Грехов Тимофей, Ник Тарасов

Рассвет русского царства. Книга 13

Глава 1

- Ну ты мразь, – прошипел я.

Подскочил и со всей дури врезал ему в подбородок... снизу, с проносом. И он опрокинулся к стене и сполз по ней на пол... Я сдёрнул подушку. Старуха с хрипом задышала, выгибаясь на постели дугой.

В дверном проёме стояла Мария Борисовна... и за её плечом двое курмышских. Успели увидеть всё.

- ВЫ! – рявкнул я воинам. – Ничего не видели! Поняли?

- Да, господин, – ответили они в один голос и закрыли дверь. Разумеется, с той стороны.

Мария Борисовна осталась внутри.

Я повернулся к митрополиту и навис над ним.

- Что, владыко... пришлось подчищать за собой?

Он сидел у стены, трогал челюсть... из разбитой губы тянулась красная нитка в бороду.

- Дмитрий... это не то, что ты...

- Он! – захрипела с постели старуха. – Он душить пришёл!

- Молчи, ведьма! – Кирилла сорвало. – Всё она, Дмитрий! Её люди стреляли! Я твоей жене худого не желал...

- Я?! – старуха закашлялась и сквозь кашель засмеялась.

- Да, ты! – и плюясь слюной, воскликнул. – Или может не ты велела разъезды слать на нижегородскую дорогу... детей малых резать?! Я крови не хотел! Я говорил, что надо работать словом, на Думе, без ножа! Жену его... – голос у него сорвался, – жену его я не велел трогать! Слышишь, боярин?! НЕ ВЕЛЕЛ!

- Не велел он, – старуха отдышалась и скривила разбитый рот. – Глазки прикрыл... и не велел. Вся ваша порода поповская такая. Руки в рукава... а грех пополам.

Они орали друг на друга, перебивая и захлёбываясь... а я стоял между ними и слушал. Каждое слово из этой грызни ложилось у меня в голове на своё место.

А потом старуха вскинулась.

Рука её метнулась к изголовью... и в руке оказался медный подсвечник. Замах у неё вышел неожиданно резвый для человека, которого пять минут назад душили... Кирилл шарахнулся.

Ударить она не успела. Мария Борисовна перехватила её запястье... и каким-то образом вывернула руку, что подсвечник упал на ковёр.

И тогда старуха повернула голову. Медленно... Она посмотрела на невестку в упор, снизу вверх, и произнесла раздельно, смакуя.

- По-тас-ку-ха.

- Замолчи, – тихо сказала Мария Борисовна.

- Потаскуха и есть, – старуха даже не повысила голоса. – Думаешь, не знаю? Всё-о-о я знаю, голубушка. С Глебкой Ряполовским блудила... с убийцей мужа своего по постелям миловалась, пока Иван мой княжеством правил! Через твой блуд новгородцы до него и добрались... через твою течку сына моего болтом в шею! А последыш твой... Тимофейка... – она вытянула шею, как гадюка. – Не Иванова кровь! Ряполовское семя!

У Марии Борисовны отхлынула кровь от лица.

- Откуда ты узнала? – спросил я.

Старуха перевела глаза с невестки на меня. Потом... медленно, с наслаждением... на Кирилла.

И я понял.

Филипп… Старик всё-таки не унёс это с собой.

- Говори, – сказал я Кириллу.

Он молчал, зажимая губу рукавом. Я подтащил табурет и сел напротив... глаза в глаза.

- Владыко. Несколько минут назад ты давил подушкой старую женщину... Изображать святость тебе больше не с руки. Рассказывай!

И он заговорил. Как на исповеди... только исповедовался он теперь мне, и отпускать ему грехи я не собирался.

Филипп рассказал ему всё на смертном одре. Про Глеба и Великую княгиню. Про то, чья кровь в Тимофее... Про духовную грамоту… кто писал, и чья подпись легла под ложь.

- Ты так долго молчал! Почему сейчас? – спросил я.

- Ты пушки нехристям продаёшь, – говорил Кирилл. – Ты речи ведёшь про земли церковные... думаешь, я не слышал? Стены тоже имеют уши. И я никогда бы не дал тебе дозволения обокрасть церковь… обокрасть Бога!

- Кажется, я в тебе ошибся, – сказал я. – Думал, мы за одно. Думал, ты поможешь мне сделать Русь великим государством. Но вместо этого ты погнался за личными благами. И не смотри на меня так… – немного подумав, я махнул рукой. Говорить о вере у меня не было никакого желания.

Кирилл опустил голову.

- Про жену твою я не знал, – раскаиваясь сказал он. – Клянусь Спасителем... Я узнал, когда всё уже случилось. Это она... сама.

Старуха на постели хмыкнула. Не возразила...

- Кто ещё знает? – спросил я. – Про Тимофея. Про грамоту.

- Никто, – быстро ответил он. Слишком быстро... – Никто, Дмитрий. Богом живым клянусь. Паисий слышал исповедь твоего сотника... но там имён не было, ты знаешь сам. А про это... – он не смог выговорить, о чём «про это», – ни одна живая душа. Я не безумец, чтобы такое знание раздавать.

- Как она узнала? – я кивнул на старуху.

- Я рассказал, – признался он.

Я повернулся к старухе.

- Кто стрелял на моём подворье?

Она отвернулась, давая понять, что не собирается отвечать.

- Кто подменил тело? Кто жёг дом Захарьиных?

- Она не скажет, – произнесла Мария Борисовна.

Я посмотрел на Марию Борисвону. Она на меня...

И мы поняли друг друга без единого слова. Эти двое не должны выйти из этой комнаты. То есть выйти-то они выйдут... но недалеко. И ненадолго. Если до этого разговора я прикидывал для старухи монастырь да келью построже... то теперь это стало невозможно.

Кирилл всё понял по нашим глазам.

Он не стал просить. Не стал торговаться... он тяжело поднялся с пола. Но не на ноги, а на колени. Развернулся к образу Спаса в углу, перекрестился широко, истово... и начал молиться.

- Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей... и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое...

К середине псалма его голос дрогнул... На словах «сердце чисто созижди во мне, Боже» он осёкся и замолчал. Долго стоял, упершись лбом в сложенные руки... потом начал сначала. О теле он не просил вовсе... Он просил о душе…

Если честно, мне было его жаль.

В другом раскладе мы могли бы работать вместе много лет... и наработать на век вперёд. Но он стоял у смерти Алёны. Пусть боком, пусть «не велел»... стоял. Он принёс старухе тайну о Тимофее и веры ему больше не было.

Я поднял с ковра медный подсвечник и поставил на место, к изголовью, вышел в коридор и приказал моим бойцам развести митрополита и Великую княгиню по разным комнатам. И стеречь обоих пока не пришлю им замену.

***

Следующие два дня были крайне насыщенными.

Обыски начались в то же утро. Покои Дмитрова и Меньшого перетряхнули до последней половицы... нашли серебро, нашли переписку с воеводами, что вернулись с похода на Казань. И они настоятельно просили прибыть в Москву на Боярскую Думу. Для чего, и так очевидно… Кирилл раскрыл их планы касательно Думы.

Но главное нашлось у старухи.

За печью в её крыле был тайник... и в тайнике лежала стопка грамоток, писанных её рукой. Она записывала. Всё... Имена и прозвища. Суммы... кому и за что плачено. Двое из кремлёвской стражи, что закрыли глаза, когда под видом купеческого обоза в кремль въехал её литвин… Остап Генрихович... Там же было имя человека, что сидел ушами в лазе за стеной Машиного кабинета и таскал старухе каждое наше слово. Черноволосого стрелка, убившего Алёну, звали Феофан и был он из боярского рода Матвеевых.

Все эти записи она, судя по всему, готовила для сыновей. Так сказать, на тот случай, если она погибнет, чтобы дело её подхватили они.

Там же я нашёл сведения про Тимофея...

Этот лист я сжёг сам, при Марии Борисовне, в её печи. Ни слова не сказала.

Второй лист, с такими же сведениями, нашёлся в кабинете митрополита, среди заметок, писанных быстрым почерком... Сжёг и его.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что если бы не Мария Борисовна, то всего этого не было. Получалось, я подчищал за ней… снова.

Тех, кто значился в документах Марии Ярославны и митрополита… брали всех разом, на рассвете... Богдан и Глав поделили список пополам. Кого-то сдёрнули тёпленьким с полатей, и он даже не понял спросонья, куда его волокут. Двое стражников-воротников пытались уйти огородами через тын... одного сняли болтом по ногам, второй посмотрел на это и просто поднял руки.

Захарьиных выпустили.

Лука Захарьич выходил из поруба щурясь, ведя рукой по стене... Я стоял во дворе и смотрел, как его сыновья подхватывают старика под локти. Он нашёл меня глазами и ничего не сказал... только наклонил голову. Я наклонил в ответ. Мария Борисовна велела вернуть роду всё до полушки и добавить из казны за бесчестье... Этого было несомненно мало. Но пока это было всё, что мы могли сделать.

Старуха до казни не дожила.

На второе утро её нашли в постели, остывшей... Еду по приказу Марии Борисовны отравили. Умерла во сне, не мучаясь... по крайней мере так мне сказали. Я же не переспрашивал.

Также в Москве в тот же день объявили о митрополите.

Владыка Кирилл, сказали Москве, погиб в ту страшную ночь... защищая княжон Елену и Настю от заговорщиков. Принял смерть, как пастырь, грудью за чад своих... Звонили по всем церквям. Хоронили его с почестями, при огромном стечении народа.

Я стоял на отпевании и слушал, как город оплакивает своего заступника. Хотелось сплюнуть... Государству порой нужнее красивая ложь, чем страшная правда...

А ещё через два дня был помост.

Читать приговор полагалось дьяку... я вышел сам. Такие слова нельзя передоверять чужому горлу.

Площадь заполнена людьми. Я развернул грамоту... и подождал, пока уляжется гул.

- Люди московские! – голос покатился над площадью. – Слушайте... и передайте тем, кто не слышит!

Гул стих.

- Три ночи назад в Кремле лилась кровь. Вы слышали грохот... вы видели огонь. Теперь услышьте правду! Княгиня Мария Ярославна, вдова великого князя Василия Васильевича... умыслила со своими сыновьями, князем Юрием и князем Андреем, смертное дело! Убить Великую княгиню Марию Борисовну... поднять руку на Великого князя Ивана Ивановича... и сесть над Москвой самим!

Площадь ахнула и загудела. Я переждал...

- Их люди той ночью резали стражу в Кремле! Их люди кричали вам про измену... чтобы вашими же руками, люди московские, прикрыть своё злодейство! Господь не попустил... По их же слову подсылали убийц и раньше. На нижегородской дороге... к детям малым. И на моё подворье... – тут голос у меня всё-таки сел, и я не стал этого прятать. – Жену мою, боярыню Алёну Андреевну... убили по их слову.

Над площадью прошёл низкий ропот... Про моё подворье Москва помнила.

- Княгиня Мария Ярославна земного суда не дождалась. Бог прибрал её в затворе... ныне Он её судит. А у Него, – я обвёл площадь глазами, – не отбрешешься. Князья же Юрий и Андрей… вот они! За хулу и клевету на государев род оба лишены последнего слова. Приговор им – смерть! И смерть всем, кто брал их серебро и делал их дело... Такова воля Великого князя Ивана Ивановича. И такова правда!

К слову, о Марии Ярославне… мы ведь до последнего хотели скрыть её имя... Свекровь покойного государя, мать удельных князей… такое пятно ложится на весь род. Но ту ночь видели сотни глаз, и слух уже полз по Москве, обрастая небылицами... Получалось, что шила в мешке не вышло утаить. Пришлось сказать, как есть. Вернее... почти как есть.

Первыми вывели братьев.

Языки им отняли накануне, в порубе... Эти двое знали про Тимофея... а человеку на плахе, за миг до топора, терять уже нечего.

Дмитров шёл сам. Прямой, в простой рубахе на морозе... у плахи он нашёл меня взглядом. Не мычал, не дёргался... просто смотрел, пока его ставили на колени. Что было в этом взгляде, я разбирать не стал. Поздно было разбирать...

Меньшой не шёл. Его волокли двое, он мычал, выворачивался, скрёб валенками по настилу...

Топор ударил дважды.

Толпа не радовалась... вот что я отметил. Ни свиста, ни улюлюканья. Москва смотрела молча, истово крестясь... казнили-то Рюриковичей, кровь Калиты. Такое на этой площади случалось нечасто... и каждый в толпе понимал, что время пошло другое.

Потом настала очередь остальных. Тех, кто ломился на моё подворье с копьями. Тех, кто резал рынд у дверей детской... Тех, кто отворял ворота за старухино серебро. Тех, кто таскал её письма и слушал за стенами... Их выводили по четверо. К середине работы площадь замолчала совсем... к концу над ней стоял только стук топора да скрип снега под ногами ката. Пощады не получил ни один. И почти никто, надо отдать им должное, о ней не просил...

Я простоял на помосте до конца. В каком-то смысле именно я виноват во всём этом. Не спаси я Глеба, этого ничего не произошло бы…

***

С площади я не поехал в Кремль.

Барс сам повернул к Симоновой обители... хотя кого я обманываю. Это я его повернул...

