отъехал к своим.

(От авторов. Постановка дружины в обоз в качестве наказания имела на Руси долгую историю. Обозное охранение считалось делом холопов и «чёрных» людей, и знатный человек, поставленный туда, терял лицо перед равными. При этом жизни и имуществу ничего не грозило, и родня не могла сказать, что князь притесняет род. Наказание было болезненным ровно настолько, чтобы запомниться.)

Таких, как Мамон, было ещё четверо. Двое привели меньше половины росписи. Один привёл людей с одними копьями и щитами, и при этом сам сидел на коне в золочёном доспехе. С ним Иван говорил особенно долго.

У всех четверых была одна общая черта. Сами они были одеты, как на свадьбу, а люди их как попало. Это была не нужда. Это было «и так сойдёт, авось князь не заметит».

Князь заметил.

Всем четверым он сказал примерно то же, что Мамону. Кому обоз, кому половину доли, кому вира в казну. Одному, тому, что с золочёным доспехом, велел этот доспех снять и отдать в заклад Ощере до конца похода, а самому идти в кольчуге, как все его люди. Вот тут по рядам впервые прошёл смех, негромкий, но я его услышал. И увидел, как Иван чуть заметно улавливает этот смех и понимает, что его слова отозвались в сердцах воинов.

Жестоко он никого не наказал. Никого не выгнал, никого не посадил в поруб, ни у кого ничего не отобрал. Я ему так и советовал: до похода ссориться с боярами нельзя, люди нам нужны были все. Но каждый из этих четверых теперь знал, что Великий князь, тринадцатилетний, справедлив.

И это, по-моему, было важнее любой виры.

Потом мы подъехали к моим.

Честно признаться, я старался смотреть на них спокойно. Как на любой другой полк, но не получалось.

Тысяча двести человек стояли в три линии, конные, и стояли так, что между рядами можно было протянуть шнур. Кони под тёмными попонами, одной масти в каждой сотне, потому что Богдан ещё летом рассортировал их по цвету. Да, позёрство, но блин… оно действовало. И надо было видеть завистливые взгляды других воинов.

На всех до последнего новика были кирасы из тигельной стали. Шлемы с бармицами. Наручи. Под кирасами кафтаны серого сукна, одного цвета и покроя, и поверх кирас на каждом лежали плащи из воскового полотна, тоже серые, которые не мокли и не продувались и которые потом будут служить им ещё и подстилкой в снегу. У каждого сабля. У каждого арбалет в чехле у седла, и колчан с болтами. У сотников, десятников и ветеранов, у сотни с лишком человек, за поясами торчали рукояти пистолей. Те первые сто, что я раздал неделю назад. И у каждого на груди, на кирасе, была выбита моя буква.

За строем ровными рядами стояли сани. Кухни, которые шли в головах, дымили. Кузницы с поднятыми мехами. Сани с шатрами. Сани с бочками пороха под двойной охраной. Гуляй-города, разобранные, увязанные, по росписи. Лекарские сани, где Фёдор уже о чём-то ругался с Инной, и я слышал их голоса с холма. Да, её тоже взяли с собой, а их дочь Света осталась жить у меня в доме, где меня подменял Григорий.

Богдан выехал вперёд и назвал число.

Иван долго молчал. Смотрел вдоль строя, и я видел, как он переводит взгляд с моих воинов на тех, кого мы только что объехали. Потом обратно.

- Это всё из Александрийска? – наконец спросил он.

- Все, князь, – сказал я.

- Сколько это стоит?

Я назвал цифру, на что он ничего не сказал, только сглотнул. Наверняка он вскоре вспомнит слова бояр о моих несметных богатствах, на которые многие хотят наложить лапу.

- Дмитрий Григорьевич, – произнёс с уважением Иван, – благодарю.

И тронул коня.

Объезд закончился к полудню. Мы вернулись на холм и, пока Ощера с дьяками дописывали роспись наказаний, а воеводы разъезжались к полкам сводить людей к середине поля, я спешился и размял ноги. Ива подъехала ближе.

- Мамона жалко, – сказала она.

- Кого?

- Людей его. Они же не виноваты, что он такой.

- Не виноваты, – согласился я. – Поэтому в Казани я его людей переведу в другой полк, а Мамон пусть идёт в обозе один со своими аргамаками. Но это в Казани. Сейчас нельзя.

- Почему?

- Потому что сейчас все смотрят. И видят, что Великий князь наказал боярина. А в Казани Великого князя не будет, и то, что я отменил его указ, он узнает, когда мы будем слишком далеко.

- Но когда мы вернёмся, он же вспомнит и…

- И пусть. – перебил я сестру. – Иван не станет из-за этого долго гневаться. Тем более, я воевода над войском и если понадобится смогу придумать что сказать, и объяснить отмену его приказа.

Ива посопела, но спорить не стала.

Войско сводили к середине поля больше часа.

Тридцать тысяч человек на одном месте – это было захватывающее зрелище.

Потом по рядам пошли сотники, и шум начал стихать. И вскоре стало совсем тихо.

Иван выехал на край холма.

Я остался позади, шагов на двадцать, рядом с Шуйским и Холмским-младшим. Так было договорено, что ему говорить одному.

Речь у него была заготовлена. И набрав воздуха, он крикнул.

- ВОИНЫ РУССКИЕ! – голос у него ещё ломался. Сорвался на втором слове, и по первым рядам прошёл шорох... не смех, нет, просто люди переглянулись. Я заметил, как у Ивана напряглась спина. И как он пересилил это, набрал ещё воздуха и заговорил снова, уже ровнее.

- Двести тридцать лет назад на эту землю пришёл Батый!

В этот миг наступила тишина.

- Он сжёг Рязань. Он сжёг Владимир. Он сжёг Москву, и на том месте, где я сейчас стою, был пепел. Он угнал в полон столько людей, что в Сарае русских рабов было больше, чем татар. И с того дня каждый князь на Руси ездил в Орду за ярлыком. И стоял на коленях. Мой прадед ездил. Мой дед ездил. Великий князь Дмитрий Донской, что разбил Мамая на Куликовом поле, после победы всё равно платил дань!

Он сделал паузу, и я услышал, как кто-то в первых рядах глубоко выдохнул.

- Двести тридцать лет каждую весну матери в порубежных деревнях смотрели на полдень* («полдень» или «полуденная сторона» – потому что в полдень солнце стоит как раз на юге). Потому что оттуда приходили враги Руси. Двести тридцать лет слово «полон» узнавал каждый ребёнок раньше, чем слово «хлеб». Мой отец... – голос у него дрогнул, и он снова пересилил, – мой отец, Великий князь Иван Васильевич, первым сказал «нет». Он не поехал за ярлыком. Он сказал, что Москва не платит и за это его убили.

Он не сказал – кто. И правильно не сказал. Потому как мы уже использовали смерть Ивана Васильевича в войне с Великим Новгородом. Но все поняли и додумали так, как было нужно.

- Пять лет назад хан Ахмат пришёл на Суру с восемьюдесятью тысячами. Он пришёл напомнить нам, кто здесь хозяин. И там, на льду Суры, девять тысяч русских легли в снег, чтобы он этого не сделал. Девять тысяч! Многие из вас там были. Многие из вас там потеряли брата, отца, сына. Все имена Русь будет помнить в веках, ведь все они выбиты на камне, и камень этот стоит, и будет стоять, пока стоит Русь.

Шуйский рядом со мной шевельнулся. Он был на Суре и помнил то сражение.

- Ахмат лёг на Суре, – продолжил Иван. – Но Орда не сгинула. Сыновья его сидят в Сарае и в Укеке. Они грызутся между собой, как псы над костью. Пора воздать им по заслугам за наших предков и восстановить поруганную честь наших дедов… нашей земли… – он сделал паузу, чтобы следующее слово услышали лучше. – УБЛЮДКИ хана пошли на Литву, а не на нас, потому что боятся. Пока боятся. А что будет, когда перестанут? Когда вырастет новый Ахмат? Когда он соберёт степь и снова пойдёт на Русь?

Он выпрямился в седле и, пришпорив коня, прогарцевал поближе к войску.

- Я не хочу, чтобы мой сын ездил в Сарай. Я не хочу, чтобы ваши дети смотрели на полдень каждую весну. Я хочу, чтобы само слово «ярлык» забыли. Чтобы через сто лет никто на Руси не знал, что оно означает, и приходилось объяснять, как объясняют старую сказку. ПОЭТОМУ МЫ ИДЁМ В САРАЙ!

Первые ряды качнулись. Я видел их лица, видел, что слова западают в сердце.

- Добыча будет, – воскликнул он. – Богатая, и я каждому из вас в этом слово даю. И за кого мстить, у каждого из вас найдётся. Но идём мы за другим. Не за местью, а за тем, чтобы всё это закончилось. Чтобы в Сарае сидел не хан, а воевода Великого князя Московского. Чтобы степь от Дона до Яика знала одно имя, и имя это было русское. Мы идём положить конец тому, что началось двести тридцать лет назад на пепле, где я стою. И мы положим ЭТОТ КОНЕЦ!

- ДА! – крикнул кто-то из воинов.

- УРА-а-а! – подхватили ещё пара десятков. Но речь Ивана была не закончена, и чтобы наступила тишина я поднял руку, и выкрики стали стихать.

- Вас ведёт воевода Строганов, – продолжил Иван, и я почувствовал на себе взгляд тридцати тысяч человек. – Это он сразил Ахмата. Он взял Казань. – Он обернулся в мою сторону. – Я доверяю войско тому, кто ни разу не проиграл. Я знаю, что вы ему верите. Он приведёт вас в Сарай, и приведёт обратно. А я... я буду ждать вас здесь. На этом поле. И каждого, кто вернётся, я встречу сам. А за каждого, кто не вернётся, я буду молиться, и дети его будут расти на моём коште, как дети тех, кто лёг на Суре. Это моё слово, и оно крепче железа.

Он перевёл дыхание.

- ИДИТЕ С БОГОМ И ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ С ПОБЕДОЙ. ЗА РУУУСЬ!

Он выкрикнул последние слова так, что голос снова сорвался. А в следующий миг тридцатитысячное войско ответило.

Я такого рёва не слышал ни под Казанью, ни на Суре. Тридцать тысяч глоток разом, и земля под ногами загудела по-настоящему. «За Русь!» «За князя!» «Иван!» Копья пошли вверх, и по полю словно прокатилась волна. Сабли выхватывали из ножен и били о щиты. Кони шарахались... где-то заревели трубы. Варлаам у походной церкви перекрестился и поднял крест над головой, и клир запел, но его не было слышно.

Иван сидел на коне и смотрел на это. Он улыбался, видя такую картину.

Я же стоял позади и молчал.

Честно признаться, меня пробрало.

Рёв не стихал долго. Сотники не могли перекричать его, да и не пытались. Иван наконец поднял руку. Видимо подсмотрел у меня – не кричал, а просто поднял руку, как делал это я пару минут назад, и ждал. Постепенно поле начало стихать, и он развернул коня и поехал к нам.

- Хорошо, князь, – негромко похвалил я. – Очень хорошо.

На что он с благодарностью кивнул мне.

Шуйский подъехал с другой стороны, и хлопнул его по плечу так, что Иван качнулся в седле, и сказал что-то, чего я не расслышал. Иван засмеялся. А Ива за моей спиной молчала и, когда я обернулся, она смотрела на Ивана так, как я раньше не видел. Без насмешки. Потом поймала мой взгляд и отвернулась.

Через три дня выступаем.

Глава 3

POV.

Варлаам вернулся с Девичьего поля затемно. Он отслужил молебен, окропил стяги, благословил войско на богоугодное дело... но весь путь домой он думал о другом.

А если точнее, о Строганове и его просьбе.

Просьбу воевода изложил за неделю до выхода, наведавшись к нему лично и настоял на разговоре без свидетелей. Дмитрий Григорьевич не ходил вокруг да около, он вообще этого не умел. Сказал прямо: лекарям нужно знать, как человек устроен внутри. Не по рисункам греков, которые сами резали обезьян и свиней и по ним писали о человеке, а по-настоящему. По мёртвому телу… рассекать и смотреть.

Варлаам тогда долго молчал.

Он знал, что латиняне это делают. Слышал от купцов, читал в одном списке... в Болонье и в Падуе лекари режут казнённых, а учёные мужи стоят вокруг и смотрят. Слышал и о том, что папы за это не проклинали, а лишь запрещали вываривать кости и возить их по свету. Знал он и другое, что на Руси до него даже не поднимали этой темы. Мёртвое тело обмывали, отпевали, хоронили и поминали. Мысль о том, чтобы вскрыть его ножом ради того, чтобы посмотреть, была для любого русского попа хуже ереси. Ересь можно опровергнуть словом. А это касалось нутра.

И всё же Варлаам не сказал «нет».

Потому что за десять лет он видел, что делают руки Строганова. Глеб Ряполовский с медной трубкой в горле. Княгиня, которую он выходил от яда. Раненые воины, которые должны были умереть и не умерли. Варлаам был не дурак и понимал, что всё это Строганов делает потому, что знает, где что лежит внутри у человека. Если это знание передать ученикам, через двадцать лет на Руси будет сотня таких Фёдоров. Если не передать, оно умрёт вместе с ним…

Но решать такое один он не мог.

На посту митрополита он и так уже много чего сделал, а в этом деле ему следовало быть аккуратнее...

Ведь что, если оппозиция скажет, что Варлаам куплен Строгановым? С них станется выкрикнуть, что воевода-колдун и митрополита в свою веру обратил. И будут отчасти правы, не про колдовство, конечно, а про то, что Варлаам действительно был Строганову должен, и об этом знали или догадывались многие.

Немного подумав, он решил созвать малый собор. Не на всю церковь, а на тех, кто под рукой, кто в Москве или в двух днях пути. А если собор откажет... что ж, тогда и Строганову будет что ответить.

Грамоты разослали в тот же вечер.

***

Съехались через восемь дней.

Владыка Ростовский приехал первым и первым же спросил, зачем звали. Ответа не получил и обиделся. Владыка Суздальский был новый, поставленный на место постриженного Арсения, ещё молодой, лет сорока. Этот приехал тише всех, сидел и слушал, и по глазам было видно, что каждое слово взвешивает, потому что помнит, за что убрали предшественника. Владыка Коломенский, старый знакомый Варлаама ещё по Владимиру. Архимандрит Троицкий, из Сергиевой обители, больше похожий на хозяина, чем на монаха, каким, в сущности, и был, потому как Троица держала земли и сёла, каких не было ни у одного боярина. И архимандрит Чудовский, тоже новый, поставленный после того, как прежний, Феогност, был «Господом прибран».

Пятеро. С Варлаамом шестеро.

Собрались в Крестовой палате митрополичьего двора. Утром отслужили молебен в Успенском, потом Варлаам позвал всех к себе, усадил вдоль стены, сам сел под образами. Прочли «Царю Небесный». После чего он начал.

Ходить вокруг да около не стал. Научился у Строганова.

- Братия, – сказал он, – собрал я вас по делу, какого на Руси ещё не решали. И потому решать его в одиночку не хочу и не буду. Дело вот какое.

И рассказал он про лекарей. Про то, что воевода Строганов, о котором все они, разумеется, знали и который двоим из сидящих здесь помог серебром на епархию, просит дозволить его ученикам рассекать мёртвые тела. Ради того, чтобы знать строение человека изнутри. У греков это называлось анатомией, у нас слова такого нет, и он, Варлаам, назвал бы это рассечением мёртвых ради живых.

