Расслабься, крошка!

Глава 1

Все события этой книги вымышлены. Любое сходство с реальными людьми и ситуациями – не более чем совпадение.

За окном не было ничего интересного.

День как день, дождливый, сумрачный.

Не повезло в этом году с июнем, и тут, увы, ничего не поделаешь. И, что самое неприятное, уехать сейчас куда-нибудь на юг, — пусть даже в привычную, набившую оскомину Турцию, — совершенно невозможно, хотя к морю хотелось. А еще хотелось солнца, которого ждали почти девять месяцев, апельсинов, и сладкого ничегонеделания.

Антон отхлебнул из бокала безалкогольный мохито и со значением поглядел на девушку напротив. Она смутилась и без особой нужды стала передвигать на столе предметы.

— Что вы спросили? – осведомился он.

— Я хотела узнать: каковы ваши творческие планы? — повторила она, и даже покосилась на свой крохотный диктофон, на дисплее которого от каждого звука дергались черные колонны-червячки. Антон удержался от ухмылки и строго переспросил:

— Что вы имеете в виду под творческими планами?

Девушка смутилась и не сразу нашлась, что ответить. Сразу видно, к интервью она не готовилась, иначе спросила бы что-то более конкретное. Антон сделал еще один глоток и нетерпеливо побарабанил пальцами по столу.

Тоска смертная.

Года три назад еще никому не известный актер Антон Черницын благодарил бы Бога за каждую дуру, готовую взять у него интервью, вот только желающих не было. Да и откуда им было взяться? Это потом он понял, если тебя вот так абстрактно спрашивают о творческих планах, значит, к интервью журналист не готов, и ждет, когда ты сам бросишь ему спасательный круг.

Внимательно оглядев журналистку, Антон решил, что спасения она не дождется.

Подъезжая к модному кафе на своей «тойоте» Антон сразу увидел скачущую под прозрачным зонтом девушку и подумал, что это наверняка по его душу. Заведение было клубным, абы кого туда не пускали. На выкрашенных ядовито-розовой краской стенах висели картинки из старых советских мультфильмов, а еще дизайнер намалевал повсюду разноцветные кляксы, посчитав, что они придадут заведению особый шик. Попадая туда впервые, публика недоумевала, и косилась на неряшливые пятна, потом привыкала и даже не задавала обслуживающему персоналу резонный вопрос: в здравом ли уме был хозяин, если разрешил такое безобразие?

Увидев, как девушка ринулась к машине, Антон убедился, что именно с этой промокшей крысой ему и предстоит беседовать. Он пару секунд смотрел на нее сквозь мокрое стекло и с сожалением думал: опять не повезло. Молода, скорее всего, не слишком опытна, будет мямлить и тянуть время. Антон предпочитал прожженных акул пера, в мятых штанах и растянутых свитерах с большим воротом, экзальтированных, обожающих своих кумиров. К сожалению, таких становилось все меньше и меньше. Подрастающая поросль была удручающе безграмотна, ленива, а общение с ними зачастую сводилось к лентам соцсетей и блогов. Антон вздохнул и, прежде чем открыть дверь и храбро шагнуть под ливень, еще раз оглядел журналистку.

Смотреть особо было не на что. Не акула. Гуппи скорее, или еще какая невзрачная корюшка. Худющая, с высокими скулами, слипшимися от дождя волосами, которые она безуспешно пыталась уложить поприличнее. Черные джинсы уляпаны грязью, видно долго шла от метро пешком. Да и название газеты, в которой она работала, как-то не впечатлило. Антон, разбуженный с утра, даже толком не разобрал его, что-то вроде «Вести Бибирево», или еще какая-то глупость.

Подумать только, что раньше ради интервью он бы сам пол-Москвы прошел пешком! Да что там прошел, пробежал и радовался бы, что хоть кто-то заметил. Если бы не сегодняшние пробы на «Мосфильме», ни за что не выбрался бы из дома в такой дождь…

Самой журналистке внутри явно понравилось. Она жадно оглядывалась по сторонам, а в ее маленьких глазках вспыхивала самая настоящая алчность, когда она натыкалась на очередного медийного персонажа. Казалось, она едва сдерживается, чтобы не бросить Антона и не подбежать к звездам кино и эстрады. Антон хмыкнул: сегодня еще погода подкачала, оттого посетителей немного, в иные дни тут не протолкнешься.

— Я хотела узнать, где вы сейчас снимаетесь, — сконфузилась опомнившаяся журналистка и даже вроде слегка покраснела. — Говорят, что вы скатились в сериалы, и в большое кино вас не зовут…

— Это не совсем так, — возразил Антон. — Прежде всего, что за пренебрежительное отношение к сериалам? Между прочим, работать в них куда сложнее, чем в полнометражных фильмах. Вы представьте, как сложно не просто создать необходимый образ, но и вы носить его в течение нескольких сезонов, не опустив планку. Иногда этот образ становится настолько ярким, что актеры становятся заложниками именно сериальных ролей. Вспомните, к примеру, актрису Елену Дьякову. В тридцать лет она сыграла проститутку, и эта роль приклеилась к ней намертво. И только роль майора милиции в известном сериале перечеркнула не самый, надо признать, приятный образ…

Антон сделал паузу, допил свой мохито и покосился на журналистку. Та благоговейно внимала.

— Что касается моих ролей в большом кино, то, разумеется, хочется отметить блокбастер «Зона-76», в котором снялись потрясающие актеры, — продолжил Антон. — Сама работа над этим фильмом принесла мне огромное удовлетворение и незабываемый опыт…

— Но в прокате этот фильм провалился, не так ли? — едко уточнила девушка и слегка улыбнулась тонкими губами.

— Не то, чтобы провалился, — уклончиво сказал Антон. — К счастью, рынок кино не стоит на месте, и хотя пираты не дремлют, фильмы все же идут в кинотеатрах, а продюсеры получают внушительную прибыль. «Зона» оказалась в аутсайдерах по причине неграмотного менеджмента, вот и все. А фильм хороший.

Журналистка интенсивно закивала, подтверждая его слова.

— Ну, а сейчас? — с жадным любопытством осведомилась она. — Сейчас вы снимаетесь в блокбастерах?

— Буквально сегодня я был на кинопробах у режиссера Альмухамедова, — вальяжно произнес Антон. — Тимур собирается снимать новогоднюю комедию. Сейчас у нас стадия переговоров, читка сценария, ну и… всякое такое… Так что — я думаю...

Антон на миг смутился и на всякий случай заглянул в свой бокал, не осталось ли там мохито, но на дне в лужице воды грустно плавали лишь подтаявшие льдинки. Он поднял руку, подзывая официанта. Журналистка пила кофе и Антон даже подумал — не заказать ли ей вторую чашку? Хотя... в этом клубе все невероятно дорого. Раз уж выдернула его под дождь, да еще задает неудобные вопросы, пусть сама и рассчитывается.

Информировать девушку, что пробы у режиссера Альмухамедова, которого Антон панибратски назвал Тимуром, прошли не блестяще, он не стал. В конце концов, пробы еще никого ни к чему не обязывают. А сняться у Альмухамедова мечтали даже звезды Голливуда, не только наши. Так что предложение прийти к нему хотя бы на пробы заметно повышало статус Антона в его собственных глазах. Журналистка же вообще должна была упасть в обморок от восторга.

Она почему-то в обморок не упала и вроде бы даже не прониклась. Вместо этого девица ехидно поинтересовалась:

— Насколько мне известно, Альмухамедов уже утвердил на главную роль Егора Черского. Как вы к этому относитесь?

Официант шел так медленно, что Антону захотелось встать и дать ему пинка под тощий зад. Получив свой мохито, Антон жадно отпил половину, и лишь потом с деланным равнодушием спросил:

— А я должен относиться к этому как-то по-особенному?

— Ну, как же, — усмехнулась девица. — Во-первых, Черский все-таки не актер, а лишь телеведущий без особого киношного опыта. А, во-вторых… Вы ведь в свое время у него девушку увели, не так ли?

Вот паршивка!

— Не уверен, что Черский уже утвержден на роль, — быстро сказал Антон, а потом, спохватившись, добавил, — то есть мне об этом ничего не известно. Режиссеры сами выбирают актеров. Если Черский так приглянулся Тимуру, это его выбор. Но, как вы верно заметили, у Егора нет киношного опыта, так что…

Речь в его устах выглядела достаточно жалко, потому Антон стушевался и мрачно уставился в окно, где с хмурого неба лил проливной дождь.

— В каких вы отношениях с Черским после того как его девушка ушла к вам?

— Никто ни от кого не уходил, — холодно сказал Антон.

— Но как же…

— Так же. Это давняя история, выдуманная прессой. С Егором мы в прекрасных отношениях. Недавно я участвовал в его телешоу. Мы перезваниваемся и часто видимся. Так и запишите.

— С бывшей женой, актрисой Голубевой вы тоже часто видитесь?

Это было уже перебором. Допив мохито залпом, Антон резко встал, бросил на столик пару купюр и, не попрощавшись, направился к выходу.

Хорошо, что не стал за нее платить!

Настроение, и без того не блестящее, после встречи с журналисткой испортилось окончательно. Казалось, после почти двух лет закалки должен был удержаться от раздражения, и вот… не удержался. Антон зло сощурился и с такой силой вдавил педаль газа в пол, что из-под колес полетели жидкие комья грязи.

Какое-то время Антон просто мчался по шоссе, а потом, немного придя в себя, стал размышлять, куда это он, собственно так торопится? По всему выходило, что торопиться некуда. Можно, конечно, заехать к паре приятелей, ввинтиться в их вечные посиделки, выпить, послушать байки и самому рассказать что-нибудь залихватское, но, честно говоря, душа к этому не лежала. Многие с высунутыми языками бежали на кастинг к Альмухамедову, видели там Антона. И под водочку непременно спросят, как все прошло. И что им ответить?

Режиссер Тимур Альмухамедов пробы проводил сам и выглядел совершенно не пафосно по сравнению с лоснящимся царем всего кинематографа Михаилом Никитиным или пафосным Федором Бурдуковым, которые в своих фильмах до начинающих актеров почти не опускались. Чтобы понравиться им, недостаточно было просто хорошо играть. Требовалось упасть ниц, облобызать пятки, имея при этом в анамнезе как минимум титул заслуженного артиста. В идеале требовалось еще и переспать, правда, добраться до тела великих и ужасных было куда сложнее. Бурдуков трепетно оберегал знамя первейшего мачо всех времен, изменял жене направо и налево, менял любовниц, как перчатки, но при этом умудрялся оставаться со всеми в прекрасных отношениях. Никитин налево ходил осторожно, однако его покой оберегался куда бережнее, поскольку на страже стояли два народных артиста, коих Михаил Сергеевич подобрал в пролетарской молодости, пестовал и снимал почти в каждом фильме. За своего покровителя актеры готовы были глотку перегрызть кому угодно, не забывая одаривать божество в постели.

Спать с Никитиным даже за главную роль Антону было противно, а уж за эпизод тем более. Понравиться Бурдукову вовсе не было шансов. Чем брать режиссера из Казахстана, успевшего прославиться кассовыми фильмами на родине и за рубежом, Антон не знал, оттого и трусил, как дебютант.

По сравнению с элитой отечественного кинематографа Альмухаметов выглядел достаточно скромно: в старых джинсах, растянутом свитерке и кедах. Антону даже померещилась дырка на локте. Он долго щурился, но с сожалением констатировал: показалось!

В павильоне было прохладно, как и во многих других мосфильмовских помещениях. Почти все актеры об этом прекрасно знали, называли их казематами и моргом, и одеваться на пробы старались потеплее. Персонал вечно чихал и беспрестанно вытирал сопливые носы платками. Из коридоров несло сквозняками, а осенью сырость была такая, что не спасали ни обогреватели, ни палящие прожектора, иной раз нагревавшие воздух до пятидесяти градусов.

— Вы вот отсюда почитайте, — сказал Тимур, сунув Антону сценарий. — Роль такая: вы – инженер, часто в командировках, в самолете знакомитесь с мужчиной и начинаете подозревать его в адюльтере с вашей супругой… Сейчас мы вам подберем кого-нибудь в пару… Егор! Егор! Иди сюда!

Увидев приближающегося Черского, Антон стиснул зубы. Вот уж кого он не хотел бы видеть в напарниках…

С Егором его действительно связывала давняя история, в которой Антон себя повел самым некрасивым образом. И тогда, и сейчас он не чувствовал себя виноватым, но встречаться с Черским на телевизионных проектах ему было неприятно. Это были мимолетные встречи, длившиеся максимум один съемочный день, когда под светом прожекторов было некогда сосредотачиваться на взаимной нелюбви, разъедающей душу щелочью. Сейчас же, в случае удачи, Антону с Егором пришлось бы сниматься как минимум несколько месяцев, а Черский не из тех, кто прощает и забывает. Антон сглотнул и уставился на него: забыл или нет?

Судя по отвалившейся челюсти Егора, встречи тот явно не ожидал, а потом в его темных глазах мелькнуло нечто, позволившее понять — не забыл и, тем более, не простил.

— Знакомьтесь, — любезно предложил Тимур. — Или вы уже?

— Уже, — кивнул Егор и даже руку протянул. Антон вяло пожал ее, наблюдая за проскользнувшей на губах некогда близкого друга гадючьей улыбочкой.

— Ну, и славно, — кивнул Тимур. — Давайте тогда, как планировали… Егор, ты за себя, а Антон попробует за твоего товарища по несчастью.

Егор и Антон уселись на кособокие стульчики, настоящий мосфильмовский раритет, держа в руках стопочку листков. Антон ерзал на месте, косясь в сторону Альмухамедова. Сидеть было неудобно. Мало того, что сидение стула не представляло собой монолита с остальной конструкцией, так еще где-то под сукном чувствовалось что-то острое, вроде гвоздя. Егор, судя по всему, никакого дискомфорта не чувствовал, сидел как в салоне, скрестив длинные ноги.

— Начинайте, — скомандовал Альмухамедов, хлопнул в ладоши и уселся на такой же стульчик, скрестив на груди руки. Операторы привычно наехали на актеров камерами и уставились в мониторы. Антону был хорошо виден только один: тощий, высокий, в линялой бейсболке, надетой задом наперед. Непривычным было все, включая сразу двух операторов. Обычно на пробах снимали с одной камеры, но у Тимура, как видно, была своя методика.

— С чего ты взял, что она обязана тебя ждать? — с вежливым равнодушием спросил Егор. — Она ведь живая женщина, ей хочется жить, любить, чувствовать, а ты постоянно в разъездах. Может быть, этот мужчина даст ей то, чего не дал ты.

— А чего я ей не дал? — с яростью, самому себе показавшейся наигранной, ответил Антон, заглянув в сценарий. — Это же все для нас, для двоих. Думаешь, мне так хочется мотаться, хрен знает куда? Но ведь надо деньги зарабатывать! Это жизнь!

— Может быть, ей не нужна такая жизнь? — спросил Егор, и в его голосе вдруг прозвучала горечь, не киношная, с подлинной надорванной интонацией. — Может быть, ей просто тепла хотелось?

Антон, уловивший ноты голоса того, прежнего Егора, с которым было так хорошо дружить, поперхнулся, закашлялся и, взяв неверную интонацию, проблеял:

— Все это глупости. Место женщины — у плиты. Ну, или у окошка, чтобы ждать мужа-добытчика.

Альмухамедов поморщился. Антон, почуяв неладное, зачастил, потом сбился, скомкав окончание фразы в непроизносимый узел звуков. Егор сохранял ледяное спокойствие.

Когда сцена была дочитана, Тимур встал с места.

— Егор, спасибо, как и в прошлый раз, бесподобно. Зря ты на телевидении прозябаешь, тебе сниматься надо. Зафиксируй эти интонации, мне очень понравилось. Антон, теперь с вами… Как у вас с физической формой? Спортом увлекаетесь?

— Ну… Штангу тягаю, — уклончиво ответил Антон, покраснев. В спортзале он не был уже полгода и сам знал, что начинает расплываться. Но пара месяцев жесткого режима, диеты — и он снова будет в хорошей форме. — А что надо сделать?

— По сценарию, ваш герой должен немного покувыркаться. Сможете?

— В каком смысле — покувыркаться? Как колобок?

— Нет, не так конечно, — рассмеялся Тимур. — Простецкое сальто. Ну, скажем, через вот этот стул. Я, знаете ли, достоверность люблю, простые номера у меня актеры сами делают. Вот, недавно Милу Йовович пробовал на главную роль, вы себе не представляете, на что способна эта девочка! Я просто восхищаюсь. Половину трюков делает сама, у нас большинство актеров на это не способны, а уж про актрис я вообще молчу…

Сравнение с голливудской красоткой Антону не понравилось, тем более что в снисходительном тоне Альмухамедова слышалась этакая уверенность, что Антон ни на что не годен, и сейчас просто уйдет, понуро опустив голову, а значит, и связываться с ним изначально не стоило… Антон пожал плечами и снял пиджак, оставшись в рубашке. Альмухамедов смотрел насмешливо, Егор с непонятной гримасой, которая могла означать все, что угодно. Лиц операторов не было видно.

Роль у Альмухамедова была нужна Антону, как воздух.

Сказать, что его карьера совершенно не складывалась, было нельзя. Вон, сколько актеров в лучшем случае играют подставных свидетелей в заполонивших все каналы судебных шоу, а в худшем — и вовсе сидят без работы. Им за счастье даже в эпизоде сняться, не то, что в сериале. Антону в этом отношении везло. В сериалы его приглашали постоянно, правда, роли были однобокие: красавец, борющийся за свою любимую. И, что самое обидное, ни один из сериалов не стал рейтинговым. Так, мыло для домохозяек. Вялая страсть, фальшивая любовь, глицериновые слезы. Актеры, по примеру своих мексиканских коллег дружно теряли память, детей, отлеживались в коме пятьдесят серий, кончали жизнь самоубийством и находили любовь всей жизни в глухой деревне, где даже столетние бабки почему-то ходили с маникюром. Не работа, а тоска. А тут шанс…

Альмухамедов, с его хитрым восточным прищуром, толстыми щеками и мохнатым свитерком походил на сытого кота, зорко наблюдавшего за неосторожной мышью. Антон, вспотевший от стараний, чувствовал себя то этой самой мышью, то провинившимся школяром, которого вызвали к доске и вот-вот оттаскают за ухо. От этого прищура, а еще от страха, Антону захотелось, чтобы все уже закончилось, а режиссер, вкупе с Черским, убирались к черту.

— Тимурчик, я опоздала, прости старую дуру…

Антон, который уже хотел разбежаться, остановился, услышав вопль из глубины темного коридора. К Альмухамедову семенила грузная фигура, размахивая руками, словно подающий сигналы матрос. Антон вздохнул. Встреча с бывшей женой в его планы точно не входила.

— Прости, прости, совсем забыла, — оправдывалась Мария Голубева, вкусно чмокнув Тимура в обе щеки. — Спектакль затянулся, дважды «на бис» вызывали, голова кругом… Здравствуй, Егор.

— Здравствуй, Маша.

Черский тоже подошел поцеловаться, после чего стрельнул глазами в сторону Антона. Змеиная ухмылочка вновь исказила его лицо. Голубева обернулась.

— Фу-ты, ну-ты, какие люди и без охраны, — пробасила она. — Антоша, какими судьбами?

Антон кивнул, но подходить не стал.

— Маша, я же вчера просил своих бандерлогов передать, чтобы ты не дергалась, — сказал Тимур. — Роль твоя, у меня даже сомнений никаких не было. Не позвонили что ли?

— Да телефон куда-то засунула, найти не могу, — рассеяно ответила Мария, искоса наблюдая за Антоном. — А чего тут у нас?

— Да, Антон, вы можете уже попробовать, — спохватился Тимур.

Антон разбежался и прыгнул. В тот момент, когда он, держась руками за спинку стула, задрал ноги кверху, Голубева оглушительно чихнула. Этот пушечный звук напугал Антона, и тот, не удержавшись на ногах, рухнул на пол, скривившись от боли.

— Шапито на выезде, — веско прокомментировала Мария. — Тимур, хочешь плюшечку?

— Плюшечку?

— Ага, плюшечку. Вкусную, сама пекла.

— Можно, — милостиво кивнул Тимур, — сейчас чайку попьем, а то у меня еще три кандидата на сегодня… Да, Антон, спасибо, мы вам перезвоним.

— Егор, хочешь плюшечку?

От плюшечки Черский отказался и, убедившись, что больше не нужен, направился к выходу. Антон последовал за ним.

Наверное, следовало поговорить. Это он чувствовал просто нутром. В конце концов, проступок его был не так уж ужасен, учитывая, что камень преткновения, художница Алла, исчезла из жизни обоих. Встречаться все равно придется, так что закопать топор войны куда проще, чем каждый раз сдерживаться от желания впиться друг другу в глотки. Впрочем, это были скорее порывы Егора. Сам Антон ничего подобного не ощущал.

— Егор, подожди!

Черский шел впереди, по гулкому коридору, в котором эхо отскакивало от стен, словно теннисные мячи, но даже с шага не сбился. Антон остановился, зло чертыхнулся и полез в карман за сигаретами.

Сигарет не было. Более того, не было даже кармана. Антон вспомнил, что снял пиджак и оставил его там, в павильоне. Развернувшись, он направился обратно.

Из крохотного кабинета доносился тяжелый бас Голубевой, хохотавшей над чем-то забавным. Альмухамедов хихикал. Судя по всему, их беседа была весьма увлекательной.

— Кстати, зачем тебе этот циркач недоделанный? — осведомилась Мария. — Бери Черского, не ошибешься. Талантливый парень.

— Я и так его беру, — ответил Тимур. — Жаль даже, что не актер.

— Ай, да брось, — фыркнула Мария. — Кто сейчас актер? Нет уже зубров и мамонтов, мелочь одна осталась. Скоро все динозавры вымрут. Куда не плюнь, красотки и красавцы, а характер кто играть будет? У Черского в этом отношении ничуть не хуже экстерьер. И опыт опять же. Он перед камерами каждый день, импровизирует — будь здоров, и с реакцией все в порядке. Не то, что этот клоун.

Антона затрясло от бешенства.

— Маш, - вкрадчиво произнес Тимур. — Но ведь ты почему-то в свое время его выбрала?

Голубева захохотала так, что дверь затряслась.

— Тима, рыбка моя, то, за что я его выбрала, тебе не пригодится. Ты же не порнушку снимаешь. Этот стервец только в койке хорош, а как актер — полное ничтожество. Я бы ему и «кушать подано» не доверила, не то, что характерную роль. Ты вот комедию снимаешь, а из него комедиант, как из говна, пардон за французский, пуля. Даром что фотокарточка красивая.

— Мне и самому он не слишком нравится, — вздохнул Тимур. — Думаешь, не стоит брать?

— Не то, что думаю, уверена! — решительно произнесла Мария. — И с Егором у него трения, точно передерутся. Тебе нужны свары на площадке?

— Ну, если ты так уверена, — с сомнением протянул Тимур. — Ладно, время терпит, посмотрю других. Но ты права. Два красавца в кадре мне не нужны. Второго надо посермяжнее, попроще. Мужичка такого, в треухе.

— А я что говорю? — рассмеялась Мария. — А этого гони. Помнишь, как в том фильме? «Циркач не нужен!»

Сжимая кулаки от злости, Антон вернулся в павильон, забрал пиджак и вышел на улицу с твердой уверенностью, что сниматься в новом фильме Альмухамедова ему не придется.

Антон приехал домой совершенно разбитый. Ехидный голос журналистки до сих пор звучал в ушах. Он уже представлял, в каком виде выйдет эта статья: «Антон Черницын до сих пор страдает по бывшей жене». Или того хлеще: «Месть обманутого друга. В отместку за отобранную невесту, Егор Черский отобрал у Антона Черницына главную роль!» Газеты любят броские заголовки, а эта пронырливая репортерша с крысиными глазками уже наверняка все знала о его провале у Альмухаметова. Надо же было согласиться на это дурацкое интервью…

Первым делом Антон проверил автоответчик. Конечно, со студии ему могли и на мобильный позвонить, но вдруг на сей раз было не так?! Вдруг знаменитый режиссер велел связаться с Антоном, а его помощники потеряли номер? Ведь не дозвонились же они Голубевой!

На автоответчике горела цифра «шесть». Антон поймал в зеркале собственный взгляд, горящий лихорадочной надеждой, затем придал себе скучающий вид и с деланным равнодушием ткнул черную кнопочку. Конечно, ему не позвонят, но он и не расстроится, делов-то? На его долю фильмов хватит…

Первые три сообщения ничего полезного не несли. На двух с придыханием объяснялась в любви чудом добывшая его номер фанатка. Стихи, которые она декламировала, в одно сообщение не уместились, потому договаривала она его уже на втором, сбиваясь и торопясь. На третьем какой-то невежливый мужчина просил сдать на студию случайно унесенный пиджак.

«Здравствуйте, господин Черницын, — вежливо поприветствовал его мягкий женский голос. — Ваша кандидатура была рассмотрена режиссером. Пожалуйста, перезвоните нам, как только сможете…»

Йи-иха!

Он запрыгал по комнате, перевернул стол, споткнулся о дурацкого плюшевого крокодила, всученного ему на детской передаче, и которого он подкладывал под голову, когда валялся на диване, усталый и сонный. Пнув игрушку, Антон проскакал к балкону, открыл дверь настежь и с удовольствием вдохнул влажный московский воздух. Надо же! Все-таки свершилось, все-таки его выбрали, несмотря на происки Марии и неприязнь Черского!

На мгновение ему даже показалось, что стальной колпак комковатых туч, висевших прямо над головой, посветлел и даже порвался, пропуская солнце. Высунув руку на улицу, Антон поймал несколько дождевых капель и с удовольствием вытер мокрой ладонью лицо. Этот жест показался ему невероятно естественным. Он даже подумал, что где-нибудь использует его. От радости живот свело, а сердце затрепетало сильно-сильно, совсем как в детстве.

Съемки у Альмухамедова — это успех. Тимур предпочитает работать с проверенными актерами, стало быть в следующий фильм его, Антона, пригласят стопроцентно… Ну, не стопроцентно, но очень даже вероятно, и без всяких проб. Да и деньги будут совсем другие. Вот, скажем, актера Костю Долинского Тимур очень любил, звал в каждый проект, включая голливудские, и тот моментально стал звездой номер один, получая миллионы.

А ведь учился вместе с Антоном, правда, двумя курсами старше...

Подумав, какие деньжищи посыплются на него после съемок, Антон даже зажмурился от удовольствия.

В конце концов, чем он хуже Долинского? Ничем. Тоже хочется и по Европе поездить, и особнячок в Испании прикупить, и по ковровой дорожке в Каннах прогуляться, скалясь перед камерами фотографов, а еще… да мало ли? Квартиру, вон, купить, сколько можно жить в съемной? Машину поменять, например на «майбах».

Не раскрывая глаз, Антон сладко потянулся. Ему захотелось какого-то веселого безумства. Например, сгонять в парк аттракционов и с воплем прокатиться на американских горках, снять какую-нибудь легкомысленную девицу лет восемнадцати, с длинными светлыми волосами, которая бы понятия не имела, кто он такой, ела мороженое и радовалась, что парень, которому вот-вот стукнет тридцать, проводит с ней время и выполняет любой каприз.

Ему не хватило терпения и выдержки, чтобы успокоиться, придать голосу необходимые чарующие модуляции, безотказно действующие на всех особ женского пола. Нервно ткнув кнопку, он еще раз прослушал сообщение, убедившись, что ему не померещилось, а потом набрал оставленный номер, сбившись всего лишь дважды.

— Слушаю, - отозвался тот же женский голос, но теперь он звучал с бесконечной усталостью. Антон мельком глянул на часы: шесть вечера, скоро конец рабочего дня.

— Добрый вечер. Это Черницын, — торопливо сказал он. — Вы мне звонили…

— А, здравствуйте, Антон, — ответила женщина. — Вы у меня последний, кто не отзвонился. Могу вас обрадовать: роль ваша. Пробы отличные, так что завтра, будьте добры, на примерку. К десяти, и пожалуйста, не опаздывайте.

— Не опоздаю, — горячо сказал Антон. — Я слышал, что Тимур Равильевич очень строг с актерами. Так что буду, как штык.

В трубке зависло недоуменное молчание.

— А кто такой Тимур Равильевич? — поинтересовалась жещина.

— Как это — кто? — рассмеялся Антон. — Режиссер, естественно.

— Режиссер? Чей?

— О, Господи, да ваш, конечно! В смысле — наш.

Женщина вновь помолчала, а потом осторожно произнесла:

— Антон, вы, наверное, что-то путаете.

— Ничего я не путаю, — рассердился он. — Или я, по-вашему, не знаю, как зовут Альмухамедова?

— Кого-кого?

Антон подавил желание наорать на женщину и холодно пояснил:

— Тимура Равильевича Альмухамедова. Режиссера. Надеюсь, вы знаете, кто это такой?

Собеседница на том конце провода неожиданно развеселилась.

— Я-то знаю, — сообщила она и, кажется, даже хихикнула. — Что я, тундра неогороженная? Только при чем тут мы?

Антон похолодел.

— А вы разве не от него?

— Разумеется, нет. Я от Гарсон-Хинкевича. Ну? Вспомнили?

Антон простонал. Еще два месяца назад он был на пробах в историческую многосерийную мелодраму. Режиссер Олег Гарсон-Хинкевич замыслил нечто грандиозное. Сериал из жизни российских царедворцев по своему масштабу должен был затмить самые дорогие проекты прошлых лет, поскольку снимать собирались на натуре подлинных памятников архитектуры. Среди них оказались не только знаменитый Исаакиевский собор, Юсуповский дворец и Эрмитаж, но и французские замки на Луаре. Поначалу Антон едва ли не ежедневно справлялся о результате своих проб, но потом страсти улеглись, да и проект неожиданно забуксовал на месте. Потом Антон вообще позабыл о пробах, переключившись на проект Альмухамедова. Сейчас же съемки в тридцати двух сериях, за которые, между прочим, обещали хорошие деньги, показались ему каторгой.

Продлится эта бодяга минимум полтора года, и не факт, что сериал станет мегапопулярным, мрачно размышлял Антон. В последнее время проекты Гарсон-Хинкевича проваливались с завидным постоянством, но, похоже, его это нисколько не волновало. Сняв тридцать лет назад вполне успешный и любимый зрителями фильм, режиссер до сих пор плыл на волне старого успеха.

— Алло, Антон, вы там не уснули? — медовым голосом осведомилась женщина. Антон хотел ответить, но горло свело спазмом.

— Нет, — сказал он, откашлявшись. — Я здесь.

— Значит, завтра вы будете?

— Я же сказал — как штык, — резко ответил он, но женщина не смутилась. Видимо, привыкла к выбрыкам актеров.

— Ну и чудно, — подытожила она. — Значит, завтра к десяти мы вас ждем. Адрес помните?

Он заверил, что помнит и положил трубку. Два оставшихся сообщения Антон прослушал без всякой надежды, и, разумеется, от Альмухамедова никаких сообщений так и не поступило.

На следующий день, после примерки костюмов и обязательной, по этому случаю, фотосессии, Антон решил поехать куда-нибудь пообедать.

В кружевных воротничках эпохи псевдо-Ренессанса скопилась пыль, на которую у него была аллергия. Антон мужественно терпел, стараясь не чесаться, пока, наконец, не расчихался. Сорвав пропахший нафталином костюм, он обнаружил, что шея покрыта красными волдырями.

— Хорошенькое дело, — возмутился Антон и гневно посмотрел на костюмершу. — Вы что, перед примеркой, вычистить костюмы не могли?

Костюмерша смотрела на него глупыми совиными глазами и не отвечала. Вид у нее был какой-то отмороженный, что, впрочем, и неудивительно. В костюмерной было холодно. Женщина куталась в пуховую кофту, да еще и шалью подпоясалась. Узел лохматого серого полотнища сбился набок, придавая костюмерше вид продавщицы сельского лабаза. Антон посмотрел на нее с раздражением:

— У вас супрастин есть?

— Чего?

— Ничего, — махнул он рукой и вышел.

Какой супрастин, когда эта баба, похоже, родилась прямо тут, в пыльной костюмерной вместе с вековой молью! И, вполне вероятно, с этой молью даже состояла в родстве, поскольку по этому лицу, написанному старой акварелью, невозможно было угадать возраст.

На улице Антон задышал полной грудью. Царапающая дурнота, поселившаяся в горле, наконец, отступила. Антон аккуратно потер красную шею и пошел к машине, намереваясь порадовать себя обедом. Утром он выскочил из дома так рано, что не успел позавтракать, и даже кофе пришлось пить на ходу, из бумажного стаканчика, подрулив к «Макдональдсу». Коробочка с гамбургером, кстати, так и осталась лежать на сидении, потому что съесть его Антон не успел, а сейчас мысль о булке с котлетой вовсе не казалась ему привлекательной. Супчику бы похлебать! Домашнего!

При мысли о супе, у Антона заурчало в животе. Он вспомнил времена своего недолгого брака с Марией. Голубева была знатной кулинаркой, и супы варила отменные, с островками жира, сочными кусками мяса и тонко порезанной картошечки. Такой солянки как у нее, Антон не ел больше нигде. Сам он готовить не любил, предпочитая немудреные блюда, а уж сварить суп было подвигом. Нет, пару раз он готовил какую-то жижу, но потом, скривившись, выливал содержимое в унитаз. Вот и сейчас Антону захотелось не в ресторан, а домой, на родную кухню, и чтобы кто-нибудь хлопотал вокруг, подавал суп и нарезанный треугольниками хлеб, а он неторопливо рассказывал, как прошли пробы, и ныл, как несчастен, поскольку роль у Альмухаметова досталась не ему.

За пробы в сериале Антон даже не волновался. И хотя он понимал, что съемки залатают все дыры в его бюджете, ему было все равно, утвердят его на роль или откажут. Работы, о которой мечтал, ему все равно не досталось, а сериал… что сериал? Рутина. Ничего интересного. Ну, костюмированный, с прославленным режиссером… Что с того? Это только наивные дураки и дурехи считают, что актер на каждую съемку приходит, как на праздник, трепыхаясь от волнения, раздумывая: как вжиться в роль? Антон ни в какие роли не вживался — и ничего, снимали, приглашали еще, деньги платили. Верно сказала Маша — времена динозавров прошли. Кому сейчас интересно понимать героя, прокачивать характер, примерять на себя его жизнь? И так сойдет. Вот, к примеру, его практически утвердили на роль, а мысли — только о тарелочке супа, и никаким Станиславским тут и не пахнет...

Подумав, Антон поехал в хорошо знакомый ресторан. Народ там собирался разношерстный, случалось встретить и артистов, и бизнесменов, и политиков. Однажды сам премьер изволил откушать там вместе со всей свитой в рамках очередного братания с народом. Народ, впрочем, этого не оценил и ответного жеста не сделал, поскольку цены в ресторане были неприлично высоки. Но, в основном, сюда действительно приходили поесть, а не блеснуть рылом на телекамеры. Несмотря на пафос, ресторан был довольно тихим, даже музыку тут играли нетипичную, не имеющую ничего общего с глянцевой попсой.

Войдя, Антон сразу же натолкнулся взглядом на старую знакомую. У окна сидела певица Рокси, смотрела на улицу и вяло ковыряла ложечкой тирамису. Вид у нее был совершенно несчастный.

Он не планировал подходить. Стушевавшись, Антон сделал шаг назад, налетел на официанта, чудом не уронившего поднос. Рокси повернулась и уставилась на него. Поколебавшись пару мгновений, она махнула рукой, мол, иди сюда. И он пошел, как баран, проклиная себя, потому что никогда не мог противиться ее невозможному гипнотическому взгляду.

— Привет, — тихо сказала она.

— Привет.

Под столом, чтобы она не видела, Антон стиснул кулаки так, что ногти впились в кожу, зато лицо осталось отчужденно-приветливым. В присутствии Рокси ему редко удавалось владеть собой. Он сразу начинал мямлить и краснеть, если судьба сводила их вместе. Рокси же на его корчи старалась не обращать внимания. У нее это получалось лучше, словно тех сумасшедших недель, когда они делили одну постель в убогой гостинице, не было. Тогда они снимались в одном фильме, и их скоротечный роман стоил Антону брака.

— Посидишь со мной? — просто спросила она, словно о чем-то само собой разумеющемся.

Антону припомнилось: они прилетают со съемок, и Рокси, отпихнув его в сторону, бежит к лысеющему мужчине с внушительным пузиком, изображая щенячий восторг. Потом было несколько месяцев тишины, а мертвые телефонные номера словно издевались над его отчаянием...

Тогда он действительно страдал, перечитывал Дюма, снова и снова сравнивал Рокси с роковой миледи, хотя внешне в них не было ничего общего, разве что под словами Атоса он был готов подписаться.

…Она не просто нравилась, она опьяняла…

Ему хотелось уйти, но вместо этого он послушно плюхнулся рядом. Официантка подсунула ему кожаную папочку и удалилась мягкой кошачьей походкой.

— Ты чего тут? — спросила Рокси.

— С примерки, — промямлил Антон. — Буду сниматься в историческом сериале.

— Да? А я слышала, ты вроде у Альмухамедова пробовался…

Антон опустил глаза и ничего не сказал, только губы сжал чуть сильнее, чем требовалось, но Рокси, кажется, не заметила.

— Я тоже туда пробовалась. Там есть небольшая роль гастролирующей певицы, но, увы, меня на кривом повороте обошла Вера Черненко. Жаль… Ты слышал, что Черского уже утвердили?

— Ты потому такая кислая? — усмехнулся Антон.

— Потому что Черского утвердили?

— Нет, потому что Вера тебя обскакала.

— Ах, это… — Рокси апатично махнула рукой. — Нет, совсем не поэтому. Просто… Бывают у меня приступы хандры, когда я начинаю молотить сладкое и думать: зачем я живу, для кого, и так далее…

Антон пробежал глазами меню, заказал солянку и бифштекс. Рокси смотрела на него и грустно улыбалась, а в глазах, черных, как колодцы, плескалась тоска.

Антону вдруг стало тошно.

На что она, собственно, жалуется? Упакована с ног до головы. Успешна, талантлива, вон, ее песни из ротаций не вылезают. Да и любовников меняет как перчатки: сперва Антон, потом Егор. По слухам, их общий приятель, певец Димка Белов, тоже мял с ней простыни — и ничего, все сошло с рук. А у Антона развалился брак, да и последние серьезные отношения закончились неважно. Подруга оказалась порноактрисой и, как бы ни вульгарно звучало в этой ситуации, действительно кончила плохо, попав под нож маньяка. Говорят, сейчас она жила в родном Зажопинске, зализывала раны, а может, и вовсе померла — Антон не интересовался.

— Не боишься, что лысик твой тебя спалит? — зло спросил он. — Раньше же ты из дома только в дождь выходила, чтоб он, как пес, след не взял.

Рокси рассмеялась.

— Лысик мой, чтоб ты знал, теперь по мужской части весьма слаб, виагра и та еле действует, а я — женщина горячая. Потому мне теперь, Антоша, многое можно, лишь бы не ушла. А ведь я могу.

Улыбка на ее губах стала злорадной. Антон понял, что Рокси имеет в виду. В недавнем прошлом ее покровитель, узнав о тайном романе, выгнал строптивую певицу прочь, и даже попытался раз и навсегда вытолкнуть ее из эфиров. Для него это кончилось сокрушительным провалом. Обретя поддержку в лице Егора, Рокси взлетела еще выше. Лысику пришлось поджать хвост и на коленях упрашивать ее вернуться.

— Да, ты можешь, — мрачно подтвердил Антон и уткнулся носом в тарелку.

Странное дело, но дрожь в коленях, сохранившаяся до этого момента, вдруг улетучилась, а с Рокси вдруг слетела та шелуха роковой женщины, которая как кокон сохраняла ее от внешних потрясений. Перед Антоном сидела женщина, довольно красивая, но совершенно заурядная, если приглядеться. Полчаса назад он пошел бы за ней на край света, а сейчас сама мысль вновь сделаться ее верным рабом казалась смешной.

Рокси, очевидно, почувствовала эту перемену в нем, потому моментально сменила тон.

— У тебя-то все хорошо? — участливо спросила она.

— Да.

— Точно?

— Точно.

Она покачала головой, макнула палец в чашку с остывшим чаем и нарисовала на столешнице кривобокое сердечко. Антон смотрел во все глаза.

— А я вот… что-то расклеилась, — печально сказала она. — Нет, в целом все хорошо. Работы полно, деньги есть, от предложений уже отбиваюсь, но как-то тоскливо мне, Антоша. Поговорить не с кем. Подруг у меня сроду не было, я с мужиками лучше язык находила, даже в детстве.

— Попугая заведи, — посоветовал Антон.

— Зачем?

— Будешь с ним разговаривать.

Он бросил на стол деньги и поднялся. Рокси схватила его за руку.

— Ну, не уходи ты так! Пожалуйста. Посиди со мной немного, мне ведь, по сути, некуда… Лысик с семьей умотал отдыхать, я совсем одна, даже поплакаться некому.

— Оно тебе надо?

— Надо. Я — женщина, иногда я должна чувствовать себя слабой.

Колени снова затряслись. Антон уселся, чувствуя себя полным дураком, но в глубине души радовался этому, видя, как в темных глазах Рокси вспыхивает знакомый волчий огонь. И только на корке подсознания играл незатейливый мотивчик о темном графском пруду с лилиями, напеваемым угрюмым мушкетером.

На сей раз все произошло быстро и совершенно неинтересно.

Встреча состоялась на квартире Рокси, потому что тащить ее к себе Антон решительно не хотел. В районе, где он снимал квартиру, желтая «феррари» Рокси смотрелась бы как торт на куче навоза. Она не возражала, повезла его к себе, приткнула машину у подъезда и, небрежно кивнув охраннику, размашистыми шагами направилась к дому. Антон шел следом с видом побитого пса. Несмотря на успешную карьеру, он так и не привык к роскоши, оттого дом Рокси вызвал у него легкую панику. Мраморный холл с высокими потолками и лепными колоннами давил на затылок.

В квартире они не стали тратить время даже на душ и сразу направились в постель. Антон — потому что слишком хотел ее, а Рокси — потому что чувствовала в этом некий налет пикантности, своеобразный дикий зов предков.

Оказалось, что они отвыкли друг от друга. За год с лишним Антон забыл, какая она на ощупь, забыл ее запах, отчего она казалась незнакомкой, которая волею случая могла им распоряжаться на свое усмотрение. И хотя тело работало как хорошо отлаженный механизм, Антон чувствовал себя довольно глупо.

После соития, которое не отважился бы назвать любовью, Антон бочком выскользнул из кровати и, прикрываясь комом одежды, вышел из спальни, сопровождаемым насмешливым взглядом. Торопливо одеваясь в прихожей, он не попадал в штанины и рукава, ожидая, что Рокси выйдет его проводить, но она даже не поднялась с постели.

Он ушел, а она осталась, красивая, непонятная, холодная женщина, такая близкая и такая чужая одновременно. И от этого хотелось выть или…

Или бежать. И как можно дальше.

Промаявшись в Москве неделю, Антон улетел в Киев, откуда актеров на автобусах вывезли на натуру, где намеревались снимать сериал. В автобусе, стареньком, с дребезжащим салоном, душным запахом резины и потертыми дерматиновыми сидениями, Антона долго мутило, отчего почти всю дорогу он ехал, высунув голову в окно, а один раз, зазевавшись, даже проглотил летевшего по своим делам жука. После этого Антон долго кашлял, на радость всей съемочной группе, и в окно высовывался осторожнее.

Поселили их в захудалом санатории, главный корпус которого производил самое удручающее впечатление. Здание давно не ремонтировали. Внутри, в холле с облупившихся стен на посетителей смотрели бельмами гипсовые барельефы: рабочие с молотами, крестьяне с колосьями, дети с невразумительными игрушками. Антон бросил сумку на пол и, хмыкнув, огляделся по сторонам.

— Версаль, — сказал он.

Дежурная за стойкой строго посмотрела на него и поджала губы, но потом, увидев, куда он смотрит, опустила глаза и пробурчала что-то нечленораздельное. Антон же с усмешкой разглядывал белоглазого красноармейца, с распахнутым ртом, флагом одной в руке и саблей в другой. Нос у безымянного героя был отбит, и это придавало ему сходство со Сфинксом.

Сфинкс Антона развеселил, потому на убогость номера он уже не отреагировал, а поздно вечером, когда вся группа торжественно отмечала прибытие на натуру, он с удивлением понял, что совершенно не думает о Рокси, словно кто-то незаметно вынул занозу из нывшего сердца. Была боль — и нет боли. Даже не боли, а некоего непонятного дискомфорта..

Дай Бог здоровья тому, кто придумал водку! Или вечная ему память?

Не разобравшись, как все-таки правильно благодарить создателя лучшего русского антидепрессанта всех времен, Антон радостно поддерживал компанию, звонко чокался рюмкой, хрустел огурцами, которых в большой пластмассовой миске было много, тискал гримершу Танечку, которая заливисто хохотала, и чувствовал себя превосходно. И даже утром, когда он проснулся от головной боли, прижимаемый к стенке с жирными обоями жарким Танечкиным телом, чувство невероятной свободы так и не покинуло его.

Прибытие на съемочную площадку главной звезды сериала Алексея Залевского Антон воспринял прохладно, в струнку не вытянулся, ноги целовать не бросился. Глядя на остатки былой красоты этого испитого мужчины, Антон недоумевал: что только находят в нем женщины и режиссеры? Да, неплохой актер, но амплуа однобокие: мрачные красавцы, разочарованные жизнью, продолжавшие добиваться справедливости, герои-любовники, на которых бросались все дамочки. Но, как это ни прискорбно, после громкого успеха двадцать лет назад, когда Залевский сыграл героя-гусара, ни одной по настоящему значимой роли.

Станиславский сказал бы: не верю! Антон говорил: халтура!

Алексей в редких интервью (поскольку журналистов крепко не любил) рассуждал об искусстве, великих писателях, вроде Чехова, сетовал, что сейчас никто не пишет чего-то подобного, осуждал коллег, снимавшихся в рекламе, и намекал, что вот-вот блеснет на широком экране в голливудском блокбастере. По слухам, увядающим красавцем заинтересовался кто-то из великих, не то Вуди Аллен, не то Спилберг. Аллен собирался ставить эпическую драму, а Спилберг — очередной «Парк юрского периода», и оба никак не могли решить, у кого же будет сниматься русский актер Залевский. Журналисты экзальтированно всплескивали руками, ахали, Залевский снисходительно улыбался, а его коллеги хихикали за спиной и пересказывали бородатый анекдот об актере, отказавшем Спилбергу, потому что у него под Новый год были елки.

Постепенно к этим россказням привыкли и уже на них не реагировали. Алексей снимался в сериалах и второсортных любовных мелодрамах, крепко пил и менял подруг. Одну из последних Антон знал хорошо. Ею оказалась певичка Мишель: рыжая, безголосая, исполняющая слюнявые песенки о вечной любви. Когда-то Мишель, которую в реальной жизни звали Мариной, тесно дружила с подругой Антона, пока между ними не пробежала кошка. Вспоминать эту историю Антон не любил.

За завтраком, в длинном скучном зале с желтыми шторами на окнах, собралась почти вся группа. Антон сел за стол с актерами Леней Синицыным и Игорем Ларионовым, ожидая, когда подойдет официантка — толстая баба с пергидрольной халой, охваченной несвежим белым чепчиком. И хала, и чепчик кренились на одну сторону. Толстые бока официантки колыхались студнем под ситцевым платьем в черно-белые горохи, а коралловые серьги задорно плясали, цепляясь за мочки уха, как самоубийца за карниз...

Пахло в зале неаппетитно — чем-то подгоревшим, а под потолком, кажется, даже стояла сизая дымка, заползавшая из дверей и вентиляции. На стенах, освещенных веселыми брызгами солнечных лучей, висели картины: натюрморт с дичью, плохонький пейзаж и скособочившийся портрет голой красотки с виноградной гроздью, засиженный мухами. Наверху с натужным гулом и хрипом вращались лопасти вентилятора.

— Чего изволите? — лениво спросила баба, вынула из грязноватого передника блокнот и огрызок карандаша и выжидающе замерла. Вентилятор слегка раздувал ее кудряшки, отчего казалось, что волосы шевелятся, как ожившие макароны.

— А меню можно? — спросил Антон.

Синицын хмыкнул и уткнулся в тарелку.

— Откель у нас тут меню? — удивилась баба. — Я вам и так скажу, что на завтрак.

— И что?

— Ну, значится, каша перловая с печенью, супчиков два штуки. Хотите — рассольник, хотите — борщ…

«Борщ» она выговорила как «борсч», чем невероятно развеселила.

— …Потом еще салат «Витаминный», огурчики с помидорчиками, кисель, компот, выпечка. Чай с сахаром.

Антон подумал и посмотрел в тарелки коллег. Оглядев их унылые лица, он задумчиво сказал:

— Ну, давайте салат «Витаминный» и… борсч. Каши не надо.

— А компот? — поинтересовалась баба.

— И компот не надо. Чаю и булку. С чем у вас булки?

— Есть с маком.

— А еще?

— Есть без мака, — пожала плечами баба, словно удивляясь сказанной им глупости.

— Давайте с маком, — вздохнул Антон.

Баба послюнявила карандашик, черкнула в блокноте пару слов и отплыла от столика как подбитый сухогруз, заваливаясь на один бок.

Антон проводил ее взглядом.

— Колоритная фигура, — сказал он.

— Это ты еще дворника не видел, — фыркнул Синицын. — Типочек — закачаешься. Помнишь, у Лунина в «Островитянине» Мамонтов снимался? Вот, нечто подобное. Сухой, жилистый, без зубов, а глазки умные, как у собаки. И пальцы кривые, в заусенцах,рабочие такие, а на запястье солнышко.

— Наколка?

— Ну. А говор пензюковый. Пензюки ж не гэкают, не акают, они поют. Я прям заслушался. Выйди потом, поболтай, авось пригодится для картинки какой.

С Синицыным и Ларионовым Антон был знаком еще с Питера, где дебютировал в сериале про доблестных ментов. Леня, маленький, с вечной улыбкой, был уже довольно известен, но, как и у Антона, карьера у него складывалась скорее сериальная, в рамках одного формата — русского мужичка «с хитринкой». Горбоносый, кудрявый Ларионов был характерным комедийным актером, в кино снимался часто и довольно успешно, но от ролей разнообразных клоунов он изрядно подустал. Потому на съемки в сериале согласился, не раздумывая, о чем довольно быстро пожалел. На момент его согласия, Залевский, который когда-то увел у него жену, утвержден еще не был. Узнав о появлении в фильме заклятого врага, Игорь долго ругался, намереваясь разорвать контракт, но потом стух, и только при упоминании соперника злобно поджимал тонкие губы.

— Господин Залевский прибыли, — вмешался в разговор Ларионов, не поднимая глаз от тарелки.

Антон окинул взглядом зал:

— Что-то я его тут не вижу.

— А его тут и нет, — зло сказал Ларионов. — Барин отбыл в ресторан завтракать. Гнушаемся мы с простыми-то смертными…

— Не свисти, Игорюня, — отмахнулся Синицын. — Барин не потому в кабак пошел. У него свои интересы.

— Какие? — заинтересовался Антон.

Синицын отодвинул пустую тарелку и взял стакан с остывшим чаем:

— Морду пошел засветить. Сюда же знаешь кто приехал? Альмухамедов! Тоже натуру будет снимать. Залевский до небес подпрыгнул. С утра подорвался — и в Киев. Машину забрал. Наверняка пас Тимура у гостиницы.

— А тебе кто не давал? — мрачно спросил Ларионов. — Поехал бы с ними, тоже покрутился. Может, Тимур и твою морду бы приметил.

Он поморщился, помешал ложечкой бледно-розовый компот с неаппетитными комьями сухофруктов, с сомнением оглядел со всех сторону булку и, зажмурившись, откусил, будто она намеревалась взорваться у него прямо во рту.

— Ну да, — хмыкнул Синицын, — кто ж меня отпустит? У нас сегодня сцена погони. У Залевского, кстати тоже. Но его-то каскадером заменят, а потом доснимут на крупных планах, ну, или вообще отдельно. Да и потом, он бы костьми лег, а со мной в одну машину не сел бы. Да и неважно это.

— Почему?

— Потому что Тимур сюда приедет все равно.

Антон застыл, не заметив даже, что сухогруз подплыл к столу и ухнул перед ним поднос с тарелками и стаканами. Ложечки, завернутые в салфетки, жалобно звякнули, но Антон не обратил внимания.

Альмухамедов в Киеве?! Он приедет на натуру?

— Антон, ты чего залип?

Синицын и Ларионов смотрели на него настороженно. Антон принужденно улыбнулся и понес какую-то чепуху про роль, образ, и что сегодня придется скакать на лошадях весь день, а душевая тут одна на этаже, и им даже вымыться после съемок будет проблема...

Синицын тут же подхватил разговор, потому как вонять лошадьми весь день не намеревался, у него еще свидание вечером, а Ларионов мрачно предсказал, что в этой дыре горячую воду, как пить дать, отключат.

Антон поддакивал и улыбался.

В голове, разноцветными кусочками паззла, начал складываться план.

К тому моменту, когда на площадке собрались все, солнце уже хорошо прожарило и лужок, на котором мирно паслись взнузданные кони, и вспотевшего режиссера, прикрываемого от зноя большим зонтом с логотипом «Спрайта» — липкой сладкой пакости, которую никто из группы не пил. Антон, облаченный в черный костюм из искусственного шелка, сидел под деревом в тени, обмахивался широкополой шляпой с длинным страусиным пером и потел, злобно поджимая губы.

Все таки наш кинематограф отличается от западного!

К гадалке не ходи...

Счастливчики, которые попадали в Голливуд, с наигранным ужасом рассказывали, что там надо приезжать на грим к шести утра, чтобы в семь уже начать съемку. Потом перерыв на ланч, и снова работа, и так — по пятнадцать часов кряду. Правила общие для всех: от звезд до осветителей. К примеру, режиссер Рассел Малкахи, снимавший в третьей части «Обители зла» любимую Альмухаметовым Милу Йовович, даже попал в больницу от обезвоживания и истощения. Антон посмотрел на толстого режиссера, черкавшего сценарий, и подумал, что такому истощение не грозит...

Звезды отечественного кинематографа (а это Антон уже давно усвоил), на съемку часто являлись с опозданием, а то и не являлись вовсе. Безработица им все равно не грозила, да и наказывали маститых редко и неохотно. Это же не благословенная Америка с ее профсоюзами, это Россия, страна с широкой душой, опутанная извечным грехом – ленью.

— Чего сидим? Кого ждем? — недовольно спросил Антон.

Валявшийся на траве Синицын меланхолично подрыгал согнутой ногой:

— Известно кого, — лениво ответил он. — Государя-амператора Залевского. Их сиятельство обещали прибыть к половине двенадцатого.

— Уже первый час, — сказал Антон.

Синицын еще подергал ногой, что наверняка обозначало: «Ну, а я при чем?»

Антон вздохнул:

— Испечемся мы тут.

— А я про что?

Ларионов, опиравшийся спиной о ствол березы, участия в диалоге не принимал, делая вид, что дремлет. Время от времени он открывал свои черные глаза и внимательно оглядывал окрестности. Убедившись, что вокруг все погружено в сладостную дрему, Ларионов срывал травинку и начинал ее жевать, перекатывая от одного уголка рта к другому. Синицын курил, с удовольствием пыхая в воздух, как паровоз, распугивая комаров, которым в тени было вольготнее, чем на убийственном солнцепеке. И какой дурак придумал снимать погоню в такую жару? Представив, что будет с ним, в этом непродуваемом костюме, да еще и плаще, Антон поморщился.

С лошадьми он тоже не особенно дружил. В последний раз он сидел на лошади еще в училище, где зачет принимал бывший каскадер, преподававший верховую езду и фехтование.

— Да обхвати ты ее коленями, — орал он. — И спину держи. Что ты сидишь, как мешок с говном? Тьфу, бестолочь! Чтоб тебе на ишаках всю жизнь ездить!

У Антона и правда выходило все из рук вон плохо: и езда, и фехтование. От лошадей плохо пахло, седлать их Антон попросту брезговал. Фехтуя же, не мог освоить самых простецких выпадов. Преподаватель ругался и советовал держать шпагу нежнее, как знойную женщину, но, в то же время, твердо, и не махать ею, как Василий Буслаев оглоблей.

К счастью, умаслить преподавателя было просто. Бутылочка коньяка — и вот он, благополучный зачет. А то, что ковбой из него не вышел — ну и ладно. Все равно за всю актерскую карьеру ни разу ему не предлагали роли наездника.

Разве что сейчас…

Ничего, как-нибудь, небось, никто не заметит, что Антон в седле не слишком уверенно держится…

— Идут, кажись, — пробормотал Синицын и даже приподнялся на локтях, приставив к лбу сложенную домиком ладонь. — Да, Залевский, точно… А кто это с ним? О, да это же Альмухамедов!

Он, кряхтя, поднялся, бросил в сторону окурок, который упал в траву, испустив прощальный дымок. Антон вскочил. Следом поднялся Ларионов, потоптался на месте и скользнул куда-то вбок, подальше от красавца Залевского, приближавшегося с заметной неуверенностью в движениях.

Пьяный что ли?

— Простите за задержку, — небрежно сказал Залевский, ничуть не сомневаясь, что его немедленно простят. — Сами понимаете, встретил старого товарища, и — вот… Привез, показать ему нашу богадельню…

«Старый товарищ» Альмухаметов поморщился и, не дожидаясь окончания фразы, двинулся к камерам, к кучке насторожившихся людей и режиссеру под легкомысленным зонтиком. Залевский застыл с открытым ртом, а потом поплелся следом, не обратив никакого внимания на коллег.

— Хорош гусь, — фыркнул Синицын. — Нажрался, так еще и понты колотит.

Антон кивнул. От Залевского действительно припахивало коньячком. Самое обидное, что ему все сойдет с рук, потому что он — «звезда», и его съемочный день стоит больше четырех тысяч долларов, а у Антона — несчастные восемьсот, хотя обещали полторы. И ничего не поделать, даже уйти некуда, потому что больше нигде не дадут, да и проектов стоящих нет.

— Мы снимать сегодня будем? — грубо спросил он.

Синицын рассмеялся:

— Тоха, ты меня спрашиваешь? Какая съемка, окстись! Видишь, там встреча на Эльбе. Сейчас они бросятся друг друга лобзать, а кончится все грандиозной попойкой. Вон, наши уже кинулись целовать ноги великому. Ты не пойдешь?

— Куда?

— Как — куда? Тимуру признаваться в любви и вечной дружбе.

— Делать мне больше нечего, — неискренне сказал Антон, а Синицын рассмеялся.

— Ой, Тоха, как тебя с первого курса не отчислили? Ты ж врать совершенно не умеешь.

— Я басни хорошо рассказывал, — похвалился Антон. — Вот эту: «Уж сколько раз твердили миру, что лесть гнусна, вредна; но только все не впрок, и в сердце льстец всегда отыщет уголок…»

— Вот-вот, как раз про тебя, — заржал Синицын. — Иди, припади к святыне, поцелуй его в зад, как целуют знамя.

— Иди ты, — отмахнулся Антон и пошел к толпе, окружившей Альмухаметова.

Съемки, которые должны были начаться еще утром, все никак не начинались, а солнце, равнодушное к трудностям съемочной группы, неуклонно катилось к западу. Тени от деревьев все вытягивались и вытягивались, и было ясно: если не начать снимать прямо сейчас, — день, оплаченный спонсорскими капиталами, будет потрачен зря. Актеры, рабочие, осветители шатались по площадке, кони, приготовленные для съемок, щипали траву. Костюмерша Леночка уныло выгуливала режиссерского пекинеса, а тот без энтузиазма семенил по траве, принюхиваясь, и с опаской поглядывая на лошадей. Все было давно готово и даже изрядно передержано, а съемки все никак не могли начаться, и все понимали, почему.

Виной простоя был актер Алексей Залевский.

Сдержано кивнув Альмухаметову, Антон отошел подальше, делая вид, что ему совершенно не интересно быть в компании звезды мировой режиссуры, но он был уверен, что Тимур разглядел его шитые белыми нитками аллюры и теперь посмеивается в свои чингизхановские усы.

С Залевским, державшимся довольно панибратски, происходили какие-то чудные пертрубации: его стремительно кренило то в один бок, то в другой. Антон не сразу сообразил: звезду «забирало». То ли он успел незаметно хлебнуть еще, то ли на солнышке припекло, но жесты у Алексея становились все более широкими и неуверенными. Вертикально он держался лишь потому, что то и дело хватался за плечо Альмухаметова, отчего тот досадливо морщился, но руки не стряхивал.

— Солнце, ну куда я сейчас пойду? — удивлялся Залевский, отмахиваясь от режиссера. Почему-то он в подпитии всех называл исключительно «солнцами», независимо от пола и возраста.

— На площадку! — орал режиссер. — Хотя — какая площадка, ты же пьяный как свинья… Тим, ты видишь, с кем мне приходится работать?!

Тимур сочувственно кивнул, а Залевский, сфокусировав на нем взгляд, вдруг зло поинтересовался:

— Это с кем, например?

— Ой, да иди ты нафиг, —махнул рукой режиссер. — Налакался с утра, день псу под хвост. Зачем я вообще с тобой связался?

— Затем, солнце, — ядовито ответил Залевский, — что без меня твое говно смотреть никто не будет. Все знают: где Залевский, там успех.

— Да какой там успех, — вяло возразил режиссер. — Ты бухаешь по-черному, сколько народу с тобой работать из-за этого не желает...

— Я бухаю?!

— Ну, а кто? Я, что ли? Завязывал бы ты с этим, Леша, а то, боюсь, деградация перерастет в призвание, а халтура станет профессией.

— Чего ты там вякнул?

Залевский вдруг оттолкнул Альмухаметова и попер на режиссера, как бык, разъяренный красным плащом матадора. Однако, несмотря на его угрожающий вид, почему-то никто не испугался, не бросился прочь, раскидывая складные столики и пластиковые стулья с немудреным джентльменским набором: кола да бутерброды. Даже пекинес режиссера, ревностно оберегаемый костюмером Леночкой, лишь с интересом поглядел на Залевского, но даже не гавкнул, хотя обычно посягательств на свое божество не выносил, бросаясь на всех с истерическим лаем.

— А ты меня, Лешенька, на понт не бери, — ласково сказал режиссер. — Мне ведь фиолетово, что ты «звезда». Звезд тут — как собак нерезаных. Мы еще пока ни одного метра не отсняли, так что я продюсеру брякну, что ты мне тут по пьяни график срываешь, а это, между прочим, его денежки, и вылетишь ты отсюда вместе со всем своим пафосом. И будешь телкам рассказывать, какой ты великий актер. У безработных времени много.

— Ты мне угрожаешь, что ли? — сурово спросил Залевский, но голос, растягивающий гласные, был слишком смазанным, чтобы произвести впечатление.

— Я тебя предупреждаю, Леша. И сопли твои мне на площадке — до лампочки. Мне надо, чтобы ты сел на лошадку, выехал на ней из-за лесочка, перепрыгнул через вон ту тележку, а в процессе — палил в неприятеля. Ну, как? Смогёшь? А то солнце уходит.

— Я профессионал, — хмыкнул Залевский, сплюнул под ноги режиссеру и важно пошел к лошадям. Тот вздохнул и повернулся к Альмухаметову:

— Ну, вот, Тим, а ты говорил — артист. Это раньше он был герой-любовник, а сейчас… развалина. А ведь ему всего сорок лет.

— Сорок? — удивился Тимур.

— Сорок. А ты сколько думал?

— Да побольше давал… Надо же, он на полтос выглядит! Я еще думал: в какой он хорошей форме, в его-то годы… Нет, серьезно — сорок? Я Анджелину когда снимал, так ейный муж то и дело приезжал со всем их выводком. Так он куда моложе выглядит, а ему уже сорок шесть.

— Ну, так он, поди, следит за собой, и ханку с утра не потребляет, — пожал плечами режиссер. — Там актеры — не чета нашим нынешним. Халтура, Тим, халтура… Нет прежней школы. Благо пипл хавает все подряд.

— Да там тоже всякие есть, — возразил Тимур. — И наркота, и выпивка. Но отношение к работе — тут ты прав, совершенно другое, пашут любо-дорого. А у тебя, вон, полдня прошло, никто даже пальцем не пошевелил. Деньги считать не умеете.

— Да мне-то что? Это не мои деньги, — пожал плечами режиссер. — А про сроки — да, прав ты. Так что трюков ты сегодня не увидишь, скорее всего. Давай я тебе просто каскадеров потом отдельно вызову, пусть они кульбиты покажут вечерком.

— А твои что, не могут?

— Тим, я тебя умоляю! Спасибо, если Залевский с коня не свалится, да и остальные не лучше…

Режиссер вдруг увидел Антона и нахмурился:

— А ты чего тут уши греешь? Давай на исходную! Может, хоть пару дублей снимем…

Покраснев, Антон бросился к полянке, где конюхи удерживали нервно перебиравших ногами лошадей. Синицын и Ларионов уже сидели в седлах, а Залевский пытался взгромоздиться на шикарного вороного жеребца, косившегося на своего незадачливого седока глазами цвета темного янтаря.

— Тоха, чего там? — вскинулся Синицын, уловивший еле заметную перемену в настроении Антона.

Тот отмахнулся и вспрыгнул на коня, стараясь обуздать нервную дрожь.

Надо же, какая удача…

На пробах Тимур сомневался, взять Антона на роль или нет. И если бы не тот неудачный кувырок, да не злобный навет бывшей жены, возможно, и взял бы. Ему нужны актеры, готовые делать трюки самостоятельно, а таких действительно не много. Каскадёрская школа в России — самая лучшая в мире. Но если бы дело касалось только каскадёров, вряд ли Альмухаметов проторчал бы на площадке столько времени, слушая пьяный бред Залевского. Видимо, до него дошел слух о профессионалах, готовых на любые трюки, прямо как в Голливуде. И если так, то Антон готов выжать из себя все, лишь бы понравиться!..

В ушах застучало от волнения, а пальцы моментально стали влажными.

После команды «мотор!», удара хлопушки, Залевский пришпорил коня и понесся вперед, сутулясь и кренясь набок. Выждав, пока он достигнет отмеченного помрежем участка, Антон, Синицын и Ларионов помчались следом, паля из неудобных длинноствольных пистолетов. Делать это следовало в строгой очередности, поскольку заряд в каждом — всего один, а на ленте пальба должна была казаться непрерывной, с пороховым дымом. Первым выстрелил Синицын, затем Антон, последним Ларионов.

— Леша, стреляй! — заорал в мегафон режиссер.

Залевский обернулся, выставил руку куда-то не в нужную сторону и выстрелил, напугав лошадь. Уронив пистолет, Залевский подскакал к груженому сеном возку, но его жеребец трусливо встал, вместо того, чтобы перемахнуть через препятствие.

— Стоп! — прозвучал гнусавый мегафонный голос.

Тяжело дышавший Алексей сполз с коня и зло ткнул его кулаком в бок.

— Скотина безмозглая! — прошипел Залевский.

Подъехавшие Антон, Синицын и Ларионов тоже спешились, вопросительно глядя на режиссера. Тот семенил к ним с пригорка, сопровождаемый помощником. Альмухаметов остался на месте и смотрел на актеров с непроницаемым лицом, скрестив руки на груди.

— Леша, тебе что, трудно было перепрыгнуть через эту телегу? — зло спросил режиссер.

Тяжело дышавший Залевский долго не отвечал. Согнувшись пополам, он уперся руками в трясущиеся колени.

— И стрелял ты не в ту сторону! — не унимался режиссер. — Если бы мы снимали крупный план, еще ничего, но на среднем это заметно. Где твой пистолет вообще?

— Да откуда я знаю! — заорал Залевский так, что его конь испуганно шарахнулся в сторону. Ларионов, зло зыркнув на Алексея, пошел ловить коня и успокаивать, гладя по мощной спине.

— И пистолет ты потерял, и палил не в ту сторону, — холодно изрек режиссер.—–И в седле держался, как мешок с говном. Что мне прикажешь с этим делать?

— Ты же не рассчитывал снять все с первого дубля?

— Рассчитывал! Потому что тут снимать нечего. Это любой школьник сделает. И потому ты сейчас найдешь свой пистолет, сядешь на коня и перепрыгнешь эту телегу.

— На крупный план?

-Нет, на средний. А потом на крупный. Все сначала.

Залевский рухнул на колени и поднял кверху красное от напряжения лицо. Антон заметил, как трясутся его руки.

— Солнце, окстись, какой на хрен крупный план? Ты, что, не видишь, в каком я состоянии? Давай завтра.

— Завтра ты с похмелья умирать будешь, а у меня время, — зло прошипел режиссер. — И вообще — не жалоби меня. Подписался работать, так работай, а нет — уматывай. Через три дня дожди обещают, неизвестно, сколько они идти будут. Что мне, из-за твоих запоев тут до зимы куковать?

Ларионов и Синицын, переглянувшись, пошли прочь, уводя за собой своих лошадей. Антон, помедлив, двинулся следом.

— Ну, не могу я, солнце, — жалобно простонал Залевский. — Ты что, не понимаешь? Не мо-гу!

— Да пошел ты… Антон, вернись!

Антон быстро подошел. Режиссер придирчиво оглядел его с ног до головы, а потом решительно приказал:

— Так, снимай свой плащ и шляпу. Мы сейчас тебя на среднем плане снимем. Леша, отдай ему одежду.

— А вместо меня-то кто? — спросил Антон. — Он, что ли?

И кивнул на Залевского.

— Каскадер сделает. Сойдет. В любом случае, нарезку сделаем какую-нибудь. Авось пригодится. Не пропадать же дню. А ты, герой-любовник, спать иди, и чтобы завтра был, как огурец!

Зло шипя под нос, Залевский дернул завязки своего плаща, снял болтавшуюся на спине шляпу и с презрительной усмешкой бросил их под ноги Антону. Не поворачиваясь, он начал медленно карабкаться на склон холма. Антон поднял шляпу, стряхнул с нее пыль, набросил на плечи плащ и покачал головой.

— В общем, твоя задача сейчас чуть-чуть проскакать и перепрыгнуть через телегу, — инструктировал режиссер. — Морду воротником прикрой на всякий случай, мало ли, вдруг попадет где в кадр. Но сильно не усердствуй. Как прыгнешь, так прыгнешь. Ну, а не получится — ничего. Мне главное, чтобы ты вот этот участок пролетел как птица и выстрелил. Пистолет твой где?

Антон вытащил из-за пояса пистолет и покрутил им в воздухе.

— Хорошо, — похвалил режиссер. — Ты, Антош, постарайся, а я твоего персонажа поярче вырисую. И реплик больше дам. Реквизиторы!

Отобрав у Антона пистолет, режиссер сунул его в руки подоспевшему мужичку.

— Давай, Антош, сейчас все на средний план отснимем, потом погоню — отдельно, и на сегодня закончим. Все одно хмыря этого девать некуда, полкассы под него ушло, ничего не попишешь. Ты задачу понял?

— Понял, — кивнул Антон и покосился на холм, где в прежней позе истуканом застыл Альмухаметов.

Ему показалось, что прославленный режиссер одобрительно кивнул.

Обрадованный Антон забрал у пиротехника заряженныйпистолет, подошел к жеребцу Залевского и лихо вскочил в седло.

Дальше произошло что-то невероятное.

Смирно стоявший конь вдруг словно взбесился и стал отчаянно брыкаться, истерично заржав. Перепуганный Антон вцепился в поводья, но тут жеребец изо всех сил поддал задом. Антона швырнуло через голову коня. Распластав в стороны руки, он полетел на землю.

Сквозь ржание до замерших свидетелей этой сцены донесся легкий хруст. Как будто в лесу сломалась ветка.

Режиссер, не успевший забраться на свой командирский пост, колобком несся обратно, за ним летел Альмухаметов, следом бежали члены съемочной группы.

Успевшие сесть на лошадей Синицын и Ларионов галопом скакали обратно. Их плащи развевались, как крылья черных воронов.

Растолкав членов группы к распростертому на земле Черницыну бросилась врач. Бросилась — и застыла, неуверенно оглянувшись на режиссера. На ее лице был страх и злая, отчаянная беспомощность.

Антон лежал на спине, нелепо откинув вбок голову, рот был окровавлен, а из неестественно согнутой шеи выпирала кость, грозя порвать натянутую кожу. Полуприкрытые глаза тускло смотрели вбок, а ноги дергались в затихающей агонии.

На поляне вдруг стало так тихо, что все услышали гул пролетавших шмелей, которые летели по своим шмелиным делам, не обращая внимания на людские трагедии.

И когда в этой вязкой тишине вдруг возник прорвавший ее странный, ни на что не похожий вой, все вздрогнули, а кое-кто даже вскрикнул от испуга.

Ларионов, упавший на колени перед умирающим Антоном выл, задрав лицо к небесам, как тоскующий волк, и только спустя минуту, все поняли, что он, заливаясь слезами, повторяет одну и ту же фразу:

— Я не хотел!.. Я не хотел!

Глава 2

По телевизору показывали гадость.

