Рассказы хиропрактика

Глава 1. Часть I. Альтернативный хирург

По теории вероятности совершаются неприятности.

По теории вероятности приключаются ситуации…

По теории вероятности совершаются и приятности!

По теории вероятности, по теории вероятности.

(июль 1898г.)

Nullum malum sine aliquo bono (лат. Нет худа без добра). Сбылась мечта идиота! Семь лет студенческих мук в медико-хирургической Академии, месяц промерзания санитаром в мертвецкой, полгода каторги ассистентом-подавальщиком в Первой операционной под гнетом профессора Берекли. Всего-то семь месяцев… Семь роковых дней… Семь страшных дней…

Quilibet fortunae suae faber (лат. Каждый сам кузнец своей судьбы)». После восстановительного отпуска я вновь вернулся под своды нашего доблестного хирургического отделения, но уже в должности… Практикующего хирурга!

По пути в отведенный мне кабинет я столкнулся с профессором Берекли. По правилам этикета я поприветствовал его кротким кивком почтения. Бросив взгляд полного пренебрежения, мой бывший наставник проследовал дальше.

- Тупой осел, - отчетливо донеслось до моих ушей.

Я не стал предавать тому особого значения, а занялся более важным, а именно своим новосельем. К превеликому удивлению замок моего рабочего пристанища оказался совершенно нерабочим. Повертев бесполезный ключ на корню расшатанной замочной скважины, я порешил, что скрывать мне нечего и устроил День открытых дверей.

Внутри кабинет представлял собой нечто среднее между опустошенной кладовой и комнатой, наспех брошенной хозяевами. Не успел я толком обжиться в этом полумраке спертого воздуха, как в проеме не закрываемой двери возник тучный силуэт Беспардонной Лярвы, от вида которой мои поджившие вены тут же болезненно съежились.

- Пошли! - прорычала Беспардонная Лярва приказным тоном и утопала вперед по коридору.

Бросив начатое на полделе, я робко поспешил за ней, на ходу успокаивая перепуганные вены заверительным почесыванием.

Остановившись, Беспардонная лярва властно распахнула дверь моей бывшей палаты-одиночки и сердито заорала: «А ну готовимся! Доктор идет!».

От того оглушительного крика сердце мое упало в пятки, уши заложило, а кровь напрочь перестала циркулировать в болящих венах. Оставив дверь отворенной, Беспардонная Лярва самодовольно хмыкнула и гордо потопала орать на противоположную палату.

Придя в себя, я сунул нос в отворенную явно мне дверь. С момента моего заключения в данной палате ничего толком не поменялось: все та же грязь и пыль холодного помещения, за исключением того, что там было целых четыре койки, а жильцами являлись трое мужчин абсолютно несвежей наружности. С удивленным обречением уставились они на меня всецело пропитыми глазами.

Данный контингент перегарных деяний привел меня в легкий ступор, хотя кого еще можно увидеть в самой удаленной палате? Явно не элиту высшего общества! Да и кого могут доверить новобранцу врачебного поприща? Разве что тех, кого не жалко в расход пустить.

А ведь и я тут пребывал! Подавив в себе праведную обиду на профессора Берекли, резко вспоминаю про то, что долг врача лечить всех и каждого, вне зависимости от социального статуса и образа жизни. Так же прекрасно помню о правилась этикета и одариваю присутствующих кивком почтения, далее представляюсь и интересуюсь здоровьем вверенных мне милейших.

Под подозрительные взгляды резко опешивших пациентиков устремляюсь в глубь алкогольного перегара, дабы начать должный врачебный осмотр, а заодно и познакомиться с каждым лично, при том не забываю улыбаться, ибо дружественный настрой ведет к началу доверительных отношений, так важных между врачом и пациентом. Вскоре поняв, что должные доверительные отношения складываются из ряда вон плохо, начинаю разбавлять никак не клеящееся знакомство отвлеченными темами.

Щебеча о погоде, о природе, невольно переключаюсь на самое простое, но крайне важное для жизни человека и начинаю негодовать на младший медперсонал, коим в большую тягость вымыть пол в данной палате. В порыве полного негодования на сии нечеловеческие условия обитания невольно устраняю назначенную к операции паховую грыжу неразговорчивого пациентика.

Похлопав друг на друга удивленными глазами, делимся своими впечатлениями о только что произошедшем чуде. Для закрепления полученного эффектика, предлагаю сеанс запрещенной законом, но всецело захватившей меня хиропрактики, о котором я даже мечтать не смел в этих больничных застенках.

Пораженный внезапно отступившей боли пациентик ошарашенно кивает и всецело вверяет мне свою сутулую спину. После нехитрых манипуляций на пару наблюдаем заметные улучшения общего самочувствия. Решаем повременить с назначенной операцией в пользу безобидной альтернативочки.

Подойдя к следующему опешившему пациентику, решаю продолжать в том же духе. В конце концов, теперь я наделен равноправными полномочиями с остальными превеликими светилами медицины и, стало быть, имею полное право лечить как считаю нужным, а не как заведено испокон веков в нашем доблестном хирургическом отделении.

По-быстрому вправляю, подправляю, а также растягиваю и вытягиваю предоставленные мне спины, тем самым устраняя наряду с межпозвоночными подвывихами и застарелый сколиоз, принося тем самым мгновенное облегчение двум оставшимся страдальцам. Без тени колебания отменяю ненужные операции, заменив их травяными отварчиками, соленными компрессиками и спиртовыми настоечками. Мои врачебные рекомендации были восприняты на ура, особенно про спиртовые настоечки.

По-дружески пожав друг другу руки, раскланиваюсь улыбающимся мне пациентикам и в окрылении удачного начала своей врачебной карьеры устремляюсь лечить дальше.

В противоположной плате ждали женщины, не далеко ушедшие от тех мужчин, хотя в отличии от последних, вверенные мне дамы алкогольным перегаром не благоухали, зато благоухали запахом трущоб и прогорклого сала. По кровавым пятнам на полу прихожу к выводу, что данных дам мне предоставил местный родильный дом, с коем у нашей больницы имелась договоренность в лечении всяческих послеродовых осложнений, щедро отправляемых к нам изо дня в день в несметном количестве. Покалеченные же младенцы шли отдельным потоком по распределению в иные учебно-лечебные учреждения.

Проникаюсь сочувственным сопереживанием к несчастным страдалицам и разве что сам не кровью от переизбытка чувств. Называю свое имя и краснея от внезапно накатившего смущения, смешанного с озвученным негодованием на зверские условия к даровавшим жизнь, начинаю осматривать этих некогда пышущих здоровьем, а ныне всестороннее затравленных, обезличенных женщин, не забывая извиняться за отсутствие смены пеленок, возможности подмыться и за прочие возмутительные условия выживания в наших больничных застенках.

Дабы даровать больших сил в столь тяжелом выживании, заверительно клянусь предоставить если не листеры, то должную марлю, а также ведро теплой воды для подмывания. Из четырех две смотрят на меня влюбленно-умирающими глазами. Третья недоверчиво закусывает губу и отворачивается с гордым видом. Четвертая же, бледная как смерть, обессиленно падает на подушку и начинает надрывно стонать.

С крайне озабоченным видом подбегаю к обессилевшей. На лицо явная анемия с признаки истощение, плюс запущенный сепсис с ознобом, лихорадкой и прочими признаками родильной горячки.

Как выяснилось со слов присутствующих, их соседке по палате было произведено выскабливание остатков последа, которое в разы усугубило ее подорванное тяжелыми родами здоровье, и теперь та ждет своей дальнейшей участи, умирая голодной смертью, потому как до столовой спуститься не может, а больным проносить еду в палату категорически запрещено.

Пока смекаю, как облегчить послеоперационную горячку, узнаю, что подобного рода чистка предстоит и тем троим. Двум в качестве удаления все тех же остатков последа, третьей же по причине якобы замершей семинедельной беременности.

Категорически временю со всеми удалениями, рассчитывая на уникальную способность женского организма к самоочищению. Заместо кюретажа решаю провести собственноручный осмотр.

Мое предложение прежде посетить туалетную комнату для более свободненького проведения гинекологического осмотра было встречено тихим негодованием. Даже умирающая злобно зафырчала в унисон своих подруг. Видать, хорошо запомнила посещение Злобного Орка!

Преуспокаиваю озлобленных дам тактичными заверениями о превеликой пользе очищения кишечника, пусть даже посредствам Злобного Орка и, намыв руки, приступаю к запланированному, затем устранению застойные явления разбухших от перегорающего молока грудей, не забыв сто раз извиниться за унизительные условия публичности, ибо такой роскоши, как отгораживающая ширма для осмотра лежачих никоем образом здесь не предусмотрена. После напаиваю обессилевшую переслащенной водой, обтираю ледяным полотенцем, кладу на лоб уксусный компресс, повторно успокаиваю растерзанную матку, но уже лишь мягкой наружной пальпацией, меж тем продумаю кровоостанавливающие и противовоспалительные настои и отвары для всех четверых, а также о самоличном разносе еды по палатам к неходячим пациентикам. На будущее отмечаю всегда носить в кармане вазелин для облегчения неприятных ощущений во время гинекологических осмотров, не шибко блистающих смазкой дам, да и в ректальных случаях он всегда пригодится, да и мало ли кто на меня нагрянет… В общем, «друг студентов» крайне незаменимая вещь и его всегда нужно носить при себе, как и шпильку за ухом, и опасную бритву, и наглухо застегнутые пуговицы.

Обойдя все дальнее крыло больничного этажа с не такими уж и хирургическими больными, мало отличавшимися между собой социальным статусом, материальным достатком и образом жизни, прихожу к выводу, что данные отбросы общества ни коем образом не заслуживают пренебрежительного к себе отношения, на кое их определили наши превеликие светилы медицины карательным заключением грязных застенков этого палатного шлака.

Несказанно обозленный за своих пациентиков, а большей частью за себя, коего определили добивать этих неугодных здесь больных и убогих, решаю во что бы то ни стало превратить их пребывание в нашей алчной бездушной больнице в самый расчудесный отдых с наиприятнейшим и весьма действенным лечением, который настроит болящий организм на преодоление того или иного недуга без всяких хирургических вмешательств.

С твердым убеждением незамедлительно отправляюсь детально продумывать свой грандиозный план в так и не обжитом до конца кабинете, который оказался весьма уютным, стоило только хорошенечко проветрить да вытереть пыль. Из меблировки в моем распоряжении имелось более чем все необходимое: письменный стол, два стула, два шкафчика, кушетка и гинекологическое кресло для удобства при осмотрах, но весьма пыточного вида.

Порешив, что что данному экспонату Святой инквизиции ни место быть в моей Радушной обители, выдворяю сей пыточный агрегат в коридор, при том стараюсь не обращать никакого внимания на удивленные лица медсестер, стеклянные взоры полупьяных Обгалдыря со Свиномерком и пренебрежительное хмыканье профессора Берекли.

- А мне не в тягость колено преклонить перед больными, а перед женщинами в особенности, ибо женщина способна даровать жизнь!

Тем временем наш всеми любимый заведующий отделением и мой заботливый родитель по совместительству ведет нареченного мне ассистента, ибо хирург без личного помощника как без рук.

К слову сказать, ассистентика я ожидал с душевным трепетом всеобъемлющей заботы. Я загодя принес ему из дому тарелку с ложкой, потому как в больничной столовке кормили из общей посуды больных со всех отделений, включая инфекционное. Также специально для него я принес самую красивую, почти новую кружку синюю с ромашками!

Кратко познакомив нас промеж собой, дав несколько слов напутствия в крайне ответственной работе, заботливый родитель торжественно подталкивает ко мне моего нареченного.

Безоговорочно принимаю сие живое дополнение под свое начальство и продолжаю оттаскивать пыточное кресло куда подальше от двери своего радушного кабинета. Пользуясь случаем, слезно прошу заведующего предоставить два табурета, мешок овса, пару бутылок растительного масла и возможность приобретать на казенные средства различные гомеопатические лекарства, а также сухоцветы ромашки и прочие растительные компоненты, необходимые для притирок, растирок, настоев, отваров, о коих в нашем больнице даже не упоминалось. Подкрепляю данную необходимость, сердечными заверениями, что благодаря всему этому смертность нашего доблестного хирургического отделения в разы пообмельчает.

Прекрасно зная мою тягу к смелым экспериментам, а также рьяную веру в целительную силу природы, заботливый родитель безоговорочно принимает сие прошение, обещая тем самым предоставить весь необходимый инвентарь и требуемые лекарства.

Победоносно смотрю свысока на пожирающего меня стремительно наливающимися кровью глазами профессора Берекли, затем уделяю внимание своему ассистентику, имя которого толком не запомнил. В бурном сосредоточении всецело смотрю на интересующий меня объект и… Вижу в пяти шагах от меня крошечное затравленное создание в неприглядном светло-сером костюмчике, смущенно переминающееся с ноги на ногу и испуганно моргающее на меня бездонными изумрудно-зелеными глазами. Очень скоро понимаю, что надо мною посмеялись в полной мере, вверив не только низший шлак общества, но и всучив в качестве помощника сие безмолвствующее чудо по имени, толи Ансельм, толи Вильгельм… Уточнять там было бесполезно, так как это затравленное чудо природы явно было лишено способности изъясняться словесно.

Приняв и это как должное, вопреки всему решаю достичь небывалых высот на своем великом врачебном поприще. Пусть надо мной насмехаются, пусть всячески принижают, но несмотря ни на что, у меня самые лучшие пациенты и самый незаменимый помощник! Вопреки всему и всем я сотворю грандиозную революцию в холодных стенах незабываемого кошмара, имя которому Третья городская больница, где все погрязло в запустении возмутительных порядков, где нет никакой заинтересованности в излечении больных, зато преобладает большая заинтересованность в размере их кошелька и положения в обществе.

Так я и начал делать, не считаясь ни с чьим мнением и слушаясь только самого себя, за что получал язвительные насмешки и суровые порицания в особенности от медсестер и санитаров, которые выказали, что никоем образом не будут подчиняться требованиям по должному уходу за вверенными мне пациентиками. Зато вверенные мне пациентики несказанно радовали своим стремительным выздоровлением. Несказанно радовал и Ансельм, пусть неуклюже, но весьма старательно выполняющий все, что от него требовалось.

В скором времени, крепкая обида на нашего заведующего за явно никому не угодного помощника и то пушечное мясо, в открытую именуемое «шлаком общества», а лично мною за глаза называемое «дорогие перитонитнички», навсегда покинула мой разум потому, что я понял… Я всецело осознал, для чего заботливый родитель доверил мне лечить именно этих больных и работать с этим зеленоглазым недоразумением. Он верил в меня. Он знал, что лишь мне по силам добросовестно, со снисходительностью. Как должно испокон веков, но, к сожалению, многими забылось.

Глава 2. Часть I. Пьяная вишня

Hominem amplius oculis, quam auribus credunt (лат. Люди больше верят глазам, чем ушам). Прихожу с утреца на службу, а дежурная медсестра мне в лоб: «Тебе вишню пьяную привезли, как ты любишь! Иди знакомься!» и ехидненько так посмеивается.

Какую вишню? Какую пьяную? Знаю, что есть конфеты такие с вишней ликерной, но кому вздумается мне их сюда привозить? Не стал гадать-нагадывать, решил сразу на месте разобраться.

Захожу в указанную мне палату и вижу картину маслом: на одной из пустующих коек лежит чудо-расчудесное, по уши в простыню закутана и похрапывает. Подхожу ближе, склоняюсь, присматриваюсь… Аж простыню насквозь пропотела! Да и на лбу испарина. К данной особе было заявлено, что из родильного дома сию дамочку привезли на вычищение остатков последа и всего такого прочего послеродового, что родильный дом не желает делать в отношении к тяжелым родильницам, тем более к распущенным, весьма пьяным и крайне асоциальным.

Тут Вишенка моя зашебуршилась. Ну что же…

- Добрейшего утреца размилейшая! Будем знакомится, я Ваш лечащий врач! Можете называть меня просто Мартин!

Глазами совелыми на меня захлопала, ресницами заморгала-заморгала, висок затерла, да как давай кашлять-носом шмыгать!

- Погодь-ка…

Трогаю дамочке лоб, щеки. Огнем так и пылают, хоть яичницу жарь!

Платье на соседней койке лежит - строгое, по горло закрытое, блекло-сиреневого цвета. Сестрица моя Камелия такие носит, как подобает степенным женщинам из приличного общества.

Вот тебе и вишня, вот тебе и пьяная! Переложил дамочку на сухую коечку, пропотевшее насквозь нижнее платье сменил на ночнушку больничную, ромашкой напоил тепленькой с медом, на голову компресс холодненький.

- Благодарю-благодарю…

Вот тебе и асоциальная!

- Не стоит благодарности, то лишь моя работа.

Оставил дамочку дальше потеть-отдыхать, сам же остальных своих пациентиков врачевать-излечивать отправился. Посменно с Ансельмом к ней заглядывали: компрессики-пеленки меняли, ромашкой-крапивой отпаивали, а как малясь температурка спала, бульоном крепким накормили с сухариками пшеничными зажаристыми. Поосмелела тут дамочка и рассказывает такую вот историю.

Приключилось с ней будучи на самых сносясь шибко простудиться. Кашляла она сопливалась, чихала-высмаркивалась и дочихалась до такого, что воды у нее отошли. Отправилась было в родильный приют, но на полпути совсем худо сделалось. Упала среди улицы, а встать сил нет. Лежит-барахтается, от схваток охает-постанывает, а люди стороной косятся и себе под нос возмущаются, мол, совсем потаскухи распоясались в стельку пьяные посреди улицы валяются! Кто-то даже полицию вызвал.

Стали полицейские дамочку поднимать да в участок спроваживать, а тут дите из нее хлоп! Дите новорожденное полиции за ненадобностью. В родильный приют переправили.

В родильне же дитенка у дамочки сразу хвать! А ей самой допрос устроили, мол, кто такая, почему раньше не пришла и все такое прочее по всей строгости.

Дамочка им отвечать-объясняться, а саму знобит, голова от жара кругом идет, мысли путаются, язык заплетается, кашель бьет, тошнота подкатывает.

Не стали с ней долго чокаться, даже осматривать должным образом не стали, сразу сплавили нашей больнице.

- Так и так разбирайтесь-вылечивайте: возможно остатки порванного последа у нее внутри, а возможно еще и заражение в придачу.

С пометкой, что сильно пьяная, к тому же еще и проститутка. А кому же еще сильно пьяную проститутку лечить доверят? Ясное дело кому!

Хорошо, что в инфекционное не сплавили, там бы точно дамочку по всей строгости карательной медицины, как подобает к асоциальным личностям, а посля властям за растленный образ жизни и даже слушать не стали бы.

Хорошая дамочка оказалась. Лечить-излечивать таких одно удовольствие! Кроткая, степенная, послушная, что со мной, что с Ансельмом. Прачкой трудится в какой-то там общественной прачечной. Простая работяга, короче говоря, из небогатой семьи… А женишок покрутил-повертел, да так и не женился. Не было у нее денег на домашние роды, никак не было.

Горевала ли она по своему ребенку? Не знаю, про то она не говорила. Возможно, что и горевала, но глубоко в душе, крайне глубоко. После всего произошедшего ей было больше до самой себя. А вот на родильный приют она серчала… Шибко серчала… Крайне серчала… Стали мы с ней жалобу катать-накатывать, а пока катали, я все думал: «Как же это так, женщина на сносях падает посреди улицы, и никто, абсолютно никто!», ладно б среди ночи, но то было часов в восемь вечера, к тому же лето летнее! Улицы полным полны гуляющего люда, и никто… Зато сразу все: «В стельку пьяная! Проститутка!», ну что за люди такие?

Впрочем, чему тут удивляться? Сам как-то стою, жду дилижанс. Стою-стою и как чихну! Кровища носом как зафантанирует! Аж взахлеб! А тут мой дилижанс как раз подъехал.

Я платок к носу и нырк вовнутрь, а сам кровью хлебаюсь, в горле першит. Страшное дело… Нет, мне-то оно, само собой, дело привычное, а вот соседей по дилижансу поднапрягло не на шутку, да и возничего порядком заволновало.

Пассажиры от меня по сторонам шарахаться, а возничий подходит и строго так спрашивает: «Туберкулезный?»

- Гемофилический, - отвечаю я.

Ну не сифилитический же? В общем, обидно мне было, когда меня из дилижанса того ни за что вышвырнули, крайне обидно… Вот и думайте.

Глава 3. Часть I. Эпотажное лечение

Finissanctificat media(лат. Цель оправдывает средства). Изо дня в день новобранцев врачебного фронта нещадно натаскивают на беззащитных больных, заключенных в больничных стенах. На первых порах изучаемая теория медицины, словно при дрессуре щенков охотничьих собак, подкрепляется всяческими затравками в виде частых выгулов в анатомический театр, пробуждая тем самым неутолимую кровожадность. Далее прочувствовавших вкус крови начинают натаскивать в их истинном предназначении.

Данная натаска именуется гордым словом «Практика». Толпу будущих героев врачебного фронта заводят в палату, далее после озвучивания диагноза и показательных действий, дают собственноручно убедиться в наличии той или иной болезни, а также проделать какие-либо манипуляции над больным. Естественно, что у зеленых практикантов это проходит весьма криворуко, но на ошибках учатся.

Единственное, что те ошибки нередко сказываются на и без того подорванном здоровье больного, на которого, впрочем, всем плевать, ибо притравку никто не спрашивает!

Таким образом, с самого начала своей превеликой войны, молодой врач знает своего врага в лицо, но совершенно не видит за той или иной болезнью самого больного.

Врачи сродни солдатам, точно на фронте они ведут войну с болезнями, но увлекшись не на шутку могут зачастую начать сражаться и с самим больным во благо его здоровья, разумеется. Это выражается в виде грубого неподобающего отношения к личности больного.

Порой война с невидимым врагом может обернуться и кровожадным фанатизмом победить любой ценой против воли самого больного, но опять же исключительно ему во благо. В таком случае пациент будет всячески мешать желанной победе посредствам нытья от проделываемых над ним боевых действий или же полнейшей неспособностью к излечению, но в скором времени теряется в поля зрения врача. Major longinquo reventia (лат. Отдаленность увеличивает почетность).

По хладнокровию и садистическим наклонностям врачей превосходят, разве что, палачи, но иначе никак, совершенно никак, ибо все делается всецело во благо больного.

К нашей Третьей городской ничего подобного не относилось. Разве что тут все застряли на уровне зеленых практикантов, не более того.

На любой войне имеются свои дезертиры. Такие светилы медицины в открытую проявляют хладное равнодушие как к пациенту, так и к его болезни в целом.

Наша Третья городская одно сплошное дезертирствование и миленький Мартин. Почувствовав на собственной шкуре истинную работу нашего доблестного хирургического отделения, резко подорвавшую мое и без того хрупкое здоровье, ощутивши в полной мере хладное равнодушие, принижающее хамство, уничижающее ехидство, унизительную грубость и прочие прелести отношения к беззащитному больному, я крепко задумался над смыслом многих вещей. Primum non nocere, seu noli nocere (лат. Прежде всего не навреди или бойся, чтобы не навредить).

Non ignara mali, miseris succurrere disco (лат. Познав несчастье, я научился помогать страдальцам). Не тому нас учили в Медико-хирургической академии, совсем не тому! Главному нас не учили.

Врач может быть и богом, и царем одновременно, но все ж таки многим лучше отношения непринужденно дружественного характера, тогда и процесс выздоровления идет быстрее и глаже. Придя к данному выводу, я напрочь выбросил из головы всю вдолбленную мне ранее вакханалию и начал творить свою мракобесную вакханалию. Medicus nihi aliud est, quam animi consolatio (лат. Врач ничто иное как утешение для души).

Идя наперекор окружающей меня докторской коллегии, я стал лечить совершенно иначе. Согласно законам природы, согласно правилам бытия, согласно своей природной чуйке и изначально заложенным во мне способностям и талантам. Natura incipit, ars dirigit, usus perficit (лат. Природа начинает, искусство направляет, опыт совершенствует).

Наши превеликие светилы медицины, да и низший медперсонал, включая санитаров откровенно насмехались надо мной, глаголя в один голос, что основы данных методик лечения есть ни что иное, как собрание глупых сказок и возмутительных традиций, унаследованных от стародавних времен и не стоящих решительно ни в какой связи с принципами науки. Выдающийся же профессор Чарльз Берекли, частенько вдалбливал мне, что если болезнь и проходит, то это далеко не от рьяных стараний тупого осла по имени Мартин.

Также мой бывший наставник утверждал, что только имеющее строго научное обоснование должно применяться в практической медицине, а врач должен быть лишь естествоиспыталем, но никак не заниматься сомнительным лекарствованием цирковой направленности.

Несмотря на это ярое убеждение, повсеместно подкрепленное использованием медикаментов на основе ртути, сурьмы, свинца, мышьяка, фосфора, серы, а также лекарств на основе серной и соляной кислоты и прочими благами современной медицины, я преспокойненько себе лечил наложением рук, а также врачебными уксусами, растительными маслами, бальзамами, леденцами, олесахарами, вареньями, растительными конфетами, киселями, рообами, сахарниками, сиропами, кашками, лизунцами, юлепами, врачебными лепешками-таблицами, кружочками, а также всевозможными настоями, отварчиками и настоечками. Officium medici est, ut tuto, ut celeriter, ut jucunde sanet (лат. Долг врача в том, чтобы лечить быстро, безопасно и приятно).

К слову сказать, со времен прошлых столетий ничего особо не поменялось в плане хирургических вмешательств. Разве что всеобезболивающий, а в случае нашей Третьей городской крайне дешевый эфир сомнительного действия и прочие наркотические препараты ненадолго облегчали страдания больным. Venit morbis eques, suevit abire pedes (лат. Болезнь приходит верхом на коне, а отступает пешком).

Любая же, даже незначительная операция по-прежнему являлась смертельно опасной вследствие гнойно-септического осложнения операционных ран. Mors veniet causam inquirere est (лат. Смерть придет – причину найдет).

Рожа, пиемия, сепсис, столбняк и госпитальная гангрена постоянно преследовали превеликих гениев хирургии в их практической деятельности, унося бесчисленное количество прооперированных ими больных, вне зависимости от размеров кошелька оных. Mors nescit legem, tollit cum paupere regem (лат. Смерть не знает закона, забирает и царя, и бедняка).

Иными словами, ложившийся на операционный стол, в особенности нашего доблестного хирургического отделения, подвергался большей опасности, нежели солдат на полях военных сражений. Вообще, чтобы выйти живым из нашей Третьей городской, нужно быть крепким, выносливым, а также иметь стальные нервы, но даже это навряд ли поможет после пребывания здесь.

Прекрасно понимая неизменную очевидность физиологических вещей, я решил снизить все хирургические риски до минимума, а именно в разы сократить проведение оперативных вмешательств, кои считались единственно-верными в наших больничных застенках.

По должности младшего хирурга мне доверялась лишь сама легкая и дешевая часть операций коими располагала наша современная хирургия. В мои рабочие обязанности входили: разрезы гнойников и флегмон, грыжесечение, аппендэктомия, устранение заворота кишок. Частенько подкидывался кюретаж полости матки или устранение рака ее шейки, но только в случае, если ее обладательницы относились к самому дну общества. С того самого дна общества изо дня в день миленькому Мартину в несметном количестве предоставлялось малоимущее отребье со всевозможными гнойными ранами и грыже-кишечными проблемами.

Все же остальное, включавшее в себя сложные оперативные вмешательства на внутренние органы, ампутации конечностей, пластические операции на лице, операции камнесечения, офтальмологические операции и прочее высокооплачиваемое государством проводилось нашими опытнейшими светилами медицины, ибо не господское дело тратить свое дорогостоящее время на дешевые операции, а также марать руки о всякую нищую челядь! На все то был миленький Мартин с его глупой альтернативочкой вправляющей, опорожняющей, облегчающей, противолихорачной и противовоспалительной направленностей. Вот только те до смешного банальные методы лечения в купе со вредоносной хиропрактикой приводили к значительным улучшениям здоровья вверенных мне перитонитничков без всяких там химических лекарств, а зачастую и без хирургических вмешательств.

Hygiena amica valetudinis (лат. Гигиена – подруга здоровья). Третья городская больница по всем параметрам оправдывает свое название, а именно третьесортное лечение, третьесортных больных, но даже с таких больных некоторые умудрялись содрать немалую копеечку. Имелись у нас, так называемые, элитные палаты для состоятельных больных. Правда, лечение тех самых больных было совсем не элитным, но условия пребывания вполне себе подходящи для жизни. Во всяком случае, пребывающим там представлялось, пусть и не первой свежести, но настоящее одеяло, а также изъеденный молью, но все ж таки теплый плед. Ко всему прочему платная палата предусматривала улучшенное питание в виде настоящего габерсупа и яблок на полдник. Еще элитникам разрешалось пить чай и курить в купленной палате, однако даже им ни за какие деньги невозможно было купить самое необходимое. В Третьей городской были крайне серьезные проблемы с водоснабжением!

Несмотря на то, что капитальный ремонт водопроводной системы больницы был сделан совсем недавно, да и туалетные комнаты давным-давно обустроены новой сантехникой, однако исключительно фантомного вида. Куда девались деньги на явный ремонт оставалось только гадать, впрочем, большинству ремонт в собственном доме нужнее, нежели какая там вода на рабочем месте.

Для больничных нужд приходилось пользоваться тухлой ржавчиной из-под крана, подача которой оставляла желать самого лучшего. Единственный в отделении туалет для больных открывался два раза в сутки: утром и вечером для предоперационных после очистительного клистира, далее заветная дверка замыкалась на ключ.

Все остальное время больные должны были довольствоваться утками, которые надо было успеть вылить во время открытия туалета с шатким, разбитым напрочь унитазом. Обязательная раковина напоминала о себе зияющей поржавелой дырой в заплесневелой стене, а должная туалетная бумага представляла собой фантастический миф.

Вопреки ревностному отношению младших медсестер к чистоте унитаза, у меня за ухом имелась шпилька, дабы в любое время отпереть заветную дверку для уединения, как себе, так и всякому в том нуждающемуся. Пациентики из крыла экспериментальной медицины еще и периодически снабжались туалетной бумагой из моих личных запасов.

С иной проблемой дело обстояло хужее. Даже до и после милых дам следует подмываться, но у щепетильной мадам Жозефины дорогой бордель с роскошным обслуживанием, а у нас нищая Третья городская больница с третьесортным содержанием платно-бесплатного лечения! Как бы то ни было, но я не желал, чтобы мои пациентики страдали чесоткой и наводили себе вшей.

Лазеечку для ежедневного мытья нашлась быстро. Имелась у нас на этаже, так называемая, сестринская комната, где медсестры обычно уединялись с санитарами, но то меня мало интересовало, куда более интересовало наличие раковины с водоснабжением, достаточным, чтобы подмыться, обтереться, а при большой ловкости и скорости даже голову помыть себе вполне возможно.

Медсестрам и санитарам крайне не нравился подобного рода захват территории их любовных утех ежевечерне намывающимися перитонитничками, однако связываться с миленьким Мартином, а куда более - с заведующим отделением им не шибко хотелось.

Кроме идеальной чистоты и гигиены, я всячески старался создать для своих низкосортных пациентиков непринужденную атмосферу, дабы лечение воспринималось ими как неожиданный отдых от тягостного бытия и трудовых будней. Также стремился и к созданию доверительно-дружественных отношений. Искренне сопереживал, всячески подбадривал, поддерживая в нелегком труде больного. Объяснял, пояснял, рассказывал, доказывал, настраивая на веру в скорейшее выздоровление. Никогда не принуждал, лишь рекомендательно советовал, иногда журил, но с послесловием: «Попрошу без обид!». При знакомстве просил называть меня просто Мартин. Nes quisquam melior medicus, quam fidus amicus (лат. Нет лучшего врача, чем верный друг).

Профессор Берекли и Обгалдырь к своим больным медсестер засылают. В моем распоряжении лишь я и Ансельм. Simul potestas (лат. Вместе мы сила). Правда, наша докторская коллегия и прочие это называли несколько иначе.

Ходячих больных Кровососущая Гарпия в коридоре сидит-поджидаем. По сто раз на дню требует к ней подходить, дабы сдавать кровь на пробы. Посля эту кровь внук главврача в микроскоп рассматривает. Quamvis fiat, nolens placet (лат. Чем бы дите не тешилось, лишь бы не плакало). Близко своих пациентиков к посту кровопускания не подпускаю. Virginity isa luxury (лат. Девственность – роскошь). Кровь вещь дефицитная!

Больные профессора Берекли и Обгалдыря ни свет ни заря идут на сестринский пост температуру мерить. Битый час стоит эта зевающая очередь в ожидании передачи одного-единственного градусника. Второй градусник разбил Ансельм по нечаянности, третий разбил я. Больше трех градусников отделению не положено – бюджет не позволяет столь дорогого оборудования. Лишь микроскоп внуку главврача позволяет и пробирки Кровососущей Гарпии. За неимением градусника я приладился мерить температуру, как мамочки обычно деткам меряют. Зрелым дамочкам в особенности нравилось то нежное прикосновение к лобику и щечкам. Молоденькие барышни обычно смущенно похихикивают, не скрывая любовного трепета. С господами такое не прокатывает. Им тактично меряю ладошкой.

В то время как другие мерзнут в грязном коридоре, мои пациентики спят себе преспокойненько до восьми утра. Ранние же пташечки коротают время до врачебного обхода либо за чтением, либо за тихой беседой промеж собой.

В конце концов, наплевав на строгий санитарный регламент, я позволил своим пациентикам курить, пребывать в носках, а также снабжал их теплыми одеялами. Наплевав на больничный устав, я приносил моим нищим перитонитничкам всяческую пищу для тела и ума, изо дня в день подкрепляя их скудное столовское питание маковой сдобой, сладким печеньем, а также всяческими книгами. Как ни неудивительно, но то оказался весьма читающий контингент! К тому же, весьма послушный и крайне вежливый.

Профессор Берекли краснел, потел и скрежетал зубами на моих довольных перитонитничков. В отличие от его состоятельных элитников мои низкосортные нищеброды выходили из стен больницы чистенькие, опрятные, ухоженные, ровные да статные. Совсем другие люди! Смертность среди них напрочь отсутствовала.

Глава 4. Часть I. Восторженная публика

Totus mundus agit histrioniam (лат. Весь мир играет комедию). Как-то раз направляют ко мне одного господина во всех смыслах из низших сословий. Ясен пень, до высших господ у меня кишка тонка!

- Что ж, милости прошу в мою скромную обитель, уважаемый!

У господина до умопомрачения крутит живот, плюс сутулый, перетруженный.

- Вы как раз по адресу! Давайте смотреть.

Под парой звонких щелчков позвоночника в разы пообмельчавшая, стремительная дефекация переходит в не менее стремительную рвоту, сначала съеденным накануне, затем переварено-разложившимся кашеварством резко замершего кишечника.

- Давайте пощупаемся, ась?..

Напряженный живот громогласной перкуссии довольно щупленького господина как у коровы, ожидающей пятерню фантастического предлежания. Местами западения, местами шаровидные и колбасоподобные вздутия с нешуточной болезненностью даже при малейшей пальпации, подкрепленной весьма яркой экспрессией на все и всякого. Что ж… Castigat ridendo mores (лат. Смехом бичуют нравы).

- Верблюдик Вы мой, многогорбый!

Не аппендицит. Всеподробнейше расспрашиваю, всетщательнейше прощупываю. Как есть не аппендицит. Заворот кишок! Дилемма-проблема… Дилемма-проблема…

- Ничегось, уважаемый! В два счета расправим Ваши путы-запуты! С полнейшей гарантией!

Но лучше б, все ж таки, аппендицит… Аппендицит я хоть умеючи, а тут… Дилемма-проблема… Дилемма-проблема… А, кишки они и есть кишки! Требуха простецкая.

- Ансельм!!!

Мой маленький ассистентик уже ушки на макушке. Помчал со всех ног, толком не дожидаясь команды, правда, со всего разгона врезался в дверь проветриваемой операционной, однако пострадал незаметно, лишь пискнул: «Ой, извините!» непонятно кому, но никак не распахнутой двери.

Пять минут суетливой сосредоточенности, два минуты старательного настраивания на крайне ответственную работу, молниеносная подготовка господина к полостной операции.

Стремительно выдохнув, страхую напряженные руки-ноги, успокаиваю словесной премедикацией ироничного характера, и тут к нам на развеселенький огонек вваливается целая толпа народа. Помимо стада зеленых практикантов, при дамном окружении с малыми детьми присутствуют любители пощекотать себе нервы и желудок. Себе-то пусть щекочут на здоровье! Мне-то зачем?

Panem et circenses (лат. Хлеба и зрелищ). Будет вам зрелищность, еще какая!

- Дамы и господа! Добро пожаловать на наше фантастическое представление!

Mundus universus exercet histrioniam (лат. Весь мир занимается лицедейством). Чувствуя себя истинным театралом, добавляю к пациентику дополнительные страховки, всецело фиксируя на операционном столе, и даю кожаный жесткий трензель в зубы, в свое время выпрошенный в Красных фонарях у милых дам, выкупленный у наищедрейшей мадам Жозефины.

Я все умеючи, только не во всем еще пробовался с хиропрактикой. Заместо планируемого полосования, начинаю творить совершенно бескровную, но поразительно зрелищную щадяшечку. Effectrix eloquentiae est audientium approbation (лат. Внимание слушателей создает красноречие).

- Ловкость рук и никакого мошенничества!

В порыве нахлынувшего воодушевления начинаю расправлять, поправлять и править. Заворот сигмовидной, слепой и поперечно ободочной кишок по часовой, против часовой стрелке.

Под пристальное внимание публики играю свою большую роль на малой сцене. Публика замерла в настороженном удивлении. Ансельм сиротливо хлопает глазами, бесхозно переминаясь с ноги на ногу возле своего столика с инструментами.

В считанные минуты с харизматичной непринужденностью играючи устраняю сплошные пути-запуты. Далее следует оглушительная кульминация облегченно выдохнувшего пациентика.

Бесхозного Ансельма, в конце концов дотоптавшегося до ног пациентика, сносит струей выхлопа высвобождающейся наружу перкуссии абсолютно расслабленного живота. Публика смеется до слез.

Ударившись спиной о стену, возле на этот раз призакрытой двери, Ансельм густо краснеет и, окуренный облаком долгоиграющего амбре застоящихся газов человеческой природы, пулей вылетает из операционной. Публика смеется от души и рукоплещет потоком восторженных аплодисментов. Раскланявшись бурным овациям, тоже покидаю операционную, подмывать напрочь вылеченного пациентика. По пути встречаю насупившегося Ансельма. Suum cuique mos (лат. У каждого свой нрав).

- Satius est rideri, quam derideri (лат. Лучше давать повод к смеху, чем к насмешкам), - озвучиваю жизненную истину.

С весьма обиженный видом мой маленький ассистентик продолжает обмахивать свежезастиранное пятно со следами въевшихся вкраплений и коричневых подтеков на своем светло-сером пиджачке. Да-а, с нашей грязненькой работкой только светлый костюм и одевать! Впрочем, цветовые предпочтения в одежде, то уже дело личное. De gustibus non est disputandum (лат. О вкусах не спорят).

На протяжении всего дня я пребывал, нежась в лучах недавней славы, мысленно оставаясь на театральных подмостках. Наяву же чувствовал себя мировой знаменитостью. Правда, единственный автограф дал, расписываясь за гонорар своего мизерного процента от дорогостоящего представлениями нашей Третьей городской больницы, что никоем образом не являлась анатомическим театром.

Глава 5. Часть I. Целительные руки

Chirurgus mente prius et oculus agat, quam armata manu (лат. Пусть хирург прежде действует умом и глазами, а затем – вооруженной (скальпелем) рукой. Довольно скоро весть о том, что в Третьей городской больнице появился хирург, который в буквальном смысле лечит руками, распространилась повсеместно, а вскоре появились и перебежчики от наших превеликих светил медицины, желающие излечиваться лишь у миленького Мартина. Никогда не забуду тот самый первый случай.

Отправив Ансельма с последней ношей грязного белья в прачечную, захожу в свой кабинет и мгновенно замираю на месте. Под сводами тихих застенков, на гостевом стуле восседает дама. Весьма пригожей наружности и в казенной ночнушке мило смотрит она на меня всевопрошающим взглядом и мило улыбается. Что такое?

Тут дамочка начала жалобно сетовать на болезненное уплотнение в правой груди и, не теряя за зря моего драгоценного времени, наглядно продемонстрировала данную грудь во всей ее пышной красе и незамедлительно дала согласие на подробный осмотр оной, собственноручно возложив мои ладони на свои соблазнительные округлости нежной плоти. Мне ничего не оставалось делать, как продолжить начатое.

Под радостное ликование дамочки изучаю сантиметр за сантиметром пылко вздымающейся груди на поиск всяческих уплотнений. В этот момент страстно разомлевшая дамочка, крепко прижимает меня к себе за талию. Ничего не имею против, раз ей от того спокойнее, то пусть!

В ходе осмотра задаю ряд должных вопросов. Тактично спрашиваю об образе жизни, о привычках, непосредственно влияющих на организм и сказывающихся на его здоровье. Также осторожно интересуюсь истинной стороной романтических отношений с мужчинами и наличием детей, вскармливаемых грудью.

Выслушав довольно развернутые ответы на поставленные вопросы, прикрепив их к тактильным ощущениям своих чутких рук, начинаю облегчать болезненное уплотненьице посредствам теплой камфоры, смешанной со спиртом.

Попросив дамочку прилечь на кушеточку и расслабиться посредствам ровного, глубокого дыхания, начинаю массировать разгоряченную кожу больших высот с вожделенно торчавшими затвердевшими вершинами.

Чувствую, что делаю правильно. Чувствую, как вбираю в себя стремительно отступающую боль… Вконец увлекшись, взбираюсь на кушетку и продолжаю в более удобной позе нависать над волнительно дышащей дамой. И тут заходит Ансельм! Заходит и видит интересненькую сценку: я пыхчу на узкой кушетке, а промеж моих колен лежит пылающая откровенной страстью. Я, всецело увлеченный, старательно сжимаю и разжимаю в трепетных ладонях соблазнительно-обнаженную дородную грудь, обворожительная носительница оной властно держит меня за уши.

- Ой, извините! - испуганно пищит Ансельм и устремляется за дверь.

Желая остановить это смущенное бегство, не нахожу подходящих слов, правильно описывающих сей излечивающий процессик, творимый мной над дамой, поэтому молча провожаю убегающего Ансельма.

Впитав в себя ощутимую скверну, ослабляю свой врачебный напор, параллельно заверяю дамочку, что никакой смертельной опасности данное воспаленьице не представляет. Для устранения оной напасти рекомендательно советую на ночь прикладывать капустные листы примотав их шерстяной шалью, а также попринимать слабо настоянный чай из череды, тысячелистника и пустырника с добавлением меда дважды в день за полчаса до еды, а ежели имеются, как у меня, проблемы с желудком, то за полчаса после еды.

В качестве общеукрепляющего советую сок из свеклы, моркови и лимона со все тем же медом и красным вином, заверительно предупредив, что в первые дни данное лечение может спровоцировать повышение температуры, что является вполне нормальной реакцией, ибо таким образом организм начинает иммобилизировать силы по устранению врага, имя которому Мастопатия.

Закончив сеансик, начинаю записывать озвученные рекомендации, всеподробнейшим образом расписывая дозировку должной рецептуры.

Протянув сии предписания, говорю, что ежели что, то миленький Мартин всегда рад принять под сводами своей Радушной обители, далее отпускаю счастливую дамочку домой. Выслушав сбивчивые слова благодарности, тактично киваю на прощание, смахиваю с рук притянутую скверну и возвращаю в кабинет смущенно стоящего за дверью Ансельма.

Не успели мы с моим маленьким ассистентиком поделиться между собой личными впечатлениями по поводу этого внепланового лечения, как нам наносит визит профессор Берекли.

Нервозно распахнув дверь, мой бывший наставник замирает на пороге и смотрит так, словно я ему должен крупную сумму денег. При всем при том он выказывает явное волнение с оттенком суетливой торопливости. В общем, вид у профессора Берекли более чем обычный.

В свою очередь тоже выжидающе смотрю, тактично хлопая глазами и улыбаюсь приличия ради.

Ансельм машинально замирает, всем своим видом давая понять, что прекрасно знает свое место.

Улучив нас на пару с Ансельмом во врожденном умственном недостатке, профессор Берекли начинает интересоваться аппендэктомией, которую якобы мы с моим маленьким ассистентиком должны были вот-вот закончить.

Не ведая ни о какой аппендэктомии, удивленно переглядываемся с Ансельмом и уже напару тактично хлопаем глазами, порешив приличья ради уже не улыбаться.

Тут выясняется, что моя внезапная гостья является ни кем иным как элитной больной профессора Берекли.

На сегодня этой дамочке была назначена операция по удалению опухоли левой груди, вот только с данной опухолью она не шибко и желала расставаться.

Накануне предстоящей лампэктомии дамочка краем уха прознает о миленьком Мартине, о его чудесах щадящего врачевания, и решает во что бы то ни стало попасть на более привлекательное излечение, а узнав, что людей из приличного общества ко мне отправляют лишь при наличии аппендицита да ущемленной грыжи, идет на смелую авантюру, а именно перед самой операцией разыгрывает самый бурный приступ разрыва аппендикса со всеми прелестями стремительно вытекающих последствий.

То-то я тогда удивился, что низ казенной ночнушки был измочен, словно после стирки!

Я, конечно, тот еще превеликий актер, но мысленно преклонился перед эпатажной дамочкой, невольно позавидовав ее актерскому мастерству. Что-что, а умышленно подчинить своей воле кишечник!

Моему восхищению не было предела! В данном восхищении я молча выслушал все обрушенное на меня негодования профессора Берекли и даже смиренно кивнул на то, что я тупой осел, оставшись же наедине с Ансельмом без всяких угрызений совести приступил к своим обыденным врачебным делам.

На следующее утро возле моего кабинета толпится небольшая группка разноперой дамской публики с жалобами на больные груди. Что такое? Откуда сие счастье?

Напрочь забыв об ободряющем кофе, прошу дамочек дать мне минуту на утреннюю планерочку.

Водрузив на хрупкие плечи своего маленького ассистентика обход вверенных нам пациентиков, незамедлительно начинаю принимать одну за одной. Отмассировав последнюю, перевожу дыхание и мчу вымачивать стонущие от боли руки, параллельно принимаю словесный рапорт от вернувшегося с утреннего обхода Ансельма.

После обеда становится еще интереснее! Ко мне стали захаживать дамочки уже со всевозможными жалобами на здоровье! Ну что сними будешь делать? Не откажешь же просящим о помощи, а тем более дамам!

Помимо вверенных пациентиков, разрываюсь между своими неожиданными гостьями, параллельно умудряюсь помогать Ансельму со вспомогательной работой и готовить резко закончившиеся снадобья.

В процессе всего этого недоразумения, получаю письмо от незнакомого адресата, брошенное мне в лицо угрюмой медсестрой со словами: «Нечего сюда писать твоим шлюхам!».

Под завистливые взгляды оной с неописуемым интересом распаковываю крепко надушенный розовый конверт с пометкой «Миленькому Мартину от непомерно благодарной Роуз» и достаю… приличную сумму денег.

С нескрываемым ужасом смотрю на данную «благодарность», после испуганно кошусь на стремительно вытянувшееся лицо угрюмой медсестры, а после хватаюсь за голову, озадачиваясь вопросом: «Как быть и что с этим делать?».

Немного поуспокоившись от невольно свершенного мною преступления, начинаю внимательно изучать конверт.

К своему превеликому облегчению, довольно скоро нахожу на оном адресочек той самой непомерно щедрой Роуз. Впрочем, я сразу смекнул кем является та загадочная личность, ибо мои милые дамы напрочь лишены права переписки с клиентами.

Дождавшись полного окончания рабочих дел, отпускаю обессиленного Ансельма на заслуженный ночной отдых, сам же ловлю экипаж и прошу доставить меня по написанному на конверте адресочку. Кроме того говорю, что после желательно отвезти меня уже по моему домашнему адресу. Возничий соглашается, но с условием удвоенной оплаты.

Незамедлительно соглашаюсь на сию обдираловку, ибо лучше заплатить чуть побольше, нежели метаться по незнакомой местности в поисках транспорта.

С более-менее спокойной душой еду невесть куда с явным намерением попрекнуть непомерно щедрую Роуз в чрезмерном расточительстве денежных средств ее весьма обеспеченной семьи.

Данная семья встретила мой возмутительно-поздний визит грандиозным ликованием, начиная от прислужницы, которая посмотрев на меня как на светлое будущее, смущенно помяла свою относительно скромную грудь и заканчивая подлетевшей ко мне зрелой дамой, расплывающейся словами благодарности за чудесное исцеление ее горячо любимой дочери.

Ошарашенный столь бурной реакцией к моей весьма скромной персоне замираю в легком ступоре, теребя в руках конверт с «благодарностью». В это время получаю неожиданное приглашение на поздний ужин.

Пока что силюсь обрести власть над стремительно отпавшей челюстью, щепетильная мамаша осторожно интересуется, не смогу ли я подлечить и ее дорого мальчика, чуть ли не с рождения, мучимого всяческими проблемами со здоровьем. За щедрую плату конечно же.

Облегчив страдания оного мальчика, который на самом деле оказался здоровенным детиной, страдающим ожирением из-за пристрастия к перееданию и малоподвижному образу жизни, всеми силами отказываюсь от обещанного мне вознаграждения за выполненную работу, а заодно и от стремительно навязываемого благодарственного ужина.

Перепуганный до предела непомерной настойчивостью щепетильной мамаши, а также властным упорством взявшегося невесть откуда главы семейства, натыкаюсь и на саму Роуз, внезапно представшую передо мной в момент моего стремительного ухода. Облегченно выдохнув, вручаю ей обратно конверт с «благодарностью» и под предлогом, что крайне спешу, со всех ног убегаю к преданно ожидающему экипажу.

А на следующее утро получаю тот же самый мятый-перемятый конверт с тройной «благодарностью» в купе с новеньким конвертиком отдельной «благодарности» за лечение «дорогого мальчика». Грохочу на все отделение в неукротимой истерике.

Ближе к концу рабочей недели нервно икаю от все пребывающих и пребывающих конвертных «благодарностей». Отправляю их обратно по написанным адресам и днями позже получаю обратно, но уже в разы увеличенных денежных сумм. Да что ж такое-то?!

Самым пристальным взором осматриваю свой внешний вид… Да-а, костюмчик постирать не помешало бы… Да и рубашку сменить, а то, действительно, хочется денег дать такому вот! А на Ансельма вообще без слез не взглянешь.

Однако даже при выходном смокинге и наличии ненагруженного чрезмерной вспомогательной работой, объевшегося сладостями Ансельма, «благодарности» все продолжают и продолжают пребывать.

Впрочем, появляется еще и истинная почта с прошением проконсультировать по той или иной болезни, на которую я с превеликой радостью трачу свое послерабочее время.

Всегда бы такие письма приходили, а не эти «благодарственные»! В конце концов, я всего лишь мелкая нечисть, наделенная искусством врачевания, но никак не алчный сатана, за коего меня, по всей видимости, принимают.

Вконец разобидевшись на людскую слепоту, с большой нервозностью массирую, разминаю и рекомендательно советую целебное снадобье. Врачебные предписания пишу сильно дрожащей рукой, а вскоре получаю в ту самую руку конвертную «благодарность» от несказанно довольной пациентки. Ну хоть этой почтой отправлять не надобно!

После моего всеубеждающего заверения: «Не благодарите, это всего лишь моя работа!», получаю удивленный ступор, затем всепонимающий кивок, а несколькими часами кряду данная пациентка преподносит коробку грильяжных конфет и бутылку мятного ликера.

По всей видимости, пациентики считают, что я всего-навсего не доедаю! Что ж, уже легче.

Усмехаюсь на свою утонченную натуру, откармливать которую бесполезно и безоговорочно принимаю сию продовольственную благодарность, дабы когда-нибудь пренепременно угостить ею своих милых дам, но к концу вечера в порыве неукротимой щедрости решаю подсластить жизнь своему вконец обессилевшему Ансельму.

Но что мы видим? В коробке конфет лежит та самая растреклятая денежная благодарность! Да у меня целый склад этих «благодарностей»! Между каждой страницей моей Святой книги по конвертику! Да на эти деньги я мог бы в шелка Ансельма одеть и изумрудами обвешать! Я мог бы своим милым дамам недельный отпуск выкупить, и пусть они, итак, ежемесячно отдыхают продолжительностью в свои особые женские дни. Пусть еще отдыхают!

Я мог бы… Я мог бы… Но я не имею права тратить эти деньги! Как врач не имею! Даже в руки брать не смею!

По-братски обняв давящегося конфетами Ансельма, хвалю его за преданную службу и иду честно сознаваться во взяточности к заведующему нашего доблестного хирургического отделения.

Мое чистосердечное заботливый родитель воспринял… Спокойно воспринял. Впрочем, он всегда отличался непоколебимой невозмутимостью внешнего вида. Военный хирург как никак!

Пожурив обыденной фразой: «Ну что ж ты, солдат, державу позоришь?», он поспешил заверить меня в том, что никакого взяточничества тут нет и быть не может. Я же даю щедрые чаевые подавальщицам в кафе, так почему довольным пациентикам не поступать по отношению ко мне точно также? Тут я глубоко призадумался.

Безусловно в какой-то мере, мой заботливый родитель был прав, однако тратить деньги, заработанные на чужой беде, мне просто совесть не позволяла.

Чтобы развеять все совестливые ограничения, заведующий заявил, что данные средства я могу без опаски тратить на своих пациентиков, ибо он больше не в силах выделять средства из больничного бюджета на природные компоненты моих самодельных медикаментов.

Каломель – пожалуйста! Сулема, кодеин… Да хоть стрихнин! А вот на ромашку с подорожником больнице в средствах категорически отказано. Приказ растакой-то, будь он неладен! И в специальном питании при той или иной болезни тоже отказано. Самодеятельность за свой счет, и хоть убейся! А раз я желаю продолжать своей альтернативочкой, то придется себя пересилить и начать тратить «благодарности» обеспеченных пациентиков во благо других пациентиков, ну и самую малость - на себя, зарабатывающего менее больничной прачки и чуть более санитара.

Я безоговорочно последовал совету моего заботливого родителя и приказу заведующего, рьяно бьющегося во благо надлежащих условий пребывания и хорошего лечения больных. Да, тут вам не военный Аглаэре… Третья городская, будь она неладна! Питание скудное, условия как на скотобойне, отношение, впрочем, такое же.

Если за отведенные десять дней не помрешь, то считай, что тебе уже ничего не страшно! Правда еще долго будешь сотрясаться от ужаса пережитого здесь кошмара.

Итак, отныне свои чаевые я смело тратил на лечение своих дорогих перитонитничков, а также на свои руки, которые и приносили те самые чаевые.

Свои целительные руки я щедро баловал маслами и розовой водичкой, дабы они не ныли после исцеляющих сеансиков.

Не забывал я и о себе любимом покупая для своей никудышной кровушки гранатовый сок, который в отличии от терпкого красного вина можно было потреблять прямо на службе, ни сколь не опасаясь перегара и хмельного состояния.

Заботился и о своем маленьком ассистентике, подкрепляя его силы грильяжными конфетами, которые как оказалось, Ансельм более чем любил, а может просто не смел заявить мне обратное? Как бы то ни было, но давился он ими с большим удовольствием, запивая еле теплым какао, которое всякий раз приносил с собою в узком бидончике, не осмеливаясь пользоваться для варки оного кабинетным кофейником. В общем, несмотря на все возникающие преграды, я оказался везунчик!

Работа шла ровно и гладко, поток состоятельных пациентиков неумолимой рекой тек в Радушный кабинетик, верный Ансельм всегда был рядом, целительные руки не подводили.

Cui ridet Fortuna, eum ignorat Femida (лат. Кому улыбается Фортуна, того не замечает Фемида). Фемида может быть меня и не замечала, а вот наши превеликие светилы медицины очень даже замечали. Замечали и откровенно завидовали. Не столько стремительному выздоровлению моих нищих оборванцев, а сколько состоятельному контингенту желающих ощутить на себе целебную силу рук миленького Мартина.

Всякий раз ловя на себе завистливые взоры, я боялся, что рано или поздно мне эти самые руки оторвут с корнем, ну или напрочь переломают пальцы.

Откровенных покушений, правда, не было, хотя нечаянные попыточки приключались. В частности, со стороны Второй операционной, которая так и норовила невзначай прищемить мне пальцы любой дверью.

Этим-то с чего завидовать моим доходам? Спирт во все обилии закупается на нужды больницы, хоть упейся! Ан, нет, неймется! Видать, абсентику охота да закусочки подороже!

Профессор же Берекли вел более хитрую тактику, а именно калечил морально. Прекрасно зная о моих расшатанных нервах, он при любом удобном случае отвешивал всяческие замечания, всякий стараясь съехидничать покрепче да побольнее.

Однако вместо ожидаемого панического припадка, я давал стремительный отпор, рьяно защищая свои врачебные устои, защищая Ансельма и все то, что подвергалось критике со стороны Первой операционной, ибо кто лежал в Третьей городской уже ничего не боится! Тем более, что профессор Берекли уже не мой наставник, стало быть, мы с ним на равных.

Впрочем, ученик-то явно превзошел учителя. Так что критику своей бесполезной альтернативочки тупой осел по имени Мартин воспринимал с откровенным смехом, в обиду никого не давал, а целительные руки свои холил, берег и лелеял.

Глава 6. Часть I. Уровни

Третья городская! Третья городская… Второй этаж, доблестное хирургическое отделение. Срочные больные на прикоридорном поселении, к ним в компанию свежепрооперированные. Для чего? Вовсе не для регулирования народонаселения в стране. А для того, чтобы в случае ухудшения состояния им своевременно могли оказать помощь. Правда, кто будет оказывать ту самую своевременную помощь? Санитар, идущий в курилку? Медсестра, спешащая попудрить носик? Хотя, если во время мытья того самого коридора рукояткой швабры в бок толкнут невзначай, то бедолага вполне себе очухается от предсмертный агонии. Quis attero mihi tantum planto mihi validus (лат. Что меня не убивает, делает меня сильнее). Послеоперационный контроль далеко не на высоте, зато на высоте угроза сепсиса, но тут опять же ударное спасение швабры в помощь. Dolor nos fortiores (лат. Боль делает нас сильнее).

Tempus vulnera sanat (лат. Время лечит раны). Неоперированные, прооперированные, недооперированные все в одной куче. Бардак во всем, и я средь этого бардака! Одни кричат, вторые визжат, третьи стонут, четвертые воют, пятые молятся. В общем, всячески мешают работать.

Aposse ad esse (лат. От возможности к реальности). Не в силах больше терпеть этот оглушительный бедлам убийственного разноголосья, я решил наводить собственные порядки. Хлопавший глазами на думающего, а сейчас решительного меня Ансельм смиренно схватился за голову.

Nil volenti difficile est (лат. Нет ничего трудного, если есть желание). Нехватка дефицитных койко-мест завсегда можно было с лихвой компенсировалась каталками. В моем распоряжении имелось целых пять палат по четыре койки. Шестая палата была разделена на мой кабинет и изолятор. Коридор заканчивался замурованной дверью с табличкой: «Выхода нет!». Semper via est, ex (лат. Выход есть всегда). Я принялся создавать уровни порядка. In emissiones habent sic non irae (лат. В тесноте, да не в обиде).

Optimum medicamentum quies est (лат. Покой – наилучшее лекарство). Первый уровень именовался «Наблюдательный», он же «Палаты тишины» с методом наблюдения и дальнейшей выборкой на последующие уровни выздоровления.

Officium medici est, ut toto, ut celeriter, ut jucunde sanet (лат. Долг врача лечить безопасно, быстро, приятно). С проблемно-подозрительными куролесил до последнего. Когда с три дня дело шло хорошо, то выписывал на домашнее лечение. Domus sua cuique est tutissimum refugium (лат. Свой дом каждому безопаснейшее убежище). Domum dulce domum (лат. Дом милый дом). Genios loci (лат. Дух места). Отварчики-компрессики сами себе могут сделать-поставить. А ежели что уточнить надобно, то на письмецо с насущными вопросиками миленький Мартин непременно ответит, да и сызнова всегда в больницу можно.

До третьего уровня старался не доводить. Внеплановые не в счет. А ежели альтернативочка не помогает, то у нас с Ансельмом все четенько по графику.

Второй уровень «Завлекательно-побудительный» дойти до пятого уровня. На весь коридор одеколоном пахнет! На стойкий крепкий запах подтянулись Обгалдырь со Свиномерком, но так как брить пах им было за ненадобностью, они утянулись восвояси. Зато Злобный Орк оказалась более чем довольна. Она давно кричала, не присылать к ней вонючих пьянчуг трущоб. Будто от Обгалдыря, спешившего в ее Фекально-кафельные владения с кульком барбарисок и букетом сорванных с клумбы цветов, гибискусами да ненюфарами пахло!

Non in solo pane vivit homo (лат. Не хлебом единым жив человек). Суточное предоперационное голодание сглаживалось чтением книг. Alit lectio ingenium (лат. Чтение питает разум).

Compleaegrotum bona spe (лат. Внушай больному надежду на хорошее). Перед операцией особо впечатлительных всячески отвлекаем, увлекаем. Я скачу зайчиком под елочкой, а порой и степенный Ансельм слово свое кроткое скажет. Да так скажет, что и я мигом успокаиваюсь.

- Не бойтесь, он добросовестно делает, - звучит мягкая интонация тихого спокойного голосочка, и все вокруг окутывается светлым умиротворением.

Хлоркой палаты шибко не моем. Не надобно нам еще и угарных отравлений парами хлора. Homo res sacra (лат. Человек – вещь священная)!

Изо дня в день спирт течет рекой, только склянки отлетают. В алкоголизме меня улучить никто не может, трезвый ведь как стеклышко хожу! Вверенным мне перитонитничкам даже в случае крайне тяжкого похмелья ни капли не даю, а если потребление спиртовой настойки в качестве лечения предписываю, то строго в ложечных пропорциях.

Если у Второй операционной спирт течет в Обгалдыря со Свиномерком, то у нас с Ансельмом он течет на операционный стол, а также на все иные рабочие поверхности и предметы, включая железный каркас коек, тумбочки и наш незаменимый граммофон. Музыка грандиозная вещь в хладных стенах операционной! Атмосферку прекрасно разряжает, да и душевный настрой задает. Кроме того, музычка расслабляюще-отвлекающей направленности есть расчудесная замена медикаментозной премедикации или седатации, которые в Третьей городской в вечном дефиците.

Если из Третьей операционной во все услышанье раздаются граммофонные трели, то миленький Мартин оперирует. Если во все услышанье звучит миленький Мартин, значит у него ни в какую ни присыпляемый больной. Qui sine peccato est (лат. Кто без греха)? Один Ансельм в послушном ожидании подачи хирургического инструментария. Светлый ангел подле ледяной кровожадной стали.

Четвертый уровень «Возрадования». Vincit qui se vinsit (лат. Побеждает тот, кто побеждает себя). Расхаживание через «Не могу» и все остальное через «Не хочу».

Пятый уровень «Восстановительный». Beatus ille, qui procul negotiis (лат. Блажен тот, кто вдали от дел). Брезгливо посматривая на мою старательную деятельность, врачебная коллегия скептично качает головами. Non omne, quod licet histrioni, licet medico (лат. Не все, что прилично клоуну, прилично врачу). Я же с нарочитым усердием продолжаю всячески развлекать своих пациентиков. Эдакий массовик-затейник!

День-деньской и вечер-вечерний наматываются круги от уровня к уровню: от неоперированных к прооперированным и обратно. Кого вправляю-растягиваю, кого спрашиваю-расспрашиваю, кого щупаю-прощупываю. Кому губы смочить, лоб охладить. Кого обтереть, подтереть, омыть, подмыть. Кого отпоить, напоить. Кому новую книжечку принесть. Больные ведь точно дети малые. Им внимания да заботы надобно. Хорошо, что Ансельм под рукой имеется. Пусть неуклюжий, пусть рассеянный, он все равно у меня превеликая умничка. Нисколь не пожалится, ничуть слова поперек не скажет. Все исполнительно делает, как может.

К вечеру так набегаемся, что хоть самих обтирай, омывай, подмывай и рядом укладай! Голова кругом идет. Но!.. Homo res sacra (лат. Человек служитель и истолкователь природы). Medicus amicus et servus aegrotorum est (лат. Врач – друг и слуга больных).

Лечить надо рьяно, лечить надо старательно, с чувством, с усердием, с непоколебимостью, с живым интересом. Не жалея ни сил, ни времени. Забыв про голод, забыв про жажду, всецело забыв про себя. Лечить надо так, словно от жизни больного зависит твоя собственная жизнь. Beatitudo nonest virtutis praemium, sedipsa virtus (лат. Счастье не награде за доблесть, а в самой доблести).

Solamen miseris socios habuisse malorum (лат. Утешение для несчастных – иметь товарищей по несчастью). Пациентикам нравилась такая игра. С пятого уровня они выходили с победоносным видом, держа в руках призовую визиточку с адреском миленького Мартина на случай консультации по здоровью.

Глава 7. Часть I. Строгая комиссия

Quidquid latet apparebit, nilinultum remanebit (лат. Все тайное становится явным, ничто не останется без возмездия). Случилась у нас однажды комиссия. Комиссия – это такие господа-чиновники, задача которых выискивать в разных государственных учреждениям какие-либо недочеты в работе, а больше в самом здании, где осуществляется та самая работа, дабы принять строгие меры по устранение обнаруженных проблем для улучшения жизненных и рабочих условий его обитателей.

В связи с этим в нашей нищенской Третьей городской был наведен идеальный порядок, не исключением было и наше доблестное хирургическое отделение. Потолки побелены, мебель починена, лампы заправлены, полы вымыты, даже новый унитаз принесен, и раковина в туалете установлена.

Все постели в палатах восточного крыла были сменяны, а больные переодетые в отглаженное и чистое, специально хранимое для таких важных событий. Кроме того, приведенные в приличный внешний вид больные были опоены-наколоты резко появившимися успокоительными и обезболивающими.

Я тоже дал Ансельму детскую дозу, чтобы мой маленький ассистентик не шибко нервничал. Теперь, пребывая в легкой эйфории, он сшибал все на своем пути с грациозным изяществом, а врезался во все, что можно и нельзя, плавно покачиваясь из стороны в сторону.

Что же до самого меня, то я был совершенно спокоен. Подумаешь комиссия, да хоть ревизии! Мне-то что? Болезни никто не отменял, а стало быть, работаем, ни на что не отвлекаясь.

Пройдя немного по коридору, заглянув в пару в коем то веке облагороженных палат, строгая комиссия собралась на первый этаж, где кухня давно закончила жарить, парить, мазать икру, резать сервелаты, буженину и дорогие сыры, а наш заведующий хирургического отделения и мой заботливый родитель по совместительству сбился с ног, пребывая в непривычной для себя должности организатора банкетного зала. Dateet dabitur vobis (лат. Давайте и дастся вам).

- А где ваш новый хирург третьей операционной? – вдруг интересуется самый дотошный из тех важных гостей.

- Да вон он там, - показывает пальцем куда-то в никуда абсолютно трезвый Свиномерок, с вожделением смотря на проносимый мимо ящик коньяка, - полы моет!

В это время собственной персоной появляюсь я. На четвереньках и с тряпкой в руках! С видом щепетильной хозяйки навожу обыденную чистоту в своих владениях.

Подле меня поспешает Ансельм. Остекленелые от морфия изумруды глаза так и блестят от счастья, лучезарная улыбка застылого ангельского личика так и сияет ликующим тщеславием. Словно оруженосец гордо шествует он, в сосредоточенной аккуратности неся ведро воды с хлоркой. Beati mundo corge (лат. Блаженны чистые сердцем).

Наблюдая за нашей половой жизнью, строгая комиссия с рьяным интересом устремляется вперед, в самое дальнее северное крыло.

Тем временем я воодушевленно приговаривая: «Hygiena amica valetudinis… Hygiena amica valetudinis (лат. Гигиена – подруга здоровья… Гигиена – подруга здоровья…)», окончательно выползаю из палаты, отрешенно намывая пол по пути в следующую палату и вдруг вижу перед собой дорогие туфли на неизвестных ногах. Пожав плечами, неспешно натираю данные туфли до зеркального блеска, затем улыбаюсь своему отражению.

- Мартин Алессандро Спейчери? – слышу над собой сильно ошарашенный голос.

- Он самый, - отвечаю я, продолжая обязательную работу.

- Вы, что же, санитаром подрабатываете? – удивляется другой голос.

- Никак нет, - тактично отвечаю я, тщательно отжимая тряпку, - просто санитарам недосуг блюсти должную чистоту, как и медсестрам осуществлять уход за больными, тем более за нашими с Ансельмом пациентиками, вот и приходится самим потихоньку-помаленьку… Утром и вечером… А как же иначе? Hygiena amica valetudinis (лат. Гигиена подруга здоровью), а врач… Врач… Medicus amicus et servus aegrotorum est (лат. Врач – друг и слуга больных)!.. Вот!

Чувствуя, как строгая комиссия медленно обалдевает, продолжаю озвучивать неоспоримую истину, более тщательно натирая пол.

- Ибо… Salus suprema lex medicorum (лат. Благо больного – высший закон для врача)! Но отчего-то многие про то забывают.

Лица комиссии резко вытягиваются, глазеющий медперсонал испуганно сглатывает и разбегается делать вид, что работает.

Si vox est - santa (лат. Если есть голос - пой)!

- Кстати, - начинаю резать дальше сокрушительную правду-матку, - когда прекратиться вечный дефицит лекарств, не говоря уже о перевязочных материалах, а еще было бы не лишним появиться истинному хлороформу, а то от того сомнительного эфира пациентики сильно страдают! Одного, вон, целые сутки посменно с Ансельмом в чувства приводили!.. Вот что нам пациентикам говорить, ась?! Простите великодушно, но Вы можете не проснуться от данного наркоза?! А «баю-баюшки-баю», знаете ли, при удалении аппендицита никоем образом не действует, как и при усечении грыжи!.. Когда у нас свет постоянный будет? На ощупь оперировать как-то тяжеловатенько, тем более что мой Ансельм в темноте вообще не видит! Сколько ему пальцы себе из-за того резать? Мне при цельных пальцах ассистент нужен! Да и с закатом солнышка не все больные имеют способность сразу же засыпать… Когда у нас окна мыться, когда положено будут?! Когда я их в первый раз мыть стал, так дворовые собаки напрочь перепугались, узнав, что оказывается тут народ, все ж таки, обитает! А когда отмыл, так объяснительную писал по причине того, куда стекла дел, потому как все были уверены, что они матовые!.. Когда у нас вода нормальная, наконец-то, появится в полной мере и не эта ледяная ржавчина? Надоело на ладошки перед операцией плевать! Слюны, знаете ли, не хватает… Когда у нас туалет будет круглосуточный, с туалетной бумагой?! И сколько можно один бинт по сто раз стирать-проглаживать?! У меня ассистент не прачка, да и я тоже. Нам и без того работы с лихвой хватает!.. С тараканами что-нибудь сделайте! Один мне в штанину залез и укусил так, что я неделю сидеть не мог! Кстати, они везде шныряют, в том числе и в инфекционке! Думаете, охота посля ни за что сифилис лечить?! Я-то от них кое-как отбиваюсь и то не всегда могу позволить себе дрыгаться, дергаться и руками махать. Работа оперирующего хирурга, видите ли, недвижимого сосредоточения порой требует, и руки при том заняты… Оперируемым в уши заползают! Кто их отгонять от них должен?! Вот эти, внезапно объявившиеся, что ли, которых завтра тут не будет?!

К слову сказать, в тот день из ниоткуда материализовались «мертвые души» в виде трех наркотизаторов с помощниками, а также целый штат сиделок, несметная ватага медсестер и санитаров, а еще судомойки, прачки и швея-кастелянша в количестве целых пяти штук.

- А на Ансельма тараканы вообще глядят как на лакомый кусочек, - продолжаю набирать возмущенные обороты, - в операционную одного боюсь пускать… Ведь обглодают в два счета!.. А клопы? Сколько можно посля работы на пороге дома раздеваться?! Соседи, уже косо смотрят, когда мимо них в одних туфлях прохожу, один меня даже зажать пытался, другой навешать ни за что!

- Не слушайте эти глупости, - заметно нервничает профессор Берекли, - лучше посмотрите нашу столовую!

- И больным что-нибудь оставьте, - трясусь в полном негодовании, - а то еще на прошлой неделе последние клювы в габерсупе позаканчивались!

- Не обращайте внимания, - продолжает сглаживать обстановку поджавший уши профессор Берекли, - он просто лекарство свое не принял.

- Ах, лекарство свое не принял… - процеживаю сквозь зубы.

С внушительным видом встаю во весь свой стремительный рост и упираю руки в боки, сердито стуча мыском туфли. Строгая комиссия озадаченно смотрит снизу вверх и испуганно крестится. Профессор Берекли потеет, краснеет, наливает кровью глаза и уводит заметно дрожавших господ от меня подальше. Мы же с Ансельмом как ни в чем не бывало продолжаем свою плановую работу во благо здоровья пациентиков.

С тех пор в нашей Третьей городской ничего не изменилось. За исключением того, что отныне день приезда комиссии был объявлен для меня строго выходным. Причины, думаю, объяснять не надобно.

Глава 8. Часть I. Искусство боли

Etiam innocentes cogit mentiri dolor (лат. Боль заставляет лгать даже невинных). Боль всегда есть и будет неотъемлемым спутником болезней. Без боли никак не выявится, не распознается недуг.

Испокон веков медицина придумывала разные способы облегчения страданий. Несомненно, что в наш стремительно уходящий XIX век будущее — за медикаментозной анестезией. Но далеко не в случае нашей Третьей городской, где из доступных обезболивающих — лишь отборный мат с переходом на личности, часто вперемешку с хамством унизительного содержания, порой с оскорблениями и рукоприкладством. Всецело с заботой о нервной системе больных — во всяком случае, безденежных.

Впрочем, морфий и опиум категорически не для моих пациентиков. Quod tibi fieri non vis, alteri ne feceris (лат. Чего не желаешь себе, не делай другому). У них и так… Ab abusu ad usum non valet (лат. Злоупотребление — не довод против употребления).

Necessitas magistra (лат. Нужда — наставница). Чего только я не придумывал, чтобы облегчить невыносимое состояние своих больных и страждущих. Чему только не учил. Arte et humanitate, labore et scientia (лат. Искусством и человеколюбием, трудом и знанием).

De actu et visu (лат. По опыту и наблюдениям). Развлечением, отвлечением, завлечением, музычкой, пением. И как дышать зайчиком-собачкой показывал, и прочие дыхательные практики в ход пускал. Чаще всего больные над этим смеялись. А что? Dant gaudia vires (лат. Радость прибавляет силы).

Timor est tantum in nostro capite (лат. Страх только в нашей голове). Тревога усиливает страх, страх усиливает боль. Asinus ad lyram (лат. Осёл у лиры)! Morbi non eloquentia, sed remediis curantur (лат. Болезни лечатся не красноречием, а лекарствами). Тем не менее… Potentia verbi (лат. Сила слова). Слово имеет мощную силу. Debellare superbos (лат. Подавлять гордыню непокорных).

Mollities corpus debilitat (лат. Изнеженность расслабляет тело). Ласковые поглаживания рук в сочетании с расслабляющими эфирными маслами более чем нравились нетерпимым к боли дамочкам. Господам хватало и тактичных команд к успокоению.

Miscere utile dulci (лат. Сочетать приятное с полезным). Спокойная интонация тихого голоса на фоне успокаивающей музыки творила целое волшебство с обладающими сверхвысоким порогом чувствительности и более чем завораживала неспособных подчинять власти свое своенравное тело. Эффект фантазийного визуализирования моих тягуче-певучих речей был одинаков что для господ, что для дамочек — вне зависимости от их возраста. Nugae canorae (лат. Звучные стишки)! Кого-то пленяло созерцание моего чарующего немигающего взгляда. Ну а для совершенно непоколебимых и чересчур восприимчивых — опиум и морфий в помощь.

Ubi pus, ibi incisio (лат. Где гной, там разрез). Quae medicamenta non sanant, ferrum sanat; quae ferrum non sanat, ignis sanat; quae vero ignis non sanat, insanabilia reputari oportet (лат. Что не излечивают лекарства, то лечит железо; что железо не излечивает, то лечит огонь; чего не излечивает огонь, то следует признать неизлечимым). Nulla regula sine exceptione (лат. Нет правила без исключения). Aegroto dum anima est, spes esse dicitur (лат. Пока у больного есть дыхание, говорят, есть и надежда). Брался за всяких-разных, кого дадут. Грязных, гнойных, умирающих.

Хоть дешевый эфир и сулил больше вреда, нежели пользы, но с полостными операциями без общего наркоза никак не обойтись. Quam camus cassus, equus est melior mala passus (лат. Лучше плохая лошадь, чем пустая узда). Три часа вводишь в наркоз, сутки выводишь. Vanitas vanitatum et omnia vanitas (лат. Суета сует, и всё суета).

При несложных же манипуляциях вполне себе уместен трензель в зубы, ну и привязать покрепче. Особо впечатлительным, неугомонным натурам нет-нет да и нальешь стакан спирта для храбрости. Est quaedam flere voluptas (лат. В слезах есть некое наслаждение).

Nihil homine est miserius aut superbius (лат. Нет ничего более жалкого и более великолепного, чем человек). Человек выказывает свою истинную натуру только в двух случаях, и это воистину завораживает… Dolorem et gaudium (лат. Боль и наслаждение)! Всецело завораживает. Сладострастная боль, трепет души и музыка сердца.

Зачастую боль сопровождает и различные методы лечения. Нет, мне вовсе не хотелось причинять умышленную боль пациентикам, однако: сначала боль, потом — облегчение и безмятежный покой. Приятно-мучительная боль… Стремительный выплеск томительно-напряженного! А после… Безмятежность и покой. Совершенная безмятежность и абсолютный покой. И всё это мог даровать я.

Глава 9. Часть I. Всевидящее Око: маленькое животное

Как я уже говаривал ранее, с кормежкой в нашей Третьей городской дело обстояло весьма плохо, крайне плохо, из ряда вон плохо. Это в дни комиссии появлялась приличная еда, а в остальное время заработать гастрит или стойкое несварение желудка — как раз плюнуть. Тем не менее больным деваться было некуда, как и частенько нам с Ансельмом.

Сидим мы, значит, и ложками по тарелкам с супом из блеклой свеклы стучим. Вкус у данного свекольника — на редкостного троглодита, любителя постно-пресной кухни, но!.. Ibi condimentum est fames (лат. Голод — наилучшая приправа к еде).

Силком заставляю себя глотать мерзопакостную кашеподобную — хотя бы теплую мешанину, и тут мне на зуб попадает нечто парадоксальное, коим образом не свойственное нашей больничной кухне. Пребывая в полнейшем изумлении от столь неожиданного подарка судьбы, тщательно разжевываю, затем пристально смакую языком. Ан нет, мясо. Как есть мясо. Пусть и в ничтожно малом количестве, но истинное мясо! Ансельму же попадается ребрышко. Тонюсенькое такое, махонькое.

Разглядывая сию щедрость, задаюсь вопросом: «Что это за маленькое животное такое? И куда подевался второй щенок от местной дворовой собаки?» В конечном итоге решаем, что это всё-таки вьетнамская свинка.

С еще пущим аппетитом Ансельм начинает обгладывать столь щедрое лакомство — вгрызается и обсасывает так, словно мясо ест только по большим праздникам. Пусть ест на здоровье: растущему организму надобно. А никак не растущему — и подавно.

Одобрительно кивнув, принимаюсь хлебать свою порцию. Как-никак, а туберкулез предупреждать тоже надобно.

— Ты что делаешь?! — вдруг раздается голос подбегающей к нам поварихи. — На чем я завтра суп варить буду?! А ну, отдал сюда!

Испуганно-ошарашенный Ансельм пищит свое коронное: «Ой, извините! Я нечаянно!» — и кидает ребрышко в огроменный половник, тем самым заслуживая строгую похвалу в виде надменного кивка головы с растрепанными завитками тонких поседелых волос, выбившихся из-под поварского колпака. Quae non posuisti, ne tollas (лат. Чего не положил, того не бери).

В страхе быть разоблаченным Всевидящим оком, поспешно проглатываю то, что мгновенно перестаю жевать. Дабы избежать промывания желудка, маскирую это под нервное сглатывание и старательно улыбаюсь с невинным видом. Пристально посмотрев на меня косоватым белесым глазом, Всевидящее око застывает в большом подозрении.

Всецело ощущаю, как желудочный зонд уже щекочет горло, норовя проникнуть в пищевод и ниже. От ужасного воспоминания желудок съеживается, готовый вот-вот низвергнуть наружу пагубные эмоции. Громко икаю и инстинктивно поджимаю уши, но быстро беру себя в руки и продолжаю премило улыбаться, кокетливо помахивая ресницами. Всевидящее Око сощуривает свой пристальный глаз, самодовольно ухмыляется и проходит мимо.

Omne nimium nocet (лат. Всё излишнее вредно). Частично предупредив туберкулез, долго-предолго смотрим вслед внушительной фигуре, гордо шагающей с возвращенной снедью обратно на кухню, а после на протяжении всего дня мучаемся кромешной изжогой с тяжелыми рвотными позывами. Безропотно усмиряем оную ромашково-овсяным отваром с мятой.

Ignorantia legis neminem excusat (лат. незнание законов не освобождает от ответственности). И тут уже ничего не попишешь. Впрочем, я попытался бодаться и с этой сферой, но про это как-нибудь пренепременно в следующий раз.

На следующий день, вспоминая давешний свекольный супчик, робкой крадущейся тенью идем обедать. С глубоко провинившимся видом подставляем тарелки, в которые с остервенением выплескивается по половнику. С особенной сегодня сердечностью благодарим усталую буфетчицу и за неимением свободных столиков со всех ног мчим трапезничать на подоконник.

Некоторое время созерцаю красоты природы за матовым от зажиренной кухонной копоти внутри и от уличной пыли снаружи стеклом, затем любуюсь на склонившегося над тарелкой Ансельма и, наконец-то проникнувшись душевным покоем и полной безмятежностью, заставляю себя поесть.

По счастью, выданный свекольник был без мяса маленького животного, сильно напоминавшего куда-то пропавшего щенка. Впрочем, там даже мясным духом не пахло, как не пахло картошкой и даже свеклой.

Глядя на совершенную прозрачность с редкими останками малюсеньких кусочков морковки и отдаленным напоминанием о вареном луке, складывалось стойкое впечатление, что вчерашнюю посуду просто сполоснули, а выливать водичку после не стали. И неудивительно! Старшая повариха — как пять меня вширь, а младшая — как три Ансельма. Одна буфетчица щепка щепкой, но у той семеро детей мал мала меньше, немощные мать с отцом и муж на иждивении.

— Пошли на конюшню, — бросая ложку, с тяжким вздохом зову за собой Ансельма.

Под пристальным взглядом Всевидящего ока покидаем многолюдье обедающих больных. Под остервенелым взором усталой буфетчицы выливаем бесполезное содержимое тарелок в раковину. Под озадаченное моргание жующей яблоко коренастой младшей поварихи покидаем стены хлебосольной столовки. Fames est optimus coquus (лат. Голод — лучший повар).

Fames artium magistra (лат. Голод — учитель искусств). Наслаждаясь запахом подгнившего сена и свежего навоза, хрумаем пригоршнями овес. Уж кто-кто, а миленький Мартин никогда голодным не останется и ассистентика своего вдоволь накормит! С нашим-то преогромнейшим жалованием… В общем:

Работа, работа и работа,

А денег нет как нет.

Впрочем… Spem pretio non emo (лат. Надежду за деньги не покупаю).

Глава 10. Часть I. Изолятор

Есть у нас в больнице одно пристрашное место — Изолятор называется. Туда обычно отправляют так называемых буйных больных, а по факту — просто негодующих на халатное лечение в никакучих условиях содержания… Дабы они знали свое место! Debellare superbos (лат. Подавлять гордыню непокорных).

Так вот, получили мы с Ансельмом свою первую зарплату!.. Ансельм — тонюсенький конвертик, а я — тяжеленный мешок мелочи. Иной валюты для нас не нашлось. Sero venientibus ossa (лат. Поздно приходящим — кости).

Думал я, думал, представлял-представлял, и такой смех меня разобрал!.. Стою, хохочу и мысли свои вслух озвучиваю. Satius est rideri, quam derideri (лат. Лучше давать повод к смеху, чем к насмешкам).

Quod turpe sit, id numquam esse utile (лат. Позорное никогда не бывает полезным). Стою я, значит, и думаю: как с этим мешком домой поеду и как вообще расплачиваться абы где буду? Это ж решат, что точно на паперти насобирал!

Думал я, думал, представлял-представлял, и такой смех меня разобрал!.. Стою хохочу и мысли свои вслух озвучиваю. Satius est rideri, quam derideri (лат. Лучше давать повод к смеху, чем к насмешкам).

Ансельм смотрел-смотрел, слушал-слушал и ну давай с меня угорать. Поначалу, конечно, тихонько похихикивал, а потом как прыснет безудержно!.. А мне-то что? Gloria victis (лат. Слава побежденным).

Тем более что при мне он еще ни разу не смеялся, хотя я давно его рассмешить пытался. Amicus cognoscitur amore, more, ore, re (лат. Друг познается по любви, нраву, речам и делам).

А он все никак, ни в какую. Intus ut libet, foris ut moris est (лат. Дома как хочешь, вне дома — как обычай велит).

А тут не утерпел, все ж таки. Хорошо, что не утерпел. У меня душа прям возрадовалась! Manus manum lavat (лат. Рука руку моет).

Rideo, ergo sum (лат. Смеюсь, следовательно существую). Смех у моего маленького ассистентика просто замечательный — звонкий, заливистый, точно ручеек журчащий. Век бы слушал без устали!

И давай я Ансельма дальше смешить, артистничать, хорохориться, все свое комедийное мастерство выказывать. Beatius est magis dare, quam accipere (лат. Блаженнее давать, нежели принимать).

Ну и сам с себя хохочу, как же без этого! Ingenium industria alitur (лат. Трудолюбие умножает дарование).

Risu inepto res ineptior nulla est (лат. Нет ничего глупее глупого смеха). Смеялись мы, значит, смеялись, и тут к нам профессор Берекли подходит.

Scofa stercorata et pedicosa (лат. Грязная и завшивевшая свинья). Подходит такой и давай отчитывать по всей строгости. А мы еще больше угорать!

Amicus est animus unus in duobus (лат. Друг — это одна душа в двух телах). Профессор Берекли негодует. Так, мол, и так: шуты гороховые, позор больницы!

Non omne, quod licet histrioni, licet medico (лат. Не все, что прилично клоуну, прилично врачу). А мы в покате! До слез! До слез! До слез! До слез! До истерики!

Amico pectus, hosti frontem (лат. С другом — сердечно, с врагом — бесстрашно). Профессор Берекли опешил, вытаращился во все глаза и всплеснул руками.

— Вы что, хлороформа надышались?!

Verbum movet, exemplum trahit (лат. Слово движет, пример увлекает). Во всех красках представляю, как иду покупать хлороформ на сию заработанную мелочь. Ансельм тотчас прыскает и сгибается в пополаме. По лицу его текут слезы, щупленькое тельце в неизменном светло-сереньком костюмчике нервно содрогается от безудержного смеха. Я же прыскаю слюной и хохочу, высоко запрокинув голову.

Профессор Берекли яростно кричит, что из-за таких, как мы, наша страна чуть войну не проиграла. Inter arma tacent musae (лат. Когда гремит оружие, музы молчат).

Вспоминаю, как однажды посреди ночи просыпаюсь от звуков, похожих на выстрелы. Война — не война? Aequam servare mentem (лат. Хранить присутствие духа).

— Ладно, — думаю, — утром узнаю.

Dies diem docet (лат. Утро вечера мудренее). И снова спать лег.

Gubernatorem in tempestate, in acie militem interlegas (лат. Кормчего узнаешь в бурю, солдата в бою). А что я сделаю-то? У меня огнестрела-то нет! Да вообще никакого оружия нет! Пилочка для маникюра есть! А ею что в таком случае сделать? Только разве что вены себе перепилить. Так пока я пилить буду, меня сто раз в плен возьмут и двести раз изнасилуют! Цепочка у карманных часов есть. Так покамест ею душиться буду, война тысячу раз закончится!

Ансельм с меня уже не может. Я сам уже не могу. До печеночных колик!.. До кишечных спазмов!.. Consuetudinis magna vis est (лат. Велика сила привычки).

Hodie Caesar, cras nihil (лат. Сегодня Цезарь, а завтра ничто). Профессор Берекли потеет, багровеет, клянет нас благим матом.

Чувствую, что у меня вконец подпирает, а у Ансельма явно подтекает, но остановиться не можем — ржем на весь коридор точно кони. Nunc ride, lugebis serius (лат. Смейся сейчас, а горевать будешь потом).

Профессор Берекли вконец разозлился. Хвать меня за ухо, Ансельма за шкирку и потащил к заведующему — так, мол, и так; так, мол, и этак. Risus abundat in ore stultorum (лат. Дураку всё смех на уме).

Внимательно всё это выслушав, пообещав дать нам прехорошего ремня, справедливый заведующий непоколебимо выдворяет профессора Берекли из своего кабинета. A cane non magno saepe ingens aper tenetur (лат. Маленькая собачка часто удерживает большого кабана).

Покачав головой на распахнутую дверь, с хладнокровной невозмутимостью закрывает он оную, затем обращается к нам: дескать, из-за чего весь сыр-бор?

— Смеялись… — развожу руками я.

— Эх, вы, солдаты, солдаты… — устало вздыхает заботливый родитель. — Ну что ж вы державу позорите?

— Мы нечаянно… — тяжко вздыхаю я.

Махнув рукой, справедливый заведующий доблестного хирургического отделения отпускает нас с миром.

Alta petunt (лат. Высоты зовут). На всех парах мчим в туалет. На ходу достаю из-за уха всеотмыкающую шпильку. Отпирая закрытую за дневной ненадобностью дверку туалета для больных, подмечаю, что марлевые прокладки, коими пользуются дамы в свои особые дни, нам бы сегодня отнюдь не помешали. Смущенно переминаясь с ноги на ногу, Ансельм участливо кивает.

Naturalia non sunt turpia (лат. Что естественно, то не постыдно). Подтеревшись, обсушившись и кое-как застиравшись, гордо шествуем в мой кабинет — развесить хотя бы исподнее на просушку, но на полпути Ансельм заливисто прыскает с сего неожиданного казуса. Я тоже начинаю громко хохотать над той грязненькой трагикомичной ситуацией.

Тут вновь перед нами предстает профессор Берекли во всей своей строгости суждений. Lupus in fabula (лат. Лёгок на помине).

От одного взгляда на него тотчас начинаем биться в грохочущей истерике — благо на опорожненку в разы легчее идет. В общем, ржем уже безо всякой опаски. Castigat ridendo mores (лат. Смехом бичуют нравы).

Ржали мы, значит, ржали, да так, что есть захотели. Неудивительно! Время обеда как раз подошло. Quod caret alterna requie, durabile non est (лат. Что не чередуется с отдыхом, не бывает продолжительным).

А профессор Берекли всё нас отчитывает и отчитывает. Ему-то чего? Он в любое время в местном ресторане пообедать может! Otium post negotium (лат. Отдых после дела).

Aliam aetatem alia decent (лат. Каждому возрасту подобает своё). Для нас же бесплатная столовка открыта лишь в строго определённые часы режима пациентов.

Смех смехом, а есть пресильно хочется. Absent carens (лат. Опоздавший не получает ничего).

А профессор Берекли как специально не отпускает! Все отчитывает, да отчитывает, гоняя в сотый раз по кругу одно и тоже. Ignavis semper feriare (лат. Ленивому всегда праздник).

А профессор Берекли как специально не отпускает! Всё отчитывает да отчитывает, гоняя в сотый раз по кругу одно и то же. Ignavis semper feriare (лат. Ленивому всегда праздник).

Copia non est inopia (лат. Запас карман не тянет). Не выдерживаю, достаю из-за пазухи походные бутерброды.

По-братски делю с Ансельмом весьма подталый и порядком зачерствелый сухпай. Modicuscibi medicus sibi (лат. Умеренный в еде сам себе врач).

Sanctiinnocentia (лат. Святая невинность). Кротко кивнув, мой робкий ассистентику с большой опаской смотрит на разъяренного профессора Берекли.

Усмехнувшись, машу Ансельму отбросить сии возмутительные предрассудки. Fames non est amita (лат. Голод — не тётка).

Он заметно колеблется, однако ж в скором времени жадно вгрызается в радушно предоставленное яство, настойчиво запихиваемое вовсю смачно жующим мною прямо ему в рот. Per os (лат. Перорально).

Plenus venter non studet libenter (лат. Сытое брюхо к учению глухо). Завидев наше жизненно важное насыщение, мой бывший наставник приходит в яростное оцепенение.

— А ну прекратите жевать немедленно! — приказывает он.

— А что нам, выплевывать? — возмущаюсь набитым ртом и продолжаю громко чавкать.

Ансельм прыскает хлебными крошками с сыром, тут же пищит свое: «Ой, извините!» — и принимается уминать свой второй бутерброд. Amicus verus rara avis (лат. Верный друг — редкая птица).

Ubi concordia, ibi victoria (лат. Где единство, там победа). Сделавшись темнее свеклы, профессор Берекли покрывается обильной испариной, крепко сжимает блеклые губы, напряженно стискивает кулаки и всецело предается молчаливому неистовству.

Преспокойненько дообедываем, периодически похихикиваем над воцарившейся тишиной абсолютной обескураженности. Beati mundo corde (лат. Блаженны чистые сердцем).

На последних кусочках походного провианта профессор Берекли хватает меня за ухо, Ансельма за шкирку и вновь тащит к заведующему.

Certa viriliter, sustine patienter (лат. Борись мужественно, переноси терпеливо). Стоим в сторонке, мучимые теперь неукротимой жаждой, и с интересом наблюдаем за происходящим.

Proceras deicit arbores procella vehemens (лат. Сильная буря валит даже высокие деревья). Тактично выслушав лютое негодование, заботливый родитель с непоколебимой невозмутимостью препровождает профессора Берекли за дверь, обещая пренепременно всыпать нам хорошего ремня за всё и сразу.

Vere scire est per causas scire (лат. Настоящее знание — это знание причин). Вернувшись же обратно, справедливый заведующий интересуется, чего он нас снова привел.

— Жевали… — развожу руками я.

Некое подобие улыбки чуть тронуло уголки губ заботливого родителя. Ничего не сказав, справедливый заведующий отпустил нас с миром. Par pari refertur (лат. Равное равному воздается).

Amicitiam natura ipsa peperit (лат. Дружбу создала сама природа). Опрометью несемся к заветной дверке, на ходу достаю всеотмыкающую шпильку.

Alterum alterius auxilio eget (лат. Одно нуждается в дополнении другим). Заглушив свою нестерпимую жажду из разбитого сливного бачка, заботливо протягиваю своему маленькому ассистентику полные ладошки пусть и ржавой, но всё же воды.

На полпути в мой кабинет, одновременно ловим себя на мысли: зачем мы, собственно, пили эту губительную отраву, когда у нас имеется целая батарея бидонов наичистейшей воды! Ну и, естественно, прыскаем со смеху. Arcades ambo (лат. Оба — аркадцы, оба — на один лад).

Лютым кондором тотчас к нам устремляется профессор Берекли. Чего ему в тот день приспичило так пристально следить за нами? Ума не приложу.

Растеряв, по всей видимости, весь свой словарный запас, а может быть, просто посчитав, что я действительно asinus asinorum in saecula saeculorum (лат. осел из ослов во веки веков), бывший наставник молча швыряет меня в тот самый жуткий Изолятор и замыкает.

Дрогнув от невыносимого лязга железной задвижки, оказываюсь в кромешной темноте невыносимо тесного пространства. Omni spe libera, qui huc intras (лат. Оставь надежду, всяк сюда входящий)!

Чувствую, как со всех сторон начинают давить стены. Чувствую затхлость спёртого воздуха с нотками плесени и разлагающегося трупика случайно забредшей сюда крысы. Omnes una manet nox (лат. Всех нас ожидает одна и та же ночь)…

Timor tantum in capite tuo est (лат. Страх только у тебя в голове). Искренне сочувствую бедному зверьку и зябко ежусь от промозглой сырости.

Cogito, ergo sum (лат. Мыслю, следовательно, существую). Abyssus abyssum invocat (лат. Бездна взывает к бездне)… Cede malis (лат. Не падай духом в несчастье). Contra spem spero (лат. Без надежды надеюсь)… Non si male nunc et olim sic erit (лат. Если ныне нам плохо, то не всегда так будет впредь). Ах, Ансельм, Ансельм… Divinum humanitatis minister (лат. Божественный слуга гуманности)!.. Amicum proba, probatum ama (лат. Друга испытай, испытанного полюби)… Amicus amico sum (лат. Для друга я друг).

Пока я размышлял о всяком, что приходило на ум, мои полные неистового негодования пациентики подняли бунт и вызволили меня из темницы. Voluntas populi suprema lex (лат. Воля народа — наивысший закон).

Тогда профессор Берекли заключил в Изолятор моего Ансельма. Accessio cedit principali (лат. Принадлежащее следует судьбе главной вещи).

Тут уже разозлился я. Другой Я… Amicorum sunt omnia communia (лат. У друзей всё общее).

В общем, больше в Изолятор ни меня, ни Ансельма не сажали. Duo sunt exercitus (лат. Двое — это войско).

Глава 11. Часть I. Зеленые практиканты

Как-то раз приводит ко мне профессор Берекли толпу зеленых практикантов, чтобы они, так сказать, собственноручно увидели то, что узнали из теории.

Впервые в жизни поздоровавшись со мной почтительным образом и даже обратившись на «Вы», мой бывший наставник дает команду своему нерадивому стаду занять выжидательную позицию. Меня же тактично просит начинать. Вот только он не учел одного, а именно того, что мои пациентики нисколько не являются живыми анатомическими моделями.

Лично я считаю недопустимым делать подобное без согласия больных. Не всякому понравится, когда его целой толпой будут ощупывать, прощупывать или того хуже. Лично я бы в таком случае бодался. Да-да, в буквальном смысле, и плевать на все и всех. Noli me tangere (лат. Не тронь меня)! Я натура неприкосновенная! А ведь помимо меня есть еще и крайне стеснительные натуры, в особенности среди женского контингента, особенно юные барышни, от смущения которых я порою сам, испытывая пресильную неловкость, прячу глаза, чувствуя себя чуть ли не отъявленным насильником.

Salus aegroti suprema lex medicorum (лат. Благо больного — высший закон для врача). Если студентам нужна практика, то пусть на подушках практикуются, в морге, друг на друге, а еще лучше — на обучающих их профессорах! А что? Учить так учить! Ab ovo usque ad mala (лат. От яйца до яблок). Вот! Ну или с согласия больного, иначе никак.

Посмотрел я, значит, на эту алчущую свору, пожирающую глазами мое невинное смущение, испуганно сжимающееся на койках. Да эти барышни друг перед другом-то стесняются пребывать в неглиже, в халаты по самое горло кутаются, а тут им такое!

Что ж, собираюсь с мыслями, резко выдыхаю и стремительно озвучиваю:

— Итак, господа! Перед вами — шестидесятипятилетний мужчина! Телосложение оставляет желать только лучшего, образ жизни с допустимыми излишествами. Имеет весьма молоденькую супругу. Супружеский долг силится выполнять по первому требованию, однако не всегда то ему удается по причине мучительного простатита, что частенько приключается у мужчин в данном возрасте.

Далее читаю короткую лекцию о том самом возрастном простатите, о его устранении посредством медовых тампонов, а также про неоценимую помощь массажа простаты, затем тактично прошу Берекли раздеться ниже пояса и наклониться вперед.

Рассказывая о правильном нащупывании той самой простаты пальцем, достаю из кармана коробочку вазелина и медленно отвинчиваю железную крышечку.

Никак не ожидавшие такой практики студенты пребывают в явном разочаровании, барышни на койках тихонько похихикивают. Я же, преисполненный абсолютной решимости, выжидательно смотрю на профессора Берекли и уже держу наготове указательный палец с вазелином.

Профессор Берекли стремительно потеет, багровеет, пожирает меня злобным взглядом и рявкает своей своре на выход, а мгновением позже, под уже откровенный хохот барышень, сердито покидает мои радушные владения.

Omnes homines agunt histrionem (лат. Все люди — актеры на сцене жизни). Одарив его кивком почтения, премило улыбаюсь и машу на прощание зеленым практикантам, после чего закрываю дверь и раскланиваюсь своим юным барышням. Повскакивая со своих коек, те восторженно аплодируют, некоторые даже пытаются свистеть.

После обеда, кипя от праведного гнева, профессор Берекли хватает меня за руку и бесцеремонно тащит прямиком к главврачу. Omnia quae sunt ad finem (лат. Всему приходит конец), но все же.

Dum spiro spero (лат. Пока дышу, надеюсь). Внимательно выслушав причину недовольства профессора Берекли, вечно усталый главврач посмотрел на меня один в один как на своего горячо любимого внука — заядлого увлеченца микроскопией, для которого специально в коридоре посажена медсестра, берущая кровь у всех подряд мимо проходящих, для рассмотрения оным увлеченцем плавающих шариков.

Посмотрел-посмотрел на меня, значит, главврач, тяжко вздохнул и принялся объяснять, на ком именно практикуются студенты в больницах.

Кое-как дослушав то усыпляюще-заунывное глагольствование, я принялся извиняться перед главврачом и стремительно оправдываться тем, что с неожиданности совершенно растерялся, но вдруг вспомнил, что у профессора Берекли имеются большие проблемы в интимной близости со своей молоденькой супругой. А сопоставив то-то с тем-то, немедленно пришел к выводу, что причина в том более чем очевидна. А чем лечится воспаленная простата? Вот именно! А кто у нас истинный мастер в том деле? И раз профессор Берекли привел именно ко мне студентов для практики, то, стало быть, неспроста все это! Ну, а что в присутствии юных целомудренных особ — так это просто так совпало. Я и сам не ожидал, что у меня будет, как на подбор, такая вот целомудренная палата, стесняющаяся всех и каждого. Хоть простынями их друг от дружки завешивай, чтобы кутанными по горло в халаты не спали. Всякий раз на процедуры приходится по одной в свой кабинет препровождать, там же и осматривать на ощупь.

Слушая это, главврач смотрел на меня совсем как на своего горячо любимого внука, а после отпустил заниматься тем, чем я обычно занимаюсь.

Вечером же, дожидаясь дилижанса до своего дома, я то и дело озирался по сторонам. Если в больнице я пребывал то с пациентиками, то в компании своего ассистента (пусть он щупленький и маленький, но всё равно свидетель, ежели что), то сейчас мною всецело овладела напряженная паника. Выйдет боком мне сегодняшняя шалость, как пить дать, выйдет…

Подговорить на это дело у нас ведь любого можно на раз-два. У нас что санитары, что охранники — все сиделые. И вообще, кто от наживы откажется? Да те же самые Обгалдырь со Свиномерком за ящик абсента! И все, поминай как звали… Найдут посля миленького Мартина где-нибудь у самого низовья реки. Велика не велика потеря, но все ж таки пожить еще охота.

Да в нашем районе поодиночке в вечернее время лучше не стоять. Пришьют только так, и никто глазом не поведет. В морг то и дело пачками привозят: то там нашли, то тут, а скольких еще не нашли! Подумать страшно. А сколько ограбленных средь бела дня! Сколько сносильняченных! Газеты читать страшно — там серийный убийца орудует, тут банда грабителей

Жестокий век — жестокие нравы! Разгул преступности, бродяги, попрошайки, разбои, беспредел кругом. Mundus abiit amens (лат. Мир сошёл с ума)…

Скорей бы этот век наконец-то закончился. Двадцаточка даже звучит более мирно. Хотя восьмерочка нашего столетия мне нравится, и очень даже. Эстетичненько как-то смотрится. Пока я размышлял над веком уходящим и веком будущим — эдакий asinus ad lyram (лат. осел у лиры), — подъехал мой дилижанс, и в скором времени я преспокойненько себе очутился дома, где меня вовсю дожидался заботливый родитель, вернувшийся из очередной военной командировки, а значит, опасаться жестокой мести мне было уже нечего. Впрочем, и девятка вполне себе неплоха.

Nil inultum remanebit (лат. Ничто не останется неотмщенным). Sagitta interdum resiliens percutit dirigentem (лат. Порой пущенная стрела попадает в пустившего ее). Я опять рано радовался. Мой бывший наставник оказался многим изощреннее, чем я думал, но это уже совсем другая история.

Глава 12. Часть I. Уникальные люди

Пациенты бывают разные: есть беспрекословно ведомые, есть послушные, есть уступчивые, есть невообразимо требовательные, есть просто упрямые, а есть такие, что диву даешься. Consuetudo est altera natura (лат. Привычка — вторая натура). Всякий раз говоришь им одно и то же: рассказываешь, доказываешь, объясняешь, поясняешь, рассусоливаешь, распинаешься. Всё равно делают по-своему, а потом удивляются: «Почему не помогает?» Действительно: «Почему?»

В большинстве своем это про приходящих, хотя даже среди тех, кому лично по часам лекарства чуть ли не в ротик кладу и процедурки с сеансиками проделываю, бывают и такие уникумы, которые в скором времени возвращаются обратно и чаще всего — с какими-то абсурдными хворями, которые способен излечить я и только я. Лестно-то, конечно, слышать, в особенности от незамужних пташечек, кокетливых молодочек и прочих особ женского пола, но тем не менее...

Стал я думать над сей парадоксальностью поведения человеческих натур. И так с ними, и эдак: и отдаленно, и приближенно, со словами и без слов, и ласково, и требовательно. В общем, исследовал по полной программе суть истинных желаний загадочной души.

С особами, грезящими пылкой романтикой, всё оказалось предельно ясно. В отличие от остальных. Не нравилось им, большей частью, подобного рода отношеньице миленького Мартина, но что поделать, раз иначе уже никак. Обижались, злились, однако ж продолжали жалиться на свое крайне подорванное здоровье, не скупясь на всеподробнейшее описание своей нелегкой жизни с ее всевозможными проблемами, невзгодами, печалями и огорчениями.

Если бы я так к кому со всеми своими жизненными невзгодами, то, в лучшем случае, у виска бы покрутили, а в худшем — выгнали б взашей и сто осуждений в дорогу. Заботливый родитель не в счет, да и категоричная Камилла тоже.

Semper in excremento, sole profundum qui variat (лат. Всё время в дерьме, только глубина меняется), но тем не менее faber est suae quisque fortunae (лат. каждый кузнец своего счастья), однако ж nullum malum sine aliquo bono (лат. нет худа без добра).

Medicus nihil aliud est, quam animi consolatio (лат. Врач ни что иное как утешение для души). А я истинный врач. Видать, уникальные пациентики это всё прочухали, вот и стали использовать по полной. Поняв это, я усмехнулся самому себе, да и другой Я тоже.

Что ж, миленький Мартин… Commodum habitus es (лат. Тебя только что поимели). Обидно, досадно, но… Consumor aliis inserviendo (лат. Служа другим, расточаю себя). Ничего не могу с собой поделать, ибо medicus amicus et servus aegrotorum est (лат. врач — друг и слуга больных).

Что ж, миленький Мартин… Commodum habitus es (лат. Тебя только что поимели). Обидно, досадно, но… Consumor aliis inserviendo (лат. Служа другим, расточаю себя). Ничего не могу с собой поделать, ибо medicus amicus et servus aegrotorum est (лат. врач — друг и слуга больных).

Mollities corpus debilitat (лат. Изнеженность расслабляет тело). Primum non nocere (лат. Прежде всего — не навреди). Circulus vitiosus (лат. Замкнутый круг). Bellum cum te ipso (лат. Война с самим собой). Asinus Buridani inter duo prata (лат. Буриданов осёл между двух лужаек).

Говариваю как-то с одной неизлечимо-смертельно больной — хоть и много лет вдовствующей, но явно не блещущей ко мне любовной страстью, зато сверх меры обеспокоенной своей физической немощью. Слушал я, слушал, из пустого в порожнее переливал, переливал, да в конце концов не выдержал.

— Ответьте только искренне, — интересуюсь серьезным тоном, — чего вы на самом деле хотите?

— Хочу быть здоровой, — отвечает та с невозмутимой учтивостью.

— Зачем? — принимаюсь выводить на чистую воду.

— Как зачем? — удивляется опешившая дамочка. — Чтобы детей вырастить, чтобы домом заниматься, чтобы работать.

— А для себя чего желаете? — продолжаю рьяный напор.

— Желаю купить себе новую кровать и спокойно болеть на ней, как раньше! — заявляет она с лютой нервозностью.

— Так от меня в таком случае чего вам надобно? — скептично парирую я и развожу руками.

Замешкалась, покраснела, извинилась и ушла. С тех пор я стал изощреннее и отчасти грубее в своем услужливом отношении к больным. Est modus in rebus (лат. Есть мера в вещах/Всё хорошо в меру).

Глава 13. Часть I. Унитаз

Nemo tenetur divinare (лат. Никто не обязан предвидеть будущее). Чинил я как-то канализационную трубу в туалете. Чинил-чинил, да и застрял в аккурат по самое плечо в сливном отверстии сего жизненно важного аксессуара сантехники, местонахождение которого каждый порядочный хозяин должен в первую очередь показать в своем радушном доме. В больничных же учреждениях подобное желательно, но обязательно лишь по необходимости или же по прошению больного; но речь сейчас не про законы гостеприимства или прочий этикет, а совсем про другое.

Корячусь я, значит, такой пленником унитаза. Ни туды, ни сюды, а главное — в обратку! Brutum fulmen (лат. Бессмысленная молния).

— Караул! Спасите-помогите! — кричу уже из полного отчаяния.

Comprime mentem (лат. Смири свой гнев). Тык, мык, а набухший рукав свободы не дает, и все тут! Хоть обкричись, хоть убейся об этот растреклятый унитаз!

— Ансельм! Ансельм!!! — кричу из последних сил, затем вопрошаю в полном отчаянии, — Будь дружком… Не в службу, а в дружбу…

Сиюминутно, хоть и с большой заминкой, в туалетных покоях появляется мой маленький ассистентик и, вопреки всяческому этикету, тотчас предстает, нарушая все рамки личного уединения. Alter ipse amicus (лат. Друг — это второе «Я»).

Certum pete finem (лат. Стремись к ясной цели). Вазелинили мы, вазелинили. Всю баночку «Друга студентов» перевели!.. Никак не желает покидать узкую трубу вреднючий рукав, еще и руку мне морозит. Ждать, когда похудею, резона нет, да и куда мне худеть-то?

— Ансельм!!! — вскрикиваю я, затем вопрошаю в полном отчаянии, — Будь, дружком, не в службу, а в дружбу…

Кротко кивнув, неуклюжей молнией Ансельм устремляется в тихую предутреннюю серость больничного коридора, оглушительным грохотом разрушая оную, а после и ритмичным звоном, таща весь арсенал моих ножей. Fide sed vide cui (лат. Доверяй, но смотри, кому).

— А ножницами никак распороть? — делаю укоризненное замечание, созерцая крайнюю решительность нервно дрожащих рук.

Разом просветлев, это ходячее недоразумение несется по новой задеваться и сбивать все на своем пути, затем в обратку — уже за теми самыми гильотинными ножницами с тонкими полотнами, сильно загнутыми на кончиках. Disce pati (лат. Учись терпеть).

Impera parendo (лат. Повинуясь, властвуй). Несколько звонких щелчков робких движений, несколько трещащих рывков испуганной неловкости, и я высвобожден из мокрого плена, наконец-то, отпоротого рукава.

Fac te ipse felicem (лат. Сделай сам себя счастливым)! На радостях мигом забываю подбирать новые эпические синонимы и фантастические метафоры к своему уже вовсю трясущемуся ассистенту и с бурным ликованием устремляюсь на свободу, а мгновением позже, фонтаном синего кита, с неменьшим ликованием на свободу вырывается ярко-алая струя устремленной вверх крови.

У Ансельма глаза точно плошки, у меня с тарелки. Артерия лучевая… Запонка, чтоб ее, с узкой точно острие лезвия окантовкой. Memento mori (лат. Помни о смерти).

В свое время созерцал я подобное кровопускание в анатомическом театре, но там было зрелищно, а тут страшно! Sustine et abstine (лат. Терпи и воздерживайся).

Perfice te ipsum (лат. Совершенствуй себя самого). На будущее отмечаю себе, впредь засучивать рукава, предварительно отстегнув запонки, как обычно делаю при погружении в пациентиков, или хотя бы не действовать столь импульсивно.

— Ансельм!!! Тащи жгут!

После суетливых стараний криворукого недоноска, зеленоглазого недоразумения по имени Ансельм, уходящим от погони зайцем-спринтером со всех ног устремляюсь в свой кабинет. Tibi proximus esto (лат. Будь себе самым близким).

Vindica te tibi (лат. Отвоюй себя у самого себя). Изо всех сил стараюсь не визжать, чтобы ненароком не привлечь внимания гениев медицины, которые хоть и вне поля зрения, но вечно начеку по отношению к моей яркой персоне, что им точно глубоко впиявившаяся, никак не доставаемая кость в горле, вечно напоминающая о себе опухоль, ни в какую не извлекаемая, но порядком болезненная. Respue, quod non es (лат. Отбрось то, чем ты не являешься)!.. И младшего медперсонала, которым миленький Мартин хуже надоевшей неотмываемой оскомины. Незатыкаемый миленький Мартин!

Следуя моей секретной конспирации, сзади поспешает Ансельм — быстро-быстро в раскорячку, тщательно вытирая дорожку свежепроливаемой крови. Amicus certus in re incerta cernitur (лат. Друг познается в беде).

Вот чего я вообще полез в этот треклятый унитаз? Надо было лучше пойти и навалить в Городской администрации, может быть, тогда пошевелились деньги на сантехников выделить. Или сразу у мэра, чтоб наверняка! А еще лучше — у профессора, чтоб наверняка!

Хоть и сладил Ансельм с кровотечением тем окаянным, но трясло его долго-предолго. Одно дело, когда у гемофилика банальный приступ кровоточения, однако ж совсем другое, а именно рана, причем самого опаснейшего характера. Amicorum omnia communia (лат. У друзей всё общее).

Глава 14. Часть I. Не все коту масленица

Было у меня много случаев с пациентиками. Про каждый рассказывать – жизни не хватит. Каждый по-своему в память врезается. Имена не врезаются, а истинные натуры врезаются и порой очень даже сильно врезаются.

Не впечатлил лопух с глиной уважаемого. Настоятельно объясняю, что быстро ничего не излечивается, потому как venit morbus eques, suevit abire pedes (лат. болезнь наступает верхом на коне, а отступает пешком). Кроме того, многое зависит и от самого организма, ну и само собой разумеется - образа жизни. Как раз тот самый образ жизни уважаемый и не хотел ни в коем случае менять, зато хотел, чтобы все было сделано за него и в кротчайшие сроки.

Попал ко мне как-то один товарищ. Пожилых лет такой, коренастый, довольно массивный, не запойный, но в меру пьющий. Дотошный донельзя! На того генерала похож, что некогда в Аглаэре мне лихо настроение подпортил. Правда этот милейший, в отличие от того, моим военным призванием не интересовался, чинами моего заботливого родителя и подавно. Что ж, похвально, когда больной интересуется своей болезнью, ибо praemonitus, praemunitus (лат. предупрежден — вооружен), да и похвальна сама тяга к познаниям медицины, потому как facilius est morbos evitare, quam eos curare (лат. болезни легче предупредить, чем лечить). В общем, всеподробнейшим образом объясняю, разъясняю, поясняю: что, отчего, почему и как, а в качестве наглядности на колене же его и показываю. Параллельно советую йодную сеточку поделать, поприкладывать к сему ноющему колену лопух или голубую глину, или соляные примочки, или спиртовую ромашку и прочие компрессы, плюс на бессолевой посидеть с мочегонной лаврушечкой, дабы яды-соли из суставов повывести. Массаж поделать. Ну и земляничный лист попить для пущей силы организма — сейчас как раз самый разгар земляники. А как нарвёт колено, то милости прошу ко мне сызнова — нарыв вскрою, а ежели потребуется, то дренажик поставлю.

Сызнова объясняю, что предпосылок для пребывания в больнице нет никаких, однако ежели так желается, то могу предоставить койко-место, но условия тут далеко не царские: ни помыться толком, ни наесться вдоволь. Компрессики с массажами поделаю без проблем, отвары предоставлю, да только полечиться так можно и дома. Леченьице то нехитрое, и на подобный массаж шибкого мастерства не требуется. Колено можно хоть самому растирать, собственной энергией напитывая. А на данный момент могу спинку подправить. Это у меня в два счета! Все хронические заболевания тотчас прекратятся, да и простудная хворь ни в коем разе не нападет!

Уважаемый смотрит на меня с откровенным скептицизмом, даже головой покачивает. И дело тут совсем не в неказистых методах антинауки, а совершенно в другом. По лицу вижу, что в другом. Даже в глаза смотреть не надо, не то чтобы всматриваться, затем что animi est omnis actio et imago animi vultus, indices oculi (лат. ведь движущая сила исполнения — душа, а образ души — лицо, а выразители её — глаза). Тут как есть: vultus est index animi (лат. выражение лица — показатель души).

Был бы я постарше лет на двадцать — то другое дело, а так: молодой, значит, неопытный, и точка. Целеустремленность, старательность, всепостижение — ни в счет. Тем не менее contra spem spero (лат. без надежды надеюсь) и вновь предлагаю отправиться домой.

Уважаемый глянул на меня с укоризной и отправился прямиком на меня жалобу катать, настоятельно требуя себе другого лечащего врача, и в конечном итоге попал на стол к Обгалдырю со Свиномерком. Что ж, недаром говорится: festina lente (лат. поспешай медленно), недаром. Ведь остался бы с обеими ногами и не лишился б рук. Эх!.. Stultus est, qui equum empturus non ipsum inspicit, sed stratum ejus ac frenos (лат. Глуп тот, кто, собираясь купить коня, смотрит не на него, а на попону и сбрую).

То не единичный случай сомнения в моем врачебном мастерстве, с лихвой их было. В основном от господ, дамы в этом плане более доверчивы, особенно молодые, незамужние. А порой приключалось, что тех самых молодых-незамужних строго бдели их норовистые мамаши. Чуть ли не в операционную проныривали. Что ж, quot homines, tot sententiae (лат. сколько людей, столько и мнений).

— Не дрейфь, солдат, — подбадривал меня мой заботливый родитель, — прорвемся.

На поле боя он, наверное, тоже так же говорил, но того я навряд ли узнаю.

Помнится, был еще один случай. Посылают ко мне одного такого же господина. Тот принялся искать — в кабинете меня не оказалось. А был я в курилке — консилиум проводил. Стою весь такой и сетую, что никак к опухоли подобраться не могу. Больше самому себе сетую, потому как Обгалдырю со Свиномерком на тот момент я как-то побоку, а младшему медперсоналу и подавно. Внимательно меня слушают лишь Ансельм и нервно курящий парень в простыне. А что? Tres faciunt collegium (лат. Трое уже составляют коллегию)!..

— Выдержит-не выдержит повторный наркоз? — мечусь в озадаченно-тревожных муках, затем требовательно спрашиваю, — Ты выдержишь или не выдержишь еще один наркоз?

Бело-зеленый парень в простыне ошалело кивает и сильнее затягивается дымом, силясь удержать папиросу нетвердой, сильно трясущейся рукой.

— Ну пошли тогда, — командую я, — ежели что, может быть, Ансельм туда как-нибудь долезет.

Лицо моего маленького ассистентика сделалось такого же цвета, как у шального после наркоза парня, а от команды «Ансельм!!! Готовь операционную!» — такими и руки.

— Non progredi est regredi (лат. Не продвигаться вперед — значит двигаться назад)! — поучаю Ансельма, затем самого себя, — Viam supervadet vadens (лат. дорогу осилит идущий)!

Ансельм испуганно переглядывается с парнем и нервно икает. Парень вытаращивает на него совершенно ясные глаза. Нервно дрогнув, оба они стремительно сереют, белеют и зеленеют.

— А совсем на крайняк, — заверяю парня, — кюреткой бишь какой каленной пришкварю.

Парень болезненно съеживается и смотрит на Ансельма как на светлое будущее.

— Пошли, потом покуришь, — меж тем спроваживаю свежепрооперированного на повторную операцию и с иронией добавляю, — А может, уже и не покуришь.

Парень поджимает уши и с неописуемой мольбой смотрит на Ансельма.

— Посля, посля в гляделки играть будете! Работать, работать! — подталкиваю на выход обоих и добавляю парню, — Смотри по дороге кровью не истеки!.. Quae medicamenta non sanant, ferrum sanat; quae ferrum non sanat, ignis sanat; quae vero ignis non sanat, insanabilia reputare oportet (лат. Что не излечивает лекарство, излечивает нож; чего не излечивает нож, излечивает огонь; чего не излечивает огонь считается неизлечимым)!..

Тем временем наблюдающий в сторонке испуганно крестится и устремляется прочь во все лопатки.

Глава 15. Часть I. Тяжелые времена

Imperat aut servit collecta pecunia cuique (лат. Скопление денег либо господствует над человеком, либо служит ему). Praemia cum poscit medicus satan est (лат. Врач — сатана, когда берет деньги). Сейчас лечится все, более чем за деньги.

Нет серьезной болезни? Со временем она появится, перейдет в хроническую и будет лечиться, лечиться и лечиться до полного изнеможения денежного пациентика, затем — до полной нищеты его семейства. Уму непостижимо! Как вообще можно наживаться на чужом горе?

А ежели у больного нет обозначенной суммы? Если кому-то не по карману семейный доктор или частный специалистик, то двери Третьей городской готовы принять всех и всякого.

Salus aegroti — suprema lex medicorum (лат. Благо больного — высший закон для врача). Уход тут агрессивный, но порой действенный. Правда, для этого необходимо иметь крепкое здоровье и стойкую психику.

Питание диетическое, но за оставленную себе сдачу младший медперсонал может принести из ближайшего ресторанчика съедобную еду, однако цены в том ресторанчике заоблачные. Ubi multa petitio, ibi utilitas (лат. Где спрос, там и выгода). Пребывание без излишеств, зато можно узнать о себе много нового, запредельно неожиданного. Условия так себе, тем не менее плата лишь за лекарства, ну и, само собой, обязательная денежная благодарность по окончании лечения, часто требуемая до начала того самого лечения скрытыми намеками со стороны светил медицины и намеками явными — в виде громкого сетования остального больничного персонала на чересчур маленькое жалование.

Nihil pretiosius quam valetudo (лат. Нет ничего ценнее здоровья). Светилы медицины и прочие к ним прилагающиеся это более чем понимают, но пациентики сами виноваты. Зачастую они сами суют «благодарность», словно с помощью этого их стопроцентно вылечат. Cui prodest (лат. Кому выгодно)? Qui sine peccato est vestrum (лат. Кто без греха)? Впрочем… Vitalis necessitas (лат. Жизненная необходимость).

С каждым днем бюджетное финансирование нашей Третьей городской становилось все скуднее и скуднее. Все средства государства шли на усиление фронта. В эти крайне тяжелые для страны времена каждый выживал как мог.

Профессор Берекли проводил по нескольку разноплановых операций одним и тем же пациентикам. Ignoti nulla curatio morbi (лат. Нельзя лечить неопознанную болезнь). У него лечилось все мыслимое и немыслимое.

Обгалдырь, собирая и гипсуя раздробленные кости, беспрерывно вопрошал у своих травмированных настойчиво-заунывным голосом: «Подайте на благое дело…», но иногда забывался и просто просил на опохмел.

Все свое свободное время Шпиромыздрик профессора Берекли стоял с кружкой для подаяний возле строившейся там гостиницы для родственников больных, пребывающих у нас на лечении. Как-то раз к нему пристроился Свиномерок, но в одночасье конкурент был выдворен прочь взашей.

Злобный Орк сделала туалет платным. Вход был в два раза дороже выхода, но постоянным посетителям была скидка: должный перед операцией очистительный клистир шел в подарок.

Кровососущая Гарпия повесила прейскурант на разносуточный забор крови. Самыми дорогими были утренние, самыми дешевыми — взятые путем рассечения вены ржавым гвоздем.

За дефицитом шприцев и суппозиториев прием лекарств у Беспардонной Лярвы стал исключительно пероральным для неплатежеспособных больных.

Дежурная медсестра давала градусник на платной основе, брала деньги за проход мимо ее стола и за консультации, вплоть до обращенного к ней кем-либо из вежливости «Добрый день!» или «Доброе утро!».

Я же был готов расцеловать каждого из своих пациентиков при получении материальной благодарности за свою работу, в открытую озвучивая, что лишь благодаря этой благотворительности пребывающие в крыле экспериментальной медицины имеют сносные условия содержания.

Мои восторженно-ликующие глагольствования заслуживали улыбчивого снисхождения. По модным тенденциям зажиточного общества денежная помощь сиротским приютам и прочему повышала авторитет благотворителей высшего общества в их соответствующих кругах и возносила к непревзойдённой славе в глазах простого люда.

Medici si omnibus morbis mederi possunt, felissimi essent hominum (лат. Если бы врачи могли излечить все болезни, то были бы счастливейшими из людей). Это давно не относится к светилам медицины, съякшавшимся с аптекарями, в особенности в нынешний расцвет губительной фармакологии. Наше же доблестное хирургическое отделение держалось из последних сил.

На перевязочные материалы пошло исподнее Ансельма. Несмотря на перебои с финансированием, нам с Ансельмом все же платили, мне иногда даже деньгами. Мой маленький ассистентик, получив свой неизменный конверт, никогда не вскрываемый им в больничных застенках, явился на другой день в крайне подавленном настроении. По всей видимости, ему действительно заплатили исключительно конвертом. Рубашку же отдавать на перебинтовочные отрезы эта циничная жадина категорически отказалась. Тем не менее на следующий день он принес целый мешок разноразмерных рубашек, на некоторых из них имелись магазинные этикетки.

Напрочь застиранные шерстяные одеяла родом из позапрошлых столетий, все больше и больше представляющие собой ажурную паутинку, оставляли желать только лучшего. В скором времени последнее из них пришло в кромешную негодность. Опять же неизвестно откуда Ансельм принес целую гору далеко не новых, но добротных теплых одеял.

Оставшиеся на складе шприцы перекочевали к Обгалдырю со Свиномерком, которые в связи с задержками поставок спирта заделались морфинистами.

Словно в полевом госпитале военного гарнизона, пребывающего в полнейшем вражеском окружении, все выходное и обеденное время мы с Ансельмом собирали подорожник и мох на замену ваты. Частенько к нам присоединялись охранники и дворник.

Последний особенно радовался очистке стволов деревьев и прочего на больничной территории. Однако наряду с помощниками у нас появились и серьезные конкуренты. Лишившиеся своей овсяной пайки лошади выпускались на вольные хлеба, сметая все на своем пути и главным образом покушаясь на пшеничные кудри Ансельма. На меня же главным образом покушались вконец озверевшие собаки, от которых я спасался на дереве, затем переходил по ветке к окну своего кабинета. Ансельм же находил себе спасенье в собачьей конуре, затем развивал спринтерскую скорость до дверей больницы.

Для нашей захудалой Третьей городской настали самые что ни на есть нищенские времена.

Железные лотки, утки, судна, жестяные ведра куда-то подевались. Банки, склянки, мензурки, пробирки, шприцы и прочая стеклотара тоже.

Вены затребованных к своему коридорному столу пациентиков Кровососущая Гарпия разрывала ногтями. Берущиеся пробы крови единым потоком лились в собачью миску.

Заместо рыбы-мяса, круп, печенья, сливочного масла и сыра Всевидящее Око и Усталая Щепка уносили домой сумки с тарелками, стаканами, ложками и вилками.

Вскоре стали пропадать носилки, каталки, столы и стулья. «Дюрюй все, что дюрюется!» стало отныне лозунгом нашей больницы.

Поддавшись всеобщей панике, я тоже сдюровал себе спецовочку, собственноручно сшитую мною из отреза немаркой серой ткани, купленного с первой зарплаты. Надо было Ансельма заодно сдюровать, но об этом я как-то не подумал. А вот Свиномерок сдюровал себе целую даму, правда, вернул по использованию. На него даже глазом никто не повел! Меня же всего обшмонали! Благо, раздевать не дался. Ах, да! У Свиномерка всего-то женская рука из мешка торчала, а у меня — целый краешек спецовочки.

Однажды по прочтении свежей депеши заведующий нашего доблестного хирургического отделения дрогнул и резко сел на стул, руки его тряслись. Повечеру мой заботливый родитель схватился за голову. Это означало только одно: последняя инстанция отказала в спонсировании стремительно гибнувшего медучреждения, имя которому — Городская больница номер три. Я ничуть не переживал. На худой конец нас определят в другую больницу. Больше переживал за своего маленького ассистентика. Вместо закрытия больницы могло случиться сокращение медперсонала, но в таком случае я был готов платить за ассистирование Ансельму из своего собственного кошелька.

На другой день главврач вызвал меня к себе и обратился с расспросами, касаемыми материального благосостояния. На хлеб с маслом нам всегда хватало, на гречку, овсянку — тоже. Заботливому родителю хватало на его горькое пиво, а для меня — на красное вино и горький шоколад. Крепкий же алкоголь у него и так никогда не переводился. Также хватало на своевременную оплату съемного домика со всеми необходимыми удобствами, в огороде которого я, воплощая свою детскую мечту, занимался рьяным кладоискательством, но пока что всего-навсего нашел лишь ушко от совершенно не древней чашки да пару ржавых гвоздей недавнего времени.

На этом не кончилось. Пошли расспросы, допросы со стороны служителей правопорядка. Один раз с обыском.

— Это подаяния на церковь, — говорит Ансельм, ничуть не краснея.

Послушники закона оставляют шкатулку в покое и вдруг озадаченно смотрят на подоконник.

Две пары глаз зорко наблюдали из-за зашторенного тюля. Одни — рыжие, чуть миндалевидные, под трехцветными ушами. Другие — совершенно круглые, зеленые, совиные, под стать вислоухим ушам на серой плюшевой голове.

В моем кабинете обитали две кошки. Своенравные, независимые создания, некогда грустно сидели они у ворот больницы. Я не смог пройти мимо. Вопреки всему и всем, я забрал обездоленных с жестокой улицы, о чем не жалел ни минуты, разве что остерегался их внезапного обнаружения.

— А кошки, — незамедлительно вставляю свои пять копеек, — потому что мыши!

Покосившись на початый мешок овса, обыскиватели и допросители махнули рукой и пошли восвояси.

— Они не Вами интересуются, — чуть позже молвит Ансельм крайне учтивым тоном.

Не мною? А кем тогда? Озадаченно смотрю на своего, явно знающего, но тактично не договаривающего ассистентика. В больших бездонных ярко-зеленых глазах выражается глубокое сочувствие с толикой откровенного соболезнования.

— Порой родители совершают бездумные поступки ради блага своих детей, — молвит тихий голосочек.

Так я понял всю соль происходящего и сразу же отверг ее.

Глава 16. Часть I. Встреча с нею

Как я уже говаривал ранее, мой заботливый родитель всегда обладал непоколебимой невозмутимостью в силу своей истинной профессии, да и вообще был непоколебимой натурой, однако как-то раз я стал замечать разительно-поразительные проблески неподобающего. Впрочем, человеку свойственно меняться, и мой заботливый родитель — не исключение. Тем не менее данная перемена в поведении меня сильно насторожила. Никогда прежде он так не волновался перед очередной военной командировкой. Иногда объяснения не находилось. Nulla salus bello (лат. Нет блага в войне).

Melior tutiorque est certa pax, quam sperata victoria (лат. Лучше и надежнее верный мир, чем ожидаемая победа). Да и вообще, как говорится, nulla salus bello, pacem te poscimus omnes (лат. Худой мир лучше доброй ссоры), тем не менее homo homini lupus est (лат. Человек человеку волк), homo homine monstrum (лат. Человек человеку чудовище) и редко homo homini amicus est (лат. Человек человеку друг), крайне редко. Auri sacra fames (лат. Злата проклятая жажда).

Как-то раз под вечер заботливый родитель ошарашил меня внезапной вестью о том, что я направлен по своему врачебному долгу в семью, которая пребывает далеко отсюда.

— Собирайся, солдат, — сказал он мне заметно дрожавшим голосом.

Настоящая командировка! Восторженной радости моей не было бы предела, если бы не одно «но», одно маленькое «но».

— Ансельм со мной, — тотчас потребовал я.

— Ничего с твоим Ансельмом не случится, — молвил заботливый родитель.

— Ансельм со мной! — парировал я возмущенным тоном.

Заботливый родитель категорично покачал головой. Настойчивости моей не было предела. Хирург без ассистента как без рук, а ассистент без хирурга… Я боялся себе даже представить, куда могли направить это ходячее недоразумение. Вопреки всему и всякому, я никак не мог оставить Ансельма на произвол жестокой судьбы, беспощадного произвола хладной бездушности.

— Я позабочусь о нем, — заверил заботливый родитель.

Облегченно выдохнув, я стал собираться в дорогу. Собирался быстро. Такая вот дисциплина. Заботливый родитель, сколько его помню, всегда так: сидит, сидит, резко встанет — и мигом вещи собирать в скорый путь-дорогу. Такая вот военная привычка.

В ожидании дилижанса меня все ж таки обуял панический страх. Это тогда я поехал в полнейшую неизвестность и сам не понял, как добрался, а тут было совсем иное. Я все четко понимал и сознавал.

— Не дрейфь, солдат, — меж тем выдавил из себя заботливый родитель и приободряюще улыбнулся, — прорвемся.

Он похлопал меня по плечу, игриво растормошил влажные от моросящего дождя волосы и ушел.

На конечной остановке мою перепуганную напрочь персону встретила немногословная, белокурая, весьма моложавая дама с двухлетней черноглазой малышкой на руках. Ничего, кроме интересного положения, в той даме не обнаруживалось, да и любопытно улыбающаяся мне белокожая малышка никоим образом не походила на больную. В поджидающей пролетке поджидала пара угрюмых парней примерно моего возраста.

В незнакомом доме пребывала еще целая куча разновозрастной ребятни. Те, что постарше, смотрели на меня с явным недовольством, если не с презрением, да и младшие — тоже. Глядя на это плодовитое семейство, мне отчего-то стало нестерпимо обидно за горячо любимую маменьку — до лютой злости, до буйного остервенения.

Практически все животные твари полигамны по своей природе, и человек далеко не исключение. Мне ничего не оставалось делать, как смириться с той неизменной истиной и оставить при себе свое возмущенное потрясение.

Aede tua magnus, aliena sis velut agnus (лат. В своем доме будь хозяином, а в чужом — ягненком). В кратчайшие сроки я понял суть названия растения мать-и-мачеха. По сравнению с этим властно-эмоциональное воспитание тети Гретель казалось самым ласковым и вседозволяющим на свете.

Самым общительным существом оказалась немногословная прислужница. Отведена мне была крошечная каморка с узкой кроватью, без письменного стола и гвоздиками заместо шкафа для хранения одежды. Трапезничать позволялось за общим столом с порциями как у всех остальных, даже шоколад с вином предоставляли, как и сигаретки. В остальном же — полнейшее одиночество и брезгливые взоры. Я чувствовал себя Золушкой, правда, но в отличие от нее не был нагружен работой, совсем никакой работой.

Да, не такой я представлял свою желанную командировочку, совсем не такой. Изнывая от ничегонеделания, я коротал вечный досуг за книгами. Благо взял их с собой на всякий случай для освежения знаний.

Кстати, в этом доме очень любили книги. Если в моем случае любовь к чтению была привита посредством наказания, то здесь оно являлось исключительно увеселительным досугом. После ужина здесь устраивались целые литературные вечера. По очереди каждый из способных читать членов обширного семейства зачитывал отрывок бульварной банальщины, затем шло всеподробнейшее обсуждение прочитанного произведения. Вслушиваясь в то дружное общение, я чувствовал себя узником, заточенным в карцере, и тяжко скучал по Жанет, горько сокрушаясь тому, что посчитал неуместным брать с собою скрипку.

В доме имелось пианино, но я не осмеливался просить разрешения. Это крайне начитанное семейство имело еще и колоссальную страсть к музыке. Изо дня в день малышня безжалостно долбала по тяжко стонущим клавишам, старшики, впрочем, тоже. В возмущенном запале я показал, как действительно надобно, затем обучил самой простой из гамм. В тот же миг увлеченно внемлющие забегали туда-сюда по клавишному звукоряду, затем вновь принялись долбить с сокрушительной силой. Кто не долбил, те носились по дому с оглушительными визгами. Так я понял, что ненавижу детей.

На что я был шебутной и неугомонный, но эти… Да за такое вот я бы пожизненно отбывал в углу, зубря по сто крат и пролистывая до дыр правила должного поведения, а здесь… Здесь поощрялось абсолютно все. Многодетную мамашку волновал лишь ее живот да изредка — забота о младшенькой.

Помимо распоясанной шумной своры, в доме имелись животные: карликовый шоколадный пудель Штрудель и тощий грязно-белый кот Бекон. Продовольственные имена тех измученных животных навевали очевидное смятение.

Подобно мне, Штрудель и Бекон ненавидели детей. Не в силах терпеть ежедневное издевательство над братьями меньшими, я дал Штруделю с Беконом убежище в своей каморке. Так у меня появился живой источник общения. Оставалось жалеть лишь терзаемое пианино.

Помимо литературы и музицирования, семейство любило всяческие поездки. Меня же брали только на воскресные службы, где я смиренно задыхался, заливаясь хрипящим кашлем.

На время отъезда мне было предоставлено полнейшее доверие. Правда, ворота запирались, о чем я случайно узнал, когда, изнывая от безделья и полнейшей никчемности, осмелился обрывать ромашку. Оная закончилась через два дня, так что пришлось распрощаться с сим полезным занятием до тех пор, пока не распустится новая.

Вконец оглушенному детской визготней, очумевшему от безделья, мне ничего не оставалось делать, как терпеливо ждать приезда заботливого родителя, который наверняка должен был приехать ко времени рождения своего очередного незаконного отпрыска. Однако домой я отправился значительно раньше.

В один прекрасный день мое тихое существование надоело Эллизарии. В мгновение ока я был выдворен восвояси из крайне гостеприимного дома и весьма радушного общества. Нет, не взашей, но лучше бы так — тогда б я смог разом высказать то, что давно застряло комком в горле и сжимало плечи. С кромешным молчанием она отвезла меня на остановку, посадила в дилижанс и даже не махнула на прощание рукой.

Весь тряский путь я думал. Нет, вовсе не о вспоминании маршрута от остановки к дому. С той крайне весомой проблемой я повременил. Я думал о личном.

Глава 17. Часть I. Кошки

Responsabilis pro aliquo (лат. В ответе за кого-то). С недавне-давних пор в моем кабинете проживали две некогда подобранные с улицы кошки. Порознь с виду разные, но вместе — схожие. Две подружки-сестренки. Каждая харизматична по-своему. Рыжик, она же Кнопка, она же Пятнышки, представляла собой комок непоседливой энергии и была запредельной выдумщицей и превеликой актрисой. Особенно любила играть в прятки!..

Зайдешь поутру в кабинет: одна есть. А где вторая?

— Где Рыжик?

Нету! Как есть нету!.. Ну, думаешь: «Убежала с концами...» — кошки они ведь жидкость, а стало быть, в любую щелку просочатся при желании.

Вздохнешь: «Жалко…», но что поделать?

Повернешь голову — а она сидит на шкафу статуэткой и ждет, пока на нее внимания не обратишь в полной мере.

— Вот ты где, Рыжик!

И тогда катается тогда-валяется радостная, пока на пол не грохнется. Об ноги посля трется, хода не дает. Или в тазу для мытья рук затаится… В коробке закрытой, или же в углу каком. В общем, на все лапки от скуки!

Вторую звали Маленькая, она же Бусинка, она же Плюшевый дилижанс! Этой превеликой скромнице даже не надо было ничего делать, чтобы привлечь к себе внимание.

Рыбки мои с ушками! У одной в ушках — беленькие завитушки. Вторая сидит, вислые уши развесив. А как разговорятся поутру — не остановить! Instrumentum vocale (лат. Одушевленные говорящие вещи).

Будут мяукать до тех пор, пока все свои новости не расскажут. Ну и, само собой, к моему приходу подарков от души понавалят, понарыгивают. Убирай — не ленись, миленький Мартин! Но чаще всего убирал за ними Ансельм, приходивший поутру раньше меня для варки кофе. Peculium (лат. Имущество, предоставленное рабу для ведения хозяйства).

При посторонних кабинетные кошки прятались единой стремительной молнией, вызывая легкое недоумение у вошедших пациентиков. Visum et evanescent (лат. Видимы и исчезающие).

Во время же моего длительного отъезда мой маленький ассистентик временно взял на себя ответственность за то пушистое нарушение санитарных норм больницы. Lux in tenebris (лат. Свет во мгле).

А вскоре забрал от греха подальше к себе, однако Рыжик с Бусей предпочли поселиться в местной церквушке неподалеку от его дома. Status libertatis (лат. Статус свободного). Ius naturale (лат. Естественное право). Liberum arbitrium (лат. Свобода выбора).

— Им там хорошо, — поспешил заверить меня Ансельм.

Он предложил их проведать. Я категорически отказался, сказав, что совершенно за них спокоен и абсолютно не вхож в храм Господень.

— Стены на Вас там не рухнут, и никто не осудит, — принялся настаивать Ансельм.

Я тактично промолчал, не вдаваясь в пущие подробности. Qui habet aures audiendi, audiat (лат. Имеющий уши, да услышит).

— Самое трудное — лишь сделать первый шаг, — рьяно проповедовал Ансельм.

Я просто промолчал. Caecus non judicat de colore (лат. Слепой не судит о цвете).

— А ее не судите.

Я только два слова сказал о своей командировке!

— И его не судите, — продолжал тихий голосочек, — у каждого своя жизнь, свои поступки и решения. Кисы решили так, Ваш отец жил так. У каждого свои причины, и не стоит за то судить и злиться.

Рыжик с Бусей, заботливый родитель, дом, кишмя кишевший невоспитанной ребятней, она… Все смешалось в единую кучу, мельтеша перед глазами. Omnia mutantur, nihil interit (лат. Всё меняется, ничто не исчезает).

— А раз Ваш отец открыл Вам то, что скрывал много лет, — раздался из вне тихий голосочек великой силы, — значит у него появились на то причины.

Позже я узнал, что это были за причины. Узнал и преисполнился истинной благодарностью к заботливому родителю за то, что он уберег меня от иного потрясения. Уберег от созерцания случившегося с ним несколькими днями ранее моего приезда. Я непомерно благодарен отцу по сей день.

Глава 18. Часть I. Заботливый родитель

Maxima debetur puero reverentia (лат. Взрослые всегда должны помнить о том, чтобы не показать детям дурного примера). Отец, мой заботливый родитель. Эталон всего на свете и даже большего.

Animo ventrique imperare debet, qui frugi esse vult (лат. Должен повелевать духом и желудком тот, кто хочет быть благородным). С самого своего детства наш отец, военный хирург Алессандро Витторио Спейчери, редкий гость в доме, был истинным примером для меня. С самого своего детства стремился я подражать ему. Всецело, старательно, но всякий раз то выходило у меня напрочь иронично-комично с угловатой несуразностью, да еще и с бредовой архаичностью. Однако ж, ad augusta per angusta (лат. через теснины к вершинам). Animo imperato, ne tibi animus imperet (лат. Повелевай духом, чтобы он не повелевал тобой).

Eruditio aspera optima est (лат. Строгое воспитание есть самое лучшее). Сколько помню, заботливый родитель никогда не был строг или суров, однако при появлении его становилось не до шалостей. Он никогда не бранился, никогда не хмурился, никогда не выказывал недовольствования. Лучше бы наоборот. От одного его вида становилось не по себе. От одного его вида хотелось просить прощения за все и сразу.

Cui nolis saepe irasci, irascaris semel (лат. Кого не хочешь часто бранить, выбрани один раз). Cito culpam effugias, si incurrisse paenitet (лат. Быстро избежишь вины, если по совершении тебе будет стыдно). Ne scutica dignum horribili sectere flagello (лат. Не наказывай грозным бичом того, кто заслуживает лишь плетки).

Bono ad virum cito moritur iracundia (лат. У доброго человека гнев проходит быстро). Только единожды отец выбранил меня и подверг телесному наказанию, за что долго извинялся, я же навсегда уяснил, что не стоит рыться ни в чьих вещах.

Когда я вернулся под своды нашего доблестного хирургического отделения, то мое личное смятение мигом перечеркнулось более общественным. На меня смотрели как никогда косо, а затравленный вид исхудавшего и разве что не заплаканного Ансельма оставлял желать только лучшего.

Окончание моей командировки совпало с днем получения жалованья, что, как всегда, было более чем кстати, потому как кошелек мой, как обычно приключилось к началу нового месяца, был практически пуст. Однако каково же было мое удивление, когда я увидел совершенно минимальную сумму, да к тому же узнал в ехидной форме, что до того момента числился на пяти должностях.

Впрочем, совесть моя была абсолютно чиста, потому как я действительно выполнял работу и тех самых четырех, но никоим образом даже не думал, что получаю за то непричитающееся жалованье.

Не успел я прийти в себя от этого внезапного откровения, как узнал еще много нового о своем заботливом родителе. На протяжении всего дня я только и делал, что выслушивал крайне неприятные вещи о нашем заведующем, всесторонне бросаемые мне в глаза и за глаза от всех и всякого среди больничного персонала. Слышать то было более чем невыносимо, однако приходилось смиренно терпеть и думать, думать, думать.

Дом пустовал. Вечный одиночка, ищущий любви и признания. Всеми непонятый, а теперь еще и запятнанный страшным позором.

Как? Всецело честный, с беспрекословно чистыми помыслами, с исключительно светлыми намерениями. Он делал все для благоустройства больницы, во благо больных. Как он мог это сделать?! Да и не мог — ведь все давным-давно было украдено до нас. Заботливый родитель даже лишний мешок овса не мог мне выхлопотать. Не мог! Он просто не мог! Не мог — и все тут.

— Не всегда дети понимают, что родители поступают им во благо, — вспомнился тихий спокойный голосок.

Amicus cognoscitur amore, more, ore, re (лат. Друг познается по любви, нраву, речам и делам). Unus animus est in duobus corporibus (лат. Друг — это одна душа, живущая в двух телах). Ломаемый, но не сломленный. Одинокий, но не в одиночестве. У меня был Ансельм. От этой мысли стало хорошо и спокойно, но безумно тоскливо этой, как никогда тяжелой, бессонной ночью.

Studendum vero semper ubique (лат. Учиться надо всегда и везде). Sic fata voluerunt (лат. Так было угодно судьбе). Cuivis dolori remedium est patientia (лат. Терпение — лекарство от любых страданий). Labor omnia vincit (лат. Труд все побеждает). Debes, ergo potes (лат. Должен, значит можешь). Privata publicis postpone (лат. Предпочитай общественное личному). Opus laudat artificem (лат. Дело хвалит мастера). Par pari refertur (лат. Равное равному воздается). Aliena vitia in oculis habemus, a tergo nostra sunt (лат. Чужие пороки у нас на глазах, а свои — за спиной). Et gaudium et solatium in litteris (лат. И радость, и утешение — в книгах). Putantur homines plus in alieno negotio videre, quam in suo (лат. Считается, что в чужом деле люди видят больше, чем в своем собственном). Levius fit patientia, quicquid corrigere est nefas (лат. Легче переносить терпеливо то, что нам не дано исправить). Quid ipse sis, non quid habeare, interest (лат. Важно, какой ты на самом деле, а не тот, за кого тебя принимают). Vincit qui se vincit (лат. Самая трудная победа — это победа над собой). Luctor et emergo (лат. Я борюсь, но я выживу). Nomen est omen (лат. Имя — знамение). Cui fatum a furca est pendere, haud mergitur unda (лат. Кому судьба предначертала быть повешенным, тот не утонет). Noli nothis permittere te terere (лат. Не позволяй ублюдкам принижать тебя). Manus manum lavat (лат. Рука руку моет). Amicus semper amicum iuvat (лат. Друг всегда помогает другу). Vita est speciosa (лат. Жизнь прекрасна). Procul ab oculis, procul ex mente (лат. С глаз долой — из сердца вон)!

У меня был Ансельм.

Глава 1. Часть II. Громкое безмолвие

Эх, Ансельм, Ансельм!.. Ансельм представлял собой некую помесь бестолочи истерической и громкого безмолвия, помноженных на трагическую клоунаду.

Inter dominum et servum amicitia nulla est (лат. Между господином и рабом дружбы быть не может). Когда мне представили в качестве ассистента это малорослое создание, то я был, мягко говоря, удивлён. Снизу вверх на меня таращился белокурый малолеток и стремительно бледнел. Стоило мне более пристально присмотреться, как руки его начали заметно трястись, да и голова тоже. У меня создалось впечатление, что парнишку отправили ко мне в услужение за какую-то превеликую провинность, при всём при том хорошенечко припугнув напоследок. Впрочем, особо гадать на тот момент было некогда, да и выбирать, в общем-то, не из чего, а довольствоваться тем, что есть. Quam camus cassus, equus est melior mala passus (лат. Лучше худая лошадь, чем пустая узда).

К тому же заведующий нашего хирургического отделения и мой заботливый родитель по совместительству отметил, что с этим щупленьким забитышем мы, вроде как, два сапога пара — точно не помню, но что-то было сказано в этом роде. В общем… Arcades ambo (лат. Оба аркадяне)!..

Concolores aves facillime congregantur (лат. Птицы одного полёта легко сходятся). Мысленно ублажив себя всем, чем только можно, я с самым что ни на есть серьёзным видом повёл своего маленького помощника вникать в нашу крайне большую работу. Тогда я ещё не знал, насколько сильно он затронет струны моей души.

In magnis voluisse sat est (лат. В великих делах уже само желание — достаточная заслуга). К слову сказать, на должность младшего хирурга я заступил тем же утром, однако раскрывать себя не стал, наоборот, накинул побольше важности, но более чем перестарался, потому как по окончании озвучивания планёрки альтернативного лечения предоставляемых пациентиков моего ассистента вовсю колотило в нервном мандраже.

Когда же добавить к всячески озвученному мне было толком нечего, я решил скоротать остаток времени до утреннего обхода с пользой, а именно разузнать о своём ассистентике как можно больше, и поинтересовался, умеет ли он варить кофе. Заслышав это, Ансельм испуганно дрогнул и застыл на месте, но вскоре учтиво закивал.

Несказанно обрадованный тем, что контакт налажен, я указал ему на примус, а сам отправился в курилку, по возвращении из которой застал просто динамичную картину. Ансельм нервно носился по моему кабинету, а свежесваренным кофе даже и не пахло. Нет, кастрюльку мой маленький ассистентик отыскал, как и банку с кофе, да он даже невесть где раздобыл кофейник, которого у меня и в помине тут не было! Но вот дальше у Ансельма не склеилось, чем это суетливое старательство было не на шутку встревожено, а завидев меня, впал в очередной нервный мандраж, не забыв испуганно вытаращиться своими изумрудно-зелёными глазами. Tamen est laudanda voluntas (лат. Однако стремление похвально).

Ut desint vires, tamen est laudanda voluntas (лат. Пусть не хватает сил, но желание всё же похвально). Махнув рукой, я достал из кармана спички, зажёг примус, взгромоздил кофейник и принялся сам себе варить долгожданный кофе. Быстро справившись с этой нехитрой задачей, я угостил и Ансельма, попутно завязав непринуждённую беседу. На протяжении последующей четверти часа тот, давясь кофе и изо всех сил стараясь удержать в нервно трясущихся руках огненно-горячую чашку, отвечал на поставленные вопросы посредством нервных кивков, смущённых улыбок и виноватого пожимания плеч.

Наблюдая за этой харизматичной невербаликой, я пришёл к выводу, что мой ассистент явно страдает безмолвием, а проще говоря, является совершенно немым. Этот факт слегка подрасстроил, потому как всё-таки хотелось говорящего ассистента.

Я сильно разобиделся на вышестоящее начальство, которое не иначе как в усмешку подсунуло мне в качестве ассистента этого дефективного немтыря. Пребывая в полном возмущении от неоправданных надежд, я готов был рвать и метать, но тут взгляд мой во всей пристальности пал на Ансельма… Прямо передо мной стояло крошечное серенькое существо. С виноватой улыбкой смотрело оно на меня, неуклюже переминаясь с ноги на ногу.

Humanum est ignoscere (лат. Человеку свойственно прощать/понимать). Всякий заслуживает понимания. Нельзя отметать человека только из собственных предпочтений. Любому должен быть предоставлен шанс.

По всей видимости, в предоставлении того самого шанса безмолвному Ансельму было отказано неоднократно. О том с лихвой свидетельствовал весь его внешний вид в целом. Misera est condicio hominum (лат. Жалко положение людей).

Rara avis (лат. Редкая птица). Повнимательнее вглядевшись в бездонные изумрудно-зелёные глаза, полные слёзной мольбы, я подумал, что мне и такой сгодится, а вскоре нашёл весьма любопытной диковинную манеру изречения и принялся наблюдать, всецело проникаясь в никогда не виданную прежде дефективность.

Допив кофе, я продолжил вводить Ансельма в курс нашей значимой работы и велел мыть чашки, сам же отправился в курилку настраиваться на долгий рабочий день.

Хотя оперировать было, собственно, некого, я не забывал о внеплановых случаях и отправил Ансельма в операционную, в первую очередь повыгонять оттуда тараканов, а сам пошел настраиваться по новой.

Выкурив десятую сигаретку и в сотый раз заскочив кое-куда по малой нужде, героически проигнорировав сто первый позыв посещения «успокоительных стен», я отправился смотреть, как там дела у моего маленького ассистентика. А дела у него как раз шли не очень. В войне с тараканами последние явно одерживали безоговорочную победу.

Завидев крайнюю степень рассеянности в довершении к виноватой озадаченности, я незамедлительно пошёл Ансельму на выручку. На протяжении той беспощадной битвы к нам в операционную не заглядывал разве что ленивый, но я мастерски всех выпроваживал, яростно громоглася: «Hygiena – amica valetudinis (лат. Гигиена – подруга здоровья)!», на что светилы медицины и прочий медперсонал крутили у виска и безоговорочно уходили прочь. В конечном итоге нам с Ансельмом удалось одержать победу над всеми! К тому же наш рыжий враг пустился в бегство, понеся многочисленные потери.

Устранив последствия недавнего боя, наметя полковша многочисленных потерь, мы принялись укреплять свои позиции посредством разбрызгивания карболки и гвоздичного масла. Удостоверившись, что рыжий враг теперь уж точно не пройдёт, я поздравил Ансельма с блестящей победой и, получив в ответ счастливый кивок в паре с виноватым пожиманием плеч, показал, как должно проводить стерилизацию инструментиков, а также всех рабочих поверхностей, включая полы и стены. Когда операционная была более чем готова, я взглянул на часы и к своему превеликому ужасу понял, что мы провозились более чем долго. За подобного рода разгильдяйство профессор Берекли пристукнул бы меня на месте или ещё чего похуже, но теперь-то главнокомандующим на параде своей жизни был я и только я!

Несказанно обрадованный этим фактом, я отправился проведать всех запланированных на утро и в конечном итоге окончательно решил, что никого из них не следует отправлять под нож.

Возблагодарив свои волшебные руки, а также всего себя за непревзойденный ум и интуицию, я дал пациентикам добро на обед и, кликнув Ансельма, отправился к кабинету заведующего. К сожалению, заботливого родителя на месте не оказалось, а это значило, что заместо кафе придется довольствоваться больничной столовкой.

Усадив Ансельма за более-менее чистый столик, поразогнав жадно смотрящих на свежую плоть тараканов, я принялся давать подробнейший инструктаж по блюдам местной кухни, после чего со смехом наблюдал, как, с десятой попытки попадая дрожащей ложкой себе в рот, тот давится куриным супчиком и временами вопросительно поглядывает на меня.

Естественно, в заявленном супчике не нашлось ни должной вермишели, ни картошки и вообще ничего съедобного! Зато там было полное изобилие когтей и клювов, что сильно озадачивало гурманские предпочтения наивной натуры, явно думающей, что здешняя еда готовится с заботой о больных.

В самый разгар моего увеселительного занятия к нам подошёл профессор Берекли и с самым серьёзным видом поинтересовался, что за ерундой мы прострадали всё утро. Тотчас к нему присоединились Обгалдырь со Свиномерком, а заслышав о моей беспроигрышной методике лечения, принялись освистывать мои революционные идеи, открыто намекая на то, что мой бывший наставник совершенно правильно считает меня тем, кем частенько обзывает. Я категорически не согласился с подобного рода утверждением и со словами: «Martinus non asinus stultissimus (лат. Мартин не тупой осёл)!» гордо покинул сие невежественное общество, не забыв кликнуть за собой Ансельма, дабы спасти его от полного несварения.

Весь остаток рабочего дня я прокоротал, озвучивая превеликие премудрости альтернативной медицины и демонстрируя возможности великой хиропрактики. Наблюдая за чудесами выздоровления, мой маленький ассистентик то и дело нервно икал. Как ни крути, а местная кухня всё ж таки дала о себе знать, но, несмотря на данную напасть, Ансельм показывал себя крайне исполнительным и весьма старательным, носясь за мной из палаты в палату то с кастрюлькой ромашкового отвару, то с притирками, то с растирками, то с примочками, то с компрессами и всем таким прочим, что требовалось, чтобы вершить революционный переворот в бездушных стенах больничного произвола, чьё имя — Городская больница номер три!

Меня, конечно же, весьма радовало это безоговорочное исполнение, вот только та старательная исполнительность частенько подкреплялась неуклюжей угловатостью, да к тому же сопровождалась чрезмерной шумовой активностью. Раз двадцать Ансельм ронял кастрюльку с целебным отваром, после чего поскальзывался на суетливо вытертом полу, не забывая снести все близстоящие предметы, включая ходячих пациентиков. Пару раз это «громкое безмолвие» умудрилось натолкнуться на шкаф в моём кабинете, а в довершение всего этого он на всех парах врезался в меня, выронив лоток с только что простерилизованными шприцами.

Краем глаза проследив траекторию пролетающего мимо лотка, одним лишь чудом устояв на ногах, я испуганно оглянулся на лежащие за спиной осколки-иголки, нервно сглотнул и, внимательно посмотрев на испуганно трясущегося Ансельма, принялся выражать свое отношение к сему возмутительному происшествию, как вдруг случилось неожиданное, заставившее уже меня потерять всякий дар речи. Ансельм подал самый настоящий голос, робко пропищав: «Я нечаянно!», а спохватившись, подкрепил свои слова смущенной улыбкой и виноватым пожиманием плеч.

Поражённый до глубины души неожиданным чудом, ошарашенно наблюдал я за тем, как дрожащими руками Ансельм старательно прибирает с пола остатки шприцов. А когда же всё было сложено обратно в лоток и выкинуто, махнул рукой, тем самым дав добро на полнейшее окончание рабочего дня. Тотчас же Ансельм с сияющим видом вытянулся по стойке смирно и попрощался кратким: «Извините!», после чего смущённо потупился в пол и виновато пожал плечами. Я по-дружески похлопал его по плечу, одобрительно кивнул и вновь дал добро на окончание рабочего дня.

С несказанной радостью мой ассистентик устремился на выход, на всех парах врезаясь во всё, что можно, и чуть не промахнул мимо двери, приведя в смятенные чувства всех присутствовавших в коридоре.

Incredibili dictu (лат. Невероятно сказать). Остаток вечера и полночи я провел в озадаченном раздумье. Как бы ни отвлекал я себя от озадаченных дум, внезапно заговорившее Громкое Безмолвие никак не желало выходить из головы. Нет, конечно же, я прекрасно понимал, что великая хиропрактика способна творить истинные чудеса, но я ведь даже не прикасался к Ансельму! Разве что колоссальная мощь мысли и непревзойденная сила слова оказали столь фантастический эффект на физиологический недостаток.

Вконец измучившись, я решил больше не томить себя догадками об истинных причинах внезапного дарования речи немому и отправился расспрашивать заботливого родителя о своем парадоксальном помощничке.

Выслушав во всех подробностях о наших с Ансельмом сегодняшних похождениях, а также о сотворенном мною чуде, заботливый родитель не очень удивился, хотя он вообще мало чему удивлялся в силу своей непоколебимости невозмутимой натуры, а после кроткого молчания молвил: «Бывает, солдат!» и попросил закрыть дверь снаружи.

Выполнив отданный приказ, я долгое время таращился на обивку двери и всё силился понять истинную суть вещей, однако на ум приходило лишь обидное обзывательство профессора Берекли, которое в данном случае показалось мне более чем правдивым.

Тяжко вздохнув, я незамедлительно отправился коротать свой ночной досуг в полном одиночестве. Ну как в одиночестве? С мыслью о своем загадочном Ансельме, завидев которого под утро на работе, я начал незамедлительно разговаривать. Однако ответом на мое дружеское: «Salve (лат. Здравствуй)!» послужила лишь смущенная улыбка да виноватое пожимание плеч, а в довершение ко всему этому мое «громкое безмолвие» теперь упрямо смотрело в пол.

В этот момент мне действительно захотелось проделать Ансельму пару-тройку сеансов хиропрактики, причем пожестче, однако я не стал давать волю чувствам, да и работы было непочатый край. Одно мытье полов в палатах наших пациентиков чего стоило! Про все прочее вообще молчу.

Тяжело, крайне тяжело выполнять работу целого штата больничных работников, которые лишь брезгливо косились на отведенное мне крыло этажа больницы. Благо Ансельм обладал безоговорочной исполнительностью и щепетильной заботой к пациентикам, даже не гнушаясь тем, что оные представляли собой самый низший шлак общества.

Уникальное создание, хоть и громкое безмолвие. И это самое Громкое Безмолвие несказанно радовало меня, а очень скоро начало поражать все больше и больше. Saepe summa ingenia in occulto latent (лат. Часто большие таланты скрыты).

Глава 2. Часть II. Ангел во плоти.

Non progredi est regredi (лат. Не идти вперед, значит идти назад). Изо дня в день мы с Ансельмом щепетильно заботились о вверяемых нам жизнях. Изо дня в день звучали насмешки над нашим рьяным рвением во благо здоровья наших больных, которых светилы медицины даже порой осматривать брезгуют, а мы не брезгуем. Мы всецело стоим на страже здоровья всех и каждого, будь то спитой бродяга или уличная проститутка. Впрочем, в большинстве своем те умирают прямо на улице, в больницу же попадают представители рабочего класса и так называемые узаконенные проститутки, но я не про то, а совсем про другое.

Занимая должность младшего хирурга, я никоим образом не хирургийничал. Это сразу привело в лютое негодование некоторых из нашего доблестного хирургического отделения, однако наш рассудительный заведующий, он же мой заботливый родитель по совместительству, быстро урезонил коллективное стремление донести главврачу на полнейшую бездеятельность третьей операционной, всеподробнейшим образом объяснив, что отныне палаты дальнего крыла всецело предназначены для экспериментальной медицины. Aprobus probari, ab improbis improbari aequa laus est (лат. Одинаково почетны и похвала достойных людей, и осуждение недостойных).

In magnis voluisse sat est (лат. В великих делах уже само желание – достаточная заслуга). В наш век стремительного развития медицины эксперименты над больными не редкость и потому веских претензий к работе полнейшего дилетанта врачебного поприща быть не могло. Смертность у миленького Мартина напрочь отсутствует, зато подчас присутствуют моментальные улучшения здоровья даже у самых безнадежных среди предоставляемых мне пациентиков. Instantia est mater doctrinae (лат. Упорство – мать наук).

Тем не менее ожидание истинно хирургических ни на минуту не покидало меня. Как бы ни гнал я от себя непрогоняемое напряжение, но однажды случилось то, чего я так сильно боялся. Cupiditas rerum novarum (лат. Сильное желание невиданных вещей).

Предоставляют мне поутру в стельку пьяного мужика с подозрением на острый деструктивный аппендицит. Ну как предоставляют? Далеко не трезвая компашка уличных незнакомцев каталку к кабинету прикатывает. По всей видимости, их сотоварищ решил заглушить нестерпимые боли самым верным и веселым для себя способом. Amicus certus in re incerta cernitur (лат. Верный друг познается в беде).

Дохлебав наспех кофе, незамедлительно несусь осматривать в надежде, что все-таки пронесет. Ан нет! Как есть аппендицит, и тут уже без вариантиков.

Испуганно отшатываюсь в сторону. Чувствую, как мгновенно прошибает ледяной пот. Хоть впору самому подле мужика того ложись. Немедля разгоняю застящий взор туман-туманище, отправляю переживающих за своего болящего сотоварища курить, допивать и ожидать на улицу. Собираю волю в кулак.

К счастью, многократно ассистируя профессору Берекли и наблюдая за его решительными действиями, я знал ход многих операций. К несчастью, благодаря все тому же профессору Берекли, я знал лишь, как не следует делать в том или ином случае, потому как чаще всего оперируемые умирали прямо на столе, под решительной рукой моего доброго наставника.

Что-что, а покромсать мой бывший наставник был большой любитель! Особенно если пребывал в скверном расположении духа. Накромсавшись же вдоволь, он немедля вымещал остатки гнева на мне, в виде сердитого: «Зашиваем!» и, брезгливо плюнув в мою сторону, незамедлительно покидал операционную, предоставив тупому ослу по имени Мартин в одиночку исправлять трагическую ситуацию. Иногда у меня получалось исправить неисправимое, если же нет, то профессор Берекли спихивал всю вину на своего никчемного ассистента, которого, кроме вина и куртизанок, ничего не интересует. Auctoritas habet potestatem (лат. Авторитет обладает властью).

Argumentum et veritas (лат. Аргумент и истина). Крути не крути, а последнее дело всегда за швами, поэтому мне и отбрыкиваться-то было особо нечем.

С ужасом продумываю невеселый исход предстоящей аппендэктомии, а вместе с тем и стремительный закат рассвета моей блестящей врачебной карьеры. Что ж, работа санитара вполне себе неплоха, зато в палатах и коридоре завсегда будет чисто!

Ab equis ad asinos (лат. Из коней в ослы). Уже всецело смиряюсь со своим скорым понижением, как вдруг слышу голос заботливого родителя: «Я верю в тебя, солдат».

Мигом беру себя в руки и решительно командую: «Ансельм!!! Готовь операционную!». Спохватившись, извинившись, решительно кивнув, тот мчит со всех ног, сметая все и всякого, доставая на бегу тряпку для выдворения тараканов. Я же начинаю подготавливать громко хрюкающего и нечленораздельно матерящегося мужика, настраивая себя на кровавую классику. Вскоре прибегает и озабоченный Ансельм.

— Готов? – спрашиваю его.

Мой маленький ассистентик решительно кивает, вытаращив глаза, полные страха и откровенного ужаса.

— И я готов… — тяжко вздыхаю я.

Закатываем вовсю рыгающего мужика в операционную, полощем руки, занимаем вверенные нам позиции. Ансельм готов, я готов, мужик тем более готов. Храпит так, что никакого наркоза не надобно! Спокойно выдыхаю, спокойно командую: «Начинаем…» и начинаю непонятно что...

Все бы ничего, да только помимо данного аппендицита, мужик страдал еще и ожирением. Жутким ожирением! Невообразимо жутким ожирением! Какой там аппендицит удалять, тут бы до кишок докопаться — уже подвиг!

— Ансельм!!! Давай его худить! — озвучиваю единственное, что приходит в голову.

Учтивый кивок, и два огромных шматка сала устремляются в жестяной тазик.

Отхряпать-то я отхряпал… Расчистил, так сказать, себе путь к наступлению, а дальше как быть? Начинаю вспоминать хоть что-то о кишках, в частности об удалении аппендикса. О последнем вообще ничего не вспоминается. А чему тут вспомниться, ежели профессор Берекли никогда не проводил аппендиэктомии, во всяком случае при мне.

Чувствую, как земля плавно уходит из-под ног, сердце бешено колотится, сызнова прошибает ледяной пот… А тут еще противный запах гнойного перитонита прямо в нос! Стойко превозмогая рвотные позывы, помечаю себе на будущее обзавестись защитой от подобного рода запахов в виде какой-нибудь повязки и желательно поплотнее. Всецело задумываюсь о сооружении той самой спасительной повязки из каких-нибудь подручных средств. На ум приходит марля и вата, имеющиеся в неиссякаемом изобилии, а дальше руки сами все сделают, благо шить более чем обучен.

Вседетально представляю себе то самое шитье той самой ватно-марлевой повязки и вдруг понимаю, что уже шью, точнее зашиваю того самого мужика. Свежепрооперированного мужика! Мною свежепрооперированного мужика…

Озадаченно смотрю на ровные рядки швов. Испуганно вздрагиваю... Ан нет! Живой. Живой и вполне себе здравствующий! Храпит, умиротворенно улыбаясь.

Испуганно смотрю на Ансельма. Тот стоит белее белого, а за ним… За ним целое столпотворение нашего доблестного хирургического отделения во главе с профессором Берекли!

С остекленевшими глазами присутствующие машинально крестятся, профессор же Берекли злобно хмурится и багровеет еще больше.

Вновь перевожу взгляд на окаменевшего Ансельма... Даже по этой скудной невербалике понимаю, что все это время пребывал под строгим контролем многочисленной комиссии. С ужасом осознаю происходящее. С еще большим ужасом понимаю, что могло бы произойти с вверенным мне пациентиком, сделай я что-либо не так. На этой мысли столбенею подобно своему маленькому ассистентику.

Резко потеряв всякий интерес к происходящему, комиссия торопливо расходится по своим преважным делам. Осторожно выдыхаю… Осторожно кошусь на Ансельма, затем на мужика и тут отчетливо понимаю, что я только что сделал.

Заскочив под тихие своды своего уединенного кабинета, сотрясаюсь в нервной трясучке, испуганно мечусь из угла в угол и, облокотившись о стеночку, наконец-то даю полную волю чувствам.

— Покурите, — слышу тихий голосочек, — не плачьте… Покурите.

Сквозь пелену слез вижу бездонные изумрудно-зеленые глаза, кроткую улыбку и виноватое пожимание плеч. Учтиво киваю, достаю дрожащими руками портсигар и силюсь совладать с несовладаемой спичкой.

— Все когда-то делается впервые, — молвит Ансельм и, одарив кроткой улыбкой сопереживающего сочувствия, чиркает мягко забранной спичкой о забранный у меня коробок.

Я прежде никогда не видел ангелов, но сейчас был всецело уверен, что один из них точно стоит передо мной. Стоит и со всей заботой протягивает прикурить.

— Пациентик в порядке, — произнес Ансельм тихой интонацией ровного, спокойного голосочка, — отдыхает… Беспокоиться не о чем.

Улыбнувшись с одобрительной учтивостью, я утер слезы и отправился в курилку. Кроткой молчаливой тенью ангел во плоти пошел за мною следом.

Накурившись вдоволь, я дал Ансельму команду варить кофе и бросил на стол коробок спичек, завидя который ангел во плоти радостно кивнул и ринулся к кофейнику, стремительно превращаясь в громкое безмолвие. Позже я вовсю отпивался кофе, старательно внушая себе, что дальше лишь спокойненькая хиропрактика и безобидненькая гомеопаточка, Ансельм же пил кофе с отстранённым видом и лишь временами захлебывался, а на третьей чашке осмелился попросить сахару.

Отпившись, мы пошли смотреть мужика, а убедившись, что тот пребывает в полном порядочке, поспешили к свежеприбывшим перитонитничкам.

С восхищенным ужасом мой маленький ассистентик наблюдал, как я творю чудеса исцеления, а по окончании сеансиков даже посмотрел на меня в упор. Правда, поймав мой взгляд, испуганно дрогнул и потупился в пол. В свою очередь, я поспешил похвалить его за стойкость духа и потрепал по кудрявой голове, растрепав золочёный шелк челки в волнистый чубчик.

В курилке я предложил Ансельму сигаретку. Он отверг мое радушное предложение, лаконично пискнув, что не курит, и в довершении своих слов принялся категорично отмахиваться руками.

Добродушно посмеявшись над этой детскостью, я дал распоряжение идти обедать, пообещав присоединиться чуть позже. Ансельм смущенно улыбнулся и виновато кивнул, однако, выходя из курилки, я узрел свое громкое безмолвие стоящим возле моего кабинета. Пораженный подобного рода преданностью, я отомкнул дверь и незамедлительно скормил моему маленькому ассистентику пару ложек меда, заверив, что это непременно убережет от несварения желудка нашей больничной еды.

Глава 3. Часть II. Ансельм и Злобный Орк.

Hoc uno praestamus vel maxime feris, quod colloquimur inter nos et quod exprimere dicendo sensa possumus (лат. Пожалуй, тем одним мы превосходим диких зверей, что между собой разговариваем и что можем выражать мысли словами).

Несмотря на мою великую хиропрактику, а также целительную силу природы, нам с Ансельмом приходилось прибегать и к плановому хирургическому лечению. Prius oportet chirurgum mente et oculis agere, quam armata scalpro manu (лат. Пусть прежде хирург действует умом и глазами, а уже потом вооруженной скальпелем рукой).

Обязанности по предварительной обработке оперируемых пациентиков мы с Ансельмом полностью взяли на себя, потому как я не горел никоим желанием доверять своих драгоценнейших пациентиков даже беспечным медсестрам из младшего медперсонала, которые вечно брили впопыхах и напрочь забывали о последующей обработке спиртом.

Для осуществления задуманного я прикупил бритву и время от времени делал закупки туалетных вод для женской части вверенного мне больного населения и одеколона — для мужской половины палат.

Cura dabit faciem (лат. Уход придает красоту). Накануне предстоящей операции наши пациентики были не только выбриты до зеркального лоска, но и завидно благоухали парфюмом на все хирургическое отделение, если не на всю больницу в целом.

При поступлении сытых «срочников» мы с Ансельмом собственноручно осуществляли предоперационное промывание желудка, используя самый древнейший метод всех времен и народов, именуемый «Два пальца в рот»!.. Purga et cura (лат. Очищай и лечи).

In casu necessitatis (лат. В случае необходимости). Соленая вода для этого метода кипятилась нами загодя, а в случае ненадобности шла на иные излечивающие процедурки общеукрепляющего типа.

Все бы у нас было складно да ладно, вот только крайне значимая для очистки кишечника кружка Эсмарха пребывала в нашей больнице в единичном экземпляре у специально обученного на то специалиста. Custos primus (лат. Главный хранитель)!..

Как и желудочный зонд… In singulariter (лат. В единственном числе).

Volens nolens (лат. Волей-неволей). Как ни крути, а приходилось доверять ценную дырочку-снежиночку наших пациентиков Злобному Орку, упросив применять к ним, заместо мутной ржавчины из-под крана, целебные отвары и морскую соль, заранее предоставляемые мною, а также ни в коем разе не жалеть вазелина на сие деликатное место.

Злобный Орк приняла данную просьбу с хмурой задумчивостью, но соли-отвары брала охотно, вазелин, в общем-то, тоже. Non deficit manus dantis (лат. Да не оскудеет рука дающего).

Однако моему успокоению не суждено было долго длиться. Однажды во время вечернего обхода я застал одну из своих предоперационных пациенток в крайне плачевном состоянии. Держась за живот, она безутешно рыдала в сочувствующем окружении своих подруг по палате. Inopinatum malum (лат. Неожиданная беда).

Inculca aegroto spem bonam (лат. Вселяй больному надежду на хорошее). Тотчас же подлетаю к ней и начинаю всеми силами успокаивать, вселяя надежду на благополучный исход операции.

— Не бойтесь, — подает тихий голосочек Ансельм, — он добросовестно делает…

В этот момент из соседней палаты наряду с приглушенными стонами свежепрооперированных раздается завывающий крик отходящего от наркоза, перемежающийся с лютой бранью в мой адрес. Etiam innocentes cogit mentiri dolor (лат. Боль заставляет лгать даже невинных).

Post equitem sedet atra cura (лат. Позади всадника сидит мрачная забота). Раскрасневшиеся от слез глаза подозрительно косятся в мою сторону, а дальше женщина роняет голову и заходится уже в безутешном плаче.

Nocere facile est (лат. Навредить легко). Ну что я поделаю, если давеча у меня один господин хороший никак не присыплялся и приходить в себя не собирался?

Однако, как вскоре выяснилось, причина данной истерии крылась не столь в страхе предстоящей операции, сколь в Злобном Орке. Мало того, что эта воткнула ей насухую, так еще и залила по самые гланды ледяной водой убийственного напора для ускорения требуемого эффектика сей принудительной опорожненки. Hinc illae lacrimae (лат. Так вот отчего слезы)!..

Cogita quam longa sit hiems (лат. Думай наперед — какая долгая зима). С тех пор я потерял последнее доверие к нашему медперсоналу…

Paupertas omnium artium repertrix (лат. Бедность — изобретательница всех искусств). Однако в нашем с Ансельмом врачебном арсенале имелась лишь резиновая груша, служившая и отсосом, и промывателем ран, и оросителем для женщин, да еще крошечная спринцовочка для ректального введения лекарств. Как ни крути, ни та ни другая никоим образом не подходили для глубокого опорожнения кишечника.

Отправляю Ансельма во владения Злобного Орка с просьбой время от времени давать нам в аренду кружку Эсмарха, пока личную нам не предоставят, а также подкрепляю свою просьбу первоначальным взносом за использование просимого. Inopia copiam quaerit (лат. Нужда ищет изобилия).

Крепко зажав в кулачке деньги, твердым решительным шагом Ансельм отправляется исполнять это крайне важное поручение, а вернувшись обратно, робко застывает на пороге моего кабинета…

Вид у него… В общем, видок как у изнасилованной монашки! Стоит, значить, с ноги на ногу натужно переминается, виноватый взор в пол потупив и стыдливо молит отворить туалет, низко-пренизко голову опустив со взмокшими золочёными кудрями.Perfer et obdura (лат. Переноси и будь тверд).

Evacuatio completa (лат. Полное очищение / Полное опорожнение). По возвращении обратно мой маленький ассистентик замирает предо мною, не поднимая глаз. На этот раз вид у него крайне смущенный, весьма растерянный и совершенно опустошенный…

Virginitas luxus est hodie (лат. Девственность нынче — роскошь). Глядя на это удручающее зрелище, я не стал предаваться фамильярным сантиментам к столь возмутительной провинности. Ну что поделать, если у одного голос никак не прорежется! А другая мыслит в единую дырку.

Естественно, поглощенная своей наиважнейшей конвейерной работой Злобный Орк не стала слушать тихих речей моего робкого ассистентика. К ней же приходят только для одного, крайне радикального, оттого и мышление у нее весьма узкой направленности. А вот деньги она сцапала с большой радостью! Да если тут за деньги еще и это будут делать!.. Впрочем, как говорится, pecunia non olet (лат. деньги не пахнут)…

Махнув рукой на все и сразу, немедля кидаюсь студить ромашковый отвар и принимаюсь успокаивать жертву тихенькой дипломатии слабыми уверениями, что эта случайная очистительная послужит ему только на пользу, что нестерпимые боли от ржавой ледяной воды быстро проходящи, а последующее воспаленьице мы влегкую снимем, как и кровоточивость жестоко дефлорированного заднего прохода. Cara est virginitas hoc tempore (лат. Дорого обходится девственность в наше время).

Ансельм кротко кивает, давая понять, что всецело верит моим словам, и виновато улыбается, устремляя печальный взор на свою пустую правую руку.

— Извините, - пищит он, — я нечаянно.

Virginitas pretiosa (лат. Девственная чистота — вещь дорогая). Я заверительно хлопаю его по плечу и тоже виновато улыбаюсь, коря себя за столь необдуманный и крайне опрометчивый проступок.

На будущее решаю принимать лишь старательно взвешенные решения и впредь даже близко не подпускать Ансельма к фекально-кафельным владениям Злобного Орка.

Оказав первую помощь от неправильно проделанной процедуры, оставляю своего несчастного ассистентика в тихом уединении предаваться воле чувств и обниматься с прижимаемой к болящему животу подушкой.

Сам же без промедления несусь на склад, где приобретаю на собственные деньги кружку Эсмарха, а на сдачу — желудочный зонд двух диаметров на случай крайне тяжелых пациентиков, после чего всецело ощущаю полную независимость не только от младших, но теперича и от старших медсестер!

Проходя мимо Злобного Орка, порешаю, что учить уму-разуму такую совершенно бесполезно, и тактично промалчиваю о сегодняшнем инцидентике калечащего характера. Culpa lata dolo proxima est (лат. Грубая вина граничит с умыслом).

Pede poena claudo (лат. Возмездие придет, хоть и хромая). Иду прямиком к заведующему всеподробнейше рассказывать о беспределе жестоко-ехидного обращения, постоянно творящемся в фекально-кафельных застенках, а также о том возмутительном инциденте, произошедшем по отношению к моему безропотному Ансельму.

Vindicta mihi, et ego retribuam (лат. Мне отмщение, и аз воздам). Посмотрев же на своего несчастного ассистентика, корчившегося с прижатой к животу подушкой, незамедлительно начинаю строчить жалобу главврачу с просьбой принять хоть какие-нибудь меры по усмирению садистских наклонностей непрошибаемой клистирной медсестры, потому как той надобно слушать, а главное — слышать, а не сидеть глухней в кафельных владениях своего фекального государства! Да я насилу оклемал Ансельма с его напрочь отмороженными кишками!..

Принял главврач меры, не принял — не знаю. Во всяком случае, по вечеру и по утру всё так же толпилась очередь мучительно корчившихся возле туалета бедолаг из числа предоперационных больных. Всё с тем же сокрушительным выражением лица изо дня в день ковыляла Злобный Орк по коридору, всё так же вздрагивала она при встрече со мной, резко ускоряя свою колченогую походку.

Raro antecedentem scelestum deseruit pede Poena claudo (лат. Редко когда Возмездие, пусть и на хромой ноге, упускало впереди бегущего преступника). С того самого дня я решил всецело вершить правопорядок, и ежели раньше строчил одну за другой объяснительные, то теперь при каждом случае замеченного врачебного беспредела, будь то физическое или психическое насилие над людьми, всецело доверившими нашему больничному учреждению свое пошатнувшееся здоровье, писал целые депеши главврачу с просьбой принять незамедлительные меры по отношению к хамливому медперсоналу.

За Ансельма же я был готов порвать любого, ибо сильный должен всецело стоять на защите слабого, а тем более безропотного тихони.

Впрочем, не таким уж и безропотным был Ансельм, как казалось на первый взгляд, но то уже совсем другие истории.