Владислав Клевакин

Раскольники

Глава 1

* * *

Книга первая. Огни над Беломорьем. Беглец

В дверь кельи кто-то тихо постучал. Зосим застонал.

– Да жив ли ты там? – спросил встревоженный монашеский голос.

– Живой вроде, – отозвался отрок.

– Иди, отрок, тебя настоятель зовет.

Тень откинулась от стены.

– Когда зовет-то, отче?

Инок осторожно отворил дверь шире, перешагнул порог кельи и тихо произнес:

– Прямо сейчас иди.

Зосим встал с кровати и повернул голову в сторону маленького окна под самым сводом. По хмурому северному небу медленно плыли тугие серые облака. Сиротливая луна только чуть обрамляла их края холодным светом. Облака проносились мимо, словно волчья стая по лесу, ведущая оленя в засаду. Так и воеводы царские след на него, Зосима, взяли.

Инок тихо исчез, как и появился. Зосим тяжело выдохнул.

– Нужно идти. Если владыка позвал, значит, что-то важное.

Неужто прогонят из обители? В голове беглого разбойника забегали шальные, будоражащие разум мысли. Ежели владыка из монастыря прогонит, то куда ему теперь? Псы царские на пятки наступают. Насилу вырвался. В Литву не уйти, на дозоры царские нарвешься. Север большой, да не всяк чужака примет. А смертью лютой ой как помирать не хочется. Погулял бы еще, да, видно, Бог свой срок положил. Потому и дорога была одна – сюда, в Соловецкую обитель.

«Надо идти. – Зосим встряхнулся. – Не будет владыка ждать. Не потерпит своенравия и непокорности. В том монашеский долг и состоит: славить Бога, почитать святых и слушаться настоятеля».

Зосим распахнул дверь кельи и вышел в темный мрачный коридор. Своды потолка давили своей тяжестью. Где-то вдали, в своротках мрачных галерей, мелькали отблески факелов. Намозоленные ступни ног ступали на широкие холодные каменные плиты пола.

«Неужто насельники такие глыбы на себе таскали и в стены укладывали?» – Зосим сейчас просто не верил своим глазам.

В первый раз, когда его вели до кельи, он не очень-то обращал внимание на окружающие его строения монастыря. Не до того ему, беглецу, было. Сейчас же, ступая босыми ногами по холодным каменным плитам, он невольно проникался уважением к монашескому подвигу и труду. Это вам не кошельки у зазевавшихся посадских в воскресный день на базаре резать. Тут все было обустроено основательно и разумно.

«Такую твердыню за здорово живешь не взять», – размышлял беглый разбойник.

Справа в темноте коридора мелькнули свет факела и чья-то тень.

– Дорогу-то сам найдешь?

Зосим кивнул:

– Найду, коли сюда нашел.

– Дай-то Бог! – ответила тень и исчезла так же внезапно, как и появилась.

Зосим остановился. Святые отцы али ангелы его сами ведут?

Настоятель Соловецкой обители архимандрит Никанор сидел в деревянном кресле посреди своей кельи. Прикрыв веки, Никанор тяжело дышал. Морщинистые худые кисти чуть вздрагивали, продолжая сжимать в руках Псалтырь. Шаги Зосима он слышал еще издали. Гулкое эхо доносило их до ушей старца.

«Гнать бы его в шею, – сидя в кресле, размышлял архимандрит. – Да неспроста в сей трудный час появился странник у стен обители. Не каждый осилит дорогу до Соловков. Значит, была у отрока причина. А гонимый иль нет, так кто же теперь не гоним. Обезумел Никон. Истинно православный люд гонит. Может, и этот отрок из таких».

– Заходи, отрок… – Никанор поднял одну руку. – Чего у дверей топчешься?

– Робею, владыка, – послышался тихий голос.

Никанор открыл глаза и улыбнулся:

– По тебе и не скажешь, что робкий.

Странник вошел и опустился на лавку у двери.

– Кличут тебя как? – спросил Никанор.

– Зосим я, владыка, – задумчиво ответил странник.

– Имя настоящее не хочешь открыть, – мрачно заметил архимандрит.

– Правду сказал, владыка, – виновато ответил тот.

Никанор тяжело поднялся с кресла и начал зажигать свечи.

– Рассмотреть тебя поближе хочу, отрок, – пояснил владыка. – Иноки говорили, что не в каждом человеке такая сила живет.

Зосим смутился, но ответил:

– Каков есть, владыка; видимо, Бог силу дал, да я не туда употребил.

Никанор согласно кивнул.

– Из дворян али из царских слуг?

Никанор подошел ближе. Теперь архимандрит мог разглядеть стоящего напротив него Зосима. Росту не слишком высокого, но телосложения крепкого. Волосы русые, чуть рыжиной отдают, и борода такая же. Седины нет. Молод, значит. Тем лучше. Нужны в монастыре крепкие трудники и послушники.

– Так какого ты чину, отрок? – неожиданно поинтересовался архимандрит.

– Правду сказать, отче?

– Скажи как есть, отрок, – улыбнулся Никанор.

– А не убоишься, отче? – уже насмешливо ответил Зосим.

– В Божьей обители, под покровом Богородицы грех убояться, – спокойно заметил архимандрит. – Есть у нас иноки, что и покрепче тебя телом будут, и посноровистей в делах воинских. Так что говори, отрок, не бойся. – Никанор поправил тяжелую панагию на груди и вернулся к креслу.

– Разбойник я, отче, – тихо прошипел Зосим. – Как есть разбойник и убивец. С малых лет в лихой ватаге лихоимством промышляю. Разбойничал я на Москве в ватаге Каина Хмурого. Грабил вечерами посадских, бывало, и храмы обносил. Не боялся ни Бога, ни черта.

Никанор тяжело выдохнул и перекрестился. Лик Спасителя явственно проступал из полутьмы кельи, словно укоряя архимандрита за то, что он приютил злодея. Оставил в святой обители. Погасла одна свеча, за ней вслед и другая. Беседа затягивалась.

– Догадывался я, что ты из разбойников и татей, – мрачно заметил Никанор. – Хотел было погнать тебя из монастыря, да времена нынче неспокойные. Монахи говорили, что ты телом и духом силен. А нам в монастыре такие люди нынче надобны.

Зосим невольно покосился на архимандрита и тихо спросил:

– Зачем надобны, владыка, трудников обители не хватает?

Никанор достал из деревянного ящика новую свечу, повертел ее в руках и вставил на место прогоревшей.

Зосим немного освоился в присутствии архимандрита. Страх и благоговение прошли. Появился интерес. Чего владыке от него, вора и разбойника, нужно? Сам же говорил, что прогнать хотел, а вон накось, нужен стал.

Никанор сел обратно в кресло и уставился в окно кельи, на какое-то время забыв о присутствии Зосима в его келье. За окном ярко светила луна. Ветер ударял в деревянные ставни, отчего те тихо поскрипывали. Никанор поднял руку.

– Неспокойные времена нынче, – задумчиво произнес он. – Верные люди из Москвы вести недобрые приносили.

– Это какие же? – удивился Зосим.

– Молчи и не перебивай! – рыкнул Никанор. – Слушай далее. Известно ли тебе о расколе, что постиг нашу землю?

Зосим отрицательно помотал головой:

– Не слыхал, отче. Знаю только, многих попов царь из Москвы погнал. Еретиками называл.

– То-то же! – кивнул Никанор. – Земля наша кровью обливается. Патриарх Никон древние наши обычаи под нож пустил. Церковь Христову на греческий лад переделать собрался и царя смутил речами бесовскими. Ранее двумя перстами крестились, как предки наши завещали, теперь тремя положено.

Архимандрит взял со стола желтый свиток, развернул его, прочел и перекрестился.

– Вот ты как поклон мне бить собирался? – Никанор повернулся к Зосиму и пристально уставился тому в глаза.

Зосим смутился, но ответил:

– Я, владыка, шеи ни перед кем не гнул – ни перед царем, ни перед патриархом. Но тебе отвечу. Полагается земные поклоны.

Никанор подобрел.

– Правильно, отрок, говоришь. А Никон-патриарх земные отменил, а поясные ввел. Много чего бесовского патриарх Московский Никон устроил. Братии нашей его задумки не по сердцу легли. Потому прежнего архимандрита восвояси выпроводили, а меня настоятелем сего сирого места поставили. Потому дне и ношно думаю, как от братии и обители беду большую отвести.

– Какая же беда, отче? – удивился Зосим. – Разве посмеет кто на Божью обитель руку поднять?

– Видать, посмеют, – хрипло произнес Никанор. – Царь стрельцов посылает на усмирение обители. – Никанор выдохнул: – Недолго им идти осталось.

Зосим от удивления раскрыл глаза.

– Да что ты такое говоришь, владыка? Не бывало такого ранее. Я, хоть и вор да разбойник, и то такой дерзости не помыслю.

Архимандрит взял со стола кувшин и налил что-то в кружку.

– Болен я стал! – тихо пожаловался Никанор. – Выдержу ли?

Выпив содержимое, Никанор выпрямился и твердо произнес:

– Ты вот не помыслишь, а царь наш с патриархом своим помыслили. Ежели нового настоятеля не примем и по их чину служить не будем, будут ироды штурмом обитель брать.

Зосим ужаснулся. Все, что сейчас ему поведал архимандрит, не укладывалось у него в голове. Он, вор и разбойник Зосим, бежал в Соловецкий монастырь, чтобы уйти от царских гончих. Укрыться на время. Пересидеть. А оно вон как выходит. Сам залез в самое пекло. Ему какое дело до распрей царевых? А вон накось, в самое пекло судьбинушка закинула. Бежать из монастыря. А куда? Это только кажется, что Русь большая. Везде царевы руки дотянулись. Может, и не возьмут стрельцы обитель? Руки коротки. Стены вон какие.

Никанор тихо наблюдал за размышлениями Зосима.

«Пущай подумает, может, и удумает чего доброго. Теперича в одной лодке с насельниками. Глядишь, и службу добрую монастырю сослужит».

Зосим очнулся от будоражащих сердце мыслей.

– О грехах твоих после поговорим, – успокоил его Никанор. – Ни с кем еще так не откровенничал, – добавил он, глядя в окно кельи. – В трудниках в такое время грех тебе быть. Найдешь игумена Иону. Он из братии ратников собирает. Стрельцы царские подойдут, будете стены монастырские держать.

Никанор улыбнулся. Но Зосиму показалось, что улыбнулся архимандрит как-то язвительно, с усмешкой.

– Таишь что-то, владыка, – дерзнул Зосим. – Али не доверяешь, али насмехаешься.

Никанор рассмеялся.

– В другом дело, – язвительно заметил владыка.

Зосим совсем растерялся.

– До того как царское войско придет, в монастырь сойдутся холопы с окрестных деревень на островах под защиту святой обители, и девки красные там будут. Смотри мне! – Никанор погрозил пальцем. – Девок на глазах братии не трогать. Знаю я вашего брата лихого.

Зосим истово перекрестился:

– Как можно, владыка, в такое время. Не до девок будет, коли стрельцы пожалуют. С меня первого шкуру спустят, коли прознают.

– Так и дерись, как архангел Михаил. На том тебе мое благословение будет. – Никанор протянул руку. – Ступай, отрок, отдыхай. Работа твоя – сил набираться; ежели нужно будет, братию обучай.

Коломенский дворец погрузился в полуденную дрему. Даже большие черные мухи, еще утром резво бегающие по деревянному подоконнику черными ножками, сейчас ползали как-то вяло и неохотно. Солнце било яркими лучами прямо в окна, разнося по тронному залу нестерпимый зной. На резной скамье у толстых дубовых дверей сидел грузный человек в монашеском одеянии с большой золотой панагией на толстой цепи. Он что-то бурчал про себя, вытирал белым платком пот со лба, но не уходил. Из его бурчания можно было разобрать всего лишь несколько слов: «аки пекло» и «еретики».

Постельничий царя Алексея Михайловича Федор Ртищев тихо приоткрыл дверь в тронный зал и крадучись скользнул вовнутрь. За полы его кафтана ухватила чья-то крепкая рука. Ртищев дернулся и оглянулся. На скамье у самого входа сидел патриарх Никон. Лицо патриарха разморилось от жары и сделалось красным, словно яблоки в царском саду Коломенского.

– Ты чего сидишь, владыка? – растерянно пробурчал Ртищев.

Он совершенно не ожидал увидеть во дворце патриарха, да еще в полуденный час. Ртищев знал, что патриарх прибыл в Коломенское, но надеялся, что, узнав о государевой охоте, Никон сей же час отбудет в свою резиденцию.

Никон же в ответ искоса взглянул на царского постельничего.

– Жду, пока государь выйдет.

– Дело важное, владыка? – не унимался Ртищев.

– Дел много, а какое важнее, государь решит.

– Так почивать он лег, владыка. С охоты соколиной приехал государь, так ко сну отходить стал. Насилу раздели. Умаялся.

Никон кивнул:

– Я вон вижу, что умаялись. Весь дворец Коломенский спит.

– Так полдень, владыка, не грех, – пробухтел Ртищев.

– Знаю, что не грех, однако и у меня время не терпит.

– Ну, жди тогда, владыка. Может, велишь квасу тебе подать?

– Велю, – довольно пробухтел патриарх.

– Это мы мигом! – Ртищев скрылся в дверях.

– Вот срамота-то какая, в государстве еретик на еретике сидит, да таким же погоняет, а они спать удумали.

Запах цветущих яблонь ударил в нос Никону.

– Хорошо, что из Москвы переехали. Душно там и дурно. – Алексей Михайлович накинул на плечи домашний халат, подаренный ему персидским шахом, и сел у открытого окна. Перед ним тут же возникла фигура Ртищева с широкой улыбкой на лице. По лицу царя можно было увидеть, что государь хорошо отдохнул после охоты и находится в благостном расположении духа. Грех тревожить его мирскими делами. Но патриарх не ушел. Никон продолжал сидеть на скамье в одном из царских покоев. Ртищев заметил по лицу патриарха, что разговор у него с царем будет долгим и трудным. А как ему не хотелось разрушать это благолепие.

«Приперся Никон с делами!» – про себя выругался Ртищев. Он хорошо знал, что после разговоров с патриархом у государя бывает скверное настроение. Ломал новый патриарх Русь наживую. Кости выворачивал своими устремлениями. Только вздохнул народишко после Смуты великой, обтесался, детишек нарожал. Ему бы крепнуть да крепнуть, а тут Никон со своими реформами церковными.

Царь втянул ноздрями воздух:

– Пахнет-то как, Федя. Не зря сад обихаживали.

Ртищев довольно закивал:

– Не зря, государь, не зря.

Царь обернулся и, пристально посмотрев на постельничего, спросил:

– Где царица?

Ртищев тихо пролепетал:

– Спит еще государыня. Тревожить не посмели.

Царь, улыбнувшись, согласился:

– Пущай спит.

– Государь… – Ртищев осторожно присел на скамью рядом с царем. – Никон здесь. Аудиенции твоей патриарх ждет.

– Уже? – удивился царь.

– С утра еще сидит Никон, – заметил Ртищев. – Как ты на охоту уехал, так и он поспел.

– Ну что за человек! – Царь развел руки в стороны. – Торопится Никон. Торопится патриарх.

– Может, не принимать его? – осторожно поинтересовался Ртищев. – Сошлемся, мол, занемог государь. Ногу подвернул.

– Нельзя, – покачал головой царь. – Патриарх все же.

Ртищев пожал плечами:

– Воля твоя, государь. Звать его?

Ртищев словно застыл в ожидании ответа от царя. Алексей Михайлович продолжал смотреть в открытое окно. Где-то в стороне Москвы звенел колокол, затем трижды выстрелила пушка. Ее выстрел утонул в бесчисленных березовых рощах вокруг столицы и растворился в пении соловьев в царском саду. Где-то внизу завизжали девки-служанки и разнеслись крики приказчиков. Двор просыпался.

– Зови Никона! – твердо и решительно заявил царь.

Фигура патриарха заслонила весь проем двери. Дойдя до середины зала, Никон остановился и демонстративно сложил обе ладони на навершии патриаршего посоха.

– Думал я, государь, ты будешь вспоможение моим замыслам, – тяжело произнес патриарх.

Глаза Ртищева тихо округлились. Пьян патриарх али обезумел. Никон сейчас не смотрел в сторону царя. Его взор был обращен на икону над троном московских государей.

Алексей Михайлович тихо встал со скамьи у окна и подошел к патриарху.

– Полно тебе надуваться, владыка, – улыбнувшись, произнес царь. – Говори, что случилось. Али обидел кто?