После его слов наступила тишина.

- Осквернение это, – первым сказал Ростовский и шумно выдохнул. – Что тут решать.

- Погоди, владыко. – Варлаам поднял руку. – Дай договорить. Я и сам так думал, когда впервые услышал. Но у меня было много времени подумать. Тело человека есть храм Духа Святаго, так апостол сказал. Оно освящено крещением, миропомазано, причащалось Тела и Крови. И в день последний оно восстанет. Резать его ножом, вынимать нутро, смотреть... это грех, и грех немалый. Здесь я с вами. – Он сделал паузу. – Но есть и другая сторона. Помните, братия, как Господь сказал: суббота для человека, а не человек для субботы? Он исцелял в субботу, и фарисеи вменяли ему это в грех. Вот и я спрашиваю: если рассечение одного мёртвого, которому уже ничего не нужно, откроет лекарю, как спасти десять живых... двадцать... сотню... не будет ли грех больший в том, чтобы это запретить? Не окажемся ли мы фарисеями, которые блюдут букву и хоронят людей, которых можно было спасти?

- Складно говоришь, владыко, – сказал Коломенский. – Только Господь исцелял словом, а не ножом.

- Господь и хлебы умножал словом, – ответил Варлаам, – а мы пашем.

Троицкий хмыкнул. Суздальский промолчал.

- Не подобает, – сказал Ростовский, и было видно, что сдаваться он не собирается. – Не подобает христианское тело, освящённое, вскрывать ради любопытства. Что там лекарь увидит? Требуху. Кишки. Что он там найдёт, чего Господь от него сокрыл? Ежели бы Богу угодно было, чтобы человек знал своё нутро, Он бы сделал нас прозрачными, как стекло, которым Строганов торгует.

По палате прошёл смешок. Варлаам тоже улыбнулся. Ростовский был неглуп и говорил метко.

- Господь сокрыл от нас многое, – ответил митрополит. – И глубину моря, и то, что за краем земли. Однако корабельщики плавают, и мы не вменяем им в грех, что они видели то, чего не видел праотец Адам.

- Море, владыко, не крестили.

- Верно, а человека крестили. И этого человека, крещёного, потом кладут на стол с животом, вспоротым саблей... и лекарь стоит над ним и не знает, что делать, потому что никогда не видел, что там внутри. Я видел таких лекарей. И вы видели. Владыко, – он повернулся к Ростовскому, – у тебя под Ростовом три года назад падёж людей был, помнишь? От живота. Мне писали. Полдеревни в землю легло, а монастырский лекарь давал им слабительное, потому что так в травнике написано. Строганов мне сказал, что при этой хвори слабительное убивает вернее ножа. Он это знает, а твой лекарь не знал. Потому что ему негде было это узнать.

Ростовский засопел, но не ответил.

Тогда заговорил архимандрит Троицкий.

- Владыко, – сказал он, – я тебя понял. И Строганова понимаю... он человек полезный, и Троице от него польза была, и я это помню. Но подумай вот о чём. Дозволишь ты это... а дальше? Сегодня лекарь режет. Завтра книжник захочет посмотреть, где у человека душа сидит. Послезавтра какой-нибудь боярский сын надумает узнать, чем баба от мужика внутри отличается, и скажет, что он тоже лекарь. Где ты черту проведёшь? И кто её будет держать, когда тебя не станет?

Вопрос был хороший. Варлаам его ждал.

- Черту проведём здесь и сейчас, – сказал он. – Соборно… и решение запишем. Но сперва дослушайте, потому что латиняне уже проводят рассечение тел, и нам не грех посмотреть.

Он видел, как при слове «латиняне» Коломенский поморщился, но продолжил.

- У латинян есть черта, за которую они не переходят. Первое, это осматривать тело можно всякое. Раны, язвы, опухоли, переломы, что снаружи. Смотреть, щупать, записывать увиденное. Это не рассечение, и в этом греха нет никакого, мы и сами так делаем, когда покойника обмываем. Второе. Рассекать можно только тех, кого казнили по суду. Татей, душегубов, изменников, поджигателей. Тех, кому и так не положено ни отпевания, ни погребения в освящённой земле. Тело такого человека уже отлучено судом, и то, что лекарь с ним сделает, ему не убавит и не прибавит. А после рассечения тело хоронят. Не бросают. Хоронят в землю, пусть и без чина. И третье: делается это не на площади и не при народе, а в закрытом месте, при учёных людях, и не ради зрелища.

Он обвёл всех взглядом.

- Вот их черта. И никто у них от этого не начал резать баб из любопытства. А лекари у них... не мне вам говорить. Наши князья греков выписывали да немцев, потому что своих не было. Строганов первый, у кого свои появились.

- Латиняне, – покачал головой Коломенский. – Неужто ты нам латинян в пример ставишь, владыко?

- Я вам в пример ставлю разум, который Господь дал всем, и латинянам тоже. Стекло муранское мы у них покупаем и не спрашиваем, какой веры стекольщик. Пушки Строганова они у нас покупали и тоже не спрашивали.

- Пушки не крестят.

- А людей, которых пушками спасли, крестят, – парировал Варлаам.

Спор пошёл по кругу. Ростовский стоял на своём: осквернение, и всё. Коломенский цеплялся за латинян. Троицкий молчал и думал. Суздальский за всё время сказал три слова: «Страшно это, владыко». И перекрестился. Чудовский не сказал ничего.

Один против пятерых. Варлаам понял это уже к концу первого часа.

Но понимал и другое. Никто из них не встал и не ушёл. Значит, дверь не заперта.

- Братия, – сказал он, когда голоса начали повторяться. – Предлагаю разойтись и подумать. Помолитесь. А к вечерне соберёмся снова.

Собрались через три часа.

И Варлаам с первых слов понял, что за эти три часа что-то сдвинулось. Не в его пользу... но и не против.

Первым заговорил Троицкий. Он сказал, что думал и молился, и что, пожалуй, в словах владыки есть резон. Что казнённых по суду, лишённых погребения, рассекать, наверное, можно... если строго только их, и под надзором Церкви. Но, добавил он, глядя Варлааму прямо в глаза, дело это новое и тяжёлое, и надзирать за ним ляжет на епархии. А Троица и без того несёт много.

Варлаам кивнул.

Потом Ростовский. Этот сдался не сразу. Ещё с четверть часа говорил о храме Духа, но уже без прежнего огня, а потом сказал, что, если собор решит, он против собора не пойдёт. Однако у него в епархии беда с приходскими храмами, половина обветшала, и он хотел бы чтобы митрополит об этом помнил, когда придёт время делить казённые вклады.

Варлаам кивнул снова.

Коломенский сказал, что латинян по-прежнему не жалует, но если дело касается только татей и душегубов, то, пожалуй... и тут же вспомнил, что у него тяжба со Строгановым за мельницу на Оке, и что было бы хорошо, если бы государев дьяк, которого митрополит теперь сажает на все церковные тяжбы, в этой тяжбе был бы... справедлив.

Суздальский сказал, что доверяет владыке. И что суздальская епархия после Арсения разорена, и ему не на что содержать даже певчих.

Чудовский попросил время подумать до утра.

Варлаам всё это время внимательно слушал и понимал одно – с ним торгуются.

Никто не назвал цену. Никто не сказал «дай». Все говорили о нуждах епархий, и всё это было правдой – храмы у Ростовского действительно ветшали, а Суздаль действительно был разорён. Но правда эта легла на стол именно в этот вечер, и появилась не случайно.

- Хорошо, – сказал он. – Разойдёмся до утра, а там решим.

***

Ночью он ходил по кельям.

Сначала к Троицкому. Тот принял его без удивления, будто ждал. Разговор вышел коротким. Троица хотела двух вещей. Чтобы перепись церковных земель, которую Варлаам сговорил со Строгановым и которую Троица приняла скрипя зубами, в троицких сёлах провели свои, монастырские писцы, а государев дьяк лишь подписал бы готовое. И чтобы стекло на окна нового собора в обители пошло по цене, по какой Строганов отпускает казне.

Первое Варлаам отверг сразу. Перепись была делом государевым, и ломать её он не собирался. Сказал: писцы будут государевы, но с ними поедет троицкий старец, и любой спорный клин будет решаться при нём, а не заочно. Троицкий подумал и кивнул. Стекло Варлаам пообещал. Всё-таки это не свои деньги.

Потом к Ростовскому. Тот хотел серебра на храмы. Назвал двести рублей. Варлаам назвал другую цифру, в два раза меньше и не серебром, а досками, кирпичом и стеклом из Александрийска, потому что серебро разойдётся по карманам ростовских тиунов, а доски в карман не спрячешь. Ростовский поворчал, но принял.

Коломенский хотел мельницу. Варлаам знал эту тяжбу: мельница стояла на земле, которую Строганов купил у разорившегося служилого, а Коломенская епархия говорила, что земля вкладная. Правда там, по всему, была на стороне Строганова. Варлаам сказал так… если тяжба решится не в пользу епархии, митрополит из своей казны выкупит для Коломны другую мельницу, поближе. Коломенский долго смотрел на него, потом сказал: «Хитрее ты стал, владыко». На что Варлаам лишь усмехнулся.

К Суздальскому он пришёл под утро. Тот не спал, стоял на молитве. Просьба у него была маленькая – жалованья певчим и на кровлю собора, и всего-то рублей тридцать. Варлаам пообещал пятьдесят.

Чудовский ничего не просил. Варлаам сидел у него в келье, ждал и наконец архимандрит сказал, что он и так согласен, что он бы и днём согласился, только боялся один идти против Ростовского. И что просить ему нечего, кроме одного: чтобы про Феогноста больше никто не вспоминал. Чтобы Чудов монастырь не поминали в связи с тем, что было. Варлаам обещал.

К себе он вернулся, когда в окнах начало светать.

Всё вместе выходило рублей в триста с лишним, если считать стекло по казённой цене... и все триста лягут на Строганова.

Варлаам подумал об этом и поймал себя на том, что усмехается.

Пусть ложатся. Ведь Строганов сам просил. Строганов сам говорил, что за любое дело кто-то должен заплатить, и лучше, если это будет серебро, а не кровь. Вот пусть и платит. Митрополит своё дело сделал. Он провёл через Собор то, чего на Руси не проводил никто, провёл без крика и раскола, и грамота будет подписана пятью руками, а не одной.

А что это было похоже на торг в Китай-городе... так и апостолы, если разобраться, были рыбаками, а рыбаки без торга не живут.

Утром собор постановил. Рассекать дозволяется тела казнённых по суду за душегубство, разбой, измену и поджог, не удостоенных церковного погребения. Только в закрытом месте, при лекарях и при священнике, которого назначит епархия. После рассечения хоронить в землю. Прочих тел не касаться ни под каким видом, за нарушение отлучать. Грамоту писали до полудня.

***

POV

Григорий Осипович Строганов сидел в горнице и пил травяной взвар.

Взвар ему заваривала Глафира, из зверобоя с малиновым листом, он к нему привык за последние годы. К слову, кружка была из стекла. Не без гордости Григорий подумал про себя: «сын делал».

Каждый раз, беря её, он думал о том, что десять лет назад продал бы за такую коня, а сейчас их в доме дюжина и никто на них не смотрит.

В горнице было шумно.

Дети только что вернулись с улицы. На дворе под стеной несколько дней шла война снежками, и сегодня, судя по всему, случилось генеральное сражение. Анфиса, вся красная, отряхивала в сенях шубку и во весь голос доказывала, что попала в Ивана три раза, а он в неё ни разу. Иван, младший сын Григория, девяти лет, стоял в дверях набычившись и говорил, что два раза, и что третий не считается, потому что он тогда поднимал Юру. Юра сидел на полу и стаскивал сапог, из которого валился снег... в него, похоже, попали все. Аня, пятилетняя, кружилась по горнице с криком «а я в башне сидела!» и никого не слушала. Света, дочь Инны, самая тихая, аккуратно вешала шубку на гвоздь и оглядывалась на дверь, не идёт ли кто из взрослых ругаться за лужи на полу.

И Тимофей.

Тимофей стоял у печи, прижав к ней ладони, и молчал. Семь лет. Светлые волосы, тонкое лицо, длинные не по возрасту пальцы и что-то такое в осанке, чего у других детей не было и быть не могло. Сын Великой княгини. Брат Великого князя.

Григорий до сих пор не до конца понимал, как мальчик оказался у него в доме.

Когда он прибыл из Курмыша в Александрийск, Дмитрий рассказал ему, что хочет свести Тимофея с Иваном, потому что мальчишки одних лет и Тимофею в Кремле скучно среди нянек. А через две недели после того, как войско ушло, к воротам Александрийска подъехал возок под охраной двух десятков воинов Воислава, и из возка вылез мальчик, а с ним нянька и грамотка от Марии Борисовны. В грамотке было написано, что сына своего Тимофея она отдаёт на зиму под руку Григория Осиповича Строганова и просит учить его тому же, чему он учит своих.

Григорий тогда долго держал грамотку в руках.

Он был воином. Десятником в Курмыше, сотником у сына, воеводой на Суре, а нынче дядькой при мальчишках. Он рубился с татарами, когда княгиня ещё в колыбели лежала. Но ни разу в жизни ему не поручали княжеского ребёнка. Он понимал, что это честь... и понимал, чего эта честь стоит. Если с мальчиком что-то случится под его крышей... об этом лучше было не думать.

Поэтому в первый же день он удвоил посты. Все сотни, которые сын оставил в Александрийске (а оставил он немного, три сотни на всё про всё), и теперь те несли караул так, словно под стенами стояла Орда. На башнях днём и ночью, у ворот вдвое, на плотине пост, разъезды по дороге до Москвы через день. Воинам он ничего не объяснял. Они и так поняли, когда увидели, кто вылез из возка.

Григорий отхлебнул взвар и посмотрел в окно.

За стеклом – настоящим, каких в Курмыше отродясь не было – лежал двор, а за двором улица, мощёная камнем, и на камне лежал снег, но не грязный, а чистый, потому что по мощёному не месят. Улица шла к воротам, и по обе стороны стояли дома. Каменный низ, деревянный верх, у всех одинаково, как сын велел строить, с трубами, из которых шёл дым. Дальше, за домами, видна была стена – каменная. Башни. Тут стояла стена, которую не возьмёшь ни огнём, ни тараном, и сложили её всего за два года.

И это было не самое удивительное.

Удивительное было в том, что в этом городе, а иначе Григорий его уже не называл, зимой было тепло. Полы грелись снизу. Вода текла по трубам. В нужник ходили не на мороз, а в тёплую комнату. Школа стояла с окнами в полстены, и в ней дети сапожников сидели рядом с детьми служилого сословия и учили цифирь. За стеной, на реке, стояла плотина, на ней день и ночь крутились колёса, от колёс шли пилы и молоты. Григорий один раз зашёл в ткацкую избу, посмотрел, как летает челнок, и вышел, потому что понял, что ничего не понимает.

Всё это построил его сын. Он допил взвар и поставил кружку.

- Ну что, дети! – сказал он, и вопли в горнице стихли разом. Он посмотрел на мальчиков. – Покушали, силы набрались... пора и потренироваться.

Он встал из-за стола.

- Жду мальчиков на улице. Подберём вам кожаные доспехи, в которых будете учиться сражаться саблей.

Юра завопил от радости так, что Аня зажала уши. Тимофей просиял. А вот Иван не выказывал столь бурных эмоций. Иван, который жил с отцом всю жизнь и знал, что такое тренировка у Григория Осиповича, молча пошёл в сени за своей бронёй.