Краем глаза я видел, как шагах в тридцати позади меня едут Ратмир с Богданом. Потом их нагнал третий всадник... тесть. Никто из них меня не окликнул. Ехали в тишине.

У стены обители мы спешились. Андрей Фёдорович пошёл первым, показывая дорогу... я же шёл за его широкой спиной и смотрел себе под ноги. У невысокого холмика возле самой стены он остановился.

- А тут... – голос его сел. Он прокашлялся, справился. – А тут лежит моя доченька. Алёнушка...

Больше он ничего выговорить не смог. Стоял, сдерживая слёзы... и у него это получалось плохо.

Я подошёл. Крест был добротный, дубовый... Место и правда хорошее...

Ноги подломились сами, и я опустился на колени.

- Я пришёл, – тихо сказал я. – Извини, что так долго... Я отомстил.

Слова закончились. Я стоял на коленях и смотрел на крест... и слёзы уже катились по лицу.

Вдруг, где-то за стеной обители один раз ударил колокол.

- Любимая... – я сглотнул. – Я думал, после этого мне станет легче. Мне ни хрена не легче... Я скучаю. И мне плохо без тебя.

После этого я больше не сдерживался.

Я плакал в голос, не пряча лица...

Тесть стоял рядом, положив руку мне на плечо, и плакал тоже...

В этот момент пошёл снег… густыми хлопьями. Словно Алёна дала понять, что услышала нас.

Глава 2

С казни прошёл месяц... и Москва зажила дальше.

Когда всё закончилось. Некоторое время я чувствовал себя не в своей тарелке. Благо дел навалилось столько, что горевать стало попросту некогда... и, подозреваю, именно это меня и держало на плаву.

Из Кремля я съехал, как только улеглась суета. Подворье к тому времени отстроили... казна расстаралась, как и обещала Мария Борисовна. Крыльцо перестелили заново... по старым доскам я ходить не мог... и объяснять никому ничего не собирался.

Дальше начались дела.

Первым делом я взялся за закрытие вопроса кремлевской стражи. Из Курмыша пришли триста воинов, во главе с Воиславом. Год, а может и дольше, им придётся нести службу здесь, пока не наберём других…

Старый порядок я поломал без сожалений. После двух подряд измен со стороны рынд, говорить тут было не о чем... Боярам это, разумеется, не понравилось. Сыновья, племянники... почётная служба, ступенька к чинам. И вдруг всё...

Но мне было плевать.

Сотником кремлёвской стражи встал Ратмир. Мария Борисовна утвердила его, не дослушав... ведь она ту ночь помнила не хуже меня. Воислав принял под руку ворота и стены. И вдвоём они за неделю расписали службу так, что мышь без спроса не проскочит. Пропуска, смены, ночные обходы да караульные росписи...

Давно пора. Я ещё в ту ночь обещал себе... блядюшник этот закрыть.

А в воскресенье, после службы, я награждал людей.

Собрал всех у себя на дворе, при дружине... Десятерых курмышских, что стояли у дверей детской, когда по переходам резали стражу. Онисима с его штопаной рукой я поднял в десятники... заслужил. Тех, кто брал Рюриковичей на моём подворье и не дрогнул. Богдана я поставил головой над всей моей московской дружиной. Даже над теми, что обитали в Кремле.

И в конце я вызвал пятерых.

Степана, Фадея, Толика, Глава и, разумеется, Митрия. Всех, кто остался жив из тех, кто в тот день дрался за мой дом. Они не спасли Алёну... её нельзя было спасти. Но они легли между убийцами и детьми... и купили Богдану время.

Я просто не мог их не отблагодарить.

Каждый получил от меня по пятьдесят рублей серебром и чин выше прежнего. Деньги огромные... на них двор можно поставить и хозяйство завести. Я и хотел, чтобы огромные. Пусть вся Москва знает... за моих людей я плачу щедро.

- А за глаз надбавка будет? – вполголоса поинтересовался Глав, принимая кошель.

- Будет, – ответил я. – Дом тебе ставлю с каменным низом... рядом с моим.

Он хмыкнул и поклонился. Кошель исчез в недрах кафтана быстрее, чем я моргнул... Одноглазый чёрт. Так и хотелось назвать его Кутузовым, жаль, что он не поймёт…

***

Дома тем временем оттаивало.

Первые недели после переезда дети ходили тихие... особенно Анфиса. Она уже большая... и многое помнила. По ночам приходила ко мне, молча забиралась под бок и сопела в плечо... Я, разумеется, не гнал. Укрывал одеялом и так засыпал.

А потом двор завалило снегом... и детство взяло своё.

Иве пришло в голову строить крепость. Настоящую, с башней и валом... Почти пятнадцать лет девке, а глаза горят, как у Севы когда-то. Она согнала в работники всех. Анфиса таскала снег, Юра, по уши в снегу, лепил у стены что-то своё. Аня просто увлеченно отгребала снег и была всем довольна.

Я вышел на крыльцо посмотреть... и поймал снежок точно в ухо.

Двор замер. Анфиса спрятала руки за спину... но улыбку-то куда денешь.

- Ах так, – сказал я. – Ну всё, держись…

Следующие полчаса воевода московский, глава Боярской думы... брал приступом снежную крепость и был позорно бит. Дети визжали. Ива била снежками без промаха... лучница, чтоб её. Под конец на меня свалились всем скопом, и мы кучей рухнули в сугроб.

Я лежал в снегу, на мне сидело трое хохочущих детей... и мне было хорошо. Впервые за много недель... по-настоящему.

С крыльца на нас смотрела Олена. Она вынесла сбитень... Смотрела на нас и смеялась. А когда я поймал её взгляд... смутилась и отвела глаза.

С Оленой вообще выходило... всё сложно.

После гибели Алёны хозяйство само собой легло на неё. Никто её не просил... просто однажды я заметил, что ужин на столе вовремя, что бельё стирано, что слуги слушаются её с полуслова. Позже узнал, что она занимается закупками и… честно, я упустил этот момент, но началась зима. Дети выросли, а платья новые я им не заказывал. Но они чудесным образом БЫЛИ!

Думаю, всем очевидно, кто расстарался. По сути, дом держался на Олене...

А ещё она была рядом.

Засиживаюсь ночью над схемами пистолетов, и на краю стола появляется миска с пирогами и горячий взвар. Порвал рубаху на тренировке, а к утру зашита...

Как-то за полночь она ставила свечи, потянулась через стол... и коса скользнула мне по руке. Мягко так... Олена пискнула «прости» и вышла быстрее, чем я открыл рот. Уши у неё горели.

А через пару дней я, разгорячённый после сабель, стянул во дворе рубаху... снегом обтереться. Обернулся, Олена стояла в трёх шагах с ворохом чистого белья. И смотрела... не отворачивалась. Потом опомнилась, развернулась... и ушла в дом, едва не снеся дверной косяк.

Нет… разумеется я всё видел, благо не слепой. И как она смотрит, и как вспыхивает, и как замирает, когда вхожу, и как торчит вечерами у окна, если я задерживаюсь... Она любила меня с самого детства, это давно ни для кого в доме не было тайной.

Я не железный, и женщины у меня давно не было. Но…

- «Рано, – обрывал я себя каждый раз. – Это будет нечестно к памяти об Алёне».

Как и не забывал про поползновения Марии Борисовны… хотя, к её чести, она не предпринимала никаких действий в отношении меня. Что тоже мне казалось странным. Нет, разумеется, я был рад. И дело не в том, что Мария Борисовна была некрасивой. Наоборот, внешность у неё была яркой, и что уж говорить, собеседницей она была отличной. НО ОНА БЫЛА ПРИ ВЛАСТИ! А я не хотел мешать личное с рабочим.

***

В середине месяца я собрался на Строгановку.

Про остров я и без поездки знал многое... Глав докладывал исправно, у него там сидели свои глаза. Пока я воевал под Казанью и разгребал кремлёвскую грязь, Строгановка жила своей жизнью... и жизнь эта, доложу я вам, вышла не самой тихой.

В ту осень, когда на моё подворье пришли убийцы... весть на остров прилетела к вечеру того же дня.

Доброслав в те месяцы жил с семьёй в доме, что ставили под меня... свой ему только рубили. И вот он, литейный мастер, человек сугубо мирный... поднял остров по-военному. Настил с моста раскидали за час. Ворота заперли, к частоколу встали посменно... литейщики с молотами, кузнецы с ломами, рыбаки с баграми, охрана с арбалетами. Единственную готовую «рысь», что стояла на пробе, выкатили к воротам и зарядили картечью... наводить Доброслав взялся сам. Три ночи остров не спал.

Никто не пришёл.

А на четвёртое утро Доброслав снял людей со стен... и встал к печи. И работал дальше, как работал всегда. Потом дошёл слух, что Глава освободили, и Доброслав отправился в город, чтобы узнать всё от него.

В итоге, Божьей милостью, опасность обошла Доброслава стороной.

Ехали мы с Богданом по льду... Река встала, плотину сковало, колёса на зиму подняли... Мужики у ворот узнали меня издали. Поклоны, улыбки... Меня тут любили. И было за что... на жалованье я не скупился.

Доброслав вышел встречать в прожжённом фартуке поверх тулупа...

Обнялись, поздоровались, посмеялись. И не тратя время пошли обходить хозяйство.

Он вёл меня от печи к печи. Доменные и тигельные печи работали исправно. Процесс был отлажен, и ученики Доброслава набивали руку. К слову, за всеми уже вёлся контроль со стороны Глава. Чтобы мастеров никто не перекупил или не выкрал дабы выкрасть секреты.

Очень повезло, что соседи не успели воспользоваться неразберихой, что творилась в Москве.

Сделал заказ Доброславу на пятьсот броней из тигельной стали. Работа трудоёмкая, но очень уж нужная. Ведь я хотел из своих курмышских воинов сделать нечто вроде гвардии. Они уже на фоне других дружин заметно отличались, разумеется, в лучшую сторону.

- Перебирайся-ка ты назад на подворье, – сказал я, когда мы вышли на воздух. – Дом отстроен, места много... Семье твоей спокойней будет, да и мне ты нужен под рукой.

Доброслав помялся... и мотнул головой.

- Благодарствую, Дмитрий Григорьевич... только мне уж дом рубят. Вон, в полуверсте, за ельником... к весне взойду. Тут печи, тут работа моя... чего мне в городе делать?

Я подумал... и решил, что темнить с ним смысла нет. С кем угодно, только не с ним.

- А ведь поторопился ты с домом, Доброслав.

- Это как?

- А вот так. Строгановка... она, по чести сказать, княжеская. Казна её строила, казне доля со всякого дохода идёт... Если разобраться, я тут значусь мастером... а хозяин тут – Великий князь, – я кивнул на литейную. – А своё я скоро начну ставить в другом месте. Свои печи, свои мастерские... без казённой доли. И дома там же срубим, для всех наших. Для мастеров, для работников с семьями. Чтобы жить и работать в одном месте... и чтобы всё это было наше. – И чуть тише добавил: – И безопасность нашим я там обеспечу ещё бОльшую.

Доброслав нахмурился.

- Об этом я не подумал... – наконец протянул он. И глянул на меня исподлобья. – А раз так... примешь назад на подворье-то?

Я улыбнулся.

- Приму. Куда ж я без тебя.

***

А в конце месяца Москва зазвонила во все колокола... съезжался Освященный собор. Русской церкви выбирали митрополита.

К этому собору я готовился, пожалуй, не меньше, чем к иной битве.

Пустым это место оставлять было нельзя. А отдавать чужому... я уже раз отдал. Кирилла ставил не я… хотя будем честны, тогда у меня и влияния было в разы меньше, но чем это закончилось, не только я, но и всё княжество помнило.

Охотников на белый клобук хватало. Громче прочих звучал новгородский владыка Иона... за ним стояли уцелевшие новгородские рода и немалое серебро. Каково, а? Четыре года не прошло, как Новгород слал убийц к Шуйским... а теперь новгородский владыка метил в пастыри всея Руси. Были конечно же и другие... тише, но зубастее.

Я же поставил на Варлаама.

И весь месяц работал. Расписывать всё не буду... скажу коротко. Хотя вникать мне в эту кухню пришлось очень тяжело.

Епархии живут в долгах... Благодаря тому, что Мария Борисовна компенсировала похищенное серебро, и доле с Казанского похода, я смог закрыть владыкам эти долги. Кому-то ссудил под слово... Условий я не ставил и имён не называл.

С теми, кто был поупрямее, беседовал иначе. У Ощеры в приказе за эти годы скопились занятные бумаги... владычные суды, земельные тяжбы, межевые споры да духовные грамоты, писанные за умирающих. Захарьинская деревенька была не первой и не сотой... Я никому не грозил, упаси Бог. Я приезжал и делился заботами. Вот, дескать, велено мне навести порядок в судах... с чего бы начать, не подскажешь, владыко? Владыки подсказывали... и как-то сами собой остывали к новгородскому Ионе. Хотя, скажу честно, авторитет у него был большой. Но мне лисы в Москве не нужно было.

Помогла грамота, составленная Марией Борисовной. Конечно же составленная с моей помощью. Суть там сводилась к одному: престолу угоден пастырь, коего он знает не первый год.