Никон присел на одну из скамеек у окон и, тяжело вздохнув, спросил:

– Видано ли, государь, чтобы монахи перечили предстоятелю церкви?

– Не видано, святейший!

– Вот и я о том, государь… – Никон перекрестился и опустил голову.

В тронном зале воцарилась тишина. За резными наличниками окон пели соловьи, разносились крики царской дворни и стрелецкого караула. Федор Ртищев, достав из кармана кафтана четки и осторожно их перебирая, изредка выглядывал наружу, ожидая решения царя. Патриарх был дерзок. Слишком дерзок. Сейчас он не оставлял царю выбора, это беспокоило царского постельничего.

– Не боишься, патриарх, что Русь всю против себя настроишь? – очнувшись от размышлений, тихо произнес Алексей Михайлович.

– Коли боялся бы, государь, не взялся бы за дело великое.

Царь утвердительно кивнул.

– Помощь моя будет тебе, патриарх.

– Так дашь, государь, полки стрелецкие для усмирения Соловецкой обители? – переспросил Никон, словно желая утвердить слова царя.

Алексей Михайлович замолчал и отошел в сторону. Ртищев испуганно переводил взгляд с царя на патриарха. Царский постельничий сейчас не верил собственным ушам. Русский патриарх желает при помощи стрелецких полков взять штурмом православную обитель. Такого не бывало со времен святого князя Владимира.

– Хорошо, святейший, будь по-твоему, – задумчиво ответил царь. – Зови думного дьяка, составляйте указ, я подпишу.

– Не прочтешь сам, твое величество?

Алексей Михайлович сдвинул брови.

– Сам укажи все, что положено для благочестия церкви нашей.

– А кого пошлешь, государь? – поинтересовался Никон.

– Ртищев, поди сюда. – Царь поднял правую руку, облаченную в длинный халат с восточными узорами. – Позови, Федя, ко мне стряпчего нашего Игнатия Волохова. Его отправим.

Ртищев понял, почему выбор царя пал на Волохова, но перечить государю не стал. Метнулся к дверям царских покоев и кого-то громко кликнул. Никон и Алексей Михайлович встретились взглядами. Ртищев у двери удивленно застыл, не понимая, чего это государь и патриарх так пристально смотрят в глаза друг другу. Силой духа меряются? Кто кого переломит? Кто истинный государь на Руси – царь али патриарх?

Федор тихо, стараясь не прерывать ментальной дуэли, прикрыл дверь в покои и сел на лавку. То ли набегался он сегодня по двору, то ли с харчей царских мутит, но перед глазами постельничего пролетело множество сверкающих звезд, и царские покои, словно лодка, закачались на волнах.

– На том и порешим, государь! – Жесткий, уверенный голос Никона вырвал Ртищева из неги подступившего сна.

– Федька, не заболел ли, часом? – услышал он голос царя.

Ртищев помотал головой и бросился к царю.

– Прости, государь, сморило.

Алексей Михайлович крепко сжал руку Ртищева.

– Иди, Федя, отдохни, мы пока с патриархом договорим.

Федор направился к дверям. Оглянувшись, он заметил, что патриарх и государь как ни в чем не бывало, сидя на лавке у окна, мирно беседуют.

В дверях Ртищев столкнулся с Волоховым и покачал головой. Непростая служба стряпчему поручалась. Не каждый боярин согласится Соловецкую обитель со стрельцами брать. Никон-то, он недавно патриархом стал, а Соловки уж сколько столетий примером монашеского благочестия являются. Еще сам Иван Грозный обитель землями и холопами жаловал. Да и стены в обители попробуй возьми. Да сам царь опричный и повелел каменную крепость заместо деревянной насельникам Соловецким ставить. Но Волохову пока были неведомы замыслы государя, потому Ртищев, проходя по длинному расписному коридору, тяжело вздыхал и даже жалел царского стряпчего.

Спустившись по деревянной лестнице, крытой красными коврами, царский постельничий вышел во двор и перекрестился. Царские ловчие провели мимо свору гончих собак. Проехала карета кого-то из иностранных послов. Герба на дверках Ртищев не разглядел. Запомнил только, что ось на колесах давно не мазана.

Отвязав от привязи своего коня, Ртищев ловко заскочил в седло и дернул поводья.

– Нелегко Волохову будет, – вновь усмехнулся он, выправляя коня в сторону Москвы.

Окна в царских покоях были распахнуты настежь. В них то и дело мелькала темная фигура патриарха Никона.

– Звал, государь? – Волохов поправил кафтан и ремень.

На резной скамейке у окна грозно возвышалась фигура Никона. Было в его пристальном взгляде что-то зловещее, отчего у царского стряпчего мурашки по спине пробежали. Царь стоял у стола под образами и перебирал бумаги.

– А чего без оружия-то, Игнат? – довольно заметил Алексей Михайлович.

Взгляд у царя был добрый, не то что у патриарха. Но все равно, как опытный царедворец, Волохов усмотрел в нем некую усмешку.

«Ну да хватит», – попытался успокоить себя Волохов. Вины нет за ним. Чего раньше времени пугаться?

Стряпчий подошел ближе и тихо произнес:

– Саблю, государь, внизу оставил.

– Это ты зря, Игнат. – Царь обернулся. – Выступаешь в поход. – Алексей Михайлович протянул Волохову свиток. – Прочтешь сам. Печать моя и патриарха. На сборы три дня тебе дам.

Волохов осторожно протянул руку за свитком. Прочтя царский указ, Волохов впал в ступор и замер.

Никон заметил в глазах боярина испуг.

– Не насельники они – еретики! – хрипло рявкнул патриарх. – Чего встал как истукан? Благословение мое и царево даем. Твое дело – выполнять.

Рука с царским указом упала вниз, но свиток не выронила.

– Так как же это, владыка? – прошептал Волохов.

– Я тебе что, на дыбу их отправить велел? – злобно выругался Никон. – Писано тебе в указе: привести к покорности мятежную обитель. Только и всего. Вот и поезжай с Богом и моим патриаршим благословением.

– Вот еще что, Игнат… – Алексей Михайлович подошел к Волохову и мягко положил руку на плечо. – Сильно не усердствуй. Ежели чего, мороком возьмешь. Встанешь лагерем на острове.

– Какая осада, государь?! – отшатнулся от царя Волохов. – В монастыре жратвы лет на десять припасено. Сам знаешь, сколько угодий царь опричный монахам во искупление грехов своих жаловал. А люд поморский рыбы в монастырь свез тьму-тьмущую.

– Ты все равно, Игнат, не зверствуй. Владыка, он всю Русь в еретики запишет.

Волохов обернулся к патриарху. Никона на солнышке совсем разморило, и патриарх, опершись всеми руками на посох, негромко храпел.

– Пойдем. – Царь увлек стряпчего за собой.

Оказавшись в личных покоях государя, куда не ступала даже нога патриарха, Волохов немного успокоился.

– Два полка стрельцов возьмешь, – строго повторил Алексей Михайлович. – Людишек, что при монастыре, не трогать, разорение не чинить. За двором твоим сам лично присмотрю. Хоть год сиди у стен обители, слышишь, Игнат?

Волохов молчаливо кивнул.

– Уйдешь утром. Гонцов мне лично слать. Я сам, что требуется, патриарху скажу.

Волохов терпеливо выслушал последние наставления монарха и низко поклонился. Царь не стал его провожать, а подошел к окну и звонко выкрикнул:

– Коней готовьте. На охоту едем!

Северное солнце клонилось к закату, раскидав на куполах Спасо-Преображенского собора золотые блики. В бухту зашел поморский коч.

С деревянного судна с веселым гоготом высыпала рыбацкая артель и тут же, упав на колени, стала неистово молиться во избавление от лютой смерти. В монастыре трижды ударил колокол. Рыбаки поднялись и, о чем-то тихо переговариваясь между собой, устало поплелись к монастырским воротам.

Вдоль длинной крепостной стены, сложенной из массивных валунов, медленно плелась телега с кобылой, доверху груженная валежником. Мальчонка на вожжах лениво понукал кобылу, изредка бросая взгляды на стены.

– Макарка, ты откуда едешь? – раздался со стены почти такой же детский голос.

Малец задрал голову вверх и в ответ громко крикнул:

– С Филипповской пустыни.

– Ну и как там?

Мальчонка кивнул головой и прокричал:

– С Божьей помощью!

Макарка повернул голову к пристани. Заметив пришвартованный отцовский коч, малец приосанился, приподнялся с телеги и ловко хлестнул кобылу хворостиной.

– А ну, пошла, милая! Поторапливайся! Ко второму пришествию с тобой не поспеем.

Ворота в обитель были настежь распахнуты. Монахи, перебирая в худых руках четки, о чем-то спорили с рыбаками.

– Кончай торговлю, мужики, настоятель идет! – выкрикнул чей-то хриплый голос.

Рыбаки упали на землю. Иноки склонили головы. Никанор спустился по каменным лестницам дома настоятеля и подошел к торгующимся.

– Как рыба ныне? – поинтересовался он у рыбаков.

– Бог не обидел! – послышались довольные возгласы.

Никанор велел рыбакам подняться.

– Ныне весь улов возьму.

– Чего так, отче? – удивились рыбаки.

Никанор остановил их возражения тяжелым взглядом. Рыбаки закрыли рты.

– Себе еще наловите! – мрачно заметил архимандрит. – Этим летом быть монастырю в осаде. Сколько, не знаю.

Никанор замолчал. Рыбаки тревожно переглянусь.

– Это кто ж такие, отче? – хрипло рявкнул один из поморов.

– Шведы али немцы с англичанами? – переспросил другой.

– Хуже! – злобно прошипел Никанор. – Свои!

Рыбаки покачали головами и что-то тихо пробурчали про себя. Из рыбацкой ватаги вперед вышел здоровый помор с густой рыжей бородой и кудрявой шевелюрой.

– Коли так, владыка, забирай всю рыбу!

Монахи повеселели.

– Может, помочь, чем сможем? – тихо поинтересовался он.

Никанор махнул рукой.

– Куда вам против стрельцов-то царских.

Поморы, как один, согласно закивали головами. С рыбачьего коча раздался протяжный свист. Отец Макарки Силантий отделился от толпы рыбаков и бросился к кочу.

– Чего свистишь? – кричал он на ходу рыбаку, застывшему на корме.

Помор тревожно указал рукой в сторону моря.

– Ну, чего там? – справился Силантий.

– Суда чьи-то, а чьи, не вижу пока, – пробурчал помор.

Силантий забрался на нос и ухватился за деревянную переборку. Море искрило бликами солнца. Наливало свинцом проплывающие на северо-восток грузные от непогоды тучи.

– Ветер попутный, – добавил помор.

– Сам вижу! – буркнул Силантий.

Ладьи шли хорошо. На широком белом парусе уже явственно проступал царский орел. По бортам сгрудились люди в красных кафтанах. Ладей было много. Не меньше десятка.

– Грозная сила, – пробормотал Силантий.

– Неужто стрельцы, про которых владыка говорил? – заверещал помор.

– Видать, они самые, – догадался Силантий. – Беги к настоятелю, сообщи.

Помор лихо спрыгнул с кормы коча и со всех ног бросился к воротам обители. На монастырской звоннице трижды тревожно ударил колокол. Заскрипели тяжелые, обитые железом ворота. В бойницах на стенах замелькали черные рясы монахов.

Поморы высыпали с территории монастыря и бросились к своему судну.

– Успеть бы нам из бухты выйти, – тихо приговаривал Силантий, стоя у правила.

Царские ладьи были уже совсем близко у входа в бухту, и поморский коч оказался буквально запечатан ими в узком горле.

– Бросай все, ребята! – зычно выкрикнул Силантий. – Айда все на палубу, гостей встречать будем.

К кочу пришвартовалась царская ладья, с силой ударив его деревянным бортом. Поморы высыпали на палубу вдоль невысокого борта и склонили головы. Стрельцы были одеты в кафтаны красного сукна, малахаи, снаружи подбитые заячьим мехом, сабли на широких кожаных поясах, берендейки с порохом.

– Кто такие будете? – Стрелецкий старшина Михайло был дюже сейчас недобр.

Поморы зашептались промеж собой. Силантий отодвинул двух мужиков и вышел вперед:

– Местные мы. За рыбой в море идем.

– Сам вижу! – буркнул старшина. – А чего в монастыре делали, улов свезли в обитель?

Силантий кивнул и добавил:

– Вроде и не запрещал никто. Испокон веку так делали.

– Смотри мне! – старшина погрозил пальцем. – Коли чего дурное прознаю, с того берега вытащу. Вытащу и на дыбу справлю.

Стрельцы взвились хохотом.

– Отпусти их, – раздался чей-то грубый голос. На палубу вышел дородный боярин с саблей и свитком в руках.

Хмуро окинув взглядом рыбаков, он сквозь зубы процедил:

– В монастырь боле не ходите. Царев и патриарший указ в том! – Боярин вытянул перед собой свиток.

Поморы тихо зашептались меж собой.

– В осаде обитель с сего дня, – добавил боярин и безразлично отвернулся.

– Плывите отсель скорее. – Старшина махнул рукой.

Стрельцы опустили пищали. На звоннице продолжал гудеть колокол.

– Да что там монахи никак не угомонятся! – выругался стрелецкий старшина.

– Угомоним сейчас, батюшка, – усмехнулся бородатый стрелец.

– Типун тебе на язык. – Старшина в ответ скорчил страшную морду и махнул рукой.

Поморский коч начал осторожно отгребать веслами от царских ладей.

– Макарка мой в монастыре остался… – Силантий сплюнул на просоленные доски палубы. – Хотел же забрать сына с собой.

Игнатий Волохов со свитком царского указа осторожно подошел к воротам монастыря. Огляделся. Глянул вперед. Тяжелые, обитые кованым железом створки ворот были плотно заперты. По монастырскому подворью разносились встревоженные голоса монахов. Прокатили несколько бочек по булыжной мостовой. Проковыляла телега. Волохов понял, что отпирать ворота ему никто не собирается. Подойдя ближе, он со злостью пнул носком кожаного сапога по железу.

– Чего тебе? – раздался хлипкий монашеский голосок.

– Настоятеля зови! – прохрипел царский посланец.

– Болен архимандрит Никанор! – пробубнил инок и стих.

– Зови архимандрита, мать вашу! – заорал Волохов. – Штурмом возьму, коли сами не отопрете.

Сверху раздался ехидный монашеский смех. Волохов задрал голову. Какой-то инок с худосочной бороденкой, в черном колпаке, строил ему рожи, оттопыривая свои большие уши в разные стороны. Волохов сжал кулак и погрозил монаху. Монах тут же исчез.

– Архимандрит идет! – разнеслось по монастырскому подворью.

Волохов прильнул ухом к щели между створками ворот.

К воротам подбежал тот же инок с хлипким голоском и проверещал:

– Владыка велел не отпирать. Со стены поговорит с вами.

Никанор выглядел уставшим и больным.

«Еще и схиму старик надел», – отметил про себя Волохов.

– Ты чего пришел, боярин? – тяжело вздыхая, спросил архимандрит.

Волохов оглянулся. На пристани стояли стрельцы и орленые ладьи. Это придало Волохову уверенности в разговоре с владыкой мятежной обители. Была за ним сила. Сила и мощь всего государства.

– Вот указ царский привез. – Волохов поднял руку со свитком вверх.

– Мне царь, что слушает диавольского патриарха, не указ! – спокойно заметил Никанор.

Волохов повертелся на месте, недовольно крякнул и вновь задрал голову вверх.

– А кто тебе указ, отче?

– Господь наш Иисус Христос, апостолы и братия наша! – проникновенно заявил Никанор.

Монахи, затаив дыхание, слушали разговор настоятеля с царским посланником. Кто-то тяжело вздыхал, предвосхищая свою незавидную участь. Другие же, напротив, ехидно скалились, слушая, как настоятель умывает царского посланца.

– Писано царем и святейшим патриархом, ежели не подчинитесь, штурмом обитель взять.

Веки на лице Никанора дрогнули.

– Мы и пушки с собой привезли. – Волохов, довольно усмехаясь, протянул руку, указав на ладьи. – И пороху-то мы вдоволь взяли, владыка. Год по вам стрелять будем.

Никанор обернулся и с кем-то быстро переговорил.

– У нас, боярин, тоже пушки имеются и пороху не меньше вашего. Поглядим, кто кого пересидит. Не отопрем ворота, ироды. Ступайте, откуда приплыли.

– Вот мерзкий старик! – Волохов выругался и сплюнул себе под сапоги.

Обернувшись, боярин бросил взгляд на ворота монастыря и поспешил к ладьям.

«Это они сейчас такие дерзкие, пока жратвы в подвалах припасено, – размышлял Волохов. – Пока лето. А придет зима, по-другому запоют».

Волохов поймал себя на мысли, что и ему придется зимовать на этом неприветливом острове. Нет, вылазок монахов он не опасался. Куда им, Божьим овцам. Испугался царский стряпчий больше за себя и своих людей. Надобно становиться лагерем у стен монастыря. Отправить людей на заготовку дров. Леса-то вокруг обители знатные. Поговаривали, и рыба в здешних озерах водится. Опять же, рыбу ту можно и у поморов купить на том берегу.

А может, все же попробовать штурмом взять? Сколотить лестницы – и айда к стенам. Испугаются насельники, падут духом, сами ворота отопрут. Волохов не заметил, как запнулся о небольшой валун у самой пристани.

– Федька, чего расселся?! – злобно крикнул Волохов на молодого стрельца, болтающего ногами на носу ладьи.

Игнат понимал, что собственно Федька-то и не причина его злости. Не виноват он. Злили упертые в своем своеволии монахи и этот сухопарый мятежный архимандрит Никанор.

И чего им не живется в спокойствии на своем острове? Дело тьфу, пустяк, казалось бы: прими волю царскую и патриарха да книги новые богослужебные прими. Книги, правленные под присмотром патриарха Никона, лежали в трюме одной из качающихся на волнах ладей.

Получил Волохов и еще одно поручение от царя: коли примут монахи патриаршее научение, тогда вместе с ними службу править да углядывать, как крестное знамение кладут, как поклоны бьют, как крестный ход ведут – супротив солнца али по солнцу. Ну, это так, на всякий. Знал государь, что, ежели примут, так тому и быть.

Солнце стало заходить за море. Стрельцы стали палить костры и ставить палатки, иные и так улеглись, укрывшись кафтанами.

Волохов не спал. Смотрел на мятежную обитель. В кельях мерцали свечи. На крепостных стенах пробегали огоньки факелов. Не спит монастырь Соловецкий. К осаде приготовились. Вот и стражников на стены выставили.

Летняя ночь остывала. По острову, аки змей болотный, пополз холодный туман. Стрельцы заворочались в ночи. Заохали, подвигаясь ближе к огню.

«Завтра решим! – усмехнулся стряпчий. – Завтра».

Новоявленного послушника приютил у себя в келье старец Елеазар. Он был слеп на один глаз, и его уже давно не молодое лицо пересекал глубокий продольный шрам. Елеазар редко выходил из своей кельи, предпочитая затворничество. Иногда монахи видели его в монастырской трапезной, но это случалось так редко, что казалось, инок питается только святым духом и тело его поддерживают ежедневные молитвы.

Архимандрит Никанор ставил старца Елеазара примером благочестия для остальных монахов и говорил: «В сем муже живет дух Божий!» Насельники согласно кивали головами, продолжая уплетать монастырскую кашу за обе щеки.

Трудников в монастыре, расположенном на острове, не всегда хватало, потому большую часть хозяйственных работ монахам приходилось делать самим. А для этого нужны были силы, к чему вовсе не располагала монастырская еда. Рыбы в обители было достаточно, а вот с пшеницей было туго.

Старец Елеазар нового соседа принял довольно благосклонно. Первое, что спросил старец, умеет ли отрок читать. И, получив отрицательный ответ, Елеазар первым делом достал из небольшого деревянного ящика под кроватью азбуку.

– Это буква «Азм»! – назидательно произносил Елеазар, указывая пальцем в пожелтевшие от времени страницы.

«На кой черт мне эта грамота?» – засыпая, размышлял Зосим.

Его тяготило любое учение. Подрезать кошели у посадских на базаре – для того грамота не нужна. Но огорчать старого инока Зосим не хотел, потому с трудом выдавливал из себя: «Азм, буки, веди, глаголь». Его губы шевелились, и на свет Божий рождались хриплые звуки. Если не получалось прочесть и он сбивался на каком-нибудь слоге, Зосим переводил палец на этот слог и вновь его повторял. И так, пока не получалось прочесть слово целиком. Книги в те времена читали преимущественно вслух, чтобы ясно воспринимать прочитанное.

Буквы были узорчатыми, с красивыми завитками на концах. Заглавные буквы обычно отличались цветом от остального текста.

Буквы, соединенные в строки, открывали для бывшего разбойника какой-то новый, доселе невиданный смысл. Рождали новые образы, которые были запечатлены тут же на рисунках. Он никогда не видел вживую столь дивных созданий, но сейчас они были перед его глазами, возникая из этих причудливых линий.

Святых на иконах Зосим, конечно же, видел в церкви, а единорога или грифона – нет. Теперь же они ожили перед ним.

Зосим спросил у Елеазара, видел ли он сам подобных животных и вообще существуют ли они. На что Елеазар отвечал, что мир сей большой и не ограничивается Московским царством.

– Может, где и существуют, – поучительно изрекал Елеазар. – Только нам это доподлинно не известно.

Зосим соглашался со старцем и вновь погружался в обучение.

Прерывалось обучение только на молитву и еду. Монастырскую баню Зосим не посещал, предпочитая мыться из деревянной кадушки на монастырском дворе.

Поначалу иноки смущались его наготы. Зосим и впрямь был похож на ветхозаветного Голиафа, но благоволение к приблудному отроку самого архимандрита Никанора делало их негодование с каждым разом терпимее. А потом оно и вовсе сошло на нет. На него перестали обращать внимание. Он стал просто тенью, шатающейся по монастырским стенам и башням. Но Зосима не раздражал его неопределенный статус среди братии. Достаточно того, что были крыша над головой, еда и общество преподобного старца Елеазара, к которому он стал постепенно прикипать и сердцем, и душой.

Когда Елеазар долго не появлялся при монастыре, Зосима это начинало беспокоить. Он выискивал взглядом со стен мальчишку Макарку, что правил телегой с гнедой кобылой. И как ребенок радовался, когда Макарка сообщал ему, что Елеазар молится в своей хижине, жив и здоров.

Появление у стен монастыря вооруженных до зубов отрядов стрельцов поначалу не на шутку испугало беглого разбойника, но монахи быстро объяснили ему, что душа и жизнь Зосима не больно-то интересует этих людей. Так от иноков Соловецкой обители Зосим впервые услышал о церковном расколе.

В какой-то момент Зосим решил, что Никанор не просто так поселил его в келью к этому угрюмому и нелюдимому старцу Елеазару. Может быть, это и есть его, Зосима, послушание. Келья была небольшая, но довольно просторная для двух человек. Две кровати, стеленные серым сукном, из того, что завозили в Московское царство аглицкие негоцианты, проходящие мимо соловецкого острова на пути в Архангельск. Небольшой стол и деревянный резной аналой для богослужебных книг.

Вечерами при свете свечи Елеазар рассказывал Зосиму о житии святых преподобных старцев. О преподобных отцах – основателях Соловецкой обители святых Германе, Савватии и Зосиме. О деяниях святых апостолов. О кознях дьявольских. Зосим внимательно слушал ученого старца и как бы невзначай примерял на себя духовные подвиги этих святых отцов.

Повествования преподобного Елеазара настолько бередили сердце бывшего разбойника, что зачастую на впалых глазах Зосима появлялись капельки слез, и тогда он, словно стыдясь своего собственного неверия, незаметно от старца вытирал их рукавом рубахи. Зосим представлял себя богатырем Христофором, переносящим на плече через реку самого Господа. Только, в отличие от святого Христофора, лицо у Зосима было вполне человеческим, а не собачьим.

Частенько Елеазар исчезал из кельи и не появлялся в ней по несколько дней. Вернувшись, он тихо входил в свою келью. Зажигал свечи. Подвигал ближе резной аналой и с каким-то непостижимым для Зосима достоинством водружал на него Святое Писание.

Иноки тайно сказывали Зосиму, что старец Елеазар соорудил за лесом хижину и жил в ней в молитве и полном одиночестве, отрекшись от суеты монастыря.

Зосим стал забывать о той прошлой, разгульной жизни. И надеялся, что вскоре и она оставит его. Он все время чего-то ждал. Никанор предупреждал его о скорой осаде монастыря. И вот она случилась. Зосим стоял на крепостной стене и наблюдал, как царские стрельцы выгружают с больших деревянных ладей пушки. Как они отправляются в окрестные леса за жердями для постройки осадных лестниц. Толстые жерди скидывали у пристани, где стрельцы широкими плотницкими топорами обрубали со стволов остатки сучьев. Затем готовые жерди относили в сторону, где к ним прибивали перемычины.

Обтесывать сами жерди смысла не было. Все равно на один штурм. Сначала Волохов планировал просто подкатить пушку и одним выстрелом снести ворота, но слова Никанора о том, что в монастыре тоже имеются пушки и заряды, говорили, что идея штурма сомнительна, но отказаться от нее прежде не следует.

– Начнем по-старому, а там как Бог на душу положит! – наказал он стрелецкому старшине.

Черт знает, чего ожидать от монахов. Старшина согласился, и в лес потянулись цепочки стрельцов.

Утренний туман, словно огромный белый змей, растянулся вдоль монастырских стен. Заполз в рубленые деревянные часовенки напротив монастырской пристани. Перевалил через горбатый зеленый холм и пополз к косматому ельнику вдали. Луговые пташки еще не проснулись и не взмыли в холодное северное небо, оттого казалось, что все вокруг монастыря еще дремлет и не успело стряхнуть с себя оковы холодного сна.

Пушку подкатили прямо к воротам. Монастырская стража на крепостных стенах из иноков и мирян спала крепко. Никанор еще накануне послал монахов по дальним скитам собрать народ на защиту обители, и днем в монастыре сделалось непривычно шумно и людно.

Царские пушкари терпеливо молчали, угрюмо перебирая по колесам руками. Когда орудие оказалось аккурат напротив монастырских ворот, стрелецкий старшина удовлетворенно выдохнул и махнул рукой. Сзади быстро подтащили ядра и порох. Остальная сотня стрельцов молчаливо выстроилась позади пушки, выбросив пищали на изготовку. Все ждали только команды боярина Волохова.

Туман тихо таял, и с крепостных стен можно было заметить фигуру человека в боярском кафтане, направляющегося в сторону монастыря. Следом за ним семенил еще один человек, меньше ростом, с виду похожий на дьяка. Дьяк сжимал в руках толстый свиток и криво ухмылялся.

Волохов остановился и прислушался. Ответом ему были только крики морских чаек.

– Спит монастырь! – усмехнулся царский стряпчий.

– Может, и не спит, – коротко заметил его спутник.

– Это пошто так? – переспросил Волохов.

– Сам знаешь, боярин. Тишина подозрительная. Готовятся монахи.

Волохов замер.

– Неужто посмеют супротив государя встать?

Спутник боярина скривил морду.

– В монастыре не токмо иноки подвизаются, – пробурчал он.

– И то твоя правда.

Волохов стремительно зашагал к монастырю.

– Ну, тогда всех вместе и повесим.

Дьяк довольно закивал головой.

– Еретиков только так и надо, – приговаривал дьяк, семеня ножками за боярином.

В пушку забили заряд и закатили чугунное ядро. Позади Волохова возник стрелецкий старшина Михайло Кривов.

– Боярин, зачтем монахам царскую грамоту?

– Зачем это? – Волохов поморщился. – После зачтем. Как петлю на худые шеи накинем, так и зачтем.

– Боярин дело говорит, – злобно прошипел дьяк.

– Пали давай, – распорядился Волохов.

Пушкари отскочили от пушки на десять саженей, уступая место хромому пушкарю с зажженным фитилем в руках. На стенах монастыря раздались крики. Под крепостным навесом замелькали головы иноков в черных шапках.

Волохов задрал голову вверх.

– Неужто проснулись? – заверещал дьяк.

Его сухопарое морщинистое лицо исказила лютая злоба. Выхватив у хромого пушкаря тлеющий фитиль, дьяк, не дожидаясь, пока пушкари переварят приказ боярина, тут же сам бросился к пушке. Пушка гулко ухнула и откатилась на две сажени назад. Ядро, порожденное ее холодным жерлом, со свистом впилось в створки монастырских ворот. Раздался скрежет смятого металла и хруст ломаных досок.

– Заряжай еще! – с досадой завопил дьяк.

Пушкари вновь бросились к пушке. Дьяк, словно предчувствуя скорую кончину ворот, пустился в дьявольский пляс, вбивая каблуки сапог в песок.

– Да угомонись ты, змей. – Волохов ухватил дьяка рукой за ворот рясы. – Чему радуешься, пес?

Дьяк, опустив глаза в ноги, тихо заскулил. Ворота остались целы, и вслед за выстрелом пушки со стен монастыря в ответ зарядили трескучие выстрелы пищалей и мушкетов. Пушкари бросились врассыпную. Волохов, пригнувшись, попятился к телегам, за которыми укрылась сотня стрельцов.

– Вот тебе, государь мой, и побудочка от соловецких насельников! – выругался Волохов, смачно сплюнув на песок. – Палите, ребяты! – Волохов махнул рукой, давая стрельцам команду стрелять.

Стрельцы огрызнулись одним залпом пищалей, затем вторым. Ответа с монастырских стен не последовало.

– Заряды, ироды, берегут! – заверещал дьяк. – Заряды!

– Оно верно, – согласился с ним Волохов. – Сидеть им здесь еще долго. До снега.

Дьяк, услышав такое, поначалу расплылся в благостной ухмылке, но затем, неожиданно взвизгнув, как поросенок, повалился на землю, ухватившись руками за левую ногу.

– Федька! – крикнул Волохов одному из стрельцов. – Глянь-ка, что там у святого отца приключилось.

Дьяк, ухватившись за ногу, катался по песку и тихо скулил.

– Кажись, пуля скользом прошла, – пояснил стрелец. – Куда теперь этого дьяка?

– Тащите в лагерь на пристань, – отмахнулся Волохов.

Стрелецкий старшина Михайло, согнувшись по пояс, пробрался к воеводе.

– Что делать-то будем, батюшка? – Волохов бросил взгляд на монастырские стены.

Идти на настоящий штурм с приставными лестницами Волохову меньше всего хотелось. Черт знает, что там монахи удумали. Вспомнил благочинного Симону. Читал одним днем благочинный про греческий огонь. Тот, которым корабли неприятельские византийский флот палил. Может, и сейчас у монахов сей греческий огонь есть. Вера-то одна, и книги греческие всяк монах читать горазд.

– Не дам монахам такого удовольствия, – злобно буркнул Волохов. – Разор и осаду чинить буду. Корабли и ладьи, что на остров идут, разворачивать и жечь буду. Грех на себя возьму, а приказ государев выполню.

Волохов кивнул головой, словно сам с совестью своей уговор сотворил. Михайло стоял чуть поодаль от воеводы и дергал карими глазищами с монастырской стены на Волохова.

– Заберите стрельцов погибших во государеву службу и в лагерь несите, – негромко произнес Волохов.

Больше царскому стряпчему ни о чем не хотелось думать. Не ожидал боярин Игнатий Волохов столь жаркого приема от монастырской братии. Вроде дело-то пустяк. И цена ему алтын в красный день на базаре. Не пустяк, как оказалось. Монахи за свое крепко стоят, смерть лютую примут, не отступятся. Не зря патриарх так упорно царя упрашивал с мятежной обителью решить дело. Чуял патриарх, что как камень в сапог ему эта обитель станет. Оттого и поставил свое патриаршество на кон. Видано ли где, чтобы патриарх с помазанником Божиим, царем православным, в гляделки силою мерился? Ну да Бог с ним.

Волохов развернулся и широким шагом зашагал к пристани. Выстрела в спину со стены он не ждал. Да и не боялся этого. «Чарку вина бы хорошо», – мелькнуло в голове. Сапог впивался каблуком в сырой песок. Черный жук-усач впился огромными валами в несчастного муравьишку, посмевшего пересечь дорогу жуку. Волохов осторожно переставил ногу.

– Чуть не задавил, ей-богу! – с облегчением выдохнул он.

«Кто же я, боярин Игнатий Волохов: жук сей али тот муравьишка, что обитель сия сгребет и перемелет?»

Волохов остановился. Мимо тихо прошли стрельцы, неся на руках мерзкого дьяка. Катили обратно пушку с зарядами. На монастырской колокольне ударил благовест.

«Ох и службу ты задал мне, государь мой родной!» – пожаловался про себя Волохов. Но смятение его духа было больше обращено к Владыке небесному, нежели земному.

Вечерело. От лугов за монастырской пристанью несло запахом цветущих трав. Крики морских чаек смешивались с криками коршуна, что кружил над кривой рощей за монастырем. Стрельцы молча сидели у костров, подкидывая в них сучья. Пламя с треском разгоралось, освещая сложенные в ряд на сырой траве фигуры, укрытые сверху парусиной.

– Может, из монастыря попа дадут? Отпеть бы надобно и похоронить по-христиански, – с грустью заметил один из стрельцов.

– Не, не дадут монахи, – возразил его товарищ у костра. – Постреляли мы их тоже, видать, немало.

– Слышите, после штурма ни разу колокол на звоннице не ударил.

– Так, может, там и некому уже, – пояснил другой стрелец. – Звонарей-то мы всех укокошили.

– Это мы можем! – весело добавил молодой стрелец по имени Никола.

У костра заметно повеселело.

– Говорят, у попов с монастыря на службе копыта вместо ног вырастают, – ухмыльнулся стрелец, которого все почему-то называли Пыхтя.

– Это кто ж тебе такое сказал? – послышался удивленный возглас старшины.

Стрельцы все разом покосились на Пыхтю.

– Да ну вас… – Пыхтя отмахнулся рукой. – Поп один говорил, ей-богу, не вру, – важно произнес он. – Тот, что на Пречистенской в часовне малой служит.

Стрельцы подняли Пыхтю на смех.

– Ты бы подольше после службы в той часовне задержался, может, еще не то бы услышал.

– Это еще почему? – вспылил Пыхтя.

– А потому, что знаем мы того попа на Пречистенской. Он службы пьяный служит. Его матушка после службы за руки в хату ведет. Ноги еле держат.

Стрельцы у костра вновь зашлись хохотом.

Волохов поднялся.

– Ты куда, боярин? – остановил его стрелецкий старшина.

– Пойду прогуляюсь! – отозвался Волохов. – Душно что-то.

– Возьми охрану с собой.

– Не нужно. – Волохов отрицательно помотал головой. – Возвернусь скоро.

Стрельцы оторвались от своих разговоров и проводили Волохова молчаливыми взглядами.

Волохов шел знакомой изрезанной дорогой, что вела прямо к воротам монастыря. Уже достаточно стемнело, и массивные стены обители отбрасывали мрачные тени на утоптанную траву. У самой арки ворот виднелась массивная выбоина. Вот здесь стрельцы из пушки угодили в кирпичную кладку. А вот здесь попали в массивный булыжник весом пудов сто. Только след ядро оставило. Откололо ямку размером с полушку. Наверху по стене пробежал огонек. Не спят монахи. Следующего штурма ждут.

«А не будет штурма, – про себя пробубнил Волохов. – Пошлю царю депешу. Не сдается мятежный монастырь, мол, и пушки у них есть. Будь он неладен. Десяток уж стрельцов положили».

Волохов перекрестился и незаметно оказался у самых ворот. Тяжело выдохнув, воевода прислонился плечом к кованым воротам.

– Архимандрита мне кличьте! – заорал Волохов. – Скажите, пришел, мол, к нему воевода.

За воротами раздался шорох.

– Позовите ему владыку! – крикнул за воротами кто-то из иноков.

Волохов незаметно для себя улыбнулся.

– Ты воевода? – спросил чей-то хриплый болезненный голос.

– Я, владыка, – отозвался Волохов.

– Ты зачем пришел? – мрачно поинтересовался Никанор.

Волохов опустился на землю у ворот. Пнул носком сапога песок, щедро усыпавший землю у ворот обители.

– Дай, владыка, попа мне! – смущенно произнес воевода.

– Это еще зачем? – прохрипел Никанор.

Волохов немного замялся, но ответил:

– Усопших стрельцов отпеть надобно.

За воротами послышался кашель.

– Не дам! – хрипло отрезал старик. – Вези, воевода, их на тот берег, там и отпевайте. Детей антихристовых по своему обычаю погребайте.

– Да ты что, владыка! – взвился Волохов. – Какие они тебе дети антихристовы? Все что ни есть православные христиане.

– Все равно не дам! – злобно прошипел архимандрит.

Волохов оперся спиной на ворота и заорал:

– Никанор, что же ты за архимандрит-то такой?

– Ступай прочь, воевода, не по пути нам с тобой, – отозвался Никанор. – Ты своему царю и патриарху служишь, а я – Господу и святым апостолам.

– Ну, Никанор, шкуру спущу и не посмотрю, что архимандрит.

Волохов отошел от ворот и погрозил кулаком.

– Вернусь еще, – растерянно пробормотал воевода и зашагал к берегу.

За Волоховым со стены наблюдали десятки любопытных глаз. На стены обители и пристань тихо опустилась ночь. Из-за рваных облаков вылез блеклый месяц и почти тут же погас, скрыв в темноте удаляющуюся фигуру воеводы.

Костры стрельцов горели жарко, словно пытаясь растопить холодную северную ночь, принести тепло и успокоение в сердца людей, протянувших озябшие руки к пламени. С чем вернется воевода Волохов, никто не знал. Но всем почему-то очень хотелось думать о добром и светлом. Может, договорился воевода о сдаче, а нет, так сидеть им здесь под стенами до самой зимы. А зима в этих краях жуть какая лютая. У костров не перезимуешь. Избы ставить надобно.

Воевода не стал сразу возвращаться в стрелецкий лагерь. Присел на один из каменных валунов, щедро раскиданных по всему Соловецкому острову. Холод ночи еще не забрал с валуна дневное тепло. Сидеть и кумекать Волохову было сподручно. А поразмыслить было над чем. Стрельцов хоронить надо. Везти на отпевание на большую землю нужно. Время-то идет.

Вспомнил царский стряпчий свой давний спор с Кирилло-Белозерской обителью за деревеньку малую с лугом и лесом. Выгрызли у него монахи деревеньку ту. Дело то еще при покойном батюшке нынешнего царя было. И у Соловецкого монастыря такие деревеньки есть. «Есть! – кивнул себе Волохов. – Куда им деваться? Сыскать только нужно. Весь остров прочесать, аки гребнем, но найти. Ну не сами же монахи монастырь провизией снабжают. Не будут иноки одну рыбу жрать. Не будут». Волохов тихо присвистнул, довольный своей догадкой.

«Утром пошлю людей прочесать весь остров… Возвращаться надо, однако. Потеряют меня. Шум поднимут. А шум нам ни к чему». Воевода хлопнул ладонями по коленям и тихо встал с валуна. В коленках что-то хрустнуло.

– Старею, старею на царской службе, – с сожалением произнес воевода. – Что поделать, долг.

Вдали играли со светом и тьмой костры лагеря. Северный ветер разрывал косматые тучи и уносил их на восток. Вроде и лето, а все равно зябко. «Монахи в сию пору лес на дрова должны рубить, а я запер их, аки в кадушке капусту. Зимой кельи нечем согревать будет. Никанор понимает это. Старик разумный. Ждет чего-то архимандрит. Надеется на чудо Господне. Монахи и насельники поди все лбы сбили в молитве».

– А не будет архимандриту чуда! – злорадно усмехнулся Волохов. – Покуда царь с патриархом не отзовут, стоять будем. Избы поставим на пристани и супротив ворот монастырских. Пусть монахи любуются, как стрельцы печи зимой лютой топят, да проклинают свое своеволие.

Воевода вернулся к пристани. Лица стрельцов повеселели. И бородатые, и безусые были рады, что воевода вернулся с прогулки в благостном расположении духа. Может, чего придумал. У всех по домам остались мамки, супружницы да дети малые. А они, взрослые мужики, с оружием да пушками ворота монастырские стерегут.

– Здорово ли живете, братцы стрельцы? – рявкнул Волохов.

– Твоими молитвами, батюшка! – отозвались те, кто еще не спал.

Воевода присел у одного из костров. Стрельцы заметно оживились. Даже те, кто спал, подняли сонные головы и, продрав глаза, уставились на Игнатия.

– Ну вот что, братцы, – тихо произнес воевода.

Стрельцы напряглись.

– Завтра чуть свет тронем остров осматривать.

Один из стрельцов поднял голову и рявкнул:

– Зачем, воевода, досматривать?

– А холопов монастырских ловить будем! – рассмеялся воевода.

– Зачем нам холопы-то? Сами не управимся? – в ответ рассмеялись стрельцы.

Волохов пригладил бороду.

– Холопов монастырских, братцы стрельцы, в полон возьмем, дабы архимандрит мятежный, сие увидев, сам побежал запоры открывать. Куда они без холопов денутся? Дрова на зиму рубить надо?

– Надо!

– Верно, воевода! – зашумели стрельцы. – Монахи – ленивые бестии, им бы все молиться.

– Вот и я говорю, – согласно кивнул Волохов. – Оставим монастырь, стрельцы, без рабочей силы. Долго не протянут.

– А пущай холопы монастырские нам на зиму дрова рубят! – довольно выкрикнул один из молодых стрельцов.

– Верно! – согласились стрельцы. – Пущай на нас теперича поработают холопы.

Невдалеке раздался трескучий выстрел пищали и грозный окрик часового.

– Кого еще нелегкая принесла? – Воевода поднялся на ноги.

– Иди, не оборачивайся! – сопроводил кого-то окрик часового.

Стрельцы вскочили на ноги и похватали пищали. Прошла томительная минута, затем вторая, затем и следующая.

– Пьян ваш караульный, что ли? – выругался Волохов.

Внезапно языки пламени костра выхватили из тени фигуру одинокого монаха в черной рясе. Монах наложил на себя крестное знамение и сделал шаг вперед. Стрельцы тут же преградили ему дорогу прикладами пищалей.

Монах неуверенно огляделся по сторонам, но потом успокоился и тихо произнес:

– Архимандрит Никанор прислал.

Волохов тут же соскочил со своего кресла и направился к монаху.

– Чего так долго? – хмуро произнес он, глядя в почти юношеское лицо монаха.

– Владыка долго не соглашался. Насилу уговорили с братией, – ответил монах.

Волохов лукаво усмехнулся:

– Может, и ворота открыть уговорите, а, инок?

Монах с непроницаемым лицом выслушал предложение боярина и отрицательно покачал головой.

– Значит, на своем стоять будете?

Монах кивнул головой.

– У ворот осталось все, что для обряда нужно, боярин, – добавил он. – Пусть твои люди снесут все сюда, на берег.

Волохов махнул рукой:

– Федька, Питирим, Мартын, принесите сюда, что он говорит.

В лагере на пристани загорелись факелы.

Волохов подхватил монаха за локоть и увлек за собой.

– Скажи, инок, – спросил Волохов.

– Не инок я, – возразил монах. – Иерей.

Волохов с недоверием посмотрел на юношу.

– Иерей…

Монах кивнул головой.

– Знаю, что годами не вышел для такого чина, однако владыка Никанор за усердие в чин положил.

– А прежний-то иерей где? – хитро поинтересовался Волохов.

– Сбежал годом ранее, – уклончиво ответил монах. – Сбег он, когда вся эта путаница с богослужебными книгами началась, так и сбег с рыбаками. Не хочу, дескать, с раскольниками кров и хлеб делить да в одном храме службы править.

Волохов согласно кивнул.

– Вот и патриарх наш, и государь того не хотят, потому и отправили нас порядок в божьем месте навести. А вы в слуг государевых давай из пушек палить. Разве богоугодно это? Государь, он же Богом на царство помазан, а вы такое неуважение проявили.

Волохов усадил молодого иерея у своего костра.

– Не знаю я, боярин. Не мое дело это. Мое дело – службы править.

– И много вас таких в монастыре, сомневающихся? – спросил Волохов.

– Братия в размышлениях. Вера одно велит, а единоначалие – другое.

– Да понял я, иерей. Понял. – Волохов ударил ладонями по коленям. – Значит, в обители Никанор воду мутит.

Услышав имя Никанора, иерей покачал головой.

– Как зовут тебя, иерей? – спросил Волохов.

– Филантий, – тихо ответил тот.

– Может и ты, Филантий, на нашу сторону перейдешь? Ну а чего тут думать да размышлять? Доложим о тебе Никону и государю, может, и займешь кафедру при монастыре.

– Предлагаешь мне иудой стать, боярин? – прямо спросил иерей.

– Ну почему сразу иудой?

– А какая тебе корысть оставаться здесь?

– Государь велел мне без Никанора в Москву не возвращаться.

Иерей, насупившись, молчал.

– Не я, дак другого воеводу пришлют, – продолжал откровенничать Волохов. – Не бывать Соловецкому монастырю при старой вере.

– За что такие невзгоды на обитель Божью? – всплакнул иерей.

– Закона мирского не чтите. Патриарха не слушаете, много чего еще. Да ты и сам все знаешь, иерей. – Волохов задрал глаза к небу и перекрестился троеперстием. – Помысли на досуге.

– А ежели не сумеете взять обитель? – осторожно предположил Филантий.

Волохов повернул голову в сторону обители. Над Спасо-Преображенским собором повисла тугая луна, обрамленная кровавым бархатом. Ветер приносил с Белого моря крики чаек и шум прибоя. Волохов поморщился.

– Ежели не возьмем, уйдем на зимовку на тот берег. Здесь не останемся.

Уголки губ иерея поднялись. Волохов заметил его довольную улыбку и грубо бросил в ответ:

– Перезимуем и обратно вернемся. Не радуйтесь раньше времени.

Иерей свесил голову.

– Да ты не печалься, святой отец, – рассмеялся Волохов. – Бог всем управит. Коли возьмем монастырь, мы в своей вере правы, а коли нет, значит, ваша правда.

Стрельцы тем временем вернулись от монастыря. Всех побитых воинов сложили у палатки Волохова.

В монастырской трапезной собрались иноки, послушники, трудники и мирские. Никто нынче не делил столы. Все расселись вперемешку, как Бог дал. По доскам деревянных столов забрякали такие же деревянные ложки. Ложки резали тут же, при монастыре, но не расписывали, памятуя об аскетизме монашеской жизни. Келарь и двое помощников с угрюмыми физиономиями расставляли на столах ужин.

Глиняные чашки доверху были наполнены ароматной гречневой кашей. С ужином келарь немного запоздал, потому каша была еще горячей, и из монашеских тарелок к сводам трапезной тянулся тонкий полупрозрачный дымок. Были на столах и рыба, и яблоки. Хлеба было немного. Север Руси никогда не был богат хлебом, больше рыба да овощи. Монахи с неохотой ковырялись деревянными ложками в тарелках с горячей кашей и искоса поглядывали на архимандрита.

В трапезной повисло горькое молчание. Жития святых читали в обеденный час. В ужин же полагалось, просто прочитав молитву, приступить к трапезе. Никанор знал, что братия ждет от него ободряющих слов и благословения. Стрельцов на Соловецкий остров прибыло много. Встали они лагерем основательно. Возможно, стоять до зимы будут. Первый-то штурм царский стряпчий Игнатий Волохов нахрапом повел. Думал боярин, испугаются монахи, сами ворота откроют. По-другому вышло.

Никанор встал. Братия и послушники тут же отодвинули тарелки в сторону. Архимандрит обвел взглядом трапезную, словно прощаясь с ней. Это не ускользнуло от цепких взглядов монахов, и братия испуганно вжалась в деревянные скамьи. Расписанные ликами святых массивные каменные своды давили на сердце Никанора.

– Спрашивали меня сегодня: далеко ли зайдешь в дерзости своей, архимандрит? Что скажу? Далеко ли, недалече ли – тому Христос судьей будет. Не царь и не патриарх.

Святые отцы – основатели обители, святой Савватий, святой Герман и святой Зосима, соглашались с ним и давали незримое благословение.

При упоминании святого Зосимы Никанор вспомнил про приблудного к монастырю разбойника Зосима. Разбойник разбойником, а какое имя славное носит. Не зря его разбойное ремесло в обитель привело. Хватит ему в келье прохлаждаться. Ежели Елеазар сумел привить ему частицу Божьего духа, так никуда она от него и не денется. Пускай обители в ратном подвиге послужит.

Никанор хитро улыбнулся. Братия, заметив улыбку архимандрита, повеселела.

– Алексий. – Никанор поманил пальцем одного из монахов. – После трапезной ступай в келью к Елеазару и покличь мне отрока Зосима.

Монах еле заметно кивнул.

– Ну а вы чего приуныли, чада мои? Чего же ложки на столы опустили?

Никанор подошел к каждому столу и перекрестил его.

– Ешьте больше. Набирайтесь сил. Один штурм мы отбили. Не один еще будет.

Никанор улыбнулся. Ежели ему удастся вселить в сердца насельников отвагу, значит, не бывать монастырю под патриаршей ересью.

– Надобно нам, братия, стены в монастыре осмотреть. Коли где хлипко, подлатать, пока эти нехристи назад не вернулись. Прости, Господи! – Никанор перекрестился и вышел из трапезной.

По пути архимандрит встретил келаря Азарию, которого он тут же увлек за собой на осмотр поврежденных выстрелами стрелецких пушкарей стен. На колокольне Троицкого собора отгремел колокол, и братия, к тому времени окончившая скудную трапезу, гурьбой высыпала к монастырским стенам.

– Тащите ведра, братие! – указывал келарь. – Будем мешать раствор.

Никанор, осмотрев запоры и петли ворот, покачал головой.

– Совсем худы! – прохрипел архимандрит.

– Может, совсем заложить Святые ворота? – предложил возникший за спиной Никанора Азария.

Архимандрит выпрямился и посмотрел на монастырский двор. Монахи, согнувшись в три погибели, таскали на деревянных носилках тяжелые камни. Никанор отрицательно помотал головой.

– Не выдержат братия. Слишком тяжела ноша для божьих слуг.

Азария нахмурил брови и через зубы буркнул:

– Пока сдюжили, владыка, и дальше смогут. Выбора-то у нас нет.

Никанор согласно кивнул:

– Верно говоришь. Выбора у нас нет. Не пощадит обитель царев посланник.

– Что делать-то будем, владыка? – Азария вопросительно уставился на Никанора.

– На милость Господню уповать! – пробубнил архимандрит.

– Владыка! – За спиной архимандрита, словно гриб, вырос Зосим.

– Вижу, что явился, – довольно пробубнил Никанор.

Архимандрит протянул кисть руки. Приложившись, Зосим, не моргая, уставился на Никанора.

– Звал тебя владыка! – пояснил келарь.

Зосим усмехнулся:

– Инок, пока бежал, трижды запнулся и упал. Видать, дело важное. Я не медлил.

Никанор, смягчившись, произнес:

– Сыщи телегу с кобылой да бери с собой двух иноков.

– Это еще зачем? – удивился Зосим.

– Ступайте в лес! – велел архимандрит. – Свалите сосенок, что потолще, да в обитель тащите.

Келарь, словно вторя словам Никанора, грозно зыркнул на Зосима.

– Ворота подпереть надобно. Не ровен час петли вылетят.

Зосим пожал плечами:

– Ну надо так надо. Сделаю, владыка.

Подтянув голенища сапог, Зосим весело пошагал вглубь монастыря. Через некоторое время до слуха Никанора донеслись громкие ругательства, погоняющие кобылу.

– Сквернослов! – поморщился келарь.

– Дело, главное, знает, – поправил его архимандрит.

– Дай Бог, – согласился Азария.

Летний день на Русском Севере длинный: пока с заботами управишься, семь потов сойдет. Никанор отправился осматривать иноческую работу.

– Вроде ладно все, – пояснял по пути Азария. – Тут камень выбило, иноки кирпичом заложили. И вот здесь камень вставили.

– Ладно сделали, – согласился Никанор. – Да только не в латании в стене дыр задумка моя была. – Архимандрит остановился, оперся всем телом на посох.

Азария слышал, как дыхание Никанора срывалось, грозясь перейти в кашель.

– Задумка? – удивленно повторил за архимандритом келарь.

Никанор выпрямился.

– Задумка! – гордо буркнул он.

– В чем задумка-то? – переспросил Азария.

– А в том, что не стены слуг царских сдержат, а дух монашеский.

Тут до келаря дошло, для чего Никанор выгнал монахов стены чинить. Не было в том реальной надобности. Стены, они что – камень да раствор. Дух монашеский – вот что в крепости держать нужно. Не будет у монахов воли стоять супротив – сгинет обитель. Келарь Азария долго смотрел вслед удаляющейся фигуре архимандрита. Пока жив Никанор, стоять обители.

Вдоль западной стены, едва переставляя ноги, тянулась кобыла, рядом с ней важно шествовал Зосим, приглядывая за привязанными к упряжи стволами недавно срубленных деревьев. За Зосимом устало плелись двое иноков, искоса посматривая друг на друга и кобылу.

– Ничего, братие, – ободрял их Зосим, – сейчас бревно обтешем – и на сегодня шабаш.

После вечерней трапезы и молитвы архимандрит Никанор заперся у себя в келье и открыл настежь окна. Вечер расстелил кровавое полотно над гладью Белого моря, и на Соловках воцарилась непроницаемая даже для криков чаек тишина. С леса полз холодный туман, окутывавший стены и башни монастыря. Караульные ежились от ночного холода, сильнее укутываясь в овчину.

– Скоро зима придет, – буркнул себе под нос Никанор.

В дверь кельи тихо постучались. Сначала Никанор думал, что пришел Азария с докладом, но время уже позднее, нечего ему здесь делать.

Стук повторился. Никанор прокашлялся и закрыл Псалтырь. На пороге стоял безусый молодой инок с пугливым взглядом и дрожащими руками. Никанор вспомнил его. Еще мальчишкой в монастырь взяли. Из местных поморских. С Кеми. Сейчас там воевода лютует. Архимандрит частенько слышал жалобы поморов из Кеми о нравах стрельцов, вставших там на зимовку.

Несмотря на строгий царский запрет о посещении Соловков, рыбаки-поморы тайком ходили на остров, доставляя в мятежный монастырь рыбу. Воевода о том знал, да как поймаешь поморов в Белом море. Ставить караулы вокруг острова – глупая затея. А у монастыря подвалы такие, что хоть всю рыбу с Белого моря свези, вся уместится.

«Никак не укоротит царь воеводу и людей его, словно лиходеи разбойничают по Беломорью!» – рявкнул про себя Никанор.

Сердце вновь кольнуло.

– Чего тебе, отрок? – строго спросил архимандрит.

Инок поднял глаза на Никанора и неловко пробубнил:

– Корабль, владыка.

В глазах у Никанора потемнело. Вот так новость. Неужели воевода вновь пришел, не остался зимовать в Кеми?

Архимандрит оперся на дверь.

– Шхуна шведская, владыка, не стрельцы, – спешно уточнил инок, видя, до какого состояния довело архимандрита его сообщение.

Никанор глубоко вдохнул.

– Помоги мне добраться до лавки, – прохрипел он.

Инок быстро подставил свое плечо, чтобы архимандрит оперся на него.

– Шхуна, говоришь? – переспросил архимандрит. – Шведская?

– Как есть шведская, владыка! – закивал в ответ инок.

Никанор сел на лавку у окна. Свежий холодный ветер немного облегчил его состояние, и глаза Никанора повеселели.

– Ты ступай, отрок! – напутствовал его архимандрит. – Скажи келарю, что владыка скоро придет.

С крепостной стены монастыря огни на шведской шхуне были едва заметны. Но они не ускользнули от цепких глаз караульных монахов. Шхуна подошла с восточной стороны острова, через Анзерский пролив к Святому озеру. Зайти в Святое озеро шхуна не могла ввиду крупного тоннажа для столь мелкого канала.

Шум поднимать не стали. Пристань, где стрельцы встали лагерем, была с противоположной стороны монастыря, потому дозорные в лагере не могли видеть огней шхуны и продолжали спокойно нести караул.

Со шхуны спустили лодку. Шведский капитан уже знал, что Соловецкий монастырь в осаде, посему предпочел не осложнять отношения с Русским царством, а отправил на лодке посланцев к настоятелю получить сведения о положении дел. Трюм шведского корабля был доверху завален рыбой. Взамен рыбы шведские негоцианты хотели мед и пеньковые канаты, что монахи вязали тут же, в монастыре. Нужна была шведам и смола для ремонта шхуны. В монастыре ее имелось с избытком. Получить все необходимое нужно было тайно, а затем можно было идти на архангельские верфи.

Шхуна долго болталась на рейде у острова, пока капитан Олафсен рассматривал в подзорную трубу стены монастыря. Получив со стен обители ответный сигнал, он отправил посланников. Архимандрита Никанора монахи тотчас разбудили.

– Владыка, кажись, свеи пожаловали, – сообщили иноки.

Никанор продрал глаза.

– Тайно пришли. Лодку спустили и через Святое озеро к Святозерским воротам подошли, – дополнили монахи свое сообщение архимандриту.

– Ведите шведов через потайной ход.

– Что стрельцы?

– Пока не заметили! – сообщили монахи. – Да и как заметят? С той стороны, откуда шхуна пришла, у них караулы не выставлены.

– Дай Бог! – напутствовал Никанор. – Ежели шведы с рыбой или еще чем из припасов, передайте, что обитель будет рада принять. И веревки есть, и мед, и вино. Пусть еще шлюпки шлют. Поднимайте остальных иноков.

Никанор подошел к иконостасу и принялся неистово креститься, приговаривая следом:

– Не зря просил у Заступницы!

Затем он повернулся к инокам и, положив на них крестное знамение, напомнил:

– Ибо сказано в Святом Писании: «Просите, и дастца вам; ищите, и обрящете; толцыте, и отверзется вам; всяк бо просяй приемлет, и ищай обретает, и толкущему отверзется».

Лица монахов осветила улыбка.

– Только тише, братие! – уже ласково попросил монахов архимандрит. – Чтобы не слышали нечестивцы даже шороха нашего.

Монахи согласно кивнули.

– Ну, ступайте, братие!

Рыбу в плетеных корзинах таскали через те же Святозерские ворота, вход в которые был на восточной стене, что повелел расширить еще святитель Филипп Колычев. Ранее ворота были размером с две калитки. От стрелецких караулов с северной стороны иноков скрывали небольшая земляная насыпь, в прежние времена бывшая частью оборонительного сооружения, и Никольская башня с частью квасоваренного двора со своими воротами.

Спустив шлюпки с борта, шведы потушили бортовые огни и шли на свет фонаря инока у Святозерских ворот. Весла обмотали старой парусиной и обвязали веревкой. Теперь их шум смешивался с шумом волн Белого моря и не мог потревожить караулы.

Глядя на морских чудовищ со свейской шхуны, сваленных в эти самые плетеные корзины, Никанор вздыхал и крестился. Но шведские рыбаки уверяли архимандрита, что сии твари так же годны в прокорм, как и обычная треска и семга. Только твари сии морские в глубинах водятся, потому попадаются в сети рыбаков редко.

На их слова Никанор зажмуривал глаза и крестился, тяжело вздыхал, изрекая:

– Ну что это за рыба? Глазища как у чудовища. На теле – колючки, зубы как у самого сатаны.

Шведы весело смеялись:

– Верно, владыка! Рыба эта прозывается «морской черт», но ежели твои монахи хорошо прожарят ее и травами душистыми приправят, то тебя, владыка, за уши от стола не оттащишь, клянемся апостолом Павлом.

Никанор с омерзением закрывал крышку очередной корзины и переходил к следующей.

– Ну а это что? – вздыхал он, дивясь очередному диковинному улову.

Шведы тут же хватали его за рукава рясы и, слегка подергивая за них, пытались успокоить.

– Мальма, владыка. Можно сказать, щука, только морская.

Архимандрит склонялся над новой рыбиной и, моргая веками, разглядывал ее.

– Нос-то у нее, как у человека! – недовольно изрекал он. – И глазища.

Шведы смеялись:

– Ты на ее тело посмотри, владыка. Какая плотная, сильная рыба. Мяса в ней много. От обычной щуки и не отличишь. Мордой да, не вышла. Так морская она.

Архимандрит, утомившись осмотром улова, уселся на лавку и махнул рукой:

– На котлеты сгодится. А что, обычной рыбы улов худой?

Шведы закачали головами.

– Худой улов, владыка! В шторм попали. Едва выжили.

– Еще напасть с чудищем морским приключилась, – пожаловались рыбаки. – Змея морского встретили.

– Змея морского? – переспросил с удивлением Никанор.

– Слушай, владыка! – начали шведы. – У берегов норвежских фьордов повстречали мы чудище морское. Велико, как две шхуны наших.

Глаза Никанора округлились.

– Чудище это пасть свою ненасытную открывает и сладкими звуками рыбу себе в глотку заманивает.

– Поет чудище, что ли? – переспросил архимандрит.

Монахи, стоявшие подле Никанора, от страха вжались в стены.

– Не то чтобы поет, владыка. Свистит, аки птица певчая, воет, аки зверь лесной. Напасть такая, владыка, аж жуть.

– Ну, дальше! – поторопил рассказчиков Никанор.

– Хвост у нее, владыка, аки рогатка. Огромный. Шлюпку с одного удара в щепу превратит. И зовут это чудище, владыка, Хафгуфы.

Никанор брезгливо фыркнул.

– Страсти-то какие рассказываете. Не напала хоть?

Шведы давай креститься по-латински.

– Бог миловал, владыка! Однако там боле не пойдем.

– Ну правильно, – согласился Никанор. – Лезете в пекло самое. Что, в море места мало?

Рыбаки молча закивали.

– Соскучились по медку-то русскому, небось, бродяги морские? – спросил архимандрит.

– Соскучились, владыка! – закивали шведы. – Мед, оно хорошо, но нам веревки много нужно, чтобы в обратный путь идти.

– Чего до Архангельска не дотерпели?

– Знаем же, что обитель святая в осаде. Капитан Олафсен говорит, что в Соловецком монастыре лучшая пенька, и жалко ему детей Божьих, ни за что гнев монарший принимающих.

Архимандрит согласно кивнул.

– У капитана Олафсена сын при кирхе в Висбрю служил, – продолжил один из шведов. – Знатная дама его оговорила. Судом королевским его высекли и на галеру отправили.

Никанор тяжело вздохнул про себя: «И в Европах их шведских беззакония творятся, братие».

Монахи пустили слезу. От беззакония только крепкая и чистая молитва спасает. Осень уже на дворе, а стоит обитель Божья, несмотря на происки нечистого.

Шведские моряки волокли в шлюпки толстые мотки веревки, перекинув их через плечи. Рыбы шведы привезли много, но на монастырский двор тащили все диковинное – знали, что монахам деваться некуда. Добрую рыбу собирались продать в Архангельске, чтобы купить парусину взамен изорванной в шторм. Никанор с прищуром наблюдал, как довольные сделкой шведы тащат корзины на монастырский двор.

– Так худая рыба, владыка! – верещали некоторые монахи. – Как такую страшную есть?

– Сожрете, братие! – улыбался Никанор. – Больше нам выбирать не из чего.

Монахи вешали головы и плелись восвояси.

Наконец, шведские шлюпки сделали последний рейс и тихо растворились в ночи Белого моря. Никанор довольно почесал шею.

– Уж если и наденут слуги царские на мою шею петлю, то всяко не на худую.

Тихо подошел келарь.

– Ну, что ты скажешь, Азарьюшка?

– Скажу, владыка! – с досадой изрек он. – Рыба шведская дрянь, но жрать можно. Варить да парить нужно дольше.

– Ничего, редькой приправишь, коли запах будет! – посоветовал Никанор. – Ступай, посчитай все. И распредели.

– Хорошо бы мирян восвояси за ворота отправить! – пожаловался келарь.

– Куды? В руки извергу царскому? – рассердился Никанор.

– Лишние рты, владыка! – пробубнил келарь.

– Нет в обители лишних ртов. Каждый за истинную веру животом ляжет. – Никанор ударил посохом по каменному полу. Келарь вздрогнул.

– Иди, управляйся! – буркнул вслед архимандрит.

Перед вечерней молитвой за покров обители Царицей Небесной монахи с удивлением рассказывали друг другу о диковинной рыбе, что тайно доставила шведская шхуна. Зосим слушал разговоры монахов меж собой молча, ни о чем не расспрашивая.

Ему было удивительно слышать о неведомых обитателях дна морского, но рассказы монахов он сомнению не подвергал, ибо не раз ему старец Елеазар отвечал: «Мир большой и не заканчивается Московским царством». Может, и есть где. Породил же Господь людей с разным цветом кожи, почему бы не быть и чудовищам заморским и морским. Тем более Святое Писание явно указывало на тварей, порожденных тьмой.

Сейчас же Зосим не мог найти подтверждения услышанному. Старец Елеазар пребывал в Филипповской пустыни. Молился в уединении, готовился принять схиму на Анзерском острове в сотовариществе брата своего, отшельника, иеромонаха Фирса. Основать скит для схимников.

«Вернется Елеазар в монастырь, обязательно спрошу», – размышлял Зосим. Людей с кожей цвета как пахотная земля Зосим видел в Москве однажды. Среди посадских они не жили и к благородному сословию не относились. Проездом были в Москве диковинные люди с волосами короткими, черными, вьющимися, аки шерсть овцы. С аглицкого корабля были. Везли их проездом в королевство Ляшское. Кандалов на руках и ногах не видел. Сами за стражей посольской шли. Без принуждения.

Двор английского посланника в аккурат на той же улице, что и родовое имение царей Романовых, стоял. На Варварке. А он, Зосим, еще с торговых рядов купца пьяного заприметил. Так и шел за ним по Китай-городу, пока тот не свернул на Варварку. Ну и зазевался он. Загляделся на диковинных людей. Купец-то тот скрылся – то ли далее прошел, то ли у самого купца дом недалече был. Остался он, Зосим, без кошеля. А мошна у того купца знатно звенела. Видать, хорошо наторговал в тот день. Выпил на радости да домой двинул, барыши считать.

– Ну, не мошна, так хоть подивился, – успокоил себя разбойник. – А купца этого все одно сыщу. Знаю, где лавку на торговых рядах держит, куда с нее путь обратный держит.

Купца того Зосим встретил только поздней осенью. Узнал. Надвинул шапку на лоб поглубже и следом двинул. А купец, слава Богородице, опять пьян и весел. Ну как тут такого рябчика упустить, коли сам в силки летит? Купец уже надел зимний кафтан, отороченный мехом. Шел тяжело, размашистыми шагами. Миновали часовню святого Николы. Вышли к Яузе. У Яузы овражек, что в Москву-реку впадает. «Пора бы, – поразмыслил Зосим. – Столкну купца в овражек, там и сам туда скачусь. На дне и почищу карманы». И бочком, бочком мимо купца. Только плечом толкни – полетит купец кубарем вниз.

На беду Зосима, с противоположной стороны улицы вышел стрелецкий караул. Парень не заметил их появление, скосив взгляд на пьяного купца. Толчок – и Зосим следом за купцом летит в овражек.

Стрельцы кричат во всю глотку:

– Он его нарочно толкнул! Я видел сам!

Стрельцы устремляются к краю овражка, а Зосим катится следом за купцом. Только накрыл его своим телом, а сверху крики:

– Стой, лиходей проклятый! Пристрелю!

Успел он только кошель с пояса у купца сорвать. Вскочил на ноги – и айда по дну овражка бежать, до самой реки Москвы. А стрельцы сверху из пищалей палят. На Москве лед тонкий, и собака не пройдет, треснет. А он, Зосим, перебежал. То ли чудо Господне, то ли нечистого проказы. Увело его от кары разбойной.

С того случая Зосим долго размышлял, для чего его Бог на земле этой оставил. Ужель, чтобы он муки земные предстоящие до конца испил, то ли на путь истинный решил возвернуть? Ответа на этот вопрос Зосим не знал до той поры, пока шайку его на дыбу всю не справили. Решил он после: «Нечего судьбу гневить». И пустился в бега прочь от Москвы.

На противоположном конце острова, там, где Заячий луг касается густого темного ельника, схимник Елеазар поставил избушку. Поставил аккурат напротив полусгнивших и обнятых луговой травой бревен, некогда бывших жилищем основателя Соловецкой обители святого Савватия. Бревна уже истлели, но след от них еще явно прорисовывался сквозь зеленую траву.

Над истлевшими бревнами монастырские холопы и поморы с крестьянами возвели деревянный скат и длинный иконостас из струганых досок. Поставили образа святых апостолов в оклады и украсили их венками из полевых цветов, словно языческое капище. Схимник Елеазар не злился на них. Он вообще ни на кого не злился, предпочитая ежедневную молитву и уединение. Но его желания не всегда совпадали с желаниями посетителей сего святого места.

На церковный праздник крестьяне шли крестным ходом к могиле святого Савватия. Молчаливо тянулись по лесной просеке их исхудалые и изможденные тела. Скрипели колеса редких телег с запряженными в них кобылами. Кобылы громко фыркали и размахивали хвостами, отгоняя надоедливый кровососущий гнус. Люди больше шли пешком, шепча иссохшими губами молитвы. Губы беззвучно шевелились, руки отмахивали березовой веткой мошку и комаров. Некоторые из них уже не могли идти сами и тихо падали на обочину. Их тут же подхватывали и закидывали в телегу. Весь путь из телег доносились стоны, но идущие не обращали на них никакого внимания.

Дорога была кривая. Недавно прошедший ливень смыл с обочин опавшую хвою, обнажив пласты скользкой коричневой глины, наступив на которую, ноги сами разъезжались в стороны, словно коромысло. Шли долго. Телеги задерживали движение, но вдали уже открывалось маленькое оконце света. Заметив его, многие падали на колени и утыкались лбами в холодную землю.

Дойдя до места, крестьяне распрягали телеги, отпуская кобыл на свободный прокорм. Сами же собирались у кучки и садились прямо на траву. Ребятня весело улепетывала за хворостом, который превращался в играющие языками пламени костры. Гремела железная посуда, ложки, ножи. Девицы тянули тоскливые песни. В чернеющее небо Севера тянулись белые дымы очагов с варевом. Со стен монастыря казалось, что это небо и этот черный лес словно сшиты между собой тонкими нитями.

Спать укладывались тут же, у костров, бросая на траву охапки соломы из телег. Старики, не дожидаясь Елеазара, наблюдавшего за приходом крестьянского табора из окна своей избушки, устремлялись к деревянному иконостасу и истово крестились, били земные поклоны. Основное должно произойти завтра.

Елеазар тихо отворил дверь избушки и вышел наружу. Уж больно красиво сшили темные облака с землей. Красиво и жалобно тянули девки свои песни. Воздух был словно насыщен неземной благодатью. Пахло елью и травами.

Сзади несмело дернули за одежу. Елеазар обернулся. Перед ним стоял сухопарый старик в белой рубахе. Высокий, прямой, словно сосновая жердь. Нос у старика был крючковатый, надбровные дуги седые, нависающие, хищные, но взгляд был смиренный, даже чуточку добрый. Елеазар узнал его. Староста деревни Матвей. Сговорились они меж собой, что летом в крестный ход к могиле святого Савватия староста возьмет с собой младшую дочь. Бесноватую малость, но не безнадежную. Девку звали Ульяной. Умом повредилась аккурат перед самым замужеством. Что сотворила, не помнит, однако стали Ульяну ночами бесы терзать. Да так, словно хотели руки и ноги вывернуть. Взвыла девка ревом на всю избу. Родичи перепугались. Давай крестом и святыми иконами осенять. Успокоилась Ульяна, да ненадолго. В следующую ночь повторилось. По деревне слух пополз. Староста запер Ульяну в избе, чтобы на людях не показывалась, а сам оделся в лохмотья – и в монастырь Соловецкий к архимандриту с бедой своей. А у Никанора своих забот полон рот: царские стрельцы лагерем встали, грозятся обитель разорить, а тут он со своей полоумной.

– Некогда мне! – буркнул Никанор, но схимнику Елеазару отписал записочку.

Так и сговорились Елеазар и Матвей, что староста дочь приведет, а Елеазар ее отчитает от бесов. Вырвет девичью душу из лап нечистого. Вез в своей телеге староста помимо бесноватой дочери подарки старцу Елеазару. Знал, что ничего, кроме восковых свечей, Елеазар не возьмет, – ни шубы, ни какой другой одежи. Привез Матвей, правда, еще один подарок – резной аналой. Деревенский столяр, немой Никодим, всю зиму резал. Дважды староста чуть резчика кочергой не отходил. Посмотрит со одной стороны – нравится. Посмотрит с другой – не нравится, хоть ты тресни. Так ходил заказчик вокруг аналоя, фыркал и злился. А время-то поджимало. Скоро крестный ход, а подарок не готов.

На третий раз сделал Никодим заказ как полагается: как видно, Бог Троицу любит. Подогнал так резчик, что волос девичий в щели не пролезет. Столешницу на аналое сделал из одной широкой доски. Вырезал в верхних углах ангелов с трубами, а в центре – Богородицу с Младенцем. Ножки резные сделал.

Обрадовался староста: эка мастерская работа. Уважит старец его просьбу, не откажет. Девке замуж выходить, а она благим матом орет. А женихи и в других местах сыщутся. Еще и познатнее здешних.

С такими думами Матвей очутился у дверей кельи затворника. Елеазар молча кивнул просителю, что означало: завтра. Затем медленно направился в сторону лесной чащи. Староста ликовал: отчитает девку завтра святой Елеазар, изгонит бесов из тела, вылечит хворь телесную и душевную. Староста с благоговением и благодарностью смотрел вслед удаляющемуся схимнику, потом перекрестился, тяжело выдохнув: завтра.

Крестьяне тем временем стали укладываться спать. Ребятня бойко подтаскивала с опушки хворост и играла меж собой в догонялки.

Елеазар брел по лесной тропинке к ручью, что подле большого оврага. Вдали заливался трелями соловей. Дятел выстукивал по сухой сосне барабанную дробь. Ничего не изменилось, после того как стал он схимником.

Его внимание привлекли настойчивые крики разбойниц ворон. Елеазар прибавил шаг. Стая серых ворон зажала у кривой березы зайчонка. Зайчонок и не думал отбиваться от нахального воронья. Вороны деловито прохаживались на своих лапках вокруг дерева, громко каркали и пытались ухватить зайчонка черными клювами.

Елеазару стало жаль Божью тварь. «Отгоню проказниц да вертаюсь обратно», – подумал он, поднимая с земли небольшую палку. Вороны, заметив в руках человека палку, тут же, взмахнув крыльями, взлетели в небо. Но улетать не спешили, расселись на ветках ближайших деревьев, ожидая, что Елеазар пройдет мимо и они вновь вернутся к своей добыче.

Но Елеазар и не думал проходить. Он склонился над бедным, дрожащим от страха животным и осторожно взял его в руки. Зайчонок притих. «Унесу к себе в дом, – так решил старец, – пущай пока сил наберется. Сказано в книге Исайи: „Волк будет жить вместе с ягненком“, но времена эти благословенные ещё не наступили, стало быть, негоже тебе в такой компании быть». Вороны продолжали сидеть на ветках, наблюдая за человеком и издавая громкие, но теперь уже редкие крики.

На обратном пути Елеазар встретил мальчонку Макарку. Макарка тяжело дышал, пытаясь перевести дух.

– Поспешим, отче, – занудел парень. – Ульяна-то, старосты дочь, совсем плоха.

– Отчего же? – задумчиво спросил старец.

Макарка утер рукавом нос.

– Бесы ноне опять за свое. Скрутило девку, ревет горючими слезами, благим матом ругается, – испуганно пробубнил Макарка. – И где слов таких набралась. Староста меня за тобой послал. «Сбегай, Макар, до святого старца Елеазара. Не дотерпеть нам нынче до утра».

– Ну коли так… – Елеазар прибавил шаг. Вдали мелькала красная Макаркина рубаха.

«Не поспеть за ним, сорванцом». – Елеазар улыбнулся.

Девку Ульяну и впрямь скрутило. Руки ходили коромыслом. Рот изрыгал проклятия на весь род человеческий. Староста Матвей и еще один парень крепко держали Ульяну руками, не давая вырваться. Бабы, обмакивая белое полотенце в холодную воду из ведра, прикладывали его ко лбу. Ульяна на мгновение утихала. Закрывала глаза, словно проваливалась в тяжелый сон, затем вновь открывала глаза, уже полные страха и безумия.

Елеазар склонился над Ульяной и положил свою ладонь на ее лоб.

– Несите ее ко мне в хижину, – кивнул он.

Девку подхватили на руки и понесли в избушку старца.

– Аще пришел ты ко мне, Елеазар? – раздался мерзкий голос.

Старец обернулся. Ульяна открыла глаза. Ее губы зашевелились.

– Разве я звал тебя? – злобно прошипел нечистый.

– Мне не нужно твое разрешение! – ответил Елеазар. – Не я к тебе пришел. Ты в моем доме. Оставь девицу в покое и иди, откуда пришел.

Старец зажег свечи перед образами. Хижина наполнилась мягким светом.

– Как же я могу покинуть ее тело, если она сама призвала меня? – огрызнулся нечистый.

– Ты лжешь, – сухо ответил Елеазар. – Вижу тебя как на ладони. Кличут тебя Мануил. С латинского корабля ты. Тамошний капеллан святыми канонами гонял тебя, вот и прибился ты к православным, не в силах терпеть Христову молитву. Но и здесь тебе покоя не будет. Пошел прочь!

Губы Ульяны вновь зашевелились:

– Недолго тебе чудотворствовать, старик. Аще царь ваш Алексей прислал слуг своих монастырь ваш сгубить, монахов на дыбу справить.

– Про то знаю, – тихо ответил Елеазар. – На все воля Господа Христа. Взойдут иноки голубками в Царство Небесное, ты же, нечистый, пойди прочь! – воскликнул схимник.

– Куда же мне? – заскулил бес, почувствовав, как Христова молитва окутала все его естество внутри девицы. – Никакого другого тела поблизости мне нет. Хоть бы порося мне, не то век скитаться бесплотным по лесам вашим.

Елеазар задумался и присел на деревянный табурет. Бесу без тела долго и впрямь нельзя. Вошел бы нечистый в свинью и кинулся в Бело море, аки легион бесов утоп в море по указу Господа Христа.

– Вот что, нечистый. – Старец сдвинул брови и посмотрел на лицо Ульяны. – Ступай-ка ты на монастырскую пристань, там ладьи царские стоят, полезай в трюм и сиди там, пока корабль латинский они на пути не встретят. Там и отправляйся к своим.

Губы Ульяны два раза хрюкнули и сомкнулись. Лицо стало белеть. Веки дернулись, и девка открыла глаза. Елеазар встал с лавки и склонился над ее лицом.

– Ну, рассказывай, чадо, что сотворила, коли нечистый иноземный тебя вниманием своим бесовским не обделил.

– Гадала с подружками на суженого, – тихо прошептала Ульяна и плотно сомкнула губы.

Елеазару показалось, что она чувствует себя виноватой перед ним. Но он не винил ее. Ему лишь было горько, что еще одно чадо отошло от церкви Христовой. Еще в бытность простым мирянином в Новгороде помнил он забавы языческие, что устраивали молодые в окрестных деревнях.

– Игрищами бесовскими еще полна Русь, – недовольно покачал головой старец. – А чтобы суженого девке встретить, не гадания нужны.

– Что нужно, отче? – виновато спросила она.

Елеазар легонько сжал ее ладонь.

– Отца, мать слушать, в храм ходить, росой умываться, а там как Господь даст. Коли родился на белом свете девке жених, так дорожку к ней обязательно найдет, даже если дорожка та крива будет.

За дверями раздался шум. Елеазар осторожно отпустил еще слабую руку Ульяны. Встал. Перекрестился. За дверями его уже ждали Матвей, резчик Никодим, прижимающий подарок для отшельника к груди, и старшие братья Ульяны. В глазах всех собравшихся читался только один вопрос. Елеазар сперва зыркнул на них строго, но затем ласково улыбнулся. Все сразу все поняли. Матвей упал на колени перед старцем и ухватил его руку, пытаясь поцеловать.

– Ну полно тебе, староста, – смутился Елеазар. – Не я, но Господь наш Христос излечил.

Вслед за Матвеем на колени перед старцем упали и братья. Елеазар благодушно улыбался в ответ, но благодарность родных девки начинала тяготить его.

Матвей ткнул кулаком в бок Никодима. Никодим все так же сжимал в руках подарок, но при этом его рот был открыт от изумления.

– Прими, отче, подарок наш, – прохрипел севшим от изумления голосом староста. – Специально для тебя лучший резчик в здешних краях резал.

Никодим тут же молча замотал головой, соглашаясь со старостой. Слова Матвея о лучшем резчике были ему приятны, но случившееся ранее в хижине старца намного больше потрясло его и не отпускало до сих пор. «Чудо, чудо», – вертелось в голове у Никодима.

Матвей вырвал из рук Никодима подарок и протянул его Елеазару.

– Посмотри, отче, какой аналой Никодим смастерил.

Елеазар покачал головой, но подарком остался доволен. Это было видно по уголкам его губ.

– Забирай дочь, Матвей, – сухо произнес старец. – Сама идти не сможет. Слаба она. В храм на все службы водите. Замуж скорее выдайте, чтобы не занималась бесовскими игрищами, а при муже и деле была.

Староста Матвей хоть и был истинно православным человеком, но к чудесам относился с долей здорового скептицизма. Он и ранее видел, как изгоняли бесов из людей и возвращали человека на путь Божий. Видел, но считал, что родственники бесноватых сами удумывали и разыгрывали сию потеху. Иной раз Матвею казалось, что именно за этот грех неверия его Господь наказал, вселив в его Ульяну беса.

Преподобный же Елеазар изрек напоследок:

– И помните, что Исус сказал: «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные». Хворь душевную Ульяны вашей излечил я с помощью Господа нашего. Возвращайтесь же и ищите прежде Царства Божьего и правды его, а не земных услад, ибо плоть немощна, а дух бодр. На том ступайте с миром. Более ничем вам не помогу.

Матвей довольно закивал и дал братьям знак тащить сестру в телегу, сам же вновь упал на колени.

– Век не забуду, отче.

Братья под руки вынесли Ульяну из хижины схимника и бережно уложили на телегу. Крестьяне, окружив плотной толпой самодельный иконостас у могилы святых старцев, стали поочередно выходить и прикладываться к образам.

Старец Елеазар посмотрел на них и, улыбаясь, сказал Матвею:

– Смотри, Матвей, ибо сказано: «Всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят».

Братья Ульяны взяли в руки поводья лошади и направились в сторону деревни.

Едва густой туман скрыл с пристани маковки куполов монастыря, Волохов дал знак стрельцам собираться.

– Пятидесяти стрельцов хватит, – заключил Волохов.

Стрелецкий старшина неудовлетворенно покачал головой, глядя на то, как выделенный для акции отряд разбирает оружие, проверяет порох и амуницию. Стрельцы рассаживались кто на камни, кто на бревна и сдергивали с ног сапоги, проверяя подошву. Вокруг них тут же крутился полковой сапожник, заглядывая стрельцам через плечо, очевидно, не доверяя их глазам. Служивым людям, промерившим Русь своими ногами не одну сотню верст, такое внимание сапожника не нравилось. Стрельцы фыркали и про себя посылали сапожника Кузьму, но все это было без особой злобы. По-свойски. Все понимали, что в дальнем походе без хорошей обуви стрелец как без рук. Никто не потащит за собой обоз с обувью.

Чинили тут же, на месте, а у сапожника Кузьмы глаз был наметан. Увидев подошву, что не пройдет и десятка верст, он выхватывал сапог у стрельца из рук и тащил к своему сундуку. Там при помощи шила, молотка, сапожных гвоздей и толстых кожаных заплат Кузьма лихо мастерил и накладывал заплаты и с довольным видом протягивал починенную обувь обратно служивому.

Сейчас же, на Соловецком острове, Кузьма остался без работы. Сапоги у всех были в порядке, как и прочая амуниция. Полковой интендант выдал на каждого из стрельцов по полмешка сухарей да вяленой говядины, полковой дьяк прочитал молитву и перекрестил стрельцов согласно новым канонам.

Стрельцы разделились на пять десятков и молча, не проронив ни слова, тронулись в путь. Идти было недалече – шесть верст. Может, и того меньше. Обошли Святое озеро и двинулись по проселочной дороге к Филипповской пустыни по указателю в виде могильного креста с голбцом.

Сам крест почернел от времени, но надпись еще читалась. «Со святыми упокой Христе душу раба твоего…». Имени преставившегося было уже не разобрать. Стрельцы остановились напротив безымянной, как им показалось, могилы. Молча выдохнули, перекрестились и, насупив брови, тронулись дальше.

– Приказано идти молча, – ворчал стрелецкий старшина, заметив, если кто из стрельцов открывал рот.

Шли тихо, стараясь понапрасну не тревожить окрестных птиц. Но это мало помогало. Заметив людей, сороки подняли треск. Бесноватый дьяк из Москвы грозил сорокам кулаком.

– Ишь, раскричались, трещотки бесовы, ироды стокрылатые.

Сороки, совершенно не обращая внимания на угрозы дьяка, продолжали поднимать в лесу шум. Теперь настало время волноваться и стрелецкому старшине. Сороки не унимались.

– Может, вернемся? – предложил один из стрельцов.

– Будем приказ воеводы исполнять! – взвыл московский дьяк. – Велено остров прочесать. Холопов монастырских, кои остались, свести на пристань.

– Разбегутся все, коли дале пойдем, – пробубнил бородатый стрелец Сенька. Росту Сенька был выше всех, в плечах косая сажень.

– Тебя, Семен, издали видать, – съязвили стрельцы, – вот сороки и раскричались.

– Что же мне, на коленках ползти? – пробубнил в ответ Сенька.

– Не грех и на коленках, – тихо и беззлобно рассмеялись остальные. – К святому месту идешь.

Услышав это, московский дьяк скривил рожу и что-то недовольно пробубнил про себя.

– Все, баста, ребята, – оборвал их разговор старшина. – Что-то и вправду птицы разволновались. – Он тревожно огляделся и запустил пятерню в бороду. – Нужно повременить немного.

Московский дьяк с ним согласился.

– Айда вон в тот лесок! – скомандовал старшина. – Посидим в нем малеха, а как утихнет все, тронем. Федор! – окликнул старшина одного из стрельцов.

Стрелец, лихо поддернув ремень с берендейками, очутился перед лицом старшины.

– Дуй, Федор, обратно на пристань.

Служилый сделал кислую морду.

– Да не дуйся ты! – погрозил старшина. – Передай воеводе, что встали недалече. Причину назови: птицы окрестные, мол, раскричались, словно учуяли что-то. Решили переждать, пока успокоится.

Федька кивнул.

– А сколько нам еще до той пустыни идти? – поинтересовался Федька. – Вдруг воевода спросит, сколь осталось идти.

– Передай, версты три, не более, – ухмыльнулся старшина.

Федька кивнул головой:

– Это я мигом.

Федька засверкал каблуками стрелецких сапог. Пищаль и саблю он передал товарищам, чтобы сподручнее было бежать. Перекрестился и рванул.

– Быстро добежит, – успокоил себя старшина.

– Молодой, – согласились с ним стрельцы.

Два десятка стрельцов молча расположились меж рыжих сосен, переглядываясь меж собой и ожидая знака от старшины. Сюда уже не долетал морской ветер, и сразу сделалось душно, несмотря на крышу от крон деревьев. Сосновые иголки пахли свежей смолой.

– Я в отрочество свое, – начал тихо один стрелец, – помогал отцу смолу собирать. Из местных мы, из поморских.

– И куда ты с батькой смолу ту девал? – с усмешкой поинтересовались товарищи.

– Ясно дело, суда чинил! – степенно заявил стрелец.

– А мы думали, жинке позади сарафан мазал, чтобы к соседу не сбежала.

Ни разу не уязвленный стрелец из поморов только махнул рукой. Сороки уже успокоились, и старшина дал знак осторожно выбираться на дорогу.

– А если холопы вырываться будут? – тревожно поинтересовался стрелец из поморов.

Старшина резко обернулся и цыкнул на него. Стрельца из поморов тут же догнал московский дьяк и дернул костлявой ладонью за рукав кафтана.

– Ежели вырываться будут, то держи их и вяжи. На что вам воевода веревки дал?

Стрелец молча покачал головой, соглашаясь с дьяком. Стрелять приказа не было.

– Попробуем миром обойтись, – поддержал дьяка старшина.

Старшина маленького отряда стрельцов, что все ближе подходил к Филипповой пустыни, был воякой старым и умудренным опытом.

«Надо было бы и сабли в лагере оставить, – размышлял он по дороге. – Чай не с войском сражаться идем. Холопы монастырские, может, и не холопы вовсе, но к монастырю отношение имеют. Не может монастырь без работников. На заезжих купцах не заживешь. Сами иноки уже третий месяц за стенами безвылазно сидят. Сидят, как пни, и переговорщиков не шлют. Ведают монахи то, что воевода Волохов не ведает».

Вышли на открытое место. С моря подул свежий ветер и согнал прочь стаи гнуса. Стрельцы заулыбались. У стрельца-помора вся рожа красная от укусов.

– В лагерь возвернемся, залечит лекарь.

Впереди маячила темная стена леса.

– Где-то там, – улыбнулся старшина.

– Там, там, – тихо заверещал дьяк. – Там у них и часовенка деревянная, и прямая дорога через лес до деревни.

– А ты откуда знаешь? – удивился старшина.

Дьяк остановился и почесал редкую бороденку. Борода дьяка была не пойми какого цвета. Присутствовала в ней и седина, пробивался и черный волос, но все же седых волос было больше.

– Был я послушником при Соловецком монастыре, – оскалившись, начал дьяк. – Все в здешних местах знаю. Все помню. Вот и возвернулся. – Он натянул на себя зловещую ухмылку.

Старшине на миг показалось, словно и не дьяк рядом с ним вышагивает, а сам черт дорогу к святым местам указывает. Только черт этот в личине дьяка и рясе.

– Что-то ты зол на монастырь соловецкий не в меру, – предположил старшина, поправляя широкий кожаный ремень.

– Есть за что! – фыркнул дьяк.

– Не поделишься, отче, чем тебя здешние монахи обидели? – поддержал старшину какой-то стрелец из строя.

– Это ты у меня исповедоваться должен, а не я у тебя.

Дьяк еще раз недовольно фыркнул и отстал от строя. Он стоял посреди грунтовой дороги, усыпанной желтым песком, и смотрел в небо. Затем он неестественно дернулся и бросился догонять стрельцов. Впереди уже маячил густой ельник.

Дьяк Леонтий десятью годами ранее подвизался в Соловецкой обители послушником. Характер он имел скверный. К учению радел, но и гордыню имел немалую, за что братия монастырская его недолюбливала.

– Придерживаемся мы отческого благочестия, – говорили монахи. – Ты же, Леонтие, в гордыне погряз. На службу вечернюю не спешишь, святое причастие пропускаешь. Зачем ты здесь?

Беседы с настоятелем ни к чему не приводили.

– Не быть тебе монахом! – как отрезал Никанор.

Леонтий затаил злобу, которой на острове в студеном море и выплеснуться-то некуда. Собрал свою котомку Леонтий и тронул в Москву. Прошел мимо своего села, откуда знатные беломорские мореходы происходили. Даже не зашел проведать. Злоба песком на зубах скрипела.

Закончив общий молебен, крестьяне стали собираться в обратный путь. Заскрипели телеги, зафыркали лошади. На лесной поляне вновь раздались девичьи крики. Елеазар молча стоял у дверей своей хижины, с благостной улыбкой наблюдая за суетой мирских.

Перед ним вновь возник староста Матвей и, упав на колени, бросился лобызать руку.

– Полно тебе! – успокоил его старец. – Ступай со всеми.

Матвей поднял голову вверх и попытался заглянуть старцу в глаза.

– А она, дочь моя, – сиротливо протянул он, – она больше не того?

Матвей до сих пор не верил своим глазам и сомневался в силе чудотворной молитвы старца. Аще привезут братья Ульяну в дом, а на следующий день бесноватость вернется? Именно этот вопрос прочитал Елеазар во влажных глазах старосты.

– Ступай и не печалься, ибо сказано в Писании: «И сказал Господь Петру, протягивая ему Свою руку: „Маловерный! Зачем ты усомнился?“»

Матвей согласно закивал головой и отстранился от руки. Как тут возразишь? Слезы у старосты стали высыхать, а уголки губ поднялись. Матвея обнадежил такой ответ. А точнее, счастье вновь вошло в его сердце, и Матвей очень надеялся, что в этот раз навсегда. Ульяну отдадут замуж, и все в его жизни покатится привычной чередой.

От лесной поляны, где крестьяне загодя скосили поднявшуюся траву, исходил запах свежести и благоухания. Солнце медленно двигалось на запад, оставляя тени там, где еще недавно красило золотом стволы деревьев. Елеазар улыбался. Скоро здесь станет тихо, и он вновь сможет взять в руки молитвослов и Псалтырь, занять свою жизнь тем, ради чего он принял постриг. Но крестьяне не так торопились, как хотелось бы убеленному сединами старцу.

К нему подбежал Макарка и потянул его за рукав.

– Я в обитель иду, отче, – быстро протараторил он. – Напиши настоятелю, в чем имеешь нужду, я принесу.

Старец потрепал мальчишку по голове.

– Ничего писать не надо, – улыбнулся Елеазар. – На словах передашь. Все как прежде.

Макарка кивнул головой и улыбнулся:

– Завтра на зорьке возвернусь, отче. Жди.

Елеазар открыл Псалтырь на сорок пятом псалме. За маленьким оконцем хижины ухнул выстрел пищали, завизжали девки и бабы.

– Стрельцы! – разнеслось по пристани.

Елеазар отложил Псалтырь, перекрестился и встал. В хижину влетел испуганный Макарка.

– Святый отче, стрельцы! – отряхивая от хвои рубаху, проревел он.

На глазах Макарки блестели слезы. Рукав рубахи был порван.

– Чуть не поймали, – всхлипнул мальчонка. – Насилу убег.

– Много стрельцов-то? – поинтересовался у Макарки старец.

– Не считал, отче, толком. Куда там. Но не меньше десятка.

– Ты вот что, малец, – Елеазар притянул Макарку к себе за ворот рубахи, – побегай в монастырь. Скажи Никанору, чтобы подмогу прислал. Людей у стрельцов отбить надо.

Макарка утер слезы и кивнул.

– Сам сюда более не возвращайся, – напутствовал его Елеазар.

Елеазар благословил оставшихся крестьян, не успевших уехать в деревню, и остался рядом с ними. Холопы молча сжались в кучу и сели на траву. Все молчали. Вдали куковала кукушка, словно отмеривая свой срок оставшимся на пустыни.

– Крепитесь, чада, – тихо молвил он. – Уж не знаю, зачем пожаловали сюда слуги антихристовы, но помолились мы хорошо. Помози нам всем Боже. Аминь.

Как только старец произнес последние слова, из-за косматых елей на поляну вывалилось два десятка стрельцов.

– Хватай их! – орал московский дьяк.

Стрельцы бросились на людей, пытаясь прикладами пищалей сбить их в общую кучу.

– Уйди, старик! – грозно пробурчал стрелец, пытаясь отодвинуть в сторону внезапно возникшего перед его лицом Елеазара.

Старец не двигался, а лишь напряженно смотрел прямо в глаза стрельцу, не давая тому двинуться вперед.

– Уйди, говорю, по-хорошему.

Стрелец обозлился. Упрямый старик с седыми прядями волос настойчиво преграждал ему путь, не выказывая никакого повиновения. В глазах старца не было ни тени испуга, ни ненависти.

– Застрелю! – предупредил стрелец. Он уткнул ствол в тело старца и еще раз предупредил, надеясь на его благоразумие.

Толпа с визгом рассыпалась по поляне, невзирая на натиск служивых, пытающихся взять их в клещи. Стрелец и Елеазар продолжали стоять друг напротив друга. Стрельца уже не интересовали разбегающиеся холопы. Он ждал, что же ответит ему этот упрямый старик. Их противостояние закончилось толчком в спину стрельца кем-то из товарищей.

Выстрел прогремел глухо, но достаточно громко, чтобы его все услышали. И разбегавшиеся холопы, и стрельцы остановились и замерли. Что-то обожгло грудь Елеазара. Вошло, словно каленый прут в тело каторжника. Пришедшая следом боль стала уходить. Сознание еще оставалось чистым, хотя по краям глаз стали появляться мутные расплывчатые пятна. Елеазар понял, что ноги его больше не держат и тело клонит к земле.

Стрелец испуганно опустил пищаль.

– Кажись, попал, братцы, – испуганно пробормотал он.

Заверещали блаженным ором бабы, сбившиеся в кучу.

– Преподобного убили! – завыла вся округа.

Стрельцы, испуганно озираясь, опустили пищали и склонили головы.

– Что случилось?

К стрельцам подбежал стрелецкий старшина, следом за ним семенил на коротких ножках московский дьячок. Стрельцы жали плечами и нелепо улыбались.

– Да вот монах какой-то сам на пулю нарвался, – глупо пробормотал один из стрельцов. – Мы и не хотели того.

– Я случайно выстрелил.

Из строя вышел стрелец из поморских по имени Сенька.

– Прости, барин! – начал оправдываться тот. – Мужики баб прикрыли собой, за батоги взялись. Я и решил припугнуть пищалью малость. А тут этот в рясе откуда ни возьмись.

– Дела, ребята…

Старшина сорвал с головы шапку и склонил голову. Вслед за ним шапки скинули и остальные стрельцы.

– Какого еще преподобного? – тихо взвыл московский дьяк. Он яростно растолкал стрельцов и протиснулся вперед.

Вид тела в черной рясе поначалу испугал его, но дьяк Леонтий быстро овладел собой и перевернул тело старца на спину. Сдвинув седые пряди волос с лица преподобного, он молча застыл над ним. Леонтий узнал его. Закрыв ладонью открытые глаза Елеазара, он медленно отстранился и зашел за спины стрельцов. Ему было над чем подумать.

Елеазар не гнал Леонтия из Соловецкого монастыря. Закрыв за Леонтием дверь в свою келью, он тихо сказал ему:

– Знаю, ты вернешься, а с какой целью, Господь Вседержитель ведает.

Больше ничего не сказал.

Леонтий вернулся. Он хотел поведать старцу о своих злоключениях после того, как его изгнали из обители, но не успел. Видимо, так было угодно Богу.

Сначала была тьма, которая раскинулась под ногами Елеазара. Тьме не было начала и края. Потом пришел Свет. Свет расширялся, проникая в каждую клеточку преподобного Елеазара. Согревал теплом. Приносил успокоение. Но ангельского пения не было слышно, как не увидел Елеазар и райских врат, и святого Петра. Вместо него на облаке сидел красивый печальный юноша.

– Ты святой Петр? – спросил Елеазар.

– А ты хотел бы с ним встретиться? – в ответ спросил юноша.

Елеазар пожал плечами.

– Если тяжесть грехов моих не столь тяжела, то я был бы рад припасть к коленям его.

Юноша улыбнулся.

– Я пришел сказать тебе, – сообщил юноша, – что путь твой и служение еще не окончены. Но мы будем ждать тебя, святой отче Елеазар.

– Сколько же мне ждать? – спросил старец.

– Всему свой час, – ответил юноша и растворился в свете.

Елеазар пошевелил губами.

– Жив! – раздался пронзительный крик. – Преподобный отче Елеазар жив.

Стрельцы повеселели. Стрелецкий старшина склонился над головой Елеазара.

– Надобно отнести его в монастырь на излечение.

Рана была небольшой, но кровь еще шла, хотя с каждой минутой все меньше. Старшина утер испарину со лба.

– Ну и напугал ты нас, отче.

Губы Елеазара пошевелились, а веки дернулись. Глубокая складка на щеке разгладилась, вроде как и помолодел преподобный. Скинул лет двадцать в райских кущах.

– Несите старца в его хижину, а холопов ведите в лагерь! – распорядился старшина. – И лекаря сюда ведите.

Леонтий бросился к старшине:

– Я тоже останусь с ними, Михайло.

Старшина недовольно фыркнул:

– Чего тебе, сами управятся.

Леонтий ухватил его за руку и крепко сжал ее.

– Оставайся, черт с тобой, – как плюнул старшина.

У хижины старца вместе с московским дьяком оставили караул из двух стрельцов. Остальные двинулись по лесной дороге к рыбачьей деревне вслед уходящим холопам.

Мальчишка Макарка летел к монастырю со всех ног. Под ногами хрустели сломанные ветки. Макарка не разбирал дороги. Падал, зацепившись ногой об обнаженные коренья деревьев, вставал и вновь бежал. Он уже видел сквозь стену леса восточную стену монастыря. Выстрел пищали в стороне Филипповой пустыни Макарка слышал, но не мог взять в толк, кто стрелял, зачем и в кого.

У восточной стены, в самом основании огромных валунов, был узкий лаз. Такие монахи по обыкновению закладывают красным кирпичом. Но один все же иноки просмотрели, а Макарка никому не сказал. Оставил для себя, чтобы не стоять у ворот в ожидании, пока иноки, ворча, спустятся вниз со стены. Лаз Макарка забил сухой соломой, а сверху укрыл травой, придвинул небольшой камень, такой, чтобы самому можно было сдвинуть, когда надо.

Нырнув в лаз, Макарка очутился на монастырском подворье. Монахов также встревожил одинокий выстрел пищали со стороны пустыни, однако они не могли взять в толк маневры стрельцов – куда пошли и с какой целью.

Осада

Белый прямоугольный парус осторожно сверкнул в морской дали. Ветер дул западный и гнал ладью с орленым прямоугольником прямо в сторону пристани. В лагере стрельцов весело забили барабаны и завыла труба. Стрельцы шумной толпой вывалили на пристань, пытаясь разглядеть парус на ладье. Вестей из столицы не было больше месяца, и сейчас стрельцов просто распирало от любопытства. Парус нырял в глубину моря и появлялся на волне вновь.

В обители монахи на башнях тоже заметили ладью, спешащую к пристани, и ударили в набат. Звон колоколов на монастырских звонницах заставил воеводу Волохова вылезти из палатки, прервав свой беспокойный сон. Волохов, кряхтя и зевая, вышел на пристань. Появление орленого герба на парусе ладьи несколько озадачило его.

Путь от Москвы до Соловецкого острова занимал немало времени. По столбовой дороге до Вологды, далее – по рекам до Архангельска. В Архангельске пересаживались на морские суда и шли по открытому морю прямо до Соловецкого острова. Был и путь короче. Через город Каргополь на реке Онеге, что впадает в Онежскую губу моря Белого. Далее вновь пересадка на морские суда. Как ни крути, а на сто семьдесят верст короче. Но царскому посланнику Иевлеву спешить было некуда. Передать царево письмо да узнать, как дела у царского стряпчего Игнатия Волохова. Но про то Волохов не знал, и в его голове поселилось мрачное предчувствие, которое, впрочем, не оправдалось.

Улыбка, с которой Волохова встретил Иевлев, разрядила обстановку в стрелецком лагере. Иевлев спустился по деревянному трапу и не мешкая протянул Игнатию царский свиток со словами:

– Прочти и дай письменный ответ.

После чего Иевлев прошел в палатку воеводы и уютно развалился в большом кресле.

– Как в столице дела? – поинтересовался Игнат, присаживаясь рядом на простой табурет.

Иевлев довольно крякнул:

– Идут дела, слава богу.

Он достал из внутреннего кармана гребень и провел им по густой бороде.

– Намедни государь Алексей Михайлович охоту устраивал.

– Соколиную? – поинтересовался Волохов.

– В этот раз кабанов гоняли, – довольно заметил царский посланник.

– И как, удачно? – спросил Волохов.

– Аки диаволы, только хрюкают, – ухмыльнулся Иевлев. – В этом году кабанчики замечательно подросли, как черти из кустов выпрыгивали.

Волохов, улыбнувшись, кивнул головой.

– Три года в царских угодьях их не было, – заметил посланник. – Вот они и наплодились, и подросли. А государь наш Алексей Михайлович на охоте той был в зеленом кафтане, расшитом жемчугом, на голове – шапка с пером кречета, а перо воткнуто в рубин в золотой оправе. Сиял, словно ангел, среди нас, грешников. Посланник аглицкий тоже присутствовал. – Иевлев сморщил лоб, словно вспоминая лицо английского посла. – Ну, этот, с корявой мордой, – рассмеялся, вспомнив, Иевлев. – Прошлый, тот, что покрасивше был, от моровой язвы преставился.

– Зачем приехал, Иевлев? – сердито спросил воевода. – Опала?

– Да что ты, Игнат, – рассмеялся Иевлев. – Какая опала? Кто ж, кроме тебя, цареву волю в надлежащем качестве исполнит?

Иевлев склонился ближе к Волохову, словно боялся, что следующие его слова могут быть кем-то ненароком услышаны.

– С Никона сан сняли и простым монахом оставили.

Волохов от такого известия чуть язык не проглотил.

– Ну те вести, – прохрипел он. – Чудны твои дела, Господи.

– Сана лишили и в Ферапонтов Белозерский монастырь сослали, – продолжил шептать Иевлев. – Про то в царской грамоте тебе государь, как верному своему слуге, отписал.

– Кого же теперь в патриархи выберут? – тяжело вздохнул Волохов.

– Про то я не знаю, – посетовал Иевлев. – Но будь покоен, не осиротеет церковь Христова.

– В чем же обвинили Никона? – осторожно поинтересовался Волохов.

Иевлев прокашлялся и тихо произнес:

– Вором нарекли. У нас же сам знаешь как: с государем поссорился, так вором и нарекут. Хотя черт его знает, может, и впрямь обносил Никон святые обители. Мне про то не ведомо.

Иевлев замолчал. За пологом палатки раздавались крики чаек и шум ветра.

– Пойдем, глянем на твою твердыню, – хрипло бросил царский посланец.

Иевлев тяжело поднялся и вышел наружу. На стенах монастыря царило безмолвие. Вечерний закат тихо опускался на маковки колоколен и массивных башен.

– Говорят, на Москве мощи патриарха Филиппа из сей обители Никон сам забирал, – изрек царский посланец. – Сам лично приехал. Не поскупился на время. Монаха-перемета Арсения Грека из темницы монастырской извлек. К себе приблизил.

– Это тот патриарх, что при Грозном царе патриаршествовал? – изумился Волохов.

– Он самый, – утвердительно кивнул Иевлев. – В Москву возвернусь, обязательно к Филиппу зайду, спина измучила вконец, – запричитал он. – Как дождь собирается, так ныть начинает. А про патриарха Никона я такую байку слыхал. – Иевлев перекрестился. – В бытность свою проходил Никон иноческий искус у преподобного отца Елеазара. – Иевлев помрачнел. – На одной из литургий увидел преподобный, что шею его послушника, то бишь Никона, обвил черный змий.

– Неужто сам нечистый к Никону благоволил? – испуганно прошептал Волохов.

Иевлев пожал плечами.

– Кто его знает, Игнат, да только с той поры стал преподобный Елеазар сторониться своего послушника Никона. Услышал преподобный ночью голос во сне: «На великое зло израстила себе Россия сего отрока». С сей поры был гоним Никон преподобным. Потому и ополчился он на обитель.

– Нам-то что? – усмехнулся Волохов. – У нас приказ. Только скажу тебе честно, Кондратий: не по душе мне дело это.

– Крепись, воевода, – ободрил Волохова Иевлев. – Даст Бог, образуется.

Стрельцы, что остались в лагере на пристани, ходили вокруг монастыря и жгли, что еще осталось, те же рыбацкие сети, коими был щедро усеян берег Соловецкого острова.

– Что-то тихо в монастыре, Игнат, – добавил Иевлев, глядя на поникшие стены монастыря. – Удумали чего иноки?

– Молятся монахи, – громко произнес воевода. – Во избавление от антихристов, то бишь от нас, значит.

Иевлев улыбнулся:

– Пущай молятся. Но и ты, воевода, не зевай, – добавил царский посланец. – Ежели чего, сразу на штурм иди.

– Да уж ходили. – Волохов плюнул на песок.

Из рейда вернулся последний стрелецкий десяток. Молодой безусый стрелец лихо отрапортовал:

– Весь остров обшарили, воевода. Больше холопов монастырских не нашли.

Волохов довольно кивнул.

– Отдыхайте, служивые.

Иевлев перевел взгляд с монастырских стен на Волохова.

– Какие монастырские холопы, Игнат? – довольно поинтересовался он. – В полон заложниками взяли?

Волохов усмехнулся и указал рукой на лес, над верхней кромкой которого шел серый густой дым.

– Деревенька, что на другом берегу острова стояла, горит. Пожгли ее мои люди, а холопов заперли.

Царский посланник довольно улыбнулся в ответ, но воеводу беспокоило нечто другое. Царский посланник заметил перемену в его настроении. Волохов тихо отошел от Иевлева, сел на большой валун и уставился на монастырь.

– Что случилось, Игнат? – тревожно спросил Иевлев.

– Спросить хочу, боярин: коли Никона с патриархов сняли, может, зря стрельцы деревеньку-то сожгли?

– Ничего не зря, Игнат. Царь свое слово назад не брал. Писано же: «На непокорную обитель продолжать осаду». Что, сильно крепка обитель Соловецкая? – язвительно заявил Иевлев.

– Крепка, боярин. Крепка и телом, и духом, – согласился с царским посланником Волохов. – Никак не могу взять в толк, как же ее взять. Сам попрешь – монахи из пушек со стен палить начнут, только людей положишь.

Посланник недовольно крякнул:

– Да, Игнат, непростую задачку тебе государь задал. А где холопов-то монастырских запер?

– Да вон, в сарае, чуть поодаль от пристани. – Волохов указал на большой сарай справа от пристани. – Сарай этот ранее под склад рыбный использовали, а как стрельцы холопов монастырских привели, там и заперли. А куда их? – Волохов пожал широкими плечами. – То шумят, то ревут, то прощения просят. Устал я от них.

Волохов сел в большое деревянное кресло, что привез с собой из Москвы, и уставился на темную гладь воды.

– Беспокойные холопы-то, – согласился с ним Иевлев.

Волохов молчаливо кивнул.

– Один день хотел я их всех вместе с сараем сжечь. Всю душу вынули.

Царский посланник лукаво ухмыльнулся. Мелькнуло в его взгляде нечто нечеловеческое. Мелькнуло то, отчего у православного человека мурашки по спине бегут. Иевлев осторожно подошел к Волохову и положил ему руку на плечо.

– А ты сожги их как еретиков, Игнат, – тихо предложил боярин.

– Ты что?! – шарахнулся от него Волохов. – Грех на душу брать не хочу.

– Да какой там грех, Игнат? Еретики же. Детей малых да баб отпусти, а мужичье пожги. Супротив монастыря прямо. Пожги, Игнат, – убедительно добавил Иевлев. – Пущай архимандрит Никанор полюбуется. В его честь костры в небе Соловецком воспламенеют. Пущай насельники нюхают волю царскую.

Волохов испуганно обернулся на Иевлева. Лют московский посланец. Ох и лют. Дай такому волю, от обители камня на камне не оставит.

– Государь не велел сильного разору монастырю чинить. Вот и нянчусь тут с ними, аки с дитем неразумным.

Иевлев зашел на деревянный мосток, сиротливо отпочковавшийся от пристани. Белое море било о мосток небольшой волной, поднятой западным ветром. Сквозь прозрачную пленку воды у каменистого дна сновали маленькие рыбешки. Прополз небольшой краб со сломанной клешней. Чуть далее мостка холодное море принесло широкую деревянную доску, один конец которой уже торчал из воды. Неугомонные чайки носились над водой.

– Хорошо здесь! – заметил посланец от царя. – Не то что в Москве. Суета, козни, вечно недовольные посадские того и гляди бунт учинят. А тут сиди у костра, пей вино, жди, пока монахи от голода на коленях приползут.

– Не приползут, боярин, – возразил Волохов. – Чего сидим, и сами не знаем. Однако воля царя такова.

Иевлев лихо усмехнулся и сошел с мостка.

– Ну, сидите тогда. Мне же сидеть здесь недосуг, в Москве дел много. Грамоту цареву я тебе передал.

– Куда сейчас, боярин? – осторожно поинтересовался Волохов.

Царский посланец прищурил один глаз и пригладил бороду.

– В Кирилло-Белозерский монастырь заеду, – прохрипел он.

– Чего ты там забыл? – удивился такому известию Игнат.

Иевлев цокнул кончиком языка.

– Намедни туда протопопа Аввакума доставили. Надобно проследить за всем.

Волохов аж присвистнул от такого известия:

– Это тот мятежный поп, что людишек на Москве мутил?

Посланец царя молча кивнул головой и добавил:

– Он самый. Но один мятежный поп, Игнат, всяко лучше, чем целый монастырь! – Иевлев неожиданно рассмеялся.

Волохов с сожалением покачал головой и повернулся к своим людям. Стрельцы чистили пищали, недовольно поглядывая на столичного гостя. Вести о том, что патриарха Никона с патриархов сняли на соборе, до них еще не дошли. Волохов еще раздумывал, сказать ли им об этом сразу или же промолчать. Сами узнают, когда в Москву вернутся. Хорошо, ежели в этом году. Зимовать на острове всем полком царский стряпчий Игнатий Волохов не собирался. Да и где разместить семь сотен стрельцов? Пожалуй, отпустит по домам тех, кто из местных, а сам в Кемь на зимовку уйдет. Сотню здесь у стен оставит с припасами. Знал Волохов и про соседний остров Анзер. Знал, что и на том острове монашеская братия скиты построила. Сотни стрельцов хватит, чтобы не сбежал Никанор.

«Хотя пущай бежит. – Волохов махнул рукой. – Патриарх новый его отлучит. Долго не набегается».

Иных же иноков ему, возможно, удастся уговорить не перечить боле патриарху и царю.

Царский посланец Кондратий Иевлев с улыбкой на лице готовился к отплытию с Соловецкого острова, оставляя Волохова наедине со своими мыслями, стрельцами и мятежной обителью. Иевлев стоял на корме коча, ухватившись широкой ладонью за борт. Его взгляд скользил с лагеря стрельцов у пристани на почерневшие стены Соловецкого монастыря. Наконец Иевлев потерял ко всему интерес и отвернулся. Волохов свернул царскую депешу и убрал в небольшой сундук, скрытый под сукном.

Вместе с царским посланцем отбыл на большую землю и бесплотный иноземный дух Мануил, которого изгнал схимник Елеазар из тела несчастной Ульяны. Теперь нечистому осталось тихо пересидеть в трюме ладьи, дождавшись прибытия в какой-либо порт, желательно в Архангельск. Там частенько пришвартовывались иноземные суда, с коими он спокойно сможет отбыть в свою родную Швецию или Аллеманию.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге