Рассказы о ночном человечестве

Глава 1

Вступление.

Летний день на реке. Над водой пролетают стрекозы, нудит комар, вода еле плещется о глинистый берег. На берегу, на травянистом пригорке, сидит рыбак. Речка неширокая и его длинная удочка достает чуть ли не на треть ширины реки. Поплавок покачивается, но не ныряет - не клюет. Тихо. Жарко. Со своего места мы видим сонное лицо рыбака, длинное удилище, кувшинки в маленьком заливчике, противоположный берег – пологий и песчаный. Постепенно точка, с которой мы смотрим на рыбака, поднимается и отдаляется. Теперь виден небольшой перелесок за рекой со стороны рыбака, сразу за перелеском линия небольших деревянных домиков с огородами и садами, а с противоположной стороны реки - поле. Еще выше и поле превращается в нарезанные прямоугольниками зеленые фигуры, за перелеском появляется дорога с движущимися машинами, городские кварталы за дорогой и море ниже по течению реки, в которое эта река впадает. На берегу, рядом с местом впадения реки в море, стоит статуя. Отсюда она кажется крохотной, но в сравнении с рекой, дорогой, городскими кварталами, понятно, насколько она громадна. Еще выше – все скрывается за стремительно отдаляющимися облаками, тает в дымке, наверху черное небо и ослепительное солнце, затем Земля превращается в шар уменьшающийся в диаметре, виден маленький шарик Луны и звезды, много звезд. Земля отдаляется, исчезает, а затем и Солнце превращается в звезду, ничем не выделяющуюся на фоне звездного неба. Звезд все больше, они становятся все ближе друг к другу, превращаются в туманное облако и наконец мы видим вокруг множество таких облаков разных размеров и очертаний. Облака формируются в массивные переплетенные между собой тоннели и стены с огромными шарами, скользящими по тоннелям вдоль стен, затем весь видимый мир преображается в бесконечный горный массив, состоящий из гигантских пиков и бездонных ущелий. Над массивом летают плотные разноцветные шары. Еще мгновение и пики сглаживаются, ущелья пропадают, пейзаж превращается в ровное полотно, затем мы понимаем, что перед нами фигура человека. Это - рыбак, сидящий на берегу реки. Речка неширокая и его длинная удочка достает чуть ли не на треть ширины реки. Поплавок чуть-чуть покачивается, но не ныряет - не клюет. Тихо. Жарко. Со своего места мы видим сонное лицо рыбака, длинное удилище, кувшинки в маленьком заливчике, противоположный берег – пологий и песчаный. Косо и стремительно на макушку рыбака пикирует стрекоза. Рыбак вздрагивает, поднимает голову, оглядывается. Он видит абсолютно синие небо вверху, видит неторопливое движение воды в речке, листок, медленно проплывающий мимо него, поле за рекой. Мир, который видит рыбак, не имеет конца ни в пространстве, ни во времени. Но вот точка, с которой мы смотрим на рыбака, поднимается и отдаляется. Теперь виден небольшой перелесок за рекой со стороны рыбака и поле с противоположной стороны. Еще выше и поле превращается в нарезанные прямоугольниками зеленые фигуры, за перелеском появляется дорога с движущимися машинами, городские кварталы за дорогой и море ниже по течению реки, в которое эта река впадает. На берегу моря, рядом с местом впадения реки в море, стоит статуя. Отсюда она кажется крохотной, но в сравнении с рекой, дорогой, городскими кварталами, понятно, насколько она громадна. Еще выше – все скрывается за стремительно отдаляющимися облаками, тает в дымке, наверху черное небо и ослепительное солнце, затем Земля превращается в шар уменьшающийся в диаметре, виден маленький шарик Луны и звезды, много звезд.

Вова Ё.

Описанное здесь начиналось в те далекие времена, когда на собачьих выставках в Политехническом музее уже примелькались афганские борзые, которых в начале выводили пожилые, богато одетые дамы, а потом в основном юные девицы, впрочем тоже одетые не бедно, когда на прилавках винных магазинов появилась новая водка - с завинчивающейся пробкой и подешевле, а в кинотеатрах во время дневных сеансов в зал заходили народные дружинники в сопровождении милиционера и требовали у зрителей объяснений – что они делают в рабочее время в кино. Солнце было еще без пятен, а в капусте кроме суперфосфата ничего несъедобного не было, начальник страны пытался совместить объективную реальность со своими ощущениями и тянул ее на себя как упертый старовер, реальность честно пыталась поддаться и соответствовать ощущениям начальства, получалось плохо, что осознавали обе стороны, но до главного открытия – реальность может быть разной вследствие разницы в ощущениях – начальник так и дожил.

…

Черные волны катились одна за одной и ударялись в берег, выложенный камнями. В наступающей темноте ноябрьского вечера на небе, на котором плотных туч не было – редкость в это время года - видны были звезды и молодая луна, но она не могла осветить ни воды, ни берега, все вокруг было черным, серым и грязновато белым – это там, где пятнами лежал снег. Дорога шла вдоль берега, слева были эти самые волны, которые накатывали откуда-то из темноты а справа лес, тоже черный, с белыми пятнами. Над водой угадывалась, не видна была, а именно угадывалась громадная плотная черная масса. В темноте невозможно было разглядеть деталей и только тот, кто знал что это такое мог не увидеть, а скорее дорисовать зрительной памятью гранитную скульптуру лыжника вознесенную на колоссальном постаменте на невообразимую высоту десятков метров так, что чтобы увидеть голову лыжника стоя внизу у подножья нужно было свою голову задрать до отказа, придерживая шапку. Сейчас очертания скульптуры только угадывались по закрытым ею звездам и лыжник казался неподвижной массой никак не соотносимой с тем ощущением быстрого движения, которое скульптор-создатель пытался передать и которое при дневном освещении возможно у зрителя и возникало, особенно на фоне быстро летящих облаков. Но, наверное далеко не всегда такое ощущение могло возникнуть – уж слишком громадна была гранитная фигура, уж слишком тяжела была масса камня, слишком велик постамент, который только и мог выдержать этот вес.

Молодой человек в длинном, по щиколотку, тулупе шел по дороге и волок за собой на веревке огромный чемодан. В тулупе ему было жарко, он потел, на асфальте чемодан скрипел, на снегу шуршал. Сказать про этот чемодан что он был огромный, это значит ничего не сказать. Это был король чемоданов, первое лицо в чемоданьем королевстве и в его необъятном брюхе вполне могла поместиться целая свита подданных размером поменьше. След, который оставался за ним на снегу был в точности похож на тот, который остается за асфальтовым катком средних размеров. В нем находилось все имущество, которое было накоплено за пять лет самостоятельной жизни в институте и дополнительно куплено совсем недавно. Человек изредка останавливался чтобы вытереть с лица пот и сменить руку. Идти ему было еще далеко и он шел опустив голову и что-то вполголоса бормоча по старой привычке рассуждать вслух. Предмет его рассуждений соответствовал случаю: тронная речь короля чемоданов, произнесенная во время коронации на нижней полке в третьем отделении камеры хранения Курского вокзала. Впрочем все подробности этой речи были уже выяснены и сейчас человека интересовало только одно: какого черта сразу же после завершения торжественной части королю вздумалось отправиться в вояж? Догадки возникали самые неожиданные, но, по зрелом размышлении, убедительной нельзя было признать ни одну. «Москва!» - восклицал человек – «Неплохой город! Где же еще жить как не в Москве! Культура! Сервис! Центр! Не Париж, конечно, ну да и бог с ним, с Парижем, не всем же жить в Париже!» Он вздохнул и приналег на свою лямку.

Звали человека Вова Ёж. В сентябре исполнилось ему двадцать пять, он закончил институт и распределился на завод в небольшом городке на берегу рукотворного моря. Именно моря – так его называли и в самом городке и в столице, где Вова учился. Это море и привлекло Вову в городок в первую очередь. Сам город ничего из себя особенного не представлял: завод, десяток улиц с многоэтажными домами и довольно большой район, как тогда говорили, индивидуального сектора. Разве что от столицы не очень далеко.

Чемодан он волок к своему новому жилью. Завод дал ему койку в общежитии, но он, поскольку недавно женился, снял у хозяина комнату в деревянном старом доме, стоящем почти на берегу моря на улице проходящей рядом с памятником и имевшей подходящее название Спортивная. Ближе к морю была еще одна улица деревянных старых домов. Улица носила прелестное название – улица Мцыри. Молодая жена Вовы еще не приехала, распределена она была в другое место, жить предстояло ближайшие полгода одному, до ее декретного отпуска, который впереди однозначно был уже обозначен, а завтра ему предстояло идти в первый раз на завод.

Вова был человек что называется не открытый, не то чтобы стеснительный – в общении один на один некоторые находили его даже интересным, он и читать очень любил и о многих вещах мог рассуждать, был не злобен, даже добр, в сторонке стоять не стремился, но при необходимости обратиться с тем, что сейчас называется «публичным выступлением», а тогда чаще говорили «с речью» - он терялся, даже подготовленные заранее фразы забывал, часто говорил не то, что хотел так как стремился быстрее замолчать и в итоге мысли свои старался свести к наиболее общепринятым, банальным и общественно одобряемым. Да собственно и не только «с речью» – в любой новой компании он тушевался, не высвечивался, делал все, чтобы не привлекать к себе внимания, которое его тяготило и сбивало. Из-за этой своей зажатости он всегда старался пришедшие ему в голову оригинальные мысли сначала про себя, внутри себя, обговорить, повторить несколько раз, рассмотреть с разных сторон. А тем временем кто-то уже эту мысль высказывал, не так точно, не так завершенно, как Вова ее обдумал, но уже высказывал и повторяться не имело смысла. Или никто ее не высказывал, но время уходило, тема сменялась, становилась неактуальной и возвращаться к разговору с этой мыслью было уже глупо. Он любил мечтать с книжкой, не любил долгих умственных усилий, но любил думать, что на них способен. И он был поэт, ну смысле стихи пытался писать и парочка строк его была даже неплоха. Вдобавок всякие перемены в жизни его не радовали, он предпочитал пусть не слишком нравившийся, но устоявшийся порядок. А еще у него было очень мешавшее ему свойство – любое дело он откладывал до последней возможности, а когда последняя возможность наступала, дело это делал он в спешке и вовсе не так хорошо, как ему представлялось, когда он об этом деле думал. До института он успел поработать на производстве, пройти армию, но вся его прошлая жизнь при этом складывалась так, а не иначе не потому, что он к этому стремился, а потому, что таков был естественный ход событий. В армии замкомвзвода Володька Глушенков ему говорил: «Не пойму я тебя – должна быть цель. Вот я поставил себе цель – быть замком (замкомвзводом то есть) – и стал им. А ты живешь как-то … просто так … Нельзя». И Вова даже пытался себе цель найти. Например – стать замком после Глушенкова. Но тут, хоть умри, не понимал – а как же это сделать. Что конкретно? И раз не понимал, то и не делал ничего. Жил просто так.

А завтра жизнь у него начиналась совсем новая, какой она будет он не знал и, честно говоря, не очень хотел знать, просто томительно ждал. Завтрашний приход на работу его тяготил, он старался на мыслях об этом не останавливаться и с удовольствием обсуждал сам с собой нелегкую судьбу чемодана, такого представительного с виду и такого не обстоятельного в поступках как оказалось.

В новое своё жилье он пришел в полной темноте. Хозяина – старого, лет 70-ти мужика - не было, он жил где-то в другом месте и этот дом только навещал. Вскарабкавшись на деревянное крыльцо Вова отпер входную дверь выданным ему ключом и протащил чемодан в выделенную ему комнату. В доме была еще кухня с газовой плитой и пощелкивающим газовым отопительным котлом и вторая комната, но та была заперта на висячий замок. В его комнате у стены стояла голая панцирная кровать, больше в комнате ничего не было. Вова вытащил из чемодана толстое одеяло, постелил его на койку, разделся, сложил одежду на чемодан. На кухне на плите стоял старый облезлый чайник, но он был пуст, а в доме воды не было, нужно было идти к колодцу во дворе. Вова посмотрел на чайник, пошел в свою комнату, завел будильник, лег и укрылся вторым одеялом. Он постарался заснуть и ему это не скоро но удалось. Вставать ему предстояло завтра в шесть с тем, чтобы успеть на работу к семи. До завода было километра два, автобусы в том районе не ходили.

Утром он проспал. Время было только одеться и бежать бегом. В полной темноте и тишине он бежал по улице, состоящей из частных домиков с огородами. Лаяли собаки, но людей на улице не было. Скоро за поворотом впереди, метрах в трехстах, стала видна поперечная улица. Она была освещена, стояли на ней уже сталинские пятиэтажки и было видно, что по улице сплошным потоком идут люди. Хотя он приближался в ним, тишина не исчезала, звуков не было слышно и только когда до поперечной улицы осталось меньше ста метров он услышал шарканье многочисленных ног и чей-то кашель, но последний из этого потока людей прошел вперед и когда Вова вышел на эту улицу, рядом с ним и за ним уже не было никого, только впереди была уходящая густая толпа и он пошел за ней. Потом несколько лет он по утрам ходил в этом потоке и, годы спустя, ему будет часто сниться улица, освещенная фонарями, но с темными окнами высоких домов и толпа молчащих людей, быстро но мерно шагающих в одном направлении. Тишина, нарушаемая скрипом и кашлем всегда будет заставлять его просыпаться и вслушиваться в окружающий мир, ночные шорохи и скрипы которого каждый раз будут возвращать его к этому первому походу на завод, когда все окружающее казалось нереальным, состоящим из теней и плоских фигур, освещенных сверху, и можно было бы наверное вдруг закричать во все горло или запеть и никто – он в этом был уверен – никто не обернулся бы и не изменил шага.

Заводской проходной было длинное двухэтажное здание с десятком дверей по фасаду. Наверху, над окнами второго этажа висел слегка потрепанный лозунг «Решения XXVI съезда – в жизнь!». Толпа разбивалась на ручейки и втягивалась в двери. Внутри на первом этаже, представлявшим из себя одно большое помещение, размещался длинный ряд турникетов и пронумерованных кабинок охранников. К каждой кабинке выстроились очереди. Люди называли охраннику номер пропуска, охранник доставал пропуск из стеллажа с маленькими ячейками, сверял фотографию на пропуске, отдавал пропуск в руки и открывал турникет. У Вовы пропуска еще не было, но накануне после инструктажа его сфотографировали и пропуск должны были выдать сегодня. Бюро пропусков помещалось тут же. Коротко стриженый человек средних лет потребовал паспорт, дал расписаться в журнале и сказал Вове номер его кабинки и номер пропуска (строго так: Запомни как дважды два!). Как пройти от проходной до отдела, где ему предстояло работать, Вове еще раньше объяснили и он вышел из проходной и пошел к главному корпусу завода. Территория завода примыкала к морю и главный корпус тянулся по всей территории почти до самого моря. Он представлял из себя огромное, чуть не с километр длиной, здание, по фасаду трехэтажное но кроме передней части на всю остальную длину бывшее широким ангаром с высоким – метров десять высотой – потолком с рядами застекленных колпаков.

Вова шел через цеха и сначала справа и слева от широкого центрального прохода, выложенного по полу шестиугольными металлическими плитами были ряды работающих станков, токарных и фрезерных. На стеллажах были сложены металлические болванки, наверное заготовки, стояли рядом какие-то конструкции сложной формы, лежали прямо на полу трубы метрового диаметра. На невысоком ограждении, отделяющем проход от станков висели разные плакаты по технике безопасности, а на колоннах, подпирающих потолок, поперек цеха был вывешен широкий и длинный лозунг на материи когда-то бывшей красной: «Трудящиеся! Все силы на создание материально-технической базы коммунизма!». Дальше, за механическими цехами, было большое светлое неразгороженое пространство уставленное высокими, метра два, два с половиной высоты, головными обтекателями ракет. При оформлении на работу никто Вове не объяснил, что именно делают на заводе, да и название завода было нейтральным: машиностроительный. И Вова только теперь понял, что увиденные перед этим трубы метрового диаметра тоже были частями будущих ракет.

Вова пацифистом не был, хотя знал, конечно, что означает это слово, но теоретически. Люди такие где-то существовали, но не в его жизни и тех, кого можно было бы так назвать, ему сложно было представить. Скорее всего получились бы карикатуры, как в журнале «Крокодил» или черно-белый рисунок, как у Бидструпа. С другой стороны сказать, что он фанател от оружия тоже было нельзя – совсем не фанател. Он конечно догадывался, что на заводе будет что-то военное – допуск-то целый месяц оформляли – и теперь ему стало интересно, как интересно становится всем молодым людям вдруг приобщенным к некой серьезной тайне, к особому знанию. Со временем этот интерес сотрется, но и годы спустя ему будет приятно в компании с важным видом намекнуть что в некоторых вопросах он компетентен, не в пример окружающим. Это мальчишеское выпячивание знания секретов («знаю, но не скажу» - хотя на самом деле ничего особенного он не знал и понимал это про себя) совсем скоро у него стало удивительным образом сочетаться с внутренним неприятием продукции завода. Его действительно поражало то колоссальное количество очень дорогих материалов, затрат энергии, тысяч лет человеческих жизней, уходивших в никуда и оседавших каким-то темным вязким илом на дне цивилизации, именно всей цивилизации, потому что он понимал, что с другой стороны, с той для которой это все готовилось, происходит тоже что-то подобное. Бесполезность, неприменимость к жизни этих затрат реально удручали его, что, правда, не мешало жить текущей жизнью, но как-то эту жизнь обесцвечивало, лишало возможности представить, что будет через пять лет, через десять, потому что представлять, что будет то же самое он решительно не хотел.