Варлаам приехал за две недели до Собора... и доделал остальное сам. Я всегда догадывался, что у него есть своя команда. И хоть он вначале этого знакомства находился почти в самом низу, смог быстро подняться по иерархической лестнице.

Собор нарёк его в три дня.

Я стоял в соборной церкви и смотрел, как на Варлаама возлагают белый клобук... и вспоминал о том, что десять лет назад этот человек приехал в Курмыш проверять меня на колдовство. Тогда, за семь рублей серебром, Ратибор сговорился с ним. А сейчас… что такое для меня семь рублей?

Вечером Варлаам пришёл ко мне сам. Без свиты, в простой рясе... только панагия на груди новая.

Мы сели у печи. Я разлил хлебное вино... он не отказался. Митрополит всея Руси, а пил, как дьякон, с удовольствием.

- Постарел ты, владыко.

- А ты зато вырос, боярин... – он усмехнулся в бороду. – Помню тебя тринадцатилетним. Худой, дерзкий... И врал складно.

- Кто бы говорил про враньё.

Оба понимали о чём речь, но продолжать тему не имело никакого смысла.

Варлаам отпил, помолчал... и поставил чарку.

- Я был у Алёны Андреевны... Свечу поставил, панихиду отслужил сам. Место доброе, у стены...

- Ты ведь предупреждал меня тогда, – тяжело вздохнув сказал я. – Помнишь? Такие в этом мире долго не живут. В тот момент так хотелось тебя прибить… а сейчас.

- Помню, – Варлаам смотрел в огонь. – Я, Дмитрий, многое в жизни повидал. Скажу как на духу, я молился, чтобы ошибиться... не услышал Господь.

Мы помолчали.

- Ладно, – сказал я. – Давай о живом. Ты теперь митрополит... я глава Думы. Нам с тобой либо тянуть эту землю вдвоём...

- Затем и пришёл, – кивнул он. – Местных раскладов я пока не знаю. Но, – он хитро посмотрел на меня, – я тебя знаю. Говори, чего хочешь... наверняка у тебя всё давно просчитано.

Просчитано у меня и правда было.

- Земли, владыко. Церковные земли... Давай начистоту. Кирилл полез в заговор не за веру... он за сёла испугался, за угодья. Но дальше так идти не может. Церковь богатеет землёй с каждой духовной грамотой. Умирает боярин… село монастырю... Умирает купец… пустошь владыке. А судит эти вклады кто? Владычный суд... Церковь сама себе отписывает, и сама себя судит.

Варлаам поморщился.

- Чего хочешь? – повторил он.

- Устроения хочу. Первое, перепись. Все церковные земли переписать – что за кем и по какой грамоте. Что записано, то ваше, казна не тронет. Второе, новые вклады землёй только с государевой грамотой. Серебром, рухлядью, хлебом, скотиной, сколько душе угодно... а землю впредь без государева слова не брать. И третье. В земельных тяжбах, где церковь сторона... за столом сидит государев дьяк. Он не судит... он сидит и пишет. Но сидит.

- Попы взвоют, – подумав сказал Варлаам.

- Взвоют и перестанут. Ты им объяснишь... ты умеешь. А теперь слушай, что казна даст взамен.

И я выложил про школы.

- При соборных храмах. Для начала в пяти городах... Москва, Владимир, Новгород, Нижний да Ярославль. Школы для детей... и брать в них всякого, кого приведут. Хоть купецкого сына, хоть посадского... Учить грамоте, цифири, Закону Божьему и церковному пению. Кто в учении окажется цепким, тех дальше... греческому языку да книжному письму. Учителя из твоих попов и дьяконов, за особую плату... серебро пополам. Половина от казны, половина от епархии.

- И зачем это тебе, Дмитрий? – наклонив голову спросил он. – Только не пой мне про души сирот... не поверю.

- И не собирался. Мне люди нужны, владыко... грамотные люди. Дьяки, что умеют считать. Лекарские ученики, что прочтут написанное... Мастера, что разберут чертёж. Да хоть попы, что не переврут Писание по памяти... Я каждого грамотного нынче со свечкой ищу, а их на Руси горсть. Через десять лет из этих школ выйдут сотни. Кто в приказ, кто ко мне в мастерские, кто в лекари... кто к тебе в клир. Всем хватит.

- Грамотный смерд попу перечить станет, – проворчал Варлаам. Но уже так... для порядка.

- Грамотный смерд десятину сосчитает, – ответил я. – В обе стороны, владыко. И воровать у тебя станет труднее... Тебе ли не радость?

Он хмыкнул. Потом засмеялся, закашлялся... отмахнулся от меня чаркой.

- Ох, Дмитрий... с тобой торговаться… правильно я говорил, что Москва ещё взвоет, что волка в курятник пустила... Ладно. Перепись приму, вклады приму... дьяка твоего за столом стерплю. Но первой школе быть во Владимире... уважь старика.

- Договорились.

Мы ударили по рукам. Уже в дверях, накинув шубу поверх рясы, он обернулся.

- Про Кирилла спрошу. Один раз... и больше не стану. Как он умер... взаправду?

- Прежде чем отвечу на твой вопрос, ответь на мой. Ты со мной? Мы будем друзьями?

Он посмотрел мне в глаза.

- Да, Дмитрий. Я с тобой, Господом нашим и Великим князем. – Он сделал паузу. – И коли ты про дружбу завёл речь, то напомню тебе, что друзья прислушиваются к тяжбам друг друга и ищут выход, чтобы обе стороны довольны остались.

- Согласен, – сказал я. Варлаам ждал ответа. – Ты знаешь, что говорят в народе? – Он кивнул. – Но Господь, как ты правильно предположил, наказал его за то, что он посягнул на власть земную.

Варлаам посмотрел на меня долго и внимательно.

- Спасибо, что ответил честно, – сказал он и вышел.

Почему я сказал правду? Чтобы Варлаам помнил, что незаменимых нет. Возможно жёстко, но иначе с ним было нельзя. Не тот у него пост, чтобы вести с ним заигрывания.

Глава 3

Разобравшись с Собором, я взялся за Думу.

Собирать её решили, как вернётся войско. К слову, полки из-под Казани уже шли домой, вёл их Ярослав. По первому крепкому льду ждали их в Москве. А следом и бояр из вотчин.

Дел на эту Думу накопилось изрядно.

Казанская казна. Тридцать одна тысяча серебром да золотой посуды с каменьями тысяч на девять. Пятина отписана князю ещё под Казанью остальное расписать по полкам и родам.

Земли казанские. Было решено раздавать поместьями, а не вотчинами. Как под Новгородом делали. Служишь, держишь… перестал род служить на благо страны – вернул.

Ну и Шуйский. Алексей шёл с войском, а в его обозе ехала невеста Айсылу, дочь мурзы Кара-Булата. Про эту свадьбу в боярских теремах шипели уже сейчас, мол «татарку – в род Шуйских».

Оставалась и ещё одна забота... щекотливая. По Москве гулял слушок про нас с Марией Борисовной. Не удалось вовремя перехватить слухача Марии Ярославны. И каким-то образом он ушёл в массы.

Встал вопрос, как гасить слух, в который половина города уже влюбилась? Народу нравилось. Воевода и княгиня – красиво же.

По правде сказать, я пока понятия не имел, что делать. Проще всего было игнорировать слухи.

А под самый конец месяца пришли две вести. Одна другой стоила.

Первую принёс Глав. Из немецких земель, через третьи руки барон фон Вальдбранд сговорён с дочерью герцога Альбрехта. Свадьба по весне.

Я долго сидел над этой грамоткой.

Нильс Васса врастал в чужую землю, как когда-то врастал я. Женитьба и наследство, а дальше удел и своя дружина. Я слишком хорошо понимал, что он делает... потому что сам делал то же самое.

- Узнай мне про его писарей, – сказал я Главу. – Помнишь, я просил? Кто при нём записывает. Что записывают и где хранят.

- Помню, – кивнул Глав. – Дорого выйдет. Далече...

- Дороже выйдет не узнать.

А вторая весть пришла с ганзейским обозом письмо. Руку я узнал раньше, чем сломал печать и заулыбался.

Послание было от Лёвы.

Писал он коряво, вперемешку про верфи, про корабли, против которых наши лодьи корыта. Спрашивал про Авдотью, писал, что извёлся. Да про османский хлеб, что стоит ему поперёк горла. Узнал он от посла, что Алёну убили – соболезновал и спрашивал нужна ли его помощь.

Честно, очень хотелось написать в ответе: да, возвращайся. Но то, что он делал… чему учился, нам в будущем сильно пригодится. Поэтому я, не вдаваясь в подробности, написал, чтобы он постигал науку дальше. А я уже во всём разобрался. И виновные лежат в земле.

Я отложил письмо и подошёл к окну, тяжело вздохнул. Сквозь слюду было ничего не видно.

Хотелось уже остеклить окна, но к созданию стекла я пока что даже не прикасался. Однако уже планировал, что, когда начну стройку поместья близ Москвы, обязательно займусь этим вопросом. Как и многими другими…

***

Январь 1471 года.

Войско пришло по первому крепкому льду.

Весть о нем принесли дозорные разъезды, когда я находился в Кремле. И уже на следующий день Москва высыпала встречать. Народ облепил валы и крыши, мальчишки гроздьями висели на заборах, колокола ударили раньше, чем из-за поворота показались первые сотни.

Я ждал у ворот верхом, с Богданом и полусотней. Смотрел, как втягивается в город живая река. Мария Борисовна и Иван задерживались, и я выехал Ярославу на встречу.

Мы съехались посреди улицы, при всём народе... и обнялись, не слезая с сёдел. Толпа взревела.

- Довёл, – радостным тоном сказал он. – Всех довёл, Дмитрий. Девятерых потерял в дороге. Обморожения, да двое под лёд ушли вместе с санями.

- Ты провёл десять тысяч через полстраны, зимой, – ответил я. – А за девятерых отмолимся. Дома поговорим.

Народ вдоль улицы кричал, бабы совали воинам хлеб, а я смотрел на тех, кто стоял молча. Таких было немного, но они были. Те, кому махать стало некому ещё под Казанью. И знал, что после дележа первым пойдёт столбец вдовьих долей. Это не обсуждалось.

За полками тянулся обоз и в середине его, среди пороховых саней, катился крытый возок с чужим узором. Москва пялилась на него во все глаза. Айсылу, дочь мурзы Кара-Булата, наречённая боярина Шуйского. Сам Алексей ехал рядом с возком.

Наконец-то прибыла на санях Великокняжеская семья. Иван подошёл к Ярославу, поблагодарил того за службу и поздравил с возвращением.

И пока я смотрел на проходящие сотни, вспомнил про старое обещание. Памятник Я ведь обещал воинам камень с именами всех павших на Суре. Руки так и не дошли – война, сыск, переезд, Дума.

- «Весной, – зарубил я себе. – Как встанет стройка, обязательно займусь этим вопросом».

Вечером мы сидели в бане. Я, Ярослав и Шуйский.

Говорили о деле. О том, что Яков в Казани сидел крепко. Кара-Булат стал ему опорой, торг открыт, смешанный суд разбирает склоки. Знатные семьи притихли и присматриваются. Весной в Москву должна приехать Софья с маленькой Екатериной – пока просто присмотреться, как обставлена столичная жизнь.

- А про Юру не спросишь? – не удержался я.

Ярослав засопел и уставился в пол.

- Растёт? – выдавил он наконец.

- Растёт. Бегает так, что нянька не догоняет. – Я помолчал. – Ты бы зашёл хоть раз, Ярослав. Не признавай, коли духу нет... просто зайди и глянь. Он не виноват, что ты благородных кровей. К тому же Софья твоя знает чей это ребёнок.

- Да-а? – удивился он.

- Да, – ответил я, продолжил. – Когда у вас по осени гостил, она сама мне об этом сказала.

Некоторое время он молча смотрел в пол. Наконец-то произнёс.

- Зайду…

И по тому, как он это буркнул, я понял – не зайдёт. Пока не зайдёт... Ну что ж, вода камень точит.

- А у меня просьба, – сказал Шуйский, когда дошло до его свадьбы. – Венчаться буду в Москве... – он помолчал. – Встань у меня дружкой, Дмитрий.

- Для меня это будет честью, – сказал я.

Шуйский посмотрел на меня и молча сгрёб в охапку.

- Пусти, чёрт, – просипел я. Он отпустил и я, усмехнувшись, спросил: – Смотрю, вы двое в форму себя привели. Занимались что ли?

- Да, – переглянувшись, одновременно ответили они. Потом слово взял Шуйский.

- Хотим как-нибудь проверить, не забыл ли ты с какой стороны за саблю браться?

- Что… кха-кха… блин? – аж поперхнулся я пивом от такой наглости.

После чего мы заржали в три глотки, как не смеялись, наверное, с самой Казани.

***

Расчёт с войском начали на другое же утро. И тут у меня было одно правило – воинам надо платить первым.

Боярин потерпит, у боярина амбары полные, и он от голода не сдохнет. А ратник шёл домой к пустому двору и семья его жила ожиданием этого серебра.

Дьяки сели в приказе в три стола. Бумаги были готовы заранее. Первым столбцом шли вдовы и сироты. Вторым – увечные. Третьим, воины с разделением на полки, так сказать, по спискам, кто где стоял. Последними стояли обозные. Серебро возили из казны под охраной курмышских. Мария Борисовна выдала его без единого спора.

