Рассказы бывшего заключенного

Предисловие

Рассматривая свою жизнь со ступеней зрелого возраста, вдруг начинаешь замечать те отпечатки, которые в большой степени предопределили мою судьбу и стали ключевыми в формировании моей криминальной личности.

Оглядываясь на своё окружение, как близких, так и дальних родственников, невольно приходишь к мысли, что мы все словно прокляты злым роком и отбываем здесь своё наказание.

Задумываюсь, почему я родился именно в той семье, где с ранних лет испытывал немалые страдания. Моя мать была поразительно красива — женщина, которую могли бы объявить эталоном красоты середины пятидесятых. Её огромные зеленоватые глаза заставляли мужчин замирать в нерешительности и смущении.

Мой биологический отец, завоевав её внимание, словно выиграл главный приз. Однако, страдая от патологической ревности, он сам спровоцировал их разрыв. Тонкие детали их отношений мне неизвестны, но в момент, когда мама ожидала меня в роддоме, он отверг меня. Когда другие отцы сопровождали своих жен в роддом, моя мать, в слезах, ощущала на себе осуждающие взгляды других рожениц. В те времена общество сурово осуждало женщин, которые оставались одни в такие моменты, считая их распущенными и обвиняя в том, что дитё «нагуляли».

Когда бабушка пришла поздравить папашу с рождением сына, он жестко отрезал: «У меня нет никакого сына», «Я подал на развод». На что бабушка отвечала: «Зато у меня есть внук».

И тогда, когда отец выкрал меня, семимесячного, обмотанного только в одну пелёнку, в двадцатиградусный мороз, он, в пьяном угаре, бегал по посёлку Красный Строитель от моей бабушки.

Какая карма досталась мне? Я изначально был погружён в условия для глубоких страданий. Почему мне достались такие родственники, которые также страдали — кто от своей дури, кто от выбора жить с этой дурью…

В моей памяти навсегда осталась сестра моей мамы. Сколько себя помню, из разговоров и примеров из жизни, она всегда страдала от рук своего мужа. Он бил её так жестоко, что она стала инвалидом, навсегда прикованной к хромоте. Её муж, дядя Витя, в пьяном угаре избивал её до потери памяти, сломав ей ногу в нескольких местах. В конце концов, наказание настигло и его — он оказался за решёткой за хулиганство. Помню, как после отсидки одного года в Бутырке он сидел у нас дома на кухне, рыдал и жаловался моей бабушке, говоря: «За что меня в тюрьме опустили, сделали пидорасом?» Тогда мне было всего девять лет.

И всё это видел я. Только один этот родственник оставил немалый след в моей психике. Когда его семья приезжала к нам из Ивантеевки, обычно незванно, я испытывал двоякое чувство: радость и страх. Радость — потому что с ними приезжал мой двоюродный брат, мой ровесник, с которым мне всегда было весело. Но страх омрачал это веселье, потому что мы знали, что Славкин отец, выпив, становился неуправляемым. Будучи в гостях, он всегда начинал драку, меряясь силами с моим отчимом, тоже Виктором. Всё это происходило на глазах у детей. Мы втроём прятались под кровать и плакали, наблюдая за этой стычкой, в квартире стоял женский визг, перегар и отборный мат.

Почему именно я всё это внимал?

А это лишь маленькие эпизоды той среды, которую мне приходилось видеть.

В Ивантеевке жила тётя Дуся, сестра моей бабушки, до глубокой старости заботясь о своём сорокалетнем сыне-лоботрясе, который ни дня не работал. Она ушла в никуда, потеряв память — просто однажды вышла из дома и больше никогда не вернулась…

Попытка суицида другого родственника, сына второй сестры моей бабушки, случилась в пьяном угаре. Тётя Маруся вышла замуж за военного, полковника, и их семья казалась нам эталоном благополучия. Однажды, когда мне было десять, мы сидели у них в гостях за праздничным столом. Всё шло хорошо, пока вдруг, неожиданно для всех, подвыпивший дядя Серёжа не впал в истерику. Он смахнул всё со стола, бросился к балкону. За ним выбежали моя мать и отчим. Сергей свисал с восьмого этажа, ругаясь матом, а отчим, обхватив его руками, пытался вытащить обратно на балкон. Судя по всему, дядя Серёжа родился в рубашке; мой отчим со всей силы напрягся и затащил его обратно…

И всё это я видел и впитывал.

Почему мы оказались соседями с многодетной семьёй Горбуновых, в которой из десяти детей семеро братьев побывали в тюрьмах и лагерях, а один даже провёл три года в крытке?

И это только малая часть моих судьбоносных столкновений… Как я оказался погружён в этот сплав судеб и характеров?

При более внимательном рассмотрении всех персонажей моей жизни, я вижу, что все они страдали и продолжали скатываться к ещё большим страданиям. Чем глубже я смотрю в себя, тем яснее понимаю, что моё рождение было запрограммировано и неразрывно связано именно с этими людьми.

А теперь сам отвечу, дорогой читатель: личность может видоизменяться, но это происходит лишь после того, как человек настрадался до такой степени, что словно заслужил божье прощение и вдруг пробудился от этого ужасного сна. И тогда, проснувшись, ты начинаешь осознанно создавать сам себя…

Глава 1. Тени Ленино-Дачного

В 1965 году наша семья переехала в Ленино-Дачное, новый район на краю Москвы. Здесь, вместо привычного нам стеснения коммунальной жизни, нас встретили «просторные» квартиры хрущёвок. Из тесной комнатушки, расположенной в четырёхкомнатной коммуналке двухэтажного барака в восточном Бирюлёве, мы переехали в трехкомнатную квартиру. Для меня и брата это был настоящий рай: собственный садик под окном стал нашей крепостью, где мы устраивали битвы и играли в войнушку.

Однако через год нам пришлось переехать снова, на этот раз — в соседнюю пятиэтажку. Случилось это потому, что моя мама немного нахимичила с бумагами при выселении из коммуналки и вписала в новый смотровой ордер бабушку без её ведома, которая категорически не желала жить вместе с нами. В общем, через некоторое время этот подлог вскрылся, и нас вновь расселили: бабуле дали отдельную комнату в Чертанове, а мы дружно переселились в двухкомнатную квартиру соседнего дома. Туда, где так бурно прошло моё детство и юность, куда я возвращался уже будучи взрослым из очередных отсидок, там, где я был последний раз, приезжая на похороны мамы — место, которое можно назвать малой родиной.

В новом доме я сразу ощутил особую атмосферу, особенно на нашей лестничной клетке. Здесь, где две квартиры из четырёх занимала многодетная семья Горбуновых, жизнь кипела каждый день. В этом доме было десять детей: две сестры и восемь братьев.

В те годы новосёлы быстро находили общий язык. Жильцы часто собирались вместе, так я и познакомился с Колей, семилетним мальчиком из этой многодетной семьи. Наша дружба началась практически сразу, и я стал частым гостем в их скромном жилище.

Семья Горбуновых жила в глубокой бедности. Из двенадцати человек в семье лишь трое работали: мать была уборщицей, отец — на заводе, а старшая сестра подрабатывала, пока позволяло здоровье. Такое положение вещей было предсказуемо. Обстановка в доме Горбуновых была крайне скромной: только самое необходимое — стол, стулья, изношенный диван, кровать, буфет и старенький телевизор КВН. Любая вещь здесь была на вес золота, и каждый предмет служил долгие годы, несмотря на свою изношенность. Одежда передавалась от старших братьев к младшим, изнашивалась до последней нитки. Эта традиция донашивания одежды была особенно заметна на Коле, который никогда не жаловался, принимая всё с благодарностью.

Когда Коля приходил к нам, и моя мама предлагала ему пообедать вместе со мной, для меня это был просто обед, но для Коли — царская трапеза и настоящий праздник живота. В те дни мне всегда казалось, что Горбуновы — это самая дружная и весёлая семья в районе. У них дома всегда было шумно от смеха и веселья. Братья держались очень дружно, и не удивительно, что вскоре они стали известными во всём районе как настоящие лидеры среди подростков. Когда я начал заходить к ним, я обнаружил, что Колю в семье зовут по-особенному — Коль-Коля. Это прозвище явно его раздражало, и он всегда злился, когда его так называли.

Жизнь в новом микрорайоне была полна приключений. Район строился и расширялся, привлекая всё новых жителей. Мы с Колей, следуя примеру его старших братьев, осваивали заброшенные стройки, играли в войну и учились курить, стараясь подражать взрослым.

Моя мама устроилась на работу в буфет местного ресторана, который в обеденное время работал как столовая. Иногда мы с Колей заглядывали туда, чтобы насладиться порцией лимонада и вкусным бутербродом.

Когда наступил сентябрь, я впервые пошёл в школу. Этот день, наполненный волнением, цветами и музыкой, останется со мной навсегда. Важно было то, что мы с Колей оказались в одном классе, что ещё больше укрепило нашу дружбу.

Учёба, в отличие от моего друга, мне давалась легко, особенно арифметика. Время до весны пролетело незаметно. Я вместе с Колей поддерживал дружбу со взрослыми ребятами из нашего дома, самому старшему из которых было шестнадцать лет. Его звали Филя.

Обычно после школы мы уходили покурить в овраг, занимающий достаточно большую площадь между улицей Бехтерева и Студгородком. Старшие ребята и два брата Коли уже начали пить пиво, но мне оно не нравилось из-за его слишком горького вкуса.

Сигареты обычно покупал я или Колька. Один из нас подходил к табачному ларьку и говорил табачнику: «Дядь, меня папка послал купить ему пачку сигарет, на картинке дядька с палкой и рюкзаком в горах».

Такой номер работал до определённого момента. Положив десять копеек на тарелочку, мы получали свою заветную пачку «Памира». Но иногда случались сбои: табачник прогонял нас, и тогда приходилось просить прохожих мужчин, рассказывая им ту же историю добрые люди всегда находились.

И вот случилась беда… Моего друга Колю порезали.

В тот день мы, как обычно, собрались дружной компанией в овраге. Но этот раз был особенным — с нами были три брата Коли, парни из соседнего дома, и Филя, которому стукнуло уже шестнадцать. Я помню, как вдруг старшие ребята начали шутить, и один из братьев Коли, махнув ножом в воздухе, как бы в игре, нечаянно создал опасный момент. Филя, стоявший сзади, толкнул Колю, и тот неудачно налетел прямо на лезвие.

Момент оказался настолько внезапным, что сначала никто не смог осознать происходящего. Но когда мы увидели Колю, бледного и держащегося за живот, из которого сочилась кровь и виднелись внутренности, понимание пришло ко всем. Братья мгновенно взяли его на руки и спешно понесли к дому, где он мог получить помощь.

К счастью, наш дом был почти рядом, и скорая помощь приехала очень быстро. Коль-Колю немедленно увезли в больницу. Переполненный шоком и смятением, я поспешил найти уединение, спрятавшись в приусадебных кустах позади дома. Зажигая припасённый окурок «Памира», я неожиданно увидел, что в нескольких метрах от меня лежит неподвижное тело Фили, а старшие братья Коль-Коли безжалостно избивают его.

Пояснение к фотографии: В центре мой друг Коля (кличка Коль-Коля, умер от туберкулёза), слева Серёга Горбунов, брат Николая (кличка Картофель, умер в зоне, во время четвертой отсидки), Справа с тросточкой Серёга Сашинков, сосед по подъезду (умер от алкоголизма), на заднем плане Зойка, сестра Коли. (умерла от длительного запоя)

Ленино-Дачное — сколько сломанных судеб. Десятки, а может и сотни. Сейчас, оглядываясь назад, прихожу к мысли, что никого не осталось в живых: все мои друзья-товарищи давно уже сгинули в молодом возрасте, некоторые не дожили даже до тридцати.

Ленино-Дачное, воистину проклятое место. А сколько таких мест по стране…

Глава 2. Зеркала нашей совести

Колька пролежал в больнице почти месяц, но после его выписки встретиться с ним нам так и не удалось…

За это время многое изменилось. Моя мама окончательно поняла, что из себя представляет семья Горбуновых и какое влияние её дети оказывают на меня. Она выяснила, что на то время, четверо из восьми братьев уже побывали в тюрьмах и колониях, причём двое из них на тот момент отбывали наказание.

Мать Горбуновых, тётя Клава, практически не занималась воспитанием своих детей. В школе они учились плохо, а их поведение оставляло желать лучшего.

После инцидента с Колькой моя мама сильно встревожилась за меня и категорически запретила мне общаться с ним. С наступлением лета, чтобы мы не встречались, меня отправили в деревню на все каникулы. Вернувшись в Москву, я узнал, что Николай больше не учится в нашей школе: его и старшего брата Серегу перевели в школу-интернат где-то на Варшавском шоссе. И поскольку родители Николая очень редко забирали его на выходные, я практически перестал его видеть.

Лето закончилось, наступил сентябрь. Я пошёл учиться во второй класс. Дружба с Колей постепенно стала угасать в моём сознании, и у меня появились новые друзья.

Пашка Берсенев был звездой нашего класса, его ум и стремление к знаниям всегда выделяли его среди нас. Как мы с ним стали друзьями, уже не вспомню, но его дом стал для меня вторым домом. Там царила атмосфера настоящего уюта и тепла. Всё там напоминало о культуре и образованности: книги на полках, мягкий свет настольной лампы и, конечно же, аромат свежеиспечённых сырников, который обволакивал тебя, едва ты переступал порог.

Отца Пашки, инженера на заводе ЗИЛ, все считали местной знаменитостью. Этот изобретательный дядька находил время не только для работы, но и для детей, ведя кружок моделирования в доме культуры на Автозаводской. Он умел заинтересовать: его рассказы о технике и изобретениях заставляли нас забыть обо всём на свете. Сидя на уютном диване, мы, запивая сырники горячим чаем, вглядывались в его лицо, ловя каждое слово.

А вот Пашка Левин был совсем другим — полной противоположностью Берсенева. Левин был невероятно энергичным, хотя в школе вёл себя прилично благодаря строгому воспитанию отца. В учёбе он не блистал. С Пашкой мы часто дрались, и бывало, что я оказывался на проигрышной стороне. Но после драки мы всегда мирились и убегали в овраг покурить или побоксировать.

У Левина дома были настоящие боксёрские перчатки. Он гордился тем, что его отец — бывший боксёр, хотя на самом деле тот работал шофёром на автобазе. Внутренне я завидовал ему: перчатки стоили десять рублей, для восьмилетнего мальчишки — это была неподъёмная сумма.

Возле нашего дома был, как теперь говорят, торговый центр, хотя тогда это звучало слишком громко для его скромных размеров. В его состав входили столовая, которая по вечерам превращалась в ресторан, сберкасса, почтовое отделение, продуктовый магазин, кулинария, булочная и, моё самое любимое место, галантерея. Там, среди множества всевозможных мелочей, моё внимание всегда привлекали книжечки-зеркала. Снаружи они маскировались под обычные записные книжки, но внутри скрывали зеркало.

Эти зеркала притягивали меня, как магнит. Они лежали прямо на витрине, казалось, только и ждали, чтобы их взяли. Желание обладать таким предметом казалось непреодолимым. Но самому на такой шаг решиться было не по себе, поэтому я уговорил друзей вместе со мной унести по зеркальцу, убеждая их, что в школе такими вещицами можно будет хвалиться. «Пускай одноклассники позавидуют,» — думал я, мечтая о моменте нашей маленькой победы над серостью будней.

Друзья согласились без особых уговоров, хотя Пашка Берсенев сначала помедлил — влияние его воспитания было очевидно, но и он не устоял перед общим решением.

Так, однажды вечером, когда галантерея уже собиралась закрываться, мы решили действовать. Магазин был полон людей, уставших после рабочего дня, они обступали прилавки, требуя внимания продавцов. В этой суматохе забрать книжечки оказалось несложно. Мы быстро нашли подходящий момент, схватили по зеркалу и, едва выскользнув наружу, ринулись бежать, словно за нами гналась милиция, стараясь как можно скорее скрыться от места нашего маленького преступления.

До сих пор помню, как моё сердце бешено билось от страха, а ноги дрожали, как будто я стоял на краю пропасти. К счастью, друзья не увидели моего волнения. В тот вечер мы чувствовали себя покорителями мира — всё получилось, мы сделали это и держа в руках свои зеркала, мы чувствовали себя героями, уверенными, что завтра в школе нас ждёт слава, и все будут завидовать нашим трофеям.

Наша радость оказалась недолгой. Около одиннадцати вечера в дверь нашей квартиры раздался звонок. Я уже устроился на раскладушке и готовился ко сну, но мирный вечер оборвался неожиданно…

В прихожей я уловил громкие голоса взрослых мужчин. Мать позвала меня, и, подойдя, я увидел отцов Пашки Берсенева и Пашки Левина, которые взволнованно что-то объясняли моей матери. Лицо мамы постепенно краснело, и я тут же понял: меня ждёт наказание. Я спешно забрался под кровать в маленькой комнате, пытаясь укрыться.

Что же случилось? Пашка Берсенев не удержался дома и показал зеркальце своей младшей сестрёнке, которая начала упрашивать его отдать ей игрушку. Из-за спора на их голоса сбежались родители.

Отец Пашки быстро добрался до истины о происхождении зеркала. Не медля ни минуты, он отправился к Левиным. Моё имя пока оставалось вне разговора, так что первый «суд» прошёл у Левиных, в соседнем подъезде. Именно там Пашка выдал меня. Узнав, что за всем стою я, родители сразу поспешили ко мне.

Мне крупно повезло: из-за позднего часа мама решила не наказывать меня физически, ограничившись домашним арестом на неделю: «Никаких улиц».

На следующий день мы втроём, с раскаянием в глазах, вернули украденные зеркала в галантерею.

Так и закончилась моя дружба с Пашкой Берсеневым.

Глава 3. Кульбиты юности

В третьем классе я бросил курить, пришлось дать слово бабушке, взамен на её слово, что она не расскажет матери, что я курю.

В тот летний день произошло, на мой взгляд, довольно-таки странное событие. У нас в прихожей в обувном ящике, в одном из отделений, завалялась распечатанная пачка сигарет «Новости». Она пролежала там почти год после смерти отчима. Из домочадцев никто уже и не вспоминал о ней, кроме меня. Однако я не осмеливался взять её, опасаясь вызвать недовольство матери.

В тот злополучный день мы с Пашкой объездили несколько остановок в поисках отборных бычков, но удача была не на нашей стороне — ни одного приличного окурка найти не удалось. Мы уже были готовы разойтись по своим углам, как в голове моей вспыхнула мысль о забытых сигаретах: «Паш, погоди, я ненадолго сбегаю домой, скажу, что проголодался. Пока бабушка будет готовить мне что-то на скорую руку, я прихвачу те сигареты, что остались от отца моего младшего брата, и мигом обратно.

Вернувшись домой, я едва переступил порог, как бабушка уже занялась нарезкой докторской колбасы для бутерброда. Воспользовавшись моментом, я тихонько проскользнул в прихожую и умело спрятал пачку сигарет под своей одеждой. Спустя минуту бабушка подошла ко мне с готовым бутербродом. Когда я собирался уже открывать дверь, за спиной раздался её голос: «Внучок, а что это у тебя скрыто за пазухой? Дай-ка мне на это взглянуть.»

Бабушка ловко схватила за резинку моей футболки, и из-под неё выпала пачка сигарет. Я замер в шоке. «Как бабушка могла догадаться про сигареты? Она никогда раньше меня так не проверяла. И эта пачка лежала заброшенной больше года, казалось, о ней все забыли». Я пытался выглядеть как можно более виноватым, умоляя бабушку ничего не рассказывать маме. Клялся, что это была моя первая и последняя попытка курить, объясняя всё желанием казаться постарше и более взрослым перед друзьями.

«Хорошо, матери я ничего не скажу, но пусть это будет первый и последний раз!» — бабушка вынесла свой вердикт, и, в отличие от меня, действительно сдержала своё слово. Курение я бросил, но, увы, ненадолго. До седьмого класса я держался, не куря. Но потом, постепенно, снова начал подворовывать сигареты у моего нового отчима, медленно скатываясь обратно к прежней привычке.

В пятом классе я увлёкся борьбой, особенно меня привлекало самбо, вероятно, под влиянием японского фильма «Гений дзюдо». Вместе с Пашкой Левиным мы добыли самоучитель по самбо и устраивали тренировки в овраге, отрабатывая различные приёмы друг на друге. Хотя наши занятия и не были профессиональными, мы прилагали максимум усилий и со временем добились неплохих результатов в борьбе.

В то время наш одноклассник, Андрюха Кутилин, тоже занимался самбо, но в спортивной секции при институте МИФИ. Однажды мы решили посмотреть на профессиональные тренировки в его секции.

Тёплым сентябрьским днём, прижавшись к открытому окну спортзала, мы с жадностью наблюдали за каждым движением и командами строгого тренера.

Увидев нас, тренер подошёл к окну и, грозным тоном спросил: «Сорванцы, что вы тут делаете, отвлекая спортсменов от занятий?» Мы начали просить его взять нас в секцию, но он отказал, сказав, что группа уже сформирована, и предложил попробовать в следующем году.

Не растерявшись, мы с Пашкой на лужайке возле спортзала начали демонстрировать приёмы, изученные по самоучителю.Стараясь изо всех сил, мы демонстрировали броски и подсечки, доказывая, что можем сражаться не хуже опытных самбистов. Вскоре борцы и тренер с интересом стали наблюдать за нашим выступлением, обсуждая его между собой.

И вот, наконец, мы добились желаемого. Тренер подозвал нас к окну и сказал: «Завтра жду вас к четырём часам, не забудьте сменную обувь и спортивную форму». Мы были безумно счастливы — наша мечта сбылась, и мы вступили в лучшую секцию самбо в нашем микрорайоне!

Однако, как известно, между планами и реальностью часто лежит пропасть. Так и вышло в этот раз…

На следующий день я ждал Пашку у себя дома, чтобы вместе идти на тренировку, но он проспал и не пришёл. Я был так разочарован и сердит на него, что на следующий день мы подрались в школьной раздевалке, перед физрой. После этого наша дружба закончилась.

В шестом классе я оказался в цирковой студии, расположенной в доме культуры в Москворечье. Сначала нас было много, но через три месяца остались только самые упорные — около двадцати человек, среди которых были и те, кто занимался уже не первый год.

Мой опыт в борьбе, полученный благодаря самостоятельным тренировкам, не прошёл даром: всего через месяц занятий тренерша перевела меня во вторую группу, где тренировались уже более индивидуально.

В студии были и те, кто уже выступал на различных мероприятиях: жонглёры, иллюзионисты, акробаты… После нескольких месяцев занятий акробатикой Игорю Полякову и мне доверили номер «Юные акробаты Эксцентрики». Мы создавали на сцене атмосферу непринуждённого веселья: выбегали, кувыркались, исполняли забавные трюки и сценки. Реакция публики была бурной — наш номер пользовался успехом далеко за пределами дома культуры.

Тренер Светлана Владимировна и наш куратор Николай Николаевич из цирка, похоже, неплохо зарабатывали на выступлениях юных артистов.

Наступил момент, когда и нас начали включать в состав гастролирующих артистов, и мы стали частыми гостями в домах культуры и клубах Подмосковья. Однажды, нас автобусом доставили в подмосковный совхоз «Имени Ленина» вместе с группой эстрадных артистов.

Все были полны энтузиазма и готовы к успеху, но мой настрой резко изменился, когда я увидел пол сцены местного клуба — он был изрядно обшарпан и покрыт грязью, сразу же сказал «нет». Светлана Владимировна, разумеется, взбесилась, но я не отступал.

Светлана Владимировна, у нас же куча трюков, когда нужно лежать на полу или кувыркаться, особенно у меня. Что после этого будет с моей футболкой?» — с недоумением в голосе спросил я, поглаживая переливающийся узор цветка на своей футболке. Материал, покрытый мельчайшими блестками, играл на свету, создавая иллюзию мерцающей под лучами солнца живой воды.

Я выполнял роль нижнего силового партнёра, а худощавый Игорь — верхнего акробата. Он был моложе меня на два года и учился в четвёртом классе.

В общем, сколько бы тренерша ни грозила мне отчислением, на сцену я так и не ступил.

Занятия в цирковой студии оставили яркие следы в моей юности. Цирк захватил меня целиком, и я старался подхватить не только акробатические номера. Постепенно я научился жонглировать, уверенно шагать по канату, показывать элементы пантомимы и даже раскрыл для себя некоторые тайны фокусов.

Особенно завораживал меня номер иллюзионистов. В нём участвовали две девочки-близнецы тринадцати лет, одетые в волшебные красные платья, как из сказки. Всё начиналось с того, что поднятие занавеса открывало взору зрителей только одну из них, выступающую на фоне огромной, черной, пятиметровой ширмы.

Каждый раз, когда девочка исчезала за пятиметровой ширмой, аудитория затаивала дыхание, ожидая чуда. И вот оно происходило: почти сразу же она появлялась с другой стороны, держа в руках новый реквизит и готовая к следующему фокусу. Эта игра исчезновений и внезапных появлений заставляла зрителей гадать, как ей удаётся так быстро обойти ширму, не оставляя времени даже на миг сомнения.

Загадка держала всех в напряжении до самого конца представления, когда тайна была разгадана. На сцену вышли обе девочки, Оля и Дуся, близнецы, и стало ясно, как они умудрялись создавать иллюзию мгновенного перемещения. Этот интригующий фокус с участием близнецов неизменно вызывал восторг у публики, оставляя после себя воспоминания о невероятном представлении.

Моя история с цирком оборвалась, как только закончился шестой класс. Однажды мама с отчимом явились в нашу студию, где мама устроила настоящий скандал. Она обвинила Светлану Владимировну в том, что из-за занятий я стал хуже учиться, а группа якобы оказывала на меня дурное влияние.

Мне велели забыть про акробатику и цирк, и под давлением родителей я был вынужден прекратить занятия.

Лето я провёл на улице, завязав дружбу с Лёшкой Шадриным и Борькой по прозвищу Сява — так его звали из-за сплюснутого носа, напоминающего боксёрский. В этой компании правила игры были другими. Изучив блатные аккорды, мы играли на гитаре, засматривались на девчонок, не упуская момента их пощупать, а курение снова вошло в мою жизнь как незваный гость.

Впервые алкоголь я попробовал на дне рождения у Лёши. Вера Михайловна, его мать, личность знаменитая на всём Каширском рынке как умелая спекулянтка цветами, с хитринкой подливала нам домашнее вино, привезенное с теплых берегов Чёрного моря. Её связи охватывали всё побережье от Сочи до Крыма, и именно благодаря этим каналам, тетя Вера обеспечивала Каширский рынок самыми живописными и свежими цветами.

Сява и я, как настоящие мачо, сидели за столом, лакомились вином и пускали табачный дым кольцами в потолок. Хмель мягко обволакивал сознание, и я чувствовал себя по-настоящему счастливым — ведь теперь у меня были настоящие друзья, смелые и безбашенные, такие, кого на районе прозвали бы настоящей шпаной.

Так в моей жизни началась новая глава, полная ранее неизведанных чувств и впечатлений.

Ей богу, как в песне: «Но мне невинному тогда ещё, попались пьющие товарищи, на вечеринках в их компании, пропала молодость моя…»

Рецидивистами не рождаются, ими становятся…

Глава 4. Тени Матросской Тишины

Шёл 1976 год, эпоха брежневского застоя. В магазинах ещё можно было найти докторскую колбасу по два двадцать, водочку по три шестьдесят две, а рабочий люд потихоньку спивался, склоняясь к печальному утешению в бутылке. Золотые времена…

В этом году мне исполнилось семнадцать, и в моей жизни снова появился Колька Горбунов. Коль-Коля быстро завоевал статус лидера среди местной молодёжи. Неудивительно, ведь поддержка старших братьев, имевших за плечами судимости, добавляла ему авторитета. Мы с Николаем вновь нашли общий язык. К тому времени я уже окончательно отдалился от родительского дома и целыми днями пропадал на улице. В нашей компании собрались ребята, многие из которых уже успели познакомиться с жизнью за колючей проволокой.

Наша повседневность складывалась из бесконечных дней, наполненных вином, игрой на гитаре, прогулками с девчатами, тряской денег с пацанов из общежития, и снова вином. Мы были настоящей бандой малолетних отморозков, вызывающих страх и трепет у окружающих. Особенно выделялся Валера Шишов, более известный как Шиша. Этот парень, угловатый и высокий, словно горилла, уже успевший познакомиться с жизнью за решёткой, стал одним из наших неофициальных лидеров. Он делал нас мудрее, рассказывая о тонкостях жизни в колонии для малолеток. Но даже Шиша относился к Коле с особым уважением и осторожностью…

Так и наступил сентябрь. В общежитие, расположенное по соседству, прибыли новоиспечённые студенты ПТУ, среди которых были и девушки-лимитчицы, обучающиеся на маляров и штукатуров. А это значило одно: в наш район прибыло новое пополнение девчат, мечтающих о большой жизни в столице.

В тот роковой день мы хорошенько подвыпили и, взвалив на себя бремя веселья, отправились к общежитию, где, как обычно по вечерам, тусовалась молодёжь. Они были студентами одного и того же строительного училища на Варшавском шоссе и жили в том же общежитии, которое находилось в нашем районе. Нас, местных гопников, насчитывалось около десятка — все мы были навеселе и готовы к подвигам. В моих руках, как всегда, была гитара, и я с душой пел блатные куплеты: «Раз в Ростове-на-Дону я в первый раз попал в тюрьму…» — мой хриплый, переполненный дымом и алкоголем голос разлетался по округе. Случилось то, что случилось: между нашей братвой и студентами из общаги вспыхнул конфликт. Драка была жесткой. Мы были в меньшинстве, но наша сплочённость и дружба позволяли стоять горой. В те дни я был особенно ловок и резок в драках благодаря моим урокам акробатики. Растяжка давала мне преимущество, делая каждое моё движение неожиданным и точным.

Потасовка продолжалась минут пятнадцать, и внезапно на горизонте появились менты. Увидев милицию, пацаны разбежались в разные стороны — никому не хотелось завершить вечер в обезьяннике.

На последнем издыхании, душа в пятки, я мчался к пустырю за семнадцатым корпусом, надеясь ускользнуть от погони. «Ведь обычно менты в бурьян не лезут,» — успокаивал себя я. Пробравшись сквозь старый, заросший репейник, я на мгновение облегчённо вздохнул, думая, что вырвался. Но судьба решила по-другому: споткнувшись о большой камень, я кубарем покатился по земле, зацепив за одежду и волосы комья старого репейника…

На утро, к моему удивлению, я очнулся в камере, в обезьяннике. Голова раскалывалась, тошнило не по-детски, а в горле стоял невыносимый сушняк. Но настоящий ужас ожидал меня, когда я дотронулся до головы: мои волосы превратились в единую массу с комьями репейника, напоминая гриву льва после бурной ночи.

В семидесятых годах длинные волосы были на пике моды, и я не отставал от трендов.

Через время камера распахнулась, и меня позвали к дознавателю. Проходя мимо дежурки, я услышал: «Будем закрывать.» Без особого внимания к этим словам, я вошёл в кабинет, где меня встретил опер дядя Слава Кузнецов, закреплённый за нашим районом, а в углу за потёртым письменным столом, занятый бумажной работой, сидел дознаватель Гудилин, младший брат лучшей подруги моей матери.

«Ну что, Володя, будем тебя закрывать,» — начал дядя Слава, подавая мне постановление об аресте. «Распишись здесь. Сейчас ты будешь переведён в КПЗ. Матери твоей мы уже позвонили, так что пока ты здесь, она может принести тебе сигареты и сменную одежду. Доигрался, парень. Долго мы терпели твои выходки, а теперь ты сядешь не только за драку, но и за грабёж. Ребята из общаги подали на тебя тридцать два заявления о вымогательстве денег.»

«Добро пожаловать на нары!» — закатил громким смехом оперативник.

В КПЗ меня держали трое суток, всё это время я выдирал репейник из головы вместе с клочьями волос. К третьему дню причёска стала более-менее приличной. К этому времени мама успела принести мне сменную одежду и сигареты. Ожидание перевода в Матросскую тишину тянулось мучительно долго.

Двадцать пятого сентября, где-то около девяти вечера, дверь камеры внезапно распахнулась, и я услышал громкий вызов: «Беляев, на выход, с вещами». Сердце замерло в ожидании. Тюрьма… О, как много ужаса вкладывается в это слово. Кажется, будто это просто сочетание букв, но именно оно образует понятие, символизирующее ад на земле…

Передвижение к месту нового заключения было тихим и поэтапным. Каждый шаг казался вечностью, а сердце бешено колотилось в груди, предвещая новые испытания и лишения, которые ждали меня в стенах Матросской тишины. Мысли кружились в голове, пытаясь найти ответы на множество вопросов о будущем, которое теперь казалось таким неопределённым.

Собрав свои немногочисленные пожитки, я прошёл по протяжённому коридору КПЗ, вышел во внутренний дворик отделения и шагнул в автозак.

В воронке уже сидели шесть человек, слава Богу, нашлись свободные места. Я поздоровался с арестантами и присел рядом с парнем примерно моего возраста. Кроме меня из КПЗ вывели ещё двоих арестованных, все погрузились, и машина тронулась навстречу новой, неизведанной жизни…

Дорога в СИЗО оказалась утомительно длинной, машина прокатила по всей Москве, иногда автозак останавливался, звучал скрежет открывающегося замка, и к нам подсаживали новых арестантов. Это была повседневная практика: обычно так каждый вечер тюремные воронки собирают по Москве арестованных правонарушителей закона. В итоге внутри стало душно и тесно, машину плотно забили людьми, многие задержанные ехали стоя, упираясь руками в потолок, удерживая равновесие и наваливаясь на сидящих при каждом резком тормозе или повороте.

Через полтора часа машина остановилась, и конвоир, сидевший по ту сторону решётки, ехидно процедил: «Приготовьтесь на выход, ваша станция Бутырка». Как ни странно, я не услышал своей фамилии и подумал: «Ну конечно, меня повезут в Матросскую Тишину, там сидят малолетки».

Воронок тронулся, и спустя минут сорок новая остановка, и охранник назвал мою фамилию. К моему удивлению, больше никого не вызвали. Оказавшись в тускло освещённом коридоре, отделанном замусоленным желтоватым кафелем, я осмотрелся и почему-то подумал: «Как-то не тянет это заведение на Матросскую Тишину…». И оказался прав: это был ИВС (изолятор временного содержания), находившийся на территории Петровки, 38. «Зачем меня сюда привезли?» — размышлял я.

Иногда вместо тюрьмы тебя могут на несколько дней отправить на Петровку, и вот со мной случился именно этот сценарий.

Глава 5. Мыльная операция

В здании сборки меня продержали около двух часов. Здесь царили порядки значительно строже, чем в КПЗ. Началось все со шмона: раздеться донага, приседания, фотографирование в профиль и анфас, после чего меня отвели в душевую. Затем мне выдали изношенный до дыр матрас, увешанный следами времени, одеяло, алюминиевую кружку с ложкой и, после ещё одной тщательной проверки, увели в камеру. На часах была глубокая ночь.

Камера не превышала десяти квадратных метров. В одном из углов, за метровой перегородкой, находилась изношенная параша и умывальник. Вдоль стены у окна тянулись деревянные нары, а обеденного стола, как не бывало.

На нарах приподнялся седовласый мужчина лет пятидесяти, видно было, что его пробудил звук скрежета замка. «Дядя Боря,» — представился он. — «Располагайтесь, молодой человек. Похоже, нам предстоит провести вместе некоторое время в этих скромных покоях.» У сокамерника было превосходное настроение, видимо, одиночество ему порядком надоело, и появление нового собеседника было как нельзя кстати.

В эту ночь мы беседовали до четырёх утра, пока сон не начал брать верх над дядей Борей, и вскоре я услышал его тихое сопение.

Из нашего разговора я узнал, что он бывалый сиделец и нередко оказывался за решёткой. Дядя Боря поделился мыслью: если меня сюда привезли, значит, будут вешать глухаря. «У ментов полно нераскрытых дел, и они всегда ищут кого-нибудь, на кого можно было бы повесить глухаря,» — объяснил он.

Когда я упомянул, что состою на учёте у психиатра, дядя Боря дал мне совет подкашивать под дурачка на допросах, особенно здесь, на Петровке. Объяснял он это тем, что менты стараются избегать лишних проблем с невменяемыми, на которых сложно повесить вину за нераскрытые преступления.

На следующий день, спустя час после утреннего приёма баланды и проверки, меня вытащили из камеры и повели в следственный корпус. Мы долго спускались вниз, где-то на четыре или пять этажей, не меньше. «Знаменитый Петровский подвал,» — мелькнуло у меня в голове. Дядя Боря не ошибался.

В допросной комнате сидели два оперативника в чёрных костюмах, оба лет тридцати, с вычурно-хитрыми выражениями на лицах. Их голоса звучали мягко и уговаривающе, словно они пытались втереться в доверие, но их глаза выдавали истинные намерения.

Не успел я оклематься, как один из них, видимо, старший, начал уверенно навешивать на меня обвинения в кражах из табачных киосков, которые произошли в нашем районе полтора года назад. Оперативники мастерски вели разговор, так, что я сам начинал сомневаться в своей невиновности. «Тебе не отвертеться, парень. У нас есть свидетели, и скоро будет очная ставка,» — мрачно произнёс тот, что пониже, в то время как другой с угрюмым выражением лица кивнул в подтверждение его слов.

Мне также пояснили, что я могу сделать явку с повинной, тем самым облегчить свою незавидную участь. Срок мне обещали небольшой, если буду сотрудничать со следствием. В противном случае грозило получить «на полную катушку» — шесть лет. Таков был потолок по статье 89, части второй Уголовного кодекса РСФСР за кражи государственного имущества.

Вспомнив наставления дяди Бори, я решил избрать тактику шизоидного дебила и начал нести бред, связанный с голосом в моей голове. Заявил, что этот голос категорически запрещает мне подписывать бумаги, и тут же стал требовать, чтобы мне сделали укол магнезии, так как у меня внутричерепное давление и голова может лопнуть в любую минуту.

Продолжая вопить о своём состоянии, я уведомил оперативников о том, что состою на учёте у психиатра и настоял на встрече с ним.

Их реакция была неожиданной: они начали перелистывать моё дело, обнаружили выписку от психиатра, которую дознаватель Гудилин подшил в документы ещё в КПЗ.

Мои действия явно сбили их с толку, и их напор заметно ослаб. В итоге меня сопроводили обратно в камеру. По дороге я услышал предупреждение: «Подумай, парень. А то завтра отправишься в Матросскую Тишину к малолеткам, а там ой как не сладко.»

Вечер с дядей Борей пролетел незаметно. Хоть я и был в курсе многих вещей от своих друзей по району, всё равно не уставал расспрашивать его про тюремную жизнь, спрашивал, знает ли он, как вести себя среди малолеток и так далее.

Дядя Боря советовал: «Завтра, когда тебя этапируют в тюрьму, постарайся попасть сразу на больничку. Там камеры небольшие, сидят по три-четыре человека. Тебя посадят к малолеткам, там адаптироваться легче. Наберёшься опыта и поймёшь, что к чему.» Научив меня, как гарантированно попасть в больницу с подозрением на гонорею, дядя Боря поделился своим бесценным опытом.

