Рапира Господа Бога 2

Пролог. География как наука. Мир каверн. "Твёрдый космос"

Отвлечься от мыслей о Лисии помогли мысли о побеге, а также известная тяга человека к познанию. Спустя две недели, так и не став консидорием, Гор все же получил возможность как любой из полноценных «дуэльных» бойцов, свободно бродить в часы отдыха по территории Школы и даже выходить за ее пределы, получив лишь устное разрешение от старшины габеларов.

В эти часы он облазил всю дозволенную для прогулок консидориев округу, тщательно осмотрел местность рядом с поместьем и даже посетил расположенное по соседству с Лавзеей шато лорда Трассера, носившее название Ормского поместья, и владения шато леди Шамир, в которых размещалась еще одна Дуэльная школа, носившая название Кидонской.

До первой было всего десять километров пехом, а до второй — почти сорок.

Оба визита показались Гору более чем интересными. Он познакомился со многими людьми — сервами, разумеется — и даже участвовал в совместных для двух школ тренировках, а также последовавших за ними показательных боях на деревянном оружии.

Спустя неделю его перевели из комнатушки в подвале в отдельную квартиру в хорошем кирпичном доме для консидориев и спустя еще пару дней определили индивидуальный план тренировок, освободив, таким образом, от обязательного посещения утомительных занятий для обычных кадетов. В итоге у него появилась уйма свободного времени, половину из которого он все же тратил на занятия с мечом — следовало улучшать форму.

Но главным событием, которым Гордиан отметил для себя этот период, было, безусловно, открытие большой лавзейской библиотеки. Оказывается, лорд Брегорт был не просто крупным земельным собственником, потомственным дворянином и гнусным рабовладельцем, но и известным ценителем литературы, а также, как он сам себя величал, «просветителем сервов». В литературу и идеи просвещения лорд-шательен был влюблен настолько, что сподобился даже содержать у себя в Лавзее крупнейшую частную библиотеку Королевства. Впрочем, насколько уловил Гор из объяснений Крисса по этому поводу, создание крупнейшей частной библиотеки являлось не великим подвигом, поскольку кроме пары десятков выживших из ума лордов-стариканов страсти к литературе в среде шательенов никто не питал. То есть конкурентов на этом поприще у хозяина Школы нашлось не много.

Первый же визит в сокровищницу знаний Гордиан нанес сразу, как только узнал о наличии таковой на территории поместья. Поразительно, но, прожив в Лавзее более двух месяцев, он даже мысли не допускал, что здесь может оказаться книжное хранилище, поскольку гладиаторы и наложницы на подсознательном уровне не увязывались у него с книгами и литературой.

Впервые пройдя между незнакомыми полками и стеллажами, Гордиан пришел просто в восторг, ибо само существование систематизированной и перенесенной в печатную форму информации о новом мире было в его положении неоценимым подспорьем для организации и осуществления побега. Разумеется, тратить время на художественную литературу он не собирался, но вот со справочной, а тем более, энциклопедической намеревался познакомиться вплотную.

Начать знакомство с новой вселенной Гор решил с истории и географии, поскольку полагал, что именно эти две дисциплины позволяют как можно быстрее почувствовать «душу» любого мира, его особенности и специфические черты.

Итак, география. На одной из полок Гор отыскал старый пропыленный атлас, который, судя по внешнему виду, не доставали несколько лет.

Твердый переплет и формат соответствовали солидному изданию. На обложке красовалась надпись:

«Королевская печатная мануфактура

БОЛЬШОЙ АТЛАС МИРА.

Консультант по общегеографическим вопросам Дорлинг Дерсли.

Бургос. 3359 год»

Судя по данным, он был издан в столице «вселенского королевства» городе Бургосе более десяти лет тому назад.

Быстро пролистав введение, содержание и список условных обозначений, на седьмой странице Гордиан обнаружил искомое — физическую карту планеты с краткими пояснительными статьями и погрузился в ее изучение.

Постепенно, с каждой прочитанной страницей, перед ним раскрывался огромный и таинственный мир, который показался бы чрезвычайно фантастичным обитателям Универсума Корпорации. Невон поразил даже привыкшего к космическим эллипсоидам и плоским мирам демиурга. Еще бы — на атласе изображался не мир-шар, как можно было подумать, а мир-пузырь, мир-каверна. Планета, вывернутая наизнанку, окруженная со всех сторон бесконечной твердью и пустая внутри! Подтвердилось то, что ему поведал серв у фонтана.

Один из отрывков текста гласил:

«Планета-каверна Невон 0143 представляет собой ограниченную в пространстве сферу диаметром около ста семидесяти тысяч километров, с белым карликом в центре. Интенсивность излучения центрального светила невелика, однако пространственный объем, в котором распространяется излучение, также ограничен, в результате чего температура воздуха на внутренней поверхности сферы колеблется от —15 зимой до +60 летом. Атмосферный состав аналогичен атмосферному составу остальных планет-каверн Системы Хепри. Относительно теневых зон на поверхности центрального светила наблюдается медленное вращение Невона 0143 вокруг своей оси.

Поверхность планеты-каверны образована корой, мантией коры и, наконец, океаном тверди, заполняющим все остальное пространство вселенной и стремящейся в бесконечность по всем направлениями пространства.

Климат: преимущественно субтропический, на высокогорьях — умеренный: климатических зон и поясов нет, поскольку поверхность Невона 0143 равноудалена от центрального светила как на полюсах, так и по экватору.

Население: около 40 миллиардов человек.

Концентрация населения на единицу площади крайне неравномерна и невелика, в связи с колоссальностью размеров сферы Невона, а также неравномерным освоением территории планеты-каверны.

Политическое устройство: примерно с 1000 года от пришествия Господа Хепри вся обитаемая территория Сферы Невон подчинена власти Вселенского королевства Единого короля соединённого Эшвена (стар. — «Три Королевства»).

Административно-территориальное деление: условно Вселенское Королевство разделено на марки, то есть обширные провинции, созданные по границам покоренных государств и управляемые сенешалями. Марки, в свою очередь делятся на префектуры и управляются префектами.

Помимо марок в состав Королевства также входят вассальные домены:

— церковный домен провинция «Эльбиника»,

— домен крон-принца провинция «Карабан»,

— республиканский союз «Тысячеградье»,

— столичный округ «Бургос и Литавра».

Крупнейшие города Невона:

Солибрион, 4,2 млн. чел. (Приморская марка);

Силломарис, 3,9 млн. чел. (марка Карракос);

Стеллополь, 3,1 млн. чел. (клерикальная провинция Эльбиника);

Бургос, 2,5 млн. чел. (столичный округ Бургос и Литавра);

Митополь, 1,9 млн. чел. (Колониальная марка Антика);

Рион, 1,2 млн. чел. (Артошская марка);

Литавра 940 тыс. чел. (столичный округ Бургос и Литавра);

Ар-Манья, 760 тыс. чел. (марка Аран);

Марли, 710 тыс. чел. (марка Артона);

Бриелла, 520 тыс. чел. (Колониальная марка Вета).

Денежная единица: золотой эшвенский солид = 100 сестерциям = 100 датам».

Далее следовало описание этнографии Невона, с краткой классификацией используемых на планете-сфере народов и языков. Это раздел Гордиан пропустил, ибо с первых же его страниц, книга вещала:

«Официальный язык Единого Королевства — «new-ashven», язык Бога Хепри, «новоэшвенский».

На этом месте Гор крякнул: язык Бога Хепри ни на йоту не отличался от родного ему корпоративного языка от Нулевого Синтеза.

Завершалась последняя вступительная статья весьма необычно:

«Дата сотворения мира — 5620 год до пришествия Господа Хепри.

Общий возраст планеты на день издания атласа — 9988 лет».

Далее поперек страницы следовала подробная физико-географическая карта Эшвена, центрального континента планеты. Гор перевернул книгу, чтобы удобнее было смотреть.

В левом верхнем углу на рисованной подложке в виде изорванного временем манускрипта стояла украшенная завитками надпись:

«КАВЕРНА НЕВОН. Континент Эшвен с указанием марок и городов Его Королевского Величества Бориноса Первого Победоносного».

Замысловатая береговая линия ограничивала своим длинным контуром почти прямоугольный континент в средних широтах большого круга — очевидно, одного из двух полушарий каверны Невон. В морях плавали декоративные чудовища, а по землям марок и городов ходили и ползали забавные гады, а также человеческие фигурки в национальных костюмах.

Эшвен не был полноценным континентом в полном смысле слова, то есть частью суши, полностью омываемой водой. С востока он, судя по очерченной пунктиром границе, закрывался от остального мира мощной системой горных хребтов и плато, а также самой большой рекой в этой части света — Эльбиникой, «рекой Победы». Какой именно «победы», оставалось для Гордиана загадкой. Западный берег речного потока закрывался упомянутыми горами, а восточный — открывался по всей протяженности безграничной пустыни, чьи неведомые пределы исчезали за полями карты.

В устье реки, ограниченном также отдельной горной системой, располагалась одноименная провинция Эльбиника. Как следовало из описания, домен Храмов Хепри, единственная земля, где церковники являлись не только служителями культа, но и носителями гражданской власти.

Восточнее Эльбиники раскинулся и сам Эшвен, а также его главная река — Кобурн Великий, влекущий свои воды, как и Эльбиника, через весь материк с севера на юг, но со значительно большим бассейном, ибо он впитывал по ходу своего плавного течения все прочие водные потоки, в великом множестве спускающиеся как с запада, так и с востока с окружающих Артош и Боссон горных хребтов.

Квазиконтинент Эшвен включал в себя несколько обширных земель, бывших независимых государств, а ныне — марок Единого Королевства.

Основными, как уже знал Гордиан, являлись Королевство Артош, Королевство Артона и Королевство Аран. Они занимали всю центральную часть континента и отграничивались друг от друга естественными препятствиями — относительно невысокими горными системами в центральной части материка.

К трем основным бывшим королевствам примыкали с юга земли Республиканского союза Тысячеградья, с запада — мировой океан и Приморская марка с крупнейшим городом мира Солибрионом, с востока, как уже было сказано, — пустыня Хайран и провинция Эльбиника. И, наконец, с севера располагалась Боссонская марка, та самая провинция, где находилась Лавзея.

Вся эта поистине коллосальная территория, по размеру превышающая площадь всех шарообразных планет кластера Каталаун вместе взятых, была подчинена единому правительству и единым законам.

Население только одного Боссона составляло, по данным атласа, двадцать миллионов человек, если же говорить обо всем континенте, то численность проживающих здесь зашкаливала за двести восемьдесят миллионов, из которых двести шестьдесят с лишним были рабами.

Такие цифры безусловно впечатляли. Для сравнения — в карманной вселенной Гордиана Рэкса, демиурга Корпорации и технобога, проживало менее трех миллионов человеческих существ, включая разумных гуманоидов, не относящихся к «homo».

Да уж, по своим размерам всепланетное Единое Королевство мира-каверны Невон могло на равных соперничать с самыми масштабными творениями Нуль-демиургов.

Гор отложил в сторону атлас и впился глазами в следующую книгу. Титульный лист гласил:

«Республиканское издательство

„ТЫСЯЧЕГРАДЬЕ“

ПОЛНЫЙ СБОРНИК

КОНСТИТУЦИЙ ЭШВЕНА

с постатейными комментариями и схемами

Харторикс. 3376 год»

Эту книгу Гордиан читал быстро, почти по диагонали, забивая в мозг только важную информацию. Картина вырисовывалась следующая.

Несмотря на ярко выраженный рабовладельческий характер социального строя, внешняя структура свободной части общества, а именно едва ли десяти процентов населения страны, напоминала скорее феодальную иерархию.

На вершине социальной пирамиды находился абсолютный монарх, Его величество король Трех Королевств Артоша, Артоны и Арана Боринос Первый Победоносный, Единый и Единственный король указанного государства, правивший без перерывов уже более пятисот лет (на этом месте Гор удивленно крякнул).

Королю принадлежало, таким образом, сразу три короны по числу подвластных ему «изначальных» королевств, но именовался он в просторечье не королем Артоша, Артоны или Аранской державы, а Единым королем Эшвена, то есть всего континента и всей планеты.

С королем были связаны вассальной клятвой владельцы крупнейших земельных аллодов — магнаты-землевладельцы, называемые в Эшвене лордами-шательенами.

Остальная часть свободных, составленная из потомков бывших крестьян и горожан, а ныне занятая преимущественно на военной и иной государственной службе за жалованье, составляла класс карлов — лично свободных, но безземельных людей.

Все прочее население, занимающееся производительным трудом и обслуживанием перечисленных выше классов, было представлено «изготовленными» в храмах рабами.

Храмы составляли для Гордиана предмет особого интереса.

И тут следовало начать с описания специфической религии нового мира. Он аккуратно положил на полку «Сборник Конституций» и отыскал для себя следующий раритет. Раритет назывался так:

«ХРЕСТОМАТИЯ ПО ИСТОРИИ

ЭШВЕНСКОГО ГОСУДАРСТВА

Под редакцией профессора Королевского университета в Ар-Манье доктора Сандры Аршера

(с иллюстрациями)

Ар-Манья. 3366 год».

Выяснилось, что религия местного Королевства представляла собой весьма не ординарный конгломерат обычной для всякой религии абсолютно бредовой мифологии и ряда весьма конкретных исторических дат и фактов.

Религия была монотеистической и вполне стандартно провозглашала существование и власть Единого Бога Ра, Творца всего сущего, а также его пророков, являвшихся на землю, чтобы «глаголом жечь сердца людей», открывая им истину о сущности божественных проявлений. Имя местного божества к очередному удивлению Гордиана совпадало с именем Бога Света, чей культ был весьма распространен в Корпорации, что также наводило на некоторые размышления.

Пророков имелось много. В священных книгах, в полусказочной форме описывающих существование человечества от сотворения мира, излагалась история по крайней мере одиннадцати пророков. Стиль изложения их умопомрачительных биографий был очень сложен, богат иносказаниями и аллегориями, в общем, всем тем, чем славятся традиционные мифологические тексты у всех народов. Время, в которое жил тот или иной пророк, определялось часто так:

«Пред тем же как камень первый лег в основание Стеллополя, явился Рамос Дарующий и дарил человецем Слово свое»

Или:

«После Мора великого смертию скосившего царства, был рожден Корхум Пречистый, рукою снимающий болезни».

А иногда вообще:

«И случилось, что женщина понесла от Звезды и рожден был Ясир Ясный Яростный, в хлеву аки агнец, Царь Царей среди мудрецов и Свет Света среди пророков».

Таким образом, точность датировок была весьма относительной.

Изречения каждого из пророков излагались как притчи морально-нравственной направленности и служили поучительным примером для того или иного этического постулата, определявшего поведение «правильного» эшвенского верующего. На этом фоне просто поражали жизнеописание и деяния двенадцатого пророка, или так называемого Апостола Хепри, дата явления и особенности кипучей деятельности которого приводились просто с протокольной точностью.

Анализ прочитанной информации привел Гордиана к сильным подозрениям, что история Невона до Хепри была какой-то не настоящей, глупой, а может быть даже "програмной" и "НПСишной", фиктивной - и только после его пришествия время потекло так как надо.

Хепри явился три тысячи триста восемьдесят лет назад и сотворил множество чудес, которыми сразу доказал свое апостольское достоинство. Чудеса казались Гору странными и не несущими в себе какой-либо нравственно-воспитательной нагрузки, а также весьма техногенными.

Так, Апостол явился на «Корабле из металла», парящем в небесах, и своим жезлом испепелил войско одного из местных царьков, не сумевших сразу воспринять его апостольское предназначение с должной вежливостью. Апостол имел доспех, неуязвимый для стрел, а священное воинство свое вооружил «огненными копьями» которые сейчас, по прошествии пяти столетий, воспринимались без священного трепета, ибо оказались всего лишь пороховыми мушкетами, применяемыми армией и габеларами до сих пор без каких-либо усовершенствований и изменений.

Первоначально божественный посланник появился в долине Кобурна, в городе Бургосе, который в то далекое время был столицей одного только Артошского Королевства. Быстро подчинив себе подконтрольную Бургосу территорию, Хепри двинулся дальше, одну за другой покоряя соседние земли и обусловив своими походами быстрое превращение Артоша из заурядной, крайне примитивной феодальной монархии во всемирную колониальную державу рабовладельческого типа.

Сначала, за десятилетие энергичных и очень результативных войн, апостол умудрился покорить практически весь Эшвенский континент, провозгласив себя Единым Королем сразу трех государств — Артоша, Артоны и Арана, а также обширной Боссонской земли, которая в те годы не была освоена цивилизованными народами, а заселялась варварами. Королевство переименовали из Артошского в «Единое Эшвенское», а волна завоеваний ринулась омывать своей кровавой пеной земли за океаном.

Когда же под священной дланью пророка оказалась объединена вся поверхность планеты-каверны, апостол добился собственной радикальной канонизации. Настолько радикальной, что был провозглашен не только двенадцатым и величайшим из всех апостолов, но и добился прямого обожествления, став в догматах местной религии реинкарнацией Господа Ра, спустившегося на планету Невона для спасения людей.

Победоносный характер завоевательных кампаний новоиспеченного бога Хепри-Ра объяснялся, по крайней мере на поверхностный взгляд Гордиана, довольно просто — упомянутый Господь не стеснялся применять в сражениях и осадах дарованную ему провидением божественную мощь, испепеляя вражеские полчища десятками тысяч.

Завершив объединение континента, Хепри основал собственную Церковь, получившую название Апостольской, и стал возводить храмы. Здания, служившие для отправления культа и объединенные под этим названием, существовали давно, однако храмы Хепри в том виде, в котором они существуют сейчас, создавались именно двенадцатым пророком. Религиозный культ, отправлявшийся храмами Апостольской Церкви, был достаточно прост.

Храмы находились вне городов на специально выделенных Королевством землях. Поэтому большинство бытовых обрядов верующие отправляли дома, а в храмы являлись только в дни наиболее значительных событий. Таковыми были: рождение ребенка, когда Церковь выдавала родителям метрику с присвоенным именем, указанием даты и данных родителей, брак с торжественной свадебной церемонией или развод с формализованной процедурой разрыва брачного союза, приобретение индульгенций в случае совершения наказуемых законом преступлений, приобретение или перепродажа сервов-клонов, а также ряд обрядов, связанных с естественной смертью.

Со смертью у Апостольской Церкви имелись особые отношения. Свободный прихожанин, чувствуя близость смерти, приходил в храм и, уплатив значительный взнос, получал доступ к реинкарнации. Его старое тело утилизировалось, сознание перемещалось в новую телесную оболочку и храм признавал за новым носителем все права и привилегии старой личности. Подобная процедура стоила необычайно дорого, а потому использовать ее в основном могли исключительно шательены, да и то не все, а только владетельные лорды, получающие доход от поместий и титула. Если человек был не угоден Церкви или являлся носителем еретических идей, ему отказывали в перевоплощении и после смерти просто торжественно отпевали. Основной доктринальный тезис местной веры, таким образом, требовал не только соблюдения общечеловеческих норм и выполнения многочисленных обрядов, но и полного подчинения Церкви и Государству.

Общие догматы религии распространялись и на рабов. Рождение серва, его продажа, рождение им детей и его смерть фиксировались в храмах. Рабы, правда, не допускались к участию в молебнах совместно со свободными гражданами, но сами по себе посещать Церковь могли, если имели на то разрешение хозяина.

Если господин хотел сохранить престарелого раба, он оплачивал сумму за его реинкарнацию, но и в этом случае Церковь могла отказать в услуге. Подобный прагматичный подход весьма затруднял рост доверия к Церкви со стороны населения, как свободного, так и рабского, однако обряды в силу известной психологической инерции человеческих существ продолжали соблюдаться, хотя большинство населения, как понимал Гордиан, верили в своего Бога не искренне и религия давно стала для них официальной необходимостью и данью приличиям, а не пищей духовной.

Отношения Апостольской Церкви и Ее величества Смерти, которую можно отогнать за деньги, сильно напомнили Гору традиции Корпорации. Бессмертие в его родных мирах также покупалось и продавалось, оно оказывалось доступно людям, лояльным Системе, и пребывало вне досягаемости людей, Системе неугодных. Отличие состояло в том, что Церковь в этом мире не применяла Хеб-сед в полном понимании этого слова. При реинкарнации нельзя было поменять тело. Сознание умершего существа перемещалось исключительно в его же генетический клон. Рост, пол, а также иные особенности телесной оболочки изменению не подлежали.

Возможно, у Церкви для этого просто не было необходимого оборудования, которое не успели украсть у Нуль-Корпорации. А возможно, «полным» Хеб-седом пользовались только избранные особы.

Так или иначе, владения Церкви представлялись Гордиану неким государством в государстве. Храмы Хепри не только владели уникальными технологиями и защищались догматами веры, они имели собственные обширнейшие провинции и даже собственную армию для защиты своих интересов.

Так, провинция (бывший независимый султанат) Эльбиника, лежащая чуть восточнее Эшвена, считалась частным владением господа Хепри, который в отношении указанной земли выступал в качестве независимого монарха.

Территории вокруг храмов закрывались в случае необходимости (скажем, на время восстания или войны) силовыми полями и защищались уже виденными Гордианом турелями современных лазерных излучателей, а вовсе не пороховыми пушками, которые использовались в армии Единого Вселенского Короля. Владения Церкви вне храмов, например дворцы кардиналов в городах, принадлежащие Церкви шато и угодья, охранялись специально созданными так называемыми клерикальными полками, организованными наподобие монастырских братств.

В вооруженные силы храмов Хепри также входили:

— знаменитый — так говорилось в книге — Экспедиционный корпус кардинала Бургоса, постоянно участвующий в колониальных войнах короля,

— непобедимые отряды «Священного легиона» (Гор, к сожалению, не понял, что они собой представляют),

— и «Черные арбалетчики», своего рода спецназ кардинала с «магическим» оружием, лично переданным каждому из «арбалетчиков» апостолом Хепри.

Совершенно потрясли Гордиана сведения об экономическом укладе каверны Невон. В этом захолустном полусредневековом мире, с пороховыми ружьями и подчас примитивным ручным трудом сервов, экономика покоилась на единственном слоне — сверхсекретных нуль-технологиях Корпорации.

***

Машины нуль-синтеза размещались, как нетрудно догадаться, внутри храмов Хепри. Здесь производилось все — от крепежного инструмента до артиллерийских орудий, от кремов для загара до зерна и муки.

И не важно, что артиллерийские орудия при этом были гладкоствольными пугачами для стрельбы чугунными ядрами, а не более современными снарядами, а зерно и мука — обычными, а не генетическими модифицированными продуктами растений с потрясающей урожайностью и устойчивостью к болезням и холодам. И то, и другое здесь делалось на машинах нуль-синтеза с помощью тех самых технологий, которые в мире Гордиана Рэкса производили сверхсложную аппаратуру для межпространственной космической связи и строительных роботов, создающих миры.

Имелся еще один нюанс. Да, на уровне кустарного производства, как в больших городах, так и в отдельных шато, располагались рабские мануфактуры, рабские школы, рабские мастерские и рабские сельскохозяйственные предприятия, занимающиеся выпуском продукции, не синтезируемой в храмах. Прежде всего вина, предметов роскоши, ювелирных украшений, элитной мебели, посуды, одежды, карет, коней, гончих собак, наложниц и консидориев. Однако в общем финансовом потоке доля подобного кустарного производства была ничтожной и даже в этой ничтожной доле наибольшую денежную емкость имела торговля живым товаром — рабами и животными, а вовсе не ремесленными изделиями рабских мануфактур, нацеленных на производство предметов роскоши.

Экономика каверны Невон, таким образом, была просто «подсажена» на иглу синтетического производства как наркоман. Если бы в одно мгновение храмы Хепри исчезли, Эшвенское Королевство постиг бы коллапс, настолько абсолютный, что с ним не сравнилась бы ни вражеская оккупация, ни падение атомной бомбы. Ведь давно известно, что голод и дефицит товаров уничтожают народы жестче и вернее, чем войны и нашествия врагов.

Распределение промышленной продукции в храмах Хепри осуществлялось через так называемые клерикальные гильдии, то есть региональные купеческие сообщества, занимающиеся торговлей той или иной группой товарного ассортимента (например, только продукты питания, только — мебель, только — вина, только — ткани и так далее) на ограниченной территории, обычно — в пределах конкретной марки или провинции.

Однако через храмы шло не только распределение товаров, но и централизованное распределение бюджетных потоков, что, в общем-то, было понятно. В противном случае денежные массы стекались в храмы Хепри и население лишилось бы возможности покупать что-либо в дальнейшем. Поэтому часть полученной от населения и государства прибыли храмы возвращали обратно, через систему бюджетных окладов, которые делились соответственно на коронные, дворовые и титульные, которые выплачивались соответственным подразделениям администраций разного типа и дворянам.

Учитывая специфику бюджетирования, Единое Королевство обладало еще одним не характерным для государства признаком: оно не собирало налогов! Национальное крестьянство было совершенно освобождено от феодальной и личной зависимости, мещанство — от имущественных податей и повинностей.

Действительно, подумал Гор, было бы глупо сдирать с подданных деньги только затем, чтобы потом те же деньги им выдавать по системе дворовых окладов. Так что в свободной части эшвенского общества царил мир. Частично финансированием имущественных потребностей сглаживались даже национальные отношения между метрополией, каковой являлся Эшвен, и его бесчисленными колониями, которыми считались все земли за его пределами. Эшвенское Королевство уже более двух тысяч лет покрывало всю территорию планеты, однако национально-освободительные восстания были редкостью, ибо подчиненный, но досыта накормленный своим завоевателем народ, к бунтам обычно не склонен.

Единственным угнетенным общественным классом Эшвена оставались, таким образом, рабы. Но зато это был класс-гигант: из сорока миллиардов населения тридцать девять с половиной миллиардов составляли именно носящие ошейники сервы!

На опыте собственного общения с рабами Гордиану было очевидно, что в Эшвене жили рабы двух типов — обычные и из программных миров. Из программных миров присутствовали люди, ставшие рабами, так сказать, первично. Так же как персонал Корпорации во вселенных Нуля, их пси-матрицы генерировались внутри виртуальных миров, придуманных программистами и живущих в виде электронных сигналов внутри думающих машин. Пси-матрицы переписывались в мозг клонированных тел, выращенных синтез-машинами, и новые искусственные взрослые человеческие особи оживали. И если в нуль-синтезе таким «гомункулам» вшивали в висок шунт для общения с техникой и выходом в ГИС, то здесь, в этой убогой копии Корпорации, им на шею надевался ошейник-койн.

От нуль-синтеза здесь наблюдалось и еще одно отличие. Корпорация обычно искала внутри своих программных миров людей, либо обладающих особыми способностями (как Тшеди), либо, по крайней мере, выросших в очень развитых, техногенных мирах, чтобы не тратить средства на дополнительное обучение. В то время как для местной системы управления, именуемой Церковью, набирались люди только из примитивных миров.

Связь между подобной странной «избирательностью» храмовников и наличием на шее необразованных представителей угнетенного класса электронных устройств была совершенно очевидна: для местных сервов хомут должен казаться неким демоническим чудом. Ужасным, дьявольским и, конечно, неснимаемым. Считалось, что ошейник контролирует раба полностью и тотально. Когда храм продавал раба-клона новому частному владельцу — неважно, владельцу поместья или безземельному гражданину Эшвена, — в память ошейника заносилась запись о личности хозяина и запись о личности его доверенных лиц. В случае с Гором и Никием, например, такими лицами выступали Сабин, Трэйт и еще несколько человек, например тот же Крисс, как начальник «школьной» охраны.

Запрограммированный таким образом ошейник выполнял голосовые команды указанных людей. Например — команду о болевом ударе или о подавлении воли. В случае необходимости можно было даже отдать команду о смерти, и тогда человек умирал в страшных мучениях от болевого шока. Старший из указанных лиц мог также голосом отдать команду об исключении кого-либо из списка людей, которым ошейник должен подчиняться, или, напротив, внести в список людей, управляющих данным ошейником нового человека.

Например, произнеся в присутствии Гора установленную стандартную фразу, Трэйт мог приказать ошейнику не подчиняться более распоряжениям Крисса, но напротив, выполнять указания Бранда и наоборот. Этим управление койном со стороны владельца невольника и ограничивались.

Более широкие возможности имелись у храма, выпустившего клона и надевшего на него соответствующий ошейник. Каждый ошейник подавал индивидуальный сигнал, определяемый храмовым оборудованием на любом расстоянии, а значит, бегство раба в ошейнике было бессмысленным — куда бы он ни убежал, его можно найти.

Если же раб умудрялся убежать слишком далеко — в место, куда военные и полицейские власти храмов и короля не имели доступа, другой сигнал, посылаемый из храма, мог убить беглеца или же причинять ему ужасную боль без перерыва в течение нескольких дней, пока несчастный не сходил с ума или не кончал с собой. Поэтому в случае, если раб исчезал, хозяин или его представитель подавали в установленной форме сообщение в храм, изготовивший ошейник, и раб либо находился, либо умирал.

Ошейник фиксировал также местонахождение мертвого раба, если раб внезапно погиб, или раба, находящегося без сознания, и позволял отыскать тело. При малейшей попытке снять ошейник, сломав его, устройство автоматически воздействовало на носителя болевым разрядом, что и случилось с Гордиана во время неудавшегося побега. Болевой разряд был очень сильным и продолжался без перерыва до тех пор, пока раб не умирал. Обычно на это требовалось несколько часов, так что Гору в некотором смысле повезло — его нашли до того, как он испустил дух от боли.

Выходило, что такое простейшее устройство, как тонкий стальной хомут на шее основной массы населения огромной планеты, позволяло контролировать невольников без особого напряжения. Не удивительно, что за три тысячи лет на всей протяженности каверны Невон не случилось ни одного рабского восстания.

***

Второй категорией рабов Эшвена являлись «серворожденные», или вторичные рабы. Это были дети тех, кто пришел в мир Невона из Программных миров, дети клонов, а также дети людей, ставших рабами в результате завоевательных войн Единого Королевства. При захвате новых территорий, население которых оказало войскам короля существенное сопротивление, всех взрослых мужчин вырезали, а всех женщин и детей обращали в рабство. На их шеи также застегивали койны, и за весьма умеренную плату они распродавались на рынках эшвенских городов, как скот или овощи. Нередко, как уже упоминалось, сервами становились рожденные от наложниц дети свободных граждан и даже шательенов. Это разделение, конечно, было весьма умозрительным и условным, поскольку никакой разницы в статусе ни рабы, рожденные от свободных, ни рабы с мозгами из Программных миров не имели и оставались совершенно бесправными существами.

Возможности Хеб-седа на рабов практически никогда не распространялись — они старели и умирали естественным образом, так что первое время Гору было странно видеть в переулках Лавзеи детей-сервов и, особенно, сервов-стариков. В мирах Корпорации все оставались молоды, и если дети хоть изредка, но попадались, то престарелых людей он не видел вообще никогда.

Кстати, рабство в Эшвене в течение многих лет, повсюду в Боссоне и Артоше, да и в других сопредельных марках подвергалось критике со стороны наиболее прогрессивной части интеллигенции, состоящей, как это ни странно, преимущественно из дворян-рабовладельцев и других наиболее обеспеченных слоев свободных граждан. Более того, активным борцом против рабовладельческой системы оказался и сам лорд Брегорт — рабовладелец и хозяин Лавзейского поместья, ежегодно посылавший своих консидориев на убой во время игр и турниров.

На этом фоне всеобщего показного, но бездеятельного презрения к рабовладению, даже сервы Трэйт и Сабин, несмотря на занимаемые высокие должности в рабской иерархии, показали себя в беседах с Гордианом открытыми противниками существующего строя и очень часто, не стесняясь в разговорах, резко критиковали сложившуюся систему. При этом в Эшвене не существовало цензуры, и вольнодумные литературные произведения распространялись в среде умеющих читать людей любых сословий достаточно свободно. В высших светских кругах на вечеринках и фуршетах говорить о несчастном состоянии рабов было не то что запрещено — это было модно!

Впрочем, система, основанная на техногенном превосходстве храмов и рабстве, обеспеченном ошейниками-койнами, была очень устойчива, поэтому разговоры и даже открытые действия противников собственности на человеческие существа не могли ни изменить ситуацию, ни сколько-нибудь повлиять на нее.

Именно этим, похоже, объяснялось отсутствие ограничений и ответственности за распространение оппозиционной храмам литературы и антиправительственные разговоры. Они позволялись даже среди рабов, по крайней мере среди «рабской элиты» — управляющих усадьбами и торговыми домами, школами и гаремами.

Практически повсеместно и при попустительстве своих «прогрессивных» господ рабы создавали внутренние кружки, собираясь в которых критиковали сложившееся положение дел, мечтали о будущем и о свободе. Однако дальше разговоров дело не шло, поскольку койны были слишком надежны и исключали любую возможность бунта в корне.

В такие «квазиреволюционные» кружки входила опять-таки преимущественно рабская элита, то есть рабы, занимавшие высокие должности в администрации рабовладельческих учреждений и имевшие определенное образование, по крайней мере способные читать. Бранд, например, читать не умел, однако как лучший боец, был допущен в элитный революционный кружок рабов, организованный в Школе Брегорта.

По его словам выходило, что Трэйт и Сабин, являвшиеся официальными лидерами Школы, возглавлявшие ее администрацию, не только автоматически возглавляли и антиправительственный кружок, но и были лидерами подобных организаций по всей округе, наставляя кружки в соседних поместьях. Сабин писал пламенные прокламации, распространяемые по всему Боссону, и считался известным оратором, постоянно выступающим на ежегодных подпольных митингах лидеров других аналогичных организаций, называвшихся по всему Эшвену «Палатами Равных».

Свобода передвижения и общения, свобода совершения сделок и доступ к образованию, предоставлявшиеся рабской элите, практически полное отсутствие в Боссоне свободных граждан и открытое потворство господ шательенов позволяло рабским кружкам осуществлять свою деятельность практически открыто. Король и храмы также смотрели на эту деятельность сквозь пальцы, поскольку никакой действительной возможности для борьбы с существующим строем у Палат Равных все равно не было, что бы их вожди ни кричали на своих сборищах.

Покачав головой, Гор снова открыл Большой атлас, пролистал страницы, остановился на подробной карте «Северный Боссон». Поводил по линиям, вчитался в сноски.

Введение окладных и дворовых бюджетов уничтожило крестьянские и охотничьи общины в этой самой северной марке Эшвена. Многолюдный в прошлые века Боссон ныне почти опустел. Лесные районы стали Коронным заповедником, само проживание в котором считалось ныне преступлением. Большую часть пахотной земли и угодий разделило между собой немногочисленное боссонское дворянство (судя по сноске — всего около 200 шательенских родов), составив огромные латифундии-«шато» с многотысячным рабским населением наподобие Лавзеи.

Кроме упомянутых «шато» и пары городов в Боссоне было отстроено также пять твердынь Церкви — храмов Хепри с открытым доступом для свободных и рабов во время религиозных праздников.

Итак, что же получалось?

Никто из местных сервов не знаком с электричеством и основами программирования.

Но ведь сам Гордиан — знаком.

Электрические приборы присутствуют в поместье во множестве, есть и проводка. В прошлый раз его побег не удался, но в противостоянии техники и человека обычно побеждает человек, по крайней мере, если есть время и необходимые знания.

И в принципе план прост. Тщательней изучить ошейник. Снять его, бежать, прикинуться свободным паломником (паспортов в этом мире нет), добраться до храма, проникнуть в информационную систему, попробовать связаться с ГИС.

Вот и все.

Дальше — свобода.

Захлопнув книгу, Гор отправился спать.

Выпад 1. Бремя консидория

За тренировками и чтением время летело быстро. Весна закончилась, а лето медленно подходило к своей середине. В первых числах месяца фаменот в Боссоне королевским сенешалем, то есть генерал-губернатором Боссонской марки, были объявлены долгожданные для обитателей всех Дуэльных школ знаменитые летние авеналии — нечто среднее между фестивалем, карнавалом, спортивным чемпионатом, провинциальной олимпиадой, огромной и пышной ярмаркой, а также заурядной всенародной попойкой.

Неотъемлемой частью этого, несомненно, крупнейшего ежегодного события, за исключением, может быть, праздника Зимнего Солнцезатмения (так здесь именовался Новый год), являлся «призовой» турнир фехтовальщиков, под которыми понимались не шпажисты и саблисты современного Гордиану вида спорта, а мастера, владеющие практически любым видом ручного оружия ближнего боя, от сучковатой дубины до «утренней звезды», от длинного кинжала до алебарды.

Кстати, сам термин «фехтование» оставался в Боссоне неизвестен и, поскольку языком Невона был язык Корпорации, слово это означало на искаженном корпоративном местном наречии «махание палкой», «маховый бой» и для уха местных специалистов звучало, конечно, странно и, пожалуй, смешно. На местном наречии турнир мастеров боя на мечах назывался «дуэльным», а отдельные поединки турнира — «дуэльной баталией».

Гордиана удивило, что главными героями этих баталий выступали не дворянские львы и гвардейские офицеры (считалось, что им такими вещами заниматься вообще зазорно), а рабы-кадеты и рабы-консидории из Дуэльных школ.

Отдельно от «призовых» дуэлей среди несвободных граждан проводились соревнования мастеров метательного оружия — лучников и арбалетчиков, а для военнослужащих королевской армии, то есть граждан свободных, — стрельбы из мушкетов и пистолетов.

В любом случае для огромных толп народа, валом ломящихся в эти дни во все города Боссонской марки, главным развлечением служили не достижения чемпионов боя (неважно свободных или рабов), а возможность беспрепятственно покинуть на эти дни приевшиеся за год стены своих «шато».

Поэтому ежегодно из поместий с разрешения господина или уполномоченного им вилика тысячи невольников отправлялись в губернские и волостные центры, чтобы купить и продать на ярмарке товары, танцевать и влюбляться на карнавале, а также пить дармовое вино и пиво. Последние в щедро выставлялись гостям авеналий за счет средств местного купечества и префекта Бронвены.

В честь праздника шательены или назначенные им вилики обычно выдавали сервам, отпускаемым на авеналии определенное денежное содержание, размер которого зависел от рентабельности самого раба.

Управляющие торговых домов, ведающие коммерческими делами господина, искусные рабы-ремесленники, ювелиры, красивейшие из «доходных» наложниц, а также «призовые» бойцы постоянно имели на руках неплохие деньги, и серебро в купе с золотом лилось на авеналиях рекой.

Гору в честь его блестящей победы над Брандом Овальдом как особо ценному (потенциально) призовому бойцу была выделена сумма в размере целых семи сестерциев.

Сумма была «солидной» во всех смыслах, ибо, во-первых, была достаточно крупной сама по себе, а во-вторых, потому что денежной единицей в Эшвене, как уже упоминалось, был золотой солид.

Каждый такой солид состоял из ста серебряных сестерциев, а те в свою очередь делились на сто медных датов, то есть «долек». Таким образом, один солид состоял из десяти тысяч мелких денежных единиц. Здоровая кружка пива стоила всего три-четыре дата, а хороший обед — два-три дата в зависимости от корчмы. Так что сумма на две недели получалась для Гордиана более чем достаточной, учитывая, что ни в каких крупных покупках он не нуждался и вся сумма предназначалась исключительно «на прогул».

Тем не менее, несмотря на всю кажущуюся «увлекательность» предстоящего путешествия в большой и наполненный людьми город, сам Гордиан отнесся к скорому началу состязаний без большого энтузиазма. Действительно, все последние двенадцать недель, став консидорием и получив свободу передвижения по поместью, он тщательно исследовал возможности местного электрооборудования, возможности используемых местными сервами технических устройств и геометрию силовых кабелей, проходящих по стенам этой средневековой «гладиаторской» Школы. С особым интересом, но даже без тени удивления для себя, Гор отметил на электроразъемах стиральных машин, электросушилок, прессов и даже печи крематория знакомые значки «220V», а кое-где — «360V». Это было здорово!

Наличие сложного оборудования, работающего на электрическом токе (а значит, и оборудования для его ремонта и обслуживания), означало для Гордиана одно — возможность снять ошейник каким-то иным, еще не опробованным им способом. И в этом смысле необходимость драться на играх и ставить таким образом под угрозу свою единственную и неповторимую жизнь ему нисколько не улыбалась.

А впрочем, размышлял он, большой город и народные гулянья, сопряженные с массовым распитием спиртных напитков, могли предоставить ему даже больше возможностей для побега, чем свободное шатание по Лавзее. Ведь на празднике его позже хватятся, а в большой толпе будет легче затеряться. И, что немаловажно, в Бронвене его будет знать в лицо лишь горстка людей, в Лавзее же — знают все.

Кроме того, Бронвена, как столица Боссонской марки, значительно ближе к центральным регионам страны и находится на главной транспортной магистрали Эшвена — крупнейшем водном потоке континента реке Кобурн, текущей прямо до океана. В этом смысле авеналии для него были большой удачей.

Оставались только две проблемы.

Первая — во время турнира следовало выжить, что, насколько Гордиан понял со слов участников прошлых авеналий, было делом несколько проблематичным, хотя и не лишенным некоторого мрачного куража.

Второй проблемой стала Лисия. Как бы равнодушно Гор ни относился к женщинам в прошлом, эта девушка запала ему в душу — и оставлять ее здесь, в этом грязном полусредневековом мире, в рабском поместье на затерянной в глубинах космоса планете, он не мог. Пожалуй впервые в своей заполненной сначала бесконечной карьерной гонкой, а затем оголтелым бездельем жизни демиург Корпорации Гордиан Рэкс почувствовал, что его, возможно, по-настоящему любят и что он — воистину это было удивительно — привязан к кому-то сам. Слово «любовь» пока не произносилось вслух, однако не раз и не два появлялось в его голове вместе с теми словами, что он нашептывал прекрасной курносой наложнице при каждой встрече. Это была магия! Для столь опытного в любовных утехах мужчины, каким он представлялся себе совсем недавно, столь всепоглощающая и жгучая страсть к совершенно обычной девушке являлась воистину чудом!

Как там ни было, Гор решил, что попробует взять Лисию с собой — хотя бы попробует.

Правда, для этого требовалось, чтобы девушка тоже очутилась на авеналиях, и в этом заключалась проблема. Гор терялся в догадках, как можно это устроить, не вызывая излишних подозрений, но неожиданно вариант решения наметился сам.

В один из визитов к наложнице он сообщил, что едет на турнир.

Лисия закинула изящную ногу ему на бедро и прижалась плотнее:

— Уезжаешь?..

— Увозят, ты же знаешь, — вздохнул Гор. — «Доля наша — секира да меч», так Трэйт говорит. «Лишь бы в землю не лечь», так Крисс добавляет.

— Шутник твой Крисс, я смотрю.

— Как сказать. Шутки больно скабрезные. Душком тянет. Особенно когда шлангом бьет во время тренировки. Знаешь, мы по кругу бежим, а он бьет и шутит.

— Так Крисс садист что ли?

— Ни-ни. Старший габелар, а также наш дацион по верховой езде. Что-то вроде сержанта в армии и одновременно тренера в спортивной команде, если ты знаешь, конечно, кто такой армейский сержант. Вообще, Крисс нормальный, только лупит сволочь пребольно. И требует много. Но, впрочем, как и все. Мастер Трэйт, знаешь ли тоже не подарок. Двадцатикилометровую пробежку утром до обеда — это ведь он для кадетов придумал. По сравнению с этим Криссово лупцевание — ерунда.

Они помолчали.

— И скоро? — спросила наконец она.

— Говорят через неделю. Кстати, с нами будет сам лорд Брегорт. — Гор притих, немного робея, и задал главный вопрос: — Быть может, на авеналиях я и тебя увижу?

Лисия усмехнулась.

— Если едет милорд, то увидишь, — уверенно сказала она. — Его светлость приедет из Бургоса, из своего столичного дома, и с ним будут девушки. Однако в столице он живет уже больше года, наверняка тамошний гарем ему осточертел. Или лучше сказать затрахал? О, извини, грубость — сестра искренности! В общем, кого-нибудь из лавзейских наложниц он наверняка призовет в эскорт.

— И тебя тоже? — Гору стало как то неописуемо грустно при мысли, что некий мужчина, пусть даже господин их маленького рабского мирка, будет касаться его женщины, пусть даже наложницы.

Она неопределенно и очень томно повела плечами.

— Вообще-то, милый, считается, что это честь. В прошлом году он брал меня. Полагаю, возьмет и в этом. Да что с тобой?

Гор насупился, чуть-чуть отодвинулся от обнаженной чаровницы, а потом откинул одеяло и сел.

— Знаешь, я пойду, — сказал он. — Через три часа тренировка.

Она посмотрела на него снизу вверх и рассмеялась звонким, заливистым смехом.

— Господи, Гор! — Лисия всплеснула руками и трогательно прижала кулачки к великолепной груди; маленькие розовые сосочки задорно топорщились. — Милый, ты ревнуешь рабыню к своему господину? Ты сумасшедший!

— Да вовсе нет. — Гор наклонился и, проведя рукой по волнующему изгибу обнаженной спины, нежно поцеловал ее в губы. — Просто нужно идти. До встречи.

Как можно злиться на такую?

— Пока.

Она откинулась на шелковые подушки и отвернулась.

— Пока.

Гор натянул штаны, сапоги, рубаху. Накинул портупею, прицепил меч.

Стараясь не скрипеть половицами, он осторожно прокрался к двери и вышел из комнаты.

«Итак, я увижу ее на авеналиях, — подумал он, — а значит…»

Ошейник просто жег ему шею.

«Призовая» партия из Школы Брегорта отправлялась в Бронвену в составе двадцати одного человека. Возглавил ее, разумеется, сам старший дацион, а также старшина «школьных» габеларов Крисс в сопровождении четырех бойцов охранения и трех человек из обслуживающего персонала — одного посыльного и двух адъютантов Трэйта.

Пятеро были, собственно, призовыми бойцами, выделенными для турнира, в число которых волею известных обстоятельств вошел и Гор. Путь от Лавзейского поместья до города Бронвены занимал примерно две недели, если передвигаться верхом и не слишком засиживаться в придорожных мотелях.

Сам лорд Брегорт, в отличие от своей «спортивной» команды, выезжал не из Лавзеи, а как правильно догадалась Лисия, из Бургоса — вместе с охраной, эскортом из наложниц и сонмом прихлебателей. Он должен был появиться на турнире только к началу третьего дня великих боссонских авеналий перед самым финалом. Объяснялось подобное небрежение самым знаменитым мероприятием Боссонской марки со стороны хозяина Лавзеи прежде всего элементарным отсутствием интереса к состязаниям. Что, по мнению Гордиана, было странно для содержателя команды гладиаторов. Однако для Брегорта и лавзейская Дуэльная школа, и тамошняя школа наложниц служили, прежде всего, бизнесом для зарабатывания средств к существованию и только потом — услаждением души и натуры.

Не удивительно поэтому, что Брегорт всегда приезжал на турниры к их завершению, чтобы лично забрать денежное вознаграждение, выставленное призерам турнира, лично получить все регалии, награды, титул чемпиона или… Или не получить ничего из вышеперечисленного, но отыскать виновных среди дационов и бойцов, а затем, соразмерно небрежению, наказать таковых. Сабин и Трэйт, таким образом, готовились к авеналиям самостоятельно, нисколько не оглядываясь на лорда, но страшась его справедливого и сурового гнева в случае поражения.

Как бы там ни было, собирались тщательно.

Каждого из бойцов в соответствии с «призовым кодексом» — сборником устных правил проведения таких боев — сопровождал оруженосец, призванный не только банально таскать за бойцом его оружие, тренировочный набор и личные вещи, но и заботиться о его сне, питании и досуге.

Когда Трэйт спросил Гордиана, кого тот желает видеть в качестве сопровождающего и слуги, тот, не долго раздумывая, ответил, что в качестве такового может назвать только одного человека. И указал на кадета Никия — своего первого товарища по несчастью, встреченного им в этом мире. Согласия Никия на назначение никто не спрашивал, но тот был счастлив.

Кроме того, к их отряду спортсменов-гладиаторов присоединился сам Бранд Овальд — пронзенный Гором чемпион прошлых авеналий. Местный врач орал как ненормальный, запрещая раненому Овальду отправляться в многодневное путешествие, однако тот остался непреклонен. Не помогло даже мнение старшего дациона. В конце концов, Трэйт махнул рукой и разрешил Бранду готовиться к поездке.

Первым в пятерке дуэльных бойцов стал высокий стройный мулат по имени Люкс Дакер. Обычно он выступал в доспехах, а именно в «lorica segmetata» и открытом угловатом шлеме с полуличиной, опускающейся на умные и внимательные карие глаза.

Дакер имел волевой подбородок, рельефные мускулы, крепкую шею и, хотя титаническими размерами, как Бранд, не выделялся, он являлся, безусловно, физически очень мощным противником.

Стандартным оружием этого бойца, с которыми он тренировался в Лавзее, была тяжелая секира с шипом и клювом, а также огромный щит-восьмиугольник.

Вторым бойцом в партию «дуэльников» входил некий Римо Аклет. Высоченный громила с руками-граблями и тупым лицом имбицила. Римо был страшен. Со своими обрезанными ноздрями, выше Бранда почти на полголовы и в два раза объемней в области живота, он производил неизгладимое впечатление на зрителей. Бранд, правда, при своих размерах был быстрее, имел более развитые плечи и двигался как пантера. Римо же по повадкам и габаритам напоминал скорее доисторического пещерного медведя, дикого и могучего.

Снаряжением Римо служили кольчуга, шлем и два щита-наручника, один из которых жестко закреплялся на левом предплечье, а второй — чуть выше на левом же плече. Подобная конструкция щита, вероятно, позволяла Римо пользоваться в бою двумя руками, не лишаясь при этом возможности закрываться от ударов противника щитом.

К обоим пластинам щита при этом (как на предплечье, так и на плече) крепились длинные когти-шипы, так что левая рука у Римо даже без меча становилась страшным оружием, которым великан пользовался в совершенстве. Шлем Римо предпочитал цилиндрообразный и глухой. Такой шлем значительно сужал обзор, зато закрывал голову со всех сторон, защищая лицо. Орудовал он в бою двуручным фламбергом, «пламенным» мечом с извивающимся клинком-пилой.

Третий участник, мастер-мечник по имени Сардан Сато, один из сотни младших дационов Лавзеи, также был мастером боя в доспехах, но доспехи предпочитал в более облегченном варианте. Простой пластинчатый нагрудник, легкий открытый конический шлем, налокотники, наколенники, одноручный обоюдоострый меч и легкий щит-баклер или для более серьезных боев — щит-рондаш. Этот среднего роста узкоплечий и не молодой уже воин имел жилистые крепкие руки с толстенными предплечьями, носил бороду и длинные волосы с обильной проседью.

Четвертым бойцом в Бронвену взяли Рана Карума. Как и Сардан, он был бородат, однако его борода походила на козлиную и обычно заплеталась в тугую длинную косичку. Карум при этом был лыс, но носил длинный хвост—косу, росшую из темени.

Природа не наделила его высоким ростом или широкими плечами, однако при этом он был чудовищно мускулист. Относительно небольшой, дочерна зогорелый торс был покрыт тяжелыми жгутами мышц. Узловатые ноги и руки бугрились силой. Карум считался очень жестоким и злым противником. А еще — он был феноменально быстр.

Гор прикинул, что если бы ему пришлось драться в первом бою именно с Карумом, а не с Брандом, еще неизвестно, кто вышел бы победителем.

Замыкал список призовых бойцов лично Гордиан Рэкс, собственной тщедушной персоной. Предполагалось, что он будет выступать в легком весе, топлесс и босым. Во-первых, чтобы были видны ранения и увечья, возможно полученные им во время схватки (это должно возбуждать публику), а во-вторых, чтобы визуально принизить его боевые достоинства, поскольку в полуобнаженном виде тело Гордиана не вызывало восторга у ценителей по сравнению с черным, мускулистым торсом Карума, великанской статью Римо или же спокойной, отточенной мощью Бранда.

Удивительно, но из всей компании Гордиан почему-то сдружился именно с Брандом. Подколотый им здоровяк оказался отличным парнем, причем довольно болтливым, несмотря на суровую школу жизни, более чем суровую профессию и печальный рабский удел. Однажды осмелев, Гор даже спросил у тренированного убийцы об истоках такой общительности, на что Бранд, ничуть не обидевшись, заявил, что он — коренной уроженец этого края, боссонец, а значит — прирожденный путешественник и торговец. А как в торговле без избытка общительности и разговорчивости? Никак! Вот он и болтает.

Гор скептически обозрел чудовищную тушу товарища и прикинул, что вот насчет путешественника еще туда-сюда, а вот насчет торговца… Торговец, как же: он бы лично у такого верзилы даже про цену не спросил бы, уж больно страшный.

Разговаривали они много и часто. Гор — из желания побольше узнать о новом для него мире, а Бранд, естественно, в силу уже упомянутой склонности к общению, а также из уважения, поскольку хилый юнец, которым представлялся всем на первый взгляд Гор Ракир, в личном рейтинге популярности Бранда Овальда после схватки на Лавзейском ристалище вознесся на недосягаемую высоту. Тем не менее Бранд весьма здраво оценивал шансы Гора стать не то что победителем, но хотя бы призером предстоящих боев.

Например, в одной из бесед Гордиан спросил Бранда о достоинствах каждого из бойцов их группы. На что Бранд, пожав плечами, ответил, что он лично положил бы любого из них, однако Гору, несмотря на то, что сам Бранд слег от его удара, не советовал бы связываться ни с кем.

Самым опасным по мнению Бранда являлся Люкс Дакер — опытный, сильный боец в самом расцвете лет. Выносливый, осторожный и с опасным нестандартным оружием — секирой. Секира — не меч. Она требует более сложных тренировок, более крепкой руки, однако и для того чтобы совладать с ней в бою, требуется особый подход. Боец-мечник, не знакомый с техникой работы секирой, при встрече с Дакером практически обречен.

Вторым по мощи Бранд признал Карума, поскольку у того профессионализм и физическая сила сочетались со зверской злобой и упоением боем. Вот кто был действительно прирожденным убийцей!

Насчет сравнения старого Сардана и Римо у Бранда возникли сомнения. Сардан, конечно, очень хорош. Он, безусловно, мастер экстра-класса, однако уже довольно стар и нет в нем той энергии и выносливости, которая помогает молодым.

С другой стороны, Римо — это голая мощь, и хотя в борьбе без оружия даже Бранд сомневался, что сможет заломать его, в поединке на мечах расклад был другой. По мнению большинства дационов, Римо не слишком искусен, и даже туп. В поединке он полагается только на свою неисчерпаемую физическую силу и выносливость, что в любой схватке представляет собой не самую лучшую тактику.

Бранд смог бы схватиться в принципе с любым из них, более того, в тренировочных боях он неоднократно делал это, сражаясь с каждым из участников этой команды. Однако тренировочный бой — не настоящий, да и Гор — не Бранд.

Например, Римо очень силен, его сложно остановить единственным ударом рапирой. Карум, напротив, — гораздо слабее, однако необычайно быстр и хитер. Так что у Гора не прошел бы с ним номер с молниеносным уколом, которым он так ловко положил его, Бранда.

Сато и Дакер вообще выходят на ринг только в тяжелых доспехах, так что в одном круге с ними бездоспешному Гору с его хилой рапирой просто нечего делать.

Гордиан внимательно слушал пояснения Бранда, впитывая их, как сухая губка воду, и размышлял. Вывод из пояснений следовал весьма прозрачный: несмотря на ловкость Гора, его рапиру и совершенную технику фехтования, местные рубаки тоже щенками не являлись.

«К смерти и победе готов» — таков, кажется, девиз консидориев? К победе — да, но вот к смерти…

Гор помотал головой.

В конце концов, он не собирался умирать на арене на потеху зрителям, и хотя Бранд, а также другие бойцы до невозможности превозносили честь умереть в бою, Гордиан относился к такому «подарку» судьбы весьма скептически.

Добраться до Бронвены, продержаться как максимум один-два боя против наиболее слабых противников, дождаться прибытия Брегорта с Лисией, забрать девушку и…

И сбежать!

Впрочем, пока стены Бронвены не показались из-за последнего поросшего ельником холма, Гор даже сам себе боялся признаться в этом. У него уже был один крайне неудачный опыт побега, и повторять он его не хотел.

Но в этот раз, внушал он себе, все пройдет как надо.

Выпад 2. В Бронвену!

Дорога в Бронвену вопреки ожиданиям оказалась долгой и скучной. За весь путь Гордиан не почерпнул практически никаких новых сведений, приобретение которых можно было бы считать значительным вкладом в дело приближения счастливого мига свободы и возвращения домой. Под домом в данном случае подразумевалась не его койка в Лавзее, а, безусловно, один из роскошных дворцов в карманном кластере Каталаун.

Между прочим, странные полосатые антилопоподобные существа, чей внешний вид так поразил Гордиана в первый день его пребывания на планете, в мире Невона именовались вполне понятными терминами, по простому — лошадью и мулом. Полосатыми, кстати, являлись только самые мелкие экземпляры, именно они использовались для переноса тяжелых грузов и назывались мулами. Более рослые, мощные животные, использовавшиеся по словам знатоков в военной кавалерии, носили название «антийской лошади». Эти последние имели самую замысловатую расцветку: от снежно-белого или вороного — до ярко-голубого и алого. Последние впрочем были редкостью. В основном преобладали масти менее экзотических тонов. Их маленький отряд, кстати, почти целиком размещался на мулах. Лошади были только под Сабином и Трэйтом, поскольку, по словам Бранда, животные были «безумно дороги» и для перевозки рядовых сервов не предназначались по определению.

Гор покачивался в седле в такт движению скакуна и угрюмых мыслей, блуждающих в голове. Несмотря на длительные конные тренировки, которыми его и других молодых кадетов измучил Крисс, на коне он держался так себе. Скажем откровенно — держался плохо. Два дня, проведенные им в седле, измучили и избили его бедный зад так, что казалось, на привале он не сможет сидеть. Кроме того, стараясь успеть к началу авеналий по возможности раньше других участников, их команда двигалась по тракту по двенадцать–четырнадцать часов в день, оставляя время только на непродолжительный сон и перекусы в придорожных мотелях. Так что обычно уже к полудню Гора клонило в сон.

Однажды, чтобы откровенно не клевать носом и не упасть под копыта своего «мула», Гор решил развеяться информативным разговором. Одной из тем, которая постоянно интересовала бывшего демиурга и рабовладельца, являлось довольно ровное отношение господ консидориев к своему рабскому статусу смертников-гладиаторов, что показалось Гордиану странным. Он спросил об этом Бранда, и тот, как всегда, когда Гор к нему обращался, начал вещать.

— Здесь ответ прост, — заявил боссонец, пожимая плечами. — Твои инсинуации по поводу права лорда Брегорта заставлять нас драться на авеналиях, совершенно не обоснованны. Учеба в Школе и уж тем более участие в дуэлях — это, прежде всего, великая честь, предмет гордости для каждого из нас и только потом — необходимость, продиктованная принуждением. Кроме того, подумай сам, если мы не станем махать мечами на ристалище, то чем вообще мы станем заниматься? Тебе охота стать огородником или кухаркой? Я так думаю, что нет. Наше с тобой ремесло консидория куда благороднее.

— Ремесло, когда тебя режут на стейки для потехи публики? — удивился Гор. — Ты действительно считаешь это более благородным делом, чем копание в огороде?

— Конечно, — и Бранд решительно кивнул.

Гордиан разочарованно пожал плечами. Его пропагандистские идеи антирабской направленности, которые он время от времени и очень осторожно пытался озвучивать в стенах Дуэльной школы, почему-то не находили поддержки в местной рабской среде. Похоже, рядовых сервов вполне устраивало их положение. По крайней мере среди консидориев. Кадеты, особенно только что прибывшие из храмов, относились к его мыслям с большим энтузиазмом, однако после получения епанчи консидория мнение свое обычно меняли. С другими же сервами он почти не общался. Нравиться им, что ли, резать друг друга на ристалище?

— Ну хорошо, — Гордиан решил сделать последнюю попытку. — Допустим, ремесло консидория — это действительно великая честь. Но ведь все равно выходит не справедливо! Представь, ты тренируешься, дерешься и в конце концов умрешь на залитом кровью песке, глотая воздух перерезанной глоткой, зарабатывая деньги для… хозяина? А что делает в это время этот самый хозяин, Брегорт? Просто живет? Все бесчисленные блага, которые имеет наш лорд-шательен, лучшие вина, лучших скакунов, даже лучших женщин, он получает просто так, ничего не делая и ничем не рискуя. Разве это справедливо? Чем вот ты хуже него?

Бранд нахмурился.

— Вопрос кто хуже, кто лучше, — это плохой вопрос, — сказал он. — У каждого своя судьба. Все люди хороши и все люди плохи. Меру счастья каждого из них отмеряет Божество, тебе это известно. Просто моя судьба — драться и умереть, его судьба — быть лордом. И глупо толковать об этом, согласись? Все равно ведь ничего не изменишь.

Гор неопределенно пожал плечами. «Ладно, — подумал он. — Непробиваемо, попробуем в другой раз».

Но Бранд не останавливался. Похоже тема разговора задела его за живое.

— Наш лорд на самом деле не самый плохой человек, брат, поверь мне, — заявил Бранд горячо. — Он, кстати, литератор, ты знаешь об этом?

Брови Гора полезли вверх. Литератор? Вот это новость.

— Да, он пользуется всеми благами, — продолжил Бранд, — но и о своих сервах не забывает. В целом, если, конечно, не считать эксцессов типа обращения с новоиспеченными кадетами таких ублюдков, как убитый тобой Гаврин, сервы в Лавзее живут не плохо. Тебе кажется я не прав? Тогда тебе просто нужно побывать у соседей и ты все поймешь! У Брегорта нет клеймения, когда на лбу у человека выжигают имя каленым железом, просто потому что он серв, как это делают в усадьбе Трассера. Никого из кадетов не скармливают голодным собакам просто за нарушение режима или косой взгляд, как это делает леди Шамир. Так что наш лорд вполне достоин уважения, по крайней мере большего, чем высказываешь его ты. И потом, пока на наших шеях висят железные койны, изменить ситуацию невозможно! Так что мы талдычим об этом? Оставь! Лорд Брегорт хороший человек и неплохой хозяин. Он пишет себе книжки и не трогает никого. Он добряк и ученый литератор. И если бы не Сабин с его финансовым гением и умением выжать все из труда рабочих сервов и ставок на консидориев, Брегорт наверняка бы уже разорился. Писать книжонки в современном обществе, где едва ли каждый десятый умеет с грехом пополам читать, это, знаешь ли, не особо прибыльное дело.

— Но ты же читаешь, — сказал Гор, оправившись от удивления (надо же, писатель!) и пропустив большую часть монолога Бранда мимо ушей. Логика его размышлений была проста. Гор стал рабом, а значит, его хозяин, рабовладелец, ограничивающий его свободу и надевший на шею проклятый электронный хомут, — это прежде всего его враг. А враг он и есть враг, даже если не клеймит тебя и не скармливает собакам. Тоже мне пример гуманизма!

— Кстати, что пишет наш лорд? — решил уточнить он вслух, чтобы успокоился. — Исторические хроники или, может, рыцарские романы?

— Ужасы.

— Что-о? — по мнению Гордиана в формат средневековой литературы этот жанр вписывался менее всего.

— Ужасы! Нет, точно, он ваяет романы про всякую там нечисть. Про вампиров преимущественно.

— Обалдеть. А что в Боссоне есть вампиры?

— Ты что, идиот?

— Понятно.

— Да ни черта тебе не понятно, Гор! — воскликнул Бранд, воздев руку. — Брегорт считается самым гуманным и мягким владетельным шательеном Боссона, а то и всего Эшвенского Королевства. Благодаря своим книжкам он стал известен, и теперь про его мягкий характер ходят легенды, говорят — даже при Дворе.

При последнем слове великан сделал ужасное лицо и ткнул пальцем в небо, а потом продолжил:

— Легенды эти вполне обоснованны. Брегорт почти никогда не наказывает своих сервов, почти никогда не продает, очень многим разрешает жениться и на собственные деньги строит дома для сервов, сочетавшихся браком. И детские сады у него в каждом поместье и довольствие для рабочих самое хорошее. Но что интересно, в своих книжках он описывает такие зверства, что дамочки падают в обморок! Представь, какая разница между человеческой натурой и писательскими пристрастиями? В книжках просто зверь кровожадный, а в естественном состоянии — добрейший из людей.

Гордиан снова пожал плечами.

— Да нет никакой разницы, Бранд, — вздохнул он, решив заканчивать разговор, оказавшийся с точки зрения практической полезности совершенно безрезультатным. — Как ты сам заметил, каждый человек немного ангел, а немного дрянь. И если в жизни он вынужден сдерживать темную часть себя, то, как только предоставится такая возможность, зло вырвется наружу. В тихом омуте, сам знаешь, что водится. Если же у Брегорта вся его «кровожадность» идет на книги, то на реальную жизнь ее просто не остается.

— То есть у нашего лорда и так хватает жути в книгах, поэтому он такой добрый с рабами?

— Возможно, так. Тут действует как бы принцип компенсации. Выпустил зло — стал добрее, не выпустил — зло осталось в тебе.

Великан в сомнении помотал головой.

— Голова ты, Гор, — рассмеялся наконец он. — Мало того, что людей протыкаешь отменно, так еще и врать горазд. Значит, чтобы стать образцом терпимости и добродетели, достаточно «выпустить зло»? Мы с тобой, получается, добряки? А самый добрый у нас по твоей логике выходит Карум, так? Он на прошлых играх четырех человек насмерть зарубил, а одного сделал на всю жизнь инвалидом — отсек ногу на хрен. Добрый теперь как никто! — с этими словами Бранд громогласно заржал, смешно подрыгивая кадыком. В его смехе, однако, помимо шумного веселья отчетливо прослеживались отголоски циничной злости.

— Да ну тебя, я же серьезно, — возмутился Гор и, поняв, что разговор окончен, дал шпоры.

Когда дорожные беседы угасали, Гордиан ворочал головой по сторонам, терпеливо запоминал местность и дорогу, старательно заучивал названия новых населенных пунктов, коими в большинстве своем оказывались по-прежнему школы и шато. Единственным населенным пунктом в этой части обширной Боссонской марки был странно маленький городок под названием Кербуль. «Странно маленьким» Гордиан обозвал его реально, из-за размеров. Некоторые шато были по населению значительно больше этого городишки, а по занимаемой территории его наверняка превосходили почти все.

В Лавзее, к примеру, в шато, дуэльной школе и школе наложниц проживало более десяти тысяч душ. В Кербуле, по словам того же Бранда, — от силы столько же, однако территория его была гораздо компактнее, чем у Лавзейского поместья. Раз в десять.

В город команда не зашла из-за спешки, и Гор снова уперся глазами в пейзаж из бескрайних полей и лесов, одиноких многолюдных шато и петляющую по равнине дорогу.

Все это теоретически могло оказаться полезным в случае побега, однако Гор плохо понимал, чем именно, ведь если его объявят в розыск, передвигаться по главному тракту марки он все равно не станет. Впрочем, терпение обеспечивает удачу — так говорят. И Гор терпел, пока усталые ноги лошадей и мулов их маленькой экспедиции пожирали бесконечную нить пыльной дорожной ленты милю за милей.

Пейзаж менялся. Постепенно полей и лужаек становилось меньше, равнина сменилась холмами, холмы покрылись лесом. Затем лес снова отступил, и взору Гордиана открылась величайшая река Эшвена — могучий Кобурн, влекущий свои воды через весь континент. Далее дорога шла вдоль берега реки, то удаляясь от него, чтобы обогнуть поросшие камышом болота, то приближаясь к реке вплотную, чтобы следовать вдоль уютных песчаных пляжей и крутых глинистых обрывов.

В другой ситуации зрелище великой реки, ее заводей и живописных берегов, возможно, и пленило бы Гора. Возможно, он даже сделал бы пару снимков на память, однако на этот раз зрелищный вид был ему совершенно безразличен. Он тщательно зафиксировал в своей памяти места переправ и названия речушек, то и дело впадавших в Кобурн с их берега, чтобы при случае знать, какие преграды придется преодолеть если придется здесь следовать снова. И только. В остальном чудесный пейзаж его не интересовал. Водный поток, ничуть не оскорбленный презрением бывшего демиурга, мог спокойно двигаться дальше.

Гордиан, подробно изучивший карту Эшвена, изъятую им из библиотеки, знал, что Кобурн, начав свой путь из Корнакских гор на севере Эшвена, через Кербуль и Бронвену следует на юг, смыкаясь по пути с другими многосчиленными и многоводными речными потоками. Затем он достигает Риона — крупнейшего города Артошской марки и, наконец, за километров сто до океанского побережья разворачивается широким разлапистым устьем, на берегах которого выситься знаменитая столица единственного планетарного государства, великий город Бургос.

Впрочем, шли слухи, что Его величество Единый король Эшвена (сиречь и всей планеты) Боринос Первый Победоносец имеет твердое намерение перенести столицу из Бургоса в новый град КароБерг, что основан им несколько южнее, на побережье, дабы столичный город был еще и портом, однако никакой ясности среди сервов по этому поводу не было, ибо до них никто последние новости из королевского двора, естественно, не доносил. Да и лавзейцы этими новостями не особо интересовались.

Как бы там ни было, дорога, шустря и петляя, вела их на юг, к провинциальной столице Боссона городу Бронвене.

К дуэльным боям, к славе, а может быть, и к смерти.

Гордиан поправил на плече свой серый кадетский плащ (эх, ведь так и не досталась ему епанча) и принялся мысленно прокручивать в голове замысловатые фехтовальные финты и наскоки.

Спустя три дня они прибыли в Бронвену.

* * *

Сказать, что провинциальная столица Боссонской марки поразила демиурга Гора, значит не сказать ничего. Нет-нет, в своей долгой трехсотшестидесятилетней жизни он видел множество городов. Городов, значительно больше и шумнее Бронвены, более помпезных и важных. Городов, более именитых и значимых. Городов, населенных необычными людьми и даже нелюдьми. Городов, переполненных толпой и попросту, пустых, мертвых.

Однако Бронвена была волшебна, именно сказочно волшебна.

Она не блистала роскошью дворцов и величием монументов. Бронвена не поражала, не ослепляла архитектурой, она в буквальном смысле излучала изысканность! Фигурные фонтаны и увитые плющом беседки городских оранжерей, раскрашенные цветами газоны и залитые светом скверы и площади, все-все в Бронвене выглядело миниатюрно, сказочно и чудесно. Каждое сооружение, каждый дом, каждая установленная на улице статуя и даже каждое общественное здание вроде ратуши или суда было окутано той неописуемой аурой индивидуальности, которая присуща только подобным старинным, игрушечно-антикварным городкам.

Действительно, красивый город, подумал Гордиан. И кому пришло в голову делать из этого архитектурно-оранжерейного шедевра место для проведения гладиаторской бойни? Вот бы знать!

Тем временем команда Лавзейской школы добралась до места своего квартирования, которое оказалось отелем лорда Брегорта. Насколько Гордиан понял из путаных объяснений Бранда, в крупных городах (а по боссонским меркам Бронвена была, безусловно, крупным городом) каждый уважающий себя шательен считал долгом иметь большой дом, в котором гостил время от времени, когда дела требовали его присутствия в этом поселении. Такой «гостевой дом» по странной прихоти лингвистики традиционно носил название «отеля», хотя конечно же никакого отношения к известным Гордиану отелям, то есть гостиницам для туристов, не имел.

Отель оказался красивым старинным зданием в пять этажей с фигурной крышей, сложной и замысловатой готической отделкой фасада и многочисленными скульптурными группами в виде колесниц и кентавров по периметру. Окна его украшали резные решетки, к тыльной стороне прилегал сквер, а чугунный забор в виде хитросплетения виноградных гроздьев и мощная двухстворчатая дверь для выезда экипажей дополняли облик здания.

Лавзейцев радушно встретили местные сервы, их разместили быстро и довольно комфортно. Каждому была предоставлена отдельная комната с кроватью и шкафом, набор постельных принадлежностей, а также возможность принять настоящий душ в общей душевой.

Спустя час Трэйт вызвал всех посвежевших после водных процедур консидориев в содержавшийся при отеле тренировочный зал.

— Ну, други мои, — сказал важно Трэйт, — свершилось! Мы на авеналиях в Бронвене, и в следующие несколько дней решится, не зря ли вы и я, ваш старый дацион, ели хлеб нашего лорда и портили портки весь прошлый год. Вы готовы к сражению?!

— Кхарр-ра! Кхарр-ра! Кхарр-ра! — прорычали консидории боевой клич Боссона, и Гор, сам не зная почему, с энтузиазмом присоединился к ним.

— К смерти и победе готов! — вскричал Трэйт и консидории, все как один, громогласно повторили его клич.

Затем бойцы обнажили мечи. Каждый по очереди поцеловал свое оружие, прошептав перед ним три клятвы верности — священному ремеслу консидория и присяге, которую он принес при получении епанчи своему господину, достойнейшему из лордов, и, наконец, своему клинку, который завтра напьётся болью от резаных ран и самой, пропахшей трудом и мукой, человеческой смертью.

Вслед за прозвучавшими клятвами, торжественно, с поклоном своему дациону, бойцы по очереди вложили благородное оружие в ножны.

Гордиан последним посмотрел на рапиру, только что сорванную им с пояса. Лезвие необычного для этого мира оружия блистало тусклыми холодными переливами. И хотя падший технобог, лишенный мистических предрассудков, относился к своему техничному, узкому и злому клинку лишь как к бездушному инструменту, созданному безумным человеческим гением для убийства себе подобных, трепет и благоговение, с которыми остальные лавзейцы прикладывались к своим обильно умытым кровью клинкам, заставили и его посмотреть на эту отточенную металлическую полоску совсем другими глазами.

«Мой меч, — сказал он себе, — моя жизнь и смерть моих врагов. Не подведи!»

Он дотронулся до него губами. Сталь вздрогнула в его руках как живая, ответив на поцелуй леденящим сердце трепетом.

Взяв рапиру за рукоять, Гор одним движением, не глядя, со стуком вложил ее в ножны. Кхарр-ра! Да! Победа или смерть!

Немного приведя себя в порядок, лавзейцы вышли из отеля Брегорта и организованным отрядом при оружии направились в сторону площади Ристалищ.

— Система авеналий проста, — объяснял Гордиану по дороге старший дацион. — В соревнованиях участвуют двадцать восемь дуэльных школ, команды которых прибыли со всего Боссона. Кроме этого, к соревнованиям по желанию может присоединиться любая другая школа, не расположенная в пределах Боссона, но своевременно подавшая заявку и, разумеется, имеющая бойцов соответствующей квалификации. Поединки последуют в трех классах — в тяжелом, среднем и, как ты можешь догадаться, в легком весе.

— И каковы границы веса для каждого разряда?

Трэйт внимательно посмотрел на Гора и потер подбородок.

— Вообще-то у нас тут не кулачный бой и не борьба, сынок. А ты что-то медленно соображаешь для воспитанника Лавзеи. Речь идет не о массе тела бойца, а о тяжести его вооружения!

Боец тяжелого класса — это тяжеловооруженный пехотинец. Главным состязанием для тяжеловесов являются не авеналии, а большие королевские игры, что проводятся раз в год на празднике Солнцезатмения. Обычно в таких «играх» участвуют не отдельные бойцы, а целые сборные команды от разных школ по пятьдесят–сто человек. Когда тяжеловесы дерутся, проверяется не только их личная подготовка, но и умение работать в команде. Выигрывает, естественно, победитель в командном зачете, даже если из группы после боя остался один человек. Кстати, боссонские школы, и в том числе Лавзея, одни из лучших на играх. Мы поставляем Его величеству королю Бориносу отменных бойцов и отменные зрелища.

Трэйт даже гордо покивал сам себе.

— Здесь, на провинциальных авеналиях, тяжеловесы, можно сказать, просто дурачатся, — продолжил он. — Реальная смерть им, по большому счету, не грозит, хотя травмы, конечно, возможны. Дерутся «один на один», но побеждает тот, кто свалится от удара на землю или сдастся, а вовсе не тот, кто умрет. От нас будут выступать Дакер и Сардан Сато. Дакер — первый меч, Сардан Сато — замена на случай его ранения. Кстати, Дакер — один из призеров прошлых авеналий в тяжелом весе. Надеюсь, в ближайшие дни он нас не подведет. Ну а затем следует средний вес. Здесь от Лавзеи будут выступать Римо и Карум. Карум — первый меч, Римо — замена.

Гор был удивлен.

— Извините, мастер Трэйт, — поинтересовался он, — но каким образом это возможно? Даже по моим примерным и не точным прикидкам Римо весит почти двести килограммов! И он — средний вес?! Не лучше ли ему нацепить доспехи и долбить своим фламбергом закованных в железо тяжеловесов?

— Ни в коем разе! — возразил Трэйт. — Римо только кажется тупым недоумком. На самом деле он достаточно быстр, чтобы избегать лихих и резких ударов своих более легких противников. При этом он невообразимо вынослив — он может махать своим чудовищным мечом сутки напролет. А мы, как ты сам понимаешь, выпускаем его после Карума, когда вражеские бойцы уже несколько подустали. Кроме того, его фламберг значительно длиннее любого другого оружия, а вращает им Римо так же быстро и мощно, как ты своей шпилькой. Так что Римо — это боец именно в среднем весе, хотя признаю, что он хорош и в тяжелом.

— Получается, он боец двух классов?

— Как и Бранд. Тот вообще боец мультикласса. А ты что, не знал? Ха! Твой новоиспеченный друг, которого ты недавно так банально извалял в песке и собственном дерьме, не зря считается гордостью Лавзеи. Он является полным консидорием в тяжелом, среднем и легком весе. Если бы было по-другому, я бы не выпустил его без доспехов против такого легкого, молодого, а значит, верткого противника как ты.

— Круто! Значит, Дакер и Сато — это бой в доспехах, Римо и Карум — это бой без доспеха, но со щитом и в шлеме, а в легком… А в легком только я?

Трэйт крякнул.

— Ну, — протянул он, — Лавзея вообще никогда особо не специализировалась на боях без защитного вооружения. Тяжеловесы и полутяжеловесы — это наш конек, а бездоспешные бои — так, аутсайдеры. Как повезет, в общем.

Тут уж крякнул Гор.

— Поэтому я один в этом классе? Все выступают попарно, а мне даже нет замены? Вот новость!

— Да успокойся, сынок. В легком весе у нас всегда выступал один только Бранд и ничего. В прошлом году, если ты в курсе, он взял здесь первое место. Если бы ты не пронзил его, у вас была бы пара, а так… Короче, не обессудь.

Трэйт сделал паузу, давая Гору свыкнуться с мыслью о его спортивном одиночестве.

— Хочешь знать, почему в поединках выступает только пара бойцов? — продолжил дацион. — Потому что по правилам в ходе авеналий возможна только одна замена. В принципе, до финала может дойти и боец, представлявший школу в первом бою, однако обычно мы производим замену, поскольку в процессе дуэльных схваток первый рубака сильно изматывается, получает уже какие-то ранения или вообще погибает.

— И часто такое случается?

Трэйт пожал плечами: старый дацион, он в прошлом сам был бравым консидорием, а потому к смерти относился философски.

— Бывает, — сказал он бодро. — В тяжелом весе редко, почти нет. В среднем чаще, а бой прекращается когда сломаны щиты или повреждено оружие. В легком же весе серьезная кровь льется почти всегда. Щитов здесь нет, ломать нечего. Доспехов также нет, и любой хороший удар разит незащищенную плоть. Ты должен быть готов и к такому исходу. Не дрейфишь, боец?

Гор сглотнул. В процессе поездки он весело беседовал с Брандом, другими участниками команды и немного проникся тем духом бесстрашия и куража, которым жили и дышали консидории Лавзеи. В течение двух недель путешествия смерть казалась ему чем-то, существующим отдельно от него, но сейчас, после беседы с дационом, он понял, что предстоит именно ему уже буквально завтра.

Страх вышиб испарину на его не тронутом морщинами юношеском лбу, предательским холодком пробежал по спине, колени чуть дрогнули. Гор потеребил ставший внезапно тесным электронный ошейник, крепче сжал эфес рапиры.

Видя человеческий страх, причем, как видно, не в первый раз в своей жизни, Трэйт хлопнул Гора по спине — по-свойски, с чувством отеческого понимания.

— Не бойся, парень. Отвага — это то, чем живет консидорий, — сказал он твердо. — Ты выиграешь завтра. Просто верь!

Выпад 3. Боссонские авеналии. День первый

— Ну-ка в сторону, в сторону! — оглашал воздух барриста, которому в этот день выпала честь и бремя усмирять сиволапую толпу, спешащую на великие Боссонские авеналии. Центральная площадь Бронвены, подобно переполненному корабельному трюму, вместила в себя тысячи душ. И для таких, как этот крикливый служака, чья обязанность заключалась в соблюдении порядка и надлежащей организации турнира, работы хватало в избытке.

Гор вышел на площадь в окружении своих товарищей. Рядом с ним шествовали Никий, Сардан, Люкс Дакер, Карум, Крисс и прочая свита, которая сопровождала «дуэльных» бойцов, подобно тому как свита сопровождает генерала на поле брани.

Бранд и Римо выступали впереди, подобно живым волноломам, рассекая своими исполинскими тушами мельтешащую вокруг толпу, заставляя ее расступаться с почтительной поспешностью.

Следом, с спокойствием и горделивой осанкой, под охраной габеларов выступали Трэйт и Сабин. Их взоры были устремлены вперед, и казалось, что шумная толпа для них — не более чем морская пена у подножия двух скал.

Вокруг же кипел настоящий людской океан. Многоголосый гул второго по значимости праздника Боссонской марки разливался в воздухе, сотканный из гомона и гвалта, скрипа колес торговых повозок, спешащих на площадь, и мерного стука десятков тысяч башмаков, выбивавших дробь на брусчатке.

Однако, подобно тому как у берега есть тихая гавань, так и у этого бурного моря было свое укромное местечко, где правил штиль. Ближе к дальнему краю пространство площади оставалось незаполненным, словно сам господь Хепри отвел его для избранных. Участок этот граничил с великолепным семиэтажным зданием Ратуши, был обнесен высокой оградой из чугуна. Столбики ее, стоявшие на разлапистых, словно у львиной статуи ножках, были соединены меж собой короткими, но мощными цепями, более, однако, декоративными, чем угрожающими злоумышленникам, вздумавшим их преодолеть. Высота ограды доходила примерно до плеча взрослого мужчины, а меж каждым было натянуто по четыре многозвенных цепочки. Таким образом, ограда была достаточно заметна и красива, дабы обозначать статус местных авеналий, но достаточно воздушна, дабы не препятствовать взорам жаждущих зрелищ гостей боссонской столицы.

Здесь, за изящными звеньями декоративного заграждения, которые то и дело приходили в движение от неосторожных толчков проходящей мимо черни, возвышались шатры участников предстоящего турнира. То были полотнища, под которыми укрывались надежды и амбиции не только боссонских школ, но и вольных искателей приключений, съехавшихся с самых отдаленных марок обширного Эшвенского Королевства.

Любопытно, что палаток насчитывалось двадцать девять, что было на одну больше положенного числа. Такое несоответствие, как догадался Гор, означало лишь одно: в турнире примет участие, по меньшей мере, один чужеземный претендент.

Бранд, чей взор, отягощенный опытом предыдущих состязаний, произвел тот же подсчет мгновением позже Гордиана, тяжело опустил свою длань на плечо юноши и простер перст в сторону одного из крайних шатров.

— Ба! — воскликнул он наполовину с изумлением, а на половину с досадой. — Взгляни, какое дерьмо волна прибила к нашим берегам!

Взору их предстал герб, начертанный на полотнище: банальный шательенский щит, поддерживаемый двумя единорогами, на белоснежном поле которого красовался, упираясь в края размашистыми крыльями, остроносый грифон. Клюв его, изогнутый и острый, подобный клинку, был обращен влево, а ниже, вдоль подола щита, алела надпись на древнем эшвенском: «Ин гомо навкратус» — что в переводе означало: «Люди — моя добыча!»

Крисс, проследив направление, куда указывал сосискообразный палец великана, сдвинул брови в выражении глубочайшей гадливости, всем видом своим подтверждая неприятное открытие товарища по оружию.

— М-да, — изрек он скупо, — именно этой пернатой гадины нам не хватало для полного счастья.

— А что за птица? — вступил в беседу Гор, которого с неукротимой силой начало терзать любопытство. — Грифон? И кто это?

— Хавьер, — мрачно провозгласил Бранд, словно вынося смертный приговор.

— Хавьер, — машинально подтвердил Крисс.

— Хавьер? — переспросил Гор. — Послушайте, друзья, если вы полагаете, что подобное краткое объяснение даёт исчерпывающий ответ, вы жестоко заблуждаетесь. Нельзя ли обстоятельнее?

— Хавьер, — с ледяным спокойствием возвестил Крисс, — это единственный во Вселенском Королевстве лорд-консидорий.

— Лорд-раб? — не понял Гор.

— О нет, Гор, ты не слушаешь и не слышишь. Не лорд-раб, но лорд-консидорий! Единственный из шательенов, кто принимает участие в наших турнирах наравне с простыми призовыми бойцами. Мастер меча по собственной прихоти!

— Неужто он таким образом зарабатывает себе на жизнь?

— Отнюдь! — раздался новый голос, к беседующей группе присоединился Трэйт. — Молва гласит, что он богат, будто сам кардинал Амир. Знаешь ли ты, парень, кто такой наш кардинал Амир? Нет? А, впрочем, неважно... Короче говоря, лорд Хавьер несметно богат. Он — кровный родственник короля, полковник гвардии, один из первых шательенов Артоша, и прочая, и прочая, и прочая. И, разумеется, он отменный боец, сущий зверь!

Он использует в бою очень странную технику клинкового боя, сочетает укол и рубку, часто применяет в бою нестандартное оружие, неизвестные стойки и финты, одинаково хорошо владеет обеими руками с равным проворством. Но, по правде говоря, его главная сила, сынок, не в этом. Если поискать по эшвенским дуэльным школам, да хотя бы у нас в Лавзее, то не сложно найти рубак, которые не уступят этому молодчику в ловкости при обращении с мечом. Думаю, тот же Дакер легко превзойдет его в технике боя, Римо окажется сильнее его физически, Сардан превзойдет в тактике поединка, Бранд — в скорости, а Карум — в ярости и напоре. Но никто не превзойдет его в одном. Ты не догадываешся в чем именно?

Гор погрузился в раздумья.

— Лорд-шательен, — произнес он медленно. — Очень богатый лорд-шательен... Он бессмертен?

Трэйт подмигнул, и ухмылка, жесткая и безрадостная, исказила его черты.

— Именно так, сынок, — голос старого дациона зазвучал низко и сумрачно, словно погребальный звон. — Подлеца Хавьера на ристалище убивали часто. Его разили насмерть в честных поединках, прямо на глазах у орущей толпы. Меч пронзал его горло, секира раскалывала череп, алебарда распарывала живот. Но он… всегда воскресал. Ибо несметное богатство открывает перед ним тёмные скриптории Церкви, где за горы золота священники Храмов собирают его подлую жизнь по крупицам снова и снова. Он пользуется могуществом Хепри, чтобы продлить свою сучью жизнь. И на этом гнусном поприще он стяжал себе славу, от которой сама кровь стынет в жилах!

— Я не спорю, — Трэйт обвёл взглядом своих людей, и в его глазах читалась тяжёлая правда их общего ремесла. — Каждый из нас, консидориев и призовых бойцов, — грешник. Наши руки по локоть в крови, и мы не раз отнимали то, что не дано вернуть — чужую жизнь. Смерть — это наш цеховой инструмент, часть ремесла, в котором мы упражняемся с детства. Но даже в нашем жестоком мире есть свои законы, своя черта, за которую не заходят даже отпетые негодяи. Ибо то, что один человек убивает другого, заранее зная, что сам неуязвим, — это уже не поединок, сынок. Это скотство в чистейшем виде. Высокомерная, развращающая душу жестокость!

Однако, лорд Хавьер не ограничивается даже этим. Его подлинная мерзость — не в его бессмертии, а в его одержимости. Каждого, кто однажды оказался сильнее, каждого, чей клинок унизил его гордыню, он преследует с холодной, методичной яростью. Из года в год, на каждом турнире, он является как проклятие, как тень из прошлого. И если какому-то бедолаге удаётся одержать над ним верх — считай, он подписал себе смертный приговор — лишь с отсрочкой. Хавьер вернётся. И снова. И снова. Будет сражаться, пока его противник, измотанный, израненный, измученный этим вечным ожиданием возмездия, не дрогнет и не падёт. При этом Хавьер даже бравирует этим, кичась в пиршественных залах, дескать, он — единственный консидорий, у которого не может быть живых противников. И это горькая правда. Каждый, кто когда-либо осмелился скрестить с ним меч, ныне мёртв!

— Тебе стра-а-ашно? — Внезапно со спины, словно дьявол из табакерки, подскочил Бранд. Его мощные руки впились в бока Гордиана, щекотно сдавив под ребра так, что аж перехватило дух. — О, лорд Хавьер! О, ужас консидориев, мы просим пощады, пощады! — он заголосил, карикатурно подражая мольбам труса.

— Бранд, не ёрничай! — прикрикнул на здоровяка старший дацион. Его лицо, секунду назад бывшее маской глубокой думы, исказилось гримасой гнева. Он снова повернулся к Гору, и в его взгляде читалась вся серьёзность момента. — Ты понял теперь? Вот с таким, с позволения сказать, дерьмом, нам придётся скрестить клинки. Его бессмертие куплено, а его слава выложена не собственным риском, а чужими костями. Ладно, — он тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и двинулся к массивным дверям. — Давайте-ка внутрь, нас там уже, небось, заждались.

Гордиан же дернул плечом, сбрасывая тяжёлую хватку Бранда. Здоровяк успокоился и отстал.

Великий город Бронвена, жемчужина Боссонской марки, раскинулся в тот день под лазурным, почти бездонным небом, словно специально выписанным кистью небесного художника для столь торжественного случая. Обычно шумные и многолюдные, узкие, извилистые улочки города, зажатые в тисках высоких фахверковых домов с их причудливыми узорами из темного дерева, в тот день замерли в немой пустоте. Вся их кипучая жизнь, весь их гомон и суета, словно жизненные соки, утекли к единому сердцу — на необъятную центральную площадь. Ее пространство, вымощенное вековым, отполированным до блеска миллионами ног камнем, пьянело от гула бесчисленной толпы.

С севера на это людское море взирала с невозмутимым величием Ратуша — подлинное чудо архитектуры, взметнувшееся ввысь на семь ярусов. Ее фасад, изрытый резьбой, похожей на каменное кружево, был украшен целым сонмом застывших в камне правителей прошлого и аллегорическими фигурами Человеческих Добродетелей, чьих безмятежных ликов уже не касались земные страсти. Бесчисленные стрельчатые окна, подобные устремленным в небо взглядам, следили за суетой внизу. А остроконечные шпили, острые, как копья исполинских стражей, впивались в лазурь, бросая на пеструю, кипящую толпу длинные, строгие тени — будто черты незримого порядка поверх людского хаоса.

С запада от Ратуши площадь мягко обнимали арочные галереи торговых рядов. Даже сегодня, вопреки всеобщему празднеству, там лениво шевелилась жизнь: доносился сонный перезвон медных весов, пряный аромат дорогих специй, выставляемых на показ, да приглушенный шепот купцов, не упускавших ни единой возможности для дела. А с востока, надменный и отстраненный, примыкал квартал богатых особняков. Их гладкие фасады, слепые от наглухо запертых ставен, ревниво хранили прохладную тишину и покой своих знатных обитателей, будто брезгуя простодушным шумом праздника за своими стенами.

И вот, растянувшись вдоль изящной кованой оградки, что служила тонкой, но непреодолимой гранью между знатью и простонародьем, вырос словно второй, карнавальный город — пестрый и шумный, целый базарный квартал из натянутых шатров и палаток. Внешне они мало чем отличались от шатров бойцов, однако предназначение их было куда более прозаическим и, признаться, более востребованным у толпы. То были лавки трактирщиков и виноторговцев, пирожников и разносчиков, раскинувшие свои соблазны на всеобщее обозрение.

Воздух гудел от их криков, сплетаясь в единую симфонию зазывания и призывов. Здесь, под навесами, лениво дымились медные котлы, из которых струился душистый пар только что приготовленного мяса, зажаренного до хрустящей, золотистой корочки, от одного вида которой слюнки текли даже у самых стойких. Рядом, на прилавках, громоздились пирамиды румяных фруктов, будто вобравших в себя сладость южного солнца, и овощей, ещё хранивших на своих бархатных боках бриллиантовые капли утренней росы.

Квас и пиво лились настоящей рекой из бочек, гордо установленных на телегах, а в соседстве с ними, в увесистых глиняных кувшинах, поблескивало на солнце разбавленное вино, переливались всеми цветами радуги морсы и дымилась горячая тинза, чей пряный аромат согревал не столько тело, сколько самую душу. Воздух на этом пятачке был густ, сладок и опьянял до одури, представляя собой гремучую смесь из запахов жаркого, кисловатого духа пива и терпкого, навязчивого аромата дешевых духов.

Мимо этого пиршества плоти, этого вавилонского столпотворения вкусов и запахов, с каменными, абсолютно непроницаемыми лицами гордо шли лавзейские консидории. Две недели строжайшего поста, две недели сухой рыбы, черствого хлеба и чистой воды, дабы предстать на ристалище в наилучшей своей форме — как сказал бы Гордиан «подсушенными» — сделали свое дело. Лавзейцы смотрели на всю эту роскошь и буйство гастрономии с холодным, почти надменным презрением аскетов.

Лишь один Гордиан, чей пытливый, аналитический ум всегда брал верх над сиюминутными телесными потребностями, окинул шумные прилавки не голодным, но внимательным, изучающим взором. Его интересовало отнюдь не гастрономическое изобилие — какая уж там еда перед лицом смертельной опасности? — но сама суть празднества, подоплека народного ликования: что именно подают на этом пиру простому народу Эшвенского королевства? Какие вкусы и запахи правят его умами? Сегодня это зрелище было для него куда более познавательным и ценным, нежели любая, даже самая захватывающая схватка на арене.

За ажурной цепной оградкой, в прохладной тени просторного шатра, их уже поджидала особая делегация. Во главе этого маленького, но важного посольства стоял не кто иной, как распорядитель местного отеля его светлости лорда Брегорта, пожилой провилик по имени Лотарик Черух, уже успевший оказать им накануне свой радушный, хотя и несколько суетливый прием. Рядом с ним, подобно озабоченным муравьям вокруг своего муравейника, суетились несколько служек, то и дело исчезая внутри палатки и появляясь вновь с охапками всяческой утвари.

Внешность господина Черуха была такова, что могла бы вызвать снисходительную улыбку у неискушенного наблюдателя. Мелкий габаритами, облаченный в простую, грубоватую хламиду и стоптанные деревянные сандалии, он походил на старого, сморщенного карлика, будто только что выбежавшего из какой-то древней сказки. Впечатление это довершал его тонкий, писклявый голос, похожий на скрип несмазанной телеги, и маленькие, подслеповатые глазки, которые беспрестанно мигали, словно пытаясь разглядеть в окружающем мире нечто, сокрытое от взора обычных смертных. Молодые и горячие бойцы порой позволяли себе в его адрес колкости, однако господин Трэйт, по причинам, неведомым даже проницательному Гордиану, пресекал эти, казалось бы, безобидные шутки с необычайной, даже пугающей суровостью, неизменно оказывая древнему администратору знаки подчеркнутого и глубокого уважения.

Сама палатка, вокруг которой кипела вся эта деятельность, разумеется, не предназначалась для ночлега. Она была их дневной цитаделью, походной штаб-квартирой на время турнирных баталий. Под ее полотняным сводом должны были пребывать основной и запасной бойцы, их адъютанты, а также высшее командование в лице тренирующего и старшего дационов. С наступлением вечера, по завершении «дуэльного дня», все обитатели сего временного дворца возвращались под надежный кров настоящей гостиницы, дабы с первыми лучами рассвета явиться сюда вновь, свежими и готовыми к бою. На ночь же оставались лишь верная прислуга и дежурный габелар, чья неподвижная фигура, отбрасывающая длинную, колышущуюся тень от единственного фонаря, должна была надежно отпугивать и воришек, и излишне ретивых поклонников.

Внутри палатка представляла собой образец спартанской простоты и безупречной практичности. Здесь имелась неширокая тахта — дабы предоставить временный покой раненым, если таковые, увы, появятся; несколько скамей и складных стульев для краткого отдыха; массивный стол для военных советов; прочная стойка для оружия, чтобы каждый клинок и древко были под рукой; и, наконец, главная святыня — массивный, окованный потемневшим от времени железом и запирающийся на внушительный амбарный замок ящик. В его недрах должны были храниться документы, удостоверяющие право на участие в турнире, парадное оружие чемпиона, деньги для столь неизбежных в таком месте ставок и, конечно же, те самые вожделенные призы, что, быть может, достанутся победителям и украсят собой лавры Лавзеи.

Скинув дорожные епанчи, походные плащи и потные камзолы, сменив сапоги на более легкую, подобающую моменту обувь, участники команды начали облачаться в доспехи. Металлические пластины, отполированные до зеркального блеска, с тихим, деловым лязгом ложились на кожаные подбои, начищалось и проверялось турнирное оружие. И вот, сверкая на солнце начищенной сталью и золотой насечкой, они, как одна стальная машина, вышли к месту своих будущих подвигов — на песок ристалища, где уже витал дух грядущих сражений.

Три ристалища, опоясавшие величественную Ратушу широким полукольцом за пределами огороженного участка для избранных, были в тот день подлинным центром мироздания, алтарем, на котором приносили кровавую жертву амбициям и тщеславию. Каждое из них представляло собой грозное и величественное зрелище — внушительный помост аршина в высоту, сколоченный из добротного, тёмного от смолы бруса и обитый толстыми, тщательно отполированными до зеркального блеска досками. Десять на десять метров — пространства, вполне достаточного для изящного и смертельного танца двух подготовленных поединщиков.

С двух противоположных сторон на каждый помост вели узкие деревянные лесенки, почти что стремянки, — отдельно для каждого из сражающихся, чтобы пути их не пересеклись до рокового момента. В этой раздельности был свой жестокий символизм: предполагалось, что сойдет с него по своей воле, гордо подняв голову, лишь один. Второго же или унесут с почетом на щите, или же он с грохотом свалится на землю сам, поверженный и обесчещенный.

Ограждения вокруг смертоносной сцены предусмотрено не было — зачем? Зрелище должно было быть полным, беспристрастным, безжалостным, как сама судьба. Как быстро смекнул проницательный Гордиан, наблюдая за подготовкой, драка будет вестись до тех пор, пока один из соперников не рухнет с помоста, сраженный силой или хитростью, не сдастся, добровольно и громко признав своё поражение — что считалось величайшим позором, или не испустит дух прямо на окровавленных досках. Иного исхода, иного более милосердного финала — правила не допускали.

Ранения здесь в счёт не шли — боль и страдание были лишь фоном, декорацией к главному действию. Тяжесть своей травмы определял лишь сам боец, и только его воля, а не воля судей, имела значение. Если боец, истекая кровью и теряя силы, был все же в состоянии прокричать заветные слова сдачи и спрыгнуть вниз — значит, он был лишь ранен. Если же он лежал без сознания, был оглушён, лишён языка или конечности и не мог изъявить свою волю — значит, он ещё полон сил и здоровья, и битва — должна была продолжаться! Противник в подобном случае был волен либо прикончить его, как забивают на бойне скот, либо проявить милосердие, швырнув тело с помоста под улюлюканье возбуждённой толпы. Если же победитель просто отступал, оставляя поверженного в живых — он сам моментально признавал себя побеждённым, нарушив священный закон арены. Принцип был прост, ясен и страшен, как сама смерть: убей или будь единственным, кто останется стоять на скользких от крови досках. Другого пути не существовало.

Три арены смерти были расположены на максимальном удалении друг от друга, образуя широкий, почти идеальный полукруг. Могучая Ратуша, подобно равнодушному величественному исполину, надёжно скрывала их друг от друга, разрывая единое пространство площади на три отдельных мира. Таким образом, поединки, хоть и проходили в сердце одного города, были будто в разных вселенных, каждая со своими победами, своей болью и своей славой. Болельщики, конечно, могли перетекать от одного помоста к другому, подобно приливной волне, следуя за своими кумирами, но накал страстей в каждой из этих человеческих стай был привязан к одной-единственной схватке — болеть за две сразу было невозможно ни физически, ни душевно.

Огороженная же, привилегированная часть с палатками команд располагалась ближе к каменному подножию Ратуши, в стороне от неистовства ристалищ. Это было сделано с холодным расчётом: дабы знатные гости и их свита не загораживали собою драгоценный обзор простолюдинам и не мешали тотализатору — этому могущественному демону азарта — разгонять горячую кровь в жилах зрителей.

И вот настал тот самый торжественный и трепетный миг, когда команда Лавзейской школы, сверкая отполированными до ослепительного блеска латами и смертоносным оружием, торжественно двинулась по алой суконной дорожке. Та, словно язык живого пламени, пролегла от входа их шатра прямо к подножию центрального ристалища. Этот помост был главным — он служил не только для боев, но и в качестве огромной сцены, с которой произносились официальные речи, где выступали жонглёры и плясуньи, актёры и мимы, барабанщики и трубачи, услаждавшие публику в перерывах между кровавым действом.

По узкой лестнице, словно восходя на залитый солнцем эшафот или подходя к подножию трона, один за другим, тяжело ступая железными сапогами по древесине, они взошли на помост.

— Ла-а-а-а-авзея! — проревел барриста, его голос, натренированный годами, рокотом прокатился над площадью. Ему в ответ грянули громогласные, оглушительные, буквально разрывающие перепонки рукоплескания тысяч глоток, слившиеся в единый животный рёв.

— Судари и сударыни! — продолжал глашатай, и толпа затихла, ловя каждый его слог. — С гордостью и трепетом представляю вам чемпионов прошлых авеналий, три тысячи семьсот семьдесят девятого года от явления Господа нашего Хепри! Лавзейскую школу его светлости лорда Брегорта! Поприветствуем же героев! Поприветствуем!

Бойцы Дуэльной школы, как один человек, с величественным и отточенным до автоматизма движением синхронно извлекли свои мечи. Отточенная сталь, сверкнув на солнце слепящими бликами, взметнулась вверх, и затем воины склонились в глубоком, почти церемониальном поклоне перед ревущим морем людей, что уже предвкушало зрелище их будущих побед и смаковало грядущие поражения.

* * *

После того как команда Лавзеи в полном составе предстала перед ликующими толпами, барриста, искусно сочетавший в себе роли церемониймейстера и герольда, с поистине столичным изяществом и выверенной театральностью начал вызывать вперёд каждого из бойцов. Имена этих воинов уже были известны почтеннейшей публике, и каждое из них вызывало в толпе отдельную волну эмоций.

Первыми, разумеется, явили себя миру истинные «небожители» Лавзеи — три бойца, чья слава затмевала славу всех прочих, подобно тому как полуденное солнце затмевает бледный блеск одиноких звезд. То были неподражаемый Бранд, чья мощь казалась воплощением самой грубой силы; грозный Дакер, от холодного взгляда которого кровь стыла в жилах; и ловкий Карум, чья стремительность и изворотливость вошли в легенды. Трио это было встречено таким оглушительным, почти животным рёвом восторга, что, казалось, самые древние камни мостовой готовы были возликовать в унисон с обезумевшей толпой.

За лавзейскими «олимпийцами» последовали и другие, менее титулованные, но не менее жаждущие славы бойцы: непоколебимый Сардан, огромный Римо и, наконец, Гордиан Ода Рэкс, демиург Нуль-Корпорации, Творец карманных миров и всесильный технобог. Надо сказать, что появление последнего не только не удостоилось аплодисментов, но было встречено оглушительным свистом и целым градом метательных снарядов, в числе которых имелся даже вялый огрызок яблока, и некий достопочтенный кусок жёваного, жилистого мяса, печёного на углях и судя по всему, уже побывавшего в употреблении в чьих-то зубах. Что ж, увы, судьба была не благосклонна к юнцу, чья тощая, ещё не набравшая мощи фигура и бледное, украшенное юношеским пушком лицо выглядели столь жалко и неубедительно. Особенно меж могучих титанов, — настоящих, опытных консидориев, от которых, казалось, исходила аура смертоносной силы.

Завершили торжественное шествие дационы под предводительством Мишана Трэйта и вилики, коими командовал невозмутимый Сабин. Их появление было встречено сдержанным, но уважительным ропотом — публика чтила не только грубую силу, но и опыт, стратегию, а также мудрое руководство Школы.

Едва лавзейцы, сверкнув на солнце доспехами в последний раз, скрылись в тени своего шатра, как их место на окровавленных досках арены заняла новая команда. Эта томительная, но необходимая церемония представления, к величайшей радости зрителей — и к величайшей печали их усталых ног — должна была повториться ещё двадцать восемь раз, ибо таково было число участвующих школ, каждая из которых жаждала доказать своё превосходство в этом кровавом танце над остальными...

— Вообще, будет три турнира, — нравоучительно сказал Бранд, снимая с своих могучих плеч украшенную затейливой чеканкой кирасу и шлем, сверкавший, как отполированное серебро под лучами полуденного солнца. Нынешний день милостиво освободил его от необходимости скрещивать меч с соперниками, но являться публике в качестве прошлогоднего триумфатора и любимца толпы было его непреложным долгом. — Неужели Трэйт тебе не объяснял?

— О, будь уверен, об этом я прекрасно осведомлен, — отозвался Гор, чей острый ум, в отличие от его тощего, ещё не сформировавшегося теля подростка, никогда не страдал худосочием. — Вопрос у меня только по распределению участников. Возьмем, к примеру, класс Дакера, «тяжелый доспех». Двадцать восемь школ выставляют по два бойца. Поединки, сменяя друг друга, будут проводится каждые полчаса, от десяти утра и до восьми вечера, два дня кряду. В девять вечера, пока еще светло, с Ратуши будут объявлены чемпионы дня, начнутся пиршества и гулянья. Итого, шестнадцать боев в день…

Он сделал паузу и устремил на Бранда проницательный взгляд.

— …Таким образом, после первого тура из двадцати восьми бойцов останется четырнадцать, — продолжал он, словно раскладывая на столе карты. — После второго тура — семь. После третьего тура — четыре. А после четвертого тура — финал. Но позволь спросить, каким образом после второго тура будут определяться участники третьего? Ведь останется семь претендентов, прошедших первый тур. Выходит, один лишний. Арифметика!

— Фи, мой милый счетовод, какая ерунда! — огромный великан Бранд добродушно расхохотался, и его лицо, обычно суровое, озарилось широкой, беспечной улыбкой. — Ты забываешь о благороднейшем из изобретений человечества, разрешающем любые нестыковки! О жребие! Шестеро счастливчиков скрестят клинки в трех поединках, а седьмой, самый удачливый из всех, пройдет в третий тур, не пролив ни капли пота — просто так. Кстати, ты упустил одну немаловажную деталь: участников в этом году будет не двадцать восемь, а двадцать девять, а посему первый «счастливчик» определится уже в первом туре. Число же схваток останется прежним, но пятый тур станет решающим. Так что, хоть двадцать восемь, хоть двадцать девять — тебе, дружок, дабы достичь самой вершины, надлежит выдержать ровно пять поединков. Сардану, Дакеру, Римо и Каруму, поскольку они могут подменять друг друга, как того потребует стратегия, — по две или три. Им будет гораздо легче! Вот кстати, по арифметике: учитывая что бойцы для каждого поединка подбираются примерно равные по силе, вероятность победы и смерти для каждого — примерно пятьдесят на пятьдесят. У тебя будет пять поединков. Следовательно, пятьдесят следует поделить пять раз на два. Дай ка посчитаю... Ага! Твоя вероятность выжить составляет на этом турнире приблизительно три целых и сто двадцать пять тысячных процента. Арифметика!

Гор аж остановился. Факт тотальной образованности рабов в этом полуфеодальном и крайне примитивном с технической точки зрения обществе не переставал его удивлять. Читать, писать, считать, рисовать, танцевать, музицировать, а также сносно разбираться в географии, истории и художественной литературе в новом мире могли тотально — почти все. В том числе — почти все сервы! Для чего это понадобилось их хозяевам, точнее создателям местной рабовладельческой системы «с обязательным начальным образованием» было совершенно непонятно. Но Гор уже свыкся. Кроме способностей убийцы-консидория Бранда к быстрым подсчётам бывшего бога поразили и их результаты. Чуть больше трёх процентов? Печаль...

— Да, Бранд, дружище, мой добрый-добрый товарищ, ты поистине умеешь утешить и воодушевить! — воскликнул Гор с притворной, почти комедийной живостью. — Если я правильно понимаю твою изощрённую логику, мои шансы благополучно пережить турнир, не отправившись на тот свет стремятся почти к нулю? Какие прекрасные перспективы!

— Да брось ты! — с неподражаемым величием протянул Бранд, выпрямляясь во весь свой немалый рост. — Шансы твои, братец, ровно такие же, какими обладал и я в прошлом году, — На прошлых авеналиях я также дрался без всякой замены, точно как и ты сейчас. Один против всех. И, как видишь, не только выжил, но и вышел победителем, увенчанный лаврами чемпиона! А вспомни, что говорил по этому поводу сам Господь Хепри? Вечно жить никому из нас не дано. Но можно ведь прожить так, чтобы о тебе помнили вечно. Ну... или хотя бы до следующих Боссонских авеналий.

Гордиан в ответ промолчал и погрузился в собственные размышления. Возможно, если ты рождён в этом примитивном, жестоком мире и с пелёнок лишён надежды на вечный Хеб-сед, к смерти действительно можно относиться с подобным фатальным презрением как великан консидорий Бранд. Но он, Гордиан Ода Рэкс, уже проживший столько, что хватило бы на несколько человеческих жизней заурядному серву здесь, в Эшвене, сдохнуть на потеху упившейся кровью и пивом публики — совсем не улыбалось. Перспектива закончить свои дни на этих пропитанных кровью досках вызывала у него не страх, а глубочайшее, почти эстетическое отвращение.

— Турнир продлится он три дня. — продолжал тем временем Бранд — Первые два будут проходить отборочные туры во всех категориях бойцов, настоящая мясорубка, просеивающая зерна от плевел. А вот на третий — главный день — пройдут финальные поединки на центральном ристалище. Три финала, один за другим, с промежутком в два часа. Зрелище, скажу я тебе, дружище, не для слабонервных.

Великан сделал паузу, позволяя Гору переварить сказанное.

— Самое главное для тебя за два первых дня — не выдохнуться, не наделать в штаны от страха и, что важнее всего, не схлопотать тяжёлое ранение до финального боя. Помни, замены у тебя нет, ты у нас один, аки перст. Наш многоуважаемый старший дацион Трэйт, лично попросил меня курировать тебя в этом вопросе. Поэтому я не стану жрать пиво с ребятами и ходить смотреть на поединки Дарера с Римо, а буду лишь тенью шляться за тобой. Хотя в этом классе участвует изрядно бойцов, я знаю их почти всех, как своих пять пальцев, и могу сказать, на кого следует обратить внимание, а про кого и думать не стоит — сами себя уберут с арены... А ты, будь любезен, проникнись глубиной моего подвига в виде отказа от пойла, зрелищ и шлюх, — он весело подмигнул Гору, — и изволь меня слушаться!

Гордиан смиренно кивнул и Бранд продолжил, понизив голос до доверительного шепота:

— Первый день, конечно, будет самым легким. У тебя только один бой, причём, скорее всего, с наиболее слабым противником, каким-нибудь деревенским увальнем, мечтающим о славе. Второй день будет самым сложным и изматывающим — тебе предстоит три поединка подряд, если, конечно, пройдёшь все туры, дай бог. Это проверка не только на силу, но и на выносливость, на стойкость духа. Наконец, третий день станет самым важным: бой тут будет только один, но финальный, за титул чемпиона. Вся публика, все взоры будут прикованы к тебе.

Бранд обвел рукой шумящую площадь.

— Кстати, чемпионов, как ты, наверное, уже догадался, на авеналиях тоже будет трое — в каждой из весовых категорий. И тут есть один стратегический нюанс, ради которого наш прозорливый Трэйт, собственно, и взял тебя, щелкопёра, на этот турнир. Наша Лавзейская школа — это безоговорочный фаворит в течение последних пяти лет. Мы постоянно, из года в год, выигрываем то в среднем, то в тяжёлом весе, а в прошлом году я, скромный труженик арены, впервые в истории Лавзеи взял главный приз в категории легковооружённых бойцов. Однако, — и здесь голос Бранда стал особенно весомым, — абсолютным чемпионом, победителем сразу в трёх классах, мы не были никогда. Ни разу. Ты понимаешь? Улавливаешь весь стратегический замысел нашего дациона?

Гордиан, не отрываясь, смотрел на него, и после недолгой паузы молча, медленно кивнул. Он «улавливал».

— Отлично! — Бранд даже щёлкнул пальцами. — В общем, наш мастер Трэйт возлагает на нынешний турнир поистине великие надежды. Мы все считаем, что в этом году звёзды сошлись для нас самым благоприятным образом. Я — действующий чемпион в лёгком весе прошлого года. Непобедимый Дакер — триумфатор среди тяжеловесов. А наш стойкий Римо увенчан лаврами победителя «середняков» в позапрошлом году. Да, ты выбил меня с ранением, то ты же меня и заменишь! Так что у нас — у нашей Лавзейской Дуэльной школы — есть реальный, осязаемый шанс совершить невозможное — стать троекратными чемпионами Боссонских Авеналий! И если бы не этот выскочка-аристократ, лорд Хавьер, я уверен, этот шанс был бы очень, очень хорош! В общем... — Бранд покачал головой. — Через три дня, возможно, впервые в истории Вселенского королевства знамёна Лавзейской Школы взовьются над всеми тремя ристалищами одновременно! И ты, — Бранд ткнул пальцами Гору в грудь, — раз уж «выбил» меня своей шпилькой, должен сделать для этого всё возможное!

Гордиан, однако, восторгов великана не разделял — его волновало другое.

— Хавьер, Хавьер — да что в нем такого особенного? — перебил он, и в его вопросе звучало не столько пренебрежение, сколько жажда докопаться до сути. — Я понял, что этот шательен — конченый ублюдок и при этом искусный боец. Но из твоих слов также следует, что справиться с ним — задача трудная, но выполнимая. В чем же тогда корень зла?

— В сути его игры, — живо ответил Бранд, и его лицо омрачилось. — В тяжелом и среднем весе, полагаю, мы действительно сможем одолеть его подручных. Главная сложность таится в том, что лорд Хавьер, этот кровавый гедонист, выступает именно в лёгком весе, где шанс прирезать противника у него наиболее велик. Его тяжеловесы и середняки — всего лишь ширма, фон для главного действа. Но в лёгком весе — только один боец. Заменой и боевым партнером которого является он сам. Лорд-консидорий. Теперь понимаешь? Драться Хавьер будет не с Дакером или Римо. А конкретно — с тобой. Учитывая, что так же, как и ты, он владеет не классической, а какой-то дьявольской и непредсказуемой техникой, но при этом крупнее тебя сложением и имеет более длинные руки, он, полагаю, будет для тебя поистине страшным противником... В конечном итоге, брат, всё выше сказанное означает одно: именно тебе, новичку, вероятней всего предстоит решить, чья школа на нынешних играх станет лучшей школой Боссона. Это будет решать чемпион в легком весе. Именно — ты!

Гордиан слушал, и его лицо становилось все мрачнее. Положение из сложного превращалось в откровенно гибельное. Когда он размышлял об этом в стенах Лавзеи, а затем в дороге в Борнвену, все виделось в ином, куда более мягком свете. Предполагалось, что он просто проведёт на Авеналиях пару дней, пройдёт пару самых лёгких, «начальных» схваток. И благополучно свалит, предоставив «звёздам» Боссона и Лавзеи самим разбираться со своими чемпионскими титулами. Интересно, почему же прозорливый Трэйт не сказал ему о таком повороте сразу? Забыл? Или специально не нашёл нужным?..

Гор резко мотнул головой, как бы отгоняя наваждение и чёрные мысли.

«Отвага есть жизнь консидория», — процитировал он про себя избитую лавзейскую поговорку. — А значит — к черту сомнения! Хавьер ведь всего лишь боец на замене. Сразиться с ним или с кем-то из его головорезов Гор сможет, только если дойдёт хотя бы до полуфинала. А до этого ещё нужно суметь дожить. И принцип тут прост до безумия: выживу — буду думать. Не выживу — и никакие вопросы уже не станут занимать его мёртвый мозг.