Три дня шла эта работа, и у приказа всё это время было не протолкнуться. Ратники выходили от дьяков, зажимая кошели за пазухой, и лица у них были такие, что смотреть было приятно. Слух о том, что Великий князь платит сперва вдовам, а после живым разошёлся по Москве сам, без моих стараний. Что сильно подняло авторитет Ивана.

Митрия в те дни я использовал для личных поручений. Парень доказал верность, и я решил приблизить его. Он носился между приказом и подворьем с грамотами, гордый до невозможности. Был бы лимон под рукой, точно бы приказал ему съесть.

***

Накануне Думы меня позвали в Кремль.

Сперва я зашёл к Ивану, он сам просил. Великий князь сидел над писчей доской и мучил цифирь новую, мою. Получилось это случайно. Как-то раз он увидел мои записи, где я столбиком проводил расчёты денег, которые мне должна казна за мои пушки.

Увидел, спросил и попросил научить. Конечно же мой способ был удобнее, чем здешний.

Потом подхватили дьяку. К слову, получалось у князя лучше, чем у них.

- Дядя Дима, – он отложил уголёк, – мама сказала, что завтра мне надо быть на Думе...

- И в чём вопрос? – спросил я.

- Если бояре кричать станут. Мне что делать?

- Сидеть и молчать, – немного подумав ответил я. Присел рядом и, смотря глаза в глаза, продолжил. – И смотреть, кто кричит, кто молчит, кто на кого оглядывается, прежде чем рот открыть. Запоминай оглядывающихся. Кричащий боярин не страшен. Страшен тот, на кого оглядываются.

Иван подумал и кивнул. Учителя, поход на Казань сделали своё дело. Иван рос правильным, но каким он станет, говорить было, конечно же, рано.

Я вышел и направился к Великой княгине, где следующие три часа раскладывали завтрашний день. Работали слаженно, как когда-то в Казани. Всё шло хорошо, пока я не дошёл до последнего пункта.

- И ещё, – сказал я. – Слух... про нас с тобой. Про «помолвку». Завтра на Думе я его погашу.

Она отложила перо.

- Зачем?

- Затем, что это неправда.

- А если я не хочу его гасить? – спросила она.

- Маша...

- Молчи, – она поднялась и подошла, встав напротив меня. – Я знаю всё, что ты сейчас скажешь. Про Алёну. Про траур и про то, что такие слухи могут быть палкой о двух концах. Я это наизусть знаю, Дмитрий... Всё-таки меня с десяти лет учили хотеть только того, что полезно престолу. – Она сделала паузу. – Гаси. Я даю на это своё дозволение. Только не жди, что я скажу тебе спасибо.

Я поклонился и вышел.

И до самого подворья ругал себя. За то, что не нашёлся с ответом, и за то, что отвечать, по совести, было нечего.

***

Дума собралась через два дня. Съехались из вотчин даже те, кто годами сказывался хворым. Ещё бы... делили Казань.

Иван сидел на возвышении, с серьёзным выражением лица смотрел на бояр. Рядом с ним Мария Борисовна. По правую руку от престола стояло митрополичье место – Варлаамово.

Вопрос с серебром расписали за час. Я нарочно пустил его первым – сытый боярин сговорчивее. Спорили, конечно, но как-то лениво, я б даже сказал больше для порядка.

А потом я встал и сказал про земли.

- Казанские земли, бояре, пойдут в поместья, а не в вотчины. Служишь князю – держишь землю и кормишься с неё. Оставил службу, вернул. Сыну передать можно. Вместе со службой. Так делали под Новгородом. Так будет и под Казанью.

Палата загудела.

Первым поднялся боярин Хромой Степан Михайлович.

- Деды наши за Русь кровь лили и вотчинами жалованы были! – он обвёл палату рукой. – А ныне что ж выходит: боярин у князя вроде наймита? Отслужил и ступай вон с земли?! С Новгородом мы промолчали, там люд по-другому жил. Но с Казанью, так поступать бесчестно! НЕ ПО СТАРИНЕ.

- Не по старине!.. – поддержали с лавок. – Отцы вотчинами держались!..

Я ждал этого и ответ у меня был готов давно.

- По старине, говоришь, Степан Михайлович. – Я вышел на середину палаты. – Изволь. Давай по старине. Скажи-ка мне при всех, где стояла твоя дружина, когда Ахмат жёг сурские берега?

В палате стало тихо.

- Не помнишь? А я помню. В вотчине она стояла. Вся, до последнего коня. А под Казанью кто из твоего рода саблю тупил? – Я подождал. Ответа не было. – Тоже никто. Вот тебе и вся старина, боярин. Землю твой дед взял за кровь, а внуки с неё кормятся и никому не должны. Поместье – дело другое. Земля за службу. Есть служба – есть земля. Кто под Казанью стоял, тот её и получит, хоть завтра. А кто по вотчинам отсиживался... – я развёл руками, – тому и делить нечего.

- Ты родами нам не тычь, – сдавленно начал кто-то с дальних лавок.

- Боярин Строганов дело говорит! – Бельский (я ему руку лечил) поднялся во весь рост. Святослав Алексеевич оглядел толпу. – Я под Казанью стоял и землю возьму поместьем. И сыновьям накажу служить князю, как я это делал, чтобы его уважали не за мои дела, а за собственные. К тому же служилая земля дороже стоит, бояре. Её криком не возьмёшь и пропить не выйдет.

По лавкам прошёл смешок. У половины присутствующих в палате были на памяти вотчинники, спустившие дедовы сёла в зернь да в мёд.

А потом встал Варлаам. И палата стихла. К новому митрополиту ещё присматривались.

- Скажу и я, бояре, – тихим голосом начал он, но от этого его меньше слышать не стало. – Церковь земли свои нынче переписи открывает. По доброй воле, для государева порядка. И новых земель без государевой грамоты впредь не принимает – так мы с престолом уговорились. – Он неторопливо обвёл лавки глазами. – Коли уж церковь Божия поступается для державы, то бояре, чай, не святее Церкви?

Вот это был удар. Крыть стало нечем. Если сам митрополит признал княжий порядок над церковной землёй, боярский крик о старине повис в тишине.

Поместья прошли. Против осталось меньше трети голосов. Я, честно говоря, ждал худшего.

Дальше пошло легче. Как-то всплыл вопрос о Хасане, сыне Ахмата. Забавно, что от Муртазы и от Шейх-Ахмеда, через купцов до меня доходили одинаковые просьбы. Каждый из братьев слёзно молил третьего из плена не выпускать... Такая вот в степи семейная любовь. Но нам она была на руку.

Про школы объявили под конец, и палата уже почти не спорила. Устала. Один только старик с задней лавки проворчал, что грамота смерду, что козе седло. На что Варлаам, не вставая, заметил, что козу с седлом хоть продать можно дороже. Палата хохотнула. На том и порешили.

А под самый конец я попросил у Думы слова о деле личном.

- Бояре, ходит по Москве молва... про меня и про Великую княгиню, – сказал я. – Молву эту распустили заговорщики. Те, чьи головы вы видели на помосте. Так вот, чтобы впредь никто не смел трепать имя Великой княгини... скажу при всех, один раз. Я вдовец. Жена моя, боярыня Алёна Андреевна, убита прошлым летом... и по ней я держу траур. До годовщины её смерти о женитьбе моей, чьей бы то ни было волей, речи быть не может. А на помин её души кладу вклад на московскую школу. Чтобы сирот в ней учили грамоте безденежно. Вот и всё, бояре. Кто после этого молву понесёт... понесёт её через меня.

Бояре крестились, кто-то из стариков одобрительно стукнул посохом об пол. Тесть посмотрел на меня через всю палату и медленно наклонил голову.

На возвышение я не смотрел. Но затылком чувствовал взгляд Марии Борисовны...

Вечером был пир. И на пиру меня начали... женить. ДА! Вы не ослышались. Дело было так.

Не успел я допить первую чарку, как ко мне подсела дородная тётка в жемчугах, чья-то вдовая сестра, я даже не запомнил чья. Начала издалека: о погоде, о ценах на новый воск. Видимо она не знала, что это мои мастерские в Курмыше его делают. Уже к третьей фразе выяснилось, что у неё есть племянница... красавица и умница, а приданого пол-Твери. К пятой, что племянница «уже наслышана о боярине и сохнет».

- Траур у меня. Год и...

- Так год-то пролетит и не заметишь, боярин! – она всплеснула руками. – А девка не залежится.

За ней подошла вторая. Эта заходила от рязанской родни. В итоге я насчитал за вечер пятерых. Тверская настырность, к слову, была мне понятна. Михаилу Борисовичу очень хотелось оттянуть меня от сестры.

Вскоре я сбежал к Ярославу с Шуйским и до конца пира просидел между ними, как за частоколом. Шуйский громко ржал, узнав причину моего бегства.

Позже подсел тесть. Мы выпили молча, не чокаясь, о своём. После того, как с убийцами вопрос был закрыт, Ольга вернулась в Нижний. А тесть остался в Москве, ждать сына.

- Ольга письмо прислала, – сказал он. – Зовёт внуков на лето в Нижний, истосковалась. Отпустишь?

- Отпущу, конечно, – кивнул я. – И сам, может, доберусь. Помянем по-семейному.

Тесть накрыл мою руку своей лапищей и ничего не ответил. Мы с ним вообще научились разговаривать без слов. Родство, оплаченное такой ценой, слов уже не требует.

Через неделю мы с Доброславом и Богданом поехали смотреть землю.

Место я искал давно. По расспросам, по купеческим байкам, по старым писцовым книгам, через людей Ощеры. Требований у меня было немного, но все жёсткие. Вода с добрым падением. Лес строевой рядом. Глина под кирпич. Дорога, живая и зимой, и летом. Хотя это не главное. Ведь если у меня будет ходовой товар, купцы эту дорогу быстро прокатают. Но главное, чтобы ни пяди казённой земли. Своё. От межи до межи.

Нашлось. В дне пути от Москвы. Речка с порогом, на пороге когда-то стояла мельница, да сгорела. Берег высокий, за ним сосняк на много вёрст.

Доброслав вылез из саней и пропал на два часа. Ходил по берегу, копал снег до земли, мял мёрзлую глину в кулаке, шевелил губами. Богдан тем временем читал место по-своему. Где ставить частокол, откуда ждать лихих людей, где рубить дозорную вышку. Каждый из нас видел здесь своё и это было правильно.

Землю купили через дьяка, честь по чести. Купчая легла на род Строгановых.

Строгановка была княжеской. А это будет наше. Печи, кузни и лесопилка дай Бог к приезду Лёвы будут готовы, ведь корабельная наука без пилёного леса мертва. И дома. Целая улица домов: для мастеров, для работников, с банями и огородами. Я строил такое в Курмыше, построю и здесь. Только теперь сделаю всё умнее.

Глава 4

А в самом конце месяца Глав принёс новое донесение из немецких земель. И я понял одно – миром с этим человеком мы не разойдёмся. И даже посреди огромного озера будем сражаться на смерть за капельку воды. Только не потому, что нам её будем жалко. Нет. Главное, чтобы она не досталась другому.

Думаю, уже стало понятно о ком я веду речь.

Писари при Вальдбранде нашлись, что недавно закончили работу над книгой. Глав обещал, что скоро мне её доставят. Но уже по некоторым обрывкам фраз из книги было понятно, о чём она: прописывались догматы о чистоте крови, об избранном народе, о праве сильного и о прочей дряни. К слову, первые книги уже разошлись по орденским домам Ливонии. И, писал человек Глава, чтут её там едва ли не наравне с Писанием.

Была и вторая нить. Вскользь, от рижских купцов. Ливонский орден тихо скупал по Европе пушечных мастеров. Платили вдвое против любой цены и везли всех в Ригу.

Я отложил грамотку.

Нильс писал книгу и лил пушки. Я строил школы и лил пушки. Похоже, мы оба хорошо понимали, что одним железом войны не выигрываются, а страны не становятся сильными. Железо берёт города, а книги берут головы. И его книга была страшнее его пушек, потому что я знал, чем она кончается. Хоть и по телевизору, но видел в первой жизни.

Что-то мне подсказывало... это только начало.

В этот момент ко мне вошла Ива.

- Чем занимаешься? – спросила она.

- Да… – отмахнулся я. – Читаю, что в мире творится.

Ива хитро посмотрела на меня.

- На торге сегодня была.

- И? – спросил я.

- Слухов много ходит о тебе. – Я откинулся на спинку стула, ожидая продолжения. Ива, увидев, что завладела моим вниманием, продолжила. – Все гадают кого ты в жёны возьмёшь себе.

- Тьфу, ты блин, – выругался я. – Думал, что-то важное скажешь, а ты…

Ива села напротив.

- Братец, ты ещё долго будешь Олену мучать? А?

- Сестренка, а тебе не кажется, что ты лезешь не в своё дело, а? – И, наклонив голову, перешёл в атаку. – Кажется, кто-то стал достаточно взрослым и кому-то пора замуж!

- Ой, – тут же сообразила куда сместился разговор. – Была не права, раскаиваюсь, больше так не буду.

Мы посмотрели друг на друга, и рассмеялись.

