Рассказы Витослава

*

На этот раз я сам решил взяться за перо, дабы при­вести в порядок разрозненные заметки Витослава, на кото­рые он в свое время не обратил должного внимания. Многие из них имели вид набросков без начала и конца, порой со­стоящих всего из нескольких предложений, но они показались мне достаточно интересными для того, чтобы ознакомить с ними большой круг читателей, и я решил, слив многие из них воедино, постараться превратить их в маленькие повествования.

Не страдая особой усидчивостью, я занимался этим от случая к случаю, поначалу рассчитывая закончить работу через пару месяцев, потом через полгода, потом через год, через два… Четыре года назад я вышел на пенсию, у меня появилось больше свободного времени. И вот, титанический труд завершен, а с момента первого визита Витослава к Валику Барицкому, прошло, если мне не изменяет память, двадцать лет.

Но сперва позволю себе в двух словах напомнить содержание двух предыдущих книг, повествующих о том, как все началось, и как потом обернулось неожиданной стороной. А еще расскажу о некоторых моих героях подробнее.

***

Первая книга «Записки Витослава» трилогии «Повести Витослава» повествует о том, как в начале нового века айтишник Валик Барицкий написал программу, названную им мыслетроном, умеющую взаимодействовать с человеческим мозгом. Он бесхитростно описал ее, как гуманное оружие, способное отключать у неприятеля связь с реальным миром, взамен подсовывая ему искусственно созданные образы.

– Представь, что на нас решили напасть некие враги, – рассказывал он другу. – Благодаря современным ме­тодам разведки, такое намерение не может пройти незамечен­ным. И вот, когда какое-то количество бравых вояк приготовится выполнять при­каз, они все – раз, и попадают… Ну, скажем, в лес… А может, в бордель. Хи-хи… Или они давят на кнопки, и что-то куда-то летит и взрывается, и, вроде бы победа за ними, но в реальности ничего никуда не летит, потому что на самом деле, эти кнопки – не кнопки, а иллюзия. И ракеты, и взрывы… И, глав­ное, заметь: они все живы, невредимы и деморализованы, а их руководство посрамлено и вынуждено сесть за стол переговоров. Ну, как-то так… В военной стратегии и политике я не особо силен».

Потом неожиданно выяснилось, что мыслетрон способен не только транслировать образы, но и улавливать их и выводить на экран монитора и динамик. Друзья с упоением и одержимостью стали исследовать необычный феномен, и поиски привели их к людям, которые умели это делать безо всяких программ и компьютеров. Это были язычники-родноверы во главе с духовным лидером Ядринцом и его правой рукой – магом Казимировичем. Два друга вступили в общину и приняли новые имена Боголеп и Витослав. Они избавились от вредных привычек, освоили азы магии и женились на очаровательных девушках.

«Записки Витослава» охватывают период примерно четыре года. За это время наших главных героев однажды угораздило свалиться в магический колодец, им довелось вместе с остальными членами общины двигать Зеркало Бытия, а потом они вдвоем отражали атаку стаи гигантской саранчи… Все было бы замечательно, если бы не конфликт с силовыми структурами, стремящимися заключить родноверов в свои цепкие объятия, дабы использовать их умения и навыки в агрессивных целях. И вот однажды, скрываясь от назойливых гостей, сто человек, применив магию, совершили гиперпространственное перемещение в иную реальность. Это было начало великого исхода землян на планету, названную ими Геей.

Вторая книга, «Дневник Витослава», охватывает период чуть менее двух лет. Она целиком посвящена приключениям членов общины в инобытии, при освоении ими нового мира. Они защищали себя и свои жилища от опасной комароулитки, поселяли на своей планете выдернутых из земного прошлого анкилозавров, играли свадьбы – в одной из них невестой была девушка из Бенина. Став мастерами на все руки, они соорудили пилораму и искусственную ирригационную систему. А, используя магические артефакты, в корне изменили очертания и рельеф своего острова. Ими был даже воздвигнут двойник земного красавца Эльбруса, названный почти так же, как и его прототип – Эльбурз.

Но самым главным чудом нового мира стал неизвестно, когда возникший огромный артефакт, представляющий собой пять выходящих из воды слегка расходящихся вертикальных лучей.Его обнаружили случайно, когда рассматривали горизонт с самой восточной, редко посещаемой оконечности острова, с площадки у основания Эльбурза. Сначала его приняли за парус загадочного, плывущего за горизонтом судна, но потом, приняв во внимание его предполагаемые размеры, трезво рассудили, что таких гигантских парусов не существует. Сильный бинокль позволил рассмотреть явление более подробно. Во-первых, оно никуда не двигалось, во-вторых, оно более смахивало, то ли на диковинный пятитрубный крейсер, то ли на иллюминированную к Новому году районную котельную. Кто-то предложили назвать эту штуку «Авророй», но идея не прижилась, а первое название «Парус» стало общеупотребительным.

Вскоре один из адептов высказал мнение, что Парус – не просто игра неизвестных природных сил, но он – живое существо, и не исключено, что даже разумное. И что его разум несравненно выше человеческого, но способ мышления, алгоритм обработки информации, разительно от него отличается. Некоторым удавалось проникать внутрь лучей и вступать с Парусом в непосредственный контакт, но понять, что там происходило, или хотя бы описать свои переживания, никто из них не мог.

Итак…

I Боголеп

Валентин Анатольевич Барицкий происходил из семьи, каких много в нашем городе: «Муж – шлемазл, ребенок – гений, а жена – несколько лишних килограммов». Папа Валика, Анатолий Борисович, был инженером на каком-то небольшом заводе, и о своей работе никогда не рассказывал: мол, это очень секретное предприятие. Иногда он приносил с работы большие и маленькие расписанные и покрытые лаком деревянные яйца, ложки, шкатулки и разделочные доски с тем, чтобы потом дарить их родственникам и друзьям в их дни рождения. Когда, еще в детстве, я спрашивал Валика, что же может быть секретного в деревянных яйцах, он делал круглые глаза и шепотом отвечал: «Ты не понимаешь, наши разведчики прячут в них микрофоны!».

Мама Валика была дамой, приятной во всех отношениях. Она работала секретаршей заведующего базой «Продтехснаба» (За точность названия не ручаюсь). Поэтому у Валика в доме было все, даже то, чего, теоретически, быть не может. Анна Аггеевна обожала мужчин – отдельно красавцев, отдельно богатых, потому что первое со вторым у мужиков уживается редко – так же, как у женщин ум и красота. Анатолий Борисович уже давно перестал обращать на это внимание. В молодости он принадлежал к категории красавцев, но быстро облысел и обрюзг.

Когда Валику исполнилось семь лет, ему купили скрипку – выражаясь музыкальным жаргоном, «восьмушку», и я понял истинное происхождение слова «скрипка». Валиков инструмент не пищал, не звенел, и уж, конечно, не пел – он скрипел на зависть всем несмазанным дверям. Его скрипичный педагог, кажется, ее звали Раисой Михайловной (надо же, помню!) однажды вызвала Анну Аггеевну вместе с сыном и спросила:

– Скажите честно, зачем вы купили ребенку этот инструмент?

– Как, – удивилась Анна Аггеевна, – для приобщения к прекрасному, к искусству!

– Но для того чтобы играть на скрипке, нужно иметь музыкальный слух… Слово «абсолютный» пропустим.

– Он у него есть, я точно знаю!

– Да? Сейчас посмотрим! – и Раиса Михайловна крутнулась на черном вращающемся стульчике – зависти Валика – лицом к роялю.

– Можешь спеть эту ноту? – и она тыкнула пальцем в клавиатуру наугад.

– А-а-а!!! – Заголосил Валик.

– Неправильно!

– О-о-о!!!

– Тоже нет!

– У-у-у! – Шепотом подсказала мама.

Валик набрал в легкие побольше воздуха и, что было силы, выдохнул: «У-У-У-У-У!». На лице Баха на большом, висящем на стене портрете, показались крупные мужские слезы, и он явственно шмыгнул носом.

– Я не уверенна, что у него есть слух, – осторожно заявила Раиса Михайловна, – как вы определили его наличие?

– Он часто поет под радио, очень точно копируя слова… И потом, вы должны воспитать не певца, а музыканта!

– А у вас, простите, слух есть? – едва слышно спросила Раиса Михайловна.

– Да! Я с отличием окончила музыкальную школу.

– По какому классу?

– С первого по восьмой.

– Нет, я имею ввиду… На каком инструменте вы играли?

– На этом… Как его… Все время забываю… По нем стучать надо.

– Ударный? Фортепиано, кстати, тоже ударный инструмент.

– Что вы говорите!.. Но нет, на моем не было клавиш.

– Как он выглядел?

– Барабанчик, а по кругу – типа колокольчиков.

– Бубен, что ли?

– Как вы догадались?

– Мой вам совет: пусть ребенок играет в футбол, Давид Ойстрах из него ни при каких условиях не получится.

– Мама, – вдруг подал голос Валик, – Пеле из меня тоже не выйдет. Лучше купи мне паяльник!

Так, будучи еще первоклассником, Валик Барицкий самостоятельно предопределил свою судьбу.

С этой поры размеренное течение жизни обитателей квартиры номер семь нарушалось неоднократно. Первые полгода с завидной регулярностью перегорали пробки. Вечно пьяный, электрик, он же дворник, он же слесарь, он же дядя Вася, приходил, охал, лез на стремянку, через несколько секунд давал миру свет и, получив трешку, шел прямиком в гастроном. Валика ругали, но он делал круглые честные-пречестные глаза и все отрицал. Потом это прекратилось. Мама радовалась: ребенок перестал экспериментировать с электричеством. Но стало очень часто случаться так, что свет на минуту-другую иногда все же гас, но потом включался опять. Вскоре все выяснилось. Оказывается, однажды Валик подсмотрел, как дядя Вася наматывает на электрическую пробку «жучка» и приноровился мастерски делать то же самое.

Однажды до ушей Анны Аггеевны донеслись какие-то странные, пугающие звуки, отдаленно напоминающие музыку. Она двинулась в направлении их источника и обнаружила сына с мужниной электробритвой «Эра-10» в руке. Все было бы ничего, но звуки доносились прямо из нее. На секунду замолчав, аксессуар радостным жестяным голосом объявил: «Вы слушали концерт по заявкам!». Маме стало плохо.

– Мам, ты чего? Я случайно обнаружил, что папина бритва, если ее включить в радиорозетку, играет, как радио!

– Она же сгорит!

– Не сгорит. Вот, возьмись за эти две проволочки!

Мама взялась за проводки, и ее так жахнуло током, что весь начес стал дыбом.

– Это двести двадцать. А теперь за эти!

Мама, туго соображая, опасливо притронулась к другим, и ничего не произошло.

– А здесь гораздо меньше, это из радиосети. Не сгорит! Возьмись опять, но только за любой из этих. Я берусь за второй, соприкасаемся ушами…

Анна Аггеевна взвизгнула: прямо в середине ее уха торжественный мужской голос, покалывая иголочками, сообщил о запуске советской автоматической межпланетной станции «Марс-5». Ничего не говоря, мама прошла на кухню, налила и выпила залпом почти полный стакан «Ахтамара», а через пятнадцать минут вернулась к сыну.

– Откуда ты все это знаешь?

– Помнишь, ко мне Зюня… М-м-м… Эдик Зиновьев приходил? Мы вдвоем это и попробовали. Идея была моей.

– Покажи мне еще что-нибудь!

***

На свое четырнадцатилетие Валик получил от родителей в подарок «Спектрум», и все окружающее вмиг перестало для него существовать. Потом он стал членом «Кружка молодых программистов», в котором не столько программировали, сколько копировали игровые программы и ими торговали. На этой почве он с самого начала вошел в конфликт с руководством, и оно стало категорически отказываться даже от ознакомления с игрушками, написанными самим Барицким.

Ему стало скучно, и он принялся изучать журналы «Юный техник», «Техника – молодежи» и, в некоторой степени «Радио», уделяя особое внимание статейкам, в которых читатели делились своими электронными задумками. Последний писк моды тех лет – электронный квартирный звонок его не заинтересовал в силу своей примитивности, цветомузыкальные установки паяли все, кому не лень, радиоприемники на транзисторах или микросхемах уже собирали чуть ли в старших группах детских садиков… И тут к нему в голову пришла идея, достойная Попова, Бонч-Бруевича и изобретателя кристадина – предтечи транзистора, Лосева, вместе взятых. Он вспомнил, как в каком-то другом умном журнале он нашел маленькую заметочку, объясняющую причины появления, если лизнуть батарейку, кисло-соленого вкуса во рту. Еще ее автор утверждал, что, прикладыванием напряжения к разным областям языка, можно добиться и горького, и сладкого, и вообще любого вкусового ощущения, особенно, если ток будет не постоянный, а переменный определенной частоты. Дальше этот же автор приводил небольшую схемку, где крупно был нарисован высунутый язык с кое-где по-разному заштрихованными участками. Подпись под ней гласила: «Корень языка, кислое, 100Гц; кончик языка, соленое, 400гц…», или что-то в этом роде.

Валик никогда не отличался аккуратностью, поэтому неудивительно, что его детище представляло собой кусок картона, пронизанный ножками от транзисторов, резисторов и прочих умных штук, и переплетенный с обратной стороны паутиной разноцветных проводков. Причем, их цвет и толщина не играли никакой роли. Волнуясь и потея, он подал на схему звук, включил питание, и чуть было не захлебнулся собственной слюной. Потом он клялся и божился, что первые несколько секунд действительно ощущал разные вкусы, меняющиеся в такт музыке, и что даже почувствовал некий совершенно новый, которого раньше никогда не испытывал.

Потом у мамы на работе он познакомился с АйБиЭм-совместиомой персоналкой и понял, что за этим машинами будущее. Естественно, после окончания школы он не мог поступить никуда, кроме как на факультет электроники и вычислительной техники и через пять лет с отличием оный окончить. Потом были три года работы по распределению на заводе, где он отличился, на досуге взломав сеть Пентагона и, не удержавшись от соблазна, пометив подводные лодки шестого флота США, как уничтоженные. Слава Богу, вычислить шутника сотрудникам АНБ не удалось, но КГБ сработал исправнее, нашел проказника и, вместо наказания, предложил ему работу в стенах секретного научно-исследовательского центра. Потом не стало страны, в которой он родился, но он остался в добрых и сильных руках людей с погонами и продолжал работать на них и расти по службе.

II Витослав

Тот, кто впоследствии назвался этим именем, жил по соседству с Валиком и был старше его примерно на полгода. Двери их квартир находились рядом и выходили на одну и ту же веранду, а родители частенько хаживали друг к другу в гости, пили водку, сплетничали и оказывали взаимные бытовые услуги.

С детства будущий доктор наук полюбил химию, хотя такое слово узнал немного позднее. Он постоянно смешивал «одно что угодно с другим чем угодно» и млел от восторга, когда очередная смесь начинала шипеть, пузыриться, менять цвет и запах. Он часто делал внутренние маленькие открытия. Например, в девять лет юный Менделеев обнаружил, что, если смешать столовую ложку папиной водки со столовой ложкой уксуса и эту смесь аккуратно нагреть на домашней плите, то она начнет источать сильнейший запах напитка дюшес, но, в отличие от него, ее вкус окажется неожиданно обжигающе-противно-горьким.

Примерно в это же время он бросил в пузырек с нашатырным спиртом таблетку пургена и получил прекрасные ярко-малиновые чернила, да не простые, а симпатические, то есть, исчезающие при высыхании. Своим открытием он поделился с Барицким, а тот придумал, как его использовать и отнес опытный образец в школу. В итоге Анатолий Борисович надрал сыну уши до такой степени, что они стали походить на два красных лабораторных фонаря.

С возрастом химические опыты становились все менее и менее безобидными. Их апофеозом стал подрыв мощного самодельного фугасного заряда в парковой зоне города. После этого Валик сказал: «Все, я завязал, это слишком серьезно!» – и сдержал слово, а Витослав занялся биологией.

На подоконнике его окна рос круглый кактус, облепленный множеством маленьких кактусят и странная трава, которую мама называла каланхоэ. У него тоже росло несметное множество деток-каланхоят, но не хаотично, а по краям листьев, с пушком молодых корешочков внизу. Халанхоёнок, упавший в горшок корнями вниз, тут же прорастал.

Вскоре будущий Витослав поставил первый в своей жизни эксперимент по биологии. Он проделал толстой иглой в макушке кактуса отверстие и засунул в него каланхоёнка – мол, кто кого: кто справится раньше – то ли кактус успеет зарастить дефект и вытолкнуть агрессора, то ли каланхоэ удастся пустить в него настоящий корень. И на глазах исследователя между кактусовыми и толстянковыми началась борьба не на жизнь, а на смерть. Первые три дня толстянковые вели в счете, но на четвертый кактусовые поднапряглись и выровняли ситуацию, а еще через два победили с разгромным счетом, и маленький засохший росток выпал из своего углубления.

В ответ на вопросы родителей юный исследователь отвечал: «Я дал ему шанс: он все равно засох бы, упав за пределами горшка». Через пару месяцев он дал шанс единственному живому карпу из числа принесенных мамой с рынка. Этот карп долго плавал в ванной, периодически из нее выпрыгивая, особенно по ночам. Как рассказывал сам зачинщик: – Просыпаюсь ночью от звонкого «шлеп!». Потом мелкое «ляп-ляп-ляп…». Кто-то, чаще всего папа: «шарк-шарк и «мать-мать-перемать…» идет в ванную. Оттуда: «бултых», а через пять минут опять: «шлеп!» и сразу: «ляп-ляп-ляп!»… Когда нужно было принимать ванну, карпа излавливали и помещали в большой таз. Уж там он веселился, выпрыгивая из него и гарцуя по всей ванной комнате!

Родители всецело поддерживали все начинания своего отпрыска, и биофак стал для них оптимальным вариантом. Еще бы: будучи в пятом классе их сын «заболел» палеонтологией и начал делиться планами на будущее: – Это будет потрясающе, я буду первый, кто найдет полный скелет хиротерия!

– А неполный уже находили? – спрашивал папа, Андрей Петрович, кандидат наук, доцент.

– Нет, только отпечатки ног, очень похожие на следы человеческих рук, только гораздо бо́льших размеров, – отвечал сын. – Поэтому он и называется хиротерий, в переводе с латыни, «рукозверь».

– Так, может, это следы древнего человека? – сомневалась мама, Лариса Наумовна (урожденная Цфасман), начальник планово-экономического отдела строительного управления, – какого-нибудь питекантропа?

– Мам, во-первых, судя по длине шага, рост этого человека должен быть не менее пяти метров. А во-вторых, откуда взяться следам человека в триасовом периоде?

Слова «триасовый период» произвели на маму глубокое впечатление, и она согласилась: мол, и впрямь, откуда? Да еще в триасовом периоде?

Но к седьмому классу страсть к палеонтологии постепенно сошла на нет, и ее сменило новое увлечение. Это была рок-музыка. В отличие от Барицкого, у несостоявшегося палеонтолога имелись абсолютный музыкальный слух и абсолютно черное фортепиано производства черниговского завода музыкальных инструментов. Хотя, справедливости ради, следует отметить, что Валентин не оставался в стороне, а стал частенько захаживать к соседу. Сперва только для того, чтобы вместе с ним послушать «Ред хот чили пеперз» или «Квин» и выслушать его мнение как музыканта-профессионала, дабы потом в беседе с одноклассниками не прослыть простачком. Потом они организовали дуэт: хозяин лаба́л на клавишных, гость – на струнных, и все записывалось на магнитофон. При этом Валику особенно сильно удавалось одно место из «Танца с саблями» Хачатуряна… Ну, вы поняли, которое… Там есть моменты, когда мелодия делает быстрое портаме́нто вниз... К сожалению, ему больше не удавалось ничего. Но Валик явно обогатил палитру звучания балета «Гаянэ́», и если бы племянник композитора, руководитель Государственного симфонического оркестра кинематографии СССР Эмин Хачатурян, хоть бы раз услышал звучание его инструмента, то возможно, прослезившись и просморкавшись, пригласил бы Барицкого в свой коллектив только ради этого звука. Но не повезло… Или повезло? Может быть, заслышав скрипку Барицкого, красотка Гаянэ вдруг изменила бы свое мировоззрение, простила Гико, и они вместе сожгли бы пресловутый колхоз? Как знать…

У будущего Витослава было еще одно сильное, но мимолетное увлечение: прочитав какую-то детскую приключенческую книжку, он решил проверить, насколько правдиво описана в ней методика снятия отпечатков пальцев с помощью восстановленного железа. Купив в аптеке таблетки вышеупомянутого FerrumReducti и подержав их в воде, дабы растворить оболочки, он получил в остатке чистейший и тончайший порошок – быстро, кстати, ставший рыжим и ржавым. Он был способен, во-первых, повисать на магните в виде бороды, а, во-вторых, хорошо прилипать к невидимому жировому налету, оставляемому даже тщательно вымытыми пальцами рук. Залепив это место лейкопластырем и тут же аккуратно отодрав последний, можно очень качественно сохранить отпечаток.

Через несколько дней все дверные ручки, краны, посуда, вазочки и столешницы, находящиеся в квартире, начали удивлять непосвященных непередаваемо черными, но быстро коричневеющими пятнами в самых неожиданных местах. Юный следопыт собрал дактилоскопическую коллекцию отпечатков всех родственников, друзей и знакомых, на этом успокоился, и родители, а также родственники, друзья и знакомые облегченно вздохнули.

За домом, где жили молодые люди, находился сарайчик, сооруженный в виде блока шкафов-купе, в которых жильцы хранили ненужные, но нужные вещи, и поэтому заглядывали в него очень редко. Будущий Витослав встречал чью-нибудь открытую дверь с копающимся рядом хозяином не чаще одного раза в месяц. Но в этот раз одна из дверей был приоткрыта, и рядом не было ни души.

– Воры! – промелькнуло в голове молодого человека, и он пожалел, что, идя за хлебом, не прихватил с собой магнитную кисточку. Второй мыслью было: «Я их все равно выслежу и разоблачу!», и он, стараясь не шуметь, попытался незаметно подкрасться к дверям, но мелкие камушки, которыми была сплошь усеяна брусчатка двора, громко и противно заскрипели под подошвами, и за дверью послышались шепот и шорохи.

– А, это ты! – вдруг раздался голос Барицкого, – чего крадешься, нас пугаешь?!

Дверь распахнулась и взору следопыта предстала половина мальчишек его двора. Они набились в каморку, как маринованные огурцы в банку, и сидели чуть ли не друг на друге, спрятав в кулаках сигареты.

– Давай, заходи!

– Ну, я…

– Слабак! Вот, смотри!

Валик набрал в рот как можно больше дыма, но вдыхать не стал, а выпустил его тонкой струйкой.

– Сам ты слабак! А ну, дай-ка я!

И пути к отступлению оказались отрезанными.

***

В старших классах будущий жизненный путь нашего героя обозначился еще более четко: он увлекся философией, психологией и физиологией одновременно. А спустя много лет вершиной его творчества стала докторская диссертация по специальности «Психофизиология» на тему: «О некоторых аспектах влияния безусловнорефлекторных актов на изменение гомеостаза». Автор попытался объяснить мне популярно ее суть.

– В народе бытует пословица: «Все болезни – от нервов». Казалось бы, что здесь неясного? Разгневался – поднялось давление, обиделся – заломило под лопаткой… Но это, как говорится, верхушка айсберга. Вот, ты берешь лимон – большой, желтый, ноздреватый, и начинаешь резать его тупым ножом. Нож не режет, а давит, сок брызжет во все стороны, запах лимона заполняет все пространство вокруг, во рту уже появляется оскомина…

Что такое? У тебя началось выделение слюны? Дык, лимона-то нет и в помине! Это сработала переживаемая эмоция или, по-научному, состоялся безусловнорефлекторный акт. Изменения гомеостаза организма можно спровоцировать не только представлением лимона, но любой эмоцией, любой идеей, любым намерением или убеждением. Пусть на ничтожную долю процента, но – можно! Длительные, зачастую практически незаметные, переживания, как капля камень, подтачивают организм, вносят погрешности в его работу. И вот, по прошествии многих лет, мы имеем повышение давления, колебания сахара и прочие неприятные последствия.

Добавлю от себя: официальная медицина уделяла этой проблеме пока недостаточно внимания, но вот, нашелся, наконец, человек, который смог поведать миру секреты влияния тончайших людских переживаний на здоровье.

III. Две баночки

День Стрибога 20 девятицы Рода,

шестнадцатого года после Исхода,

или 12 зимобора.

По-земному, 3 марта, четверг.

Определенно, это не рай… Нет, не рай! Температура минус три, вчера было плюс восемь, позавчера плюс пятнадцать, еще четыре дня тому назад мы купались и загорали. Вдоль берегов Блага образовались тонкие, как стеклянные, корочки льда, исчезли лягушки, попугаи в дальнем лесу стали ругаться матом. Воздух остался чист, но небо сделалось тусклым, серо-голубым, а горизонт заволокло странной рыжеватой дымкой. Теперь карки норовят усесться, прижавшись друг к другу боками. Бывает, ветка не выдерживает, и тогда из их рощи доносятся громкое: хрусть – и хлопанье крыльями.

– Ян, выручай, замерзнем нафиг!

– Как?

– Не знаю, ты же бог!

– А я говорил: не производи́те в боги живых людей! Знаешь, как я теперь себя чувствую? Устраивая посвящение, вы не подумали о последствиях… Ну, да ладно, будем исходить из того, что есть. Значит так: теперь я тебе не Ян, и уже никогда им не буду, посему, будь любезен, сохраняй субординацию. Тебе, как самому способному в литературе, оказываю честь творить молитвы в мой адрес, записывать их и научать им других… (Огорченно и со вздохом): Ахали цели, какая получается ахинея!

– Кстати, как быть с «Аха́ли це́ли»? По всему видать, это словосочетание придется канонизировать. Но грузины, если узнают, могут обидеться.

– Что, собственно, плохого в словосочетании «Новый год»? Можно придать ему эзотерический смысл, и пусть, при обращении ко мне или упоминании меня всуе, оно теперь должно подразумевать, ну, скажем, стремление к духовному обновлению. Но афишировать это не надо, пусть каждый трактует, как хочет.

Теперь о насущном: я не знаю, что будет дальше, боги не знают, никто не знает. Я иду к Парусу, когда вернусь – не ведаю. Вы с Казимировичем останетесь за главных – ты по административно-бытовой части, он – по магической. Советую: начать подготовку к переезду на зимние квартиры.

– Это куда?

– В пещеры Сторожевой горы. Или у тебя есть другие варианты?

– Есть: все дома утеплять снаружи и складывать в них печи. Более-менее умелые будут заниматься кладкой, остальные устроят сенозаготовки. Потом свяжем сено пакетами и обложим им стены и крышу… Но нужно еще все как следует обдумать и рассчитать.

– Короче, решай, подключи нашу силиконовую долину. А мне пожелай удачи.

– Удачи!

И Ян тихо растаял в воздухе, а я вздохнул и направился на поляну истуканов. По пути у меня созрел, как мне тогда показалось, неплохой план. Я взял в руки резиновую киянку – ту, которую когда-то покупал для рихтовки машины, размахнулся и что было силы звезданул по красному баллону, голос которого означал общий сбор. Рука онемела от неожиданно сильной отдачи, и я подумал: ничего, со временем научусь; этот молоток не пригодился мне на Земле, так пусть послужит благим делам здесь, на Гее. Сзади ко мне подошел Митра – как всегда, голый и, как всегда, улыбающийся. Первый раз бог сам пришел к человеку, это означало, что все – или очень хорошо, или очень плохо. Я склонялся ко второму.

– Здравствуй, Витослав. Я пришел тебе помочь, возможен бунт с серьезными последствиями.

– Здравствуй, Митра, – ответил я не по уставу и ненароком скользнул взглядом ниже его пояса. – Скажи и, пожалуйста, не обижайся: ты что, гей? А может, у тебя постоянная хроническая эрекция? Почему ты возбужден?

– Я уже сказал: не исключен бунт.

– А какое отношение…

– Посуди сам: можно ли серьезно бунтовать, если с первых секунд у тебя перед глазами мельтешит такой пенис? Зрелище снизит накал страстей даже у мужиков. Подсознательно сравнивая свое достоинство с неким образцом, они, в любом случае, почувствуют себя пристыженными. Но, если тебе мое вмешательство не по нутру, я удалюсь!

– Нет-нет, что ты, оставайся!

Митра кивнул, и я еще заметил стоящего чуть поодаль Иисуса. Он поднял раскрытые лодочкой руки, сделал движение, будто вылили мне на голову пригоршню воды, и мне стало тепло. Со всех сторон стали раздаваться голоса, и на поляну начали выходить члены общины. Митра оказался прав: подойдя ближе, они сразу устремляли взоры на него и на его гордость, и поначалу на меня никто не взглянул. Мне даже стало обидно, и я утрированно откашлялся, как это делают, когда деликатно предлагают обратить на себя внимание. Иисус сложил руки на груди и замер. «Он не обрезан», – кивая на Митру, ни с того, ни с сего заявил Мордэхай.

Я коротко обрисовал обстановку и спросил: «У кого какие будут предложения?».

– Валим отсюда, – отозвался Вахид.

– Кто еще хочет высказаться? – спросил я.

– А почему бы тебе просто не взять, да и сделать здесь тепло? (Это Колыван). Помнится, ты демонстрировал здесь свою удаль, творил чудеса, исполнял желания?

– Так ведь, Ядринец его отключил! (Это Яролюб) В смысле, отключил эти способности, у него от них крыша поехала!

Да́, мне всю жизнь будет стыдно за то, что я тогда учинял. В порыве благодарности за восстановление памяти, Репех наделил меня талантом творить чудеса. Ну, я и натворил чудес, ахали цели! А Репех-то каков! Я ведь знал, что почти во всех его шутках есть скрытый подвох! Все закончилось расставанием с Лагодой, она взяла Зоряну и ушла жить к Власте и Ядринцу. И Ян не выдержал, он подловил меня в самый ответственный момент, когда, в связи с одним пустячным случаем, поддавшись наущениям темной стороны своей личности, я творил заклинание мести, и сказал только одно слово…

Сейчас я стоял в окружении членов нашей общины, и на их лицах не видел ни капли сочувствия. Молчание нарушил Витовт.

– Сам-то как думаешь?

– У меня есть вариант, но я хочу услышать ваши.

– Предлагаю уйти в пещеры. Там можно жить всем колхозом, разжигать костры, сообща хлопотать по хозяйству и по работе. Посторонних на острове нет, но мы будем выставлять вахту, так спокойнее – все-таки дома брошены, или вдруг, какие-нибудь улитки опять наползут, только зимние!

На лицах появились улыбки, и у меня отлегло от сердца.

– Еще есть мнения?

– Ночевать будем в пещерах, а тем временем станем сооружать в домах пе́чи. Всё-таки, как ни крути, до́ма жить лучше.

– А что думают по этому поводу наши силиконовые друзья?

– И то верно… Дончо! Что говорит ваш прогноз? Ежели это продлится недолго – день-два-три, или даже неделю-другую, мы потерпим!

– Мы не знаем.

– У вас, что, нет никаких соображений на этот счет?

– Вот уже много месяцев мы регулярно в одно и то же время производим два замера. Видимо, ось вращения Геи не наклонена, как у Земли, поэтому на ней не должно быть отчетливых смен времен года и изменений продолжительности светового дня. В пещерах Сторожевой горы всегда одна и та же температура: плюс восемнадцать градусов, и в одной из них мы храним две полулитровые баночки с обычной водой и погруженными в них термометрами. Одна обернута черной тканью. Каждый день в восемь часов утра мы выносим их наружу и ставим – одну в тень, поэтому она называется у нас теневой, другую – под лучи Пата, Паташона, или их обоих. Ее, в память о Земле, мы назвали солнечной. С ее помощью мы определяем, как быстро нагревается в ней вода до температуры плюс тридцать градусов. Это дает нам некое условное количество энергии, падающей на поверхность планеты. Во вторую баночку вставлен фитиль, которым обернут термометр. С ее помощью, применяя третий термометр, мы измеряем действительную температуру воздуха и его влажность. Еще неделю назад поводов для беспокойства не было, но вот уже шесть дней, как количество поступающей к нам световой энергии стало быстро снижаться, а влажность – так же быстро расти. Прозрачность атмосферы и угол восхода наших солнц большой роли здесь не играет. Просто они стали светить тусклее и давать меньше тепла. Что будет дальше, мы не знаем.

– Баян, что скажешь?

– Дальше мы смастерим карочьи шубы и будем учиться подледному лову. Дрова у нас есть – много дров, целые рощи. Вода у нас есть, замерзнет – будем пилить, и у нас появится профессия водопил. Водки у нас уже почти нет, и мы бережем ее для самых ответственных случаев, но у генерала на одном из складов я видел медицинский дистиллятор. Чем не перегонный куб? Сырье – древесина мускусного дерева. Будем замерзать – станем гнать самогон и им греться.

– Растираться?

– Да, в основном, изнутри!

– А ты, Борич?

– Надо бы к Парусу…

– Туда пошел Ядринец.

– Вот замерзнет море, все будем к нему пешком ходить!

И тут меня осенило.

– Нужно сделать храм Паруса!

– Он что, тоже бог? – зашумела толпа.

– Я думаю, да. Только не совсем привычный… Казимирович, ты-то чё молчишь?

– Думаю… Мне нравится идея с храмом. Только как быть с остальными богами? Вроде, не пристало им быть осторонь!

– Как определить: кто бог, а кто нет? И вообще, кто такой бог?

– Неужели ты за столько лет знакомства ни разу не задавал Ядринцу этот вопрос?

– Я задавал, он отвечал, в тот момент все было понятно. А сейчас я снова потерял опору для рассуждений.

– Есть самый главный Бог, Абсолют, он пишется с большой буквы. Он везде и поэтому нигде, он всегда и поэтому никогда…

– А если без заворота извилин?..

– Вернется Ян, растолкует… Если найдет время. Итак, задания на завтра: подготовить дрова и предложения на темы «а»: каким кто хочет видеть храм Паруса, «б»: стоит ли переносить истуканов в пещеры, и «в»: есть ли смысл создавать истукан Ядринца. Все дрова – в центральную пещеру, все предложения – на будущее вече, которое состоится в этой же пещере, о дате и времени будет сообщено дополнительно. Вопросы есть? Витослав, труби отбой!

И я протрубил, вернее, прозвонил отбой.

IV. Перзо́филь

День Мокоши 20 девятицы Рода,

или 12 зимобора.

По-земному, 5 марта, суббота.

Вчера то, что обильно покрыло землю, нельзя было назвать снегом, скорее, это был иней. Кстати, я вспомнил, что через шестнадцать дней наступит Новый год и послал Шемяку и Баяна в дальний сосняк за елкой. Леший их выбранил, елку не дал, на всём обратном пути им на головы гадили карки, а один попугай сел на низкой ветке прямо над головой Шемяки и сказал обличительным тоном: «Перзо́филь!».

– Что? – не понял Шемяка.

– Пер-зо́-филь! – по слогам повторила птица и упорхнула.

Прошлый Новый год был самым веселым и самым жарким, и никто не сомневался, что в тропиках иначе и быть не может. У Ядринца все время спрашивали, распространяется ли восточный двенадцатигодичный зодиак на Гею, а он постоянно отвечал, что, мол, теоретически нет, но если мы захотим… По-земному, это был год Зеленой лошади, и в полночь Ян гарцевал по полю, взбрыкивал, фыркал и ржал по-лошадиному. А пьяный Казимирович постоянно приставал к нему с вопросом, может ли он превратиться в лошадь?

– В лошадь – не знаю. Скорее, в коня, – отвечал Ян.

– Попробуй!

– Боюсь! А как, если что, я это… В смысле обратно?..

– Положись на меня, я никогда не пьянею, я смогу тебя расколдовать! – торжественно заявил Каз, клюнул носом в чью-то тарелку и захрапел. Это был первый Новый год, который мы встречали действительно, как дома – всей большой семьей, блаженно, уютно, счастливо.

– Что такое, или кто такой перзофиль?

Этот вопрос задал мне Шемяка, до меня он приставал с ним к каждому встречному, а напоследок мы вместе спросили у только что возвратившегося Ядринца. Тот растеряно потер переносицу, почесал сначала затылок, затем филейную часть и пожал плечами.

– Что-то знакомое… Но не могу припомнить, где я слышал… Нет, то было другое слово. Вспомнил: пердимонокль.

– А это что такое?

Ян открыл, было, рот, но тут вмешался подошедший генерал и радостно предположил, что это тот случай, когда монокль располагают не там, где ему положено быть. И сам залился хохотом. Мы переглянулись.

– Что, разве не смешно? – собрался обидеться генерал.

– Нет, здо́рово, – нашелся, что сказать Ян, – это очень тонкий и изящный юмор… Вячеслав, данной мне властью награждаю тебя медалью поручика Ржевского третьей степени!

Он легонько приложил левую ладонь к груди генерала, а когда через секунду ее отнял, там уже висела маленькая веселая медалька. На ее реверсе было рельефное изображение гусара со спины – во всем облачении и сапогах, но без рейтуз, с голыми булками.

– А что спереди?

– Догадайся с одного раза!

– Ой, я представляю!

– Может, он прикрывает срамное место руками?

– Щас посмотрим.

Генерал принялся с улыбкой дергать медальку, но вскоре застыл в недоумении.

– Она не поворачивается! Но под нее можно просунуть пальцы… Нащупал! Класс! Это ты специально сделал ее не поворачивающейся? Спасибо!

– Это мой вариант понимания сути тонкого изящного юмора! Кстати, снять ее тоже не получится.

– Я так и буду ходить?

– Не нравится? Как скажешь!

Ядринец прикрыл медальку ладонью и тотчас убрал руку. На груди генерала не было ничего. А я перевел разговор на серьезную тему.

– Надеюсь, Ядринец, ты принес от Паруса хорошие новости!

– Нет у меня никаких новостей: Парус не впустил меня в себя. Ни один луч не двинулся мне навстречу. Я попробовал приблизиться по воздуху, но почувствовал непреодолимое отталкивание, не меньшее, чем притягивание при первом знакомстве… Утром лег иней? Чувствую, завтра будет еще холоднее. А как там, на Земле?

– Как обычно. У них там начало марта, небольшой плюс. Община переживает из-за нашей погоды, нас зовут обратно.

– Я связывался с Ливиусом, у него тоже холоднее, чем обычно, но не так явственно, как здесь. Где вы ночевали?

– Кто где. Примерно, половина всех жителей – в своих домах, остальные в большой пещере Сторожевой горы. Развели костер и все такое… Было очень много дыму и запаха пикника, жарили ласкирей, которые многим уже давно приелись, но все равно было феерично. Если зима продлится больше месяца, могут начаться проблемы с едой и топливом. Уже в этот раз пришлось всячески ублажать Ёлмана…

– Что вы ему пообещали?

– Статус божества за помощь в снабжении дровами в течение года.

– Это вы продешевили… Ладно, я сам с ним поговорю. А жидкий уголь, который где-то находили наши силиконовые ребята? Его с тех пор кто-нибудь видел? Не пора ли его разыскать и приобщить к делу? Пробовать надо все.

– Мы как-то не подумали… Иду к Ёлману.

– Идем вместе.

Леший принял нас недружелюбно.

– Вы выберете весь сушняк за неделю! А он, кстати – не му­сор, он лесу тоже нужен, это будущий перегной, на нем грибы раз­ные растут, под ним всякие жучки живут…

– А жидкий уголь? Или он не в твоей компетенции?

– Это еще что такое?

– Черная лужа. Горит. Без запаха. А если поддувать воздух – почти без дыма.

– А-а-а, вот, вы о чем… Противная штука. Если влезете но­гами, или руками не делайте резких движений!

– А то, что будет?

– Схватит и не отпустит – вот, что будет. Тут недалеко одна лужа есть, ее все стороной обходят: столько живности загубила! Идемте, покажу.

– Жаль, мы ведерко не захватили, сразу бы чуток набрали.

– В руках понесете, горит он долго, четыре горсти – этого вам до утра хватит!

Лицо Яна недоуменно вытянулось.

– Кстати, – сказал он, – я вспомнил, что такое пердимонокль. В переводе с французского – потерянный монокль. Раньше комические актеры для того, чтобы выразить крайнее удивление, вытягивали физиономии, и монокль выпадал из глаза… Такой вот сценический прием… Ну, так мы идем?

Через десять минут продирания сквозь густые ветви, Ёлман неожиданно произнес, указывая кривым, как сучок, пальцем впереди себя: «Вот!». То, что мы увидели, более всего походило на нефтяную лужу. Хотя, если честно, нефтяных луж я никогда не встречал. В ее черной, и блестящей, как свежезастывший нефтебитум, поверхности отражались верхушки деревьев и наши лица.

– И что в этой луже примечательного? – спросил Ян.

– Ударь по ней кулаком. Не бои́сь, брызг не будет!

Ян размахнулся и стукнул кулаком по луже.

– Ой, да она твердая, как асфальт!

– Медленно погрузи в нее палец.

Палец Яна вошел в лужу без сопротивления.

– А теперь выдерни!

– Ахали цели!!!

– Чем быстрее движется погруженный в эту штуку палец, или рука, или, там, нога, тем она тверже. Тяни медленнее!

Ян потянул плавно и спокойно, и палец легко освободился из черного плена.

– Зачерпни пригоршню и слепи комочек. Больше, еще больше! Вот видишь, чем быстрее ты это тискаешь, тем оно тверже. Раскрой ладонь!

Через пару секунд вся черная жижа, как кисель, вылилась на прихваченную морозом траву.

– Вот, черпайте, да так и несите, лепя комочки. И учтите: загорится – не потушишь, пока все не выгорит.

– Как эта штука называется?

– Это обыкновенный перзофиль.

– Кто тебе сказал?

– Умный попугай. Он еще говорил, что сам родом с какого-то острова, где всех по одному, и они живут вечно. Но вы привезли с собой попугаев, и он перелетел сюда. Наверное, это не совсем правильно, но не мне об этом судить… Ладно, идите!

– Представляешь, – сказал Ян, когда мы шли обратно, – бассейн с перзофилем, и, если прыгнуть с вышки вниз, то это – как об асфальт! Бр-р-р…

– Ничего здесь удивительного нет, – заявил Певень, когда мы рассказали в общине про свою экскурсию, – это известная субстанция, которая, по науке, называется неньютоновской жидкостью. Другое непонятно: по всем признакам, это – чистый углерод, но почему здесь он жидкий? Этим интересно заняться.

– Вы займитесь лучше исследованием его горения – не выделяет ли его пламя какую-нибудь гадость? Тихомир тебе в помощь!

Ночью поднялся ветер, потом полетели белые мухи. Это была первая метель, которую мы пережили на этой планете. А сегодняшнее утро встретило нас бриллиантовым великолепием, Везде, сколько хватало глаз, лежал нетронутый искрящийся снег. И мы с Яном, босиком, с громким аппетитным хрустом и тихим поругиванием, отправились к силиконо­вым ребятам. Я никогда не занимался йогой или закаливанием, но скажу честно: после того, как проходит первый страх, психика ходящего босиком по снегу человека приходит в умиротворенно-восторжен­ное состояние… Но ненадолго: по прошествии пяти минут пальцы ног начинает скрючивать так, что на смену всеобъемлющей благости приходит безграничная раздраженность. Поэтому, когда мы, с синими позванивающими ногами, переступили порог силиконовой избушки, холодные доски пола показались нам обжигающе горячими.

– Хотите чаю? – Этим вопросом встретил нас Певень.

– Настоящего?

– Шутить изволите? Это мое изобретение, я теперь могу удалять вонь из древесины мускусного дерева!

– Ну, это, положим, не всегда вонь, любой запах следует воспринимать в контексте…

– В контексте еды это – вонь! И мне удалось ее устранить! При этом потеря полезных веществ – иных ароматических компонентов, микроэлементов и витаминов, незначительна. Пробуй!

Ян сделал глоток, другой и медленно встал. Певень, наоборот, глядя на него присел. Ян мягко поднял руку, приложил ладонь к груди химика, и на этом месте, как раньше у генерала, закачалась медалька.

Данной мне властью, – торжественно произнес наш лидер, – награждаю тебя медалью великого магистра алхимии!

– Почему алхимии?

– Просто химии – не так торжественно!

V. Сне́жники

День Параскевы 20 девятицы Лады,

шестнадцатого года после Исхода,

или 18 зимобора.

По-земному, 11 марта, пятница.

Примерно полдень. Большая пещера Сторожевой горы. Общее собрание. Речь Ядринца.

– Кратко по поводу случившегося. Наши глубокоуважаемые ученые, исходя из характера изменения температуры воздуха за последние четыре недели, пришли к выводу, что скорость похолодания будто бы замедляется, и еще через две недели мы будем иметь за бортом минус двадцать четыре-двадцать пять градусов. Это не смертельно, но крайне неприятно. А, учитывая, что мы, уже оставшись практически без одежды и обуви, теперь рискуем остаться и без основных источников пищи, просто опасно. Как будут развиваться события дальше – неизвестно. Наши боги, как всегда, только говорят мудрые слова…

– Ты-то сам как думаешь, все же, как-никак, ты – тоже бог?

– Я в боги не напрашивался, мало того, я сопротивлялся этому, как мог, а вся инициатива исходила от вас. Теперь, сами того не ведая, вы постепенно стали ожидать от меня большего, чем я могу дать. Мне от этого очень плохо, вам – тоже. Но, ничего не попишешь, обратного пути нет… Поэтому продолжаем наше собрание. Итак, наш дорогой магистр алхимии, каков будет ваш вердикт?

Певень поднялся, откашлялся и одернул на себе надетую по этому случаю новую, посверкивающую медалью, сорочку. Говорят, что при переселении Певень, как никто другой, проявил заботу о своем имидже. В числе прочих, взятых им с собой на Гею вещей, был целый чемодан с носками, майками и футболками, носовыми платками, трусами, сорочками с короткими и длинными рукавами, а также с мылами и мужским маникюрным набором чешского производства. Только вот, с остальной одеждой и обувью заминка вышла: второй чемодан, как он заверял, исчез где-то в переходе между мирами. И, как Ядринец не утверждал при горячей поддержке остальных богов, что это невозможно, что этот переход более безопасен, чем вход в туалет в собственной квартире, Певень стоял на своем. И вот сейчас, двенадцать лет спустя его внешний вид не мог не вызывать улыбки: от джинсов остались одни заклепки, а из-под сорочки вызывающе пестрели китайские трусы, зато сама сорочка была не просто свежей, она была абсолютно свежей и, судя по оставшимся упаковочным сгибам, только что изъятой из хрустящего целлофанового конверта. Певень был бос, но с аккуратно обработанными чешским набором ногтями, как на ногах, так и на руках, и от него пахло советским земляничным мылом. Когда он вышел в круг собравшихся, Рада не удержалась и спросила: «А что же ты без галстука?», он назидательным тоном ответил, что сочетание галстука и джинсов недопустимо, что это полнейший нонсенс, и что это обязан знать каждый уважающий себя человек.

Рада поджала губы и фыркнула. Она, стеснявшаяся на смотринах и стыдящаяся на свадьбе, вспомнила, что когда-то была дочерью африканских просторов Радой, после чего вдруг стала ходить вообще без всякой одежды. У нее это выглядело настолько естественно, что ни у кого не вызывало претензий и кривотолков. Витовт сначала возражал, но потом махнул рукой и отверг ее предложение обнажиться самому. Раде, как никому, удалось более-менее сохранить свой гардероб, и у костра она сидела топлес в брючках никому неизвестной фирмы «Тшепо Джинс». Увесистые серьги, как нунчаки, колотили ее по тонким шоколадным плечам, а массивная пектораль совсем скрывала маленькие изящные груди.

Кстати, однажды она несказанно развеселила всю общину. Помогая переводить вторую книгу этой трилогии, она машинально прочла имя «Репех» по-английски как «Пенекс». Естественно, этот слоган превратился в… Ну, вы поняли. Наверное, это был первый в мировой истории случай, когда пошутил не Репех, а пошутили над самим Репехом. Это было в самом конце повести, где описывались его выкрутасы на далеком неизвестном островке на Земле. С тех пор мы его не видели, а сейчас я подумал: может, он обиделся?

– Мы, как могли, исследовали новое для нас вещество перзофиль, или, как его назвали, жидкий уголь – начал свой доклад Певень. Не вдаваясь в тонкости, скажу, что он имеет очень сложную молекулярную структуру. К сожалению, увеличение наших микроскопов не позволяет рассмотреть сами молекулы, но косвенным образом мы установили, что они находятся в постоянном движении, причем это движение – далеко не только броуновское. Это и какие-то вибрации, и интенсивные взаимные перемещения. То есть, более всего перзофиль напоминает огромный комок очень мелких червей.

– Бр-р-р… Гадость какая!

– Но сто граммов этой гадости, сгорая, дают примерно четыреста килоджоулей тепла.

– Это много, или мало?

– Такой цифрой может похвастать не каждый бензин!

– Он содержит еще что-то, кроме углерода?

– В том-то и дело, что нет.

– Тогда почему он ползает?

– Мы не можем ответить на этот вопрос, но нам почему-то кажется, что он живой, представляющий собой плотную колонию странных микроорганизмов… Наших исследовательских мощностей не хватает… А еще я его боюсь!

– Сначала люди боялись огня, а в итоге создали атомную бомбу! Что можешь еще сказать по существу?

– В обычном состоянии он горит, как нефть – долго и с копотью. Но, если поддувать в него воздух, то… стакан этой штуки с лихвой заменит весь наш костер. У меня все.

С этими словами Певень опять одернул сорочку, поклонился и сел. Милослава захлопала в ладоши, Светолика, было, ее остановила, но девочка возмутилась:

– Мам, ведь ты сама говорила, что, когда кланяются, надо хлопать!

– Это не тот случай, сиди тихонько!

Слово опять взял Ядринец.

– У нас есть, кому решать хозяйственные вопросы, – он посмотрел на меня, – себе же и Казимировичу я оставляю самую неприятную часть работы. Гораздо более похолодания на улице меня беспокоит похолодание в отношениях с богами и отношение самих богов. И …

Он посмотрел на меня, потом на Раду, и ухмыльнулся.

– Вот, пришла в голову идея: надо решить один мелкий вопрос… Так, чепуховинка… Есть мнение, что Репех исчез после шутки Рады… Рада, помнишь? Может, он ждал извинений? Извинись перед ним сейчас.

– Его же здесь нет!

– То, что его здесь нет, вовсе не означает, что его здесь нет. Это же Репех, Локи… Попробуй, но только искренне!

– Ты знаешь, мне даже понравилось быть Пенексом, – вдруг раздался голос выходящего из-за спины Ядринца Репеха. – Я, пожалуй, оставлю эту версию для англоязычных стран. Я больше не сержусь. Рада, скорее иди сюда, поцелуемся!

Окрыленная, Рада подбежала к вытянувшему губы в трубочку Репеху, изобразила букву «у», коснулась ею губ великого шутника, раздался громкий чавкающий звук, и тот исчез.

– Это же Репех, Локи… – тихо пробормотал Ядринец.

– Ой, – воскликнула Рада, – ой, у меня что-то в животе… Ой, у меня что-то…

– Восхитительно! – воскликнул Репех, выходя из-за спины Ядринца, – я прожил несколько десятков тысяч лет, но сегодня впервые поцеловал женщину изнутри!

– Вручи медаль и ему, – подал со своего места голос генерал, – уж он-то наверняка заслужил.

– Не-а, замотал головой Ядринец, – я перед ним, как сержант перед маршалом… Я его просто крепко-крепко обниму… Только, Локи, не исчезай при этом! Ладно?

Зоряна захлопала в ладоши, ее поддержала Лагода, а вслед за ней весь списочный состав общины. Ядринец объявил перерыв.

Генерал, похлопывая себя по тем местам, где раньше были карманы, в которых раньше лежали сигареты (он что, так и не бросил курить?), направился к выходу, замер на пороге пещеры и через несколько секунд закричал: «Эй, все сюда!». Первым к нему подбежал Ян, вторым Казимирович, третьим я, а сзади на меня навалился увалень Шемяка, невольно вынудив принять позу «упор лежа».

– Что это? Кто это? – вырвалось у генерала.

Увиденное потрясло всех: находясь под впечатлением от рассказа Певеня о жидком шевелящемся угле, мы вдруг увидели море шевелящегося снега. То, что мы утром принимали за снежинки, оказалось крупными белыми муравьями; а может, это снежинки превратились в муравьев. И правда: если в этом мире существует шевелящийся уголь, то почему бы в нем не быть шевелящемуся снегу?

– Ян, как же так? С неделю назад мы прошли босиком от поляны истуканов до силиконового домика, и, голову на отсечение, это был обыкновенный снег!

– Сне́жники, – вдруг с восторгом выпалила юная Милослава.

– Голову лучше поберечь… Смотри!

Ядринец сильно потер ладони и поднес одну близко к искристому шевелящемуся покрывалу. Ближний к ладони слой муравьев задрожал, и они начали корчиться. Ян остановил движение руки буквально в нескольких миллиметрах от насекомых, и те, которые корчились растаяли и превратились в капельки воды, А те, что были подальше, приняли агрессивные позы и принялись чем-то плевать в ладонь.

– Совсем, как наши лесные… В смысле, земные лесные… Ядринец, ты осторожно! Что ощущаешь?

– Почти ничего, легкие приятные покалывания. Ну-ка поддадим жару!

– Может, не стоит их магией?

– Это не магия, это энергия огня – чистая, которой пользуются Сварог, Хорс и Перун. Это суть бога огня Агни.

– Индийский пантеон?

– Деление на пантеоны условно, так же как и деление на национальности в мире науки. Нильс Бор – физик, датчанин, и он же еврей, Чарльз Дарвин – натуралист из Англии, поляк по отцу русский математик Лобачевский… Открою секрет: в перспективе мы уйдем от национальных пантеонов, они – самый низкий уровень деления духовного мира. Чем ближе к основе, тем меньше различий; все спицы колеса сходятся в одной точке… Но сейчас об этом еще очень рано говорить… Смотрите: они растаяли! Наблюдаем дальше… Как там у Кэрролла: «Все чудеса́тее и чудеса́тее!».

Мы ждали долго, но мельчайшие льдинки так и не стали вновь муравьями. Ян выпрямился.

– Певень и Тихомир! наберите немного этих насекомых в баночки… У нас еще остались какие-нибудь баночки?

– Они же у нас их все забрали, сказали, мол, для образцов и все такое, – ответил голос и толпы.

– Вот и хорошо. Побыстрее разберитесь: опасны они, или нет, что едят, что вдыхают и выдыхают…

– И как они это самое – ну, это… (тот же голос).

– А вот это не обязательно сразу, но в будущем пригодится. Уже понятно одно: в тепло они не сунутся… Да, и давайте посмотрим на мою ладонь под микроскопом: мало ли!

VI. Кот Шре́дингера

День Стрибога 20 девятицы Лады,

шестнадцатого года после Исхода,

или 19 зимобора.

По-земному, 12 марта, суббота.

– Витослав, не забывай, что согласно нашим обычаям, Новый год – один из сезонов смотрин и свадеб… На этот раз сразу три девицы заявили о своем желании в нем участвовать. Это твоя Зоряна…

– А мне ничего не сказала!

– Я с ней поговорю, а ты попробуй восстановить отношения с Лагодой, я уверен: несмотря на размолвку, ты продолжаешь ее любить не менее пылко, чем раньше… Мирить вас я не собираюсь, но хорошо, если перемирие родителей произойдет на свадьбе дочери. Это будет символично, и явится добрым знаком.

– Ян, Это мое больное место, лучше продолжим список!

– Тихомирова Перенега… Сложная девочка. В детстве сбегала от родителей и пряталась в дальних углах острова, подружилась с несколькими карками, что пока не удавалось никому другому. А она еду им носит! В одиночку плавала к Парусу, который, слава богам, ее не принял, а, проплывшую пять километров и обессиленную, деликатно вернул на берег… Да ты и сам все помнишь. Что о ней думаешь?

– Ассоль, ахали цели… Еще, мне кажется, она колдует.

– Мне тоже это кажется, но я не понимаю, как она это делает! Это какое-то странное, не наше, не известное мне колдовство. Понаблюдаю за ней пристальнее.

– Кто замыкает список?

– Здислава.

– Юная красавица Здислава… Вся в маму… Добронрава и сейчас обворожительна…

– Витослав, не начинай опять устраивать любовные треугольники! Прошедшее подлежит забвению! К Добронраве тебя тянет не любовь, а похоть!

– Но тянет сильно и сладко!.. А ты, Ядринец… Я тебя раскусил! Ты все время пытался создавать что-то образцово-показательное, идеальное, застывшее, и оттого неживое… А живому свойственно изменяться! Мне Добронрава по ночам снится!

– Вот и славно, вот и люби ее во сне! Это никому не запрещается! А здесь смуту не сей. Мы все не ангелы, народ постоянно на взводе: то одна неожиданность случается, то другая…

– Кстати, как твоя рука?

– Нормально. Мы… То есть, я, Тихомир, Певень, Дончо и Слободан решили, что эти муравьи безвредны. Во всяком случае, пока…

А, вот Каз идет…

– Казимирович, что нового? Какие идеи по поводу встречи Нового года?

– Десять дней назад на общем собрании Витослав сказал: «Подумайте, каким бы вы хотели видеть храм Паруса?». Все сказали – кто: «Ага!», кто: «Угу!», но ни от кого никаких предложений не поступило. Поэтому, дружище, сотворяй его таким, каким сочтешь нужным. В памяти многих еще свежи воспоминания о том, как ты угадал облик Мръка, а потом научил его статую смеяться. А Новый год… Я думаю, как всегда: молебен, застолье, танцы и песни – все традиционно. И, Ян, обязательно созови вече и поговори с людьми по поводу брожения умов. А не то беда будет…

Я встревожился: – Каз, что за брожение? Ты о чем?

– Ты, как и положено администратору, ничего не знаешь. С человеком, наделенным властью, особо не откровенничают, да тут ты еще чуток в прошлом покуролесил… Тебе не доверяют, Яна боятся, а ко мне частенько подходят. И те, кто участвовал в исходе, и те которые пришли к нам позднее, разделились на два лагеря. Одни хотят вернуться обратно на Землю, да не знают, как это сделать. Как гласит старая пословица: «Там хорошо, где нас нет». Для них земная жизнь уже окрасилась в голубые и розовые тона, и от них часто слышишь: «Эх, а вот, на Земле было лучше…». Другие, с романтическим складом ума, как комсомольцы шестидесятых, продолжают гореть желанием начать все с чистого листа, но и они тяготеют к традиционному образу жизни. Они хотят электричество, теплые туалеты и ванные, газ в домах, нормальные продукты и одежду, и современную сельхозтехнику. Короче, спят и во сне видят нечто, наподобие колонизации дикого Запада Америки в девятнадцатом веке… Они ратуют за обмен с Землей: сюда, мол, пускай приезжают любители экзотики и желающие оздоровиться, а мы будем покупать у Земли блага цивилизации.

– Да-да! Я тоже что-то такое замечал или слышал… Неужели все так плохо? А почему бы нам, действительно, не открыться?

– Исключено. Если мы откроем доступ к себе, нас тотчас попросту захватят. Придут силовые отряды с Земли, и…

– Ну да: нас – на скамью подсудимых, а на Гее оборудуют военные базы, начнут бурить нефтяные скважины…

– Карков поселят в зоопарки…

– Катастрофа мирового масштаба.

– Может, нас спасет магия?

– Для этого мы должны придумать и испытать методики и приемы магической борьбы. Ибо, превращать каждого воина неприятеля в трактор, как когда-то Шукшу – не лучший вариант. Фигня какая-то получается, ахали цели! Короче, я подумаю…

Предуготовления к смотринам тоже не прошли гладко. Если Здислава пребывала в стоянии восторга от предстоящей демонстрации своей взрослости и ощущения тотальной желанности, а Перенега отнеслась к ним спокойно, то, воспитанная в строгих традициях Зоряна, наотрез отказывалась раздеваться.

– Мама, неужели и ты в свое время… Голая, перед всеми?

– Знаешь, это незабываемое чувство, неподвластное земным женщинам… Это невозможно объяснить… поверь мне и выходи спокойно.

– А как себя вести, как двигаться?

– На этот счет инструкций нет. Лично я как бы шла по подиуму в роскошном платье…

– Подиум – это что?

– Скажу по-другому: будто бы я была один на один с солнцами, морем, ветром… Ничего не бойся, все будет хорошо!

За шестнадцать лет наша община увеличилась вдвое, но, в основном, за счет мужской части населения. Поэтому выйти замуж у нас не представляло проблем. К тому же, у нас рождались только красивые девчонки, «гадкие утята» не появлялись. Скорее всего, это влияние каких-то местных условий, ведь за шестнадцать лет на этой планете никто ничем не заболел.

Полдня я терзался мыслью о необходимости перемирия с бывшей женой, а потом пошел к Ядринцу.

– В результате последнего посещения Паруса десять лет назад, твоя линия судьбы стала отчетливой и полностью однозначной. Это значит, что ты каким-то образом был лишен возможности настоящего выбора, хотя этого не почувствовал. Если в сценарии твоей судьбы есть воссоединение с Лагодой, то оно произойдет.

– Мне говорил об этом мой двойник из Паруса, но я, кажется, ничего не понял.

– Образно говоря, ты – персонаж снимаемого фильма, не знающий, его сценария и не ведающий, чем он закончится. Но тебе и здесь оставили шанс, которым ты можешь воспользоваться, если догадаешься, что он собой представляет.

– А ты знаешь?

– Догадываюсь, и уже немного тебе подсказал.

– Когда?

– Только что.

– ???

– Ладно, пусть это будет не кино, а книга. Помнишь, чуть более десяти лет назад тогдашнему хозяину Геи надоело писать нашу книгу, и нам пришлось начать сочинять ее самостоятельно, вернее, помогать ее сочинять?

– Кому помогать? Парусу?

Ян красноречиво развел руками:

– Как много, друг Горацио, на свете

Вещей, что и не снились нашим мудрецам.

– Горацио… Это из «Гамлета»?

– Да. В переводе, кажется, Пастернака.

– Так, что мне делать? Думать?

– Не нужно медитаций. Занимайся своими делами, и не улетай разумом слишком далеко, не мечтай. Создание храма Паруса – твоя идея? Вот и давай, действуй!

И я пошел действовать. Еще десяток дней тому, когда я подал идею постройки храма, я уже почти до последней черточки знал, как он должен выглядеть. Это должно быть некое подобие макета в масштабе «один к дофига» – достаточно солидных размеров, но не мешающее молиться, общаться с богами и вообще, собираться всей общиной для других целей в главном зале большой пещеры.

Для начала нужно воссоздать часть моря. Я напрягся и принялся ковыряться в памяти, вспоминая правила магических преобразований. Вдруг из ее недр всплыли слова: «Кот Шрёдингера». Определенно, где-то я уже слышал эту фразу… Кот Шрёдингера… Кто такой Шрёдингер? Я напрягся еще. Да-да, это был мысленный эксперимент тридцатых годов этого самого Шрёдингера: кот сидит в ящике, и, согласно законам квантовой механики, он одновременно и жив, и мертв… Это называется суперпозицией. Он станет реально живым или мертвым только после того, как ящик будет открыт… То есть, самим фактом наблюдения мы можем менять реальность! Или вот еще: неопределенность Гейзенберга. Если известно, где сейчас микрочастица, то невозможно определить ее скорость. И наоборот: зная скорость, мы никогда не определим ее положение… Стык материального и нематериального… Вот основа законов магии!!!

Значится, так: Закрываю глаза. Вот место, где может появиться любое море – синее или зеленое, соленое или пресное, штормящее или спокойное. Открываем «крышку ящика с котом»: вот оно, синее спокойное море. До меня донесся соленый запах и тихий рокот прибоя. Идем дальше. Вот здесь может быть гора с одной вершиной, двумя, тремя… Их, как я и ожидал, две. Это Эльбурз. Открываю глаза и вижу что-то вроде бассейна, ближний край которого повторяет очертания мыса Эльбурз, а дальний находится примерно метрах в десяти и практически неразличим. Здесь будет парус. Закрываю глаза… Внезапная сильная головная боль… Модель Паруса не хочет создаваться с помощью магии... На противоположной стороне бассейна сидит на корточках Слободан с широко открытыми глазами.

– Как ты это делаешь?

– Видишь ли… – я, запинаясь, стал рассказывать ему про кота, и до него все доходило с полуслова.

– Я так понял, что магия – связующее звено между квантовой механикой и общей теорией относительности! Это гениально!

Он схватил блокнот и бросился что-то судорожно писать, а меня охватило странное, но приятное оцепенение. Я почувствовал, что, засыпая, куда-то проваливаюсь, и все исчезло.

VII. БН и ОБН

День Мокоши 20 девятицы Лады,

шестнадцатого года после Исхода,

или 21 зимобора.

По-земному, 14 марта, суббота.

Я проспал более суток, только изредка вставая до ветру. Один раз, проснувшись, я увидел над собой испуганное лицо Рады, шептавшей что-то почему-то по-английски. Вдали показался Ядринец, шепнул ей тихонько: «Лет хим слип!», я хотел удивиться: почему не по-русски, но не успел, и заснул опять. Когда же я, наконец, протер глаза, то убедился, что моего пробуждения ждала вся община. На меня обрушился гром оваций и радостных возгласов. Еще ничего толком не понимая, я огляделся. Аккурат за моей спиной плескалось маленькое море, стоял маленький, по колено, Эльбурз и дальше за ним из воды били пять лучей. Они вежливо поклонились мне и вернулись в вертикальное положение.

– Поздравляю, – сказал подошедший Ядринец, – теперь ты – жрец храма Паруса! Приглашай всех за праздничный стол! Уже все давно готово, ждали только твоего пробуждения.

По сути, это был не праздничный стол, а праздничный пол, на котором горело несколько костров, собравших вокруг себя основную массу населения. Многие, найдя вдоль стен местечки поудобнее, расположились там, простелив то, что осталось от бывших земных одеял.

– Ты – Хем Не́чер! – заявил Ян. Теперь назначь Се́ма, и вас двоих будет достаточно.

– Кто такой, этот… Ну, Хем. Это имя? А Сем?

– Хем Нечер – верховный жрец, Сем – верховный защитник.

– Защитник? Вячеслав, ты здесь?.. Хочешь быть защитником?

– Я уже работаю на господа Перуна!

– Но ты ведь его не защищаешь? Я говорю: защитником – защитником храма Паруса. А?

– Защитник Паруса?.. Да, согласен!

– Быть по сему! – резюмировал я, поискал еще какие-нибудь, приличествующие моменту слова, но ничего, кроме «аминь», которое не решился произнести, не нашел, чуть было вдруг не произнес: «П…ц!», но вовремя спохватился и изрек просто: «Всё!».

А через три минуты зажурчало ядринцово пиво! Но перед этим Ян произнес свою самую короткую речь.

– Друзья, то, что произошло… Мы стали свидетелями великого события… Сейчас, кроме восторгов и здравиц и говорить-то особенно, нечего… Темы для разговоров появятся позднее… Объявляю день Мокоши 20 девятицы Лады, или 21 зимобора праздничным!

Все. Ур-р-ра!!!!

Я заметил, что Ядринец начал пристально вглядываться во что-то у меня за спиной, обернулся и увидел Боголепа. Тот, пробираясь к нам сквозь толпу, сделал рукой приветственный жест.

– Все нормально, – сказал Ян, а я уже начал волноваться. Ну-ка, тоже попробуй его просканировать: не занес ли он к нам споры машинного разума?

– Он был на Земле?

Мы обнялись, и я заметил у Валика в руке чемоданчик.

– Поздравляю, ты опять с ноутом? Он рабочий?

– Представь себе: мне удалось восстановить «Мыслетрон», повторить все манипуляции, и он заработал – без вмешательства флюидов машинного разума… Надеюсь, что без вмешательства. А у вас тут здорово – он поежился: зима, снег, пахнет морозом, во всем этом есть что-то родное, сюда бы елку!

– Вот! – вдруг воскликнул Ядринец, – Вот, откуда взялись холода! Народ истосковался по елке, Деду Морозу, подаркам…

– Шампанскому, оливье, «голубому огоньку», – в тон ему поддакнул Казимирович. – Мы никогда не станем стопроцентными геянами, наша молодость, наши сердца остались на Земле. Это не вытравишь, и это прекрасно! Ядринец, я тебя понял: ты резко уводишь коллектив подальше от предыдущей жизни только потому, что в твоем прошлом все было слишком мрачным, это – одна из форм подсознательного протеста. Но, среди нас таких, как ты – единицы, а может, их нет вовсе. Вот причина общего самого главного конфликта!

– Ладно, – погрустнел Ядринец, – давайте подытожим. Прогнозы наших физиков, слава богам, оказались неточными. Падение температуры замедляется, и теперь мы полагаем, что она стабилизируется на отметке где-то пять-восемь градусов мороза. Это приемлемо. Витослав, распорядись, чтобы наши умельцы начали изготавливать сани – многоместные и маленькие; кататься любят все! Возможны оттепели, ведь и снеговиков-то захочется лепить… Похоже, зима будет длиться, пока она не надоест большинству из нас. Запасов зерновых и корнеплодов хватит на пару-тройку месяцев, а если экономить, то и на полгода. Если не повезет, пустим в расход часть посевного материала… Яблони выдержат, апельсинов опять не будет… Море не замерзло, рыбы, ахали цели, в нем не убавилось… С этой стороны все будто бы нормально. Главная проблема – теплая одежда и, хоть, какая-нибудь обувь. Витослав, это опять за тобой.

– А за вами с Казом что? Не забывай: я теперь – жрец Паруса!

– Казимирович, как ни крути, ты остался без особых обязанностей. Давай, впрягайся в административный хомут!

– М-м-м… – Только и сказал в ответ тот. – А ты?

– А я – бог! – без тени гордости ответил Ян, и исчез.

– Ахали цели! – отчетливо выразили свое отношение к происходящему мы с Казом. Валик промолчал.

Я вернулся к храму Паруса.

– Лучи опять встретили меня поклоном, я догадался поклониться в ответ, и мне захотелось сначала присесть, а потом сразу прилечь и заснуть. Я, было, задал самому себе вопрос: следует ли бороться со сном, или нет, но ответа уже не услышал.

– Хорошая у тебя работа! – выдернул меня из сновидения голос Боголепа.

– Знаешь, по-моему, повергнуть жреца в сон – это метод общения Паруса с людьми. Ведь он и раньше приходил к нам во снах.

– До тех пор, пока мы сами не полезли к нему вовнутрь! Как сейчас вспомню, ахали цели!.. И ноута лишился… Двух ноутов… Даже трех!

– Два последние были иллюзией.

– Но они работали, я помню! Но и что сказал тебе наш новый бог?.. М-м-м… А-а-а… – Валик до крови прикусил язык.

– Не иронизируй… Вернее, не ащеу́ль, ибо сие богохульство еси!

– «Ащеулить»… Это, типа ерничать?

– Нет, изначально, «ерничать» – это развратничать. А уже потом оно стало «озорничать», «прикалываться»…

– Где ты слова-то такие берешь?

– Учу помаленьку… Сон я видел, совершенно нелепый. Будто я – член какой-то комиссии, или делегации… Или не член, а фотограф. Во всяком случае, я с фотоаппаратом. Вокруг много народу, и среди них – большой начальник (БН) и очень большой начальник (ОБН). ОБН говорит: «Ну, что же, сейчас мы попробуем разливку стали на новом конвертере!».

– А ты видел, как разливают сталь?

– Только по телевизору… Так вот: сталь вдруг – не сталь, а тесто, оно пролезает между валками и получаются сырые коржи наподобие лаваша – большие, прямоугольные, но с рваными дырами, и из этих дыр будто складываются какие-то орнаменты. Коржи едут по резиновому конвейеру, все одинаковые, и ОБН недоволен. Я подхожу к БН и говорю: «Ничего страшного, это поправимо», и он соглашается… И тут ты, ахали цели! Что бы это значило? Может, я из-за тебя чего-то недосмотрел?

– Эх ты, жрец! Все ясно, как божий день. Есть пословица: «Первый блин всегда комом». Грядут перемены, и поначалу не все они пройдут гладко… БН – это Ядринец…

– А ОБН?

Валик молча посмотрел вверх над собой, потом на меня и на Парус. И лучи качнулись в его сторону, подтверждая согласие.

– Спасибо, я буду думать… Расскажи, как там, на Земле?

– Многое изменилось. Община выросла. Контора, не взяв ее нахрапом, изменила тактику. Теперь она внедряет в нее своих людей, которых, естественно, сразу видно за версту. Она по-прежнему рассчитывает непременно найти проход на Гею, предлагает за это сумасшедшие деньги.

– А что народ?

– А народ, возможно и купился бы, да никто не знает, где этот проход. Ко мне тоже подходили… Но я прикинулся случайным человеком с улицы, просто любопытным. И они отстали.

Зато там развелась масса предсказателей и целителей, черных, белых и разноцветных магов, все такие важные и таинственные. К ним люди приезжают, иные издалека… Народ зарабатывает, как может. Они выкупили дом Ядринца и еще несколько соседних. К примеру, поместье Благослава…

– И что, у них получается лечить?

– Еще как! Мало того, они стали выступать с проповедями, записываться на радио, писать статьи и книги. Несут такую ахинею!.. Спецы от конторы все и всех облепили датчиками. Истуканы начали растрескиваться, а из щелей стала сочиться какая-то смола. Вот, я принес кусочек… Ясное дело: это эффект плацебо, люди свято верят… Ох не к добру все это!.. Ой!

Сзади незаметно подошел Ян, и Валик вздрогнул от неожиданности.

– Это моих рук дело, – заявил наш лидер, он же, по совместительству, доморощенный бог. Я назвал им себя и дал кое-кому толику своей силы. Люди верят и сами целители верят – а это главное. И благодать присутствует в их делах.

– А хорошо ли это? Не обман ли это?

– Благодать не может быть обманом, она сопутствует только настоящей вере от души. Вера от ума – бессмыслица, это убежденность, а не вера. Убеждения меняются, вера – нет.

А теперь сюрприз. Предлагаю отведать моего домашнего вина и дать ему справедливую оценку, это будет один из подарков к празднику.

– А какие еще?

– Это секрет для всех, исключений не будет ни для кого.

– Из чего ты сделал вино? Опять из мускусного дерева?

– В первый день нашего пребывания здесь я обнаружил на дне своей сумки раздавленную виноградину, посадил косточки в известном только мне месте – и вот! Пробуйте.

Это действительно было настоящее полусладкое розовое вино, возможно, Мускат.

– Мускат?

– Честно, не знаю. Это исходный материал. Имея одно вино, можно превратить его в любое другое… Например, в полусладкое белое… Токаи устроит? Или сухое? Как насчет Алиготе?

VIII. Снова МР

День Ярилы 20 девятицы Лады,

шестнадцатого года после Исхода,

или 25 зимобора.

По-земному, 14 марта, суббота.

Незадолго до Новогодних празднеств были объявлены долгожданные смотрины невест. О своем желании поучаствовать заявили:

Зоряна – дочь Лагоды и Витослава, 16 полных лет;

Перенега – дочь Светолики и Тихомира, 18 полных лет;

Здислава – дочь Добронравы и Боголепа, 14 полных лет.

При подготовке к этому мероприятию не обошлось без недоразумений. Например, стремясь придать зрелищу более эффектный вид, Борич, Шемяка и Вешняк, ни с кем не посоветовавшись, решили соорудить что-то вроде сцены, которую они называли не иначе, как подиум. На простой вопрос окружающих: «Зачем?» они глубокомысленно отвечали: «Ну-у-у…» и продолжали стучать молотками.

Завидев «стройку века», Ян взял меня за локоть и отвел в сторону.

– Ты́ распорядился?

– Не распорядился, а выразил согласие с их идеей.

– Каковы твои доводы «за»?

– Солидно, эффектно, лучше видно… Пожалуй, все.

– А доводы «против»?

– Боюсь, чтобы пол не провалился.

– Правильно боишься, смотри, какие тонкие дощечки они стелют, гляди, как они прогибаются под ногами!

– Дык, толще нет. Благо замерзла, пилорама не работает…

– И это еще не самое главное. Как ты думаешь, насколько этично смотреть на голую женщину снизу?

– Я как-то об этом не подумал…

– А вот, они подумали! Может, больше подсознательно… Мужики есть мужики. Я считаю, это нужно отменить.

– Я спрошу у невест.

Все три невесты с негодованием отвергли идею любого возвышения. Перенега: «Не будем превращать смотрины в стриптиз!».

Здислава: «Что такое стриптиз?».

Перенега: «Ну… Это когда бесстыжие бабы раздеваются перед мужиками, чтобы те пускали слюни!».

– Слюни?

– Ну, и не только…

Я развернулся на пятках и направился к самодеятельным плотникам.

– Ребята, отставить. Ядринец недоволен, девочки возмущаются, а я сам, признаю, согласился, не подумав!

И подробно изложил причины. Мужики, вздохнув, тут же принялись разбирать сооружение.

– Все гвозди выровнять и сложить в коробочки! – этой фразой я закончил диалог. Кстати, она огорчила меня до́нельзя. Все, чем мы пользуемся, за редким исключением – осколки старой земной жизни. Вот например, гвозди… По пути в «силиконовый домик» я неожиданно столкнулся со стоящими прямо посреди тропинки и горячо что-то обсуждающими, Ядринцом и Лагодой. Ян увидел мое лицо и спросил: «Что случилось?».

– Давно случилось! – вдруг резко выпалил я, – Шемяка, Вешняк и Борич рихтуют оставшиеся гвозди, мы ходим в обносках и босиком… Когда-то генерал предлагал выдать всем гражданским по комплекту военной одежды со склада – другой у него просто нет, но я отказал. Не хочу превращать жителей нашего поселка в стройбатовцев, или, я не знаю, в кого… Гладко было на бумаге, а жизнь внесла свои коррективы!

– Ладно, ладно, согласен… Ты уж потерпи до праздника, тут недолго осталось…

– И что будет?

– Увидишь… Ладно, я побежал, у меня дела, а вы, кажется, хотели поговорить друг с другом?

И Ян исчез.

– Ты хотел со мной поговорить? – голос моей супруги был нарочито-надменным.

– Знаешь, все это время я днями и ночами говорил с тобой мысленно, представлял, как произойдет наше перемирие…

– Перемирие?

– Надеюсь, что да… Я был неправ… Я люблю тебя по прежнему… Нет, даже еще сильнее… Прости…

– Знаешь, я тоже тысячи раз проигрывала в голове сцену нашего примирения… Но у меня остались сомнения. Думаешь, я не замечала, как ты поглядывал на Добронраву – плотоядно, буквально облизываясь… Ведь ничего не изменилось, правда?

– Изменилось, все изменилось… Поверь и прости.

– Ты Ловелас, Дон-Жуан и Казанова в одном лице! Ты не станешь другим, это невозможно!

У меня внутри начало что-то закипать, я открыл, было, рот, чтобы совершить очередную, теперь уже непоправимую ошибку, но перед нами снова возник Ядринец, ведущий за руку Перенегу, и у меня неожиданно все внутри улеглось. Выражение лица Лагоды тоже смягчилось. Ян развернул Перенегу лицом к нам и произнес: «Знакомьтесь, вот ваш злой гений!». Я почти физически ощутил, как вытягивается мое лицо, Ян немного подтолкнул ее в спину: «Рассказывай!».

– Мне был нужен Витослав!

– В смысле, что значит: нужен?

– В прямом. Я хотела выйти за него замуж… И сейчас хочу. Витослав притягательный, веселый, взгляд у него… будто он тебя нежно касается…

– О Витославе потом, лучше рассказывай про себя.

– Да че рассказывать-то? Колдовство у меня слабое, в лоб не возьмешь, и я стала выжидать. А если появлялся удачный момент, легонько подталкивала его к выбору нужного мне действия. Это я подняла его руку в тот день, когда они открыто поругались с Лагодой, и он вышел из себя… А потом я подтолкнула его еще и еще.

– Он бил Лагоду?

– Нет… Я хотела, чтобы ударил хоть раз, но он сдерживался… Но удержать свои слова не смог… Для начала я оторвала его от жены, наколдовав страсть к Добронраве, и радовалась: он освобождается, он будет моим, я сумею, я добьюсь! Но он на меня никак не реагировал, не больше, чем на других, я опять начала колдовать, но что-то пошло не так…

– Откровенность за откровенность… Ты не в моем вкусе.

– Да-да, я даже стала искать способ, как постепенно стать похожей на Добронраву.

Брови Лагоды полезли вверх.

– Ты ничего не знала? Все знали, все видели… Он это скрывал, но когда она оказывалась рядом, он излучал такое бархатное тепло… Вы ведь не видите и не чувствуете энергий, а я чувствую и вижу… Он молодец, он укротил вожделения, он возвращается к тебе, я это тоже вижу… Уже вернулся… Лагода, он хороший, ты его люби, и… прости меня!

Лагода стояла и не знала, что сказать. Я обнял ее, она не противилась.

– Идем, я помогу перенести вещи.

Дома мы сели пить изобретенный Певенем чай. Этот напиток понравился почти всем жителям поселка, и они дружно окрестили его «Певеневским №1».

– А почему номер один? – недоумевал польщенный изобретатель.

– Вдруг ты придумаешь другой, и он станет номером два. Мы в тебя верим, – отвечали жители.

Допив чай, Лагода посмотрела на меня странным взглядом.

– Ну что, идем?

– Куда?

– Детей делать!

И мы пошли делать детей.

Вечером мы с Яном взяли Перенегу в оборот.

– Как ты научилась колдовать?

– Я не училась, я умела всегда.

– Ты уже умела колдовать, когда вы переехали сюда?

– Наверное.

– Вспомни, как это было в первый раз.

– Папа с мамой бежали к морю, а я мысленно поставила им обоим подножку, и они со всего маха запахали носами. Было и смешно, и больно.

– А больно где?

– Ноге. Очень больно! Был такой синячище! Потом у меня стало получаться все лучше и лучше…

– Ты призываешь в помощь каких-нибудь сущностей?

– Каких сущностей? Я представляю, как должно быть… как я хочу, чтобы было, и просто вкладываю в это представление резкий толчок силы.

– Самый простой способ, называется деревенской магией. А сама сила откуда?

– Фиг ее знает, откуда-то из меня, изнутри…

– Покажи! Ну, скажем, дай мне пощечину.

– Не могу, боюсь.

– Разозлись, сильно разозлись, очень сильно!!! Ну!!!

Раздался звонкий щелчок, и Ян от неожиданности где стоял, там и сел.

– Ты видел? Видел?

– Видел! Давненько не встречались!.. Идея: сейчас позову генерала!

***

– Вячеслав, привет! Тут есть для тебя занятие по душе. В этой девочке сидит МР. Усекаешь? Но только так, чтобы ее не зацепить. А ты, красавица, сиди тихонько, сейчас мы из тебя будем выгонять твою злую силу.

– Я не хочу!

– Увы, это необходимость. Ее природа такова, что она представляет реальную угрозу всей нашей общине. Будешь сидеть смирно – больно не будет. Может, ты даже ничего не почувствуешь. Мы осторожненько…

– Нет! – Перенега вскочила, отбежала на несколько шагов, повернула к нам искаженное злобой лицо, взмахнула руками…

***

Когда я пришел в себя, то увидел знакомую физиономию. Поковырявшись в хаосе памяти, я откопал прозвище ее хозяина: Пилюлькин, а затем вспомнил его настоящее имя: Любочад.

– Где я?

– У меня.

– А остальные?

– Кто где.

– Все живы?

– Скорее, да…

– Где Перенега?

– Обездвижена. Ее заблокировал подоспевший на помощь Казимирович. Только один генерал стоически выдержал удар. Мало того, он бросился на эту девку, как бык – лбом вперед, но не боднул, а сделал руками крайне неприличный жест, и она упала.

Я расслабился и опять провалился в небытие.

IX. День зимних дев

День зимних дев,

шестнадцатого года после Исхода,

или 28 зимобора.

По-земному, 18 марта, среда.

– Наконец-то, – заявил мне при встрече сияющий, как утреннее солнышко, Ядринец. – Наконец название дня полностью соответствует его содержанию».

– Поясни!

– Снежных баб в детстве лепил?

– Ну, лепил… Все лепили, и я лепил!

– И морковки им вместо носов вставлял… Так вот. Снежные бабы – это олицетворения зимних дев, повелевающих густой низкой облачностью, снегопадами и туманами – короче, управительниц зимней погодой. Поэтому все снеговики – женского рода. Их надобно было задобрять с тем, чтобы Солнце поскорее захотело поворотить на лето. И тогда приезжает Коляда, возничий Солнца в красной рубахе, управляющий тройкой драгоценных коней, и происходит солнцеворот.

Видишь, сегодня чуть теплее, и снег хорошо лепится… А еще сегодня смотрины невест. Но, к сожалению, их может оказаться только две, Перенега до сих пор нездорова, у нее почти полная потеря памяти.

– А ты как?

– А что мне? Вот генералу досталось, да и Казимировича припечатало, но они стараются держаться бодрячком. Ты отделался легче всех. Видишь, МР никуда не пропал, он просто изменил тактику, и, если бы взбалмошная девка не начала применять его силу для своих нужд, мы бы ни за что не обнаружили его присутствие. Поэтому данной мне властью…

– Извини, ты частенько произносишь эту фразу… Кем данной?

– Никем не писанными законами. Не перебивай! Данной мне властью я учреждаю антивирусный комитет, состоящий из трех человек: потомственного мага Казимировича, главного воеводы светлейшего князя Вячеслава и старосты общины Витослава. Примечание. В связи с необходимостью, Витославу будет частично возвращен изъятый у него дар Локи на время и в количестве, зависящем от обстоятельств. Да будет так!

И он хлопнул в ладоши, как из пушки выстрелил. Я прислушался к себе: никаких изменений ни в мыслях, ни в ощущениях. Значит, надо просто пробовать. В тот же момент я сотворил огромный тяжелый букет из невиданных цветов.

– Это что, мне? – удивился Ядринец.

– С тобой мы вечером разопьем ноль семь «Урожая»… А это для жены, – ответил я, сделал букет невесомым, заставил его лететь впереди себя и с наслаждением исчез. Последнее, что я услышал, были слова Яна: «Ты прошел проверку!».

Я материализовался в нашем доме, чем несказанно напугал Лагоду и гостившую у нее Власту.

– Витослав! – сказала она с укором, – это неэтично. Уж, на что Ян мастер на такие эффекты, но в доме даже он такого себе не позволяет!

– Извини! – ответил я, и незаметным движением пальцев разделил букет на две равные части. – Девочки, это вам! Половинки медленно и величественно подплыли к каждой и подставили свои черенки. Лагода и Власта взялись за них и громко ойкнули.

– Вы чего?

– Там пчелы!

– В корнях? И вообще, откуда им взяться?

Первой о том, что произошло, догадалась Власта. И тут же принялась хохотать:

– Витослав, ты все время забываешь, что магия не сотворяет физические объекты, а просто откуда-нибудь перемещает их к тебе, или куда тебе надо. Видишь эти цветочки? Вот эти, синие с белой каймой? Там, откуда они родом они – крапива. Слава богам, безвредная, но жгущаяся не хуже земной. Подкинь еще охапку, попробую сварить из нее зеленый суп. Но сперва мы будем лепить зимних дев. Идемте!

***

Вопреки опасениям, в смотринах приняли участие все три нагие красавицы. Я спросил у Тихомира: «Все обошлось?».

– Не совсем, – ответил он. Видишь, ее немного покачивает? У нее кружится голова, и иногда она теряет ориентацию. Пилюлькин говорит, что скоро все пройдет само, но меня беспокоит другое: она хорошо помнит себя где-то до восьми-девяти летнего возраста. Говорит, что дальше – сплошной туман, и помнятся только немногие отдельные эпизоды. Она так удивилась, когда узнала, что ей уже восемнадцать! Постоянно смотрится в зеркало…

– Увы, от восьми до восемнадцати она была не совсем собой…

– Знаю, но от этого не легче… Ты не представляешь, какой зуб вырос у меня на этого МР! Я сам себя ловлю на том, что все время составляю планы мести…

– Не горячись, он очень опасен. Мне кажется… Только, ш-ш-ш – между нами… Кажется, что он, в конце концов победит. Правда, еще не скоро.

– Мы надеемся на вас – Ядринца, Казимировича и тебя!

– Поговори с Валиком…

– А это кто?

– Извини, с Боголепом. Он лично несколько месяцев пробыл в шкуре Перенеги, и у него с МР тоже свои счеты. Скооперируйтесь, может что-нибудь надумаете… И тогда – сразу ко мне, я состою в комитете противодействия МР… Понял?

– Спасибо!

– Как насчет Милославы?

– Пропускает вперед старшую, ей сейчас шестнадцать! – с этими словами воспрявший духом Тихомир отправился искать Боголепа.

***

Смотрины начались, как только стемнело. Еще со вчерашнего вечера добровольцы принесли несметное количество дров и сложили несколько костров – их оставалось только зажечь. Все входы и выходы главного зала – большой пещеры Сторожевой горы были завешены… назовем это старыми одеялами. Через час после того, как костры разгорелись, температура в пещере поднялась до плюс двадцати трех – против минус двенадцати снаружи, Ян незаметно кивнул, но вместо того, чтобы идти к нашим колоколам на Поляне истуканов, чтобы подать сигнал к началу, я применил магию и свершил действо на расстоянии, не выходя наружу. Мало того, я постарался, чтобы сигнал был предельно громким – как когда-то у Аспида, и думаю, что у меня получилось: звук колокола, почти не ослабнув, проник в пещеру, и чуть было не погасил все костры и факелы. Присутствующие, в том числе и я, на несколько секунд оглохли, из какого-то закоулка вылетел Анчутка с криком: «Мы же договорились, что вы будете предупреждать!», и скрылся за противоположным выступом. Многие стоявшие присели, а многие сидящие приняли позиции «немцы за бруствером». Ян приподнял одну бровь и хлопнул в ладоши, но этого никто не услышал. Тогда он приподнял вторую и опять хлопнул. Костры погасли, а через секунду вспыхнули опять. Краем глаза я успел заметить пробегавшего – на этот раз, в другую сторону – Анчутку. Он молчал.

Пока народ пел здравицы богам, Казимирович нараспев что-то провозглашал, а три девы, укрытые чьим-то неплохо сохранившимся тулупом, робко жались в тени, я начал служить Парусу – говоря другими словами, лег на берегу макета моря и заснул. Не успела моя голова коснуться песка, как сразу же включился странный сон: громадный разъяренный гоблин с дубиной в руках был атакован множеством мелких насекомых, которые его жалили, кусали, заползали в складки и дыры его лохмотьев и, судя по выражению его перекошенной физиономии, причиняли страшную боль. Он ревел, размахивал дубиной, колотил себя по груди и плечам, топал ногами и давил назойливых букашек сотнями. Но взамен этих сотен приползали тысячи и бросались в неравный бой. В рёве гоблина стали проскакивать нотки отчаяния, он начал пятиться, но было поздно: громадная туша, спотыкнувшись, грохнулась навзничь и, продолжая реветь, скрылась под шевелящейся кучей усиков, лапок и крылышек. Рев сменился стенанием, затем вдруг оборвался на высокой ноте, и букашки вмиг потеряли к гоблину всякий интерес. Они расползлись по своим делам, оставив на земле обезображенное, завернутое в рваное тряпье тело, которое не взялся бы идентифицировать никакой эксперт.

Я открыл глаза: еще звучали здравицы и Казимирович продолжал что-то вещать, воздев руки к потолку пещеры, а на меня пристально глядел стоящий рядом Ян. Он что, видел мой сон?

– Думай и делай выводы, – произнес он задумчиво, – мне кажется, ты увидел все, что тебе было необходимо. – А потом улыбнулся и пригласил: «Теперь идем смотреть на голых девок!».

***

Первой на подиум, как и положено, вышла самая старшая из претенденток, восемнадцатилетняя Перенега. Она не выпячивала напоказ свои прелести и не смотрела стыдливо в пол, просто она была немного «не здесь», и «не сейчас». Но это, как ни странно, добавляло ей некого шарму. У нее была фигура, которую часто называют спортивной: высокий рост, короткая прическа, заметная мускулатура, широкие плечи, узкие бедра, маленькие груди, соски которых смотрели прямо вперед и длинные ноги со ступнями, не меньше, чем сорок второго размера. Она была скуластой блондинкой с серыми глазами и вздернутым веснушчатым носом. В рядах бывших военнослужащих, подчиняющихся генералу скорее по привычке, возникло оживление. И вот, в прошлом, бывший сержант Капралов, а ныне член общины Урюпа, подошел к девушке, и все увидели, что пословица: «Два сапога – пара» бывает справедливой на все сто. Перенега едва доставала макушкой Урюпе до мочки уха. Окружающие зааплодировали, а Перенега положила на плечи жениха руки, что во все времена у всех народов означало согласие.

Когда-то давно ко мне подошел рабби Менахем, и поинтересовался, что означает это имя. Я не знал, тогда мы спросили об этом у Ядринца.

– Дословно его перевести нельзя, но приблизительно, Урюпа – это староновгородское: замарашка, неряха, неумеха, плакса, разгильдяй…

– По-нашему, шлемазл! – радостно констатировал рабби и удалился восвояси.

К слову сказать, евреи не ассимилировались в нашей общине до конца – они всегда держались немного особнячком, продолжали носить пейсы и кипы и не работали в земную субботу. Рабби Менахем умудрился где-то потерять свой роскошный штраймл и страшно переживал по этому поводу. Возможно, это произошло в один из его визитов к Парусу. Евреи пригрели Вахида, он выучил их язык, и они обрезали его второй раз.

– Зачем второй раз? – спросил я однажды Мордэхая.

– Наше обрезание признается мусульманами, ихнее нами – нет! – коротко ответил тот.

А еще Вахид пожаловался Ядринцу, что боится: вдруг Аллах его все-таки покарает?

– Не покарает, он сюда не достанет, – ответил Ян, и Вахид, кажется, успокоился.

X. День зимних дев (продолжение)

День зимних дев,

шестнадцатого года после Исхода,

или 28 зимобора.

По-земному, 18 марта, среда.

Второй выходить на смотрины должна была моя Зоряна, но, то ли у Здиславы не выдержали нервы, то ли ей просто наскучило стоять в углу, только она, оттолкнув Зоряну, выскочила на середину образованного кострами круга. Зоряна, не растерявшись, налетела на Здиславу, и они, сцепившись мертвой хваткой, покатились по полу пещеры. Все население общины тут же разделилось на два лагеря – женский, бросившийся разнимать драчуний, и мужской, пришедший в восторг от невиданного зрелища – драки двух голых девиц.

Мужчины всегда и во всем руководствуются какими-нибудь правилами – узаконенными, или неписанными. Скажем, лежачего не бьют, ниже пояса не бить, драться следует только один на один и только кулаками, без посторонних предметов, и так далее. Женщинам, особенно молодым, никакой закон не писан, и, если их не утихомирить, схватка может длиться до полусмерти. Так или иначе, в нее оказались втянутыми все женщины общины, и неизвестно, чем закончилось бы дело, Но Ядринец громко хлопнул в ладоши.

Всех драчуний как облило ледяной водой а через мгновение будто шваркнуло током, и они с визгом разлетелись в разные стороны. Наступила тишина.

– Данной мне властью, отчетливо произнес в полной тишине Ядринец, – я полагаю минимальным возрастом для вступления в брак и смотрин полных пятнадцать лет! Я также отстраняю Здиславу от первых двух смотрин по достижении ею указанного возраста! Зоряне объявляю порицание. Да будет так!

И он еще раз хлопнул в ладоши.

– Порицание, это как? – спросил кто-то из мужчин.

– Это как желтая карточка в футболе, – пояснил Ян. Мужчины одобрительно загалдели.

Здислава заплакала, и Валик с Добронравой увели ее домой. Одежда некоторых участниц баталии приняла такой вид, будто они тоже собрались поучаствовать в смотринах, и они потихоньку покинули пещеру.

– Действо было прервано! – объявил Ян, поэтому начинаем сначала: молимся и еще раз молимся! Я вздохнул, лег на ставшее уже привычным место, и тут же перед моими глазами возник уже поверженный гоблин. Насекомых вокруг не было. На этот раз я рассмотрел громилу более тщательно. Если не учитывать то, что его основательно разъели неизвестные букашки, было видно, что он состоял из множества геометрически правильных элементов, будто был собран из кирпичиков лего. Через пару секунд картинка стала меркнуть, я проснулся и огляделся.

Было тихо, только трещали костры и факелы, а на меня смотрели не менее двух сотен глаз. Рядом стоял Ядринец и тоже смотрел на меня.

– Где ты был? – наконец спросил он.

– А сколько меня не было?

– Не менее часа. Казимирович уже выбился из сил. Поехали! – и он хлопнул в ладоши.

И вот, в свет костров вплыла моя Зоряна. Я старался смотреть на нее не по отечески, а по мужски, и остался доволен: красивая девка, ахали цели! Мужская половина общины оживилась. По условиям смотрин, до тех пор, пока девушка не окончит танец, подходить к ней, или как-то изъявлять свои чувства не разрешается. Мужчины начали вздыхать, кашлять и переминаться с ноги на ногу, а те, кто сидел близко к кострам, привстали. Моя девочка остановилась, медленно поклонилась, пещера разразилась аплодисментами, и к Зоряне со всех ног подбежали сразу десяток мужиков с горящими глазами. Она посмотрела на них, улыбнулась и, подняв вверх руку, объявила: «Турнир!». Это означало, что в ближайшее время состоится турнир претендентов. Условия, на которых они будут мериться силами, будут объявлены в его начале. Это могут быть спортивные состязания, конкурс поэтов, певцов, художников, острословов и… Женская фантазия безбрежна.

А потом я ни с того, ни с сего подумал, что уже не молод, что сорок восемь – это уже серьезно, что все мои радужные перспективы шестнадцать лет назад были перечеркнуты навсегда, что те знания, которые я собирал статистически и экспериментально, никому не пригодились… И тут ко мне подошел Ядринец. И я не удивился. Скорее, я удивился бы, если бы он не подошел.

– Что с тобой?

– Да, как-то все так…

– Хочешь поделиться?

– Отсюда, с Геи видно, что там, на Земле люди поглощены какой-то суетой, что они совершают много бессмысленных действий… А здесь? В чем смысл нашего пребывания здесь? Зачем мы сюда перебрались? Чего мы хотим, чего ждем, что ищем?

– Смысл любой жизни – хоть здесь, хоть на Земле – в поиске.

– Поиске чего?

– Смысла.

– Чепуха какая-то…

– Отнюдь. По сути, все человечество, всегда искало, и будет искать смысл, даже если многие об этом и не догадываются. Счастье человека – в обретении настоящего смысла. Иногда начинает казаться, что он найден: допустим, смысл в накоплении – денег, информации, впечатлений, опыта… Потом выясняется, что любое накопление – гонка за призраками. Что ты хотел накопить на Гее?

– Будто бы ничего…

– Неправда. Здесь ты тоже ищешь смысл жизни, заключающийся в приобретении опыта построения образцового, альтернативного мира. Поиск настоящего смысла жизни и есть то, что называется поиском философского камня. То есть, философский камень – это не камень, как таковой, это состояние ума и души. Он имеет бесконечное количество граней, отражение в каждой из которых есть один из вариантов бытия…. Закипаешь? Что-то слишком быстро. Ладно, оставим это… Кстати, ты заметил, что земной возраст на Гее в счет не идет? Посмотри на генерала. Ему сейчас шестьдесят восемь, а выглядит он как тогда, когда мы встретились впервые. Ему тогда было пятьдесят два… Поэтому, особо не считай года, ошибёшься… Что?

Этот вопрос адресовался уже не мне, а подошедшим к нам улыбающимся Боголепу и Тихомиру.

– Мы придумали! – воскликнул Тихомир.

– Мы его в узел завяжем! – поддакнул Валик.

– Что придумали? Кого завяжете?

– Машинный разум, маму его». Гм, ахали цели!

– Я программист, а он – микробиолог! объяснил Валик, кивая на Тихомира.

– И что?

– Мы сложим наши знания, соорудим такую прибаутину – в смысле, некий компьютерный супервирус, свяжем МР по рукам и ногам и предложим сделку...

– С этого места, пожалуйста, подробнее!

– Мы еще до конца не сформулировали наши требования, мы просим помощи у комитета: вы, с духовной стороны, придумайте, что можно предложить МР, а мы, с технической, создадим аргумент, который его обязательно убедит!

– Идет, кивнул Ядринец, начинайте с аргумента, сосредоточьтесь и не ломайте головы ни над чем другим. Какую помощь можем оказать мы?

– Пока никакой.

– Хорошо. И да помогут нам боги! – промолвил Ядринец и, как это уже вошло у него в привычку, тихо исчез.

А я направился к Парусу, вернее, его истукану, а еще вернее, к его три-дэ модели, которая с недавних пор поселилась в главном зале пещеры Сторожевой горы. У меня сформировался давно возникший в подсознании вопрос: сможет ли она восстановить мое кольцо Соломона, или с этим надлежит обратиться к самому́ Парусу? Во-первых, кольцо умело не только улавливать мои подспудные чаяния, но и выделять из их несметного числа только обоснованные. Во-вторых, оно было прекрасным собеседником, никогда не перечившим хозяину, но умеющим давать дельные советы.

Было не холодно, я хрупал по протоптанной в снегу дорожке, придерживая рукой свисавшие до колен края выданного Лагодой большого шерстяного платка. Я поначалу не хотел его брать, потому что, взглянув на свое отражение в зеркале, увидел, то ли мерзнущего индейца из сурового штата Айдахо, то ли немца, взятого в плен под Сталинградом. Притоптанный снег на самой дорожке был самым обычным, но белое поле по обе ее стороны слегка шевелилось и переливалось искорками – это кишели снежные муравьи, к существованию которых многие быстро привыкли, но лично у меня они продолжали вызывать чувство брезгливости. У входа я встретил Зоряну.

– Пап, привет! Объяви, что турнир состоится в День Хорса, первого первоцвета – ну, ты понял: в Новый год.

– Кто так решил?

– Я!

– Я посоветуюсь с нашим начальством…

– Ты сам начальство! Что, не можешь ступить шагу без согласования с Ядринцом? Взрослее надо быть! Ладно, извини…

– В каких искусствах будут соревноваться претенденты?

– В искусстве шутить.

– Кто из них веселее?

– Нет, кто остроумнее.

– Каков состав жюри?

– Я и ты.

– Число членов обязательно должно быть нечетным.

– Тогда я, ты и Витовт. Он шутит редко, но всегда в точку и всегда умно. Я приглашу его сама! Он сейчас колдует в мандариновом саду, пытается сделать так, чтобы там было теплее.

***

Парус поприветствовал меня своим средним лучом, и я расположился поудобнее, но на этот раз спать не пришлось, потому что я увидел на кромке берега у самой воды кольцо.

– Шломо, это ты? Настоящее?

– Настоящей не бывает!

– Где ты было все это время?

– Лежало на дне, смотрело на рыбок, ждало тебя…

– Ну, иди ко мне!

И я надел его на указательный палец правой руки.

– Будешь меня проверять?

– Зачем?

– А вдруг я утратило силу, или ее часть?

– Ладно. Тогда скажи, куда подевались с острова почти все собаки?

– Они вернулись в свою изначальность. У многих, кто хотел завести четвероногого друга, энтузиазм быстро иссяк, и собаки ушли – их увело Собако. Просто вобрало их в себя, впитало… Потом, обиженное, ушло само.

Чего недостает во вратах Казимировича?

– Посмотри внимательно на оригинал, ты уже почти близок к разгадке. Отбрось сомнения…

– Кажется, я понял!

XI. Турнир

Канун дня Хорса, первой девятицы Рода,

семнадцатого года после Исхода,

или первого первоцвета.

По-земному, 21 марта, среда.

Новый год. Как всегда, Ёлман не дал елку; как всегда, истуканы расцвели гирляндами больших нежных цветов; как всегда, Шемяке в голову пришла хорошая идея. Он сказал: «Весной в центре поляны истуканов посажу елку. В будущем она станет новогодней». На вопрос: «На какой поляне – верхней, или нижней?» он ответил: «На обеих! И в центре главной пещеры Сторожевой горы – тоже!».

– Там она не будет расти!

– Попрошу наших магов, они что-нибудь придумают!

Зоряна не находила себе места.

– Пап, как ты думаешь, мне на́до будет раздеться перед турниром?

– А ты как считаешь?

– Наверное, надо.

– Так в чем дело?

– А вдруг, не надо? Может, нужно было не юмористический, а настоящий турнир устроить? Рыцари, шлемы, латы, копья, кони… В конце я бросила бы избраннику белый платок… Надо спросить мнение Ядринца.

– Где мы коней-то возьмем? Снарядим экспедицию, найдем остров, где живет Собако с сотоварищи и договоримся с Лошадко? Насколько я понимаю, если искать, то этот остров найти нельзя. Вряд ли Ядринец тебе поможет. А ты не можешь ступить шагу без согласования с ним? Взрослее надо быть!

– Ты вернул мне мою пилюлю, мы квиты. А если – спорт, олимпиада?

– С олимпиадами у нас всегда было туго. Первую ты не помнишь, и тогда было всего-то два вида состязаний – шахматы и борьба. В шахматах все четыре призовых места занял Мордэхай, а в борьбе наши члены общины победили наших же бывших военных. Вторая олимпиада была разнообразнее. Мы заменили шахматы шашками – причем русскими стоклеточными, да еще с игрой «в Чапаева». Здесь Мордэхай, равно как и Дончо с Витовтом, оконфузился, а абсолютным чемпионом стал Шемяка. На втором месте – Вячеслав, он же бывший генерал Горяев.

Что еще?.. Ах, да: регби! Поскольку никто не соблюдал правил, все, как лоси просто бегали по поляне с мячом в руках, сталкиваясь, и хватая друг друга, за что попало. Казимирович был судьей. Сначала он то и дело назначал штрафные удары то в одну, то в другую сторону, потом возникла свалка, и он оказался в самом низу. После этого он махнул рукой и самоустранился. Потом возник конфликт из-за начисления очков, и команды подрались. Казимирович присудил обеим сторонам поражение, и матч завершился. С тех пор при слове «регби» его начинает тошнить. Были еще прыжки Махариши…

– Это кто?

– Был такой йог, а может, он и сейчас жив… Ученики его школы могли, сидя в позе лотоса и не прилагая усилий, приподниматься над землей – кто на десять сантиметров, кто на метр, и зависать – кто на мгновение, кто на секунду. У нас никто так делать не умеет, но Шемяка и его группа могут зависать в обычном высоком прыжке. Йоги взлетали и приземлялись мягко, а шемякинцы взлетали резко, а потом падали, и были случаи, когда ломали руки и ноги, особенно при прыжках в высоту.

– Были и в длину?

– И в длину и, как назвал их Шемяка, в глубину, но третьи не поддаются зрительному наблюдению, о них может быть отдельный разговор. Лучше расспроси об этом самого Шемяку, но только тихонько. Однажды Казимирович настоял на полном прекращении любых тренировок по прыжкам Махариши… Ш-ш-ш, начинается праздник, договорим потом.

В центр окруженной кострами площадки вышел Ядринец с посохом в руках. Я подумал про себя: «Эх, Витослав, голова садовая. Про свое кольцо спросил, про Врата Казимировича тоже, а про скипетр Яна забыл. Ну, ничего, я исправлю эту оплошность сразу после праздника!». Ян начал говорить, и все утихли.

– На пороге семнадцатый год после нашего исхода. Следует признать, что все проведенные здесь годы выглядели не так, как мы предполагали вначале. У поляков слово «веселье» означает «свадьба». И, кажется, по-украински тоже… Это символично. Веселье не может продолжаться вечно, за ним приходят будни. Вечной свадьбы не бывает. Но у них существует еще одно слово: «шлюб», оно одного корня со словом «любовь» и означает «священный союз»… Я хочу сказать: веселье проходит, а любовь остается, и наш священный союз с Геей год от года только крепнет. Так пусть это продолжается всегда! Извините, может, я несколько нескладно…

– Зато все понятно, – весело выкрикнул кто-то из толпы, – короче, с Новым годом!

Все зашумели.

– Я еще не закончил! – продолжил Ян, – теперь подарки! Первый подарок нам сделали силиконовые ребята, смотрите!

Он хлопнул в ладоши, костры погасли, но темнота не наступила, потому что из многих углов пещеры брызнул яркий электрический свет.

– Я гуманитарий, и мне трудно понять все тонкости этого устройства. Знаю одно: они научились сооружать… Как это называется?.. Ага, спасибо… Гальванические элементы большой емкости. Каждый такой элемент в комплекте со светодиодами способен непрерывно освещать дом в течение… Сколько?... Спасибо… В течение, как минимум, ста часов. Ребята говорят, что там, внутри раствор медного купороса, желтые монеты, цинковые пластины и прочая лабуда. Когда такая батарейка разрядится, ее можно принести к ним и зарядить снова. Здесь пока двадцать штук. По окончании праздника оставьте одну здесь, остальные забирайте.

– Здо́рово, – раздался из толпы прежний голос, – можно будет радио слушать!

– Откуда здесь радио?

– А разве земное радио слышно не будет?

– Ну, при желании… Только зачем?

– Чтобы знать, как там, у них. Опять же, музыка…

– Нам та музыка не нужна, и их новости тоже! Итак, подарки от меня, Казимировича, Шукши, Борича и Витовта. В соседней пещере находятся теплые вещи и обувь с приколотыми к ним записками, чтобы не нужно было долго искать, где чье. Там же всякая приятная мелочь. Прошу, не стесняйтесь!

Кто-то сорвался с места и опрометью бросился по указанному адресу. Иные, делая вид, что не спешат, засеменили вслед. Остались дарящие и еще несколько человек. Я подошел к светильнику и принялся его рассматривать. Деревянный ящик, вымазанный какой-то смолой, провода и прикрученная к ним маленькая, но яркая лампочка с надетым на нее абажуром. Я сразу понял, из чего он сделан: скорлупа яйца карка.

– А откуда провода? – спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Из тайников генерала. Оттуда же светодиоды, нефтебитум, цинковые пластины и купорос. Наши ученые говорят, что купорос можно будет делать самостоятельно. На Гее есть медная руда и сера, только будет немного вонять…

Из-за угла стали показываться первые счастливчики, обутые в унты, одетые в пуховики, теплые брюки и шапочки. Все пуховики были сделаны из одного материала, но разных цветов, и немного различались фасоном. Явно, их шила одна фирма. В качестве дополнительных подарков здесь были кашне, солнцезащитные очки и складные туристические ножи. Для женщин ножи были заменены зеркалами, разными заколками, ножницами, расческами, пилочками для ногтей и массажными щетками. Я удивился.

– Ян, ты же нас просил: с Землей не связываться, не колдовать, не переносить предметы из одного мира в другой, а сам притащил столько шмоток. Стырил?

– Заработал, и мы купили все это на трудовые деньги! Я договорился с одной фирмой в параллельной Земле реальности. Им нужно было вырыть большой котлован под строительство – и за полцены, ночью, в течение пяти минут… Утром они отказались платить – мол, так не бывает, и это – какое-то мошенничество. Тогда в следующую ночь я вернул всю землю обратно – с деревьями, мусором и собачьими какашками. На третий день они заплатили, и мы заказали одежду в недорогом, но хорошем ателье. Остальное – на сдачу. Все по-честному!

Ко мне подбежала Зоряна.

– Пап, я придумала: я буду голая, но в ватнике!

– Мне кажется, продолжение смотрин будет смахивать на фотосессию для журнала «Плейбой».

– Ты употребил в одном предложении три неизвестных мне заумных слова. Скажи проще!

– Проще будет слишком неприлично!

– В чем проблема? Замени неприличные места на «Ахали цели».

– Ладно… Ахали цели! У тебя ахали цели в ахали цели! А в голове только ахали цели!

– То есть, ты против? А я все равно сделаю так, как решила! Видать, у тебя самого на уме только ахали цели, иначе ты бы отнесся к этому спокойно!

– Наверное ты права… Ладно, извини.

А потом был турнир, больше напоминающий конкурс капитанов КВН. Список претендентов был обширен, и Зоряна догадалась вначале устроить отборочный тур: задать каждому из них по пять вопросов. Трое самых веселых и сообразительных смогли бы продолжать борьбу. В жюри, как и условились прежде, вошли она, я и Витовт. Вот эти вопросы.

Первое: любовный треугольник – это всегда обидно, печально и досадно. Как сделать ситуацию веселой?

Второе: как можно было бы назвать полностью синтетический напиток?

Третье: как быть мужчине, если женщина сказала «нет»?

Четвертое: что такое теория относительности?

Пятое: как избавиться от пессимизма?

Мое мнение совпало с мнением Витовта: на все пять вопросов лучше всех ответил Нечай.

Его первый ответ: «Надо применить анафразию. «Любовный треугольник – треугольный любовник...» И сразу станет смешно!».

Его второй ответ: «Целлофанта».

Его третий ответ: «Если женщина сказала «нет», то это может быть все, что угодно, в том числе и «да». Но если она сказала «не знаю», то шансов почти нет».

Его четвертый ответ: «Из теории относительности вытекает, что, если кого-нибудь очень сильно и очень далеко толкнуть, он вернется помолодевшим!».

Его пятый ответ: «Взять 200 миллилитров холодной трезвости, добавить 20 миллилитров задора и 10 миллилитров авантюризма, взболтать и тотчас проглотить».

Остальные участники вздохнули, а Шемяка вообще сник и собрался уходить. Но – ох, уж, эта женская логика – Зоряна подбежала к нему, положила руки на плечи, и по щекам этого увальня покатились слезы счастья.

XII. Соль

День Перуна 1 девятицы Лады,

шестнадцатого года после Исхода,

или 12 первоцвета.

По-земному, 1 апреля, пятница.

Утром я подошел к Казимировичу и, таинственно улыбаясь, тихонько сказал:

– Каз, с тебя поляна!

– С удовольствием! – ответил он и пошел дальше. Вообще-то я ожидал, что он попросит объяснений… Подумал: подожду; интересно, кто же не выдержит первым? Потом попросту забыл об этом разговоре, а вечером Каз подошел ко мне сам.

– Ладно, не томи душу, я уже весь извелся! Пробовал колдануть, да мозги у тебя стали крепкие – не такие, как тогда, когда мы встретились впервые… Ты приходил ко мне в гости и нес всякую чушь. Помнишь? Но одно я понял: это касается моих Врат. Угадал?

– Угадал. Мне кажется, я знаю, чего в них может не хватать. Ты можешь предельно точно, буквально «один к одному», воспроизвести в памяти оригинал?.. Не смотри на меня так! Можешь?

– Естественно, ведь я делал копию, повторяя все его мельчайшие подробности!

– Все ли? Идем, посмотрим!

У Казимировича в доме было холодно и неуютно.

– Ты не отапливаешься?

– Зачем? Я все время провожу в пещере… Я ведь разведен… Мещанство, которому в той или иной степени подвержены все наши – исключая Ядринца и Локи, меня ничуть не прельщает.

– Чистота, порядок и тепло в доме – это, по-твоему, плохо?

– Это не должно быть самоцелью… Вот моя копия Врат.

– Здесь холодно. Идем в пещеру, ты там сосредоточишься и до мельчайших деталей воссоздашь внешний вид оригинала.

– Если учесть, что мельчайших деталей, как таковых, нет…

– Считай, что я тебе подсказал!

Мне было интересно наблюдать, как вытягивается лицо моего собеседника.

– Ты хочешь сказать… Я тогда применил магический прием, позволяющий в точности дублировать любой предмет… Там, по центру рефлектора была маленькая песчинка, я решил, что она прилипла, когда мы упали на Гею… Нас тогда спасло твое кольцо… С трудом отскоблил ее ногтем… Какой же я болван!

– Колдани еще раз!

– Так же точно уже не получится.

– Может, особая точность и не требуется. Прилепи туда маленький кристаллик кварца, или, я не знаю, морской соли… Пробуй, а для подстраховки я активирую кольцо!.. Идем в пещеру!

В пещере Каз долго сидел, устремив свой взгляд в пламя костра, потом закрыл глаза, поставил Врата на ладонь и затих. Через полчаса я начал волноваться.

– Казимирович, не слишком ли долго ты сидишь?

Молчание

– Каз! – Я попробовал легонько потрясти его за плечо. Оно было, будто каменное. – Ахали цели! Что же ты натворил? Зачем ты положил эту штуку на ладонь, не глядя? Ты положил ее рефлектором к себе, а она вдруг возьми и заработай!

Я аккуратно взял опасный артефакт и взглянул на него сбоку: в самом центре рефлектора красовался маленький, но математически правильный кубик кварца.

– Кольцо!

– Я здесь!

– Где Казимирович?

– Не суетись, я сканирую пространства…

– Сколько их?

– Бесконечное множество… Вот он! Однако, далеко усвистел! Сейчас он обмякнет, подхвати его подмышки, клади… Всё.

– Что мне теперь делать?

– Ничего. Подложи ему что-нибудь под голову и просто жди.

***

Казимирович открыл глаза только с наступлением лиловых сумерек. Дождавшись, пока его взгляд станет более-менее осмысленным, я задал первый вопрос.

– Ты уже весь здесь?

– Надеюсь, что да, – Казимирович потер руками виски, – как долго я отсутствовал?

– Практически, весь день. Хочешь что-нибудь рассказать?

– Очень много миров поглощено машинным разумом, он гонялся за мной там, пытался перегородить дорогу… Я был уверен, что теоретически это невозможно… А теперь думаю: а нафига, собственно, нам эти Врата, какая от них польза? Никакая психика не выдерживает погружение в их эманации… Интересно: МР к ним индифферентен, как и они к нему, но есть опасность, что они могут сыграть роль лазейки в наш мир… Я хочу спать!

– Ты же проспал полдня!

– Тогда мне, наоборот, надо взбодриться! Висеть между небом и землей – это утомительно.

– Может, примешь алкоголь? У меня еще остался небольшой запас «Урожая». Давай, пригласим Яна?

– И Боголепа!

Через полчаса за столом в доме Ядринца сидели семь человек – мы с Валиком со своими женами, Ян с Властой и Казимирович. В печи трещали поленья, отсветы от язычков пламени танцевали на полу, стенах и потолке, было тепло и уютно.

– Видишь, как хорошо, – сказал я Казимировичу, – и никакого мещанства. Уют создают тепло дома и тепло сердец.

– И, в известной мере, тепло от горячительного напитка, – ответил Каз. – Власта, как тебе удалось замариновать грибы? Откуда у тебя уксус, специи?

– Уксус из яблок наших садов, – ответила она, улыбаясь, – грибы из наших дальних лесов, специи из коры мускусного дерева, соль, правда, еще земная… Ян, как бы сделать так, чтобы у нас на Гее обнаружилось месторождение каменной соли, например, в пещерах Сторожевой горы?

– Там соль не появится, не те геологические условия… Вот, соленое озеро где-нибудь по ту сторону хребта – это наиболее вероятно. Я подумаю.

– Ян! – подал голос Казимирович, – тут такое дело… Сегодня нам с Витославом удалось отремонтировать Врата. На роль волшебной палочки они, конечно, не подойдут, это – портал во все мыслимые миры одновременно. Но, может быть, с их помощью… Заодно и проверим, на что они способны.

– Как ты себе это представляешь?

– Поиск соли и смещение малой части найденной реальности в наше пространство-время. Оттяпаем кусочек в тонну-полторы – хватит не на одно десятилетие! Давай прямо сейчас!

– После изрядного количества водки и моего пива? Мы всю Гею ненароком развалим! Завтра проспимся…

– Опохмелимся!

– Непременно! Пригласим кого-нибудь из силиконового домика, например, химика Певеня…

– И остальных химиков тоже!

– И вообще всех желающих!

– А теперь спать… Давай на посошок…

– Каз, женатики пусть идут домой, а ты оставайся!

Когда я переступал порог, то из комнаты до меня донеслось:

– Ян, ты спать хочешь? Тогда давай еще по пятьдесят?

Лагода повернулась ко мне.

– Куда: домой, или в пещеру?

– Дома надо будет топить печь, а пока она не прогорит, напустит полно дыма… Я устал, пошли в пещеру.

– Мы с вами! – эхом отозвалась Добронрава. Валик что-то промычал и больше не издал ни звука.

Ночью я проснулся от сильного толчка. Мой нос почему-то оказался между грудей Лагоды, и это было приятно. Но дышать было очень тяжело: Лагода лежала на мне, не шевелясь, и это было очень тревожно. Я пошарил руками: спина жены была присыпана камнями, а все пространство вокруг – еще и большими глыбами, это было жутковато. А еще со всех сторон доносились приглушенные стоны и громкие восклицания, это было муторно.

Лагода зашевелилась, глубоко вздохнула и зашлась кашлем.

– Как вы говорите: ахали цели?

– Типа того… Что случилось?

– Было что-то вроде нескольких подземных толчков. Последний – очень сильный. Посыпались камни. Ты лежал навзничь и храпел, я метнулась и легла сверху, чтобы тебя прикрыть, а сама получила булыжником по затылку.

– Солнышко мое! – Я провел рукой по ее волосам и нащупал липкую шишку. – Спасительница моя! Похоже, ничего опасного, мы тебя вылечим. Надо вставать.

Кряхтя и бранясь, мы поднялись на ноги; вокруг царила непроглядная темнота.

– Кольцо, свет!

Под завалами вспыхнули погребенные, было, костры, а у входа зажегся электрический светильник. Я осмотрелся.

– Кто на ногах?

С разных сторон послышались возгласы: «Я!», и в одном из них я узнал Шемяку.

– Все разбираем завалы, пострадавших аккуратно перемещаем на площадку у входа, она уцелела. Ищем доктора, Ядринца и Казимировича. Кто знает, что это было?

– Соль! – послышался голос Каза, – это мы с Яном соль сюда переместили, мелкие кристаллы, в боковой тоннель. Да видать проход оказался узковат… Никогда себе этого не прощу!

– Сколько еще раз у вас было «по пятьдесят»?

– Ох!..

– Где Ян?

– Я здесь. Через пять минут все будет, как прежде. К счастью, никто не пострадал. Я чуть вас не угробил… Слагаю с себя полномочия бога… Я такой же, как все… Сегодня же придумаю процедуру богоотчисления…

Я тогда я сказал ему:

– Нет, ты действительно не бог, ты – человек. Бог не вправе извиняться, если он что-то совершил, значит так было надо. Точка. Ты – человек, и навсегда им останешься. Ладно, покажи соль.

– Ты уверен, что это соль? Она не соленая!

– Каз заверил меня!

– Найдите Певеня!.. А-а-а, ты здесь… Скажи, что это?

– Гипс.

– То есть?

– Гипс. Кальций эс-о-четыре на два аш-два-о. По-простому, гидрат сульфата кальция в одной из его разновидностей – селенит.

– Бли-и-и-ин!

– Ахали цели!

Одна из куч щебня зашевелилась, и из-под нее выполз Анчутка. Он откашлялся и хрипло произнес:

– Ребята, ну я же просил!!!

А потом добавил:

– Мне нужен отпуск!

XIII. Эхи

День Дажьбога 2 девятицы Рода,

семнадцатого года после Исхода,

или 20 первоцвета.

По-земному, 10 апреля, понедельник.

Я сидел на самодельной скамеечке в силиконовом домике и с интересом слушал научный спор, смысл которого совершенно не понимал. Но наблюдать за спорящей с жаром интеллигенцией было сплошным удовольствием. Ножки большого стола, как им и положено, стояли на полу, но его столешница висела на стене изнанкой наружу и использовалась в качестве школьной доски (Интересно: где они взяли мел?).

Диспут начался задолго до моего прихода, и Дончо частично потерял голос, сменив драматический тенор на высокий фальцет.

– Боголеп, посуди сам, – взвизгивал он, перекрывая остальные голоса. – Компьютер, на котором написан вирус, не может быть заражен этим вирусом!

– Я думаю иначе, – коротко возражал Валик, – к этому могут привести, например, неумелые действия самого программиста. Опасность присутствует всегда! Но нас это не интересует, мы будем атаковать не машинный разум, а гугловские сервера.

– Это невозможно!

– Надо мыслить шире. На этих серверах стоит специальный софт, недоступный для пользования вне этих серверов. Это не «Апачи», и не «Ай-ай-эс», а некий Джи-даби-эс. Он стопроцентно закрыт, его открытый код нигде и никогда не публиковался, это чисто внутренняя разработка…

– Ну, и как тут быть?

– Софт-то свой, а вот железо… Смекаешь? У меня есть кое-какие наработки, правда, старые. Но, как говорил какой-то персонаж какого-то фильма: «Что знают двое, то знает свинья!». Будем двигаться в эту сторону, главное – правильно выбрать направление. Но для этого нужно съездить в командировку на Землю и пробыть там, ахали цели, не знаю, сколько времени. Надо разговаривать с Ядринцом.

В этот самый момент на противоположной от меня стене возникло окошко, ставших уже стандартными, магических размеров – два на три, и в нем появился озабоченный Ядринец. Все притихли.

– Ты где? А-а-а… Вижу. Выйди на берег, прогуляемся… Ребята, это касается пока только нас с Витославом!

На улице было сыро, зябко и мерзко. Дул резкий порывистый ветер, нахлобучивающий на гребни волн белые шапки-барашки и свистящий в ушах. Лицо резало, как иголочками, мелкими льдинками. Ян кивнул в южном направлении.

– Включи кольцо и смотри сквозь него.

Команда была выполнена в течение секунды, я взглянул в указанном направлении и увидел нечто, напоминающее большой мыльный пузырь. Он не подчинялся действию ветра и волн и потому выглядел очень неестественно. Вначале я подумал, что это творение – дело рук Ядринца.

– Это что? Дверь в иные миры? Зачем ты ее соорудил?

– Это не я… Хотя, не мешало бы сделать такую же самому, я как-то не подумал…

– Зачем?

– На всякий случай, мало ли…

– Ты меня пугаешь. Но об этом потом. Так ты знаешь, откуда взялась эта штуковина?

– Лучше всего будет, если ты спросишь об этом Парус, может, это его спора, – как на тропическом острове на Земле, или как пузырь на Суэне. Собственно, я тебя для этого и оторвал от высоконаучного спора.

Парус, как всегда, кивнул мне всеми своими лучами, я прилег и погрузился в самую сладкую из всех мыслимых служб. Сон не заставил себя долго ждать, и, подкравшись сзади, обнял и прикрыл мои глаза теплыми мохнатыми лапами.

***

Я стоял на самой высокой площадке сторожевой горы, окруженной морем плотного тумана, доходившем мне до пояса. Было небо, был я, и была пелена – больше вокруг не было ничего предметного. И был свет без видимого источника. Казалось, светится сама дымка. С противоположной стороны на ее волнах лежала моя едва различимая призрачная тень, простирающаяся до самого горизонта. Я поднял руку и помахал ею в воздухе – несколько секунд тень осталась неподвижной, потом, будто опомнившись, тоже махнула рукой. Сразу затем она стала уплотняться и укорачиваться, и передо мной обозначился весьма отчетливый темный силуэт. Он совсем по-человечески зашевелился, поднялся и оказался одного со мной роста. И тут я его узнал.

– Кобь?

– Совершенно верно!

– Что означает это место?

– Ты сам знаешь.

– Дальше пути нет?

– До нынешнего момента у тебя не было выбора, но сохранялась его иллюзия. Она давала тебе возможность чувствовать то, что люди называют смыслом жизни. В результате прошлой встречи со мной ты все понял, но продолжал надеяться. Хотя ты уже давно ехал, как трамвай, по рельсам, но увидел их только сейчас, почувствовал, что тобой, как трамваем, кто-то управляет, и надежда исчезла…

– То есть, это конец? Ты ведь сказал мне тогда, что я могу нажать кнопку «пауза», взять тайм-аут любой продолжительности… Помнишь, еще мы обговаривали обстоятельства моего следующего рождения?

– Я от своих слов не отказываюсь, ты можешь находиться здесь, хоть целую вечность, или нырнуть в туман небытия! Идти тебе боле некуда.

– Не верю!

– Сделай хотя бы шаг.

Я хотел шагнуть ему навстречу, но обнаружил, что не чувствую не только ног, но и вообще ничего ниже пояса – всего, что скрыто туманом.

– Как-то все нелепо… Хотя, выбор все же есть?! Я могу шагнуть, но могу же и остаться! Потом я проснусь, и все будет, как прежде! Это ведь сон!

– Не совсем сон… Но выбор, все-таки, действительно есть. Ты – человек открытый, наивный и бесхитростный, смотрящий на кумира снизу вверх. И тебе невдомек, что Ядринец зависим от тебя не менее чем ты от него, и что ваши судьбы переплелись теснее, чем можно представить. Собственно, формально ты здесь по его просьбе. Я могу переговорить с одной из его сущностей, и, если он будет не против, мы сольем ваши судьбы навечно, и твое существование в материальном мире будет продолжаться.

– То есть, у него есть свои Аитир, Астерий, Ноэс, Выдатень и Кобь?

– Ну, почти… Только их звать по-другому, они иначе выглядят, и у них несколько отличные от наших функции… Не перебивай! Вашей общине предстоит пережить тяжелые испытания. Пузырь, который вас заинтересовал, это проход, созданный… Как бы поточнее сформулировать… Скажем так: странниками полупиратами-полуцыганами. Можешь звать их Эхами. Эти будут мошенничать и тащить все, что попадет под руку. Но это – не самая большая беда. Скорее, это неудобство… Через пару недель закончится зима, и у вас в общине возникнет смута… Вернее, она уже возникла, но ты ничего не замечаешь, а Ядринец все видит, но сам ничего поделать не может… Всё, извини. Сейчас с тобой будет говорить Колобь!

Я огляделся, но никого не увидел, а просто рухнул с приличной высоты на свое молитвенное ложе, пребольно ударившись ребрами. Рядом со мной, не отрывая взгляда, сидели Ядринец и Казимирович, чуть поодаль стояли Пилюлькин, Шемяка и Борич.

– Добро пожаловать домой! – произнес Ян. – Ты в порядке? Отдохни, отлей и выкладывай.

– Ты знаешь, кто такой Колобь?

– Знаю, но не встречался и не общался… Ты был там, где сходятся судьбы?

– Наверное, то место, где я был, так и называется. Я там чуть в тумане не растворился. Натурально! У меня есть для тебя новость, даже две… Идем, поговорим.

И я, весь затекший, на негнущихся ногах заковылял к выходу.

– Там цыгане! – я кивнул головой в сторону пузыря. – Непонятно только, почему они не выходят.

– Не цыгане, скитальцы. Эхи. Выйдут через два дня, когда закончатся переговоры.

– У тебя с ними переговоры? Ты все знал? Зачем же ты меня послал?

– Не послал, а отрядил. И потом: как ты думаешь, как долго тебя не было?

– Ну, часа два-три…

– Двое суток! А переговоры у меня – с нашими богами… Что-то пошло не так, и их сила постепенно иссякает, а моя – растет. Но я считаюсь новопосвященным и буду таковым сто лет, один месяц и один день. Это никем не писанный закон. Поэтому я не имею формального права решать такие вопросы.

– Ты говоришь, они – скитальцы?

– Да. Их не принимает ни одна планета, ни один мир, ни одна вселенная. Как только они решаются сойти и начать оседлую жизнь, как тут же начинают чахнуть, болеть и умирать. Есть вероятность, что само их присутствие может заразить нашу Гею. Поэтому все боги, без исключения, против.

– Почему бы этих скитальцев вежливо, так сказать…

– Их более шестисот, все они, в том числе и женщины, хорошие воины. Даже, призвав на помощь всю магию, мы не продержимся и суток.

– Генерал знает?

– Он будет рваться в бой. Но боюсь, что попытка садануть по пузырю ракетой закончится так же, как и некогда стрельба по Парусу. И если он это сделает, то пощады не будет никому.

– Ты не предлагал им помощь в создании собственной планеты – вот, как у нас? И они назовут ее, скажем, Э́хия!

– Хорошая мысль! Я подумаю… Очень может быть… Ты молодец! А какова вторая новость?

– Одно лицо, которому можно доверять, сообщило, что зима закончится через две недели, и после ее окончания наступит смута, политический кризис.

– Кризис доверия и кризис надежды. Мы с Казимировичем это подозреваем. Возможно, именно поэтому у богов иссякают силы.

– Расскажи, что знаешь!

– Постепенно все члены общины разделились на два лагеря – занимающиеся любимым делом и остальные. Вот где корень зла.

– Занимающиеся, это…

– Те, кто нашел себя. Это силиконовые ребята, это Боголеп, это Шемяка, Шукша, это Главан, это даже Борич… Много таких… Остальные, как говорится, не туда попали. Прельстились идеей, но не приросли душой… Может, я совершил какую-то ошибку? Где я оплошал?

– Это длинный разговор. Мели́ много кофе, охлаждай много пива, приглашай Казимировича, я приду в гости через полчаса.

И я почувствовал, что знаю, что им сказать.

XIV. Энки́клиос

День Дажьбога 2 девятицы Рода,

семнадцатого года после Исхода,

или 20 первоцвета.

По-земному, 10 апреля, понедельник. Продолжение

Я пошел к генералу.

– Привет, Анатолий Иванович, здравствуй, главный воевода светлейший князь Вячеслав! Прекрасно выглядишь в свои шестьдесят восемь! Ты заметил, что мы все здесь не стареем и не взрослеем? Такой вот подарок судьбы! Что-то последнее время ты редко удостаиваешь нас своим вниманием, редко заходишь.

– Привет, меня насторожило твое начало! А что мне делать среди вас? В магии и всем таком я ничего не смыслю… Я теперь больше за порядком… Помнишь, у меня один умник научился колдовать, но ничего кроме голых надувных баб у него не выходило? Эти бабы… Ими была завалена половина территории части. Между прочим, недавно я там увидел и надувных мужиков… Срамота!!! Я вызвал этого чудодея и приказал, чтобы тот очистил территорию. Вон, видишь, он колдует, учится их растворять, что ли…

Водка давно кончилась, дел мало. Не будешь же каждый день проводить учения! И, опять же, патроны расходовать. А без стрельбы, когда боец лежит за укрытием с пустым магазином и только кричит: «Бах-бах!», «Тра-та-та-та-та!», «Буммм!»… Тьфу!

Он страдальчески плюнул.

– Слушай сюда. Это военная тайна!

У генерала разгорелись глаза.

– Опасность? Военные действия? Бунт? Стихийное бедствие?

При словах «стихийное бедствие» он обвел глазами окрестности и пожал плечами.

– Идем в твой кабинет, и пусть больше никто туда не входит!

– Есть! – рявкнул генерал, подозвал адъютанта и отдал соответствующее распоряжение.

– Смотри туда, – я указал на юг, – что видишь?

– Волны…

– И все?

– Ну, два солнца…

– А так? – я тихонько повернул кольцо.

– Бля…хали цели!

– Сразу: твое мнение?

– Эта штука, либо эфемерная, либо очень твердая. Вишь, ей ветер и волны нипочем. Слышь, командир, давай по ней жахнем?

– Генерал, по ту сторону около шестисот… существ готовятся, если что, пойти в наступление. Ядринец ведет переговоры. Ракетой эту штуку не возьмешь, получится, как когда-то с Парусом…

– И не вспоминай…

– Но, когда они вылезут… Понял? Приказ: скрытно готовиться к обороне!

– Каковы они, хоть? Как люди? Больше? Меньше? Может, они летают?

– А х…хали цели его знает!

Генерал на цыпочках подошел к двери и неожиданно сильно и резко ее распахнул. Раздался звук удара твердым предметом по тупому и сразу – мягким местом по твердому. Затем он сначала показал поднимающемуся с пола адъютанту кулак, потом махнул ему рукой: мол, идем. Я остался доволен: теперь и генерал стал относиться к тем, кто, как выразился Ян, нашел себя. И он уже наверняка в нашем лагере!

Через полчаса в доме Ядринца состоялся военный совет. Присутствовали: Ядринец, Казимирович, Боголеп, Шемяка, Витовт, Репех (никто не видел, как он появился и куда исчез потом) и я. На повестке дня были три вопроса: а) как быть с эхами? б) разбор политики Ядринца, в) разное.

Как положено, сперва помолились, но, честно говоря, не очень искренне: почему боги медлят? Об эхах говорили мало – что говорить, когда о них ничего не известно? В целом, одобрили подключение к делу генерала, решили усилить магическую стенку Ядринца вокруг пузыря и поторопить Рода и Перуна с решением. Репех был, как никогда, молчалив и задумчив и во время обсуждения вопроса «а» даже не раскрыл рта.

Когда мы собрались переходить к вопросу «б», у меня так пересохло во рту, что язык стал сначала прилипать к нёбу, а потом скрежетать, как рашпиль по доске.

– Ты это чего? – спросил Валик.

– Волнуется, – ответил за меня Казимирович.

– Не понял, – пробормотал Шемяка.

– А тебе это и не надо, – вздохнул Казимирович, – чтобы ты понял, тебе нужно узнать всю предысторию вопроса. Сейчас Витослав все расскажет сам.

За прошедшие полчаса я успел трижды мысленно произнести свою речь. Последний вариант был просто блестящим, но сейчас все слова пропали. Но зато вспомнились слова Балаганова на могиле Паниковского: «Товарищи!.. Международная обстановка... наш ответ Чемберлену... а я его побил за гири и еще раньше с ним дрался…», и мне стало смешно.

– Вот, уже лучше, – Ядринец расслабился и улыбнулся, – давай вдвоем, или даже все вместе, ведь мы все на одной стороне!

– Опять не понял, – тихо буркнул Шемяка.

Я глубоко вздохнул и начал говорить совсем не то, что собирался.

– Более шестнадцати лет назад у нас в общине произошла тихая и медленная революция. Тихая – потому что никто ни к кому и ни к чему не прояв­лял насилия, медленная – потому что для каждого она случалась в свое время. Мы восприняли твою идею создания сча­стливого, лишенного противоречий общества, и, кто как мог, начали воплощать ее в жизнь. Но ожидаемое счастье не наступило. Жизнь изменилась? Да! Вера изменилась? Да! Мы сами изменились? Да! Стали ли мы счастливее? Не уверен… А если и стали, то не все – по разным причинам… Я уверен, что те, кто воспринял эту идею поверхностно, потребительски, разочарованы. В душе они надеялись попасть в уже готовый рай, а оказались просто в более – климатически и социально – приемлемом мире. Так или иначе, скрыто или явно, они страдают. Со временем эти страдания будут усиливаться, и, я думаю, что из-за этого проблемы будут умножаться у всех – и у нас, и у богов. Краткое резюме: ты взвалил на себя неподъемный груз… С другой стороны, кто мог знать?

Ядринец. Я должен был предвидеть! Но эта идея ослепила даже меня…

Казимирович, ехидненько. Тебя – в первую очередь!

Я открыл, было, рот и даже начал что-то говорить, но меня заглушили чьи-то тяжелые шаги. Мы затихли и прислушались. Дверь открылась, и комнату вошли Род, Перун, Стрибог и Дажьбог.

– Теперь ничего хорошего не жди! – подумал я, а Род, обернувшись ко мне, едва заметно кивнул.

– Не помешаем? Серьезные вопросы решаете. Только это надо было делать много лет назад!

– Я надеялся на ваши подсказки…

– А они были, да только ты их не слушал. Ты стал богом сам для себя задолго до того, как тебя богопричислили люди. Ты сменил божье волеизъявление на личное мнение, оставив за собой право окончательного решения… Вот я – бог чего?

– Ты – Род, создатель материального мира и его повелитель.

– А это?

– Перун, воин и защитник, бог побед над собой.

– Иисус?

– Бог добра, любви и всепрощения.

– А ты – бог чего?

– В земном бытии меня называли повелителем стихий верх­него мира.

– Это не божественный статус, откуда он?

– Я был учеником школы «Наследие Якова Брюса», там же и получил этот титул.

– К сожалению, а может, к счастью, причислять к богам, воз­величивать и низвергать их могут только люди. Но в моей власти – наказывать и поощрять. Эва, как тебя занесло! Отныне ты – бог по­гони за несбыточным, административно – первоиерарх. Содержи­мое протягиваемой тобой чаши вначале будет медовым, потом терпким, а в конце – горьким. Уразумел? Витослав! Каков твой ва­риант выхода из ситуации?

Я вздрогнул, но быстро собрался духом.

– Открыть все двери. Естественно, при полном контроле с нашей стороны.

– Поясни.

– Свободный вход-выход для всех желающих. Я уверен, что мно­гие, кто покинет наш мир, рано или поздно станут проситься об­ратно. И мы дадим им такой шанс, но на общих основаниях – с испытательным сроком один год, один месяц, один день. Для прибывших мы создадим отдельное поселение во главе со старос­той, назначенным из наших. Конторы мы не боимся, и вопрос до­пуска ее сотрудников будет решаться в каждом конкретном случае в рабочем порядке. Максимальное количество одновременно при­сутствующих здесь ее представителей – три человека. И еще: кон­тролируемый обмен энергиями и веществом с земным миром. Кроме того, мы не находимся в его юрисдикции, поэтому никаких претензий администраций Земли к любому из членов общины к рассмотрению не принимаются.

– Ядринец, теперь слово за тобой.

– Я согласен со всем.

– Тогда издавай распоряжение… Назови его, как хочешь – томосом, буллой, фетвой… Действуй!

И боги пропали из поля зрения, а остальные изобразили что-то вроде немой сцены из Гоголевского «Ревизора». Окончание возникшей на несколько секунд мертвой тишины, было обозначено глубокими вздохами присутствующих. Первым начал подавать признаки жизни Ядринец.

– Казимирович, идите с Витославом ко мне домой, составьте текст энкиклиоса, затем распечатайте его на машинке и принесите сюда. Бумагу возьмите у Власты. Все свободны! Я хочу побыть один… Да, и объявите общий сбор через два часа.

***

Голос Ядринца звучал странно: он вибрировал, менял громкость и тональность, порой мне даже казалось, что он вот-вот заплачет. Стоя в центре образованного кострами круга, он говорил быстро, как будто стараясь поскорее закончить процедуру, а отражающееся от стен и сводов эхо, гулко ему вторило.

– Энкиклиос! Довожу до сведения всех членов общины – телесных и бестелесных, о частичном прекращении нашей самоизоляции и восстановлении связей с Землей…

И далее все, о чем я говорил на собрании. После этого, снаружи и изнутри входа в пещеры появились приклеенные соком мускусного дерева листки с этим текстом, а народ оживился, и многие принялись тут же строить новые планы и делиться ими с близкими.

Но море вдруг всколыхнулось, протяжно вздохнуло, и от того места, где находился невидимый шар, к берегу побежало несколько волн. Ко мне подошел генерал.

– Какие будут распоряжения?

– Занять исходные позиции, готовность номер один…

– Примкнуть штыки?

– Зачем штыки? Хотя, пожалуй, примкните.

– Примкнуть штыки!!!

XV. «Прима»

День Дажьбога 2 девятицы Рода,

семнадцатого года после Исхода,

или 20 первоцвета.

По-земному, 10 апреля, понедельник. Продолжение

Ян подошел ко мне, положил руку на плечо и застыл в этой позе на несколько секунд. Я почувствовал, как в мое естество вливается поток какой-то мощной субстанции, в глазах сначала потемнело, потом поплыли яркие круги, выступил обильный пот, ноги стали ватными, и я покачнулся. Ян по-отечески меня придержал и подал голос.

– Не пугайся, так надо!

– А больше не сказал ничего, просто повернулся и пошел. Не полетел, а пошел – неспешно и вразвалочку.

Тем временем, обстановка начала проясняться. Стал смутно виден призрачный шар, особенно, если в его сторону посмотреть боковым зрением. И оттуда, перекрывая шум прибоя, стали доноситься хаотичные звуки. Более всего, они походили на досадные возгласы в дрезину пьяных мужиков, которые, одеваясь, то постоянно попадают обеими ногами в одну штанину, то пытаются просунуть голову в ширинку, то надевают сорочки как трусы, и недоумевают, зачем снизу дыра с воротничком?

Ахали цели! – услышал я за спиной возглас Боголепа, и удивился тому, что не удивился, что впервые за эти годы не назвал его Валиком. Между тем, шар быстро материализовывался, и я смог приблизительно оценить его размеры – метров, эдак, двадцать в диаметре. Стала видна его фактура и то, что он медленно вращается. Когда он повернулся противоположно стороной, я увидел, что из его узкой вертикальной щели, как пчелы из улья, вылетают разноцветные шары размером с апельсин. Они были почти круглыми, но у каждого из них была своя особенность, вернее, изъян. У одного на макушке красовалась небольшая выпуклость, у другого на боку – заметная выщербленность, и, поворачиваясь «в профиль», он периодически напоминал эмблему фирмы «Эпл». Были в этой стае и сросшиеся по два, по три и даже больше, явно пытающиеся разъединиться. Эти странные создания бестолково крутились и меняли траектории, как обкуренные мухи. Скорости изменения их окраски позавидовали бы сами хамелеоны, а рыбки бадис-бадис вообще бы нервно курили в углу. У меня появилось ощущение, что в голове включился на выдувание пылесос, и в его струе стали летать теннисные мячики, мягко и упруго ударяясь изнутри о кости черепа. Судя по выражениям лиц других членов общины, похожие ощущения появились и у них. Один шар, быстро увеличиваясь, стал приближаться к нам, но, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, я дал генералу отмашку: не стрелять! Шар стал приобретать знакомые очертания, и передо мной на прибрежной гальке возник Репех.

– А хоть бы и выстрелил! – начал он безо всякого предисловия, – скажу по секрету: я не убиваем… Пусть даже ядерный взрыв!.. Хотя… Или… Нет, все равно не убиваем! Я прочел твои мысли, и почувствовал, как ты обо мне заботишься. Я польщен и растроган. Что будем делать с этими? – он кивнул в сторону продолжающих бесноваться мячей.

– Ты уже что-то с ними делал?

– Как видишь. Я изменил им умение ориентироваться. При намерении двигаться «налево» – у них получается «вниз», вместо «направо» – прямо, вместо «вверх» – назад и все такое. Некоторые уже догадались, что произошло, и пробуют найти закономерности, но толку не будет еще долго. А когда они немного привыкнут, мы: раз! – и изменим их на какие-нибудь другие. Я был внутри сферы, там у них свой мир со своими законами, и там мое колдовство бессильно. А снаружи они беспомощны, здесь они у нас в руках. Если они выйдут из-под контроля, то смогут проникнуть и на Землю. Надо задержать их здесь.

– А их нельзя… того?

– Никому неизвестно, как это сделать…. Хотя… Я знаю! Я размножусь, половина меня вернется к ним, постигнет законы их мира и станет развлекаться.

– Не половина, а четверть: половина половины. Вторую ты когда-то оставил на Земле.

– На небе нет столько звезд, сколько моих кусочков, разбросанных по вселенным, и любой из них – полный я. Наверное, настало время действовать, их движения становятся все более осмысленными!

И он превратился в подобие апельсина и начал быстро делиться надвое. И из глубин этого магического фрукта донесся его искаженный, но узнаваемый возглас: «Берегись!».

Я обернулся и едва успел уклониться от напавшего на меня подобия персика. Мне даже показалось, что он был покрыт нежным пушком. Машинально я поднял руку и отразил удар, и тут же в кончиках пальцев появилось ощущение, сродни тому, какое чувствует гитарист, когда он пару часов поиграет на дешевой гитаре после полугодового перерыва. Я взялся, было, за кольцо, но сила, которую вложил в меня Ядринец, оказалась проворнее. Она не только мгновенно вылечила мои пальцы, но и отвесила нападающему такую оплеуху, что тот на несколько секунд превратился в замерший и тихо хрюкающий блин. «Ого!» – подумал я и, изобразив собой включенный на выдувание пылесос, одним махом смел все мячи, кроме одного, далеко за пределы их шара.

– Эй, ты меня так разоблачишь! – донесся голос этого одного, – я уже среди них! А ну, как они заинтересуются: почему это их сдуло, а меня – нет?

– Извини. Как долго ты намерен внедряться?

– Это, уж, как получится. Второго меня не ищи, у него дела… Кстати, к тебе генерал. Пожелай мне удачи.

– Удачи!!!

Я скосил глаза вбок. Локи действительно рядом не было, и издали приближался генерал.

– Привет! Приятного колдовства!.. Или, как сказать правильно? Я не дока в этих делах.

– Ничего, генерал, придет время, и тебя научим, всех научим! Что ты хотел сказать?

– Когда, наконец, я услышу команду: «Огонь»? Обидно: ты тут воюешь, а я будто погулять вышел!

– Локи, извини, я спрошу еще раз: по тебе можно стрелять? Я имею ввиду, в вашу кучу? Тут у генерала руки чешутся. Заодно и проверим, как подействует РПГ-27 «Таволга» на этих пришельцев.

– Без проблем.

– Генерал, давай. Один выстрел и пауза до дальнейших распоряжений. Я буду непрерывно поддерживать связь, ты можешь видеть меня в магическом окошке. Цель – большая сфера. Да поможет тебе Перун!

Вдруг я подумал, что, может быть, на сфере остались какие-нибудь следы от магического экрана, поставленного ранее Ядринцом, что последствия попадания гранаты в, пусть даже, остатки экрана, непредсказуемы, и что у меня времени на раздумья не более пяти минут. Хорошо еще, что генерал не побежал, а пошел, не торопясь, наверняка обдумывая на ходу технологию предстоящего эксперимента. Я решил побыстрее найти Яна и изложил свою просьбу кольцу. Оно добросовестно просканировало все возможные закоулки бытия, в которых хоть один раз побывал Ядринец, но его не нашло. Тогда я, рискуя и боясь, надел на себя, как шубу, его силу и одним движением руки, смел лохмотья уже отслужившего экрана. И тут же, будто он того и ждал, генерал нажал «пуск».

Скажу честно: выстрел из РПГ оказался явлением совсем не зрелищным. У генерала что-то бамкнуло, оттуда что-то полетело, без видимых усилий пронзило шар насквозь и полетело дальше. Через несколько секунд оно бумкнуло где-то вдали, никому не навредив, а только создав небольшой фонтанчик.

– Генерал, бери ниже, в кучу этих шариков. Огонь!

Опять бамкнуло, опять полетело, но на этот раз бумкнуло прямо в середине кучи мячиков, и во все стороны полетели разноцветные тряпочки.

– Прекратить огонь! Посмотрим, что они станут делать.

Мячики перестали суетиться и, как поплавки, закачались на волнах. И тогда я сделал то, чего делать и не собирался. Я приложил недюжинные усилия к большому шару, и он, нехотя, чуть ли не со скрипом, повернулся щелью в мою сторону. Я сделал паузу, вдохнул-выдохнул и попробовал это щель приоткрыть.

– Генерал, целься перед ними, но не так близко, чтобы больше никого из них не зацепить. Огонь!

Через секунду раздалось «Бам!»-«Пс-с-с!»-«Бум!», и образованная взрывом волна ласково подтолкнула пришельцев к их транспортному средству. Я снял свое давление, щель распахнулась еще шире, и шарики-мячики стайкой юркнули внутрь.

– Генерал, отставить стрельбу! Готовность номер один!

– Есть!

Честно говоря, я расслабился и чуть было не пропустил ответный ход противника. Шар начал быстро таять, увеличиваться в размерах и покатился к берегу прямо к позициям генерала. Я опешил, но генерал не растерялся. Из-за холма вылетела ракета, вошла в воду прямо под основание шара и взорвалась. Шар устоял, но потерял почти всех своих пассажиров, и вокруг него опять закачались на волнах пестрые лоскуты. Мне стало очень стыдно, но я твердым голосом крикнул генералу: «Отставить!», и вышло так, будто я задумал какую-то каверзу против непрошеных гостей, а генерал все испортил.

– Прости, не сдержался, – виновато отозвался Вячеслав, – я виноват и готов предстать перед трибуналом.

– Какой, ахали цели, трибунал! Будем считать, что ты выполнял мое распоряжение, пусть это будет наша маленькая тайна.

– Спасибо, Витослав! Скажу по секрету: у нас осталось еще немного водки «Урожай». Как ты насчет принять некоторое количество после окончания сражения?

– С превеликим удовольствием. Что ты видишь перед собой?

– Я бы назвал это обломками кораблекрушения…

– Локи, что скажешь?

– Многие выжили, но полностью деморализованы. Достаточно стрельбы, судя по всему, они собрались возвращаться. Я отправлюсь с ними и стану нашей пятой колонной. Можете быть спокойны, буду держать вас в курсе. Счастливо оставаться!

– Генерал, как тебе удалось стрельнуть одной ракетой, ведь «Прима» – система залпового огня?

– Еще шестнадцать лет назад Боголеп что-то переделал в электронике управления, и я получил возможность запускать ракеты по одной. Иначе, как бы я мог тогда стрелять по Парусу?

– Я думал, это какие-то другие ракеты…

– А вот и нет! Теперь система залпового огня «Прима» 9К59 может поодиночке запускать ракеты с любой из пятидесяти одной направляющей!

– Ладно, генерал, отбой. Идем пить водку! Пригласим кого-нибудь еще?

XVI. Молитва всем Богам

День Перуна 2 девятицы Рода,

семнадцатого года после Исхода,

или 21 первоцвета.

По-земному, 11 апреля, вторник.

С утра я, не на шутку обеспокоенный, занялся поисками Ядринца. Одно дело, когда ты, будучи как бы, независимым, чувствуешь над собой крышу. Другое – когда ты самостоятельный в действительности, и не у кого спросить совета, некому пожаловаться, не у кого попросить защиты. Что-то во мне говорило, что Ян тихо сдал дела и ушел туда, где его не найдут никакие кольца, и я почувствовал себя сиротой. Казимирович тоже был явно не в духе.

– Ты его сдал!

– В смысле?

– Подставил. Выставил в невыгодном свете перед богами.

– Боги – на то и боги, что их невозможно обмануть, бессмысленно втирать им очки и вешать лапшу. Я думаю, что Ян уже давно понял, что с общиной происходит что-то не то, но не знал способа решения проблемы. Поэтому он, скорее всего, удалился на неопределенный срок, чтобы потом явиться к нам с готовым решением.

– Кто будет временным духовным лидером?

– Я. Ведь я – председатель общины.

– Но ты – не духовный наставник, ты – не маг, ты – всего лишь, администратор. Поэтому место Ядринца займу я!

– Исключено. Ты – хороший мужик, но ты – кот, гуляющий сам по себе. У тебя нет задатков лидера. Стало быть, ты просто хороший исполнитель чужой воли, мастер магии.

– Чьей воли? Твоей? Ян отсутствует всего сутки, а ты уже примеряешь его трон! Не бывать тому, чтобы ты мной командовал!

– А я и спрашивать не стану!

Тут я известным местом почувствовал, что пора надевать Ядринцову силу. И я сделал это настолько аккуратно, что взволнованный Каз ничего не заметил. Тайным зрением я увидел, как он сооружает оплеуху и подзатыльник и с интервалом в полсекунды направляет их в меня. Естественно, мне ничего не оставалось делать, как выставить зеркало и успеть сообразить, под каким углом его повернуть, чтобы тумаки, предназначенные мне, достались их автору. Оплеуха оглушила Казимировича, а подзатыльник уговорил его лечь носом вниз и затихнуть.

Первые звуки, которые он издал, придя в себя, содержали в себе вопрос.

– Ты… Это… Как?..

Я сделал вид, что не понял.

– Спасибо, я в порядке. А ты?

Он переставил слова местами.

– Как… Это… Ты?..

Я промолчал.

– Давай решим вопрос в честном поединке. Пригласим свидетелей, обговорим правила?

– Не будем мудрствовать. Запрещено: убивать, калечить и лишать способностей. Остальное можно все! Дуэль продолжается до тех пор, пока один из нас не попросит пощады!

– (После долгой паузы) Согласен.

– Тогда бери Витослава, идите оба домой к Ядринцу, составьте текст объявления, распечатайте его на машинке и повесьте у входа в пещеры. Бумагу возьмите у Власты.

Казимирович буркнул что-то неразборчивое и не похожее на «Ахали цели», а оканчивающееся на «…ать», я сделал вид, что ничего не расслышал. Но, лишь только Каз сделал первый шаг, как тут же остановился так резко, будто налетел на невидимую стену.

– Ты че? – спрашиваю.

– Зачем ты поставил передо мной стену?

– Какую, нахрен, стену?

Я шагнул к нему и пребольно ахнулся лбом обо что-то сколь невидимое, столь же твердое. Мы ощупали руками пространство вокруг себя: похоже, на нас были надеты энергетические цилиндры неизвестной высоты. Я облачился в силу Ядринца и увидел криво улыбающегося Рода.

– Вам повезло! Восемь-семь!

– Восемь чего?

– Голосов. Восьмеро из нас высказались за разъяснительную работу и прощение, семеро – за разъяснительную работу и наказание. Как видите, от разъяснительной работы никуда не деться. Итак, начинаю…

– Мы все поняли! – воскликнули мы с Казом почти в унисон, разъяснительной работы не надо!

– А кто эти семеро и восьмеро? – робко поинтересовался я.

– Этого я не скажу. Вы свободны!

– А кто же из нас тогда… – я не успел закончить вопрос, потому что Род исчез.

– Все просто! – догадался Казимирович, – мы оба?

Ответа не последовало.

– Будем считать, что это и есть ответ, – сказал я. И мы двинулись к пещерам.

– Знаешь, – сказал я ему по пути, – кажется я на пороге понимания еще одного никем не писанного закона.

– Расскажешь?

– Все просто: наши боги здесь, и боги на Земле – одни и те же боги. Здесь дело не в расстоянии, а в вере.

– Пожалуй, да… И что?

– Они не могут быть на Земле одними, а здесь другими.

– Пока не вижу, к чему ты ведешь!

– Изменяясь, мы, вольно или невольно, заставляем изменяться и их самих, а для них это почти невозможно. От этого у всех только неприятности.

– Логично… Так как же нам быть теперь?

– Ждать, когда меня посетит следующее откровение! С некоторых пор они приходят ко мне сами по себе, и ни ускорить, ни остановить этот процесс я не в состоянии.

– Странная у тебя магия!

– Это не магия, это что-то другое…

– Я, вот, подумал: может нам следует сменить богов? Смотри: у нас есть Митра, Иисус, Мрък, Аспид и Парус, которых раньше не было в древнеславянском пантеоне.

– Крамольные речи говоришь!

– Но камни с неба пока не посыпались, потому что я прав! Ой!

– Что такое?

– Бьять!

– Каз!!!

– Бьять, я яхик пхикухий. Как бойно! Бьять!

– Дай, я посмотрю! Ахали цели!

– Откухий?

– Нет, но рана огромная и рваная. Немедленно проси прощения у всех богов!

– Пьяху пьяхения!!! – благим матом заорал Казимирович! Я гаскаиваюхь! Бьять! Ой!

– Что еще?

– Бой пьёшья́, но вехь гот онемей!

Я заставил его свернуть с тропинки и начал надевать силу Ядринца.

– Э-э-э! Фо ты жагумай?

– Лечить тебя буду, стой тихо!

Я знал, что и как надо делать, но не знал, откуда это знаю. Через пять минут Каз продекламировал подряд весь русский алфавит, с особым наслаждением упирая на переднеязычные звуки «д», «ж», «з», «с», «т», «ц», «ч» и особенно «р», и рассы́пался в благодарностях. Я посмотрел на него немного свысока. Он это заметил, но проглотил готовые сорваться с губ слова.

– Продолжим психологический экскурс; я буду рассуждать вслух, так проще. Я вижу два пути: попытаться сделать Гею, похожей на Землю, или ввести в наш пантеон присущих только ей богов. Ведь все наши новенькие, кроме Мръка и Паруса, тоже родом с Земли. Единственное, что приходит мне в голову сейчас – молитва, общая для всех, без исключения.

– Где же ты ее возьмешь?

– Попробую придумать. Только она будет написана не на древнеславянском, а на адаптированном русском языке… Постой, кажется, она сама складывается у меня в голове… Записывай!

***

Молитва всем Богам

Сотворяю молитву сию всяк раз,

Отходя от дел мирских,

Представая пред Вами один на один,

Пусть не всегда слыша Вас, но зная,

Что Вы всегда слышите меня.

От Ваших взглядов не ускользнет ничто,

И я попытаюсь не кривить душой и не притворяться.

О, как это трудно, ведь я всегда поступал наоборот –

– Даже пред самими собой.

Пусть пред Вами я буду голым – таким, каков есть.

Пусть предо мной разверзнется бездна,

Наступит безвременье.

Я призову: «Придите!».

Не ведая, однако, каким путем Вы придете ко мне.

Я этого жажду и боюсь,

Я ищу глубину глубины, свет света, добро добра,

И, видя тщетность своих потуг,

Сдаюсь на Вашу милость.

Я отказываюсь от всех соблазнов и похотей.

Я прошу прощения у всех, обиженных мной –

Вольно или невольно, мыслью или поступком,

Делом или бездействием.

Я хочу простить всех, кто обидел меня,

И прошу Вашей помощи в этом,

Ибо душа моя черства и не хочет отпускать обиды.

Я прошу Вас избавить меня от зол внешних и внутренних.

Я молю Вас о благоденствии иноверцев

И безбожников – в равной степени;

Я молю Вас о здравии своем, и близких (имена)

И всех прочих.

Я не тороплюсь и смиренно жду, полагаясь на Вашу волю.

Да воцарится в душе мир и да придет утешение.

***

– Это ты сам сочинил?

– Только что! Кстати, я сейчас почувствовал, что молитву нельзя просто сочинить, она должна сама излиться из души!

– Смесь родноверия, дзэна и христианства! Хотя… Если заменять «вы» на «ты», она подойдет к любой религии! Ты гений!

– Не надо меня портить… Теперь – общий сбор и большая служба!

Перед нами возник сияющий Род и торжественно объявил:

– Все пятнадцать «За»!

И исчез.

XVII. Гости

День Стрибога 3 девятицы Лады,

семнадцатого года после Исхода,

или 12 первоцвета.

По-земному, 2 мая, вторник.

В шестнадцатом году День Дажьбога второй девятицы Рода (20 первоцвета) стал первым праздничным Днем открытых дверей. По этому поводу ранее Ядринец обнародовал Энкиклиос, а я издал указ, гласящий о том, что три раза в год в течение недели земляне могут небольшими группами совершать экскурсии на наш остров. Это касалось родственников членов общины, духовных паломников, ученых и – куда же без них – представителей силовых структур Земли. В свою очередь, мы могли взимать плату за услуги, беспрепятственно предпринимать вояжи на Землю и совершать там любые покупки по действующим там ценам. Кроме того, полагалась прямая официальная связь между девятым отделом – специально созданным из-за нас на Земле органом надзора, и администрацией общины. По взаимной договоренности, все без исключения уголовные, имущественные и иные дела, возбужденные против членов общины, были закрыты, собственность возвращена владельцам, причиненный им ущерб возмещен. Единственное, чего мы не добились – это прямого контакта с прессой и свободного размещения в СМИ информации о нас. С другой стороны, мы категорически отказались признать юрисдикцию любого органа государственной власти, какого бы то ни было земного государства. У нас появилась временная обитель странников, бессменным наставником которой стал Казимирович. На проживание в ней паломники занимали очередь даже зимой. Многие называли ее ашрамом, а Казимировича – гуру, но эти восточные названия, мягко говоря, не приветствовались.

Я хорошо помню, как это началось. Первой проникла – иначе не скажешь – к нам служба безопасности, сотрудники вышеупомянутого девятого отдела. Вы обращали внимание на то, как ведут себя кошки? Даже не совершая никаких предосудительных действий, они таятся, воровато оглядываются, крадутся, находятся в постоянном ожидании какой-нибудь каверзы со стороны окружающих. Так и эти молодчаги – оглядывались так, будто что-то украли, в глаза не смотрели, постоянно подразумевали худшее, ахали цели! Да вот, взять хотя бы это словосочетание: «ахали цели». Они проели нам все мозги с вопросами, почему мы заменили стремление выругаться по-русски, поздравлением с Новым годом по-грузински? Почему не выбрали, скажем, первое мая – «Пирвели маиси»?

– Так сложилось исторически, – однажды ответил я, и, черт дернул меня за язык, продолжил – мы могли бы выбрать и грузинское ругательство, все равно никто бы ничего не понял.

– Какое, например?

– Ну, скажем, «тра́ки» (Это слово выскочило у меня под воздействием недремлющей силы Ядринца. Вот откуда, оказывается, он знает языки!).

– А это что?

– Сами разбирайтесь!

И я оставил их в состоянии когнитивного диссонанса.

Мы тоже были постоянно начеку, но по другой причине – мы страшно боялись машинного разума. Прорвись он к нам, и беды не оберешься. Но по непонятным и оттого не менее пугающим причинам, никакое, даже самое глубокое сканирование всех входящих, его присутствия не обнаруживало. Не мог же он и впрямь просто исчезнуть!

Второе по надоедливости место, занимали земные ученые, пытающиеся протащить через переход сотни и тысячи килограммов мудреной аппаратуры. На страже перехода стоял Валик, беззастенчиво заворачивающий все, кажущееся ему подозрительным или опасным оборудование. Под гулкими сводами одного из тоннелей пещеры Сторожевой горы разворачивались нешутейные словесные баталии, но Валик был непреклонен. Здесь же, в сторонке, нес свою службу Казимирович, сканирующий на присутствие в оборудовании элементов МР, и, в случае подозрения, он так же, как его коллега, становился неприступным.

Хлопоты по работе с родственниками, друзьями знакомыми членов общины, легли на плечи Витовта. На большой земле этим бедолагам прожужжали все уши россказнями о том, какие несчастья постигли близких им людей. Мы, мол, оказались членами деструктивной секты, близко не подпускающей к себе никого, и угрожающей, в случае чего, тотальным самоубийством всех своих членов. Кроме этого, мы стали подопытными кроликами в тайных лабораториях, ставящих на нас эксперименты с наркотиками и психотропными веществами. А еще, мы попали под влияние разведок недружественных государств, Кроме того, мы сами ставили опасные опыты, грозящие катастрофой всему человечеству… Но, как выяснилось на провокации поддалось менее четверти всех близких. Остальные заявили что-то вроде: «Я в тебя всегда верил», или: «А я и не сомневался, что все, что про тебя говорят – лажа!». А около трети, в основном, молодые, сказали: «Хочу к вам в общину!». Очередь в ашрам сразу растянулась на несколько месяцев, хотя мы назначили немаленькую, по нашим понятиям, цену: десять долларов в день.

Ха! – сказал мне при встрече одноклассник Гоша, – у нас булка хлеба стоит один доллар! Проси двадцать, дадут! Вы здесь как на курорте и не знаете, что творится у нас в стране!

– Если честно, то и знать, особо, не хотим. Мы исправляем чужие ошибки в своем варианте Бытия.

– Так уж и не хотите… Ладно, как скажешь, но совет учти!

Я учел совет, но цену поднимать не стал. Из принципа.

Больше всего хлопот досталось, пожалуй, генералу Горяеву. Но он сразу выбрал правильную тактику и не стал оправдываться перед своим бывшим руководством. Он только заявил, что он здесь – главный воевода светлейший князь Вячеслав, и что ему дал эти звание и должность сам Перун.

– Ладно-ладно, – не стал с ним спорить зав. девятым отделом полковник Шалимов, – Перун, так Перун, – и отдал негласное распоряжение в первую очередь следить за всеми бывшими служащими Горяевского гарнизона. Но такую прорву народу мы, естественно, на Гею не пропустили, ибо, по ранее согласованной с Землей квоте, одновременно пребывать на Гее могли только три человека из конторы. И Шалимову пришлось ограничить свой временный контингент двумя помощниками. Одного, самого ушлого, звали Монид. На все вопросы, оттуда взялось такое странное имя, он охотно отвечал, что, вообще-то родители хотели назвать его Леонидом. Но, оформляя свидетельство о его рождении, сотрудница ЗАГСа первые две буквы написала так слитно, что они выглядели, как одно большое «М». Так он стал Монидом. Все родственники быстро привыкли к этому имени, а потом оно даже стало нравиться, и переделывать документ уже не стали.

В течение первого получаса пребывания на земле Геи, он первым успел встретиться с генералом и «прощупать» почву насчет его возвращения со снятием всех обвинений. Мало того, он передал Вячеславу предложения о повышении в звании, назначении персональной пенсии и зачислении на должность военного консультанта по иным мирам в случае его возвращения, которые Горяев категорически отверг. За это самоуправство он получил от втык от Шалимова, но не утихомирился. Видать, вышестоящее руководство выдало ему персональные инструкции и наделило дополнительными полномочиями. Затем он «подкатил» к Валику и тоже наобещал с три короба, но Боголеп мгновенно уличил его в некомпетентности в вопросах электроники, и далее разговаривать с ним не стал. Потом Монид получил по морде от Шукши, но подробности этого инцидента оба хранили в тайне.

Маленький Моня искренне верил в сказки – магов и чародеев, волшебные палочки и лампу Аладдина, деда Мороза и мальчика-с-пальчика. С годами эта вера не исчезла, а просто ушла куда-то вглубь. Оказавшись на острове Яна, он смекнул, что ничего более сказочно-магического он никогда в своей жизни не встретит, и, не колеблясь, принял решение: внедриться в общину и научиться колдовать, или, как это у них там… В худшем случае, он ничего не теряет, в лучшем… Ох, и покуражится же он, он всем покажет!.. Ведь неведомые ему магические законы природы наверняка одинаковы везде! Перед своими он тоже будет чист: мол, пытался проникнуть в логово заговорщиков, чтобы выведать их секреты. Поэтому, четвертым, к кому он направил стопы, был Казимирович. Моня изложил ему свою версию просьбы и был почти уверен, что ответ будет положительным. Но, вместо «да», или «нет» Каз сказал ему: «Спи», и все исчезло. Когда Моня проснулся, Казимирович продолжал стоять рядом, задумчиво глядя на лежащего в очень неудобной позе визитера.

– Поднимайся!

– Ох, ох, ох!...

– Ты наши правила знаешь?

– Ну…

– Можем принять тебя кандидатом, и по истечении одного года, одного месяца и одного дня, может быть, ты станешь полноправным членом общины.

– А быстрее?..

– Ты опасен. Думаешь одно, говоришь другое, делаешь третье. Твои помыслы не чисты.

– А магия?

– Только тогда, когда закончится испытательный срок, и если найдется кто-нибудь из магов, кто согласится с тобой заниматься.

– А сколько у вас магов?

– Эти сведения не разглашаются!

– А…

– Почему все твои вопросы начинаются на «А»?

– А что?

– Ахали цели! Ты свободен!

– А я хотел еще спросить…

– Ты свободен! – Каз заглянул ему в глаза, и Моня захрапел еще до того, как его голова коснулась сугроба и сразу блаженно заулыбался.

И еще одно событие запечатлелось у меня в памяти: в этот день мы впервые услышали, как каркают карки. Он делали это дружно, самозабвенно, гораздо громче и пронзительнее, чем это делают земные грачи или во́роны.

– Добрая примета, – сказал по этому поводу Казимирович, – до этого дня был всего один человек, который слышал их голос. Мне кажется, что он вот-вот вернется.

– Теперь и я в этом уверен, – ответил я не без ехидства, наблюдая, как сразу два карка, пролетая над Казом, посадили ему на плечи две жирнющие отметины.

XVIII. Здравие Ядринца

День Велеса 4 девятицы Рода,

семнадцатого года после Исхода,

или 3 хлебороста.

По-земному, 18 мая, четверг

– Выходит, «там, наверху» тоже ошибаются. Кобь, например, пообещал окончание зимы через две недели, но прошло более месяца, а снег все еще лежит, хотя, как на Земле в марте, здесь уже появились первые проталины с зеленой травкой, а снежные муравьи незаметно исчезли – так думал я, переступая порог своего дома. – Значит, не все, им сказанное, стоит понимать буквально, и поэтому…

На этом мысль прервалась, потому что я увидел стоящего возле моей лежанки Ядринца. Он с интересом листал мои записи, лежащие на подоконнике.

– Ну и стиль у тебя! – не оборачиваясь, произнес он. – Лавры братьев Стругацких не дают покоя? То, что ты нацарапал – жалкая пародия на их «Понедельник начинается в субботу».

– Это действительно, одна из моих любимейших книг. Но у них она полна скрытой социальной критики, а моя в этом отношении…

– Это ты верно подметил, в ней нет даже самого простого – критики, гротеска, обнажения пороков… И даже банального обнажения женщин нет. Это скучно читать! Любой автор рассчитывает на определенную аудиторию. Для кого пишешь ты? Тинэйджерам она не подойдет – у нее слишком мудреный слог; убеленным сединами она покажется примитивной; людям науки – бессмысленной… Кто будет это читать?

– Ищущие духовности.

– Как ты вообще понимаешь слово «духовность»?

– Ну… Это боги, вера, религия, в конце концов, магия…

– Отнюдь. Вслушайся в слово «духовный». «Дух», «дыхание», «воз-дух», «вдох»… Это нечто внутреннее и глубокое. То есть, духовность – умение смотреть внутрь себя и находить там все необходимое – не легкие, желудок и печень, но внутренний мир. Того, кто занимается духовными поисками, события внешнего мира только отвлекают, поэтому придуманы посты – периоды времени, когда лучше всего практиковать духовность, воздерживаясь от земных удовольствий и соблазнов. Духовность, как таковая, асоциальна. Поэтому я против твоих «Открытых дверей», против построения нового общества на старый лад, против соблазнов материального мира.

– Но, если хочется…

– Да-да, если хочется, то ничего не попишешь. Любой отказ от чего-либо должен быть в кайф, иначе, это насилие над самим собой, и он никогда не идет на пользу.

– Вот видишь, мы все еще просто не дозрели.

– Увы…

– Но, ведь боги…

– У богов свои планы, ты-то знаешь, что их сила зависит от количества верующих и глубины их веры. Появление новых членов общины расширяет их горизонты.

– Но на Гее нет иных богов, и наших никто не ограничивает.

– Когда мы решили переселиться сюда, Перун был готов принять власть над громами и молниями, Стрибог – над ветрами, а, скажем, Сварог – над вулканами и всеми тектоническими процессами. Но, как ты помнишь, здесь не было ни вулканов, ни гроз, ни ветров, ни смен времен года. На Гее не было даже облаков. Все это начало появляться благодаря нашим намерениям и подспудным чаяниям. Мы создаем, а боги распоряжаются. Один из никем не писанных законов гласит: создавать может только воплощенный. То, чего хотят от нас боги, мало связано с нашими духовными устремлениями.

– Парус тоже чего-то хочет?

– Думаю, что да, но пока не знаю, чего именно.

– Тебя можно считать вернувшимся? Где ты был?

– Я был в непредметных пространствах, где предавался глубоким размышлениям.

– Что-нибудь расскажешь?

– Это не передаваемо словами… Хотя, ответь мне на один вопрос: считаешь ли ты меня нормальным?

– Нет!

– Поясни!

– Если сложить качества всех людей и разделить на их численность, то получится нечто среднее, что принято считать нормальным. Любое отклонение – та или иная степень ненормальности. Поэтому, любой неординарный человек – суть ненормальный. Ну, как-то так…

– Уточняю вопрос: считаешь ли ты меня нормальным с точки зрения психики?

– Пожалуй, да. У тебя есть причины думать иначе?

– Знаешь, иногда мне кажется, что у меня с детских лет в голове что-то не так. Внешне я выгляжу крепким мужчиной, но на самом деле у меня очень чувствительная нервная система, и она реагирует на малейшие проявления несправедливости, грубости, агрессивности… Я постоянно волнуюсь, стараясь не подавать виду, любая, ничего не значащая мелочь, выводит меня из себя. И однажды я почувствовал от всего этого колоссальную, такую необъяснимую усталость, что мне захотелось уйти от всех, дабы завершить свои дни в полном одиночестве.

– Хвала богам, это невозможно!

– Свою маму я не помню, она умерла, когда я еще был младенцем. В известном смысле, ее заменил мене папа. Мы жили душа в душу, и я смутно вспоминаю это время, как период непрекращающегося счастья. Когда мне исполнилось шесть, все изменилось: папа стал строг и требователен. И я запомнил это время, как эпоху постоянного чтения моралей. А лежащий у моих ног мир, превратился в узкую тропинку, с которой никуда нельзя было свернуть. Потом начались репрессии, потом пришли за папой – безо всяких видимых причин – и увели, и все вокруг стало одной большой неправдой. По сути, Род, объявившись и рассказав о моей миссии, спас меня. Но внутренний надлом остался… И я устал. Ко мне в голову больше не приходят хорошие светлые идеи, теперь в них полно мусора – обрывков мыслей, воспоминаний, фантазий и странных ассоциаций…

– Скажи, не повредило ли тебе когда-то предпринятое нами обожествление?

– Наоборот, вы тем самым отодвинули начало недомогания. Но оно все равно пришло. Я, вот, подумал: может мне, наоборот, следует окунуться в дела общины? Что посоветуешь?

За несколько дней Янова сила стала для меня привычным атрибутом, но, насколько я понял, в присутствии прежнего хозяина она не рискнула включаться на полную мощность, а выдала невразумительное: «Я подумаю».

– Спасибо! – неожиданно сердечно отозвался Ян. – Ты не представляешь, как мне одиноко: мне даже не с кем поделиться своими сомнениями и тревогами.

– Ловлю тебя на непоследовательности. Минуту назад ты ратовал за уход от всех – людей и богов, а теперь жалуешься на полное одиночество…

– Согласен. Видишь, какая каша у меня в голове! Мне плохо, но я не могу понять, отчего, и поэтому не могу сообразить, что следует предпринять. А может, ничего не нужно предпринимать и просто расслабиться? Но расслабление тоже не получается.

– Я увидел твой тупик… Ты к Роду обращался, или к Иисусу? Или к другим богам?

– Они – боги, а мы – люди… Нет, не обращался. Последнее время ты почему-то стал мне особенно близок (Смотри-ка, здесь Кобь не ошибся!).

– И ты для меня, как родной…

Я почувствовал иголочки в носу и отвернулся.

– Еще раз спасибо! – промолвил в это мгновение Ян и исчез.

Я пошел к Роду, он встретил меня настороженно.

– Роде Всевышний! Великий Боже наш!

Ты – единый и многопроявный,

Ты – наш Свет и Справедливость,

Ты криница Жизни Вечной, источник Любви безграничной,

Той, что исцеляет Душу и Тело.

Славим Тя, Боже Прави, Яви и Нави!

Мне показалось, что Род вздохнул… Нет, взаправду вздохнул!

– Гой еси!

– Я пекусь о здравии Ядринца. Мне сдается, у него беда.

– И мне. Но это совсем не мое дело. Помнишь пророчество на камне: «Мертвый восстанет, убьет воскресившего и прославит его имя вовеки»? Я думаю, что написанное еще не свершилось. Ведь никто точно не знает, когда это произойдет, и что именно означают эти слова. Может, их следует понимать в переносном смысле? Возможно потом, когда ничего нельзя будет изменить, мы все скажем: «А-а-а»… Лучше спроси у Мокоши, ведь именно она прядет ткань бытия.

– А ты?

– Кому это надо больше всех?

– Но…

– Ты сперва подумай.

Думал я недолго – секунд десять, не больше, и мне стало очевидно, что, поскольку все идет по писанному, никто из богов не ударит и палец о палец, чтобы постараться что-то изменить.

– Я все понял. Извини.

– Счастливо!

Мокошь встретила меня более ласково.

– Говори!

– Мокошь премудра, мати покутна,

Судьбы ведница, веретеница,

Нити кручены, судьбы вручены

Кола верчены, справно венчаны… Помоги!

– Знаю про беду Ядринца и твою. Давеча плели ткань с моей дочкой, Долей, и разошелся холст на два малых лоскута и один большой, и стали они, как рубаха с двумя рукавами, как река небесная молочная. Выбери, кто из вас – кто, и следуй судьбе, ибо Ядринец выбрать уже не сможет. Умышленно делать ничего не надо, просто не промахнись, не сверши огреху, возьми друга на попечительство и помогай идти по жизни. В рукава не заходите, надысь вы стали одним целым, в таком виде и оставайтесь. Будь спокоен, и тогда будешь мудр.

И все, больше не сказала ничего, а ничего из сказанного я понял. Вздохнул, поблагодарил и побрел восвояси.

XIX. Созерцание

День Хорса 4 девятицы Лады,

семнадцатого года после Исхода,

или 9 хлебороста.

По-земному, 24 мая, среда

Коллега Шалимова и Монида по фамилии Штромберг оказался самым удачливым (наверное, потому что был самым искренним из команды), уговорил-таки Казимировича, и тот взял его в обитель странников. После сканирования подсознания, он задал вопрос:

– Вы имеете отношение к баронскому роду фон Штромбергов, внесенному в матрикул курляндского дворянства?

– Да. Кажется… Как вы узнали?

– На вас есть метка. Но, невзирая на это, отныне к вам всегда и все без исключения будут обращаться только на «ты». Ваша метка и приставка «фон» упразднятся, и в течение нескольких дней вы получите славянское языческое имя.

– Но, как я знаю, в вашей общине есть несколько человек, живущих под прежними именами. Это некто Вахид и Витовт, четыре еврея…

– У вас неверные сведения. Витовт – это уже новое языческое имя, только литовское, Вахид получит новое имя со дня на день – у него были особые обстоятельства, как, впрочем, и у евреев… Но, если вы настаиваете, обратитесь к Витославу: как он решит, так и будет.

Я ничего не знал об этом разговоре, и был крайне удивлен, когда Штромберг с этим вопросом в тот же день обратился ко мне.

– В принципе, я не возражаю… Насколько это важно для вас?

– Я никогда всерьез не думал о своем титуле, времена нынче не те, но, услышав, что меня могут его лишить, вдруг почувствовал такую ностальгию… Просто жуткую ностальгию. А нельзя ли его оставить? Я так понял, это зависит от вас?

Я растерялся, но на меня сама наделась сила Ядринца, и я заговорил.

– Огурцы с молоком.

– Простите, не понял?

– Несовместимое сочетание. Кто тогда сможет свободно назвать вас на «ты»?.. Хотя, если вы возьмете старинное славянское династическое имя… Готовы ли вы обрусеть полностью? Например, стать Ростиславом? Как зовут вашего батюшку?

– Владимир.

– Чудненько. Удельный князь Ростислав Владимирович.

– Идентичность сохранена? Что вообще означает слово «князь»?

– Кънeдзь – общеславянское заимствование, восходящее к древнегерманскому корню kun-ing. Этого же происхождения германские слова Konig, king король, скандинавское «конунг». Это термин для обозначения старейшины рода. У древних славян, как и к любому другому человеку, к князьям обращались на «ты».

– Годится, принимаю! Спасибо.

– Здрав буде, князь Ростислав Владимирович!

Удельный князь Ростислав Владимирович вприпрыжку убежал к Казимировичу, а я задумался, в чем же заключается та сила, которой наделил меня Ядринец? Что, если спросить об этом у кольца?

– Шломо!

– Слушаю тебя.

– Расскажи про ту силу, которой поделился со мной Ядринец. Я ее боюсь!

– Она, как и моя, проистекает из человеческого мира – это их единственное сходство. В некоторых случаях моя превосходит ее, но чаще бывает наоборот. Его сила происходит от самого́ Рода. Моя – от Еврейского царя Соломона, сына Давида. По-арабски, Сулеймана ибн Дауда. Я – из арабских корней, но никакой принципиальной разницы в этом нет, я – полноценная копия, изготовленная ювелиром-учеником Джона Ди. Всего же нас сто восемь. Сила Рода может быть опасной, если ею владеющий применяет ее против воли повелителя, в некоторых случаях она даже может привести к помутнению рассудка. Так будет, пока жив сам Род, а он, как ты понимаешь, вечен. Моего первого хозяина давно нет среди живых, но в свое время он пригласил к себе семьдесят два главных демона и каким-то образом добился, чтобы каждый подарил ему по четверти своей силы, и эти семьдесят две четверти он вложил, в числе прочих, в меня. Мой совет: почаще советуйся с Родом, ему нельзя противостоять, но его можно убедить.

Казимирович издалека обнаружил изменения в духовном статусе абитуриента.

– Рассказывай!

– Я теперь удельный князь Ростислав Владимирович!

– Эти слова прибереги для жены и торжественных случаев. Для всех ты просто Ростислав. Поздравляю. Располагайся, где понравится, сейчас у нас начнется первое занятие, и я расскажу о духовной первооснове нашего образа жизни. Сколько нас? Один, два, три, девять… Начинаем!

Все здесь? Я никого не вижу. Вернее, вижу только тела, но не души. Сознание каждого болтается где угодно. Все в мире реально только «здесь» и «сейчас». Вас интересуют реальные действия, или мечты и фантазии? Пожалуйста, собираем свое сознание в «здесь» и «сейчас»!

Вводим в свою картинку мира все новые и новые объекты. Слышите: вдали шумит море, кричат попугаи, тихо потрескивает пламя в кострах, слышим мой голос. Слышим все сразу. Чувствуем под собой каменистую почву, чувствуем свое дыхание, накладываем одну на другую ладони, прижимаем к центру груди и прислушиваемся, как с каждым вдохом-выдохом ходит туда-сюда грудная клетка. Слышим и чувствуем все сразу. Для посторонних мыслей места нет. Никто никуда не торопится. Размещайтесь просторно и удобно – кому, как нравится, но лучше не лежать, дабы не простудиться или не впасть в дрему.

Несколько минут полной тишины. Вдруг Каз гаркнул во всю глотку:

– Кар-р-р!!!

И добавил: – Если, кто вздрогнул, значит, он куда-то уплыл… Пожалуйста, возвращаемся в реальность! Прошлого нет, оно уже ушло; будущего еще нет, оно еще не пришло; есть только «здесь» и «сейчас». Если кто-то обнаружил, что он будто просыпается, значит, он все сделал правильно и вошел в созерцание. Теперь ему не нужно прикладывать никаких усилий для поддержания этого состояния. Достигшие его, пробуйте шевелиться и задавать вопросы, опять-таки, никуда не выпадая. Ростислав?

– Это ведь медитация, да? Нас этому учили… на курсах.

– Медитация – обостренное сосредоточение на чем-то одном. Духовное созерцание – полное внимание на всем. Многие путают, даже инструкторы магии или йоги. Еще вопрос? Назовись, пожалуйста.

– Тишило. У меня кружится голова, это нормально?

– Ты закрывал глаза и уходил в себя. Это не совсем то… Впредь созерцай с открытыми глазами. Теперь я призову Сварога, а вы присоединяйтесь.

Свароже, Отче наш,

Огнем ясным очисти тела и души наша.

Пусть сгорят в огне святом болезни все

И сольются к огню земному,

А к нам придет сила чистая и праведная!

Свароже, Отче наш,

Огнем ясным очисти тела и души наша.

Пусть сгорят в огне святом болезни все

И сольются к огню…

– Что такое, Путята?

– Горячо!

– Где горячо?

– Из живота горячо! Не может быть!

– Слова запомнил? Теперь меня не слушай, пади ниц и молись сам и постигай духовную мудрость! Это хороший знак. Не бойся! Сварог милостив, все наши боги милостивы! Хорошо. Теперь медленно поднимаем руки вверх ладошками вперед, тянемся, будто взлетаем, вдох… Еще медленнее опускаем руки через стороны вниз, выдох и… Слушаю тебя, Добрыня!

– По мне течет электричество! Все волоски на теле стали торчком, все тело покалывает! Что это?

– Это сила Сварога. Твори восторженную молитву!

Я стоял и слушал, никаких молитв не творил, руки не поднимал, взлетать никуда не собирался, но ощутил и на себе «электричество», о котором говорил Добрыня и подумал: «Что за славных ребят подобрал Каз!». Это наше будущее!

Практическая часть заняла всего полчаса. Напоследок Казимирович предупредил:

– Постарайтесь молчать внешне и внутренне, иначе вся сила уйдет, как вода в песок. Просто наслаждайтесь. Ну и, наверное, нет смысла предупреждать, что рассказанное мной – не для чужих ушей?

– А что, – подал голос Ростислав, – неужели на разговоры уходит много энергии?

– Вспомни, как ты однажды отравился грибами, лежал полуживой и еще как-то мог двигать руками и ногами, а вымолвить слово уже был неспособен. Много, очень много! Благодарим Сварога и остальных богов… Ребята, мысленно благодарим! И, наверное, сходите к морю, немного побудьте в уединении с природными силами… Спасибо!

По пути в общину Ростислава окликнул Шалимов.

– Штромберг!

– Я!

– Ну что, было интересно?

– Так точно!

– Теперь возьми сколько надо бумаги и составь мне подробнейший отчет. Завтра утром принесешь.

– Никак нет, не могу! Это их служебная… вернее, духовная тайна!

– Знаешь, что бывает за неподчинение?

– Не угрожайте, я ведь могу просто остаться здесь!

– Ладно… А если вкратце? Совсем вкратце?

– Я должен испросить разрешения у Казимировича!

– Хорошо, валяйте… То есть, постарайтесь, ведь кроме взысканий у нас есть и награды… Ступайте.

– Есть!

Утром через день или два кто-то заметил за Волчьим клыком Шалимова, который, держа в руке листок бумаги, что-то декламировал, периодически ощупывал себя, пожимал плечами и громко ругался. И это ругательство было отнюдь не «Ахали цели».

XX. Посох Ядринца

День Параскевы 4 девятицы Лады,

семнадцатого года после Исхода,

или 13 хлебороста.

По-земному, 28 мая, воскресенье.

Весна начала отвоевывать у зимы захваченную более двух месяцев назад территорию. Небо стало сине́е, а воздух звонче. Вкус весеннего воздуха Геи отличался от земного, он был более, если можно так выразиться, кисло-электрический – как будто стоишь возле работающего ксерокса. Снег растаял практически за один день, карки умолкли, но вовсю расчирикались попугаи. Я бесцельно шел по территории поселка и неожиданно встретил рабби Менахема.

– Ты изменился, – начал нашу беседу рабби, – от тебя веет такой же силой, какой прежде веяло от Ядринца. Кстати, как он? Где он? Тут ходят всякие слухи, говорят: он пропал?

– Мы встречались четыре дня назад, на Хорса. У него много внутренней работы, и, скорее всего, он объявится нескоро. Я удовлетворил твое любопытство? Теперь ты удовлетвори мое.

– Азох-н-вэй! Я знаю, о чем ты будешь спрашивать. Куда ты торопишься? Скоро твой самолет? Или ты предпочел трамвай? А если я не захочу становиться Иваном, ты меня изгонишь из общины? Мальчик мой, я открою тебе одну страшную еврейскую тайну: даже если еврей уверует в Перуна, Кришну, Вуду, то он все равно останется евреем. Запомни: еврей – это не диагноз, еврей – это почетный титул! Кстати, это уже почти произошло.

– Ты поверил в Перуна?

– В общих чертах… Видел, мои мальчики наносили камней и сидят, их обтесывают? Как ты сделал модель Паруса, так мы хотим сделать модель Стены плача. В конце концов, нам некуда засовывать записки!

– А чертеж, схема?

– Чертеж Второго Храма? Он у нас не в головах, а в сердцах! Слушай, самым разумным решением было бы оставить все, как есть. Ты согласен? Вот и чудесно.

– Скажи, а что Вахид? Говорят, вы сделали ему второе обрезание? Что там было обрезать?

– Мы нашли, что обрезать, и он сейчас доволен. Тогда мы подумали, что сразу сделать его родновером не получится, и для начала обратили его в иудея. Да как-то так оно и осталось… А штраймл я потерял, вот это горе! Чтобы сделать новый, нужно много шкурок ценного меха, а где их взять?

– Мы с Боголепом что-нибудь придумаем!

– Храни вас создатель…

Я продолжил свой путь и поймал себя на том, что веду себя как осматривающий свои владения хозяин, замечающий, что должно изменить, заменить, добавить, удалить. Возле поляны истуканов мне повстречался Боголеп.

– Витослав, мне нужна командировка на Землю на неопределенный срок. Это надо для поисков путей борьбы с машинным разумом. Чем дольше он не кажет носа, тем губительнее может оказаться его очередная атака. Электронные мозги не знают жалости.

– Не возражаю. Как будем держать связь, и кто еще пойдет с тобой?

– Никто. Я думаю пригласить кое-кого из бесплотных, им МР нипочем. Хотелось бы, чтобы это был Репех, но он не может выдержать пребывание на одном месте дольше двух секунд, а здесь нужна планомерная осада. Беляна обещала стол и кров и полную магическую защиту. Но тактическим партнером она стать не сможет – она ничего не смыслит в электронике. В качестве подручных возьму Чопа и Пыха, они ребята проворные и сообразительные. Ты дашь им потом статус домовых? Отлично, теперь они вообще будут рыть землю. Посидим на дорожку?

– Раби просил меховых шкурок, хочет пошить новый штраймл.

– Он сам, что ли будет шить?

– Попросит кого-нибудь из наших скорняков.

– Ну, будут ему шкурки...

Распрощавшись с Валиком, я загрустил и стал думать о том, как много по-настоящему близких людей появилось у меня за шестнадцать лет, и как тяжело с ними расставаться, пусть даже временно. Ян вызывал у меня тревогу, смутное предчувствие чего-то – насколько ужасного, настолько же неизбежного, но за Валика я был более-менее спокоен. Еще я понимал, что не мешало бы наведаться к Коби, но мне почему-то было неприятно даже думать об этом. «Наверное, я просто боюсь», – подумал я и двинулся к Парусу.

Странно, но при моем появлении, лучи Паруса остались неподвижными. «Значит, я там пока не нужен!», – радостно подумалось мне, я повернулся, чтобы уйти, и…

… Покрытая туманом вершина. Время – сразу после заката, когда еще можно читать книжку, но в лучах вечерней зари уже можно было бы увидеть Венеру, если бы она там была. Напротив на холмике сидел Кобь и пристально смотрел на меня.

– Добро пожаловать!

– Привет! (У меня сразу испортилось настроение).

– Ты уже поста́вил сам себе диагноз?

– В смысле?

– Че такой кислый?

– Встреча с тобой не предвещает ничего хорошего. Какой сюрприз ты преподнесешь на этот раз? Только давай без тумана, типа: «Ты сам знаешь!», хочу услышать четкий и ясный ответ!

– Пожалуйста, вот тебе четкий и ясный ответ, четче и яснее не бывает: время Ядринца почти истекло, он это интуитивно чувствует, и это сильно расстраивает его психику. Не зря он подарил тебе почти всю свою силу. Всякое может статься, но… Короче, готовься быть ведущим.

– Ты сам сказал, что всякое может статься, я думаю, он выздоровеет.

– Чтобы выздороветь психически, нужно иметь сильную внутреннюю опору, но обстоятельства последних лет выбили ее у него из-под ног. То, к чему он стремился, оказалось миражом, и это – суть обратная сторона фанатичной преданности идее. А ты не такой, ты – не фанатик, ты всегда оставляешь в запас несколько капель сомнения. Думаю, скоро надежды богов будут связаны только с одним тобой. Во всяком случае, Род за тебя уже просил.

– Кого мог просить Род? Разве он не первоверховный бог? И вообще, разве он не может исправить положение сам?

– Что значит исправить? Сделать жизнь Ядринца более комфортной? Конечно, нет. Ядринец всегда принимал решения сам, не полагаясь ни на кого, даже на богов. То, что с ним происходит, есть сумма следствий всех его решений. Сравни: есть начальник строительного управления, есть заказчик, и есть начальник ЖЭКа. Первый руководит постройкой дома, после этого второй становится хозяином и распределяет людей по квартирам, третий занимается их обслуживанием. Строителя совершенно не интересует, каких людей поселят в построенные им квартиры, и как будут подключать им электричество и горячую воду. И не забывай, что еще существует тот, кто создал город, в котором строят эти дома…

– Что мне делать?

– Пока ты поступал верно, продолжай в том же духе.

– Зачем же ты меня вызвал?

– Ты пришел сам. Прощай.

Я снова оказался возле Паруса, и меня окликнул Слободан.

– Идем к нам, у нас сейчас состоится научный диспут с участием гостей с Земли. Мы расскажем им о своих достижениях.

Я сделал умное лицо:

– Хорошо, я подойду чуть позже, у меня еще несколько дел…

Я слукавил. Никаких дел у меня не было, просто я продолжал пребывать в дурном расположении духа. Идти к богам не хотелось, оставаться одному не хотелось, ничего не хотелось. Что это со мной? Я задал самому себе вопрос, сам на него ответил и сам же испугался ответа: это слабый отголосок того, что переживает сейчас Ядринец. Может, его нужно утешить, приободрить? Но где найти нашего дорогого Яна Станиславовича Ковалевского? Пойду-ка я лучше к ученым…

– Витослав, мы ждали, не хотели без тебя начинать. За это время рассказали гостям краткую историю нашей общины. А эти господа все записывали и фотографировали…

– А-а-а… Познакомьтесь ближе: это Шалимов и Штромберг, который уже стал Ростиславом. Они из органов. Пусть фотографируют, работа у них такая, а мы ничего ни от кого не скрываем. Просто для того, чтобы совершить переход в иной мир, нужно искусно владеть магией, а она им не под силу… Путь записывают.

– Только ли магией? Должно же быть научное объяснение!

– Мы это допускаем, но магией как-то сподручнее. Кстати, сейчас мы присутствуем в главной лаборатории в одной из пещер Сторожевой горы. В домике находится только телескоп, это наше общежитие. Пока никто из нас не женился, мы проживаем здесь втроем: Я – Дончо, математик. Вот Певень, химик и Слободан, физик. Вступившему в брак придется отсюда уйти. Биолог Тихомир стал членом общины, уже будучи женатым.

Здесь мы ставим опыты, а в соседнем зале мы открыли краеведческий музей. Пройдемте туда… Первые фотографии членов общины на фоне пока нетронутого пейзажа. Здесь появится река, здесь поселок, а там, вдали красавец Эльбурз – точная копия земного Эльбруса. Это – будущая поляна истуканов… Правда фотки малость повыцвели, но Поджар пообещал их подновить…

Вот образцы горных пород нашего острова. Есть такие же, как и на Земле, есть уникальные, например, голубое серебро, незолотое золото, гейские яхонты… Ребята, кто-нибудь брал отсюда камушки? Прошу вернуть! Можно сделать это втайне, с глазу на глаз, и взявший будет прощен. Видите ли, их нельзя выносить на яркий свет, может случиться неприятность… Мы нашли их тоже в пещере, но в другой горе́…

Бум!!! Пол музея дрогнул, с потолка посыпалась щебенка, со входа в пещеру сорвало одеяло, появился противный запах чего-то паленого. Все бросились наружу. У выхода сидел Анчутка со страдальческим выражением лица.

– Ребята, сколько можно? Я обижусь! Я же просил предупреждать.

– Откуда этот запах?

– Откуда, откуда!.. От меня!

– Что это было?

– А вон, видите, два каких-то не наших обгорелых артиста… Зовите Пилюлькина и Казимировича, может, им удастся их спасти!

Я крутанул кольцо.

– Шломо, можешь откатить время на пять минут назад?

– Это может сделать только посох Ядринца.

– То есть, никто?

– Почему никто? Вот он, посох.

– Где он был?

– У Ядринца в руках, но я решил, что тебе он нужнее… Нехорошо получилось. Извиняться будешь ты!

Я взял посох, попробовал его на вес – килограмма два, не меньше, немного подумал, мысленно изложил просьбу и легонько взмахнул. И прошлое вернулось… Хотя, не совсем… Среди гостей стоял Ян с выражением лица… назовем его недоумением.

XXI. Соли тяжелых металлов

День Ярилы 4 девятицы Лады,

семнадцатого года после Исхода,

или 16 хлебороста.

По-земному, 31 мая, среда.

Сегодня весна взяла отгул – небо опять стало серым, подул холодный ветер, посыпалась белая мука (но уже без муравьев), нахохлились попугаи. В доме Ядринца нас было двое – я и хозяин.

– Давай, я буду приходить к тебе раз в неделю, – предложил я, – сложно разбираться в происходящем самостоятельно, а у тебя огромный опыт.

Здесь я слукавил самую малость. У меня начинались проблемы со здоровьем. Поначалу я не обращал на них внимания, рассчитывая на живительный магический климат Геи. Но, как оказалось, втихаря страдал не я один, у многих в разное время тоже появились всяческие болезни. Члены общины, как истинные духовные профи, предпочитали не жаловаться, они пытались применять магию, использовать целительные свойства мускусного дерева, придумывали гимнастики – с часто весьма занятными и неожиданными упражнениями, и тем самым продолжали оставлять Пилюлькина без работы. Хотя, положа руку на сердце, что мог бы сделать бывший участковый терапевт, обратись к нему кто-нибудь с жалобой на явно повышенный сахар, боли в суставах, или камни в печени?

Помнится, как это случилось в первый раз. Это было лет пять назад. У меня разыгралась диарея. Я понимаю: инфекция, плохо вымытые руки или продукты и все такое… Но на Гее такого не случалось ни у кого. Потом я однажды застал самого Пилюлькина с компрессом на голове.

– Болит голова? – спрашиваю.

– Ты не поверишь, раскалывается! Я уже и забыл, как это бывает. Я брал с собой сюда всякие мази, порошки, таблетки, но у них уже вышел срок годности.

– Странно, ведь мы на Гее!

А потом я, как водится, перестал удивляться. То Шемяка растянул связки, то у Дивозора заболело горло… Я уже начал беспокоиться: а вдруг у кого случится аппендицит?

За эти годы я обращался к Яну раз двадцать, и каждый раз он мне помогал. Но, самое главное, я хотел дать возможность выговориться самому Ядринцу. Мы сидели и пили кофе. Для того чтобы начать разговор, я что-то спросил – уже не помню, что. Ян ответил и, как бывало не раз, привел несколько примеров из жизни, последний – из своей. Теперь моей задачей стало: слушать, не перебивая.

На этот раз ковбой Марльборо заставил меня призадуматься.

– Так получилось, что у меня нет друзей. Есть те, кто меня уважает, есть те, кто меня боится, есть те, кто меня ненавидит, есть те, кто считает меня своим учителем. Вот ты, например… Но нет никого, кто бы со мной просто дружил. А я, хоть и стал, по вашей милости, богом, все-таки, в первую очередь, остался человеком. И мне больно.

– Ты играл роль доброго барина, а с барами не дружат, от них только жаждут получить как можно больше благ. Это не в голове, это в крови. Поскольку я считаюсь твоим фаворитом, то, в известной мере, так относятся и ко мне, хотя есть исключения. Например, Шемяка и силиконовые ребята ко мне искренне привязаны, евреи уважают. Зато когда-то давно Боголеп, а недавно Казимирович, увидели во мне конкурента. Зюзя и Анчутка мне преданы, генерал побаивается, а многие из служащих его части искренне недоумевают, что я вообще здесь раскомандовался? Короче, солянка сборная…

– Твои дела обстоят лучше моих… Увы… Многие меня просто ненавидят!

– Не верю! И кто же это?

– Мне тяжело об этом говорить…

– И все же… Раз уж сказал «а», говори и «б».

– Все останется между нами?

– Обещаю.

– Власта.

– Кошмар… С трудом верится… Ты ничего не путаешь?

– Она постоянно пытается сжить меня со света. Она применяла магию и даже пробовала отравить меня солями тяжелых металлов.

– Для меня Власта – средоточие добра! Твои обвинения слишком серьезны. У тебя есть доказательства?

– Она все делала скрытно и расчетливо, просто так ее за руку не поймаешь. И потом, она не одна, их целая компания.

– Тупая ненависть не свойственно магам такого уровня. Скорее всего, они от тебя чего-то хотят.

– Они хотят забрать у меня то, что я при всем желании не могу отдать – мой опыт, знания, интуицию, умение управлять людьми. Не говоря уже о материальных вещах. Они нацеливались на мой дачный дом, уникальные магические предметы, которые все считали просто памятниками старины – я не показывал их почти никому, даже тебе. Они устраивали за мной слежку… Используя свой опыт и умения, я мог бы прихлопнуть всех сразу, но это был бы поступок, недостойный духовного лица.

– Где сейчас твои магические артефакты?

– Исчезли. Их выкрали, и даже я не могу сказать, кто, когда и каким образом.

– Я могу тебе как-то помочь?

– Просто иногда выслушивай меня… Приди сюда через неделю в это же время. Сам никаких действий не предпринимай, ты рискуешь нарушить шаткое равновесие. Ни за кем специально не следи, Власта умеет читать обычные мысли и догадываться об истинных намерениях… Все, прощаемся. Пока!

И он исчез, внезапно прервав разговор.

– Привет! Ты что-то хотел? – в комнату вошла Власта. Я смотрел на нее и не мог поверить, что эта очаровательная женщина способна хоть на какое-нибудь, даже малюсенькое коварство. С другой стороны, авторитет Ядринца был для меня непререкаем.

– О боги, да на тебе лица нет, что с тобой? Ты видел Яна? Разговаривал с ним?

Врать в глаза я не умел и потому промолчал.

– Он говорил обо мне? Упоминал соли тяжелых металлов?

Я продолжал молчать.

– Что ты об этом думаешь? Спроси сначала у ума, потом у сердца. То, что ты переживаешь – конфликт между рассудком и чувствами. С одной стороны, ты не можешь не верить своему учителю, с другой все твое естество протестует против сказанного. Теперь тебе нужно самому сделать выбор. Это твое первое настоящее решение после того, как Кобь объявил тебе о слиянии ваших с Яном судеб.

– Откуда ты знаешь про Кобь?

– Я еще много, чего знаю…

– Я решил… Я верю тебе.

– Я знаю, что даже божественный статус не ограждает от потери рассудка. Старуха Ма́нья не щадит никого, чей статус ниже ее собственного.

– Ты хочешь сказать…

– Увы, Ян заболел, и заболел серьезно.

– Что будет дальше?

– Рано или поздно он, найдя совершенно пустячный повод, обвинит в чем-нибудь и тебя, и тогда тебе опять придется делать выбор.

– Еще Ян говорил о пропаже каких-то магических предметов.

– Никаких предметов не было. Это называется ложной памятью. У каждого из нас были случаи, когда он отчетливо помнил то, чего на самом деле никогда не было. Во всяком случае, диагноз «мания преследования» у него налицо… Хочешь кофе?

– Я… Это…

– Знаешь, почему ты замялся? Ты испугался солей тяжелых металлов. Я не буду тебе помогать в разрешении этого противоречия, если хочешь, борись с ним сам, а не хочешь – не борись. Ступай, и да хранят тебя Род и Лада!

Разговор с Властой меня ничуть не утешил, и, боясь передумать, я направился прямиком к Парусу. Неожиданно, он отсалютовал мне всеми лучами и…

То же плато, тот же туман… Здесь что, всегда вечер? Вокруг никого, закат из сладко-абрикосового стал кроваво-багровым. Значит, завтра будет непогода… Стоп, какое завтра? Что значит «завтра» в этом месте? А тишина-то какая! И так хочется курить, как уже давно не хотелось. Я увидел на бугорке, где в прошлый раз сидел Кобь, приоткрытую пачку «Марльборо», в которой не хватало двух-трех сигарет, и рука сама потянулась, чтобы ее взять.

– А огонь я буду трением добывать, что ли? – мелькнуло в голове, и я тут же заметил у основания холмика полуразмокший коробок спичек. – Ахали цели! Что им жалко положить зажигалку, или, хотя бы сухие спички? – подумал я и испугался. Кому это – «им»? Курить сразу перехотелось, сигареты исчезли, а откуда-то сзади подошел Кобь.

– Твердая четверка. А если бы ты помолился… Но – не судьба… Ладно. Послушай себя: решение готово. Не скажу, что оно правильное или порочное… Теперь действуй! И Кобь ушел обратно мне за спину. На секунду я оторопело застыл, потом оглянулся: никого. Ладно, теперь нужно понять, что же я решил? Ну да, конечно: я собрался принять активнейшее участие в трудном, но почетном деле вправления мозгов своему учителю. Настроение не улучшилось, но, слава богам, появилась отчаянная решимость.

Когда я открыл глаза, то увидел, что лучи Паруса, как сумасшедшие, мечутся по стенам и потолку, как лучи прожекторов в фильмах про войну. Но вместо сирены звучали нестройные выкрики, а находящиеся в пещере люди сновали взад-вперед безо всякого видимого смысла. Мимо огромными шагами хотел пробежать Смеян, но я вытянул руку ладонью вперед ему навстречу, что на языке жестов у всех народов означает «Стой!». Он, выпучив глаза, замер.

– Что случилось?

– Несколько минут назад здесь появились Ядринец с жезлом в руке – он искал тебя – и Казимирович, громко выкрикивающий только одно слово: «Нет!». Затем, о боги, они подрались. Это была магическая дуэль. Ох, и натерпелись же мы страху! Силы были неравными. Насколько крут Казимирович, но и он продержался не более трех вздохов, А потом Ядринец поднял одну руку вверх, вторую опустил вертикально вниз, что-то сказал, и Казимирович исчез. Беззвучно и без вспышки, как его и не было. По пути зацепило Витовта – он первый сообразил, что происходит, и рванул на помощь Казимировичу, да не успел… Видишь, он лежит – слава богам, никуда не пропал, а рядом суетится Пилюлькин. Да, только думаю, Пилюлькин здесь не поможет… Хотел попросить тебя, но, извини, мне кажется, против бога-учителя и ты выглядишь жидковато.

Я надел силу Ядринца, подошел к Витовту и сразу понял, что его часть находится в каком-то другом мире.

– Кольцо! Раньше я просил, но сейчас приказываю: не покидать моего пальца ни в коем случае!

– Хорошо! Только если меня не сдернут силой большей, чем у меня. Тогда не знаю…

– Полетели!

XXII. Жезл

День Ярилы 4 девятицы Лады,

семнадцатого года после Исхода,

или 16 хлебороста.

По-земному, 31 мая, среда. Продолжение

– Ка́мо гряде́ши?

– В смысле?

– Куда направим стопы?

– Ищи жезл Ядринца, но паркуйся не прямо на это место, а где-нибудь неподалеку.

– Понял. Э-э-э… Здесь загвоздочка… В том месте нет кислорода.

– Сотвори вокруг меня воздушную зону.

– Молниеносно забрать скипетр, одновременно создавая зону, может не получиться. Что делать в первую очередь?

– Скипетр. Но постарайся не забыть, что все это время я буду без воздуха. Там вообще нечем дышать?

– Ну почему же, предлагаю на выбор: водород, гелий, метан, аммиак, сероводород… Если интересуешься, то под ногами у тебя будет аммиачный лед и сульфид аммония, а, если повезет, то найдешь немного серы…

– Шутник. А отсюда можно выдернуть скипетр?

– Далековато… Еще чуток подкрадемся… На счет «три» вдохни, задержи дыхание, и не дыши, пока я не дам отбой… Раз, два, три!

Рука почувствовала тяжесть, я решил, что дело сделано и жадно вдохнул… По сравнению с тем, что вошло внутрь меня, выхлопные газы самосвала показались бы ароматом земляничной поляны. Я удивился, и от неожиданности потерял сознание.

Когда я пришел в себя, то ничего не увидел – только янтарный свет. Я лежал в пустоте, и ничто не мешало мне встать, но ничего и не помогало.

– Кольцо!

– Я здесь! (Слава богам!).

– Где мы?

– Ты внутри меня.

– Вот же ты, у меня на пальце!

– Уточняю: я на пальце у тебя внутри себя. Дошло?

– Почему так?

– Я наполняю твои легкие, вернее то, что от них осталось, чистым кислородом. И это будет продолжаться до тех пор, пока ты не выздоровеешь. Предположительно, это займет одиннадцать минут и семь секунд.

– Извини за глупый вопрос: где находимся мы оба?

– Рядом с домом. Я приняло облик снежного муравья и ползаю в районе Волчьего Клыка. Ядринец рассвирепел и грозился порвать тебя на атомы!

– Где жезл?

– Тоже замаскирован под муравья, ползет рядом, я им управляю.

– Если потеплеет, ты растаешь вместе со мной?

– Не успеет, сейчас восемь часов вечера. С момента, когда ты сказал: «Полетели!», прошло более шести часов. Отдыхай.

И я послушно закрыл глаза.

Через пятнадцать минут на поляне истуканов состоялась беседа… вернее, не совсем беседа… еще вернее, совсем не беседа. Боги метали громы и молнии, а я, как мог, защищался. Мне инкриминировали самоуправство, говорили, что я в одиночку мог погубить всю общину, что безумный Ядринец силен не менее чем здоровый, что такие вопросы нужно решать всем миром. А когда я, не выдержав, спросил, почему, если они такие умные, сами ничего не предприняли, они сразу притихли. Потом, сообразив, что к чему, набросились на меня, упрекая в святотатстве. Я принес извинения, и на том все закончилось.

– Ладно, – говорю кольцу, – выпускай меня из заточения и отдай жезл. Боюсь, мне теперь придется спать с ним не одну ночь.

В общине все заявили, что Казимирович не появлялся. Витовт продолжал лежать неподвижно, а у меня от усталости подкашивались ноги. Вспомнив историю с похищением жезла Боричем-Твердоликом, я рассудил, что эта «волшебная палочка» не имеет хозяина, как такового, а слушается любого, в чьих руках оказывается. Не без опаски закодировав ее на защиту от любых посягательств со стороны, я лег спать, и как в колодец провалился.

Проснувшись наутро, я обнаружил вокруг себя несколько живых изваяний, застывших в самых неожиданных позах. Ближе всех стояла, наклонившись ко мне, моя Лагода. Судя по всему, она просто хотела поправить на мне одеяло, да так и застыла с округлившимися от удивления глазами. Чуть поодаль находился Дончо. Его правая рука была вытянута в мою сторону, а указательный палец целился прямо мне в глаз. Похоже, он что-то говорил Власте, указывая на меня, да так вместе с ней и зафиксировался. Но, самое главное, за его спиной я увидел Ядринца. Он был застигнут врасплох, но некоторое время еще пытался бороться, о чем красноречиво свидетельствовала его поза – ни дать, ни взять, муравей, попавший всеми ногами в смолу. Мысленной командой я освободил всех, кроме него, и даже немного увеличил силу сдерживания – мало ли. А еще, приглядевшись повнимательнее, я понял, что находящиеся вокруг застыли не в пространстве, а во времени.

Теперь можно и поговорить.

– Я слушаю тебя, Ян!

– Вижу, я пригрел змею у себя на груди!

– Змея – это я? За что такая немилость?

– Ты коварный и двуличный, это ты – настоящий организатор заговора против меня. Ты долго маскировался! Ты пользовался моими идеями, а потом предал меня перед богами, предложив режим открытых дверей. Но, сколько веревочке не виться… Час возмездия уж близок, в жертву Бафомету испеки котлету! Это мое проклятие, я проклинаю вас всех, а тебя, Витослав, особенно! В Гашшарве рарруги готовят тхеназ!

Я увидел, что только что подошедший рабби Менахем вздрогнул и попятился.

– Ты думаешь, что говоришь? Это иврическое проклятие!

– А ты пойдешь вторым! На следующий год, в день Сварога, двадцать первого лютеня, или четырнадцатого февраля, дьявол толстым педогоном разорвет твой афедрон!

– Это христианские термины!

– Это сатанинские термины, пришедшие от вашей каббалы́!

Я обратился к жезлу, и он понял мою просьбу: на его рукоятке появилась большая желтая кнопка «пауза». Ян увидел это, сам закрыл рот и затих. Но я все-таки ее нажал, мало ли… Потом я наколдовал кнопку «стоп» и ее наличие успокоило меня еще сильнее.

Только сейчас я сообразил осмотреться. Вокруг нас с Яном столпилась почти все члены общины, предусмотрительно сохраняя безопасную, с их точки зрения, дистанцию.

– Я думаю, спор между нами бесполезен и бессмыслен, поэтому данной мне властью я не прошу, но повелеваю вернуть сюда Казимировича и Витовта в полной целостности. Потом будем говорить дальше. Ты услышал меня?

– А то что?

– А не то это сделаю я, но разговаривать с тобой больше не буду.

– Ты еще не дорос до командирского возраста.

– Сейчас это неважно… Все! Прекратили диалог, принимайся за работу!

– Не забывай, ты говоришь с богом!

– Как тебя богопричислили, так же и развенчают, дело нехитрое, да еще и изолируют! Сейчас я поговорю с богами.

Роде Всевышний,

Ты держишь в себе все сущее и несущее,

все видимое и невидимое,

Ты – правда и добро, любовь и справедливость.

Велика милость твоя, ты праведников вознаграждаешь,

Ты заблудших милуешь и спасаешь…

– Ладно, давай по существу, – вдруг ответил Род. Мы все собрались здесь, мы все видим, мы все знаем. Не слишком ли жесток твой вариант выхода из положения?

– Я радею за всю общину, за ее безопасность и за ее имидж!

– Тогда ищи Афиногена!

И связь прервалась.

Отец Афиноген… Православный священник, член малой церкви, эзотерик и чародей, настоятель храма святого Пантелеимона, один из немногих, тайно владеющих открывающим крестом, двоюродный брат Ядринца. Мы не виделись уже несколько месяцев. Он никогда не задерживался доле необходимого, как бы мы его ни уговаривали, неожиданно появлялся и так же неожиданно исчезал и постоянно подвергался опасности оказаться раскрытым. Я вызвал его с помощью кольца, и он, появившись в окне, как всегда вначале, задал вопрос: «Что?».

– Да вот, – говорю, – наш Ян Станиславович поехавши крышей.

– Не шути с этим, – буркнул Афиноген и стал пристально смотреть в глаза брата, – да, история… Я заберу его к себе. Побудет у меня пономарем, а потом пристрою его в монастырь.

– В монахи?

– Поначалу в трудники, а там видно будет.

– А если он там куролесить начнет?

– Это уже моя забота. А Казимировича и Витовта мы вернем. Витослав, сможешь?

– Попробую.

И попробовал. Казимирович оказался целым и невредимым, Витовт же оставался без сознания.

– Эка незадача! – отец Афиноген вышел из окна, обрисовал посохом его тело, вынул крест и приложил его ко лбу бедолаги. Витовт сразу задышал и открыл глаза.

– Ну, вот и все.

– Отец Афиноген, погодите… Только один вопрос: кто такой Бафомет?

Батюшка покачал головой, вздохнул, но ничего не ответил. Затем он повернулся к Ядринцу.

– Ну что, брат, идем?

– Идем, брат, – как эхо откликнулся Ян.

И оба растаяли, а я протянул посох Казимировичу.

– Держи, это наследство от Яна, ты его заслужил.

– Каз молча покрутил артефакт в руках и улыбнулся:

– Знатная вещица!

Потом немного помолчал и добавил:

– Он еще вернется!

XXIII. Затмение

День Стрибога 5 девятицы Рода,

семнадцатого года после Исхода,

или 22 хлебороста.

По-земному, 7 июня, среда.

Четыре дня назад, по пути к пилораме, где наши ребята под руководством вездесущего Главана осуществляли реконструкцию и модернизацию, меня перехватил Слободан.

– Витослав, зайди на минутку!

– Что-то случилось?

– У нас есть прелюбопытнейшие данные касательно обоих наших солнц… Сюда, проходи к телескопу, сейчас, я закреплю апертурный фильтр… Смотри. Что видишь?

– Ух!!! Какое же здесь увеличение?

– Около четырехсот крат. Видишь: сейчас поверхность Пата структурная, а раньше она была гладкой, как у биллиардного шара. То же самое и у Паташона.

– Занимательно… Это все?

– Видишь на Пате пятна, как на Солнце? Их становится все больше и больше, причем буквально не по дням, а по часам. Волна вызванной нашим присутствием трансформации этого мира докатилась до самых удаленных его уголков.

– Это, конечно, здорово… Но ты ведь не только это хотел мне сказать, правда?

– Возможны магнитные бури. Магнитное поле Геи сильнее, чем на Земле, значит, и бури должны быть сильнее.

– Ох, и любишь ты тянуть ахали за цели! Говори более лаконично!

– Про начало вспышки мы оповестим, а сама буря, скорее всего, начнется на два-три дня позднее. Никто не знает, как будут реагировать на нее наши организмы и наша психика. Ведь, для Геи мы еще долго будем оставаться инопланетянами. Лучшее, что мы можем сделать для себя – это как можно меньше бывать на открытом воздухе. Я думаю, что самое надежное убежище – пещеры Сторожевой горы. У нас есть запасы воды, еды, дров и свежих медикаментов. Ядринца с нами нет, может, это ухудшит наше положение, а может, нет.

– Когда ты ожидаешь вспышку?

– А кто ж его знает?

– Тогда мы начнем готовиться прямо сейчас. Спасибо за предостережение.

Недолго поразмыслив, я пошел к богам.

– Тебе бы современный прибор какой… – посоветовал Перун. – Я знаю… радиацию измерять, или что-то там еще. Ты сейчас главный, не оглядывайся на других, твои возможности ограничены только твоей же скромностью. Давай прям сейчас, смелее!

Я крутанул кольцо, и у меня в руках возникла коробочка с надписью на лицевой панели: «АНРИ-01-02 Сосна». Раскланявшись с богами, я отошел и занялся изучением инструкции, но вскоре оставил это занятие, потому что с самого начала потерял смысл написанного. Зато Слободан был в восторге.

– Ты же не технарь, а гуманитарий, поэтому испугался формул. На самом деле все очень просто. Этот прибор, конечно, не высший класс, но его вполне достаточно для измерений подобного рода. Вот смотри…

– Не хочу, не понимаю. Разбирайся сам.

***

А третьего дня Слободан и Дончо прибежали ко мне.

– На солнцах вспышки, да такие мощные, с такими протуберанцами! Идем, глянешь!

Увиденное меня не впечатлило, но ученые были вне себя.

– На таком расстоянии все это действительно выглядит несерьезно. Но, если тебе удалось увидеть протуберанцы в этот телескоп, то, поверь нам, это не просто большие, это гигантские структуры! Собирай всех в укрытие, у нас очень мало времени!

Через две минуты прозвучал баллонный гонг, а через десять вся община собралась в пещере на общее собрание, в течение которого некоторые стали боязливо выглядывать наружу, но большинство сразу предпочло не рисковать.

– Вот сейчас в течение нескольких минут мы пройдем через пик интенсивности жесткого гамма-излучения, но, если на Гее есть озоновый слой, то мы, скорее всего, ничего не почувствуем, – говорил Слободан.

– А если нет? – спросил кто-то из толпы.

– Тогда у нас будет только время на прощание.

– Как понять, есть он, или нет? – не унимался вопрошающий.

– Вот сейчас и узнаем. Озон появляется вследствие ультрафиолетовой радиации, и ее же задерживает… Ну что, Дончо, посчитал?

– Сейчас, применю коэффициент Стьюдента… Получается примерно двести пятьдесят микрорентген в час… Многовато, но не смертельно.

И тут я вспомнил, что я здесь главный.

– Сидим здесь до вечера, потом все свободны на два дня.

– Что будет через два дня? (Это опять тот же любопытный).

– Магнитная буря.

– И опять в пещеру? Как надолго? (Наконец, я его узнал: это новенький из обители странников. Кажется, его зовут Путята).

– На сутки, а там посмотрим!

Через сутки ничего необычного не произошло, ничего не случилось и через двое суток, а сегодня к нам влетел запыхавшийся Анчутка с выпученными глазами. Не сказав ни «привет», ни «здрасьте», он заорал:

– Вы опять? Ну, что вы за люди такие?

– Привет, Анчутка! Что случилось? Мы сидим здесь тихо, как мыши… На тебе лица нет. Рассказывай.

– Так это не вы, а кто?

– Что «мы» и что «кто»?

– Кто уничтожил переход между мирами? Если бы я стоял на пару метров дальше, меня бы уже не было!

– Дружище, честное слово, мы не делали ничего! А что сейчас на месте перехода?

– Стена, вернее скала, короче тупик. Как будто там ничего и не было. По ту сторону – ни звука, хотя исчезновение перехода не могло пройти незамеченным и для тех, кто остался там.

– С той стороны остался Боголеп, – напомнил Каз.

Я взялся за кольцо, крутанул его, заказал экран «два на три», вызвал Боголепа и приготовился ждать. Экран не появился.

– Шломо, почему нет связи?

Молчание.

– Шломо, ты меня слышишь?

Тишина. Ладно, приме́ним тяжелю артиллерию. Я взял из рук Казимировича посох. Знакомое ощущение не появилось, я, будто держал в руке эбонитовую палку (почему именно эбонитовую?). Каз стоял рядом с закрытыми глазами и медленно принимал разнообразные диковинные позы, но, похоже, они никак не отражались на новом положении вещей. Наконец, он остановился.

– Я пас!

– Неси врата.

Каз опять сделал несколько пассов и совсем расстроился.

– Я хотел переместить их сюда, но мое искусство перестало действовать в нашей реальности.

– Попробуй взлететь, я тоже попытаюсь.

– Ноль.

– И у меня. Иди пешком, а я пока еще поупражняюсь. По пути зайди за Витовтом и вкратце обрисуй ему ситуацию.

– Может, пригласить Дончо и Слободана, да и остальных силиконовых ребят?

– Возможно, случившееся действительно является следствием магнитной бури, но в данном случае они вряд ли помогут. Сколько у нас было работающих переходов?

– Основной здесь – это раз, воздушный клапан на самой вершине – это два, внизу, возле бывшего кабинета Яна – три, тот, которым пришла фура – четыре.

– Второй и третий не трогаем, экспериментируем только с известными на Земле. Бери врата и Витовта, и ступайте с ним к четвертому переходу, я скоро буду.

Когда Каз удалился, я попробовал призвать силу Ядринца. По спине пробежал холодок, кончики пальцев рук онемели – и все. Хотя, нет, не все. Я ощутил слабое воздействие еще какой-то силы, и – будь, что будет – потянулся ей навстречу. Меня, то бил озноб, то душила сумасшедшая жара, но я, стиснув зубы, медленно продвигался то ли к спасению, то ли к погибели. А ну, как это проделки машинного разума? Я потерял ощущение времени, но, в конце концов, передо мной появилось расплывчатое окно, и в него заглянул отец Афиноген. Его лицо дрожало и переливалось, будто нас разделял промежуток, наполненный горячим воздухом, но голос прозвучал достаточно отчетливо.

– Что у вас происходит?

– Как вы кстати, отец! У нас почему-то пропал переход, отключились магические умения и перестали работать артефакты. А перед этим нас накрыла магнитная буря. Может, все дело в ней?

– Буря здесь почти не причем, она только ненадолго ослабила вашу связь с этим миром. Тебе не видно, но для меня ты выглядишь прозрачным, как бесплотный. Этот остров был открыт Яном, поэтому он связан с ним магическими зависимостями. Когда с вашим наставником случилось нездоровье, этот мир стал в некоторой степени эфемерным. Ваша магия никуда не делась, но сейчас она может действовать только на Земле, а здесь – сам видишь… Дай-ка я попробую к вам пройти… – Он закряхтел. – Как это у вас говорят? Ахали цели?

– Что такое?

– Меня что-то не пускает!

– Дави от себя, а я потяну к себе. Раз, два!!!

Оба в унисон: – Ахали цели!

Отец Афиноген оказался вдвое тяжелее, чем можно было предположить, и, когда он рухнул на меня с высоты полутора метров, я охнул и хрюкнул во все дыры.

– Не знаю, что это было, но мы это победили!

– Не вы, а я, – раздался знакомый голос, и через то же окно протиснулся Валик с чемоданчиком, – что у вас стряслось?

– Пропали переходы между мирами!

– Ща посмотрим… Ребята, вы таете!

– Как?

– Как сугробы весной!

– А ты?

– Здесь, между мирами, я пока в безопасности. Сил моего чемоданчика хватит и на троих. Встречайте!

И он спрыгнул.

XXIV. Finem rerum

День Стрибога 5 девятицы Рода,

семнадцатого года после Исхода,

или 22 хлебороста.

По-земному, 7 июня, среда. Продолжение

– Пока никто никуда не идет, рассказывайте, – Валик сел на землю, скрестив ноги.

– Погоди, проверь: твой чемоданчик работает? (Это я опять вспомнил, что я – самый главный). Если да, то доставь сюда, пожалуйста, Казимировича с Витовтом. Они где-то в районе перехода, по которому проходила фура.

– Твою ж ма…хали цели!

– Все ясно. Тогда пробуем связаться с ними любыми доступными способами.

Десять минут сопения и кряхтения.

– Анчутка! Анчутка!!!

– Я здесь!

– Слава богам, хоть кто-то нас услышал.

– Я просто стоял рядом.

– Попробуй пройти на ту сторону – и сразу назад.

– Боюсь. Мне почему-то кажется, что я не смогу вернуться.

– Перемести сюда Казимировича и Витовта.

– Не получается!

– Тогда просто приведи их.

Анчутка исчез, и мы тихонько пошли следом за ним.

– Боголеп, какие у тебя новости?

– Весьма отрадные… Но об этом потом. Отец Афиноген, как лучше к вам обращаться – на вы, или на ты?

– Я сейчас не на службе, а в общине. Конечно, на ты. Яна все называют на ты, и чуть ли не плечу похлопывают, а он, кстати, старше меня!

– Как там Ян? Небось, разрабатывает новые направления духовного развития?

– Если бы… Он ходит из угла в угол и бормочет: «Меня все предали». Я ему: «Давай поговорим. Успокойся, сядь и послушай, что я скажу». А он: «Ты не понимаешь, они хотят меня ограбить и убить!».

– Как ты думаешь, почему такое случилось?

– У него одна беда: он очень жесткий человек.

– Вот бы не подумал!

– Его жесткость имеет внутреннее свойство. Он сам для себя когда-то решил, каким должен быть идеальный мир, и рьяно взялся его создавать. В принципе, это совпадало с планами Рода, и он просто закрывал глаза на многие Яновы ошибки. Самая большая из них заключалась в том, что идеальный мир невозможен в принципе. Согласно никем не писанному закону, его нельзя создать. Но Ян весьма хитер и ему удалось сотворить некое подобие, в котором, тем не менее, все равно действует закон о невозможности такого существования. То есть, под фундамент своей постройки он, сам того не ведая, заложил мину замедленного действия, он создал систему из взаимоисключающих друг друга уравнений.

– И попытка ее решить привела к критической ошибке!

– Таких парадоксов много. Например: «Советую Вам не слушать моих советов», или: «Может ли всемогущее существо создать камень, который оно само не сможет поднять?».

– Это типа парадокса убитого дедушки: «Ты перемещаешься в прошлое и убиваешь своего дедушку до того, как он познакомился с твоей бабушкой. Из-за этого ты не сможешь появиться на свет и, следовательно, не сможешь убить своего дедушку»?

– Совершенно верно. Но названные нами парадоксы – смысловые, они – игра ума, не более. А Ян создал реальный физический парадокс. В итоге, у богов перестал складываться консенсус, появились несплошности пространства, да много еще чего. Сам Ян уже давно сильно болеет, но не подает виду.

– Болеет? Чем?

– Помимо болезней ума, у него гипертония, повышенный сахар и сильнейший геморрой… Вспомни свою диссертацию, в ней ты прекрасно описал такие случаи. Кстати, когда-то Ян ее так расхваливал!

– Он сам прекрасно все знает и без моей диссертации, когда-то он мне рассказывал про сахар и презрение, геморрой и принципиальность. Но у него отключился аналитический ум, он не может трезво взглянуть на самого себя со стороны… Ладно, перейдем к приятным новостям. Боголеп, твой черед рассказывать.

– Гм… Даже не знаю, с чего начать.

– Давай сначала. Тебя не было две недели. Что ты в это время поделывал?

– На самом деле меня не было больше года – столько времени мне понадобилось на эксперименты, принятие решения и его исполнение. Я понял, что победить врага его же оружием мне не под силу. Кстати, идея была великолепной: знаешь, что такое Алгоритм Рида - Соломона? Я думал запустить его наоборот.

– Это что за зверь?.. Только в двух словах!

– Извини, оставим с этим, у меня ничего не вышло…

– И тогда ты…

– И тогда я пошел другим путем. Я начал создавать параллельные миры и наблюдать за их слиянием.

– Ты настолько крут? Как ты это делал?

– Нисколько не крут. Параллельные миры возникают и сливаются ежемоментно и ежемгновенно – это естественный процесс, сопровождающий любые наши действия. Помнишь, Каз кормил пса лимоном, ты – кота чесноком, превращал воду в вино, а я – клочок бумаги в билет? Я разгадал суть этого механизма: мы не изменяли мир, а создавали очень маленькие параллельные, которые затем воссоединялись с основным.

Потом я наблюдал за самими процессами слияний. Мне нужно было точно узнать: при соединении новый мир поглощается прежним, или прежний – новым, а может, они как-то хитро смешиваются? И вот ответ: если новый мир создан путем удаления чего-то из основного, то впоследствии он им поглощается. Если же я что-то добавил, то новый мир становится более энергонасыщенным и вбирает в себя старый. Кроме этого, чем раньше во времени происходит изменение, тем более устойчивым оно оказывается впоследствии. И я нашел мир, как две капли воды похожий на наш, но без машинного разума, откатил там время на тысяча девятьсот восьмой год…

– Почему именно на девятьсот восьмой?

– Это год рождения моих бабушки и дедушки… И устроил в Сибири что-то вроде падения метеорита.

– Вроде?

– Да, я не специалист, и очень смутно представляю, как на самом деле падают метеориты, поэтому понапридумывал всяких эффектов, ну, чтобы бабахнуло – так бабахнуло!

– Почему в Сибири?

– Там безлюдные места… Чтобы никому не навредить. В итоге новый мир вобрал в себя наш старый, и машинный разум исчез. Вернее, сделалось так, что его и не было. В общем, я готов принимать поздравления!

– Всему свое время. Для начала, я продолжу начатую тобой последовательность. Прежний мир, из которого мы сюда пришли, исчез, на наших солнцах начались вспышки, у Ядринца вдруг рвануло крышу, исчезли переходы на Землю. Я уверен: это далеко не все! Извини, Валик…

– Боголеп!

– Сейчас Валик! Ты мне друг, но за такое самоуправство я вынужден поставить на вече вопрос о твоем наказании. Еще неизвестно, чем закончатся твои метаморфозы… Идем в общину!

– Неужели все так плохо? Не верю. Идем, испытаем проход, который проверяли бутылкой, и через который проходила фура.

– Там сейчас Казимирович и Витовт… Кстати, вот и они. Ребята, что нового? Анчутка вас нашел?

– Анчутки мы не видали, но зато обнаружили новый проход, и не на Землю, а куда – ахали цели его знает. В роще карков нет карков, Эльбурз вроде как пониже стал, все какое-то не такое…

– Благодари вот этого кадра, – я кивнул на внезапно погрустневшего Валика. – Я посоветуюсь с богами и общиной, но, скорее всего, нам придется откатить изменения Боголепа. Все, идем домой!

– А если я найду другую реальность без машинного разума, и не буду запускать метеориты, может, все обойдется?

– Думай, я тоже буду думать, все будем думать. Не всегда первое решение оказывается самым верным. Казимирович, показывай переход!

– Вот здесь… осторожно. Мы с Витовтом чуть было в него не угодили!

– Что вас спасло?

– Сударь, я же – потомственный маг!

– Он открыт? Боголеп, попробуй его закрыть с ноута!

– Погоди, у меня врата…

На том месте, куда указывали пальцами Казимирович и Витовт, возник небольшой смерч. Его вершина уходила в невесть когда возникшую над головами тучу, а хобот причудливо медленно извивался и раскачивался, как будто пытался танцевать сарабанду Генделя.

– Не подходи́ть! – я опять вспомнил, кто здесь главный.

– Он не закрывается, он расширяется! (Это Валик).

Мы попятились, смерч двинулся за нами. Я схватился за кольцо.

– Шломо! – Ах, да, оно ведь не отвечает…

– Каз, что у тебя?

– Ничего… Ничего хорошего!

– Афиноген!!!

– Ребята, откуда паника? Чем вы тут занимались целых шестнадцать лет? Сейчас все будет в порядке… Или нет!..

Потом вдруг стало темно.

XXV. Окна

День Стрибога 5 девятицы Рода,

семнадцатого года после Исхода,

или 22 хлебороста.

По-земному, 7 июня, среда. Продолжение

– Извини… Это кто? Это Каз?

– Да, Боголеп… Кто здесь еще? Сколько нас? Афиноген!

– Я!

– Витослав!

– М-м-м-м…

– Что случилось?

– Меня кто-то локтем в глаз… М-м-м…

– Боголеп, включи ноут!

– А нафиг он сейчас? Мыслетрон не работает.

– Хоть посвети экраном. Темно же, хоть глаз выколи! Иначе мы сами себе и друг другу набьем синяков и шишек! Кто знает, что это было?

Я огляделся: кроме освещенных экраном лиц и, частично, рук и других частей тела, вокруг не было видно ничего.

– Слава богам: мы живы, мы можем дышать, здесь есть верх и низ и, кажется, здесь никто не собирается на нас нападать. Будем считать это неоспоримым плюсом. С другой стороны, мы ни на чем не стоим, однако, не падаем, мы находимся не в нашем поселке и даже не на острове Яна, а то, и не в нашей вселенной, и как попасть обратно, не знаем. Это большущий минус. Теперь давайте проверим наши магические способности; если хоть что-нибудь действует, то мы спасены.

– А если нет?

– Тоже спасены, но чуть позднее… Шломо!

Тишина.

– Если ты меня слышишь и понимаешь, как-нибудь обозначь свое присутствие; например, дай свет!

Тишина и темнота. Я выразительно посмотрел на Казимировича. Он тут же принялся выполнять какие-то сумасшедшие асаны – наверно, йоговские, и я подумал: как жаль, что я никогда у него о них не спрашивал. Через десять минут Каз вздохнул и извлек Врата; чуточку подумал и повернул их «к себе задом, к лесу передом». Ничего! Тогда Каз, поколебавшись и зачем-то взяв за руку Афиногена, повернул их к себе. Тоже ничего. Похоже, он, как и все мы, обрадовался. Ведь каждый раз, когда он направлял их на себя, что-нибудь происходило, и это «что-нибудь» сильно всех пуга́ло.

– Сдаюсь!

– Валик, как твой чемоданчик?

– Пишет: «404 Not Found». Чушь какая-то, такие сообщения встречаются только в Интернете.

А попробую-ка я силу Ядринца. Ощущение появилось, правда, не сразу и не такое мощное, как прежде, но и на том спасибо. Я создал на высоте около двух метров окно привычных размеров – два на три – и напрягся, пытаясь получить в нем хоть какое-нибудь изображение хоть чего-нибудь. Экран стал васильково-синим, какой бывает в ненастроенных телевизорах, и мне даже послышалось тихое характерное шипение, исходящее в таких случаях из их динамиков.

– Включи в этом телевизоре автонастройку, – пошутил Валик, и я обиделся.

– Ты не дуйся, дело тебе говорю: сообрази на посохе кнопку «поиск» и надави на нее, ты ведь ничем не рискуешь, ты ведь уже делал на нем кнопку «Пауза»!

Ну, я возьми и сделай так, как он сказал – в принципе, не ожидая никакого эффекта. А эффект этот оказался весьма впечатляющим: «два на три» стало светлеть, и через минуту начало казаться, что с той стороны – обычный пасмурный день. Только он не содержал в себе ничего, кроме рассеянного белого света. Меня пробил озноб, сильно закружилась голова, и я потерял сознание. Открыв глаза, я увидел все тот же свет, а над собой – четыре склоненных головы.

– Где я?

– Там же, где и раньше – в нигде.

– Сколько я был без сознания?

– Минуты две-три, не больше… Вставай и попробуй опустить это окно, очень хочется глянуть, что там.

– На чем я лежу?

– На том, на чем мы все стоим – ни на чем… Ты как?

– Ахалицельно, я полностью обессилел! Афиноген, ты из нас самый физически крепкий, а Витовт – самый высокий. То есть, у него самые длинные руки. Пусть сядет тебе на шею, и…

– Что?

– Не знаю, может до него можно дотянуться.

Афиноген подошел к окну и глянул вверх.

– Ахали цели! А ты можешь сделать здесь стенку? Я бы тогда мог опереться на нее руками. За всю свою жизнь кем я только не был – студентом реального училища, комсоргом районной ячейки, раскулачивателем, солдатом, студентом семинарии, иереем… А вот, акробатом – ни разу. Поэтому с опаской и удовольствием попробую заполнить этот пробел… Мой мальчик, заходи сзади и тихонько, не торопясь… Попробуй: может, за край окна можно держаться? Только сверхаккуратно!

Сидя на плечах Афиногена, Витовт, несколько раз взмахнув руками, попробовал дотронуться до окна.

– Край твердый, стекла нет, но рука проходит с трудом… Афиноген, внимание, сейчас я попробую стать тебе на плечи ногами… Раз, два…

– На чем ты сидишь?

– На краю окна. Боюсь свесить ноги на ту сторону, там внизу все покрыто облаками, и непонятно, на какой мы высоте. Дайте что-нибудь, я попробую бросить вниз!

– Бросать не надо! Возьми, вот, мой посох, попробуй перегнуться и прощупать им почву.

– Не могу ни до чего дотянуться… Ой!!! Я его уронил! Но я его вижу, до него метра два, не больше. Я спрыгиваю туда!

– Нет! Стой! Можешь подтянуть к себе кого-нибудь еще?

– Витослав, подойди.

– Нет, я, как капитан, должен покинуть корабль последним, и, если что, у меня есть еще один посох. Тяни Афиногена.

– Подсобите снизу! Афиноген, давай руки. Обе! В окне такой ширины свободно поместится еще один человек. Боголеп, бери чемоданчик и давай сюда… Ну вот, теперь вы с Афиногеном поможете мне спуститься… Я уже здесь! Афиноген, я держу твой посох! Следующий!

С обратной стороны, окна не было видно совсем, хотя оно продолжало ощущаться так же отчетливо, как и изнутри. Мы повернулись к нему спиной, и Витовт, не выпуская из рук Афиногенова посоха, начал осторожно, как при ходьбе по болоту, прощупывать им почву.

– Идемте. Проверено: дыр нет… Во всяком случае, пока.

Слева, справа и снизу были облака, сзади и впереди – туманная дымка. Мы аккуратно двинулись вперед.

– Ах, – вздохнул Казимирович, – как бы здесь сходить в туалет по малой нужде? Я стану последним, отвернусь, и… А?

Все промолчали.

– Процесс пошел, – заявил он спустя полминуты, – и никакого звука, похоже мы на большой высоте!

– Помнится, мы в детстве на хуторе залезали на дерево и оттуда… У нас даже поговорка была: «Лучше нет красоты, чем пописать с высоты!».

– Я думал, что хутор – исконно славянское слово…

– В старонемецком это звучит, как ху́нтари», у нас они еще называются усадьбами, соди́бами…

– Как называлась твоя соди́ба?

– Би́рштонас, грязелечебный курорт... Окраина города.

– Численность населения, небось, человек сто?

– Три двора… А в Бирштонасе более тысячи населения.

– Ты давно родновер?

– У нас это называется «рому́ва». Пять лет до знакомства с Яном. К чему ты все это спрашиваешь?

– Надо же о чем-то говорить.

– Смотрите: теперь мы идем будто по тоннелю, а по бокам в облаках как бы окна, а в них разные миры! Как бы свой отыскать?

– Проще иголку в стоге сена… Постой-ка! Боголеп, запускай вайфай, и пусть он ищет!

– Через пару часов аккумулятор будет на нуле.

– Молитесь, чтобы успеть!

– Кому молиться?

– Всем – и нашим, и чужим. Вот проверка искренности веры.

– Ребята, судя по индикатору уровня сигнала, мы приближаемся к его источнику с нашим именем сети, а источник этот в пещере Сторожевой горы. Если повезет – с нашей стороны, если немного не повезет – там же, но со стороны Земли. А если совсем не повезет, то это что-то другое. Мало ли…

– Был бы с нами Ян, он догадался бы, где мы находимся и как сюда попали.

– По-моему, все и так ясно. Мы движемся между мирами, между реальностями. Попали сюда вследствие пространственного сдвига, вызванного экспериментами Боголепа. В точках переходов образовались трещины – пути в другие пространства. Какие узкие, какие пошире. А окна, мимо которых мы идем были здесь всегда… Ну, я так думаю.

– Скорее всего, Афиноген, ты прав. Теперь остается выяснить, как пролезть через такое окно в наш мир?

– Земной?

– Мир Геи! А о Земле забудь. Это уже не наш дом. Я недавно оттуда, там все становится чужим, очень неприятное ощущение!

– Сообразим по месту.

Прошло очень много времени. Когда-то очень давно я был с друзьями на экскурсии в Эрмитаже. Если в начале долгого пути мы, хоть на насколько мгновений задерживались у каждого произведения искусства – будь то картина, или скульптура, то уже ближе к вечеру мы носились по залам и коридорам третьего этажа со свистом ветра в ушах. Пять минут на скульптуры Родена, одна – на «Танец» Матисса, пять минут на зал нэцкэ, пять секунд на Салтыковскую лестницу… Так было и сейчас. Поначалу мы заглядывали во все дыры – но там было все не то, потом ускорили шаг, потом почти побежали. И вот, наконец, Витовт, шедший впереди, восторженно воскликнул: «Пришли!».

Все столпились у точь-в-точь смахивающего на наше окно проема.

– Это не наш мир!

– Как же не наш? Вон Сторожевая гора, вон Эльбурз, вон Благо, вон идет Шемяка, вон идет… Витослав, теперь тебя двое: ты здесь, и ты там!

– И два Витовта!

– Прыгаем туда, все равно так будет легче найти нашу настоящую реальность!

– Они нас видят?

– Думаю, что нет.

– А они нас слышат?

– Скорее всего, да.

– Ладно! Отставить разговоры, и вперед!

XXVI. Паровоз

День Сварога шестой девятицы Рода,

или тринадцатое Грозника.

По-земному, 26 июня, понедельник.

(Но лично я в этом сомневаюсь).

Все прыжки с двухметровой высоты окончились мягкими посадками. Мы просто вывалились из небытия на благословенную землю Геи, и первым, кто нас увидел, оказался Борич. В этот момент он проходил мимо и остановился как вкопанный. Его челюсть отвисла, он непроизвольно протер глаза, немного подумал и протер их еще раз. И тут настал наш черед удивляться, потому что Борич задал совершенно неожиданный вопрос:

– Вы теперь вместе?

– Кто «мы»?

– Ну, Витослав и Казимирович…

– Как это: «вместе»?

– Но ведь у нас война!

– Давно?

– С тех пор, как погиб Ядринец.

– Когда это случилось?

– Как это, когда? Примерно на Перуна 2 девятицы Рода, то бишь, двадцать первого первоцвета этого года.

– А сейчас какой день и год?

– С утра был день Сварога шестой девятицы Рода, или тринадцатое Грозника семнадцатого года.

– Ребята, мы потеряли около двадцати дней!.. Ты ведь Борич? Правда? Спрячь нас в пещерке за Волчьим клыком, и никому ни гу-гу! Мы тебе все расскажем, дело очень серьезное. Понял?

Через десять минут мы, никем не замеченные, уселись в кружок недалеко от входа в упомянутую пещерку и в общих чертах поведали Боричу нашу историю, не вдаваясь, однако, в подробности. Затем попросили его принести что-нибудь поесть и попить.

– Значит так, – я взял слово, – Афиноген, ты самый мудрый и дипломатичный из нас. Мы поручаем тебе взять в помощники Боголепа, разузнать, что здесь произошло, прикинуть, можно ли принять этот мир за основу для дальнейших поисков: можно ли слить его с нашим, и какие могут быть при этом последствия? Мы же с Витовтом и Казимировичем займемся самой технологией слияния. Нам надобно выяснить: окажется ли поглощенным этот мир нашим, или наоборот? А может, они сольются и образуют новый с чертами каждого из них? И по поводу струн: существуют ли они сейчас, утащат ли они нас обратно в наше пространство, и каковым оно теперь будет – наше пространство? Ибо ясно одно: оно тоже претерпело изменения. А что стало с его обитателями? А сейчас, как гласит пословица, с этим надо переспать. Располагайтесь и отдыхайте! Это касается всех!

Я первым демонстративно растянулся на камнях, подложил под голову руку, и не успел закрыть глаза, как передо мной поплыли картины пережитого…

Ближе к вечеру нас разбудил Борич. Он пришел не один, а с двойниками Шемяки и Боголепа. Я сразу условно назвал его «Борич-2», а тех двоих – «Шемяка-2» и «Боголеп-2». Они не спорили.

– Сразу расскажите, как погиб Ядринец?

– Пилюлькин сказал, что, похоже, с ним случился инсульт, но мы все считаем, что его извела Власта. Таким образом, она отомстила ему за измену шестидесятилетней давности.

– О боги!

– Кстати, о богах: они, как и мы, разделились – одни «за», другие «против», были и воздержавшиеся.

– Что было дальше?

– Витослав и Казимирович крепко поспорили на предмет того, кому быть главным, потом у них была магическая дуэль. Витослав оказался хитрее – он никогда не демонстрировал многие из своих умений, и образно говоря, он порвал Казимировича на британский флаг… Разумеется, не до смерти. Тот запал, через пару дней подкараулил Витослава, оглушил, засунул его в какое-то, то ли четвертое, то ли пятое измерение, а потом вытащил обратно, и получилось так, что при этом Витослав оказался завязанным в узел. Потом, я не знаю, как, но через пять минут он развязался, и под ногами Казимировича разверзлась земля, поглотив того по пояс. Как он ни старался, освободиться ему не удалось. В итоге они заключили мир, пожали друг другу руки, и отношения, вроде бы как, начали налаживаться. Но соперники исподтишка стали устраивать друг другу каверзы, и делают они это и по сей день.

– Они ни в коем случае не должны знать о нашем присутствии здесь.

– Мы понимаем!

– Боголеп, расскажи подробно о слияниях пространств.

– Здесь есть несколько закономерностей. Если ты перетащил что-то или кого-то к себе, то в течение суток серебряная нить утаскивает его обратно. Наглядный пример – случай со Смеяном и Вешняком, когда они продавали телевизор из одного времени в другое. Во избежание этого, оную нить следует перереза́ть, теперь это умеют почти все. То же самое, если сам куда-то попадешь, то в течение суток нить выдергивает тебя обратно безо всяких усилий с твоей стороны, или невзирая на твое сопротивление.

Когда ты, Витослав, якобы превращал воду в вино, то, на самом деле, соединял в очень ограниченном пространстве – в водопроводном смесителе – привычную реальность с какой-то другой, в которой по трубе течет вино. А через несколько минут они разъединялись сами по себе.

Отсюда первый вариант: сидеть здесь тихо, и тогда к завтрашнему вечеру наши серебряные нити, возможно, сами вернут нас домой. Второй вариант: активировать наши магические артефакты. О мыслетроне речи нет, аккумуляторы моего ноута разрядились почти полностью. Остается посох – бывший Ядринцов, а ныне Казимировича, его Врата, которых он боится, посох Афиногена, кольцо Витослава и магия Витовта. Если из-за каких-то серьезных причин нам придется остаться здесь, то ничего хорошего из этого не выйдет, возможны непредвиденные осложнения… Лучше поскорее попасть домой, уверен: там тоже будет, чем заняться.

– Резюме?

– Тихо сидим до завтрашнего вечера.

– Хорошо. Будем считать официальную часть законченной. Ребята – я имею в виду местных – если хотите, оставайтесь с нами и вечером разделите с нами нашу скромную трапезу.

Вторые номера Борича, Шемяки и Боголепа с радостью согласились:

– Мы только предупредим наших, чтобы не искали нас вечером, что мы проводим маленький эксперимент по… Короче, по ходу придумаем тему!

– Продолжим о богах.

– Они тоже не в лучших отношениях. Если статуи противников стоят рядом, то у каждой из них в ближайшем боку появляются грибок и трещины. И вообще, честно говоря, у нас все разладилось, и мы не знаем, как быть дальше!

– Я думаю, что, если все поправится у нас, то, по закону подобия, все поправится и у вас.

– Ты уверен?

– Уповаю на это!

– Извини, я не понял насчет слияния реальностей… (Это Витовт).

– Я сам не понял до конца. Давай экспериментировать. Для начала сотворим то, чего в этой реальности быть не должно.

– Например?

– Помнишь паровоз на пьедестале при въезде на вокзал с южной стороны? Я его сюда сейчас перенесу, на самую вершину Сторожевой горы. А, чтобы не было нездорового ажиотажа, он будет видимым только для посвященных... Ну как? Впечатляет?

– А если он оттуда того? Народу сколько передавит!

– Он не «того», это от нас зависит. Пусть стоит. Кстати, к нему можно привязаться нашими серебряными нитями, и он утащит нас с собой обратно на Землю, на городской вокзал.

– А потом?

– В городе мы зарядим ноут Боголепа, поедем к дому Ядринца, найдем там переход, где проходила фура…

– Его там нет, мы же с той стороны не смогли пройти!

– Тогда с помощью ноута поищем, как когда-то, другие переходы. Помнишь колодец?

– В колодец я больше не полезу!

– Ладно, найдем другие места!

– А если не привязываться к паровозу?

– Вот здесь начнется самое интересное. Как вы помните, я, с помощью чемоданчика, помог-таки проделать новый проход между мирами на месте старого. Но тогда мы провалились в пространство между реальностями, из которого вывалились сюда. Мы могли бы опять перелететь в это место, но для этого, либо может не хватить аккумулятора, либо мы, чего доброго, провалимся еще раз в другом месте, ибо, по всей видимости, наше родное пространство потеряло сплошность, и оно теперь не однородное. Поэтому, я ратую за вариант: паровоз – вокзал – зарядка ноута (в тамошнем сортире есть розетки) – связь с богами – принятие окончательного решения.

– Если я понял правильно, то фактически ты не переносил паровоз, а просто нашел реальность, в которой он уже стоял на вершине, и сложил обе реальности вместе? Но это же нонсенс!

– Реальности возможны любые, даже те, в которых на вершине Сторожевой горы стоит не паровоз, а, скажем, космический корабль, или лежит подводная лодка…

– А что произошло на Земле, на вокзале?

– Ничего особенного, я думаю, тамошний паровоз остался на месте.

–Тогда куда перетянут нас нити?

– Вот это и предстоит узнать. Догадок много, но точный ответ сможет дать только эксперимент. Ясно одно: искажения нашей реальности, не дадут нам вернуться на нашу Гею просто так!

– Надо откатить время на Земле!

– Насколько?

– На сто девять лет. Тогда метеорита не будет, и МР возникнет опять. Но мы окажемся дома, и у нас будет сколько угодно времени, чтобы все обсудить и разработать по поводу МР новый план действий.

– То есть, мы сейчас летим на Землю?

– Да, но только к паровозу, чтобы зарядить аккумулятор.

– А потом?

– Потом мы остаемся там же, на Земле, летим в тысяча девятьсот восьмой год и отменяем метеорит. И уже потом домой.

– Я опять ничего не понял!

– Я тоже!

– По-поему, это замкнутый круг…

– Вы хотите навсегда остаться здесь?

Я опять вспомнил, кто у нас главный:

– Летим к паровозу!

XXVII. Один рубль пятнадцать копеек

День Мокоши шестой девятицы Рода,

или четырнадцатое Грозника.

По-земному, 27 июня, вторник.

(Но лично я в этом сомневаюсь).

Сколько себя помню, я всегда умудрялся пропускать важные, кульминационные, самые интересные моменты любых событий. Я, либо в последний момент отвлекался, либо моргал, либо чихал, либо что-нибудь еще в этом роде. Так произошло и сейчас. Мы только успели удостовериться, что за нами нет хвостов и прикрепить серебряные нити к паровозу, как все вокруг исчезло. Вот, Валик – молодец: через пару секунд загорелся экран его ноута, и мы увидели друг друга.

– Это ты зачем? – спрашиваю, – а как же аккумуляторы?

– Прилетим – зарядим. Максимум часа четыре, а то и меньше. Попросимся в какое-нибудь кафе… В вокзальном туалете заряжать не хочу, там антисанитария и вечно кому-то нужно побриться.

Я закрыл глаза. Слегка кружилась голова, но тошноты не было. Интересно: сколько мы будем лететь, и есть ли в этом месте время вообще? Скорее всего, понятия «место» здесь просто нет, а значит, понятие «время» тоже должно отсутствовать. А как же с ноутом? Он погаснет, или нет? Нашел, о чем думать…

Перед глазами что-то мелькнуло – как будто мне на мгновение показали неподвижный кадр. Я так и не понял, что на нем было изображено. Потом еще и еще, и все картинки были разными. Через несколько миганий сумасшедший стробоскоп «включил» у меня морскую болезнь. Но, только я подумал, что, мол, не хватало еще все здесь облевать и задумался: а где это – «здесь?», как мигание прекратилось. Последняя картинка была динамической. Я стоял в просторном деревянном, пропитом, прокуренном и задымленном помещении, посреди которого возвышался помост наподобие боксерского ринга. Вместо канатов по его периметру лежали мешки, скорее всего, с опилками. Опилками же был притрушен и пол. Вокруг располагались столики с сидящей за ними пестрой публикой. На стенах висели грубые канделябры, и в некоторых из них горели немногочисленные свечи. Я поднял голову и увидел второй этаж, вернее, балкон, опоясывающий все четыре стены. На нем также стояли столики, а в торцах располагались лестницы, по которым сновали официанты.

Предприятие общественного питания имело явно не европейский вид, и я сразу заменил у себя в голове термин «официант» на «трактирный слуга», на худой конец, «гарсон». Внешние края балконов опирались на массивные подпорки из бревен, из которых там и сям торчали глубоко вонзенные обломки ножей и вилок. Не успел я этому удивиться, как обратил внимание на верзилу с помутневшим взглядом. Он, видимо не желая обходить зал, чтобы добраться до лестницы, просто принялся неуклюже карабкаться по столбу наверх, используя эти фрагменты предметов сервировки, как ступени. В одной руке он держал четыре полных пивных кружки. Этот гарсон был уже на уровне перил, когда его вторая рука соскользнула, и он, как тюфяк с соломой, брякнулся на пол. В зале раздались пьяные одобряющие выкрики и смех, пузырящаяся жидкость цвета эпоксидной смолы растеклась далеко в стороны, а пара деревянных кружек раскололась на куски. Откуда-то из дальнего угла прибежали три собаки и набросились на пиво, толкаясь, торопливо шлепая языками и жадно повизгивая. Следом за ними, пошатываясь, вышел другой гарсон с грязной тряпкой в руках. Он отогнал собак, сделал вид, что вытирает лужу, потом выкрутил тряпку обратно в нее, и с видом хорошо исполненного долга, прошествовал обратно.

Я оглянулся: никто не обращал внимания ни на меня, ни на стоящих у меня за спиной друзей.

– Нет, – задумчиво произнес Казимирович, – это не Гея и не Земля. Куда делся паровоз, и что мы будем делать?

– Сыграем с ними пару раз, – сказал Валик, – а там видно будет. Или мы торопимся? Я чего-то не понимаю…

– У них такие зубы! – мрачно заметил Афиноген, – во что же и где мы будем с ними играть?

– На мешках с песком, – уверенно ответил я, – а играть будем в бои без правил. Сейчас выпьем пива…

– Бои без правил с пингвинами? – удивился Витовт, – а как же кактусы?

При слове «пингвины» у меня в голове что-то на секунду прояснилось, и я увидел глаза Лагоды. Они смотрели неотрывно и притягивали к себе, как магниты. Я понял, что в этом случае самое правильное – это поддаться; расслабился и канул.

Первое, что я почувствовал, вынырнув из небытия, была боль в спине. Сквозь закрытые веки пробивался яркий свет, лицу было жарко, но, слава богам, время от времени его освежал прохладный легкий ветерок. Пахло зеленью и креозотом, вдали явно пересвистывались электрички. Я открыл глаза. Надо мной было синее небо, горячее Солнце и четыре головы.

– Вставай уже, – произнесла одна из них, и я узнал голос Каза. Ко мне протянулись сразу четыре руки. Я выбрал две покрепче – это оказались руки Афиногена и Казимировича, ухватился за них и встал. Спина ныла. Еще бы: я неизвестно как долго пролежал на торце железнодорожной шпалы, который пришелся мне аккурат межу лопаток. Немного побаливала голова, но, в целом, комплекс ощущений был приятным. Наша компания стояла возле пьедестала с паровозом.

– А это тот паровоз? Мне кажется, наш был не таким ярко окрашенным!

– Смотри: видишь номер не такой. Этот – «Эу шестьсот семьдесят семь – сорок девять».

– А наш?

– Точно не помню, но другой.

Валик бережно открыл чемоданчик.

– Все в порядке, идемте!

– В каком мы городе, и в каком времени?

– Мы же не будем выпытывать это у прохожих. Ищите косвенные приметы – выброшенные газеты и их обрывки, прислушивайтесь к разговорам и радиотрансляциям, скажем, на вокзале, в парках, присматривайтесь к агитационным плакатам, рекламам и объявлениям…

– Я знаю: нужно зайти на почту или в сберкассу. Там обязательно на видном месте должен быть указатель с датой и временем. Группой мы не пойдем. Не знаю чем, но мы сильно выделяемся в общей массе. Боголеп, ты точно не пойдешь. Твой ноут привлекает внимание прохожих, может, ты завернешь его во что-нибудь? Вон, на скамейке почти новая газета… Афиноген, иди ты, и, если что, разговаривай с интонациями священника.

Афиноген появился через две минуты.

– Я все узнал: мы в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году. Сегодня двенадцатое августа, пятница. И еще: мы промахнулись почти на тысячу километров, и это был не наш паровоз! У кого есть советские деньги? Боголеп, можешь нам телепортировать хотя бы десять рублей по рублю?

– Дык, ноут надо зарядить. Вот фонарный столб с открытыми проводами внизу. Дождемся, когда включат свет, а дальше – моя забота. Давайте присядем на скамейке на трамвайной остановке...

– На трамвайной не надо, группа лиц, долго не садящихся ни в какой трамвай может вызвать подозрение. Кстати, кто сможет сделать нас невидимыми, причем качественно?

Через пару минут.

– У меня не получается! – огорченно произнес Каз.

– И у меня! – дружно отозвались все остальные

– Валик!

– Аккумулятор сел полностью! Зато у меня хорошая идея: я нашел пятнадцать копеек…

– Три пирожка с картошкой…

– Я не об этом! Надо спрятать оба жезла в камере хранения. Ишь, как встречные на них смотрят, даже оборачиваются и спотыкаются! Это как раз стоит пятнашку.

– Ребята, я нашел рубль!

– Везет же некоторым!

– Мы его проедим, рубля хватит на всех! Значит так: на каждого по пирожку с ливером – это двадцать пять копеек, по полпорции мороженного за тринадцать копеек – это тридцать девять…

– Тридцать три!

– Покупать-то придется три порции, и полпорции останется, каждый откусит по разу… Не перебивай! По стакану кваса – это пятнадцать копеек, и две булочки с изюмом на всех – это двадцать. Итого девяносто девять копеек. Копейку – стакан газированной воды из автомата – я беру себе за находчивость!

И стало так.

К вечеру мы извлекли из камеры хранения жезлы, нашли уютное местечко в парке на скамейке рядом с разбитым, но, я надеюсь, подключенным фонарем с обнаженными проводами, и расслабились.

– Витовт, расскажи про пингвинов, которых ты увидел во время нашего пит-стопа.

– А-а-а… Я сам не знаю, пингвины ли это. Вокруг раскаленный песок, колючие кактусы… А мы все босиком. Вы, оказывается ребята закаленные, не то, что я!

– А я видел казино – не виртуальное, а самое, что ни на есть, всамделишнее и хотел поиграть с однорукими бандитами, – заметил Боголеп.

– Никакого казино, – возразил Афиноген, – там были скалы – много скал, и драконы – много драконов. И вид у них был очень недружелюбный!

– А у меня была харчевня с пивом, – вздохнул я.

– Бак-файлы, – задумчиво изрек Валик. Да-да, я все понял. Это обрывки вспомогательных вре́менных файлов, необходимых для восстановления утраченных данных при аварийном завершении работы программы. Но иногда они не удаляются автоматически. Вся вселенная наполнена осколками мертвых миров, обрывками ситуаций, нереализованными желаниями и незавершенными действиями… Хорошо, что ноут был включен, он запомнил весь путь. Теперь при необходимости мы можем посещать зону астрального мусора, где уже ничто никому не принадлежит. Как интересно!

– Сначала надо попасть домой, – буркнул Казимирович, – меня это приключение уже зае…

– Заахалицелило, – подсказал Боголеп.

Мы рассмеялись, и всем полегчало.

– Глядите, – Боголеп тыкнул пальцем куда-то вглубь аллеи, – у нас гости!

Гости являли собой компанию заметно подвыпивших подростков и утомленных жизнью и алкоголем девиц.

– Привет, чуваки, сказал идущий впереди. – Это наша лавка!

– Кто первый встал, того и тапки, – нашел, что ответить Казимирович. – Мы первые, мы раньше сюда пришли и, кроме того, нам очень нужен этот фонарь.

– Он не светит, вчера мы специально разбили лампочку!

– Нам нужна не лампа, а вот эти провода. Очень нужны, мы готовы драться не на шутку, вопрос жизни и смерти!

– Чуваки, – проскрипела одна из девиц, – хиляем отсюда, там есть еще лавки под разбитыми фонарями.

– А что это у вас? – спросил первый, указывая пальцем на ноут. Магнитофон? Радио? А-а-а, знаю: передатчик. Вы – шпионы!

XXVIII. Статус кво

День Мокоши шестой девятицы Рода,

или четырнадцатое Грозника.

По-земному, 27 июня, вторник.

(Но лично я в этом сомневаюсь).

Продолжение.

– Когда я летал в шестьдесят первый, меня там тоже приняли за шпиона. Это первое, что приходит в голову советскому человеку, – сказал я, и тут же прикусил язык, а Казимирович посмотрел на меня с нескрываемым упреком.

«Главный ихний» тут же заметно протрезвел.

– Вы что, путешественники во времени? – спросил он.

– Скорее терпящие кораблекрушение, – ответил я. – Ладно, кому интересно, подходите и смотрите. Но поменьше вопросов и никакого вмешательства!

– Тут по вечерам патрулируют менты! – предостерег «ихний главный». Ежели чего, мы вас прикроем. А вы нас за это покатаете в прошлое…

– В будущее! – возразила хрипящая девица.

– Короче, и туда, и сюда, – резюмировал «ихний главный».

– Ничего не могу обещать, но попробовать можно. Придется ждать часа три-четыре. Вы только здесь не буха́йте и не ругайтесь, не привлекайте внимания.

– Да мы отойдем туда, за кусты, заодно и отольем… И мы не ругаемся. Что мы сейчас сказали ругливого?

– Я тихонько повторил кое-какие из недавно сказанных ими непечатных слов.

Это что, ругательства? Какие же это ругательства, это нормальные слова.

– Придешь домой, прогугли их.

– Про… Что?

– Ох, извини, вы этого еще не знаете. Потом расскажу, если найдется время.

– Я знаю все, – гордо сказал «ихний главный», – а она, – он указал пальцем на хрипящую девицу, – вторую половину!

Я почесал затылок, но сказал только: «Ладно, идите сюда, сейчас мы подключимся заранее, пока еще совсем не стемнело». Меня зовут Витослав.

– Я Игорь.

– А я – Аня.

– Тех чуваков звать… (бранное слово) Да они уже спят! Ну и (бранное слово) с ними! Командир, мы готовы!

– Теперь он командир! – я указал на Валика. – Его зовут Боголеп. Он командует технологией перемещения.

– Чудны́е у вас имена, хотя, мне они нравятся (это Аня). А как звать того мурла?

– Казимирович, и он не мурло, а тоже чувак, просто у него голова болит.

– Ясное дело: у него отходняк… – Игорь уважительно и понимающе похлопал Каза по плечу. – Ну, как сказать: бодун, похмел… У меня такое чаще по утрам. А остальные?

– Знакомьтесь далее: Афиноген, священнослужитель, а это Витовт, он из Литвы. Этот ящичек – наша машина времени, она малость сломалась, а может, это сломались конструкции пространств. Мы это скоро выясним.

За разговорами четыре часа пролетели, как четыре минуты, и вдруг Валик неожиданно объявил: «Готово. Куда летим?».

– В тысяча девятьсот восьмой, – сказал я.

– Зачем? Нужно лететь во время, находящееся перед тем, когда Боголеп, запустил программу с метеоритом, и помешать ему это сделать. Боголеп, это когда было?

– Сейчас посмотрю точно… Это было пятнадцатого июня. Двигай на четырнадцатое!

– Давайте быстрее, – подал голос Игорь, – к нам направляются мусора́!

– Все подошли ко мне поближе! – скомандовал Валик, – Афиноген, бери меня за плечи, остальные крепко взялись за Афиногена и друг за друга… Ну, поехали!

Лица, находящихся уже в не более чем десяти метрах от нас милиционеров, равно, как и все вокруг, покрыла тьма. На этот раз я почувствовал себя в ней более комфортно и даже смог угадать, кто по какую руку от меня стоит. Все дело было в запахах. Близко стоящий от меня Игорь, источал ароматы крепкого дешевого яблочного вина. «Ага», – вспомнил я давно забытое название, – «Белое крепкое», на Украине – «Билэ мицнэ», или «Биомицин». От его подруги несло термоядерной советской косметикой. Валиков ноут попахивал теплой пластмассой, Афиноген – ладаном, Витовт – чуть уловимо – мускусом, у Каза явно был больной зуб… Но вдруг я уловил еще один запах, быстро становящийся все более отчетливым – запах можжевельника.

– Мрък, проявись! – отчетливо проговорил я в пустоту, – мне кажется, я догадался, в чем твоя суть. Ты – то «ничто», которое разлито в пространстве между мирами.

– Красиво изложенное определение, – ответил Мрък.

– Мы приветствуем тебя и просим помощи.

– Что вы хотите?

– Хотим, чтобы все стало таким, как было до метеорита!

– Это невозможно.

– Тогда максимально приближенно.

– Чем вы согласны пожертвовать и что хотите приобрести? Не забывайте, что любое действо – суть покупка.

– Мы хотим потерять машинный разум и приобрести здорового Ядринца!

– Оба условия представляют собой только товар. Чем вы готовы заплатить за него?

– А что бы ты хотел?

– Я никогда ничего не хочу, это хотите вы. Итак…

– Я думаю, ты лукавишь (я почувствовал, как напряглись Казимирович, Витовт и Афиноген). Тебе всегда надо, чтобы тебя было больше, поэтому ты поедаешь остатки миров. У нас есть таковые для тебя. По рукам?

– Я думаю, вы сами не знаете, чем обладаете. Мне будет достаточно одного любого из них на ваш выбор. Итак?

– Тот, где пингвины в пустыне… И кактусы! – вдруг выпалил Витовт.

– Одобряю ваш выбор! – и запах можжевельника начал таять. А еще через секунду я стоял в центральном зале главной пещеры Сторожевой горы и разговаривал с силиконовыми ребятами.

– Ну что, Дончо, посчитал?

– Сейчас, применю коэффициент Стьюдента… Получается примерно двести пятьдесят микрорентген в час… Многовато, но не смертельно.

– Сидим здесь до вечера, потом все свободны на два дня.

– Что будет через два дня?

– Магнитная буря.

– И опять в пещеру? Как надолго? (это Путята).

– На сутки, а там посмотрим!

Мы с ребятами переглянулись, вышли и тихонько двинулись к переходу.

– Давайте прямо на ходу проверим свои возможности. Шломо!

– К твоим услугам!

– Где ты было?

– У тебя на пальце, но никаких сигналов от тебя не поступало!

– Ахали цели! Где наши попутчики – Игорь и Аня?

– Бродят по поселку, расспрашивают, им охотно отвечают.

– Перенеси нас всех, и их, в том числе, прямо к переходу.

– Вы уже там.

– Анчутка! Переход работает?

– Что же ему сделается? И те, с той стороны, не спят. Чоп и Пых сейчас оба там. Позвать?

– Пока не надо. – Ну, что, молодые люди, пора прощаться?

– Не-е-ет! Мы хотим остаться.

– Вам придется отказаться от курения и алкоголя, подчиняться нашему уставу… А родители как же? Они сойдут с ума! Мы сейчас организуем вам переход домой, вы пройдете туда и, по нашему времени, сразу вернетесь. Там семьдесят седьмой год, здесь, кажется, двадцатый. Вам придется потерпеть сорок три года, зато будет достаточно времени подумать.

– Как мы найдем переход оттуда?

– Об этом не беспокойтесь. Все. Экскурсия закончена. Счастливого пути, прощайте.

– Бог даст, увидимся.

– Боги, Игорь, не забывай: боги!

И они исчезли, а мы постояли еще пару минут, затем я кликнул Анчутку.

– Пройди на землю в наше время, найди этих двоих, и, если они не против, помоги им пройти через известный на Земле переход – тот, который во дворе у Ядринца, и где дежурит спецназ.

Через мгновение он вернулся.

– Игоря уже нет в живых. Там такая история получилась…

– Не надо. А девочка?

– Она уже далеко не девочка, ей пятьдесят восемь, у нее крутой муж, ожирение, подагра, внуки и диабет. Сказала: «Не хочу!», и я не стал особенно уговаривать… Кстати, тебя спрашивал Ядринец.

– Где он?

– У себя дома. Они с Властой пробуют сделать из пера карка что-то вроде волшебной палочки.

Когда я переступил порог, палочка была уже готова. Ян поздоровался первым.

– Привет! Не знаешь, как сделать так, чтобы при каждом жесте она не каркала?

– Привет. Ты позвал только меня за этим?

– Я, кажется, болел, и у меня произошло частичное выпадение памяти. Возраст, все-таки… Напомни, чем закончилось вторжение эхов?

– Почему ты спрашиваешь именно меня, а не кого-нибудь другого, например, того же генерала?

– Знаешь, мне кажется, что странная амнезия случилась не только со мной… Генерал тоже не помнит, и Шукша, и Благослав, и Дончо, и Певень, и даже Власта! Помнят, что – да, что-то было, но больше никаких подробностей. И все-таки?

– Генерал справился с ними одной левой… В смысле, двумя ракетами и грузинскими поздравлениями с Новым годом!

– Отлично. Скажи честно: у тебя нет такого ощущения, будто с того времени в нашем мире что-то переменилось?

– Не только в нашем. Во-первых, мы победили МР. Его уже не существует, его даже не было вообще!

– МР… Что-то припоминаю… Боголеп постарался?

– Бери выше, Мрък посодействовал.

– Что он взял взамен?

– Осколок реальности с песками, кактусами и пингвинами.

– Сдача осталась?

– Да. Изобилующая пивом харчевня, горы, сплошь кишащие драконами и казино с однорукими бандитами.

– Отличный набор. Покажешь?

– С чего начнем?

– С харчевни, потом казино… Пора оттянуться!

– А драконы?

– Ахали цели тех драконов… Как-нибудь потом.

XXIX. Бва, блям и бдя

День Ярилы шестой девятицы Рода,

или пятнадцатое Грозника.

По-земному, 28 июня, среда.

Поначалу я находился одновременно в двух ипостасях. Первый «я» стоял на берегу маленькой модели той части моря, которая охватывает остров Яна с востока, с Эльбурзом и бьющими в потолок пещеры лучами Паруса у моих ног. Второй «я» являлся персонажем картины Рембрандта «Возвращение блудного сына», висящей в Эрмитаже. В какой-то момент времени эти половинки соединились, и мне поклонились одновременно все лучи Паруса, а я припал на колени и почувствовал необоримое желание прильнуть к ним, как к груди отца. Но решил, что этого делать все-таки не стоит, и прилег на свое традиционное место на берегу.

– Меня возьмешь? – послышался голос Ядринца.

– Ложись рядом, посмотрим, что получится.

И мир растаял. Вопреки опасениям, я оказался не на ставшей для меня привычной туманной вершине, а во вчерашней харчевне. Упавший гарсон все еще лежал на прежнем месте, но черепки кружек исчезли, и лужа была полностью высохшей. Все остальное было по-прежнему.

– Как здесь пиво, ничего?

– Не знаю, я не пробовал…

– Пошли дегустировать. Эй, приятель (к гарсону), почем нынче кружка?

– Как всегда, фха пю, ответил тот, не глядя на нас – он был сосредоточен на восьми кружках пива, которые нес в обеих руках, не считая одной на голове, балансируя, как акробат на проволоке.

А сколько это будет в рублях?

– Рубля́ – это чья валюта?

– Земли и Геи.

– М-м-м… Согласен на такую же цену, как и у вас.

– Я не хочу, чтобы меня заподозрили в нечестности, поэтому сначала попробуй наше Геянское мускусное!

Гарсон поставил половину кружек на ближний столик, свободной рукой взял у Яна невесть откуда взявшуюся нашу гейскую посудину с пенным содержимым и сделал осторожный глоток. Через пару секунд его глаза слегка прикрылись, а на лице появилась умильно-блаженная гримаса.

– Сколько вас там? Я имею ввиду, разносчиков, – продолжал Ядринец.

– Все здесь, – ответил гарсон неожиданно запутывающимся языком, очертя глазами сферу.

– Цена один к четырем будет справедлива?

– Вполне!

– Тогда оставь эту кружку себе и принеси нам четыре ваших. По всему видать, ты – сметливый малый, и я хочу с тобой поговорить. Только никому не рассказывай о нас.

– Возьмите из этих, – гарсон кивнул на поставленные им на столик.

– А как же клиенты?

– Здесь все клиенты и все разносчики! – И он потащил остальные кружки наверх по лестнице. Ноги его заплетались.

– Ян, ты уже в силах?

– Во всяком случае, вытащить сюда кружку пива я смог. Чувствую, что еще день-два, и я буду в полном порядке. До сих пор не могу взять в толк, что со мной приключилось. Никто ничего не помнит. А ты? Можешь мне рассказать?

– Чуть позже… Наш гарсон уже машет нам. Что-то он совсем плох... Поднимаемся.

– Меня зовут Ян, а это – Витослав.

– Сма! – ответил гарсон.

– «Сма» – это «очень приятно», или имя?

– Сма! – повторил гарсон.

– Ладно, мы будем звать тебя Сма.

– Сма!

– Как называется то место, где мы сейчас находимся?

Я уже приготовился услышать: «Сма», но он произнес другое.

– Бва!

Я удивился: – Ян, нас кто-то или что-то переводит? Ведь он только что говорил по-нашему!

– Это вы говорили по-моему!

– Бва большой? Покажи.

– Сидите и смотри́те, вам что-то мешает?

– Этот сарай и есть бва? Как из него выйти, я не вижу ни дверей, ни окон! Что там, за стенами?

– Там блям!

– Но посмотреть-то на него можно?

– Его не видно, он никакой, везде сплошной блям.

– И вы все живете здесь? Как давно? Откуда тогда у вас берется пиво, свечи, еда, сигареты?

– Мы здесь уже более фха оло, а все необходимое мы получаем от бди.

– Бдю можно увидеть? Это кто, или что?

– Как ты увидишь бдю? Это невозможно! Бдя и есть, и ее нет одновременно!

– Это какой-то дзен!

– Больше здесь никогда так не ругайся. Эти стены слышали всякое, но чтобы… Нет, не могу, язык не поворачивается!

– Вы не боитесь, что в бва тоже сделается сплошной блям?

– Мы пьем, и нам не страшно.

– Хотите к нам, на Гею?

– Там будет пиво, курево, еда и свечи?

– Там будет все, кроме курева, но придется работать. У нас нет Бди, она давно закончилась. Мы сами ловим рыбу, сеем, пашем и молимся.

– Это нудно и утомительно. Когда придет блям – неизвестно. Может, через упупи оло, а может, еще позднее… Мы останемся здесь, нам и тут хорошо! Пробуйте пиво!

Ядринец сделал пару глотков и поморщился.

– Я не советую тебе это пить… Попробуй сам!

Напиток напоминал обычное пиво, которое разбавили в одинаковых пропорциях мочой и керосином. Мой желудок свело спазмом, Сма (или, как его там?) посмотрел на нас, как опытный ас на зеленых юнцов, и ничего не сказал.

– Ладно, дружище, спасибо, мы, пожалуй, пойдем. Все было очень вкусно, – Чувствовалось, что Ян в глубине души надеется, что заинтригованный Сма (или, как его там?) попросит нас задержаться. И чудо произошло.

– Эй, а пива у вас много?

– Нам хватает.

– Ты думаешь, что блям скоро может прийти?

– Блям уже в пути, – ответил Ян на манер Ребе Шнеерсона, подражая его тезису: «Машиах уже в пути».

– Что нам делать?

– Принести нам хорошего пива, и мы с другом посидим и побеседуем вдвоем. А ты распространи мою идею среди своих. Если они согласятся, мы вынесем ее на обсуждение в своей общине. Если оба ответа будут «да», мы соединимся переходом. Дальше по месту… Ладно, с тебя хватит. Неси пиво! Витослав, я весь внимание, хочу услышать твой рассказ обо мне.

– Боюсь, я не справлюсь, не смогу доходчиво и аккуратно рассказать. А вдруг мой рассказ спровоцирует рецидив!

– Ты меня пугаешь… Что же со мной было?

– Ты сошел с ума!

Минуты две Ян молчал, глядя куда-то в бесконечность, а потом сказал, как бы самому себе:

– Этого я боялся больше всего.

Потом добавил:

– Кто поставил диагноз, и каков он был?

– Как ты помнишь, среди нас нет узких специалистов в медицине. Из всего населения острова только Любочад имеет диплом врача, но он – всего лишь участковый терапевт. Кстати, это не Пилюлькин повесил на тебя табличку, это произошло как-то само – слова, намеки, многозначительные паузы… А потом кто-то из богов сказал, что безумный Ядринец силен не менее чем здоровый, потом ты хотел меня убить, потом Каз и Витовт заслонили меня собой, Каз выдержал, а Витовта спасал Афиноген. И вот тогда, рассказывая ему о случившимся, я сказал, что ты поехал крышей. Он согласился и хотел забрать тебя к себе…

– Я этого совсем не помню!

– И не вспомнишь, потому что этого будто бы и не было: Боголеп откатил время назад, пытаясь убить сразу двух зайцев – победить машинный разум и вернуть тебя здоровым. Поэтому в нынешней реальности не только ты, но и остальные ничего толком не помнят из последней недели реальности прошлой.

– Лихо у Боголепа получилось, не ожидал!

– Ему помог Мрък.

– Сколько вы ему заплатили?

– Отдали на съедение небольшую бесхозную реальность, которую видел один Витовт…

– Ладно, у меня пошла кру́гом голова… Полетели домой, а казино посетим как-нибудь в другой раз.

В этот момент декорации сменились: теперь вместо странного трактира нас окружал закатный туман, сквозь который проступали отдельные холмы. Где-то я уже это видел…

Новость о том, что, возможно, нашего полку прибудет, взбудоражила общину. Нас с Яном забросали вопросами и идеями, никто не высказывал опасений и не выдавал мрачных прогнозов. Наоборот, все ратовали за расширение горизонтов. А, когда узнали, что местные жители занимаются только тем, что пьют пиво, которое неизвестно откуда берется, дружно решили устроить там дом отдыха или пансионат.

– Музыку мы обеспечим! – вдруг заявил Валик (Это ему-то обеспечивать музыку!).

– Кстати, почему у нас до сих пор нет музыкального коллектива? – задал рито­рический вопрос Ядринец. – Надо, наконец, вплотную заняться этим вопросом, – и выразительно посмотрел на меня. Я не возра­жал, но для начала предложил открыть в новых землях свое представитель­ство и откомандировать силиконовых ребят для изучения местных особенностей. На том и порешили. Послами назначили Борича и Витовта, миссионером – отца Афиногена, научно-исследователь­ской группой – Слободана и Тихомира, представителями силовых структур – Вячеслава (он сам на этом настаивал) и Шукшу.

– Держи! – Ядринец протянул Афиногену мешочек со статуэтками богов.

– Спасибо! – С этими словами Афиноген, улыбаясь, полез к себе за пазуху и вынул точно такой же. – Я тоже запасся!

– Стойте, ведь они еще не дали своего согласия! – пытался перекричать толпу рабби Менахем.

– Увидят нас – сразу дадут! – прокричал в ответ Шемяка

– Витослав, держи связь! – распорядился Афиноген.

Я крутанул кольцо и сотворил свои «два на три».

– Да помогут Вам боги!

Когда мы пришли в себя на маленьком пляже у маленького моря с маленьким Парусом, стояла ночь – неожиданно тихая и теплая.

– Все-таки, лето – лучшее время года, сказал Ядринец.

И я молча согласился.

XXX. Обо́с

День Ярилы шестой девятицы Рода,

или пятнадцатое Грозника.

По-земному, 28 июня, среда.

Продолжение.

– Ян, это было?

– Что?

– Ну, это… Мы отправляли Афиногена, Борича, Витовта, ученых в новые земли, собирались устроить там зону отдыха…

– Глянь, где они сейчас! Только аккуратно.

– Шломо, покажи названных!

Кольцо соорудило сразу семь небольших экранов и показало наших друзей. Все они были дома и крепко спали.

– Ахали цели! – вырвалось у нас обоих, – Значит, ничего этого не было!

– Может, следует отказаться от затеи с соединением миров? – Задумчиво произнес Ян, – Пошли к богам!

Первым, чего отродясь не бывало, подал голос Род.

– Нам пришлось вмешаться. Главное – постарайтесь понять, что попытки присоединить к острову Яна еще какие-то земли – детская игра в первопроходцев. То же самое – попытки обустроить быт… Вам дай волю, и через пару лет вы построите паровоз, придумаете телефон… Электричество, вон, уже сподобились получить, пилораму соорудили… Так уже было, и все знают, к чему это привело. Земное человечество оказалось на тупиковой ветви развития. Оно все изобретает, сооружает, старается, но счастливее не становится. Это ли не сигнал к тому, что надо что-то менять в корне? Ваша задача – искать и найти новый путь. Люди изменились, сейчас никто по-настоящему не верит в богов, везде сплошная игра. Она началась, либо самопроизвольно, либо под воздействием неведомых даже нам сил. А таковые, я полагаю, существуют. Богам тоже не все дано разуметь.

– Странные вещи говоришь, о создатель сущего. Странные и страшные!

Ян слегка запнулся, но затем сразу продолжил.

– Сказанное тобой порождает сомнения и смуту, а они губительны для всякого, впавшего в неверие. Настоятельно прошу пояснить, что ты имеешь в виду!

– Было время, когда не было ничего, в том числе, и самого́ времени. Но закономерности, рекомые вами никем не писаными законами, уже существовали. Откуда они взялись, не знает никто. Я тогда понял одну из самых главных: «Невозможно ничего создать, если для этого нет никаких ограничений»…

– Ух!

– Вот тебе и ух! Теперь всю жизнь будешь ломать над этим голову, поэтому для тебя хватит и одной. Хотя, если хочешь, могу добавить следствие… Или не стоит?

– Давай. И сегодняшний день будет днем великих откровений.

– Это проще: «Всему всегда есть предшественник».

– То есть, когда еще не было ничего, уже что-то было, и так было всегда? Достаточно, иначе я опять сойду с ума!

Я не выдержал и подал голос.

– Какие могут быть практические выводы из всего сказанного?

– Сейчас, как ты знаешь, боги и люди взаимозависимы. Но так было не всегда. Когда-то давно люди не знали богов, они не умели мыслить отвлеченно; все их рассуждения были только о том, что они видят и чувствуют здесь и сейчас. В науке это называется отсутствием абстрактного мышления. А потом что-то произошло, и люди быстро научились думать и разговаривать о том, чего нет в яви, создавать мифы. Они стали видеть сны, мечтать, фантазировать, сочинять и верить в богов. То есть, они стали такими, как вы сейчас. Так произошло Великое Слияние.

– Когда это случилось?

– Пятьдесят тысяч лет тому назад. И сразу же возникло противоречие: из реально существующих мы стали персонажами мифов. То, что прямая связь с нами доступна некоторым из вас – редкое исключение. Таким образом, люди стали, как я уже сказал, двигаться по тупиковой ветви развития, называемой ими материализмом. Не повторяйте пройденное, ищите новое!

– Ума не приложу, как и где его искать… Увеличить количество обрядов и их длительность?

– Нет, это не годится, мы все равно останемся героями сказаний и выдумок. Я полагаю, нужны совершенно иные действия. Короче, думайте!

Мы покинули поляну истуканов в полном расстройстве и недоумении.

– Я ничего не понимаю.

– А я еще меньше!

– Я, вообще, полагал, что медленное выхолащивание веры – естественный процесс, свойственный любой религии. Религиозное чувство многолико, и, увы, в наше время подавляющее большинство верит головой, и лишь ничтожная часть – нутром. Некоторые могут считать верой мистический страх, для иных это – форма протеста против кажущейся духовной несправедливости.

– Похоже, Род хочет, сохранив конфетку, сменить обертку…

– Давай вернемся!

– Зачем?

– Чтобы поговорить напрямоту, без обиняков!

И опять Род заговорил первым

– Я знал это, я ждал этого. Видимо, пришло время. Говорите.

– Роде Всевышний! Великий Боже наш! Ты единый и много­проявный, наш свет и справедливость…

– Пропустим это!

– О, царь проявленного и непроявленного, не прогневайся на ны, но дозволь отверзти уста и с почтением задать вопрос, предполагаемый ответ на который постоянно приводит наши разум и сердце в смятение. Сотворил ли ты явь вослед за кем-то другим, сотворившим навь?

– Не вдаваясь в подробности, отвечу: да, можно сказать и так.

– Но ведь ты творец всего сущего!

– Кто так сказал? Писано в молитвах? А молитвы кто писал? Не я, ведь, и не Перун… А с другой стороны, я – истинный творец!

– Поясни, о Солнцеликий!

– Все просто. Вот, что это такое?

Перед нами повис в воздухе какой-то комок неопределенной формы и цвета. Я боязливо протянул руку и потрогал его пальцем, затем пристально рассмотрел палец и даже понюхал.

– Это… Это… Не знаю.

– Это, всего лишь, Обо́с.

– Он с большой буквы? Это «кто», или «что»? Последняя буква «с», или «з»?

– Это неважно. Главное, что вы теперь знаете, кто или что это. Понятно?

– Не совсем…

– Пятьдесят тысяч лет тому назад люди были как нынешние маленькие дети, не умеющие понимать того, что они слышат, видят и чувствуют. И я стал вести с ними так же, как впоследствии ваши родители стали обращаться с вами: я объяснял им свойства предметов и явлений и учил составлять о них представления. Я дал им мечты и фантазии, дал им себя и других богов, и люди научились познавать, создавая образы всего окружающего внутри себя. Я назвал это пространство явью, видимым миром, то есть, аз есмь создатель всего предметного сущего. Они назвали многие мысленные конструкции идеями и поселили меня и всех нас в одну из них…

Теперь придумайте сами: Обос – это кто? Каковы его свойства и все прочее, и он станет таковым. Вы немного научились творить, вы стали как боги, и об этом вскользь написано даже у супостатов. Я – открывший глаза! Забирайте свое создание, теперь оно ваше!

– Зачем нам оно? Как его удалить?

– Вот вам еще один не писанный закон: ничего из созданного уничтожить до конца невозможно. Думайте. Удачи!

Мы с Ядринцом двинулись обратно, а следом за нами поплыл по воздуху Обос.

– Эти откровения стоят миллионы жизней, – тихо проговорил Ян. Я промолчал, ибо ничего не понял, а голос Ядринца стал звенеть все громче и громче.

– Человек никогда не сможет ощущать внешний мир иначе, как через органы чувств. Прямой контакт исключен. Мы изучаем не мир, как таковой, а вызванные им свои ощущения – зрительные, слуховые, осязательные… С их помощью мы создаем свой мир – дубликат настоящего, и изучаем, называя явью, именно его. Эту способность и дал нам Род, творец нашей внутренней яви. Боюсь, как бы опять не свихнуться, на сей раз уже от восхищения!

– Что же мы будем делать с этим облачком? – продолжил он уже нормальным тоном. Пусть он будет «кто» и пишется с большой буквы. Ладно? То есть, пусть он будет живым... И меня удивляет его имя. Может, логически свяжем его с народным глаголом?

– И что?

– Не знаю, но нужно же дать нашему созданию какие-то свойства! Например, пусть он научится понимать и безоговорочно выполнять команды. Ну-ка… Обос, ко мне!

Обос серой тенью метнулся к Яну и замер у его левой ноги.

– Пусть звуки какие-нибудь издает, – осенило меня.

– Какие?

– Пусть имитирует дальние раскаты грома.

– Обос, слышал? Выполняй. Голос!

Где-то глухо громыхнуло, мы вздрогнули и инстинктивно оглянулись. Ян задумчиво почесал затылок.

– Как быстро все схватывает… Может, он разумный? Обос, дай понять, насколько ты разумен. Выполняй!

– Я умен вашими умами! И еще: я бесконечно благодарен Роду и вам обоим за сотворения меня. Я ваш вечный должник.

– Не надо должник, лучше друг. Согласен?

– Безмерное спасибо!

– Тебя не смущает твое имя?

– Напротив, оно мне нравится. Помнится, ты собирался использовать меня, исходя из его смысла? Я смогу в нужный вам момент излить нужное вам количество мочи в нужном для вас месте.

– Выражаясь грубо, кого-то обоссать? Я не думаю, что твой дар окажется востребованным в обозримом будущем, но от твоих услуг не отказываемся. Слишком уж они забавны и… специфичны. Кстати, ты можешь принять какой-нибудь внешний вид?

– Конечно, друг. Какой мой внешний вид тебя бы устроил?

– Стань-ка ты человеком.

– Какого пола?

– Мужского. Будь высоким плечистым шатеном с эспаньолкой… Хочешь быть Брэдом Питтом?

– Не знаю… А кто это?

– Следи за моими мыслями!

– Хочу!

XXXI. Фалафель

День Дажьбога шестой девятицы Лады,

или семнадцатое Грозника.

По-земному, 30 июня, пятница.

– Знаешь, чем больше я обо всем этом думаю, тем все менее отчетливо видится мне конечная цель.

– Ты о чем?

– О позавчерашнем разговоре.

– В чем проблема?

– Мне кажется очень маловероятным то, что все славянские племена изначально верили в одних и тех же богов. У науки нет ни доводов «за», ни доводов «против». Письменные источники отсутствуют, археология тоже ничем порадовать не может. На черепках встречаются изображения, но неизвестно, кому они принадлежат – Роду, Сварогу, или какому-нибудь местному лесному духу?

– Но ведь есть же сохранившиеся славянские рунические берестяные грамоты!».

– Почти все они – более поздние подделки уже христианской эпохи. Здесь уместен другой вопрос: кто и зачем их сотворил? Скорее всего, они были сделаны с целью очернения языческих богов…

– А предания, поверья, сказания, былины, легенды?

– Как в них отделить правду от вымысла? Только путем рассуждений.

– Например?

– Используя аналогию и проводя параллели. Два стоящих рядом дома… Я имею в виду настоящие дома с настоящими дворами, каковые строились до шестидесятых годов. Каждый двор – достаточно замкнутое пространство; естественно, дети жильцов образуют общности. Эти коллективы похожи, но обязательно между ними есть и различия. Пацаны из «строителя» форсят, цыкая зубом, а «метизовцы», почти все как один – на велосипедах. «Книжники» и ребята из «дома проектов» – самые воспитанные и эрудированные из всех, а у тех, кто живет в «генеральском», почти в каждой семье есть персональное авто. Расстояния между этими группами – десятки и сотни метров…

– И что?

– Пятьдесят тысяч лет тому назад люди жили группами где-то по сотне человек, и расстояние между ними составляло десятки и сотни километров. Связи между ними не были интенсивными. Изредка они могли, собравшись, устроить облаву на мамонта, или выжечь часть огромного леса. А потом вдруг напасть на соседей, устроив настоящую войну из-за ореховой рощи. Торговли, науки, новостей и религий, как таковых, тогда не было, и им не о чем было особенно говорить.

– Откуда такие сведения?

– Из археологических отчетов. Теперь смотри: шаман одного племени отведав мухоморов, имел беседу с духом ручья, а шаман другого после принятия некоторого количества ягод дурмана – с … ну, не знаю… скажем, с вождем земляных червей. И у каждого потом были свои пляски…

– Но в дальнейшем племена объединялись!

– Да. Дочь вождя земляных червей вышла замуж за сына духа ручья. А в трех днях пути два других племени также произвели перекрестное скрещивание мозгов, и у них тоже все очень лихо опылилось… К чему я это говорю? К тому, что подвергаю сомнению утверждение о том, что изначально был один язык, один пантеон богов, одна история сотворения мира и, самое важное, полагаю, что никто из богов не был первым. Но! – здесь он сделал многозначительную паузу – на юге Турции, недалеко от селения Оренджик, на Гёбекли-Тепе – Пузатом холме, в ходе археологических раскопок была обнаружена монументальная постройка культового назначения, вес отдельных элементов которой достигает пятидесяти тонн. Самое примечательное – дата ее сооружения – более двенадцати тысяч лет тому назад. В те времена люди не занимались сельским хозяйством и ремеслами, а жили племенами, были охотниками и собирателями, бродившими малочисленными группами по горам, полям и лесам. Для сравнения, дата создания Стоунхенджа – всего лишь середина третьего тысячелетия до нашей эры, а возраст самой древней египетской пирамиды – чуть более четырех тысяч лет.

Не́кто, заставивший десятки тысяч людей собраться вместе, дабы отгрохать такое монументальное строение, имел для этого весьма веские основания. Вывод простой: существует еще один скрытый и неведомый наивысший уровень духовности. И я намерен его найти!.. Э-э-э, да у тебя опять дым из ушей пошел! Значит, на сегодня достаточно.

– Откуда ты все это знаешь?

– Не забывай, на Земле я был университетским историком, религиоведом и философом!

Беседуя, мы, не торопясь, подошли к околице поселка, где нос к носу столкнулись с нашим еврейским коллективом. Впереди важно шествовал рабби Менахем, за ним Исхак, Мордэхай, Тевье и Вахид катили груженую тесаными камнями тележку. Рабби издали сделал масляное лицо, поднял руки на уровень головы, и воскликнул:

– Шалом, уважаемые!

Вахид поклонился, остальные вразнобой произнесли:

– Йом тов!

Ядринец ответил им в тон:

– Шалом алейхем! Ма хада́ш?

– Вот, мы заканчиваем строительство модели стены плача в масштабе примерно один к четырем по высоте и один к десяти по длине. Должны успеть сегодня к первым трем звездам. Приглашаем вас в гости сегодня вечером. Будет кидуш над чашей вина и преломление хал. И еще новость: возможно, у нас будет прибавление в семействе. Ты готов стать дедушкой?

– Я уже не надеялся. Что же вы тянули двенадцать лет?

– А куда торопиться? Здесь, как я посмотрю, все долгоживущи. Иногда болеют – ну, как же без этого... Таки мы вас ждем!

Он взмахнул рукой, и остальные, вспомнив картину Репина, дружно сказали: «Ух!!!».

Они успели. Как только одно дневное светило ушло за горизонт, а второе еще не поднялось, три первые звезды, явившие собой почти правильный треугольник, почти одновременно проявились на небосводе и слабо осветили красиво сложенную пятиметровую стену. Рабби прочел молитву, объявил: «Дорогие гости, вам выпала великая честь, помолившись, первыми вложить между камнями этой стены в любом месте записку любого содержания!» и сделал шаг назад. Мы с Яном переглянулись и стали шарить по карманам в поисках нечасто встречающихся в наших местах вещей – пары клочков чистой бумаги. Рабби услужливо преподнес нам два тетрадных полулистка и два карандаша.

– Не волнуйтесь, я позаботился. Присаживайтесь! – и указал рукой на четыре пня в углу двора – два повыше – импровизированные столы с мерцающими в простых подсвечниках свечами, и два других, явившихся не лишенными комфортности креслами. Я задумался: нужно что-то желать для себя, или можно и для других? Или не желать, а поделиться радостями или сомнениями?

– Че писать-то?

– Все, что хочешь!

И я написал: «Спасибо тому, кого я не ведаю, за счастье, которое я сейчас испытываю!», сложил листок вчетверо и просунул в щель. В последние мгновение мне показалось, что его туда буквально всосало, как пылесосом. Я провел ладонью вдоль стены: нет, показалось… Оглянувшись, я увидел, что Ян быстро-быстро что-то пишет, и по его щекам текут слезы. Потом, шмыгнув носом как первоклассник, он резко встал, подошел к стене, прижался к ней лбом и стоял так с минуту. Затем заулыбался и всунул записку рядом с моей.

– Тебе что, место мало? – Я так громко это подумал, что он вздрогнул и посмотрел на меня. Я улыбнулся и прижал руки к центру груди, он расслабился.

– Смотри! – Он молча показал взглядом куда-то вбок. По углам стены стояли маленькие истуканчики. Я узнал их. Это были те же самые, какие якобы носил за пазухой Афиноген, или их копии.

– Как же так?

– Как всегда, все очень просто, – ответил он, – дочь вождя земляных червей вышла замуж за сына духа ручья, – и улыбнулся.

Людмила встретила нас у порога. Ни слова не говоря и не издавая ни звука, они с Яном обнялись, да так и простояли несколько минут. Не знаю, дышали ли они в это время. Потом был шаббат, была скатерть с субботними свечами и двумя халами, омовение рук и трапеза. В ее конце Людмила вынесла на блюде с десяток жареных колобков размером чуть поменьше шариков мороженого. От них шел приятный запах.

– Что это?

– Это называется фалафель. Сваренный в малом количестве воды горох со специями скатывается в шарики и погружается в кипящее масло.

Рабби взял одну жирную фалафелину и покрутил ее в пальцах.

– Странно видеть тебя, пребывающего в растерянности. Не знаешь, как быть? Вот и я, двенадцать лет назад впервые переступивший порог твоей усадьбы, тоже не знал. Я чувствовал, что мои собственные поиски ведут в тупик, и искал нетрадиционные для еврея пути познания истины. Ты меня убедил, ты был уверен в себе и своей теории построения нового общества. Ты был красноречив, само существование Геи говорило лучше всяких слов, к тебе тянулись люди, они тебя боготворили. Вот, богом назначили... Не обижайся, я без иронии. Но, после головокружительных успехов наступил полный штиль, и даже маленькие, пережитые нами катаклизмы, не изменили общей картины. По сути, все просто переселились с одного места на другое и продолжили жить привычными мерками и стереотипами… Мы вон, стену плача воздвигли… Красота? И сколько сразу сакрального чувства она вызывает!.. Я веду к тому, что возникла необходимость дальнейшего продвижения куда-то… Только вот, куда? Я знаю: вы беседовали с Родом, создали забавное облачко в обличье человека… Ты наметил план дальнейших действий?

– В общих чертах. Нужно еще обо многом подумать.

– Хотя бы, намекни.

– Начнем разрушать то, что человечество строило многие тысячелетия!

– Ого! А пороху хватит?

– Я чувствую: грядет помощь!

– Верю. Когда начнем?

– Сегодня… Сейчас!

– Что надо делать?

– Поначалу, отказаться от самоименования «славянские родноверы».

– Это круто, это – под корень! А как же они… извините, мы будем называться?

– Вот это – первое, что надо обдумать. Как говорится, как корабль назовешь, так он и поплывет.

– Да помогут нам боги!!!

XXXII. Камушки

День Параскевы шестой девятицы Лады,

или двадцатое Грозника.

По-земному, 3 июля, воскресенье.

– Нет! – Ядринец окинул взглядом собравшихся – ни хорошие, ни плохие, просто новости. Ничего особенно серьезного! Во-первых, я объявляю о перемене нашего названия: мы теперь воздуха́не – от слов дух, дыхание, вздох, воздух… Мы те, кто стремится в глубины собственной души, полагая, что ответы на все вопросы лежат именно там. Во-вторых, я объявляю: отныне конечная цель наших поисков отодвигается на неопределенное расстояние, а ее достижение – на неопределенное время. Когда-то мы стремились переселиться в другой мир и жить в нем общиной. Вот другой мир, вот община. И что? Принципиально ничего не изменилось. Это говорит о том, что надо идти дальше. Мы будем делать маленькие простые и безболезненные шаги. Мы с Витославом консультировались с Родом. Он первым проявил инициативу и одобрил наши намерения. Вот, собственно, и все. У кого есть вопросы?

– Что-нибудь случилось? (Это был Борич).

Ядринец посмотрел на меня, я тихонько пожал плечами. Он перевел взгляд на группу наших ученых и вскинул бровь.

– Все дело в том, – заговорил понявший намек Слободан и легонько толкнул Дончо. Тот подхватил:

– Мы тут подсчитали…

– Да, мы подсчитали, – поддакнул Слободан. – …Помните затмение? С этого момента изменились излучения наших солнц …

– … Короче, кое-что надо менять, – резюмировал Дончо.

– А-а-а, – сказала толпа, и многие почесали разные части тела. – Надо – меняйте. Что требуется от нас?

– Ничего, просто принять к сведению сказанное Ядринцом, – ответил я. – Еще вопросы?

– Богам молиться по-прежнему? (Это Вахид).

– Конечно, и при этом стараться не забыть, что боги – это не только начальство, но и заботливые родители, и близкие родственники, и верные друзья, и надежные партнеры.

– Раньше меня учили не так, сейчас говорят по-другому, но все равно не так! Как мне быть?

– Слушать то, что говорят Ян Станиславович и Витослав! – вмешался рабби Менахем, – ну, и меня немножко!

***

Прошло два дня, и триумвират собрался вновь. Сначала, в ожидании прихода Ядринца, мы с рабби кушали так понравившуюся мне фалафель, закусывая ею хумус, и запивая трапезу кошерным вином. Правда, хехшер – печать одобрения, утверждающая эту кошерность, нарисовал на этикетке сам рабби, но он клялся и божился, что имеет на это право.

– Я уверен, – говорил Менахем, что у нашего предводителя должно открыться второе дыхание. Неспроста я изучал Сефер Йецира, Сефер-ха-Багир и Зо́ар – книги Каббалы́, я точно знаю: он найдет новый путь!.. А вот и он сам! Шолом, предводитель!

– Шолом, воздухане!

– Ян, ты цветешь!

– Мне было откровение! Мы начнем с изменения самых, казалось бы, простых и доступных к пониманию, принципов. Или с подтверждения существующих.

– Поясни!

– К примеру, ученые долго бились над поисками ответа на простой вопрос: почему во все времена и во всех обществах главенствующую роль играли мужчины? Ведь достоверно известных матриархальных обществ вообще никогда не существовало, а все истории про них – фантазии и теоретические изыскания философов прошлых веков. Были рассмотрены все возможные гипотезы. Сначала предполагали, что все дело в физической силе мужчин. Но факты оказались таковы, что мужчины хорошо выдерживают только непродолжительные пиковые нагрузки. Подняли мужики рояль на пятый этаж – и отдыхают, и теперь их полдня не сдвинуть с места никакой силой. Женщины же более выносливы и менее чувствительны к боли. То есть, связь между физической силой и социальным статусом, если и есть, то она, чаще всего, обратная. Например, белый колонизатор командует сотнями рабов, каждый из которых мог бы стереть его в порошок.

Исследования женской и мужской гормональных систем установили, что мужчины по своей природе более агрессивны. Но солдатами-мужчинами командуют не женщины, а мужчины-командиры. То же и у животных: агрессивный самец обезьяны всегда проигрывает более умному. Женщины – лучшие манипуляторы, чем мужчины. Им бы выступать в роли политических советников и полководцев, оставляя грубую работу брутальным мужланам. Но этого почему-то не происходит. Вопрос о причинах гендерного неравенства остается без ответа, можно только предположить, что такая расстановка ролей предопределена свыше.

Отсюда мой второй энкиклиос. Полагаю социально главенствующую роль в общине воздухан оставить, как водилось прежде, за мужчинами!

И еще о гендерах. Не вдаваясь в полемику по поводу происхождения всего сущего, отметим, что, то ли верховный творец, то ли безликая природа позаботились о том, чтобы развитие всех элементов мироздания никогда не останавливалось. Один из способов достижения этого – свойственная всему живому изменчивость. Удачные изменения наследственно закрепляются, неудачные – отбрасываются. Отсюда следует единственно правильный вывод: влечение к особи того же пола – суть неудачная попытка изменения, наследственное закрепление которого в принципе невозможно.

Поэтому вот мой третий энкиклиос. Считать, что упомянутое ранее свойство характера является не нормой, но – психическим расстройством. Оно ненаказуемо, но должно ограничиваться в целях защиты молодого поколения. Гомосексуалисты, хотите – любите друг друга, сколько влезет. Но – втайне от посторонних глаз. И – никаких любовных отношений с детьми! Сие уже суть преступление!

– Хватит! – вдруг произнес рабби.

– Что хватит? – не понял Ядринец.

– Я имею в виду, достаточно. Ты умудряешься, обходясь минимумом слов, вложить в уши собеседника слишком много информации. Все, что ты сказал, я понял и принял, но у меня наступил перегруз мозгов… На сегодня достаточно!

– Как скажешь. Закончим встречу?

– Давай немного побродим по окрестностям, они уже давно стали всем нам родными.

– Давай. Куда двинем?

– На восток, в сторону Эльбурза!

– Принято!

Некоторое время мы шли молча, затем рабби не выдержал.

– А как же магия?

– А что магия? Она остается. Магия – побочный продукт всякой духовной практики. Хотя, может быть, теперь в ритуалах и приемах работы что-то изменится… Ну-ка!

Он вытянул руку вверх и впереди в вышине воссияла необычно яркая радуга, потом еще, и еще. Каждая последующая была крупнее, но слабее предыдущей. Я насчитал их семь штук, последняя была едва различима, и она скорее угадывалась.

– Вот, произнес Ян, стирая со лба пот. Раньше мне такое не удавалось.

– А почему ты вспотел? Напрягался? Ты же сам говорил…

– Не напрягался я совсем. Просто вдруг стало жарко и пусто в животе. Попробуйте-ка вы с рабби Менахемом.

Мы дружно подняли руки, но ни одной радуги не появилось. Наоборот, небо потемнело, его заволокло тучами, и на самом горизонте под ними закружились тоненькие вихри.

– Чья работа? – Ядринец окинул нас взглядом. – Рабби? Вот уж, никак не ожидал!

– Оно так само получилось!.. А что если они повредят Парус?

– Парус когда-то выстоял против прихвостня. Хотя, давайте понаблюдаем.

Мы ускорили шаг и двинулись навстречу торнадо, которые за несколько минут стали заметно ближе. Разувшись, перешли Благо вброд, и вода в нем показалась мне особенно холодной. Еще несколько поворотов, и из-за отрогов Эльбурза показался океан и сияющий артефакт, когда-то названный силиконовыми ребятами Парусом. Смерчи двигались прямо на нас, но до Паруса им было еще далековато. С океана подул ветер. Я назвал бы его бризом, если бы сейчас были день, или ночь. Но на дворе стоял вечер, значит, этот ветер был вызван не разницей температур между землей и водой, а какими-то мощными атмосферными процессами, например, теми, что породили приближающие воздушные воронки. А те приближались все быстрее и быстрее, и нам стал слышен их гул. Они явно предпочитали нижние, басовые частоты.

Вот первая прошла точно над Парусом, и его лучи, будто сильные струи воздуха, взлохматили облака, питающие катаклизм, и искорежили, но не разорвали, хоботы гигантских вихрей. Я дернул Яна за рукав.

– Может, уйдем отсюда?

– Не получится. Ты думаешь, что их курс прямехонько в нашу сторону, да еще сквозь Парус – случайность? И по скалам далеко не убежишь. Сейчас я попробую их остановить.

Он поднял руку вверх, смерчи тотчас сбились в кучу, объединились в огромный столб, и он замер точно над Парусом. Менахем опомнился и тоже поднял руку.

– А ты что делаешь?

– Хочу отодвинуть этого монстра подальше от Паруса, но только он не поддается, не идет ни вправо, ни влево! Я знаю, каким образом в незапамятные времена два рабби в канун каждой субботы при помощи «Сефер Йецира» создавали трехлетнего тельца, которого они затем употребили в пищу.

– Ты смог бы так?

– Не знаю… Во-первых, боюсь, во-вторых, сегодня не суббота! Но остановить вихрь я должен бы суметь… Но не могу!

И тут пошел дождь. Некоторые капли падали как обычно, но были и такие, что звонко стучали по прибрежной гальке и больно били по темени.

– Это камушки! – удивился я.

– Да не простые! – отозвался Ядринец. Рабби, ты уже стал великим минераловедом? Что это?

– Да не стал я… Давайте сгребем их побольше – красных, синих, зеленых, черных… Какие там еще есть?.. Ой, как больно звездануло!!! Я хотел сказать ахали цели… И отнесем их Певеню и Слободану? Ай!!! Я снимаю рубаху, она почти без дыр… Ахали цели! По голой спине!!! Сгребайте, сгребайте!

XXXIII. Коте́ль и гени́за

День Параскевы шестой девятицы Лады,

или двадцатое Грозника.

По-земному, 3 июля, воскресенье. Продолжение.

На выходящем на юг подоконнике силиконового домика Слободан, склонившись над микроскопом, с удивлением рассматривал свалившийся с неба подарок.

– Насколько я могу судить, вот это – кристаллы окиси алюминия с тригональной сингонией…

– Чего-чего?

– То есть, скорее всего, это кристаллы корунда с примесью хрома, красные – рубины, а синие – сапфиры.

– Настоящие?

– Прикинь!

– А зеленые?

– Похоже, изумруды… Или нет, это ортосиликаты железа-магния… То есть, хризолиты.

– Ахали цели!

Ядринец сидел в углу и, казалось, не вслушивался в наш диалог, рабби Менахем молча нервничал, округлял глаза и воздевал к небесам руки, зашедшие поглазеть на находку зеваки, молча толпились в углу.

– Я вам одну интересную штуку покажу, – продолжал Слободан, – магическую. За годы жизни на Гее я уже ко многому привык, но это меня поразило. После того, как вы принесли эти сокровища, я первым делом начать вычислять их плотность. Например, плотность рубина, как гласит справочник по минераловедению, равна четырем граммам на кубический сантиметр. Я беру весы и взвешиваю любой из кристалликов. Они все разные, и, естественно, в каждом случае я получаю разные результаты. Сейчас этот весит ноль три десятых грамма, и он красный. Ждем… Готовьтесь ждать долго, возможно несколько минут… А может, и десятков минут… ага, вот… Он светлеет, становится мутноватым, чаша весов идет вниз… Замеряем сейчас… Видите? Ноль тридцать три сотых! Но это еще не все. Ждем… Смотрите: теперь он темнеет, но становится более прозрачным, его цвет густеет… Весы пошли вверх… Вуаля! Опять три десятых! Я заинтересовался, стал наблюдать и выяснил, что эти кристаллы, предположительно, реагируют на мысли, вернее, на психофизическое состояние того, кто находится к ним близко. На этот раз кристалл отозвался на мои случайные неприятные воспоминания, связанные с далекой, еще земной молодостью, когда я был студентом… Тогда я оказался подлецом, о чем до сих пор горько сожалею… Когда через несколько минут наступило сожаление о содеянном, камень вернул свой вес и внешний вид. Помимо меня к другим таким же самоцветам подходили Дончо, Певень и Тихомир… Закончилось тем, что мы поклялись никогда более не проводить таких экспериментов.

Мы убеждены, что не стоит пытаться тестировать таким способом себя или других на порядочность, чистоту замыслов или иные моральные качества. Камень не только показывает степень… как это сказать… загрязненности души, что ли, но и воскрешает в памяти давно прошедшие события, которые хотелось бы навсегда забыть… Где вы нашли эти россыпи справедливости?

– Я же рассказывал, они высыпались на нас прямо с неба вместе с дождем, устроенным несколькими торнадо.

Ян сунул горсть камушков в карман.

– Идем, посоветуемся с богами. Мне думается, это серьезно!

– Может, возьмешь все?

– Зачем? А, хотя ладно… Давай.

И он сгреб остальные обратно в рубаху Менахема.

– С чем пожаловали? – спросил Род после традиционной церемонии приветствия, как мне показалось, с хитрецой в голосе.

– Ты, наверное, в курсе, – ответил Ян, – что это?

– Это то, чего не доставало нашим изваяниям. Это – наши овеществленные атрибуты!

И в этот миг легкими облачками разноцветные кристаллы вылетели из рубахи и кармана, закружились над головами истуканов и растаяли в воздухе. А в следующий – заискрились, как огоньки гирлянд вокруг новогодних елок. Звуки, которые издали члены общины, обобщая, можно было назвать возгласами восхищения. Красные рубины и шпинели в компании с гранатами в разных пропорциях сложили ауру Перуна и Сварога. Хорс выбрал для себя, в основном, бесцветные или слабо окрашенные кристаллы, воздух вокруг головы Дажьбога засветился желтоватым, а вокруг головы Стрибога – голубым.

– Похоже, халцедон, – глядя то на него, то в справочник, тихо проговорил Слободан, – а может, топаз.

Иисус пространство вокруг себя позолотил, а Митра предпочел спокойный желтый цвет.

– Бриллиант с примесью лития, а здесь – сапфир, – шелестя страницами, прокомментировал Слободан.

Ш-ш-ш! – шикнули на него из толпы, – твои комментарии мешают любоваться этим чудом!

– Никто из присутствующих тоже не будет обделен! – обратился к Ядринцу Род, сверкающий всеми цветами радуги сразу. И я почувствовал, как по телу пробежала легкая волна, напоминающая озноб. Но больше ничего существенного не произошло. Свечение истуканов померкло, живость их лиц исчезла, и перед нами опять стояли потемневшие от времени и немного растрескавшиеся деревяшки.

– Включи магическое зрение, – шепнул мне Ядринец. Я крутанул кольцо, вкладывая в это движение беззвучную просьбу, и увидел, что над головами окружающих будто дрожит воздух.

– Добавь яркости!

Я довернул кольцо еще на четверть оборота, и «воздух» покрылся цветными разводами. Но вдруг у меня заболела голова, и появилась неприятная резь в глазах.

– Не напрягайся, не смотри так пристально, ты ведь знаешь, чтот взгляд несет энергию!

К желто-оранжево-коричневому Менахему подошел Вахид, и что-то шепнул ему на ухо. Рабби отрицательно покачал головой, махнул рукой в сторону поселка, и Вахид шмыгнул братно.

– Ян, почему Вахид бесцветный?

– Цветную ауру обрели все, кто был в силиконовом домике, а затем пошел к истуканам. Вахид был среди наблюдающих, но потом куда-то делся, я специально за ним не следил… Будем ждать, что произойдет дальше… Да выключи ты свой фонарь, глаза слепит!

– Я убавил мощность кольца.

– Учись смотреть, и вообще, все делать сам, без помощи артефактов. Ты можешь!

Ядринец был прав. С момента, когда у меня появилось кольцо, и особенно, когда оно назвало мне свое имя, я забросил всякие магические тренировки. Если бы я встретился с Анцыбалом сейчас, то тот наверняка утащил бы меня на дно, не дав даже пикнуть.

– Можно, я немного прочищу тебе мозги? – вдруг заявило Шломо. – Самую малость, и ты сможешь обходиться без меня. Какая разница, откуда у тебя появились магические способности?

– Не надо! Когда-то Репех наделил всех, присутствующих на острове, даже не членов общины Володю и его жену, даром волшебства. Где этот дар сейчас?

– Я думало, ты знаешь… Это Ядринец нашел его тем же вечером и уговорил эту способность отключить. Но не быстро, чтобы никто не догадался, а медленно – якобы она исчезла со временем. Хотя, меня он тоже вычислит на раз… Ну, давай, я введу тебе в кровь немного витаминов группы Бэ! А, как идея? И ты будешь мыслить яснее!

– Извини, я боюсь тебя обидеть, ведь мы друзья… Но – не надо. Все должно быть по честному, в том числе, и магия.

– Я не обижаюсь. Ведь, как ты сказал, мы друзья!

Все это время рабби стоял в нерешительности, потом подошел ко мне.

– Я не хочу тревожить Яна Станиславовича…

– Вы же уже давно стали родственниками.

– Признаюсь, я до сих пор перед ним робею.

– А что случилось?

– Вахида прислал ко мне Тевье. Просит немедленно прийти, говорит, в Стене Плача некоторые записки светятся!

– Я бы все-таки пригласил Ядринца. Такое событие – и без него!

– Пожалуйста, скажи ему сам!

Я пожал плечами, подошел к Яну и перессказал ему то, как я понял ситуацию.

– Только, – говорю, – он заробел попросить тебя сам.

– Это старая история… Я бы тоже не хотел вдаваться в подробности… Идем, лучше, к нему!

Когда мы пришли к рабби Менахему, вся маленькая община-внутри-общины была возбуждена.

– Ну, что? – спросил Ян.

Вместо ответа его молча подвели к Стене.

– Чьи это записки?

– Да разве упомнишь? Например, ты свою узнаешь?

– Пожалуй…

– А он? (кивок в мою сторону).

– Витослав, где твоя?

– Кажется, эта.

Обе записки светились.

– Может, проще их достать, и тогда мы узнаем, где чья, по почерку?

– Ни в коем случае! Это святотатство! Дважды в год их собирают и хоронят в гени́зе, специальном месте захоронения священных текстов на Масличной горе! Там не только записки, но и пришедшие в ветхость свитки молитв, Торы, Танаха, Талмуда… И делают это специальные люди, похоронное братство – хевра кадиша. Например, Котель, Стену Плача в Иерусалиме курирует, если я не ошибаюсь, раввин Меир Иегуда Гец…

– Уже нет. Сейчас главный раввин Котеля – Шмуэль Рабинович… Да, вы затеяли слишком большое дело, хлопотное… Теперь вам надо устраивать гениз. Что же, наша община может помочь, но при одном условии: захоронению в генизе будут подвергаться все духовные документы общины, и, естественно, умершие. Рабби, ты готов?

– А у нас есть выбор?

– Рабби Менахем, подумай еще!

– Я сказал, значит, сказал! Все согласны. Делай энкиклиос!

– Хорошо. – Ян прочистил горло. – Четвертый энкиклиос. Полагаю организовать место захоронения для людей и духовных документов общины, и иных по усмотрению. Назвать это место на языке иврит, генизом. Раввином местного Котеля назначить рабби Менахема, раввином этого гениза – на усмотрение рабби Менахема. Да будет так!

И сразу же Рабби Менахем объявил зычным, хорошо поставленным голосом:

– Назначаю Тевье главным хевра кадиша с присвоением ему ученого звания раввина!

XXXIV. Физя

День Хорса седьмой девятицы Рода,

или двадцать пятое грозника.

По-земному, 8 июля, пятница.

– Ян, тебе не кажется, что мы оевреиваемся?

– Эко, слово какое придумал! Хотя, лично мне оно нравится... Это естественный процесс. Испокон веков, евреи, ассимилируясь, сами того не желая, слегка оевреивали коренное население. И потом: кто дал нам Моисеевы заповеди и Иисусовы блаженства? Откуда взялась наша мораль? Нас оевреили полторы тысячи лет назад. Даже Земные родноверы, сами того не ведая, применяют к своим верованиям христианскую мораль. Ты никогда не задумывался, всегда ли «хорошо» и «плохо» были такими, как сейчас? А жаль…

– Можешь подробнее?

– Охотно. Само религиозное чувство, как таковое, не содержит никакой идеи. Но на его основе люди создают религию, как идею и церковь, как институт, призванные регламентировать их отношения между собой и окружающим миром. Так уж устроен человек: ему обязательно надо все разложить по полочкам, все растолковать. Какие-то принципы объявляются незыблемыми, данными свыше и на их основе создается мораль. Христианская мораль учит, когда тебя бьют по щеке, подставлять другую и отдавать последнюю рубашку тому, кто тебя грабит. Иудейская мораль четко определяет наказание за тот или иной проступок. Ты не читал, но, наверное слышал: «Если чей-нибудь вол забодает до смерти вола у соседа его, пусть продадут живого вола и разделят пополам цену его; также и убитого пусть разделят пополам». А что мораль родноверская? ты что-нибудь о такой слышал?

– Нет.

– И я нет. Вопрос: как можно возродить культ, не зная его морали? Ответ: никак. Можно только соблюсти внешний антураж, устроить спектакль… Настоящих родноверов на Земле нет. То, что происходит на Гее – процесс создания новой веры, новой религии, новой морали.

– Чем она будет отличаться от уже известных?

– Здесь широкий выбор. Во-первых, шкала ценностей. Что было самым ценным в Советском Союзе?

– Ну… Ленин, партия…

– Нет, коллективное счастье, названное коммунизмом. А самое ценное в современном буржуазном мире?

– ….

– Равенство и личная свобода! Самое ценное в средние века?

– Не знаю.

– Данный свыше универсальный порядок, слово божье.

– А у нас?

– У нас в этом смысле пока царит полная неопределенность. Но ближе всего стоят идеи познания и духовного роста. Я думаю, их следует взять за основу, потому что другие идеи не принесли человечеству счастья.

– Почему?

– Они изначально несут в себе противоречия. Например, в средние века – это противоречие между духом и телом. Церковь предписывает возлюбить врага, отвергнуться себя и все такое. Плоть же требует противоположного. Равенство и личная свобода также противоречат друг другу. Добиться равенства можно, только ограничив свободу того, кто более успешен. А коллективное счастье разрушает счастья личное, ибо принуждает к жертвенности.

– А духовный рост ничему не противоречит?

– Надеюсь, что нет, но пока не уверен. Поэтому я и не спешу с энкиклиосом на эту тему.

– Постой, ведь у нас тоже есть порядок свыше – никем не писанные законы…

– И чему же они противоречат? Духу? Телу? Познанию? Просто не стоит забывать, что познание – суть переживание. Недаром в шутку говорят: «С этим надо переспать». Наше познание – постижение обеих сторон каждого из вечных противоречий всего сущего через беспристрастное переживание.

– Так, стоп, достаточно… Как ты только что сказал, мне надо с этим переспать. Причем, спать придется долго!

Разговоры с Яном на такие темы для меня заканчиваются, или потерей нити рассуждений, или головной болью, или сонливостью. Поэтому, как только я запутался в определении познания, и у меня потяжелела голова, я понял, что неплохо было бы прилечь. Распрощавшись с Ядринцом, я кое-как добрел до своего дома и рухнул на неубранную с утра – необязательно сегодняшнего – постель. И был у меня сон, даже два. И в обоих снах я пел. Меня разбудила Лагода.

– Ты так громко мычал во сне? Что-то плохое приснилось?

– Ты где была?

– На огородах. Мы их перекапывали. Это же ты – особа, приближенная к императору – все только ходишь и думаешь… Ну-ну, я пошутила. Я же любя…

В первом сне я видел себя четырнадцатилетнего в зеркале, с длинными волосами. Я пел песню шестидесятых годов «Родина»:

«Дай мне любое дело, чтобы сердце пело!

Верь мне, как тебе верю я!..»

и делал это не хуже Кобзона.

Во втором сне я пел голосом Владимира Кузьмина в дуэте с Аллой Пугачевой:

«Две звезды, две светлых повести»…

К чему бы это? Ага, начинаю догадываться: я когда-то пообещал всему честному народу организовать самодеятельный музыкальный коллектив. Надо будет на ближайшем вече объявить набор в инструментальный ансамбль и вокальную группу… И вдруг вспомнилось еще одно обещание: однажды я посулил рабби Менахему новый штраймл. Попрошу-ка я Валика, он со своим ноутом мастер на такие штуки.

– Витослав, ты это куда, такой целеустремленный?

– Казимирович, не знаешь, где Боголеп? Или… А ты смог бы перетянуть с Земли один небольшой предмет?

– Что за предмет?

– Рабби Менахему нужен штраймл. Прежний он потерял, когда ходил в Парус.

– Что-то вы с Ядринцом к нему зачастили! Я смотрю, ушлый этот Менахем. Сначала затесался в общину, потом охмурил Людмилу и стал зятем Ядринца… Он еще всеми нами покомандует!

– Ты несправедлив. Рабби – очень умный и глубокий человек.

– Неужели, он маг? Что-то я ни разу не видел результатов его колдовства!

– Драгоценные камни для богов – его работа.

– Он и к богам пытается влезть в доверие!

– Ты неправ, ты становишься все более и более раздражительным и ворчливым… Жениться тебе надо, вот что!

– Мне вот-вот шестьдесят лет!

– Годы, прожитые на Гее, в зачет не идут! Мы все здесь сохраняемся, как консервы. Так ты поможешь со штраймлом?

– Извини, не хочу помогать этому еврею. Пусть носит шляпу! Что я могу обещать – это не вмешиваться в его дела, но не более.

– Ладно, – думаю, – попробую применить силу, полученную от Ядринца. Ведь она теперь моя, и она – не кольцо, ее нельзя отнять. Сосредоточился, и…

Мой родной город! После долгих лет разлуки я опять дышу твоим воздухом!.. Сегодня пятница? Ах, как неудачно; вечером ни один еврей не захочет со мной разговаривать. Но, может, мы в своем мирке сбились со счета? Останавливаю случайного прохожего: «Извините, сегодня какой день? Пятница? Спасибо!». Куда же идти? Есть два варианта: заговорить со случайным встречным, или подойти к синагоге. Внутрь меня вряд ли пустят…

Как вдруг… Это провидение: навстречу мне идет Физя – Гарик Фильзенштейн! Он появился у нас в четвертом классе – тонкий, длинный, лопоухий, с цыплячьей шеей, впалой грудью и большими зубами, готовый поддаваться любой силе. Его били – беззлобно и не больно, ему делали мелкие пакости и рисовали на него карикатуры на доске, а он все терпел. Иногда улыбался.

Сейчас на нем был хороший костюм, дорогие туфли и очки – авиаторы, а на голове красовалась безупречная шляпа. Мы поравнялись, и я тихонько произнес: «Физя?». Он вздрогнул и обернулся.

– Узнаёшь?

– Узнаю́. Но, извини, не помню, как тебя зовут.

– Слушай, я вдруг захотел перед тобой извиниться.

– За что?

– За все, что было в школе – за побои, издевательства, обидные шутки… За все. Извини, пожалуйста!

– Ты же знаешь, что я незлобив, а лично на тебя я вообще никогда не держал обиды.

Он протянул ладонь. Давно я не пожимал чью-нибудь руку с таким облегчением, и тут же взял инициативу.

– Как ты, что ты, где ты? Я думал, ты уехал.

– Собираюсь. Работал инженером на кафедре, сейчас уволился. Знаешь, так жаль расставаться со всем этим – он обвел глазами все вокруг. Я еще здесь, а меня уже мучает ностальгия. Ну, а ты как?

– Ты не поверишь… Расскажу, но сначала попрошу тебя об одной услуге… Не бойся, это не деньги взаймы, это знакомство. Может быть, ты знаешь, или у тебя есть приятель, который знает, где можно приобрести штраймл?

– Вэйзмир! Я всякое ожидал!.. Зачем тебе штраймл?

– Совершенно честно: я хочу сделать подарок одному очень хорошему человеку, моему другу.

– Почему он сам за себя не похлопочет?

– Он не может. С ним случилась большая неприятность… Извини, это его тайна, поэтому большего сказать не могу. Все совершенно серьезно.

– Штраймл нельзя купить, его можно только заказать.

– Я подозревал что-то в этом роде… Так ты поможешь?

– Тебе несказанно повезло, мой дядя – штраймлмахер, он шьет такие шапки всему городу. Это – очень редкая профессия, она передается от отца к сыну… Он живет здесь недалеко. Как у тебя со временем?

– Готов прямо сейчас!

– Тогда пошли, это на улице Революции.

– Я жил неподалеку, но скорняжного ателье на ней нет.

– Там нет вывески, а мой дядя есть. Дверь мастерской выглядит как дверь обычной квартиры, делается это сознательно, такова традиция. Дядю зовут Леонид, близкие зовут его Кфир, это его настоящее имя. Оно значит Лев – то же, что и Леонид… Он принимает с пяти до семи, в семь начинается шаббат… Сюда, пожалуйста… Почти все мастерские находятся в подвалах, это – тоже традиция… Вот и пришли… Шалом, дод! Знакомьтесь.

XXXV. Раздел власти

День Хорса седьмой девятицы Рода,

или двадцать пятое грозника.

По-земному, 8 июля, пятница. Продолжение.

– Я готов поверить во все, что ты рассказал, – дядя Кфир, очень смахивающий на Михаила Жванецкого, посмотрел на меня поверх очков, – в случае, если сам поговорю с твоим Менахемом.

Что делать… Я взялся, было, за кольцо, но сразу же передумал. Попробую-ка самостоятельно! Напрягся, загадал «два на три», и окно появилось.

– Рабби, привет!

– Ты где?

– На Земле, в гостях у Кфира-штраймлмахера…

У меня за спиной раздался звук падения тела. Я обернулся: Кфир-штраймлмахер тряс лежащего бревном на полу Физю. Потом отвесил ему несколько звонких пощечин, и тот открыл глаза.

– Это просто шок! – прокомментировал рабби, – я слушаю тебя, дружище.

Но не успел я и рта раскрыть, как в разговор вмешался Кфир и быстро-быстро принялся что-то говорить Менахему по-еврейски, а тот так же быстро стал ему отвечать. Я посадил бледного Физю на стул, сдернул с него шляпу и стал обмахивать ею его лицо.

– Нет! – завопил он, – нельзя! – Выдернул шляпу у меня из рук и надвинул на самые глаза. – Шляпу снимать нельзя, под ней у меня нет кипы!

– Я считаю, что здоровье важнее условностей.

– Это не условность, это дань уважения богу. Разве возможны мгновения, когда ты не уважаешь бога?

Я не нашелся, что ответить и стал прислушиваться к диалогу двух евреев. Менахем, заметив это, перешел на русский язык, Кфир, быстро смекнув, в чем дело, последовал его примеру.

– …Тогда я взял трех своих лучших учеников, и мы пошли искать усадьбу Яна Ковалевского, так все и началось – рабби остановился и перевел дух.

– Бесэ́дэр (Ладно). Покажешь мне вашу землю обетованную?

– А мне? – подал голос Физя.

– Ой вей! Куда же тебя девать? Витослав, устроишь?

И я устроил. Когда через полчаса я готовился отправлять гостей обратно, дабы они успели к шаббату, Физя заявил: – Я хочу остаться здесь.

– Здесь нельзя. Я дам тебе адрес там, на Земле. Там ты вступишь в общину и через один год и один день… Если, кончено, захочешь... И тогда милости просим.

– Тода́ раба́ (Спасибо большое), увидимся через год!

Когда гости исчезли, рабби сказал: – Ты не представляешь себе, как я тебе благодарен. Останься на шаббат, скоро придут Ядринец, Витовт и Казимирович...

– Казимирович? У тебя с ним, мне казалось, сложились не очень хорошие отношения, или я чего-то не понимаю?

– Он не любит евреев, но Ядринец попросил, и я не мог отказать. Похоже, у него серьезный разговор.

– Ладно, проехали... Что насчет шляпы?

– О-о-о! Ты волшебник, который нашел другого волшебника. Я раньше о нем много слышал, но лично знаком не был. У нас оказалось столько общих знакомых! Он предложил мне штраймл из канадского соболя!

– Фигасе! То есть, ахали цели!

– Ты думаешь, в нем жарко? Ничего подобного. Рабби Кфир владеет американским секретом обработки шкурок, он может сделать штраймл легким! Но и потому дорогим. Пять тысяч!

– Рублей?

– Долларов!

– Где ты возьмешь такие деньги?

– А вот! – рабби подошел к угу и вынул из какой-то ниши тряпичный сверток. – А вот! – Он развернул его и высыпал на стол содержимое: несколько десятков красивых и не очень минералов. – Недаром же я столько лет учился откалывать образцы. Теперь я делаю это не хуже Певеня и Слободана!

– Они знают об этой заначке?

– Конечно, я же консультировался с ними. Например, вот этот невзрачный камушек – будущий бриллиант. Его правильно огранить – произойдет чудо, и он заиграет множеством веселых радуг… Мы с рабби Кфиром уже и об этом договорились.

– Как вы все успели?

– Два еврея, чувствуя очевидный профит, понимают один другого с полувзгляда, с полуслова и договариваются мгновенно.

– А у русских разве не так?

– У них после полувзгляда и полуслова обязательно должен состояться еще и полупинок… Извини, это я пошутил. А вот и шеф!

– Шолом, хозяин, привет, Витослав! А где Людмила?

– На огородах, скоро придет.

– Рабби, сколько у нас времени до наступления шаббата?

– Около часа.

На пороге появились Казимирович и Витовт.

– Ну вот, все в сборе. Я хочу поставить вас в известность о разделе власти в общине.

Лица остальных присутствующих вытянулись, я пощупал свое: оно тоже утратило привычную геометрию.

– Здесь присутствуют люди, – как ни в чем ни бывало продолжал Ян, – в той или иной степени наделенные властью, не важно – духовной ли, административной ли… Рано или поздно численность нашей общины начнет возрастать, и появятся другие поселения, поэтому назрела необходимость создать несколько ветвей управления. На ближайшем вече я заявлю о том, что складываю с себя обязанности духовного наставника и остаюсь просто советником. Обязанности наставника, задающего направление движения в духовном плане, я хочу передать Витославу. Извини, Казимирович, при всем твоем богатом опыте ты на эту роль не подходишь, хотя раньше я готовил к ней именно тебя. И не вздумай интриговать; я знаю, за тобой водится этот грешок. Отныне я ставлю на Витослава свою постоянную защиту от любых козней. Мало ли, что предстоит ему впереди… Друзья, данной мне властью я не выношу это на обсуждение, а просто ставлю вас перед фактом. Казимирович, твоя роль будет не менее, если не более ответственной. Ты будешь главным соглядатаем, начальником приказа тайных дел. Витовт, ты – главный администратор, каковым был до этого момента Витослав, а рабби Менахем будет курировать вновь прибывших – готовить их к новой жизни, расселять, кормить и вводить в курс дела. Все остальные должности будут выборными. Самоотводы есть?

Тишина.

– Вопросы есть?

Мертвая тишина.

– Видишь, рабби, я отнял всего пять минут. Благодарю всех за внимание и откланиваюсь. Буду через час.

Глубочайшая тишина. Выходя, Ян столкнулся на пороге с Людмилой.

– Папа, я все слышала! Это плохо?

– Ян сгреб дочку в охапку, нежно обнял, сказал: «Все хорошо!» и вышел. Вокруг запели сверчки. Я спохватился и крикнул ему вдогонку: «А Валик?». Ответа не последовало. Мне стало неловко, и я пробормотал:

– Как же так? Мы друзья детства, пришли сюда вместе, столько оба хлебнули… Хотя… Я теперь духовный наставник? Тогда назначаю Боголепа директором нашей единственной школы. А впоследствии он будет заведовать всей системой образования на Гее. Быть по сему!

Остальные тихонько вздохнули. Каз, ни к кому конкретно не обращаясь, произнес:

– Я, пожалуй, пойду?

Я взглянул на рабби. Тот вздохнул еще раз и ответил:

– Задержись. Нам есть, о чем поговорить, а потом останешься на шаббат… Если захочешь…

Теперь пришла очередь вздыхать Казимировичу. Потом он спросил у хозяина:

– У тебя найдется листок бумаги и карандаш?

– Зачем?

– Пойду к твоей Стене Плача. Кто хочет составить мне компанию?

Я сделал шаг вперед, Витовт подумал секунду:

– И я!

Во дворе было всего два столика и два кресла, и рабби Менахем уступил очередь Казимировичу, а я – Витовту.

Потом у нас состоялся странный разговор. Витовт сказал:

– Знаете, мне не нравится сам факт распределения ролей. Я догадываюсь, для чего это нужно и что будет потом. У нас расширится контакт с Землей, потом мы потеряем контроль, и… как бы их назвать… пришельцы, наши бывшие соотечественники, откроют двери конторе и бизнесу. Сюда хлынут силовые структуры, авантюристы и предприниматели, начнут строить отели, охотиться, качать нефть с плавучих платформ… Не выдержим, даже магия нас не спасет. Гея будет обречена, и мы ничего не сможем сделать!

– А мы возьмем это дело под контроль, – ответил рабби, – считайте это заговором с благими целями. Кто за?

Единогласно.

Через два дня было вече. Как всегда, никто из собравшихся большого энтузиазма не проявлял: ну, разделили, так разделили. Самую эмоциональную реакцию вызвало назначение рабби Менахема, о котором сложилось мнение, что «это странный тип, себе на уме», но особо возражать никто не стал. Зато горячий отклик вызвало распределение выборных должностей. Например, было много предложений типа: «А пускай-ка наша академия наук тоже иногда, засучив рукава, приходит покопаться в земле!». На что я категорически возразил, что, мол, еще ни разу не было такой необходимости, и, надеюсь, не будет и впредь. И вообще, давно пора забыть эти совдеповские штучки – выезды итээровцев в колхозы, на стройки и кагаты… «Вы еще ДНД организуйте – советскую народную дружину…».

Единогласно выбрали Шемяку главным по охране правопорядка и подчинили его Казимировичу. Шемяка выбрал себе в помощники Борича, Шукшу и еще десяток крепких ребят из бывшего Горяевского гарнизона. А в конце собрания я взял слово.

– Как вы отнесетесь и идее создания большого музыкального коллектива, в который вошли бы музыканты, певцы, танцоры и вообще, кто угодно, по желанию?

Некоторые ответили, что мы, мол, и так иногда сами поем… Но основная масса жителей Добра восприняла идею с радостью.

– Тогда я попрошу желающих не расходиться после окончания вече.

Таковых оказалось аж четырнадцать человек.

Эта часть собрания затянулась часа на два. Мы решили приобрести на Земле инструменты – ударную установку, контрабас, виброфон и три гитары, а также много музыкальной мелочи – маракасы, кастаньеты, треугольник, бубен и прочее. Валик сказал: «Наверное, я сумею играть на контрабасе, это же большая скрипка!», на что Рада ответила: «Пожалуйста, не надо, мы все слышали, как ты поешь!». Потом мы пошли в пещеры и выбрали небольшое помещение для хранения инструментов, а на следующий день я с помощью кольца добыл искомое, плюс доставил на Гею свое старое, простоявшее все это время в сарае, фортепиано… Но об этом в другой раз.

XXXVI. Землетряситель

День Перуна седьмой девятицы Лады,

или восьмое жнивеня.

По-земному, 19 июля, среда.

Это случилось два дня назад. Стояла душная тропическая ночь. Я спал неглубоко, наверное, из-за порождаемой духотой истомы, но вдруг проснулся от неожиданно охватившего меня ужаса. По всему телу выступил противный пот – будто по нему ползали полчища муравьев. Постель мгновенно промокла, и я, недолго думая, решил отправиться к морю, чтобы искупаться в ласковой прохладной воде. Я шел и размышлял, что же меня разбудило? Страшный сон? Нет. Наоборот, мне снилось что-то приятное. Какой-то звук? Но какой? И почему его услышал только я один? Я замер и прислушался: немного звенело в ушах, слегка стучало в висках, впереди привычно шуршали волны, сверчки молчали, ветра не было. Я глубоко вздохнул, и уже сделал, было, шаг, как меня опять окатила волна беспричинного животного страха. Но, кажется, я ощутил еще и какую-то вибрацию. Ощутил даже не ушами, а скорее, всем телом. В своей роще тревожно закричали карки, в дальнем лесу – попугаи, в некоторых окнах зажглись свечи. И тут я догадался: инфразвук, низкочастотные колебания за пределами слышимости уха, но порой воспринимаемые всем телом. Окунувшись на несколько секунд в воду, я быстрым шагом поспешил к Яну и встретил его, идущего через поселок перпендикулярным моему курсом.

– Привет! Ты куда?

– Привет. К физикам!

– Ты слышал это?

– Еще бы!

– Как думаешь, что это было?

– На нашем острове проснулась сейсмическая активность.

– Эльбурз?

– Вероятнее всего. Зря ты его сотворил… Шучу. Теперь сам расхлебывай. Зайдем на поляну богов, поговорим со Сварогом.

Еще издалека мы увидели на поляне неяркое свечение: истукан Сварога тихо истекал оранжевым светом. Сам Сварог ответил на наше приветствие вздохом.

– Что вы хотите?

– Мы боимся. Похоже, в недрах Геи начался какой-то процесс, кабы чего не вышло!

– Я как раз пытаюсь в этом разобраться.

– Что значит, разобраться? Ты же бог, а это – твоя вотчина!

– Твоя машина раньше всегда тебя слушалась, никогда не глохла, четко отвечала на движения рулем и педалями, не требовала замены изношенных деталей?

– Не всегда, но…

– Сейчас это происходит со мной. Ступайте спать, я за всем слежу. Ваше вмешательство не требуется, во всяком случае, пока.

Мы с Ядринцом переглянулись и отошли.

– Знаешь, я бы сейчас закурил.

– «Марльборо»…

– Трубку… Гм, отставить, ахали цели!

– Есть ахали цели!

– Так-то лучше. Пошли спать.

Больше в эту ночь ничего не произошло, не произошло и в следующую, и мы успокоились.

А сегодня ночью все повторилось в точности, как и позавчера – неощутимая ухом вибрация и чувство страха. На этот раз я не спал и засек время: не успел сосчитать до двадцати, как все прекратилось. Многие в панике успели выскочить из домов и забегали по поселку, не понимая, что случилось, и куда следует бежать, а карки заголосили и произвели на свет месячную дозу высококачественных удобрений. Но особенно меня порадовал Валик: он, не спеша, вышел из дома, оценивающим взглядом окинул окрестности, присел на скамейку и включил ноут.

– Импульсы идут с Земли, – сказал он, когда закончились двадцать жутких секунд, – щас мы найдем их источник! Он наклонился над монитором и просидел так не менее получаса, порхая пальцами по клавиатуре и изредка прикасаясь к тачскрину.

– Я и так догадался, что из-под земли, не подумав, брякнул я, – а откуда же еще?

– Я имею в виду не нашу землю, не Гею, а планету Земля!

– Как такое может быть?

– Вот это я и хочу выяснить.

К нам подошел Ядринец.

– Я сейчас связался с Ливиусом…

– А не поторопился ли ты?

– Лучше перебдеть, чем недобдеть. Мало ли… Вдруг придется экстренно покидать Гею!

– Погоди, – не отрываясь от экрана, – пробормотал Боголеп, – сдается мне, в этой версии реальности конторе удалось создать какой-то прибор, аналогичный моему «мыслетрону», и они проводят его испытания. Сейчас очень важно установить, есть ли у них обратная связь? Другими словами, ведают ли они, что творят? Если так, то у них должен быть хорошо законспирированный осведомитель. Я как раз сканирую эфир…

– Наша помощь нужна?

– Пока нет. Если что, я позову.

Мы с Яном побрели к морю.

– Может, попробовать опять откатить время назад и попробовать найти более подходящую реальность?

– Скорее всего, чем больше откатов мы сделаем, тем больше найдем новых проблем. Боюсь, что они уже появились, и вот-вот проявят себя. Здесь надо другое: не послать ли нам кого-нибудь в стан врага с большим запасом полномочий? Когда-то, как мне помнится, тамошние бесплотные при участии Репеха изумительно справились с такой задачей!

– Сейчас уже не те времена… Хотя, попробовать можно. Кого ты предлагаешь откомандировать?

– Двоих: тебя и Казимировича. Ты будешь старшим. И, вот еще что: пригляди за ним. В последнее время касательно него у меня появились некоторые подозрения.

– Ты что? Каз? Не верю!

– И мне не хотелось бы… Согласен?

– А у меня есть выбор?

И тут почва под ногами слегка дрогнула.

– Они делают успехи! – воскликнул Ядринец. Сколько времени тебе необходимо на сборы?

– Пять минут!

– Тогда прощай. Казимировича я немного задержу… И да помогут тебе все наши боги!

Очень хорошо, что земные сутки оказались практически равными геянским. Когда я «вылупился» в земной реальности, стояла глубокая ночь. Вдруг у меня в ушах зазвучал голос Валика.

– Как слышимость, путешественник?

– Где я? – ответил я мысленно.

– А какой адрес ты заказал кольцу?

– Подальше от посторонних глаз, но в городе.

– Ты в таксофоне на углу Петровского и Артема, возле транспортного предприятия. Отсюда за пятнадцать минут ты дойдешь до своего дружбана Володи. Как можно чаще становись невидимым! Магию для перемещения не применяй, засекут. Ежели чего, запасной адрес – домик Беляны. Она в курсе.

– А где Каз?

– Уже отправили следом за тобой. Насколько я могу судить, он недалеко от Яновой усадьбы на территории, созданной нашими друзьями запретной зоны. Тебя он пока не видит. Включи кольцо, пусть оно показывает тебе его перемещения.

– А если он что-то заподозрит?

– Исключено, Ян немного поработал с его мозгами. Он получил задание обнаружить аппарат, посредством которого на Гее создаются тектонические волны, и, по возможности, вывести его из строя. Ты пока свободен, можешь даже немного поспать у своего Володи.

Несмотря на поздний час, Володя бодрствовал.

– Как ты здесь оказался?

– Служебная командировка. Как ты изменился…

– Все таки, мне пошел уже седьмой десяток! А ты хорошо сохранился!

– Наш геянский климат способствует. Знаешь что, бери Светлану, и давайте к нам на ПМЖ. Оздоровим, подлечим… Вот, устраним проблему, и милости просим!

– Я, как чувствовал, что у вас что-то неладно. Рассказывай.

– В конторе создали устройство, способное устраивать у нас землетрясения. А может, оно еще чего-то умеет. Сейчас они явно его настраивают.

– И вас трясет?

– Не так, чтобы очень, но думаю, пока это только цветочки.

– Какова моя роль?

– Предоставить мне временную жилплощадь. Я пока тайный агент, и никто не должен знать, что я здесь.

– Сейчас я разбужу Свету, и мы будем пить кофе.

– Не стоит, я пока сделаюсь невидимым… Мы думаем, что у нас завелся крот, его специально послали чуть позже, чем меня. Я знаю его задание, а он мое – нет.

– Он маг? Он может тебя обнаружить?

– Один из самых продвинутых, но он не всесилен.

– А за ним нельзя проследить с Геи?

– Сложно, для этого пришлось бы создать слишком мощный канал, который легко засечь. Мы не знаем, на что в действительности способна контора. Лучше иди и ложись спать. Я тоже прикорну… Можно, я прилягу на этот диванчик? А завтра поговорим.

– Не вопрос, только теперь я вряд ли усну…

– Уснешь, – тихо возразил я, улыбнулся, слегка повернул кольцо, и стало так. Потом я направил свое внимание на Казимировича.

Картинка, которую показывало Шломо, шибко походила на те, которые дают приборы ночного видения – все в зеленых тонах, но видно весьма отчетливо. Каз выделялся на фоне более темных кустов ярким изумрудным пятном. Он тихо шел в сторону усадьбы Ядринца. Охрану я видел тоже, но Каза она явно не замечала. Он прошел буквально в метре от ближайшего часового, и тот остался стоять неподвижно, глядя сквозь лазутчика куда-то в пустоту. Я видел, как Казимирович спустился в подвал, в котором когда-то располагалась магическая лаборатория Яна, и подошел к предмету, по форме напоминающему холодильник. Рядом с ним на стуле сидел, свесив голову, уже знакомый мне полковник Шалимов.

– Полковник, – тихо произнес Каз, – негоже спать на рабочем месте. Эта штуковина и есть землетряситель? Ай-яй, нехорошо. Мы ведь договаривались не об этом! Я ведь тоже могу нарушить договор! Вы хотели проникнуть на Гею? Я обещал устроить вам проход при условии невмешательства в ее природу.

– Начальство заставляет, – пролепетал Шалимов, мгновенно встрепенувшись. Землетрясения – фигня, мы и не такое можем!..

В этот момент висящие над моей головой часы неожиданно и громко бамкнули двенадцать раз.

– Двенадцать часов – автоматически произнес Шалимов.

– Кажется, нас выследили, – ответил Каз, и замолчал, прислушиваясь. Потом принял несколько йоговских поз подряд – и исчез, а Шалимов так и остался сидеть с отвисшей челюстью.

XXXVII. Доска уиджа

День Дажьбога седьмой девятицы Лады,

или девятое жнивеня.

По-земному, двадцатое июля, четверг.

– Витослав, это что за спектакль?

Голос Каза звучал у меня в ушах громче Валикового.

– Это помехи в эфире, – ответил я, дурачась.

– Какие помехи? – растерялся Каз, – Ты где? Ага… Ты тоже на Земле? Следишь?

Я мысленно сплюнул.

– Это случайность. Что за дела у тебя с Шалимовым?

– Я давно подозревал, что они готовят какую-то каверзу, и, когда в день открытых дверей он попытался меня завербовать, я сделал вид, что почти купился на его заманчивое предложение, но колеблюсь.

– Что он тебе предлагал?

– Чтобы в нужный момент я открыл проход для штурмовой бригады, а они мне за это прощают все старые грехи и дают работу в их конторе по моей редкой специальности.

В этот момент у меня в ушах раздался громкий свист, и я потерял сознание. Когда я пришел в себя, меня тормошили с двух сторон – Володя снаружи и Казимирович изнутри. Друг друга они не слышали, это почему-то показалось забавным, и мои губы сами по себе разъехались в улыбку, при этом мысленно я произнес непечатное слово. «Слава богу!», – сказал Володя; «Слава богам!», – как эхо, прозвучал Казимирович, и материализовался рядом с нами. Володя вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

– Насколько я помню, ты Казимирович? Привет! Какими судьбами? У вас проблемы?

– К сожалению, теперь и у тебя тоже.

– То есть?

– По нас стреляют из неизвестного тебе оружия.

– А вам оно известно?

– Частично.

– И что теперь?

– Мы тоже будем стрелять.

– Из чего?

– Из себя… Из головы… Короче, это магия… Садись в пашчимоттанасану…

– Это как?

– Сядь на пол с прямыми ногами и наклонись с прямой спиной лбом к коленям.

– Это невозможно!

– Смотри на меня… Осторожненько… Вот так!

– Я так не смогу!

– Наклонись, насколько тебе удобно, лишь бы спина оставалась прямой. Если что, это должно помочь.

– А что «если что»?

– Не знаю. Допустим, неожиданное сильное недомогание.

– Других поз, полегче, нет?

– Попробуй макарасану.

– Как это?

– Просто ложись на живот, вытянись, руки вперед, лоб на пол.

– И что?

– И все. Так и лежи.

– Как долго?

– Не знаю.

– У тебя есть ученики?

– Есть.

– Я думаю, они тебя не любят и боятся.

– Совершенно верно, на то они и ученики!

– Ты слишком жесткий!

– Зато я справед…

Я ничего не почувствовал, но сидящий в позе лотоса Казимирович, вдруг запнулся, обмяк, завалился на бок и перестал дышать.

– Ах вы, вашу… ахали цели! – Во мне вспыхнула ярость.

– Шломо, одностороннюю картинку!

Я получил вид два на три на вчерашнюю комнату сверху: пустой стол, на котором на большой черной салфетке лежала толстая полированная пластина из непонятного темно-серого материала, размером чуть меньше обычной книги. На ней, ладонями вниз, лежали две пары рук. Рядом стоял большой тридцатидвухдюймовый монитор.

– Будем стрелять?

– Нет, я сам!

Я облачился в энергию Ядринца, зачерпнул ее пятисекундную порцию и всю вложил в короткий импульс. Там что-то громко треснуло, мой экран мигнул и показал расколовшуюся плиту. Монитор врагов потемнел, и в воздухе над ним проплыл седой дымок. На полу неподвижно лежали Шалимов и какой-то молодой парень в полевой форме без погон, в наушниках, подключенных к сотовому телефону. Следя краем глаза за неприятелем, я подобрался к Казу. Тот с выражением лица «обкурившийся паучок», кряхтя, попробовал подняться на ноги, но потерял равновесие и сел на пол.

– Ты как?

– Бэ-четыре… Ранил!.. Вишь, че они применили – доску уиджа из дымчатого кварца. Заметь, не из обсидиана, как можно было бы ожидать, а из кварца…

– И что?

– На ней нет символов. Они появляются на ней во время работы, как на экране планшета. Попробуй подсмотреть, к чему или к кому они подключаются, это – как радио, настроенное только на одну станцию… Однако, мощное, ахали цели!

– А мы сейчас Валика подключим.

– Валик – это кто?

– Извини, это Боголеп. Мы с ним друзья детства, и его земное имя Валентин.

– Ха-ха! Ну, звони Валику.

– Это я, я все слышал. Казимирович, убедительно тебя прошу прилюдно меня Валиком не называть. Витослав, это касается также и тебя!

– Мы поняли. Извини!

– Так, внимание… Секундочку… Я вошел в контакт с этой штукой… Его источник ментальной энергии мне незнаком… Не такой принцип, как у мыслетрона, но эффект похож. Я так и знал, что рано или поздно… Что будем делать?

– Ты можешь эту штуку испортить? Или нет, лучше к… ахали цели, ее взорвать!

Пауза.

– Наблюдайте, это должно быть красиво!

Ничего не произошло.

– У нее на входе предохранители, у меня не хватит мощности. Давайте, я просто вас обоих оттуда заберу?

– Сейчас мы посове…

И мы оказались на поляне истуканов.

– Простите, ребята, но через полсекунды место, где вы стояли, превратилось вот в это…

Перед нами возникла картинка. Мы вздохнули, почесали затылки, а Валик – другое место.

– Спасибо!

– Не за что. Сейчас бы вас отскребали от асфальта. А может, и нет. Вас бы просто приняли за рисунок уличного художника.

– Конечно, если эта штука сотрясает почву, то, что ей стоит расплющить парочку во-от таких парней?

С этими словами Каз поднял кверху большой палец.

– Ты можешь что-нибудь придумать?

– Постараюсь, но боюсь, это будет не завтра.

– Действуй, не торопись, мы пока вручную отбиваться будем!

– И тут Валик воскликнул:

– Генерал! Когда-то он превращал серверы машинного разума в пыль!

Он пробежал пальцами по клавишам, щелкнул мышкой, перед нами возникло такое же «два на три», и в нем появился генерал.

– Приветствуем тебя, светлейший князь! Чем это ты занят?

– А чем может заняться генерал на пенсии? Встретиться с боевыми друзьями? Распить с ними бутылочку «Арагви»? Пойти на «Спартак» – «ЦСКА»? Прошвырнуться с ветерком по окружной? Выйти на свой балкон на двадцать четвертом с бутылочкой «Жигулевского», закурить любимую «Новость» и обозреть пейзаж с трубами на горизонте? Сижу, вот, тоскую… Рыбу ловлю и обратно выпускаю. А тут еще беда – потеря памяти: что-то напрочь забыл, и это что-то вмещает в себя – ни много ни мало – лет двадцать… Никак не вспомню, как я оказался на Гее. Спрашиваю бойцов – они пожимают плечами. Это местный климат так действует? Чей-то меня на Землю вдруг шибко потянуло… Вы что-то хотели?

– Помнишь, ты с машинным разумом воевал?

– Кто такой этот машинный разум?

Валик отключил звук:

– Плохо дело… Попробую восстановить ему память.

– Не надо! Ты уже смещал время, тасовал пространства… Я сейчас понял, что тоже кое-что забыл. Например, войну генерала с машинным разумом… уверен, что этот случай не единичен. Все забыли то, чего, по логике этой реальности, не было, не могло быть. Все – и на земле, и на Гее.

– Не сей панику. Я думаю, это можно исправить.

– Как?

– Пока знаю точно, что мой комп не потянет.

– А откат ты не предусматривал?

– Кто же мог знать? Я проделал такую титаническую работу!..

– Главное – итог. Это не школа, это – жизнь. Здесь отметки ставят не за старательность и прилежание, а за результат. Ладно, попробую активировать на подвиги кольцо…

– Шломо!

– Я все слышало… Я не смогу, я не в той весовой категории.

– Кто может?

– Если посох не сможет, тогда никто.

Мне не хотелось браться за посох, но еще больше не хотелось просить об этом Яна, и я призвал посох к себе. Он появился у меня в руке через мгновение, и я, никуда не торопясь, осмотрел его еще раз. Кнопки «Пауза» и «Поиск» остались на его рукоятке, сильно контрастируя с основным дизайном. Интересно, что будет, если нажать одну из них? Кнопки «Пауза» я боялся: а ну, как… «Поиск» же особых опасений не вызывал... Ладно, чуть позднее поупражняемся, а сейчас надо дело делать. Я сосредоточился и отдал артефакту мысленный приказ. Что теперь? Взмахнуть? А как? Сверху вниз, или слева направо? А может, сделать выпад, как шпагой? Наверное, это будет чересчур… И я просто помахал этой штукой в воздухе, будто кого-то приветствуя. В первую секунду не произошло ничего, во вторую нас с Валиком страшно стошнило. Подняв глаза к невыключенному экрану, я увидел, что генерал тоже согнулся в три погибели… О боги! Я поторопился! Я не ограничил сферу действия команды только одним островом Яна. Теперь память проснется не только у воздухан, но и у всех жителей Земли. Или нет?

– Ахали цели! – выкрикнул я, потом помолчал и добавил подслушанное у рабби еврейское ругательство. – Шлемазл! Шлемазл! Шлемазл!

XXXVIII. Судьбы

День Дажьбога седьмой девятицы Лады,

или девятое жнивеня.

По-земному, двадцатое июля, четверг (Продолжение).

– Тебе чего?

– Прости, друг. Мне показалось, что у тебя проблемы?

Я оглянулся: у меня за спиной стоял Брэд Питт… В смысле, Обос.

– Да. Ты, вот, умеешь разговаривать, кольцо мое – тоже. А вот этот Буратино, – я взмахнул жезлом, – деревяшка-деревяшкой!

– Я дам тебе дружеский совет: не ругай его, если обидится – беда будет!

– Он живой и разумный? А говорить не научился!

– Он умеет говорить, но не может, он заговоренный.

– Кто же его так?

– Вы называете его серым.

– Кто он?

– Вестник. Можно сказать, посланник. Но любое название будет весьма приблизительным.

– Ладно, я извиняюсь… А ты поймешь, когда он захочет что-нибудь сказать?

– Пойму, но он пока не хочет. И он тебя прощает. А на Ядринца обижен.

– Почему?

– Нет ответа.

– Хорошо, спроси у него, у кого восстановилась память – только у островитян, или у всех без исключения?

– У всех. На Земле у многих возникли распри и ссоры, когда они вспомнили то, чего в новой реальности не было. Психотерапевты зарабатывают большие деньги, ученые строят гипотезы… Но здесь уже ничего не поделаешь. Если хочешь, я буду вашим переводчиком – твоим и Ядринца.

– Спасибо!

Генерал перестал издавать специфические звуки, утер губы рукавом и хрипло спросил:

– Что это было?

Извини, мы немного прочистили всем мозги, в том числе, себе и тебе.

По моему мнению, вы более промыли мне желудок, ахали цели… Хотя нет, мозги… Я вспомнил!!!

– Что вспомнил?

– Все!!!

– И машинный разум?

– И машинный разум!

– Ты в состоянии жахнуть еще раз?

– По нему? Сейчас?

– Можно чуть позднее, и не по нему… Я наведу. Иди к нам, чтобы общаться живьем, а не через окно.

– Сейчас приду, и мы жахнем! Э-эх, размахнись рука, раззудись плечо!..

– Чё это он?

– Валик, это Кольцов, русский поэт девятнадцатого века. Я – и то знаю!.. А вот и Ян идет.

– Привет, орлы-воздухане! Опять куролесите? Весь поселок блюет дальше, чем видит, и я в том числе!

– Мы восстанавливаем пропавшую информацию из предыдущей реальности. Случайно получилось так, что и на Земле тоже.

– То есть, вскорости опять появится машинный разум?

– Я не знаю…

– А я знаю. И к нему присовокупится новое оружие, которым они трясли нашу Гею! Когда вы начнете сперва думать, и лишь потом что-то предпринимать? Витослав, остановись, присядь и подумай, как это исправить. Не торопись, а то опять дров наломаешь. Но за то, что вернул мне память – личное спасибо. Теперь я буду очень долго пребывать в раздумьях…

– Привет, ребята!

– Привет, генерал!

– По ком надо жахнуть?

(Ядринец) – Отставить! Витослав, сядь и подумай. Генерал, извини! Обос, а что ты здесь делаешь?

– Я переводчик. Никто, кроме меня, не понимает язык твоего скипетра.

– Что он говорит?

– Он говорит: пусть Витослав создаст еще одну кнопку: «анду» – откат.

– Ага, – пошутил я, – и остальное «кверти» в придачу…

Тут же по всему моему телу пробежало что-то вроде электрического разряда, и я дернулся.

– Перевести? – ехидно спросил Обос.

– Спасибо, и так все понятно.

– То есть, генерал, мы сложим оба действия вместе. Вот появилась «анду», ты бахнешь, а я ее нажму. Обос, спроси: скипетр не против?

– Скипетр, если так можно выразиться, развеселился.

– Генерал, ты готов?

– Да.

– Тогда три, четыре… Давай!

Воздух на мгновение загустел и стал, как желе. У всех, даже у генерала, перехватило дыхание.

– Валик, глянь туда, в логово врагов. Сможешь?

– Сплошная каша… Земной мир перестраивается медленнее, чем наш… Вот результат: машинного разума вроде бы нет, землетрясителя тоже… Подполковник Шалимов лежит без сознания, но живой… Ура, товарищи!

– Что еще ты видишь?

– Много растерянных людей, насколько ДТП, везде переполох, даже птицы летают и кричат… Несколько критических ситуаций с самолетами в воздухе, но, слава богам, обошлось…

– Представляешь, какое это мощное оружие – я имею ввиду посох!

(Обос) – Посох не даст использовать себя в качестве оружия!

– А орудия защиты?

– Где грань между защитой и нападением? Сейчас включаются законы шахмат, теперь вы – соперники, обменивающиеся ходами. У них был слабый ход, у вас – очень сильный. Или возьмем не шахматы, а бокс. Они провели слабый, разведывательный джеб, проверяя больше себя, чем вас. Вы ответили очень мощным и убедительным кроссом. Предложите ничью, я думаю, они согласятся, на какое-то время затихнут и будут готовить более мощный удар.

– Я подумаю, и, если что, откомандирую на Землю нашего парламентера. Сейчас нужно все взвесить. Спасибо за совет!

Ян, дело сверхделикатное, тебе светит командировка на Землю. Но это чуть погодя. А сейчас я сгораю от нетерпения, хочу продолжить наш последний разговор с того момента, когда ты сказал, что, по видимому, духовный рост ничему не противоречит.

– Познавая противоречия, мы становимся выше их, и, стало быть, счастливее.

– На мой взгляд, это утверждение неубедительно.

– Ладно. Ты ведь не будешь спорить с утверждением, что для любого человека главное – это счастье, что на самом деле все мы ищем только счастье. Но каждый понимает его по своему. Один полагает, что счастье – в большом количестве возможностей, которые можно приобрести за деньги. Второй уверен, что счастлив тот, кто получает все больше и больше знаний. Третий – что счастье зависит от отношений между людьми, четвертый уверен, что это следствие неистовой веры в сверхъестественное – в Богов, астральных сущностей, пришельцев… Ты видел когда-нибудь пятидесятника только что получившего энергетический удар по голове, как они считают, от снисхождения духа божьего? А потом они начинают лепетать бессмысленные слова и звуки, будучи убежденными в том, что говорят на иных языках, как некогда христианские апостолы. В науке это называется глоссолалией. Она может появляться в состоянии транса, во время сна и при некоторых психических заболеваниях. Иные видят счастье в сибаритстве – в возможности ничего не делать, но развлекаться, сытно есть и много спать.

Но никто никогда счастья не достигает. Наевшийся рано или поздно проголодается, получивший «святого духа» придет в чувство, богатый захочет еще большего и будет трястись за сохранность того, что уже имеет. Охотник за знаниями, в конце концов, обязательно впадет в отчаяние, когда до него дойдет, что узнать все на свете невозможно. И у одних останется только надежда, а у других появится уверенность в бессмысленности жизни.

– Ну, а мы, родноверы-воздухане?

– Пока мы ничем не лучше других, ибо стремление к счастью использует веру. Мы верим в реинкарнацию, авраамисты – в рай и ад, а я стараюсь на место старых верований аккуратно внедрить новое.

– Во что мы будем верить?

– В возможность прижизненного достижения счастья.

– Ты это серьезно?

– Абсолютно.

– В одно из своих посещений Паруса я видел свои скрытые чаяния и заказал обстоятельства следующей жизни. Это все неправда?

– Обращаю твое внимание на формулировку: «возможность прижизненного достижения счастья». Смекаешь? Не вышло – перерождайся и начинай сначала.

Белка в колесе.

– Отнюдь. Ты знаешь, что такое память души?

– Звучит красиво.

– Если в прошлых воплощениях ты научился плавать, или ездить на велосипеде, то в следующем тебе понадобится на учебу не более получаса. На самом деле ты будешь не обучаться, ты будешь вспоминать. Твой опыт остается в подсознании. Это касается всего – тяги к знаниям или спорту, умения быстро находить наилучшее решение в трудной ситуации, особенностей характера и состояния здоровья. Ты, как и любой другой, родишься с предначертаниями. И одно из них будет стремлением к духовному росту. Это твой путь, это путь каждого из нас.

– А как остальные семь миллиардов?

– Они дойдут до абсурда. Капитализм заставит их производить и покупать все больше и больше продукции, ибо в этом его суть. И однажды наступит его крах. Сначала случится обычный кризис, потом он углубится, одна за другой перестанут действовать все социальные структуры, прекратятся подача воды, газа и электричества, исчезнет Интернет, закроются магазины, общество разобьется на группы, главная цель которых – выживание любой ценой. И мир погрузится в хаос.

– Откуда ты знаешь?

– Это прогноз одного английского профессора-астрофизика по имени Стив. Когда-то мы провели вместе несколько часов, и он так проникся доверием ко мне, что сказал: «Ян, я надеюсь только на тебя. В будущем твои идеи смогут спасти человечество».

– Так как действовать мне?

– Не знаю, пользуйся интуицией!

XXXIX. Счастье

День Параскевы седьмой девятицы Рода,

или двенадцатое жнивеня.

По-земному, двадцать третье июля, воскресение.

Эти дни я провел в раздумьях. Легко сказать: «Пользуйся интуицией» – и сразу умыть руки! Мне не давала покоя одна мысль: смогут ли те, кто ушел с Земли, полностью перестроиться для новой жизни, как это говорил Ядринец. Или это суждено лишь их детям, или даже внукам, родившимся на Гее и имеющим весьма отдаленное представление о далекой прародине? Я рассказал о своих сомнениях на ближайшем вече и совсем не удивился, когда Шемяка ответил за всех:

– Мы тоже сообща думали над этим, и результат получается малоутешительным. У нас всех еще земная закалка, может, действительно, это удастся нашим детям… Мы привыкли жить ради будущего. Сначала ради коммунизма, но я этого не помню, так рассказывали родители. Потом ради того, чтобы где-нибудь что-нибудь достать… Потом ради свободы и неограниченных возможностей… Теперь, вот, будем жить ради детей. Не бойся, Витослав, никто из нас обратно на Землю не сбежит, я уверен.

– И из молодых никто! – подал голос Велимудр, сын Тихомира и Светолики, недавно отметивший свое двадцатилетие, – нам родители всякого порассказали… Нет, мы туда не хотим!

– Не расписывайтесь за остальных! – подал голос Дивозор, – я бы вернулся. Сыт по горло всеми Эльбурзами, Парусами, карками, Ядринцами, Витославами, комароулитками… Я хочу смотреть телевизор, я хочу футбол и «Поле чудес»… Знаете, сколько я бабла заколачивал там, на Земле? У меня была мастерская при ЖЭКе, мне привозили колоды и бревна, а я превращал их в гномиков, медведей, ежиков и зайчиков, в Никулиных, Моргуновых и Вицыных, в жар-птиц и бармалеев… Черт меня дернул тогда связаться с родноверами, которые пришли заказывать своих богов! Сначала было интересно, потом надоело. Хочу на Землю! Вон, мое чадо и жена кивают головами!

– Я на Земле был фотографом, и я тебя понимаю, – Поджар поднялся со своего места и, как школьник, поднял руку. – Я тоже заколачивал бабло. Потом сделалось так, что я уже не мог смотреть на девочек с во-от такими бантами и мальчиков в перешитых гимнастерках и пилотках времен войны. И все – с оловянными глазами и надувными шариками. Меня тошнит от невест и женихов, разглядывающих свои отражения в зеркалах и торжественно окольцовывающих друг друга. А какие я снимал закаты – ведь я жил на шестнадцатом этаже! Но за закаты никто не платил. Я снимал ящериц и жуков, сов и белок, цветы и листья… Но за них тоже никто не платил!.. А здесь я просто счастлив. Скажет Ядринец, что надо еще куда-то идти – пойду, не задумываясь. Потому что это и есть настоящая жизнь, это придает смысл моему существованию и помогает внутреннему движению… Извини, Дивозор, но ты задел меня за живое!

– Значит так, – я потянул одеяло на себя, – все, кто хочет уйти, договаривайтесь, собирайтесь, и в один прекрасный день мы распрощаемся. Но учтите: это билет в один конец, обратно мы вас не примем! Кто остается, пусть ностальгирует в одиночку. Ностальгия и всякая прочая хандра разрушают психику. Расслабьтесь и улыбнитесь. Не заставляйте меня улыбать вас, как когда-то я улыбнул Мръка. Вот, уже лучше… Уже совсем хорошо… Так держать!

Но разговор на этом не окончился. Как-то так вышло, что заговорили сразу все – и те, кто был за духовное продвижение, и те, для кого быт оказался важнее всего, и даже те, кто старался держаться посередине. Гвалт поднялся неимоверный, и я уже хотел махнуть рукой и уйти, но меня остановил Богша, сын Колывана и Всемилы.

– Витослав, – сказал он, – а ну их всех! лучше приходи завтра на нашу премьеру, когда Пат коснется верхушки Сторожевой горы. Мы поставили пьесу собственного сочинения. Она называется «Рыба». Придешь?

– Кто это мы?

– Ну, мы, наш театр.

– А как называется этот ваш театр?

– У него нет названия. Зачем оно? Театр – и все!

– Сколько вас там?

– Трое, но каждый может изображать нескольких персонажей.

– Интересно! Спасибо, я приду.

***

И я пришел. Это был действительно спектакль. Он начался без звонков и объявлений, сцены не было, была более-менее ровная площадка недалеко от наших баллонных колоколов. Зрители, в большинстве своем, сидели, кто как мог. Я смотрел и думал: «Этим ребятам бы в театральный…». Основных персонажей было три: Ядринец, я и некто третий, которого звали Горазд. Весь коротенький сюжет состоял из споров участников между собой на тему: «Как правильно ловить рыбу?» и попыток показать на деле, как это делается. Я смеялся вместе со всеми и думал, как, однако точно подмечены характеры: Ядринец – лидер, часто перегибающий палку; Горазд – критически относящийся ко всему и ко всем; я – несмышленая тень Ядринца. Было смешно и обидно: а ведь верно они меня срисовали! Нужно быть более самостоятельным! Ведь в сложные моменты моя интуиция включалась автоматически и подсказывала мне верные решения. Просто не нужно ее бояться! После окончания действа я, будучи глубоко признательным актерам, горячо их поблагодарил. Теперь будет, над чем задуматься. На выходе меня встретил Ядринец.

– Ну, каково? Молодцы ребята!

– Ты был среди зрителей?

– Нет, я наблюдал за репетициями, давал советы…

Небось, это твоя задумка – немного помакать меня носом в недостатки?

– Ну, я намекнул… Ты ведь не обиделся?

– Напротив, я очень благодарен. Кстати, если у тебя есть время, расскажи, чем наше общество все-таки должно отличаться от земного?

Как я уже говорил, то, к чему мы стремимся, выражается одним словом: счастье. То счастье, которое мы испытываем, когда сбывается желание, скоротечно. То счастье, когда мы что-то приобретаем – скоротечно. То счастье, когда мы здоровы, незаметно. То счастье, когда мы богаты – скоротечно, даже если это – богатство ума. Настоящее счастье наступает только тогда, когда исчезают желания. Оно всеобъемлюще и всезахватывающе, оно свободно вытекает из всех твоих отверстий и наполняет собой все окружающее. Но дается оно непросто.

– Я думаю, что для достижения счастья нужно укротить свои желания.

– Человек не властен над своими желаниями, а, кстати, нежелание желаний – уже желание.

– Это какой-то дзен…

– Ты знаешь, что такое дзен?

– Нет. Просто так говорят…

– Тогда, пожалуйста, не называй дзеном любую игру слов, которую ты просто не можешь понять. Хотя, в данном случае, это действительно, почти дзен. И не цепляйся за названия. Если я скажу, что это тхиен, или чань, ты забросаешь меня вопросами, и на каждый мой ответ ты задашь еще два-три вопроса, и так далее. Это называется цепная реакция. Поэтому оставь названия, расслабься и займись главным.

– А как же боги?

– А что боги? Богами становятся те, кто, достигнув счастья, не ушел в нирвану, не слился с Атманом, не ушел в вечность, в небытие… Дабы помогать людям.

Зачем нужна община, если счастье – индивидуальное переживание?

– Счастливый человек излучает флюиды, ощущаемые другими, он как бы «раздает» счастье, помогая тем самым остальным, сам при этом ничего не теряя.

– Я так понял, что чувство счастья долго не держится, оно тает со временем.

– Только у тех, кто недостаточно очистил себя от желаний. Так случилось со мной. И после этого, вернувшись, я немного сошел с ума, ибо не избавился до конца от тяжелого груза прошлого.

– Ничего себе «немного»! Ты меня чуть не убил!

– Гораздо чаще убивают, находясь в обычных состояниях психики, одержимые гневом, злостью, отчаянием…

– Можешь рассказать, как ты попал по ту сторону добра и зла?

– Счастье пришло само. Оно овладело мной, я растворился в нем и не испытывал никаких других чувств. Я не потерял сознание, я все видел и понимал, и я мог вести себя так, что никто не догадывался о метаморфозе… Это трудно рассказать. Я отдал тебе тогда бо́льшую часть своей силы.

– Жалеешь?

– Ничуть. И, если ты заметил, я сильно не сопротивлялся, когда ты забирал у меня жезл без разрешения.

– По-моему, ты противился этому изо всех сил!

– Это были поддавки. Я всегда мог в мгновении ока сделать с тобой все, что угодно.

– Не верю!

– Не хочешь – не верь… Это ничего не меняет.

– Что мне теперь делать?

– Решай сам. Ты уже стал на другие рельсы в начале нашего разговора, ты уже внутренне все понял, чувствуешь это?

– Чувствую, но не могу передать словами.

– И не пытайся, просто живи с этим. В нашей общине ты будешь первым. Просто неизвестно, когда и при каких обстоятельствах это может случиться.

– А может и не случиться?

– Будешь много думать об этом – может и не произойти. Обрати внимание на чувство озабоченности, которое ты сейчас испытываешь. Рассмотри его внутренним зрением, согласись с ним и отпусти. И так делай всегда.

– Это не магия

– Нисколечко. Это доступно любому человеку, и в большом мире на Земле есть люди, которые это знают. Но нахождение в неблагоприятных социальных условиях делает их попытки тщетными. Сладкий яд иллюзий возможностей достичь счастья на Земле закрывает перед ними все двери.

– Скажи, ты узнал об этом уже будучи на Гее?

– Я слышал об этом и раньше, но оно казалось мне чем-то абстрактным. Ведь я вовсю занимался становлением общины родноверов, практиковал магию. Хотя, я сейчас вспоминаю те странные намеки, которые я иногда получал от богов…

– Ты знаешь, впервые время после беседы на такую тему я испытываю не перегруз мозгов, а наоборот, удивительную легкость внутреннего понимания.

– Хорошо сказал!

XL. Калоша

День Мокоши седьмой девятицы Рода,

или пятнадцатое жнивеня.

По-земному, двадцать шестое июля, среда.

Несколько дней я пребывал в, если можно так выразиться, оглушенном состоянии – слишком много откровений свалилось на мою голову сразу. Естественно, ни одно из них я не запомнил дословно. Я уединился и сел на пригорке лицом на восток, к Эльбурзу. Он явно заметно меньше своего старшего земного брата, но выглядит не менее величественно. Самое главное, он также покрыт снегом и ледниками, которые, тая, снабжают водой всю нашу общину. Ручьи на склонах кажутся тоненькими ниточками, иногда отблескивающими в лучах Пата и Паташона. И, если вглядеться – а зрение у меня отличное, то становится заметным, как они перекатываются через камни, слепя глаза веселыми зайчиками.

А во-он там плывет какая-то колода… Стоп! Откуда там колода? Чуть ниже кромки снегов, но гораздо выше кромки лесов не может быть ничего… Ахали цели! Она движется по течению, но явно быстрее его. Она живая? Там же температура воды чуть выше нуля! Она холодная даже здесь, внизу, из-за чего нам пришлось соорудить огромное, но мелкое озеро, чтобы она прогревалась. Колода ближе… Смахивает на крокодила… Ахали цели, это и есть крокодил, только черный… Ядринец в таких случаях говорит: «Рассуждай!». Ладно, буду рассуждать. Раньше крокодилы на Гее не водились, тем более, в талых ледяных водах. Значит, мы имеем дело с искусственным созданием, живым артефактом. И вряд ли это – подарок друга, скорее всего, это каверза врага. И не крокодил это вовсе, а нечто, напоминающее крокодила. Например, дракон. Хотя, на Гее драконы тоже не водятся… Странно, что он один. Если ничего не произойдет, эта тварь поравняется со мной минут через пятнадцать. Медлить нельзя. Я соорудил «два на три».

– Алло, генерал, тревога! Застава в ружьё!.. Или как надо говорить в данном случае?

– Привет! Есть в ружьё! Что случилось?

– К нам движется неопознанный плавающий объект, он может быть опасным. Перейди ко мне!

Я протянул руку, генерал ловко ухватился за нее и перепрыгнул порог вселенской пустоты.

Смотри! – я протянул руку, указывая направление.

– Вижу! – Генерал достал бинокль и принялся крутить колесико. – Ух ты! Крокодил, только черный, как калоша! Откуда он здесь?

– Боюсь, что это не крокодил. – И я повторил ему все свои теоретические выкладки.

– Давай по нему жахнем?

– Зачем?

– Он мне не нравится!

– Не узнаю тебя! Если бы мы жахали во все, что не нравится, Европа обезлюдела бы за месяц.

– А Азия?

– За два. Она ведь больше! Отставить треп! Просто ждем.

Ждать пришлось недолго. При приближении стало ясно, что предмет или существо на самом деле больше крокодила, и у него не четыре, а шесть лап.

– Дракон!

– Слава богам, он без крыльев!

– Нет, он с крыльями. Смотри: он их расправляет!

Дракон медленно повел головой в нашу сторону, увидел нас и приклеился к нам взглядом.

– Витослав, я боюсь!

– И я боюсь. А чего бояться-то? Он же на нас не нападает!

В это мгновение нас пронзил леденящий холод, и, показалось, что замерзло даже наше дыхание.

– Ах-ха-ли це… – и генерал затих. А я почувствовал, что вот-вот потеряю сознание. Да что же это такое? Какая-то, понимаешь, … калоша вздумала нас морозить!? А еще чего? И тут я отбросил всякие условности, бросился вперед на окоченевших, потерявших всякую чувствительность ногах, заорал: «Бля-а-а-адь!!!!» и непослушными пальцами крутанул кольцо. Наверное, в годы войны так бросались под танки. Калоша отпрянула и уставилась на меня. Она явно не ожидала такого поворота событий. Я почувствовал, как к ногам и рукам возвращается чувствительность, воспрянул духом и заорал еще пуще, но на этот раз что-то совсем нечленораздельное, в начале которого угадывались звуки «Ё-о-о!». Калоша попыталась расправить крылья, но вдруг утратила свой блеск, пошла волдырями, сморщилась и пропала. Я остановился, не в силах отдышаться и взглянул на генерала. Он уже не стоял, а сидел и левой рукой массировал себе грудь, а правой – интимные области тела, хрипло повторяя: «Су-у-ука… су-у-ука… су-у-ука». Потом встретился со мной взглядом и неуверенно добавил: «Ахали цели… Что это было?».

– Сюрприз от друзей с Земли. Они придумали-таки какую-то штуку, аналог Боголепова ноута, и продолжают исследовать, на что она способна.

– Что значит, продолжают?

– Помнишь подземный гул? А еще, когда мы с Казом недавно были на Земле, они нас чем-то обстреливали… Значит так: начиная с сегодняшнего дня выставлять посты… У тебя есть какое-нибудь сейсмологическое оборудование? Нет? Очень жаль. Давай-ка, я тебя отправлю обратно…

Ядринец был очень огорчен.

– Прямо какое-то дежавю! Такое уже было семнадцать лет назад. Нас спас наш Великий Исход. Ничего не попишешь, мы еще не готовы куда-либо уходить, да и пока некуда… Будем держать оборону.

– Почему ты считаешь, что мы еще не готовы?

– Готовность начинается с того момента, когда человек перестает обманывать сам себя.

– То есть?

– Разве ты не понял? До тебя дошло сразу же, и ты, будто подтверждая мои слова, тут же начал обманывать самого себя.

– Нет, я не понял!

– Этим ты подтверждаешь мой тезис, вторая половина которого звучит так:

… И обижается на того, кто ему на это указывает.

– Ахали цели!

– Вот именно!

– Расскажи, как это бывает.

– Попробуй рассказать сам.

– Ну… Например, человек позиционирует себя, как атеиста, не верящего вообще ни в каких богов, приметы, заговоры, проклятья. Он дает сам себе установку и неукоснительно ей следует. И тут ему встречается идущий поперек дороги черный кот…

– И что?

– Он говорит сам себе: «Я не верю во всю эту чепуху!», пропускает кота перед собой…

– И что?

– Потом с ним случается неприятность…

– То есть, примета действует?

– Я не это хотел сказать.

– Незачет. Не торопись, попробуй еще…

– Мне, вот, пришло на ум… А можно я про Казимировича?

– Видать, у тебя остался на него зуб… Ну, так, зубок. Это неэтично. Ладно, давай. Я ему ничего не скажу.

Когда-то он познакомился с симпатичной девушкой и убедил себя в том, что любит ее, но потом понял, что ошибся, и они расстались.

– Как говорится, тепло.

– Перед расставанием он убедил себя, что это она во всем виновата, что она стала к нему холоднее, потом убедил в том, что он является пострадавшей стороной…

– Еще теплее…

– Потом в том, что обиделся и возмутился…

– Верно.

– И с легким сердцем ее бросил. А сейчас он пребывает в убеждении, что слишком стар, чтобы жениться. Олегович же стал на сторону мамы и отказался идти по стопам отца.

– Зачет!

– Я подозреваю, что, в свою очередь, Олегович убедил себя в том, что папа поступил несправедливо…

– Вот так рождаются цепочки самообманов. Достаточно! Теперь что-нибудь о себе. Можешь, в отношении того же Казимировича. Похоже, для тебя это больная тема.

– С некоторых пор я убедил себя в том, что Каз – мой соперник в борьбе за место под Солнцем, где Солнцем являешься ты – наше местное средоточие духовности. И я стал аккуратно и постоянно выставлять его в невыгодном свете – как перед тобой и окружающими, так и перед самим собой.

– Ты схватил суть. Теперь сможешь во всем разобраться сам.

– В детстве я убедил себя в том, что я гениален, и на одном лишь этом основании заслуживаю всяческих похвал и поблажек… Да, я и сейчас в этом отношении мало, в чем изменился… Слушай, в болоте моей психики практически нет сухого места!

– Татхагата, или Лазуритовый Будда когда-то сказал, что причина всех болезней в том, что люди принимают себя не за тех, кем являются… Глянь на себя – сотвори зеркало и посмотри в него!

Я наощупь перетащил из каких-то реальностей зеркальный прямоугольник без рамы и уставился в него.

– Повезло! – резюмировал Ядринец. Ты, вообще, смотри откуда берешь. Эту зеркальную пластину несли четверо здоровенных мужиков, чтобы затем вставить на отведенное для нее место на стене. Скорее всего, это зал какого-то ресторана…

– И она для них исчезла?

– Отнюдь, она автоматически была заменена другой, разбившейся на полсекунды ранее в другом месте. Все выглядело так, будто она рассыпалась прямо у них в руках… Ну, что видишь?

– Легкую дымку синего цвета вокруг себя, наподобие той, которую я наблюдал три недели назад над всеми, присутствующими на поляне истуканов, только на сей раз безо всякого озноба.

– Что и требовалось доказать. Чем сейчас собираешься заняться?

– Хочу посоветоваться с Валиком… С Боголепом по поводу этой калоши и возможной защиты от непрошенных гостей. А ты?

– А я посоветуюсь по поводу нашего ближайшего будущего.

– С истуканами?

– Нет, бери немного выше!

И он растаял в воздухе.

– Что ни говори, а ты, все-таки, любишь дешевые эффекты, – с беззлобной усмешкой пробурчал я, и растаял вслед за ним.

XLI. Мудрая поговорка

День Дажьбога седьмой девятицы Лады,

или восемнадцатое жнивеня.

По-земному, тридцатое июля, суббота.

Был тихий вечер. Мы с Валиком сидели вдвоем на берегу вдали от поселка, освещенные двумя лунами. Тихо шумело море, цыцыкали сверчки, в ближайшей роще, будто жалуясь на судьбу, вздыхали и ворочались карки.

– Если объект запечатлен камерой ноута, то это – не бред и не галлюцинация. Как ты думаешь, что это такое? Не знаешь? А я скажу: это веник, каким его видит таракан. Признаться, я сам в первый момент решил, что спятил: веник, высотой, наверное, метров сто! И он двигался! Хотя и не очень быстро.

– Кто видел его еще кроме тебя?

– В том то и дело, что больше никто! Поэтому я обратился именно к тебе.

– Как ты это объяснишь?

– Больше всего это смахивало на мираж в океане, но появление такового в нашем случае полностью исключается. В мираже изображение передается физически, а у Геи с Землей прямого физического контакта нет. Остается только одно объяснение: это проделки милых друзей с Земли.

– Я склонен думать, что этот веник был нематериальным, хотя и реальным – ну, как проекция изображения в кино. Тогда появляется другой вопрос: зачем это им? Нас пугать?

– Эксперимент. В критический момент не всегда возможно точно определить, что материально, а что проекция… Смотри, смотри, вот опять!..

Я поднял глаза, и по спине пробежали мурашки: прямо на меня смотрел большущий таракан высотой с хрущевскую пятиэтажку. Он слегка поворачивал голову то влево, то вправо, будто колеблясь, кого из нас схватить первым, и его усы плотоядно дрожали.

– Не вздумай стрелять, – прошептал Валик, – а то они подумают, что ты купился на провокацию и струсил.

– А что тогда мне делать?

– Делай вид, что ты его не замечаешь!

– Это кретинизм, как можно такое не заметить?

– Тогда притворись, будто ты его не боишься.

Я сунул руку в котомку, вынул остатки нашего фирменного островного хлеба и бросил в сторону этого монстра. Вопреки всем ожиданиям, тот немного наклонился и… слизал все до крошки, а затем опять посмотрел на нас.

– Он материален! – опять прошептал Валик.

– Я как-то интуитивно уже догадался, – ответил я. – Что делать будем? Дать ему еще мускусного пива? У меня чуть осталось.

– Неуместная шутка. Наверное, теперь можно и стрельнуть…

– Нет, лучше я поставлю перед ним силовой барьер.

Барьер получился просто загляденье – с мелкими фиолетовыми искорками по периметру.

– А можно было без карнавала? – прошипел вконец испуганный Боголеп.

– Ш-ш-ш, не дергайся. Нельзя. Если случайно прикоснешься, тебе ожог крапивой за счастье покажется.

– А ты не это… Не того?

– В самый раз. Убить – не убьет, но тотчас вразумит. Ты снимаешь?

– Да, конечно… Нет, я не подумал…

– Включай.

В это время таракан принялся задумчиво разглядывать мой барьер, потом потянулся к нам. Миг – и окрестности осветила яркая сине-фиолетовая вспышка. Когда пятно перед глазами перестало танцевать, мы увидели, что он исчез.

– Браво! – иронично изрек Валик, – только в следующий раз сверкай не так ярко. Кстати, как ты это делаешь?

– Сначала выбираю энергию, с которой собираюсь работать.

– А какая энергия была сейчас?

– Самая безопасная. Ею часто пользуется Казимирович, он ведь у нас – йог. Это йоговская энергия.

– Понятно. Потом?

– Помнишь, как Каз когда-то превращал лимон в колбасу? нужно как можно отчетливее представить себе то, что хочешь сотворить, и вложить в этот образ выбранную энергию.

– А где ее взять?

– Это центральный вопрос. Там, где ее много. Если, к примеру, ты намерен работать энергией Перуна, помолись ему и попроси этой энергии, не забывая вкратце упомянуть, для чего она тебе понадобилась.

– Так ты что, молился Казимировичу?

– Нет, я молился одному из главных йоговских богов, Шиве. Слыхал о таком?

– Конечно. Но как ты до него добрался?

– С помощью силы, которую дал мне Ядринец перед тем, как сошел с ума.

– Круто… А не мог бы ты прямо сейчас сотворить… Ахали цели, что это?

Я обернулся и тут же услышал вой ветра, почувствовал, как теряю вес, и как мой желудок отправился в путешествие к горлу. В нашу сторону был направлен раструб пылесоса с диаметром трубы, не уступающим фюзеляжу «Боинга» – 747. И этот пылесос работал! И тут я разозлился. Не знаю, как, но мне мгновенно удалось подать к этому аппарату триста восемьдесят вольт вместо полагающихся двухсот двадцати. Гигантская машина истерично взвыла, из нее повалили дым, и она исчезла. А дым остался стоять столбом в полном вечернем безветрии. Мы с валиком переглянулись, одновременно вытерли со лбов пот, и одновременно произнесли становящееся уже привычным словосочетание: «Ахали цели… Мать!».

– Нужно ответить!

– Чем? Как? Простой энергетический удар они ликвидируют за несколько минут, у них теперь наверняка есть встроенные предохранители.

– А ты как-нибудь по-хитрому…

– Например?

– Если это компьютер, то задай ему задачу, замкнутую саму на себя, типа парадокса дедушки.

– Любая, уважающая себя система, издревле защищена от таких возможностей.

– Ну, а если? Что тогда произойдет?

– Да ничего. Программа выбросит сообщение и остановится, а сама система продолжит работу, как ни в чем не бывало.

– Вот! А нам-то и надо остановить только одну!

– Витослав, ты дилетант, поэтому, пожалуйста, не лезь в программирование!

– Ну, а если это – не компьютер? Или, вернее, не совсем компьютер?

– Кто же это знает?

– Вот и проверь!

– Сейчас я подумаю…

– Только не отвлекайся!

– Ладно, сказал он по прошествии нескольких томительных минут, – поехали.

Его пальцы быстро-быстро забегали по клавиатуре. В конце пассажа он торжественно щелкнул «энтером», и мы прислушались. Было тихо.

– Что ты ему зарядил?

– Ты не поймешь.

– Я постараюсь.

– Хорошо. Это сущий пустяк. Я попросил его доказать, что ранг «r» эллиптической кривой «E» над полем «K» равен порядку нуля дзета-функции Хассе – Вейля в точке s=1.

– Бредятина какая-то…

– Совершенно верно. Обычный, пусть даже магический, ум сочтет это бредятиной. Электронный же запросит дополнительные условия. Продолжаем ждать.

– Сколько?

– Я думаю, десяти минут хватит. Эх, сейчас бы покурить…

– Марльборо!

– Марльборо!

– Слушай, сотвори по сигаретке, а? Я знаю, ты можешь.

– Не сотворю. Представь себе как можно явственнее, что ты закурил, вспомни вкус фильтра и табачного дыма, головокружение после первой затяжки, если давно не курил…

– Все, все, я понял… Обойдемся без курева. Ой, как закружилась голова!

– Ты, главное, это… Не падай в обморок! Ты нужен нам живым и здоровым.

– Все, все, прихожу в себя… Ахали цели! Даже пот холодный прошиб… Постой, это все твои штучки? Ты специально?

– Нет, это естественная реакция твоего организма. Ну что, долго еще ждать?

– Похоже, мы опять его одолели!

– Слава богам! Кстати, то, что ты загадал, действительно из области какой-то науки?

– Не какой-то, а… Как бы тебе объяснить… Что-то вроде геометрии.

Перед нами возник Ядринец, причем так неожиданно, что мы вздрогнули.

– Впечатляет и огорчает!

– Что впечатляет?

– Способ, с помощью которого Боголеп справился с происками неприятеля.

– А что огорчает?

– Эти происки становятся все более и более изощренными. Интересно, что будет дальше?

– А дальше ваша жизнь будет становиться все более и более невыносимой! – раздался из ниоткуда голос, напрочь лишенный хоть какой-нибудь интонации.

– В Украине есть мудрая поговорка: «Не говори «Гоп!», пока не перепрыгнешь! – спокойно ответил Ян в никуда. – Ладно, ребята, теперь, пожалуй, этим делом займусь я! Не возражаете?

Мы не возражали.

– Тяга к дешевым эффектам сгубила уже ни одного авантюриста-проходимца, – сказал он через несколько минут молчания. – Теперь я знаю, кто именно нам противостоит. Это один из очень грамотных земных магов, имя которого вам ничего не скажет, он последователь школы А́листера Кро́ули. По заказу конторы он соорудил что-то вроде магического компьютера… То, что он заговорил, было его грубейшей ошибкой, благодаря которой я его вычислил. Как говорится, не так страшен черт, как его малюют.

XLII. Скерцо Баха

День Параскевы седьмой девятицы Лады,

или двадцать первое жнивеня.

По-земному, третье августа, вторник.

Вчера нас с Валиком нашел Ядринец.

– Боголеп, ты пойдешь со мной?

– С превеликим удовольствием… А куда?

– На землю. Инкогнито.

– Будем бить врага в его же логове?

– Откуда такая фраза?

– Это из лозунгов времен окончания войны. Я где-то читал.

– Пока бить не будем. Только разведка.

– Ян, а разве ты не можешь прям отсюда?

– Я слишком устану. А силы надо беречь, мало ли… Витослав, включай все виды магического зрения и оставайся так, пока я не дам отбой. Будешь наблюдателем, а мы с Боголепом начнем медленно исчезать. Разговаривать тихо, резких движений не делать! Это касается всех. Проявление тоже будет медленным. Готовы? Раз, два…

Сначала ничего не произошло, потом мои товарищи стали медленно становиться прозрачными. Прошла минута.

– Ну как?

– Отчетливо вижу вас обоих, только в черно-белом варианте.

– А так?

– Только контуры, но все равно видно хорошо.

– А если так?

– Даю все ручки вправо… Не видно ни… ахали цели. Отлично сработано.

– Плохо!

– Почему?

– Теперь мы сами ничего не видим.

– Как это?

– Чтобы видеть, нужно, чтобы свет попал через зрачок на сетчатку. А она тоже стала прозрачной, ахали цели… Сейчас попробую проявить только глаза… Ну как?

– Ужас, мороз по коже. Смотри, ставлю тебе зеркало!

– М-да, действительно… Впечатляет.

– Мой тебе совет: постарайся стоять затылком к чему-нибудь темному, тогда глаз не видно.

– Понял, спасибо. Боголеп, у тебя все в порядке? Тогда полетели. Витослав, стой… Или сиди прямо здесь и зрение не выключай. В условиях недостаточной видимости навигация затруднена. Да поможет нам Стрибог!

И они исчезли. А я настроил все локаторы на охват в триста шестьдесят градусов и стал ждать.

***

Они проявились так же медленно, как и исчезали, и разбудили меня на самом интересном месте второго сна. Мне как раз снилось, что я в концертном зале исполняю мою любимую прелюдию Баха «О человек, плачь глубоко о своем грехе». По-моему, под номером шестьсот двадцать два… Я тотчас сделал бодрое и заинтересованное лицо.

– Ну что, трофеи есть?

– Включай кольцо на запись.

– Уже.

– На запись звука.

Я послушно повернул кольцо на нужный угол. Ядринец взмахнул рукой, и из поднебесья донесся дикий рев.

– Это что? Слону наступили на больную мозоль?

– Нет, это паровоз отхлестали розгами. Еще варианты есть? Слушай внимательно: что тебе это напоминает?

– Будто несколько бегемотов сели на клавиатуру большого орга́на… Похоже, орган баро́чный, а не романтический… Хотя, сейчас любой электроорган может более-менее прилично воспроизвести звук духового, даже крашенная молотковой эмалью совковая «Юность».

Ян почесал затылок.

– Короче, разбирайся, вся эта какофония не просто так. Она каким-то образом воздействует на психику и придает человеку магические способности. Наш оппонент, соединив эти звуки с компьютером и доской уиджа, достигает весьма серьезных эффектов. Насчет компьютера – это к Боголепу, по поводу доски уиджа – ко мне. А ты, будь добр, займись музыкой.

И исчез.

– Как-нибудь научишь меня вот так исчезать? – попросил Валик, – или это очень сложно? Я знаю: ты умеешь.

Я молча кивнул. Органный рев не выходил у меня из головы. Что-то в нем определенно было, что-то неуловимое… Я уменьшил скорость воспроизведения вдвое, потом вчетверо, потом в восьмеро… Потом заметил, что в общем рёве некоторые звуки появляются и исчезают с явной закономерностью. И наконец, догадался: это была антимузыка. Обычно ноты звучат на фоне тишины, здесь же было наоборот: изначально были нажаты все клавиши органа, а затем, то одна, то другая, то несколько сразу, на несколько мгновений умолкали. На фоне общего рёва это было практически незаметно даже человеку с абсолютным музыкальным слухом, но через минуту-другую прослушивания этой какофонии начинала странно кружиться голова, а сознание будто куда-то проваливалось.

Я сотворил несколько листков нотной бумаги и карандаш и попробовал записывать вместо пауз ноты, и у меня начало получаться что-то осмысленное и очень знакомое. И тут на меня снизошло окончательное озарение: это была та самая Баховская прелюдия, которую я исполнял во сне, вернее, ее негатив. Что это: простое совпадение, или – я боялся этому верить – настоящее предзнание?

Во многих местах нотный текст перевертыша немного отличался от баховской партитуры. Что это, случайная погрешность, какие сплошь и рядом случаются, когда подобное произведение пытаются играть на слух? Или это сделано умышленно? Немного поднапрягшись, я нашел в берлинской музыкальной библиотеке транскрипцию этой прелюдии для фортепиано, выполненную Карлом Таузигом в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году, и тщательно сравнил тексты. Полдня ушло на то, чтобы привести версию безымянного мага в соответствие с оригиналом. Волнуясь, я запустил звук. Тот же рев, и никакой разницы… Хотя нет, малозаметная на слух разница есть, и, самое главное, правильная вещь не магична и не дает «кайфа»! От волнения у меня вспотели ладони: я был на гране разгадки этой тайны. Кажется, некоторые контрапункты выполнены зеркально, но не справа налево, а по высоте. Так-так… А если взять другое произведение и попробовать сделать с ним то же самое? Современная музыка не годится, она для этого слишком примитивна, или… Страшная догадка пронзила мозг: а что, если во многие из них уже внедрен этот прием, да подобрана скорость, к примеру, сто двадцать ударов в минуту – удвоенная частота сердечного ритма? Такое техно мгновенно даст отключение мозгов и эмоциональную эйфорию! Нужно будет на досуге раздобыть насколько образцов современной музыки и провести эксперимент. А сейчас мы возьмем… Ну, скажем, шуточное скерцо того же Баха из сюиты №2 си-минор для флейты с оркестром, и немного над ним поглумимся! Для начала зеркалить не будем, а просто создадим негатив.

Когда сегодня утром ко мне заглянул Ян, я призвал в компанию еще и Боголепа и сказал им только одно слово.

– Слушайте!

Может, мне показалось, но игривые нотки этой пьески прослушивались даже в такой чудовищной обработке. Потом я спросил:

– Ну, как?

– Я потрясен, ответил Ян задумчиво. Как ни странно, мне было приятно и почему-то хотелось плакать.

– Мне тоже, – добавил Валик. – Ты что, втиснул сюда еще и магию?

– Никакой магии, только математическая обработка звука. Кстати, могу показать, как это делается, и ты сможешь создавать сплошные шедевры.

– Ты гений, – заявил Ян. – Но наша главная задача заключается не в этом. Нам надо отыскать противоядие к тому зелью, которым пичкает нас противник.

– Я думал, но ничего путного в голову не идет.

– А ты не торопись… Так-таки совсем ничего?

– Я думал, может им тоже устроить прослушивание… Ну, хотя бы этого скерцо. Интересно будет посмотреть на их реакцию. Путь знают, что мы разгадали их тайну, и что мы можем ответить им тем же, а то и похлестче!

– Ну, давай, заряжай, только звук не делай громким.

Я повернул кольцо.

***

Часа два было совершенно тихо, и мы позволили себе немного расслабиться, но вдруг как-то незаметно нас стало четверо. На вид нашему новому собеседнику нельзя было дать более тридцати пяти – сорока. Он был шатеном с близко посаженными один к другому карими глазами, а его лицо украшала маленькая эспаньолка.

– Здравствуйте, господа, – улыбаясь, произнес он. – Я вижу, с вами можно разговаривать по-взрослому. Меня зовут Сихаэль, – он церемонно отвесил поклон. Мы поклонились в ответ и представились.

– Сразу хочу предупредить, что данный контакт – моя личная инициатива. Он вызван возникшей у меня дилеммой, которую я надеюсь разрешить с вашей помощью. С одной стороны, я работаю на серьезную правительственную организацию, с другой – очень симпатизирую вам. Я наблюдаю за вами почти полгода, знаю многих в лицо… Только не пытайтесь выведать у меня, как я проникаю сквозь ваши барьеры – все равно не скажу! Сейчас я доведу до вашего сведения секретную информацию. В течение всего времени существования вашей общины на Гее, на Земле не сидели, сложа руки. И вот, наконец, работа небольшого коллектива колдунов со мной во главе подходит к завершению: мы почти завершили разработку методики тайного проникновения к вам, и контора начала готовить силовой захват вашей территории. Воспрепятствовать этому я не могу, но в моих силах несколько затянуть работу. Сразу хочу сказать, что попытка уйди отсюда куда-то еще, так, как вы когда-то ушли с Земли, практически ничего не даст. Вы выиграете максимум месяц – другой, не больше.

Я попрошу вас показать мне остров, так сказать, совершить увлекательное путешествие, а затем я всех приглашу к себе на чашечку кофе, будем решать нашу общую проблему. Безопасность гарантирую.

– Вас не хватятся?

– Тебя, дружище, не вас, а тебя. Нет, не хватятся. Они ничего не узна́ют. У нас будет ровно столько времени, сколько нам надо. По рукам?

– Но почему бы это не сделать у нас?

– Для пущей убедительности. Там поймете.

– Мы согласны!

XLIII. Лад

День Параскевы седьмой девятицы Лады,

или двадцать первое жнивеня.

По-земному, третье августа, вторник. Продолжение.

– Прошу вас, гости дорогие: проходите, присаживайтесь. Ну, что, впечатляет? Это моя вотчина, моя территория, сюда никто не войдет без спроса, здесь вас никто не тронет, и для этих запретов нет никаких исключений. Видите, я не зря вас сюда привел!

Признаюсь честно: мы с Яном и Валиком просто остолбенели. В центре большой комнаты, вход в которую, кроме бронированной двери, был перекрыт каким-то магическим полем, стояло пять компьютеров с огромными мониторами, еще несколько мониторов висели на стенах, а у места с самым мягким креслом лежали, выполненные из разных пород поделочных камней, доски уиджа разных размеров. Самая большая лежала осторонь и была расколота по диагонали. Форма трещины говорила о том, что она явилась следствием не механического удара, а, скорее всего, электрического разряда или магического импульса. Проследив за направлением моего взгляда, Сихаэль, усмехнулся:

– Да, это ваша работа. Еще две недели назад мы располагались в бункере и сидели все вместе – я с коллегами, руководство и охрана. Но после вашего залпа, который положил на больничную койку полковника Шалимова и одного из охранников, мы перебазировались сюда.

– Что с Шалимовым?

– Ничего страшного, гипертонический криз и недержание мочи, скорее всего, временное. Он уже идет на поправку.

– А с охранником?

– Лечится от заикания.

– Тебя не зацепило?

– В этот момент я спал в соседней комнате… Меня просто немного дернуло.

Мы продолжали с интересом осматривать помещение. Большие настенные панели давали возможность любоваться видами нашего острова.

– Это в реальном времени? Бегут волны, качаются ветви.

– Не совсем, это подвижные картинки, гифы. У нас большой архив таких изображений. Вот виды сверху – от такого (маленькая черточка среди безбрежного океана) до такого (верхняя площадка Сторожевой горы с высоты не более трех метров). Можно вести и непрерывное наблюдение, но тогда мы сильно рискуем быть обнаруженными. Видите, как все серьезно. Мы следим буквально за каждым шагом, подсматриваем и подслушиваем… Теперь скажу вам главное. Наше ведомство приступило к разработке плана захвата вашего острова, и к делу привлечены лучшие специалисты в вопросах борьбы с терроризмом. Ваш генерал, которого здесь сначала объявили предателем, а потом списали…

– Давно?

– Давненько уже. Так вот: ваш генерал ничем помочь не сможет. Гарнизон, как боевая единица, практически перестал существовать, и нас сдерживает только ваша магия, возможности которой еще до конца не выяснены.

– Как скоро вы намерены определиться?

– Недели за две-три, я думаю, они управятся. Еще столько же я могу потянуть, но, в конце концов, в скором времени на ваш остров будет высажен хорошо обученный десант. Магов предполагается усыплять на расстоянии пулями со снотворным, а ваш остальной контингент большой опасности для нас не представляет.

– Почему ты нам это рассказываешь?

– Отвечу так: я слишком долго незримо присутствовал среди вас. И, если остров удастся отстоять, я буду проситься в вашу общину. Возьмете?

– М-м-м…

– Я согласен по всем правилам: с испытательным сроком в один год, один месяц и один день.

– Я согласен!

– И я!

– И я!

– Мы согласны.

– Теперь нам нужно придумать, как отстоять независимость острова. Вы рассматривали возможность переселения в какой-нибудь другой мир?

– Есть у нас один на примете… Тебе что-нибудь об этом известно?

– Ровным счетом ничего. И не надо мне ничего о нем рассказывать, так будет надежнее. К сожалению, это временный выход, рано или поздно контора вас все равно найдет. Вы сможете за пару недель создать остров-двойник точь-в-точь как ваш, но безлюдный – будто вы ушли в неизвестном направлении?

– И подсунуть его вам? Это интересная идея, хотя я пока не представляю, с какого конца браться за ее воплощение. Ты смог бы со своей стороны немного перенастроить аппаратуру?

– В принципе, да, но я ведь здесь не один. На беду, когда три года назад я набирал помощников, то выбрал ребят с головой. Вот бы уговорить всю мою команду! Но это очень рискованно… Пусть это будет запасной вариант.

– Скажи, как ты думаешь, зачем вашему начальству нужен именно наш остров? Может, через месяц-другой, и вы сами научитесь находить и преображать на свой вкус любые миры. Почему бы вам не оставить нас в покое?

– Дело принципа. Оставить вас в покое – значит, признать собственную беспомощность. Это исключено. Ладно, давайте прощаться, скоро сюда придут!

И Сихаэль мягко опустил нас на площадку возле истуканов.

– Шломо, ты записывало разговор?

– Конечно. Вдобавок я умудрилось расположить в этой комнате прослушку. Ты можешь начать ей пользоваться прямо сейчас.

– Мы им – как кость в горле, – вздохнул Ян, идем к Эльбурзу!

Малый Эльбурз встретил нас спокойно, без миганий и танца лучей. Сначала мы не обратили на это внимание, расположились на берегу заливчика, принялись ждать, да так и заснули обычным сном. Я проснулся от толчка Яна.

– Просыпайтесь, пойдем к настоящему Эльбурзу. Тебе что-нибудь снилось? – спросил он у меня.

– Ничего, я как в яму ухнул.

– А мне приснилось… Вставай!

– Расскажешь?

– Потом… Может быть.

– А я, пожалуй, посплю еще чуток, – буркнул, не открывая глаз, Валик.

Настоящий Эльбурз встретил нас наклоном всех лучей, и, приблизившись к полосе прибоя, мы, не замедляя движения, сразу шагнули в кромешную тьму.

– Ян, ты здесь?

– Здесь… Ты впервые пришел в гости не один?

– Да. Когда-то мы были здесь вчетвером – Ты, я, Каз и Боголеп, но попадали сюда по одному. А ты?

– И я впервые… Темно…

Где-то что-то скрипнуло, впереди появились полоска света, будто из-под открывающейся двери, над ней образовался светящийся прямоугольник с силуэтом в центре, и этот силуэт сказал:

– Входите!

Мы сделали шаг и очутились в залитом светом помещении без пола, стен и потолка. Лицо, глядевшего на нас человека, мне было незнакомо. Это был мужчина неопределенного возраста и без особых примет, в джинсах без названия, босой и голый по пояс.

– Я Лад. А вы Ядринец и Боголеп. Верно? Я знаю, зачем вы пришли. Все будет зависеть от того, насколько глубоко вы поймете сказанное мною. Итак, ваша жалоба:

– Нас хотят захватить.

– А вы что?

– Как что? Мы ищем способ, как этого не допустить.

– У вас на кухне протекла труба. Знаете, как бывает: кап-кап… Вы подставили баночку. За день она стала полной, тогда вы взяли бо́льшую, но и она вскоре налилась до краев. Теперь вы ищете ведро… Таков смысл вашей проблемы. Какие вы видите решения?

– Отвести воду, и пусть она стекает куда-нибудь…

– Во двор, или соседям на головы… Еще?

– Отключить воду.

– И остаться без воды? Тоже вариант. Еще?

– Сменить трубу.

– Уже лучше. И самый правильный вариант?

– Куда же еще правильнее? А-а-а… Выяснить, почему она протекла и заранее принять меры.

– В точку! Теперь перейдем к вашему случаю. В чем состояла ошибка?

– Когда-то давно меня крышевала официальная силовая структура. Потом, найдя Гею, я решил расторгнуть соглашение и разорвал все связи с Землей…

– Перекрыл воду? Но это неправда! Вы умыкнули целую фуру товара, вы постоянно берете что-то с Земли и гордитесь этим, вы покупаете штраймл, расплачиваясь местным ресурсом, вы окончательно раздразнили контору, устроив день открытых дверей… Продолжать?

– Получается, разрыв должен быть абсолютно полным?.. Но мы только что встречались с одним человеком, и он обещал…

– Сихаэль? Он вас попросту купил. Единственное, что сдерживает контору – это существование непонятного для нее объекта под названием Парус. Сихаэль все рассчитал. Как он и хотел, вернувшись, от него вы бросились сюда. Сразу вас успокою: в Парус он не проникнет, это невозможно. И Парус сможет вам помочь, если вы сделаете правильные выводы. Желаю здравствовать!

На этом аудиенция была закончена.

Мы стояли на берегу, смотрели на Парус и думали: «Как, ахали цели, все просто!». И как, одновременно, все сложно.

– Это называется: за двумя зайцами, – пробормотал Ядринец. – Но не будем делать поспешных выводов, мы и так наломали… –Он запнулся, наткнувшись на мой взгляд… – Я и так наломал кучу дров. Полетели домой, думать и отдыхать!

– Нет, я сначала сяду за рукопись, потом полечу на Землю, к Володе. И, если получится, устрою ему возможность наблюдать за происходящим со стороны, как в замочную скважину.

– Делай, как знаешь!

XLIV. Online

Пятое августа две тысячи шестнадцатого года, Пятница.

Я был обрадован и обеспокоен, увидев на пороге квартиры старого друга.

– Что-нибудь случилось? Ты выглядишь встревоженным!

– Вот мои последние заметки, спрячь их подальше, а лучше, сразу отсканируй. Начинай, а я буду рассказывать.

***

Его рассказ длился два дня с перерывом на четырехчасовой сон.

– Как ты намерен теперь поступить?

– Это что за камушек у тебя?

– Сердолик.

– Откуда?

– С Карадага. Купил по случаю еще в конце девяностых. С тех пор он все время лежит у меня на столе.

– Магический?

– Нет… Не знаю… Скорее всего, нет. А что?

– Дай взглянуть.

Он подержал камушек в кулаке, затем заглянул в него с видом, будто смотрел в дверной глазок. Я засмеялся.

– Ну, и что видно?

– Смотри сам!.. Да не сюда, а с другой стороны!

Я обомлел. Передо мной развернулась перспектива острова Яна с высоты птичьего полета.

– Как ты это сделал? Это гиф?

– Обижаешь! Это настоящее подглядывающее и подслушивающее устройство. Работает в реальном времени.

– На батарейках?

– Никаких батареек, никаких проводов, никакой электроники. Чистая магия!

– Как он включается-выключается?

– Никак, он всегда включен.

– А если кто-нибудь увидит?

– Никто не увидит без твоего согласия. Даже если его расколоть, то один из кусочков останется рабочим. Но лучше так не делать.

– Как включить звук?

– Смотри в него пристально!

Я сосредоточился на картинке и услышал далекий шум прибоя и стрекот каких-то цикад.

– Ну все… Давай прощаться. Если все закончится удачно, заберу вас со Светой к себе.

– Мы стары, мы уже на пенсии.

– Не страшно, у нас время течет по-своему, у нас все молодеют. Ну, пока!

Он быстро прижал меня к себе, отвернулся и исчез. Но, мне кажется, что он успел услышать мое: «Ни пуха!», потому, что у меня в голове тут же эхом гулко прозвучало: «К черту!».

***

Семнадцатое августа две тысячи шестнадцатого года, Среда.

Первое время я посматривал в сердолик буквально каждые пять минут, но потом мне надоело смотреть на картинку, в которой ничего не меняется. Однажды я увидел, как от берега отчалила лодка с двумя пассажирами, и те принялись медленно плавать вдоль берега туда-сюда. Через полчаса она причалила, из нее выгрузили рыбу, а две других отправились на рыбалку, и так же стали плавать взад-вперед. Скукотища! Вот, увеличить бы картинку!

Я тщательно рассмотрел камень. Обычный сердолик цвета эпоксидной смолы, с одной стороны плоский и отполированный (в эту поверхность надо смотреть), со всех других – сплошные бугры и впадины, шишки и ямы. Попробовал нажимать на выпуклости и крутить пальцем в ямках – никакого эффекта. Не может быть, чтобы в этой штуке не было зума! В комнату вошла Света.

– Чем это ты занимаешься?

– Да вот… Посмотри-ка сюда!

– Ох, мать честна́я!

– Только я не могу приблизить картинку.

– А вот так?

– Как тебе удалось?

– Сжала камушек с боков… А если сжать сверху - снизу – она отдаляется!

Я взял гляделку у нее из рук, дал увеличение и оказался на поляне истуканов, где собрались почти все жители поселка. Они плотно обступили Ядринца полукольцом, а он им с жаром что-то говорил. Я прислушался.

– … никакой возможности сдерживать их поползновения превращать нашу жизнь в кошмар. Я в очередной раз предлагаю желающим предпринять еще одну попытку исхода. Остальные могут при желании возвратиться на Землю и объявить себя заложниками. В таком случае они автоматически превратятся из обвиняемых в потерпевшие. Я смогу это устроить. Не торопитесь, подумайте, посоветуйтесь с близкими… Простите меня за все. Я хотел, как лучше, и я намерен бороться дальше… Через три дня мы соберемся опять. Парус обещал поддержку. Спасибо!

Никто не пошевелился. Из толпы вышел Шемяка и сказал:

– Ян Станиславович, практически все пойдут с тобой куда угодно, хоть к черту на рога. Мы ведь все видим, все понимаем, мы тебя поддерживаем… Да что говорить, мы тебя просто любим. Мы постоянно обсуждали эту тему между собой. Несогласные – а их всего одиннадцать человек – желают вернуться на Землю. Ты только скажи, что и когда им делать.

– В первую очередь, подойти ко мне. Остальные свободны. О начале следующего вече я сообщу дополнительно.

Все стали расходиться, а несколько человек подошли к Яну поближе.

– Генерал? Вот уж не ожидал! Ты хорошо подумал?

– Прости, Ян. Ты хороший человек, но меня все это время тяготили мои новые роли. Я страсть, как хочу домой, на свой балкон на двадцать четвертом этаже, чтобы сидеть в кресле, смотреть на заводские трубы на горизонте и потягивать «Жигулевское»… А рядом чтобы сидела Изи́ и что-нибудь вязала. Я хочу прожить остаток лет спокойно и по-городскому. Еще раз прости.

Вторым к Яну подошел Борич.

– Знаешь, Ядринец, я хочу на Землю. Согласись: в моей душе есть что-то криминальное… Вы все слишком хороши для меня… Когда я стырил у тебя посох, я с его помощью соорудил себе простенький магический артефакт – не такой мощный, как кольцо, и, тем более не такой, как врата или скипетр. Я намерен использовать его на Земле в корыстных целях…

– А вот это не выйдет! – Ответил Ян. – Когда ты пользовался им в последний раз?

– Еще тогда… А что?

– Это уже давно простая палка. Прихвати ее, как сувенир; с этой минуты она сама будет повсюду следовать за тобой.

У ног Борича, бывшего Твердолика, появилась сухая ветка мускусного дерева. Он поднял ее, размахнулся и зашвырнул далеко в море. Но она, будто привязанная невидимой ниточкой, молниеносно метнулась назад и опять легла у его ног.

– Тьфу! – досадно сплюнул Борич и пошел к остальным. Палка молча заскользила следом.

– Будем начинать выкапывать истуканов?

– Погодите! – раздался издалека властный голос. Я, как умел, начал поворачивать свое подобие перископа, и уперся взглядом прямо в лицо Рода – настоящего и живого! Род взглянул мне прямо в правый глаз и незаметно кивнул, как я понял, тем самым санкционируя подглядывание.

– Там, куда вы пойдете, мы будем уже не нужны, – продолжил он.

– Там есть свои боги? – спросили из толпы.

Род улыбнулся и промолчал, потом добавил:

– В день исхода должен состояться большой праздник – день, когда можно будет все. Совсем все. Вы оставите здесь не только богов, но также все свои вещи, не взяв даже нитки своей одежды.

– Мы будем там голыми?

– Нет!

– Там нам дадут одежду?

Род опять улыбнулся:

– Увидите сами.

Я перевел взгляд на Ядринца. Его лицо выражало полнейшее недоумение, и он смотрел не на Рода, а куда-то в сторону. Я опять сподобился сменить направление взгляда и увидел мужчину в джинсах, спокойно идущего к собравшимся. За ним, улыбаясь, чуть поодаль следовали боги. Он мельком глянул на меня, и изображение в камне исчезло, но в этом месте остался слабо светящийся прямоугольник.

– Значит, система работает, просто этот парень временно прервал трансляцию, – догадался я.

XLV. Исход

Шестое августа две тысячи шестнадцатого года, суббота.

С утра уже никто не спал. Одни, вздыхая, слонялись без дела, иные готовили дрова, или копали ямки под заливку перзофиля – ведь сегодня должно быть много ритуальных и праздничных костров. Молодежь ходила серьезная и задумчивая. Кое-кто, отвернувшись, хлюпал носом.

– Как это, ничего не брать? – наезжала на Ядринца Власта. – Ты пойдешь так, без носового платка? А носки? Вдруг там прохладно? Ты – как знаешь, а я прихвачу пару одеял и сверток с бутербродами! Как, ты не берешь даже свое любимое мускусное пиво? О боги, я ничего не понимаю! Оглянись: никто ничего не понимает!

Откуда-то на поляне появился давешний мужчина в джинсах. Он кивнул Ядринцу, Ян кивнул в ответ и взмахнул рукой. Поджигатели, как их когда-то в шутку прозвал Благослав, с горящими лучинами подошли к сложенным кострам и лужицам перзофиля, и в небеса поднялись столбы пламени. Похоже, костры грустили вместе со всеми, они горели спокойно и ровно, дрова почти не трещали, а перзофиль почти не коптил.

Режиссер в джинсах кивнул еще раз, и на площадку вышли, светящиеся как новогодние елки, боги. Они обнимали людей, пожимали им руки, похлопывали по плечам, заглядывали в глаза и для каждого находили самые нужные слова.

Потом воздухане прошли очищение водой – долго плавали, ныряли и фыркали. Кто-то пытался ее глотать и надсадно кашлял. Тот, который в джинсах сделал жест, указывающий на то, что воде нужно оставить всю внешнюю и внутреннюю нечистоту. Все, как могли, промыли горло и испражнились в море, и оно тут же поглотило все без следа.

Самозваный режиссер немного постоял молча, потом понял руки, и вдоль берега заскользил ветерок, осушающий влажные тела. Так прошло очищение воздухом. Зазвучала баллонная музыка, костры взвились на максимальную высоту, и все по очереди очистились, пролетев сквозь пламя.

Но был один человек, который не принимал участия во всеобщем действе. Он сидел у кромки прибоя спиной к морю, сгорбившийся и какой-то несчастный. Я узнал его: это был генерал.

Ритуальные костры сменились праздничными. Те вовсю затрещали и принялись сыпать искрами. Я подумал, что в сумерках это должно выглядеть феерично, но при ярком свете двух солнц не особенно впечатляло. Началось застолье, и через десяток минут разговоры оживились и стали громче, послышались смешки и возгласы – алкоголь делал свое дело. Боги сидели среди людей, и отличались от них только наличием одеяний. Впрочем, к Митре это не относилось. И тот, который в джинсах, также не обнажался. Позже я узнал, что это – не человек, а некая сущность, порожденная Парусом, по имени Лад.

Когда время перевалило за полдень, Лад встал, за ним поднялись боги, а следом начали отрывать от земли свои пятые точки и люди. Все сообразили: пришло время, и все подумали: почему именно сейчас? Потом все услышали топот. К ним бежали, ставшие видимыми, бесплотные. Впереди, как ветер, несся Анчутка. Еще не добежав с полста шагов, он заголосил:

– Тревога, тревога! Переход раскрыт с той стороны! Мы ничего не можем поделать; то, что его открыло, гораздо сильнее нас! Завидев Лада, он замолчал и пал ниц. А наш таинственный распорядитель развернулся и, ни слова не говоря, направился в сторону Эльбурза. Люди пошли за ним, боги не пошевелились и начали постепенно становиться прозрачными.

Изнутри пещеры Сторожевой горы послышались четкие команды, топот армейских ботинок, возгласы, и последний бастион – магическая защита входа – пал через пять минут. Из отверстия выбежали люди в форме и с автоматами, рассредоточились и залегли за валунами и прочими мелкими укрытиями. Оттуда послышался голос:

– Всем стоять, ноги расставить как можно шире, руки за голову! При малейшем неповиновении будем стрелять!

Боги пропали из виду, Лад продолжал идти в прежнем темпе, люди, особенно те, кто шел сзади, подтянулись. Оставшиеся одиннадцать человек подняли руки вверх, и Борич крикнул:

– Не стреляйте, мы сдаемся!

Из-за камней повторили:

– Стоять, ноги расставить как можно шире, руки за голову!

Генерал опустил руки и стал оглядываться на уходивших. Из-за камней донеслось:

– Горяев, это вы? Идите к нам. Остальным стоять!

Но генерал не двинулся с места, а продолжал стоять с отсутствующим выражением лица.

Между тем, колонна беглецов оказалась уже более чем в полукилометре от места событий. Лад шел быстро, широко и свободно, Ян, стараясь не отставать, шагал справа; рядом семенил вездесущий Менахем – голый, как все, но с надвинутым на глаза штраймлом, другие евреи двигались с уже непокрытыми головами. Остальные шли плотной группой и почти в ногу. Замыкал шествие Витослав.

Изображение в камне стало расплываться и терять четкость, в носу закололо иголочками. Я силой втянул носом воздух с соплями и продолжал наблюдать. Теперь я рискну нарушить наш с ним уговор ввиду прекращения условий его действия, и назову имя этого героя. Он – мой тезка, и его зовут Владимир. Дедушка и мама всегда звали его Вовочкой, папа и все знакомые – Вовкой. В институте он отрастил небольшой животик и стал Вованом. Сейчас он шел, часто оглядываясь на солдат (а может, на генерала?), что-то бормоча и шевеля в воздухе пальцами.

Я поискал взглядом Боголепа. Валик шел чуть позади Ядринца и елозил пальцами по открытому ноуту. Вот, он с победным видом стукнул явно по «энтеру» – и вся группа исчезла из вида. Но тут из-за спин солдат вышел человек с планшетом, и его пальцы тоже принялись выписывать кружева. В заслонившей беглецов огромной бумажной фотографии, имитирующей один к одному вид на Эльбурз, стали появляться дыры, и через минуту она рассыпалась в клочья.

В этот момент генерал очнулся от забытья. Он медленно обвел взглядом окружающее пространство, повернулся и направился быстрым шагом вслед за группой. От камней прозвучало:

– Генерал Горяев, остановитесь! С вас снято обвинение, вам назначена персональная пенсия. Возвращайтесь!

Генерал перешел на бег, а следом за ним, спотыкаясь и падая, рванула голосящая на всю округу Изи́. Несмотря на драматизм ситуации, я про себя отметил, что, невзирая на весьма почтенный возраст, она сохранила восхитительную грудь, которой я смог любоваться во всей красе несколько секунд.

– Генерал Горяев, мы будем стрелять! Первый выстрел – в воздух, остальные – на поражение. Остановитесь!

Генерал ускорил бег. Со стороны солдат щелкнул и отдался раскатистым эхом выстрел.

– Генерал, остановитесь!

Произошедшее в следующую секунду, заставило присутствующих на время забыть обо всем. Лучи Паруса наклонились навстречу идущим и принялись отрисовывать на небесах над ними, одну за другой, яркие радуги, в конце концов, образовавшие подобие разноцветного коридора, грунт под которым стал светлеть. Как только Лад, и за ним авангард группы, переступили некую условную черту, отделяющую тоннель от остального мира, как они стали медленно таять в воздухе. Идущие следом, сначала остановились в нерешительности, но сразу же возобновили движение. Им в спины донеслось из мегафона:

– Последний раз предупреждаю. Стоять!

И через секунду застучали автоматы.

Пули попадали в спины идущих, оставляя красные кляксы, но не причиняли им никакого видимого вреда, люди продолжали идти. Генералу повезло меньше: его настигли сразу две пули – в ногу и шею. Он сделал по инерции еще шаг и ничком рухнул на камни. Изи подскочила к нему и завопила так, что сотряслась планета. Но следующая пуля заставила умолкнуть и ее. Мои волосы стали дыбом, в груди заклокотала ярость, и я стал лихорадочно соображать, как я мог бы прямо сейчас ответить убийцам. Но случилось чудо: от тел лежащей пары отделились два призрачных силуэта, взялись за руки и легко побежали догонять своих.

Сотрясение почвы оказалось настоящим. Сначала я своими глазами увидел, как от берега во все стороны побежала большая волна. Затем почва охнула еще раз, и раздались тревожные возгласы: весь остров, продолжая вибрировать, стал медленно опускаться под воду. Некоторое время человек с планшетом смотрел, как море поглощает пляж, но потом, как бы проснувшись, бросился лихорадочно елозить пальцами по экрану. Кое-кто рванул к входу в пещеру, но тот оказался перегороженным несколькими большими валунами, скатившимися вниз после первого толчка. Через десять минут море уже поглотило почти всю полосу прибоя. Началась паника.

Неожиданно лицо человека с планшетом само по себе приблизилось ко мне, и он взглянул на меня в упор…

22 июня 2021 года