Егор морщился, но мужественно смотрел, хотя от всего происходящего прямо с души воротило, а в желудке вертелась скользкая холодная жаба.

— Добрый вечер, добрый вечер, добрый вечер, — почему-то радостно вещал с голубого экрана звезда самого главного канала Александр Галахов. — Сегодня, сразу после рекламы, мы откроем вам тайну трагической смерти актера Антона Черницына. Не переключайтесь!

Егор выдохнул, когда на экране закрутилась привычная картинка из йогуртов, шампуней и лекарств от геморроя, спазмов и простуды. Жаба потопталась где-то на печени, уселась поудобнее, и замерла, предвкушая развлечение. Когда на экране снова появился Галахов, Егор забрался с ногами на диван и даже колени подтянул к подбородку, чтобы было не так страшно.

Лощеный Галахов тараторил в микрофон, таращил глаза, делал многозначительные паузы, обращаясь к гостям в студии, и, судя по всему, сам себе очень нравился. Ведущим, он, кстати, был посредственным, часто запинался, блеял, и оттого старался тараторить как можно быстрее, без пауз. Домохозяйки принимали его сливающиеся в одно слово фразы за «собственный стиль». Только логопеды, да привыкшие ко всему телевизионщики знали — Галахов частенько заикается, и с трудом подбирает нужные слова, если что-то идет не по сценарию.

Вот тебе и «добрый вечер»...

Чего в нем доброго, интересно?

Егор потянул на себя свернутый вчетверо плед и набросил на голову шалашиком. Тяжелое плюшевое покрывало создавало иллюзию уюта и знакомой с детства безопасности, как в старом рассказе Шекли: накинешь одеяло на голову — и монстры не тронут, пройдут мимо.

Монстров на экране хватало. Жизнь Антона разбирали по косточкам, а приглашенные знаменитости с удовольствием смаковали чужую трагедию. Все здесь было неправильным, гротескным, вывернутым наизнанку, как в Зазеркалье, куда случайно попала простая английская девочка. Смотришь на лицо и думаешь — человек. А потом вдруг из-под макияжа выглянет Бармаглот — ужасный и опасный.

— Стервятники, — прошипел Егор.

Несмотря на принадлежность к этому алчному миру, ему было противно.

Знаменитостей в студии хватало. Часть из них наверняка пришла добровольно, вроде певички Мишель, знакомой с Антоном шапочно. Бывшая жена Антона, спасибо ей, на программу не пришла. Зрителям показали запись ее рассказа о жизни с Антоном, причем Галахов не упустил возможности напомнить про существенную разницу в возрасте увядающей актрисы и молодого Черницына.

Часть гостей явились в студию за очень большие деньги.

Редакция ток-шоу «Правда жизни» переживала не лучшие времена.

Увлекательных сюжетов не хватало. Народ, утомившийся от звездных скандалов, разводов, свадеб, мнимых романов и внебрачных детей, искал утешения на других каналах. Рейтинг Галахова падал, отчего «поп-ведущий» свирепел, заставляя редакторов и корреспондентов рыскать по всей стране. Упустить такой сюжет, как загадочная смерть молодого артиста, он не мог.

Егору тоже предлагали участвовать в передаче, поскольку о дружбе, а затем и вражде между ним и Антоном знали многие. Галахов, не приняв отказа, звонил сам, умолял, сулил баснословные деньги за участие. Получив отказ еще раз, он перестал здороваться с Егором в коридорах Останкино. А вот камень преткновения, художницу Аллу Семенову, ушедшую к Антону от Егора, редакторы нашли. Однако в студии Алла, вопреки ожиданиям, не сказала ничего интересного, что вызвало у Галахова приступ бешенства.

— Наши корреспонденты выяснили: Антону Черницыну не желали смерти. Таинственный недоброжелатель мечтал избавиться от другого действующего лица этой трагедии, — бодро сказал Галахов и со значением прищурился, перед тем как пошел сюжет.

На экране появился Залевский, пафосный, и, похоже, снова не совсем трезвый. Он пару минут занудно рассказывал, что на злополучном жеребце должен был скакать он сам, но его уберегла рука судьбы. Хотя он, разумеется, предчувствовал неладное, поскольку ему ночью явился призрак покойной матери, грозил пальцем и скорбно вздыхал, а это не к добру…

— Мы встретились с дрессировщиком коня Фердинант, на котором должен был скакать Алексей Залевский, но в седло которого, волею случая, сел Антон Черницын, — прервал откровения Залевского ведущий. — Сегодня Игорь Буранов у нас в студии. Здравствуйте, Игорь!

Ерзавший на краю диванчика мужичок самого затрапезного вида подскочил и, запинаясь, поздоровался. Галахов уселся рядом и сунул ему в нос микрофон с самым задушевным выражением лица:

— Расскажите, как давно вы дрессируете Фердинанта?

Мужичок послушно забубнил.

В его монологе об особенностях воспитания элитного жеребца смерть актера отодвинулась на задний план. Зрители заскучали, и Галахов, спиной почуяв волну апатии, умело направил тренера в нужное русло. Из рассказа Буранова выходило: конь был смирным, послушным. Поначалу никто даже не понял, почему он сбросил Антона, и только потом, когда сняли седло, на спине Фердинанта обнаружили рваную рану, оставленную выпавшей из упряжи железкой. Услышав про железку, Галахов убрал микрофон от лица порывавшегося продолжить мужичка, повернулся к камерам и собрал губы куриной попкой:

— Кто желал смерти Алексею Залевскому? Независимое расследование нашего телеканала выявило пикантные подробности трагедии…

Егор неуклюже сполз с дивана и, как был, в коконе из пледа, прошлепал на кухню. Набулькав полбокала коньяка, он долго смотрел на красноватую жидкость и сопел, не решаясь жахнуть все одним глотком. Плед сполз на пол, и Егор не стал его поддерживать.

Пусть валяется.

На дворе удушливая жара, а в кондиционированном раю квартиры было зябко, как в могиле. Коньяк подмигивал багровым глазом, нашептывая неразборчивые слова.

…Что там прочитала Алиса на пузырьке? «Выпей меня»?

Телевизор в гостиной вещал, открывая телезрителям новые тайны, которые Егор уже давно знал.

Актер Игорь Ларионов, решив отомстить Залевскому, сунул железку под седло. Признание из Ларионова вытянули сразу, пока он бился в истерике. Вечером его увезли в больницу с нервным расстройством, где, пролежав три дня, он вызвал адвоката и решительно отказался от своих слов, объясняя все самовнушением и впечатлительностью.

Доказательств вины Ларионова не было, хотя, даже если бы на железке остались отпечатки пальцев или еще какие-то следы, максимум, что ему можно было бы предъявить — убийство по неосторожности, а то и хулиганство.

Ну, в самом деле: решил один актер подшутить над другим, это дело вполне привычное.

То, что из-за этого погиб человек, — чистейшая случайность.

В студии перешли к прениям.

Часть зрителей считала, что Ларионова надо линчевать, другие кричали, что тот ни в чем не виноват. Галахов слушал ругань и наслаждался.

«Выпей меня…»

Егор потоптался босыми ногами по пледу и, зажмурившись, опрокинул бокал в рот. Откашлявшись, он приложил тыльную сторону ладони к носу и задышал, жадно, с кашлем.Быстро оторвав от виноградной грозди ягоду, сунул ее в рот.

— Мы должны закончить этот фильм, в память об Антоне, — пафосно заявил Залевский с экрана. — Вся группа будет работать изо всех сил, хотя это так нелегко… мы были лучшими друзьями с Антоном, и я не представляю, как буду стоять перед камерой, сознавая, что занимаю его место. Боль утраты так велика, что я даже отказался от проекта Тимура Альмухаметова. Я надеюсь, мы сможем собрать денег на достойный памятник для Антона…

Залевский захлебнулся и вытер совершенно сухие глаза.

Егор криво усмехнулся:

— Кому война, кому мать родна, — зло произнес он, сжимая бокал в руке.

Запустить бы им в телевизор, да жалко новую плазму!

Поставив бокал на стол, Егор ладонью смахнул влажный полукруг, оставленный ножкой, ушел в гостиную, уселся на диван, нашел пульт и выключил телевизор. Тут же, как по команде, затрясся мобильный, завопив веселую песенку. Егор мельком глянул на дисплей.

Звонила Рокси.

Не отвечая, он сунул телефон между подушек и лег, отвернувшись к стене. Мобильный еще долго чирикал, а потом затих, словно захлебнувшись звуками в душном пространстве синтепона.

Съемки на натуре, запланированные Альмухаметовым, были несложными. Основное действие картины происходило зимой, потому большей частью снимали в павильонах «Мосфильма», запорошенных искусственным снегом. Для съемки эпизодов, где требовалась настоящая заснеженная натура, было решено ждать холодов.

Под Киевом у Егора было всего два съемочных дня, причем эпизодных. И если первый день, когда от него требовалось лишь искупаться в теплой, как парное молоко, речке, прошел спокойно, то на второй с ним едва не случилась истерика.

Группа расположилась на большом поле, заросшем цветами.

Поле как поле. Ничего особенного.

Слева лесок, справа лесок, на заднем плане торчит маковка церквушки, сияя на солнце сусальным золотом.

Жителям мегаполисов такие вот поля в реальной жизни попадаются редко. Каменные джунгли конкурентов не терпят, захватывая под железобетонные громады все новые и новые участки.

На съемках проходной сцены от Егора и актрисы Карины Гребенкиной, дочери известного питерского рокера, требовалось немного. Всего-то пробежать по полю навстречу друг другу и, слившись в объятиях, упасть в траву, поваляться там в обнимку, пару раз поцеловаться — и хеппи-энд! Никакой актерской сверхзадачи, никакой особой игры. Просто картинка, красивая, романтичная, настраивающая зрителя на нужную волну.

С точки зрения Егора, Карина была — не то, чтобы очень…

Худенькая, курносая, с большими передними резцами, делавшими ее похожей не то на трогательную мышь, не то на кролика. Она часто и много смеялась, и вообще была девушкой весьма приятной, но, как женщина, Карина Егору не нравилась. Видали мы и покрасивее…

С партнершей вне площадки он держался галантно и подчеркнуто отстраненно, что, кажется, слегка удивляло ее. Впрочем, до ее мыслей Егору дела не было. Чего хотелось, так поскорее отработать два дня, получить деньги и смыться обратно в Москву, где осталась куча дел...

Свои действия Егор и Карина выполнили четко.

Бег по полю сняли с первого дубля, поцелуи в траве крупным планом, на всякий случай, снимали дважды. Лежа на спине, Егор и Карина смотрели в синие небеса, не обращая внимания на нависшую над ними камеру. Белые цветочки пахли чем-то медовым, как не пахнут ни одни купленные в магазине цветы, в траве стрекотали кузнечики, а наверху, в бездонной синеве растворялось одинокое облачко. Егор думал об Алине, оставшейся в Москве, и еще, что было бы неплохо притащить ей со съемок вот этих цветочков, чтобы она могла вдохнуть пьянящий вкус меда и леса. Да ведь не довезет, завянут по дороге. Еще и в самолет не пустят…

От мыслей его лицо стало мягким, а в глазах появилась мечтательность.

— Тебе идет, — сказала вдруг Карина.

Егор опомнился.

Режиссер давно сказал свое веское «стоп», а они все лежали в траве.

Егор сел, попытался посмотреть себе на спину, не прицепилась ли к рубашке трава. Карина тоже поднялась, помогла ему отряхнуть рубашку и посмотрела со значением. Голубые глаза искрились, а губы растянулись в улыбке, отчего резцы торчали еще сильнее.

— Что мне идет? — спросил Егор.

Она улыбнулась еще шире и даже прищурилась — так ей было весело. Сходство с мышью стало абсолютным.

— Влюбляться. Ты от этого… Ну… на человека становишься похож. Я даже ей позавидовала.

— Кому?

— Той, о ком ты думал.

Егор не ответил.

Рядом суетились члены съемочной группы, и обсуждать рядом с ними свою личную жизнь он совершенно не хотел.

Он поднялся, и подал руку Карине. Они были почти одного роста, и когда она встала, их глаза оказалась почти на одном уровне.

— А вот сейчас ты снова такой же, как раньше, — заметила она.

Он улыбнулся.

— Нет, даже когда улыбаешься, ты — другой. Закрылся. Как устрица. Хлоп — и в домике.

— Пойдем обедать, — предложил Егор.

— Спрыгиваешь с темы? Ну, дело твое. Просто, я хотела тебе сказать, что иногда это надо выпускать, иначе свихнешься. Тебе, наверное, очень сложно жить.

— В каком смысле?

— Да в прямом. Ты же все должен контролировать. Это, в принципе, неплохое качество, если далеко не заходить. А ты, как мне кажется, с этим перебираешь. Вот сейчас — ты играл или нет? Какой ты настоящий? Тот, кто любит, или вот этот — забальзамированный?

— Я обожаю все контролировать, — рассмеялся Егор. — Это у нас семейное. Вот сейчас я должен проконтролировать наш обед. Потому что вечером я улечу в Москву, и не факт, что там мне удастся поужинать.

— Я серьезно, Егор.

Он поморщился и посмотрел на Карину с неприязнью:

— Карин, давай вот без этих психологических разборов, а? Честное слово, не тянет на исповеди.

— Да я как бы и не хотела…

Он не ответил, махнул рукой, выудил из кармана мобильный и полез на холм. Карина снизу смотрела, как он поднимается по склону, терзая пальцем сенсорную панель.

Барчук хренов!

Когда ей сказали, что партнером по съемкам будет Черский, Карина не слишком обрадовалась. Играть в паре с медийным лицом, за душой которого нет актерского образования, не хотелось. Она представляла заранее эти изматывающие съемочные дни, когда не слишком опытный партнер то и дело запарывает кадр. Однако, к ее удивлению, Егор держался очень даже неплохо, отлично знал свои выигрышные ракурсы, а операторы, снимавшие их накануне, признали — камера Черского любит.

После этого Карина решила приглядеть к нему повнимательнее.

То, что Егор из богатеньких, знала вся группа. Сын олигарха, успешный телеведущий, опять же — холостой, но судя по слухам, с некоей дамой сердца из тусовки нефтяных или алмазных богатеев.

Дама — не стенка, подвинется, рассудила Карина, и принялась Егора обольщать, что было заранее обречено на провал.

Во-первых, времени катастрофически не хватало: два съемочных дня, одна репетиция. Можно было, конечно, отыграться на павильонных съемках в Москве. Но тут пришлось учитывать пресловутое «во-вторых»...

А во-вторых, подступиться к Егору оказалось непросто.

Внешне открытый и улыбчивый, Черский оказался совершенно иным. Об его железобетонную холодность разбивались все попытки флирта. От общения он уклонялся, вечером сразу ушел к себе в номер, где ожесточенно переговаривался по телефону, а потом лег спать. Карина было отчаялась, но сегодня, в этой душистой траве, она увидела другого Егора. Сообразив, что этому каменному статую все-таки не чуждо ничто человеческое, она воспрянула духом.

А Егор шел к пансионату, в котором остановилась вся группа, не подозревая о бурных чувствах, клокочущих в душе Карины. За время съемок на автоответчике скопилось полтора десятка сообщений, и все следовало прослушать, прочитать смс, и ответить, по мере возможности. Егор шел к пансионату, жутчайшему монстру эпохи социализма, с его гипсовой лепниной, рассеянно поглядывал по сторонам и изучал сообщения.

Особо длинное послание пришло с работы, где, судя по паническому стилю ассистентки, случилось нечто ужасное. Замерев у колонны, Егор нахмурился, стараясь разобрать в неудобоваримой каше слов, как попало разделенных пробелами и без знаков препинания, что же все-таки произошло.

— …Вот так и живем, — послышался рядом скорбный женский голос. — Был человек — и нет человека. И не знаешь, как судьба повернется, какую участь Господь тебе приготовил.

— Что ты, Галя, говоришь? — недовольно ответил мужчина хриплым басом, который словно застревал в глотке. — Тут не судьба, тут подлость людская.

— Так а я о чем?! — подхватила невидимая Галя, скрытая кустом сирени. — А ведь какой парень был. Красавец! А в кино как играл!

—Не видал я его в кино, — проворчал мужчина. — Но парень видный был, да. И ведь отпустят убийцу, помяни мое слово.

Егор застыл.

Медленно развернувшись, он решительно шагнул к секретничавшей парочке. Обоих он уже видел. Женщиной оказалась колоритная официантка с кособокой халой, ее собеседником — местный дворник: беззубый, с пропитой физиономией. Егор скосил глаза, разглядывая беспалую руку с солнышком на запястье, ногтями с траурной полосой грязи, и еле заметно дернул бровью.

— Здравствуйте, — строго сказал он.

Парочка робко поздоровалась и с независимым видом прыснула в разные стороны, однако Егор решительно удержал дворника за рукав, а Гале перегородил дорогу:

— Простите, вы о ком говорили?

Дворник предупредительно кашлянул, Галя разглядывала небо с деланным равнодушием, казалось — вот-вот начнет насвистывать какую-нибудь незамысловатую мелодию.

— Так о ком вы говорили? — требовательно спросил Егор.

Дворник выдернул рукав и сердито прорычал:

— А чего это вы нас допрашиваете?

В его хрипах гласные превалировали и тянулись как-то странно, почти музыкально, словно он пытался спеть, да медведь наступил не только на ухо, а прямо на голову. Галя, воспользовавшись моментом, рванула к дверям.

Егор вновь перегородил ей путь.

— Да что вы тут под руку лезете? — возмутилась она. — Пустите, мне работать надо.

— Кого вы имели в виду? Кто умер? — требовательно повторил Егор.

Галя закатила глаза:

— Да парень этот, актер из Москвы. Антон. Он же тут, у нас, на лужку с лошади упал и шею сломал. Вы ж знать должны…

Егор оторопел.

— Это здесь было? – пролепетал он.

— Здесь, здесь. В прошлом месяце, вон на той поляне, где вы сейчас кино снимали.

Егор беспомощно обернулся на поле, где только что валялся в траве.

Официальные сводки новостей были скупы и названия местности, где погиб Антон, толком не сообщали, не назывался и пансионат, в котором жила группа. Хотя, может и назывался, да Егор слушал невнимательно, ошеломленный смертью когда-то близкого друга. Воспользовавшись его замешательством, официантка рванула к дверям и скрылась внутри. Помявшись на ступеньках еще пару минут, Егор вошел внутрь и сразу направился в свой номер, сопровождаемый молчанием безглазых барельефов.

Настроение, такое благостное с самого утра, куда-то улетучилось.

Если в самолете он еще вспоминал о погибшем Антоне, то в кутерьме съемок трагедия отодвинулась на задний план.

Усевшись на кровать, Егор с ужасом подумал: месяц, уже целый месяц.

Вытянув из шкафа чемодан, он стал лихорадочно бросать в него вещи, словно пытаясь отогнать резкими движениями неуютные воспоминания. Воспоминания упорно сопротивлялись.

Машина, которая должна была отвезти Егора в аэропорт, задерживалась по непонятным причинам, а на звонки отправленный в аэропорт с паспортом и деньгами водитель не отвечал. Донельзя раздраженный Егор бросил телефон на кровать. Подумав, вытащил из чемодана непочатую бутылку виски, купленную еще по пути в Киев в дьюти-фри, и благополучно позабытую. Стаканчик в номере был всего один, рядом с сиротливо поставленным на тумбочку графином. Егор взял стаканчик и подозрительно понюхал. Из него ничем не пахло, разве что пылью. Брезгливо протерев его полотенцем, Егор сорвал пробку с бутылки и набулькал себе виски.

Жидкость в стаканчике манила приятным янтарным оттенком, но Егор почему-то посмотрел на нее с подозрением, а потом осторожно понюхал.

Запах как запах.

Закусить было нечем, а спускаться вниз в буфет, он не захотел, и потому, зажмурившись, храбро глотнул теплый виски, закашлялся и занюхал рукавом. Горячая волна обожгла горло и рухнула в желудок каменным кулаком. Спустя минуту, по телу разлилось приятное тепло...

Походив по комнате, Егор еще раз безрезультатно позвонил шоферу, подумал, и налил еще виски.

Вторая порция пошла легче. Егор улегся на кровать и уставился в потолок. Приглушенная спиртным, совесть ехидно скулила где-то на краешке подсознания, но заткнуться не хотела.

Разглядывая облупившуюся штукатурку, Егор мрачно думал: они ведь вполне могли остаться друзьями. Ну, подумаешь, женщину не поделили. Когда такое было, что баба себя предложила, а мужик отказался? Ну, набили друг другу морды, да и разобрались, или бутылка бы помирила. Сколько раз они сидели вот так, лицом к лицу, обсуждая победы и неудачи?

Не сосчитать…

«Все потому, что ты слишком гордый!», — фыркнула придушенная совесть.

— Заткнись, — прошептал Егор и отважно хлебнул прямо из горлышка.

«Если бы ты сам не вел себя, как последняя свинья, вообще ничего не случилось, — не сдавалась совесть. — Но тебе же работа важнее людей, чурка бесчувственная. С чего ты взял, что тебя будут ждать вечно?»

Ответить было нечего.

Егор хлебнул еще, чувствуя, как в носу предательски запершило, а к горлу подкатил ком острой жалости, но отнюдь не к погибшему непрощенному Антону.

Жаль было себя — по-страшному...

Собственная жизнь показалась вдруг никчемной.

Егор шумно вздохнул, а из глаз брызнули слезинки. Расправившая крылья совесть бросилась в атаку. Егор поставил бутылку на пол, перевернулся на живот и уткнулся в тощую, как спина подростка, подушку.

Он не слышал, как открылась дверь, и поднял голову только когда кто-то сел рядом, а тонкая рука осторожно прошлась по волосам.

— Ну, что ты, — мягко произнесла Карина. — Не переживай. Все хорошо. Все хорошо.

Егор проснулся рано утром, оттого что кто-то осторожно скребся в дверь.

Карина спала, и только недовольно почмокала губами, когда он вытянул из-под нее свою руку.

В дверь снова поскреблись.

Егор потряс головой и поискал глазами свои трусы, но почему-то их нигде не было. Мысленно махнув рукой, он натянул джинсы на голое тело и осторожно высунул голову в коридор.

На пороге с виноватым видом стоял пропавший шофер.

— Извините, — пролепетал он. — Машина, зараза такая, сломалась в чистом поле, там даже связи не было. Пока эвакуатор вызвал, пока то да се… Я решил: раз вы на рейс все равно опоздали, то не полетите, и не стал билет брать…

Егор шикнул, велел ждать внизу и воровато прокрался в ванную. Наскоро умывшись, он нацепил майку, сунул ноги в туфли и, прихватив чемодан, как вор, выскользнул из номера.

Можно было разбудить Карину и попрощаться по-человечески, тем более, после всего, что между ними было ночью.

Наверное, так было бы правильно, но Егор вдруг сам себя запрезирал за вчерашнюю слабость.

Сейчас, когда на улице медленно наливалось золотом солнце, все тревоги казались надуманными и смешными. Глупо даже, что он так вот распустил нюни из-за погибшего товарища, который, по большому счету и товарищем-то не был… Чужой человек, не постеснявшийся предать.

А кто обижается на посторонних?!

Другое дело — Карина.

Ох, ни к чему были эти всхлипы у нее на груди, и уж совсем ни к чему — суматошный, горячечный секс, который неизвестно к чему приведет.

Конечно, на тот момент она вовремя оказалась рядом, но лучше бы он переждал один, чем слушать ее тихий голос, успокаивавший и мягкий…

У нее были маленькие, помещавшиеся в ладони груди, а от кожи пахло шоколадом…

Машина летела к аэропорту.

Сконфуженный вчерашним происшествием, шофер старался домчать пассажира как можно скорее. В динамиках душераздирающе орал какой-то блатной хит, про волюшку, воробья и раскрошенный каравай, выводимый на редкость гнусным голосом.

Егор смотрел в окно и думал о Карине.

Хватит!

Ну, тебя, в баню, девочка, с твоими попытками психологического анализа. Мы стальные, железобетонные, наши нервы — натянутые канаты… и всякое такое.

А то, что рассопливился — так может популярный телеведущий позволить себе сойти с ума на пять минут?!

В бизнес-классе было не так много народа, чтобы все пялились, и просили автографы. Пассажирам, расположившимся тут, преимущественно было за тридцать, вряд ли они фанатели от музыкальных шоу. Правда, в соседнем ряду, вместе с пузатым мужичком лет сорока, сидела молоденькая блондиночка, косившаяся на Егора с явным интересом, но он, сунув в уши наушники, быстро прикрыл глаза и сделал вид, что дремлет, надеясь, что ей не придет в голову знакомиться. Отгородившись от всех броней готического рока, Егор понял: ему страстно хотется в привычную суматоху Москвы...

Скоро чернявая стюардесса прикатила тележку с едой и вежливо спросила, что Егор желает: рыбу или курицу? Поначалу он решил отказаться от еды вообще, поскольку есть при посторонних не любил, но потом, вспомнив, что даже кофе не успел выпить перед отлетом, взял рыбу и томатный сок, улыбнувшись своей фирменной дежурной улыбкой.

Он всегда старался улыбаться. Пустяк вроде, а людям приятно.

Верный друг Димка, к примеру, в последнее время важничал и людям, обслуживающим его, никогда не улыбался. Он считал, что заносчивое лицо придает ему значимости...

Самолет пошел на посадку как-то излишне быстро.

Егор сунул в рот леденец и начал перекатывать его во рту. Летать он не боялся, но моменты взлета и посадки переносил мучительно. Он даже место всегда просил у прохода, подальше от иллюминатора, чтобы не глянуть нечаянно вниз, на внезапно уменьшавшуюся землю.

Вроде обошлось.

Гигантская птица, набитая блохами-пассажирами, коснулась лапами земли и остановилась.

«Блохи» традиционно зааплодировали.

В аэропорту пахло как-то по-особому.

Вокзалов Егор не любил, а вот аэропорт — совсем другое дело.

Даже на самом чистом вокзале всегда несло немытыми сортирами, тяжелой мазутной вонью и несвежим бельем. На перроне сновали продавцы мороженого и квелых пирожков, привычно протягивали руки бомжи, косившиеся на мир мутными глазами.

В аэропорту пахло иначе: чистотой, неспешностью, скверным кофе из автоматов и чем-то незримым. Егор подумал, что так пахнут большие расстояния. В кондиционированном пространстве было прохладно, и он снова надел снятый в самолете пиджак, привычно проверил внутренний карман, где лежали кошелек и паспорт.

На паспортном контроле, обслуживавшем випов, на Егора посмотрели без особого интереса. Подумаешь, какой-то Черский! Окажись тут великий Теодор Алмазов, можно было бы пялиться, надеясь, что тот выкинет очередную глупость, а потом станет каяться на всю страну. У него это хорошо получается, особенно под Новый год. Ну, а поскольку на дворе лето, надеяться на сезонное обострение не приходится...

Алина, облаченная в красный костюм, стояла в толпе встречающих и даже держала в руках какую-то табличку. Издалека ее рыжие волосы пламенели, как флаг. Егора она увидела моментально, расплылась в улыбке и, подняв кверху вставленный в мультифору лист бумаги, совершила ряд странных телодвижений, напоминавших ритуальный танец. Егор попытался разглядеть, что написано на плакатике, но прозрачная пленка то и дело ловила блики от ламп, что крайне затрудняло обзор. Издалека казалось, что написано довольно много, и вроде бы губной помадой.

— Привет! — воскликнула она и сразу полезла целоваться.

Егор не препятствовал, но краем глаза видел: кто-то уже достает мобильные и нацеливает на них хищные глаза камер.

— Привет, — прошептал он в промежутке между двумя вздохами. — Скучала?

Алина оторвалась от него и кивнула:

— Скучала. Пойдем отсюда, а то попадем в светскую хронику.

— Ну и что?

— Ничего. Пойдем.

Она потащила его прочь, а он все старался разобрать, что написано на ее бумажке-«встречалке».

— Ты меня сразу увидел? — спросила Алина.

— Да.

— Значит, я правильно оделась.

— Еще бы. Издалека ты напоминала огнетушитель. Что у тебя там такое? — не выдержал он и отобрал лист бумаги.

На нем (действительно красной помадой!) корявыми буквами было выведено: «Гоша, он же Гога, он же Юра». «Юра» в строчку уже не умещался, поэтому слово безжалостно загнули к низу, а от соприкосновения с пальцами буква «а» размазалась, оставив на пленке красное пятно. Егор рассмеялся.

— Я знала, что тебе понравится, — удовлетворенно сказала Алина и вновь прищурилась. — Как Киев? Изменял мне с «гарными» хохлушками?

Егор скривился и показал ей двумя пальцами — указательным и большим крохотное пространство.

— Чуть-чуть.

— А, ну «чуть-чуть» еще ладно, это я переживу, — вздохнула она.

На улице они какое-то время шли в обнимку, но вокруг торопились, толкались и все норовили пролезть между ними люди. Идти было неудобно, к тому же Егор катил за собой чемодан, о который постоянно спотыкались спешащие по перрону. А до стоянки надо было еще добраться.

— Мы домой или куда? — спросила Алина.

Егор пожал плечами:

— Домой, наверное. Уже два. Пока доедем, будет четыре часа, а то и пять, если с пробками. Какой смысл на работу ехать?

— Никакого. Мобильный включи.

— Что?

— У тебя мобильный выключен. Я два раза звонила.

— А, да, я забыл его включить после посадки. Хорошо, что ты тут. Кстати, на чем ты приехала? На букашке своей, поди?

— Ну да. А на чем еще? На твоей я ездить боюсь.

— Тю, шарман, — фыркнул Егор.

После поездки в Киев он все время тюкал и гэкал, что в его исполнении выглядело невероятно фальшиво и совершенно не шло к его образу. Он об этом знал, но почему-то не переставал дурачиться.

Алина ездила на «ниссан-микра», упорно отказываясь сменить машинку на что-то более просторное. Пристраивать эту крошку на стоянках было куда удобнее, чем здоровенный танк Егора, сменившего «инфинити» на «лексус». Лавировать на юркой «ниссан» по московским улочкам тоже было куда удобнее. Машину Алина купила сама, откладывая кровные с зарплаты, чем страшно гордилась.

В нагревшемся салоне Егор первым делом торопливо поцеловал ее куда-то в шею, а потом, бурча что-то нечленораздельное, включил телефон, который начал истерично пиликать, принимая смс-сообщения. Егор читал и гневно сопел.

— Что-то серьезное?

Он не ответил, скривился и начал набирать чей-то номер, злобно тыкая пальцами в сенсорный экран. Голос, тем не менее, звучал ровно.

— Рая, здравствуй. В чем дело?

В трубке забубнили, запричитали. До Алины донесся визгливый голос помощницы Егора. Судя по воплям, в Останкино произошла вселенская катастрофа. Егор слушал, слегка отставив трубку от уха, морщился, потом перегнулся через спинку и полез в валявшийся на заднем сидении чемодан.

— Так они от нас-то чего хотят? — невнятно спросил он, вися головой вниз.

Алина с удовольствием хлопнула его по выпяченной заднице. Он охнул, стукнулся головой о потолок и, вытянув из чемодана охапку листов, уселся обратно.

— Нет, нет, это исключено. В передаче заявлены оба: и Белов, и Мишель. Время на песню только одно, и это однозначно будет Димка, у него все оплачено.

Трубка запричитала.

— Рая, хоть Адамян, хоть Господь Бог. Эфир не резиновый. Ты чего мне звонишь? В первый раз замужем, что ли? Приеду — поувольняю всех на фиг!

Трубка завыла.

Судя по всему, угроза Егора пропала зря.

— Рая, завтра! Все завтра. Будут звонить, отправляй ко мне… Хотя, нет, не отправляй. Я не прилетел, не звоню и не пишу. Все, финита!

Отключившись, Егор снова засопел, как встревоженный еж, и сунул пальцы в рот.

— Не грызи ногти, — скомандовала Алина. Он послушался, но головы не повернул. —Что там случилось?

— А, ерунда, — раздраженно сообщил Егор после паузы. — Все как всегда. Драка за эфирное время. Завтра в паре с Димасом на шоу выходит «великая певица» Мишель.

— Это которая с Димкой сто лет назад хату снимала? Марина, кажется?

— Да. А песня в финале одна. Райке позвонил продюсер Маринки и потребовал, чтобы в финале пела Мишель, мол, с главным все согласовано. Главный ни ухом, ни рылом, но вопит, что Адамяну отказать нельзя, снимай Белова. Получается,с Адамяном ссориться нельзя, а с Инной можно? А как Димку снять, если у него все оплачено загодя?

— Никак, — подсказала Алина.

— Вот именно, что никак. Да и не буду я другу отказывать из-за этой козы. Главное, с Инной не смогли договориться, так давай на меня бочку катить.

Бывшая мачеха Егора, Инна Боталова, после развода стала продюсером Димы Белова, с которым Егор дружил несколько лет. Несмотря на безобидную внешность гламурной нимфы, Инна оказалась женщиной деловой, жесткой в действиях. Димка, попавший в свое время в самую настоящую кабалу, теперь мог вздохнуть спокойно. Егор же с экс-мачехой сохранил вполне мирные отношения.

— Думаешь, он уже ей звонил? — спросила Алина.

— Судя по матерным смс, Инна убеждена, что мы за ее спиной уже договорились. И этот кулацкий подпевала тоже истерит.

— Димка, что ли?

— Ну, а кто еще? Надо позвонить, а то лопнет от натуги.

— Пошли их всех, — отмахнулась Алина. — Ты же не собираешься график менять?

— Нет.

— Ну и прекрасно. Завтра позвонишь, или вечером. Ты, поди, есть хочешь?

— Хочу. И спать хочу. Дома жратва какая-нибудь в наличии имеется?

— Обижаете, начальник, — рассмеялась Алина и нажала на газ.

То, что получилось дальше, имело какое-то неопределенное название: обед не обед, ужин не ужин.

Время, когда они добрались до дома, с натяжкой можно было назвать обеденным, хотя в чопорной и консервативной Англии через час уже бы и чай подали. В России же, да еще с таким ненормальным ритмом, половина пятого было еще белым днем, если пробки учесть.

Алина сразу пошла на кухню, а Егор, как попало бросив чемодан, направился в ванную, с наслаждением смывая с себя пот и смог московских магистралей. Вода лилась на лицо, и на вкус казалась чистой амброзией.

Он выключил воду, вытер волосы и провел ладонью по подбородку: бриться или нет? С кухни доносилось бренчание и на удивление немузыкальный бубнеж. Кажется, Алина подпевала телевизору.

— Алина, — заорал он сквозь дверь, — где мой халат?

— Что?

— Говорю, халат мой где?

Послышались быстрые шаги. Алина распахнула дверь, внимательно разглядела голого Егора и хмыкнула.

— Зачем тебе халат? Так иди.

И мягко поскребла ногтями по его животу. Он дернулся, слегка согнувшись пополам:

— Ай, щекотно.

— Терпи. Ты же солдат.

Он все-таки вырвался из ванной, потому что мысли уже обретали неприличную вольность, устремляясь не к кухне, где изумительно пахло жареным мясом, а в сторону спальни, с ее большой кроватью. Сбежав в комнату, он вытащил из шкафа трусы и майку, вытянул за штанину спортивные серые брюки и вышел к столу прилично одетым. На сковородке скворчала отбивная, на столе, между салатом и сыром, стояла бутылка вина. Егор округлил глаза.

— У нас, что, романтический ужин?

— Почему романтический? — невозмутимо отбила она подачу. — Просто ужин. Да и какой ужин, рано еще. Садись, сейчас готово будет. Открой вино пока.

Егор ловко выдернул пробку, разлил вино по бокалам и, торопливо чокнувшись, выпил. Алина пригубила свое и уставилась на него во все глаза.

— Что? — не выдержал он.

Она покачала головой:

— Чего ты его как бормотуху жахнул?

Он покрутил бокал в руке и посмотрел недоуменно:

— А что?

Алина вздохнула и, взяв бутылку в руки, повернула ее к нему этикеткой, где на белом фоне золотом были выведены латинские буковки, а еще нарисован лев, сидящий на башне, напоминавшей шахматную ладью.

— Это «Шато Латур». Между прочим, аж двухтысячного года. Хотелось чего-то приличного сегодня.

Егор взял бутылку, покрутил ее в руке и сказал:

— И что? Ну, «Шато Латур». И что?

— «Вы не романтик, Василий», — пропела Алина голосом нестареющей киношной примы и отвернулась к плите.

От сковороды с двумя кусками мяса шел мощный дух, от которого просто скулы сводило. Егор, заглядывал через плечо Алины и мешал.

— Да сядь уже, — скомандовала она.

Он сел, потом вскочил и куда-то унесся. В прихожей загрохотало. Егор вскрикнул вполголоса, Алина не расслышала.

— Чего ты там?

— Ничего. Споткнулся.

