Расколотое небо

Пролог

По затихшему было лесу пронёсся лихой ветер, принёсший холод и заставивший всех поёжиться. Звуки в кронах деревьев, растревоженных гулякой ветром, были похожи на печальный вздох или стон. Движение ветвей согнало парочку ворон, и они с недовольным карканьем улетели прочь.

Дорога, что вела вдаль и обещала, что путники доберутся до местности между двух гор, слегка пылила — снова постарался ветер. Его холодное дыхание проникало под одежду, взьерошивало волосы, гоняло первые опавшие листья по земле. Ветер поднялся как раз в то время, когда вся деревня Рогозино вышла провожать своих гостей.

Рогволд, подобравший себе хороший шерстяной кафтан, долго возился с рукоятью сабли. Она никак не желала располагаться красиво и удобно под обновкой — когда парень решил выставить её вперёд, ножны встопорщились сзади, задирая ткань, и он попробовал приторочить саблю снаружи. Убедившись в том, что оружие не стесняет движений и выглядит уместно, Рогволд успокоился и присел на колоду. Кузнец, у которого они жили, предложил погреться в кузне, потому что утро выдалось прохладным, но Рогволд отказался, наблюдая за своими спутниками.

Девицам сельчане справили новую обувь — у черноволосой Любавы на ногах красовались тёмно-красные сапоги, с прочными подошвами да красивыми узорами. А вот светленькая Красимира сама выбрала себе чёрные, грубо сделанные, но подходящие для её маленькой ножки. В сумки обеим дополнительно натаскали платьев, юбок, красивых рубашек и ярких ленточек, хоть они и отказывались от всех подарков.

Поскольку путь обещал быть непростым, было решено снабдить их чем-то для самозащиты. Красимире справили хороший, прочный посох, который предусмотрительная Любава попросила заточить внизу ножом — обязательно тем, что Рогволд прятал в ножнах за голенищем, тем самым зачарованным, с чёрным лезвием. Другого бывшая пастушка не признавала — по словам Красимиры, она со своим посохом и через лужи умеет перепрыгивать, и зазевавшуюся коровку уму-разуму научить да в стало вернуть, и от собак злых отбивалась не раз, и парню одному шишку набила.

Местные девицы, с которыми обе девицы крепко сдружились, придумали оружие и для Любавы. Как-то в беседе она рассказала, что ещё с детства хорошо управлялась с серпом, помогала матушке жать в поле и была аккуратна в работе. Рогволд соорудил для подруги соломенные чучела, и они вместе с ней и Нараном придумали, как можно обороняться от врага с помощью серпа. Любава оказалась способной ученицей, приноровилась колоть и резать соломенных противников, и даже научилась метать серп в цель. В дорогу она собрала целых два боевых серпа, заточенных особенным образом. На все шутки Красимиры она не обижалась — наоборот, даже смеялась от именования "боевой жницей". Любава понимала, что перед лицом неизведанного грядущего её подруга страшится ещё похлеще неё, и поддерживала её даже в этом.

Самое большое преображение случилось с Нараном. Во-первых, кыпчакский боец, который почти каждый день стрелял из лука в столбы и деревья, дабы не разучиться бить цель без промаха, получил свой собственный колчан. Кожу для него, заготовленную местным скорняком, сшил самостоятельно Рогволд, рассказав, что умеет делать такие вещи — он и для Любавы снарядил ножны, кривые, под стать оружию, но удобные. Стрелы, что он принёс с собой, остались в колчане, а жители Рогозина сделали ему ещё немного. То были разные стрелы, которые можно было отличить по оперению — и на зверя лесного, и для человека лихого. Несколько тупых стрел Наран задумал использовать как предупреждение случайному встречному, чтобы и не убить кого-то, и дать понять, что он настороже. Кроме обычного лука, пристроенного в колчане, Наран нёс с собой и Пустой Лук, оружие волшебное да пока до конца не изведанное. Для этого дивного лука, что не имел ни тетивы, ни стрел, он приспособил петельку за спиной, и теперь они с Красимирой были чем-то похожи — два человека с длинной палкой, с которой они ни на миг не расстаются.

Также Наран избавился от одежды, делающей его похожим на врага — теперь он всегда носил красивую чёрную рубашку с вышивкой зелёной и красной ниткой на воротнике. Красивые цветы шли сплошной линией по чёрной ткани, а на концах местные умелицы вывели красивые кончики стрел. Штаны он, однако же, оставил свои, меховые, да и сапоги-ичиги не отдал. Местные женщины постригли его, и Наран избавился наконец спутанной длинной копны волос. Сразу после стрижки он побежал к бочке с водой, и только после того, как оценил своё отражение, сказал с улыбкой выученное ранее "Спасибо" по-русски.

В дорогу собрали и Светозара, который направился в дорогу в виде лиса. Любава и Рогволд выпросили отдельную торбу с одеждой, чтобы переодеть друга. Больше всего всех интересовало то, что будет со Светозаром, если его переодеть ночью в человеческом облике, поутру, после превращения в лиса. Такие разговоры тоже не пресекались — лучше обсуждать несерьёзные дела, чем тяготиться встречей с грядущим лихом.

Взобравшись на телегу, которой правил их новый знакомец, цыган Шандор, пятеро странников отправились вперёд, навстречу предначертанному. К разлому в небе, который ничего хорошего в будущем не сулил.

Глава 1. Рогволд. Могила Голубы

Под колесом телеги оказался камень, и мы все невольно подпрыгнули, а возвращение колеса на твёрдую землю качнуло повозку ещё сильней, заставив нас схватиться за края повозки. После встряски пёсик Любавы, Медок, недовольно тявкнул и снова попытался поудобнее устроиться.

Шандор, наш новый друг и помощник в пути, не удивлялся уже ничему. Он спокойно принял, что Наран стреляет из лука без тетивы, да и то, что после этого вылетевшая из лука незримая стрела лишает человека души или пробуждает в нём спящего доселе зверя. Цыган привык и к тому, что наш друг Светозар днём бежит за повозкой, а иной раз и едет вместе с нами в облике лиса, а ночью оборачивается человеком. Ему даже не показалось странным то, что на его глазах какой-то бесплотный голос хохотал после убийства ведьмы Голубы и исчез так же споро, как появился.

Я прополз между немногочисленными вещами в телеге и подобрался ближе к Шандору. Присев рядом, я некоторое время смотрел вместе с ним вперёд, на пустынную дорогу, и лишь потом заговорил:

- Шандор, а ты был когда-нибудь в тех краях?

- В которых это? Между двумя горами, что ль? Ну, бывал, да. Ничем хорошим это не кончилось.

Я подивился — как же он согласился с нами ехать, если там плохо?

- Да ты не думай, там хорошие места, - сказал он тут же. - Люди добрые да приветливые. Мне там не повезло, вот в чём соль.

- А что с тобою приключилось?

Шандор почесал густую чёрную шевелюру, потом потянулся к лицу и погладил шрам, что пробегал ото лба вниз и терялся в бороде. Я понял, что он получил свой шрам где-то там — он словно почуял приближение к месту, где его нанесли на лицо Шандора. Цыган ещё раз поскрёб щёку, словно шрам принялся зудеть. На мой вопрос он не ответил, только уставился куда-то вдаль.

- Я редко сюда приезжаю. - начал он, не поворачиваясь ко мне. - По всем сёлам, городам и весям вожу товары, а сюда не еду.

- Ты отсюда родом? - предположил я. Он помотал лохматой головой:

- Я родился очень далеко отсюда. Родился в дороге, так что даже деревни родной у меня нет. Тут я повстречал девицу одну, что полюбилась мне.

- И что случилось?

- Решил её отец, что не пара я ей. А был он зажиточным мужиком, и за монету-другую всяк был готов прислуживать ему. Девицу мою увезли силком, а меня поймали да на конюшне привязали. Отец зазнобушки моей сам ручки марать не стал — подослал туда двоих дюжих молодцев да велел меня погубить.

- Как же ты выбрался? - поразился я. Шандор повернулся ко мне лицом, словно показывая мне, что у него осталось с тех времён. Шрам побагровел, налившись кровью, и он заговорил снова:

- Выжгли мне на спине клеймо того богатея, да высекли, не до крови, а ажно до самого мяса. Посмотрел тогда тот мужик на меня — а я жив ещё, смотрю на него со злобою. Схватил он нож, да со всей злостью по лицу моему ударил. Да так ударил, словно дерево задумал толстое срубить. Разошлась кожа на лице моём, да в глазу словно пожар разгорелся, сжёг там всё и оставил мёртвую темноту. А я всё смотрю на него, уже одним оком, да скалюсь, что тот волк. Вонзил он тогда нож мне в грудь, да велел тело выбросить.

Шандор снова отвернулся от меня, задумчиво смотря на дорогу. Я вздрогнул — цыган рассказывал обо всем этом, словно о простом приключении, что с любым бывает. Словно не истязали его тогда, а просто побили и отпустили восвояси. Спокойно говорил он, но по коже моей холодок пробежался, и не от ветра, а от истории этой.

Я понял, почему Шандор прервался. Навстречу нам по дороге двигался странник — худосочный человек в наброшенной на плечи серой накидке, накрывшей его седые волосы и клочковатую бороду. Подняв на нас взгляд, он поклонился в знак приветствия, и мы с цыганом поздоровались с ним в ответ. Чуть отступив с дороги, путник встал на месте, пропуская нашу телегу, что поравнялась с ним. Шандор подал лошадке сигнал двигаться быстрее, потом повернулся снова и заговорил:

- Вы не подумайте, что я живой мёртвые какой-то. Нож в меня воткнули, да, только не умер я тогда. Тут же дело такое — я с рожденья странный получился. Сердце моё не там было, куда он нож сунул, а с другой стороны. Он-то думал, что упокоил меня навсегда, а я, как ночь пришла, сбежал из той ямы, куда меня спрятали.

Я обернулся и посмотрел на Любаву и Красимиру, что сидели молча и слушали эту страшную историю. Я и не думал, что они внемлют рассказу цыгана, хотя говорил он громко.

- А с девицей той что? - спросила Красимира, затаив дыхание.

- Мне сказывали, что живёт она у нового мужа, в чужой деревне, да горя не знает. Куда сослали её — мне не ведомо, да и искал я её не очень долго.

У меня язык бы не повернулся молвить, что он сдался. Дело, скорее всего, было в том, что Шандор не знал, примет ли его суженая с таким лицом. То, что он прятал свой шрам от Любавы с Красимирой, меня на эту мысль навело. Посчитал он себя уродом, не тем, кого та девица полюбила.

- А сколь тебе лет было-то? - спросила Любава.

- Да как Рогволду нашему, - ответил он. - Я потом, как с войны вернулся, через три зимы на четвёртую, пришёл туда. Богатей тот уж преставился — не знаю, от чего, да и не важно. Те здоровяки, что меня наказывали, меня признали, да испугались — они же меня в выгребную яму выбросили да травой забросали, а вот он я, только бороду отпустил да окреп. А они уж постарели, семьями обзавелись, и подумал я дурное... Но поговорил с стариками местными, и одумался. Я им ничего не сделал — а что с подневольного батрака спрашивать, коли он не со зла это со мной сотворил, а за злато?

Мы поехали дальше в тишине. Каждый думал о своём, но история Шандора поразила нас всех. Я ни за что бы не подумал, что такое можно спустить, но согласился с цыганом. Мстить, коли хочется, надо лишь тому, кто задумал зло, а вот тот, кто волю сильных мира сего исполняет, возможно, и не виноват.

Погодите-ка, сказал я себе. Вот взять Голубу, ту ведьму, что несколько раз нас погубить пыталась. Я-то думал, что она со злобы али от сумасшествия нам всё портит. Вот и злился на неё, как на злодейку. Но оказалось-то, что она какому-то иному злу служит, более сильному да опасному. Так что же мне теперича, позабыть обиды за всё да простить её? Вот задача так задача...

- Рогволд! - позвал меня Наран.

Я сам в толк не могу взять, почему не попытался научиться говорить с Нараном и не научил его русской речи. Только после того, как мы повстречали Шандора, мы стали учиться говорить с моим кыпчакским другом. Всё то время, что мы прожили в Рогозине в ожидании знака, что следует отправляться в путь, мы заучивали слова на монгольском, а Наран учился русскому. Очень помог Шандор, который говорил на обоих языках. Монгольский был для Нарана не родным, но он говорил на нём — пока он учился воевать в отряде, что собирался на границе, ему пришлось общаться только на монгольском. Русский он выучил тоже неплохо, но коверкал слова и иногда перепутывал в них звуки. Я приободрял его — через цыгана — тем, что он старается, и даже с ошибками мы его понимаем.

Стать русичем да забыть былое, как сказал сам Наран, он захотел только после встречи с нами. До этого он был воином, и ему было приятно понимать, что он нужен отряду. Пусть его бьют, калечат и не считают живым человеком, а держат при себе навроде оружия — но для себя самого он не пустое место. Познакомившись со мной и пройдя по деревням вместе со мной, он увидел иное отношение. От меня он видел доброту — я не бил его и не кричал, а просто шёл рядом и делился едой и водой. От Голубы он видел презрение, но смотрел, как с ней говорю я, и понимал, что это всё игра. В армии монголов он выучился и притворяться, так что походить немного в кандалах напоказ для него было несложно. От Любавы он увидел заботу — когда мы выбирались из сарая, где нас держали пленными люди из Чернушки, Любава подала ему руку, чтобы он не упал. Позднее он увидел и весёлый нрав Светозара, и наивность Красимиры, и открытость Шандора. Он понял, что его обманывали — мы не враги, как ему всегда твердили. И, самое главное, он осознал, что нет плохого народа — лишь плохие люди, которые могут случиться в любом месте и говорить на любом языке.

- Что такое? - спросил я у него.

- Вон мазар плохой женщина. Там ворона сидеть.

Мазар, как я узнал от Шандора — это могила. Наран показывал мне на то место где мы схоронили убитую невидимым хозяином ведьму. Копать могилу мы порешили не на той же поляне. Там сотворилось недоброе — с ней, словно со старой ненужной вещью, расправился тот, кто её надоумил встать на путь зла. На его путь, поправил я сам себя. Тот, кто ей управлял, точно не нашего мира был. Мы решили отнести тело подальше, к дороге, и похоронить Голубу там. Пока Шандор не избавился от своего товара, в его телеге было полно плугов, заступов и прочей железной утвари, поэтому мы со Светозаром и Нараном быстро управились с ямой. Над похороненным телом никто не читал молитвы — не потому, что мы были на неё злы, а потому, что у всех сидел ком в горле. На наших глазах властный злодей перерезал горло своей прислужнице, а потом скрылся, хохоча нечеловеческим голосом. От такого дар речи любой потеряет.

Наша телега остановилась. Любава с Красимирой переглянулись — неужто цыган решил проведать могилу ведьмы? Я тоже удивился, но виду не подал.

- Зачем стоять? - спросил Наран. Шандор поднял палец вверх и попросил нас успокоиться. После этого он указал нам на то, что разглядел.

Я не сразу заметил, за что зацепился глаз цыгана. На кресте, что мы вкопали на месте погребения Голубы, всё так же сидела ворона, которую издалека заметил Наран. Конечно, самое страшное за последнее время приключение с проклятыми воронами помнили все. Стая этих неприятных птиц налетела на нас, и мы еле отбились. То, что после убийства каждая из них обращалась противной чёрной водичкой, а не просто мёртвой вороной, точно говорило, что то были не просто птицы. На первый взгляд-то всё было так же, как мы оставили, и я не сразу додумался, что не так. И вот то, что углядел Шандор, сразу в глаза не бросилось.

Могила успела покрыться крапивой, и потому крест было видно плохо. Мы потому и обратили внимание только на птицу — земля провалилась не просто до прежнего уровня, а даже образовала яму на месте могилы. Побеги крапивы прорастали из середины ямы и окружили её плотным кольцом. Корни крапивы были единственным, что удерживало стены ямы и не давало провалиться земле с одного конца. Несколько мелких побегов вылезли из-под креста, и потому он не упал навзничь, а держался на крапивных корнях.

Мы не слезли с телеги, и Шандор прикрикнул на лошадь. Повозка поехала дальше, и, словно сговорившись, мы не оборачивались на могилу ведьмы. Сзади раздался грубый, но тихий крик вороны, взлетевшей с наспех связанного креста. За этим звуком последовал глухой стук. Я догадался, что после взлёта птицы крест, стоящий в гнезде из тонких корней крапивы, рухнул наземь. Только теперь я повернул голову.

Крест рухнул прямо в провал, оставшийся на месте могильного холмика. Взьрыкнув от удара вершиной о дно ямы, самый комель его, с налипшей землёй и парой крапивных стеблей, повисших на палке, встал торчком. Крупные и ветвистые стебли крапивы, что вырастали из изголовья могилы, задержали крест в перевёрнутом положении. Теперь последнее пристанище Голубы походило на осквернённые останки обычной могилы — углубление в земле на месте аккуратного холма, перевёрнутый крест и жгучая крапива. По чему выходило, что душу ведьмы не приняли в мире Нави, и она осталась на перепутье. Немудрено — после того, как Голуба предала все старые верования и перешла под руководство страшного не-бога, иной участи ей не стоило и ждать.

Шандор сплюнул через левое плечо, воздел очи горе и ударил по крупу лошади ещё сильнее. Повозка покатилась быстро, чтобы увезти нас как можно дальше от этого места.