Расписка кровью

Глава 1. Последнее обычное утро

Меня зовут Мирон. До того дня я был просто кузнецом в Ольховке — деревне на самом краю княжеских земель, у леса. Дворов сорок, поля, речка, обычная жизнь: сеять, жать, растить детей и хоронить стариков. Кузницу я знал лучше собственного дома — жар от горна по утрам, запах гари и металла, стук молота, который отбивал время не хуже колокола. На холме за оврагом стояло старое капище — почерневшие камни, поросшие мхом, вокруг которых даже скотина паслась неохотно. Бабки тайком носили туда хлеб и мёд на Купалу и Коляду, хоть отец Онисим и грозил за это епитимьей. Об этом я почти не думал — своих забот хватало.

В то утро я ковал подкову и думал о том, что уголь скоро кончится и придётся ехать в Бортное за новым. Обычное утро, обычные мысли. А потом со двора донёсся крик — высокий, оборванный, не такой, каким кричат по пустякам. Так кричат, когда режут.

Молот так и остался в руке — выбежал на улицу, даже не заметив, что до сих пор его держу. То, что открылось глазам, не укладывалось ни в один из известных мне дней: серая, рыхлая громада, будто вылепленная наспех из мокрой глины и всего, что оставляет после себя разлившаяся река, продиралась через плетень соседей, и трава под ней вяла на глазах, точно от подступившего мороза. Ничего подобного не видел ни разу в жизни — ни сам, ни в чужих рассказах у зимнего очага.

Кричали по всей улице. Люди разбегались, не разбирая дороги, и я побежал вместе с ними, подхваченный общим ужасом.

Ноги вынесли меня к оврагу, туда, где брали глину для печей и откуда было рукой подать до капища. Трава там стояла высокая, мокрая от недавних дождей, и в этой траве лежала девушка.

Чужая — это было видно с первого взгляда. Тонкое чужеземное платье, светлое даже сквозь грязь, и волосы белые, как первый снег, хотя сама она была совсем молода. Она пыталась подняться, опираясь на локти, но нога подводила её каждый раз, подгибаясь неправильно, и в каждом движении читалась боль, которую она изо всех сил старалась скрыть.

— Беги, — выдохнула она хрипло. — Оно идёт за мной.

Тварь я услышал раньше, чем увидел снова: земля вздрогнула глухо, будто удар пришёл не по поверхности, а из-под неё. Она появилась из-за поворота оврага — та же самая, что рвалась через плетень, или её родная сестра, было уже не разобрать, да и не до того.

Уйти я вполне мог — тело моё было быстрее этой рыхлой, неповоротливой громады. Остался не из храбрости, а из-за того, как девушка на меня смотрела: снизу вверх, не как на спасителя, а просто как на кого-то живого рядом.

Молот полетел в тварь — бестолково, лишь бы выиграть мгновение. Она взревела и качнулась назад, но тут же пошла вперёд снова, быстрее, чем должно было позволять её неуклюжее тело.

На колени пришлось упасть рядом с девушкой, накрыть её собой, вжимая обоих в сырую землю. Не удержу — это было ясно сразу: минуту назад та же тварь играючи проломила плетень, который был крепче меня. Когда она была в двух шагах, вырвалось вслух — не зная, к кому обращаюсь, и обращаюсь ли вообще к кому-то:

— Заберите что хотите. Только пусть она живёт.

Ответ пришёл не сразу. Сначала настала тишина — такая плотная, что стало слышно собственное сердце и частое, испуганное дыхание девушки у самого уха. Потом от земли, от тех потемневших камней капища, потянуло холодом — таким, что заломило зубы, будто в жилах на миг оказалась колодезная вода вместо крови.

Голоса не было. Что-то внутри словно оборвалось — и тут же встало на место, как будто сделку приняли.

Тварь замерла в шаге от нас, точно наткнувшись на невидимую преграду, и осыпалась — тяжело, комьями земли и чем-то похожим на пепел, без запаха гари, без единого следа того, что здесь только что было что-то живое.

Выдохнуть до конца не получилось. Грудь двигалась, воздух заполнял её и уходил обратно, но там, где полагалось быть облегчению, была пустота, ровная и глухая. Опираясь рукой о камень, чтобы подняться, задел ладонью острый край.

Кровь пошла сразу — тёмная, густая, настоящая. Она стекала по пальцам в траву, а боли не было. Ни укола, ни жжения — как будто рука была не моя.

— Ты как? — спросила девушка, цепляясь за мой рукав, чтобы сесть.

Собственная рука выглядела чужой, и понять, что произошло, не получалось. Порез настоящий, кровь настоящая — а боли нет вообще, ни капли.

— Не знаю, — сказал я. — Просто чувствую — что-то не так. Будто выключили что-то внутри.

Она долго смотрела на мою руку. Потом подняла глаза и сказала тихо:

— Значит, всё-таки согласился.

Глава 2. Чужая среди своих

Сама встать она не смогла — нога держала слишком плохо. Пришлось подставить плечо и повести её в обход, задворками, к своему дому: больше прятать её было негде, а разбираться с чужими вопросами хотелось меньше всего.

У дома было тихо, хотя на соседней улице ещё толпились люди — разбирали обломки плетня, звали друг друга по именам, считали, кто цел. На нас, кажется, никто не смотрел — не до того было. Я завёл её в сени, усадил на лавку и первым делом взялся за ногу: снял сапог, осмотрел щиколотку. Вывих, не перелом — уже легче. Она зашипела и вцепилась пальцами в край лавки, а я держал ту же ногу и не чувствовал под пальцами вообще ничего — будто трогал не её ногу, а пустое место.

— Как зовут? — спросил я, просто чтобы занять голову чем-то, кроме собственной руки.

— Лада, — ответила она не сразу, будто взвешивала, стоит ли говорить правду.

Я перевязал ногу полосой от старой рубахи, туго, как заматывал бы собственную рану, — привычка, не расчёт. Лада следила за моими руками с таким вниманием, будто ждала, что они вот-вот сделают что-то не то.

— Ты ведь не понимаешь, что случилось, — сказала она. — Правда не понимаешь.

— Не понимаю, — сказал я. — Порезался только что и не почувствовал вообще ничего. Вот это меня и пугает.

— И не в последний раз, — сказала она. Взгляд у неё был не жалостливый, а трезвый, будто она уже представляла, что именно я потеряю дальше. — Такие вещи не бывают наполовину. Рано или поздно перестанешь чувствовать всё, что можно потерять и не заметить.

Я промолчал. Слова не укладывались ни во что знакомое — до сегодняшнего утра самой большой моей заботой был уголь для горна.

— Ты уже видела такое? — спросил я.

— Видела, — сказала она. — И видела, к чему это приводит.

За окном кто-то закричал моё имя — голос старосты, злой и испуганный одновременно. Я выглянул: во дворе Игнатовых, через дорогу, собралось человек десять, и половина смотрела в мою сторону. Тварь пропала неизвестно куда, а я вернулся из оврага с чужой раненой девушкой — этого хватило, чтобы деревня начала говорить.

— Мирон, а ну выйди! — крикнул староста. — Кто такая эта девка и куда подевалась тварь?!

Лада тронула меня за рукав — я это увидел раньше, чем ощутил.

— Через час здесь будет полдеревни с вилами, — сказала она тихо. — Не потому что ты плохой человек. Просто потому что непонятное здесь боятся больше, чем нечисть.

Я посмотрел на свою руку — ту самую, из которой совсем недавно текла кровь без единой капли боли, — и подумал, что она, кажется, права.

— У меня в лесу, за три версты, есть заброшенная сторожка, — сказал я. — Продержимся там ночь, а дальше решим.

Лада кивнула, будто ждала именно этого ответа, и тут же оперлась на здоровую ногу, пытаясь подняться сама.

Глава 3. Туда, где не найдут

Уходить пришлось быстро — до темноты. Я сгрёб с полки краюху хлеба, нож, старый плащ отца, который висел без дела с самой его смерти, и вернулся к Ладе. Она уже стояла, опираясь на стену, сама, без моей руки, хотя лицо у неё было белым от боли, которую я не мог разделить с ней даже сочувствием на равных: я просто не понимал больше, что это такое.

Мы вышли через огород, перелезли через низкую изгородь на задах и оказались в поле, откуда до леса было рукой подать. Крики за спиной становились глуше с каждым шагом, но не смолкали совсем — деревня искала повод и, судя по голосам, вот-вот собиралась его найти.

До сторожки было три версты напрямик через лес, и я знал туда дорогу с детства — отец водил меня ставить силки как раз в тех местах. Лада держалась за моё плечо и старалась не переносить вес на больную ногу, но получалось не всегда, и тогда она стискивала зубы и молчала, ни разу не пожаловалась вслух.

Стемнело быстрее, чем я рассчитывал. Мы шли уже почти на ощупь, когда я вдруг понял, что левый сапог хлюпает при каждом шаге. Остановился, снял его — внутри было полно крови. Порез на подошве, глубокий, судя по количеству, а я не почувствовал его ни разу за всю дорогу.

— Давно это? — спросила Лада, глядя на сапог, а не на меня.

— Не знаю. Может, с самого начала.

— Вот так это и работает, — сказала она тихо. — Такие раны убивают именно потому, что их не чувствуешь. Кровью истекаешь молча.

Перевязывать было нечем, кроме собственной рубахи, так что оторвал полосу от подола, перевязал наспех и пошёл дальше, стараясь ступать осторожнее, хотя осторожность без ощущений — вещь почти бесполезная.

Сторожка нашлась там, где я её помнил, — покосившаяся, с провалившейся крышей в одном углу, но стены держали, и печь, судя по всему, ещё годилась для дела. Внутри пахло мышами и старым деревом. Я развёл огонь из того, что нашлось — щепа, старая солома, — и мы сели по разные стороны от него, слишком уставшие, чтобы разговаривать.

Лада первой нарушила тишину:

— Ты мог просто уйти. У оврага.

— Мог, — согласился я.

— Почему не ушёл?

Я посмотрел на огонь, а не на неё:

— Не знаю. Просто не смог. И всё.

Она не ответила. Просто придвинулась чуть ближе к огню, туда, где было светлее, и я впервые за этот день позволил себе просто смотреть на пламя, ничего не решая и ни о чём не думая.

Глава 4. Чужой сон

Огонь прогорал медленно, оседая рыжими угольками, и в сторожке стало по-настоящему тепло впервые с того момента, как мы сюда вошли, — тепло, которое я видел по тому, как разгладились плечи Лады, но не чувствовал сам, сколько бы ни сидел вплотную к огню. Снаружи заухала сова, где-то в стене скреблась мышь, и на какое-то время казалось, что за этими тонкими бревенчатыми стенами вообще нет никакого другого мира — ни деревни с вилами, ни оврага, ни того, что случилось со мной там.

Я не заметил, сколько мы так просидели, пока Лада не заговорила снова — тихо, будто решала для себя, стоит ли вообще начинать.

— Та тварь охотилась именно на меня, — сказала она. — Это не было случайностью.

Я поднял голову.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что три дня назад за мной шла точно такая же тварь — в другой деревне, далеко отсюда. Неделю назад — ещё одна, и снова в другом месте. Каждый раз я ухожу как можно дальше, а она всё равно меня находит. Иногда через день, иногда через неделю — но находит.

Дров в костре было мало — подбросил ещё щепу, просто чтобы занять руки, пока укладывал в голове услышанное. Получалось плохо: за один день моя жизнь успела перевернуться настолько, что услышанное просто не помещалось рядом с тем, что я привык называть правдой.

— Тебя кто-то ищет, — сказал я наконец, потому что молчать дальше было глупее, чем спросить прямо.

— Ищет — не то слово. — Она смотрела в огонь, а не на меня, и отблески пламени бегали по её лицу, то смягчая черты, то делая их резче. — Кто-то намеренно тревожит старые капища одно за другим, там, где я прохожу. Не знаю зачем. Знаю только, что мне нельзя было оставаться так близко к людям — а я осталась, и тебя это тоже теперь касается.

— Почему осталась?

Она долго не отвечала, и в этой паузе было больше, чем в любых её словах до этого.

— Потому что устала бежать одна, — сказала она наконец, так тихо, что я едва расслышал за треском поленьев.

Я промолчал. Ничего складного в голову не приходило — ни утешения, ни совета, ничего, что не прозвучало бы глупо рядом с тем, что она только что сказала.

— В сторожке нас найдут? — спросил я вместо этого.

— Не сегодня. Может, через день. Может, через три. — Она наконец повернулась ко мне, и во взгляде её была та усталая честность, с которой люди говорят о вещах, давно для себя решённых. — Тебе стоило бы решить сейчас, пока я ещё могу уйти одна, если попросишь.

— Не попрошу.

Она кивнула коротко и снова повернулась к огню, и на этом разговор кончился сам собой, будто оба понимали, что дальше говорить пока не о чем.

Спать в ту ночь легли по разные стороны от печи — она на лавке, укрытая моим плащом, я на полу, привалившись спиной к тёплой стене. Пол был жёсткий, доски продавливались под лопатками, но я слишком устал, чтобы это как-то мешало. Перед тем как закрыть глаза, ещё раз осмотрел свою перевязанную ступню при неверном свете угасающего огня — тело больше не предупредит меня само, если что-то пойдёт не так, так что проверять приходилось руками и глазами: ощупывать повязку на сырость и вглядываться в кожу вокруг неё — не покраснела ли, не опухла ли, раз почувствовать это всё равно не мог.

Заснуть сразу не получилось — ворочался на жёстком полу, прокручивая в голове весь день: тварь у плетня, овраг, кровь на пальцах без единой капли боли, слова Лады про капища, про то, что она устала бежать одна. Где-то на грани сна мне казалось, что я слышу, как трещит смола в поленьях, а потом уже не казалось ничего.

Сон всё-таки взял своё, но среди ночи меня разбудил её голос — тихий, ровный, обращённый явно не ко мне. Она звала кого-то во сне, на чужом языке, именем, которое в этих краях никогда прежде не звучало, и я невольно приподнялся на локте, вглядываясь в темноту, будто и правда ждал, что кто-то откликнется.

Глава 5. Утро без ответов

Будить её я не стал — думал, что имя всё равно ничего мне не скажет, а лишний испуг посреди ночи никому не поможет. Пролежал так до рассвета, слушая, как трещат остывающие угли и как где-то за стеной ворочается на ветру старая сосна, и уснул только когда за щелями в бревнах начало сереть.

Проснулся я от запаха горячей каши. Лада уже была на ногах — успела найти в углу сторожки заброшенный ларь с крупой, отсыревшей по краям, но годной в середине, и сварить из неё что-то в закопчённом горшке, который отыскался на полке над печью. Огонь она развела заново, аккуратнее, чем вчера, и сидела теперь у него на корточках, помешивая варево веткой вместо ложки. Нога у неё уже не так подгибалась, как вчера, хотя ступала она всё ещё осторожно, перенося вес на пятку прежде, чем на всю ступню.

— Долго я так говорила? — спросила она, не оборачиваясь, будто знала заранее, что я хочу спросить именно об этом.

— Недолго. Какое-то имя.

Она на мгновение замерла с веткой над горшком, и в этой паузе было что-то, чего я не успел разобрать, прежде чем оно исчезло.

— Забудь его, — сказала она таким ровным голосом, каким обычно просят передать соль. — Оно не твоё, и лучше, чтобы оставалось так.

Спрашивать дальше я не стал — по её лицу было ясно, что дальше она просто замолчит, а мы потеряем время, которого у нас и без того не так уж много.

Каша получилась жидкой и слегка горькой — видно, пригорела ко дну горшка, — но после вчерашнего дня показалась мне едва ли не лучшей едой в жизни. Доев, я отставил миску и спросил:

— Куда теперь?

— Есть человек, который может знать, что с тобой сделали, — сказала она. — Старик по имени Велимир. Живёт отшельником в дне пути отсюда, у Чёрного ручья. Раньше был волхвом, пока это ещё было можно говорить вслух, — теперь просто стариком, о котором забыли и попы, и те, кто попов боится.

— И он поможет?

— Не обещаю. Но он единственный, о ком я знаю, кто станет с нами разговаривать. С остальными лучше не рисковать — стоит им понять, что произошло, добром это не кончится.

Мы собрали в дорогу всё, что смогли унести: мой нож, остаток хлеба, кремень для огня из найденного ларя, горшок — на случай, если снова придётся варить что-то на углях. Плащ отца забрала себе Лада — сама, без вопросов, коротко бросив, что мне всё равно не холодно, и я не нашёл, чем на это возразить: холода я и правда не чувствовал совсем, ни на минуту, с самого оврага.

Перед тем как выйти, я ещё раз оглядел сторожку — покосившиеся стены, провалившийся угол крыши, лавку, на которой Лада провела ночь, — и подумал, что, возможно, больше никогда не увижу этого места, а вспоминать о нём буду как о последнем спокойном ночлеге за долгое время вперёд.

Мы вышли из сторожки, когда солнце только-только поднялось над верхушками деревьев, и роса на траве ещё не высохла — с каждым шагом она оставляла тёмные мокрые следы на подоле Ладиного платья и на моих штанинах. Пошли на восток, туда, где, по её словам, был Чёрный ручей и старик, который, может быть, знал больше нас обоих о том, что случилось накануне у оврага. Позади оставалась сторожка, деревня и всё, что я когда-то считал своей жизнью. Дорогу впереди я не знал совсем — приходилось просто довериться словам Лады.

Глава 6. Голодная земля

Лес за Ольховкой был мне знаком до самой последней приметы — я вырос среди этих сосен, знал, где ставить силки, где не соваться в распутицу, где брать глину и где искать грибы после дождя. Но чем дальше мы уходили на восток, тем чаще деревья становились чужими: то слишком старыми, с дуплами в два обхвата, то слишком редкими, будто их специально прорежали, хотя рука человека тут явно не касалась ничего уже много лет. Воздух тоже менялся — из смолистого, сухого запаха сосняка в сырой, тяжёлый дух прелой листвы и стоячей воды где-то неподалёку.

Дорогу к Чёрному ручью знала Лада — я в этих местах никогда не бывал. Она шла впереди, хотя хромота у неё к полудню стала заметно сильнее, и я наконец предложил привал у первого же места, где под ногами был сухой, твёрдый валежник.

Мы присели на поваленную сосну и доели остаток хлеба — понемногу, растягивая последние куски, потому что неизвестно было, сколько ещё продлится путь до Велимира. Лада почти не ела, зато следила за мной так внимательно, будто ждала, что я сделаю какую-нибудь глупость и не замечу этого.

— Ты постоянно так на меня смотришь, — сказал я. — С той ночи у оврага.

— Потому что ты не знаешь своих границ, — ответила она, не отводя взгляда. — Обычный человек чувствует, когда пора остановиться: устал, замёрз, поранился — тело само подсказывает меру. У тебя этого предупреждения больше нет. Ты можешь идти, пока не рухнешь замертво, и даже не поймёшь заранее, что этот миг близко.

Я хотел было возразить, что справляюсь неплохо — нога после топи давно высохла, силы вроде бы были на месте, — но именно в этот момент земля под нами вдруг чавкнула низко и утробно, будто под тонким слоем мха скрывалась вода куда глубже, чем должна быть на сухом с виду пятачке.

Лада вскочила первой — резко, как человек, которому уже не раз приходилось иметь дело с топями.

— Топь, — сказала она. — Стой на месте.

Поздно: нога, которой я только что переступил, ушла в мох по колено. Я почувствовал тяжесть, тянущую вниз, ровную и спокойную, — как будто топь была попросту голодна и никуда не торопилась, зная, что добыча уже никуда не денется.

Из-под воды показалась рука — если это можно было назвать рукой: серая, перепончатая, с очень длинными пальцами, покрытая слизью цвета болотной тины. Она обхватила мою лодыжку и потянула вниз с такой силой, что вся нога целиком ушла под воду за пару мгновений, а следом и колено.

— Не дёргайся! — крикнула Лада, но я уже дёргался, потому что тонуть спокойно ни один человек не умеет, даже если не чувствует холода воды, заливающейся за голенище, и не чувствует боли от когтей, которые наверняка успели располосовать кожу где-то под водой.

Она метнулась к ближайшей сосне, обломила сухую ветку в руку толщиной — не самую крепкую на вид, но выбирать было некогда — и с разбегу всадила её в то место, где под мхом угадывалась голова твари. Тварь взвыла — тонко, почти по-детски, звук, от которого у меня и без всякого чувства боли похолодело внутри, — и хватка на моей ноге ослабла ровно настолько, чтобы я успел вырваться и откатиться на твёрдую землю, подальше от предательски ровной поверхности мха.

Лежал я неподвижно ещё секунд десять, разглядывая мокрый сапог и мох на штанине, прежде чем понял, что Лада стоит рядом, тяжело дыша, и держится за бок, морщась от боли.

— Ты цела? — спросил я, приподнимаясь на локтях.

— Бок задело, когда наклонялась за веткой — там корень торчал, не заметила. Терпимо.

— Ты меня спасала, а сама…

— Обсудим позже, — оборвала она, всё ещё придерживая бок ладонью. — Вставай. Топь тут не одна такая, а вторую тварь я в одиночку могу и не унять.

Я поднялся — сапог был полон воды и хлюпал при каждом шаге, а под коленом, там, где когти прошлись по коже, штанина потемнела от крови, хотя я узнал об этом только когда Лада молча указала пальцем. О том, что могло случиться, если бы тварь утащила меня глубже, а я бы, не чувствуя ни удушья, ни холода, попросту не понял вовремя, что тону, — я старался не думать, но получалось плохо. Она была права насчёт границ: у меня их больше не осталось, и весь этот день только доказывал это снова и снова.

Дальше мы шли уже медленнее, обходя каждый подозрительно ровный участок мха по широкой дуге. Лада то и дело поглядывала на меня искоса, и мне казалось, что она прикидывает в уме, сколько ещё раз ей придётся меня вытаскивать, прежде чем мы дойдём до Чёрного ручья.

Глава 7. Сон, которого больше нет

К вечеру лес начал меняться снова — сосны сменились ельником, густым и тёмным даже засветло, а земля под ногами стала суше и тверже, будто топь осталась позади вместе со всей той частью пути, где под каждым шагом могла скрываться пасть. Лада хромала всё заметнее, хотя вслух не жаловалась ни разу, и когда впереди открылась небольшая проплешина между елями — сухая, укрытая с трёх сторон валежником, — я решил, что дальше сегодня мы не пойдём, что бы она на это ни сказала.

Она и не спорила. Опустилась на землю у первого же подходящего пня так, будто ноги сами отказались нести её дальше, и только тогда, наверное, позволила себе поморщиться в полную силу — раньше, на ходу, она держала лицо ровным, и я только теперь понял, чего ей это стоило.

Костёр разжечь оказалось труднее, чем в сторожке: сушняка под елями было мало, а тот, что нашёлся, отсырел настолько, что дымил больше, чем горел. Я долго возился с кремнём, обжигая пальцы — во всяком случае, судя по чёрным пятнам сажи и красноте, которую я заметил не сразу, а только когда поднёс руки поближе к разгоревшемуся наконец огню.

— Дай сюда, — сказала Лада, увидев это, и требовательно протянула руку.

— Ничего страшного.

— Именно поэтому и дай. Ты не узнаешь, что страшно, а что нет, пока не станет поздно узнавать.

Спорить я не стал. Она осмотрела ладони внимательно, почти по-лекарски, ощупывая каждый палец, и вынесла приговор коротко: ожоги неглубокие, заживёт само. Чувствовать тепло я больше не мог никаким способом, так что оставалось привыкать проверять близость огня глазами — привычка, которой у меня отродясь не было.

Пока костёр набирал силу, я снял сапог — тот самый, мокрый после топи, — и вытряс из него остатки болотной воды вперемешку с песком. Нога внутри выглядела бледной и сморщенной, как бывает после долгого купания, и я ощупал ступню пальцами, проверяя, нет ли где новых порезов, которые я мог не заметить среди прочего. Нашлась только одна царапина, неглубокая, уже подсохшая.

— Как твой бок? — спросил я, пока сапог сох, повешенный на воткнутую в землю палку у самого огня.

— Жить буду. — Лада завернула край рубахи, нащупала синяк пальцами и поморщилась от боли. — Треснуть ничего не должно было, просто ушиб. Пройдёт быстрее, чем у тебя с ногой, потому что я хотя бы чувствую, когда пора остановиться и не давить на больное место.

В её голосе не было ни капли злости, но фраза всё равно легла между нами тяжело, как ещё одно напоминание о том, чем я стал у того оврага. Какое-то время мы молчали, глядя, как огонь наконец занялся ровно, и я думал, что разговор на этом и кончится, но Лада заговорила первой, глядя не на меня, а в пламя.

— Мой отец тоже когда-то заключил сделку, — сказала она. — С рекой, у себя на родине. Хотел, чтобы урожай не подвела засуха. Засуха действительно прошла стороной в тот год.

— А цена?

— Он перестал видеть свою жену во сне. Просто перестал — там, где раньше приходили её образ и голос, стала пустота. Он говорил, что это было хуже, чем если бы она снилась ему мёртвой.

