Рамет

Предисловие

Древний Египет. Время правления фараона Меренптаха. Уасет.

— Господин над нашим дыханием идет! Приветствуйте господина! — крик начальника царской охраны прервал монотонный гул мужских голосов. Стража опустилась на колени, писцы и судьи пали ниц. В большую комнату, освещенную тусклым светом масляных ламп и утренних солнечных лучей, вошел Владыка Обеих земель. Он сонно развалился на деревянном кресле, оперся на подлокотник, бросил грустный взгляд на беременную египтянку лет двадцати, привезенную сыном полгода назад из большого города на севере страны и сейчас стоявшую на коленях в центре комнаты, презрительно посмотрел на связанных, жестоко избитых женщин и мужчин у стены, покачал головой. Престарелый несу́ Меренптах любил очаровательную наложницу сына и безмолвно сожалел, что такая красавица больше не сможет услаждать его взор, но за внезапную смерть наследника должен был кто-то ответить. Кто-то стоящий выше по иерархической лестнице, чем пленники или купленные невольники. Несу не вникал ни в вопросы судей, ни в ответы рабов и рабынь. Ему было не до этой бюрократической возни чиновников. Он думал о похоронах, пусть и нелюбимого, но все же родного сына. У Меренптаха имелось достаточно сыновей, уже показавших себя неплохими управленцами, чтобы заменить его на троне великой страны. Но кто бы ни лишил жизни наследника Хемета, он оказал Владыке неоценимую услугу, избавив от наглого, всем недовольного посредственного мужчины.

Писец отложил кисть, поднялся с циновки, протянул судье свиток.

— Наложница Каманебнисе́ф! Ты признана виновной в заговоре и отравлении своего господина — са-несу Хемета са-Гор Ауибра...

— Нет... Нет... — запричитала она, как плакальщица, размазывая по разбитому лицу слезы и кровь. — Я не могла. Я жду его ребенка. Его сына!

— Наказание за такое преступление — смерть. В день похорон тебя отведут в его гробницу и оставят там вместе с телом господина. Остальные также признаны виновными и приговариваются к смерти на том же месте, где стоят.

Помещение наполнилось воем женщин, просящих снисхождения. Несу, сморщившись, встал и быстрым шагом направился к выходу. Ему претила подобная расправа — он слишком любил женщин, и большинство из приговоренных к казни рабынь не раз оказывались на царском ложе. И даже Каманебнисеф не стала исключением. Может, она носила под сердцем не его внука, а сына? Но сейчас подобное для Меренптаха было несущественным. Он никогда не считал сколько от него родилось детей, недостойных продолжать царский род…

Наложница, скованная отчаянием, проводила взглядом своего царственного любовника. Ее заставили смотреть, как палач задушил веревкой рабынь, мужчинам пробил головы тяжелым каменным топором. Их предсмертные мольбы звенели в ушах несчастной подобно систру на божественном празднике.

Молодую женщину вывели из зала в полуобморочном состоянии, заперли под охраной в одном из помещений на окраине царского двора.

Еще шесть недель тело Хемета готовили к погребению, и все это время несчастная Каманебнисеф вздрагивала от любого шороха за дверью. Нервы не выдерживали одиночного заточения в полумраке, где единственным источником света было маленькое окошко под потолком. Ее скудный рацион состоял из воды и старого хлеба. Один из стражей, пожалевший приговоренную к смерти, приносил ей мелкие фрукты за пазухой. Девушка молилась каждую минуту своего бодрствования. Не за себя — за своего нерожденного ребенка. Пусть будет и девочка, хотя, повитуха сказала, что родится мальчик. «Гор, Бастет! Защитите малыша!» — неустанно шептала она, призывая высшие силы родного города.

Пер-Бастет — единственный в Та-Кемет, где выше всех почитали этих богов. Их величественные храмы возвышались над двухэтажными домами состоятельных жителей, на окраине же ютились скромные низкие домики ремесленников и земледельцев. Каманебнисеф родилась в богатой семье, по воле родителей танцевала на праздниках в честь могущественной Бастет, ей даже разрешалось заходить в святилище и лично приносить дары. У нее было все, что она могла пожелать. Очаровательная танцовщица готовилась пойти по стопам матери и стать достойной женой сына всеми уважаемого врача, но судьба в виде наследника трона и его отца решила иначе. Любимица жрецов так понравилась са-несу, что тот, щедро одарив храм и ее родителей, увез девушку силой. А теперь…

За дверью послышались тяжелые шаги. Мужские. Женщина отползла в угол, вжалась в теплую стену. Скрип засова, и в помещение вошел писец, закрыл нос рукой.

— Вымыть и одеть! — приказал он следовавшей за ним страже. Те бесцеремонно выволокли обессилившую, но сопротивлявшуюся наложницу и передали рабыням.

— Дайте моему ребенку родиться… Он ни в чем не виноват… — без остановки шептала она, умоляя о пощаде.

Но и писцы, и охрана, и рабыни остались глухи к ее мольбам. Каманебнисеф, красиво одетую, еле передвигавшуюся, державшую руками живот, усадили на повозку среди погребальных даров, каким была и она по приговору суда. Под вой плакальщиц траурная процессия тронулась из Уасета к Долине вечной жизни. От тряски, жары и жажды у девушки кружилась голова, но она молчала. Все ее мысли были о нерожденном малыше, который навсегда останется с ней во мраке холодного склепа.

Солнце было в зените, когда повозки остановились у входа в усыпальницу. Потерявшую сознание наложницу отнесли в одно из помещений для даров, положили на пол, рядом оставили большой горящий светильник, кувшин воды и хлеб. Строители быстро заделали низкий проем большими камнями, снаружи выровняли стену известковым раствором, художники нанесли заключительный фрагмент росписи.

Каманебнисеф вздрогнула, открыла глаза. Ее взору предстала маленькая комнатка с грубыми стенами, освещенная дрожащим светом масляной лампы, и торчащие камни из низкого проема, бывшего единственным входом и выходом. Девушка заломила руки, истошно завопила. Она долго выла от отчаяния и осознания, какие ей придется вытерпеть муки, прежде чем она умрет. Не будет живым и ее малыш. Не будет и другой жизни в загробном мире, ибо ее тело не погребут достойно. Она останется здесь, навсегда. Забытая, проклятая, не совершившая того, в чем ее обвинили.

— О, великий Гор, позаботься о моем сыне, как ты заботишься о тех, кто на троне и их наследниках! Великая Бастет, будь милостива к моему ребенку! Великий Гор! Могущественная Бастет! Возьмите меня как жертву, но сохраните жизнь ни в чем не повинному малышу! — голос несчастной сорвался на крик. Она подползла к стене и, со всей силы нажимая на пальцы, стала писать на очень древнем языке молитвы богам. Такому ее научила бабка-повитуха, заглядывавшая в дом родителей по большим праздникам и помогавшая роженицам заговорами, амулетами и травами. Каманебнисеф не чувствовала боли, не замечала, как стираются о грубо обработанную стену кожа, ногти, кости ее пальцев.

Пламя становилось все тусклее. Девушка дописала последний знак у входа. Молитвы, защищающие жизнь малыша, опоясывали всю маленькую комнатку.

— Возьмите меня, но сохраните ему жизнь… Гор! Бастет! Пощадите ребенка! — под свой хриплый шепот, обессиленная рыданиями Каманебнисеф свернулась калачиком на полу, прижимая к животу остатки окровавленных кистей. Ребенок шевелился, толкался ножкой, ощущая руки матери. — Гор! Бастет!

Глаза наложницы закрылись. Она провалилась в забытье. Пламя светильника объяло весь фитиль и потухло, отставляя витиеватую струйку дыма. Мрак… Мертвая тишина…

Глава 1

Современный Египет.

Лето 1908 года, Долина царей.

Невысокий англичанин средних лет торопливо шел за юрким арабом, без конца озиравшимся по сторонам в поисках ориентиров. Египтянин очень нервничал, что отражалось в его неконтролируемой мимике и непроизвольных движениях рук.

— Вы уверены, что здесь есть гробница? — поинтересовался запыхавшийся иностранец в дорогом костюме и веером в руках.

— Да-да, господин… — дрожавшим голосом любезно отозвался проводник. — За такие деньги вы получите прекрасную древнюю усыпальницу. Абдулла слов на ветер не бросает.

Они шли молча еще с полчаса, прежде чем араб остановился у подножия крутой невысокой горы и ткнул пальцем в песок.

— Здесь!

— Серьёзно? — отозвался англичанин, осматривая усыпанную кусками известняка землю.

— Я клянусь, что верну все до последнего миллиема, если здесь не будет усыпальницы! Абдулла еще ни разу не ошибся!

— Проверим... Проверим... — улыбнулся мужчина. — Неплохое место, хоть и странное для склепа. Завтра лорд Везерли получит разрешение у правительства и начнем раскопки.

Лорд Эндрю Везерли приехал в Луксор только через неделю. Уставший от жары и шумного Каира, он опустился в кресло в гостиничном номере, попросил коридорного передать с посыльным письмо человеку, что будет вести раскопки. Вечером того же дня Альфред Браун, доктор истории и по совместительству руководитель экспедиции, приехал в гостиницу к давнему другу и щедрому спонсору. За поздним ужином и произошел их деловой разговор.

— Вы серьезно думаете, что там может находиться не разграбленный ворами склеп? — произнес Везерли, отпивая золотистое итальянское вино из бокала.

— Даже если и разграбленный, такая находка будет еще одной вехой во всемирной истории. Вопрос в другом: есть ли там что-нибудь под слоем песка и камней?

— Проводник что сказал?

— Уверял, что место непустое. Иначе деньги вернет.

— Откуда знает?

— Сказал, что во сне видел черную кошку в красно-белой короне, сидевшую на земле у подножия горы. Он искал это место, долго, упорно. Местные помешаны на суевериях и снах. До сих пор верят, что с ними могут говорить боги их предков, — Браун улыбнулся: — Наивные...

— Через неделю начинаем. Набирайте рабочих, покупайте инвентарь.

— Все готово, Эндрю. Ждали только разрешения.

— Раз так. Завтра едем в Долину царей. Начинаем! Я так нервничаю!

— И я. Это тоже моя первая гробница.

Грузовики с рабочими и инвентарем неспешно ползли за черным легковым автомобилем англичан к подножию полуразрушенной горы вдали от скопления царских гробниц. Пока арабы обустраивали лагерь, ставили палатки и готовили ужин, Браун в сопровождении Везерли ушли осматривать место будущих раскопок.

— Шурфа в тридцать ярдов длиной, глубиной в пять прямо у скальной породы, думаю, хватит, — задумчиво произнес историк.

На что в ответ лорд сделал с десяток шагов в сторону и указал пальцем на землю.

— Здесь! И не нужно тратить силы впустую.

— Почему?

— А вы не заметили кошку около большого камня? Черную. С лоснящейся шерстью. Она смотрела на нас, так пристально, а потом поскребла когтями землю как раз в этом месте.

Браун пожал плечами. Никакой кошки он не видел, да и какое домашнее животное будет бродить по иссохшей земле так далеко от человеческого жилья.

— Как скажете, лорд Везерли, — с недоумением произнес он. — Здесь — так здесь.

— Завтра с рассветом начинаем.

К концу третьего дня рабочие наткнулись на ступеньку, еще через неделю показался вход, закрытый массивной плитой. Все это время лорд Эндрю ходил задумчивый, молчаливый, словно погруженный в свои мысли, на вопросы отвечал односложно. Доктор Браун старался не тревожить спонсора деталями раскопок, да и необходимости в подобном не возникало.

Вскрытие усыпальницы прошло только через сутки после открытия двери, тихо, без торжественных речей. Везерли счел, что нужно с уважением отнестись к покойному при подобном кощунстве, пусть и научном. Арабы вознесли древние молитвы усопшему, чтобы умилостивить гнев; иностранцы со скептицизмом отнеслись к подобному мероприятию, однако, тоже поднесли в дар кофейную пару, привезенную лордом с собой.

Освещая путь масляными лампами, англичане в сопровождении рабочих, державших светильники, проникли внутрь. Они прошли по узкому коридору, где на покрытых штукатуркой стенах виднелись наброски фресок. Браун присмотрелся: только черная краска подмастерьев, без следов правки красной, которой пользовались мастера.

— Боюсь, что гробница пуста... Ее не доделали и бросили, — вздохнул Альфред, в сожалении разводя руки в стороны. — Здесь никого не похоронили.

— И такой вывод лишь по коридору?

— Да. Вернемся обратно?

— Не хотите, доктор Браун, прогуляться по всей гробнице? — предложил Везерли. — Мне интересно увидеть ее всю. Кто знает, что ждет нас там в глубине?

За коридором оказалось большое помещение с колоннами и наполовину законченной росписью. Дальше следовали еще три украшенные недорисованными фресками проходные комнаты, пол которых был усеян обломками погребальной утвари. Историк остановился, присел, попросил посветить ему. Он поднимал фрагменты корзин, посуды, сундуков, деревянных и фаянсовых фигурок.

— Я ошибся, — вздохнул историк. — Захоронение было, но его разграбили еще в древности. Уж лучше пустая гробница, чем видеть подобное надругательство. Попробуем найти гроб?

Богато украшенный рельефами каменный саркофаг обнаружился в последнем помещении. Арабы сдвинули массивную крышку.

— Вот, черт! — выругался лорд, заглядывая внутрь. — Сожгли, гады! Все сожгли! Ублюдки! Выродки!

Стенки саркофага покрывала копоть, на дне в толстом слое пепла среди недогоревших кусков антропоморфного гроба лежали растрескавшиеся обугленные кости, среди которых поблескивали капли расплавившихся стеклянных бусин.

— Кто хоть это? — спросил аристократ с глубоким разочарованием в голосе.

— Принц Хемет, сын Меренптаха, наследник трона. Новое царство, после Рамсеса Великого, — гордо ответил Браун, прочитав иероглифы на каменной крышке.

— Не повезло в этот раз, повезет в следующий. Ведь здесь еще много неоткрытых гробниц? — решил приободрить присутствующих Везерли, но внезапно повернулся в сторону историка и спросил: — Доктор Браун, а вы видите кошку у той стены? Белую такую. Пушистую.

Историк завертел головой в поисках животного.

— Нет.

— Странно... А вы? — обратился он к рабочим.

Те лишь удивленно переглянулись. Тогда англичанин подошел к стене, провел по ней ладонью и с фразой «Я, что, сумасшедший?» ударил со всей силы кулаком. Штукатурка посыпалась, обнажая кусочек грубой кладки.

— Потайная комната! — воскликнул Браун и дал команду арабам: — Разбирайте, живо!

Стараясь не поднимать пыли, рабочие расшатывали ломом камни, скрепленные глиной, и выносили их в соседнее помещение.

— Прошу вас! — историк уступил дорогу спонсору, закрывавшему от пыли нос платком. — Вы первый, кто войдет туда спустя тысячелетия.

Лорд Везерли нагнулся, протиснулся наполовину внутрь и тут же попятился назад. На его лице застыла маска ужаса.

— Т-там... Женщина... На полу... — прошептал он, выпрямляясь и прислоняясь к стене.

Альфред, не поверив ему, сам пролез в комнату.

— Больше света! Все лампы сюда! — донесся голос историка.

Арабы передали несколько светильников. Эндрю, взяв себя в руки, снова зашел в тайник. На полу, действительно, лежала на спине женщина в истлевшей одежде, держалась окровавленными руками за большой живот. Казалось, что она в забытье. Доктор прижал пальцы к ее шее.

— Похоже, что еще живая. Сколько она здесь находится? Неужели Абдулла знал, что… — Альфред осекся, представляя, как больше недели назад была погребена заживо жертва местных обычаев. — Хамид, позови врача из лагеря! Быстрее!

Араб убежал. Женщина внезапно выгнулась, открыла рот в безмолвном крике, раздвинула ноги.

— Она рожает! — воскликнул Везерли. — О, Боже!

Историк не растерялся: бесцеремонно стянул халат с одного из рабочих, подсунул его под бедра роженицы, у другого отобрал нож, прокалил его в огне светильника. Местные, смущенные таким зрелищем, покинули помещение. К тому времени, когда врач добрался до англичан и женщины, на халате лежал новорожденный.

— Подержите здесь, господин Браун, возьмите ребенка на руки, — произнес лекарь, перерезал пуповину.

Комната огласилась тихим детским плачем, похожим на писк котенка. В то же мгновение тело матери начало высыхать, трескаться и под конец рассыпалось прахом. Малыш, не умолкая, плакал. Везерли растерянно опустил взгляд. Он находился в шоке от увиденного. Из мрака снова появилась белая кошка и, громко урча, потерлась об его ноги.

— Настоящее безумие, — прошептал Браун, пытаясь унять дрожь в руках. Он испуганно переводил взгляд с малыша на прах его матери и обратно.

— Дайте его мне, — после долгой паузы произнес Эндрю.

Врач осторожно передал мальчика лорду. Оказавшись на руках Везерли, ребенок затих.

— Я усыновлю его. У меня нет детей, и вряд ли будут. А вас прошу никому никогда не говорить о произошедшем здесь. Доктор Браун, заплатите рабочим за молчание, хорошо заплатите. Я сейчас же возвращаюсь в Луксор, а вы делайте с гробницей, что хотите.

Альфред учтиво поклонился. Лорд покинул склеп, прижимая к груди завернутого в халат притихшего новорожденного. Через полчаса мужчина уже держал путь во второй по величине город Египта.

Везерли решил не торопиться с отъездом в Англию, а дать ребенку окрепнуть хотя бы пару недель. Он сразу нанял дневную кормилицу по рекомендациям владельца гостиницы. Женщина искупала малыша, накормила, одела распашонку и тонким лоскутом обернула ножки. С ее слов англичанин быстро нацарапал список вещей и вызвал посыльного. К вечеру в комнате появилась маленькая кроватка, стопка дорогих пеленок, одежда, рожки́ и бутылочки под молоко.

«Странный он: тихий, не плачет больше, — задумался Эндрю после ухода женщины на отдых. Он остался наедине с малышом, который сладко спал в колыбели, прикрыл его одеяльцем. — Вот и думай, что местные арабы и копты суеверные. Варвары они! Твари! Такое сотворить с матерью и ребенком! И как мне тебя назвать, египетское чудо?..»

Его рассуждения прервал бой часов. Стрелки показывали одиннадцать вечера. Малыш распахнул огромные глазки, тихо пискнул, но не заплакал. Его кожа легкого бронзоватого цвета стала темнеть, покрываться морщинками, обтягивать худеющее тельце. Через несколько минут в колыбели лежала маленькая мумия, поглядывавшая на приемного отца иссохшими глазами. Резкий, сногсшибательный запах ударил в нос Везерли, от чего закружилась голова. Он отшатнулся, принюхался: нет, это был не запах разложения или высохшего мяса, а пряный аромат, окутывающий коптские церкви Каира во время богослужений. Эндрю, не находя слов, пожал плечами от удивления. Ребенок протянул крошечные ручки к мужчине, и только тот захотел взять его, как, напугав приемного отца, в колыбель запрыгнула появившаяся неизвестно откуда полосатая кошка. «Египетское чудо» обхватило ее, прижалось щекой к мордочке. Кошка жалобно мяукнула, попыталась укусить малыша, но тот не думал разжимать объятия. Везерли стоял, не в силах пошевелиться. Внезапный страх увиденного сковал его мышцы. Он стал безмолвным свидетелем кошмара, оказался не в силах отвести взгляд от колыбели, где рядом с мумией ребенка уже лежало высохшее тельце животного.

«Назови его Рами́ту… — зазвучало в ушах Эндрю. — Так хотела мать. Береги его, заботься о нем, и тебя не постигнет участь этой кошки».

Везерли нервно сглотнул, усмехнулся, пошатнулся и упал без чувств рядом на ковер.

На утро он был приведен в чувство кормилицей. Лорд удивился, обнаружив по-прежнему укрытого одеяльцем мирно спящего младенца. Никакой мумии, никакого кошачьего трупа.

«Мистика! — подумал англичанин. — Это все жара и местные предания. Надеюсь, я не подцепил малярию. Слышал, от нее такой бред случается».

Весь день Рамиту провел с кормилицей. На ночь же англичанин отпустил ее, сам сел около колыбели и стал наблюдать. Вместе с боем часов, оповестившим одиннадцать часов, младенец начал превращаться в мумию. Только в этот раз он не просился на руки, а просто разглядывал взрослого, хватался тоненькими пальчиками за простынку, открывал рот, где виднелся иссохший язычок. В свою очередь и Везерли изучал того, кого хотел называть своим сыном. Молчаливый диалог был прерван боем часов. Пять утра. За минуты мумия снова стала премилым живым малышом, который расплакался, затем заснул. Эндрю не мог поверить в произошедшее: на такие метаморфозы не был способен ни один из ныне живущих людей.

Страх пробирался в душу лорда, распаляя страшные фантазии. «А если это чудовище? Убийца? Сколько невинных погибнет от его рук? Я не позволю злу прийти в этот мир!» — подумал англичанин. Он обернул Рамиту покрывалом и уже собирался вынуть из колыбели, как ощутил на плече тяжелую руку. Эндрю развернулся, отшатнулся назад, в ужасе прижался к стене. Перед ним стоял высокий полуобнаженный мужчина с птичьей головой. Незнакомец погрозил когтистым пальцем англичанину и растворился в воздухе подобно туману под лучами солнца.

— Господи! Что это было? — простонал Везерли, оседая на пол.

— Боги, защищающие этого ребенка… — донесся женский голос из пустоты. — Боги, внявшие тысячи лет назад молитвам его умирающей матери. Тебе же сказали: беречь его, а не убивать. Искусный кузнец может сделать из куска металла и бесподобный кубок, в котором будут подносить ароматное вино, и кинжал, который оборвет жизнь. Стань кузнецом для него. Воспитай Рамиту так, чтобы он достойно прожил жизнь, которую безжалостно отнял отец у еще нерожденного малыша.

— Я сплю… Нет, это точно малярия!

Лорд повалился на ковер, обхватил руками колени.