— А убежал чего?

Он не ответил. Спустя мгновение вошел, с каким-то свертком в руках и, не глядя, сунул Алине. В приятно шуршащем целлофане было что-то белое, с яркими пятнами веселенькой расцветки.

— Это что?

Егор не ответил, разрезал мясо и моментально набил им рот, а на Алину махнул вилкой, мол, сама смотри. Она открыла пакет и вытащила что-то вроде блузки, расшитой цветами.

— Что это? — спросила она тихо.

— Вы-фы-фа-фа, — ответил Егор с набитым ртом и задышал часто-часто, проглатывая бушующий наперченный огонь. — Фе-фе. Фа-фа-фок.

— Мне? Подарок? Ах, фафафок! — обрадовалась Алина писклявым голосом.

Егор загоготал, подавился, закашлялся, схватил бутылку и налил вина. Алина развернула блузку и внимательно рассмотрела.

Льняная ткань была приятной на ощупь, а из вышитых гладью красных цветов на вороте и рукавах складывался эффектный узор. Не в силах сдерживаться, Алина унеслась в спальню, встала перед зеркалом и примерила обнову.

Украинская вышиванка пришлась почти впору, надо было лишь ушить в плечах, хорошенько прогладить и… Конечно, на работу в таком виде не пойдешь, но для душной Москвы, с ее раскаленными улицами, обновка была в самый раз. Китч, конечно, но столицу ничем подобным не удивить. А с какими-нибудь аксессуарами можно вообще превратить вышиванку в хит сезона. Правда, с ее пламенно-рыжими волосами на задорную хохлушку она все равно не походит, но это скорее плюс, а не минус…

…А говорила, что не романтик.

Она еще немного покрутилась перед зеркалом, оглядев себя со всех сторон, даже спиной встала и долго вытягивала голову через плечо — как там, сзади смотрится? Тыл оказался вполне ничего, а с фронта — так и вовсе очень красиво. Довольная собой, она сдула рыжую челку со лба и двинулась к дверям, налетев на Егора.

— Красота? — весело спросила Алина.

Он оглядел ее с ног до головы:

— Угу. Гламур и вытребеньки.

— Какой тут гламур… — Она чмокнула его в щеку, отчего в глазах Егора закружились закачались темные омуты, опасно вскипая волнами. — Спасибо! Очень красиво. Надо только погладить.

— Ну, иди сюда, я поглажу, — вкрадчиво сказал он.

Голос у него был как у кота, с такими знакомыми урчащими нотами...

Она давно научилась ловить эти его настроения, и без колебаний повернулась и сделала один, маленький шаг вперед. Его ладони забрались под подаренную вышиванку и прошлись по спине так, что ее телу моментально стало жарко, а потом скользнули ниже, стиснув попку, прижимая к себе. Она запрокинула голову и закрыла глаза. Хотелось что-то сказать, но Егор начал ее целовать, медленно, но уверенно подталкивая к кровати, неприлично широкой, с целыми восьмью подушками. Скоро отступать стало некуда, и они повалились на кровать. Вышиванка улетела в сторону, следом отправилась юбка. Егор одной рукой ласкал ее грудь, а второй старался освободиться от штанов.

— Я же сказала тебе — не одевайся, — прошептала она в паузе между поцелуями.

Он рассмеялся, стащил с себя трусы и бросил их на пол.

Потом он прижался к ее спине, обнял, а она поглаживала его руку, слишком усталая, чтобы шевелиться.

— А давай поженимся, — вдруг сказал Егор.

Ее рука на миг замерла, а тело мимолетно напряглось.

— Ты мне предложение делаешь?

— А что? Это неромантично? Могу на колени встать и руки протянуть, как на картинках. Только кольцо я не купил, извини. Хочешь, завтра куплю?

Алина повернулась к нему и погладила по щеке. Да, действительно, не романтик. Кто же так делает предложения?!

А как надо?

Она внимательно поглядела в его серьезные глаза, черные, с поволокой затихающей страсти и подумала, что принимать таким, какой он есть, — в какой-то степени самопожертвование. Раньше, когда была помоложе, ей хотелось знаков внимания, якобы подтверждающих чувства: цветов, шоколада, плюшевых зайцев. Став взрослее, она поняла: все это такая ерунда. Приятно, конечно, но…

Папа рассказывал, что когда он встречался с мамой, цветов было не достать, и однажды на Восьмое марта он нес ей три гвоздички, и очень переживал, что в метро одну сломали. Сейчас цветов было сколько угодно, и ухажеров, готовых их дарить, хватало. А Егор вот купил вышиванку, угадав с размером, хотя был в Украине по делам, и на беготню по магазинам не было времени.

Не романтик, кольца не купил.

А замуж позвал…

Цветы и зайцы — ерунда. Современные телешоу опошлили подобные подарки.

«…Выйди ко мне на Лобное место, и я подарю тебе букетик роз».

«Подари мне букетик роз, и я не зачеркну твое фото…»

— Ты серьезно, что ли?

Он открыл рот, чтобы ответить, но где-то в комнате завопил мобильный. Егор недовольно поморщился:

— Серьезно, конечно. Давай завтра сходим куда-нибудь?

— Давай. А куда?

— Не знаю. В ресторан. Все равно куда. Вечером, после работы.

— У тебя телефон звонит.

-Да фиг с ним. Хочешь? В какое-нибудь романтическое место, а там я, как бы невзначай, подарю тебе кольцо. Ты сделаешь вид, что чертовски удивлена. Я встану на одно колено, а приглашенные подруги заахают, и будут потом мыть нам кости...

Телефон замолчал, а через мгновение снова залился гневной трелью. Алина задумалась, а потом решительно кивнула:

— Хорошо, давай. Но только без приглашенных подруг.

Егор чмокнул ее в нос и убежал на кухню, откуда донесся его размеренный голос. Алина взяла подушку и прижала к животу, словно стремясь сохранить тепло. Что там говорили про бабочек в животе?..

Никаких бабочек она не ощущала. Только радость.

Егор вернулся через минуту, почему-то не слишком радостный. Он улегся рядом и, бросив телефон на кровать, произнес:

— Ресторан на завтра отменяется. Папенька пригласил нас на ужин.

— Не понимаю я твоих претензий, — холодно сказал Егор. — И решать, на ком жениться, буду я сам. Ты же этого хотел. Ведь так?

Александр Боталов вздохнул и сурово посмотрел на взбунтовавшегося сына. Насупленный Егор зло дергал уголком губ, правда, голоса пока не повысил, но от этого легче не становилось.

— Я о тебе, дураке, думаю, — раздосадовано сказал Боталов.

— Да ладно?!

Ужин в семейном гнезде явно не удался. Разговор не клеился:то у Егора, то у Алины, то у Боталова звонили телефоны, которые никто и не подумал отключить. Все нервно дергались, суетливо бурчали в трубки, иногда выходили в коридор. Едва за столом оставались двое, атмосфера автоматически накалялась, хотя вслух не произносили почти ничего, и даже улыбались вполне великосветски. Серебряные приборы, свет изящных абажуров, отражавшихся в наборном паркете, и золоченые ампирные часы, отбивавшие каждые полчаса с размеренным хрипом, не могли благоворно повлиять на сидевших за столом.

Когда подали кофе, Егор окончательно убедился, что дело неладно. Алину отец принял прохладно, за столом не обращал на нее никакого внимания, отчего она нервничала. После ужина Боталов взял сигары и потащил сына на балкон курить, оставив Алину в одиночестве.

Вида с балкона не было никакого. Вечером отчетливо прорисовывались лишь крыши соседних особняков, наполовину скрытые четкими, словно вырезанными из бумаги силуэтами деревьев, да белоглазые фонари, расставленные по периметру. Вокруг них носилась разнообразная мошкара, вообразившая, что встретила собственное солнце. По утрам, распивая кофе, Боталов часто видел, как дворник сгребает в кучу бабочек-однодневок, успевших за короткую ночь влюбиться, расплодиться и умереть.

— По-моему, ты не ради моего блага стараешься, — негромко сказал Егор.

Фраза прозвучала неожиданно. До этого они молча курили, стараясь не смотреть друг на друга.

— А ради чьего? Своего, что ли?

— Конечно. Династический брак и всякое такое…

— Какое-такое?

— Такое. Только я женюсь на Алине. И вообще, чего ты так против нее взъелся? Да, она не та Караулова, чьим мужем ты меня видел, так и не лимитчица из Чириковки! Вон, принц Уильям тоже женился на простой девушке, и ничего, живут.

— У принца свой папа есть, — рассвирепел Боталов. — Не говоря уже о бабушке. А у меня сын один, и я должен думать, как он будет жить.

— Чего ты сейчас-то спохватился? — насмешливо спросил Егор. — Двадцать семь лет тебя не волновало, как я живу, а сейчас чего-то вдруг пробило на отцовскую заботу. Или куш жалко упускать?

Боталов зло засопел, но предпочел не отвечать.

Куш был действительно таким, что слюни бежали, как у голодного сенбернара. У красавицы Алины, девушки весьма достойной, но, увы, отнюдь не самой богатой, была двоюродная сестра. Нюточка Караулова, которая напротив, красотой не блистала, да и по развитию до сих пор оставалась ребенком. Не будучи ни красивой, ни умной, пухленькая Нюточка, единственная дочь олигарха Юрия Караулова, была баснословно богата.

В глубине души Боталов сомневался, что ему удастся склонить сына к браку. После ужина сомнения трансформировались в уверенность.

Егор давно жил самостоятельно, зарабатывал приличные деньги,и в отцовской поддержке не нуждался. Иногда, глядя на независимого сына, Боталов старался вспомнить: каким он был в детстве? Но ничего не получалось.

Егор был совсем маленьким, когда Александр Боталов развелся со своей первой женой — Викторией Черской. Последний их разговор состоялся в тесной кухоньке, где два человека свистящим шепотом бросали друг другу в лицо гадости, не заботясь о том, как больно ранят слова. Они прошипели друг на друга всю ночь, и даже часть утра, а потом пошли на работу, одевшись молча, словно рядом не было ни души.

И только воздух, сухой, выжженный ненавистью, горел и плавился так, что его даже вдыхать было больно.

Днем они встретились в суде, где судья в бордовой мантии развела их.

Егор сидел в коридоре вместе с бабушкой, катал по скамейке машинку. Когда вылетевшая из зала Виктория схватила его за руку и потащила к дверям, Егор уронил машинку и потянул мать назад, но она не видела упавшую игрушку и все волокла его. Александр подобрал игрушку, догнал сына, и сунул ее ему в руку. Егор улыбнулся и бросил машинку на пол — так ему понравилось, что отец ее поднимает. Александр снова подобрал машинку, а Егор, едва взяв в руки, снова бросил. Виктория наблюдала за этой сценой со странной гримасой: то ли ненависти, то ли презрения, и все дергала уголком рта, совсем как ее сын через двадцать с лишним лет...

Воспоминания о прошлом браке были гадкими, как жаба. Боталов тряхнул головой и торопливо сунул в рот сигару.

Нельзя думать о том, что случилось позже, через двадцать с лишним лет, когда Виктория потребовала возвращения блудного сына в родной Новосибирск.

Лучше смириться с этим скороспелым браком сына, чем вспоминать подробности смерти его матери. В голову услужливо полезли неприятные ассоциации: полупрозрачная бабочка, оголтело носящаяся вокруг фальшивого солнца, ведомая ей одной понятной целью...

Все-таки сын очень похож на Викторию, подумал Боталов с покорной обреченностью. Не внешне, нет. Тут, скорее, победили отцовские гены. Внутренний стержень был от Виктории — с ее ледяной холодностью, колючим презрением и вспышками ярости, уничтожающей все живое.

Или ярость — это отцовское?..

— И все-таки зря ты, — вяло предпринял он последнюю попытку. — Чем тебе Нюточка не невеста? Тем более, с таким приданым.

Попытка была так себе, и Егор это моментально прочувствовал.

— Кому и кобыла невеста, — весело заявил он. — А жениться на этом бомбовозе, чтобы доставить тебе удовольствие, я не собираюсь.

Сравнение Нюточки с бомбовозом показалось Боталову забавным. Он фыркнул, повертел в руках сигару и сломал ее в пепельнице.

— Ладно, — махнул он рукой. — Женись, на ком хочешь. Все равно тебя не переубедить.

В ночном клубе «Пурга» дым стоял коромыслом.

Селебрити все прибывали и прибывали, проходя по длинному коридору, уворачивались от нацеленных в голову камер, либо, напротив, храбро бросались на них, как героический солдат на амбразуру. В лучах фонарей лица звезд получались одутловатыми, мертвенно-бледными и совершенно непривлекательными. Усталые журналисты с неумолимой жестокостью совали микрофоны в лица медиа-персон, норовя стукнуть по носу или зубам. Артисты щурились, таращили глаза от неожиданности, на радость караулившим тут же фотографам. Потом в желтых газетах появлялись ужасные снимки с не менее ужасными подписями: «Звезда сериала «Луч света» явилась на показ в стельку пьяной!» А рядом перекошенное лицо несчастной звезды, которую только что шибанули по голове микрофоном. И, поди потом, доказывай, что таращился от боли, а не с перепою...

Впрочем, далеко не все звезды стремились что-то доказать.

Пишут — и ладно.

Неважно — что, лишь бы писали, пусть даже гадости!

Это двадцать лет назад состав эстрады был монолитно-неизменен, особенно если артиста любила партия. А сейчас партий много, артистов — еще больше, и все зубастые, как южно-американская рыба пиранья, ам! — и нет конкурента. Выпадешь из обоймы, перейдешь в категорию сбитых летчиков, и куда потом? Сперва на телевидение — комментировать унылые сюжеты реалити-шоу, а потом и вовсе — в забвение. Вон, к примеру, Влад Голицын: уж на что был звезда, а прошло всего два года, и его уже не помнят, восхищаясь новым кумиром — Димой Беловым.

Белов на тусовку явился при полном параде. Он был настолько великолепен, что журналисты дружно шагнули к длинной ленте, отгораживающей их от «звезд», по-гусиному вытянули шеи и оскалились микрофонами, протягивая их на недозволенную длину.

Глядя, как Димка улыбается в камеры и отвечает на дурацкие вопросы, Егор поморщился.

Он притащил Алину в «Пургу» в качестве компенсации за загубленный вечер. Алина упиралась, закатывала глаза и уверяла, что на сегодня ей уже хватит впечатлений, но Егор, загадочно улыбаясь, настоял на своем.

Алина долго смотрела на Егора оценивающим взглядом, а потом согласилась с формулировкой: «чтоб прическа не пропадала».

В «Пургу» они заявились в «детское время», когда вечеринка только раскачивалась, а самые важные и именитые еще не подъехали к входу в своих золоченых каретах. Скучавшие журналисты приободрились и бросились наперерез.

— Егор, представьте вашу спутницу! — заорал самый ретивый и замахал микрофоном перед лицом.

Егор ловко отмахнулся, подавив желание дать репортеру в зубы.

— Чего ты так зажался? — спросила Алина. — Ну, представил бы меня как-нибудь, делов-то.

— Не хочу я представлять тебя «как-нибудь», — криво улыбнулся Егор, сунул руку в карман и вытащил трепыхающийся телефон. — Димка звонит, приехал, наверное…

— Ну, представь не как-нибудь, — согласилась Алина, на всякий случай затаив дыхание.

— «Не как-нибудь» рано… Алло? Ты где?..

Пока он говорил с Димкой, Алина размышляла, что значат его слова, учитывая, что вчера он сделал ей предложение.

Весь день Егор пропадал на работе, потом заехал за ней, и они отправились на ужасный ужин к его папаше.

Там, за столом, Егор совершенно спокойным, даже несколько тусклым голосом, объявил отцу, что намерен жениться. Взгляд, которым Боталов наградил Алину, был убийственным, но она выдержала. А после их долгого диалога на балконе, Боталов вернулся присмиревшим. Она же продолжала бояться, и боялась до тех пор, пока за ними не захлопнулась дверь.

Только тогда Алина выдохнула полной грудью.

Казалось, она должна была давно привыкнуть.

Вращаясь в той же самой среде, она не раз получала вполне серьезные предложения руки и сердца. Но все претенденты были либо состоявшимися мужичками неопределенного возраста с миллионом в кубышке, лысиной и пивным брюшком, либо инфантильными сыновьями менее удачливых бизнесменов, желающих влиться в отягощенное миллиардами семейство Карауловых. То, что Алина была не дочкой, а всего лишь племянницей, наверное, самого богатого человека страны, никого не волновало. Авось, дядюшка не жмот, родню в бедности не оставит! Получая предложение от очередного сопящего отрока славной фамилии, с ноздрями, запорошенными кокаином, Алина вспоминала незабвенную тетушку Чарли из Бразилии, где в лесах много-много диких обезьян:— «Нет-нет, я ему не верю. Он любит не меня, а мои миллионы!»

Алина храбро думала, что готова ко всему.

Упорно делая карьеру, она старалась не обращать внимания на снисходительные дядюшкины взгляды, который своего брата — тютю и размазню — слегка презирал. Она смирилась с тем, что никогда не получит и десятой доли того, что имела ее сестра Нюточка, — вполне, кстати, неплохая девочка, разве что дуреха. В конце концов, у Алины была вполне обеспеченная стабильная жизнь, квартира, карьера...

О чем еще можно мечтать?

К Егору Черскому она оказалась совершенно не готова.

— Пойдем, сядем уже, — сказал Егор. — Димка сейчас подрулит, а мне еще надо кое-что сказать.

Ему в лицо били зеленые лучи, отчего он стал похож на упыря, и от этого последняя фраза произвела какой-то зловещий эффект.

Алина, которая не слышала диалога на балконе, насторожилась.

«Папашка отговорил его жениться!» — мрачно подумала она.

Не зная об этих мрачных мыслях, Егор притащил ее наверх, где располагались випы, за столиками, покрытыми белыми скатертями. В полумраке место казалось шикарным. В свете неоновых ламп скатерти излучали потусторонний свет, от приборов отскакивали яркие блики. Но особым шиком в вип-ложе (почему-то второй этаж, похожий на насест, тут называли вип-ложей) был стеклянный пол. Снизу сидящих видно не было, поверхность стекла была покрыта зеркальной пленкой, а вот сидящим наверху был отлично виден зал, с прибывающими звездами, подобострастной прессой с ее ритуальными танцами. Дальше предбанника прессу не пускали, разве что на очень важные мероприятия, но только по спецпропускам, чтобы, чего доброго, не засняли, что кушают знаменитости!

Не любят звезды, когда им в рот заглядывают...

— Шампанского нам, — приказал Егор, когда к ним подбежал официант, отодвинул стул для Алины и почтительно замер. — И… икры, наверное? Что ты хочешь к шампанскому?

Приободренная Алина пожала плечами:

— Я есть не хочу.

— Мы не есть будем.

— А что делать?

— Кутить. Нам положено кутить.

Вот теперь Алине стало жарко, а в туфлях, новых и узких, забегали огненные муравьи. Когда она нервничала, то всегда испытывала эту жгучую щекотку, от которой хотелось сунуть ноги в таз с ледяной водой. В последний раз она ощущала ее на уроках вождения, когда должна была впервые сесть за руль. Инструктор попался злой, бесконечно ругался и, кажется, в глубине души ненавидел всех учеников, особенно женщин.

Сидя напротив Егора, Алина почувствовала себя так, словно ей придется проехать на машине без тормозов по узкому горному серпантину.

— Димка приехал, — сказал Егор и ткнул пальцем вниз. Алина обернулась. Сквозь стекло действительно виднелся Белов, беседующий с журналистами. — Господи, как вырядился… Скоро Алмазова забьет по количеству бриллиантов.

Говорить о Димке Алине было неинтересно.

Она даже разозлилась, что его приезд разбил ту волнующую атмосферу, что окружала их с Егором. Кажется, Егор тоже это понял, потому что, искоса глянув вниз, сунул руку в карман пиджака и зачастил:

— Знаешь, на меня иногда находит… Хочется безумств и романтики. Чтобы было все, как в кино. Ну, или — как у людей. Не напоказ, на камеры, как Басов и Клочкова, а по-честному. Чтобы ты и я… Ты понимаешь?

Алина судорожно закивала, и все косилась на коробочку из красного бархата, которую он сжимал в руке.

— Я не умею признаваться в любви, — просто сказал Егор и улыбнулся виновато.

— Это ничего, — сказала она.

— Как же… Все хотят это слышать и, наверное, говорить, только я не умею, чтобы с выражением… и всякое такое.

Официант принес шампанское и, получив согласие, откупорил бутылку, из которой заструился легкий дымок. Егор огляделся по сторонам и грустно улыбнулся:

— Не надо было сюда ехать. Чувствую себя, как идиот. Может, уедем?

— Да скажи ты это уже, черт побери, — вскипела Алина.

Ее слова отрезвили Егора и он, вздохнув, неуклюже поднялся, и тут же опустился перед ней на одно колено, протянув коробочку, которую торопливо открыл в самый последний момент.

— Выходи за меня замуж, — отчетливо произнес он.

В темных недрах коробочки сверкал бриллиант.

Алина сглотнула и протянула к нему руку.

Официант улыбался вымученной улыбкой смертельно усталого человека.

— Не могу сказать, что это для меня сюрприз, — медленно сказала Алина. — Но я согласна.

— А вы чего вдвоем? Романтический ужин? А почему тогда не едите?

Выглядел Димка сокрушительно.

Дорогой серо-голубой костюм из непонятной материи искрился под лучами прожекторов, как снег. Даже смотреть на него было больно. Егор вдруг припомнил, как всего три года назад одалживал Димке свое барахло, потому что тому не в чем было сходить на прослушивание и произвести там хотя бы какое-то впечатление, кроме как вечноголодного бомжа.

Откуда что взялось?!

Сейчас от того, прежнего Димки остался только шоколадный взгляд, да нервная ломаная линия движений на сцене. Одеваться Белов стал вычурно и дорого, часто оставаясь на мели из-за своих костюмов. Девочки визжали на концертах, стелились кумиру под ноги в полном восторге. Концертов хватало с лихвой, график был расписан на год вперед, если верить официальным сообщениям.

— Как вам мой прикид, а? — хвастливо спросил Димка. — Между прочим, Готье!

— Ты жрать будешь или нет? — спросил Егор.

— Буду. Так что, нравится костюм?

— Очень вызывающий, — ответил Егор сварливым голосом мымры-директрисы из фильма о служебном романе с нерадивым подчиненным. — Я бы такой не взял.

— Значит, хороший костюм, — рассмеялся Димка.

Димка не дождался официанта, схватил ложку Егора и начал жадно есть икру, урча, как голодный кот.

Алина улыбалась, как Мона Лиза, а Егор с какой-то незнакомой для себя ностальгией вспоминал, как они раньше дружили, жили в одной квартире, смотрели по вечерам старые комедии и, перекрикивая друг друга, цитировали любимых героев. Эти фразы, отбитые за столом, как в партии по теннису, были из той, прошлой жизни.

Сегодня Димка был другим.

Он казался излишне возбужденным. На месте сидеть долго не мог, без конца вскакивал, бежал через весь зал обниматься с другими артистами, которые, надо признать, реагировали на его приветствия довольно кисло. Благо, репортеров поблизости не было, и потому делать вид, как все друг другу рады, не приходилось.

Егор вдруг припомнил какие-то неясные слухи, о том, что у Димки дела все-таки не блестящи. Концерты концертами, но прежнего попадания в десятку нет.

У покойного продюсера Люксенштейна на хиты было чутье. У Инны Боталовой, нынешнего продюсера Димки, чутья нет. Есть нездоровое желание блистать самой, вот только Бог талантами не наградил. А у подопечного за последние полгода ни одна песня не стала лидером хит-парада, разве что на проплаченном канале, где на первое место поставят кого угодно, были бы деньги...

Инна на всех ток-шоу рассказывала о своей доле, тяжелом браке с первым мужем, любви к мужу нынешнему и успехах в продюсировании Димы Белова. Официальные сведения кричали об успехах. Вот только Егор сам работал в этой сфере и подозревал: все далеко не так. Какое там попадание в десятку, если весь залп ушел «в молоко»?

Вернувшись к столу, Димка залпом выпил целый стакан воды, затем еще один и лишь потом, откинувшись на спинку стула, вздохнул и растянул губы в дурацкой усмешке.

— Хорошо-то как!

— Не лопни, смотри, — усмехнулся Егор. — Шампусика? Или ты чего другого выпьешь?

—Давай шампусика, — отмахнулся Димка, дождался, пока официант наполнит его бокал и вопросительно перевел взгляд с Егора на Алину.

— По поводу пьем или так, за сенокос?

— По поводу, — кивнул Егор, а Алина подняла руку, повернув ее к Димке тыльной стороной.

Тот долго моргал, недоуменно пялясь на хищно сверкавший бриллиант, а потом вытаращил глаза.

— Да ладно? — недоверчиво протянул он.

Егор предпочел не отвечать, обнял Алину и поцеловал в щеку. Она опустила глаза, стараясь не улыбаться слишком широко.

— Ну-у-у-у, ваще-е-е-е! — восхитился Димка, подпрыгнул и бросился к ним с поцелуями. — Ну, ваще! Ну, ваще! Какие вы молодцы! Это что, официальная помолвка, да?

Егор пожал плечами.

— Чего ты кривишься? — удивился Димка. — Это все серьезно, да? Ведь серьезно?

— Конечно, серьезно, — ответил Егор.

— Ну, значит, это помолвка.

— Дим, не дави на него, — рассмеялась Алина. — Ты что, не знаешь, как он не любит всяких ужимок и прыжков?! Сейчас вот передумает и сбежит, придется тебе меня в жены брать.

— Да, я такой, — похвалился Егор. — Всяких языческих предрассудков не люблю.

— Но предложение он сделал красиво, — сказала Алина. — Я прямо растрогалась. Никогда бы не подумала, что он может вот так: на коленях, с кольцом в руке.

— Да ладно? — недоверчиво произнес Димка и обиженно вытянул губы. — Блин, я б посмотрел. Наверное, это выглядело эффектно. Когда я буду делать предложение, тоже встану на колено.

— И будешь выглядеть, как идиот, — усмехнулся Егор. — Я вот себя дураком чувствовал. Нет, все-таки эти романтические порывы надо душить в зародыше. На нас все пялились, а потом даже аплодировали и лезли с поздравлениями. Представляешь, какая дикость?

— Ничего не дикость, — отрезала Алина, а Димка, выхлебав еще один стакан воды, поддержал ее:

— Ничего не дикость! Просто ты никак не можешь привыкнуть к своей известности. Теперь за тобой будут все журнашлюшки охотиться, чтобы заснять свадьбу. Так что продавайте эксклюзив кому-нибудь одному. Задорого!

— Не думаю, что наша свадьба будет настолько интересна публике, — отмахнулся Егор, поднял глаза и застыл.

Над Димкой нависала Рокси, сверкая бриллиантовой улыбкой. Обтянутая черным платьем, она подкралась абсолютно незаметно, уселась за столик без приглашения и, небрежно чмокнув Димку в щеку, с любопытством уставилась на Егора.

Видеть ее здесь совершенно не хотелось.

Особенно учитывая обстоятельства...

Старый роман Рокси и Егора сдох в зародыше, оставив в его сердце рваный шрам, пробуравленный уязвленным самолюбием. Рокси ушла, назад вернуться не пыталась, общалась с прежним дружелюбием, будто и не было тех горячечных, полубезумных ночей...

Но, и в роли «своего парня», она была опасна в своей непредсказуемости.

Несмотря на то, что расстались они довольно давно, Рокси вполне могла закатить сцену.

Егора успокаивало только присутствие Димки.В конце концов, с ним она тоже спала…

— Что я слышу? — протянула она низким, хрипловатым голосом. — Свадьба? Кто женится?

Егор предостерегающе пошевелил бровями, но до Димки сигнал не дошел. Он снова хлебнул воды и неопределенно помахал рукой в сторону Егора и Алины:

— Эти вот. Представляешь?

— Правда? — Рокси нахмурилась, и, как совсем недавно Димка, уставилась на Егора, ожидая подтверждения.

Егор не пошевелился, Алина вызывающе щурилась, улыбалась каменной улыбкой сфинкса, не подтверждая и не опровергая сказанное.

— Сам в шоке! .А они, тихушники, все уже решили, — хихикнул Димка и пропел дурным писклявым голосом:

— «Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба, пела и плясала! И крылья эту свадьбу вдаль несли!»

Он лихо махнул рукой, зацепил свой бокал, и тот полетел на пол с веселеньким звоном. Пробегавший мимо официант спешно бросился собирать осколки.

— Дим, ты руками не мотыляй, — поморщился Егор, — а то от тебя уже сто рублей убытку. Чего ты сегодня такой веселый-то?

— Да он обдолбанный, — нетерпеливо прервала Рокси. — Нет, серьезно, вы что, правда женитесь?

— Сама ты обдолбанная, — обиделся Димка. — Ты чего тут одна, кстати? Где твой лысик?

— Дома сидит, холит свой радикулит, — рассмеялась Рокси. — Или цистит. Не разобрала. Ныл неразборчиво. Наказанный он у меня. В последнее время стал совершенно невыносим. Думаю, пора его послать… Так что насчет свадьбы? Правда, женитесь?

— Да правда, правда, — отчеканил Егор. — Походил холостым, пора уже и семьей пожить.

Рокси дернула бровями, смерила Алину высокомерным взглядом, фальшиво улыбнулась:

— Ну… поздравляю тогда. Хотя, честно говоря, не думала, что с тобой это случится раньше, чем года через три.

— Тоже мне, Ванга нашлась, — усмехнулся Егор. — Много ты понимаешь…

— Ну, кое-что понимаю, правда, на этот раз маху дала, признаю… Ой, поглядите, там Гайчук! Боже, как она вырядилась… Ноги-то какие неудачные! Нет, я должна ей об этом сказать!

Рокси торопливо вынеслась из-за стола и попрыгала по лестнице навстречу ничего не подозревающей Аксинье Гайчук, вошедшую в зал на своих неудачных ногах. Димка, бормоча что-то под нос, направился следом. Его костюм сверкал и переливался. Упускать случай покрасоваться перед светской львицей Гайчук было нельзя.

— Какая она злобная все-таки, — вздохнул Егор.

Алина внимательно посмотрела на него, решая, припомнить ли ему про его старый роман или все-таки не стоит. Чувства взяли верх над благоразумием и она сказала с затаенным ехидством:

— По-моему, она ревнует.

— Кого? — удивился Егор.

Лицо у него было честным-честным. Голос тоже.

Алина пожала плечами.

Ей шитое белыми нитками вранье Рокси было очень даже понятно.

Гайчук она увидела… Как же!

— Тебя, конечно.

— Чего вдруг?

Алина жалобно произнесла:

— Послушай, мы ведь выполнили программу-минимум? Может, домой поедем, поиграем в супругов со стажем?

— В смысле — спать завалимся? — спросил Егор с легкой опаской.

Алина рассмеялась.

Притворялся он неумело. Либо умело делал вид, что притворство не дается. Подумав, она выбрала второй вариант и строго сказала:

— Хорошо. В супругов с небольшим стажем. Можно даже — в молодоженов.

— Давай, — обрадовался Егор. — Только в туалет забегу.

Он уже выбегал из туалета, когда его перехватила Рокси. Вцепившись ему в руку, потащила Егора в центр зала.

— Давай потанцуем, — прошептала она ему прямо в ухо.

— Мне идти надо, — холодно ответил он и попытался вырваться, но Рокси не отпускала, держала намертво, как медведица.

Попытайся он сбежать, это выглядело бы глупо: мужчина вырывается из рук красивой женщины...

Он смирился и поднял голову вверх.

Алина смотрела на них с лестницы.

Даже в мерцающем полумраке ее глаза показались Егору белыми от злости. Он лишь развел руками, поддаваясь силе, с которой Рокси тащила его прочь, подальше от соперницы. Алина начала спускаться, но ее задержала какая-то компания.

Рокси все волокла его, рассекая танцующих, как ледокол. Она была удивительно сильной. Наконец, Егор сообразил, что таким образом она затащит его куда-нибудь в кулуары, и тогда вырваться будет невозможно. Он остановился. Рокси по инерции пыталась сдвинуть его с места, но быстро сдалась.

— Рокси, мне пора, Алина ждет, — веско повторил Егор.

Вместо ответа, она заплела руки у него на шее и потянула к себе, почти ткнув носом в высокую грудь:

— Я говорила, что ты соблазнительный, когда сердишься?

То ли из-за бросания с Димкой фразами из кино, то ли по другой причине, в голове Егора мгновенно вспыхнул образ незабвенной кадровички Раисы Захаровны, поклонницы всего потустороннего и совершенно потерявшей голову перед простым русским мужиком, разводящим голубей. Егору показалось, что Рокси воскликнет: «Ешкин кот!» и пообещает стирать и печь ему пироги.

— Ты говоришь, как в кино, — усмехнулся он. — С каких пор из тебя стал лезть дешевый пафос?

Рокси смутилась. Губы зло сжались, но спустя миг, она улыбнулась:

— Чего ты не танцуешь? Раньше тебе нравилось со мной танцевать.

Она попыталась расшевелить его, извиваясь всем телом.

Егор стоял, не делая попытки обнять ее, и высоко задирал голову, отодвигаясь от ее жарких губ. Наверняка на них обращали внимание. Егор мельком увидел, как разворачиваются камеры, а кто-то достает мобильный и вытягивает вперед руку, стараясь не упустить ни минуты этого представления. Рокси снова сделала попытку поцеловать Егора в щеку, и он снова уклонился.

— Я скучала, — прошептала она. — А ты?

— А я нет.

Рокси отодвинулась, как будто Егор ударил ее, и внимательно посмотрела ему в глаза. Возможно, мешал полумрак, вспыхивающие лазеры, тяжелый дым, но она не увидела того привычного бушующего пламени, которое вспыхивало, стоило их телам соприкоснуться.

— Нет?

— Нет.

— Не верю, — решительно сказала Рокси и прижалась к нему еще крепче.

— А чего ты ждала? — зло сказал он. — Ты бросила меня, помнишь? Бро-си-ла! И вернулась к своему лысику, потому что с ним светило больше миллионов, чем со мной. Он поманил тебя пачкой баксов, а ты повелась как… как… щука на блесну.

Кажется, он хотел сказать что-то более обидное.

Но в последний момент передумал, и Рокси была ему за это благодарна. И на том спасибо.

То, что он старательно подбирает слова, дало ей надежду, поскольку до сих пор она не была уверена, что сможет донести до Егора, все, что хотела сказать.

Сказать хотелось многое. Только произносить вслух это было ни в коем случае нельзя.

Ей хотелось, как несколько месяцев назад, снова прижаться к нему в постели, отбросив тяжелые, давящие мысли о том, что она фатально ошиблась, вернувшись к старому любовнику. Деньги, которыми ее попрекнул Егор, оказались мизерной компенсацией за ее уходящую молодость. Боже мой, ей уже двадцать семь! Три года в постели с развалиной! Покровитель, которого она сама, а следом и вся тусовка, презрительно называли «лысиком», был ей противен. Каждый раз, терпя его прикосновения, она содрогалась от омерзения и думала об Егоре...

Сколько лет еще терпеть?!

— Ну, прости, — жалобно произнесла Рокси. — Я была неправа. Ты что, до сих пор злишься?

— Я не злюсь, — ответил Егор, но ей показалось, что она уловила в усталом голосе некую фальшь и затаенную тоску. — Разве можно на тебя долго злиться?

Рокси возликовала:

— Нет, злишься, я же вижу, — капризно сказала она и снисходительно продолжила:

— И ты от злости решился жениться на этой...

Это было ошибкой.

Самое ужасное, что Рокси сама это поняла, и скомкала окончание фразы, мгновенно пожалев, но было уже слишком поздно.

Лицо Егора застыло, а в глазах вспыхнули злые огоньки.

— Ее зовут Алина, — жестко произнес он. — Мы любим друг друга. Я на ней женюсь.

Каждая фраза падала, как гиря в темную воду, с тяжелым гулким плюханьем. По воде шли круги, и ей показалось, что как только черные волны докатятся до нее, вода вольется в беззащитное горло, раздирая его изнутри. Рокси открыла рот, чтобы пробормотать извинения, но тут кто-то легко постучал ее пальцем по плечу.

— Позвольте разбить вашу пару, — сказала Алина голосом, в котором хрустел лед. Теперь, когда они стояли рядом, Рокси могла оценить соперницу, и с неудовольствием поняла, что эта рыжая не уступает ни в чем: ни в красоте, ни в молодости, ни даже в росте. Все прежние соперницы были пигалицами, и Рокси с высоты своего гренадерского роста смотрела на них, как на гусениц.

Давить таких каблуками без всякой жалости!

Яркая Алина, с ее длинными ногами, точеной фигурой и пронизывающими зелеными глазами вряд ли позволила бы себя топтать.

Рокси еще пыталась удержать Егора, но он, уже не думая о том, смотрят на них или нет, вырвался и взял Алину под руку. Рокси быстро оглянулась по сторонам, деланно улыбнулась и, вцепившись в малознакомого певца, пошла прочь, гордо вскинув голову.

— Извини, но от нее не так просто отделаться, — виновато сказал Егор. — Рокси вцепляется, как барракуда.

— Я видела. Чего она хотела?

— Кто ее знает? Наверное, чтобы бросил тебя и женился на ней.

— А ты хочешь? — быстро спросила Алина.

— Боже упаси, — ужаснулся Егор. — Нет-нет, хватит с меня такого счастья…

Алина обернулась и поискала глазами Рокси.

Та стояла поодаль, делала вид, что слушает разглагольствования молодого артиста, неприятно улыбалась и сверлила Алину взглядом.

Если бы взгляды могли убивать, Алина и Рокси рухнули бы на месте, как дуэлянты, одновременно спустившие курки.

— Я бы не хотела с ней больше встречаться, — медленно сказала Алина.

— Я тоже, — вздохнул Егор. — Но, наверное, придется. На концертах и корпоративах. И никуда от этого не деться. Ну, что, идем?

Алина кивнула, и они вышли из зала.

По пути их вновь остановили журналисты.

Рокси со своего места видела, что Егор на сей раз охотно общался с прессой, обнимал Алину, а та, улыбалась и даже показала в кадр руку с кольцом.

В темную воду плюхнулась еще одна гиря и погнала вязкую, дурно пахнущую волну.

— Ну, погоди, — прошептала Рокси с яростью. — Ты еще пожалеешь!

Глава 3

Комната вращалась, как в старом аттракционе. Димка лежал на спине, свесив ногу вниз, на пушистый ковер. Собственная кровать казалась неустойчивой, вот и приходилось себя «заземлять». Только сегодня испытанный метод почему-то не действовал.

Зачем же он так напился?!.

Стены, скособоченные, согнувшиеся, как в пирамиде, давили на глаза. В животе ворочался огненный шар. Стоило дернуть головой, как шар выпускал в желудке водянистые ручки-щупальца и грозил вылезти наружу, обжигая горло рвотными спазмами.

В далеком детстве Димкин отец водил его в городской парк культуры, где установили новый аттракцион: яркий желтый барабан, внутри которого якобы вращалась целая комната. Туда не пускали детей младше шести лет, но Димке очень хотелось прокатиться в неведомом, таинственном барабане, один вид которого вызывал странное подсасывающее чувство в животе. Однажды, на свой день рождения, он, объевшись мороженого и опившись лимонада, все-таки упросил отца провести его в чудо-аттракцион. Раскрасневшийся от пива отец недолго уговаривал билетершу, которой, в общем-то, было все равно.

— Ну, так и быть, — сказала тетка в синей кофте. — Одного бы я, конечно, не пустила, а с папашей — пожалуйста.

И подмигнула Димке из-под очков.

Димка засмущался и спрятался за спину отца.

Внутри было темно и душно, как в старом автобусе, в котором Димку иногда возили в деревню к бабушке. Всю дорогу он высовывал голову в окно, потому что иначе тошнило. Здесь же, в комнате, стояли два низеньких диванчика, крохотный столик, а на нем — вазочка с искусственными цветами. На стене висела полочка с книгами, которые даже издалека казались ненастоящими. Кроме Димки с отцом в комнатушке было еще человек пять. Рассевшись на диванчиках, люди переговаривались и хихикали.

Тетка нажала на кнопку, и железная дверь со скругленными, как в подводных лодках, углами, задвинулась с жутким скрежетом. Диванчики вдруг накренились, и стали то подниматься, то опускаться, как качели, на радость сидевшим друг напротив друга людям. А стены, расписанные под обои, вдруг начали вращаться: сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Люди покрикивали от удовольствия, а Димке было страшно, а еще его вдруг замутило, как в автобусе...

На улице его стошнило пирожными.

Он долго отрыгивал прямо на глазах у отдыхающих, а смущенный отец вытирал ему лицо носовым платком, а потом потащил домой, зло дергая за руку. Сдав сына на руки матери, папаша в цветистых выражениях рассказал о походе в парк и заявил: больше с сыном никуда не пойдет. Димка подслушивал под дверями, всхлипывал и все вспоминал неаппетитную кучку рвоты на зеленой траве. Обещание отец сдержал, с тех пор за все «культурные мероприятия» в доме отвечала мать. Лежа в собственной постели, Димка вспоминал о том жутком желтом барабане в парке, чувствуя себя примерно так же, как двадцать лет назад. Даже еще хуже.

К тошноте добавилась головная боль, а выпитое виски ничуть не заглушило чувств, терзавших его сознание.

Собственная жизнь казалась Димке пустой и никчемной.

Будущее— пустым звуком, а друзья — предателями.

К примеру, Егор.

К чему он затеял эту женитьбу? Еще молодой, карьера впереди маячит заманчивыми красками. Вон, у Альмухаметова снимается, и неважно, что роль не центральная. К Тимуру все рвались, распихивая локтями конкурентов, готовые на что угодно. А Черский, со своей вежливой улыбочкой, и манерами суперзвезды, никого не пихал локтями, не скакал обезьяной перед маленьким, бородатым азиатом — и на тебе! Получил роль, о которой мечтали куда более известные и маститые. Про Альмухаметова говорили, что ему не важен статус актера, будь он хоть трижды оскароносцем. По блату снимать не станет. Потому за не слишком долгую режиссерскую биографию, Тимур не снял ни одного провального фильма. Удивительное дело, но он оказался одним из пяти режиссеров России, чьи фильмы действительно собирали залы! С актерами работал по собственной методике и уверял, что загадочная русская душа — это миф.

Нет ее — это выдумка, фантом!

Есть талант и, что еще важнее — трудолюбие.

Актеры, привыкшие об этой самой загадочной русской душе рассуждать и воплощать ее на экране, с Тимуром не соглашались. На съемках пытались играть нечто идейное и пафосное, но он быстро выбивал из них старорежимную дурь.

— Золотой мой, — хихикал Тимур, — ну чего ты мне тут руки заламываешь и играешь Гамлета, когда у тебя по плану всего лишь насморк? Проще будь, естественнее! Вот как бы ты сам это сказал, если бы в жизни такая же катавасия случилась? Понимаешь?

Актеры понимали и говорили.

И все сразу шло как по маслу.

Самые упрямые иногда пытались гнуть свою линию, и быстро оказывались за бортом. Диктовать условия Альмухаметову было невозможно. Говорили, что даже самая пухлогубая актриса Америки пыталась закатить ему истерику, требуя отставки русского актера и замену его на привычного америкоса.

— Он будет сниматься, — возразил Тимур, и в его узких глазах вспыхнули красные искры. — А ты — нет. Выбирай: или с ним снимаешься, или уходишь.

Пухлогубая сдалась, и на премьере, проглотив обиду, рассыпалась в похвалах режиссеру и русскому коллеге. Фильм вдруг стал хитом сезона, принес колоссальную прибыль, а Альмухаметов в одночасье стал востребован везде.

После встречи в «Пурге» Егора поглотили павильоны «Мосфильма».

На встречи с Димкой у него совершенно не оставалось времени. Занятый работой и Алиной, Егор звонил редко, со смехом рассказывая, что снимают они по шестнадцать часов в день. График жуткий, но к Новому году мир точно увидит новую комедию, а ему, возможно, удастся не опозориться.

Димка слушал и завидовал, потому что его жизнь была далека от совершенства.

С гастролями все шло ни шатко, ни валко. То ли рекламная кампания буксовала, то ли народ наелся эстрадой досыта, но в последнее время собрать полный зал, как это было год назад, было тяжело. Инна Боталова, Димкин продюсер, вдруг решила заняться собственной карьерой, ввязалась в рекламу косметики, вложила в нее немалые средства, а к своему подопечному слегка охладела. Теперь она часто давала интервью, рассказывая о счастливой жизни с новым мужем, намекала, что раньше все было гораздо хуже, но она, как истинная «железная леди», взяла жизнь под уздцы и повернула куда следовало.

Изредка присутствовавший на этих конференциях Димка кивал, думая о своем.

Новые песни почему-то упорно не занимали первых мест в хит-парадах, а на ежегодной музыкальной премии года сразу по трем номинациям Димку чуть не обошел молодой, но нахрапистый коллега. За заветную статуэтку Инне пришлось выложить организаторам кругленькую сумму.

— Разленился ты, братец, — недовольно сказала Инна. — Надо тебя опять в большой тур отправить по СНГ. Денег подсоберем, клип снимем, а, может, и два. И вообще: надо тебе активнее светскую жизнь вести. Придется в газеты звонить. Сунем им денег в зубы, чтобы писали о тебе бесперебойно.

— Они же гадости будут писать, — поморщился Димка.

— А тебе что за дело? Главное, чтобы писали. А гадость или нет, дело десятое. Знаешь, как говорят: все пиар, кроме некролога. Ты денег заработать хочешь?

— Хочу. А дерьмо про себя читать не хочу. Давай хотя бы что-то хорошее придумаем.

— Народ на чернуху больше клюет, — вздохнула Инна. — Вечно ему хочется сирого и убого пожалеть.

— Не хочу я, чтобы меня жалели, — надулся Димка.

— И я не хочу. Но что делать? Давай… давай тебя тоже женим, что ли? Как Егора, а? Смотри, сколько шума вызвала его помолвка.

— Ты с ума сошла!

— Почему это? Это самый действенный пиар — роман знаменитостей!.. А чего это у нас глазки сразу загорелись?

Димка промолчал, а воодушевленная Инна продолжила:

— Конечно, слишком яркую девушку мы тебе подбирать не станем, чтобы не затмевала. Так что, если ты нацелился на эту кобылу Рокси, сразу скажу: нет.

— Почему это?

— Потому это. Сказала — нет, значит — нет. Мы тебе найдем что-то более тонкое, женственное, а не этого солдафона в юбке. Как, кстати, у тебя дела с Ладой?

Димка не ответил.

С манекенщицей Ладой Карпицкой амуры закончились давным-давно. Яркая и, казалось бы, такая безобидная Лада, в жизни оказалась отнюдь не похожей на безголовую Барби. Рядом с ней Димка сам себе казался тупым и необразованным, тушевался и не знал, о чем поговорить. Она же, после нескольких неудачных попыток, оставила его в покое, и если приходилось куда-то вместе ходить, старалась помалкивать. Пустые сплетни были ей неинтересны. Как-то Димка взял наушник от ее плеера, чтобы послушать музыку, и очень удивился, когда из мембраны послышался размеренный голос известного актера. Лада слушала аудиокнигу, причем что-то заумное, наверняка классику.

Этого Димка никак понять не мог. Какой смысл читать книги, когда можно посмотреть фильм? Вон, сколько их снято, и по классике, и по современным творениям...

— Балда ты, — смеялся Егор, когда Димка озвучивал ему свои мысли. — Это же чужие картинки. А у тебя в голове должны быть свои. Ты же, как-никак, человек искусства… Вон, смотри!

Димка послушно посмотрел в телевизор. Там красивая женщина, с распущенными черными волосами несла на коромысле ведра с водой, и загадочно улыбалась, провожаемая взглядами селян.

— И что? — спросил Димка.

Егор усмехнулся:

— А то, что такого не может быть, потому что картинка из чужой головы. Видишь, что бывает, когда «Тихий Дон» экранизирует западный режиссер?

— Да чего не бывает-то?

— Да того, что если бы она вот в таком виде за водой пошла, ей бабы станичные коромыслом всю морду отрихтовали бы.

— Почему? — спросил Димка. — Она же не голая.

— Потому что не могла ни девица, ни замужняя казачка выйти на люди с распущенными волосами. Это непристойно. Такое только гулящие себе позволяли. Голливудщина этого не понимает.

— Я тоже не понимаю, — сознался Димка.

— Дурак потому что, — беззлобно вздохнул Егор. — Книги читать надо. Историю учить.

— Да иди ты в пень!

— Сам иди!

Егор был прав, и Димка ужасно злился. Когда он рассказал об этом случае Ладе, та лишь коротко кивнула. Димка был поражен, что она, как оказалось, эти тонкости прекрасно знала. С Егором Лада чувствовала себя куда лучше, и всегда находила о чем поговорить. Оказываясь между ними, Димка сам себе казался недоумком, бесился и постепенно перестал ухаживать за Ладой. Некоторое время он пытался представить, как она отреагировала на его исчезновение.Но потом образ красавицы стал тускнеть.

«Отряд не заметил потери бойца...»

На сегодняшней вечеринке, где Димка радостно отплясывал канкан с подгулявшей, хохочущей во всю глотку Рокси, он случайно увидел Ладу. Произошло это в самый неудачный момент. Рокси, махавшая ногами, потеряла равновесие и схватилась за Димку. Оба рухнули на пол, причем Димка долго не мог выкарабкаться из-под навалившейся подруги, совершенно утратившей координацию. Когда он, наконец, спихнул ее с себя, то, стоя на четвереньках, натолкнулся взглядом на Ладу, стоявшую неподалеку в компании сынка банкира, устроившего весь этот праздник.

Банкиренок что-то бормотал: наверное, рассыпался в комплиментах, думая, как бы затащить красотку в койку. Лада рассеяно кивала, пила шампанское мелкими глоточками и наблюдала за Димкой.

Димка отошел к бару и стремительно напился.

А потом дома, лежа без сна в качающейся от выпитого виски кровати, Димка вспоминал Ладу, ее взгляд и легкую улыбку, в которой отчетливо читалось презрение.

Спустя несколько дней Димка уехал в Латвию, на конкурс молодых исполнителей. Пару лет назад его карьера фактически началась с этого конкурса, правда, выиграть тогда не получилось. Однако теперь, когда былые страсти поутихли, вспоминалось только приятное. На конкурс Димка ехал с удовольствием, но на сей раз уже в качестве почетного гостя.

Лететь до Риги было всего ничего, каких-то пару часов, а потом на машине — в Юрмалу.

Димка рассчитывал отдохнуть в дороге, но из его планов ничего не вышло.

Половину ночи изводили телефонные хулиганы, явно довольные его рыком в трубку, утром на таможне чрезмерно бдительные таможенники заставили его вывернуть карманы, заподозрив неладное, после чего отпустили с реверансами.

Идиоты! Можно подумать, он такой дурак, и повезет колеса через границу. А то их в Латвии достать нельзя… Главное, знать — у кого. Прибалтийские музыканты, эти заторможенные судаки, прекрасно знают, как поднять настроение, лабая по несколько часов подряд…

Разбитый и несчастный, он приехал в гостиницу, где выяснилось, что отдыхать особо некогда, валяться на пляже тоже, да и погода подкачала. А нужно собираться, «делать» лицо и идти на съемки, поскольку более организованные «звезды»прибыли накануне, успели выспаться и приготовиться к помпезному выходу в люди, больше похожему на подиумный проход.

Мероприятие шло по накатанной.

Сначала «звезды», долго ожидавшие под накрапывавшим дождем, прошли по ковровой дорожке, скалясь в камеры, затем ведущие должны были объявить о начале конкурса. Оттого, что проход по дорожке чем-то не нравился режиссеру, пришлось снимать его три раза. «Звезды» злились, и с самого начала так поспешно бросались вперед, что сразу становилось понятно: не первый дубль, платья намокли, а прически потеряли форму.

С моря летел соленый ветер, воздух благоухал йодом и соснами...

До начала фестиваля оставалось еще полчаса.

Зрители устраивались на своих местах, а артисты разбрелись по гримерным, толкаясь за кулисами, вскрикивая от притворногосчастья и тиская друг друга в объятиях, как будто не виделись очень давно и были страшно рады встрече.

Проплыла, ни с кем не здороваясь Великая и Ужасная, в сопровождении личного шута. Великая чуть заметно прихрамывала, выглядела неважно, о чем свидетельствовали набухшие мешки под глазами. Личный шут, выпятив нижнюю губу, на челядь в виде техников, осветителей, режиссеров и артистов, чьи гонорары не превышали десять тысяч долларов за концерт, тоже не смотрел.

У входа в гримерную курил Теодор Алмазов, стряхивал пепел на пол, наблюдая за проходящими сонными, налитыми кровью глазами. На Димку он посмотрел без особого интереса, вяло кивнул и отвернулся.

Потолкавшись по коридорчикам, Димка обнаружил дверь, на которой, среди прочих, была и его фамилия, толкнул дверь и вошел.

Егор, в одних трусах, гладил себе брюки.

Это было так удивительно, как будто отголосок той, прошлой, не слишком счастливой и очень бедной жизни. Димка уже год не гладил свои концертные костюмы — в соответствии с новым статусом.

— Привет, — обрадовался он. — Мы с тобой в одной гримерке, что ли?

Димка полез обниматься, правда, соблюдая некоторую осторожность, поскольку Егор мало того, что утюг из руки не выпустил, так еще и курил.

— Я думал, ты проход ведешь, — сказал Димка.

— Не мальчик я уже — проходы вести, — невнятно ответил Егор. — Там Леша Чулков старается с Юлькой Кравчук. Они будут вести завтрашний конкурсный день.

— А ты когда?

— И я завтра. И сегодня тоже. Завтра первую половину программы — выступление гостей. Вони, конечно, будет много. Чулков сам хотел звезд объявлять, но его побрили. Теперь он дуется на меня и не разговаривает.

Критически осмотрев результат своего труда, Егор отставил утюг в сторону, натянул штаны и взялся за рубашку.

— Самое смешное, что мне абсолютно все равно, кого объявлять, — усмехнулся Егор. — Но Крутин распорядился так: Чулков и Кравчук второе отделение, мы с Аксиньей первое. Шел бы к организаторам разбираться, я-то при чем?

— Вы что, поцапаться успели? — осведомился Димка.

— Естественно. Он мне сказал, что я тут благодаря папочкиным миллионам, которых у него нет, я ответил: «Что характерно — и не будет!» Слово за слово, то да се…

— И что?

— Да ничего. Он предложил мне прикупить парочку нефтяных скважин, а я ему — вернуться в Самарканд, потренироваться в вежливости на ишаках. При этом мы сохраняли приятное выражение лиц.

— Вас снимали, что ли?

— Конечно. Я вообще поражаюсь, откуда он тут взялся? Ну, что Юльку ему в пару поставили, понятно, все ж таки роман у них, но почему на конкурс? Вроде бы никогда вместе концерты не вели, и тут — на тебе, бабушка, гранату!

— Да он с Алмазовым спит, — фыркнул Димка. —Ты не в курсе?

— Да ладно?

— Вот тебе и ладно. Алмазов искал себе нового фаворита, тут Леша ему и подвернулся. Юлька у них так, для прикрытия. Великий Теодор и потребовал, чтобы Леша засветился на конкурсе. Он же член жюри.

— Леша?

— Нет, Алмазов.

— А, точно, — спохватился Егор. — Я еще думаю, почему Чулков — член жюри? Ведь молод еще, и не то, чтобы знаменит… Блин, никогда бы не подумал, что Чулков из этих… Прямо весь из себя такой мачо, а туда же. А Юлька-то что с ним связалась? Неужели не знает?

— А Юльке-то что? — усмехнулся Димка. — Ей лишний пиар не помешает. Певичка она слабенькая. Хитов нет, да и внешне — не Анджелина Джоли. Вот она в ведущие и подалась. И Леша «прицепом». Он контракт с продюсером расторгнул, и теперь на вольных хлебах. А вольные хлеба-то — совсем не то. Бедненько. Репертуара нет, выезжает на старых песенках пока, а дальше?

Димка презрительно сощурился, предпочитая не вспоминать, что и у него в последнее время с репертуаром было так себе.

— Так он с Фризеном работал, — пожал плечами Егор. — А у него почти все проекты — либо народники, либо провальные. Аудитория — домохозяйки и старушки. А Леше славы хочется.

— Он сейчас очень психованный…

— Да фиг с ним, — отмахнулся Егор. — Он всегда психованный. Еще не хватало голову забивать проблемами Чулкова... Ты-то как? Выглядишь неважно.

— Ночь почти не спал, — пожаловался Димка. — До утра дебилы какие-то доставали по телефону. Всякую пургу несли, пока орать не начал. А потом ржали в трубку, и вообще…

— Дим, это ж пранкеры, — поморщился Егор. — Ты как маленький. С ними нельзя так. Потом выложат в сети, как ты верещишь, поднимут на смех. Их самих грузить надо, причем вежливо. Тогда отстанут.

— Хорошо тебе, — вздохнул Димка. — А я вежливо грузить не умею.

—Так учись. Надо же когда-то начинать. А то будешь, как Чулков...

Догладив рубашку, Егор тут же надел ее, оглядел пиджак и, махнув рукой, натянул поверху. Димка отошел к крохотному столику, где стоял чайник и неудобные пластиковые стаканчики, насыпал себе кофе из банки, залил кипятком из кулера, пригубил и поморщился. Кофе был слабым и невкусным, отдавал химией, как все растворимые напитки.

Два года назад конкурс был подарком, и все воспринималось совершенно по-другому. Они были моложе, глупее, и терять было нечего. Конкурсанты разбредались по морскому побережью, ходили ночью купаться в мелком Балтийским море, влюблялись наперебой, строили козни соперникам…

Но по сравнению с новой жизнью мелкие пакости коллег по сцене были сущей ерундой. Тогда еще никто не знал, кого перемелют жернова шоу-бизнеса, а кто проскочитмежду ними без потерь.

Вот, Димка, к примеру, выплыл.

И Егор выплыл, и очень неплохо себя чувствует. Тут, конечно, папины миллионы помогли, но это, скорее, приятный бонус. Все знали, что Черский трудяга, и вообще… положительный персонаж.

Не то что Димка, балбес и разгильдяй!

Время теперь другое, статус другой, обязанности и развлечения тоже другие. Более приятные, но… что-то не так.

Стерся флер юношеской беззаботности.

Димке стало грустно.

Куда все девалось? Вот, Егор жениться собрался…

— Кстати, как там Алинка? — поинтересовался он. — Свадьба будет?

— Будет, конечно, — ответил Егор, но голос его звучал как-то неуверенно, и Димка это сразу почувствовал.

— Ну, колись,—пристал он. — Папашка бузит, что ли?

— Бузит, — вздохнул Егор. — Прынцессу ему подавай, чтоб границы раздвинуть, а то свое королевство маловато, разгуляться негде. Сватал за Алинкину сестрицу.

— Ты, конечно, уперся? — оскалился Димка.

Егор покрутился у зеркала, пригладил ладонью торчащий вихор и многозначительно улыбнулся:

— Я себе не враг. Ты ее видел? То-то же!

Дверь открылась, в комнатушку вошел певец Алексей Чулков.

Димка и Егор сразу замолчали.

Чулков, бросив на них презрительный взгляд, уселся к зеркалу и принялся накладывать грим.

Банкет для знаменитостей состоялся после первого конкурсного дня, когда молодые певцы веселились на побережье. Звать их на торжественное мероприятие, естественно, никто не стал — ранг не тот.

«Звезды» же довольно долго обсуждали понравившиеся моменты выступлений дебютантов, собственные выходы, последние сплетни, неискренне признавались друг другу в любви.

Фестиваль посетил Игорь Антошин, певец, чья звездная карьера удачно сложилась еще при Брежневе. Организаторы запланировали творческий вечер Антошина, где артисты собирались петь его лучшие песни. В другое время к юбиляру Антошину проявили бы повышенное внимание, но все были взбудоражены другим. На убеленного сединами коллегу даже не смотрели.

Среди артистов прошел слух: на фестиваль приедет миллиардер Николай Мутаев!

Мутаева среди знаменитостей видели часто.

Он знал толк в вечеринках, часто приглашал к себе артистов мирового уровня. А уж селебрити отечественного разлива мечтали попасть к нему в любом качестве! При виде Николая даже отец Егора — Александр Боталов, один из самых богатых людей Москвы, закатывал глаза и мысленно сравнивал собственные капиталы с мутаевскими. Сравнение всегда было не в пользу Боталова, тот скрипел зубами и желал конкуренту «всего наилучшего»...

В свои сорок шесть лет Мутаев был не женат и в звездной тусовке на него облизывались хищники обоего пола.

Незамужние, да и — чего греха таить — замужние дамы мечтали прибрать к рукам этот двухметровый мешок с золотом, причем неважно в каком качестве: жены, любовницы, содержанки…

Мужчинки, чьи сексуальные пристрастия лежали в сфере своего пола, томно вздыхали, надеясь, что суровый, неулыбчивый Николай в душе все же нежен и трепетен, как первый подснежник... А то, что до сих пор не было слышно ни одной истории о его связях с мужчинами, так это просто отличная конспирация. Ведь и о его романах со знаменитыми женщинами тоже никто не слышал!

Личная жизнь Мутаева была тайной за семью печатями. Сам Николай никогда ничего не комментировал, предоставляя тусовке гадать: есть у него дама сердца или нет?

Егор на ужин не остался.

Его допекли еще за кулисами, поскольку каждый считал своим долгом поинтересоваться: приедет ли Мутаев, когда его ожидать и почему он, собственно, решил посетить достаточно второсортный фестиваль песни молодых исполнителей.

— Да откуда я знаю? — возмущался Егор в очередной раз, отмахиваясь от продюсера, и по совместительству, мужа молодящейся певицы Вероники. — Вон, у Крутина спроси, или еще у кого из организаторов.

— Но ведь твой отец с ним общается, — упирался продюсер. — Разве не так?

— Может, они и общаются, но мне не докладывают. Спроси Аксинью, она с ним вроде дружит.

— Мы спрашивали. Она не знает.

— Ну, я тем более не знаю.

— Но ты же можешь позвонить отцу и спросить?..

Вытолкав продюсера за дверь, Егор закатил глаза и, вздохнув, начал рыться в карманах.

— Есть сигарета?

Димка, который снова начал покуривать, бросил ему пачку. Егор сделал пару затяжек, поморщился и раздавил окурок в пепельнице:

— Фу, с ментолом… Ты с каких пор начал курить?

— Недавно, — пожал плечами Димка. — В последнее время психую много. А сигареты успокаивают. Чего они к тебе с этим Мутаевым пристают?

— Понятия не имею.

— На банкет пойдем?

— Я не пойду, — покачал головой Егор. — Не люблю жрать в присутствии, так сказать, акул… Сейчас оттарабаню свою часть программы и свалю. Алинка вечером приедет, надо будет машину за ней отправить. Ты остаешься?

Димка кивнул.

Ему действительно хотелось посмотреть всю конкурсную программу, пообщаться с коллегами на банкете, и, если повезет, познакомиться с Мутаевым. Впрочем, на это он особо не рассчитывал, но сидеть в номере в одиночестве не хотелось. Инна, собиравшаяся приехать на фестиваль, в последний момент передумала, и, напутствуя Димку, посоветовала:

— Веди себя как звезда! Избавляться надо от босяцких привычек. Больше пафоса, Дима. Заведи интрижку с кем-нибудь, только не с конкурсанткой или, не дай Бог, с прислугой! Выкинь какой-нибудь номер. О тебе пресса в последнее время почти не пишет, а если пишет, то глупости. На фестивале тебя должны не просто запомнить, как участника, о тебе должны шуметь!.

— Давай дадим денег, как обычно, и обо мне напишут, — предложил Димка. Инна покачала головой:

— В последнее время пиарщики работают как-то странно. Писать, что ли, разучились?.. Да и вообще — глупо платить за то, что можно получить на халяву. Ведущие издания сами предлагают деньги за эксклюзив, а нам, не поверишь, пока никто ничего не предложил. Знаешь, о чем это говорит?

— Знаю, — мрачно ответил Димка.

Инна скорбно кивнула:

— Увы, Димас, ты пока не артист такого уровня, чтобы тебя все хотели! И сборы это подтверждают. В сентябре будем думать, что делать дальше, а пока попробуй не опозориться в Юрмале. Заведи роман. Только, умоляю тебя, не с этой кобылой Рокси, если она туда припрется. Запомнил?

— Запомнил, — буркнул Димка, гадая, сказать ли Инне, что ему шоу-бизнес напоминает секс-пустыню. Нет, желающих всегда полно — девочек, мальчиков — но все это пыль, мелочь, как разбросанное под ногами мятое конфетти. Кордебалет, обслуга, начинающие певички и певцы, часто стоящие в группах позади основного солиста, слишком незаметные, безликие, ненужные. Их постоянно меняют, и они, не успев примелькаться и запомниться, исчезают. Для таких роман с уже состоявшимся артистом — шанс зацепиться, остаться. Для артиста же такие романы — балласт.

Последней Димкиной любовью была Рокси.

Еще до ее ухода к Егору.

Но потом у нее начались проблемы с продюсером, и Димка, испугавшись ответственности, бросил ее. Расставание прошло болезненно, поскольку к этой яркой, сильной девушке его тянуло, несмотря ни на что.

— Это потому что я — слюнтяй, — зло думал Димка, удаляя ее фото, стирая телефоны, чтобы потом вновь добавить:

— И у меня нет сил забыть ее!

Красавица Лада не смогла затмить Рокси.

Слишком уж она была утонченной, хорошо воспитанной. С Ладой Димке было скучно, с Рокси он все время словно сидел на пороховой бочке. Ей было достаточно поманить пальцем — и Димка, забыв обо всем, бежал к ней, когда ей требовался секс, горячий, безумный и грязный. Только в постели он отрывался, делая с ней все, что захочет. С Ладой у Димки секс был всего раз, скорее из любопытства, и особого удовольствия не доставил. Разве можно было сравнивать эту мороженую воблу с бомбой по имени Рокси?!

На банкете, скучавший Димка снова вспомнил о ней, почувствовав знакомое желание и даже легкое возбуждение. Однако его ждало разочарование. Высокая брюнетка, торопливо влетевшая в ресторан, оказалась лишь издали похожа на Рокси...

Димка заказал себе виски и решил выйти на балкон.

Едва он двинулся к открытым во всю ширь балконным дверям, как у входа началась какая-то суета и шум.

Димка притормозил.

В зал вломилась целая толпа: наряженная, надушенная, сверкая настоящими и поддельными бриллиантами, напоминавшая гигантского осьминога. Люди непрерывно щебетали и жались к сердцу этой шевелящейся кучки, в центре которой возвышался на целую голову мужчина лет сорока.

«Мутаев», — подумал Димка.

Так подумал не он один, потому что с негромким «ах!» к кучке вошедших бросились «звезды» всех рангов. Мутаев на толпу смотрел снисходительно, улыбался вежливо, но Димке показалось, что в уголке губ миллиардера кроется издевка.

«Прямо как павианы», — подумал Димка о «коллегах», и ему вдруг стало весело.

Со своего места он отчетливо видел собачью свадьбу, клубившуюся вокруг миллиардера Мутаева, и это действительно выглядело забавным. Звезды буквально встали в очередь, дабы поприветствовать Николая, подпрыгивали на месте от нетерпения, а на его свиту смотрели с дерзким вызовом.

Димка тоже посмотрел, щурясь: кто же там с ним?

Ничего неожиданного он не увидел.

Мутаева сопровождали знакомые все лица: увядающая звезда шансона Люба Ухтонская, композитор Петр Карпов, телеведущий Александр Галахов, вечная соведущая Егора Аксинья Гайчук и парочка людей с одинаково суровыми лицами — видимо, телохранители.

Меж тем Мутаев приступил к приветствиям. Теодору Алмазову он пожал руку и сказал что-то приятное, отчего певец расплылся в улыбке и даже начал что-то вещать, но Мутаев двинулся дальше. Семенящего, очень желающего попасть на глаза Николаю Лешу Чулкова ненавязчиво оттеснила охрана. Леша попробовал обойти Мутева с тыла, но его перехватили и там. Димка фыркнул, торопливо отпил из своего бокала и, сделав независимое лицо, продолжил наблюдать.

Прибалтийская дива Элина, которую коллеги за иссохшее тельце, белые глаза и жесткий характер называли Геббельсом, протянула Мутаеву руку для поцелуя, но он, то ли не поняв намека, то ли, напротив — поняв, пожал ее совершенно по-мужски. Элина застыла с открытым ртом, потом на ее лице на мгновение появилась злобная гримаса, быстро сменившаяся приторной улыбкой тонких губ. Димка увидел, как она торопливо вытерла руку о платье и, схватив бокал с шампанским, сделала несколько жадных глотков. Белые глаза сверлили спину Мутаева где-то под лопаткой...

К Димке Мутаев не подошел, а сам он решил не уподобляться Чулкову. Чего позориться?

Не хватало еще, чтобы церберы вытолкали его взашей. Вон, как зыркают глазами! Небось, думают, что у каждого присутствующего под одеждой пояс шахида...

От этой мысли Димке стало еще веселее. Залпом допив виски, он поманил бармена и заказал еще.

От стойки бара Димка видел, что Мутаев добрался до юбиляра Антошина, долго тряс руку и что-то говорил. Антошин, задрав голову, смотрел миллиардеру в лицо. На его губах блуждала жалкая улыбка. Он начал торопливо шарить по карманам, выудил диск, и стал совать Мутаеву в руку.

Диск Николай принял снисходительно, повел подбородком, и материализовавшийся рядом цербер вручил Антошину небольшую коробку. Николай царственно кивнул и отошел вглубь ресторана, где сверкал расшитым кристаллами пиджаком Алмазов да маялся Леша Чулков.

Антошин открыл коробочку, заглянул внутрь и вытаращил глаза. Захлопнув ее, он судорожно сглотнул и быстро подбежал к бару. Элина наблюдала за его хаотичными передвижениями, поджав губы.

— Водки мне, — хриплым голосом приказал Антошин.

Вынув из кармана коробочку и платок, Антошин нервно вытер лоб, принял от официанта рюмку, жадно выпил и, сморщившись, по-простецки, занюхал рукавом, отрицательно замахав рукой на предложенные орешки, и сноваоткрыл коробочку.

Димка скосил глаза и заглянул в обтянутое бархатом чрево.

Внутри, сверкая хромом, лежали ключи, скрепленные брелоком с логотипом «майбаха». Димка, которому очень хотелось «майбах» сглотнул, а потом решил напиться.

Напиваться в компании миллиардера было весело, легко и приятно. Возглас Мутаева, что он всех угощает, Димка еще помнил. Помнил, как его подвели к Николаю, и тот пожал ему руку, а Димка сказал какую-то глупость. Последним воспоминанием о том вечере было громогласное приглашение:

— А поедемте все ко мне на яхту!

«Звезды» разразились восторженными воплями.

Димка колотил рукой по стойке бара, улюлюкал вместе со всеми, благодаря барина.

А потом все смешалось в фейерверке ночных звезд, плеске волн, какофонии музыки, врезалось в голову и взорвалось, после чего наступила темнота...

Потолок был слишком низким, стены — чересчур белыми, солнце — чрезмерно ярким.

Оно, ослепительно белое, висело на плотной синеве неба и прожаривало комнату так, что невозможно было даже дышать. Кондиционеры никто не удосужился включить, окна оказались закрытыми. Душный воздух был пропитан перегарной вонью и чем-то кислым, вроде перепревших носков.

Димка глухо простонал.

Если меньше пить... можно валенки купить...

Так говорил замерзающий герой новогодней комедии, подпрыгивая под балконом случайной знакомой.

Валенки Димке были не нужны, но против глотка холодной воды он бы не возражал. Во рту ворочался, царапая надфилем сухое, как перец, нёбо, распухший язык...

Встать не было никаких сил.

А ведь сегодня еще выступать на творческом вечере Антошина!

Димка подготовил кавер-версию песни «Волшебная лестница», убив на запись целых два дня.

Интересно, после вчерашнего все себя чувствуют точно так же?

И что вообще произошло?

Номер гостиницы был… каким-то не таким. Стены такие же. Кровать такая же, только шкаф стоит не с той стороны, и окно не на месте. А еще картина… У Димки перед глазами висело изображение приморского бульвара, а тут — репродукция «Подсолнухов» Ван Гога. И раскрытый чемодан, валявшийся у стены, был чужим.

Вот тебе и приплясывающий недотепа с Третьей улицы строителей… Неужели вчера, набравшись виски у всесильного Мутаева, Димка тоже улетел в Ленинград, к незнакомой Наденьке?!

Подумав о Наденьке, Димка вдруг сообразил, что в кровати он не один. Неясный фон за спиной вдруг трансформировался в четкое похрапывание. Под одеялом лежало нечто неизвестное, мерно дышало Димке в спину, и от чужого, горячего тела простыни были влажными.

С трудом ворочая отупевшими от выпитого мозгами, Димка пытался припомнить, с кем вчера крутил амуры, но последнее воспоминание было — мерная качка яхты, на которой его немилосердно тошнило.

Вроде были танцы…

…Аксинья Гайчук очень плохо танцевала стриптиз, виляя тощими бедрами перед носом миллиардера Мутаева. Оркестр играл «цыганочку»… Тут-то и вышел Димка, и выдал все, на что был способен! Следующее видение — изрядно пьяная прибалтийская дива, по прозвищу Геббельс спит на узком диванчике, неприлично разбросав ноги…

И с кем же он провел эту ночь?

Простое решение — обернуться — Димке в голову почему-то не пришло.

Он перебирал бы персонажей ночной вакханалии еще очень долго, если бы неизвестное в существо в постели не завозилось и не положило на него тяжелую, как полено, липкую горячую ногу, прижимаясь теснее.

Но это было еще не все.

В ягодицы уперлось что-то твердое…

Рискуя свернуть шею, Димка с ужасом обернулся назад, натолкнувшись на совершенно бессмысленный взгляд телеведущего Александра Галахова.

— С добрым утром, — выдохнул Галахов и, прижавшись к Димкиной спине, небрежно чмокнул его в шею.

Хрюкнув от ужаса, Димка с пару секунд не двигался, а потом, осторожно сунул руку под одеяло.

Трусов не было.

Блин! Блин блинский!!!

Он плавно вытек из-под размякшей тушки Галахова и чуть слышно простонал. Надо же было так напиться! В хлам, в сиську, да еще позволить поиметь себя известному телеведущему, вполне себе «брутальному мачо», написавшему книгу о своих победах над женским полом.

Неудивительно, что женский пол никогда о достоинствах Галахова не рассказывал...

Подумав о том, что будет, если пронырливые журналисты узнают о его связи с Галаховым, Димке стало плохо.

Старые сплетни о романе с покойным продюсером Люксенштейном поутихли, однако пресса упорно выискивала намеки на Димкину гомосексуальность, приписывая в любовники то одного, то другого артиста.

Журналюги просто помешались на этом, даже Егору не удалось избежать подозрений!

Слишком многие знали, через какое место попадали молодые мальчики к Люксенштейну, запускавшего их на невероятную орбиту славы. Стоило отказать продюсеру, и тот безжалостно сбивал своих протеже ракетами «земля-воздух», и даже отголоски былой славы не могли поправить ситуацию.

Димке приходилось терпеть притязания продюсера два года, два долгих года, после которых никто не верил в его традиционные и вполне мужские взгляды. Даже Рокси воспользовалась этими слухами, когда у них с Димкой случился бурный роман. Своему покровителю она открыто говорила: «Еду на курорт с Димкой. Не переживай, дорогой, он же педик!»

Злые языки поутихли совсем недавно.

Достаточно было одной капли, чтобы вновь раздуть этот тайфун сплетен и слухов.

В животе крутило от выпитого, а может, и от противоестественного секса. Надо ж было так нажраться!

Штаны валялись на полу, рядом с кроватью, трусы остались внутри них. Чуть дальше, у тумбочки, слипся сброшенной змеиной кожей использованный презерватив. Вот дерьмо…

Рубашки, которую он надевал вчера, нигде не было видно. Торопливо натянув брюки, путаясь в штанинах, Димка нашел свои туфли, один носок и бросил торопливый взгляд в окно.

Пейзаж, по крайней мере, был вполне знакомый. Выходит, они все-таки в гостинице.

В кармане нашлась карточка от номера, бумажник и мобильный с двенадцатью пропущенными вызовами, но проверять — от кого — было некогда.

Под балконом негромко переговаривались люди.

Открыв дверь, Димка осторожно выглянул в коридор, а потом опрометью бросился к лифту. Не хватало еще, чтобы кто-то видел, как он выходит из номера Галахова.

И только когда створки кабинки закрылись, Димка перевел дух и мрачно подумал, что требование Инны завести случайный роман он исполнил самым экстравагантным образом.

Шел третий конкурсный день.

Жюри уже определилось в выборе фаворитов, кому достанется гран-при было ясно, как Божий день. Конкурсанты тоже это знали и не особо волновались. Победа на этом фестивале, в общем-то, уже лет пятнадцать ничего не значила, не прибавляла популярности, не давала путевку в жизнь.

Что — конкурс? Ну, заветная статуэтка из рук мэтров отечественного шоу-биза…

А дальше?

Нет денег — нет клипов, нет ротаций на радио и телевидении. Никто не пустит победителя в эфир только потому, что он талантлив и даже чего-то там выиграл. Кто-кто, а Димка это знал прекрасно!

Когда он сам впервые участвовал в конкурсе, все было решено заранее. В его задачу и не входило побеждать. Хотя и тогда конкурс молодых исполнителей страна смотрела с большим энтузиазмом, чем теперь.

До чего время быстро летит…

Два года назад ему пришлось запрыгнуть в уходящий эшелон прибалтийского фестиваля на полном ходу, потому что отказать димкиному продюсеру никто не мог. Вот так и вышло, что участников стало не пятнадцать, согласно давней, еще советской традиции, а шестнадцать.

Впрочем, может быть, и тогда страна, пресытившаяся обилием концертов по телевидению, конкурс смотрела не слишком охотно. Поднадоело, знаете ли, одни и те же лица видеть, с одними и теми же песнями — а мэтры не упускали возможности появиться в кадре!

Но тогда Димке все было внове, и на любую возможность где-то засветиться, он реагировал со щенячьим восторгом, думал о том, как бы спеть получше, не трястись от направленных в лицо камер, не думать о палящих прожекторах, за которыми — о, ужас, сотни чужих лиц!..

На концертах он долго не мог привыкнуть к тому, что на него смотрят в упор, словно целясь из винтовки, разглядывают, оценивают с нехорошим прищуром и лишь потом снисходительно — так он думал — аплодируют.

Пару лет назад он боялся публики. Она, капризная, избалованная, представлялась чему-то ужасным. В зоомагазинах Димка рассматривал домашних крыс: отвратительных, белых, с лысыми розовыми хвостами и ужасными лапками, похожими на детские ручки. Зазеваешься — прыгнет такая тебе на горло и вопьется зубами в сонную артерию…

Какие там звездные статусы, о коих так беспокоилась Инна, живым бы уйти!

Два года спустя публика перестала его пугать, а вот статус всерьез заботил. Что будет, если кто-то узнает о ночи, проведенной с Галаховым?! Журналисты не дремлют, а коллеги, завистливые и злобные, как подземные тролли, с удовольствием сольют компромат.

Заголовки в газетах будут шикарные: «Роман телезвезды и молодого певца!»

«Галахов спутался с Беловым. На Юрмальском фестивале звезды спали в одном номере!»

«Скандал! Известный телеведущий оказался геем! Он спит с бывшим любовником скончавшегося продюсера!»

И тому подобное...

Всем было известно, как делали карьеру у ныне покойного Люксенштейна. До Димки у него подопечными были Владик Голицын, группа «Тротил» и еще с десяток менее раскрученных проектов. Только парни. Вылетая из его койки, они вылетали из ротаций. Был Голицын — и нет Голицына. Говорят, поет в ресторанах свои еще не совсем забытые хиты, пытается выступать в провинции. Публики на концертах — полтора человека. А ведь еще совсем недавно он пел в Кремле, не вылезал из эфиров...

При мысли о том, что скандал в прессе погубит его карьеру, Димка поморщился.

Целый день он избегал встреч с Галаховым — благо, тот ни на шаг не отходил от Мутаева, заглядывал миллиардеру в рот, что при его росте было весьма проблематично, принужденно смеялся и сыпал замшелыми остротами. Очень хотел понравиться...

Мутаев вежливо улыбался и терпел. Несмотря на свои миллионы, или даже миллиарды, он был достаточно хорошо воспитан.

Дожидаясь за кулисами своего выхода, Димка горел желанием поскорей «отстреляться», чтобы потом сбежать к морю.

Егор вновь вел первую часть концерта, где «звезды» чествовали юбиляра Антошина, исполняя его хиты. Судя по тому, что никто из отдыхавших на яхте Мутаева в ту злополучную ночь не подошел к Димке с ехидным комментарием, его эскапада с Галаховым прошла незамеченной. У него даже появилась робкая надежда — вдруг пронесло?

Наложив грим, Димка вышел из гримерной, перемещаясь ближе к сцене. Там, ожидая, когда допоет белоглазая Элина, стояли Егор и Аксинья Гайчук, покуривая и беззлобно переругиваясь друг с другом. Судя по пластмассовым интонациям, они репетировали спич, который собирались произнести на камеры.

— …Почему я всегда должна выглядеть стервой? — донеслось до Димки. —Гош, может мы тут как-то переиграем?

Голос Аксиньи звучал напряженно.

Егор пожал плечами:

— Мне, собственно, все равно. Можешь выставить стервецом меня.

— Тебя выставишь, как же, — отмахнулась она. — Себе дороже выйдет. Я, пожалуй, не буду с тобой вести «Хит года». Опять опустишь ниже плинтуса.

— Ксюх, иди в баню уже, — раздраженно ответил Егор. — Если сейчас будем импровизировать, посыплемся. Тебе оно надо? Давай уж по сценарию. Раньше сядем, раньше выйдем. У меня Алинка в зале, хочу прижаться к родном плечу.

— Хорошо тебе, — позавидовала Аксинья. — Я бы сейчас тоже прижалась к родному плечу. К Мутаеву, например.

— Ты не достанешь ему до плеча, — рассмеялся Егор. — Прижимайся к коленкам. Но он сразу заподозрит, что ты, как судья Крикс, любишь его миллионы.

— А что делать, — капризно сказала Аксинья. — Я девушка бедная, сама себе на жизнь зарабатываю…

— Бедная она, — фыркнул Егор. — Тебе папочка кубышку набил еще в младенчестве.

— Кто бы говорил…— прищурясь, парировала она, и вдруг заметила подошедшего Димку:

— О, привет Димас!

Егор тоже увидел Димку, но ответить не успел. Элина под вялые аплодисменты ушла со сцены. Аксинья вытолкнула Егора из-за кулис. Элина пронеслась мимо Димки раздраженная, как фурия. Следом бежал ее концертный директор, униженно пригибаясь и делая жалостливое лицо. От Элины сыпались искры, в светлых глазах виднелись только черные точки зрачков.

— Надеюсь, что на записи все будет куда живее, — прошипела она. —Ты что, урод, не мог пару букетов организовать?

— Я… я… — пролепетал директор.

Лицом он работал хорошо. Даже Димке стало его почти жалко. Но тут директор стрельнул глазами по сторонам, и на короткий миг его скорбную физиономию исказила злобная гримаса.

Димка усмехнулся: тяжело тебе, любезный, под пятой Геббельса? Это еще цветочки...

У Элины каждый год новый директор. Она расправляется с ними мастерски, вышвыривая с волчьим билетом, испорченной репутацией и, если совсем не повезет, с долгами.

В начале года Элина на всю страну рассказывала о нечистом на руку концертном директоре, который запланировал «левые» концерты, взял под них деньги, которые потом спустил в казино, а она была вынуждена оправдываться перед людьми, купивших билеты, и спешно ехать в те города, где обещали ее гастроли. Тусовка Элине сочувствовала, а пытавшегося оправдаться директора заклеймили позором, хотя он и уверял: деньги мадам получила в полном объеме! Говорили, что теперь директор, отдав за долги квартиру и машину, работает где-то в провинции.

— Слушай, ты, — рявкнула Элина, приостанавливаясь, — я тебе что, сопля начинающая, уходить со сцены под стук собственных каблуков? Пойдешь к режиссерам, чтобы они аплодисменты подставили и морды какие-нибудь восторженные. И букеты зрители пусть несут.

— Но ведь ничего не вручили, — попробовал возразить директор.

— Вчера вручали. Смонтируйте.

— Вчера ты по-другому была одета.

— Да? — Элина остановилась и попробовала наморщить лоб, обколотый ботоксом. — Действительно… Я не подумала. Ну, хорошо, пусть не вручают, пусть хотя бы несут. И смотри мне, чтобы на гала-концерте такого не было!

Не заметив Димку, Элина пронеслась мимо. Концертный директор плелся следом, как побитый шут.

Димка презрительно фыркнул.

Кончилось твое время, Элина.

Уже цветов не несут. Надо, как некоторые, самой в зал ходить, собирая со зрителей дань в виде букетов, хоть это и выглядит сплошным позорищем. Сам он к цветам был равнодушен. Что толку, если их все равно приходилось оставлять в гримерных, гостиницах городов, где выступал! Не тащить же их в Москву, или в тур?

Часто в цветы вкладывались записки, фотографии, исписанные кривым почерком, разрисованные сердечками, розочками, со слюнявыми отпечатками губ, вымазанных красной помадой. Димку такие послания забавляли в первый год, теперь он выбрасывал их, не читая.

Конкурсанты маялись на лужайке. Артисты бродили за кулисами, поглядывая на сцену. Выступившие возвращались в зал, чтобы досмотреть программу. Димке, хотелось на волю. Атмосфера закулисья спокойствия не прибавляла.

Еще и петь вживую.

Блин!

Обычно на федеральных каналах большие концерты проходили под фонограмму, но тут приходилось давать мастер-класс новичкам.

Вот смеху будет, если у него от волнения горло сведет…

Егор и Аксинья, оттарабанив свой текст, пошли за кулисы. Димка подумал, что надо бы спросить, не хочет ли Егор прогуляться на пляж, но не успел. Чья-то рука схватила его за локоть и потащила в темноту. Обернувшись, Димка очутился лицом к лицу к Галахову.

— Надо поговорить, — сказал он.

— Чего ты от меня бегаешь?

— Ничего я не бегаю.

— Да ла-а-адно?

Под лестницей, куда Галахов запихнул Димку, было темно, пыльно и душно. Только каблуки танцоров кордебалета стучали звонко: цок-цок-цок. Над головой нависал низкий, кривой потолок, и высокий Димка стоял, согнув голову. Со стороны казалось, что он униженно кланяется важному Галахову.

Галахов в блестящем белом костюме под лестницей смотрелся неуместно. Димка с ненавистью посмотрел в его лицо, оценил глумливую ухмылку и мстительно пожелал ему зацепиться за гвоздь, прислониться к стене и напрочь угваздать это шелковое великолепие.

— Что ты, как не родной, право слово, — тихо сказал Галахов и даже руку потянул к Димкиному лицу.

Димка отбил ее.

Лицо Галахова вытянулось:

— Ты чего?

— Ничего. Чё ты лезешь?

— Я поговорить хотел.

— Ну, так говори. У меня выступление, между прочим.

На Галахова нарочитая Димкина грубость не подействовала. Он вытащил из кармана очки, потер стекла о белоснежный рукав, нацепил их на нос, отчего маленькие глаза сразу стали казаться более выразительными и жесткими.

— Ну, и чего ты ершишься? — миролюбиво спросил Галахов. — Я, между прочим, тебя везде искал.

— Зачем?

— Как это — зачем? Ты мне очень понравился. Мы могли бы встречаться. Тайком, конечно, но регулярно. Найти нормального парня из тусовки тяжело, они болтливы. А нам это не надо, верно?

— Мне это вообще не надо, — грубо сказал Димка и попробовал выйти, но Галахов не пустил.

— Ой ли? — насмешливо сказал он. — Так уж и не надо? Вроде бы ты не очень сопротивлялся. Если уж быть откровенным, совсем не сопротивлялся.

— Я пьяный был, — буркнул Димка. — Не соображал ничего...

— Ну-ну, — фыркнул Галахов. — Совершенно не соображал секунд десять, а потом начал активно подмахивать. Дело привычное, да?

Димка стиснул зубы от злости, подавив желание стукнуть Галахова по носу, и снова сделал попытку пройти, но тот не дал.

— Ну, ладно, — примирительно сказал Галахов. — Чего ты? Тебе же понравилось со мной. Так почему бы нам не стать друг другу чуть ближе?

— Оно мне надо? — процедил Димка сквозь зубы.

— Я кое-какой вес имею. Пробью тебе эфиры по льготному тарифу, а то и вовсе даром. Подумай.

Сверкнув белозубой улыбкой, Галахов выжидающе уставился на Димку, а тот, задыхаясь от бессильной злости, хотел уже пихнуть телезвезду в грудь, да так, чтобы тот впечатался спиной в грязную стенку, а еще лучше — шмякнулся на пол, в пыль!

Но волшебное слово «эфиры» остановило, помахав перед глазами предупреждающим шлагбаумом.

Эфиры. Льготный тариф. Или вообще бесплатно.

Если, конечно, постараться.

Когда-то, уже озабоченный своим здоровьем Люксенштейн начал подкладывать Димку в постель к совершенно незнакомым мужикам, занимавших высокие должности на телевидении и даже в правительстве. Наверное, он по-своему любил молодого, неопытного артиста, и предполагая, что скоро умрет, стремился подстраховать любимчика.

Никакой благодарности за это Димка не испытывал.

После смерти Люксенштейна ни один из потных волосатых мужиков, которых он ублажал в койке, на помощь так и не пришел. Хорошо еще, что Инна вовремя подвернулась....

Мысль, что ему придется снова кувыркаться в постели с мужчиной, в восторг не приводила. Ладно, тогда он был пьян, но теперь …

Эфиры. Главный канал страны.

Кремлевский дворец. «Голубые огоньки».

Через полтора месяца начнется новый сезон —сумасшедшая гонка. В октябре-ноябре — повальные съемки к новогодним праздникам. Если Галахов озлобится, он запросто выкинет Димку из эфиров. Характер у него пакостный, это все знают...

Что там говорил Егор про судью Крикса? Что сказала ему донна Роза Дельвадорес?

«…Я тебя поцелую… Потом… Если захочешь…»

Эфиры придется отрабатывать.

Подчиняться чужом графику, прогибаться и терпеть, а ведь он уже не мальчик.

Он — «звезда»!

Вот только Галахов тоже «звезда», и в его власти вышвырнуть Димку отовсюду, состряпать пару сюжетов и погубить его карьеру...

Ну почему им вечно помыкают?!

Никто никогда не посмел бы подойти с таким предложением к Егору и предъявить ему ультиматум. Дело даже не в папе-олигархе, просто Егор так себя держит, что не подступишься. А если кто-то его не устраивает — вышвыривает из жизни, щелчками, как шашки во время игры «в Чапаева».

Год назад Димка и Егор работали в мощном чёсе по просторам страны. В одном из паршивых отелей где-то в провинции, от скуки, они играли найденными шашками «в Чапаева». Димка признался, что понятия не имеет, кто такой Чапаев и его верный Петька. Вроде бы герои анекдотов, как канувшие в лету «новые русские» в вечно малиновых пиджаках...

Егор был шокирован.

— Ты еще более дремуч, чем я думал! — воскликнул он и тремя щелчками разбил Димкину армию.

От людей в своей жизни Егор избавлялся так же.

Щелк-щелк — и нет бывшего друга Антона, бывшей девушки Аллы. Слетели с доски в забвение. Больше о них Егор никогда не вспоминал, во всяком случае, при Димке.

Как бы ему хотелось уметь вот так… Щелк! И нет Галахова с его лоснящейся мордой. Но эфиры, эфиры… Кому ты нужен без эфиров? Провинциальным домам культуры? Зрители с букетами ромашек и бархатцев, выдранных из колхозной клумбы, девчонки с застиранными лицами, блеклыми волосами и ресницами, орущие под окном гостиницы. В номере нет горячей воды, праздник, если есть холодная...

— Ну, малыш, что ты дуешься, — тихо сказал Галахов и провел ладонью по Димкиной щеке. От пальцев несло французским одеколоном и лихорадочным жаром.

Димка содрогнулся.

«Эфиры! — пролепетал умирающий здравый смысл. — Деньги! Сумасшедшие деньги за участие во всех рейтинговых передачах!»

Нет уж!

Он хотел ударить Галахова, но тут наверху зацокали каблуки, и в голову пришла спасительная мысль, а перед глазами возникла грузная фигура бразильской псевдомиллионерши с кувшином в руке, и ее трогательное танго.

«Я поцелую тебя… Потом… Если захочешь…»

Воспользовавшись моментом, Димка ловко проскользнул мимо Галахова, сообразив, что ему можно просто не отвечать.

По крайней мере, сейчас.

В последний конкурсный день, выпавший на воскресенье, Димка пребывал в омерзительном настроении. Мало того, что Галахов продолжал преследовать его, то названивая на сотовый, то словно невзначай оказываясь рядом на вечеринках, так еще и оказалось, что Димка остался без денег.

Бумажник с кредитками пропал.

Обнаружилось это утром, когда Димка, позавтракав в отеле, попросил к вечеру прислать ему счет. Большинство артистов предпочли улететь в понедельник, на более удобном рейсе, в компании миллиардера Мутаева. По слухам, кое-кому Мутаев уже пообещал некие прожекты, отчего остальные скрипели зубами и удваивали усилия по охмурению денежного мешка. Если бы в Юрмалу приехала Инна, Димка наверняка ввязался бы в эту гонку, но в одиночку льстить Мутаеву он не отваживался, боясь ляпнуть какую-нибудь глупость.

К Егору Мутаев подошел сам, когда он, Алина и Димка завтракали в ресторане, дружески пожал руку и даже по плечу хлопнул, Алине кивнул царственно, на Димку даже не посмотрел.

— Как отец? — спросил Мутаев.

Егор пожал плечами:

— Да что ему сделается? Качает бабло.

— Молодец, — похвалил Мутаев, улыбаясь крокодильей улыбкой. — Буду в Москве, заскочу. Ты, я слышал, жениться собрался?

Егор улыбнулся, накрыл руку Алины своей и кивнул.

— Ну, подарок за мной, — сказал Мутаев.

Осмелев, Димка вдруг решил подать голос:

— А вы когда же? Тут столько желающих. Одна только Аксинья чего стоит…

— Мне давно известно, сколько стоит Аксинья, — холодно ответил Мутаев и ушел.

Димка покраснел и начал теребить под столом пальцы, обрывая заусенец. С ним уже давно никто не разговаривал вот так — с холодным презрением, указывающим на его ничтожество. Отец Егора, миллионер Боталов, тоже всегда смотрел на Димку, как на грязного кота, случайно попавшего в дом...

Хорошо Егору, подумал Димка с внезапной завистью. А ведь Димка популярнее его, и за концерты получает куда больше, чем Егор за корпоративы! Вот только Егору не надо платить зарплату музыкантам, не надо тратиться на клипы и запись песен. Что заработал — то его, белым или, что гораздо чаще, черным налом, в конвертике. Откатался полгода на «лексусе», и уже собирается покупать новую машину, о чем сообщил с легкой небрежностью. Димке хотелось «лексус» или «майбах», но ездить приходилось на «БМВ» не самой последней модели, взятой в кредит. Хорошо, что квартира в Москве теперь есть, большая, просторная. Правда мебели раз-два и обчелся, да и та вся из Икеи. Никаких излишеств. Никаких Людовиков XIV, кресел в стиле ампир и кроватей с балдахином по заоблачной цене...

В прошлом месяце Димку попросили сняться для передачи в домашних условиях. Отказываться от съемок было глупо. Результат оказался неудачным. Димка договорился с Егором, привел съемочную группу к нему, распихал по углам приметные вещи, вроде фотографий. Однако бывалых журналистов провести не удалось.

— Странно, — хмыкнула модная девица с бриллиантом в пупке, — а я думала, тут Черский живет.

Димке пришлось выкручиваться, рассказывать, что у него ремонт, но выглядели его оправдания жалкими...

Вспомнив об этом, он помрачнел.

— Чего скуксился? — спросил Егор.

— Да так, - улыбнулся Димка. — Вспомнил, как все начиналось. Тяжелое было время.

— Ну, карьеру никто легко не делал, — произнесла Алина.

От этих слов у Димки вдруг помутилось в голове. Вцепившись в заусенец, он дернул его так, что из пальца потекла кровь. Хорошо говорить тому, кто как Егор, сразу получил все от папочки, или как Алина, занявшую теплое место в холдинге богатого дядюшки! Сидит тут, щуря бесстыжие глазки, и рассуждает…

Что она знает о карьере?!

— Мы с Димкой носились, как савраски, — сказал Егор. — Я в газете работал, хотел мир перевернуть в одиночку. Только потом понял, что папашины бабки могут сильно облегчить жизнь. Глупо отказываться. А сперва — жизнь на зарплату, интервью со «звездами»… Вон, Алмазов со мной за ручку здоровается, лыбу давит, а однажды чуть не порвал.

— Да я такая же была, — рассмеялась Алина. — Тоже ведь не сразу к дяде на работу попала. Мы тогда фигово жили. Папенька весь в цифрах, маменька —в новой любви. До меня дела никому не было. А я в университет шла и думала: купить бы сосиску прямо у метро и сожрать!..

— Да ладно? — не поверил Димка. — Ты мечтала о сосисках?

— Еще как мечтала. Полгода, наверное, жили на одном «геркулесе». Бодяжили с бульонными кубиками. Господи, как я ненавидела свою жизнь… Знаете, я ведь даже подъезды за деньги мыла, потому что денег на помаду не было. Думала: чего мы поперлись в эту Москву?!

— А я Егора обжирал, — вспомнил оттаявший Димка. — Мы с Маринкой этажом ниже жили. Она часто меня домой не пускала, когда очередного хача приводила. Я на лестнице спал, пока Егор не въехал. Прибегу к нему, он яишенки пожарит — и на работу. А я — спать, в тепле и сухости…

После завтрака Егор и Алина отправились прогуляться.

Димка пошел к себе, но у выхода его подкараулила журналистка: белесая, тощая, с длинными волосами, и сунула ему в нос диктофон.

— Здравствуйте, Дмитрий. Скажите, как вы находите нынешний фестиваль?

Придав лицу значимость, Димка забубнил, что все было на редкость хорошо организовано, прошло великолепно, конкурсанты блистательны, и сегодня наконец-то станет известно, кто из них стал победителем, ля-ля-ля, жу-жу-жу. Бубнил он так минуты три. Лицо журналистки скучнело и вытягивалось.

— Ну, нет, это не пойдет, — поморщилась она и отодвинула диктофон. Димка даже слегка вытянул шею, словно привязанный невидимым поводком.

— Что «не пойдет»? — удивился он.

Журналистка махнула рукой, словно отгоняя муху:

— Ну… вот это вот. Сопли в шоколаде. Расскажите лучше о каком-нибудь скандале. А то все как сговорились: все прекрасно, все хорошо, все в восторге... Тьфу! А нам жареные факты нужны. Скажите, правда, что Гайчук и Черский любовники?

— Любовники? — переспросил Димка. — Нет, неправда. Но это вы лучше у них спросите.

— А вы любовники?

— С кем?

— С Гайчук?

— Вы в своем уме?

— А с Черским? Вы же давно дружите…

Димке захотелось стукнуть ее по носу.

Но вспомнив, что бить журналистов — прерогатива Алмазова, он грубо сказал:

— Нет, неправда. Всего доброго.

Журналистка кричала что-то в спину, но Димка сделал вид, что не слышит, а охрана внутрь настырную «акулу пера» не впустила.

Настроение, тем не менее, было испорчено.

А в номере, бегло глянув на выставленный счет, Димка обнаружил, что бумажника нет.

Паспорт, к счастью, оказался на месте, лежал в сейфе, как миленький. Перевернув номер вверх дном, Димка констатировал: деньги пропали. Сперва он облаял по телефону администратора, потом прибежавшую со слезами на глазах горничную. Выдохнувшись на директоре отеля, Димка сел в кресло и стал думать.

Деньгами он, в общем-то не пользовался с того дня, как ездил на яхту Мутаева. Проснувшись в номере Галахова, Димка сбежал практически без одежды. Потом отлеживался в номере, вечером выступал на концерте, после чего сразу пошел спать. За завтраком расплатился Егор, что никого не удивило: он часто платил за всех. Димка съел только сандвич с ветчиной и выпил чашку кофе, так что при расчете он даже не подумал заглянуть в карман. Оглядев раскиданные по полу вещи, он нахмурился.

Не хватало не только рубашки, оставленной в номере Галахова.

Не было еще и легкого светлого пиджака от Дольче и Габбана.

И куда он делся?

Сосредоточившись, Димка вспомнил. Перед вечеринкой, пиджак на нем точно был. Выпивая у стойки, он расплачивался с барменом и — да, точно, вынимал из внутреннего кармана бумажник.

А потом Мутаев потащил всех на яхту.

Дальше — провал, и позорное пробуждение в номере Галахова.

«Может, твое барахло в его комнате?» — ехидно осведомился внутренний голос.

В узких коридорчиках стояли тележки со свежими простынями, полотенцами, флакончиками шампуня и геля для душа. Трудолюбивые горничные убирали номера и, сталкиваясь с постояльцами, старательно опускали головы, отводили глаза, стеснительно улыбались, стараясь вжаться в стену.

Постояльцы бывают разные, неважно, в каком они статусе. Иной раз такого отчебучат, что ни одному человеку в здравом уме в голову не придет! «Звезды» в этом отношении от нормальных людей отличались сильно, их адекватность давала сильный крен.

Алмазов мог поколотить горничных, залепить оплеуху официанту и дать пинка шоферу. Элина гасила окурки о подоконники и воровала фены — такой у нее был странный фетиш. Актер и певец Никита Бевза обожал мочиться в вазы с цветами, получая потом удовольствие от смакования публикаций о своих «подвигах» где-нибудь на последних страницах желтых газет.

Потому служащие отеля осеняли себя крестным знамением, когда очередной фестиваль подходил к концу.

То, что из номера Димы Белова пропал бумажник с кредитками и крупной суммой денег, знали все. Потому при виде Димки горничные торопливо убирались с его дороги.

Мало ли что «звезде» придет в голову...

Плескалось в мелком Балтийском море солнце, уже плавно катившееся к осени. Для артистов это было сигналом: начинается новый сезон. Время ярких нарядов, свежих хитов, а вскоре — дикой новогодней гонки. Юрмала — это начало, сигнал к пробуждению от летней, жаркой дремы. Забег на короткую дистанцию, перед марафоном.

Добравшись до номера Галахова без приключений, Димка занес руку, чтобы постучать, но в последний момент струхнул.

Что сказать?

«Привет, не у тебя ли я забыл свой бумажник?»

«У меня. А также трусы и презервативы. Приди ко мне, мой арапчонок томный, обнимемся руками и ногами...»

Димка потряс головой, как отгонявший овода конь, и решительно затарабанил в дверь.

Повинуясь законам жанра, Галахов открыл ее голый.

Димка вздохнул.

Галахов, вообще-то, был не совсем гол. Его чресла опоясывало белое полотенце, а волосы были мокрыми. Димке показалось, что Галахов, как вещая предсказательница Ванга, предчувствовал его появление и специально просидел полдня в душе.

— Привет, — глупо сказал Димка.

Галахов не ответил, а грубо втащил его внутрь.

Димка выдернул руку из скользких пальцев.

— Я на минутку, — сказал он.

Радостная улыбка на лице Галахова подувяла, превратившись в неуверенную.

—Ты случайно не находил у себя мой бумажник? И пиджак.

— М-может, мы присядешь? — спросил Галахов.

Когда в его руках не было карточек со сценарием, он тушевался, превращаясь из светского льва в обычного человека.

— Некогда мне рассиживаться. Я деньги потерял. Возможно, где-то тут оставил. Ты не находил?

— Кто?

— Ты.

Галахов растерянно огляделся по сторонам.

Димка сделал то же самое.

Номер блистал чистотой. Стало быть, горничные его уже убирали. И наверняка сложили всю разбросанную одежду в шкаф.

— Нет, я не находил, — ответил Галахов и придвинулся ближе. Без стильных очков его лицо, с крупным носом, маленькими глазами и вялым подбородком казалось очень глупым.

— Я по тебе скучал, — прошептал Галахов и полез целоваться.

Димка пихнул его в грудь.

— Придурок! – взвизгнул он.

Галахов неуклюже рухнул на пол, ударившись о кровать. Его лицо на миг исказила гримаса боли и злости, но Димке некогда было утешать его. Рванув на себя дверцы шкафа, он увидел — его пиджака тут нет. Шипя от ярости, Димка вылетел из номера и врезался в горничную, своротив тележку, посыпались шампуни и гели. Все еще не в силах вымолвить ни одного членораздельного слова, Димка мстительно растоптал несколько флакончиков и понесся к лифту. За подошвами его кроссовок оставалась белая пена...

Перебесившись в своем номере, и еще раз обыскав его без всякой надежды на результат, Димка направился к Егору.

— Чего это на вас, Дмитрий, лица нет? — осведомился тот.

Димка огляделся.

Алина валялась на кровати и жевала яблоко, листая какой-то пестрый журнал. Чемоданы Егора стояли у стеночки строго по линейке, как в армии.

— Ты сегодня, что ли, уезжаешь? — спросил Димка.

Егор кивнул:

— Ну да, вечером. Отбарабаню первую часть концерта — и домой. Чулков, конечно, взбесится, он так рассчитывал на финал, но я его обскакал. Крутин все равно предпочитает нас с Ксюхой, так что Леша обломится. А потом мы сразу поедем в аэропорт. А ты что? Остаешься?

— Нет, я сегодня хочу уехать, — вздохнул Димка. — Если получится.

— Ну, и замечательно, — сказал Егор и безмятежно улегся рядом с Алиной. — Погоди, а что значит: если получится? Концертик, что ли, какой намечен?

— Я деньги потерял.

— Молодец, — похвалил Егор, а встрепенувшаяся Алина спросила:

— Когда? И где?

Димка рассказал вкратце о своей беде, выбросив из повествования компромат, вроде пробуждения в номере шоумэна Галахова. По его версии, после пьяной вечеринки на яхте он проснулся в своем номере, без пиджака и бумажника.

— Красавчик, — фыркнул Егор. — Паспорт-то цел?

— Паспорт в номере. А денег — ни копья. Даже за номер не рассчитаться. И сегодня как на грех воскресенье. Одолжишь?

— И сколько нужно, чтобы спасти отца русской демократии? — усмехнулся Егор.

— Ну, дай косарь… А почему «русской демократии»?

— Это классика, Дима, — быстро сказала Алина. — А ты кредитки заблокировал?

— Нет еще. Говорю же, сегодня воскресенье.

— Все равно звони, — посуровел Егор. — Алинка права, если с твоих карточек деньги еще не сняли, то сделают это быстро. Банк-то хоть помнишь?

— Помню.

— Хоть что-то, — вздохнул Егор. — Погоди, я Мутаеву позвоню. Может, у него на яхте твой пиджачок остался. Хотя, если бы нашли, давно бы доставили…

Егор встал и пошел звонить на балкон.

Пока убитый Димка сидел в кресле, проклиная свое разгильдяйство, Алина нашла в интернете телефоны горячей линии банков и буквально заставила растеряху позвонить. Пробубнив данные своего паспорта, с трудом вспомнив кодовое слово, Димка стал ждать.

Поднятая по тревоге прислуга Мутаева обшарила на яхте каждый уголок. За это время Димка, Егор и Алина успели пообедать. Пока Димка доедал десерт, Егор расплатился за его номер, а Алина заказала билет на тот же рейс.

— Облом, — сообщил Егор, усаживаясь за стол. — Звонил сейчас какой-то невероятно вежливый мэн из обслуги Мутаева. Не нашли твой пиджачок, гражданин начальничок. Похорони и забудь.

— Фигово, — вздохнул Димка.

— В следующий раз будешь оставлять ценные вещи в номерах. Так что, летишь с нами? Алинка тебе билет взяла уже.

— Да куда я денусь? — проворчал Димка. — Блин, вот как один поеду, вечно во что-нибудь вляпаюсь.

— Так не езди один, — посоветовала Алина. — Погоди, ты же с музыкантами, с администратором…

— У них своя сказка, у меня своя, — скривился Димка. — Музыкантов на яхты не зовут. Меня, вон, тоже чудом пригласили, сам не помню, как. И потом, они уже утром свинтили. Я же сегодня пою только раз, и то с местным оркестром.

— Да, тебе без няньки никуда, — рассмеялся Егор. — Надо Инне сказать, чтобы она свисток на шею вешала. Чуть что, пусть свистит.

— Зачем?

— Чтобы ты, разгильдяй с буквой «пи», лучше ориентировался в пространстве. Иди, барахло собирай, нам через час выезжать.

Димка надулся, но пошел.

А что оставалось делать?

Номер показался ему чужим и безликим, а белые стены словно издевались, усмехаясь плотно сжатыми бумажными ртами. Телефон, забытый на тумбочке, начал дергаться и распевать последний Димкин хит. Схватив трубку, он заорал:

— Алло?

В трубке хихикнули, а потом глумливый голос сказал:

— Не хотите ли купить слона?

Забыв о предостережении Егора не грубить пранкерам, Димка завизжал что-то дикое, разбавив трехэтажным матом, а потом, злобно тыкая пальцами в сенсорный экран, отключил сперва собеседника, а затем и телефон.

Чемодан не желал утрамбовываться. Вещи валились из рук.

Димка злился на весь белый свет. В момент, когда в дверь постучали, он, взопревший, был в такой ярости, что с радостью бросился открывать, горя желанием убить любого, кто пришел.

За дверью стоял Галахов.

— Я подумал, что мы не должны вот так расстаться, — сказал он и перешагнул через порог.

Димка недоуменно захлопал глазами. Уж кого-кого, а Галахова он желал видеть меньше всего.

Галахов улыбался, и его улыбка показалась Димке жалкой и омерзительной.

— Думаю, ты меня п-поймешь, — зачастил Галахов. — Ведь мы — два сапога пара. Сам понимаешь, как тяжело в шоубизе, когда вечно один, всегда один… Я же знаю, ты тоже один, с тех пор как умер Люксенштейн, и потом…

Он захлебнулся воздухом, закашлялся...

Этого времени Димке хватило, чтобы перехватить инициативу.

— Шел бы ты, Саша, — неприязненно произнес он.

Галахов вытаращил глаза:

— К-как это? В с-смысле — куда?

— Да на хрен, — с удовольствием пояснил Димка. — Мне до твоего поноса словесного дела нет. И до тебя тоже дела нет. Совсем.

Галахов выглядел оглушенным. Помолчав, он поднял голову и спросил с новым выражением, в котором мелькнуло что-то опасное:

— То есть, ты не хочешь со мной встречаться?

— Нет.

— Почему? — тихо спросил Галахов.

Потеряв осторожность, Димка яростно прорычал:

— Потому что не хочу, чтобы каждое утро надо мной нависала твоя рожа и орала: «Добрый день, добрый день, добрый день!»

— Что???

— Тошнит меня от тебя, урод!

Галахов ответил не сразу.

Сняв узенькие очки, он с минуту протирал стекла платком. Мясистые пальцы шевелились как жирные белые пауки.

— Тошнит, значит? — сказал Галахов ласково. — От меня? Ну-ну… Посмотрим, педрила, как бы тебе пожалеть о своих словах не пришлось.

Он поднялся и пошел к двери, задрав подбородок, бледный от ярости, только на скулах горели два лихорадочных пятна. Маленькие глаза метали молнии.

Димка посторонился и, когда Галахов уже стоял в дверях, ядовито добавил:

— Сам-то кто? Не педрила, что ли? А за меня не волнуйся. Не пропаду.

— Посмотрим, — буркнул Галахов и хлопнул дверью так, что со стены слетела картина с изображением морского бульвара.

Стекла прощально звякнули и осыпались на пол с прощальным хрустом. Раздосадованный Димка подумал, что ему и это впишут в счет, да такой, словно на стене висел Айвазовский...

Недавняя беседа с журналисткой вдруг всплыла в голове. Свирепо оглядев номер, Димка пнул ни в чем не повинный диван, ушиб палец и, шипя от боли, прихрамывая, пошел в ванную.

Санузел был шикарен: с леопардовыми плитками, сверкающим глянцевым потолком и искусственными орхидеями на полочках. Не ванная, а Лувр.

Эта раздражающая роскошь вдруг взбесила Димку. Глядя на сверкающую красоту, он думал, как ему хочется выпить. А еще лучше — проглотить что-нибудь забойное, веселящее, прогоняющее тоску и злость напрочь!

Вот только, как назло, таблеток не было.

Запастись он не успел, а администратор с его полезными знакомствами уже укатил в Москву...

Сверкающая чистота снова вызвала у Димки волну бешенства. Не думая, что делает, он снял штаны и завис над сверкающей чистотой купелью.

— Хотите скандала? — сказал он, отрывая кусок туалетной бумаги. — Будет вам скандал.

Глава 4

Егор сидел в кресле, беззаботно болтал ногой в могучем тупоносом ботинке армейского вида, прихлебывал кофе и молчал. Секретарша, которая минуту назад поставила перед ним поднос с угощением, обернулась от стеклянных дверей с любопытством, смешанным с опаской. Судя по наливающемуся краской начальству, вскоре должна была разразиться буря.

— Что-то еще? — тихо спросило начальство.

В голосе уже клокотал шквал. Так иногда бывало, когда к начальству приходил с визитом сын. Начальство потом хваталось за бутылку, обзванивало другое начальство и жаловалось на великовозрастного балбеса, не желавшего приобщаться к папочкиной империи.

— Нет-нет, — спохватилась секретарша и так ловко выскользнула за стеклянную дверь, будто она просочилась между створками.

Дождавшись, когда секретарша отойдет подальше, Александр Боталов побарабанил пальцами по столу и ехидно спросил:

— И когда же состоится таинство?

— Там в пригласительном все написано, —ответил сын. — Ты же, вроде бы, читать еще не разучился.

— Не умничай мне тут, — разозлился Боталов и опустил глаза на кусочек раскрашенного картона.

Пригласительный на свадьбу сына показался Боталову пошловатым. Голуби, розочки, переплетенные обручальные кольца, витиеватый шрифт с кучей ненужных завитушек...

— Докатился, — проворчал Боталов, щурясь и отодвигая пригласительный подальше от глаз. — Родной сын, вместо буханья в ноги к создателю с просьбой благословения, приносит бумажку в конверте. Чего, просто не мог сказать?

— Ты же все время занят, — пожал плечами Егор. — А так я сейчас твоей секретутке на выходе эту бумажку суну, а она тебе в нужный момент напомнит: так, мол, и так, Александр Владимирович, не велите казнить, но завтра ваша кровиночка под венец идет. Купите комплект постельного белья в подарок и телевизор фирмы «LG».

— Ты бы еще смс послал, — буркнул Боталов. — Совсем распоясался. Мало тебя в детстве лупили.

— Ой, мало, — вздохнул Егор. — Рос небитым, непуганым, как мимоза, поскольку папахен мой бросил сироту в младенчестве, да уехал денежку делать.

— Помолчи, мимоза, — скривился Боталов, еще раз оглядел сына с ног до головы и вдруг рявкнул:

— Я тебе сколько раз говорил, чтобы ты ко мне на работу являлся прилично одетым?! А если тут мэр окажется или, чего доброго, сам… В следующий раз велю охране тебя не пускать.

— Не думаю, что мэра или «самого» шокируют мои штаны, — спокойно ответил Егор. —Так что не финти тут, что мой вид тебя огорчает.

Боталов встал с места и подошел к громадному, во всю стену, окну, за которым простиралась Москва. С двадцатого этажа столица казалась куда внушительнее. Куда ни глянь, крыши, шпили, башни из бетона и стекла: белого, синего, зеленоватого...

Красотища.

Люди внизу маленькие, как букашки. И бегают так же, по своим букашечьим делам — кто пешком, кто на машинках, которые с этой захватывающей дух высоты кажутся крохотными и смешными.

На дворе сентябрь, деревья еще почти не тронула осенняя желтизна, и только небо тут, сверху, кажется слишком синим и глубоким, холодным уже по- осеннему. Солнце еще согревает землю, а она тянет тепло откуда может, словно про запас...

Напротив — здание-близнец, словно другой берег. Может, там, на двадцатом этаже сидит такой же человек, с теми же проблемами, как в фильме о двух мафиози, которые от страха быть убитыми не выходили из зданий-близнецов, сверлили друг друга ненавидящими взглядами и наняли в итоге одного и того же убийцу друг для друга.

Протянуть бы между небоскребами мостик, и бегать туда-сюда, воспитывая характер. Авось извечный страх высоты съежится и оставит в покое...

Боталов глянул вниз, чувствуя, как у него привычно захватило дух, и потрогал холодное стекло кончиками пальцев.

Смотреть вниз — страшно. Будто бы и нет этой невидимой преграды. Один шаг — и пропасть.

— Ну, и чего ты так психуешь? — миролюбиво осведомился Егор. — Я понимаю, конечно, что ты моего брака не одобряешь. Но жениться, чтобы ты поправил финансовые дела, я тоже не хочу. В конце концов, ты моих женщин никогда не одобрял.

— Потому что спишь — с кем попало…

Егор не ответил. Боталов спиной почувствовал нарастающую волну его раздражения и торопливо пошел на попятный. Ссориться со строптивым сыном не хотелось.

Взаимопонимания с Егором так и не удалось наладить. Не получалось семейной близости, хоть тресни!

Боталов часто думал: надо было отобрать сына у бывшей жены, увезти в Москву и воспитывать самостоятельно. Может, получилось бы из него что-то более живое и человечное. Но каждый раз, задумываясь об этом, он с горечью одергивал себя: куда было забирать?

Сначала он и сам мыкался по съемным квартирам, дерганый, злой, вечно занятый. Боталова двадцатилетней давности не волновало качество снимаемой жилплощади. Был бы душ и кровать, в которую он падал сбитым летчиком и засыпал мертвым сном. Брать в эту жизнь кроху-сына казалось нереальным. Не няньку же нанимать…

Потом стало легче, но тут уже он сам, вкусив красивой жизни, пустился во все тяжкие, женился второй раз, и радовался, когда Инна родила дочь. Однако про сына, оставленного в холодном Новосибирске со Снежной Королевой, коей была его бывшая, не забывал.

Империя, созданная за двадцать лет, нуждалась в наследнике.

Он вызвал Егора в Москву «погостить», заранее зная, что после столицы тот не захочет возвращаться в Новосибирск. Однако недооценил упорства бывшей.Снежная Королева постаралась на славу. В Москву приехал Кай. С утонченными манерами, железным характером и ледяным сердцем.

В компании сына Боталов часто чувствовал себя неуютно. Все мерещилось: Егор осуждает его за прошлое, и, наверное, никогда не простит. А если бы он еще знал наверняка, как погибла его мать…

Мысли о смерти бывшей жены оказались лишними. Сердце скакнуло вверх, застряло в горле. Боталов бросил взгляд вниз и почувствовал дурноту. Там, за окном манила синяя пропасть, сужавшаяся к низу.

Стекло оставалось холодным, и Боталов приложил к нему пылающий лоб.

Женится он…

Вот паршивец! И ведь ничего не поделать…

— Помощь нужна? — глухо спросил он. — Денег дать, или с организацией помочь…

— Спасибо, мы уже все оплатили, все организовали, — холодно ответил Егор. Его раскачивающаяся нога в надраенном ботинке на миг замерла, а потом продолжила замысловатую синусоиду. — Алинка в организации чего-либо большой спец, а уж если речь идет о ее собственной свадьбе, тут ей вообще нет равных! От тебя требуется только присутствие и слезливая речь. Большого приема не намечается, мероприятие будет весьма камерное, человек на сорок-пятьдесят. Ну, а сразу после свадьбы мы уедем во Францию на пару недель. Потом уже некогда будет, сезон, и все такое...

— Сорок человек? — удивился Боталов. — Это что, только родня, что ли?

— Ну да. Еще друзья с работы. Придут, подарят наборы сковородок и прочее. Родня, в основном, с Алинкиной стороны. Сам понимаешь, мне особо позвать некого.

Боталов крякнул и решительно повернулся.

— Вот что, — сказал он. — Раз уж ты отказался от династического брака, то хоть папиными связями не пренебрегай. Скажи Алине, чтобы позвонила мне. Организуем все в лучшем виде. Гостей позовем не только приятных, но и полезных. С большими возможностями.

— Пап, не начинай, — поморщился Егор.

— Так, помолчи на отца! Папа знает, папа пожил… Не хватало еще, чтоб про моего сына сказали, что он нищий. Когда у нас свадьба? Тридцатого? Отлично, еще пара недель есть.

— Мутаев, кстати, грозился быть, — вспомнил Егор. — Еще в Юрмале обещал.

— Вот, — обрадовался Боталов. — Ведь можешь, когда захочешь. Значит, позвонишь ему… Нет, лучше я позвоню. А то ляпнешь еще чего-нибудь не то.

— Ну да, — лениво протянул Егор, — миллионеры — натуры тонкие, к ним особый подход нужен, деликатный. Кстати, раз уж мы о деликатности заговорили… Ты бы сел, что ли…

Незнакомые нотки в голосе сына встревожили Боталова. Он опустился в кресло и недоверчиво посмотрел на Егора:

— Ну?

— Тут такое дело, — замялся Егор. — Не знаю даже, как сказать… Ну, в общем, ты скоро станешь дедом.

Больше всего Егор не любил, когда кто-то нарушал его планы, пусть даже этим «кем-то» был родной отец. После его вмешательства стройный план предстоящей свадьбы покосился, как ветхий домик, грозя завалиться на бок.

Как все хорошо начиналось!

Гостей собирались пригласить немного, даже меньше заявленных сорока человек. Узкий круг, только свои, молодежная тусовка, танцы до упада, никакого пафоса и «лиц из Кремля». Потом — спешный отъезд во Францию или Италию. Как вариант рассматривались Мальта, Кипр и Таиланд, а потом —на работу с новыми силами.

А как иначе? Сезон! В сезон надолго с телевидения никто не отпустит.

Боталов вмешался в процесс с элегантностью медведя и разнес изящную конструкцию свадьбы в щепки. Алина, делегированная в помощь свекру, звонила уже дважды, с тихим ужасом рассказывая, что все летит к чертям.

Егор слушал и злился.

На работе тоже все было не ахти. Из-за незапланированного отпуска приходилось срочно снимать и монтировать пару лишних программ на двух каналах. Кулинарная программа, которую он вел уже год, пользовалось у зрителей успехом, а новое ток-шоу должно было затмить по рейтингам аналоговое, в котором Александр Галахов успешно полоскал грязное белье селебрити.

Работы было много, и Егор, будучи не только ведущим, но и руководителем обоих проектов, катастрофически не успевал.

За окном уже давно сгустились сумерки, однако в Останкино жизнь не замирала даже по ночам. На улице гудели машины, в коридорах степенно прохаживались директора программ, носились журналисты и операторы. Голодный и злой Егор черкал сценарий.

В комнатушке, заменявшей ему рабочий кабинет, было пусто.

Почти все члены команды разошлись. Где-то бегала помощница, посланная вниз с заданием раздобыть какой-нибудь еды. Егор потер усталые глаза и, вздохнув, с тоской покосился на неразобранную стопку бумаг. В дверь поскреблись.

Он поднялся, со стоном выпрямив затекшую спину. В воображении возникла помощница Раиса, с подносом в руках, заваленным всяческой снедью. Видимо, руки заняты, потому дверь не открывает...

— Иду, — сообщил он в пространство и открыл дверь.

— Привет, — улыбнулась ему навстречу Алина.

Егор моргнул пару раз, словно не веря своим глазам. Потом полез обниматься, спохватился, забрал большой пакет, и снова начал тискать ее. Проходивший мимо с охапкой кассет монтажер загляделся на целующуюся парочку, споткнулся и с грохотом поронял все на пол. Канонада отрезвила Егора. Он затащил Алину внутрь и захлопнул дверь.

— Ты как тут оказалась? — спросил он удивленно.

— Я тебе поесть принесла.

Егор вытащил из пакета пару пластиковых контейнеров и кульки. Приоткрыв крышечки, он изучил содержимое:

— Сама готовила?

— Хотела бы сказать «да», но — увы. Просидела весь день на работе, оголодала, как волк. Потому заказала в ресторане.

— М-м-м, форелька… Ты ела? — спохватился он.

Алина пожала плечами:

—Так, перехватила что-то в офисе. Но пахнет невероятно, так что я, наверное, у тебя половину отниму.

Он пошел копаться в шкафу в поисках чистых тарелок, но ни одной не нашел. В кабинетике, где толклись порой одновременно по пятнадцать человек, пропадали не только сигареты, еда и ручки, но и посуда.

— Чего ты там возишься? — спросила Алина.

— Тарелки не найду. Или блюдца какие-нибудь завалящие. Слушай, даже вилок нет…

— Брось все, я одноразовые захватила…

— Нет, ну мне даже интересно, они что, вместе с вилками жрут? — пробурчал Егор, захлопывая дверцу. — Вчера еще здесь была целая куча вилок… Давай я в студию сбегаю? Там полно посуды…

— Садись, — скомандовала Алина, и он моментально сел, оглядывая стол, на котором в пластиковых контейнерах красовались форель с овощным гарниром, салат и пара булочек с кунжутом.

— Будем из одной миски есть? — спросил Егор.

Алина зацепила вилкой половину салата и бухнула в контейнер с рыбой. Потом переложила из него кусок форели в контейнер с салатом.

— Сейчас я тебе гарнир выгребу, — пообещал Егор, но Алина покачала головой:

— Не надо. Ты ешь, мне этого хватит.

— Чего это хватит? — возмутился он. — Тебе надо за двоих есть. Надо ведь?

Не слушая ее возражений, он неаккуратно переложил из своего контейнера гарнир, просыпав часть на стол.

— Зараза!

Пока он искал тряпку, Алина вытерла стол бумажной салфеткой. Егор вытащил из шкафа довольно грязное полотенце, брезгливо помял его в руках, увидел, что на столе уже наведен порядок и швырнул полотенце в мусорную корзину. Алина с усмешкой наблюдала, как он нервно вытирает руки о штаны.

Все-таки он был невероятно правильным чистюлей, педантичным до зубовного скрежета, и сам со своей педантичностью пытался бороться, признавая, что устал жить в стерильности. На все его попытки устроить вокруг хаос, Алина смотрела снисходительно.

— Как ты вошла?

— Мне Раечка пропуск выписала. И встретила внизу. Кстати, я пригласила ее на свадьбу.

— Зачем?

— А что? Гостем больше, гостем меньше… После вмешательства твоего папеньки, список раздулся в четыре раза. Я была бы рада возразить, но папа сказал — надо.

— Я с ним поговорю, — пригрозил Егор.

— Не надо. Он уже всех пригласил, неудобно будет отказывать. И потом — я просмотрела список. Люди сплошь солидные, может, подарят что-нибудь существеннее офигительного набора отверток. Больше всего меня беспокоят люди, которые придут «со спутницей». Или со спутником.

— Чего это?

— Не хочу случайных лиц. Непонятно, с чьей они стороны.

— Ну, будем считать, что если мы кого-то не знаем, их пригласил папа, — пожал плечами Егор. — А вообще, раз пошла такая пьянка, то и расходы спихнем на него. Повеселимся в кругу своих, а незнакомцам будем улыбаться и махать руками.

Чай решили не пить, впрочем, его все равно не было. В шкафу нашлась полупустая банка растворимого кофе, который Егор не стал бы пить и под угрозой расстрела. Алина с ловкостью фокусника выудила из сумочки грейпфрут и сунула Егору — чистить. Он взял его и, устроившись в углу, на маленьком двухместном диване, начал ломать кожуру пальцами. Алина устроилась рядом, положив голову Егору на плечо.

— Сидеть бы так век, — вздохнул он. — Дурдом какой-то со свадьбой, да и на работе. Мы так все хорошо придумали.

— Не переживай.

— Я не переживаю, я злюсь. До смерти надоело жить, учитывая, что кто-то может косо посмотреть...

Она не стала отвечать, уткнувшись ему в подмышку. От Егора пахло потом, одеколоном, рядом благоухала кучка грейпфрутовой кожуры.

Егор поцеловал Алину чуть выше виска, сунул в ладонь половинку грейпфрута, разломанного на сочные дольки, но она отложила их в сторону и, повернувшись к нему, тихо сказала:

— Я сегодня так по тебе скучала! Работала, работала, а мысли далеко. Совершенно не могла сосредоточиться.

— Я тоже по тебе скучал...

Он стал ее целовать, вскипая с молниеносной скоростью. Она отвечала на его поцелуи, и когда они стали почти обжигающими, Егор невнятно замычал и помахал рукой...

— Я заперла дверь, — негромко сказала Алина.

Выскользнув из-под него, она залезла к нему на колени, заглянув в черные глаза. Он, держа ее за талию, смотрел почти серьезно, вот только в глубине темных, расширенных до предела зрачков плавали золотые искры.

Алина подняла руки вверх, свела их на затылке, выдернув из волос заколку, тряхнула головой. На плечи упала огненно-рыжая, почти красная копна.

— Женщина, — страшным шепотом произнес Егор, — что вы задумали? Вы же приличная женщина, да? Из хорошей семьи… И все такое.

— Какое — «такое»? — томно спросила она, медленно расстегивая пуговки на вязаной кофточке.

— Такое... Мне кажется, вы хотите меня соблазнить.

— Правильно кажется.

— Спасите, — прокричал Егор шутливо.

К счастью, спасать его никто не спешил...

— Йи-ха!!! — орал Димка, высунув голову из люка длинного, как такса, и такого же приземистого лимузина, украшенного цветами, пластмассовыми голубями и сцепленными кольцами. Егор, Алина и Аксинья Гайчук сидели внутри. Аксинья, придерживая Димку за тощую коленку, потянулась к молодым бокалом шампанского:

— Ну, давайте, пока еще все более-менее спокойно! Димка! Опусти уже свой перископ!

— А? — крикнул Димка сверху.

— Бэ! Спускайся, пока тебе не выдуло последние мозги. Давай тяпнем!

— Ты как себя чувствуешь? — спросил Егор свою невесту.

Алина зябко поежилась, повела плечами в сверкающем белом атласе и сокрушенно призналась:

— Мне немного не по себе. Выйдем, там толпа, начнут кричать и бросать рисом...

— Это после регистрации, — уточнила Аксинья. — Пока можешь расслабиться.

— Ты-то откуда знаешь? — хитро прищурился Димка. —Ты ж не замужем.

— Ну, что я, по-твоему, ни разу на свадьбах не была?.. Не парьтесь, все будет чики-пуки.

— Спасибо, утешила, — ответил Егор странным голосом и делано рассмеялся. — Твое чики-пуки звучит очень ободряюще.

Они звонко чокнулись бокалами и осушили их до дна.

Внутри темного чрева лимузина в своей тарелке чувствовали себя лишь Димка и Аксинья. Егор и Алина нервничали, что было очень заметно, а веселье изображали крайне неубедительно, особенно друг для друга.

Традицию забирать невесту из родительского гнезда Егор отверг сразу, обозвав языческим предрассудком. Какая традиция, если они давно живут вместе?! Свадебное платье было куплено в модном салоне у известного модельера, которого — до кучи — пришлось пригласить в гости. Модельер тряс наманикюренными ручками, благодарил за приглашение, но снизить цену на платье почему-то не спешил.

В качестве свидетелей выступили Димка и Аксинья.

Боталов, из своих соображений хотел, чтобы подружкой невесты была ее сестра Нюточка. А вдруг его великовозрастный остолоп перед алтарем все-таки поймет, что выбрал не ту, и обратит внимание на наследницу миллиардов?!

Однако Алина решительно отвергла кандидатуру Нюточки и спешно перебирала кандидаток. Получалось, что знакомых у Алины — уйма, а достойной подружки не было.

Девушкам Алина не доверяла.

Мир, в который она, девчонка из Екатеринбурга, попала, как искусственно пересаженный помидор, к провинциалке оказался не то чтобы жесток, но все-таки крайне неприветлив. Отец батрачил на своего брата, в будущем — миллионера Юрия Караулова. Мать, не выдержав семейных баталий, влюбилась и сбежала с представительным итальянцем в Римини. Алина оказалась предоставлена сама себе.

Сжав зубы, она устроилась на работу к дяде, терпела за спиной шепотки и откровенные наветы, вращалась в разношерстном обществе, то и дело получая двусмысленные предложения от мужчин всех возрастов. Плешивые дядьки с толстыми пальцами и их сонные чада смотрели на нее, словно на кусок мяса. Родственница Караулова представлялась им желанной добычей. Лавируя между ними на светских раутах, Алина с содроганьем вспоминала их взгляды — как у тухлой рыбы...

Подруга Анька Пермякова, с которой они в свое время вместе учились в школе, а затем и в институте, поверяли друг другу сокровенные тайны и надежды, вдруг стала отдаляться. После школы Анька приехала в столицу, поступила в тот же институт и начала биться за жизнь с упорством истиной провинциалки.

Алина в то время встречалась с «солидным мужчиной», которому перевалило за тридцать, думала о возможном замужестве и планировала представить избранника отцу. Кончилось все банально, как в старом анекдоте. Алина вернулась домой в неурочное время. Подруга лежала с ее избранником на узком диване совершенно голая. Оторопев от двойной измены, Алина застыла в дверях, а Анька блудливо улыбалась, не удосужившись даже прикрыться. Любимый метался по комнате, стискивая хозяйство в кулачке, а на ковре неаккуратной кучкой валялись его брюки и носок, собранный в комок...

Гадость какая.

После этого она больше никому не верила.

Прорыдав два дня в квартире ничего не понимающего отца, Алина пересмотрела взгляды на жизнь. Выгнав подругу и бывшего, она стала делать карьеру.

А что прикажете?

Убеждая себя, что предательство подруги и любовника — ерунда, она не заметила, как перестала воспринимать знаки внимания как просто женщина. К тому же — довольно красивая.

«…Нет, нет, я своей свободой дорожу…» Так говорила известная киногероиня.

На самом деле она дорожила ею.

Пережив два бессмысленных романа и один — очень трагичный, Алина научилась не верить людям.

Пока не встретила Егора.

У него были усталые темные глаза с золотыми искрами. На работе его ценили, злословили умеренно, подчеркиваядве существенные детали: он не женат и сам моет свои чашки, что для человека его масштаба — уже подвиг...

В ту, первую встречу, когда он, выжатый корпоративом, пил кофе в баре, она сидела рядом и думала, что за таким можно пойти на край света. После того, как они стали встречаться, Алина поняла, что ей не с кем даже поделиться своим триумфом. А сейчас оказалось, что ей некого пригласить в свидетельницы на собственную свадьбу.

— Давай Ксюху попросим, — предложил Егор. — Она как свадебный генерал будет. Опять же — опыт ведения всяких мероприятий…

— Вы все в дуэте ведете, — проворчала Алина. — Хорошо, я согласна, только не забудь, что это все-таки твоя свадьба. Аксинья не должна затмевать невесту. А то начнете там лясы точить…

— Если что, дашь ей в дыню, — посоветовал Егор.

Алина рассмеялась.

Мысль, что можно запросто стукнуть язвительную Гайчук ей очень понравилась.

Со свидетелем со стороны жениха проблем не возникло. Димка был предупрежден загодя и даже отменил ради свадьбы друга два концерта. В роли свидетеля он оказался впервые, чем страшно гордился, подпрыгивал от волнения и постоянно высовывал голову в люк лимузина. На перекрестке, он, на радость замершим рядом шоферам, даже исполнил фрагмент оперной арии, оборвавшийся после выхлопа трубы соседнего «хаммера». Димка закашлялся и замолчал...

День выдался на редкость удачным, теплым и солнечным, что в конце сентября уже воспринималось, как подарок. Прохожие на улицах, радуясь последним теплым денькам, неслись по тротуарам, на свадебный кортеж поглядывали с любопытством и улыбками, а появление Димки дважды сорвало небольшие овации.

— Как это приятно, когда тебя любят, — важно сказал он, усаживаясь на сидение рядом с Аксиньей. — Впервые вот так еду, и меня узнают.

— Смотри, чтоб фанаты кирпичами кидать не стали, — предостерегла Аксинья.

Алина нервно улыбнулась и теснее прижалась к Егору. Он приобнял ее одной рукой, второй набивая ответ на пришедшее смс-сообщение. Весь день с утра его телефон пиликал надоевшую мелодию, поздравляя молодоженов.

— Я как дурочка, — пожаловалась она. — Волнуюсь, боюсь… Егор!

— М-м-м?

— Скажи что-нибудь.

— Что сказать? — не понял он, и, не повернувшись, дернул бровями.

— Что-нибудь веселое.

— Клоун-арбуз, —произнес Егор самым серьезным голосом.

Димка фыркнул, Алина нервно хохотнула. Аксинья, занятая собственным мобильным, не расслышала и вопросительно посмотрела на Егора:

— Что?

— Ничего, — сказал Егор, выглянул в окно и вымученно улыбнулся:

— Подъезжаем. Ну, что, мальчики и девочки, сейчас нас встретят голодные тигры.

— Помогай нам Бог, — ляпнул Димка.

Аксинья стукнула его по затылку.

— Вот сейчас — вообще не в тему, Димас! — прикрикнула она и, едва дождавшись остановки лимузина, стала толкать Димку к двери.

Алина и Егор вымучено улыбнулись и склеили губы далеким от страсти поцелуем, под громогласное: «Горько!»

Утвержденный сценарий свадьбы давно полетел к чертям, и молодым больше всего на свете хотелось скрыться от надоевшей толпы...

Начиналось все, разумеется, чинно и благородно.

Нарядные гости степенно стояли в ЗАГСе, прижимая букеты к животам, чинно целовали молодоженов в щеки и долго трясли руки. Фотографы сновали туда-сюда, щелкали затворами, ослепляли вспышками.

«Смотрим вправо, смотрим влево! Молодые улыбаются! Посторонние не лезут в кадр! Не моргаем, делаем счастливые лица...»

Молодые покорно исполняли все требования, застывали в картинных позах и очень долго резали громадный, как снежная гора, торт. Гости получали свои ломти, и охотно признавали: пара Черский — Караулова очень красива.

Он — такой чернявый испанец, она — рыжая, как лиса.

Алина, жутко волновавшаяся в начале церемонии, постепенно успокоилась и даже стала получать удовольствие от происходящего. Егор мужественно терпел и радовался, что вокруг — цивилизованные люди, и, значит, они не станут придерживаться варварского обычая справлять свадьбу два дня, как это принято у славян.

Что вообще за дикость — эти старообрядческие обычаи, вроде выкупа невесты, ее обуви, и тому подобного?!

Когда утверждался сценарий, Егор хмуро пообещал организаторам, что лично даст в рыло тому, кто заставит его пить из туфельки невесты, в которой та проходила весь вечер.

Зная о его патологической брезгливости, Алина благоразумно промолчала.

К середине вечера, когда гости перепились, от их мнимого благородства не осталось и следа. Джентльмены и леди уступили место гопникам и базарным бабам. Оркестр забыл про Вивальди, из динамиков грянула попса девяностых, под которую бывшим браткам, нынешним банкирам, было сподручнее плясать. Превратившееся в стадо обезьян общество лихо откаблучивало на танцполе, подпевая хитам молодости, не видя в этом ничего зазорного. А что? Под эту музыку даже президент танцует, и не стесняется…

Самым неприятным сюрпризом для Егора и Алины было появление Рокси.

Она появилась в зале, когда гости уже рассаживались по местам, в шикарном золотистом платье до пола, с белыми цветами в волосах и не слишком уместной в такой теплый день накидкой из белой норки. Когда Рокси на миг задержалась на входе, мужчины, как по команде уставились на аппетитный бюст, а по залу пролетел чуть слышный стон восхищения.

— Кто ее пригласил? – процедила сквозь зубы Алина.

Егор нервно пожал плечами и подтащил к себе Димку:

— Ты Рокси привел?

— С хрена ли? — обиделся Димка. — Я вообще с тобой весь день катаюсь.

— Но ведь с кем-то она пришла?

— Да откуда я знаю — с кем? Может она… того…

— Чего?

— Ну… Просочилась.

— Просочилась?

— Ну да.

— Как, интересно? — ехидно спросил Егор.

Димка фыркнул:

— Можно подумать, ее кто-то остановит…

Егор с сомнением посмотрел на Рокси и вынужден был признать: никто. Она давно вышла на тот уровень, когда перед человеком автоматически открываются все двери. Медийное лицо, эффектное платье, букет в руках… Вот охрана и прошляпила незваную гостью. А, может, взяла под ручку одного из приглашенных. Ведь в чёрный список ее никто не удосужился внести...

— Ладно, — процедил Егор. — Пусть сидит. Не скандалить же из-за этого. Главное, папа доволен.

Рокси, впрочем, вела себя вполне пристойно.

И хотя ее раскатистый хохот слышал весь зал, она не делала никаких попыток сблизиться с Егором или нахамить Алине. Напротив, она с радостным оскалом поздравила обоих, целомудренно чмокнув в щеки, всучила Алине букет алых роз, а Егору — небольшую коробку.

— Странно, не тикает, — съязвила Аксинья, с недавних пор недолюбливавшая Рокси.

Та лишь рассмеялась.

— Как тебе это нравится? – спросила Аксинья Алину.

— Совсем не нравится.

— Вот и мне, — скривилась Аксинья. — По-моему, она старается затмить невесту.

Алина внимательно посмотрела на Рокси, потом перевела взгляд на Аксинью, словно стараясь понять: всерьез та беспокоится о ней или только прикидывается?

О затухшем романе Рокси и Егора знали многие. То, что и Аксинья неровно дышала к своему партнеру по мероприятиям, тоже не было ни для кого секретом.

— Думаешь? — равнодушно спросила Алина.

Аксинья ответила абсолютно честным голосом.

— Да без балды! Но ты не парься. Если что, я прослежу, оттащу ее в уголок, а тебе останется только выбрать.

— Что выбрать?

— Как что? Кастет или заточку. Но что-то она себя слишком мирно ведет. Перегорела шмара, не иначе.

Алина не выдержала и рассмеялась.

Егор, терзавший Димку, повернулся к ним, а Рокси, не сводившая с Алины ядовитого взгляда, наконец, отвернулась.

За столом Рокси каким-то непостижимым образом оказалась рядом с Боталовым и он млел. Раскрасневшийся от спиртного, он благодушно улыбался, кивал Мутаеву, по непроницаемому лицу которого ничего нельзя было понять.

Когда в зал вошел немолодой пузатый армянин, Боталов чуть заметно поморщился, но тут же, радостно улыбнувшись, бросился навстречу:

— Ашот, дорогой, я рад тебя видеть! Егор, Егор, иди сюда.

Старого партнера отца по каким-то мутным делам Егор знал с несколько другой стороны.

Ашот Адамян, помимо его внушительного вклада в строительство, оказывал спонсорскую помощь многим артистам, охотно выступавших на его вечеринках. В последнее время имя Ашота связывали с певицей Мишель, от чьих плаксивых песенок сходили с ума мальчики и девочки от десяти до пятнадцати лет. Пару лет назад Димка снимал с Мишель, тогда еще Мариной Михайловой, квартиру, и они оба безрезультатно штурмовали неприступные стены отечественного шоубиза. Потом Димка встретил продюсера Люксенштейна, а Маринка — Ашота Адамяна.

Егор и сам несколько раз проводил у Адамяна корпоративы, получал на выходе толстенький конверт и дружелюбное похлопывание по плечу.

— Вах, какую красавицу нашел, — прищурился Ашот, стиснул Егора в объятиях, и, мгновенно обшарив Алину жирным взглядом, поцеловал ее в щеку. — Очень красивая пара.

— Спасибо, — ответил Егор.

— Хороший мальчик, — похвалил Ашот и сунул Егору в руку конверт. —Очень хороший. Только кушает плохо. Сколько ни звал за стол — отказывается. Ты его береги, корми лучше. Готовить-то умеешь?

— Умею-умею, — кивнула Алина.

Ашот покачал головой:

— Умеешь, а сама худая какая. Но все равно красивая. Запомни, надо кушать, и чтоб муж сытый был. Сытый мужчина из дома не сбежит.

— Э-э-э, — растерялась Алина. — Спасибо за совет. Я учту.

— Учти, — сказал Ашот и даже пальцем погрозил, а потом, подхватив Боталова за локоть, потащил в сторону. — Поговорить бы нам, Саша.

Боталов нахмурился:

— Ашот, ну не на празднике же…

— А где еще? — хохотнул Адамян, и акцент совершенно исчез из его речи. — Мне, сам знаешь, ждать некогда. Вопрос надо решить в ближайшие дни…

Боталов улыбнулся, но взгляд остался жестким. Меньше всего ему сейчас хотелось обсуждать с Ашотом дела, требовавшие срочного решения.

Собственно, обсуждать с Адамяном было вообще нечего. Ему следовало отказать — предельно корректно, но твердо, без возможности для маневра. Адамян предполагал, что дело кончится именно так, и готовился стоять насмерть. Поэтому, невзирая на вялое сопротивление Боталова, Ашот решительно потащил его на балкон.

Позабывшие о роли свидетелей Димка и Аксинья отплясывали на танцполе что-то замысловатое. Судя по решительной перепалке у динамиков, часть гостей всерьез вознамерились поорать в караоке, хотя это и не было запланировано программой.

— Я домой хочу, — вздохнула Алина.

— Поедем, — согласился Егор и поцеловал ее в щеку, медленно кружа под музыку. — Фейерверка дождемся — и поедем. Уже скоро. Я видел в окно, они заряжать пошли. А гости пусть колбасятся. Все равно им уже нет до нас дела.

Бокал с шампанским, зажатый в руке, ужасно мешал ему. Не глядя, Егор вытянул руку и поставил бокал на поднос пролетавшего мимо официанта, но поставил неудачно — бокал, зацепив еще парочку, полетел вниз и все это грохнулось об пол, разлетевшись на тысячу искрящихся осколков.

— На счастье!

Они сказали это одновременно и одновременно рассмеялись.

За окном жахнуло, отбросив вечернюю тьму к облакам. В небе расцвели огненные шары.

Гости загудели, засвистели, и бросились к молодым, звеня богемским стеклом...

Завершился вечер традиционным бросанием букета через плечо.Стоя спиной к гостям, Алина широким жестом отправила букет в полет. Незамужние дамы ахнули и, отталкивая друг друга локтями, прыгнули. Аксинья Гайчук уже почти поймала букет, как вдруг его перехватила более высокая конкурентка. Аксинья потеряла равновесие и едва не упала.

Рокси победоносно замахала добычей в воздухе.

— Вот зараза, — рассмеялась Алина. — И тут первая успела.

Пока Алина стояла под душем, воображая, как изящно проплывет по комнате в нижнем белье и накинутой на голову фате, измученный Егор уснул.

От жалости к себе, Алина чуть не заплакала.

Ну, как такое возможно?!

Выстоять всю эту церемонию, вытерпеть присутствие соперницы, завистливые взгляды девиц, тисканья малознакомых мужчин, чтобы потом, предвкушая волшебный секс, наткнуться на тело, впавшее в анабиоз? Конечно, она старалась беречь Егора, зная, что он загнал себя до черных кругов под глазами, да и сейчас, глядя на голову, продавившую подушку, старалась себя успокоить.

Но не могла.

Алина шмыгнула носом, задрала лицо кверху и часто задышала, отгоняя набежавшую горючую слезу.

Дура, обругала она себя. Подумаешь, первая брачная ночь…

Заклятие не помогало. Фата царапала плечи.

Мельком взглянув на себя в зеркало, Алина подумала, что выглядит глупо. Стянув белое облако с головы, она швырнула его на пол.

Егор спал и хмурился, словно видел что-то неприятное. Мелькнула мысль разбудить, но Алина не решилась.

Подумаешь, первая брачная ночь…

У ее родителей наверняка была первая брачная ночь. И у родителей Егора, наверное, тоже была, только это не помешало им развестись.

Глупости все это.

Или нет?

Странноватая была свадьба, если признаться откровенно. С обеих сторон — только отцы. Ее мать не приехала, прислала из Италии прохладное поздравление, мать Егора умерла несколько лет назад.

Алина невесело усмехнулась, разглядывая новоиспеченного мужа.

Егор спал и дергал ногами, убегая от сонных чудовищ...

Она устроилась рядом, облокотилась на руку и долго смотрела ему в лицо, а потом осторожно подула. Егор завозился и на миг раскрыл глаза.

— Спи, спи, — прошептала она.

Он пробормотал что-то неразборчивое, и, почмокав губами, по-детски прижался к ее груди.

Алина погладила его по голове. Бедный, бедный.

Комок обиды отступил от сердца, растворился, как мертвая амёба.

Алина еще хотела покатать в душе этот шарик обиды, чтобы утром было чем упрекнуть мужа, но потом устыдилась. Все это — ненастоящее. Глянец. Дамские советы. «Как досадить мужу в первое брачное утро».

Совет номер один. Будьте гордой и неприступной. Покажите, как глубока ваша обида. Муж раскается и прибежит, метя хвостом, одновременно удерживая в зубах букет и бриллиантовую диадему...

Она уснула с этими мыслями, а когда проснулась, за окном было утро, хмурое, осеннее, гонявшее по небу комковатые тучи.

Егора рядом не было, а из кухни тянуло ароматом кофе. Сунув ноги в тапки, Алина накинула халат и пошлепала на запах. Егор, свеженький, с мокрыми, зализанными назад волосами, сидел у барной стойки, прихлебывал из гигантской чашки кофе и просматривал ленту сообщений в ноутбуке.

— С добрым утречком, — хриплым ото сна голосом сказала Алина. Подойдя ближе, она чмокнула его в висок и, прежде чем он успел схватить ее, убежала в ванную — умываться и чистить зубы.

В квартире было прохладно. Отопление еще не включили, а теплые полы ситуацию не очень спасали.

Когда Алина вышла из ванной, на стойке уже стояла вторая чашка с кофе и тост, на который был заботливо уложен криво отрезанный кусочек сыра.

— Боже, какой приём, — рассмеялась она. — У нас что, пустой холодильник?

— Угу. Есть еще суп, но он какой-то неаппетитный. Есть предложение.

Она отхлебнула кофе, чувствуя, как приятная горячая волна ударила в желудок.

— Какое?

— Давай к отцу смотаемся, — предложил Егор.

— Зачем?

— Машину заберем. Я бы ее обкатал. Заодно и поедим.

Караулов подарил на свадьбу молодым «мерседес».

Мутаев презентовал кроссовер собственного производства, с витиеватой «Й» на логотипе.

Не желая выглядеть бледно перед остальными, Боталов подарил сыну «майбах», который купил для себя на прошлой неделе.

Егор сразу положил глаз на отцовскую машину и втайне надеялся получить ее в подарок, потому именно «майбах» привел его в состояние детского восторга. И сейчас он еле сдерживал нетерпение.

— Скажи, что тебе просто завтрак готовить в лом, — рассмеялась Алина.

— Причем тут завтрак?

— Ты ж вчера обещал мне завтрак в постель. А сам продрых даже первую брачную ночь.

Она все-таки не удержалась от шпильки и сразу спохватилась, но Егор действительно выглядел пристыженным, и Алина осталась довольна.

— Надо было меня растолкать...

— Я хотела, а потом пожалела: ты так сладко спал. Как младенец.

— М-да, младенец, — неопределенно протянул Егор, а потом вдруг вытянул руку. Сграбастал Алину, и усадил ее на колени, прижав к себе. —А может, не поедем к отцу? Устроим первое брачное утро. Или день. Как ты на это смотришь?

— Нет уж, — решительно возразила Алина с улыбкой. — Поедем. Иначе ты потом этой машиной весь мозг вынесешь. Но учти, будешь должен! У нас вообще сегодня очень насыщенная программа на день, или забыл?

— Забыл, — покаянно сказал Егор и вздохнул. — Что мы будем делать?

— Как что? Потрошить подарки. Кстати, за ними надо заехать?

Егор фыркнул.

Гору подарков еще не доставили. Он успел забрать только деньги. Толстая стопка конвертов лежала на подоконнике, покосившись на бок. Подарки остались запертыми в ресторане.

— Пусть к папеньке и доставят, — решил Егор. — Туда ближе ехать. Я сейчас позвоню и все решу. Едем, да?

От нетерпения, веселого и жгучего, ему не сиделось на месте. Заразившись его энтузиазмом, Алина быстро собралась, подумав, что утро, в общем-то, началось неплохо.

Москва отсыпалась после будней, поэтому они доехали до дома Боталова без пробок, за каких-то полтора часа.

Высунув руку из машины, Егор помахал в воздухе зажатым пультом дистанционного управления. В механизме ворот что-то разладилось, потому открывать их получалось через раз. Наконец, массивные створки дрогнули и поползли в сторону.

На фоне серого неба дом в готическом стиле выглядел неуютно. На втором этаже было приоткрыто окно. Шторы слегка колыхались, и на миг Егору показалось, что кто-то невидимый наблюдает за ним.

У забора неторопливо сметал листву дворник. На Егора он покосился исподлобья, кивнул, не прерывая своего занятия.

— Вот и осень, — просто сказала Алина.

— Да. Вот и осень, — пробормотал Егор. — Пойдем? Блин, у тебя нет ощущения, что мы, как Гензель и Гретель, идем в дом людоеда? — Может, пометить дорогу крошками?

Он хмуро кивнул, еще сам не понимая, что ему так не понравилось. А потом, уже открыв дверь, понял: взгляд дворника, острый, предостерегающий... и почему-то ехидный.

— Пап, мы приехали, — крикнул Егор.

На лестнице что-то брякнуло, а потом послышались шаги, мягкие, словно вниз спускалась кошка. Алина сдвинула брови, а Егор, предчувствуя недоброе, сделал шаг вперед.

Со второго этажа спускалась Рокси, в мужском халате на голое тело.

— Что ты здесь делаешь?

— А что, непонятно?

Рокси криво усмехнулась и повела плечом, с которого тут же сполз халат. Она неторопливо поправила его, но халат тут же сполз еще сильнее, как и было задумано. Стоя на пару ступенек выше, она бесстыдно выставила вперед согнутую в колене ногу, отчего полы махрового одеяния разошлись, позволяя убедиться, что на Рокси нет белья.

Судя по тому, как быстро Егор отвел взгляд, Рокси убедилась: маневр не остался незамеченным, и удовлетворенно ухмыльнулась.

— Не простудишься? — негромко спросил он.

В голосе звучала насмешка, а еще ярость. Эти интонации она хорошо помнила по прошлой жизни. Надо же, расчувствовался, чурбан отмороженный…

Рокси потянулась, как сытая кошка.

Застывшая за плечом Егора Алина презрительно усмехнулась.

— Ну, меня согреют. Если что, — многозначительно добавила Рокси испустилась вниз.

— Не стойте, как неродные. Проходите.

— Где отец? — холодно осведомился Егор.

— Наверное, там, где я его оставила.

Рокси подняла глаза кверху и даже подбородком мотнула — мол, там, в спальне, да еще и улыбнулась блудливо.

— Ну, и зачем? — насмешливо спросил Егор.

— Что — зачем?

— Зачем ты здесь?

Вопрос был глупым. Не просто глупым — идиотским, и Рокси откровенно забавлялась ситуацией. Она сделала еще шаг, приблизившись почти вплотную к бывшему любовнику, ничуть не стесняясь присутствия Алины, которая беспокойно заерзала и положила руку Егору на плечо.

— А что такого? — беспечно ответила Рокси. — Ты не хотел воспринимать меня в качестве жены. Может, воспримешь в качестве мачехи?

Его лицо потемнело от гнева, отчего она испытала мстительную радость. Ей хотелось причинить Егору боль с того момента, как она узнала о его женитьбе.

И сейчас в душе разливался черный бальзам удовлетворения...

Оказывается, месть, пусть даже такая мелкая, — это приятно!

Ну что, получил?!

— Убирайся отсюда, — прошипел Егор, но она даже бровью не повела.

— Еще чего. Я не к тебе пришла.

Он замахнулся для удара. Алина в последний момент перехватила его руку:

— Не надо, не связывайся!

Егор вырвал руку и посмотрел на нее бешеными глазами. Сжав губы, он глядел на ухмылявшуюся Рокси исподлобья. Наверху послышался шум, а потом донесся голос Боталова:

— Рокси, что там?

— Ничего! — крикнула она.

Если бы Егор все-таки влепил бы ей оплеуху, это было бы… замечательно. Пощечиной можно выразить целую гамму чувств. Она бы поняла, что он чувствует на самом деле.

И чего эта рыжая влезла?..

— Это я, папа, —крикнул Егор и ринулся к лестнице. — Нам надо поговорить.

Рокси и Алина проводили его взглядами. Наверху с пушечным грохотом хлопнула дверь, заставив обеих вздрогнуть, после чего воцарилась зловещая тишина.

Рокси удовлетворенно вздохнула и повернулась к Алине.

— Ну, что, может, чайку? — великосветски предложила она, предвкушая, как рыжая ринется прочь с видом оскорбленного достоинства.

Алина не двинулась с места.

— Охотно, — любезно ответила она и недобро улыбнулась.

Боталов стоял посередине комнаты, небритый, растрепанный, в дурацком шелковом халате серого цвета, перевязанного поясом сикось-накось. Из халата вываливался живот. Выглядел он смущенным, словно студент, у которого родители нашли полное собрание «Пентхауса» с выдранными постерами «девушка месяца».

Его смущенный вид и этот бабский халат невероятно разозлили Егора. Он, сжав губы, с трудом сдерживал бешенство.

— Привет, — буркнул Боталов. — Чего это ты, с утра пораньше?

Ох, не вовремя сынок приперся! Судя по перекошенной морде, точно начнет сейчас орать.

А утро начиналось так волшебно …

— Ну, и что ты творишь, позволь поинтересоваться? — холодно осведомился сын.

— Тебе какое дело?

— Да, собственно, никакого. Так, из любопытства спрашиваю.

Ни тон, ни выражение лица не позволяли поверить в это. Какое там любопытство, когда едва ли не из ушей дым идет!

Боталов подошел к столу, сунул в рот сигару и начал дергать ящики, выдвигая и задвигая их обратно.

— Что ты там мечешься? — нетерпеливо спросил Егор.

— Ножницы для сигар ищу.

Ножницы не нашлись, а гильотина осталась у кровати, он это помнил точно. Вчера ночью, перепробовав несколько позиций, они с Рокси валялись в постели и курили одну сигару на двоих, утомленно дыша и пуская сизые кольца в потолок.

Десять минут назад все было нормально.

А час назад — совсем хорошо, когда он стоял под хлеставшими струями горячей воды, с удовольствием вспоминал прошлую ночь, чувствовал приятное, набухающее томление внизу живота, а потом дверца кабинки открылась. Рокси, голая и восхитительная втиснулась в это узкое, наполненное паром пространство, прижавшись к его распаренной груди своей горячей кожей.

Они целовались, и вода попадала в рот. Никто не догадался ее выключить. Пластиковые стенки запотели. Когда она опиралась о них ладонями, на стенках оставались следы, как в том фильме про тонущий корабль.

Вода клокотала и бурлила у ног. Айсберг на горизонте, но, пока нам хорошо, ничего не случится...

— Ну, так и будешь отворачиваться? — ядовито поинтересовался сын, прерывая его мечтания самым безжалостным образом. — Что это, папенька, у вас за пионерский румянец на щеках? Может, скажешь, что происходит?

Боталов рассвирепел.

— Так, заканчиваем митинг, — зло сказал он. — Я лезу в твою личную жизнь? А?

— Лезешь, — отбил подачу Егор. — Безуспешно, но лезешь.

— А ты вот не лезь. Женился? Всё, дай другим погулять.

— Ты вообще это нормальным считаешь? — зло спросил Егор.

— Что?

— Что она сначала со мной спала, а потом к тебе в постель прыгнула?

Боталов так отнюдь не считал, но признаться в этом было выше его сил.

— Все нормально, — буркнул он. — Она взрослая девочка, чтобы решать, с кем ей трахаться. Я тоже не пацан. Так что, знаешь, куда можешь пойти со своими нотациями?!

— Куда? — ласково поинтересовался Егор.

В нескольких цветистых выражениях Боталов высказал, по какому адресу может отправиться сын. Егор слушал отца с захватывающим интересом. Во взгляде плескалась насмешка.

— Браво, папенька. Да вы у нас гений словесности! Ты знаешь, я вот все думал: как же она на свадьбу мою попала? А сейчас дошло: это ведь ты ее пригласил, верно?

Боталов не ответил.

Откусив кусок сигары, он выплюнул огрызок и стал жадно прикуривать, чтобы потянуть время, чувствуя, как краснеют щеки.

Егор с ядовитой усмешкой наблюдал за ним.

— Молоде-ец, — похвалил он. — И сколько у вас эти… шорканья длятся?

Слово «шорканья» вдруг показалось Боталову обидным.

— Да недели две уже, — нехотя признался он, а потом зло добавил:

— Ты вообще-то мне «спасибо» скажи, что живешь, как у Христа за пазухой! Не тебе меня учить, сопляк.

— Балда ты, — снисходительно ответил Егор. — Думаешь, это ты ее снял? Это она тебя сняла. Не знаю, что она тебе наобещала, но Рокси живет, как самка богомола. Моргнуть не успеешь, она тебе голову откусит.

— Посмотрим, — пробурчал Боталов.

Ледяная глыба айсберга, маячившая на горизонте, вдруг показалась не такой уж безобидной. Он вдруг вспомнил глаза Рокси, темные, как воды Антарктики. Кто знает, что скрывается за ними?

— Вот увидишь, — пообещал Егор. —Уж я-то знаю.

В кухне Рокси суетливо включила чайник и полезла в холодильник. В белом халате с чужого плеча она выглядела весьма соблазнительно, и очень хотела это продемонстрировать всем желающим. А особенно Егору и этой рыжей, которая, несмотря на пессимистические прогнозы тусовки, все-таки окольцевала Черского!

Рокси достала продукты и начала рубить колбасу и мясо толстыми ломтями. Ломти выходили кривыми, на «королевский завтрак» никак не походили. Кое-как разделавшись с ними, Рокси разложила их на тарелочке, пошарила в шкафчике, нашла сахарницу, печенье и конфеты и водрузила все на стол.

Сервировка получилась так себе.

Самое неприятное, что Рокси сама это понимала, а перехватив насмешливый взгляд Алины, и вовсе почувствовала себя гадко. Сделав вид, что нарубленные по-крестьянски куски мяса — это ее особый стиль, Рокси уселась на высокие табурет, подогнула ногу под себя и демонстративно плюхнула на хлеб кусок буженины.

Больше всего ей хотелось показать: она тут своя, никого не стесняется и будет вести себя, как заблагорассудится!

Но ничего подобного Рокси не чувствовала.

Ей даже показалось, что сейчас явится настоящий хозяин и, схватив ее за шиворот, выбросит на улицу, прямо на глазах Алины, которая — увы и ах! —ухитрилась обрести в этой семье законный статус.

Алина наблюдала за Рокси с легким снисхождением, как персидская кошка, застолбившая место на мягком диванчике, смотрит на взятого в дом из жалости щенка. Даже глаза у нее были такие же: зеленые, настороженные, с узкими зрачками...

Натолкнувшись на ее взгляд, Рокси торопливо отхлебнула из чашки, обожглась и закашлялась. Алина подвинула к ней салфетку: двумя пальчиками, словно боялась дотронуться.

— Горячий, — пожаловалась Рокси.

Алина не ответила.

Чай был невкусный, она такой не признавала, и Егор тоже. У этого чая был противный привкус прогорклого молока, хотя молока туда никто не добавлял. Привозили этот напиток не то из Китая, не то из Индии, и продавали по бешеным ценам. Выглядел он тоже странно: сушеная колючка, которую следовало запаривать в кипятке, отчего она распушалась, превращаясь в шелковистую медузу, окруженную стрекательными щупальцами. Боталов к этому чаю пристрастился, и во время обсуждения церемонии свадьбы то и дело потчевал им будущую невестку. Тогда Алина пила его, морщась от неудовольствия, сейчас и вовсе чай в горло не шел...

Видеть дохлую медузу в чайнике для Алины было невыносимо. Еще невыносимее было сидеть напротив Рокси, корчившей из себя светскую даму.

Она давно пожалела, что не согласилась на «первое брачное утро». Теперь день испорчен. Егор будет лезть на стены, а ей придется сглаживать углы, потому что попытка обидеться, скорее всего, не приведет ни к чему хорошему.

Мужчине позволительно иметь прошлое. Главное, чтобы оно не лезло изо всех щелей.

— Надеюсь, они там не подерутся, — негромко сказала Алина.

Рокси недоуменно округлила брови, а потом махнула рукой:

— Да ну, глупости какие! Поорут друг на друга и помирятся, уж я-то знаю.

Она панибратски подмигнула Алине.

«Дать бы тебе в морду», — с удовольствием подумала Алина.

— Чего не ешь? — спросила Рокси. — Возьми колбаски.

— Спасибо, я не ем колбасу.

— Да? А я ем.

— Заметно, — холодно констатировала Алина.

Рокси швырнула бутерброд на тарелку, отчего тот развалился на составляющие, и зло сказала:

— Слушай… Не выеживайся, а то не посмотрю, что ты член семьи...

Алина медленно поставила на блюдце интеллигентно звякнувшую чашку и ласково улыбнулась.

— И что будет? — поинтересовалась она.

— А вот увидишь, — пробурчала Рокси, уже пожалевшая о своих словах.

Невестка в социальном пласте всегда выше любовницы. Пусть даже любовница ближе. Учитывая, что их связи по времени— всего ничего, рисковать отношениями не следовало.

Но, черт побери, как же ее раздражала эта рыжая!

Чай допивали в тяжелом молчании, прислушиваясь к крикам из спальни.

Точнее, допивала лишь Рокси. Алина сделала пару глотков и отставила чашку. Сидела, мяла салфетку, делая из нее кораблик. Салфетка не слушалась, и кораблик вышел кособоким. Рокси мрачно курила, стряхивала пепел в блюдце, не замечая, что серые хлопья иногда падают на белоснежный халат. Изо всех сил она старалась не смотреть на бриллиант, сверкающий на пальце Алины, но не могла, то и дело цепляла взглядом его холодный блеск.

Черт побери. Черт все побери!

Еще пара лет — и статус вечной любовницы будет для нее унизительным. В тусовке и так шушукаются: мол, вся из себя такая крутая, а мужа не было и нет.

Рокси подавила раздражение и посоветовала себе быть сильной.

Хлопнула дверь. На лестнице послышались торопливые шаги. Рокси и Алина одновременно поднялись. Егор влетел в гостиную, окинул взглядом стол, и покачал головой:

— Ну, дела… Мы там рубимся насмерть, а они чаи распивают…

— Ну, как прошло? — поинтересовалась Рокси.

Фразочка прозвучала ехидно и двусмысленно. Егор тут же позеленел от злости, открыл рот, но сдержался и холодно сказал:

— Алина, мы едем домой.

Алина спорить не собиралась. Она кивнула и пошла к выходу, даже не посмотрев на Рокси. Снова хлопнула дверь, на сей раз входная.

Рокси наблюдала, как Егор, ожесточенно пересказывая что-то жене, идет к машине, и вздохнула:

— Ну и фиг с тобой, — прошептала она. — Скатертью дорога.

Ссору с сыном Боталов перенес тяжело.

После того, как за Егором хлопнула дверь, Боталов долго хорохорился, убеждая себя, что был прав.

Рокси немедленно прибежала утешать его, ластилась, как кошка, и почти убедила, что в ссоре с сыном ничего ужасного нет.

Мол, перебесится и вообще…

Про «вообще» Боталову слушать было неприятно, и Рокси, быстро избавившись от халата, в мгновение ока выбила из головы глупые мысли. В итоге о ссоре он вспомнил снова уже ближе к ночи, засыпая в жарких объятиях певицы...

Наутро Рокси отбыла домой.

Она уезжала на гастроли. Недалеко, в Петербург, и настойчиво намекала, что Боталов может поехать с ней. Еще более настойчиво она внушала мысль, что откажется от любых гастролей, если ей предложат нечто более стабильное.

Боталов сделал вид, что намеков не понял.

Рокси обиделась и уехала. Ночевать пришлось одному, в большом, пустом доме. Прислуга, закончив работу, разбрелась по углам, несколько раз звонили приятели и партнеры по делам, интересующим Боталова, как прошлогодний снег...

От скуки он быстро и неинтересно напился, развалился на диване и уснул. На следующий день Рокси позвонила из Петербурга, как ни в чем не бывало, сообщила, что приедет завтра, и предложила отметить приезд в «Махаоне», где собиралась тусовка по поводу выпуска новой книги модной писательницы, жены нефтяного магната. Имея мощный финансовый тыл, предприимчивая дамочка накатала книгу мемуаров с нехитрым названием: «Как выйти замуж за миллионера за две недели» и охотно делилась рецептами собственного успеха.

Писательница убеждала всех, что мужа сразила ее неземная красота, недюжинный ум и светскость. Обладая этими качествами, любая девчонка могла встретить своего принца. Писательница слыла интеллектуалкой, на светских раутах ее то и дело видели в обнимку со знаменитостями, алчно хлебавшими из нефтяного корытца и подобострастно кланявшихся барыне.

«Барыню» Боталов знал давно, и потому на предложение Рокси лишь поморщился. Модная писательница пятнадцать лет назад вертелась у шеста в стриптиз-баре, и буквально рухнула будущему мужу на колени. Разбогатев, она уже пыталась петь, вести передачи, выпускать собственную линию одежды, и теперь вот, угомонившись, стала писать книги. Вопреки всеобщему мнению, созданному самопиаром, дама была не слишком умна и не слишком воспитана. Муж, однако, не пытался сменить ее на другую. В кулуарных разговорах мелькали откровения, что оборотистую мадам и нефтяного магната связывают весьма тесные отношения, которые на простом языке называются горячим сексом. В семейной жизни жесткий делец оказался мямлей, чем супруга пользовалась с удивительной находчивостью.

Рокси, которой не терпелось похвастать новым романом с олигархом, слегка огорчилась, но потом предложила встретиться в интимной обстановке. На это Боталов согласился без всякой внутренней борьбы.

Вечером, еще до приезда Рокси, он пытался дозвониться сыну, однако разобиженный Егор трубку не снял, и даже на смс не ответил.

Боталов велел водителю доставить «майбах», но через четыре часа, когда довольная Рокси уже плескалась в джакузи, распевая зычным толстым голосом свою новую песню, водитель перезвонил и растерянно сообщил, что господин Черский велел вернуть машину на место. Разозлившись, Боталов не звонил сыну три дня, а когда, наконец, оттаял, автоответчик хорошо поставленным голосом сообщил, что семья Черских улетела отдыхать в Париж.

Вечера Боталов проводил с Рокси. Иногда он даже думал, что не будет ничего страшного, если он жениться на этой страстной и пылкой женщине. Рокси не походила ни на кого из его пассий, и уж тем более на жен. Когда она, разгоряченная и растрепанная, взбиралась на него верхом, он кричал, как первокурсник, попавший в руки опытной куртизанки. Любя ее до ломоты в затылке, до искр из глаз, Боталов чувствовал, что к нему словно возвращается молодость, забытая и похороненная под внешним лоском, полуголодная, но такая счастливая...

Но стоило Рокси уйти, как червячок сомнения начинал глодать внутренности.

Желтая пресса уже разнюхала об их романе. Газеты выходили с цветистыми заголовками, в которых подробно рассказывалось вся подноготная. Он подозревал, что журналистов сенсационными подробностями подкармливает сама Рокси, но та, выпучив глаза, уверяла, что не имеет к этому никакого отношения.

С особым удовольствием газеты смаковали тот факт, что Рокси, как переходящий приз, получили сперва сын, а потом папаша.

Боталов позвонил в редакцию и попробовал ругаться, но, сообразив, что его записывают на диктофон и в следующем же номере его маты пойдут в печать, свернул разговор. Рокси, примчавшаяся утешать, попала под горячую руку и спешно ретировалась, проблеяв что-то невразумительное о съемках на телевидении.

Отвыкший от шумихи, Боталов несколько растерялся. Телефоны звонили, не умолкая. Журналисты караулили под дверями ресторанов, офиса, а самые отчаянные пытались даже проникнуть в дом, а когда охрана вытолкивала их за ворота, крутились поодаль, даже не пытаясь особенно скрываться.

Жить под прицелом камер оказалось не слишком уютно. Боталов нервничал, перестал нормально спать, и поэтому не смог увернуться от визита в его офис давнего партнера Ашота Адамяна.

— Ай, дорогой, как рад тебя видеть, — прокричал Ашот, потрясая его руку. Боталов кисло улыбнулся толстому армянину, велел секретарше принести кофе и коньяк и широким жестом пригласил Адамяна сесть.

Но Ашот подошел к окну и посмотрел вниз, на улицу.

— Высоко забрался, Саша, — прокряхтел он, подошел к столу и взгромоздился в глубокое кожаное кресло, жалобно пискнувшее под его тушей. — Не страшно вниз смотреть?

— Чего я там не видал? — равнодушно ответил Боталов. — Внизу, Ашот, ничего интересного нет. Все дела наверху решаются.

— Не скажи, — возразил Ашот и ощерился, как крокодил. — На грешной земле много дел, которые наверх лучше и не отправлять.

Секретарша, упакованная в деловой костюм, вкатила сервировочный столик и стала разливать кофе. Ашот, одобрительно наблюдавший за ее действиями, неожиданно хлопнул девушку по попке. Та взвизгнула, и, с опаской наблюдая за гостем, продолжила сервировать кофе, но к Ашоту спиной больше не поворачивалась. Боталов наблюдал за Адамяном с плохо скрываемым отвращением.

— Хорошая какая, — мечтательно похвалил Ашот, не смущаясь присутствием девушки. — Пялишь ее, поди?

Секретарша густо покраснела, торопливо поставила кофейник и почти выбежала из кабинета.

Ашот поцокал ей вслед:

— Вай, красавица… А ножки… Надумаешь увольнять, мне скажи. Я всегда такой работу найду.

— Ты коньячку выпей, — посоветовал Боталов и сам пригубил из бокала. Ашот глотнул, сунул в рот ломтик лимона и жарко выдохнул:

— Хорошо! Я вот думаю: может и мне офис устроить в небоскребе? А? Как думаешь? Хорошо, наверное. Буду свысока на людей смотреть.

— Устрой, — равнодушно сказал Боталов.

Адамян вздохнул:

— Нет, на земле привычнее. Да и одышка у меня... Я, Саш, хоть и человек с гор, высоты боюсь. Неуютно мне наверху. На земле привычнее, и люди кругом. Это ты, птица высокого полета, на макушки смотришь, как орел, а орлы — птицы гордые, не то, что мы, птахи мелкие…

— Ты об орнитологии приехал поговорить?

Ашот не ответил, лишь покосился выпуклым маслянистым взглядом. Потом взял со стола серебряную рамку с фотографией, на которой в свадебных нарядах красовались Егор и Алина, повертел в руках и поставил на место.

— Красивая пара. И сын у тебя хороший получился, вежливый, а невестка — так просто прелесть! Любите вы себя красотками окружать. Смотрю вот на Алину, а у самого грешные мысли вертятся…

— Ашот, ты чего приехал-то? — не выдержал Боталов.

Ашот снова покосился, и даже улыбнулся толстыми губами, но глаза, темные, налитые кровью, не улыбались.

— Разговор у меня есть, Саша. По поводу участка на Садовнической.

Боталов поморщился.

Чтобы потянуть паузу, он закурил.

Огромный кусок спорной территории в самом центре Москвы давно стал камнем преткновения для столичных бизнесменов, занимающихся строительством. Ничейную землю долго делили, споря, кто займется возведением на ней жилого дома или административного здания. Главы строительных компаний подлизывались к мэру, бухались в ноги, подобострастно кланялись, давали взятки, надеясь получить вожделенное «добро».

Наиболее короткой оказалась дорожка у Ашота Адамяна.

Попарив мэра в баньке, сунув под кепку толстую пачку первоначального взноса, Ашот вымолил соизволение участвовать в долевом строительстве, и буквально на следующий день направился подписывать бумаги, чувствуя себя настоящим фаворитом в этом нелегком забеге. Предвкушая, как другие жокеи закусят удила, Адамян прибыл в мэрию с раннего утра, и в дверях столкнулся с выходящим из нее таким же довольным Боталовым.

На повороте фаворита, как выяснилось, лихо обскакала темная лошадка...

Скрипнув зубами, Адамян полетел выяснять причины безобразия, но мэр к нему не вышел, а напуганные помощники пояснили, что контрольный пакет акций долевого строительства получил бизнесмен Боталов.

Неудача Ашота смутила, но из колеи не выбила.

Ему было, что предложить Боталову. В конце концов, у них уже случались совместные проекты, удачно завершившиеся в прошлом. Адамян рассчитывал убедить Боталова уступить ему строительство в обмен на нечто, не менее привлекательное.

Настораживало другое. В администрации мэрии от Адамяна, коему прежде дружно целовали пятки, ныне шарахались, как от прокаженного.

Ашоту не потребовалось много времени, чтобы узнать правду.

С раннего утра, когда московский градоначальник встал с постели, ему вручили краткую справку, гласившую, что предприниматель Адамян связан с чеченскими боевиками, крышует поставку в Москву героина, и вообще человек нехороший, и связываться с ним не стоит. Накануне в метро опять нашли взрывное устройство, к счастью, так и не рванувшее. Мэру намекнули: Ашота Адамяна скоро не будет, и потому лучше отдать подряд на строительство кому-то другому. Мэр, по слухам, почесал лысину, и, решил внять голосу разума. Вечером неприметный человек, расшаркиваясь в извинениях, вернул Адамяну деньги.

То, что за скандальной фальсификацией стоит Боталов, было ясно. И если сначала Ашот пытался договориться, сейчас, когда стали известны все обстоятельства, рассвирепел.

В офисе, цеплявшемся окнами за облака, было неуютно и зябко. Холодное небо неприветливо стучало в стекла дождинками.

— Ашот, мы обо всем уже говорили, — неприязненно сказал Боталов. —Если тебе больше нечего… предложить, то прости, я очень занят сегодня.

— Нехорошо ты поступаешь, Саша, — покачал головой Адамян и хлебнул еще коньяку. — Нечестно. Зачем хорошего человека оболгал? А ведь я к тебе, как к брату относился.

— Да, я помню, — с усмешкой сказал Боталов. — Особенно когда обскакал меня при строительстве трассы на Питер. Каким чудом у меня вся документация пропала, не помнишь?

— Вай, мамой клянусь, я тут ни при чем, — с прорезавшимся акцентом сказал Ашот.

— Не клянись. Нет у тебя мамы, детдомовский ты. Что еще скажешь?

Ашот допил коньяк, почмокал губами и швырнул через стол тоненькую папку:

—Вот это посмотри.

Боталов осторожно открыл папку, полистал страницы и презрительно скривился.

Элитный поселок на Истре.Предмет его вожделения год назад.

Но сейчас, когда цены непозволительно выросли, тянуть на себе все, включая коммуникации, будет тяжело, да и кризис, неохотно сдававший позиции, не даст выгодно продать новостройки скромным российским миллионерам. Другое дело — земля в центре Москвы, где он собирался построить офисную громаду в пять тысяч квадратных метров…

— Не интересует, — сказал он.

Ашот прищурился, сунул в рот ломтик лимона и прижал его языком к нёбу. «Сунуть бы тебе кинжал под ребро, — мелькнуло у него в мозгу. — По закону гор…»

— Значит, не уступишь? — уточнил он.

Боталов покачал головой.

Ашот вздохнул, выплюнул обсосанный лимон на пол, неуклюже выполз с кресла и снова посмотрел в окно.

— Красиво тут, — негромко сказал он. — Высоко только. Ты, Саш, не торопись с отказом. Подумай. Люди добра не забывают. Сегодня ты мне поможешь, завтра я тебе.

— Конечно, — холодно произнес Боталов и протянул руку.

Ладонь Ашота была влажной и горячей. Попрощавшись, Адамян вышел.

Боталов подождал несколько минут, а потом велел секретарше вызвать уборщицу — пусть срочно вычистит ковер!

Ему хотелось избавиться даже от запаха гостя, удушливого и тяжелого. Стоя в приемной, Боталов сквозь стеклянные двери мрачно наблюдал, как женщина средних лет елозит пылесосом по ковру и думал, что эта история может плохо кончиться...

Блудный сын позвонил поздно вечером, кратко сообщив, что прилетает через пять часов. Боталов с облегчением услышал в голосе Егора обычные теплые интонации и поздравил себя с тем, что догадался воздействовать не на капризного инфанта, а на невестку. Алина, видимо, оказалась магистром дипломатии, потому что Егор вдруг примирительно буркнул в трубку:

— Знаешь, наверное, ты прав был. В конце концов, это твоя личная жизнь.

— Наконец-то, — съязвил Боталов. — Осознал?

— Я не осознал, я смирился, — поправил Егор. — Мы ведь, бывает, выбираем не тех, кого одобряет семья.

Этими словами он дал понять, что не забыл, как отец в штыки встретил Алину.

Боталов помолчал, а потом спросил:

— Машину в аэропорт прислать?

— Пришли, — сказал Егор. — Устали мы, и Алинка себя неважно чувствует.

Воодушевленная благосклонностью Егора, Рокси возжелала сама встретить его в Шереметьево, но Боталов отговорил ее от этого поступка. Сам Боталов решил навестить сына утром.

В шесть утра его разбудил звонок.

Неизвестный мужчина, представившийся капитаном Чуприной, сообщил, что на Ленинградском шоссе был обнаружен автомобиль «майбах», зарегистрированный на Александра Боталова. В салоне машины, съехавшей в кювет, находился труп мужчины с простреленной головой.

— Вам что-то говорит имя Игоря Семенова? — вежливо спросил капитан Чуприна усталым голосом.

— Да, — прохрипел Боталов. — Это мой водитель.

— Что он делал на Ленинградском шоссе? — спросил Чуприна, но Боталов резко оборвал его:

— Я еду к вам! Где вы находитесь?

Спустя три часа Боталов, трясущимися руками совал в рот сигарету, зажженную со стороны фильтра.

Капитан Чуприна, довольно молодой, со странными разноцветными глазами, смотрел на него, вздыхал, но обратить внимание Боталова на горящий фильтр не решался.

Боталов смотрел, и все не мог отвести глаз от простреленных дверей «майбаха».

В багажнике остались два чемодана, а в салоне сиротливо валялся плюшевый медведь, с надписью на коричневом пузе «J'aime la France».

Больше никаких следов Егора и Алины не нашли.