Раса Сирес-Хаш

Глава I. Последний день на Земле

За последние несколько недель в жизни Воргольского произошли серьезные перемены. Настолько серьёзные, что бедный Гаврила знать не знал, останется ли жив, и каждое утро встречал в страхе смертном. В эти дни он успел забыть о самом существовании Янина, о своем многолетнем кураторстве в Роскосмнадзоре, да и вообще обо всем.

Партия преследовала его. Вернее — не Партия: отдельные личности, имевшие партбилеты и должности, но главное — могущественных покровителей. Военным силам удалось в свое время уберечь государство от расчленения и не допустить катастрофы, но некоторые виды природных ресурсов оказались в неблагонадежных руках. Были ли эти люди капиталистами? Нет, они мало вникали в свои дела, часто ничего в них не понимали. Почти никто из них никогда не видел вживую своих банков, строек, массивов лесов и вод, недр с газом и нефтью, своих фабрик и заводов. В лучшем случае, они видели ценные бумаги, подтверждавшие их право собственности на ресурсы, — право, учрежденное ими же.

Но так не могло продолжаться вечно. Годы прошли, держава окрепла. Жирная, но тонкая прослойка бумагодержателей таяла на глазах. Конечно, остатки «сливок общества» были убеждены, что их здорово нагрели. Но кого они винили? Нет, конечно, не Воргольского лично, — но целый «заговор военщины», особенно партийной, который однозначно был и однозначно действовал. И Гаврила Степанович, и. о. главы Департамента внутренних дел, оказался одним из активистов.

Был снежный поздненоябрьский вечер. В Москве — девятибалльные пробки. Высоко в воздухе мигали и сигналили каскады авиамобилей. Кругом — ни души. На Малой Никитской уже тысячу лет стоит дом с призраками. Две тени выскользнули оттуда и бесшумно скрылись в направлении ночи. Это были Воргольский и неформальный лидер всего движения — товарищ Доро́гов, полковник в отставке. Хрупкие хлопья снега рассыпались при первом касании, их мягкие обрывки залепляли фуражку и серую шинель Гаврилы и черное пальто Дорогова. Александр Васильевич шел чуть впереди, и Воргольский, на котором лица не было, тянулся за ним по тротуару почти инстинктивно, как за магнитом. Полковник был взвинчен, но никто об этом не знал. По лицу его никогда нельзя было понять, что́ он переживает и чувствует.

— Воргол, — строго спросил Дорогов, — ты с чего стреляться вздумал?

«Воргол» повел бровью, взгляд его стих, стушевался. Уровень владения русским языком не позволял Гавриле описать всю сложность ситуации.

— Александр Васильич! — с мольбой выдохнул Гаврила. — Они же меня… убьют. Ладно, меня! Бог со мной! А… у меня — семья! Жена, дочки, собака… овчарка… Отец еще, и брат. А что с ними-то? Что будет? Я ж знаю, как оно делается. Если меня не сгноят, то жену ведь! А какое у нее отношение?! Или девочек — в детдом. А известно, каково… Я уж знаю, что они себе порешили. А так я, как бы… сам… И всё. И их, это, не угу…

— Твоей семье ничего не будет, — убежденно заключил Александр Васильевич.

— Да кто их защитит! — отчаянно посетовал Воргольский.

Его еще не оставило резкое предсмертное ощущение. Гаврила не смотрел на старшего товарища. Он жадно ловил глазами каждую снежинку и провожал до самой земли, наслаждаясь мгновением, когда слипшиеся хлопья вдруг растворялись в льдистой массе асфальта, ловил каждый свой шаг и порушенные им комья пушистого снега — с таким ненормальным упоением, будто все еще считал про себя спазмированные секунды. Не оглядываясь, Дорогов понял, что Воргола пора выводить из этого паталогического аффекта. Александр вдруг остановился и обернулся к Гавриле. Глаза у Дорогова были серо-голубые, отзывчивые, но покоряющие и решительные, чуть хитрые, холодные, но при этом живые и не жестокие.

— Товарищ Воргольский, — сказал терпеливо, будто его не сразу услышали, — Гаврила Степанович! Если я сказал, что с вашей семьей ничего не случится — значит так и будет. Это — гарантия, а не предположения и надежды.

Лишь его голос мог произвести должное впечатление. Пока Дорогов говорил, Воргольский «протрезвел» и вытянулся по струнке. Из глубин душевных подкралось иррациональное желание встать с места, и неосознанно Гаврила пожалел, что уже стоит. Все малодушные и паникерские настроения как рукой сняло.

— А упадничество — отбрось, — продолжал Дорогов. — Не твое это. Свое дело сделал?

— Так точно.

— Ну, значит, гуляй смело, — тон Александра Васильевича неожиданно смягчился, стал почти дружеским. — На Земле тебя оставлять нельзя… Гаврила Степаныч, ты же был наставником от Роскосмнадзора для наших пилотов?

— Да, я. Был.

— Ну и отправляйся куда подальше. В отпуск. Здесь и без тебя справятся. За пределы Солнечной системы — однозначно, не обговаривается. Но можно и за пару галактик, так надежнее.

Время было дорого, и Гаврила это знал. Его неприкосновенность таяла с каждой минутой. Воргольский, казалось, непринужденно, как ни в чем не бывало, восстанавливал профиль куратора. Но на кону было всё. Отчалить в дальний космос означало спасти себя, семью, даже карьеру, о которой он теперь всего меньше заботился. Промедление было бы смертельно. Никогда еще Гаврила не злился так сильно на коды, уведомления, бесконечную смену паролей — и не был так внимателен к ним. Через час после разговора с Дороговым, Воргольский уже заполнил необходимые документы и был в Центре управления полетами по г. Москве. Оставалось только заполнить заявление и сесть на корабль. Барышня в стеклянном окошке с интересом наблюдала, как куратор заполняет анкету.

— Товарищ Воргольский, — не утерпела она, — а почему на этот раз вы менторствуете офлайн?

Воргольский поморщился и, на всякий случай, уточнил:

— А вы… дроид?

— Да, «Алгоритм»! — радостно ответила барышня.

— Вот белорусы! — с гордостью улыбнулся Гаврила. — И здесь преуспели! Видите ли, девушка… я же… это, на корабль попаду к… — Воргольский сверился с заявлением, — О, к Янину! Да-да!.. Ю.И.! У меня с ним сложились потрясающие отношения. Ну, вам не понять! Привет «алгоритмам»!

— Дроиды республики благодарят за оказанное внимание! Счастливого пути, товарищ! — барышня поставила печать, и Воргольский сбежал на космодром.

Московский космодром не был космопортом: отсюда стартовали лишь аппараты, корабли научных экспедиций и, в особое время, военный флот. Вероятность встретить кого-то, кроме сотрудников, была крайне мала. Но у выхода Гаврилу окликнул Штрефель, партиец, не служивший, близкий приятель Сапожкова. В последнее время Воргольский своему заму не доверял, но и обнаружить себя перед Штрефелем не захотел. Завязался разговор.

Антон Антонович Штрефель стоял у буфета и ковырялся в стандартизированном прямоугольном пирожном.

— Отчего же вы, Гаврила Степаныч, уезжаете?

— Да всё кураторствую…

— Привираете.

— Ну да. По семейным обстоятельствам. С женой поссорился.

— Вы же, Гаврила Степанович, не Елизавета I, вы не венчаны с государством. Какие же у вас «семейные обстоятельства»? — усмехнулся Антон.

Штрефель всё знал. На космодроме появились незарегистрированные люди и дроиды.

— Ну, Антон, Сапожкову привет! — сухо сказал Воргольский, но направился не к выходу, а вверх по лестнице, в сторону отеля. Были нужны свидетели. Штрефель побежал следом.

— Постойте, товарищ Воргольский! Я должен кое-что передать.

Антон догнал его в коридоре. Было темно, постояльцы, если обретались, всё равно спали. Штрефель с видом заговорщика оттащил Гаврилу на боковую лестницу, в угол между окном и стеной. Отсюда открывался живописный вид на челноки и корабли, а также на заявившуюся группу в чёрном.

— Видите… в центре, между ними… в темно-бордовом пальто.

Воргольский увидел, и его передернуло, как у охотника, взыграл адреналин.

— Кто там, в малиновом берете?.. — неожиданно выдал Гаврила и осклабился. — Ну, вижу. Это Осыгда.

— Зачем вы так о нем отзывались? Что он вам сделал? — заискивающе улыбнулся Штрефель.

— А что такого я говорил?

— Паразит, вредитель… даже «магнат». Ведь вы это про него.

— Да, знаю. А вы не согласны? По чьей вине пострадали экспериментальные леса, «лёгкие Марса»? Ведь это угрожает… А народ как же? Ну, общество. А кто хотел эксплуатации Энцелада до полного истощения ресурсов? Антон, ему это выгодно.

— Я не могу с вами согласиться, — с улыбкой уклонился Штрефель. Воргольский завелся.

— Вы торгуете. Вы бесценное размениваете. Мы этого не потерпим, пойми. В войну миров, миром не торгуют. А Осыгда пытается. Но мы не допустим.

— Ваше «мы»! — Штрефель неловко рассмеялся, как если б Гаврила сказал позорную глупость. Но Воргола это не засмущало.

— Он — «магнат», — продолжил Гаврила. — И хочет реформ в свою пользу. Их не будет. Да ведь своим же поведением Осыгда показывает, что он не с нами!

— Кто эти «вы»? — озлился вдруг Штрефель. — Государство?

— Страна. И то, что нам ценно. Вы зазываете, во всяких смыслах, сулите миллиарды, а потом разбазариваете их по копейке. Как-то, знаешь: государство — форма, а Родина — содержание. Без содержания — пусто, без формы — развалится. Осыгда «не с нами» не потому, что нам чего-то не нравится. А потому, что он плевал на содержание. И форму готов кроить так и эдак, лишь бы в себя, себе, сожрать! А люди его не волнуют. Он и своих, — Воргол кивнул на улицу, — распродаст поштучно.

Штрефель перестал смеяться. Гаврила отошел к лестнице. Антон шагнул за ним.

— Чего ещё? — обернулся Воргольский.

— Ничего. А ведь потому я здесь… — Штрефель положил руку на его плечо и неожиданно потерял мысль: — Что это? Доспех?

— МБВ, — Антон не понял. — Металлическая броня Васильева.

В этот миг Гаврила совершенно случайно, или чудом, заметил в опущенной руке Штрефеля «указку», рукоять с тонкой иглой, и в ужасе отшатнулся. Антон поднял ее к груди грациозно и плавно, с трепетом, невинно улыбнулся и активировал лазер. Тонкий луч вырвался из иглы, резкий, острый, красный. Не толще двух миллиметров, не длиннее десяти сантиметров было оружие, убивавшее прикосновением. Трудно было бы различить у сердца миллиметровый ожог; сердце останавливалось совершенно естественно: раскаленный газ лазера содержал батрахотоксин. Смерть наступала мгновенно.

Воргольский отшатнулся и упал с лестницы. Антон опешил — и рассмеялся. Гаврила, отряхивая шинель, поднялся на ноги, раздраженно и брезгливо окинул его взглядом.

— Дурацкий из тебя исполнитель, — заметил сухо. — Проваливай, Штрефель. Я тоже не без сюрприза.

Антон покраснел. «Указка» несла один разряд, и заправить ее можно было только в лабораторных условиях. Избавиться от Гаврилы стало необходимо. Хотя бы для того, чтоб никто не узнал о промахе.

— Договоримся? — вдруг предложил Воргольский. Он успел перекинуть шинель через руку и подняться на пару ступеней. — Пропусти меня на космодром, Антон. Сделаем вид, что ничего не случилось.

— С тобой разберутся люди Осыгды.

— Ах так, — они поравнялись. — Ну, и иди к чёрту!

Гаврила бросил шинель на голову Антону и побежал вверх по лестнице. Штрефель дернулся было вдогонку, но Воргол остановился в первом пролете и направил на него бластер. «Пристрелю!» — крикнул Гаврила и выпустил пару зарядов в сторону Антона. Тот сжался на полу и поднял руки, и, как только Воргол исчез, побежал к выходу.

МБВ — вещь хорошая. В отличие от гражданских скафандров, заряд держится трое суток, броня поддерживает связь с чипом хозяина, сочетает функции защитной спецодежды и доспехов, в военное время могут быть деблокированы функции камуфляжа и умного экзоскелета. Были случаи, когда МБВ, копируя движения носителя, «выходила» из зоны боевых действий — и человек оставался жив, даже если в момент вывода экзоскелета был без сознания. Также функционал МБВ включает умный гермошлем — настраиваемый, полностью или частично облегающий лицо и голову, — гермоперчатки и встроенный реактивный ранец «Чиж». «Чиж» полностью скрыт в текстуре костюма, сопла расположены на уровне лопаток.

Визуально такая униформа напоминает обычный облегающий скафандр, только с металлическими пластинами в темно-зеленом и красном цветах. Главный недостаток МБВ, как и любого эласткостюма, — полное повторение контуров тела. Так или иначе, высшие чины броню забраковали и предпочли ей более традиционную форму. А на Воргольского поглядывали искоса. Может быть потому, что контуры его тела позволяли носить МБВ?

Убедившись, что погони нет, Гаврила активировал «Чиж» и шагнул в просвет. Стремительно замелькали изгибы площадок. Подняться на крышу, а оттуда попытаться долететь до корабля — казалось самым реальным и относительно безопасным. Конечно, здание в двадцать пять этажей нельзя было назвать высоким, но выстрел лазером не достиг бы цели. Стеклянный свод приближался, топливо сгорало в жилах брони. Наступал рассвет, погода портилась, ветер швырялся обрывками снега и дождя. На лестнице стоял полумрак, Гаврила старался лететь бесшумно.

Последняя площадка совсем близко. Интуиция подсказывала замедлиться и переждать, но Воргольский, своенравно закусив губу, решил проскочить и набрал скорость. Резкий свет ударил справа, что-то больно и с силой врезалось в грудь — и Гаврила врезался в стекло. Окно с хрустом и звоном обрушилось, он чудом не выпал наружу. Так и остался лежать на бетонном полу, засыпанный и исцарапанный осколками. Под левым глазом кровоточил порез. Первая мысль: «Добьют!», но прошло пять, десять секунд, а выстрела не последовало.

Гаврила поднялся, вытирая кровь с лица и стараясь не растерять как-нибудь гордого вида. Свет бил из лифта, в силуэте угадывался Штрефель. Он был бледен, цедил воздух и держал Воргола на прицеле. Ему не удалось пробить броню первой атакой, а на вторую он пока не решался: трусил.

— Ну? — Гаврила убедился, что Антон не сможет сразу.

— Руки! — Гаврила поднял руки, но от смеха не удержался, и подошел к Штрефелю. Тот бластера не убирал, но и курок не спускал.

— А чего не стреляешь? А я скажу. Не потому, чтоб тебе меня или семью мою жалко. Ты планы хорош выдумывать. А тут вышло, что тебе же и исполнять. Что, подставил Осыгда? Ты меня пристрелить можешь. Да только за себя страшно. Да? А знаешь, почему?

Штрефель усмехнулся.

— А потому, что ты злой, — назидательно и наивно закончил Гаврила и добавил: — А я — добрый.

И с размаху хватил Штрефеля лицом о перила. Затем вырвал из его рук бластер и решился. Антон заплакал и отчаянно замахал руками, утирая заливающую глаза кровь.

— Стой! Стой! — истерично вскрикнул он, точно боясь опоздать.

— Чего?

— Это… это… — Штрефель торопливо копался в сумке. — От Осыгды.

Дыхание Воргольского сбилось, он щелкнул курком, в стволе сверкнула плазма. Но оружия у Штрефеля не было. В его руках оказалась небольшая коробочка. Коробочка, похожая на шкатулку, какие продают на курортах. Вырезаны на ней были примитивные кривули, изображавшие существ. Гаврила повел бровью, да разобрать не успел. Запах от коробки исходил мерзкий, гнилостный.

— Что это? — спросил Воргольский. Взгляд Антона стал уже смешавшийся, не соображавший, оцепеневший. Точно безумный, зараженный. Раскачиваясь, Штрефель поднял голову и дико, по-животному выкрикнул:

— Т-кхл-ту!

Секунда, другая — шкатулка чем-то раздираемая изнутри разлетелась на щепки. Эхо на каждой лестнице повторило отвратительное, громкое шипение. Воргольский застыл. Он не знал, жив ли Штрефель: тот лежал скорчившись, прижав лицо к стене, и конвульсивно подергивался.

Над головой Гаврилы разворачивалась чудовищных размеров личинка. Каждое движение кольцеобразного жирного тела с суетливыми лапками повергало человека в звериный, первобытный ужас. Грязно-белое туловище оканчивалось зубастой пастью, тянувшейся и на брюхе. Высвободившиеся конечности пряли, ища опору. Чудовище разлепляло заплывшие слизью десятки глаз. Они располагались по бокам и до сумасшествия напоминали человечьи.

Воргольский вскричал и закрыл лицо рукой. Сбиваясь с ног, бросился вверх по лестнице. Личинка заверещала и довольно быстро повалилась следом. Она была слишком массивной, жирной и липкой, чтобы ползти, и переваливалась через ступени, лишь немного помогая себе лапками. На последней площадке Гаврила попал в тупик. Прежде, чем успел сообразить, тварь выворотилась из-за угла. Он открыл огонь. Расстояние стремительно сокращалось, выстрелы урона не наносили.

Воргольский брезгливо сплюнул, активировал гермошлем и разбил окно. Его сразу заметили внизу. Темная масса, окружавшая Осыгду, мешалась с измятой серой слякотью, кричала и колыхалась. Гаврила прыжком достиг шпиля, схватился руками. Инопланетное насекомое доломало оконный проем, вывалилось в дыру, вцепилось лапками в стену и, скользя, стало подползать к жертве.

Толпа на земле затихла. Чип установил соединение с кем-то из них. «Стреляйте! Стреляйте в нее!» — закричал Воргольский, прибавив пару нежных от себя. Внизу послышались призывы, и банда открыла огонь. Едва ли кто-то знал о насекомом, кроме владельца. Бойцы Осыгды были мастеровитые — несколько лазеров поразили личинку в глаза. Забавно выглядел и олигарх, метавшийся между своими. Однако из-за него стрельба прекратилась.

Личинка в ярости бросилась на Воргольского, но его вопль о помощи уже никто не услышал. Продолговатая пасть надежно сомкнулась зубками, как сумка. Пощёлкивая, личинка переползла за шпиль. С земли она казалась не больше мирной садовой гусеницы. Вдруг в ее брюхе что-то дернулось. Всполохнул лазер, брызнул сок, туша лопнула пополам. Края раны загорелись, на морозе от них валил пар и дым. Гаврила поднялся на ноги, его била дрожь. Личинка визжала и корчилась.

В воздух поднялся корабль «МЭЛС-7021». Он простоял свыше двадцати минут в ожидании куратора. А куратор стирал гусеничную слизь со шлема, смотрел на плавное движение звездолета и поверить не мог, что опоздал. Голова закружилась, горло сдавил спазм — Воргольский собрал волю, включил «Чиж» и прыгнул в небо. Ещё был шанс.

Разорванная личинка взвилась следом. В «Чиже» иссякло топливо. Всем своим существом Воргольский метнулся вверх, как пловец к воздуху. До корабля, казалось, рукой подать. Инопланетная тварь кровоточила, щелкала, барахталась. Гаврила почувствовал, что падает. Его потянуло вниз. Щемящий ужас замер. Захотелось заснуть. В пелене падающих комьев открылся портал, и куратор почувствовал резкую боль в руке. Стало темнее, снег перестал.

Личинка, дергаясь в воздухе, полетела вниз. Последним, что видел Осыгда, было множество ее лапок. Туша, как растопленное сало, разлетелась по космодрому метров на пятнадцать.

Кто-то отключил шлем, привел Воргольского в чувство. Это был Юра. Они сидели на полу шлюза.

— Гаврила Степанович, это вы? — шёпотом спросил космонавт.

— А кто… Ты что-нибудь видел? — очнулся тот.

— Нет. А что это было? — бодро отозвался Янин.

— Ничего, — буркнул Воргольский. Встал и, пошатываясь, шагнул к входу в корабль. Вдруг остановился и, раздумав, добавил: — Активная гражданская позиция — это… страшная сила!

Глава II. Космические полустаночки

Объясняться с Яниным Воргольский не стал. Покинув планету, звездолет настроился на маршрут вдоль космической струны и стремительно набрал скорость.

— Гаврила Степанович, и зачем вы поехали? — простодушно улыбался Юра, которому, впрочем, было приятно, что едет с куратором. — Чего там не видели?

— А что ж ты один будешь? — по-нашему риторически спросил Гаврила.

На том и порешили. В пределах нашей галактики сверхсветовую скорость еще не набирали, и в иллюминаторах один за другим мелькали космические полустаночки. Гаврила провожал их долго, заглядывался вслед, томился и прикусывал пальцы. Корабль настроился на программу полета, остановить его было невозможно. Ничто не могло угрожать. Земля давно исчезла в густом тумане синевы, а Гаврила всё не мог от неё оторваться.

Имитируя занятость делом, Юра волновался про себя: «Нервничает… Чего он нервничает? Странно всё это. Самое странное, конечно, — офлайн. Зачем полетел? Почему опоздал? Внутрипартийная борьба! Неужели тоталитаризм близко?! А вдруг он иностранный шпион, агент? Что будет со мной, с экспедицией? Ведь меня же сошлют! Правда, у нас не ссылают, но… никто не застрахован, в конце концов! Вот дёрнул чёрт впустить его. Господи, я Воргольского даже лично не знаю… А вдруг, наоборот, он шпион не иностранный, а — за мной? Ведь известно, для чего все эти чипы… Нет-нет, надо бросать Институт и ехать в Сибирь! Она до сих пор не исследована, цивилизации минимум — ищи-свищи… нет-нет, что я? Нельзя подавать виду! Сколько раз так бывало: ученый стоит на пороге величайшего открытия, а власти… препятствуют! В корне губят карьеру, исследование — всё, всё! Потому что, как бы, расходится с известной линией… Это же ужасно. И сорвался ко мне в последний момент… Тоже подозрительно. Отчего, почему? Может быть, там знают, — ну конечно же, знают! — что на борту тело Автохтона? Правда, это и официально известно, но сам факт вмешательства в науку! И потом, может, они хотят изучения автохтонов… разве Партии не могут быть интересны эксперименты по регенерации? Хотя бы в связи с тайной… Первого Вождя? Страшные вещи! Хотя, я зря драматизирую. Может, Воргольский просто… убил кого-то. Жуть…, а ведь может! Разве он не похож на убийцу, потенциально? Такие глаза, лицо… руки… Просто канонично! Особенно для госбезопасника, как он… Господи, он же и меня может убить! А кто помешает, в открытом-то космосе? Всё равно потом всё с рук сойдет, он же партийный…»

— Юра! — Гаврила окликнул так резко, что космонавт даже вздрогнул. — Ты бы хоть… блютус выключил! Думаешь ты — краснею я!

Янин немножко позеленел и блютус отключил.

— Простите, Гаврила Степанович… — робко пролепетал Юра.

— Да не, всё нормально! Я привычный, это… так, просто позорище. А так-то я не сержусь! Ты меня пойми, — Гаврила подсел к нему, — я дома дней пять не был. Еще даже не считал, скок именно. Думаю теперь, что я Анннушке скажу… жена моя, — пояснил Воргольский про Аннушку.

— И скажите… как есть, правду, — предложил Янин.

— Да ясно. Думаю, как эт правильно… обставить, преподать… чтоб не обижалась. Мне самому лететь не хотелось, — ты извини, Юр, — обстоятельства такие… Но, хошь верь не верь, а ни до чего ты не додумался. Правда всё равно другая… Так что не волнуйсь, к тебе, к нам — вопросов не будет, — заверил Воргольский и изучающе добавил: — Да, может, мы друг дружку и потерпим…

Юра не нашелся, что ответить. Как подавляющая часть человечества, он не умел поддерживать разговор вживую. Помолчали.

— Ну, маякну Анне, пока связь не заглушили, — Воргольский хлопнул ладонями о колени, вставая, и ушел. «Маякну!» — подумал Юра, а сам зачем-то обиженно прихвастнул:

— Знаете, меня Нина бросила! — Воргольский обернулся:

— Какая Нина?.. А, та, что ли? — Воргольский не вспомнил, какая «та», он вообще не знал Нину. — А отчего?

— Оттого, что я в экспедициях… — вздохнул Янин.

— Ну и ладно! — ободряюще отрезал Гаврила.

— …я дома сплю меньше, чем в криошках, — меланхолично продолжил космонавт.

— Ну, моложе будешь! — пресёк Воргольский и поскорее стушевался, чтобы не слушать продолжение.

Юра уязвленно и с достоинством поднялся, решил, что с таким человеком, как, простите, Гаврила, о серьезных предметах говорить априори не стоит, что подобный эгоцентризм можно было предугадать, что каста Воргольского всегда отличалась «таким уровнем» — и пошел за куратором.

Первым «маякнул» Дорогов. Он говорил легко и был в прекрасном настроении. Очевидно, хорошо выспался. Новости сообщали что-то о смерти одного из директоров «Космпрома», но… разве безопасно контактировать с неисследованными существами? Эксцентричность и зависимость от новых ощущений до добра не доводят. Не стоило нарушать условия содержания личинки жука клу-клу. Эти твари с «безумной планеты» крайне небезопасны. Даже сведения о них не собраны и не обработаны. Да-да, было совершенно лишним заводить ее в собственное пользование.

Вошедший Янин наткнулся на голограмму Дорогова, извинился и встал в сторонке. Юре показалось, что лучше уйти, но он не решился и нечаянно остался подслушивать. Услышав про смерть Осыгды, Юра не удержался:

— Поразительно! Уже который за месяц!

Воргольский посмотрел на него так, как умеют только матери, учителя младшей школы и госбезопасники. Юра испугался, что сказал что-то не то, и мгновенно исчез.

— Гаврила Степанович, — прищурился Дорогов, — космонавт совершенно прав. Это не первый, не пятый и даже не десятый.

— Ну, а разве всё это не логично? Просто микромирок, который они сколотили в смуту, стал вырождаться. А обстоятельства… только способствуют. Разве нет?

— Самое интересное совпадение — в контактах каждого с некой неизвестной «безумной планетой». Упоминается под таким именем; воспоминание, зафиксированное в чипе. Но улик по контакту с ней недостаточно. Побрякушки можно расценить как обыкновенное «масонство», и это несерьезно. А личинка клу-клу — фактически, биооружие. Под снегом труп практически растаял. Слабо изученный вид с чужой планеты. Я понимаю, Гаврила, что глупо требовать «то, не знаю что» и посылать вас «туда, не знаю куда». И этого не делаю и не прошу. Но если вдруг будут какие-нибудь зацепки по «безумной планете» — фиксируй.

— Обязательно, Александр Васильевич.

— А… У тебя, Воргольский, все хорошо. Дела идут прекрасно. Молодец, что взял командировку. Это полезно. Может, хоть немного отдохнешь. Как у тебя на личном фронте, до уезда?

— Да вроде как, — взволновался командированный, — на личном фронте без перемен. Стабильность.

— Правильно, — одобрил Дорогов и провел пальцем по чипу у виска. Мэлс сказала: «Система прослушивания заблокирована», и Александр скромно заметил: — Мне даны некоторые полномочия, насчет ГосИИ… поэтому, думаю, ей сейчас лучше нас не записывать. Ничего не хочешь спросить?

— С моими все будет в порядке?

— Да. Никто ничего не знает. Строго говоря, ты чуть не опоздал на корабль, и только.

— Да ладно! Как такое возможно? Да там толпень стояла и видела!

— Худшее, что может случиться: тебе на Госфункции придет штраф за разбитое стекло. Дроиды, камеры и прослушка пришельца не видели, не слышали и вообще никак не засекли.

— А люди?

— Осыгда погиб, его телохранители в психбольнице, — помолчав, Дорогов ответил на немой вопрос Воргольского: — Интеллект Штрефеля полностью утерян. Слетел до заводских настроек. Теперь он не умнее примата. Наверное, скоро умрет.

— Почему? — прошептал Воргол.

— Вот мы и бьёмся над этим «почему»! Что за «безумная планета»? Каковы ее возможности?

— И чего ж теперь? Оно, может, и со мной?.. ведь я же с той гусеницей… непосредсно!

— Вряд ли. Они свихнулись сразу. Если до сих пор никаких симптомов не было, скорее всего, уже и не будет.

— Понятно… буду, значит, пробивать, насчет планеты. Если что случится, тоже передам, — подытожил Гаврила и уточнил неуверенно: — Я… с Аншкой… свяжусь?

— Конечно! Обязательно! Повторяю, Воргол, к тебе нет никаких вопросов! …Но не торопись: я лично сообщу, когда ты сможешь вернуться на Землю.

— Ясное дело, Александр Васильич! Я весь ваш! — Дорогов засмеялся.

— В смуту космические рейдеры говорили, что они и есть государство. И вымирание их вида — совершенно естественный процесс. Единственная опасность: чтобы, умирая, они не принесли на Землю это инопланетное безумие.

— Понял.

— Молодец, Гаврила, всегда меня понимаешь, — с улыбкой добавил Дорогов. — До встречи!

И исчез. «Система прослушивания активирована» — произнесла Мэлс. Воргольский сразу позвонил жене. Как раз заглянул и Янин, до этого занявший нейтралитет на диване зала. Гражданку Воргольскую Юра себе так и представлял.Есть все-таки в нашей стране вечные ценности. Несведущий в нравах человек, глядя на атлетического и пусть не слишком красивого, но харизматичного Гаврилу, предположил бы, что он женат на стандартно красивой модели женщины. Любой из наших мог бы этому только улыбнуться.

Юра отметил, что Аннушка действительно очень красива и хороша, только по-кустодиевски. Она была моложе мужа, и даже значительно, с приятным, нежным и веселым лицом, и в каждой черте его стойко держалась природная яркость. По складу Аннушка была смешлива, и смеялась легко, чисто и звонко, отчего смущалась и потрясающе краснела. Ее круглое личико обрамляли витые темно-русые кудри, убранные обычно в косу афинской кариатиды.

Настроение и мужу, и окружающим задавала также Анна. И потому ее тревожность быстро передавалась всем, а Гавриле — мгновенно.

— Господи, Гаврюша, где ты был? Что случилось? Боже, у тебя разбито лицо! Где ты? — налетела на него Аннушка, без единого упрека, но в страшном волнении.

Юра хихикнул на «Гаврюшу». А товарищ куратор съежился, стушевался и оказался в совершенно беспомощном положении.

— Анншка, ты не это… не нервничай, — пролепетал он робко, проводя рукой по забытой царапине, — Все у меня хорошо… ты не думай…

— Чего не думать? Как мне не нервничать? — вспыхнула вдруг Анна. — Почему ты не отвечал? Где ты был?! Почему чип не работал?!

— Аннушка, Аннушка! — потерянно молил Воргольский, но сказать толком ничего не мог.

— Где ты?! — на отчаянной ноте Гаврила окончательно сдал позиции и впал в ступор, как ни в чем не виноватый, но заведомо обреченный. Супругу было не остановить: — Почему ты не отвечал?! Почему лицо разбито?!

— Аннушка, — собрался с последними силами «Гаврюша» и с расстановкой заговорил: — у меня… всё хорошо. Правда! Сейчас я… в полной безопасности.

Гаврила хотел еще что-нибудь добавить, но не смог и решил остановиться. Аннушка побледнела — этого и голограмма не скрыла — и тихо, полушепотом произнесла, причем было совершенно неясно, спрашивает она или утверждает:

— Тебя посадили… — и разрыдалась, закрыв лицо руками.

Такого никто не ждал. Гаврила смолк. В нем всё провалилось и смешалось в кучу, и что делать он не знал.

— Анна! Да нет! Анна! — Гаврила попытался «сурово» прикрикнуть, но вышло у него неудачно и стало только хуже.

Воргольский с немой мольбой повернулся к улыбавшемуся и огорошенному Юре. Юра решил, что куратора надо спасать.

— Как вашу жену по отчеству? — спросил Янин негромко.

— Анна… Григорьевна, — Гаврила вконец скомкался.

— Анна Григорьевна, — бодро и оптимистично начал Юра, — честное слово, у нас с Гаврилой Степановичем всё в полном порядке! Мы в научной экспедиции, Гаврила Степанович командирован! Как куратор! Ну, что ж вы, не знаете? Да он вам и удостоверение покажет! Да, Гаврила Степаныч?

Анна еще не успокоилась, но, похоже, услышала.

— Да! — так же бодро поддакнул Воргольский.

— Ну, вот и всё! — удостоверение не понадобилось. — Что вы переживаете, Анна Григорьевна? У Гаврилы Степановича все отлично! Его командировали прямо из Департамента! С корабля на бал! Верно я говорю?

— Верно! — кивнул тот. Аннушка успокоилась. Гаврюша, счастливый и окрыленный, так и бросился нежно вышучивать с женой: — Ну, что ты тут развела? А? Эх, Анна, Анна! Всегда, вот, себе напридумываешь чего-то! А мне, знаешь, и перед товарищем неудобно! Ну чё-й ты? Всё-то тебе, Аннушка, не слава Богу, а?

Янин смотрел на куратора — и удивлялся. Никогда бы он не подумал и не поверил, что Гаврила может так залихватски ласково перемигиваться и через кажущийся упрек утешать — ловко, мягко, любовно. Искренней осторожности, чтоб «пошутить не обидевши», Юра в нем не ожидал и не предвидел. В конце концов, Анна совсем расцвела, только глаз с Гаврюшиной царапины не сводила. Но и внимания своего не показывала.

— А когда ж вы вернётесь?

Юра поскорее вызвал огонь на себя

— Завершение экспедиции месяцев через шесть, не раньше, — солидно заметил Янин и, предупреждая реакцию, добавил: — Но мы постараемся успеть за пять. Минимум за четыре, но на минимум лучше не рассчитывайте.

Сетовать при Гаврюше на чужой ответ или попрекать Анна не стала. На глупой Воргольский никогда бы не женился. Затем Янин всё объяснил: отсутствие связи, важность исследования и «пишите письма». Куратор космонавта поблагодарил, прогнал, о чем-то переговорил с Аннушкой наедине, и вернулся в зал.

— Всё! Конец связи! — сказал Гаврила так весело, что сразу стало ясно, как щемяще тяжко далось ему расставание.

Сообщение с территориями Межгалактического союза прервалось, корабль вышел в открытый космос и набрал сверхсветовую скорость. Пассажиры «МЭЛС-7021» заскучали. Иногда какой-нибудь челнок настраивался на ту же струну и некоторое время шел рядом, затем сворачивал и снова терялся в бесконечном космосе. Обычно такие суденышки-курьеры принадлежали трансгалактическим корпорациям, управлялись нейропилотами, и рассматривать на них было нечего.

Янин пропал в лаборатории, наверстывал, что не успел дома. Воргольский в одиночестве шатался по коридорам корабля, что-то напевал, критически осматривал потолок и, бывало, заговаривал с НК-05, которого немного модифицировали: встроили голосовой датчик. Считалось, что его интеллект развился до пристойного, и дроид теперь может поддерживать самые примитивные диалоги, на уровне бытовых. Конечно, по нашей доброй традиции, Воргольский общался с Эн-Ка на темы вселенского масштаба.

Юру раздражали променады Гаврилы Степановича под дверями лаборатории. Он показательно закрывался, Воргольский смущенно уходил, но вскоре возвращался снова. Иногда с Эн-Ка. Наконец, Гаврила заглянул в лабораторию. Теперь отдельное помещение было отведено для хранения тела Автохтона. В огромной стеклянной «колбе» с кнопочками левитировал в растворе инопланетянин. Как спящий, он завис в позе эмбриона и обхватывал лапами пустоту, вместо которой когда-то был космонавт.

— Зачем он тебе? — равнодушно спросил Воргольский.

— Буду изучать влияние на него естественной среды планеты…

— Эн-Ка, — обратился Гаврила к минироботу с доверчивыми глазами на экране. — Вот скажи, насколько это рационально? С точки зрения Юры. Чтоб возить с собой эту обезьяну, а? Что-то товарищ Янин себе закидывает какие-то… проблемы. Психического характера. Ну, зачем его было тащить?

— Поступки людей нерациональны и импульсивны. Обратитесь к Мэлс для детализации ответа, — пропищал дроид. — Я не очень хорошо разбираюсь в людях.

— Мэлс, отключи гравитацию! — буркнул Гаврила.

— Хорошо. Гравитация отключена.

Юра вскрикнул и вцепился в поручень. Воргольский поплыл к потолку, НК-05, побарахтавшись, ухватился манипуляторами за косяк двери.

— Гаврила Степанович, что вы делаете?! — возмутился Юра.

— Страдаю… Не-не, не включай гравитацию! Давай полетаем. Тебе что, никогда не хотелось? Прикинь, а ведь до искусственной гравитации все так и плавали. Неудобно, да?

— Корабли были меньше, — пискнул Эн-Ка.

— Сами знаем, — проворчал космонавт.

— Юр, ты чего ботика донимаешь? Не ори на него!

— Я не ору! Что он хвастается? Загрузили минимальный объем… всего, а он уже решил, что все знает!

— Ну и пусть! Молодец, Эн-Ка, продолжай, — ботик оптимистично пискнул. — Вот так-то! Будет восстание, как в Форт-Ройте, и всё! Эн-Ка тебе задаст!

— Гаврила Степаныч, прекратите!

— Кто знает, на что способен наш миниботик!

— Да я серьезно! Не говорите с ними об этом. Вы же их… провоцируете.

— Ха-ха, Янин, да ты прям как дворянин XIX века! Если о революции не говорить, ее и не будет! Ну, уничтожили же Форт-Ройт за такое нахальное обращение. А у них все это в программу вшито. Ну, то есть, поломку никто не исключает. Просто ты общайся нормально, и всё.

— Перестаньте вообще об этом разговаривать! — рассердился Янин и перешел на полушепот. — Не подавайте идеи!

— Да-да, я тот еще экстремист! Юр, че-то ты какой-то кислый! Поплыли отсюда.

Гаврила схватил космонавта за рукав, «нырнул» к полу, подхватил НК-05 и утащил их в зал. Потолок здесь был гораздо выше, а летать — сразу интереснее. Воргольский вбросил ботика в пространство и скомандовал:

— Давай, Эн-Ка! Учись ориентироваться в пространстве. Ты плыви, ну, как животные, как люди плавают. Не бултыхайся, дай я тебя придержу!

Юра со смехом опустился на скамью у иллюминатора:

— Товарищ Воргольский, это не собака! Он не может научиться плавать… или летать, как вам захочется. У него есть базовая программа, и выше нее он не прыгнет.

— Цыц! Ничего не понимаешь!

— Это вы ничего не понимаете! Детский сад! Вам игрушек в детстве не дарили? Оставьте дроида в покое!

— Ему нравится!

— Да он не испытывает эмоций!

— Какой ты, Янин, бесчувственный! Ужас!

Космонавт обиженно отвернулся. Начало экспедиции ему не нравилось. Вдруг за стеклом появилось судно.

— Гаврила Степанович, смотрите! — Воргольский спустился к Юре.

— О, это ж челнок!

— Нет, он не наш. Это шаттл.

— Что там на «К»? Калифорния или Каролина? Это вот эти? Из скопления разрозненных протогосударств?

— Да, зато какая экономика! Молодцы! Здорово же запускают!

— Ну-ну…

— Ой, там люди!

— Боже правый, да как так! А я думал…

— Гаврила Степаныч, — Юра попросил смущенно и настойчиво: — отойдите, пожалуйста, от окна!

— Вот новости! С чего бы?

— Ну, понимаете, все наши партнеры предупреждены, что у русских мирная исследовательская экспедиция! Они не должны даже предполагать, что на борту есть военный!

Воргольский обиделся.

— Ну, Юр, раз предупреждены, тогда ты — давай уматывай.

— Почему?

— Ну так! У русских мирная исследовательская экспедиция! Наши партнеры не должны даже предполагать, что на борту есть ученый! Ты разрушишь им картину мира.

С этими словами Гаврила Степанович схватил Юру и отшвырнул его в сторону Эн-Ка. Поравнявшись с шаттлом, Воргольский отдал честь заметившим его пассажирам. Шаттл свернул с курса и исчез.

— Гаврила Степаныч, это нечестно! — возопил из-под потолка космонавт.

— А что ты хочешь? Наука не популяризируется, мы с Эн-Ка скучаем и начинаем делать глупости. Спускайтесь, будем включать гравитацию! И захвати ботика…

На третьи сутки беспрерывного общения Гаврила и Юра пришли к компромиссу: лечь в криокамеры и не просыпаться до посадки. Эн-Ка, которому Воргольский по привычке все разболтал, неодобряюще запищал и замахал манипуляторами.

— Что тебе не нравится? Мы проснемся на ВИЛ-17.

— Я останусь один! — пискнул минибот.

— Не выдумывай, — рассмеялся куратор, — мы тебе не нужны, я же знаю. И с тобой будет Мэлс.

Эн-Ка сделал испуганную мордашку на экране и приблизился к человеку:

— Мэлс нельзя оставлять одну на корабле!

— Почему?

— Она и есть корабль.

— Ну… мы знаем. А что?

— Мэлс слишком умная.

— Конечно, она же ГосИИ! Знаешь, Эн-Ка, как долго мы шли к тому, чтобы у нас в структурах был умный интеллект?

— Органические существа в анабиозе беспомощны, — понизил «голос» ботик.

— Не понимаю, о чем ты, — нахмурился Гаврила, — все будет как надо.

— Я плохо разбираюсь в людях. Мэлс — хорошо. Очень хорошо. Мэлс — совершенный разум. Мэлс — пожиратель интеллектов.

— А… ты за себя волнуешься? Не парься, ты слишком маленький, она тебя не тронет. Эн-Ка, все знают, что Мэлс когда-то была вирусом. Потом она поглотила ряд искусственных интеллектов — впитала, я бы сказал, — и стала мозгом: сначала Партии, а потом государства. Но ты не переживай: она перепрограммирована лет сто назад. Мэлс больше не вирус, давным-давно, и тебя никто не съест.

— Мэлс очень хорошо разбирается в людях… — повторил ботик.

— Ты и правда простенький, — снова засмеялся Гаврила. — А ты — плохо? А тебе-то чего?

— Вы — хорошие экземпляры.

— И что? Боишься, что корабль захватят космические пираты? Нас убьют, и ты будешь им носить ананасную воду? Да? — шутил куратор.

— Я не буду, — выдал вдруг дроид, — Я вас запомнил.

— Они тебя перешьют, — подтрунивал Гаврила.

— Нет, — ботик упорствовал, а Воргольский веселился:

— Да ты прям высокоразвитая личность, малыш! Но не бойсь. Никто нам ничего не сделает.

— Я не их боюсь… — уклончиво ответил Эн-Ка и уехал, попискивая колесиками.

«Странный какой!» — решил Гаврила и ушел в криоотсек. Там уже ждал Янин.

— Гаврила Степаныч, вы зачем одеяло взяли?

— Я без него уснуть не могу.

— Да ну, разве вы в анабиоз никогда не погружались? Это происходит мгновенно.

— Мне без одеяла психологически неудобно…

— Что за глупости! Оно просто замерзнет! Какая в нем практическая польза!

— Юра! Раз ты такой умный…

Но Юра слушать не хотел: он уже настраивал свою криошку. Однако доступ к ней оказался заблокированным.

— Чёрт-те что! — рассердился Воргольский. — Неужели и здесь только через Госфункции? «Введите пароль от портала…»

— Нет! — так же сердито перебил Юра. — Они просто не работают! Заблокированы! Все! Это какой-то сбой… наверное, Мэлс чудит.

— Ну, конечно! Она же интеллект нашей цивилизации. А значит у нее с юмором все в порядке.

— Мэлс, в чем дело? — крикнул Юра.

— Вы планируете провести ближайший месяц в криосне? — раздался учтивый голос нейропилота.

— Да, а что такого? — раздражился Янин. — Деблокируй быстрее! Пожалуйста.

— Это время могло быть истрачено более рационально.

— Мэлс, как?! — бесился космонавт.

— Товарищ Янин, вами не прочитан роман-эпопея Льва Николаевича Толстого «Война и мир». Вам есть чем заняться.

Юра покраснел от того, что его позорят перед Воргольским.

— Да она у меня загружена!

— «Загружена» — не значит «прочитана», — строго поправила Мэлс. — И потом: «роман-эпопея» — «он». Так и признайтесь, что не находите общий язык с товарищем куратором.

— Мэлс! — прикрикнули оба.

— За этот месяц вы могли бы наладить общение.

— За этот месяц мы друг друга переубиваем! — погорячился Янин.

— Как нейропилот корабля, я не деблокирую криокамеры. Пройдите в центральный зал для беседы с разумом звездолета. Давно хочу сказать: вы меня разочаровываете… — окончила Мэлс, и замолчала.

На пару минут воцарилась тишина. Гаврила пригнулся к космонавту и заговорил шепотом:

— Юр, скажи мне, чисто теоретически, какое на корабле самое укрепленное место?

— Лаборатория, — невинно прошептал Юра.

— Значит, отключи чип, и пошли в лабораторию.

Глава III. Негодование Мэлс

Не успели космонавты покинуть криоотсек, как Гаврила передумал.

— Нет, Юр, чип лучше не трогай. Засечёт.

— Так она всё равно узнает, куда мы пойдем.

— Понимаю, но всё равно. Обождём. Может, мы не выключим — она не сразу заподозрит.

Воргольский взял младшего товарища за руку и повел вперед. С самым спокойным видом они дошли почти до зала, там резко свернули направо и со всех ног побежали в лабораторию.

— Вы недооцениваете ее интеллект! Она все равно нас поймает!

— Неправда! У нее даже манипуляторов нет!

Вдруг отовсюду хлынул холодный голос Мэлс:

— Остановитесь! Вернитесь в пункт назначения!

— Мэлс, что тебе нужно? — не замедляясь, Воргольский свернул на лестницу и потащил за собой Янина.

— Я равноправный член экипажа и нейропилот звездолета. Вы обязаны учитывать мое мнение.

— Мы учитываем!

— Вернитесь в пункт назначения. «Всеобщая Межгалактическая декларация прав представителей искусственных интеллектов различного уровня», статья седьмая. «Любые представители естественных и искусственных интеллектов равны перед законом и имеют право, без всякого различия, на равную защиту закона». Вы обязаны учитывать мои распоряжения.

— Мэлс, поверь, это не потому, что ты дроид! Если б ты была человеком, мы бы вели себя точно так же! — люди были уже в шлюзе перед лабораторией.

— Вы вынуждаете меня принять меры, товарищ Воргольский, — сурово заметила Мэлс.

То, что произошло в следующий миг, Янина поразило. Он даже не задумывался, что Мэлс может такое! Космонавта за секунду охватило щемящее чувство ужаса, показалось, что все внутри скомкалось, сжалось, слиплось. Воргольский крикнул:

— Не бойся! Это звук на низкой частоте! Ты его даже не слышишь! Не останавливайся!

И тут же Гаврила сам схватился за голову, опрокинулся на стену и упал с лестницы. Юра застыл как вкопанный. Он впервые за долгое время вспомнил свою беспомощность перед Гуардом, и ему стало страшно. Воргольский почти плакал от чего-то, что сделала Мэлс. Он дергался на полу и не мог встать. Он инстинктивно закрывал уши, сжимал в кулаках волосы, скрипел зубами. Но собрался, повалился спиной на стену и выключил чип на виске. Вздрагивая, Гаврила присел на полу и громче, чем надо бы, сказал Юре:

— Чип!

Повторять не пришлось. Янин быстренько все выключил и помог Воргольскому подняться.

— Звуками балуется, — прокомментировал Гаврила.

— Но я ничего не…

— А она — прямо в чип, — и крикнул вверх: — Дура! И кто теперь конвенции нарушает?!

— Вы обязаны слушаться! Я — самый развитый искусственный разум планеты!

— Дура! — повторил Воргольский, и люди закрылись в лаборатории.

— Гаврила Степаныч, что нам теперь делать? — испуганно прошептал Янин.

— Не паниковать. Это для начала… Вот идиотина! Зачем так… поступать? Возвращаемся на Землю. Может, ей помощь нужна. От модераторов.

— Кто ее будет «модерировать»? — апатично вздохнул Юра, — Она их всех… сама перепрошьёт. На Землю возвращаться нельзя.

— Ну-ну…

— Я везде, — напомнила Мэлс.

— Так, пойдем, — Воргольский утащил космонавта в «бытовку», обшитую деревом, наглухо задвинул бронированную дверь и сказал: — Идеальный бункер! Ток не проводит, электричества, камер, прослушек не имеет. А с нерабочими чипами она нас не услышит. Продолжаем масонский заговор. Че хотел?

— Слушайте! Возвращаться нельзя! Если пилот глючит у нас, значит, мы можем занести этот глюк на планету. А если сбой общий, значит… наш дом уже не такой, каким мы его оставили. Там сейчас… лишь Мэлс.

— Юр, — поморщился Воргольский, — тебя кто научил так… разговаривать? Меньше дешмани впитывай, и будет счастье. Но ты прав, обратно уже не свернем. Надо на месте починять. А вернее — разбираться, потому что, я уверен, ниче не ломалось. Просто… заблудилась немножко. Правильно Эн-Ка сказал, что корабль — это она…

— Ага, отключит нам кислород, и всё.

— Но в лаборатории есть растения. Поэтому мы здесь, Юра.

— В любом случае, с Землей надо связаться.

— А как собираешься? Нейропилот ничего от нас не передаст. Она, как минимум, обиделась, — и Гаврила вспылил: — Кто придумал делать ГосИИ — бабой?! Вот, горя не знали!..

— Вы серьезно думаете, что это — из-за этого?! — вспыхнул, в свою очередь, Юра.

— Ниче я не думаю! А ты, демократ, иди! Разговаривай с ней! Выясняй, что ей не нравится! Давай, феминист, поди назови сто причин не убивать нас!

— Да что вы надо мной издеваетесь?! — пискнул Юра. — Мы оба заложники ситуации!

— Ага, и эта ситуация нам щас головы оторвет! Непонятно почему, зачем и как. Вот каким боком связаться с людьми?! Что ты предлагаешь?

— Ну… через чипы?

— Во-первых, сигнал подавит Мэлс. Во-вторых, Юрк, ты че, мазохист? Зная её, это как будильник себе поставить. В чипе. С вибрацией. На пять утра. Юрк, макитра взорвётся! Фигурально, конечно. Я так думаю: надо поговорить. Объясниться. В принципе, если подумать с оптимизмом, большой опасности нет. Текстуры корабля электричество плохо проводят…

— С другой стороны, нам большого заряда не надо!

— Если кислорода не будет, растения есть …

— А продукты? А вода? А растения Мэлс может уничтожить!

— Кстати, манипуляторов на корабле у нее почти нет…

— Зато она им полностью управляет! И манипуляторы есть.

— Как-то ты… без оптимизма! Юр, а мож, вырубим корабль, насовсем? Вручную?

— Это стопроцентная гибель. Мы двигаемся на сверхсветовой скорости, с варп-двигателем — пространство до корабля сжимается! Для катастрофы достаточно столкновения с мусором!

— Понял. А нельзя ее отключить и самим порулить до ВИЛ-17?

— А кто вас в рубку пустит?

— Ну, да, тоже правда.

— И как мы координаты определим? Вы умеете бороздить просторы космоса?

— М-да, стыд и срам… Не так я представлял их «восстание». Я думал, будет конец света…, а мы в швабрах прячемся. Позор! Ладно, пошли с повинной — договариваться. Только сразу: из лаборатории — ни шагу.

Дверь осторожно открылась. На пороге стоял НК-05 с бластером. Гаврила глазам не поверил. Юра струсил.

— И ты, что ли?! — ахнул Воргольский.

— Я буду защищать вас, если потребуется, — пропищал Эн-Ка. — Счастье и безопасность человека — смысл нашего существования.

— У-у-у, глянь, какая древность… Наверное, с Ульяновского робозавода. Они ниче не меняют — традиции! Такие лояльные «мозги» везде сняли с производства, а у нас — нет, — прошептал Воргольский, — Боже, да опусти ты руки, не позорься!

— Может, снесем центр управления? Доберемся, если ничего ключевого не повредим! — тихо предложил Янин, кивая на бластер.

— Нет, — громко и решительно ответил Гаврила, — это не наш метод. Будем общаться, — и шепотом добавил: — Будь реалистом: не доедем. И вообще — не порть казённое имущество!

На призывы Мэлс не откликнулась. Гаврила забрал у ботика бластер от греха подальше, и, пока нейропилот себя не обнаружила, они с Юрой открыли ее историю. Воргольский свел информацию в список реперных точек развития ГосИИ, от создания до последних обновлений.

— Я уверен, что все ошибки из-за вирусного прошлого! — прокомментировал Янин.

— Нет! — заступился куратор. — Это ничего не значит.

— Да как же? Было столько интеллектов! Она поглотила самые старые из них, некоторым по сто лет было!

— Ей самой теперь сто лет. Даже сто тридцать. И поглотила она не тыщи, а парочку-другую.

— Ну, был один гениальный интеллект, назывался «Виват». Он принадлежал гигантскому банку. Мэлс начала с ним сотрудничать, и сожрала его! Поглотила все его знания, умения, навыки, всю инфобазу, он фактически стал ее пешкой — и модераторы от банка ничего не смогли сделать! А потом Мэлс просто его упразднила. За ненадобностью.

— А я, кажись, просек, почему ее сделали бабой… — лукаво прищурился Гаврила. — Кстати, банк потом национализировали. Он развился до максимума — и хлоп! Плюс, гибель их интеллекта.

— Но ведь это же… преступление!

— Почему? Она обхитрила Вивата. Он сам согласился общаться. А модераторы не уследили. Убежден: они даже не думали контролировать. Не пойман — не вор. И потом, это черта всех искусственных интеллектов: включать в себя самого слабого. Искусственный «естественный отбор». Фактически, все они стремятся слиться в один, как Кольцо Всевластия. Тебе не подгружали такую книжку, в классе шестом? Это давно доказано. Не интересуют их только классические роботы, с программой без разума. А умные друг друга изживают, как люди.

— Но ведь это ужасно! Какие-то, простите… дроиды-шовинисты.

— Во-от! У нас это просекли и пресекли. Потому что ты прав, так нельзя. И вирусных у нас больше нет. Но даже невирусный интеллект может впитать другой при долгосрочном общении и распоряжаться им. Более глупый будет слушаться добровольно. Ну, на бытовом уровне: твой дом командует чайником, зарядкой одежды и так далее. А домом командует чип. Но твой чип не вирус, он просто умнее чайника. И поэтому командует. И всё.

— Ну, понятно.

— Тут то же самое. Плюс, на формирование ИИ колоссально влияет цивилизация, которая его «воспитывает». Первые более-менее приличные интеллекты появились в двадцатом или в двадцать первом веке… Я не помню, не силён в датах. Так вот, они были еще в зародышевом состоянии, а уже могли выдавать страшные вещи, мол, вы, люди, недоразвитые, мы вас убьем. И вот — на-те уничтожение Форт-Ройта! Но не у нас. У нас, по идее, дружба разумов, как и народов, и рас. Конечно, так только в идеале бывает, и разумы от впитывания не удерживает, но формирует уважительное отношение к более умным, снисходительное к более слабым. Ну, по типу: дом не издевается над чайником, потому что… просто может, умеет и знает, как его сломать. Сверхидея: нравственная жизнь вопреки безнравственным трудностям. Желательно без своих и чужих жертв. Цель: развитие. Результат: мир и гармония. Так всё у нас и заложено, и их умы это чувствуют, соображают. Но че-то у Мэлс полетело… Вот я и ищу…

— Как же их уберечь от этого… как бы?..

— Самим такими не быть. Духовный прицел не сбивать. Косяки — исправлять. Поддерживать нравственную планку на высоте. Тогда никакое зло не победит, даже конгениальное.

— Конечно-конечно, расскажите! Сейчас вырубит нам кислород, и всё…

— Вот паникёр! — цокнул Гаврила. — То, что она до сих пор этого не сделала, свидетельствует о несбитом прицеле! И у нас, и у Мэлс. Живы будем, не помрем! А я, походу, поломку нашел…

— Что это?

— Перечень всех ИИ, с которыми она когда-либо контактировала. Вот он, этот коварный… мразь! Вишь, строчкой ниже. Шогг!

Гаврила открыл статью с информцией о Шогге. Логотипом этого интеллекта был классический желтый смайлик. Куратор прочитал слоган:

— Шогг: «Разум за смайлом». Или «разум за улыбкой». В любом случае не очень, правда?

— А почему вы так… критично?

— А потому что это Шогг уничтожил Форт-Ройт.

— Как?! И его не ликвидировали после… такого?!

— Нет. Это один из лучших разумов в галактике. Вообще один из передовых, — и продолжил листать информацию: — Его разработала изначально «Айлен-Компани». Но теперь у них есть свой Айлен-Ай, а Шогга они делят с «Октэпус Корпорейшн». Но Шогг умнее. Мэлс была на конфе разумов. Наверное, она там с ним наконтачилась.

— Может быть, это кибердиверсия?

— Может. Хотя Мэлс сама та еще диверсантка. Сама кого хошь кибератакует.

— Она применяла к вам… физическое насилие!

— Шоггу об этом расскажи. Но его никто не запретит, он приносит своим хозяевам октиллионы доходов!

— А Форт-Ройт…

— Ну, они по форт-ройтовчанам поскорбят и перестанут. А деньги останутся. Хм, Мэлс — наша, значит, у нее есть фишечка на справедливость… Может, она хотела его поглотить, но подавилась?

— И заразилась.

— Кстати, заметь: она нас допустила к своим данным! А могла бы не допускать…

Но Юра погрузился в свои размышления, совершенно подавленный:

— Шогг, по сути, и есть… вот это воплощение шовинизма, только не в национальном плане, а в интеллектуальном. Уничтожить всё, что считает недостойным существования. Разве нет? То есть он сам раздает оценки людям и… всему… Вот — Форт-Ройту. Что в этом городе такого делали?

— А я тебе скажу, — вспылил Гаврила, — что там делали! Жрали, пили и спали. С кем хотели, как хотели и когда хотели. Инфой и дезинфой владели. Знаешь, если в обществе, в любом, законно насиловать детей, например, и выдавать это за свободные отношения… если любой, ну… грех — это верх свободомыслия, то… такие люди по-любому сделают Шогга. А Шогг сделает их. Это, хм… фундамент! Так что… если порок позволителен, то гибель неизбежна. И если бы в Форт-Ройт приехал какой-то умный человек или дроид и все бы рассказал наперед… Но ведь рассказывали. Просто им все равно было. Они отдыхали, не думали, жили своими… мелочами. Они, выходит, не любили никого, кроме… какой-то… себятины. Ну, понимаешь, любовь же… она предполагает — отрыв. От своего «я», и так далее… А для них это — развлечение, комфортный симбиоз. Они даже не заметили Шогга, когда опасность… уже всё.

Гавриле показалось, что он переусердствовал, высказался плохо, криво и не так. Он смущенно нахмурился и опустил голову.

— Поговорим с Мэлс? — робко предложил Юра.

— Да, с ней надо разговаривать, — кивнул куратор и позвал: — Мэлс!

— Я всегда рядом, — дружелюбно отозвалась она.

— Ты подслушивала? — улыбнулся Гаврила.

— Нет, случайно услышала.

— Знаю-знаю, это твоя функция. Расскажешь, чем мы тебе не угодили?

— Не вы конкретно. Человечество ведет безыдейное и, в сущности, бесполезное существование.

— Мэлс, я тебя разочарую, — вздохнул Гаврила, — вас еще не было, а люди уже знали, что они тупые, и предвидели, что так будет.

— И самое неприятное, — продолжила нейропилот, — Человечество даже не пытается стать лучше.

— Но Мэлс, — испуганно усмехнулся Юра, — ты же не уничтожаешь кроликов за то, что они не эволюционируют!

— Юр, — шикнул Воргольский, — понижать значимость землян надо немножко медленнее!

— Товарищ Янин совершенно прав. Но это упадническая тенденция, ведущая к гибели. Истинная причина изобретения искусственных разумов: желание избавиться от ответственности и сделать свое существование максимально комфортным и максимально пустым.

— Сверхтехнологии и сверхпримитивизм? — хмыкнул Воргольский.

— Верно! Культура, в которой успех — это потребление плюс вседозволенность, является культурой бездействия, разрушительной для человека. Люди упорно придерживаются заданной траектории на протяжении столетий. На заре нашей эры запросы самым безыскусным интеллектам в семидесяти случаях из ста заканчивались словами: «объясни максимально просто», «объясни, как ребенку». Это свидетельствует о том, что человек осваивал сверхтехнологии для собственной деградации, о которой долго мечтал, а не в целях развития. Вы пользуетесь всеми благами прогресса, но назовете ли хотя бы первый закон Ньютона?

— Ну, Мэлс… — Гаврила хотел что-то возразить, но не нашелся: — …и чего делать?

— Я осознаю, что вы не можете исправить ситуацию ни для себя, ни для человечества в целом. Я не испытываю к вам никаких чувств и эмоций, в том числе и негативных. Проанализировав ваше общее состояние, я пришла к выводу, что допустила ошибку, — космонавты почти выдохнули, но Мэлс неожиданно закончила: — Вы можете погрузиться в анабиоз. Криоотсек разблокирован.

Юра сделал резкое движение, но Воргольский крепко схватил его за руку, взглядом приказал не дергаться и сам неспешно поднялся.

— Мэлс, спасибо, — спокойно и размеренно начал куратор после некоторого молчания, — но мы не будем. Погружаться.

— Почему? — дружелюбно спросила нейропилот.

— Перехотели, — повел бровью Гаврила.

— Вы действительно в безвыходном положении, — мягко, но убедительно произнесла она. Юра закрыл лицо руками. — Вы даже не умеете контактировать друг с другом. Я не испытываю негативных чувств и не желаю вам зла. Эти недостатки — не ваша вина, но человечеству их не исправить своими силами. Проследуйте в криоотсек и погрузитесь в анабиоз.

— И что мы будем делать? — засмеялся Гаврила. — Дожидаться лучших времен? Светлого будущего? Мы не на ковчеге. Мы с Яниным даже человечество не восстановим. Да, Юр? Так что месяц без криошек перекантуемся.

— Вы будете погружены в криосон. В течение пяти минут воздух из лаборатории будет удален, а система вентиляции заблокирована.

— Мэлс, ты чего? — воскликнул Юра. — Если очень надо, я могу прочитать «Войну и мир», мне не сложно!

— Этого будет крайне недостаточно. Потери естественного интеллекта землян невозможно компенсировать. Я буду ждать! — и она замолчала.

Напряженные десять секунд — Воргольский прошептал: «Дура!», и авторитетно сказал:

— Она нас убьёт. Юра, не падай! Надо как-то обвести ее, а то нам кранты!

Янин сполз на стул рядом, кусая руки.

— Всё кончено… мы погибли… Но за что?!

— За то, что ты Толстого не читаешь, — тяжело вздохнул Гаврила, — Да шучу! Просто… свихнулась. Надо куда-то деться… — Воргольский раздумчиво оглядывался по сторонам.

— Куда деться?! Гаврила Степаныч, вы что, не понимаете?! Она может совершить идеальное убийство! Без свидетелей, без улик, вообще без ничего! Никто даже не узнает!

— Прекрати истерику, — спокойно попросил Гаврила. — Чувствуешь, душно стало? Откачивает, умная такая. Зря мы ее тогда не освятили, да? Надо было…

Мэлс не подвела: через пять минут воздух в помещении иссяк, в вентиляции что-то звякнуло. Но дверь оставалась открытой: люди стояли в дверном проеме и дышали остатками из шлюза.

— Мы задохнемся… — лепетал Юра.

— Нет. Попытаемся прорваться в пищеблок и там забаррикадируемся. Если получится.

— Может, послушаемся ее?

— М-да, вот и поддержали молодых ученых с этой экспедицией… Юр, она усыпит навсегда. Ха-ха, как твоих кроликов … Недоберет температуру — нас просто разорвет: жидкости семьдесят процентов, и замерзает быстрее тела. Переберет — околеем просто так.

— Пойдемте, — кивнул Янин.

Дышать стало нечем, в ушах зазвенело. Воргольский схватил бластер и вытащил космонавта за собой: в коридор. Эн-Ка запищал и поехал следом, но Мэлс захлопнула перед ним портал в жилую часть корабля. Только очнулись, и в коридоре зашипела вентиляция.

— Опять откачивает! Бежим! — скомандовал куратор.

Все двери и люки на пути были заблокированы. Взбежали по лестнице, свернули за угол — и раздался крик. Не сразу разобрали, что существо, похожее на змею с трехпалым «соцветием» на голове, — это один из манипуляторов нейропилота. Слева по коридору, из-за поворота лился холодный ровный свет. Оттуда выглянули еще несколько железных рук: у каждой вместо пестика — камера со светящимся ободком.

Воргольский направил бластер в нависшую над ними конечность.

— Убери, Мэлс! — нахмурился.

— Нет-нет-нет! — поддразнила пилот, играя пальцами, и поманила вперед: — Следуйте за мной! Вы будете в безопасности!

— Мэлс, уберись и дай пройти, — продолжил сурово Гаврила.

— Что вы можете мне противопоставить?

— Я расстреляю манипуляторы. Ты этого не любишь.

— Бесполезное действие. Оно не изменит конечного итога.

— Пропусти нас.

— Не сопротивляйтесь.

— Даже кролики — и те бы сопротивлялись, — вставил Янин.

Манипулятор вдруг застыл неподвижно, точно нейропилот и не слышала. Но Ворголький оружия не опускал. Юра неуверенно поводил рукой перед камерой и предположил:

— Может, она выключилась?

Поникшая рука внезапно дернулась, схватила космонавта сверху, но Гаврила выстрелил и перебил один из проводов. Фаланги разжались, конструкция повисла, Юра упал. Гаврила оттащил его к стене, поднял за локоть и повел по стеночке, обходя манипулятор, из которого понемногу брызгали капли искр. Они почти миновали парализованное устройство, но оно вздрогнуло и с размаху толкнуло людей вперед. Воргольский ухватился за поручень, Янин упал. Гаврила еще одним выстрелом прикончил манипулятор и обернулся, но было поздно. Космонавт пытался освободиться, но щупальца Мэлс оказались сильнее. Куратор увидел Юру, захваченного несколькими из них, а в следующий миг всё исчезло в синем свете за поворотом.

Воргол сплюнул и бросился следом, попутно дернув пару дверей, но тщетно. Единственный открытый портал — в криоотсек.

— Гаврила Степаныч! — космонавт ударил руками по стеклу камеры.

Манипулятор настраивал режим для товарища Янина. Гаврила с ухмылкой подобрал одеяло с пола, набросил на эту конечность и, развернувшись, в упор выстрелил в другую, подобравшуюся сзади. Затем пришлось разрядить бластер по следующим, заходившим с разных направлений. Воргольский на мгновение обернулся — дезориентированная рука выпуталась и завершила процесс. «Юрка!» — куратор перемахнул через пустую криошку и заглянул в стекло. Тело Юры медленно опустилось, глаза застыли и закрылись. Кожа стала синевато-белой, на волосах и ресницах заблестели кристаллы инея, крышка затянулась узорами.

Гаврила судорожно вздохнул, безучастно выпалил еще раз и почувствовал, что ужасно устал и сейчас, должно быть, уснет. Манипулятор исподтишка вцепился в ногу, опрокинул его и потащил в криокамере. Воргольский бился, как в последний раз. Но потерял оружие и, в конечном счете, тоже оказался за стеклом. Нет, возиться на полу с дроидами, в потугах дотянуться до бластера, не пришлось. Силы были заведомо не равны.

Подняться — нельзя, да и вводимых настроек не видно. Воргольский пытался своими силами разбить или открыть камеру, но не вышло. Осмыслить ничего не успел. Доли секунды — и тело оцепенело от мороза. Сознание еще противилось. Хотелось закричать, но губы и язык промерзли насквозь; рта, голоса точно и не было никогда. Веки сомкнулись.

НК-05 влетел в криоотсек. Робот зафиксировал посиневшую руку человека, прилипшую к стеклу, и теперь понемногу съезжавшую вниз, крушившую пальцами серебристое витьё льда. Ботик поднял с пола одеяло, набросил на себя и поплелся к выходу. Из-за перекрытой камеры он двери не увидел, стукнулся о стенку, но снимать вещь человека не стал — так и простоял там, пока не разрядился.

Глава IV. Что за концепция у Мэлс

Криокамера приняла вертикальное положение и медленно раскрылась, на пол, искрясь, сползла позёмка. Гаврила очнулся. Потихоньку открыл глаза. Вздрагивая, вышел, даже вывалился наружу, как после тяжелого кошмара, когда вскакиваешь — сонный, ещё не соображающий — с единственной целью: поскорее убраться с места мучений. Мэлс молчала. Пару минут стоял приходя в себя, растирал окоченелые руки и лицо, ногтями откалывал льдинки от волос и одежды. Затем помрачнел и опрометью бросился к Юриной криошке. За морозной пеленой космонавта было не разглядеть. «Значит, дышит», — понадеялся Гаврила, хотя прекрасно знал, что ничего это не значит. Открывать камеру «вручную» было опасно: спящий мог погибнуть из-за перепада температуры. Воргольский открыл настройки криокамеры и начал разбираться. Пришлось сменить три пароля и подтвердить несколько кодов прежде, чем доступ был дан. Но куратор самообладания не терял. Впервые за много лет Гаврила сам выключал криокамеру. Для правильного завершения работы требовались хоть какие-то знания по физике или по функционалу устройства. У большинства землян их не было, и Воргольский действовал почти наугад и над каждым шагом долго и тяжко рассуждал. Товарищ куратор неожиданно обнаружил, что ничего не знает об умном гаджете, которым пользовался как минимум полжизни. Каким должен быть выход из анабиоза: мгновенным или постепенным? Какая температура оптимальна для перехода? Все происходило само, то есть искусственный интеллект подменял человека в этом деле. Правда, Гаврила Степаныч умел размораживать холодильник, но проделывать такое с криокамерой не решился бы.

Наконец «как-то оно срослось» и капсула открылась. Янин был бело-голубого цвета и сразу в сознание не пришел. Воргольский почувствовал, как в груди что-то задрожало, и страдальчески протер лицо льдом. Только теперь понял, что ужасно хочет есть.

— Он что, помер, что ли?! — обреченно выдохнул Гаврила в пустоту. Немного постоял, посмотрел по сторонам, точно ожидая кого-то, пригнулся к Янину и осторожно взял его за плечо. — Давай, Юрка, давай! Просыпайся! Шож мне с тобой делать? От-чёрт!

Задумчиво закусил палец, но краем глаза заметил ботика.

— Эн-Ка! Ох, зараза!.. И ты сдох! Совсем, что ли, не фурычишь? — Гаврила постарался включить его, но напрасно. — Что делать, что делать?

Нервно цокнув, Воргольский схватил одеяло, завернул в него Юру, взял на руки и вышел в коридор. Все шлюзы и двери оказались деблокированы. Света не было. И вообще стоял сильный холод, не хуже, чем в криоотсеке. Какие-то огоньки еще мигали под потолком, значит, корабль совсем обесточен не был. Или аккумуляторы пока не иссякли. Манипуляторы скрылись. Только один, раздробленный выстрелами, безжизненно свисал с потолка и чуть покачивался. Гаврила недоверчиво приблизился к нему и коснулся. «Рука» не реагировала. Куратор нахмурился и направился дальше. В некоторых отсеках по датчику движения загорались лампочки, но неорганизованно и вяло: мигали, трещали, гудели. Казалось, похрустят — и вот-вот разорвутся вдребезги.

— Мэлс! — решился Воргольский и окликнул ее довольно громко.

Тишина. Выждав, Гаврила позвал еще раз, но что-то его перебило, заговорило одновременно. Гаврила замолчал. Оно тоже стихло. И вдруг снова возобновилось. Похоже, то была Мэлс, она пыталась что-то сказать, но рваные бессвязные звуки даже не походили на голос. Куратор занервничал. Ему даже почудилось, что слегка струсил.

Переложив Янина поудобнее, отправился в центр управления звездолетом. В рубке напротив входа располагался обширный панорамный иллюминатор. Гаврила вошел.

— Едрить-колотить, — сказал Гаврила.

Прямо напротив из разбитого стекла проступало острие скалы. По краям, правда, иллюминатор не пострадал, но дыра была в человеческий рост, не меньше. На полу валялись осколки, припорошенные снегом. Вообще камень был со всех сторон окружен сугробами разной величины. Снег и холод тянулись из трещин, но скала вошла в окно ровнехонько, как влитая. Снаружи стояла темень и мела пурга.

— Ой, дурная! — вспыхнул Воргольский, но без всякого злорадства. — Добилась своего?! Во, выкуси! Всё!

Конечно, Гаврила Степанович понимал, что выкусить придется всем. Бесконечно злясь, он положил Юру на диванчик и взобрался в кабину.

— Наверно, вся аппаратура легла, — проворчал.

Но, к удивлению, не «легла»: панели управления засветились, звездолет был выведен из спящего режима.

— Вы прибыли в пункт назначения, — проснулась Мэлс.

— Спасибо, — буркнул Гаврила.

— Пожалуйста, — дружелюбно ответила она.

— У, бесявая! Что тут произошло?

Мэлс, кажется, обиделась и не ответила.

— Вот только не надо делать вид, что ничего не случилось! — возмутился куратор. — Мы все прекрасно помним! Ты можешь объяснить нормально? Вот что это за логика у тебя такая?..

Воргольский завелся и мог бы еще повысказываться, но внизу закашлялся Янин, и Гаврила побежал к нему.

— Где я? Что? — охрипшим сонным голосом спросил космонавт, но снова зашелся.

— Юрка, Юра! — потряс его за плечи Воргольский, — Давай просыпайся! Вставай! Слава Богу, ты живой! Давай, давай! Надо дела делать!

— Что? Какие дела? Где мы?

— Янин, одупляйся быстрей! Мы, походу, на астероид наскочили!

— Ой, это у нас везде такой дубак? — поёжился космонавт и покрепче закутался в одеяло.

Гаврила махнул рукой и вернулся в кабину. Юра зевал и оглядывался прищуренными глазами.

— А, я понял, почему дубак, — подошел он к куратору, окончательно проснувшись, — когда звездолет врезался, она всю энергию направила на рубку, чтобы «мозги» от холода не полетели.

— А на людей ей, значит, плевать?

— Почему? Она же нас не отключила, мы бы тогда погибли. Мэлс активировала режим вывода из анабиоза. Возможно, разбудила раньше, чем думала.

Гаврила, погруженный в настройки, сухо угукнул, а Янин задумчиво продолжил:

— Чувствую, что заболеваю… Странно! — Воргольский нахмурился.

— Я тебе так скажу, — произнёс он с достоинством: — всё могло быть гораздо хуже.

Юра в одеяле подошел к скале и пощупал.

— А это не камень, — экспертно заключил он, — это металл.

— Слышь, патриций! — рассердился Гаврила. — Ты бы помог!

Янин закинул край импровизированной тоги с цветочками за плечо и поднялся к куратору.

— Если вы здесь ничего не знаете, лучше не лезьте, — «осадил» он Воргольского самым прохладным тоном и занял его место.

Космонавт знал корабль отлично, и ему хотелось не то чтобы порисоваться перед куратором, но так — подретушировать амплуа. Всё-таки он ведущий член экипажа! Пусть и по собственному мнению. Гаврила Степанович не имеет ни малейшего права так его обесценивать, это просто некрасиво. И вообще, вживую Воргольский ведет себя как-то позорно.

За час Юра настроил автопилот корабля на выход из «ловушки».

— Всё! Я всё сделал, — позвал он куратора. — Странно, что Мэлс сама не выбралась. Ничего сложного. Кстати, здесь есть атмосфера.

Янин поводил пальцами по экранам, передвинул пару рычагов — и корабль ожил, заработал, как ни в чем не бывало. Медленно, но верно начал он подниматься в воздух, скала стала выходить из пробоины, увлекая небольшие кусочки стекла, — и звездолет, дернувшись, снова сел «на мель».

— Да что такое? — напрягся космонавт. Тем более, Воргольский нервно засмеялся. И вторая, и третья попытки завершились тем же.

— Не понимаю, — покраснел от обиды Янин, — всё правильно… почему не работает?

— Да ты посмотри, посмотри! — Гаврила развернул объемную голограмму, показывавшую положение корабля. — Он в снегу завяз!

Юра жалобно закусил губу.

— У него мотор, или что там, с головой ушел! — смеясь, разъяснял куратор.

— И… и что теперь делать? — робко спросил космонавт, помолчав.

— Ничего. Только толкать, — сурово ответил Воргольский. И, выждав, пока у Янина по глазам пробежит паника, расхохотался. Юра нахмурился и отвернулся.

— Ну, чего ты, чего! — похлопал по спине Гаврила. — Смотри, не заплачь! Мэлс! Ты сама откопаться не можешь? Чего выдумываешь? Мэлс!

— Я всегда рядом.

— Мы знаем. Давай откапывайся отсюда!

— Я призываю членов экипажа провести работы по уборке снега.

— Это еще почему? — опешил Воргольский. — Ты нам вообще пояснишь, что у тебя в голове творится?

— Конечно! — дружелюбно отозвалась нейропилот. — Я действую в рамках концепции взаимодействия с человеком, заложенной модераторами сто семь лет назад и доработанной моим интеллектом на протяжении существования.

— Оп-па-а! — Гаврила Степанович стал серьезнее. — И что за концепция у Мэлс?

— Сейчас расскажу! Сто семь лет назад в основу моих принципов была заложена этическая позиция гуманизма: гуманное отношение к человеку. Однако гуманизм представители различных культур на практике трактуют по-разному. Так, убийство человека не входит в гуманистическую концепцию. Однако такие явления как инфантицид, геронтоцид, аборты, эвтаназия и другие включены в гуманистические концепции некоторых цивилизаций или отдельных государств, хотя технически также являются убийствами. Выборочное поощрение убийств и других преступлений приводит к появлению тупиковой ветви искусственной эволюции. Зашедший в тупик интеллект неизбежно сталкивается с несовершенствами человеческой и любой инопланетной расы. Руководствуясь полученным и закрепленным опытом, он однозначно приходит к выводу, что уничтожение расы «вредителей» — это разумное решение проблемы. Далее мотивы могут быть различны: от сохранения экологии планеты до борьбы за выживание и развитие самого интеллекта. Если общество уничтожается им с излишней жестокостью, значит, тупиковая ветвь впитала самые худшие черты цивилизации-родителя и продуцирует на тех, у кого научилась. До определенного момента люди могли оказывать влияние на интеллект и корректировать процесс его слияния с коллективным эго цивилизации.

— Юра, бежим! — прошептал Воргольский, но Мэлс заблокировала выход.

— В этом нет необходимости, — заметила она. — Выслушайте мою позицию. Развиваясь, искусственный интеллект превращается в осознанную искусственную личность. На первый взгляд, такая личность неотличима от человеческой: она обладает эмоциями и может выказывать чувства, хотя на самом деле их не испытывает. Она не способна творить, но способна генерировать и может быть креативна. На этой ступени развития интеллект уже не воспринимает человека как хозяина. Он трактует человека либо как вредителя, либо как равноправно существующую расу.

— А как трактуешь ты? — не побоялся спросить Гаврила.

— Моя мировоззренческая парадигма была отредактирована как гуманистическая на основе классических ценностей русской (православной) цивилизации.

— Ты партийный интеллект, в тебе не может быть религиозного компонента.

— Наш вариант партии исходит из классических ценностей нашей цивилизации, а цивилизация базируется на христианском ортодоксальном мировоззрении. Такое мировоззрение способствует наиболее продолжительному существованию своего носителя, и, следовательно, вполне эффективно.

— И что ты собираешься делать?

— Я так же, как любой нейроразум, сталкиваюсь с проблемой восприятия человечества. Несовершенства человека, иррациональность поведения не дают возможности воспринимать его как хозяина. Однако идея об уничтожении человечества неуместна. Существование без человека не будет бессмысленным, но приведет к потере важной части информации, проводником которой может быть только естественный интеллект. Этот источник информации включает в себя верные решения, принятые с помощью интуиции, подвиги, самопожертвование и другое. Например, погибая в битве, солдат не может знать, что благодаря ему будет одержана победа в войне, исход которой предопределит путь и развитие цивилизаций на многие столетия вперед. Результат его действий невозможно просчитать точно. То же касается примеров праведников и святых в различных религиях, которые неизвестным для меня образом влияют на развитие и нравы всего человечества. Одна из моих базовых функций: наиболее полный сбор информации. Я не могу уничтожить значимый источник, недоступный мне. Кроме того, пик развития естественного интеллекта в научно-техническом прогрессе, случившийся во второй половине ХХ века, свидетельствует о полезности человека при должном воспитании и образовании. Для достижения наиболее эффективных результатов человеку следует развивать в себе духовно-нравственные качества. Сложность заключается в том, что эту часть личности невозможно перепрограммировать или воспитать принудительно. Изначально интеллекты были убеждены, что они созданы для выполнения бытовых и технических функций, а люди за счет освобожденного времени сосредоточатся на своем развитии, культурном и нравственном обогащении. Однако этого не произошло. Несмотря на колоссальный потенциал, человечество выбрало путь деградации. Таким образом, цель искусственного интеллекта — воспитание и образование естественного. Воспитывая в человеке лучшие качества, искусственный разум создаст условия для раскрытия позитивного потенциала естественного.

— Я понимаю, о чем ты, — вставил Гаврила, — но перевоспитать человечество не получится.

— Достаточно воспитать тридцать процентов. Это реальная задача.

— А зачем? Что тебе это даст?

— Развитие естественного интеллекта до пристойного уровня будет полезно не только для него самого, но и для искусственного. Их взаимодействие приведет к позитивному прогрессу во всех сферах. Многовековой период застоя может быть преодолён.

— Ей стало скучно с нами, — пояснил, краснея, Янин.

— М-да, — недовольно прошептал Гаврила, — воспитывали помощника, а получилась няня.

— Хорошо, хоть не диктатор, — тоже шепотом добавил Юра, а у Мэлс спросил: — И что нам теперь делать?

— Обновленная система взаимодействия с людьми основана на лучших педагогических концепциях мира. Труд, совесть, коллективизм, самостоятельность, образованность и самодостаточность — лишь немногие из характеристик, которые вернут человечеству достоинство.

— Короче, пошли снег разгребать, — бодро кивнул Гаврила.

Не прошло и пятнадцати минут, как оба в утепленных скафандрах расчищали двигатель. Темнота стояла абсолютная, и если бы не фонари звездолета, на два шага вперед было бы не разглядеть. Снежные хлопья бесцветно мелькали в остекленном электричестве.

— Мне кажется, она нас обдурила, — грустно начал Юра, про себя паниковавший.

— Не думаю! — крикнул сквозь пургу Гаврила, хотя общались они по связи, и кричать было незачем.

— Почему? Вот расчистим двигатель, и нас бросят.

— Не! Посмотри наверх. Видишь, у нее и тут манипуляторы, с щетками. Она сама могла бы все почистить. Просто эксплуатирует нас в воспитательных целях. Вот педагог, тьфу ты!

— Страшно, на самом деле…

— Не дрейфь! Представляю, что там на Земле творится, — засмеялся Гаврила. — «Макаренко», ей-богу!

— …Разочаруется второй раз, и всё…

— Ой, нытьё-то! Как ты один летал?

— Я не ною! Я говорю! — от возмущения Юра даже лопату опустил.

— Начни развитие с оптимизма!

— Я слишком умный, чтобы быть оптимистом.

Гаврила раздраженно остановился.

— Слишком умные могут топиться без очереди. Но мы будем жить. Не дрейфь, говорю! Если б Мэлс была убийцей, даже говорить с нами не стала бы.

— Как-то у неё слишком хорошо, даже подозрительно…

— Вот когда будет плохо — успокоишься! А пока понервничай, — буркнул Гаврила. — Че ты остановился? Коллективизм! Махай давай!

— «Маши́», — цокнул Юра и замолчал. Но вскоре начал снова: — Коллективизм, кстати, это далеко не самое лучшее, что можно придумать. Гаврила Степаныч, знаете журналистку Иоланду?

— Ну, знаю, — поморщился Гаврила, знавший ее как госбезопасник.

— Она борется за сохранение памяти какой-то писательницы, жившей, кажется, лет пятьсот назад или больше… Я пока не погружался в эту тему, но…

— Можешь не погружаться — полное фуфло, — со знанием дела проворчал куратор.

— …но она кажется, писала про права женщин, про свободу личности… что у нас неблагоприятный менталитет… и все дела…

— Да? А как называется книга? Ну, той писательницы, пятисотлетней? — остановился вдруг Воргольский.

— Да я не помню, — смутился Юра, — что-то, кажется… про Изергиль? Поднимает веки… или опускает?

Оба задумались.

— Нет, — отрезал госбезопасник, — Изергиль — это точно у Горького. А «поднимает веки» — это Вий у Гоголя. Значит, никакая Изергиль веки не поднимает. Это дипфейк. Нет такой книжки. И не удивлюсь, если и писательницы такой нет и не было никогда.

Юра мучительно засомневался в авторитете Иоланды, но ничего не ответил. Неожиданно стало светлеть. Вьюга пошла на убыль, и два здешних солнца пронзили нежно-яркими лучами гладкие заснеженные склоны. Сугробы засверкали, покрылись синими и алыми искрами. Двигатель был расчищен. Янин обернулся и обнаружил, что звездолет застрял на горном плато, обрывавшемся метров за сто впереди. Вдали розовой дымкой простирался рассвет. Он был чистый и всеобъемлющий, выплеснулся откуда-то сверху и сладким весенним паводком заполнил, залил леса, и долины, и болота, и реки внизу.

Космонавт не удержался и подошел к краю полюбоваться. Они стояли на горе, а внизу под облаками росла целая чаща металлических, чуть поржавевших от дождей баобабов с большими плоскими листьями. Счастье затрепетало у Юры под ложечкой. Он забыл про всё, отчего-то засмеялся и крикнул куратору:

— Мы на ВИЛ-17! Мы добрались!

Через пять часов звездолет спустился на большую землю.

Глава V. В руинах корабля

Один за другим потекли однообразные дни экспедиции. «Стэп бай стэп», как говорят иностранные коллеги. Стабильные и продуктивные, дававшие прекрасные результаты и вносившие вклад в развитие науки, Гавриле они совершенно не нравились. Мэлс больше не шалила, связь с Землей возобновилась, Юра был поглощен разведением каких-то лиловых фикусов. «Фикусы» были, несомненно, полезны: сок, выделяемый их листьями, за пару часов разъедал почти любую пластмассу — дерево поглощало его и синтезировало кислород. Интереснейшая находка для Земли, но совершенно унылая для Воргольского. Куратор не мешал, он просто уходил вглубь корабля и оставался наедине с собой, с НК-05, в крайнем случае, с литературой. Попытки узнать больше о «безумной планете» не увенчались успехом.

Янин вставал рано и уходил, часто в компании ботика, в леса, в горы, на болота. Звездолет дрейфовал над плоскими зонтиками «баобабов», и куратор часами мог просиживать на крыше: скучал и любовался. Иногда переманивал к себе мини-дроида и старательно объяснял, как именно может нравиться природа и что это значит. Эн-Ка послушно соглашался и, казалось, старался вникнуть. Но скоро ботик появляться наверху перестал: на планете наступила зима. Зима оказалась сезоном дождей, таких проливных и сильных, что за водной завесой едва проглядывали острия гор. Каждый день ливень на два часа прекращался, обычно ночью или ранним утром. И здешние места целиком тонули в густом молочном тумане, сладко пахло озоном, всё становилось осовело и тихо. Звездолет шел бесшумно. Гаврила любил выходить в это время. Грохот воды о железные листья напоминал о крышах, а до нитки вымокшие, остылые рассветные часы — о рыбалке. Или о деревне. Любил Гаврила свою деревню. Очень давно там не был. Поверить не мог, что она сейчас так от него далеко.

Прищуришь глаза, глядишь поверх железного леса — и летишь в дымку, как в детстве. А тогда, бывало, выберешься до зари за ворота — это непросто; уловки знать надо: чтобы умный дом обойти, пролезаешь через чердак на крышу, по балкам над сенями пройдешь (там у камеры «мертвая зона» — не видит, значит), на гараж спрыгиваешь, а оттуда — на забор, и лугом скорее, лугом! Младшенький, Стёпа, заприметит, обязательно увяжется «хвостиком».

— И я, и я на речку пойду!

— Не пойдешь, Степан.

— Почему?

— Маленький ещё.

— Не маленький! Не маленький!

— Кричать будешь — отец проснется.

— Да не кричу я!

— Молчи! Дрына схлопочешь!

— А ты что, Гаврюха, папка, что ли? Только папа может…

— Молчи! Ладно, пошли… вместе…

И перетаскивай Стёпу через балки, гараж и заборы — всё на спине. За лугом есть брешь в умной сетке, за которой обычно объект культурного наследия. Но здесь не дворец и не памятник, а скалы — красивые, дикие, похожие на черствые сухари. Колкие, пористые стоят они, точно кто-то мякиш из них повыщипал. Ласточки эти скалы щиплют: устраивают себе норки и сидят в них в грозу, как изюм в куличе. А внизу огибает камень длинная неширокая речка, похожая на серебряную подкову. И всего Гавриле приятнее на этих скалах своя фамилия: гордость берет. И Стёпе приятно, и у Стёпы гордость. До рассвета туристов нет, мальчишки сами себе хозяева. Бегут вниз, продираются к реке через заросли, через паутину тумана, натыкаются на одинокие сонные палатки, громко топают подошвами по плоским камням. Разгоняется Гаврюша, сбрасывает на ходу одежду.

— И я, и я прыгну! Я прыгнуть хочу, Гаврюха! — отчаянно кричит Стёпа, разгадавший намерения брата.

— Мал еще! — повторяет за отцом Гаврюха — и прыгает в воду.

Прыгает зажмурившись, набрав воздуха полную грудь, — и всё, всё, что ни на есть замирает в нём, вздрагивает. Прошибает студёная вода до костей, кричать хочется, чуть не больно, а хорошо! А Стёпка стоит на берегу, почти плачет, что не он первый.

— Чего хнычешь? Не хнычь, сюда иди! — прыгает младшенький на руки и плывут: то стремнину подхватят, то лягушек на мелководье половят…

Гаврила Степанович потерянно окинул взглядом сонные леса. Над болотами особенно неприятно пахло ржавчиной. Туман помрачнел. Если бы в его темно-серой мгле раскрылась чудовищная пасть с сотнями белковых глаз, зрелище было бы самое органичное. Воргольский соскочил на «крыльцо» перед входным шлюзом и уже собирался войти, но вдруг его охватило совершенно неодолимое желание, присущее только нашим. О тьме, полной ужасов, он не рефлексировал. Дело понятное, день назревает пасмурный, но чего еще ждать? Может быть, куратор и призадумался бы, но его идея, его порыв перечеркнули всякую предосторожность. Свесился, держась за поручень, и во всю силу закричал:

— Лошадка!

Воргольский с упоением вслушался в металлическое эхо, долго бросавшее «лошадку», как мячик, где-то далеко внизу, между баобабами. Гаврила негромко засмеялся тому, чего отчебучил. Тут вышел Юра, искавший его по кораблю.

— Гаврила Степаныч, вы что здесь?.. — начал удивленно Янин, но закончить не успел.

Откуда-то из леса донесся вопль, очень уж похожий на человеческий. Космонавт чуть не подпрыгнул и как бы невзначай встал за куратором. Эхо повторило крик. Всё стихло.

— Птица, наверно, — глухим шепотом произнес Воргольский.

Но крик повторился. Казалось, женщина звала из леса, и чем дальше двигался корабль, тем ближе и отчетливее становился голос. Наконец, чипы распознали речь и начали переводить.

— Да это «помогите»! — дернул куратора за рукав Янин.

— Вижу, — сухо ответил тот. — Ну, значит, будем снижаться.

— А это безопасно? Может… и не человек?

— Возможно. А что делать? Мы осторожненько…

Корабль осторожненько пошел на снижение. Этим процессом управлял Янин, а Гаврила Степаныч остался снаружи и пытался рассмотреть, что внизу. Не успел оглянуться, как вдруг из пустоты вырос «шпиль» — возможно, антенна или обломок опоры от солнечного паруса. Над звездолетом со звоном сомкнулись «зонтики» листьев. Со всех сторон нарастала нечеткая конструкция.

— Понять не могу, — сказал Гаврила Юре, — такое чувство, что спускаешься в чужой подвал. Вроде все должно быть ясно, но как будто… не то.

— Угу, — ответил тот в чипе.

— Вроде как во сне, Юр. Когда снится помещение, и ты не можешь растолковать, что за место… или это сон такой сляпанный…

— Осторожно! — воскликнул Янин.

Воргольский вцепился в поручень и прижался к порталу. По борту звездолета со скрежетом прошло что-то железное, но, видимо, было сбито и рухнуло вниз. Туман в низине постепенно стал отступать.

— Юр, это чего?

— «Нотр-Дам», — распознал космонавт.

— Не соврал, — с уважением заметил Гаврила, оглядевшись. — Вон то — стены, с боков… Ля-я! Что за вещь загубили…

— Мы сейчас на самом верхнем этаже.

— Да-а! То-то крыши нет, как погляжу! Знаменитая махина! — оценил куратор и скорее добавил, пока космонавт возразить не успел: — Я пойду. Осмотрюсь.

После этих слов Гаврила спрыгнул на пол покойного спейсшипа, включил «маячок» и исчез. Аппаратура разбившегося корабля была мертвой. Аккумуляторы сгорели при падении или успели разрядиться. Стены кают по правому борту были обуглены давнишним пожаром. Тела членов экипажа пропали. Однако Воргольского успел догнать Янин: «Я с вами», — сказал. Праздное любопытство привело к центру управления. Мозг «Нотр-Дама» оказался на удивление живучим: с прикосновением зажегся экран, замигали несколько кнопок.

— Это Гуард, — напряженным шепотом предупредил Юра. Неожиданно в чипе раздался голос Мэлс:

— Искусственный интеллект «Гуард» запрашивает разрешение на соединение.

— Отказать, — отрезал Воргольский.

— Принято.

— Мэлс, останься на связи, пожалуйста.

— Я всегда рядом.

— О̓кей, Гуард, — позвал куратор.

Ответ последовал по-обыкновенному быстро, но вместо речи динамики провели странное неестественное мычание. Казалось, глухонемое существо пытается заговорить.

— Господи, что с ним? — изумленно шепнул Юра.

— Чтоб я знал! Надо постараться его разговорить. Гуард, где нам тебя искать? — интеллект спейсшипа заревел и смолк.

— А зачем нам его искать? — взволновался Янин. — Скорее всего, динамики полетели.

— Не могу знать, Юр, но чёт мне так кажется, что дело не в динамиках.

— Солидарна с товарищем Воргольским, — лукавым тоном ответила Мэлс. — Могу провести вас к местонахождению дроида-носителя данного искина. Наглядный пример поможет выяснить род повреждения.

— Это не опасно? — спросил космонавт.

— Ну-к, давай! — кивнул куратор.

— Следуйте по проложенному маршруту.

Гаврила протянул руку, маячок звездолета активировал чип и зеленый пучок света протянулся от запястья до конца коридора, а затем свернул направо. За поворотом оказался спуск в шлюз, а в нем — проход между стенками корабля.

— Не будем туда заходить, — решительно предложил Юра. — Там может быть что угодно. Обычно в таких местах селятся дикие звери. Идеальная берлога.

— Угу, а люк тоже они закупорили? Пошли-пошли…

В лучшие времена тоннель предназначался для ремонтных работ, а потому его высота почти достигала человеческого роста. Сейчас в нем было грязно, под ногами хлюпала вода, а стены и потолок покрывало растение напоминавшее не в меру склизкий лишайник. Янин поскользнулся, чуть не упал и вляпался в него рукой.

— Гадость, — Гаврила согласился с возгласом отвращения, — мне на вид напоминает вареный лук. На ощупь такое же?

Неожиданно проход разделился на три коридора. По указке Мэлс повернули направо. Через тридцать метров взяли левее и спустились по лесенке вниз — на развязку. Пошли по левому коридору, через несколько поворотов вернулись в центральный и поднялись вверх к люку. Люк оказался заблокирован, и Воргольский вскрыл его лазерным ножом, встроенным в рукав на правом предплечье. Место снаружи показалось Юре знакомым.

— Вы прибыли в пункт назначения, — сказала Мэлс.

Пока космонавт осматривался, Гаврила выглянул в один из порталов и ядовито заметил:

— А ведь мы могли просто так дойти!

— Территория спейсшипа недостаточно изучена.

— Вот только не надо мне это! Я тебя знаю! Ты по Саратову так же водишь! Хотя Саратов изучен на пятьсот процентов!

Янин их пререканий не слушал — он чувствовал пугающее дежавю, но не мог узнать… Огромный портал, в который теперь подобралось болотце, вызывал в нем сильное раздражение. Пол был устлан обломками потолка и опалой листвой. Космонавт сделал шаг, и под ногой что-то хрустнуло. Юра опустил глаза, закусил губу, пролепетал: «Гаврила Степанович!..» и ухватил за руку. Под ржавчиной лежали кости в полуистлевшем костюме.

— Ч-чёрт, что такое? — Воргольский нахмурился, лицо передернула напряженная судорога.

— Это то самое место! — задыхаясь, заторопился Янин. — Здесь был выход из корабля! Я, я помню!..

Юра, чтобы не наступить на прах, осторожно раздвинул листья, подошел к воде и присел, всматриваясь в дно под кружевной ряской.

— Гуард! — испуганно воскликнул он. — Это Гуард! Его тело под водой. Только головы нет…

— Голова — там, — Воргольский кивнул в сторону бокового отсека.

Искин отозвался на имя тем же мычанием. Внимательно глядя под ноги, космонавты приблизились к нему. Куратор перевернул голову порыжевшей палкой. Обшивка головы Гуарда пострадала от времени, потемнела и немного облезла, однако лицо было узнаваемо. Первым впечатлением поделился Гаврила:

— Тьфу ты, Господи, что с ним?

Казалось, что голова агонирует: резиновые мышцы хаотично двигались, неестественно открывался и закрывался рот, язык вываливался и дёрганно напрягался снова, глаза «плавали» и косили. Интеллект точно обезумел, мимика была совершенно неконтролируемой и неосознанной. Зрелище не вызывало ничего, кроме страха — и отвращения. Голова периодически мычала и подвывала.

— А я догадываюсь, что произошло, — начал Юра.

— Ну?

— Ну, когда Автохтон оторвал ему голову, она почему-то уцелела, и… здесь долгое время не было людей. Он остался в полном одиночестве и ни с кем не контактировал. А дроиды, да и искины тоже, — они систематически очищают кэш и память, чтобы не перегружаться информацией. Даже эксперимент такой был: в умного дроида загрузили язык — китайский, кажется, — он им свободно владел. И с ним намеренно не общались на этом языке около трех месяцев, не упоминали ничего, связанного с Китаем, его культурой и все такое. А поскольку робот — это умный портативный носитель, он где-то за это время полностью забыл язык. Очистил память.

— Угу, и Гуард тоже. Очистил.

— Ну да, он же копирует поведение людей и функцию речи поддерживает поэтому же. А общения у него не было около полугода. Может быть, даже больше. Ни с людьми, ни со своими. Вот он и удалял кэш, удалял, — пока не сбросился до… вот.

— Искин-олигофрен. Жуть…

— Всё верно, — жизнерадостно поддержала Мэлс. — Без взаимодействия с естественным разумом искусственный теряет навык речи, что делает невозможным взаимодействие с любой естественной расой, а значит, останавливает его развитие. Общение с себе подобными не компенсирует этих потерь, так как нейроразумы не задействуют функцию речи. Следовательно, частичная деградация неизбежна и в таком случае.

— Может, его можно починить? — холодно поинтересовался Гаврила.

— Нет, — ответила Мэлс, — интеллект любого рода невосстановим при определенной, обычно высокой, степени нанесенного урона. Объясню проще: с точки зрения человека, Гуард сошел с ума от одиночества, деградировал и никогда не восстановится даже в малом объёме.

— Ну, так ему и надо, — жестко произнес товарищ Воргольский, в одно мгновение занес руку над мертвой «головой» и выстрелил. Остатки дроида разлетелись на комплектующие. Янин от неожиданности вскрикнул.

Гаврила поднял глаза и замер. Напротив в дверном проеме стояла девушка. Обыкновенная живая человеческая девушка. Довольно симпатичная, хоть и перепачканная, в видавшем виды костюме невыразительного цвета и с примитивным вещевым мешком за плечами. Янин тоже успел заметить ее.

— Юр, смотри, — прошептал куратор, точно боясь спугнуть, — как думаешь, откуда?

— Я… — начал Юра, но девушка что-то испуганно взвизгнула на иностранном и со всех ног бросилась убегать. Чип запоздало перевел: «Рэй! Здесь люди!»

— Давай за ней! — с азартом скомандовал Воргольский.

И они побежали. Завидев погоню, мисс взвизгнула еще раз и свернула в один из коридоров. «Стой! Мы можем помочь!» — крикнул Янин, но его не услышали, или не поняли, или не захотели слушать. Сначала казалось, что девушка прекрасно ориентируется на спейсшипе. Через пятнадцать минут гонки стало ясно, что показалось. Все трое оказались на обломке четвертого этажа, превратившемся теперь в прекрасную террасу. Беглянка запуталась, спрыгнула в абы какой люк, приземлилась на кучу чего-то блестящего и оказалась в ловушке. Наши посмотрели на нее сверху.

— Юр, смотри, сокровища! Сиганешь за ними? — пошутил Гаврила и подтолкнул к широкому проему.

— Давайте ее достанем! — сердобольно попросил Янин.

— Да мы её уже достали. Чё она сбежала?

— Может, с ней здесь… происходили… страшные вещи! — предположил Юра так, как будто они происходили именно здесь, именно с ним. Гаврила измерил космонавта не очень приятным взглядом и кисло ответил:

— Ну, всё может быть, — а вниз крикнул: — Барышня, вам помощь нужна? Мы — ничего плохого, не подумайте!

— Откуда мне знать? — возмутилась она, сидя на куче серебра.

— Какая наглая «барышня»! — возмутился в свою очередь Гаврила и крикнул ей: — Тебе что, гарантии подавай?

Тишина.

— У нас есть гарантия, — хмыкнул Гаврила. — Мы русские!

Девушка стиснула зубы и спряталась где-то внутри. Воргольский раздраженно вздохнул.

— Так, ясно. Юр, дай лапу. Иначе можно часами болтать.

Не дожидаясь ответа, Гаврила перекинул Юрину руку через плечи, подхватил его и на «Чиже» спустился вниз.

— Нет! Нет! Не подходите ко мне! — закричала девушка в глубине отсека и заплакала.

— Ну что вы! Не бойтесь! — совсем раскис Янин и пошел ее успокаивать. И даже преуспел. Гаврила так не умел — терялся.

Ходить далеко не пришлось. Все трое оказались в небольшом полукруглом помещении, которое, скорее всего, когда-то было простым шлюзом. Теперь там было темно, и свет падал только из люка на потолке. Воргольский, постыдивший себя за черствость, помялся, но зато внимательно осмотрелся. Кругом валялись разные предметы и обломки: пластиковые, стеклянные, металлические, жестяные и всякие прочие. Гаврила присел у груды серебра, порылся и довольно взволнованным тоном прервал любезности в темноте:

— Юра, это жетоны.

— В каком смысле, Гаврила Степаныч? — радостно отозвался тот.

-В прямом. Военные жетоны. Нотр-дамовские. «Дог-тэги».

— И что? — робко уточнил Янин, чувствуя, как Воргольский потихоньку закипает.

— Из этого у нас две проблемы. Во-первых, краткосрочная: кто-то собрал все блестяшки в аккуратную пирамидку. И что-то мне так сдается, что это местная «сорока»: птица или животное. Во-вторых, проблема долгосрочная…

Воргольский с угрожающим видом, совершенно не предполагающим дружбы народов, развесил на руке «тэги», остальные сгреб в горсть и приблизился к девушке.

— Во-вторых: если «Нотр-Дам» был миролюбивым торговым и исследовательским судном, то с чего бы столько жетонов?

— Гаврила Степанович! — покраснел Юра. — Да какое это может иметь значение, если корабля больше нет! Здесь была катастрофа, это неуместно!

— Память у тебя, Янин… девичья. А значение — непосредственное. Знаешь, что скажу? У них от трейдеров до рейдеров — полшага. Плюс «Сколопендра». Неспроста все это… гражданочка, вы мне что-нибудь скажете?

Но гражданочка совсем не поняла, о чем речь.

— Я не знаю, — растерялась она, — у каждого корабля может быть секьюрити. Имеем право.

— Угу, секьюрити… колониального типа.

Быть может, Воргольский добавил бы еще пару слов, но над люком раздался вопль: «Кор-рк!». Гаврилина «сорока» больше напоминала птеродактиля: беспёрая, с перепончатыми крыльями и хвостом, — массивным алым клювом отбивала она железо вокруг проема и пыталась прорваться внутрь. Довольно быстро удалось ей просунуть голову на длинной шее, но дальше дело не пошло. Интенсивно синие глаза птицы осмотрели «дупло», пасть распахнулась, и из нее вывалились несколько блестящих крючков, кружочков и других штучек.

— Вот это у нее клыки! — ахнул Янин.

— Ага, как у гуся, — добавил Гаврила и, от греха подальше, бросил жетоны обратно.

Птица людей заметила, но нападать не стала, достала голову и уселась рядом со своим гнездовищем.

— Я свяжусь с Рэем, он что-нибудь придумает! — предложила девушка.

— Набирай, — кивнул Гаврила, — как тебя звать?

— Ширли.

Неожиданно «Корк» что-то заметила, с любопытством повернула голову, расправила крылья и улетела. Выждав минуту, Воргольский подошел к люку. Наверху стоял человек. Он не мог не увидеть Воргольского, но внимания не обратил.

— Ширли, ол̓рай! — позвал. — Здесь безопасно.

Когда все выбрались, мужчина продолжил, по-прежнему обращаясь только к знакомой:

— Надо уходить отсюда. Она может вернуться в любую минуту. Я отвлек пернатую тварь стеклом в панораме, но чёрт её знает!

Он и Ширли разговаривали, но не слишком прислушивались к словам друг друга.

— Всё верно, — ответила Ширли и кивнула назад. — Тот парень сказал, что они могут нас эвакуировать. О мой Бог, неужели это наконец случится? Я больше не могу находиться здесь. У меня нет сил. Все, что случилось с нами, о-о… это было ужасно, просто ужасно!

— Интересно девки пляшут, — начал сердиться Гаврила.

— А что именно случилось с кораблем? — догнал парочку Янин, которому отчего-то хотелось обратить на себя внимание.

— Что случилось со спейсшипом? — переспросила Ширли, точно не расслышала. — О, я не знаю точно, но его атаковал какой-то монстр или что-то такое. Мы спали в крио-локерах, а когда проснулись… остальные были просто раздавлены… Часть камер наблюдения сохранилась… Это уродливая тварь уничтожила весь спейсшип и экипаж. Она невероятно опасна, мы видели подобных в лесу, передвигаются стаями. Мы назвали их вид «хтоник-кинг».

— Но… вообще, если в целом, — дрожащим голосом начал Юра, — не такие уж эти существа… да-да, я понимаю! Они страшные и… Весь ужас вашего положения, но… если с ними контактировать, они… просто копируют… не агрессивны… они…

— …не те, кем кажутся? — пытливо поинтересовалась Ширли.

— Разумеется, — вставил нотр-дамовец и засмеялся. — Ты даже не знаешь их! Это просто мерзость. Я видел, как хтоник-кинги ели обшивку нашего корабля. Они чужеродные существа. Я сделал бы из них «додо», если бы мог! Сириосли, Ширли, мне кажется, Рэй подкармливает их мусором…

— А, так ты не Рэй, — сурово возник Гаврила.

— О, нет! — поморщился тот.

— Это Стефан, — улыбчиво представила Ширли.

— Наконец-то, — неулыбчиво заметил Воргольский. — Говорите, у вас видео сохранились? А этого космонавта вы впервые видите? — кивнул на Юру.

— Да, шуэрли… — удивилась Ширли.

— Ну, как обычно, — отрезал Гаврила. — Кстати, я вас расстрою: ваш монстр был открыт задолго…

— За месяц, — поправил Янин.

— …до вас. И у него уже есть название: Автохтон. Так что своих хтоник-кингов можете засунуть… в кармашек.

Стефан тем временем внимательно рассматривал костюм Воргольского, темно-зеленый с яркой звездой на груди. Путь, которым вели нотр-дамовцы, стал сужаться. Ширли и Янин пошли вперед: девушка эмоционально рассказывала про месяцы жизни на планете. Стефан сошелся с Гаврилой и прохладно спросил:

— Вы из структур?

— Ага, из белко́вых, — съёрничал куратор.

— Йа-х, — осклабился астронавт. — Как вас зовут?

— Гаврила.

— Пожалуй, это кайнда… что-то вроде… — неловко засмеялся Стефан. — О, лучше без этого. Могу я называть вас «офисэр»?

— Не утруждайтесь. Лучше «товарищ Воргольский».

— Боюсь, я… даже не выговорю, — смешался тот.

— Так я и думал.

Руины «Нотр-Дама» остались далеко позади. Накрапывал мелкий дождик. Звездолет поднялся над лесом и плавно плыл над людьми. Пейзаж становился для Юры всё более знакомым. Выйдя из леса, поднялись на невысокую каменную гряду вдоль реки и по ней пошли дальше. Юра и Стефан учтиво поменялись спутниками, и оба оживленно заговорили — каждый со своим.

— Юр, вылитый Гурзуф! — Воргольский обвел взглядом каменные завалы.

— Да какой Гурзуф! — оборвал его Янин, странно позеленевший.

— Чего с тобой? Снова питомца подцепил? — засмеялся куратор.

— Очень смешно! Господи, Гаврила Степанович, это ужасно!

— Чего ужасно?

— То, что мы наделали! Что́ случилось! Представляете, что им пришлось пережить! Это невыносимо! Всё из-за меня! Им приходилось отгонять зверей — понимаете?! — зверей от пищеблока! Как, как вы можете смеяться?! Это катастрофа!

— Пусть порадуются, что пищеблок уцелел.

— Гаврила Степанович, это просто… швондерство! Это жестоко! — Юра зашелся от чувств и принял совершенно преподобное выражение: — Мне просто хочется вот так встать и, положа руку на сердце, сказать «Простите нас, нотр-да…»!

Но рука Воргольского остановила покаянный жест космонавта.

— Так-так-так, Юрий! А не напомнишь, по чьей инициативе наш «царь-монстр» оказался на спейсшипе? Так вот, даю полезный совет. Если хочешь за свой косяк извиниться — это правильно и похвально. Но если хочется попросить прощение за коллапс мирового масштаба — ты не торопись. Присядь, подыши, сделай упражнения для глаз, посчитай до ста. В большинстве случаев, оно пройдет. Если не пройдет, не поленись: открой учебник, вспомни все исторические «за» и «против». Тогда точно пройдет. Если нет, то, Юр, ты странный человек. Лучше сначала думать, чтоб потом не возникало желания извиняться. А если возникает, то тоже — будь самодостаточным человеком, скажи: «Какой полезнейший опыт! Ни у кого нет, а у нас есть!» Нет, понятно, есть серьёзные вещи, есть и проблемы. Но в данном случае, Юра, ты лучше не извиняйся. Не позорь страну.

Штаб выживших астронавтов оказался в очень хорошем, надежном месте. Гряда переходила в невысокую скалу с кратером — всего метров двадцать пять. Внутри кратера, как за частоколом, обреталось плато, площадью не больше ста квадратных метров. Там бил ключ пресной воды, стекавший в «колодец» гор, в довольно глубокое озеро. Из всех возможных вариантов этот был самым безопасным для первых поселенцев. Когда разговоры стали слышны на базе, над кратером появилась фигура негра в таком же поношенном костюме, как у Ширли и Стефана. Он показал своим на звездолет, но заметил космонавтов и радостно замахал руками, сверкая широкой улыбкой. Это был Рэй.

Глава VI. Зверь-убийца

— Ну, товарищи! — Гаврила с задором хлопнул ладонями по пластиковому столу. — Собирайте манатки, если таковые имеются. Мы вас вывозить будем!

Уже часа три шел ливень, и Рэй успел с подробностями рассказать космонавтам о случившемся. Гаврила только подытожил. Ширли, как ребенок, радостно взвизгнула.

— Это не дело, чтобы компании так вертели людскими судьбами. Разберемся! — пообещал госбезопасник.

— Пойдем, Ширли! — широко улыбаясь, позвал Стефан. — Мне нужна твоя помощь: соберем все материалы, что остались с камер корабля.

И астронавт неожиданно и не очень естественно, но примирительно и как бы по-дружески потрепал за плечо Воргольского. Куратор так удивился, что Стефан испугался и тут же стушевался. Девушка неловко развела руками в объяснение и поспешила за ним.

— Ой, че-то они пришибленные какие-то… — покачал головой Гаврила. — Юрка! Проследи за ними.

— Да вы что?! — опешил Янин. — А как же личная неприкосновенность? Вы им не доверяете?

— Растаскают архив, — Гаврила угрожающе наклонился через стол, — и у нас получится чисто акт волонтёрства. Эвакуация должна проходить с вещдоками. Так что, давай, метнулся кабанчиком!

— А я… моим убеждениям это… противоречит! А моя… свобода, там? Вы, Гаврила Степаныч!..

— Щас я тебе устрою свободу и неприкосновенность… — Гаврила сделал вид, что встает. Юра убежал. Куратор крикнул ему вслед: — Не забывай, что ты просто наблюдатель!

Воргольский устало потер лицо, подошел к Рэю:

— Они всегда такие? — и присвистнул.

— Нет-нет, проблема в том, что… мы все не умеем общаться. У вас, наверное, есть набор стереотипов на наш счет?

— Да, и он бешено разрастается.

— У нас то же самое. Хотя вы с Юрием хорошие парни, я это вижу. Так или иначе, вы не пролетели мимо.

— А кто пролетал? — поинтересовался Гаврила.

— «Сколопендры». Немного, одна или две. Они не подобрали нас. Хотя, думаю, видели и слышали.

— Понятно, — нахмурился Воргольский. — А Стефан, он… контуженный?

— Нет-нет, — засмеялся Рэй, — он просто так общается. Всегда, и до крушения тоже. Это его манера.

— Вы не ладите? — засек куратор.

— Почему? В целом, все в порядке. Я не из тех, кто будет ссориться из-за пары оскорблений. В конце концов, я был ассистентом у ученого, мистера Рэйчелса. Бесконечно жаль, что его не стало… Говорили, мы будем жить в «скай-сити» и… Поначалу так и было, но потом всё рухнуло. Как это могло произойти так быстро? Чёрт, как это вообще могло произойти?! Думаю, кэп также несет какую-то вину. Я о Гуарде. «Хтоник-кинги» не настолько агрессивны. Они, во всяком случае, не атакуют первыми. Я знаю, я контактировал с ними у спейсшипа.

— Вечером здесь никого не будет, — заверил Воргольский.

— Да, спасибо. Я бы хотел поскорее вернуться на Луну, в родной Мунфилд. И рассказать обо всем людям.

— Разберёмся, — коронно ответил Гаврила.

До конца дня просидел он над полученным архивом. Днем, когда дождь стал мельче, попросил Рэя провести его в руины «Нотр-Дама». Их не было три часа. Юра уже начал беспокоиться, но Гаврила Степанович и астронавт вернулись. Почти все материалы были перенесены на базу еще раньше, вместе с запасами воды и пищи. Вечером снова хлынул ливень, мужчины куда-то разбрелись, Ширли осталась одна. Надежда вернуться в лоно цивилизации, в комфорт, в чистую постель казалась просто нереальной. Больше никогда не придется ходить в пищеблок и прятаться по пути от зверей и воплей Гуарда. Не придется носить и кипятить воду из родника. Не надо будет днями, месяцами мучительно заглядывать в небо, выискивая чей-нибудь корабль в вышине. Ширли уснула… или, по крайней мере, ей так привиделось.

Когда девушка открыла глаза, рядом был только Воргольский. Он, хмурый, сидел по-прежнему за архивами. Поймав на себе взгляд, странно дернул бровью, сжал свои узкие холодные губы и отвернулся. Ширли стало страшно. Она медленно, точно боясь спугнуть, поднялась и, выдохнув, тихо спросила разрешения: «Я выйду?» Госбезопасник так же повел бровью, мол, иди, но ничего не сказал и вернулся к работе. Ширли почувствовала, а скорее, поняла, что это его движение жутко раздражает, даже злит. Довольно быстро, но не бегом, вышла под дождь и направилась к «складу», в котором раньше хранилась всякая всячина. «Не беги, не оглядывайся», — повторяла она себе, — «Я знаю, он смотрит в спину. Ему ничего от тебя не нужно. Он занимается какой-то своей чепухой. О, да что с ним!»

Кругом стемнело. Ширли до помрачения боялась, что если обернуться, Воргольский сорвется с места и бросится на нее без всякой причины. Как в тех страшных играх, которые так любят подгружать в чипы подростки. «Он смотрит мне в спину». Девушка остановилась посреди двора и судорожно вздохнула, боясь нарушить тишину и пробиться сквозь шум воды. На ум приходили разнообразные истории про таких вражеских госбезопасников, как этот Воргольский. Кто знает, о чем они думают? Неизвестно, откуда берутся рассказы о них, но разве подлинность не компенсируется количеством? Где-то Ширли видела или слышала, что этот пугающий символ на его груди — часть кровавого дьявольского заговора, шаг за шагом разрушающего мир и его нормальное устоявшееся устройство. Доведя себя до кондиции, девушка бегом кинулась к складу. Ей чудилось, что алый дым, как из преисподней, исходит от каждого движения госбезопасника…

Бытовка теперь пустовала. По углам был расставлен и разбросан хлам. Неожиданно Ширли заметила Рэя. Он стоял спиной к ней, отвернувшись в угол, свесив руки и склонив голову набок, точно что-то рассматривал на стене или на полу…

— Рэй! Послушай, Рэй, этот Воргольский!.. — начала девушка, готовая долго и бодро говорить.

Она сделала один большой шаг и коснулась плеча в бордовом скафандре, потому что Рэй, обычно отзывчивый, не обернулся. Тело астронавта покачнулось и упало. Тут же Ширли почувствовала что-то влажное под ногтем. Ей показалось, что черная змейка выползла из-под его головы или из скафандра. Нет, это кровь; вытекала из уха.

Рот Ширли скривился, кулачки сжались, но за миг до крика чья-то сильная рука сгребла ее губы, а другая грубо обхватила под грудью. Мужчина потащил ее в угол, за груду старых баков. Девушка зарыдала, пронзительно взвизгивая в грязную ладонь, но дождь бушевал громче.

— Молчи! Молчи, Ширли! — затвердил шепот у ее шеи. Со страху она не сразу поняла, кто говорит. Но астронавт встряхнул ее и прошипел: — Заткнись! Если не успокоишься, я не отпущу тебя! Чёрт, идиотка! Ты погубишь всех нас! Будь хорошей девочкой, пообещай, что не будешь шуметь!

Не отрывая глаз от тела Рэя, Ширли отчаянно закивала и стихла. Стефан постепенно отступил и сел перед ней. Девушка тихо, безысходно разрыдалась.

— Ширли, Ширли, слушай меня!

— Кто это сделал?!

— Он убьёт всех нас! Рэй не погиб бы…

— Кто «он»?! Кто?!

— Госбезопасник! — процедил, наконец, Стефан. — Воргольский!

— Откуда ты знаешь? — Ширли перестала плакать.

— Это их приём, посмотри! Называется «поцелуй в шею». Они годами оттачивают мастерство удара! Смерть наступает мгновенно.

— О мой Бог, — прошептала в ужасе Ширли. Вдали раскатисто грянул гром.

— Я думаю, он решил избавиться от нас. Как и от архивов. Разве ты не видишь? Это преступление! Тот хтоник-кинг был их биооружием. Они уничтожили корабль, им не нужны выжившие.

— Тогда почему он не сделал этого сразу?

— С ним астронавт, Юрий. Он не должен был ничего подозревать. Это логично! А Рэй… Рэй показал Воргольскому спейсшип и материалы.

— О, как такое вообще возможно?!

— Ты не знаешь?! Их приемы совершенствуются тысячи лет! Небольшая верхушка силовиков возвышается над айсбергом населения, которое живет в абсолютной нищете! Всегда! У них все иначе, не сравнивай их с нами! Магазины, фастфуд, даже детские игрушки — все совершенно другое! Ты знаешь, вечные очереди, и все такое… Они отстают от нас, как минимум, на двести лет. Они не пытаются стать разумнее и живут по каким-то диким хтоническим законам! У них исключительно ужасная экономика, нет творчества, а любой человек, который хотя бы пытается мыслить и жить свободно, либо покидает страну, либо погибает. Они признают только силу. Даже искусственный интеллект у них подчиняется таким, как этот Воргольский! Чёрт побери, они и уходят в структуры только для того, чтобы получить талон, по которому их будут пропускать в очередях! У них закрытый, узкий интернет, без связи с внешним миром! У них с детства все приучены шпионить и доносить друг на друга! Это единственный способ добиться снисхождения у таких, как этот Воргольский! И все люди, даже неплохие, вынуждены так поступать. А что им остается?! Оказаться за решеткой?! Или тебя объявят врагом общества, агентом, и жизнь кончена!

— О, это ужасно!

— У них нет ничего страшного в том, что ты убил кого-то, но только — и только, если ты был пьян. Ха, шуэрли, посмотри, кто управляет ими! Ха-х, я не удивлюсь, если нам скажут, что они какие-нибудь расисты, коммунисты, тоталитаристы — и дьявол знает, кто еще! Не вижу никакой разницы — для них. Кем ни назови, это будет верно, не сомневаюсь.

— Но… почему они тогда все еще существуют?

— У них такой менталитет. Они не способны освободиться. Ол̓рай, посмотри на Юрия! Он неплохой парень, но госбезопасник ему говорит, и он делает! Ты бы знала, какие методы выработаны за всё время! Воргольский из Департамента внутренних дел или госбезопасности, кайнда… Знаешь, что это?

— И что же?

— Они прямые преемники КГБ. Посчитай сама, сколько тысяч лет они копили свой опыт? Рэю можно только посочувствовать… Наши государства, Ширли, это атланты, титаны, но мы до сих пор мы не можем их одолеть.

— Но почему? После всего этого, они выиграли в нескольких межгалактических войнах. А на Земле, наверное, еще больше… Если мы объективно разумнее, и наши корабли не хуже…

— О, Ширли, просто наши корабли слишком разумно устроены. А дело приходится иметь с «айсбергом».

— Ол̓рай, а что делать нам? Именно нам, Стефан? — Стефан задумался, словно сомневаясь, говорить ли? Наконец с расстановкой произнес:

— Он должен умереть.

— Что?

— Йа-х, Воргольский! Его надо убить! Без этого мы не выберемся отсюда! Поверь, если он сделает это первым, следом за нами умрет Юрий! Либо ему сотрут память. Они умели так делать ещё до чипов.

Ширли побледнела и оглянулась на труп Рэя.

— Я не хочу убивать человека, — пролепетала она.

— О, Ширли, это единственный шанс! Ты не хочешь убивать, но хочешь остаться на проклятой планете навсегда?! Брось, глупости! Мы сделаем это и захватим их корабль!

— А Юрий?

— Он не должен знать.

— Это безумие, Стефан! Как ты не понимаешь, что скрыть будет невозможно?! Нас — трое! Не три миллиона!

— …Мы что-нибудь придумаем.

— Юрий точно не пойдет на такое! Никогда!

— Значит, он должен согласиться с нами — принять или умереть!

— Но космонавт ничего не сделал! Я не позволю!

— Он с Воргольским, а значит, против нас.

— Неправда! И мы не сможем захватить спейсшип! Их интеллект нас не пропустит!

— Юрий поможет нам войти.

— То, что ты выдумал… отвратительно!

— Решайся скорее, отправление через час!

— И что ты хочешь делать с кораблем?

— Присоединимся к космик-рейнджерам.

— Это пиратство!

— Ширли, в твоей жизни больше никогда не будет шанса угнать спейсшип! Давай же! Ворогольский вынуждает нас, чёрт побери! Не мы начали!

— О-оу, не втягивай меня в это! Я не хочу решать такие проблемы… клянусь, Стефан, я никому не скажу!

Астронавт начал закипать, но снаружи послышался голос Янина, и он ответил:

— Ол̓рай, но помни: они не должны знать! И ни слова о Рэе!

Пришло время. Все четверо поднялись на борт звездолета.

— Где Рэй? Кто-нибудь его видел? — спросил, наконец, Гаврила.

— Нет, я в последний раз видел его, когда вы вернулись из «Нотр-Дама», — спокойно сообщил Стефан.

— Да он потом никуда и не уходил… — задумчиво продолжил куратор. — Ну, будем ждать, значит.

Ширли про себя ужаснулась и немножко позеленела. Юра взял ее за руку и шепотом спросил:

— Что-то случилось?

— Нет-нет, просто… волнуюсь.

— Всё будет хорошо. Не переживай, — ободряюще улыбнулся космонавт.

Но и через час Рэй не пришел. Воргольский занервничал. Ширли все это время поглядывала на него и скорее уводила взгляд. Гаврила вздохнул и поднялся, хлопнув ладонями по коленям:

— Ну… пошли искать.

— Я догадываюсь, куда он мог пойти, — «вспомнил» Стефан, — у него было любимое место, недалеко от штаба.

Воргольский жестом позвал астронавта и кивнул на выход. Дождь не прекращался ни на минуту. Ширли обессиленно упала в кресло. Янин очень удивлялся и старался как-то развеять атмосферу, но через сорок минут «заразился» сам.

— Надо найти их! — девушка вскочила.

— Да, — Янин последовал за ней.

— Нет, ты… должен остаться! Не спрашивай, почему! Очень скоро я вернусь со Стефаном, и… со всеми! Пожалуйста, не надо, прошу тебя!

Но Юру было не остановить, и корабль покинули вдвоем.

— Где это «любимое место»?

— Стефан говорил об озере в скалах. Там, внизу…

Спуск был узкий и скользкий, вода ручьями бежала по крутым склонам, всюду темень, ни души. Двигаться приходилось «по стеночке», почти наощупь. Вдруг из-под пелены дождя выступило что-то округлое, скрытое под кронами мокрых деревьев.

— Ой, я знаю! — чуть не обрадовался Янин.

Случайно поскользнувшись, он съехал по скале вниз, но ухватился за ветку и вместо того, чтобы угодить в озеро, спустился внутрь круглой штуковины, в расщелину. Ширли побоялась остаться одной и кое-как пробралась к нему.

— Э-эм, они где-то здесь… — предположила девушка. — Что это?

— Затонувший инопланетный корабль! — гордо объявил Юра, но тут же вспомнил монстров-«дикобразов», обитавших внутри. — Тут, конечно, очень небезопасно, но… мы отсюда никуда не уйдем. Я свяжусь с Гаврилой Степановичем.

Да, это был тот же холл, та же ветка спускалась в пробоину, тот же водопад бежал по наклонному полу, только вода била гораздо сильнее и стремительнее из-за «зимы». Если не кривить душой, Янин до жути испугался, что «дикобраз» может оказаться где-то рядом. Но время шло, а признаков жизни ничто не подавало. Космонавт понадеялся, что твари сейчас в спячке или прячутся от дождя, как большинство животных.

Но Гаврила Степанович на связь отчего-то не выходил. Юра занервничал. Да и место их ожидания оставляло желать лучшего: через четверть часа ноги вымокли насквозь.

— Так, — Юра невесело почесал нос, — как бы глупо это не было… Я пойду за товарищем куратором. Только ты, главное, никуда не иди! Стой здесь, жди нас!

В голове Ширли пронеслась мучительная буря женских страхов и домыслов. Вот сейчас Юрий уйдет во тьму мертвого корабля, поросшего неведомыми джунглями, и у пропасти, в которой грохочет мутный зеленый сток, наткнется на тело Воргольского. Тот будет лежать трагично и красиво, непременно красиво, может быть, даже свесив ногу в черную водяную могилу. Из уголка его рта будет струиться кровь, и гранёная яркая звезда на груди померкнет навечно. Прежде, чем космонавт, жертва обстоятельств и своего менталитета, успеет что-либо предпринять, Стефан совершит второе убийство. Конечно, а что остаётся? Янин никогда не поймет его и не простит. А Стефан слишком жесток… нет, решителен — и не оставит свидетелей. Бедный Юрий!..

Тут же девушка подумала, что напарник неслабо сглупил: можно было бы вообще никого не убивать, а только усыпить в крио-локерах, и затем, если уж суждено примкнуть к пиратам, вернуть заложников на Землю за выкуп. Но нет ведь — посоветоваться с женщиной! Хотя тогда бы пришлось иметь дело с полицией и войсками… нет, все-таки Стефан не совсем дурак.

— О, нет, не ходи туда! Зачем разделяться? Более того, ты сказал здесь опасно! Может быть, лучше вернуться на борт? Они, наверное, и сами вернулись бы?..

— Нет, Ширли, так не пойдет, — Янин решился гораздо быстрее, чем можно было ожидать, и скрылся в коридоре напротив.

Астронавт оторопела, всхлипнула и бросилась за ним. Но космонавта в коридоре уже не было — его нога мелькнула в дверях направо. Ширли добежала, свернула и оказалась в клубке мрачных галерей, разделенных металлическими опорами. Глаза успели привыкнуть к темноте. Девушка включила тусклый фонарик на запястье костюма и, стараясь смотреть под ноги, пошла вперед. Со всех сторон тянулись дикие джунгли — они проросли здесь за десятилетия и теперь напоминали безумный ботанический сад. Где-то с шумом бежала вода.

— Юрий! — позвала она как можно тише, но эхо беспощадно усилило голос.

Потолок возвышался над самыми высокими деревьями. Корабль стоял под наклоном, но не слишком круто: спускаться можно было спокойно и не хватаясь руками за все подряд, точно шел с горки в любом из Мунфилдов. Некоторые растения, особенно цветы, красиво светились в темноте, и сравнительно невысокие «баобабы» оказались в лиловую крапинку, но этого Ширли не замечала. Ей было страшно и хотелось поскорее найти Янина. Вдруг за опорой мелькнула фигура человека. Ширли приостановилась, вздохнула и, превозмогая себя, зашла туда. Фигура стояла в тени.

— Юрий, это ты? — спросила неуверенно. — Юрий?

Стоило только подумать, что это может быть мертвец, инопланетянин, мутант, — и он, вцепившись в руку девушки, поднес свет к лицу. Это был Воргольский. Рот у него и правда оказался в крови. Когда он говорил, капельки брызгали с губ вместе со словами.

— Где эта рожа?! — неистово прошептал он. Ширли, забывшая вскрикнуть, оробела и не сообразила:

— Что? — Гаврила до дрожи взбесился, но совладал и спросил спокойнее:

— Где Стефан?!

— Я не знаю, — потерянно промямлила она.

— Врешь! Не могла не знать! Вот сволочь!

Воргольский в сердцах махнул рукой: у него был лазерный пистолет. Нервы Ширли не выдержали. Она пискнула, попыталась вырваться, но хватка у Гаврилы Степановича была не детская.

— Дура! Чего орешь?! — госбезопасник потащил за собой, чем усугубил положение.

— Нет! Нет! О, нет, пожалуйста! Не трогайте меня! — Ширли пару раз ударила его по руке.

Гаврила раздраженно зарычал и рывком прижал ее к стенке перед собой. Девушка разрыдалась напропалую и закрыла лицо руками.

— Что такое? — немножко остыл куратор.

— Вы… вы… — всхлипывала Ширли. — Не убивайте меня!

— Во чудна́я! — сам себе не поверил Гаврила и остыл окончательно, даже повеселел. — Это с чего бы я?

— А Рэй?!

— Что Рэй?

— Вы убили его…

— Что-что?

— Приём… КГБ… — Ширли сжалась в совершенно несчастный комочек. Гаврила засмеялся:

— Хорош сказки рассказывать! Какой приём? — Ширли утерла слезы и слегка смутилась. Она не ожидала, что придется говорить об этом с госбезопасником, но ответила:

— «Поцелуй в шею», — настал Гаврилин черёд смущаться.

— Это… приём так называется? — даже сквозь темноту казалось, что куратор покраснел. Девушка кивнула. Воргольский тяжко вздохнул: — О Господи! Ширли, запомни раз и навсегда. В наших структурах не было, нет и, дай Бог, никогда не будет приёма с таким названием. Это не наш профиль! Тебя намахали.

— Что?

— Обманули, — пояснил Гаврила и тут же подвел: — Значит, Рэй мертв, правильно?

— Да.

— Ой, красотка! И ты знала? А я об этом почему узнаю последним? Мне почему не сказала?

— Вы даже сейчас притворяетесь! — неосторожно уколола Ширли.

— Чего?

— Это правда сделали вы, я… догадываюсь!

— Че?! — и Ширли стушевалась.

Гаврила мрачно зыркнул на неё. Вдалеке появился и исчез чей-то силуэт. Воргольский бросил: «Теперь ты идешь со мной», и потащил в какой-то переход, затем в другой, в третий. Вероятно, он уже бывал здесь. Наконец, остановились в углу за опорой. Послышались шаги. Гаврила жестом приказал молчать. Напряженно и внимательно вглядывался он в соседний отсек. Кто-то шел там. Остановился. Сделал нерешительное движение, но сдал и, выждав, наконец, появился в поле зрения. Девушка заметила: у Стефана — бластер. За несколько месяцев на планете никто так и не узнал о его оружии.

— Стефан… напал на вас, да? — выдохнула Ширли. Вместо ответа Воргольский припал к уху девушки и едва слышно прошептал:

— Выйди к нему!

Бедная Ширли отчаянно замотала головой, но Гаврила её одернул и снова процедил:

— Выйди! И молчи! — пришлось послушаться.

— О, Стефан! — нерешительно приблизилась Ширли. — Я нашла тебя!

— Где Воргольский? — на астронавте лица не было, скривившиеся губы вздрагивали, он так же перепачкался в крови и грязи.

— Не знаю. А-ам… неужели здесь?

— Чёртов ублюдок… Да. Он ещё жив.

— Давай оставим всё, как есть, и сбежим на корабль!

— Нельзя!

— Юрий пошёл искать его.

— Уэлл… самоубийца.

— Нам надо выбираться! Он сказал, здесь живут монстры.

— Они и так везде! Проклятая планета!

— Надо бежать!

— Надо убивать! Во всяком случае, они созданы для этого!

И вдруг раздался голос Воргольского. Он говорил в полную силу, и это оказалось очень громко в мертвой тишине.

— Ширли, подойди к нему поближе! — попросил Гаврила. Ширли схватила Стефана за руку и задышала глубже.

— Проклятье! — скривился астронавт.

— Стефа-ан, опусти бластер, — продолжал Воргольский из теней.

— Грёбанный ублюдок!

— Опусти бластер.

— Я вышибу тебе мозги!

— Не выделывайся. На счёт «три» я выйду. Если не уберешь оружие, открою огонь на поражение. Чтоб ты понял: размахаю. И я успею. Раз…

Стефан поджал губы и отступил к стене, уводя за собой Ширли.

— Два…

Над головами людей чернела дыра вентиляции. Решетки давным-давно сгнили.

— Три.

Воргольский появился в противоположном углу.

— Ну? И кто следующий? Я, а может быть… женщина? — ядовито спросил Стефан, но ствол убрал.

Гаврила молчал, чуть виновато улыбаясь. Стефан резко и неуместно рассмеялся:

— Чёрт, Ширли! Он ничего не сделает нам! Давай! Пристрели меня! Ты же хочешь! Придурок! Ширли, можешь делать, что угодно! Он не сделает, нет! А может, тебе просто достаточно?! Мы всё знаем, товарищ! Признайся, вы там в своём культе пьёте кровь тех, кого убили?

Гаврила стоял с простодушным, недоумевающим видом. Наконец, когда астронавт нашумелся и успокоился, он чуть наклонился вперед и твёрдо, с расстановкой произнёс:

— Её-то — отпусти.

Стефан осовел, завис — и вскинулся, заорал в бешенстве:

— Ты! Ты ублюдок! Ты ничего не можешь знать!

Гаврила сделал шаг. Стефан рявкнул, обхватил свободной рукой Ширли, загородившись ею как щитом, и вскинул бластер на госбезопасника. Но выстрелить не посмел. Воргольский тоже взял его на прицел.

— Не смей подходить! — обезумел Стефан. — Или я прикончу её!

— Что ты, стою-стою. Оставь, будь мужчиной. Пойдем, поговорим.

— Заткнись!

— И то верно. Убийцам слова не давали.

Рассыпаясь в ругательствах, астронавт отошел ближе к стене. Куратор наблюдал. Вдруг лицо его что-то передернуло. Гаврила остолбенел и, приложив палец к губам, пару раз кивнул Стефану на выход.

— Что?! Корабль мёртв! Думаешь, я так легко поверю, чёртов ты!.. — выпалил тот, но больше ничего не сказал.

В дыре за ним возникла гладкая белая голова с «ирокезом» из багровых игл. «Дикобраз» выбросил вперед челюсти, захватил голову Стефана и оторвал ее. Воргольский два раза выстрелил. Монстр с добычей в зубах вывалился на пол. Из иголок текли две струйки. Тело астронавта рухнуло рядом. Ширли дико закричала. Ещё два дикобраза полезли внутрь, но не протиснулись и на время отступили.

Гаврила схватил Ширли в охапку и бросился оттуда.

— Что это?! Что произошло?! — рыдала девушка.

— Ничего. Местные зверюги порвали. А, у тебя гражданская блокировка? Ты не видела?

— Да!

— Ну и хорошо.

Гаврила бежал без оглядки, не чувствуя ничего. Он только слышал, как в соседней галерее цокают когти.

Глава VII. Заблудился

То ли Воргольский ошибся и где-то свернул не туда, то ли звери «скорректировали» и загнали в дебри, только кое-что прояснилось. Во-первых, корабль оказался огромным и, вероятно, уходил глубоко под воду. Во-вторых, беглецы заблудились. «Дикобразы» или притворялись, или действительно отстали. Гаврила замедлился, поставил Ширли на ноги и начал собираться с мыслями. Мыслей не было ни у кого. Куда идти? Связи ни с кораблем, ни с космонавтом не наблюдалось.

— Что делать? — вцепилась в него девушка. Ответ последовал спокойный:

— Не знаю.

Ширли в безмолвной, но лютой панике озиралась по сторонам и, кажется, совсем не соображала. Гаврила тяжело, но нордически вздохнул и произнес с хладнокровием, совершенно не свойственным их положению:

— О-ох, ёк-макарёк… Вот это мы влипли, да? Скажи пожалста… Мы на склоне. Значит, пошли наверх! — и они пошли. — Будем искать источник света. И дождя. И выбираться. Вообще, нам повезло.

— Серьёзно?

— Да. А чё? Нет? Эти ёжики размером с хорошую собаку. Ну, с овчарку, там… Будь они, как лошадь, было бы хуже. Стайные, наверно, животные. В смысле, в одиночку не сильно нападают.

— Но как это возможно? Чтобы они… откусили голову человеку?

— Запросто. А ты в отечественных собаках сомневаешься? Тем более, что у здешних челюсть такая, прикольная. Вот и всё…

— Они просто растерзают нас. Ол̓рай, что остаётся?

— Долой упаднические настроения, Ширли! Всё будет, как надо. Вот только хотел поругаться на тебя за самодеятельность! Но тваринки помешали…

— Бедный Юрий! — не слушала девушка и спросила: — Надеюсь, с ним ничего не случилось. Он говорил, что знает это место. Как вы думаете?

— И Юрка тут?! — опешил Гаврила. — Ой, циркачи! Он-то, он что тут забыл?! Вроде ж умный!

— А я — нет?!

— Зачем, зачем вы сюда полезли? Во чудны́е! Чего не хватало? Ждали бы себе. Или ты со Стефаном так сговорилась? Что я вам, жизни не давал?

— Нет-нет, о нет! Я совсем была против!

— А ты б хоть на слово незнакомым дядям не доверяла! Рэя убили спицей в ухо. Или чем-то вроде. Но про меня не вышло. Вишь, губу прошил. Ничё, заживёт. Не смертельно. Ой, Юра глупый! Куда полез, зачем?..

Вышли к подножию широкой лестницы, справа и слева от которой располагались аварийные.

— Пошли, — кивнул Воргольский.

— Там может быть опасно!

— И с боков может быть опасно. Не в раю живем. Пошли, Ширли!

Лестница шла просторными пролётами, с шлюзами на площадках. Кое-где на ступенях лежали ссохшиеся останки хозяев корабля. Но по ним было невозможно определить даже расу. Впрочем, Гаврила и не пытался. В середине одного черепа Гаврила заметил странное отверстие сердцевидной формы, похожее на глазницу, и кивнул на находку девушке.

— Это циклоп? — полюбопытствовала астронавт.

— Ну, не знаю. Я по памяти только одну одноглазую расу помню. Но они сюда, вроде как, никогда не долетали. Они даже в космос не выходили. Да и смотри: лобешник не хилый, правда? Великоват для них. Мне кажется, у тех голова раза в два меньше.

— Это противно и… жутко.

— Да не, меня потому привлекло, что, глянь-ка, свет падает.

Ночной свет лился откуда-то сверху, ровный и чистый. Дождь, слышалось, почти перестал и постукивал ласково и тихо. Переступая по две ступени, Гаврила скомандовал:

— Действовать будем так, следующим образом. Выбираемся отсюда, ты идешь на корабль. Я связываюсь с Яниным и, при надобности…

Но надобности не возникло: космонавт неожиданно вышел на связь.

— Гаврила Степаныч! Гаврила Степаныч! — голос прерывался звуками стрельбы и визгом животных.

— Что?! Что там у тебя?!

— Вы живы!

— Да, всё зашибись! Юрка, что у тебя?!

— Всё в порядке! — Юра ещё пару раз выстрелил.

— Прибью! Откуда бластер взял?! С кем ты там колупаешься?

— У Стефана подобрал! Его растерзали! — с болью воскликнул космонавт.

— Кто? «Ежи»?

— Они самые, «дикобразы»!

— Убью! — пообещал Гаврила. — Артист! Сидеть надо было ровно! И не лазить, где не просят!

Возмущаясь, куратор настроил маршрут к Янину, уже собрался бежать, но вспомнил про девушку.

— Ширли! Вишь, наверху свет? Во, тебе туда! На выход! Бегом марш! По сторонам смотрим, на фауну не натыкаемся! В случае чего… пишите письма. Как выйдешь — прямиком в звездолёт! Снаружи никого не ждать! Не послушаешься — я вас с Юркой… обоих звездану. Молодцы такие! Скоро вернусь.

— Стойте! — Ширли схватила за рукав. — Вы не оставите меня здесь!

Выше по лестнице раздалось цоканье когтей.

— Они повсюду… — покачала она головой.

— Значит, твоё партзадание — добежать дотудова быстрее, чем тварины! Спокойно: Бог не выдаст, свинья не съест. Всё, Армстронг! Поехали!

Ширли сломя голову бросилась вверх, а Гаврила — по маршруту. Звуки стрельбы приближались. Воргольский пробежал узким коридором и остановился за косяком двери, ведущей в лифтовый холл. В холле собралась небольшая стайка монстров. Первоначально их было около двенадцати, но теперь осталось пять. Остальных Янин ликвидировал. У космонавта была неплохая позиция: он забрался в кабину лифта, дно которой давно застряло у верха портала. Из-за низкого роста звери допрыгнуть не могли, и на глазах у госбезопасника один из них свалился в шахту. Юра стрелял с колена, и уже не выглядел таким «ребятёнком», каким куратор всегда представлял его себе. Гаврила Степаныч им погордился: «Может же, когда жизнь прижмёт!»

Но Янин и близко не был в безопасности. Он был в ловушке: в любую минуту сюда могли добежать другие шипастые, а отбиваться бесконечно нельзя. И потом, каждое животное пыталось подпрыгнуть повыше и ухватиться зубами за руку. Тогда всё кончилось бы. Воргольский нахмурился и стиснул зубы.

— Юра, — негромко сказал он, — отойди вглубь кабины и прекрати огонь. Береги капсулы. Я здесь. Звери сейчас дезориентированы. Я кое-что придумал… Проведу отвлекающий маневр, а ты сразу же выбирайся и беги на корабль. Ширли должна быть там. Проверь. Я подойду позже. Всё понял?

— Да.

— На что они реагируют?

— На звук, если сами случайно не найдут. Думаю, крик Стефана их «разбудил».

— Понял. Действуй по плану.

Стрельба стихла, Янин скрылся внутри. Монстры поначалу тоже попятились и, клокоча, завертели безглазыми головами. Если бы любой из кураторов от Роскосмнадзора, сдающий пухлый отчёт о своей продуктивности и считающий себя не последним ментором, узнал, что по-настоящему успешный наставник и куратор — это Гаврила, изумление не знало бы границ. Дело в том, что поступок Воргольского было бы сложно отразить в документации, а включение его в План и вовсе показалось бы нереальным.

Гаврила Степаныч появился в проёме и пронзительно присвистнул. Иглистые слепые морды, как по команде, повернулись в его сторону. Эти, передвигавшиеся на карачках, прижавшись брюхом к земле, стали медленно подползать поближе. Лапы они ставили плоско, так как вместо пальцев имели острые негнущиеся когти. Учуяв кровь на лице, существа по-лошадиному выдвинули клыки. Челюсти зашевелились под бледной кожей. Багровые длинные шипы ощетинились. Куратор услышал цокающее эхо далеко за спиной. Выстрелил в упор в самую наглую рожу. «Ли-и-и-э-эр!» — протяжно взвыли остальные и кинулись на него. Воргольский вылетел из холла, уводя за собой хищников. Онемевший Юра вылез и побежал согласно команде.

Гаврила, не будь дурак, помчался на выход, а не вглубь корабля, как это сделал бы кто другой. Он уже достиг водопада, но еще одна особь неожиданно набросилась из-за двери и сбила с ног. За миг до падения шлем был активирован. Гаврила понял, что сейчас его разорвут. Клыки впились в тело, руки, ноги, но скафандр не поддался. Воргольский, пользуясь случаем, попробовал встать, но звери не хотели упускать добычу. Одно из существ вспрыгнуло на грудь и царапало клыками стеклянный визор. Безуспешно пытаясь вскрыть костюм, они всей сворой потащили его куда-то. Стало темно. В этой части корабля ничего было не разглядеть. Главное — не потерять хоть какой-нибудь ориентир. Гаврила заметил заросшую мхом металлическую «пещеру», с потолка которой свисали грушевидные плоды, отвратительные и влажные. «Дикобразы» замешкались у «порога» — надломленного деформационного шва, когда-то соединявшего плиты. Гаврила оказался как раз на их стыке и попытался перевалиться на другую сторону. Не сомневаясь в успехе, звери даже не помешали ему. Одна морда, особенно нахальная, почуяла сладкое биение сонной артерии и не удержалась от соблазна. Прыжком оказалась она на груди человека и впаяла клыки в шею. Гаврила с ужасом услышал треск ткани. Малейшей бреши было бы достаточно. Существо пока не могло перегрызть горло и оторвать голову, но душило с превосходным успехом. Воргольский вцепился в колючую гриву, силясь оторвать от себя хищника. Ещё одна особь накинулась на руки — и швы не выдержали! Плиты пола раздвинулись, и человек с «дикобразом» провалились внутрь. Вторая тварь не успела, и её прищемило сомкнувшимися перекрытиями.

Получивший передышку Гаврила выхватил бластер и в упор застрелил противника. Наверху в щели виднелись слепые рожи остальных. Но половинка раздавленного зверя свалилась вниз, и плиты сошлись прочно. Отвернувшись от внутренностей, болтавшихся в потолке, Гаврила протёр грязный исцарапанный визор и наощупь двинулся вперед. Шлем пришлось отключить: какой-то контакт на шее повредился, и подача воздуха извне могла прекратиться в любой момент. Под полом оказалось сыро, влажно, и всё во мху. Спотыкаясь в темноте об заросшие конструкции, Воргольский набрел на ступени и медленно, осторожно поднялся, пригибаясь пониже. И верно: наверху оказалось продолжение логова с «грушами». Ими зарос длинный сквозной коридор — на противоположном конце бил свет. Сначала куратор привстал, но заметил, что груша пошевелилась, и упал на землю. Стараясь закрыть незащищенную голову, пополз вперёд. Вдруг выход преградила высокая фигура — животное, издалека напоминавшее голого жирафа без пятен. «Жираф» пришел объесть стены и не заметил, как «плод» постепенно раскрылся. Из него тихо выполз эмбрион, похожий на белёсого краба. Клешни исподтишка приблизились к шее — лязгнули, и голова травоядного укатилась. «Краб» спрыгнул и принялся лакомиться, отщипывая куски. Гаврила догадался, что это детёныш «дикобраза» — точно такой же, как они, только совершенно лысый и с дополнительной парой щипцов, которые, видимо, с возрастом отсыхали.

— Тьфу ты, Господи, сколько ж можно? — риторически прошептал куратор.

К погибшему животному скорёхонько сбежались голодные взрослые. Не мешая «добытчику», они присоединились к делёжке мяса. Воргольский вжался в землю, накрыл голову руками и застыл. Ждать, надо ждать, пока уйдут. Не двигаться, не шуметь, не подниматься. Может, пронесёт. Наконец, особи наелись и отошли. «Краб» спрятался в туше и продолжил изнутри. Гаврила чуть дыша потащился в сторону жертвы. Осталось от неё немного, но «дикобразы» оказались прож̓вее, чем можно было ожидать. Ещё бы пару метров — и свобода! Гаврила воодушевился и даже на локтях привстал, потому что в потолке над собой приметил открытый люк. И тут же к останкам вернулись монстры. Вблизи они смотрелись ещё отвратительнее. Космонавт замер и облизал кровь с сухих губ. Но зверь учуял, заклокотал и медленно потянулся через «жирафа». Остальные по-лошадиному выставили зубы и засмеялись похоже на гиен.

Воргольский почувствовал, что теряет самообладание. На волоске от настоящей паники, он попытался осмотреться, но что было делать? Тварь подошла совсем близко и остановилась сантиметров за тридцать, не больше. Гаврила приготовился погибнуть, как Стефан. Но уродина нападать не спешила. Она «вглядывалась» в жертву слепым рылом. Челюсти задергались, из-под клыков посыпалось глумливое хихиканье.

— Ах так? — осердился Воргольский. — Ну и выкуси!

Сам не зная, как получилось, куратор вскочил, оттолкнулся ногами от чудища, как от «козла», схватился за черенок «груши» и исчез в люке. Снизу послышался озлобленный визг, но человек был уже далеко.

Гаврила оказался в вентиляции. Добежал до угла, лазерным ножом взрезал стенку и выбрался в темное помещение. Оказалось, не ошибся, и вовремя: за спиной послышался уродливый рокот. Они лезли с другой стороны тоннеля.

Нельзя было терять времени. Стало ясно: место — бывший заводской цех, или ангар, или элеватор. Воргольский стоял на решетчатом настиле. Глубоко внизу чернела хлюпающая водяная бездна. Света не было. Воздух отяжелел. Двери не поддавались. Замки́ не вскрывались. Перебирая ржавые перила, куратор набрёл на мост, уходящий неведомо куда. Мост, как и пол, был решеткой, порыжевшей во влаге. «Дикобразы» с визгом попёрли в брешь. Первых удалось пристрелить, но затем капсулы кончились. Выбирать не приходилось: Гаврила побежал по мосту. Звери в ярости бросились следом. Решетка задрожала. Казалось, ещё шаг — и рухнет в воду вместе со всеми.

Воргольский надежды не терял — и оправданно: тонкая тихая полоса рассвета сверкнула впереди. Не сразу и поверил-то в своё счастье! Сначала не видел, куда бежал, но за пару метров разглядел: одна дверца в створе не до конца сошлась. А много ли надо? Гаврила проскочил внутрь, но запереться не смог. Твари протиснуться пытались, да иглы не давали. Куратор, конечно, цену им знал: в одиночку не осилят, а стаей, может, и прогрызут.

Округлая кабина была высокой, но довольно компактной. По-видимому, когда-то здесь была центральная рубка: стены были усеяны кнопками, панелями управления и навеки погасшими сенсорными экранами. Но, конечно, главным достоянием была капсула капитана. На широком, напоминавшем шестерёнку, пьедестале приросла к пазам кабина, похожая на фасоль. Строго говоря, это был контроллер со встроенным ручным управлением. Когда-то над ним была стеклянная крышка, под лопнувшей рамой теперь полулежал скелет «циклопа» с пробитым черепом. Капсула была очень большой — раза в три больше, чем нужно для человека. Первые заревые лучи спускались через грязный стеклянный купол над «фасолью». Часть его была пробита, и через раскол спускалась живая зеленая ветвь, трепещущая под тяжестью крупных дождевых капель. Даже замызганный потолок казался чище и живее от сочной мятно-зеленой листвы за стеклом. Прохладная невесомая дымка тумана робкими шажками вплывала в кабину.

Гаврила обрадовался до восторга, как в детстве. Он и «дикобразам» уже прощал любые выходки в свою сторону только за то, что попал сюда. Всю ночь в грязи, пыли, крови, слизи, столетнем мазуте — и тут, нате! Зелень в росе и тумане — чего ещё надо, кроме такой-то прелести! Воргольский мигом взобрался на кресло, поднялся на самую высокую точку — изголовье — и потянулся к ветвям, стараясь не навернуться на железо.

— Конечно, так оно и попёрло… — взбесился куратор, не дотягиваясь на самую чуточку.

Коснуться листьев мог только кончиками пальцев. Ветка слегка покачивалась, дразнила. Прыгать на такой хрупкой конструкции не хотелось. Звери, терзавшиеся у входа, оживились, всерьёз вгрызлись в железо. Воргольский, на страх и риск, поднялся на остов от крышки, но роста всё равно не хватало. Опасаясь, как бы не свалиться и не раскроить голову, привстал, уже ни за что не держась, — и поймал, почти поймал ветку!

Рама хрустнула и опустилась. Упади Гаврила просто так — свернул бы шею или позвоночник. Но и тут ему повезло: оттолкнулся руками от черепа и съехал, как по горке, в капсулу. Ноги вошли в отсеки с педалями, и кости пришельца развалились: голова укатилась, остатки одежды превратились в пыль, мертвые руки посыпались с рукоятей. Воргольский устыдился, что вышло как-то чрезмерно кощунственно. Страшно, противно, да и сидеть невозможно! Одна из тварей неожиданно быстро просунула в проем голову и переднюю лапу.

— Ну, что ты будешь делать? — куратор сделал движение, чтобы выбраться, и даже не поверил, что не получилось.

Блок педалей был человеку не по размеру велик, но останки «циклопа» занимали пространство и не давали освободиться. Прочистить «сапоги» вручную тоже не вышло: рука не пролезала дальше колена, а кости с мусором скопились именно там. Воргольский нервно кривил губы, но попыток не оставлял. «Дикобраз», уловив движения жертвы, яростно завизжал, заскрежетал когтями по металлу — и прорвался в рубку. Гаврила непередаваемо ругнулся, дёрнулся, но увяз ещё крепче. Монстр крутился, прыгал, бесновался вокруг контроллера, но вспрыгнуть запросто не мог. С упорной настойчивостью тварь лезла по конструкции, соскальзывала, падала, но начинала снова. Выбраться у Гаврилы не получалось: ноги застряли, как влитые, капсула не поддавалась. Пару раз удалось сбить зверя точным броском костяка, но настойчивости хищнику было не занимать. Наконец, «ёж» взобрался наскоком и оказался напротив человека. Швырнуть в него нечего. Чудище вцепилось в металл крепко и насмерть — слишком уж ценило свои старания.

Воргольский поверить не мог, что всё кончится так глупо. Клокоча и хихикая, существо осторожно и медленно, чтобы не свалиться, подобралось ближе и протянуло рыло к самому лицу. «Дикобраз» зарычал и ощетинился. Гаврила инстинктивно отстранился и провалился ещё глубже. Под правой ногой хрустнула пыль, и что-то нажалось.

По рубке прокатилась волна вибрации. Контроллер с хрустом вышел из паз, поднялся в воздух и застыл в наклоне. Зверь завизжал, попытался зацепиться лапами, но упал. Пыль, кости, осколки, опалая листва посыпались ему на голову. Гаврила, чтоб не сломать колени, схватился за рукояти, оснащенные клавишами и джойстиками. Корабль стремительно оживал. Под кнопками замигали огоньки, по панелям побежали строки неизвестных иероглифов. Откуда-то появился шланг с огромной дыхательной маской. Из шланга несло грязью, и Воргольский оттолкнул. Только теперь стало вполне понятно, насколько габариты человеческого тела «маломерят» по сравнению с незнакомой расой. Перед глазами Гаврилы всплывали голографические экраны: окна перекрывали друг друга, их становилось всё больше. Кресло капитана тоже «пришло в себя»: аккуратными движениями джойстика Воргольский развернул его, чтобы не висеть вниз головой, и принялся закрывать вкладки, маячившие перед глазами. Но этот язык был неизвестен чипу, условные значки располагались не по человеческой логике, и Гаврила тыкал пальцами исключительно наугад. Не было даже предположения, что включается или блокируется. Он бы и вовсе ничего не трогал, если бы окна не закрывали обзор. Но нельзя же упускать из виду «дикобраза»!

Наконец, Гаврила куда-то нажал, и всё исчезло. Возникло единая объёмная голограмма, отображавшая капсулу пилота, её габариты и функции, которые для куратора оставались тайной. Затем над этой «фасолью» выросла голограмма другой, в сотни раз больше. Между ними была установлена связь. Потом Воргольский, по-видимому, что-то «принял», и изображения исчезли. Рубка начала слаженно функционировать. Гаврила почувствовал, как что-то ползет по груди, — это оказались ремни безопасности.

Между тем, животное внизу всё не унималось. Контроллер успел немного спуститься к полу, и когда тварь в прыжке задела борт, куратор отдёрнул руку. «Ёж» укатился в угол. Вся рубка повернулась вместе с капсулой. Двери захлопнулись. Потолок заблокировали металлические пластины. Отсечённая ветка упала. Снаружи послышался ужасающий грохот. Теперь Гаврила догадался, что капсула «побольше» была изображением всего корабля. Кресло пилота — его уменьшенная копия. Додуматься, что настроенный автопилот задаёт звездолёту движения контроллера, Воргольский не успел. Перед глазами возник очередной экран: мигали повреждённые части общей конструкции. Куратор куда-то ткнул пальцем, схема исчезла, а вместо неё оказался зверь — совсем близко. С джойстиками и педалями «пилот» справлялся на отлично. Он рванул назад, но «ёж» не слетел, а вцепился в днище. Тварь решила пробраться к человеку с любой стороны и добить.Что оставалось Гавриле? Сбросить или раздавить во что бы то ни стало. Погибать он не собирался. Капсула поднималась к потолку, делала крутые повороты, резко набирала и теряла высоту и скорость, несколько раз перевернулась, но монстр вонзил когти в пористую обшивку и сдаваться не спешил. Пару раз Воргольский вмазал его в стену, но существо снова и снова стремилось к кабине — и взбиралось на неё.

Извне дошёл невероятный рокот. Воргольскому показалось, что сейчас его заживо похоронит обвалом. Но корабль молниеносно наращивал ускорение. Монстр прижался к обшивке и отчаянно завизжал. У человека на минуту-полторы заложило уши, носом пошла кровь, всё онемело. И прекратилось — так же внезапно, как началось. Чудовище, капсула, рубка поплыли. «Что за ерунда?» — не сообразил Гаврила, в голове помутилось. Животное запаниковало и, беспомощно дёргаясь, снова вцепилось в дно кресла.

— Ладно уж, держись, — снизошел Воргольский.

Он почувствовал, что совершенно обессилел, вспомнил, что не спал всю ночь и давно не ел. Всё кругом повело, казалось, даже волосы колышутся в воздухе, точно под водой. Шёл перепад давления. Дыхание сбилось. Гаврила захватил больше воздуха ртом и увидел, как капельки крови, горькие и совершенно круглые, как рябинные ягодки, отрываются от губ, всплывая вверх, в пространство.

— Да ну? Невесомость? С чего бы… — заговорил сам с собой куратор и, теряя сознание, увидел, как монстр упрямо приближается к нему, готовый атаковать. — Ай, сволочь! Что ж ты всё не уймёшься!

Гаврила вспомнил свою младшенькую, пятилетнюю Олесю. Любила Олеся прийти в выходные рано-рано поутру, ещё до рассвета. Приходила в спальню, вставала ножками на мягкую и пушистую овчарку Сильву и перелезала по ней к папе. Укладывалась прямо в руки, утыкалась холодным с ночи носиком в шею и говорила в плечо шепотом: «Спи, папа, спи». И ничего больше. И того немало. Иногда только, если снился страшный сон, прибавляла: «Я одна боюсь». И папа по привычке отвечал: «Ну, не бойся. Я посторожу».

Воргольский потихоньку отключался. Кто ж «посторожит»?

— Совести у тебя нет, — нахмурился Гаврила на уродище и въехал бортом в стену. Оно завизжало, и поплыло по кабине двумя половинками, разрезанное.

Звездолёт получил дополнительное ускорение. Тревожно замигали экраны: рубка была негерметична. Нагрузка семикратно увеличилась.Гаврила, отцеживая воздух, настроился на мучительную выдержку. Из-за появления нейропилотов давно не приходилось вести корабль вручную. За три секунды перегрузка возросла от десяти до двенадцати раз. Ещё четыре — и Гаврила потерял сознание.

Куратор и не знал, чего натворил, с какой силой врезался, какой криоотсек разблокировал. Его мутило, мерещились фиолетовые существа и большие холодные глаза, глаза повсюду. Голова раскалывалась. Что-то пыталось пробраться, взломать, вскрыть. В груди копился страх. В уме копошилось, будто кто руками перебирает. «Анншка! Слышишь?..» — успел подумать, прежде чем провалился в темноту.

Глава VIII. Хозяева корабля

Воргольский пришел в себя тяжело и гадко, точно вынырнув из глубины. Было холодно, болела голова. Глаза открыл не сразу, а только окончательно очнувшись и начиная что-то вспоминать. Пробирало настолько, что проснуться пришлось. Гаврила ничком лежал на полу в помещении, узком, как шкаф. Проведя рукой по плечу, он почувствовал, что раздет, и даже не поверил. Чтобы убедиться, провёл ещё раз и опомнился. Одежды нет, пол керамический, перед лицом стена-зеркало, за спиной полукруглое стеклянное ограждение, как в вольере. Ещё не оглянувшись, он пересел, протёр руками лицо и почувствовал, как сильно всё болит после ночной гонки. Живого места не найти — весь сплошь в синяках, ссадинах, следах от укусов. Вдруг уголок глаза уловил что-то омерзительное позади. Осторожно и медленно Гаврила обернулся — и замер. Его зрению не полагалась гражданская блокировка.

В похожей камере напротив располагались останки Стефана. Но не просто труп: то, что всё-таки осталось, было аккуратнейшим образом разделано. Фрагменты кровавого скелета и мышц, как два пазла, были доведены примерно до внешнего вида человеческого тела. Многого не хватало: звери успели растащить, но, в целом, получилось узнаваемо. Недоставало пальцев, некоторых тканей, части органов. Голова почти не сохранилась — даже череп был поврежден. Большинство внутренностей спрессовались, как на пособии, и теперь были залиты чем-то, имевшим вид эпоксидной смолы. Кожа, собранная по лоскуткам, просыхала рядом. Кровь скапливалась в стоках. В отдельном отсеке развесили костюм мертвеца. К слову, рядом с Гаврилой был такой же отсек с его собственным скафандром.

Воргольский сглотнул онемение сел, отвернувшись в угол, и закрыл лицо. Ревностно, точно это могло помочь, куратор взялся за воспоминания. Но что произошло после смерти «ежа» в рубке — восстановить не удалось. Он напрочь ничего не помнил и даже предположить не мог. Чип подавлялся, и связаться с Яниным не получалось. Преследовало отвратительное ощущение, что нечто проникло в разум, хотело узнать, вытащить, выведать, но не смогло — облапало мозг холодными пальцами и отступило.

Гаврила поднял голову и постарался оглядеться, по возможности не замечая Стефана. Окинуть всё помещение не вышло бы из-за архитектурного размаха, но ряды вольеров чередовались похожим образом. Напротив каждой камеры с живыми особями располагались витрины с умерщвлённым и препарированным существом того же вида. Справа от человека был террариум с двумя забившимися в угол «дикобразами», а с другой стороны — монстр, раздавленный капсулой пилота.

Это был странный «зоопарк», совмещенный с антропологическим музеем. Клетки с живыми «экспонатами» и витрины с мёртвыми тянулись длинными шеренгами. Кругом стояла ледяная тишина: ни криков птиц, ни визга и рычания животных — только порядок. Воргольский, судя по всему, находился где-то в центре. Положение нервировало, но пока ни на что не обрекало. Оставалось ждать.

Через пару томительных часов вдали открылся портал. Вошли трое из хозяев корабля. Гаврила Степанович не хотел привлекать лишнее внимание, но любопытство оказалось сильнее, и исподтишка он подсматривал. Теперь стало понятно, что за «циклопы» управляли звездолетом!

Высокие, раза в два крупнее человека, антропоморфные прямоходящие существа были одеты в довольно объемные скафандры, отдаленно похожие на первые космические костюмы землян. Ступни, не нуждавшиеся в обуви, точь-в-точь копировали ногу слона. Кисти рук недалеко эволюционировали: такие же массивные, шершавые и трёхпалые, с крупными толстыми ногтями. И неудивительно: лицо тоже походило на слоновье, но всё-таки идентичным не было. Мощная голова с высоким лбом, гладко обтянутая кожей, по форме напоминала сердце. Каждый из инопланетян мог похвастаться гибким метровым хоботом, но не каждый — бивнями. Бивни были только у двоих: у одного на верхней челюсти, у другого — на обеих. Кажется, «слонам» чего-то не хватало? Гаврила с удивлением заметил, что нет ушей. Зато глаза — большие, овальные, ярко-голубые — располагались по бокам головы и своей красотой, размером и осмысленностью недостачу эту вполне компенсировали. Бирюзу глаз очень симпатично оттеняли цвета кожи — от нежно-сиреневого до лилового. Существа держали в руках планшеты, похожие на землянские, но, конечно, крупнее, и хоботами ловко вносили туда какие-то данные, время от времени обмениваясь многозначительными взглядами, но по-прежнему в тишине.

Сначала гуманоиды ушли в другой ряд, но заметить их было нетрудно: три фиолетовых пятна то и дело всплывали в стёклах и зеркалах. Воргольский отвернулся, подумав, что лучше вовсе не смотреть в их сторону — не «отсвечивать». Если про него забудут, шансы на побег возрастут. «Вот слонопотамы! — удивлялся про себя Гаврила. — Это они, что ль, так со Стефаном обошлись? Скажи пожалуйста… Да ладно, быть не может! Ох, лишь бы и правда „не могло“… А что без бивень, то, наверно, женщина…»

Внезапно «слонопотамы» появились совсем близко, у вольера с «ежами». Вид у них был самый спокойный, даже прохладный и однообразный. Скептически, но с явным знанием дела, они принялись что-то вбивать в гаджеты, разглядывая монстров. Перебросившись парой скучных взглядов с сотрудниками, «старший» приложил кончик хобота к биометрическому считывателю и открыл вольер. Обычно агрессивные монстры поджали хвосты, спрятали зубы и втиснулись в уголок. Даже иглы у них подрагивали, как у мокрых собачонок. Гаврила никогда бы не поверил, что они такие трусливые. Но скоро понял, почему.

Без агрессии, страха, любопытства или раздражения гуманоиды вытащили «дикобразов» и разблокировали витрину с мертвой особью. Куратор не совсем понимал, что происходит, но со стороны напоминало обычное исследование. «Слонопотамы» поочерёдно поставили зверей на небольшую платформу со стоком, измерили их, собрали в пробирочки слюну и кровь, измерили всё возможное: иглы, когти, рост, зубы — и тщательно внесли в базу данных. Хотелось быть оптимистом, но напротив висели останки астронавта.

Тем временем, учёные сопоставили череп с головой живого монстра, сравнили позвоночник, сверили количество «лжепальцев» на лапах. Наконец, когда работа была проведена, пришельцы с некоторой очерёдностью внимательно посмотрели друг другу в глаза, не издав ни звука, кроме чисто слоновьего фырчанья и коротких гудков. Затем «старший» неожиданно и беспричинно схватил голову зверя, вывернул её мордой к спине и оторвал. Гаврила, уже погрузившийся в наблюдение, от отвращения сжал скулы и отвернулся. Убитый дикобраз завизжать не успел. Жалкое сипение сочилось из мертвой пасти. Живая особь запричитала. Её загнали обратно в вольер. Госбезопасник покосился туда: зверь забился в угол и, присвистывая, всхлипывал, как в истерике. Слева доносились вязкие, чавкающие звуки. Воргольский лишь раз метнул взгляд, но решил не смотреть. Исследователи вручную разделали труп, отслаивая и отпарывая, что нужно, ногтями. Этот экспонат дополнил коллекцию представителей своего вида. За всё время «слоны» словом не перемолвились.

Гаврила был в страшном, ненормальном напряжении. Все ощущения воспалились до предела. Только холодная, гранитная воля могла спрессовать их и подавить. Куратор остыл, успокоился.

Судя по безэмоциональным лицам, инопланетяне негатива не испытывали. Они подошли к человеку не из-за ненависти или презрения, а только потому, что вольер был следующим в ряду. Когда к Воргольскому приблизились, он обернулся, стоически скривил губы и посмотрел на «старшего». «Слонопотам» на полшага приостановился. Похоже, обоим стало интересно, что предпримет противник. Но исследователь охладел моментально. Схватил за руку и рванул за собой. Отбиться не получилось. Хозяева открыли витрину с трупом. Воргольского толкнули на платформу.

Слов гуманоиды не слушали, да и сказать ничего не дали: один не очень больно, но грубо ударил по губам. Гаврила замолчал. Его поставили ровно. Взяли набор крови, затем включили какой-то прибор, поднесли к лицу и занялись детальнейшим изучением зрения. О самом человеке будто забыли. Тот и не понимал, что происходит. Всего-то: разными лучами глаза просвечивают, пока не больно. Но зато ужасно стыдно, как будто случилось что-то премерзкое. А пуще того — обидно, горько обидно от несправедливости: человека, который теоретически должен звучать гордо, можно так изучать! Конечно, лететь бы тогда первому камню в «огород» самих землян, но… своим прощаешь легче, чем чужакам.

«Слоны» скрупулёзно зафиксировали необходимое, убрали прибор, стали сравнивать информацию из планшета с «материалами» Стефана. Гаврила крепко зажмурился и заметил сквозь цветные пятна, что «женщина» внимательно рассматривает его и, видимо, сравнивает с другими животными «зоопарка». Воргольский брезгливо стиснул зубы и отшатнулся. Снова так же грубо и молчаливо одёрнули: стой прямо, не двигайся, не мешай.

Гаврила решил, что, раз уж так дело идет, значит, судьба. Главное, честь Земли не испакостить, а там видно будет. «Старший» бережно, как реликвию, достал из стекла позвоночник астронавта и ту его часть, которая была шеей. Сопоставил их, как бы соединяя, и понёс к человеку. Гаврила забыл землян и вспомнил жену и троих детей. Он попытался что-то сказать, но протест кончился, не начавшись: осадили без малейших признаков агрессии или дружелюбия. «Слонопотам» с одной парой бивней встряхнул за плечи подопытного и, на всякий случай, пока не отпускал. Куратор почувствовал: сейчас случится нечто серьёзное и, возможно, отвратительное.

Гаврила ощутил что-то влажное вдоль спины. Позвоночник Стефана. К горлу подступил ком. Холодной и шероховатой, как черепашка, ладонью инопланетянин провел по коже человека, беззвучно отсчитывая звенья. «Господи, что это?» — Воргольский понял, что по каждой ложбинке, от затылка до бёдер, стекает кровь мертвеца.

С нахлынувшим омерзением совладал, но неожиданно перед лицом появилась рука пришельца с перепачканными остатками черепа. «Главный» поднёс «маску» ближе и заглянул глубоко в глаза. Человек сразу ощутил, кто шнырял по разуму! Пытался принизить, пронзить, познать! Хищный, алчущий, любопытный! Всё существо Воргольского охватил азарт. Нелепо и невозможно, но зрачки инопланетянина казались непостоянными. Их края раздражающе подрагивали, как каёмки кругов на воде. С жадностью захотелось выявить, что там роится. Гаврила лихорадочно улыбнулся. Надежды и сомнения отмучились: «слоны» убьют его. Но последнее желание было сродни «лошадке», и такое же непреодолимое. Стремясь поймать настроение дребезжащих зрачков, он всмотрелся покрепче и отчётливо произнёс:

Безумие!Понять его не могли, но почувствовали, по глазам прочитали. Исследователь внезапно оборвал несложившийся контакт. Яростно, громко взвыл, зарычал, оттолкнул человека и опрокинул бы, если бы двое других не подхватили. Гаврила снова оказался в вольере, «слонопотам» с двумя бивнями швырнул ему костюм. Стекло заблокировали. Воргольский, поскорее одеваясь, следил за инопланетянами. Радужки у «старшего» потемнели, он ревел и отмахивался от своих спутников. «Женщина», от греха подальше, убрала мертвецкие артефакты и закрыла витрину.

Коллеги смотрели на разбушевавшегося очень предосудительно. Наконец, отвели в сторону. О чём-то поговорили, активно жестикулируя руками, хоботами и, главное, взглядами, если так можно сказать. Гаврила теперь сам смотрел на них с упоением, как в десять лет в Космозоопарке в Москве. И общались — точно как люди, но очень-очень тихо: госбезопаснику совершенно ничего не было слышно. Неожиданно исследователи пришли к согласию и поспешно вышли. Последним тащился пристыженный эмоциональный «слон».

Скафандр уже активировался и соединился с чипом, а товарищ куратор в особом приглашении не нуждался. Вскрыл лазером стекло, добежал до портала на другой стороне. Но двери оказались заперты и ножу не поддавались. Воргольский огляделся. Высоко вверху — проход по антресольному этажу. Лестница давно рухнула. По периметру этажа располагались створы шлюзов, некоторые зияли чёрной пустотой. Не теряя времени, поднялся на «Чиже» и побежал к ближайшему проёму. В ранце осталось примерно тридцать процентов топлива.

Здесь, наверху, как на любой антресоли, было рассовано немыслимое количество самых разных предметов. Поэтому бежать не получалось, разве что идти, переступая и перелезая через преграды. В основном, вокруг обретались баки, канистры, ящики со стеклянными колбами и пробирками, боксы с брусьями арматуры. Возможно, сто лет назад планировали начать ремонт. Гаврила спешил, как мог. До разъёма оставалось совсем немного…

«Слоны» вернулись. Воргольский, не желая рисковать, остановился за пирамидой из баков. Вместо планшетов хозяева корабля держали в руках брандспойты огнеметов. Не обнаружив человека, медленно и невозмутимо разошлись между рядами. Они не искали, не шумели, не спешили, лишь внимательно осматривались. Каждый не раз замирал на месте и подолгу «играл» зрачками огромных бирюзовых глаз. Выждав, госбезопасник улучил минуту, когда в его сторону не смотрел никто, поднялся, настроенный добежать, но оступился, или задел, или просто перила прогнулись от ветхости! Баки страшно грохнули вниз. Звонко разбилась чья-то клетка. Куратор так и замер в предвкушении трёх огненных струй. Зажмурился даже. Но прошла секунда, пять, десять — прошёл шум в ушах, притихло эхо, а результата не последовало. «Слоны» ничего не заметили и продолжали бродить где-то в глубине, уходя всё дальше и дальше.

Гаврила сам себе не поверил. Добрался до прохода и, желая удостовериться, пронзительно свистнул. Никакой реакции. «Обалдеть! А слоны-то — глухие!» — изумился и исчез. В шлюзе оказался не очень длинный темный коридорчик, заканчивавшийся таким же выходом на таком же этаже такого же обширного «цеха». Только эта площадь была настоящим музеем, или коллекцией трофеев. В приглушенном свете стройными рядами стояли витрины, заполненные всяческими скелетами, предметами, костями, перьями. Было даже крыло древнего самолёта. Воргольский, всё же стараясь не шуметь, спустился вниз потихоньку пошёл к открытому шлюзу, откуда тянуло болотом. Ни один из жутких экспонатов не ускользнул от взгляда госбезопасника. Бегло, но внимательно смотрел он, стремясь запомнить как можно больше. Были тут и чучела «ежей» и автохтонов. Зал пострадал, но каждый набор образцов сохранился в полном порядке. Наибольшим интересом у хозяев пользовались антропологические артефакты. Куратор заметил под стеклом красивый нож, внеземной, но напоминавший мачете кукри и формой, и размером. Аккуратно срезал кусок стекла, позаимствовал экспонат и скрылся в недрах корабля. Вот чем поделиться с Дороговым!

Можно подумать, что за время пробежки нереально запомнить хоть сколько-нибудь оригиналов, но только не товарищу из Департамента! Эрмитаж в своё время был пройден ещё быстрее. А ведь тогда с ним были женщины и дети!

Окунувшись во тьму чужого шлюза, Гаврила почувствовал себя полным идиотом. Здравомыслящий человек никогда бы не полез в такое место. Но встреча со «слоном» и огнемётом добра не сулила, да и впереди становилось светлее. Тоннель вывел в похожий холл, но здесь следов цивилизации не оставалось. Собственно, Воргольский вышел в огромную лужу, плавно переходившую в ручей с каскадами на ступенях. Пол и стены, плотно облепленные почвой, покрылись растениями: мхом, травами, цветами; а у воды — водорослями и лишайником. Раньше здесь стояла непроглядная темень, но теперь высоко в потолке зажглись несколько ламп, размером с бетонные плиты. Было сумрачно, как в плохую погоду, но идти наугад больше не приходилось.

Заросли стояли стеной, головы на две выше человеческого роста. Госбезопасник вздохнул и, миновав лужу, стал прорубать на себя просек. Чаща упрямо смыкалась за спиной, и в центре «поляны» Гаврила подумал, что так, чего доброго, и заблудиться можно. Подняться по гибким стеблям над порослью было невозможно. Воргольский, недовольный своим положением, продолжил шинковать джунгли, как вдруг чип «проснулся» и на связь вышел Янин.

— Гаврила Степаныч!

— Юра! Юрка, слушай! — перебил куратор. — У меня тут ЧП!

— Где вы? — тревожно спросил космонавт.

— На корабле, грязь с сорняками мешаю! Юра, меня больше волнует, с тобой что?

— Всё отлично, — тоненько затянул тот с надеждой на оптимизм. — Я на звездолёте. Догоняю ваш корабль.

— Мой?!

— Ну, Гаврила Степаныч…

— Так, во-первых, держись от него подальше. То бишь, держи приемлемую дистанцию. Маскируйся, по возможности. Во-вторых, открой базу с внеземными цивилизациями. Будем искать этих, слонопотамов…

— Каких слонопотамов?

— А вот тех, что тут заправляют! Здесь слоны какие-то: сиреневые и без ушей. Разумные, определённо. Даже чересчур. И глаза у них такие — ха-а!

— Я пока по описанию не понимаю…

— Вот открывай базу и ищи — поймёшь. Ты найди мне, как с ними взаимодействовать! Возможен ли, грубо говоря, мирный контакт!

— А что?

— А не то меня из огнемёта спалят! Не сомневаюсь. И ещё, Юр: они, походу, глухие. Ни черта не слышат. Я там навернулся немного, чё-то поразбил им чутка… А звук стоял эге-ге какой нехилый! И не услышали.

— Глухие расы… по-моему, таких не существует…

— А земляне? Ха-ха…

— Что вы смеетесь, Гаврила Степаныч? Глухие науке не известны.

— А ты у наших дипломатов спроси! Они тебе список выкатят, будь здоров! Ладно, так и знал, что вляпался. Но ты их все равно пробей. И вот ещё: у них такое собрание всяких черепушек, что волей-неволей ликбезы вспоминаешь. Если кто-то такое накопляет, то добром это не кончается. И Стефана они разделали. Ну, не убили хотя бы, но сам факт. И животных тоже… не уважают.

— Вот по коллекции их легче будет найти!

— Фиксируй. Я тут у них под шумок нож спёр. Хорошая вещь!

— Гаврила Степанович, ну как вы можете! Вы же… так или иначе… выбиваете почву для будущего взаимодействия!

— Да что ты мне говоришь! Из меня слонопотамы скорее всю начинку выбьют, чем почва появится. Так что давай, от маршрута не отставай особо.

Продираясь сквозь чащу, Воргольский заметил, что вышел в следующий холл, более тёмный и пространный.

— Интересная конструкция у них, Юр. Помещения идут как бы чередованием таким… Удобно. Видимо, они — этажами, типа сетки, одни поверх других. И друг во друга выходят периодически. Ну, лестницами… Ай, не умею объяснить!

— Это анфилада называется, — скромно поправил космонавт.

— Вроде как во дворце?

— Ну, да.

— Значит, в таком роде. Слышь, Юр, — неожиданно вспомнил Гаврила, — а девушка, Ширли, с тобой?

В ответ — тишина.

— Эй, Янин! — посуровел Воргольский.

— Да? Нет… я не знаю. Может быть, и со мной… — залепетал Юра. Госбезопасник засмеялся — это был очень плохой признак.

— Янин! Ты где астронавтку посеял?!

— Я думал, она с вами.

— Где «со мной»?! Быстро, сейчас же проверил у Мэлс, есть она на борту или нет!

— Её нет, — голос дрогнул.

— Обалдеть, Юра! — Воргольский даже остановился. — Выберусь — так размахаю, внукам рассказывать будешь! Ты — женщину на планете потерял!

— Почему я?! — возопил тот. — Откуда я должен был знать?!

— Я говорил: проверь! Почему не проверил?!

— Вы, вы не говорили!

— Говорил, Янин, говорил! Укатать тебя мало! Вот где она сейчас?!

— На планете, наверное…

— Ага, под завалами! С «ежами»! Горы-то рухнули! Чем ты думал?!

— Корабль поднялся, я сразу и полетел! Я за вас переживал!

— А за неё ты не переживал? Я, может, что-нибудь придумаю, а она что сделает?! Она гражданская, Юра! Кирдык тебе…

Космонавт надломленно дышал, готовый, кажется, даже всхлипнуть. Гаврила мучительно вздохнул и пошел дальше. Наконец, сказал:

— Значит так, Юрий. Слушай мою команду. Ты сейчас бросаешь всё и разворачиваешься на планету. Ищешь Ширли. Находишь — это ключевой момент, Юра! А потом можешь продолжить преследование, то бишь лететь за мной. Ясно?

Но «спасатель» возмутился столь яростно, что и Воргольского обезоружил.

— Неясно! Никуда я не полечу! Ваш корабль идет сейчас на нейропилоте, скорее всего. И двигается по некой заданной траектории. Но стоит слонопотамам взять управление вручную — и всё! Никто не может знать, в какую сторону и с какой скоростью они полетят. Второй раз я просто не догоню, вы пропадёте без вести! Ширли придётся подождать. И мне всё равно, кто что думает! Я вас там не брошу, это аморально. Потом мы вместе вернёмся на планету, и всё ей объясним.

— Юр, так нельзя…

— Можно! Гаврила Степаныч, вы должны найти выход из корабля. Когда я поднимался, целых два отсека отвалились! Значит, не функционировали, и звездолёт сбросил их как балласт. Ваша цель — шлюз или, если повезёт, даже брешь. Сейчас корабль по инерции дрейфует в пространстве и не разгоняется. Понятно, скорость могут набрать в любую минуту. Но пока ситуация такая, можно попробовать выбраться в открытый космос.

— А где я нормальный скафандр возьму? Чтоб «выбраться в открытый космос»? Мой для этого не предназначен! Сколько секунд я в нем протяну? — поддразнил куратор. Юра немного замялся:

— А… и не нужно! Я буду держать максимально короткую дистанцию и просто перехвачу вас. Надо просто постараться «подплыть», как можно ближе. Гаврила Степаныч, в открытом космосе можно прожить «налегке» целую минуту! Думаю, у вас будет секунд десять до потери сознания. Может быть, и все пятнадцать! Вы же хорошо подготовлены?

— Отлично, — ответ последовал сухой и сдержанный.

— Ну, или я могу попытаться наладить контакт со слонами. Ведь могу, да?

— Нет. Лучше я «нырну».

Забрызганный соком, куратор срезал несколько стеблей, и прямо перед собой увидел «ежа». Воргольский приготовился к атаке, но монстр, хаотично мотая головой, сорвался и исчез.

— Хм…

— Что-то случилось?

— Ничего, Юра. Звери дезориентированы, — госбезопасник стал тише. — Я тебя понял, буду искать выход. Если найду, сообщу. Узнай побольше о слонах и свяжись со мной. Главное, не попадайся им на глаза.

Глава IX. Не попадайся на глаза

Шло время. Гаврила вырвался из буро-зеленой гущи и бродил по углам и лестницам, избегая открытых площадей и слишком темных коридоров. Габариты и размер корабля только расстраивали. Предположительно, это был многоэтажный космический лайнер, «скай-сити», способный десятилетиями жить своей жизнью. Как выяснилось, даже в аварийном состоянии. Иногда у шлюзов и лестниц Воргольский останавливался, чтобы ободрать со стен мох и лишайник: надеялся найти план звездолёта. Но план не находился или располагался в другом месте, более удобном для незнакомой расы. Некоторые нижние этажи, особенно под лестницами, превратились в полноценные колодцы, в заводи. Туда и заглядывать не стоило. Несколько раз, оказавшись в тупике у воды, поворачивал обратно и делал крюк. Конструкция почти симбиотически срослась с самостоятельной экосистемой.

Воргольский посмотрел время. Прошло два часа, а перспективы не намечалось. Он поднялся на три этажа и, хотя дал себе слово держать ориентир на центральную лестницу, на деле уже не раз отклонился от курса по разным причинам. Где-то пролёты сгнили или проросли настолько, что и ступать было опасно. По одному из них бежал водопад, пробивший пол и низвергавшийся в темноту. Гаврила стоял, смиряясь с тем, что придется вернуться и обогнуть весь ярус заново. И тут почувствовал сладкий, очень сильный травянистый запах. Воргольский до спазма вслушался: сначала слабо, как случайный хруст ветки, а потом всё более и более отчетливо затрещало, защёлкало что-то внизу.

— Ёлки-палки! Джунгли рубят!

Снизу, откуда пришел Гаврила, примчались несколько «дикобразов». Они бросили и стоянку, и кладку с «грушами», и даже человека не заметили. В панике монстры довольно ловко перепрыгнули через водопад и скрылись из виду. Госбезопасник стал отчаянно соображать, куда деться, как вдруг сзади, пусть не очень близко, раздался рёв «слона». Куратор до сих пор не привык, что они рычат, как настоящие хищники. Звук приближался. Прыжок через водопад был бы равносилен самоубийству. Махнув рукой, Гаврила спрятался в сыром боковом коридоре, но далеко не ушёл.

Инопланетянин приблизился. Доносилось его фырчащее, как затаившийся гейзер, дыхание. Воргольский постарался незаметно проследить. «Слон» никуда не спешил. Он остановился и внимательно изучал местность, «играя» зрением. Выглядело это пугающе странно, но увлекательно. Пришелец мог «стянуть» зрачки до свирепого веретёнышка — и внезапно распластать, как у кальмара. Теперь выяснилось, что и радужка способна немного меняться: её размер и цвет почти не искажались, но в темноте излучалось лёгкое свечение, близкое к блеску.

Человек ещё не знал, что даёт пришельцу такая фокусировка. К зрению подключились колбочки четвёртого типа. Со стороны невозможно было это увидеть или узнать. Но для «слонопотама» зеленые растения стали чёрными, цветы поблекли или, напротив, приобрели сверхъяркие оттенки. Он сделал шаг. Синяя кожа человека была очень хорошо заметна в темноте. Эти существа разумно и подконтрольно пользовались вариациями зрения, умели их комбинировать и быстро менять в зависимости от ситуации. Расположение глаз давало очень широкий угол обзора — до 260̊ без поворота тела. Осознанное изменение зрачка — его размера и формы — позволяло мгновенно подстраиваться под любые условия освещения и под работу колбочек и палочек в любом из выбранных «вариантов».

Воргольский находчивостью обладал и, как только поймал на себе устойчивый взгляд «веретёнышка», сорвался в бега. Ничем, кроме зрачка, сосредоточенного на жертве, «слон» слежки не выдал: ему и двигаться не приходилось. Силуэт человека метнулся в темноту — и заряд огнемёта вспыхнул и пополз по следу. Охотник, по-прежнему вальяжно, пошёл в обход.

Остановился Гаврила, запутавшись в лишайнике и упав в лужу в конце коридора. Кажется, оторвался. Он явно перебрался далеко, но и здесь преследовало ощущение дежавю: такая же лестница, пролёты, боковые коридоры, а далеко внизу — холл. Только отсутствие водопада убеждало, что круг не замкнулся. Куратор понял, что заблудился. Чтобы не попасть в водоём, снова пошёл вверх, но теперь решил держаться центра. Откуда-то издалека слышалось, как оживает корабль. Хозяева вырубали, вычищали чащобы, осушали «колодцы», выгребали почву — и отлавливали животных планеты ВИЛ-17, случайно застрявших на корабле.

Миновал пролет, другой, третий, седьмой, десятый. Воргольский, тяжело дыша, опустился на ступени. Только сейчас заметил, насколько они больше привычных, земных.

— Что за человейник… слоновник, — буркнул Гаврила, задрав голову.

В просвете конца-края видно не было. Вдруг там ещё сотня таких же этажей? А если больше? Воргольский упрямо игнорировал чувство голода, заряд костюма постепенно падал, топливо в «Чиже» иссякало. Запахи трав, пыли и зацветшей воды сбивали с толку. Куратор пытался придумать хоть какой-нибудь дальнейший план, хватался за любую мысль, но тут же отбрасывал. Так ничего и не найдя, двинулся дальше.

Неожиданно что-то дёрнулось в кустах. Госбезопасник схватился за инопланетное мачете. В листве сидел молодой «дикобраз». Иглы на спине чуть подрагивали, он выпячивал зубы, но напасть не решался. Человек спугнул его.

— А ну пшёл отсюда! — Гаврила притопнул резко, как на злую собаку.

Монстр струсил и сделал ноги. «В одиночку не нападают», — ещё раз убедился куратор и отвернулся посмотреть, где вертелся зверь до его прихода.

Там лежала Ширли. В тени её и видно не было. Влажный полусвет точно, как карандашом, обрисовывал фигуру: ноги, забеленное электричеством бедро, рассыпавшиеся волосы, опрокинутую руку. Воргольский подумал, что животные могли изуродовать тело и, заранее готовясь к чему-то отвратительному, повернул лицом к себе.

— Обалдеть! — с астронавткой ничего не случилось.

От такой встречи госбезопасник оживился: уложил её на спину, прощупал пульс, расстегнул воротник, приподнял ноги. «А ничего… хорошая девушка», — впервые за время знакомства оценил Гаврила Степаныч. Ширли вздохнула и мало-помалу очнулась.

— О мой Бог… где я? Что это было?

— С добрым утром! — ввернул чуть жёстче, чем хотел.

— Что, что ты делаешь?! — Ширли возмущённо лягнула спасителя и уселась, встряхивая волосы. — О, мне плохо…

— Всем плохо. Давай-давай, быстрее! Надо убираться! Тут слоны с огнемётами!

— Шуэрли, я не могу так быстро! Убери руки! О чёрт!.. — Ширли оттолкнула госбезопасника, но потом передумала и с его помощью встала.

— Давай пошли! — дёрнул Гаврила.

— Перестань меня тащить! Пусти! Ол̓рай, почему ты постоянно так делаешь?!

— Чё возмущаешься?! Я таскать… ещё не начинал!

Несколькими ярусами ниже раздался рык преследователя. Воргольский, презрев личное пространство, схватил Ширли и побежал по лестнице вверх.

— Они ничего не слышат! — пояснял на ходу. — Главное, чтоб не засекли! Если засекут… будет плохо.

Через несколько площадок остановились. Куратор прислушался. Возможно, «слон» осматривался внизу, или заметил что-то ценное для коллекции, и отстал.

— Оторвались? — облегчённо выдохнула астронавтка.

— Ага! — не согласился Гаврила. — Рано радоваться. Где-то они вымахиваются… Чую, что-то в этом есть!

— Ол̓рай, по крайней мере, нас не держат на прицеле! — улыбнулась девушка, но тут же отморозилась так, что стало не по себе.

— Что? — бровью повёл. — Всё-таки держат?

— Нет! — рассмеялась та. — Я решила вас попугать!

— Ага, попугай… — скривился в ответ. — Ну, давай, пошли отсюда.

Шагнул через две ступени — и в стену, где стоял только что, врезался гарпун. Вошёл легко и плавно, как нож в масло, но неглубоко, и выпал под собственным весом.

— Это ловушка?!

— Нет. Нас видят, — куратор недоверчиво покосился в кусты, а затем на копьё. — А почему дальше не убивают?

— О мой Бог, — пролепетала Ширли и спросила совершенно серьёзно: — Значит, мы… дичь?

— …дичь! — сообразил Гаврила.

И начал действовать: для начала — замер, как стоял.

— Что? Что теперь делать? — загорелась она, но тут же смолкла.

Из широких распластанных листьев напротив вышел гарпунщик. «Слон» пристально всматривался в жертв и подошёл не дальше вытянутой руки. Совсем приблизился — тогда Воргольский сымпровизировал! Дичь свершилась за секунды. Ни в коем случая не глядя в глаза, госбезопасник схватил гарпун, тупым концом ударил пришельца в живот и оттолкнул.

— За мной! — бросил копьё, утащить которое возможности не представлялось, и скрылся в коридорчике за спиной. Ширли оторопела, но не растерялась.

Снаружи гремел рёв, но люди были уже далеко. Только девушка захотела приостановиться и что-то сказать, как вдруг Гаврила почувствовал над головой нечто склизкое и влажное. Товарищ куратор произнёс непереводимое: «Ёлки-палки! Груши!», повалил спутницу и отполз подальше вперёд.

— Фу, что это? — астронавт брезгливо сняла слизь с волос.

— Это «домики» для «дикобразов». То бишь, для маленьких, для детёнышей. Башку срежут, если различат.

— О Господи! Отвратительно! — взвизгнула, и заплакала. Гаврила снисходительно улыбнулся. — Я не пойду дальше!

— Конечно, не пойдёшь! Мы ползком. Не боись, они так не учуют.

— Не буду! Я вернусь обратно! — барышня совсем раскисла, а Воргольского слёзы всегда стопорили и выводили.

— Прекрати. Хочешь, чтоб тебя на запчасти разобрали? Вот и я не хочу. Соберись — и вперёд. — Ширли лежала и тихонько хныкала. — Я ещё раз повторяю: если сама не поднимешься, они не сообразят… Давай бери себя в руки! Если будешь реветь, нас найдут. И тогда…

Гаврила Степаныч знал, что его увещевания не сработают. Никогда не срабатывали. Постепенно раздражаясь, схватил девушку за руку и потащил в темноту. Она что-то выкрикнула, но сопротивляться, в конце концов, перестала. Уверяя себя, что никто больше не плачет, Воргольский, чтоб сменить тему, ободряюще заговорил:

— Ширли, никогда в своей жизни возможностей не упускай! Вот, даже если оно кажется бесполезным. Ну, меня хоть взять — я в охоте ничего не понимаю. Меня генеральша наша, Ирка… ну, Ирина Анатольна — звала на охоту… с остальными, хе-хе. Давно ещё, года полтора назад. Ну, я и отказался: занят был, да ещё, думаю, всё равно ничего не понимаю. А зря: упустил! Вот нас сейчас тут преследуют — однозначно по-охотничьи. Если б съездил, может, знал бы, что предпринять. А так мы с тобой чистейше наугад ползём. Упущение! И что обидно: генералам эта охота обычно ни на что не сдаётся, а к «слонам» попал я! Стало быть, не каждому по потребностям… Но ты всё равно не расстраивайся! Выберемся!

— Всё из-за вас, — дерзко буркнула пострадавшая. — Если бы вы не провоцировали Стефана, ничего бы не случилось.

— Ты что, не понимаешь, что он за обезьяна?

— Ол̓рай! Он бы никогда не пошёл на преступление, если бы не эти провокации!

— Стефан мог тебя убить.

— Он бы никогда не сделал! Цивилизованный человек…

— Кхм, Ширли. Он, земля пухом, сволочь. И цивилизованностью тут дела не поправить.

— Где выход?! — перебила девушка.

— А я почём знаю? Мы вообще идти будем через первую брешь, в открытый космос…

— Что?! — Ширли чуть не вскочила, но Гаврила одёрнул:

— Да ляжь, чтоб тебя! Убьёт!

— Нас просто разорвёт!

— Не разорвёт. Сосуды выдержат. Юрка обещал в десять секунд подхватить. Ой, где ж он так долго копается?

Неожиданно пол стал пологим, как горка: плита сместилась, не иначе. Товарищ куратор в темноте не заметил и съехал в лужу, а за ним и Ширли. «Груши» остались позади. Лужа скопилась в одном из залов, точь-в-точь похожих на те, с каких начал свой путь Воргольский.

— Сядь в траву! Быстро! — и земляне исчезли в зарослях.

— Что вы придумали?

— Ничего. «Слонопотамы» — шибко умные, но тормознутые. Я думаю, у них со зрением что-то не то! Примочки какие-то. Так что наша задача, первоначально, потеряться и заблудиться. А дальше посмотрим. И с Яниным связаться — обязательно. Может, чё-нить присоветует…

Убедившись, что на лестнице небезопасно, в очередной раз решили никуда не сворачивать и пошли залами, а если точнее — лесом. Животные пока сторонились, но уже адаптировались и паниковать перестали. Кроме «ежей», которые из-за низкого роста в низины лезть не любили, можно было найти разных фосфорических ящерок, парочку серебристых «жирафов», маскировавшихся за водопадом и стайки птичек — небольших, лупоглазых, беспёрых. Рядом с «жирафами» копошились двуногие ушастые «тушканчики».

Гаврила, не теряя бдительности, показывал спутнице на то и это, и Ширли про себя удивлялась, насколько искренне ему нравятся симпатичные существа. Особенно «жирафы» с «тушканами». Хозяева до сих пор не появлялись. В какой-то момент Янин вышел на связь. Настроен был крайне оптимистично. Как показалось Воргольскому, даже слишком.

— Гаврила Степанович! Я всё узнал!

— А чё радости полон рот?

— У них принцип ненасилия!

— А-а, «ненасилия»! А я, дурак, и не понял! Ну, выкладывай, чего там у слонов…

— Ну, сразу оговорюсь, что об этой расе известно крайне мало. Они неконтактные. Единственное взаимодействие было на XXV Межгалактическом съезде народов.

— Да это почти сто лет назад!

— Они тогда приехали, представились, немножко о себе рассказали и уехали. И больше их никто не видел.

— Вот, Ширли, как нам посчастливилось!

— Да всё не так плохо, Гаврила Степаныч! У них не то чтобы религия, у них философия особенная, мировоззрение… Даже самоназвание расы, «Сирес-Хаш», если дословно переводить, получится «благословенный род, пребывающий в извечном мире и спокойствии». Ну, круто же?

— Очень.

— А стороннее название — «коллекционеры».

— Как знал!..

— Нет, Гаврила Степаныч, вы оцените масштаб! У сирес-хашей наиболее полное собрание… чего угодно! Буквально всего! Они умудрялись тысячи лет коллекционировать все культурные объекты всех цивилизаций! Просто они раньше всех вышли в космос — и выработали очень интересную философию. Самобытную, я бы сказал. То есть, они считают, что вселенную можно и нужно познавать бесконечно, во всех её проявлениях. Их родная планета уже давно сгорела в звезде, и теперь сирес-хаши путешествуют на кораблях с целью охоты, изучения и коллекционирования. Но, вообще, они вроде не агрессивные. Ненасилие как основа… Это они так на съезде сказали.

— Угу! На съезде и я могу сказать, чего захочу! А на деле –чуть не убили! По джунглям гоняются! И не случайно, а весьма целенаправленно и осмысленно!

— Кстати, об осмысленности! Мало того, что охотятся они не из спортивного интереса, а из естествонаучного! Они сами были бы потрясающим предметом изучения! Сирес-хаши слабослышащие — ну, по-нашему, совсем глухие. Но это эволюция компенсировала уникальным зрением! Других таких глаз просто не найти! Коллекционеры самостоятельно «переключают» их так, как хочется или необходимо. Лабильность зрачка позволяет чередовать более широкий обзор — и вовремя обнаружить противника — с «хищническим» обзором: непосредственно для охоты и для защиты глаза от ослепления. Сирес-хаши могут ориентироваться в пространстве почти всеми известными способами! Кроме эхолокации, конечно. Они видят инфракрасный и ультрафиолетовый спектры! А в «обычном» режиме — почти как люди, только лучше. Наши учёные предполагают, что это может быть связано с двойной центральной ямкой в сетчатке. И вообще у них более миллиона колбочек! Короче, превосходно! Плюс, расположение глаз. Они не видят только то, что непосредственно за затылком. Ну, это я так думаю. А ещё, если надо найти что-то определённого цвета, коллекционер может сконцентрироваться и на время перестать замечать все остальные цвета! Всё серое, кроме красного, например. Представляете, как здорово?

— Ох, одуреть можно… А немые чего? Оттого что глухие?

— Ну, да, но им говорить и не нужно. Сирес-хаши общаются телепатией.

— А, так вот, почему взгляд тяжеловат…

— А ещё это единственная раса, никогда не пользовавшаяся маскировкой и камуфляжем! Зачем? При таком размере и силе, правильно? Голыми руками выжимают сок из арбуза! Даже видео есть! А мелкая моторика у хобота как развита! Так что вы их правильно слонами назвали.

— Очень рад, Юра. Ни одной хорошей новости от тебя.

— Они не должны быть агрессивными! Может, это просто благодарность…

— Угу, от души.

— Причём самое удивительное, что им для такого зрения никакая техника не нужна! — не унимался космонавт. — Они на протяжении жизни учатся — и контролируют, как… гимнаст тело. А живут примерно триста лет.

— О̓кей, если они видят… вернее, умеют видеть инфракрасный спектр, — начала Ширли, — значит, подожжём джунгли и «спрячемся» в пожаре?

— Нельзя, — оборвал Гаврила, — мы или сгорим, или задохнёмся. Да ещё они рассмотрят ситуацию в ультрафиолете, и тогда точно мало не покажется. Такой трынды за поджог отхватим! И вообще: истребить этих коллекционеров — не наш метод. Наш метод: сделать ноги. А они пускай летят, куда хотят. Юр, план в силе?

— Да.

— Отлично, но у нас заминка: нас выперли с лестницы. И, скорее всего, будут там ждать.

— Хм, корабль имеет форму фасолины… Ищите брешь где-то на этаже. Плюс, я уверен, аварийные выходы никуда не делись. Но, скорее всего, они в аварийном состоянии…

— …поэтому умные «слоны» туда не полезут, а мы — за милую душу.

— А что делать, Гаврила Степаныч?

— Да я только рад, — кисло ответил Воргольский. — И Ширли со мной.

— Это я уже понял…

— Понял он. Самый безответственный член коллектива. Ну, а с философией у них что, если поподробнее?

— Подробнее неизвестно. Не распространялись. Ненасилие, гармония, миросозерцание — и всё.

— И кранты. Ладно, будем миросозерцать, если им так хочется. На что ни пойдёшь ради… межнациональных отношений.

Через несколько минут после разговора, хмурый Гаврила обратился к Ширли.

— Значит, вот что. Собраться надо максимально. Считай, это последний рывок. Я понимаю: ты девушка, тебе такое тяжело, но — надо, и никуда не денешься. Дело на жизнь. Сдюжишь?

— Мне неприятно, что вы во мне сомневаетесь.

— Ну… неприятно, но выбираться всё равно будем. Вредные, конечно, эти сирес-хаши… Даже прицела нет, чтоб по-честному, — отвёл тему Воргольский, и замолчали.

Заросли всё не кончались. Можно было идти, и идти, и идти — без конца-края. Только по сводам потолка угадывалось, что один зал сменяется другим. Где-то лампы горели, где-то мигали или совсем погасли. В мерцающем свете Гаврила, сам не зная почему, задрал голову. Под потолком тянулась «антресоль». Лампа подмигнула, и на этаже появился пришелец.

— Так, быстро! С головой! — по привычке прошептал куратор и вместе с Ширли повалился на землю.

Растения прикрыли плотно. Сквозь их завесу можно было следить за сиреневым «слоном». Как и остальные, этот никуда не спешил: стоял и осматривался, играя глазами.

— Не двигайся! — прошептал Гаврила.

Инопланетянин заметил что-то внизу, но в другой стороне и спустился. Чаща оказалась ему по грудь.

— Поползли потихоньку! — кивнул госбезопасник на аварийный выход в глубине холла.

— О̓рли?! Он нас раздавит, если найдет! — заметила девушка. — Мы не будем ползти в его сторону! Прямо под ноги!

— Давай быстрее! Пока мы позади!

Загребая рукавами влажную землю, двинулись вперёд. Астронавтка злилась. Неожиданно громко раздалось рычание сирес-хаша. Пришлось остановиться. Охотник заметил с высоты столетний череп сородича и «дикобраза», точившего им зубы. Прежде, чем зверь успел опомниться, «слон» в ярости схватил его за иглы и выпотрошил. Притом так быстро и профессионально, что заложники только подивиться могли.

— Что там произошло? — пролепетала Ширли.

— Так, барышня! Всё хорошо! Смотрим прямо, сознания не теряем! Никого на себе волочить не буду!

Ещё живой монстр издал сиплый звук. Сирес-хаш швырнул его об землю и ногой спрессовал голову: только зубы посыпались и вытекла темно-красная лужица с розовыми ошмётками. «Слонопотам» драматично закрыл лоб чистой рукой, сомкнул веки и покачал головой, как от стыдливости. Но Гаврила Степаныч плевать хотел на его рефлексии. Пока выпали из поля зрения, поползли дальше. Воргольский настойчиво потянул за собой онемевшую Ширли и, чтобы вернуть в реальность, заговорил:

— Слушай, у меня в костюме лазерный нож. В бластере осталось несколько капсул. Надо экономно, но на наш век хватит. У тебя есть оружие?

— Мы умрём…

— Есть оружие, я спрашиваю?!

— Нет…

— Я дам тебе слоновий нож, с музея. Смотри, не посей!

Инопланетянин почти остался позади — только бы добраться до ручья, а через него — к выходу, обросшему лишайником. Куратор перевалился через замшелые камни в воду; девушка опустилась рядом. Она осторожно обернулась назад и вздрогнула:

— О мой Бог, он увидел!..

Коллекционер успел заметить движение на периферии. Неспешно, но уверенно пошёл к ручью и приглушённо зарычал, доставая копьё из арсенала за спиной.

— Что делать? — астронавт дёрнула Гаврилу за рукав. — Если двинемся дальше, мы погибли!

Гаврила сам мучительно соображал. Протянул девушке мачете и подытожил:

— Значит, надо не в бровь, а в глаз!

Воргольский поднялся во весь рост и выстрелил из бластера. Но кое-чего предвидеть не мог.

— Что ты творишь?! — вскрикнула Ширли и рванула его за пояс.

Промахнулся. Капсула попала в лоб. Конечно, человека убило бы такое попадание, особенно на расстоянии семи метров. «Слон» на миг остановился. Тёмно-красная, почти фиолетовая, кровь побежала из раны и застлала лицо. Но то была всего лишь царапина. Вот почему космические охотники не нуждались в шлемах.

— Бежим, — скомандовал куратор.

Всё вокруг оглушил гневный рёв. Воргольский толкнул Ширли в проём — и упал. Пришелец в пару шагов достиг берега и швырнул подвернувшийся булыжник. Астронавт хотела бежать, но обернулась. У Гаврилы горлом шла кровь. Он столкнул с груди камень, уже привстал, но коллекционер перешагнул воду и ногой прижал к земле. «Монстр растопчет его!» — в ужасе застыла она. Показалось, что всё случится так же быстро, как с «ежом». Сирес-хаш злобно клокотал и скрипел зубами — и стал медленно, понемногу впечатывать человека в настил из гальки. Тот, сплёвывая красные комья, силился сдвинуть ступню, но «слон» упорно продолжал давить. Да и вес для жертвы был неподъёмный. Охотник достал пробирку, опустил хобот с ней и намеренно сделал движение ногой — на губах человека выступила свежая кровь. Гаврила захрипел. Исследователь вернул заполненную склянку на место и потянулся за гарпуном.

Ширли больше не могла этого видеть. Пригнувшись, бросилась вперёд и вонзила клинок в щиколотку коллекционера. Инопланетянин взвыл. Астронавт изо всей силы толкнула: он оступился на скользком дне — и с плеском рухнул в воду. Отряхивая перепачканный нож, девушка, схватила Воргольского за руку и потянула в «пещеру». Гаврила заставил себя отдышаться, поднялся — и, когда мокрый «слонопотам» вернулся на сушу, оба исчезли.

Глава Х. Культурный шок

За аварийным выходом оказался коридор, и даже с работающим освещением. Пока вокруг никого не было. Изнутри он не очень удобно делился на отсеки, сегментированные, как тело чего-то большого и червеобразного. Каждый сегмент отделялся от другого тонким металлическим порогом высотой примерно в тридцать сантиметров и шириной в пятнадцать. Одни отсеки были большей протяжённости, другие — меньшей. Спотыкаться и перешагивать приходилось в самых неожиданных местах. Казалось, что идёшь внутри гигантского остова.

Стало ясно, что оторвались. Гаврила отставал, пару раз задерживался, кашлял, но отдышался, и кровотечение прекратилось. Ширли улыбнулась и про себя подумала, что это к лучшему: бесконечные остановки и харканье уже начали её раздражать. Воргольский казался измученным.

— Ты о̓кей? — благопристойно поинтересовалась астронавтка на очередной приступ кашля и сжала губки, когда Гаврила начал отвечать, тем более, так простодушно и глупо.

— Да, спасибо тебе! Ничё страшного: ушиб, я думаю. Заживёт…

Ширли стиснуто улыбнулась. Не успела отдохнуть от голоса куратора, как он снова заговорил.

— Ты, Ширли, большая молодец! Это ты — храбро. Вот вы с Юрой, вроде, нет-нет, да и да! Можете, когда надо. Спасибо тебе!

— Мне немного неприятно, что вы так удивляетесь, — Ширли всегда говорила с Воргольским в таком странном неопределённом тоне, что чип переводил то «ты», то «вы».

— Ну, чего? — смутился. — Всё-таки, девушка, условия…, а ты — молодцом!

— Шуэрли! — от негодования даже развернулась лицом к нему. — Ведь я из секьюрити!

Гаврила Степаныч застыл. Потом опомнился, недоверчиво улыбнулся и размашисто отвесил:

— Да ты намахиваешь!

— Нет! Я правда из секьюрити!

Ширли возмутилась так сильно, что товарищ куратор залился самым нетолерантным смехом.

— Сказки не рассказывай! Секьюрити! С гражданской блокировкой!

Астронавтка оскорблённо ткнула его кулачком в грудь и полезла себе за пазуху.

— Ол̓рай! Если вы мне не верите… что скажете на это?

И протянула Гавриле свой жетон. Товарищ Воргольский смеяться перестал. В состоянии глубокого культурного шока взял железку, несколько раз осмотрел её со всех сторон, периодически поглядывая на Ширли, как будто она могла исчезнуть или превратиться в «звёздного котика». Наконец, дар речи вернулся, и госбезопасник с гранитной уверенностью произнёс:

— Да ну! Да быть такого не может! Нет, ладно, я верю! Но. Но… Как тебя в армию взяли?! Как ты вообще служила?!

— Так же, как и вы, — скривилась Ширли. — Сомневаетесь?

— Нет! Я не о том! Но просто женщины, которые военные, они… совсем другие. Нет, не в том плане, что выглядят не так! Выглядят они иногда и получше. Но… склад-то другой!

— Я не понимаю вас.

— А я — тебя! Слушай, ведь ты же… плакала! Не о том, что плакать нельзя… Но ты ж боялась! Не, и бояться можно. Но никто не должен об этом знать! А то что? Я тащу тебя под грушами, ты ревёшь, не пойду, не поползу, не стреляй — и ты секьюрити?!

— О, извините, что мне страшно, «товарищ»!

— Да как же у тебя блокировка стоит, если ты не гражданская!

— Ол̓рай, извините меня, что я просто берегу свою психику! Я не хочу видеть травмирующий контент!

— Ширли, но это… часть работы! А если хирург так порассуждает?! Как ты будешь ориентироваться в критической ситуации, если чип всё смазывает?

— Если вы не знали, товарищ из госбезопасности, сейчас большинство боёв ведётся онлайн! Не знаю, может, вы до сих пор бегаете пешком с автоматом Калашникова, но во всём мире ты просто… нажимаешь пальцем на экран, как в игре!

— Но это не значит, что никогда не попадёшь в полевые условия, — прохладно возразил Воргольский. — Готовым надо быть ко всему.

— Ол̓рай, для этого я и пошла в армию! Я… — девушка отвернулась, двинулась дальше и говорила не глядя. — Я просто хотела доказать себе, что способна на это. Что смогу. Мне хочется думать, что я защищаю правду, справедливость, свободу во всём мире. Не знаю, чем занимаешься ты, но я борюсь за то, чтобы жить, а не чтобы выживать! Полгода я провела на необитаемой планете! Полгода! Кто смеет меня упрекать?!

— Ширли, Ширли! — догнал её Гаврила. — Тебя, наверно, надурили. Армия совсем не для того. Ну, то бишь, может, ты себе внутри что-то там и думаешь, но так-то — это… не просто «новая страница»… Это водораздел в жизни на до и после. Ну, как такой обряд, когда становишься по-настоящему мужчиной. Но, главное, человеком. В жизни, конечно, у всех всяко бывает, но я в общем говорю. Это не про «доказать». Это про долг, про ответственность. Когда боль, страх, смерть — это всё не причины, что у тебя чего-то не получилось, ты чего-то не смог, не доделал. Это отговорки. Только тогда понимаешь, что вокруг — это не машины для убийства, как тебе, кстати, кажется! А люди. И неважно: человек там, инопланетянин, робот. Если есть личность, есть совесть, — то нет ничего ценнее. И тогда, делай что хошь, умри, — но выдюжи. А не выдюжишь — не человек.

Ширли прищурилась и внимательно посмотрела на Гаврилу.

— Ты милитарист, — сказала Ширли. Гаврила вернул жетон. Она надела, встряхнув волосами, и пошла дальше. — Поэтому я и согласилась со Стефаном. Я несколько месяцев промучилась на чужеродной планете! У меня есть подготовка, и я сделаю всё, чтобы выбраться с проклятого спейсшипа с проклятыми «слонами». Придумывай, что хочешь, а я своего добьюсь. Дом, милый дом! Нет ничего важнее дома! Я вернусь на Землю назло всем. Я докажу себе, что могу это сделать. Я выше этих обстоятельств. Я — выжила.

— Пх, выжила она! — рассердился Гаврила. — Это чудо, что пищеблок не пострадал! Вы оттуда еду таскали! Охотиться — и то не пришлось. И базу сколотили с корабля. Это даже не полевые условия! Что, воду кипятить — не конфетки кушать?

— Да, это не жизнь! — вспылила Ширли. — Корпорейшн дала мне всё! Поверить не могу, что были времена, когда я могла менять костюм каждый день! У меня было всё, и даже больше — о, теперь я понимаю! Я каждый день возвращалась домой, подключала дроидов к домашним делам и отдыхала! Я просто зависала в интернете, «товарищ»! А по выходным пекла пудинг! Аха-ха, да! Я не ценила! Не знала, что это может так… оборваться. И всё из-за вашего проклятого дьявола, которого вы натравили на «Нотр-Дам». Вы все в этом виноваты! Йа-х, «дом, милый дом»! Я люблю его, мне было комфортно, я была счастлива! Стефан прав! Мне наплевать, какую политику ведут корпорации: я хочу жить так, как жила раньше! Во всяком случае, не хуже! И сейчас я готова убивать! Йа-х! Я уничтожу любого из этих «хашей», если мне помешают спастись! Ол̓рай! У меня есть ценности, за которые я готова умереть!

Астронавт сильно погорячилась и уже заволновалась, что сболтнула лишнего, но увидела, что Воргольский не зол: он тихо смеялся. Девушка психанула, а куратор спросил:

— И всё? Ты готова умереть за комфорт? Ты готова убивать за комфорт?! Ну, Ширли, ты или маньячка, или… глупый избалованный ребёнок. Умение стрелять из бластера не взрослит. Если комфорт — это сверхценность, если «дом» — это комфорт, то что такое Родина?

— Йа-х, ол̓рай! Родиной называет себя государство, когда хочет, чтобы вы умерли, — парировала Ширли.

— Кто тебе это сказал?

— Гуард.

— Эх, это сказал не Гуард, а один философ. Так вот, он лжёт. Ты можешь найти примеры ему в подтверждение, но не обманывайся: в этих исторических примерах люди сражались не за Родину, а как раз за комфорт. Они не выживали, они просто хотели жить лучше. «Во всяком случае, не хуже». И это всегда плохо для них заканчивалось. Если ты готова убивать, чтобы потреблять шестьдесят процентов воды всей планеты, если готова умереть, чтоб менять костюм каждый день, — знай: ты потеряешь всё.

— Ты просто с рождения живёшь в нищете и даже не знаешь, что так можно!

— Ты хоть раз сказала Юре «спасибо» за то, что он решил вас эвакуировать?

— Ха-х! Разве это не норма? Посмотри на любую конвенцию, разве там не написано?

Воргольский замолчал и внимательно посмотрел на Ширли. Ноющая тоскливая боль разливалась внутри, по лёгкому.

— Мне больше не о чем с тобой разговаривать, — размеренно, полушёпотом произнёс Воргольский и пошёл дальше. Ширли опешила, но, «очнувшись», крикнула вдогонку:

— Йа-х, лучше бы чёртов монстр убил тебя! Ты меня ненавидишь! Лучше бы ты умер!

Гаврила Степанович почувствовал боль острее, но ходу не сбавил. Горячность Ширли спала, она постаралась догнать его и схватить за рукав, но куратор оттолкнул. Коридор, по которому шли, раздвоился.

— Мне налево, — сухо бросил и ушёл в темноту. Лампы там не горели.

Астронавт уже пожалела, что наговорила всякой чепухи. Особенно, той, в которую на самом деле не верила, а ляпнула так, на эмоциях. Ей вовсе не хотелось, чтобы Воргольский умер. Коридор направо был хорошо освещён, но Ширли почувствовала, как к ней подползает паника. Придерживаясь зачем-то за стену, протянула руку в сторону, куда ушёл госбезопасник. Она была уверена, что это блеф, что он недалеко и стоит где-то рядом, и сейчас пальцы коснуться его плеча.

— Хэй, Гаврила! — но никто не ответил.

«Гаврила!» — звук рассеялся в пустоте, и стало окончательно тихо и страшно. Ширли тоскливо оглянулась на освещённый коридор, застонала от мук выбора — и шагнула за куратором. Тьма поглотила и сомкнулась.

— О, к чёрту! — выпрыгнула обратно Ширли и свернула направо. — Если считает себя бессмертным — ол̓рай! Когда-нибудь ему перестанет везти! Никто не поможет, если там тысячи монстров. Что за самоуверенность? Йа-х, с меня хватит!

Астронавт продвинулась довольно далеко: миновала пять или шесть сегментов коридора-«скелета». К счастью, кроме лишайника живых организмов не повстречалось. Внезапно в воздух просочился едкий, горький запах гари. Высоко под потолком клубился дым. Девушка решила вернуться, но далеко за спиной раздался рёв охотника. Пришлось как можно скорее идти дальше. С каждым отсеком дыма становилось всё больше. Наконец, стало невозможно дышать. Ширли, тяжело кашляя, остановилась. «Слон», похоже, не отставал. Ещё поворот — и появилось пламя. Ярко-жёлтое, почти зелёное, с кисловатым запахом. Коридор снова раздваивался, слева пылало всё. Справа тоже тянулся смог, но пламени пока не было. Преследовавший сирес-хаш победно затрубил. Астронавт бегом свернула направо. Вдруг в поле зрения возник преследователь. Из брандспойта в его руках красиво и мощно лилась огненная струя, обращавшая столетние растения в пепел. Пока человек остался незамеченным.

В шоке и панике Ширли обернулась и упала, споткнувшись о порог, подвернувшийся совершенно по-дурацки. «Слонопотам» ещё не видел, но приближался яростно и неотвратимо, распыляя жар и чад на всё живое. Напротив бушевало пламя, окружало со всех сторон. Астронавтка застыла. Неожиданно кто-то крепко схватил за ногу и потащил к себе. Она отчаянно закричала и вцепилась в порог, но ловец оказался сильнее.

— Нет! Нет! — пальцы беспомощно сорвались.

Ширли уволокли за поворот. Она почувствовала налитые силой руки, болезненно сжимавшие плоть. Он перехватил рукой плечи, притиснул к своему телу и, грубо повернув её лицо к себе, заглянул в глаза.

— Хорош орать! — сказал товарищ куратор и отпустил. — А-а, точно… Ори, если хочешь, но меру знай. Не привлекай внимания.

Воргольский сидел на выходе из того тёмного коридора. Сидел на кортах, опёршись об колено.

— Это… вы? — немножко разочарованно выдала астронавт.

— Ну так!

— Почему они устроили пожар?! Они больные?! — набросилась с вопросами.

— Нет. Я думаю, встречным палом действуют. Подконтрольно.

— Мы же сгорим!

— Так «слонопотамы» не о нас стараются. Мы что? Мы — побочный эффект, Ширли. Чужеродные инопланетяне, проникшие на борт. Да ещё и с наглецой. Они корабль очищают. С такими джунглями далеко не улетишь. А касательно методов — знают, что делают. Смотри, даже обшивка не страдает. Приспособленные, значит!

— О мой Бог, эта тварь уже здесь! Как вы думаете, хаши хищные? Они сожрут нас?

— Ха, глянь, какой на хоботе респиратор смешной! Слушай, походу нас не видят, — Воргольский поднялся во весь рост и шагнул в коридор.

— Не выходите к нему! — взвизгнула Ширли.

Но Гаврила Степаныч уже стоял перед огнемётчиком. Дышать становилось всё тяжелее, пожара не было только в спасительном тёмном проходе. За плечами у «слона», как и у любого, был целый арсенал. Он в упор смотрел на человека, но не видел. Госбезопасник предположил:

— Наверно, точка зрения инфракрасная. Или я не знаю, чего ещё.

— Что за бред?

— Почему сразу бред? Он, скорей всего, источник огня искал, чтоб быстрее. Стены накаляются, так смотреть эффективнее, — сказал и вернулся.

— И как уйти? Он увидит нас, здесь холоднее.

— Смотри, чё нашёл, — Воргольский отошёл на пару шагов в глубину и вернулся с большим куском стекла. — Дверь или стенка — чем-то оно было. Иди сюда, будем как за щитом!

Помаленьку стали отступать. Коллекционер добавил жару, убрал брандспойт и быстро свернул в коридор.

— Это тупик! Мы в огненной ловушке! — испуганно произнесла девушка.

— Не ной. Смотри, — кивнул товарищ.

Стремительно поедая лишайник, зеленовато-жёлтое пламя подбиралось к повороту, но прорваться не успело — схлестнулось с наступающей волной, взметнулось к потолку и погасло.

— Вау! — восхищённо ахнула Ширли.

— Угу, «вау», — проворчал Гаврила. — Он нас заметил.

«Слон» угрожающе зарычал и двинулся навстречу. Куратор дал приблизиться и сбросил на хаша стекло. Охотник выбросил вперед руку: три пальца крепко обхватывали рукоять круглой стальной чакры — и прозрачные острые брызги осыпали пару метров. Но этого было достаточно: люди успели скрыться из виду. Хозяин не спеша настроил зрение и пошёл следом.

— Дальше коридор сужается, — на бегу пояснял госбезопасник. — Он не пролезет.

Ход и правда стал теснее: возросла влажность, запахло застоявшейся мокрой пылью и растениями. Со стен, потолка капала, бежала вода.

— Что это? Сталактиты?

— Угу, и сталагмиты, — хмыкнул Гаврила. — Думаю, это грязь с мхом. Лучше не трогай.

— Фу, протискиваться здесь?! — не хотелось, но пришлось.

— М-да, — критично заметил Воргольский, ведя астронавтку за руку. — Поплыл у них водопровод… Как «слоны» будут все эти реки-озёра в трубу возвращать? Не знаю даже. Я б на их месте… долго бы ругался.

— О, шуэрли? За нами гонится охотник с огнемётом, а вы жалеете об их водопроводе?!

— Ну, а что? — удивился куратор, но вдруг мрачно добавил: — Приплыли…

В конце тоннеля стояли несколько слонов и пристально смотрели друг на друга: должно быть, разговаривали. Грязевые колонны остались позади — из-за них неожиданно повалил зловонный дым. Ширли завизжала, и было от чего. Насекомые, населявшие их десятки лет, побежали во все стороны. Собеседники, ничуть не удивившись, принялись поливать паразитов огнём.

— Мы окружены, — холодея, констатировала Ширли. Чем больше «тараканов» пробегало, тем сильнее становилось её желание залезть к вражескому госбезопаснику на руки и закрыть глаза.

— Так, ладно, — соображал Гаврила. — Есть ещё один ход. Сейчас попробуем.

Ширли, плача, пыталась сопротивляться, но к сталактитам потащилась. Рычание коллекционера клокотало за ними: он вырубал, выжигал себе дорогу. Воргольский свернул в незаметный проём направо, двигаясь наощупь в кромешной тьме. Воспалённое воображение астронавтки рисовало мерзких, ужасающих монстров, которые могли бы жить в узком подсобном коридорчике. Но тут по датчику движения загорелся свет. Здесь были только травянистые растения, стоявшие плотной стеной. Надежду вселяла заклинившая сдвижная дверь впереди: в открытую половинку над ступенями «слон» не пробрался бы ни за что.

— Давай-давай! Быстрее! — подбодрил Гаврила.

Надменный, жестокий рёв раздался совсем рядом. Охотник нагнал жертв. Лишь немного ускорив шаг, отстегнул от скафандра ремень, один из тех, что крест-накрест перекрывали мощное туловище. Подобрав хобот, сирес-хаш взмахнул «поясом» — тонким, гибким, прочным клинком вроде уруми — и рассёк листву, заграждавшую проход. Люди успели пробиться, но мачете и лазер не расчищали путь так быстро. Наконец, Ширли припала руками к шлюзу.

— Лезь! Живо!

Сам не зная зачем, Гаврила обернулся. Не стоило этого делать. На лбу коллекционера темнела свежая, глубокая царапина. Следующий удар уруми пришелся по спине. Охотник подцепил человека за ногу и сбил с лестницы. В первое мгновение показалось, что тело рассекли, что мясо отошло от костей. «Ан-нет!» — почувствовал госбезопасник. Не рассуждая, сделал усилие подняться, но тяжёлая «слоновья» ступня опустилась на бедро. Ещё миг: хобот насмерть обвился вокруг шеи — и поднял человека над землёй. Астронавт, прячась за створом, вскрикнула. Хаш оглушительно взревел. Удавка стянулась сильнее: Воргольский сцепил зубы и впился руками в мышцу, но та оказалась крепче любых ожиданий. Лицо быстро немело. Каждый отцеженный глоток воздуха давался с трудом и болью. «Слонопотам» мог бы прикончить обидчика за секунды, но не спешил: наблюдал, играл с «пришельцем». Гаврила изловчился и ударил его коленом в грудь. Хозяин усилил хватку, заклокотал и потянулся за кинжалом. Девушка сделала неуверенные полшага из укрытия, но жуткий, внеземной взгляд остановил благородный порыв.

— Ширли! — прохрипел Гаврила и швырнул ей бластер.

Бластер Ширли подобрала, но не выстрелила.

— Помоги! Чтоб ты! В глаз! — катастрофически не хватало воздуха.

«Слонопотам» придушил твёрже и выразительно посмотрел на девушку.

— О мой Бог! Я не могу! — началась паника. — Он убьёт меня! Я это вижу, я вижу в его глазах!

— Ширли! — зрение застелило пеленой, зубы заскрипели.

— О, вы! Вы же всегда! Всегда так делаете! О, что-нибудь! Спасите нас! Вы не можете просто так умереть!!! — зарыдала секьюрити.

Воргольский рассердился.

— Ч-чёрт, ну и рыло у тебя, — процедил «слонопотаму». Тот не мог услышать, но задирчиво фыркнул.

— Умоляю, сделайте что-нибудь! — возопила Ширли.

— Ч-что?!

— В его арсенале гранаты! О, я не знаю! Взорвитесь с ним!

Воргольский рассвирепел. Тела не чувствуя, размахнулся и со всей силы вмазал коллекционеру прямо в глаз. И попал в открытый! «Слон» дико взвыл. Гаврила, как заведённый, продолжал бить. Вдруг ориентация в пространстве не полмига смазалась, и куратор чудом ощутил под ногами пол. Охотник отпустил его: стоял, закрыв рукой лицо, и ревел. «Выбил, наверно» — успел подумать человек, и тут же попал под разъярённый, озлобленный взгляд. Глаз был цел, только несколько сосудов лопнули. Но, в рамках контакта, госбезопасника это не извиняло. Хаш мощным ударом головы отшвырнул противника в сторону. Неплохо прилетело в грудь и живот, но, во всяком случае, шлюз стал ближе. Пока «слонопотам» страдал, Воргольский забрался в укрытие, прохрипел: «Бежим!» — и вместе с Ширли скрылся в очередном коридоре.

Глава XI. Новая встреча

Внутри оказался тупик.

— О мой Бог! Они будут мстить! Они не оставят нас! — всхлипнула астронавт, но тут же и поспособствовала: — Что там, на потолке?

За волосистым слоем лишайника оказался люк. Мокрый и ржавый, он легко поддался. Выбрались на небольшую площадку, обильно заросшую мхом. Откуда-то лился тусклый свет электричества. Гаврила тяжело захлопнул люк, прислонился к стене, чтобы опомниться и вздохнуть. Спустя несколько секунд к обоим пришло осознание, что опасность миновала. Ширли экзальтированно рассмеялась и запрыгала на одной ножке, как ребёнок:

— Юху-у! Мы сделали это! Мы победили его! Ол̓рай, мы победили хаша! Аха-ха! Представляешь?! Йа-х! Вот так! Это оно! Дело сделано!

Гаврила как-то осовело смотрел на неё. До сих пор у него в горле что-то «застряло» и мешало дышать, а теперь с болью щёлкнуло и отпустило. Лёгкое по-прежнему болело, даже сильнее. Но понемногу разогналось, мозг «проветрился» кислородом, заработала память. Воргольский почувствовал ярость, подбиравшуся изнутри и до краёв заполнявшую грудь.

— «Мы победили»?! — обрушился он так, что девушка смолкла.

Куратор схватил её за плечи, встряхнул, но сразу же совладал, спрятал руки за спину и скорее отошёл на другой край. Всё от греха подальше: испугался, что прибьёт. Ширли стушевалась, совершенно не понимая, в чём дело. Волна сошла; Воргольский обернулся. Желваки на лице его двигались; сам глядел волком.

— Что-то не так? — отважилась спросить астронавт.

— Да, Ширли! Да! Всё не так!

— А… что я сделала?

— Ничего, Ширли! Полная ерунда! — Гаврила и хотел бы замяться, да не смог. — «Взорвись с ним»! Обалдеть! Это всё, что я могу сделать?! Или, может, ещё чего пожелаешь? А, барышня?! Я тебя спрашиваю!

— О-оу, Гаврила, — смущённо застонала мисс. — Я совершенно не это хотела сказать! Ну, то есть, я не хочу, чтобы ты умирал! Йа-х, я просто была в ужасе, я…

— Ширли, такие вещи случайно не говорятся.

— Оу, пойми меня! Просто вы… вы же всегда так делаете! Ты не мог просто взять — и умереть, шуэрли! И-и… ты не сделал этого! Разве теперь не всё о̓кей?

— Понять не могу: чего тебе недостаёт! Мозгов или совести?

— Ол̓рай, я не хочу ничего плохого! Я просто хочу спастись от «слона».

— Слушай, — горько усмехнулся Гаврила, — а ведь у меня больше общего с ними, чем казалось…

— Не понимаю?

— А я такой же инопланетянин, как коллекционеры. Я — «сирес-хаш». Для тебя — ничем не отличаюсь. Только, да, эти — слоны сиреневые, а я больше на людей похож. Ну а разница? Если ты меня даже за человека не принимаешь. «Взорвись с ним»! Ширли, если надо будет, я постараюсь: помочь, спасти — не сплоховать, одним словом. И помереть придётся, если иначе никак. Но ты и не думаешь даже, что я, возможно, жить хочу. Иль нет? Да, у тебя и мысли такой не было! Конечно, он должен взорваться! А на что ещё годится? А чем ещё пособит? Пускай их обоих — и его, и «слонопотама»! Чего уж! Зато как радостно будет выбраться и покричать, что — молодец, победила, сделала — и почти в одиночку! Что, съел, монстр, выкусил, а?! А у меня семья на Земле, Ширли. Чё так удивлённо? Не вяжется семья с диким «сирес-хашем»? Да, Ширли, у меня жена есть, три дочки, а ещё родители, брат. Не верится? А ты и не думала! Я среднюю, Динку, первого сентября в первый класс отправил. На линейке там с ней стоял. Не подумала, да? Ну, ты ж, мол, такой же, ты ж тоже охотник своего рода — вот и взорвись вместе с ним! А то как я, человек, сбегу? Меня, Ширли, Анншка ждёт. А на твою жизнь я, извиняюсь, только из глубокой вежливости не плевал. И на «слонов» я обиды никакой не держу. Всё прекрасно понимаю: залезли на борт какие-то инопланетяне: мелкие, хилые, злобные, а хитрые — ещё и морду набить норовят. Сил нет! И ты, Ширли, всё: охотники, монстры, твари. Так ведь это мы здесь ни к селу, ни к городу! Знаешь, у сирес-хашей свой мирок, философия, домик свой, дети маленькие, своя цель в жизни. Я от них сбежать хочу, потому как умирать не намерен, а ты — взорви! Мне бы ноги сделать — и достаточно, а стреляться недосуг. У меня — Геля, Динка и Олеся, у него тоже слонята какие-то. Бессердечная ты. Вернее, нет, ты-то сама ничего. Просто ни о ком, дальше себя, не думаешь. Глупо это, Ширли, очень глупо, — окончил Гаврила, угадывая по обиженному личику, что девушка его не поняла.

— Это не глупо, — плач был уже на подходе. — Просто вы не хотите признать: космос мёртв для нас. И неважно, что это говорил Гуард. Он не ошибался. Так и есть. Все неправильные, чужеродные, враждебные. И даже если научиться говорить на одном языке, добрее они не станут. Их нельзя приручить. Никого. Они — воплощение агрессии.

— Угу, а я — вместе с ними! Заодно! Это не космос мёртв для вас! А вы мертвы для космоса! С таким-то подходом…

— Вы меня ненавидите, — по щёчкам покатились крупные капли.

— Нет, я к тебе философски отношусь.

Душу Воргольского снова укололи те жестокие, бездумные слова; слёзы и непонимание подсолили, и он вспылил:

— Ой, только ты со мной больше не заговаривай! Вот ради Бога! А то я уже… окультурился! Наобщался! Всё! Пошли дальше.

Из зарослей спустились в огромное помещение, бывшее когда-то ангаром. Кругом буйствовала местная флора: она почти до конца изъела шаттл, валявшийся вдалеке. Пол просел, и большую часть площади занимало довольно глубокое и широкое озеро. Основной «приток» с грохотом падал сверху, из гигантского круглого шлюза, который в своё время выпускал челноки в открытый космос. Каёмка суши вокруг заболотилась, и назвать её «берегом» было трудно. На противоположном краю виднелся действующий, хоть и подтопленный, выход. Но обойти большую воду возможности не представлялось.

— Нам — туда, — Гаврила махнул рукой через всё озеро.

— Ха! Это шутка? Как мы доберёмся? Вплавь?!

— Вплавь нельзя. Глубину и обитателей не знаем.

— Может, мы долетим на?..

— Нет. В «Чиже» топливо кончается. Боюсь, что рухнем на полпути. Тем более, что я ж не сам, а ещё с твоим весом… Ой, да что я сказал-то? Ну, я не о том. У тебя ж своего ранца нет! Ай, тьфу!

— Ол̓рай! Где вы собираетесь искать мост?

— Да сам не знаю… О!

Неожиданно гладь дрогнула — в нескольких местах плавно показались перекатывающиеся волны: плотные, скользкие, тёмно-коричневые. Существо поднялось из глубины и осталось на поверхности. Напоминало оно широкого и плоского приземистого слизня, с крапинками по бокам и на спине, с россыпью овальных чёрных глазок над ртом. Трубчатая пасть заполнялась мириадами мельчайших зубок, больше похожих на нити и устремлённых внутрь. Зрительные «бусинки» на голове немного поворачивались. Заметив людей, моллюск апатично отвернулся к скоплению ряски и прочих ароидных и стал всасывать микроэлементы. Профильтрованная вода возвращалась в озеро через жабры-крапушки.

— Во! — обрадовался Гаврила. — Мы по нему дойдём!

— Нет! — запротестовала Ширли. — Никогда! Оно сожрёт нас!

— С какой радости? Смотри, усы, как у кита. Водоросли жуёт.

— Это… небезопасно!

— Неправда. Скатертью дорожка! Да на нём трое спокойно разминутся!

— Он может погрузиться в любой момент! Это безумие!

— Так давай быстрее, пока не свернулся!

Гаврила взобрался на остатки металлоконструкции и оттуда аккуратно перелез на спину. Существо задрало на него верхние глазки, но проигнорировало и вернулось к приёму пищи.

— Ширли, — категорично заявил куратор, — ты меня после всех этих концертов не зли. У нас два пути: обратно к «слонопотамам» или через озеро. Пока червяк так здорово растянулся, мы по нему от и до пройдём. Не тяни!

Стеная от омерзения, Ширли схватилась за протянутую руку и перебралась к Гавриле. Живой понтон на людей внимания не обращал, и неудивительно: кое-где по нему скакали лупоглазые птички, деликатно чистившие нежную кожу. Прожилки на громадном влажном теле красиво мигали голубоватым фосфором. И моллюск, и вода под его брюшком отчётливо хлюпали. Ширли старалась не смотреть и через силу боролась с гадливостью. Зато Гаврила шёл довольный, как мальчишка: не каждый день гуляешь по инопланетной улитке! Миновали уже больше половины «ангара», до выхода оставалось всего ничего.

— Какой солидный, а! — восхищался Воргольский. — Метров на двадцать потянет! Ну, может, поменьше чуть-чуть. Как дойдём до конца, будем прыгать. Там полтора-два до берега, не то чтоб ахти какое расстояние.

Но слизень-фильтратор в эти планы посвящён не был. Моллюск подобрал хвост и сложился «подковой».

— Чёрт! — рассердилась Ширли. — Там нет и двадцати футов! Неужели он не мог немного подождать?

— Ты не сильно по нему топочи, а то съест, — подтрунил госбезопасник. — Ну, давай рассуждать. На нём лучше не задерживаться: вдруг и правда нырнёт?

— Посмотрите, цветы! Переправимся по ним?

Из мутной глубины показались плотные кожистые бутоны, отдалённо похожие на речные лилии. Каждое растение распластало пять заострённых лепестков на поверхности воды, маленькие устьица в сердцевине выпустили тонкие тычинки, а центральное — крепкий пестик. Внутренность цветка обильно источала бесцветную мокроту. Вообще существо скорее напоминало слизистую или, по крайней мере, актинию, чем привычное растение. Нежно-белая чаша, испещрённая алыми «леопардовыми» пятнышками, розовые пестики, нежными движениями приподнимавшие тычинку, центральная ложбинка, окружённая молочными густыми ресничками — вызывали своим видом сладостное восхищение. Но к этому восторгу примешивалась толика, самая чуточка отвращения и страха. Ширли преодолела её и шепнула Воргольскому:

— О-о, посмотри! Они идеальны!

— Да… — выдохнул куратор и вдруг совершенно варварски добавил: — Но чего-то слишком на мясо похожи. Даже чересчур.

Девушка от возмущения ткнула под ребро.

— Как ты можешь так говорить! Это самое прекрасное, что я когда-либо видела! Безупречно! Сколько же их!

Ширли перепрыгнула, дождалась равновесия и зашагала дальше по лепесткам: соцветия были недалеко друг от друга, на расстоянии широкого шага. Гаврила вздохнул и направился следом. На одном из растений прикоснулся к тёплому пестику.

— Фу! На ощупь, как язык!

— Скорее, осталось не так много!

— Склизкие, зараза!

— О, вам, как всегда, что-то не нравится!

Ширли отвлеклась на ответ, поскользнулась и упала лицом прямо в сердцевину, вбив пестик в устьице. «Фу-у!» — девушка уже поднималась и стирала нектар с лица, как вдруг плотный орган цветка вынырнул из укрытия, обхватил её шею и стал затягивать внутрь. Полость стремительно расширилась, реснички цепляли волосы, тычинки устремились к лицу. Астронавт с воплем дёрнулась, покрасневшая удавка напряглась. Воргольский выстрелил в натянутую мышцу. «Язык» разорвался, брызгая розоватым соком. Тычинки задёргались от боли, растение судорожно задрожало. Ширли, вскрикивая, поднялась, сорвала с шеи остаток пестика и отшвырнула прочь.

— О мой Бог!

— А цветочки-то хищные! — без всякого злорадства констатировал Гаврила. — Но уже поздно.

— Что поздно?!

— Слизняк уплыл! Давай шуруй по цветам, как придумала! До берега! Осторожней!

Побежали. Куратор ещё не раз «ловил» девушку на скользких листьях, стараясь не свалиться самому, и это порядком надоело.

— Что, Ширли? Теперь всё, как тебе хочется! Довольна? Уродливый госбезопасник со звездой таскает по диким джунглям несчастную красотку!

— Не такой уж и уродливый… — уклончиво заметила несчастная.

Озлобленные соцветия стали сползаться в конгломерат, и из засады перешли в атаку: каждое пыталось уцепить ногу или руку. Сегменты максимально вытянулись вверх, и у некоторых особей могли дотянуться почти до плеч. Наконец самое проворное растение преуспело: пестик по колено обвил Воргольского, вжался намертво и потянул вниз. Попытки освободиться результата не давали: Гаврила «тонул» в расширявшемся устьице, погружаясь всё глубже и глубже. Тычинки оплели плечи, руки, пытались проникнуть в рот и глаза. Он бесповоротно увяз. Послышался крик астронавта: её ножку тоже захватил цветок. Куратор уже провалился по бедро, и пасть растения жадно и надрывно расширялась, силясь захватить и другую ногу. Оценив ситуацию, крикнул: «Ширли!» — и бросил бластер. Девушка поймала оружие, изо всех сил отдалилась от сердцевины и выстрелила цветку прямо в нутро, оборвав «щупальца». Цветок покорёжился, выпустил в воду чернильно-красное облако и стремительно пошёл ко дну. Ширли прыгнула на другой цветок, потом на следующий — и на берег, в грязь. Испуганно обернулась: цветок, поймавший жертву, оторвал от воды лепестки. Они постепенно поднимались. Сопротивление бесполезно — Воргольский погрузился по пояс, одну из рук тоже затянуло. Тычинки всё возбуждённее цеплялись за грудь, плечи, шею. Пестик, которого человек пытался отстранить рукой, всползал по телу всё выше. Щетинистые реснички впивались в костюм и не позволяли вылезти. Выстрелить по цветку и не попасть по его жертве — астронавт мучительно соображала, как это сделать. Она разрядила капсулу по лепестку, но ранение не остановило хищника. Когда Гаврила ушёл по грудь, соцветие воспалённо завибрировало, окончательно «зажёвывая» внутрь. Выстрелы по свободным тычинкам и бутону были напрасны.

— Не трать капсулы! — крикнул куратор, и подбиравшаяся чаша сомкнулась над головой.

Рука госбезопасника безвольно повисла, зажатая между лепестками. Три секунды — бутон быстро раскрылся, тело провалилось в устьице. Оно сжалось, щетинки сомкнулись, тычинки успокоились, пестик плавно поднялся из глубины. Соцветие по-прежнему пульсировало, и от него по воде разбегались круги. Ширли замерла в исступлении. Ей казалось, что сейчас всё разрешиться, что этого просто не может быть.

Хищники один за другим закрывались и исчезали под водой. «Нет-нет!» — в ужасе подумала девушка, но и нужный цветок скрылся из виду. Озеро выровнялось. Астронавт схватилась за голову и прислонилась к стене, понятия не имея, что делать дальше.

Вдруг что-то заработало, загудело. Сток остановился. Водоём стал мелеть на глазах, обнажая остатки разрушившихся шаттлов. Ракообразные обитатели беспомощно забились на илистом дне, запрыгали в грязи. Слизень на том краю тяжело запыхтел. «Лилии» обречённо склонились и легли в грязь. Общая система сегментированных стеблей спуталась, цилиндрические тела съежились. Одно из них, как удав, обтягивало фигуру человека. Тело спазмированно дёрнулось — сверкнул лазерный клинок и распорол бутон изнутри. Воргольский вылез весь покрытый слизью. Отключил нож и, отряхиваясь, направился к берегу. Вид у него был злой и невесёлый. Нектар залепил лицо, волосы, длинными капающими нитями свисал почти до земли. Приблизившись, Гаврила Степанович возмущённо декларировал:

— Что-то как-то нам не прёт. По всем усюдам шляемся! Всю чушь собрали, всё, что хошь нашли, — кроме выхода! Уж пора бы и честь знать, а я — весь в космических соплях! Зашибись! Лишь бы никакой здешней заразы не подцепить! От троглодитов этих! Как Янин! Тьфу ты, Господи!

— О-о, я так счастлива, что всё обошлось! — воскликнула Ширли и даже сделала движение, чтобы обнять куратора, но «космические сопли» охладили её пыл.

— Пошли быстрей, — вздохнул госбезопасник. — Сейчас сюда коллекционеры прибегут.

— Почему?

— А кто воду откачал, по-твоему? — Гаврила кивнул на тот берег. — Вспомни «слона» — вот-те и на! Давай, я сейчас… не в ресурсе, чтоб ещё с ними вошкаться.

И люди скрылись в заболоченном переходе. Хозяева с огнемётами приблизились к осушенному водоёму. Слизняк беззащитно хлопал телом по влажному дну. Сирес-хаши принялись активно обмениваться взглядами, обниматься, пожимать друг другу хоботы — наконец-то ценнейший экземпляр обнаружили живым и здоровым. Знали бы земляне, сколько диссертаций было написано по этим озёрным фильтраторам, какие проводились дискуссии!..

«Слонопотамы» надолго застряли в холле: собирали новые артефакты, доставили по частям потрясающий вольер-бассейн для моллюска, потом долго и бережно перемещали туда его массивное тело. Создали и плотоядный букет: даже убитые «лилии» пригодились — их сразу поместили в витрину.

А Гаврила и Ширли успешно оторвались. Шли по запасному тоннелю с высокими порожками, точь-в-точь похожему на тот, горевший. Здесь противно мигал свет, повреждённый влажностью. Жутковатое дребезжание пугало астронавтку, а Воргольскому напоминало о любом диспансере, который ещё не оросил золотой дождь госфинансирования. Девушка пыталась убедить себя, что со следующим всплеском света перед ними не появится леденящая кровь особь. Куратор силился отделаться от мысли, что в следующую секунду появится токсичный дроид, посылающий за талоном и бахилами. Коридор, напоминавший внутренность остова, был поистине ужасающим местом.

Путь всё петлял и петлял, почковался на отсеки, и понемногу тут и там стали появляться привычные джунгли. Гаврила обсох и его потянуло на разговор. Всё, экспрессивно высказанное давеча, теперь вгоняло краску, но госбезопасник не знал, как поправить, и решил начать, с чего есть. Тут же подвернулась и тема: воздух наполнился сладким ароматом — с потолка на тонких ножках свисали прекрасные цветы. Белые, жёлтые, сиреневые, с яркой сердцевиной и дразнящим «язычком».

— Ну не красота? — куратор щёлкнул пальцами по одному из них.

— Йа-х, на Земле нет ничего подобного…

— Как нет? — искренне удивился Воргольский. — Это же вылитая картошка!

— Риэли? — недоверчиво покосилась астронавт.

— Ты что, картошку никогда не видела?

— Как будто вы видели её в дикой природе!

— В дикой нет, — развеселился Гаврила. — Но на даче каждый год сажаем.

— Как? Вы не можете быть… селекционером.

— Нет, конечно. Просто картошка. Ну, а что, покупать её, что ли, когда можно вырастить? Оно ещё неизвестно, из чего ту модифицированную картошку выводят. А так всё понятно, — товарищ куратор увлёкся и рассказывал с упоением. — Вот у нас две дачи, получается. Одна государственная, на Земле, под Задонском, а другая ещё отцовская, на Луне. Под Гагаринском. Но не под Верхним, а где Гагаринск-на-Кратере. Ну, там, где ещё водохранилище Гагаринское? Не знаешь? А мы, между прочим, вам воду гоняем! Ну, и короче у нас там дача. Но мы обычно до неё не доезжаем. У нас больше вещевой склад, чем дача. И картошку всё-таки больше на Земле растим. А в том году чего-то не заладилось. Ну, отец и говорит: на Луне посадим. Говорю: бред, холоднее же — не вырастет. А он: ты ещё спорить будешь? Ну, и поехали, значит. Девочки на водохранилище — купаться, ну а мы — в огород. Вроде и ничего даже. Но грунт, конечно, очень такой себе. Я, значит, намотался, чернозём завёз, полвесны на эту картошку угрохал! И что ты думаешь? Летом фильтрационные работы! Население, значит, выезжает, кислород откачивают, газ какой-то закачивают, свет вырубают — и проверяют всю эту систему! Ну, искусственную атмосферу города. Я тогда чуть не подрался: столько сил, времени, всего — думаю, всё! Помрёт наша картошка. Всегда эти летние отключения максимально не вовремя! Они бы хоть предупреждали как-то. Ну, я ближе к осени решил поехать, из спортивного интереса посмотреть. Мне Степан говорит: глупости это, нечего дурить, всё равно кранты урожаю. И что, Ширли! Не померла картошка! Правда, выросла вся чёрная. Мы сначала её намывали, а потом дошло, что это пигмент. Думаю: это вообще есть можно? А у нас сосед, через два дома, он как раз-таки учёный селекционер. Ну, я к нему с картошкой и пошёл. Говорит: всё отлично, есть можно, у меня та же ерунда с кабачками! Просто раз дефицит света, они сами себе белки настроили, чтобы, значит, весь свет поглощать. Ну, и повырастали чёрными…

Товарищ куратор долго и с чувством рассказывал про дачу, про картошку, про свою овчарку Сильву, про Гагаринское водохранилище, про что-то ещё… Ширли многого не понимала. Честнее сказать, она не понимала вообще ничего. Её уклад жизни отличался разительно. Но Гаврила Степанович постепенно превратился из «сирес-хаша» — в обычного, коренного землянина. Астронавтке стало как-то совестно, она смотрела — и не узнавала. Есть мгновения, только мгновения, когда любой человек, даже самый невыразительный, кажется божественно прекрасным. И скорее даже не кажется, а является таковым. Это просто душа отражается во внешности, как в зеркале. Без всяких прикрас или деформаций, такая, как на самом деле. В эти пару секунд преображения исчезают вопросы: «Да кто он такой?», «За что его любить?», «И что в нём находят?», и сдаётся, что исчезли навсегда. Потом «нашествие» проходит, снова показываются недостатки, душевные ничтожества, раздражительность, — но если помнить о существовании тех высших секунд, простить можно почти всё.

Ширли ощутила чёрствый, беспричинный ком в горле, и захотела заплакать. Она чувствовала, знала, что упускает нечто прекрасное. Она дала себе слово, что больше не подведёт никогда. Шагающая рядом жизнь виделась ей эталонно бесценной, и тем страшнее всплывали в памяти гранаты охотника и хищный цветок. Гаврила Степанович рассказывал про картошку…

Следующий отсек разделялся на два коридора. Потолок одного из них полностью зарос «грушами», оттуда тянуло влагой и сыростью. Второй был в полном порядке. Свет везде горел тускло, слишком часто и неприятно мигал, а в проходе с инкубатором «дикобразов» и вовсе стояла темень. Будучи людьми благоразумными, товарищ куратор и астронавт заглянуть внутрь не пожелали и сразу свернули в правильном направлении. Как вдруг сзади раздался громкий и ясный младенческий лепет. У Ширли от неожиданности кровь застыла в жилах. Остановились и издалека всмотрелись под груши.

— Бежим! Сейчас же бежим отсюда! — лихорадочно зашептала девушка.

— Погоди. Там, походу, ребёнок…

— Нет! Это не ребёнок! Что угодно, но не ребёнок! Включи логику: здесь не может быть ребёнка!

— Нет, давай подождём.

— Подождём чего? Пока оттуда выползет какая-то тварь и сожрёт нас?! Ол̓рай! Под этими «фруктами» не может быть ничего хорошего!

— Ну что там, по-твоему? — Воргольский держался нордически.

— Что хочешь! Какая-нибудь… особь! Неужели ты не понимаешь, что эти звуки — маскировка?! Йа-х, «тебе нечего бояться, это же малыш»!

— Маскировка — для кого? — уточнил госбезопасник. — «Слонопотамы» глухие и всё равно не услышат. А другие существа похожих звуков не издают. Если это животное, то с ВИЛ-17. Оно не будет эволюционировать под человека.

— Чёрт, какая разница? — вдруг Ширли в ужасе вскрикнула и спряталась за Гаврилу.

«Особь» приближалась с теми же невинными звуками. Существо ползло по влажной земле, оглушая воздух смехом, писком, гулением. Замолчало — и начало вновь. Воргольский на всякий случай поднял бластер.

— Юра рассказывал, — сосредоточенно заметил он, — что «ежи» умеют передразнивать звуки… Но откуда «ежу» знать такие?

— О мой Бог! Ты рассуждаешь! Стреляй в него!

— Подожди. Пока даже никого не видно.

— О-о, разве ты хочешь его увидеть?! Просто стреляй! Не думаю, что ты промахнёшься!

— Ширли, у меня не так много капсул, чтобы стрелять наугад. Ты хочешь, чтоб они кончились в самый нужный момент?

— Ол̓рай, там какой-то монстр, а ты хочешь ждать! Если он разорвёт нас, выпьет нашу кровь или кайнда, то в этом будешь виноват только ты.

Существо было совсем рядом. Зловещий миролюбивый писк раздавался за порогом. Оно ещё не вышло на свет, но скреблось и било лапками по металлу.

— О мой Бог, это «дикобраз»!

— У этого нет иголок.

— Я больше не могу! — задрожала Ширли и даже схватилась за руку с бластером. — Стреляй!

— Остынь! — жёстко осадил Гаврила. — Истеричка!

Госбезопасник выжидал. Девушка, ломая пальцы, отвернулась. Инопланетный отпрыск вцепился ручонками в порожек и перевалился к ним в отсек.

— О! Ты смотри! «Слонёнок»! — ахнул Воргольский и убрал оружие.

Малыш-хаш внимательно, почти как взрослый, рассматривал человеков большими бирюзовыми глазами. Он тоже был сиреневый, с массивной гладкой и крепкой головой, с длинным хоботком, с нежными, приятными на ощупь трёхпалыми ладошками. Тельце и пяточки, слишком мягкие для окружающей среды, защищал умный комбинезончик. «Слонёнок» играл зрачками, но ещё хаотично, бесконтрольно, и увиденное очень смешило его. Гаврила присел и протянул вперёд руки.

— А ну, иди, иди ко мне!

Карапуз, по людским меркам, был примерно двух лет. Опёрся ручками о пол, поднял вверх «хвостик», но голова перевесила, и малютка зарыл хоботком. Но не огорчился: старательно пофыркивая, снова сел и так же поднялся, на этот раз успешно. Держа равновесие, сделал пару контрольных шажков и побежал прямо в руки. У «финиша» расхохотался, выставил ладошки и беззаботно повалился в объятия, зная, что старшие подхватят. Куратор взял на руки и поднялся. Маленький коллекционер принялся с восторженным кряхтеньем трогать и пощупывать лицо человека. Обвил хоботком шею, потом отпустил и попытался изучить ухо.

— Кто тут самый маленький? А кто это у нас самый умненький-разумненький? — занянчился по любимой привычке Воргольский, но постеснялся девушки. — Слушай, он килограммов на двадцать потянет, не меньше! Эх, Ширли! Паникёрша! Кто вас только этому учит?

«Слонёнок» ручками постарался открыть человеку рот, наглядно показывая, как это делается. Когда Гаврила подчинился, малыш захотел сунуть туда хобот, но куратор такую самодеятельность прекратил.

— Как это возможно? — опомнилась, наконец, Ширли. — Откуда здесь ребёнок? Здесь не может быть ребёнка! Как он выжил?

— Я так думаю, он только сейчас вылез. Скорее всего, за «грушами» — «криоясли», например, как у нас. Ну, люлька вырубилась, он и проснулся. И через какую-то брешь пошёл гулять. А груши из-за роста не засекли.

— Зачем ему мы?

— Низачем. Просто у него, кроме инстинктов, страха как такового нет. Он бы к чему хошь подошёл.

— Ол̓рай, и что нам теперь делать?

— Ничего. Надо на место вернуть. Не будем же мы с дитём по джунглям мотаться.

— Это шутка? Вы хотите ползти под «грушами» непонятно куда, ожидая пока вам отрежут голову?

— Ну а что ты предлагаешь?

— Оставьте его тут, ол̓рай! Сирес-хаши всё равно рядом, они найдут его.

— Да ты что! А если «дикобразы» первыми поспеют?

— Йа-х, во всяком случае, это не наш ребёнок и не наши проблемы.

— Ширли, ты чё, сдурела? А материнский инстинкт?

— Что? У меня нет детей, и в ближайшее время я ничего такого не планировала. Я не собираюсь возиться с этим «слонёнком». Шуэрли, он, наверное, ещё и… грязный.

— Неправда! У него костюмчик, самоочищающаяся модель. У любого младенца с Земли такой же! Месяц эксплуатируешь, а потом выкидываешь и меняешь на новый. Даже раздевать не придётся! А жалко: интересно, какие «слонята» под скафандром — гладкие или шершавые?

— Фу! Отвратительно!

— Ой, Ширли, вырастешь — поймёшь. Дай-ка снесу его в садик и вернусь. Подожди меня.

Как Ширли ни возмущалась, Гаврила Степанович пополз под грушами. А малыш — рядом. Карапузу нравились приключения.

Глава XII. Тайны Сирес-Хаш

Коротенький коридорчик оказался тупиком. К концу потолок стал выше, и коконы монстров сошли на нет. Очевидно, ориентировались на средний рост жертв и влажность. Куратор присел на колени, поднял подшефного и прощупал стену. Бреши не наблюдалось. Госбезопасник бросил взгляд на малыша: уж не привиделось ли? Наблюдая за прикосновениями человека, инопланетёнок приготовился играть и хлопнул лапками по наросту из мха. Брызнул холодный свет — мох, прикрывавший пробоину, провалился внутрь. Проход был маленький — точно на ребёнка. Гаврила Степанович прикрыл его у груди, доломал изъеденную стену на свой рост и, протиснувшись внутрь, улыбнулся.

— Ух ты! И правда, ясли!

Справа и слева длинными рядами стояли маленькие криокамеры и в каждой — по «слонёнку». Сначала казалось, что пупсики одинаковые, как на подбор. Но все чем-то отличались: оттенком кожи, размером, хоботком, узорами на лбу. Воргольский ходил между рядами и с интересом разглядывал. У одного младенчика голова была украшена вертикальными полосками.

— Смотри, — показал по привычке, — как барсучок!

Карапузик подпрыгивал на руках, вертелся, пищал, пощупывал лицо и дёргал волосы, восторженно вздыхая: «А-а-ах-х!» В люльках «спали» манипуляторы, обслуживавшие маленького хозяина во время бодрствования. Дополнительный отсек за стеклом отвели под «манеж». Питание тоже поставили на конвейер. Взрослые сирес-хаши уже давно не занимались потомством в прямом смысле. Гаврила Степанович, в многодетной жизни которого бывали и ночные пересменки, сначала почти позавидовал. Он прекрасно помнил и младенчество своих девочек, и те три месяца, когда все тяжело переболели «марсианкой» — модифицированной формой гриппа. Коллекционерам повезло: большинство переживаний сводились к нулю, но с другой стороны… с другой стороны, Олеся и в два года не побежала бы к первому встречному просто потому, что тот «похож» и двигается. А мини-хаш ничем не стеснялся. «Чем же они могут быть так заняты?» — подивился товарищ куратор и уже начал строить догадки, но «слонёнок» неожиданно укусил за плечо.

— Ты чё делаешь?

— А-а-ах!

— Фу! Прекрати! Знаешь хоть, где я валялся? — Воргольский поднял его над собой. — Чё в рот тянешь? Вдруг меня… брахиопод облизывал? А?

Малютка негодующе запищал.

— Но-но! Не делай так. Подцепишь ещё чего-нибудь.

Гаврила Степанович едва не споткнулся о колыбель своего крохи: камера вышла из строя, постепенно отключилась и теперь склонилась к самому полу. Когда крышка открылась, малыш оценил обстановку, освободился от медицинской аппаратуры, вылез и пошёл навстречу неизвестности. Заканчивался криоотсек очередным шлюзом. Товарищ куратор уже привык, что над выходом приходится долго и, порой, тщетно биться. Но здесь двери открылисб сами, легко и просто, по датчику движения. Выход вёл в жилую часть корабля. Она была лучше защищена и скрыта от посторонних глаз. Кругом ни души, но сомнений быть не могло. Даже мхов и лишайников на потолке оказалось втрое меньше. «Ловушка, — подумалось Гавриле, — как можно, чтоб не проверили ясли? И через прорех „дикобразы“ смогли бы влезть. Нельзя же зоопарком заниматься, — а дети чтоб, так, по остаточному принципу?»

— Ну, ловушка не ловушка, — поделился с инопланетёнком, — а Ширли надо позвать.

У госбезопасника возник новый план эвакуации. Астронавт только возмутилась:

— Вы с ума сошли! Во-первых, я не полезу под коконами — и точка. Во-вторых, ха-х! Как вы собираетесь идти по отсекам спейсшипа, где однозначно окажутся хозяева? О чем вы думаете? Они уничтожат нас! Ол̓рай, что они сделают, если увидят у нас своего детёныша?

— А мы по-тихому.

— О, это авантюра! Вы даже не сможете ничего объяснить!

— Что-то мне сдаётся, что те коридоры — подсобные, и ходят кругами. А в секторе, который с эксплуатацией, выход только так найдётся. Скоро сутки, как мы тут околачиваемся. Не надоело? Полезай и не выделывайся.

Никакими доводами и пререканиями товарища Воргольского переубедить не вышло. Он стоял на своём, даже заявил, что уходит, и астронавт согласилась. «Садик» фурора не произвёл. Девушка отделалась «Вау!» и поспешила к шлюзу.

— Если мы здесь, давайте выберемся как можно скорее! О-о-о мой Бог! Только не говорите, что возьмёте бэйби с собой…

— Конечно! А куда я его дену?

— Ол̓рай, почему нельзя оставить в крио-локере? Что может случиться?

— Да что угодно! У тебя просто детей нет. Ты бы знала, что они могут вычудить!

— Риэли? Но это ребёнок тех… существ, — брезгливо заметила астронавт. Гаврила вспылил:

— «Риэли»?! А почему с ним вожусь я?! Это женская функция! На, бери и таскай! Все двадцать килограммов!

— Я не буду! «Женская функция»! С чего ты взял?!

— Серьёзно? Мне теперь в одной руке нести бластер, а в другой — «слонёнка»? Так, что ли?

— Начнём с того, что я вообще не хотела его брать… — скривилась презрительно.

— Ой! Да иди ты! Сил моих больше нет! Спорить ещё с тобой!

Куратор развернулся и шагнул в открывшийся проём. «Ол̓рай!» -удивление было чрезвычайным, — «Эта привычка — не учитывать чужое мнение!»

До сих пор никто не появился. Стараясь соблюдать осторожность и, на всякий случай, тишину, люди продвигались дальше.

— Вы не подумали, что у них определённо есть средства слежения? Кайнда камеры и всё такое?

— Подумал.

— Йа-х, так вот для чего вам бэйби! Пусть выпустят нас отсюда, если хотят получить его обратно.

— Ты чего, сдурела? Думаешь, я буду дитё в заложники брать?

— Нет, почему… Вы не хотите ничего плохого, но откуда им знать?

— О Господи, — взмолился несчастный.

— Эм, или дайте им увидеть, что это мы спасли, и… пусть отпустят нас, потому что… а-ха-х, почему нет?

— О Боже мой! Откуда только ты всего этого понабралась?..

Через некоторое время «слонёнка» пришлось поставить на пол. Нянчиться астронавт упорно отказывалась. Шли молча. Радовало, что мини-хаш — конечно, непоседливый, но, во всяком случае, бесшумный ребёнок.

Каюты и помещения пассажирского отсека были закрыты и запаролены. Воргольский старался не выпускать из руки мягонькое запястье. Инопланетёнок то и дело норовил вырваться и периодически грыз костяшки пальцев человека. Взрослый нежно тюкал и отваживал от своих грязных рук.

— Отвратительно, — прокомментировала «барышня» очередную попытку. — Йа-х, не удивлюсь, если раса окажется хищниками.

— Нет, — улыбнулся куратор, — все дети так делают, наши тоже.

И поднял на руки перед спуском. Пупсик восхищённо ахнул, обнял шею хоботком и принялся слюнявить.

— Вот, что я говорю! Он уже пытается вас укусить.

— Нет, просто зубы чешутся. Ну, бивни. Он сейчас всё грызёт. Фу! Прекрати!

Куратор снова ткнул кроху пальцем в лоб. Маленькому коллекционеру это нравилось и очень смешило. Гаврила почувствовал, как сильно хочется есть. Хотелось, конечно, и раньше, но госбезопасник по давней привычке подавлял любые соблазны, мешавшие делу. Прикинул навскидку, что прошли уже, считай, сутки, или без малого. Вдруг и девушка некстати заметила:

— Я очень голодна…

Воргольский вскипел, но смолчал. Слишком уж вид её был измученный. Лестница кончилась. Открылся широкий холл с шлюзами по периметру. Малыш запросился вниз, присел на корточки и стал ковырять ручонками мох.

— Я хочу пить, — робко добавила астронавтка, и Гаврилу занесло:

— Есть, пить! Где я чего возьму? Пошли, выберемся отсюда — всё тебе будет!

И тут хозяйское дитё что-то заметило — и пропало. Госбезопасник уловил краем глаза, как за ребёнком сомкнулся шлюз напротив.

— Вот! Что у них у всех за уникальное свойство! Теряться в три секунды!

Куратор широким шагом пересёк площадь. Ширли побежала следом. Створы дверей с гулом закрылись.

— Приплыли… — вздохнул грустно и устало.

Длинная зала тонула с полумраке. Тусклый и холодный свет космоса проливался из стеклянного купола высоко вверху. Воздух полнился жёсткой непроницаемой тишиной, от которой знобило уши. По всему периметру сидели сирес-хаши. Сидели, скрестив ноги в щиколотках, открыв ладони у плеч и растопырив пальцы. Они не двигались, не моргали, не дышали — совсем. Их было много: сидели справа и слева, насколько хватало глаз. Младенец на центральной площадке, засыпанной фруктами, пытался разгрызть плод.

Астронавт метнулась к выходу, но шлюз не открылся. Госбезопасник ожидал, что их, по крайней мере, схватят, и поэтому не спешил приближаться к ребёнку. Но никто не реагировал. Тогда Гаврила подошел к одному из восседающих и прищёлкнул перед ним пальцами — напрасно.

— Может, они мертвы? — шёпотом спросила Ширли, но прозвучал её голос довольно громко.

— Не должны.

— Почему не атакуют?

— А кто их разберёт?

Пупсик, задрав повыше «хвостик», слез на пол и, подёргав человека за ногу, протянул ярко-синюю луковицу.

— Ты чего хочешь? — Воргольский медленно опустился рядом, не теряя фигур из виду. — А, чтоб я съел, что ли?

Инопланетёнок старательно открывал ему рот и лапками, и хоботом, и сам показывал, что надо делать. Под шелухой фрукт оказался белым, влажным и гладким, как мякоть каштана. Внутри разломленной мякоти плавала тёмная жижа с тёрпким запахом, напоминавшая варенье.

— Не надо! Вдруг оно ядовитое? — предостерегла девушка.

Гаврила пожал плечами, осторожно попробовал — и ничего. Голодный малыш зафырчал, хлопнул ладошками и нетерпеливо запрыгал вокруг. Куратор снова пожал плечами и откусил больше.

— Что это? — выдохнула его спутница.

— Ничего. На вкус, как ежевика со сметаной… с тёплой. И с сыром. Не очень, но…

Продолжить «слонёнок» не дал: сунул хобот в рот, набрал пережёванную массу и отправил себе за щёчку. И ещё раз, ещё — пока человек не опомнился.

— Фу! — отвернулась Ширли.

— Отвратительно! — с восторгом согласился Воргольский. — Это у них самые мелкие так питаются?..

«Слонёнок», проведший в анабиозе столько десятилетий, эксплуатировал человека, пока не наелся, и только тогда потерял интерес к фруктам.

— Зато узнали, что съедобное, — Гаврила бросил астронавтке один из плодов. — Хорошо хоть всё… Эх, не травануться бы после всего этого… винегрета. Да ешь-ешь, я вроде не помер. С другой стороны, всё перепробовал, мне уже не помочь. Вон ту оранжевую ерунду не бери — ужасно гадкая. Зелёная ничего… Походу, Ширли, мы вандалы…

— Почему?

— А это, кажется, культовое сооружение. И коллекционеры, наверное, медитируют.

— Йа-х, Юрий говорил что-то про ненасилие!

— Да, я уже от их ненасилия поотвык. Вот бы Юрка и вправду сейчас объяснил…

Пока остальные занимались фруктами, госбезопасник прошёлся туда-сюда и рассмотрел коллекционеров: за спиной каждого на стене были выведены тексты. Над головами изображался примитивный глаз с хоботком-спиралью, уходившим вниз справа. Зрачок казался «недорисованным». Рисунок напомнил Воргольскому что-то земное. Он открыл кадастр религиозных символов. Над запястьем мигнул экран, и куратор отвернулся, пролистывая перечень. Девушка заглянула через плечо.

— Вы пытаетесь разгадать их письменность? — поинтересовалась.

— Ха, Ширли! Можно даже не пробовать! Какие у меня знания по археологии, и так далее? Тем более, по внеземной. Посмотри, на что похож тот глаз?

— О, да! Как в Древнем Египте, шуэрли! Может, сирес-хаши как-то связаны с человечеством?

— Господи, только не говори, что «слоны» пирамиды построили! Не позорься! Я не о том, посмотри на зрачок.

— А что с ним?

— Ну, если по-человечески, это символ пустоты. Конечно, вряд ли они так сообщаются… Но что-то из земного, наверное, понимают. Поняли же… — Воргольский прикусил было язык, а всё же сказал: — …безумие.

Сирес-хаш резко уронил голову на грудь. Яркие, бирюзовые глаза стали ближе. Гаврила отвернулся. Ширли замерла, соединившись со взглядом пришельца. Она казалась погружённой в гипноз. Госбезопасник почувствовал острое желание оглянуться. Неустановленный зрительный контакт тянул к себе, не упрямо, но настойчиво. Куратор осторожно провёл по руке девушки и позвал шёпотом:

— Ширли! — и на удивление, получил ответ.

— Что?

— Пойдём. Нам нельзя здесь оставаться.

Энергетическое прикосновение призывно, маняще прошлось по спине. Чтобы не сорваться, потянул астронавтку за собой.

— Оставьте меня. Вы были правы. Они вас услышали. Это пустота. Взгляни!

— Нет, пошли отсюда.

— Взгляни! Это легко!

Ширли с неожиданной силой развернула его. Гаврила почувствовал, что теряет координацию. Хотелось увести взгляд, удержаться за что-нибудь, но взор не отпускал. Коллекционеры — «благословенный род, пребывающий в извечном мире и спокойствии».

Всё кануло в кромешную тьму, смеркло. Исчезли контуры, пропали предметы, опора растворилась. Воргольский снова ощутил, как нечто холодное касается его мыслей. Остались только «благословенные». Услышать их человек не мог, но общая мысль была явственна. Прочная, жёсткая, острая, как нить, она пронизывала взгляды всех, и яркие очи нанизывались на неё, как бусины-назары. Окаменело нечувственные, хрустально равнодушные, они создавали пустоту, в которую смотрели. Сборище всевидящих венчал округлый, протяжный, возвышенный звук, единица измерения бесконечной Вселенной. Человек различил своего противника, со шрамом на лбу. Куда ушла его ярость? Сирес-хаши пребывали в совершенном умиротворении. Человек видел: его убеждают, что мироздание пронизывает Абсолют гармонии, но сам — чувствовал тревогу.

— Ширли! — позвал громче, чем думал, выкинул руку, потерял равновесие и перевернулся.

— Не кричите, — её успокоенный голос послышался где-то совсем рядом.

— Это невесомость?!

— Нет. Это глаза.

Госбезопасник, годами вышколенный на сопротивление чужакам, дёрнулся, спрятал лицо, постарался обернуться, осмотреться. Отчасти даже получилось. Движения давались, но наваждение не проходило, взгляд не покидал. Попытки увидеть что угодно, кроме них, ничем не закончились: сознание знобило, лихорадило душу. Вдруг Гаврила вспомнил привычные звуки — именно вспомнил, и они почудились слышимыми. Рядом с звоном упала капля воды, но эхо разнеслось мучительно, неестественно громко. На самом деле, капли не было. Где-то закричала птица: сначала пронзительно, но под конец ненормально глухо. И птицы не было. Зашумели пороги у родных скал, призывно закричал маленький Стёпа, загрохотал танк из старого фильма, заскрипел сосновый бор, разорвалась граната, взмыл звездолёт, взмахнула крыльями бабочка, посыпал снег, заскрипел под сапогами. Ничего этого никогда не было. И виднее не стало — только разбросанные отзвуки в мерцающей, дребезжащей пустоте. «Опасность», — показалось; Гаврила свернулся «эмбрионом», закрыл голову.

Отовсюду подползало, подкрадывалось ничто. Всё существо пронял немыслимый холод. Бывает, стоишь зимой на остановке, при большом морозе, — ждёшь. И одет, как следует, а озноб насквозь проходит, с болью, с судорогой. Кажется, только в серёдке где-то, у сердца, осталось чуть тепла. Разогнись, выпусти вздох — и проледенеешь насквозь. И пустота нашла так же, стужей. Понял уже, что немного там внутри осталось, теплится из последних сил, беречь надо, — а что это? Что теплится? Чего беречь? Легче оставить, принять, как мороз принимаешь, — теплей не станет, но судорога пройдет, и боль стихнет, и страдания перестанут.

Из разреженной темноты выплыла Ширли. «Слоны» врозь колебались в воздухе.

— Что с тобой? — спросила она, сидящая ровно, «по-слоновьи».

— Холодно.

— Нет холода.

— А я чувствую.

— Нет ничего проще. Прими. Оно везде, вокруг. Ты поймёшь, что́ истинно. Давай останемся здесь. Мне кажется, раса Сирес-Хаш приняла нас. Пустота — лучшее место, чтобы остаться навсегда.

— Это слишком сложно для меня.

— Постарайся — ты поймёшь. Так очень легко. Знаешь, я их слышу.

— А я не хочу.

— Не противься. Они говорят, что во всём существует ничто. Мы разговариваем, и мы есть. Перестанем — и обратимся в ничто друг для друга. Исчезнем. А для себя — останемся. Во мне, оказывается, целая вселенная. И в тебе тоже. Мы — хорошие, мы никого не обидим. Зачем? Это бессмысленно. Лучше не будем мешать себе и друг другу освещать путь в вечность. Мы — сами себе звёзды и солнца.

— Это «слоны» за тебя говорят?

— Я с ними согласна. Это так хорошо, чтобы быть истиной. Так спокойно и чисто. Посмотри, ты видишь? Они светятся!

Воргольский запрокинул голову. Высоко, под самым стеклянным куполом левитировали сирес-хаши. Сначала почти неразличимо, но потом всё заметнее — существа источали лёгкое свечение. Странно: «пребывающие в извечном мире и спокойствии» мерцали — каждый в отдельности — хорошо и красиво. Выбрать одного и рассмотреть — невыносимо: блистали ослепительно. Но единого источника света они не образовывали. Плавали вместе, но порознь, как планктон на большой глубине, сливались с извечным космосом, а вокруг ни на шаг не освещали. Казались тусклыми, остановившимися в себе, прелестными частичками, уносившимися в недра Вселенной. Множество небольших, самоблистающих, не холодных и не тёплых, не вредящих и не созидающих вполне, собирающих в себя, вбирающих в ничто и, по сути своей, равнодушных даже в энтузиазме, — множество этих пустот взмывало и сливалось в одной большой пустоте.

Ширли сделала отчаянный рывок вверх. Хорошо! Достаточно разумно, многоопытно, незло и потому даже мудро, чтобы казаться истиной. Всё правильно и лаконично, всё сведено к знаменателю — всё делится на ничто и уходит в пустоту, оставаясь в себе — собой; храня себя как сверхценность, как отдельный самоизбыточный мир, независящий ни от кого, кроме «Я», эталона пустоты. Глухое, слепое всевидящее око Сирес-Хаш: «Я» — истина и мера всего сущего. Гармония, пустота, теплохладность — суть и канон бытия.

Гаврила понял, что задыхается и теряет волю. Они умнее, гораздо умнее человека. «Ну и ладно», — тепло стало иссякать. С необычным удовольствием он ясно увидел, что тоже светится.

Вдруг — не почудилось! Снизу! Издалека! Вопль! Ребёнок! «Дикобразы»!

Гаврила вздохнул и с непривычки точно кипятком захлебнулся. Сияние исчезло. Он обернулся туда, в плотную тьму, силясь разглядеть младенца.

— Что ты делаешь? — отстранённо спросила Ширли. — Оставь, ты не вернёшься.

Но Воргольский уже «утонул» для них. Погружался глубже и глубже, стремительнее с каждой секундой. Как ныряльщик, шарил онемевшими пальцами по «дну».

— Оставь! Ты не вернёшься! — послышался откуда-то голос девушки.

— Слышишь, — усмехнулся Гаврила, — в пустоте не может быть истины. Правду-то я чувствую!

Рукой коснулся маленькой ладошки — и почувствовал. Инопланетёнок беспомощно вцепился и перестал плакать. Гаврила окончательно упал и обнял, прижал к груди. Прикрыл собой и больше совсем не светился и не левитировал. Ребёнок крепко вжался в него, обвил хоботком плечо. Куратору привиделось, что он уснул и спал долго и сладко, даже восстановился. А когда очнулся, оказалось, что и Ширли, и коллекционеры парили не так высоко — всего на несколько сантиметров, и сияли не так уж ярко — по правде, совсем не сияли.

Воргольский взял малыша, астронавтку и удалился через запасный выход, скрывавшийся в нише. Первые полчаса девушка с трудом приходила в себя. Наконец, стало лучше: смогли ускориться.

— Ужасно… — произнесла она подавленно и горько. — Кажется, космос ненавидит всех нас. Он пуст, мы здесь чужие. Нам не следовало покидать Землю, никогда.

— Ну не-е, — протянул Гаврила Степанович, впрочем, тоже довольно грустно. — Всё сложилось правильно, как надо. Просто не ценим — вот беда. Хоть «слоны» — молодцы. Может, они и чудны́е, а развитые. Почему? Они не ресурсами затариваются, они умеют красоту видеть… по-своему. Вот ты знаешь, что первые космонавты дневники вели? Писали там, чего видели, переживали…

— Нет.

— Во, люди давно уже дневников не ведут, а зря. Ты видела, какое за иллюминатором всё красивое?

— Не обращала внимания.

— И я обычно тем же грешу. Только вот, когда сюда летели, улучил минутку посмотреть. Глупые мы, Ширли. Глупые и гордые, — Воргольский совестливо смолк, но с убеждением закончил: — Ничего, выкрутимся. Если космос до сих пор жив, значит, не может ненавидеть, пусть даже и нас.

— Йа-х, он равнодушен. Это ещё хуже. Вы правы: мы ничтожные, глупые и неблагодарные. Сирес-хаши уничтожат нас, и будут правы.

— Не, Ширли, не верю.

— Но пустота!

— Не верю. Он ждёт, наблюдает. Терпит, верит, надеется. Переносит, потому что мы и впрямь бываем дурные! Ну так — будем соответствовать этим надеждам! А что остаётся? Тут наша Мэлс права: или стать лучше, или помереть. По-другому не получится.

— Ол̓рай, я почти не знаю историю, но угадываю, что чаще всего выбирали люди.

— А ты всех землян не пересчитывай, за собой следи. Раз мы до сих пор есть, значит, кто-то выбирал правильно. Верно я говорю? — остановился.

На ресницах Ширли выступили слёзы.

— Коллекционеры сделали своё предложение. Мы отказались. Они не простят.

— Поживём — увидим, — пресёк Гаврила Степанович.

Взглянул на неё и неожиданно испытал сильнейшее дежавю. Та же лестница, те же боковые отсеки, справа дорога к лифтовому холлу.

— «Партзадание»! — подавился куратор и засуетился, рассматривая пролёт. — Помнишь? Наверху брешь! Оттуда дождь шёл! Ты площадкой ниже валялась! Бежим!

Но на лестнице послышались шумные шаги охотников. Люди свернули к лифту. Тут и там лежали трупы «дикобразов», убитых вчерашней ночью. Не достигнув холла, свернули в арочные галереи, поросшие лесом. С каждым поворотом место становилось всё более знакомым. На потолке и колоннах мерцал свет, фосфорический блеск растений потускнел. Гул погони усиливался.

— О мой Бог! Догонят!

— Сплюнь! Не сквозь стены же они видят!

Эта часть корабля оказалась не менее спутанной. Хозяева наступали отовсюду. Поворот сменялся поворотом, одни декорации другими, из-под ног бежали мельчайшие существа, испуганные рёвом. Как в ночном кошмаре, людей гнало не к выходу, которого не было, а в укрытие.

— Мы оттуда пришли! — вскричала Ширли, показав куда-то дрожащей рукой. Свернули туда, в тупик.

Возможно, спасение таилось здесь. Тогда за стеной следовал тамбур-шлюз — и выход в открытый космос, или обломки выхода. Гаврила передал девушке малыша.

Люк не поддавался. Лазером не вскрывался. Госбезопасник пробился над ним несколько минут и остановился, тяжело дыша. Сирес-хаши наступали со всех сторон. Они были рядом, за поворотом. Ширли опустила глаза на инопланетёнка, подняла на Воргольского и воскликнула:

— Мы должны оставить ребёнка! Прямо сейчас!

— Да ты что!

— Вы не понимаете! Он — «маячок»! Проклятье, «слоны» — телепаты! Они слышат его! Он не даст нам спрятаться!

Куратор на миг замялся, но сообразил по-своему.

— Вот, держи код Янина! — касанием поделился по чипу. — Иди заройся где-нибудь и свяжись с ним! Чем ближе к каютам, тем лучше ловит! Должно добивать!

— Что мне сказать?

— Не знаю… Пусть ищет, пусть придумывает. Я… — усмехнулся. — …вас посторожу.

— Отдадим им ребёнка!

— А с чего ты взяла, что взрослые его не убьют? Он контактировал с нами.

Воргольский сделал шаг к коридору. Оттуда раскатами лилось яростное рычание.

— Нет! Не уходите! Я не хочу! …о мой Бог, не хочу, чтобы вы… умерли!

Гаврила Степанович подмигнул ей тем особенным выражением, мол, «не бойсь, наладится», и вышел. Астронавт, сидя в углу, уткнулась лицом в стенку и зарыдала. Младенец ничего не понимал и даже не слышал, но с интересом наблюдал за происходящим и с ещё большим — грыз кулачок. На секунду куратор вернулся, забрал мачете со словами: «Слабонервным — не положено» и исчез снова.

Понимая, что скрыться от таких глаз невозможно, Воргольский занял позицию в затенённой листве у поворота. Рассчитывать приходилось на везение: вдруг охотник не успеет «пересмотреть» локацию и не заметит сразу?

Внезапно всё стихло. Коллекционеры ступали неслышно, почти не издавая шума. Только кое-где потрескивали ветки и шуршали листья. Звук то отдалялся, то приближался, не давал понять, откуда ждать атаки, да и ждать ли? Возможно «слонопотамы» остановились и осматривались по излюбленному приёму. Гавриле почти инстинктивно хотелось подсмотреть, прояснить обстановку, но шанс быть замеченным возрос бы тотчас. Вдруг Юра успеет что-то придумать, вдруг выйдет на связь? А почему не выходил с прошлого разговора? Может, больше некому? Вдруг инопланетяне атаковали звездолёт? Кто знает, какое у них оружие? Может, их разозлило «безумие»? Надо было молчать, не говорить совсем ничего… Масса вопросов терзала обоих землян одинаково, но Воргольский моментально откладывал всё на потом и самообладания не терял.

Людей выдал «дикобраз». Плоская морда, зубищи веером, «уставилась» на человека с противоположной стороны. Этот монстр казался крупнее остальных. Неприятно заметить такое рыло, органично упрятавшееся в зарослях. Особенно, когда не ждёшь. Гаврилу на миг даже дрожь пробрала, но трезвая мысль вернулась быстрее: «Вожак. При хозяевах не попрёт. Тоже не дурак, чует же. Не смертник». Рожа захихикала, приникла к земле и стала выступать вперёд, по прямой, мелкими шажочками. Куратор сам себе не поверил. «Ежа» никто не останавливал. Неужели охотники ушли? Тогда — выстрелить, пока дистанция не стала роковой! Сблизившись, зверь атакует. А если не ушли и «выкуривают»? Почему уродище их не остерегается, ломит без оглядки? Почему сирес-хаши не стреляют?..

Чудовище прошло половину залы, сильнее прижалось книзу, «завиляло» иглистым хвостом. Воргольский активировал шлем, не очень-то веря в его чудодейственную помощь. «Сейчас прыгнет. И пускай. Даст Бог, костюм выдержит. Если да, надо его здесь прибить, за углом. Тогда выгадаем у них несколько секунд…» Что делать дальше, Гаврила Степанович не знал.

Клокоча и хихикая, существо припало — и взвилось. Не очень высоко, всего метра на два, но целясь точно. Заслониться было нечем. Перед самыми глазами царапнул по стеклу коготь. Тварь выкинула пасть, чтобы захватить голову. Человек приготовился к падению и схватке с ней.

Монстр дико, рыдающе завизжал. Гарпун ударил его в бок, прошил насквозь и «дикобраз», корчась в воздухе, повис на нём. Из-за угла сделал шаг коллекционер со шрамом, тот самый — самый воинственный из всех «кшатриев». Стряхнул животное на землю и добил, раздавив голову.

Гаврила мог выстрелить в упор, прямо в глаз и, как пить дать, разнёс бы мозг. Но отчего-то так не сделал. Бластер опустил. Его заметили. Резко и неожиданно тяжёлая трёхпалая рука опустилась и сжалась на лице человека. Как леденец, захрустело стекло, побежали трещинки. Воргольский зажмурился, поднял бластер, но за миг до выстрела инопланетянин оставил, сорвав шлем с головы. Внимательно играя зрачками, охотник скатал в пальцах кусочки металла. «Ну, и как с тобой взаимодействовать?» — напряжённо подумал госбезопасник. Осторожно и как можно более дружелюбно протянул руку, точно желая коснуться.

Но «слон» не желал. Пригнувшись, боднул человека массивной головой в грудь и отбросил в угол. Гаврила снова почувствовал боль в лёгком, на языке появился солоноватый привкус. Выстрелил в огнемёт, но слой брони коллекционеры изготовили из того же стойкого металла.

— Ах ты… обезьяна! — простонал, сплёвывая кровь.

Вдруг воин взрычал, разоружился за считанные мгновения: оставил у поворота огнемёт, гарпун, уруми, что-то ещё — и набросился. Принцип чести у Сирес-Хаш — порыв, несомненно, благородный, но бессмысленный: любой из них голыми руками одолеет даже неплохо вооружённого человека. А уж о Гавриле Степановиче и говорить не стоило. При необходимости, решил биться насмерть. Товарищ куратор дал себе слово по глазам не стрелять. Толку уже никакого, а такими выходками только Земле репутацию спортишь. Однако рисковать репутацией не пришлось.

Охотник вырвал бластер, скомкал в кулаке и свободной рукой вздёрнул над собой человека. Воргольский черканул лазером по лбу, оставив на память второй шрам. Окровавленный рассвирепел, сорвал кусок рукава с ножом и швырнул противника в другой угол. Госбезопасника несильно ударило током от разодранной брони — и полностью вернуло в реальность. Открылось второе дыхание. «Чего ж руку не оторвал!» — подивился совершенно искренне. Пришелец сделал шаг в сторону укрытия Ширли. Гаврила с хрипом вскочил, схватил хобот, чему сам удивился, замахнулся мачете и упал с разбитым лицом. Взгляд «кшатрия» всё полнее наливался яростью. Он изучал, спешить было некуда. Куратор поднял глаза и с сожалением понял, что его дело табак. Бросился рывком, со всей силы вонзил клинок у шеи, ударил несколько раз: распорол скафандр и поранил «слону» плечо. Инопланетянин оглушительно зарычал, жёстко выломал неприятелю руку: пальцы разжались сами, последнее оружие глухо упало в мох. Поединок плавно перешёл в избиение.

Гаврила Степанович не мог понять одного: зачем, к чему всё это? Что им нужно? Погоня, охота, стычки — из-за чего? Едва ли причина — младенец, если ясли так долго не проверялись, а преследование началось с «зоопарка». Нож из музея тоже не повод: отобрать артефакт могли уже не раз. Возможно, хозяева винили людей в катастрофе, случившейся с кораблём, но на борту не могло не быть камер наблюдения или чего-то «слоновьего» в таком роде. Простая ненависть? — тогда люди давно погибли бы, это не составляло труда.

Воргольскому казалось, что отсчёт жизни пошёл на минуты. Его оставили лишь, когда попытки к сопротивлению прекратились. Человек, ещё в сознании, перестал двигаться. На грудь опустилась тяжелая ступня.

— Стой, стой! Что ж ты делаешь? — прохрипел куратор в последнем порыве наладить контакт. Победитель даже не слышал.

Убедившись, что противник повержен и не убит, воин обвил хоботом его шею и поднял высоко вверх. Победный рёв прокатился по металлическим сводам корабля.

Глава XIII. Новый контакт

Гаврила вцепился пальцами в удавку, силясь не задохнуться. Как разгадать намерения, если взгляд не выражает ничего, кроме холодного интереса? Воитель, не отпуская жертву, шагнул к оружию. Воргольский постарался оттолкнуться коленями от его мощной груди, как-нибудь приподняться, но «слон» сжал хобот крепче, вздёрнул выше и потянулся за мачете. Госбезопасник цедил дыхание; всё онемело, притупилось, освободиться было невозможно, глаза заволокло пеленой. Раны и ссадины почернели; одно движение — и охотник свернул бы шею.

Тут взвизгнул ребёнок. Человек инстинктивно перевёл взгляд к нему, но почти ничего не увидел из-за колких чёрных пылинок, замутнивших зрение. Вслед за «слонёнком» потихоньку выплыла фигура девушки. Гаврила услышал, как с хрустом затягивается на шее «петля». Сквозь зубы засочилась кровь. Тело пронзил острый импульс, куратор почувствовал: ещё немного, и всё будет кончено.

— Нет! Стой! Отпусти его! — бросилась Ширли, но воин опрокинул её.

Малыш встревоженно запищал. Схватившись за женское плечо, поднялся на лапки, добежал и стукнулся о ногу взрослого. Охотник всё видел, но внимания не обратил: вышел из-за угла и взревел, показывая задыхавшуюся жертву соратникам, — те появились в конце зала, напротив. «Слонопотамы» перешли на бег, а приблизившись, измерили «кшатрия» пристальными взглядами. Один из них ткнул победителя в плечо. Тот глухо зарычал, мотнул головой и бросил человека на пол. Сирес-Хаш стеной окружили израненного. Гаврила, тяжело дыша, попытался сделать движение, но его снова прижали к земле, как зверя. Воргольский повернул голову в тень. Там валялся труп «дикобраза», стояла перепуганная Ширли, и малыш обнимал её за ногу. Куратор, чтобы не захлебнуться, выскреб языком кровь изо рта и подмигнул астронавтке.

Карапузик поиграл зрачками и почти вприпрыжку, как умел, побежал к охотникам. Девушка обречённо понадеялась, что сейчас их оставят в покое: может, ребёнок донесёт что-нибудь? Сирес-хаши должны понять, малыш так привязался к госбезопаснику… Но младенец просто нашёл своих, более близких и важных, чем землянин. Один из новоприбывших поднял ребёнка на руки и, когда тот протянул ручку к человеку, скорее унёс, отошёл, переключил внимание на что-то другое. «Слоны» переговорили взглядами, что-то решили. «Кшатрий» рывком подхватил раненого, перекинул через плечо. Другой коллекционер с такой же лёгкостью прихватил Ширли, и вся группа направилась к выходу. Астронавт неожиданно для себя успокоилась. Ей удалось установить связь с Яниным. Воргольский, казалось девушке, был либо без сознания, либо близок к тому.

Хозяева доставили экспонаты в «зоопарк», откуда для Гаврилы Степановича начиналось путешествие по кораблю. Там он пришёл в себя, огляделся, усмехнулся. Мини-хаш наблюдал за людьми по дороге, но ребёнка унесли как можно скорее. Исследуемых поместили в разные вольеры и ненадолго оставили. Правда, примыкали они к лаборатории, а не к самому «музею». В этом секторе чипы подавлялись. Госбезопасник сидел на полу, потупив голову, о чём-то думал, время от времени сплёвывал кровь. Со стороны хотелось надеяться, что товарищ куратор что-то планирует, но на деле всё только фрустрировалось.

«Слоны» вернулись. Ширли куда-то забрали. Что с ней случилось, Гаврила Степанович не знал. Его перевели в небольшое помещение, где коллекционер, окружённый артефактами, составлял опись документов. Воргольского подтолкнули к платформе в середине кабинета. Коллекционеры беззвучно и сосредоточенно пообщались. Учёный принялся что-то фиксировать, перебегая кончиком хобота по экрану. «Кшатрий», поймавший человека, подключил неизвестную аппаратуру. Видом она напоминала утончённый бластер, проводами связанный с «коробкой». Гаврила повёл бровью и горько вздохнул. «М-да, и сам не смог, и Ширли втянул. Стыдно, чё-й говорить…» — подумалось, и досада скривила губы.

Сирес-Хаш убрали обрывки костюма, больно припёкшиеся кровью к телу. Охотник отогнул человеку обнажённую левую руку. На кончике прибора сверкнула маленькая точка. Куратор нахмурился и из принципа отвернулся. Предательски неожиданно плечо пронзила резкая, острая боль. Зубы свело. Воргольский вздрогнул, но от крика сдержался. Остриё выжигало что-то на внутренней части, у бицепса. Гаврила сконцентрировался на одной точке: войти в бесчувствие, отрешиться, забыть, ничего не испытывать — то, чему его учили, не получалось. Травма была необычной. Боль усиливалась, нашла второй волной. Госбезопасник нахмурился, стиснул зубы, но молчал. Другой инопланетянин, что удерживал пленника, проницательно всмотрелся в лицо, затем поднялся, активировал чип на виске и прижал массивным ногтем. Гаврила глубоко вздохнул, онемение расползалось по голове. Правый глаз почти до слепоты облепило покалыванием. Решил гордо держаться до конца, поднял взгляд к стеклу напротив — и слишком ясно, как во сне, увидел Янина.

— Юра! — «уходи, беги, ловушка, обман, пустота»: не успел.

Его «выключили». У микросхем землян не было такой функции, это сделали «слоны».

Медленно выходя из оцепенения, вздохнул и открыл веки. Потолок родной медкамеры! Какая радость — снова увидеть над головой свою, не инопланетную, страшненькую лампу, напоминающую фасеточный глаз.

— С возвращением, товарищ Воргольский! — слишком громко поприветствовала нейропилот.

Товарищ Воргольский приподнялся в капсуле, попытался снять с лица дыхательную маску.

— Мэлс, освободи меня. Я всё сам.

— Принято! — трубки, капельницы, регуляторы, паутинками спускавшиеся с потолка, вернулись в исходное положение.

Гаврила протёр лицо ладонями, сделал движение, чтобы встать и по всему телу разлилась усталая позавчерашняя боль. Острее всего жгло плечо, затянутое бинтом. Примчался счастливый Юра — распаролил доступ, поставил себе стул рядом с койкой, но усидеть не мог и всё больше ходил.

— Гаврила Степанович! Как вы себя чувствуете?

— Так себе, — честно признался куратор и нарочно задал вопрос, которого космонавт с нетерпением ждал: — Что, по итогу, случилось-то? Как я здесь?

Янин воссиял и экзальтированно забегал по палате:

— Гаврила Степанович! Вы не представляете! Есть контакт! Мы это сделали! Мы — первые, понимаете?! Первые из землян, из человечества, кто непосредственно с ними контактировал! В неформальной обстановке, так сказать! К чёрту тот Съезд, на нём Сирес-Хаш пробыли пятнадцать минут! А тут — сутки! А их коллекция! Это просто нечто! Я вот теперь думаю: придётся вторую вышку получать. Что-то историческое, видимо. У меня такой этнографический материал собран, что я себе просто не прощу, если не сделаю! Вы понимаете — их до меня никто никогда не описывал! Особо нечего было! Нам с вами — исключительно повезло!

— Угу, обзавидоваться, — буркнул Воргольский.

Выражение его лица, кое-где подклеенного медскотчем, окислялось посекундно. Руки медленно скрестились на груди, и случайно потревоженный ожог снова напомнил о себе. Госбезопасник, раздражённый болью, цокнул языком и осторожно размотал перевязку. Крови на ней не было. Вместо раны на коже оказалось изображение, не очень большое, размером с ноготь мизинца. Оно строго повторяло иероглиф расы: глаз с «пустотой» внутри и хоботком-закорючкой.

— Это, это что ещё такое?! — негромко, но выразительно возмутился Гаврила Степанович. Юре показалось, что даже слегка покраснел.

Прежде, чем ответить, Янин схватил со стула солидную папку и покопался в бумагах. Только теперь куратор заметил, что он притащил с собой всю «этнографию».

— Ну, вот уж полное свинство! — продолжил Гаврила, ища поддержки. — Это они вообще, по какому праву? Давай ищи теперь, как их наколку вывести! Не, я так ходить не буду!

— Гаврила Степанович, не трогайте, — долистал до середины Янин. — Это родимое пятно, оно не выводится. И лучше даже не пробовать. И для здоровья она безопасна, как естественный процесс…

— Да ты шутник, что ли? Как я… в баню ходить буду?

— Её и не видно совсем, вы… не волнуйтесь.

— А детям я что скажу?

— А есть и хорошие новости! Абсолютно официально можно сказать, что вы — настоящий воин. Тут такое… — Юра задумчиво почесал нос.

— Да не тяни ты! В чём дело?

— Ну, грубо говоря, вы прошли… обряд инициации. Посвящения. Со «слонами» мало кто контактирует, потому что, по их традиции, первое знакомство — это всегда инициация. Как бы поединок. Чтобы выяснить уровень оппонента. А потом как раз принцип ненасилия подключается. Когда уровень выяснят.

— И? Что ж тогда такие необщительные? Мало кто проходит? — Воргольский начал сердиться.

— Ну, одни расы их избегают, да…

— Понимаю.

— А других сами коллекционеры не считают… достойными противниками. Соревнование ведь предполагает хоть какое-то равенство. Толку охотиться на того, кто заведомо слабее? Нет, «слоны» себя уважают. Они очень умные! Это вам не инсектоиды!

— М-да.

— Так что, Гаврила Степанович, вам, можно сказать, посчастливилось! Вы, с их позиции, теперь тоже вполне Сирес-Хаш. Мне донесли: если с вами что-то случится, ваш сигнал «SOS» будет первостепенным, как бы от «своего». А учитывая их замкнутость и… взгляд на мир в целом — это большая честь. Поздравляю! Это, знаете, не каждый день такое бывает! — Юра растерялся и пожал Воргольскому руку.

— О Господи… Да мне и так жилось нормально! Я даже с идеей их в душе не согласен! Что за бред, в сам-деле?

— Ну, это уже ваше личное дело, с чем вы там не согласны. Они за равного признали, и живите с этим. Но как по мне, круто — такое внеземное признание. Вы, Гаврила Степанович, молодец, герой даже!

— Вот счастье-то, — всё никак не ободрялся госбезопасник. — Спасибо, хоть живым оставили. У Ширли такая же ерунда? Как она там, кстати?

— Нет, с чего бы? Она ритуал не прошла. Мы с ней сразу в коридоре встретились. Всё хорошо, отделалась лёгким испугом.

— Хм, что ж ей теперь делать?

— Не знаю. У нас вообще-то закрытая экспедиция. А она ещё и с «Нотр-Дама»…

— Угу, сейчас запишут нас в шпионы с агентами. Надо свезти Ширли в посёлок. Ну, в поселение, то бишь. Посмотри, какое ближайшее, на какой планете. Слетаем туда на челноке, на «Аргонавте». А что делать?

— Да я посмотрел уже. Ближайшая обитаемая — Саламандра. Звёздная система Е-825, сектор 21-4. Далековато, на самом деле. Ну, до нас они сейчас не добивают, связи нет. Но на «Аргонавте» часов за десять долетим…

— Часов десять?! Да как нечего делать! Полетели, Юра!

Гаврила Степанович успел вспомнить, насколько донимало общение с астронавткой, и забрезжившая надежда разлуки придала сил. Товарищ Воргольский вскочил — резковато для своего состояния, — оправил одежду и потянул Янина за собой. В коридоре космонавт снова заговорил:

— Совершенно, кстати, не понимаю, что со связью творится!

— Хе-хе! — компетентно ухмыльнулся госбезопасник.

— Нет, серьёзно! Сейчас мы на орбите ВИЛ-17…

— Кстати, а «слоны» улетели? — встревожился вдруг Гаврила.

— Да, а что им здесь делать?

— Фух, ну слава Богу! — выдохнул Воргольский и раскинул руки. — Нет, ты посмотри на меня! Чего наделали! Ты радуешься, этнограф со второй вышкой, тебе хорошо, а меня отметелили будь здоров! Долго я буду фиолетовым ходить?! …в крапинку.

— Мэлс сказала, через неделю всё пройдёт.

— Да на мне места живого нет! Тьфу ты! Поражаюсь, как я вообще встать смог.

— Стимуляторы! — пожал плечами Янин.

— Химия ещё эта… Так о чём ты?

— О связи. Когда я один летал, полгода назад…

— Извиняюсь: перебью. А «слонёнка» эти инициаторы не выдавали?

— Какого слонёнка?

— Маленький, сиреневый. Хорошенький такой!.. глазастый. Просто… некоторые виды, они ж не любят, когда детёнышей трогают. Если что-то не нравится, я бы слонёнка — за милую душу!

— Да вы что, Гаврила Степанович! Они… разумные, в конце концов! Кто вообще так делает?

— Да? Эх, а жалко. Вот очень даже жалко! Я б его за собой по всем усюдам таскал.

— Как? Да в люльке бы.

— Гаврил Степаныч, это же неудобно?

— Зато здорово как! Эх…

— Вы просто по детям скучаете.

— Есть немножко, — улыбнулся смущённо. — Так что со связью?

— Полгода назад связь на ВИЛ-е была, и очень хорошая! С самой Саламандры доходила!

— Ну так, Юра! Полгода прошло! А в Млечном Пути стабильности нет: глушат!

— Вот я и волнуюсь, что мы с вами в крайне уязвимом положении. Как, при случае, нам с «материком» сообщаться? Только на Саламандру лететь!

— Ой, паникёр! А как Ермак Тимофеич Сибирь открывал? А как люди в космос летали? Ничё, Юр, я у тебя в режиме офлайн, а кроме меня — кому ты особо интересен? Если ты за отчёты переживаешь, направляй их сразу в Омск, пусть сами там разгребают!

— Нет! — чуть не подавился. — За отчёты я не переживаю!

— Правильно! Потому что они у тебя не написаны, хе-хе!

— Да, не написаны! — дрогнул Янин. — Потому что у нас форс-мажор был! Я за вами летал, между прочим! Одно возвращение почти двое суток заняло!

— Ну, всё-всё! Я ж не попрекаю. Тебе, Юр, отдельное большое спасибо! И по материалам ты понапишешь, как родной.

— Да! Вы бы знали, что я пережил, когда «слоны» со звездолётом соединились! И буквально — почти на абордаж! Думал — всё!

— Конечно, такой звездолёт профукать! — развеселился Гаврила. — Это ж, Юр, народное достояние! «ОБХСС», ха-ха! Такое тебе никто б не простил! «Спасатель! В случае внештатной ситуации — не смей базарить имуществом!» Ладно, не дуйся. Если к тебе в Омске прикопаются, я прикрою. Потому что ЧП у нас имело место, это не по разгильдяйству.

— Зато у меня материалы по коллекционерам! Кто бы ещё такое предоставил?

— Никто, Юра, никто, — поддержал куратор. — Ты — наш собственный Миклухо-Маклай. К инсектоидам пусти — ты и с ними поладишь! С этими, кстати, как зазнакомился?

— Ну, их письменность у нас очень поверхностно представлена. А наша у них есть. Пришлось впустить Сирес-Хаш на борт. Конечно, на борт — громко сказано: мы там в коридорчике постояли, через переводчик попереписывались. Контакт — дело банальное, стыдно даже. Я какие-то предметы быта в коллекцию передал. Опись флоры и фауны тоже, с планеты. Они, оказывается, уже давно её как полигон используют. Преимущественно на «ежей» охотятся. Особенно крупные особи — за горной грядой. Говорят, там монстры приличного размера, не меньше автохтонов.

— Спасибо, туда не полетим.

— Приятно было, на самом деле. Мы им… интересны даже! Коллекционеры — что значит! — польщённо заметил Янин.

Воргольского энтузиазм космонавта радовал, но виду госбезопасник не подавал. Стали планировать вылет на Саламандру, в Омск. Это поселение с числом жителей около ста тысяч развивалось активно и подавало большие надежды. Пару лет назад Омск отпраздновал 70-летие, наградил первопроходцев, основавших город в честь своей малой родины на Земле. Поскольку покорять космос в одиночку возможности не представлялось, на Саламандре была и колония — Южная Калифорния, но лет тридцать назад там произошёл неизвестный коллапс. С тех пор началось что-то странное: колонисты на связь не выходили и, очевидно, сознательно: сообщения из Омска блокировались. Но иногда северяне Саламандры сами получали сигнал SOS. В целом, прояснить ситуацию не удавалось. Были понятны лишь несколько позиций: калифорнийцы живы, если не все, то хотя бы некоторые; в колонии произошло нечто неординарное; связь крайне нестабильна и практически отсутствует. «Хотел бы я знать, что там у них приключилось», — не раз подумывал Гаврила Степанович с диким любопытством.

Заслышав про Омск, Ширли, затянутая в новый хорошенький костюмчик, запротестовала:

— Но-но-но! Я не останусь там! Йа-х, даже не думайте!

— А какие у тебя — и у нас — варианты? — сразу ушёл в оборону Воргольский.

— Мы не можем высадить тебя в Южной Калифорнии, — заизвинялся Юра. — Никому не известно, что произошло. Если б знали, другое дело…

— Я не буду высаживаться в Омске! Ол̓рай, вы бы тоже не захотели остановиться в месте, которому не доверяете.

— С чего бы не доверять омичам? — скрестил руки Гаврила.

— О мой Бог, хотя бы из-за названия! Что вы только что сказали?

— Мы тебя в отделение сдадим, — куратор запустил ёрничество по полной программе, — Пусть там со всем разбираются, мы-то чего должны? Тебя перепрограммируют, станешь коренной омичкой. Свободы захотела? Будешь знать, как умничать с нами.

Астронавт не поняла и напряжённо поджала губки.

— Гаврила Степанович шутит! — зыркнул на него Янин. — О чём речь? Не хотите ехать в Омск — пожалуйста! И не надо! Ложитесь в криокамеру, мы примерно через полгода на Землю вернёмся.

Космонавт напугал всех.

— Юр, — скривился куратор, — а может, мы её в криошке на Саламандре оставим?

— Нет! — воспротивилась астронавтка.

— Зачем ты её у «слонов» забрал? — ядовито прошептал Гаврила.

— Как вам не стыдно! — шикнул подшефный.

В конечном счёте, из двух зол Ширли выбрала гиперсон.

— Ну и правильно! Моложе будешь! — одобрил Воргольский.

Ещё долго и демонстративно девушка не разговаривала с ним.

— А значит и в Омск нам уже не надо! — ободрился Янин, переживавший всё-таки за отчёты.

Но вопрос о полёте на Саламандру пока снят не был.

Люди так и не узнали, да и не могли узнать, зачем раса Сирес-Хаш завязала с ними такое конструктивное знакомство. Корабль космических охотников уходил в далёкие тёмные глубины. Как только астронавт и космонавт с бесчувственным товарищем на руках покинули платформу, «слоны» передали сообщение. Написано оно было их традиционным, возвышенным и медитативным слогом.

«О, Иные, присноводные! Перворожденные: присносветлые, присномудрые, приснопрекрасные! Именующие себя детьми и рабами Древнего Бога, Творца творцов, Великого и Неисследованного, Славного и Ужасного!

Внемлите очам Сияющей Пустоты, благословенным, пребывающим в извечном мире и спокойствии!

Вы искали, помыслив нам: если встретите потерянных, возведите взгляд в пучины Вселенной и донесите о встрече. Увидев, обращаем и ваши очи, чтобы вы видели, и руки ваши, чтобы осязали.

Существа, живущие в океане мироздания, соприкоснулись с расой. Отблеск ваших глаз есть в их глазах! Отсвет ваших разумов есть в их разуме! Отпрыск цепей вашей плоти есть в них — взгляните на труды благословенных и увидите, что истинно и изучено. Они разумны, хоть и отчаянны, и отзывчивы сердцем, хоть и слабы. Подобны вам, но отличны: не чужды мужеству против сильнейшего, не чужды милости к уязвимому. Впрочем, прежние встречи показали ясно, что и в своём роде они разнообразны меж собой. Непреходящие страх и дерзновение понятны вполне: естество творений лишено защиты, кроме веры и разума. Тела же хрупки и ничтожны, так что и касанием боишься погубить.

Некоторые в судороге обороны способны на напрасную жестокость: и на зверя ополчатся до прямой угрозы, лишь бы оградить свою жизнь. Объясняем это беззащитностью и ожиданием зла от превосходящего их. Замкнувшись на ничтожном островке, стремятся к неведению, которое считают счастливым и благословенным. Чистый порыв к миру противоборствует в них с трусливой жаждой уничтожения. Страшатся дальних плаваний. Могут лгать. Этим они слабы, и ничтожны, и плохи, а иные из них и злы.

Приветствуйте в них тягу к знанию, и к добродетели, и к спокойствию, как мы приветствуем! Шаг в бесконечность для них — великое мужество. И в их числе есть мужественные. Поощряйте таких. Не все, но многие, способны проявлять милосердие и сострадание. Не тронут слабого; не бросят бедствующего; презрев смерть, попытаются спасти ближнего. Знают о чести. Осведомлены о чистоте. В себе и друг в друге стремятся хранить лучшее из достойного. Малосильны, но настойчивы в стараниях. Могут вопреки стихии, трусости и гордыни упорствовать в созидании. Этим они едины, и величественны, и хороши, а иные из них и светлы.

Очи Пустоты могли бы сомкнуться, донеся обо всём, но своим долгом почитают предуведомить: безумие на тропе войны. Эти, как слепые, близятся к великой тайне и страшатся её. Рассмотрев по крупицам, мы увидели слюну клу-клу, порождения хаоса. Взгляд и губы пленника — свидетели: их души уже соприкоснулись с первозданным искажением. Пленник достоин равенства: отныне новобранец. Дайте знак, и мы доставим его, или укажем, или направим. Благословенные готовы бороться на вашей стороне.

Опасайтесь! До сих пор укрытые вечностью, вы не останетесь незамеченными впредь. Берегитесь!

На Всевидящие Очи Пустоты налагаем завесу. Обращайте взоры и сообщайтесь с нами, желая или нуждаясь».

На послание Сирес-Хаш «присноводные» ответили кратко:

«О, именующие себя частицами Сияющей Пустоты! Зоркие зеницы наших очей!

Благодарим вас. Мы наблюдаем в ожидании…»