Когда Юра и Тимофей, путаясь в кожаных куртках с нашитыми бляхами, которые для них нашли в оружейной, вывалились на двор, Иван уже стоял посреди утоптанной площадки в собственной броне: кольчужка по росту, шлем, наручи, и рубил деревянной саблей столб. Григорий стоял рядом и считал удары.

- Локоть, – говорил он. – Опять локоть. Ты им машешь, как баба коромыслом. Сабля идёт от плеча. Ещё раз.

И Иван молча рубил.

- Ещё раз. Резче!

Юра и Тимофей встали, где им показали. Григорий подошёл, оглядел обоих. Поправил Тимофею ремень на куртке, молча, как поправляют подпругу коню.

- Так, – сказал он. – Ноги на ширину плеч. Шире. Ещё шире. Правая вперёд. Нет, правая. Это у тебя какая?

Тимофей посмотрел на свои ноги.

- Правая.

- Вот и ставь её вперёд. Юра, ты чего согнулся? Спину прямо. Сабля в руке... не так. Не за конец, за рукоять. Вот так. Пальцы обхватили. Большой сверху. Теперь подними. Вот так… держи.

Он отошёл на шаг и посмотрел.

- Стойте так, – сказал Григорий и пошёл к Ивану.

Они стояли. Через сотню ударов Юра начал переминаться. Через две сотни Тимофей опустил руку.

- Кто велел опускать? – Григорий не обернулся, но увидел.

- Устал.

- Подними.

Тимофей поднял.

Потом были стойки. Потом шаги – вперёд, назад, вбок, с саблей перед собой. Григорий ходил вдоль и без слов ударял по неправильно поставленной ноге черенком плети, не больно, но обидно. Потом первые удары по столбу. Сверху. Юра бил так, что деревянная сабля два раза вылетала у него из руки, и Григорий заставлял поднимать её и бить снова. Тимофей бил правильно... удивительно правильно для первого раза, видно, что в Кремле кто-то показывал... но слабо, и Григорий сказал ему об этом.

- Ты его гладишь. Столб не девка, гладить не надо. Бей.

- Я бью.

- Это не бьёшь. Это ты его трогаешь. Бей!

Тимофей ударил.

- Уже лучше. Ещё…

Он никого не хвалил. За всё время, что стоял на дворе, ни разу не сказал «молодец» и ни разу не сказал «хорошо». Самое большее, на что расщедрился, было «уже лучше», и это «уже лучше» доставалось редко, а Ивану чаще других. Тимофей, привыкший, что любой его взмах в Кремле встречали восторгом дядьки и няньки, первые полчаса недоумевал, вторые полчаса злился...

Свалились они минут через сорок. Почти одновременно.

Сначала сел Юра, просто сел в снег, где стоял, и заплакал без звука. Потом Тимофей опустил саблю и сказал, что больше не может.

Григорий подошёл и остановился напротив.

- Вставай.

- Я не могу.

- Можешь. Вставай.

Тимофей поднял на него глаза. И Григорий увидел в них то, что ждал увидеть рано или поздно. Мальчик вспомнил, кто он такой.

- Я, – сказал Тимофей звенящим голосом, – сын Великой княгини. И брат Великого князя. И ты не смеешь мне...

Григорий присел на корточки, чтобы их лица оказались вровень.

- Слушай меня, Тимофей Иванович, – негромко сказал он. – Я знаю, чей ты сын. Мне это твоя матушка грамоткой отписала. И в той же грамотке она велела учить тебя так, как я учу своих. Своих я учу так. И ещё вот что запомни. Ты меня сейчас попробовал напугать. Больше не пробуй. Потому что, если ты ещё раз попробуешь, я сяду на коня, поеду в Москву, приду к Великой княгине на Боярскую думу, при всех боярах... и откажусь с тобой заниматься. Скажу: княгиня-матушка, забирай сына, потому что он лодырь и учиться не хочет. Так и скажу… при всех.

Тимофей смотрел на него, и Григорий видел, как у мальчика дрожат губы. Он не плакал. Но глаза наполнились влагой, и он часто-часто заморгал, чтобы не покатились слёзы.

Он, наверное, никогда в жизни не слышал, чтобы с ним так говорили. И самое страшное для него было в том, что он поверил. В его голове пронеслись мысли, что этот старик с рассечённым лицом действительно может поехать и так сказать. Ведь он отец Московского воеводы, и в миропонимании ребёнка он был выше Дмитрия.

- Я не лодырь, – прошипел он.

- Тогда вставай.

Тимофей встал.

Григорий повернулся к Юре. Тот всё ещё сидел в снегу и всхлипывал.

- А ты? – сказал он. – Ты будешь и дальше сидеть и ныть на судьбу, что отец тебя не признаёт? Мне рассказывали, как ты при Семене говорил, что ты неродной. Ты хочешь быть неродным всю жизнь? Или ты хочешь показать всем, что в тебе течёт кровь Рюриковичей, и что ты этой крови стоишь?

Юра поднял лицо. Мокрое, с белыми дорожками от слёз.

- Возьми саблю, – приказал Григорий. – И учись! Этот мир не будет к тебе добр, Юра. Ни к тебе, ни к кому. И только сабля в руке покажет, кто ты есть. Не отец, ни мать… никакая грамота. А только сабля.

Юра поднялся. Взял саблю. Встал, как его учили, правая нога вперёд.

- Вот, – сказал Григорий. – Уже лучше.

Ещё два часа они рубили столб, ходили шагами и падали в снег. Григорий гонял всех троих, и Ивана тоже, причём Ивану доставалось больше остальных, потому что с него спрос был больше.

Когда стемнело, он их отпустил.

Они ушли в дом и разбрелись по комнатам, и до ужина в доме было тихо, как не бывало ни разу с тех пор, как дети съехались. За ужином все трое сидели над мисками и клевали носами.

Когда дети ушли, к Григорию подошла Нува.

Она подошла тихо, как ходила всегда, встала перед ним и поклонилась... низко, в пояс.

- Спасибо, господин Григорий, – сказала она. – Спасибо, что учишь моего сына.

Григорий усмехнулся и махнул рукой.

- Полно тебе. Мне самому в радость.

Она выпрямилась, посмотрела на него чёрными глазами, в которых он никогда ничего не мог прочесть, и ушла.

За столом с ним оставались Глафира и Олена.

И Григорий, глядя на Олену, снова подумал о том, о чём думал с утра.

Она была бледная. Он заметил это ещё несколько дней назад... но мало ли, зима, в это время все бледнеют. Он не придал этому значения.

Но следующим утром, когда все собрались за столом и Глафира поставила кашу, Олена вдруг резко встала, так, что лавка скрипнула, и выбежала из горницы. Следом поднялась Нува и вышла тоже.

Их не было несколько минут. Потом обе вернулись. Олена села на своё место, ещё бледнее прежнего, и к каше не притронулась. И Григорий, который повидал на своём веку достаточно, поймал взгляд Глафиры и увидел, что она думает о том же.

Её вырвало… от запаха каши.

Глафира вышла из-за стола следом за Оленой примерно через полчаса, будто бы по делу. Вернулась ещё через полчаса. И, проходя мимо Григория, покачала головой и кивнула. Покачала, как качают, когда всё уже ясно... и кивнула, подтверждая.

Олена была беременна.

Григорий сидел и смотрел на неё через стол, на то, как она ковыряет ложкой остывшую кашу, и думал.

Он не спрашивал сына, что у него с Оленой. Не его это было дело. Он видел, что она живёт в доме. Видел, как она смотрит на Дмитрия, и видел, как Дмитрий смотрит на неё, и умел складывать одно с другим. Знал он и про княгиню... хотя об этом теперь знала вся Москва.

Ну и что. Сын не отрок (подросток), а вдовец. А Олена... Григорий помнил её девчонкой в Курмыше. Дочь Артёма-кузнеца, первая красавица на всю крепость, которая с детства смотрела на его сына так, что все вокруг это видели.

Григорий подумал, что должен бы сказать Олене хоть что-то. И понял, что не знает что. Он просто встал, положил ей на плечо ладонь... и только сказал.

- Отдыхай, дочка. Дмитрий вернётся и всё наладится.

Глава 4

Клязьма быстро покрылась толстым льдом.

Проверил я это первым делом, когда головные сотни Холмского вышли на лёд у Владимирской дороги. Сам по реке, разумеется, не бегал, а послал десяток с пешнями, и они прошли версту вперёд, пробивая лунки через каждые сто шагов. Лёд оказался в локоть, местами в полтора, что для конницы годилось с большим запасом. Тем не менее сани с пушками не кучковали, так сказать во избежание неприятностей.

Тридцать тысяч человек на реке шириной в семьдесят саженей растягиваются вёрст на десять, если идти правильно, полками, с промежутками, чтобы задние не напирали на передних. Правильно шли только мои, Шуйский да тверские, а прочие двигались так, как двигались всю жизнь. Боярские дружины лезли вперёд, потому что каждому боярину казалось зазорным идти позади соседа, обозные отставали, потому что возчики через версту слезали погреться. К вечеру первого дня хвост колонны оказался в четырёх верстах позади места, отведённого ему по росписи, и Ратмир ускакал туда разбираться. Вернулся уже затемно, злой и охрипший.

Зато кухни работали.

Я поставил их в голову каждого полка, за передовой сотней. Утром кухари закладывали в котлы крупу, солонину и воду из проруби, разжигали топки, и сани трогались. К полудню в котлах кипело. К привалу каша была готова, и её вываливали в войлочные кадки, которые потом развозили по сотням. Люди ели горячее, не разводя костров, не ища дров. Не ожидая, пока снег в котелке растает. Садились на сани и ели.

Первые два дня войско на это смотрело, как на чудо. Потом привыкло и начало ворчать, что каша одна и та же. Тогда я велел чередовать, чтобы день давали гречку с салом, день пшено с солониной, день горох, день толокно с сушёной рыбой.

Кузницы на санях тоже отработали. На третий день у одних из моих пушечных саней лопнула железная ось – не выдержала торосов* у переката.

(Торос – это нагромождение обломков льда, ледяные бугры и глыбы, которые образуются из‑за сжатия ледяного покрова).

В обычном походе это означало бы огромную потерю времени. У нас же кузнец подкатил свои сани, раздул горн, и через два часа ось стояла новая, из запаса, и пушка ехала дальше. За время до Владимира кузницы починили одиннадцать осей и перековали сотни две коней.

Хуже всего было с промоинами.

Клязьма река не быстрая, но в ней есть родники, лёд над родником тонкий и тёмный, и его не видно под снегом. На четвёртый день под передовым дозором Холмского провалился конь. Всадник успел скатиться, коня вытащили арканами, но после этого я велел пустить впереди всей колонны десяток пеших с пешнями и вехами, и дальше шли только по вешкам. Медленнее, зато никто больше не искупался.

Морозы стояли не сильные, градусов десять по моей старой мерке, но ветер на реке гулял неслабый, и на второй день лекари Фёдора начали принимать обмороженных. Щёки, носы, уши, пальцы… ничего страшного, но я велел сотникам на каждом привале осматривать людей, и обмороженных стало меньше.

На пятый день была метель. Я остановил войско на полдня, не став рисковать. Ведь лучше потерять полдня, чем сотню воинов. Шатры из воскового полотна поставили за час, буржуйки задымили, и войско пересидело непогоду в тепле.

Скорость нашего передвижения я прикидывал каждый вечер.

В обычном зимнем походе конное войско с обозом делает пятнадцать вёрст в день, двадцать, если повезёт. Я закладывал в роспись двадцать пять и втайне надеялся на них. А выходило тридцать. Тридцать две в лучший день, двадцать шесть в худший, не считая день потерянный из-за метели.

До Владимира от Москвы по реке сто восемьдесят с лишним вёрст. По росписи выходило девять дней. Мы вошли в город на седьмой.

Владимир встретил нас колокольным звоном. Тут когда-то сидел Варлаам, и епархия помнила, кому обязана школой и кровлей на соборе. Ощера подготовил всё заранее и на берегу под стенами стояли рядами стога, крытые рогожей, в амбарах лежал овёс в мешках, и дьяк с росписью ждал нас. Сделали привал на два дня, за которые войско и кони отъелись, кузнецы перебрали всё, что скрипело.

Я стоял на владимирском валу, смотрел вниз на реку, забитую санями, и считал.

Два дня выигрыша на первом отрезке. Это значило, что до Нижнего мы дойдём не за двенадцать дней, а за девять или десять. Это значило, что в Казань придём раньше, чем Кара-Булат ждёт, и склады ниже Казани, возможно, ещё не будут заполнены. Надо слать гонца вперёд.

И если так дальше пойдет, войско придёт в степь не в феврале, когда бураны, а в январе. И каждый лишний день, который мы выиграли на реке, будет днём, который мы не потратим в степи, где нет ни стогов, ни городов, ни складов, ни, конечно же, Ощериных дьяков.

Я не привык радоваться заранее. Но тут позволил себе.

От Владимира вниз по Клязьме до Оки и по Оке до Нижнего шли ещё восемь дней. Река стала шире, лёд ровнее, обоз подтянулся. Боярские дружины, увидев, что мои и Шуйские всегда приходят на привал первыми и первыми получают кашу, начали держать место в колонне сами.

Ива всё это время ехала рядом со мной.

Спала она в моём шатре. Места хватало, шатёр воеводы был на два десятка человек, и я отгородил ей угол занавеской из того же воскового полотна. Она ворчала, что не маленькая, что может и с лекарями, где спала Инна. Я сказал: нет. Войску я доверял. Просто мне было спокойнее, когда я слышал её возню за занавеской.

Наконец-то показался Нижний Новгород, можно сказать, почти под самый вечер.

Кремль на горе, чёрный на закатном небе, с проездной башней над откосом. Я знал это место лучше многих: сюда я приезжал к тестю за невестой, отсюда уходил в Курмыш, здесь родилась Аня. Каждый раз, когда Нижний открывался с реки, у меня внутри что-то сжималось.

Лагерь я поставил за Окой.

На левом берегу, напротив кремля, там было ровное белое поле, версты на три в любую сторону, без построек и посадов. Река рядом, вода из проруби. Дрова из леса за лугами. И главное – войско не влезало в город. Тридцать тысяч человек в посаде – это тридцать тысяч поводов для драки, пожара, воровства и поножовщины. Пусть стоят на лугу. Тесть, как я и просил, поставил там стога и амбары ещё с осени.

Полки только начали разворачиваться, а через обледенелую реку от города скакал десяток всадников. Один впереди, на рыжем коне, в распахнутом полушубке, без шапки. И я узнал его раньше, чем разглядел лицо, по посадке. Ярослав всегда сидел в седле так, будто конь ему что-то должен.

- ДИМА!

Он соскочил с коня, не дожидаясь, пока тот встанет, и налетел на меня так, что я отступил на шаг. Обнял, хлопнул по спине дважды.

- Как же я рад тебя видеть1 Я уж, грешным делом, думал вы там по льду до весны ползти будете!

- Пятнадцать дней от Москвы, – сказал я.

Ярослав отстранился и посмотрел на меня.

- Врёшь.

- Спроси у Шуйского.

- Пятнадцать? – он присвистнул. – Отец говорил, раньше, чем через три недели не ждать. Он тебе стога велел ставить к Николе зимнему, а ты...

Он не договорил, потому что увидел Иву.

Она стояла в двух шагах позади меня, держа Барса под уздцы. Ярослав замер на секунду... а потом шагнул к ней, сгрёб в охапку, оторвал от земли и крутанул вокруг себя, как маленькую.

- Пусти! – завопила Ива. – Ярослав! Пусти, дурак!

- Сестрёнка! – он поставил её и отступил, держа за плечи и разглядывая. – Ты глянь на неё. Кольчуга. Лук. А ведь я тебя помню, когда ты у нас на дворе по лужам босиком бегала. Кто б мне тогда сказал...

- Босиком я не бегала.

- Бегала. И в грязь падала. Дима, помнишь?

- Помню, – сказал я, и Ива метнула в меня такой взгляд, что я решил больше в разговор не встревать.

Ярослав захохотал.

- Боже, какая ты красивая выросла! Поди от женихов отбоя нет!

- ЯРОСЛАВ! – крикнула Ива, покраснев, и для острастки топнула ногой.

Но это было, на мой взгляд, по своему милым.

Пока эти двое перекрикивались, я решил заняться делом.

- Так, – сказал я, поворачиваясь к своим. – Алексей, Семён. Заканчивайте с размещением. Полки по росписи, обоз к амбарам, караулы как на реке. Как закончите, подтягивайтесь на подворье к Бледным. Ратмир, ты за старшего в лагере.

Шуйский махнул рукой, что понял. Холмский-младший кивнул. И мы с Ивой и Ярославом поехали через лёд к городу.

Всю дорогу Ярослав что-то да рассказывал.

У них всё было хорошо. Отец держался, хоть и ворчал на поясницу. Мать хлопотала. Софья... оставалась Софьей, и он произнёс это слово так, что я понял, что в доме Бледных у византийской принцессы есть своё мнение по любому вопросу. Катя же росла. Яков писал из Казани, что там спокойно, что Кара-Булат держит татар крепко, что склады набиты и хлеб идёт по Волге. Четыре тысячи нижегородских были готовы и ждали на другом краю города, чтобы влиться в войско.

- Ярослав, – сказал я, когда он замолчал, чтобы перевести дух. – Как отец воспринял... про меня и Марию Борисовну?

Я писал им. Почти сразу, как о нас стало известно в Кремле. Хотел опередить слухи до того, как они дойдут до Нижнего Новгорода. Я написал тестю письмо, в котором сообщил, что связан с Великой княгиней, что связь эта не тайна больше, и что я хотел, чтобы он узнал это от меня, а не от купцов на торгу. Ответа я не получил. И не знал, как его понимать.

Ярослав помолчал. Посмотрел на Кремль впереди.

- Расстроился, – сказал он, покачав головой. – Не буду врать. Сел с письмом и сидел с ним весь вечер. Потом сказал: Дмитрий – Алёнин муж. Так и сказал, будто она жива. И ушёл к себе. – Я молчал, ожидая что он ещё скажет. И он не заставил себя долго ждать. – А мама пошла за ним. И они там долго говорили. Я под дверью не стоял, но стены у нас тонкие. Она ему говорила, что ты молод. Что тебе двадцать пять лет и что ты не монах. Что Алёна умерла и что ей на том свете легче будет, если ты живёшь, а не сидишь на её могиле. Что она сама, если бы, не приведи Господь, раньше отца ушла… она бы хотела, чтобы он жил дальше.

Он усмехнулся… как итог они поругались. А наутро он вышел к завтраку и больше про это не говорил. Но письмо твоё у него в ларце лежит.

- Понятно, – сказал я.

- Он тебе рад будет, Дима. Правда. Просто дай ему проворчаться.

Ворота подворья Бледных были открыты, и во дворе нас ждали.

Впереди стоял тесть. Андрей Фёдорович постарел... в бороде добавилось седины, и стоял он, чуть подавшись вперёд. Рядом с ним княгиня Ольга, в тёмном, всё ещё в трауре по дочери. За ними Софья, в греческом платье, с непокрытой головой... ей можно было, она была замужней женщиной и принцессой, и на Руси её причуды прощали. И рядом с Софьей девочка, которую я не сразу узнал.

Катя вытянулась. Когда я видел её в последний раз, она держалась за материнскую юбку и пряталась. Сейчас она стояла отдельно, сложив руки, как её, видимо, учили, и внимательно смотрела на меня. Пять лет. И уже видно было, что вырастет из неё что-то серьёзное.

Я спешился, подошёл к тестю и поклонился. Он смотрел на меня и долго молчал. Потом фыркнул.

- Явился.

- Явился, Андрей Фёдорович.

Он прищурился.

- А ещё мне доложили, зятёк, что ты у нас теперь в Кремле... – он покосился на жену, – в почёте.

- Андрей! – одёрнула его Ольга.

- Что «Андрей»? Что я такого сказал? В почёте человек. Вся Москва об этом говорит, а мне и слова нельзя.

- Он с дороги. Дай ему в дом войти.

- Войдёт. Никуда не денется. – Тесть повернулся ко мне. – Я, Дмитрий, тебе вот что скажу. Я не слепой. Ещё на свадьбе Ярослава мне бросилось в глаза, как княгиня на тебя глядит… давно я это приметил, зятёк.

Он замолчал и смотрел на меня, и по этому молчанию не ясно было, чего он ждёт.

- Но пока Алёна была жива, – выговорил он медленно, – ты её не предавал. Так?

Тянуть тут было нельзя ни мгновения, и я перекрестился широким крестом на купол домовой церкви за его спиной.

- Вот тебе крест, Андрей Фёдорович. Ни разу. Совесть моя перед Алёной чиста.

Тесть подержал меня взглядом ещё немного, а потом выдохнул. Затем шагнул вперёд и крепко обнял меня.

- Ну и слава Богу, – сказал он мне в ухо. – Ладно, сын. Как бы там ни повернулось, а жизнь идёт своим чередом, и тебе в этом доме рады были и будут. Мало ли что Москва про тебя говорит.

- Спасибо, отец, – с почтением произнёс я.

Он отстранился, и я увидел, что глаза у него мокрые. Заметил это и он сам, сердито мазнул по ним рукавом и отвернулся к воротам.

- Внуков бы заодно привёз, – проворчал он. – Раз уж войско сюда притащил.

- Я с ними Григория оставил в Александрийске. Там сейчас пол-Кремля... Тимофей, сын княгини, у нас зимует.

- Григория, – повторил тесть. – Григорий твой меня моложе, ему внуков нянчить ещё лет двадцать. А мне один Господь знает, сколько отмерено, и поясница мне об этом каждое утро напоминает.

Ольга с Софьей тем временем переглянулись, подошли к Иве с двух сторон, подхватили её под руки и увели в дом. Ива оглянулась на меня с мольбой во взгляде, но я ей кивнул: мол, иди. Женщины уводили её от мужского разговора настолько ловко, что возразить она попросту не успела. Катя побежала следом, оглядываясь через плечо.

Тесть проводил их взглядом.

- Так вот, – сказал он, когда двери за женщинами закрылись. – Ты уж, Дмитрий, будь добр, привези мне внуков на лето, всех, сколько их у тебя набирается. И Юрку этого тоже, я его признать не могу. Сам понимаешь, – намекнул он на родство с Византийской принцессой. – Но время идёт, а кровь, как говорится, не водица. – Он посмотрел на сына. – А Ярослав пусть себе думает, что хочет. Ты привези, порадуй старика.

- Привезу, Андрей Фёдорович. Даю слово.

- Вот и договорились. Пошли в дом. Ольга с утра расстаралась и наготовила очень много.

Кормили меня так, что из-за стола я поднялся с трудом.

Через несколько часов подтянулись Шуйский и Холмский-младший. Тесть встретил их во дворе с чаркой, как положено. Алексея обнял, потому что помнил его отца и потому что Алексей был из тех, кого в доме Бледных знали давно. Семёна Холмского оглядел с головы до ног, сказал «весь в отца, и такой же тощий», и тоже обнял. Потом повёл всех в баню.

Баня у Бледных была хорошая. На столе уже стояли квас, пиво и вяленая рыба. Мы парились по очереди, и когда Ярослав, Шуйский и Холмский ушли в парную во второй раз, мы с тестем остались в предбаннике вдвоём.

Он налил пива мне и себе. Отпил и поставил кружку на стол.

- Ты не думай, что я лезу, – сказал он. – Но раз уж ты мне написал, значит, хотел, чтобы я знал. А раз я знаю, то имею право сказать, что думаю. Согласен?

- Согласен. Мне и самому интересно.

- Вот и слушай.

Он помолчал, собираясь.

- Мария Борисовна баба умная. Умнее большинства мужей, которые сидят в Думе. И она властная. Привыкла, что последнее слово за ней. К слову, – он сделал паузу, – ты тоже привык… и значит, лбами биться будете. Это первое.

Я кивнул. Об этом я знал лучше него.

- Второе. Пока она регентша. Но через три-четыре года Иван сядет на престол, и она станет никем. Вдовой Великого князя, матерью Великого князя... почётно, но никем. И вот тут, Дмитрий, начнётся самое интересное. Потому что ты к тому времени будешь в самой силе. Воевода и глава Думы, с Александрийском за спиной, с пушками и с полутора тысячами своих в броне. И если вы к тому времени обвенчаетесь... – он поднял палец, – то ты будешь отчимом Великого князя. Понимаешь?

- Понимаю.

- Нет, ты дослушай. Отчим... это не отец. У отчима прав никаких. Но власть есть. И бояре это будут видеть. И каждый твой шаг будут отслеживать. Это Строганов для Руси делает или для себя, чтобы пасынка под руку взять? Каждый указ. Каждую войну. И самое поганое, что Иван это тоже будет видеть. И поверь, ему будут нашёптывать против тебя всякие небылицы. Ты уже успел с этим столкнуться.

Я кивнул, а тесть сделал глоток пива.

- И третье, это дети. Если Господь даст вам с ней детей... они будут Строгановы, а не Рюриковичи. – Он покосился на меня. – Однако, кровь у Марии совсем непростая, так что могут найтись люди, которые скажут, что такой ребёнок может... ну, ты понял. Вот этого допускать никак нельзя.

Он замолчал. Я тоже молчал. Всё, что он говорил, я знал. Но было что-то важное в том, что это говорил он – человек, который меня не любил поначалу, потом любил как сына, и сейчас эта любовь никуда не ушла.

- Я тебя не отговариваю, – сказал он. – Ты не мальчик, и я тебе не отец. Я тебе говорю, на что обратить внимание.

- Спасибо, Андрей Фёдорович, – сказал я. – Спасибо, что беспокоишься. Я подумаю над каждым словом.

- Подумай.

Мы выпили. Он налил ещё. Некоторое время сидели молча, слушая, как за стеной Ярослав орёт на Шуйского, чтобы тот не жалел веника.

- Когда ты на могиле был? – с печалью в голосе спросил тесть. – У Алёны?

- За день до выхода. Заехал в Симонов.

- Там всё... как надо?

- Как надо. Крест стоит. Камень, что вы с Ольгой заказали, поставили. Монахи ухаживают, я им плачу. Снегом было засыпано, я расчистил.

Он кивнул и посмотрел в кружку.

- Я думал весной, как дороги просохнут, съездить, – сказал он. – Если поясница отпустит.

- Съезди. Даст Бог, и я к тому времени вернусь.

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

- Такой же прыткий… но, думаю да, глядишь уже и вернёшься.

Мы снова замолчали. Вскоре дверь парной хлопнула, и оттуда вывалились красные, распаренные Ярослав с Холмским, а за ними Шуйский, который тут же потянулся к пиву. Тесть встал, налил всем и поднял кружку.

- За Алёну, – сказал он. – Не чокаясь.

Мы выпили молча. Ярослав при этом отвернулся к стене.

Потом парились ещё, и пили ещё, и Шуйский рассказывал про своего сына, который в полгода уже пытался вставать в люльке, а Ярослав спорил, что Катя вставала раньше. Тесть слушал обоих и качал головой. И когда мы уже совсем размякли, я вспомнил и послал одного из своих, что ждали во дворе, принести свёрток из моих саней.

В свёртке лежали два пистолета.

Я заказал их мастерам за пару недель до выхода войска. Стволы воронёные, нарезные, из тигельной стали. Замки с гравировкой, на одном ветка с листьями, на другом бегущий конь. Рукояти из тёмного ореха, с серебряной насечкой по всей длине, и на затыльнике у каждого серебряная бляха с выбитой буквой: «Я» на одном, «А» на другом. К каждому пороховница из рога в серебре и мешочек с пулями.

Тесть взял свой и долго вертел в руках.

- Без фитиля, – сказал он.

- Без фитиля. Вот так взвёл, – показал я ему, – прицелился, нажал, и всё. На пятьдесят шагов в человека попадёшь, если рука твёрдая.

- И сколько таких у тебя?

- Сотня у ветеранов. Ещё сотня к весне. Больше пока не выходит, два в день делаем.

Ярослав уже прицеливался в стену, закрыв один глаз.

- Заряжен? – спросил он с надеждой.

- Нет. И в бане стрелять не стоит. Завтра на лугу покажу.

Тесть положил пистолет на стол, перед собой, и смотрел на него так, как смотрят на вещь, которая стоит больше, чем всё, что лежит вокруг.

- Спасибо, зять, – сказал он. – Такого мне ещё не дарили.

Потом нас развели по гостевым покоям. Я лёг и сразу заснул.

Проснулся я когда солнце только выглянула из-за горизонта.

Спустился в горницу. На ковре у печи сидела Катя с нянькой и играла в куклы. Тряпичных кукол было две, обе в сарафанах, и одна, судя по всему, выходила замуж за другую, потому что нянька гнусавым голосом тянула что-то свадебное, а Катя серьёзно кивала ей в такт.

Я хотел пройти мимо, но зацепился взглядом за стол у окна.

Там лежали листы бумаги, хорошей и плотной, а рядом стояла чернильница с воткнутым пером. На верхнем листе кто-то вывел буквы, крупные и старательные, с нажимом на каждой чёрточке, и буквы эти были греческие. Альфа, бета, гамма, и дальше по ряду, а под ними три строчки, но явно они были писаны детской рукой.

Я посмотрел на кукол, потом снова на листы, и сообразил, что куклы тут ненадолго, до конца перерыва между двумя уроками.

- Дмитрий Григорьевич.

Софья вошла со стороны кухни с чашей в руках. Она поставила чашу на лавку, подошла ко мне и протянула обе руки, по-гречески. Я их взял и поцеловал.

- Хорошо спал?

- Как убитый. Ваш тесть умеет угощать.

- Мой свёкор, – поправила она с улыбкой. – А тесть он тебе.

- Свёкор. Прости. У меня с утра голова ещё в бане осталась.

Она села за стол, я сел напротив. Катя на ковре покосилась на нас, но кукольная свадьба шла своим чередом.

- Это ты её учишь? – я кивнул на листы.

- Я.

- Не няня?

- Няня умеет петь и вытирать носы. – Софья взяла верхний лист и разгладила его ладонью. – Греческому её здесь никто, кроме меня, не научит. А русской грамоте её выучат.

Я посмотрел на неё. За эти годы Софья орусела, акцент у неё почти пропал, и крестилась она по-нашему, хоть и носила меха поверх греческого платья.

- Анфиса читает, – решил похвастаться я, – считает и пишет, хотя и криво. Ей восемь, у неё школа под боком.

- Я знаю. Ольга рассказывала. – Софья помолчала. – Катя тоже будет. Она уже знает наши буквы все и ваши половину. Складывает слоги. Медленно, но складывает.

- В пять лет?

- В пять. Меня начали учить в четыре.

Я вспомнил Ивана. Как он подглядел мои записи с цифирью и попросил научить.

- Хочешь, покажу одну штуку? – сказал я.

Взял чистый лист, обмакнул перо и написал в ряд десять знаков. От единицы до нуля.

- Это цифирь. Нашу буквенную, где аз это один, а веди это два и надо всё время помнить титло, можешь забыть. Этим счётом считают на Востоке и в Италии. Десять знаков, и всё. Любое число из них складывается. Смотри.

Я написал столбиком: двадцать семь и под ним пятнадцать. Провёл черту. Сложил вслух, как складывал с Иваном: семь и пять двенадцать, два пишем, один в уме...

Софья наклонилась над листом. Смотрела, как я пишу, и я видел, как она шевелит губами, повторяя.

- Я видела такие знаки, – подумав сказала она. – В Риме, у купцов. Виссарион говорил, что это арабское и что латиняне ими считают. Но меня никто не учил. Женщинам такое не нужно, говорили они.

- Здесь нужно. Иван так считает. Я его научил, и он теперь с росписью Ощеры разбирается быстрее, чем сам Ощера, – приукрасил я. – Твоя дочь будет его женой, так быть может её научить. И у них уже будет что-то общее?

Софья долго смотрела на лист. Потом на меня.

- Ты можешь научить? Меня?

- За те два дня, что я тут? – я покачал головой. – Нет. Ивану почти месяц понадобился. Я тебе дам основу, а дальше нужен кто-то, кто будет сидеть рядом и проверять.

Она поджала губы. Было видно, что ей это не нравится...

- Есть другой путь, – сказал я. – Напиши Ощере. Дьяки у него все через это прошли, я их тоже учил. Попроси прислать кого-нибудь в Нижний, на зиму. Толкового. Он не откажет. А если откажет, напиши, что я велел... он не откажет тем более.

- Ты уверен?

- Уверен. Ощера считает, что каждый, кто разумеет эту цифирь, это ещё одни руки для казны. Он тебе сам благодарен будет.

Софья взяла лист с моими знаками, сложила вчетверо и убрала в рукав.

- Спасибо, Дмитрий, – сказала она. И уже без «Григорьевича».

В этот момент дверь хлопнула, и в горницу ввалился Ярослав. Красный с мороза, в снегу, и по лицу было видно, что он с утра успел объехать войско и остался доволен.

- Дима! Проснулся? – он увидел листы на столе, посмотрел на жену. И лицо у него изменилось.

- Софья. Опять?

- Что «опять»?

- Опять её за стол сажала. – Он подошёл к ковру, присел на корточки рядом с дочерью, и та немедленно полезла к нему на колени с куклой. – Она ребёнок. Ей пять лет. Ей бегать надо, а не буквы выводить с утра до вечера.

- Она и бегает.

- Когда? Я прихожу... она пишет. Ухожу... она пишет. У неё пальцы в чернилах, как у подьячего.

- У неё пальцы в чернилах, потому что она учится, – спокойным тоном сказала Софья. – Как учился её дядя. Как учится её жених. Ты хочешь, чтобы она приехала в Москву и сидела там рядом с Иваном, как кукла на лавке?

- Я хочу, чтобы у неё детство было.

- Детство у неё будет, и грамота будет. Одно другому не мешает.

- Мешает, если...

Я встал и пошёл к окну. В такие разговоры я не влезал ни в чьей семье, а в семье Бледных тем более. Ярослав был отцом, Софья была матерью, и мне между ними делать было нечего. Тем более, что оба были правы, каждый по-своему, и оба это знали. Катя на коленях у отца тем временем деловито снимала с куклы сарафан и на родителей не смотрела. Похоже, этот спор она слышала не первый раз.

Спасла нас Ольга. Она появилась в дверях, оглядела всех, поджала губы и сказала, что завтрак стынет, что отец уже за столом и что, если кто-то хочет ссориться, пусть ссорится сытым.

Ярослав фыркнул. Софья поднялась. Катя сползла с колен и первой побежала к столу.

Два дня мы стояли под Нижним.

Войско отдыхало, кони отъедались на тестевом сене, кузнецы ковали. Нижегородские четыре тысячи влились в колонну, и я расписал их по полкам. Вперемешку, без отдельного полка, чтобы боярские дружины разбавились людьми, которые прошли Казань с Бледными и знали, что такое порядок.

Ярослав всё-таки пострелял из подаренного пистолета. На лугу, по щиту. Первые два раза промахнулся, третьим попал в край, четвёртым в середину, пятым снова в середину, и после этого ходил такой, будто это он его сам выковал. Тесть тоже стрелял. И, по рассказам Ярослава, он остался доволен.

На третий день, рано утром, войско тронулось.

Спустились с луга на Оку, прошли под кремлём, где на стенах стояли люди и махали шапками, и вышли на Волгу.

Волга после Клязьмы была, как море после реки.

Ширина в версту, а местами и в две. Синий лёд, выметенный ветром до стекла, и по нему можно было идти хоть в десять колонн. Я так и сделал: развернул войско в четыре линии и с берега это, наверное, выглядело так, будто по реке ползёт чёрная туча.

Деревни попадались редко и люди при виде войска замирали.

Мы никого не трогали. Я велел так ещё в Нижнем, и Богдан объявил по сотням: за курицу, взятую без платы – плеть; за девку, тронутую без спроса, –виселица. Земля эта теперь была наша, до самой Казани и дальше, и я не собирался начинать с того, что обдеру её на пути.

Через три дня прошли устье Суры.

Она впадала справа, широкая, ровная, и я невольно придержал коня, глядя туда, где она уходила на юг. Там, в ста верстах вверх по течению, стоял Курмыш. Там, на льду этой реки, пять лет назад лежали девять тысяч наших... Никто из тех, кто ехал рядом, не заговорил. Шуйский посмотрел на устье и перекрестился. Ратмир снял шапку. Мы прошли мимо.

За Сурой земля стала пустой.

Деревень почти не было. То, что было, сожгли ещё во время казанских войн. Мы проезжали мимо чёрных остовов на берегу, торчащих из снега. Лес подступал к самой воде. Волга петляла, обходя острова, и передовые Холмского всё время уходили вперёд разведать, какой протокой идти, потому что по некоторым лёд был битый и сани там ломали полозья.

Первый склад Кара-Булата стоял на излучине, где Волга поворачивала на юг, и я, честно говоря, не был уверен, что он там будет – мы шли на неделю раньше, чем я ему писал.

Но он там был.

Казанские татары поставили амбары из свежих брёвен прямо на берегу, под обрывом, и вокруг них лежали стога, штук сорок, крытые лапником. У амбаров нас ждала сотня всадников с бунчуком мурзы, в лисьей шапке. Он спрыгнул с коня и сказал по-русски, коверкая слова, что Кара-Булат велел кланяться и что сено сухое, а овёс без плесени, он сам проверял. Я всё же проверил, и остался доволен.

Дальше шли примерно по тридцать вёрст в день. Кухни дымили в головах полков. Кузницы чинили. Лекари принимали обмороженных, которых становилось меньше с каждым днём, потому что люди учились на ошибках.

Второй склад стоял у устья Камы.

Здесь Волга принимала в себя реку почти такую же широкую, как она сама, и место это было ветреное и открытое на все стороны. Амбары здесь стояли уже крепче, с частоколом, и охраняла их не сотня, а три, потому что отсюда до Казани оставалось всего ничего, а ниже, за Камой, начиналась земля, которую никто толком не контролировал. Старшим над складом Кара-Булат поставил своего родича, и тот доложил мне обо всём, не заглядывая ни в какую роспись.

Из-под Камы до Казани два дня.

На четырнадцатый день как вышли из Нижнего, почти под самый вечер, передовые Холмского прислали гонца с одним словом: видно.

Я выехал вперёд, на бугор у правого берега, куда сотня Ратмира поднялась, чтобы осмотреться, и остановил коня рядом с ним.

Казань лежала впереди, на холме над Казанкой, в пяти верстах.

Отсюда она выглядела не так, как два года назад, когда мы подходили к ней с войском в пятьдесят тысяч и с гуляй-городами. Это был наш город, и от того он казался роднее.

- Гонца в город, – повернулся я к сопровождавшему меня воину. – К Якову Бледному и к Кара-Булату. Войско встанет на лугу за Казанкой, в город не войдёт, утром я буду у них.

Глава 5

С рассветом я приехал в город.

Со мной были Шуйский, Холмский-младший и Ярослав, который на ночь перебирался ко мне в шатёр, потому что там была буржуйка, а у него нет. Конечно, он потеснил нас с Ивой, но, как говорится, в тесноте да не в обиде.

Казанка была скована льдом так же, как и Волга. Мы перешли её по льду, поднялись на берег и поехали к воротам.

Два года назад я подходил к этим стенам с пятьюдесятью тысячами, прикрываемыми гуляй-городами, и тогда на этом месте стояли рвы. Многое изменилось за это время. Сейчас рвы были засыпаны, а крепостная стена, которую мы разбили пушками, была починена. Кладка на том месте была светлее и с реки эта заплатка была видна за версту.

Ворота стояли открытыми. Перед ними, чуть в стороне от дороги, чтобы не мешать въезду, ждала сотня всадников. Половина в кольчугах, половина в татарских куяках, и над ними два бунчука – наш и татарский.

Впереди на вороном коне сидел Яков.

Я видел его до этого раза три. Он был широк. В плечах мы с ним были примерно одинаковы, но у него это выглядело иначе, потому что при своей ширине он был ростом чуть ниже меня и от этого казался более сбитым. Борода русая и коротко стриженная, как у меня.

Рядом с ним на коне черной масти сидел Кара-Булат. Мурза за два года не изменился. Лисья шапка, седая борода клином, узкие глаза, в которых ничего не прочитаешь, пока он сам не захочет.

Мы подъехали, и Яков тронул коня навстречу.

- Воевода, – сказал он и поклонился с седла. – Казань тебе рада.

- Наместник, – ответил я и поклонился так же.

А дальше всё пошло не по чину, потому что Кара-Булат уже спрыгнул с седла. Не спешился, а именно спрыгнул, для своих лет удивительно легко, и пошёл к Шуйскому.

Алексей спешился тоже. Они встретились посреди дороги, и мурза обнял его. Обнял крепко, обеими руками, прижал к себе и что-то сказал по-татарски ему в ухо. Алексей кивал. Потом Кара-Булат отстранил его, взял за плечи и посмотрел ему в лицо.

- Порадовал ты меня рождением внука, – сказал он по-русски. – И знаю я как о дочери моей заботишься. Рад, что у вас сладилось. Спасибо тебе, зять. У меня сына убили ваши, когда вы шли на Казань. А ты мне внука дал.

- Ксения дала, – сказал Алексей слегка севшим голосом.

- Айсылу, – Кара-Булат покачал головой. – Ладно… пусть будет Ксения.

Потом он отпустил Алексея и повернулся ко мне.

Я тоже спешился. Чин этого не требовал. Я просто не хотел смотреть на старика сверху.

Кара-Булат подошёл и остановился в шаге. Приложил правую ладонь к груди и наклонил голову.

- Воевода, – сказал он, – мне написали, что ты был там. Что ты сам её смотрел до родов и следил, чтобы всё прошло хорошо. У меня в роду было так: когда женщина рожает, мужчина уходит из дома. К коням. К огню. Но те времена ушли, и я рад, что ты был рядом.

Он выпрямился, и я увидел, что он смотрит мне в глаза дольше, чем требовалось.

- Не за что благодарить, мурза. Она жена моего друга.

- Есть за что, – сказал Кара-Булат и снова приложил ладонь к груди. Потом отвернулся к коню, и разговор на этом кончился.

Пока мы это говорили, Ярослав и Яков успели обняться и теперь стояли, держа друг друга за плечи и перебивая друг друга. Двоюродные братья, сыновья двух братьев Бледных. Ярослав рассказывал, что отец жалуется на поясницу, но всё равно каждое утро выходит на двор смотреть, как чистят коней. Яков спрашивал про Софью и про Катю. Ярослав отвечал, что Катя уже пишет по-гречески и что Софья добьёт его до могилы своей грамотой. Яков смеялся.

- Так, – сказал он наконец, отпуская брата. – Все ко мне. На подворье истоплена баня, а после бани будет стол. Я вас не выпущу, пока не наедитесь. – И повернулся к Ярославу. – А тебя, Слава, Василиса ждёт. С утра ходит по горнице, как кошка, и спрашивает, когда приедете.

Ярослав хлопнул его по плечу и что-то ответил, но я уже не слушал. Кто такая Василиса, я не знал, и спрашивать при всех не стал.

- Спасибо за приглашение, наместник, – сказал я. – Пойдём, но по дороге я хочу услышать от мурзы, что он знает про Орду. Мне это нужно раньше бани.

Яков кивнул. Кара-Булат тоже.

Мы сели в сёдла и поехали в город.

Я не буду описывать город. Два года назад я видел его после штурма, с выбитыми воротами, с трупами на улицах и с дымом над ханским двором, и теперь ехал по тем же улицам и старался не сравнивать. Улицы вымели. Ворота в подворьях стояли целые. Народу было много, и народ этот при виде нашей сотни не разбегался, а расступался и смотрел. Бабы в платках. Мужики в халатах и в тулупах. Дети… кто-то кланялся Якову, кто-то Кара-Булату, а кто-то смотрел на меня и любви во взгляде этом не было. Хотя было бы странно будь иначе.

Кара-Булат ехал справа от меня, стремя в стремя.

- Спрашивай, воевода, – сказал он.

- Расскажи всё, что знаешь об Орде… всё с самого начала.

Он помолчал, подбирая слова. Русский у него был неплохой, за два года при Якове стал ещё лучше, но говорил он медленно, и я не торопил.

- Орда стоит на двух ногах, – произнёс он. – И ноги эти идут в разные стороны. Муртаза сидит в Сарае. Шейх-Ахмед сидит в Укеке, вверх по Волге от Сарая. С осени они помирились. Не сердцем, а потому что третий брат пришёл к ним с юга и они вдвоём его встретили на Ахтубе.

- Хасан, – сказал я.

- Хасан, – мурза покосился на меня. – Ты его отпустил и об этом вся степь знает, и мне был очень хотелось понять – зачем? И поверь, не только мне, но и всем.

- Узнают в своё время, – уклончиво ответил я.

- Пусть так, – он кивнул. – В общем, Хасана они побили. У него было семь тысяч, у них больше двадцати. Но он ушёл, а они положили едва не половину своих и всех пленных зарезали, чтобы не кормить. Думаю, ты об этом и так знаешь. – Я не стал отрицать и кивнул, после чего Кара-Булат продолжил. – Сколько у Хасана сейчас людей, никто не знает. Говорят, десять тысяч, хотя некоторые говорят, что и пяти нет. Но я думаю, тысяч восемь, потому что к нему идут те, кому в Орде не платят, а в Орде не платят никому.

- Почему?

- Потому что нечем. – Кара-Булат поднял руку и показал на ряды лавок, мимо которых мы ехали. – Полон (рабы), кожи, соль, рыба с Волги. Соль шла с юга, полон продавали в Кафу, рыбу возили к нам и в Литву. Сейчас ничего этого нет, потому что Русь стала сильна.

Я повернулся к нему.

- Кара-Булат, скажи честно, к тебе поступали предложения от ордынцев?