Я не нашёл, что на это ответить, и просто подкинул ещё одну ветку в костёр, наблюдая, как язычки пламени неохотно перебираются на влажную кору.

— Ты рассказываешь это, чтобы я знал, что могу потерять что-то похуже руки, — сказал я наконец.

— Я рассказываю это, потому что до сегодняшнего дня рассказывала эту историю только себе самой. — Она впервые за вечер посмотрела прямо на меня, и в свете костра её глаза казались светлее, почти прозрачными, как и волосы. — Не знаю, зачем говорю это тебе. Наверное, потому что ты первый за долгое время, кто выслушал бы, не спрашивая, что мне за это будет.

Ночевать в ту ночь мы устроились рядом друг с другом — ближе, чем в сторожке: одним костром проще было согреть двоих, а на два всё равно не хватило бы сушняка. Я слушал, как потрескивают сырые ветки, и смотрел на её спину, укрытую отцовским плащом, пока сон не забрал меня раньше, чем я успел додумать хоть одну мысль до конца.

Глава 8. У порога последней надежды

Проснулся я раньше Лады — редкий случай за последние дни — и какое-то время лежал неподвижно, глядя, как серый утренний свет просачивается сквозь еловые лапы над нашей стоянкой. Костёр за ночь прогорел дотла, оставив только кольцо чёрной золы, и я подумал о том, что она рассказала вчера про отца, про пустоту вместо жены во сне, и о том, как странно было слышать такое от человека, который весь день до этого держался со мной так, будто доверие — вещь, которую выдают маленькими порциями и только по крайней необходимости.

Пока я лежал так, думая о вчерашнем, в голову лезла и другая мысль: за последние два дня я не столько помогал Ладе, сколько мешал ей — тонул в топи, жёг себе руки, заставлял её тратить силы на чужую беспечность вместо того, чтобы просто идти вперёд.

Разбудило её моё движение, когда я наконец сел, разминая затёкшую спину, — она открыла глаза сразу, без перехода от сна к бодрствованию, будто даже во сне не переставала быть готовой вскочить.

— Тебе, наверное, было бы проще одной, — сказал я, прежде чем успел передумать.

Лада приподнялась на локте и посмотрела на меня без удивления, будто ждала этого вопроса рано или поздно.

— Проще — да, — сказала она. — Только лёгкого пути у меня давно нет. Есть только этот.

Больше на эту тему мы не говорили. Собирались в путь почти молча — то ли оба ещё были под впечатлением вчерашнего разговора, то ли просто устали разговаривать вообще.

К полудню лес начал редеть, и сквозь стволы стало видно воду — не ручей ещё, а просто блеск, отражение неба между деревьями. Ещё через час мы вышли к самому Чёрному ручью: он оказался неширок, но глубок на вид, тёмный от торфа, который несла вода откуда-то из верховий, и от того же торфа получил, видимо, своё название. Течение здесь было медленным, почти незаметным, а берега заросли ольхой так густо, что идти вдоль воды получалось только по узкой звериной тропке.

— Дальше вверх по течению, — сказала Лада, останавливаясь на секунду, чтобы сориентироваться по солнцу. — Он живёт там, где ручей делает поворот у большого камня. Я была здесь однажды, давно, и, если память меня не подводит, идти ещё около версты.

Память её не подвела. Большой камень — серый, потрескавшийся, вросший в землю наполовину — показался из-за поворота примерно там, где она и обещала, а за ним, чуть в стороне от воды, среди подступавших к самому берегу елей, стояла избушка: маленькая, вросшая в землю ещё сильнее, чем сам камень, с одним подслеповатым оконцем и связками сушёных трав под стрехой, которые покачивались на ветру, как чьи-то седые волосы.

На жерди у входа, воткнутой в землю, висел деревянный круг с вырезанными знаками — не крест, что-то другое, старое, из тех символов, что бабки в Ольховке чертили тайком на квашне для хлеба, но никогда не показывали чужим. Меня охватила тревога, беспричинная и острая, — будто кто-то давно уже наблюдал за нами из темноты оконца, — и почти сразу я услышал скрип двери.

На пороге стоял старик — невысокий, ссохшийся, с бородой белее снега и глазами, которые, несмотря на возраст, смотрели остро, без старческой мутности. Он оглядел сперва Ладу, потом меня, и взгляд задержался на мне дольше, чем хотелось бы.

— Давно не виделись, дочка, — сказал он наконец, обращаясь к Ладе так, будто между ними и правда было что-то вроде родства. — А привела ты ко мне кого-то нового. Уже не совсем человека, как я погляжу.

— Велимир, — сказала Лада тихо, и в её голосе впервые за все эти дни я услышал что-то похожее на облегчение. — Нам нужна твоя помощь.

Старик перевёл взгляд на меня ещё раз, дольше прежнего, будто прощупывал что-то под кожей, недоступное обычному зрению, и то, что он там увидел, явно не пришлось ему по вкусу.

— Заходите, — сказал он наконец. — Только сперва скажи мне, дочка, с кем ты в этот раз связалась — с капищем, рекой, или чем похуже.

Глава 9. Обломок старой силы

Внутри избушка оказалась теснее, чем выглядела снаружи, — одна комната, разделённая надвое пёстрой занавеской, с земляным полом, сплошь укрытым сухими травами так, что шаг гасился почти беззвучно. Пахло полынью, дымом и ещё чем-то незнакомым — терпким, немного горьким, тем запахом, что бывает у трав, которые собирают не для еды.

Велимир указал нам на лавку у стены, а сам уселся напротив, на низкий чурбак, оказавшийся, судя по звуку, полым внутри. Он долго молчал, разглядывая меня так, что мне захотелось поёрзать, но я заставил себя сидеть неподвижно.

— Дай руку, — сказал он наконец.

Я протянул ладонь. Старик взял её в свои руки — сухие, шершавые, неожиданно крепкие для такого дряхлого старика — и провёл большим пальцем по линиям на моей коже, будто вычитывал в них что-то, чего сам я никогда не видел.

— Договорился у капища, — сказал он, обращаясь к Ладе через мою голову, будто разглядывал вещь на столе. — Дух самого капища давно оттуда ушёл. Столковался ты с обломком старой силы, что остался после него. Такой обломок берёт то, что легче всего забрать: обычно первой уходит способность чувствовать боль, следом — тепло, а там и прикосновения вообще.

— Это можно вернуть? — спросил я, впервые за весь разговор напомнив о своём присутствии.

Велимир посмотрел на меня с каким-то профессиональным интересом — так мясник смотрит на тушу, прикидывая, что из неё выйдет.

— Такие вещи не возвращают, — сказал он. — Их либо выкупают заново, платя другую цену, либо привыкают жить без того, что забрали. — Он отпустил мою руку и повернулся к Ладе. — А теперь рассказывай, дочка, зачем приволокла его через весь лес ко мне. Раньше ты бы оставила такого разбираться самому.

Лада выдержала его взгляд, не отводя глаз.

— Потому что тварь, что напала на его деревню, охотилась за мной — как и предыдущая, и та, что была до неё.

Что-то в лице старика изменилось — быстро, почти неуловимо, но я успел заметить, как исчезла профессиональная отстранённость, с которой он до этого разглядывал меня.

— Опять, — сказал он тихо, будто разговаривал сам с собой. — Кто-то снова тревожит капища одно за другим, выслеживая тебя по их отклику, как по следу на снегу.

— Ты знаешь, кто это делает?

— Знать и доказывать — разные вещи, дочка. — Велимир поднялся, кряхтя, и подошёл к занавеске, за которой, судя по звяканью склянок, хранилось что-то вроде его снадобий. — Но одно я скажу тебе точно: тот, кто это делает, не остановится, пока не получит либо тебя, либо то, что в тебе спит. А раз он уже добрался до вашей деревни, — старик кивнул в мою сторону, — время у вас есть, но его куда меньше, чем ты думаешь.

Я перевёл взгляд с одного на другого, пытаясь понять, о чём именно шла речь, но ни Лада, ни Велимир не спешили это объяснять, а спрашивать напрямую, чувствовал я, значило упереться в ту же стену молчания, что и с именем из её сна.

За занавеской звякнула ещё одна склянка, и старик вернулся, неся в руках небольшой мешочек из выцветшей холстины, перевязанный бечёвкой.

— Это на первое время, — сказал он, впервые за весь разговор протягивая что-то прямо мне в руки. — Сушёный зверобой с чем-то ещё, что я тебе называть не стану. Заваришь на привале — сон будет крепче, а раны, которые ты всё равно не чувствуешь, заживут быстрее. Больше я тебе дать не могу, разве что совет: держись рядом с ней, что бы ни случилось дальше. В одиночку ты не протянешь и недели.

Глава 10. Без права на страх

Велимир не пошёл провожать нас дальше порога. Сказал только: если те, кто охотится за Ладой, доберутся до него самого, лучше ему и правда не знать, куда мы пошли, — тогда и выдавать будет нечего. Лада не обиделась — просто кивнула и пошла собираться, будто такая осторожность была для неё делом привычным.

Мы пошли на юг, вдоль ручья. Точного пункта назначения у Лады не было — просто, по её словам, любое направление, куда ещё не добралась весть о твари в Ольховке, было сейчас лучше, чем оставаться на месте. Мешочек с травами Велимира лежал у меня за пазухой, и я то и дело поглядывал вниз, проверяя, на месте ли он: ощутить его через рубаху руками я всё равно не мог, оставалось только смотреть.

К полудню лес расступился, и мы вышли на старую просеку — заросшую, но всё ещё узнаваемую как дорогу, которой когда-то пользовались. Лада остановилась, разглядывая свежие следы в размякшей от вчерашнего дождя земле — человеческие, причём сразу нескольких людей: судя по тому, как густо они перекрывали друг друга.

— Не наши, — сказала она тихо. — И не крестьянские: смотри, как подкованы. У крестьян таких сапог нет.

Я наклонился рассмотреть след поближе, и в этот момент где-то впереди, за поворотом просеки, хрустнула ветка — слишком громко, чтобы быть случайностью.

— Уходим, — шепнула Лада, но было поздно: из-за поворота, один за другим, вышли четверо в кольчугах, с мечами на поясах, и остановились шагах в двадцати, разглядывая нас в упор.

Впереди стоял мужчина лет сорока, с шрамом через всю щёку и тяжёлым взглядом.

— Долго же вы блуждали, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Полдня выслеживаем этот дым от вашего костра, а вы, оказывается, всё ещё топчетесь у старика волхва. — Он перевёл взгляд на Ладу — оценивающе, без всякого почтения. — Хозяин обрадуется. Давно ищет.

— Ярополк, — тихо произнесла Лада. Имя явно было ей знакомо — и, судя по тому, как у неё дрогнул голос, знакомо не с лучшей стороны.

— Значит, наслышана, — усмехнулся мужчина со шрамом. — Тем проще будет объяснить, почему сопротивляться бессмысленно.

Он сделал шаг вперёд, и трое за его спиной разом взялись за рукояти мечей, не спеша их обнажать.

Я быстро прикинул расстояние и шансы: четверо взрослых мужчин с оружием против меня без оружия и Лады с больной ногой. В прежней жизни это значило бы верную смерть, и я, наверное, испугался бы так, что ноги отказались бы держать. Сейчас страх был другим — приглушённым, разбавленным холодным расчётом, без дрожи в коленях, без учащённого дыхания, будто тело, лишённое боли, разучилось заодно бояться за себя по-настоящему.

Нож у меня был один — тот, что схватил в первый вечер вместе с хлебом, короткий и простой. Против мечей — почти ничего. Но я всё равно нащупал его рукоять за поясом, потому что стоять и ждать, пока решат за нас, было хуже любого исхода драки.

Глава 11. Без расчёта

Ярополк поднял руку, и двое его людей стали заходить нам за спину — спокойным шагом, никуда не торопясь. Третий остался у него за плечом, а сам он двинулся прямо на нас, медленно вытягивая меч из ножен.

Лада шагнула чуть в сторону, освобождая мне пространство для замаха, — без единого слова, просто движением тела, которое я почему-то сразу понял.

Раньше я бы просто рухнул от боли, не успев меч даже толком разглядеть. Сейчас я увидел клинок Ярополка на подлёте и шагнул прямо под удар, воткнув нож туда, где у человека начинается запястье. Тело сделало это само, быстрее, чем я успел испугаться за руку, которую могли отсечь в ответ, — никакого расчёта, чистый рефлекс.

Ярополк зашипел и отступил, роняя меч, а я использовал этот миг, чтобы толкнуть Ладу в сторону густого подлеска слева от просеки — туда, где кусты стояли такой плотной стеной, что человеку в тяжёлой кольчуге пришлось бы продираться через них с трудом.

— Туда! — крикнул я, и мы побежали, не оглядываясь, продираясь сквозь ветки, которые хлестали меня по лицу и рукам, не оставляя ничего, кроме царапин, которых я не чувствовал и не мог оценить, насколько они глубоки.

Позади кричали — сначала Ярополк, зажимая руку и требуя от своих людей нас догнать, потом уже глуше, когда лес сомкнулся за нами плотнее. Кольчуга и меч хороши на дороге, но в чаще, среди корней и упавших стволов, они превращаются в лишний груз, а мы с Ладой были легче и привычнее к такому бегу.

Остановились мы только когда голоса позади стихли совсем, а лёгкие у Лады начали свистеть при каждом вдохе. Она привалилась к стволу, держась за бок — тот самый, что уже болел после топи, — и я впервые заметил, что и у меня самого дыхание сбилось, хотя усталости как таковой я не чувствовал: только странную одышку, будто тело продолжало работать по старой привычке дышать чаще после бега, не спрашивая, нужно ли это мне на самом деле.

— Он не отстанет, — сказала Лада, всё ещё переводя дух. — Я ранила его гордость сильнее, чем ты — руку. Теперь это будет личное.

— Кто он такой? Не просто наёмник, судя по тому, как его люди слушались без единого слова.

— Правая рука того, кто меня ищет, — сказала она, и по её лицу я понял, что дальше этого объяснения сегодня не будет, сколько ни спрашивай.

Я осмотрел себя, пока она стояла молча, прижав руку к боку: рукава разодраны в двух местах, на левом предплечье царапина от ветки, длинная, но неглубокая на вид — на ощупь судить было нечем. Кровь уже сворачивалась. Больше повреждений вроде не нашлось, хотя проверить руки и спину полностью я не мог — приходилось верить собственным глазам да Ладиным, если она согласится посмотреть.

— Куда теперь? — спросил я. — Он знает, в какую сторону мы пошли от избушки Велимира. На юге теперь может быть так же опасно, как здесь.

— Значит, свернём, — сказала Лада, отталкиваясь от ствола. Она осторожно ступила на больную ногу, проверяя, выдержит ли, и поморщилась, но не упала. — Пойдём петлями, через самую густую чащу, где им в доспехах придётся тяжелее, чем нам. Медленнее, зато он потеряет след быстрее, чем догонит.

Спорить было не с чем: другого плана у меня всё равно не было.

Глава 12. Чужими глазами

Мы прошли ещё с полверсты, прежде чем Лада остановилась сама, не дожидаясь моей просьбы.

— Сядь, — сказала она. — Показывай руки.

Спорить не было смысла: она уже видела, во что превратились мои рукава, и явно не собиралась ждать, пока я сам решу, что царапины того стоят. Я сел на ближайшую валежину, закатал рукава, и Лада принялась осматривать каждую царапину по очереди — сначала глазами, потом пальцами, надавливая по краям, проверяя, не разошлась ли кожа глубже, чем казалось на вид.

— Вот здесь могло быть хуже, — сказала она, останавливаясь на длинном порезе выше локтя, который я даже не заметил, пока она на него не показала. — Ветка прошла почти до кости. Ещё чуть глубже — и ты истёк бы кровью раньше, чем я успела бы это увидеть.

— Не увидел бы сам — точно.

— В этом и беда, — сказала она, не поднимая глаз от раны. — Ты теперь целиком зависишь от чужих глаз. От моих. А если однажды меня не окажется рядом?

Вопрос повис между нами, и отвечать на него не хотелось ни ей, ни мне. Она перевязала руку полосой, оторванной от подола моей же рубахи — той самой, что и так уже была вся в дырах после веток, — и туго затянула узел.

— Дальше идём медленнее, — сказала она, поднимаясь. — Устала я тоже, но дело не в этом. Просто теперь буду смотреть на тебя чаще, чем под ноги, а это требует времени.

Она была права — спешка сейчас стоила бы дороже, чем лишний потерянный час. Лес вокруг густел с каждой сотней шагов, ели смыкались над головой всё плотнее, и дневной свет пробивался вниз узкими полосами, в которых плавала пыль и мошкара.

К вечеру мы вышли к небольшой прогалине, где трава была примята следами крупного зверя, устраивавшегося здесь на днёвку не один раз. Лада осмотрела помятую траву, принюхалась и решила, что для ночлега место сгодится: зверь, оставивший эти следы, судя по всему, был травояден и давно не появлялся.

— Заночуем здесь, — сказала она. — А утром решим, куда двигаться дальше — обратно к людям я больше рисковать не буду, пока не пойму, как далеко Ярополк успел разослать своих.

Разводить костёр в такой глуши она не разрешила — дым в вечернем воздухе разносится дальше, чем кажется, а рисковать этим после сегодняшнего не хотелось ни ей, ни мне. Вместо этого я вспомнил про мешочек Велимира, достал щепоть сушёного зверобоя, растёр его в пальцах в мелкий порошок и присыпал им остальные царапины на предплечье, примотав сверху полоской ткани.

— Так он говорил делать? — спросила Лада, наблюдая, как я присыпаю порошком из трав ссадины на руке.

— Он говорил заварить. Про то, что огня может не быть, ничего не сказал.

Она забрала у меня остаток трав и повторила то же самое для своего бока, хотя раньше отказывалась даже показать, насколько там плохо. Может, устала спорить. Может, поняла, что сегодняшний день дался нам обоим тяжелее, чем она хотела показать.

Легли мы порознь, каждый на свою сторону прогалины, — трава здесь была мягче, чем в сторожке или у костра с елями, и я уснул быстрее, чем ожидал, несмотря на всё, что случилось за день.

Глава 13. Странствующие вести

Проснулся я от того, что Лада трясла меня за плечо — не резко, но настойчиво, и первое, что я увидел, открыв глаза, было светлеющее небо между верхушками елей.

— Пора, — сказала она. — Чем дольше стоим на месте, тем больше у него времени сузить круг поисков.

Мы поели остатки хлеба — совсем немного, на один укус каждому — и тронулись дальше, уже без вчерашней спешки, но настороже. Лада шла впереди, то и дело поглядывая на солнце и на мох на стволах деревьев — так она находила дорогу без всякой карты.

— Куда мы вообще идём? — спросил я, когда молчание стало слишком долгим. — Просто прочь от Ярополка, или у тебя есть цель?

Она помолчала, прежде чем ответить, взвешивая, сколько правды мне сказать.

— Есть кое-что, чего я хотела бы избегать, — сказала она наконец. — Капища. Любые: заброшенные или ещё живые — неважно.

— Почему?

— Потому что каждый раз, когда рядом со мной что-то происходит у капища — оно откликается. Что-то вроде эха, которое чувствует тот, кто меня ищет. Если мы будем держаться подальше от всех капищ по пути, может, получится хоть немного оторваться, а не просто убегать быстрее, чем нас догоняют.

Это меняло дело больше, чем я сперва понял: почти в каждой деревне, через какую можно было бы пройти за припасами, стояло своё капище или крест на месте бывшего капища, — и обходить их означало обходить саму деревню, петляя по лесу и полям стороной.

К полудню мы вышли на опушку, откуда открывался вид на настоящую торную дорогу, совсем непохожую на заросшую просеку, где нас нашёл Ярополк, — по ней явно ездили телеги. На обочине сидел старик с посохом и котомкой, судя по виду — странствующий, из тех, что ходят между деревнями с новостями и слухами в обмен на еду и ночлег.

— Опасно выходить к чужим, — тихо сказала Лада, но остановить меня не успела: голод и любопытство оказались сильнее осторожности, и я уже шёл к старику через поле.

Он поднял на меня выцветшие глаза и ничуть не удивился.

— Издалека идёшь, — сказал он не как вопрос. — И не один, судя по тому, как ты оглядываешься.

— Слухи какие есть? — спросил я, присаживаясь рядом на корточки. — Мы давно нигде не были.

— Слухи одни и те же последние месяцы, — ответил он, пожёвывая губами. — Что князь Владислав людей собирает больше обычного. Одни говорят — на охоту большую, другие — что готовится к войне с соседями. А кое-кто шепчет, что дело тут посерьёзнее обычной земельной тяжбы, — но такое лучше не обсуждать вслух и не при всех.

Я обернулся на Ладу, которая так и осталась стоять у края леса, слишком далеко, чтобы расслышать, но достаточно близко, чтобы видеть, как побледнело моё лицо при этих словах.

Старику я не сказал больше ничего — поблагодарил за новости, оставил ему половину того немногого хлеба, что у нас ещё был, и вернулся к Ладе, которая ждала меня с таким видом, будто уже поняла по моей походке, что новости плохие.

— Князь Владислав, — сказал я, подойдя. — Собирает людей. Кто-то думает — война, кто-то думает — охота. А кое-кто уверен, что тут кроется нечто похуже простого дележа земель.

Лада долго молчала, глядя куда-то мимо меня, в сторону дороги.

— Владислав, — повторила она тихо, будто пробуя имя на вкус. — Не знаю такого. Но если Ярополк служит именно ему — это первое настоящее имя за много месяцев погони. Раньше я знала только Ярополка, а того, кто над ним, — никогда.

— Это хорошо или плохо?

— Ни то, ни другое, — сказала она. — Просто теперь есть за что зацепиться — вдруг однажды придётся пойти прямо туда, откуда мы сейчас бежим.

Глава 14. Её история

Реку мы нашли уже под вечер — узкую, но быструю, с прозрачной водой, в которой отчётливо была видна каждая рыбёшка, стоящая против течения. После двух дней без нормального умывания мысль о том, чтобы просто ополоснуть лицо, показалась мне чуть ли не роскошью.

Лада присела на камень у самой кромки воды и принялась отмывать руки от засохшей крови — своей и, кажется, отчасти моей, оставшейся на её ладонях после того, как она возилась с моими царапинами вчера. Я устроился чуть поодаль, снял сапоги и наконец вытряс из них остатки болотного песка, который так и не выбрался оттуда после топи.

— Смотри, — сказала она вдруг, протягивая мне руку с растопыренными пальцами. — У тебя ведь не осталось шрамов от этого. Ни один порез так не заживает.

Я посмотрел на её ладонь, потом на свою — та рана на предплечье, что была почти до кости, уже выглядела просто розовой полоской, будто заживала уже несколько недель.

— Это тоже часть сделки?

— Не знаю точно, — призналась она. — Может, тело торопится закрыть то, что не болит, потому что не тратит силы на боль. Может, что-то другое. Велимир бы, наверное, знал.

Она замолчала, глядя в воду. Плечи у неё опустились, лицо разгладилось — впервые за все эти дни она выглядела просто уставшей девушкой у реки, ничем не насторожённой.

— Расскажи мне о своей родине, — сказал я, просто чтобы продлить эту тишину подольше. — Не про капище, не про сделки. Просто — какая она.

Лада подняла на меня взгляд, будто удивившись самому вопросу, но не отказала.

— Там было холоднее, чем здесь, — начала она. — Снег лежал дольше — с первых заморозков до самой Масленицы. Дома строили с высокими крышами, чтобы снег сам сползал, а не давил зимой. А ещё там были озёра такие большие, что с одного берега не видно другого — только вода и небо, сливающиеся вместе. Наша деревня стояла на самом берегу одного из них, и зимой, когда лёд вставал, по нему можно было дойти до соседнего села, срезав дорогу вдвое.

— У тебя была семья кроме отца?

— Мать умерла рано, я её почти не помню — только запах её волос, да и то, наверное, придумала себе за эти годы. Была ещё сестра, младше меня на пять лет. — Лада помолчала, ковыряя пальцем мох на камне. — Она осталась там. Я не знаю, что с ней теперь — уходила я не прощаясь, среди ночи, потому что медлить было нельзя.

— Почему нельзя?

— Потому что за мной уже тогда кто-то шёл, а деревню всегда проверяют в первую очередь. Отец к тому времени уже умер — через пару лет после сделки с рекой, тихо, во сне, так и не увидев маминого лица напоследок. Сестру растила соседка. Я решила, что если уйду сама, у преследователей не будет причины трогать тех, кто остался.

— А волосы у тебя такими были с рождения?

Она впервые за весь разговор чуть улыбнулась — коротко, невесело.

— Нет. Ещё год назад были тёмные, как у любой девушки из нашей деревни. Побелели за одну ночь, и после этого всё и началось — сначала косые взгляды соседей, потом первая тварь. Я до сих пор не знаю точно, что именно произошло той ночью. Помню только, что заснула обычным человеком, а проснулась с этим.

— И с тех пор бежишь.

— С тех пор бегу, — согласилась она. — Иногда добираюсь до какого-то места, где кажется, что можно остановиться на неделю, на месяц — а потом снова прибегает тварь, и всё начинается заново. Ты первый, с кем я не убегаю в одиночку, — и, наверное, поэтому сегодня рассказывать оказалось легче, чем я думала.

— А до всего этого? — спросил я. — Какой ты была раньше, пока волосы не побелели?

Лада усмехнулась — на этот раз тепло, по-настоящему.

— Обычной. Пряла хуже всех в деревне, отец надо мной вечно из-за этого смеялся. Зато рыбачить умела лучше братьев соседки — они меня за это недолюбливали, а мне было всё равно. По вечерам мы с сестрой воровали мёд у пасечника и потом полночи боялись, что он догадается. Ничего особенного — обычная жизнь обычной девчонки, которой я, наверное, больше никогда не буду.

— А отец? Какой он был, кроме того, что заключил сделку?

— Строгий, но не злой. После смерти матери он замкнулся, а через несколько лет пришёл тот засушливый год — сделку с рекой он заключил, чтобы нам с сестрой не голодать. Цену отдал сразу и целиком: лицо и голос матери во сне, о которых я тебе уже рассказывала. Он никогда не жалел об этом вслух. Только иногда я видела, как он подолгу смотрит на реку — так, будто ждёт, что она вернёт украденное.

Она замолчала, и в этой паузе слышался только плеск воды о камни.

— В ночь, когда всё случилось, — продолжила она тише, — я не помню боли. Помню только, что проснулась от того, что волосы на подушке казались чужими — светлыми в темноте, хотя лампу никто не зажигал. Утром соседка, зашедшая за молоком, закричала и убежала, даже не постучав в дверь как следует. К вечеру половина деревни уже знала. А через три дня пришла первая тварь.

— Она вышла прямо из старого капища за околицей, там, где ставили силки ещё мой дед и прадед, — продолжила Лада. — До той ночи это место считалось просто заброшенным, никто его не боялся. Тварь сожгла два двора, прежде чем староста с мужиками её загнали в реку баграми. А на следующее утро на моей двери кто-то написал углём, что я приношу беду. Сестра прибежала ко мне вся в слезах, показала эту дверь — и я поняла: чем дольше я останусь, тем хуже будет нам обеим.

Она подтянула колени к груди и обхватила их руками — впервые за разговор в её позе читалась настоящая усталость.

— С тех пор я не жила на одном месте дольше месяца. Иногда меньше. Обычно я отделываюсь тремя словами, лишь бы отвязались. Тебе рассказываю впервые так подробно.

Ответить мне было нечем, и я просто сидел рядом, слушая, как течёт река и как где-то в кустах на другом берегу возится птица, устраиваясь на ночь, пока небо над нами не начало темнеть.

Ночевать решили прямо здесь, на пологом берегу, — место было открытое, зато хорошо просматривалось во все стороны, а шум воды заглушал бы любые наши голоса, если бы кто-то проходил мимо. Костра не разводили: света на открытом берегу было бы видно слишком далеко.

Лада легла первой, свернувшись на своём плаще у самой воды. Я устроился в паре шагов, привалившись спиной к сухому стволу, вынесенному рекой на берег в прошлое половодье. Некоторое время мы молчали, слушая одну и ту же реку, и я думал о том, что впервые за много дней не боюсь того, что случится завтра, — просто потому что сегодня ещё не кончилось.

— Спокойной ночи, Мирон, — сказала она вдруг, тихо.

Все эти дни она обходилась одним "ты" — имя прозвучало от неё впервые, и почему-то от этого стало теплее, чем от любого костра, который мы разжигали раньше. В ответ у меня не нашлось ни единого слова — только закрыл глаза и слушал реку, пока сон не пришёл сам.

Глава 15. Курс на Валин

Проснулся я рано. Холода я всё равно не почувствовал бы, даже замёрзни за ночь до костей, — разбудил меня, судя по всему, просто рассвет: над рекой стоял густой утренний туман, и трава вокруг нас была белой от росы. Лада ещё спала, свернувшись под отцовским плащом, и я какое-то время просто лежал, глядя, как туман медленно ползёт над водой, прежде чем разбудить её.

Пока я собирал плащ и остатки нашего скудного скарба, Лада отломила от куста тонкий гибкий прут, привязала к нему нитку, выдернутую из края рубахи, а крючком приладила длинный колючий шип, отломанный с того же куста и заострённый о камень, — и за десять минут действительно вытащила из воды двух серебристых рыбёшек размером с ладонь, одну за другой. Рассказ про рыбалку на родине оказался чистой правдой: управлялась она с самодельной снастью так, будто делала это тысячу раз.

Рыбу мы обжарили на прутиках над крошечным костерком, который развели, едва рассвело, и сразу же затушили. Есть было немного, но куда лучше, чем накануне.

Собирались в путь молча — вчерашний разговор всё ещё висел между нами, не тяжело, но заметно, будто мы оба знали то, что не нужно было произносить снова этим утром.

Вверх по течению реки мы прошли около часа, прежде чем я увидел дым.

Тонкая серая нить поднималась над деревьями далеко впереди, там, где река делала излучину и скрывалась за холмом. Не костёр путника — слишком много дыма для одного огня, скорее становище на несколько человек.

— Стой, — тихо сказала Лада, беря меня за рукав. — Может быть, просто углежоги жгут уголь для кузниц — такой дым от их ям обычное дело в этих краях. А может, кто-то, кого послал Ярополк, ждёт нас именно у реки, зная, что мы пойдём вдоль воды.

— Как узнать, кто это?

— Никак, если не подойти. А подходить я не хочу.

Мы свернули от реки в лес, потеряв воду из виду, и пошли в обход холма по кромке леса, куда солнце едва пробивалось сквозь плотные кроны. Идти стало труднее — почва здесь была неровной, изрытой корнями, — но зато безопаснее: если у реки и правда ждали, из леса нас никто бы не заметил.

На середине обхода Лада вдруг замерла, вскинув руку, — и через мгновение я тоже услышал: чужие голоса, близко, за плотной стеной подлеска впереди. Мы упали на землю одновременно, не сговариваясь, и поползли в сторону от голосов, к раскидистому упавшему стволу, за которым можно было укрыться.

Сквозь листву мелькнули двое — в простых плащах, с луками за спиной, без доспехов, что были на людях Ярополка на просеке. Двигались они цепочкой, деловито и молча, то и дело наклоняясь к земле, будто высматривали конкретный след. Один остановился шагах в десяти от нашего ствола, вглядываясь в примятую траву у самой земли — там, где несколько минут назад прошли мы сами.

Я перестал дышать, хотя понимал, что задержка дыхания мне самому уже ничего не стоит: тело слушалось меня ровно так же, дыши я или нет. Лада рядом лежала неподвижно, как камень, и только глаза её двигались, следя за разведчиком.

Он потоптался ещё немного, что-то буркнул напарнику — слов было не разобрать — и оба двинулись дальше, забирая правее, в сторону от нашего укрытия. Мы не шевелились, пока шаги не стихли совсем.

— Люди Ярополка, — прошептала Лада, когда решилась заговорить снова. — Идут по конкретному следу, значит, знают примерно, где мы. Хорошо, что мы свернули от реки.

Через два часа мы снова вышли к воде, уже за холмом, и дыма больше видно не было — тот лагерь, что бы это ни было, остался позади.

— Теперь буду обходить любой дым до самого Валина, — сказала Лада, — даже если это будет стоить нам лишний день пути.

— Валин?

Она осеклась, будто сказала больше, чем собиралась.

— Город, — сказала она наконец, неохотно. — Стольный город княжества Владислава. Туда я и веду нас, хотя ещё вчера сказала бы, что скорее сдамся Ярополку сама, чем подойду к нему близко.

— Почему передумала?

— Потому что оттуда, где мы прячемся по лесам, ответов не найти. А в Валине, если Владислав действительно связан со всем этим, ответы наверняка есть.

— Звучит так, будто мы сами идём в пасть к тому, кто нас ищет.

— Звучит именно так, потому что так оно и есть, — сказала Лада без тени улыбки. — Но прятаться вечно тоже не выход: рано или поздно нас найдут, и тогда решать будем не мы. Лучше прийти туда сами, пока у нас ещё есть выбор, с чего начать.

— И сколько до Валина идти?

— Дней десять, если повезёт с дорогой и не придётся снова петлять из-за таких вот дымов. Может, больше.

Я представил себе десять дней такого же пути — с лесами, топями, чужими кострами вдалеке, — и просто кивнул: возразить мне было нечего.

— Тогда идём в Валин, — сказал я наконец. — Раз других дорог нет.

Лада кивнула и первой зашагала вдоль воды, уже не оглядываясь на меня, будто решение было принято окончательно и обсуждать его больше незачем.

Глава 16. Мера тела

К полудню мы остановились передохнуть на сухом пригорке среди редких сосен, и я, пока Лада разбирала остатки еды, взял в руки палку — просто чтобы занять руки — и без особой мысли ударил ею по стволу ближайшей сосны. Удар отдался в ладони глухим стуком, но не более того.

— Что ты делаешь? — спросила Лада, не оборачиваясь.

— Пытаюсь понять, где предел, — сказал я. — Разведчики сегодня напомнили: если я не буду знать, сколько могу выдержать, рано или поздно перестараюсь в самый неподходящий момент.

Она посмотрела на меня внимательнее, будто оценивая, шучу я или всерьёз, и, кажется, решила, что всерьёз.

— Тогда делай это с умом, — сказала она, поднимаясь. — Бей по чему-то мягкому сначала, не по дереву. Дерево может сломать кость раньше, чем ты поймёшь, что переборщил.

Мы нашли поваленный ствол, трухлявый и мягкий с одной стороны, и следующие полчаса я бил по нему кулаком — сперва осторожно, потом сильнее, наблюдая за костяшками так внимательно, как никогда в жизни не следил за собственным телом. Кожа на второй руке треснула где-то на середине — заметил я это только потому, что специально смотрел на костяшки, ощутить бы не вышло при всём желании.

— Хватит, — сказала наконец Лада, перехватив мою руку прежде, чем я ударил снова. — Дальше будет только хуже, а толку больше не прибавится.

Она осмотрела костяшки — не сильно, кожа просто разошлась, — и покачала головой.

— Ты бы дошёл до кости, если бы я не остановила. Вот в этом весь ты с самого оврага: сначала делаешь, потом соображаешь, что цена может быть выше, чем думал.

— Зато теперь я примерно знаю, сколько ударов кулак выдерживает, прежде чем разбивается в кровь.

— Примерно — не значит достаточно, но уже что-то. — Она перевязала руку полоской из остатков моей рубахи, которая к этому времени превратилась в лохмотья куда больше, чем в одежду. — В следующий раз, если придётся драться всерьёз, хотя бы не удивишься, когда кровь потечёт раньше, чем ты это заметишь.

Я посмотрел на свою руку — тёмную от крови повязку поверх костяшек — и подумал, что за последние дни у меня набралось порядочно таких повязок, каждая на новом месте, и что это, наверное, теперь и есть моя новая жизнь: учиться на собственных ранах тому, что раньше знало само тело.

— Есть ещё кое-что, — сказал я, поднимаясь. — Сколько груза я вообще могу нести на себе, не понимая, что уже надорвался?

Лада прищурилась, будто взвешивая, стоит ли затевать это прямо сейчас, но всё-таки кивнула на груду валежника у края поляны.

— Тогда неси вон те брёвна. По одному, пока не почувствуешь усталость в ногах — хотя бы её ты, наверное, всё-таки чувствуешь.

Ноги, как оказалось, действительно уставали — обычным образом, как у любого человека. Спина и руки молчали, сколько бы веса я на них ни взваливал. Я протаскал брёвна взад-вперёд, наверное, раз пятнадцать, прежде чем ноги начали заметно подводить, и остановился только тогда, тяжело дыша, хотя грудь и плечи, по ощущениям, могли продолжать бесконечно.

— Значит, ноги ещё свои. Верх тела — уже нет, — подытожила Лада, наблюдая за мной со стороны. — Полезно знать. В следующий раз, если понадобится нести что-то тяжёлое бегом, свалит тебя именно сердце, не выдержавшее темпа, — груз тут будет ни при чём. Помни об этом.

Я кивнул, отряхивая ладони от коры и трухи, и подумал, что список того, что мне теперь нужно помнить о собственном теле, растёт быстрее, чем я успеваю его усваивать.

Проверить это на деле пришлось быстрее, чем я рассчитывал. Через час пути лес привёл нас к оврагу поменьше того, что был у Ольховки, — но с таким же крутым склоном, а на дне журчал ручей среди камней. Перекинутое через овраг бревно, скользкое от мха, было единственным способом перейти, не делая большого крюка в обход.

Раньше я бы просто пошёл по нему, не задумываясь, — тело само держало бы равновесие, а страх оступиться и без размышлений заставлял бы ступать осторожно. Теперь я остановился на краю и заставил себя думать, прежде чем сделать первый шаг: ноги я чувствую, значит, равновесие само по себе не подведёт, но если поскользнусь и ударюсь о камни внизу, узнаю об этом не сразу, а может, и вообще не узнаю вовремя, чтобы выбраться.

— Что не так? — спросила Лада, останавливаясь позади меня.

— Ничего. Просто думаю, как это сделать.

Она посмотрела на меня, потом на бревно, потом снова на меня — и в её взгляде было что-то похожее на одобрение, которого я раньше от неё почти не видел.

— Вот теперь ты учишься, — сказала она тихо. — Иди первым, я подстрахую, если что.

Перешёл я медленно, шаг за шагом, глядя под ноги, и когда ступил на твёрдую землю с другой стороны, поймал себя на мысли, что впервые за много дней сам решил, как поступить, — раньше выбор от меня попросту не зависел. Мелочь, наверное, но именно из таких мелочей, кажется, и начинала складываться моя новая жизнь.

На другом берегу мы остановились ненадолго — я в этом не нуждался, но Лада, похоже, устала больше, чем хотела показать. Она села на плоский камень у самой воды, размяла пальцы, ещё влажные от мха на бревне, и какое-то время молча смотрела на течение.

— Раньше я бы не стала объяснять, зачем останавливаюсь, — сказала она наконец, не поворачиваясь ко мне. — Просто шла бы дальше, пока не свалюсь с ног. Тебя бы это не касалось.

— А теперь касается?

— Теперь ты первый, кто вообще заметил бы, если бы я свалилась, — сказала она, пожав плечами, — и первый, кому это не всё равно. Непривычно, но терпимо.

Я сел рядом, на соседний камень, и какое-то время мы просто смотрели на одну и ту же воду, не пытаясь заполнить тишину словами.

Дальше шли молча, но молчание уже не давило, как утром, — оно стало просто спокойным, каким бывает между людьми, которым не обязательно говорить, чтобы понимать друг друга. Лес начал редеть, деревья расступались всё чаще, открывая полосы неба, тронутого предвечерней желтизной, и до темноты, похоже, оставалось не так много ходьбы.

Где-то там, за много дней впереди, был Валин. Пока же был только этот лес, редеющий к вечеру, ноющие ноги, которые я наконец научился слышать, и Лада рядом — идущая тем же шагом, что и я, впервые за долгое время не оглядываясь через плечо.

Глава 17. Пока не заметила она

К сумеркам мы вышли на небольшую поляну у ручья, где трава была ниже, чем в остальном лесу, а земля — суше. Лада решила, что дальше идти не стоит: глаза у меня, может, и видели в темноте не хуже, чем днём, но ноги у неё точно устали, а спотыкаться о корни в потёмках ей не хотелось.

Костёр разожгли быстро — она показала мне, как правильно укладывать сухой мох под щепу, чтобы огонь загорелся с одной искры, — раньше у меня уходило на это три-четыре попытки. Пламя было маленьким, едва заметным среди деревьев, но хотя бы грело руки, пока мы ели остатки вчерашней рыбы вперемешку с сушёными ягодами, которые Лада насобирала где-то по дороге, пока я не смотрел.

— Дай сюда руки, — сказала она, когда с едой было покончено.

— Зачем?

— Затем, что ты весь день бил кулаком по стволу и таскал брёвна, а под конец ещё и перешёл овраг по мокрому бревну, и после всего этого ничего мне не сказал. Раз сам не докладываешь, буду проверять сама.

Протянул руки, и она долго рассматривала костяшки при свете костра, ощупывая каждый палец по очереди, — повязка держалась, кожа под ней подсохла, новых трещин не было. Потом она взяла меня за запястье и повернула руку так, чтобы видеть предплечье, и я заметил, как она нахмурилась, глядя куда-то выше локтя.

— А это откуда?

Посмотрел туда, куда она смотрела, и увидел тёмное пятно на коже — не рана, просто синяк, растёкшийся широким бесформенным облаком под кожей, судя по цвету, не первого дня.

— Понятия не имею.

— Значит, где-то приложился, а заметить не смог. — Она осторожно провела пальцем по краю синяка, будто проверяя, насколько глубоко он ушёл, хотя я всё равно ничего не почувствовал бы, надави она сильнее. — Могло быть переломом, а ты бы узнал об этом только тогда, когда рука вдруг перестала бы слушаться.

— И как теперь это проверять? Раздеваться каждый вечер, чтобы ты меня разглядывала?

Она не ответила сразу, и в свете костра я не мог понять, покраснела она или мне просто показалось из-за огня.

— Да, — сказала она наконец, коротко и без тени смущения в голосе, хотя пауза перед этим словом сказала мне больше, чем сам ответ. — Каждый вечер. Лучше так, чем однажды не заметить чего-то серьёзного.

Она заставила меня снять рубаху — то, что от неё осталось после того, как половина ушла на бинты, — и при свете костра методично осмотрела плечи, спину, рёбра, ощупывая каждое место, где кожа выглядела темнее обычного. Нашла ещё два синяка — один на боку, судя по форме, от удара о край бревна во время переправы, второй на лопатке, происхождение которого мы так и не вспомнили, — и на каждый она реагировала одинаково: молча хмурилась, ощупывала края, решала, что перелома нет, и переходила дальше.

— Тебе не противно этим заниматься? — спросил я, пока она заканчивала со спиной.

— Почему должно быть противно?

— Не знаю. Чужое тело разглядывать, ощупывать синяки.

Она на мгновение замерла, не убирая руки с моего плеча.

— Оно не чужое, — сказала она тихо. — Чужим было бы, если бы мне было всё равно, цел ты или нет. А мне не всё равно.

Ответить мне было особо нечем, и я просто сидел, глядя на огонь, пока она заканчивала перевязывать бок полоской ткани, оторванной от подола её собственной юбки, — рубаха моя, судя по всему, была уже вся израсходована на предыдущие раны.

— Готово, — сказала она, отстраняясь. — Три места, ничего сломанного. Завтра, если появится что-то новое, скажешь сам, прежде чем я замечу.

— А если не замечу сам?

— Тогда замечу я. Мы теперь так и будем: ты не чувствуешь — я смотрю.

Она подбросила в костёр ещё веток и легла на бок, подложив под голову свёрнутый плащ отца, и какое-то время мы оба молчали, глядя на огонь. За последние дни я привык к мысли, что моё тело больше не принадлежит мне одному в том смысле, в каком принадлежало раньше, — теперь за ним следила ещё и она, внимательнее, чем я сам когда-либо следил.

— Спасибо, — сказал я в темноту, не зная, услышит ли она вообще.

— За что?

— За то, что теперь следишь за мной.

Она не ответила — то ли уже засыпала, то ли просто решила промолчать, — но я слышал, как её дыхание постепенно выровнялось, и понял, что разговор на сегодня закончен. Долго ещё я смотрел на огонь, слушая, как трещат ветки и журчит ручей неподалёку, прежде чем сон наконец забрал и меня.

Разбудило меня лёгкое движение рядом: Лада, свернувшись под плащом, зябко подтянула колени к груди во сне. Стужу тело моё давно перестало замечать, но что-то в этом движении вырвало меня из сна раньше обычного, и я, не думая, подбросил в почти потухший костёр последние сухие ветки, какие нашёл на ощупь в темноте. Утро только-только начиналось, лес стоял серый и безмолвный, и над ручьём поднимался тонкий пар.

Мы собрались быстро, без разговоров — сказывалась привычка, выработанная за прошедшие дни, — и уже через полчаса снова шли вдоль воды, туда, где, по словам Лады, ручей должен был вывести нас на старую торговую дорогу, ведущую к Валину.

— А ты вообще откуда родом? — спросил я, когда молчание стало слишком долгим даже для нас двоих. — Ты рассказывала про рыбалку, но не про то, где именно ловила рыбу.

Она не ответила сразу, и я уже решил, что вопрос был лишним, но потом она заговорила, всё так же глядя перед собой.

— Деревня называлась Бродовка. Стояла на юге, у большой реки, шире этой раз в десять. Отец держал лодку, возил людей и товар с одного берега на другой, а я в детстве вечно крутилась у воды, пока меня не начали брать с собой.

— Хорошее место?

— Было хорошим. — Она на мгновение замолчала, будто взвешивая, сказать ли дальше. — Мать пела, когда чистила рыбу на берегу, — какие-то старые песни, я половину слов уже не помню. Я думала, вырасту и тоже буду петь так же, пока чищу рыбу для своих детей.

— А потом?

— Пришли твари, — сказала она ровным голосом, каким говорят о вещах, слишком много раз пересказанных самой себе, чтобы они всё ещё ранили. — Не в первый раз, но в тот раз не унялись, сколько бы я ни бежала. С тех пор домой я не возвращалась. Не знаю даже, стоит ли ещё та лодка на берегу.

Я хотел спросить, почему твари вообще охотились именно на неё, но видел по её лицу: этого на сегодня было достаточно. Просто пошёл рядом, слушая, как под ногами похрустывает подмёрзшая за ночь трава, и решил, что об остальном она расскажет сама, если и когда придёт время.

Глава 18. Красота как роскошь

К обеду ручей действительно вывел нас на дорогу — настоящую наезженную колею с глубокими рубцами от телег, куда шире любой лесной тропы, тянущуюся через лес насколько хватало глаз в обе стороны. После стольких дней лесных троп и бездорожья сама её ширина казалась странной, почти пугающей.

— Это она? — спросил я.

— Она. Старый торговый тракт, ведёт прямиком к Валину, если идти на восход. — Лада остановилась на обочине, разглядывая колею так, будто та могла её укусить. — Отсюда пойдём по ней, но осторожно. Дорога — это ещё и люди, а людей я боюсь больше, чем леса.

Мы не прошли и часа, как вдалеке показалась телега — гружёная мешками, её тянула усталая лошадь, а рядом шёл возница в потрёпанном кафтане, насвистывая что-то себе под нос. Лада на мгновение напряглась всем телом, но тут же взяла меня под руку и заставила пойти обычным шагом, будто мы двое — просто путники, каких на тракте сотни.

— Улыбайся, — прошептала она сквозь зубы. — Или хотя бы не смотри на него, как на врага.

Возница, поравнявшись с нами, кивнул и пожелал доброго пути — коротко, без лишних вопросов, — и покатил дальше, так и не остановившись. Только когда телега скрылась за поворотом, Лада выдохнула и отпустила мою руку.

— Вот так и надо, — сказала она. — Идём, будто нам нечего скрывать. Испуганные лица запоминают, обычные — нет.

К вечеру дорога привела нас к перекрёстку, где стоял постоялый двор — приземистое бревенчатое строение с дымом над крышей и десятком лошадей у коновязи. Лада остановилась поодаль, разглядывая его с той же настороженностью, с какой утром разглядывала саму дорогу.

— Внутрь не пойдём, — сказала она. — Но воды и, может, хлеба купить не помешает, если у них найдётся лишнее для пары путников.

Мы подошли к колодцу на заднем дворе, где хозяйка — полная женщина в переднике, испачканном мукой, — как раз набирала воду, и разговорились с ней, будто случайно. Лада спрашивала про дорогу, про расстояние до ближайшего города, про погоду — обычные вопросы обычных путников. Хозяйка отвечала охотно, соскучившись, видно, по новым лицам, и слово за слово перешла на местные новости.

— А вы поосторожнее теперь на дороге, — сказала она, понижая голос, будто делилась чем-то важным. — Люди сотника ищут девицу одну, беглую, из этих краёв. Награда, говорят, хорошая — за любую весть о ней. Волосы у неё будто снегом посыпаны, вот что странно, я таких отродясь не видала.

Я почувствовал, как рука Лады, лежавшая на краю колодца, едва заметно сжалась в кулак, но лицо её осталось спокойным, почти скучающим.

— Страшное дело, — сказала она ровным голосом. — А за что её ищут, не говорили?

— Кто ж знает. — Хозяйка пожала плечами, зачерпывая ещё воды. — Может, украла что у знатного человека, может, ещё что. Не нашего ума дело, лишь бы награду не проворонить, если вдруг попадётся на глаза.

Мы купили хлеба и немного вяленого мяса, поблагодарили хозяйку и ушли прочь от постоялого двора, свернув с тракта в сторону леса, как только строение скрылось из виду. Только тогда Лада заговорила снова, и голос её звучал уже не так ровно, как у колодца.

— Раньше искали в лесах вокруг Ольховки. Теперь ищут по всему тракту, с наградой, — сказала она, ускоряя шаг. — Значит, Ярополк не просто идёт по следу — он разослал весть по всем постоялым дворам на пути к Валину. Дорога, по которой я собиралась вести нас открыто, теперь опаснее самого леса.

— Что тогда делаем?

— Идём вдоль тракта, но не по нему самому — держимся леса в паре сотен шагов от дороги, где сможем её видеть, но нас не увидят. Дольше, тяжелее, но хотя бы без лишних встреч у колодцев. — Она на мгновение замолчала, глядя на свои белые пряди, выбившиеся из-под капюшона. — И, наверное, придётся что-то сделать с волосами. Спрятать под платком, испачкать золой — что угодно, лишь бы не бросались в глаза первому встречному.

— Жалко будет прятать. Красивые же.

Она вскинула на меня взгляд — удивлённый, будто не ожидала такого посреди разговора о слежке и наградах, — но тут же справилась с лицом и пошла дальше, чуть быстрее прежнего.

— Красота теперь роскошь, которую я не могу себе позволить, — сказала она, не оборачиваясь. — Может, потом, в другой жизни.

Мы свернули в лес, держась в стороне от тракта ровно настолько, чтобы не терять его из виду сквозь редеющие деревья, и остаток дня шли молча, каждый думая о своём — я о том, что даже здесь, в чужих краях, где, казалось, никто нас не знает, её имя каким-то образом уже опережало нас на дороге.

К ночлегу остановились рано, ещё засветло, — Лада сказала, что с волосами лучше разобраться сейчас, при свете, чем возиться в темноте. Она достала из котомки кусок серой холстины, оторванный когда-то от старого мешка, и попыталась повязать её на голову сама, но руки у неё дрожали, а узел никак не хотел держаться на затылке.

— Дай помогу, — сказал я, подходя ближе.

Она замерла, пока я завязывал ткань у неё на затылке, стараясь спрятать под ней каждую белую прядь, — руки мои, конечно, ничего не чувствовали, ни тепла её кожи, ни шелковистости волос, но глаза видели достаточно, чтобы делать это аккуратно.

— Ниже спрячь, у висков, — сказала она тихо. — Там всегда выбивается первым.

Когда я закончил, от её волос не осталось ни следа — только серая холстина, туго повязанная надо лбом, делавшая её похожей на любую крестьянку с тракта. Я отступил на шаг, чтобы оценить работу, и поймал себя на мысли, что без белых прядей она выглядела совсем иначе, будто часть её осталась спрятанной вместе с волосами.

— Ну как? — спросила она, поворачиваясь ко мне.

— Как будто и не ты вовсе.

— Вот и хорошо, — сказала она, но в голосе её не было той твёрдости, с какой она обычно говорила о необходимых вещах. — Значит, работает.

Она отвернулась быстро, будто не хотела, чтобы я видел её лицо в эту минуту, и принялась расстилать плащ отца для ночлега. Я не стал спрашивать, что она сейчас чувствует, — некоторые вещи и так понятны без вопросов.

Устроился я у края нашей стоянки, ближе к тропе, откуда были видны подходы со стороны тракта, и решил, что сегодня посторожу сам, а её разбужу только в самом крайнем случае, — после такого дня у колодца лишний час сна ей точно не помешает. Она уснула быстро, всё ещё в повязанной холстине, и я долго сидел в темноте, слушая лес и думая о том, сколько ещё таких дорог, постоялых дворов и чужих любопытных глаз ждёт нас впереди, прежде чем мы доберёмся до Валина.

Глава 19. Невидимые метки

Мы шли вдоль тракта уже третий день, держась леса в паре сотен шагов от дороги, когда наткнулись на поляну, которая сразу показалась мне неправильной — ещё до того, как я понял почему.

Посреди неё стояли три замшелых валуна, расставленные по кругу, а земля вокруг них была чёрной, будто выжженной. Гарь была совсем свежей — пепел ещё держал запах дыма, и трава сквозь него нигде не проросла. Один из валунов треснул пополам, и трещина шла ровно, будто от одного точного удара, — камень так не крошится от простого времени. Между камнями, там, где трава ещё сохранилась, лежала мёртвая ворона, судя по перьям, — ни следа крови, ни видимых ран, будто просто упала замертво прямо на лету.

— Стой, — сказала Лада, хватая меня за рукав прежде, чем я успел подойти ближе. Голос её звучал так, как я не слышал ещё ни разу — напряжённо, коротко, будто вот-вот должно было случиться что-то плохое.

— Что это?

— Капище. Было. — Она не сдвинулась с места, разглядывая поляну издалека. — Люди молились здесь старым богам когда-то, давно, ещё до того, как в этих краях выучили другие молитвы. Место силы, как говорили мои родители.

— А теперь?

— А теперь его разрушили. Недавно, судя по гари. — Она попятилась на шаг, увлекая меня за собой. — Уходим отсюда, быстро.

Мы обошли поляну по широкой дуге, не приближаясь, и Лада не проронила ни слова, пока деревья снова не сомкнулись вокруг нас плотной стеной, скрыв разорённое место из виду. Только тогда она немного расслабила плечи, хотя шаг не замедлила.

Я вспомнил вдруг ночь у оврага возле Ольховки — сам овраг, свет из-под земли, разговор про капище там же, — и что-то внутри меня начало складываться в целую картину, пока ещё нечёткую, но уже пугающую своей формой.

— Лада, — сказал я, когда молчание стало невыносимым. — Овраг у Ольховки — там ведь тоже было такое место, да? Ты сама так сказала в ту ночь.

Она не ответила сразу, и по тому, как напряглась её спина, я понял, что попал в цель.

— Было, — сказала она наконец. — Меньше, забытое почти всеми, но было.

— А в лесу, когда мы шли к Велимиру, дым, который ты приняла за костёр углежогов, — тоже, наверное, оттуда шёл? С такого же места?

— Возможно.

— И у реки, где нас чуть не нашли разведчики, — тоже было капище неподалёку, просто мы его не видели?

Она остановилась резко, будто мои вопросы наконец загнали её в угол, из которого нельзя было выйти, не ответив прямо.

— Да, — сказала она, глядя мне в глаза впервые за весь разговор. — Каждый раз, когда нас находили или почти находили, где-то рядом было такое место. Тронутое, разрушенное, выжженное — не важно как. Я заметила это давно, ещё до тебя, но не хотела говорить вслух, потому что вслух это звучит как безумие.

— Значит, тот, кто тебя ищет, как-то использует эти места, чтобы понять, где ты?

— Не знаю точно как. Знаю только, что там, где он или его люди трогают старые капища, потом появляются разведчики, ищейки, люди с луками — в тех самых краях, куда мы идём, будто кто-то заранее знал направление. — Она произнесла это ровным голосом, но руки её, лежавшие на завязках котомки, были сжаты крепче обычного. — Раньше я думала, что это просто совпадения. Слишком много совпадений подряд, чтобы дальше делать вид, что не замечаю.

— Тогда нам нужно избегать не только дороги, но и таких мест.

— Именно поэтому два дня назад я повела нас в обход, вдоль реки, — там, у брода, стояло капище, хотя короткий путь лежал прямо через него, — сказала она, снова трогаясь с места. — Я давно так делаю, просто не объясняла зачем. Прости, что не сказала раньше — сама толком не понимала, что тебе рассказывать, пока это было только смутным подозрением.

Я шёл рядом, обдумывая услышанное, и мне вдруг показалось, что вся дорога впереди усеяна невидимыми метками, о которых мы можем только гадать, — где-то там, в стороне от нашего пути, наверняка стояло ещё не одно разрушенное капище, ждущее своего часа, чтобы выдать наше направление тому, кто умел это направление читать.

— А если мы найдём такое место первыми? — спросил я. — До того, как его тронут?

— Тогда, наверное, узнаем заранее, куда не соваться. — Лада посмотрела на меня искоса, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на слабую, невеселую надежду. — Первый разумный вопрос за весь этот разговор. Может, из тебя выйдет не только кулак, который бьёт по стволам, но и голова, которая иногда думает наперёд.

— Спасибо на добром слове.

— Не спеши благодарить, — сказала она. — Одного разумного вопроса мало, чтобы выжить до Валина. Нам нужно ещё много таких.

До темноты мы прошли в молчании, и я то и дело ловил себя на том, что вглядываюсь в просветы между деревьями, ища глазами круги из камней или чёрные проплешины земли, — теперь, зная, что искать, я уже не мог перестать искать это повсюду.

На привале, пока я разводил костёр, Лада сидела молча, обхватив колени руками, и смотрела в темнеющий лес так, будто ждала оттуда чего-то конкретного.

— В детстве мать рассказывала мне, что капища нельзя трогать без нужды, — сказала она вдруг, не оборачиваясь. — Я тогда решила, что это просто присказка, чтобы дети не баловались у старых камней. Мать говорила, такие места помнят — помнят всех, кто через них прошёл, всё, что там случилось.

— А теперь не считаешь?

— Теперь я думаю, что, может быть, мать знала больше, чем говорила прямо. — Она подняла с земли веточку и покрутила её в пальцах. — Если капище правда помнит, и кто-то умеет это помнящее место разговорить — заставить рассказать, кто проходил рядом, — тогда понятно, почему разрушенные капища всегда оказываются там, где нас едва не поймали.

— Звучит как что-то из сказок про волхвов.

— Звучит, — согласилась она, бросая веточку в огонь. — Беда в том, что за последние недели половина сказок, в которые я не верила всю жизнь, оказалась правдой. Так что я больше не тороплюсь называть что-то невозможным только потому, что оно звучит как сказка.

Я подбросил в костёр ещё пару веток и какое-то время молчал, обдумывая её слова, — если места и правда могут помнить, и кто-то может заставить их говорить, то весь наш путь до Валина превращался в игру, где мы сами не знали, какие ходы уже сделаны против нас.

Глава 20. Кровь на камне

На четвёртый день после разорённой поляны с вороной лес начал редеть, а тракт то и дело подходил ближе к опушке, вынуждая нас забирать глубже в чащу, чтобы не показываться на виду. Лада вела нас теперь ещё осторожнее прежнего — то и дело останавливалась, принюхивалась к ветру, вслушивалась в птичий гомон, будто могла прочитать в нём что-то, недоступное мне.

К полудню она замерла посреди шага, вскинув руку, и я замер следом, хотя не услышал и не увидел пока ничего необычного.

— Голоса, — прошептала она одними губами. — Впереди, за тем подлеском.

Мы опустились на землю и поползли вперёд, к густым зарослям орешника на краю небольшой прогалины, откуда открывался вид на поляну — и то, что мы увидели там, заставило меня забыть, как дышать.

На поляне стояли четверо в тёмных плащах, без гербов и знаков, но с мечами на поясе — не крестьяне, не охотники. В центре поляны возвышался старый каменный столб, потрескавшийся от времени, а вокруг него всё ещё виднелись остатки полустёртого узора, вырезанного в земле кругом. Один из четверых, старший на вид, с проседью в бороде, стоял перед самым столбом и водил по нему раскрытой ладонью, будто ощупывал что-то невидимое под потрескавшимся камнем.

— Ничего, — сказал он наконец, оборачиваясь к остальным. — Здесь давно всё выветрилось, следа не осталось.

— Значит, дальше на восток, как и думали, — ответил другой, помоложе, поправляя лук за плечом. — Сотник будет доволен, если мы сузим круг поисков хотя бы на день пути.

Старший кивнул и вытащил из-за пояса нож — обычный с виду, потемневший от времени, — и одним движением полоснул себе ладонь. Кровь закапала на камень, впитываясь в трещины, и старший забормотал что-то себе под нос, слишком тихо, чтобы разобрать слова на таком расстоянии.

Я почувствовал, как рядом со мной вся сжалась Лада, будто от удара. Дальше ничего не произошло — ни свечения, ни голоса из-под земли, никакого знака, — старший просто постоял немного, склонив голову, потом отёр руку о плащ и махнул своим людям.

— Пусто, — повторил он. — Идём, нечего тут время терять.

Четверо развернулись и двинулись прочь от поляны в сторону, противоположную от нас, и вскоре их шаги стихли за деревьями. Мы пролежали в орешнике ещё долго после того, как всё стихло, — Лада будто боялась пошевелиться раньше времени.

— Ты видел, — сказала она наконец, едва слышно. — Он резал руку и что-то шептал камню, будто ждал от него ответа.

— И камень ему не ответил.

— Не ответил, потому что тут действительно давно никто не проходил, — сказала она, и в голосе её звучало то же самое, что звучало у костра три дня назад: смесь ужаса и мрачного облегчения от того, что худшие подозрения подтвердились. — Но если бы мы прошли здесь неделей раньше, у этого самого камня…

Она не договорила, и договаривать не потребовалось — я и сам понял, что случилось бы тогда: кровь на камне выдала бы наш след без всяких сомнений.

Мы выждали ещё добрых полчаса, прежде чем решились сдвинуться с места, и обходили с тех пор каждую прогалину, каждый одинокий валун и каждый намёк на старую кладку с удвоенной осторожностью. Один раз Лада остановила меня жестом за добрых полсотни шагов от места, которое я даже не успел ничем приметить, — только у самой границы разглядел полустёртый круг из камней, вросших в мох.

— Как ты это чувствуешь? — спросил я, когда мы обошли место по широкой дуге.

— Не чувствую. Просто теперь знаю, на что смотреть, — сказала она. — Трава там растёт иначе, реже, чем везде вокруг. Ты бы тоже заметил, если бы знал, куда смотреть.

Я пообещал себе запомнить этот признак — редкую, будто вытоптанную траву среди буйной зелени — и весь остаток дня и правда ловил себя на том, что подмечаю такие пятна сам, ещё до того, как Лада успевала их указать. К вечеру я насчитал два места, которые она молча одобрила кивком, и одно, которое оказалось просто старым кострищем какого-то давнего путника, — но даже эта ошибка, по её словам, была лучше, чем не заметить вовсе.

— Учишься, — сказала она, когда мы наконец остановились на ночлег, вымотанные постоянным напряжением куда больше, чем самой ходьбой. — Медленно, но учишься.

— У меня хороший учитель.

Она фыркнула — то ли усмехнулась, то ли просто выдохнула, — и принялась разводить костёр, а я сел рядом, думая о том, что старший в тёмном плаще, обычный на вид человек с ножом и парой заученных слов, был первым за всё это время, кого я увидел из числа тех, кто на самом деле пытался нас найти, — один из тех, кто своими руками разрушал капища и знал зачем, делая это спокойно и буднично, будто рубил дрова.

— Кровь на камне, — сказал я, когда огонь наконец разгорелся. — Зачем именно кровь? Почему не вода, не зерно, не что-нибудь ещё?

— Не знаю доподлинно. — Лада подбросила ветку в костёр, не отрывая взгляда от огня. — Мать говорила, что кровь — это единственное, в чём отпечатывается человек целиком: и тело, и то, что внутри тела. Вода забывает, стоит ей высохнуть. Кровь — нет, если знать, как её спросить.

— Значит, любой, кто прольёт кровь у такого камня, оставляет там что-то вроде следа?

— Похоже на то. Наверное, поэтому я так боюсь порезаться где попало все эти недели, — сказала она с сухим смешком, в котором не было ни капли настоящего веселья. — Хотя куда больше я боюсь того, что ты не почувствуешь пореза и просто не заметишь, если он случится не вовремя и не в том месте.

— Буду смотреть под ноги внимательнее.

— Смотри, — сказала она. — И под руки тоже. Мы обходили сегодня старые камни, но впереди наверняка будут ещё, а порез на пальце от острой ветки — не то, о чём кто-то из нас двоих сразу вспомнит.

Я кивнул, хотя мысль о том, что моя собственная кровь может однажды выдать нас так же верно, как чужая, весь вечер не шла у меня из головы. Мы посидели ещё немного молча, глядя на огонь, прежде чем она наконец легла, а я снова остался стеречь ночь — привычка, которая, кажется, закреплялась за мной прочнее любой другой за последние дни. Лес вокруг стоял тихо, без единого лишнего звука, но теперь я знал: тишина ничего не значит, если где-то неподалёку лежит забытый камень, который кто-то рано или поздно найдёт и тронет чужой рукой и чужой кровью.

Глава 21. Огонь и вода

Дождь начался внезапно, без долгого предупреждения хмурым небом, — просто в какой-то момент воздух стал тяжёлым, а через минуту на нас обрушилась такая стена воды, что деревья в десяти шагах превратились в размытые серые тени.

— Туда! — крикнула Лада, перекрикивая шум ливня, и указала на тёмную прогалину между корнями старого вывороченного дерева, где земля образовала что-то вроде неглубокой пещеры под сплетением корней и почвы.

Мы забились туда вдвоём, тесно, плечом к плечу, и хотя укрытие защищало от прямых струй, вода всё равно находила щели и просачивалась внутрь тонкими холодными нитями. Лада промокла в считаные минуты — волосы под холстиной слиплись, платье облепило плечи, и она обхватила себя руками, мелко дрожа.

— Долго это продлится? — спросил я.

— Понятия не имею. Такие ливни либо кончаются за четверть часа, либо льют до ночи. — Она поджала колени к груди, стараясь занимать как можно меньше места в тесном укрытии. — Обычно я угадываю через раз.

Я снял с себя то, что осталось от рубахи — жалкие лохмотья, давно превратившиеся скорее в перевязочный материал, чем в одежду, — но всё же сухие, поскольку берёг их под плащом отца, — и протянул ей.

— Возьми. Мне всё равно без разницы, мокрый я или нет.

— А если простудишься?

— Не простужусь. А если и заболею, сам не замечу — придётся тебе первой сказать мне об этом.

Она посмотрела на протянутую ткань, потом на меня, и после короткого колебания взяла её, накинув на плечи поверх мокрого платья. Тепла в сухой ткани было немного, но хотя бы ветер перестал пробирать через мокрую одежду с прежней силой.

— Спасибо, — сказала она, и зубы её всё ещё слегка постукивали от холода. — Вот бы и мне так — не мёрзнуть, не чувствовать боли. Иногда я тебе завидую, хоть это и глупо звучит.

— Не завидуй. Я бы многое отдал, чтобы почувствовать сейчас этот дождь на коже.

Она замолчала, обдумывая мои слова, а дождь тем временем усилился, забарабанив по земле над нашим укрытием так, что говорить пришлось почти в полный голос, чтобы расслышать друг друга.

— Обмен вышел бы честным, — сказала она наконец, невесело усмехнувшись. — Ты бы отдал мне свою бесчувственность, я бы отдала тебе способность мёрзнуть.

Мы просидели так, тесно прижавшись друг к другу под корнями, добрых полчаса, пока дождь не начал стихать, переходя из сплошной стены в редкую морось. Лада за это время почти перестала дрожать, то ли согревшись под моей рубахой, то ли просто привыкнув к сырости, и в какой-то момент её голова легла мне на плечо — устало, без особого умысла, будто она наконец позволила себе на минуту перестать быть настороже.

Я замер, боясь спугнуть эту минуту неосторожным движением, хотя сам не чувствовал ни тепла её щеки сквозь плащ, ни тяжести её головы, — только видел, как она затихла, и понимал, что для неё это, должно быть, значит больше, чем для меня когда-либо сможет.

— Не шевелись, — прошептала она, не поднимая головы, будто прочитала мои мысли. — Ещё немного. Потом снова пойдём.

— Не шевелюсь.

Мы сидели так, пока дождь совсем не стих, оставив после себя лишь капель с листьев и тяжёлый запах мокрой земли, наполнивший весь лес вокруг. Когда Лада наконец подняла голову и вернула мне рубаху, влажную уже скорее от тепла её тела, чем от дождя, она не сказала ничего о том, что между нами только что произошло, — просто отряхнула платье, поправила сбившуюся холстину на волосах и первой выбралась наружу, туда, где воздух после ливня был свежим настолько, что казался почти сладким.

Я вылез следом, всё ещё чувствуя странное сожаление о том, что минута под корнями закончилась так быстро, и подумал, что если бы у меня осталась хоть капля прежней чувствительности, я бы, наверное, не отдал этот дождь никому ни за какую сделку на свете.

— Тебе нужно обсохнуть, — сказал я, глядя, как она обхватывает себя руками, хотя дождь уже кончился. — По-настоящему, у огня.

— Дым от костра засветло могут заметить с тракта.

— Тогда разведём маленький, в ложбине, где не видно издалека. Лучше так, чем ты свалишься с горячкой к вечеру.

Она посмотрела на меня так, будто хотела возразить по привычке, но, видимо, замёрзла слишком сильно, чтобы спорить всерьёз, и просто кивнула, соглашаясь свернуть в чащу подальше от дороги в поисках места, укрытого от посторонних глаз хотя бы с трёх сторон.

Мы нашли такое место через четверть часа — небольшую ложбину между двумя упавшими стволами, заросшую густым подлеском со всех сторон, кроме одной, — и я развёл костёр настолько маленький, насколько это вообще имело смысл, лишь бы дал хоть какое-то тепло. Лада сняла с себя мокрое платье до нижней рубахи и развесила его сушиться на ветках у огня, а сама завернулась в плащ отца, придвинувшись к пламени так близко, что я невольно напрягся, хотя знал: обжечься об открытый огонь она не даст себе сама.

— Не подходи так близко, — сказал я всё же.

— Знаю свою меру, не бойся. — Она поёжилась, но послушно отодвинулась на полшага. — Просто когда мёрзнешь по-настоящему, кажется, что ближе к огню значит быстрее согреешься. Хотя разум подсказывает обратное.

— Мне в этом вопросе спорить не с чем — что близко, что далеко, роли не играет.

Она фыркнула, и в этот раз это прозвучало почти как настоящий смех, и мы просидели у маленького костра остаток вечера, пока платье не высохло достаточно, чтобы снова его надеть, — а тот тихий момент под корнями старого дерева ни она, ни я так и не упомянули вслух, будто оба молча договорились оставить его там же, где он случился.

Когда стемнело окончательно, мы затушили костёр и двинулись дальше, потому что засиживаться на одном месте дольше необходимого Лада не позволяла себе даже в такую ночь. Идти в темноте было непросто, но ноги у меня всё ещё чувствовали землю под собой достаточно хорошо, чтобы не спотыкаться так часто, как Лада, — а она то и дело задевала те же самые корни и камни, которые я, привыкнув ступать увереннее, забывал называть вслух заранее.

— Смотри под ноги за меня тоже, — сказала она в третий раз, когда чуть не упала на очередном корне. — Раз уж сам ты о них не спотыкаешься, хоть предупреждай, когда видишь их у меня на пути.

— Прости. Забываю, что не всем всё равно, куда ступать.

— Ничего. Я тоже иногда забываю, что тебе не всё равно, только по другой причине.

Мы прошли ещё около часа, прежде чем нашли новое место для настоящего ночлега — на этот раз посуше и подальше от тракта, — и, укладываясь, я поймал себя на мысли, что весь остаток пути до Валина теперь будет измеряться не только пройденными шагами, но и такими вот моментами: минутой под корнями, полусмехом у костра, короткими фразами, которые с каждым днём давались нам обоим всё легче.

Глава 22. Мозоли не врут

На седьмой день после ливня хлеб закончился, а вяленое мясо, купленное ещё у того постоялого двора, превратилось в несколько сухих полосок, которых нам двоим хватило бы едва на один скудный ужин. Лада весь день молчала об этом, но по тому, как она дважды пересчитывала остатки в котомке, я понял, что дело плохо.

— Нужно раздобыть еды, — сказала она наконец вечером, разложив на плаще то немногое, что у нас оставалось. — Ягоды и коренья продержат нас ещё пару дней, не больше. Дальше начнём слабеть, а слабеть нам сейчас нельзя.

— На тракте были повозки с зерном. Может, попробуем купить у кого-нибудь по дороге?

— Купить не на что — денег у нас с воробьиный хвост. — Она невесело усмехнулась. — Разве что вы, кузнецы, умеете как-то договариваться без монеты.

Я задумался над её словами всерьёз, и чем дольше думал, тем яснее понимал, что в них есть здравое зерно. Руки мои помнили ремесло не хуже, чем прежде, — то, чего не чувствовали пальцы, всё ещё умели делать привычные движения, — а любому хутору наверняка бы пригодился человек, способный поправить лемех или наточить косу без похода за десять вёрст к городскому кузнецу.

— Я могу работать руками, — сказал я. — За еду, не за деньги. Если найдём хутор подальше от тракта, где не так пристально следят за слухами о беглянках.

Лада долго смотрела на меня, взвешивая риск, но в конце концов кивнула — выбора у нас всё равно почти не было.

Хутор мы нашли на следующий день ближе к полудню — три бревенчатых дома вокруг общего двора, окружённые полями и редким плетнём, вдалеке от какой-либо дороги крупнее просёлочной. Пожилой хозяин, крепкий ещё мужчина с седой бородой, вышел нам навстречу с вилами в руках и слушать про кузнеца, ищущего работу за еду, не спешил — таких, судя по его лицу, здесь видали и раньше, и не всегда с добрым концом.

— Кузнец, говоришь. — Он смерил меня взглядом с ног до головы. — Покажи руки.

Я протянул ладони, и он взял их в свои, ощупывая мозоли большим пальцем так внимательно, будто проверял подкову на подделку.

— Похоже на правду, — сказал он наконец, отпуская мои руки. — Многие называются кем не следует, лишь бы получить кусок хлеба задаром, но такие мозоли за неделю не натрёшь. Ладно. Есть работа, если и вправду умеешь, что говоришь.

Лада, стоявшая чуть позади, за всё это время не проронила ни слова, и хозяин, бросив на неё короткий взгляд, ничего не спросил — то ли решил, что жена кузнеца его не касается, то ли просто торопился поскорее приступить к делу. Он провёл меня к небольшой кузне на краю двора — закопчённой, с остывшим горном, но вполне пригодной к работе. Я разжёг угли, раздул мехи, и уже через час чинил треснувший лемех плуга, две мотыги и связку затупившихся серпов, оставленных мне в починку соседскими хозяйствами, прослышавшими о заезжем кузнеце быстрее, чем я успел разогреть металл в первый раз.

Работа шла легко — руки помнили каждое движение, даже те, что раньше требовали осторожности из-за жара металла, теперь давались мне без единой мысли о собственной безопасности. Я хватал раскалённое железо чуть увереннее, чем следовало бы здоровому кузнецу, и один раз поймал на себе долгий взгляд хозяйской дочери, девушки лет шестнадцати, — она стояла в дверях дома и следила за каждым ударом молота, приоткрыв рот, будто в глухой деревне давно не видели настоящего кузнеца за работой. Смотрела она, впрочем, скорее на само ремесло, чем на меня самого.

Ближе к полудню на хутор заглянул сосед — молодой мужик с соседнего надела, привёзший точить косу перед сенокосом, — и, пока я работал, разговорился с хозяином о делах в округе.

— Слыхал, у брода опять людей сотника видели, — сказал он, присаживаясь на бревно у кузни. — Второй раз за месяц. Спрашивали про девку какую-то беглую, из-под Ольховки будто бы. Обещают серебра за весть, не поскупятся.

— Мало ли кого спрашивают, — отозвался хозяин, не отрываясь от починки упряжи. — У нас тут отродясь никаких беглянок не видали, окромя коз по весне.

Сосед рассмеялся, и разговор быстро свернул на цены на зерно, но я всё это время старался не отрывать взгляда от косы в руках, чувствуя, как сердце застучало быстрее и тяжелее, чем требовала простая работа молотом. Лада, сидевшая поодаль с шитьём в руках — для виду, лишь бы не сидеть без дела на глазах у чужих людей, — ни разу не подняла головы, но пальцы её на игле двигались чуть медленнее обычного, будто каждое движение теперь требовало отдельного усилия воли.

Сосед просидел с полчаса и ушёл, так и не взглянув в нашу сторону внимательнее, чем того требовала обычная вежливость, а я ещё долго после этого чувствовал, как постепенно отпускает грудь.

К вечеру я закончил всё, что мне принесли, и хозяин, оглядев работу с явным одобрением, вынес нам полный мешок муки, вязку сушёной рыбы и небольшой кусок сала, завёрнутый в тряпицу.

— Хорошая работа, — сказал он, протягивая мешок. — Мог бы остаться на пару дней, я бы нашёл ещё дело.

— Нам нужно дальше, — ответила Лада прежде, чем я успел ответить. — Спасибо за щедрость.

Хозяйская дочь, та самая, что весь день наблюдала за работой из дверей, подошла ко мне, пока я собирал инструменты, и протянула небольшой, грубо выкованный гвоздь — судя по виду, один из первых, что она сама пыталась сделать под присмотром отца.

— Это я сама, — сказала она, слегка смущаясь. — Криво вышло, знаю. Отец говорит, руки у меня не для кузни.

— Не криво, — сказал я, повертев гвоздь в пальцах. — Для первой попытки — очень даже ровно. Держи направление удара, не бей вкось, и через год у тебя будут выходить вещи не хуже моих.

Она просияла так, будто я подарил ей что-то куда более ценное, чем несколько слов ободрения, и убежала обратно в дом, прежде чем отец успел заметить наш разговор.

Хозяин не стал допытываться куда и почему, просто кивнул и вернулся к своим делам, и мы ушли с хутора, когда солнце уже клонилось к закату, унося на себе не только еду на добрую неделю вперёд, но и странное, почти забытое чувство — то самое, что я, кажется, не испытывал с тех самых пор, как покинул кузню в Ольховке: гордость за сделанную своими руками работу.

— Ты хорош в этом, — сказала Лада, когда хутор скрылся за холмом позади нас. — Правда хорош. Я весь день наблюдала краем глаза.

— Единственное, в чём я хоть немного разбираюсь.

— Немало, если это спасло нас от голода на неделю вперёд. — Она перехватила потяжелевшую котомку поудобнее. — Может, кузнец из тебя выйдет получше, чем воин, когда всё это закончится.

— Может быть. Если у меня вообще будет шанс снова стоять у горна, когда всё это закончится.

Она не ответила, только на мгновение сжала мою руку — крепче, чем требовалось для простого одобрения, — и мы пошли дальше, туда, где дорога до Валина, по её словам, растягивалась ещё на добрых шесть дней пути.

Глава 23. Держать удар

Утро выдалось тихим, слишком тихим для леса, где обычно не смолкал птичий гомон. Лада остановилась первой, вслушиваясь в тишину, — я даже не успел понять, что именно её насторожило.

— Тихо, — сказала она, замедляя шаг. — Птицы замолчали. Что-то их спугнуло.

Мы едва успели свернуть за густой ельник, как впереди, там, где наша тропа выходила на небольшую прогалину, раздался стук копыт — не один всадник, а несколько, идущие неторопливой рысью прямо по пути, которым мы шли последние полчаса.

— Ложись, — прошипела Лада, и мы оба рухнули в папоротник у корней старой ели, вжимаясь в землю настолько плотно, насколько это вообще было возможно.

Всадники показались через несколько мгновений — четверо, в тех же тёмных плащах без гербов, что и люди у разорённого капища неделю назад. Они ехали медленно, оглядывая землю по сторонам тропы, и один из них, ехавший впереди, вдруг натянул поводья прямо напротив нашего укрытия.

— Здесь свежие следы, — сказал он, спешиваясь. — Кто-то прошёл недавно, не разберу только, куда свернул дальше — тропа тут вся истоптана.

Сердце моё застучало так, что я испугался, не услышат ли его биение сквозь землю, — глупый, беспочвенный страх, но в тот момент он казался вполне реальным. Лада рядом со мной не дышала, зажмурив глаза, будто это могло сделать нас незаметнее.

Всадник присел на корточки прямо у края прогалины, разглядывая примятую траву, и его взгляд скользнул в сторону нашего ельника — не задержался, но прошёл достаточно близко, чтобы у меня внутри всё оборвалось. Я нащупал в траве рядом с собой камень размером с кулак — просто на случай, если придётся действовать, а не думать.

— Вон там ещё цепочка следов, к реке ведёт, — сказал наконец всадник, указывая рукой в сторону от нашего укрытия. — Едем туда, пока след не остыл.

Он вскочил обратно на коня, и все четверо свернули вбок, приняв за нужный след чей-то чужой — может, оленя, может, случайного путника, оставившего отпечатки на мягкой земле у ручья.

Мы пролежали в папоротнике ещё добрых десять минут после того, как стихли последние отзвуки копыт, прежде чем Лада решилась пошевелиться.

— Обманулись, — сказала она, медленно садясь и стряхивая с волос налипшие листья. — Погнались за чужим следом. Нам повезло.

— Или кто-то ещё сейчас попадёт в переплёт вместо нас.

— Может быть. — Она посмотрела в ту сторону, куда ускакали всадники, и в её лице не было ни капли облегчения, только новая, свежая тревога. — Не думай об этом сейчас. У нас своих бед достаточно.

Я разжал пальцы, всё ещё сжимавшие камень, и только тогда заметил, что ладонь свело судорогой от того, как долго и крепко я его держал.

— Ты бы бросил в него? — спросила Лада, увидев камень.

— Если бы подошёл ближе — да. Не знаю, чем бы это кончилось, но сидеть и ждать, пока меня найдут, я бы не стал.

Она долго молчала, разглядывая меня, прежде чем ответить.

— Раньше, до оврага, ты бы вообще решился на такое? — спросила она наконец.

— Не знаю. Наверное, нет. Раньше я бы просто трясся от страха, надеясь, что пронесёт.

— А теперь?

— А теперь я всё равно трясусь от страха, просто заодно ещё и думаю, что делать, если не пронесёт.

Она невольно улыбнулась, впервые за всё утро, и поднялась на ноги, отряхивая платье от налипшей травы.

— Значит, страх у тебя остался при себе, — сказала она. — Хоть что-то в тебе цело осталось от прежнего.

Мы двинулись дальше в противоположную от всадников сторону, забирая глубже в чащу, чем обычно, и весь оставшийся день я ловил себя на том, что то и дело сжимаю кулак, вспоминая тяжесть камня в ладони, — небольшая, глупая привычка, которая, кажется, останется со мной надолго после сегодняшнего утра.

На привале вечером Лада долго смотрела на меня через костёр, будто взвешивая что-то в уме, прежде чем наконец заговорила.

— Утром тебе повезло, что камень не понадобился, — сказала она. — В следующий раз может не повезти. Если в следующий раз придётся драться по-настоящему, вместо того чтобы прятаться в папоротнике, ты не продержишься и минуты — кулаком по стволу дерева это одно, а живой человек с мечом совсем другое.

— И что ты предлагаешь?

— Учить тебя драться. По-настоящему, не так, как тогда с брёвнами и стволом. — Она подобрала с земли две крепкие палки, примерно с локоть длиной каждая, и одну протянула мне. — Не мечи, конечно, но лучше, чем ничего. Держи вот так.

Она показала стойку — ноги чуть расставлены, палка обеими руками перед собой, — и я неуклюже повторил, чувствуя себя больше похожим на ребёнка, играющего в войну, чем на человека, готовящегося защищать свою жизнь.

— Первое, что тебе нужно понять, — сказала она, вставая напротив меня в такую же стойку, — это что у тебя есть преимущество, которого нет ни у одного обычного бойца. Ты не чувствуешь боли. Значит, можешь идти вперёд там, где любой другой отступил бы, прикрывая рану.

— И это хорошо или плохо?

— Хорошо, если использовать с умом. Плохо, если забудешь, что тело всё равно ломается, даже когда не болит.

Она атаковала первой — медленно, просто показывая движение, — и я неловко парировал, чудом не пропустив палку себе по рёбрам. Следующие полчаса она раз за разом показывала мне простейшие удары и защиты, поправляя стойку, хватку, шаг, — терпеливо, но без всякой мягкости в голосе, когда я ошибался.

— Хуже, чем я думала, — сказала она, останавливаясь передохнуть на середине очередного упражнения. — Но и не так плохо, как могло быть.

Уже под самый конец, когда усталость притупила её осторожность, мне удалось наконец провести удар, который она не успела отбить, — палка скользнула по её предплечью с сухим треском, и Лада отступила на шаг, потирая место удара с лёгким удивлением на лице.

— Вот это уже было по-настоящему, — сказала она, и голос её прозвучал с неожиданной гордостью. — Запомни, как это получилось, и повтори завтра. Один раз — случайность, дважды — уже начало умения. Завтра продолжим, и послезавтра тоже, пока дорога до Валина не кончится.

Я кивнул, разминая гудящие от непривычной нагрузки плечи, и подумал, что список вещей, которым мне предстоит научиться заново или впервые, за последние недели вырос настолько, что скоро мне придётся вести ему отдельный счёт.

Глава 24. Дорога сквозь страх

— Ещё одно, — сказала Лада, останавливаясь на вершине пологого холма и глядя вниз, в распадок между двумя грядами. — Видишь тот замшелый выступ среди елей? Оно самое.

Я вгляделся и действительно различил вдалеке несколько тёмных камней, расставленных полукругом, — почти неотличимых от обычных валунов для того, кто не знал бы, на что смотреть.

— Значит, обходим, — сказал я.

— Обходим. В третий раз за два дня.

Мы свернули с прямого пути и потратили добрых два часа, пробираясь через густой подлесок в обход распадка, — колючий кустарник цеплялся за одежду, а один раз я по колено провалился в скрытую под листвой яму, из которой Лада вытаскивала меня, ругаясь себе под нос на то, что я, по её словам, ходил как слепой щенок, не разбирающий дороги.

К вечеру, когда мы наконец вышли обратно к прежнему направлению, стало ясно, что крюк отнял у нас едва ли не половину дневного перехода.

— Так мы никогда не дойдём до Валина, — сказал я, стряхивая с одежды налипшие листья и грязь. — Если каждое капище будет стоить нам полдня крюка, мы застрянем здесь на месяц.

Лада не ответила сразу, вспоминая дорогу впереди — весь путь до Валина, каждый его поворот, она держала в памяти наизусть.

— Впереди новая беда, — сказала она наконец. — Между нами и следующим безопасным участком тракта — большое капище, старое и хорошо всем известное в округе. Обойти его крюком получится, но крюк выйдет в два дня, не меньше, — там сплошные болота с одной стороны и голые холмы с другой, ни леса, ни укрытия.

— А если не обходить?

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, будто взвешивая, стоит ли вообще озвучивать мысль, которая явно уже сидела у неё в голове.

— Если не обходить, придётся пройти рядом с ним, — сказала она. — Быстро, ночью, не задерживаясь ни на миг больше необходимого. Риск в том, что если кто-то тронет это капище кровью, пока мы ещё в паре вёрст от него, — нас найдут быстрее, чем мы успеем убраться.

— А если никто его не тронет?

— Тогда пройдём мимо, как мимо любого другого приметного места, и никто ничего не узнает.

Я задумался, взвешивая слова так же, как она сама только что взвешивала свою мысль вслух.

— Сколько дней мы выиграем, если пойдём напрямик?

— Три, может, четыре. — Она сжала губы. — Немало, если учесть, сколько дней мы уже потеряли на обходы за последнюю неделю.

— Тогда идём напрямик.

Она вскинула на меня взгляд, явно не ожидав такого быстрого решения.

— Ты понимаешь, чем рискуешь? Если нас там застанут, бежать будет некуда — голые холмы кругом, ни укрытия, ни леса.

— Понимаю. Но два дня крюка через болота — тоже риск, просто другого рода: усталость, голод, возможно, снова какой-нибудь тварью из трясины. Мне кажется, быстрый прямой путь ночью не хуже долгого окольного.

Она долго молчала, обдумывая мои слова, и в какой-то момент на её лице отразилось удивление — похоже, она ждала простого согласия, а услышала целый встречный расчёт.

— Растёшь, — сказала она наконец, и в голосе её не было ни насмешки, ни снисхождения — просто констатация факта. — Хорошо. Идём напрямик, ночью. Но если что-то пойдёт не так, слушаешься меня без вопросов — на споры времени не будет.

Мы дождались темноты, устроившись в неглубокой ложбине в паре вёрст от опасного места, и, когда луна поднялась достаточно высоко, чтобы хоть немного освещать путь, тронулись вперёд — быстрым, почти бегущим шагом, минуя редкие купы деревьев и стараясь держаться низин, где нас было бы труднее заметить издалека.

Капище показалось справа от тропы примерно через час — тёмный круг камней на фоне звёздного неба, тихий и, судя по всему, нетронутый. Мы прошли мимо него на расстоянии в добрых полсотни шагов, не сбавляя темпа, и я всё это время ловил себя на том, что задерживаю дыхание дольше обычного, будто это могло сделать наши шаги тише.

Только когда камни скрылись позади, растворившись в темноте, Лада позволила себе замедлиться и перевести дух.

— Прошли, — сказала она, и в голосе её звучало неприкрытое облегчение. — Три дня выиграли, если не больше.

— Видишь, — сказал я. — Иногда прямой путь оказывается верным.

— Иногда, — согласилась она. — Но не советую привыкать к этой мысли. Сегодня цена риска была — пара часов страха. В следующий раз она может оказаться куда выше.

Мы продолжили путь остаток ночи, останавливаясь только для короткого отдыха, и к рассвету были уже далеко от опасного места — усталые, но живые, и, кажется, чуть ближе к Валину, чем были бы, выбери мы осторожность вместо риска.

На рассвете мы наконец остановились на настоящий отдых — под старым дубом на краю поля, где утреннее солнце уже пробивалось сквозь редкие облака. Лада опустилась на землю, привалившись спиной к стволу, и впервые за всю ночь позволила себе закрыть глаза хотя бы на несколько минут.

— Сколько мы прошли за ночь? — спросил я, садясь рядом.

— Вёрст пятнадцать, если не больше. — Она не открывала глаз, но голос звучал ровно, без прежнего напряжения. — Завтра, если получится держать такой же темп, будем у следующего поворота на карте.

— А там что?

— Там снова тракт, уже ближе к границам земель Владислава. Люди, города, меньше леса для укрытия — и меньше капищ, кстати, тоже: в обжитых землях старые места давно распаханы под поля или растащены на камень для построек.

— Значит, будет проще?

— Будет по-другому, — сказала она, наконец открывая глаза и глядя на меня. — Не знаю, проще ли. Может, там своя опасность, просто пока незнакомая нам.

Она протянула руку и, не говоря больше ни слова, коснулась моего плеча — коротко, будто хотела просто убедиться, что я рядом и цел, прежде чем позволить себе наконец задремать. Я остался сидеть неподвижно, глядя, как утренний свет медленно заливает поле перед нами, и думал о том, что чем ближе мы подходили к Валину, тем яснее становилось: дорога туда меняла нас обоих сильнее, чем любое из капищ, которые мы обходили или пересекали на своём пути.

Глава 25. Оба в розыске

К полудню следующего дня лес наконец расступился, и мы вышли к тракту, о котором Лада говорила накануне, — широкому, наезженному, куда более оживлённому, чем тот, по которому мы шли раньше. Вдалеке, за пологими полями, я впервые за много недель увидел настоящий город: частокол стен, дымы над крышами, шпиль деревянной церкви, возвышающийся над остальными постройками.

— Это уже земли Владислава? — спросил я.

— Их окраина. Дальше вглубь, чем этот город, начинается настоящая власть князя — стражи больше, порядка больше, но и любопытных глаз тоже больше. — Лада остановилась, разглядывая городские стены издалека. — Нам нужно пройти через него или в обход. В обход — крюк на полдня, но безопаснее. Через город — быстрее, но рискованнее.

— Что выберешь на этот раз?

Она не ответила сразу, взвешивая, и я видел, как в ней борются два уже привычных мне голоса: осторожность, которая держала нас в живых все эти недели, и растущее нетерпение, требовавшее поскорее добраться до цели.

— Через город, — сказала она наконец. — Мы не показывались нигде людям с самого хутора, а слухи в городе свежее и точнее, чем на глухих дорогах. Хочу узнать, что говорят о розыске именно здесь.

Мы поправили одежду, насколько это было возможно, — Лада перевязала холстину на волосах чуть иначе, чтобы она выглядела скорее платком, чем повязкой беглянки, а я как мог отряхнул от пыли то, что осталось от моей одежды, — и вошли в город через южные ворота вместе с потоком телег и пеших торговцев, направлявшихся туда же по своим делам. Стражник у ворот скользнул по нам равнодушным взглядом и махнул рукой, пропуская, — таких путников, судя по всему, здесь видели десятками каждый день.

Внутри город оказался куда более людным и шумным, чем я мог представить после стольких недель тишины лесов и полей. Узкие улицы были забиты людьми, торговыми рядами, криками зазывал, и я невольно замедлил шаг, оглядываясь по сторонам, пока Лада не одёрнула меня за рукав.

— Не глазей так, — прошептала она. — Веди себя, будто бывал здесь тысячу раз.

Мы прошли к рыночной площади, где было особенно людно, и Лада, оставив меня стоять у прилавка с горшками, отправилась послушать разговоры торговок у соседних рядов — женщины, как она объяснила, всегда знают больше мужчин о том, что на самом деле происходит в городе. Я остался ждать, разглядывая товары и стараясь выглядеть праздным зевакой, каких на любом рынке было в избытке.

Она вернулась через четверть часа, и по её лицу я сразу понял: вести плохие.

— Что случилось?

— Объявление на площади висит третий день, — сказала она тихо, увлекая меня прочь от прилавков в сторону узкого переулка. — С описанием. Не с именем — имени моего они не знают, — но описание совпадает достаточно точно: рост, возраст, светлые волосы, идёт в паре с высоким тёмноволосым мужчиной.

Сердце у меня оборвалось.

— Значит, нас уже описывают вместе.

— Значит, кто-то видел нас достаточно близко, чтобы дать такое описание Ярополку, — сказала она, и голос её звучал жёстче обычного. — Постоялый двор, хутор, деревня у брода — не знаю, где именно, но след теперь тянется за нами обоими, не только за мной одной.

— Награда большая?

— Достаточная, чтобы соседи начали присматриваться друг к другу с подозрением. — Она стиснула зубы. — Нужно уходить из города сейчас же, пока никто не сложил два и два, глядя на нас самих.

Мы выбрались из города другими воротами, восточными, стараясь идти неспешно и не привлекать внимания, хотя каждый мой шаг теперь казался мне подозрительно громким, а каждый взгляд встречного прохожего — оценивающим. Только оказавшись снова среди полей, вдали от городских стен, я позволил себе выдохнуть.

— Теперь всюду будет так? — спросил я, когда город остался далеко позади. — Каждый город, каждая деревня — с объявлением о нас двоих?

— Возможно. — Лада не смотрела на меня, глядя вперёд на дорогу. — Чем ближе к Валину, тем гуще, наверное, будут расклеены такие объявления, — Владислав правит там напрямую, и Ратибор наверняка убедит его бросить на поиски куда больше сил, чем один сотник с горсткой людей.

— Тогда, может, стоит вообще избегать городов до самого конца?

— Стоило бы. Но еда, вода, новости — иногда без города не обойтись. Придётся выбирать, когда риск оправдан, а когда нет, каждый раз заново.

Мы шли остаток дня молча, и я то и дело ловил себя на мысли, что теперь смотрю на каждого встречного путника с той же настороженностью, с какой прежде смотрел только на явную опасность, — тихое, изматывающее чувство, которое, судя по всему, отныне будет сопровождать нас до самых ворот Валина.

На привале вечером я долго сидел молча, глядя на огонь, пока наконец не решился спросить о том, что мучило меня с самой рыночной площади.

— До меня тебя искали одну, — сказал я. — Теперь ищут нас двоих. Получается, я только усложнил тебе путь.

Лада подняла на меня взгляд, удивлённый моей резкостью.

— Ты о чём?

— О том, что раньше ты могла бы затеряться среди людей одна, ничем не выделяясь, кроме волос. А теперь у тебя всегда рядом высокий тёмноволосый мужчина, которого тоже приметили и запомнили. Я стал частью твоего описания. Частью того, по чему тебя теперь ищут.

Она долго молчала, обдумывая мои слова, прежде чем ответить.

— Может быть, — сказала она наконец. — А может, будь ты не рядом со мной, я бы уже давно попалась — в одиночку мне не пришло бы в голову половину того, что мы придумали вместе за эти недели, и я бы не выжила там, где ты меня вытаскивал. Взвесить, что перевешивает, я не берусь — слишком много всего сразу в обе стороны.

— Утешительный ответ.

— Я не утешаю тебя, — сказала она резко. — Просто говорю как есть. А правда сейчас такая, что удобной её не назовёшь. Если ищешь виноватого — не найдёшь, ни в себе, ни во мне. Виноват тот, кто устроил всю эту охоту, — Ратибор, не мы с тобой.

Я кивнул, хотя тяжесть в груди не исчезла полностью от её слов, — просто немного сдвинулась, оставив место для мысли, что, может быть, она права хотя бы отчасти. Мы просидели у костра ещё долго, оба погружённые в свои раздумья, прежде чем усталость всё-таки пересилила и глаза сами начали закрываться.

Глава 26. Запас удачи

Утром, пока мы собирали нехитрый лагерь, я всё-таки решился спросить о том, что не давало мне покоя со вчерашнего вечера у костра.

— Ты назвала имя вчера. Ратибор. Впервые за всё время.

Лада замерла на мгновение, затягивая узел на котомке, и я понял, что вырвалось это у неё не нарочно.

— Назвала, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Стоило промолчать, но слово вылетело раньше, чем я успела подумать.

— Кто он?

Она выпрямилась и посмотрела на меня долгим взглядом, будто решая, сколько правды я уже заслужил своими вопросами и своей выдержкой за эти недели.

— Волхв, — сказала она наконец. — Был волхвом, если точнее, — из тех, кто когда-то служил старым богам, пока новая вера не вытеснила капища из городов в глушь. Теперь он советник при князе Владиславе. Как из первого превратился во второе — отдельная и, боюсь, грязная история, которой я толком не знаю.

— И он охотится за тобой лично? Не просто по приказу Владислава?

— Лично, — подтвердила она. — Владислав, полагаю, даже не знает толком, зачем его советник так упорно ищет одну беглую девицу из лесной глуши. Или знает, но закрывает глаза, потому что советник ему слишком полезен, чтобы задавать лишние вопросы.

— Чего он хочет от тебя?

Лада отвела взгляд, и в этом жесте было больше ответа, чем в любых словах, которые она могла бы произнести.

— Не сейчас, — сказала она тихо. — Дело не в доверии — тебе я доверяю больше, чем кому-либо за многие годы. Просто сама мысль об этом разговоре пугает меня сильнее, чем весь Ярополк со всеми его людьми вместе взятыми. Дай мне ещё немного времени. Когда придёт срок, я расскажу всё сама, без утайки.

Я кивнул, хотя внутри что-то сжалось от неудовлетворённого любопытства пополам с тревогой, — но давить на неё, видя, чего ей стоило даже это признание, казалось мне сейчас худшим, что я мог сделать.

— Хорошо, — сказал я. — Жду.

Она благодарно тронула моё плечо и первой зашагала вперёд, туда, где тракт снова сливался с полями, ведущими в глубь земель Владислава.

Мы шли весь день без происшествий, минуя редкие деревни на почтительном расстоянии, и к вечеру вышли к развилке, где тракт пересекала другая дорога, а на самом перекрёстке стоял небольшой пост — двое стражников в кольчугах и с алебардами, лениво проверявших проезжающие телеги.

— Застава, — тихо сказала Лада, останавливая меня жестом. — Раньше таких не было на этом пути. Значит, либо Владислав усилил дороги вообще, либо ищут конкретно нас.

— Обойти можно?

— Поля кругом голые, обход займёт весь остаток дня и будет заметнее, чем просто пройти мимо, как обычные путники. — Она поправила холстину на волосах, разгладила складки на платье. — Придётся идти напролом. Веди себя так же, как в городе, — и говорить буду в основном я.

Мы подошли к посту вместе с парой других путников, и стражник, невысокий крепкий мужчина с уставшим лицом, придирчиво оглядел каждого по очереди.

— Куда путь держите? — спросил он, останавливая взгляд на нас.

— В Валин, к брату мужа, — ответила Лада ровным голосом, ничем не выдавая волнения. — Заработка ищем, дома совсем туго стало после неурожая.

— А сам чего молчит? — Стражник кивнул на меня.

— Немой я с рождения, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ниже и грубее обычного. — Жена за двоих говорит, давно привыкла.

Стражник хмыкнул, теряя интерес, и махнул рукой в сторону дороги.

— Проходите. Да поосторожнее там — говорят, у самого Валина неспокойно в последние недели, розыск объявлен на какую-то девицу беглую.

— Наслышаны, — сказала Лада, кивая с должной долей крестьянской озабоченности. — Будем осторожны.

Мы прошли мимо поста, не оглядываясь, и только когда застава скрылась за поворотом, я позволил себе выдохнуть.

— Немой? — переспросил я шёпотом. — Серьёзно?

— Первое, что пришло в голову. — Она едва заметно улыбнулась краем губ. — Зато сработало, и тебе не пришлось врать голосом — самое сложное в таких разговорах.

— Буду знать на будущее. Немой кузнец, ищущий работу в Валине.

— Может даже пригодиться ещё не раз. — Она снова посерьёзнела, глядя вперёд на дорогу. — Судя по этой заставе, дальше будет только строже. Готовься к тому, что подобных разговоров у нас впереди ещё много.

Ближе к вечеру дорога вывела нас к небольшой часовне на перекрёстке — свежесрубленной, с новым крестом над крышей, — где босой бородатый мужчина в простой холщовой рясе что-то громко проповедовал десятку собравшихся крестьян, воздев руки к небу.

— ...ибо старые идолы немы и слепы, братья и сёстры, а истинный бог видит и слышит каждого из нас, где бы мы ни были! — донеслось до нас, пока мы проходили мимо на почтительном расстоянии. — Кто ещё держится за капища и рощи, тот держится за прах и пепел!

Лада заметно напряглась при этих словах, хотя лицо её осталось спокойным, и ускорила шаг, уводя нас дальше по дороге.

— Такое часто слышишь? — спросил я, когда часовня скрылась позади.

— Всё чаще с каждым годом, — сказала она, не оборачиваясь. — Новая вера растёт, старая отступает — так было и в моей Бродовке, так, наверное, и везде. Ирония в том, что как раз в такие моменты, когда все дружно называют старых богов прахом, кто-то вроде Ратибора находит способ доказать, что прах ещё дышит.

— Ты про капища?

— Про капища, про меня, про всё, что осталось от старого мира и чему не место в новом, по мнению таких проповедников. — Она невесело усмехнулась. — Забавно быть живым свидетельством того, что вымирающая вера, оказывается, ещё способна на что-то настоящее.

Я промолчал, обдумывая её слова, и мы прошли ещё немного молча, прежде чем она заговорила снова, уже тише.

— Не думай, что я презираю новую веру, — сказала она. — Люди вправе верить, во что хотят. Просто устала быть чьим-то доказательством в споре, который начался задолго до моего рождения.

Мы продолжили путь, и я ещё долго слышал за спиной затихающий голос проповедника, разносящийся над полями, — слова о свете и истине, за которыми, судя по всему, для Лады скрывалась только новая форма той же самой охоты.

К ночи мы встали лагерем в неглубоком овраге у ручья, достаточно далеко от дороги, чтобы не бояться случайных прохожих. Лада разожгла костёр молча, всё ещё думая о чём-то своём, и только когда огонь как следует разгорелся, она наконец заговорила снова — но уже о другом, будто нарочно уводя разговор подальше от проповедника и его слов.

— Завтра к полудню должны выйти к реке, — сказала она, разворачивая остатки вяленой рыбы с хутора. — Оттуда до Валина, если верить тому, что я помню, останется дня три-четыре пути, не больше.

— Скоро, значит.

— Скоро, — согласилась она, и в её голосе смешались усталость и что-то похожее на облегчение. — Хотя, признаться, я до сих пор не до конца представляю, что мы будем делать, когда доберёмся. Одно дело — идти туда, другое — оказаться у самых стен и решать, как войти внутрь незамеченными.

— Разберёмся по дороге. Пока получалось.

Она посмотрела на меня с лёгкой, усталой улыбкой.

— Получалось, — согласилась она. — Твоими молитвами и моей осторожностью. Будем надеяться, что запас удачи у нас ещё не иссяк.

Мы поели в молчании, и вскоре после этого Лада уснула первой, а я остался сидеть у костра, глядя на пламя и думая о завтрашней реке, о Валине за ней и о том разговоре про Ратибора, который она обещала мне однажды, но не сегодня.

Глава 27. Другой берег

К полудню, как Лада и обещала накануне, лес расступился, и перед нами открылась широкая, неспешно текущая река — куда шире всех, что нам попадались раньше, с пологими берегами и переправой в виде большого деревянного парома, привязанного канатом к обоим берегам.

Лада остановилась, разглядывая реку, и я заметил, как что-то дрогнуло в её лице.

— Похожа на твою? — спросил я тихо. — Ту, у которой ты выросла?

— Похожа, — сказала она, не сразу. — Не так широка, но течение такое же спокойное с виду и такое же обманчивое на самом деле. Отец бы, наверное, сразу определил, где здесь мели, а где ямы, — я только вижу воду и не могу сказать про неё почти ничего.

Мы спустились к переправе, где паромщик — жилистый пожилой мужчина с обветренным лицом — как раз принимал плату с крестьянина, переправлявшего телегу с сеном. Лада расплатилась двумя мелкими монетами из наших скудных остатков, и мы поднялись на паром вместе с ещё тремя путниками, направлявшимися, судя по разговору, куда-то дальше вглубь земель Владислава.

Паромщик оттолкнулся длинным шестом от берега, и паром медленно двинулся через реку, покачиваясь на слабом течении. Лада стояла у борта, глядя на воду, и я видел, что мысли её сейчас далеко отсюда — где-то на другом берегу другой реки, много вёрст и много лет тому назад.

На середине реки паром вдруг заметно замедлился, а затем и вовсе почти остановился, зацепившись, судя по всему, за что-то под водой.

— Опять эта коряга, — проворчал паромщик, налегая на шест. — Каждую весну течением натаскивает всякий мусор, а я потом счищай.

Он попытался столкнуть паром резким толчком, но шест соскользнул, и паромщик едва не свалился в воду — я успел подхватить его за плечо прежде, чем он потерял равновесие окончательно.

— Благодарю, — выдохнул он, восстанавливая опору. — Руки уже не те, что раньше, а помощников нанять не на что при нынешних податях.

— Давайте я, — сказал я, забирая у него шест. — Покажите только, куда толкать.

Паромщик, поколебавшись, кивнул и указал направление, и я, упёршись шестом в илистое дно, навалился всем весом, — руки мои, не чувствующие ни натуги, ни боли в стёртых ладонях, вложили в толчок куда больше силы, чем требовалось обычному человеку, и паром рывком сдвинулся с места, освобождаясь от коряги.

— Силён, — уважительно заметил паромщик, забирая шест обратно. — Кузнец, поди?

— Кузнец, — подтвердил я, вспоминая, что назвался так же на хуторе неделю назад.

Остаток переправы прошёл спокойно, и когда паром наконец причалил к противоположному берегу, паромщик, прощаясь, махнул нам вслед с искренней благодарностью в голосе, так и не заподозрив в нас ничего, кроме пары усталых путников.

Мы отошли от переправы на достаточное расстояние, прежде чем Лада наконец заговорила снова — тихо, с грустью в голосе.

— Ты напомнил мне отца, когда взялся за шест, — сказала она. — Он точно так же упирался в дно, когда лодку сносило течением, — с той же уверенностью, будто река ему что-то должна.

— Скучаешь по нему?

— Скучаю. — Она помолчала, глядя себе под ноги. — Не знаю, жив ли он ещё. С того дня, как я убежала из Бродовки, у меня не было ни единой весточки оттуда, и я сама не решалась узнавать, — боялась, что любой мой вопрос кому-нибудь наведёт беду на его дом.

— Может, после всего этого сможешь вернуться и узнать сама.

— Может быть. — Она грустно улыбнулась. — Если после всего этого вообще останется, куда возвращаться, и кому.

Мы шли дальше молча, и я то и дело замечал, как она украдкой оглядывается на реку позади нас, — будто прощалась с отцом заново.

К вечеру, устроившись на привал в редком перелеске у дороги, Лада наконец заговорила о том, что до сих пор откладывала.

— Пора решить, как мы войдём в Валин, — сказала она, раскладывая на земле два прутика, обозначающих, судя по всему, городские ворота. — Город большой, ворот несколько, стража у каждых. С объявлениями о розыске нам нельзя просто прийти и попроситься внутрь, как в прошлый раз.

— Что предлагаешь?

— В Валине через седмицу начинается торговый съезд — раз в год туда стекаются купцы со всей округи, и город на это время открывает ворота почти без досмотра, лишь бы не задерживать поток телег. Если рассчитать путь верно, мы войдём вместе с этой толпой, никем не замеченные среди сотен таких же приезжих.

— А если не успеем к съезду?

— Тогда придётся идти обычным путём, через стражу, с той же байкой про немого мужа и работу для кузнеца. Рискованнее, но не смертельно, если повезёт так же, как на заставе. — Она подобрала прутики и бросила их в костёр. — Постараюсь рассчитать шаг так, чтобы мы пришли аккурат к съезду. Три-четыре дня пути у нас в запасе, должны успеть.

— А дальше, внутри города? Что будем делать там?

— Дальше — искать способ подобраться ближе к тем, кто знает правду о Ратиборе и о том, что он готовит, не привлекая к себе внимания самого Ратибора. — Она невесело усмехнулась. — Признаюсь честно: дальше городских ворот я пока не строила планов. Слишком много неизвестных, чтобы загадывать наперёд.

— Разберёмся, когда дойдём, — сказал я, вспоминая, что говорил почти то же самое у костра прошлым вечером.

— Разберёмся, — согласилась она, и голос её на этот раз звучал спокойнее, чем весь день. — Как всегда в последнее время.

Наутро, едва мы вышли на дорогу, позади послышался скрип множества колёс — целый обоз телег, гружёных мешками и тюками, тянулся следом за нами в ту же сторону. Лада замедлила шаг, вглядываясь.

— Купцы, — сказала она. — И судя по количеству телег, едут не на ближний рынок. Может, как раз на съезд в Валин.

— Пристроимся к ним?

— Пристроимся, если возьмут. — Она поправила холстину на волосах и первой шагнула навстречу приближающемуся обозу.

Старший возчик, дородный мужчина в добротном кафтане, ехавший на передней телеге, придержал лошадь, когда Лада окликнула его с обочины.

— Не подвезёте пару вёрст, добрый человек? — спросила она, придав голосу самую просительную интонацию, на какую была способна. — Идём в Валин же, к съезду, а ноги уже гудят от долгой дороги.

Возчик окинул нас оценивающим взглядом — двух потрёпанных путников, ничем не примечательных на вид, — и, видимо, решил, что вреда от такой попутчицы не будет.

— Садитесь на заднюю телегу, к мешкам с зерном, — сказал он. — Только не жаловаться, если растрясёт на кочках, — телега простая, не для нежных седоков.

Мы забрались на указанную телегу, среди тюков и мешков, и обоз неспешно покатился дальше, увеличивая наш дневной путь без малейшего усилия с нашей стороны. Лада откинулась на мешок и впервые за много дней позволила себе искренне, устало улыбнуться.

— Вот и часть удачи из моего запаса, — сказала она тихо, чтобы не услышали возчики впереди. — Значит, ещё не весь вышел.

Глава 28. Кузнец без клещей

Обоз тянулся по тракту неспешно, двенадцать телег цепочкой, и впереди на первой восседал дородный возчик, которого остальные окликали Гордеем. К вечеру нас перестали замечать: двое попутчиков на задней телеге больше никого не удивляли.

На дневной стоянке, пока лошадей поили у ручья, на пятой телеге с сухим хрустом лопнул железный обод колеса. Возчики сбились вокруг, ругаясь вполголоса, и кто-то уже прикидывал, что до ближайшей кузни полдня пути назад.

Я подошёл и присел у колеса. Обод разошёлся по старому шву, который не выдержал тяжести груза.

— Стянуть можно, — сказал я. — Нужен большой огонь, молот и наковальня.

Гордей посмотрел на меня с недоверием, но тут же оживился.

— Кузнец, что ли?

— Кузнец.

— Так чего же молчал! — Он хлопнул себя по бедру. — Брусок железный в третьей телеге, возим на такой случай. Клещи и молот там же.

Через полчаса на обочине гудел костёр, в который я подбросил столько сухих веток, сколько нашлось, а концы разлома лежали в углях и наливались вишнёвым цветом. Возчики стояли кругом и молчали. Лада сидела на облучке чужой телеги, теребя край платка, и не сводила глаз с огня.

Когда железо раскалилось, я вытащил концы клещами и сложил их внахлёст на бруске. Первый удар молота лёг чисто, второй тоже. На третьем старые разболтанные клещи разошлись, и раскалённый обод пошёл вниз, прямо на ногу вороного мерина, привязанного у соседней телеги.

Я поймал его голой ладонью.

Запахло палёной кожей, и я не сразу сообразил, что это моя рука. Я осторожно уложил обод обратно на брусок и только потом посмотрел на ладонь: кожа на ней побелела, вздулась и лопнула, а по пальцам стекала сукровица.

Боли не было. Не было вообще ничего, только запах и удивлённые лица вокруг.

— Да у тебя ж рука!.. — выдохнул молодой приказчик, стоявший ближе всех.

Лада уже подходила к нам. Она перехватила моё запястье, повернула ладонь к свету и так побледнела, что я испугался, как бы она не выдала нас обоих.

— С малолетства у горна, — сказала она громко, чтобы слышали все. — Ладони как подошвы, никакого жара не чует. Сто раз ему говорила, что так и без руки останется, а он всё своё.

— Экое диво! — присвистнул приказчик.

— Счастливчик, — покачал головой Гордей. — Мне бы такие руки, я бы в кузню без клещей ходил.

Обод я дотянул левой, а правую Лада сразу замотала мокрой тряпицей, приказав не шевелить. Когда колесо снова стояло на оси и Гордей, обойдя его дважды, довольно хлопнул по спице, вокруг уже гудели одобрительные голоса. Старший возчик подошёл ко мне и протянул тяжёлую ладонь.

— Выручил, парень. Вечером за общим костром ты и жена твоя — мои гости.

Каша с салом и луком оказалась густой, а лавки возле костра широкими, и нас усадили между двумя седыми купцами, дымившими трубками. Разговор шёл о ценах на зерно, о том, сколько дерут за постой в Валине, и о том, что в городе нынче не протолкнуться.

— Стражи вдвое против обычного, — рассказывал молодой приказчик, которого звали Жданом, размахивая ложкой. — У каждых ворот по десятку, всех обыскивают. Девицу какую-то ищут, беглую, с белыми волосами...

Лада, сидевшая рядом, спокойно подула на кашу.

— ...так теперь, говорят, все бабы платки до бровей повязали, чтобы за неё не приняли! — Ждан расхохотался. — Вот как у вашей хозяюшки, добрый человек, — платок славный, ни волоска не видать.

Кто-то хмыкнул. Ложка у губ Лады на миг замерла, но лицо осталось прежним.

— Замужней бабе не к лицу косы казать, — сказала она, поднимая глаза с усмешкой. — Да и от пыли на тракте иначе не спасёшься.

Купцы захохотали, Ждан покраснел до ушей и замахал руками, что ничего дурного не имел в виду, а седой купец слева хлопнул его по спине так, что тот поперхнулся кашей.

— Девки девками, — проворчал другой, тот, что справа, ворошивший угли палкой. — А в Валине шепчутся о другом. Князев советник, что при нём как тень, по ночам камни возит в детинец. Старые, замшелые, с капищ каких-то. Возчики сказывали: у ворот их не досматривают, велено пропускать. Зачем ему столько камня, спрашивается?

— Не наше дело, Тихон, — отозвался Гордей, зачерпывая кашу. — Наше дело товар продать.

— Оно так. — Тихон вздохнул. — Только к Коляде князь всех горожан на площадь велел звать, на великое действо, вроде. Народ у нас так просто не собирают.

Я взглянул на Ладу. Она сидела не шелохнувшись, глядя в миску, и пальцы её, державшие ложку, побелели у ногтей. Никто, кроме меня, этого не заметил.

Ночью, когда обоз затих, а возчики разошлись по телегам, Лада села рядом со мной на мешки, развернула тряпицу и долго рассматривала ладонь при свете догорающего костра.

— Сколько раз я тебе говорила, — сказала она тихо, — раз не болит, это ещё не значит, что цело.

— Обод падал на коня.

— Знаю. Поэтому и не ругаюсь как следует. — Она нахмурилась. — Пальцы согни.

Я сжал пальцы в кулак, и под ожогом натянулась кожа.

— Сгибаются.

— Значит, жилы целы. Повезло. — Она достала из-за пазухи глиняный горшочек, который Гордей передал нам после ужина. — Мазь для лошадиных ран. До чего дожили: человека лошадиной мазью лечу.

Она намазала ладонь густой пахучей массой и туго перебинтовала чистой тряпицей, действуя быстро и точно, как делала это уже много раз за последние недели. Потом ещё немного подержала мою забинтованную ладонь в своих, глядя на неё.

— Ты слышал про Коляду, — сказала она наконец.

— Слышал. Князь собирает на неё весь город.

— До неё меньше двух месяцев. — Она говорила ровно, не поднимая глаз. — Всё, что мне нужно сделать, я должна успеть до этого дня. После него искать меня станет незачем. Или некого.

— Что случится на Коляду?

— Не сегодня. — Лада покачала головой. — Но я обещаю тебе: до ворот Валина ты узнаешь всё. Ты уже заслужил это много раз, а я всё откладываю, потому что...

Она замолчала, не договорив, и отпустила мою руку.

— Спи, — сказала она. — Завтра ещё день пути.

Она легла на мешки, отвернувшись, и вскоре её дыхание стало ровным. Я лёг рядом и долго смотрел на забинтованную ладонь. Боли в ней не было, и от этого повязка казалась надетой на чужую руку.

Наутро Гордей сам подошёл к нашей телеге, оглядел мою перевязанную руку и хмыкнул.

— Молотом ты пока не поработаешь. — Он почесал бороду. — Вот что, парень. До Валина нам ещё несколько дней пути, а в городе у меня при постоялом дворе есть место для своих. Езжайте с нами до самого съезда. К обозам стража у ворот придирается меньше, чем к одиночкам, а меня там знают в лицо.

— Мы будем рады, добрый человек, — ответила Лада за нас обоих.

Гордей кивнул и пошёл к голове обоза. Телеги тронулись одна за другой, и колесо, которое я вчера стянул, ни разу не скрипнуло.

Глава 29. Откровение

К исходу дня обоз выбрался на длинный пологий холм, и Гордей, шедший впереди, остановил лошадь. Телеги встали одна за другой, возчики потянулись к гребню, и я пошёл вместе со всеми.

Внизу, в широкой долине, где река делала петлю, лежал Валин. Стены из белого тесаного камня тянулись двумя кольцами, за вторым теснились крыши, а над ними на холме поднимался детинец с несколькими башнями. В сумерках на стенах один за другим зажигались факелы.

— Завтра к полудню будем у ворот, — сказал Гордей, ни к кому не обращаясь. — Переночуем здесь. Лошадям надо отдохнуть перед городом.

Возчики разбрелись по стоянке. Лада осталась рядом со мной на гребне и долго смотрела на башни детинца. Потом сказала тихо, не поворачивая головы:

— Пойдём. Я обещала.

За гребнем, там, где кончались телеги и костры, рос одинокий берёзовый ствол, кривой, с оборванной корой. Лада обошла его кругом, вглядываясь в траву, и только после этого кивнула.

— Камней нет, кругов нет, земля обычная. Здесь можно.

Она села на землю, обхватив колени, и я сел напротив. Отсюда город был виден целиком, вместе с огнями. За спиной на стоянке ржали лошади и звякала посуда.

— Помнишь, что я сказала тебе у оврага, когда ты порезал руку? — спросила она.

— «Значит, всё-таки согласился».

— Я тогда знала, что произошло, а ты нет. Расскажу с начала, сначала про меня, потом про тебя. Только не перебивай, иначе я собьюсь и не доскажу.

Я кивнул.

— Меня назвали Ладой не случайно. — Она смотрела на свои руки. — В нашем роду по матери в каждом поколении рождается одна девочка, и её всегда называют так. Это повелось с тех времён, когда новая вера только шла по этим землям, а капища начали пустеть. Волхвы решили, что не дадут старым богам исчезнуть совсем. Камни ломали и растаскивали, и каждый камень держал свою долю силы. Одну богиню они успели спрятать. Её зовут Лада. Она связывает: мужа с женой, село с землёй, весну с урожаем, человека с домом. Её силу собрали в один осколок и заперли в кровь одной девочки из нашего рода, чтобы осколок нельзя было ни сжечь, ни растащить. С тех пор он передаётся от матери к дочери.

— Ты носишь в себе богиню, — сказал я.

— Осколок. — Она поморщилась. — Спящий. Пока капища стоят, они держат замок. Мать пела мне над колыбелью, и я думала, что это просто старые песни. Это тоже были замки. Слова, которыми её укладывали спать.

— Ты звала кого-то во сне, — сказал я. — В сторожке, в первую ночь. По имени, которого я ни разу не слышал.

— Её. — Лада едва заметно кивнула. — У неё есть старое имя, мать шептала его над колыбелью, и вслух в этих краях его давно никто не произносит. Не проси, не скажу. Пока оно молчит, оно держит крепче.

Она помолчала, подбирая слова.

— В Бродовке на холме за околицей стояло маленькое капище. К нему ходили бабки, носили хлеб. Однажды приехали люди в тёмных плащах, разломали камни и уехали. Ничего не украли, просто разломали. В ту же ночь во мне что-то проснулось.

— Что?

— Она. — Лада положила ладонь на грудь, под ключицей. — Я вдруг начала слышать реку. Нет, шум был обычный, но я понимала, чего река хочет. Вода поднялась выше берега, хотя дождей не было, а у меня светились руки, и отец разбудил меня, потому что в комнате стало светло. Наутро у нашей лодки стояла первая тварь. Они идут на то, что просыпается. Отец посадил меня в лодку, сунул узел с хлебом и сказал: вниз по реке, никому ничего не рассказывай, имени не называй. Сам остался на берегу.

— Потом они ломали капища вслед за мной. Одно за другим, куда бы я ни пришла. Каждый разбитый камень как сорванная печать на замке: чем их больше, тем громче она во мне и тем легче меня найти. Те, кто читает камни кровью, видят по ним, где я проходила, даже если я ничего не касалась.

— Ратибор, — сказал я.

— Он был волхвом, одним из тех, кто держал замок. Знал, как он устроен и как его снять. Как он потом стал советником при князе, я не знаю. — Голос у неё стал глухим. — Владислав готовится к войне. Пока она только тлеет, но дружины уже собирают по всем княжествам. Ратибор хочет отдать князю то, что во мне. Лада связывает людей, а силу, которую можно вынуть и направить, можно повернуть так, чтобы люди любили того, кто ею владеет. Все: дружинники, города, соседние князья. Они будут открывать ворота, класть мечи и думать, что решили это сами.

Я долго молчал.

— И для этого нужна ты.

— Нужна кровь, в которой она заперта. Вынуть осколок можно только в самую долгую ночь, когда между старым годом и новым открыта дверь. На Коляду. — Она посмотрела на город. — Камни, которые он возит в детинец, складывают в новое капище, и обряд сделают на них. Про то, что бывает с тем, у кого вынимают осколок, никто не рассказывал.

Внизу над стенами горели факелы, и один из них, на дальней башне, вспыхнул ярче остальных и снова притих.

— А овраг? — спросил я наконец.

Лада сжала колени крепче.

— Овраг — это то, что я боялась сказать тебе больше всего. — Она заговорила медленнее. — Там тоже было капище, маленькое, забытое. Я лежала рядом с ним, и осколок уже проснулся. Ты встал передо мной на колени и сказал вслух: «Заберите что хотите». Ты сказал это ей, хотя не знал. Она отвечает, когда просят вслух у камня. Так отвечали старые боги, и плата у них всегда своя.

— Она взяла у меня боль.

— Она взяла то, что оказалось ближе. Твою способность чувствовать. Сначала боль, потом тепло и холод, а сейчас, я вижу, уходит и остальное, понемногу. — У неё дрогнул голос. — Я могла закричать, чтобы ты замолчал. Лежала с вывернутой ногой и не успела. В Бродовке говорили, что старые сделки не бывают навсегда: боги берут, но и возвращают. Мать говорила, что взятое возвращается тем же путём, каким ушло. Как это понимать, я не знаю.

Я смотрел на забинтованную ладонь. Все эти недели я думал, что расплатился за собственную глупость: полез с голыми руками к тому, чего не понимал. Легче от её слов не стало. Тяжелее тоже. Просто у того, что со мной случилось, появился порядок.

— Почему ты не сказала в первый день? — спросил я.

— Ты бы ушёл.

— Остался бы.

— Тогда возненавидел бы меня. — Она подняла глаза. — И был бы прав.

— Слова были мои, — сказал я. — Никто не тянул меня за язык. Ты лежала с вывернутой ногой, на нас шла тварь. Я и сейчас сказал бы то же самое.

Лада молчала долго. Потом протянула руку и взяла мою забинтованную ладонь. Я не чувствовал её пальцев, но видел, как они сжались вокруг моих, и этого хватало.

— Что нужно сделать, чтобы обряд не состоялся? — спросил я.

— Не знаю. — Она не отпускала мою руку. — Камни в детинце. Если разрушить то, что он строит, обряд будет не на чем делать. Но пробраться в детинец... Я шла в Валин посмотреть, что он собрал. Плана у меня нет.

— Значит, будем смотреть вместе.

Со стоянки донёсся голос Гордея, звавшего всех к ужину. Мы поднялись, и Лада, не выпуская моей руки, пошла впереди, вниз по склону, к огням обоза.

Глава 30. Валин

К утру дорога к Валину запрудилась телегами. Обоз Гордея влился в общий поток за полторы версты до города и дальше двигался шагом, зажатый между чужими возами, груженными бочками, тюками, клетями с птицей и мешками. Кто-то шёл рядом, придерживая упряжь, кто-то ехал верхом, а над всей этой вереницей висела пыль, гомон и запах навоза. Съезд начался.

Городские стены вблизи оказались выше, чем с холма. Белый камень поднимался над дорогой сплошной стеной, и в ней, между двумя приземистыми башнями, чернел проём ворот, узкий для такой толпы. Над ним висело полотнище с княжеским знаком.

Я сидел на мешках рядом с Ладой и смотрел на хвост очереди, растянувшийся до самых ворот. Она сидела прямая, с натянутым на лоб платком, и вдруг положила ладонь мне на колено.

— Не поворачивайся, — сказала она вполголоса. — У левой башни, на земле, где стража. Трое в тёмных плащах.

Я всё равно повернулся, только медленно, будто разглядывая башню целиком. Под левой башней, чуть в стороне от стражников с алебардами, стояли трое и смотрели на очередь. Плащи на них были такие же, как у тех, что искали нас на просеке. Одного из них я узнал: он был среди тех, кто гнался за нами через кусты, когда мы уходили от Ярополка.

— Они меня знают, — сказал я.

— Знают. — Лада уже сползла вниз с мешков и раздвигала их, освобождая место. — Ложись. Между мешками, головой к борту. Быстро, пока Гордей не смотрит.

Мы залезли в узкую щель между двумя рядами мешков, и Лада натянула сверху ещё один, тяжёлый, пахнувший мукой. В щели было темно, тесно и душно. Я лежал на боку, лицом к доскам борта, и слышал, как над головой скрипят колёса и переговариваются возчики. Лада прижалась спиной к моей груди и вцепилась в мой рукав.

Телега дёрнулась и остановилась.

— Куда? — рявкнул кто-то над головой. — Кто такие?

— Гордей, торговый человек, на съезд, — отозвался Гордей. — Пятнадцатый год езжу. Спроси у десятника, он меня знает.

— Что везёте?

— Зерно, ткани. Всё по описи.

— Проверим.

Что-то тяжёлое стукнуло о доски. Возчики в голос заспорили, что чужие пики ломают мешки, но кто-то грубо оборвал их, и по мешкам вдоль телеги пошли толчки. Стражник ходил вдоль борта и тыкал пикой сквозь мешковину, слева, справа, потом прямо над нами. Лада не дышала.

Пика вошла в мешок над моей головой, прошла сквозь зерно и вошла мне в бок, под рёбра, наискось. Я не почувствовал ничего. Я увидел только, как у Лады расширились глаза, и она изо всех сил сжала мой рукав, чтобы я не шевельнулся.

Пика ушла назад и снова вошла в другой мешок, дальше.

— Зерно, — буркнул стражник наконец. — Проезжай.

Телега тронулась. Мы лежали, не двигаясь, пока скрип колёс не сменился гулким эхом под сводом, потом ровным грохотом по камню, и только тогда Лада отпустила мой рукав.

— Мирон, — прошептала она. — Бок.

Я потрогал рубаху на боку. Она промокла, и на пальцах осталась тёмная кровь.

— Много?

— Не знаю. — Она уже расстёгивала на мне куртку и прижимала к боку ком ткани, оторванный от собственного подола. — Держи. Прижми сильнее и не шевелись.

Телега остановилась во дворе, огороженном высоким забором. Возчики загремели, разгружая, и через несколько мгновений над нами откинули мешок. Гордей заглянул в щель, нахмурился и присвистнул.

— Вы что там, спали?

— Плохо ему, — сказала Лада, не отрывая руки от моего бока. — Ожог лопнул, лихорадит. Я положила его в тёмное, чтоб солнце не било.

— Эх ты, — покачал головой Гордей. — Я ж говорил, руку берегите. Ничего, пошли, у меня на втором этаже каморка есть, тёплая. Лекарь у нас поблизости живёт, если надо.

— Не надо лекаря, — быстро сказала Лада. — Я сама справлюсь.

Гордей посмотрел на неё внимательнее, чем нужно, но только пожал плечами.

Постоялый двор стоял на Рыбной улице, у самой реки, и пах сыростью, дымом и вяленой рыбой. Каморка под крышей оказалась узкой, с одним окном и лавкой у стены. Лада уложила меня на лавку, вымыла рану принесённой водой и долго рассматривала её при свете, шевеля губами.

— Неглубоко, — сказала она наконец. — Пика скользнула по ребру и прошла мимо кишок. Если бы на палец правее...

Она принялась перевязывать меня чистой тряпицей, которую выпросила у хозяйки.

— Ты не вскрикнул, — сказала она, затягивая узел. — Не шевельнулся. Стража стояла в двух шагах.

— Я ничего не почувствовал.

— Знаю. Иначе нас бы уже вели в детинец.

— Значит, и от этого бывает польза.

— Не надо, — тихо сказала Лада. — Не называй это пользой.

Я не ответил, а она села на пол у лавки, спиной к стене, и обхватила колени. За окном стемнело. По улице ещё тянулись телеги, кричали разносчики, из соседнего трактира несло жареным луком.

Потом сквозь окно донёсся глухой стук, далёкий, ровный, тяжёлый, как будто кто-то бил по камню деревянной колотушкой. Я приподнялся на локте.

— Слышишь? — спросила Лада.

— Слышу.

Стук шёл с той стороны, где над крышами темнел на холме детинец. Он не прекращался, ровными ударами, один за другим, и в промежутках между ними слышался далёкий скрип: волокли что-то тяжёлое.

— Ночью работают, — сказала Лада. — Камни укладывают.

— Значит, это они.

— Они.

Она не сказала больше ничего. Мы долго слушали стук, доносившийся сквозь окно, пока он не смолк, а потом я услышал, как Лада встала, задула свечу и легла на пол у двери, накрывшись плащом. Я лежал на лавке с перевязанным боком и смотрел в потолок, где по балкам пробегали отсветы факелов с улицы.

Наутро рана не кровила. Лада сменила повязку, осмотрела края и кивнула, а Гордей, встретив нас в общей зале, отдал мне свою старую шапку с отворотами и велел натянуть её до бровей, чтобы волос не было видно.

Мы вышли на Рыбную и по крутому переулку поднялись к торговой площади. Здесь было очень тесно. Пахло калёным железом, копчёной рыбой и мокрой шерстью, купцы перекрикивали друг друга, а над рядами колыхались подвешенные на шестах цветные полотнища. Лада шла впереди и держала меня за рукав, протискиваясь между спинами.

Дорога к детинцу уходила от площади вверх, мимо высоких каменных домов, и на ней стояла двойная цепь стражи. Мы остановились у края площади, там, где толпа немного редела, и стали смотреть.

По дороге к воротам детинца ползла вереница возов, запряжённых волами. Телеги были накрыты рогожей и увязаны верёвками, а рядом шли возчики в одинаковых серых кафтанах, не глядя по сторонам. Одну из телег качнуло на камне, верёвка ослабла, и рогожа сползла на угол.

Под ней лежали камни. Серые, замшелые, такие крупные, что поднять любой из них могли бы только несколько человек. На боку одного, обращённом к нам, тянулись три глубокие борозды, а посередине была выбита чашечка, какую делают для хлеба и мёда.

Лада остановилась так резко, что я едва не наткнулся на неё.

— Этот стоял у нас на холме, — сказала она глухо. — Бабки клали в чашечку хлеб. Я сидела на нём в детстве.

Возчик соскочил с телеги, ругаясь, и накинул рогожу обратно, затянул верёвку. Вереница тронулась дальше и по одной втянулась в ворота детинца.

Я взял Ладу за локоть. Она смотрела на ворота, которые закрывались за последним возом.

— Значит, наш холм уже здесь, — сказала она.

— Значит, мы знаем, где он строит своё капище.

Глава 31. Кузнец по ту сторону стены

Мы всё ещё стояли на краю площади, где толпа редела, и смотрели на ворота детинца, за которыми исчез воз с бродовским камнем. Лада молчала. Я держал её за локоть и не знал, надо ли отпустить, а она не отнимала руку, и от этого мне казалось, что отпускать не стоит.

Позади нас, на помосте, поставленном у подножия детинцевой дороги, человек в добротной шапке зычно выкликал что-то, размахивая берестяным свитком. Я не сразу разобрал слова: голос тонул в гомоне рядов, в скрипе телег, в блеянии овец, которых гнали к скотному ряду.

— ...княжеские работы до самой Коляды! Кузнецам, каменотёсам, плотникам, подёнщикам! Плата двойная, стол и ночлег от князя! Набор завтра на рассвете во дворе у Малых ворот!

Лада вздрогнула, будто её окликнули по имени, и потянула меня прочь с площади. Мы шли быстро, почти бегом, сквозь толпу, которая расступалась неохотно, и только когда свернули в переулок и остановились под глухой стеной какого-то амбара, она наконец выпустила мой рукав.

— Даже не думай, — сказала она.

— Я ничего не сказал.

— Ты подумал.

Я прислонился к стене, придерживая рукой повязку на боку. В переулке пахло сырой рогожей и конским навозом. Где-то за амбаром переругивались двое торговцев, деля место, и их брань долетала сюда глухо, как через воду.

— Там, где камни, нужны руки, — сказал я. — Скобы, засовы, цепи. Кузнецу открыт вход, а тебе нет. Ищут высокого тёмноволосого мужчину рядом с женщиной, и без тебя я один из тысячи таких на съезде.

— Тебя знают в лицо. Ты видел сам, у ворот.

— Знали мужика в дорожной пыли и без шапки. Я за эти недели оброс щетиной, она меняет лицо сильнее любой шапки. А в детинце меня никто не станет разглядывать: там будут сотни рабочих, и каждому дадут одинаковую рубаху.

Лада смотрела на меня долго, и я видел, как у неё двигаются желваки.

— Ты ранен, — сказала она.

— Рана не кровит.

— А если тебя заденет по-настоящему, ты и не поймёшь.

— Тогда буду осматривать себя каждый вечер, как ты меня.

Она отвернулась и стиснула кулаки. Мимо по переулку прогромыхала телега с бочонками, и мы молчали, пока она не проехала.

— Ты хочешь идти туда один, — сказала Лада. — А я не смогу тебя вытащить, если что-то случится. Я даже не буду знать, что случилось. Ты уйдёшь за стену, и я буду сидеть в каморке и слушать, как стучат молотки.

— Ты уже вытащила меня из-под мешков.

— Это не одно и то же.

— Нет, — согласился я. — Но у нас нет другого входа. Ты сама сказала, что плана нет.

Она опять промолчала, и на этот раз так долго, что я успел пересчитать бревна в стене амбара, все девять, и заметил, что нижнее подгнило и просело. Я успел подумать, что за все недели пути мы расставались самое большее на то время, что она собирала хворост, а я ходил к воде. Мысль была неприятная, и я отогнал её.

— Мне страшно, — сказала Лада наконец, глядя куда-то в стену. — Когда рогожа сползла и я увидела камень с нашего холма, у меня заныло вот тут. — Она приложила пальцы под ключицу. — Не сильно, но я почувствовала их. Как шум за стеной, когда там кто-то говорит и слов не разобрать. Они знают, что я рядом. И тебя я отправлю туда, где их сотни.

— Меня они не слышат.

— Не слышат. — Она усмехнулась одним углом рта. — Но ты уйдёшь туда и не поймёшь, если что-то пойдёт не так. Это меня и пугает.

Я не стал спорить. Потом она выдохнула сквозь зубы и разжала кулаки.

— Хорошо. Но у нас будет уговор. Как только поймёшь, что дело плохо, уходишь. Без геройства, просто уходишь.

— Уйду.

— Врёшь.

— Может быть. — Я попытался улыбнуться. — Но постараюсь.

Гордей нашёл нас вечером в общей зале постоялого двора, когда мы доедали холодную кашу за дальним столом. Он сел напротив, отставив кружку, и слушал, не перебивая, как я рассказываю о наборе на княжеские работы.

— Двойная плата, — повторил он, когда я закончил. — Это хорошо. Зима впереди, а у тебя жена. — Он посмотрел на Ладу. — Комнату за вами держу, платить будете, когда получишь первое жалованье. Хозяйка возражать не станет, я с ней сговорюсь. Только береги себя, парень. На княжеских работах спрос строгий.

— Буду беречь, — сказал я.

Когда Гордей ушёл, Лада положила ложку и долго смотрела на ободок миски.

— Он хороший человек, — сказала она. — И он всё это время думает, что я твоя жена.

— Он думает, что ты моя жена, потому что ты сама так сказала.

— Знаю. — Она подняла глаза. — Пойдём наверх. Мне нужно тебя кое-чему научить.

В каморке под крышей она зажгла свечу, усадила меня на лавку и села напротив, обхватив колени.

— Слушай внимательно, — сказала она. — Это важнее любых скоб. Ты будешь работать рядом с камнями, там, где Ратибор и его люди читают их кровью. Помнишь того, у поляны, с ножом?

— Помню.

— Кровь оставляет след. У камня, у которого ты порезался, твоя кровь остаётся там, и любой, кто умеет спрашивать, узнает, кто здесь был. Если такую кровь найдут и прочтут, они выйдут на тебя, а через тебя выйдут на меня. — Она сжала мою забинтованную ладонь, осторожно, чтобы не задеть ожог. — Ты не чувствуешь порезов. Поэтому любой порез, любую царапину нужно замечать глазами. Как только увидишь на себе кровь, сразу зажимай ладонью или тряпицей, пока капля не упала на землю рядом с камнем. Понял?

— Понял.

— Второе. Никогда не прикасайся к камням просто так, без нужды, и особенно к тому, что в центре. Даже если рабочие трогают, даже если Милован велит. Я не знаю, что они с тобой сделают, если ты его тронешь. Может, ничего. Может, они запомнят тебя.

— Третье?

— Считай. Сколько камней в круге, какие с бороздами, какие с чашечками, какой самый большой. Кто стоит на страже и когда стража меняется. Кто приходит к камням ночью и кто днём. — Она перевела дыхание. — Ты не должен делать ничего лишнего, просто смотри. Всё остальное я придумаю, когда буду знать, что там и как.

— Хорошо.

— И последнее. — Она посмотрела на меня и вдруг замолчала, и я увидел, как ей трудно сказать. — Возвращайся. Что бы ты там ни увидел, возвращайся.

Слова были простые, но я не знал, что на них сказать. Я кивнул, и ей этого хватило.

Мы не спали почти всю ночь. Лада сменила мне повязку на боку, осмотрела края раны при свече и сказала, что заживает чисто. Потом мы долго сидели на лавке, плечом к плечу, слушая, как за окном затихает город. Стук из детинца не смолкал до глубокой ночи, ровный, тяжёлый, и когда наконец затих, я вдруг ясно услышал в наступившей тишине её дыхание.

На рассвете мы вышли на площадь. Небо только светлело, торговцы ещё расставляли лотки, и по дороге к Малым воротам детинца тянулась вереница людей в серых рубахах, с инструментом на плечах. Кузнецы держали в руках молоты и клещи, каменотёсы несли долота в мешках, плотники топоры. Люди шли молча. Лада остановилась у последнего дома, перед самой стражей.

— Дальше я не могу, — сказала она тихо. — Слушай меня. В канун каждой седмицы, когда звонят к вечерне, я буду ждать тебя на мосту через реку, у третьей опоры. Если работников в этот день выпускают из детинца, придёшь.

— А если не выпустят?

— Тогда буду ждать в следующую. — Она достала из-за пазухи чистую тряпицу и горшочек с мазью, которую дал нам Гордей, и сунула мне за пояс. — Перевязывай сам. Смотри на кожу.

— Знаю.

— И береги руки. Не хватай железо, как на ободе.

— Не буду.

Она протянула руку и на миг коснулась моей щеки. Я увидел, как её пальцы легли на щетину, но не почувствовал ничего, и подумал, что отдал бы многое за то, чтобы почувствовать хотя бы это. Я не сразу смог посмотреть ей в глаза.

— Иди, — сказала Лада.

Я пошёл. Не оглядывался: знал, что если оглянусь, вернусь.

Двор у Малых ворот оказался просторным, вымощенным щебнем, с высокой стеной и кузницей в углу. Пятьдесят человек, не меньше, стояли в очереди к столу, за которым сидел писец с чернильницей и десятник в кожаном фартуке. Каждому давали короткий вопрос и короткий приказ: налево, направо, в кузницу, к плотницким козлам.

Я встал в хвост очереди и опустил голову. Впереди переминался с ноги на ногу молодой каменотёс, совсем мальчишка, с долотом за поясом и таким бледным лицом, что я решил было, что он болен. Позади кашлял старый плотник, сплёвывая на щебень. Никто ни с кем не разговаривал, и в этой тишине было слышно только, как скребёт по бумаге перо писца.

Мальчишку взяли сразу и отправили налево. Старого плотника забраковали: десятник посмотрел на его руки, покачал головой и сказал, что для княжеских работ нужны те, кто не дрожит. Старик постоял, сжимая топор, потом молча ушёл к воротам.

Меня вызвали, когда солнце уже поднялось над стеной.

— Откуда? — спросил десятник, не поднимая глаз от списка.

— Из Бортного.

— Что умеешь?

— Всё, что из железа. Скобы, засовы, ободья, цепи.

— Скобы. — Десятник поднял голову и оглядел меня с ног до головы. Он был высокий, сухой, с жёстким лицом и светлыми глазами, которые не мигали. Я подумал, что на такого человека нельзя смотреть слишком долго, и перевёл взгляд на стол. — Мастер Милован смотрит кузнецов сам. Иди в кузню.

В кузне у стены горели два горна, стояли две наковальни, и на каждой лежало по куску железа. Пахло углём, окалиной и луком. Милован оказался низким, широкоплечим стариком с седой бородой, заплетённой в косичку. Он сидел на бочонке и ел луковицу целиком, как яблоко.

— Скобу «ласточкин хвост», — сказал он, не вставая. — Чтоб два камня держала. Плавь, куй, я смотрю.

Я разжёг горн, раздул мехи и положил железо в угли. Забинтованная ладонь мешала, и я обхватил молот левой рукой, а правой, как мог, направлял клещи. Хват был неудобный, но руки помнили дело. Жара я не чувствовал, как не чувствовал его на хуторе и у обода, поэтому смотрел на цвет: сначала тёмно-красный, потом вишнёвый, потом яркий, почти оранжевый. Когда железо налилось нужным цветом, я вытянул его на наковальню и начал бить: сперва по концам, потом по середине, гнул, осаживал, снова гнул. Искры летели мне на рукав и на щёку, я видел, как одна прожгла в рубахе дырку, и стряхнул её тыльной стороной ладони.

Милован смотрел молча. Когда скоба остыла, он взял её, повертел, сунул в щель между двумя камнями, лежавшими у стены, и попробовал вырвать. Скоба не шелохнулась.

— Ровно, — сказал он. — Что с рукой?

— Ожог. Обод стягивал в дороге.

— Клещи разошлись?

— Разошлись.

— И ты схватил голой?

— Схватил.

Милован посмотрел на мою ладонь, потом на моё лицо и прожевал луковицу.

— С малолетства у горна, поди, — сказал он. — Есть такие. Огонь их не берёт.

— Есть.

— Тогда тебе повезло, парень. Работа у нас без рукавиц. — Он вытащил из мешка деревянную бирку с выжженным знаком и бросил мне. Я поймал её левой рукой. — Будешь ковать скобы и цепи. Жить при кузне, за Малыми воротами. Выход из детинца один день в седмицу, на вечерню, и то, если работа стоит. Что увидишь, никому не расскажешь. Кто болтает про княжеские работы, тот лишается языка. Понял?

— Понял.

— Тогда бери молот. Сегодня же и начнёшь.

Милован, вытирая руки о фартук, сам повёл меня через двор к узкой калитке в глубине. Мы прошли через тёмный проход, где пахло сырым камнем и где на стене висели на крючьях цепи, и вышли на свет.

За калиткой открылся внутренний двор детинца — просторный, открытый, совсем не похожий на тесный передний двор у кузницы. Вдоль стен тянулись склады, сараи и длинные бараки для рабочих, у одного из них на верёвке сушились серые рубахи. Со стен смотрели стражники, и я насчитал шестерых на одной только северной стороне, а потом понял, что считать их бесполезно.

Посередине двора возвышался холм, насыпанный из щебня и глины, а на нём, кольцом, лежали камни. Их было много — пересчитать все с первого взгляда не получилось: серые, замшелые, с бороздами и выбитыми чашечками, точно такие же, как те, что мы обходили всю дорогу. Многие ещё стояли на волокушах, другие уже лежали на земле, и рабочие в серых рубахах выкладывали из них круг, подгоняя камень к камню. Молоты стучали ровно, в такт друг другу.

Посередине круга стоял человек. Высокий, в длинном тёмном облачении без гербов. Он стоял спиной ко мне и держал ладонь на самом большом камне, положив её на выбитую чашечку, и не шевелился. Камень был серый, замшелый, с тремя глубокими бороздами на боку, обращённом ко мне.

Я узнал его. Он лежал на телеге, когда с него сползла рогожа. Лада сидела на нём в детстве.

Милован, шедший рядом, снял шапку и склонил седую голову. Я сделал то же самое и опустил глаза, пока не услышал, как затихли молоты по всему двору. В наступившей тишине я слышал только собственное дыхание и тонкий звон в ушах, какой бывает, когда очень долго держишь голову склонённой.

Человек у камня так и не обернулся.

Глава 32. Первая вылазка

Барак для кузнецов стоял третьим от кузницы, длинный, низкий, с рядом лежанок вдоль обеих стен и очагом посередине, который топили сырыми дровами, отчего в воздухе вечно висел горький дым. Меня определили на дальнюю лежанку, у самой стены, рядом с бочкой для воды. Соседи меня не разглядывали: усталость после смены была такой, что люди валились и засыпали, не разговаривая.

Работа началась с рассвета и продолжалась дотемна. Скобы, петли, засовы для новых сараев, цепи для волокуш — Милован раздавал заказы коротко, не тратя слов, и я ковал одно за другим, пока плечи не начинали гудеть тупой, ровной усталостью — боли в них по-прежнему не было. К полудню я уже знал по звуку, какой из горнов у стены прогорает быстрее, а какой держит жар дольше.

Двор с камнями был виден из кузни через открытые ворота, если встать чуть правее наковальни. Я приноровился делать это, не поднимая головы слишком явно: брал заготовку, разворачивался якобы для удобства, а сам за то время, что нёс её к горну, успевал окинуть взглядом круг.

К вечеру первого дня я насчитал в круге двадцать три камня, из них семь с выбитыми чашечками и трое с бороздами, похожими на ту, что была на бродовском. Стража у ворот детинца менялась дважды: в полдень и на закате, каждый раз по шесть человек. Человек в тёмном облачении, которого рабочие называли между собой просто волхвом, не понижая голоса, но и не повышая, за весь день не подошёл к камням ни разу — я решил, что видел его только утром, у центрального камня, и больше не видел.

Вечером, когда Милован объявил конец работы, я вымыл руки в бочке у входа и сел на своей лежанке, привалившись спиной к бревенчатой стене. Рядом со мной опустился один из кузнецов постарше, невысокий жилистый мужик с обожжённой до блеска левой рукой, которого остальные звали Услад.

— Первый день всегда тяжелее всего, — сказал он, разминая плечо. — Дальше втянешься. Я тут третий месяц кряду.

— Третий месяц? — переспросил я. — Думал, набор идёт только на съезд.

— Набор идёт постоянно, парень. Съезд — это так, для лишних рук, каменотёсов да плотников. А кузнецов, кто хорошо кует, оставляют. — Услад понизил голос, хотя рядом никто особо не слушал. — Платят исправно, кормят сытно, а что не выпускают лишний раз — так это, если разобраться, не самая большая беда. Хуже там, за оврагом.

Он кивнул подбородком в сторону дальней стены двора, туда, где начинался спуск к реке.

— Что там? — спросил я.

— Слыхал, будто раньше там стояла обычная кузня, для всего детинца. А как затеяли эту стройку с камнями, кузню перенесли, а на её месте что-то ещё роют. Ночами, когда все спят. Я сам не видел, врать не буду, но двое из моих, кто там неподалёку работал, месяц назад пропали. Сказали — перевели на другую стройку, в другой конец города. Может, и правда перевели.

— А может?

Услад пожал плечами и не ответил, только зевнул так широко, что хрустнула челюсть.

— Ты сам молод, силён, руки золотые — таких берегут. Об остальном не думай, целее будешь. — Он поднялся, кряхтя. — Спи давай. Подниматься чуть свет.

Он отошёл к своей лежанке, а я ещё долго лежал, глядя в закопчённый потолок, и думал о рве за стеной. Может, он и правда не имел отношения к камням. Может, был их продолжением — и тогда искать стоило именно там, ради чего я сюда и пришёл.

На третий день Милован послал меня с грузом готовых скоб прямо к строящемуся кругу — прежде это делал десятник, но десятник охромел, оступившись на щебне, и работу временно раскидали по кузнецам.

Я нёс мешок со скобами через двор, стараясь идти обычным шагом и не таращиться по сторонам. Круг вблизи оказался огромным — издалека это не чувствовалось: камни стояли плотно, почти впритык, и между двумя из них, ещё не скреплённых, зияла щель шириной в ладонь. Рабочий, руководивший укладкой, крикнул мне нести мешок к самому центру — туда, где уже закрепляли скобами два соседних камня возле большого, бродовского.

Идти пришлось мимо него. Я старался не смотреть, но взгляд сам скользнул по чашечке, выбитой посередине, — и я увидел на дне тёмное пятно, засохшее, неровное, будто туда что-то лили не один раз.

Нога зацепилась за выступ щебня. Я не почувствовал, как оступился, — увидел только, что мешок дёрнулся в руках, и одна из скоб вывалилась, звякнув о камень рядом с чашечкой.

Работавшие рядом обернулись. Кто-то присвистнул, кто-то беззлобно выругался на неуклюжего новичка. Я быстро наклонился, поднял скобу, отступил от камня на шаг больше, чем нужно, и только потом снова взялся за мешок.

— Смотри под ноги, кузнец, — буркнул старший рабочий, не отрываясь от своей скобы. — Здесь не булыжник, здесь работа Ратиборова, за порчу вычтут из платы.

— Не повторится, — сказал я и заставил себя больше не глядеть на чашечку, пока не донёс оставшиеся скобы до места.

К вечерне на третий день работников и правда выпустили за ворота — тех, чья седмица истекла, — и я вышел с толпой каменотёсов и плотников, щурясь от непривычно яркого закатного света после трёх дней в тени стен.

Лада стояла у третьей опоры моста, там, где обещала, закутанная в платок до самых бровей, и когда я подошёл, она не бросилась ко мне, только крепко, до боли в пальцах, которую я всё равно не почувствовал бы, вцепилась в мой рукав и долго молчала, будто проверяя рукой то, что не могла проверить взглядом издалека.

— Живой, — сказала она наконец, отпуская рукав. — Целый?

— Целый. Ничего нового.

Она кивнула, но взгляд её ещё раз пробежал по мне сверху вниз, задержавшись на боку, где раньше была рана, и только после этого она позволила себе привалиться спиной к перилам.

Я рассказал ей всё, что видел за эти дни, — про Услада, про овраг за стеной, про тёмное пятно в чашечке центрального камня. Она слушала, не перебивая, глядя то на меня, то на воду, и я видел, как с каждой новой подробностью у неё темнеет лицо.

— Пятно в чашечке — это кровь, много раз пролитая в одно место, — сказала она наконец. — Не одна жертва. Много. — Голос у неё звучал ровно, но я видел, как крепко она держится за перила моста. — А овраг за стеной — это плохо. Очень плохо, если там действительно что-то роют помимо этого круга.

— Что там может быть?

— Не знаю. — Она покачала головой. — Но выясню. И ты выясни, если получится, только осторожно — тех двоих, что пропали, могло не перевести никуда.

Мы стояли молча, пока вечерний звон не стих над рекой, и она первой отступила от перил, напоминая, что мне пора возвращаться, пока не закрыли ворота.

Глава 33. Свет из-под земли

На пятый день Милован разбудил меня среди ночи, потряся за плечо.

— Вставай, кузнец. Решётку на отводном колодце сорвало, десятник послал чинить сейчас, пока вода не подмыла край. Возьми клещи и пару скоб покрепче.

Я оделся в темноте, взял инструмент и пошёл за Милованом через спящий двор. Бараки стояли тёмными глыбами, только у главных ворот горел одинокий факел, и стражник там клевал носом, привалившись к стене. Милован довёл меня до угла, за которым начинался спуск к реке, и остановился.

— Дальше сам. Колодец у самой стены рва, увидишь решётку — она там одна такая. Я ждать не буду, мне ещё двух молодых будить на утреннюю плавку. Управишься — стукни в дверь барака условным стуком, два и один, я услышу.

Он ушёл, а я остался один на границе освещённого двора и темноты. Ров, о котором говорил Услад, начинался шагах в тридцати — неглубокая с виду впадина, заросшая бурьяном по краю, а дальше, там, где земля уходила вниз резче, виднелся слабый, ровный свет, будто исходящий прямо из-под земли, — не похожий на пламя факела.

Колодец нашёлся быстро — низкая каменная кладка с решёткой, действительно перекошенной, одним углом просевшей в землю. Я присел, ощупал крепления, и пока руки сами делали привычную работу — выправить, приладить скобу, стянуть, — я не отрывал взгляда от того света внизу, за краем рва.

Спуск оказался пологим, укреплённым старыми досками, будто им пользовались часто. Я подошёл к краю, держась в тени бурьяна, и заглянул вниз.

Сверху ров казался обычной впадиной, но на деле оказался настоящим котлованом, укреплённым по стенам бревенчатым срубом. На дне горело несколько плошек с маслом, а между ними стояли, ровными рядами, каменные плиты поменьше тех, что укладывали в круге наверху, — на каждой лежало что-то, укрытое рогожей. Двое рабочих в таких же серых рубахах, что и у меня, ходили между плитами медленно, останавливаясь у каждой, будто сверяли по счёту.

Один из них откинул рогожу с ближайшей плиты, чтобы поправить лежавшее под ней, и у меня внутри всё оборвалось: под рогожей лежал человек. Не мёртвый — грудь его мерно поднималась и опускалась, — но неподвижный, с закрытыми глазами, и кожа на открытых местах отливала нездоровой серой бледностью, будто из него что-то долго и терпеливо вытягивали.

Я насчитал плит одиннадцать. На скольких из них лежали люди, разглядеть снизу не получалось, но не все были пусты.

Рабочий внизу поправил рогожу и обернулся, и я отпрянул от края, вжимаясь спиной в бурьян, — сердце колотилось так, что я боялся, не услышат ли его снизу сквозь землю. Голосов не было, только шорох рогожи и тихий скрип половиц, а потом снова тишина.

Я отполз от края на четвереньках, поднялся уже за первыми кустами и, стараясь не бежать, вернулся к решётке. Руки дрожали крупно, и скоба выпала дважды, прежде чем легла на место.

Обратный путь через двор дался мне ещё тяжелее самого спуска. Я шёл вдоль стены, держась ближе к теням, и как раз огибал угол кузницы, когда навстречу, из-за приоткрытой калитки внутреннего двора, вышел человек в длинном тёмном облачении.

Я узнал его сразу — по осанке, по тому, как он держал руки сцепленными за спиной. Расстояние между нами было шагов десять, не больше, и деться было некуда: справа стена, слева открытое пространство до самых бараков.

Он остановился. Посмотрел на меня — не пристально, скорее мельком, как смотрят на предмет, оказавшийся не на своём месте, — и я увидел его лицо в свете дальнего факела: немолодое, сухое, с глубокими залысинами и глазами настолько светлыми, что в полумраке они казались почти белыми.

— Ты чей? — спросил он тихим, ровным голосом, в котором не было ни угрозы, ни особого интереса.

— Кузнеца Милована, батюшка, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал сонно и глупо, как у человека, только что вставшего с постели ради чужой прихоти. — Решётку на колодце чинил, десятник послал.

Он смотрел на меня ещё мгновение, и это мгновение растянулось так, что я успел вспомнить каждое слово Лады про камни и кровь, про то, что нельзя касаться, нельзя привлекать внимания, — а сам стоял и не мог отвести взгляд от его светлых немигающих глаз — они держали меня на месте крепче собственного страха.

— Иди спать, — сказал он наконец и пошёл дальше, не оглядываясь, в сторону круга камней.

Я не сдвинулся с места, пока его шаги не стихли совсем, а потом дошёл до барака, постучал условным стуком — два и один — и, когда Милован впустил меня и запер дверь, лёг на свою лежанку, не раздеваясь. Руки всё ещё дрожали, и я долго лежал, глядя в темноту и слушая собственное дыхание, которое почему-то никак не хотело выравниваться.

В канун следующей седмицы, на мосту у третьей опоры, я рассказал Ладе всё по порядку — про ров, про плиты, про Ратибора у калитки. Она слушала молча, ни разу не перебив, — только пальцы её, вцепившиеся в перила, побелели задолго до того, как я договорил.

— Живые люди, — повторила она, когда я закончил. — На плитах, под рогожей. Ты уверен, что живые?

— Грудь двигалась. У всех, кого я разглядел.

Она отвернулась к воде, и какое-то время молчала, будто собирая в голове что-то, что никак не хотело складываться.

— Я слышала о таком, — сказала она наконец, тихо. — Сама не видела ни разу, знаю только по обрывкам чужих рассказов. Волхвы умели забирать у человека не только кровь. Дыхание, сон, тепло — то, чем живёт тело, но что нельзя пощупать руками. Забирали медленно, по капле, и складывали куда-то ещё, как воду в кувшин.

— Значит, копят про запас, — сказал я, и мне не понравилось, как буднично это прозвучало у меня самого, будто речь шла о зерне в амбаре.

— Может быть. — Лада сжала перила ещё крепче. — А может, они просто копят силу для чего-то другого, а тебя приберегли отдельно, для главного. Не знаю. Знаю только, что одиннадцать плит — это одиннадцать жизней, которые Ратибор держит про запас, будто дрова на зиму, и это хуже всего, что я себе представляла.

— Мы можем их вытащить?

— Не сейчас. — Она посмотрела на меня, и в этом взгляде была та же тяжесть, что и в её голосе. — Если мы сунемся туда раньше времени и провалимся, некому будет вытаскивать ни их, ни тебя. Запомни число. Запомни, где вход. Придёт срок — вернёмся за каждым.

Я кивнул, хотя понимал, что теперь буду думать об этих одиннадцати не меньше, чем о самой Коляде.

Глава 34. Слабое место

Милован объявил новость утром, пока раздавал заказы на день, — коротко, без предисловий, как он объявлял всё.

— Завтра к кругу пришлют человека проверять кровь. У всех, кто там работает последние две седмицы. Порезы, ссадины, цыпки на руках — всё осмотрят. Кто напорол палец о собственный молот, пусть перевяжет заранее и не лезет под пристальный взгляд без нужды.

— Проверять зачем? — спросил один из молодых кузнецов, ковавших рядом.

— Не наше дело зачем. — Милован не поднял головы от списка. — Наше дело — чтобы к утру у каждого руки были чистые, а раны — старые и заживающие. Свежей крови не должно быть ни у кого.

Я промолчал и весь остаток разговора смотрел на свою забинтованную ладонь так, будто впервые её увидел. Ожог давно затянулся коркой, но корка местами трескалась при работе, и вчера вечером я заметил на бинте бурое пятнышко — маленькое, едва заметное, но свежее.

Весь день я держал руку так, чтобы поменьше нагружать, но работа сама себя не делала: Милован дал заказ на дюжину скоб для последнего участка круга, и к полудню корка на ладони треснула снова, на этот раз глубже. Боли не было — только лёгкое сопротивление кожи под тканью, когда я в очередной раз сжал молот, — и, повернув руку, я увидел, что бинт потемнел свежим пятном насквозь.

Дело было как раз у самого круга — Милован послал меня относить готовые скобы туда же, где я уже был неделю назад, — и я стоял в двух шагах от того самого камня с тремя бороздами, когда заметил кровь.

Первым порывом было зажать рану ладонью, как учила Лада, но вторая рука была занята мешком, а бросить его на щебень привлекло бы куда больше внимания, чем сама царапина, оставшаяся бы незамеченной. Я быстро прижал раненую руку к боку, спрятав кисть в складках рукава, и постоял так мгновение, оглядываясь, не смотрит ли кто.

Рабочий рядом возился со скобой, не поднимая головы. Стражник у дальней стены зевал, разглядывая небо. Никто не смотрел в мою сторону.

Я опустил мешок медленно, одной рукой, стараясь не оставить след на щебне, и, только отойдя от круга на добрый десяток шагов, позволил себе стянуть с руки бинт целиком и осмотреть рану уже вдалеке, за углом сарая. Кровило несильно — несколько капель, уже подсыхающих, — но я всё равно оторвал чистый лоскут от исподней рубахи и перемотал ладонь заново, туго, так, чтобы корка больше не трескалась хотя бы до завтра.

Вечером, вернувшись в барак, я долго лежал без сна, вспоминая, не осталось ли всё-таки капли крови там, у камня, — на щебне, на краю мешка, где угодно, где её мог бы заметить чужой глаз и задать вопрос, на который у меня не нашлось бы хорошего ответа.

Проверяющий пришёл на следующее утро, ещё до завтрака, — невысокий сухой человек в сером кафтане, которого никто из кузнецов прежде не видел. Нас построили во дворе в ряд, и он проходил вдоль строя медленно, беря каждого за руки и оборачивая их ладонями вверх, ощупывая пальцы один за другим.

Я стоял третьим от края и слушал, как он приближается: тишина, шаги, короткое «давай руки», снова тишина. Когда очередь дошла до меня, я протянул обе ладони, стараясь, чтобы движение вышло таким же безразличным, как у всех до меня.

Проверяющий взял мою правую руку, повернул её, провёл пальцем по свежей повязке.

— Что тут?

— Ожог, — сказал я. — Обод в дороге стягивал, до этой работы ещё. Мастер Милован может подтвердить.

Он размотал бинт до половины, увидел затянувшуюся корку без свежей крови — я перевязал руку туго и заново прямо перед выходом, стараясь не потревожить края, — хмыкнул и замотал повязку обратно тем же движением.

— Старое. — Он шагнул к следующему в строю, даже не взглянув мне в лицо.

Я выдохнул только тогда, когда он отошёл на три человека дальше, и весь остаток проверки простоял, разглядывая щебень под ногами, пока во дворе снова не разрешили расходиться на работу.

На мосту у третьей опоры, когда пришёл срок, я рассказал Ладе и про проверку крови, и про треснувшую корку, и про то, как чудом успел спрятать руку прежде, чем кто-то заметил.

— Показывай, — сказала она сразу, без предисловий, и, когда я размотал новую повязку, долго рассматривала рану при последнем свете дня. — Заживает. Тонкий шрам останется, но заживает чисто. Больше ты у камня не окажешься, я поговорю с Милованом через торговку с рынка, которая носит ему вести из города, — пусть переведёт тебя подальше от круга хоть на седмицу.

— А проверка крови?

— Значит, обошлось. — Она перевязала мне руку заново, своими руками, туже и аккуратнее, чем я сам смог бы. — Мне тоже есть что рассказать. Помнишь, я говорила, что попробую найти кого-то, кто знает больше моего про такие обряды?

— Помню.

— Нашла. Не человека — записи. У книжника на торговой улице, того, что торгует старыми свитками из разорённых монастырей и капищ, среди хлама нашлась пергаментная тетрадь, переписанная лет сто назад с ещё более старой книги волхвов. Я не всё разобрала, буквы старые, слова путаные, но одно поняла точно: обряд, который затевает Ратибор, требует не только камней и крови. Ему нужен ещё и голос — тот, кто произнесёт имя вслух в нужный миг, стоя внутри круга. Без этого камни просто камни.

— Чей голос?

— Не знаю. Может, его собственный. Может, кого-то ещё, кого он готовит для этого отдельно. — Она задумчиво посмотрела в сторону детинца, где над стеной уже темнело вечернее небо. — Но если верно то, что я прочитала, у обряда есть слабое место, которого не было у старой сделки в овраге: имя должен произнести кто-то живой, стоя внутри круга, в нужную ночь. Если этого человека не будет в круге в нужный миг — обряд не состоится, сколько бы крови ни было пролито заранее.

Я почувствовал, как во мне что-то сдвинулось. До сих пор все дни в детинце были ожиданием неизбежного, а теперь у меня появилась надежда.

— Значит, нужно узнать, кто должен произнести имя, и не дать ему войти в круг в ту ночь.

— Значит, нужно. — Лада кивнула, и в глазах у неё загорелся азарт человека, впервые с начала этого разговора разглядевшего трещину в казавшейся сплошной стене. — Теперь у нас есть хотя бы за что зацепиться, кроме голого страха.

Вечерний звон над рекой стих, и она отступила от перил первой, как делала это каждый раз, — знак, что мне пора обратно за стену, пока не заперли ворота. Я пошёл к детинцу, и рядом со страхом перед завтрашним днём в голове теперь держался и настоящий план — первый за много недель.

Глава 35. Юноша из пристройки

Торговка, о которой говорила Лада, оказалась дородной женщиной с корзиной сушёной рыбы, которая приходила к воротам детинца дважды в седмицу и всегда находила минуту переброситься с Милованом парой слов, пока стража проверяла её товар. Через два дня после проверки крови Милован подозвал меня сам, без объяснений, и велел с завтрашнего утра перейти с круга на конюшенный двор — чинить упряжь, оковывать колёса телег, подковывать лошадей.

— Десятник сказал, у тебя рука после проверки заживает плохо, пыль от щебня ей вредит, — сказал он, не глядя на меня, и я понял, что это Ладины слова, переданные через торговку и обёрнутые в подходящую ложь.

Конюшенный двор находился ближе к главным воротам, дальше от круга камней, но зато у самой стены, отделявшей внутренний двор от той части детинца, где жил сам Ратибор со своими людьми — длинного каменного строения с узкими окнами, которое рабочие называли между собой просто теремом. Работая там, я мог наконец следить за самим теремом: кто входит и кто выходит, какие телеги подъезжают к его крыльцу, кто из стражи охраняет вход, — у горна такого обзора не было и в помине.

На третий день на новом месте я заметил юношу — совсем молодого, лет пятнадцати-шестнадцати, в длинной серой рясе, не похожей на одежду ни рабочих, ни стражи. Его вывели из терема двое людей в тёмных плащах и повели через двор к малой пристройке у самой стены, той, что стояла обособленно, с единственной дверью и без окон вовсе.

Юноша шёл медленно, глядя себе под ноги, не поднимая взгляда даже на телеги и лошадей, мимо которых его вели. Один из провожатых держал его за локоть — не грубо, но и не отпуская, — и когда они проходили мимо конюшни, я разглядел его лицо: бледное, с тёмными кругами под глазами. На голодного он не походил — щёки не ввалились, руки на вид оставались крепкими, — и это делало его измождённость только тревожнее.

Я спросил конюха, работавшего рядом, кто это.

— Не знаю, — сказал тот, не отрываясь от хомута, который чинил. — Появился с седмицу назад. Кормят хорошо, судя по объедкам, что выносят из пристройки, а на люди не выпускают вовсе. Одни бабы шепчутся, что готовят его для чего-то важного к Коляде, да мало ли что бабы шепчут.

— К Коляде? — переспросил я, стараясь, чтобы голос звучал так же лениво, как у него самого.

— К ней самой. Тут вообще всё к ней готовят, ты не заметил, что ли? Круг этот, стройка. — Конюх сплюнул в солому. — Наше дело маленькое — кормить лошадей да чинить упряжь, а что там задумал князев советник, пусть он сам и разбирается.

Больше в тот день юношу я не видел. Пристройка у стены оставалась запертой весь день, и только раз, ближе к вечеру, я заметил, как один из тёмных плащей вынес оттуда пустой поднос и вернулся с полным, — значит, юношу действительно кормили, и кормили в срок.

Случай подобраться ближе выпал только на пятый день. Десятник послал меня чинить петлю на калитке в стене как раз рядом с пристройкой — та проржавела и держалась на одном гвозде, — и, пока я возился с молотком у самой земли, дверь пристройки вдруг приоткрылась. Стражник, которому полагалось её сторожить, отошёл на несколько шагов отлить в кусты, и в щели показалось то самое бледное лицо.

— Эй, — прошептал юноша, не открывая дверь шире. — У тебя есть вода?

Я протянул флягу, которую брал с собой на работу, стараясь не оборачиваться на стражника. Юноша схватил её быстро, жадно глотнул и вернул почти пустой.

— Как тебя звать? — спросил я тихо.

— Сновид, — сказал он и тут же мотнул головой. — Нет. Не так меня зовут, я оговорился. Здесь путаешь имена от усталости.

— Тогда как?

Он не успел ответить: стражник возвращался, застёгивая пояс, и юноша исчез за дверью так быстро, будто его никогда там не было. Я вернулся к петле, заколачивая последний гвоздь, а стражник, ничего не заметив, снова привалился спиной к стене пристройки, безразличный ко всему на свете.

На мосту у третьей опоры я рассказал Ладе всё, что видел, стараясь не упустить ни одной подробности: возраст, одежду, то, как его вели, слова конюха про Коляду, а под конец — и про воду, и про имя, которое он назвал и тут же отрёкся от него.

— Мальчишка, — повторила она, когда я закончил, и лицо у неё на миг застыло, брови сошлись к переносице. — Не воин, не жрец с многолетней выучкой. Просто мальчишка, которого держат отдельно и кормят хорошо, — и который забыл собственное имя.

— Разве такое бывает?

— От усталости не бывает так, чтобы человек назвал чужое имя вместо своего и тут же понял, что оно чужое. — Лада нахмурилась. — Бывает, если имя у него забирают нарочно, понемногу, как забирают дыхание и сон у тех, на плитах. Может, голос ему нужен не только для того, чтобы произнести чужое имя вслух, — может, сначала из него должны вычистить его собственное.

— Думаешь, это он должен произнести имя?

— Не знаю. — Она покачала головой, но взгляд её оставался тяжёлым. — Знаю только, что для такого дела обычно берут не первого встречного. Голос, способный удержать имя достаточно долго, чтобы оно прозвучало правильно, — редкая вещь. Может, у мальчишки есть дар, о котором он сам не подозревает.

— Тогда как узнать наверняка?

— Придётся смотреть дальше. — Она сжала перила, и я увидел, как побелели костяшки её пальцев. — И, если получится, узнать, кто он такой и откуда взялся. Если это правда он, у нас появляется не только слабое место обряда, но и живой человек, которого нужно вытащить оттуда. Сорвать обряд и бросить его там — не то же самое, что довести дело до конца.

Мы стояли молча, пока над рекой не стих последний удар вечернего колокола, и я, возвращаясь через мост к детинцу, думал о бледном лице юноши и о том, что список того, что нам нужно успеть до Коляды, вырос ещё на одну жизнь, которую нельзя было бросить.

У самых ворот я подумал о том, что у меня забрали боль и тепло, а у него, видимо, забирали нечто более простое — собственное имя, то немногое, что остаётся у человека, даже когда всё остальное отняли. Настоящего имени юноши я не знал и вряд ли узнаю скоро, но решил про себя называть его Сновидом — тем словом, что случайно сорвалось у него с языка за миг до того, как он сам спохватился и отрёкся от него.