Когда он познакомился с инженерами, работающими на заводе (настоящими а не теми кто просто отбывал номер – а такие составляли большинство), он обратил внимание на две вещи. Во первых: им было все равно сколько стоит их продукция и уж точно они не ставили перед собой задачу сделать ее дешевле, да и никто перед ними такой задачи не ставил. Во вторых: они, прекрасно понимая назначение своего детища (а это было для них именно детище), больше того, самыми хитроумными способами добиваясь его максимальной эффективности, напрочь отказывались зрительно представить себе людей, которых это детище убьет. Противником для них были другие инженеры, которые в другой стране изобретали средства защиты от их «изделий» (а продукция всегда называлась «изделие») или точно такие же изделия. Отметил он потом и такую особенность – все они и даже самые умные и эрудированные из них в литературе признавали в основном классику (но только знали ее не особенно хорошо) либо вообще художественной литературы не читали. Наверное это касалось не только военных заводов, но ведь других Вова и не знал, а у них на заводе было так.

Недалеко от главного корпуса и ближе к морю (дальше была уже только контрольно-следовая полоса и забор), в небольшом отдельном двухэтажном здании, располагался отдел в котором ему предстояло работать. Вова вошел в здание, поднялся на второй этаж, постучал и зашел.

Завод и город.

Пешком от отдела до проходной было ровно семь минут быстрого шага. Заводская столовая располагалась снаружи, сразу за проходной. Те, кто не приносил еду с собой (и Вова в том числе) бегали обедать туда. В обед за проходную начинали выпускать ровно в час, важно было успеть выйти в числе первых, чтобы не стоять в очереди в столовой, поэтому толпа у проходной начинала собираться уже без четверти час. Все стояли и ждали, когда охранники откроют турникеты, поглядывая на тех счастливчиков, что заняли место у самых кабинок. Тоже самое было в конце дня. Раньше урочного часа за проходную не выпускали, а тех, кто с утра или после обеда опаздывал зайти вовремя отмечали и направляли записки их начальникам для принятия мер. Но если у тебя на пропуске была отпечатана синим штампиком стрелка, тогда ты имел право выйти с завода и зайти на завод в любое время. Такие отметки на пропуске делали тем, кто по работе имел дела за проходной. Впрочем за проходной завода, точнее в здании проходной, но с внешней стороны турникетов, располагались только партком, профком, комитет комсомола, отдел кадров и особисты. Так что вариантов получить заветную стрелку было немного.

В отделе, где Вова работал, сидело девять женщин инженеров, занятых организацией производства и их начальник – лет сорока представительный мужчина, немногословный, всегда аккуратно одетый, с красивым волевым лицом. Если он не находился на совещаниях (у руководства – как он говорил), то сидел за своим столом лицом к отделу и что-то читал. Что именно – Вова не разглядывал. Уже к концу первой недели работы у Вовы сложилось четкое убеждение, что если их отдел вообще убрать, завод этого не заметит. Неспешно писались какие-то инструкции, за два часа до обеда пился чай. К чаю все приносили пирожки, пряники, прочую сладкую мелочь. Всем отделом обсуждались семейные обстоятельства сотрудников. Все было известно: чьи дети плохо учатся, кто купил новый костюм, у кого скандал в семье. Об изменах, интрижках, пьяных чудачествах и тому подобных вещах тоже обсуждалось, но уже в отсутствии главных действующих фигур. Знакомая картина, Вова про такую читал много раз и увидев своими глазами понял, что ожидал что-то подобное.

Жизнь на заводе текла равномерно. После работы никто не задерживался. Разве что в цехах в конце квартала. Тогда в них и ночью кипела работа. Правда это не всегда помогало, план, бывало, не выполняли и тогда весь завод оставался без квартальной премии. А в обычные дни завод пустел как по тревоге и по улицам города точно также как утром, только в обратную сторону, шли сосредоточенные, шаркающие молчаливые колонны, растекающиеся по своим домам. В рабочее время город был тих, пуст. Редкие прохожие шли целенаправленно, по известным маршрутам: магазин, больница, еще вокзал – многие ездили в столицу за мясом, маслом и колбасой, если была такая возможность. Был в городе один кинотеатр и большой дворец культуры, больше о городе нечего было сказать. Зато было море. Берега, правда, выложены камнем и спускаться в воду неудобно, но у памятника, стоявшего возле воды, каменные ступени пьедестала уходили прямо в воду и в теплые летние дни возле памятника всегда было много народа – загорали, купались. К самому памятнику, поставленному в далекие довоенные годы, народ привык и особо на него не засматривался, а Вова любил подойти поближе, задрать голову и смотреть как мимо огромной башки плывут облака. Полное было впечатление, что лыжник бежит далеко выкидывая вперед лыжные палки и наклонив голову от ветра. Еще было озеро недалеко, с прозрачной очень чистой водой и песчаными берегами и небольшая речка недалеко от частного дома в котором Вова снимал комнату. И туда и туда тоже ходили летом и шашлыки чаще всего делали или на озере или у реки. Вокруг города лес – грибы, ягоды. На воде конечно рыбалка и еще вдоль берега длинные – с километр длиной –ряды лодочных гаражей. И почти у каждого заводчанина садовый участок в пяти, максимум десяти минутах ходьбы от жилья. В общем для пенсионера место – лучше не надо.

А в непогоду волны бились в каменный берег, летели низкие тучи, ветер, от моря насквозь продувал деревянные стены, гудел в окнах, выхолаживал постель, шевелил листы бумаги на ящике, который служил Вове столом. Луна в облаках была большой, круглой, желтой, на ней ясно видно было лицо похожее на морду монголо-татарина из мультфильма. Лицо было неподвижно и когда облака закрывали и опять открывали луну казалось, что оно хмурилось. Первая зима в городе была для Вовы тяжела. Он часто опаздывал, начальник его, жалея, каждый раз задним числом оформлял ему увольнительные, процедура эта очень тяготила. На работе он долго не мог втянуться, приучиться получасовое дело растягивать на день, а то и на два. В доме, в котором он снимал комнату, делать тоже особенно было нечего. Правда хозяин, как оказалось, гнал чудный яблочный самогон, крепкий и почти без сивушного запаха. Когда к Вове приезжали друзья, они пили этот самогон и шли гулять к памятнику. Море и памятник безотказно приводили друзей в восторженное настроение и по возвращении домой самогон шел еще лучше. А потом они ходили по ночным улицам города и пели: «Белый ангел по правому борту, Черный ангел по левому борту, И ядро под ногами, и над головой паруса». Утром друзья еще спали, а Вова бежал на работу с дурной головой и дыша перегаром. Опаздывал, конечно. На работе пожилая сотрудница делилась, что всю ночь кто-то бродил у неё под окнами и какие-то странные песни пел.

Если никто не приезжал, на выходные Вова сам уезжал в столицу, благо переночевать там было где.

Весной приехала жена а летом они неожиданно получили от завода комнату в коммуналке в пятиэтажном кирпичном доме сталинской постройки. Яблочный самогон прекратился, но совсем недалеко был винный магазин, располагавшийся в длинном одноэтажном деревянном доме, наверное бывшем бараке, вокруг него всегда клубился народ. Стихи Вова и раньше писал от случая к случаю, а с переездом писать как-то незаметно перестал и обратил на это внимание только где-то через год. Тогда он не воспринял это как потерю. Настоящий дар состоит из последовательности способностей, совокупность которых этот дар и определяет. Хуже нет, когда игривая природа порождает в человеке только некоторые из них. И мечется бедный человек не понимая – как воплотить в материальном мире тот внутренний огонь, что его сжигает иногда и, бесплодно вспыхнув, гаснет, не передав свою энергию ничему и никому. Вова понимал, что настоящего дара у него нет и мучающая временами бессонница или внезапные на белом свету уходы в себя не дадут для него одного того, что глубоко внутри он только и ценил – признания его как поэта. Да и не считал он себя поэтом. В этом он был честен. Он не был способен на длительное душевное напряжение, во всяком случае в обычной жизни. Вот если бы он был участником какого-то большого дела, такого, про которое без объяснений понятно, что оно требует всего тебя без остатка и несомненна готовность всего себя отдать … Не всякий человек чувствует такую готовность, но он чувствовал и не сомневался в том, что будет для большого дела полезен и сможет не только сам участвовать, но и других привлечь. Вот только не видел он этого большого дела. Нужны были душевные силы, чтобы это дело увидеть, найти или даже создать. Таких душевных сил у него не было и хотя где-то в мире много было таких, реально больших и серьезных дел, туда его не приглашали, а сам он пойти не мог – не было душевных сил таких. И потом, годы спустя. Большие дела будут твориться рядом, непосредственно его затрагивать и в какие-то моменты он даже будет вовлечен в их стремительное течение, но не до конца, не до конца. Всегда что-то будет мешать – неверие, лень, щепетильность, трусость душевная, еще что-то, что словами не выразить. В общем ему было обидно быть просто человеком, но ничего другого он себе предложить не мог.

За хлопотами по устройству, а затем с рождением сына прошло лето, осень, снова наступила зима. В коммуналке кроме них жило еще две семьи. Длинный коридор, четыре комнаты (одна семья занимала две комнаты), большая кухня с газовой плитой, тремя кухонными столиками и с огромными тараканами, даже не ползающими, а шныряющими по полу топоча лапами (ногами?), грязная ванна, еще более грязный туалет – здесь они прожили долгих пять лет.

Зимой умер главный любитель порядка в стране, на его место пришел глубокий старик, когда его показали по телевизору ходил и говорил он как недоделанный робот. Сразу видно было, что он с собственной ширинкой справиться не в состоянии, не то что со страной. Понятно что пришел он к власти не сам, его привели. Кто и зачем – этого естественно ни по телевизору, не говорили и в газетах не писали. А говорили и писали привычный бред, который, кажется, не принимал во внимание вообще никто. Откуда-то из тумана, окружающего страну вдруг возникли и вошли в жизнь многочисленные воины-интернационалисты. Про то, что они существуют было известно и раньше, но раньше они существовали где-то далеко и о себе практически не напоминали. Теперь же их вдруг стало много, появились странные песни про зарево пожарищ и крики мусульман, появились погибшие там, где были эти пожарища и мусульмане и на городском кладбище появились их могилы со стандартными военкоматскими надгробиями. В столицу Вова теперь выезжал только в командировку, да и то затем, чтобы мяса домой привезти. Впрочем друзья не забывали, изредка, но приезжали. Тогда можно было оторваться и загулять.

Вова тосковал. На работе ему было скучно. Первое впечатление от продукции завода прошло, друзья его дальше шуток о детских колясках с вертикальным взлетом не доходили, им это было не особо интересно. В городе тема эта тоже не обсуждалась. Какой-то шутник повесил на дверях продуктового объявление: «Продам томагавк, недорого» Очень мудро никаких координат не указал и первый отдел недели две бесился, таская на собеседования и на образцы подчерка всех подряд, но делая упор на тех, кто помоложе. Потом затухло и жизнь шла дальше своим заведенным кругом. Однажды Вова подслушал в магазине разговор двух теток. Одна у другой спросила: «Ой, какая хорошая у тебя сумочка!», на что вторая бойко ответила: «Да, я недавно достала, лет пять назад». От этих слов Вове натурально плохо стало, он представил себе жизнь в которой для него пять лет будут как недавно. Не представил, не смог. Или себе не смог сознаться, что представить все-таки может.

Дома не все было ладно, ребенок болел, с женой ссорились, но не в этом было дело. Вернулось старое ощущение, что нужно что-то делать со своей жизнью, но что именно и как – непонятно. Он же считал раньше, что способен на творчество, способен данными ему обрывками дара сказать что-то новое, что-то серьезное, написать что-то. Штука заключалась в том, что он примерно понимал, как это сделать, но совершенно не понимал о чём – и не писал. То, что он видел вокруг, раньше и сейчас, не казалось ему темами достойными внимания, собственно это и не темы были, так – отдельные картинки. Вдруг снова открылась бессонница. Мог всю ночь проваляться, думая ни о чём и утром с чугунной головой идти на работу. Прошла еще одна весна, лето, в отдел пришел молодой специалист и Вова получил старшего инженера, жена пошла на работу, что еще? Ведь было же что-то еще… Ах, да. Той весной умер очередной начальник страны, тот, который робот, и Вова сделал поразительное открытие: оказывается у следующего, в телевизоре в отличие от его портретов, на лысине имеется огромное родимое пятно. И почти сразу вслед за этим открытием на юго-западе страны вспухло огромное радиоактивное пятно. Про то, что оно такое огромное нигде, естественно, не писали, но с завода туда стали уезжать в командировки водители транспортного цеха, возвращались, рассказывали. Водители были не очень знакомые и рассказы их воспринимались как-то отстраненно, но вернулся и стал рассказывать знакомый человек, Саша-врач, он, оказывается, тоже туда ездил. Впрочем в повседневных делах это мало что меняло, от жизни было странное ощущение слегка температурящего болота. В городе ничего не происходило, а потом снова не происходило, и снова не происходило, а потом опять не происходило. Тут подвернулся случай и Вова с завода ушел.

Алексей Пирамидов.

На вид ему было лет двадцать пять – двадцать семь. Тридцати точно не было. Он был в длинном, почти до щиколоток, грубого шинельного сукна сером пальто, в остроконечной, с широкими полями темно-коричневой шляпе. И еще – Вова отдельно посмотрел – он был в галошах. Лицо серого цвета с фиолетовыми прожилками на щеках и фиолетовыми губами сливалось по цвету с пальто, поэтому глаза, ярко-голубые, выделялись и притягивали. В руках у него был пустой серый холщовый мешочек с тряпичными ручками. На фоне толпы, клубившейся вокруг винного, он смотрелся как жук-дровосек среди тараканов, вот только усов у него не было, поэтому похож он был на жука инвалида. Вова увидел его еще издалека и, подходя к винному, все время смотрел на него, пытаясь понять, что такой человек делает в очереди заводчан, вытянувшейся вдоль стены винного магазина. Ну, что он именно здесь делает как раз понятно – стоит за вином, но что он делает в городе – вот вопрос. То, что он может работать на заводе было совсем непохоже. Никак он с заводом не совмещался, даже с КБ.

Подходя Вова и сам собирался найти какой-нибудь повод и обратиться к этому странному человеку, но тот его опередил и сделал приглашающий жест, уступая место в очереди впереди себя. Вова жест оценил - человек был все же ближе к голове очереди, чем к хвосту – и без разговоров пристроился в очередь. Впоследствии Вова точно не мог вспомнить о чем именно они начали говорить, но из магазина они вышли уже вместе и оживленно беседуя кажется о средневековье, причем с кипящим котлом в котором варились будущие культуры Европы средневековье сравнивал именно Вова, что для него было не характерно, так он не любил слишком художественных выражений, особенно в беседе с незнакомыми людьми. Человека звали Алексей Пирамидов, он закончил столичный университет, от армии был освобожден по здоровью, а в городе был недавно, приехал помогать по хозяйству больному дяде, имевшему комнату в коммуналке на центральной улице, где дядя смог его прописать и жил Алексей в городе на вполне законных основаниях. Все это Вова узнал позже, а в тот день в винном они взяли дорогое токайское (по предложению Пирамидова), портвейн и пару красного «Салюта» (по предложению Вовы), с этим грузом пошли к Вове домой. По пути Вова заметил, что у Алексея было наверное больное сердце: дышал от тяжело, по лестнице поднимался с остановками и даже свой серый холщовый мешочек всего лишь с тремя бутылками тащил с видимым усилием, но тем не менее он был оживлен, говорил много, сначала о книгах (их разговор возле винного начался с «Хранителей» Толкина, которых они оба успели прочитать и поэтому почувствовали себя близкими друг к другу. После Толкина они по какой-то ассоциации перешли на историю и вышли из винного действительно разговаривая о средневековье). Говорили они также об истории уже современной. Ничего диссидентского конечно не было, но оба как им казалось трезво смотрели на вещи, понимали нежизненность и тупость официальной пропаганды, но бороться ни с чем не собирались. Вечером они вышли из дома, прихватив с собой недопитый «Салют», пошли к берегу и там сели на песочек. Вяло плескала волна, пахло тиной и рыбой, в стороне, из деревьев, нелепо возвышался силуэт головы лыжника, а над всем этим торчала полная луна. Для непривычных диковатая немножко картинка. Но было безветрено и тихо и хотелось разговаривать на разные темы, в перерывах отхлебывая из горлышка. Тогда-то Пирамидов впервые и рассказал Вове о ночном человечестве.