Он усмехнулся.

- Да, поступали, но не мне. С осени в Казань приезжают люди из Орды. Но не послы, а в основном купцы, у которых здесь есть родня. У половины наших мурз есть родня в Сарае. Это степь, тут все друг другу родичи. Так вот, эти люди привозят грамотки. Пишут про кровь, общего врага и что в Орде их ждут. Что земли дадут. Что кто уйдёт с людьми, того примут с почётом.

- И кто-то ушёл?

- Трое, – ответил Кара-Булат. – Один мурза с двумя сотнями и двое поменьше. Ушли летом, ещё до того, как я узнал о грамотках, но больше никто.

- Почему?

Он снова усмехнулся.

- Потому что один из тех троих прислал письмо родне в Казань. В письме написано, что в Сарае им дали пустое кочевье, скота нет, а жалованье обещают со следующего похода. И что следующий поход собирают на Русь.

Я помолчал. Кара-Булат ехал рядом и ждал.

- На Русь, – повторил я.

- На Русь. Но не сейчас, а летом. Они не дураки, воевода, они знают, что ты идёшь к ним, и готовятся. Они собираются разбить тебя, а летом разграбить Москву.

Мы выехали на площадь перед ханским двором. Тут стояла толпа, и Яков впереди что-то крикнул, и толпа раздалась. Я подождал, пока мы проедем.

- Мурза, ещё вопрос. Скажи, ты помнишь поход на Астрахань?

Он посмотрел на меня, и лицо у него на миг стало другим.

- Помню. Я ходил.

- Расскажи.

- Ибрагим повёл нас вниз по Волге вместе с ордынцами. Ахмат тогда собирал степь, и мы с ним были одной рукой. – Мурза говорил спокойно, без ненависти. – Мы пришли под Астрахань, простояли месяц, положили под стенами несколько тысяч наших, и Ахмат ушёл, потому что ему было нужно к Крыму. Ушёл со всей добычей, которую взяли по дороге. Нам он оставил своих больных и раненых, будто нам своих было мало.

- И как Казань это приняла?

- Как принимают то, что нельзя изменить, – он пожал плечами. – Ибрагим был хан. Ахмат был старший хан. Ссориться с ним никто не стал.

Я промолчал, поняв, что Ибрагим испугался идти против Ахмата.

- Мурза. Ты ведёшь со мной три тысячи казанских сабель. Ты поведёшь их на Орду. Против тех, с кем твои люди ходили под Астрахань и с кем у половины из них родня. Скажи мне сейчас, здесь, пока мы не вышли на лёд: не будет ли у меня с ними беды? Не найдётся ли сотни, которая ночью перейдёт на другой берег?

Ярослав, ехавший чуть впереди, обернулся. Шуйский тоже. Я видел, что Алексею неловко, потому что это был его тесть, а я только что спросил тестя, не предаст ли он.

Кара-Булат не обиделся.

Он ехал ещё шагов двадцать молча. Потом заговорил.

- Воевода, я скажу тебе, что думает казанец, и ты сам решишь. – Он поднял палец. – Казанец помнит Суру. Мы это видели своими глазами, потому что бежали оттуда. И казанец помнит, как ты пришёл сюда и что стало с городом за три дня. Тот, кто это видел, не пойдёт против тебя. Он побоится.

Он поднял второй палец.

- Казанец помнит и то, что было после. Ты не тронул мечети. Ты не поставил попов. Ты закрыл невольничий торг, и половина мурз выла, но их дети сидят в Москве, в чести. У казанца есть земля, и земля эта записана за ним и Яков её не отнял. У ордынца земли нет. У ордынца есть кочевье, где нет скота, и хан, который не платит. Если выбирать между Москвой и Ордой, то выбор очевиден.

Третий палец он поднимать не стал. Опустил руку.

- И последнее. Казанец знает, что за ним, в Казани, осталась семья. Если он перебежит, семья останется здесь. А здесь я, и они знают, что тогда их ждёт. – Он повернулся ко мне. – Мои не перейдут. – Он сделал паузу. – Перейдут ордынцы, когда мы дойдём до Укека… вот тогда к тебе будут приходить ордынские сотники и просить взять их. Не сразу… сначала посмотрят, что к чему, а потом пойдут.

- Ты уверен?

- Я уверен в своих, – сказал Кара-Булат. – А в ордынцах... я не уверен ни в чём. Но я знаю, что голодный идёт туда, где кормят.

Я кивнул. Больше спрашивать было нечего.

- Хорошо, мурза. Спасибо за прямоту.

- Ты спросил прямо. Я ответил прямо.

Дальше говорили о дороге.

Из Казани мы выходили через три дня. Кара-Булат доложил, что склады ниже города поставлены. Два стоят и наполнены. Первый в трёх днях пути, на излучине ниже устья Черемшана, второй ещё через четыре дня, где Волга делает большую петлю и обходит горы. Третий, самый дальний, возят до сих пор, потому что сено туда шло с казанских лугов на санях, а санный путь встал только к середине ноября. Кара-Булат обещал, что к нашему приходу третий будет полон. Мне ничего не оставалось, кроме как поверить на слово.

Яков со своей стороны сказал, что даст сотню казанских проводников, которые ходили по Волге до Сарая и знают, где на льду промоины, а где под снегом торосы. Я велел, чтобы эти проводники завтра же были у Холмского в передовом полку. Семён кивнул и, судя по лицу, уже прикидывал, кого из своих поставит к ним старшим.

- И ещё, – сказал я Кара-Булату. – Лошади. Мне нужен заводной конь на каждого второго всадника, а в степи заводных не будет. Сколько ты можешь дать?

- Тысячу, – ответил он. – Может, тысячу двести, если возьмёшь молодых.

- Возьму.

Потом я немного отстал от Кара-Булата и сделал жест Иве.

Она подъехала ко мне, а за ней Митрий с десятком за спиной.

- Куда мы? – спросила она, поравнявшись.

- В гости к наместнику на ночь. Митрий, – я обернулся, – возвращайся в лагерь. Скажи Ратмиру, что я остаюсь у Якова до завтра. Пусть держит караулы, как на реке, и ничего не меняет.

- А Ива?

- Ива остаётся со мной.

Митрий кивнул. Посмотрел на Иву чуть дольше, чем нужно, развернул коня и ушёл с десятком обратно к площади.

Ива проводила его взглядом, но совсем недолго.

Подворье Якова стояло в двух улицах от ханского двора.

Раньше это был дом какого-то мурзы, из тех, кого мы либо казнили, либо выслали, и дом этот был построен не по-нашему. Каменный низ с полукруглыми окнами, крытая галерея по второму ярусу. Яков переделал в нём немного. Прорубил в галерее окна и заставил их слюдой, чтобы не дуло, поставил на дворе русскую баню и сруб для дружины, а над воротами повесил икону. Всё остальное оставил, как было.

Мне это понравилось. Наместник, который сносит всё чужое и строит своё, тратит серебро и наживает врагов.

Во дворе нас уже ждали.

Мы только слезли с коней, а в ворота въехали ещё сани, и я понял, что Кара-Булат привёз семью. Он, оказывается, послал за ними ещё от городских ворот.

Из саней вышла женщина в шубе поверх татарского платья, лет сорока пяти, с лицом, которое когда-то было очень красивым и от красоты этой остались глаза. Зухра, жена мурзы. За ней выскочил мальчишка лет десяти в куяке, сшитом по росту, и с деревянной саблей у пояса. И следом, придерживая подол, вышла девушка.

Ей было лет шестнадцать. Чёрные косы до пояса, перекинутые на грудь. Платок. И я сразу обратил внимание насколько сильно она похожа на Ксению... По всему выходило что это её младшая сестра. Марьям, представил её мурза, и девушка поклонилась, и посмотрела на меня из-под ресниц.

Женщины двинулись к Иве с двух сторон, как это умеют делать только женщины. Зухра сказала ей что-то по-татарски, Марьям засмеялась, взяла Иву за руку, и Ива вдруг оказалась между двух юбок и пошла к дому, оглядываясь на меня через плечо.

Я ей кивнул, мол, иди.

Яков тем временем поднялся на крыльцо и повернулся к нам.

- Василиса! – крикнул он в дом. – Выходи, гости приехали.

Дверь отворилась.

На крыльцо вышла девушка, и я на секунду забыл, зачем мы сюда пришли.

Светлые волосы, заплетённые в косу и уложенные под кику, которая была сдвинута, из-за чего волосы выбивались. Глаза ярко-синие, такие, что при зимнем свете казались тёмными. Лицо круглое, с белизной, какая бывает у северных женщин. И невысокая... рядом с Яковом, который стоял тут же, она доставала ему до плеча.

Она посмотрела на нас, и в первый миг я решил, что она оробела, потому что во дворе стояли чужие мужчины в кольчугах. А потом она увидела Ярослава.

- Слава-а! – завизжала она так, что кони у коновязи шарахнулись. Сбежала с крыльца, не глядя под ноги, и повисла у Ярослава на шее. – Как же я давно тебя не видела! Ты приехал!

Ярослав подхватил её, крутанул, как крутил Иву в Нижнем, поставил на снег.

- Кхм-хм, – сказал Яков с крыльца.

Василиса обернулась. Увидела, что муж показывает на меня и на Шуйского, и что мы стоим и смотрим.

- Ой, – сказала она. – Простите.

Поклонилась нам обоим, всё ещё смеясь, и тут же развернулась, подхватила подол и убежала в дом, туда, куда ушли остальные женщины. Дверь хлопнула. Из дома донёсся её смех и следом татарская речь Зухры, тоже, кажется, смеявшейся.

Яков стоял на крыльце.

- Простите её, – сказал он. – Она княжна Ярославская. А ведёт себя...

- Но ты же за это её и любишь, – сказал я.

Он посмотрел на меня удивлённо. Видимо, от воеводы Строганова он такого не ожидал, и с настороженностью кивнул.

- Без её смеха жизни своей не представляю.

Он сказал это без улыбки, и от этого вышло даже лучше.

- Тогда ты счастливый человек, – сказал я, поднимаясь по крыльцу. В тот момент я поймал себя на мысли, что где-то и когда-то одна девочка будет слушать сказку про Василису Прекрасную, и что, возможно, эту сказку сочинит тот, кто когда-то видел ярославскую княжну на казанском подворье. А Якова там представят в качестве былинного богатыря.

Ярослав догнал меня в сенях. И коротко рассказал, словно оправдываясь, что Василису он знает с детства. И что он и Алена дружили, и два лета подряд провели вместе.

Я кивнул. И подумал, что знатные женщины могут себя вести куда свободнее, чем простолюдинки. На мой взгляд, жизнь была бы ярче, не будь строгих правил, придуманных церковью…

Нас разметили в гостевых покоях, после чего мы спустились в баню. К слову, она у Якова была новая, из свежих брёвен, и в ней ещё пахло смолой.

Холопки забрали наши вещи, все, до исподнего, и Яков велел принести чистое. Рубахи, порты, кафтаны, сапоги, у него в сундуках было, во что одеть десятерых. Сказал, что наше выстирают и высушат за ночь и к утру вернут. Я не спорил, потому что после пятнадцати дней на льду от моей рубахи можно было прикуривать.

В парную мы пошли впятером. Яков, Кара-Булат, Ярослав, Шуйский и я. Холмский-младший сказался усталым и ушёл в отведённую ему горницу.

- Рассказывай, – сказал я. – Как живёт Казань?

Яков сел на лавку, вытянул ноги и посмотрел на кружку.

- Живёт, – с печалью в голосе сказал он. – Не сразу этого получись достичь, но живёт.

Первое лето, сказал он, было тяжелым. Но при этом город не бунтовал. После трёх дней грабежа он сидел смирно, как побитая собака, и это было понятно.

Но проблемы были за городскими стенами.

После того, как Ибрагим лёг под стеной, нукеры, которых он кормил, бежали или сидели по своим дворам. Часть из них присягнула Москве, и Кара-Булат развёл их по разным сотням, а кого-то сослал в другие пограничные земли. Но часть ушла. За Каму, в леса, к черемисам, и оттуда начала грабить.

- Сколько? – спросил я.

- Сотен пять, – ответил Яков. – Не скопом, а по ватагам разбились… по двадцать-тридцать человек. Брали обозы на волжском тракте. Разграбляли деревни и резали тех, кто присягнул. Это они называли местью за хана. – Он сделал паузу. – Но по мне, они просто занимались грабежом, и на память хана им было плевать.

Яков гонял их всё лето и осень. Со своей сотней и с людьми Кара-Булата. Загонял по лесам, жёг зимовья, брал живыми, когда мог, чтобы потом, в назидание остальным, вешать у дороги.

К зиме ватаг осталось две. Одну разбили перед первым снегом, вторая ушла к черемисам, и там её, по слухам, разбили сами черемисы. Видать, что-то не поделили.

Потом Яков рассказал про то, что творилось в городе.

Перепись прошла: двадцать семь тысяч душ, все записаны. Монету свели к московской. Суд поставили смешанный – половина судей русские, половина казанские, и суд этот работал, хоть и со скрипом. Подати в этом году собирали.

- Но? – спросил я.

- Но со скрипом, – повторил Яков. – Каждый приказ они исполняют так, как будто делают мне одолжение. Позовёшь мурзу... он придёт. Через день. Скажешь ему прислать людей на стену... пришлёт. Половину. Спросишь, где вторая половина... заболела. Все разом. И так во всём.

- Это они проверяют, – сказал Кара-Булат.

Мы обернулись к нему. Мурза сидел в углу, накрывшись простынёй.

- Проверяют какой ты наместник, – продолжил он. – Мягкий или твёрдый. Мягкого будут гнуть. Твёрдого будут бояться. Они тебя два года проверяют, и ты пока держишься, но ты один. Если бы не я, ты бы давно сломался. – Он тут же добавил. – Поверь, я не считаю тебя слабым, князь. Но казанец мыслит иначе. И я тебе уже говорил, что плохо, когда ты не знаешь, кто чей брат и кто кому должен барана с прошлого года.

Яков, тяжело вздохнув, кивнул. И у меня даже мысли не было его как-то порицать или наставлять. У татар другой менталитет и именно поэтому ему в помощники определи мурзу из местных.

- Так и есть, – тем временем сказал Яков. – Без мурзы я бы тут первый год не пережил. Половину того, что я велел, исполняли только потому, что он рядом стоял.

Кара-Булат хмыкнул, и решил увести разговор от себя.

- Ты лучше про покушение на себя расскажи, – произнёс Кара-Булат.

Глава 6

Яков ехал из суда к себе на подворье, с полудюжиной охранения, по улице, которая упирается в ханский двор. Улица узкая, с обеих сторон стены глухие. Там на них и напали.

Выскочили из ворот, с копьями... двоих из охраны сразу сняли, даже кольчуги не спасли. Следом Якова достали в бок. Копьё вошло под кольчугу снизу, между пластинами куяка, который он тогда носил поверх, и он вылетел из седла.

- Дальше плохо помню, – сказал он. – Лежал и надо мной стоял один с копьём. – Он сделал паузу, и глаза стали влажными. Он хотел что-то сказать, но вместо этого просто добавил. – Потом его не стало, подоспели мои воины на выручку... и всё. Двоих напавших взяли живыми. И пока меня лекари лечили, Кара-Булат допрашивал их сам.

- Не стану говорить, как, – тут же сказал мурза, глядя в кружку, – но их участь в те часы была страшной.

Мне было интересно послушать местные расклады, как и понаблюдать за Яковом и Кара-Булатом… так сказать, увидеть собственными глазами как они уживаются.

Но вернёмся к покушению. Кара-Булат узнал, что убийц послали двое мурз. Один из рода Барын, звали его Байбек. Второй из рода Ширин, по имени Сафа. Оба сидели в городе, оба присягали, оба целовали Ивану крест, а точнее, оба клялись на Коране, что будут служить.

- Что им было надо? – спросил я.

- Торг, – скривился Кара-Булат, – невольничий. Оба рода на нём сидели сотни лет. Полон шёл через их руки, они брали с каждой головы. Ты закрыл торг, и они остались без средств к существованию. Земля у них была, но она кормит хуже, чем живой товар. И оба они, – он кивнул на Якова, – думали, что если наместника убьют, то Москва пришлёт другого, и с другим можно будет договориться. Или не пришлёт никого, и тогда...

- Тогда они бы сами, – закончил Яков. – Оба свояки, Байбек женат на сестре Сафы. Вместе бы и сели.

К утру, когда пленники были допрошены, Яков оклемался и, как только смог сесть в седло, повёл людей. Три сотни, свои и Кара-Булата.

- Стены брали с лестниц, – сказал Яков. – Байбек стоял в воротах с саблей, и я его лично застрелили из арбалета. Сафа заперся в доме и сидел, пока мы не подожгли крышу. Вышел и молил о пощаде и справедливом суде.

- И?

- Судили, – покачал головой Яков. Было видно, что это решение ему далось нелегко. Что-то эти мурзы сделали такое, что он прям источал ненависть. – Собрали людей на площади, при сейиде Мансуре, чтобы никто не сказал, что судили тайно. Если коротко, Сафу повесили, их дворы отписали в казну. Людей разобрали... кого в Москву, кого по деревням. Родню не тронули, кроме тех, кто держал оружие в тот день.

- Почему людей не тронули? – спросил я.

Он посмотрел на меня, и ответил, что пришлось проявить милосердие, чтобы другие местные рода не взбунтовались.

Я покачал головой, и Яков заметил моё настроение.

- Ты бы сделал так же? – спросил он.

- Нет, – не раздумывая сказал я. – Я бы сжёг оба двора, и показал каждому в Казани, что будет с теми, кто поднял на меня саблю. – Эти слова резали по гордости Якова, и тогда я решил сгладить углы. – Но не я наместник в Казани, а ты. И тебе здесь жить.

Яков подумал и кивнул.

Потом мы снова пошли париться, и через несколько часов вернулись в дом.

Стол в горнице был накрыт по-русски. Щи, пироги, осетрина, гусь, каша с бараниной, которую Зухра прислала со своего двора. Женщины ели отдельно, и Иву я видел только когда она вошла за чем-то и вышла, ни на кого не глядя. Марьям выглянула следом за ней в дверь и скрылась.

Пили за Казань. За Великого князя. За полугодовалого Василия Алексеевича Шуйского. И за быструю победу над Большой ордой.

Когда все разошлись, я ещё немного посидел в горнице. Спать не спалось. Слишком много было выпито и слишком много сказано, в голове крутилось много мыслей.

В какой-то момент на пороге появился Ярослав.

Он был в Яковлевой рубахе, которая ему была велика в плечах, и с кружкой в руке. Сел на лавку, спросил.

- Не спится?

- Ага, – ответил я. – Хотя засиживаться тоже не стоит.

Ярослав кивнул и, тяжело вздохнув, произнёс.

- Я тебе про Василису кое-что хотел рассказать.

Я выжидающе посмотрел на него.

- Ты слышал, – начал Ярослав, – как Яков рассказывал про покушение? Когда копьё над ним занесли?

- Слышал.

- Это, – Ярослав смотрел в кружку, – Василиса его спасла. Она ехала за ним, в возке, чуть позади. Услышала, выскочила из возка и побежала к нему. Это она схватила копьё и повисла на нём, и напавший не смог ударить. А тут подоспели наши.

- Понял, – сказал я.

- Не понял, – он поднял глаза. – Он её ударил древком в живот. – Он с грустью посмотрел на меня. – А она была на пятом месяце.

Я закрыл глаза.

- Ребёнок?

- Начались роды… и он был мёртв… мальчик. Она ещё две недели лежала, не вставая с кровати, но Бог был милостив к ней, обошлось.

- Да уж. А по ней и не скажешь, – сказал я.

- И не говори... – усмехнулся Ярослав. – Смеётся, визжит. На шею мне вешается. Как будто ничего не было.

Немного подумав, я сказал.

- Она сильная и старается забыть и идти дальше.

Мы помолчали.

- Слушай, – сказал я. – Завтра я пошлю в лагерь за Инной. Она осмотрит Василису. Если что-то не так, лучше узнать сейчас, чем через пять лет.

Ярослав долго не отвечал.

- Я сначала с Яковом поговорю, – подумав сказал он. – Это его дом и его жена. Нельзя так, чтобы приехал воевода и повитуху прислал. Ты хоть нам и родич через Алёну, но…

- Я понимаю, – произнёс я, и добавил. – Скажешь, что он ответит.

Вскоре мы разошлись, и я поднялся в свою комнату. Лёг на лавку, укрытую медвежьей шкурой, и долго смотрел в потолок. За стеной кто-то ходил. Потом стихло. Где-то далеко, в стороне ханского двора, перекликались караульные, по-русски и по-татарски, вперемешку.

Проснулся я от того, что за окном убирали снег.

Полежал, послушал. Двор Якова просыпался так же, как любой двор на Руси: кто-то таскал воду, кто-то уже нашёл повод поругаться, кто-то топил баню заново, потому что после нас там, надо думать, было что отскребать. Голова после вчерашнего была ясная. Пиво у Якова оказалось хорошим.

На лавке у двери лежала стопка одежды. Моя, выстиранная и сложенная. Сверху лежала кольчуга, и её тоже почистили: кольца блестели, и я подумал, что кто-то из Яковлевых холопов полночи тёр её песком.

Я оделся, взял саблю и вышел на двор.

Разминаться я привык с рассветом, и походы этой привычки не отменили. Тело после пятнадцати дней в седле просило движения, а не тряски. Я выбрал место за баней, где снег был утоптан, и никто не ходил, и начал с того, с чего начинаю всегда. Размял шею, плечи, ноги, спину. Потом взял саблю и медленно, меняя положение ног, стал наносить удары.

Через четверть часа за спиной скрипнул снег.

И повернувшись увидел Иву.

Она вышла из дома в кольчуге, которую ей переделали в Александрийске по росту. Всё-таки с последнего похода в Казань она выросла. Также я обратил внимание на кинжалы за поясом. Волосы под шапку не убрала, коса висела по спине. Встала в стороне и начала свою разминку, не спрашивая. Я продолжал свою.

Минут через пять она заговорила. Не прерывая движения.

- Меня вчера допрашивали.

- Кто?

- Все. – Ива развернулась через плечо, присела, выпрямилась. – Зухра с Марьям, Василиса, и ещё две девки, что им прислуживали, тоже уши развесили. Три часа болтать пришлось без продыху. Я думала у меня язык отвалится.

- О чём? – спросил я, понимая, что Ива не с проста подняла эту тему.

- О Москве. – Она выдохнула и, сделав паузу, продолжила. – Да, если честно, о многом. Какие в Кремле полы, что едят за столом у княгини, правда ли, что у тебя вода по трубам течёт. Про школу нашу спрашивали. Но больше всего, разумеется, спрашивали про Ксению (дочь Кара-Булата и Зухры, и сестра Марьям).

Я опустил саблю.

- Что спрашивали?

- Всё. Как живёт, где живёт, что носит, кто у неё в доме. Как рожала. Как Шуйский к ней относится... не бьёт ли. Зухра спросила это так, будто про погоду, но я видела, как она ждала ответа. Я сказала, что Алексей на неё дышать боится. Она отвернулась и минуту сидела. Мне показалось, что слезы покатились по её лицу.

- Про Ильдара не спрашивали?

- Конечно спрашивали. Но Ильдар с Великим князем дружит, и он юноша, а им как правило легче поставить себя, чем девам, – ответила Ива. – В общем, Ксения их больше интересовала. Они очень хотели знать, есть ли у Ксении подруги в Москве. Я сказала, что мы с ней дружим. Что я к ней езжу и она ко мне. Что мы вместе стреляли из лука и Зухра тогда посмотрела на Марьям, а Марьям на Зухру, и обе замолчали.

- Почему?

- Потому что я Строганова, – сказала Ива. – Они этого вслух не сказали. Но я не дура, Дима. Для них дочь ушла в Москву, в чужой дом, в чужую веру, к мужу, которого они видели несколько раз. И тут им говорят, что у неё там есть подруга и ни кто-то, а сестра воеводы. Ты бы видел лицо Зухры. Она не плакала, но близко к тому. Стоило мне это сказать, как отношение ко мне стало ещё теплее.

- Хорошо, – сказал я. – Это всё?

Ива усмехнулась. Так, что я понял: сейчас начнётся главное.

- Нет. Ещё про тебя спрашивали.

- Что про меня?

- Женат ли, – она выпрямилась и посмотрела на меня. – Сколько лет. Сколько детей. Правда ли, что ты ходишь в шёлковых рубахах. Марьям, к слову, сидела красная, как варёный рак.

- И?

- И мне показалось, – сказала Ива с наслаждением, – что Марьям хотели бы видеть твоей женой. Не сейчас, наверное, но хотели бы. Зухра, во всяком случае. А Марьям, по-моему, не против.

Я стоял с саблей в руке и переваривал.

Породниться с Кара-Булатом через младшую дочь. А значит и с Шуйским... Если Кара-Булат бы такое подстроил, то через десять лет половина Казани звалась бы его родней. Умный старик.

- И что ты им ответила?

- Правду, – сказала Ива.

- Какую правду?

- Что ты греешь постель Марии Борисовны.

- Кха-ха-ха… – я поперхнулся.

Сказать, что о нас не знали, было нельзя. Знала о нас скорее всего вся Русь. Но одно дело слух с торга и совсем другое, когда об этом за столом, трём казанским женщинам, в лицо говорит сестра воеводы.

- И зачем? – спросил я, когда откашлялся.

- Чтобы они оставили свои планы при себе. – Ива сложила руки на груди. – Или ты решил завести третью женщину? Тебе Великой княгини и Олены уже не хватает?

Я посмотрел на неё.

Она стояла в кольчуге, с двумя кинжалами, в шапке набекрень, и смотрела на меня снизу вверх с таким видом, будто это она тут воевода.

- Ррр, – сказал я. – Знаешь что, сестрёнка, пора тебя снова проучить.

И недобро усмехнулся.

Другая на её месте попятилась бы. Ива же вдруг перестала улыбаться, и в глазах у неё появилось то, что я видел у Митрия перед кругом.

- Давно хотела посмотреть, – сказала она, – насколько я подросла.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

Потом я повернулся к бане, где холоп таскал воду, и крикнул, чтобы принесли ветоши. Любой, какой не жалко.

Учебных клинков у нас не было. Свои остались в лагере, у Якова спрашивать я не хотел, потому что тогда сбежался бы весь двор смотреть.

Холоп принёс охапку старого полотна, которые, судя по виду, раньше были рубахами, а до рубах, наверное, мешками. Я оторвал полосу шириной в ладонь и начал обматывать саблю. От острия к гарде, плотно, виток на виток, так, чтобы полотно легло и клинок под ним не прощупывался. Завязал у гарды шнурком, и, по сути, получилась дубина. Тяжёла, но такой не разрубишь и не порежешь. Ушибёшь разве что сильно. Но не покалечишь.

Ива обмотала кинжалы иначе. Сложила полосу в несколько раз, обернула клинок, как пеленают ребёнка, и завязала так, чтобы полотно не съезжало к рукояти. Кинжалы стали похожи на две толстые деревянные ложки.

- Кольчуги не снимаем, – сказал я.

- Знаю.

- Бьёшь в полную силу, по голове не бьёшь.

- Знаю.

- Первая.

Она пошла на меня сразу.

Я ждал, что Ива будет крутиться – с двумя кинжалами против сабли можно только крутиться, дистанция не её сильная сторона, одна ошибка и всё. Но она пошла прямо, в последний момент резко уйдя вниз, и левый кинжал отвела на мою руку с саблей, а правым попыталась ударить в живот.

Я легко отклонил руку, шагнул ей навстречу, и она налетела на мою левую ладонь, которая уже ждала её плечо. Толкнул. Ива качнулась. Подсёк правой ногой под её левую... и она села в снег.

- Раз, – сказал я.

Она поднялась, отряхивая снег с локтя. При этом у неё не было злости за проигрыш.

Теперь она использовала чудеса гибкости.

Пошла по кругу, не подходя, и я поворачивался вслед за ней, держа саблю перед собой. Ива ждала. Потом вдруг сорвалась, не ко мне, а вбок, пропустила мою саблю мимо себя, так, что полотно скользнуло по её кольчуге, и оказалась у меня за плечом. Она была гибкая и снова прошла под моей рукой так, будто у неё не было костей.

Правый кинжал приближался к моей лопатке… но, несмотря на всю её скорость и гибкость, до меня ей было далеко.

Я развернулся, поймал её запястье, потянул на себя, и перекинул её через себя, после чего она упала на спину в снег.

Она встала, тяжело дыша ртом. Щёки красные, а глаза наполнились азартом.

- Два.

И тут она меня удивила.

Пошла как в первый раз, прямо, и я приготовился к тому же: подловить её подсечкой. А она, не дойдя двух шагов, вдруг нагнулась, зачерпнула снег левой рукой и бросила мне в лицо.

Я успел закрыть глаза. Снег ударил в глаза, и секунду я ничего не видел.

Поэтому разорвал дистанцию, и наотмашь ударил туда, где по моему мнению должна быть Ива.

Она успела пригнуться, но и этого хватило. Она пошатнулась. Я схватил её за кольчугу на груди, поднял, как поднимают куль, и положил в снег. Сверху навалился коленом.

- Три.

Протёр глаза. Ива лежала подо мной и смеялась.

- Ты не сказал, что нельзя, – видя моё недовольное лицо в снегу сказала она.

- Не сказал, напротив, хотел похвалить тебя. Если враг сильнее, то надо использовать всё, что находиться рядом с тобой. Песок, землю, грязь, воду. Плевать что, главное остаться живой.

Ива кивнула и долго не вставала, приводя дыхание в порядок. Сидела в снегу, дышала. Потом поднялась, перехватила оба кинжала обратным хватом, и я понял, что сейчас будет что-то новое.

Пошла медленно. И я ждал рывка... но его не было. Она подошла на расстояние удара, остановилась. Мы стояли друг против друга, и я не понимал, чего она ждёт.

А потом она ударила ногой. Не кинжалом, как я ожидал.

- «Черт, – мысленно выругался я. – Это Митрия школа... Точно его. А тот научился этому удару у Григория».

Нога у меня подломилась. Я не упал, но осел, и на полсекунды опоры не было.

Ива этого и ждала. Левый кинжал пошёл мне в шею.

Я не успевал уклониться. Успел только ударить. Не саблей, а гардой, снизу вверх, по её запястью. И попал. Кинжал вылетел из руки и ушёл в снег за баню. Ива вскрикнула, схватилась за руку... а сабля моя уже лежала полотном ей на шее.

Мы замерли.

- Проиграла, – констатировал я и убрал саблю. Ива стояла, держась за запястье, и дышала ртом. Я взял её руку, размотал рукав, посмотрел. Покраснело. Кость целая, пальцы гнутся. К вечеру будет синяк.

- Больно?

- Нет, – соврала она.

- Молодец, – сказал я. И обнял её за плечи, потому что она этого заслужила. – Хорошо себя показала.

Она усмехнулась. Потом я вспомнил, с чего началось.

- А теперь слушай. – Я отступил на шаг. – Впредь прошу тебя, сестра, с такими вопросами не спешить отвечать.

- И как мне было выкрутиться?

- Отправлять ко мне. «На этот вопрос лучше всего ответит сам Дмитрий. Я в его дела не лезу». Всё. Это не враньё, это правда, и после этого никто тебя пытать не будет.

- Хорошо, – сказала Ива. – Честно, я не думала, что ты так рассердишься. О вас же все знают.

- Ты права, – согласился я. – Но одно дело знать и другое дело, кричать об этом на каждом углу, при людях, которых ты видишь первый раз в жизни.

Она кивнула. Кажется, поняла.

И в этот момент я поднял глаза и увидел, что за нашим поединком наблюдали.

На крыльце стояли все.

Яков в накинутой шубе. Василиса рядом с ним, в платке, прижав ладони к щекам. Ярослав, опершийся плечом о столб. Зухра и Марьям, которая смотрела не на Иву, а на меня.

Сколько они там стояли, я не знал.

- А со мной сабелькой помахаешь? – спросил Яков и сбросил шубу.

Она упала на крыльцо. Под ней была рубаха и кольчуга поверх.

- Эм… – сказал я. – Могу.

- Яков! – Ярослав оттолкнулся от столба. – Дмитрий лучший воин из всех, кого я знал, и...

- Да знаю я, брат, – перебил его Яков, спускаясь с крыльца. – Или ты думаешь, я не слышал про сурского палача? Кто убил Сайида, лучшего воина Большой Орды и сына хана Ахмата? Кто убил самого Ахмата? Кто убил Ибрагим-хана вон там, – он кивнул подбородком в сторону ханского двора, – на глазах у всего города?

- Яков, – сказал я. – Я не убийца. Я воин. Есть разница.

Он остановился передо мной.

- Согласен, – легко сказал он. – Извини, разница есть. И я не хотел оскорбить тебя.

- Да ничего.

Я посмотрел на свою саблю, всё ещё замотанную в тряпки.

- Может, от греха подальше возьмём учебные? – предложил я. – У тебя есть?

Яков подумал ещё.

- Есть. – И крикнул в сторону сруба: – Фрол! Учебные сабли, обе! И два древка без наконечников!

Пока Фрол бегал, я поймал взгляд Василисы.

Она смотрела на Якова, а не на меня. И в этом взгляде было такое, что я на секунду отвернулся, потому что это было не для чужих глаз. Так смотрят на человека, которого один раз уже видели лежащим на земле с копьём над ним. Она боялась снова увидеть его на снегу.

Мне было приятно на это смотреть. И в то же время неловко.

Фрол принёс два ясеневых древка в сажень длиной, с обмотанными полотном концами, и две сабли из тупого железа, какие я сам держал в Александрийске для новиков. Древки Яков взял первыми.

- Начнём с копья, – сказал он. – Как у нас в Нижнем на дворе начинали. Без щитов.

- Без щитов, – согласился я.

Мы разошлись шагов на десять и встали.

Древко в сажень, это не копьё. Это палка. Но палка в руках человека, который двадцать лет учился сражаться, может проломить рёбра сквозь кольчугу, и я об этом помнил. Взял древко двумя руками, правая у середины, левая ближе к концу, и встал вполоборота, чтобы Якову было во что целить поменьше.

Яков держал древко иначе. Одной рукой, как держат копьё в седле, с широким хватом, и вторая рука висела свободно. Так бьют с коня. Он был всадник, и пешего боя с древком не признавал. Я решил, что этим и возьму.

Он пошёл первым. Сразу, без разведки. Древко ушло ко мне в грудь с такой скоростью, какой я не ждал от человека его сложения. Я отбил концом своего, вниз, и почувствовал, как отдача ударила в ладони.

Второй удар пошёл в бедро. Я не отбивал – ушёл шагом влево, и древко прошло мимо. Яков не провалился, крутанул копьё, и обмотанный конец пошёл мне в голову... по голове мы не договаривались, и я подумал, что он либо забыл, либо считал, что я успею.

Разумеется, я успел. Присел, пропустил древко над шапкой, и снизу, от колена, ударил концом своего Якову в бедро. Попал. Он охнул, шагнул назад.

- Раз, – сказал он сам и потёр ногу.

На крыльце Ярослав что-то сказал Василисе, и та кивнула, не сводя с нас глаз.

Яков покачал головой.

- Ладно, – сказал он. – Ладно, воевода. Это я не всерьёз.

И взялся всерьёз.

Он перехватил древко двумя руками, как я, и пошёл снова. И теперь это был бой.

Я не буду говорить, что мне было легко. Он решил сразу взять высокий темп, явно желая победить меня с наскока. Но опыта сражений у него было явно меньше. С той скоростью, с которой он начал, долго не продержаться. К тому же он пытался давить – перестал искать дыру и просто бил, раз за разом, в грудь, в живот, в плечо, в бедро, и заставлял меня отбивать. Он ждал, когда я ошибусь.

Ответил я тем же. Не отбивал, а отводил. Пропускал его древко мимо, по касательной, чтобы вся сила его удара уходила в снег, а не в мои ладони. Уходил, шагал по кругу, заставлял его поворачиваться, потому что при своём сложении он разворачивался медленнее меня. Я пользовался этим и бил в ответ. Не сильно… по кистям, по пальцам, туда, где нет кольчуги. Один раз попал. Яков зашипел, но древко не выпустил.

Двор тем временем молчал.

Кончилось всё разом. Он ударил сверху, всей силой, и я поставил древко поперёк, потому что уйти не успевал. Ясень встретил ясень... и оба древка треснули. Не переломились, а именно треснули, разом.

Мы стояли с обломками в руках и смотрели друг на друга.

- Сабли, – сказал Яков.

Бросил обломок. Я бросил свой. Фрол подал сабли, тупые, с зазубренными от учебных ударов лезвиями... и мы сошлись снова.

С саблей всё стало иначе.

Древко было его сильной стороной, а сабля была моей. Я знал это, и Яков, кажется, тоже знал, потому что первые несколько ударов он бил осторожно, пробуя, как я двигаюсь. А двигался я быстро…

Он ударил сверху, наискось. Сильный удар, от плеча, и я его не парировал. Убрал клинок, шагнул внутрь, под его руку, так близко, что мы на мгновение оказались грудь к груди, и тупое лезвие моей сабли легло ему поперёк живота. Плашмя. По кольчуге.

Если бы это была моя дамасская, разговор был бы окончен.

- Два, – сказал Ярослав с крыльца.

Яков опустил саблю и покосился на Василису.

И вот тут я подумал, что не стоит забывать, где я. Если быть точнее, в чужом доме. У него на крыльце жена, которая смотрит на него с любовью, болеет и волнуется за него.

Так нельзя.

- Ещё, – сказал я.

Мы сошлись в третий раз.

Яков пошёл по-старому, сверху, наискось. Я встретил. Отбил, но отбил не так, как надо, а вяло, кистью, и его клинок соскользнул и ударил меня в плечо. Плашмя, сквозь кольчугу. Заныло. Я отступил, тряся рукой.

- Три, – сказал Яков. И посмотрел на меня с подозрением.

Я сделал вид, что не заметил взгляда.

Четвёртый раз он пошёл иначе. Он был не дурак, и видел, как я валял Иву. И теперь сделал то же самое: не рубанул, а шагнул ко мне вплотную, толкнул плечом и, когда я качнулся, подсёк мне ногу. Точно так, как я подсекал сестру полчаса назад. Я упал, по-настоящему, не притворяясь, потому что подсечка была быстрая. Сел в снег и его тупой клинок остановился у моего горла.

- Четыре, – сказал он.

Я поднял руку.

- Хватит. – И поднялся, отряхиваясь. – Два на два. Предлагаю ничью, князь. Иначе мы тут до вечера будем ломать твои древки.

Яков стоял, опустив саблю, и смотрел на меня.

Он всё понял. Я видел это. Яков смотрел на меня долго, потом на крыльцо, где стояла жена, потом снова на меня.

И кивнул.

- Ничья, – громко сказал он. – Спасибо, воевода, давно я так не потел.

И протянул руку, помогая подняться.

На крыльце Василиса выдохнула так, что я это услышал через весь двор, и, кажется, только сейчас отняла руки от лица. Ярослав смотрел на меня, подняв брови. Он тоже всё понял.

Зухра что-то сказала Марьям по-татарски. Марьям кивнула, не сводя с меня глаз, и я подумал, что Ива, пожалуй, зря старалась. Такие взгляды разговорами не лечат.

Ярослав подошёл ко мне, когда я умывался снегом у колодца.

- Я говорил с Яковом, – сказал он. – Он согласен.

- На осмотр?

- Да.

Я кивнул.

- Хорошо. Я пошлю за Инной сейчас же.

Гонца я отправил через четверть часа. К Ратмиру, с наказом снарядить сани, дать Инне десяток и привезти её на подворье наместника до полудня.

Пока ждали, Яков водил нас с Шуйским по городу. Показывал стену, ту заплату, что я видел с реки. Показывал новый торговый ряд, куда перевели купцов с бывшего невольничьего торга. Показывал суд, где в одной палате сидели русский дьяк и татарский кади и решали спорные вопросы.

Инна приехала к полудню.

Сани въехали во двор, и она вылезла из них в тулупе поверх своего платья, с сумкой через плечо. Потом увидела меня.

- Зачем звал меня Дмитрий. Али соскучился? – спросила она с хитринкой в глазах.

- Инна, на тебя Казань плохо влияет. И в тебе сразу просыпается Инес. – старым именем я её называл, когда она начинала флиртовать со мной.

Она поняла мои слова, да и прекрасно помнила, что именно в Казанском ханстве я вытащил её из гарема. Она стала серьёзнее, спросила зачем она здесь.

- Здесь живёт Василиса, Ярославская княжна и жена князя Бледного. Наместника Казани. Тебе надо осмотреть её.

- Что с ней?

- Я не знаю. В начале весны потеряла ребёнка от удара в живот. Надо осмотреть её.

Инна кивнула, и её увели в дом.

Я сел ждать в горнице, где вчера сидел с Ярославом.

Ждать пришлось больше часа. Наконец-то дверь открылась, и вошла Инна.

Села напротив. Положила сумку на колени. Некоторое время молчала, и я не торопил, потому что знал: если она молчит, значит, всё не так хорошо, как хотелось бы.

- Расскажу, как поняла, – сказала она наконец. – А ты уже сам решишь, что это. Я такого раньше не видела.

- Рассказывай.

- Начну с того, что было. После удара упала, кровь пошла в тот же день. Повитуха велела лежать, она и лежала. Две недели. Кровь то шла, то нет. Ребёнок шевелился первые дни, потом перестала чувствовать. А через две недели начались роды. Что дальше ты сам знаешь.

Я кивнул, после чего спросил.

- Послед?

Инна посмотрела на меня.

- Про это я и хочу сказать. Послед не выходил долго. Повитуха ждала, потом... – она сделала движение рукой, которое мне не понравилось, – залезла рукой. Сколько это длилось, она не помнит, потому что кричала. Потом что-то вышло, и повитуха сказала, что всё.

Я молчал. Знал, что дальше.

- На третий день поднялся жар. – Инна кивнула на мой взгляд. – Она ещё две недели горела, бредила, из низа шло с дурным запахом. Повитуха поила травами. Она думала, что умрёт, но не умерла. Жар спал сам, к концу второй недели. Ещё месяц лежала и только к концу весны встала.

- И что с тех пор?

- С тех пор крови (месячные) приходят скудно. – Инна перечисляла на пальцах. – Приходят с болью… но иногда не приходят совсем. Пропадали на два месяца. Потом на три. Сейчас, она говорит, не было с Покрова.

Покров был два месяца назад.

- Живот тянет. Внизу, посередине, и в спину отдаёт. Не всегда. Больше в холод и когда устанет.

- Ты смотрела?

- Смотрела. – Инна опустила руки. – Снаружи ничего. Живот мягкий. Ничего не прощупывается, ни уплотнений, ни болезненности, кроме как внизу, если давить. Внутри... – она помолчала. – Внутри я смотрела, как ты учил. Рукой. Матка на месте, не увеличена. Плотнее, чем должна быть, я так думаю, но я не уверена, потому что не знаю, какая у неё должна быть.

- Что ты думаешь? – спросил я.

- Я думаю, что не знаю, – честно сказала Инна. – Что-то с ней не так внутри, после той чистки и после жара. Ты мне говорил, что после жара внутри может остаться след. Рубец. Как на коже после ожога. Может, там рубец. Может, там что-то срослось, чему срастаться не положено. Я не знаю, Дмитрий. Я принимала роды, видела, как женщины умирают от родильной горячки, и видела, как выживают. Но чтобы после этого смотреть, что стало внутри у той, что выжила... я такого не делала. И спросить не у кого.

Она встала, немного прошлась по горнице и снова села.

- Ещё скажу. Она не спрашивает, будут ли у неё дети. Ни разу не спросила. Я думаю, потому что боится услышать. Но она смотрела на меня так красноречиво, что я понимаю, о чём она молчит.

Я сидел и складывал.

Долгие роды после гибели плода. Ручное отделение последа и, судя по всему, выскабливание проводилось грязной рукой, без всякого понятия о том, что такое чистота. Потом лихорадка две недели с гнойными выделениями... послеродовой эндометрит, как минимум, если не хуже. Выжила чудом, на собственных силах и, может быть, на травах повитухи. А потом скудные болезненные месячные, пропадающие на месяцы, и боли внизу живота.

Я знал, как это называется. В той жизни это называлось внутриматочными спайками, синехиями.

Выскабливание плюс инфекция, полость матки зарастает рубцами, стенки слипаются, месячным некуда выходить и не из чего выходить. Отсюда боль, отсюда скудность, отсюда пропуски, отсюда тяга в спину. И отсюда, скорее всего, бесплодие.

В той… прошлой жизни, это лечили. Гистероскопом, под наркозом, рассекали спайки, ставили спираль или баллон, чтобы стенки не слиплись снова, давали гормоны, чтобы нарос новый слой. Ничего из этого у меня не было. Ни гистероскопа, ни гормонов, ни даже уверенности, что я прав, потому что я только что сложил всё это в голове по чужому пересказу.

Без осмотра я ничего не мог сказать. Ни Инне, ни Якову, ни Василисе, ни себе.

А осмотр... осмотр означал, что я, воевода Строганов, гость и чужой мужчина, должен посадить перед собой жену наместника Казани, Ярославскую княжну, раздеть её ниже пояса и лезть в неё руками.

Честно, даже не представлял, как начать этот разговор. Примут ли мои речи за правду, или сочтут что я решил опорочить честь Ярославской княжны?

Инна тем временем смотрела на меня и ждала.

- Без меня тут не разобраться, – сказал я. – Мне надо посмотреть самому.

- Я так и думала, – сказала она.

- Вопрос только один.

- Какой?

Я посмотрел в потолок… там, на втором этаже ходил Яков, и половицы скрипели под ним туда и обратно.

- Как сказать об этом ему?