Раскрытая Книга

Хотя бы в штанах

Начать историю — пожалуй, самое трудное для рассказчика. Ведь он уже знает, каким будет финал. Это невероятная история об одном удивительном человеке, с которым судьба, а быть может, случай, обошлись несправедливо. Начавшись таинственно и непредсказуемо, она закончилась вполне ожидаемо. В один солнечный день по шумным городским улицам прогуливался молодой человек лет двадцати. Высокий, с округлой, но привлекательной фигурой и доброй улыбкой, он притягивал взгляды прохожих. Каштановые волосы, зелёные глаза и простая одежда — чёрные штаны, серая кофта и лёгкая чёрная куртка — дополняли его образ. Парня звали Лиам, и судьба, а может, случай когда-то сыграли с ним злую шутку.

Когда ему было девятнадцать, его по ошибке обвинили в убийстве девушки, которого он не совершал. Лиама приговорили к десяти годам заключения, но отбывать весь срок не пришлось: спустя год после его ареста настоящий преступник совершил ещё одно преступление в похожем стиле и был пойман.

Ошибочно осуждённого парня освободили, но оставили наедине со всеми последствиями. Власти города потребовали стереть любые упоминания о случайно заключённом, будто его и вовсе не существовало. Мэр, полиция и прокурор, не желая скандала, решили замолчать произошедшее. Но Лиама это не волновало: единственное, чего он тогда хотел, — это тишины и покоя.

Погружённый в раздумья, он шёл по оживлённой улице к лучшему психологу города, не замечая толпы вокруг. Лиам обладал богатым воображением, которое помогало ему в трудные времена. Он мог обходиться без книг, телевизора и телефона, полностью погружаясь в свои мысли.

С лёгкой улыбкой он подошёл к зданию, где располагался офис психолога. Снаружи его покрывали плакаты и вывески: «Лучший психолог», «Автор бестселлера». На каждом из них был изображён мужчина лет сорока с белоснежной улыбкой в дорогом костюме — больше похожий на героя фильма о спецагенте, чем на психолога.

Зайдя внутрь, онбыл поражён: каждый сантиметр пространства был покрыт портретами, плакатами, листовками и броскими заголовками. Казалось, владелец боялся, что посетители забудут, где находятся.

За стойкой сидела молодая светловолосая помощница, не обращая внимания на парня и изображая бурную деятельность. Он подошёл к ней и сказал:

— Здравствуйте, я записан на бесплатный приём, — протянув ей листовку.

Девушка мельком взглянула на него и, вернувшись к монитору, с недовольством произнесла:

— Он сейчас занят, сядьте у входа и подождите.

Лиам, слегка недоумевая, отошёл и сел на диван у стены. Поведение девушки его встревожило; казалось, здесь к бесплатным сеансам относились с явным пренебрежением. Нервничая, он рассматривал интерьер офиса, чтобы отвлечься.

Минуты тянулись бесконечно, пока не раздался мягкий голос:

— Можете идти.

Поднимаясь, он почувствовал на себе оценивающий взгляд помощницы. Ему показалось, что просьба подождать была формальной, просто чтобы подчеркнуть значимость места. Словно отнимая чужое время, вы поднимаете собственную значимость. Проходя по коридору, он пытался собраться с мыслями. Встреча с помощницей оставила странный осадок, но он решил не предвзято отнестись к этому и дать шанс специалисту.

На двери кабинета висела золотая табличка: «Уильям Брукс — психолог». Его считали лучшим в городе, но скорее он был талантливым шоуменом. Лиам увидел рекламу Брукса в интернете: бесплатные двадцатиминутные сеансы каждое воскресенье. В объявлении говорилось, что психолог готов помочь каждому, и парень решил воспользоваться возможностью. С момента записи прошёл почти месяц.

Войдя в кабинет, парень увидел высокого мужчину в белоснежной рубашке и пиджаке — без штанов. Портной как раз снимал с него мерки. Ошеломлённый, он отвёл взгляд, стараясь смотреть только на лицо доктора.

Кабинет и его обитатели только усиливали прежние сомнения. Он и так боялся, что его проблемы не примут всерьёз, но попытался сосредоточиться на разговоре.

—Простите… вы психолог? — спросил он, переминаясь с ноги на ногу.

—Да! А что ты ожидал? Очки, бороду и блокнот на коленях? — фыркнул мужчина, не отрываясь от зеркала.

—Ну… хотя бы штаны, — пробормотал он.

Доктор поправил лацканы, пока за его спиной портной методично обмерял фигуру.

—Присаживайся, не обращай внимания, — махнул он рукой. — Так что, мальчик, зачем пришёл?

Лиам сел на край дивана, будто опасался испачкаться об абсурд происходящего.

—Я… всё время думаю. О прошлом. Не могу сосредоточиться на настоящем. Иногда даже забываю, какой сегодня день. Мысли крутятся по кругу.

—Не думай. Живи настоящим, — отозвался тот, продолжая любоваться собой.

—Легко сказать, — пробормотал он. — Простите, я… вас не отвлекаю?

—Нет-нет, всё в порядке! — отдёрнулся доктор. — Перейдём к делу?

Лиам выпрямился.

—Два года назад я был в тюрьме.

—Ты? — Брукс фыркнул, и на его лице появилась тень насмешки. — В тюрьме? И за что же, если не секрет?

Он окинул Лиама взглядом: мягкие черты, пухлые щёки, наивный взгляд. Он выглядел так, будто его случайно увеличили до размеров взрослого, но внутри всё ещё остался ребёнок. Таких, как он, не сажают в тюрьму — разве что забывают в автобусе.

—Это была случайность. Ошибка. Я... не виноват, — устало произнёс он.

—Невиновных не сажают, — усмехнулся доктор. Его голос был скользким, почти издевательским.

— А меня посадили. И через год выпустили.

—Поздравляю! Так, а здесь ты зачем?

Молчание. Казалось, он выбирает слова осторожно, будто каждый из них может его осудить.

— Я много думал о том, что произошло. Меня обвинили в убийстве девушки и посадили в тюрьму. Сначала я спорил и пытался всем доказать, что это ошибка. Но в какой-то момент просто смирился с тем, что для всех я убийца.

—Но ты ведь сам говоришь, что не убивал. Значит, ты не убийца. Так в чём проблема? — перебил доктор с натянутым интересом, будто хотел быстрее перейти к финалу.

Парень на мгновение опустил глаза. Где-то внутри него зашевелилось раздражение — не на доктора, а на себя.

— Я сам не знаю. Если бы знал — не пришёл бы сюда.

Доктор потер подбородок, раздумывая, а потом вдруг заговорил с неожиданным энтузиазмом:

—Есть у меня теория. Ответь на пару вопросов. У тебя есть родители?

—Да.

—Они знали, что ты сидел в тюрьме?

—Знали, — коротко кивнул он.

— И что они сделали, когда тебя обвинили?

Парень нахмурился, вглядываясь в пространство, как будто пытаясь отыскать что-то забытое.

— В целом… ничего.

—Вот! — воскликнул доктор с победной интонацией. — Ты ждал, что они придут, ты хотел опеки, хотел, чтобы тебя спасли! Но этого не произошло. В глубине души ты винишь родителей за то, что они бросили тебя!

Лиам задумался. Прокрутил слова доктора у себя в голове, пытаясь осмыслить. Он точно знал, как всё происходило, и потому сказал:

—Нет. Я не думаю, что всё так. Они поддерживали меня. Помогали. Но изменить что-то… они и правда не могли.

— Я уверен, именно в этом причина, — не унимался доктор.

—Может, дело в том, что я смирился? — спокойно произнёс он, будто уже говорил это не доктору, а самому себе. — Если бы я продолжал настаивать на своей невиновности, меня бы услышали… и второго убийства не произошло бы? Может, я виню себя за то, что так быстро сдался?

Но его слова остались неуслышанными: на середине фразы у мистера Брукса зазвонил телефон, и он, не дождавшись окончания, ответил:

—Да, — сказал тот, прикрывая микрофон рукой. — Нет, не занят… Уже? Хорошо. Скоро буду.

Повесив трубку, он повернулся к парню и как ни в чём не бывало сообщил:

—Совсем забыл: у меня через минуту следующая встреча. Да и наше время вышло. Приходи ещё — продолжим.

Лиам молча поднялся и направился к двери.

Навряд ли я когда-нибудь ещё сюда приду, — подумал он, выходя.

— Запишись на приём! — крикнул ему вслед доктор. — Только в следующий раз уже платно!

Парень разочарованно встал с дивана и направился к выходу. «Вряд ли я когда-либо ещё сюда приду», — подумал он.

В холле всё так же сидела девушка. Лицо повернуто к монитору, но глаза провожали Лиама, делая вид, что она занята. Он прошёл мимо, не сказав ни слова.

На улице он задержался у плаката у входа: психолог в штанах, внимательно слушает пациентку. На картинке — полная вовлечённость. В жизни всё оказалось иначе. «Хотя бы в штанах», — усмехнулся он про себя. И тут же решил: одного раза хватит, психолог ему не нужен.

Автобус вёз его к метро. В голове — обрывки фраз доктора о родителях и внутренней боли, но вперемешку с образом полуголого собеседника. Смешно. И немного грустно.

Метро встретило толпой и гулом. Он шёл, глядя под ноги, будто ответы можно найти прямо на плитке пола. Слова с сеанса крутились в голове, как детская загадка без отгадки.

И вдруг — он уже в вагоне. Не помнит, как сел. Люди вокруг заняты своим: кто-то листает ленту, кто-то дремлет.

Его взгляд зацепился за женщину у окна. Лет пятьдесят, светлые волосы, карие глаза. Очки с одной стороны склеены скотчем. Практичное пальто, серый шарф, джинсы и ботинки. Но привлекла его не она, а книга в руках — «Простой способ понять себя».

Когда двери открылись и шум вагона стих, он подошёл и спросил:

— Простите, не отвлекаю? — застенчиво спросил он, немного наклонившись. — Как вам эта книга?

Женщина оторвалась от чтения и посмотрела на него.

— Неплохая книга, даже любопытная.

— Можно узнать, кто автор? Я бы хотел прочесть её на досуге.

— Да, конечно, — ответила она, повернув книгу обратной стороной, чтобы он смог увидеть имя автора. — Увлекаетесь психологией? — спросила вслед.

— Нет, просто хочу найти ответы.

— Не думаю, что вам подойдёт эта книга, — с лёгким смущением ответила незнакомка.

— Почему?

— Книга хороша, написана легко и понятно, но она скорее сказка, чем энциклопедия. Я бы назвала её «психология для начинающих».

Увидев сомнение в глазах юноши, женщина добавила:

— В книге слишком всё просто: плохое — это плохо, хорошее — это хорошо. Она не поднимает серьёзных вопросов и, тем более, не отвечает на них. Я бы не стала рекомендовать её тем, у кого есть настоящие вопросы. Она скорее для тех, у кого уже есть ответы.

Услышав уверенность в голосе незнакомки, он немного смущённо спросил:

— Насколько вы компетентны в этом вопросе?

Женщина гордо ответила:

— Я психолог по образованию, доктор наук в области психологии, с семнадцатилетним… хотя нет, уже с восемнадцатилетним стажем. Если вам, конечно, это о чём-то говорит, — добавила она с иронией.

— Спасибо за совет, — смущённо ответил он. — Я учту ваши слова о книге.

Вагон подъехал к станции, где Лиам должен был выходить. Двери распахнулись, и пассажиры неспешно двинулись к выходу. В последний момент, стоя почти у выхода, он обернулся и неуверенно пробормотал:

— Вы принимаете новых пациентов?

— Да, — ответила женщина с улыбкой.

Посмотрев на двери, которые вот-вот должны были закрыться, он быстро добавил:

— Можно узнать, как с вами связаться?

Но произнести фразу полностью ему не пришлось. Женщина поспешно достала блокнот и написала свой номер.

— Позвоните, когда у вас будет свободное время, — добавила она, передавая листочек.

«Двери закрываются», — раздалось по всему вагону. Парень в спешке выхватил листок, сказал «спасибо» и мгновенно выскочил.

Он неспешно добрался до дома — старого четырёхэтажного здания. Его квартира была на втором этаже. На фасаде — трещины, выцветшая краска. Лестница встречала знакомыми шершавыми ступенями, будто помнившими чужие шаги.

Скрип петель прозвучал как приветствие старого консьержа. Внутри пахло теплом и прошлым. Маленькая квартира, которую он снимал у пожилой хозяйки, была словно замершая в семидесятых. На стенах — пожелтевшие картины, под окнами — ухоженные цветы, в углу — комод с резьбой. Старый ковёр гасил шаги.

Телевизор и газовая плита мирно соседствовали с деревянной мебелью, как будто прошлое и настоящее договорились о перемирии.

Название книги не выходило из головы. Он открыл ноутбук — высокие рейтинги, восторженные отзывы. «Легко читается» — почти в каждом. Но один комментарий заставил его улыбнуться: «Я, как психолог, не поняла смысла этой книги…». Слова точь-в-точь, как у женщины из метро. Странное совпадение.

Лиам закрыл ноутбук. Всплыл в памяти номер телефона на маленьком листочке. Он достал его, посмотрел на цифры. Решение зрело: эта женщина, возможно, поможет ему больше, чем любая книга.

Звонить он решил завтра. С этой мыслью поднялся и пошёл готовить ужин. Лёгкость от принятого решения будто наполнила воздух. Может, встреча в метро действительно была не случайной.

Утром его разбудил будильник. За окном город уже жил своей жизнью. Фонари ещё не погасли, а люди спешили, как муравьи. Спустя полтора часа Лиам вышел на работу в новостное издательство, где вторую неделю пытался найти своё место. «Работал» — не совсем точное определение его занятия в этой редакции. Всё дело было в прошлом парня.

Статья без подписи

Две недели назад

С судимостью за убийство поиск работы превращался в настоящий крестовый поход. После выхода из тюрьмы главной проблемой была не реабилитация, а то, как начать новую жизнь.

Он ходил на собеседования. Всё шло неплохо — пока не доходило до справки о судимости. Тогда собеседники менялись в лице, и дверь захлопывалась, не дав ему сказать ни слова.

Сценарий повторялся изо дня в день. Он видел одинаковые взгляды, одинаковое отторжение. Постепенно он снижал планку, соглашаясь на всё, лишь бы работать.

Год прошёл в борьбе с чужим предубеждением. Он хватался за любую возможность — хоть кем, хоть где. Чтобы не сойти с ума, начал писать. Не потому что считал себя писателем — просто это был способ не потерять себя. Искал необычные истории, переписывая их с уникальной точки зрения, которая заставляла читателей задуматься. Иногда получалось продать статью — чаще всего на новостных форумах. Денег хватало на еду — а значит, уже неплохо.

Вскоре небольшое издание заинтересовалось его работами и предложило место. Оно не сулило славы или богатства — но было стабильным.

Он понимал: как только дойдёт до документов, всплывёт его судимость. И всё рассыплется. Поэтому он решил пойти на хитрость — написать статью о вымышленном парне, которого обвинили в убийстве, посадили, а потом молча отпустили, не признав ошибки. Это была его собственная история. Только без подписи. Статья акцентировала внимание на неспособности системы признавать собственные ошибки и задавала важный вопрос: какую цену платит человек за чужую ошибку?

В понедельник утром он пришёл на собеседование. Офис располагался на первом этаже жилого дома. Лишь небольшая табличка с надписью «Pulse of the Planet» намекала, что за этой дверью скрывается редакция.

Внутри пахло кофе и бумагой. В комнате спорили трое — увлечённо, почти яро. На стенах висели вырезки из старых газет, фотографии с интервью, пожелтевшие заголовки — всё это создавало ощущение истории и движения. Старый диван и стеклянный столик придавали помещению домашний уют.

За массивным деревянным столом сидел мужчина лет сорока с уверенной осанкой и цепким взглядом — из тех, кто привык руководить, а не просить. Рядом — стройная женщина в винтажном платье, с небрежно закинутыми на макушку очками; она что-то быстро записывала в блокнот, едва взглянув на гостя. Чуть поодаль, развалившись в кресле, сидел парень с планшетом, сосредоточенно водящий по экрану обычной шариковой ручкой.

Лиам стоял у входа, незаметный в серой куртке и выцветших кроссовках. Он шагнул ближе и сказал:

— Здравствуйте. У меня назначено собеседование.

Голоса оборвались. Все трое обернулись.

— Лиам, верно? — уточнил Джейк.

— Да.

— Садись, — сказал он, хлопнув его по плечу. — Как видишь, у нас тут тесно, но уютно. Я — Джейк. Мы с тобой говорили по телефону. Это Лиза, наш фоторепортёр и хранитель архива. А это Марк, наш IT-мастер.

— Приятно познакомиться, — скромно ответил Лиам. — Я принёс статью. Хотел бы, чтобы вы прочли её первыми.

— Что я говорил?! Парень ещё не устроился, а уже с материалом!

— Это, скорее, проба пера. Чтобы показать, как я думаю. Ну и... повысить шансы.

— Шансы и так хорошие, — пожал плечами Джейк. — Но раз уж принёс — давай посмотрим.

Лиам положил на стол два листа. Джейк взял их, начал читать. Лиза и Марк подошли ближе.

Сначала они улыбались. Потом хмурились. Это была не лёгкая заметка, а личная исповедь. Вопрос «Это правда?» повис в воздухе. К концу текста в глазах — тревога, сочувствие, страх.

На второй странице, когда герой статьи выходит из тюрьмы, в их взглядах мелькнуло облегчение. Но тут же — грусть. Финал текста был тяжёлым. Он рассказывал не о свободе, а о борьбе после неё.

Воздух в комнате сгустился. Все трое дочитали — и замолчали.

— Сильная статья, — сказал Джейк, не отрывая взгляда от листа.

— Именно поэтому я хотел, чтобы вы её прочли, — ответил Лиам.

— И всё в этой статье правда? — спросила Лиза, избегая его взгляда.

— Да, от начала и до конца, никакого вымысла.

— Где ты нашёл этого парня, о котором идёт речь в статье? — спросил Марк.

— Сложно сказать, — уклончиво ответил Лиам.

— Почему сложно? — вдумчиво спросил Джейк. — Вполне естественный вопрос. Если мы захотим опубликовать статью, нам нужно знать больше, чем написано здесь, — приподняв листы, сказал он.

Лиам сел за стол напротив; его ноги подкашивались от нервов. Он понимал, что нужно рассказать всю правду, но сомневался, что они ему поверят.

— Скажем так, я в какой-то степени лично знаком с героем статьи.

— Это твой знакомый? — встревоженно спросила Лиза.

— Можно и так сказать. Но я знаю всё, что нужно. Если у вас есть вопросы, задавайте, отвечу.

— Он действительно невиновен? — спросил Марк.

— Да.

— Когда это произошло? — добавил Джейк.

— Почти два года назад. Герой статьи сел в тюрьму в середине февраля, а в конце января произошло второе убийство, после чего его освободили.

— Освободили? — удивлённо спросила Лиза. — То есть как? Просто вывели за ворота, и всё?

— Да, почти так. Из тюрьмы его забрали на допрос, а потом отправили домой под домашний арест. Спустя три недели прошло закрытое слушание, настоящего преступника посадили, а его отпустили домой.

— Отпустили?! И что, просто забыли, что он провёл год в тюрьме? — спросил Джейк.

— Именно! На суде ему устно сообщили, что он свободен, и обвинений против него нет. Причин усомниться в словах тогда ещё не было.

— Почему он не потребовал документов, извинений, компенсации? Почему просто ушёл? — удивлённо спросила Лиза.

— Он целый год провёл в тюрьме, не зная, что его отпустят. Он не был готов, — ответил Лиам, глядя ей в глаза. — Когда его освободили, он ушёл, не задумываясь о доказательствах.

— И что было потом? — нервно подёргивая ногами, спросила она.

— Он искал работу, но всё шло по одному сценарию. На собеседовании люди были готовы его взять, но, узнав о судимости, выгоняли — иногда даже под руки выводили из офиса.

— А сейчас? Он нашёл работу?

— Он всё ещё ищет. Это не так просто, как кажется. Но он не теряет надежды, — ответил Лиам, стараясь подавить горечь в голосе.

Ребята молчали, осмысливая услышанное. Для них это был не просто рассказ, а история человека, который мог быть любым из них. И, возможно, в их мире тоже нет места тому, кто однажды оказался в тюрьме.

— Печальная история, — сказал Джейк, глядя на статью. — Давайте продолжим завтра. Мне нужно обдумать это. Думаю, все согласятся, что Лиам нас впечатлил? — спросил он, глядя на своих подопечных.

— Впечатлил так впечатлил, всю ночь теперь спать не буду, — ответила Лиза.

— Классная статья. Заставляет задуматься, в каком пузыре мы живём и как часто даже не догадываемся, через что проходят другие, — добавил Марк.

— Тогда, единогласно? Принят! — сказал Джейк.

— Ура, — тихо сказала Лиза, тихонько похлопывая в ладоши.

Когда все начали расходиться, Лиам достал из куртки сложенный листок — справку о судимости. Он несколько секунд держал её в руках, словно решаясь показать, и наконец положил на стол.

— Подождите, — сказал он.

Лиза первой взяла документ. Улыбнулась... но быстро побледнела. Она передала лист Джейку.

— Что это? — нахмурился он, изучая.

Лиам молчал. В комнате снова стало тихо.

— Это что, шутка? — голос Джейка стал твёрже.

Марк подошёл ближе и заглянул через плечо. Брови взметнулись — он явно не ожидал такого.

— К сожалению, нет. Всё ещё хотите взять меня на работу? — с лёгкой улыбкой добавил Лиам, пытаясь разрядить обстановку.

— Статья, которую мы прочли, на самом деле о тебе? Ты тот парень, который попал в тюрьму по ошибке? — спросил Джейк.

— Да, меня посадили по ложному обвинению в убийстве. Когда это случилось, мне было девятнадцать. Сейчас мне двадцать один, и я перед вами. За убийство дают от восьми лет, значит, или это ошибка, или меня здесь нет.

— Или ты подделал документы, — с лёгкой шуткой вставил Марк.

— Это легко проверить. У меня все документы. Если сомневаетесь, просто обратитесь в полицию.

— Даже если всё правда… мы не можем просто взять тебя. Прости, — сказал Джейк.

Марк и Лиза молча кивнули, выражая согласие.

— Честно, Лиам, я пока не знаю, что думать. Но если ты действительно невиновен, мы постараемся помочь, — добавил он, глядя на парня с надеждой.

— Поможем? То есть как? Найти работу где-то, но не здесь?

— Мы не можем взять на работу бывшего заключённого, даже если его осудили по ошибке.

— Я так и думал. Всё в порядке. Спасибо за шанс.

Он встал. Но вдруг Марк тихо бросил:

— А зачем? Зачем нам вообще нужно брать его на работу?

Эти слова прозвучали неожиданно грубо, и всем стало немного не по себе. Но, немного подумав, он добавил:

— Пусть пишет статьи. Мы будем публиковать их от нашего имени, без указания автора. Он получит деньги — как сейчас, но с одним условием: права на тексты будут у нас. Если что-то не подойдёт, сможет продать в другое место.

Джейк задумался.

— Как тебе такая идея? Я буду платить тебе из своего кармана, а ты делись со мной своими статьями. Для начала пиши по две в день, а я буду платить тебе, скажем, две тысячи в месяц.

— Да, хорошо, я согласен, — ответил Лиам с улыбкой.

— Но мы не сможем публиковать статьи под твоим именем, понимаешь? Ты вроде как работаешь, но как бы и нет, — сказал Джейк, будто сам ещё пытался осознать, как это вообще выглядит.

— Да, конечно, понимаю. Спасибо! Я не стремлюсь к славе или карьерному росту, мне просто нужны деньги, чтобы жить.

Он улыбался с той самой наивной, чистой радостью, что редко уживается со взрослыми проблемами.

— А я уже подумал, что обойдёмся без авантюр...

Ребята с улыбкой и лёгким беспокойством переглянулись, словно говоря: «Не в этот раз».

Первый сеанс

Лиам пришёл в редакцию за пять минут до начала рабочего дня. Внутри уже чувствовалось привычное утреннее напряжение — шелест бумаг, стук клавиш, приглушённые фразы. Лиза, Марк и Джейк сидели за общим столом, вокруг — хаос рабочих материалов: стопки распечаток, карандаши, обрывки заметок, заголовки, зачёркнутые и переписанные.

Ему снова предложили присесть с ними — как и в тот самый первый день, когда его приняли, — но он, как тогда, выбрал тихое место у окна. Там он выглядел почти как гость, который ждёт, когда его пригласят. У него не было завалов из газет и папок — только ноутбук и тонкая стопка чистых листов.

Он работал иначе, чем остальные. Там, где коллеги гонялись за громкими новостями, он предпочитал развернуть уже известный факт под новым углом. Ему важен был не столько сам случай, сколько то, что можно было в нём увидеть.

Жизнь в редакции быстро стала рутиной. Четыре из пяти его статей Джейк одобрял без особых правок, и за каждую Лиам получал свою долю. То, что его имя нигде не появлялось, его не задевало — важнее было, что тексты читают и ценят.

По вечерам, когда работа заканчивалась, они оставались ещё на час — чай, печенье, разговоры. Каждый понемногу раскрывался, делился кусочками своей жизни. Лиам в такие моменты был больше слушателем. На просьбы рассказать о себе он только отмахивался:

— Не сегодня.

Спустя две недели он получил первую зарплату. Деньги, конечно, шли на аренду, еду и пару обновок… но главное — теперь он мог позволить себе поход к психологу, женщине из метро. Прошло больше двух недель с их встречи, и он всё думал, помнит ли она его и не передумала ли.

В свой выходной он проснулся рано, позвонил — и услышал в трубке радостное:

— Конечно, приходи.

После утренних покупок он дошёл до нужного дома. Обычный, неприметный, без вывесок. На крыльце он столкнулся с пожилой женщиной, выгуливавшей собаку. Та улыбнулась и кивнула ему, и парень невольно ответил тем же.

Офис психолога оказался расположенным на первом этаже обычного жилого дома. Здесь не было помощников или секретарей. Достаточно было просто постучать, чтобы вам помогли. Так он и сделал.

Дверь распахнулась, и на пороге стояла она — с той же доброй улыбкой и лёгким волнением, как в метро:

— Проходи. Меня зовут Мэри, а тебя как?

— Здравствуйте, — ответил он, чуть поудобнее перехватывая пакеты в руках. — Я Лиам, приятно познакомиться.

— И мне! — она тепло улыбнулась, разглядывая слегка настороженного парня. — Можешь положить пакеты, они нам не нужны. Проходи, присаживайся. Может, чай? Или кофе?

— Нет, спасибо, — робко отозвался он. — Может, сразу обсудим вопрос оплаты? — пробормотал, роясь в карманах и будто извиняясь за прямоту.

— Оплаты? За что? — удивилась она. — Мне не нужны твои деньги. Это наш первый сеанс. Если я не смогу тебе помочь, то и денег я с тебя не возьму.

Он кивнул, взгляд скользнул по комнате. Помещение оказалось удивительно уютным — будто сама тишина здесь жила. Всё напоминало о времени: стол с ободранными ножками и столешницей, испещрённой рисунками; диван с едва заметными следами фломастера, словно его когда-то «украшал» ребёнок; маленькая тумбочка с облезлыми детскими наклейками, спрятанными от глаз гостей.

Обои с нежным цветочным рисунком придавали стенам мягкое тепло. Через тонкие занавески лился золотистый солнечный свет. На журнальном столике стояла ваза с цветами — видно, когда-то разбитая, но теперь аккуратно склеенная. Символично.

Прошло две минуты, как Лиам устроился на диване. Он молча скользил взглядом по каждому предмету, будто искал в них ответы. Но молчание не могло длиться вечно.

— Может, расскажешь что-нибудь о себе? — спросила Мэри.

Он оторвался от изучения комнаты. Слова напомнили, где он и зачем пришёл.

— Не так-то просто начать рассказывать о своей жизни, — тихо сказал он.

— Особенно незнакомому человеку, да? — в её голосе звучало понимание. — Если хочешь, можем начать с вопросов. Познакомимся.

— Ладно, я попробую, — он чуть задумался. — Вы давно работаете психологом?

— Девятнадцать лет. Я уже говорила тебе это в метро.

— Да, помню… Просто начать тоже не так-то просто. У вас есть дети?

— Дети? Да, есть дочка, примерно твоего возраста. Кстати, сколько тебе лет? — она раскрыла блокнот.

— Двадцать один.

Разговор снова застопорился. Мэри убрала блокнот, устроилась поудобнее и начала сама:

— Я родилась и выросла здесь, в этом городе. Окончила школу с отличием, поступила в университет на психологию.

— Это был ваш выбор? — неожиданно спросил он.

— Трудно сказать… — она чуть прищурилась, будто обдумывала, с чего начать, и уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Родители хотели, чтобы я стала адвокатом или юристом, сами толком не знали кем. И не сказать, что это был мой выбор. В школе я влюбилась в мальчика, который поступил в университет, и… — она на миг опустила глаза, будто снова проживая тот момент, — чтобы быть ближе к нему, я поступила туда же.

— Он тоже психолог?

— Нет, он учился на инженерном. А я не смогла, и из всех вариантов выбрала психологию. Понравилось. Через месяц мы уже проводили много времени вместе. Потом стали встречаться. Через год поженились.

— Красивая история, — сказал он с искренней улыбкой.

Снова повисла пауза. Лиам будто собирался с мыслями, но внутри его терзал страх: что будет, если она узнает про тюрьму? Прогонит? Разочаруется? Но, глубоко вдохнув, он всё же решился:

— Мне двадцать один. Три брата. Вырос за городом. И… не так давно попал в тюрьму, — он встретил её взгляд.

Мэри не изменилась в лице: тот же тёплый, внимательный взгляд.

— Я оказался не в том месте, не в то время. Меня обвинили в убийстве девушки и посадили на год.

Блокнот мягко раскрылся в её руках.

— Ты был знаком с девушкой?

— Нет, никогда её не видел.

— Если можешь, расскажи подробнее.

— В свободное время я люблю гулять. Думать. Иногда мечтать.

— Один?

— Почти всегда.

— Не одиноко?

— Я не одинок, просто люблю одиночество.

— Друзья есть?

Он чуть надменно улыбнулся:

— Я родился с друзьями. Три брата, помните? Но всё же предпочитаю побыть один.

— Где гуляешь?

— В основном вдали от людей, там, где тишина и покой. Порой могу задуматься, замечтаться и начать размахивать руками, жестикулируя в такт речам в своей голове, — улыбаясь, ответил он.

— Ты сознательно выбираешь одиночество? Или этому что-то предшествовало? — спросила она, записывая его ответы в блокнот.

— Я думал над этим. Обычно вокруг меня много людей, и порой я не слышу самого себя. В детстве все толклись друг у друга на голове, не было места, где бы я мог побыть один. Наверное, поэтому я и стал ходить гулять один. Выходит, мой выбор осознанный?

— Я пока не могу сказать. Ты помнишь, о чём был вопрос?

Он глубже вдохнул:

— В один из дней недалеко от места, где я гуляю каждый день, нашли девушку. Рядом с ней были мои следы. Если не вдаваться в подробности, этого было достаточно, чтобы меня посадили в тюрьму.

— Ты говорил, что ты невиновен?

— И не один раз, — он слегка пожал плечами и, опустив взгляд, улыбнулся с какой-то стеснительной горечью. — Если бы меня ещё слушали и верили мне…

— Как давно это произошло? Когда тебя посадили?

— Почти два года назад, мне было девятнадцать.

— Это было непростое время для тебя, — произнесла она тихим, успокаивающим голосом, чуть наклонившись вперёд. Её глаза светились искренним сочувствием. — Ты знаешь, что тебя беспокоит? Ты говорил, что много думаешь, это редкая черта для людей твоего возраста. Ты задумывался, что именно тебя беспокоит?

— Сложно описать… Может, покажется глупо, — он вздохнул, смущено перебирая пальцами. — После тюрьмы я всё время думаю о том времени. Почему всё случилось так? Почему я? — голос стал тише, взгляд потускнел. — Больше года я живу прошлым и не могу начать жить настоящим. Каждый день прокручиваю в голове: что нужно было сказать, что сделать, чтобы всё пошло иначе. В каком-то смысле я не знаю, с чего начать…

— Попробуй просто начать говорить, можешь думать вслух, если тебе так удобнее.

— Может, всё дело в том, что из-за чужой ошибки я провёл в тюрьме год. Или в том, что мне никто не верил. А может… я тоже виноват в том что произошло?

— Ты не виноват, — уверенно сказала она, не отводя взгляда. — Это случайная ошибка.

— Это я понимаю, просто… — он покачал головой, будто стряхивая тяжёлую мысль. — В какой-то момент я смирился: для всех я убийца. Перестал что-то доказывать. А через год случилось ещё одно убийство — и меня отпустили. И вот я думаю: если бы я продолжал биться, если бы смог достучаться до людей, заставить их поверить… Может, второго убийства бы не было, — тихо добавил он, глядя в сторону.

— Ты ощущаешь на себе вину?

— В каком-то смысле… В голове всё время крутится «А если бы…» Думаю, у многих так. Вернее, надеюсь на это, — добавил он с почти детской улыбкой.

Он ощутил небольшое облегчение, когда психолог продолжила писать в своём блокноте — это было похоже на тихое подтверждение, что она его слышит. Он решительно продолжил:

— После того как меня посадили, время стало течь совсем по-другому. Каждый день был испытанием, я не знал и не мог предугадать, что будет завтра. Я часто сбегал в вымышленный мир, думал о будущем, о том, что сделал бы по выходе на свободу.

Подняв взгляд с блокнота, она встретила его глаза и кивнула с мягким сочувствием.

— Звучит так, будто тебе пришлось пройти через ад…

Он покачал головой, словно нехотя согласился.

— И вот я на свободе, но каждый день думаю о том, что было. Какой-то парадокс получается. В тюрьме я думал о будущем, а теперь, когда вышел, не перестаю думать о прошлом.

Она нахмурила брови, в её взгляде промелькнула озабоченность.

— Мне кажется, в этом нет парадокса. Просто твой ум пытается осмыслить пережитое, ведь оно не прошло бесследно. И что ты собираешься делать?

— Не знаю. Для начала хотел бы научиться не думать о прошлом.

— Как бы ты описал этот год? Год в тюрьме.

Он чуть прикрыл глаза, погружаясь в воспоминания; на губах мелькнула едва заметная улыбка.

— Порой было страшно, довольно часто холодно. Но затем стало интересно. Ещё спустя время я бы сказал весело. А потом… меня выпустили.

— Если хорошо подумать и выбрать что-то одно из своих воспоминаний, что было самым лучшим за время, что ты провёл в тюрьме?

— Лучшим? — он поднял брови, удивлённо глядя на неё.

— Да.

— Можно выбрать любой момент? Любое время? И не важно, с кем или чем он связан? — в голосе зазвучала неожиданная радость.

— Да, абсолютно любой момент, который был, — ответила она, заметив, как в его глазах зажёгся огонёк.

— Летом нас выпускали на вечернюю прогулку. Обычно я ходил один — остальные после работы предпочитали сидеть в камерах. А я не упускал шанс выйти, — он говорил, глядя куда-то в пустоту, но на губах жила лёгкая улыбка, будто он снова шёл по той дорожке. — Это были лучшие вечера. Воздух ещё тёплый, но уже дышится легче. Запах свежескошенной травы тянул откуда-то с дальнего двора. Солнце медленно тонуло за горизонтом, и наступали сумерки — самые тихие минуты дня.

Он на секунду замолчал, словно прислушиваясь к тому времени.

— В тюрьме зажигали фонари, и она вдруг становилась похожа на маленький город. Где-то глухо хлопали двери, мелькали силуэты. В этот момент можно было увидеть звёзды. Но вскоре раздавался окрик, и нас загоняли обратно. Включали яркий свет — знак, что прогулка окончена.

Мэри молча улыбалась, не делая ни одной записи. Она слушала, впитывая каждое его слово, словно складывала в уме картину из обрывков воспоминаний.

Тишина повисла между ними. Лёгкий вдох — и она уже знала: следующий вопрос будет тяжёлым.

— Полагаю, теперь вы спросите о самом худшем моменте? — он всё так же смотрел в пустоту, выискивая в памяти то, что хотелось забыть.

Она кивнула.

— Если не готов, можешь не говорить. Мы никуда не торопимся, — мягко произнесла она.

Дыхание участилось. Каждый вдох — усилием. Сердце колотилось так, что отдавало в висках, глуша звуки вокруг. Голос Мэри, обычно тёплый и спокойный, теперь казался далёким, как эхо в пустом коридоре. Мир вокруг побледнел, растворился в чёрно-белой дымке.

Она заметила перемену.

— Думаю, на сегодня достаточно. За первый сеанс платить не нужно, это было лишь знакомство.

— А следующий? — он с тревогой поднял взгляд.

— Не переживай, мы договоримся.

Он глубоко вздохнул — впервые за долгое время без тяжести на груди. Поднялся, бросил прощальный взгляд на комнату.

«Мне действительно нужно было это сказать», — подумал он, чувствуя, как прошлое понемногу отпускает. Благодарность переполняла его за то, что она просто слушала, без осуждения.

— Теперь, когда я сказал это вслух, оно кажется… меньше, — губы дрогнули в робкой улыбке, давно забытом движении.

— Иногда просто говорить о том, что тебя беспокоит, может помочь освободиться от этой тяжести.

— До свидания.

— До скорого.

С небес на землю

Он не спешил домой, позволяя мыслям блуждать между прошлым, настоящим и будущим. Слова психолога — «Ты не виноват» — повторялись в голове, словно мантра, напоминая: нельзя беспокоиться о том, что не изменить.

После насыщенного дня он шёл по вечернему городу, изредка поднимая взгляд к небу. В ослепительном сиянии фонарей и витрин звёзды едва пробивались. В тот вечер он думал о войне света — о том, как яркие огни города затмевают древние светила, что были здесь задолго до него и останутся после. Вокруг люди шли, погружённые в свои дела, не замечая неба. С грустной улыбкой он прошептал:

— Битва проиграна.

С этими мыслями день закончился. Он погрузился в сон, полный надежды и новых возможностей. На следующее утро проснулся позже обычного, позволив себе отдохнуть и восстановиться. После прогулки по квартире отправился на улицу. В густонаселённом городе найти уединённое место непросто, но его наблюдательность помогла. Он выбирал не многолюдные аллеи парка, а тихие окраины, где почти не ступала нога.

Жители предпочитали речные набережные и центральные аллеи, оставляя в тени укромные уголки. Лиам же наслаждался тишиной и уединением — своим личным оазисом в городской суете.

После прогулки он возвращался домой и посвящал остаток дня рутинным делам: методично выполнял важные задачи, а к вечеру доделывал накопившееся. Пунктуальность и последовательность — черты, которые определяли его быт.

На следующий день, после работы, коллеги задержались в офисе, чтобы немного поболтать. Лиам присоединился, внимательно слушая. Когда разговоры стихли, Джейк, как обычно, спросил:

— А расскажешь что-нибудь о себе? Или опять «в другой раз»?

Лиам улыбнулся и смутился:

— В субботу ходил к психологу. Говорили о прошлом. И знаешь, она поверила мне сразу, без лишних слов.

Все одобрительно загудели: «Вау!», «Поздравляю!», «Ты молодец!»

— И что, это всё? — удивился Марк.

— Не всё сразу, — ответил он с робостью.

— Главное — начало положено, — подытожил Джейк. — Ладно, засиделись. Пора домой.

Прошла неделя.

В выходной снова сеанс. На этот раз волнение было меньше, но оно всё же сжимало грудь. У самого входа он услышал женский голос за дверью.

Он только протянул руку к ручке, как дверь распахнулась. На пороге стояла девушка.

— Я знаю! — выпалила она и, едва не сбив его с ног, исчезла, как ураган, не удостоив даже взглядом.

У двери в свой офис стояла Мэри. Она краем глаза заметила, как мимо прошла девушка, а парень проводил её взглядом с лёгким умилением.

— Лиам! Ты ко мне?

— Да, — обернулся он. — Здравствуйте.

— Привет! Проходи, садись. Дай мне пять минут.

— Конечно, — отозвался он, устраиваясь на диване и невольно изучая обстановку, цепляясь взглядом за каждую деталь.

Через несколько минут Мэри вернулась с двумя чашками чая. Одну подала ему — Лиам принял без колебаний. Сеанс начался.

— Как твои дела? — спросила она, раскрывая блокнот.

— Дела стабильно, — улыбнулся он.

— Стабильно? Это как?

— Ни хорошо, ни плохо. Так же, как вчера и позавчера.

— Я много думала о нашей прошлой встрече. Ты помнишь, на чём закончилась наша последняя встреча?

— Да, — ответил он, чувствуя, как поднимается лёгкая тревога.

— Продолжим? Что самое худшее произошло за год в тюрьме?

— Я тоже много думал о прошлом сеансе и о словах, сказанных и услышанных. Если честно, то страшных или ужасных моментов за год в тюрьме у меня не было. В начале я очень нервничал из-за резкой смены обстановки, но затем свыкся, и стало проще.

— А я уже ждала рассказ о трудностях, — облегчённо вздохнула Мэри. — То есть год прошёл без приключений?

— Нет, приключений было хоть отбавляй. Вы спросили про худший момент… честно, даже не знаю. Наверное, еда. Она была отвратительная, — он рассмеялся, будто сам удивлялся, что именно это всплыло в памяти.

— Еда? И насколько ужасной?

— Ужасно плохой. Часто еда была несъедобной, но выбора особого не было. В каше с мясом, например, мы видели только кашу. И ту — переваренную.

— Может, ещё что-то? — спросила она, наблюдая, как он напрягается.

— Я не совсем понимаю, что значит: «Что самое худшее произошло за год в тюрьме». У каждого своё представление о худшем, — сказал он, нервно перебирая пальцами. — Да, меня пару раз избивали до потери сознания. Но, знаете… это не самое страшное.

Он на мгновение замолчал.

— Хуже было встретить людей, которые радовались тому, что оказались здесь. Там. Они гордились своими преступлениями. Для меня самое страшное — понимать, что есть такие люди. И что их уже не изменить.

Он окинул взглядом, словно ища, куда спрятаться.

— Возможно, худшим было осознание, что я — часть статистики. Чтобы были победители, должны быть и проигравшие. И я был в их числе.

Она делала пометки, вслушиваясь в его интонацию. В голосе Лиама звучала уверенность, но между словами скользила тень другой, глубокой тревоги.

— Вопрос был: «Что самое худшее произошло с тобой за год?» — напомнил он. — Я сказал правду: не знаю.

— Я тебе верю.

— А если бы спросили: «Что самое худшее во всей этой истории?» — я бы ответил иначе.

— И что же? — насторожилась она.

— Я боюсь смерти, — сказал он тихо, без эмоций. — На допросе мне показывали фото убитой девушки. Потом повезли в морг. Я стоял перед её телом… так близко к смерти я никогда не был. Пусть и к чужой. Она была молодой, у неё могла быть целая жизнь…

— До этого момента ты не видел смерть? — спросила Мэри.

Он молча покачал головой.

— Думаю, ты не был к этому готов. Может быть, твой страх вызван осознанием того, что смерть может быть реальностью и для тебя. Когда мы видим смерть другого человека, мы непроизвольно сталкиваемся с идеей нашей собственной уязвимости и конечности. Раньше смерть казалась далёкой и абстрактной, но теперь она приобрела реальное лицо, что вызвало у тебя страх и тревогу.

— Я понимаю, что мы все смертны и что смерть настигнет каждого... Я думаю... что я просто не готов смириться с такой участью.

— Это нормально.

— Я помню это чувство, когда впервые испытал эти эмоции... Сложно описать это... раньше я будто жил на небе... — начал он.

— И когда ты осознал, что смерть реальна и она всегда рядом, ты будто свалился с небес на землю? И с тех пор всё стало иначе? Будто краски поблекли, будто... всё потеряло свой смысл? — уточнила она.

— Да… — удивился он её точности.

— Я тебя понимаю... Это нормально испытывать такие чувства, многие через это проходят.

— Да, я понимаю, но как мне избавиться от постоянной зацикленности на этой мысли, как начать жить так же беззаботно, как прежде? — спросил он почти по-детски.

Слова парня невольно вызвали у Мэри тихий смех и тёплую, почти ласковую улыбку. В его наивности было что-то трогательное, чистое — как в вопросах ребёнка, который всерьёз верит, что взрослые знают все ответы.

— Избавиться? — она чуть наклонилась вперёд, будто делилась заговором, и в её голосе проскользнула едва заметная шутка. — Если когда-нибудь найду способ, обещаю, ты узнаешь первым.

— Может, я неправильно выразился. Есть же люди, которые живут, не думая о смерти, о том, что будет конец — и после ничего. Как быть таким? Есть упражнения?

— Такие люди действительно есть. Одни никогда серьёзно об этом не задумывались и просто воспринимают смерть как факт. Другие приходят к этому годами, упорным трудом. Медитация помогает, хотя сама я её не практиковала. Третьи предпочитают и вовсе забыть.

— У вас есть пациенты с таким же страхом, как у меня?

— Мы не обсуждаем других пациентов, — твёрдо сказала она. — Но способов перестать бояться много. Кому-то помогает общение. Вот мы сейчас говорим — тебе лучше? Ты сейчас думаешь о смерти?

Он покачал головой.

— Значит, общение работает, — подытожила она. — Хотя некоторым проще быть одним.

Такие люди способны в одиночку преодолеть страх.

В этот момент в дверь квартиры, служившей и офисом, раздался настойчивый стук — ровный, без пауз, будто кто-то специально отбивал ритм. Мэри бросила взгляд на часы.

— Как время быстро пролетело. Ты не против, если мы закончим на сегодня? У меня есть ещё дела.

— Да, конечно, — ответил он, вставая с дивана. — Трудно это говорить, но я бы хотел настоять на том, чтобы я всё же заплатил вам за сеанс.

— Это необязательно, ты не отнимаешь у меня много времени, и мне приятно с тобой поговорить.

— И мне нравится с вами говорить, но всё же мне так будет комфортнее, — сказал он, доставая бумажник.

— Я думала, мы с тобой друзья, а за дружбу обычно не платят, — улыбнулась она.

В дверь постучали снова — настойчивее, чем прежде, будто торопили.

— Раз уж мы друзья, — хитро улыбнулся он, — примите мои извинения за то, что я забыл о вашем первом дне рождения. Вот, подарок, — он с улыбкой положил на ладонь пару купюр.

— Вы так похожи…

Лиам попрощался и открыл дверь. В коридоре стояла девушка в шапке и лёгком пальто, неторопливо переминаясь с ноги на ногу, будто кого-то ждала. Он прошёл мимо.

День закончился, как всегда. Вечером он снова прокручивал в голове разговор с Мэри, пытаясь понять, что упустил между строк. Ночью накатила паническая атака — из-за мыслей о смерти и нежелания смириться с её неизбежностью.

Всю следующую неделю он ушёл с головой в работу. По вечерам задерживался в офисе — то разговаривал с коллегами, то делился историями о своём беззаботном детстве и беспечной юности, словно отгоняя навязчивые тени последних дней.

Во вторник Лиам снова пошёл в полицию — узнать, не изменился ли его статус бывшего заключённого. В участке его уже знали в лицо. Он появлялся там каждую неделю, повторяя одну и ту же историю о судебной ошибке. Ответ всегда был одинаков: «Напишите заявление, заполните бланк, мы разберёмся». Лиам понимал — это лишь способ побыстрее спровадить его. Но уходил, зная, что вернётся и будет ходить до тех пор, пока его не оправдают окончательно.

Страх и звёзды

В субботу он, как обычно, сходил за продуктами и отправился на сеанс. День стоял тёплый, солнечный. На входе в здание, где находился кабинет психолога, он снова увидел незнакомку в странном сочетании — весеннее пальто и шапка-ушанка. Она быстро прошла мимо. Лиам поднялся к кабинету, где Мэри уже ждала его с чаем.

— Вы не нашли способа, как мне перестать думать о смерти? — спросил он, попивая чай.

— Пока нет, но у меня есть одна идея, — загадочно улыбнулась она. — Как это влияет на твою жизнь?

— Мысли о смерти?

— Да.

— Мне кажется, не сильно влияет. Я думаю об этом перед сном. Темнота вызывает такие мысли.

— Ты говорил, что плохо спишь. Сколько времени у тебя уходит, чтобы уснуть?

— Раньше минут двадцать. Теперь час, иногда два. Бывают панические атаки, и я вовсе не могу заснуть.

— Ты не упоминал панические атаки, — сказала она тревожно, делая пометки.

— Они не вредны, — спокойно, почти наивно ответил он. — Мне просто страшно и хочется кричать. Будто током по всему телу. Похоже на то, когда снится падение, и тело вздрагивает.

— И как часто это происходит?

— По-разному, — с ноткой безразличия сказал он. — Раз в неделю, иногда раз в месяц. На прошлой неделе — трижды.

— И это тебя не тревожит? — удивилась Мэри.

— Думаю, нет. Это неприятно, но лишь симптом. Не будет страха — не будет и паники, верно?

— Пока не берусь судить.

Она заметила, как легко он говорит о страхе, хотя всё его тело выдавало напряжение.

— Лиам, я пытаюсь понять, что именно тебя тревожит. На первой встрече ты жаловался на зацикленность, на второй — на страх смерти. Теперь говоришь о панических атаках. Что именно тебя беспокоит?

Он слегка заулыбался.

— Я не знаю… Я правда не знаю. Всё время думаю о прошлом, и это беспокоит. Почему я не думаю о будущем? Среди всех страхов есть только один — страх смерти. Из-за этого у меня случаются панические атаки, но они меня мало волнуют… Я говорю правду!

— Интересно…

— Думаю, что меня беспокоит страх смерти.

— Тогда я постараюсь помочь тебе с этим. Танатофобия — так называется твой страх. Ты верующий человек?

— Нет, — смущённо сказал он. — Может, я бы и справился сам, но это замкнутый круг. Чтобы победить страх, нужно его понять. А как только начинаю думать о смерти — всё обостряется… — он вздрогнул.

— Я понимаю, — мягко сказала Мэри. — Попробуем дыхательные упражнения.

— Но ведь они уберут симптом, а не причину.

— Ты прав. Но это поможет контролировать страх и атаки.

— То есть лечим симптом, чтобы я мог справиться с причиной?

— Да. В медицине так часто делают: дают обезболивающее, чтобы начать лечение.

— Попробуем что-нибудь новенькое, — сказал он, устраиваясь поудобнее.

— Закрой глаза. Медленно вдыхай. Слушай дыхание. Сосредоточься.

Он начал вдыхать и продолжал пятнадцать секунд.

— Лиам! Выдыхай! Чередуй вдох и выдох. Спокойно. Плавно.

Две минуты они сидели с закрытыми глазами, дыша медленно и размеренно.

— Как долго мы будем так дышать? — спросил он с улыбкой, приоткрыв глаз.

— Сколько потребуется! Закрой глаза. Подумай о чём-то пугающем, но не о смерти.

— А если меня пугает только смерть? — снова улыбнулся он, играя.

Мэри удивлённо открыла глаза.

— Тогда просто продолжай дышать. Тебе нужно научиться сосредотачиваться на дыхании. Ты слышишь, как наполняются твои лёгкие? Как бьётся твоё сердце?

— Да… хотя и раньше это слышал, без упражнений… — посмеиваясь, ответил он.

Она напряглась. Он явно относился несерьёзно.

— Лиам! Открой глаза! Делай эти упражнения дома.

— Хорошо.

— Когда нахлынут мысли о смерти, сосредоточься на дыхании. Ты должен его услышать.

— Я постараюсь!

Сеанс закончился. Он поднялся, достал кошелёк, положил на столик несколько купюр.

— Со вторым днём рождения, — сказал он и ушёл.

На следующий день он бродил по парку, выбирая уединённые аллеи. Думал, мечтал, наблюдал редких прохожих, пытаясь разгадать секрет их спокойствия. Неделя пролетела в работе. Днём он выполнял задачи, вечером гулял домой под звёздами.

Во вторник снова сходил в участок и увидел тот же спектакль с обещаниями. Ещё через несколько дней — новая суббота. Он ждал сеанса с нетерпением. Пусть явных результатов ещё не было, но казалось, что становится чуть лучше.

Пунктуально выйдя в 12:30, он услышал голос хозяйки квартиры:

— Лиам! Лиам! Милок, ты на прогулку?

— Да, Бетти.

— О, наконец перестал называть меня миссис Джейн, — улыбнулась она. — Поможешь перенести цветы на веранду? Погода чудесная, не хочу, чтобы они чахли в квартире.

— Конечно, помогу, но не сейчас. У меня встреча.

— Тогда вечером? В шесть я ещё не сплю. Постучи, займёт немного времени.

— Да! Хорошо, миссис… — он прикусил губу. — Бетти. Обещаю.

— Миссис Бетти… — хихикнула она, уходя.

Он направился к психологу. Весеннее солнце грело, цветы наполняли воздух ароматом, птицы щебетали. На пороге дома он встретил Мэри — с двумя пакетами после магазина.

— Здравствуйте, — улыбнулся он. — Рад вас видеть! Чудесная погода, не правда ли?

— Здравствуй, Лиам! Да, погода замечательная, — ответила она, оглядываясь. — Может, проведём сеанс на свежем воздухе?

— Мне нравится эта идея, — улыбнулся он.

— Я только пакеты занесу.

— Давайте я помогу.

— Не надо, я оставлю их здесь, — сказала она, открывая дверь.

Оставив пакеты у входа и заперев дверь, они вышли в город.

Толпа спешила по делам, машины гудели на перекрёстках, воздух был полон смеха и запахов еды. Но они будто шли отдельно от всей этой суеты, разговаривая и слушая друг друга.

— Важно уметь останавливаться и наслаждаться простыми моментами, как этим, — сказала она.

— Полностью согласен. Иногда я останавливаюсь в парке и смотрю на звёзды. В тюрьме у меня не было ничего из прошлой жизни. Я долго думал, что дом далеко. А потом поднял голову — и увидел те же звёзды, что и дома.

— Тебе нравятся звёзды?

— Да, — чуть посмеиваясь, ответил он.

— Почему?

— Они были до меня и будут после. В каком-то смысле — символ моих стремлений.

— Продолжай, — сказала она, взяв его под руку.

— Это всё, — смущённо опустил взгляд он. — Звёзды не вечны. Как и всё на свете, однажды умрут. Но у них времени больше, чем у нас.

— Может, поэтому и надо ценить каждый момент.

— Вы правы. Но ведь можно ценить каждый момент и тогда, когда в запасе не восемьдесят лет, а хотя бы четыреста. Я бы и тогда ценил каждый момент, — с лёгкой горечью сказал он.

— Всё познаётся в сравнении, — улыбнулась она. — Муравей живёт от нескольких недель до пары месяцев, улитка — от трёх до пяти лет.

— Если их раньше не раздавят, — заметил он.

— Да, и такое бывает. Но для них твои восемьдесят лет — вечность.

— Так же, как для меня — жизнь звезды. Понимаю, о чём вы говорите. Просто… хочу большего, довольствуюсь меньшим.

Они шли, как старые друзья. Мимо проносились парки и скверы, на площадках смеялись дети. Птицы чирикали, строя гнёзда. Даже шум города — такси, автобусов, машин — складывался в свою симфонию.

— На прошлом сеансе мы учились дышать, — напомнила она, глядя на него с улыбкой. — Как успехи?

— Всё хорошо, — с едва заметным сарказмом сказал он. — Я много думал и упражнялся. Когда случился приступ, сделал так, как вы учили: медленно вдыхал и выдыхал, сосредотачиваясь на дыхании.

— И как? Помогло?

— Нет. Я закрыл глаза, начал дышать — и стало страшно. Через пятнадцать секунд понял, что это не работает, открыл глаза, встал и вышел на улицу.

— Зачем?

— Сложно объяснить.

— Я никуда не тороплюсь.

— А как же другие?

— Какие другие?

— Пациенты. У вас же сегодня есть другие?

— Сегодня суббота, у меня выходной, — сказала она, улыбаясь.

— Значит, я отвлекаю вас в ваш выходной? Почему не сказали? — нервно спросил он.

— Потому что решила, что наша встреча важнее. К тому же, это моя работа, и я хочу тебе помочь. В первый раз ты позвонил и сказал, что можешь только по субботам. У меня тоже было свободно, и я согласилась. Почему тебя это тревожит?

— Это ваш выходной. Вы всю неделю работаете, у вас нет времени на себя.

— Ты правда думаешь, что время с тобой меня утомляет?

— Нет. Но я бы хотел перенести встречи на будни.

— А я занята в будни. Есть только суббота после одиннадцати, — с хитрой улыбкой ответила она.

Он втянул щёки, пытаясь сдержать улыбку, но глаза уже выдавали его.

— Так ты расскажешь, зачем вышел на улицу?

— Чтобы успокоиться.

— Когда это было?

— В среду, кажется, около полуночи.

— Это было ночью?

— Почти всегда ночью. Мне нужно немного времени, чтобы успокоиться. Лучше всего помогает прогулка.

— Поэтому ты любишь гулять? Это успокаивает?

— Да. Я думал, почему. Это, конечно, только гипотеза.

— Хочу услышать.

— Представьте себе ветер. Он есть.

— Да, — кивнула она.

— Мы его не видим. Но он есть. Как понять, что он есть?

— Не знаю… Шевелятся деревья, листва летит в разные стороны.

— Вот! — оживился он. — Верно, с помощью чего-то или кого-то. Так и с прогулкой. Когда я иду, я вижу, что происходит вокруг. Я слышу звуки, шум, голоса. Чувствую ветер, холод, тепло. Прогулка — простейший способ убедиться, что я живой.

— А ночью… Всего этого нет. Ты один. Вокруг темнота, будто…

— Да, — перебил он. — Будто…

— Ты и правда много думаешь. Скажи, а у тебя есть вредные привычки? Или просто привычки?

— Вредных, думаю, нет. Но и полезных тоже нет… Хотя есть одна, не знаю, считать ли её вредной. По вторникам я хожу в полицейский участок.

— Зачем?

— Чтобы в который раз напомнить, что я не забыл и не смирился. Меня должны оправдать и убрать пометку из личного дела, которая мешает жить.

— И как давно ты туда ходишь?

— Уже год, даже чуть больше.

— И чего ты добился?

— Пока ничего. Каждый раз одно и то же: плохо сыгранный спектакль. «Да, мы всё проверим», «Это ошибка, мы исправим», «Обратитесь туда, не знаю куда».

— И несмотря на это ты продолжаешь ходить? Каждый вторник?

— Да.

— Почему?

— Не знаю.

— А если подумать?

— Сложно сказать. Есть мысль: если оставить всё как есть, в будущем случится что-то плохое. Как в прошлый раз.

— Ты о том, когда перестал бороться за свободу, смирился — а потом произошло второе убийство? Ты винишь в нём себя?

— Да… и нет. Если бы меня признали невиновным, а настоящего убийцу посадили, второго убийства бы не было. Получается, я в начале этой цепочки.

— Но вины твоей в этом нет. Ты не думал перестать ходить туда?

— Думал. Хотел. Но что-то внутри не даёт бросить.

— Знаешь, иногда бросать бывает полезно.

— Обычно говорят обратное.

— Обычно… Обычно людям наплевать на тебя. Подумай, как бы сложился мир, если бы однажды в сороковых годах прошлого столетия один австрийский художник бросил своё дело, не доведя его до конца. Каким был бы мир тогда?

— Интересно. Но вам не кажется, что если бы он не бросил быть художником, мир тоже был бы другим?

Она улыбнулась, не ожидая ответа.

— Ты понимаешь, о чём я? — спросила она.

— Да. Просто... Сначала они смеялись надо мной — высокомерно, в лицо. Но год прошёл, и теперь в их глазах только страх. Они делают всё, чтобы я исчез. Я напоминаю им, какими они должны быть. Они знают, что я невиновен… но прячутся за собственной ложью.

Сеанс подходил к концу. Они медленно шли к дому, где был её офис, продолжая разговор. Солнце скрывалось за домами. Лиам смотрел вперёд, погружённый в мысли, Мэри слушала его, иногда мягко смеясь.

— Это был чудесный день, — сказала она.

— Полностью согласен.

— У тебя есть минутка? — осторожно спросила она.

— Думаю, да. Домой я не спешу.

— Хочу тебя кое с кем познакомить, — добавила она, и в голосе прозвучала нервозность.

— Сейчас? — удивился он. — С радостью.

— Пойдём, поможешь поднять пакеты.

Она открыла дверь офиса, на полу стояли два пакета. Он взял их, отступив, чтобы она закрыла дверь.

— Вы далеко живёте?

— Здесь, — она кивнула наверх. — Наверху.

— Удобно — дом и работа в одном здании.

Она улыбнулась, но в глазах мелькнула тревога. Поднимаясь по ступенькам, чувствовала лёгкую дрожь в руках, словно холодный ветер коснулся кожи. С каждым шагом уверенность ускользала, будто она шла по тонкому льду.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Да… да, — неуверенно ответила она. — Хочу познакомить тебя с дочерью.

— Буду рад. Вы поэтому нервничаете? Я постараюсь быть дружелюбным и никого не обижу.

Она, открывая дверь, оглянулась:

— Я переживаю не за неё, — тихо сказала она. — За тебя. Как бы я не допустила ошибку.

Он удивился. Её слова прозвучали как вызов.

Дверь распахнулась — и их встретило приятное тепло, вперемешку с тихим, домашним запахом. В квартире царил полумрак; лишь из одной комнаты, сквозь щель под дверью, лился мягкий свет. Всего две комнаты — скромно, но уютно. Старый ремонт, отклеившиеся местами обои, но в каждой мелочи чувствовалась забота о порядке. У входа ровными стопками лежали книги, словно они тоже были частью обстановки.

— Подожди здесь, ладно?

— Конечно.

Он вошёл в тёмную комнату. Пальцы нащупали выключатель — щёлк, и свет разлил по углам мягкое тепло.

Вещи были на своих местах, но сложены кое-как, без заботы о порядке. Книги — повсюду. Шкафы забиты до отказа, рядом с ними — шаткие стопки рукописей. У кровати — ещё одна стопка, а на ней чашка с засохшей каймой кофе.

Мелькнула мысль: теперь понятно, почему книги стоят даже у входа.

Из соседней комнаты просачивался глухой шум. Голоса становились всё отчётливее, и в воздухе будто сгущалось что-то тревожное.

Мэри вышла навстречу — и увидела его. Лёгкая улыбка, руки за спиной, он рассматривал комнату, не притрагиваясь ни к чему.

— Лиам! — позвала она. — Будешь чай?

— Да! Не откажусь.

— Проходи, — она кивнула на дверь дочери. — Я пойду приготовлю.

— Спасибо!

Игра кошки с мышкой

*Ты помнишь эту встречу? Это первый раз, когда я тебя увидел, не мимолетно.*

Он подошёл к двери, мысленно прокручивая мысль о том, что яблоко от яблони недалеко падает, и ожидая увидеть некий образ, отдалённо напоминающий Мэри. Однако то, что он увидел, заставило его остановиться на мгновение.

Девушка — стройная и невысокая, примерно метр семьдесят — медленно переставляла одну ногу за другой, словно кошка, грациозно шагая по краю кровати. Светлые волосы изящно свисали чуть ниже плеч и колыхались в такт её движениям. На ней был лёгкий тёмный сарафан с узором, напоминавшим то ли звёзды, то ли цветы.

В руках она держала книгу и негромко бормотала себе под нос. Подойдя к краю, без малейшего колебания переступила на рядом стоящий стул, а затем, будто это и вовсе не что-то необычное, — взобралась на стол. Не глядя под ноги, она произнесла:

…и жизнь, до недавнего времени обманывавшая и обманутая, внезапно явилась во всей своей голой правде.

Слово «правде» она выдохнула с лёгкой горечью и бросила взгляд на парня, замершего у двери. На нём был светло-серый вязаный свитер, тёмно-синие джинсы и чёрные носки — будто он зашёл сюда прямо из дома, не успев придумать повод.

— Привет, — произнёс он с натянутой улыбкой, в которой слышалось лёгкое волнение.

— Привет! Что тебе нужно? — её взгляд быстро скользнул по нему сверху донизу, будто оценивая.

— Эм... — он растерянно моргнул, тщетно пытаясь подобрать слова. — Я... Я хотел познакомиться.

— Познакомиться? Со мной? — она приподняла уголок губ в насмешке и, легко опершись на край стола, перекинула ногу на ногу. — Жил себе, жил и вдруг решил: а пойду-ка я познакомлюсь с незнакомкой. Так? — поправляя края сарафана, продолжила она.

— Да! — он кивнул с неожиданной уверенностью.

— И это не потому, что тебя моя мама попросила?

— Нет! Я, кажется, видел тебя раньше, внизу. Ты пару раз прошла мимо.

— Хм… Я не помню, — её брови приподнялись, губы сложились в капризный «бантик». — Видимо, не запомнила, — добавила она уже с лёгким укором и снова внимательно изучила его.

— Я Лиам.

— А я Мика! Не Микаэла! — она легко соскользнула со стола и сделала шаг к нему. — Не Мишель и точно не Максим, — голос стал чуть жёстче. — Ми… Ка… — произнесла по слогам, заглянув в его чуть испуганные глаза и ткнув в него пальцем.

— Как мышка? — он тихо рассмеялся. — Приятно познакомиться! — добавил он, аккуратно обхватив её палец.

Услышав его слова, она тут же вспомнила своё детство. В те времена, знакомясь с другими детьми, она всегда настойчиво просила называть её Мика и никак иначе, добавляя: «Это легко запомнить, я Мика, почти как мышонок Микки».

Вблизи она выглядела потрясающе. Её губы напоминали нежные лепестки розы, а глаза... Они были не просто голубыми, а скорее смесью тёплого голубого и лёгкого зелёного. И хотя в тот момент она не улыбалась, очертания улыбки вырисовывались на её прекрасном лице.

— Ты мамин пациент? — спросила она, резко обернувшись, и её волосы скользнули по его щеке.

— Да, — он чуть отстранился. — Но я бы не хотел это обсуждать.

— Почему? Мне интересно… — её взгляд потемнел. — У тебя что-то вроде Эдипова комплекса?

— Что? — он нахмурился. — Нет, просто не хочу говорить!

— Тебя задело, что я сказала? Ты маменькин сыночек? — её губы сложились в вызывающую трубочку.

— Нет.

— О, так ты маменькин сыночек?! — она усмехнулась. — Признайся, ты здесь только потому, что не можешь справиться сам?

Он наблюдал за её попытками задеть его, и в этом было что-то забавное. Ему стало любопытно, как далеко она зайдёт.

— Ну же, расскажи мне! И помни, первый шаг — это признать проблему, — протянула она с нарочитой насмешкой.

— Нет! — он глубоко вдохнул. — Я плохо сплю, много думаю. Всё время о чём-то. Это мешает. Поэтому я обратился к твоей маме, — сказал он, чуть смутившись, но уже догадываясь, к чему она клонит.

— Я поняла, — она прищурилась. — Кто-то трогал твою штучку... и тебе не понравилось.

— И вновь мимо. Никто никакую штучку не трогал, — он улыбнулся.

Мика подошла к столику, взяла книгу и положила её на аккуратную стопку в углу. Комната, как и вся квартира, утопала в книгах, но здесь они были частью интерьера, а не следствием хаоса.

Комната была обставлена скромно: два шкафа с вещами, и от их изобилия дверцы не закрывались до конца. В углу стояла большая односпальная кровать. Справа от кровати находилось окно, под которым располагались стол и стул. Стул часто использовался как тумба для вещей, книг и чашек. Потёртый пол помнил частые перестановки, а обои, местами отставшие от стены, намекали на давность ремонта.

—Тебе нравится моя мама? — спросила она тихо, почти ласково.

— Да, она замечательный психолог, очень добрая и отзывчивая.

— Нет, — перебила она резко. — Я не об этом. Она тебе нравится как женщина?

— А? — он растерянно посмотрел на неё.

— Может, тебе нравятся женщины постарше, и поэтому ты всё время думаешь? — продолжала она, пристально смотря на него, словно на жертву. — Быть может, ты просто не встречал девушек своего возраста, — медленно подступая к нему. Он отступал, растерянно пытаясь понять, что происходит.

— Не встречал, — упершись в дверь, ответил он. — В смысле, нет, я встречал... я не думал об этом, — отвёл голову в сторону.

Она оказалась совсем близко, чувствуя его испуг. Встав на носочки, медленно потянулась к нему, как будто собиралась поцеловать… но он прытко нырнул в сторону.

— Что, я не в твоём вкусе? — поднимая брови, спросила она, натягивая сарафан так, что вот-вот оголятся груди. — Тебе нравятся только старушки? — наигранно прикусывая нижнюю губу, добавила она.

— Старушки... Старушки! Мне нужно идти, — сказал он, ухватив её за плечи, держа на расстоянии.

Он выскочил в коридор и в спешке натягивал обувь. Услышав шум, Мэри выглянула из кухни. Парень, бормоча «Простите», «До свидания», «Мне правда нужно бежать», почти бегом мчался к двери.

Мика стояла в проёме своей комнаты, прикусив прядь волос и ехидно хихикая. Когда дверь захлопнулась, она смотрела в пустоту, где секунду назад был он, и её улыбка говорила: Победа.

Через полминуты из кухни донёсся тяжёлый вздох. Улыбка исчезла. Дочь выплюнула волосы, прикусила обе губы и пошла к маме.

На кухне та мыла посуду.

— А ведь ты мне обещала, — печально сказала мама. — Говорила, что не будешь себя вести, как обычно. А я снова тебе поверила! — грустно добавила она.

— Ты не можешь на меня обижаться! — ответила дочь, медленно шагая к матери, переваливаясь с одной ноги на другую. — Я же твоя любимая дочь.

— Это правда, — улыбнулась мама. — Я не на тебя злюсь, а на себя. Знала ведь, что так и будет, но всё равно потащила его знакомиться.

— И правда, о чём ты только думала? — хихикнула она, обняв маму сзади и уткнувшись лицом в её плечо.

— Думала, что вы подружитесь. Вы так похожи!

— Мы? С ним? — будто оскорблённо отозвалась дочь. — Ты видела, во что он одет? Словно собрал всё самое скучное и невзрачное и надел разом. А как он говорит?

— И правда! Куда же ему до тебя, красавицы моей.

— Мне он показался скучным…

— Показался... — мать протянула это слово, как будто сомневалась. — Тебе показалось! Вот что ты о нём можешь сказать?

— Ну, не знаю... Одет скучно, скорее всего зубрила, всё время учится, забывая про жизнь. Он мне напоминает классического маменькиного сыночка, который сам ничего не может, — она усмехнулась. — Он твой практикант?

— Нет. И к слову, он сидел в тюрьме! — спокойно сказала мама, не прерываясь, вытирая тарелки.

— Он? — удивлённо, почти с писком, переспросила дочь. — В тюрьме? За что? Украл последнюю серую кофту? Или, может, подрался с кем-то? За чёрные штанишки?

— Он был осуждён за убийство… — тихо произнесла мать, внимательно глядя на дочь, ожидая её реакции.

Мика замерла, пытаясь понять, шутка это или нет, а затем обошла маму и встала напротив, почти вплотную.

— Это правда? — в её голосе прозвучала тревога. — Какой ужас. И ты так спокойна? Я твоя дочь, он убийца! Тебя это не пугает?

— Хм... Пугает? Меня? Вовсе нет. Я же знаю его. И знаю, что он не убийца! Я сказала, что он был осуждён... по ложному обвинению. Беднягу посадили за преступление, к которому он не имел никакого отношения.

— Это поэтому он к тебе ходит? — спросила она уже мягче, с ноткой сочувствия.

— Нет, — мама чуть улыбнулась. — Причина в другом. Но я тебе не скажу! — добавила она уже строгим тоном.

— В любом случае мне жаль! — дочь опустила взгляд. — Не знаю, что на меня нашло. Прости! Может, в следующий раз получится! — она всё же не удержалась и закончила фразу с лёгкой насмешкой.

В то же время Лиам спешил домой — уже было почти шесть вечера, а он ещё днём обещал помочь вынести цветы. Шёл быстро, поглядывая на часы: он ненавидел опаздывать, считая это признаком неуважения.

Поднявшись к квартире миссис Джейн, он увидел на циферблате — опоздал на пятнадцать минут. Переведя дух, постучал. Тишина. Постучал сильнее. Внутри что-то глухо стукнуло, и послышался скрип.

— Кто там ещё? — старушка открыла дверь в ночнушке, без очков, в тёплых тапочках. Глаза усталые, взгляд рассеянный.

— Бетти, вы просили меня помочь перенести цветы, — неловко напомнил он.

— Лиам! Это ты? Уже поздно! Я спала, — в голосе прозвучало недовольство.

— Простите.

— Какие цветы? — она ещё толком не проснулась. — Куда их нести? Чем они тебе мешают?

— Ничем. Вы хотели перенести их на веранду, чтобы они больше времени были на солнце.

— Ой, — она прикрыла рот ладонью и улыбнулась. — Милок, я совсем забыла, — протянула руки для объятия. — Прости, я устала и легла пораньше.

— Ничего страшного, давайте завтра. У меня утром есть свободное время.

— Хорошо, — тихо сказала она, закрывая дверь.

Остаток вечера он провёл, прокручивая в голове прогулку с Мэри. Её слова о ценности каждого мгновения зацепили. «Все живые существа в мире имеют своё время: муравей живёт две недели, улитка — два года, а звёзды — миллионы лет. Это, в какой-то мере, несправедливо. Но, возможно, компенсируется незнанием — незнанием того, кому сколько времени дано. Наверняка были улитки, которые прожили больше человека, и муравьи, что пережили улиток. Получается, что незнание — это своего рода справедливость?» Эти мысли снова привели к страху — и он поспешно переключился на другое.

Первое, что пришло на ум, — Мика. Её поведение сбивало с толку: дерзкая и бестактная, но в то же время странно притягательная. Она делала то, на что он бы не решился,

и это будоражило его.

Утром тихий, но настойчивый стук в дверь. Едва надев штаны и футболку, он открыл.

— Лиам, — позвала старушка. — Ты ещё спишь?

— Нет, Бетти, я уже проснулся, — сонный голос выдал обратное.

— Вот и славно! Пойдём, угощу тебя вафлями! — бодро зашагала она. — Ты любишь вафли?

— Конечно, — он глянул на часы. — Кто же не любит вафли в пять сорок утра?

Квартира мисс Джейн была просторной, но заставленной мебелью. На столах и стенах — фотографии и портреты, тёплый уют вперемешку с лёгкой тоской.

— Присаживайся. Чай будешь? Или какао?

— Чай, с лимоном, если есть.

— Лимона нет.

— Тогда просто чай.

— Я своим мальчикам обычно готовила вафли с какао. Они ели их, запивая какао, и убегали... — её голос затих.

Он взглянул на неё. Ещё минуту назад она сияла, словно пожилой одуванчик, но внезапно потускнела.

— Приятного аппетита, — тихо произнесла она.

— Вы не позавтракаете со мной?

— Я не люблю вафли, — улыбнулась она. — Никогда не понимала, кому они могут нравиться.

Плотно позавтракав, он пошёл к веранде, а Бетти начала освобождать проход. Фотографии на стенах запечатлели целую жизнь. Лиам замедлил шаг, разглядывая, как менялись лица.

— Это ваш муж? — он показал на снимок мужчины с удочкой и крошечной рыбкой.

— Это Вуди, — с тяжестью в голосе ответила она. — В тот день он потащил нас всех на озеро ловить рыбу. Сказал, что будем есть то, что сможем сами добыть. Мы тогда сильно поссорились, — грустно добавила она, взяв фото в руки. — А потом он поймал эту рыбку. Она была такой маленькой, и это был наш единственный улов за весь день. Я смеялась до слёз.

Но её радость быстро угасла. Глаза наполнились слезами, и она, тяжело вздохнув, ушла в другую комнату. Лиам почувствовал, как сердце сжалось: грусть, жалость, сожаление — всё смешалось в комке в груди. Ему стало стыдно за то, что его вопрос вызвал воспоминания. Фото, которые только что казались радостными, теперь навевали тоску. Но в глубине души он ощущал тёплую радость от осознания, что когда-то всё было иначе, и люди на фото были счастливы.

Через пару минут она вернулась с платком в руках.

— Извините, — сказал он, чувствуя глубокое сожаление.

— Ничего страшного, — она улыбнулась и вздохнула глубже. — Если бы я не хотела, чтобы меня спрашивали... я бы эти фотографии уже давно убрала. Иногда… я теряю связь с реальностью. Не знаю, это старческий маразм или моё воображение, — добавила она, улыбнувшись сквозь слёзы. — Но мне так легче. В такие моменты я чувствую себя живой, — она погладила Лиама по плечу.

— Я понимаю, — ответил он, сдерживая эмоции. — Давайте я начну переносить цветы, а вы присядьте. Я всё сделаю сам.

Он принялся переносить цветы из её квартиры. Некоторые были совсем маленькими, другие — огромными, и их приходилось волочить по полу, стараясь не повредить растения. Примерно через сорок минут он закончил, оставив комнату опустевшей. Солнечный свет проникал в пространство, освещая всё вокруг, но казалось, что краски поблекли и стало холодно.

Бетти сидела в кресле, смотря на цветы спокойно, почти безэмоционально.

— Я всё, — сказал он, подходя к креслу.

Она долго молчала.

— Бетти, — он присел на одно колено. — Если вам что-то будет нужно, обращайтесь.

— Хорошо. Спасибо.

Вернувшись домой, он взялся за уборку. Вспомнилось, как год назад миссис Элизабет Джейн доверила ему эту квартиру. Тогда многие были уверены, что молодой парень вроде него точно устроит разгульную жизнь. Но мисс Джейн, встретив его, лишь тепло улыбнулась и спросила:

— Эта квартира мне очень дорога. Ты готов позаботиться о ней?

— Нет, — честно ответил он, покачав головой.

И знаете что? Она просто вложила ключ ему в руку и ушла! Видимо, в молодости старушка была азартной, и нотки этого азарта вдруг проснулись в тот день. Может, она была не в себе, а может, просто решила рискнуть ради веселья.

Два часа спустя квартира сверкала чистотой. Через распахнутое окно проникал свежий воздух, принося с улицы гул машин и редкие голоса. Лёгкий запах чистящих средств постепенно уступал место весеннему ветру, наполнявшему комнаты ощущением обновления.

Дела на день были закончены. Лиам тихо подошёл к двери соседки, прислушался — тишина. Постояв немного, он вышел на прогулку.

Бродя по улицам, вновь оказался у дома, где жила психолог с настырной дочерью. Ему хотелось увидеть Мику, продолжить знакомство. В ней было что-то странное и притягательное, даже несмотря на её колкости.

Поднимаясь по лестнице, он поймал себя на мысли: что он здесь делает? Зачем пришёл? Что скажет? Визит мог показаться навязчивым, но ноги сами несли его вверх. Наконец, собравшись, он постучал.

Дверь открыла Мэри — в халате, с распущенными волосами и деревянной лопаткой в руке.

— Лиам! — радостно сказала она. — Что ты здесь делаешь? Всё в порядке? — добавила чуть тревожно.

— Да, всё хорошо. Я просто гулял и решил зайти, — ответил он, заметно нервничая. — Хотел извиниться за то, что вчера ушёл без объяснений. Я обещал…

— Проходи, — не дала ему договорить она.

— Спасибо, — сказал он, переступая порог. — Я вчера обещал помочь миссис Джейн и совсем забыл...

— Поняла. Но не обязательно было заходить. Ты нам ничего не должен, — мягко заметила она.

— Ещё… — он слегка покраснел. — Я бы хотел продолжить знакомство с Микой.

Глаза матери округлились.

— С Микой? — переспросила она, приподняв брови.

— Да.

— Ты уверен, что это хорошая идея?

— Да, не волнуйтесь.

Предсказуемо непредсказуемая

Он подошёл к двери Мики и постучал. Тишина. «Может, спит? Или наушники…» Постучал ещё раз — снова ничего. Не желая назойливо барабанить, он осторожно приоткрыл дверь.

Свет настольной лампы мягко заливал комнату. Мика лежала на кровати с книгой в руках, закинув ноги на стену. Платье чуть сползло, но её это явно не смущало.

— Привет, — неловко сказал он, стараясь не смотреть слишком пристально.

Она повернула голову, удивлённо моргнув: похоже, стука она не слышала.

— Хм… — протянула она. — Зачем пришёл? — спросила, не отрываясь от книги.

— Хотел продолжить знакомство.

— Ммм... Как интересно. А вчера куда сбежал?

— Сбежал? Возможно, но я бы так это не назвал. Я пообещал своей соседке помочь и внезапно вспомнил об этом вечером. Поэтому ушёл в спешке.

— Сбежал.

— Возможно.

— И что такого ты ей пообещал?

— Не думаю, что это имеет значение. Просто стараюсь держать обещания, — сказал он, медленно осматривая комнату.

Она захлопнула книгу и, подогнув ноги, села, глядя на него с неожиданным интересом.

— Зачем тебе это?

— Что именно? Держать обещания?

— Нет, продолжать знакомство. Зачем тебе это? Ты выглядишь так…

— Как?

— Скучно. Скажи честно, это мама заставила тебя прийти?

— Нет, — сказал он уже спокойнее. — Я был занят весь день. Как только освободился, решил извиниться за вчерашний поступок. Это было грубо. Ты могла подумать, что дело в тебе, но это не так.

— Даже говоришь скучно, — ответила она, демонстративно зевнув. — А если я не хочу с тобой знакомиться? Если ты мне не интересен, уйдёшь?

— Возможно, — сказал он, мельком взглянув ей в глаза. — Сколько тебе лет?

— Почти тридцать, — ответила она, посмотрев на дверь.

— Почти верю, — усмехнулся он. — Знаешь, когда ты разыгрывала спектакль с домогательством, было куда веселее. Можно присяду? — спросил он, придвигая стул.

Он сидел напротив спокойнее, чем вчера, и это сбивало её с толку. Глаза его скользили по комнате, голос звучал чуть дрожащим — не от страха, скорее от неловкости. Но главное — он не пытался уйти, напротив, будто нарочно хотел остаться, и именно это выводило её из себя.

— У тебя есть девушка? — игриво спросила она.

— Нет.

— А парень? — ехидно уточнила она, глядя прямо в глаза.

— Нет. А у тебя?

— Может, и есть. И, возможно, ему не понравится, что ты ко мне ходишь «знакомиться», — сделала она в воздухе кавычки.

— Может быть, а может, обрадуется. Мы просто знакомимся. Честно говоря, я думал о тебе после вчерашнего. Недолго, но думал.

— Ооо, ты обо мне думаешь? — протянула она, наигранно прикусив губу.

— Да, а ещё о миссис Джейн. Так что не обольщайся — ты на одном уровне с семидесятилетней старушкой, — усмехнулся он. — Но это неважно. Когда я шёл сюда, я нервничал, не знал, что сказать. Но теперь, когда ты ведёшь себя так отстранённо, мне даже любопытно: почему ты так стремишься остаться одна?

— Просто… ты мне не интересен. Я не ищу новых знакомств, неужели тебе так трудно это представить?

— Нет, ты не так поняла. Обычно я сам нахожусь на твоём месте. Я, как правило, избегаю людей и общения, поэтому и хотел спросить: почему ты хочешь быть одна? Хочу и сам понять.

— С чего ты взял, что я хочу быть одна? У меня есть друзья, парень, — неуверенно сказала она, разглаживая складки на платье.

— То есть, проще говоря, дело во мне? Ты не хочешь знакомиться и общаться именно со мной?

— Если я скажу «да», ты уйдёшь? — спросила она, вновь пристально глядя ему в глаза.

— Нет, не уйду, но на будущее буду знать, что мне здесь не рады.

— Ты сказал, что любишь быть один, но сейчас ты хочешь общаться со мной. Почему?

— Не знаю.

— Разве такие, как ты, не должны бояться людей?

— Такие, как я? — удивился он. — Это какие?

— Зубрилы, — смущённо ответила она. — Ты носишь очки?

— Нет.

— Правильно, так ты хоть чуть-чуть похож на нормального человека...

— Знаешь, ты права. В обычных обстоятельствах я бы уже ушёл. Да чего уж там, я бы и не пришёл. Но что-то в тебе есть. Ты так стараешься меня прогнать, что это даже весело. Хочу посмотреть, как далеко ты готова зайти. И, к слову, ты ещё ни разу не сказала мне уйти.

— Ну… раз у меня нет выбора, давай знакомиться. Я — Мика, ты — Лиам. Мне девятнадцать лет, тебе, наверное, тоже около этого?

— Двадцать один.

— Вот видишь, мы уже общаемся, становимся ближе. Я иногда читаю, когда есть свободное время. А ты ходишь по домам незнакомых девушек и пристаёшь к ним.

— Пока всё верно, — посмеиваясь ответил он. — Продолжай.

— Это всё. Мне кажется, мы уже достаточно хорошо узнали друг друга. Я словно знаю тебя всю жизнь. Мы так близки! — явно насмехаясь, сказала она.

— Ты учишься? — с довольной ухмылкой спросил он.

Она тяжело вздохнула.

— Нет, не учусь. А ты?

— Я нет, работаю.

— И кем же ты работаешь? Расскажи, пожалуйста, мне так интересно, — саркастично протянула она.

— Я пишу статьи для новостных изданий.

Она уставилась на него с лёгким презрением.

— Журналист? Ты журналист?! — переспросила, покачивая головой.

— Не совсем, но можно и так сказать.

— Какая у тебя интересная работа — писать о том, что произошло не с тобой, — язвительно заметила она.

— Вообще-то, ты не права. Я не пишу новости. Скорее, я подаю уже готовую новость с другой точки зрения.

Она театрально округлила глаза, затем зевнула.

— Я думала, что твоя работа не может быть скучнее, но ты доказал обратное. Это словно новый уровень скуки.

— А ты кем-то работаешь?

— Нет.

Повисла тишина. Лиам, чтобы не смотреть прямо на неё, перевёл взгляд на стопки книг. Полки и столы были завалены всем подряд: любовные романы, фэнтези, эротика, философия, история, технические справочники. Системы не было — как будто в них отражалась сама хозяйка: хаотичная, разная, противоречивая.

— Ещё вопросы? — наконец прервала молчание она. — Или мы достаточно узнали друг о друге, и ты, наконец, уйдёшь?

— Верно, уже поздно. Не хочу злоупотреблять твоим гостеприимством, — сказал он, поднимаясь со стула. — И не думай, что я вчера ушёл…

— Сбежал!

— Сбежал, — согласился он, мельком улыбнувшись. — Из-за тебя. Хотя вернулся сегодня именно поэтому.

Закрыв за собой дверь, он пошёл обуваться. Мэри выглянула в прихожую.

— Ты уже уходишь?

— Да, мне ещё нужно приготовить ужин и закончить уборку, — сказал он с лёгкой грустью.

— Доброй ночи, Лиам, — пожелала она, закрывая дверь.

— Доброй ночи.

Мама вошла к дочери.

— Как всё прошло? — спросила она, присаживаясь рядом.

— Нормально. Он извинился за то, что сбежал вчера. Мы поговорили, и он ушёл.

— О чём говорили?

— Мы знакомились, как я и обещала. Узнала, что ему двадцать один, он пишет статьи, и ему нравится одиночество, — с улыбкой проговорила она, словно отчёт сдавала. — Хотя нет, он не совсем журналист. Он работает с готовыми материалами и преподносит их по-своему.

— А что ты рассказала о себе?

Мика на секунду замялась.

— Что меня зовут Мика, мне девятнадцать… И, кажется, всё, — сказала она, смущённо потирая затылок.

— Молодец, дочка, — похвалиламама и поцеловала её в лоб. — Зная тебя, это уже успех.

Лиам вернулся домой и, разбирая продукты, снова прокручивал их разговор. В её холодности было что-то странно притягательное. Она отталкивала его — и именно этим удерживала рядом.

Он усмехнулся: скучной она точно не была. Скорее — предсказуемо непредсказуемой.

Наступила новая неделя.

Время текло привычно. После работы Лиам коротко перекидывался словами с коллегами, иногда вспоминая забавные моменты из жизни. Во вторник зашёл в полицию — безрезультатно. Пару раз заглядывал к миссис Джейн «за солью и спичками», хотя на самом деле ничего из этого ему не требовалось — просто удобный повод проведать старушку.

В субботу он решил сделать подарок Мике — любительнице книг. Зайдя в магазин, почти не раздумывая, снял с полки первую попавшуюся и направился к кассе. Уже оплачивая, машинально перевернул книгу и прочитал аннотацию: современная сказка — немного любви, магии и фантастических существ. Он усмехнулся: «В самый раз. Достаточно скучно».

Вскоре он был у психолога. Та уже ждала его в офисе, с приготовленным чаем и блокнотом.

Ровно в 12:59 раздался стук в дверь.

— Лиам! Входи, открыто!

— Здравствуйте, — он снял пиджак и повесил его у двери. Под вешалкой стоял небольшой диванчик, туда он положил книгу. Мэри это заметила, но виду не подала.

— Как прошла неделя? — с тёплой улыбкой спросила она.

— Хорошо. Даже лучше, чем обычно, — с облегчением признался он.

— Чем же лучше? — мягко уточнила она, делая пометки.

— Трудно сказать. Всё было привычно: работа, статьи, визит в полицию, прогулки. Разве что… не было приступов.

— Интересно, — кивнула она, записывая. — И в чём, как думаешь, секрет?

— Не уверен, что это достижение. В прошлом у меня тоже бывали периоды без панических атак. Обычно это связано с тем, что у меня появляются новые мысли, идеи, желания.

— И что занимало тебя на этой неделе?

— Фантазии, в основном. Придумывал сюжеты, анализировал прошлую неделю, вспоминал разговоры с вами. Ещё… был непростой разговор с хозяйкой квартиры.

— И о чём? — в её голосе прозвучала лёгкая тревога.

— Мы сидели у неё дома. Там много семейных фотографий. Смотря на них, я словно видел ожившие эмоции. И сделал глупость — спросил про снимок, где её муж держит маленькую рыбку, будто огромный трофей.

— Почему ты считаешь, что спросить о фото — это ошибка?

— Потому что она с радостью рассказала историю… а потом будто обмелела. Побледнела и, сдерживая слёзы, ушла.

— Такова цена воспоминаний, — тихо сказала она, пытаясь встретиться с его взглядом.

— Да, понимаю. Просто… не нужно было спрашивать. Не моё дело — лезть в чужую душу.

— Я не знакома с ней лично, но думаю, что человек в её возрасте хорошо справляется с тяжестью воспоминаний.

— Почти то же самое она мне и сказала, когда я стал извиняться, — с облегчением ответил он.

— Неужели это всё, что произошло с тобой на прошлой неделе?

— Думаю, да. Хотя… познакомился с одной вредной девочкой, — смеясь добавил он.

— Так, а вот это уже интересно. Думаю, тебе стоит мне об этом рассказать, — сказала она, чуть подавшись вперёд. В глазах вспыхнул интерес, в голосе прозвучала теплая радость.

— Не думаю, что должен. Разве это не будет… как же это… конфликт интересов?

— Я обещаю быть беспристрастной. Я сейчас в первую очередь психолог, твой друг, а уже потом мама вредной девочки, — рассмеялась она, откинувшись в кресле.

— Ну… давайте попробуем, причин вам не доверять у меня нет, — он пожал плечами, хотя в голосе звучало сомнение.

— Как вы познакомились? — спросила она, нарочито серьёзно, но с лукавой искрой в глазах.

— Ну, вы только не переигрывайте. Вы нас познакомили.

— Ладно, прости. Расскажи, как прошла ваша первая встреча.

— Любопытно, я бы сказал. Если вкратце, то меня пытались одновременно соблазнить и оскорбить.

— И правда любопытно, — губы её дрогнули, будто она пыталась удержать улыбку. Глаза расширились, выдав сразу и стыд, и удивление, и какой-то тайный восторг. — В чём проявлялась попытка соблазнить тебя, я догадываюсь, но вот как она пыталась тебя оскорбить?

— Ей было интересно, почему я хожу к вам, и она сделала пару колких предположений на этот счёт.

— Как психолог, я должна поинтересоваться, каких, но как мать… я догадываюсь, — сдержанно усмехнулась она и опустила взгляд. — И всё же?

— Ну, для начала она довольно прямо спросила, почему я хожу к вам.

— И почему же? — перебила она, не удержавшись.

— Если бы я знал. Как вариант, чтобы поговорить. Я правда не хочу вас обидеть, но я и сам не знаю, зачем сюда хожу.

— Продолжай, — мягко сказала она, слегка наклонив голову, слушая.

— Слушайте… — он заёрзал на диване, словно ему стало тесно, — я будто вам жалуюсь, мне не очень комфортно.

— Ну, во-первых, повторюсь: я сейчас психолог. Во-вторых, не думаю, что ты сможешь сказать мне что-то, чего я не знаю — и как мать, и как психолог, — её голос прозвучал уверенно, но глаза выдали сочувствие.

— Наверное, — кивнул он после паузы. — Но мне всё равно неприятно.

Он ненадолго замолчал, потер пальцы, словно собираясь с мыслями, и продолжил:

— Затем она спросила, есть ли у меня девушка. Я ответил: «нет». Она тут же добавила: «А парень?» — и так ехидно улыбнулась. Это меня не задело, а даже развеселило. Мне понравилось её остроумие.

— А было ли что-то, что тебя задело в её словах или действиях?

— Нет, не было.

— Ясно. И что было дальше?

— Дальше, не помню точно, она ещё спрашивала про какой-то комплекс. Я, когда услышал, ответил «нет», даже не догадываясь, о чём был вопрос. И уже когда пришёл домой, посмотрел в интернете.

— Можешь подробнее? О каком комплексе шла речь?

— Говорю же, не помню. Там что-то связано с матерью и отцом и сложными отношениями.

— Эдипов комплекс?

— Да, точно, Эдипов. Это фамилия такая?

— Не совсем, — с улыбкой покачала она головой. — Это, если я правильно помню, персонаж из греческой мифологии, Эдип.

— Ну вот, спросила, нет ли у меня этого Эдипова комплекса, — он повторил, улыбаясь уже с явной иронией.

— А теперь, когда ты знаешь, что это такое, можешь ответить вновь? — её голос стал чуть настойчивее.

— Не уверен. Это же не мне судить, а вам. Но у меня нет проблем с родителями.

— Тогда вернёмся к вашему знакомству. Что было дальше? — с живым интересом уточнила она.

— Я, кажется, сразу после этого ушёл… вернее, как мне потом сказала Мика, «сбежал».

— А на следующий день? Мика сказала, что ты извинился за то, что сбежал…, ушёл, — торопливо поправилась она.

— Вы ещё и психолог Мики? — прищурился он. — Сейчас вы будто мой психолог. И не можете знать, что я там делал.

— Да, — слегка прикусив обе губы, пробормотала она, сдерживая смущённую улыбку. — Забыла. И что было дальше? Зачем ты пришёл?

— Как я уже говорил, мне вроде понравилась наша первая встреча. Было любопытно, почему она себя так ведёт и как далеко может зайти.

— Я слышу нотки разочарования в твоём голосе?

— Возможно. Когда я пришёл на следующий день, всё было иначе.

— И как бы ты описал вторую встречу?

— Мне кажется, она была грустной, не было того запала, что раньше. Она словно… дикий зверь на цепи. Не уверен, правильно ли так говорить. Но она была тихой, спокойной. Скучной, — он натянуто улыбнулся, будто сам удивился собственным словам.

— Может быть, она пообещала быть с тобой помягче, — её голос прозвучал осторожно, почти виновато. — И потому сдерживалась, чтобы не обидеть тебя.

— У меня три брата, — фыркнул он. — Слово «обидеть» перестало существовать для нас лет в десять. Хотя ваши слова немного подбодрили меня.

— Почему?

— Я много думал над тем, почему она так себя ведёт, почему отталкивает от себя. Хотя это только догадки, гипотезы, — он сказал это с колебанием, словно боялся показаться самонадеянным.

— Можешь не сдерживаться, мне очень интересно тебя послушать.

— Вариантов на самом деле всего три. Первый — она избегает только меня. Потому что я скучный.

Мэри прикусила губу, стараясь удержать смех, но глаза выдали её. Увидев это, он тут же поспешил продолжить:

— Второй вариант: после моего ухода вы случайно упомянули, что я, скажем, сидел в тюрьме. Вот почему на следующий день она вела себя так — потому что боялась меня. Такое уже не раз случалось.

— Нет, это не правда. Я понимаю, я обещала… но это точно не потому, что она испугалась, — её голос дрогнул, но она говорила твёрдо.

— Третий вариант, он куда более глубокий и объясняет больше. Хотя и является чистейшим вымыслом. Это о личном, — сказал он уже тише, с тревогой в голосе. — Мне продолжать?

— Да, мне интересно.

— При нашей первой встрече вы упомянули мужа, но когда я зашёл к вам в квартиру, я не увидел там следов пребывания мужчины, — проговорил он, словно извиняясь за собственные слова.

Она не ответила сразу, только слегка кивнула, задумавшись.

— Может быть… повторюсь, это лишь предположение, ни на чём не обоснованное, — он поднял ладони, будто защищаясь. — Может быть, ваш муж и отец Мики ушёл. Бросил вас, — сказал он уже тверже, внимательно наблюдая за её лицом. — И произошло это в детстве Мики. Она это запомнила и теперь, не желая испытать те чувства снова, отталкивает от себя людей, чтобы они не смогли её бросить.

Мэри задумчиво уставилась куда-то в пустоту. Её лицо оставалось спокойным, даже слишком, будто она не вспоминала, а просто позволяла себе на мгновение уйти внутрь себя.

— Есть ещё одна догадка, которая вписывается в эту теорию, — начал он медленно, словно подбирая слова. — Детская психика очень ранима. Она способна на многое. Представьте: вы — маленькая девочка. В садике или школе вам задают прочитать всего пару строчек из книги. Но вы не делаете этого — предпочитаете игру. И вдруг отец уходит. Ребёнок не понимает причин, и в голове возникает один-единственный вопрос: «Почему?» Гнев, боль, обида, скорбь смешиваются… и в итоге находится ответ: дело во мне. Я не прочла эти две строчки. Я плохая дочь. Ненужная. И тогда вы начинаете читать. Читать, чтобы вернуть отца.

Он говорил осторожно, будто боялся задеть. В его голосе звучала теплая сочувственная интонация, и каждое слово падало в тишину кабинета с особым весом.

Психолог перестала делать заметки. Она слушала его так внимательно, что даже дыхание замедлилось. В её взгляде мелькало восхищение — и удивление от того, как далеко зашёл этот юноша в своих догадках.

— Как вы думаете, такое вообще бывает? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая неуверенность.

— Как психолог могу сказать: твои слова вполне логичны. Да, такое возможно. Большинство страхов и комплексов рождается в детстве и сидит в нас так глубоко, что мы порой даже не догадываемся, — мягко ответила она.

— Глядя на вас, я понимаю, что ни одно из моих суждений не было верным, — с лёгким трепетом признался он.

— С чего ты так решил?

— Ваш вид. Вы слушали внимательно, но не так, как слушают о собственной боли. Скорее наблюдали за моими мыслями, чем примеряли их к себе, — он пожал плечами, чуть смутившись.

— Как психолог я не могу знать, что произошло с твоей подругой, — её голос потеплел. — Но меня впечатлил ход твоих рассуждений. Ты словно детектив.

— Это только догадки. К тому же далекие от истины.

— Ну… как минимум в одном ты был прав.

— В том, что вы живёте вдвоём?

— Да.

Он немного замялся, потом, собравшись, спросил осторожно:

— Можно вопрос?

— Да.

— Не знаю, как тактичнее… вы развелись? Он же не…?

— Нет, — перебила она быстро, почти резко. — Он жив, здоров, всё с ним в порядке.

— Это хорошо, — облегчённо выдохнул он, и в голосе прозвучала искренняя радость. — Я имею в виду, что хорошо, что жив, а не то, что…

— Всё в порядке, Лиам. Не оправдывайся, — мягко остановила она его, с улыбкой погасив неловкость. — Я понимаю тебя. Скажи лучше, как бы ты описал ваши отношения с Микой?

— Отношения — слишком громкое слово. Мы виделись дважды, и то минут по двадцать.

— И всё же?

— Первая встреча была словно игра кошки с мышкой, — сказал он с лёгкой улыбкой.

— Кошки с мышкой, — повторила она, рассмеявшись. — И кто из вас кто?

— Не знаю. А во второй раз она пыталась меня прогнать, а я пытался остаться.

— Почему?

— Может быть, потому что она ваша дочь. Вы так переживали, когда нас знакомили. Наверное, мне хотелось наладить с ней отношения ради вас. Хотя… признаюсь, в ней есть что-то странное. Что-то непонятное. И от этого она ещё интереснее.

— Как интересно, — глаза Мэри блеснули, и уголки губ тронула радостная ухмылка. — Думаю, на этой положительной ноте мы подведём итог сегодняшнего сеанса.

— Да, чудесно поговорили, — Лиам поднялся с дивана. Как и в прошлый раз, достал деньги и положил их на стол. — С прошедшим, — добавил он чуть смущённо.

Он уже направился к двери, но вдруг остановился.

— Чуть не забыл. Мика дома?

— Насколько мне известно, да. А что ты хотел? — не отрывала взгляда от книги в руках.

— Хотел позвать её прогуляться. Погода хорошая, хоть и немного ветрено.

— Ну что ж… удачи тебе, — сказала она и, после паузы, добавила: — И попроси её зайти ко мне.

— Хорошо, — отозвался он, обернувшись. — Кстати, вспомнил: во второй раз, когда шёл к ней, я ожидал такой же встречи, как в первый. Поэтому хотел начать разговор с того, что нарочно назову её Микаэлой. В первый день она ясно дала понять, что звать её можно только Мика. Вот у меня вопрос к вам как к психологу…

— Лучше не надо, — рассмеялась она, покачав головой. — Это я тебе говорю и как психолог, и как мать, и даже как женщина.

— Хорошо, — усмехнулся он. — Спасибо за совет.

Он поднялся по лестнице и постучал в дверь. Раз — тишина, другой — тоже. Лиам уже собрался развернуться и уйти, как вдруг внутри раздался глухой стук, будто что-то тяжёлое упало на пол. Следом послышались торопливые шаги, шорох одеяла, тихий возглас — и только потом дверь резко распахнулась.

На пороге стояла Мика: волосы растрёпаны, глаза прищурены от сна, на щеке отпечаток от подушки.

— Ты… — возмущённо сказала она, глядя на него исподлобья. — Что тебе нужно?

Лиам машинально поднял книгу, словно прикрываясь ею, и смутился.

— Я принёс тебе книгу, — сказал он, пододвигая её ближе. — Это тебе.

— Спасибо, — голос её заметно потеплел. — Мамы нет дома.

— А я не к Мэри, — он понизил голос. — Я к тебе. Хотел пригласить тебя погулять.

— Меня? — недоверчиво приподняла бровь она.

— Да. Погода отличная: птички светят, солнышко чирикает… ой. Наоборот.

Мика бросила взгляд на окно: за стеклом действительно было яркое солнце. Она ничего не сказала — просто захлопнула дверь перед его носом и скрылась.

Курица улетела, Абрахам остался

В комнате она прижала книгу к груди. На лице мелькнула улыбка, хотя сама она её не заметила. Положив подарок рядом с кроватью, начала быстро собираться. Спустя пятнадцать минут дверь снова распахнулась — и на свет вышла уже другая Мика.

На ней было серое клетчатое пальто, подчёркивающее фигуру, узкие брюки и белые кроссовки на высокой подошве, придававшие её шагу лёгкость. На голове — розовый платок с фиолетовым отливом, завязанный, как ободок. Из-под него выбивалась одна прядь, вносящая в образ нарочитую небрежность.

Лиам на секунду потерял дар речи.

— Ну, идём? — спросила она, заметив его взгляд.

— Да… конечно. А, кстати, твоя мама просила, чтобы ты зашла к ней.

Мика нехотя спустилась и вошла в кабинет.

— Ты что-то хотела? — спросила она с оттенком безразличия.

— Ого… — Мэри окинула дочь взглядом и улыбнулась. — Как всегда, великолепно.

— Спасибо, — смущённо ответила та.

— Не думала, что ты согласишься, но рада.

— Это всё? Ты позвала меня, чтобы прокомментировать? — холодно уточнила дочь.

— Нет. Просто хотела сказать: тебе не нужно сдерживаться. Если хочешь — будь с ним такой, какой считаешь нужным. Ты мне ничего не должна…

— Ого, он больше не твой пациент? Ты готова отдать его мне на растерзание? — игриво хлопнула она в ладоши.

— Нет, он всё ещё мой пациент. Просто думаю, что у тебя всё равно ничего не выйдет, — с лёгкой усмешкой ответила мать.

— Это мы ещё посмотрим, — хихикнула дочь.

— Мика! Будь сама собой, не перегибай!

— Ладно. Можно я пойду?

Мать кивнула, и дочь вышла.

На улице Лиам поспешил за ней.

— Эм… туда, — сказала она, указывая направо. Затем передумала и махнула в другую сторону: — Хотя нет, лучше туда. Здесь недалеко есть кофейня.

Парень замер на месте: он-то рассчитывал на прогулку.

— Там отличный кофе, и выпечка вкусная, — добавила она, улавливая его замешательство.

— Я думал, мы просто прогуляемся, — пробормотал он.

— Ничего страшного. Зайдём, выпьем кофе, может, что-то перекусим.

— Я не голоден. Ты иди, я тебя подожду, — неловко сказал он.

— Не обязательно есть. Просто возьмёшь кофе. Ты же пьёшь кофе? Горячий, с молочком… ммм, ням-ням, — она театрально потерла живот и хмыкнула. — Не бойся, это не свидание.

— Я не люблю есть и пить на людях. Мне не очень комфортно, — настаивал он. — Если хочешь, иди, я подожду.

— Ох, как же с тобой сложно, — раздражённо протянула она.

Мика распахнула дверь кофейни и обернулась напоследок:

— В последний раз спрашиваю: хочешь что-нибудь? Кофе, чай?

— Чай. Если можно, с лимоном.

Она тяжело вздохнула, бросив на него выразительный взгляд: «Чай? Серьёзно?» — и скрылась за дверью.

Через несколько минут вышла обратно с двумя стаканами и протянула ему один. Внутри был чай.

Они начали прогулку. Прохожие то и дело оборачивались: кто-то восхищённо улыбался, любуясь внешностью девушки, кто-то завистливо косился, а кто-то просто с удивлением рассматривал необычную пару — высокий неприметный парень в простой одежде и девушка в элегантном наряде.

Солнце заливало улицу тёплым светом, но время от времени пряталось за облаками, и становилось прохладнее. Ветер пытался растрепать волосы Мики, но она лишь смеялась, вытаскивая упрямые пряди из чашки кофе.

— Подожди, — сказала она, сделав глоток. — Ты сказал, что не любишь есть на людях?

Она прищурилась, словно проверяя, правильно ли услышала.

— Да, всё верно.

— А как ты тогда в тюрьме ел? Разве там не было толпы заключённых? — она вскинула брови, в её голосе прозвучал неподдельный интерес.

— Во-первых, у меня не было выбора. Во-вторых, я не помню, чтобы говорил тебе, что сидел в тюрьме, — ответил он, прищурившись.

Она вздрогнула, смутилась и поспешно отвела взгляд.

— Да? Ты просто забыл! Такое бывает, — попыталась улыбнуться, пробубнила она.

— Да, возможно.

— Ты поэтому ходишь к маме? Из-за тюрьмы?

— Нет, думаю, нет. Когда это стало историей, я стал проще к этому относиться.

Она нахмурилась, в её взгляде мелькнуло осуждение.

— Жуть какая. Как можно проще относиться к тюрьме? Как тебя… угораздило попасть туда?

— Это долгая история и к тому же скучная. В двух словах: я шёл, никого не трогал. Потом пришли полицейские и увезли меня. Через месяц был суд, и меня обвинили в убийстве. Потом тюрьма. Почти год я провёл там.

— Да уж, весёлого мало, — грустно сказала она, но через мгновение попыталась приободрить: — Зато будет что детям рассказать.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Почему только год?

— Спустя год настоящий убийца совершил ещё одно убийство. Когда его поймали, он сознался в обоих преступлениях. Его посадили, а меня отпустили. Но были нюансы.

— Какие? — она сёрбнула кофе, издав лёгкий звук, который выдал её любопытство.

— В моём личном деле я всё ещё числюсь как убийца, который сидел в тюрьме. Когда стало понятно, что произошла ошибка, старались скрыть любое упоминание обо мне.

Она замолчала, уставившись в землю, будто переваривала услышанное.

— И ты просто живёшь с этим?

— Да. Живу, — спокойно сказал он и сделал глоток чая.

— У тебя отняли год жизни, и они даже не извинились, не исправили свою ошибку? — её глаза загорелись смесью гнева и разочарования.

— Извинения мне не нужны. Свой год я уже не верну. К тому же, как я сказал, я проще стал относиться к этому времени. Чего нельзя сказать об окружающих. С судимостью парню вроде меня найти работу очень трудно.

— Но у тебя же есть работа, — улыбнувшись так, будто пыталась его подбодрить.

— Да, есть. Правда, чтобы найти её, у меня ушло почти два года.

— Думаю, ты не похож на убийцу, — она улыбнулась с теплотой. — Вот то, что ты странный — это факт, — хихикнула она, снова пригубив кофе. — А ещё и невезучий.

— Возможно.

— Как бы ты описал свой год в тюрьме?

Он усмехнулся, качнув головой:

— Какой интересный вопрос. Я словно с твоей мамой разговариваю. Вы сговорились?

— Нет, просто интересно. Ты сказал, что по-другому стал относиться к тюрьме, когда она стала для тебя историей. Вот потому и спросила.

— В детстве я не любил школу, терпеть её не мог.

— Я тоже, — вставила она, оживившись.

— Но когда окончил школу, стал взрослым, как-то по-другому стал к этому относиться. Оказалось, что там было не так уж и плохо: перемены с друзьями, общение с девочками... Помню, что если бы была моя воля, я бы вместо школы сидел дома и спал. И точно никогда не пошёл бы туда добровольно.

— Думаю, все бы предпочли сидеть дома, чем торчать в школе.

— Да, думаю, да. Но теперь, когда я стал взрослым, я с теплотой вспоминаю то время, всё плохое я уже забыл, оставив только хорошие, тёплые воспоминания.

— Не представляю, как с тюрьмой может быть так же, — задумчиво сказала она.

— Человек ко всему привыкает. В первое время было тяжело, но потом я привык и стал замечать простые прелести жизни.

— Например?

— Ну... — он на миг задумался. — Я стал по-другому ценить всё. Не помню, кто мне это сказал, но цитата звучала примерно так: «Тот, кто имел всё, не ценит ничего. И только тот, кто не имел ничего, сможет ценить всё.»

— Красиво звучит.

— Да, мне тоже это нравится. Именно поэтому я запомнил. До тюрьмы я никогда не ценил возможность свободного передвижения. Но как только оказался за решёткой, осознание пришло моментально. Каждый раз, когда нас выпускали на прогулку, я не упускал этой возможности. Гулял столько, сколько мог, и даже чуть больше...

— Расскажи ещё что-то, — попросила она, замедлив шаг и не сводя с него глаз.

— Ещё что-нибудь? Тюрьма — это не место... — начал он, на секунду погрузившись. — Тюрьма — это люди. Я встречал тех, кто гордился собой, кто не упускал возможности похвастаться тем, что они сделали. Такие люди пугали меня. Но также я встречал и тех, кто искренне раскаивался. Были там весёлые и грустные, добрые и злые. Но почему-то больше других я помню только одного человека.

— Кого? Себя? — с лёгкой иронией спросила она.

— Нет, — улыбнулся он. — Был в тюрьме один мужчина, звали его Абрахам. Ему было лет сорок. Он был невысокого роста, с гладко выбритой головой, у него были добрые глаза и запоминающаяся улыбка. Он из тех людей, которые сначала делают, а потом думают. Тех, кто делает просто потому, что это взбрело им в голову.

— За что он сидел? — настороженно спросила она.

— Этого мне не известно. В тюрьме не принято говорить о таких вещах, но... думаю, ты поймешь, что он мог сидеть за что угодно. Правда, за что угодно. В хорошем смысле.

— Заинтриговал, продолжай.

— В тюрьме у всех есть работа. Я работал в свинарнике — убирал и кормил свинок. И вот как-то раз я вижу, как ко мне идёт Абрахам в ковбойской шляпе. Понятия не имею, где он её достал, но шляпа у него была, честно! — он рассмеялся. — Он открыл вольер со свиньями, вывел оттуда самую большую свинку, а затем запрыгнул на неё и начал кататься.

— Что? Зачем? — она едва сдерживала смех.

— Не знаю! Это Абрахам! Я понятия не имею, зачем он это сделал.

— И куда он поехал на своём «скакуне»?

— Свинки так себе транспорт. Она то и дело бегала по кругу, пытаясь сбросить его с себя.

— И что было потом? — спросила она, уже смеясь в полный голос.

— Потом была грустная часть истории, — сказал он, чуть посерьёзнев.

— О нет, она... — театрально простонала она, изображая смерть.

— Нет, со свинкой всё было хорошо! Думаю, ей не понравилось, она точно испугалась, но жива и здорова, не волнуйся. Когда надзиратели увидели, что Абрахам разъезжает на свинье по тюремному двору, они тут же бросились к нему. Трое здоровых надзирателей избивали его, пока он не мог подняться. После отвели в карцер и бросили там на неделю.

— Ужас какой! Свинка же жива и здорова, с ней всё хорошо. Зачем было бить его? — спросила она наивно.

— Это тюрьма. Там тебя могли избить просто потому, что сегодня понедельник, даже если на самом деле среда. Проще говоря, просто так.

Он бросил взгляд на неё. В глазах отражался интерес и сострадание: она жадно ловила каждое слово, представляя происходящее. Но вскоре её лицо омрачилось, взгляд стал отстранённым. Он почувствовал это и решил вновь её развеселить.

— Помню, как я шёл с почты. Был тёплый летний вечер, солнце садилось, дул приятный ветерок. Я был в двухстах метрах от тюремного забора. И вдруг вижу — навстречу мне неспешно идёт курица.

— Кто? — удивлённо вскинула она брови. — Курица? Живая курица? Обычная курица?

— Да! Просто курица.

— Что она там делала? — спросила она в полном недоумении.

— Это не столь важно. Куда важнее, как она там оказалась.

— И как же? — она подалась вперёд, предвкушая рассказ.

— Абрахам, — многозначительно сказал он. — Он взял курицу, выбежал во двор и со словами «Беги, ты свободна!» перебросил её через пятиметровый забор.

— Зачем? — расхохоталась она.

— Я не знаю! Не спрашивай меня «зачем», если речь идёт об Абрахаме. Я никогда не знаю ответа на этот вопрос, — он рассмеялся. — Меня тогда не было рядом, и я лишь могу представить лица надзирателей, которые видели, как Абрахам бежит с курицей к забору, а затем перебрасывает её, выкрикивая фразу о свободе.

Мика не удержалась. Смех вырвался из неё громко, искренне, заразительно — так, что даже прохожие начинали улыбаться. Она пыталась закрыть лицо руками, но смех только сильнее прорывался наружу.

— Представь лица заключённых, которые работали с ним, — продолжил он. — И главное, представь курицу: она мирно гуляла по курятнику, а потом её схватили и перекинули через забор. Курица, которая никогда не видела ничего, кроме своего двора, вдруг оказалась на свободе.

— Мне такие люди нравятся, — сказала она, с трудом сдерживая смех. — Надеюсь, ему за это ничего не было?

— Пару дней провёл в карцере. Курица жива и здорова — история с хорошим концом, — с тёплой улыбкой заключил он.

Она посмотрела на него с ожиданием, дыхание всё ещё сбивалось от смеха. Улыбка упорно возвращалась на губы, несмотря на её усилия.

— Как-то раз... — тяжело вздохнув, начал он. — Тебе интересно? Есть ещё небольшая история, — спросил он, чуть смутившись.

— Да, — оживлённо кивнула она. — Конечно!

— В тюрьме была прачечная. Раз в неделю мы сдавали грязную форму и получали чистую. Не помню точно день, но Абрахам решил куда-то залезть, подскользнулся и рухнул прямо в грязь. Весь измазался.

— Хоть цел остался? — спросила с тревогой.

— Да, ничего серьёзного. Только до чистой формы было ещё пару дней. Мы жили не в одиночке, а в больших камерах, по пять–семь человек. Абрахам был моим соседом.

— Вдвоём?

— Нет, другие тоже были, но для истории они не важны. После ужина Абрахам набрал воды в тазик и стал стирать одежду прямо в камере. Повесил сушиться и лёг спать. Ночью было холодно, и к утру вещи остались мокрыми. Запасных у него не было. На построение он вышел так: ботинки, трусы и зимняя куртка на голое тело. Представь — десятки заключённых в одинаковой серой форме и один он.

— Только не говори, что его опять избили, — тихо произнесла она.

— Нет. Надзиратели уже привыкли к его выходкам. Просто заставили надеть мокрое.

— А если бы он заболел?

— Мика, в тюрьме никого не волнует — заболеешь ты или умрёшь.

— Грустно это, — сказала она, отводя взгляд.

— Ты права. Но это ещё не конец. — Он усмехнулся. — После завтрака Абрахам пошёл работать в курятник и развёл там костёр.

— О нет, — прикрыла она рот рукой. — Он сжёг курятник?

— Нет, — рассмеялся он. — Он сушил на костре одежду.

— Сжёг вещи? — воскликнула она, схватившись за голову.

— Немного. Одна штанина и рукав. Форма была дешёвая, синтетическая, и при нагреве сжалась. Два дня он ходил в обтягивающем виде.

— Бедненький, — сказала она с весёлым взглядом и тенью грусти.

— Бедненький? Мужик два дня в мужской тюрьме ходил в обтягивающем. Это ещё мягко сказано.

— Знаешь, — задумчиво начала она, — я понимаю, что он заключённый, но рада, что есть такие люди, которые умеют жить моментом, словно завтра не наступит.

— Согласен. Поэтому он мне и нравился. Хотя... — он тяжело выдохнул. — Иногда я был его здравым смыслом и отговаривал от глупостей.

— Зачем? — в её голосе прозвучало осуждение.

— Одно дело — весёлые истории. Другое — когда трое надзирателей избивают его, а он корчится и харкает кровью.

— Ну да, думаю, ты прав...

— Но я всегда спрашивал, что он задумал, а потом представлял это в голове. Как-то он хотел залезть в прицеп с навозом и выехать за ворота.

— Он хотел сбежать? — встревоженно спросила она.

— Нет. Срок почти кончался, ему это было ни к чему. Он просто хотел прокатиться. Я представлял, как он закапывается в навоз, проезжает мимо охраны, а через двадцать минут возвращается измазанный и довольный: «Привет, пустите обратно».

— От него же пахло бы, — подхватила она. — Мыться бы пришлось и одежду менять.

— Вот именно! Душ в тюрьме — отдельная проблема. Так что я его отговаривал ещё и из личных побуждений. Мы же делили одну камеру.

Они уже подходили к дому. Увидев свой подъезд, Мика вдруг ускорилась.

— Пока, — быстро бросила она и юркнула в дверь.

Лиам хотел предложить пройтись ещё, но опоздал.

— Спасибо, Лиам, за то, что рассказал о себе и своём прошлом, — произнёс он вслух. — Пожалуйста, Мика, а может быть, теперь ты расскажешь мне что-нибудь о себе? — Конечно, Лиам, с радостью, — ответил он, разыгрывая монолог. — Зачем я это вслух говорю? — спросил он и пошёл домой.

Мика стояла у окна, наблюдая, как он бормочет что-то себе под нос. Приподняв шторку, следила, пока он не скрылся из виду, и только тогда направилась к квартире. У двери маминого кабинета на столике теснились два цветка и маленький колокольчик. Она достала его, тихо позвонила и вернула на место, после чего поднялась наверх. Дома она переоделась, взяла подаренную книгу и окунулась в чтение. Вечером в комнату заглянула мама.

— Как всё прошло? — спросила она, садясь рядом.

— Неплохо, — ответила дочь, не отрываясь от книги. Потом отложила её. — Даже хорошо. Сначала он меня бесил, но потом… мне понравилось. Я и не заметила, как мы обошли квартал.

— Правда? Рада это слышать. И о чём вы говорили?

— О тюрьме. Он рассказал пару смешных историй. Ах да, — Мика прикусила губу. — Я случайно упомянула о тюрьме, хотя он сам не говорил. Думаю, он понял, что это ты мне сказала. Прости.

— И как он это воспринял?

— Кажется, нормально.

— А ты что о себе рассказала? — мягко спросила мама, подтыкая одеяло.

— Ничего, — вздохнула дочь. — А что я могла? «Привет, я Мика, я скоро умру!»? «Я всё детство провела в больницах, меня кололи, резали, брали все анализы». Нет уж, спасибо.

— Ты можешь делать и говорить то, что хочешь, — ласково ответила мать, взяв дочь за руку. — Мне просто было интересно, что ты ему рассказала о себе.

— Ничего не рассказала, — резко ответила она. — Не хочу, чтобы он жалел меня. Только лицемерия мне не хватало.

— Быть может, он и не станет, — вдумчиво ответила мать. — Думаю, он лучше других способен тебя понять. К нему отношение у людей тоже меняется после того, как они узнают, что он сидел в тюрьме. Порой ему даже не дают договорить…

— Мне кажется, по нему сразу видно, что он не такой, он же словно плюшевый, — сказала она с лёгкой улыбкой.

— Да? — спросила мама с выразительным взглядом. — Напомни, кто закатил истерику, когда узнала, что он бывший заключённый?

— Ничего я не закатила, — сдерживая улыбку, ответила она. — Просто слегка удивилась…

— Ты требуешь от людей то, чего сама дать не можешь, это я тебе как психолог говорю, а не как любящая мать.

— Думаешь, стоит рассказать ему? — спросила она, глядя на руки.

— Мы с тобой об этом уже говорили. Ты вольна делать то, что захочешь, и я тебя во всём поддержу.

— Это не ответ.

— Что поделать, жизнь несправедлива, — улыбнулась мать. Поцеловав дочь в лоб, она встала и направилась к выходу.

— Ладно. Расскажу. И пусть только попробует начать меня жалеть или вести себя неестественно — тут же кину чем-то тяжёлым! — с упрямой улыбкой сказала Мика.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи.

На следующий день Мика проснулась с непривычной нервозностью. Предстоящее откровение жгло изнутри. Она снова и снова прокручивала в голове разговор, пыталась угадать реакцию Лиама. Через три часа не выдержала и вышла проветриться — решила пройтись по магазинам.

Она любила красивые вещи и старалась выглядеть опрятно, хоть в семье и не было лишних денег. Раз в пару недель брала у мамы немного средств и отправлялась по секонд-хендам — для неё это было не только способом одеваться, но и маленьким ритуалом, приносящим радость и отвлекающим от тревог. Вот и в это воскресное утро она направилась в магазин.

Под шум дождя

Лиам занимался привычными делами: сходил в магазин, приготовил еду, убрался. Когда всё было сделано, он вышел на прогулку и решил заглянуть к Бетти.

Небо затянули тяжёлые тучи, мелкий дождь то стихал, то усиливался, заставляя людей торопиться под зонтами. Влажный воздух пах мокрым асфальтом. Иногда сквозь облака пробивался солнечный луч, и улица на миг оживала яркими всполохами света.

Лиам шёл без спешки, позволяя мыслям блуждать. Но внезапно ливень усилился, и раскаты грома ударили прямо над головой. Оказавшись рядом с домом психолога, он решил переждать бурю у них. Постучал несмело, надеясь, что никто не услышит. Но дверь открыла Мэри — усталая, невыспавшаяся, и всё же радостно удивлённая.

— Лиам! Какой неожиданный визит! Надеюсь, всё в порядке?

— Да, всё хорошо. Просто гулял, попал под дождь… и подумал: если не зайду, вы обидитесь.

— И правильно подумал. Я всегда рада тебя видеть. Проходи, чаю хочешь?

— С лимоном, если можно.

— Не уверена, что он у нас есть… Сейчас посмотрю.

В холодильнике лимона не нашлось. Тогда Мэри набрала дочь. Пока она говорила по телефону, Лиам устроился за столом. Кухня была маленькая, но уютная: аккуратные полки с баночками специй, зелёное растение на подоконнике, мягкий свет лампы над столом.

— Мика, если тебе не трудно, купи пару лимонов по дороге домой.

— Лимонов? Зачем? — нахмурилась дочь, в голосе мелькнуло искреннее недоумение. — О нет, только не это. Он опять пришёл? — тревожно выдохнула она.

— Да, — шепотом ответила она. — Ты скоро будешь дома? Ты зонт не забыла?

— Нет, не забыла, — заметила она, покачав зонт в руках. — Скоро приду.

— Как я понял, Мики нет дома? — поинтересовался он.

— Она ушла в магазин, скоро будет. Лиам, я хочу перед тобой извиниться, — сказала Мэри и осторожно опустилась напротив.

— За что? — удивлённо вскинул он брови.

— Я не должна была говорить Мике о том, что ты сидел в тюрьме.

— Но... это же правда. Я пришёл к вам домой, она ваша дочь. Думаю, вы должны были сказать ей. Собственно, вы и сказали — вполне предсказуемо.

— И ты не переживаешь по этому поводу?

— Нет, с чего бы это? — отозвался он с нарочитой холодностью.

Мэри чуть опешила от его спокойствия, но тут же улыбнулась, словно стараясь скрыть собственное смущение.

— Скажи, как вы вчера погуляли?

— Вы сейчас как мама или как психолог спрашиваете?

— А это имеет значение?

— Нет, просто любопытно. Вы знаете, сперва я подумал, что всё прошло довольно неплохо. Но потом, немного поразмыслив, я понял: то, что я счёл весёлым времяпрепровождением, оказалось скорее хорошим воспитанием.

— Ничего не поняла.

— Вчера мы пошли прогуляться, и вначале всё было как обычно. Она немного вышла из себя и слегка, — показывая пальцами «немного», говорил он, — на меня накричала. Но потом мы разговорились. Я рассказал ей пару забавных историй, она посмеялась. Мне показалось, что ей весело.

— Чувствую, сейчас будет какое-то «но»?

— Но затем мы подошли к вашему дому. Мы обошли квартал, и я хотел предложить ей ещё прогуляться и послушать её истории. Она, видимо, решила иначе — быстро рванула к двери, не забыв попрощаться. Я подумал, что план-минимум она выполнила: прогулялась со мной тридцать минут, пару раз посмеялась — и всё.

— Может, ей нужно время, чтобы привыкнуть к тебе. Возможно, ей не так просто открыться. Вспомни себя на нашем первом сеансе: ты нервничал, не мог начать рассказывать о себе.

— Я понимаю. И я не прошу что-то личное, сокровенное. Нет. Можно же рассказать что угодно. Вот, например, она много читает. Столько книг, сколько у вас, я в жизни нигде не видел. Мне, например, интересно узнать, какая её любимая книга.

— «В поисках утраченного времени» — быстро ответила она.

— Не слышал о такой. Можно же рассказать что угодно. Не нужно мне о первой любви или школьном выпускном… Ладно, это не важно. Я не жаловаться пришёл, — устало улыбнувшись закончил он.

— Но ты пришёл, — тепло отозвалась она, отвечая улыбкой на улыбку.

— Вы же помните, что я не собирался? Просто дождь, — заметил он, кивая в сторону окна.

— Как ты там говорил на наших сеансах? Мне очень понравилась эта фраза. Вспомнила: «Судьба или, быть может, случай?»

— Плохая погода! — с усмешкой парировал он.

Разговор постепенно стал лёгким и непринуждённым, они обменивались короткими бытовыми фразами. Через двадцать минут в квартиру вошла Мика. Волосы её были чуть влажными от бокового ветра, который гнал капли под зонт. Она окинула его осуждающим, но одновременно лукавым взглядом и подошла ближе.

— Вот твой лимон, — сказала она и небрежно бросила плод ему в руки. — У тебя дома чая нет? Или лимонов?

— Дома нет тебя, — ответил он с дразнящей интонацией. — К тому же ты вчера так быстро сбежала, — добавил он, выделив слово «сбежала».

— Ушла, — парировала она с наигранной улыбкой. — Дела, знаешь ли, были. Хотя откуда тебе знать.

Она развернулась и направилась в свою комнату. Мэри и Лиама невольно развеселило её ворчание. Подождав пару минут, чтобы дать ей время переодеться, он осторожно приоткрыл дверь, ожидая услышать протест. Но Мика молчала. Тогда он вошёл и тихо закрыл её за собой. Девушка лишь прищурилась, бросив на него быстрый взгляд, и снова уткнулась в книгу. Он медленно подошёл и опустился напротив, прямо на пол.

— У тебя совсем нет друзей? — спросила она, не отрываясь от страниц.

— Кроме тебя?

— Мы не друзья! — резко возразила она, голос дрогнул.

— Тогда что я здесь делаю? У тебя в комнате, на полу, и смотрю прямо на тебя. Я только что пил чай на твоей кухне. Нет, мы друзья! — продолжил он с лёгкой насмешкой.

Упрямка упрямо водила глазами по строкам, но время от времени косилась на него украдкой. Он не отводил взгляда, и это, казалось, выводило её из себя. Она то нервно переворачивала страницы, то невольно улыбалась.

— Интересная книга? — спросил он. — Может, почитаешь вслух?

— Что тебе нужно? — выдохнула она, прикрыв книгу.

— Честно?

— Да.

— Ничего. На улице усилился дождь, а я был неподалёку. Зашёл поздороваться. Дождь пройдёт — уйду.

— Правда? Просто уйдёшь? И не задашь ни одного вопроса?

— Да.

— Слабо верится.

— Ты уже ясно дала понять, что тебе лучше одной, и что я тебе, по правде говоря, надоедаю. Хотя признаюсь: мне даже немного нравится, что моё присутствие тебя раздражает. Когда ты делаешь вид, что злишься, ты забавная. Эти красные щёки для меня как маленький комплимент, — он сказал это с улыбкой, явно наслаждаясь её смущением.

— Рада, что смогла тебя повеселить, — протянула она, зловеще улыбнувшись, будто в голове у неё мелькнула проказливая мысль. — А чего ты ожидал? Что мы станем делиться всем подряд? Подружимся и будем болтать вечера напролёт, как подружки?

— Ну… как подружки, наверное, не получится, а в остальном — почему бы и нет.

— Тогда, если ты так жаждешь дружбы, расскажи правду. Зачем ты ходишь к маме? И не вздумай сказать, что не знаешь. Сразу можешь уходить.

— Знаешь, всё сложнее. Одного ответа нет. Думаю, это из-за страха.

— Страха? — переспросила она с насмешкой. — Как банально.

— Это не соревнование в оригинальности.

— И чего же ты боишься? Высоты? Пауков? Или… счастливых людей?

— Смерти, — произнёс он глухо, будто слово давалось с усилием. Улыбка исчезла с его лица, взгляд потемнел. Казалось, само это признание высосало из него силы.

— Смерти? — повторила она с коротким смешком, не отрывая глаз от книги. — Почему тебя пугает смерть?

— Вернее будет сказать — пугает не она сама, а то, что за ней, — он медленно повернул голову к окну. — Не сам момент ухода, а то, что потом.

— Потом? — теперь она всё же подняла глаза, прищурилась, вглядываясь в его лицо. — Что ты имеешь в виду?

— Ничего, — его голос звучал глухо, тяжело. — Абсолютная пустота.

— И что здесь страшного? Это же естественно. Ты совсем не похож на того, кто боится смерти, — её слова были спокойны, почти холодны.

— Боюсь даже представить, как выглядят те, кто боится, — ответил он ровно, но в голосе слышалась надломленная нотка. — Когда я думаю о конце, меня накрывает паническая атака.

— Паническая атака? То есть стоит тебе подумать о смерти, и тебе сразу становится плохо? — теперь её голос зазвучал с искренним интересом.

Но он уже терял контроль. Дыхание сбилось, грудь сдавило, пальцы занемели от покалывания. Сердце грохотало так сильно, что казалось, оно вырвется наружу. В глазах темнело, слова Мики превращались в гулкий шум. Он слышал только стук сердца и звон в ушах, а во рту появился металлический привкус.

— Тебя пугает то, что после смерти останется мрак, — она говорила тихо, ровно, словно сообщала простую истину. — Не ад, не огонь. Хуже. Пустота. Ты перестанешь существовать. Ни света. Ни звука. Ни запаха. Ни памяти. Ни мысли. Даже осознания того, что умер. — Она выдержала паузу, в которой давила сама тишина. — Только вечная пустота. Бесконечное ничто, в котором не будет и тебя.

Каждое её слово било по нему, как молот по наковальне. Дыхание сбилось, грудь стянули железные обручи. Тело дрожало под вспышками внутреннего тока, и в гулком полумраке время растянулось в вечность.

И вдруг — прикосновение. Тёплое, мягкое, как ветер в жаркий день. Новый, незнакомый свет. Её голос стал тише, мягче, но настойчив:

— Всё хорошо. Ты слышишь? Всё хорошо. Дыши. Вдох… выдох.

Она показывала ритм сама. Её пальцы сжимали его ладони, глаза держали его взгляд, не давая сорваться в пустоту.

Мир начал проясняться. Он увидел её рядом — испуганную, цепляющуюся за него. В её глазах был страх, и он понял: причина этого страха — он. Осознание ударило сильнее, чем паника.

Дыхание стало глубже. Мысли собирались по осколкам. Медленно, но верно, он возвращался, шаг за шагом, следуя за её голосом.

— Всё хорошо, — тихо сказал он, пытаясь придать голосу уверенности. — Я просто задумался.

— Я сейчас вернусь, — она резко вскочила и почти бегом принесла стакан воды. — Вот, выпей. Это поможет.

— Спасибо, — он сделал глоток, чувствуя, как прохладная вода возвращает его к реальности. — Спасибо, что помогла.

— Извини, — пробормотала она, опустив глаза, будто стыдясь своих слов. — Я думала, ты шутишь о своём страхе.

— Не шучу, — он попытался выдавить улыбку. — Обычно мои шутки смешные. Давай сменим тему… или просто помолчим. Мне нужно немного времени, хоть я и пришёл в себя, но думать и говорить всё ещё трудно.

— Да, конечно, — ответила она и, сев на кровать, снова взяла в руки книгу.

Прошло всего полминуты, прежде чем книга оказалась рядом на подушке.

— И как часто у тебя бывают... такие приступы?

— Крайне редко, — сказал он после короткой паузы. — Я стараюсь не доводить себя до этого. Хотя... сейчас именно ты меня спровоцировала.

— Я не думала, что ты всерьёз, — с лёгкой улыбкой призналась она. — Подумала, ты просто сказал первое, что пришло в голову. Страх смерти... так банально.

Он резко поднялся и начал метаться по комнате.

— Прости, — пискнула она, смущённо прижимая ладонь к губам, чтобы скрыть улыбку. — Я забыла, что надо молчать.

— Ты странная, — твёрдо сказал он, останавливаясь и глядя на неё. — Очень странная. Когда надо — молчишь, а когда не надо — не замолкаешь.

Она кивнула, прикусив губу и еле сдерживая смешок.

— Женщины, — добавила она с лёгкой иронией. — Что с нас взять? От нас одни беды, но и без нас никак.

Он засмеялся и снова зашагал по комнате.

— Расскажи что-нибудь.

— Что?

— Что угодно.

— Эм... Я Мика, — пожав плечами, произнесла она. — Не знаю, что рассказать.

— Да что угодно, — его голос стал чуть резче.

— Я... Я не была в тюрьме.

— Круто, класс! — саркастично отозвался он.

— Я правда не знаю, что тебе рассказать. Если хочешь, задавай вопросы, я отвечу, — неловко сказала она.

— Ты любишь читать...

— Да, — перебила она.

— Это был не вопрос. Ты любишь книги. Какая твоя любимая?

— Хм... сложный вопрос. Наверное, «В поисках утраченного времени». Хотя, может, и «Маленький принц». Читал их?

— Нет.

— Я могу дать их почитать, они очень интересные! Хотя, про «дать» я, наверное, пошутила. Их сперва надо найти, — она оглядела завалы книг вокруг.

— Спасибо! Как-нибудь в другой раз. Какая твоя любимая экранизация? В смысле, какая лучше всего воссоздана?

Она глубоко вздохнула и на миг задумалась.

— Не знаю, — наконец ответила. — Я почти не смотрю фильмы. Вернее будет сказать, делаю это очень редко.

— Но ведь хоть что-то из прочитанного ты видела. Какая лучшая, по-твоему?

— Думаю, что все экранизации по-своему ужасны. Все они отнимают то удивительное, что даёт книга. А взамен предлагают заурядность и деградацию.

— Ничего не понял, — нахмурился он.

— Когда ты читаешь, ты видишь историю такой, какая она есть, настоящей. Ты чувствуешь и переживаешь её. Происходит магия. А экранизации демонстрируют посредственность и полное отсутствие этой самой магии.

— Интересная мысль, — сказал он, осматриваясь по сторонам. — Сколько книг ты прочла?

— Я не считала. Думаю, правильный ответ — мало.

— Я о другом, — улыбнулся он. — Сколько книг ты прочла из тех, что в этой комнате?

— Все. И почти каждую по два раза, — призналась она с застенчивой улыбкой.

— Ого. А в квартире? Те книги, которые в коридоре и в зале?

— Их тоже прочла. И тоже минимум по два раза, — мягко улыбнулась она, словно это было чем-то совершенно естественным.

— Подожди, — пробормотал он, слегка растерявшись. — Ты всё своё свободное время читаешь? Здесь же, не знаю, тысяча книг минимум.

— Я люблю читать. С детства читаю. Мама говорила, что в пять лет я уже сама читала книги.

— Впечатляет. Я в пять лет ещё мимо горшка ходил.

— Может, я тоже, — весело засмеялась она, глаза её заискрились озорством. — Разница только в том, что я делала это с книгой в руках.

— Скажи, почему ты такая... интересная?

— Интересная? — настороженно переспросила она, будто услышала в слове скрытое колкое замечание.

— Ты необыкновенная, странная, умная, самодостаточная. В тебе есть что-то, что заставляет хотеть узнать тебя получше. Словно ты знаешь то, чего не знаю я.

— Теперь уже я ничего не поняла, — смущённо призналась она, слегка покраснев. — Всё, что я знаю, есть в этих книгах. Мне кажется, тебе стало лучше.

— Думаю, да. Ходьба успокаивает меня, хотя до прежнего состояния ещё далеко.

— Поэтому ты часто гуляешь?

— Думаю, да. И ещё мне нравится думать о чём-то.

— О чём? — спросила она с живым интересом, чуть наклонив голову и улыбнувшись.

— Сложно сказать. Обо всём и ни о чём. О том, что было, и о том, что будет. Пожалуй, пойду, если ты не против. Дождь уже прекратился, не хочу надоедать.

— Иди, — произнесла она тихо, и в её голосе прозвучала лёгкая грусть. — Ещё раз извини за то, что...

— Довела меня до приступа? — с тёплой улыбкой перебил он. — Знаешь, это было даже мило. Ты держала меня за руку и пыталась успокоить. Сегодня я узнал то, о чём надеялся.

— И что же? — её голос дрогнул от неожиданного смущения.

— Ты добрая! А притворяешься злой!

— Ты собирался уходить! Так иди! — она махнула рукой.

Он вышел из комнаты, коротко попрощался с Мэри и шагнул в ночь.

Свежий воздух ударил в лицо — холодный, чистый, словно смыл с него усталость.

Город жил своей жизнью: капли дождя блестели на асфальте, вдалеке гремело, проезжавшие машины оставляли за собой световые шлейфы. Этот шум и блеск успокаивали лучше любых слов.

Он шёл без спешки, слушая собственные шаги и мысли. Встреча вертелась в голове, каждое слово, каждая пауза. Мика… её забота была такой осязаемой, что он чувствовал её даже сейчас, среди пустой улицы.

Её страсть к книгам поразила его: в её голосе звучала такая искренность, что книги казались ей частью самой жизни, а не просто бумажными страницами.

Остаток дня растворился в этих мыслях: он снова и снова возвращался к её голосу, к блеску её глаз, словно боялся упустить хоть крупицу того, что произошло.

Последняя спокойная неделя

Новая неделя началась с неожиданной новости. В понедельник утром, когда сотрудники расселись по местам и щёлкали клавиатурами, дверь офиса распахнулась — вошёл Джейк. Вид у него был странный: растерянный, но твёрдый, словно он наконец решился на трудный разговор.

— Минутку внимания, — сказал он, чуть сбивчиво. — У меня есть новость.

— Хорошая или плохая? — поднял глаза Марк.

— Это уже вам решать. Рано или поздно это должно было случиться, — Джейк потер лоб, будто пытаясь собраться. — Мы хорошо работали всё это время. И Лиам, — он повернулся к нему, — мы достигли многого. Но пришло время решать, что делать дальше.

— Я ничего не понимаю, — нахмурился Марк.

— Нас хотят купить, — сдержанно произнёс Джейк. — Сегодня поступило предложение. Подумать можно до вечера.

— Что за предложение? Какая сумма? Кто? — оживился Марк.

— Какая разница? — резко перебила Лиза.

— Хочу услышать мнение всех, — Джейк посмотрел на неё. — Я знаю, как ты относишься к корпорациям.

— А что будет с нами? — осторожно спросил Лиам. — Я недавно здесь и не знаю всех тонкостей.

— Если опустить юридические детали, станем отделом в другом журнале.

— То есть фактически ничего не изменится? — уточнил он.

— Изменится многое, — вспыхнула Лиза. — Я не понимаю, о чём тут думать.

— Так сколько мы получим денег? — усмехнулся Марк.

— Это не должно быть аргументом, — жёстко отрезал Джейк и перевёл взгляд на него. — Подумайте. Вечером обсудим.

Он ушёл к себе, а остальные нехотя вернулись к работе. Тишина в офисе была мнимой: каждый ловил взгляд соседа, будто проверяя — что он решит?

Ближе к вечеру спор вспыхнул у кофейного автомата.

— Мы получим деньги и сохраним работу, — сказал Марк, наклонившись к Джейку. — У тебя появится начальник, но это не катастрофа. Нужно соглашаться!

— Я против! — выкрикнула Лиза, не отрываясь от экрана.

— Почему? — Марк тут же подскочил к её столу, опершись на край. — Тебе не нужны деньги?

— Нет, — усмехнулась она. — Ты не понимаешь, во что ввязываешься.

— Я вас не понимаю. Если нас хотят купить, значит, мы чего-то стоим! Нужно продаться дороже. Да, Лиам?

— Не уверен, — медленно поднялся он. — Хочу понять, во что именно мы ввязываемся.

— Я могу рассказать! — Лиза откинулась на кресле и бросила быстрый взгляд на Джейка, словно ища поддержки. — Во-первых, забудьте про свободу слова. Мы маленький журнал, но независимый. Сейчас статьи проверяю только я. В корпорации их будут проверять десятки людей.

— И что? — пожал плечами Марк.

— Для тебя ничего. Твоя IT-колонка, может, и выживет. Но писать будешь только то, что угодно начальству. А вот Лиаму повезёт меньше: серьёзные темы заберут, останутся цветочки и котики.

— Лиам, — тихо сказал Джейк, — люди, которые хотят нас купить, сделали это отчасти из-за твоих статей. Но думают, что автор кто-то из нас.

— Вот! — подхватила Лиза. — Если мы согласимся, что будет с ним?

— Не знаю, — признался Джейк, смутившись. — Официально его в штате нет. Наверное, сможет писать из дома.

— А можно и я буду работать из дома? — оживился Марк.

— Ты сам в это веришь? — Лиза прищурилась. — Думаешь, нам позволят работать так же?

— Меня заверили, что всё останется как прежде, — пробормотал Джейк.

— Ты сам в это веришь?

— Нет… — он покачал головой.

— Я расскажу, как всё будет, — Лиза подалась вперёд. — По утрам нам будут выкладывать на стол папку с готовыми текстами. Нужно будет только подписаться.

— Так это же прекрасно! — обрадовался Марк.

— Нет, — отрезала она. — Там всё решается за закрытой дверью. Мы не сможем писать то, что пишем сейчас.

— Допустим. Но откуда такие познания? — спросил Лиам.

— Джейк знает, а вы нет. Я в таких условиях выросла. Видела, как люди в дорогих костюмах кивают, говорят одно, а делают другое.

— Ты работала в подобной компании?

— Нет. Я в ней выросла. У моих родителей… скажем так, есть деньги.

— И сколько? — оживился Марк. — Богатые? Очень богатые? Или прям очень-очень?

— Ну… — Лиза чуть смутилась. — Моя мать может купить остров — и всё равно будет богаче нас в тысячу раз.

— Ага, значит, ты — бунтарка, сбежавшая от родительских денег?

— Нет. Я живу в доме на холме, десять комнат, две машины, миллионы на счету. Но это не меняет правды, которую я вам говорю.

— Интересно, — сказал Лиам. — Не знал, что ты богачка. Но ведь Джейк сказал, что нас заверили — всё останется как прежде?

— Да, именно так. Сказали, что переедем в другой офис.

— Лииииам, — тяжело вздохнула Лиза. — Ты умный парень. И правда веришь, что тебе позволят писать то, что ты писал? Ты неделю назад написал:«Для простых смертных закон — нерушимое правило. Однако для тех, кто обладает богатством и властью, закон — всего лишь рекомендация». Думаешь, люди с властью дадут тебе продолжать такое?

Лиам нахмурился и замолчал.

— Формально это твои слова, — усмехнулся он. — Но, может, ты права. Кстати, почему именно вас хотят купить? — выделил он «вас».

— Нас хотят купить. И, кажется, я всё понял, — решительно сказал Джейк. — Ухожу на встречу. Сегодня меня не ждите.

Он собрал бумаги и вышел, оставив тишину.

— И что он понял? Мы ведь всё обсудили, — растерянно спросил Марк. — Ты против, — посмотрел он на Лизу. — А ты? — обратился к Лиаму.

— Я тоже против. Хотя, наверное, у меня нет права голоса.

— Есть, — твёрдо сказала Лиза. — Мы все против.

— Даже Джейк? — удивился Марк.

— Да. Сейчас у нас идеальная ситуация: мы пишем, что хотим, у нас нет начальства.

— Мы свободны, — добавил Лиам.

— Именно! Если продадимся, потеряем эту свободу. Никто не станет терпеть наши откровенные статьи и независимый взгляд.

После короткого обсуждения они разошлись: каждый в свою сторону, будто ночь сама разогнала их по домам.

Наутро Джейк объявил — продажа отменяется. Будут работать, как раньше.

Марк ещё порыкивал недовольством, но быстро смолкал: ритм будней вернулся на своё место. Работа, смех, вечера с разговорами — всё текло знакомо и спокойно.

В пятницу зазвонил телефон.

Голос брата прозвучал резко, будто выстрел:

— Завтра утром мы у тебя. Готовься.

Лиам сжал трубку. В памяти тут же всплыл его план: утренняя встреча с психологом. «Как я объясню? Да никак…» Он даже не пытался. Любое слово стало бы тревогой для матери.

Утро пришло вместе с братьями. Суета, смех, истории детства, запах кофе и громкие голоса заполнили дом. Лиам всё время ловил себя на мысли: слишком шумно, Бетти может устать. Но она присоединилась сама — улыбнулась, поздоровалась. И, глядя на них, словно увидела в этой гостиной совсем другое время — то, что было когда-то.

Лёгкая тревога не отступала. Позвонить Мэри он так и не смог — поздний звонок, ранние гости, и момент оказался потерян.

В это время в офисе Мэри смотрела на часы. Лиам никогда не опаздывал. Она ждала час, потом набрала номер. Он сбросил. Через мгновение — короткое сообщение:

«Простите, я занят. Всё хорошо. Не ждите».

Эти слова звучали обычно, но в них чувствовалось что-то тревожное. Она собрала вещи и пошла домой с лёгким волнением внутри.

Едва Мэри вошла в квартиру, дочь выскочила из комнаты с сияющей улыбкой, будто ждала подарок. Мать удивилась, но вопросов не задала: Мика часто действовала спонтанно, словно проживала чужие жизни из книг. Они обменялись парой слов и разошлись по комнатам.

Час спустя раздался стук.

Мика сорвалась с места и первой открыла дверь.

На пороге стоял мужчина. Лет сорока. Длинное бежевое пальто. Очки, платок в руках.

— Вам кого? — удивилась она.

— М-м-м… М-Мэри д-дома? — с трудом выговорил он.

— Да, сейчас позову.

Он нервно вытирал пот со лба.

— Оливер, с тобой всё в порядке? — подошла Мэри.

— Д-д-да… у меня выступление, и я… я опять заикаюсь. Помоги.

— Пойдём вниз, — сказала она, накидывая пальто.

Вернувшись спустя время, она едва сняла пальто, как Мика снова выскочила из комнаты, делая вид, что идёт за кофе.

— Ты кого-то ждёшь? — спросила мать.

— Нет, нет, — быстро ответила дочь. — А что?

— Ты весь день бегаешь к двери, словно кого-то ждёшь.

— Ничего подобного, это совпадение. В прошлый раз пришёл пациент, а сейчас я просто хотела кофе, — она показала пустую чашку.

— И ты не ждёшь своего друга, который обычно в это время приходит?

— Друга? — возмутилась она, пряча улыбку. — Какого ещё друга? Ты про того, который избегает людей?

— Да, как раз про него.

— Ничего я его не жду. Хотя, знаешь, ты говорила, он очень пунктуальный, а сейчас опаздывает.

— С чего ты взяла, что он опаздывает? Он написал и отменил встречу.

— То есть, он сегодня не придёт? — спросила она, скрывая разочарование.

— Не знаю, может, вечером. Но, надеюсь, ты не думаешь, что он не пришёл из-за того, что ты сказала?

— Нет, — быстро ответила дочь, отводя взгляд. — Я вообще о нём не думаю. Мне всё равно, почему он не пришёл. И, кстати, я ему ничего о себе не говорила.

— Да? А почему? Я думала, ты рассказала. Ты была такой довольной, когда он ушёл.

— Не стану я ему ничего говорить, он меня бесит, — резко сказала Мика и ушла в комнату.

Мэри осталась у двери, с тревогой глядя ей вслед. Она знала: дочь редко делится сокровенным, и это тревожило её больше всего. В душе матери теплилась надежда, что у Мики с Лиамом всё сложится, но навязываться она не хотела.

Ближе к вечеру братья засобирались — дорога ждала, и им не хотелось уезжать. Они ещё у машины перебрасывались историями, смеялись над тем, что в детстве казалось серьёзным, и каждый взгляд говорил: «Ещё немного, не расходимся». Лиам ловил себя на том, что всё это похоже на прощание, которое никто не хочет признавать.

Когда мотор затих вдали, тишина ударила особенно резко. Он долго стоял на пустой улице, прежде чем пойти в сторону парка. Вечерное небо наливалось янтарём, фонари вспыхивали один за другим, и в каждом отсвете ему чудились лица братьев — то смеющиеся мальчишки с мячом, то взрослые мужчины со своими заботами.

В груди болезненно кольнуло ощущение: время действительно ускользает. Когда-то они жили одной жизнью, теперь встречаются урывками. Он шёл по аллее и понимал — люди меняются, даже самые близкие, и от этого их хочется ещё сильнее удержать.

«Нужно позвонить Мэри», — подумал он и, поколебавшись, достал телефон.

— Я вас не отвлекаю? — спросил он тревожно.

— Нет, Лиам, я читала книгу. У тебя всё хорошо?

— Да, всё хорошо. Простите, что сегодня не смог прийти и не позвонил.

— Ничего страшного. Но как твой психолог я бы хотела знать, что произошло. Такое поведение для тебя неестественно.

— Ничего особенного, — смущённо ответил он. — Ко мне приехали братья, мы провели день вместе.

— И как прошёл день? Ты сейчас где?

— День прошёл замечательно. Я гуляю в парке, недалеко от вашего дома.

— Если можешь, приходи на чашку чая. Посидим, расскажешь, как всё прошло. В счёт нашего сеанса.

— Не слишком поздно? Я не побеспокою?

— Нет, — твёрдо сказала она. — Мы будем рады тебя видеть.

— Тогда скоро буду, — ответил он и отключился. «Мы?» — удивлённо подумал он.

На лестнице второго этажа он задержал дыхание, прежде чем постучать. Мэри открыла с заметным облегчением.

— Проходи. Где тебе удобнее: на кухне или в комнате?

— Мне без разницы.

— Тогда на кухне. Я как раз заварила чай с лимоном.

— Мика дома?

— Да.

— Я зайду поздороваться?

— Да… — она чуть помедлила. — Она будет рада тебя видеть.

Лиам тихо постучал. Ответа не последовало. Он приоткрыл дверь и увидел Мику: она сидела у окна, закутавшись в плед, и лениво перелистывала страницы книги. В её взгляде мелькнуло раздражение — словно свет из коридора нарушил её маленький мир.

— Опять ты, — бросила она, не поднимая головы. — Тебе что, заняться нечем?

Лиам опешил, почувствовав, как слова обожгли его сильнее, чем нужно.

— Просто… хотел поздороваться. Не хотелось казаться невежливым.

Она щёлкнула закладкой, и на губах промелькнула почти невидимая улыбка, тут же спрятанная под холодной маской.

— Я уже обрадовалась, что ты не пришёл. Думала, наконец понял: мы не друзья. Ошиблась.

Он замер, сжимая ручку двери. Запах еёкомнаты, смешанный с пылью книжных страниц, почему-то казался теплее, чем слова.

— Понял, — тихо сказал он и вышел, стараясь закрыть дверь так же осторожно, как открывал.

— Вы немного ошиблись, — заметил он на кухне. — Мика была не слишком рада меня видеть.

— Почему? — удивилась Мэри.

— Не знаю. Да и знать не хочу.

Она налила ему чаю.

— Давай тогда поговорим о твоём дне. Ты сказал, что к тебе приезжали братья. Ты был рад их видеть?

— Да. Мы хорошо провели время. Старший брат рассказал, что женится. Осенью свадьба.

— Я рада за него, — мягко улыбнулась она. — А ты о себе что-то рассказывал?

— Немного, — он смущённо усмехнулся. — Рассказал, что нашёл работу… Ещё упомянул, как идут дела с моей судимостью. Но не стал говорить о вас. Вернее, не упомянул, что хожу к психологу.

— Интересно, — задумалась она.

Лиам долго вертел чашку в руках, словно искал в лимонной дольке на дне правильный ответ.

— Вы ведь хотите спросить, почему я ничего не сказал братьям, — произнёс он наконец. — Я их слишком хорошо знаю. Они всегда утрируют. Скажи я, что иногда не сплю по ночам — решат, будто я хожу по кругу неделями. Упомяни мысли… — он замолчал, — и им покажется, что я стою на краю.

Мэри мягко наклонилась, всматриваясь в него так, будто пыталась услышать не слова, а паузы между ними.

— А на самом деле?

Он пожал плечами. За окном стукнул дождь, и Лиам вздрогнул, будто это был ответ вместо него.

— На самом деле у меня обычная жизнь, — сказал тихо. — У меня есть страхи, например, страх смерти, как у многих. Порой я зацикливаюсь на желании преодолеть этот страх, и это всё усложняет.

Задумавшись, он спросил:

— Вы думаете, мне стоило рассказать?

— Думаю, в том, чтобы открываться близким, нет ничего плохого. Вы уже взрослые, и твои братья могли бы понять именно то, что ты им скажешь, — мягко ответила она.

— Но они расскажут родителям, а те начнут волноваться без причины.

— Как мать могу сказать: быть родителем — это и значит волноваться без причины.

— Думаю, вы правы, — тихо пробормотал он. — Может, завтра позвоню.

Он допил чай.

— В остальном у тебя всё по-старому? — спросила она.

— Да… Хотя, честно говоря, думал, что с Микой отношения налаживаются. На прошлых выходных мы мило поговорили. Видимо, ошибался, — сказал он с досадой и поднялся. — Мне пора, нужно ещё прибраться дома.

— Не буду задерживать, — ответила она.

Дома, убирая кружки и тарелки после братьев, он снова возвращался мыслями к вчерашнему разговору. Почему так трудно было признаться? На этот раз он не стал отгонять сомнения: Мэри права — скрывать бессмысленно.

Утром он проспал дольше обычного. Солнце уже жгло стекло, когда он, сонный, вышел к окну и покормил воробьёв. Те галдели так громко, будто весь мир поощрял его решимость. Набравшись смелости, он позвонил матери.

— Мам, у меня всё хорошо, — начал он. — Я работаю. И… ещё кое-что. Хожу к психологу.

На том конце повисла пауза. Потом прозвучал спокойный голос:

— Если тебе это помогает — значит, так и надо.

Её интонация, простая и тёплая, сняла с него груз. Он рассказал всё: и о работе, и о братьях, и о странной девушке, которая не идёт из головы. «Я просто не хочу, чтобы прошлое тянулось за мной», — так он объяснил.

Мама слушала молча, но в её тишине не было осуждения — только понимание.

Попрощавшись, он долго сидел с улыбкой, ощущая лёгкость, к которой почти отвык. От радости вскочил, умылся, разогрел еду — и впервые за много времени позавтракал с удовольствием. Даже еда показалась вкуснее, чем обычно.

Через пару часов он вышел на прогулку. Воздух казался свежим, шаги лёгкими. Но когда подошёл к дому психолога, внутри что-то дрогнуло: дверь приоткрыта, в подъезде слишком тихо.

На пороге стояла Мэри. Она теребила в пальцах кулон, всхлипывала, ходила из угла в угол. Её лицо было чужим — растерянным, потерянным.

Сейчас — одна такая

— Можно я войду? — осторожно поинтересовался он. — С вами всё хорошо?

Вместо ответа она лишь взяла его за предплечье и молча завела в квартиру. Дверь мягко щёлкнула за спиной, и Мэри вновь начала расхаживать по прихожей, изредка бросая на него обеспокоенные взгляды, будто слова были слишком тяжелы для произнесения.

Минуты через две из комнаты дочери вышел мужчина лет пятидесяти, подтянутый, с лёгкой сединой. Тёмные брюки, серая водолазка — в нём чувствовалась собранность и уверенность.

— Причин для беспокойства нет, — сказал он, слегка приобняв Мэри. — С ней всё хорошо. Тошнота и обморок вызваны чем-то, что не связано с её болезнью. Это мог быть стресс, — добавил он после короткой паузы.

Ошеломлённый Лиам стоял, не находя опоры в собственных мыслях. Каждое слово врача распадалось на обрывки догадок, лишь пуще загоняя его в замешательство. Мужчина удалился, и только тогда он нашёл в себе силы спросить:

— С Микой всё хорошо?

Ответа не последовало. Мэри только жалобно взглянула на него, и в этот момент дверь распахнулась — в коридор вышла Мика, на ходу застёгивая пуговицы клетчатой рубашки. Она подняла голову, увидела встревоженное лицо матери и застывшего в нерешительности парня.

— Что ты тут делаешь? — её взгляд метнулся к нему, потом к матери. — Что он тут делает?

— Я пришёл к Мэри, — с дрожью в голосе ответил он. — С тобой всё хорошо?

— Да, всё замечательно, — саркастично бросила она. — Ах да, забыла, я ведь умираю. У меня неизлечимая болезнь. Надеюсь, ты сейчас не упадёшь в обморок?

Сначала он хотел улыбнуться, решив, что это шутка. Но холодный тон Мики и растерянное лицо Мэри указывали: это не шутка. Мика молча ушла в свою комнату, а Мэри осталась с ним.

Ей было жаль парня — потерянного, сбитого с толку, — но и дочь она могла понять.

— Прости, Лиам, — тихо сказала она. — Сейчас не время.

И тоже ушла.

Он застыл в прихожей, чужой в этом доме. Казалось, куда ни шагни — везде тупик. В голове роились вопросы, но ни один не находил формы, чтобы стать ответом. И всё же, с каждой секундой, словно завеса медленно приподнималась, он начинал понимать: поведение Мики теперь обретало смысл.

Он стоял на грани: уйти или остаться? Но если остаться, то к кому обратиться? Мэри — спокойная, сильная, слишком сдержанная, чтобы позволить себе лишние эмоции. Мика же — открытая, острая, ранимая. «Ей нужна поддержка», — мелькнуло у него.

Он решился. Подошёл к её двери и постучал. Тишина. Осторожно приоткрыл — и тут же упёрся в её ногу. Она стояла прямо за дверью, глядя исподлобья.

— Чего тебе? — её голос был резким. — Я же сказала: не хочу общаться. Ты меня бесишь.

— Мы же хорошо проводили время вместе... — начал он.

— Мне плевать, что ты думал, — перебила она. — Я делала это только ради мамы, чтобы оставаться вежливой с теми, кого она приглашает.

Последние иллюзии рухнули.

— Только скажи — и я уйду, — выдохнул он.

— Уйди! — крикнула она. В этом крике слышался не только гнев, но и боль. — Уйди!

Он вышел, тихо прикрыв дверь. На улице его встретил холодный ветер, пробирая до костей. Возможно, её слова были криком о помощи, но его принципы не позволяли ему оставаться против её воли.

Ночью его охватила паническая атака. Мысль о том, что Мика может чувствовать себя брошенной и подавленной, сжимала ему сердце. Он осознал, что его уход был побегом от страха, а не выражением убеждений.

На следующий день он едва держался на работе: мысли упрямо возвращались к вчерашнему дню. Ближе к вечеру последовало новое испытание — неожиданный визит.

В офис вошла девушка, и воздух словно поменял плотность. Чёрный укороченный пиджак резко очерчивал её фигуру, голубая блузка и строгие брюки поддерживали безупречный деловой стиль. Но ярко-оранжевые кроссовки перечёркивали всю гармонию — дерзкий штрих, искра безумия среди ровных, серых стен. Волосы стянуты в аккуратный хвост, на лице холодные очки, делающие её ещё собраннее и недосягаемее.

Это была Мика.

Она прошла мимо Лиама с высоко поднятой головой, будто его и вовсе не существовало. Каждый шаг звучал уверенно, каждое движение притягивало взгляды. И действительно, весь офис словно замер: внимание приковано к ней, к её образу, где строгая элегантность сталкивалась с дерзкой экстравагантностью.

— Тебе чем-то помочь? — Марк резко вскочил из-за стола, глядя на неё с такой готовностью, будто всё это время только и ждал возможности. В его голосе слышалось не просто любопытство, а явное желание понравиться.

— Мне нужен Лиам, — отрезала она, строго глядя поверх очков. — Он здесь работает?

Коллеги переглянулись, кто-то едва заметно усмехнулся. Марк, не сдаваясь, сделал шаг вперёд, пытаясь удержать её внимание:

— А зачем он тебе? Может, я могу помочь? — в его голосе мелькнул заигрывающий оттенок, словно он предлагал больше, чем просто помощь.

— Мне нужен Лиам! — повысила она голос, резко отсекая его попытку. — Ты Лиам?! — её взгляд метнулся прямо в глаза Марку, холодный и требовательный.

— Нет, — пробормотал он, потеряв уверенность.

— Лиам там, — тихо подсказала Лиза, кивая в угол, где тот сидел.

— Спасибо, — произнесла Мика, мгновенно сменив тон на мило-официальный и улыбнувшись только Лизе, будто Марка рядом вовсе не существовало.

Развернувшись, она пошла к нему. Походка, уверенная и даже вызывающая, замедлялась с каждым шагом. В её лице что-то изменилось: жёсткость растаяла, взгляд стал мягче, а в уголках губ появилась почти робкая улыбка — будто маска, надетая при входе, вот-вот спадёт.

— Привет, — сказала она, почти плюхнувшись в кресло рядом и слегка задев его плечо. — Что делаешь? — добавила, хлопая ресницами и улыбаясь слишком невинно.

Он растерянно смотрел на неё. Её внезапное появление выбило почву из-под ног, а лёгкий флирт только больше запутывал.

— Ничего… просто сижу, — выдавил он, стараясь выглядеть собранным. — А ты… как ты?

— Разве ты не должен делать вид, что работаешь? — шепнула она, сдерживая смех.

— Нет, — так же шёпотом ответил он, с улыбкой, чуть наклонившись ближе. — У меня творческая работа. Если нет настроения, я могу не писать.

— Почему у тебя нет настроения? — спросила она, глядя на него чуть внимательнее, будто пытаясь заглянуть глубже.

— Трудно вот так сразу ответить. Как ты меня нашла?

— Глупый вопрос.

— Ладно, согласен. Тогда другой: зачем ты сюда пришла?

— Я подумала, что ты обиделся из-за вчерашнего и хотела извиниться. Друг, — смущённо добавила она.

Он посмотрел на неё внимательно, задержав взгляд дольше, чем позволяла вежливость:

— Тебе не за что извиняться, я не обиделся. С чего ты решила, что обидела меня?

— Ну, ты не пришёл сегодня. Уже почти вечер, а тебя всё нет. Обычно ты приходишь днём.

— Угу, — удивлённо протянул он. — То есть, позавчера я пришёл. В субботу, в выходной. Вчера — в воскресенье. Тоже. А сегодня вдруг не пришёл, — он усмехнулся. — Давай подумаем вместе, почему? Учитывая, что мы на работе.

— Ага, — смущённо улыбнулась она. — Потому что сегодня понедельник, рабочий день, и люди вроде тебя работают?

Он кивнул, преувеличенно одобрительно.

— А я вот не работаю и не знаю, когда у вас эти дни недели. У меня каждый день — понедельник. В общем, я хочу извиниться. Прости меня… друг, — снова произнесла она, и голос её дрогнул.

— Не говори так.

— Почему?

— Ты говоришь это так неуверенно, словно боишься, будто пытаешься убедить себя в этом. Это выглядит так же нелепо, как если бы я стал тебя соблазнять.

— Ты мог бы попытаться, — рассмеялась она, и в смехе слышалась лёгкая нервозность. — Значит, ты меня простил?

— Нет, потому что я не обижался. Тебе не за что просить прощения, а мне — прощать. Давай сменим тему.

— Ладно, — отозвалась она и потянулась к его столу. — Что это? — спросила, подхватив набросок.

— Это статья. Вернее, её черновик. Пока только мысли.

Она уселась поудобнее и, не обращая внимания на его смущённый взгляд, начала читать вслух.

____________________________________________________________________________________

«Забытые гении: когда время ошибается»

Существует явление, о котором не говорят открыто. Феномен, за которым стоит нечто большее, чем простая несправедливость или социальное недоразумение. Это феномен жизни после смерти, который не имеет ничего общего с религией или мистикой. Мы говорим о том, как мир не способен признать величие людей, пока они живут и дышат среди нас.

Это не просто рассказ о «людях не своего времени». Это — обвинение обществу, которое, словно сговорившись, отвергает гениальность, если она не укладывается в рамки знакомого и предсказуемого. Почему Винсент Ван Гог умирал в нищете и безумии, когда его полотна могли вдохновить целые поколения? Почему Никола Тесла жил на грани бедности, пока его открытия — мечты о свободной энергии и беспроводной передаче — казались обществу чудачеством?

Общество — фабрика конформизма

Каждый из нас, даже те, кто сегодня восхищается «забытыми гениями», является частью чудовищной машины конформизма. Мы строим систему, где всякий, кто мыслит иначе, должен молчать или быть уничтожен. Мы приветствуем только тех, кто вписывается в удобные, безопасные рамки. Мы аплодируем «гениям», которые не бросают вызов нашему комфорту. Но как только появляется настоящая звезда — та, что бросает вызов всем нашим основам, — мы отторгаем её, осуждаем и, в конечном счёте, уничтожаем.

Задумайтесь. Мы боимся гениальности. Мы боимся её, потому что она высвечивает нашу посредственность. Она напоминает нам, что все наши устои могут быть лживыми. Гений не укладывается в шаблон, а значит, гений — враг системы. Именно гений способен разрушить мир, думаем мы в первую очередь, позабыв о том, что только они и создают его.

Каждый, кто сегодня смотрит на «забытых гениев» с романтическим вздохом, должен понять: он — часть обвинения. Мы все виновны в их гибели. Ван Гог умер не просто из-за бедности или сумасшествия. Его уничтожило общество, привыкшее травить тех, кто не хочет и не может быть как все. Тесла ушёл в безвестность, потому что современники предпочли считать его чудаком, а не гением. Он был слишком велик для своего времени, но его время не было достойно его.

Каждый, кто сегодня закатывает глаза, читая про нового революционера, кого мы не понимаем или высмеиваем, — предаёт гениев своего времени. Мы хотим жить в мире, где нас окружает только то, что мы можем объяснить и подчинить. Но в этом мире нет места для истинной красоты, для настоящего гения. Мы раз за разом выстраиваем баррикады, осуждая, отвергая и вытесняя тех, кто решается нарушить правила.

Вопрос не в том, почему гении остаются забытыми. Вопрос в том, можем ли мы, наконец, разорвать этот порочный круг? Или так и будем сжигать своих лучших — раз за разом, поколение за поколением — в огне страха и зависти?

Мы не жертвы времени. Мы — убийцы гениальности, и это наш неизменный выбор. ________________________________________________________________________________________________________

Прочитав листок, она перевернула его, но обратная сторона оказалась пустой. С лёгким удивлением взглянула на парня:

— Интересно.

— Да-да, — поспешно выхватил он. — Я знаю, это скучно. Моя работа унылая. Ты повторяешься…

— Нет, ты не так понял, — она аккуратно забрала лист обратно. — Мне понравилось. Когда закончишь, хочу прочитать целиком.

— Правда? Мне кажется, слишком сухо. Это интересно лично мне, но будто уже всем известно. В общем, это только набросок, и я не знаю, как его улучшить.

— А мне понравилось. Ты мог бы упомянуть больше людей.

— Например? — спросил он, беря карандаш.

— Например, Эмили Бронте, — задумчиво произнесла она. — Она прожила недолгую жизнь и умерла молодой. Когда её роман опубликовали, его не приняли. Но спустя полвека после её смерти признали одним из лучших.

— А ещё знаешь? — оживился он.

— Нужно подумать… Все вспоминают Платона и Пифагора, но почти никто — Гипатию.

— Хипатию?

— Да, Гипатию, — поправила она. — Она была философом и изобрела много вещей. Я точно не помню, что именно, но у тебя есть интернет.

Она заёрзала, глаза бегали по столу, руки так и норовили ухватить что-нибудь — в этот момент она напоминала озорную мартышку, которой всё мало.

— И долго тебе ещё здесь сидеть? — спросила она, оглядываясь. Коллеги украдкой наблюдали за ними, перешёптываясь.

— Без понятия. А что?

— Думала, может, пойдём прогуляемся. Но сразу предупреждаю: если увижу жалостливый взгляд или если ты будешь вести себя иначе, чем обычно, мы больше не увидимся, — твёрдо произнесла она, вглядываясь в него.

— Хорошо. Тогда встречное предложение: ты не будешь ради веселья доводить меня до панической атаки, — улыбнулся он.

— Хорошо… — задумчиво ответила она, тоже улыбаясь. — Нельзя вообще? Или…

— Вообще, никогда.

— Ладно.

Лиам подошёл к Джейку, попросил уйти пораньше, и, получив кивок, собрал вещи. Они вышли вместе. Вечерний город встречал их сизым небом и прохладным ветром, играющим с листьями. Сумерки мягко укрывали улицы, и шаги звучали тише обычного.

— Мы можем это обсудить? — спросил он осторожно.

— Что? — она удивлённо подняла брови. — А, ты про… Ну да, если у тебя не будет приступа.

— Постараюсь держать себя в руках. Но если вдруг резко сменю тему — поддержи разговор, ладно?

— Хорошо! Что хочешь знать?

— Ты вчера сказала правду? — спросил он, словно надеялся услышать отрицание.

Она легко вздохнула, посмотрела ему прямо в глаза и кивнула:

— Да. Я действительно умираю. Хотя все люди умирают, но я, кажется, сделаю это быстрее.

Он замер.

— Мне жаль, — наконец выдохнул он.

Она медленно повернула голову. Взгляд её стал холодным, в нём сквозило отторжение — так смотрят, когда не хотят ни сочувствия, ни утешения.

— Извини, — поспешно добавил он, сбившись. — Я просто… не знаю, что сказать.

— Ничего и не надо, — резко отрезала она. — От твоих слов ничего не изменится.

— Что с тобой? Это болезнь или что?

— У меня ИРД — Иммуно-Регенерационный Дефицит, — спокойно сказала она.

— Прости, я не врач и не понимаю, что это. Можешь объяснить проще?

Она улыбнулась, видя его замешательство.

— Наш иммунитет делится на два типа. Первый — это стена. Большая, крепкая стена, которая не пропускает инфекции и болезни. Второй тип — это солдаты, которые борются с тем, что прошло через стену.

— Пока понятно.

— Вот у меня проблема со стеной. У обычных, здоровых людей, если из стены выпадает кирпичик, они его восстанавливают, регенерируют. У меня выпавший кирпичик не восстановится.

— И ничего нельзя сделать?

— Нет. Генетический дефект неизлечим.

Он остановился, тяжело вздохнув.

— И как... в смысле, когда... когда это произойдёт?

— Никто не знает. Все говорят: рано или поздно. Когда-нибудь кирпичиков выпадет так много, что стена не устоит и рухнет. Хотя я среди таких, как я, считаюсь долгожителем, — с улыбкой сказала она. — Обычно люди вроде меня живут около шестнадцати лет. Мне уже двадцать, — радостно добавила она.

Он задумался, его лицо потемнело от печали. Он шёл, погружённый в свои мысли, не зная, как справиться с услышанным.

— Это всё? — вдруг спросила она с насмешкой. — Даже не спросишь мой любимый вопрос?

— Какой?

— «Это заразно?» — засмеялась она. — Обычно это первое, что спрашивают.

— Думаю, ответ — нет. Ты сама сказала, что это генетический дефект. К тому же ты бы не выходила на улицу, а твоя мама не познакомила бы нас. Мне кажется, это не заразно.

— Ты прав. Это не заразно.

— Много людей с таким заболеванием?

— Сейчас я одна. Одна такая, — гордо произнесла она. — А всего, вроде бы, есть двадцать задокументированных случаев.

— Давно ты знаешь?

— Не помню, наверное, с малых лет. Я часто бывала в больнице. У меня брали все возможные анализы, тыкали шприцами и говорили: «Сделай это, сделай то».

Он вспомнил их первую встречу.

— Ты поэтому так себя вела тогда? Потому что знала, что я боюсь смерти, и хотела меня прогнать? — задумчиво спросил он, с лёгкой улыбкой.

— Что? Нет. Просто… У нас с мамой уговор: у меня должны быть друзья, кто-то рядом. Чтобы она меньше волновалась.

— То есть я не первый, кого она привела?

— Нет, была ещё девушка-аспирантка, проходившая практику у мамы. Мы мило поговорили — и на следующий день она попросила другое место.

— Не удивлён, — усмехнулся он.

— Потом был парень. Он ходил к маме на сеансы, и, кажется, я угадала с его диагнозом, потому что после встречи со мной он тоже не пришёл и даже к маме перестал ходить. Видимо, излечился, — ехидно усмехнулась она.

— И зачем ты так поступаешь с людьми? Ну, кроме того, что это весело.

— Это правда немного весело, — хихикнула она. — Сложно объяснить. Та девушка пыталась анализировать меня, поиграть в психолога. Не вышло... А парень вёл себя надменно. В первой же фразе он выразил презрение к месту, где я выросла, назвав его захламлённой халупой, а наши книги — макулатурой.

— Значит, сами напросились.

— Да! Я маме так и сказала. А потом через год пришёл ты.

— А я что плохого сделал? Я вроде был вежлив и учтив.

— Ты? Не знаю. Ты выглядел как...

— Как?

— Ты не обидишься?

— Нет.

— Как маменькин сынок. Ты такой большой и добрый. Ты словно плюшевый. Вот эта твоя постоянная улыбка, словно ты слышишь и видишь то, чего нет. Будто… — задумавшись, она посмотрела на него. — Будто ты слышишь музыку, которой нет. Трудно объяснить. Почему ты всегда рад?

— Никогда не задумывался об этом. У меня есть улыбка? — удивлённо спросил он. — Я хожу и улыбаюсь всё время?

— Нет. Это не улыбка. Не знаю, это сложно описать. У тебя глаза, губы… Иногда кажется, что ты всё время вспоминаешь что-то приятное. Ты не улыбаешься, но и обратного не скажешь.

— Интересно. Иронично, — добавил он, улыбнувшись.

— Что именно?

— Ты пыталась меня выпроводить, и тем самым заинтриговала. Проще говоря, если бы в нашу первую встречу ты не пыталась меня задеть или соблазнить, я бы пообщался с тобой и ушёл.

— И не пришёл бы потом?

— Нет. Я хотел познакомиться только из-за Мэри. Но общаться с кем-то лишь потому, что кто-то — чья-то дочь, я бы не стал. Ты бы показалась мне скучной, простой и понятной.

— Угу, — задумавшись, улыбнулась она. — Вышло наоборот.

— Да, — сказал он с энтузиазмом. — Ты показалась мне интересной и необычной. Я захотел узнать тебя получше. Помню, как я говорил твоей маме, что наша встреча напомнила игру кошки с мышкой.

— Наверное, нужно извиниться за это?

— Нет, даже рад этому. Согласись, это было весело.

— Да, — засмеялась она. — Я помню, как ты сбегал. Ты правда ушёл, потому что тебе нужно было бежать?

— Да, правда. Кстати, я давно хотел сказать, что твои наряды меня завораживают. Они всегда такие красивые и изящные, хотя с ноткой безумия, — сказал он, глядя на её обувь.

— Спасибо, — стыдливо покраснев, ответила она.

— Хотя мне кажется, это на тебя не похоже. Тебе всё равно на мнение других, ты с лёгкостью переступаешь границы дозволенного, но при этом наряжаешься и красуешься.

— Я девочка, — сложив губки бантиком, милым голосом ответила она. — Мне нравятся красивые вещи. Иногда приятно чувствовать внимание, слышать комплименты. Мне кажется, я такая же, как все.

— Я так не думаю.

— Почему? — удивлённо подняв брови, спросила она, глядя на него.

— Ты делаешь вид, что ты такая же, как все. Это иронично. Твоя уникальность — в желании быть как все, в то время как все стремятся быть уникальными.

— Возможно, — задумчиво улыбнулась она. — Мне хватает уникальности в жизни.

Они подошли к её дому и стали неловко переглядываться, предвкушая прощание.

— Если я завтра не приду, не думай, что я обиделся или не хочу с тобой видеться. Просто мне нужно время, чтобы всё обдумать. Для меня это непросто, — сказал он, чуть растерянно.

— Я понимаю, — опустив взгляд, ответила она. — У меня была вся жизнь, чтобы привыкнуть. Тогда увидимся, когда увидимся.

— Пока не ушёл, хотел сказать… Быть умным — значит вовремя притвориться глупым, — улыбнувшись, посмотрел он на неё.

— Не понимаю, о чём ты, — сказала она, обернувшись и пряча улыбку. — Пока.

— До встречи, — мягко ответил он.

Чужая заслуга

В тот день он решил пройтись через парк, надеясь, что свежий воздух поможет собрать мысли. Но даже тишина и лёгкий ветер не приносили облегчения. Под шелест листвы он снова и снова возвращался к вечеру, проведённому с ней. Её спокойствие, непринуждённость — особенно тот момент, когда она неожиданно появилась на его работе, — не отпускали. А её отношение к смерти заставляло его острее чувствовать жизнь.

Дома он наскоро приготовил ужин, сел за компьютер, будто хотел спрятаться в привычной рутине. Но ночью спокойствие окончательно покинуло его. Слова Мики звучали в голове, мешая уснуть. Страх перед неизвестным, боязнь потери, пустота — всё это заполняло его. Он ворочался, вставал, умывался, но сон так и не пришёл.

Утро принесло только усталость. С разбитым телом он всё же отправился на работу. Сосредоточиться оказалось невозможно: каждое начатое предложение рассыпалось, голова пульсировала, мысли ускользали. Мика оставалась для него символом жизни и энергии, и чем больше он думал о её болезни, тем сильнее отрицал её. Он держался за иллюзию, что ещё есть время что-то изменить, но страх был сильнее.

К вечеру коллеги заметили его состояние. С покрасневшими глазами и пустым взглядом он сидел, упираясь ладонями в виски, словно боялся утонуть в собственных мыслях.

— Лиам, с тобой всё хорошо? — тихо спросила Лиза.

— Да… всё нормально. Просто не спал, — пробормотал он.

— А над чем работал? Что написал? — не отставала она.

— Ничего. Целый день пытался собраться. В итоге — так и не смог.

Джейк нахмурился:

— Может, ты заболел?

Лиам опустил глаза.

— Помните девушку, которая приходила вчера?.. Она умирает. — Он произнёс это едва слышно, с комом в горле. — Всю ночь не мог перестать думать об этом. И весь день тоже.

Наступила тишина. Лиза первой нарушила её:

— Мне очень жаль. Правда. Мы можем чем-то помочь?

— Нет… думаю, нет. Хотя… — он неловко усмехнулся. — Забудьте. Похоже, я совсем забыл, что это тайна. Если Мика узнает… — он тяжело вздохнул, не договорив.

Лиза положила руку ему на плечо:

— Не переживай. Всё будет хорошо.

— Завтра приду пораньше и наверстаю, — поспешил сменить тему Лиам.

— Не нужно, — вмешался Джейк. — Ты и так писал больше нормы, у меня есть запас неопубликованных текстов. Возьми выходной. О деньгах не думай.

Он благодарно кивнул, но слова не принесли облегчения. Встав, он собрал вещи. Лиза неожиданно обняла его:

— Всё будет хорошо, — прошептала она.

Когда он ушёл, коллеги остались сидеть в тишине, переглядываясь, не находя слов.

Дома тревога только усилилась. Мысли кружили по замкнутому кругу. Почему это всё так глубоко его задевает? Ответ был прост: если ей можно помочь — значит, есть надежда и для него. Но если нет… тогда и у него нет шансов.

Ночью ему приснилось, будто следователи привели его в морг. Белая простыня сползает с тела девушки — и он видит лицо Мики. Проснулся он с приглушённым криком.

На следующий день он остался дома, весь день проведя в постели. Когда становилось совсем плохо, он выходил на прогулку, чтобы хоть немного успокоиться. Джейк в это время сидел на работе и периодически поглядывал на пустое место Лиама. Задумавшись, он встал, сказал коллегам, что скоро вернётся, и ушёл, взяв свои вещи.

Он позвонил в администрацию мэра и запросил встречу для интервью. В разгар предвыборной гонки это было как нельзя кстати. В два часа дня Джейк пришел на встречу. Войдя в кабинет, он изобразил робкого журналиста, почтительно склоняя голову перед мэром. Серый свитер, тёмные брюки, очки, придающие ему робкий вид, и слегка сутулые плечи — всё было продумано, чтобы выглядеть скромно и незаметно. Он избегал прямого взгляда, словно старался раствориться в тени, не привлекая лишнего внимания.

Мэр вошел в кабинет, воплощая образ типичного политика: полный, в дорогом костюме, с ухоженной бородой и аккуратно уложенными волосами. Его лицо излучало уверенность и самодовольство, а в глазах сверкали амбиции. Казалось, он заботился о внешнем виде больше, чем о благополучии избирателей. Его пальцы украшали золотые перстни, а на запястье поблескивали дорогие часы. Несмотря на безупречный вид, улыбка была искусственной и холодной, лишенной искренности.

— У меня мало времени, — заявил мэр, коротко взглянув на часы. — Но для избирателей я всегда найду минутку.

— Здравствуйте, — ответил Джейк, слегка кланяясь. Он поправил очки и добавил сдержанно: — Не отниму у вас много времени.

— Присаживайтесь, — громко произнёс мэр, показывая на кресло. Его улыбка была холодной. — Честно говоря, я не люблю, когда обо мне пишут. Считаю, что просто выполняю свою работу. Как и вы.

— Я начал писать статью о вас, о том, как под вашим руководством преобразился город, — сказал Джейк, осторожно положив папку на стол. — Решил, что будет уместно получить от вас комментарий. Это черновой материал. Если нужно — мы всё переделаем.

— Давайте посмотрим, — с улыбкой ответил мэр.

Джейк придвинул к нему папку. Внутри лежала та самая статья, которую Лиам принёс несколько месяцев назад, когда устраивался на работу. Тогда это выглядело как исповедь — история о судьбе парня, полная боли и противоречий.

Сначала Джейк воспринял её скептически: слишком много совпадений, слишком драматично. Но профессиональная привычка не позволила оставить всё без проверки. Он собирал фрагменты, как журналист — честно и непредвзято, вечер за вечером, заметка за заметкой.

Например, он нашел адвоката, о котором упоминал новичок, и выяснил, что тот действительно существовал. Даты судебных заседаний также совпали после тщательной проверки. Он легко находил нужную информацию на сайтах судов и добавлял её в статью, подкрепляя правдивость истории.

В папке лежали и газетные вырезки: старые заметки, без имён и фотографий, но с датами и темами, которые идеально совпадали с рассказом Лиама.

Месяц за месяцем он задавал парню всё новые вопросы — и почти всегда находил подтверждения. Там, где обычные методы не работали, он всё равно копал дальше: через знакомых юристов, через архивы, через старые базы данных.

Теперь всё это лежало перед мэром.

Тот сначала листал уверенно, но постепенно движения стали беспокойными: он поёрзал в кресле, взгляд скользнул в сторону, пальцы нервно барабанили по столу. Улыбка исчезла.

— Что это? — спросил он резко, почти срываясь на крик.

— Это статья, — спокойно прозвучал ответ. — Недавно я познакомился с парнем. Сначала его история показалась мне невероятной, и, честно говоря, я не поверил. Но чем больше слушал, чем больше проверял — тем яснее понимал: в ней слишком много правды, чтобы быть выдумкой.

— Он всё врёт! — взорвался мэр. — Что вам нужно, мистер…

— Джейк. Просто Джейк, — перебил он мягко. — Мне ничего не нужно. — Он сделал паузу и посмотрел прямо в глаза собеседнику. — По дороге сюда я думал: а вдруг ошибаюсь? Может, это всего лишь красивая история. Но теперь, увидев вашу реакцию… я понял больше, чем за все месяцы проверок.

— Вам пора, — резко возразил мэр. Его голос дрогнул, но он тут же добавил твёрже: — У меня нет времени на пустую болтовню. Я думал, вы пришли писать статью, а не устраивать это… — он схватил папку и демонстративно бросил её в мусорную урну.

— Да, вы правы, — журналист поднялся. Его привычная скромность сменилась твёрдостью. Он снял очки, убрал в футляр и расправил плечи. — Мне уже пора. У меня встреча с другим кандидатом в мэры. Уверен, его эта статья заинтересует.

— Вы мне угрожаете? — голос мэра стал резким, глаза метнулись к нему, полные раздражения.

— Нет, что вы, — чуть усмехнулся он. — Просто делюсь планами. Могу забрать папку?

Мэр достал папку из мусора, вынул из неё листы и, не сводя глаз с парня, демонстративно разорвал их.

— В эту чушь никто не поверит. Здесь нет ни доли правды, — сказал он, указывая на обрывки бумаги.

— Может, вы и правы, — ответил он спокойно. — У меня нет ресурсов и связей, чтобы подтвердить или опровергнуть эту историю. Но я знаю, кто сможет, — закончил он направляясь к выходу.

— Стой! — выкрикнул мэр. Он подошёл ближе и жестом велел раздвинуть руки. Тот с улыбкой подчинился, пока его обыскивали и забирали телефон из кармана.

— Выключи!

Мэр, тяжело дыша, вернулся к столу и выдернул провод из стационарного аппарата.

— Садись, — приказал он грубо. — Чего ты хочешь? Денег?

— Нет, мне не нужны деньги. Я хочу, чтобы вы исправили всё.

— Я не собираюсь выступать с публичными извинениями.

— Никому нет дела до ваших выступлений. Вы можете исправить. Так сделайте это. Пусть парень наконец станет свободным.

— Я… — мэр отвёл взгляд. — Я понятия не имею, о чём ты говоришь. Но если бы имел, то сказал бы так: посмотрю, что можно сделать. Но только после выборов.

— Вы, вероятно, не до конца понимаете. Если вы исправите ошибку, у вас есть шанс остаться в этом кресле. Но если не сможете помочь, тогда шансы на переизбрание крайне малы.

— Допустим… Я говорю «допустим»! Я всё исправлю. Какие вы дадите гарантии, что статья не выйдет?

— Никаких, — ответил он уверенно. — Я ничего не обещаю. Но, если вы ничего не сделаете, статья точно выйдет. А так — у вас хотя бы есть шанс выйти сухим из воды.

Мэр медленно откинулся в кресле, качаясь и презрительно глядя на собеседника.

— Вам пора, — махнул он.

— Да, вы правы. — парень чуть склонил голову. — Надеюсь, больше не увидимся.

Он не собирался идти к другому кандидату — не хотел поднимать шумиху и создавать лишние проблемы Лиаму, который в это время был дома и пытался справиться с переживаниями.

Прошло три дня. Всё это время Лиам мучительно пытался понять, что делать дальше, метаясь из одной крайности в другую. Он всерьёз думал о побеге — просто исчезнуть, оборвать все связи с Микой. Казалось, это защитит его и принесёт облегчение. Но всякий раз внутри поднималось тихое, упрямое сопротивление, будто что-то не позволяло пойти на этот шаг. И объяснить это он не мог.

В пятницу он всё-таки вышел на работу. Коллеги оживились при его появлении, но сразу заметили перемены: бессонные ночи и напряжение проступали в осунувшемся лице, в потухшем взгляде. И всё же иногда на губах мелькала едва заметная улыбка — словно он пытался убедить и себя, и их, что всё в порядке.

Тем же утром Джейку позвонили с незнакомого номера. Женский голос в трубке произнёс:

— Мы выполнили свою часть сделки и хотим извиниться. Проверьте почтовый ящик.

Он сразу вышел из дома. В почтовом ящике лежал конверт. Внутри — пачка денег и официальный документ: подтверждение того, что у Лиама нет судимости.

Джейк смотрел на бумаги, и сердце колотилось. Блеф сработал. Но вместе с облегчением возникла новая тень — деньги.

На работе он поздоровался с Лиамом, но не решился раскрыть всё сразу. Лишь ближе к обеду, когда остальные углубились в свои дела, он сдержанно позвал к себе Марка и Лизу.

— Хочу спросить у вас совета, — тихо начал он, будто подбирая слова. — Я ходил к мэру и попросил его помочь с делом Лиама.

— К мэру? — удивлённо вскинула брови Лиза. — С каким делом? Чтобы вылечить ту девушку?

— Нет, нет… — он замотал головой. — О его судимости. Чтобы убрать отметку из дела.

— А когда мы решили, что он говорит правду? — настороженно спросил Марк, скрестив руки.

— Для себя я уже решил, — с лёгким раздражением отозвался Джейк. — Я ему верю. Хотя сейчас это не главное. В общем, слова Лиама подтвердились. Когда мэр увидел статью, он не был удивлён — он испугался. Вёл себя так, будто я положил перед ним не текст, а скелет.

— Статья, которую он написал? — шёпотом уточнила она.

— Да. — Джейк кивнул и достал из портфеля конверт. Из него он вынул документ и положил на стол.

Лиза ахнула и, прикрыв рот ладонью, прошептала:

— Значит, это правда… Он говорил правду… — и тревожно обернулась к парню.

— Да.

— Так иди и скажи ему. Ты всё уладил, он будет рад, — решительно сказал Марк.

— Не думаю, — Джейк покачал головой. — Он не из тех, кто просит о помощи. К тому же… это ещё не всё. — Он снова приоткрыл конверт, и внутри блеснули купюры. — Это шло в комплекте.

— Деньги?.. — голос Лизы дрогнул. — За что?

— Не знаю. Может, чтобы мы молчали… или ещё что-то. Мне ничего не объяснили.

— Нужно всё ему рассказать… и отдать деньги. Может, это компенсация, — произнесла она неуверенно, снова скользнув взглядом в его сторону.

Джейк замялся, понизив голос:

— Так просто подойти и рассказать? Может… не знаю… ты это сделаешь? — спросил он, обратившись к ней.

— Я? Почему я? Нет, это твоя заслуга.

— Я с радостью передам её кому-то из вас.

Марк взял документ и конверт и уверенным шагом направился к Лиаму. Вдруг его обогнала Лиза, выхватив документ из его рук. Лиам сидел, удивлённо наблюдая за странным поведением коллег.

— У вас всё в порядке? — спросил он, нахмурившись.

— Да, всё чудесно, — слишком поспешно улыбнулась она. — У нас есть хорошая новость.

— Какая? — устало прозвучалон.

Лиза запнулась, метнув быстрый взгляд на коллег. Тогда Джейк осторожно взял справку у неё из рук и положил на стол.

— Сегодня мне пришло письмо. В нём был этот документ.

Он взял его, пробежал глазами и с горькой улыбкой сказал:

— Решили меня подбодрить? Забавно. Спасибо.

— Нет, — Джейк покачал головой. — Это настоящий документ, это правда. Всё, что ты говорил, оказалось верным, хотя ты и сам это знаешь. Теперь это знают и все остальные.

Он задержал дыхание, потом тихо выдохнул:

— Даже не знаю, что сказать… Выходит, сработало.

— Это ещё не всё. Не хочешь спросить, как документ оказался у меня?

— Вообще-то не хотел, — он слабо усмехнулся, — но теперь думаю, что стоит.

— Я ходил к мэру. И он… скажем так, посодействовал. Решил закрыть вопрос.

— Посодействовал? Вот так просто? Ты пришёл, рассказал всё как есть — и он, по доброте душевной, решил помочь? — в его голосе прозвучал сарказм.

— Нет, не совсем так. Но об этом как-нибудь в другой раз.

— Может, всё же сейчас? — настаивал Лиам. — В конце концов, речь обо мне.

— Я показал ему твою статью, с которой ты пришёл устраиваться к нам. И… намекнул, что могу её опубликовать.

— И он в это поверил?

— В каком-то смысле, да.

Лиам снова посмотрел на документ. Пальцы слегка дрожали. Встав, протянул руку:

— Спасибо, — произнёс взволнованно.

Джейк пожал её, стараясь не показать смятения.

— Выходит, зря я ходил в полицию, и это вовсе не моя победа, — он вдруг улыбнулся. — Но всё равно рад. Хотя… не знаю, как это показать.

— Это ещё не всё, — голос Джейка дрогнул. Он потёр лоб и выложил на стол конверт. — Здесь… деньги.

— Зачем? Зарплата уже была.

— Это передали вместе с документом.

— Значит, это тебе. За старания.

— Думаю, они для тебя. Чтобы ты… молчал. Или не пошёл публиковать.

Лиам нахмурился:

— Я не понимаю… Словно слушаю конец истории, начало которой пропустил. Я не собирался ничего публиковать или жаловаться. Я просто хотел работать. Поэтому и рассказал вам, а не для того, чтобы меня жалели. Мне не нужны деньги. И помощь тоже не нужна!

— Понимаю. Ты прав, — осторожно сказал Джейк. — Ребята тут ни при чём. Это я сам решил идти к мэру. И, наверное, не должен был вмешиваться. Но… вышло так. Конверт всё равно твой.

Он задержал взгляд на документе, потом прикрыл глаза, будто пытаясь переварить всё разом. Когда снова посмотрел на собеседника, голос звучал мягче:

— Ладно. Прости. Ты прав. Спасибо, что помог.

— Пустяки.

— Может, вечером решим, на что их потратить? — улыбнулся он виновато, будто прося прощения.

— Я знаю! — с энтузиазмом выкрикнул Марк.

— Ничего ты не знаешь, — осадила его Лиза, увлекая за собой. Потом обернулась и улыбнулась теплее: — Это твои деньги. И только тебе решать, что с ними делать.

Вернувшись на свои места, каждый пытался погрузиться в работу, но взгляд всё равно то и дело скользил к коллегам. В воздухе витали невысказанные мысли.

К вечеру, собравшись вместе, они выслушали новые подробности о встрече Джейка с мэром. И когда стало ясно, что он фактически прижал того прямо в кабинете, их изумление было безграничным.

После разговора Лиам отправился домой. По пути его не отпускала мысль: слишком долго он откладывал встречу с единственной подругой. Теперь у него был весомый повод навестить её.

Будем дружить

У её дома он позвонил своему психологу, но ответа не последовало. Свет в окнах горел — значит, кто-то был дома. Он решился, поднялся и постучал. Дверь открыла Мэри — улыбка на лице, но в глазах усталость.

— Лиам! — сказала она радостно. — Как я рада тебя видеть! Всё хорошо? — тревожно скользнула взглядом по его лицу.

— Да, просто зашёл проведать Мику. Она дома?

— Мика? Да, конечно! Я так рада тебя видеть, — она легко приобняла его и жестом пригласила внутрь. — Как твои дела? Неделя прошла, а кажется, месяц.

— У нас же завтра сеанс, давай там и поговорим? У меня немного времени, хочу ещё домой успеть.

— Верно, — смутилась она. — Она у себя.

Лиам прошёл по коридору, постучал в её дверь.

— Да-да! — донеслось изнутри.

— Нет! — он вошёл с притворной драмой, изображая истерику. — Ты не должна была отвечать!

— Что? — растерялась она. — Ты же сам постучал.

— Раньше ты молчала, и я заходил в предвкушении твоего неожиданного появления. А теперь всё испорчено.

— Хорошо, в следующий раз просто подожду, — улыбнулась она.

— Как ты?

— Нормально, — пожала плечами. — А ты?

— Даже не знаю... вроде всё хорошо, но неделя была тяжёлой.

— Почему? — спросила она с лёгким недоумением, но улыбку не убрала.

— Я много об этом думал... — он замялся, не находя слов. — Услышать, что кто-то, кого я знаю, умирает, оказалось сложнее, чем я ожидал. Неделю не спал, сидел дома, жалел себя.

— Себя? — переспросила она с ироничной усмешкой. — Это же я умираю!

— Тебя жалеть нельзя, ты сама говорила. А себя можно! Переживал, не спал... и понял: не буду сбегать. Будем дружить! — сказал он с наивной решимостью.

— Подожди... то есть ты всерьёз думал перестать приходить? — в её голосе прозвучал сарказм, за которым пряталась обида.

— Да, — признался он неохотно, понимая, что лучше бы промолчал.

— Замечательно, спасибо! — бросила она.

— Знаю, как это звучит... Но у меня непростая ситуация. И кстати, есть хорошая новость.

— Ещё одна? — удивилась она.

— Да, — он достал из рюкзака сложенный документ. — Теперь я официально свободный человек, без судимостей, — сказал с гордой улыбкой.

— Вау. Поздравляю.

— Спасибо, — пробормотал он.

Повисла неловкая пауза. Лиам стоял посреди комнаты, глядя на неё. Она сидела на кровати, свесив ноги, опершись назад на ладони. На ней были выцветшие домашние штаны, кофта с капюшоном и два разных носка — синий и жёлтый. Это его позабавило, но он промолчал.

— Ещё… мне дали деньги.

— Ммм, у взрослых дяденек это называется зарплата, — она язвительно прищурилась. — Привыкнешь.

— Нет, — он вытащил конверт из рюкзака. — Вот, — раскрыл его и показал. — Хотел отдать их тебе.

— Мне? Мне! Зачем?! — возмутилась она. — Лиам, ты идиот или да?! Ты понимаешь, что значит «неизлечимо больна»? Возьми словарь и посмотри! — в раздражении вскочила и начала копаться в стопке книг. — Где-то он у меня был...

— Честно, я не хотел тебя обидеть. Просто эти деньги мне не нужны, и я не знаю, куда их деть. А ты умнее меня, можешь придумать, что с ними делать.

— Потрать, положи в банк, не знаю… Поставь на чёрное или красное, — сказала она, скрестив руки на груди и поглядывая на конверт. — А много там? — добавила она, и её глаза заблестели от любопытства.

— Двадцать тысяч. В двадцать тысяч оценили мой год за решёткой. Или моё молчание, мы так и не поняли, за что именно деньги. Пусть это банально, но они мне не нужны.

— Ты странный, — она ткнула в него пальцем, хмуря бровь. — Деньги — это хорошо. Если дают — бери.

— Ты не находишь это ироничным? Я предлагаю тебе деньги, а ты отказываешься, хотя говоришь, что их надо брать. У тебя биполярка? — усмехнулся он.

— Нет, — рассмеялась она. — Просто... зачем они мне?

— А мне зачем? Купишь себе наряды, будешь радовать прохожих. Или книги... у тебя их вон пара штук, — он не смог сдержать улыбку. — Твой дом станет ещё больше похож на библиотеку, это же круто.

— Нет, не нужны, — сказала она тише, задумавшись.

— Уверена? Подумай. Это... тысячи страниц, десятки миров.

— Нет! — пискнула она, пряча улыбку.

— Скучная ты! — иронично улыбнулся он. Затем взглянул на часы. — Уже поздно. Я хотел заскочить, повидаться.

— Повидался?

— Да!

— Ну и всё, иди, — поддразнила она.

— Завтра приду.

— Жду с нетерпением! — игриво пробормотала она.

Он вернулся домой и лёг спать. Ночью снова приснился кошмар: мрачный морг, тело под простынёй, леденящий ужас, резкое пробуждение. Всю субботу тревога не отпускала. По пути к психологу он спорил сам с собой — стоит ли рассказывать про сон. С одной стороны, это могло бы помочь, с другой — звучало нелепо.

На улице стояла солнечная, тёплая погода, что противоречило его внутреннему состоянию. Возле книжного магазина он вдруг решил отвлечься и купил книгу с единорогом: «Забавная отсылка получится», — пробормотал с улыбкой.

Вскоре он уже сидел напротив психолога.

— С чего начнём? — она раскрыла блокнот и подняла на него внимательный взгляд. — Расскажи, как прошла неделя.

— Всё… как обычно, — уклончиво ответил он, отводя глаза.

— «Обычно»? — она чуть нахмурилась. — Ладно. А приступы были?

— Не уверен. Может, и были. Я их не записываю.

— Лиам… — её голос потеплел, но прозвучала тревога. — Что с тобой? Ты обычно так открыто рассказываешь о себе.

— Могу рассказать, что меня оправдали, и из дела убрали пометку о судимости.

— Поздравляю! Кстати, Мика уже всё мне рассказала.

Он тяжело вдохнул, понизил голос:

— Есть кое-что… но не уверен, стоит ли говорить.

— Почему? Это связано с Микой?

— Да.

— Здесь я твой психолог, — напомнила она спокойно, хотя в глазах теплилась материнская забота.

Лиам оглядел комнату, будто ища спасения в предметах.

— Это ваша мебель? Наклейки на тумбе — её?

— Да. Она их обожала, — улыбнулась с лёгкой грустью.

— А диван? В пятнах из-за того, что она его изрисовала?

— Да, она была неугомонным ребёнком.

— Мало что изменилось, — улыбнулся он. — Вы говорите, что здесь вы психолог, но в первую очередь вы мать, где бы ни были. Честно говоря, я не уверен, стоит ли мне рассказывать…

— Ты прав, — тихо согласилась она.

Он замолчал. Мысли рвались наружу, но страх спугнуть её держал его на месте. И всё же он начал:

— Когда Мика сказала, что умирает, я ничего не почувствовал, — произнёс он, тяжело подбирая слова. — Я ждал, что мне будет плохо… а всё было как обычно.

— Может быть, вы не так близки, и ты спокойно относишься к таким словам от чужих тебе людей.

— Нет, это не так. Я просто не понял тогда, что она сказала.

— Такое тоже бывает. Некоторым людям нужно больше времени, чтобы не просто услышать слова, а понять их. Поверить, осознать.

— Да, видимо, я из таких тормознутых людей. Ночью, в тот же день я вдруг понял каждое сказанное ею слово, и мне стало плохо, по-настоящему плохо. Это сложно описать словами.

— Чувства, которые ты испытал, были похожи на паническую атаку?

— Нет, вовсе нет, — задумчиво произнёс он. — Я так и не понял, что это было. Но я не поэтому начал этот рассказ. Всё дело в том, что в ту ночь мне приснился сон, и теперь почти каждую ночь снится один и тот же сон.

— Какой? Ты его запомнил, можешь описать? — с интересом спросила она, записывая слова.

— Помните, я говорил, что не думаю, что должен вам об этом говорить?

— Да, — слегка встревожено ответила она.

— Вы точно хотите услышать, и то, что я вас пытаюсь остановить, не настораживает?

— Немного. Но я хочу, чтобы ты рассказал.

— Мне снится один сон. Помните, я говорил, как меня водили в морг? Чтобы я посмотрел на убитую девушку… ту, в чьём убийстве меня обвиняли.

— Да, кажется, с тех пор у тебя начались панические атаки.

— Не совсем, они были и раньше, всю жизнь. Просто с тех пор их стало больше.

— Ты не говорил об этом. Но продолжай.

— Мне снится сон, в котором я спускаюсь в морг, подхожу к телу, которое укрыто белой простынёй, приподнимаю её и вижу...

— И видишь? — с волнением спросила психолог.

— Не ту девушку, что была там в реальности, — слегка нервно ответил он.

— А какую? — заинтересованно спросила она, но затем задумалась и испуганно посмотрела на него.

— Сон заканчивается, когда я поднимаю простыню и вижу... — тихим, трепетным голосом повторил он. — Затем пару часов лежу, пытаясь ни о чём не думать. Под утро засыпаю.

— Ты боишься того, что видишь?

— Не знаю, думаю, нет.

— Но ты просыпаешься, и причина не в страхе, а в чём-то другом?

— Наверное. Не понимаю, к чему вы клоните.

— Как ты принял слова Мики о том, что она умирает?

— Глупый вопрос.

— И всё же...

— Не могу точно ответить. Мне было не по себе. Я бы хотел, чтобы всё было иначе. Чтобы она была здорова.

— Всем бы этого хотелось... Но мы живём в мире, где не всегда можем получить то, что хотим. Скажи, ты бы мог сказать, что ты смирился?

В ответ он задумчиво помотал головой: «нет».

— Ты принимаешь всё очень близко к сердцу и пытаешься во всём найти ответы, причины. В том, что твоя подруга может покинуть тебя, — осторожно произнесла она. — Это не твоя вина или чья-либо ещё. Как мне кажется, ты просыпаешься, потому что не хочешь этого видеть. Ты всё ещё борешься. Ты не смирился.

— Вы вроде бы что-то умное сказали, но в то же время я ничего не понял, — растерянно произнёс он. — Скажите, что мне делать?

— Попробуй досмотреть сон до конца. Возможно, ты увидишь то, что не ожидаешь, но то, что хотел бы увидеть... Возможно, это шутка, и она встанет и напугает тебя...

— Тогда я испугаюсь и проснусь, — задумчиво сказал он, слегка высмеивая. — А значит, не смогу досмотреть до конца.

— Кто знает... Ты на прошлой неделе к нам приходил, и я была не в состоянии тебя выслушать, за это прошу прощения.

— Не нужно, я всё понимаю. К тому же, я пришёл к вам домой без разрешения.

— Можно поинтересоваться, зачем ты пришёл? К Мике?

— Кажется, нет. Всего неделя прошла, а для меня словно месяц.

— Попробуй вспомнить. Может, это что-то важное?

Он задумался, начал прокручивать дни назад.

— Кажется, вспомнил. Мы с вами поговорили, и на следующий день я позвонил маме и рассказал, что хожу к психологу. Мы мило поболтали. А после я почувствовал некое облегчение. Вроде бы, поэтому я и пришёл к вам тогда, чтобы рассказать об этом. Хотя сейчас это уже кажется таким незначительным.

— Я думаю, это достаточно важно. Давай сменим тему, — сказала она, заметив, как он погружается в мысли. — Расскажи, как ты добился признания невиновности? Как удалось убрать пометку о судимости?

— На самом деле моей заслуги здесь нет.

Он начал рассказывать историю своей прошедшей недели, упоминая смелый поступок Джейка. Потом — Марка и Лизу, которые поддержали его. Чем дальше он говорил, тем легче становился его голос.

По мере рассказа сеанс подходил к концу.

— Я рада, что всё наконец закончилось, — произнесла она, тепло улыбнувшись и закрывая блокнот. — Думаю, и нам пора заканчивать наш сеанс. Или у тебя есть ещё что рассказать?

— Нет. Есть вопрос.

— Какой?

— Мика дома?

— Да, — приятно улыбнувшись, ответила она.

Он встал с дивана, подошёл к выходу, положил на стол пару купюр и поднялся наверх. Постучал — тишина. Второй раз — снова ничего. Через двадцать секунд за дверью раздался глухой стук, и он тут же улыбнулся, представив, как Мика вскочила с кровати и упала. Она открыла дверь, сдувая прядь волос со своего лица, дыхание её было ритмичным, а вид слегка возбуждённым.

— Привет, — он махнул рукой и сдержал смех. — Ты упала?

— Нет, — поспешно ответила она, будто пряча смущение. — Просто была занята. Зачем пришёл?

— К тебе. Думал, посидим, чай, разговоры.

— Эм... нет. Не хочу. Лучше пойдём гулять. Ты же любишь гулять?

— Вроде бы да, — удивился он.

— Жди, — бросила она и захлопнула дверь.

Он продолжил стоять у двери, смущённо моргая, пытаясь понять суть происходящего, но объяснения так и не находил. В конце концов, он пришёл к выводу, что, возможно, нужно просто привыкнуть к такому поведению.

Минут через десять дверь снова распахнулась. На пороге стояла Мика: белая майка, клетчатая кофта, завязанная на поясе, светлые спортивные штаны, кроссовки. На голове — ярко-розовая кепка с просунутой в неё косой.

— Очки!

Она махнула рукой, открыла дверь, схватила тёмные большие очки и непослушно надела их на майку. Увидев это, он засмеялся, подумав, что это безумие — брать очки и не надевать их.

— Куда пойдём? — спросил он.

— Не знаю. Ты же боишься людей, значит, туда, где их нет.

— Это неправда! Я не боюсь людей, я их избегаю.

— Не понимаю, — она огляделась вокруг. — Ходят себе тихо, спокойно, тебя не трогают, зачем их избегать?

— Люблю тишину и покой.

— Почему?

— Наверное, потому что вырос в большой шумной семье. Иногда хочется тишины.

— Это странно! Ты странный! — с удивлённой гримасой сказала она. — О чём хотел поболтать?

— О чём угодно.

— О чём угодно, да? Ладно. В каком самом необычном месте у тебя был секс?

— Что? — он вспыхнул, смущённо отвёл взгляд. — Может, выберем другую тему?

— Давай. Ты сам сказал «о чём угодно». А мне угодно узнать тебя получше.

— Всё относительно, — запнулся он.

— В смысле?

— Ты сказала «необычное место». Для тебя оно может быть обычным, а для меня — наоборот.

— Ничего не поняла.

— Ну вот, например: ты скажешь — у тебя был секс в своей комнате. Для тебя это нормально. Но если я скажу, что у меня был секс в твоей комнате... это уже необычно.

— ААААА, — гневно улыбаясь, прокричала она. — В каком необычном месте был секс? Что тут сложного?

— Ничего, — сказал он, улавливая на себе взгляды прохожих, которые оборачивались на них. — Ты можешь не кричать хотя бы?

— Могу! А ты можешь отвечать?

— Могу... Ладно. В самом необычном месте для тебя или для меня?

— Я сейчас развернусь и уйду! — пригрозила она.

— В тюремной душевой достаточно необычно? — сказал он, нарочито смутившись.

Мика мгновенно посерьёзнела. Улыбка исчезла, в глазах мелькнули страх и сожаление.

— Извини... я совсем забыла, — тихо произнесла она, опустив глаза.

Лиам изо всех сил пытался сдержать улыбку. Но, уловив его выражение, она нахмурилась, а затем распознала подвох.

— Ты соврал? — громко спросила она, и тут же облегчённо рассмеялась. — Сука... я же поверила! — подняла руки, показывая дрожь. — Меня реально трясти начало. Думала, за больное задела.

— Ну, извини. Ты так настаивала, что я не удержался, — хохотнул он. — Но если честно, всё скучно: спальня, кровать, кухня, ванна.

— И в тюрьме... точно ничего? — она выглядела всё ещё тревожно.

— Нет. Это была шутка. Теперь твоя очередь, самое необычное место?

— Дай подумать... — она сдвинула брови домиком. — Наверное, на заправке.

— На заправке? Это там, где машины заправляются? — он даже остановился.

— Ну да. А что тебя так удивило? Мы же не посреди заправки это делали, а в туалете.

— У тебя есть машина?

— Нет. Но для этого она и не нужна, — засмеялась она над его наивностью.

— Ладно, допустим. Тогда мой вопрос будет таков: что ты делала на заправке?

— В туалет ходила. Мы в выпускном классе ездили в музей в другой город, остановились заправиться и перекусить.

— Ага, понятно. Эмоции накрыли — и вы пошли с парнем, закрылись в туалете?

— Я не говорила, что с парнем, — хихикнула она, заметив, как он краснеет.

— Так... стоп... Ты по девочкам? — осторожно спросил он.

— Нет, просто так вышло, — пожала плечами и рассмеялась.

— Можно поподробнее, но без интимного?

— Почему? — прищурилась она. — Тебе разве не интересно?

— Нет... то есть да, — он смутился. — Просто как так получилось?

— Я была в старших классах, ветер в голове. Врачи говорили: «в лучшем случае доживёшь до выпуска». Вот и хотелось попробовать всё. — Она говорила спокойно, глядя на оживлённую улицу.

— А та девушка? Она просто согласилась тебе помочь?

— Ну... можно и так сказать... Она была очень красивая. Настолько, что даже мне, которой нравятся мальчики, понравилась. И... свободных взглядов. Целовалась и не только — с кем хотела. Мы разговорились по дороге, и потом всё случилось.

— Весело, — только и смог ответить он.

История без интриги

Они шли по оживлённым улицам. Люди то и дело оборачивались: сначала — на неё, с восхищением, потом — на него, с лёгкой завистью. В её облике не было ничего нарочито броского — простой наряд, естественная красота, но этого хватало, чтобы притягивать взгляды и заставлять прохожих задерживаться на миг дольше.

— Я совсем забыл... Когда придёшь домой, зайди к маме в офис и возьми там книгу, которая лежит на столике рядом с дверью.

— Опять книга? Да вы, молодой человек, меня так избалуете, — протянула она, слегка склонив голову и изображая наигранную вежливость. — И о чём новая рукопись? К слову, если вам угодно знать, прошлое чтиво мне очень пришлось по душе.

Лиам улыбнулся её тону и, подхватив манеру общения, ответил:

— Приятно слышать это. Я потратил уйму времени, выбирая достойное чтиво для вас.

— Ты же сказал, взял первую попавшуюся.

— Да, просто я долго искал первую попавшуюся, — заметил он с лёгкой иронией, будто оправдывался.

— И какую книгу ты принёс мне на этот раз? — спросила она, беря его под руку и чуть замедляя шаг.

— Я даже не знаю. Увидел на полке книгу с единорогом. Подумал, будет уместно.

— Ты выбрал книгу по картинке? Ты что, маленький? Я так в детстве книги выбирала, — засмеялась она, глядя на него с лёгким недоумением.

— Нет, просто я не большой фанат книг. И не знаю, что можно было подарить, чтобы тебе угодить, а картинка была миленькой.

— И почему единорог — это уместно?

— Ну ты же уникальная! И это не комплимент, это факт. Ты как единорог.

— А, ну в этом плане да, — вдумчиво хихикнула она, чуть отведя взгляд. — А в каком смысле ты не большой фанат книг? Ты больше любишь тупеть перед телевизором? — в её словах прозвучала лёгкая нотка осуждения.

— Нет, у меня в квартире телевизор старенький, и я включал его пару-тройку раз за всё время. И то просто, чтобы отвлечься, когда были панические атаки.

Она приостановилась на секунду, будто споткнулась о его признание:

— Помогло?

— Не особо.

— А каково это? Больно?

— Сложно, очень сложно описать. Это водоворот эмоций, переплетающихся с феерическими ощущениями, — он говорил медленнее, словно подбирая слова наугад.

— И всё же? Мне интересно, у меня вот никогда такого не было, даже в детстве.

— Повезло тебе. Ощущения неисправимые... Ты когда-нибудь падала во сне?

— Да, бывает, я тут же содрогаюсь и просыпаюсь.

— Вот! Представь себе это ощущение, и ещё: бывало ли, что ты ударялась локтем, и тебя словно ударяло током?

— Да!

— Теперь представь, что тебе становится страшно, сердце начинает биться чаще, в глазах темнеет, в ушах звенит. И каждый стук твоего сердца разносит по телу ощущение, словно ты падаешь, и тебя ударяет током. И это не один раз, а каждый стук сердца приносит такое ощущение.

Она нахмурилась, на её лице промелькнула тень сочувствия:

— Даже представить сложно. Но думаю, приятного мало.

— Приятного точно немного, — нервно усмехнулся он. — Но что поделать, такая жизнь.

Она кивнула, её выражение стало серьёзным, словно она пыталась почувствовать его эмоции на себе.

— Наверное, это как пытаться описать цвет дождя кому-то, кто никогда не видел неба, — произнесла она задумчиво, прислушиваясь к собственным словам. — Ты ведь знаешь, что это что-то реальное, но описать это точно и ясно... совсем другое дело.

— Думаю, ты права...

— Но, слушай, может, стоит поговорить с кем-то, кто может помочь?

Он тяжело вздохнул, его плечи слегка опустились.

— Я уже общался с твоей мамой. Но пока что, кажется, это не приносит особого результата.

Прогулка подходила к концу. Они остановились у её дома и на мгновение замолчали, переглянувшись неловко, словно ожидая, кто первый заговорит.

— Увидимся завтра? — спросила она тихо, чуть смущённо улыбнувшись.

— Не уверен, если будет время, заскочу, но ненадолго, — ответил он осторожно.

— Ладно, — сказала она, слегка разочарованно опуская глаза. — Тогда до завтра.

— До завтра, — отозвался он, задержав на ней взгляд чуть дольше обычного.

Дома он занялся привычными делами, потом сел за статьи, стараясь наверстать пропущенное за прошлую неделю. Но мысли то и дело сбивались — возвращали его к воспоминаниям о прошедшем дне.

Ночью снова пришёл кошмар. Он пытался досмотреть его до конца — как советовала психолог, — но сказать проще, чем сделать. Ворочаясь на постели, он лишь ждал, когда усталость возьмёт верх. Под утро сон наконец пришёл, но тут же распался от настойчивого стука в дверь.

Раздражённый, он поднялся и пошёл открывать. На пороге стояла Мика — сонная, с чашкой кофе в руках. Глаза её были широко распахнуты, словно она силой удерживала их открытыми; одной рукой прикрывала зевок, а на губах жила та самая её, чуть неуместная и оттого ещё более очаровательная улыбка.

— Ты смотри, с первого раза попала куда надо, — сказала она, злорадно улыбнувшись и ткнув пальцем в звонок.

Он не мог поверить своим глазам. Быть этого не может.

— Мика... Микачка... Шесть утра. Шесть! Выходной день!

— Да! — кивнув и ещё шире ухмыльнувшись, ответила она. — Я знаю!

— Зачем ты здесь?

— Соскучилась, решила тебя проведать. Ты ко мне приходишь, а я к тебе нет, подумала, это несправедливо. Мы же друзья, — с явной иронией сказала она, слегка качнув головой. — А ты что, спал?

— Нет, я мастурбировал, представляя тебя, — иронично бросил он, щурясь от яркого света из окна.

— О, я тоже всегда представляю себя, — парировала она и, отодвинув его плечом, уверенно прошла в квартиру. — Ты здесь живёшь? Красиво! Уютно.

— Спасибо. Всё в порядке?

— Да! А почему ты спрашиваешь? — улыбаясь и изображая наивность, спросила она, хлопнув ресницами.

— Да так, просто переживал. Чай будешь? Может, кофе? Или, не знаю, яду?

Она весело тряхнула стаканчиком с уже купленным кофе и рассмеялась.

— Что будем делать? — спросила она, крутясь на месте и осматривая комнату. — У тебя совсем нет книг. Это так грустно.

— Я не люблю читать.

— Ты странный! Как можно не любить читать?

— Как можно не любить спать? И просыпаться в шесть утра? — буркнул он, ещё не до конца проснувшись.

— Если хочешь, я уйду!

— Нет, нет. Мне нужно время, чтобы проснуться. Давай помолчим немного, я соберусь с мыслями, умоюсь.

Она кивнула и, пока он ушёл в ванную, начала бродить по комнате. Останавливалась у стола, разглядывала заметки для статей, брала карандаш и пририсовывала смешные рожицы к его наброскам. Лиам в это время плескал на лицо холодную воду и чистил зубы, а в глубине души уже радовался этому неожиданному визиту.

— Мне кажется, что твоя мама не знает, что такое конфиденциальность клиентов, — крикнул он из ванной.

— Почему? Всё она знает. Просто у неё настойчивая дочурка, которой она не может отказать.

— Это факт! — пробормотал он, улыбаясь.

— И так! Что будем делать?

— Не знаю!

— Ну, а что ты планировал делать до того, как я пришла?

— Спать! — уверенно ответил он.

— Это скучно! Давай что-то делать. Ты можешь показать мне свои статьи, а я помогу их сделать лучше.

Он с громким вздохом рухнул на кровать, прижал к лицу подушку и издал приглушённый крик, будто пытаясь выпустить накопившееся напряжение.

Она, не обращая внимания на его странности, подошла к шкафу, провела ладонью по пыльным корешкам и сняла с верхней полки одинокую, забытую временем книгу. Осторожно открыв её, словно боясь нарушить сон страниц, она углубилась в чтение.

Он убрал подушку и украдкой посмотрел на неё. В её взгляде было больше, чем просто интерес: в нём светилось почти благоговение, жадное стремление услышать историю, которую хранил немой рассказчик.

— Как ты проводишь свободное время? — спросил он, наблюдая из-под подушки, как она перелистывает страницы. — Когда не ходишь в шесть утра по чужим квартирам...

— Читаю в основном, — ответила она, подняв глаза от книги. — Если мне нечем заняться, беру в руки книгу. В детстве, когда заканчивались сказки, я брала мамины книги по психологии и читала их.

— И как тебе? — удивился он, приподнявшись на локте. — Было интересно?

— Я уже не помню, — с ухмылкой ответила она. — Наверное, мне главное было занять себя чем-то. С книгой время летит быстрее.

Он задумчиво посмотрел на книгу в её руках.

— Хотел бы и я уметь читать.

— В смысле? — удивлённо переспросила она, приподняв брови. — Ты не умеешь читать? Нет... Я не верю, — улыбнулась она.

— Нет, ты не так поняла. В целом я умею, знаю буквы. Просто вот, ты когда читаешь, что происходит?

— Ничего особенного, — нахмурившись, ответила она. — Когда я читаю, я читаю. Что должно происходить?

Он встал с кровати и начал прохаживаться по комнате.

— Как же сложно... Ты, когда читаешь, представляешь? Слова в твоей голове формируют картинку, и тогда происходит магия — магия книги. История оживает.

— Ну... Да, — согласилась она, теперь слушая внимательнее.

— У меня этого не происходит. Когда я читаю, в моей голове нет магии, нет истории. Я просто читаю буквы, которые складываются в слова, а слова — в предложения.

— Ты не можешь представить то, что только что прочёл? — изумилась она.

— Похоже, что не могу, сколько бы ни пытался. Каждый раз, прочитав текст, ничего не происходит.

— У меня такое тоже бывает. Прочти ещё раз, представь себе. У тебя плохо с фантазией? С воображением?

— Нет, с этим всё хорошо. Просто... — он взялся за голову, словно сам от себя устал. — Ты, когда читаешь инструкцию к чайнику, представляешь себе чайник? Как он кипятит воду? Как пар поднимается?

— Нет, — покачала головой. — А должна?

— Нет, вот и у меня так же. Каждая книга, какой бы интересной она ни была, читается мной словно инструкция к чайнику. Сколько бы ни пытался, всякий раз читаю инструкцию.

— Это грустно, — согласилась она, скорчив печальную рожицу. — Тогда как ты проводишь свободное время?

— Я люблю ходить, гулять, думать, — ответил он, и в голосе зазвучала искренняя теплота.

— Думать? Всё время? И о чём ты думаешь?

— Сложно сказать. Как правило, обо всём и ни о чём. О том, что было и что будет. О том, что могло бы произойти или произошло, но не так, как должно было.

— И правда сложно. И зачем ты об этом думаешь?

— Мне нравится. Я не всё время думаю. Довольно часто я мечтаю, фантазирую. В целом провожу время так же, как и ты. Мы оба сбегаем от окружающего мира в вымышленный. Отличие лишь в том, что мой мир придуман мной самим.

— Это же скучно. Ты знаешь конец истории до её начала. Нет неожиданности, интриги, всё идёт так, как ты хочешь.

— Не согласен. Порой история заканчивается так, как я этого не хочу.

— Не понимаю. Это же твои мысли, твоя фантазия.

— Да, ты права, но... Это сложно объяснить. В какой-то момент я научился быть непредвзятым к своим историям. И конец истории мне правда известен заранее. Но это не значит, что я хочу или хотел именно этого.

— И правда сложно. А интрига? Переживания? Ты испытываешь эмоции от придуманной тобой истории?

— Да, — оживлённо ответил он. — Ещё какие! Порой мне очень грустно, если история печальная. Порой я могу рассмешить самого себя. Кстати, это одна из причин, почему я люблю безлюдные места.

— И правда, ты идёшь и просто начинаешь смеяться. Это странно, — сказала она, прыснув со смеху. — Тебя в психушку сдадут.

— Да, — улыбнулся он, пожав плечами. — А что касается интриги, то тут всё не так однозначно. Я и правда знаю конец истории в самом её начале. Поэтому интрига теряется. Но в то же время и с чужими историями у меня так же.

— Как ты можешь знать конец чужих историй, если ты их ещё не слышал, не читал?

— Дедукция. Интуиция. Просто опыт. В мире не так много сюжетов. Большинство мне давно знакомы. Авторы задают тон ещё в первых строках. Особенно в историях о любви.

— Ну как, ну-ка, — сказала она, устраиваясь поудобнее и складывая ноги в позе лотоса.

— Вот, например, история о любви. Когда автор описывает персонажей, он даёт подсказку. Она — уверенная в себе, целеустремлённая. Почти всегда это значит, что она пройдёт испытания и в итоге окажется с любимым. Проще говоря, финалов всего два: они вместе и всё рушится... или они вместе вопреки всему.

— Возможно, — она задумчиво подперла подбородок рукой. — Но тогда зачем всё это? Какой смысл переживать историю, если знаешь конец?

Он замолчал, долго подбирая слова, и наконец тихо сказал:

— Думаю, для меня всё банально просто. Это как с картиной. Когда смотришь, ты же не ожидаешь интриги? Ты видишь её всю целиком, сразу. Но всё равно продолжаешь смотреть, она приковывает твой взгляд. И у тебя рождаются чувства, эмоции. Быть может… именно поэтому.

— Ты странный, — сказала она, но уголки губ дрогнули. — А я голодна!

Она резко вскочила с кровати и пошла на кухню. Заглянув в шкафчик, возмущённо воскликнула:

— У тебя вообще еды нет!

— Еду сначала нужно поймать, — засмеялся он, поправляя постель.

— Я хочу есть, пойдём куда-то сходим!

— Нет, у меня куча дел по дому, к тому же обычно по воскресеньям я занимаюсь заготовкой еды на неделю, чтобы после работы не тратить много времени на готовку.

— О, круто! Будем вместе готовить. Я очень люблю готовить, — сказала она с тоном, в котором слышался лёгкий сарказм.

— Звучало немного зловеще. Но я не против, думаю, будет весело.

Он быстро оделся, и они вместе направились в магазин, увлечённо разговаривая о прошлом. Пока выбирали продукты, их сопровождало веселье и лёгкость, будто повседневные хлопоты сами превращались в игру. Наконец всё необходимое было собрано, и они вернулись домой готовить.

Сначала всё шло гладко, но когда он попросил её замесить тесто для пиццы, выяснилось, что кулинария явно не её стихия. Она с энтузиазмом взялась за дело — и вскоре тесто оказалось повсюду: на столе, на полу, на руках и даже в волосах. Казалось, будто и кусочек на потолке был частью её замысла. Она подняла глаза, светившиеся безмятежностью, и посмотрела на него так, словно говорила:«Всё именно так и должно быть!»

Выражение Лиама было безмятежным в другом смысле — в нём читалась бессилие и смирение. Он понимал, что бессилен перед её страстью и энтузиазмом. Смиренен перед этим фактом. Оставалось лишь смотреть, восхищаться и улыбаться.

Смеясь, он снимал с неё кусочки теста, застрявшие в волосах и на одежде, а потом взял готовку в свои руки. Она наблюдала за его стараниями, и в её взгляде искрился смех. В итоге, из почти двух килограммов теста вышли всего две основы для пиццы, но он был доволен — таких мгновений эти стены ещё не знали.

Затем перешли к разделке рыбы и мяса. Но и здесь её «талант» не подвёл: куски то и дело выскальзывали из рук. Каждый раз она молча поднимала добычу, делая вид, будто ничего не случилось, и несла промыть. Постепенно все продукты на неделю были разложены по контейнерам, и она, сложив руки на груди, потребовала накормить её. Выбор, конечно, пал на пиццу. Разогрев её, они с аппетитом пообедали.

Сытые и довольные, они отправились на прогулку в парк, куда Лиам часто ходил один. Для неё этот день был возможностью увидеть его мир: узнать, что он замечает, что слышит, каким становится в привычной для себя обстановке.

На улице стояла тёплая летняя погода. Солнце порой припекало так сильно, что казалось — можно было яичницу пожарить прямо на асфальте. Но в парке, под густыми кронами деревьев, они нашли прохладное убежище. Лёгкий ветерок ласково обвивал их, принося с собой ароматы зелени и цветов.

— И вот так ты проводишь свои выходные? — спросила она, взяв его под руку и заглянув ему прямо в глаза.

— Выходной. Обычно только воскресенье. В субботу я на сеансе и занимаюсь делами, которые не смог или не успел сделать за неделю. А в воскресенье готовлю еду, убираю, стираю и прогуливаюсь, — он говорил, чуть смущённо перечисляя свою рутину, и всё время ловил себя на лёгком волнении рядом с ней. — Дай угадаю, скажешь, что это скучно? — предвкушая её реакцию, он не удержался от улыбки.

— Нет! Вовсе нет. Я вообще больше не считаю тебя скучным. Просто думаю, что это грустно — ты так одинок, — произнесла она мягко, её взгляд стал серьёзным, словно она пыталась заглянуть глубже в его душу.

— Глупости. У меня есть братья. Я всегда могу поехать к ним, если станет одиноко.

— И как часто ты к ним ездишь? — её вопрос застал его врасплох. Она заметила его заминку и тут же воскликнула: — Вот! Потому я и думаю, что это грустно. Девушку тебе надо!

— У меня не так много времени на отношения, к тому же я ещё не встал на ноги. Хотя… может, ты и права. Порой я забываю, что после тюрьмы уже прошло два года, и я вполне себе нормально живу, — признался он, сам удивляясь этим словам.

— Я всегда права, — сказала она с лукавой улыбкой и чуть провела пальцами по его руке. — Какие тебе девушки нравятся?

— Не могу точно сказать, — растерянно признался он.

— Что значит не можешь? Блондинки или брюнетки? Высокие? — не отставала она, весело поддразнивая.

— Не знаю я! — он смутился, но в его голосе всё ещё звучала готовность продолжать разговор. — Я не придаю значения цвету волос. Сейчас это как украшение, декор: сегодня блондинка, завтра — брюнетка, если захочется.

— Ты говоришь, что часто думаешь, но похоже, ты никогда не думал, какой внешности тебе нравятся девушки. Значит, ты не обо всём думаешь!

— Ладно, допустим, я могу сказать, что я занятой и у меня нет времени на отношения, хочу разобраться в себе, встать на ноги и так далее. А у тебя почему нет парня? Какое у тебя оправдание?

— Не нужен мне парень, одной лучше. Никто не жалеет, не относится как к умирающей. Не начинают учить, как мне жить, — сказала она твёрдо, но с лёгкой, почти защитной улыбкой.

— Вот это грустно! У тебя были отношения? — спросил он осторожно, пытаясь уловить её настроение.

— Да, но мимолётные. Как правило, я никому и никогда не говорила, что больна, — её глаза чуть потемнели, голос стал задумчивым.

— А друзья? Помнится, ты говорила в начале нашего знакомства, что у тебя много друзей, почти упрекая меня в обратном.

— И за это мне чуть-чуть, — она показала пальцами расстояние, — стыдно. Сейчас друзей нет. И подруг тоже. Раньше были, но в какой-то момент они все портились, — добавила она, словно уносясь мыслями в прошлое.

— Ну-ка, поделись секретом, как от тебя избавиться? — он усмехнулся ехидно.

— У тебя уже не получится! — парировала она с игривым блеском в глазах.

— И всё же? — он наклонил голову, давая понять, что заинтригован.

— Тебе правда интересно?

— Да! Мне бы очень хотелось услышать, хотя у меня есть догадки...

— Ну-ка, ну-ка?

— Думаю, дело в отношении к тебе? Ты ясно дала понять, что не потерпишь к себе жалости…

— В общем-то да. В детстве я училась в одной школе, и у меня была подруга, с которой мы играли вместе. Не помню, сколько мне было лет, но я решила признаться ей, что больна. Спустя некоторое время меня стали приглашать на дни рождения.

— Ужас! Тебя да на дни рождения, как они посмели?

— Я сейчас перестану рассказывать и начну донимать тебя вопросами о тюрьме! — она сверкнула глазами, делая вид, что сердится.

— Молчу! — с притворной покорностью он приложил руку к сердцу.

— Я была маленькой и сначала не придала этому значения, но вскоре меня стали приглашать даже те, с кем я не была знакома. Или те, кого не любила и терпеть не могла. Вишенкой на торте стал день, когда на чужом дне рождения мне начали дарить подарки…

— И что было потом?

— Ничего особенного, я закатила истерику, наговорила того, чего не стоило, и попросила маму перевести меня в другую школу. Хотя это, наверное, было ошибкой, — задумчиво сказала она, погружаясь в воспоминания.

— Почему?

— Не хочу об этом говорить.

— И с тех пор ты больше никому не рассказывала про себя? — он мягко коснулся её руки, чувствуя волнение.

— Был ещё один раз. В старших классах я подружилась с девочкой. Мы стали лучшими подругами, весело проводили время, обсуждали мальчиков и не только… Но потом мне снова захотелось рассказать свой секрет.

— И она тоже начала звать тебя на свои дни рождения и дарить подарки?

— Нет, просто... не знаю… Она изменилась. Мы больше не могли обсуждать свадьбы или детей. Она перестала рассказывать, как весело провела время. Видимо, думала, что я буду завидовать. Её жалостливый вид убивал меня.

— Печально… Но зато теперь есть я. Как хорошо, что я черствый и бестактный, так что могу не звать тебя на свой день рождения, — он улыбнулся, стараясь разрядить атмосферу.

Она посмотрела на него так, будто ждала именно этих слов. Впервые ей сказали то, что она действительно хотела услышать.

— Ты думала о детях? — осторожно продолжил он.

— А что о них думать? — она смутилась, ответила не сразу.

— Я имел в виду…

— Я поняла, о чём ты, да, думала немного, — сказала она с лёгкой нервозностью, чуть отведя взгляд.

— Если я лезу слишком глубоко своими вопросами, можем сменить тему.

— Нет, всё нормально. Просто это немного сложно. Вот так взять и начать думать о детях в девятнадцать лет… Может быть, если бы я знала, что у меня точно есть ещё хотя бы год, я бы и подумала об этом. Я не хочу, чтобы посреди беременности моя болезнь забрала ещё одну жизнь. Думаю, одной всё-таки лучше, хотя мысли о потомстве и посещали меня.

Её лицо омрачилось, взгляд упал вниз. Они шли рядом, держась за руки, и молчали, слушая только звуки парка вокруг. Это молчание не было неловким — в нём жила особая близость, невысказанная поддержка.

После ещё часа прогулки по аллеям они разошлись по домам. Её дом был совсем рядом, поэтому Лиам не стал провожать дальше. Он направился к себе и остаток дня провёл в размышлениях о прошедшей встрече.

Ночь прошла спокойно, без кошмаров и панических атак.

А утром понедельника его ждала радость: его официально приняли на работу, и в честь этого даже накрыли небольшой стол со сладостями.

Во вторник он вдруг столкнулся с неожиданной пустотой — привычкой, выработанной за год: в этот день он всегда ходил в полицию. Теперь этого не требовалось, и он растерянно сидел, не зная, чем занять освободившийся час.

Остальная рабочая неделя пролетела быстро и почти незаметно.

Суббота с Микой

Суббота, утро.

Мика встала с кровати, споткнувшись о чашку и стопку книг на полу. На ходу слегка пританцовывала по направлению в ванную. Мэри, заметив её настроение, обрадовалась: в глубине души она всегда мечтала видеть дочь такой — без маски равнодушия.

— Хорошее настроение? — улыбнулась мама.

— Нет, обычное, — ответила дочь, невнятно, с зубной пастой во рту.

Бровь матери чуть приподнялась: «Я тебя насквозь вижу».

— Я всегда такая! — поспешила оправдаться дочь. — День вон какой хороший: солнышко, птички...

Она продолжала с улыбкой наблюдать за её сбивчивыми оправданиями.

— Что? — смущённо спросила дочь.

— Ничего, — счастливо улыбнувшись. — Просто наслаждаюсь моментом.

К одиннадцати начался сеанс.

— Здравствуй, Лиам! — она улыбнулась, едва он вошёл. — Как ты?

— Прекрасно! — без колебаний ответил он.

— Прекрасно? — она подняла брови. — Любопытно.

— Что тут любопытного? — он чуть нахмурился.

— Просто впервые слышу от тебя такое слово. Обычно — «нормально», «стабильно». А тут — «прекрасно». Ну и как неделя?

— В целом неплохо. Меня приняли на работу, теперь я официально журналист.

— Поздравляю! — в её голосе прозвучала искренняя радость. — И как ощущения?

— Честно? Особых нет. Вроде всё то же самое. Хотя… появилось странное чувство, которое я пока не понял.

— Попробуй объяснить, — она чуть подалась вперёд, открывая блокнот.

— По вторникам я всегда ходил в участок. Заранее планировал день так, чтобы всё успеть. А теперь у меня есть час свободного времени, и я не знаю, чем его занять.

— Что именно тебя смущает?

— Я и сам до конца не понимаю. Просто внезапно понял, что теперь мне никуда не нужно ходить. Я как будто свободен.

Он на секунду замолчал, подбирая слова.

— Может быть, мне просто не комфортно, когда всё стало легко и просто? То есть, я хочу сказать, что... Раньше мне нужно было доказывать что-то, бороться. Но теперь… Что теперь делать?

— Это сложный вопрос, — вдумчиво ответила психолог, записывая его слова. — Как я понимаю, это случилось впервые. Посмотрим, что будет дальше.

— Хорошо, — отозвался он без особых эмоций.

— Но учти, — добавила она мягко, — есть люди, которым тяжело принимать что-то, если оно даётся без усилий. Они начинают искать подвох: «слишком просто — значит, плохо». Порой даже ждут расплаты.

Он усмехнулся, и в улыбке мелькнула тень безумия.

— Я именно такой человек. Мне кажется, если что-то получилось легко, то расплата не заставит себя ждать. Хотя, конечно, понимаю, что это глупо.

— Попробуй взглянуть на это иначе, — мягко возразила она. — Ты прошёл долгий и трудный путь. Теперь ты достиг того, к чему стремился. Этот путь — и есть твоя плата.

— Думаю, вы правы. Просто... что мне делать во вторник с одиннадцати до двенадцати? — не сдержав улыбку, спросил он.

— Не знаю, — ответила улыбкой. — Может, книжку почитай. Или найди хобби.

— Подумать стоит, — кивнул он.

— А ещё что-то случилось на этой неделе? Может, весело провёл выходной? — она хитро прищурилась.

— Возможно, — он еле сдержал усмешку. — Думал, вы уже в курсе, как я провёл воскресенье.

— Скажем так, — с игривым стыдом начала она, — я знаю, что ты впечатлён кулинарными способностями моей дочери.

— Впечатлили — мягко сказано! — он засмеялся. — Она часто готовит?

— Нет, обычно готовлю я. Но ей хорошо удаются супы и лёгкие салаты из нескольких ингредиентов.

— Ей удалось за пять минут разбросать тесто по всей кухне, — он говорил это так словно восхищался. — Утром я нашёл кусочек засохшего теста за холодильником.

— Вот поэтому готовлю я, — смеясь, ответила она. — Хотя у неё такой характер, что если она за что-то возьмётся, то будет пробовать, пока не добьётся успеха.

— Это здорово! Настойчивость и целеустремлённость — замечательные качества.

— Да, несомненно, если только не тебе потом за ней убирать.

На секунду её взгляд потеплел, и голос стал мягче:

— Её целеустремлённость чуть в могилу меня не вогнала. Однажды она прочитала книгу про мушкетёров и решила научиться владеть шпагой. Ей было семь лет, и за пару месяцев фехтования вязальной спицей мы дважды меняли стёкла.

— Быть родителем — непросто.

— Это чудесно, но действительно непросто. Есть ещё что-нибудь, что ты хотел бы рассказать? Может быть, о своих родителях или коллегах?

Он с улыбкой вспоминал, как коллеги неожиданно устроили для него фуршет. Вечером, отложив все дела, они собрались за одним столом — шутили, вспоминали общие проекты и в конце по-семейному разделили праздничный торт.

Сеанс подошёл к концу. Они вместе поднялись наверх, где на пороге уже ждала Мика — в белой футболке с кроликом, чёрной юбке-шортах и полосатых гольфах. Образ завершали огромные чёрные очки.

— Ты похожа на зебру! — сказал он, увидев её наряд. — Но выглядит чудесно!

— Я постаралась надеть самое скучное, что у меня было, — смущённо улыбнулась она.

— Ты уходишь? — огорчённо спросил он.

— Мы! Мы уходим, идём гулять!

Они вышли на улицу, и город встретил их вечерней прохладой и шумом неспешной жизни. Он тут же предложил свернуть к парку, но она, поморщив нос, напомнила о прошлой неделе. Он лишь вздохнул, сдаваясь, и позволил вести себя за собой. Они бродили без цели, сворачивая в подворотни, где пахло старой штукатуркой и тишиной, и вновь выплывая на освещённые проспекты.

— Я давно хотел спросить, — начал он, подбирая слова. — Как так получилось, что ты начала читать ещё в детстве?

— Просто так получилось, — пожимая плечами, ответила она, не придавая значения вопросу.

— Мама научила?

— Да, у нас не было много денег, — сказала она с лёгкой грустью, но без стыда. — Игрушек было мало, зато книги. Мама часто читала мне, хотя сама много работала и училась, а я оставалась дома одна. Сказки слышала только перед сном. Постепенно научилась читать сама — и тогда дни напролёт ждала маму с книгой в руках.

— Можно пару личных вопросов?

— Давай.

— Ты знакома со своим отцом?

— Нет, и я не хочу об этом говорить.

— Ладно. Тогда ещё вопрос. У тебя есть кто-то, кроме мамы?

— Сейчас? Нет, — она ненадолго замолчала, и в её глазах промелькнула лёгкая тень. — Раньше была Сара. Подруга моей бабушки. Они были как сёстры — с самого детства, с одного двора. Вместе в школу бегали, вместе детей растили... — Она тихо улыбнулась, глядя куда-то в сторону. — Бабушки я не застала, а Сара... она жила как раз в той квартире, где сейчас мамин кабинет.

— Сара была тебе за бабушку?

— В общем, да, — её лицо смягчилось. — Строгая такая, но добрая. Не пускала в подъезд и кота своего не разрешала трогать, — она усмехнулась. — Но каждый раз поднималась и укладывала меня спать в обед, пока мама была на учёбе. Думала, она это специально, чтобы испортить мне всё веселье. Но... когда стала старше, поняла, что…

— Давно её не стало?

— Мне было двенадцать, кажется, — трепетно улыбнулась она. — Она помогала нам, когда могла. А когда пришло время и она перестала ходить, мы с мамой ухаживали за ней. Я, конечно, была ещё той врединой... — тяжело произнесла она. — Давай сменим тему?!

— Да, конечно! О чём хочешь поговорить?

— Ни о чём! Хочу просто послушать. Расскажи что-нибудь лёгкое.

Он начал рассказывать. Истории были не сахарные — один Новый год в камере чего стоил. Но говорил он не о боли, а о людях, ставших для него опорой: о странной дружбе, рождённой в тесноте, о радостях вроде самодельной шахматной доски, о тихих разговорах. Его голос звучал глубже и тише, отзываясь в тишине вокруг.

Она слушала, затаив дыхание. Слова складывались в чёрно-белые, резкие кадры, словно на старой плёнке. Она видела лица, ощущала холод бетона и неожиданное тепло человеческой близости. Ей было не страшно и не жалко — лишь щемящее чувство сопричастности, уносившее её в его прошлое.

— У тебя хорошо получается рассказывать, — сказала она, обняв его за руку.

— Спасибо, хотя это как-то само выходит.

— Знаешь, о чём я думала?

— Нет, о чём?

— Наверное, хорошо, что мама нас познакомила.

— Думаю, да. Помню, как она сказала, что мы с тобой похожи.

— Да! Мне она сказала то же самое, — прозвучало радостно.

— Вот я порой думал, чем же мы похожи? Как по мне, мы абсолютно разные. Ты такая весёлая, энергичная, красиво одеваешься, читаешь. А я?

Она засмеялась.

— А ты что?

— Прямая противоположность. Могу одеться как бездомный — и мне будет абсолютно всё равно. Не люблю читать... Я люблю чай, ты — кофе. Я скучный! Ты сама так говорила.

— Думаю, у нас есть что-то общее, — таинственно улыбнулась она. — Сейчас следи за мыслью. Мы оба не понимаем, что у нас общего, и это, возможно, единственное, что у нас общее.

— Похоже на то, — засмеялся он.

— Я немного устала, — всё больше опираясь на него, сказала она, и её голос стал тише и ленивее. — Может, пойдём домой?

— Да! Давай.

У неё дома она щёлкнула выключателем и, не задумываясь, потянула с себя футболку, не заметив, как смущённый парень робко выбежал из комнаты.

— Ты куда? — удивилась она, высунув голову в коридор. Вид его растерянной фигуры был одновременно забавным и трогательным.

— Никуда. Просто вышел, ты же переодеваешься.

— Я не раздеваюсь до гола, просто сняла футболку и шорты, — сказала она, натягивая растянутые серые штаны и застиранную футболку. Она сгребала волосы в небрежный пучок, ловко проткнула его карандашом и закрепила резинкой. Лиам вошёл и привычно опустился на пол, прислонившись к шкафу.

— Почему ты всё время на полу сидишь?

— Привычка. Отсюда тебя видно, и я здесь не мешаю. Я бы сел на стул, но там вещи, — сказал он, посмотрев на стул, который Мика использовала как книжный столик и гардероб одновременно.

— Ты можешь сесть на кровать, — удивлённо подняв бровь, ответила она. — Я не кусаюсь... пока что, — ехидно добавила она.

— Учту!

В комнате повисла та особая, густая тишина, которая наступает, когда все формальности уже соблюдены, а до настоящей близости ещё один шаг. Они молча переглядывались, улыбались, отводили глаза — каждый ждал, что первый слово скажет другой.

— Что будем делать? — спросила она, наконец, сдаваясь.

— Не знаю. Когда мы были у меня дома, я придумал нам развлечение, теперь мы у тебя — твоя очередь.

— Мы можем пойти готовить, — сказала она с восторгом, хлопнув в ладоши.

— Не надо! — эмоционально выкрикнул он, и его искренний ужас был столь комичен, что она отшатнулась.

— Почему?

— Просто… я не голоден.

— Да? Ну ладно. Тогда можем…

Она задумалась, вертя головой и осматривая комнату, пытаясь найти идею для времяпрепровождения.

— Не знаю я… — нервно сказала она. — У меня только книги, даже карт и настольных игр нет.

— Ну… можем из книг построить домик, — предложил он, пытаясь её подбодрить. — Или, как вариант, ты можешь почитать.

— Я?! Читать?! Вслух?! Нет, спасибо, — застенчиво ответила она, съёживаясь.

— Я рассказываю тебе истории, и мне тоже неловко, я тоже стесняюсь.

— Почему?

— Вдруг тебе не понравится.

— Ладно, — сдалась она, поднимаясь с кровати с видом человека, принявшего судьбоносное решение.

Она начала ритуал поиска, бродила между стопками книг, как охотник за призраками, ворча что-то себе под нос, заглядывая в старые тома и откладывая их в сторону. Пять минут она ходила по кругу, пока наконец не нырнула в проём между шкафом и столом и не вынырнула оттуда с победным криком и потрёпанным томом.

— Вот это то, что нужно, — пробормотала она. — Как ты там говорил про справедливость? — задумчиво спросила она, прижимая книгу к груди.

— Не помню.

— Всё ты помнишь! Как же там было... Справедливость — это Дед Мороз.

— Справедливость — это единорог нашего времени. Никто никогда не видел эту «справедливость», но все о ней говорят. Справедливость — это Дед Мороз для взрослых.

— Да! Вот! Точно! Эта книга как раз о справедливости… Ну может лишь от части...

Мика плюхнулась на кровать, закинула ноги на стену, так что волосы её серебряным водопадом коснулись пола, и раскрыла книгу.

— Когда мне было шесть лет, в книге под названиям...

Читала историю, которую многие слышали, которую многие читали, но не Лиам.

Её голос, сначала робкий, быстро набрал силу и уверенность. Она не просто читала — она его проживала. Делала паузы в самых напряжённых местах, показывала пальцем на смешные иллюстрации, сияя от восторга. Она была как проводник в другой мир, и её настойчивый взгляд требовал от него полного погружения.

Ближе к концу её голос поник, интонации стали ровнее, а жесты — скупее. Она уже не показывала картинки и не добавляла от себя ни слова.

«...не забудьте утешить меня в моей печали, скорее напишите мне, что он вернулся... КОНЕЦ», — произнесла она с тяжестью, и последнее слово повисло в тишине комнаты, как опустившийся занавес.

Лиам сидел, застыв, с приоткрытым ртом, вглядываясь в одну точку. Он мысленно возвращался к каждому её жесту, к каждой интонации. Суть истории ускользала, растворяясь в чём-то гораздо более важном — в самом факте, что это она читала. Ему внезапно стало ясно, как мало людей в его жизни делали для него такое. И как тепло и искренне она это делала — словно в этот момент для неё не существовало ничего важнее этих строк.

— Ну как? — её голос прозвучал застенчиво, нарушая тишину. — Тебе понравилась сказка?

— Да, — он рассмеялся, будто поймав себя на чём-то. — Только я не помню, о чём она.

— Что? Ты же поддакивал, говорил, что представлял, когда я просила! — она вспыхнула от возмущения.

— Я представлял! Правда! — тут же оправдался он. — Просто… Я помню дерево, представлял себе планеты. Но… в какой-то момент я просто задумался.

— Над чем? — в её голосе послышалась лёгкая обида.

— Даже не знаю, как описать. Задумался о тебе. О том, как ты читаешь.

— Как я читаю? — она улыбнулась, смущённо отводя взгляд. — Как все.

— Нет! — он покачал головой. — Я уже говорил тебе, что ты не как все. И читаешь не как все. Ты читала… словно не мне, а своему ребёнку. Так старалась, так переживала, хотя я точно знаю, что ты эту книгу читала не один раз.

Она покраснела и молча кивнула, не в силах отрицать.

— Знаешь, есть люди, которые что-то умеют, и делают это хорошо. А есть те, кто что-то любят, и делают это непревзойдённо. Но настоящее чудо — это когда ты умеешь делать то, что любишь, и делаешь это с таким восторгом, что твои способности становятся великими. Вот это именно о тебе!

Он взглянул в окно, где уже густели сумерки.

— Думаю, мне пора. Я даже не заметил, как время пролетело, — он улыбнулся с лёгкой грустью.

— С книгой всегда так! Ты завтра придёшь?

— Обязательно, — его улыбка стала теплее. — До завтра!

На следующий день, покончив с домашними хлопотами, Лиам отправился к Мике. Было около часа дня.

— Привет, — сказал он, заглядывая в комнату.

— Привет! А я думала, ты уже не придёшь! Почему так поздно? — в её голосе слышалось лёгкое беспокойство.

— Ты же помнишь? В прошлое воскресенье мы убирали, готовили, закупались. Я так делаю каждую неделю, чтобы потом после работы этим не заниматься.

— Ужас какой… Ну всё, я готова, — она торжественно расставила руки, демонстрируя свой наряд.

На ней было лёгкое белое платье с призрачными силуэтами цветов. Крошечные бусы на шее, серёжки-горошины и лёгкие босоножки. Завершающим аккордом была огромная шляпа, под которой, казалось, могло укрыться от солнца сразу двое. Они вышли на улицу, и он поймал себя на мысли, что в её образе сегодня не хватает привычной безумной нотки. Всё было идеально гармонично и… немного непривычно скучно.

Они неспешно бродили по городу, перебрасываясь ни к чему не обязывающими фразами. Она внезапно потянула его в магазин за мороженым. Он взял ванильное, она — фисташковое. Не успели они отойти и на пару шагов, как Мика скривилась, попробовав свой рожок:

— Фу, какая гадость! — выдохнула она с комическим отвращением. — Будешь?

— Нет, спасибо, — отказался он.

Они прошли немного, и она ловким движением отправила недоеденное мороженое в урну. Спустя пару минут она уже приобняла его за руку, жалобно посмотрев снизу вверх:

— Так мороженого хочется…

— Можем развернуться и купить ещё одно.

— Мы уже отошли. Я не привыкла возвращаться, это дурная примета.

— А где твоё мороженое?

— Выбросила. Невкусное. Такое чувство, будто я носок облизнула, — она рассмеялась. — А твоё вкусное?

— Да, очень.

— Хочу попробовать.

— Я могу вернуться и купить тебе такое же.

— Нет, — резко оборвала она. — Хочу твоё!

Он с улыбкой протянул ей своё мороженое. Обратно он его так и не получил.

— Куда мы идём? — спросил он, покорно следуя за ней.

— Сейчас увидишь! — таинственно бросила она, увлекая его за собой.

Эспрессо возмездия

На горизонте показалось массивное здание антикварного магазина. Войдя внутрь, они будто провалились во времени. Воздух пах пылью, старым деревом и тайнами. Просторный зал был заставлен столами, уставленными безделушками прошлых эпох. Слева темнели стеллажи с одеждой. Мика сразу же направилась к ним, а Лиам задержался у входа: его взгляд притянули старинные часы с причудливой отделкой. Таинственные символы на циферблате и слегка треснувшее стекло придавали им вид магического артефакта. Рядом стояла печатная машинка 1901 года — потертая, с отсутствующими парой клавиш.

«Сколько ты всего поведала», — тихо проговорил он, проводя пальцами по клавишам с грустной улыбкой.

Тем временем Мика с азартом археолога погрузилась в стеллажи с платьями. Она перебирала вешалки, извлекая из груды обыденности настоящие сокровища. Каждое платье казалось единственным в своём роде, хранящим память о своей прежней хозяйке. Время от времени она прикладывала находку к себе и звала Лиама, чтобы он оценил. Тот улыбался и кивал, лишь смутно понимая её уникальный вкус.

Немного побродив, она бесшумно подкралась к нему сзади. В этот момент его внимание зацепилось за игрушку на полке — старую куклу с выцветшим лицом и пустыми глазами. Казалось, она наблюдала за ним всё это время.

— Какая жуткая, — пробормотал он, встречаясь с её стеклянным взглядом. — Кажется, я понимаю, почему от неё избавились.

— Или это она от кого-то избавилась, — прошептала Мика, заворожённо вглядываясь в её жутковатое личико. — Давай купим? — игриво предложила она.

— Зачем?

— Не знаю, просто. Она такая страшненькая, поставишь у кровати — будет отгонять чудовищ.

— Ты посмотри на неё, она выглядит как предводительница этих чудовищ, — усмехнулся он, наклоняясь ближе. — С этой штукой в комнате я не усну.

— А мне нравится. Ладно, будешь ещё что-то смотреть?

— Нет, но хотел тебе кое-что показать.

Он подвёл её к столу с печатной машинкой.

— Представь, сколько она повидала, сколько написала. Возможно, с её помощью создали книги, которые ты читаешь.

— Она же сломана.

— И что? Ты тоже «сломана».

Мика осуждающе посмотрела на него, но тут же сдавленно хихикнула.

— Это же не повод отказываться... — добавил он, улыбаясь.

— Купи, если она тебе так нравится.

Он задумался.

— Незачем она мне. Просто красивая вещь. Навевает разные мысли, — сказал он, задумчиво поглядывая на машинку.

Они вышли из магазина, когда солнце опускалось за дома, окутывая город мягким светом вечера. Их прогулка продолжилась лёгкими разговорами о летних вечерах из детства.

— Знаешь, я чаще сидела дома с книгой, — мечтательно начала она, глядя вдаль. — Иногда Сара буквально вытаскивала меня на улицу, переживая, что я слишком… — она замялась, подбирая слово, а потом с лёгкой, почти удивлённой улыбкой добавила: — Одна.

— А мы с братьями пропадали у водоёма, — с улыбкой вспоминал он. — Плавали, рыбу ловили, соревновались кто дальше заплывёт.

Так, шаг за шагом, они погружались в мягкую атмосферу заката, который медленно укутывал город в уютные сумерки.

Добравшись до дома, они поднялись на второй этаж. Мика едва волочила ноги от усталости и сразу рухнула на кровать:

— Как же я устала.

Он с нежностью смотрел на неё.

— Помоги снять босоножки, — простонала она усталым голосом.

— Неужели ты так устала? Мы же чуть-чуть прогулялись, — сказал он, осторожно снимая с неё обувь.

— Мы прошли пять кварталов туда и обратно! Это, по-твоему, чуть-чуть? — возмутилась она, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

— Я обычно хожу к вам почти столько же и ещё гуляю в течение дня, — ответил он, пожав плечами.

— Я сегодня говорила, что ты странный?

— Нет.

— Ты странный! — захихикала она. — Что будем делать? Ты ведь не собираешься домой?

— Пока нет. Если я злоупотребляю гостеприимством, могу уйти.

— Нет, всё нормально. Хотя не знаю, чем мы можем заняться.

— Ну... ты могла бы...

— Я не стану снова читать, — перебила его она, сладко потягиваясь.

Он опустился на пол и принялся наблюдать, как она, словно котёнок, вальяжно извивается на кровати.

— Опять ты на грязном, холодном полу сидишь, — прищурилась она, делая презрительное лицо. — Ты меня боишься?

— Нет.

— На кровати полно места, можешь лечь рядом.

— Ладно, — сдавленно согласился он и осторожно прилёг на самый край.

Он лежал неестественно прямо, руки скрещены на груди, словно рыцарь на гробнице. Его взгляд упал на пыльный футляр на шкафу.

— Что это там?

— Это... так, ерунда. Причина, по которой соседи меня ненавидят ещё сильнее, — хихикнула она.

— Это же футляр для скрипки, — воскликнул он, подпрыгнув и снимая его. — Можно?

— Да.

Вскрыв замки, он увидел небольшую скрипку и два смычка, один из которых был сломан.

— Это твоя? — удивлённо спросил он, бережно вынимая инструмент.

— Ну а чья ещё?

— Ты умеешь играть?

— Да, — её щёки слегка порозовели.

— Сыграешь?

— Нет!

— Почему?

— Её надо настраивать, я давно не практиковалась. Да и вечер уже, соседи опять будут жаловаться.

— Ну, пожалуйста...

— Нет! — настойчиво повторила она. — И не проси!

— Эх... А я думал, мы друзья, — поддел он, делая грустное лицо и укладывая скрипку назад. — Я тебе своё мороженое отдал, а ты...

— А-а-а! — вскрикнула она с притворным возмущением. — Ты невыносим! Но учти, — она выхватила скрипку и строго посмотрела, — с соседями сам будешь разбираться!

Она начала играть мелодию «Let Me Love». Лиам никогда прежде не слышал её. С первой секунды игра заворожила его. Мика играла так, словно была одна в этом мире, словно никто другой не существовал, и только она могла оценить свою игру. Она играла — для себя.

В тот миг, всё вокруг теряло привычный вид: краски блекли, свет тускнел, и лишь она сияла, словно звезда, испускающая неугасимый свет. Музыка была словно ночь и ясный день одновременно — в ней отражались радость и скорбь, рождение и смерть, любовь и печаль, все те эмоции, которые составляют суть жизни.

Она пристукивала ногой в ритм мелодии, погружаясь в танец вместе с музыкой. Её белое платье развевалось, глаза сияли, а волосы струились по плечам, словно водопад. Когда последняя нота растворилась в тишине, Лиам продолжал сидеть, не в силах пошевелиться. В горле стоял ком, а перед глазами стояла пелена от нахлынувших чувств. Даже в тишине он всё ещё слышал эхо мелодии.

— Ну как? — спросила она, избегая его взгляда.

Ответа не последовало. Он не мог говорить. В тот момент он даже дышать толком не мог. Чувства, которые он испытал, были похожи на паническую атаку, но без боли и тревоги, а наоборот.

— Это... — он попытался найти слова, но голос сорвался на шёпот. — Это невероятно. Я никогда ничего подобного не слышал.

— Да ладно тебе, — она фыркнула, с легким недоверием.

— Правда, — покачал головой он, и голос дрогнул. — Я даже не знаю, что сказать. Это было...

— Тебе правда понравилось? — она присела на край кровати, пытаясь поймать его взгляд, но он упрямо рассматривал узоры на полу.

— Правда! Очень! Сыграй ещё что-нибудь.

— А это всё. Я только эту одну и выучила. Больше ничего не умею.

— Ты сама научилась играть? — удивлённо спросил он.

— Да, ещё лет пять назад. Увидела парня на улице, который играл на скрипке. Мне так понравилось, что захотелось самой научиться. Но в музыкальную школу я не хотела ходить, так что училась дома. Правда, ноты я не учила, сразу мелодию играла.

— Сама... — он произнёс это слово с таким благоговением, будто она рассказала о полёте на Луну. — Я... я инструкцию к чайнику неделю изучаю. А ты просто взяла и...

— Тебе правда понравилось? — переспросила она, и в её голосе прокралась неуверенность.

— Да! Да!

— Я пару лет не играла, думала, не получится, — смущённо сказала она. — Переживала. Пару раз оплошала, но ты слышал.

— Нет. Я слышал только музыку и стук собственного сердца. Больше ничего.

Они сидели рядышком, свесив ноги. Футляр лежал на коленях у Лиама, а она вертела в руках смычок.

— Хочешь попробовать? — предложила она.

— Нет. У меня плохо со слухом и ритмом. Я бы ещё послушал тебя.

— Ну нет, одно представление на день. Я тебе не магнитофон, чтобы по пять раз одну и ту же мелодию играть.

Она аккуратно уложила скрипку в футляр и водрузила его на шкаф.

— Что-то я вспотела, пойду приму ванну, а ты меня здесь подожди.

— Я, пожалуй, пойду. День и так выдался... насыщенным.

— Ну ладно, — её голос прозвучал приглушённо и чуть обиженно.

На улице уже воцарился вечер. Город зажёг огни, ритм его стал быстрее и раскованнее. Лиам шёл сквозь толпу, не замечая никого. В ушах всё ещё звучала та мелодия. Он поднял голову к звёздам — казалось, они мигали в такт. В памяти всплывал её образ — летящее платье, грация, сияющая улыбка.

И вдруг его накрыла тихая, тотальная паника. Мысль о том, что всё это — её смех, её музыка, этот вечер — может оказаться хрупким и исчезнуть, пронзила его насквозь. Он прислонился к холодной стене, пытаясь перевести дыхание.

Прохожие косились, принимая его за подвыпившего. Он выпрямился, сделал несколько глубоких вдохов и двинулся дальше, стараясь унять дрожь. Вечер дотянулся до ночи, а ночь — до тревожного сна.

Утро встретило усталостью. Он знал: такие ночи неизбежны, когда сердце переполнено мыслями о человеке, которого боишься потерять. Чем ближе он становился к Мике, тем сильнее ощущал: он не хочет, чтобы это когда-нибудь закончилось. И всякий раз его мысли упирались в одно и то же — как мало он знает о ней и как много ещё впереди.

Рабочий день тянулся серо и вяло. Лиам едва смог сосредоточиться, вымучив одну статью. Когда коллеги позвали на традиционные посиделки, он отказался, сославшись на усталость. Те лишь улыбнулись и пожелали хорошего вечера.

Во вторник он был так поглощён работой и мыслями о Мике, что даже забыл о своих визитах в полицию. День пролетел незаметно, но принёс важное осознание: нужно ценить каждый миг. С этого момента он решил приходить к ней ежедневно — пусть даже всего на час.

Вечером он рассказал об этом коллегам. Те поддержали его и напомнили, что их встречи — всего лишь повод для общения, а не обязанность.

Так у него появилось новое правило: каким бы уставшим он ни был, что бы ни происходило за день, он обязательно заходил к ней — хотя бы на минуту, просто поздороваться.

И вот он снова стучит в её дверь. На пороге — Мэри с красным носом и растрёпанными волосами.

— Лиам! — хрипло произнесла она, шмыгая носом. — Здравствуй.

— Всё в порядке? Вы... заболели?

— Угу. Мика первый номер в этом хоре. Меня заразила.

— Она... тоже? — сердце его ёкнуло.

— Да, она же и притащила эту заразу. Ещё и меня заразила.

— Можно к ней? — спросил он, тревожно.

— Конечно, если не боишься заразиться.

Он проскользнул внутрь и постучал в её дверь. В ответ — тишина. Он улыбнулся и вошёл.

Комната была залита мягким светом. Она лежала в кровати, зарывшись в одеяло по самый нос. Вокруг — целое кладбище использованных салфеток.

— Привет, — улыбнулся он. — Как ты? Выглядишь чудесно!

— Это всё из-за тебя! — прохрипела она.

— При чём тут я?

— «Давай купим мороженое, давай купим мороженое». Купили? Поели? — она чихнула и злобно посмотрела на него.

— Это же твоя идея была!

— Ну да... — она смущённо уткнулась в подушку. — Но ты не отговорил! Так что виноват.

— Всегда поражался твоей логике. Даже и сказать нечего, — изображая смущение, он опустил глаза.

— Ладно, я тебя прощаю! Зачем пришёл?

— Проведать тебя! Соскучился.

— Врать нехорошо. Это мама тебя подослала, да?

— Нет, я сам решил прийти. Правда!

— Хочешь сказать, что почувствовал, что я заболела, и пришёл проведать?

— Нет, я просто пришёл. Ничего не чувствовал и не знал, что вы заболели.

— Ну ладно, смотри мне! А ты сам не боишься заболеть?

— Нет.

— Ты всё равно странный!

— Это же не я съел одно мороженое и тут же заболел, — посмеиваясь, ответил он. — Можно вопрос?

— Сбежать я точно не смогу, так что давай, — пробормотала она, отвечая в нос.

— Это... оно? — он с трудом подбирал слова. — То самое?

Она расхохоталась, переходя в кашель.

— Что? Нет! Это обычная простуда! Сопли, температура, всё как у людей. Через пару дней буду как огурчик.

Он выдохнул с облегчением.

— Ну ладно. Очень не хотелось бы, чтобы ты… ну... — он скривился, изображая умирающего.

— Я тоже, — улыбнулась она. — Ладно, рассказывай, как твой день?

— Скучно. Даже рассказать нечего. А у тебя как?

— У меня? — удивлённо спросила она, оглядываясь по сторонам. — Чудесно! Я бороздила моря и сражалась с чудовищами. Вот буквально за пять минут до твоего прихода прикончила последнего. Глупый вопрос, — добавила она.

— Не ворчи. Могу что-то сделать? Вам помощь нужна?

— Очень! — она приподнялась на локте. — Прямо жизненно необходимо! Но сначала ответь на вопрос... — она прищурилась. — Мы друзья?

— Да.

— Точно?

— Точно!

— Тогда... сбегай за кофе! Умоляю! Я без него с ума сойду!

— Что? Ты в своём уме?! Когда болеешь, чай пить надо. С мёдом или лимоном.

— Фу… не люблю чай, я хочу кофе! Ты сказал, что мы друзья, значит, как мой друг ты должен сходить мне за кофе.

— Нет! Мы друзья, но за кофе я не пойду! — ответил он решительно. — Я сейчас сделаю тебе чай! Вкусный! Мама мне в детстве такой готовила.

— Может, сразу яду? — вздохнула она, снова ныряя под одеяло.

— Может, — улыбнулся он, направляясь к кухне. — Но сначала чай.

Он отправился на кухню. Впервые предстояло хозяйничать в чужом доме, но всего лишь — чай. Чайник зашумел, в холодильнике нашёлся лимон. Две чашки с дольками — одну он отнёс Мэри. Она оживилась: сказала, что уже и забыла, когда для неё кто-то готовил чай. Вторую чашку он принёс Мике.

— Нет! Уйди, монстр! — прозвучало из-под одеяла, когда он вошёл с чашкой.

— Очень смешно. Давай так: ты выпьешь чай, и если тебе не понравится, я схожу за кофе. Более того, завтра после работы я снова приду и принесу кофе, какой захочешь.

— Подозрительно! — прищурилась она, выглядывая. — Подвох есть, но пока не пойму где...

Она прижала чашку к ладоням, ощущая тепло, и глубоко вдохнула аромат.

— Пахнет лучше, чем кофе? — спросил он.

— Нет, пахнет соплями, — засмеялась она. — Но, думаю, дело не в чае.

Сделала глоток, лицо чуть зарозовело от тепла.

— Вкусно?

— Ты уж извини, но это вода с травой и лимоном. Как это может быть вкусно?

— То же можно сказать и про кофе.

— В любом случае, мне не понравилось. Теперь ты должен сходить за кофе, — отставила она чашку в сторону.

— Уговор был выпить чай, а не пригубить.

Он вернул чашку в её руки. Она вздохнула, залпом допила, вытерла рот рукавом.

— Доволен? Теперь иди за кофе!

— Ты только что выпила чай. Зачем тебе ещё кофе?

— Это уже не твоё дело! Через пять, максимум десять минут, чай выйдет, и я наконец-то наслажусь своим кофе.

Слово «кофе» она произнесла с таким блаженством, что он рассмеялся.

— Знаешь… — сказал он сдерживая улыбку. — Ты, кажется, неправильно меня поняла. Это частая ошибка: люди слышат то, что хотят услышать, а не то, что им говорят.

— Ты должен мне кофе! Ты обещал! — воскликнула она.

— Нет! Я сказал, что если тебе не понравится чай, я схожу за кофе. Но я не говорил, что принесу его для тебя.

— Ты лжец! — вскрикнула она, вскочив на колени. — Ты обещал кофе, какой я захочу!

— Да! Но не говорил, что он будет для тебя!

— Нееет! Зачем я тогда пила чай, если не будет кофе?!

— Ну, ты не любишь чай, а я терпеть не могу кофе. Всё честно: я выпью то, что не люблю, и ты сделаешь то же самое. Справедливость.

— Это бред! Я хочу кофе, — пробормотала она, делая вид печальнее некуда.

Затемтеатрально рухнула обратно, укрывшись одеялом. Но через секунду её смех разразился по комнате.

— Моя месть будет жестокой, — выглянув из-под одеяла. — Учти! Солжёшь мне ещё раз...

— Не стану я тебе лгать. Ты выпила чай, всё честно. Говори, какой кофе, и я его куплю по пути домой.

— Нет, нет, нет! Здесь, ты будешь пить его здесь! У меня на глазах, чтобы я видела!

— Но уже поздно, я устал, и мне ещё домой идти, через весь город.

Она посмотрела в окно, где сгущались сумерки.

— Ладно… Я сегодня добрая. Тебе и правда далеко идти, а ещё и в кофейню надо успеть. Давай так: ты купишь кофе, придёшь с ним ко мне под окно, — указала она пальцем на окно в своей комнате, — и выпьешь так, чтобы я видела!

— Ладно, думаю, это честно. Тогда до завтра?

— Угу, — ответила она, прикрыв улыбку одеялом. — Двойной эспрессо.

— Двойной эспрессо, двойной эспрессо, — повторял он, чтобы не забыть.

Он зашёл в ту самую кофейню, где Мика когда-то заказывала им чай и кофе. Заказал двойной эспрессо. В маленьком стаканчике дымилась чёрная жидкость с запахом, от которого сводило скулы. Для него это было привычно — так пахло всё кофе.

Она уже ждала сидя у окна: лоб прижат к стеклу, глаза сияют, волосы растрёпаны, лицо бледное — маленький демон в предвкушении.

По дороге напиток остыл, и он решил выпить залпом. Казалось милым, что порция такая крошечная. Но с первым глотком стал ясен — подвох. Горечь обожгла язык и расползлась по рту, будто смола с пеплом. Его скривило, дыхание сбилось, в горле подступила тошнота.

Мика за стеклом смеялась так звонко, что даже через закрытое окно её смех отдавался на улице.

— Ну как? — шепнула она.

Слезясь глазами и высунув язык, он поднял пустой стаканчик и показал большой палец. Потом развернулся и пошёл домой. Там первым делом прополоскал рот и почистил зубы, но вкус горечи упрямо держался. Однако, несмотря на это, он улыбался. Было приятно осознавать, что она всё-таки смогла его «переиграть».

На вкус и смех

На следующий день к вечеру Лиам, сметая усталость с плеч, как пыль, заскочил в кофейню за двойным эспрессо. Дверь открылась почти сразу. Перед ним стояла Мика — растрёпанные волосы, красный нос, усталые глаза. Она выглядела так, словно только что вылезла из постели после долгой битвы с одеялом. Но в этом был какой-то особый, трогательный шарм.

— Смотри-ка, не соврал, — голос её хрипел, в уголках губ пряталась знакомая ухмылка. Она облокотилась о косяк, будто не в силах держаться самой. — Думала, после работы у тебя сил не остаётся.

— На тебя — всегда остаются, — парировал он, проходя внутрь.

— Ооо, — она прищурилась. — Как это трогательно. Прямо до слёз.

Они вошли в комнату, где запах лекарств едва перебивался свежестью от приоткрытого окна.

— А где Мэри?

— Внизу, у неё сегодня миссис Дейн. Чудная старушка.

— Почему чудная? — он снял куртку, внимательно глядя на Мику.

— Ну, не знаю... наверное, из-за её ОКР, — она пожала плечами, отворачиваясь к окну. — Она всё время переставляет вещи. Выглядит забавно.

— Разве можно так говорить? — его голос потяжелел, стал угрюмым.

— Я же ничего плохого, — она развела руками, будто отдаваясь на милость судьи. — Констатирую факт. Забавно и всё. Хотя сейчас ей, кажется, полегче.

— Твоя мать — хороший психолог... — Лиам запнулся, поймав её взгляд. — Стоп. Откуда ты знаешь про её ОКР? Мама рассказывала?

— Нет! — она даже отшатнулась от возмущения. — Мама не болтает о пациентах.

— Тогда откуда?

Мика закатила глаза так, что, казалось, видит собственный затылок.

— Ты дурак или да? У меня есть глаза, Лиам! В первый раз, когда я её увидела, она переставляла цветы в подъезде. Как думаешь, трудно догадаться?

— А, ну да, — он поёрзал на месте, пойманный на глупом вопросе. — Ты же умная. Не зря в пять лет книжки по психологии читала.

— И не только их. Здесь где-то валяются ещё по инженерии...

— А ты знаешь, чьи это книги? — в его голосе проскользнул интерес.

— Да! — она лукаво улыбнулась. — И, судя по всему, ты тоже.

— Может быть… — он сделал паузу, переведя дух. — Ну что, рассказывай, как твой день прошёл? Выглядишь чудесно.

— Ты так всегда говоришь! — её улыбка исчезла. Она пристально посмотрела ему в глаза, пытаясь поймать ложь. — Думаешь, я не вижу, что ты издеваешься?

— Что? — он искренне опешил. — Я не издеваюсь, я абсолютно искренен!

— Да? Ну ладно… — она отступила, снова уходя в себя. — День прошёл нормально. Температура скакала, один раз удалось поспать. Один раз поела. Кажется… — она задумалась, перебирая пальцами край одеяла. — Ничего не забыла.

— Понял.

Он подошёл к стопке книг у кровати и взял верхнюю — «Миф о Сизифе».

— Звучит непонятно. Думаю, там ни слова о чайниках, — улыбнулся он.

— Нет, это ты чайник! — фыркнула она. — А книга о философии. Прочитай как-нибудь. Очень, знаешь ли, интересная.

— Давай лучше ты? — он отложил книгу и посмотрел на неё с тёплой улыбкой. — Мне так нравится, когда ты читаешь.

— Нет! И ещё раз нет! — она скрестила руки на груди. — Какой тебе смысл, если ты сидишь с довольным видом и думаешь о чём угодно, только не о смысле бытия!

— И что? Давай перефразирую. Мне не нравятся книги, мне нравится то, как ты читаешь. Не то, что ты читаешь, а именно то, как ты это делаешь.

Она отвела взгляд, смущённо теребя край одеяла.

— Мне всё равно. Я не буду тебе читать. И потом, ты вчера меня обманул.

— Когда?

— Ты специально всё подстроил, чтобы я выпила чай.

— Ну, если на то пошло, то это скорее хитрость, чем враньё. Кстати, о вранье...

Он пошёл за стаканом, забытым в прихожей, и, вернувшись, поймал на себе её нетерпеливый взгляд — словно она считала секунды.

— Это... мне? — она приподнялась на локте, и в глазах вспыхнул настоящий, детский азарт.

— Нет, — его тон стал нарочито строгим, педагогичным. — Тебе лучше чай. Полезнее. А кофе — это мне.

— Ты же ненавидишь кофе! — её брови поползли вверх от недоверия. — Зачем принес? Поиздеваться?

— Нет! Просто обещал. К слову, если тебе интересно, я вчера чуть не умер… — он нервно рассмеялся. — Не понимаю, кто в здравом уме это пьёт… — с откровенным отвращением он посмотрел на тёмную жидкость.

— То же самое могу сказать и про твой чай... Стой... — она принюхалась, хотя было слишком далеко, чтобы почувствовать запах. — Это эспрессо? Двойной?

— Да. Как ты и велела.

— А почему не пьёшь?

— Зная тебя, ты бы захотела посмотреть на мои мучения, — он сел на край кровати, держа стакан, как орудие пытки. — Поэтому я предлагаю игру. Я делаю тебе чай, ты его выпиваешь, а я — этот «божественный» нектар. При тебе.

— И зачем это мне? — она съехидничала. — Я вчера уже выпила чай. Ты и так должен выпить кофе. Зачем мне соглашаться?

— В целом ты права. Своё слово я сдержу в любом случае. Но… — он поднял палец, будто профессор на лекции. — Если откажешься, я выпью его по дороге домой, в гордом одиночестве. А если согласишься — тебе достанется эксклюзивное шоу. Обещаю: я буду страдать.

Она задумалась, оценивая предложение. В её глазах загорелся тот самый озорной огонёк, который он надеялся увидеть.

— Ладно... Я согласна, — она произнесла это с придыханием, как заключает сделку с дьяволом. — Но! В добавок ты разогреешь свой кофе. Горячим... вкуснее. — Ехидная улыбка снова озарила её лицо.

— Как скажешь, садистка!

Он отправился на кухню, где приготовил для неё ароматный чай с лимоном, а свой кофе разогрел в сотейнике — микроволновки у Мики не было.

Вернувшись, застал её читающей. Она лежала на боку, увлечённо листая страницы, но, едва он вошёл, подняла на него взгляд — и улыбнулась с лёгкой, почти застенчивой благодарностью.

— Кажется, я должна сказать спасибо, — протянула она, принимая чашку. — Но, поскольку это чай, делать я этого не стану.

— Я и не ради благодарности... В детстве мама часто говорила мне, что добро должно быть бескорыстным. И теперь, почему-то, моё извращённое сознание воспринимает любую благодарность как оскорбление... словно в этом слове скрыта корысть.

— Я тебе сегодня уже говорила, что ты странный?

— Пока нет.

— Так вот — ты странный! — она сделала глоток и обожглась. — Фу, горячо!... Ты хоть к чему-то относишься как все нормальные люди?

— Например?

— Ну, не знаю… Кофе ненавидишь, людей избегаешь. Даже твои статьи... — она искала слова.

Он приподнял бровь, с интересом ожидая продолжения.

— Они хорошие, но и в них ты не такой, как все. Книги не читаешь, сериалы не смотришь...

— К тебе я отношусь так же, как и в первый день, — мягко перебил он. — Может, тот факт, что я не жалею тебя и не донимаю расспросами, тоже делает меня странным?

Она прищурилась, оценивая, и сделала ещё один осторожный глоток.

— В общем, ты странный! — заключила она, уходя от прямого ответа.

Спустя пару минут, допив чай, она поставила чашку с торжественным видом и уселась напротив, уставившись на него с таким напряжённым ожиданием, будто готовилась просверлить его взглядом. Он смотрел на неё с наигранным ужасом, едва сдерживая смех.

— Ну что... — она нетерпеливо подбоченилась. — Будешь пить?

— Может, не надо?

— Надо! Ещё как надо!

Он выпил всё содержимое стакана за два глотка, скривился, как будто выпил яд, и начал судорожно дышать, чтобы побороть тошноту. Он ходил по комнате, пытаясь прийти в себя. Она тем временем накрылась подушкой, хохоча до слёз. Каждый раз, как ей удавалось успокоиться, она снова поднимала подушку, смотрела на него и начинала смеяться.

— Сегодня это ещё хуже, чем вчера, — сказал он с серьёзным видом. — Какая гадость.

Он посмотрел на неё: она лежала, спрятавшись под подушкой, и тихо хихикала. Медленно подойдя, он приподнял подушку. Её смех был едва слышен, но, как только их взгляды встретились, она снова разразилась звонким смехом.

— Я пошёл домой!

— Нет! — сказала она, сдерживая смех. — Я больше не буду, — добавила она, вновь засмеявшись.

— Я пришёл? Пришёл. Проведал? Проведал. Всё, моя миссия выполнена.

Когда он уходил, она продолжала смеяться. История умалчивает, как долго ещё она смеялась после его ухода, но что-то подсказывает, что даже сон не смог унять её смех.

Суббота. Сеанс.

Они встретились у входа в кабинет. Она спускалась по ступенькам, когда он вошёл.

— Здравствуйте, — сдержанно кивнул он.

— Лиам! Рада тебя видеть! Знаешь, даже непривычно видеть тебя так часто и так мало общаться.

— Тоже об этом подумал вчера.

Они вошли в кабинет и заняли свои привычные места.

— Как прошла твоя неделя? — начала психолог.

— Знаете, я всегда отвечаю «чудесно», — он задумался на секунду, глядя в окно. — Но на этот раз, пожалуй, скажу «замечательно».

— Интересно… — протянула она, чуть наклонив голову. — И как ты думаешь, с чем это связано?

— Честно? Не думал. Может, дело в том, что я наконец получил то, чего хотел. Может, в чём-то другом…

Она чуть заметно улыбнулась уголками губ, давая ему продолжить.

— Давай начнём с твоей новообретённой свободы. Во вторник ты чувствовал тот же дискомфорт, что и раньше?

— Нет. — Он покачал головой. — Даже не заметил, что был вторник. Днём работа, вечером — общение с…

Она мягко прервала:

— Я поняла. Это хорошо. Скажи, панические атаки были?

— Не помню, — ответил он после паузы.

Она наклонилась вперёд, голос стал тише:

— Постарайся вспомнить. Я никуда не тороплю.

Лиам задумался, перебирая в памяти прожитые дни. В голове вспыхивали короткие сцены с Микой — её улыбка, смешные мелочи. И каждый раз губы трогала лёгкая улыбка.

— Думаю, не было.

Она кивнула, больше для себя:

— Интересно… Хорошо. Давай теперь поговорим о другом. О ком-то. — Она выдержала паузу, чуть смягчила голос. — Ты на этой неделе приходил к нам чаще, чем обычно, чему я рада как мать, но как психолог хочу спросить, почему?

Он медленно вдохнул, словно решаясь.

— Сложно сказать. Раньше я боялся сблизиться с вашей дочерью. Не хотел, чтобы её уход стал для меня новой травмой. Но недавно…

— На прошлой неделе? — мягко уточнила она.

— Да. Тогда я понял: всё равно будет больно, уйду я или останусь рядом. Разница лишь в том, каким будет наше время. Хорошим. Прекрасным. Или даже чудесным.

Она отвела взгляд, будто не хотела выдавать лишнего.

— Жить здесь и сейчас, невзирая на то, что будет, — произнесла тихо. — А ты думал над тем, что будешь делать после её ухода?

— Вы же только что сказали: «невзирая».

— Это не значит, что нельзя думать.

Он чуть усмехнулся, но в глазах мелькнула тень.

— Каждая моя паническая атака начиналась с того, что я думал о будущем. И не важно, со мной или с моими близкими, в том числе и… Микой.

— Понимаю, — она вернула себе спокойный тон. — Хорошо. У нас ещё есть время. Расскажи лучше о братьях.

Остаток сеанса он рассказывал о братьях, о том, какие они все разные и как, казалось бы, одно и то же воспитание привело к разным результатам. У всех них, включая Лиама, есть общие черты характера. Например, они не брали денег у родителей на развлечения и с малых лет всегда зарабатывали сами. Если не могли заработать, жертвовали развлечениями. Их детство было в каком-то смысле суровым, но сейчас отголоски прошлого начали приносить плоды.

Сеанс подошёл к концу. Как обычно, он напомнил ей о прошедшем дне рождения и поспешил к подруге. Поднявшись наверх, постучал. Дверь распахнулась — и он на миг застыл. Мика выглядела не просто здоровой — она светилась. Волосы играли на свету, глаза напоминали океан, в котором отражалось солнце.

— Привет… — выдохнул он, ошеломлённый. — Выглядишь…

— Чудесно? — кокетливо подняла руку, позируя.

— Ослепительно. Хотя... Думаю, дело в контрасте: всю неделю видел тебя с соплями, а сейчас — бодрую, энергичную, здоровую!

— Вот не мог промолчать? Такой комплимент испортил.

Они переглянулись — и напряжение рассыпалось лёгким смехом.

— Ну что, куда пойдём?

— Я после простуды должна сидеть дома, иначе снова заболею.

— Ладно, я не против. Что будем делать?

— Что угодно! Но... я точно не буду читать. И пить чай… — засмеялась она.

— Жаль, очень жаль. Тогда остаётся игра на скрипке.

— Нет! Точно нет. Для этого нужен особый настрой. Вот так просто начать играть, я не могу, — сделав губки как уточка, сказала она.

— Ну тогда будем молчать...

— Или... Ты можешь ещё рассказать мне что-нибудь о своём прошлом.

Она особенно ценила моменты, когда он что-то рассказывал. Его голос был для неё словно луч света в темноте. Большинство историй были о его детстве или времени, проведённом в тюрьме, но даже в них была тёплая нотка. Рассказы из детства позволяли ей мечтать и сопереживать, словно она сама переносилась в те моменты. Всё это становилось особенно ценным в контексте её одиночества.

Они лежали на кровати, повернувшись друг к другу ногами, подобно причудливому узору, где голова одного была у ног другого.

— В детстве, когда нам было по десять лет, плюс-минус, мы играли в одну очень странную игру.

— Какую?

— Я и два моих старших брата прятались от младшего...

— Какая-то жестокая игра… — грустно перебила она.

— Ты слушай дальше. Поверь, ты изменишь своё мнение, — загадочно улыбнулся он, погружаясь в воспоминания. — Мы прятались потому, что суть игры была такова: младшему брату мы давали большую палку, почти как бита. Его задача была поймать нас и, если удастся, ударить. Мы не могли отвечать, всё, что нам было доступно, — это защищаться и прятаться.

— Ничего не поняла. Один из вас брал палку и бегал за другими, пытаясь ударить?

— Ну, вообще-то не один из нас, всегда этим «кем-то» был младший брат. Он был слабее, а палка уравнивала силы.

— И зачем вам это?

— Мне пошёл третий десяток, я уже взрослый человек. Я понятия не имею, зачем мы играли в это. Но точно помню, что было весело. Мы прятались под одеялами, защищались подушками, забирались на шкаф, — с ностальгией улыбнулся он. — Как мы с такими играми миновали естественный отбор — вопрос открытый.

— Тебя послушать, так вы каждый раз делали что-то опасное. Вы хоть иногда играли как нормальные дети? В тихие и спокойные игры?

Он задумался, его взгляд устремился в пустоту.

— Нет! Никогда. Четыре пацана под одной крышей с разницей в два года — это всегда опасные игры.

— Ты бы хотел сестру?

— Никогда не думал об этом. Даже не могу представить, как бы она ужилась в тех реалиях. Хотя... Ты бы, думаю, вписалась в нашу компанию, — посмеиваясь, сказал он.

— Я? Почему? — возмутилась она с улыбкой.

— Легко могу представить тебя с битой в руках...

Она тут же засмеялась. Спустя минуту они лежали молча, просто наслаждаясь моментом. Лиам начал углубляться в свои мысли, представляя сцены из своего прошлого, но уже с Микой рядом. На его лице появилась улыбка, глаза загорелись, бегая из стороны в сторону, пронзая пустоту.

Придумать любовь заново

— О чём думаешь? — спросила она.

— Ни о чём.

— Я всё равно не могу понять, как ты всё время можешь думать о чём-то. Тебе никогда не становится скучно?

— Нет.

— И всё же, расскажи, о чём ты думаешь обычно?

— Это сложно. Попробуй ответить на вопрос: о чём ты читаешь всё время? Однозначного ответа нет.

— Но это разное. Одно дело — читать, другое — витать в облаках.

— Ничего кардинально разного в этом нет. И то, и другое — вымышленный мир. Разница лишь в том, кто сценарист.

— Ну вот и расскажи о своём сценарии!

— Не хочу, это очень личное. Я никогда никому не говорил о таком.

— Если на то пошло, то я никогда никому не играла.

— Даже маме?

— Даже маме! Хотя... Думаю, она слышала. И соседи тоже... Но чтобы в одной комнате — никогда. И я никогда ни для кого не читала, кроме тебя! И...

— Ладно... Я понял. Ты права. Ты делаешь шаг, я делаю шаг. Всё честно. О чём хочешь услышать?

— О том, о чём ты думаешь.

— Это невозможно... Давай я лучше расскажу о принципе. Я словно смотрю фильм, создавая свою историю в голове.

— Это я и так уже поняла. Ты лучше расскажи о фильме в твоей голове.

— Ладно... Но учти, если будешь смеяться...

Она тут же начала смеяться.

— Вот я так и знал! Я ещё не начал даже!

Она отвернулась к стене, но плечи её предательски вздрагивали.

— Я не буду тебе ничего рассказывать, — насупился он.

Через пару минут она успокоилась, легла рядом, чтобы их головы были на одном уровне.

— Давай, я готова! Начинай свой рассказ… — в её голосе ещё дрожали отголоски смеха.

Он слегка смутился, но всё же начал.

— О чём тебе рассказать?

— На твоё усмотрение.

Он приподнялся, взял верхнюю книгу со стопки.

— О чём она?

— Это философия, строение мира, поведение общества...

— Нам не подходит, — отложил он книгу и взял следующую. — А эта?

— Это? Сборник детских сказок.

Она облокотилась на руку, слегка прислонившись к нему, и повела пальцем по корешкам.

— Это антиутопия... это детская сказка, а это не детская сказка, — смущённо сказала она. — Это про любовь, а это про космос.

— Вот, про любовь, — ткнул он в нужный корешок. — О чём она?

— Там парень с девушкой были вместе, любили друг друга, но потом она упала и потеряла память...

— Я понял, — перебил он. — Дальше угадаю: она его забывает, он пытается вернуть, но ей уже всё равно. Сколько ни борется — без толку. Он сдаётся, и тут — бам! Чудо. Память возвращается или она снова влюбляется. Хэппи-энд.

— Да, — расстроенно вздохнула она. — Мне кажется, я бы так не смогла... Всё время думать, предугадывать. Знать сюжет, не читая.

— Ты не так поняла. То, что я сказал, — лишь верхушка. У всех книг и фильмов, как правило, один сюжет. А вот когда я гуляю, я думаю о сюжетах, которых не видел, но хотел бы увидеть.

— Например? — игриво спросила она.

— Давай для начала вводную информацию. Я либо зритель, либо главный герой. Чаще — герой. Вот я прямо при тебе попробую придумать историю, которую сам хотел бы услышать. Буду думать вслух.

— Вот! — её глаза загорелись. — Этого я и хотела! Давай! Начинай!

— Представь себе, что парень...

— Если это твоя история, то этим парнем будешь ты!

— Не против. Итак, парень просыпается в больнице. В ушах звон, лицо дико болит. Правый глаз почти не видит, дышать тяжело. Грудь горит, будто её подожгли. Он ничего не понимает. Вокруг — чужая палата, пикающие приборы. Входит медсестра, видит, что он очнулся, и в панике выбегает за врачом. Тот что-то говорит, светит фонариком в глаза... Но... — он задумчиво замолкает.

— Но...? — подстегнула она.

— Нам нужно имя для главного героя, или, знаешь, лучше просто — парень. Я, как правило, никогда не даю имён своим героям. Просто «парень». Я редко даю имена. Продолжим. Врач говорит, но парень слышит его будто через стену воды и не понимает ни слова. У него сотрясение и... полная потеря памяти. Он не знает слов, не помнит ничего. Отшибло полностью. Остались только инстинкты — дышать, моргать. Но говорить, писать, думать — нет.

Мика внимательно слушала, её глаза широко раскрылись от любопытства.

— Логично, — задумалась она. — А то обычно в книгах забывают только любимых, а всё остальное помнят. Глупо же.

— Согласен. Не может человек забыть жену, но помнить, что такое квантовая физика. Продолжать?

— Давай! — она положила голову ему на плечо.

— Врач, поняв, что дело плохо, отправляет парня на кучу обследований: томографии, топографии... Выясняется — сотрясение, память отшибло. Слова и картинки не вызывают в мозгу никакого отклика. А потом действие снова в палате. К парню приходят люди. Их лица счастливые, радостные, но испуганные. Он поворачивает голову и видит женщину лет пятидесяти пяти с выплаканными глазами и тяжёлым дыханием — смотрит на него так, будто видит призрака. Это его мама.

— Угу, — кивнула она, уже рисуя картину в воображении.

— Рядом — мужчина того же возраста, отец. Позади — два парня, лет двадцати-двадцати пяти, похожие на него, но более сдержанные. Братья. А за всеми ими — молодая красивая блондинка с невероятными глазами. На лице — свежие царапины, на лбу шишка, левая рука в бинтах.

— Это его девушка? — предположила она.

— Мы пока что этого не знаем, но помнишь, я говорил тебе, что, как правило, писатели ещё в самом начале дают подсказки.

— Кого ты представляешь на её месте?

— Было бы забавно представить тебя, но обычно это просто образ. Рост, фигура, цвет волос, характер... Без лица и имени.

— Поняла. Дальше.

— Так... Девушка робко выглядывает из-за спин. Врач подводит мать к кровати и говорит: «Это твоя мама, помнишь её?» Ответа нет. Ни на кого из семьи — тоже. Врач отводит всех в сторону и тихо объясняет: «Потеря памяти. Неизвестно, насколько долго». Все в шоке, но бессильны. Врач просит навещать его, но не давить, не заставлять вспоминать.

На следующий день — снова тесты, датчики. Приходит семья, просто сидят с ним. Он молчит. Спустя неделю врачи начинают учить его словам заново: показывают картинки — «дом», «стол», «чашка». День за днём он учится. Знания — на уровне трёхлетнего ребёнка. Но прогресс идёт быстро, потому что слова он на самом деле знал, просто не знал.. что знал. В общем, понятно?

— Не помнит, что помнит, — улыбнулась она, от волнения жуя прядь волос. — Он не знал, что знает эти слова. Так яснее.

— Именно! В общем, прогресс шёл быстро, и вскоре врачи уже могли с ним нормально, хоть и примитивно, общаться. Он часто спотыкался о слова, замолкал, подбирая нужное. Доктора объяснили, что с ним случилось, и попросили вспомнить аварию.

— Аварию? — вздрогнула она.

— Да, по сюжету, он получил черепно-мозговую травму в ДТП.

— Один?

— Пока по сюжету мы этого не знаем, хотя я уже догадываюсь. Хочешь, чтобы я сказал?

— Нет, хотя понятно, что он был не один, — её глаза расширились от любопытства, она полностью погрузилась в рассказ.

— Возможно. Парень попытался вспомнить — и его пронзила адская головная боль, датчики в палате взвыли. Врачи строго-настрого запретили ему это. Потом пришла та же группа: семья и та девушка. Врачи развели руками — шансов на восстановление памяти почти нет. Нужно принять это и начать всё с чистого листа, не давя на него. Каждый из родных по очереди проводил с ним время, рассказывая о себе и заново знакомясь. Все, кроме той девушки — она не семья. Решили, что с романтикой пока лучше повременить.

Шли дни, недели. Парню стало лучше. Его выписали, но в собственной квартире он чувствовал себя потерянным: ножи, розетки, плита — всё это было загадкой. Первое время он жил с родителями.

Со временем он освоил быт, но провалы в памяти случались. Его жизнь чётко делилась на «до» и «после». Семья опекала его, но у всех была своя жизнь. Сначала его оставляли одного на час, потом — на целый день.

— Ты это всё прямо сейчас придумываешь? — не выдержала она.

— Да.

— Офигеть! — выдохнула она, закатив глаза. — Ладно, прости, что перебила. Дальше!

— Ничего. Задавай вопросы, если что. Итак, он оставался один, выполнял упражнения, а в свободное время гулял. Ходьба успокаивала, да и мир вокруг был таким новым.

Однажды та самая девушка, его бывшая, увидела его из окна и решила тайком проследить, чтобы ничего не случилось. Она договорилась с семьёй: не давить, не напоминать о прошлом, держаться в стороне. Парень бродил по городу, разглядывая людей и дома. Он был как ребёнок в теле взрослого — наивный, не ведающий о сарказме, лжи или лицемерии. Запросто мог присесть и погладить чужую собаку, не зная, что так не делают.

Заходил в магазины, просто смотрел и уходил. Девушка следила за ним с тревожной улыбкой. Вскоре он заметил её: «Вы меня преследуете?» Она смутилась: «Нет, я просто тоже гуляю». Он сказал, что помнит её лицо из больницы, и что она единственная, кто с ним так и не поговорил. Она соврала, что они раньше часто гуляли вместе и что просто волновалась. Он обрадовался и предложил гулять вместе. Она, конечно, согласилась.

Через несколько дней он признался ей, что она очень красивая и он рад её видеть. Сделал это неуклюже, прямо, по-детски.

— Потому что не помнил, как это делается? — подняла на него взгляд Мика.

— Именно. Его тело и душа откликались на её улыбку, но он не знал слов. У нас с тобой были годы, чтобы научиться флиртовать и делать комплименты. У него не было. А для неё это было не неуклюже, а мило и трогательно. Он оставался её любимым.

Мика улыбнулась, задумавшись.

— Это так трогательно. Я представляю, как тяжело ему было и как терпелива она должна была быть, чтобы снова завоевать его сердце.

— В том-то и дело, что ей не пришлось его завоевывать.

Он замер, словно только что довёл историю до захватывающего момента. Но она, облокотившись на стену, с нетерпением спросила:

— А потом что было?

— Потом? — задумчиво улыбнулся он. — А надо ли, чтобы было «потом»? Этого недостаточно?

— Нет, наверное, нет.

— Ладно. Он заметил на её плече синяк, точь-в-точь как у него, только с другой стороны. И понял: ремень безопасности у пассажира... Он спросил прямо. Она отнекивалась, но он настоял. Тогда девушка призналась: они были вместе в той аварии. Они любили друг друга, и она до сих пор его любит. Он остолбенел. Та самая девушка, что не выходила у него из головы, оказалась его прошлым и... настоящим. Его семья подтвердила её слова. Так они начали всё сначала. Днём она работала, вечерами они гуляли, держась за руки. Их первый поцелуй снова заставил его сердце бешено колотиться. Их отношения развивались. Он решил жить настоящим, оставив прошлое позади.

Позже он нашёл свой старый телефон и не обнаружил её номера. На прогулке он смущённо сказал: «Похоже, я потерял твой номер». Удивлённая, она взяла его телефон, чтобы ввести его... и вдруг...

— Нам нужно придумать забавное и милое прозвище, — заявил он.

— Зачем? — поинтересовалась она.

— Надо! Это станет частью их истории. Ты всегда заставляла меня представлять то, что ты прочитала. Теперь ты примешь участие в моём рассказе и придумаешь забавное, милое, любящее прозвище для неё.

— Пусть будет «зайка».

— Немного банально, но сойдёт. Теперь придумай обстоятельства, при которых она получила это милое прозвище.

Она улыбнулась, её глаза загорелись азартом, и она погрузилась в раздумья.

— Я не знаю.

— Давай, это же легко, включи воображение.

— Я не могу просто взять и придумать что-то на ходу! — уперлась она.

— А меня ты заставляла, — улыбнулся он. — И даже злилась.

— Ладно, ладно, я поняла! Это не так-то просто. Пусть будет «Зайка», потому что... в детстве она прыгала на батуте.

— Угу! Зайка потому что прыгает... То есть даже не история с морковкой или милыми ушками. Быть может, забавная шапка... Это тебе не пришло в голову, но вот батут! — улыбнулся он.

Она фыркнула и, закрыв лицо руками, повалилась на него от смеха. В комнату заглянула Мэри, подняла брови и, улыбнувшись, тихо ретировалась. Насмеявшись, Мика уселась по-турецки, облокотившись на кровать.

— Ладно, продолжай, — сказала она ласково.

— «Зайка» — мило, но я представлял другое. Пусть она будет «Звезданутой».

— «Звезданутой»? — удивилась Мика.

— Да. Возвращаемся к истории. Они идут, и она показывает ему в телефоне свой номер под этим смешным именем. Он спрашивает: «Почему?» И она рассказывает: Как-то раз они вместе встречали Новый год. Всё было идеально: украшения, ужин, ёлка. Осталось водрузить на верхушку большую звезду. Она встала на цыпочки, аккуратно поставила её... обернулась, чтобы похвастаться — и звезда свалилась ей прямо на голову.

Ничего серьёзного, но было больно и обидно. Она расплакалась. Он обнял её, утешая, а чтобы развеселить, сказал: «Два года назад на меня тоже упала звезда. Теперь — на тебя». Намёк был прозрачен: звезда — это она. Ей стало легче. С тех пор он, со своим странноватым чувством юмора, звал её «Звезданутой» — ведь только на неё могла свалиться звезда с ёлки.

Мика рассмеялась, представив эту картину. Лиам выждал немного, позволив её смеху стихнуть, и продолжил:

— Она рассказала ему эту историю, и они оба смеются: она — вспоминая, он — представляя. Он понял, что потерял не только номер, но и что-то намного более важное — целую историю их отношений, наполненную смешными и трогательными моментами.

Он улыбается и говорит: «Теперь я понимаю, почему ты «Звезданутая». А она в ответ обнимает его и шепчет: «А ты для меня всегда будешь моим «Звездочётом».

— Очень мило, — прошептала Мика, слегка покраснев. — Дальше!

— Когда же ты насытишься? — устало улыбнулся Лиам. — Парень сказал, что хочет оставить прошлое позади. Девушка кивнула, но всё же попросила его прочитать их переписку: для неё это была часть её истории. И если он решил отпустить своё, то ей хотелось поделиться своим.

Вернувшись домой, парень начал читать. Сначала — обычные бытовые диалоги. Потом — первые комплименты, воспоминания, благодарности за совместные вечера... И вдруг — фото. Такое, какое девушки отправляют, чтобы подразнить.

— Мммм! — Мика ёрзнула на месте. — Интересно!

— Его реакция была неожиданной, — понизил голос Лиам. — Он захлопнул телефон, будто подглядывал за чужой жизнью. Ему стало неловко. Он позвонил ей и признался. Возлюбленная лишь рассмеялась: «А, эти фото? Ну и как?» Он стал оправдываться: «Но их отправляли другому мне!» Она успокоила его: «Смотри и любуйся на здоровье. Ничего страшного».

Лиам замолчал, встречая Мики заинтересованный взгляд.

— Со временем они стали настоящей парой, проводили вместе вечера и ночи. Затем съехались и начали жить вместе. Спустя год поженились. Всё сложилось для них хорошо. Она прожила две жизни с одним и тем же любимым человеком, сохраняя в памяти обе чудесные истории. Он тоже прожил две жизни и в обеих влюбился в неё с первого взгляда. Мораль моей сказки в том, что не нужно всё усложнять: если влюбился один раз, хоть каждый день ударяйся головой — человек, в которого влюбился, не изменится. Мы любим не потому, что помним, а потому, что любим.

— И это всё... ты только что придумал? — она смотрела на него с безмерным восхищением. — Офигеть! Я поражена. Серьёзно!

— Это не так сложно, — он скромно отвёл взгляд. — Просто берёшь и мечтаешь. Мне бы хотелось верить, что если я вдруг потеряю память, то смогу заново влюбиться в того же человека.

Она тихо засмеялась и нежно толкнула его в плечо.

— Ты никогда не думал писать?

— Я? Ты же знаешь, я пишу... статьи.

— Нет, я про книги. У тебя отлично получается. Я бы очень хотела прочитать что-то подобное.

Он задумался, взгляд его стал отстранённым.

— Если честно, — он слабо улыбнулся, — в тюрьме я думал, что, выйду — и напишу пару книг. Но одно дело — думать, другое — сесть и сделать. У меня нет начитанности, я никогда по-настоящему не читал книги.

— Какая ерунда! Первые писатели вообще ничего не читали — им нечего было читать. Некоторые даже грамоты не знали, их романы записывали под диктовку.

— Одно дело — фантазировать для себя, и совсем другое — для других.

Он повернулся к окну. За стеклом сгущалась темнота. Он достал телефон, глянул на время.

— Уже ночь... Мне пора.

— Ночь? — она удивлённо взглянула в окно. — И правда, как время-то пролетело... Словно хорошую книгу проглотила.

— Вот видишь. Может, сама попробуешь как-нибудь?

— Нет, у меня так не выйдет!.. Ты завтра придёшь?

— Завтра? Нет, я к родителям уезжаю. Но послезавтра обязательно загляну.

Он попрощался и ушёл.

Лучшее украшение

На следующий день он навестил родителей в соседнем городе, встретился с братьями. День пролетел в уютном гомоне за большим столом: обсуждали грядущую свадьбу старшего, вспоминали с теплотой былые времена, смеялись над детскими проделками.

Ближе к вечеру брат огорошил новостью: они с невестой уезжают в свой медовый месяц до свадьбы, чтобы успеть до сезона бесконечных дел. И, уезжая, оставляет свою машину Лиаму. Тот поначалу насупился, но после недолгого ворчания сдался — удобно же.

Приятный день растаял, все разъехались. Лиам ехал домой за рулём, и первая же мысль пронзила его острой иглой: теперь можно в любое время срываться за город, к звёздам. В городе они тонули в ярком свете фонарей, были почти чужими.

Не раздумывая, он свернул на просёлок, заехал в поле. Глушитель вздохнул и замолк. Тишина оглушила. Он вышел и медленно пошёл по тёплой от дня земле, запрокинув голову. Звёзды. Их было тысячи, они жили, дышали, сияли хрупким ледяным светом, словно рои мотыльков, застывших в космическом танце. Вспыхивали и гасли падающие души. Он смотрел на них и улыбался, а внутри зияла странная, щемящая пустота. Он ждал этого момента так долго, а теперь понял: одному стало скучно. Слишком много времени он провёл с Микой, и всё вокруг без неё теряло краски. Недолго думая, он развернулся и поехал к ней.

Было уже поздно. Дозвониться до Мики — всё равно что выиграть лотерею. Телефон у неё вечно разряжен, потерян где-то в недрах книг или вообще забыт на кухне. В отличие от всех остальных, она была прикована не к экрану, а к страницам.

Он подъехал к её дому. Улицы были пусты, лишь изредка мимо проходили полупьяные прохожие. В окне горел мягкий свет — значит, Мика ещё не спала. Но идти к двери не решился — вдруг Мэри уже отдыхала.

И тут его осенила мысль — как в романтических фильмах: привлечь её внимание, постучав по окну чем-то лёгким. На тротуаре он нашёл несколько тонких веточек и кинул вверх, но они падали ещё до половины пути. Тогда подобрал горсть мелких камушков, похожих на семечки, и зашвырял ими — толку никакого, звук едва слышался, а мимо идущие люди только улыбались его стараниям.

Наконец взгляд зацепился за белый камешек размером с арахис. Он метнул его — и тот звонко щёлкнул по стеклу, отскочил и упал на подоконник. В окне мелькнула тень. Через секунду появилась Мика — с мокрыми после душа волосами и в сияющей маске на лице.

— Ты дурак? — она засмеялась, едва переводя дыхание.

— Я? — он улыбнулся. — Ты ещё не спишь?

— Нет… но уже собиралась.

— Вот как? Тогда спокойной ночи!

— Почему не поднялся?

— Не знал, спите вы или нет. Поздно уже, не хотел тревожить.

— Мы ещё не спим, так что можешь подняться.

— Я лучше завтра приду.

— Подожди! — в голосе мелькнула настойчивость. — Зачем пришёл? Что-то случилось?

— Да нет… Просто… — он замялся и улыбнулся. — Хотел тебе кое-что показать.

Она высунулась из окна наполовину. На улице было градусов пятнадцать — вроде тепло, но если торчать наполовину из дома с его уютными двадцатью тремя, становилось прохладно.

— Я уже замерзаю, поднимайся наверх! — властно бросила она, захлопывая окно.

Она ждала его на пороге, укутавшись в плед. Её взгляд — смесь уверенности, настойчивости и лёгкой, едва уловимой тревоги.

— Ну? Что хотел? — спросила она, ёжась от холода в коридоре.

— Ничего! Просто... Думал пригласить тебя на прогулку.

— Сейчас?! Ночью?!

— Да, сейчас, ночью.

— Ладно... — прищурилась она, и на её губах заиграла загадочная улыбка. — Пойду оденусь.

— Может, лучше не надо? — начал он, но дверь уже захлопнулась перед его носом. — Давай завтра? Ты же уже спать собралась... — пробормотал он в дерево.

Она вернулась удивительно быстро: серые спортивные штаны, белые кроссовки и объёмная вязаная кофта, в рукава которой можно было спрятать с головой. Вышла на улицу и уверенно повела направо, не замечая машину.

— Мика! Нам сюда, — остановил он её, указывая на автомобиль.

— У тебя всё это время была машина? — глаза её округлились от изумления.

— Нет, она только сегодня появилась. Брат дал попользоваться, пока сам в отъезде.

— Круто!

Они сели в машину и поехали за город.

— А куда твой брат уезжает?

— В медовый месяц. После свадьбы у них с его девушкой... то есть уже женой... начнётся суета, не до путешествий. Вот и решили сделать всё наоборот.

— Круто! Впервые о таком слышу. А когда свадьба?

— Точной даты нет, примерно в конце осени.

— Осталось три месяца, они молодцы! Пусть я с ними и не знакома, но я за них рада!

— Хочешь, это исправим?

— Что? Сделаем так, чтобы я не была за них рада? — удивилась она.

— Нет, нет... Могу познакомить тебя с ними. Я бы этого хотел.

— А я — нет, — тихо и грустно ответила она.

В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь мерным гудением шин и свистом ветра в щелях.

— Ты обо мне им что-то говорил? — спросила она, и в голосе послышалась тревога.

— Нет, они даже не знают о твоём существовании. Сложно сказать, правильно ли это, но я почему-то думал, что ты будешь против. Я бы не смог рассказать о тебе частично… Подумал: либо всё, либо ничего, — выдохнул он, чувствуя неуверенность.

— Правильно подумал.

Снова тишина.

— Я бы хотел пригласить тебя на свадьбу. Будешь моим плюс один?

— Я? Я же не родственница и даже не знакома с твоей семьёй. Что я там буду делать?

— Полагаю, то же, что и я. Прятаться ото всех, попутно пытаясь добыть себе еды и воды... — засмеялся он.

— Там же будут твои близкие, зачем от них прятаться?

— Во-первых, близких там будет не так уж и много. Во-вторых, я не предвзятый человек, и я избегаю всех людей, независимо от родства.

— Тогда не ходи на свадьбу, тебя же никто не заставляет!

— Как это? Меня заставляют родственные узы. Женится мой брат, я не могу не прийти. Ты должна понимать, что… я хочу там быть. Я хотел бы увидеть церемонию, стать свидетелем, когда они скажут «да». Посетить банкет, увидеть, как они танцуют, какие они счастливые. Но я не хочу ходить и говорить с людьми, которых никогда не видел… Все будут подходить и спрашивать или, что ещё хуже, рассказывать о ком-то или о чём-то. Скажи, я похож на человека, которому интересно послушать про сестру соседки брата матери?

— Нет, — засмеялась она. — Хотя... Есть в тебе что-то такое.

— А если бы ты была со мной, ко мне никто бы не подошёл.

— То есть я была бы твоим щитом? — она прищурилась, с лёгкой насмешкой.

— Ну… не знаю, наверное, — неуверенно пробормотал он, почесав затылок. — Знаешь, есть такие слова: «Лучшее украшение мужчины — это женщина». Немного сексистски, но звучит мило. Вот ты была бы моим украшением.

— Там не совсем так, — мягко поправила она, улыбнувшись уголками губ. — Там говорится: «Лучшее украшение мужчины — это его женщина». Понимаешь? Не просто женщина, а его.

Он взглянул на неё с лёгкой тревогой.

— Значит, ты мне откажешь?

— Я не знаю! — она пожала плечами, но в голосе мелькнула нежность. — С одной стороны, знать, что тебя донимают разные люди, представлять, как ты, весь такой отшельник, окружённый людьми… Это приятно. Но с другой стороны… Давай, когда будет известна дата, ты мне ещё раз об этом напомнишь, и я дам ответ.

— Договорились!

— Долго нам ещё ехать? — неугомонно спросила она, прилипнув лбом к стеклу и впитывая мелькающие в темноте силуэты.

— Ещё чуть-чуть.

— А куда мы едем?

— Увидишь!

— А что там?

— Увидишь!

— Там есть люди?

— Нет, — он ухмыльнулся. — К счастью, нет.

— Угу, ты посреди ночи везёшь меня куда-то и не говоришь куда, и там не будет людей... Знаешь, если это лес… и ты на самом деле маньяк-убийца, знай, я не против!

— Что? — возмутился он, не отрывая рук от руля. — В смысле? Это типа я свободный человек, и я могу быть кем угодно? Или что?

— Нет, в смысле, если ты на самом деле маньяк-убийца и решил меня убить, то я не против, — её улыбка в темноте казалась загадочной и немного безумной.

— Ничего не понял! Почему я маньяк? Я разве похож на маньяка?

Она пристально посмотрела на него, затем потянулась и принялась поправлять ему растрёпанные ветром волосы.

— Нет, думаю, нет, но задатки есть… — её смех заполнил салон. — Скажем, выглядишь ты не как маньяк...

— Ага! Интересно, тогда другой вопрос: почему ты не против, чтобы я тебя убил? Ты же не ищешь смерти?

— Нет, нет… Просто не знаю, это абстрактно… Я всю жизнь знаю, от чего я умру… А представь, как было бы забавно, если бы меня сбил поезд или убил маньяк. Это было бы неожиданно, непредсказуемо; выходит, болезнь не победила, а я не проиграла, и жизнь как будто обретает смысл.

— Ничего не понял. Хотя есть над чем подумать...

Он замолчал, и несколько секунд слышен был только звук мотора.

— Сейчас ты как будто заложница... И всё уже предрешено, но если вдруг твоя смерть будет иной, тогда ты и не была заложницей, и ничего не было предрешено.

— Вау! — её глаза расширились от искреннего удивления. — Довольно верно подмечено!

Они свернули на просёлочную дорогу. Тёмные силуэты полей и спящих деревьев поплыли за окнами. Цивилизация осталась позади.

— Ну всё… Пожила и хватит, — с комичной серьёзностью провозгласила она, окидывая взглядом безлюдные просторы.

— Уже приехали, — улыбнулся он, останавливая машину.

— Ну да, я такое уже видела. Сейчас ты дашь мне лопату и заставишь копать... Но знай, я копать не буду, — фыркнула она. — А если серьёзно, то куда мы едем?

— Никуда. Мы уже приехали.

Они замерли посреди узкой дороги. Справа вставала стена тёмного леса, слева простиралось до самого горизонта бескрайнее поле, серебрящееся в ночи. Он щёлкнул выключателем — фары погасли, двигатель затих. Тишина нахлынула, густая и абсолютная. Он вышел и медленно пошёл по дороге, тонувшей во мраке. На небе нависло облако, словно тяжёлый занавес, готовый вот-вот распахнуться.

— Я тебе уже говорила, что ты странный? — её голос прозвучал сзади, и в нём слышалась лёгкая тревога, смешанная с любопытством. — Хотя даже для тебя это необычно! Сейчас ночь, ничего не видно. Или это какой-то перформанс? Типа: всё, что нас окружает, невидимо без света, а свет — это надежда…

И вдруг облако над ними дрогнуло и поплыло в сторону. Сначала из прорехи выглянул серп луны — любопытный и застенчивый. А потом небо не выдержало и рассыпало на них целую горсть звёзд.

— Нет, всё просто, — его голос прозвучал тихо, почти благоговейно. Он не смотрел на неё, его взгляд был прикован к небесному своду. — Я люблю смотреть на звёзды. Когда я ехал домой, заехал сюда, чтобы полюбоваться ими. Но, в некотором смысле, я уже привык быть с тобой, и без тебя всё не так…

— Звёзды? — она недоумённо подняла голову. — Но понимаешь, в городе тоже есть звёзды. Они на небе, а не в поле.

Он не отвечал. Просто смотрел вверх.

Небо усыпанное сотнями, тысячами маленьких огоньков — красных, синих, белых. Они сияли ярко, словно кто-то разбросал блёстки, которые устремились ввысь, создавая впечатление магического покрова над землёй. Они казались такими близкими, словно капли росы на стекле, где стекло — это вселенная, а капли — звёзды.

Она повернулась к нему. Его лицо, хоть и было едва различимо в темноте, светилось от улыбки, ярче звёзд. Подняв глаза, она увидела то же самое, что и он, и её сердце забилось сильнее, словно пытаясь выпрыгнуть из груди. Дыхание перехватило, а глаза не находили покоя, поглощая всю магию, что излучали звёзды.

— Их… так много, — выдохнула она, и её голос сорвался на шёпот, дрогнул от переполнявших её чувств. — Никогда не видела столько звёзд…

Он тяжело вздохнул, приняв её шёпот за насмешку.

— Я понял, ты не оценила. Давай пройдёмся ещё сто метров и поедем домой, — произнёс он глухо, всё ещё не в силах оторвать взгляд от неба.

— Что? — она вздрогнула и обернулась к нему, глаза её сверкали во тьме. — Я серьёзно говорю! Я никогда не видела так много звёзд! Сколько их, как думаешь?

— Трудно сказать. Тех, что мы видим, думаю, тысяч десять. А если в целом, то около десяти миллиардов, плюс-минус сто миллиардов.

— В общем, много! — восторженно прошептала она. — А вон смотри, летит! — внезапно вскрикнула она, хватая его за руку и указывая пальцем на падающую черту света. — Это самолёт?

— Нет! — засмеялся он. — Это небесный объект, метеор или астероид.

— Да? А вон ещё один! Они же вроде бы редкие явления, а мы уже два увидели. Я думаю, это самолёт или спутники.

— Нет, самолёты мигают, а не горят, и спутники не светятся. Это звёзды.

— Круто! — она прыгнула на месте от восторга. — Ты посмотри, как их много!

— Мне кажется, или ты переигрываешь? — нахмурился он, наконец глядя на неё. — Ты что, никогда звёзды не видела?

— Видела, — ответила она просто, кружась на месте, запрокинув голову, пытаясь объять необъятное. — Просто никогда в таком количестве… Сейчас фаза какая-то? Потому их так много и они такие яркие?

— Нет, — его голос был спокойней самих звёзд. — Это обычное небо. Просто ты никогда не видела его по-настоящему. За пределами города. Вдали от светового загрязнения.

— Не помню… Думаю, нет, — её ответ прозвучал задумчиво, почти с извиняющимися нотками. — Я редко бывала за городом. Ещё реже — ночью. Да и возможности такой… не представлялось.

— В городе огни яркие, они перебивают слабый свет звёзд. Это и есть световое загрязнение. Мы сейчас в тридцати километрах, и небо почти чистое. Хотя, если ты посмотришь вон туда, — сказал он, повернув её к городу, — увидишь белый свет, исходящий от поверхности.

— Вижу, похоже на шарик. Это город? Такой яркий!

— Именно. Мне просто… трудно поверить, что ты никогда не видела ничего подобного?

— Не видела! — она фыркнула, но в её протесте слышалась не обида, а лёгкая досада. — Когда ты маленький, в такое время уже спишь! А когда стала старше... Не знаю, как бы я сюда попала ночью? — возмутилась она.

— Ну, может, друзья, экскурсия… Мама.

— Друзей у меня нет. Ночные экскурсии за город тоже прошли мимо меня. Мама есть, да, но как бы мы сюда приехали, мне неясно.

— Прости, — он сказал тихо. — Для меня это… дико. Я вырос в глуши и видел это каждый вечер. Кажется, только сейчас я понимаю, что ты чувствовала, когда я сказал, что не умею читать.

— Их просто… невероятно много! — её шёпот был полон благоговения. Она не отрывала взгляда от небесной россыпи. — Это так… романтично, — вдруг добавила она, неожиданно для самой себя беря его за руку.

Его ладонь мгновенно ответила дрожью. Сердце заколотилось где-то в горле, сбивая дыхание.

— Мика, ты же понимаешь, что это… не свидание? — осторожно выдохнул он, сжимая её пальцы.

— Да! — она удивлённо взглянула на него. — А при чём тут свидание? Лиам, романтика — это не только отношения между мальчиком и девочкой. Романтическими могут быть любые моменты: от рыбалки на закате до уютных посиделок у костра под звёздным небом или даже простое блуждание вдвоём по городским улицам. Главное, чтобы эти моменты приносили радость и ощущение полноты жизни.

— Согласен, — он кивнул, и напряжение немного спало. — Наверное, поэтому я и поехал к тебе…

— Хотя… Твои слова прозвучали слегка оскорбительно, — её глаза хитро сузились. — Я что, не в твоём вкусе?

— Что? Нет… То есть я не знаю, — он снова занервничал, чувствуя, как горит лицо.

— Ой, как заёрзал! Ладно, шучу я. Знаю, что ты не это имел в виду. Так какой твой тип? Признавайся.

— Ты уже спрашивала.

— И не получила внятного ответа.

— Определённого типажа нет. Думаю, любые… — он запнулся, поймав её насмешливый взгляд. — Ты, к слову, мне тоже нравишься. Вернее, будет сказать, такие, как ты, мне нравятся.

— «Такие, как я, но не я»? — она рассмеялась. — Вот это уже звучит как прямое оскорбление.

— Когда я тебя встретил, ты мне понравилась, — он говорил, тщательно подбирая слова, глядя куда-то в звёзды. — Внешность, улыбка, глаза… Характер — необычный. Но потом, когда узнал тебя ближе, в голове что-то щёлкнуло. Я решил, что с тобой я буду только дружить.

— Интересно, продолжай. Почему? Только, умоляю, не говори, что я «слишком хороша» для тебя!

— Нет, — он хрипло рассмеялся. — Ты вредная. Злая иногда. Наглая. Но дело не в этом… Ты больна. Не абстрактно, а по-настоящему.

— Угу, кажется, я об этом уже говорила, но повторю ещё раз: моя болезнь генетическая, и она не передаётся ни одним из существующих путей.

— Дело не в этом.

— Тогда в чём?

— Нам обязательно об этом говорить? — в его голосе прозвучала настоящая боль.

— Мне интересно! Почему ты решил, что будем только дружить? Не то чтобы я была против или хотела большего… Мне просто любопытен ход твоих мыслей.

— Простая прагматичность, — он выдохнул, и его голос сорвался. — Потерять подругу будет не так больно, как девушку.

Ком встал в горле, в висках застучало. Он чувствовал приближение панической атаки, но тёплое небо над головой и её рука в его руке не давали тревоге поглотить его целиком.

— Если я правильно понял, ты и сама этого хотела… — добавил он, пытаясь вернуть себе хоть какую-то твёрдость.

— Да! — её ответ прозвучал без тени сомнения. Она прижалась к его плечу. — Одной лучше… Хотя теперь нас двое! — её смех прозвенел в ночной тишине. — Можно вопрос?

— Конечно.

— Ты всегда таким был? Или… это после тюрьмы?

— Таким? Это каким? Странным?

— Не знаю, как описать… Не таким, как все.

— Другими словами, странным! Думаю, ответ — да, всегда таким был. Ещё до тюрьмы я гулял и размышлял, смотрел на звёзды и делал то, что другие не делали. К слову, это отчасти меня туда и привело.

Он наблюдал за ней краем глаза. Её восторженный вид говорил о том, что она впервые видит что-то величественное. По правде говоря, в тот миг так всё и было. С лёгкой улыбкой, словно обращаясь к ней, он продолжил:

— Раньше я не ценил то, что имел. Думал, что терять мне нечего, — продолжил он, и в его голосе зазвучала горькая мудрость. — А когда попал за решётку, потерял всё и понял, как ошибался. С тех пор стал всё ценить по-другому. Хотя и сам не пойму, как именно.

— Знаешь… теперь эта твоя странная прогулка кажется мне не такой уж и странной, — тихо сказала она. — Почему они тебе так нравятся?

— Не знаю. Миленькие огоньки… Успокаивают.

— О чём думаешь, когда смотришь на них?

— Сложный вопрос. Пытаюсь понять то, что не поняли другие. Верю, что где-то там есть ответы на все вопросы… Иногда просто приятно осознавать некоторые вещи, глядя на них.

— Например? — она повернулась к нему, и её глаза в темноте казались бездонными.

— Например… — он на мгновение задумался, затем мягко обнял её за талию, указывая рукой в небо. — Видишь вон ту, самую яркую?

— Да! — она замерла, затаив дыхание. — Что это?

— Не уверен на сто процентов, но, кажется, Сириус. Ярчайшая звезда на нашем небе.

— Класс! А какие ещё ты звёзды знаешь?

— Не много, но знаю. Хотя я хотел и о другом тебе рассказать. Но если хочешь, могу попытаться вспомнить названия некоторых...

— Нет! Извини, что перебила! Продолжай, что ты хотел рассказать.

— Попробуй вдуматься в то, что я тебе сейчас скажу. Первый человек на Земле, неважно откуда он взялся — вышел из воды или эволюционировал от обезьяны, даже если его привезли сюда инопланетяне, неважно... Он видел эту звезду. Первый человек смотрел на неё так же, как и ты! Твоя бабушка, которую ты не знала, смотрела на неё. Твоя мама, когда была маленькой, смотрела на эту звезду... Больше скажу, мама мамы твоей мамы делала то же самое, что и ты.

Она издала тихий, сдавленный звук, будто стон. Дыхание перехватило. Внутри всё сжалось от щемящего, тревожного восторга перед этим непостижимым величием.

— Вдумайся... Мои дети будут смотреть на эту звезду. Дети моих детей будут видеть её. И даже дети детей моих детей будут смотреть на этого прекрасного гиганта. Мы с тобой не первые люди на Земле и точно не последние, но... Только вдумайся, однажды на планете Земля останется один живой человек. Он будет последним. После него — никого... И он будет видеть эту звезду. Эта маленькая ярко-белая точка видела рождение человечества и увидит его закат.

— Ничего себе... Я и правда никогда об этом не задумывалась.

— Порой я думаю… Мы мним себя центром вселенной, — его голос стал тише, задумчивее. — Знаешь, в фильме за одну секунду — двадцать четыре кадра?

— Конечно.

— Так вот, когда смотришь на всё это, понимаешь, что мы — всего лишь один такой кадр. Одна двадцать четвёртая секунды в жизни чего-то по-настоящему великого. Мы с тобой — просто кадр.

— Это ты кадр, — она фыркнула, но в голосе её не было насмешки. — А я так, демоверсия.

— Демоверсия, — он рассмеялся. — Ты думала когда-нибудь о справедливости? Почему всё устроено именно так?

— О справедливости? Один мой хороший знакомый как-то раз очень точно и лаконично описал это явление. Он сказал: «Справедливость — это Дед Мороз для взрослых. Это единорог нашего времени.»

— Мудрый знакомый. Но это не ответ.

— Думала, конечно, думала. Я прошла через все стадии принятия и со временем поняла, что в жизни нет справедливости... Вернее, в жизни людей её нет...

— Поясни.

— У всех нас есть время. И это справедливо. Но… не у всех его поровну. Кто-то проживёт день, кто-то — век. И многие скажут: это несправедливо! Но мы все не знаем, сколько его у нас. Нам при рождении не выдали часы с обратным отсчётом. Мы все в равном неведении. Получается, это и есть та самая жестокая справедливость. Жизнь несправедлива. А смерть… смерть ко всем одинакова.

— Впечатляет…

— Ой, прости… Я не должна была такого говорить? — в её голосе прозвучала тревога.

— Всё в порядке. Я как-то сам пришёл к похожей мысли: «Справедливость — это сознательная жестокость».

— В каком-то смысле я с этим согласна.

— Нам уже пора!

— Нет! Ещё чуть-чуть! Мы прошли всего два шага! Давай ещё погуляем.

— Мне на работу завтра! Мне спать осталось пару часов! Когда я мало сплю, я злюсь и вредничаю!

— Ну и что, не спи!

— Нам ещё до машины идти, обратный путь — тоже путь! К тому же мы в любое время можем сюда вернуться.

— Ладно… Спать ему надо… — она сделала обиженное лицо, но в глазах искрилось веселье. — Я тоже спать собиралась, но поехала! И ничего, жива.

Они медленно побрели назад к машине, под безмолвным взглядом тысячей звёзд. Прохладный ветерок ласкал их лица, шепча что-то листве деревьев. Ночь, наполненная откровениями и тихим счастьем, подходила к концу. Они доехали до её дома и попрощались.

Цена пяти орехов

На следующий день он сидел на полу в её комнате, перебирая стопку книг. В воздухе витал запах трав, доносившийся из ванной комнаты. Мика вошла, закутавшись в халат, с волосами, убранными в полотенце. Кожа светилась лёгким румянцем, и она вся казалась такой тёплой, уютной, словно только что сваренная картошка. В этом был особый шарм.

— Никак не могу привыкнуть, что ты теперь приходишь каждый день, — застенчиво призналась она.

— Могу приходить, когда скажешь.

— Нет, я наоборот о том, что… Это хорошо. Одной скучно. Читать мне нечего. А с тобой весело.

— Ты же говорила, что я скучный.

— Да! Но без тебя ещё скучней, — улыбнулась она. — Что будем делать?

— Ну… ты бы могла почитать… — ехидно улыбаясь, протянул книгу.

— Нет! Это было один раз! Какой смысл тебе читать, если ты ничего не запоминаешь и не следишь за сюжетом? Ты словно… не знаю. Я на уроках так же сидела, что-то слушала, но как только звенел звонок, всё тут же вылетало из головы.

— У меня было так же, — улыбнулся он.

— Давай… лучше ты… — медленно подкрадываясь к нему, сказала она, — расскажешь мне ещё истории из твоей головы.

— Не-не-не. У нас был уговор: ты читаешь, я рассказываю. Сейчас ты не читаешь, я не рассказываю!

— Ну ладно, давай по очереди: я читаю, а потом ты придумываешь мне свои истории.

— Ладно!

— Точно? Или будет как с чаем?

— Точно! Ты мне читаешь, я для тебя придумываю. Я как джентльмен, даже дам тебе право выбирать истории, которые ты хотела бы услышать. Для меня всё равно нет разницы.

— Хорошо! Что будем читать? Ты уже выбрал? — посмотрев на стопку книг вокруг него, спросила она.

— Здесь кругом одна философия…

— Да, меня последнее время потянуло на философию, — почесывая затылок, сказала она.

— Я подумал, что можешь прочитать эту книгу, — он дал ей в руки книгу, на основе которой придумывал свою историю при ней.

— Эта? — удивилась она. — Ты же и так знаешь, о чём она. Зачем читать?

— Ещё раз повторю: не имеет значения, что ты читаешь, главное, чтобы ты читала. Мне не нравятся книги, мне нравится то, как ты читаешь, с каким пристрастием ты это делаешь!

— Ладно, — неуверенно согласилась она, приподняв одну бровь.

Она устроилась на кровати, словно это было её личное убежище. Завернувшись в одеяло, она погрузилась в текст, как путешественница в пучину неизведанного. Её голос стал ласкающим шёпотом, манящим и тёплым. В глазах вспыхивали искры восторга, будто каждая строка открывала потаённую дверь в другой мир.

Лиам слушал не историю — он слушал её. Ловил каждое движение: как кончик языка смачивал губы перед новым предложением, как вздрагивали брови при неожиданном повороте сюжета. Он смотрел в её глаза — которые могли рассказать столько историй сами по себе. В них мелькали эмоции, мысли, целые миры, о которых он мог только гадать.

Она читала всем телом — будто танцевала под музыку прозы. Сначала улеглась на бок, потом закинула ногу на стену, словно ища опору для мыслей. Через полчаса её голова уже свисала с края кровати, волосы касались пола — так она буквально ныряла в книгу с головой. Потом она перевернулась на живот: книга лежала на полу, а она, болтая ногами в такт истории, сияла неподдельным восторгом. Дочитав, почти сползла вниз, а затем и вовсе скрылась под кроватью, словно пыталась добраться до самой сути прочитанного. Снаружи торчали лишь её голова и руки с зажатой книгой. Свет лампы падал на лицо, отражаясь в глазах, всё ещё полных впечатлений от мира слов.

— Ну как тебе? — спросила она, оглядываясь по сторонам удивлённо.

— Я поражён!

— Правда? Тебе правда понравилось?

— Да!

— Как звали отца главной героини? — резко спросила она.

— А?

— Угу! Я поняла. Ладно… дам тебе ещё один шанс! Как звали… главную героиню?

— Ну это легко… Её звали… — начал он, пытаясь рассмотреть надписи на книге. — Её не звали! Она сама приходила! — смущённо улыбнулся он, прикусывая обе губы.

Она смотрела на него. Улыбка играла на её губах, но во взгляде таилась тень. Что-то зловещее, будто она уже мысленно швырнула в него книгой, и от этой мысли улыбка становилась только шире. Свет и тень на её лице исполнили зловещий танец.

— Её звали Оливия! Впрочем, не важно, — громко вдыхая и выдыхая, произнесла она.

— Точно!

— Книжка, конечно, хорошая, написана легко и понятно, но всё же твой сюжет, который ты тогда придумал, был лучше, намного лучше! — приобняв книгу, сказала она. — Мне кажется, ты должен начать писать.

— Мы уже говорили об этом. Для этого нужен талант. Нужно быть начитанным. Если хочешь, я могу приходить сюда, думать при тебе, а ты будешь писать.

— Нет. Нужно, чтобы ты писал! Ты хотя бы попробуй! Напиши свою историю, о себе, о том, как ты был в тюрьме. Ты бы мог найти нужные слова, придумать описание того времени. Мне бы очень хотелось прочесть такую книгу! — ласково сказала она.

— А я бы очень не хотел писать… Это тратить время, писать, затем читать то, что написал… Это долго и скучно.

— Ясно, — разочарованно сказала она. — Я думала, мы друзья, и моя просьба для тебя не пустой звук… Ведь когда ты попросил меня сыграть на скрипке, я сыграла… А я прошу так мало, — изображая грусть, говорила она.

— Ты ещё забыла упомянуть, что ты умираешь… — улыбнулся он, осознавая манипуляцию.

— А да! Спасибо, что напомнил… Книги — это то немногое, где я могу спрятаться от реальности, — наигранно жалостливым голосом прошептала она. — Как жаль, что я никогда не смогу прочесть книгу, написанную тобой… — огорчённо выдoxнула она.

— Ты манипуляторша! Допустим… Допустим, я сделаю то, что ты хочешь, хотя не знаю, зачем. Что я получу взамен?

— Мою благодарность, — радостно обернулась она.

— А ещё?

— А ещё… — она игриво приподняла бровь. — Не знаю.

— Давай так: ты будешь читать мне… десять… нет, двадцать раз подряд! И… сыграешь на скрипке пять раз.

— Пять раз! И один концерт! И точка! — её голос прозвучал властно, в нём слышалась не только настойчивость, но и лёгкая угроза.

— Не-а, — он лукаво улыбнулся, и в его глазах вспыхнул озорной огонёк. — Я придумал кое-что получше. Ты однажды придумаешь историю. Как я. От начала до конца. Сюжет выберу я. Чтобы не подготовилась. И я надеюсь, ты будешь честной и не выдашь мне за свой вымысел главу из какой-нибудь книжки.

Она прищурилась, на её лице застыла на мгновение тихая дума.

— Идёт! Это по-честному.

— Тогда договорились. Уже поздно, мне пора.

— Ладно, спасибо, что зашёл.

— Спокойной ночи.

— И тебе.

Всё шло своим чередом, словно часы, тикающие в углу комнаты. Лиам продолжал приходить к Мике почти каждый день, будто это стало неотъемлемой частью его жизни. В её комнате, пропахшей книгами и чаем, время текло иначе. Они могли часами говорить ни о чём и обо всём сразу, обмениваясь историями, словно дети — секретами. Она читала ему вслух, а он, вдохновлённый её чтением, создавал собственные сюжеты.

Субботы оставались временем для сеансов с Мэри. Там они обсуждали его состояние, и Лиам с облегчением замечал: панические атаки случались всё реже. Он не мог точно понять, что помогло — влияние Мики или новый ритм жизни, ведь после встречи с ней оставалось всё меньше времени для тревог.

На сеансах иногда сплетничали о Мике, но это были скорее заботливые разговоры друзей, наполненные теплотой и доброжелательностью, чем настоящие сплетни. В такие моменты Лиам лучше узнавал её. Мэри рассказывала о том, каким ребёнком она была, о её мечтах, страхах и жизненных уроках. Он же, с улыбкой на лице, радостно делился своими наблюдениями о том, какой она стала сейчас, описывая её как человека с ярким характером и волнующей энергией, которая притягивала его как магнит.

Шли дни, но тревога о возможной разлуке не исчезала — она просто стала частью его жизни. Как утренний будильник, который звенит в самый неподходящий момент, или обречённая совесть, которая грызёт тебя изнутри.

Наступала осень.

Тёплые летние вечера таяли, уступая место прохладе. В такие дни они коротали время в комнате — Мика не жаловала непогоду, предпочитая читать о бурях, а не попадать в них. Лиам пытался её выманить на улицу, но её козырный аргумент «я могу заболеть» бил все его карты. Но в этом была своя прелесть — в дни её добровольного заточения она, будто из чувства вины, читала ему куда охотнее.

Октябрь был капризным и дождливым. Но потом наступил тот самый редкий день, когда ветер разогнал тучи, и хрупкое, почти невесомое солнце залило улицы последним по-настоящему тёплым светом. Поймав этот момент, Лиам сбежал с работы пораньше.

— У меня идея, — сказал он, аккуратно перекладывая её ноги к себе на колени. — На улице впервые за сто лет хорошая погода. Поехали в Старину?

— А если дождь? Я простыну.

— Да посмотри же, — он указал на солнечный зайчик, поймавший её за щёку. — Тепло. Обещаю, если хоть одна туча появится — мы сию же секунду несёмся к машине.

— Ладно, я и сама уже устала сидеть дома.

Она преобразилась у него на глазах, и он смотрел, завороженный, будто наблюдал за чудом. Бежевый свитер с высоким воротником облегал хрупкую шею, тёплые штаны скрывали худые ноги, а короткая джинсовка придавала всему образу лёгкую небрежность. Особенно его поразило, как она завершила свой образ: шарф на голове придавал ей загадочность и особое очарование, а ярко-красные губы подчёркивали игривость и страсть.

Машина довезла их до «Старины» — так местные называли квартал, застывший в пятидесятых. Узкие улочки, невысокие пятиэтажки, дымящие трубы котельных — всё здесь дышало историей. Они вышли из машины и зашли в первый же двор, словно переступили через порог времени. Старые фасады, поросшие плющом, уютные дворики с выцветшими скамейками — каждый уголок хранил тайны о былом.

— Примерно в таком районе я и жил, — сказал он, и в груди затеплилось что-то тёплое и давно забытое.

— Здесь красиво, — она окинула взглядом умиротворённые улицы. — Спокойно. Нет той суеты. Здесь даже собаки другие, — она кивнула на дворняжку, мирно дремавшую у ног старика.

— Как идут приготовления к свадьбе?

— Чудесно. Все спорят, ссорятся. Каждый видит этот день по-своему…

— Ещё не выбрали дату?

— Пока нет. Выбирают между девятнадцатым и двадцать седьмым.

Следующий двор оказался во власти огромного орехового дерева, чьи ветви упирались в серое небо. Под ним, на маленьком стульчике, сидела девочка. В её поднятых к небу глазах плескалось любопытство и восторг. В руках она держала картонку, словно щит от падающих сокровищ.

Внезапно ветер рванул с новой силой, и с ветвей посыпались орехи — горохопад, стучащий по картонке. Девочка вскочила, смеясь, и принялась собирать урожай, сгружая его в плетёную корзинку. Среди орехов лежал листок с цифрой пять, небрежно выведенной маленькой ручкой.

Для Мики это зрелище стало ударом под дых — прямым попаданием в её собственное, украденное болезнью детство. Лиам же увидел в этом отголосок своего — он с братьями точно так же бегал по чужим садам. Он присел рядом.

— Привет, — сказал он, улыбаясь.

— Привет, — прошептала она, чуть смутившись.

— Как много у тебя орешков. А что значит цифра пять?

— Это сколько денег они стоят, — девочка оглянулась, будто проверяя, не подслушивает ли кто.

— Это за всё? Или за один?

— За всё! Их здесь так много! — гордо выдохнула она.

— Знаешь, я в детстве тоже собирал орехи, но я их сразу все съедал. Пожалуй, я куплю у тебя все, — он достал из кошелька купюру.

Мика, стоявшая позади, замерла. В горле встал ком. Она часто заморгала, пытаясь справиться с накатившими внезапно слезами, и отвела взгляд в сторону.

— Если вам нужно ещё, можете подождать, я ещё насобираю, — деловито предложила малышка, пряча купюру за пазуху.

— Думаю, мне хватит на целый год, — рассмеялся он. — У тебя нет пакета?

Девочка покачала головой.

— Не беда, схожу к машине. Скажи, если не секрет, зачем тебе деньги?

— Хочу купить торт! — просияла она.

— Ты любишь сладкое?

Она радостно кивнула:

— У меня скоро день рождения!

Мика, услышав это, не выдержала. Эмоции нахлынули такой волной, что перехватило дыхание. Она присела на корточки, чтобы быть с девочкой на одном уровне.

— У тебя скоро день рождения? — голос её дрогнул, стал нежным и тёплым.

— Да! Мне исполнится пять лет.

— Это замечательно! И какой торт ты хочешь?

— Шоколадный! С большими шоколадными кусочками и свечами.

— А где твои родители? — осторожно спросил Лиам.

— Мама на работе, а бабушка дома. Она с окна за мной приглядывает.

Лиам встал.

— Я тогда схожу за пакетом. Ты никуда не уходи, я тебя оставлю с этой чудесной девочкой, — он мягко коснулся плеча Мики.

Её щёки горели, в глазах стояли слёзы, которые она отчаянно сдерживала. Он направился к машине, открыл бардачок и нашёл там небольшой пакет и конверт, который Джейк передал ему много месяцев назад. Не раздумывая, он вытащил ручку и начал быстро писать на чистой стороне конверта.

«Уважаемая мама чудесной девочки,

Мы не знакомы, но, глядя на вашу дочь, я могу представить, какая вы. Умоляю об одном одолжении — примите эти деньги. Они мне не нужны. Я уже три месяца безуспешно пытаюсь от них избавиться. И лучшего способа, чем помочь вам, не вижу.

С уважением, незнакомец.

P.S. Устройте, пожалуйста, вашей дочери самый волшебный день рождения.»

Он дописал последнюю строчку, аккуратно сложил исписанный конверт и вернулся к девочке. Присев рядом, он стал перекладывать орехи в пакет, а затем протянул ей сложенный конверт.

— Ты можешь отнести это маме?

— Она на работе, — напомнила девочка.

— Точно, прости. Можешь незаметно положить ей на кровать, чтобы бабушка не увидела?

Малышка пожала плечами.

— А что там? — она переминалась с ноги на ногу.

— Письмо. Мы с твоей мамой старые друзья, я хочу поблагодарить её за то, что ты у неё такая чудесная.

Девочка схватила пустую корзинку и пулей помчалась к подъезду. Лиам обернулся к Мике. Она не пыталась больше скрывать слёзы — они текли по её лицу двумя блестящими ручьями.

— Ты чего? — мягко спросил он.

Она смахнула предательские капли и отвела взгляд.

— Просто нахлынуло… В конверте были деньги? — она посмотрела на него прямо, её влажные глаза были бездонными.

— Да.

— Ты их даже не тратил?

— Нет. Как получил, так и лежали. Всё искал, кому отдать. Предлагал брату — отказался. Думал, на подарки пущу. Но, видимо, судьба распорядилась иначе.

— Ты не жалеешь? Там же была приличная сумма, — её голос дрогнул.

Он тихо засмеялся.

— Нет. Впервые за долгое время я чувствую, что поступил абсолютно правильно. Я наконец-то свободен. Не знаю, поймёшь ли ты… Помнишь, ты говорила, что хотела бы уйти иначе, не от болезни?

— Да.

— Вот и я сейчас чувствую то же самое. Я всё думал, что тот год в тюрьме — вычеркнутый из жизни, украденный. А оказалось, он привёл меня сюда. К тебе. И эти деньги… теперь они обрели смысл. Я рад, что всё так вышло.

— Выходит, ты в своей истории больше не заложник.

— Да, и никогда им не был, — голос его дрогнул от нахлынувших чувств.

Они пошли дальше по улочкам. Прохожие косились на её заплаканное лицо. Она пыталась взять себя в руки, но всё тело выдавало бурю переживаний.

— Можно вопрос? — осторожно начал он. — Ты расплакалась не только из-за девочки, да?

— Нет, — она снова вытерла слёзы. — Просто вспомнила себя в её годы.

— Расскажешь?

— Здесь особо и рассказывать нечего. Сейчас сложно поверить, но в детстве я была той ещё врединой.

Он рассмеялся.

— Да, в это действительно сложно поверить…

— Помнишь, я говорила, что училась в двух школах?

— Да. Ты перевелась в пятом классе, когда все узнали о болезни.

— Выходит, запомнил… Та школа была далеко, и я каждый день добиралась туда на автобусе. Мы жили скромно, иногда настолько, что у мамы не было денег даже на проезд. Для ребёнка это казалось удачей — можно было остаться дома.

Он слушал, затаив дыхание, его глаза выражали бездонное сочувствие. Он молча протянул руку, давая ей опереться, прижаться к нему.

— Я не сразу поняла, какое это бремя — возить меня через весь город. Мама работала до ночи. Никогда не отказывала пациентам. Для неё было важно помогать. Она никогда не требовала оплаты — если люди могли, они платили. Нет — даже не вспомнит. И будет помогать дальше.

— В наш первый сеанс она отказалась брать деньги, сказав, что пока ещё ничем не помогла. А я в ответ придумал, что деньги, которые я даю, — это поздравление с прошедшим днём рождения.

— Да, я знаю, — улыбнулась она. — Хитро…

— Ты не хотела говорить об этом… и сейчас не обязана. Скажи… ты знакома с отцом?

— Нет, насколько я знаю, он ушёл, когда мне года не было. И, если я правильно понимаю, тот год, что он ещё был, его тоже не было.

Он сделал паузу, выбирая слова.

— И никогда не хотела узнать? Найти?

— Нет. Я надеюсь, что в гонке на пути к смерти он меня опередил… — её голос стал резким, взгляд пронзительным.

— Может, не стоит так…

— Почему? — нервно спросила она. — Потому что у тебя снова начнётся паническая атака? Или потому, что ты за мир во всём мире и считаешь, что всё живое священно?

— Нет. Просто… Ты же его не знаешь. Желаешь смерти человеку, которого никогда не видела. Да, он ушёл, бросил тебя…

— Бросил меня? — с гневом удивилась она, оттолкнув его. — Мне плевать, что он бросил меня. Как ты сам сказал, я его не знала. Но знаешь, как тяжело было маме? В одиночку растить ребёнка. Учиться. Работать. Готовить. Стирать. И не просто ребёнка! Я четыре дня из семи была в больницах. Каждый раз, каждый чертов раз она везла меня сама! — её голос сорвался на шёпот.

Слёзы текли снова, беззвучно, но яростно.

— Я не знаю, что сказать, — грустно произнёс он. — Я бы сказал, что мне жаль, но ты запретила… — улыбнулся он, стараясь разрядить обстановку.

— Я не желаю ему смерти, — она внезапно выдохнула, и голос её стал пугающе спокойным. — Я его ненавижу. Не потому, что бросил меня. А потому, что бросил её. Человек, способный на такой подлый поступок, вовсе не человек.

— С этим я согласен, — кивнул он. — Пошли домой? — предложил он ласково. — Заедем за кофе. Дома, если разрешишь, я сделаю чай, и… я что-нибудь придумаю, — он загадочно взглянул на неё.

Она улыбнулась сквозь слёзы. Прижалась к нему, вложила свою руку в его и положила голову на плечо.

Весь остаток дня они провалялись в кровати. Он на ходу сочинял истории, а она слушала, прихлёбывая кофе. Вдруг она прервала его.

— Ты можешь пообещать мне? — спросила она, глядя в его зелёные глаза, наполненные радостью от выдуманной истории.

— Пообещать? Что именно? — он удивился, его голос был настороженным.

— Что будешь приходить к маме… — её голос был тихим, но умоляющим.

— Нет, — резко вскочив, ответил он, его лицо стало напряжённым. — Я ничего тебе не должен! И обещать я ничего не стану!

— Почему? — её глаза расширились от удивления, в голосе послышалась тревога.

Он нервно зашагал по комнате, дыхание стало тяжёлым.

— У нас, кажется, был негласный уговор: я не жалею тебя, а ты не донимаешь меня вопросами, которые могут вызвать у меня паническую атаку.

— Ладно… — ответила она, улыбаясь и стараясь его успокоить. — Тогда можешь продолжать, что там было дальше?

Он походил из стороны в сторону и сел рядом с кроватью, облокотившись на неё, его лицо стало задумчивым.

— Не хочу… Настроения больше нет.

Она перевернулась, свесив голову с кровати так, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Закинула ноги на стену и начала издавать смешные звуки — цыкать, хрюкать, пищать — пытаясь его рассмешить.

— Ладно, тогда просто помолчим. Но можно ещё один вопрос? — она повернула голову к нему, и в глазах её светилось непоседливое любопытство.

— Да, тебе можно всё...

— Когда меня не станет, ты продолжишь ходить по субботам к маме?

— К чему этот вопрос? — устало, с нотками гнева спросил он. — Зачем?

— Просто вопрос, что здесь такого? Хотела узнать, что планируешь делать… Интересно же…

— Не знаю, — отрезал он с плохо скрываемым раздражением.

— Ммм, ясно. А когда решишь, скажешь мне? — она говорила почти шёпотом.

Он снова тяжело вздохнул, с примесью досады и какой-то игры:

— Может быть, скажу.

— То есть ты даже не уверен, скажешь или нет? — она явно дразнила его, играя на нервах.

— Да! — повернулся он к ней, посмотрев в её лисьи глаза. — Вдруг к тому моменту тебя уже не будет? Как я тебе скажу?

— Ой, точно! — она притворно задумалась. — Не подумала… И что делать?

— Не знаю, что будешь делать ты, а я пошёл домой! Спокойной ночи!

— Уже уходишь? Ну ладно… Но если вдруг решишь ходить к маме… после… скажи мне! — крикнула она ему вдогонку.

Мой любимый цвет

На следующий день он приехал не с пустыми руками. Заскочив в кофейню, он захватил её любимое лакомство — латте со сливками и круассан с джемом. Дверь он застал открытой, а её саму — полностью поглощённой книгой. Она застыла в коридоре, прислонившись к стене, с пустой чашкой в руке. Казалось, её движение к кухне оборвалось на полпути, растворившись в печатном мире.

— Мика?

— Да? О, Лиам! Ты сегодня рано! — Она вздрогнула, отрываясь от строк, и удивлённый взгляд её на мгновение потерялся. — Всё хорошо?

— Как обычно, шесть вечера, — он сам был озадачен её замешательством. — Я тебе кофе купил и…

— Кофе? Мне? Класс! — Её лицо вспыхнуло восторгом, и она стремительно выхватила стакан у него из рук.

— И круассан! — добавил он, тряхнув бумажным пакетом перед её носом.

Но она уже не слышала его — вновь утонув в чтении, скользнула в комнату, а он, будто заколдованный, пошёл за ней.

— Как прошёл день?

— Нормально! Проснулась, покушала, почитала… Всё, как всегда, — голос её был ровным, механическим, взгляд прикован к страницам.

В комнате зазвонил телефон. Мелодия билась где-то в глубине шкафа, настойчивая и одинокая. Лиам вопросительно посмотрел на шкаф, потом на Мику, показал пальцем на источник звука. Её это не волновало. Он приблизился. Она сидела на кровати, свернувшись калачиком вокруг книги. Он скользнул взглядом по толщине оставшихся страниц — минут тридцать, не меньше. Так и вышло. Ровно через полчаса она с глухим стуком отложила том.

— Дочитала?

— Да, — она прикусила губу и закатила глаза, словно возвращаясь из иного измерения.

— Интересная?

— Да…

— О чём она?

— Ну… — она смущённо повела плечом. — О любви, кажется… И об отношениях. Сложно сказать.

— Странно! Обычно ты с лёгкостью описываешь книги. Дай-ка посмотреть, — он протянул руку.

— Тебе такое не понравится… — она прижала книгу к груди, а затем стремительно сунула её под подушку. Лицо залила краска. — Это сказка для девочек…

— Это какой-то сексизм!

— Нет, просто это сказка для взрослых девочек, таких, чтобы им обязательно было восемнадцать лет!

— Ага… — смущённо понял он, о какой книге шла речь. — Это… порно?

— Да. Но правильнее — эротический роман! — поправила она, и краска залила её щёки ещё алее. — И сразу скажу, такое мы читать не будем!

— Интересно… Очень жаль, хотел бы посмотреть, как ты читаешь такие романы, — он ухмыльнулся. — Хотя, стоп… Если потом мне придётся придумывать по нему рассказ… тогда, пожалуй, не стоит.

У неё моментально загорелись глаза. Она прищурилась, и этот взгляд, полный хитрой, игривой угрозы, предвещал ему неминуемые неприятности.

— А может, мы и прочтём, — она звонко рассмеялась.

— Нет! — резко ответил он, с улыбкой на устах. — Можно вопрос?

— Валяй.

— Я всю ночь думал… Зачем тебе, чтобы я приходил к твоей маме? Потом… Ну, после… — он подбирал слова, ощупью пробираясь сквозь тернии этой темы.

Она потупила взгляд, её пальцы теребили край одеяла.

— Просто… Не хочу быть тем единственным звеном, что связывает вас. Не хочу думать, что после того… как меня не станет, вы разойдётесь и забудете друг о друга.

— Это вряд ли. Забыть мы не сможем. Но это не ответ.

— Это сложно! — она подняла на него глаза, полные неподдельной боли. — Она одна у меня. И я одна у неё. Не хочу, чтобы после моей смерти она осталась совсем одна. Не хочу, чтобы её бросили…

Он смотрел на неё — взволнованную, ранимую, бесконечно грустную в этот миг.

— Я буду приходить к ней. Это не обещание… просто делюсь своими планами.

— Спасибо! — её лицо озарила светлая, сияющая улыбка. — Для меня это очень важно.

В шкафу снова заверещал телефон.

— Кажется, в твоём шкафу кто-то живёт! Если это любовник… Ты бы хоть покормила его.

— Все мои любовники лежат в тумбе, — она зловеще улыбнулась, сверкнув глазами.

Он задумчиво скосил взгляд на тумбу, но решил не развивать эту тему.

— Я давно хотел спросить… Ты думала, что будет после? — спросил он, глядя куда-то в пространство над её головой.

— После? После смерти?

— Да.

— Думала… Ни к чему не пришла. Но мне нравится идея, что жизнь — это только начало пути. Что потом будет что-то большее.

— Например?

— Ну… — она вскочила на кровать, охваченная внезапным воодушевлением. — Есть теория, что после смерти жизнь начинается заново, но в обратную сторону. Старики рождаются и с каждым годом молодеют, пока не становятся младенцами в ином мире.

— Круговорот! — он тепло улыбнулся. — Мне нравится. Но… тогда ты там снова будешь молодой… и опять проживёшь недолго, — голос его дрогнул.

— Зато я буду молодой и красивой сразу, без всей этой долгой дороги к этому.

— А ещё теории есть?

— Их куча! Вот, например, идея с призраками! Если бы я стала призраком, я бы тебя проведывала! — она хихикнула.

— Не надо! — он испуганно поднял руки. — Никаких проведываний!

— Почему?

— Вдруг я тебя увижу или услышу. Моё бедное сознание такого не выдержит. Крыша поедет моментально.

— Как же ты меня увидишь? Я же буду привидением! Люди их не видят… А я буду видеть тебя, — ехидно прищурилась она, глядя ему прямо в душу. — Да-да! Я буду подглядывать, как ты моешься! И не только!

— Кто бы сомневался… А если серьёзно? Что бы ты делала?

— А я серьёзно! Подглядывала бы… И читала! Хотя не знаю, стоит ли тебе такое рассказывать… — она заплясала на кровати, смущённо переминаясь с ноги на ногу.

Он смотрел на это чудачество, уже ставшее привычным и милым. Он давно перестал искать в её поведении логику, просто принимая её целиком.

— Ты только что пообещала шпионить за мной в душе, а теперь смущаешься? — он поднял бровь с ироничным недоумением. — Боюсь даже представить, что же дальше.

— Обещай не смеяться!

— Ладно, — он прикусил щёку изнутри и, нарочито смешным голосом, произнёс: — Обещаю.

— Когда мне было двенадцать, мы с мамой договорились, что после… ну, того… она будет оставлять на столе книгу. И время от времени переворачивать страницы… — она произнесла это очень искренне, глядя ему в глаза, и в них читалась вся глубина этой детской, трогательной надежды.

— Чтобы ты могла читать?

— Угу!

— А путешествовать? Перед тобой весь мир будет, я бы пошёл или полетел куда-то… Призраки летают или ходят?

— Не знаю. Но я бы… — её лицо вдруг посерьёзнело, и она тяжело вздохнула. — Я бы провела с мамой всё время. Ну, пока она… не…

— Я понял, — тихо сказал он.

— А потом — да! Можно и попутешествовать.

— И что бы ты первым хотела увидеть?

— Не знаю. Это и не важно. Скажи, а я могу попросить тебя о том же? — её голос стал тише, доверительней.

Он насторожился.

— О чём? — в его глазах мелькнула растерянность. — Чтобы я был с твоей мамой до конца?

— Нет, — она легко выдохнула, но потом задумалась. — Хотя… А так можно?

— Думаю, нет.

— Я не об этом. Ты бы мог… оставлять для меня книги? Открытыми. Чтобы я могла читать. И, приходя с работы, переворачивать для меня страницы.

Он почесал затылок, смотря куда-то в угол.

— Даже не знаю… Это уже звучит… странно. Что я людям скажу? Что книги по всему дому лежат потому, что их читает моя лучшая, но, увы, умершая подруга?

— Да! — она рассмеялась, и комната снова наполнилась лёгкостью. — Не думала, что тебя волнует мнение людей…

— Не волнует, просто… Соседи сдадут в психушку. Как я там буду тебе страницы перелистывать? — он вздохнул, но в уголках его губ дрогнула улыбка. — Но знаешь… Наверное, я бы смог. Это была бы забавная дань… Только я бы хотел взамен попросить об одолжении.

— О каком?

— Не нужно подглядывать за мной.

— Не-а, такого обещать не могу, — она игриво подмигнула.

— Ну ладно. А ещё? Ты думала о том, что переродишься?

— Конечно! — она вспыхнула, как спичка. — Мне нравится идея, что я — это ты, а ты — это я, и мы все — одно сознание в разное время! Мы как отражения в зеркалах! Разве не круто? — она всё активней пританцовывала на кровати, её руки взметнулись вверх.

Он поймал её воодушевление, его глаза загорелись.

— Выходит, ты будешь и матерью, и дочерью одновременно… Интересно… — он замер, а потом лицо его исказилось комичным ужасом. — Стой! Тогда ты и Гитлер!

— Да! Но я и Сиддхартха Гаутама! — парировала она.

— Это кто? — он искренне недоумевал.

— Будда! — она возмущённо всплеснула руками. — Ты что, не знаешь, как звали Будду?

— Нет. Ладно, мы сейчас не о моих знаниях. А если бы ты была зверушкой? Ну, там… пони или лошадкой?

— И это мне нравится! — она широко улыбнулась. — Хотя читать бы не смогла… Но всё равно здорово! Я бы хотела быть бабочкой!

— Бабочкой? — его голос дрогнул от неподдельной жалости.

— Да… — она сделала губы бантиком, глядя на него с лёгким вызовом. — Только не говори, что боишься бабочек!

— Нет, просто… Они живут так мало. Ты словно нарочно выбираешь жизни, что длятся одно мгновение.

— Зато я бы могла летать! Я бы прилетела к тебе и стала подглядывать…

— Что ж тебе так подглядывать-то хочется…

— Мне не подглядывать охота, а тебя помучить.

— В этом я не сомневался. А не думала стать, ну, не знаю… птичкой? Колибри? Чтобы подольше.

— Мне просто нравятся бабочки. Они прекрасны. И если теория верна, то какая разница? Умру — и перерожусь снова.

— Логично…

— А ты бы кем был?

— Не знаю, я в это всё не особо верю, — грустно ответил он. — Но мне нравится об этом думать. Если бы я мог выбрать, я бы стал, наверное, черепахой, той, которая живёт четыреста лет.

— Черепаха? Они же не летают, такие медленные, ужас. Хотя… думаю, тебе подходит. А что сразу с домиком — уже плюс. Живут в глуши, люди не донимают. Плавают себе там в океане и бед не знают. Да, ты знаешь, я бы могла тебя представить черепахой!

Из шкафа вновь донёсся настойчивый звонок. Он вздрогнул и обернулся.

— Твоему постояльцу кто-то названивает. Тебе не интересно?

— Нет, я точно знаю, кто, — она уверенно и мило улыбнулась.

— И кто же? Если не секрет…

— Мой врач… мистер Миллер.

Он замер, пытаясь прочитать на её лице — шутка это или нет.

— И что он хочет? С тобой всё в порядке?

— Ну… я всё ещё больна. Так что не знаю. В целом — да. Он звонит, чтобы уговорить меня сдать анализы, прийти на приём… для своих тестов.

— Это же хорошо! Почему бы не сходить?

— Не хочу, — её голос стал плоским и безразличным, а взгляд упёрся в потолок.

— Если боишься — я пойду с тобой! — он придвинулся ближе, и в его глазах читалась неподдельная забота.

— Я не боюсь. Просто… не вижу смысла. Лучше проведу это время с тобой или с мамой.

Его охватила тихая паника. Её решительность и спокойствие были пугающими.

— Но вдруг они смогут помочь? Может, не стоит сдаваться раньше времени?

— Сдаваться? — она резко обернулась к нему, и в глазах вспыхнул огонь. — Сдаваться? Меня тыкали иголками с пелёнок! Я в шесть лет знала всех врачей в округе по именам! Я сдала больше анализов, чем ты за всю жизнь! — её голос сорвался, наполняясь болью и обидой. — Я понимаю, ты не умеешь читать, но возьми в руки словарь и поищи значение слова «сдалась».

Она повалилась на кровать, отвернувшись к стене. Лиам почувствовал, как почва уходит из-под ног. Его слова прозвучали как предательство — грубо и бесчувственно. Он медленно поднялся и прилёг рядом, прислонив голову к её плечу. Между ними повисло молчание, густое и тяжёлое.

— Я до двенадцати лет каждый день рождения загадывала одно-единственное желание. Одно! — её шёпот был едва слышен, но прожигал насквозь. — Каждую падающую звезду, каждый фонтан с монетками, каждый Новый год и Рождество… Только его.

— Я понял, — он сглотнул ком, вставший в горле. — Прости.

— Я верила в чудо! Что выздоровею и буду жить как все… Во всех книжках писали: главное — верить! Не сдаваться! И всё получится… Знаешь, почему я перестала? — она повернулась к нему. Её глаза были красными, но слёз в них не было.

Он молча покачал головой, боясь сорваться.

— Когда шестилетняя я задувала свечи, мама плакала. Каждый раз. Она слышала это одно, чёртово желание своей дочери. И ничего не могла поделать. Я поняла это не сразу… но поняла. Не думай, что я сдалась. Я смирилась. Это разные вещи. Нельзя силой веры погасить солнце! Мы всего лишь люди, а не боги. Мы не можем иметь всё, что хотим.

Он смотрел в её глаза — дивную смесь тёплого голубого и лёгкого зелёного. Они сияли болью, но не сожалением, ярче любой звезды в его памяти.

— Прости… Я сказал, не подумав. Хотя это неправда. Я просто не хочу жить в мире, где мне придётся смириться. Я романтик, мне нужно думать и мечтать, что всё будет хорошо, иначе… иначе я просто не могу. Потому я и хотел, чтобы ты пошла туда. Наверное, не потому что тебя там могут вылечить… а просто потому что мне так будет проще.

— Я знаю. Не хотела вываливать на тебя всё это, просто… на мгновение потеряла контроль.

— Я давно хотел спросить… Каждый раз, когда ты читаешь, я смотрю на тебя и пытаюсь понять, какого цвета твои глаза. Они… неописуемые. Чудесные.

— Они голубые, — она смущённо покраснела и потёрла глаза, пытаясь скрыть улыбку.

— Нет! — возразил он с непонятной даже для себя резкостью. — Точно не голубые!

— А какие? — удивлённо моргнула она.

— Не знаю… Смесь тёплого зелёного и лазурного. Никогда не видел таких ни у кого.

— Это, насколько я понимаю, ещё один подарок моей генетики. Мы все рождаемся с бесцветными глазами, а потом тело наполняет их меланином. Чем его больше — тем глубже и темнее цвет. У тебя, например, зелёные — это средний уровень. Карие — высокий. А самые редкие — голубые: почти полное отсутствие меланина.

— Судя по этой красоте, у тебя его и вовсе нет? — прошептал он, заворожённый.

— Есть, — она сложила пальцы в щепотку, — чуть-чуть.

— Понял. Спасибо за урок биологии. Мне, наверное, пора. Ещё раз прости за мои слова… Я правда не хотел тебя обидеть. Я думал о себе.

— Всё в порядке. Ты завтра придёшь?

— Конечно! Спокойной ночи.

— Спокойной.

Он уже открыл дверь, чтобы выйти, когда её голос остановил его:

— Лиам!

Он обернулся.

— Этот цвет называется циан. Смесь тёплого голубого и лёгкого зелёного.

Он застыл на пороге, и по его лицу расплылась медленная, светлая улыбка.

— Теперь я знаю, как называется мой любимый цвет.

На следующий день за окнами разыгрался настоящий апокалипсис. Ураганный ветер бил в стёкла, дождь хлестал по крыше сплошной стеной. Но в её комнате было тихо и уютно, будто в отдельной вселенной, запечатанной от непогоды. Время текло незаметно, под аккомпанемент воя стихии.

Когда он наконец поднялся с кровати, собираясь домой, Мика с тревогой посмотрела на залитое водой окно.

— Ты куда? Там же дождь... Хотя это скорее ураган, апокалипсис… Посиди ещё, может, утихнет. Промокнешь, пока до дома дойдёшь.

— И что? Дождь меня не страшит, — отмахнулся он.

— У тебя же даже зонта нет.

— В такой ураган он бесполезен. Как доберусь — напишу. Если, конечно, прочтёшь.

Она насупилась и громко крикнула:

— Мам! Ма-ам!

Лиам попытался было быстро ретироваться, но в коридоре уже стояла Мэри с лёгким недоумением на лице.

— Что случилось?

— Лиам собрался уходить в такую погоду! — Мика показала пальцем на бушующее за окном, как будто он собрался совершить нечто немыслимое.

— Он взрослый мальчик, дорогая. Он не твой пленник, — улыбнулась мать, обнимая дочь.

— Он промокнет! Заболеет! А потом меня заразит!

— И правда, — ответила она, прислушиваясь к завыванию ветра за окном. — Может, давай я тебе свой зонт дам?

— Нет, спасибо! Его сразу вывернет наизнанку. Только хуже будет.

— Ну так останься, пережди, — в голосе Мики зазвучала неподдельная тревога.

Он уже взялся за ручку двери, но замедлил движение.

— А если это на несколько часов? Я тогда среди ночи домой пойду?

— Можешь остаться у нас, — она произнесла это быстро, слегка покраснев и переминаясь с ноги на ногу.

Мэри смотрела на дочь с мягким удивлением. Лиам же, напротив, ожидал этого и потому торопился уйти, чтобы не ставить её в неловкое положение.

— Думаю, это не лучшая идея. Я… не очень хорошо сплю в гостях. Привык к своему уюту.

— То есть ночевать у нас тебе некомфортно, а бежать четыре квартала под ледяным ливнем — комфортно? — она скрестила руки на груди с видом полного несогласия.

Мэри, с лёгкой улыбкой, развернулась и ушла в комнату — готовить гостю постель.

— Ладно, иди, — Мика сделала вид, что махнула на него рукой и отвернулась. — Но если промокнешь и заболеешь — ко мне не приходи! Нечего микробы таскать.

— Постараюсь не заболеть. Тогда до завтра?

— Нет! — фыркнула она. — Если заболеешь, инкубационный период долгий. Неделю, а то и две сидеть тебе дома! Не увидимся всё это время! — в её голосе явно звучали манипулятивные нотки.

Он прикрыл дверь, задумавшись.

— Я правильно понимаю, что если я сейчас уйду, мы не увидимся пару недель?

— А то и больше! Если заболеешь… И даже выздоровев, ты будешь заразен!

— Звучит так, словно у меня нет выбора, и ты шантажируешь меня встречами с тобой.

— Вовсе нет! Просто переживаю за своё здоровье.

— Ладно… Допустим, дождь не кончится и я останусь. Где я буду спать?

— Со мной! — она радостно всплеснула руками, лицо её озарилось хитрой улыбкой.

— А другие варианты?

— С мамой? — рассмеялась она.

— Я имел в виду на полу…

— На полу холодно! Простудишься! — отрезала она, играя прядью волос. — Будешь спать со мной. Буду использовать тебя как большую плюшевую игрушку, — добавила она с радостным блеском в глазах.

— Что ж… Тогда, наверное, увидимся через две недели, — он снова взялся за ручку, делая вид, что уходит.

— Ма-а-ам! — тут же завопила она.

Мэри, находившаяся в двух шагах, высунула голову из комнаты.

— Что ещё, проказница?

— Лиам остаётся!

— Мика, я всё слышала! Хватит его мучить! Пусть спит на полу!

— На полу холодно! — настаивала она. — У меня в кровати просторно! Обещаю не приставать! — она прищурилась, излучая самое невинное злорадство.

За окном всё оставалось прежним: два часа спустя дождь не утих, а лишь с новой яростью хлестал по стеклу. Мика деловито и с неожиданной энергией обустраивала место для ночлега. Лиам с лёгким смущением наблюдал за её грацией. Она прыгала, металась из угла в угол, каждый раз что-то добавляя или убирая ради удобства. Внутри него всё сжималось: ночёвка вне дома всегда была для него испытанием — чужие звуки, запахи, жёсткая постель.

Хроники скрипучего пола

Закончив приготовления, она удалилась в ванную. Оставшись один, он разделся и улёгся на отведённом месте, чувствуя себя голым и беспомощным без зубной щётки и сменной одежды. Закинув руки за голову, он уставился в потолок. По лицу его поползла неуместная, но непобедимая улыбка.

Она вернулась в застиранной до нежности розовой пижаме, от которой пахло детством. Влажные волосы, расслабленная улыбка и всё то же игривое настроение.

— Ну, чем займёмся? — запрыгнула она на кровать, поджав под себя ноги.

— Спать? — выдавил он, уже предчувствуя поражение.

— Я не хочу. А ты? — склонила она голову набок.

— Тоже нет.

— Тогда придумай ещё историю!

— Нет, я устал. Мы весь день слушали мои истории, у меня голова уже гудит. Давай лучше ты почитаешь? Только что-то коротенькое, так, чтобы на час или полтора.

Она надула щёки, окинув взглядом владения.

— Не знаю, что у меня есть такого... — пробормотала она, сползая с кровати.

Не долго думая, она откопала сборник детских сказок.

— То, что нужно! — выдохнула она и тут же, вспомнив о спящей матери, прикрыла рот ладонью. — То, что нужно, — прошептала уже тихо, помахивая книгой. — Сказки на ночь.

Устроившись в кровати под одеялом, она начала читать. Свет лампы отбрасывал тёплые блики, заполняя комнату уютом. За окном бушевала непогода, а здесь пахло её шампунем и безопасностью. Как всегда, она не могла сидеть спокойно — требовала, чтобы он тут же представлял себе только что услышанное. В книге были картинки, и она тыкала в них пальцем.

— Смотри, какое чудовище! — свесилась с кровати вниз головой. — Я в детстве до ужаса боялась эту страницу!

— Это же дерево, — удивился он.

— Нет! Смотри, это чудовище: вот рожки, ножки, — она тыкнула пальцем в невинные сучья, сияя от восторга.

Чтение продолжилось. На следующей иллюстрации был изображён лесной домик. Мика опёрлась одной рукой о его грудь, свешиваясь над ним и тыча пальцем в книгу.

— Хотел бы в таком жить?

— Нет.

— Почему? — она сделала круглые глаза. — Ты же отшельник! Тебе самое оно.

— Я отшельник современный. Мне нужен комфорт. Где тут душ? Интернет? Как я буду… ну, справлять нужду? Нет, — буркнул он. — Не моё.

— Странный ты отшельник, — заключила она и плюхнулась на него всем телом.

Её голова оказалась у него на груди, а ноги всё ещё болтались на кровати. Она продолжила читать, уютно устроившись на живом матрасе. Сказка быстро закончилась. Она с грустью захлопнула книгу.

— Ну что, спать? — спросила она, зевнув.

— Да. Доброй ночи, — ответил он, развернувшись к ней спиной.

— Ага! — улыбнулась она. — Спокойной!

Она продолжала лежать на полу рядом с ним, стараясь сдержать смех.

— Мика... — прошептал он.

— Что? — как бы недоумевая, спросила она.

— Что ты делаешь?

— Сплю!

— А почему тут, а не там?

— Тут лучше! — сказала она, пожёвывая прядь волос. — Ты знал, что у меня никогда не было пижамных вечеринок или ночёвок у друзей? Ты первый, кто спит у меня в комнате! Это так странно...

— А парни? — не удержался он, переворачиваясь к ней. — Мальчики?

— А что парни? Они тут бывали, но не ночевали, — рассмеялась она.

— Ну да…

Она продолжала лежать на полу.

— Ты всё ещё здесь, — занудно сказал он.

— А что? Тебе тесно?

— Нет. Просто я, в прямом смысле, лежу на полу, здесь мало места.

— Ладно, — сдавленно прошипела она, изображая обиду.

Мика забралась обратно в кровать и выключила лампу. Она уснула почти мгновенно. А он всё ворочался, пытаясь привыкнуть к скрипу половиц, чужим запахам и полосам света от уличных фонарей на потолке. Его мучила непривычная жёсткость пола и сама абсурдность происходящего. Минут через тридцать его «соседка» уже тихо посвистывала носом, уткнувшись лицом в подушку. И лишь спустя час усталость наконец взяла своё, и он провалился в короткий, тревожный сон.

Посреди ночи Мика проснулась с миссией. В полной темноте и в состоянии глубокого сна она благополучно забыла о госте. Спустив ноги с кровати, она уверенно наступила сначала на его правый бок, потом — на левый, споткнулась, рухнула и что-то невнятно пробормотала. Он вздрогнул и включил свет. Перед ним предстало зрелище: сонная, с растрёпанными волосами Мика поднималась с пола. Во взгляде её читалась лёгкая ненависть ко всему миру и смутное презрение к гравитации.

Вернувшись из уборной, она забралась в кровать, но падение окончательно прогнало сон.

— Ты спишь? — прошептала она в темноту.

Ответа не последовало.

— Лиам!

Молчание.

Тогда она свесила руку и начала тыкать ему в рёбра, нараспев приговаривая:

— Я знаю, ты не спишь…

— Чего тебе? — прорычал он недовольным, сонным голосом.

— Я упала, — жалобно простонала она.

— Я в курсе. На меня.

— Мне больно.

— Вызвать скорую? — поинтересовался он без особого сочувствия.

— Нет! Зачем? — она мгновенно переключилась на обычный тон.

— Ну, тебе же больно…

— Не настолько… Мне скучно.

— Так и должно быть, ты же спишь. Спать невесело, но приятно. Пожалуй, это самое приятное скучное занятие, которое есть.

Минута тишины.

— Я не могу уснуть, — тоскливо заныла она.

Не дождавшись ответа, она продолжила своё тактильное наступление. Минут через десять её дыхание наконец стало ровным. Примерно через час в комнате раздался глухой удар. Он включил свет и увидел, что «соседка», по всей видимости, снова свалилась во сне. Он закрыл лицо руками и тихо, истерически захохотал. Проверив, что она действительно спит, он заботливо накрыл её своим одеялом, а сам, наконец, сдался и перебрался в её тёплую, пахнущую ей кровать.

Около пяти утра её разбудил холод. Зубы стучали, всё тело дрожало. Она огляделась, пытаясь понять, как очутилась на полу. Не долго думая, она забралась обратно в кровать, где обнаружила спящего парня, развернувшегося к стене. Он был тёплым и мягким. Она, довольно улыбнувшись, прижалась к его спине и мгновенно уснула.

Утром их разбудили странные звуки с кухни. Мика открыла глаза первая, потянулась и, осознав ситуацию, ехидно ухмыльнулась. Лиам пришёл в себя позже.

— Что это? Вас грабят? — пробормотал он, не открывая глаз.

— Нет, — хихикнула она. — Это мама блины жарит. На неё иногда накатывает — вспоминает, что она мать, и включает материнский режим.

— Понятно.

— Как спалось? — спросила она, сияя.

— Ужасно! Я больше никогда здесь не останусь, — буркнул он, зарываясь лицом в подушку.

— Почему? — она залилась звонким смехом.

— Дай-ка подумать… За ночь на меня два раза наступили! В меня тыкали пальцами ради забавы. Ты посреди ночи свалилась с кровати, то ли специально, то ли случайно, я так и не понял...

— А почему ты в моей постели? — подняла она бровь, продолжая хихикать.

— Потому что когда ты свалилась ко мне вниз и уснула, как сурок, я подумал, что ты замёрзнешь. Укрыл тебя и занял твоё место. А ты что здесь делаешь? Ты же спала внизу!

— Я замёрзла! — выпалила она. — Вся тряслась… Хорошо, что ты оказался в моей кроватке… — она обняла его, прижимаясь щекой к спине. — Тёпленький, мягенький…

В комнату вошла Мэри. Она распахнула занавески.

— Я наготовила блинов, — заявила она, абсолютно игнорируя картину утреннего непотребства.

Мика стремительно умчалась в ванную, оставив Лиама одного. Он неспешно оделся и направился на кухню, где его уже ждало настоящее утро: пар от свежего чая и стопка золотистых блинов, от которых сладким духом тянуло сиропом и корицей.

Вскоре вернулась и она, с сияющим от умывания лицом и мокрыми прядями у висков. Они уселись за стол, и тишину нарушал лишь стук вилок. В тот миг они чувствовали себя не просто друзьями — скорее, двумя частями одного целого, которым для полного счастья не нужно было ровным счётом ничего.

На следующий день за окном всё ещё бушевали отголоски вчерашней бури. Дождь стучал по стеклу, изредка взрываясь раскатами грома. В комнате гудел обогреватель, наполняя пространство сухим теплом. Она устроилась в кровати в огромном вязаном свитере и шерстяных носках, запрокинув голову на ноги друга, и начала читать вслух. Её тело уже готовилось унестись вслед за строкой, но он крепко обнял её, не давая сбежать.

Закончив, она подняла на него глаза и увидела на его лице ту самую, особенную улыбку — мягкую, размытую, уносящуюся куда-то внутрь себя.

— Ты опять не слушал? — в её голосе прозвучала игривая обида. — Я стараюсь, а ты…

— А я? У всех нас есть пороки, ты умираешь, — ухмыльнулся он. — А я — не способен воспринимать чужие истории. Смирись!

— О чём мечтал?

— Скорее, думал… Ты просила меня написать книгу. Вот я и размышлял, как это — собрать в кучу все свои мысли, всё пережитое, и спрессовать в один лаконичный рассказ.

— Ты уже начал? Когда будет готово? Можно прочитать? Ну пожалуйста! — она забросала его вопросами, сияя от нетерпения.

— Что? Нет! Я только начал обдумывать…

— Жаль… Тогда давай ты продолжишь думать вслух? И с самого начала.

— Зачем? Ты эту историю моей прогулки уже наизусть знаешь.

— И всё равно мне интересно. Тебе же неважны сюжеты моих книг; тебе нравится, как я их читаю, по крайней мере, ты так говоришь! Вот и мне так же. Мне нравится слушать тебя.

Он вздохнул.

— Это не так-то просто… Нужно придумать мораль, выстроить повествование так, чтобы уместить самое главное, не забегая вперёд. Вот представь, что тебе нужно написать книгу о нашей встрече. О нашей дружбе.

— А что в этом сложного?

— Ну, например, опиши, какой я?

— Ты? — она застенчиво улыбнулась. — Милый. Добрый… умный! Весёлый! Ты умеешь слушать и принимать чужое мнение, даже если оно противоречит твоему.

— Спасибо, конечно… Но если я правильно помню, при знакомстве ты считала меня странным занудой без друзей и личной жизни.

— Ну, друзей у тебя и правда нет, — рассмеялась она. — Кроме меня.

— Верно, но всё же… Вот как описать персонажа, чтобы передать его суть, но не забыть и о первом впечатлении? Нельзя же просто написать: «он был странным занудой, но потом оказался милым и умным».

У неё моментально загорелись глаза. Этот взгляд всегда предвещал зловещий план, который Лиаму точно не понравится.

— У меня есть идея! — она зловеще посмотрела. — Давай... ты... напишешь историю о нас! О нашей дружбе! Мне так интересно услышать, каково было тебе, какой ты видел меня. Скажи честно, первое впечатление обо мне было ужасным? — она застенчиво посмотрела ему в глаза.

— Не помню, — он сдержал смех, отводя взгляд. — Это было давно. Память у меня дырявая…

— Всё ты помнишь! Значит, плохо обо мне думал! Но я не обижусь, — заявила она, устраиваясь поудобнее, как будто готовясь к долгому рассказу.

— У тебя совесть есть? — спросил он, глядя на её хитрющие глаза.

Она поджала губы, изображая глубокомыслие, и с озорной искоркой ответила:

— А разве не видно?

— Я ещё первую книгу не начал, а ты уже вторую требуешь. Боюсь, на этот раз одной игрой на скрипке не отделаешься.

— Ладно, меркантильный! Чего тебе ещё надо?

— Помнишь, я когда-то писал статью о людях, опередивших своё время?

— Да! Кстати, ты так и не дал мне её прочитать! — вспыхнула она. — Я же просила!

— Забыл. Можешь сама зайти на сайт. Но речь не об этом. Мне понравилось с тобой работать. Твои идеи о новых исторических личностях помогли переосмыслить весь материал.

— Да, я молодец!

— Не спорю. Так вот, моя идея в том… что мы напишем книгу вместе.

— Это как?

— Давай ты расскажешь свою историю, а я вплету в неё свою. Получится полная картина — с твоих слов и с моих.

— Но ты и так всё знаешь, ты же был здесь почти каждый день с самого начала.

— Не всё… — задумался он. — Например, я до сих пор не знаю, зачем ты каждый раз, проходя мимо маминого кабинета, звонишь в тот колокольчик. Какие у вас с мамой отношения? О чём вы говорите? Ну, кроме меня… — добавил он с улыбкой.

— Колокольчик? Это с детства… Мама много работала, и чтобы не тревожить её и пациентов, мы придумали сигнал. Три звонка — я ухожу гулять, пять — возвращаюсь. Чтобы мама знала и не волновалась.

Он кивнул, впитывая эту маленькую деталь её жизни.

— Вот видишь, я узнал что-то новое. Но этого всё равно мало для целой книги. Поэтому предлагаю начать рассказывать нашу историю вместе.

Она улыбнулась, чувствуя, как заражается его энтузиазмом.

— Ладно! Убедил. С чего начнём?

— С самого начала…

Они укутались в мягкие пледы и погрузились в воспоминания. О том, как впервые встретились, как неловко пытались произвести впечатление. Теперь это казалось смешным и трогательным — кто бы мог подумать, во что это выльется.

День за днём они встречались и проводили время вместе. Он часто приносил ей кофе, радуя простыми знаками заботы. Однажды появился с капучино, украшенным сердечком из пены, и её смех прозвучал так искренне, что запомнился ему надолго. В такие минуты даже самые обычные жесты становились особенными. Иногда он дарил ей книги, и тогда она читала их вслух.

Сеансы с Мэри стали не обязанностью, а естественной частью жизни. Они могли запросто встретиться на кухне за вечерним чаем с лимоном и говорить о чём угодно — от быта до воспоминаний об отдыхе в деревне.

Так, почти незаметно, он стал неотъемлемой частью их жизни. Его маршрут изменился: теперь по дороге он забегал в магазин не для себя, а для них, зная их предпочтения и привычки. Мика часто шутила, кивая на вазочку с фруктами: «В нашем доме теперь вечный запас лимонов. Это твоя вина». И в этих словах не было ни капли упрёка, лишь тёплое, почти семейное признание.

Его собственная квартира опустела, превратившись в место для бытовых нужд — душа, сна и смены одежды. По вечерам он нередко вставал к плите, готовя ужин для своей новой — странной семьи. В такие минуты Мика, отступала на второй план, превращаясь в капризного критика. Сидя на табурете с поджатыми ногами, она зорко следила за каждым его движением и раздавала указания: «Слишком много перца!», «Ты это точно помешал?» или «Духовку надо было разогреть заранее!». Он лишь кивал, скрывая улыбку: её беспокойство было слаще любого десерта.

Прогулки в одиночестве, полные задумчивости, стали редкостью: некогда и незачем.

Но их беззаботному существованию скоро пришёл конец — его сменила сезонная простуда. Вечером, после работы, он застал её не за книгой, а в постели, укутанную в одеяло, с полотенцем на лбу и восковой бледностью на лице. Она просто лежала и ждала.

— Привет, — его голос дрогнул от тревоги. — Ты выглядишь… уставшей. Ты заболела?

Он присел на край кровати, и его руки заметались в робкой, бережной суете: поправил одеяло, прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу, собрал разбросанные салфетки. Каждое его движение было вопросом, тихим и осторожным, на которое он боялся получить ответ.

— Да… Горло дерет, голова раскалывается. Из носа — настоящая река, — её голос был хриплым и слабым.

— Мик… это же просто простуда? Да? — он сам побледнел, произнося эти слова.

— Да, — она подавила кашель. — Ничего страшного. Отлежусь недельку и буду как новенькая.

— Я надеюсь! Может, что-то принести? Лекарства?

— Нет, всё есть… — она мотнула головой в сторону тумбочки, заваленной блистерами и пузырьками.

— Врача вызывали?

— Да! Всё хорошо, Лиам, правда. Обычная простуда, как в прошлый раз.

— Точно?

— Точно! — её слабая улыбка выдала заботу. — Странно, как ты не болеешь! Целыми днями на работе, потом ко мне мокнешь под дождём, а я ни разу не слышала, чтобы ты чихнул или кашлянул. Ты что, робот? — она попыталась посмеяться, но это вышло в хриплый, болезненный звук.

— Нет, — он ответил улыбкой.

— Мне бы твой иммунитет.

— Думаю, весь секрет — в чае, — он сделал таинственное лицо. — Девяносто процентов жидкости, что я поглощаю — это чай с лимоном.

— Ой, только не начинай… — она запрятала нос в одеяло. — Хотя… в прошлый раз мне было приятно, что ты ухаживал.

— Я бы сказал, что и мне было приятно, но понимаю, как это дико звучит, — он задумчиво улыбнулся. — Конечно, я не рад, что ты больна. Но я хочу, чтобы ты знала: я всегда тут.

Он ушёл на кухню и вернулся с кружкой ароматного чая, в котором плавал щедрый ломоть лимона, и парой печеняк. Поставил чашку на тумбочку и устроился у её ног, запрокинув их себе на колени.

Секретный ингредиент

— И что мне будет, если я выпью эту гадость? — она игриво скривилась.

— Даже не знаю… Чаю приписывают много положительных свойств.

— Я не об этом. Чтобы было честно, ты тоже должен что-то выпить! Как в прошлый раз!

Он усмехнулся и пододвинул ей чашку.

— Не думаю. Тогда это была разовая акция, чтобы подбодрить тебя.

— А сейчас не надо? — в её голосе прозвучала капризно. — Я целый день лежу и смотрю в потолок.

— Почему не почитаешь? — он окинул взглядом стопки книг.

— Глаза болят, слипаются. Я даже думала взять у мамы ноутбук, фильм посмотреть…

— Мда… Зная тебя, это уже крайняя мера.

Он видел тень тревоги на её лице и понимал: каждая её простуда — это не просто насморк. Это напоминание. Он ловил себя на мысли, как часто она чувствовала этот подспудный страх, оставаясь наедине с болезнью.

— А в детстве? Как ты болела в детстве?

— Примерно так же… Хотя мама чаще паниковала, и меня сразу увозили в больницу. Пару дней под капельницами — и домой.

— Можно спросить о болезни? — его голос стал тише.

— Да.

— Это просто вопрос, не предложение, — он сказал робко. — Если бы тебя поместили в изолятор, совсем без бактерий… ты бы смогла дожить до старости?

— Нет, — она ответила с поразительным спокойствием, будто он спросил про погоду.

— Ты уверена? Или просто не хочешь?

— Всё не так просто. Мне в детстве говорили: живи как все. Играй с детьми, ешь что хочешь. Болезнь не заразна. Даже в стерильной камере бактерии будут — ведь там буду я. Они есть в каждом. Просто моя защита со временем… исчезнет совсем.

— Но есть же похожие болезни, ВИЧ например. Их лечат, контролируют… Разве у тебя не что-то подобное?

— Нет, — она мягко положила руку на его, успокаивая. — Это совсем другое. ВИЧ — это вирус, который убивает иммунные клетки. А у меня… их просто нет. Вернее, почти нет. Сколько было при рождении — столько и есть, и с каждым годом их всё меньше.

— Понял, — он грустно сжал её пальцы. — Тогда другой вопрос, который ты не так поняла… Чем ты занималась в детстве, когда болела? Пока тебя не увезли в больницу?

— Когда глаза не болели — читала. Если не могла сама — мама или Сара читали… А иногда просто лежала и смотрела в потолок. Нет! — она вдруг оживилась. — Вспомнила! Сегодня я пыталась представлять истории, как ты!

— Круто! И о чём?

— Я так и не поняла, — она грустно улыбнулась. — Получился не новый сюжет, а помесь двух других. В общем, украла по чуть-чуть.

— В этом деле нужна практика. У тебя в голове тысячи… нет, миллионы историй, — он кивнул на её библиотеку. — Тебе сложно придумать что-то совершенно новое… Но уверен, получится!

— Надеюсь. Было бы здорово — проживать истории, не застревая в рамках одной книги.

Она подложила под спину подушки, села и взяла тёплую кружку. И тут её глаза загорелись, а на губах появилась та самая, хитрая лисья улыбка.

— Я придумала, — томно протянула она. — Давай ты… сейчас… возьмёшь книгу и почитаешь мне! — она закончила фразу смехом, чуть не поперхнувшись чаем.

— Нет! — он засмущался. — Точно нет! Я лучше литр кофе выпью или десяток книг напишу! Но читать — нет!

Она прищурилась, изучая его.

— Почитай, — начала она заискивающе. — Ну пожалуйста! Один раз. Я же не много прошу?

— Много! Очень! Я не умею, у меня ещё и дислексия!

— Ну и что? Как ты говорил, у всех свои недостатки: у тебя дислексия, а я умираю! Смирись! — она зловеще и властно улыбнулась.

— Нет, — он рассмеялся. — Хотя… ты же сейчас опять начнёшь, что никому не читала, на скрипке не играла, и я такой особенный.

— Да! — она торжествующе подняла брови. — Именно так!

— Ладно! В этом споре ты побеждаешь, как и во всех прошлых. Надо придумать, чем крыть твою карту «умирающей». Выбирай книгу. Только не эротику… и чтоб картинок было больше, чем слов.

— Я?! Выбирать?! Ты помнишь, кто тут больной, а кто должен ухаживать? — она иронично подняла бровь.

— Чёрт… Теперь у тебя два козыря… — пробурчал он себе под нос. — Ладно, где у тебя тут детский отдел? — он осмотрел стопки книг.

— Нужно поискать. Кажется, у мамы или в коридоре.

— Что-то конкретное ищешь? Или сама не знаешь? — его голос донёсся из соседней комнаты.

— Знаю! — крикнула она в ответ. — Ищи книгу с зелёным чудищем на обложке. Там в названии что-то про монстра…

— По описанию выходит, что это ужасы?

— Нет! Это милая история о монстрике, который думает, что он страшный, а он просто очень любопытный.

— Как иронично… — послышалось из-за стены. — Кажется, нашёл!

Он вернулся с книгой, на обложке которой красовался зелёный монстр в шляпе и с моноклем.

— Эта?

— Да! Думаю, тебе понравится!

Он присел на прежнее место.

— Нет! — она возмущённо фыркнула. — Садись сюда, — она подвинулась к стене, освобождая место.

— Ты заразная! Вдруг я заболею? Что тогда?

— Будем болеть вместе, — ехидно улыбнулась она. — Хотя… ты прав. Оставайся там.

Но он всё же поднялся и подошёл к ней. С преувеличенно важным видом он убрал с пододеяльника смятые салфетки и прилёг рядом. Раскрыв книгу, он быстро пролистал её в поисках картинок, но не нашёл ни одной. Сделав глубокий вдох, он начал читать.

— Жил-был монстр, и звали его Ричард… Нет, — фыркнул он с внезапным возмущением. — Какой ещё Ричард? Монстра звали Мика! И была она невероятно, дотошно настырной!

Услышав это, её глаза вспыхнули, словно два маленьких солнца в полумраке комнаты. Она уткнулась носом в его руку, и её улыбка была самым дорогим подарком, который он когда-либо получал.

Он продолжил читать, и его голос, вначале робкий и спотыкающийся, постепенно набирал силу. Дислексия — этот невидимый барьер, превращавший буквы в хаотичный лабиринт, — отступала перед её тихим, безоговорочным принятием. Она не поправляла его, не перебивала. Её молчаливое слушание было как тёплое одеяло, в которое он кутался, обретая уверенность, что сможет донести историю, спрятанную за этими непокорными словами.

Иногда, натыкаясь на сюжетный поворот, который ему не нравился, он не выдерживал и импровизировал, вплетая в повествование собственные штрихи, словно художник, вдруг решивший переписать чужой шедевр. Его голос оживал, играл интонациями, и в эти моменты он был похож на скрипача, отдающегося целиком музыке. Как и полагается — его пересказ был для неё бесконечно лучше любого оригинала.

Закончив, он осторожно повернул голову и обнаружил, что она уснула, прижавшись щекой к подушке. Его сердце на мгновение замерло в ледяной панике. Он затаил дыхание, вслушиваясь в пространство, пока не уловил тихий, ровный звук её дыхания. Только тогда он позволил себе выдохнуть с облегчением. Тихо, почти благоговейно, он прикоснулся к её запястью, проверяя, не поднялась ли температура, затем погасил свет и вышел, оставив её в царстве снов.

На кухне застала Мэри. Увидев его, она жестом подозвала к столу.

— Она спит, — прошептал он. — Здравствуйте.

— Привет, Лиам. Уже уходишь?

— Да, но если хотите поговорить… у меня есть время.

— Тогда присядь. Скажи… как ты справляешься с этой тревогой? — спросила она, глядя на него прямо.

— Пока никак, — честно признался он. — Когда я увидел её сегодня… бледную, разбитую… первой мыслью было — бежать. Бежать без оглядки, — он потупил взгляд, испытывая стыд. — Просто потому, что не хочу быть рядом, когда…

— Я понимаю, — мягко ответила она. — Но ты остался. Значит, понял, что бегством ничего не изменишь.

— Не совсем. Она успела успокоить меня раньше, чем я сорвался с места, — он слабо улыбнулся. — Так что это её заслуга.

— Я так не думаю… — загадочно произнесла она. — Это всё, что я хотела узнать.

— А вы? Как вы справляетесь?

— Не знаю. Со временем просто учишься жить с этим внутри, — её голос прозвучал устало. — Раньше было сложнее. Я вздрагивала от каждого её кашля. Если температура поднималась выше тридцати восьми, меня охватывала паника, и я вызывала врачей, пытаясь переложить на них ответственность.

— Мика говорила, вы часто увозили её в больницу в детстве.

— Да, — её голос дрогнул. — Бедный ребёнок…

— Но вы как-то научились с этим жить… Смирились? Как и она?

— Нет, — в её взгляде застыла та самая боль, что не проходит с годами. — Я мать… я не могу смириться! Мой удел — просто ждать, — она торопливо смахнула слезу, будто стыдилась слабости.

— Простите, что испортил настроение.

— Вовсе нет. Это не твоя вина.

— Мне пора. Вы… точно в порядке?

— Да, не беспокойся, — она пересилила себя, и её голос вновь стал мягким. — Я, может, и не смирилась, но свыклась. А тебе… тебе ещё только предстоит, — она посмотрела на него с бездонной грустью.

Вернувшись домой, Лиам не смог уснуть. Он метался по квартире, и слова Мэри, и образ спящей Мики преследовали его, выливаясь в итоге в короткую, но оглушительную паническую атаку. Приступ длился считанные минуты, но оставшуюся ночь он провёл в борьбе с накатывающими волнами тревоги.

Не выспавшийся, с тёмными кругами под глазами, он кое-как дотянул до вечера на работе. Когда он пришёл к Мике, то застал ту же больную, но уже сияющую девушку, укутанную в два одеяла и в забавной шапке-единороге. На тумбочке красовались две чашки и стопка новых книг.

— Как ты? — его голос выдавал беспокойство.

— Уже лучше! — она сияла. — Я сегодня так крепко спала! Прямо как в детстве! Почему, взрослея, мы разучиваемся так спать?

— Наверное, чтобы взрослые меньше спали и больше заботились о детях, — устало пробормотал он.

— Ты выглядишь ужасно! Ты заболел?

— Нет! Нет… Просто не выспался, — он сделал попытку отмахнуться.

— Снова приступы?

— Нет, просто много работы. Начал писать и… засиделся. Поспал пару часов.

— Тебе нельзя так себя запускать, ты выглядишь хуже меня. Но… я придумала, как тебе поднять настроение!

— Я даже боюсь спросить…

— И не зря! Вот, — она похлопала ладонью по стопке книг. — Выбирай, какую будешь читать.

— Читать? Я? — он не поверил своим ушам.

— Да! — её тон не допускал возражений.

— Нет!? — в его голосе зазвучала паническая мольба.

— Да! — она парировала с железной настойчивостью.

— Я устал, я не спал, не ел, не пил. Если бы мы не были так близки и если бы я не давал тебе слово приходить каждый день, я бы уже рухнул без сил у себя дома.

— Ладно… — она сдалась, её взгляд смягчился. — Сегодня можешь не читать… Ты выглядишь таким жалким, что мучить тебя даже грех.

— Какая ты добрая! И что будем делать?

— Не знаю… Читать не можем — значит, будем говорить.

— Или… можем одолжить у твоей мамы ноутбук и посмотреть что-нибудь. Мультики, например.

— Мультики? Это с чего вдруг?

— Не знаю. Я — больной, ты — уставшая…

— Наоборот! — она рассмеялась.

— А, точно! Ты больна, а я устал. В общем, ты поняла. Нет сил мучить себя сложным сюжетом и нелепой актёрской игрой.

— Ладно, идея мне нравится, — она улыбнулась. — Ну… Иди! Ноутбук у мамы.

— Я не буду рыться в вещах твоей мамы! Ты её дочь — ты и иди!

— Я же больна!

— А я устал. Помнишь, да? Про недостатки друг друга. Смирись и иди!

— Он не выспался, а я иди… — пробурчала она себе под нос, слезая с кровати. — Если так пойдёт и дальше, скоро мне за ним ухаживать придётся…

Вскоре она вернулась с потрёпанным временем ноутбуком.

— Ну, что будем смотреть? — спросила она.

— Что угодно, — он устроился рядом, и его веки уже слипались. — Если я усну… просто тихонько выйди, как я вчера, и не буди меня.

— Отличный план! Обязательно так и сделаю! — саркастично щёлкнула она языком. — Ладно, объясни, как тут мультики включать!

— Нужно зайти на стриминговый сервис и выбрать.

Она посмотрела на него с немым изумлением.

— Ой, всё, — сдалась она, суя ему ноутбук в руки. — Сам разбирайся.

— Ладно… Каким сервисом вы пользуетесь?

— Я не знаю.

— Где ты обычно смотришь фильмы?

— Вот тут, — она постучала пальцем по его виску. — Обычно я читаю.

— Ладно, на многих сервисах есть пробный период. На один вечер хватит. Потом, если понравится, купим подписку.

Вскоре он зарегистрировался на платформе, и они погрузились в просмотр. Мультфильм был простым, но трогательным — история о зверях и их приключениях. За окном завывал ветер, а в комнате стоял терпкий запах лекарств, который лишь изредка перебивался ароматом чая. Периодический вой ветра и прерывистый кашель Мики напоминали, что болезнь ещё не совсем отступила.

Два часа пролетели незаметно. К концу мультфильма её дыхание стало ровным и глубоким. Заметив это, он убавил громкость, потом выключил ноутбук, собрал свои вещи и на цыпочках вышел из комнаты, оставив её отдыхать.

Так прошли ещё три дня. С каждым днём Мике становилось заметно лучше. К ней возвращались её энергия, её остроумие, её любопытство к миру. Эта неделя болезни не только восстановила её физически, но и закалила их связь, обнажив самые искренние, лишённые всякой фальши стороны каждого.

Утро субботы.

Лиам, как обычно, пришёл в гости. Открыв дверь, он застыл на пороге, застигнутый врасплох открывшейся картиной: она стояла посреди комнаты в причудливо изогнутой позе, гибко выгнув спину и вытянув руки. Нос её покраснел от усилия, волосы были небрежно собраны в пучок, из которого выбивались непокорные пряди. Она тяжело дышала, время от времени пытаясь сдуть их со лба и что-то недовольно бормоча себе под нос. На полу перед ней лежала раскрытая книга, которую она читала, не прерывая странного упражнения.

— Ого, — произнёс он, смущённо отводя взгляд от её гибкой фигуры. — Не помешал?

— Нет! — выдохнула она, не меняя позы.

— Я бы спросил, всё ли с тобой в порядке, но, кажется, догадываюсь. И всё же… что это?

— А как думаешь? — наконец выпрямившись и грациозно разведя руки в стороны, ответила она. — Зарядка. С элементами йоги.

— Выглядишь почти здоровой. Если не считать красного носа и того, что пыхтишь, как паровоз.

— Это всё из-за упражнений. Всё тело болит после недели в кровати, — пожаловалась она, плавно переходя к следующей асане. — Я скоро сойду с ума в этих четырёх стенах.

— И что предлагаешь?

— Ничего… Мне нельзя выходить. Я просто констатирую факт.

— Понял. Скажи, а у тебя есть планы на следующую субботу?

— Не думаю. А что?

— Свадьба брата. Наконец-то определились с датой — двадцать восьмое ноября.

— Ты мог бы предупредить раньше! — возмутилась она. — Мне же нужно готовиться!

— По правде говоря, я сам только сегодня узнал, и то случайно. Все почему-то думали, что я должен был знать, когда свадьба, и каждый член семьи свято верил, что кто-то мне сообщил о дате.

— Нужно срочно искать платье… — задумалась она. — А в каком стиле свадьба? Чтобы не выделяться…

— Чтобы ты не выделялась… — он скептически хмыкнул. — В этом есть некоторая сложность. Понятия не имею о стиле. Знаю только время и место.

— А где это будет? У вас дома?

— Нет, у невесты. Это, к слову, в шестистах километрах отсюда. Так что выезжать будем в пятницу.

— Постой, — она улыбнулась. — Я ещё не согласилась…

— Ты же не бросишь меня одного?

— Ещё как брошу! Представляю, как ты одиноко стоишь в толпе и отвечаешь на дурацкие вопросы… — ехидно протянула она.

— Злая!

— Ладно, конечно, не брошу. Ты меня не бросил — и я тебя не брошу.

— Хм… — сделал вид, что удивлён. — Я уже начал придумывать речь, как буду умолять и давить на жалость… А ты так легко сдалась. Стареешь…

Его взгляд упал на чашку, стоявшую на тумбочке. В ней плавал знакомый ломтик лимона.

— Это… чай? — удивлённо поднял брови. — Ты сама? Добровольно?

— Да… — она смущённо отвела глаза. — А что такого? Если будешь злорадствовать — чем-нибудь брошу!

— Нет, нет, — он поднял руки в защитном жесте. — Просто… Как ты его раньше называла? Отрава… яд… фу.

Он взял чашку и сделал небольшой глоток.

— Там же мои микробы! — с притворным отвращением воскликнула она.

— Знаешь, в соплях, которые ты все эти дни пускала в меня, тоже твои микробы. И в воздухе — твои микробы. Так что одним больше, одним меньше — уже не принципиально, — парировал он с ухмылкой.

Она лишь фыркнула в ответ, но не смогла сдержать улыбку.

— Не знаю почему, но мой чай, который я сама завариваю, не такой вкусный, как твой…

— Знаю! — оживился он, хитро прищурившись. — И я даже знаю, почему!

— Ну? — она с интересом подняла бровь.

— Всё дело в секретном ингредиенте... Старинные шаманы передавали мне это знание на протяжении тридцати лет, я тридцать лет слушал...

— Тебе двадцать! — рассмеялась она.

— Ладно, двадцать! — беззаботно согласился он. — Я двадцать лет постигал искусство заваривания чая: температуру воды, время заварки… — произнёс он, словно мудрец. — Я постиг тайны, которые тебе и не снились.

— Идиот?

— Нет.

— Так в чём же секрет?

— Здесь вариантов два. Первый — это секретный ингредиент, который обычно делает любое блюдо вкуснее. Этот ингредиент часто присутствует в еде, которую готовит мама...

— Так, поняла, — нетерпеливо перебила она. — Второй вариант?

— Второй… сахар. Я добавляю щепотку. Совсем чуть-чуть, чтобы смягчить кислинку лимона.

— Сахар? — возмутилась она. — Но он же вредный!

— Знаю! Но… разве тебе не всё равно?

— В общем-то, да, но надо было сказать! Я, если ты не заметил, слежу за своей фигурой.

— И не только ты… Когда мы гуляем, половина улицы тоже следит за твоей фигурой, — бросил он через плечо, выходя в коридор за забытой книгой.

Он вернулся с пачкой листов А4. Это была рукопись его тюремной книги — наброски, заполненные переживаниями и воспоминаниями. Она описывала приключения, испытания и мысли тех мрачных дней. Это была не просто история, а часть его души, прошлое, о котором мало кто знал.

— Что это? — её глаза расширились от любопытства при виде папки.

— Это… то, о чём ты просила. Книга. Вернее, рассказ.

— И как он называется? — с восторгом вырвав папку из его рук, спросила она.

— Это же просто наброски для тебя, чтобы не скучно было, пока болеешь. Какое там название…

— Нет! — с милым возмущением воскликнула она. — Это самое главное! Название — это как лицо книги, её улыбка. Оно должно зацепить! Придумай название!

— Ладно… — сдался он. — Пусть будет… «История одной прогулки». Или «Прогулка длиною в год».

— «Путешествие в тюрьму и обратно»! — восторженно предложила она, уже листая страницы.

— Мне нравится! Пусть будет «Путешествие в тюрьму и обратно».

— «Все мы зависим от случая…» — начала она читать первые строки.

— Нет, — мягко остановил он её. — Не сейчас. Потом.

— Боишься? — подняла на него хитрые глаза.

— Нет, просто… давай лучше что-нибудь другое почитаем?

— Ладно! Но как только ты уйдёшь, я прочту всё! От корки до корки! И не один раз!

— В этом я не сомневаюсь, — улыбнулся он.

Глава, которой не должно было быть

Лиам протянул руку к тумбочке, взял первую попавшуюся книгу и передал её Мике. Та открыла её и начала читать. Это была грустная и прекрасная история о юноше, с детства одержимом мечтой о небе. Путеводная звезда и внутренний огонь, согревавший его даже в самые холодные дни, — этой мечте была подчинена вся его жизнь.

Повзрослев, он пошёл в армию, чтобы стать лётчиком, но получил отказ. Не сдался — поступил в университет, решив конструировать самолёты, чтобы однажды самому подняться на них в небо. Рассказ описывал годы упорного труда и борьбы с обстоятельствами. Но, увы, судьба распорядилась иначе — мечте о полёте так и не суждено было сбыться. Всю жизнь он провёл на земле, лишь глядя в небо.

Для Лиама это была едва ли не единственная история, которую он смог не просто представить, а прочувствовать всем сердцем. До самого конца он отчаянно надеялся на чудо — верил, что мечтатель всё же взмоет в небо. Он так яростно желал ему успеха, потому что видел в герое собственное отражение. «Если получится у него, значит, есть шанс и у меня».

Книга стала для него не просто текстом, а лучом света, пробивающимся сквозь собственные тревоги. Но история закончилась, и, услышав от Мики тихое «конец», он улыбнулся — улыбкой, в которой смешались горечь и странное умиротворение. В этот миг до него дошёл выстраданный смысл её слов: «Мы люди, а не боги, и не можем иметь всё, что хотим».

Они прозвучали как приговор и освобождение одновременно. Даже самые яркие мечты могут остаться за гранью возможностей. Но в его улыбке читалось не только отчаяние, но и начало смирения — горькое понимание, что, возможно, в этом и заключается суть человеческого существования — принятие собственных ограничений и радость от того, что у нас есть.

У героя книги была семья — жена, дети. Юноша взялся за конструирование самолётов в двадцать лет и продолжал до самой смерти. Он занимался любимым делом, даже не всегда целиком это осознавая. Каждый винтик, каждая отполированная поверхность в его конструкциях были пропитаны страстью к полёту. Она была его топливом, двигателем и смыслом. Он не стал ни знаменитым лётчиком, ни великим конструктором, но его труд и мечта всё же оставили свой след в истории авиации. Разве это не успех?

Лиам смотрел на Мику. Она закончила читать и теперь молча перелистывала страницы, погружённая в мысли. Он знал — она понимала. Понимала, что эта история на самом деле не о полётах, а о принятии. О том, как найти опору в пределах своих ограничений и обнаружить радость в самом процессе движения, даже если цель недостижима. Это была история о том, как мечта, может превратиться в целью, а цель — наполнить смыслом всю жизнь, даже если всё сложилось не так, как ты задумывал.

_________________________________________________________________________________________________

Всё это время книга обходилась без глав, потому что в жизни, как она есть, нет чётких границ. Но бывают события, что волею судьбы образуют главы. С этого момента она и началась. Самая сложная и печальная по своей натуре.

____________________________________________________________________________________

С каждым днём Мике становилось не лучше, а хуже. Казалось, болезнь должна была отступить, но она лишь глубже впивалась в неё когтями. Врач, мистер Миллер, приезжал, осматривал, слушал её хриплое дыхание и снова брал анализы, но мог лишь развести руками. Эти дни были пыткой, особенно вечера. Утром и днём она ещё держалась: бродила по дому, пыталась читать, шутила. Но с наступлением сумерек её будто подменяли: температура взмывала вверх, ломая всё тело, а голова раскалывалась от боли.

В среду Лиам пришёл к ней поздним вечером. За окном уже лежала густая осенняя тьма. Он вошёл в комнату с натянутой улыбкой. Она лежала в постели, неестественно бледная, пытаясь скрыть это под слоем тонального крема. Он присел на край кровати и мягко обнял её, чувствуя, как её плечи напряглись от жара.

— Как ты? — его голос прозвучал шёпотом, полным тревоги.

— Нормально, — она сделала вид, что не замечает его страха.

— По тебе так не скажешь. Ты вся пылаешь, — он прикоснулся к её лбу.

— Нормальные люди иногда болеют, — она попыталась улыбнуться, но это вышло слабо. — И жар — это часть процесса. Хотя откуда тебе знать?

— Ты уже должна была выздороветь...

— Я и выздоровела, просто не до конца долечилась… и вновь заболела. Такое тоже случается.

— У тебя так часто бывало? Переболеешь и сразу снова?

— Да! И довольно часто. Не зря врачи говорят соблюдать постельный режим, а не скакать по дому, как только прошла температура.

— Да… Как думаешь, до пятницы успеешь восстановиться?

— Постараюсь. Сегодня весь день лежала, никуда не вставала. Пила таблетки и слушалась врача.

— Зная твой нрав, представляю, каким подвигом для тебя это было, — он попытался шутить, но в голосе проскальзывала дрожь.

— Мне надо ещё купить пальто, но у нас ещё два дня, думаю, успею.

— Ты не переживай, главное — выздоравливай. А свадьба... У меня три брата, думаю, ещё успеем. Если вдруг ты не выздоровеешь, я могу остаться с тобой, присматривать за тобой, ни на шаг не отойду!

— Нет! Поезжай. Это же твой брат. Ты сам говорил, как хочешь быть там.

— Хотел. Но и тебя одну оставлять не могу.

— Всего на пару дней. К тому же почему мы так говорим, словно оба считаем, что я не успею выздороветь? Я настроена решительно!

— Знаю, — он погладил её горячую руку. — Тебе что-нибудь принести?

— Нет, всё есть. Лучше расскажи, как твой день прошёл.

— Как обычно.

— А почему тогда улыбался, когда зашёл?

— Просто… рад тебя видеть. Хотя, если честно, кое-что случилось.

— И что же?

— По пути на работу, прямо у входа в офис, я столкнулся с девушкой. Очень… привлекательной.

— Привлекательнее меня? — в её глазах вспыхнули озорные искорки.

— Нет! Конечно, нет!

— Ладно… продолжай.

— На улице был ураганный ветер. Она шла, прижимая шапку и закрывая лицо рукой, и… врезалась в меня. Я даже не понял сначала. Потом обернулся, а она… извиняется. Мы разговорились. Она учится в университете.

— На кого?

— Не знаю, мы буквально обменялись парой слов. Она назвала имя и ушла… Но мы договорились завтра встретиться в кафе.

Лиам замолчал, и по его щекам разлился румянец.

— От неё так пахло… персиком и лавандой.

— Ты что, её обнюхивал? — она рассмеялась, и её смех прозвучал хрипло. — Думаю, я знаю, почему она сбежала.

— Так вышло. Она стояла по ветру. Хочешь, покажу её фото?

—Конечно! Откуда фото?

— Нашёл в соцсетях. У меня есть имя и вуз, так что быстро справился.

Он достал телефон и показал снимок. Девушка была брюнеткой с густыми волосами, которые водопадом спадали на плечи. Глаза — тёмно-зелёные. Черты лица — строгие, загадочные, привлекательные.

На фото она стояла в зимнем парке под падающим снегом. Её взгляд, пронзал объектив, проникая в самое сердце каждого, кто смотрел на неё. На губах улыбка — строгая и игривая одновременно.

— Ого, — она выхватила у него телефон. — Ого! Она очень красивая! И у тебя завтра свидание?

— Да, но это не свидание, просто встреча в обед. Договорились попить вместе кофе.

— Кофе? — засмеялась она, её смех звенел, как колокольчики. — Это любовь... Если ты готов ради неё пить кофе.

— Я буду пить чай… И я не готов ради кого-то пить кофе.

— Но ради меня же пил, — она посмотрела на него, и в её глазах светилась нежность и лёгкая грусть.

— Не ради, а для. Для тебя я пил кофе, чтобы поднять тебе настроение. Чтоб тебе не казалось, что наши отношения односторонние, где все мучения выпадают только тебе.

— Поняла, — она потупила взгляд, и её голос дрогнул. — Почему ты такой грустный?

— Ты болеешь. Я волнуюсь. Мне страшно. А тебе самой не страшно? — в его голосе прозвучала настоящая паника.

— Нет. Я выросла с этой мыслью. Смерть… она неизбежна. Это случится вне зависимости от наших желаний. Такова судьба. И мне… мне жаль, что ты не можешь этого понять.

— Понять, может, и могу… Но принять — нет! — в его словах звучало отчаяние.

— И это… пожалуй, то, что меня в тебе и привлекало, и пугало с самого начала. Твой мир, то, как ты его видишь… он гораздо лучше моего.

— Всё, давай сменим тему. Ты просто больна, — он резко вскочил, чувствуя, как подкатывает знакомая волна паники. Его движения были резкими, порывистыми.

— Что будем делать? — устало спросила она.

— Не знаю… Читать ты не можешь, я выдумывать истории — не готов. Можем посмотреть мультики.

— Давай, — она слабо улыбнулась. Улыбка была усталой, но настоящей.

Остаток вечера они провели, смотря мультфильмы из детства. Но ни он, ни она не могли отогнать тревожные мысли. Он изо всех сил старался не поддаваться панике, концентрируясь на мультфильмах и шепотом повторяя фразы, как мантру, которая могла помочь справиться с тревогой.Она же была поглощена вчерашним разговором с матерью. Мэри рассуждала о том, кому будет тяжелее — тем, кто ушёл, или тем, кто остался. Для Мики было невыносимо думать, что её мама останется одна в пустой квартире, а её единственный друг, с его патологической боязнью смерти, столкнётся с ней лицом к лицу. Она беспокоилась о них больше, чем о себе. Будучи уверенной, что после смерти есть что-то ещё, она знала: им придётся жить с этой утратой.

На следующий день состояние Мики оставалось стабильным: хуже не становилось, но и лучше — тоже. Она, как и обещала, старательно соблюдала режим: пила таблетки, много жидкости и не вставала без лишней необходимости. Мэри тоже приболела и теперь почти не выходила из своей комнаты. Вечером пришёл Лиам с чехлом для костюма, внутри которого лежал смокинг, купленный им на свадьбу. Он вошёл в комнату и осторожно повесил его на дверцу шкафа.

— Что это? — глаза Мики расширились от любопытства. — Это… платье?

— Нет, — он смущённо потупил взгляд. — Это мой костюм. Платье выберем тебе в другой раз. Для другой свадьбы.

— Костюм? А ты можешь…

— Нет, — резко перебил он. — Не могу.

— Но я хочу увидеть! Я никогда не видела тебя в костюме! — её глаза загорелись азартом.

— Ну вот и сохраним интригу. Не будем нарушать традицию.

— Вот так, значит? Ладно… ладно… — она сделала вид, что сдаётся, но по хитрому прищуру было ясно, что это не надолго.

— Ты сейчас опять начнёшь вспоминать про то, что ты никому никогда не играла, и только мне, и то, что ты умираешь, а ещё и болеешь.

— Да! — выпалила она. — Вот ты же и так знаешь, что я скажу, а я знаю, что ты согласишься сделать то, что я скажу, вот зачем каждый раз вынуждать? — в её капризном тоне сквозила нежность.

— Я каждый раз надеюсь, что ты перестанешь мной манипулировать и примешь мой отказ как взрослый, уважающий мои границы человек.

— Зря… — прошептала она, едва слышно.

— Что? — он наклонился ближе.

— Зря надеялся. Тебе какую музыку включить для антуража, пока будешь переодеваться? — она лукаво улыбнулась, и в её глазах заплясали весёлые чертики.

— Давай так. Ты оставишь мне каплю достоинства, а взамен я исполню твоё желание, но завтра. Перед самым отъездом я специально заеду — уже при полном параде.

— Обещаешь? — в её голосе зазвучала надежда.

— Глупый вопрос… Но да. Обещаю.

— Ладно… Хотя… Стоп! — она замерла, прокручивая его слова в голове, шевеля губами и пристально глядя на него. — Ты сказал, завтра заедешь…

— Да! — уверенно кивнул он.

— В костюме!

— Да!

— В этом самом костюме, в котором поедешь на свадьбу! — ткнула она пальцем в сторону шкафа, нахмурив брови.

— Да! Без подвоха.

— Ладно… — протянула она, недоверчиво прищурившись. — Верю. Как прошло твоё свидание?

— Замечательно! Хотя… Не буду врать, я очень нервничал. Всё время думал и переживал.

— Ооооо, это так мило. Но это только в первый раз, запомни, девушкам нравятся милые, но уверенные!

— Спасибо за совет, но дело не во мне и не в ней. Дело в тебе! Я нервничал из-за тебя и переживал по той же причине.

— А что я? Со мной, между прочим, всё отлично! Я чувствую, как силы возвращаются.

— Искренне на это надеюсь.

Он сидел на краю кровати, и его взгляд скользил по её фигуре — слегка бледной, ослабленной, но с глазами, в которых сиял живой огонь. Её тело было словно хрупкой клеткой для неугомонной души, рвущейся на свободу. Без книг её сознание начинало задыхаться, её беспокойная натура требовала приключений, заставляя сердце биться чаще в тщетном порыве. Но тело больше не повиновалось.

Заметив это, Лиам снова пустился в рассказы — весёлые, нелепые, те, что никто и никогда кроме неё не услышит. Он стремился утолить её жажду к историям, успокоить тревогу и не дать ей сойти с ума от вынужденного бездействия. Каждым словом он старался создать атмосферу тепла и уюта, чтобы она почувствовала себя комфортно и защищённой в его присутствии.

— Помню, в детстве, — начал он, тепло улыбаясь. — Я ходил в садик. И у меня там была… подруга. Я чаще играл один и никогда не нуждался в компании. Наверное, потому что дома у меня всегда были братья, и их общества мне хватало. Так что в садике, окружённый детьми, я был всегда один. Звучит парадоксально, но это так.

Мика улыбнулась, представляя себе маленького, слегка пухлого Лиама в детстве, играющего где-то вдали от всех.

— Я мог часами играть один. Но когда нас вели обедать, рядом со мной всегда садилась одна девочка. Она была одной из немногих, кто со мной разговаривал. Вообще, она была моей полной противоположностью: общительная, со всеми дружила. Сейчас, по взрослом, — он усмехнулся, — я бы описал её как настойчивую, дружелюбную и не принимающую отказа. Она, словно воспитательница, каждый раз узнавала, как у меня дела, всё ли у меня хорошо, вкусно ли мне, тепло ли... И со временем я привык к этому, больше не считал её чудной и принимал её общительность как данное. Порой, конечно, она не умолкала и рассказывала что-то о других детях...

— Маленькая сплетница, — рассмеялась Мика.

— Точно! — он улыбнулся в ответ. — Она была таким… мостом между мной и остальными. Иногда мы даже играли вместе, хоть и редко — мне всё же больше нравилось одному. Но я её не забывал. После обеда нас укладывали на тихий час. Наши кровати стояли рядом: моя — у стены, её — напротив, между ними был проход сантиметров в сорок. Рядом с её кроватью вплотную стояла ещё одна, так что получалось что-то вроде одной большой, двухместной. На этой «двойной» кровати она спала с другим мальчиком. А я всегда один. И вот однажды, когда все уже уснули, а мы переглядывались, она сказала: «Я бы хотела, чтобы рядом со мной спал ты, а не он».

— Мммм, — прошептала Мика. — Это так мило…

— Да… Не знаю почему, но я запомнил это навсегда. Это одно из немногих воспоминаний о детском садике. Ты, наверное, в садик не ходила?

— Нет. Со мной сидела мама или Сара. Иногда — Кругляш, — засмеялась она.

— Кругляш?

— Кот… У Сары был кот. Она не разрешала мне с ним играть — он царапался и кусался, а мне с моим иммунитетом лишние царапины и инфекции были ни к чему. Так что она всё делала правильно, — в её голосе прозвучала лёгкая грусть. — Но я была ребёнком и мало что понимала.

— Его назвали Кругляшом, потому что он был толстеньким? Круглым?

— Нет, — она задумчиво покачала головой. — Он был обычный рыжий кот в белых носочках. Довольно худой. Даже не знаю, почему его так звали, — она рассмеялась. — Никогда об этом не задумывалась.

— А что самое необдуманное, странное и безумное ты делала в жизни?

Она задумалась. Её глаза забегали, роясь в архивах памяти. Вся её жизнь была сплошной чёрной полосой необдуманных, странных и импульсивных поступков. Выделить один было практически невозможно. Немного подумав, она улыбнулась:

— Знаешь… их было так много, что выбрать один — та ещё задачка. Но если подумать… — она улыбнулась ещё шире, словно вспоминая нечто особенно сокровенное. — Однажды я прочитала книгу, уже не помню какую, кажется, там было про путешествия на воздушном шаре. Я была так вдохновлена, что решила соорудить свой собственный. Умоляла маму купить мне шары, но… — она смущённо потупила взгляд, и её щёки порозовели. — На шары не было денег. Тогда я набрала целую охапку пакетов и привязала их к старой корзинке для белья. Подопытным кроликом был назначен Кругляш.

Лиам прикрыл лицо руками и рассмеялся — смехом, в котором смешались ужас и восхищение.

— Бедный, бедный Кругляш… — простонал он сквозь смех. — Не зря ты о нём говоришь в прошедшем времени?

— Не беспокойся, — она лукаво улыбнулась. — Кругляш прожил долгую и счастливую жизнь и умер от старости, а не от моих экспериментов.

— Ну ладно, а что было дальше? — он подался вперёд, всем видом показывая живейший интерес.

— Я открыла вот это окно, — она показала пальцем на створку. — И вывесила свою конструкцию наружу. Оставалось только водрузить туда капитана. Но он отчаянно сопротивлялся и не давался в руки. В самый разгар нашей борьбы в комнату вошла Сара. Увидев меня с орущим котом на руках перед распахнутым окном и болтающуюся на верёвочках корзину с пакетами, она спросила, что это такое. Мама всегда учила меня говорить правду, какой бы дурацкой она ни была. Так что я честно призналась, что отправляю Кругляша полёт.

— Сара, должно быть, отправила тебя в полёт? — засмеялся он.

— Почти, — она залилась звонким смехом. — Она отчитала меня и приказала немедленно идти спать. А я терпеть не могла дневной сон. Как же он меня бесил…

Он улыбался, глядя на неё, но постепенно улыбка сходила с его лица, уступая место грусти.

— Мне пора, — тихо сказал он.

— Ладно, — она кивнула, и её взгляд стал печальным.

— Мне ещё нужно подготовиться к отъезду, привести себя в порядок…

— Я понимаю, — она снова кивнула. — Не нужно оправдываться.

— Я не хочу уезжать, — вырвалось у него, и он почувствовал, как что-то сжимается у него внутри.

— Я знаю. Но нужно. Как ты там писал? «Быть взрослым — это делать то, что нужно...»

— Да… — он произнёс это с бесконечной усталостью. — Тогда вот тебе философский вопрос: почему нужно ехать куда-то, а не оставаться здесь, с тобой? Почему всегда приходится делать то, чего не хочется? Почему всё устроено именно так?

— Не знаю… — она задумалась, и в её глазах мелькнула тень той же неизбывной тоски.

— Доброй ночи! — выдохнул он, поднимаясь.

— Доброй, Лиам! — её голос прозвучал тихо и пронзительно.

Он вышел на улицу и медленно зашагал к дому, погружённый в раздумья. Он представлял себе маленькую, неугомонную Мику, гоняющуюся за рыжим котом с корзиной в руках. Эта картинка стояла у него перед глазами, такая живая и яркая. Вернувшись домой, он механически принялся собирать чемодан, и всё это время в его голове звучал её смех, а на губах ощущалось тепло её улыбки.

Звонок

На следующий день он был безупречен. Идеально скроенный костюм подчёркивал статность его фигуры. Даже его привычно мягкие очертания, стянутые строгим жилетом, обрели собранность и благородство. Ослепительно белая рубашка играла со светом, а лаковые туфли и бабочка завершали образ, превращая его в иллюстрацию безупречного вкуса.

Он подъехал к дому Мики, поднялся по лестнице и постучал. Дверь открыла Мэри. Она замерла на пороге, поражённая. Обычно он был прост и невзыскателен, полагался на удобство, а не на красоту. Но теперь перед ней стоял человек, в котором привычная мягкость вдруг обрела силу и изысканность — словно внутри него раскрылось то, чего она раньше не замечала.

— Здравствуйте, — улыбнулся он.

— Лиам, — выдохнула она. — Ты выглядишь… потрясающе.

— Спасибо, — он покраснел, как школьник.

Он вошёл в квартиру и остановился у двери Мики. Вспомнил, как с недавних пор, когда они стали проводить вместе больше времени, он перестал стучать и просто входил, позабыв об их забавной игре в кошки-мышки. Но не в этот раз. Он постучал.

— Входи! — тут же отозвался её бархатный голос.

Он открыл дверь и вошёл, слегка покраснев от стыда — ему казалось, что он выглядит нелепо. Руки в карманах, движения неуверенные, скованные.

Но она увидела совсем другое. Перед ней стоял высокий парень с каштановыми волосами, в костюме, сидевшем безупречно, с зелёными глазами, где мерцала застенчивость и тлели отголоски одиночества.

— Привет, — проговорил он, избегая её прямого взгляда.

— Привет, — ответила она с игривой ноткой в голосе.

Она сползла с кровати в своей тёплой поношенной пижаме со зверюшками — когда-то белой, а теперь порозовевшей то ли от стирки с цветным, то ли от стыда. Подойдя ближе, она прикусила губу, пряча восторг.

— Знаешь… — она потянулась к нему, поправляя бабочку. — Когда я говорила, что ты не в моём вкусе… Я тогда пошутила.

На лице парня в одночасье проступил пот, его глаза расширились, лицо покраснело, а в груди всё сжалось. Он издал странный звук, будто сделал глоток воздуха.

— Надеюсь, это шутка, — выдавил он, хватая её за руки.

— Да, — её слова прозвучали легко. Она резко развернулась, едва не задев его лицо своими волосами. — Хотя… — бросила она через плечо, плюхаясь на кровать. — Как говорится, в каждой шутке есть доля правды.

— Ты как? — его улыбка мгновенно сменилась серьёзностью.

— Хорошо… Уже лучше, — она посмотрела в его тревожные глаза. — Не переживай.

— Проще сказать, чем сделать… — он забегал по комнате, не в силах совладать с нервами. — Привезти тебе кусок свадебного торта?

— Да, — она довольно улыбнулась. — Мне жаль, что я не с тобой. Я правда хотела.

— Не бери в голову. У меня много братьев, ещё натанцуемся. Как тебе костюм? — он неуклюже покрутился на месте, расправив руки.

— Красивый. Тебе идёт. Выглядишь как очень дорогой адвокат, — она хрипло рассмеялась.

Последовала беспокойная минута — мгновение, растянувшееся в бесконечность.

— Мик, мне пора, — выдохнул он, глядя в окно, а не на неё. — Я заехал буквально на минутку. Потому что обещал и хотел тебя увидеть.

— Я знала, что ты приедешь… Ладно, иди. Обязательно позвони.

— И ты ответишь?

— Нет, — засмеялась она. — Но это не значит, что звонить не надо…

— Хорошо, позвоню.

Он медленно подошёл, обнял её и нежно поцеловал в лоб, вкладывая в это прикосновение всё, что не решался сказать словами. С тяжёлым сердцем он вышел из комнаты. Тревожные мысли норовили выбить его из колеи, но он упрямо смотрел в окно автомобиля, на мелькающие пейзажи, устремляя взгляд куда-то за горизонт, лишь бы поскорее оказаться на месте.

Восемь часов спустя он прибыл на репетицию свадьбы. Вокруг царила приятная суета: машины, люди, снующие туда-сюда, радостные крики детей. Поляна у дома невесты была украшена для торжества.

Началась репетиция. Персонал бегал, расставляя последние детали. Родители неотступно следили за молодожёнами, в глазах — смесь заботы и лёгкой паники. В этом весёлом хаосе Лиам чувствовал себя посторонним наблюдателем, пытаясь найти в этой яркой суете каплю того умиротворения, что осталось в комнате Мики.

Вечером, когда всё закончилось и гости разъехались, он с братьями отправился в отель. Номер быстро наполнился смехом, шутками и лёгким подшучиванием над женихом — первым из них, кто склонил голову под семейным ярмом. «Прощай, беззаботная жизнь», — вздохнул кто-то.

Лиам вышел на террасу, достал телефон и набрал номер Мики. В ответ — тишина. Наверное, она уже спала. Он поднял глаза к звёздам и ощутил, как приходит спокойствие: где-то там, под тем же небом, была и она.

Под утро веселье утихло, и все разошлись по номерам. Ноябрьское утро принесло с собой колючую прохладу и предвкушение зимы. Гости, собравшиеся на поляне, кутались в уютные пальто и шарфы. Золотистые деревья и шуршащие под ногами листья создавали идеальный фон для торжества.

Церемония началась.

Гости один за другим занимали места на украшенных скамьях вдоль аллеи, ведущей к цветочной арке. Воздух дрожал от ожидания.

И вот музыка зазвучала, и в начале аллеи появилась невеста. Она шла, словно сошедшая со страницы сказки, в струящемся белом платье, с сияющим от счастья лицом. Она медленно шла к своему избраннику, который смотрел на неё с таким обожанием, что у многих гостей перехватывало дыхание.

Их взгляды сияли любовью и уверенностью, когда они произносили клятвы. Солнце клонилось к закату, и под радостныеаплодисменты гостей они обменялись кольцами и первым поцелуем как муж и жена. В этот ноябрьский вечер их окружала теплота самых близких. Лиам аплодировал, стоя чуть в стороне, но его мысли были далеко отсюда.

После церемонии гости переместились в уютный шатёр. Внутри царила тёплая, почти звенящая атмосфера: смех, музыка, ароматы еды и свечей. Все радовались, делились счастьем, поздравляли молодожёнов.

Лиам механически участвовал в веселье, улыбался, но чувствовал себя за толстым стеклом — отделённым от всех и вынужденным скрывать свою тревогу.

К нему подошла невеста, обняла и поцеловала в щёку.

— Где твоя подружка? — спросила она, повышая голос под музыку.

— Дома. Заболела, — он ответил с улыбкой, но голос его был плоским и глухим.

— Как жаль. Ничего серьёзного?

— Нет, просто простуда. Сопли, температура, — он сделал легкомысленный жест, который дался ему невероятным усилием.

— Может, мы встретимся потом, когда она выздоровеет? Я бы хотела с вами провести время. Я скучаю, да и братья твои тоже...

— Конечно, — кивнул он.

— Договорились, — она ласково приобняла его. — Пойду следить за мужем, чтобы не перепил... Он мне ещё нужен ночью, — она улыбнулась и растворилась в толпе.

Вскоре Лиам вышел из шумного шатра. Ночной воздух был прохладен и свеж. Он достал телефон дрожащими пальцами. Набрал номер. На второй попытке трубку взяла Мэри.

Её голос был чужим — пустым, выгоревшим, лишённым всяких интонаций. Таким он его никогда не слышал.

— Да, Лиам, — тихо сказала она.

— Мэри? — его собственный голос сорвался на шепот.

Он замер, будто время сломалось. Перед глазами мелькнула вся жизнь. Впервые Мэри взяла трубку — и сердце окаменело, отказываясь принять то, что прозвучит дальше. К горлу подступил ком, глаза наполнились слезами, грудь сжала паника и боль. Мгновение растянулось в вечность, пока он пытался понять, почему ответила именно она и почему её голос был таким печальным. Он перебирал десятки объяснений — любые, кроме самого страшного. Но её тяжёлое дыхание рушило последние крохи надежды.

— Когда? — выдавил он.

— Утром. На рассвете.

Ноги сами подкосились. Он опустился на землю, сжимая телефон так, что трещала пластмасса. И наконец позволил себе то, что сдерживал все эти дни, недели, месяцы. Он разрыдался. Тихо, беззвучно, содрогаясь всем телом.

— Мне… так жаль, — прошептал он, захлёбываясь.

— Я знаю.

— Я не знаю, что говорить…

— Ничего. Ничего не нужно говорить.

Они молчали. Он сидел на краю дороги, вдали от огней и музыки, и чувствовал, как внутри него что-то ломается — окончательно и бесповоротно. Весёлые звуки из шатра доносились приглушённо, словно из другого измерения. Ветер обнимал его плечи, но не мог унять дрожь. Мир стал бесконечным и пустым.

— Я… позвоню завтра? Можно? — спросил он, уже ничего не чувствуя.

— Да.

Он двигался, как тень самого себя, и перед тем как вернуться в номер, зашёл в шатёр за вещами. Со стороны он, наверное, выглядел пьяным — лицо перекошено, взгляд пустой, руки трясутся. Брат подошёл, положил руку на плечо:

— Всё в порядке?

— Да. Перебрал немного, — Лиам выдавил что-то вроде улыбки и поспешил прочь.

В номере его встретила тишина — густая, плотная, давящая. Но даже она меркла перед пустотой, разверзшейся внутри. Он не стал включать свет, опустился на пол у кровати и замер.

Часами он сидел, наблюдая, как лунный свет отбрасывает на пол движущиеся тени от деревьев за окном. Он пытался вызвать в памяти её образ. Её улыбку. Звук её смеха. Цвет глаз. Запах шампуня в её волосах. Первую встречу.

Не смог.

Всё было вычеркнуто. Словно кто-то взял и стёр её из его памяти вместе со всем, что было с ней связано. Осталась только эта всепоглощающая пустота, которая была страшнее любой боли. Он чувствовал её каждым вздохом.

Постепенно тень в углу растворилась. Ночь уступила место утру. Он так и не сомкнул глаз — сидел на полу в смокинге и смотрел, как поднимается солнце. Время потеряло смысл.

Он поднялся, едва понимая, где находится и как сюда пришёл. Принял душ, вернулся в комнату и лёг на кровать, уставившись в окно. Так пролежал весь день, мучительно ища в памяти хоть один обрывок, связанный с ней. Напрягался до головной боли — напрасно.

За дверью слышались шаги братьев. Они стучали, звали его. Он не отзывался. Их голоса доносились как сквозь воду. В комнате звенел телефон. Он не слышал.

Ближе к вечеру всё же вспомнил о Мэри. Поднялся с кровати, нашёл телефон. Пропущенные вызовы. От всех. И несколько — от Мэри.

В помутнённом сознании он написал одно сообщение и отправил всем сразу: «Жив, здоров. Вчера, видимо, что-то не то съел. Всё ок».

Потом открыл телефонную книгу. Увидел её имя. И номер.

И снова почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Нашёл в себе силы набрать номер Мэри. Не представляя, что может сказать убитой горем матери.

— Не помешал? — голос его был тихим, выхолощенным до тревожной без эмоциональности.

— Нет. Рада тебя слышать! Я звонила, волновалась, — в её ответе звенела неподдельная радость, но тут же потонула в печали.

— Да, я знаю, не мог ответить… Пытался собраться с мыслями.

— Получилось?

— Не сказал бы… — он уставился в пустоту, невидящим взглядом. — Вы как? Справляетесь?

Она замерла на мгновение, и в этой паузе было всё.

— Думаю, так же как и ты. Хотя… может, мне чуть проще. Я всю жизнь к этому готовилась… — голос её дрогнул, и по щеке скатилась единственная слеза. — По правде говоря, к рождению и смерти невозможно быть готовым, — выдохнула она, и в этих словах была невыносимая, вселенская боль.

— Думаю, те переживания, что я испытываю, не сравнятся с вашей утратой.

Молчание. Долгое, густое, разъединяющее их. Каждый боролся с комом в горле, подбирая несуществующие правильные слова.

— Когда ты приедешь? — наконец спросила она.

— Не знаю… — глаза его предательски наполнились влагой. — Если вам что-нибудь нужно, помощь… что угодно, скажите, и я всё сделаю.

— Спасибо, Лиам. Но мне ничего не нужно, у меня всё готово. Завтра пройдут похороны.

Слёзы хлынули ручьём, сдавив горло и перехватывая дыхание. Мир поплыл перед глазами. Он сломался, потеряв последние остатки самообладания.

— Я не смогу… Правда, я просто не смогу. И не хочу видеть её такой… Можно я не приду? Пожалуйста, — он молил. — Не хочу запомнить её такой.

— Лиам, это нормально. Ты не должен себя заставлять. Я понимаю твою боль и не буду судить, — тихо, но твёрдо сказала она, вкладывая в слова всю свою поддержку.

— Я могу помочь всем, чем угодно, но только не просите меня быть там…

— Лиам! Успокойся! Я всё понимаю.

— Мэри, я так боюсь… Боюсь увидеть её... — он пытался сдержаться, но эмоции рвали его изнутри.

На том конце провода она понимающе молчала, принимая его боль и разделяя её.

— Мы справимся вместе, Лиам. Мы оба справимся, — повторила она, заглушая собственное горе.

На следующий день, едва праздник закончился, Лиам уехал первым. Ссылаясь на отравление, он бормотал что-то о лучшем будущем для молодожёнов. Однако его измождённый вид и тревожные глаза мало кого убедили. Близкие, обеспокоенно переглядываясь, пытались понять истинную причину его недуга.

Дома он позвонил Джейку и попросил отгул. Узнав причину, тот без лишних слов поддержал его: работа подождёт.

Неделю он не жил — существовал. Выходил из постели лишь чтобы механически проглотить кусок-другой. Беспощадно изводил себя, вновь и вновь прокручивая в голове одно и то же, пытаясь понять необъяснимое и принять невыносимое.

Порой тишина в комнате становилась слишком громкой. Тогда он выходил на улицу. Шёл без цели, смотря под ноги. Слушал шум машин или ветра — любой внешний шум, способный хоть на миг заглушить оглушительную тишину внутри. Ненадолго.

Он не искал исцеления. Просто существовал. Шаг за шагом. День за днём. Это не было движением вперёд — лишь медленное, мучительное привыкание к новой реальности, где в самом центре всегда была пустота.

Так прошла первая неделя после смерти его близкой подруги. Память оставалась пустой. Сколько бы он ни напрягался, он не мог вспомнить её лицо, их встречи. Каждый раз, когда пытался приблизиться к этим воспоминаниям, сознание будто закрывало дверь — отталкивая его от болезненных воспоминаний.

Вскоре он нашёл в себе силы признаться семье. Рассказал всё. На вопрос, почему молчал, ответил просто: она так хотела. Почему не сообщил о смерти сразу? Не хотел портить праздник. Его поняли и поддержали.

Прошло десять дней. Звонок Мэри прозвучал неожиданно — они почти не общались, его отчаяние возвело между ними глухую стену.

— Привет, Лиам! — её голос был занятным, она явно чем-то отвлечена.

— Привет, Мэри. Рад вас слышать! — он ответил с усилием, и усталость сквозила в каждом слове.

— Ты звучишь уставшим, я не беспокою?

— Нет, всё в порядке. Просто не выспался.

— Понятно… Ты ходишь на прогулки?

— Да. Но это не помогает.

— Лиам, могу я попросить у тебя одолжение?

— Конечно. Чем могу помочь?

— Я перебирала наши фотографии и... ты не мог бы съездить по одному адресу? Я скину.

— Конечно. Что забрать?

— Нет… Это адрес отца Мики, Генри. Я не могу дозвониться. Не знаю почему… — она запнулась, смущённо. — Мог бы ты проверить, живёт ли он там ещё, и если да… — голос её дрогнул. — Сообщить ему о смерти дочери?

Воздух сгустился от наступившего молчания.

— Да, конечно.

— Если не сможешь или не захочешь, я пойму.

— Нет, всё в порядке. Это меньшее, что я могу сделать. Особенно после того, как бросил вас.

— Не упрекай себя. Это глупость. Каждый справляется с горем как может.

— Видимо, я с этим совсем не справляюсь… — его улыбка была полна отчаяния, она отражала его беспомощность. — Но хватит об этом. Вышлите мне адрес, и я завтра съезжу.

— Спасибо, Лиам. Помни, ты всегда можешь прийти или позвонить. Я всегда рада тебя видеть.

— Да, я знаю. Просто… пока не могу.

На следующий день он собрался с духом и поехал. Сто двадцать километров, и вот он — промышленный комплекс с посёлком для рабочих, где жил отец Мики. Скромный городок терялся в тенях заводских строений, а дома напоминали временные блоки — как будто и жители были здесь лишь гостями. Всё казалось декорацией к фильму, которую вот-вот разберут.

Он приехал к сумеркам и остановился на парковке перед двухэтажным домом с восемью квартирами, больше похожим на длинную гостиницу. Он шёл к двери и в отчаянной мольбе желал одного — чтобы за ней никого не оказалось. Он дал слово Мэри, но в ту же секунду готов был сорваться с места и бежать, лишь бы не произносить тех страшных слов.

Письмо

Он стоял у тёмно-зелёной двери, испещрённой царапинами и потёками грязи. Ладонь, поднятая для стука, предательски дрожала. Из-за двери просачивались приглушённые звуки — женский смех и низкий хриплый голос. Собравшись с мыслями, он постучал.

Дверь открыл мужчина лет пятидесяти пяти в грязном халате. Он всё время оглядывался, словно кого-то ждал или боялся. Чёрные волосы с сединой, щетина, сигарета в зубах. Из квартиры тянуло дымом — резким, не табачным. Мужчина уставился на Лиама, который мял в руках листок бумаги.

— Кто ты? — спросил он, выглядывая за порог.

— Это не важно. Вас зовут Генри? — голос его звучал не уверено.

— Ты кто такой? — не отставал тот.

— Я уже сказал, это не важно! Скажите, вы были женаты? Знакомы с Мэри Эвелин Эверетт?

— Может быть… — голос дрогнул. — Ты кто и зачем спрашиваешь?

— Я друг Мэри.

Мужчина усмехнулся, с издёвкой глядя на него:

— Друг? То есть любовник?

— Просто друг, — твёрдо ответил он.

— Ну и что тебе нужно, «друг»?

— Вы не ответили на вопрос, но, судя по всему, вы тот, кто мне нужен. Вы в курсе, что у вас есть… — он запнулся, ощущая напряжение. — Была дочь.

Мужчина не обратил внимание на его запинку.

— Нет у меня никакой дочери, — раздражённо отрезал. — Я говорил ей сделать аборт. Это же какой нужно быть дурой, чтобы оставить спиногрыза?

Слова мужчины прозвучали очень грубо, особенно учитывая, что перед ним стоял парень, едва справляющийся с утратой. Гнев, ненависть и презрение мгновенно овладели бедолагой. Но всё же, он сдержался и продолжил:

— Так вот, Мэри просила передать вам: ваша дочь умерла. Мне жаль!

Мужчина покачал головой — фальшиво, словно выполняя формальность, и уже думал лишь о том, как поскорее вернуться к своим делам.

— Вот адрес, где она похоронена, — сказал, протягивая бумажку.

Мужчина взял бумажку. Пальцы автоматически скомкали её и уронили, как ненужный мусор. Взгляд был не злым — усталым, отстранённым. Он смотрел на парня, но видел лишь очередную проблему, заглянувшую в дверь.

— Я могу отвезти вас. Попрощаться, — его голос прозвучал вымученно, почти официально.

На миг в его лице мелькнуло сожаление — не о потере, а о чужой «ошибке».

— Зачем? Я предупреждал. Если не можешь нести ответственность — не берись. Она взялась. Не справилась, — его слова звучали сухо, как констатация факта. Для него не было трагедии, лишь причинно-следственная цепочка, которую он заранее предвидел.

— Ваша дочь умерла. Вам не интересно, как? Почему?

Генри задумался на миг.

— Нет. Это не моя дочь. Свой выбор я сделал. Ей оставил два: аборт или одиночество. Она выбрала одиночество. И… вот это, — он кивнул на смятый листок. — Значит, не справилась.

В голосе не было злорадства — только холодная, почти математическая убеждённость.

— Справилась, — выдохнул он с гордостью.

В голове эхом отозвались слова Мики: «Человек, способный на такой подлый поступок, не человек».

— Могу я передать ваш номер Мэри?

Мужчина пожал плечами. Взяв с тумбочки сигареты, он толкнул дверь локтем, даже не глядя.

— Передай… что мне нечего ей сказать.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

Лиам вернулся к машине. Схватился за руль, сжав его так, что побелели костяшки пальцев, пытаясь выплеснуть гнев. В памяти обрывками всплывал тот день — они шли по старым улочкам, и она, сдерживая слёзы, рассказывала о своём отце. Он помнил каждое своё слово, каждый жест… но теперь воспоминания казались плоской картинкой, лишённой чувства.

И тут её голос прорвался сквозь пелену гнева — чистый и ясный. Ярость стала отступать. Руки сами собой соскользнули с руля на колени. Он облокотился на руль, позволив волне воспоминаний накрыть себя с головой.

Перед ним возникла Мика — но не смеющаяся, а измученная, с глазами, полными ненависти к отцу. Её боль за мать снова сжала ему сердце. Кадры прошлого всплывали обрывками, словно сигнал плохо настроенного приёмника. И это ещё больше злило его. Дар, который всегда помогал ему даже в самые трудные моменты, вдруг исчез. Он был как рыбка, забывшая, как плавать. Как птица, не умеющая летать. Как человек, не знающий, что такое любовь.

На парковку перед домом вышел Генри. Он был в джинсах, туфлях на босу ногу, футболке и грязном махровом халате. Лиам наблюдал за ним из машины. Его слегка пьяная походка казалась радостной и непринуждённой, будто ему только что не сообщили о смерти дочери. В голове парня царил хаос.

Заведя автомобиль, он заметил самодовольную ухмылку на лице Генри, который смотрел на него, как победитель, тогда как сам Лиам чувствовал себя проигравшим.

Поддавшись ярости, он внезапно вдавил педаль газа в пол. На парковке раздался свист шин, и его машина стремительно понеслась к Генри. На скорости около тридцати пяти километров в час, с закрытыми глазами, он сбил его. Ни капли сожаления или сомнения не отразилось на его лице. Он вышел из машины и услышал, как бедолага корчится от боли, лежа на земле. Удар пришёлся в ноги, отбросив мужчину на несколько метров от машины.

Лиам, значительно выше и крепче Генри, подошёл к нему и схватил за халат, волоча к багажнику. Страх сковывал его тело, руки дрожали, и он пытался собраться с мыслями. Но тщетно. Он не осознавал полностью, что делает, его разум был затуманен. Всё казалось ему нереальным, как сцена из фильма, где он был лишь наблюдателем, а не участником.

Путь был долгим, и из багажника время от времени доносились приглушённые звуки. Куда он ехал и зачем — Лиам не понимал, как и того, что он только что сделал. Он продолжал двигаться вперёд, одержимый воспоминанием о том, как Мика отзывалась об отце.

В голове пронеслась пугающая идея — что если он отнимет жизнь этого человека, тем самым почтит память своей подруги? Всё это происходило на фоне сильнейшего стресса, который он когда-либо испытывал. Гнев, скорбь, печаль и отчаяние — гремучая смесь.

В конце пути он свернул на лесную тропу. Начал падать снег, укрывая землю чистым покровом. Проехав ещё несколько сотен метров, Лиам остановил машину, оставив фары гореть.

Он вышел, словно во сне, не в силах остановиться. Вытащил Генри из багажника и бросил на снег. Тот был без сознания — то ли от боли, то ли от алкоголя.

Он выхватил из багажника тяжелый колесный ключ. Ощутил лишь глухую пустоту в голове и всепоглощающий гнев, выжигающий всё остальное. Стук сердца грохотал в висках, заглушая шелест падающего снега. Он смотрел на этого человека с ледяным, бездонным презрением. «Человек, способный на такой подлый поступок, не человек», — подумал он в последний раз.

__________________________________

Разрешите мне на минутку прервать ваше чтение. Знаете ли вы, что такое чудо? Многие, вероятно, считают, что чудо — это то, что не могло произойти, но всё же случилось. Чудо, полагают они, существует лишь в детских сказках или романтических фильмах. В реальной жизни чудо редко случается и воспринимается большинством как вымысел, приукрашивание реальности. Вот и я всю жизнь думал, что чудес не существует, и вместо них есть судьба или, быть может, случай. Именно они, судьба и случай, ловко играют нами, подстраивая всё так, чтобы наша жизнь выглядела как череда случайных событий, которые, по сути, вовсе не случайны.

Но однажды мне попалась на пути одна девушка, и её мнение изменило моё отношение к этому вопросу. Она утверждала, что чудо — это нечто, что происходит лишь один раз в жизни. Один момент, который ты запоминаешь навсегда, и в который ты веришь всей душой. И когда это происходит, ты не оставляешь места для сомнений — это именно чудо, а не что-то другое.

___________________________________

Одиннадцатого декабря, в глухом заснеженном лесу, стоял парень, замерший над телом мужчины. Его руки дрожали, глаза были полны слёз. Он закрыл их, пытаясь отсрочить неизбежное. А когда открыл — увидел...

Прямо перед ним, в луче фар, кружась в танце с падающими снежинками, порхала бабочка. Нежная, почти невесомая. Она легко взмыла вверх и вниз, играя в холодном воздухе, будто снег для неё — не помеха. Затем изящно присела на металлический ключ, который он сжимал в руке, и дважды помахала крыльями. В скупом свете фар и в пелене его собственных слёз они отливали нежно-голубым — точь-в-точь как циан, цвет глаз Мики. Она задержалась всего на мгновение, на пять секунд, — и исчезла в ночи.

Лиам рухнул на колени. Ключ с грохотом отлетел в снег. Он закрыл лицо руками, и его тело содрогнулось от беззвучного рыдания. В душе внезапно наступил покой, а в голове — тишина. Всплыли воспоминания о её глазах, улыбке и милом, аккуратном носике. О том, как они встретились и как она его донимала, называя скучным. О том, с какой страстью она жила.

В тот миг он осознал, что только что понял что-то важное, хотя пока не мог понять, что именно. Эта мысль была непередаваема, неописуема и для многих показалась бы запутанной, но всё было именно так.

Он поднялся с колен. На его лице появилась лёгкая улыбка — та самая, что была ему свойственна давным-давно, в другой жизни. Достав телефон, он набрал номер скорой помощи и сообщил, что обнаружил мужчину, лежащего без сознания и сильно пьяного, рядом с заправкой. Его голос был спокоен, а точность, с которой он описал местоположение, не оставляла сомнений: он знал, что делает. Закончив, он быстро уехал с места происшествия.

Заснеженная дорога простиралась перед ним, словно бесконечный белый ковёр. Снежинки проносились перед глазами, гипнотизируя его и погружая в раздумья. В этих мигающих перед глазами силуэтах ему виделись образы прошлого, и он снова переживал каждое мгновение, проведённое с ней. Его сердце наполнялось теплом воспоминаний, но вместе с тем на глаза наворачивались слёзы. Он смеялся и плакал одновременно, вспоминая её звонкий смех и те милые моменты, которые заставляли его сердце биться быстрее.

Въезжая на мост, он вдруг потерял контроль над машиной. Всё произошло в одно мгновение: машина рванулась вперёд и с оглушительным треском врезалась в столб. Удар был сокрушительным, передняя часть автомобиля оказалась полностью смята. Капот, и без того помятый после столкновения с Генри, теперь выглядел как жестяная банка, смятая небрежной рукой.

Лиам вышел из машины. Невероятно, но на нём не было ни царапины. Он медленно обошёл свой искорёженный автомобиль, оценивая повреждения. Достал телефон — экран был разбит, корпус изогнут. Он лишь слабо улыбнулся, застегнул куртку, натянул капюшон и пошёл прочь пешком. Его походка была спокойной, неторопливой, будто он просто вышел на вечернюю прогулку, а не пережил две катастрофы за одну ночь.

На следующий день машину обнаружили и эвакуировали. Брату Лиама пришлось долго объяснять, как его автомобиль оказался в другом городе, но он справился с этой задачей. Мужчину, отца Мики, забрала скорая — Лиам аккуратно оставил его недалеко от заправки. Тот был жив: переломы ног, сотрясение. В его крови нашли лошадиную дозу алкоголя, поэтому он ничего не помнил — ни как оказался в лесу, ни что с ним случилось. Машина выглядела так, словно никакого преступления и не было. Никто даже не подумал искать следы после аварии. Вся эта череда случайных событий оказалась вовсе не случайной, и всё случившееся имело свой смысл.

В тот же день Лиам позвонил Мэри и попросил о встрече. Он пошёл к тому дому, что стал для него родным. Переступив порог, он увидел в прихожей маленький столик. На нём стояли два вазона с живыми цветами и слегка запылившийся колокольчик. Он улыбнулся его знакомому, нежному звону, которого никто, кроме них троих, не слышал, и постучал в дверь кабинета.

— Здравствуйте, — он произнёс это, опустив глаза, разглядывая узор на ковре.

— Я очень рада тебя видеть, — её голос прозвучал мягко.

Он сел напротив, их разделял небольшой столик, заваленный бумагами и книгами. Комната была залита слепящим белым светом, отражающимся от снега за окном.

— Кажется, я не видела тебя целую вечность, — в её голосе слышалось облегчение. — Я скучала.

— Я тоже… Простите, что не приходил. Мне… было тяжело. Не подумайте, что это оправдание…

— И мыслей таких не было.

— Просто… я до сих пор не могу смотреть вам в глаза.

— Почему? Я напоминаю тебе её? — она мягко наклонила голову.

— Нет. То есть да… но не поэтому. А потому, что я бросил вас одну, когда вам была нужна поддержка.

— Какие глупости! Ты меня не бросал! — её голос прозвучал твёрдо и нежно одновременно.

— Тогда вот ещё причина… Я не знаю, как к вам относиться. Винить вас или благодарить, — он резко оборвал себя. — Простите, я не должен был этого говорить.

— Всё хорошо, я понимаю, что ты чувствуешь. И думаю, тебе стоит договорить. Я не обижусь.

— Если бы не вы… — он начал неуверенно, — я бы не познакомился с ней, и сейчас мне не было бы так больно… — он поднял голову, уставившись в потолок, чтобы сдержать накатившие слёзы. — Но с другой стороны… если бы не вы, я бы с ней не познакомился. Так что винить вас или благодарить — я так и не решил.

— Как решишь — сообщи, — она тихо улыбнулась.

Повисла тишина.

— Я передал ваше послание… вашему мужу.

— Я звонила тебе, но ты был недоступен.

— Да, я попал в небольшую аварию. Ничего серьёзного, помял машину и разбил телефон. Поэтому не перезвонил.

— И как… прошла встреча?

— Знаете… когда люди говорят, что все жизни ценны и все люди прекрасны… они, наверное, просто не были знакомы с вашим мужем. Простите за грубость.

— Значит, за двадцать лет он мало изменился…

— Состарился. Располнел. Пьёт и курит. Детали опущу.

— Догадываюсь, как всё прошло.

Они посидели в тишине несколько минут. Он упорно смотрел в окно, избегая её взгляда.

— Как вы? — наконец робко спросил он.

— Плохо. Скучаю. Тоскую. Целыми днями разбираю её книги, перебираю, отношу в библиотеку.

— Работаете?

— Нет… — она покачала головой, и тень грусти скользнула по её лицу. — Отказалась от всех пациентов. Все знают, что случилось, и отнеслись с пониманием. Взяла отпуск. Надо во всём этом разобраться. Отдохнуть.

— Выходит, это я вас побеспокоил… Я даже не подумал… — в его голосе прозвучала тревога.

— У тебя раздутое самомнение, — она сказала это с лёгкой, почти материнской улыбкой. — С чего ты решил, что ты — беспокойство? Почему ты решил, что это визит пациента к психологу, а не встреча двух друзей? Разве мы не можем быть друзьями и просто поговорить?

— Можем, — он едва сдержал улыбку. — Я, собственно, хотел об этом спросить. Я бы… хотел продолжать приходить к вам.

— Я буду только рада. А как ты? Работаешь?

— Нет. Я всем рассказал, что случилось, и мне дали отгул на неопределённый срок. У меня были заготовлены статьи, написанные в свободное время. Я их все отправил — думаю, на первое время хватит. В остальном… всё как всегда. Лежу. Грущу. Иногда гуляю. Бабочку видел! — вдруг выпалил он с неожиданной радостью.

— Бабочку? — она удивлённо подняла бровь. — Должно быть, особенная, раз ты о ней вспомнил.

— Да… Думаю, да. Не часто зимой бабочек встретишь… — он тепло улыбнулся, и на мгновение его лицо помолодело. — И книгу начал писать. Это… успокаивает.

— Это хорошо. Творчество во все времена помогало справляться с болью утраты. О чём пишешь?

— Я и сам не знаю. Вроде рассказ… а вроде и сказка. То ли комедия, то ли драма. Не понимаю ещё… но мне нравится. Можно вопрос? — он произнёс это осторожно, уставившись в пол.

— Конечно.

— Какой вы её помните?

Она слегка побледнела, участилось моргание.

— Тяжёлый вопрос…

— Можете не отвечать! — он тут же воскликнул, и в голосе его дрогнуло.

— Всё в порядке… Думаю, нет одного воспоминания. Я вспоминаю её по годам. Какой неугомонной она была в пять лет. Как упрямо со мной спорила в семь. Как смешно изображала из себя взрослую в двенадцать.

Он улыбнулся, представляя себе эту картину.

— И, конечно, я помню, какой она была рядом с тобой, — добавила она, смахнув слезу. — Довольной. Счастливой… — она усмехнулась. — Сияющей.

— Вредной, — покраснев, добавил он. — Настырной.

— И такой тоже… А почему спросил?

— Когда вы сказали мне, что её нет… я пытался вспомнить её и не мог. Эти полгода будто вырезали из моей памяти. Я две недели пытался хоть что-то вспомнить…

— У меня есть её фотографии. Я с радостью дам тебе.

— Нет, спасибо. Я вчера смог всё-таки вспомнить её. И думаю, что будет лучше, если она останется у меня в памяти. С годами память сотрётся, оставив лишь обрывки, фрагменты прошлого, чтобы в старости я не грустил и не тосковал.

— Интересный подход… Многие, наоборот, стараются сохранить каждый момент, пронести его через всю жизнь, чтобы было что вспомнить.

— Да, и, наверное, это правильно. Просто… когда есть фотография, когда знаешь, что в любой момент можешь на неё посмотреть, сами воспоминания теряют ценность. Тот самый момент теряет ценность. Люди начинают относиться ко всему так, будто таких моментов будет ещё много...

Воцарилась тишина. Лиам беспокойно поводил головой, и взгляд его упал на раскрытую на столе книгу. Он тут же вспомнил слова и просьбу Мики.

— Книга… — он улыбнулся, глядя на стол. — Вы читаете?

— Нет.

— А почему она открыта?

— Просто… — она отвела взгляд.

Он поднялся с дивана, подошёл к столу и кончиками пальцев, почти благоговейно, перевернул страницу. Затем повернулся и посмотрел на удивлённую Мэри. После вернулся на своё место.

— Она и тебя об этом просила?

— Да. Честно говоря, я совсем забыл. Но как только приду домой — обязательно открою книгу.

— Может, не надо?

— Почему?

— Это… опасно с психологической точки зрения.

— Но вы же это делаете… Почему мне нельзя?

— Я психолог и понимаю, к чему это может привести.

— Пусть я и не психолог, но я понимаю, что вас пугает. Вы переживаете, чтобы у меня не возникло ощущения контроля или отрицания реальности.

— Да. И ещё когнитивный диссонанс… ты можешь стать от этого зависим.

Он задумался. Спустя минуту тишины, ответил:

— Думаю, вы правы... Но если мы посмотрим на это с точки зрения дани, я таким поступком отдаю дань нашим отношениям, нашему с ней прошлому. Люди ходят на могилы других людей, разве это не одно и то же в глобальном смысле?

— Возможно… — она смотрела на него с лёгким удивлением.

В комнате снова повисла тишина. Он оглядывался, и его пальцы рассеянно водили по пятнам от фломастера на обивке дивана. Он слегка улыбался, представляя себе маленькую Мику, разрисовывающую всё вокруг.

— Ты её любил, — произнесла она с бездонной теплотой в голосе.

— Да… — он задумался. — Но не как парень девушку. Как друга. Как сестру, которой у меня никогда не было. Как лучшего друга. У меня всегда были братья, но друзей… не было.

— Уверена, она тоже тебя любила…

Он покачал головой, соглашаясь с ней.

— Я всегда думал, что мне не нужны друзья, потому что у меня есть нечто большее, чем просто друг, — произнёс он с горькой иронией. — Но я ошибался.

— В мире много людей. Найди тех, с кем будет так же весело и уютно, как с ней. Попробуй взглянуть на это как на урок.

— Как с ней уже не будет, — отрезал он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая резкость. — Я повидал немало людей, и никто… никто не был похож на неё. Я две недели сидел и пытался понять, что именно меня в ней цепляло… И вчера наконец понял.

— Поделишься? — её голос прозвучал мягко, как приглашение.

— Её страсть... То, как она читала, то, как она... играла, радовалась, жила, — голос его звучал возбуждённо, он слегка повышал тон, восторженно произнося фразы. — Обычный кофе для неё был... словно наркотик, но это неправильное описание, она страстно желала его. Книги... банальные листы, в которых написаны банальные вещи, она читала так, словно в первый раз... Никто! Никто и никогда не читал так, как она. Мы однажды рассуждали с ней на тему, сколько нужно человеку для счастья.

Вдруг он резко сбавил пыл, его голос стал тише, глубже.

— Я всегда считал, что мне нужна свобода… Достаточно выйти на улицу — и я буду счастлив. Я всегда повторял, что мне нужно немного… Но это ложь! Мне нужно, чтобы всё было по-моему, и, думаю, именно это и вызывает мои панические атаки. Смерть — это не «по-моему»!

— Всё хорошо, — успокаивающе сказала она.

Он замолчал, уходя в себя.

— Ей по-настоящему ничего не нужно было… ни вы, ни я. Книга, буквы, сюжет.

— И кофе… много кофе, — с лёгкой грустью улыбнулась она.

С тяжёлым, но облегчённым сердцем он поднялся.

— Мне, пожалуй, уже пора…

Мэри взглянула на конверт, лежавший на столе. Потом подняла глаза на него — с жалостью, с надеждой, с материнской нежностью. Взяла конверт в руки, повертела его.

— Подожди. Я не знала, когда и стоит ли тебе это давать…

Он пристально смотрел на конверт, в глубине души надеясь, что это не письмо. Мысли о том, что его подруга будет говорить с ним после смерти, шокировали его.

— Это письмо. От неё.

Она протянула письмо и положила его перед ним.

— Если хочешь, можешь прочесть. Я бы хотела, чтобы ты сделал это здесь… так я смогу помочь тебе, — наблюдая страх в глазах парня, сказала она.

Он вскочил и зашагал по комнате, бросая на конверт испуганные взгляды. Его ум лихорадочно работал, пытаясь предугадать каждую строчку, каждое прощальное слово.

Наконец, он решительно подошёл к столу, схватил конверт, осмотрел его со всех сторон — и отшвырнул. Сделал три шага, вернулся, снова взял. Разорвал конверт дрожащими пальцами. Вытащил листок. И… разревелся. Но не от горя. А от облегчения.

На целом листе бумаги было написано всего одно слово: «ПИСЬМО». И рядом нарисован улыбающийся смайлик.

Его сердце оттаяло. В душе воцарилась тишина. Он представил, как она, хитрно улыбаясь, выводит это слово и рисует рожицу. На его лице расплылась настоящая, чистая улыбка.

Мэри с тревогой наблюдала за ним, ожидая срыва. Но, увидев его смех, сама расслабилась.

— Вам она тоже оставила? — спросил он, протягивая ей листок.

— Нет, — она покачала головой с лёгкой грустью. — Только тебе.

Она взяла листок, увидела одно-единственное слово — и тоже улыбнулась.

— Я думал, что она могла бы написать что угодно, но всё это было бы на неё не похоже... но вот написать слово «письмо». На это способна только она, — он вытер слёзы, но смеяться не переставал.

Он повернулся, чтобы уйти, начал одеваться. Достал кошелёк, хотел оставить деньги на столе.

— Лиам! — остановила его Мэри. — Это был сорок третий сеанс.

— Да? — он обернулся. — И что?

— Мне сорок два!

— Значит, я не могу вас поздравить? Ладно… Тогда с прошедшим Рождеством, — усмехнулся он.

С того дня он решил больше не посещать психолога и предпочёл доверить свои переживания другу. Как и раньше, они с Мэри встречались по субботам, пили чай и говорили обо всём на свете. Она постепенно вернулась к работе, он — к своим статьям. Их жизнь не вернулась в прежнее русло и, вероятно, уже никогда не станет прежней.

Но она продолжалась, хоть и без неё.

Набравшись смелости, он всё же пришёл на её могилу. Разрыдался там так, что не мог остановиться. И потом целый год не находил в себе сил прийти снова. Как и обещал, он оставлял книги открытыми, перелистывая страницы — чтобы она могла читать. В свободное время бродил по улицам, а по вечерам, когда тоска становилась невыносимой, садился за написание книги.

Эти строки — исполнение моего обещания ей. Я написал историю о нас, о том, как мы встретились, полюбили друг друга и как я потерял её. О том, как она изменила меня. Эта история о смехе и слезах, о счастье и горе, которые мы разделили. Возможно, это был лучший способ сохранить её в памяти — записать нашу историю на страницах книг, чтобы она могла жить в вечности, как воспоминание о том, что было.

Думаю, к этому моменту вы уже поняли, что рассказ никогда не был обо мне; он всегда был о ней. Перечитывая эти строки, могу с уверенностью сказать, что всё было иначе. Слова, написанные мною, не всегда смогут передать всю ту смесь чувств, которую я переживал, проводя время рядом с ней. Они могут лишь намекнуть на глубину наших разговоров, на тепло встреч, на смех и слёзы. Но даже если мои слова кажутся слабыми по сравнению с тем, что я испытывал, я всё равно верю, что они смогут донести до неё мои чувства и мысли.

Хочется верить, что однажды она прочтёт эту книгу. Поэтому, если когда-то вы будете держать её в руках, позвольте ей остаться открытой.

P.S. Не подглядывай…

К сожалению… или, быть может, к счастью — конец.