— Последнее слово за тобой. Но, вижу, ты хочешь выбрать участь кошки…

— Я хочу жить! Я же не знал! Я не справлюсь! Мне страшно! — в панике закричал он дрожащим голосом. — Пощадите!

— Недостойный называться отцом! Отдай ребенка тому, с кем вскрыл гробницу! И возвращайся домой за моря!

— Брауна нет в городе. Остался на раскопках в Долине царей… — простонал англичанин.

— Он сейчас дома. Поторопись, пока не уехал. Иначе умрешь!

Везерли лежал на полу, осмысливая услышанное. Призыв муэдзина к молитве напомнил ему о времени. Эндрю встал, взял ребенка на руки и покинул гостиничный номер. Он пробирался, как нечестивый преступник, по пустым улочкам к дому доктора Брауна на окраине Луксора. Постучал в дверь. В проеме появился заспанный Альфред.

— Я самонадеянно поторопился, — виновато произнес лорд, переступая порог скромного холостяцкого жилища. — Его боги выбрали вас как приемного отца.

Историк лишь пожал плечами, принял новорожденного, сел на старый табурет. Лорд Везерли, едва справляясь с эмоциями, сумбурно рассказал о событиях прошедших двух дней.

— Вот, значит, как, — вздохнул Альфред. — Хорошо. Не верил я, но, видимо, зря… Древние боги сильны, их лучше не гневить. Я покоряюсь их воле. Надеюсь, Рамиту не будет скучно со мной, и, может быть, я стану для него неплохим отцом.

Эндрю облегченно вздохнул.

— Я пришлю все, что купил для ребенка, и деньги, много денег, чтобы мальчик ни в чем не нуждался. До встречи, доктор Браун!

— Прощайте, лорд Везерли. Живите своей жизнью и будьте счастливы. Надеюсь, что наши дороги больше не пересекутся, — тихо произнес мужчина, провожая взглядом уже бывшего спонсора его экспедиции.

Через час посыльный в сопровождении кормилицы принес колыбель, детские вещи и толстую пачку стофунтовых банкнот. Альфред прижал ребенка к груди, поцеловал его в лоб, улыбнулся:

— Ничего, мое сокровище из склепа. Деньги у нас есть. Проживем. Я тебя не брошу, каким бы ты ни был.

Глава 2

Осень 1913 года. Луксор

Прошло пять лет как ученый усыновил странного маленького египтянина. Альфреду было трудно совмещать работу на раскопках и заботу о малыше, но даже в самые тяжелые дни он ни разу не пожалел о своем решении. Не жалел он и тогда, когда по ночам приходилось ловить кошек для голодного Рамиту. Браун рыскал по подворотням и кладбищам в поисках мяукающей добычи. Сколько раз мужчина спасался бегством от какого-нибудь бдительного старика-сторожа, страдающего бессонницей, сколько раз, падая, раздирал ладони и колени о камни в погоне за прытким животным, сколько набивал синяков, но стоило ему увидеть иссохшее личико, озаренное сытой улыбкой, как сердце наполнялось счастьем и чувством выполненного отеческого долга.

Деньги, оставленные Везерли и казавшиеся вначале такими большими, закончились через пару лет: услуги кормилицы, говорящей на английском, детские вещи и хорошая еда для малыша стоили в Луксоре недешево. Каждый день на свои телеграммы Браун ждал ответного письма с чеком, но безуспешно. Старик, разносчик газет и корреспонденции, грустно качал головой каждый раз, когда видел англичанина в дверях почтовой службы. Альфред лишь вздыхал в ответ и улыбался невпопад. Будучи христианином, он дополнил свою веру самыми жизнеутверждающими моментами и из ислама, и из древнего язычества, старался не впадать в уныние, дополнительно работал, не гнушаясь любым видом заработка, своим видом показывал сыну, что все хорошо, но временами, оставаясь наедине, когда насытившаяся мумия сладко дремала на постели в своей комнате, тихо плакал на кухне от усталости, собственной немощи и безысходности. Скромной зарплаты на должности историка Британской Академии наук с трудом хватало на двоих, однако далекая война с Германией внесла свои коррективы. Уже два месяца в луксорский филиал каирского музея не присылали денег для выплат. Подработки едва хватало на хлеб. Браун провел ревизию самого ценного в доме, коего оказалось не так уж много. Часть сразу же отнес в лавку через дорогу, самое ценное приберег на черный день.

В то утро Альфред молчал, что было необычно, вздыхал, прятал слезы от сына. Доктор отчаянно пытался скрыть, что получил письмо о сокращении штата работающих в Египте. Среди уволенных оказался и историк Браун. Его душа радовалась, что он сможет проводить больше времени с мальчиком, учить его, но рассудок теперь волновало только одно: где достать денег на неголодную жизнь.

Рамиту, облокотившись, сидел на кухне за столом на высоком стуле. В чашке была колодезная вода. Рядом лежал кусочек подсохшей лепешки. Отец присел на табурет напротив, достал карманные часы — подарок от кафедры истории, где он когда-то преподавал.

— Потерпи немного. Через пару часов откроется лавка, схожу туда. За них дадут хорошие деньги.

— Не продавай часы, — со слезами на глазах прошептал египтянин. — Они дороги тебе и мне нравятся.

— Ты ведь голоден, а маленькие мальчики не должны голодать! А еще плакать, потому что хотят кушать.

— Я не буду плакать. Обещаю. Принеси мне вечером что-нибудь живое, — попросил Рамиту, посмотрел на приемного отца поблекшими глазами. — Лучше кошку. Не люблю собак.

— Хорошо, кого смогу поймать. Непугливая живность стала большой редкостью.

— Не продавай часы! Я покажу место, где есть золотые украшения. Мертвых тревожить — это плохо, но живым как-то надо жить.

— Я не могу так. Я не вор! Я ученый! Лучше часы… — возмутился Альфред, услышав от сына подобное кощунственное предложение.

Мальчик стер поползшую по щеке слезу и, не притронувшись к пище, побрел в комнату. Он терпеливо ждал, когда уйдет отец. Оставшись один в доме, он переоделся и незаметно выскользнул на улицу. Рамиту бежал к Нилу, чтобы на лодке переправиться на другой берег, но ни одной из них не было в пределах видимости. Река, спавшая после разлива, казалась спокойной. Только казалась. Египтянин посмотрел на мутную воду, на далекую полосу земли с тростником и пальмами. Можно переплыть! Сделал несколько шагов, погрузившись по щиколотку в ил.

— И куда ты собрался? Крокодилам на корм? — за спиной мальчика рассмеялся рыбак, появившийся неизвестно откуда. — Туда надо? — он кивнул головой в сторону противоположного берега. — Заплатить есть чем?

— Надо, но нечем… — тихо, опустив голову, ответил Рамиту.

— Садки распутаешь — подвезу! Бесплатно!

Мальчик улыбнулся, пошел следом за арабом.

Проворные детские руки легко проникали в плетеные ячейки, разворачивая фут за футом. Рамиту не замечал легких порезов на пальцах от набитой шелухой дешевой веревки. Рыбак снял с палок высохшую сеть, положил на дно лодки, приподнял ребенка, посадил поудобнее, бросил рядом ловушки для рыбы. Суденышко заскользило под слегка развернутым парусом по мутной глади, в которой отражались синее небо и редкие облака.

Западный берег, где возвышались огромные руины древних храмов, окутанные легендами, становился все ближе. Лодка пристала к старой пароходной пристани. Мужчина высадил Рамиту.

— На закате поплыву на тот берег. Захочешь назад со мной — жди здесь, — предложил лодочник, оттолкнулся веслом от столба, полностью расправил парус.

Мальчик поклонился в знак благодарности и побежал по тропинке на запад.

Храмы остались позади, а Рамиту все бежал к известной только ему цели. К полудню египтянин добрался до пустынной местности, густо усеянной обломками глиняных черепков, — старого кладбища, где нашли свое пристанище жители Фив времен Цезаря, Антония и Клеопатры. Мальчик опустился на колени, склонился в земном поклоне, прижался щекой к песку и зашептал:

— Вы, жившие и умершие, во имя древних богов, давших вам бессмертие после смерти, помогите мне жить дальше. Я такой же, как и вы. Монетки или бусинки будет достаточно. Не будьте глухи к моим мольбам!

Песок и черепки задрожали. Рамиту выпрямился, поднял один из остраконов, лежавший подле ладони. На солнце заблестел золотым краем аурум. Мальчик улыбнулся, поблагодарил умерших молитвой богатых подношений душе, поднялся с колен и стал искать сдвинувшиеся с места осколки погребальной посуды. Под ними лежали римские золотые и серебряные монеты. Не скрывая радости, он складывал сокровища в карман, пока тот не заполнился наполовину.

— Мне хватит! — мальчик снова пал ниц. — Благодарю за щедрость!

Земля вздрогнула, возвращая умершим то, что не взял древний египтянин.

Рамиту стоял на краю пристани, всматриваясь в речную даль, заполненную парусными лодками. Где-то плывет и та, что поможет вернуться на восточный берег. Которая из них? Бесшумно скользя по речной глади, одно из суденышек повернуло к западному берегу и направилось в сторону мальчика. Знакомый рыбак пришвартовался, заботливо пересадил пассажира с прогнивших досок на крепкую лодочную перекладину.

— Как улов? — поинтересовался Рамиту.

— Плохо. Почти пустая сеть. А твое путешествие как прошло?

— Плодотворно, — смущенно улыбнулся египтянин, залез в карман и вытащил несколько монет. — Возьмите как благодарность за помощь.

— Ты чего? Я не могу. Да и деньги не наши. Лучше пожелай мне хорошего улова на рассвете.

— Я понял, — ребенок сделал вид, что убирает монеты обратно, а сам незаметно положил на дно под сеть. — Тогда поблагодарю вас словами и пожелаю садков, полных рыбы.

Оказавшись на берегу, египтянин еще раз поклонился рыбаку и побежал в центр города в антикварную лавку.

Рамиту заглянул внутрь помещения через окно. Там было двое мужчин, и оба работали в лавке. С самим хозяином сын историка встречаться не хотел — тот лично знал Альфреда Брауна, и сделка могла не состояться. Но стоило антиквару отлучиться, как мальчишка проскользнул внутрь и разложил десяток серебряных монет перед помощником на столе.

— Сколько дашь?

Тот повертел каждую в руках, рассмотрел под лупой, посмотрел исподлобья на пятилетнего продавца, покачал головой.

— Ничего! — прорычал мужчина. — Проваливай, пока не позвал полицейских! Кого из археологов ты ограбил?

— Никого… — испуганно прошептал Рамиту, невольно отступив назад. — Я нашел их на земле! Лежали под черепками.

— Так-так… Маленький Браун здесь… — с издевкой произнес вошедший антиквар, загораживая собой дверь. — И что тут у нас?

Египтянин ловко сгреб монеты, но его за руку схватил помощник, с силой разжал маленький кулачок. Металлические кругляшки со звоном упали на пол. Хозяин поднял их, разложил на ладони.

— Вот это сокровище! Римские денарии, сестерции! Это откуда? Признавайся: древний клад нашел?! Или выбивать из тебя каждое слово правды?