По его словам выходило, что человечеств существует два и в каждом человеке есть два человека и любой момент времени один из них снится другому. Точнее говоря не вполне снится. Просто события его существования доступны второму во время сна и в виде сна, то есть искаженные, смазанные, как бы нерезкие, сумбурные, прыгающие, а иногда и вовсе фантастичные. Только фантастичные они с точки зрения того, кому снятся, а там, в другом мире – очень даже реальные. Эти двое конечно между собой связаны, но в то же время они не вполне одно, это разные люди и жизнь у них разная, но существование их накладывается друг на друга и взаимно друг на друга влияет. Не мыслью, а тенью мысли мы ощущаем рядом другого и его жизнь пусть не прямо, но отражается в наших поступках, в какой-то степени эти поступки формирует и, хотя большинство людей из дневного и ночного человечества не подозревают о существовании друг друга, судьбы их переплетены.

Пирамидов говорил: «Главное же в том, что переплетены не только сложившиеся, состоявшиеся судьбы, но судьбы не сложившиеся, не состоявшиеся, которые только могли бы сложиться и которым только предстоит сложиться. Или не сложиться. И переплетение – это основное, главное в совместном существовании этих человечеств. Но разница в том, что если для нас переплетение судеб и событий – это следствие, формирующее каждый следующий момент бытия, то для них это изначальная точка отсчета. Нет, не так. И для них и для нас переплетение – это форма бытия, но для нас главным является то, что бытие порождает переплетение, которое выступает как нечто совершившееся и носит характер причины реального положения вещей в каждый конкретный момент времени и, в то же время, причины, порождающей энергию её дальнейшего развития, а у них переплетение судеб порождает бытие и это главное».

- Это уже что-то из области идеализма» - сказал Вова: «И вообще похоже на толкования жизни в каком-нибудь из религиозных течений»

- Ты понимаешь, штука в том, что все эти религиозные течения, да и философские тоже, порождены фактом взаимовлияния двух человечеств. То есть не то, что они вообще есть – это как раз особенность общечеловеческая, а их содержание, направленность, их видение мира – все это сотворено фактом взаимовлияния человечеств. Ну, как результатом химической реакции двух веществ является например выпадение осадка, ну или изменение цвета раствора. Кроме того, событие, случившиеся в одном мире обязательно отразится во втором, только как и когда предугадать невозможно. Но если с одним из двух связанных людей случится что-то плохое, это обязательно отразится на втором. С ним плохого может и не случится, в том то и дело, что никто не знает, как отразится. Как-то отразится, а как именно будет видно, когда отразится. Такие дела.

Вова воспитан был на фантастике а там встречались сюжеты куда как замысловатей. Поэтому и рассказ Пирамидова Вова принял как некое умственное построение. Впрочем многие более или менее образованные люди уже в то время, хотя не было еще цифрового кино и компьютеров с виртуальной реальностью, да никаких компьютеров распространено еще не было, умственно готовы были любую, ну ладно, не любую, почти любую мысль воспринять только с той точки зрения, влияет ли она на их собственную жизнь и, если влияет, то как. Особенность эта в кругах раньше называвшихся интеллигенцией, а сейчас все чаще называющихся «продвинутыми пользователями» самое широкое распространение получила четверть века спустя, но и тогда уже имела место. Чтобы быть точным, это было не мещанское отсутствие интереса ко всему, что непосредственно не касается жизненных потребностей – такой мещанский взгляд на жизнь был очень распространен и много раньше и благополучно будет существовать еще долго-долго – нет, речь идет о готовности принять как существующую часть своего мира очень широкий круг логических построений и в дальнейших своих действиях исходить из них. Но Вова в начале все-таки воспринял рассказ очень абстрактно и первым попытался уложить для себя только логику рассказа. Правда Пирамидов когда говорил был вполне серьезен и тон его никак не предполагал возможность будущей шутки, всегда вероятной при слишком уж умственных построениях в обыкновенной беседе, но Вова, чтобы находится в одной плоскости с Пирамидовым, тон принял и спросил только:

-«Постой, а почему же оно ночное, а наше дневное, если ты говоришь, что эти человечества равноправны по отношению друг к другу?»

-«Ну они равноправны конечно, но названия в данном случае указывают скорее не на время, а на состояние. И мы называем то человечество ночным имея в виду то, как мы их ощущаем. Но штука в том, что они там наше человечество тоже называют ночным. Поэтому дневным будет называться то человечество, к которому принадлежит рассказчик. Просто так принято говорить.» - ответил Пирамидов и сказал: «Тут вот какой нюанс: то что мы видим во сне, ну и наоборот, соответственно – это не отражение их жизни, это то, что наше сознание обработало и показало нам как будто переведя с чужого языка, но переведя не символы как в языке, а чувства. Так вот, то что мы видим во сне – это перевод почувствованных образов. Причем тот язык образов незнаком и перевод получается с пятого на десятое. В общем во сне мы чувствуем эмоции (в том числе эмоции как картинки) той жизни и совершенно не факт, что эмоциональный настрой наш совпадает с их эмоциональным настроем. Ведь бывает же так, что целый день все плохо, ужасно, жизнь дерьмо и спать ложишься в настроении что называется хоть вешайся. А во сне видишь что-то легкое, воздушное, светлое. Или наоборот совсем. Кстати это говорит и о том, что их жизнь – это не отражение нашей, у них своя жизнь. Дать полное описание ночного человечества, принадлежа при этом к нашему – невозможно. Помнишь старую притчу о трех слепых, которых подвели к слону и они могли ощупать его? Один сказал, что слон похож на змею, так как ему попался хобот, другой сказал, что слон гладкий и твердый, так как ощупывал бивень, а третий, держась за ногу слона сказал, что слон это толстый столб. Так вот, мы – слепые по отношению к ночному человечеству и каждый ощущает какую-то особенность, не представляя целого, больше того, не представляя, что это целое существует.»

-«Слушай, ты все-таки очень похож на проповедника, когда он излагает учение. Нет, ты не думай, я не в обидном смысле, но то, что ты говоришь, это тоже какая-то система взглядов. Именно что система. Ты ее откуда-то вычитал или сам придумал?»

-«Ты понимаешь, я там был. Я не проповедник, я апостол».

-«Что значит – апостол? Апостолы были у Христа, не знаю что они делали, но их было несколько. Да, проповедовали они по-моему, а значит и были - проповедники.»

-«Вот именно, проповедовали. Но проповедников много, а их было двенадцать. И они были разные и понимали учение по разному. А проповедовать – это не обязательно, хотя, конечно, хорошо бы. А насчет двенадцати – это тоже не обязательно, чтобы двенадцать, но апостолов конечно будет больше, не один. И я только один из них. Но первый.

Тантра миссис Медоуз из местечка Худу или толковый словарь адмирала Ушакова.

… Они снова и снова рассуждали об отличиях и сходстве в жизни дневного и ночного человечеств. «Я убежден» - говорил Пирамидов: «Вопрос простоты и сложности – это коренной вопрос, основа наших различий. Большие дела в ночном человечестве не должны составлять проблемы, они должны решаться в один миг. Сложность должна быть в тонкостях, в переплетениях судеб бывших и судеб не сумевших стать. Те и другие связаны неуловимыми нитями и вместе они образуют законченную простоту, но по отдельности гигантски сложны. Так во всем. Мелкий нюанс – это сложно, это мучительно, это не решаемо, Большая проблема – вообще не проблема. А вот нюансы – именно они обеспечивают связь всего со всем. Кроме того отличие состоит в невероятных последствиях, которые могут иметь совершенно незначительные события, происшедшие там, во влиянии их на вещи, которые не только не связаны с этими событиями, но и с нашей точки зрения никак не могут быть связаны даже теоретически. Например, нет ничего удивительного, если какой-нибудь мисс Медоуз в сегодняшней Америке приснится вдруг сэр Уинстон Черчилль, умерший лет двадцать назад, хотя наверное это не часто бывает. Больше того, ей может приснится даже Сталин, что будет несколько необычно, но все-таки в этом не будет ничего сверх удивительного. Но нашему Сталину никак не могла бы приснится сегодняшняя мисс Медоуз, потому что именно мисс Медоуз он не только не знает, но и знать не может в принципе. Но в любом случае это событие вряд ли имело бы хоть какие-то последствия. А вот там, у них, их Сталину или Черчиллю вполне может приснится сегодняшняя мисс Медоуз и, если приснится, то может изменить весь мир и все пойдет совершенно по другому, не так, как пошло бы без нее».

- «Слушай, а кто такая мисс Медоуз» - спросил Вова.

- « А черт ее знает, кто она такая, но перевернуть мир она вполне может и скорей всего уже перевернула. Вот она какая, мисс Медоуз из местечка Худу».

- «Откуда, откуда?»

- «Из местечка Худу»

- «А где это?»

- «А черт его знает, где это, но где-то точно есть. Слушай, давай лучше о другом поговорим. Вот меня занимает проблема: сколько может жить человечество? Что человечество смертно – в этом нет сомнения, в самом деле, не может же оно жить вечно, не бывает ничего вечного. Но вот вопрос – сколько оно может жить? И что будет потом, когда человечество вымрет? И как оно вымрет? А главное – что при этом будет с ночным человечеством? Вот загадка! И вообще – что значит смерть по отношению к целому биологическому виду – это наверное просто процесс перехода, преобразования в другой вид. Вот динозавры не вымерли же до конца, и сейчас бродят по земле разные рептилии, вид у них другой, но сущность та же. Это, кстати, интересный момент, его нужно обдумать, будет ли сущность та же или нет? Потом следующее: мыслить люди могут широко и абстрактно но чувствуют они всегда узко, я бы сказал конкретно, нет конкретно – слово неподходящее, предметно – будет точнее, но не в этом дело. Дело в том, что в ночном человечестве – там все наоборот. Я не очень понимаю как это, но чувствую, что именно так. Ну вот, сказал «чувствую», но все-таки именно оно – правильное слово. И мне кажется, что ночное человечество – это, мы как вид но только, когда вымрем, но при этом существует оно сейчас. То есть мы это чувствуем уже сейчас и существуют для нас они уже сейчас, хотя они – это мы в будущем. »

… А время там – действительно только одно из измерений. И у нас несомненно каждый миг времени, который мы проживаем и оставляем позади, в памяти, все равно никуда не теряется и не исчезает, пусть мы даже потом многого уже и не помним. Но там, там человек может жить в любом отрезке времени, в каком захочет и, больше того, в его власти, в его произволе, этот отрезок увеличить или уменьшить. Поэтому время там ничем не отличается от длины, ширины, высоты, оно не наособицу, оно – такое же как длина, ширина и высота. И недаром глубокой ночью мы склонны думать и чувствовать по-особому. Этот особенный строй мыслей и чувств – и есть сигнал о приближении к границе, отделяющей дневное человечество от ночного. Помнишь, у Ефремова про час быка? Это время, когда власть ночного человечества наиболее полно охватывает дневных людей, всех – и спящих и полуспящих и бодрствующих.

Но самое главное, что я хотел сказать заключается в том, что мы должны всегда помнить: не только мы смотрим на них, но и они смотрят на нас.

… Ночное человечество и дневное человечество – это два разных мира, но каждый из них является составной частью другого, но не как фигурка матрешки, которая прячется внутри другой фигуры, а как соль прячется в воде, образуя новую сущность – соленую воду. Мир ночного человечества – по сути это мир, которого непосредственно не видишь. То есть мир в твоей голове. Но штука в том, что он же – и мир в головах других людей. Но тут еще вот какая штука: либо реально только то, что видишь своими глазами, либо реально все, что описано словами. Чем отличается Париж, которого я никогда не видел от города придуманного фантастами, про который сами фантасты и говорят, что его не существует? Только этим и отличается. Про Париж утверждают, что он есть, а про фантастический город, что его на самом деле нет. Все. Но людей, утверждающих, что Париж существует, как и фантастов, рассказывающих, что они город придумали, я своими глазами не видел. Существуют ли они? Человек находится в реальном мире пока ты его видишь. А затем он перемещается в мир ночного человечества, но всегда может вернуться обратно. Граница между мирами очень размыта или ее нет вовсе. Да если подумать, всё ли реально и существует на самом деле из того, что мы видим своими глазами?

… В религии все время получается, что ты должен вести себя правильно потому что ты под присмотром. Над тобой все время висит: Он видит, он будет судить. И получается, что если бог отвернулся, можно и того, пошалить – он же не видит. И это не важно, что попы говорят, что он всегда видит, важен сам факт: ты ведешь себя правильно потому что ты под надзором, ну как ребенок маленький. Вот и выходит, что религия, неважно христианство это или мусульманство или иудаизм – это форма воспитания детей. А я не хочу быть ребенком. Я конечно не прочь воскреснуть и жить вечно, но почему кто-то сверху должен решить – будет это со мной или нет! Почему у них получается, что бог есть любовь, а без бога любви как бы и нет? У них что – монополия на любовь? Мне все-таки кажется, что без любви бога конечно нет, но без бога любовь все-таки есть. Кроме того понятие бога могло появиться не из ощущения страха перед смертью или страха перед жизнью, что в сущности одно и то же, а из ощущения абсолютной несопоставимости человека и вселенной, их несоотносимости друг с другом. Хотя, наверное кто-то скажет, что это тоже вид страха. И вообще идеология любой религии немного напоминает универсам: есть обещание всего, но все не задаром. Хочешь вечной жизни – делай добрые дела. Не то, чтобы я хотел бы вечной жизни бесплатно, но получается, что добрые дела ты делаешь именно из-за этого, а стало быть если вечной жизни не будет, так и добрые дела делать вроде бы незачем. Да и доброта этих дел тоже какая то сомнительная. Получается, что первое доброе дело – молитва, а остальные уже на втором плане. Это, конечно, нигде не сказано, но ведь судить нужно по делам…

… Правда не каждой религии бог непременно сверху или откуда-нибудь еще приглядывает, да и не в каждой религии непременно обещают жизнь после жизни, неважно плохую или хорошую, все равно любая религия учит как жить. И чем она отличается от морального кодекса строителя коммунизма или уголовного кодекса? Да как жить все равно враз не научишься, всё повторять и повторять нужно. Но еще писатели есть. В книгах тоже учат как жить. Но не во всяких действительно учат. Книг-то много, но кто-то не писатель, а просто игрун словами, уж не говорю про графоманов всяких, а у кого-то вообще вместо рта – жопа. Такие говорящие жопы. Вы не подумайте, жопы даже очень умные бывают, у них только одна беда – говно у них внутри. Как заговорят, оно и лезет. Тогда уж неважно, пишет ли он с целью в чем-то убедить читателя и для этого считает, что любые средства хороши или он искренне, для души пишет, просто душа такая. И тут уже ничего исправить нельзя. Не получится же, чтобы один раз вместо рта жопа была, а другой раз – просто рот. Все равно пахнуть будет.

Они вышли из дома. Идти к морю и памятнику не хотелось и они пошли через город в другую сторону, скоро попали в негустой лесок за которым текла небольшая речка. Было тихо, жарко, над водой пролетали стрекозы, нудил комар. На берегу, на травянистом пригорке сидел рыбак, речка была совсем неширока и длинная удочка рыбака доставала чуть ли не на треть ширины реки. Не клевало.

Лориэрик Семирозум.

Лориэрик Семирозум был поэт. В том смысле, что он был настоящий поэт. Молодых людей пишущих стихи много, стихи писал и Вова Ёж. Но Вова стихи мог писать, а мог и не писать, а Лириэрик не мог. Не мог не писать. И к качеству стихов это не имело отношения. Графоман, который не может не писать, пишет прозу и называется графоман. Человек, который не может не писать стихи – всегда поэт. Просто не всегда можно читать то, что он напишет. Или время еще не пришло это читать. Или уже прошло. Или никогда не придет. И не нужно думать, что настоящих поэтов мало – их много. Некоторые из них стихи пишут только в уме, некоторые записывают строки на бумаге, это не имеет значения. Поэты – часть этого мира и без них мир не смог бы существовать. Трудно сказать, куда можно было бы отнести стихи Лориэрика. Читать или слушать их было конечно можно, особенно когда другого выхода не было. По мнению Вовы идеальный стих должен быть звучен, строен, понятен, но неожиданен и таинственен. Все пять качеств обязательны и чем меньше в стихе присутствует какой-либо из компонентов, тем больше в нем должно быть остальных. Стихи Лориэрика навряд ли можно было отнести к идеальным, Лориэрик это даже понимал, но не писать стихи Лориэрику было совершенно невозможно. А тут еще такая фамилия и с такое имя. Не газетные же заметки ими подписывать. Впрочем никто не знает, настоящие у него фамилия и имя, а он говорил к тому же, что по отчеству он еще и Арвилевич. Это означает – если не выдумано, конечно, - что еще дед его, а вслед за ним и его отец были идейными коммунистами и поэтами в душе. А может он и выдумал все. Паспорта у него не спрашивали, а представлялся он так.