- Ива, – обратился я к сестре, когда немного успокоились. – Давай прямо. – Она кивнула. – Ты умная девушка, должна всё понимать. Мы только стали осваиваться в Москве. И боярство просто не примет мой брак с Оленой. На нас будут смотреть… – не стал я договаривать, но Ива меня и так поняла.

- Шуйский женится на бусурманке. Получается, ему плевать на шёпоты боярства, а тебе нет?

- Айсылу дочь МУРЗЫ! – выделил я слово. – Она благородных кровей и принадлежит древнему роду. Олена ничем таким похвастаться не может. Но даже это не главное, – сказал я, не став продолжать свою мысль.

- А что? – тут же подхватила Ива.

Я посмотрел на сестру размышляя, стоит ей говорить или нет. И немного подумав, решил, что она достаточно взрослая, чтобы я мог начать посвящать её в мои дела.

- Дело в Великой княгине, – ответил я.

- Так слухи не врали? – спросила она.

- Врали. Между мной и Марией Борисовной ничего нет и не было.

- Но? – Ива поняла, что это ещё не всё.

- Но Мария даёт мне понять, что хотела бы изменить это.

Ива серьёзно посмотрела на меня.

- Этого я не знала.

- Знают об этом только отец, Семен и Богдан, – ответил я. – К слову, я не просто так объявил траур на год. Тем самым я дал себе время решить, что делать дальше. Но одно могу сказать точно. Если я женюсь на Олене, то Мария Борисовна будет крайне недовольна. По крайней мере сейчас. Пока я дорог её сердцу.

- Даа-а уж, братец… – произнесла Ива. – Никогда бы не подумала, что в делах сердешных у тебя такой бардак.

- На самом деле ты не права, – возразил я. – Любил… и ещё люблю я только Алёну. Она была потрясающей женщиной, с которой мы понимали друг друга с полуслова. Олена мне как младшая сестра, может, чуточку больше… но о любви там речи нет.

- А с Великой княгиней? – спросила Ива.

- С ней всё сложнее. Нас связывают непростые отношения и дела. С ней очень легко говорить на любые темы, всё-таки образование она получала одно из лучших. К слову, она мне тоже не безразлична. Но есть причины, по которым я остерегаюсь делать этот шаг. И не проси рассказать какие. Это моё и только.

- Ясно, – сказала она, как вдруг сменила тему. – Не хочешь сабелькой помахать?

Идея мне показалась неплохой. Немного отвлечься от дел звучало заманчиво.

- А давай, – сказал я, и добавил: – Встречаемся на заднем дворе.

- Ага, – улыбнулась Ива, и побежала в свою комнату надевать кольчугу.

- «Как же ты быстро растёшь, – подумал я. Перед глазами встала картина, когда Григорий сообщил мне, что Глафира с детьми будут жить у нас. Как сердился на Григория, потому что нам самим тогда кушать было нечего. Потом вспомнил как мастерил для Ивы и Севы кровать. Ловил рыбу, ходил обменивать её у соседей на другие продукты… – Боже, как быстро время летит!»

***

Школу открывали после Крещения.

Первой, по уговору, значилась владимирская. Митрополита я уважил, и Варлаам о том уже раструбил по всем епархиям. Но владимирскую открывали грамотой, а московскую я открывал руками.

Под школу отвели просторную избу при соборном подворье. Три печи, тёсаные столы, лавки в четыре ряда... На стену я велел прибить широкую доску, выскобленную и промазанную салом, чтобы уголь не впитывался сильно глубоко и её можно было использовать много раз.

Запись объявили с амвона, и наутро у подворья выстроилась очередь. Правда, очередь эта больше топталась, чем записывалась.

Посадские мялись. Подходили, выспрашивали и... отходили. Страх у них был древний, и обоснованный: запишут дитё в казённую бумагу, а потом поди докажи, что ты не холоп. Я вышел к ним сам и объяснял, что учение вольное, из школы заберёшь, когда захочешь, а грамота писана на то, чтобы учеников кормить, а не закабалять.

- Я правильно понял, кормить будут? – прищурился на меня, судя по шубе, купец. – А кафтан казённый дадут? А ежели мой оболтус к цифири окажется туп?

- Кормить будут, – терпеливо отвечал я. – Кафтана не будет. И оболтуса вернём тебе в целости.

- Ну хоть так, – вздыхал купец и ставил крест против имени сына.

А потом пришёл Богдан и привёл восьмерых. Сирот с торга и с папертей – он собирал их по Москве.

- В новики потом? – спросил я у Богдана. Практика у меня уже такая была. И она показала себя хорошо.

- Да, – ответил он. – Если позволишь, потом в казарму нашу размещу.

Немного подумав, я кивнул.

- Этих, на полный кошт, – сказал я дьяку. – По вкладу боярыни Алёны Андреевны запиши.

Первый урок цифири я давал сам. Было интересно почувствовать себя в роли учителя.

Три десятка голов, от семи лет до тринадцати, смотрели на меня во все глаза. Я вышел к доске, взял уголь и вывел десять знаков от единицы до нуля.

- Вот это, – сказал я, – цифирь. Ей считают деньги, версты, зерно и людей. Кто её выучит, того ни один купец не обвесит и ни один дьяк не обсчитает.

За спиной кашлянули. Соборный поп, приставленный в учителя.

- Боярин, – он понизил голос, – а знаки-то... басурманские. Не выйдет ли соблазна?

- Соблазн, отче, выходит от пустого брюха, – раздалось от дверей.

Я оглянулся и глазам своим не поверил. Там стоял Варлаам. Он приехал без предупреждения. Стоял у входа, стряхивал снег с рукавов. Прошёл к доске, оглядел мои цифры и повернулся к попу.

- Цифирь не ересь. Ересь – это пустая казна и поп, что десятину сосчитать не умеет. – Он перекрестил притихших учеников. – Учитесь, чада. Боярин худому не научит, а за хорошим я пригляжу.

Считать начали с простого. Палочки, гуси, копейки да версты. Быстрее всех схватывал щуплый мальчишка с торга, из богдановских сирот. Я отметил его про себя. Таких надо вести отдельно, из таких вырастают либо первые дьяки, либо первые воры. Всё зависит от того, кто приберёт их к рукам раньше... Разумеется я собирался успеть первым.

К вечеру того дня в списках стояло шестьдесят одно имя.

Я, к слову, и Митрия своего засадил за грамоту. Вечерами, после службы. Он уже умел кое-что, но проверка показала, что его знаний мало. Я собирался в него вкладываться, чтобы получить толкового помощника. И, кто знает, может когда-нибудь я его приму в ближний круг.

Со школой было относительно легко. С Кремлём пришлось повозиться.

Новая стража стояла уже третий месяц, и я написал для неё устав. Писаный устав караульной службы, первый на Руси, насколько я знал. Кто, где, когда стоит, кого пускать, кого не пускать, кому и как докладывать. Простые вещи, которые в будущем смогут спасти кому-то жизнь.

Но не всем нравилось моё нововведение. Напомню, иерархия в это время была жесточайшая. К слову, в Москве происходили боярские междусобойчики, или по-простому пиры, куда меня не звали, потому что я был для них выскочкой. А тут простолюдины на службе у Великой княжны.

В общем, первый конфликт не заставил себя ждать. У ворот встал боярич из бывших рынд, из хорошего старого рода. Пропуска у него не было, а гонор был. Онисим, стоявший десятником, вежливо попросил его подождать пока служки сбегают до Ощеры и спросят сможет ли боярин его принять. В итоге Онисим услышал в ответ всё, что боярич думал. Про смердов в Кремле, про мужичьё, что хватает благородных за узду, и про меня лично, разумеется.

Онисим дураком не был и на провокацию не повёлся. И позже доложил Ратмиру о произошедшем. НО… это был тоже не его уровень.

Поэтому это дело разбирал я сам. Разумеется, при свидетелях с обеих сторон. Боярич стоял передо мной словно напыщенный индюк, папенька за спиной, род за папенькой. Наказать его плетьми я не мог, вой поднялся бы до небес. Спустить не мог тем более, завтра у ворот будет толпа таких же.

- Хорошо, – сказал я. – Ты воин и он воин. Поединок по уговору, до трёх ударов, клинки затуплены. Побьёшь десятника, я перед тобой извинюсь при всём дворе. Побьёт он, извинишься ты, перед ним.

Боярич аж просиял. Ой, зря...

- Онисим, – подошёл я к своему воину, – не сдерживайся. Покажи, чему тебя учили.

- Уж будь уверен, боярин, – усмехнулся он.

Онисим взял боярича на третьем ударе, а вкладывал он в удар всю силу, что уже после второго удара бывший рында взвыл. Ну а на третий он всё-таки пожалел боярича и просто обозначил клинком по плечу.

Извинялся боярич тихо и глядя в снег. Зато слышали все.

Папенька, понятное дело, побежал жаловаться. И на Думе поднялся ропот: смерды-де благородных позорят. Я уже готовил ответ, но Мария Борисовна меня опередила.

- Кремль стерегут те, кто за него кровь давал, – сказала она и ропот увял.

И бояре проглотили. Куда им было деваться.

***

С Иваном мы занимались через день, край два дня. Сабля и борьба, при этом я старался разговаривать с мальчиком о мире вокруг. О, том, что говорят на торгу, как живут холопы или служилый люд. Иногда рассказывал, как когда-то жил и трудился чтобы добыть пропитание в Курмыше.

И был он не один, кто присутствовал на этих занятиях. Ива и Ильдар тоже были тут. К слову, двор мне отвели в дальнем углу Кремля, так сказать, подальше от зевак.

Я следил за этой троицей вполглаза, но пока настораживающих ноток я не замечал. Ильдар много времени проводил с сестрой, и я не возражал. Оруснение шло полным ходом.

В тот день Иван отработал связку – шаг, уклон, укол – и вдруг опустил саблю.

- Дядя Дима, а каково это... убивать?

Я не стал делать вид, что не расслышал. Такие вопросы дважды не задают.

- Ты же видел сам смерть. Как сам думаешь?

- Я же не своей рукой это делал.

Немного подумав, я ответил.

- Первый раз... страшно. Мой отец, Григорий, готовил меня, вбивал сабельную науку, оставляя огромные синяки на теле. Но всё равно отнимать жизнь… к этому не подготовишься. – Я сделал паузу. – А потом… потом уже легче.

- Легче, это хорошо?

- Нет, – покачал я головой. – Плох тот правитель, которому убивать легко. Он начинает решать этим всё подряд. Добрый правитель отдает приказ с тяжелым сердцем.

Иван думал долго. Ива у мишеней опустила лук, слушала.

- Отец... – Иван запнулся. – Отцу было легко?

Вот же ж... Умеют дети спрашивать.

- Твоему отцу было трудно, – ответил я. – Потому при нём Русь и поднялась. Всё, хватит разговоров. Ноги стоят, как у беременной коровы. В стойку.

Иван фыркнул и встал в стойку.

А после занятия я видел, как он подошёл к мишеням, и Ива, ни слова не говоря, протянула арбалет. Иван прицелился, выстрелил. Болт лёг с ладонь от середины.

- Криво, – безжалостно сказала Ива. – Локоть ниже.

И Великий князь всея Руси послушно опустил локоть. Я же повернулся к Ильдару.

- Готов? – спросил я.

- Да, – ответил он и, подняв саблю и прикрывая себя щитом, напал.

***

А через неделю стройка меня наказала.

Полез сам смотреть, как бьют ряжи под плотину, а лёд у берега возьми и хрустни. Провалился всего-то по колени, но пока дошёл до мастерской, пока отогрелся… В общем, когда вернулся домой, меня уже всего трясло.

Я выпил ивового отвара, велел натопить жарче... и свалился.

Ночь я помню кусками. В обеих жизнях я ни разу так не болел. Помню, как чьи-то прохладные руки меняют полотенце на лбу. Малиновый взвар, от которого я отплёвывался, и ласковый голос над ухом.

Раз я выплыл из жара и увидел в дверях Нуву с перепуганной Анфисой на руках. Олена что-то тихо сказала им, и дверь закрылась. А под утро мне померещилась Алёна. Стояла у окна и смотрела. Я рванулся к ней и услышал собственный хрип. Чьи-то руки уложили меня обратно, и голос, совсем не Алёнин, прошептал – «лежи, лежи»... Больше я никого не звал.

Под утро жар отпустил, и я открыл глаза.

Олена спала со мной рядом. Обняв меня и прижимаясь всем телом. Коса растрепалась, под глазами тени. Её ладонь лежала на моей груди...

Надо было убрать руку. Разбудить её, отправить спать...

Я лежал и не шевелился. Долго...

Оказывается, я успел отвыкнуть и соскучиться по тому, что меня кто-то обнимает.

Потом Олена вздохнула во сне, и я тихонько высвободился, оделся и вышел в горницу. Аппетит проснулся зверский.

Нува, увидев, что я встал, поставила на стол тарелку с куриным супом, который очень хорошо зашёл. Ещё через час спустилась Олена и, встретившись со мной взглядом, улыбнулась. Честно, я думал, что она вспыхнет и будет отводить от меня взгляд, но этого не произошло.

- Ты как? – спросила она.

- Твоими стараниями, как видишь, уже во много раз легче.

- Ну и слава Богу, – сказала она и, наложив себе еды, села кушать рядом со мной.

Так, тихо и незаметно, началась весна. И в Москве она прошла в разы легче, чем в прошлые годы.

Дороги, сливы, мостовые сильно упростили быт людей. Никакой слякоти на торге, снег старались вывозить за город. И это несомненно принесло свои плоды.

И вместе с весной началась моя стройка.

До тепла надо было выложить бутовые основания под тигельную, под кузни, под будущую лесопилку. Камень возили по зимнику, благо санный путь стоял крепкий. Рядом поставили кирпичный сарай и первую обжиговую печь. Кирпич я решил жечь на месте, из своей глины. Доброслав потихоньку перенастраивал работу на Строгановке на своих учеников. А сам же больше пропадал на новой стройке.

Дел было полно, тем не менее я не забывал, про свои начинания, которыми занимался до похода на Казань. А именно огнестрельное оружие.

И, как я уже упоминал, самое технически сложное было сделать кремневый замок.

Он у меня и Доброслава вышел к концу месяца. Курок, полка, кресало-огниво на пружине – всё по образцу того пистоля, что я когда-то разобрал до винтика. Испытывали, дав десять спусков.

Шесть искр. Четыре осечки...

- Дрянь кремень, – гудел Доброслав, вертя замок в ручищах. – И пружина, кажись, слаба... не бьёт, силы не хватает.

- Согласен, – сказал я. – Перекалить надо. Сделаешь?

Он засопел, но глаз у него горел. Работа была ему по душе.

Несмотря на то, что лук был в разы скорострельнее, я прекрасно помнил, что именно за огнестрельным оружием будущее.

Тем более, что лучника растят годами. Арбалетчика – месяцами. А с ружьём доброго строя пехотинец делается за две-три недели. Для страны, где людей вечно меньше, чем врагов, это меняло всё. Но об этом я помалкивал даже при своих. Сначала замок. Потом ствол под него из тигельной стали, а уж после – сотня стволов и разговоры.

Получится очень дорогое производство. Но с чего-то надо было начинать.

***

А в конце мая Глав принёс вести из немецких земель.

Барон фон Вальдбранд взял дочь герцога Альбрехта в жены, и стал при дворе вторым человеком.

Дальше шло хуже. При бароне собиралась своя дружина: сотня, которую люди зовут «железной». Берут туда не всякого. Барон смотрит по роду, росту и крови, и говорит, что куёт «новых людей». Знакомые слова... до тошноты знакомые. Им даровано право первой ночи, и дети, рождённые от этих союзов, с первых дней считались особой породой – их имена заносили в толстые пергаментные книги.

Зачем, в послании не говорилось, но я догадывался, что потом эти дети станут костяком его идеологической империи…

Глава 5

Начавшаяся стройка за зиму съела прорву серебра и просила ещё. Основания под тигельную выстояли, кирпичная печь дымила без продыху. Доброслав мотался между Строгановкой и новым местом, как заведённый. Кремнёвый замок мы с ним довели до семи искр из десяти. Мало, но уже неплохо.

А в конце апреля меня позвали в Кремль.

В кабинете, помимо Марии Борисовны и меня находились Варлаам и Иван. Великий князь сидел рядом с матерью. Было очевидно, что она решила вводить его в курс дел княжества. И его задача была сейчас внимательно слушать и запоминать.

В итоге весь разговор он и молчал, только глаза бегали от меня к матери и обратно.

Но ко всему по порядку.

Вначале я разложил на столе карту. Рисовали по моим указкам всю зиму, с границами наших и ближайших государств, реками, переправами и городами.

- Говори, – уставившись на карту сказала Мария Борисовна.

Как уже стало понятно, я готовился к этому дню и заготовил небольшую речь.

- Благодарю, – поклонился я. – Все у нас нынче смотрят далеко, на Астрахань да Сибирь. Ощера про Литву толкует... как бы Смоленск вернуть. Бояре про степь шепчутся, про сарайское наследство. Только я предлагаю сперва посмотреть на те земли, что находятся у нас под носом.

Я повёл пальцем по карте.

- Вот Ростов, Псков, а вот Тверь. – Про Рязанское княжество я пока молчал. Оно выполняло свою особую роль, а именно служило щитом от Большой орды. Но это не значило, что мой взор на него не распространялся. Просто чуть позже подумать о присоединении. Через брак или ещё как-нибудь...

Варлаам подался вперёд. Мария Борисовна не шевельнулась.

- Начну с Ростова, – продолжил я. – Половина его давно под Москвой ходит, ещё с прежних князей. А вторую половину делит между собой такая прорва ростовских княжат, что дьяки со счёту сбиваются. У иного князя удел сорок дворов да три пруда, – я посмотрел на митрополита, Марию Борисовну с князем, – по сути они нищие. Они грызутся между собой за каждую межу. И они уже сейчас без Москвы шагу ступить не могут. Поэтому я предлагаю эту половину выкупить. Не воевать, выкупить. Серебром, поместьями, чинами. Незачем нам понапрасну кровь русскую лить.

- Допустим, – сказала Мария Борисовна. – Дальше.

- Дальше Псков. Псков испокон веку сам к Москве жмётся, князей себе у нас просит, от Ордена нашим именем отбивается. А теперь послушай, что мне люди Глава из Риги пишут. Орден скупает по Европе пушечных мастеров. Платит вдвое против любой цены и везёт всех к себе. Сейчас они это делают дабы от Османов отбиться. Но позже, – я сделал паузу, – как думаете, против кого эти пушки направит Орден? Великий Новгород наш, остался Псков. Одному ему не выстоять, и на Вече это наверняка понимают. Потому надо успеть взять его, пока Ливонский орден не опередил нас.

Иван перевёл внимательный взгляд с меня на маму, но когда я продолжил, он снова повернулся ко мне.

- И третье, – я положил ладонь на карту. – Тверь.

Вот тут в кабинете стало тихо.

- Посмотрите на карту, – сказал я. – Просто посмотрите. Новгород наш, Казань наша. А между Москвой и Новгородом, поперёк всех дорог, поперёк всей торговли лежит Тверь. Это буквально клин в нашем княжестве. Мы начали мостить дорогу на Новгород и вот вопрос: почему мы делаем чужому княжеству дорогу, с которой он будет получать прибыль? Каждый обоз, каждый гонец, каждый полк пойдёт через чужую землю.

- Через чужую? – переспросила Мария Борисовна.

- Великая княгиня, я честно искал слово помягче, но не нашёл. Тверь не может оставаться отдельной. Пока она стоит клином между нашими землями, всё, что мы строим, стоит на чужом пороге.

Мария Борисовна медленно поднялась из-за стола.

- Ты понимаешь, что ты мне сейчас предложил?

- Понимаю.

- Нет, – она покачала головой, – не понимаешь. Ты предложил мне отнять стол у родного брата. У Михаила, который на Суре свои полки под твои пушки ставил. Который за меня перед боярами горой стоял, когда меня регентшей утверждали. Который мне брат, Дмитрий. Брат... это слово тебе о чём-нибудь говорит?

- Говорит, – с серьёзным выражением лица, ответил я. – Только я не отнимать предлагаю. Я предлагаю решить, чем Тверь станет через двадцать лет. Потому что сама по себе она не удержится. Не выйдет у неё удержаться. Она либо к нам врастёт, либо Литва её приберёт. Третьего пути у неё нет.

- Михаил в Литву не побежит!

- Михаил, нет, – согласился я. – А сын его? А внук? Ты за них поручишься?

Я знал, о чём говорил. В той истории, которую я когда-то учил по книжкам, Тверь взяли, но взяли тогда, когда Марии Борисовны уже не было в живых. Некому было встать между Москвой и тверским столом.

- Пока я жива, – раздельно произнесла Мария Борисовна, – брата моего никто не тронет. Ни словом, ни грамотой, ни полком. Ты меня услышал, воевода?

- Услышал, – ответил я, покачав головой.

- Вот и хорошо...

- Дозвольте и мне, – Варлаам покосился на меня. – Дмитрий, ты меня давно знаешь, и я в этом вопросе с Тверью не могу согласиться с тобой. – Он посмотрел на карту. – Разумеется, церковь за собирание земли русской стоит и стоять будет... Но собирать землю через раздор в княжеской семье, это не собирание.

- Ты забыл про Рюриковичей, – возразил я. – Их земли мы присоединили к Москве.

- Они пошли против престола! Против крови… – поднял он вверх указательный палец, – и Господь покарал их. Князь Тверской же всегда стоял за сестру и племянника. И народ в княжестве считает его второй опорой престола, – Тут же добавил. – Тебя, Дмитрий, разумеется, первой.

Без поддержки Варлаама убеждать Марию Борисовну не было смысла. Конечно же я не собирался воевать с Тверью. Проще было договориться, но, кажется, я неправильно просчитал ситуацию. Поэтому решил на время отступить.

- Хорошо, – сказал я, – Тверь не трогаем. Но тогда давайте её привязывать. Дорога на Новгород пойдёт через тверские земли. Предложим Михаилу уговор. Дорогу мостим мы, за наш счёт, а пошлину на своём отрезке он не собирает с проезжих купцов, что в Москву идут. С тех, что к нему, пусть берёт, но и нам с этого четверть должна отходить. Также торговый ряд для московских купцов в Твери должен быть без лишних поборов. – Я оглядел собравшихся. – Пусть тверское серебро течёт через наши руки.

Мария Борисовна ненадолго задумалась.

- На это я согласна, – сказала она. – Брату выгода, нам дорога, и никто ни у кого ничего не отнял.

- А Ростов и Псков?

- А Ростов и Псков, – она улыбнулась, – у тебя моё дозволение есть. Ростовские княжата мне самой плешь проели своими тяжбами. Псковские земли тоже считаю, что не должны Ордену достаться.

- С твоего позволения тогда этим летом ростовских князей зовём в Москву на Петров пост. Псковичей следом.

- Посмотрим, – усмехнулась она.

И тут подал голос Иван, всё это время сидевший тихо.

- А когда дядя Михаил умрёт, Тверь чья будет?

В кабинете стало очень тихо.

Мария Борисовна побелела. Варлаам перекрестился.

А я смотрел на двенадцатилетнего пацана и думал, что учителя своё серебро отрабатывают сполна. Вопрос был жестокий и точный.

- Об этом рано говорить, – наконец выговорила Мария Борисовна.

- Рано, – согласился Иван. – Я просто спросил. – И, наклонив голову, посмотрел на меня. – Когда мои дядья умерли, все их земли, невзирая на детей и других близких родичей, были отобраны моим именем и…

- Сын, – перебила Ивана Борисовна, – тему Твери мы не поднимаем.

- Хорошо, мама, – понуро ответил Иван.

Мы с Варлаамом переглянулись. Растёт Великий князь. И я пока не понял, радоваться этому или уже начинать бояться.

***

Как я уже говорил, я готовился к разговору насчёт соседей. Не всё удалось просчитать, всё-таки я помнил, что Мария Борисовна с Михаилом частенько не находили общего языка. И пусть предметом споров почти всегда был я, но главное, что отношения между братом и сестрой были не самые лучшие… так я думал. Но, как показала практика, я ошибался.

- «Ну и пусть! Рим тоже не за один день строился. И с Тверью вопрос рано или поздно решится», – подумал я.

Вернёмся к разговору о подготовке. Самым главным моим сторонником стал боярин Ощера. Когда я обратился к нему, узнал, что у него в приказе на Ростов уже целая полка: тяжбы, закладные, межевые споры княжат. Он выкладывал свитки передо мной и чуть ли не облизывался.

- Гляди, Дмитрий Григорьевич. Князь Владимир Андреевич старший там. Заложил сельцо купцам ярославским три года назад и до сих пор не выкупил, – он сделал паузу, – и скорее всего уже никогда и не выкупит. Двоюродные его между собой за рыбные ловли судятся четвёртый год. Казны у них нет. – Он плюнул на пол, после чего хищно усмехнулся. – Гордости на десятерых, а казны нет. Такие всегда продаются, вопрос цены.

По Пскову было сложнее. Своих ушей у Глава там до сих пор не было. Новгород сидел, Рига сидела, а Псков как-то выпадал. Исправляли на ходу всё. Глав отправил туда четверых: двоих под купцов, двоих под артельщиков. Заодно я велел собрать всё, что можно по вечевым людям. Кто кому должен, кто с Орденом втихую торгует, кто на Вече кого топит... К лету я хотел знать псковский расклад и быть готовым к встрече с ними.

***

Вместе с этим я не забывал про обещание. Списки были готовы ещё на Суре, их оставалось только свести в один и по некоторым уточнить данные.

Делали это по полковым росписям, по вдовьим выплатам, по монастырским поминаниям. Девять тысяч с лишним имён, среди которых были мои, курмышские – пятьдесят один человек.

Артель я собрал из владимирских каменотёсов. Камень взяли мячковский, белый. Он резался послушно, а на морозе стоял веками*.

(От авторов: Ещё при Дмитрии Донском (в 1360-х годах) из мячковского известняка возвели первый белокаменный Московский Кремль. Позже из него же строили другие значимые объекты – например, Успенский собор в Москве (его возводил Аристотель Фиораванти как раз в 1470-х годах). Кстати, ещё с XV века Мячковские карьеры официально имели статус «княжеского каменного дела» – то есть княжество напрямую контролировало добычу, понимая её важность.)

Тесать решили здесь, под Москвой. Главный камень и плиты с именами, полк к полку. А уже готовое повезут водой, как вскроются реки до конца: Окой, Волгой, Сурой, прямо к холму над рекой.

Митрий, услышав, куда пойдёт обоз, явился ко мне сам. Встал у стола и выпалил, что просится ехать. С плитами, до самой Суры.

- Тебе-то зачем? – спросил я. – Сиди учись.

- С Девичьего поля вы меня взяли, а на Суре брат материн лёг. Кузьмой звали. Он в списке есть, я проверял. – Митрий сглотнул. – Хочу сам поглядеть, как его имя на камень ляжет.

Я посмотрел на него. Пацан, которого я когда-то выкупил из холопства за показанный брод, вытянулся, обучился грамоте, ходит с моими поручениями по всей Москве.

- Поедешь, – сказал я. – Старшине будешь помогать со списками. И отцу моему поклонишься от меня. – И я усмехнулся. – На три месяца отпускаю, потом назад воротишься. И имей в виду, пока в Курмыше будешь, отец мой твоей подготовкой займётся, – моя улыбка стала хищной. – Уж поверь, ты ещё назад запросишься, когда он начнёт тебя учить сабельному бою.

Я думал он испугается, а вместо этого он просиял.

- «Кажется, я в нём не ошибся, – подумал я. – Будь он из знатного рода, хотя бы захудалого, можно было бы за него Иву замуж выдать… Хм-м, а на хрен род? Это надо обдумать…»

В итоге обоз с первыми плитами ушёл из Москвы на Николу вешнего (22 мая (по новому стилю)).

***

Как я уже говорил, в планах была стройка дороги между Москвой и Великим Новгородом. Выход в Варяжское (Балтийское море) был открыт. И после того, как дорога будет проведена, можно начинать строительство вначале крепости, а потом и города. Как он будет называться в этом времени, я не знал. Но вряд ли он, как в реальной истории, станет Санкт-Петербургом.

Одно знал точно, у моря надо закрепляться крепко. А то, что королевству Швеции, Ливонском ордену и Великому княжеству Литовскому это крайне не понравится, было очевидно. Поэтому нужно было развивать коммуникации и усиливать крепости.

И самый главный, я б даже сказал проблемный, вопрос касался денег. Ощера, увидев мою смету, сперва онемел на несколько секунд, проморгался... потом обрёл дар речи, и лучше бы не обретал.

- Ты рехнулся, боярин! – воскликнул он. – Таких денег дорога не стоит! Испокон веку ездили по зимникам! И деды ездили, и прадеды!

- Деды и лучину жгли, – сказал я, и более спокойным тоном добавил: – Ты лучше представь сколько эта дорога нам принесёт.

Он покачал головой, но в итоге мы сели с ним всё считать. Я разложил ему всё, как на Думе. Новгород теперь наш, и через него пойдёт вся торговля через Варяжское море. Каждый обоз по нынешним дорогам ползёт три недели в сухое лето, а в распутицу торговля замирает. Дорога с гатями, мостами и подсыпкой сократит путь как минимум вдвое. Купец, который довёз товар вдвое быстрее, платит пошлину вдвое чаще. Дорога окупает сама себя, надо только дожить до этого.

- А полки? – добавил я. – Если орден полезет на Псков или, что ещё хуже, в Великий Новгород, то по нынешним дорогам мы будем ползти к нему месяц, а то и два. По новой же две недели, а то и меньше. – Я сделал паузу. – И не забывай, что через год вернутся наши корабельные мастера из Венеции и Османской империи. Надо будет строить порты, везти лес, камень, переселять людей, а следовательно, обеспечить постоянный подвоз фуража. Мы получили выход на Фракийский рынок, так почему не использовать его на полную?

Ощера покряхтел... и сдался.

Хоть в Москве ещё велась перестройка, и шла она полным ходом, но снять несколько десятков артелей мы могли себе позволить. Тем более из Европы постоянно прибывали новые рабочие руки. Там уже знали, что в Московском княжестве есть работа для всех. А главное, платят там исправно.

Начали с двух концов разом. От Москвы на Клин, до тверской межи. От Новгорода на Вышний Волочёк, силами Пронского и тамошних людей. Посередине оставался тверской отрезок, и вот тут сработал наш уговор. Посольство к Михаилу Борисовичу вернулось быстро и с добром – тверской князь пошлину считать умел не хуже Ощеры.

Несмотря на то, что прибывали мастера из Европы, эти же артели вербовали людей по деревням. Это тоже было нам выгодно, потому как люди, хоть и получали самую тяжёлую работу, но вместе с тем они перенимали опыт.

Но и про своих, русский людей я не забывал. И на самое сложное направление, а именно на гати через болота, поставили казанский полон. Кормили сытно, надрываться не заставляли. Мне нужны были работники, а не покойники. Тем не менее суровые условия, есть суровые условия.

Отправил туда Матвея с его учениками, чтобы те оказывали квалифицированную помощь, и это хоть немного, но помогало.

В середине лета, я выезжал смотреть первый отрезок. И не всё мне понравилось, после чего я имел тяжелый разговор со старшим на участке. Мне требовалась дорога на века, а не, извиняюсь за грубость речи, наотъеб@сь.

Вроде услышали. Всё-таки я прекрасно помнил, что на Руси всегда существовали две главные проблемы: дураки и дороги. И с тем, и с тем я принялся бороться.

И, надеюсь, года за три дорогу закончат.

***

В начале июня с ганзейским обозом пришли вести из Англии.

Война Роз. Я следил за ней, потому что знал какую судьбу в мировой политике она в будущем сыграет. Разумеется, я хотел это изменить. После похода на Казань, с разрешения Марии Борисовны, я продал ещё тридцать рысей Йоркам. А к ним ядра, порох и картечь, да ещё сверху четыре тысячи арбалетов, сабель кольчуг стрел и копий с казанских трофеев.

В общем, от купцов удалось узнать следующее. В начале мая сошлись у городка Тьюксбери. Ланкастеры встали там крепко, укрывшись оврагами кольями, и по всем тамошним правилам сидеть бы им там до второго пришествия. Только правила поменялись. Эдуард выкатил «рыси» и методично разбирал ланкастерский строй ядрами. А когда те не выдержали и пошли вперёд, их встретили картечью и арбалетным залпом в упор.

Ланкастерская знать полегла едва ли не вся. Молодой их принц Эдуард пал в сече, а старый король Генрих, что сидел в Тауэре, через неделю тихо «умер от печали». Ну да... от печали.

Услышав это выражение я невольно усмехнулся. Потому как знаем мы эту печаль – она обычно приходит ночью и с подушкой.

В итоге Йорки, хоть ещё не победили, но кажется война роз вскоре завершится. С одной стороны, плохо. По мне, так лучше бы они продолжали резать друг другу глотки и дальше, но я и так изменил историю на их острове. Вот только к добру или к худу покажет только время.

А пока, что тоже было немало важно, англичане платили. Розенобли шли полновесные, пополняя постоянно опустошающуюся казну. Хотя пока мы были в плюсе и это не могло не радовать.

Но вернёмся к англичанам. С ними я провернул дело, о котором в Москве не знал почти никто.

Овцы.

Ещё зимой я отписал через йоркских купцов заказ – двести голов длинношёрстных овец, из тех, что пасутся на котсуолдских холмах и дают шерсть длиной в ладонь. Платил из своих. Подчеркну – из СВОИХ, не из казённых. Триста двадцать рублей серебром, с провозом.

Я-то помнил, что северные мореходы сотни лет ходили под шерстяными парусами. Плотная валяная шерсть, пропитанная жиром, держит ветер не хуже льна, а солёной воды не боится вовсе. Увы, лён от неё гниёт, а шерсть только крепчает. Лёва в Стамбуле грыз корабельную науку. Корабли будут, а кораблям нужны паруса. И я не собирался покупать их у Ганзы.

Везли овец морем до Невы, оттуда Волховом к Новгороду, и для них уже готовились загоны на моей земле.

Глава 6

Иван за зиму вытянулся, сабля в его руке перестала болтаться, и он стал показывать первые фехтовальные связки. Пока с ошибками, но наконец-то настал момент, когда теория накладывается на практику. И ещё через полгодика-годик что-то будет получаться на одних рефлексах.

Правда, воином Иван вряд ли будет хорошим. Я в его годы всё свободное время посвящал работе с саблей. Он же, дай бог, три-четыре раза в неделю, и всего по паре часов. ЭТОГО БЫЛО МАЛО!

Поэтому за те пару часов я старался вложить в него как можно больше. И при этом следил, чтобы не навредить ему.

Связкой «шаг – уклон – укол» я гонял его до седьмого пота. К его чести, он не ныл и делал всё, что я от него требовал. Ильдар был ему постоянной парой, и было интересно за ними наблюдать.

И я был такой не один. Ива тоже была тут, и я стал замечать задумчивые взгляды на парнях. Ильдар был старше Ивана и на его фоне смотрелся лучше. К чему я это? Хм… к тому, что скоро надо будет убирать Иву от парней. Хотя бы на пару лет. А лучше вообще её выдать замуж, но не за этих, а за кого-нибудь попроще.

Не понимала Ива, что счастье – это не нестись с саблей на врага, а возвращаться домой, к семье, где тебя ждут.

Но судя по её взглядам, в её головке что-то такое стало мелькать… надеюсь.

- Локоть! – в этот момент крикнул я через весь двор. – Ильдар, локоть ниже!.. Иван, ты не дрова колешь!

Великий князь всея Руси засопел, зло зыркнул на меня и опустил локоть. Я же стоял в стороне и давился смехом.

В тот день я поставил Ивана с Ильдаром в учебную сшибку – до трёх касаний, клинки затуплены. Интересно мне было глянуть, чему оба выучились за зиму.

Первое касание Ильдар взял играючи. Обманул корпусом, качнулся вправо, а достал слева, по плечу. Иван разозлился. Вот это и было главное! Я ведь смотрел не на сабли, я смотрел на лица. Год назад он после такого бросил бы клинок и надулся. Теперь стиснул зубы и встал заново.

Второе касание вышло его. Он не полез размениваться. Выждал, принял удар на защиту и ткнул в открывшийся бок.

- Стой, – приказал я, когда оба запыхались на счёте два-два. Специально остановил их на ничьей. – Хватит. Ильдар, ты дерёшься лучше. Иван, ты дерёшься умнее. Знаете, кто из вас победил бы в настоящем бою?

Оба уставились на меня.

- Тот, у кого за спиной стояли бы товарищи, – сказал я. – Запомните это…

Ильдар подумал и поклонился, правда, по-своему, приложив руку к груди. В этот момент Иван покосился на Иву у мишеней, и Ильдар сделал то же самое.

- Ива, со мной домой. У меня есть для тебя дело, – сказал я, разворачиваясь к выходу с тренировочной площадки. Сестра тут же пристроилась рядом со мной.

- Ещё раз увижу, что глазки строишь им, в тот же день отправлю в Курмыш. Поняла?

- Дмитрий, я…

- Я всё сказал, – перебил я Иву и, тяжело вздохнув, добавил: – Эти двое тебе не пара.

Ива остановилась. И мне пришлось сделать то же самое.

- Ладно Иван, но Ильдар-то мог… – только тут она поняла, что сказала, и зажала ладонью рот.

- Мда… – произнёс я. – Добавила ты мне проблем.

- Я не это хотела сказать, – серьёзно посмотрев мне в глаза, сказала Ива.

- Нет, сестра, ты сказала то, что хотела. Просто, – сделал я паузу. – Мне было куда проще, когда ты с дружиной по лесам бегала. – Немного подумав, я добавил. – В Кремль больше ни ногой. Ослушаешься, отправлю в Курмыш.

- Но почему? – вспылила Ива и на её глазах появились слёзы.

- Ну, вот. Воин называется, – проворчал я, – а у самой глаза на мокром месте.

- Дмитрий, я же ничего не сделала и…

- Ива, ты человек… девушка. Причём очень красивая. Ивану 12 лет, а Ильдару 15. Они смотрят на тебя уже не как на друга, а как на женщину. И если ты выберешь одного из них, то второй обозлится. Этого я допустить не могу. Прости.

Ива зло посмотрела на меня. Она знала меня очень хорошо и понимала, что сейчас со мной на эту тему разговаривать бесполезно. Поэтому, ускорив шаг, чуть ли не бегом добралась до конюшни и, пришпорив своего коня, понеслась прочь из Кремля.

- «Кажись, проблема куда больше, чем я думал», – подумал я. Выведя Барса за поводья из конюшни я сел на него и спокойно выехал за ворота. Ивы уже и след простыл. Но я не волновался. Она хоть и повела себя импульсивно, но глупостей она не наделает. Голова была на нужном месте.

Однако, касательно амурных дел пускать всё на самотёк я не собирался. Хоть и выглядело всё невинно, но это только пока.

Я отправился на Девичье поле, где Ратмир и Воислав гоняли мою дружину. Брони из тигельной стали приходили со Строгановки партиями, по два десятка в месяц, и дружина моя на смотрах уже смотрелась так, что бояре кисли лицами. Пятьсот броней, с кольчугами под ними – эти воины могли в прямом бою конкурировать с ливонскими рыцарями.

Вечером, уже дома, я сидел над псковскими грамотками. Олена принесла взвар, поставила у локтя, глянула через плечо на бумаги.

- Опять до полуночи?

- Опять.

Она не ушла. Постояла... потом села напротив, подперев щёку.

- На торге говорят, ты овец из-за моря выписал. Двести штук... Правда, что ли?

- Правда, – ответил я, сам же нахмурился из-за того, что кто-то имеет слишком длинный язык.

- Воевода московский, – она прыснула, – Глава Думы... пастух.

- Смейся-смейся, – сказал я. – Через пять лет вся Москва в моей шерсти ходить будет. – И, не подумав, ляпнул: – А ты первая.

- Это почему я первая? – наклонила она голову.

- Потому что тебе первой прялку дам. Новую, какой ещё не видел никто.

Она посмотрела на меня очень внимательно.

- Доброй ночи. Дмитрий-пастух.

И ушла с улыбкой на лице. А я остался сидеть и поймал себя на том, что тоже улыбаюсь.

- «Весна, что ли, на меня подействовала? Хотя чего удивительного-то? Я уже не был с женщиной больше года...»

***

Под конец мая Глав принёс первый псковский расклад.

Если коротко, Вече созрело даже сильнее, чем я думал. Конечно, часть вечевых бояр упиралась. Но на фоне Ливонского ордена Московское княжество выглядело предпочтительнее. Ведь в Европе, включая Орден, за серебро могли оправдывать хоть чёрта. Конечно, я утрирую, но суть улавливается легко. Тем более, что псковские купцы везли из Риги слухи один другого хуже. Орден строил у себя пушечные дворы, нанимал мастеров. И хоть пока Орден воевал с Османами, но рано или поздно война закончится, тогда они обратят внимание на Псков.

Я отложил грамотки и посмотрел в окно, на темнеющий двор.

Пока всё получалось так, как я и планировал. Ростов продаст себя сам, ему деваться некуда. Псков прибежит под руку, ему страшно... И всё это без единого выстрела, без единой вдовы.

***

Ростовские князья приехали на Петров пост (длится с 20 мая по 11 июля). И приехали, надо отдать им должное, красиво.

Возки старые, но начищенные. Кони сытые. Вот только свита в кафтанах, перешитых явно из дедовских.

Старший над ними был князь Владимир Андреевич. На вид ему было не меньше пятидесяти лет. Седой, с аккуратной бородой, вокруг него суетились слуги и бояре помельче.

Принимали их в Кремле честь по чести. Иван вышел к ним сам, назвал «братьями» по обычаю. Мария Борисовна усадила за стол выше многих московских, и старики аж порозовели.

К слову, всё это было моей просьбой. Хотя правильнее сказать – моей игрой. Потому как человека, которого собираешься уговаривать, сперва надо накормить, проявить уважение, а уже потом о делах речи вести.

За дело сели на третий день, в приказе у Ощеры. Я, Ощера, два дьяка и шестеро ростовских во главе с Владимиром Андреевичем.

Я не стал ходить вокруг да около. Тем более, что времени прошло предостаточно, и гости успели с дороги передохнуть.

- Князья, все мы знаем, зачем вы здесь, и я не стану ходить кругами, время ваше берегу. Москва хочет выкупить вашу половину Ростова*. С городом, с сёлами, с ловлями и с судами. Цену обсудим. Но сперва я скажу, почему вам стоит продать.

(От авторов: в 1328 году ростовские князья разделили княжество между собой. Город и земли поделили на две «стороны». Первая, Сретенская (Устретенская), досталась Фёдору. Вторая, Борисоглебская – отошла Константину.

Со временем судьба половин разошлась. Сретенская половина фактически перешла под контроль Москвы раньше. А вот Борисоглебская ещё какое-то время оставалась в руках местных князей.

Поэтому в 1471 году Дмитрий Строганов (от лица Великого князя) и ведёт речь, что он хочет выкупить у местных правителей ту самую вторую, Борисоглебскую половину, вместе с городом, сёлами, рыбными ловлями и судебными правами.)

- Сделай милость, – произнёс Владимир Андреевич.

- Извольте. – Я развернул на столе роспись, которую дьяки готовили месяц. – Вот ваша половина Ростова, князья. По записям она поделена меж вами на... – я заглянул в бумагу, – на одиннадцать долей. Вы судитесь между собой который год. Вы закладываете сёла ярославским купцам. Владимир Андреевич, твоё Утешино третий год у купцов в закладе, и выкупить его тебе нечем. Я не в укор говорю, я к тому, что все за этим столом понимают к чему всё ведёт.

Старик усмехнулся, тогда я продолжил.

- Давайте подумаем, что тебя и других князей ждёт дальше. Ещё десять лет тяжб. Ещё десять закладных. Внуки ваши будут князьями при трёх дворах и одной драной шубе на всех. Титул-то останется, – я пожал плечами, – но за титулом ничего. И тогда Москва всё равно купит вашу землю. Только уже не у вас, а у купцов.

- А ежели продадим? – подал голос один из младших.

- А ежели продадите, серебром расплатимся. Без промедлений, и все сроки в грамоте, – ткнул я пальцем в пергамент. – Второе, поместья под Москвой вашим сыновьям дарованы будут, но только тем, кто на службу пойдёт. Земля добрая, не чета вашим пустошам. Третье, титул при вас навечно. Как были князьями ростовскими, так и останетесь. И четвёртое, тебе, Владимир Андреевич, место в Думе. Москве нужны люди, знающие север, а лучше тебя его не знает никто.

Дальше был знатный торг. Старик запросил восемь тысяч. На что Ощера так натурально схватился за сердце, что я чуть не поверил.

В итоге сошлись на пяти тысячах серебром в три срока, по грамоте, с митрополичьей печатью поверх княжеской. Плюс поместья, плюс Дума.

Когда дьяки сели набело переписывать купчую, Владимир Андреевич подошёл ко мне к окну.

- Скажи, боярин, только честно. Не продал бы я, что тогда?

- Тогда я приехал бы через год, – честно ответил я. – Купил бы дешевле или же пришёл с ратью. Исход был бы один и тот же. Ростовское княжество присоединилось бы к Москве. – Я сделал паузу. – Владимир Андреевич, я уверен, ты сделал правильный выбор.

Он помолчал.

- То-то и оно, что понимаю. Оттого и тошно. Земли отцов и дедов, что кровь за неё проливали, я продал как какой-то торгаш.

- Ты сохранил свой род и дал ему будущее, – возразил я.

Владимир Андреевич тяжело вздохнул, направился на выход.

Крест целовали в Успенском соборе, при Иване и Марии Борисовне. Варлаам служил сам. Я стоял сбоку и смотрел, как старый князь прикладывается к кресту и по щеке у него стекает слеза.

Сильный побеждает слабого. Так было испокон веков. И в текущих условия у Ростова не было будущего. Хорошо, что старый князь это понял.

В итоге 3 июля 1471 года Ростов отошёл к Московскому княжеству без единой капли крови.

Это была одна из приятнейших побед, одержанных мною за все годы, прожитые в этом мире.

***

Псковичей ждали к Ильину дню (Ильин день приходился на 2 августа). Но они приехали раньше.

Посольство вышло представительное. Степенный посадник, трое вечевых бояр, двое купеческих старост да писец. Держались настороженно, всё-таки в войне с Великим Новгородом Псков был на их стороне. И пусть это было неофициально, но это было как секрет Полишинеля: «Но они не знают, что мы знаем, что они знают, что мы знаем!»

Я не стал их томить в посольских палатах. На второй день повёз на пушечный двор.

Показал не всё, но достаточно. Ряды «рысей» под навесами, ядра пирамидами, бочки пороха, выкаченные специально для показухи. Псковичи ходили вдоль пушек молча, и только писец их что-то бормотал себе под нос. Прислушавшись, я понял, что он считает их.

И чтобы облегчить его старания, я сказал сколько их, при этом добавил, что это лишь малая часть.

Надо было видеть его лицо и, разумеется, лица бояр.

Права была Мария Борисовна. В Москве было больше возможностей и благодаря постоянному подвозу ресурсов, задействованию огромного количества людей, печи не прекращали лить металл.

В Кремле было сорок семь орудий, но псковичам показали только двадцать.

А вечером, за столом, я выложил перед посадником рижские грамотки Глава.

- Читай, – сказал я, – и не торопись.

Он долго читал. Про пушечные дворы Ордена. Про мастеров, скупленных по всей Европе вдвое против цены. Про то, что склады в Вендене и Нарве (городах, располагающихся на территории Ливонского ордена) растут каждый месяц. Дочитал, положил листы и поднял на меня глаза.

- Мы про это... слышали. Но чтоб настолько...

- Настолько, – кивнул я. – Теперь давай считать вместе, посадник. Против кого Орден льёт пушки? На Литву он не полезет, Казимир ему не по зубам. Пока они воюют против османов, но потом он направит их на Псков. Или, думаешь, они ограничатся лишь тем, что пройдут через ваши земли, чтобы завоевать Великий Новгород? Не думаю, что рыцари этим ограничатся, и ты это должен понимать.

Он молчал.

- Стены у вас добрые, – продолжил я. – Крепче новгородских. Только против осадного снаряда стены это вопрос времени, и не более... Я это тебе как человек говорю, который новгородскую и казанскую стены ломал.

- К чему ты клонишь, Дмитрий Григорьевич, мы поняли ещё в Пскове, – сказал он. – Затем и ехали... Ты скажи условия. А мы скажем, с чем на Вече возвращаться.

Дальше три дня шла работа. С каждым из посольства я говорил отдельно. Не только с посадником. Он хоть и был главой, но единоличной власти у него не было. С купеческими старостами говорил про торг. Договариваться собирались по-честному. Не обижая ни чужих, ни своих. Поэтому псковскому купцу по всем московским землям назначалась та же пошлина, что и московскому, и дорога новгородская им же первым в прибыток. Эти повеселели сразу. Заикнулись про дорогу от Великого Новгорода до Пскова, но это была наглость с их стороны. Хотя и выгодная нам тоже. Поэтому сказал, что готовы вложиться в это начинание на равных условия с ними.

Купцы переглянулись, сказав, что подумают. Но касательно объединения ответили – да.

Самый занятный разговор вышел с одним из вечевых бояр, к слову, самым упёртым из троих.

Я позвал его к себе на подворье. Одного. За стол усадил, мёду налил. Он пил осторожно, как будто я туда цикуты плеснул.

- Скажи мне, боярин, – начал я, – почём нынче в Пскове Рига ганзейская серебро в долг даёт? Под какой рост?

Он поперхнулся.

- К чему это ты...

- К тому, что ты рижским купцам четыреста рублей должен, – сказал я тем же мирным тоном. – Третий год, и рост (процент) капает... А отдавать тебе нечем, потому что ловли твои на Талабских островах второй год пустые стоят. Орденские сторожевые лодьи твоих рыбаков гоняют. Вот и выходит петля. Должен ты тем, кто твоих же людей разоряет. Я ничего не перепутал?

Он молчал.

- Пугать меня вздумал?

- Упаси Бог, – я долил ему мёду. – Я о тебе пекусь. – И добавил: – И о себе. – На что боярин усмехнулся. – Пойдёт Псков под Москву, и долги вечевых людей ганзейским да рижским заимодавцам казна выкупит и переведёт на себя. Под честный рост, вполовину меньше. Ловли твои под московским крылом никакая орденская лодья не тронет, это два. А будешь и дальше за «старину» держаться... пропадёшь. Как пить дать пропадёшь.

Он ушёл от меня в тот вечер мрачный и задумчивый.

В итоге с вечевыми боярами в целом сладилось на том же. Кормления их никто не тронет, а судить станут по общей грамоте.

Итоговый уговор лёг на бумагу так.

Псков целует крест Великому князю Ивану Ивановичу и переходит под руку Москвы. На стол садится московский наместник. Суд – по единой судной грамоте, писанной с псковских же старин, дьяки Ощеры уже корпели над ней. Вече остаётся для дел городских – мостовые, торг, пожарный наряд. Колокол вечевой никто не снимет и не тронет, этот вопрос я согласовал с Марией Борисовной и, с её же разрешения, велел вписать отдельной строкой. Пошлины едины с московскими. А сверх того, Москва ставит на псковские стены десять рысей с порохом и огневым нарядом и, если Орден сунется, псковская беда становится московской войной. Разумеется, как и проблемы Москвы становятся Псковскими.

В итоге 1471 год стал очень знаменательным в истории Московского княжества. Бескровно были присоединены огромные земли с городами селами и, главное, людьми. Что, разумеется, должно было сильно не нравиться нашим соседям.

Но тут очень сильно помогала продолжающаяся война между Османской империей и Венецией. Европа всё сильнее и сильнее втягивалась в войну и не могла отвлекаться на то, что происходит на севере.

Большая орда и Крымское ханство воевали с Великим княжеством Литовским и помогавшими им Ливонскими рыцарями. Албания, Венгрия, Греция, Папский престол, Валахия и Молдавия вели войну с Османской империей.

А в сентябре по всей Москве разнеслись новости о том, как некий барон Гюнтер фон Вальдбранд разгромил армию османов, вторгнувшись в Валахию, при этом освободив из заточения Влада Цепеша.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге