Расходный материал. Том 1: Тусклый Знак

Глава 1

К концу двенадцатичасовой смены ладони гудели так, словно в кожу въелась мелкая стальная стружка. Влад толкнул тяжёлую вертушку проходной, вышел под моросящий октябрьский дождь и первым делом расстегнул верхнюю пуговицу промасленной спецовки. Над бетонным забором бывшего частного, а с конца сентября национализированного станкостроительного завода висело низкое, подсвеченное прожекторами небо.

Первые шесть часов он, как и полагалось наладчику, выставлял микронные допуски на фрезерном станке, а всю вторую половину дня вместе с остальной бригадой вручную ворочал сорокакилограммовые стальные болванки на паллеты по команде прораба. Кран-балку в третьем пролёте чинили вторую неделю, а оборонный заказ ждать не мог.

Влад шагнул под козырёк автобусной остановки, привалился плечом к холодному стеклу и прикрыл веки.

В темноте, чуть правее и выше центра зрения, тут же проступил тусклый белёсый шар.

Он висел там уже второй месяц — неподвижный, холодный, притягивающий внимание с навязчивостью зубной боли. Влад до сих пор помнил утро первого сентября, когда в шесть ноль-ноль по московскому времени этот шар впервые зажёгся перед глазами у каждого живого человека на Земле вместе с первой и единственной глобальной строкой Свода: «Начата Первичная Интеграция Мира Голубого Неба. Время до снятия карантина и прямого схождения границ — 365 суток». Первые десять минут он всерьёз грешил на отслоение сетчатки или тихий дебют шизофрении, но привычка читать на ночь сетевую фантастику сработала быстрее паники. Вместо того чтобы звонить в скорую, он открыл новостные агрегаторы и городские форумы. Через 5 минут выяснилось, что точно такой же шар на краю сознания видят все восемь миллиардов человек на планете.

Влад мысленно коснулся белёсой сферы, и та беззвучно развернулась перед внутренним взором сухими строчками.

Изначальный Свод Неба

Учётная единица: Владислав Васильевич Корягин

Локация: Мир Голубого Неба (до схождения границ: 322 суток)

Насыщенность среды: 3.8% от стандартной среды

Ступень бытия: Смертный (0-я ступень)

Сосуд (Даньтянь): не укреплён (0%)

Каналы (Меридианы плоти): запечатаны (0%)

Физический контур (от эталона вида 1.00):

Грубая мощь: 1.08

Скорость реакции: 1.01

Мелкая моторика и точность: 1.14

Выносливость и живучесть: 1.12

Духовный контур:

Дух (Восприятие): 1.00

Пропускная способность каналов: 0.00

Поглощённые Знаки Ци: 0

Освоенные навыки и методы: отсутствуют

Цифры не изменились с прошлой недели. Таскание стальных заготовок в цеху добавило две сотых к выносливости за месяц, но на этом предел обычного человеческого мяса заканчивался. Как объясняли в рассекреченных правительственных сводках, единица означала эталон здорового взрослого человека, а всё, что лежало за пределами человеческой физиологии, требовало совсем другой энергии — той самой Первородной Ци, которой Земля сейчас медленно, по капле пропитывалась в процессе Интеграции.

Свернув список обратно в точку, Влад достал из кармана куртки смартфон. Автобуса не было, а идти до его пятиэтажки через два квартала было быстрее пешком.

На экране светилась вечерняя сводка государственного информагентства. Первой строкой шёл отчёт о совместных учениях Восточного пакта на северных полигонах вблизи китайской границы. Мир перекроил себя за считаные недели без единого ядерного пуска: как только в первых зачищенных Малых Разломах обнаружились редкие артефакты — Малые Арканы Разломов, способные за счёт колоссального запаса древней Ци притягивать пространственные трещины со всей округи в специально оборудованные загоны, — на планете осталось только два настоящих полюса силы. Один Аркан достался США, второй — Китаю. Остальным странам пришлось срочно выбирать, под чей зонтик вставать и на чьих военных базах разгружать напряжение пространственных разрывов. Россия вместе с соседями по СНГ и арабским миром вошла в азиатский контур, Европа и половина Африки примкнули к американцам.

Влад пролистнул геополитику ниже и наткнулся на привычную плашку экстренного сообщения МВД.

«В ходе оперативно-разыскных мероприятий пресечена деятельность очередной законспирированной ячейки экстремистской организации „Секта разрушителей порядка“. Изъяты агитационные материалы, призывающие к саботажу трудовых норм и отказу от содействия Вооружённым Силам в период Интеграции».

К посту была прикреплена мутная фотография распечатанных на принтере листков с жирной строчкой посреди страницы: «Небо и Земля бесчеловечны, для них все существа — что соломенные псы».

Влад криво усмехнулся, пряча подбородок в воротник куртки от сырого ветра. Эту «Секту разрушителей порядка» объявили вне закона и якобы разгромили в первую же неделю после появления шаров в голове, но с тех пор новые её «ячейки» удивительным образом находили каждый божий день. Любой, кто ещё не окончательно разучился думать, понимал, что никакие сектанты не клепают эти листовки — организацию от первой до последней буквы придумали в высоких кабинетах, чтобы по ускоренной процедуре закрывать неугодных и выполнять разнарядку по набору людей. Хотя тому безымянному редактору, который вытащил для методички древнюю цитату про соломенных псов для ритуального жертвоприношения, стоило выписать премию за честность. Точнее описать происходящее было трудно.

Разумеется, оставлять такие мысли в комментариях под новостью Влад не собирался — сейчас за один неосторожный смайлик под сводкой комендатуры алгоритмы моментально выписывали штраф в ползарплаты, а за спор с модератором лепили административку с переводом на казарменное положение.

На перекрёстке у хлебозавода стоял армейский броневик «Тигр» с турелью на крыше. Двое бойцов в полной разгрузке и шлемах курили под фонарём, поглядывая на редких прохожих. Здесь, на улицах обычных городов, где плотность эфира едва дотягивала до трёх-пяти процентов, старый мир ещё держался зубами за прежние законы физики: исправно работали сотовые вышки, летали патрульные квадрокоптеры, детонировал тротил и без осечек били крупнокалиберные пулемёты. У государства была абсолютная монополия на насилие снаружи.

Проблемы начинались там, куда это государство так отчаянно зазывало добровольцев с телеэкранов.

Перед глазами Влада само собой всплыло короткое двухминутное видео, которое месяц назад просочилось в закрытые чаты до того, как Роскомнадзор наглухо зачистил все зеркала. Запись с нагрудной камеры сержанта срочной службы внутри Ничтожного Разлома. Густой, маслянистый воздух под чужим блёклым сводом, рывок костистой четвероногой твари из кустов и истошный грохот автомата Калашникова. На кадрах с замедлением было отчётливо видно то, от чего у военных экспертов тогда встали дыбом волосы: пули, вылетевшие со сверхзвуковой скоростью, на отметке в пять метров вдруг увязали в пространстве, словно в невидимой стене густого киселя, и с тихим металлическим звоном осыпались в траву, даже не поцарапав шкуру монстра. В следующую секунду тварь одним махом когтей вскрыла грудную клетку стрелявшему соседу от ключицы до паха, и только когда сам владелец камеры в панике вжал дульный срез ей прямо в морду — ближе трёх метров, почти в упор, — свинцовая очередь разнесла череп зверя вдребезги.

Тогда в сети ещё спорили про «неньютоновский эфир» внутри трещин, который каменеет при любой попытке преодолеть звуковой барьер или вызвать детонацию, и про тридцатисантиметровое биополе живой человеческой души, без которого порох в патроннике вообще отказывался воспламеняться, а любая электроника сгорала за секунды. Потом форумы закрыли, а вместо разборов физики по всем каналам пустили бодрые ролики о героических Гвардейцах и высоких выплатах для добровольцев-исследователей. Для затравки в начале октября по всем федеральным каналам даже с помпой показали три десятка первых счастливчиков, которым после одного разведывательного выхода в прямом эфире погасили судимости и вручили чеки, — и хотя с тех пор поток возвращенцев подозрительно иссяк, миф о быстрой амнистии уже намертво въелся в головы.

Влад свернул в арку своего двора — до облупленной двери третьего подъезда оставалось меньше сотни шагов. В окнах на этажах горел жёлтый свет, пахло жареным луком и мокрой листвой. Влад уже прикидывал, что сейчас сварит пачку пельменей, примет горячий душ и, может быть, напишет той симпатичной кладовщице с соседней улицы, с которой они пару раз встречались на выходных без лишних разговоров о совместном будущем и прочей лирике. После того как два года назад развалились его последние долгие отношения, а родители один за другим ушли из-за больного сердца, тишина в пустой однокомнатной квартире его вполне устраивала.

Из тени за трансформаторной будкой шагнули трое.

Двое в тёмно-серых бушлатах патрульно-постовой службы с укороченными автоматами на ремнях и старший — кряжистый лейтенант с защищённым армейским планшетом на груди. Чуть поодаль, перекрывая выезд из двора, глухо урчал дизелем крытый фургон без мигалок.

— Вечер добрый, — негромко произнёс лейтенант, заступая дорогу. — Комендантский патруль. Документы и личное средство связи к осмотру.

Влад остановился, спокойно расстегнул нагрудный карман и протянул паспорт вместе с разблокированным телефоном. Дёргаться или качать права было глупо — за два месяца уличные проверки стали такой же рутиной, как табель учёта рабочего времени. К тому же в его телефоне при всём желании нельзя было накопать ничего криминального.

Лейтенант посветил фонариком в паспорт, затем навёл камеру своего планшета на лицо Влада. В отражении мокрого стекла Влад краем глаза увидел, как на казённом экране поверх его фотографии вспыхнула зелёная рамка ведомственного фильтра с краткими строчками сводки: двадцать семь лет, первая группа здоровья, судимостей нет, родители умерли, брак не зарегистрирован, детей и близких родственников нет.

Идеальная пустая клетка в базе данных. Человек, за которого завтра утром никто не пойдёт обивать пороги прокуратуры, не поднимет вой в родительских комитетах и не подключит знакомого полковника. Единственный, кто вообще заметит его отсутствие, — мастер цеха, да и тот просто вычеркнет фамилию из ведомости и запросит у биржи труда нового разнорабочего.

Взгляд лейтенанта изменился — ленивая скука уступила место деловой сосредоточенности. Он вытянул из чехла планшета короткий витой шнур, со щелчком воткнул его в разъём смартфона Влада и дважды ткнул пальцем в свой экран.

Прошло пять секунд. Планшет издал резкий, дребезжащий писк тревоги.

— Надо же, — без малейшего удивления в голосе протянул лейтенант, поворачивая экран к патрульным. — Скрытый каталог в корневой папке. Тринадцать листовок и инструкция по координации ячеек «Секты разрушителей порядка». Понятых из соседнего подъезда звать будем или на месте под видеозапись зафиксируем?

У Влада внутри всё оборвалось и тут же сжалось в твёрдый, холодный комок.

— Вы только что сами перекинули их по кабелю, — чётко, глядя прямо на нагрудный регистратор лейтенанта, произнёс он. — Память телефона фиксирует системное время создания каждого файла и источник передачи по USB-протоколу. Любая техническая экспертиза и распечатка трафика от сотового оператора покажут, что я не скачивал эти файлы из сети.

— Конечно-конечно, — буднично кивнул лейтенант, отсоединяя шнур и убирая телефон Влада в прозрачный пластиковый пакет с пломбой. — Там в отделе очень грамотные эксперты сидят, они обязательно во всём разберутся. Руки за спину, гражданин Корягин.

Холодная сталь наручников защёлкнулась на запястьях раньше, чем он успел сделать вдох.

Кабинет на третьем этаже районного отдела полиции пах хлоркой, дешёвым табаком и мокрой шерстью. На окне висели плотные жалюзи, а за соседней перегородкой кто-то монотонно стучал двумя пальцами по клавиатуре.

Следователь — сухопарый капитан лет тридцати пяти с мешками под выцветшими глазами и аккуратно подшитым воротничком — сидел за столом, перед которым громоздились две неровные стопки точно таких же серых папок. Наручники с Влада сняли, усадив на привинченный к полу металлический табурет.

— Значит, станкостроительный, четвёртый цех, — не поднимая головы от бланка, проговорил капитан. — Владислав Васильевич, двадцать семь лет, холост. В объяснительной при задержании указали, что материалы «Секты разрушителей порядка» вам на устройство загрузил сотрудник патруля при подключении проверочного терминала. Всё верно?

— Верно, — ровно ответил Влад. — Запросите детализацию трафика у оператора связи и проведите проверку журнала файловой системы телефона. Пакет был создан без подключения к интернету ровно в ту секунду, когда лейтенант подключил сервисный кабель.

Капитан отложил ручку, снял очки в тонкой оправе и потёр переносицу двумя пальцами.

— Послушай меня внимательно, Влад, — сказал он почти доверительным, усталым тоном человека, который повторяет эту речь десятый раз за вечер. — Я не буду сейчас читать тебе лекции про долг перед Родиной и про то, что через десять месяцев наш мир сойдётся в мясорубке с чужим. Вижу, ты парень с головой на плечах, работящий, сам всё понимаешь. По указу военного времени хранение материалов секты с целью распространения — это статья за подрыв обороноспособности в период Интеграции. От пятнадцати до двадцати лет строгого режима без права на условно-досрочное. Никакую экспертизу файловой системы никто проводить не будет — у экспертного отдела очередь расписана на три года вперёд, а рапорт лейтенанта при патрулировании по новым регламентам не требует дополнительного подтверждения.

Он вытянул из нижней стопки чистый лист плотной желтоватой бумаги с двуглавым орлом в шапке и подвинул его через стол к Владу вместе с синей шариковой ручкой.

— Но государству сейчас не нужны зэки, которые двадцать лет будут жрать казённую баланду за колючей проволокой, — продолжил следователь. — Государству нужны здоровые руки на периметре. Это форма «Д-1». Ходатайство о добровольном направлении в исследовательскую группу по изучению пространственных аномалий. Подписываешь прямо сейчас — и моё постановление о возбуждении уголовного дела летит в шредер. Съездишь в командировку на северный полигон, один раз зайдёшь с группой в Ничтожный Разлом, отснимешь обстановку на камеру, соберёшь пару кустиков травы для научного сектора и выйдешь обратно чистым человеком. Более того — тебе как добровольцу по контракту ещё и сто пятьдесят тысяч рублей выплатят на руки в день закрытия наряда. Один заход, Влад. Полчаса страха — и ты дома, при деньгах и без статьи.

Влад опустил взгляд на строчки мелкого типографского шрифта.

«Прошу зачислить меня на добровольной основе в состав сводного отряда первичной разведки...»

В кабинете было тихо, только гудела под потолком лампа дневного света. Следователь говорил гладко и убедительно, обходя стороной лишь одну маленькую деталь, которую знали все, кто видел слитые кадры с тех самых нагрудных камер. В неразведанный Разлом штатных военных и уж тем более драгоценных Гвардейцев никто не пускал вслепую — слишком дорого обходилась потеря обученного бойца. Сначала туда загоняли двадцать таких вот «добровольцев» с кусками заточенной арматуры и парой списанных автоматов, чтобы посмотреть, какая тварь выскочит из тумана и как именно она их порвёт. Выживали в таких разведках один или два человека из двадцати — те, кому посчастливилось оказаться у самого выхода и донести запись на своей груди до армейского КПП.

Подписать этот листок означало собственными руками купить себе лотерейный билет с девяностопятипроцентным шансом сдохнуть в первый же день. А вот в суде — даже в нынешнем, урезанном и штампующем приговоры пачками, — при подаче официальной апелляции дело всё равно обязаны были передать из районного отдела в городскую военную коллегию. И там, если заявить ходатайство о сверке хэш-сумм и логов с планшетом самого патрульного, топорная подстава вскрылась бы за пять минут.

Влад поднял глаза на капитана и положил ладони на колени, даже не притронувшись к ручке.

— Я не буду подписывать контракт на Разлом, — твёрдо сказал он. — И вину не признаю. Оформляйте задержание по протоколу, на суде я буду заявлять ходатайство о технической экспертизе и подавать апелляцию.

Лицо следователя не дрогнуло — ни раздражения, ни попытки стукнуть кулаком по столу. Он просто аккуратно взял жёлтый бланк за уголок, вернул его в стопку, надел очки и размашисто расписался в нижней графе постановления.

— Твоё право, Корягин, — буднично произнёс он, нажимая кнопку селектора на краю стола. — Наше дело предложить. Дежурный, забирайте задержанного в изолятор. Четвёртая камера, по спецконтингенту.

Дверь за спиной Влада открылась, и в коридор пахнуло сырым подвальным холодом.

Глава 2

В приёмнике изолятора у Влада забрали ремень, шнурки, куртку и заводскую спецовку, выдав взамен тонкую хэбэшную робу мышиного цвета, пахнущую сырым складом и чужим потом.

Четвёртая камера находилась в самом конце полуподвального коридора. Пока конвоир — мордастый прапорщик со связкой ключей на поясе — проворачивал в скважине тяжёлый сувальдный ключ, Влад успел разглядеть у стены оцинкованное ведро, до краёв наполненное водой из-под пожарного крана.

Дверь со скрежетом отошла на себя. Влад шагнул внутрь тесного бетонного мешка два на три метра, и в ту же секунду прапорщик с размаху выплеснул ему в спину всё содержимое ведра.

Ледяная вода обожгла лопатки, мгновенно пропитав тонкую ткань робы до самых трусов и хлюпнув в расшнурованных ботинках. Влад судорожно втянул воздух сведёнными от спазма лёгкими и резко обернулся.

— Обживайся, грамотей, — лениво бросил прапорщик, покачивая пустым ведром за дужку. — И спать не вздумай ложиться. Сейчас к тебе сокамерники зайдут, популярно объяснят политику партии и зачем умным людям ручку дают в кабинете.

Железная дверь захлопнулась, дважды лязгнул засов, и за глазком опустилась металлическая шторка.

Влад остался один под тусклой лампочкой в зарешеченном плафоне. В камере было градусов десять тепла, не больше. У левой стены торчали приваренные к полу двухъярусные нары — голая решётка из стальных полос без матраса, подушки и одеяла. В углу темнел бетонный слив и ржавый кран без вентиля.

Первые полчаса он ходил из угла в угол, растирая ладонями онемевшие плечи и пытаясь согреться движением, но мокрая ткань только сильнее вытягивала тепло из тела. Он выжал куртку и штаны как смог, однако в сыром бетонном мешке без вентиляции одежда и не думала сохнуть.

Каждый раз, когда в коридоре раздавались гулкие шаги или звякали ключи, Влад останавливался лицом к двери и сжимал кулаки, готовясь к драке.

Прошёл час. Потом второй.

Никто не заходил. За дверью стояла вязкая подвальная тишина, прерываемая лишь далёким гулом водопроводных труб. К третьему часу ноги после двенадцатичасовой смены у станка и таскания сорокакилограммовых болванок начали подкашиваться сами собой, а зубы выбивали мелкую, неконтролируемую дробь. Влад присел на край ледяной железной шконки, упрямо держа спину прямо и глядя на дверной засов.

К исходу четвёртого часа в голове осталась только ватная, звенящая пустота. «На понт взял прапор, — ворочалась в замёрзшем мозгу медленная мысль. — Окатил водой и пошёл спать в дежурку. Никто ночью не придёт».

Веки слипались. Влад осторожно лёг на бок прямо на перекрестье голых стальных полос, подтянул колени к груди, спрятал ледяные кисти под мышки и закрыл глаза.

Он не пролежал и двух минут.

Засов снаружи грохнул так резко, словно у глазка всё это время дежурили, выжидая секунду, когда он наконец примет горизонтальное положение.

Влад дёрнулся, пытаясь вскочить, но раньше, чем он успел спустить ноги с нар, в камеру шагнула широкая тень, и прямо на голову ему обрушился новый поток ледяной воды.

Задохнувшись, он слепо смахнул воду с лица и вжался спиной в холодную стену.

В тесной камере стояли трое. Никакой синюшной тюремной худобы — все трое были упитанными, широкоплечими быками под девяносто килограммов, в сухих тёплых олимпийках и крепких кроссовках. От них пахло жареной картошкой, чесноком и хорошим табаком.

Старший — коренастый бритоголовый мужик лет сорока со спокойными, почти добродушными глазами — отбросил пустое ведро в сторону слива, шагнул вплотную к нарам и без всякого замаха, коротко, как забивают гвоздь, впечатал кулак Владу прямо в левую глазницу.

В голове полыхнуло белым. Затылок глухо стукнулся о бетонную стену, а левую половину лица стянуло горячим, стремительно пухнущим свинцом.

— Это чтобы на утреннем осмотре лишней писанины не разводить, — рассудительно, словно объясняя стажёру технику безопасности, проговорил бритоголовый. — Доктор глянет издалека — спишет на тёмные круги от бессонницы. Совесть человека замучила, всю ночь не спал, переживал за свою секту.

Он чуть склонил голову набок, критически разглядывая стремительно заплывающий глаз Влада, и недовольно цокнул языком:

— Хотя сейчас смотрю — как-то неаккуратно вышло. Лицо несимметричное. Непорядок. Надо бы, парни, вторую сторону подравнять для красоты...

Он качнулся вперёд, поднимая правый кулак.

Влад, у которого левый глаз уже превратился в слепую пульсирующую щель, инстинктивно вскинул перед лицом обе руки:

— Вы что, мужики, звери, что ли?!

Кулак бритоголового замер в десяти сантиметрах от его переносицы. Секунду в камере стояла тишина, а затем все трое дружно, раскатисто расхохотались.

— Да ладно тебе, земеля, не кипятись! — отсмеявшись, бритоголовый почти по-отечески хлопнул Влада тяжёлой ладонью по мокрому плечу. — Опусти клешни, никто тебя убивать не собирается. Нам тебя помять малость по-любому надо было — там же вертухай в проходе стоит, уши греет. Если мы к тебе зайдём и без синяка выйдем, он рапорт накатает, что мы хлеб свой даром жрём.

Второй крепыш тем временем шагнул к привинченному столику, достал из-под полы бушлата литровый металлический термос и алюминиевую кружку. По ледяной камере тут же поплыл густой, дурманящий аромат крепкого горячего чая с сахаром.

— На вот, погрей руки, а то синий весь, — бритоголовый взял полную дымящуюся кружку и почти заботливо вложил её в окоченевшие пальцы Влада. — Меня Кабаном кличут. Ты пойми, парень, мы ж не беспредельщики какие. Сами под статьёй ходим, просто вовремя смекнули, куда ветер дует. Ну чего ты упёрся рогом у следака в кабинете? Кому ты чего докажешь?

Горячий алюминий обжигал ладони сквозь липкую дрожь, но Влад не решался поднести кружку к синим губам, глядя на Кабана единственным зрячим правым глазом.

— Нам сказали, тебе форму «Д-1» давали на один заход, — дружелюбно продолжал Кабан, присаживаясь на край соседней шконки. — Один Ничтожный Разлом, мужик! Да за такую халяву тут полкорпуса удавится. Зайдёшь с двадцаткой, постоишь в хвосте у самого выхода, пока дурачки вперёд полезут, снимешь на камеру кусты, выйдешь через двадцать минут — и гуляй вальсом со ста пятьюдесятью штуками в кармане. А пойдёшь в отказ — тебе ж реально двадцатку впаяют. Постучи утром в кормушку, попроси бумагу у дежурного. Ну, что думаешь — подпишешь?

Влад смотрел на пар, поднимающийся над кружкой. В голове, несмотря на гул в ушах и боль в разбитой скуле, всё ещё работал трезвый расчёт. Если бы этот «один заход» был такой безобидной прогулкой за кустами, Кабан и двое его откормленных подельников давно бы сами побежали в этот Разлом за свободой и ста пятьюдесятью тысячами, вместо того чтобы ночами работать кувалдами в подвале СИЗО за лишнюю пайку тушёнки.

— У меня суд послезавтра, — глухо произнёс Влад, ставя кружку обратно на железный столик. — Я буду подавать апелляцию в военную коллегию. Никаких контрактов на Разлом я подписывать не стану.

Улыбка с лица Кабана сползла так, словно её стёрли мокрой тряпкой. Двое у двери синхронно переглянулись.

— Апелляцию, значит, — тихо, почти брезгливо повторил Кабан, поднимаясь со шконки. — Зря мы с тобой по-хорошему, гнида. Думали — человек перед нами сидит, работяга, а ты упёртый баран.

Влад дёрнулся назад, но из-за напрочь заплывшего левого глаза заметил движение слишком поздно.

Кабан коротко перехватил кружку со стола за ручку и с полуметра выплеснул слегка поостывший в ледяной камере кипяток Владу прямо в лицо. Влад в последнюю долю секунды успел намертво зажмурить веки и вжать подбородок в грудь, приняв основной ожог на лоб и скулы.

Крик застрял в горле от дикого, сдирающего кожу жара. Влад зажмурился, схватившись ладонями за обожжённые щёки, и в то же мгновение тяжёлый боковой удар пробил его защиту, с хрустом обрушившись точно в правый глаз.

Темнота сомкнулась окончательно. Его сбили с ног на мокрый бетонный пол, добавили несколькими короткими, выверенными пинками под рёбра и по почкам — через свёрнутую робу, чтобы не оставлять рваных ссадин, — после чего снаружи загремел засов и голос прапорщика скомандовал: «Заканчивайте, на выход».

Следующие двое суток слились в один бесконечный, вязкий кошмар в полной слепоте.

Оба века распухли до размеров слив и склеились от сукровицы и волдырей после кипятка. Кормили один раз в сутки — миской пустой холодной баланды, которую просовывали в окошко без ложки. Но главным адом был не голод и даже не холод, а полное отсутствие сна. Как только Влад, скорчившись на голых железных полосах, проваливался в забытьё дольше чем на сорок минут, замок двери щёлкал снова. Ледяная вода, удары по корпусу, выкручивание суставов — и снова тишина. К утру третьего дня всё его тело превратилось в один сплошной ноющий синяк; за сорок восемь часов он проспал от силы часа три урывками и вздрагивал всем телом от любого шороха за дверью.

Утром третьих суток прапорщик выволок его за шиворот в коридор и пинками погнал по лестнице наверх. Правый глаз удалось разлепить лишь на узкую мутную щёлочку.

В светлом кабинете медчасти за столом сидела грузная женщина лет пятидесяти в белом халате поверх вязаной кофты и пила растворимый кофе из кружки с цветочками.

— Фамилия? — не отрываясь от журнала, спросила она.

— Корягин, — прохрипел Влад пересохшим горлом, пошатываясь посреди кабинета в заскорузлой робе. — У меня термический ожог лица и гематомы обоих глаз. Зафиксируйте побои в карте осмотра.

Врач наконец подняла на него равнодушный взгляд поверх очков, секунду посмотрела на его багрово-синее, облезшее от кипятка лицо и аккуратно вывела в графе журнала: «Жалоб нет. Кожные покровы без видимых повреждений».

— Ничего страшного, молодой человек, умываться надо было аккуратнее горячей водой, — казённым голосом произнесла она, захлопывая журнал. — До свадьбы заживёт. К участию в судебном заседании по видеосвязи годен. Уводите.

Следом была узкая комната следственного изолятора с решёткой, монитором на кронштейне и дешёвой веб-камерой. В углу на стуле сидел назначенный государством адвокат — худой парень в мятом пиджаке, который за всё время даже не поднял глаз от экрана своего телефона и не потрудился включить настольный микрофон.

Всё заседание заняло ровно пять минут.

Судья на экране монитора — седой мужчина в мантии на фоне государственного флага — скороговоркой, не делая пауз на знаках препинания, зачитал материалы дела о хранении тринадцати экстремистских файлов «Секты разрушителей порядка».

— Подсудимый Корягин, вам предоставляется последнее слово перед оглашением резолютивной части, — произнёс динамик монитора.

Влад шагнул к сетке, вцепившись пальцами в холодные прутья:

— Файлы были загружены патрульным лейтенантом через кабель при досмотре. В изоляторе ко мне трое суток применяли пытки, требуя отказаться от суда. Я требую назначения технической экспертизы смартфона и официально заявляю о подаче апелляции в вышестоящую военную коллегию!

Государственный адвокат в углу даже не шелохнулся. Судья на экране коротко кивнул, словно этот текст был заранее прописан у него в бумажке, и зачитал с листа:

— Заявление о подаче апелляционной жалобы принято к регистрации. В соответствии с регламентом особого положения срок рассмотрения апелляции в окружной коллегии составляет два месяца со дня вынесения приговора. На период ожидания апелляции мера пресечения остаётся прежней — содержание под стражей в текущем следственном изоляторе. Приговор суда первой инстанции: признать Корягина Владислава Васильевича виновным в предательстве интересов человечества в период Интеграции и назначить наказание в виде двадцати лет лишения свободы в колонии строгого режима. Согласно поправке номер четыре Военного совета, осуждённому предоставляется право до вступления приговора в силу заменить отбывание срока на однократное добровольное исследование пространственного Разлома. Осуждённый, вы подтверждаете ожидание апелляции в следственном изоляторе?

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как за спиной Влада мерно сопит конвоир, уже положивший ладонь на дубинку, да гудит системный блок под столом.

Два месяца. Ещё шестьдесят суток в четвёртой камере на голом железе.

Влад почувствовал, как под мокрой робой ноют отбитые вчера почки, а при каждом вдохе в левом боку отзывается тупой прострел. Трёх дней Кабану и его подельникам хватило, чтобы превратить его в полуслепую развалину. За шестьдесят дней от него не останется ничего. До апелляции он просто не доживёт — либо через две недели подпишет всё что угодно, уже будучи искалеченным инвалидом с отбитыми внутренностями, либо его спишут по акту той самой пятидесятилетней врачихи от «острой сердечной недостаточности».

Там, в Разломе, у него будет хотя бы пара здоровых рук, своих собственных глаз и призрачный, в несколько процентов, шанс выжить и вернуться. Здесь, в бетонном мешке под присмотром Кабана, шансов выжить и выйти на своих ногах было ровно ноль.

Влад медленно разжал пальцы, сжимавшие прутья решётки, и посмотрел единственным полуоткрытым глазом в чёрный зрачок веб-камеры.

— Я отзываю апелляцию, — хрипло сказал он. — Я выбираю добровольное исследование одного Разлома.

Судья на экране удовлетворённо поставил галочку в бланке и выключил трансляцию.

Глава 3

Две недели в столыпинском вагоне и крытых армейских «Уралах» хватило, чтобы сошли багровые отёки с век, а волдыри от кипятка на скулах взялись сухой розовой коркой. Зрение вернулось полностью, хотя левый глаз на морозе всё ещё неприятно слезился.

Полигон «Восточный-4» встретил их колючей позёмкой, запахом солярки и бесконечным бетонным периметром посреди вымерзшей сопки в нескольких десятках километров от китайской границы. Так близко к соседям базу воткнули не от хорошей жизни: китайский Малый Аркан Разломов стоял по ту сторону Амура, и чем ближе к нему располагался приёмный полигон союзников, тем плотнее древний артефакт стягивал зарождающиеся пространственные трещины в отведённый сектор.

Когда их партию вели от разгрузочной площадки к жилой зоне, Влад внимательно смотрел по сторонам. Лагерь делился на три неравных мира, отгороженных друг от друга рядами спирали Бруно и бетонными вышками, на которых за бронещитками темнели силуэты снайперов.

В глубине базы возвышались тёплые модульные корпуса самой воинской части. Там квартировали штатные армейские группы зачистки — контрактники в тяжёлой броне, которые заходили в уже разведанные трещины по готовым картам и выгребали оттуда ресурсы под чистую. А ещё дальше, за отдельным КПП с двойной охраной, стоял закрытый сектор Гвардии — будущей сверхчеловеческой элиты страны, куда отбирали людей строже, чем в отряд космонавтов: офицеров спецслужб, лучших армейских спецов и проверенных учёных с безупречной репутацией.

Им же, «добровольцам», отвели крайний сектор у самой бетонной стены — два десятка длинных каркасных палаток с гудящими тепловыми пушками да приземистые бараки из профлиста. А сразу за стеной начиналось то, ради чего вся эта махина и строилась: гигантское, расчерченное на бетонные квадраты поле «загонов», над которым воздух даже днём дрожал и преломлялся, словно над раскалённым асфальтом.

В бараке на сорок коек пахло сушащимися портянками, ружейным маслом и дешёвым куревом. Большинство соседей выглядели точно так же, как сам Влад после СИЗО: затравленные взгляды, свежие синяки под глазами, сбитые костяшки и полное молчание. Люди, сломанные следствием или загнанные сюда безнадёжными долгами.

Исключением был парень лет тридцати на соседней нижней койке. Сухощавый, коротко стриженный, в собственных разношенных треккинговых ботинках вместо казённых берцев, он спокойно протирал сухой тряпицей линзу дешёвого полевого бинокля. Ни следов побоев на лице, ни лагерной сутулости.

Перехватив взгляд Влада, сосед прищурился и кивнул на его облезлую от ожога скулу:

— Пресс-хата или опера перестарались?

— Пресс-хата, — коротко ответил Влад, присаживаясь на свою койку. — Подмосковье, Мытищи. Четвёртая камера, три дня без сна и чайник кипятка. По сто пятьдесят тысяч и один заход. Влад.

— Максим, — парень протянул жилистую ладонь с мозолями на пальцах. — Значит, ты у нас по судебной разнарядке. А я, считай, вольнонаёмный идиот. Повёлся две недели назад на рекламу военкомата про полтора миллиона за две вылазки. Думал, сгоняю по-быстрому, ипотеку закрою до нового года.

— И как, закрыл? — спросил Влад, глядя на бинокль. — Ты уже заходил внутрь?

— Один исследовал четыре дня назад, — Максим понизил голос, покосившись на сгорбленных мужиков в дальнем конце барака. — Из нашей двадцатки оттуда вышли трое. Двоих потом в санчасти зашивали, а я вот целёхонький сижу, жду, пока второй заход выдадут, потому что в первом, видишь ли, мы «недостаточную глубину разведки» показали.

Влад нахмурился:

— То есть тебя не отпустили после первого?

— У меня контракт на два захода за полтора ляма, это вам, штрафным, один в приговоре пишут, — усмехнулся Максим. — Только ты иллюзий не строй, Влад. Тут всем плевать, сколько тварей вы там внутри положите. Наша задача — мясо с глазками. До того как сюда ехать, я две недели с даркнета не вылезал, собирал отчёты тех, кто выжил в первых партиях в сентябре. Хочешь выйти отсюда на своих двоих — запомни три правила.

Влад подался вперёд, слушая каждое слово.

— Первое: никогда не иди в первых рядах, — Максим загнул палец. — Как только шагнул за плёнку Разлома, сразу смещайся в хвост или к боковой стенке. Передовая пятёрка — это живой миноискатель, их сжирают в первые две минуты в девяти случаях из десяти. Второе: при любом кипише не геройствуй, а падай в складку местности и не отсвечивай. И третье, самое главное: за побег из Разлома раньше времени здесь не расстреливают. Проход держится открытым всё время, пока трещина не схлопнется. Если группа легла, твоя задача — не мстить за пацанов, а снять тварь на нагрудную камеру хотя бы сбоку, сорвать по дороге пару любых местных корешков или травы и рвать когти обратно на выход. Принесёшь запись и образцы флоры — к тебе по уставу не придерутся. Выйдешь с пустыми руками — спишут в отказники.

Утром их подняли по сирене в шесть ноль-ноль и выгнали строиться на бетонный плац перед сектором загонов.

Двадцать человек стояли на пронизывающем ветру в две шеренги. Перед строем прохаживался коренастый старший лейтенант в тёплом камуфляжном бушлате с автоматом АКС-74У на груди, а чуть позади него у столов с ящиками возились двое сержантов.

Инструктаж оказался коротким и рваным — за десять минут лейтенант казёнными фразами выпалил половину того, что Максим вчера куда подробнее разжевал Владу за вечерней пайкой.

— Камера крепится жёстко на грудную стяжку вплотную к телу! — рявкнул лейтенант, постучав пальцем по пластиковому корпусу регистратора. — Ослабите ремень или снимете с груди дальше тридцати сантиметров — она выйдет из вашего личного биополя и сгорит от эфира в ту же секунду! Кто выйдет с палёной флешкой — заход не засчитывается! Внутри фиксировать рельеф, водоёмы, численность и повадки фауны, по возможности собирать образцы растений в подсумок! При обнаружении Светящегося Камня или чего-то странного — не приближаться, координаты зафиксировать на камеру для группы зачистки!

Офицер замолчал, обвёл строй тяжёлым взглядом и махнул рукой:

— А теперь все повернулись направо и подошли к краю площадки. Живо!

Строй нестройно сдвинулся к бетонному парапету в двадцати метрах от оружейных столов. Влад подошёл к краю и посмотрел вниз.

В промёрзшей земле были вырыты три узких, обшитых гладким бетоном колодца глубиной добрых пять метров. На дне первого, прямо на припорошенной снегом грязи, сидели четверо оборванных мужчин в таких же серых бушлатах добровольцев, жмущихся друг к другу от холода.

— Это мародёры и крысы из позавчерашней смены, — громко объявил старший лейтенант. — Решили, что самые умные. Пытались пронести мимо досмотра в подкладке и в собственных кишках образцы кристаллов и скрыть находку от командования. Но мы люди гуманные, парни всё осознали, двое суток подумали над своим поведением. Сержант, спускай лестницу первому! Пусть вылезает в строй, искупать кровью!

Сержант с глухим стуком опустил в бетонный колодец длинную алюминиевую лестницу. Один из сидевших внизу мужчин — худой, с заросшим щетиной лицом и синими от стужи руками — встрепенулся, отчаянно закивал и, цепляясь непослушными пальцами за ледяные перекладины, принялся торопливо карабкаться наверх.

Один метр. Два. Два с половиной. Его макушка уже почти поравнялась с серединой бетонной шахты.

Старший лейтенант, даже не меняя выражения лица, одним слитным движением снял автомат с предохранителя, вскинул ствол к краю ямы и дал короткую очередь на две отсечки.

Грохот выстрелов разорвал морозную тишину. Череп карабкавшегося мужчины дёрнулся в облачке красной взвеси, пальцы разжались, и обмякшее тело мешком рухнуло с трёхметровой высоты обратно на дно колодца, прямо к ногам троих застывших от ужаса соседей.

Из ствола автомата лейтенанта вился тонкий сизый дымок. В строю кто-то сдавленно икнул и попятился. Влад стоял не шевелясь, чувствуя лишь, как затвердели скулы.

— Запомните раз и навсегда, — спокойно произнёс лейтенант, вешая автомат обратно на грудь. — Всё, что находится внутри Разлома, принадлежит государству. Любая попытка утаить, сожрать или впитать ресурс на территории полигона карается ликвидацией на месте без трибунала. А теперь к столам, получать снарягу!

Снаряжение для двадцатки смертников выглядело как издевательство: шестнадцать длинных, грубо заточенных на точиле пик из рифлёной строительной арматуры с намотанной на рукоять синей изолентой и всего четыре старых, потёртых до белизны автомата АКМ со спиленными для удобства деревянными прикладами и двумя магазинами на каждого.

— Коршунов! — окликнул сержант Максима, сверяясь со списком. — Ты у нас со второго захода, старший группы. Держи четыре ствола, распределишь сам между теми, у кого руки от страха не трясутся, чтобы своих в спину не перестреляли.

Максим молча принял из ящика четыре обрезанных автомата с брезентовыми подсумками, обернулся к сбившейся в кучу двадцатке и первым делом протянул один АКМ Владу.

— Держи, напарник. Патрон сразу в патронник загонишь перед входом, бить только одиночными или короткими и не дальше трёх шагов, иначе только железки впустую переведёшь.

Влад перехватил тяжёлую холодную сталь. Ещё два автомата Максим отдал крепкому молчаливому мужику в тельняшке и жилистому парню со шрамом на брови, которые не шарахнулись во время расстрела у ямы, а четвёртый повесил на плечо себе. Остальным шестнадцати достались только полутораметровые заточенные штыри из арматуры.

Через десять минут их завели в бетонный загон номер семь.

Посреди расчищенной площадки висела вертикальная рваная трещина высотой метра три — она напоминала затянутую мутной мыльной плёнкой рану в воздухе, от которой веяло сырым каменным холодом. У самого входа стояла массивная каменная тумба с вырезанными иероглифами и двое автоматчиков за бетонными блоками.

— Пошёл! Пошёл, не задерживай! — рявкнул сержант в мегафон.

Передовая десятка с пиками наперевес шагнула в мутное марево. Максим придержал Влада за локоть, пропустив вперёд почти всех, и они шагнули в трещину девятнадцатым и двадцатым.

Переход ощущался так, словно тебя с головой окунули в бочку с густым ледяным маслом. Уши заложило от резкого скачка давления, а в груди на секунду перехватило дыхание.

Они стояли в кромешной, абсолютной темноте под низким каменным сводом. Под подошвами хрустел мелкий щебень, пахло сырой известкой и чем-то тяжёлым, мускусным, как в зверинце. Позади тусклым белёсым пятном светилось вертикальное окно выхода, но уже в трёх шагах от него мрак съедал любые очертания.

— Ни хрена ж не видно! — нервно выдохнул кто-то впереди. — Эй, у кого спички или жига осталась? Посветите!

Впереди чиркнуло колёсико газовой зажигалки. Крошечный жёлтый язычок пламени вспыхнул на долю секунды, выхватив из темноты испуганные лица и мокрые своды узкой пещеры, и тут же — без всякого сквозняка — сплющился и мгновенно погас, словно его накрыли невидимым вакуумным колпаком.

Парень чиркнул ещё раз. Снова сухая искра — и мёртвая темнота. Обычный химический огонь в перенасыщенном эфиром воздухе Разлома просто задыхался.

А через секунду слева, где свод пещеры уходил наверх под углом и вдали виднелось бледное пятно дневного света, из бокового отнорка в глубине темноты раздался сухой, костяной щелчок. И следом — утробный рык.

— На свет! Наверх, за мной! — Максим даже не стал смотреть, что там в глубине, резко дёрнул Влада за рукав и бросился вверх по крутому каменному склону к дневному просвету.

Влад рванул за ним след в след, прижимая одной рукой автомат к груди, чтобы не сбить камеру.

В ту же секунду за их спинами в тёмном мешке пещеры начался ад.

Раздался страшный, нечеловеческий визг, звук рвущегося брезента и влажный хруст ломаемых рёбер. Кто-то в панике зажал спусковой крючок автомата — в замкнутом пространстве грохнула длинная очередь, ослепив подземелье вспышками дульного пламени, и тут же послышался звонкий, как рассыпанная по камню горсть монет, стук упавших пуль. Стреляли наугад, с семи-восьми метров, и плотный эфир просто гасил свинец на полпути.

— Коли её! Пиками держи! А-а-а, нога, сука, нога-а!

Крики, хрипы захлёбывающихся кровью людей и глухие удары тяжёлого тела о стены слились в сплошную мясорубку. Кто-то с третьим автоматом побежал было обратно к светящемуся пятну выхода, но судя по грохоту камней и оборвавшемуся на высокой ноте воплю, тварь перехватила беглецов прямо у портала, отрезав группу от спасительной плёнки.

Выскочив из узкого горла пещеры на воздух, Максим с Владом не сговариваясь перемахнули через поваленный замшелый валун на гребне над самым входом и распластались в густом папоротнике с сизоватыми листьями.

Влад тяжело дышал, бесшумно дослав патрон в патронник и выставив ствол обрезанного АКМ поверх камня прямо на чёрный зев лаза в двух с половиной метрах под ними. Внизу, под сводами пещеры, затих последний хрип. Из двадцати человек меньше чем за две минуты в живых остались только они двое.

Максим рядом действовал как заведённый механизм: он приподнялся на локтях, медленно провёл грудью с закреплённой камерой по панораме бледно-серого леса и зубчатых скал вокруг, а затем свободной левой рукой принялся с корнем выдирать из-под валуна какие-то мясистые синие стебли и торопливо распихивать их по карманам своего подсумка.

— Снаружи чисто, — одними губами выдохнул он Владу. — Рельеф и ботву я зафиксировал. Одна проблема: выход внизу в пещере, а эта падаль сейчас внутри жрёт. Ждём, пока высунется на воздух, иначе в темноте мы к плёнке не проскочим. Ствол с дыры не своди и руки от цевья не отрывай, ботву я сам надёргаю.

Ждать пришлось четыре бесконечные минуты.

Из чёрного провала под валуном пахнуло горячей медной кровью, и наружу, тяжело припадая на переднюю лапу, выползла тварь.

Она напоминала гипертрофированного матёрого волка размером с хорошего телёнка, но вместо обычной шерсти её загривок и хребет покрывали наслаивающиеся друг на друга роговые пластины цвета мокрого шифера. Выглядел зверь паршиво: мужики внизу всё-таки не сдохли совсем уж даром. Правый бок твари был густо иссечён свинцовыми очередями с близкой дистанции, из распоротого арматурной пикой брюха капала густая тёмная сукровица, а одна челюсть сворочена набок.

Подраненный зверь остановился прямо под их валуном — меньше чем в двух метрах от дульного среза Влада — и шумно втянул ноздрями воздух, поворачивая окровавленную башку к папоротнику.

Влад не ждал команды. Прижав обрубок цевья к плечу, он поймал в прицел открытую рану за ухом твари, где роговые пластины были раздроблены чужой пулей, и всадил туда пять патронов подряд практически в упор.

На дистанции двух метров калибр 7,62 сработал со всей своей земной дурью. Башку зверя мотнуло от сокрушительных гидроударов, кость хрустнула, и грузная туша без единого взвизга рухнула мордой в щебень, конвульсивно дёрнув задними лапами.

Влад уже дёрнулся было спрыгнуть вниз, чтобы отрезать кусок шкуры или осмотреть тушу, но в ту же секунду из сизого леса в ста метрах ниже по склону донёсся протяжный, вибрирующий вой — и сразу с трёх сторон затрещал валежник под тяжёлыми прыжками десятка таких же тварей, бегущих на грохот пороховых выстрелов.

— В нору! Бегом на выход! — заорал Максим, кубарем скатываясь с валуна мимо убитого волка прямо в чёрный зев пещеры.

Влад прыгнул следом за ним, даже не притормаживая. Ноги скользили по мокрому от чужой крови камню и брошенным арматурным пикам; в темноте он споткнулся о чьё-то растерзанное тело, едва удержал равновесие и на полной скорости влетел плечом в тускло светящуюся плёнку пространственного разрыва в тот самый миг, когда у входа в пещеру заскрежетали когти новой стаи.

Его выбросило на бетон седьмого загона под холодный амурский ветер.

Влад упал на одно колено, судорожно хватая ртом морозный воздух, а рядом уже стоял Максим, деловито отстёгивая магазин от автомата по правилам безопасности полигона.

Вокруг них за бетонными тумбами засуетились бойцы комендатуры и техники в защитных комбинезонах. Первым делом у обоих забрали оружие и проверили их странным плоским диском на длинной рукояти — артефактом досмотра, который остался тусклым, подтверждая, что внутри тел нет утаённых энергетических материалов.

Затем к столу приёмки вышел тот самый старший лейтенант, что час назад стрелял в человека на лестнице, в сопровождении гражданского специалиста с ноутбуком.

Сержанты отстегнули с груди Максима и Влада оба видеорегистратора и вставили флешки в картридер. Максим тут же вывалил на железный стол перед офицером охапку вырванных с корнем синих стеблей и молча протянул свой учётный лист добровольца.

Специалист за ноутбуком быстро прогнал две записи на ускоренной перемотке и кивнул лейтенанту:

— Оба регистратора в зоне биополя отработали штатно. На первой флешке у Коршунова — панорама лесного массива, скальный рельеф и четыре куста синего папоротника в сборе. На второй флешке у Корягина — крупный план ликвидации раненой особи класса «Скальный волк» у входа в пещеру и звуковая фиксация подхода стаи. Группу зачистки можно отправлять с тяжёлыми щитами и дробовиками.

Старший лейтенант взял со стола квадратную гербовую печать, с глухим стуком впечатал синий штамп о закрытии выхода в бланк Максима и подвинул бумагу ему обратно:

— Зачтено, Коршунов. Образцы в наличии, панорама снята. В финчасти получишь расчёт по ведомости.

Влад шагнул к столу и положил перед офицером свой серый бланк судебного предписания — тот самый, где одна-единственная печать отделяла его от снятия двадцатилетнего приговора и возвращения домой.

Лейтенант скользнул взглядом по его фамилии, затем посмотрел на пустой стол перед Владом и лениво отодвинул его бумажку двумя пальцами обратно:

— А тебе, Корягин, заход не засчитан.

У Влада внутри всё похолодело. Он перевёл взгляд на стол, где лежали принесённые Максимом кусты, потом на ноутбук с записью своего выстрела в упор:

— В каком смысле не засчитан? Я лично пристрелил тварь у входа, когда она перекрыла проход, это есть на обеих камерах! Если бы я её не положил, мы бы оба оттуда не вышли и вы бы вообще не получили ни одной флешки!

— Орать будешь у себя в бараке, штрафник, — ровно, без всяких эмоций отрезал старший лейтенант. — Ты добил зверя, которого до тебя в пещере изрешетили восемнадцать человек. А по регламенту первичной разведки каждый доброволец обязан лично доставить из Разлома материальные образцы флоры, минералов или биомассы. Подсумок твой пустой. Ни одного корешка, ни даже клока шерсти с убитой твари ты на стол не положил. Выход оформляется как холостой по причине невыполнения нормы сбора.

Влад резко повернул голову к Максиму, стоявшему в полушаге справа. Напарник прекрасно видел, что наверху над лазом Влад держал на прицеле выход из пещеры, прикрывая его спину, пока сам Максим спокойно рвал траву в свой подсумок. Достаточно было одного слова старшего группы — сказать, что эти четыре куста они собрали на двоих, — чтобы закрыть формальный повод.

Но Максим, уже аккуратно складывавший свой проштампованный бланк во внутренний карман у груди, даже не поднял глаз. Он молча отступил на шаг от стола, поправил лямку своего полевого бинокля и отвернулся к выходу из загона, делая вид, что впервые видит стоящего рядом человека.

— Забирайте свой бланк, Корягин, и свободны в расположение до формирования следующей команды, — произнёс старший лейтенант, уже теряя к нему всякий интерес. — В следующий раз будете расторопнее руками работать. Следующий загон к проверке готовьте!

Влад медленно взял со стола свой чистый, без единой отметки лист бумаги. Пальцы не дрожали — в голове просто с сухим щелчком встала на место последняя деталь этой государственной машины.

Он сжал пустой бланк в кармане бушлата и молча зашагал прочь от стола к баракам.

Глава 4

Когда Влад вернулся в барак, Максим уже сидел на своей нижней койке, аккуратно перематывая синей изолентой треснувшее цевьё полевого бинокля. Из двадцати человек, ушедших утром в седьмой загон, в проходе между двухъярусными нарами стояли только они двое. Восемнадцать коек вокруг пустовали — дневальные уже молча сдирали с них казённые серые одеяла и складывали стопкой у входа для следующей партии со столыпинского вагона.

Влад остановился в двух шагах от соседа. Внутри всё ещё кипела глухая, тяжёлая злость после сцены у приёмного стола.

— Трудно было рот открыть? — негромко спросил Влад, глядя сверху вниз на склоненную макушку напарника. — У тебя на столе четыре куста лежало. Сказал бы лейтенанту, что половину я нарвал наверху, пока ты камеру крутил.

Максим не вздрогнул и не отвёл взгляда — спокойно откусил зубами кончик изоленты, пригладил край пальцем и поднял глаза на Влада:

— И поехали бы мы с тобой оба в бетонный колодец к тем четверым, которым сегодня утром черепа с автомата проветрили. Сядь, не нависай.

Влад не сел, но кулаки в карманах бушлата чуть разжал.

— Ты думаешь, я такой первый умный? — Максим кивнул на пустые койки вокруг. — В прошлый заход, когда нас трое вышло, один мужик тоже с пустым подсумком выскочил — в темноте связки на ноге порвал, еле дополз до плёнки. Ну и второй по доброте душевной возьми да ляпни приёмщику: мол, мы вместе рвали, поделите мой пучок пополам. Знаешь, что старлей сделал? Аннулировал выход обоим за «сговор с целью фальсификации норм первичного сбора». Плюс на камере ж всё пишется от первой до последней секунды: где чьи руки в кадре траву дёргали, а кто на камне со стволом лежал. Полез бы я за тебя впрягаться — мне бы штамп не поставили, а тебе всё равно бы хрен что зачли.

Влад молча сел на край своей шконки напротив, чувствуя, как злость постепенно уступает место холодному пониманию.

— Да и не отпустили бы тебя сегодня, Влад, даже если б ты им целый гербарий в зубах вынес, — тише добавил Максим, оглянувшись на дневальных у двери. — Они с вашими, кто по суду приехал, всегда так тянут. Сначала не зачтут по формальной придирке, во второй раз напишут «неполная фиксация фауны», в третий — ещё какую-нибудь запятую в акте найдут. Вы ж бесправные, у вас двадцатка строгого за спиной висит — вы всё равно ничего сделать не можете и жаловаться вам некому. Мне по вольному контракту ещё один зачётный выход остался до расчёта, и я лучше пойду туда с тобой, который с двух метров волку башку без паники сносит, чем с девятнадцатью смертниками, которые в пещере зажигалками чиркают. В следующий раз сам тебе пальцем ткну, какую ботву под камеру рвать, чтобы эта крыса штабная не докопалась.

Крыть было нечем. Логика у Максима была людоедская, но абсолютно рабочая — в этом месте выживали только так.

Следующие два дня им дали передышку перед новой перетасовкой групп. Влад не тратил время на пустые переживания: раз уж выбраться отсюда по закону после одного захода не светило, нужно было выжать из соседа всё, что тот успел накопать до приезда на полигон. Он расспрашивал Максима часами — за баландой в столовой, на вечерней поверке и перед отбоем: какие ещё виды тварей попадались в сентябрьских сливах, по каким признакам определить ядовитый туман, как ведут себя аномалии у воды и почему военные так трясутся над Светящимися Камнями.

— Ты мне скоро дырку в башке просверлишь, Салага, — беззлобно ворчал Максим на второй вечер, но отвечал подробно, чертя спичкой схемы на обороте пачки от сигарет. — Про камни эти, которые в сводках «Знаками Ци» называют, на гражданке мало кто точно знал — военная цензура всё тёрла за минуту. Понятно одно: жрать или давить их внутри могут только Гвардейцы под присмотром начальства, а с обычного Ничтожного Разлома падает такая мелочь, что ради одного гвардейского прорыва надо десять трещин под ноль вычистить.

На третье утро лагерь загудел как растревоженный улей.

Через главную бетонную аллею мимо сектора добровольцев одна за другой прошли три крытые бронемашины с эмблемами Гвардейского корпуса, а следом прошагала усиленная рота армейской зачистки в тяжёлых штурмовых панцирях и с длинными стальными копьями за спиной. Даже снайперы на угловых вышках повернули головы в сторону дальнего конца поля загонов.

— Серьёзная каша заваривается, — пробормотал Максим, стоя рядом с Владом в утреннем строю на плацу и косясь на дальний периметр. — Дневальный со штабной кухни с утра шепнул: Аркан ночью затянул в двенадцатый сектор Незначительный Разлом повышенной плотности. Туда вчера две партии наших загнали — вообще ни один не вышел, даже у плёнки никто не уцелел. Сегодня сам полкан с Гвардейцами лично штурмовать идут, хотят Знак урвать перед комиссией из Москвы.

Их собственную двадцатку — наспех собранную из вчерашнего пополнения и четверых выживших в прошлых сменах — на этот раз оформляли почти бегом. Старшему лейтенанту было явно не до показательных казней у бетонных колодцев: он то и дело посматривал на часы и нервно переговаривался по рации со штабом.

Четыре укороченных автомата со спиленными прикладами снова отдали старожилам: Максиму, Владу, угрюмому сорокалетнему охотнику из Читы по фамилии Дронов, у которого на шее болтался собственный потёртый бинокль в кожаном кофре, и молчаливому парню из вчерашней партии. Остальным шестнадцати сунули в руки привычные заточенные пруты из арматуры, наскоро затянули нагрудные регистраторы и погнали в девятый загон.

— Схема та же, Салага, — тихо бросил Максим, когда они подошли к дрожащей серебристой плёнке свежего прорыва. — Пропускаем стадо вперёд, держимся левого края и сразу ищем укрытие. Сразу под ноги гляди — как выйдем, нарвёшь три-четыре любых корешка прямо перед объективом камеры и сунешь в подсумок, чтоб на выходе опять без штампа не остаться.

Они шагнули в вязкое марево последними.

На этот раз никакой подземной сырости не было. Уши привычно вдавило плотным эфирным колоколом, но глаза резанул яркий, холодный свет.

Отряд стоял на широком, продуваемом ветром склоне пологой каменистой горы. Под ногами шуршала жёсткая рыжеватая трава и мелкий сланец, а внизу, метрах в трёхстах по отлогому скату, начинался густой кряжистый лес с тёмно-бурыми кронами.

Шестнадцать человек с пиками впереди неуверенно топтались на месте, озираясь по сторонам: ни волчьего воя, ни теней в кустах — вокруг стояла странная, звенящая тишина.

Охотник Дронов, шедший в середине цепи с автоматом на груди, вскинул к глазам свой бинокль, шаря линзами по кромке дальнего леса внизу, и вдруг замер.

— Мужики... — севшим голосом позвал он, не опуская окуляров. — Там внизу, на прогалине за деревьями... ещё один Разлом висит. Прямо посреди поляны воздух пополам рвёт, и оттуда кто-то выходит.

Максим рядом с Владом зло сплюнул в сухую траву:

— Да что ты несёшь, полная хуйня это, не бывает Разломов внутри Разлома! Надышался эфира с непривычки...

Он сорвал с груди собственный бинокль, вскинул к глазам и навёл резкость на нижнюю опушку.

Прошло две секунды. Лицо Максима под обветренной кожей мгновенно побелело, а кадык судорожно дёрнулся.

Опустив бинокль, он незаметно для остальных дважды стукнул двумя пальцами по прикладу своего автомата — их с Владом условный знак «валим в укрытие прямо сейчас», о котором они договорились ещё в бараке.

— Дронов, держите с мужиками гребень и не шумите! — нарочито бодро, вполголоса скомандовал Максим остальной группе, указывая рукой на левый склон, поросший густым колючим кустарником и кривыми соснами. — Мы с Салагой сейчас по зелёнке сбоку зайдём, проверим с фланга, что там за зверинец на поляне!

Никто из восемнадцати человек на открытом склоне не заподозрил подвоха — люди были только рады, что двое автоматчиков сами вызвались полезть вперёд на разведку.

Влад, пригнувшись, скользнул за Максимом в густые заросли на краю леса в пятидесяти метрах левее основной группы. Но как только плотная стена бурых кустов скрыла их от стоявших на склоне людей, Максим даже не подумал спускаться вниз к поляне — вместо этого он рухнул животом в глубокую ложбину между узловатыми корнями огромного дерева и жестом велел Владу вжаться в землю рядом.

— Даже не дыши, — одними губами прошептал Максим, выдвигая объектив своей нагрудной камеры в просвет между ветками. — Там не звери.

Влад поднял голову вверх — и у него перехватило дыхание.

Прямо над их головами привычный бледно-голубой купол неба трещал по швам. С южной стороны, словно пролитая в воду густая венозная кровь, на небосвод наползала тяжёлая багрово-ржавая пелена. Два разных неба сходились в зените, переплетаясь друг с другом рваными огненно-бурыми протуберанцами, от которых по всему склону пробегала беззвучная электрическая дрожь.

И в ту же секунду белёсый шар на краю сознания вспыхнул у всех одновременно, разворачивая перед глазами сухие строки системного оповещения.

Внимание существ Мира Голубого Неба Зафиксировано прямое соприкосновение границ с пространственным узлом Мира Багрового Неба Ограничения первичного карантина сняты в зоне стыковки

Из-за кромки леса внизу, поднимаясь вверх по открытому каменистому склону прямо к застывшим на гребне восемнадцати добровольцам, быстрым размеренным шагом вышли одиннадцать фигур.

Влад, прищурившись сквозь ветки, сначала принял их за людей в странных доспехах, но уже через сотню метров стало видно, что доспехов на них почти нет. Это были поджарые, широконосые гуманоиды с тёмно-красной, отливающей медью кожей и жёсткими чёрными волосами, стянутыми на затылках костяными заколками. Десятеро из них шли полукругом, сжимая в руках короткие зазубренные глефы и тяжёлые кривые тесаки из тусклого тёмного металла. Ни единого ствола, ни подсумков с магазинами — только холодная сталь и кожаные набедренники.

А в центре полукруга шагал одиннадцатый.

Он был на целую голову выше остальных краснокожих — могучий, широкоплечий гигант с бугрящимися под медной кожей жгутами мышц и тяжёлым двуручным клинком без гарды на плече. Видимо, какая-то местная расовая элита или воинская каста чужого мира.

— Уходим назад к выходу? — беззвучно шепнул Влад, сжимая цевьё АКМ.

— Поздно, они уже отсекли тропу к плёнке по склону, — так же тихо выдохнул Максим, не сводя объектива камеры с поднимающегося отряда и одновременно тыча пальцем в россыпь мелких жёлтых грибов у самого локтя Влада. — Рви вот эти поганки прямо перед камерой и суй в карман, пока те наверху на себя удар примут.

Влад, не отрывая взгляда от склона, левой рукой сорвал горсть упругих жёлтых шляпок с корнями, провёл ими перед самым объективом своего нагрудного регистратора и затолкал в брезентовый подсумок.

На открытом гребне в сорока метрах от их кустов кто-то из добровольцев с арматурными пиками не выдержал напряжения и закричал:

— Назад! К проходу бегом!

Охотник Дронов и второй парень с автоматом вскинули стволы.

Краснокожий великан в центре чужого строя остановился, окинул взглядом восемнадцать человек в серых бушлатах и коротко, гортанно рявкнул приказ на своём языке.

В то же мгновение по его обнажённым плечам, шее и предплечьям прямо под медной кожей вздулись и почернели толстые, пульсирующие линии открытых меридианов — словно по венам вместо крови пустили раскалённую чёрную смолу.

Воздух вокруг его сапог лопнул от резкого толчка.

Практик первой ступени сорвался с места во взрывном прогоне Ци, преодолевая разделявшие их тридцать метров склона тремя гигантскими семиметровыми прыжками, от которых мелкий сланец веером разлетался из-под пяток.

Дронов нажал на спуск раньше, чем великан долетел до цепи, но вышло только хуже: на такой скорости человеческий глаз просто не успевал вести цель, а упреждение против существа, меняющего траекторию в каждом прыжке, не взял бы и мастер стендовой стрельбы. Очередь ушла в молоко, пули бессильно осыпались в траву в пяти метрах перед грудью гиганта, а через полсекунды двуручный клинок с глухим мясным ударом разрубил охотника вместе с его биноклем и автоматом от левого плеча до пояса.

Началась бойня, от которой у Влада внутри всё застыло.

Исчерченный чёрными линиями краснокожий гигант двигался среди зажатых на гребне людей как раскалённый нож сквозь масло. Когда трое мужиков отчаянно выставили навстречу ему свои заточенные пруты из арматуры, он даже не стал уклоняться — одним боковым махом клинка перерубил стальные штыри пополам и на обратном движении снёс две головы подряд. Четвёртый автоматчик в панике зажал гашетку с двух с половиной метров, но практик качнулся в сторону быстрее, чем палец стрелка дожал спуск, и ударом ноги в грудь пробил человеку грудину так, что того отбросило на пять шагов назад с проломленной грудиной, его автомат на бегу подхватил с земли другой смертник.

Десяти обычным краснокожим бойцам, которые с победным рёвом бросились добивать уцелевших в рукопашной, незнание земного оружия вышло боком.

Увидев в руках отступающего паренька короткую железно-деревянную трубку без лезвия, четверо краснокожих с тесаками смело навалились на него вплотную, не прикрываясь щитами. Парень, уже падая на спину с распоротым бедром, вжал спуск обрезанного АКМ прямо им в животы с полутора метров.

Грохнула длинная очередь на полмагазина. Четверых чужаков буквально смело свинцовым ураганом в упор — их кожаные доспехи и грудные клетки рвало в клочья, разбрызгивая по камням тёмно-вишнёвую кровь. Ещё двоих обычных бойцов стрелок успел зацепить по ногам и в горло, прежде чем подлетевший сзади практик с чёрными венами вогнал двуручный клинок ему между лопаток.

Влад лежал за корнями в тридцати метрах сбоку, вжавшись щекой в холодную хвою и чувствуя, как по спине течёт ледяной пот. Если этот двухметровый монстр с чёрными полосами на коже сейчас повернёт голову к кустам, их с Максимом автоматы не помогут — они даже ствол поднять не успеют.

Шла вторая минута резни. Потом третья.

К концу третьей минуты на каменистом склоне не осталось ни одного живого человека из восемнадцати. Из десяти рядовых краснокожих бойцов на ногах стояли только четверо — двое перевязывали простреленные пулями плечи, ещё двое обирали трупы землян, с недоумением и опаской разглядывая дымящиеся автоматы.

И тут с гигантом в центре склона произошло то, чего Влад не ожидал.

Воин-практик, только что разрубивший последнего добровольца у самой плёнки выхода, вдруг судорожно вздохнул, выронил из побелевших пальцев тяжёлый двуручный меч и как подкошенный рухнул мешком на колени прямо в кровавую грязь.

Чёрные пульсирующие линии на его плечах и шее разом погасли, сменившись пепельно-серой бледностью. Все мышцы его огромного тела сводило такой дикой, выкручивающей судорогой отката и полного энергетического голодания, что он даже не мог опереться ладонями о камни — только завалился боком на гальку, мелко трясясь и хватая пересохшим ртом воздух. Трёхминутный предел взрывного выброса Ци выжег его организм досуха.

Четверо оставшихся краснокожих бойцов встревоженно бросились к своему командиру, опустив глефы и сгрудившись над ним тесным кружком спиной к лесу.

Максим в кустах мгновенно ощерился — как гончая, увидевшая подранка:

— Выдохся, тварь! Спёкся! Салага, за мной бегом — в упор гасим, пока он не встал!

Они выскочили из-за сосновых корней одновременно и на полном бегу, сжимая обрезанные АКМ у пояса, без единого звука преодолели тридцать метров по мягкой хвое до спин склонившихся над вожаком чужаков.

Крайний краснокожий услышал топот сапог лишь за четыре шага, резко обернулся, вскидывая зазубренную глефу, — и Влад, подлетев на два метра, всадил ему короткую очередь на три патрона прямо в грудь.

Два автомата заработали в упор с оглушительным сухим треском. Обычные бойцы чужого мира, сбившиеся в кучу вокруг своего беспомощного командира, даже не успели развернуться: Влад уложил двоих справа прицельными выстрелами в голову и шею с двух шагов, а Максим в упор скосил оставшихся двоих слева, разрядив в них почти весь рожок.

На земле, судорожно пытаясь приподнять голову с окровавленного сланца, остался только сам краснокожий великан. Его глаза, налитые бессильной яростью, смотрели снизу вверх на двух человек в серых бушлатах, но сведённые жестоким параличом отката руки не слушались.

Максим шагнул к нему вплотную, упёр раскалённый дульный срез АКМ прямо между глаз поверженного практика и дважды нажал на спуск.

Голова гиганта глухо мотнулась о камни и затихла.

В ту же секунду багрово-ржавое небо над склоном пошло глубокими трещинами, земля под подошвами ощутимо вздрогнула, и перед глазами вновь вспыхнули холодные строки Системы:

Узел соприкосновения дестабилизирован До полного разрушения пространственного кармана осталось 10 минут.

Глава 5

Дым от сгоревшего пороха медленно тянулся вдоль каменистого склона, смешиваясь с густым запахом чужой крови. В наступившей тишине было слышно только, как с раскалённого ствола автомата в руках Максима с тихим шипением скатывается капля жира.

Белёсый шар на краю сознания дрогнул ещё раз — плотнее, тяжелее, чем при стыковке, — и перед глазами развернулись новые строки, от которых по позвоночнику пробежал ледяной озноб:

Даже муравей может возвыситься, ведь Небо одинаково справедливо к каждому Зафиксирована первая в истории Мира Голубого Неба победа над практиком Первой ступени из конкурирующего мира Сформирована награда за первопроходство: Тусклый Знак Ци.

Влад невольно дёрнул щекой, вчитываясь в мёртвую формулировку над трупом: «зафиксирована», «конкурирующий мир», «сформирована награда». От этих безупречно ровных строчек в голове веяло точно таким же ледяным канцелярским равнодушием, как от постановления следователя в мытищинском отделе и скороговорки судьи по видеосвязи. Небо над головой не было ни богом, ни судьёй — оно было просто ещё одним гигантским ведомством с планом по отсеву, для которого и краснокожий гигант, и восемнадцать изрубленных мужиков на склоне были лишь строчками в расходной ведомости.

Воздух над простреленной головой краснокожего гиганта вдруг сгустился и пошёл мелкой серебристой рябью. Из остывающей плоти чужака, прямо сквозь рассечённую медную кожу на груди, начали вытягиваться десятки тонких светящихся нитей. За две секунды они сплелись в плотный, величиной с грецкий орех многогранник матово-серого света, который мягко опустился на окровавленные грудные мышцы великана.

Даже на расстоянии двух шагов Влад кожей ощущал исходящее от этого сгустка давление. Это была не та жалкая, едва теплящаяся крупица, которую группы зачистки выскребали из обычных Ничтожных Разломов, укладывая ради одной ступени по десять отрядов подряд. Перед ними лежал цельный Тусклый Знак Ци — концентрированный слепок энергии уровня сложного Незначительного Разлома, способный в одиночку пробить человеку Первую ступень.

Максим замер над трупом, переводя ошалелый, неверящий взгляд с системного текста перед глазами на пульсирующий серый многогранник.

— Вот оно что... — хрипло, почти шёпотом выдохнул он, опускаясь на одно колено рядом с телом гиганта. — Знак... Да за такую штуку полкан в штабе...

Он не договорил — его левая рука в потертой перчатке медленно, словно во сне, потянулась к груди мертвеца.

Для Влада время словно загустело, распавшись на отдельные, предельно чёткие кадры.

Он смотрел на широкую спину склонившегося напарника, на серый сгусток света в полуметре от его пальцев и с ледяной ясностью понимал расклад. Вынести этот Знак в кармане или подсумке через рамку досмотра невозможно — плоский диск в руках техников зафонит за пять шагов, и их обоих уложат из пулемётов прямо на бетоне девятого загона, как того бедолагу на лестнице в колодце. А если честно сдать находку старшему лейтенанту на столе приёмки, то Максим получит свой заветный второй штамп, полтора миллиона по вольному контракту и поедет домой закрывать ипотеку.

А сам Влад никуда не поедет.

Теперь, когда он выжил уже во второй мясорубке подряд и положил в упор трёх чужаков из другого мира, для лагерного начальства он окончательно превратился в бесценный бесплатный актив. Сегодня у него найдут «неправильный угол съёмки», через три дня — «недостаточный вес грибов», а в четвёртом или пятом Разломе он просто не успеет добежать до плёнки. Из этой ямы на границе не существовало законного выхода для человека с двадцатилетним сроком.

Единственным шансом перестать быть бесправным мясом был этот серый светящийся сгусток на груди мёртвого великана. И разделить его на двоих было нельзя.

Пальцы Максима уже почти коснулись матового свечения.

Влад не сделал ни шага назад — просто чуть приподнял ствол обрезанного АКМ, который всё ещё держал у бедра, навёл дульный срез точно в затылок напарника с полуметра и коротко нажал на спуск.

Два глухих хлопка слились в один.

Максим даже не успел дёрнуться — он просто ткнулся лицом вперёд, навалившись грудью прямо на раскинутую руку убитого им практика, а его старый полевой бинокль с перемотанным синей изолентой корпусом глухо стукнулся о камни.

Влад опустил автомат. Кисти рук, сжимавшие горячее цевьё, вдруг заколотила мелкая, противная дрожь.

«Он бы сам меня пристрелил через секунду, если бы я потянулся первым, — лихорадочно зашептал в голове услужливый внутренний голос, подкидывая готовые, гладкие оправдания. — И вообще, он мне никто. Три дня назад он молча стоял у стола и отвернулся, когда старлей оставил меня без штампа. Сегодня он бросил восемнадцать человек на гребне под ножи, чтобы отсидеться за корнями...»

Влад сглотнул вязкую слюну, глядя на неподвижную спину в сером бушлате, и вдруг с тошнотворной отчётливостью понял, что врёт сам себе.

Максим дважды подряд без всякой выгоды отдавал ему, незнакомому штрафнику из СИЗО, дефицитный автомат вместо арматурного прута. Максим за два вечера выложил ему все правила выживания, без которых Влад остался бы лежать с разорванным горлом ещё в первой тёмной пещере, и пять минут назад по-честному ткнул пальцем в жёлтые грибы под камерой. Он не крысил против него — он просто выживал по правилам этого проклятого лагеря.

Никакой самообороны здесь не было. Влад выстрелил ему в спину по одной-единственной причине: перед его глазами всё ещё стояла картина того, как двухметровый гигант с почерневшими венами на плечах за три минуты в одиночку разорвал на куски восемнадцать вооружённых мужчин. И Влад до дрожи в пальцах, до спазма в горле захотел получить эту нечеловеческую силу себе — любой ценой.

Земля под подошвами снова качнулась. Багрово-ржавый свод наверху осыпался крупными хлопьями чёрного пепла: дальний край леса в трехстах метрах внизу уже начал бесшумно крошиться, проваливаясь в серую пустоту схлопывающегося пространственного кармана. Оставалось меньше восьми минут.

Времени на рефлексию не было.

Первым делом Влад поставил автомат на предохранитель, закинул ремень за плечо и подхватил с камней выпавший у чужака тёмный тесак и одним коротким движением полоснул по нагрудной стропе видеорегистратора. Ремень со следом ровного среза лопнул. Он отшвырнул камеру на три шага в сторону, прямо на камни за пределами своего тридцатисантиметрового биополя: внутри пластикового корпуса тут же сухо щёлкнуло, из щели у объектива потянулась тонкая струйка едкого сизого дыма, и микросхема памяти спеклась от давления эфира за секунду. Теперь никто снаружи не увидит ни появления Знака, ни того, как погиб старший группы Коршунов.

Следом Влад шагнул к телу гиганта, отвёл в сторону безвольную руку Максима и накрыл ладонью матово-серый многогранник Тусклого Знака Ци.

Сгусток оказался холодным и упругим, как замёрзшая ртуть. Влад сжал пальцы, раздавливая его волевым усилием.

В ту же секунду оболочка Знака лопнула, и в ладонь будто плеснули ведром расплавленного чугуна.

Плотный, чудовищно тяжёлый поток Первородной Ци рванулся вверх по предплечью, разливаясь по плечам, груди и бёдрам. Влад захрипел и рухнул на оба колена прямо в мелкий сланец. Энергия по умолчанию пошла по пути наименьшего расстояния — начала сходу таранить запечатанные меридианы плоти в руках и ногах. Боль ударила такая, словно кости конечностей одновременно зажали в токарном патроне и начали проворачивать наживую, сдирая сухожилия. Перед глазами поплыли багровые круги: ещё двадцать секунд такой ломки — и он просто отключится от болевого шока прямо здесь, на разрушающемся склоне.

Стиснув зубы до хруста эмали, Влад сквозь пелену агонии прислушался к собственному телу — и вдруг отчётливо ощутил внизу живота, на три пальца ниже пупка, странную, тихую пустоту. В отличие от горящих огнём мышц и узких каналов конечностей, это место тянуло энергию к себе мягко и совершенно безболезненно, как сухая воронка в песке.

Даньтянь.

Собрав всю оставшуюся волю в один мысленный кулак, Влад перехватил бушующий в плечах и бёдрах поток Ци и силой погнал его вниз, сливая без остатка в эту бездонную точку под пупком.

Выкручивающее жжение в руках и ногах оборвалось почти мгновенно, сменившись гулким, распирающим теплом в центре живота. Энергия цельного Тусклого Знака спрессовалась внутри даньтяня в тугую вращающуюся каплю; раздался беззвучный внутренний звон — словно лопнула тонкая ледяная скорлупа, — и в самой сердцевине этого узла проклюнулся, расправляя невидимые нити, живой духовный росток.

Мир вокруг разом обрёл пугающую резкость. Влад вдруг обнаружил, что не просто видит серый каменистый склон глазами — он ощущает саму плотность разлитого в воздухе эфира, который теперь тонким, прохладным ручейком сам тянулся сквозь поры кожи к его животу. Мышечная усталость после бега и стрельбы исчезла без следа, дыхание стало ровным и глубоким, а тело налилось упругой, звенящей лёгкостью.

Перед внутренним взором развернулся обновлённый список:

Изначальный Свод Неба

Учётная единица: Владислав Васильевич Корягин

Локация: Пространственный карман №9 / Узел стыковки (до схождения границ: 301 сутки)

Насыщенность среды: 100.0% от стандартной среды (дестабилизация)

Ступень бытия: Первая ступень (Неполная — Контур Духа)

Сосуд (Даньтянь): укреплён на 100% (Бесцветный Эфирный Корень, резерв: 100/100%)

Каналы (Меридианы плоти): запечатаны (0%)

Физический контур (от эталона вида 1.00):

Грубая мощь: 1.19

Скорость реакции: 1.11

Мелкая моторика и точность: 1.22

Выносливость и живучесть: 1.23 (при подпитке из сосуда: до 5 часов высокой нагрузки)

Духовный контур:

Дух (Восприятие): 1.50 (эфирное осязание в 100% среде: до 10 м)

Пропускная способность каналов: 1.00 (поверхностный сброс)

Поглощённые Знаки Ци: 1 (Тусклый Знак Ци)

Освоенные навыки и методы:

Прямое втягивание внешней Ци (базовый дар Корня — 1/100 от малой Чаши Сбора Росы; в среде 4.3% из-за конкуренции с внешними накопителями эффективность снижена до 1/1000, что в 2 раза выше предела смертного)

Управление Ци: Ничтожный уровень (поверхностная подача импульса в внешние носители, активация базовых талисманов, артефактов и техник Неба)

Нижняя половина горы уже исчезла в сером мареве распада — трещины ползли прямо к телам убитых чужаков, до схлопывания Разлома оставалось меньше минуты.

Влад вскочил на ноги. Чтобы у приёмщиков на выходе не возникло вопросов, почему он вернулся с пустыми руками и без камеры, он на бегу перехватил поудобнее тяжёлый кривой тесак из тёмного металла, проверил: жёлтые грибы в подсумке и длинными, лёгкими прыжками рванул вверх по осыпающемуся склону к дрожащей плёнке выхода.

Он влетел в серебристое марево за считаные секунды до того, как пространство за его спиной беззвучно схлопнулось в точку.

На этот раз при падении на бетон девятого загона Влад даже не сбил дыхания — мягко перекатился через плечо и поднялся на ноги.

За его спиной раздался глухой, низкий хлопок схлопнувшегося воздуха. Собравшиеся у бетонных блоков бойцы комендатуры и техники ошарашенно уставились на пустое место посреди площадки: трёхметровая вертикальная трещина, которая по всем расчётам должна была фонить ещё двое суток, до её зачистки армейскими штурмовиками, исчезла без следа.

— Какого хрена?! — старший лейтенант у приёмного стола выронил карандаш и шагнул вперёд. — Почему трещина закрылась?! Где Коршунов и остальные девятнадцать?!

— Там внутри открылся встречный проход из другого мира, — громко, бросая на железный стол перед офицером окровавленный чужой тесак из тёмного металла и горсть жёлтых грибов, доложил Влад. — Вышли одиннадцать краснокожих с клинками. Всю группу и Коршунова порубили на склоне, стропу моей камеры срезало ударом тесака — она упала на землю и сгорела вне биополя. Когда добили их старшего, Разлом начало ломать, я еле успел выскочить.

Лейтенант уставился на неземной клинок с бурой кровью на лезвии, затем резко махнул технику с досмотровым артефактом:

— Живо проверь его!

Техник в защитном комбинезоне подскочил к Владу и провёл плоским матовым диском на длинной рукояти сверху вниз вдоль его бушлата.

У груди и плеч диск оставался серым и мёртвым. Но как только обод артефакта опустился к поясу, напротив нижней части живота, камень в центре диска вдруг вспыхнул ослепительным багрово-белым светом и издал пронзительный, режущий уши свист.

Техник отшатнулся так, словно его ударило током:

— Товарищ старший лейтенант! У него в даньтяне активный источник Первой ступени! Он впитал цельный Знак внутри!

В ту же секунду вокруг Влада защёлкали затворы. Восемь автоматчиков охраны и пулемётчик на крыше броневика синхронно взяли его в перекрестье прицелов, а старший лейтенант выхватил из кобуры табельный пистолет:

— Оружие на пол! На колени, мразь, не двигаться! Стреляю на поражение!

Пальцы Влада на миг сжались на рукояти обрезанного АКМ, а в животе горячо отозвался пробуждённый Корень Духа. В голове мелькнул шальной импульс — рвануть в сторону, как тот краснокожий великан на склоне, уйти с линии огня... И тут же холодный расчёт осадил его на месте.

В отличие от того краснокожего гиганта, вложившего всю Первую ступень во взрывную мощь каналов тела, меридианы плоти Влада оставались запечатаны на нуле. Пробуждение Корня Духа дало ему лишь десять процентов прибавки к обычным человеческим мышцам и запас выносливости, а здесь, под открытым земным небом, где не было густого эфира Разлома, автоматные пули летели со скоростью восемьсот метров в секунду и прошивали человека насквозь с трёхсот шагов. Дёрнись он сейчас хоть на сантиметр — его изрешетят раньше, чем он сделает один шаг.

Влад медленно, на виду у всех разжал пальцы, позволяя автомату со звоном упасть на бетон, и спокойно поднял пустые ладони на уровень плеч, опускаясь на колени.

Через пять минут к воротам девятого загона с визгом тормозов подлетел командирский УАЗ.

Из машины выскочил начальник сектора добровольцев — грузный сорокапятилетний майор с багровым от мороза и бешенства лицом и тяжёлой челюстью. Выслушав на ходу сбивчивый доклад старшего лейтенанта и взглянув на зашкаливающий диск досмотра, майор без лишних слов расстегнул кобуру, шагнул к стоящему на коленях Владу и с размаху ткнул ствол пистолета Ярыгина ему прямо в переносицу.

— Ты хоть понимаешь, что ты сожрал, падаль уголовная?! — голос майора сорвался на хриплый рык, а палец уже выбрал свободный ход спускового крючка. — Десять Ничтожных Разломов! Сто пятьдесят жизней по нормативу базы ради одного такого Знака! Да я тебя сейчас лично по бетону размажу и кишки твои на экспертизу сдам!

Влад смотрел прямо в чёрное отверстие девятимиллиметрового ствола в сантиметре от своих глаз, не моргая и не отводя головы.

— Убьёте меня — Знак всё равно пропадёт вместе с телом, товарищ майор, — ровно произнёс он в наступившей тишине. — Вытащить поглощённый Знак из мертвеца нельзя. А вот живой практик Первой ступени с открытым Корнем Духа у вас прямо перед глазами.

Лицо майора перекосило от ярости, палец на спуске побелел — от смерти Влада отделяла доля секунды.

— Товарищ майор! Срочно! — из-за бетонного ограждения к ним, задыхаясь от бега, влетел бледный капитан-связист со штабным планшетом в руке. — Из двенадцатого сектора! Полковник дал отбой штурма!

Майор замер, не убирая ствола от лба Влада, и резко повернул голову к связисту:

— Что там?! Взяли Незначительный?!

— Какое там взяли! — капитан понизил голос до сорванного шёпота, покосившись на оцепление. — Разлом оказался двойной плотности, там гнездо тварей с вожаком! Гвардейцев на входе зажали в клещи — пятеро двухсотых на месте, двоих еле вытащили без ног в санчасть, остальные отошли к плёнке с пустыми руками! А завтра борт с комиссией из Генштаба садится, списочный состав пробуждённых сверять будут! Полковник рвёт и мечет!

Над бетонным загоном повисла звенящая тишина.

Майор медленно перевёл тяжёлый, налитый кровью взгляд со связиста обратно на стоящего на коленях Влада. В его маленьких глазах прямо сейчас крутились шестерёнки аппаратного выживания. Пять мёртвых Гвардейцев накануне московской ревизии означали гарантированный трибунал и снятие погон для всего командования базы. А если к этому добавить рапорт о том, что в соседнем загоне бесправный зэк впитал цельный Знак Ци и был застрелен без толку, — их всех отправят в те же самые пещеры с арматурой в руках.

Ствол пистолета медленно опустился от переносицы Влада.

— Наручники на него и в закрытый бокс особого отдела, — глухо скомандовал майор старшему лейтенанту. — И чтоб ни одна блядь из оцепления рот не открыла про девятый загон. Всем подписку о неразглашении первой категории прямо сейчас.

Подземелье особого отдела под штабным корпусом не было похоже на грязную камеру мытищинского СИЗО: стены здесь были обшиты толстыми экранирующими листами свинцового сплава, а посреди комнаты стояло привинченное к полу стальное кресло с фиксирующими скобами.

Влад сидел в этом кресле с затянутыми на запястьях стальными хомутами, а напротив него стоял майор вместе с сухим седовласым полковником в полевом кителе со следами свежей копоти на рукаве — тем самым командиром полигона, который полчаса назад вывел остатки своей группы из двенадцатого сектора.

На столе между ними лежал массивный шестигранный штамп из тёмной, позеленевшей от времени бронзы, покрытый глубокой вязью древних символов, в бороздках которых тускло переливалась багровая искра. Печать Клятвы Ци.

— Значит, Корягин Владислав Васильевич, — негромко произнёс майор, листая тонкую папку его личного дела. — Пожизненный должник государства. С сегодняшнего числа твоя картотека в секторе добровольцев уничтожена. Задним числом, от третьего ноября, ты зачислен в списочный резерв Гвардейского корпуса полигона «Восточный-4» на место выбывшего младшего лейтенанта Смирнова.

Влад молча смотрел на бронзовый шестигранник на столе.

— Только не вздумай радоваться раньше времени, крыса, — майор шагнул вплотную к креслу и навис над ним. — Обычный Гвардеец получает жалование, долю от вынесенных ресурсов и очередь у Чаши Сбора Росы для дальнейшего возвышения. Ты не получишь ни хрена. Ты будешь числиться в строю для отчёта перед комиссией и ходить со штурмовыми группами зачистки в самые паршивые трещины первой линией. И по условиям клятвы, которую мы сейчас впечатаем тебе в грудь, сто процентов всех добытых тобой внутри Знаков, кристаллов, трав и артефактов ты обязан сдавать лично мне на выходе без права оставить себе даже пылинку. Откажешься сейчас принять Печать — пущу пулю в затылок и спишу на потери при транспортировке. Выбирай.

Выбор между смертью через секунду и жизнью на поводке не требовал долгих размышлений.

— Я согласен на условия службы в Гвардии, — чётко ответил Влад.

Полковник у стола молча кивнул. Майор расстегнул на груди Влада ворот серой робы, обнажая кожу над солнечным сплетением, взял со стола тяжёлую бронзовую Печать Клятвы Ци и с силой прижал её ледяное основание прямо к грудине.

Губы майора пришли в движение, отчеканивая формулу привязки, а сам полковник приложил два пальца к навершию артефакта, вливая в него свою энергию для активации.

Бронза мгновенно раскалилась добела.

Сквозь кожу и грудную кость Влада внутрь тела вонзились десятки тонких, зазубренных игл чужеродной багровой энергии. Они несли в себе жёсткую, примитивную конструкцию из четырёх безусловных запретов: запрет покидать разрешённый периметр базы без приказа; запрет поднимать оружие или направлять враждебную Ци против командного состава и военнослужащих полигона; мгновенная блокировка каналов с болевым шоком при отказе выполнить прямой боевой приказ; и обязательство без утайки сдавать всю добычу из Разломов командованию.

Багровые нити ошейника стремительно скользнули вниз по грудной клетке прямо к даньтяню — туда, где у обычных кандидатов в Гвардию, которых клеймили ещё смертными до выдачи первых государственных Знаков, Печать намертво врастала в самое дно пустого сосуда, становясь неотделимой частью их будущего фундамента.

Но даньтянь Влада больше не был пустым смертным сосудом.

Как только зазубренные крючья Печати попытались пробить стенку его источника и вонзиться в центр, навстречу им из глубины поднялось плотное, холодное сопротивление уже пробуждённого Корня Духа, выкованного из трофейного Знака чужого мира.

Внутри живота произошло беззвучное столкновение. Казённый артефакт из Незначительного Разлома был рассчитан на подавление неразвитой плоти смертных и просто не обладал достаточной мощью, чтобы проломить монолитное ядро сформированного духовного узла Первой ступени. Багровые нити Печати бессильно заскрежетали по плотной внешней оболочке даньтяня и, не сумев проникнуть внутрь к самому Корню, намертво оплели его только снаружи — по внешнему контуру, словно колючая проволока поверх стальной сферы.

Влад намеренно судорожно выгнулся в кресле и сквозь зубы выдавил глухой, болезненный стон, опустив голову на грудь, чтобы стоявшие над ним офицеры не заметили выражения его глаз.

На коже над солнечным сплетением остался чёткий тёмно-бурый отпечаток шестигранника величиной с пятирублёвую монету.

Майор отнял остывшую бронзу от его груди, удовлетворённо проверил проявленный контур клейма и бросил артефакт обратно в бархатный футляр:

— Готово. Теперь ты на коротком поводке, гвардеец Корягин. Попробуешь шагнуть за забор или припрятать хоть один корешок в кармане — выжгу внутренности одной мыслью. Конвой, отстегнуть его и перевести в третий корпус Гвардии, на довольствие резерва!

Когда на запястьях щёлкнули замки стальных скоб и Влад поднялся с кресла, потирая ладонью горящее пятно на груди, внутри него больше не было ни недавней дрожи после убийства Максима, ни страха перед трибуналом.

Ошейник на нём был настоящим — багровая сетка вокруг даньтяня действительно могла сжать его источник и причинить дикую боль по воле майора. Но самое главное заключалось в другом.

Его Корень Духа внутри этой багровой клетки остался нетронутым — чужие крючья так и не достали до живого ядра. Влад молча застегнул верхнюю пуговицу серой робы поверх дымящегося шестигранника и шагнул из подвала за конвоиром.

Глава 6

Комната номер двести четыре оказалась узким одноместным боксом три на четыре метра: настоящая деревянная кровать с пружинным матрасом и белой простынёй, письменный стол, стул, платяной шкаф и дверь в собственный крошечный санузел с душевым поддоном.

Только нежилой эта комната не выглядела.

На спинке стула аккуратно висело чужое махровое полотенце. На тумбочке у изголовья лежали наручные командирские часы с треснувшим стеклом и начатая пачка мятных леденцов от кашля, а за приоткрытой дверцей шкафа темнел отглаженный парадный китель с голубыми кантами и погонами младшего лейтенанта.

Смирнов. Тот самый парень из пятёрки гвардейцев, которого четыре часа назад разорвали на части твари в двенадцатом секторе и на чью строчку в отчётной ведомости майор задним числом вписал Влада. Вывезти личные вещи погибшего офицера перед приездом московских ревизоров просто не успели.

Влад повернул защёлку дверного замка, бросил чистую форму на кровать и шагнул в тесную душевую кабинку.

Сорвав с себя пропитанные потом, пороховой гарью и чужой кровью тряпки добровольца, он до упора выкрутил кран горячей воды и встал под упругие, обжигающие струи.

С головы и плеч на белый эмалированный поддон потекла буро-розовая муть, закручиваясь воронкой вокруг сливной решётки. Влад намылил ладони и принялся жёстко оттирать кожу на лице, шее и груди, где над солнечным сплетением в зеркале темнел въевшийся под эпидермис бурый шестигранник Печати.

И тут, в густом мыльном пару, в абсолютной тишине запертой изнутри комнаты, когда на него впервые за эти бесконечные дни никто не наводил автоматный ствол и над головой не осыпалось багровое небо Разлома, адреналиновая пружина внутри наконец лопнула.

Пальцы вдруг ослабли и выронили обмылок. Мышцы бёдер мелко, неудержимо задрожали, а к горлу подкатил такой резкий, выворачивающий спазм сухой тошноты, что Владу пришлось упереться обеими ладонями в мокрую кафельную стену и опустить голову под самую струю кипятка.

Перед закрытыми веками с фотографической чёткостью стоял пологий сланцевый склон.

Не краснокожий гигант с двуручным мечом и не восемнадцать изрубленных мужиков на гребне — их смерть прошла по касательной, как чужая хроника в новостях. Влад видел перед собой только широкую сутуловатую спину в сером бушлате, коротко стриженный затылок со светлой проплешиной шрама над воротником и старый полевой бинокль с синей изолентой на треснувшем корпусе.

Два глухих хлопка с полуметра. То, как буднично, без единого звука или вскрика дёрнулась голова Максима и как его левая рука в потертой перчатке, тянувшаяся к светящемуся Знаку, бессильно съехала по окровавленной груди мертвеца в мелкую щебёнку.

«Схема та же, Салага... Пропускаем стадо вперёд, держимся левого края...»

Влад медленно сполз спиной по мокрому кафелю и сел прямо на край душевого поддона, обхватив голову руками. Горячая вода хлестала по макушке и плечам, заливая глаза.

До сегодняшнего дня он ни разу в жизни не убивал людей. Даже в мытищинском СИЗО, когда Кабан с двумя быками обливали его ледяной водой и выплескивали в лицо кипяток из кружки, он внутренне оставался всё тем же двадцатисемилетним наладчиком со станкостроительного завода, который верил, что сейчас этот кошмар закончится, разберутся по закону, проверят телефон и вернут его в нормальную жизнь.

На том каменистом склоне под двумя небесами наладчик Владислав Корягин сдох окончательно — лёг в серый сланец рядом с Максимом Коршуновым, который хотел до нового года закрыть ипотеку.

Самым страшным было даже не чувство вины — вины, если быть с собой до конца честным, внутри почти не осталось, только ледяная, сосущая пустота под рёбрами. Страшным было то, что Влад с абсолютной ясностью понимал: верни его сейчас на три часа назад, поставь снова с автоматом за спиной склонившегося к Знаку напарника — и он снова снимет предохранитель и нажмёт на спуск. Без секунды сомнений. Потому что в мире, где все существа для Неба и государства — лишь соломенные псы для жертвенника, выживает только тот, кто готов стрелять первым.

Он просидел под кипятком добрых двадцать минут, пока дрожь в коленях не ушла совсем, а дыхание не выровнялось. Затем перекрыл кран, насухо вытерся махровым полотенцем и оделся в чистую форму Гвардии.

Присев на край кровати, Влад закрыл глаза и сосредоточился на нижней части живота, проверяя состояние своего источника.

Там, на три пальца ниже пупка, внутри прозрачной сферы укреплённого даньтяня мерно покачивался бесцветный, похожий на сплетение тонких световых волокон росток его Корня Духа. Влад мысленно потянулся к нему, запуская прямое втягивание внешнего эфира.

И тут же нахмурился.

Внутри Разлома, где воздух на сто процентов состоял из густой Первородной Ци, энергия сама ломилась сквозь поры кожи плотным, прохладным ручьём. Здесь же, в обычном кирпичном здании на поверхности Земли, где стадия Интеграции едва перевалила за второй месяц, эфирный фон был жидким и пустым, как выдохшаяся минералка.

Более того — Влад физически ощутил то, о чём вскользь упоминалось в системном описании его способности. Он был не единственным, кто пытался тянуть на себя эти жалкие крохи энергии из воздуха. Где-то внизу, под бетонными перекрытиями цокольного этажа, подобно гигантскому насосу работала установленная в корпусе малая Чаша Сбора Росы, принудительно высасывая и сгущая весь рассеянный эфир со всей территории корпуса в один закрытый зал.

Его собственный Корень Духа в этой конкуренции улавливал сущие крохи — жалкую тысячную долю от мощности артефакта. Этого едва хватало, чтобы замедлить естественное выветривание внутренней энергии из тела в разреженную земную атмосферу, но с каждым часом без доступа к Чаше или новым Знакам плотность капли Ци на дне его даньтяня неумолимо проседала примерно на один-два процента в сутки — по капле в час выветриваясь в пустой мир.

А снаружи, прямо поверх упругой стенки его источника, тускло пульсировала багровая проволочная сетка Печати Клятвы Ци. Она не ослабевала — наоборот, стоило давлению внутри даньтяня чуть упасть, как зазубренные багровые нити плотнее вжимались в оболочку, словно удавка, выжидающая момента, когда жертва выдохнется и позволит проломить защиту до самого ядра.

«Значит, майор решил уморить меня голодом на поводке, — холодно прикинул Влад, открывая глаза. — Гонять с группами зачистки на старом запасе, забирать все добытые Знаки под чистую и ждать, пока источник просядет настолько, что я стану бесполезен, как боец, но останусь отличным примером для других добровольцев, не сдавших Тусклый Знак».

Чтобы проверить, насколько жёстко охраняется подвал, за полчаса до ужина он вышел из комнаты и спустился по лестнице не в правое крыло к столовой, а в левый цокольный коридор.

Уже за десять шагов до массивной гермодвери в конце спуска его Корень Духа жадно дрогнул: из-за стального косяка тянуло такой густой, прохладной свежестью концентрированного эфира, словно за дверью шумел горный водопад после грозы.

У двери, за пуленепробиваемой стойкой с терминалом, дежурил сержант внутренней службы с автоматом на груди и костяным жетоном на цепочке. Едва Влад приблизился на пять метров, сержант поднял взгляд от экрана и коротко положил ладонь на цевьё:

— Стоять. Фамилия, номер комнаты.

— Корягин, двести четвёртая, — спокойно остановился Влад. — Осматриваю расположение.

— Осматривать на плацу будешь, — отрезал сержант, сверившись с красной строкой в своём списке. — По твоей фамилии стоит личный запрет майора Громова на посещение накопительного зала. Развернулся и шагом марш на первый этаж. Ещё раз увижу на лестнице цоколя — доложу дежурному офицеру как о попытке проникновения.

Влад молча кивнул, развернулся и поднялся обратно на первый этаж, откуда уже тянуло густым запахом жареного мяса и чесночной подливы.

Столовая третьего корпуса напоминала хороший ведомственный профилакторий: чистые столы на четверых, линия раздачи из нержавейки и никаких алюминиевых мисок с мутной баландой. На поднос Владу без слов поставили глубокую тарелку густого борща со сметаной, двойную порцию гречки с крупными кусками тушёной говядины, салат из свежей капусты, масло и стакан горячего компота. Организм, выжатый перестройкой даньтяня, отозвался на вид нормальной еды мгновенным волчьим голодом.

Взяв поднос, Влад обернулся в зал.

Столовая была почти пуста — из сорока столов заняты оказались только три.

В центре зала, сдвинув вместе два длинных стола, сидели двенадцать человек в таких же тёмно-серых гвардейских куртках, но с офицерскими петлицами на воротниках. Все как на подбор — кряжистые, с тяжёлыми взглядами людей, прошедших не одну горячую точку ещё до прихода Системы. Почти у половины под расстёгнутыми воротами белели свежие бинты, пропитанные зеленоватой охлаждающей мазью из синего папоротника, а на шеях и кистях рук под кожей темнели синюшные сетки лопнувших капилляров — следы недавнего предельного прогона Ци по меридианам.

На дальнем торце их сдвинутого стола стояли пять пустых приборов, а перед ними — пять гранёных стаканов, до краёв налитых водкой и накрытых ломтями чёрного хлеба.

Во главе стола, откинувшись на спинку стула и лениво крутя в пальцах зажигалку, сидел сухопарый, скуластый капитан лет тридцати двух с коротким ёжиком светлых волос и абсолютно чистой, без единого синяка или повязки кожей. Даже с десяти шагов от него веяло чем-то неправильным — сухим, плотным печным жаром, от которого воздух над его тарелкой едва заметно дрожал. Капитан Илья Воронов, единственный практик Второй ступени на всём полигоне.

Когда Влад шагнул от раздачи в проход между рядами, негромкий гул голосов за центральным столом разом оборвался. Двенадцать пар глаз уставились на его облезлую после ожога скулу и форму без петлиц.

Сидевший с краю широкоплечий старший лейтенант с перевязанным плечом и глубоким шрамом через бровь медленно отодвинул тарелку, поднялся из-за стола и шагнул поперёк прохода, нагло заступая Владу дорогу.

— Гляди-ка, братцы, — негромко, но так, что было слышно в каждом углу зала, произнёс старлей, смерив Влада взглядом сверху вниз. — А вот и наша «замена» по штатному расписанию пожаловала. Значит, это тебя, крыса лагерная, Громов в комнату Серёги Смирнова заселил перед московской проверкой?

За столом мрачно переглянулись. Капитан Воронов во главе стола даже не повернул головы, продолжая с лёгкой скукой разглядывать огонёк своей зажигалки.

Влад остановился за шаг до перегородившего проход офицера, крепко удерживая поднос в руках. Перед ним стоял полноценный меридианщик Первой ступени. Даже с раненым плечом этот бык при активации взрывного прогона Ци двигался втрое быстрее обычного человека и одним прямым ударом мог проломить грудную клетку вместе с рёбрами. Вступать с ним в бычку в закрытом помещении при запечатанных меридианах плоти было верным способом отправиться в лазарет вперёд ногами.

— Смирнов нам в двенадцатом загоне отход к плёнке закрывал, когда у него самого уже вены на руках от отката лопались, — тихо, с отчётливой ненавистью в голосе добавил старший лейтенант, подаваясь вперёд так, что между их лицами осталось меньше полуметра. — Настоящий офицер был. А на его место в строй засунули штрафную падаль из барака, которая на чужом горбу Знак в крысу сглотнула. Ты вещи Серёгины в двести четвёртой руками не трогай, понял меня? И к матрасу сильно не привыкай — на первой же зачистке тебя спишут по-настоящему.

Влад встретил его взгляд совершенно спокойно — без вызова, но и без тени суетливого страха, которого явно ждал гвардеец.

— Я рапорт о переводе в двести четвёртую не писал и чужих вещей не трогал, — ровно ответил Влад. — Все претензии по спискам и распределению комнат — к майору Громову и полковнику. Разрешите пройти, товарищ старший лейтенант, борщ остывает.

Старлей играл желваками, явно взвешивая желание врезать наглецу под дых прямо здесь, но короткий, ленивый щелчок крышки зажигалки со стороны капитана Воронова остановил его лучше окрика:

— Сядь на место, Костя. Завтра в семь утра строевой смотр у москвичей — полковник сказал, чтобы на лицах ни одного свежего синяка не было. Сгниёт сам в загонах, руки ещё пачкать.

Старший лейтенант глухо выругался сквозь зубы, смерил Влада последним тяжёлым взглядом и вернулся на своё место.

Влад спокойно обошёл центральный стол и посмотрел в дальний конец столовой.

Там, у самого окна за крайним столиком, в полном одиночестве сидел ещё один человек, к которому бойцы Воронова относились ничуть не теплее, чем к самому Владу.

Это был холёный черноволосый парень лет двадцати двух с мягкими, совсем не армейскими чертами лица и дорогими платиновыми часами на тонком запястье. Его гвардейская форма была сшита явно на заказ из мягкой офицерской шерсти, но сидел он, вжав голову в плечи и нервно ковыряя вилкой кусок мяса на тарелке. Каждый раз, когда за центральным столом кто-то громко звякал стаканом о блюдо, парень у окна едва заметно вздрагивал.

При этом, стоило Владу приблизиться к угловому столику на три шага, его собственный даньтянь слабо срезонировал: у сидевшего парня внутри живота тоже горел пробуждённый Эфирный Корень Первой ступени.

Влад подошёл к его столу и без спроса поставил свой поднос на свободную сторону напротив:

— Не занято?

Парень резко вскинул голову, подозрительно уставившись на розовые шрамы от ожога на скуле Влада, потом скользнул взглядом на центральный стол, проверяя, не подослали ли этого угрюмого типа устроить очередную провокацию. Но, увидев, что гвардейцы Воронова демонстративно отвернулись от обоих, чуть расслабил плечи и криво усмехнулся:

— Для прокажённых в этом углу всегда места забронированы. Садись, коли не боишься замараться. Ты, я так понимаю, и есть тот самый штрафник из девятого загона, из-за которого сегодня полштаба на ушах стояло?

— Слухи тут быстро ходят, — Влад сел на стул, разломил кусок хлеба и принялся за горячий борщ. — Влад Корягин.

— Артём, — парень отложил вилку и с нескрываемым любопытством подался через стол. — Соколовский Артём Вадимович. Значит, это не байка, что ты там внутри на разведке цельный Тусклый Знак из какого-то чужака выбил и прямо перед выходом в даньтянь слил?

— Слил, — не вдаваясь в подробности про Максима, коротко подтвердил Влад, отправляя в рот ложку густого супа. — Жить захочешь — ещё не так раскорячишься. Только я смотрю, ты у нас тоже Корень Духа открыл вместо меридианов, и при этом за общим столом тебе стакан не наливают. Тоже из добровольцев поднялся?

Артём коротко, невесело фыркнул и понизил голос до шёпота:

— Из каких там добровольцев, сплюнь. Меня сюда батя в конце октября из Москвы прикомандировал — по новому указу Совбеза у всех крупных подрядчиков Минобороны сыновья призывного возраста обязаны числиться в действующих частях на передовой Интеграции, иначе семейный холдинг под внешнее управление отжимают за сутки. Ну, отец с нашим полковником вопрос полюбовно порешал: через закрытый аукцион переписал на полковничью дочку жирный пакет акций нашего логистического терминала, а полкан меня тут же в первую очередь кандидатов Гвардии воткнул и выдал со склада десять казённых Жалких Знаков.

Влад понимающе кивнул, пережёвывая кусок говядины:

— А эти за центральным столом считают, что те десять Знаков предназначались их погибшим ребятам из двенадцатого сектора.

— Вот именно! — с досадой выдохнул Артём, покосившись на широкую спину старшего лейтенанта Кости. — Как будто это я их сегодня в этот проклятый двенадцатый сектор за шкирку толкал! У них из тех пятерых, что сегодня там легли, трое зашли с недобором — по два-три Знаков в каналах, до полной Первой ступени буквально пары камешков не хватило. И теперь у этих костоломов во всём виноват Соколовский, который десять Знаков на безболезненный Корень Духа перевёл и в корпусе сидит, вместо того чтобы вместе с ними кишки на рога наматывать! Да я что, совсем больной на голову — себе жилы и кости меридианами наживую ломать, чтобы потом три минуты по пещерам скакать и в судорогах валяться?!

Он нервно отпил глоток компота из стакана и внимательнее присмотрелся к Владу:

— Слушай, Влад... А тебя ведь Громов реально без права допуска к Чаше оставил и к роте зачистки Клещёва приписал?

— Откуда уже знаешь про Клещёва? — прищурился Влад.

— Да, я полчаса назад в штабном корпусе у дежурного отмечался и слышал через дверь, как Громов со старшиной зачистки орал, — тихо сказал Артём. — Полковник велел тебя завтра утром на плацу перед московской ревизией в первой шеренге показать вместо погибшего Смирнова, чтобы по головам некомплект не вылез, потом прогнать через лабораторию Маргулиса, а сразу после обеда — пинком со взводом Клещёва обратно в седьмой загон, волков добивать — до него четыре дня руки не доходили, потому что все штурмовые взводы держали в резерве под вчерашний двенадцатый сектор. Тут все корневики на базе — это либо яйцеголовые у Маргулиса в белых халатах, либо я. В мясорубку со штурмовиками никого из нас не посылают, ты первый такой смертник с Корнем будешь.

Влад спокойно доел гречку с мясом, вытер губы салфеткой и откинулся на спинку стула, глядя на собеседника.

Значит, уже завтра после обеда его снова ждут мокрые своды седьмого загона и стая панцирных тварей в темноте — только теперь не с группой обречённых зэков, а со штатным взводом зачистки. А сидящий напротив мажор при всей своей трусости и болтливости обладал двумя вещами, которых у самого Влада не было: свободным допуском в подвал к Чаше Сбора Росы и отсутствием рабской печати майора Громова на груди.

— Раз уж мы с тобой тут оба не ко двору пришлись, Артём, — негромко произнёс Влад, — расскажи-ка мне подробнее, что за комиссия завтра из Москвы прилетает и чего ждать на проверке у этого вашего Маргулиса.

Артём охотно придвинул свой стул ближе — впервые за месяц в этом волчьем корпусе нашёлся человек, который слушал его без желания свернуть ему челюсть.