Жил Лориэрик в доме на берегу реки, недалеко от впадения реки в море. Дом этот остался ему от деда и жил он там один, что его вполне устраивало. Стоял дом на улице Мцыри. Происхождение названия улицы покрыто было густым туманом, притом что улицы Лермонтова в городе никогда не было. Название улицы Лориэрик считал несомненным знаком и очень этим названием гордился. В доме был газ, правда не было водопровода и канализации. Зато при доме была земля и на земле росли яблони, под которыми в теплую погоду очень хорошо было на мангале из четырех поставленных на землю попарно напротив друг друга кирпичей жарить сосиски (мясо Лориэрик видел редко и шашлыки пробовал только когда угощали). Из окна дома видно было реку, на берегу часто сидел всегда один и тот же рыбак, Лориэрик за ним наблюдал в окно. Сам он рыбу не ловил, не мог он долго смотреть на один и тот же предмет, неважно что это – поплавок или что-то еще. Лориэрик считал, что живет он очень хорошо. Жареные сосиски, нужник во дворе и рыбак на берегу – этот мир ему нравился, а о другом мире он думал только в стихах и не потому, что свой надоедал, а потому что был он поэт.

Лориэрик писал стихи и пил. В каком порядке эти действия следовали одно за другим сказать сложно, но связь между ними точно была. Когда были деньги, он пил шипучий «Салют» и пил с тем, с кем хотел выпить. А когда не было денег, пил что придется и с кем придется. Добром его питие в конце концов не кончилось, но не кончилось добром лет восемь спустя, а тогда, когда он познакомился с Пирамидовым и с Вовой, это было еще далеко впереди. Познакомился Лориэрик с ними вот при каких обстоятельствах: проходя внутри Лориэрика по центральной улице, выпитая шипучка настоятельно попросилась наружу. Лориэрик терпеть не стал, зашел за угол дома, расстегнулся и шипучку стал выпускать. Мимо шел Пирамидов и в общем-то довольно вежливо сказал: «Другого места найти не мог?» На что Лориэрик ответствовал: «А разве мы с вами уже на ты?». Пирамидову это понравилось и он незамедлительно предложил на «ты» перейти. Они перешли и это дело решили спрыснуть. Тут к ним присоединился Вова Ёж, возникший вдруг из толпы, идущей с завода после работы. Как и положено приличному поэту Семирозум работал дворником и у него во дворах за центральной улицей имелся сарайчик со всяким инструментом, где они и устроились. После второго стакана Семирозум естественно принялся читать стихи уважаемых им поэтов, то есть себя, Гумилева, Хлебникова и Багрицкого. Всех остальных поэтов Семирозум тоже любил, но уважал этих и, разгорячившись, читал громко, с чувством, так что совершенно незаметно наступил вечер, а потом и ночь. Горючее давно вышло, запастись за стихами никто не озаботился, хотя Вова мог бы, потому что был не так уж увлечен, но Лориэрик держал его за рукав, высказаться не давал, поскольку еще не устал, а когда устал, было уже поздно – все безнадежно закрыто, даже и ресторан. А хоть бы он и был открыт – денег-то на ресторанное спиртное не было. Вова пошел домой.

На следующий день выяснилось, что у Лориэрика с Пирамидовым этим не закончилось. Лориэрик выдохся и настала очередь Пирамидова. Он рассказал поэту о ночном человечестве, поэт вновь вдохновился и спустя какие-нибудь полчаса объявил себя посланником к ночному человечеству. Поскольку была уже ночь, они вместе решили, что сейчас как раз самое время с ночным человечеством познакомиться поближе. Знакомиться пошли сначала на площадь перед домом культуры, но там знакомиться было не с кем и они пошли к заводской проходной. У проходной Лориэрик стал громко вызывать человечество, чтобы выходили знакомиться, но вместо человечества вышли два дружинника с повязками. Лориэрик дружинников не любил и сразу побежал в парк, а Пирамидов бегать не мог и остался на месте. Его взяли и отвели в отделение. Лориэрик потом до утра бродил по городу, протрезвел, утром встал у проходной, дождался когда Вова пойдет на работу, взял у него адрес Пирамидова и через десять минут звонил в его дверь. Никто ему не ответил и Лорик (будем наконец его так называть, сколько можно трепать полное имя) пошел в отделение милиции, где на крыльце и столкнулся с Пирамидовым, отпущенным наконец пришедшим начальником и прямо на крыльце вынужденным выслушать бурное раскаянье Лорика, страдавшего от того, что бросил только что обретенного друга.

Следующие несколько дней они все время проводили вместе. Лорик перестал считать себя посланником к ночному человечеству, а наоборот решил, что он посланник от ночного человечества и должен рассказать людям что-то важное, после чего все они станут счастливее и добрее. «Кто я?» - вопрошал он: «Разве я только промежуточный модуль, соединяющий еду с говном? Это было бы слишком обидно и это не так!». Осталось как-то догадаться – что же именно нужно рассказать, но поэт он на то и поэт, чтобы на таких частностях не останавливаться. Они с Пирамидовым то сидели у Лорика в доме, то гуляли вместе и все время говорили о жизни. Всякая политика была им не интересна, но когда говоришь о жизни, все время выходит так, что вроде бы и о политике тоже. Потому что жизнь, это еще и смерть, а в городе, где делают ракеты это взаимосвязано. А еще есть такая вещь как правда жизни – ну как тут без политики, когда жизнь вроде бы есть, но вот насчет правды – большой вопрос. Но главное, что обсуждалось, это вопрос связи двух человечеств. Лорика эта тема захватила, он всерьез задумался, к какому человечеству относится лично он. Все было сложно и однозначно на этот вопрос ответить не получалось. Заманчиво конечно было вслед за Пирамидовым считать себя еще одним апостолом, несущим в свет идею ночного человечества, но хотелось большего, большего, голова у Лорика всегда кружилась, но тут она как-то совсем уплыла и он часто смотрел на этот мир со стороны, сверху, сбоку и видел то, что и раньше видел, но по другому, по другому.

К ним время от времени присоединялся Вова, присоединялись и другие, да разные люди могут присоединиться когда ты собрался выпить. Компания, она всегда образуется, особенно если есть где. И разве можно отвергать человека, если он с вами хочет выпить и поговорить. Лорик, как настоящий поэт и алкоголик, этого себе не мыслил. Он не всех людей любил, конечно, он хоть и поэт, но все же не святой, но переносил он почти всех, особенно если они с собой приносили. Поэту нужны слушатели, он без них не может. В тот год было много таких компаний. Лорик еще и потому был поэт, что плохих людей от хороших отличал неправильно, а иногда и не отличал вовсе. Впрочем совсем плохо из этого не вышло. Пригласили его посетить неприметный одноэтажный домишко про который все знали, что там располагается учреждение под названием «спецпрокуратура», чем учреждение занято никто толком не знал. А там оказалось еще и другие люди сидят. И не только сидят, но на встречу еще и гостей из столицы позвали. Те долго с Лориком беседовали, выясняли про него, про товарищей его, да про темы разговоров. Чего хотели, Лорик так и не понял, а когда уходил, столкнулся на пороге с Пирамидовым, тоже вызванным. Лорик хотел Пирамидова подождать, просидел невдалеке до вечера, но Пирамидова так и не дождался, ушел. Оказалось позже, что покинул Пирамидов этот домишко уже чуть ли не в ночь, но все таки покинул, никто его не задерживал.

А Лорик вскоре после этого ухитрился сделать казалось бы невозможное – его уволили из дворников. Ясное дело начальство не хотело иметь в работниках человека, которого вызывает спецпрокуратура, но и Лорик много поводов дал: участок свой посещениями он не баловал. Времена, когда за тунеядство сажали уже прошли, а от столицы Лорик и так находился за сто первым километром, поэтому никто его не трогал и он мог бы спокойно вообще не работать - где жить у него было и требовалось только найти что есть, в смысле кушать, ну да друзья кормили. Правда он курил еще, а ведь невозможно вечно стрелять, не любит этого народ, да и выпить хотелось чаще, чем случай выпадал. Заместитель директора местного дома культуры, водивший общую с Лориком компанию, пытался устроить его у себя рабочим, но директорша дома культуры подняла такой визг, что вопрос сразу потух как свечка от порыва ветра. Что поделаешь, недостатки маленького города – все всех знают.

В городе было две котельных, но обе были на газе и кочегаром туда устроиться Лорику никак не светило, с газом работать – это вам не уголь бросать. Поэтому, совсем устав от безденежья, стал Лорик подсобным рабочим при морге. Было в этой работе что-то нетривиальное, но все-таки он ею не восторгался. Он и представить себе не мог, что пройдет совсем немного лет и должность работника морга (не путать с кладбищенскими трудягами – те во все времена жили хорошо) станет труднодоступной и дефицитной, дворниками будут поголовно наши братья из Средней Азии, а простого городского алкоголика до этой работы и близко не допустят. Да он и не собирался об этом думать, работал там, куда его течением вынесло и работал дабы добыть хлеб насущный. Правда добывать хлеб насущный где-нибудь вроде завода ему даже в голову не приходило. Ну не его это – проходная, режим. Он был не брезгливый и на новой работе освоился. Вот только с девушками хуже стало, не видели девицы в его работе никакой романтики и стихи помогали плохо. Кстати о стихах. Как уже говорилось, Лорик был поэт и не писать стихи не мог. Кроме того любому поэту нужны слушатели. Это простой человек может под настроение написать что-то рифмованное и положить листочек с текстом в стол. А поэт так не может. Он должен прочитать написанное слушателям, желательно таким, которые способны понять и почувствовать текст. Хорошо что были Пирамидов и Вова Ёж, они слушать не отказывались. Пирамидов правда хотел, чтобы и его слушали тоже. В результате их общения в голове Лорика теория ночного человечества в конце концов преобразовалась в теорию множества миров существующих одновременно и рождающихся каждое мгновенье. Вкратце суть его мыслей была в следующем: каждый новый поступок человека – суть отсечение возможностей огромного количества иных поступков, развитие которых привело бы развитию иного мира, не того в котором живем мы. Так вот, Лорик считал что никакого отсечения не происходит и наш мир – это совокупность бесконечного множества миров, существующих одновременного и в одном пространстве и в каждом из миров реализуется один из возможных вариантов. А, поскольку возможность разных вариантов поступков возникает много раз на дню и у каждого из людей, то миров этих бесконечное множество. Просто какие-то из миров мы ощущаем, а какие-то нет и какие-то миры недалеко расходятся друг от друга, а какие-то уже разошлись так, что уже и ничего общего не имеют. Миров при этом, как уже было сказано, бесконечное число, порождаемое бесконечным числом людей живущих в этом и в бесконечном числе других миров. Вова правда говорил, что это он уже где-то читал, но для мыслям Пирамидова Лориковы теории не противоречили и Алексей продолжал причислять Семирозума к своим сторонникам, а то, что эти теории уже кем-то излагались, так это Пирамидову было все равно. Лорик еще считал, что объединять эти миры должна какая-то константа, общая для всех, что миры как бы нанизаны на единую ось. Он не знал, что это может быть и собирался жизнь потратить, чтобы найти и описать её. Против константы Пирамидов возражал. Какая уж тут константа – говорил он – поди, найди константу в текучей воде, все меняется, постоянного нет. Лорик не соглашался. Возможно втайне он считал константой самого себя, почему нет. Лорик часто говорил: «Я не акын, я не обо всем пою, что вижу. Но о том, чего не вижу, я не пою». Но видел он странное, часто глазам других не видимое.

Он пережил смерть Пирамидова, обмыл его, приготовил к земле и похоронил. Обмывая, он пытался найти созвучия на смерть, но нашлись другие, не об этом. А может и об этом, но из другого мира. Но поговорить с Пирамидовым в последний раз он поговорил и тот глядел на него мертвыми глазами и тоже пытался что-то сказать. А может и сказал. Лорик выпил и не помнил. Потом Пирамидов ему несколько раз снился. Сидел Алексей на больничной койке, где Лорик видел его последний раз живым. Сидел в длинной до колен рубашке, ноги его не доставали до пола и он ими болтал, рядом была стойка с подвешенным на ней пластиковым прозрачным мешком с какой-то жидкостью и от мешка змеилась резиновая трубка к руке. Пирамидов улыбался и говорил: «Все неправда, мы будем жить вечно, всегда, вечность есть только одна и она светлая, радостная и другой вечности быть не может». Еще ему снилось, что он не может придумать рифму, повторяет строки, ощупывает их пальцами и снова и снова повторяет. Строки великолепные, даже великие, но рифмы нет, нет продолжения и строки остаются строками и не превращаются в строфы. Во сне он начинал бессильно плакать.

Пережил он сошедшее постепенно на нет после переворота в государстве (не в связи с переворотом, просто жизнь уж очень изменилась) знакомство с Вовой Ежом, а вот постоянных пьянок, а под конец пьянок с бомжами - не пережил и умер однажды ночью от паленой водки. Похоронила его его же контора за казенный счет на новом кладбище. Вова на могилу не приходил, да и о смерти Лорика узнал случайно. Остались от Лорика какие-то стихи, в списках, потому что напечатано ничего никогда не было, но у друзей, у Вовы например, они лежали и Вова, уже выйдя на пенсию, мог их еще перечитать, когда они попадались ему на глаза. Но после Вовы, понятно, листочки эти, рукописные и частично отпечатанные на машинке, исчезнут, пропадут. По крайней мере в этом мире будет так, а что будет в бесконечном числе других миров – кто знает. Да и стихи-то, честно говоря, так себе стихи. Не Шекспир он был – он был Лориэрик. Дом Лорика на берегу реки стоит пустой.

Стихи Лориэрика Семирозума.

Ода на первый день гулянки.

Солнце. Тает грязный снег.

Словно кадр из кино –

Двести с лишним человек

Возле вывески «Вино».

Нет примет верней чем тут

Для исхода холодам:

Водку больше не берут,

А берут портвейн «Агдам».

План по валу наш завод

В этот квартал провалил.

И завод портвейн берет

На последние рубли.

И заходит за барак,

Зябко ежась под пальто:

Раньше пили и не так,

Раньше пили и не то.

Вот парнишка молодой,

Он не жалуется маме,

Он дрожащею рукой

Трёшку тискает в кармане.

Он ведь тоже не дурак,

Хоть и сам не знает кто:

Раньше пили и не так,

Раньше пили и не то.

Раньше жили на пятак,

А сегодня солнце греет,

В экономике бардак,

А в кармане трёшка преет.

Ох и любим мы мечтать

И желать еще чего-то! ...

И глядит на солнце блядь

Как на новые ворота.

Ода на второй день гулянки.

Ах жизнь! Опять ты в руки просишься!

Я за обманы дорого платил,

Ты ведь легка – и вот уже уносишься,

А я своей вины не искупил.

Я виноват, что не родился принцем,

Я виноват, что не пролез в князья;

Зато теперь я свято верю в принцип:

Сегодня можно то, чего нельзя!

Я виноват, что не имел наследства

И не считал дублонов золотых,

Я виноват, что был приучен с детства,

Что трояка не хватит на троих.

Я виноват, что пил все больше водку,

Ну а Салют почти что и не пил,

И что любил резиновую лодку,

А черный кофе поздно полюбил.

Я виноват! Я каюсь, если любо!

Ах жизнь, прими заблудшего сынка!

И подари – еще хотя бы рубль,

А лучше пять – уже наверняка!

Опять уйдешь, я знаю, как все будет,

И я, хотя, совсем не Одиссей,

Меня вы привяжите к мачте, люди!

Не то и я исчезну вместе с ней!

К человечеству с любовью.

1

Дорогие люди!

Люди- человечки!

Сколько можно шутки,

Шуточки шутить!

Все слова-словечки

Сплевывать как семечки,

А потом их снова

Говорить.

Иль стрелять словами

Наповал и насмерть,

Посмотрите сами –

Перед вами тир?

С вашей колокольни

Все дороги – скатерти,

Но куда ведут они –

В странный мир.

2

Посмотрите сами –

Ведь земля качается,

Как хмельная панда,

В такт шагам.

Что-то будет с нами

Там, где всё кончается,

Где не солнце светит

И не нам?

Там в тумане дети

Бегают по полю,

Кто-то неизвестный

Где-то впереди

На весь мир окрестный

От души и вволю

Вам кричит протяжно:

«Погоди!»

3

Этот мир как будто

Сделан из картона,

В нём по швам продета

Голубая нить.

Крикни слово в небо

Выше на полтона

И помнется небо –

Вновь не распрямить.

А слова – как траки

Боевого танка

В них легко наехать,

Что не воскресить.

В бензобаке – накипь,

А в стволе болванка,

Вот пойдет потеха –

Всех разговорить.

4

Если стать ты хочешь

Умненьким и добрым,

Чтоб тебя в песочек

Пустили поиграть

Образ твой быть должен

Тщательно подобран

И простые правила

Ты должен соблюдать:

На пороге мира

Мой при входе руки,

Тапочки у входа

Ты переобуй.

Не манипулируй,

Брось ты эти штуки,

Будь попроще с миром –

В щечку поцелуй.

5

Говори потише,

Не кричи не надо,

По головке гладить

Мир не забывай,

В чистеньких штанишках

Должен быть всегда ты,

Меньше рассуждая,

Больше ты прощай.

Под небесной крышей

Не беги вприпрыжку,

От избытка силы

Крышу не тряси,

Будь ты клоун рыжий –

Сделай передышку,

И почаще милый

Говори мерси.

6

И настанет эра

Жареных пельменей,

Красных помидоров

И настольных игр,

Погребов с мадерой,

Сала и варений,

Ящиков с кагором

И заморских икр.

Ты взойдешь по трапу

К месту бизнес-класса,

Стюардесса в мини

Принесет компот,

Примет твою шляпу

И вздохнет, зараза,

Ждет – чего ей будет

От твоих щедрот.

7

В середине неба

Растворятся двери

В мир до горизонта

Светлый и большой.

Нет там книг нелепых,

Лжи и суеверий,

А из всего бомонда -

Лишь поэт бухой.

Как шагнешь ты дальше

Этого порога

Повороты судеб

Станут нипочем.

Будет все без фальши

И твоя дорога

Выложена будет

Желтым кирпичом.

Жизнь.

Для нас она была всегда и изначально

Её звучанье, острота - для нас реальны.

Она не спрашивала с нас ничьих уроков,

Она одна лишь без прикрас и без пороков.

Она наматывает нас как шерсть на прялку

И экономит каждый час, а нам – не жалко,

Она не прерывает счет и неустанно

Она идет, идет, идет, а нам – не странно.

Она идет когда мы спим, жуем котлеты,

О ней - исламский муэдзин и минареты,

О ней - церквей колокола и звук вокзалов,

Она ломала зеркала и плоть взрезала.

Она выращивала страсть, тянула жилы,

Она всегда имела власть – вплоть до могилы.

Не ошибалась никогда и не лгала нам,

Но заводила не туда, кропя дурманом,

Без меры мазала елей, сжигала ладан,

Сад собирала из камней, блюла над садом.

Бросала камни в нужный час, добро копила,

Потом транжирила запас, детей растила,

Могла наращивать слова на ребра мира,

Могла взаправду, а могла – лишь для блезира.

Могла быть выше божества – Иштар, Кибелы,

Могла – не признавать родства - хоть с миром целым.

Перед тобой она честна или манерна,

Но то, что женщина она – лишь это верно.

Облака

Облака надо мной,

Надо мною всегда

Облака.

То плакатным пером,

То неясным мазком акварели.

И пока я живу,

Не умру я пока,

Надо мною всегда

Облака

И свирели.

А когда я умру и растаю в дали,

Сохраню я на каплю

Дыханья

И взгляну хоть на миг,

Как сквозь дым высоты

Гаснут краски земли

И теряют свои

Очертанья.

Тайна бытия.

Поэт Семирозум был парень простой

А жил он на улице Мцыри.

Он был алкоголик, он был холостой,

Один в этом долбаном мире.

К нему на крыльцо приходила лиса,

Под сиплые крики вороны,

Она обещала ему чудеса,

Я душу, сказала, затрону.

И нежно-напевно читала стихи,

Про счастье быть кем-то любимой -

Он в жизни не слышал такой чепухи,

И важно прошествовал мимо.

И в поле ушел он, туда, где закат,

И в поле присел на закате

На запад направил он свой аппарат,

Презрев все упреки в разврате.

Он встретить хотел легконогую лань

Её обласкать страстным взором,

Он крикнул, но тут онемела гортань,

И писк лишь родился с позором.

От горя сознание мог потерять

Поэт наш, избранник народа,

Но вовремя вспомнил лисицину мать

И голос обрел вновь свободу

И гордо и смело поэт наш воззвал,

Все блага земли обещая,

Был звонок, напевен поэта вокал,

В нем слышались прелести рая.

Но нежная лань не ходила туда,

Где в поле присел Семирозум,

Травы не найти там, одна лебеда

И та вся побита морозом.

Не будет поэту, не будет вовек

От лани тепла и привета…

Никто в этом свете, хоть целый генсек

Судьбы не изменит поэта.

Останется только на память в полях

Потомкам пример – явный, зримый,

Как древний менгир, что в монгольских степях

Ну, или как колос озимый.

Из камня его Семирозум воздвиг,

Чтоб каждый, кто шествует мимо

Все тайны подлунного мира постиг.

А ты, что подумал, родимый?

В кино.

Завилась по дороге пыль,

Столбами закружилась, закрутилась,

Обочина и облака, ковыль –

Все те же, ничего не изменилось.

Но снова эскадроны, стук копыт,

Глаза угрюмые и отблески на шашках,

Испуганная лошадь в степь бежит,

Без всадника, вразмашку.

А мимо, мимо, по три в ряд –

Здесь где-то нерушимая основа –

Бойцы проносятся и снова в даль глядят,

Судьбу свою загадывая снова.

И где-то лошадей спешат седлать

И чарочку прощальную подносит

Вся в черном, старенькая мать,

И сын благословенья просит.

И понесутся кони в полный мах

А над дорогой долго будет виться

Платочек, оброненный впопыхах,

Невестой, не успевшею простится.

И ты поймешь, что жизни нет конца,

Но смерть таится где-то рядом,

Что воздаянье для лжеца

Всегда обещано булатом,

Что отомстит за брата брат

И справедливость есть на свете,

Что жизнь свою отдал солдат

И мы за жизнь его в ответе.

Ну а в конце зажжется свет

И дым загонит в глубь экрана

Ты в урну выкинешь билет,

Освободишься от обмана…

Но дым уйдёт, да не совсем -

Им будет улица покрыта,

И ты пойдешь, касаясь стен,

Чтоб не попасться под копыта.

***

Отошла суета, суета,

Отошли бестолковость и спешка,

В никуда отошли, в никуда,

На пороге немного помешкав.

Погрузился весь мир в тишину,

Немота не мешает, а лечит.

Ты у этого мира в плену

Он к тебе развернулся навстречу.

И теперь в фонарях, фонарях

Лишь снежинки неспешно кружатся.

Ты не мучайся, мучайся зря,

Ничему не мешай совершаться.

Ты смотри как на черном стекле

Снег как будто вздыхает печально,

Так неровно спускаясь к земле

И так медленно землю встречая.

И себе говори, говоря,

Сам себе, сам себе повторяя -

Все не зря, все не зря, все не зря –

Вот и все, что о жизни я знаю.

***

На свете правды нет, но есть её подобье.

И сына ждет Лаэрт, а он еще в утробе,

И Антиклея спит, храня его для славы,

Что сыну предстоит. И Одиссей лукавый

Еще не испытал удар копыт Хирона,

Цирцеевых зеркал и гнева Посейдона.

Пройдут года и он сыграет с правдой в прятки,

Падет Приамов трон, не разгадав загадки

Завоет Полифем, залив пещеру кровью,

Обманутый Никем, терзаясь жгучей болью.

Но вот усилил рок звучание гобоя,

И настаёт уж срок рождения героя,

А следом, впереди - зачатье Пенелопы,

И рвутся из груди торжественные стопы:

На свете правды нет, но истина не в этом -

Пусть ослеплен поэт, но видно все поэту,

Он смотрит внутрь себя и видит гибель Трои,

Войска на штурм трубят и рушатся устои,

И мир в который раз развернут наизнанку

И гибнет за отказ отдать назад беглянку.

Не знает Одиссей, пока что не рожденный,

Что будет жить друзей и кораблей лишенный,

Уйдет искать страну, где про моря не знают,

Не знают слов «тону» и ночью замерзают.

Опять, в который раз, от очага родного

Где не смыкает глаз у рокота морского

Та, кто женой войдет в дом, что жених построил

И год за годом ждет и проклинает Трою

И нить продев в ушко с рабыней длит беседу,

А милый далеко и не идет к обеду

И мысли о былом слабее все и тише,

Жених покинул дом и не звонит, не пишет.

Но забежим вперед – ведь все в руке поэта –

Конец счастливый ждет и слава домоседа

Того, кто жизнь отдал на странствия и беды

И вот уже финал – он скоро будет дедом.

И в дом его войдут сполна покой и воля

Окончить нужно тут, чтоб глаз не намозолить.

Но даже и поэт забыть не в силах факта:

Прожив еще пять лет, умрет он от инфаркта.

***

И люди злы и ночи так суровы,

Кожух истёрт и греет кое как,

Как и вчера, сегодня снова

Рассвета ждать и бредить натощак.

А вам бы лишь сослаться на писанье

И этим все на свете оправдать

Жизнь тяжела и одного касанья

Хватает - уронить и не поднять

И еле светит в темноте берлоги

Огонь свечи или огонь костра

Жалели на Руси всегда убогих

Но сабля у разбойника остра,

Он никого жалеть не собирался

И даже думы близко не держал

Туман внизу, у речки колыхался

И отсвет лезвия надежно закрывал

И вздох последний в тишине рассвета

Не услыхать средь шороха кустов

И огонек так кстати. Из кисета

Достать табак и спрятать камни слов.

Слова и вправду тяжелы как камни,

А за махоркой можно помолчать.

Мир на рассвет надет как на подрамник,

Загашена ненужная свеча.

Дмуховский. От первого лица.

Меня зовут Владимир Янович Дмуховский. Я доктор технических наук. Отец мой из поляков, но во мне ничего польского не осталось. Я русский. Хотя … Знаете, как в том анекдоте: вы еврей? Нет, я русский. А-а, а я американский. Я уже давно на пенсии, но работаю. Институт, в котором я работаю, меня еще держит, потому что мои приборчики нет–нет да и оказываются полезны. Держит, да не держатся, если я уйду, никто слова не скажет, наверное только вздохнут свободно, а сканер параллельного мира попадет на помойку. Никто его после меня сохранять не будет. Тут недавно приходил один молодой человек. «Давайте» - говорит: «оформим его как памятник науки и техники и отдадим в Политехнический музей». Я ему пытался рассказать про параллельный мир, но он когда узнал, что это не тот, старый прибор, а нынешний вариант сделанный всего десять лет назад, то отстал и больше не появлялся. На работе меня не любят. Не любят, потому что я не скрываю своих мыслей, все знают что я работаю над проблемами параллельного мира и что это связано с ночным человечеством. Они неинтересные люди. Будучи не вполне безграмотными, они напрочь отказываются обсуждать проблемы, не относящиеся к тем, что официальная наука считает благопристойными. Их не занимают проблемы двойственной природы фотонов, являющихся одновременно и частицей и волной, концепцию Эверетта, считающего эту особенность квантов света свидетельством множественности миров, возникающих вновь и вновь каждое мгновение, они всерьез обсуждать не готовы, про опыты Юнга, впервые показавшего наличие разных миров в эксперименте, они даже не слышали, про некоторые странные результаты экспериментов на Большом адронном коллайдере тоже. Они твердо знают, что свет одновременно является и волной и частицей, но их не занимает вопрос, как выглядел бы мир, если свет был бы только волной, или только потоком частиц. Они хотят писать статьи и защищать диссертации и озабочены коэффициентом цитирования. Все, что его снижает для них является угрозой, с которой можно и нужно бороться любыми средствами. Прямых насмешек они конечно себе не позволяют, все-таки я доктор наук, но и относятся ко мне отстраненно, как будто боятся заразиться. А я, я уже давно приучился не обращать внимания на разговоры за моей спиной, на бесконечные придирки бухгалтерии и на внимательный, оценивающий взгляд директора института. Пусть их. На свете правд даже больше чем людей, потому что у многих их несколько.

Похоже в наше время я единственный человек всерьез изучающий проблемы параллельного мира и имеющий шанс когда-нибудь в него проникнуть. Уже много лет перед сном я кладу на тумбочку у кровати записную книжку и ручку. Ночью я стараюсь записывать приходящие ко мне мысли. Жена ворчит, когда я включаю свет, но она привыкла и почти сразу засыпает снова. Я знаю, однажды я запишу инструкцию по переходу в параллельный мир и тогда я туда уйду. Жену скорей всего нельзя будет взять с собой. Жалко, она, бедная, много перенесла за эти годы. На ее долю выпало и моё неучастие в повседневных делах и шутки коллег, которые она конечно же слышала и вечное безденежье. Особенно трудно было в первое десятилетие после переворота. Денег не было совсем и как она вела хозяйство, как ухитрялась хоть чем-то меня кормить, мне до сих пор непонятно. Далось это ей нелегко, она высохла, стала старухой, она всегда чем-то болеет и часто ей трудно ходить. Она заслужила возможность посетить другой мир, жаль будет, если ей не позволят. Я уверен, что там, в другом мире, все устроено гораздо лучше чем у нас, светлее, чище, разумнее. По другому и быть не может, я в это верю, хотя если судить строго научно, никаких оснований для такой веры нет. Но какая вера требует оснований!

Началась же моя история давно, за несколько лет до августовского переворота, почти уже сорок лет назад. Я, тогда свеженький, я бы сказал зелененький тридцати с небольшим лет кандидат наук, работал в столице в отраслевом институте, сейчас уже неважно в каком, и занимался проблемами распознавания образа. В связи с моей работой я часто посещал один закрытый завод. Завод этот располагался недалеко от столицы в маленьком городке на берегу рукотворного моря. Из достопримечательностей в нем была стоящая у самой кромки воды громадная фигура лыжника, сделанная из гранита в те отдаленные от нас времена, когда труд и гранит были дешевы и правительство и не такое могло себе позволить.

Задача, которую предстояло решить, была для меня интересна, сам я еще не был связан семьёй и поэтому без проблем мог уезжать на завод в командировку и торчать там по месяцу и даже больше. Лаборатории на заводе были прекрасные, оборудования – сколько хочешь, денег никто не считал, так что работать было интересно и возможности были для реализации любой фантазии, ну почти любой.

Мы делали прибор, который сканировал поверхность, а программа на ЭВМ выделяла реперные точки и строила модель этой поверхности. Конечно, приборное обеспечение, а, главное, тогдашние вычислительные мощности были крайне слабые и никакого практического применения прибора, кроме регулярных премий, конечно не было, но каких-то результатов мы достигли. Как раз тогда я и познакомился сначала с Вовой Ежом, а через него с Алексеем Пирамидовым. Я был самым старшим среди них, но все мы были еще молоды, верили в жизнь, в себя, в сотню самых разных вещей верили. Если было бы нужно охарактеризовать нас тогдашних одним словом, это слово было бы вера. Мы только в бога не верили, а все остальное было нашим и мы твердо знали, что остальной мир отделить от нас невозможно. Не мы были частью этого мира, а мир был частью нас и говорить тут было не о чем и обсуждать нечего. Хотя, что значит – нечего. Обсуждать–то мы как раз обсуждали и, как в то время водилось, обсуждали со стаканами в руках. Объем употребляемого нами спиртного ограничивался только наличием его в магазине и наличием рублей в кармане, поговорить мы все любили и общие темы все время находились. Пирамидов с нами не работал и работать не мог, по моему он вообще нигде не работал, у него только какая-то пенсия была по инвалидности, кажется, ему и пить-то никак нельзя было, но он пил наравне с нами и говорил, говорил … Про свою теорию ночного человечества он здорово говорил. Мы верили. Он конечно ни о каких параллельных мирах не говорил, по его словам выходило, что существует только один мир, переходящий сам в себя, а мы, наше человечество, только одни из носителей этого мира, точно так как информация может быть записана на разных носителях, но суть ее остается при этом все той же. А носитель, ну что носитель, его можно сменить. А проблема наша как носителя заключается в том, что мы в отличие от магнитофонной ленты или дискеты компьютера носитель разумный. Я не буду сейчас углубляться в суть его теории, если вам будет интересно, можно об этом потом подробнее поговорить, но я думаю мне будет простительно, если я хочу рассказать о своей.

Собственно идея параллельного мира пришла мне в голову тогда. Про Эверетта я не знал, двойственную природу фотонов с существованием параллельной реальности не соотносил – об этом я стал размышлять гораздо позже – но под влиянием мыслей Пирамидова стал задумываться о возможности физического проявления иной реальности в нашей. Для меня, как в первую очередь для экспериментатора, была крайне соблазнительна мысль о возможности регистрации такого явления, если оно действительно существует. К тому же мысли эти счастливо совпадали с предметом наших тогдашних занятий, хотя если бы те, кто формулировал для нас техническое задание узнали о таком побочном эффекте, они скорей всего отправили бы всех нас в психушку.

Мои мысли подтолкнуло очевидное внешнее проявление: прибор на экране монитора показывал какие-то ямы, провалы, очень похожие на чьи-то уродливые лица, во всяком случае можно было угадать глаза, нос, рот, причем рот как в замедленном немом кино шевелился, как-будто пытался что-то сказать. Мы не теряли энтузиазма и работали над тем, чтобы уменьшить площадь луча, увеличить частоту сканирования, количество точек сканирования на квадратный сантиметр и быстродействие. По случайному совпадению прибор раструбом сканера был направлен в открытое окно (была поздняя весна, тепло и маловетрено), нам было в общем-то все равно куда направить сканер и мы строили модель парка, который начинался через дорогу от нашего корпуса. Тогда и появились на экране эти лица, которые пытались нам что-то сказать. Однажды мы даже привели к себе человека, умеющего читать по губам. Он долго смотрел на медленно шевелящиеся тени, которые мы считали губами, а потом сказал, что если они и говорят что-то, то точно не по русски. Впрочем этого и следовало ожидать. Трудно предположить, что в параллельном мире в ходу именно русский язык.

Мы научились делать сканирующую часть прибора переносной и добились разрешения на полевые исследования. Обычно уходили в лес, но бывали и в полях. И иногда, не часто, на экране монитора мы видели эти неясные, размытые лица, точнее контуры лиц. И тогда я понял: конечно, это не сам параллельный мир, это те люди, которые смогли раньше нас попасть туда и сейчас пытаются нам что-то сказать. Когда мы вынесли прибор на улицу, к нам смог присоединиться Пирамидов и, разглядывая экран, (я как раз рассуждал о том, что это люди нашего мира, находящиеся там, в параллельном) он однажды сказал: «Я понимаю кто это. Это тени людей, закончивших земную жизнь и существующих после нее в мире в другой форме, но существующих»

В ответ я сказал, что если бы это были тени умерших людей, то тогда все вокруг было бы заполнено ими, потому что мертвых на земле гораздо больше, чем живых. Алексей посмотрел куда-то в сторону, помолчал, а потом сказал: «Я думаю, жить после смерти могут далеко не все, может быть только единицы». И потом добавил: «Хорошо бы точно знать, как происходит отбор.» Конечно я с Пирамидовым не вполне согласен, нет не так, просто – не согласен. Я думаю, что существует параллельные мир и существует возможность туда попасть, при жизни или после смерти – неважно. И я туда попаду.

Наши совместные искания и мои разработки прибора прекратились незадолго до переворота. Деньги внезапно кончились, тему закрыли, оборудование списали. Из командировки меня отозвали и больше в тот город командировок не было. Пару раз, сразу после закрытия темы, я приезжал туда на выходные, ночевал у Вовы, а днем мы сидели и говорили как раньше. Пирамидов был плох, дышал и двигался трудно, но пил наравне с нами, говорил про свое ночное человечество. И я заметил, что Вова Еж слушает его, а меня с моими рассуждениями о параллельном мире – не очень. Мне обидно стало и в следующий раз я не поехал, хотя и договорились. Восстановить прибор и заняться его усовершенствованием я смог только лет через пятнадцать. Восстанавливать пришлось на свои, технологии распознавания образа к тому времени стали другими и физические принципы, заложенные в моем приборе оказались невостребованными, однако никакими другими методами добиться нужной картинки не получалось. Новые приборы не видели того, что видели мы тогда. Свое изобретение я восстановил и вот уже многие годы совершенствую. Единомышленников у меня не нашлось, поэтому работаю один, в свободное время. За эти годы я переменил несколько мест работы и в каждом из них меня держали потому, что талантом меня бог не обидел и я много чего изобрел полезного.

Я слышал, что Пирамидов умер спустя короткое время после наших совместных изысканий, и уверен, уж он то сейчас там, в мире, где все честнее и лучше, чем у нас. Возможно он тоже пытается нам что-то объяснить, и я вижу движения именно его губ, но не пойму, никак не пойму, о чем он говорит. И мне кажется, что большинство из нас не поймут, даже если когда-то будет расшифрован этот язык.

Меня знает президент академии наук, знают в ЦЕРНе (в свое время я много работал на строительстве коллайдера), ряд университетов мира обмениваются со мной корреспонденциями. Наверное это и удерживает директора моего института от решительных шагов. Но изыскания в области теории параллельного мира я веду в одиночестве, открытых единомышленников в научном мире за все эти годы так и не нашлось, хотя мне кажется, многие сочувственно относятся к моим трудам, но вслух этого не говорят. Наверное это как-то связано с тем, что сейчас люди перестали разговаривать о жизни. Они могут говорить о политике (хотя в последнее время и этого стараются не делать), ругать разные правительства (правительствам до этого нет никакого дела), могут обсудить какой-то фильм или книгу, некоторые, самые незамысловатые, могут даже о телевизионных передачах что-то такое говорить, но о жизни - не о текущих событиях их жизни, а о самой жизни - говорить по-моему перестали. Сейчас это стало также не принято, как еще раньше перестало быть принятым читать стихи. Да это наверное одно и тоже. Люди стали закрытыми, перед возможностью делиться переживаниями возник барьер, даже у старых друзей. Хотя где они, старые друзья … Нет уже их.

А мне текущие события жизни давно не интересны. Я этой жизни не нужен и мне эта жизнь не нужна. Мы с жизнью разошлись на почве отсутствия общих интересов, а жить только для того, чтобы в конце умереть выглядит как-то глупо. С возрастом мы все больше времени тратим на обслуживания себя и совершенно очевидно, что жизнь теряет всякий смысл, когда гигиенические процедуры и удовлетворение потребностей тела начинают занимать все время жизни. Слава богу у нас нет детей, не хватало только, если бы им пришлось сопровождать нас до туалета и обратно. Я превратился в плод, которому некому отдать свои семена. Вот только если бы не Пирамидов – превратился бы я в плод? И что лучше: плод с семенами высыпанными в никуда, или отсутствие плода? Я знаю, пройдет совсем немного времени и существование параллельного мира будет подтверждено где-нибудь на западе и тогда у нас сразу станет модным заниматься этой проблематикой. Только заниматься буду уже не я, будут другие люди, другие фамилии будут звучать, а так хочется быть первым. Но мне это похоже не суждено. Я уже старею, организм поизносился, бог знает, сколько я еще протяну, но недолго. Иногда я ловлю себя на мысли, что с интересом жду: что же все-таки произойдет, когда я умру. Другой возможности узнать есть параллельный мир или нет у меня уже не будет и я, как в детстве ждал дня рожденья, сейчас жду дня смерти. Без тогдашнего замирания сердца, но с той же уверенностью, что будет мне счастье. Точнее не так, мне интересно – как это будет и я жду, когда же наконец узнаю – как. У меня высокое давление случается всегда ночью. Днем оно снижается, вечером обычно более или менее нормальное, а ночью повышается, похоже самое высокое оно ближе к утру. Это вселяет надежду, что умру я ночью, во сне. Умирать я совсем не боюсь.

Директор завода.

Директор завода любил поэзию. Не всякую, а хорошую. Например он любил «Василия Теркина» Твардовского. Он даже читал эту поэму со сцены заводского дома культуры на 9 мая. Хлопали долго, но за дело, он хорошо читал. Директор был не только умный, он еще умел правильно оценивать ситуацию и если бы хлопали в порядке подхалимажа, он бы понял. А еще он был человек серьезный и много чего в этой жизни повидал, он даже стрелялся один раз, но это было давно и директор очень надеялся, что никто уже этого не помнит, а те, кто помнили, умерли все уже. А еще он был охотник и в его доме на полу лежала шкура убитого им медведя. Много лет он строил ракеты и ничего кроме этого делать не умел. Он твердо знал, что то, чем он занимается – дело нужное и важное, самое важное. Он строил хорошие ракеты и хотел строить еще лучшие. Сейчас человеком он был не то, чтобы старым, но так, в годах. Ведь семьдесят лет – это же еще на старость, верно? Конечно не старость, ведь он вполне силён и мог бы работать, если бы знал как нужно работать в этом новом времени. Точнее говоря каждый день с утра он твердо знал – как, за ночь это знание оформлялось ясно и точно, казалось логичным и неотразимым. Но уже к обеду всегда выяснялось, что знание ни к черту не годится, что работать нужно не так и правильный способ работы нужно изобретать снова. Директор и представить себе не мог, что правильного способа вообще нет. Никакой его предыдущий опыт не мог этого подсказать. Началось все тогда, когда ресурсы как он понял стали уходить в радиоактивное облако на юго-западе страны, а затем в недостатке ресурсов стала чувствоваться еще и война на востоке. Так он это по крайней мере понимал. Почти перестали присылать комплектующие, за старые цены снабженцы не могли достать даже обыкновенное железо, банк задерживал выплаты, ракеты министерство вроде бы заказывало, но как-то неуверенно и все время бурно и многословно говорило о переходе на производство товаров народного потребления, а за заказанные ракеты платить забывало. Сделать штампы для кастрюль было несложно, но кастрюли получались по такой цене, что даже последнему чиновнику в министерстве было ясно – по такой цене они не нужны никому. Хоть дешевые, хоть дорогие кастрюли делать серьезному человеку было противно. Старые друзья любили пить водку и ругать наступившие времена. Это было тягостно и бесперспективно, ругать наступившие времена он мог и сам, временам это было по барабану. Очередной день проходил в каких-то дурацких разговорах, каша текущих дел оставалась кашей и не могла быть чем-то иным и вечером он шел домой. Дома одна жена, сын закончил институт в столице и остался там. Получил инженерное образование, но работает не по специальности. Остаться в столице пришлось ему помочь, сын уперся, домой приезжать не захотел, инженером работать не захотел, директор и кричал, что помогать не будет и совестил, бесполезно. Пришлось помочь устроиться в столице и теперь дома в большой квартире ждала одна жена. Он приходил, ужинал, выпивал стакан водки, пытался заснуть, в конце концов засыпал. Ему снился сон.

Первый сон директора завода.

Он стоял на берегу моря, рядом с памятником, спиной к нему, а там, где раньше росли деревья, а за деревьями (он это знал, но от памятника раньше видно было только деревья) стояли корпуса завода, там возвышалось огромное, высотой гораздо выше памятника, здание, целиком состоящее из стекла и легкого светлого металла. Дорога от памятника до здания была вымощена плиткой, вдоль нее стояли скамейки и уличные фонари были какие-то необыкновенные, большие, на три стороны шары, диаметром наверное с метр, на торшерах высотой метров десять. Возле памятника были разбиты клумбы из великолепных роз, явственно пахло одеколоном «Шипр». Он пошел по дороге и скоро подошел к зданию. Ограды вокруг никакой не было, а у здания на высоких столбах вознесено было вверх на высоту выше уличных фонарей его самое большое изделие в натуральную величину. Оно укреплено было под углом, носовым обтекателем вперед, с раскрытыми крыльями. Еще выше, над ракетой, на листе светлого металла укреплены были слова «Слава ракетостроителям!». Рядом был разбит цветник и стояли скамейки. На площади перед зданием никого не было и, перед тем как попробовать войти внутрь, директор присел на скамейку. Скамейка была деревянная, покрашенная лаком, чистая, как-будто только что помытая. Сидеть было хорошо. Тепло, тихо. Настроение у него почему-то стало светлое, спокойное. Он почувствовал то, что давно не чувствовал - что все хорошо на свете, все идет так, как только и должно идти. Директор посидел немножко, затем встал и пошел ко входу в здание.

Вход был широкий, со многими дверями, поднятый над асфальтом десятком ступеней. Двери стеклянные, чисто вымытые. Внутри турникеты, у директора мелькнула мысль: «А ведь по пропускам же конечно проход», но охранник в своей будке встал, вытянулся, поприветствовал: «Здравия желаю, Николай Алексеевич!» и открыл турникет. В коридоре играла тихая музыка, он хоть и любил музыку, не узнал что это, но точно что-то из классики играли. На втором этаже его встретил средних лет гладенький такой, в костюмчике, сгорбился, голову приопустил, сделал ручкой: «Вам сюда, Николай Алексеевич» - и указал направление: «В конференц-зале уже все собрались». Директор прошел как было указано в конец коридора и открыл дверь с табличкой «Конференц-зал».

Большой светлый зал, с огромными во всю стену окнами. Народу немного, человек двадцать. Головы сидящих повернулись на звук открываемой двери и от стола президиума тотчас замахал рукой какой-то лысый, в темном костюме с узким галстуком: «Сюда, Николай Алексеевич, сюда». Директор прошел в президиум, сел. Возле стола президиума, у большого экрана с указкой в руке стоял выступающий. Лысый зашептал директору: «Николай Алексеевич, может вы продолжите, вас ждали…». Но директор отрицательно мотнул головой и сделал жест выступающему, продолжай мол. Выступающий продолжил. Директор смотрел на продольный разрез изделия на экране, выступающий в это время докладывал общую компоновку и чем больше директор слушал, тем яснее понимал, что докладывается нечто необыкновенное, нет, не необыкновенное, невозможное. Маршевая, маршевая!, скорость на высоте от пятидесяти метров – двадцать махов, больше пяти километров в секунду! Это уже близко к первой космической! Радиус – шесть тысяч километров! Она межконтинентальная! И ведь не баллистическая, крылатая! Да что там за теплоизоляция такая, и что там за топливо и какой там двигатель? С ума сойти можно! А система управления? Что это такое – спутниковое наведение? Да как вообще там электроника выживает, да хоть с какой теплоизоляцией – невозможно отгородиться от тысячи градусов в течение такого времени!

Директор ясно понимал, что докладывается что-то невообразимое, уж он-то мог осознать, что означают произносимые цифры, ни в каком сне и после любого количества спиртного он бы такое не произнес вслух, не смог бы. И не потому, что побоялся, что его перестанут считать серьезным человеком (хотя и это тоже), но потому, что он их себе представить не мог. Он услышал, как выступающий перешел к разделу испытаний и понял, что присутствует не на фантастическом диспуте, а на совещании, похоже с участием представителей заказчика. Детали того, что произносилось, он просто не понимал, термины были незнакомы, описываемые процессы непонятны. Он перевел взгляд на окно и внезапно, всмотревшись в переплет окна, осознал, что это за металл снаружи здания он видел в стеновых панелях. Ему ли этого металла не знать – это был титан. А само окно! Окно! Разве это стекло вставлено? Это же… это же хрусталь!

Ему стало нехорошо и директор проснулся. Слегка болела голова, впрочем в последнее время это было частенько. Нужно было начинать новый день. Побрился, с трудом съел какую-то кашу, вышел на улицу. Было светло, день обещал быть теплым. Торопиться было некуда, ничего нового не ожидал он на работе, пошел потихоньку. В сквере перед проходной сел на скамейку. Грязноватая была скамейка, с краю даже вроде бы мокрая, да наплевать. Деревья сквера слегка шумели кронами, но на скамейке никакого ветра не ощущалось, солнце пригревало ощутимо. Смена на завод уже прошла и в сквере было пусто, спокойно. Вставать не хотелось, он откинулся на спинку скамейки, прикрыл глаза. Он заснул.

Второй сон директора завода.

Директор сидел на скамейке в сквере перед проходной. День был облачный, без солнца, но и без ветра. Прохладно, но не холодно. Видимо была глубокая осень, так как деревья облетели и свозь ветки ясно было видно здание проходной. Фасад был чистенький, чувствовалось, что его красили не далее как в прошлом году. На уровне второго этажа висел длинный – на всю длину проходной – уже довольно потрепанный лозунг: «Решения президента – выполним!». В центре, выше лозунга, висел большой новый портрет какого мордатого мужика с довольно решительным лицом и вылупленными глазами. На площади перед проходной было пусто и чисто. Не стояло никаких машин, не видно было велосипедных стоек. Стало немного зябко и директор пошел к проходной, зашел в крайнюю дверь. Вахтер, не спрашивая ничего, открыл турникет и пропустил директора на территорию. Сразу за проходной, как и всегда, стояла доска почета. Фотографии на ней были старые, выцветшие, половину людей на фотографиях директор знал, другая половина была незнакома. Директор прошел по дорожке до главного корпуса, зашел. Он шел по центральному проходу, слева и справа как и всегда были механические цеха, дальше должны были быть сборочные, но на месте сборочных цехов он увидел трубогибочные станки, за ними стеллажи с литыми обрезиненными колесами, очень знакомыми на вид. Так и есть, это же колеса от детских колясок, которые раньше на заводе делали в цехе товаров народного потребления, совсем в другом месте! Сразу все встало на свои места: на трубогибочных станках гнули раму и ручки детских колясок, непонятные округлые короба, которыми были заставлены проходы – это конечно корзины колясок, горы дермантина, возвышавшиеся у стены нужны для чистовой отделки, а вот и готовые коляски. Действительно, ближе к стене стояло штук сорок собранных колясок. Но что это у них внизу под корзиной? Директор внимательно присмотрелся, протер глаза и присмотрелся опять. У колясок под корзиной был привинчен небольшой реактивный двигатель, точно, двигатель. Ему ли не знать как выглядят реактивные ракетные двигатели. Директор присмотрелся еще раз. Судя по наклону двигателя взлет должен быть почти вертикальным. У ближайшей коляски сбоку на корзине мелом большими буквами было написано: БРАК.

Ему стало нехорошо и директор проснулся. Он все также сидел на скамейке в сквере перед проходной, слегка болела голова, впрочем в последнее время это было частенько. Он обнаружил, что с другого конца скамейки тоже сидят. Молодой человек в калошах, в длинном, почти до щиколоток, грубого шинельного сукна сером пальто, в остроконечной, с широкими полями темно-коричневой шляпе. Лицо серого цвета с фиолетовыми прожилками на щеках и фиолетовыми губами по цвету сливается с пальто, а глаза, ярко-голубые, интересные. Глаза директор увидел, когда человек повернулся к нему и вдруг сказал: «Здравствуйте, Николай Алексеевич». Директор не удивился. Человека этого он не знал, но самого директора знали многие, да что там, в городе в лицо и по имени-отчеству все наверное знали. Директор моргнул несколько раз, вздохнул сбрасывая сон, и ответил на приветствие. Они помолчали. Никуда директору спешить не надо было, на скамейке он как-то уютно устроился и даже этот молодой человек не сильно мешал, хоть и продолжал смотреть на него своими ярко-голубыми глазами. Директор был человек старой закалки, но, как настоящий инженер, вежливый, поэтому он обратился на «Вы».

- «Вы с завода?»

- «Нет, Николай Алексеевич, что вы. На заводе я не работаю.»

- «Ждете кого-то?»

- «Да и не жду, просто так сижу, очень уж хорошо здесь сидеть, и тепло и тихо. Вот когда на обед пойдут, тогда придется уйти, шумно станет, но обед еще не скоро. А я, Николай Алексеевич, просто сижу и думаю. Здесь хорошо думается. Вот возле памятника, у моря, там не очень. Уж слишком большой он, все время отвлекаешься.»

В старое время директор навряд ли стал бы продолжать разговор. Да что там говорить, в старое время директор и сидеть тут не стал бы. Но старое время прошло и директор спросил:

- «О чем же вы думаете?»

- «Да обо всем, и о ракетах тоже».

- «Вы имеете отношение к ракетам?»

- «Не больше чем ко всему остальному»

- «Тогда что же вы о них думаете?»

- «Понимаете, Николай Алексеевич, как бы это сказать не слишком длинно … Вот вы как считаете, человек, он творец?»

- «Конечно творец».

- «Но он сам по себе творец? В его творческой работе, он единолично творит?»

- «Ну, это смотря что. Вот писатель, например, он единоличный творец, а если сложную машину, вроде ракеты, - это в коллективе».

- «Я не это имею в виду, но для простоты возьмем писателя. Я так понял по вашему он единоличный творец?»

- «Ну, если без соавторов, то да.»

- «Вот здесь у нас разница. Я считаю, что человек не творец, а только участник творчества. Есть еще силы, не людские, во всяком случае не нашего человечества, которые участвуют в каждом акте творения. Я так думаю. Так вот, когда я думаю о ракетах, меня мучает вопрос: человек не единоличный творец, как же тогда на свет появляются военные ракеты? Откуда? Либо в ракетах мы все-таки творим единолично, либо способность к убийству – способность изначальная и всеобщая.»

Директор промолчал. Он и в юности не участвовал в диспутах на отвлеченные и, тем более, на философские темы, и сейчас не хотел участвовать тоже. А поскольку человек он был решительный, хоть и вежливый, то, посидев некоторое время, он встал, сказал: «Пожалуй пора уже, пойду я». И пошел.

Директор ушел на завод и больше с этим странным молодым человеком не встречался. Но вспоминал он его часто, а иногда и думал: человек, единоличный творец или все-таки нет? Ответ для него был неочевиден. Зимой ему внезапно стало плохо, он слёг. Слёг, и все время вспоминал эти свои сны, а еще того человека на скамейке и никак не мог решить для себя: когда мы делаем ракеты, мы делаем их сами, или есть еще сила, которая в этом участвует. И если эта сила есть, тогда она точно недобрая, темная эта сила, конечно. Но если эта сила темная, а мы в творчестве участвуем, то кто тогда мы сами? Ни с кем, естественно, он это не обсуждал, только во время приезда сына вдруг у них сложился такой момент, когда он, раньше с сыном разговаривавший только на совершенно конкретные темы, вдруг рассказал ему о встрече и о снах и спросил, что он об этом думает. Сын сказал что-то общеукрепляющее и оздоровительное. Директор заткнулся. Жена его, Вера Павловна, строгая женщина, считающая болезнью всякое отклонение от нормы, была в полной растерянности и совершенно убита. Она напрягалась изо всех сил, чтобы приготовить что-нибудь повкуснее и поздоровее, но директор кушать не хотел. К другим способам вернуть директора в норму Вера Павловна давно уж способна не была.

Врачи городской больницы по старой памяти сделали все, что могли, но могли они немного. Он резко похудел, совсем перестал есть, от лечения в столице отказался и в две недели умер. Он уже не узнал, что как раз в это время ввели выборность директоров и на заводской конференции больше всего голосов набрал пришлый крикун и энтузиаст, как потом выяснилось больше ничем не выдающийся. А министерство ввело новый порядок расчетов и человек, который его придумал уж точно сотворил его не один, а с помощью такой темной силы по сравнению с которой конструктор ракет был просто наивный мальчик не догадывающийся о последствиях своих творческих усилий. Министерство ничего не платило вперед, а заставляло взять кредит в одном из этих новых коммерческих банков (чиновники называли его уполномоченным банком). Банк был коммерческим и процент за кредит был очень даже коммерческим, а когда завод сдавал продукцию, министерство, конечно не сразу, ох не сразу, расплачивалось с заводом векселем того же банка. Вексель банк принимал, но оценивал гораздо меньше номинала, потому что срок векселя истекал не скоро. В общем хорошо, что директор не дожил, ему бы наверное еще хуже было помирать. А тот молодой человек, с которым разговаривал директор сидя на скамейке – это был конечно Алексей Пирамидов – он дожил и увидел, правда немного, потому что вскоре тоже умер. И черт его знает, от чего он умер, наверное не смог решить проблему: кто помогает в творчестве конструкторам оружия, а кто – изобретателям коммерческих схем. Кажется это разные силы. Темные, но разные.

А завод как ни странно выжил. Долго и трудно болел, сжался в несколько раз, но выжил. Он и сейчас делает ракеты, но теперь его главная цель – извлечение прибыли.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.

Глава 2

Переворот.

Четыре августовских сумбурных дня прошли быстро, а в пятницу председатель совета сказал Вове, что нужно срочно отвести на Старую площадь документы. Выехали рано утром, старая исполкомовская Волга уныло тряслась по разбитой дороге, объезжая ямы с водой и стараясь попасть колесами на полосы бывшего асфальта. Первые пятьдесят километров, они проехали часа за полтора – два, на пути не было ни встречных, ни попутных машин, потом дорога стала немного лучше, на ней появились машины. Вова сидел молча, предоставив водителю ругаться на ямы, на расход бензина, на зарплату, на жизнь, на партию, потом вообще на всех людей. Водитель исполкомовский был человек уже в годах, полноватый, с круглым лицом на котором казалось навсегда прилепилось одно выражение: ну что еще я должен сделать? Ругался он вяло, отсутствие настоящей злости делало его причитания неубедительными, ни возражать им, ни поддерживать их не хотелось. Документы, которые Вова вез с собой были протоколами Совета депутатов и исполкома за последнюю неделю, а еще выпуски местных газет. Новая власть, даже не обсушившись после такого легкого рождения уже интересовалась знать, что про нее писали и думали в эти четыре дня «на местах».

Странным был тот год. Он начинался как чья-то нехорошая шутка и, хотя все вокруг уверяли, что происходящее очень серьезно, новые и новые события оставляли ощущение, что кто-то злобный и недалекий пытается пошутить, выходит у него не смешно, глупо и грязно, совсем не весело, но в то же время ну не может же все это быть серьезно и взаправду. Год начался с обмена денег. Перед этим была война в Кувейте, заслонившая собой войну в Цхинвали, потому что про войну в Кувейте в газетах много писали, а про Цхинвали – мало. Но в восприятии год все-таки начался с обмена денег. Внезапно, поздним вечером, объявили об обмене пятидесяток и сторублевок, дали на обмен три дня и ограничили сумму. У Вовы таких денег все равно не было, но его включили в исполкомовскую комиссию, разрешавшую обмен сверх объявленного ограничения и он насмотрелся как самые неожиданные люди, про которых и подумать то никак нельзя было, понесли в комиссию на обмен большие, действительно большие деньги и комиссия решала, кому разрешить обмен, кому отказать. Разрешили заслуженной учительнице обменять сумму, которой хватило бы на кооператив, а потом он слышал в коридоре, что деньги вроде бы не её, её попросили обменять за плату. Судья городской приходил с толстенной пачкой… Толпа в коридоре несколько дней подряд была большая, комиссия сидела, серьезная такая, и серьезно обсуждала – кому разрешить. Вызывающим сомнения отказывали.

Весна началась с постоянных многолюдных митингов в столице и забастовок шахтеров. Митинги и забастовки показывали по телевизору, а в городе все было спокойно, хотя на заводе впервые задержали зарплату. На общегосударственном референдуме все дружно проголосовали, чтобы государство продолжало существовать и практически сразу за этим буквально взлетели цены. Конечно, никто не связывал одно с другим, но все же, но все же … Хоть купить все равно особо было нечего, такой подлянки никто не ожидал. Город замер. Зарплат никто поднимать не собирался, да и те что есть были скорее в воображении, чем на руках – уже постоянно задерживали. Неожиданно вполне обеспеченные люди, которые раньше из проблем с едой знали только что мясо и масло нужно в столицу ехать покупать, вдруг поняли: даже кашу, которая в продаже есть, нужно еще купить, а денег позорно мало. Слава богу, почти у всех были огороды и на этих огородах усердно сажали картошку, огурцы, тыквы и прочий овощ из тех, что погода позволяла вырастить. До урожая правда нужно было еще дожить, но банок накрученных прошлой осенью в кладовках еще сколько-то стояло. Летом государство окончательно пошло вразнос, а Вова получил на работе трехлитровые жестяные банки маринованной свеклы американской гуманитарной помощи. Чем руководствовались американцы присылая именно маринованную свеклу можно было только догадываться, народ посмеивался, но банки брали все, никто не отказался.

Ну а вавгусте начался этот спектакль… Вечером по телевизору передали заявление государственного комитета по чрезвычайному положению, глядя на этих жалких, растерянных людей Вове было понятно, что это представление - что-то ненастоящее, буфаторское было в них. В городском совете, состоящим в основном из демократов, воспринято это было совсем по другому. Появились готовые пострадать за идею, в их глазах отчетливо читался лозунг: «Отечество в опасности!» Правда, когда на заседании нужно было встать и зачитать заявление горсовета о непризнании государственного комитета, активисты стушевались и некоторое время висела в воздухе тишина. Вова не выдержал (он вообще терпеть не мог неудобных или стыдных моментов), встал и зачитал обращение. Приняли обращение кстати абсолютным большинством и почти без обсуждения. Вова и до этого замечал, что демократы – ребята серьезные, исключительно внимательные к собственной личности и даже неожиданное изменение погоды считают выпадом против них лично, а том, что вокруг сплошные заговоры против демократии не сомневаются ни секунды и в любой момент готовы начать обстоятельное расследование преступного сообщества, разлившего воду перед входом в горсовет, на которой подскользнулся председатель комиссии вследствие чего заседание комиссии было сорвано. Но расследование они будут проводить и выступать только когда почувствуют не то чтобы безопасность (некоторый риск им даже нравится, он очень поднимает их в собственных глазах), но, скажем так, обратимость ситуации, возможность отыграть назад при неблагоприятном развитии событий.

Впрочем в городе было относительно спокойно. Кто-то из директоров поддержал государственный комитет, кто-то нет, но, поскольку предпринимать сразу какие-то конкретные действия вроде бы нужды не было, то все это прошло относительно незамеченным. Ветераны бойко рассуждали о том, что теперь вернется порядок, их мало кто слушал и порядка особо не ждали, общее настроение можно было выразить словами: «посмотрим, что дальше будет». Горком правящей партии затих, они похоже тоже решили выждать, витийствовал клуб демократических избирателей, но он витийствовал вот уже три года. Телевизор и газеты о происходящем понятно ничего путного не сообщали, только каждый час снова и снова передавали заявление чрезвычайного комитета, а «Голос Америки», БиБиСи и бойкие слухи исправно вели репортаж о событиях в столице. В их изложении получалось, что там чуть ли не война. Горсовет заседал непрерывно, правда кроме первого заявления больше ничего путного не родил. Сумбурные были эти четыре дня, но они кончились.

Августовское солнце нагревало лобовое стекло, но впереди идущие машины сильно пылили и опускать стекла не хотелось. На постах ГАИ (до столицы их было четыре) милиционеры были в касках и бронежилетах, в руках держали автоматы. Это было что-то новенькое. Доехали до кольцевой дороги, въехали в столицу. На улицах народу было немного, машин тоже было мало, до Старой площади доехали быстро. У входа перед зданием было намусорено, валялись обрывки каких-то бумаг, осколки разбитых стекол. Оставив машину у подъезда Вова зашел в тот вход, где раньше был областной комитет правящей партии (вывески на входе уже не было), предъявил милиционеру удостоверение депутата горсовета и зашел в здание. Внутри народу было полно, в холле у входа на стульях сидели какие-то не чиновничьего вида люди в обтрепанных пиджаках или вообще без пиджаков, они бойко между собой общались. Дамочки, по виду вполне обкомовские, тащили в разных направлениях папки с бумагами. В углу сидел еще один милиционер с автоматом на коленях, пол вестибюля был грязный, по углам валялся мусор. Вова прошел вправо по коридору первого этажа, нашел нужную комнату, постучал и зашел. В большой комнате, уставленной столами сидело человек восемь, ближний поднял голову, спросил, что нужно. Вова сказал. Молодой человек у стены махнул рукой: «Идите ко мне». Был этот молодой человек правильных черт лица, с твердым подбородком, густоволос, быстр, черноглаз, весело улыбался. Он пригласил Вову сесть, спросил откуда, воскликнул: «О, земляк!», пояснил: «Я же ваш, городской», и принял бумаги. Вова попросил отметить командировку, но молодой человек несколько подавшись вперед и дотронувшись рукой до Вовиного локтя сказал: «Давайте поговорим». Чем-то он напомнил Вове того следователя, что допрашивал его еще в студенчестве, когда арестовали его соседа по комнате и нашли у него ксерокопии разных книжек. Он расспрашивал о городе, о настроениях, попросил рассказать, кто из директоров что говорил и какую позицию занимал в эти дни. Перед собой он сразу положил блокнотик и приготовился делать заметки, а когда Вова стал отговариваться незнанием, утратил интерес, поскучнел, на Вову взглянул уже серьезно и запоминающе, блокнотик отодвинул и довольно сухо распрощался.

Следующие почти четверть века Вова этого человека вживую не будет видеть, но через двадцать лет узнает его во вновь назначенном губернаторе области. Когда новый губернатор вступит в должность, в городе все будут говорить, что он наш, местный, сын бывшего директора завода. О директоре память останется хорошая и от сына будут ждать хорошего и хвалить заранее. И Вова вслед за всеми будет хорошо к нему относиться, а от той старой встречи впечатлений не останется, он не соотнесет того молодого человека с вновь назначенным губернатором, хотя при первой встрече он и сказал, что он из города. Узнает Вова его только когда тот приедет в город.

А сейчас Вова с облегчением вышел из комнаты, дел на Старой площади у него больше не было и он пошел к выходу. У выхода его окликнули. Окликнула его Марина. Раньше она заведовала заводской газетой и было время когда они общались в одной компании, но в прошлом году ее пригласили на работу в обком партии и из города она уехала. Работая в заводской газете Марина два раза в неделю практически одна заполняла газетный листок передовицами и корреспонденциями сначала про решения очередного съезда, которые нужно было претворить в жизнь, потом про перестройку, гласность и новое сознание. Газету рабочие читали потому что там была программа телевидения, а еще иногда публиковались заметки про знакомых людей с их фотографиями и эти статьи читали с интересом. Работу свою в газете Марина старалась не обсуждать, так как в компании, куда входили и Вова и Марина, работа эта не то чтобы не одобрялась, а считалось, что лучше быть простым инженером. Вова знал, что где-то за полгода до ее отъезда Марина и Пирамидов встречались часто, видели их все время вместе. После того как она уехала как-то раз Вова встречал ее в столице, но тогда они на бегу обменялись парой незначащих слов и разбежались за неимением времени. Сейчас Марина была рада увидеть Вову, забросала его вопросами, потом позвала в буфет перекусить. Буфет в обкоме (Вова называл Старую площадь обкомом по привычке, да и не знал как ее сейчас называть) был хороший и недорогой, Вова с удовольствием согласился. Они взяли по салатику и кофе, Вова взял еще котлету. Присели у окна, Марина расспрашивала об общих знакомых, спросила и про Пирамидова. Он умер - сказал Вова: Умер в июне. Вова не ожидал, что его слова произведут такое впечатление. Марина выпрямилась, подалась назад, лицо ее остановилось, застыло. Она положила вилку на стол, посидела молча, потом сказала: Я знала.

Они еще помолчали.

- А где он похоронен?

- Да у нас же и похоронили.

А ведь она не просто общалась с ним, они похоже были близки – подумал Вова – хотя как, он же больной совсем был, навряд ли он бы мог. А впрочем какое это сейчас имеет значение, очень многие воспринимали Пирамидова как близкого человека просто пару часов поговорив с ним. И смерть его была особенная. Да и смерть ли это? Что там Пирамидов говорил о смерти? Что о ней нужно думать, но нельзя слишком часто. И еще, что это конец ветвления жизни, как-то так. И внезапно спросил: Ты думаешь о смерти? И чтобы смягчить резкость вопроса добавил: Сам я думаю.

Марина остановила на нем свой взгляд, но было понятно, что вопрос его она не осознала, пропустила. Вот и кончилось его ночное человечество - сказала она.

- Почему это его? Оно само по себе.

- Да нет оно было его и умерло вместе с ним.

-То есть ты не веришь в ночное человечество?

Марина теперь посмотрела на него уже осмысленно: О чем ты? Жалко Алексея, но его мечты были его мечтами, а он, ты говоришь, умер.

-Да, умер, но ночное человечество не умерло.

Марина усмехнулась: «Романтики вы, ребята. Тут бы с этим человечеством разобраться.

Вова промолчал. Разговор пошел так, что спрашивать обыденные вопросы ему не хотелось, но и рассуждать о жизни – тоже.

С детства Марина знала, что самое важное в ее жизни случится завтра. Каждый день знала и в детстве и в юности и взрослой уже знала и так было до тех пор, пока она не встретила Пирамидова. А когда встретила, она про самое важное думать перестала и не думала все те полгода пока он был рядом и пока она не уехала в столицу. Уехала, несмотря на то, что Пирамидов на ее предложение уехать вместе ничего не сказал, перевел разговор на другое и всю неделю до назначенного ее отъезда об этом не говорил. А что он мог сказать? И без его слов, и до него Марина понимала никчемность своего редакторства, обыденную пошлость передовиц своей газетенки и угрюмую тоскливость анекдотов, что иногда печатались в самом конце газетного листа перед фамилией главного редактора. Она ничего не делала, чтобы изменить свою жизнь, да и не могла ничего поделать, хотя иногда, проблесками, понимала в чем оно может состоять – это важное. С появлением Пирамидова возможность иной жизни вдруг стала реальной, но нужно было душевное усилие, чтобы возможность воплотилась в саму жизнь. Усилие это так и не состоялось, а когда ее пригласили на работу в столицу Марина с облегчением поняла, что и не нужно это усилие делать, что в столице никакого усилия от нее не ждут, больше того, там оно будет вредным. И она, хотя прекрасно понимала, что лучшая ее судьба здесь, почти не колеблясь, даже с некоторым облегчением, выбрала столицу.

Дату отъезда Пирамидову она не сказала, но в последний раз увидела Пирамидова на вокзале. Она стояла на перроне в ожидании электрички, а Пирамидов вышел из здания вокзала и пошел по перрону. Марина встрепенулась вся, это было очень неожиданно и очень радостно, жизнь для нее вдруг оказалась совсем другой, чем она была мгновение назад, другим стало все: дыхание, движение, воздух, мысли, погода, облака, перрон, мальчишки на перроне, бывшие противными мгновение назад. Да нет, перечисление не поможет другим стало именно всё и она вышла навстречу Пирамидову, краснея и улыбаясь и стараясь не слишком попадаться на глаза, но стараясь именно попасться на глаза. Пирамидов ее увидел. Она ясно поняла его мысли. Он очень не хотел ее обидеть и совсем не собирался ехать в столицу вместе с ней. Точнее она видела, что сначала у него была надежда, что она провожает кого-то или сейчас передумает уезжать, но уже через два шага по перрону надежда пропала, потому что он понял, что она уезжает, именно уезжает и именно в столицу и он стал искать слова, которые бы ее не обидели, но отдалили от него потому что он с ней не поедет и видятся они наверное в последний раз и он не хочет делать ей больно. Она все это видела и мир потихоньку стал возвращаться на прежнее место, сереть, съеживаться. Когда она уже села в электричку, в первый вагон, и ее от Пирамидова отделяла вся длина поезда, тогда было ей видение: внутренним зрением и внутренним слухом она увидела и услышала как ей женщина в халате врача говорит, что Пирамидов умер и тело его уже отвезли в морг. Она вскочила и побежала по двинувшемуся составу и бежала рывком распахивая двери межвагонных тамбуров, до самого последнего вагона. Но Пирамидова конечно не было нигде, он же остался на перроне и перрона уже не было видно. Потом она часто вспоминала, как жизнь сначала вдруг как-будто взорвалась, когда она увидела его на перроне, а потом это свое видение про его смерть.

Они допили кофе, встали, какое-то время шли молча. Марина хотела повторить, что она знала о смерти Пирамидова, но вслух не сказала, лишь дотронулась до руки Вовы: Ты думаешь, у них там тоже что-то такое происходит?

-Ну, может не так, как у нас…

-Лучше?

-Не знаю, я и как у нас пока не разобрался.

Они распрощались и Вова поехал домой. Вернулся он уже вечером, а на следующее утро председатель клуба демократических избирателей увидев его в горсовете остановил и спросил: Что там вчера в столице было? Вова не понял: А что? Бумаги передал и назад, ничего не было.

-Да нет, звонили оттуда, сказали что тобой недовольны и просили прислать кого-нибудь посообразительней. Что ты там им сказал?

-Да ничего не сказал.

Председатель клуба замолчал, глядя куда-то в сторону, потом кивнул: Вот поэтому наверное и позвонили. Ну ладно, проехали, разберемся.

…

В последний год учебы, сразу после ноябрьских праздников был Вова в самом главном универсальном магазине, что возле резиденции начальников страны. Он любил этот огромный магазин, выходящий длинной стороной на площадь, выстланную брусчаткой, площадь с разноцветным многоглавым храмом, стоящим у начала спуска к реке, с выходящими на неё стенами, окружающими правительственную резиденцию и с нелепым мавзолеем первого вождя с всегдашней бесконечной очередью желающих попасть внутрь и посмотреть на мумию вождя. Вова походил по магазину, денег на покупки у него не было, да он и не собирался что-то покупать, просто у него было время, делать особенно было нечего и он походил, поглазел, съел мороженое. Там всегда продавали с лотков особо вкусное мороженое. Вышел он из магазина на боковую улочку, отходящую от площади со стороны храма. Его внимание привлекла большая черная легковая машина из тех, какие показывали по телевизору в репортажах о посещении страны важными иностранными гостями. Она стояла в промежутке между зданиями с другой стороны улицы, а перед ней дежурил человек в сером плаще и шляпе с узкими полями. Он неотрывно смотрел в сторону ворот в ограде резиденции и явно чего-то ждал. Тут ворота открылись, на большой скорости из них выехала такая же черная машина и буквально улетела к речному спуску. Человек отмахнул рукой водителю своей машины и та, взвизгнув колесами, помчалась к воротам резиденции. Человек вытащил из внутреннего кармана плаща предмет, похожий на телефонную трубку нелепо большого размера и с антенной, начал говорить в этот предмет, одновременно наблюдая как его машина въезжает в ворота резиденции. Зрелище это было настолько необычным, что Вова застыл разинув рот и мешая движению пешеходов по тротуару. Все связанное с правительством страны и резиденцией, все, что раньше видел Вова на этой площади и живьем и по телевизору, совершалось всегда абсолютно открыто, плавно, размеренно, торжественно и разительно не соответствовало увиденному. Получалось, что правительственными делами занимаются какие-то вполне земные люди, которые к тому же имеют что скрывать друг от друга. Интересы Вовы находились далеко от любого, связанного с правительством события или действия, но увидеть махинации возле резиденции все равно было чертовски интересно. Молодой человек, ни на кого не обращая внимания доделал своё дело, спрятал во внутренний карман портативную радиостанцию – конечно это была она – и не спеша удалился в сторону, противоположную резиденции. Вова постоял еще немного и отправился в общежитие, представляя на ходу, как он про это сейчас расскажет всем, кого увидит.

После метро, от старой столичной телебашни, Вова ехал до общежития на трамвае. По пути он проезжал древний монастырь, где рядом с двухсотлетними и трехсотлетними могилами располагался крематорий с высокой кирпичной трубой, проезжал большую психбольницу с парком и прудом рядом, железную дорогу. Общежитие его состояло из двух шестнадцатиэтажных корпусов, соединенных переходом. Туалеты и ванные там были в каждой комнате, сами комнаты были на пятерых, троих и на двоих. В переходе размещались кафе, столовая, кинотеатр, библиотека, во втором корпусе внизу была почта, переговорный пункт. Говорят эти два корпуса строили как образцовый дом нового быта. Если бы не необходимость покупать спиртное, из общежития вообще можно было бы не выходить. В подвале был даже бассейн, а в боковой пристройке зимний сад, но за время учебы ни то, ни другое ни разу не открывались, а может и открывались, только Вова туда ни разу не заходил. Зато в кафе на втором этаже пристройки варили очень вкусный кофе, который так хорошо было пить, куря сигарету и поглядывая с открытой площадки кафе на проходящую мимо жизнь. Сколько часов Вова провел в этом кафе и до занятий и после занятий и, в основном, вместо занятий! Сколько дней, месяцев и лет провел Вова в этой общаге! Общага! Сколько было в ней проговорено, прохожено, пропето и выпито! Жили там заядлые картежники и картежники-любители, просто любители выпить и настоящие алкоголики, спелеологи-любители и поэты, КСПэшники и любители путешествий, просто хорошие люди и даже пара рокеров была! Да что говорить, там даже спортсмены и прилежные студенты жили! Тяжело им там правда жилось. Общага, общага! Ночные холлы, ночные комнаты, ночные разговоры, гитара, портвейн и крепкий чай, долгий дневной сон, институт где-то там, вдалеке и совсем не обязательно, голодные недели без копейки денег и хождение в гости к девчонкам на чай, одурение перед сессией и праздник конца семестра и стройотряды, стройотряды! И друзья, которых обрели там, в общаге, единственные в этой жизни друзья. Да что говорить, жизнь, сама жизнь узнаваться начала здесь, хотя были уже за спиной и стройка и армия, но не было до этого такого душевного трепета нового дня, такого ощущения настоящего, действительного, трагического и неотвратимого, грозного и влекущего и еще и еще много, много какого! Вспомним мы все это место не раз, ох вспомним! И будем перебивая друг друга рассказывать про «а вот еще случай был», - и случай был и рассказывать будем. Будем, конечно будем!

Ну а тогда Вова рассказом об увиденном возле резиденции, никого, особенно не поразил, были другие темы, более волнующие, а эта никого не заинтересовала, да и что здесь обсуждать, ну что, в самом деле? А на следующий день увиденное получило логическое объяснение: объявили о смерти главного начальника, правившего долгие годы и в последнее время из-за подступающего маразма существованием своим дававшего пищу многочисленным анекдотам. Происшествие стало как-то укладываться в общее представление Вовы об окружающем мире и он о нем забыл, тем более вскоре поехали к друзьям в Казань, потом была череда дней рождений, надвинулся новый год, сессия… да мало ли событий может быть в жизни общаги! Одной только влюбленности хватит, чтобы забыть вообще все.

В конце зимы, когда Вова как обычно сидел в кафе он увидел, что по первому этажу перехода идет тот самый человек с радиостанцией. Сейчас он был правда без радиостанции и плащ у него был не серый, а черный, но это был точно он – на всю пару тысяч обитателей общежития не было ни одного человека в шляпе и это лицо в совокупности со шляпой спутать было трудно. Вове уже приходилось иметь дело с государственной безопасностью – его вызывали повесткой, когда у соседа по комнате, оказавшегося диссидентом, среди прочего нашли ксерокопию книги про которую тот сказал, что взял ее у Вовы. Тогда Вову под протокол попросили рассказать, откуда взялась ксерокопия (купил у метро, да и книжка была в общем безобидная), а на его вопрос, где сейчас сосед, сказали, что он заболел и лечится в психбольнице. Ощущения от всего этого остались нехорошие и как-то приближаться к этому молодому человеку – а он безусловно связан был с государственной безопасностью – желания не возникало, да и с чего вдруг, не собирался Вова приближаться, только проводил его взглядом, поломал немного голову, что этому кадру могло понадобиться в общаге, ведь не в гости же он сюда пришел, скорее за кем-то, учитывая прошлое впечатление от знакомства с этой службой.

Спустя двадцать пять лет, после целой прошедшей жизни, выросших детей, развода, после всех переворотов, войн, разорений, удач, неудач, после бесконечной череды разных событий, совсем уже другим человеком Вова увидит этого человека среди четверых охранников губернатора, когда тот приедет в их город. Охрана будет аккуратно с четырех сторон окружать губернатора, не мешая его общению с народом, но и не допуская народ до охраняемого тела. Узнать охранников можно будет по классическим застывшим позам, одинаковым черным плащам и черным шляпам с узкими полями (прямо как в кино, черных очков правда не хватает, но ведь мы все-таки не американцы). Собственно этого человека Вова узнает по плащу и шляпе. Лицо его, обрюзгшее немного и расплывшееся, узналось позже, когда в комплекте со шляпой и пристальным прицеливающимся взглядом из-под полей этой шляпы, составило с ними единое целое. Вова поймет, где он видел его раньше, посмотрит повнимательней, узнает, а потом отведет взгляд. Он конечно не забудет больше этого человека, но вдумываться в его судьбу сильно не будет, просто отметит – жизнь идет, а этот всё при деле. А еще вспомнит, что давно, но когда Вова жил уже в городе, он, этот человек, ему снился пару раз, все время в каких-то дурацких обстоятельствах.

Про губернатора Вова будет знать только, что родом он из их города, сын бывшего директора завода, умершего незадолго до переворота. Фотографии губернатора Вова до этого конечно видел, но тот уехал из города еще молодым, Вова с ним тогда не встречался, а лицо на фотографиях Вове ничего не говорило. Но сейчас, глядя на губернатора, Вова вспомнит. Давным-давно, во время переворота он мимоходом встречался с ним на Старой площади. Нынешний губернатор, был в то время сопливым мальчишкой, но и тогда было видно что уж очень деловым.

Пока Вова смотрит на охранника, губернатор будет продолжать запланированное мероприятие – общаться с народом. Мероприятие рутинное, он был губернатором уже третий год и вполне привык общаться с народом. Да что там, до губернаторства он был депутатом и общаться с народом тоже приходилось. Так что он мог говорить и одновременно думать о чем-то своем или просто разглядывать толпу, как в этот раз. Взгляд его скользнул по Вове, не узнал, конечно, но в этот момент губернатор почему-то вспомнил как он, совсем еще молодой, бегал по Старой площади в поисках врагов народа. И находил, конечно. И старания его были оценены, и, хотя были те, кто над ним посмеивались, он вошел в обойму, стал депутатом, сначала областным, и почти сразу потом и Верховного совета.

А сейчас губернатор уже солидный человек. Попробуй над ним посмейся. Умеет обращаться и с командой и с народом, умеет разговаривать и себя поставить в партии. Умеет по свойски отдохнуть в хорошей компании. Любит хорошее вино, во всяком случае так говорит, но всегда выбирает хорошее виски, водку почитает продуктом низким (хотя в глубине души весь алкоголь любит не очень) из литературы, точнее из того, что он считает литературой, изредка читает книги, написанные бывшим банкиром по фамилии Псковский, в соавторстве с каким-то журналистом. Этот Псковский во время финансового кризиса кинул массу народа, а потом с сочувствием стал писать, как это морально тяжело – кидать людей.Любит губернатор цитировать Высоцкого, пять или шесть песен которого знает. А еще любит президента. Простой, ясный человек, хороший руководитель. Сны его не беспокоят. Он их видит, конечно, но запоминает редко. Обычно белиберда какая-то снится.

Охранник, профессионально осматривая толпу, видел лысоватого мужика в синей куртке, уставившегося на него и блестевшего стальной коронкой в приоткрытом рту и, неожиданно, непонятно с чего вдруг, вспомнил, как много лет назад молодой парень, стоявший на противоположной от него стороне узенькой улочки, выходящей на площадь перед резиденцией начальников страны, точно также разинув рот смотрел, как он находится при исполнении. А потом охранник вспомнил, как лет пять или шесть спустя он был в этом городе, занимался здесь одним, фамилия у него еще была интересная, что-то египетское… Тот вещи странные такие говорил, про то, что все на свете связано. Это было интересно, но не с профессиональной точки зрения. Поэтому парня того послушали, поморили немного для порядка и отпустили. Но что характерно, карьера у охранника (будем его так называть) ровно тогда под уклон пошла, до этого все нормально развивалось, в нужном темпе, а потом в том же темпе, да не в том направлении. Вот и приехал в жопу, в смысле в охрану.

Через три года после этого приезда губернатора охранника проводят на пенсию. Пенсия будет неплохая, но на жизнь конечно хватать не будет, а за годы службы ничего он не накопил, да и что можно накопить в охране. Коллеги его не забудут, пристроят управляющим в средненький торговый центр, ну там охрана, безопасность, сбор арендных платежей, коммуналка и так далее. Еще три года он там перекантуется, а потом компания, держащая торговый центр, сдуется и закроется. За торговым центром окажутся немеряные долги, арендные сборы уплывут неведомо куда, за последние два месяца ему не заплатят и он выйдет на улицу чистеньким, не обремененным никакими капиталами. У жены тоже не все будет в порядке с доходами, а сын еще только на втором курсе. Два месяца он походит по знакомым и в один прекрасный день поймет, что когда тебе пятьдесят семь в целом свете тебе никто не поможет. Он напряжется, переговорит с директором жилищной управляющей компании и уже на следующий день с лопатой и ломом будет долбить лед в солидной должности менеджера по благоустройству. А вы думали, дворником легко устроится? Как же, конкуренция еще та! Одних таджиков сколько. Он будет убирать снег, чистить мусорки и точно знать, что сын его учится, а дома его ждет кусок мяса, рюмка водки и жена. А еще, что он ничего никому не должен.

Все связано. Все проходит. Sic transit, в общем. А книжки читать не обязательно.