Изловчившись, Рамиту ударил локтем между ног державшего его помощника, вырвался и бросился к выходу.

— Мертвые не любят, когда у них крадут! Они карают воров! — в отчаянии выкрикнул ребенок и выскочил за дверь.

Мальчик шел по широкой главной улице к дому, вытирая ладошкой слезы. На запястье проступали бордовые пятна. Голод и жажда тоже давали о себе знать. Рамиту присел на ступеньки у парадного входа многоэтажного дома, обхватил руками ноги. Подъехала карета. Вышедший на лестницу швейцар пнул попрошайку ногой и крикнул: «Убирайся!» Ребенок отполз на ступеньку ниже, вжался в остывающий мрамор. Из кареты вышел хорошо одетый господин, помог спуститься девочке в пышном платьице. Она удивленно посмотрела на своего луксорского ровесника, потянула мужчину за рукав и произнесла на английском:

— Папа, дай денег этому мальчику. Он, наверное, хочет кушать.

Иностранец презрительно взглянул на бедно одетого египтянина, достал из бумажника купюру. Рамиту вскочил, попятился назад.

— Не хочешь, как хочешь… — произнес чужеземец.

— Он не возьмет такие большие деньги, — объяснил швейцар, — чтобы не обвинили в воровстве. У нас суровые законы. Хотите подать милостыню — сделайте это мелочью.

— У меня нет ее. Пойдем, Вивьен!

— Нет, папа! Не пойду! — она рассержено топнула ножкой в лакированной туфельке.

Новому постояльцу не оставалось ничего другого, как зайти внутрь и разменять купюру. Девочка в ожидании отца подошла поближе к объекту своего внимания.

— Ты добрая, — прошептал Рамиту на английском, достал из кармана большую золотую монету. — Это тебе. Она будет охранять тебя от мира мертвых. Не теряй.

— Ты говоришь на моем языке?

— Да. Мой приемный папа научил.

— Приемный? А родной?

— Мои родители давно умерли. У меня есть только он.

Вивьен, не разглядывая монетку, спрятала ее в сумочку на поясе. Иностранец вышел из гостиницы, протянул мальчику мелочь, завернутую в накрахмаленный платок, несколько минут назад украшавший смокинг. Рамиту хотел снова отказаться, но девочка с силой затолкала сверток ему в карман.

— Бери!

— Благодарю, щедрый господин, — поблагодарил мальчик на английском и убежал прочь, провожаемый пристальными взглядами Вивьен и ее удивленного отца.

Уже затемно, закутавшись с головой в одежду, Рамиту переступил порог своего дома.

— Я волновался, — сдерживая эмоции, прошептал Альфред, устало поднимаясь с постели и обнимая шатающееся иссохшее тельце. Встревоженный Браун обошел соседние кварталы в поисках мальчика, попутно выполнил и его просьбу. — Я принес, что ты хотел. И где ты гулял до ночи? Больше не уходи так надолго!

Рамиту не ответил, лишь виновато склонил голову. Историк осторожно высвободил живую мумию из едва державшихся на плечах рубахи и халата, обернул бедра мальчика жатым льняным опоясанием, надел на шею и запястья простенькие украшения, принес закрытую корзину для пикника.

— Подкрепись.

Опустившись на колени, мужчина вытащил оттуда кошку, которая зашипела и попыталась укусить пальцы, крепко сжимавшие ее тело. Рамиту, улыбаясь иссохшими губами, погладил животное, прижался к нему. Кошка жалобно мяукнула и затихла. В руках Альфред держал мертвое существо, из которого вытянули жизнь до последней капли. Убрав труп обратно в корзину, отец взял мальчика на руки, отнес на постель, укрыл одеялом.

— Спи, мой малыш…

— Папа, поймай в следующий раз кого-нибудь покрупнее или две кошки, — глухо прохрипела мумия. — Мне мало этого.

Альфред вздохнул, погладил сына по голове, задул лампу, вышел из комнаты. Подняв одежду, Браун прошел с ней на кухню, начал складывать вещи на спинку стула. Из кармана со звоном посыпались монеты: он насчитал два десятка древнеримских и полсотни современных, завернутых в дорогой платок. И если появление миллиемов Альфред вполне мог понять — Рамиту в его отсутствие попрошайничал на улице, то денарии и солиды вызвали у него недоумение: монеты, которым больше двух тысячелетий, на дороге не валяются и милостыню ими не подают. Где тогда пропадал этот ребенок? Что делал? И чего ждать от завтрашнего дня? Просидев еще с полчаса за столом, Браун решил утром выменять у ростовщика на древние монеты свои часы и купить про запас круп и сушеных овощей, о чем он забыл, обеспокоенный долгим отсутствием сына. А чтобы сокровище случайно не пропало, спрятал деньги во внутреннем кармане своего поношенного жилета.

Утром жильцов маленького домика разбудил громкий стук. Историк открыл дверь. На пороге стоял антиквар в сопровождении полицейских. Без объяснений стражи порядка ворвались внутрь, переворачивая все вверх дном. Рамиту забился в угол, испуганно выглядывал из-за набросанных в кучу вещей.

— Где краденое? — произнес капитан.

— Какое краденое? — с искренним удивлением ответил Альфред.

— Твой сын вчера приносил мне монеты, — встрял в разговор антиквар. — Остальное где?

— Вы все отняли, — быстро ответил историк, сообразив, в чем дело.

— Откуда они у него?

— Сын нашел под черепками. Давно. Когда я руководил раскопками. И я свидетель этого. Деньги закончились, захотел продать. Думал, сам завтра приду, но ребенок прибежал к вам раньше, — Браун придумывал на ходу правдоподобную версию событий и, посмотрев на полицейского, произнес: — господин начальник, это всего лишь маленький мальчик. Он не знает, что сделает глупость, не посоветовавшись с отцом. Простите его.

Капитан скрипнул зубами, но отозвал подчиненных. Полицейские и антиквар покинули жилище Брауна. Альфред поставил лежавший на полу табурет, посадил на него Рамиту, сам встал перед ним на колени, пристально посмотрел в полные слез карие глаза, дрожащим голосом медленно произнес:

— Сейчас ты мне расскажешь, откуда деньги: и древние, и современные. Не обманывай, иначе будет только хуже.

— Я был на западном берегу, на древнем кладбище, — всхлипнув, маленький египтянин начал рассказ. — Я попросил у мертвых по монетке, и они дали мне. Взял немного, чтобы хватило, пока тебе не заплатят за работу. А миллиемы мне дал отец одной девочки, приехавшей на карете в гостиницу, что в центре города. Не сердись, я, правда, не хотел, чтобы так получилось.

— Поэтому советуйся со мной, пока маленький. Тебе еще кошку принести?

— Хочу большое! Я голоден.

— Поищу вечером большое. Пока займемся уборкой, потом я выкуплю свои часы, как ты и хотел.

Рамиту повис на шее приемного отца, разрыдался во весь голос. Альфред прижал его к себе.

— Ну, что ты. Все хорошо. Я никому тебя не отдам, никому не позволю обидеть!

После обеда англичанин продал несколько монет, вернул свои часы, заполнил кувшины крупами, принес свежего хлеба, молока и фиников. Для себя сварил овсянку, для Рамиту, не разделявшего его традиционные предпочтения, приготовил горячее молоко с какао и хлеб.

— Ты лучший в мире папа, — прошептал мальчик, смакуя каждый глоток.

— У лучших в мире пап есть работа, есть деньги, их дети не голодают и не просят у мертвых на еду, — вздохнул Альфред. — Прости меня, что я не похож на них.

— Для меня ты — самый лучший, потому что любишь таким, какой я днем и какой ночью, что не отдал чужим людям!

Браун опустил взгляд, вспомнил Везерли, его обещания, и тихо произнес:

— Да, Рамиту. Ты прав… Я лучший!

Глава 3

Лето 1918 года. Луксор

— Рамиту?.. — Альфред, открыв последний известный ему тайник в доме, жалостливо позвал сына. — Пожалуйста, подойди ко мне!

В дверном проеме показалось заспанное личико десятилетнего мальчишки. Еще не расчесанные волосы свисали спутанными прядками на нос, рубаха, купленная на вырост, сползала с худенького плеча.

— Не найдешь! — с издевкой рассмеялся маленький египтянин и секунду спустя разревелся. — Я не хочу в школу! Не хочу к ним! Я лучше буду с тобой на раскопках работать!

Браун усадил сына к себе на колени, обнял, крепко прижал к груди.

— Тебе нужно учиться, — тихим, вкрадчивым голосом произнес мужчина. — Образованный человек имеет хорошую работу, получает много денег.

— Как ты?

Альфред тяжело вздохнул. Сын нанес удар по его самому больному месту — доходам, которых почти не было.

За полгода до этого разговора Брауну удалось попасть на археологические раскопки и то в качестве секретаря, а не историка или консультанта по артефактам. Находок оказалось мало, заплатили меньше, чем обещали. Мужчина расстроился, пал духом, не выходил из дома больше месяца. Тогда Рамиту предложил грабить могилы зажиточных египетских римлян. Доктор наотрез отказался творить подобное кощунство, тогда мальчик позвал его с собой на забытое древнее кладбище за храмом Аменхотепа. Ночью. При свете фонаря живая мумия, с трудом орудуя мотыгой, вырыла яму, расчистила ножом пелены от песка.

— Это воровство… Нельзя так! — запротестовал доктор, когда мальчик стал точить лезвие о камень. — Это грех!

— Грех — брать без спросу, а я спросил, и она разрешила, — недовольно прошипела мумия. — Доброй женщиной была при жизни, такой и осталась после смерти.

Рамиту делал маленькие надрезы, осторожно просовывал нож между полос, стараясь несильно повреждать бинты, доставал золотые украшения кончиком лезвия. Подобранный рядом с захоронением черепок наполнялся тонкими золотыми пластинками, подвесками, бронзовыми фибулами.

— Благодарю за щедрость, прекрасная госпожа! — прошептал египтянин и принялся зарывать могилу.

— На ней были амулеты?

— Да, но это священное! Это ее! Тронешь их — боги покарают! — прозвучал озлобленный тихий хрип в ответ. — Мертвые говорят, что я могу взять, а что должно остаться в могиле. Нарушу — навлеку их гнев на себя и на тебя.

Альфред был удивлен подходом Рамиту к разграблению могил. Конечно, археологические раскопки доктор считал иным: мировая история, тайны прошлого, достояние человечества. И для Брауна подобное было нормальным, в отличие от личного тайного обворовывания древних трупов.

— Не как я… — мужчина спустил с колен сына, поднялся, повел мальчика за собой на улицу.

Через час Альфред и Рамиту стояли на площади в центре Луксора. Оттуда открывался вид на самую дорогую в городе гостиницу, административные здания, музей. По дороге двигались легкие экипажи и автомобили, считавшиеся предметом роскоши.

— Знаешь… — произнес Браун после долгой созерцательной паузы. — Я мечтал найти богатую гробницу, стать известным, разбогатеть… Вот так же подъехать к гостинице, снять дорогой номер, пить шампанское на балконе, любуясь ночным Луксором. Но мечты не сбылись: гробницу нашел, но не стал богатым и знаменитым. И живу вместе с тобой в жалкой лачуге. Подумай, хочешь ли ты прожить свою жизнь, как я, едва сводить концы с концами? Или выберешься из нищеты в люди?

Рамиту прижался к мужчине, сжал кулаки, словно собирался драться с противником, превосходившим его по силам.

— Монеты в моей комнате под четвертой доской от окна. Я пойду в школу…

Мальчик запрокинул голову, посмотрел на отца, на его счастливое лицо.

— И я буду учиться много и долго, чтобы ты ни в чем не нуждался, — Браун-младший закончил свою мысль. — Как и я!

В течение месяца Альфред продал всю коллекцию. Большая часть денег ушла на взятку директору школы и оплату учебного года. На оставшиеся мужчина купил ученику белую рубашку, пиджак, брюки на подтяжках и кожаные ботинки, сводил к парикмахеру. Последние миллимы ушли на простенький портфель, тетради и письменные принадлежности.

Рамиту не ожидал гостеприимного отношения к себе избалованных британских детей. Кто он такой: безродный египтянин, усыновленный безработным английским историком… Мальчик затаился, пропуская усмешки и оскорбления мимо ушей, ведь он пообещал приемному отцу учиться. Учителя тоже особо не жаловали. Рамиту не общался с одноклассниками, не участвовал в играх и мероприятиях — его интересовала лишь учеба, а не все происходившее в школе вне уроков.

Перед зимними каникулами Альфред, досыта накормив проголодавшуюся мумию, уехал на неделю в Каир. Он рассчитывал получить должность, какую угодно, при луксорском филиале музея, согласен был даже на полотера или кассира, лишь бы иметь стабильный доход. Рамиту остался один, если не считать соседа, заглядывавшего по просьбе Брауна-старшего каждый вечер.

Прошло десять дней. Альфред не возвращался. Деньги у мальчика закончились, крупы и хлеб тоже. Отчаявшийся ребенок дошел до полицейского участка, чтобы помогли найти его отца в Каире, но стражи порядка вытолкали маленького египтянина взашей. Опечаленный Рамиту добрался до Нила, сел на песчаном берегу у кромки воды. Он смотрел на заходящее солнце, на туман, поднимающийся от теплой реки, на черный силуэт храма Амона-Ра на фоне бордово-оранжевого неба.

Неподалеку уткнулась носом в песок лодка со сложенным парусом. На берег спрыгнул мужчина, направился в сторону мальчика.

— Эй! Ты заблудился? — окрикнул рыбак.

Браун-младший повернул голову на голос.

— Это ты, мой старый знакомый? Как подрос! — радостно воскликнул араб, протянул руку. — Опять на другой берег собрался?

Мальчик широко улыбнулся, схватился за ладонь, поднялся, тихо ответил:

— Да.

— Я тогда нашел монеты на дне лодки. Ты оставил? Благодарю. Я продал их и купил приданое для дочери. Она счастлива, а у меня двое внуков.

— Вы помогли мне, а я помог вам.

Рыбак помог забраться Рамиту в лодку, столкнул ее в воду, запрыгнул сам, поставил парус.

— Раз я снова на реке — заедем к моему брату посылку передать? А потом отвезу тебя, куда захочешь, — озвучил планы хозяин лодки. Мальчик радостно закивал.

Попутный ветер наполнял треугольный парус. Легкое суденышко скользило по речной глади вверх по течению. Темнота опускалась на долину Нила. Рамиту бережно достал из кармана отцовские часы, пригляделся к стрелкам. Пара часов еще было в запасе.

Лодка пристала к простенькому причалу. Ее хозяин ушел с большой коробкой по тропинке вверх. Маленький египтянин долго гулял по песку, освещенному большой рыжеватой луной. Времени почти не оставалось. Рыбак, видимо, решил остаться в гостях, забыв про пассажира. А, может, что-то случилось? Рамиту побежал к дому, огни которого виднелись над зарослями тростника. Мальчик ловко перелез через низкий забор, сделал несколько шагов и замер, увидев перед собой двух здоровенных псов. Они не лаяли, лишь скалили зубы, готовые в любую секунду наброситься на непрошеного гостя. Из дома доносились громкие голоса, один из них принадлежал рыбаку, спорившему с братом. В таком шуме крик о помощи десятилетнего мальчишки никто бы не услышал. Рамиту не шевелился. Он ждал, мысленно отсчитывая секунды. Внезапно его сердце остановилось, тело лишилось чувствительности и стало высыхать с невероятной скоростью. Собаки ощетинились, зарычали и бросились на чужака. Мумия позволила сбить себя с ног, обхватила руками животных и прижала их к себе. Псы, вцепившись в горло мертвеца, не заметили, как их иссушил Рамиту. Он раздробил валявшимся неподалеку камнем их челюсти, освобождая шею, поднялся, потащил трупы собак на берег, где бросил их в реку. Разодранное горло после такого хорошего «перекуса» быстро зажило. Даже шрамов не осталось.

Ждать лодочника до утра Браун-младший не захотел. Он отвязал толстую веревку от столба, запрыгнул в лодку.

— Плыви вниз и на запад… — неожиданно для себя прошипела мумия.

Судно, увлекаемое течением, резко повернуло нос в сторону храма, видневшегося вдалеке, и, разрезая мутную гладь килем, устремилось к цели. Пришвартовавшись к знакомой заброшенной пристани, Рамиту спрыгнул на прогнившие доски, покрепче привязал водный транспорт и побежал в сторону древнего кладбища. За храмом Аменхотепа он опустился на колени.

— О, мертвые, услышьте мои мольбы! — прохрипела мумия. — Где сейчас мой отец? Жив ли он?

Его слова утонули в шуршании песка. Древний египтянин ждал ответа, озаряемый холодным лунным светом. Небо становилось светлее. Сотни голосов зазвучали шуршанием песка:

— Твой отец давно мертв и тело его под стеклом лежит… Мать твоя мертва давно…

— Я знаю это! Где Альфред, которого я называю своим отцом?

— Жди…

Небо уже переливалось нежными желто-розовыми тонами, когда Рамиту услышал ответ на свой вопрос.

— Он жив… Он арестован… Он страдает от тоски по тебе… Он беспокоится…

— Молюсь о ваших душах, мои благодетели! Могу я попросить несколько монет, чтобы не умереть с голоду?

Земля задрожала. Из песка показались краешки монет. Мумия подняла с десяток и поблагодарила за щедрость земным поклоном. Браун достал из кармана часы: осталось не больше полутора часов, чтобы вернуться на восточный берег. Рамиту побежал к судну, отвязал и приказал возвращаться на то же место, где его оставил рыбак. Закрепив канат у пирса, мумия довольно облизнулась и спокойно улеглась среди сухих сетей на дне лодки в ожидании превращения в живого человека.

Разморенный теплыми солнечными лучами и уставший от ночных приключений, мальчик сладко спал, когда вернулся араб. Мужчина положил большую коробку под лавку, а рядом с мальчиком — сверток поскромнее, от которого шел пряный аромат. Рамиту улыбнулся, открыл глаза.

— Это тебе. Поешь. И прости меня, — начал с извинений рыбак. — Я совсем забыл, что взял тебя. Ты всю ночь провел в лодке?

— Да. Все хорошо. Не беспокойтесь, — ответил Браун, разворачивая лоскут, в котором лежала горячая лепешка поверх миски с запеченными овощами. Голодный Рамиту старался есть аккуратно и не спеша, как учил его Альфред.

Судно плыло вниз по течению со свернутым парусом. Мальчик доел лепешку и теперь смотрел на свое отражение в мутной воде обмелевшей реки.

— Мы так редко видимся, что твое имя я уже подзабыл, — рыбак нарушил молчание.

— Рамиту Браун, — ответил мальчик, не отрывая взгляда от волн.

— Браун? — удивленно переспросил мужчина. — Твой отец — англичанин? Он заботится о тебе?

Мальчик повернулся к рыбаку, вздохнул и после долгой паузы произнес:

— Мои родители — египтяне, умерли очень давно. Англичанин — приемный отец, заботится из последних сил, в школу меня отправил. Только сейчас он поехал в Каир искать работу, но до сих пор не вернулся. Я беспокоюсь, и деньги у меня закончились. Не могли бы вы продать несколько монет для меня? — и достал из кармана три серебряные тетрадрахмы. — За десяток миллимов отдавать не хочу, а дороже — скупщики и это отнимут. Я же ребенок.

— Откуда ты их берешь? Они же очень старые.

— Я был совсем маленьким, когда нашел клад в кувшинчике, — соврал Браун. — Становится совсем туго — беру несколько. Так и живем с отцом.

— А как ты попал на тот берег за монетами? — лодочник заподозрил что-то неладное в ответе пассажира.

— Они с собой были. А к храмам я хотел… погулять среди руин. Приемный отец — историк и археолог. Мы часто там бывали раньше, — ловко выкрутился Рамиту.

— Я могу купить монеты прямо сейчас. По фунту за каждую. Согласен?

— Да, — воскликнул мальчик и деловито добавил: — только мелочью, чтобы не разменивать. И чтобы никто ничего не заподозрил.

В кармане рубахи место тетрадрахм заняли пиастры и миллимы. Лодка пристала к берегу. Мужчина высадил мальчика на песок.

— Счастливо! — крикнул рыбак. — Будут еще — приходи на берег. Возьму!

Рамиту прекрасно понял его, мысленно порадовался, что нашел неплохой способ дохода. На обратном пути он купил хлеба и овощей, приготовил нехитрый обед.

Не желая расстраивать Брауна-старшего, в первый учебный день после каникул мальчик пошел в школу. Только мысли его были совсем не о параграфах и записях в тетрадях, а о попавшем в беду Альфреде. Рамиту хотел на вырученные деньги взять билет до Каира, но побоялся, что разминется с отцом по дороге и тот начнет искать его по Луксору. Лишь к концу недели в ученическом табеле стали появляться хорошие отметки. Но на этом радость мальчика закончилась. Пришла телеграмма из Каира с требованием уплатить штраф, наложенный полицией на Альфреда. Рамиту вздохнул, вынул все монеты из тайника и снова пошел на берег реки. Ни рыбака, ни его лодки он так и не дождался.

Каждый вечер после школы Браун-младший стоял на берегу в ожидании знакомого. Прошло пять дней. Отчаявшийся египтянин оделся в школьную форму, накинул сверху халат, повязал голову шарфом, прогулялся до железнодорожного вокзала и купил билет до Каира в общем вагоне. «Монеты можно и там продать. Не хватит — попрошу у мертвых», — с такой мыслью он сел на вечерний поезд.

Чтобы не напугать сидевших рядом пассажиров своим ночным превращением, мальчик сразу же закутался в халат, закрыл лицо и сделал вид, что спит. Голодная мумия с трудом сдерживалась, чтобы не вытянуть жизнь из сидевшего рядом старика или мужчины напротив. Но желание добраться до цели без приключений оказалось выше его потребности.

Шумный Каир неприветливо встретил десятилетнего луксорца. Родной город по сравнению со столицей казался большой деревней. Целый день мальчик, озираясь по сторонам, ходил по переулкам и тайком продавал скупщикам антиквариата монеты, пока не набрал нужную сумму в двадцать фунтов — большие деньги для семьи безработного историка. Под вечер Браун-младший появился на пороге полицейского участка, указанного в телеграмме. Сержант рассмеялся, услышав, что мальчишка готов уплатить штраф за отца, однако, пол пиастра бакшиша сделали служителя порядка вежливым и услужливым. Через четверть часа в дверях стоял Альфред и обнимал сына. Избитый и отощавший, он плакал, прижимал к себе отважного ребенка, не испугавшегося большого незнакомого города.

— Я не мог бросить тебя здесь… одного… — прошептал Рамиту. — Поищем ночлег, и я очень голодный.

Отец прекрасно понял последнее слово. Столько дней просуществовать без подпитки чужими жизнями.

— Переночуем у бывшего коллеги? Мои вещи у него, — предложил Альфред и, обняв, повел мальчика подальше от участка.

Отмывшись, переодевшись и поужинав, Браун-старший отправился вместе с сыном на поиски бродячих животных. В этот раз у мумии был маленький пир из трех кошек и собаки, набросившейся из-под забора. Сытый Рамиту крепко держал иссохшими пальцами руку отца, не желая снова потерять. Рассвет они встречали на лавочке в сквере перед музеем.

— Красиво… — прохрипела мумия. — Мертвые сказали, что мой родной отец покоится под стеклом. Может, он здесь?

— Все может быть… — с грустью ответил Альфред. — Кто он, знала лишь твоя мать.

— Что с ней стало?

— Рассыпалась в прах, когда ты родился. Это точно была магия, древняя и сильная, раз тебя охраняют боги, раз ты жив до сих пор.

— Не жалеешь еще, что связался со мной?

— Нет. Я счастлив, что у меня есть ты!

Альфред улыбнулся, но обнимать мумию побоялся, опасаясь за свою жизнь.

Утренний поезд вез семью Браунов обратно в Луксор. Мальчик сидел на скамье в общем вагоне, смотрел на мелькающие за окном пейзажи.

— Знаю, ты сердишься на меня, — Альфред начал разговор с искренних извинений. — Прости своего глупого отца.

— Ты хотел, как лучше, — тихо донеслось в ответ, — поэтому я не сержусь. Что же случилось?

— Я слишком хотел получить работу. Перестарался в своих мольбах. Бывший начальник вызвал полицию. Вот и вся история. Я без работы и на мели. А где ты взял деньги?

— Попросил у тех, кто мне не откажет. Еще немного осталось. Нам хватит.

— Как в школе?

— Хорошие отметки. Я старался, как и обещал.

Альфред потрепал ладонью черные волосы сына, улыбнулся, прижал мальчика к себе. На его душе было так хорошо и тепло, что все произошедшее стало казаться дурным сном. А работа… он ее найдет. Грамотный историк всегда нужен археологам, ищущим гробницы. А гробницы еще будут, так подсказывало его чутье.

Глава 4

Лето 1922 года. Луксор

Рамиту сидел на крыльце дома, скрестив ноги и положив на бедра кусок доски, старательно переписывал текст из учебника в тетрадь. И теперь ему приходилось готовиться к новому учебному году — учить грамматику английского языка, которая давалась с большим трудом.

— Почему это так сложно: говоришь одно, пишешь другое, и так выговорить нормально не получается… — разворчался подросток, зачеркивая в очередной раз неправильно написанное предложение.

— Не сложнее, чем найти гробницу неизвестного фараона, — хрипло рассмеялся подошедший Браун, услышав возмущения сына.

— Ты рано…

Дописав еще одну строку, Рамиту, не спеша, поднял голову, с упреком посмотрел на отца. По голосу было понятно, что Альфред несколько часов провел в одном из питейных заведений для иностранцев. Мужчина сел рядом на ступеньку. От него пахло дешевым коньяком и какой-то местной брагой, засаленная рубашка была расстегнута на верхние пуговицы. Египтянин поморщился от неприятных запахов, отложил учебник, обнял отца.

— Они не взяли тебя в экспедицию? — то ли спросил, то ли уточнил Браун-младший. — Глупцы!

— Прости, что напился. Я не должен так себя вести, — едва ворочая языком, пробормотал историк, не сдерживая слез и хлюпая носом. — Картер сказал, что им не нужен старый немощный ученый, им нужны сильные молодые рабочие, чтобы копать.

— А мы можем поехать в Долину царей?

— Зачем? Хочешь уговорить его взять меня на работу? Или сам возьмешь мотыгу в руки? — икая, иронично рассмеялся отец и серьезно добавил: — Учись! Намахаться лопатой и киркой всегда успеешь! Не твоя эта работа!

— Хочу дорого продать местоположение нетронутой гробницы. Они не найдут ее без меня.

— У них есть Абдулла. Он ведун. Он и нам указал место.

— Не он видит, а боги ему показали. Это две разные вещи. Я чувствую мертвых, чувствую золото. Могу заглянуть сквозь толщу песка. Я хоть раз ошибся с могилой или пришел без монет?

— Нет, — простонал Браун. — Но нельзя жить только грабежом.

— А как жить иначе, если у тебя нет работы? — нахмурившись, возмутился подросток. — Если отец не может прокормить семью, то кормит сын.

Альфред не ответил, лишь уткнулся в хрупкое мальчишечье плечо, засопел, погружаясь в сон.

Рамиту понимал, что Браун-старший был прав и подобный доход — не лучший вариант. Раскапывая захоронения, они не забирали все украшения, только безделушки нерелигиозного значения, которые можно было спокойно продать и не навлечь на себя гнев богов и полиции. Но что мог сделать пятнадцатилетний мальчишка, если зрелому мужчине отказывали как работнику, пусть и опытному?

Подросток просидел так до темноты, не желая будить Альфреда. Он периодически смотрел на стрелки отцовских карманных часов и думал о том, что высшие покровители сжалились над ним ― обращение в мумию наступает не с заходом солнца, а в точное время, и Рамиту может еще час спокойно посидеть на улице.

Холодало. Мальчишка поежился, растолкал отца, поддерживая, отвел в комнату, уложил на постель. Сын успел позаботиться об отце, прежде чем снова стал мумией. Одевшись согласно своему происхождению в рубаху до колен, обернув бедра опоясанием, а голову шарфом, закрыв лицо и закутавшись в длинный халат, он вышел из дома в поисках очередной порции кошачьей жизни.

Окраины Луксора уже спали, а в центре древней столицы вовсю кипела жизнь. Иностранцы гуляли по улицам, из гостиничных окон доносились смех и пьяные голоса, чужеземные девушки прямо на улице предлагали свои полураздетые тела. Египтянин с отвращением поморщился. Подавив желание прикончить как можно больше развращенных чужаков, он свернул в темный переулок, привалился плечом к стене. Ему не попалось по дороги ни одной кошки. Собаки тоже бы сошли, но и их не было.

— Не ломайся! — прозвучало за спиной Рамиту. Он резко повернулся. В двух десятках шагах в свете окна изрядно выпивший мужчина прижимал к стене девушку.

— Что вы хотите? Я не понимаю… — умоляюще застонала она на местном диалекте, пытаясь освободить заломленные за спину руки.

Подросток решил не вмешиваться, лишь когда на девушке затрещало рвущееся по швам платье, он, движимый благими намерениями, подбежал, распахнул халат, вплотную приблизился к иностранцу сзади, обнял его и дернул назад. Мужчина задрожал, ослабил хватку и повис иссохшим трупом на руках мумии. Рамиту сбросил мертвое тело на землю, снова укутался в верхнюю одежду.

— Не благодари, — прохрипел он. — Иди домой и молчи, если хочешь жить.

Девушка в ужасе зажала ладонями рот, побежала по улицу, спотыкаясь в темноте о камни. Рамиту еще немного постоял над мертвым иностранцем. Первый человек, убитый им. Голод, терзавший с рождения, исчез. На смену пришла легкость в движениях и сила в мышцах. Египтянин замахнулся и ударил кулаком по каменной ступени. Известняк с хрустом развалился на куски. Рамиту с трудом сдерживался, чтобы не разрушить еще и стену дома. Он наслаждался доселе неведомой мощью и прочностью своего хрупкого иссохшего тела. Через несколько минут эйфория сменилась страхом: как признаться отцу, что кошки и собаки остались в прошлом, что сейчас ему нужны человеческие жизни, чтобы ночью мертвое тело было живым, чтобы днем его сердце билось, как у всех вокруг? Мумия, которой были неведомы чувства, впервые испытала ужас от того, что она наделала. Не в силах ничего изменить, подросток обхватил себя за плечи, побрел по улице, растворяясь во мраке ночи.

Рамиту вернулся домой с рассветом, переоделся в домашнюю длинную рубаху, лег рядом с отцом и вскоре заснул.

Египтянин все еще спал, несмотря на приближающийся полдень. Его беспардонно растолкал Альфред.

— Где ты был ночью? Точно не дома. А еще в городе ходят слухи про высохший труп иностранца, найденный недалеко от гостиницы. Успокой меня, что там тебя не было.

— Я был там. Это сделал я… — выдохнул Рамиту и уткнулся в подушку. Он плакал.

— Зачем? — Браун осмысливал сказанное сыном.

— Этот выродок приставал к девушке. Простой девушке. Он хотел… Я защитил ее, — сквозь всхлипы донеслось до ушей доктора. — Человеческая жизнь дает мне столько сил!

— Я не оправдываю твоего поступка, так поступать нельзя! Но… — мужчина запнулся, понимая, что мумия уже давно не насыщается животной жизнью и этот день настал бы рано или поздно. — Раз в месяц. Не больше! Держи себя в руках!

— Да, отец! Я постараюсь! — мальчик оторвался от подушки и уткнулся в грудь отца. — Я был таким сильным! Камни рушились под моими кулаками!

«Теперь я понимаю, почему Везерли хотел убить тебя… — подумал историк, тяжело вздохнул, понимая, что скоро древний египтянин может потерять контроль над собой и обречет себя на погибель, устилая свой путь трупами ни в чем не повинных людей. — Мне принять все, как есть, или пытаться вернуть прошлое?»

— Тебе решать, — прошептал мягкий женский голос, и по стене промелькнул еле заметный кошачий силуэт.

— И я уже решил, — так же тихо ответил мужчина.

Лишь четыре месяца спустя Рамиту в сопровождении Альфреда появился в Долине царей. Подросток специально тянул время, чтобы археологи и рабочие изрядно устали в поисках усыпальницы малоизвестного правителя Нового царства. Браун-старший договорился с владельцем повозки, доставлявшей воду в лагерь Картера и выезжавшей рано утром из Луксора.

— Лучше плохо ехать, чем хорошо идти, — приободрил он еще сонного сына, расстроившегося при виде такого транспорта.

— Может быть, — вздохнул Рамиту, устраиваясь рядом с бочкой.

Долгая дорога до лагеря изрядно вымотала подростка, горящего желанием лично встретиться с человеком, не принявшего отца на работу. Ближе к вечеру тихоходные быки довезли повозку до Долины царей.

— А побыстрее с доставкой никак нельзя? — на корявом арабском высказал Говард Картер водовозу.

— Это быки, а не грузовик… — буркнул в ответ обиженный араб.

— А это кто? Свежие рабочие силы?

— Спросите у них!

Водовоз, ковыляя, направился к старосте, чтобы организовать разгрузку.

— Зачем приехали? — Картер сразу начал деловой разговор. — О! Я вас помню! Историк? Да? Помощника привезли? Или просителя, чтобы на работу взял?..

— Сына, — Рамиту холодно прервал насмешливый монолог. — Вы ведь так и не нашли гробницу?

— Еще месяц, и найдем!

— Вы не против немного пройтись?

— Хоть я и устал, но уважу незваных гостей, — усмехнулся Говард.

Рамиту в сопровождении отца, не спеша, шел по песку, усыпанного мелкими обломками известняка, морщился, когда на ступал на острый камешек. Обувь с тонкой подошвой совсем не подходила к таким прогулкам. Внезапно подросток остановился, посмотрел по сторонам, на небо и тихо произнес:

— Я знаю, где гробница. Могу продать ее точное местоположение.

— У нас есть Абдулла. Он показал Везерли неплохую усыпальницу, правда, разграбленную еще в древности. Так что… Возвращайся обратно в Луксор, мальчик.

— С Абдуллой вы не найдете ничего стоящего. Пустой склеп — да. Сокровища — нет. К тому же он берет деньги вперед, а я по факту находки.

Картер нервно сглотнул.

— Хорошо. Твоя цена.

— Пятьдесят тысяч английских фунтов.

Археолог присвистнул, услышав запросы юнца, посмотрел на Брауна-старшего.

— Наглость — второе счастье, да, историк?

— Пойдем, Рамиту, — Альфред обнял сына. — Видимо, мистер Картер считает, что его спонсор имеет неограниченные средства, раз может давать деньги на бесконечное пустое перекапывание земли. Пойдем отсюда. Водовоз скоро поедет обратно…

— Ладно! — остановил их Говард. — Согласен на пятьдесят тысяч, если там будет неразграбленный склеп. С мумией и драгоценностями. По рукам?

— По рукам!

Картер пожал руку Брауну, затем его сыну.

— И где сие сокровище находится? — хитро прищурившись, поинтересовался англичанин.

— Там, где я стою, — спокойно ответил Рамиту, начертил мысом сандалии на песке крест. — Здесь вход.

Картер рассмеялся.

— Что? Какой дурак будет делать гробницу посреди дороги? Проваливайте отсюда! Оба! Живо!

Подросток бросил злой взгляд на надменного археолога.

— Пойдем, Рамиту… — Альфред потянул сына за собой. — Ему виднее. Он здесь главный.

Браун-младший беспрекословно пошел вслед за отцом, хотя в душе закипала злость.

Водовоз загрузил пустую бочку, готовился к обратному пути. Мальчик улегся в телеге, накрылся куском брезента. Альфред сел рядом с арабом.

— В компании ехать не так страшно, — произнес местный житель, подгоняя быков длинным прутом.

— Согласен, — историк закрыл глаза, укачиваемый тихой ездой.

Говард Картер проворочался всю ночь, прокручивая в голове слова наглого мальчишки. Как только забрезжил рассвет, он выбежал из палатки с киркой в руках в поисках отметки на песке. Археолог медленно шел по середине долины. Ах, если бы он был очень внимательным вечером! Так, он здесь проходил. Вот его окурок. Потом еще шагов пятьдесят… Или шестьдесят? Похоже, что здесь, но где же крест на песке? Говард бросил кирку на землю, чтобы совсем не потерять место, прошел дальше. Ничего… Тогда Картер отчертил начало шурфа и его конец, оставил инструмент в качестве опознавательного знака.

Вернувшись в лагерь, он дал распоряжение одной из бригад начать раскопки по отметкам. Абдулла категорически заявил, что там ничего нет, что гробница не может быть на дороге, что еще немного и будет вход на том месте, где он указал.

— Посмотрим… — отрезал Картер. — Терять нечего. Копаем в двух местах сразу.

К обеду повозка вернулась в Луксор.

— Еще поедете? — поинтересовался водовоз, радуясь неплохой подработке.

— Думаю, смысла больше нет появляться там, — ответил Браун, потянул за брезент, пробуждая сына.

Через две недели Луксор загудел от нашествия журналистов и ученых. Долина царей стала походить на большой муравейник. Новость о находке гробницы с сокровищами взбудоражила весь цивилизованный мир.

Рамиту сидел за столом, делал домашнее задание. Учеба в школе не нравилась ему. Дело было не в сложности предметов, с которыми он довольно неплохо справлялся, а в отношении учителей и одноклассников: для них он оставался невежественным дикарем-арабом, безродным нищебродом. Лишь желание получить образование, найти хорошую работу, вырваться из пригорода Луксора в его центр придавало сил учиться дальше.

— Смотри, что пишут про Картера! — вернувшийся домой Альфред положил на стол стопку газет.

— Я знаю… — не отрывая взгляда от учебника, ответил египтянин. — Там еще несколько гробниц есть, только пустые. Одна совсем рядом, набитая хламом. Наступило время потребовать плату за находки.

— Я съезжу в Долину. Делай уроки.

— Нет. В субботу я отправлюсь туда сам. С тобой Картер разговаривать не будет.

— Чтобы ни случилось… Прошу! Без смертей!

— Не переживай! Буду предельно вежливым и тактичным, и я не голоден, два дня назад насытился. Мне надолго хватит.

В субботу с рассветом, нарядившись в свою лучшую рубаху, Рамиту направился в Долину царей. Он шел пешком мимо развалин карнакского храма по укатанной колесами дороге. На плече висела холщовая сумка с флягой и хлебом. Мимо него проносились легковые автомобили, но никто не останавливался. Лишь после полудня уставшего подростка посадил к себе водитель грузовика, везший упаковочный материал в лагерь Картера. Не доехав до пункта назначения несколько километров, мальчик попросил высадить его у первой попавшейся на пути гробницы.

— Далеко пешком-то, — улыбнулся водитель.

— Я хочу пройтись. Там сейчас слишком людно, а у меня деловой разговор, — ответил Рамиту.

Проводив взглядом транспорт, он пошел вперед. Мальчик погрузился в свои ощущения — искал еще нетронутые усыпальницы. «Пустая… Эта тоже пустая… — думал он, проходя мимо нетронутых раскопками участков. — Здесь больше ничего нет ценного. Все разграбили тысячи лет назад».

Солнце коснулось верхушек окрестных гор, когда Рамиту подошел к палатке Картера. Заглянул внутрь. За столом сидели Говард и еще один незнакомец, по виду англичанин, очень богатый.

— А, это ты? Зачем пришел?

— Добрый вечер, — с классическим английским акцентом произнес египтянин. — Вы мне должны за нахождение гробницы.

Незнакомец нахмурился, оглядел суровым взглядом наглеца.

— Проваливай! — усмехнулся Картер.

— Если бы я не показал, где копать, вы ничего бы не нашли. Мои пятьдесят тысяч. Как договаривались.

— Пошел отсюда, безродный щенок! — выпалил археолог, швырнул в мальчишку стакан со скотчем, громко закричал: — Охрана! На помощь!!!

В палатку вбежали вооруженные арабы, заломили руки подростка за спину.

— Гоните его отсюда! Да так, чтобы не смел возвращаться сюда!

— Да покарают боги тех, кто оскорбляет мертвых! — выкрикнул сопротивляющийся Рамиту.

Мужчины оттащили вырывающегося, царапающегося и кусающегося подростка подальше от палаток, швырнули на землю. Один из арабов поднял камень и со всей силы швырнул в наглеца. Острый кусок известняка поцарапал щиколотку мальчишки. Еще несколько булыжников сразу же ударили в плечо и бок. Браун вскрикнул, непроизвольно выгнулся от резкой боли и хруста костей. Со стоном поднявшись, Рамиту побежал, но еще один остроконечный камень врезался в бедро немногим выше колена. По ноге потекли струйки крови, на рубахе расползалось темно-красное пятно. Добежав и забившись в расселину в скале, египтянин оторвал полосу ткани от подола, задрал одежду, с силой перемотал ногу. От боли кружилась голова. Он осел на землю. «Скоро одиннадцать часов, боль исчезнет…» — успокоил себя Браун, закрыл глаза и провалился в забытье.

Луна освещала Долину царей. Рамиту стряхнул с иссохшей ноги повязку, прижался к стене, пытаясь соединить концы сломанных ключицы и двух ребер, закрыл лицо куском шарфа, обернутого вокруг головы. Бросив сумку в укрытии, он быстро побежал в сторону города. Травмы пробудили в нем голод, усиливающийся с каждой минутой.

На половине пути попалась заглохшая посреди дороги машина. Водитель безуспешно пытался завести перегревшийся двигатель, в салоне ругались двое мужчин, видимо, журналисты, обвиняя друг друга в поездке ночью неизвестно куда. Египтянин подошел сзади к мужчине, склонившемуся под крышкой капота, схватил за горло, прижал к себе. Высушенное тело с хрустом упало на землю. Рамиту почувствовал, как срастаются его сломанные кости, но голод не ушел. Обошедши машину, мумия открыла дверцу и выволокла разгоряченного спором иностранца. Мужчина попытался отбиться, но вскоре его останки были брошены рядом с водителем. Второй журналист попытался убежать, но где ему сравниться со скоростью уже насытившегося Рамиту.

— Пожалуйста, отпусти… — захрипел пассажир, пытаясь освободиться от острых пальцев, сжимающих шею. — Я буду молчать.

— Только мертвые молчаливы, — прошептал подросток, медленно поглощая третью за ночь жизнь невольного свидетеля.

Покончив с «трапезой», полностью исцелившийся египтянин оттащил останки подальше от дороги, бросил в яму, закидал их камнями. Рамиту вернулся к машине, сел за руль.

— Поехали! — властно прохрипела мумия, как когда повелевала лодке.

Автомобиль вздрогнул, мотор застучал цилиндрами, колеса зашуршали по грунтовой дороге.

«Скоро я стану живым человеком», — подумал Браун и вслух приказал: — Быстрее!

Машина с бешеной скоростью летела к пристани на берегу Нила, оставляю позади клубы́ пыли. Вот и знакомая тропинка в зарослях папируса. Рамиту вышел из автомобиля, указал ему на соседний берег. Транспорт послушно повиновался, объехал тростник и исчез в спокойной воде. Мертвый египтянин, замерев, стоял на пристани, смотрел на свое отражение.

Небо розовело под первыми лучами восходящего солнца. Легкие подростка расправились, наполнились воздухом, сердце забилось, мышцы становились толще, кожа — светлее и эластичнее, губы — пухлее. Браун снял с себя рубаху, совершенно не стесняясь того, что остался нагим, осмотрел себя — на коже не было ни ран, ни даже синяков от ударов. Встав на колени, попытался отстирать кровь с рубахи. Он со всей силы тер льняную ткань, но побледневшие следы никак не хотели отстирываться до конца. Хорошо отжав вещь, он надел ее, мокрую, на себя, набрал в ладонь ил и размазал поверх пятен. «Упал, испачкался, что в этом такого? Да, замарашка, на таких людям плевать…» — улыбнулся он, довольный внезапно пришедшим в голову решением.