Утром следующего дня, перед этапом, я с умыслом загнал тонкую полоску мыла, размером в пол спички, в уретру, протолкнул её насколько возможно глубже, готовясь к предстоящей инсценировке для тюремных медиков.

Дядя Боря наставил меня, что ни в коем случае не следует мочиться до того момента, пока я не покажу свою «болезнь» медицинскому работнику, которого на тюрьме именуют Лепилой.

И вот, Матросская Тишина. Нас, около шестидесяти человек, гоняют по сборке: сдача отпечатков пальцев, фотографирование в анфас и профиль, приседания, досмотр личных вещей, медосмотр.

Когда пришла моя очередь, лепила, не поднимая взгляд, спросила: «Что беспокоит?» Я, опустив глаза, еле слышно ответил: «Кажется, у меня гонорея.» Докторша, едва сдерживая усмешку, произнесла: «Ладно, покажи, что у тебя там.»

Спустя время, мыло в уретре размягчилось до состояния густой белой пены, внешне напоминающей гной. Лёгкое давление — и пена с радостью вырвалась наружу.

«Вот это да, похоже на триппер, парень!» — не скрывая удивления, констатировала лепила. «Будем тебя лечить.»

Проходя по бесконечным коридорам Матросской Тишины, слышалось постоянное щелканье ключей. Мимо проходили арестанты, сопровождаемые вертухаями, так называли конвоиров, баландеры, разносящие еду по камерам, женщины конвоиры в характерных зелёных кителях с красными нашивками на погонах. Всё это напоминало огромный, слаженный механизм, систему расчеловечивания, работающую без сбоев и по своим особым законам.

Благодаря хитроумному плану дяди Бори, я оказался в больничном блоке Матросской Тишины, где предстояло провести неопределённое время, далёкое от тюремных будней следственного блока для малолеток.

Глава 6. Операция 'Мечта'

Наступил 1973-й. Я тогда в седьмом классе «учился» — ну, как учился… Больше по улицам шлялся.

В том году мы с Лёшкой Шадриным разузнали, что в кинотеатре «Мечта» можно смотреть фильмы совершенно бесплатно, и сколько душе угодно. Секрет был в том, что потолок там подвесной, и он заканчивается прямо у экрана. Нужно было только забраться на чердак, промчаться по боковым проходам и аккуратно, чтобы не шуметь, устроиться возле края потолка. Так ты оказывался в зале, только сверху. Можно было даже наклониться, чтобы разглядывать зрителей, сидящих в первых рядах.

Фильмы там крутили один за другим, до тошноты, потому что сеансы повторялись каждые два часа, а новинки — раз в неделю. Нам это особо не мешало, только вот экран был так близко, что лица на нём растягивались в длину, как в кривом зеркале.

Вместо школьных будней я наведывался к Лёше. Его старики до вечера работали, так что дома его ждали свобода и беззаботность. Родители у него были свободомыслящие: не только разрешили ему курить, но и сами для него сигареты покупали. А когда наступали праздники, могли и водочкой щедро угостить, чтобы праздник запомнился.

После каждой болтовни на разные темы и пары выкуренных сигарет мы регулярно направлялись к автобусной остановке. Садились на 164-й автобус и через пару остановок оказывались в Москворечье. Оттуда всего пять минут ходьбы — и перед нами открывалась цель наших походов: «Бесплатный кинозал» для таких же прогульщиков школы, как и мы.

Со стороны задней части кинотеатра к стене здания тесно прижималась пожарная лестница. Её нижнюю часть обшили досками, чтобы ограничить доступ любопытствующих на крышу. Но нас, конечно, это не останавливало. Я всегда помогал Лёше взобраться ко мне на спину, затем он хватался за лестницу и подтягивался. Следующий шаг — он становился на небольшой кирпичный выступ и тянул меня за собой.

Таким образом, поднимаясь по внутренней стороне лестницы и опираясь спиной о стену, мы с лёгкостью преодолевали заколоченный участок. Без особых усилий мы оказывались на крыше кинотеатра, откуда через всегда открытое смотровое окно проникали на чердак.

В «Мечте» мы зависали по пять-шесть часов, теряя учебное время, а потом направлялись обратно к Лёхе. Я забирал свой портфель и, как будто всё было в порядке, возвращался домой. Там меня всегда ждала бабушка, готовая накормить меня обедом. Школьные задания я как правило игнорировал, и когда бабушка интересовалась: «Внучок, что вам задали на сегодня?» — я отвечал: «Ничего не задавали, бабуля.» Или говорил, что надо почитать что-нибудь из литературы. В такие моменты я брал книгу, открывал наугад страницу и начинал читать вслух, пропуская три-четыре строки после каждой прочитанной. Этот метод я окрестил «ускоренным чтением». Бабушка, не зная грамоты, ничего не понимала из прочитанного мной.

После «ускоренного чтения» бабушка всегда кивала, улыбалась и говорила: «Ну ладно, внучек, вот и умничка». И мы с ней садились за обед. Её блюда были просты, но каждый раз казались вкуснее всего на свете. После обеда я обычно отправлялся на улицу, встречался с ребятами и до вечера пропадал без вести, поглощённый уличными играми и разговорами о кино, которое мы видели в «Мечте».

Учёба ушла на второй план. Мои оценки были далеко не идеальными, но жажда приключений оправдывала всё. Через полгода наши безбилетные посещения «Мечты» не остались незамеченными. Администрация кинотеатра, узнав о нашествии кинолюбителей, не поскупилась на доски и гвозди. Смотровое окно, через которое мы проникали на чердак, было надёжно заколочено, обрубив тем самым путь к нашему бесплатному кинозалу.

В те годы я был очень активным, как сейчас говорят, гиперактивным или нервным подростком. Мать очень часто лупила меня, причём бывало по принципу: что в руках, то во лбу. Обычно, почуяв, что сейчас мне отвесят люлей, я пулей летел в маленькую комнату и забивался под старую деревянную кровать, а тем временем мама безуспешно пыталась извлечь меня оттуда, тыкая шваброй в проём между кроватью и полом.

Я же тем временем начинал ковырять пальцем нос до первой крови. У меня был слабый нос, и за минуту, другую, появлялась кровь, и сразу после такой «экзекуции» я выползал из-под кровати и жаловался:

«Мам, у меня кровь из носа пошла…» — Не забывая при этом пустить слезу.

Этот трюк я придумал ещё давным-давно, начиная с четвёртого класса. Как только мать видела кровь, её настроение мгновенно менялось: злость улетучивалась, и меня отпускали на улицу. Однако частые кровотечения из носа вызвали беспокойство у родителей, и мама решила отвести меня к невропатологу в детскую поликлинику.

В кабинете врача я немного приврал, рассказав, что однажды, гуляя по торфяным болотам в деревне, я увидел чёрта. Этот рассказ оказался роковым: меня поставили на учёт с диагнозом «психопатия и повышенное внутричерепное давление». Всё это произошло ещё в четвёртом классе, после чего, следуя совету доктора, меня отправили в летний санаторий в Сокольниках, предназначенный для детей с нервными расстройствами.

Глава 7. Приключения фарцовщика Вовки

В больнице я пролежал около 40 дней. Слава богу, что не попал на буйную половину, где лежали реактивные больные, мычащие по ночам и взрывающиеся гневными припадками. Реактивные были и в нашем отделении, но они были безобидны. Некоторые подростки издевались над ними, иногда отбирая сладости, принесённые родственниками. Видеть, как бедняг травили и унижали, было отвратительно. Эти издевательства оставляли горький осадок и только усиливали моё желание поскорее выбраться из этого мерзкого места.

Конечно, в это время мама баловала меня. Приезжала каждые выходные, приносила бутерброды с икрой и севрюгой, и я каждый раз умолял её забрать меня отсюда. Меня никто не обижал, я сам мог кого угодно обидеть, но дни тянулись очень медленно. Неприятное сонное состояние от аминазина и исколотая задница после магнезии рождали во мне глубокую ненависть к этому заведению.

В больнице лежали разные подростки со всей Москвы, у каждого своя судьба, своя история, своя трагедия.

Вскоре я подружился с одним парнем с Автозаводской, его тоже звали Вовкой. Он был фарцовщиком и промышлял у ГУМа, хотя ему в то время ещё не было и пятнадцати лет.

По его рассказам, он был очень опытным фарцовщиком. Вовка рассказывал мне, что в основном занимался жвачкой, которой в то время в СССР практически не было. Он выменивал её у иностранцев, в основном у гостиницы «Интурист» или в ГУМе, на офицерские кокарды, купленные тут же рядом в Военторге по двадцать копеек за штуку.

В нашей школе в то время тоже продавали жвачку. Мой одноклассник Сашка Ермак брал по рублю за пластинку ментоловой или фруктовой резинки. Благодаря этому Александр имел карманные деньги, да ещё какие! Для меня по тем временам это казалось целым состоянием.

Мозги у меня работали всегда на опережение, я быстро понял, что дружба с тёзкой может принести немало выгоды и предложил ему заняться совместной продажей жвачки в нашей школе.

Вовка сразу воспринял моё предложение с энтузиазмом, сказал, что будет отдавать мне жвачку по рублю за пачку, а сверх того — моя прибыль. Условия были более чем привлекательны, и мы пожали руки в знак согласия.

После выписки из больницы я с нетерпением ожидал звонка от Вовки, но прошло три месяца — тишина. Сначала я разочаровался, подумал, что тёзка просто хвастался, чтобы казаться круче. Однако внезапно он всё же объявился, позвонив мне домой. Мы договорились встретиться на следующий день.

Когда мы встретились, Вовка объяснил, что после моей выписки ещё три месяца пролежал в больнице и только недавно вернулся к делам. В его руках был портфель, который он предложил мне открыть. Внутри оказалась куча жвачки — я такого количества никогда не видел! Было как минимум пять разных сортов.

Мы пересчитали пачки, договорились о цене, и я обязался вернуть деньги через месяц после продажи. Вовка уехал, а я принялся за реализацию нашего плана.

Жвачка разошлась за две недели — как только в школе разнеслась весть, у меня образовалась очередь желающих. В итоге у меня оказалось почти 250 рублей. С такими деньгами я уже мечтал о взрослом велосипеде.

Через месяц Вовка приехал за деньгами. Мы договорились о следующей партии, но он больше не звонил. Позже, уже в тюрьме, я встретил парня с Автозаводской, который знал Вовку. От него я узнал, что моего друга арестовали за фарцовку, у него дома нашли 200 долларов, и ему дали шесть лет.

После этого я решил, что смогу сам заниматься фарцовкой жвачки.

Полученную прибыль от сделки с жвачкой я потратил довольно быстро. Для себя успел купить отличную чехословацкую гитару тёмно-вишнёвого цвета. В комиссионке отдал за неё восемьдесят пять рубликов. В то время вся молодёжь бредила битломанией, во многих школах ребята создавали музыкальные группы, подражая легендарным Beatles.

В тот год я тоже, будучи самоучкой, неплохо научился играть на гитаре и уговорил друзей создать музыкальный квартет. Вместе с Серегой Тихоном бегали на внеурочные занятия по труду, где по договорённости с учителем труда мы выпиливали корпуса для будущих электрогитар.

У Тихона дома у нас была база. Его мать, придя с работы, выпивала пару бутылок пива и отправлялась спать, а мы тем временем строили стратегические планы на наш будущий ансамбль и репетировали на простых гитарах. Его мать по молодости отсидела пять лет, что за трагедия — я не знаю, но она всегда была спокойной и под градусом. Работала она в кулинарном цехе и частенько припрятывала котлетки для дома. На кухне часто стоял вкусный запах жареных люля-кебаб. Одинокой женщине было нелегко растить двоих детей. Своего отца, как я понимаю, мой друг Тихон никогда и не видел. Вот и пристрастилась тётя Зина к пивному алкоголизму от одиночества и нелёгкой женской доли — частенько можно было заметить её с бутылкой пива в руке, которая стала её постоянным спутником. Поскольку мой друг, фарцовщик с Автозаводской, больше не звонил, я решил поделиться с друзьями своим опытом работы с Вовкой и предложил самим заниматься фарцовкой.

Ребята не поддержали моего способа наживы и предложили собирать бутылки, чтобы сдавать их по 12 копеек за штуку в приёмке посуды. Такой бизнес меня никак не устраивал, и я решил закрутить это дело с другими пацанами. В подельники ко мне присоединились мои одноклассники: Пашка Берсенев и Лёшка Сучков — ребята из другой среды, но они тайно вынашивали такую же идею, им не хватало духа на подобный поступок, и тут появился я, известный школьный хулиган и задира.

Словом, ребята сразу согласились с моими планами. План был такой: выезжаем в центр, в Военторге покупаем кокарды для головных уборов офицерского состава по 21 копейке и рвём в ГУМ к фонтану. Там находится отдел сувениров для иностранцев, и на выходе из сувениров предлагаем купленное. Я объяснил ребятам, что иностранцы падкие на кокарды, об этом узнал от фарцовщика Вовки. Лёшка добавил: «У меня есть много значков с советской символикой, я их тоже с собой захвачу». На том и порешили.

В назначенный день мы утром отправились в центр Москвы. Добравшись до Военторга, втроём, по очереди, купили по 7 кокард и двинулись в ГУМ. В универмаге мы разбились на две группы: я и Пашка отправились к отделу сувениров, а Лёшка остался в резерве, наблюдая за нами со стороны. Потусовавшись немного, наконец дождались группу иностранцев, выходящую из отдела сувениров — их было человек пятнадцать, не меньше.

Зажав в руке кокарду, я ринулся в центр толпы и со словами «чьюнг гам, каугуми» поочерёдно стал предлагать иностранным дяденькам и тётенькам армейские кокарды. К моему удивлению, один из иностранцев взял кокарду и взамен положил целую пачку фруктовой жевательной резинки.

Тот факт, что мы на верном пути, ещё больше воодушевил меня. Я убрал жвачку в карман и через дырку переместил её в подкладку куртки.

Чуть погодя, достав новую кокарду, снова стал предлагать иностранцам. Между тем, я заметил, что Пашка тоже не дремлет; он также без проблем совершил первый обмен. Иностранцев становилось всё больше, они о чём-то говорили, улыбаясь и показывая на нас. Кто-то даже сфотографировал нас, но мы не обращали внимания. За 20 минут мы избавились от первой партии наживки для иностранцев и быстрым шагом поспешили к выходу, оглядываясь по сторонам.

Загрузив Алексея своими трофеями, я отослал его с ценным грузом к метро на площадь Свердлова дожидаться нас, а сами тем временем, забрав последние значки, отправились совершить последний обмен у новой группы иностранцев. Мы стояли в центре ГУМа, рядом с фонтаном, и клянчили жвачку у иностранцев. Буржуи не жадничали: кто давал пачку, кто — две, кто высыпал горсть жевательных кубиков. Я еле успевал заталкивать их за подкладку, но вот кокарды закончились, оставались ещё значки с советской символикой.

Я выгреб их из кармана, держа в раскрытых ладонях, и приговаривая волшебные слова: «чьюнг гам, каугуми», ходил по кругу и предлагал иностранцам. Те выбирали понравившиеся значки и взамен бросали резинку.

С довольными лицами мы двигались к выходу из универмага, и вот, до двери оставалось метров пятьдесят, как я почувствовал, что кто-то сильно схватил меня за руку выше локтя. Повернувшись, я увидел рослого мужика в сером плаще. Он крепко держал нас за руки и со словами: «Ну что, шантрапа, вы совсем обнаглели. Я долго наблюдал за вами. Пойдёмте, будем разбираться», потянул нас вперёд, и мы тронулись к центральному отделению милиции.

По дороге я попытался вырваться из цепких рук штатского, но не тут-то было; он только сильнее сжал мою руку, продолжая держать. В отделении нас отвели в детскую комнату милиции. Там вывернули наши карманы и конфисковали жвачку. Слава богу, что большая часть была за подкладкой, которую менты найти не смогли.

В отделении нас продержали около полутора часов, записали и проверили личные данные, заставили написать объяснительные и отпустили, заявив, что обязательно сообщат школу, и нам придётся краснеть на общем собрании.

Вернувшись домой, первым делом мы отправились к Алексею, который ожидал нас в подъезде. Рассказав про наши приключения, мы принялись делить добычу.

Глава 8. Необычные пациенты тюремной больницы

Корпус тюремной больницы отличался от общего вида тюремных коридоров. Здесь было почище, больше света, чувствовалось, что стены недавно покрашены. Видимо, администрация следила за состоянием больничного отделения Матросской Тишины.

Вертухай подвёл меня к камере с номером 3.2, открыл её, и я шагнул в новые университеты моей жизни — началась эпоха тюремно-лагерных приключений.

В камере сидел подросток, лет семнадцати, упитанного вида.

«Привет, я Елизар с девятого крыла,» — проговорил он.

«Здорово, я Владимир, только что с Петровки прибыл,» — важно выпалил я, пытаясь придать больше весу своей персоне.

Дальше завязался простой пацанский разговор. Мы говорили на разные темы: кто где живёт, за что загремел за решётку и т. д., словом, произошло обычное знакомство, никаких прописок и малолетней жести. Я был рад такому знакомству, ведь мой сокамерник до больнички уже посидел в камере с малолетками, а значит, мне есть чему поучиться у него о правилах поведения в обществе несовершеннолетних преступников.

Елизар был доставлен в больницу с девятого крыла малолетнего корпуса. В середине семидесятых прошлого века девятка считалась образцово-показательным крылом в СИЗО Матросская Тишина. Обычно общественные комиссии, почётных гостей или прокурорско-надзорную службу направляли туда. Полнейшая показуха царила в то время, впрочем, как и сейчас…

Мой сосед был парнем не промах. Он практически по всему телу натыкал остро заточенным карандашом кучу прыщей. В паховой области и подмышками красовалась красная сыпь, смахивающая на чесотку. Каждые три дня Елизар обновлял свою мастырку, не забывая при этом смачивать прыщи раствором солёной воды для лучшего закрепления результата.

Это было сделано мастерски — даже тюремная врачиха, немало повидавшая на своём веку, приняла этот трюк за инфекционное заболевание кожи. Результат — немедленный перевод в инфекционное отделение следственного изолятора. Я тоже купился на развод моего сокамерника, вначале старался держаться от него на расстоянии, ведь чесотка заразная болезнь, кому охота две недели мазать тело серной мазью с неприятным запахом.

Камера была обшарпанной и небольшой: вдоль стен четыре кровати, пару тумбочек, прибитый стол с лавками. Напротив двери умывальник с парашей — вот и вся утварь.

Утром следующего дня, после завтрака, дверь камеры распахнулась, и в помещение вошли дежурный с корпусным. Корпусный держал в руках небольшую доску, напоминавшую лапту, и отмечал на ней численность подследственных.

«Привыкай, Вован, это утренняя проверка. Будет ещё и вечерняя,» — шепнул мне на ухо Елизар.

После проверки меня вызвали к врачу. Проходя по светлому коридору, вдруг раздался женский голос:

«Эй, красавчик, откуда будешь?»

Оглянувшись, я заметил молодое женское лицо, выглядывающее из кормушки камеры 3.4. Окошко для подачи пищи было открыто — баландер собирал посуду из женской камеры.

«С Ленино Дачного,» — выпалил я, слегка растерявшись.

«Пацан, зацени сеанс!» — с диким смехом девушка распахнула больничную пижаму и вывалила в кормушку обнажённую грудь.

Я вздрогнул от неожиданности, выпалив инстинктивно: «Кайф!» В следующий момент почувствовал острую боль в районе правой лопатки — вертухай с силой ударил меня металлическим ключом в спину.

«Эй, шлюхи, отваливайте от кормушки, грязные сифилички! Не наелась ещё? В карцер хочешь?» — крикнул он в сторону женской камеры.

«А тебе, малолетка, быстрее шевелись, пока тебя в стоячий бокс не определил…»

Вернувшись от врача, я сразу же взахлёб начал рассказывать Елизару о произошедшем в коридоре.

Сокамерник засмеялся:

«Это Роза, она всегда такие номера устраивает.»

«А вообще, там, в женской хате, все с сифилисом.»

«Вот такие у нас весёлые соседи.»

В больнице кормили действительно хорошо, особенно нас, малолеток: котлета на обед, рыба на ужин, белый хлеб с кусочком сливочного масла на завтрак и пять кусочков растворимого сахара в день. Подследственным разрешалось получать передачи до пяти килограмм раз в месяц. Также можно было что-то купить в ларьке на десятку раз в месяц, если на лицевом счету были деньги.

Дни пролетали быстро. От сокамерника я многому научился: он рассказал, что в камерах обычно по восемь несовершеннолетних и всегда один взрослый, которого звали «Взросляк». В камерах до обеда занимались работой, например, склеиванием конвертов, и за месяц можно было заработать до трёх рублей, которые зачислялись на личный счёт.

Прошло пару недель, и в нашу камеру перевели ещё двух ребят: одного из Тушина — Витю Башмака, а второго — Толика, который был с Автозаводской, почти моим земляком. Витя попал сюда со свободы, а Толик — второход с малолетки.

Сидеть вчетвером стало веселее. Толик уже отбыл полтора года в Можайской колонии общего режима и был освобождён шесть месяцев назад. По вечерам он делился с нами знаниями о понятиях и жизни в колонии. Мы слушали его, затаив дыхание, впитывая каждое его слово.

Однажды, после отбоя в 22:00 под гимн Советского Союза, наша беседа была неожиданно прервана. «Что за базар после отбоя?!» — визгливо крикнула молодая охранница. В ответ я, не думая, выдал строчку матерной брани в её адрес.

После моих слов наступила тишина, но ненадолго. Спустя десять минут в камеру ворвались шесть охранников со сборки, агрессивно махая дубинками — «Весёлые ребята», как их называли за особую жестокость. Их вид напоминал боевых быков, готовых в любой момент наброситься на противника.

Они уложили нас на пол, и я почувствовал, как кто-то из охранников жестоко ударил меня дубинкой по спине. Боль была адская, но я вытерпел, не издав ни звука. Потом один из них вытащил меня в коридор, где продолжали бить дубинками, гоняя по коридорам больницы.

Когда мы оказались в другом корпусе, меня заставили переодеться в тюремную хлопчатобумажную робу. После смены одежды меня втащили в камеру.

«Доигрался, теперь в карцере!» — раздался голос в моей голове.

Глава 9. Пять дней в ледяном аду. Карцер

Карцер сразу впечатлил и охладил мои героические порывы. Помещение было маленьким, всего шесть квадратных метров. Шероховатые стены, выкрашенные в белый цвет, под ярким светом дневной лампы и пронизывающим холодом, создавали ощущение, будто ты оказался в морозильнике, покрытом грязным желтоватым льдом.

К одной из стен были прикреплены подъёмные нары, которые каждый вечер в 22:00 опускали для сна. Перед отбоем охранник проходил мимо камер и отсоединял замок, крепящий деревянную платформу к металлической скобе, выступающей из стены.

Отбой уже был объявлен, так что я лег на нары и попытался уснуть. Но спать не получалось — было жутко холодно, до такой степени, что зубы стучали друг о друга, издавая барабанную дробь. В камере явно было не более шестнадцати градусов. Скрючившись в комок, я натянул застегнутую куртку на согнутые колени, создавая таким образом подобие кокона, и начал глубоко дышать внутрь, пытаясь согреть созданное таким образом пространство.

Было так холодно, что с каждым выдохом в воздухе сквозило едва заметное облачко пара. К этому холоду невозможно привыкнуть, когда на тебе только тонкая тюремная роба — куртка и брюки из хлопка, а в ботинках — босые ноги…

«Боже мой, это же ад, пять суток в карцере…» — вертелись в голове мои мысли, бесконечно кружась по замкнутому кругу. «Надо попытаться расслабиться, может, тогда немного потеплеет», — размышлял я.

Не знаю, сколько времени прошло, но, видимо, я на мгновение задремал, когда вдруг взревело радио на всю мощь, разнося по камере гимн Советского Союза: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки Великая Русь…» — доносилось из динамика.

Радио было вмонтировано в нишу над железной дверью и защищено квадратной решёткой.

«Не может быть, уже подъём, шесть утра? Но я же только что лёг…» — подумал со злостью. Но пришлось вставать, так как дверь распахнулась, и корпусной вошёл, чтобы закрепить нары к стене.

«Поднимайся, малолетка, пора на оправку», — просипел он прокуренным голосом.

Выйдя в коридор и пройдя двадцать метров, я оказался в помещении, которое с трудом можно было назвать туалетом. В полу зияло пять круглых дыр для опорожнения, напротив — три умывальника жёлто-ржавого цвета. В сортире стоял зловонный запах, а стены от конденсата покрывались каплями воды. Здесь было так же сыро и холодно, как и в камере.

Едва я присел на корточки, как услышал за спиной неприятный скрежет, напоминающий звук битого стекла. Вертухаи в Матросской Тишине освоили этот трюк — специально проводили тяжёлым железным ключом под углом по металлической двери, вызывая страшный скрежет и звук битого стекла.

«Ты там скоро? Оправка окончена, давай, в камеру!» — заорал надсмотрщик.

«Подожди, начальник, я ещё не начал, а ты уже подгоняешь», — раздражённо ответил я.

«Меня не волнует, заканчивай скорее, здесь не курорт», — продолжал он.

Пытаться справить нужду, сидя на корточках, когда за стеной охранник торопит тебя, — это не только бесполезно, но и унизительно. Невозможно сосредоточиться, когда тебя постоянно подгоняют, и любое усилие становится тщетным.

После оправки, около семи утра, принесли баланду — тюремную еду. Мне выдали суточный запас чёрного хлеба, 400 грамм, и черпак каши с овсом. Каша была похожа на свеже вырванную блевотину. Эти помои не шли ни в какое сравнение с едой, которой нас потчевали в больнице.

— «А ложка где?» — поинтересовался я у баландёра.

— «А ты кашу хлебом черпай, корочкой, в карцере ложки не полагаются», — ответил он.

Минут через пятнадцать кормушка снова открылась, и я услышал:

— «Кипяток будешь?»

С кашей уже было покончено; я уселся на деревянный квадратный пенёк, подставку для нар, и принялся жадно грызть вязкий, сырой, чёрный хлеб, который напоминал большой кусок тёмно-коричневой глины, запивая его горячей водой, стараясь согреться.

Забегу немного вперёд: такой хлеб, кашу или щи давали не только в карцере. Это была обычная повседневная еда для всего следственного изолятора «Матросская Тишина», за исключением того, что в карцере еда подавалась по пониженной норме. Хлеб был такой плотности, что если оторвать кусок, немного его размять и бросить в стену, он прилипнет и будет висеть вечно.

На обед отмерили миску щей из кислой капусты, в которой, помимо капусты, плавало пара половинок подгнившей картошки с чёрными, неочищенными глазками после машинной чистки, и снова кипяток.

Я сидел, превратившись в животное, хлебая щи через край миски, старательно загребая коркой хлеба капусту.

На ужин была перловка и опять кипяток; баландёр мастерски отмерил положенный черпак каши и захлопнул кормушку.

В девять вечера корпусной закричал в коридоре: — «Оправка!» — и стал выводить поочерёдно арестантов, сидящих на киче.

Время в карцере тянулось очень медленно. На улице стоял октябрь, и казалось, что стало ещё холоднее. Целыми днями я пытался ходить, приседать, делал различные отжимания, чтобы как-то согреться в этом аду. Но физические упражнения помогали лишь на короткое время; низкокалорийная пища и сырой холод брали верх, и снова начинался мандраж.

Хорошо, что я был малолеткой. Первый раз мне дали пять суток — это потолок для малолеток. Несовершеннолетних в карцере кормят каждый день, хоть и по пониженной норме. Если бы я был на пять месяцев старше, то получил бы десять суток — такой максимум для взрослых, и кормили бы через день: день лётный, день пролётный, обычно так шутили арестанты. Впрочем, это мне ещё предстояло пройти и не раз…

Последний день тянулся очень медленно. Сидя, скукожившись на пеньке, я ждал отбоя, ведь меня закрывали на киче после него. Самое большое желание было согреться. За эти пять суток я так и не сходил нормально по-большому; желудок ныл от изжоги, сильно тянуло низ живота. Глаза горели от недосыпа, голова гудела, отдавая пульсацией в височную область. Мой вес явно уменьшился на несколько килограммов. Моё первое пребывание в тюремном карцере завершалось.

И вот наступил праздник — свобода!

В 22:30, возвращаясь в больничную камеру с необычным чувством, я как будто оказался вновь на свободе. Какое это классное ощущение! Ликованию не было конца.

В камере на больничке уже не было Толика-второхода; Елизара тоже подняли на девятку. Оставался Витя Башмак и новый парень по имени Александр, страдающий сильным псориазом, увешанный красными бляшками по всему телу.

У Витьки недавно была дачка: мама принесла передачу, и мы устроили праздник живота!

Через неделю после карцера пришли результаты моего медицинского обследования. К счастью, гонореи не обнаружено, что стало облегчением для всех. Мыло, которое я использовал, чтобы создать иллюзию инфекции, не было распознано. Жизнь в больничном отделении продолжалась. В нашей камере появился бывший боксёр — вполне нормальный парень, который на прогулках делился с нами хитрыми приёмами.

Больному псориазом выдали большую двухлитровую пластиковую коробку с мазью, от которой распространялась неприятная вонь. Вся наша камера начала пропитываться этим запахом. Витя Башмак не переставал наезжать на «прокажённого» из-за вони, теперь постоянно присутствующей в нашем тюремном помещении. Жизнь текла своим чередом, без каких-либо приключений. Желание снова оказаться на киче не возникало ни у кого.

Прошло пару дней, после завтрака открылась кормушка, и мне сообщили: «Беляев, собирай свои вещи, через час на выход.»

И вот, опять меня гоняют по сборке: шмон, баня, каптёрка, временные камеры, похожие на трамвай. После двухчасовой беготни, сдав свою гражданскую одежду на склад, переоделся в серую робу, лагерные коцы и, держа в руках матрас и баул, я шагал по малолетнему корпусу, расположенному отдельно внутри территории тюрьмы «Матросская Тишина».

Глава 10. Картонажка

Четвёртое крыло — это «Картонажка», так в народе малолетки окрестили четвёрку. Вот я и стою перед камерой с номером 4.5, ладони потеют, а нервы натянуты до предела. Этот момент — самый тревожный для каждого малолетки: первый шаг в камеру. Какие там испытания ждут меня? Кто эти парни внутри? Корпусной распахнул дверь, и я переступил порог.

Едва дверь за мной захлопнулась, я бросил «Привет, ребята», и в ответ прозвучали доброжелательные голоса. Камера была неожиданно просторной, где-то около тридцати квадратных метров. Вдоль правой стены располагались четыре двухъярусные шконки, и одна из них была свободной. Я сразу же занял её, кинув свой матрас, а потом продолжил осмотр помещения. Со стороны угла, где стояла параша, была ещё одна отдельная двухъярусная шконка, свободная от постояльцев.

«Значит, опущенных нет», — подумал я.

В центре помещения возвышался длинный стол с лавками по бокам, рассчитанный примерно на десять человек. Между окнами, защищёнными решётками, висела большая полка для продуктов. Стены имели успокаивающий темно-синий оттенок.

Атмосфера в камере была мирная, без приколов и прописок. Я рассказал, что поднялся с больнички, что уже успел побывать на киче и опять на больничке. Разговор шёл легко, в основном мне никто ничего не объяснял, многое я уже почерпнул от Толяна-второхода, да и на воле половина моих друзей побывала в местах не столь отдалённых. Если мне было нужно, то задавал вопросы, и мне разъясняли.

В камере, в левом углу на нижней шконке, сидел взросляк, его звали Юра, на вид ему было лет пятьдесят. Не знаю, как он попал к малолеткам. Тайна, покрытая мраком…

Юра сидел уже четвёртый раз. Пацаны знали — к малолеткам обычно сажают взрослых, в основном первоходов. Взросляк этот был весёлым парнем. Он научил нас отплясывать чечётку, да и каждый вечер за ужином рассказывал нам про зоны и арестантов.

Что касается механизма отбора взрослых на малолетний корпус, то было примерно так: некоторым подследственным по прибытию в СИЗО предлагали пойти старшим к несовершеннолетним, следить за порядком, а может даже и постукивать. Сам, правда, никогда не был в их шкуре, так что точно не скажу. По всей малолетке было около восьмидесяти взрослых, сидящих по всем девяти крыльям малолетнего корпуса.

Рядом с Юрой, в одном проходе, сидел упитанный парень, небольшого роста, весь синий, в наколках. Звали его Витя, легенда малолетних преступников в середине семидесятых. Он сидел под следствием уже полтора года. Витя «Колесо» — его погоняло. Он и правда был круглый как колесо… Витю знала вся малолетняя тюрьма Матросской Тишины.

Рядом с ним сидел Коля, его тогдашний дружок, такой скользкий тип, еврейчик с подхалимажем. Всего в камере вместе со мной обитало восемь человек, семь малолеток и один взрослый. В первый вечер я познакомился со всеми пацанами. Проговорив до отбоя, я знал уже многое, также узнал, почему четвёрку малолетки называли Картонажкой.

Оказывается, на четвёртом крыле подследственные работали, клеили коробки, и для этого всех водили в специальный цех, где стояли длинные специальные столы для сборки коробок. Там собиралось до семидесяти человек. По желанию взрослые тоже могли там работать, чтобы иметь деньги на лицевом счету.

Малолетки работали по всем корпусам для несовершеннолетних, на всех девяти крыльях, только в отличие от картонажки, на других этажах работали в камерах. Там клеили конверты, и за это даже приплачивали. На конвертах — по трёшке в месяц, а на коробках платили больше, до шести рубликов.

Узнал я также, что в камере нет шныря, и дежурят по очереди, исключение было у взрослого и у Вити Колеса, он был в большом авторитете. Ещё мне объяснили, что все дачки и ларьки идут на общак, что хавчик делится поровну на всех, независимо от того, приносят тебе родственники посылки или нет. Прям «Коммунизм», а не тюрьма…

После отбоя разговоры все стихли, я после шмонов и пробежек по сборке сильно устал и мгновенно провалился в глубокий сон.

В шесть утра следующего дня прозвучал во всю мощь ненавистный гимн Советского Союза.

Когда тебя будят в шесть утра, да ещё каждый день включают радио на всю громкость, стоящее за решёткой над дверью, а ты не можешь отключить его, то в тебе начинает накапливаться раздражение, которое со временем кристаллизуется и превращается в лютую ненависть.

Утром на завтрак всем дали маринику — баланду из переваренной рыбы, щедро заправленной томатной пастой, пайку белого хлеба, сахар и чай. Дежурный сокамерник, заточенной под нож тюремной алюминиевой ложкой, порезал колбасу из очередной посылки и разложил сахар по порциям. Сокамерники весело застучали вёслами, уплетая тюремную баланду. Обычно запах от мариники был слышен по всей тюрьме. Практически каждое утро на завтрак давали это варево, от которого вскоре у меня начала проявляться изжога, о которой я ранее даже не подозревал.

После завтрака стали собираться на работу.

На картонажке нас рассадили за столы, и жизнь впала в рутину. Честно говоря, клеить коробки, такой труд мало кого мог обрадовать: работа однообразная до уныния, каждый день — как копия предыдущего. А запах в цеху — тяжёлый и неприятный от казеинового клея, витал в воздухе, словно напоминание о безвыходности нашего положения. Курить было воспрещено, и каждая минута тянулась как вечность, пока не наступала долгожданная прогулка.

В одиннадцать часов работу закончили, и целая толпа малолетних арестантов отправилась в общий прогулочный дворик на крышу.

На прогулке нас было человек восемьдесят, включая взрослых с каждой камеры. Я знакомился с разными пацанами, всматривался в лица, всё надеялся встретить кого-нибудь из знакомых, но это случилось только через четыре месяца. Первый день моего пребывания на четвёрке ничем примечательным не отличился.

Малолетка отличается от взрослого режима разительно: там больше безголовых отморозков. Думаю, что большинство становятся опущенными на малолетке из-за беспредела. Если ты не постоишь за себя, пасанёшь или спустишь кому-то, то тебя будут чморить, и в результате можешь оказаться в стойле или пойти на суицид.

Есть поговорка, которая чётко характеризует, как надо вести себя там: «Всех грызи или лежи в грязи».

Помню, как среди малолеток существовал такой прикол, очень похожий на то, как мы делали в детстве. Помните, была такая фраза «За испуг — саечка»? Думаю, что да. Так вот, на четвёртом крыле это называлось «отвесить менжа». Частенько бывало, что на прогулке подходит какой-нибудь дрыщ и резким движением руки пытается тебя напугать. Естественно, у тебя сработает инстинкт самосохранения, и ты по неволе дёрнешься, отпрянешь назад, и сразу услышишь: «Чего менжуешься? Менжика получи». И по негласному правилу (не знаю, кем это придумано), ты должен подставить свой лоб, чтобы тебе пробили менжа. Техника пробивания очень проста: кладут пятерню на голову в районе лба, со всей силы оттягивают средний палец и отпускают его, что есть силы. Некоторые товарищи так наловчились, что могли одним ударом смять алюминиевую тюремную кружку, а если по лбу пробьют, то на лбу может выскочить большая шишка.

Я уже рассказывал, что на картонажке, после завершения работы, мы всем гуртом, толпой 70-80 человек, отправлялись гулять в прогулочный дворик на крышу. Представьте, сколько отморозков в одном месте: пространства мало, сто квадратов, не больше. Прогулка длится два часа, и вот ходит какой-нибудь борзый малолетка, задирается и ищет жертву.

Был у нас такой борзый отморозок, Юра из камеры 4.8, любитель менжи отпускать. В то время я только поднялся с больнички на четвёрку, и ребят знал ещё не многих. И вот однажды стою у стены, покуриваю, думаю о своём…

Недалеко от меня скучковались взрослые и о чём-то вели разговор, многие ходили по прогулочному дворику назад-вперёд, прогулка в самом разгаре.

Вдруг передо мной выросла эта борзота, Юра из соседней камеры. Тогда он уже сидел месяцев пять на четвёрке. Этот тип резко имитировал движение, похожее на удар в живот. Я был расслаблен и не ожидал такого поворота событий. Инстинктивно дёрнувшись, отпрянул назад и тут же услышал: «Чего дёргаешься, менжуешься? Получи-ка менжика, такой положняк…» И тут же отвесил мне сильным, натренированным пальцем щелчок по лбу. Шлепок был таким сильным, что по всей голове прокатилась волна боли, открыв глаза, я увидел ухмылку этой твари. В этот момент я сделал точно такой же резкий жест в его сторону. И о боги… он так же, как и я, дёрнулся в сторону. Теперь уже я, без всяких объяснений, залепил ему менжа между бровей.

Наша дуэль привлекла внимание других пацанов, стоящих рядом. Сразу зазвучали смешки и подколки в сторону зачинщика. Лицо Юрика стало наливаться кровью, он резко толкнул меня в грудь и завопил: «Ты чего, сука, совсем оборзел? Рамсы попутал?» Но не успел он закончить свою тираду, как резко наткнулся зубами на костяшки моего кулака.

Дальше завязалась нешуточная потасовка. Кто-то из его корешей попытался впрячься за Юру, но тут же был выдернут из нашего поединка. Мельком я заметил, как мой сокамерник, Витя Колесо, отвесил ему оплеуху.

Словом, дрались мы недолго, может, минут пять. Мои навыки в уличных драках на воле мне пригодились… даже очень.

Вдруг кто-то крикнул: — «Водааа, разбег! Вертухай приближается!» Но мы продолжали окучивать друг друга, пока не вмешались взрослые, наблюдавшие за потасовкой, и растащили нас по сторонам.

Отдышавшись, я почувствовал привкус крови во рту, руки были разбиты, на костяшках красовались кровавые ссадины. Сплюнув кровь на пол, спросил у сокамерников: — «Синяков нигде нет?»

— «Нет, всё путём», — ответил мне Витька.

Взглянув на противника, стоящего поодаль, я увидел, что дела его хуже, чем у меня. Кровь хлестала из его носа, губы распухли, а под глазом красовался синяк. Слава богу, что возвращаясь с прогулки, охранник не заметил следов нашей драки.

С этого дня я заметил, что уважение ко мне среди пацанов пошло вверх. Я смог постоять за себя на публике, а такие поступки всегда вызывают уважение.

Через пару дней увезли на суд Колю, приятеля Витьки. С суда он уже не вернулся, его осудили на шесть лет и перевели в осуждёнку.

Витя Колесо предложил мне перебраться на шконку Николая. Так я стал спать на нижней шконке…

Через несколько дней ссадины на руках стали загнивать, фаланги пальцев распухли. По утрам я мазал их зелёнкой, но толку от этого было мало, видимо, из-за нехватки витаминов и отсутствия кислорода. Мои руки окончательно зажили только через несколько месяцев, когда я ступил на землю одного из северных лагерей Коми АССР.

Глава 11. Пятиминутка и три ночи в клоповнике

Время в тюрьме всегда тянется медленно. Однообразие жизни, серые будни и монотонная работа на Картонажке способствовали этому. Самое тягостное — это ожидание. Сидя под следствием, всегда ждёшь чего-то. То ждёшь следователя, надеясь, что он окажется добрым дядей, который освободит тебя, скажет, что твои проступки не так уж и опасны, и они не тянут на преступление. То адвоката ожидаешь, то передачку от мамки, то амнистии — ведь в 1977 году будет отмечаться 60 лет со дня революции, а это знаменательная дата для страны. Надежда на лучшее не покидает, и я в этом не один. Надежда — это, одним словом, национальная черта советского человека.

Я тоже надеялся, ждал психиатрическую экспертизу, которая была назначена мне, поскольку раньше, на свободе, я состоял на учёте у психиатра. Честно говоря, я надеялся, что врачи признают меня душевнобольным, но для этого нужно было пройти две экспертизы: «пятиминутку», так мы называли выездную комиссию врачей в СИЗО, и стационарное обследование в институте имени Сербского.

В Национальном медицинском исследовательском центре психиатрии и наркологии имени В. П. Сербского нужно было постараться, чтобы тебя признали шизиком. Но, судя по сообщениям по тюремной почте, мы знали: попав на обследование, твой шанс избежать зоны значительно увеличивается.

На дополнительное обследование направляли через комиссию, если на «пятиминутке» врачи сомневались в адекватности поведения «пациента», как во время совершения преступления, так и во время пребывания в СИЗО.

Я тщательно готовился к «пятиминутке», интересовался у сокамерников, искал информацию, мысленно проигрывал прохождение экспертизы, придумывал роли и модели поведения. Получить диагноз в институте Сербского — большая удача, прямой путь на свободу, пусть и через больницу, но больницу вольного типа.

Обычно такие пациенты, признанные душевнобольными, проводили время в одном из отделений психиатрической больницы общего типа, расположенной в Белых Столбах, в Подмосковье. Пребывание там длилось от шести месяцев до года, в зависимости от удачи. Условия там были на редкость лёгкими по сравнению с тюремными: питание по расписанию, свидания каждую неделю, работать не требовалось — словом, рай по сравнению с заключением.

В те времена многие малолетки косили под дурачка, лишь бы попасть в больницу, но далеко не всем это удавалось.

Через пару месяцев, во время работы, за мной пришёл корпусной, и мы направились по длинным коридорам Матросской тишины. По дороге я решил уточнить у охранника:

«Меня что, к следователю?»

«Нет,» — коротко ответил он.

«А куда, на свиданку, что ли?»

«Хватит базарить, руки за спину и молчи. А то в бокс поставлю на четыре часа, будешь знать, как разговаривать.»

Матросская тишина была известна своими одиночными боксами — узкими помещениями, где можно было только стоять одному человеку, невозможно было ни сесть, ни лечь. Боксы встречались везде: в каждом крыле, на больничке, в следственном корпусе, даже там, где проходили краткосрочные свидания. Оказавшись в таком боксе и простояв пару часов, ты понимал, что лучше избегать это стоящее «удовольствие», а иначе и задохнуться можно.

Слыша угрозу попасть в бокс, я тут же замолчал и продолжил следовать за корпусным в молчании. Вскоре мы вошли в следственное здание.

«Экспертиза,» — подумал я. «Точно, экспертиза.»

И пока охранник открывал одну из дверей, я быстро взъерошил волосы, сделал глаза безумными и с приоткрытым ртом, как у человека в состоянии шока, взглянул на корпусного. Он даже слегка оторопел, увидев меня в таком облике.

В просторном кабинете за столом сидели три человека: без халатов, женщина и двое мужчин. С виду они были похожи на учёных. Один из них, постарше, главный, носил очки в роговой оправе с очень толстыми стёклами, из-за чего его глаза казались необычайно большими. Он сидел и неотрывно сверлил меня своими глубокими чёрными глазами.

Во время экспертизы мне задавали несложные вопросы о семье, о том, почему меня поставили на учет у психиатра, и так далее. Я, конечно, тогда ошибся, будучи молодым и неопытным, ведь мне ещё и восемнадцати не было. Мои представления о дураках тогда были слишком наивны. Даже неспециалист мог бы понять, что перед ним подросток, старающийся казаться невменяемым, пытаясь изобразить из себя шизофреника.

Врачи говорили мне: «Ты не дурачься, давай поговорим спокойно,», но я продолжал играть роль, изображая безумие с выпученными глазами. Минут через двадцать «пятиминутка» закончилась, и я отправился обратно в камеру, размышляя о том, каким будет результат…

Через две недели кормушка вдруг открылась, и корпусной прокричал:

«Беляев, на выход к следователю!»

Идя по дороге в следственный корпус, я уже понимал, что «пятиминутка» не сработала. Я не прошёл экспертизу и мне предстоит отбывать наказание на зоне.

Ожидание суда всегда наполнено надеждой. Ты запускаешь поток фантазий, веришь, что судья поймет тебя, поймёт, что виноват не ты, а тот подлый участковый, муж комендантши, который собрал в ленинской комнате общаги тридцать учащихся ПТУшников, и те под диктовку капитана милиции написали на тебя кучу заявлений…

Я так думал и не считал себя виноватым, не считая той драки у общаги, за которой последовал мой арест. Возможно, отбирал у общагинских мелочь, но это было больше вымогательство, чем грабёж. Однако следователь решил иначе, приписав мне грабёж и ещё и вторую часть за мои неоднократные действия, которые в юридическом смысле тянули на 145 часть 2 УК РСФСР.

Иногда надежда угасала, и я выстраивал новую линию поведения, уже представляя себя умалишённым в суде, надеясь со второй попытки попасть на экспертизу в институт Сербского.

Сокамерники поддерживали меня: «Не парься, много не дадут. Ты же по мелочёвке, тряс ПТУшников на деньги, но сам-то тоже малолетка. Годика полтора, не больше, получишь…» Но у меня были сомнения. Мне светило от трёх до семи лет, поэтому рассчитывать на меньший срок было глупо. Иногда суд применяет статью из УПК «Ниже низшего предела», но с учётом моих обстоятельств — совершение преступления в состоянии алкогольного опьянения, отрицательные характеристики, повторность — мне на такую мягкость рассчитывать не приходилось.

Дни до суда тянулись напряжённо. В один из дней ко мне зашёл следователь, словно старый знакомый, с шутками и прибаутками, предложив сигарету «Ява», начал перелистывать моё уголовное дело:

«Подпишись, Володя, что ознакомлен с делом. Если что не так — в суде выскажешься. Завтра дело уйдёт в суд Красногвардейского района.»

«Начальник, а сколько мне дадут, как ты думаешь?» — спросил я.

«Думаю, года два, не больше. Может, и условно отделаешься. Ты ж малолетка, да ещё и диагноз есть — психопатия. Зачем тебе жизнь ломать? Скоро восемнадцать, подлечишься на свободе и в армию пойдёшь, а там дурь из башки быстро выбьют…» — подбадривал меня следователь.

В начале февраля мне под роспись из спецчасти принесли обвинительное заключение, суд был назначен на 22 февраля 1977 года.

На суде косить я не решился, боялся, что ещё месяцев на восемь зависну в тюрьме. Правда, если бы я на суде начал выкидывать номера, то гарантированно мне назначили бы повторную экспертизу, а это уже командировка в институт Сербского, месяц нормальной еды и покоя. Но в конце концов я отказался от этой идеи, решил, что-то, что должно случиться, того не миновать. Да и хотелось скорее прийти к определённости, потому что сидеть в тюремных камерах — это совсем несладко. Самое противное — это осознание, что если поранишь руку или ногу, рана может гнить месяцами.

«Скорее бы всё закончилось…» — с таким настроением я предстал перед судом.

Суд пролетел невероятно быстро, народу было немного. В памяти остались только заплаканные глаза матери, сочувствующее лицо брата и, пожалуй, хмельной взгляд отчима.

Сначала зачитали обвинительное заключение, потом опросили свидетелей и потерпевших, после чего последовали прения сторон и, наконец, последнее слово обвиняемого. И вот суд удалился на совещание. Спустя двадцать минут секретарь суда объявил:

«Встать, суд идёт!»

Стало ясно, что судья просто сходил попить чай. Вердикт, видимо, был готов заранее. Приговор, в котором упоминались шестнадцать потерпевших (остальных следователь зачислил к свидетелям), невозможно было подготовить за двадцать минут, особенно учитывая, что в те годы все документы печатали на печатных машинках.

«Именем РСФСР…» — скучным голосом произнёс судья Авдонин. «Виновен…» — продолжал он. «Четыре года усиленного режима… Приговор может быть обжалован в течение десяти суток…»

Эти слова доносились до меня, будто сквозь туман.

Мне всегда было интересно, как живут эти судьи, решающие судьбы? По каким критериям они определяют, сколько кому отвесить? Жена не дала — уже стресс, холодильник сломался — тоже проблема, с вечера перебрал коньяку — голова болит. Ведь все эти факторы влияют на решения, которые они выносят.

Сидит вот такой скучающий решала, заслуженный и упитанный, регалий не счесть, монетку подбросит, орёл выпал — трёшка, а решка — семёрка, закон-то резиновый, как хочу, так и верчу. Как вы думаете, после смерти, куда попадают судьи? Ведь сколько неправедных приговоров, сколько загубленных судеб за ними, думаю, немало.

Вот я и получил первый срок. Конечно, надеялся, что будет значительно меньше, а мне сразу четыре года да ещё усиленного режима, кстати, такой срок на усилке считался детским. На усиленном сидели тяжеловесы, кто за убийство, кто за разбой, кто за насилие, а кто и за растрату. Не раз потом слышал: «С твоим сроком можно на одной ноге отстоять».

Вечером, вернувшись в тюрьму, меня, как и других осуждённых в этот день, оставили на сборке. Снова нас стали гонять по трамвайчикам, шмоны, сверки, пальчики, баня…

Часа в два ночи всех арестантов развели по транзитным хатам, и так как была пятница, мне предстояло просидеть в транзитке до понедельника, ждать распределения спецчасти о моём переводе на тройку. Третье крыло, там сидели осуждённые несовершеннолетние.

Транзитная камера была переполнена. Рассчитанная на пятнадцать человек, она вмещала больше сорока — и взрослых, и малолеток, все вместе: первоходы и бывалые заключённые. Клубы дыма стояли пластами, в камере было душно и жарко, несмотря на то что на дворе был февраль. Спали по очереди, а кто не умудрялся вписаться в график, тому приходилось спать сидя, упираясь спиной в стену.

Весь день я был на ногах, начиная с раннего утра перед поездкой в суд и до самой глубокой ночи. Уставший, я нашёл маленький проём у стены между двумя спящими арестантами, кинул туда свой баул и уселся на него, облокотившись о стену и пытаясь уснуть.

Но спать мне не удалось. Уже через минуту я почувствовал сильную боль в шее от укуса, а потом последовали другие. Присмотревшись к стене, я заметил, как по ней снуют клопы, словно в большом городе на пике часа. Они были разных размеров: маленькие, средние и изредка большие. Их было так много, что, если закрыть глаза и наугад три раза ткнуть в стену пальцем, то наверняка одного клопа точно лишишь жизни. Теперь я понял, почему в камере почти никто не спал — все пытались, но с такими соседями это было почти невозможно. Периодически слышались шлепки — это кто-то убивал очередного клопа тапочком, но их количество от этого не уменьшалось…

В понедельник в полдень меня вывели из камеры и повели в третье крыло к Зотову.

Майор Зотов в середине семидесятых был воспитателем в этом крыле, где сидели несовершеннолетние осуждённые, ожидая этапа или решений высших судебных инстанций по кассационным жалобам.

Зотов, наверное, уже погребён. Надеюсь, что его уход был мучительным и что он умирал, осознавая, что карма в конце жизни настигла его за все злодеяния, совершённые в застенках третьего крыла малолетнего корпуса Матросской тишины…

Впереди меня ждали новые испытания и осознание того, что романтика тюремной жизни прекрасна лишь в книгах и рассказах бывших дружков…

Глава 12. Новогодние ёлки и последствия

Это было в конце 1973 года. Мне тогда шёл пятнадцатый год. В эти годы пацаны вроде меня сходили с ума от Битлов. Часто, проходя мимо многоквартирных домов, можно было услышать песни самого популярного в мире ансамбля.

В тот год я познакомился с Тихоновым Серёгой, который жил на улице Бехтерева в девятиэтажке. Мне нравилось бывать у него дома. Его мать, когда-то отсидевшая пятёрку на зоне, воспитанию сына особого внимания не уделяла. Она никогда не вмешивалась в наши дела, главное для неё было, чтобы сыновья были одеты, обуты и сыты.

В те времена я бредил идеей создания музыкальной группы. Мы часто собирались у Серёги дома, играли на простых гитарах, разучивали разные песни.

Как-то раз мать разрешила мне встречать Новый год у Серёги, заручившись обещанием, что всё будет прилично и вино покупать мы не будем. Денег у нас, конечно, не было. Мы бродили по району в поисках возможности найти деньги.

В двадцатых числах декабря у телефонной станции разместился ёлочный базар. Туда завезли пару грузовиков с ёлками, и очередь была, как в мавзолей. Естественно, ёлки быстро раскупили, но народ, в надежде, толпился у пустого базара. По ночам разжигали костёр, люди грелись и ждали утра, чтобы быть первыми в случае нового завоза.

«На ёлках же можно разжиться,» — подумал я. «Люди ждут по ночам, готовы там спать, значит, им можно потихоньку предлагать их.»

С этой мыслью я поспешил к ребятам. У Тихона как раз были Сява с Лёшка Шадриным. «Можно быстро продать несколько ёлок по трёшке, не меньше, а на эти деньги купим вина и шампанского на Новый год,» — рассказал я о своей идее. «А где брать будем ёлки?» — спросил Седой. «А мы их спилим. У каждой пятиэтажки есть приусадебные дворики, где иногда можно встретить недавно посаженные ели. Можно ночью отправиться на охоту. Нас пять человек, двое пилят, трое на стрёме.»

На том и порешили. И понеслось…

В нашем районе много пятиэтажек. Днём, пока ещё было светло, мы отправились на поиски, отмечая места, где ночью предстояло работать. В первую ночь мы спилили четыре ёлки, притащили их к телефонной станции и спрятали. Мне выпала роль переговорщика.

Подойдя к кучке людей, греющихся у костра, я отозвал мужчину в сторону и предложил ему приобрести свежую ёлку за три рубля. Мужик без раздумий согласился, и мы с ним отправились осмотреть товар. С последующими ёлками произошло то же самое, и за двадцать минут всё было продано. Чтобы удержать удачу, мы быстренько отправились за дома и спилили ещё три дерева. В итоге, в тот день в нашей копилке оказалось 21 рубль.

На следующий день, в первой половине дня, мы попросили знакомого купить нам вина. До Нового года оставалось всего три дня. Лёшка предложил сначала выпить немного вина для храбрости, а затем отправиться на новую вылазку. Мы выпили две бутылки портвейна, хмель быстро ударил в голову. К тому времени стемнело, и наша шайка малолетних бездельников весело отправилась за приключениями на свою задницу.

Первые пять ёлок были быстро спилены и проданы, без всяких проблем. Но тут Лёха Седой, под влиянием алкоголя, предложил пробраться через забор в психиатрическую больницу номер четырнадцать. «Там есть голубые ели,» — кричал он пьяным голосом. «Мы их по десятке отдадим.»

Я пытался его отговорить, убеждая, что у нас уже достаточно денег и пора прекращать, пока не попались. Но мои аргументы не подействовали на Седого — он был упёрт, особенно в нетрезвом состоянии. «Вы меня ждите за забором, я полезу один, спилю пару штук и уйду.» Мы были не против…

Алексея ждали минут тридцать, не меньше. Не дождавшись друга, на разведку отправился Сява, но через десять минут он вернулся.

«Лёшку взяли!» — с испуганным лицом выпалил Борька. «Я только что видел, как его сажали в милицейский бобик,» — добавил он.

После слов Сявы боевое настроение резко сменилось. Мы все отчётливо понимали, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Тут Серёга Тихонов предложил ещё выпить, а затем отправиться в отделение милиции в качестве парламентариев. На четверых мы распили ещё две бутылки вина, кровь как-то сразу заиграла, хмель ударил еще сильней, и мы дружно выдвинулись в сторону 55-го отделения милиции.

В милиции наша компания оказалась в самом центре внимания. Дежурный спросил у нас:

«Ребята, вы откуда, в столь поздний час?»

На что я начал нести какую-то пургу про незаконное задержание нашего друга.

«Ага, вот и подельники явились,» — радостно потирая руки, произнёс дежурный. «В кадушку их всех.»

И не успев сообразить, как в миг наша компания оказалась в отстойнике.

Камера была небольшой, на одной лавке дремал пьяный мужчина. Мы расположились на второй лавке. Потихоньку освоившись, стали обсуждать, что нам делать в такой ситуации. За разговорами не заметили, как наступило утро.

Когда в отделении наступило заметное оживление, нас начали по одному водить к инспектору детской комнаты милиции.

«Алевтина Сергеевна,» — представилась мне пожилая женщина. «Я инспектор детской комнаты, давай знакомиться…»

Разговор в детской комнате продлился около часа. Я полностью отрицал свою причастность к операции «новогодние ёлки», заявил, что узнал о задержании Лёхи от знакомых ребят.

Конечно, мне не поверили. Инспектор завела на меня карточку, записала все данные и сказала:

«Ну что, Володя, можешь идти, но скоро мы вызовем тебя на комиссию по делам несовершеннолетних, где будем разбирать ваш поступок.»

Домой вернулся к обеду. Мать с порога забросала меня вопросами. Пришлось врать, сказал, что ночевал у Серёги и обещал, что в следующий раз буду предупреждать о подобных ночёвках.

Через две недели в дверь позвонили, принесли повестку из детской комнаты. Меня и родителей вызывали в милицию. Тут уже мне некуда было деваться, пришлось признаться в совершённом поступке. Ну а дальше последовали слёзы, упрёки, разговоры, наказание…

Прошла ещё одна неделя, и вот я снова стою в кабинете детской комнаты. Мать, краснея, прячет глаза. В кабинете, кроме нас, было семь человек — такие важные дяди и тёти, которые сверлили меня взглядом. В течение получаса мне вправляли мозги, пугали детской колонией, где я мог бы остаться до восемнадцати лет. В общем, мне пригрозили, что с этого дня, если я буду плохо учиться или будут подобные проступки, то я гарантированно окажусь в детской воспитательной колонии (ДВК).

Выйдя из комнаты, я был красный как рак. В спину услышал голос матери:

«Домой придёшь — поговорим…»

Тем же вечером отчим выпорол меня ивовыми прутьями, не пленившись сходить в овраг, чтобы нарезать их. Он был в ярости. Мне категорически запретили дружить с Сявой и Лёхой, им также со мной, и требовали возвращаться домой не позднее девяти вечера с улицы. Но разве нас удержишь?

Так меня поставили на учёт в детскую комнату милиции.

Глава 13. Пресс хата

И вот я оказался в новой камере, которая была довольно просторной и немного напоминала вагончик, только чуть шире. Стены были выкрашены в тёмно-зелёный цвет, который поглощал свет и создавал атмосферу гнетущего мрака.

В хате уже обитало шесть человек, некоторые из осужденных были подстрижены под ноль. Очевидно, надежды на положительное решение апелляции сменились безысходностью после получения отрицательного ответа по кассационной жалобе из Мосгорсуда. Это значило, что пора готовиться к этапу на зону.

Зайдя в камеру, я поздоровался, коротко рассказал о себе и начал устраиваться на одной из свободных шконок. Затем залез на решетку и, держась за железные прутья, начал кричать бывшим сокамерникам с картонажки, чтобы сообщить им, что меня приговорили на четыре года.

Малолетний корпус, который входил в Матросскую Тишину, состоял из четырёх трёхэтажных зданий, формировавших правильный прямоугольник. Эта часть тюрьмы обладала такой акустикой, что все камеры, выходящие во внутренний двор, позволяли легко докричаться до других. На малолетке можно было часто слышать, как перекликаются заключенные — друзья или подельники. Бывало, что кто-то ломанулся из хаты и сразу начинало работать тюремное радио, оповещая тюрьму про опущенного…

Общаясь с новыми сокамерниками, я узнал, что на тройке был строгий распорядок дня. Осужденных четыре дня в неделю водили на учебу в школу, а между уроками разрешали перекур в общей курилке, после чего снова за учебу. По пятницам тех, кто не был наказан за плохую учебу, водили в кино. Я слышал, что на тройке творился беспредел, но масштабы этого ужаса мне были неизвестны.

В любой камере должно было быть тихо и чисто. Воспитатель, капитан Зотов, был помешан на чистоте. По его распоряжению, каждое воскресенье проходила генеральная уборка камеры, и это означало, что все осужденные должны были тщательно чистить каждую щель. Например, деревянный обеденный стол нужно было драить с мылом, используя костяшки домино!

Вид у моих сокамерников был жутко подавленный, взгляд потухший, у некоторых в глазах таился страх, а у самого младшего 15-летнего парнишки, светился фонарь под левым глазом.

Пацаны рассказали мне, что на осуждёнке существует пресс-хата, в которой сидят рослые малолетки, пять человек плюс взрослый. В школу их не водили, а Зотов всегда поощрял активистов, словом, эти отморозки были опорой и карательным органом на третьем крыле. Старшим у них был Слава Мороз, осуждённый на 6 лет усиленного режима за изнасилование. Два года назад ему исполнилось 18 лет, но Зотов не спешил его отправлять на зону. Майор держал его на осуждёнке при себе, старшим псом среди ссученных активистов.

Пока осуждённые учились в школе, активисты всей шоблой вместе с воспитателем ходили по камерам, устраивая проверку на чистоту. Эти крысы легко могли взять себе что-нибудь из продуктов других осуждённых или забрать сигареты, из чьей-нибудь передачи или купленных в тюремном ларьке. Обычно проверив все камеры, активисты отправлялись в школу к самому началу перерыва и там в курилке, жестоко избивали ребят, в камерах которых была найдена пыль или грязь.

Я не мог поверить, что на малолетке могли избивать так, практически без причины, по указке воспитателя Зотова. Однако, к сожалению, это была горькая реальность, с которой приходилось сталкиваться многим.

На следующий день после завтрака нас всех вывели из камер и повели на учёбу. Первые пару уроков пролетели незаметно, и настало время перерыва. Когда классы открылись, из них вышли ребята в курилку, где уже курили шестеро рослых парней. Среди них выделялся один коренастый парень пониже всех, с очень плотным телосложением и злыми, практически безжизненными глазами. У него была короткая стрижка, черные волосы, бакенбарды, холодный и злой взгляд, а также слегка приплюснутый нос. На вид он совсем не походил на малолетку. Если бы я не знал, что ему недавно исполнилось восемнадцать, я бы дал ему навскидку не менее двадцати пяти лет. Это и был Слава Морозов, Зотовский прикормыш и отморозок, наводящий ужас на всех малолеток, сидевших в то время на крыле осужденных.

«Кто сегодня дежурный в камере 3.6?» — спросил Слава.

«Я,» — ответил парнишка изможденного вида.

«Как твое погоняло?» — спросил, кривляясь, рослый активист, стоявший рядом с Морозом.

«Меня зовут Гоша,» — ответил мальчишка дрожащим голосом.

«Почему крошки хлебные в шкафу не убрал?» — резко спросил Морозов и врезал парню в лицо.

Гоша упал на плиточный пол, сжался в клубок и завопил, надрываясь: «Не надо, не бейте, я убирался вчера, все было чисто.»

В этот момент в курилку вошёл рыжий, (так за глаза на малолетке называли Зотова), и увидев лежащего на полу осужденного, он, издеваясь, произнес с ядовитой улыбкой на лице: «Ты что тут разлегся, устал от учёбы?»

Гоша поднялся, вытянулся перед воспитателем и ответил: «Поскользнулся я, гражданин воспитатель, больше такого не повторится.» Зотов бросил презрительный взгляд на окружающих и вышел из курилки.

В курилке наступила тишина, которая вскоре была нарушена басом Морозова: «Ну что, все врубились, за что было спрошено? Вопросы будут?»

Мертвая тишина овладела курилкой. Пятьдесят малолетних преступников стояли в оцепенении, как нашкодившие дети, опустив глаза в пол. Развернувшись, Мороз в сопровождении свиты покинул курилку. В это время прозвенел звонок, и несовершеннолетние разошлись по классам.

Так прошло шесть дней, и наступило воскресенье — день генеральной уборки. После завтрака в камере закипела работа: кто-то мыл стены, кто-то пол, а мы с Митяней, моим новым другом, усердно скребли обеденный стол, намыливая его хозяйственным мылом, чтобы затем отскрести каждый сантиметр поверхности костяшкой домино. Через четыре часа уборка была закончена, и после обеда каждый занялся своим делом: за столом ребята играли в домино, а я лежал на шконке и сочинял кассационную жалобу.

Примерно через две недели я тоже попал под раздачу: меня попинали за плохую уборку в курилке школы и предупредили, что если такое повторится, то попросят Зотова закинуть меня к активистам в пресс-хату на пару часов. Такое иногда случалось на осужденке, и самое страшное было то, что эти суки могли применить насилие и опустить ниже плинтуса. Слава богу, что этого не случилось.

Дни тянулись очень медленно. Я ждал ответа по кассационной жалобе и считал каждый день. До совершеннолетия оставалось двадцать пять дней.

«Скорей бы апрель, скорее бы стукнуло мне восемнадцать,» — думал я. «Скорей бы подняться на взросляк…»

Прошло ещё две недели, избиения несовершеннолетних продолжались. Помню, один пацан огрызнулся Морозу, и его очень сильно избили, а затем утащили на больничку.

Капитану Зотову всё сходило с рук. Этот рыжий садист периодически появлялся то в школе, то в камерах на утренних проверках. И всегда с ехидной улыбкой вежливо спрашивал: «Жалобы есть?»

Но события разворачивались дальше. В пятницу у нас в камере появился новый арестант, переведённый с восьмого крыла. Он был осуждён за драку и получил три c половиной года усиленного режима.

Когда он вошёл в камеру, мы все замерли от удивления. Перед нами стояла глыба — в прямом смысле этого слова. Вы Валуева видели? Так вот, этот парень был не меньше. Огромного роста, больше двух метров, широкоплечий — одним словом, слон. Сверху кулаком тюкнет — и с одного раза в землю вобьёт.

Парню было почти восемнадцать, до совершеннолетия оставалось несколько месяцев. Мы гуляли в прогулочном дворике и разговаривали со Слоном, так его прозвали в тюрьме.

В разговоре я обрисовал Толику (так его звали) общую картину того беспредела, который творился на осуждёнке. Он слушал и возмущался. Это напомнило мне себя, когда я впервые вошёл в камеру после суда в конце февраля. Я тоже тогда возмущался, но толку?

Выходные прошли в спокойной обстановке. В один момент я сказал новому сокамернику: «Скорее всего, Зотов переведет тебя к активистам. Он всегда подбирает в пресс-хату крупных ребят.»

Слон отбрыкивался: «Да ты что, я пацан, чтобы к этим сукам в камеру войти? Я буду биться, но к ним ногой не ступлю…»

В понедельник, в курилке, в перерыве между уроками, как всегда, собралось человек пятьдесят. Активисты задерживались. Пацаны курили, тихо разговаривая между собой.

Но вот в дверном проёме показался Мороз, следом за ним последовали его шавки. Взглянув на Морозова, я заметил в его глазах некоторое замешательство. Активист смотрел на Слона, затем подошёл к нему и небрежно спросил: «Ты в какой камере сидишь?»

«А тебе что за дело, ты что здесь король?» — Толя явно был настроен на конфликт. Среди всех присутствующих он выделялся своими огромными габаритами. Обстановка стремительно накалялась.

Но Мороз был далеко не дурак…

«Ладно, потом поговорим,» — сказал он и ссученные дружно вышли из курилки. В этот день на осуждёнке никого не били.

В тот же день после обеда камера открылась, и Слона вывели в коридор. Наша камера была напротив пресс-хаты. Через щель над кормушкой можно было наблюдать, как Зотов открыл камеру активистов и пригласил Слона зайти. Тот сначала барахтался, стал спорить, но после некоторых слов от воспитателя вошёл в камеру. За ним вслед вошёл Зотов, но через минуту вышел. Пресс-хату закрыли, и вскоре послышались удаляющиеся шаги корпусного.

Как бы мы ни старались вслушиваться, чтобы понять, что происходит в камере активистов, мы так ничего и не услышали. Где-то через час наша камера открылась, и охранник забрал матрас и личные вещи Анатолия.

Да… Толю перевели в пресс-хату, все свершилось, как я и предполагал. Как я понял позднее, там не было никакой физической ломки, просто на парня психологически надавили, и он прогнулся. Теперь у Мороза был ещё один активист, и какой громила!

Самые рослые малолетки, отморозки на всю голову, были собраны Зотовым в одной камере. Не знаю, чем они думали, наверное, жопой, ведь вечно в пресс-хате сидеть не получится. Время придёт, и ты пойдёшь по этапам, а там всяко может случиться, тюремное радио работает быстро…

На следующий день, после уроков в курилке, появились активисты во главе с Морозовым. В этот день под пресс чуть не попал армянин, пацан такой маленький, его рост был меньше полутора метров. На тройке все его уважали и звали Арсенчик. Он сидел в нашей камере и, так же как я, отсчитывал свои деньки до совершеннолетия.

Арсена не стали бить, возможно из-за его роста, а возможно потому, что Слон попросил за него своих новых сокамерников. Причина осталась неизвестна. Его только слегка тряхнули и предупредили, что в следующий раз, если найдут грязь в камере, он «получит по полной».

Среди активистов стоял Слава Слон, громадина с засученными рукавами — так суки показывали свою крутость на тройке. Он стоял, опустив глаза в пол, затем взглянул на меня и отвёл взгляд.

«Сломали,» — подумал я. «Морально сломали…»

Через пять дней Арсену исполнилось восемнадцать, и его перевели в осуждёнку, где сидели взрослые дяди.

Прошло еще несколько дней, и настал мой праздник.

«Все, сегодня мне стукнуло восемнадцать, наконец-то я покину этот ужас,» — размышлял я.

После обеда открылась кормушка, меня вызвали с вещами на выход. Прощаясь с пацанами, я покидал малолетку с чувством глубокого облегчения, впереди меня ждал взрослый режим.

В общей камере взрослого режима было человек шестьдесят; хата была большая, в ней было сильно накурено и жарко.

«Откуда ты и за что сидишь?» — спросили меня. Рассказав о себе, я начал осматриваться в поисках места, куда бросить матрас.

«Белый!» — прозвучал знакомый голос с кавказским акцентом. Это был Арсенчик, который на неделю раньше меня поднялся на взросляк и уже успел освоиться там.

Арсен помог мне найти свободное место и коротко рассказал мне, что к чему. Затем мы вместе подошли к смотрящему, который тоже был армянином, и я подробно рассказал о беспределе, который творился на осуждёнке.

Тюрьма уже знала за Мороза и про пресс-хату, организованную майором Зотовым. Этих отморозков уже ждали везде — в общих камерах, на спецу и в пересылке на Красной Пресне.

Не знаю, как сложилась их жизнь, больше я с ними никогда не пересекался.

Вот так закончился период моего пребывания на малолетке в СИЗО «Матросская Тишина». Впереди меня ждала неизвестность…

Глава 14. Правила игры

Не верь, не бойся, не проси… Знакомая фраза, часто употребляемая в фильмах про тюрьмы и лагеря. Но так ли это на самом деле?

«Не верь» — вроде правильно сказано, нельзя доверять, тем более в зоне. Но там большинство осуждённых живут семьями. Как не доверять своим? Тогда что ты в семье делаешь, если не доверяешь? Или попробуй скажи, к примеру, смотрящему или авторитетному арестанту, что не веришь — беду на себя накличешь.

«Ты что, мне не веришь? Под сомнение ставишь моё слово? Ты за кого меня держишь?» — такие вопросы могут легко привести к неприятностям. Зацепка серьёзная, за такое спросить могут, так что поаккуратнее с такими словами «Не верю».

«Не бойся» — ну тут вообще, полная чушь… Вы много встречали бесстрашных? В тюрьмах и зонах сидят миллионы, и все не боятся? Чтобы страх потерять, нужно быть просветлённым, осознанным полностью. Страх — это чувство, и он возникает быстрее, чем мысль. Чтобы не бояться, нужно видеть, как возникает страх. Только в момент зарождения страха его можно погасить. Но мысль всегда опаздывает, а страх раздувается мгновенно, и погасить его ой как нелегко. Не бояться — это одно, а не показывать страх — это другое.

«Не проси» — опять бред полнейший. Кто всё это придумал? Наверное, киношники, чтобы усилить сюжет. В лагерной жизни всё по-другому. Чем ты проще живёшь, тем больше тебя уважают. У тебя попросили — ты поделился, ты попросил — и тебе не откажут. Взаимопомощь, взаимная поддержка — одна из основ лагерной жизни. Сидишь, чифиришь, зайдёт сосед, присоединиться попросит — уши опухли, весь день без чифира. Поймут его и пригласят без разговоров. В трудных ситуациях попросить не западло, а в зоне всяко бывает.

А теперь я бы сказал, что нельзя делать, на мой взгляд:

«Не играй под интерес» — будь то карты или спор, в который вмешаешься. Все садятся выигрывать, но выигрывают немногие. Ох, сколько я насмотрелся на играющих…

Помню один случай, когда сам попал в такую ситуацию, хоть и не играл тогда, а проиграл в споре десять пачек сигарет. Это было уже в осуждёнке на Матросской Тишине. Сидел там один парень по имени Андрей, он располагался по соседству на нарах.

Однажды мы с ним заговорили и затронули тему человеческой памяти. Я решил похвастаться, показать себя знатоком. Накануне посадки смотрел по телевизору передачу, в которой ведущий рассказывал про уникального человека с отменной памятью. «Этот уникум мог сразу запомнить сто слов, зачитанных ему, и сразу же выдать все по порядку.»

Я рассказал об этом соседу, а он мне сходу отвечает:

«Я тоже могу так.»

Дальше слово за словом, замазали мы на десять пачек сигарет. Я только в ларьке отоварился, к этапу готовился, без курева не сидел. Единственным условием было следующее: я проговариваю слово, он запоминает пару секунд, хлопает себя по груди, тем самым посылая сигнал к новому слову.

Написал я сто слов, никто не подсматривал, и стал зачитывать по одному, слышу хлопок и продолжаю…

«Стол, философия, вертолёт, амнистия, мякиш, чувиха, котлета, придурок» — и так сотня слов. Вокруг нас собралась пол камеры, человек двадцать пять, всем интересно, спор необычный. Слышу шёпот:

«Молодой победит.»

Прошёл я весь список, настало время Андрея, а он как попёр и дословно выдал все сто слов. Тут мы и прифигели. Никто не ожидал такого поворота. Пришлось мне лезть в баул и отсчитывать десять пачек сигарет.

Настоятельно рекомендую, никогда не играйте на интерес.

«Не обещай» — Если что-то попросят, скажите: «Попробую, но не обещаю.»

«Следи за словами» — Особенно за матерными. Пошлёшь на три буквы, и перо в бочину может прилететь.

«Не крысятничай» — Не кради у своих. Если поймают, на всю жизнь станешь крысой, а их там не любят: отмудохают так, что забудешь, как тебя звать, и в стойло загонят.

«Не стучи» — Станешь стукачом, будешь в козьем стаде.

Конечно, заповедей намного больше, все сразу не вспомнишь. Главное — будь проще, и люди к тебе потянутся. А если что-то не понимаешь, лучше спросить.

Глава 15. Этап на зону и метки судьбы

В «Матросской тишине» я пробыл еще пару недель. На взрослом режиме всё было по-другому: в камере было спокойно, каждый заключённый рассказывал свою историю, и почти все считали себя невиновными, включая меня. Заключённым разрешалось покупать продукты в тюремной лавке один раз в месяц на 10 рублей. Обычно по средам камеру посещала ларёчница Зоя, упитанная дама лет сорока, с красными погонами на армейском кителе. Она открывала кормушку и зычным голосом кричала: «Ну что, у кого еще есть деньги на лицевом? Подходим!» Затем передавала десяток бланков заявок и список с продуктами и сигаретами, которые можно было приобрести.

Тем же вечером, за ужином, камера гудела, и стол, рассчитанный на десять человек, не вмещал всех желающих подкрепиться. На усиленном режиме сидели осужденные разных возрастов, многие сидели по тяжким преступлениям, совершённым в пьяном угаре по бытовухе. Сокамерники кучковались по интересам, землякам и национальностям. Хотя в камере можно было встретить тех, кто уже второй год сидел не покидая Матроской Тишины, все равно никто не терял надежды на апелляцию, как последнюю соломинку для утопающего.

В общей камере не было такого уклада, как на малолетке все передачки и ларьки на общак, у взрослых, если ты получил передачу, сам решаешь, как и с кем поделиться. Обычно заключённые объединялись в семьи по два-три человека, и если кто-то получал передачу от родных, её съедали в кругу семьи. В камере пахло едой и табачным дымом, иногда доносился запах из параши. Параша стояла в углу на небольшом возвышении с перегородкой, обшарпанной плиткой и тряпичной шторкой, чтобы тот, кто внутри, не отсвечивал своими причиндалами.

После ужина забивали очередь, чтобы оправиться. Параша круглосуточно журчала смываемой водой, и часто за перегородкой появлялась голова заключённого, справляющего нужду, помахивая перед собой скрученной газетой, тлеющей по краям. Когда в камере шестьдесят человек и одно отхожее место, это всегда неудобства. Лишь ночью можно было избежать напряжения от блуждающих пристальных глаз сокамерников.

Между тем пришло время, и мне принесли ответ по кассационной жалобе: мне отказали в пересмотре дела и снижении срока. Через несколько дней меня отправили на пересылку.

Красная Пресня — пересылочная тюрьма, где готовили осужденных для отправки на этапы по зонам в разные уголки Советского Союза. Обычно с разных зон приезжали «купцы» — работники исправительных колоний с заявками на определенное количество заключённых. Задабривая начальницу спецчасти хорошим коньяком и коробкой конфет, они тщательно изучали дела заключённых для подбора контингента для своего производства. В 1976 году в Подмосковье не было зон для осужденных к усиленному режиму, и я молился, чтобы меня не закинули на север, туда, где Макар телят не пасёт.

На пересылке сидели в основном москвичи, но встречались и гастролёры. Контингент был самый разный. В камере я познакомился с парнем из Медведково. Он был моим ровесником, мы быстро подружились, и эта дружба длилась долгие годы. В то время тюремная романтика вскружила мне голову, и я очень хотел сделать наколки.

Я попросил Олега, так звали моего нового товарища, наколоть мне на пальцах три перстня. Олег неплохо рисовал, имел опыт в татуировках и согласился. Вечером, когда стемнело, я встал на «шухер» к глазку двери, мельком наблюдая, как мой товарищ сжигает у вечно открытого зарешёченного окна резиновый каблук старого башмака. Это был самый опасный момент, так как из окна валил чёрный дым, но, слава богу, было уже поздно и темно. Наша операция прошла без происшествий, иначе бы нам двоим пришлось ночевать в карцере.

Жжёную резину положили в носовой платок и стали растирать алюминиевой кружкой до состояния порошка. Полный процесс приготовления «жжёнки» я описывать не буду. Факт в том, что таким раствором с добавлением собственной мочи (чтобы не было заражения) делались татуировки. Думаю, что так делают и по сей день. Олег нарисовал на бумаге перстень, перевел рисунок на мой указательный палец и приступил к созданию татуировки. За пару дней перстни были наколоты и красовались на моих пальцах.

Очень скоро пальцы начали опухать и местами гноиться. Обычно так и бывает без свежего воздуха. На дневном обходе я попросил лепилу помазать мне пальцы зелёнкой. Окунув ватную палочку в пузырёк, врач небрежно размазала зелёнку по свежим наколкам. «Благодари бога, молодняк, чтобы пальцы зажили, а то отвалятся болячки вместе с кожей, и останутся у тебя партаки,» — издевалась она.

На Пресне на нашем этаже сидел Коля Тихонов, не путать с Серёгой. Мы дружили с Колей в последнее время, и его посадили на пару месяцев раньше меня за разбой, и впаяли ему 12 лет усиленного режима. Мне очень хотелось его увидеть, хоть глазком, но удалось лишь выяснить только номер его камеры.

Однажды, в обед, во время раздачи, я увидел в кормушке знакомое лицо. «Бааа… да это же Олег Белов, мой одноклассник,» — угрюмый подросток, переросток, старше меня на три года и вечный второгодник нашей школы. Его на свободе прозвали Гриф, но я так и не понял почему. Грифа осудили по статье 206 за драку. Дали год общего режима. Ему оставалось месяца три, и, увидев его баландёром, я понял, что он остался в тюрьме работать в хоз обслуге, среди заключённых такая работа считалась западло. Парень побоялся идти в зону и думал, наверное, что никто не узнает об этом в Ленино-Дачное.

Конечно, он сразу меня узнал. Пока он разливал щи по алюминиевым мискам, мы успели перекинуться несколькими словами. Но щи были всем разлиты, пришлось временно прекратить разговор до подачи каши. Быстро написав и запечатав записку для Коли Тихонова, я стал дожидаться баландёра. В ксиве я написал про себя, за что осудили и сколько мне дали, надеялся, что, может быть, попадём на одну зону. Гриф так и не передал записку, зассал, наверное, что получит взыскание и будет отправлен на зону.

Прошла ещё неделя. Вечером меня и Олега Мартына выдернули на этап. В коридоре у стены уже стояло несколько человек с баулами и свернутыми матрасами. Корпусной поочередно открывал камеры, пополняя наши ряды новыми заключёнными. И вот он открыл хату, где должен был сидеть мой друг Коля Тихонов. Дверь была открыта, и пока осуждённые собирали свои пожитки, я увидел Николая. Он сидел на верхней шконке и что-то рассказывал сокамерникам.

«Коля, Тихон!» — позвал я его.

Он увидел меня, резко спрыгнул с нар, и мы успели в течение пары минут переговорить. Слава богу, охранник не стал нам мешать. Больше я Колю Тихонова никогда не видел. Уже позже, после освобождения, я узнал у пацанов во дворе, что Тихон повесился на зоне, сидя в буре, в одиночке. Не знаю, что могло с ним произойти: может быть, он проигрался, а может быть, случилось что-то еще… В тюрьме всяко бывает. Там много смертей.

Мои тюремные мытарства закончились 18 мая 1977 года. В этот день этап направлялся на север. Всю ночь перед этапом нас гоняли по сборке: сдача матрасов, обыск, проверка личных дел и т. д. Под утро всех распределили в камеру-отстойник, но поспать не удалось. Камера была холодной и сырой, напоминая карцер, в котором мне недавно пришлось побывать.

Через некоторое время открыли кормушку и стали выдавать сухой паёк на время этапа.

«Подходим по одному, не суетимся,» — голосил вертухай.

«Селёдки всем хватит,» — смеялся баландёр.

Обычно на этап сухим пайком выдают селёдку, чёрный хлеб и сахар, из расчёта: буханка чёрного хлеба, одна селёдка и 20 грамм сахара на сутки. Получив три селёдки, три буханки хлеба и кулёк сахара, я понял, что везут меня далеко, за пределы средней полосы России.

В восемь часов утра дверь камеры открылась.

«Все на выход,» — послышалась команда корпусного.

Человек пятьдесят, с баулами в руках, гуськом проследовали за корпусным по коридорам Красной Пресни. Сзади шли несколько конвоиров в полной готовности, с собаками на поводках. Шествие завели во внутренний двор, оцепленный солдатами с автоматами наперевес. Началась погрузка в «воронки», стоявшие рядом с заведёнными двигателями. Офицер с папками личных дел стоял недалеко от машин и начал выкрикивать фамилии заключённых.

«Побрункевич,» — выкрикивал начальник конвоя.

«Я,» — отвечал вызванный.

«Статья?»

«146 часть вторая, 9 лет усиленного режима,» — отчеканил осуждённый.

«В машину пошёл…» — орал конвоир.

В это время звучала следующая фамилия. Услышав свою, доложив за что и по чем, я быстрым шагом направился в «воронок».

«Быстрее!» — донеслось мне вслед.

Жуткое зрелище: рычали собаки, солдаты с автоматами, готовые в любой момент нажать на курок. Всё отрепетировано до мелочей. В «воронках» было тесно, некоторые арестанты курили, глаза слезились. За решёткой кричали солдаты: «Не курить!» — Но разве послушает кто их?

Машины тронулись, нас везли на вокзал. На отдаленной платформе Ярославского вокзала всех выгрузили и посадили на корточки. Процедура была простая: один конвой передавал другому дела и осуждённых для сопровождения.

«Шаг в сторону — попытка к побегу. Вологодский конвой шутить не любит, стреляем без предупреждения,» — свирепым голосом рычал начальник конвоя.

Поезд стоял только с одной стороны платформы. Через рельсы, на встречной платформе, стояли вольные люди и наблюдали за посадкой заключённых в вагон, похожий на багажно-почтовый. Я всегда думал, что в них возят почту.

«Милок, дай ребятам покушать,» — просила сердобольная бабушка, находясь в пятнадцати метрах от этапа, держа в руках тряпичный кулёк.

«Уйди, бабка, а то сейчас вызовем милицейский наряд,» — выкрикнул конвоир. Но старуха продолжала стоять и смотреть на нас жалостным взглядом.

Погрузка подходила к концу. В столыпинском вагоне всех рассадили в четыре бокса, и через некоторое время поезд тронулся. Мы с Олегом устроились на третьем ярусе, каждый погружённый в свои мысли. Поезд направлялся на крайний север, хотя об этом я ещё не догадывался. В дороге мы ели селёдку с черным хлебом и запивали кипятком. Утром и вечером осуждённых по одному выводили на оправку. Арестанты переговаривались с другими заключёнными. На остановках иногда кого-то подсаживали в свободные боксы, кого-то высаживали. Иногда вагон отцепляли и загоняли в тупик на несколько часов, затем снова прицепляли к следующему составу, и мы продолжали путь. Шёл обычный этап.

Через трое суток поезд остановился на конечной станции Печора, Коми АССР. Нас завезли в карантин, расположенный в зоне строгого режима. Это была новая зона, недавно построенная, рассчитанная на пятьсот человек. «Но здесь сидят строгачи,» — подумал я. Только в изоляторе карантина, стоящем на окраине зоны, я понял, что это был обычный транзит и меня повезут в другое место.

На следующий день нас снова отправили в дорогу. Поезд поехал обратно до станции Чикшино, расположенной в пятидесяти километрах от города Печоры. Там находилась исправительная трудовая колония усиленного режима ПЛ 350/1 — конечный пункт нашего этапа.

Когда мы проходили через открытые ворота, как раз был развод на работу, на биржу (нижний склад). Проходя мимо шагающих по пятеркам заключённых, из толпы вдруг донеслось:

"Откуда этап?" — выкрикнул кто-то.

"Из Москвы," — ответил заключенный, шагавший рядом со мной.

"Прилетели к нам грачи, пида...сы москвичи," — послышался громкий хохот из проходящей пятёрки заключённых.

Наш этап провели в изолятор, расположенный на окраине зоны. Всех загнали в одну общую камеру и оставили до утра. На следующий день должно было состояться распределение по отрядам.

Глава 16. Под знаком трески: первый день в лагере

Около одиннадцати часов следующего дня, после утренней проверки, всех вновь этапированных из Москвы отвели в штаб. В кабинете начальника шло распределение осуждённых. Несколько отрядных воспитателей, тщательно рассматривая дела заключённых, занимались их распределением по отрядам. Меня определили в первый отряд, на просеку, так как мой срок по лагерным меркам считался небольшим — четыре года, да и никакой профессией я похвастать не мог. По логике администрации, с таким сроком не уходят в побег.

Олег попал в восьмой отряд, поскольку у начальника зоны указал, что на воле работал автослесарем третьего разряда. В зоне был целый автомобильный парк лесовозов и самосвалов, и ремонтная база располагалась в километре от зоны, в отдельном гараже с соответствующим оборудованием.

После распределения в штабе появились завхозы — по лагерным понятиям ссученные заключённые, работающие на администрацию, и увели распределённых осуждённых по своим отрядам. Затем в каптерке мы получили матрасы, подушки, телогрейки, сапоги, робу — всё, что полагалось на летнее время. Забегу вперёд, зимой также выдавали спецодежду, но более приспособленную для северного климата: ватный бушлат, валенки и ватные штаны. Правда, многие арестанты не носили серую робу и старались для себя загнать в зону поприличней одежду — хорошую чёрную телогрейку, чёрный костюм или чёрные валенки. Такая одежда среди арестантов подчёркивала важность и принадлежность либо к блатным, уважаемым мужикам, либо к козлам — завхозам, шнырям, поварам и т. д.

Все бараки в зоне были одноэтажными и длинными, напоминающими колхозные склады, только с окнами. Однако два барака, стоявшие отдельно по разные стороны зоны, были двухэтажными и выполнены из круглых брёвен, почерневших от времени. Это были школа и профучилище. Бараки были разделены на секции, в каждой из которых размещались девять-десять двухъярусных кроватей.

В одной из секций первого отряда нашлось свободное место. Я застелил матрас, заправил его и собирался уже выйти в коридор, как из правого угла вышел взрослый парень, худой, невысокого роста, лет тридцати, с хитро прищуренными глазами и спросил меня:

«Ты откуда будешь, землячок?»

Поздоровавшись и назвав своё имя, я стал интересоваться существующими порядками в зоне. В этот момент в комнату вошёл мой земляк, пришедший одним этапом со мной.

Рэм, так звали этого парня, пригласил нас к себе в гости в проход — он спал в правом углу у стены. Заварил чифир, и мы начали чифирить, внимательно слушая его рассказы. Он объяснил, что в колонии содержится полторы тысячи заключённых и дал много полезной информации о положении в зоне: о работе, о том, что в секции можно курить и варить чифир, чего менты не запрещают. В общем, он дал нам 'мастер-класс', как сейчас говорят.

На улице в это время группа осуждённых играла в футбол. Вечером в бараке послышался топот — просека возвращалась с работы. Я познакомился с мужиками с прохода, где занимал верхнюю шконку, но поговорить толком не пришлось. В это время из коридора послышался голос завхоза: «Просека! На ужин!» И первый отряд неспешным шагом отправился на ужин.

Шагая вместе со всеми, я думал, как всё это напоминает концлагерь, представление о котором у меня сложилось из советских фильмов, которые видел не однократно по телеку.

Столовая была большая. Длинные столы с лавками по бокам стояли рядами вдоль всего помещения. На переднем плане зияли три большие амбразуры для раздачи еды, где повара мелькали, разливая баланду по девяткам. За ними виднелись огромные котлы, в которых варили для нас похлёбку и кашу. У другой стены было небольшое окно для раздачи хлеба. Хлеборезка считалась «хлебным местом». Заведующий ею всегда мог «химичить» с сахарком и сливочным маслом, которое выдавалось больным и диетчикам, и приторговывать белым хлебом.

В жилой зоне работа поваром, хлеборезом, завхозом, шнырем и т. д., связанная с хозобслугой, считалась козьей должностью. Нормальный мужик или блатной никогда не будут работать в жилой зоне и сотрудничать с администрацией. Если кто-то устраивался на такие работы, то автоматически становился «козлом» и держался своего стойла.

В хлеборезке работал упитанный зек, его звали Зяма. Он ловко нарезал хлебные пайки и отмерял сахар в кульки. Обычно сахар выдавался в кульках на неделю.

Отдельно, в углу, стоял «петушиный стол». За ним столовались лагерные «петухи» (в то время их было немного). «Девки» приходили в столовую со своими мисками и ложками, ели отдельно. Даже девятки, куда разливалась еда, были помечены. Таков закон.

Запах протухшей трески заполнял помещение столовой. На столах стояли девятки, наполненные до краёв. На ужин была уха, если это пойло можно так назвать. Отряднички расселись по столам. Разводящий размешивал уху и разливал по алюминиевым мискам. Уха была очень мутного цвета, полностью обезжиренная. В ней плавали головы трески, плавники, скелеты, иногда попадались небольшие куски рыбы, круглая картошка с глазками, местами с неочищенной кожурой.

Картошку чистили каким-то машинным способом и сразу, целиком, не порезав, высыпали в котёл для варки. Чёрный хлеб был такой же, как на Матросской Тишине, не лучше и не хуже. Очень сырой и липкий, такой хлеб нужно есть немного, иначе может начаться изжога, а со временем может образоваться язва желудка.

Попробовав ложку этого варева, захотелось всё вылить и уйти из столовой. Но голод был сильнее. Перебарывая отвращение, я стал ковыряться в костях и, прихлёбывая эту серую муть с корочкой хлеба, насыщать свой желудок.

Кое-как насладившись «шикарным ужином», я отправился назад в отряд, оставаясь полуголодным. Мои соседи по проходу пили купца — чай, заваренный крепко, но не настолько, как чифир. Обычно купеческий чай пили с конфетами, если они водились в твоей тумбочке. Мужики пригласили меня на купца. За чаем я продолжал интересоваться про работу, на которую мне предстояло выйти уже следующим утром.

В десять вечера в коридоре запела сирена. «Отбой!» — кричал в коридоре завхоз. Уставшие зеки потихоньку стали укладываться, не прошло и пяти минут, как барак заполнился тяжёлым, неравномерным храпом, отражающим усталость и напряжение дня. Я долго не мог заснуть, ворочаясь в кровати. Мысли одна за другой лезли в голову, не давая покоя. Думал о грядущем дне, о том, что меня ожидает на просеке в лесу, о неизбежных тяготах и испытаниях, скрывающихся в тени деревьев.

Моё первое знакомство с зоной состоялось…

Глава 17. Просека и новые надежды

В шесть утра в бараке раздался звонок. "Подъём!" — кричал во всю глотку завхоз в коридоре. В жилой секции стало оживлённо: работяги просыпались, кто-то бежал в уборную, кто-то — к умывальнику. Новый день наступил...

В умывальнике царило столпотворение. У одной стены собралась небольшая очередь, где были вмонтированы несколько розеток. Тут же, на полке, прикреплённой к стене, гудели банки с закипающей водой. Так в зоне варят чифир: кипятильник из металлических пластин и банка с водой, вода закипает в течение минуты.

После завтрака последовал небольшой перерыв, и в семь утра начался развод на работу. Первыми шли лесники, работавшие на лесоповале, за ними следовал наш отряд, работающий на просеке. Сбоку от проходящих играли лагерные музыканты, выдувая какой-то нелепый марш. Причём, наверное, в духовой команде не было профессиональных музыкантов — периодически слышались фальшивые звуки из труб.

Построившись по пятёркам, мы шагали через вахту к машинам. Тут же, рядом, между биржей и жилой зоной, стояли заведённые машины с железными будками для заключённых. Всё было оцеплено взводом солдат, конвоиры орали, рычали собаки. Мы по одному влезали в машины и рассаживались по лавкам.

Мараты, так называли зеки машины для перевозки людей рассчитан на 25 человек: пять лавок, решётка, а за ней пара солдат с собаками. Когда все уселись, колонна из шести машин двинулась в лес. Дорога была хорошая, насыпная, слева тайга, справа — тайга. Двигались быстро, километров 60-70 в час. Иногда на этой дороге машины переворачивались, особенно летом, но об этом — потом.

Проехав километров сорок, мы свернули на просеку, где дорога была очень плохая. Это была та самая лежнёвка, которую делали заключённые. Она тянулась на три километра, и машины ехали по ней очень медленно, то и дело накреняясь в стороны. Иногда можно было встретить брошенный лес, где когда то, какой-то лесовоз не смог проехать и развалил свой груз. Вот и просека — участок нескольких квадратных километров. Частично выложенная из брёвен дорога напоминала железную дорогу, только из дерева.

Нас высадили из машин, и мужики направились в балки переодеваться. В бригаде, в которую я попал, работало двенадцать человек. Несколько человек заготавливали древесину, тракторист подвозил уже нарезанные по ассортименту шпалы, лаги, хворостяной материал. Остальные работали на дороге, раскатывали настил, укладывали лаги и т.д.

Работа, скажу вам, очень тяжёлая — весь день с топором: зачищал, укладывал, скреплял. Лежневые дороги строят для лесников, так как в Республике Коми почва плавучая, либо болота, либо плывун. Для лесозаготовительных бригад сперва прокладывают дорогу, лежнёвку, чтобы потом лесовозы могли вывозить вырубленный лес на нижний склад, то есть на биржу, для дальнейшей разделки и обработки древесины. Мужики подбадривали меня: "Ничего, молодой, втянешься. Трудно первые пятнадцать лет," — смеялись они.

В обед всей бригадой отправились в столовую, расположенную в отдельном, большом балке. Обед мне понравился: был гороховый суп и пшённая каша. К моему удивлению, еда была приготовлена чисто, в каждую порцию повар добавлял столовую ложку подсолнечного масла. Покончив с обедом и чифирнув, всей бригадой отправились снова к лежнёвке и там пахали до шести вечера. Закончив работу, снова в балок переодеться и чифирнуть.

К вечеру полчища комаров преследовали меня, все лицо было покусано. Мужики показали мне двухсотлитровую бочку, в которой содержался антикомарин, маслянистая жидкость с вонючим запахом. Намазав обильно шею и лицо, отмахиваясь берёзовой веткой от комаров, я брёл, спотыкаясь от усталости, к вахте, где уже стояли заведённые мараты.

По дороге в зону удалось вздремнуть, но усталости от этого не убавилось. Вернувшись в зону, сразу после ужина, я завалился спать.

"Девятый отряд, подъём!" — кричал в коридоре завхоз. "Через двадцать минут выходим на завтрак..."

Я открыл глаза. Боже мой, я всего тут два дня, а впереди бесконечность этого ада. С такими мыслями выпрыгнул из кровати и отправился в умывальник.

На просеке я проработал недолго. В течение месяца я понял, что такая работа не для меня, и стал искать возможность перейти в другой отряд. За это время несколько раз заходил в гости к Олегу, которому, в отличие от меня, явно повезло. Он в гараже встретил земляка и скоро перебрался работать сантехником в кочегарку, отапливаемую гаражные боксы. Работа была не тяжёлая: забросил уголь и следи за насосами, а также чтобы котлы не погасли и давление не взлетело.

Однажды я зашёл к нему в гости. Мы чифирнули, поговорили о том, о сём, затем разговор зашёл о работе. Тут Иваныч, так звали Юрку, земляка Олега, говорит мне: "А чего ты на просеке пашешь? Лучше на биржу иди, там на окорке мужики до сотки кладут на ларёк. Будет тебе на чаёк и на курево, а на просеке план не вытягивают, там не платят вообще, в бригадах только тракторист с вальщиком зарабатывают."

"Да как же туда перейдёшь? Что мне к хозяину идти хлопотать?" — ответил я и загрустил.

"Проще пареной репы, идёшь к нарядчику в штаб и договариваешься. Сунь ему пятёрку на лапу, на следующий день уже на бирже будешь, он здесь всем заправляет," — нарядчик, главный козел зоны, ссученный активист, имевший самое большое доверие со стороны администрации.

"Юр, а разве так можно?" — спросил я.

"Не можно, а нужно. Он за червонец мамку продаст," — смеялся земляк моего друга. Он уже досиживал десятый год, до свободы оставалось чуть меньше пяти месяцев. "Видишь, у меня справка на разрешение отращивания волос, её дают за три месяца до освобождения, а нарядчик мне за шесть месяцев сделал, вот я с причёской и хожу," — Иваныч продемонстрировал маленькую бумажку с печатью, запечатанную в целлофане.

Тут вмешался Олег: "Володь, на, возьми червонец, ко мне недавно матушка на свиданку приезжала. И прихвати ещё, сигарет фильдеперсовых," — он сунул мне в руку две скрученные купюры по пять рублей и три пачки сигарет "Ява". "Такие здесь редко встретишь," — сказал Олег.

Распрощавшись с земляками, я отправился в свой отряд. Узнав от завхоза, что все перемещения по отрядам делаются в девять вечера, я заспешил в штаб наводить мосты. Нарядчик сидел в отдельном кабинете при штабе зоны. В коридор выходило небольшое окно, через которое он вёл приём.

Дождавшись, когда окно опустело, я подошёл к нему и, как учил меня Иваныч, прямым текстом предложил ему пять рублей за перевод в шестой отряд. Тот не задумываясь, быстро спрятал пятёрку в карман и, записав мою фамилию и номер отряда, сказал: "Вечером, после девяти, будешь переведён, так что иди в шестой отряд и ищи себе свободное место."

Не долго думая, я сбегал в шестой отряд, разыскал завхоза и обрисовал ему предстоящий перевод. Тот пожал плечами, показал пару жилых секций, где были свободные места, и сказал: "В окорке сейчас бригада укомплектована, если переведут, то только на пилораму. Пойдёшь?"

"А куда деваться, пойду," — ответил я. А про себя подумал: "Пилорама ничем не лучше просеки."

В девять вечера того же дня я прочитал на доске объявлений о моём переводе в шестой отряд. "Здравствуй, биржа, прощай, лес..." Мое настроение явно улучшилось.

Это напомнило мне о временах моей юности. Экзамены в школе я не сдавал, но билеты по началу учил, их было ох как много... Но в один момент, как всегда, что-то взбунтовалось во мне, и я решил перехитрить учителей, да и мать в том числе. Дело в том, что с десяти лет я стоял на учёте у невропатолога. В детстве мать порола меня почти каждый день, чаще всего за плохое поведение в школе.

Всегда после жалоб из школы дома мне вставляли люлей. Помню, как однажды особенно провинился, и отчим мой, Виктор Иванович, отправился в овраг, нарезал прутьев из ивы и высек меня так, что на спине красовались кровавые полосы. Через три дня в школе мне было стыдно играть в баскетбол, так как наша команда должна была играть без маек. Пришлось показать физруку свою располосованную спину, и он поменял условия формы, так что мы играли в футболках.

В дни, когда надо мной сгущались серые тучи, я приноровился расковыривать нос до крови. В такие моменты у матери пропадал гнев, и она обеспокоенно ухаживала за мной. Один раз так шла кровь из носа, что пришлось вызывать скорую помощь, так как сами не могли остановить.

После многих таких кровотечений моя мама стала сильно беспокоиться и отвела меня к невропатологу. На первом приёме врач женщина расспрашивала меня про самочувствие, а мне только дай волю — от такого внимания я соврал с три короба. Наговорил, что у меня часто болит голова, особенно в те дни, когда идёт кровь из носа, не забыл упомянуть про плохой сон и т. д. Мама моя также внесла свою лепту, рассказала врачу, что я очень активный и нервный.

Невропатолог сразу поставила диагноз: внутричерепное давление. Этот диагноз не раз выручал меня в жизни...

Вернувшись к школьным экзаменам, понимая, что сдать их мне вряд ли удастся, я было решил отправиться на приём к врачу. Где с порога стал жаловаться на головную боль, сильное утомление и то, что при зубрёжке билетов в голове начинает давить и пульсировать от напряжения. Врач была очень добра к пациентам, тем более к детям, уговаривать её не пришлось. Через пятнадцать минут после приёма я возвращался с заветной справкой — освобождение от экзаменов по состоянию здоровья.

В тот же день справка была предоставлена завучу, и меня уже официально освободили от экзаменов. Сказали, что должен буду прийти в школу в начале июня и получить свидетельство об окончании восьми классов, что я и сделал в последствии. Шёл 1974 год... Матушка моя об этой афёре узнала только через много лет.

Глава 18. Уроки выживания

Биржа оставила в моей памяти неизгладимое впечатление — огромная территория, заполненная штабелями распиленного леса. По транспортным лентам, перекрывающимся шумом работающих пил, бревна передвигались к местам их распила. Пильщики с невероятной ловкостью управлялись со своими пилами, распиливая древесину на ассортименты. Рядом несколько рабочих металлическими крючками перемещали откатанные бревна к лесным карманам.

Два огромных крана на широких платформах перемещались вдоль штабелей. Грузчики мгновенно захватывали тросами лес и грузили его в вагоны. Биржа, к которой примыкали железнодорожные пути, служила центром разделки и погрузки древесины.

Работать приходилось в две смены на пилораме. Часто ломались пилы, а распиленные бревна разделялись на доски разных сортов и горбыль. Работа сопровождалась пылью, жарой и атаками комаров. Недалеко от меня виднелся цех по производству щепы, где её ночью загружали в вагоны. После погрузки вагон уводили в отстойник, где солдаты металлическими острыми щупами протыкали насыпанную щепу для тщательного шмона. Затем вагон прикрепляли к основному составу. Другие солдаты обходили состав по специальной дорожке с собаками, которые пытались уловить запах человеческого духа, чтобы предотвратить любые попытки побега.

Работая на бирже, я порой ловил себя на мысли о побеге — прокрасться в вагон перед засыпкой щепы, спрятаться в ней, на самом дне и уехать на волю. Однако страх быть проткнутым острым щупом останавливал меня от осуществления этой затеи.

За время моего пребывания в зоне я не раз видел заключённых с ампутированными пальцами. У одних отсутствовали один или два пальца, у других — до четырёх на одной руке. Чаще всего это было следствием членовредительства — желания избежать работы на тяжёлых производствах, хотя иногда это были и несчастные случаи.

Среди заключённых колонии Чикшино было много тяжеловесов, отбывающих длительные сроки за особо тяжкие преступления. Здесь грабёж или драка казались детской шалостью на фоне дел за убийства и изнасилования, которыми «грешило» большинство здесь сидящих. Некоторые из арестантов носили на себе бремя не одной, а двух или трёх «мокрух», как принято было говорить в зоне.

Один из зэков, приехавший из Энгельса, отсиживал срок за четыре убийства. Сначала его приговорили к вышке, но потом помиловали, заменили на три года крытки и пятнадцать лет заключения. Он жил тихо, особо не светился в лагерной жизни, работал бригадиром на пилораме. Казалось бы, жесть — четыре мокрухи, опасный преступник, а на самом деле, пьяная разборка в общежитии и результат поножовщины.

Высшую меру давали не часто. Государство заботилось о экономике, а рабсила из заключённых практически бесплатна для государства. Если дела не очень громкие, то и помиловать можно, пусть лес пилят.

Вы много встречали восемнадцатилетних, которые рвались в передовики на работе? Думаю, что немногих. Тогда вы поймёте меня. Я не рвался в стахановцы и при любой возможности отлынивал от работы. Проработал на пилораме до зимы. Когда наступили морозы, я решил, что пора 'замастыриться' на время холодов и посидеть 'на кресту'. Так в лагере называли освобождение от работы в случае какого-нибудь заболевания.

Конечно, в лагере можно узнать множество вариантов симуляции и отлынивания от работы. За полгода проживания в колонии у меня появились разные знакомства. Лесные зоны Коми АССР считались всесоюзными. Там не было группировок землячеств, как на местных зонах. Контингент разношёрстный. Рядом сидели узбеки, казахи, армяне, азербайджанцы, грузины, российские осуждённые, немало было и москвичей, в основном в «козьем стаде». В общем, был весь Советский Союз.

Общаясь с людьми, мне удалось выведать несколько мастырок, дающих стопроцентный результат освобождения от работы.

Фторопласт — так называли белый искусственный материал, из которого состояли некоторые барашки к вентилям водопроводных кранов. Один землячок научил меня, что если настрогать немного фторопласта, размешать его с табаком, добавить в папироску и покурить, то буквально через пару часов поднимется температура с сопровождением сухого кашля.

Поверив на слово земляку, я отправился на поиски заветного фторопласта. Для этого мне пришлось пробежать по умывальникам всех отрядов. В четвёртом отряде мне повезло: быстро скрутив барашек с крана, принялся химичить над созданием мастырки. В этот день я должен был идти на биржу, во вторую смену, но на всякий случай записался в санчасть, рассчитывая, что к вечеру у меня появится температура и на вечернем приёме получу освобождение от работы. Выйдя на улицу, чтобы не было запаха, раскурил папироску с приготовленным зельем. Ничего особенного: вкус был обыкновенной табачной смеси с оттенками жжёной пластмассы. Выкурив всю папироску, стал ждать, когда сработает данный метод.

Прошёл час — результат нулевой. Ещё один час — температура не поднималась. «Земляк прогнал мне. Мастырка совсем беспонтовая, как маргарин,» — подумал я. «Да, придётся мне идти на работу.» С такими мыслями я направился на вечернюю проверку. И пока нас подсчитали, не сразу даже осознал, как ко мне незаметно подкралось недомогание. К концу проверки мои кости стали подламывать, и появился сухой кашель, такой, что при глубоком вздохе он резко вырывался наружу, оставляя тупую боль в грудной клетке.

Вечерний приём медсанчасти начинался в 18:00. К этому времени я уже весь горел от лихорадки и мучился сухим кашлем. Не рекомендую этот метод никому, особенно молодым и безрассудным. Это может серьёзно сказаться на вашем здоровье в будущем. Врач на приёме послушал меня, измерил температуру — градусник показывал 38,7. Диагноз: воспаление лёгких. Доктор сделал мне укол и выписал сульфамедизин — других таблеток нам не давали. Также он выдал освобождение от работы на пять дней. На следующий день температура спала, и самочувствие нормализовалось. Так прошло пять дней. В последний день, перед повторным приёмом, я снова, но в меньших количествах, покурил эту гадость. История повторилась.

Температура снова поднялась до 38. Мне продлили освобождение ещё на пять дней. В итоге, с этой мастыркой я просидел в жилой зоне с освобождением от работы около месяца. Больше симулировать так было нельзя — это могло вызвать подозрения. Через месяц я снова вышел на биржу. 40-градусные морозы тогда были нормой.

Работа на пилораме часто останавливалась из-за поломок пил и рвущихся приводных цепей. В такие моменты зэки засиживались в балках, чифирили и вели разговоры на разные темы. В отряде я познакомился с одним заключённым из Горького, его звали Маклыга. Живя неприметно, он работал в окорке и сообщил, что к весне в бригаде окорщиков планируется расширение, и у меня появится шанс к ним перейти. Но до весны оставалось ждать около двух месяцев, и я решил подготовить новую мастырку, которую узнал от него.

Маклыга рассказал мне о простом, но очень болезненном способе, как можно надолго соскочить с работы. «Зато просидишь до конца зимы, а весной переведёшься с пилорамы в окорку,» — говорил он. Затем стал объяснять, что и как нужно делать.

«Берёшь толстый шерстяной носок, одеваешь его, затем кипятишь литровую банку воды и сразу выливаешь её на ногу, на верхнюю часть стопы. Носок снимать нельзя, обожди минут пять или десять, чтобы ожог глубже проник в ткани кожи, а затем можешь снимать,» — учил он меня.

«Так это же членовредительство, за такое могут и в изолятор на десять суток закрыть и статью пришить,» — пытался я ему возразить. Такую процедуру проводить мне не очень хотелось.

«Не посадят. Скажешь, что чифир варил, а когда вода закипела, стал засыпать чай. Ну и банку случайно рукой задел, а она на ногу брякнулась со всем кипятком, на ногу» — объяснял мне Маклыга.

В принципе, его довод выглядел вполне правдоподобно. «Главное, чтобы никто не видел момент членовредительства,» — подумал я. Решено. Буду шпарить себя кипятком.

На этом разговор наш закончился. На следующее утро в столовую завтракать я не пошёл. Попросил знакомого принести мою пайку.

А сам в это время я надел тёплые толстые шерстяные носки, взял банку с кипятильником и отправился в умывальник, где практически уже никого не было. Оставалось дождаться, когда он совсем опустеет. В умывальнике было установлено несколько розеток. Здесь разрешалось кипятить воду и варить чифир. Налив банку воды, я опустил в неё кипятильник.

Воткнул зачищенные концы провода в розетку и стал ждать, когда вода закипит. Обычно литровая банка закипала за пару минут, но в этот момент они показались мне вечностью. «Лишь бы никто не вошёл,» крутилось у меня в голове. Вода забурлила, в умывальнике никого не было. Подождав немного, чтобы вода хорошенько прокипела, я одел перчатку на правую руку и, собравшись с силами, схватил банку и резко вылил её на верхнюю часть правой стопы. Банка вывалилась из моих рук, покатилась по полу. От дикой боли я запрыгал по умывальнику, снимая на ходу перчатку и пряча её в карман. Прошла минута, а может быть больше, ногу пекло.

Боль малость притихла, и я, хромая, поплёлся в жилую секцию. В это время в помещении стали появляться мужики, возвращающиеся из столовой. «Белый, ты чего хромаешь?» — спросил меня один из них. «Ногу обварил кипятком, варил чай и упала банка прямо на ногу,» — отвечал я, изображая мученическое лицо.

Пройдя в свой отряд и сев на кровать, стал потихоньку снимать шерстяной носок. Ногу сильно жгло, боль то отступала, то возвращалась вновь. Наконец-то носок был снят. Нога была красная, по всей верхней части стопы размером в кулак красовался водянистый пузырь, сотрясаясь, как заливное желе.

На работу я, естественно, не вышел в тот день. Объяснил завхозу, что это не отказ от работы, а чисто произошедший несчастный случай, и обещал после медосмотра сходить в санчасть за освобождением.

После утренней проверки, нацепив чуни на босу ногу, я медленно отправился в медсанчасть, чтобы получить заветное освобождение от работы.

Медсанчасть находилась в отдельном бараке. Её возглавлял вольный поселенец, еврей, сидевший за растрату в одной из московских клиник, где он ранее работал главврачом.

Талантливый доктор, да ещё и поселенец. Он хорошо разбирался во всех лагерных уловках, симулянтов вычислял без ошибок. О нём говорили, что его не проведёшь. Ну что ж, проверим. С такими мыслями я вошёл к нему на приём.

Доктор осмотрел мою ногу и начал расспрашивать, как всё произошло. Я начал рассказывать, что всё случилось случайно: кипятил воду, а когда она закипела, начал засыпать чай, случайно рукой задел банку, и она упала прямо на ногу. Каким бы квалифицированным ни был доктор, ожог был явный, и доказательств моего членовредительства у него не было. Водяной пузырь уже лопнул, нога выглядела печально.

Врач выписал мне освобождение от работы на десять дней и отправил в процедурную для обработки ожога ихтиоловой мазью. Вот такие дела, мастырка сработала как надо.

Лекарственный арсенал в тюрьме был очень бедным. Я заметил это ещё когда был в СИЗО. Помню, как-то открылась кормушка и из коридора послышался голос лепилы. — На что жалуетесь? — спросила врачиха. К двери подбежали двое заключённых: один жаловался на головную боль, другой — на боли в животе. Лепила не раздумывая, взяла таблетку анальгина, разломила её пополам и вручила каждому по половинке с словами: «Вот тебе от головы, а тебе от живота. Смотрите, не перепутайте». Смеялась она, издеваясь…

Пока сидел на кресту у меня появилось много свободного времени, которое я посвящал чтению. К счастью, в библиотеке зоны было достаточно книг.

Однажды, хромая, я пошёл на обед в столовую и встретил знакомого из первого отряда. Мы когда-то работали вместе на просеке.

«Володь, ты почему хромаешь?» — спросил меня Колёк.

«Да вот, несчастный случай. Чифир варил, банка с кипятком упала прямо на ногу. Теперь вот сижу на кресту, освобождение дали,» — ответил с хитринкой.

После краткого разговора мы разошлись и каждый побрёл в свою сторону.

Через неделю мы снова встретились. Видя, что Коля тоже хромает и едва передвигается, я спросил:

«Коля, что с тобой случилось?»

Его ответ был удивительно знакомым: «Несчастный случай. Варил чифир, банка с кипятком упала на ногу. Теперь тоже не работаю, освобождение дали.»

Мы смеялись, конечно, и решили устроить чаепитие. Сварили крепкого купеческого, сидели, попивали чай с подушечками — так называемыми «Дунькина радость». Поделившись деталями, я узнал, что Коля пошёл дальше меня. Перед тем как пролить на ногу кипяток, он надел валенки и с залпом влил кипящую воду в один из них, держал минуту и не снимал. Представляю, какие вопли раздавались в первом отряде.

Дни шли, а нога не заживала. Ожоги исцеляются медленно, особенно когда их обрабатывают такой дрянью, как у нас. За выходные рана обычно покрывалась тонкой корочкой, и я думал: «Ну всё, теперь начнёт заживать.» Но всё оказывалось иначе. Во время очередного приёма врач обрабатывал рану ихтиоловой мазью. Она разъедала только что сформировавшуюся корочку, и рана продолжала гноиться. На одном из приёмов врач сказал мне: «Что-то подозрительно долго заживает твой ожог».

«Он уже давно должен был затянуться, ты, наверное, подмастыриваешь его чем-то,» — сказал доктор.

«Да нет, доктор, как можно, просто витаминов не хватает. Питание-то никудышное, гнилая картошка, да тухлая рыба с капустой,» — отвечал я.

Посмотрев на меня с хитрым прищуром, он продолжил: «Хорошо, убедил. Положу-ка я тебя в стационар на недельку. Здесь кормят лучше, а мы понаблюдаем, не химичишь ли ты?»

Вот радости было! Я, ковыляя, отправился за сменкой и куревом в барак. Пролежал неделю в санчасти, но ничего не изменилось. Мне продолжали наносить повязки с вонючей мазью. На третью неделю, когда уже болели кости от постоянного пребывания в горизонтальном положении, я пошёл ко врачу и сказал:

«Хватит мне ихтиолкой ногу мазать, не трогайте неделю, и она заживет.»

Так и случилось. Как только прекратили накладывать повязки, кожа на ноге стала дышать, и быстро окончательно затянулась рана. Через неделю меня выписали в отряд, дали последние два дня освобождения от работы, а затем выход на биржу. За это время я узнал от Маклыги, что можно перейти в бригаду окорки. Зашёл к завхозу, сунул ему пару пачек сигарет, чтобы тот ускорил процесс перевода. Через два дня я шагал на развод в составе 62-й бригады окорщиков Рудстойки.

Почему я пишу эту книгу? Действительно, зачем? И отвечу: люди должны знать не ту историю, которую нам ежедневно впихивает идеология и пропаганда, а ту реальную жизнь, которая была в советское время. Помню, как однажды меня постигло разочарование, и мой ум долго не мог осознать настоящую действительность, которая простиралась вокруг.

Сколько помню свой любимый журнал «Крокодил», который часто смешил советских граждан своей острой сатирой. Да, в нём всегда высмеивались бюрократы и тунеядцы, затрагивались разные социальные темы, и особую роль отводилась пародиям на капиталистический мир, где главным героем всегда выступал проклятый американский Янки. Как только не изображали в карикатурах буржуев — и толстыми, и недалёкими, ввинчивая в сознание советских людей установку на превосходство над обитателями западного мира. Заходя в любой кинотеатр, перед фильмом тебе обязательно показывали небольшой документальный альманах достижений советского общества, укрепляя тем самым уверенность в завтрашнем дне. Мы самые лучшие, у нас самое счастливое детство, и это работало!

В шестидесятые и семидесятые годы было огромное множество фильмов о войне, причём в большинстве фильмов немцев изображали чуть ли не придурками, и мы, советское детство, верили без всякого сомнения, что так оно и есть. А между тем, в художественных фильмах про криминал, без разницы о каком периоде шла речь, всегда преподносили карательные и следственные органы как образец благочестия и терпимости. В фильмах советский следователь всегда был вежливым и никогда не поднимал руки на подозреваемого, укрепляя в нас веру, что по-другому и быть не должно.

Первое разочарование пришло ко мне в седьмом классе, когда однажды наша классная учительница, отчитывая меня после уроков, вдруг сболтнула: «Володя, угомонись, ты же умный парень, оставь своих непутёвых друзей, а иначе пойдёшь по кривой дорожке, не дай бог попадёшь в милицию, там и здоровья лишат. Соседа из нашего дома там так отлупили, что после ночёвки в кутузке, выйдя, прожил два дня и отправился к праотцам.» Я не хотел верить ей. «Как же, Надежда Мефодиевна, ведь в кино такого не показывают, в милиции всегда вежливо обращаются с задержанными?» — вопрошал я тогда. «Эх, Володя, не верь тому, что показывают по телевизору,» — вздыхала она.

Это было первым звоночком, разрушающим мой детский мир иллюзий. Со временем таких звоночков стало больше. Встречи с милицией, в которые я попадал из-за своих «непутёвых» друзей, постепенно открывали мне глаза. Картинки, нарисованные пропагандой, разбивались о суровую реальность. Так и начался мой путь сквозь наколки судьбы, зоны и лагеря.

Каждая глава — это кусочек моей жизни, полный боли и радости, страха и надежды, уроков и ошибок. Хочу, чтобы вы, дорогие читатели, поняли: наша реальность далеко не всегда совпадает с тем, что показывают по телевизору. И если моя книга поможет кому-то избежать ошибок, которые совершил я, или откроет глаза на настоящую жизнь, значит, я писал её не зря.

Эти воспоминания — мой способ осмыслить пережитое и предостеречь тех, кто ещё может изменить свою судьбу. Путь к правде и свободе начинается с осознания, и я надеюсь, что моя история станет для вас шагом на этом пути.

Глава 19. Афера с экзаменами и летняя мина

Экзамены в школе я не сдавал, но билеты поначалу учил. Их было, ох, как много. Но в один момент, как всегда, что-то взбунтовалось во мне, и я решил перехитрить учителей, да и мать в том числе. Дело в том, что с десяти лет я стоял на учёте у невропатолога. Понимая, что экзамены сдать я вряд ли смогу, я решил отправиться на приём к врачу. С порога стал жаловаться на головную боль, сильное утомление и на то, что при зубрежке билетов в голове что-то начинает давить и пульсировать от напряжения. Врач была очень добра к юным пациентам. Уговаривать её не пришлось.

Через пятнадцать минут после приёма к врачу я возвращался с заветной справкой об освобождении от экзаменов по состоянию здоровья. В этот же день справка была предоставлена завучу, и меня уже официально освободили от экзаменов. Сказали, что должен буду прийти в школу в середине июня и получить свидетельство об окончании восьми классов, что я и сделал впоследствии.

Шёл 1974 год. Матушка моя об этой афёре узнала только через много лет.

Вспоминается лето 1974-го. После получения свидетельства об окончании восьмого класса мне пришлось заняться поиском профучилища. Тогда в Москве их было больше полутора сотен. Самое близкое ПТУ, номер 153, находилось недалеко, в Москворечье. Я хотел идти учиться на радиомонтажника. Эта тема была близка мне. Мы тогда мастерили электрогитары, паяли нехитрые схемы для звукоснимателей по инструкциям журнала "Моделист-Конструктор".

Помню, как у трудовика в школе мы закаляли сталь в печках высокой температуры. Нагревали стальные бруски небольшого размера до 500 градусов, а затем резко опускали их в воду. В журнале было написано, как можно сделать звукосниматель для электрогитары. Для этого нужна была закаленная сталь. Однажды, приготовив таким способом три бруска, я унес их домой, где занялся обмоткой для намагничивания. Процесс был простой. Нужно было намотать несколько тысяч витков тонкой проволоки на будущий магнит и закоротить напряжением в 220 вольт. Просидев дома часа полтора и намотав на брусок проволоку, я положил его на пол, прикрутил концы проволоки к электрическому кабелю с вилкой и без промедления воткнул её в розетку. Что тут было! Раздался сильный хлопок, сопровождающийся небольшой вспышкой огня. Свет вырубился по всему подъезду. Хорошо ещё было светло. Я находился в маленькой комнате, дверь была приоткрыта.

Из зала слышались застольные разговоры нагрянувших гостей — родственников из Ивантеевки. Мать вскочила из-за стола и бросилась ко мне в комнату. Увидев, что я со своими экспериментами прожёг паркетный пол, она впала в истерику. Очнувшись от шока, я увидел зияющее чёрное пятно на паркете. Скандал был не слабый. Меня опять наказали улицей. Гулять можно было только до восьми вечера.

Вернусь к поискам профучилища, которыми занялась моя матушка. Она настояла на том, чтобы я шёл учиться на обувщика в ПТУ номер 114, которое находилось на территории фабрики "Парижская коммуна". О других училищах она слышать ничего не хотела. Собрав документы, я отправился на Павелецкую сдавать бумаги для поступления в училище. Находясь в кабинете у директора, я увидел, как в его кабинет вошла девочка лет пятнадцати. Увидев её, я почувствовал, как меня что-то обожгло внутри. Никогда прежде я не испытывал подобного чувства. Такое со мной было впервые. Всё лето, уже будучи в деревне, я вспоминал эту девочку. Уж очень сильно она мне понравилась.

Теперь, когда я вспоминаю об этом, понимаю, что многое изменилось с тех пор. Но те детские переживания и первые чувства навсегда останутся в моей памяти. Закончив дела с оформлением ПТУ, я на лето уехал к бабуле в деревню с аппетитным названием Пирогово. Она находилась в Смоленской области, в двадцати километрах от районного городка Сафоново. В ту пору, в деревне со мной произошло одно событие, которое стоит рассказать.

Лето 1974 года выдалось жарким. Мы, деревенские ребята, часто сбегали купаться на речку Вопец, которая протекала через лес. Подход к реке был настолько неудобным, что каждый раз мы долго колебались, стоит ли идти. Но жара заставляла нас возвращаться к воде снова и снова.

Чтобы добраться до места купания, нужно было перейти речку по самодельному мостику, сооружённому из нескольких берёзовых жердей. Затем мы поворачивали налево и пробирались через кустарник к небольшому пятачку, где едва могли разместиться одновременно не более трёх человек. Вода в реке была очень чистой, но дно каменистое.

На дне реки перемешались большие и маленькие камни, что затрудняло передвижение. Река была неглубокой, в самых глубоких местах глубина не превышала двух метров. На противоположном берегу ситуация была иной: небольшая заросшая крапивой опушка сразу же начиналась от линии берега.

Один раз мы подплыли туда и обнаружили, что всё дно покрыто вязким илом. Ноги буквально проваливались в нём по колено. Вернувшись на прежнее место, мы продолжали купаться. И, как обычно, меня посетила идея. «Ребята, давайте тот берег закидаем крупными камнями, — предложил я. — Они провалятся в ил и уплотнят его. Потом мы скосим крапиву на опушке, засыпем песком, который привезём на подводах, и у нас получится небольшой пляж, где мы будем загорать после купания». Моя идея понравилась ребятам, и мы решили тут же приступить к работе.

Мы дружно начали прощупывать дно в поисках крупных камней, которых оказалось много. Перетаскивая их к противоположному берегу, мы бросали в воду в те места, где был обнаружен ил. В очередной раз, прощупывая дно ногой, я почувствовал ровную поверхность большого камня. "Ага, какой большой камень," — подумал я. И, набрав полную грудь воздуха, опустился под воду.

Под водой я начал отдирать непонятный предмет, который напоминал небольшой чемоданчик квадратной формы. Случайно зацепив рукой металлическую ручку, я с силой потянул его из воды. Чемоданчик оторвался от дна, и мы вместе появились над поверхностью воды.

Увидев, что предмет действительно похож на коробку с ручкой, я неистовым голосом заорал на весь лес, удерживая его обеими руками: «Клад! Пацаны, я нашёл клад!» Но соседний мальчишка, живущий в деревне, испуганным голосом завопил: «Володь, это мина, противотанковая. Я видел такие в местном музее».

Мои руки сразу разжались, и мина упала в воду. Я отпрыгнул в сторону и нырнул под воду. Проплыв метров пять, я выскочил из воды и побежал в лес. Другие ребята тоже выбежали на берег и попрятались за деревьями. Взрыва не последовало, и мы потихоньку стали приходить в себя.

Соседский Серёжка предложил бежать в деревню и рассказать всё его отцу, который был военным и работал прапорщиком на зоне в посёлке Вадино. Через час, узнав от нас о произошедшем, Серёгин отец позвонил в центральный посёлок Неёлово и рассказал, что дети в реке обнаружили мину, и попросил прислать сапёров.

На том конце провода ему ответили, что сапёров не будет, а детям нечего шляться где попало. На следующий день отец Серёги вместе с нами отправился на речку. Там он вытащил из воды мину и вскрыл её. В железной коробке лежало несколько кусков желтоватого тола, похожего на хозяйственное мыло.

Тол со временем был покрыт зеленоватой грязной плесенью. Дядя Слава извлёк из мины торчащий взрыватель и закинул его далеко вдоль реки. Остальное содержимое мины он отдал нам и сказал, что без взрывателя тол не опасен. Тем же вечером мы бросили его в разведённый костёр.

Тол горел, дымя чёрным дымом. После такой находки желание обустраивать противоположный берег у нас как-то пропало. В то лето мы больше на речку не ходили. В Великую Отечественную войну в лесах под Смоленщиной осталось немало опасных сюрпризов, и тот случай с миной был лишь одним из многих, о которых рассказывали местные жители.

Глава 20. Свиданка с сюрпризом

На окорке с работой было получше, пахать, конечно, приходилось немало. Но при выполнении нормы на 120-130% можно было заработать до 100 рублей в месяц чистыми — и это уже серьезные деньги по тем временам. «Тут тебе и на ларёк, и мамке выслать можно, и наличку в зону загнать,» — думалось мне.

По технологии, рудстойку нужно было ошкуривать полностью, чтобы дерево не гнило. Оно шло в угольные шахты как опоры, где свой микроклимат и дерево должно было быть сухим. Но разве в лагере заставишь кого-то корячиться на совесть, да ещё и на хозяина? Сделаешь четыре пролыски топором и в контейнер — к обеду уже норму осилил, можешь идти покурить или сверх нормы накидать. «В зоне без ларька жить хреново,» — говорили все, но в ларёк ходили немногие. Многие не могли заработать на магазин, расценки занижены, да и хозяину отдай половину.

К примеру, закрыли тебе по нарядам 200 рублей, половину сразу государство забирает, затем начинаются вычеты: подоходный налог, за бездетность, за питание, за одежду и т. д. В итоге остаются копейки, но если ты алиментщик или у тебя есть иск по суду, то и этих копеек не будет. Такие осуждённые обычно продавали свою норму другим за сигареты или чай.

Слава богу, у меня не было ни иска, ни алиментов, поэтому я решил хорошенько поработать, чтобы пригласить маму на свидание. За четыре месяца я заработал 350 рублей и отправил ей перевод на три сотни. В то время мне полагалось длительное свидание. Подойдя к отрядному, я написал заявление и, так как у меня не было взысканий, вскоре получил разрешение — оно было выдано на трое суток.

Наконец наступил день свидания, меня вызвали на вахту. Я взял с собой подарок для мамы — красивую записную книжечку, которую у нас на зоне делали с особой тщательностью, и отправился на вахту. Мать приехала не одна, вместе с ней был отчим, дядя Витя. Нас разместили в отдельной комнате блока для длительных свиданий на втором этаже, расположенного над вахтой.

Встреча прошла эмоционально: были слёзы, радость и разговоры. Всё смешалось в тот особенный день. Мы разговаривали до глубокой ночи. На протяжении всего дня мой рот не закрывался: ел всё подряд — колбасу с шоколадом, варенье с хлебом, майонез с яйцами, красную рыбу с сыром… В общем, я набил свой желудок аж до горла, а есть всё равно хотелось. Живот пучило от непривычки к столь жирной пище, но я всё продолжал есть.

Отчим мой был очень ушлый мужик. На следующий день он ушёл в посёлок за картошкой, решили пожарить к обеду. Он вернулся с полной сеткой: килограмм семь притащил, если не больше. Поставил на стол и начал выкладывать на газету. Мать ему говорит: «Зачем ты тут грязь разводишь, отнеси на кухню и там почистишь и пожаришь.» А он выкладывает по одной и хитро улыбается.

Вдруг в сетке показалось горлышко от пол-литры. Оказывается, он купил водку, обложил её грязной картошкой. Авоська из капроновых ниток связана, всё прозрачно, казалось бы, обычная картошка. Ментам даже в голову не пришло покопаться в сетке при личном досмотре, так и пропустили. Кому охота руки пачкать? Конечно, отчим рисковал — за такое могли и свиданки лишить, но что сделано, то сделано…

Дядя Витя устроил настоящий праздник: мы пожарили картошки, нарезали сальца, болгарские огурчики — не жизнь, а малина… После этого мы с ним распили эту бутылку под хорошую закуску и разговорились. Вот тут он и говорит мне: «Брата твоего Юрку недавно посадили, дали два года за грабёж, сейчас сидит в Мурманской области на общем режиме.» Это была новость! Никогда я не думал, что мой братишка пойдёт по моим стопам. Огорчился я, думал, что только я такой непутёвый…

Во время свидания я подкатил к шнырю (дневальному, работающему в комнате для свиданий) и договорился, чтобы он по возможности вынес в жилую зону продукты, которые останутся после свидания. Щедро зарядил я его, не пожалел. Шнырь кивнул с пониманием и, улыбаясь, пообещал, что всё устроит.

Обычно работа шнырем, особенно в комнате для свиданий, считалась одной из самых козырных среди ссученных и работающих на администрацию заключённых. Чтобы получить такую должность, нужно было не одному арестанту испортить жизнь. Дневальный должен был не только поддерживать чистоту и порядок, но раз в неделю, а то и чаще, захаживать к куму в штаб и там местному оперу рассказывать обо всём подозрительном, происходящем в комнатах свиданий. Опера закрывали глаза на махинации шныря во время работы, и последний наладил неплохой ручеёк с выносом продуктов в жилую зону, маскируя их в мусорном ведре или отдельном пакете.

На усиленном режиме у нас было так: первую посылку в пять килограммов можно получить только через половину срока, а до этого — только бандероль килограммовую раз в полгода. Половины срока у меня ещё не было, а бандероль я уже получал, так что с выносом чего-либо со свидания были проблемы.

В последний день свидания я запрятал сторублёвку, которую мама мне привезла, попрощался с родителями, пообещал писать каждый месяц и отправился в отряд. При выходе шмон прошёл без эксцессов, деньги не нашли. В тот же вечер, подойдя к вахте, я забрал у шныря свою заветную дачку с продуктами и сигаретами. Придя в отряд, отдал часть курева на общак, затем позвал Олега, земляков и Маклыгу, и мы закатили праздник живота…

Глава 21. Цена Свободы: История Коли Святого

Историй о побегах из лагерей великое множество, и большая редкость, когда заключённый сбегает и его не поймали. Даже если осуждённым удаётся далеко уйти, в итоге их всё равно обнаруживают. Вспоминаю побег Коли Святого летом 78-го года. Это было время, когда я работал на бирже в окорке. Заключённые жили в постоянном напряжении: кто-то ещё надеялся на лучшее, а кто-то давно потерял всякую веру.

Коля Святой сбежал с делянки лесоповала, где любой мог уйти, если хватило бы духу и смелости. В лес допускали только тех, у кого срок был не более пяти лет, ведь даже с такими небольшими сроками там случались побеги. Зимой с лесоповала обычно никто не бежит: на участке лесосеки нет ограждения, только лыжня вокруг для солдат, которые два раза за рабочую смену обходили охраняемый объект с заключенными. Куда побежишь, если метель? А если погода ясная, оставишь следы, и морозы в Коми бывают за сорок градусов, снег по пояс. Тайга не прощает ошибок, звери там — не дай бог встретить медведя-шатуна, задерёт и не моргнёт глазом.

Помню, как-то везли нас на работу по зимнику. Холод жуткий, мы на поперечных скамейках сидим по пятеркам, навалились друг на друга, чтобы не так холодно было, будка металлическая, покрытая инеем, как в морозильнике. Вдруг остановка, слышим пальбу из автоматов. Это медведь бежит вдоль зимника, злой и голодный — видно, кто-то его разбудил. Солдаты решили пострелять в косолапого, да куда им. Охранка наша состояла в большинстве из таджиков и узбеков. Смотреть на них порой жалко: стоит на вышке, закутается в тулуп, один нос из-под шапки торчит. Такие меткостью не страдали. Как только медведь услышал выстрелы, сразу ринулся в густую чащу, и след простыл. Повезло косолапому, что наша охранка не отличалась меткостью, а иначе повезло бы солдатам, да и нам тоже. Нам бы мясо отдали, ну а себе шкуру оставили. Вот такие были времена.

Но летом делянка огорожена по периметру жердями, словно загон для коров. Представь: работаешь на свежем воздухе, палящее солнце, комары лютуют, и вдруг видишь с той стороны симпатичный подосиновик. Пригнулся под жердь — и вот ты уже на свободе, как будто всю жизнь занимался сбором грибов, а не мотал срок. Солдаты по периметру обходят два раза в день. Хочешь — беги, только решись. Вот таким способом и бежал Коля Святой. Он перемахнул через изгородь и пустился в бега.

Вечером, когда лесники на вахту пришли сниматься с работы, солдаты начали считать зэков и обнаружили, что одного не хватает. Ждали до двенадцати ночи, надеясь, что Коля просто напился и где-то спрятался. Прочесали все балки на делянке, но безрезультатно. Зэки тем временем сидели в заведённых машинах, тихо переживая за Колю и проклиная свою участь, отмахиваясь от комаров.

Не найдя Колю, лесников увезли в жилую зону. На следующий день поднялся весь батальон, и солдаты бросились в лес искать беглеца. Человек, когда плутает по тайге, обычно ходит кругами, возвращаясь в одно и то же место. Возможно, это из-за того, что правая нога сильнее левой, если он правша. А возможно, просто в лесу легко потерять ориентацию: кажется, идёшь прямо, а на самом деле тайга кружит тебя, и все деревья выглядят одинаково. Вот и возвращаешься к тому же месту.

Так и Коля семь дней кружил по тайге, возвращаясь к делянке, откуда сбежал. Озлобленные солдаты тем временем рыскали по лесам и болотам Республики Коми, надеясь поймать его. К концу седьмого дня Колю взяли. Помню, это было часов семь вечера. Сняли биржу и всех заключённых вывели в отстойник между зоной и биржей. Но шмон не начинался. В это время в Маратах привезли лесников. Подъехала просека, но из машин никого не выпускали. Время шло, и зэки начали выкрикивать в сторону конвоиров недовольные ругательства.

Наконец подъехали два солдатских «Урала», и из одного медленно стали выпрыгивать солдаты. Затем из одного из «Уралов» вытащили бездыханное тело Коли. Беглец почернел от побоев. Двое крепких солдат волокли его на глазах у всей зоны. Ему отбили всё, что только можно. Взглянув на него, я понял — он уже не жилец. И действительно, через два дня он умер и его труп для устрашения положили в зимнюю будку для шмона и в тот день заключенных шмонали в той будке. Это было предупреждением для всех нас, зэков: так будет с каждым, кто осмелится бежать.

Через сутки Колю Святого похоронили на безымянном Чикшинском кладбище для заключённых. Жизнь продолжалась, но воспоминания о том лете и Коле Святом навсегда остались в памяти, как горькое напоминание о жестокости и суровой правде жизни в зоне. Так и остался Святой покоиться на кладбище для заключённых посёлка Чикшино. Оно располагалось в нескольких километрах от лагеря. Сейчас оно почти стёрто с лица земли временем, и обнаружить его можно только если сильно постараться. Холмики могил давно сравнялись с землёй, а деревянные столбики с номерами, которые устанавливали вместо крестов на этом погосте, давно истлели.

Недавно в Чикшино нашли захоронения, оставшиеся со времён сталинского ГУЛАГа. По рассказам старожилов, на железнодорожной ветке практически под каждой шпалой есть захоронение тех, кто строил железную дорогу. Заключённые, работавшие на изнурительных стройках, зачастую умирали от непосильных условий труда, болезней и голода. Их тела хоронили прямо там, где они падали, делая из их могил опору для будущих поездов. Эта история наводит на мысль, что каждый метр пути пропитан кровью и страданиями тех, кто не дожил до освобождения.

На данный момент зона в Чикшино расформирована, и архивы о том, кто захоронен на этом кладбище, не сохранились. В памяти остались только рассказы старожилов, да редкие находки, напоминающие о тяжёлом прошлом. Каждая найденная могила — это свидетельство трагедий, оставшихся в тени истории, но не забытых. 5 октября в п. Чикшино открыли памятник «Жертвам Печорлага». Теперь это место стало символом памяти и скорби по тем, кто пострадал и погиб в годы репрессий. Памятник напоминает о том, что свобода имеет свою цену, и история Коли Святого — яркий тому пример. Тайга, которая казалась ему спасением, стала его могилой. Теперь его история служит напоминанием о том, что даже в самых тяжёлых обстоятельствах нужно быть готовым к любым испытаниям.

Глава 22. Как сбежал заключённый Хорьков

Раз уж заговорил про побеги, хочу рассказать еще один случай, который произошел в декабре 1978 года, незадолго до Нового года. Зима выдалась лютая, с пятидесятиградусными морозами — самая холодная за всю мою жизнь. Рекорд того года составил -63°.

В батальоне, где служили охранники, завелись бельевые вши. Их было так много, что руководство решило провести прожарку в колонии, так как в батальоне такой возможности не было. Форму и белье солдат на грузовике доставили в нашу баню, чтобы уничтожить паразитов.

Стоит сказать, что бельевые вши — это настоящая зараза. Эти гадины заводятся в швах белья и кусают тебя. Размножаются они быстро, откладывая яйца — крошечные гниды, которые едва заметны глазом. Прожарка — это специальное помещение с очень высокой температурой, где-то 150° и больше. При такой жаре вши погибают, другого способа с ними бороться практически нет.

В это время в колонии отбывал срок один парень по фамилии Хорьков. Он работал на бирже в разделке. Фамилию его я запомнил на всю жизнь. В зоне он находился первый год, срок у него был средний — шесть лет. Вёл себя тихо, никому не докучал, в общем, жил незаметно и никуда не влезал.

Однажды вечером вызывают его по местному радио: «Осуждённый Хорьков, срочно явитесь на вахту, в комнату свиданий, к вам приехала мать». Зовут его, зовут, а он не идёт. Прапора, устав кричать в микрофон, вызвали завхоза отряда. Тот прибежал на вахту и говорит: «Не могу его найти. Может, спит где-то или на биржу вышел во вторую смену? Поищу ещё, должен же он объявиться».

Проходит час, почти девять вечера. Лесники уже вернулись с повала, а Хорьков так и не появился. Мы как раз только закончили ужинать, собрались было чайку перед отбоем заварить, как опять по радио заголосило: «Внимание всем завхозам, вывести людей на построение! Через десять минут будет проведена общая поверка». Завхозы разбежались по своим отрядам, собирать арестантов.

И вот вся зона выстроилась на плацу. ДПНК (дежурный помощник начальника колонии) и прапорщики ходили от отряда к отряду, сверяя количество заключённых. Мороз крепчал, становилось всё холоднее, уже было ниже сорока градусов. Некоторые зеки вышли в кирзовых сапогах, думая, что поверка не затянется больше чем на двадцать минут, но она всё не заканчивалась…

Проверяющие повторно пересчитывали осуждённых. Скоро стало ясно, что в зоне ЧП: Хорькова нигде не было. Примерно через час после начала проверки в зону влетело человек двести солдат. Они группами разбежались по баракам, чтобы провести тщательный шмон и обыск в поисках беглеца.

Часть солдат, вооружившись ломами, направилась к общим уборным на улице. Они ковыряли ломами замёрзшее дерьмо в надежде найти труп осуждённого. Всё это время заключённые стояли на плацу. Мороз был такой, что стоять неподвижно было невозможно: кто-то прыгал, кто-то ходил на месте, пытаясь согреться. С разных сторон построения стали раздаваться недовольные выкрики: «Вы что там, совсем охренели? Не май месяц, помёрзнем все!».

Недовольство нарастало…

Наконец, шмон бараков закончился, солдаты вернулись на вахту, а заключённых распустили по отрядам. Было уже двенадцать ночи. Мы простояли на 40-градусном морозе около трёх часов. В бараке было тепло. Щеки горели, пальцы на ногах и руках потихоньку отходили после мороза, к ним возвращалась кровь. «Вроде ничего не отморозил», — подумал я. «Интересно, что будет завтра, ведь Хорькова так и не нашли.» С этими мыслями я погрузился в ночной сон.

На следующий день зону не вывели на работу. Ночная смена с биржи уже вернулась, и заключенные сидели по баракам. Мороз усиливался, приближаясь к пятидесятиградусной отметке. Около десяти часов утра по радио объявили: «Внимание! Всем осужденным выйти на общее построение! Завхозам проследить о полной явке заключенных на проверку!» В коридоре барака послышался крик завхоза: «Мужики! Шестой отряд! Выходим на общую проверку, рекомендую одеться потеплее…»

Работяги суетливо стали напяливать на себя бушлаты и ватные штаны, обматываться шарфами. Кто имел нелегальный свитер, торопливо его надевал. Я ухитрился облачиться в трое штанов, теплое зимнее белье, хбшный костюм, а сверху — ватники. Накинув бушлат и обмотавшись шарфом, я выкатился на улицу, словно колобок.

На улице все трещало от мороза! Дым из труб поднимался высокими белыми столбами. Вскоре всю зону построили по пятеркам и вывели за вахту в отстойник, между зоной и биржей. Эта территория была немаленькой — порядка двух-трёх гектаров. Наше построение оцепили солдатами с собаками и оставили на произвол судьбы на лютом морозе.

В это время несколько сотен солдат с ломами и лопатами построились недалеко от отстойника. Офицеры в черных дубленках отдавали команды. Солдат разделили на две группы: одна направилась в жилую зону, другая — рыскать на биржу. Там они прочесывали территорию, спуская собак между штабелями разделанного леса, в надежде найти хоть какой-нибудь след осужденного Хорькова.

Так прошло несколько часов. Зэки не стояли на месте, быстрым шагом нарезая круги по территории отстойника. Кто-то растирал подмороженный нос, кто-то ругался на чем свет стоит. Один заключенный в этот день вышел в кирзачах и напрочь отморозил ноги. Так нас «мариновали» до четырех часов дня. Уже начинало темнеть. К этому времени солдаты вернулись и строем побрели в батальон. Затем всех заключенных завели в жилую зону, и мужики двинулись в столовую на запоздавший обед.

Осужденного Хорькова так и не нашли. Он был объявлен во всесоюзный розыск.

Посёлок Чикшино небольшой, и здесь все друг друга знали. Нередко какой-нибудь слух залетал к нам за колючку: то жена замкомбата хвостом вильнула, то прапорщики подрались между собой по пьянке… Обычно слухи приносили бесконвойные, а таких был целый отряд. Расконвоированные осуждённые трудились в посёлке рядом с вольнонаёмными. Кто на пекарне, кто в пожарной части, а основная масса работала шофёрами на лесовозах.

И вот, примерно через месяц после побега Хорькова до зоны дошла новость, появился новый слух: беглеца арестовали на родине, в городе Пермь. Говорят, сидел он с девицами в ресторане, там его и повязали.

Помните, я упоминал ранее, что у охранявших нас солдат завелись вши, и они привезли своё бельё в зону на прожарку. Так вот, узнав об этом, Хорьков пробрался ночью в баню, и пока банщик спал, украл из прожарки комплект солдатской формы и нижнего белья. Через два дня, когда взвод солдат прибыл забрать обработанное от вшей бельё, он присоединился к ним, переодевшись, и вышел вместе с ними за ворота колонии. Затем он умудрился отстать от группы и направился прямиком на железнодорожный вокзал. Как раз в это время проходил пассажирский поезд Москва — Воркута. У Хорькова были деньги, и он без труда договорился с проводницей вагона.

Через полгода в зону пришла весть, что к основному сроку Хорькову добавили два года. Вот такой случай произошёл в декабре 1978 года в колонии усиленного режима ПЛ-350/1.

Глава 23. Царский обед в гаражной столовой

Проработав на окорке около года, мне удалось накопить на лицевом счету шестьсот рублей. В семидесятые это были не малые деньги, чтобы на зоне жилось без нужды, требовалось иметь наличку в колонии, с помощью которой можно было решать многие бытовые дела на зоне да кушать в лагере, ох как хочется….

Из этой суммы я сделал денежный перевод на триста рублей на имя моей матери. Также послал ей письмо через вольнонаёмного, в котором дал инструкции, как можно спрятать и отправить деньги в бандероли. Сейчас этот способ, наверное, запален и уже не работает, но раньше, если это делалось аккуратно и с умом, то в девяноста процентах случаев этот трюк проходил без проблем.

Получив денежный перевод и купив по моей просьбе новые домашние тапочки, моя матушка отправилась к профессиональному обувщику. В советские времена в каждом микрорайоне было полно небольших обувных мастерских, где за сравнительно небольшие деньги можно было починить обувь. Мастер аккуратно надрезал подошву в области каблука, затем вырезал небольшое место под тайник в каждом тапочке, в которые вложил по сторублевой купюре. После чего тщательно заклеил и отшлифовал боковые стороны подошвы, чтобы не было видно сделанного надреза. Тапочки выглядели как новые, как будто только что из магазина. Конечно, риск потерять двести рублей был не малым, но на повторное свидание ко мне не собирались, и для меня такой способ был вполне приемлем.

Прошло некоторое время, пришёл день получения бандероли. На вахте, вскрывая мою бандероль, прапорщик спросил: — Ты знаешь, что тебе выслали в ней? — Знаю начальник, мать выслала тапочки, хбшный костюм и пачку индийского чаю, — ответил я.

Прапорщик, прощупывая костюм, стал внимательно смотреть мне в глаза, проверяя, буду ли я нервничать в такой ситуации, но, не выдержав моего волчьего взгляда, который часто меня выручал, прапор первым отвёл глаза. Со словами: — Забирай своё барахло и позови следующего, — он выдал мне мою бандероль. Я шагал в зону счастливый, прижимая заветный свёрток к груди. Радость была ещё и от того, что теперь у меня была приличная сумма наличных, и я мог перевестись в гараж к моему другу и земляку, Олегу Васильевичу, так в шутку мы его называли.

В тот же вечер, надрезав подошву, я извлёк заветные двести рублей и без промедления отправился в восьмой отряд, где проживали работяги из гаража. В бараке у Олега мы заварили индийского чая и позвали на чифир завхоза отряда. Кружка с чаем пустилась по кругу, каждый отхлебывал по два глотка и затем передавал другому. (Обычно заключенные за раз каждый отхлебывает пару глотков; иногда по три или по одному, но чаще по два, в зависимости режима и зоны). В разговоре за чаем я прямым текстом предложил завхозу отряда четвертак за перевод в кочегарку при гараже, где трудился мой кореш. На тот момент в кочегарке было одно свободное место, а с окорки легко можно было переписаться в практически любой отряд. Завхоз согласился переговорить с нарядчиком в штабе и устроить мой перевод, но возникла небольшая проблема: нужно было разменять сторублёвые купюры.

Где в зоне можно разменять такие деньжищи? Только у того, кто стрижёт деньги как траву, и в Чикшино был такой заключённый. До отбоя оставалось ещё пару часов, и я отправился на поиски шеф-повара столовой.

Шеф столовой, Миша Хохол, был известен тем, что если кто-то искал возможность разбить крупные купюры, то Хохол наоборот, складывал такие бумажки в отдельную кубышку, надеясь при освобождении вынести на волю приличную сумму. Миша приторговывал мужицкой пайкой; почти вся продажа продуктов из столовой колонии шла через него. У него всегда можно было прикупить мяса или сухого молока, которое выдавалось только диетчикам. Главное — чтобы были деньги. Например, за пятнадцать рублей можно было купить диету 5Б, а это уже другой рацион: тут тебе котлетка на обед и белый хлеб с маслом на завтрак, и рисовая каша вместо овсяной, и жареная рыбка на ужин и полтора килограмма сухого молока на месяц. Такую диету прописывали туберкулезникам и заключённым страдающим язвой желудка.

Хохол жил в зоне в отдельном балке. Не знаю, как он об этом договорился с хозяином зоны, видимо, отслюнявил приличную сумму, хозяин ведь тоже человек, жить все хотят… Мусора его не прессовали, а блатным он сам отстёгивал в основном продуктами питания по принципу «и вашим, и нашим…» и блатные не брезговали, и на многое закрывали глаза. В общем, катался шеф столовой как сыр в масле, и сыт, и пьян и нос в табаке.

Найдя главного повара зоны в подсобке столовой, последний без промедления запустил руку в карман и отсчитал мне двадцать червонцев.

Через два дня меня перевели в восьмой отряд. Работать в гараже — одно удовольствие. Отряд был небольшой, всего семьдесят человек. На работу ходили в две смены: в первую выводили пятьдесят человек, в ночную — не больше двадцати, в основном дежурные слесаря, механики, и мы, кочегары, которым нужно было топить круглосуточно, чтобы не заморозить отопительную систему гаража. На объект нас водили пешком: впереди конвоиры, по бокам конвоиры, сзади — собаки с автоматчиками. Всё как в кино…

Кочегарка располагалась в конце гаража, практически рядом с запреткой. Внутри котельной было установлено четыре котла, а также насосы и масса различных труб с вентилями. Олег объяснил мне, за чем нужно следить и что нужно делать. Главное было следить за давлением и поддерживать огонь в котлах, вовремя наколоть дрова и т. д.

Хотя мы и сидели на лесной зоне, дрова для отопления доставляли дерьмовые. В основном привозили толстые, полутораметровые осиновые брёвна. Осина считается царским деревом, якобы горит без дыма, но сам процесс горения трудно назвать таковым. Дерево было сырое, и чтобы его разжечь, требовалось немало усилий. Мы раскалывали эти баланы на четыре части и складывали внутри кочегарки, чтобы дерево немного подсохло. Иногда привозили уголь, тогда было полегче, но чаще приходилось чистить колосники в котлах от шлака. В общем, работа была нормальная: нет начальников над тобой, нет бригадиров.

В первый день моего выхода на работу мой друг Олег Васильевич спросил меня: — Володь, хочешь посмотреть на волю? — Конечно, кто же не хочет, — отвечал я. — Тогда пойдём, скоро пройдёт поезд «Воркута-Москва», у него остановка в Чикшино, стоит пять минут.

Мы вышли из кочегарки, завернули за угол и стали взбираться на кучу сваленных брёвен. Взобравшись, я увидел, как совсем рядом, в метрах пятидесяти, была расположена железная дорога. За ней виднелись небольшие серые строения. В это время послышался стук колёс подходящего поезда. Он остановился прямо напротив нас, всего в пятидесяти метрах. Мы стояли и смотрели на поезд, и я думал: «Вот бы перелететь через запретку, сесть в поезд и домой…» С другой стороны, из стоящего поезда, прильнув к окнам, на нас молчаливо смотрели лица пассажиров. «Интересно, о чем они думали, глядя на нас?» Простояв пять минут, поезд дёрнулся и потихоньку тронулся, продолжая свой путь. Вагоны мелькали всё быстрее, но люди не отходили от окон, продолжая наблюдать за нами… Настроение ухудшилось, и тоска завладела мной. До обеда я ходил, сам не свой.

— Белый, пойдём в столовую, пора обедать, — позвал меня Олег.

Столовая находилась на втором этаже одного из зданий гаража. Внутри уже почти никого не было, мы подошли к раздаче, и тут мой друг позвал повара: — Серёга, привет! Это Белый, наш земляк, работает со мной в кочегарке. Сделай нам пообедать по-человечески.

Сергею было около сорока, оказалось, что он наш земляк из Москвы и работал поваром в гараже. Я узнал, что он сидел за махинации в крупном размере в одном из ресторанов Москвы. Срок у него был десять лет, он сидел уже пятый год, всё это время будучи шеф-поваром гаражной столовой. Серега ладил с ментами, видимо, неплохо, раз умудрялся кормить весь отряд котлетами, а еще у него иногда можно было прикупить водочки и сигарет из местного магазина по ту сторону зоны. Очевидно, у него был талант махинатора. Его уважали все мужики.

На обед в этот день были щи, картошка пюре с рыбной котлетой — настоящий царский обед, лучший из тех, что я пробовал в зоне. Даже диетчикам готовили хуже. После обеда грусть как-то сразу ушла, настроение улучшилось. Вечером, придя в зону, я забежал в бывший отряд к биржевикам проверить почту. На тумбочке в коридоре лежала стопка писем. Просмотрев их, я на одном из конвертов нашёл свою фамилию. Письмо было от матери. Она писала, что скучает и часто плачет. Мне до свободы оставалось ещё около двух лет.

Глава 24. Тюремный стартап

Однажды к нам в кочегарку зашёл шеф гаражной столовой, Серёга Москва. Зашёл не пустой — с собой притащил две пол-литры. И со словами: «Ну что, земляки, давайте выпьем, посидим, поговорим,» — выставил водку на верстак, который служил нам вместо стола.

К водочке Серёга принёс жареной рыбки, солёных огурчиков, немного сала и буханку чёрного хлебушка с воли. Присели мы за стол, разлили по сто грамм, закусили, и у нас пошёл разговор.

«Мужики, я знаю, что вы на зоне живёте тихо, но в то же время уважаете лагерные понятия. Вы мои земляки, а землякам помогать надо. У меня есть одна задумка, на которой можно немного бабок срубить, да и чаёк с воли будут носить мусора,» — начал свою речь Серёга.

Мы посмотрели на него с интересом. В кочегарке было тепло, стены, покрытые копотью, создавали уютную, хотя и суровую атмосферу. В углу тихо потрескивал огонь в котле, добавляя тепла в наши души.

«У вас от котельной труба в двадцати метрах стоит. Я посмотрел тут намедни, дымоход выложен из кирпича, до трубы идёт по земле. Труба в диаметре где-то метр, не меньше, идеальное место для копчения рыбы. Можно договориться со сварщиком, он вырежет в трубе дверку, приварит внутри с четырёх сторон крючки, чтобы можно было вешать рыбу, коптильня готова,» — продолжал он.

«Рыбы у меня завались, я с Чикшинским вольным складом макли навёл, могу брать сколько хочешь. Окунь морской, правда солёный, но без душка. Давайте попробуем, я вымочу в пятидесятке окуня, вы заберёте, развесите на пару суток, потом посмотрим степень готовности. Сколько рыбы вам нужно, столько и возьмёте себе, а остальную отдам на реализацию в посёлок, бабки получу — с вами поделюсь,» — закончил Серёга.

Мы переглянулись. План казался заманчивым, а перспектива заработать деньги и порадовать себя деликатесом была слишком хорошей, чтобы отказаться.

Сказано — сделано! Мы допили водку и отправились в инструменталку за электродами, предупредив Сергея, что сварщик нам не нужен — справимся сами, да и чем меньше глаз, тем спокойнее.

К нашему счастью, на складе нашлись электроды. Зарядив кладовщика пачкой курева, вернулись мы назад с двумя упаковками.

Сварочный аппарат был у нас в кочегарке, к тому же Олег давно освоил его, работая в котельной. Олег был настоящим мастером своего дела, и его уверенность вселяла в нас надежду на успех.

Оставалось договориться с часовым на вышке, так как труба находилась недалеко от угловой вышки, и служивый мог нас сдать, увидев сварочные работы у трубы.

На следующий день, взяв с собой самодельный перстень, сделанный из нержавейки, я отправился к вышке. Подойдя, поприветствовал солдата, а затем всё было просто. Показал ему безделушку — лагерную поделку. Перстень блестел, а в оправе красный камушек горел.

Солдат, служивший уже второй год и не испытывающий страха, быстро согласился. Ему просто нужно было не замечать нашу возню у трубы. Почти весь день Олег колдовал у трубы, а я стоял на стреме и при малейшем подозрительном движении предупреждал своего друга.

К вечеру того же дня дело было сделано. Олег вырезал небольшую дверку в трубе, затем приварил к ней петли. В результате, в трубе появилась закрывающаяся дверь, а внутри были приварены небольшие штыри для подвешивания рыбы.

Вечером, когда мы снимались с работы, я сообщил Сергею, что всё готово. Также добавил, что сейчас мы как раз топим осиной, а для копчения она идеальна.

Сергей сказал, что на этой неделе вольнонаёмные привезут ему окуня. Он отмочит его и даст нам знать. На том и порешили…

Прошла неделя, и к нам снова зашёл в кочегарку Серёга.

«Ну что, мужики, окуня завезли. Два дня я его вымачивал, теперь он мало солёный, можете забирать и коптить,» — объявил он.

Мы сразу отправились в столовую гаража, где ждала нас заветная рыбка. На кухне стояла пятидесятилитровая кастрюля, под завязку набитая морским окунем. Перенеся рыбную посылку в котельную, мы сразу, не отходя от кассы, стали навешивать рыбины на крепкую проволоку. Затем вязанки с рыбой были подвешены на штыри внутри трубы.

К этому времени котлы уже были забиты осиновыми дровами, которые потихоньку потрескивали, горя синим пламенем. Процесс копчения начался…

Тем же вечером мы предупредили сменщиков, что в трубе у нас коптится рыба, и попросили их топить ночью только осиной.

И вот прошло двое суток, в течение которых мы периодически проверяли рыбу на готовность. К концу второго дня рыба приобрела коричневато-золотистый цвет, её запах сводил нас с ума.

Тем же вечером мы потихоньку перетащили все связки в котельную и позвали шефа гаражной столовой.

Пришёл Сергей, и наступил момент дегустации. «Ну, что вам сказать? Сказать, что рыба была вкусной — значит вообще ничего не сказать. Рыба была просто шедеврическая.»

Мясо было нежное, сочное и буквально таяло во рту. Не прошло и пятнадцати минут, как мы уговорили три рыбины. Жир стекал между пальцев, но мы не замечали этого, такой деликатес, да ещё на зоне, да ещё на крайнем севере… Это было нечто!

После пробы рыбу поделили пополам с Сергеем. Первую партию мы решили не отправлять на волю для продажи, а оставили себе, чтобы поделиться с земляками, занести на общак и нажраться вдоволь самим.

Нам досталось почти пятнадцать килограммов окуня, и срочно нужно было решить, где будем хранить драгоценный груз.

В котельной один из четырёх котлов не функционировал; там валялись старые колосники и разный хлам. Иногда, когда доставали дрожжи, мы туда ставили брагу. Было решено организовать там нычку.

Спрятав часть рыбы в нерабочем котле, остальную решили попробовать пронести в зону. К тому времени у нас уже был один прикормленный прапорщик. Решили рискнуть, надеясь, что на шмоне сможем попасть к нему. Также позвали нашего земляка Боцмана из моторного цеха, попросили помочь нам занести рыбу в зону.

Вечером, подвязав к каждой лодыжке по рыбине и натянув поверх кирзовые сапоги, мы шагали в жилую зону, надеясь на лучшее. Подойдя к зоне, отряд остановился в отстойнике перед вахтой. Через некоторое время из вахты вышли два солдата. Заключённые распределились на две группы, и начался шмон.

К несчастью, знакомого прапорщика не было в этот день. Мы разбились на разные группы в надежде, что хоть кто-то проскочит. Часто бывает, что прапора и солдаты шмонают поверхностно, особенно когда погода плохая.

Обойдя мужиков, я без очереди подошёл к одному из солдат, который обыскивал одного из осуждённых. Рядом стоял бывший завхоз, Лёха Пучик, его недавно списали с зоны, он тоже пёрся без очереди. В зоне его прозвали Пучиком из-за огромных, всегда выпученных глаз, которые отражали злобность и недоумение. По природе он был одним из самых ярых козлов в лагере. Работая завхозом в 6-м отряде, он причинил немало вреда заключённым, донося отряднику за малейшие нарушения. Благодаря его доносам, многих зеков лишали возможности покупать что-либо в ларьке и получать свидания, а иногда и размещали в СИЗО. Однажды он спалился: его поймали мусора по наводке. Он частенько уединялся в каптерке со своим «сынком», с симпатичным дневальным Серёженькой из Ленинграда… Делайте выводы сами.

Находясь рядом с ним, я услышал: «Ты куда прёшься?»

«Так надо, Пучик, стой и помалкивай, ты здесь не в зоне…» — тихо дал я понять этой суке. И тут он послал меня на три буквы.

Сразу же, в этот момент, со словами: «Совсем нюх потерял…» Я схватил его за лацканы куртки и со всей силы врезался головой в его лицо.

Раздался вопль Пучика, но меня он не сдержал. Я уже окучивал этого козла во всю мочь, позабыв, что заряжен рыбой. Всё это происходило в одном метре от солдата, шмонавшего заключённых. Он как-то сразу растерялся, потом начал орать и звать на помощь прапорщиков.

Пока они выбежали с вахты и добрались до меня, было уже поздно. За минуту или две я успел физию Пучика превратить в кровавое месиво.

Через мгновение на меня налетело четверо подбежавших прапоров и волоком потащили на вахту. Тут я вспомнил, что рыбку мне сегодня больше не попробовать.

На вахте, пристегнув меня наручниками к трубе, менты быстро нашли мою рыбу и были очень удивлены таким уловом.

«Это что, нам в Чикшино в лабаз завезли?» — спрашивали меня прапора.

Я молчал, улыбаясь, рассматривая свои разбитые руки. В душе царила смесь разочарования и гордости за то, что проучил наглого Пучика и причина нашлась, давно точил на него зуб, еще с работы в окорке.

Через пятнадцать минут прибежал ДПНК с подписанным постановлением от хозяина. Вердикт был таким: 15 суток ШИЗО.

Глава 25. 15 суток на киче

В изоляторе меня отвели в общую хату, в которой находилось семь человек. К моему удивлению, в камере не было нар, только пустое помещение со стенами и деревянным полом. Как ни странно, в хате не было холодно, обычная комнатная температура, и это радовало.

В камере на киче сидело трое блатных из погрузки и четверо мужиков с лесоповала, которых недавно повязали за пьяную драку. Лесники перебрали браги, дальше обычный сценарий — слово за слово, и понеслось. Забегу вперёд и скажу, что обычно на зонах, где бы ты ни был, если в лагерь попадало спиртное, особенно в больших количествах, беды не миновать. Часто такие попойки кончались разборками с поножовщиной.

Зайдя в хату, я поздоровался с сидельцами и рассказал, за что меня определили на кичу. В глазах сокамерников читалось одобрение и поддержка моего поступка. Не каждый день на зоне встречаются зеки, которые избивали завхозов.

Изолятор с зоны грелся постоянно, в камере было курево и чай. Сокамерники, увидев на мне тёплое нижнее бельё, с радостью завопили: «А вот и 'дрова' подъехали!»

«Ну что, Белый, чаёк будем варить? Давай свои кальсоны, нарвём из них дров.» Хоть мне и было жалко расставаться с тёплым бельём, но таков уклад лагерной жизни.

Я снял кальсоны, и один из лесников очень быстро порвал их на тонкие полоски, сантиметров по десять в ширину. Затем из схрона в полу появилась алюминиевая кружка, обвязанная тонкой тряпицей, чтобы можно было пить чифир прямо с огня, не обжигая губы. Процесс приготовления начался…

Я держал кружку, прикреплённую к алюминиевой ложке. Азербайджанец Михман поджёг свёрнутую полоску белья, огонь горел ровно, а последний ловко сбрасывал пепел на пол, чтобы не затухал огонь. Парень держал «дровину» двумя руками, практически в сантиметре от огня, и проделывал всё это ловко, приговаривая: «Москва, как хорошо, что тебя закрыли, а то мы второй день без дров сидим, ” — хитро улыбаясь золотисто-рандолевым оскалом.

Вода в кружке закипела очень быстро. Забросив туда чай и подняв его на огне пару раз, мы всем скопом, чтобы не спалиться, тут же приступили чифирить. После чая всегда приятно закурить сигаретку и поговорить о бытии…

Дни в изоляторе летели медленно. Нас кормили через день: один день лётный, другой пролётный — так в шутку называли кормёжку в ШИЗО. Это значило, что один день давали на завтрак и ужин пайку с кашей по пониженной норме, а на обед миску щей. На другой день — только пайка хлеба (400 гр) на весь день и кипяток. И так пятнадцать суток. Желудок после такой еды сходил с ума…

В углу камеры стояла параша, похожая на огромную кастрюлю, накрытую серой половой тряпкой. Заключённые использовали её для малой нужды. Утром и вечером нас выводили на оправку, туалет располагался в дальнем углу изолятора. На киче было порядка десяти камер, включая два ПКТ для особо злостных нарушителей режима, в простонародье называемых «отрицалы». В буре сидели до шести месяцев, и не дай бог туда попасть: пару раз попадёшь в ПКТ (помещение камерного типа), а там выездной суд и этапом в крытку.

В камере, в основном, можно было валяться на полу, слава Богу, было не холодно. Однако однажды, когда дежурил особенно злобный прапор, он открыл дверь и через вторую дверь-решётку выкрикнул нам:

«Ну что, урки, совсем расслабились? Вы здесь не на курорте!» И резким движением опрокинул пятидесятилитровую кастрюлю с водой прямо к нам в хату.

«Поплавайте, мужики, нечего вам тут разлёживаться,» — загоготал он.

По истечении пятнадцати суток, ровно в семь вечера, меня выпустили из ШИЗО. Выход из изолятора можно сравнить с выходом на свободу, настолько резкое отличие. Зона становится такой родной и знакомой, что наступает радостная эйфория и ощущение праздника.

Выйдя в зону, я сбегал в баню, переоделся в чистое и направился в отряд. Там меня уже ждали земляки. Олег ухитрился раздобыть пару бутылок водки, а ещё была рыбка — окунь копчёный собственного производства.

Мы закатили пир, потихоньку распивая водку и закусывая копчёной рыбой. В разговоре с земляками я узнал, что после того, как я окучил Пучика, тот побежал в штаб к хозяину и слезно умолял его о возврате на должность завхоза. Хозяин принял его мольбы и заслуги перед администрацией, и Пучик вновь вернул себе козью должность завхоза шестого отряда.

Глава 26. Лагерная психология

На зоне всегда есть свободное время, и его можно проводить по-разному. Помню, когда я только пришёл в зону, в бараках ещё были гитары. Зайдёшь в отряд, а из жилых секций доносятся блатные напевы.

В те годы я тоже умел играть на гитаре. Тогда я думал: «Посижу немного, осмотрюсь, попривыкну, а затем попрошу матушку прислать мне гитару. Научусь петь лагерный шансон, правда, слово 'шансон' ещё никто не знал. Буду на свободе вставлять перед девчатами.»

Но судьба расставила всё по-другому. В ноябре 1977 года вышел указ об усилении режима для лиц, отбывающих наказание в исправительных учреждениях. Под этот акт попали музыкальные инструменты. По этому постановлению было запрещено держать гитары в жилых секциях. Разрешалось пользоваться ими только в клубе колонии.

Кто же пойдёт в клуб? Там только собираются ссученные. В общем, мечта освоить тюремный шансон канула в лету…

Однажды, ещё будучи в шестом отряде и работая на окорке, я стал невольным свидетелем разборок азербайджанцев с одним мужиком из Горького. Не помню сути тех тёрок, но было видно, что на мужика шёл явный наезд. Если бы не Ташкент, ему бы не поздоровилось…

В то время в нашем отряде поселились трое новых сидельцев, пришедших по этапу из Ивделя. Они держались вместе, очень независимо, и сразу было видно, что эти ребята — не простые каторжане. Ходили слухи, что их вывезли с Ивделя как «отрицал», чтобы избежать нарастающего бунта в зоне.

Одного из них звали Ташкент; он был старшим среди них. С их прибытием в зону, узбеки стали часто приходить к нам в шестой отряд, чтобы отдать должное земляку.

Буквально за месяц вокруг Ташкента собралось много молодёжи. По вечерам мы заслушивались его рассказами — в те годы он досиживал двенадцатый год.

Так вот, работаю я однажды на бирже, чищу рудстойку топориком, укладываю в контейнер, как вдруг слышу базар на повышенных тонах. Блатные азербайджанцы — Аббас, Михман и одноглазый Рафик — уже чуть ли не буцкают одного бригадника.

В это время из-за штабелей появился Ташкент и направился к ним. Он присел на корточки и, присоединившись к группе, начал разговор. Говорил он спокойно, но с каждым сказанным словом было видно, как блатные начинают отступать.

Ташкент прямым текстом, играя словами — а метла у него была подвешена, предъявил «правильным пацанам»: если они себя таковыми считают, прежде чем предъявлять по мелочёвке и устраивать правилки на зоне, лучше бы поваров на место поставили, чтобы не торговали пайкой мужицкой, да и с общака на больницы и крытые грев отправляли…

В общем, за десять минут он вывел мужика из-под удара и разрулил ситуацию, избежав резни.

В тот же вечер, в отряде, я спросил у Ташкента, где он так научился убедительно излагать свои мысли. На что он посоветовал мне изучать психологию и искать соответствующую литературу.

С этого дня я шерстил лагерную библиотеку, искал книги и журналы, имеющие отношение к психологии человека. Правда, выбор был небольшой, но всё же с этого дня я стал читать, как можно больше. Чтение занимало немалую долю моего свободного времени.

Кстати, иногда попадались интересные книги. Один раз нашёл книжку «Как вести за собой», отличная методичка для комсомольцев, в которой описывались методы для комсомольских лидеров, как убеждать, сплочать и внушать…

для комсомольских лидеров, как убеждать, сплочать и внушать…

Глава 27. Наташка с улицы Бехтерева

Лето 1974 года пролетело быстро. Наступил сентябрь, и я приступил к профессиональному обучению на фабрике «Парижская коммуна». В первый день нас рассадили по классам и стали разъяснять, каким будет курс обучения. Учиться нам предстояло полтора года, после чего мы должны были получить четвёртый разряд пошивчика обуви.

В нашем классе было около тридцати человек. В первый учебный день для нас провели экскурсию по цехам фабрики для ознакомления с будущей профессией. В цехах фабрики стоял характерный запах кожи, особенно сильно ощущаемый в раскройном цехе, где девушки в тёмно-синих халатах по специальным лекалам штамповали заготовки деталей для обуви на станках. Шум стоял практически по всему производству.

Когда мы зашли в пошивочный цех, я понял, что профессию, которую мне предстоит здесь приобрести, я буду ненавидеть всю жизнь. Цех был огромный, и конвейерные линии без остановки передвигали от станка к станку обувные колодки с заготовками. Станки шипели и грохотали, выпускали пар и трещали, как автоматные очереди. Обувь плыла вдоль конвейеров, как нескончаемые морские волны. Процесс начинался со стельки и заканчивался лакировкой на шлифовальных станках. Тут же сидели сотрудники ОТК и сортировали продукцию на предмет брака.

Каждый из работников этого цеха напоминал мне малюсенький винтик внутри огромного механизма, создающего обувные изделия. После экскурсии я понял для себя, что вряд ли эта профессия будет моей. На второй или третий день я увидел её — ту девочку, которую впервые встретил при подаче документов на обучение. Она была ещё красивее.

Её огромные голубые глаза, небольшой курносый нос и пшеничные волнистые волосы сделали её самой красивой девчонкой, каких я когда-либо встречал. Меня расстроило, что она будет учиться в другой группе, в классе закройщиков, что означало, что видеть её я буду не так часто. С первых дней обучения я нашёл компанию по себе.

Это были два парня, и оба — Володьки. Один из них жил в Подмосковье, другой — москвич из Измайлова. Как говорится, рыбак рыбака видит издалека. Так же и мы сразу стали держаться вместе. Вместе ходили курить в чердачную зону училища, где я впервые попробовал анашу. Помню, как стояли, курили, и Володька предложил попробовать "план", так он называл марихуану.

Я, конечно, не мог ударить в грязь лицом и с видом бывалого курильщика травы стал рассуждать о ней. Скажу правду, тогда я ещё никогда не пробовал курить травку. В общем, попробовал с ребятами план и ничего не почувствовал. В дальнейшем мы больше не пробовали курить и разбавляли наше общение красным вином.

Учёба в профучилище занимала время до четырёх часов вечера. Закончив занятия, я спешил домой перекусить, а затем бежал репетировать на гитарах в квартиру к своему другу Серёге Тихонову. Серёга жил в девятиэтажке на улице Бехтерева. Стояло бабье лето, и погода была замечательной.

Часто, подходя к его дому, я замечал в окне первого этажа девушку по имени Наташа. Все во дворе знали, что Наташка седая — доступная девица, в районе слыла «легкодоступной», хотя я мало знал счастливчиков, которым она уделяла внимание. Наташку прозвали «седой» за её пероксидно-белый цвет волос.

Она была пышногрудой, аппетитной блондинкой. Раз, проходя к подъезду под окнами дома, она окликнула меня и попросила прикурить. Наталья немного высунулась из окна, дотягиваясь до моей протянутой руки со зажжённой спичкой. Она была в розовой комбинации, и пока прикуривала сигарету, я неловко отводил взгляд от её пышных форм.

— Ты откуда такой молодой и красивый? К кому в нашем доме ходишь? — спросила меня она. Наш разговор был недолгим, но я почувствовал, что понравился ей. За сентябрь мы столкнулись с ней раза три, и однажды она пригласила меня к себе в гости. Она жила с матерью в трёхкомнатной квартире, которую почему-то называла Зойкой.

Однажды, попыхивая сигаретой, она сказала мне:

— Ну что, Вовочка, приходи ко мне в гости завтра с утра. Зойки не будет до вечера. Посидим, винца попьём, пообщаемся. Приходи к десяти утра. Я уже встану.

Конечно, я согласился. И хотя утром мне нужно было идти в ПТУ, я решил, что прогул стоит того. Наташке было тогда девятнадцать, а мне — пятнадцать. На следующий день, как будто ничего не случилось, я отправился в ПТУ, чтобы не вызывать подозрений у родителей. На самом деле, я гулял почти два часа недалеко от дома Наташки, дожидаясь назначенного времени. Ровно в десять утра я позвонил в её дверь. Буквально через минуту дверь отворилась, и передо мной предстала Наталья, одетая только в комбинацию.

Этот факт вызвал у меня прилив крови к щекам. Дальше всё происходило как по сценарию: мы прошли на кухню, там пили вино, разговаривали и опять пили вино. В промежутках целовались, курили и снова выпивали. В какой-то момент мы оказались на полу, прямо на кухне. И это произошло. Когда всё закончилось, вдруг всё стало как-то противно и неприятно. Я стал спешно собираться уходить. Наталья пыталась меня задержать, предлагала выпить ещё, но, сославшись на головокружение, я распрощался с ней и ушёл. Возвращаться из училища домой по времени было ещё рановато, поэтому я поднялся на второй этаж и позвонил в квартиру своего друга Серёги.

В квартире Тихона я рассказал ему о своём приключении.

Глава 28. Непослушный ученик

Учеба в училище для меня была в тягость, особенно когда мы стали проходить практику в цехах фабрики «Парижская коммуна». Помню свой первый станок. Тогда нас привели всей нашей группой и распределили по разным станкам. Естественно, у каждого был свой наставник. У меня была женщина, лет сорока, звали ее Вера Сергеевна. Очень добрая тетя. Она постоянно подкармливала меня, то пирожками, принесёнными из дома, а когда просто печеньем.

Освоил я свой первый станок очень быстро. Да и что там осваивать? Берёшь колодку, прикладываешь к ней стельку и прибиваешь специальными скрепками, автоматически подаваемыми станком. Стельку прибил, колодку на конвейер, и она поехала к следующему станку, где уже над ней совершалась другая операция.

Где-то через неделю мастер, увидев, что я достаточно быстро справляюсь с работой, перевел меня к другому станку для освоения новых навыков пошивчика обуви. Так за пару месяцев я добрался до более сложной операции. Станок, к которому меня поставили, был предназначен для затягивания пятки будущего ботинка. Колодка уже с обтянутой кожей на мыске ставилась на специальный держатель. Ее нужно было держать очень ровно, не дай бог перекосишь, затем направлять вперед в глубь станка. Там зажимы захватывали колодку и фиксировали ее в нужном положении. Затем специальные механизмы натягивали кожу вокруг пятки, обеспечивая равномерное натяжение. Автомат прибивал кожу к стельке мелкими сапожными гвоздиками, размещенными полукругом в виде подковы, что позволяло плотно закрепить материал. Важно было следить за точностью положения колодки, чтобы избежать брака, так как станок забивал гвозди точно по заданной траектории.

На выходе уже получалось изделие, похожее на ботинок, только еще без подошвы. Эту операцию я освоил дня за четыре, и мы на пару с наставницей спина к спине давали план по ботинкам в стране.

Но на этот раз наставницей мне досталась хитрая тётка. Как только она заметила, что я отлично справляюсь с работой и не допускаю брака, начала позволять себе маленькие вольности, побеги к подругам для болтовни о былом. Сначала она пропадала ненадолго: предупреждала меня, исчезала на десять-пятнадцать минут, а потом возвращалась как ни в чем не бывало.

Со временем, заметив, что я хорошо справляюсь с работой, наставница стала отлучаться все чаще и иногда даже задерживалась на целый час. А я, молодой практикант, пахал за неё — что же еще мне было делать? Словом норма записывались на ее счет. Конечно, если возникал брак, это тоже шло ей в зачет. У нее была сделка, а я был лишь практикант на стипендии. «Ну, думаю, тетя, так со мной негоже.»

Уж слишком я ушлый, хотя и был молод. Однажды наставница ушла, побежала в соседний цех — видимо, за кожей или за чем-то другим. Парижская коммуна — фабрика не бедная, несуны были всегда в СССР. «Володя, я отбегу к девочкам в закройный цех на пять минут,» — сказала она на бегу и исчезла.

А я тем временем, с невозмутимым видом, начал гнать брак по конвейеру. Возьму колодку, сделаю небольшой перекос и вперёд — утягивать пятку. Станок забивает гвозди туда, где ему задано, не важно, как расположена колодка. И вот, мои полуфабрикаты, перекошенные, начали выходить из-под станка. Гвозди прибивались не только на стельку, но и на боковину ботинка.

Это был стопроцентный брак. И самое интересное, что примерно пятнадцать минут мои художества никто не замечал, поскольку на конвейере от моего станка до следующего станка по обрезке помещалось пятнадцать пар обуви, десять из которых были испорчены мной. Как только мой брак доехал до следующей операции, испорченные заготовки обуви заметили. Прибежал мастер цеха и остановил конвейер.

«Ты что тут столько брака наделал?» — кричал он мне. — «Где твой наставник?»

Прибежала наставница, схватилась за голову и завопила. А я стою, неприкаянный, с невинными глазами. «Что с подростка возьмешь, когда ему всего лишь пятнадцать?» В общем, отстранили меня от работы на этот день и отпустили домой.

Так уж сложилось, что практически с первых дней в училище я стал слыть хулиганом. Педагоги не раз жаловались на меня директору, и я многократно вылетал с уроков. Мне это нравилось. Оказавшись в небольшом коридоре, я приотворял дверь в класс закройщиц и наблюдал за ней, Таней из Новомосковска.

Я стоял, затаив дыхание, и любовался этой необыкновенной девушкой. К тому времени мы уже познакомились, пару раз гуляли недалеко от училища, но для нее я был просто мальчишкой. Как я узнал с ее слов, у нее уже был кавалер — взрослый девятнадцатилетний парень из ее города.

Помню, когда я уже отбывал второй срок на строгом режиме, мне очень захотелось найти Таню. Я отправил несколько запросов в училище, надеясь, что они смогут мне помочь. К сожалению, все попытки были тщетны — Таню я так и не встретил.

После шести месяцев учёбы, изрядно потрепав нервы учителям, я был вызван на педсовет вместе с матерью. Решение было единогласным: меня решили передать на комиссию по делам несовершеннолетних для оформления в ДВК (детская воспитательная колония), где мне предстояло остаться до совершеннолетия. Моя мать умоляла и просила вернуть мои документы, чтобы просто отчислить меня из училища, но директор был бессилен изменить что-либо — таковы были порядки в СССР.

И тут я вспомнил свою палочку-выручалочку — врача-невропатолога из поликлиники, у которого я состоял на учете. Не откладывая в долгий ящик, я отправился на прием.

Милая докторша, как она любила свою работу! Всегда добрая и внимательная к своим юным пациентам. На приеме я стал жаловаться, что не могу учиться в училище, что у меня сильные головные боли и опять начались носовые кровотечения.

Доктор выслушала меня, выписала направление в 15-ю психиатрическую больницу — подлечить нервы и голову. К тому же она написала справку, что по состоянию здоровья мне противопоказано учиться и проходить практику на фабрике из-за сильного шума.

Я был на седьмом небе от счастья!

Примчался в училище, прямиком к директору. Тот без промедления написал приказ об отчислении и вернул мне свидетельство об окончании начальной школы.

Я поинтересовался стипендией, которую должны были выдать через три дня. Директор ответил, что без проблем, мне ее выплатят: — «Пропуск пока не сдавай, приедешь седьмого числа и получишь в своем цехе, где обычно и получал».

О стипендии маме я, конечно, говорить не стал. Думал получить ее втихаря.

На следующий день мать собрала мои вещи и отвезла меня в психушку.

Только через три месяца я вышел из больницы и сразу направился на фабрику, в надежде получить стипендию. Пропуск был мой, действующий, и на проходной проблем не возникло.

Зайдя в бухгалтерию, я попросил расчет, и мне его без проблем выдали. Мало того, мне насчитали стипендию аж за три месяца и заплатили 111 рублей! Вот это подарок!

«Ну как раз кстати», — подумал я. Пока есть деньги, нужно обязательно купить электрогитару для нашего ансамбля.

С этими мыслями я шагал по набережной Москва-реки, насвистывая популярную в то время песенку про Карлсона.

Глава 29. Лесные Работы: Год до Свободы

Весной меня снова отправили в лес. Не на просеку, а на лесоповал. До свободы оставалось полтора года. Думал и радовался, что доживу до свободы, работая в гараже. А тут — бах! Вечером взглянул на доску объявлений в отряде: «Беляев переведён в третий отряд».

Побежал я к завхозу выяснить, в чем причина такого внезапного перевода. А он пожимает плечами и говорит, что был приказ от хозяина: всех с малыми сроками в лес загнали. Вот где пожалеешь, что у тебя не пятнашка — с таким сроком в лес бы не выгнали.

На новом месте оказалось, работа не сахар. В бригаде семь человек: вальщик с толкачом, тракторист с чокеровщиком, сучкоруб, окопщик деревьев и бригадный повар. До обеда повар варил бригадникам кашу, а после обеда — обрубал сучья на эстакаде. С первого дня мне дали топор с топорищем почти в метр — таким удобнее обрубать сучья.

Лес в Печорском районе некрупный, градация нулевая. Чтобы выполнить норму, нужно было обрубить около 400 деревьев, в основном это ели или берёзы. Хорошо, что трактор старый: две ходки сделает, а потом два дня на ремонте стоит, а мы загораем. По утрам мы с окопщиком уходили окапывать деревья. Снег глубокий, местами по грудь, не тает до конца весны. Каждое дерево нужно было окопать, чтобы вальщик мог с пилой подобраться.

Затем они с толкачом, перекатываясь по снегу от ёлки к ёлке, начинали валить лес. Свалит вальщик пару привалов, а мы за ним не отстаём. В зимнее время, которое длится до конца мая, сучья хорошо рубятся. Большая часть отлетает сама при падении дерева, особенно при морозе минус тридцать.

Пила глохнет частенько. В то время бензин тоже водой разбавляли. В такие моменты мы могли без спешки перекурить. Набегаешься по снегу до двух часов и в балок. Затем чифирнёшь и опять на делянку. Зэки в лесу в рабочих бригадах зарабатывают неплохо. Например, сучкоруб зарабатывал чистыми до 200 рублей.

А вальщик с трактористом получали не меньше трехсот рублей. В то время для осужденных это был очень высокий заработок. Хозяин колонии отчитывался каждый вечер перед управлением за выполнение плана. Ответственность всегда висела на нем.

По закону нам полагалось отовариваться в ларьке на 6 рублей в месяц плюс 4 рубля производственные за выполнение плана. Десятка — это, конечно, неплохо, можно чайку пару пачек купить, больше не давали, сигаретами «Примой» на месяц затариться и маргарину с повидлом приобрести. Хозяин понимал, что при таком питании больших норм не выполнишь.

Хоть и давали лесникам дополнительную кашу, да толку в ней было немного. Поэтому хозяин придумал книжные привозные ярмарки. Бывало, приедет привозная ярмарка, расположится в клубе, нас лесников первым делом туда допускали. Когда я первый раз попал на такую распродажу книг, то просто офигел. Вы не подумайте, книги там тоже были.

Но кроме книжек была еще и жратва. Рыбные консервы, развесной маргарин, костный жир, повидло, трехлитровые банки с компотом, печенье и чай с куревом обязательно. Завалятся туда лесники, половина привоза сразу вынесут. У работяг денег на лицевых счетах много. Закупались и на сто, и на двести рублей.

А затем в отряде, в каждом проходе, устраивали праздник живота. Позовешь земляков и погнали кишку набивать как можно быстрее. Привычка такая, наверное, у всех заключенных. Когда есть еда, нужно есть побыстрее, чтобы голодным не остаться. В третьем отряде было неплохо, лесники — народ простой, все работяги.

Блатных в отряде не было, но были авторитетные мужики, и их слово было весомым. Со временем я потихоньку стал втягиваться в работу. В начале осени 1979 года к нам в отряд назначили нового начальника отряда. Отрядник был молод, по званию младший лейтенант. Видимо, только недавно закончил военное училище.

Буквоед — так прозвали его за глаза заключенные. Он действительно был очень дотошным, к любому вопросу подходил с буквы закона, докапывался за любую мелочь, в результате чего направо и налево выписывал взыскания осужденным. В то время мне оставался год до освобождения, и я решил пойти в вечернюю школу, в одиннадцатый класс, чтобы получить аттестат о среднем образовании. К тому же в этот год среднее образование стало обязательным. Школа была двухэтажная, деревянная, располагалась на окраине зоны. В сентябре я посетил школу раз шесть. Там было классно.

Молодые училки, в основном жены офицерского состава, чтобы не скучать, работали в вечерней школе. Бывало, забежишь в школу на пару уроков, сядешь поближе к педагогу и не можешь отвести глаза. Училка кажется такой красивой. Такая тоска по воле нахлынет. В лагере без женского общества плохо. Сидишь, фантазируешь.

Некоторые даже влюблялись в учительниц. Отписывали им любовные письма. На мой взгляд, это было неразумно и даже опасно. Одному такому писателю впаяли 15 суток ШИЗО. В октябре я перестал ходить в школу. Сказывалась усталость после работы.

В то время я пахал в рабочей бригаде, чокеровщиком у Лёхи Картуза. Трактор в бригаде был новый, тракторист опытный. В день мы давали до 150% плана. Делали по 10 ходок в день. С работы снимались мы в 7 вечера. Час-полтора на дорогу. В зону приедешь и сразу в столовку, каши нажраться.

После ужина, естественно, желание идти учиться как-то сразу пропадает. Вместо этого хочется попить чайку с земляками, посудачить и завалиться спать. А забыл сказать, что в лес нас возили каждый день, но правда, среди недели можно было брать выходной, чтобы в баньку без спешки сходить, постираться и отдохнуть.

И вот, в один из таких вечеров, новый начальник отряда просек, что я перестал посещать школу. Он вызвал меня к себе в кабинет и начал читать нотации. Я пытался объяснить ему свою сторону: устаю я сильно, ведь нас иногда привозят с работы только к девяти вечера, и на ужин времени едва хватает, не говоря уже о занятиях. Просил его проявить понимание и закрыть глаза на такую небольшую провинность.

Мол, старый начальник нас не трогал по таким пустякам. Но буквоед и слушать ничего не хотел. Вердикт его был окончательным. «Либо в школу будешь ходить без прогулов, либо будешь сидеть без ларька», — заявил начальник отряда. Конечно, я забил на его нравоучения и продолжал прогуливать. Думал, что отрядник меня просто пугает.

По тем временам немыслимо было лишать лесников ежемесячного положнякового ларька за такие мелочи. Прошла неделя. В коридоре барака на стене вывесили список взысканий. Смотрю я и не верю своим глазам. Лишил меня начальничек покупки курева и чая на законные шесть рубликов. «Вот сука», — подумал я.

«Ну ничего, посмотрим, как это у тебя получится» — и задумал я план, как вернуть своё право на магазин и немного проучить начальника отряда.

Глава 30. Борьба за ларёк

На следующий день после разговора с отрядным я решил остаться в отказе и не выезжать в лес на работу. Помните, я рассказывал, что в лесных зонах за план по заготовке древесины отвечает начальник колонии? Каждый вечер хозяин получает сводки с делянок и отправляет общие показатели в управление. И не дай бог, если показатели по заготовке окажутся ниже чем запланировано — это ЧП. В таких случаях хозяин зоны получает разгон от начальника управления. Короче, хоть разбейся, но план должен быть минимум 105%, не меньше. Именно на это был рассчитан мой план.

После завтрака, перед разводом, я заглянул в пролет к бригадиру. У нас бригадиром был Мишка Косолапый — так прозвали его за медвежью походку. Мишаня был классным вальщиком. Мог на спор спилить двадцатиметровую ель и вершиной забить гвоздь двухсотку в пень, стоящий в двадцати метрах от дерева. Вот такой был он снайпер. Зашел я к нему и говорю: «Мишаня, я сегодня останусь в отказе. Давление сильно скачет, чувствую, что слягу. На виски давит сильно. Так что сегодня без меня». Также забежал к трактористу и предупредил, что на работу не выезжаю.

Чуть позже лесники отправились на развод, а я остался в отряде, дожидаясь девяти утра — времени открытия санчасти.

Как я уже рассказывал, главным врачом был очень ушлый доктор, бывший заключённый, еврей, который ранее сидел за растрату одной из московских клиник, где работал главным врачом. После того как он вышел на поселение, его направили к нам в зону, так как специалистов такого уровня на севере встретить сложно. Зайдя в кабинет врача, я изобразил страдающее лицо и заскулил: «Доктор, голова раскалывается, сердце стучит в висках, опять у меня давление скачет. Нет сил больше никаких. Сделайте мне какой-нибудь укол, чтобы давление снизить». Врач померил моё давление и подозрительно посмотрел на меня. К тому времени я научился самостоятельно поднимать себе артериальное давление до 160 на 90, не причиняя ущерба своему здоровью.

«У тебя высокое давление для твоего возраста, но я тебе не верю, ты мастырщик бывалый», — сказал он. После этого попросил меня приспустить брюки, думая, что я жгутом перевязал ногу. Убедившись, что нет никакой мастырки, врач озадаченно посмотрел на меня: «Ты, наверное, чифиром обожрался перед приёмом ко мне. Покажи язык. Он сто процентов у тебя желтый».

«Смотрите, доктор», — сказал я, высунув язык наружу. Да, в то утро я действительно чифирил около семи утра. Но после этого успел почистить язык зубной щёткой и сбегать на завтрак, проглотить миску перловой каши.

Так что язык у меня выглядел обыкновенным, розовый с белым налетом, что указывало на хронический гастрит — обычное дело для заключенных. Такой поворот событий ввел врача в ступор, и он, не веря мне на слово, был вынужден дать мне бумагу об освобождении от работы на три дня. Выйдя из санчасти, я вернулся в отряд, упал на койку и вздремнул до обеда.

Вечером вернулись лесники. По их мрачным лицам стало ясно: план не выполнен. Это означало, что Мишаня, наш бригадир, будет вызван «на ковер». Подойдя к нему, я сказал: «Миша, вали всё на меня. У меня официальный крест на три дня. Так что я еще поболею. Здоровье важнее.»

Всё сложилось как надо. Миша переключил стрелки на меня в разговоре с хозяином: «Начальник, план не выполнили, потому что чокеровщик заболел. У него давление высокое. Парень молодой, работает хорошо, но здоровье иногда подводит. И еще два дня работать без него придется. Ему в медсанчасти дали освобождение.» При этом разговоре, разумеется, присутствовал и наш начальник отряда — буквоед, который лишил меня ларька на месяц за прогулы в вечерней школе.

И вот сижу я в отряде, наслаждаюсь купеческим чайком, как вдруг врывается Миша: «Вован, вставай, тебя к хозяину на ковер вызывают.»

Зайдя в кабинет хозяина, я представился как положено: «Гражданин начальник, осужденный Беляев прибыл по вашему распоряжению». Хозяин сверкнул в мою сторону своими черными, уставшими глазами и сразу потребовал от меня объяснений, чего мне и нужно было. «Понимаешь, начальник, я работаю, как проклятый. По десять-одиннадцать ходок в день вывозим леса. Работаю, устаю, но не жалуюсь.

А тут наш начальник отряда вызвал меня к себе и лишил меня права покупок в ларьке на месяц. И лишил меня только за то, что я не хожу в школу учиться. Как туда идти? Приезжаем мы в девять вечера. Только до столовой на ужин добежать, сил еле хватает. А старлей заставляет меня еще в школу бежать, на учебу. Я ему говорю: не потяну я школу, я в рабочей бригаде работаю, сильно устаю».

А он взял и лишил меня ларька. Распереживался я сильно. Вот и давление и подскочило. Голова болит и никак не проходит. Сейчас тоже болит». Тут у хозяина лицо побагровело, и он перевел взгляд на старлея. И тут же при мне матерными словами начал ругать нового начальника отряда: «Ты что, сука, работяг зажимаешь? А ну, немедленно верни ему ларёк!»

Затем повернулся ко мне: «Всё, ларёк твой вернули. Голова прошла?» «Ты знаешь, начальник, ей-богу, проходит. Сразу как-то легче стало». Я шагал в отряд с довольной физиономией. Всё же ловкий я парень, умею подход найти.

На следующий день я выехал в лес на работу вместе со всеми.

Глава 31. Тайны старых учебников

После отчисления из ПТУ я болтался без дела. Учиться меня никуда не брали, нужно было ждать осень. Мать на меня не давила, и я шлялся со своими друзьями по улице. У нас были грандиозные планы. Мы горели желанием стать вокально-инструментальным квартетом. Вначале нас было трое: Сашка Ракчеев, Тихонов Серёга и я. Мне удалось создать вокруг себя лидирующую атмосферу. Ребята всегда поддерживали меня в моих идеях и начинаниях, а у меня их было пруд пруди.

Я рассказывал уже раньше, что репетировали мы у Тихона дома. Вначале у нас было две гитары, простые, с установленными накладными платами со звукоснимателями. Мы купили их в небольшом музыкальном магазине на Неглинной улице. Не знаю, есть ли там сейчас этот магазин. Одну гитару подключали к большой радиоле, которая выдавала мощность пять ватт. Другую подключали к усилителю, купленному у киномеханика 512-й школы. Это уже был усилитель на 30 ватт с двумя 20-ваттными колонками.

Представляете, что творилось в квартире, а в доме? Соседи сходили с ума от наших репетиций. Да, давали мы тогда шороху.

Это было на начальном этапе рождения нашей группы. Деньги у нас тогда были. Я придумал схему, как пятнадцатилетним юнцам заработать с небольшим криминалом. Ещё когда я учился в школе, я заметил одну очень интересную вещь. С началом учебного года выдавались школьные учебники, и, как правило, не было ни одного года, чтобы всем ученикам хватило новых учебников. Тем, кому в начале учебного года недоставалось новых книг, частично выдавали прошлогодние, собранные у учеников старших классов. Все лишние нерозданные учебники второй руки хранились в классных шкафах, в кабинетах истории, географии, математики, литературы.

Бывало, забудешь учебник, придёшь в школу, а учительница по истории скажет: «Беляев, читай вслух». — «Галина Александровна, я учебник дома забыл», — отвечал я. — «А ты иди в шкафу возьми», — говорила мне Галина Александровна. Скажу вам, шкаф никогда не был закрыт.

Также ко всему этому я узнал, что в Царицыно есть книжный магазин, который принимал подержанные книги и учебники по сниженной стоимости. К примеру, новый учебник истории для восьмого класса стоил 90 копеек, а в магазине такой же, поддержанный, могли принять за 60 копеек, при условии, что он был в хорошем состоянии, не изрисован и со всеми страницами.

Представляете, какой клондайк я нашёл. Мы воровали учебники сразу из двух классов. Сашка Ракчеев и Тихон были моложе меня и учились в седьмом классе, а я — в восьмом. В общем, мы потихоньку таскали учебники с двух классов, сколотив за пару месяцев первоначальный капитал в 110 рублей.

Но мои мозги мне не давали покоя. Я уже сильно присел на этот бизнес. В соседней 534-й школе учился парень по имени Генка. Мы с ним были знакомы еще с детского садика. Я предложил ему за учебники по 10 копеек за штуку, и таким образом, к нашему делу подключился второй ручеёк.

Понимая, что частые походы в царицынскую книжную лавку могут вызвать подозрения, я проанализировал ситуацию. Если государственный книжный магазин принимает подержанные книги, значит, таких магазинов должно быть много и мы стали искать другие места сбыта ворованных учебников, рыская по Москве. Проходя магазин за магазином, я набирался опыта и стал понимать, что в магазинах можно сдавать не только учебники, но и книги, и даже старинные издания.

Ощутив шелест денег, я осознал их силу. В то время магазины еще не были с пустыми полками, а мы мечтали не только о музыкальной карьере. Кроме инструментов, мы хотели сшить одинаковые брюки-клеш, клубные пиджаки, купить батники, чтобы наша группа выглядела, как Европах.

На одних учебниках не уедешь, и тут меня снова посетила идея. Не зная, как сейчас обстоят дела с макулатурой, раньше мы сдавали её регулярно. В школе на входе было междверное помещение, куда школьники приносили макулатуру, и там встречалось всякое. Так как я был старшеклассником и очень бойким товарищем, наша классная поручила мне принимать макулатуру от ребят нашего класса. Завоевав доверие, мне вручили ключи от помещения с макулатурой. О, как я любил рыскать в бумажной горе в поисках книг и учебников, просматривая связанные пачки бумаги и газет, иногда натыкаясь на книжки, да-да — обыкновенные книги, повести и романы советских писателей. И не только. Их приносили ученики. У кого-то книги просто выбрасывали, а еще дети сами прихватывали с собой, чтобы выполнить план «пять килограмм макулатуры от каждого ученика».

И тут я напомнил своим друзьям, что недалеко от Кавказского бульвара есть промзона, и там работает одно предприятие вторсырья, куда свозилась макулатура под пресс из школ и приемных пунктов нашего района.

В один день, примерно в обеденное время, мы отправились туда на разведку. Сквозь щель в воротах предприятия было видно, что это огромная территория, внутри которой на площади, почти размером с футбольное поле, возвышалась пятнадцатиметровая гора макулатуры. У подножия этого возвышения стояли три пресса для сдавливания, а поодаль располагались аккуратно сложенные, прессованные кубы бумаги.

«Пацаны, видите, рабочих сейчас нет, давайте перелезем через забор и нырнем в гору. Если там тихо копаться, то никто нас не заметит», — предложил я друзьям. И тут же, без долгих раздумий, мы втроем перемахнули через забор, добежали до горы и скрылись с другой стороны, утопая в бумаге. Это было что-то! Сколько книг тут встречалось!

За пару часов мы обследовали всего лишь небольшую часть этой кучи и успели откопать около двадцати книг. Интересно, что встречались несколько книг тридцатых годов, какие-то допросы следователей, были повести, а еще я нашел маленькое «Евангелие от Матфея» 1908 года выпуска. Его подарил я своей милой бабуле. Она была глубоко верующей женщиной.

С этого дня набеги на вторсырье стали регулярным нашим занятием. Книги, которые мы находили, развозили по книжным магазинам. К тому времени мы уже знали десяток таких мест, где принимали поддержанную литературу. Благодаря нашей деятельности общий фонд стал расти, и мы потихоньку обновляли инструменты для игры в нашем ансамбле.

Глава 32. Подпольные скупщики облигаций в СССР

Однажды Сашка Ракчаев спросил меня: «Володь, у меня есть морфин в ампулах дома, куда бы их сплавить?» Это предложение насторожило меня. Я понимал, что дело серьезное, мне была мало знакома эта тема, и я чувствовал опасность для себя. Между тем мой друг рассказал, что дома у него остались ампулы морфина от мамы.

У неё был рак, и она умерла недавно. А лекарства остались, не пропадать же. Сашка был моложе меня на год, ему было почти пятнадцать. В то время он жил один в однокомнатной квартире. Опекуном у него была бабушка, очень добрая, которая разрешила любимому внуку жить одному в маминой квартире.

Прошло пару дней, я всё обдумывал Сашкино предложение, но оно отпало само по себе. Он сам продал ампулы за 50 рублей и внёс в общак нашей группы 30 рублей. На эти деньги мы планировали купить ведущий барабан, так как с ударными у нас было не очень. Барабан у нас был, но пионерский, мы его накрывали тонким полотенцем, чтобы звук получался более-менее подобающий. Чарльстон был настоящим, профессиональным инструментом. Мы называли его Чарли. Я выменял его на турецкий барабан, который мне впарил Женька Туман.

Жека был старше меня на четыре года, и облапошить меня ему не составило большого труда. Я отдал ему за этот дурацкий турецкий барабан вишнёвую, югославскую гитару, купленную мной в одной комиссионке аж за 70 рублей. Ударная тарелка была у нас семирублевая, такая же, как для хай-хет. Мы подвешивали ее на подставки для подвесного экрана, купленные в магазине фото-радио-часы. Это было дешево, но работало. Вот такой ударный тройник. В итоге, Сашка успокоил меня. После его слов уверенность вернулась ко мне, и я предложил ребятам новую авантюру.

Дело в том, что в то время я все чаще и чаще пересекался с Лёшкой Шадариным. Он был очень дерзким, мне это нравилось. Я стал дружить с ним, и мы все чаще влипали в различные истории вместе. Лешка очень хотел войти в состав нашей группы, но больше всего он любил выпить, а набравшись, найти на свою задницу приключения.

Однажды, сидя у него дома, я услышал, как Вера Михайловна, мать моего нового друга и известная спекулянтка цветами у метро на Каширском рынке, по телефону сказала: «Что же ты хочешь, милая? Азербайджанцы уже как два года скупают облигации трехпроцентного займа. Значит, их скоро государство будет погашать их и выплачивать деньги.» Услышав эту фразу, у меня в голове сразу вспыхнуло: Во! Это же реальные деньги!

Я сразу вспомнил, как мама рассказывала о сороковых и пятидесятых, когда государство навязывало облигации двух-трехпроцентного займа. Их выдавали прямо на работе как часть зарплаты. В то время это было обязательство — покупать облигации прямо в заводских кассах. Мама говорила, что после войны выпускались государственные займы «восстановления и развития народного хозяйства». В 1957 году государство фактически заморозило на десятки лет все выплаты по ранее выпущенным облигациям. Я помню, как мы с братом, будучи еще школьниками начальных классов, играли этими бумажками в начале 70-х. К тому времени уже прошла хрущевская денежная реформа, деньги сменились, и никто не верил, что облигации когда-то будут погашены. Из-за этого многие родители отдавали эти фантики своим детям, и мы, как и взрослые пацаны, резались на них в карты в школьном дворе.

Моя авантюра была проста — собрать у знакомых ребят облигации и продать их азербайджанцам, которые к тому времени практически полностью контролировали цветочный рынок у Каширского метро. И опять закипела работа. В первую очередь я отправился с Лёшкой и Тихоном на Каширский рынок. Втроем мы чувствовали себя как бы более уверенными. Группа всегда придаёт больше веса. Конечно, переговорщиком выступал я.

Покрутившись вдоль рынка несколько раз, я заметил, что один кавказец невысокого роста выделялся среди остальных. Недолго думая, я обратился к нему и прямо предложил облигации. Азиз, так звали этого парня, согласился, и после непродолжительного торга мы пришли к соглашению по 30 рублей за каждую тысячу рублей в облигациях 1949 года и по 10 рублей за все последующие годы.

По дороге домой, сидя в автобусе, я, как всегда, выкладывал новую порцию дальнейшего плана. А план был простым. Тихон Серега и Сашка Ракчей учились еще в восьмом классе. Им было поручено искать среди пацанов тех, у кого дома были облигации. Цену для скупки мы определили по три рубля за сорок девятый год и по рублю за остальные. Школьные пацаны старших классов с легкостью пошли на наше предложение и буквально в течение недели у нас собралась первая приличная сумма. В общем, нам удалось собрать таким образом на пару тысяч рублей облигации сорок девятого года и на десять тысяч рублей более поздних бумажек, пятидесятых годов, более-менее пригодных для нашей сделки.

На цветочном рынке, в одном из киосков, Азиз пересчитывал наши бумажки, жадно сверкая хитрыми черными глазами. Дважды пересчитав облигации и уставившись на меня, он заговорил с кавказским акцентом: «Володя, эти только по двадцать рубликов за тысячу дам», — и пальцем указал на облигации сорок девятого года. «А эти по 2 рубля больше не дам. Я на большой риск иду. Когда их еще будут гасить, никто не знает». Да, ситуация была не очень приятная. Пришлось нам согласиться.

В автобусе, следуя по дороге в Дачное, Лёшка предложил нам отметить нашу первую удачную сделку. Мы все были довольны и поддержали его, несмотря на то, что торговец цветами урезал нам цену. В тот же вечер мы купили пять бутылок портвейна и отправились праздновать нашу сделку домой к Серёге.

Утром я проснулся у Наташки Седой, девятнадцатилетней медсестры, той самой Наташки, которая была моей первой женщиной. Оказывается, хорошо набравшись, я спустился к ней на первый этаж. Ее матери дома не было, и мы завалились к ней в постель, где я буквально уснул через пару секунд и проспал до утра.

Дома вечером мать выносила мне мозг и требовала, чтобы я устраивался куда-нибудь на работу. Я пообещал матери приступить к поискам работы и, так как было еще не совсем поздно, спустился во двор и направился к Лешке. Леха к этому времени работал вместе с моим одноклассником Пашкой. Они были учениками автослесаря на автобазе и получали по 60 рублей в месяц. Лёха пообещал мне, что узнает у механика, нужны ли им еще ученики в слесаря, и сообщит мне.

Глава 33. Жизнь в лагерях: жестокость и смерть среди заключённых

Жизнь в лагерях всегда была суровой и беспощадной. Здесь любое неосторожное слово или поступок могло стать последним. В закрытой системе, где каждый шаг контролировался и проверялся, где каждый заключённый жил на грани выживания, жестокость была повседневностью, а смерть — частым гостем. Убийства среди заключённых случались нередко, и каждое из них отражало трагичность и безысходность судеб тех, кто оказался по ту сторону колючей проволоки.

История первая: «Зять и молоток"

В 1979 году на зоне произошла история, отражающая трагичность судеб заключённых. Жил-был козел, завхоз 12-го отряда. Жизнь его текла вроде бы беззаботно. В отряде были одни бесконвойные, которым порой удавалось притащить чай с воли, а иногда и водочки. Бесконвойные — народ спокойный, ценили своё положение и старались не нарушать правила, чтобы избежать взысканий.

Звали этого завхоза Зять. Кличка такая у него была. Он досиживал уже пятнадцатый год, и до свободы оставалось совсем немного — всего около пяти месяцев. Зять уже начал потихоньку отращивать волосы и разжился вольными тряпками, чтобы было в чем выйти на волю. Старожилы говорили, что когда-то он был блатным, но проигрался по-крупному и не заплатил, в общем, двинул по лагерному. В отчаянии он ломанулся на вахту, отсиделся в изоляторе, и когда всё поутихло, поднялся на зону, но уже с красной повязкой. С тех пор его никто и не трогал, ведь попробуй тронь его теперь.

Так он оказался по ту сторону баррикад, в козьем стойле. Взял к себе в отряд бывшего лагерного художника. Тот тоже был частью той же среды, но оставался незаметным, рисуя плакаты. Однако после сокращения, не желая идти на биржу после комфортной работы, он подался к Зятю в дневальные, по лагерному — шнырём.

Молодой был он, лет двадцать, не больше. Пухлый очкарик с косоглазием. Зять неспроста взял его в свой отряд — завхоз был слабоват до петушков. Только там грязь одна. Захотел он иметь персонального мальчика. Как-то раз, выпив водочки, позвал он дневального в ленинскую комнату, где как раз шёл ремонт. Слово за слово, начал он склонять молодого к соитию. Но дневальный, тихоня на первый взгляд, оказался не промах. Схватил молоток и с силой ударил завхоза по черепу.

Тот рухнул на пол, весь в крови. Видимо, решив закрепить результат, шнырь взял самый большой гвоздь, двухсотку, вставил его Зятю в ухо и прибил к полу. После этого вышел из комнаты и отправился сдаваться на вахту с поличным. Через полгода до зоны дошёл слух: добавили четыре года шнырю за убийство завхоза. За лагерные преступления обычно большие сорока не добавляли.

Не дождался Зятёк своего звоночка освобождения, ждал почти пятнадцать лет. Сам виноват — своим характером нарисовал свой конец. И теперь лежит на севере его труп без имени, с биркой на пятке. Вот такой случай был в 1979 году в колонии усиленного режима посёлка Чикшино, Коми АССР.

История вторая: «Слово не воробей»

Но не только такие драматические случаи, как с Зятем, приводили к трагедии. В лагерях любое слово могло стать причиной смертельной расправы. Как говорится, «слово не воробей — вылетит, не поймаешь».

Каждое лето в Чикшинской зоне заключённых выселяли из бараков на время косметического ремонта. В такие периоды они выносили двухъярусные шконки на улицу, ставили их парами и, обтягивая простынями, создавали что-то вроде шатров или шалашей. В этих временных жилищах и продолжалась их лагерная жизнь.

Случилось это в шестом отряде, где двое земляков из Казани построили себе подобный шалаш. Один из них, постарше, сидел уже шестой год, ему было около тридцати. Второй, моложе, двадцати годов от роду, недавно прибыл на зону. Классический дуэт «семейников» — земляков, которые держались вместе.

В лагерях за слова приходилось отвечать. Как-то раз в лагере случились перебои с чаем. А если ты уже плотно сидишь на чифире и не раскумарился с утра, весь день может пойти насмарку. Головная боль, раздражение — всё это сопутствует ломке без крепкого чифира.

Старшего звали Татарин, и он плотно сидел на чифире, в отличие от своего земляка. В один из дней к нему заглянули земляки из другого отряда, принесли небольшую заварку чая. Это было как раз вовремя: Татарин два дня бесился без чифира. Заварили они чай, и начали пить, стараясь каждый отхлебнуть как можно больше. В этот момент к ним подсел молодой земляк. Вроде бы ничего особенного, но в такой ситуации каждый глоток на счету.

Что-то дёрнуло молодого присоединиться к компании, хотя к чифиру он не был привычен. Этот шаг разозлил Татарина. Он сразу наехал на молодого со словами: «Куда ты прёшься? Тут уши опухли, а ты со своими понтами». И послал его на три буквы. А в лагере послать на х...й можно только петуха, а мужика или блатного — никак нельзя. Если послали, надо ответить и спросить по понятиям, а молодой стушевался и промолчал, выскочив из палатки.

Казалось бы, инцидент исчерпан, но нет. Тем же днем к молодому подошли земляки с подозрениями: если тебя послали и ты промолчал, значит что-то не так, значит ты «дырявый». Молодой оправдывался, что просто не хотел ввязываться, но этого было недостаточно. Земляки накрутили его до срыва. В отчаянии молодой взял заточку и пошёл в свой шатёр. Было около трех часов дня, воскресенье. Татарин после обеда дремал на шконке и так и не проснулся — молодой земляк вонзил ему заточку прямо в сердце.

Слово не воробей — вылетит, не поймаешь. И это ещё одно напоминание о том, как опасна может быть жизнь в зоне, где каждое слово и каждый поступок могут стоить жизни.

Глава 34. Проститутки на зоне

В лагере всегда хочется жрать. Особенно сильно, если ты пашешь в рабочей бригаде. Обычно те, кто ушёл с зоны на вольное поселение, работали недалеко от нашей зоны. Помню, как ушёл на посёлок наш тракторист Лёха Картуз. Он уходил не один. В этот раз с отряда освободилось человек семь. С ними вместе ушёл вальщик и Васька Орёл из 32-й бригады.

Он был корешем Картуза. Они были семейники, но работали в разных бригадах. Их поместили в колонию-поселение в посёлке Лун-Вож, который находилился недалеко от Чикшинской зоны. Где-то через через неделю, сидим мы в балке, гоняем чифир по кругу, ждем, когда вальщик привал леса навалит, вдруг открывается дверь, и мы увидели до боли знакомую физиономию.

Да это же Лёха Картуз, собственной персоной. Только он какой-то весь обновленный стал, в вольных шмотках, шапка ондатровая, часы на руках. Ну прямо вольнонаёмный. «Ну что, мужики, отбой на сегодня. Выходной объявляю. Гулять будем сегодня,» сходу выпалил наш бывший тракторист. «Идём в 32-ю бригаду, там будет сюрприз.»

Нас долго уговаривать не пришлось, кто-то побежал за вальщиком на делянку, чтобы последний не пропустил самое интересное. Балок 32-й бригады был самым большим на повале, метров 20 квадратных, не меньше. Он был построен недавно, и обычно, когда в лесу мутили какую-нибудь пьянку, всегда это происходило в балке наших соседей. Так и в этот раз приключение начиналось с 32-й бригады.

Зайдя внутрь балка, я увидел двух пухлых женщин, сидящих за столом. Одна из них жадно пила водку. Они были настолько страшны, что могли соперничать с самым старым петухом Чикшинской зоны, известным по произвищу Бабка. Старожилы рассказывали, что в 60-е он был единственным опущенным в зоне.

Летом, когда заключенные возвращались со смены в жилую зону, вольнонаемные женщины, работающие неподалеку в управлении колонии, подходили к колючей проволоке. Стоя по ту сторону, они группировались и шушукались, одновременно не сводя глаз с проходящего мимо петуха, он был им в диковинку.

Так вот, скажу я вам, что Бабка выглядел симпатичнее, чем плечевые, распивающие водку в гостях у 32-й бригады. На столе стояло не меньше десяти бутылок водки. Лёха Картуз взял на себя роль хозяина застолья, разлил водку по стаканам и приговаривал: «Ну что, мужики, вздрогнем?» И так началась очередная, знатная попойка на лесоповале.

События стали развиваться стремительно. Орёл рассказывал, как они устроились в посёлке. О том, что минувшей ночью они сняли с собой двух залетных плечевых девок, набрали водки, взяли с собой собачку на закусь и, пока не было конвоя, зашли на нашу делянку. Сторожу-бесконвойнику дали пару пузырей, чтобы молчал, и остались ждать утра.

Только теперь я заметил, как в девятке кипели куски мяса. Пьянка постепенно разгоралась. Мишаня Косолапый, наш вальщик, уже будучи изрядно пьяным, сгреб одну из девиц сорокалетнего вида и поволок в балок нашей бригады. В это время стали появляться мужики из других бригад. Пришли слесаря и механик. Пьянка была в разгаре.

Через некоторое время между механиком и Картузом завязался спор, который быстро стал перерастать в пьяную драку. Валера Краснодарский, вспомнив кому-то былые обиды, рассекал по делянке с топором в руках, гоняя тракториста своей бригадой. Я, опрокинув два стакана водки и подкрепившись, стал потихоньку засыпать за столом, разморенный теплом, исходящего от буржуйки.

Через два часа меня разбудил Мишаня. Он выглядел очень довольным.

— «Вован, прикидываешь, за десять лет первый раз бабу попробовал. Ух, хороша!» — пробухтел он.

— «Пора на вахту идти. Съём с работы уже как полчаса идёт,» — добавил Михаил.

И мы торопливо отправились на вахту.

К вахте со всех сторон лесного участка, потихоньку пошатываясь, стекались пьяные заключённые. У некоторых были разбитые лица. Слава Богу, до резни не дошло, иначе был бы настоящий пресс. Тем же вечером в столовой заключённые из других отрядов с ехидными улыбками рассматривали битые лица лесников третьего отряда.

Такие пьяные разборки обычно проходили раз, два в три месяца. На следующий день, вернувшись на повал, мы увидели черное обугленное пепелище. Это все, что осталось от балков 32-й и 34-й бригад. Видимо, проституткам не очень понравился наш приём, и они отомстили по полной.

Мишаня, наш вальщик, впал в истерику. Оказывается, у него в нашем балке было припрятано 200 рублей. Деньги сгорели вместе с пилами, топорами и рабочими шмотками.

Глава 35. Лесозаготовки и Тракторист Витя Цынга

На лесозаготовках в 36-й бригаде редко когда бывало скучно, особенно когда к ним присоединялся новый бригадник. Это было своеобразным событием, небольшим развлечением в серых буднях лагерной жизни. Недавно к ним подкинули нового тракториста, Витю Цынгу, с колонии-поселения. Витя был худощавым парнем с вечной улыбкой на беззубом лице и неиссякаемым запасом историй о своём «великом» профессионализме. Бригадники сразу поняли, что Витя — персонаж колоритный, и решили пристально присмотреться к нему, чтобы понять, кто он такой на самом деле.

Одним зимним утром, когда морозы стояли такие, что, казалось, даже деревья потрескивают от холода, трактористы собрались вокруг своих железных коней. Воздух был настолько морозным, что дыхание мгновенно превращалось в пар, а сугробы, как крепости, окружали стоянку техники. В то время заводить трактора зимой было делом непростым: приходилось заливать горячую воду в радиаторы, чтобы хоть как-то оживить эти замёрзшие груды железа. Особенно тяжело было с запуском стартера — эту процедуру с тросиком надо было выполнять с настоящей сноровкой и силой.

Витя Цынга, разумеется, не мог упустить шанса показать свои навыки. Он уверенно заявил, что сейчас покажет всем, как надо заводить технику. Намотал тросик на вал стартера, взялся обеими руками и начал дёргать с таким усердием, что скоро весь вспотел, лицо его покраснело, а из уст посыпались все возможные и невозможные ругательства. Но трактор молчал. Бригадники, стоя поодаль, наблюдали за этим представлением с насмешливым интересом, понимая, что Витя — вовсе не тот ас своего дела, за которого себя выдавал.

После нескольких неудачных попыток Витя решил: «Дерну в последний раз, не заведётся — пойду к слесарям». Собрав последние силы, он дернул изо всех сил, словно надеялся, что это его последний рывок приведёт к успеху. В этот момент с другой стороны трактора, незаметно спрятавшись, его сотоварищ по бригаде Ваня громко и прерывисто закричал, имитируя звук работающего стартера: «Тррр, Тррр, Тррр, Тррр!» — как будто трактор наконец завёлся.

Витя, уже измотанный и на взводе, принял этот звук за настоящий. Мгновенно заскочив в кабину, он начал подгазовывать, думая, что трактор вот-вот оживёт. Тем временем остальные трактористы буквально катались от смеха, наблюдая за этим комичным зрелищем. Смех был таким громким, что разносился по всему лесу, отпугивая редких зимних птиц.

Быстро стало ясно, что Витя Цынга с колонии поселения — тракторист липовый, с фарсом. Ему, конечно, пришлось потом выслушать немало шуток и подколов от своих новых товарищей. Они прозвали его «Цынга», подчёркивая его забавную беспомощность и неуклюжесть в работе.

Витя, конечно, выслушал немало шуток и подколов, но в итоге бригадники приняли его. В суровых условиях лесозаготовок такие моменты, когда можно было от души посмеяться, встречались нечасто, и потому ценились особенно. Витя оказался нормальным парнем, и со временем научился заводить трактор как положено — без "чудо-тросика". А история о том, как он пытался завести технику, стала одной из любимых баек среди лесников. Её потом ещё долго вспоминали у костра, добавляя каждый раз новые детали, как водится.

Глава 36. Приключения на автобазе

Наконец-то я устроился на работу. Меня взяли на автобазу учеником автослесаря с последующим присвоением профессионального разряда. Первый месяц я работал с 8 до 12, так как мне не исполнилось еще шестнадцати лет. С первого дня мне понравилось на автобазе, здесь не было той суеты, что я встречал на фабрике Парижской коммуны.

Слесаря работали неспешно, меня прикрепили к дяде Лёше, слесарю с большим стажем работы. Мне выдали спецодежду, в раздевалке выделили отдельный однодверный шкафчик. В общем, начался мой трудовой стаж. С самого начала ко мне прилипло прозвище — Молодой. Впрочем, так же кликали и моих друзей — Пашку Левина и Лёшку Шадрина.

В ремонтном ангаре часто слышалось «Молодой!» Это был громогласный крик механика автобазы, и мы летели на этот клич, чтобы получить очередное задание. А задания были унизительными, так, по крайней мере, мы воспринимали их. Пал Палыч, так звали механика, был помешан на чистоте.

А тут еще на соседней территории расположилось районное вторсырье, где выгружались самосвалы с макулатурой. Конечно, механик следил за территорией, а тут бумажки перелетали с соседнего предприятия, если чуть ветерок задует. Вот и заставлял нас Пал Палыч практически каждый день делать обход территории базы и собирать бумагу, прилетевшую из-за забора соседнего вторсырья.

В основном нам доверяли несложную работу — вручную разбортировать или подкачать колеса, поменять тормозную жидкость и тому подобное. Парк автобазы был большой, и мы, движимые своим любопытством, с интересом изучали грузовой транспорт нашего предприятия. Однажды мне удалось прокатиться на УАЗе вокруг ремонтного ангара. Какой это был кайф! Я сам рулил автомобилем, сам переключал скорости, сам жал на газ. С того момента я искал любую возможность, чтобы порулить машиной.

Шофера нам подкидывали по рублику, иногда больше, все зависело от проделанной работы. В такие дни мы с Лешкой бежали в винный магазин, расположенный на Кавказском бульваре, а затем в раздевалке соображали на троих. Мой бывший одноклассник Пашка Левин потихоньку приобщился к нашей компании, также стал закладывать за воротник вместе с нами.

На работе мы познакомились с одним парнем, ему было около двадцати пяти. На автобазе за его стеснительность его прозвали Святой. Это был очень простой парень, нежадный. У него всегда были деньги, и мы пару раз вместе уже у нас на районе распивали с ним водку. Он жил в том же доме, что и Тихон Серега. И так как мы часто бывали у последнего дома, нередко встречали Святого в обеденное время у его дома. Коля, так звали Святого, был большим распиздяем. Чтобы охарактеризовать его точно, хочу привести один случай.

Летом шоферов с автобазы командировали на уборку овощей в подмосковные колхозы. Так вот, Коля на уборке проработал не более двух недель, так как в один из дней, нажравшись, он ухитрился раздолбать газ 51, который был дан ему на время уборки, под списание. На автобазе потом долго смеялись над ним шофера: «Коля, как можно въехать в единственный огромный дуб, растущий посреди колхозного поля?» Кстати, в моей жизни еще встречался один Святой, и тоже его звали Коля.

Как-то раз Коля приехал на своём Еразике домой пообедать, а мы тут как тут, обступили его и давай клянчить: "Коль, дай прокатиться!" К нашему удивлению, он просто сказал: "Только не угоняйте," — и отправился домой. Ну, мы, конечно, расценили это как разрешение. Долго не думая, быстро начали подбирать ключи к "Машине святого" и без труда справились.

Решили, что первым за руль сядет Пашка — на наш взгляд, самый опытный водитель среди нас. Двигатель завёлся в пол-оборота. Пашка выжал сцепление, включил первую скорость и надавил на газ. Не знаю, что с ним тогда произошло. Мы с Лёхой всегда считали, что он водит нормально, но в тот день, как только машина тронулась, он даже не успел съехать с бордюра. Сходу завалил шесть трёхметровых деревьев с корнями, которые жильцы недавно посадили на субботнике.

Что тут произошло? Поднялся вой жильцов из соседних домов. «Хулиганы, вы что делаете? Сейчас милицию вызовем!» — верещали жильцы из окон. Мы быстро выскочили из машины и бросились на утек. Убегая, я заметил, что больших повреждений у Еразика практически не было, лишь сильно помят передний бампер и номер, прикрученный к нему.

На следующий день, утром придя на работу, мы увидели сборище хохочущих шоферов и жестикулирующего Николая, который пытался перекричать толпу и этот гогот, доказывая механику свою невиновность. «Это не я, это они, малолетки поганые. Я приехал домой на обед, а они угнали мой Ераз покататься,» — оправдывался Николай. Завидев нашу компанию издалека, механик громогласно позвал нас: «Молодые, марш в кабинет начальника автоколонны!»

В кабинете механик с начальником долго нас полоскали и вынесли вердикт, что если будет еще один подобный залет, нас уволят по 33-й статье. В конце этой порки механик обратился ко мне: «Молодой, тебе шестнадцать уже стукнуло?» — «Да, Пал Палыч, еще в апреле исполнилось.» — «Так, с сегодняшнего дня будешь работать с восьми до четырнадцати часов. Все, а теперь марш собирать бумажки по территории базы!» — скомандовал механик.

Глава 37. Мой первый автомобиль

Проработав на автобазе пять месяцев, я полностью освоился и влился в коллектив слесарей. За это время Пашке и Лёшке присвоили второй разряд автослесаря. Я же продолжал ходить в учениках, и разница между нами была только в зарплате. Механик по-прежнему гонял нас на уборку территории базы, а мы старались прятаться от него, насколько это было возможно. Обычно в такие моменты мы удирали на соседнюю территорию, базу вторсырья, и копались в макулатуре в поисках подержанных книг. Но однажды нашу лавочку прикрыли. Нас заметил сторож соседней организации и настучал нашему начальству.

Механик, как всегда, устроил нам выволочку и запретил в рабочее время посещать вторсырьё. Так как мы работали всего до двух часов дня, после работы у нас было много свободного времени, и мы шлялись по району в поисках приключений. Один раз, в пятницу, проходя с друзьями мимо 17-го корпуса, я заметил старую инвалидку — автомобиль, в народе называемый «Маргуновкой». Эта машина стояла без движения не меньше десятка лет. Я помню, когда она была еще на ходу. Хозяин, дядя Петя, одноногий инвалид Великой Отечественной, бережно накрывал её презентом, чтобы она могла служить ему подольше.

Ещё будучи восьмилетними пацанами, мы забирались в мащину под брезент и тихо курили в ней раздобытые сигареты. Но время прошло, хозяин давно умер, а инвалидка так и осталась стоять под окнами в торце пятиэтажного дома. С годами она стала ржаветь, брезентовое покрытие исчезло, фары также пропали. В общем, машина потихоньку превращалась в груду металлолома.

Поравнявшись с «Маргуновкой», я вдруг воскликнул: «Пацаны, смотрите! Она уже тут много лет. Вот бы купить эту инвалидку и отремонтировать. Была бы у нас своя тачка. А что?» И то верно, поддержал меня мой друг Лешка Шадрин. «Правда, денег сейчас нет на винцо бы набрать,» — констатировал он. «Деньги найдутся,» — сказал я уверенным голосом. «Главное, чтобы продали.»

Недолго думая, мы поднялись на второй этаж. Там жила вдова дяди Пети. Разговор с ней был коротким и положительным. Я сходу предложил хозяйке восемнадцать рублей, накопленных мною для пошива модных брюк. В то время мода на клёш была на самом пике, и так как в магазинах такие брюки не продавались, их шили у подпольных портных.

Как ни странно, тетя Дуся сразу согласилась на предложенную сумму и вынесла нам, как бы в довесок, лысую запаску, на которой красовалась большая резиновая заплатка, приклеенная поверх покрышки колеса. Мы дружно рассмеялись, таких запасок нам еще не приходилось встречать. Но чтобы не обидеть бабулю, мы приняли эту ценную деталь автомобиля.

На следующий день, расплатившись с хозяйкой, мы выкатили инвалидку с места стоянки и потихоньку стали катить ее на автобазу. Через пару часов инвалидка уже стояла у ворот нашей базы. Была суббота, на автобазе никого не было, кроме сторожа и пары дворников. Петрович был уже под шафе, уговаривать его долго не пришлось. Мы пообещали ему пол-литру, и сторож без промедления распахнул нам ворота.

В понедельник, как всегда приходя на работу, мы увидели, что у нашей инвалидки собралась практически вся автобаза. Раскатистый гогот смеха разносился по всей округе. Наша купленная инвалидка красовалась в одном ряду среди десятка самосвалов и грузовиков. Картина была настолько живописной, что «хоть на ленту снимай». Пал Палыч, главный механик, бегал взад и вперёд и визжал от злости. Увидев нас, он обрушился с трехэтажным матом и потребовал немедленно убрать с базы наш хлам.

Не теряя времени, мы побежали к отцу Пашки Левина, чтобы он замолвил за нас словечко перед начальством. Он работал на базе шофером уже много лет и пользовался немалым авторитетом. Уже к полудню консилиум из пяти слесарей и трех шоферов вел переговоры у начальника автоколонны. Мужики заступались за нас, предлагая начальству компромисс: пусть ребята занимаются этой инвалидкой в свободное от работы время, чтобы они не шлялись, не лазили на вторсырье и не бегали в поисках приключений.

Видя такую поддержку, начальство смягчилось, и нам разрешили оставить инвалидку на базе с условием, что мы закатим её за раздевалку в конце автобазы, чтобы она не бросалась в глаза. Заниматься ремонтом мы могли только после работы. О, как много радости и благодарности было в наших глазах! Наша мечта о собственном автомобиле начинала сбываться! В течение следующих двух недель после работы мы устремлялись за раздевалку и потихоньку разбирали автомобиль.

Наш энтузиазм не знал границ, мы до позднего вечера пропадали на базе. Моторист дядя Слава пообещал полностью перебрать двигатель и даже раздобыл новые поршневые кольца. Автомаляр пообещал, что когда Моргуновка будет на ходу, он покрасит её в черный цвет. Периодически к нам подключались другие слесаря, которые давали советы и иногда помогали с работой.

В процессе работы возникла идея удлинить раму и сделать машину четырехместной. Работа кипела, но однажды один из слесарей задал нам вопрос: «Ребята, а документы у вас есть на машину?» Вот тут-то мы и опешили. «А что, разве должны быть еще документы?» Только после его слов мы узнали, что без документов машина, как ни ремонтируй, все впустую, пока мы ее не оформим официально.

Тем же вечером мы стояли перед дверью вдовы-инвалида и просили отдать нам документы на автомобиль. Тетя Дуся, не моргнув, заявила: «Документы я вам не отдам. Я вдова-инвалида Великой Отечественной войны и имею право получить новую инвалидную машину взамен старой». Не знаю, правда ли так можно было сделать или нет, но документов она нам так и не отдала. «Хорошо, баба Дуся, тогда верни мои деньги, а я пригоню машину назад», — пытался я взять ее на испуг.

«Верну, как увижу ее у себя под окном», — заявила вдова. На следующий день после этого разговора мы весь день собирали то, что смогли открутить от машины. Двигатель тот вообще воткнули сверху, попросив сварщика закрепить его сваркой в паре мест. И снова мы стояли у порога вдовы. «Баба Дуся, забери свою инвалидку, она стоит под окном, и отдай мои деньги», — настаивал я.

«А где запасное колесо? Я вам давала запаску», — возразила она. «Да выкинули мы его, оно же лысое было, да с заплаткой к тому же», — пытался я как-то оправдаться. «Тогда я изымаю три рубля за запаску», — и вдова вручила мне пятнадцать рублей. «Ничего, хоть пятнашку вернула, пацаны», — шутил я впоследствии. «У машины ведь было пять колес, если считать запаску. Если каждое колесо оценить в три рубля, то получается, что за оставшуюся часть машины мы заплатили всего три рубля.»

Через неделю после возврата кто-то вырвал двигатель из инвалидки, а еще через два дня можно было видеть, как орава пацанов, чуть поменьше нашего возраста, катила нашу бывшую инвалидную машину по району, поочередно садясь за руль, пока другие толкали её. А я с горя накупил вина и устроил поминки по моей первой машине.

Глава 38. Отмороженный нос

Вспоминая последствия пожара, становится ясно, сколько хлопот он нам прибавил. Хорошо хоть, что никто из нас не угодил в ШИЗО. Менты допрашивали бесконвойного ночного сторожа, но толком он ничего не смог рассказать, да и чтобы он мог предпринять, находясь в пятидесяти километрах от зоны в тайге? Ему оставалось только ждать утра, когда привезут лесников.

Конечно, первый день мы работать никак не могли. Сгорело всё: шмотки, топоры, бензопилы. Вспоминаю ту зиму как одну из самых тяжёлых. Работу тогда для нас никто не отменял. С нас также спрашивали дневную норму. Вечером вальщика и тракториста вызвали на ковёр к начальнику колонии и там, на ковре, бригаде было разрешено после обеда заниматься строительством балка, но с условием, что дневная норма должна быть выполнена.

В лесу, на делянке, мы соорудили временный шалаш рядом с нашим участком. Тут же грелись у костра и сушили мокрые портянки после работы. 32-й бригаде повезло больше, чем нам. Им привезли старый балок с покинутой лесосеки. Он был небольшим, но все же это лучше, чем переодеваться в лесу на морозе.

Каждый день после обеда мы занимались строительством. Было решено строить балок не менее 15 квадратных метров. Нам дали в подмогу слесарей, также нам помогала бригада Вити Короля, трактор его был совсем не рабочим, и он ждал, когда в зону придет партия тракторов с капиталки. Пока бригада короля простаивала без трактора, бригадники помогали нам строить балок. Так прошло три недели, и наш дом на санях был в целом построен.

Мы потихоньку обустраивались в новом балке, разжились бытовым скрабом, и жизнь начала налаживаться. Тогда стояли лютые морозы, доходило иногда до сорока градусов ниже нуля, но мы всё ещё пытались работать, чтобы за смену хотя бы привезти пару ходок леса. Работать приходилось шестером. Недавно освободился бригадник, сучкоруб, и мне пришлось до обеда махать топором, после обеда помогать трактористу с вывозкой леса.

Зимой рубить сучья — это лафа, когда стоит сильный мороз. От ёлки отлетает половина сучков от удара о землю, другие же рубятся очень легко, словно ты косишь траву. Часто бывало, что глохли бензопилы. Бензин же растворяли и в те времена. А на морозе вода, попавшая в карбюратор быстро леденеет и пила глохнет. Однажды обрубал я только что сваленный привал. Вальщик свалит дерево, и пила сразу глохнет. Наш бригадир Мишаня снова дергает тросик, пытаясь завести бензопилу. Она заводится на пару минут, но потом сценарий повторяется. А мне, так как я быстро обрубал сучки, все время приходилось топтаться рядом, ожидая, когда упадет новое дерево. Наконец Миша закончил работу, взвалил пилу на плечо и направился в мою сторону к началу привала.

Вдруг остановился и кричит мне: ”Вован, что у тебя с носом? Иди быстрей сюда. Подошел я и спрашиваю: ”А что у меня с носом? Я зеркал не ношу”. А Мишка хватает горсть снега и давай мне нос растирать, и приговаривает: “Да у тебя нос прихватило, совсем белый стал. Еще чуть-чуть — и обледенеет напрочь. Тогда вообще без носа останешься”.

От снега сильно горело лицо, нос начал потихоньку пощипывать. "Ну вот, вроде стал отходить," — проговорил бригадир. "Идём в балок, там дальше будешь отогреваться у буржуйки." В балке от тепла нос стал гореть, как будто его подожгли. Цвет менялся от красного до сине бурого. На другой день мой нос почернел, и примерно полмесяца я ходил с чёрным, как уголь, носом, пока отмершая кожа не начала слезать. Мужики подшучивали надо мной: "Раньше был “Белый”, а теперь — “Чёрно-белый."

Тогда мне повезло. Если бы не Мишка, мог бы остаться и без носа. Был случай, когда бесконвойный на лесовозе выехал ночью, погрузка леса была круглосуточная, отъехал он километров на восемь и остановился. Что-то случилось с мотором. Он пытался завести машину, но так и не смог. Решил идти пешком, быстрым шагом, в зону. На улице было минус 25 градусов, а у него были кирзовые сапоги. Пока он шёл минут тридцать, температура упала до минус сорока, а машин попутных не было.

В итоге его подобрали через полтора часа с отмороженными ногами. Привезли в зону и в санчасть. Сапоги снять не смогли, даже зубилом стучали по кирзе, пытаясь снять её без успеха. Ноги превратились в две ледышки, так их отрезали чуть выше колен вместе с сапогами. Спасли стало быть парня, а затем отправили на волю по инвалидности, освободили… Только от чего?

Не знаю, как ему потом жилось на свободе.

Глава 39. Вечерняя школа: история одного аттестата

На севере зима всегда стресс. Каждый год, готовясь к холодной зиме, заранее бегаешь по зоне, по землякам и знакомым в поисках тёплой одежды. Вдруг кто-то чем-то поделится. Одежда должна быть не только тёплой, но и приличной, хотя нам выдавали положниковые бушлаты и ватные штаны, но в них на зоне ходили не все.

Если у тебя есть деньги, то за червонец можно купить вольную черную телогрейку, за пятерку — костюм милюстиновый, что уже считается солидным прикидом. Важно, как ты выглядишь и в чём ты одет, это много значит.

Обычно в каптерке выдавались серые валенки. Можно было ходить и в них, но черные считались круче. Их подшивали, пришивая толстую подошву и каблук. У нас были мастера, специалисты по обувным делам. За пару пачек сигарет сделают аккуратно, с двойной подошвой, как за границей. Кроме того, это было и практично: валенки не протирались и служили долго.

На стенах жилых секций образовался лёд, покрывшись тонким слоем белого инея. Эта зима была особенно тяжёлая. Многие мужики серьёзно простудились, у некоторых развились воспаления лёгких. Однако 1980 год запомнился не только суровой погодой, но и знаменательным событием — в зоне наконец-то разрешили иметь телевизоры. Это стало настоящим прорывом!

В Ленинской комнате зэки теперь собирались смотреть аэробику. Это была самая популярная передача. На экране молоденькие девочки в полураздетом виде махали ножками, и мужики, с горящими глазами следили за каждым их движением, предаваясь фантазиям о юных девицах. С появлением телевизора дни стали лететь быстрее, и вскоре наступила весна. Май выдался тёплым.

Проходя мимо школы, я заметил списки учащихся, допущенных к экзаменам. Не знаю, что меня дёрнуло заглянуть в них, ведь в школу я ходил всего лишь несколько раз в сентябре. И вдруг я увидел свою фамилию среди допущенных. Подумал я тогда: надо попробовать, вдруг получится получить аттестат о среднем образовании.

На экзамен я пришёл рано утром и первым делом встретил литературу. Тему сочинения, правда, уже не помню, да это и не важно, так как я ничего по ней не знал. Минут через пять после начала экзамена я попросился в туалет, но вместо этого направился в лагерную библиотеку. Там я нашёл учебник по литературе для десятого класса, быстро нашёл нужную тему, вырвал страницы и вернулся в школу.

Зайдя в класс, я поразился. На каждой парте лежал развернутый учебник по литературе, и зэки дружно списывали экзаменационную тему. Без особого приглашения я тоже присоединился к ним и принялся списывать с учебника. По остальным предметам всё было ещё проще: учителя сами подсказывали правильные ответы, а мне оставалось лишь кивать головой в знак согласия.

Через две недели я обнаружил свою фамилию в школьных списках. Они свидетельствовали об успешном окончании вечерней школы и получении среднего образования. Это было большим достижением, несмотря на некоторые трудности с отрядным. Я был очень доволен, что смог заполучить аттестат зрелости, который в жизни совсем не пригодился.

Глава 40. Рандолевая фикса

Наступил 1980 год. Это был год моего освобождения. До него оставалось чуть больше восьми месяцев.

В тот Новый год в столовой был по-настоящему царский обед: на второе всем дали гороховую кашу и котлету, пусть рыбную, но все же котлетку. Обычно многие зэки предпочитали покупать еду и не ходили в столовую, но в праздничные дни даже блатные приходили съесть свою пайку.

Вечером после ужина состоялся праздничный концерт. Приехали вольные артисты из Печоры, которые читали стихи и пели русские народные песни. Клуб колонии был заполнен до отказа: заключённые собрались, чтобы послушать Владимира Трещалова, актёра, известного многим по роли Лютого в фильме «Неуловимых мстителях». Став на сцене, Владимир рассказывал о своей жизни легко и без намёка на высокомерие, что заставляло заключённых с интересом следить за каждым его словом.

Праздники быстро закончились, и наступили трудовые будни. Сразу после Нового года я познакомился с одним парнем из Кемерова. Он был немцем с Поволжья, сидел за разбой и звали его Александр Гербер.

Чем он прославился в лагере? Сашка, как его называли заключённые, был известен как лагерный дантист. Он ставил зэкам мосты и коронки из рандоли, или, как говорят в народе, из «цыганского золота». Сам металл он обычно имел в наличии, но мог мастерить и из материала, который приносили заключённые.

Помню, как однажды пригласил я Сашку в свой проход чифирнуть, да и поговорить на тему зубов. В ходе разговора попросил его поставить мне «фиксу» на передний зуб, который уже давно красовался с небольшим сколом — отголоском моих уличных драк на свободе. Тогда я мечтал о золотой фиксе, чтобы выглядеть как настоящий уркаган, ведь скоро предстояла свобода.

Герберг дал мне надфиль, сточенный с одной стороны до ровного металла. Сашка объяснил, что мне нужно будет растачивать зуб со всех сторон, чтобы коронка идеально села. Он работал в своей мастерской на бирже, в небольшом балке, где специальными чеканами выбивал зубные коронки из рандолевых пластин.

К тому времени мой кореш Олег из гаража принёс мне рандоливую дугу из манометра, цвет металла был похож на 583-ю пробу золота. Я отдал эту дугу Александру и заплатил пять рублей, чтобы он мог начать работу над коронкой. Шурик сделал слепок моих передних зубов и заверил, что за неделю управится.

В это время я потихоньку сам растачивал зубы надфилем. Сейчас, вспоминая то время, думаю, каким же я был идиотом. Стерильность практически отсутствовала. Напильник был старым, и единственное, что я сделал, — это прокалил его зажжёнными спичками, чтобы хоть как-то очистить от возможной заразы.

Точить зубы напильником на живую, без заморозки — это такое неприятное ощущение, что, вспоминая те моменты, на руках возникает гусиная кожа и по телу проходит невольный мандраж.

Где-то на пятый день я существенно расточил пространство вокруг зуба, и к этому времени коронка была готова к примерке. Примерка оказалась удачной, хотя тут же, на месте, пришлось ещё немного подточить зуб. Но, в общем, по мнению Герберга, коронка сидела хорошо и мы договорились на следующий день посадить коронку на цемент. Слава Богу, у него был медицинский цемент.

Он крутил макли со шнырём из санчасти, откуда последний поставлял для него необходимые материалы, умело прикарманенные у врача-дантиста, работающего в колонии. Лицо моё изменилось: на вид я стал как бы более приблатнённым, и когда улыбался, сверкала рандолевая фикса, придавая хитринку моему внешнему облику.

С тех пор мы невольно сдружились с Сашкой. Он был не глуп, хорошо разбирался в психологии и истории, рассказывал мне много про Кемерово, про угольные шахты и заработки шахтеров. Это было мне интересно, так как в это время я уже задумывался, куда мне ехать после освобождения.

Один из вариантов того, чем заниматься после отсидки, предложил мне Малыш, так мы называли толкача, моего другана из 33-й бригады, за его двухметровый рост. Малыш был из Северодвинска. По возрасту мы практически были сверстниками и мечтали вдвоём, что, выйдя на свободу, станем чёрными копателями и будем искать отголоски второй мировой. Малыш освободился раньше меня, обещал писать, поддерживать связь, но канул в лету, так и никогда больше не появившись в моей жизни.

Между тем, Сашка Гербер дал мне адрес заочницы, своей соседки, проживающей с ним в одном доме в Кемерово. — Напиши ей, Володь, может, ответит. Живут они неплохо, папа шахтер, девка молодая, кровь с молоком, не избалованная, — сказал мне тогда мой приятель.

Вооружившись пером, я стал отписывать послание девушке по имени Наташа. Помню, сочинял весь вечер письмо для заочницы. Главное было написать так, чтобы понравиться, завладеть, так сказать, воображением девочки, влюбить в себя. Я писал про суровую жизнь на чужбине, про лесоповал, где каждый день наполнен нещадной работой. Рассказывал, как мы сталкиваемся с ледяным ветром, который пронизывает тело до костей, и как каждый удар топора по замерзшему дереву отдаётся болью в уставших руках. Писал, что оступился по молодости, и сейчас осознал, как глубоко это изменило мою судьбу, забросив меня сюда, в отдалённые места вечной тьмы и сурового холода.

Наташка ответила, не испугалась, не побоялась понизиться в статусе. Она прислала мне свою фотографию и попросила мою. Если честно, девушка на меня не произвела большого впечатления. Но чтобы продолжать переписку, я выслал свою старую фотку семнадцатилетнего юнца с длинными светлыми патлами. Наша переписка продолжалась вплоть до моего освобождения.

За это время Наташа прислала мне бандероль с теплыми шерстяными носками, со всех сторон обложенными красно-оранжевыми пачками сигарет под названием «Прима». Наталья намекала, приглашала меня в Кемерово, писала, что может устроить на шахту, но я уже знал к тому времени, что буду возвращаться в Москву.

Глава 41. Карп и тень старухи

С самого малого возраста я обожал ловить рыбу. Любовь к рыбалке мне привил отец моего брата — дядя Юра. Я звал его папой, искренне его любил, а он любил мою мать. Сейчас назвать его отцом у меня не поворачивается язык. Видно, осталась заноза из детства. Я помню о нём всего лишь два эпизода: один до сих пор вызывает во мне злость, другой — тёплую, почти наивную радость.

Когда мне было пять лет, я пришёл домой весь мокрый после зимних игр. Мы с ребятами играли в войнушку в яблоневом саду, что рос в нашем дворе. С моим другом Сережкой Яковлевым мы залегли в сугробе, отстреливаясь от «фрицев» и не заметили, как промокли насквозь. Весело смеясь, я забежал домой, ожидая, что меня ждёт тепло и горячий чай. Но вместо этого я увидел, как дядя Юра вскакивает с места. Его лицо мгновенно налилось гневом.

— Ты что, совсем с ума сошёл?! — заорал он.

Слова повисли в воздухе, а через мгновение отчим порол меня солдатским ремнём. Это было больно. Но на этом он не остановился.

— Раздевайся до трусов! — его голос звенел, словно раскалённое железо.

Я, дрожа, снял с себя мокрую одежду. Пол был холодным. Отчим велел мне встать на колени в угол, где лежал рассыпанный горох. Колени горели огнём, слёзы катились по щекам, а я рыдал, умоляя его простить меня. Но он молчал.

Этот день врезался в память навсегда.

Но был и другой случай, который я вспоминаю с улыбкой. Когда мне было шесть, Дядя Юра взял меня с собой на рыбалку в Подмосковье. Это был солнечный, тёплый день. Там, у берега, я поймал своих первых пять карасиков. Маленьких, блестящих, скользких — для меня они казались чуть ли не трофеями. Когда я тащил удочку, руки тряслись, а сердце стучало так, будто вот-вот выскочит из груди. Но я справился. Юркин отец похлопал меня по плечу, и я почувствовал, что он гордится мной.

Дядя Юра умер, когда ему было всего тридцать три года. Это случилось внезапно — четвёртый инфаркт. Мне тогда исполнилось восемь. Я только вернулся из пионерского лагеря, как мама сообщила мне эту страшную новость. Я проплакал две недели.

Когда мы пришли на кладбище на девятый день, я увидел, как недалеко от могилы отчима хоронили старуху. Она лежала в гробу, бледная, жёлтая, как воск. Лицо её было сухим, с острым горбатым носом, будто у бабы-яги. Этот образ врезался в мой мозг и преследовал меня целых два года. Стоило мне закрыть глаза, как её пустые глаза вставали передо мной, а лицо, словно вырезанное из дерева, приближалось.

Но хватит о грустном. Вернёмся к рыбалке.

В семидесятые годы на Борисовских прудах действовал рыбсовхоз. Ловить рыбу там было строго запрещено, а за нарушение полагался огромный штраф. Узнал я об этих прудах случайно, когда мы с Пашкой Левиным пошли туда купаться. После купания мы решили прогуляться вглубь прудов и набрели на один из них. Он был тихим, спокойным, заросшим камышами. На берегу стоял щит: «Лов рыбы запрещён».

Мы шли дальше, пока не заметили рыбака. Его удочка была простой, словно тросточка для ходьбы. Леска болталась в воде всего в метре от берега. Поплавок чуть дрогнул, а через мгновение резко ушёл под воду. Рыбак ловко подсёк, и золотистый карп, грамм на семьсот, оказался на берегу. Мужик спокойно положил его в сумку, из которой уже торчали хвосты восьми рыб.

— Ты видел? — прошептал я Пашке.

Он только кивнул. Мы переглянулись, и я сказал: — Завтра мы сюда вернёмся.

Дома мы сделали снасти. У меня были барабанные палочки, леска, поплавки, крючки и грузила. За час мы смастерили удочки, и на следующий день отправились к тому самому месту.

Пруд встретил нас тишиной. Камыши колыхались на ветру, вода была тёмной и спокойной. Мы забрались в заросли и выбрали место, где вчера сидел рыбак. Снасти размотали быстро, забросили удочки и начали ждать. Вскоре поплавок дрогнул. Сердце замерло. Ещё секунда — и я вытаскиваю своего первого карпа. Он вырывался, трепыхался в моих руках, но я держал его крепко.

За полчаса я поймал пять карпов, а Пашка — трёх. Но наша радость длилась недолго.

— Рыбнадзор! — крикнул я, заметив мужика, бегущего по мосту на другой стороне пруда.

Мы судорожно сматывали удочки. Леска путалась, руки дрожали. Камыши трещали у нас под ногами. Мы бежали, как могли, пока не оказались в безопасности.

Дома мама жарила карпа, и я видел, как она улыбается. Но я не сказал ей, где поймал эту рыбу. Она бы выбросила все мои снасти, если бы узнала.

Через пару недель я услышал, что кто-то порвал сеть, преграждающую путь рыбе из водоёма в небольшую речку. Мы с братом отправились туда. Речка, которую мы называли Вонючкой из-за стоков, в районе Борисовских прудов была чистой. Там вода переливалась на солнце, мальки сновали вдоль берега.

Добравшись до места, мы увидели, что на берегу стоит толпа рыбаков. Пацаны, взрослые мужики, женщины — все ловили рыбу, и рыбы хватало на всех. В тот день мы поймали восемнадцать карпов. Могли бы поймать больше, но вдруг раздался крик:

— Облава! Менты!

Толпа рыбаков рванула кто куда. Мы с братом схватили наши снасти и бросились бежать. Милиционеры и рыбнадзор подходили со стороны запретной зоны.

Через несколько дней речку перегородили новой сеткой, а вместе с этим закончилась наша эпопея с Вонючкой. Больше я туда не ходил.

Глава 42. Дорога в дурдом

По первой ходке мне казалось, что я всё видел. Лесоповал, морозы, строгий режим, лагерная жизнь — всё это превращало день за днём в бесконечный круг. Но, как оказалось, первая ходка была лишь разминкой. Дальше жизнь преподнесла уроки покруче.

Вторая и третья ходки открыли мне другую сторону лагерей. Я думал, что ко всему привык, но каждый новый срок показывал, что всегда есть место неожиданностям. Особенно запомнился последний.

Это был 1989 год. Всего два года строгача. Небольшой срок, но события развернулись так, что их хватило бы на целую книгу. Именно тогда я оказался на Вятлаге, в Коми АССР, посёлке Нюмыд, в ИТК-42. Этот период стал для меня не только завершением лагерной жизни, но и началом самой странной её главы.

Сейчас расскажу, как я попал в то, что называли "лагерным дурдомом".

Эти события происходили в 1989 году. Сидел я тогда на Вятлаге, в Коми АССР, посёлок Нюмыд, ИТК-42 строгого режима.

Тот срок у меня был последним и небольшим — дали всего двушку строгача. В лагере при распределении меня определили в бригаду грузалей. Работа не пыльная: сидишь в зоне, балдеешь по два-три дня, пока погрузки нет. Затем подали вагоны, вышли бригадой на биржу, погрузили кругляк и назад в отряд отдыхать до следующего товарняка.

На личный счёт с такой работы падало пятьдесят рубликов в месяц. Короче, на ларёк всегда пятёрочкой обеспечен, да плюс ещё два рублика производственные давали. Словом, на папиросы хватало и на чаёк тоже, а ещё конфетки "подушечки" по рубль десять за килограмм. В лагерях их называли "Дунькина радость". Бывало, заваришь чайку купеческого и с подушечкой вприкуску попиваешь. А сколько счастья в этом... Что-то я отвлёкся.

В общем, такое положение в зоне меня устраивало, вполне приличные условия. Так бы и работал в погрузке до конца срока, но жизнь не состоит только из белых полос, к сожалению. И вот случилась непруха.

Срок у меня был небольшой. Для лесной зоны два года — это не срок. Обычно в лесных командировках зэков со сроком до пяти лет вывозят на работу, а я тут на бирже загораю. Непорядок.

Пришёл как-то утром с погрузки, а завхоз меня и "обрадовал". Говорит: — "Москва" (погоняло такое у меня было), тебя перевели с сегодняшнего дня во второй отряд, к лесникам. Стране работяги нужны.

Ну, думаю, опять в лес загнали. Да что ж мне так не везёт? Словом, расстроился я. Но ничего не поделаешь, придётся переезжать в новый отряд — к лесникам. В лесу я пахал ещё в конце семидесятых, в Коми АССР, под Печорой. Лесные законы хорошо знаю. И тут подумал: а пойду-ка я вечерком во второй отряд, может, кого встречу по былым командировкам знакомых. И встретил...

В бараке второго отряда стою, осматриваюсь. Вдруг мелькнуло знакомое лицо. Ба! Да это же Витя Король! Мужик! Он работал трактористом в тридцать третьей бригаде на втором повале в Чикшино. Я у него в бригаде месяца четыре работал чекеровщиком, а потом уже к Лёхе Картузу в бригаду ушёл. У него можно было тогда неплохо заработать, а к выходу на свободу денежки ой как нужны... (но об этом другая история).

Король меня сразу узнал, обрадовался, пригласил меня чифирнуть и поговорить за жизнь.

Словом, я узнал, что дела на верхнем складе хреновые. Хозяин зоны держит в реальности две делянки, по семь бригад в каждой. По отдельности лесозаготовительные участки план не вытягивали, и их по бумагам в управлении проводили как один участок. План, соответственно, всегда выполняли.

А то, что заключённые пашут полуголодные, начальство не волновало. На личную карту начисляли по 7-10 рублей — чтобы на ларёк было, чтобы мужики без махорки и чая не сидели.

В общем, договорились мы с Витей, что я утром выезжаю в лес, осмотрюсь, что и как. А он поговорит с мастером, чтобы меня перевели в его бригаду, толкачом к вальщику. На том и порешили.

На следующий день, приехав на делянку и зайдя к Королю в балок, я всё понял... Бригадники готовы работать за пайку + ДП. А если ещё и на ларёк чуток отвалят, то вообще готовы на штабелях ночевать. (ДП — дополнительное питание, как правило, дополнительная пайка и шлемка каши. Обычно каша была перловая или овёс, а если давали гороховую, то это уже был праздник живота.)

И тогда я объявил: — Мужики, я понимаю: раз вышел, то должен отработать. Никто за меня план выполнять не будет. Но, по мне, лучше на кичу, чем за шлемку каши корячиться здесь. Сегодня я кое-как перекантуюсь, а завтра в лес не выйду. В отказ пойду. А на меня норму можете не подавать — всё равно меня закроют в ШИЗО.

И вот настал следующий день. Лесники уехали в лес, я выспался, чифирнул и приготовился ждать вызова в штаб по селектору, как отказника от работы. Лесников-отказников принимал лично хозяин, он решал, кого наказывать, а кого миловать. Обычно отказников вызывали после общей проверки в десять утра.

К наступившему моменту в колонии заработал селектор, и по-местному радио, на всю зону зазвучал громкий голос: — Осуждённый Беляев, срочно явиться в штаб, в кабинет начальника колонии.

Я игнорирую, не иду, жду, когда за мной прибегут прапора. Не прошло и пятнадцати минут после объявлений, как прапор влетел в наш барак и начал рявкать: — Беляев, ты что, нюх потерял? Чего тут загораешь? Ты разве не слышишь, что тебя по селектору полчаса вызывают?

Но у меня уже был готов план, и я чётко стал действовать по своим расчётам. С лицом идиота, тараща на прапора глаза, спокойно сказал ему: — Пойдём, начальник, не кипишуй.

Расчёт мой был таков: мне нужна была бурная реакция хозяина на моё поведение, и она случилась. Пока мы с прапором шли в штаб, на улице не слабо мело. Всё: телогрейка, шапка, шарф, валенки — были запорошены снегом. И вот в таком виде, не раздеваясь, я завалился в кабинет к начальнику колонии и не успел даже отчеканить, что осуждённый такой-то явился, как прогремел рев хозяина:

— ВОН!!! ВЫЙДИ ВОН!!! РАЗДЕНЬСЯ!!!

А это как раз мне было и нужно. Выйдя в коридор штаба, я стал быстро раздеваться, снял с себя всё, оставил только трусы. И в таком виде, с зажатой в руке заранее написанной объяснительной, снова шагнул в кабинет хозяина.

Конечно, я знал, что у хозяина отвалится челюсть от моей выходки, а также знал, что у него в кабинете сидит врач медсанчасти. Она всегда присутствует при вызове отказников от работы — вдруг и правда кто-то заболел, а это уже уважительная причина.

Такой уклад был мне только на руку, ведь ещё пару месяцев назад, по прибытии в зону, я заглядывал в санчасть к докторше с жалобами на бессонницу, головную боль и иногда возникающие в голове голоса. Пытался подвести её к мысли, что неплохо бы меня отправить в посёлок Лесной, к дяде Боре Пулькину.

Борис Васильевич Пулькин, начальник шестого психиатрического отделения центральной больницы учреждения ИТК-16 в посёлке Лесной, Кировской области. Был большой души человек, хотя и крутился в системе.

Со стороны я, конечно, смотрелся прикольно: в одних трусах и с ошалевшим взглядом, стою перед хозяином зоны с зажатой в руке объяснительной... Придя в себя, полковник громогласно выпалил:

— Ты чего творишь, сука!!!

Но для меня в этот момент было главным показать своим немыслимым поступком, что у меня реально потекла крыша. И я выпалил ему: — Так ты сам приказал раздеться! А твой голос похож на тот, что у меня в голове. Я думаю, вы братья. Значит, семья. А семью надо слушать.

Наконец-то он присел, ещё раз обвёл меня взглядом. — Что у тебя в руке? — спросил он. — Объяснительная, начальник! — отчеканил я.

Взяв бумагу, полковник стал читать. Сначала глазами, затем перешёл на шёпот, который быстро стал набирать звуковую силу.

«Начальнику учреждения ИТК-42 от осуждённого Беляева В.А.

Объяснительная.

Я, Беляев В.А., не вышел на работу 14 января 1989 года в связи со своими убеждениями. Лес живой, каждое дерево дышит и думает. Среди деревьев у меня есть друзья. Поэтому я не могу наносить физический ущерб духовным собратьям. Не могу ни пилить, ни рубить деревья! Я не буду брать грех на душу. Лучше смерть!»

Закончив читать, хозяин нервно спросил докторшу: — А это не твой пациент? На что последняя выдохнула одним махом: — Да, я его помню. Он приходил недавно. Я думала, что косит.

В этот момент я заметил, как полковник потянулся к тревожной кнопке, спрятанной у него под столом.

— Всё, — подумал я, — сработало. Сейчас будут меня закрывать на кичу.

И правда, не прошло и пяти минут, как в кабинет начальника колонии влетели два прапора с вахты. И тут раздался рев хозяина: — В изолятор его!

Менты потащили меня в штрафной изолятор. И вот босиком по снегу, в одних трусах, с накинутым бушлатом на плечах, вертухаи тащат меня по снегу, изредка подмолаживая дубинками по бокам. На улице метёт, идёт сильный снег. Зона пустая — все на работе. А мы быстрым темпом перемещаемся в изолятор.

На киче меня быстро переодели в специальную робу и водворили в камеру-одиночку как социально-опасного элемента. (Позже от завхоза на больничке я узнал, что в моём деле поставили пометку: "Склонен к нападению".)

В те годы в зоне сидел жулик, изолятор грелся отменно. На следующий день мне подогнали курево из соседней камеры, и жить стало веселее. На пятые сутки, где-то часов в девять вечера, камеру открыли, и дежурный прапор прокричал: — На выход!

Пройдя по коридору в каптёрку, я увидел баул с моими вещами. — Ага, вещички мои приволокли из отряда, — мельком подумал я. — Значит, этап будет ночной. На больницу еду к Пулькину. Еду в психушку!

До Лесного поезд шёл почти всю ночь. Я сидел в одиночном купе столыпинского вагона, раздумывал. Как стоит себя вести перед Пулькиным? Ведь он психиатр и, судя по отзывам в преступном мире, очень профессиональный и грамотный специалист. Даже какие-то научные работы публиковал в мире психиатрии.

Под стук колёс столыпинского вагона я находился как в прострации. Мысли на ум не шли — то ли от эйфории, что первая часть плана сработала и меня уже везут в психушку, а может, от дороги, не знаю. Вдохновение временно покинуло меня.

К утру поезд остановился, и примерно через пятнадцать минут этап начали выгружать.

Процедура обыденная: всех посадили на корточки, провели перекличку, конвой дела сдал, конвой дела принял. Затем всех посадили в пульмана и повезли в карантин, который находился на территории бура и штрафного изолятора пересылочной тюрьмы посёлка Лесной.

Камера в карантине была забита под завязку: человек 35–40, дышать было нечем, дыму хоть топор вешай. Войдя в хату, я поздоровался и, осмотревшись, спросил: — Есть ли свободные места?

На это получил короткий ответ: — Спят здесь по очереди. Камера рассчитана на двадцать человек, на всех мест нет. Так что забивай очередь.

Для меня такой расклад был привычным делом. Можно и потерпеть неудобства, не всё же коту масленица. Бросив баул к стене, я обратился к соседу, спросил, где общак. Узнав, положил пару пачек сигарет в тумбочку, а затем решил покемарить, сидя на бауле.

В дреме мне виделись лучезарные ангелы, которые тянули меня куда-то вверх. Впереди был свет. — Сегодня пятница, до понедельника есть время поговорить с арестантами. Тут же все на больницу приехали. Думаю, и к Пулькину тоже кто-нибудь идёт. К понедельнику обязательно решу, как вести себя перед дядей Борей. А комиссию я пройду, — размышлял я.

На этом мысли начали обрываться, и сознание стало погружаться в небытие сонного царства.

Утром следующего дня, после оправки и помывки, угостился чайком и, в разговорах с сокамерниками, стал расспрашивать про больницу. Пообщавшись, я заметил, что в карантине сидели самые разные зэки: и "чёрные", и "полосатые", и даже "поселенцы". Я раньше знал, что на больнице собираются разные режимы содержания осуждённых: особисты сидят вместе со строгачем и усиленным режимом. Но чтобы и поселенцы тоже находились вместе с нами — для меня это оказалось сюрпризом.

Поселенцы — это практически вольные люди. Они могут свободно ходить в лавку хоть на сотку, лишь бы деньги на личном счету были. — С такими орлами хорошо дружбу водить, — подумал я. Но сейчас это не было главным.

Проговорив с сокамерниками почти двое суток, я понял, что мне лучше особо не дёргаться. У Пулькина мои номера не пройдут: он раскусит меня в два счёта и отправит назад в зону, да ещё с пометкой "симулянт". Также я узнал, что доктор Пулькин, Борис Васильевич, как человек, был очень человечный. Он не терпел фальши и общался с зэками по-простому, практически на равных, как мужик.

Эти качества я и решил использовать для своей тактики поведения.

В понедельник, где-то около двенадцати дня, меня вызвали с вещами на приёмную комиссию, от которой зависела моя дальнейшая "командировка". Мы прошли в психиатрическое отделение. Я оставил мешок с вещами у завхоза и зашёл в кабинет врача. На двери висела табличка: "Зав. отделения — Пулькин Борис Васильевич".

В кабинете, кроме дяди Бори, находились ещё трое врачей: две женщины и мужчина лет тридцати.

Помещение было просторным и уютным. — Много цветов, — отметил я про себя. — Значит, человек живой, душа ещё есть.

Зав. отделения спросил меня: — Ну, рассказывай, что ты там выкинул на 42-й, что хозяин тебя спешным делом ко мне этапировал?

Пулькин весело посмотрел на коллег. Те, в свою очередь, ответили ему дружным смехом. Видно, такой выкидон они ещё не встречали.

Для меня это был хороший знак. Я, положив руки на центр груди, стал рассказывать свою историю: — Понимаешь, доктор, срок у меня небольшой. Деньгами помочь некому: мать пенсионерка, я сам хотел ей помочь. Работал на бирже в погрузке, на ларёк капало, да и подкопить мог, чтобы мамке соточку деньжат отправить. А тут в один миг списали меня в лес из-за малого срока. Я поработать не прочь, но в лесу за пайку пашут. Там начальство так мутит, что для работяг на лавку с трудом деньги дают. Ну вот и сорвало меня: ночь не спал, нервы сдали. Мне бы успокоиться, месячишко у вас побыть, нервишки подлечить. А так я в порядке, адекватный в общем.

Доктор посмотрел в мои бумаги, стал перелистывать моё личное дело. Через минуту-другую заговорил: — Так я гляжу, ты артист. Ты и в Туле на коне от милиции убегал, как Петька Деров! — сказал он смеясь.

— О, доктор, это было уже в прошлой жизни. Что-то нашло на меня тогда, — улыбнулся я.

Видимо, мой ответ удовлетворил врача, и он на ходу сменил тему: — Ты кто по профессии будешь?

— Штукатур-маляр, доктор.

Врач заинтересованно посмотрел на меня. — Мы тут летом задумали сделать ремонт своими силами, с помощью больных. Возьмёшься? Если ты специалист.

— Конечно, доктор, а почему нет? Поработаю, если надо, — ответил я.

Про себя подумал: — Неплохо. До лета ещё пять месяцев, а я на месяцок рассчитывал.

— Ну, тогда так и порешим. Оставайся, лежи спокойно, без закидонов. Летом займёшься ремонтом. А сейчас иди, я сообщу завхозу. Он определит тебя в палату.

Слова врача прозвучали для меня как самая лучшая новость за последнее время. Я вышел из кабинета с чувством полной удовлетворённости и отправился на розыски завхоза.

Так я оказался в лагерном дурдоме.

Глава 43. Попарился...

Кого только не встретишь на зоне.

Основная масса сидельцев — по простым, житейским статьям. Кто подрался в пьяной драке, кто жену дома поколотил, кто алименты не платил, кто хулиганил на людях. Таких в лагерях — как песка на берегу.

Но бывали и такие истории, что хоть в кино снимай. Причём не за миллионные аферы, а за случай такой нелепый, что даже не верится, что за него можно загреметь.

На Ветлаге сидел один мужичок. Не блатной, в картишки не шпилил, а простой работяга. Тихий, неприметный, в стороне от всех лагерных движух. Таких там — пруд пруди. Но за ним была одна странность.

На Севере баню любят, как родную мать. Там парилка — святыня: венички пихтовые, иголки длинные, мягкие, запах хвои стоит такой, что голова кружится. Приходишь после смены с биржи — руки гудят, спина мокрая, ноги ватные… И сразу в баньку. Сидишь, пар в лицо бьёт, в руках веник горячий, пахнет лесом сосновым, смолой и свежестью тайги.

Так вот, звали мужика Славиком. Любил он баню так, что не пропускал ни одной парилки, разве что по большой нужде или болезни. И вот сидит он в парилке, разгорячённый, и лупит себя веником по голове. Не просто похлопывает, а с размаху, с каким-то особым азартом. Шлёп-шлёп-шлёп, без передышки.

Глянешь на него — морда красная, как спелый помидор, глаза чумные, дыхание прерывистое. И видно — он кайфует, будто в этих ударах веником и жарком паре он черпает всю свою радость жизни.

Однажды не выдержал я, спрашиваю: — Слав, ну зачем ты по башке так веником лупишь?

А он, ни капли не смутившись: — Привычка это у меня. За неё, между прочим, и пятёрочку строгача намотали.

И поведал он мне свою историю…

История Славика

Дело было в Кирове. Славик как-то не слабо набрался и решил сходить в баню. Баня та была известная на весь район — одноэтажная, с мужской и женской половинами, прямо на проходной улице.

Зашёл он туда уже навеселе, взял в руки веник и давай себя по башке лупить. А у пьяного мера — что тормоза у велосипеда без колодок: вроде есть, но не работают.

Лупил он, лупил, пока от жара не потемнело в глазах. Голова раскалилась, мозг выключился, и тут Славу переклинило.

С рёвом, как разъярённый бык, он вылетает из парилки. В чём мать родила, только веник в руках, — и прямо на улицу, да ещё и на проезжую часть.

Машины в сторону, люди шарахаются, а он носится по дороге, орёт, машет веником, как боевым знамением. Постепенно в голове прояснилось — сел на бордюр, тяжело дышит, веником прикрывается, как щитом.

И тут, как по заказу, «друзья в форме» — менты. Под белы ручки, и в кутузку.

Дальше всё — по накатанной. Выяснилось, что Славка уже судимый. А в те годы в Кирове, как он сам говорил, «почти весь город сидел». Пришили ему хулиганку, да ещё и «с особым цинизмом». Адвоката толкового не нанять — денег нет.

И влепили ему за этот банный забег пять лет строгача. Так и оказался он на Ветлаге, который насчитывал несколько зон по Кировской области, захватывая и Республику Коми, с лесоповалами и биржами, общей больницей в посёлке Лесной, где был и дурдом…, но это уже совсем другая история.

Кто-то сказал: «Привычка рождает характер, а характер — судьбу». Вот это про него.

Сидим мы однажды со Славой, чаёк попиваем. Я ему и говорю: — Вот прикинь, Слав, подался бы ты в бега, а тебя при побеге шлёпнули… На могилке написали бы: «Застрелен из-за чрезмерной любви к бане».

Смеёмся. А ведь правда — чего только не бывает в этом окаянном мире…