Рамиту вглядывался в даль и ждал знакомого рыбака или любого лодочника, что сможет перевезти его на другой берег. На платный паром ему не хватало еще трех миллимов, из-за отсутствия которых его не пустят на борт.

Солнце поднималось все выше и выше, по Нилу заскользили лодки, но ни одна из них не направлялась в сторону заброшенной пристани. Мальчик сидел на краю, смотрел на бесконечную реку и ждал.

Остывающий солнечный диск двигался к горизонту. Река пустела. Рамиту все так же сидел на пристани, голодный, одинокий.

Стемнело. Уже некруглый диск луны освещал тростник и мальчишескую фигурку. Рамиту поднялся. Тело снова ссыхалось, причиняя легкую боль, к которой он привык за свою жизнь. Так было всегда, с момента его рождения. Он указал высохшим пальцем на лодку, брошенную днем на песке противоположного берега, поманил ее размеренным движением фаланги. Суденышко сдвинулось с места, словное его тащили веревкой, перекинутой через реку, заскользило по песку, потом по воде. Рамиту легко спрыгнул в подплывший транспорт, повернул руль и направил его снова к восточному берегу. Недалеко виднелась окраина Луксора. Обходя шумные кварталы и залитые светом окон улицы, мумия возвращалась домой.

Утром Альфред обнаружил спящего в постели сына, растолкал его.

— Понедельник. Помнишь?

— Не хочу… — подросток уткнулся лицом в подушку. — Завтра.

— Где ты пропадал двое суток?

— Был в Долине царей, туда добрался легко, обратно пришлось пешком, денег на паром не хватило — потерял несколько монет по дороге, ждал на пристани, чтобы кто-нибудь подвез… Картер обманул меня. Нас.

— А одежда?

— Махал лодочнику. Поскользнулся. Упал на берегу.

Браун покачал головой. Из всего сказанного сыном он поверил лишь в то, что Говард нагло обманул мальчишку и месть за это будет страшной.

— Ты больше не ходишь в школу. Ты всегда со мной рядом, - приказным тоном историк озвучил свои планы.

— Почему?

— Не хочу, чтобы ты устроил массовое истребление обидчиков. Деньги — это мелочь. Заработаем.

— А ты знаешь, что тот антиквар, что жил на другом конце города и на днях обидел меня, заживо сгорел в своем доме этой ночью? Его покарали мои боги. И этих покарают они, а не я. Я не трону никого из них, — Рамиту вскочил с постели и повис на шее отца. — Обещаю! Слово древней мумии!

— Верю! Но ночью ты не покидаешь комнату. Хотя бы три недели.

— Как скажешь, отец! — улыбнулся египтянин.

— А сейчас одеваться и в школу!

— Пожалуйста! Только не к этим напыщенным англичанам! — взмолился Рамиту. — Я дома буду учиться, с тобой!

— Сегодня можешь не ходить, но перепишешь без ошибок три баллады и решишь восемь задач по геометрии. Я проверю!

Удовлетворенный своей легкой победой подросток снова растянулся на постели, обнял подушку и заснул.

— Можно я проведу эту ночь в твоей кровати? - прохрипела мумия, присаживаясь на край рядом с отцом. — Так хочу.

Альфред пожал плечами, ведь такое было впервые, подвинулся вплотную к стене, освобождая место сыну. Рамиту лег, прикрыл веками впалые глаза, положил голову на грудь отцу, обнял его. Браун-старший с трудом унял дрожь, ведь нахождение ночью мумии так близко к нему не сулило ничего хорошего. Отец лежал и гадал: что задумал сын и будет ли эта ночь последней в его жизни. Прошел час, другой, но ничего не происходило. Поэтому мужчина предпочел сон, о котором все сильнее просило его постаревшее тело.

Яркий солнечный свет разбудил историка. Мальчик все так же лежал рядом, обнимая его, только он уже и сам крепко спал. Мужчина осторожно приподнял руку сына, взгляд замер на разодранном до крови указательном пальце. Браун посмотрел на стену: там был начертан глаз Гора — самый мощный защитный символ Древнего Египта. Точно такой же был и на одеяле в области сердца англичанина. Видимо, Рамиту написал их ночью в состоянии мумии, а мертвый палец не успел зажить. Но зачем он сделал это? Чего боится или от чего защищает? Альфред осторожно встал, стараясь не разбудить ребенка, прошел на кухню, растопил плиту, поставил греться воду.

За весь день он не обмолвился ни словом с сыном по поводу иероглифа, однако заметил, как подросток напряжен: занятия в школе и даже простое чтение книги давались ему с большим трудом.

Вечером Рамиту снова лег рядом с отцом, обнял его. Так продолжалось две недели. У Брауна так и не нашлось объяснений странному поведению древнего египтянина. Только услышав известия от продавца газет о «проклятии гробницы Тутанхамона», смерти лорда Карнарвона и еще пятерых рабочих, понял, почему сын так охранял его по ночам. Древнее проклятие поражало нечестивцев.

— А что же Картер? Он жив до сих пор, — поинтересовался Альфред за ужином.

— Абдулла постарался, — с недовольством ответил Рамиту, отламывая кусок от толстой лепешки, — после моего визита снабдил всех в лагере защитными амулетами. Лорд и остальные умершие пренебрегли этим, вот и покоятся теперь на кладбище. Картер умный и хитрый, но не бессмертный, и стоит ему снять амулет, как станет трупом. Это будет со всеми, кто работал на раскопках.

— Жестоко. А если бы он заплатил тебе?

— Сделал бы подношение мертвому, и мои боги не разгневались бы на него. Только Говырд виноват в их гибели. Он осквернил себя своей жадностью. А это тяжкий грех для человеческой души, как отвращение или жестокость.

Альфред тяжело вздохнул в ответ, положил руку на плечо сына. Теперь уже Рамиту заботился о нем, оберегал и защищал. Правда, какой ценой…

Глава 5

Зима 1928 года. Египет

Из колледжа Рамиту возвращался домой раньше обычного по рекомендации врача. «Лучше бы накормил!» — подумал юноша, выслушивая нудную лекцию медика о том, что может вызвать потерю сознания во время спортивных занятий. Уже четыре дня рацион Брауна состоял из воды и поделенной на кусочки лепешки. Домовладелец, у которого Рамиту снимал комнатку в Каире, снова нагло повысил оплату уже в третий раз за полгода, но, все равно, это оставалось самым дешевым жильем в предместьях столицы. Деньги, которые юноша брал на учебный год, закончились. Но вариант оказаться на улице разочаровывал намного больше, чем голод. Египтянин пытался подрабатывать, но студент не устраивал владельцев лавок — им требовался работник на весь день, а не на пару часов. Рамиту уже дважды просил помощи у мертвых на древних захоронениях, но ничего, что можно было продать без проблем и за нормальную цену, они не дали. Кладбища таких же бедняков, как и он. Все богатые захоронения близ Каира разорили еще в древности. Единственное, что пришло ему в голову — ненадолго приехать в Луксор и прогуляться по нетронутым археологами захоронениям греко-римского периода. Приободренный такой идеей, Браун вернулся обратно в колледж, где правдами и неправдами выпросил месяц академического отпуска. Собрал чемодан с одеждой и книгами. Денег на пароход не было, и он отправился на пристань для грузовых судов. Снова унижения, согласие на самую грязную работу за проезд и кусок хлеба. Пять дней пути — пять ночей кошмара. Ночью Рамиту забивался между ящиками, укрывался с головой брезентом, чтобы никто не видел его таким, чтобы не убить издевающихся над ним в течение дня матросов.

Альфред не ожидал увидеть сына на пороге дома после заката.

— Рамиту?.. — в ужасе прошептал он, увидев осунувшегося от голода юношу. — Что случилось?

— У меня закончились деньги, — виновато произнес египтянин. — Думал, что, раз Каир большой, смогу найти подработку, когда станет туго или попросить монет у мертвых. Меня не захотели брать на пару часов в день, мертвые тоже бедняки или жадины, хозяин комнаты поднял цену — хочет все больше... — юноша, всхлипывая, уткнулся в плечо Альфреда. — Я так устал и так проголодался.

— Есть хлеб, финики, инжир, немного печеной фасоли. Будешь?

— Да! Все! Погрей фасоль, пожалуйста.

Голодный студент жадно набросился на еду. Браун-старший молчал, не желая отвлекать сына. В мыслях крутились слова богини, пересказанные ему Везерли, про кузнеца и характер ребенка. Он радовался, что в такой тяжелый момент сын приехал к нему, а не примкнул к шайке воров.

Доев наложенную маленькую порцию, Рамиту потянулся за добавкой. Альфред остановил его:

— Пока хватит. Не хочу, чтобы тебе стало плохо. Утром еще поешь. Почти одиннадцать...

Рамиту легко сжал пальцами руку отца. В ответ Браун-старший обхватил его кисть ладонью, прижал к щеке. Кожа, пропахшая угольным дымом грузового парохода, становилась все суше и теперь источала невероятный запах душистых масел и смол, от которого у мужчины закружилась голова. Браун без стеснения коснулся губами пальцев мумии. Аромат благовоний растворялся в воздухе. Теперь Альфред чувствовал под нотками ладана и мирры запах смерти, который заставлял сжиматься сердце от страха.

— Отпустишь? — прохрипел Рамиту.

— Иди.

Мумия неспешно поднялась из-за стола, склонила голову на бок, едва заметно улыбнулась. Закутавшись в черный халат, юноша растворился в ночной темноте. Браун-младший уходил все дальше на юг к неспокойной окраине города. Он столько слышал о нарушителях спокойствия, прятавшихся среди древних развалин и современных складов, что предпочел прогуляться там в поисках очередного позднего «ужина». До чутких ушей мумии донеслись мужские голоса, говорившие о нападении на одно из хранилищ. Он без промедления направился в ту сторону. Четверо мужчин и подросток обсуждали действия каждого из них, старший на плане, нарисованном на песке, показывал положение заборов и дверей. Рамиту поддел мыском ботинка камешек и отбросил его в стену напротив, выманивая грабителей к себе по одиночке. Со всеми сразу ослабевший египтянин не смог бы справиться. Хитрость сработала: первой жертвой стал главный, оказавший мощное сопротивление, что стоило мумии трех сломанных ребер. Еще с троими взрослыми он расправился намного быстрее. Оставался подросток, испугавшийся криков и спрятавшийся среди пустых ящиков. Браун колебался. Из жалости ему хотелось отпустить паренька, но и оставлять живого свидетеля тоже не желал. Тогда он бросил жребий: если не найдет мальчишку, пока стоит в центре — уходит, если тот вылезет из укрытия — убивает. Рамиту встал над планом, склонил голову, прислушиваясь к шорохам. Грохот ящиков, и на него с ножом выскочил молодой араб. Египтянин схватился ладонью за лезвие, вырвал оружие из руки напавшего. Иссохшие пальцы на мгновение впились в горло, разрывая сонные артерии, тонкие руки обхватили тело, не давая упасть, прижали еще живого, но обессилевшего от потери крови, мальчишку к груди. Пара минут, и на песок, рассыпаясь в прах, упали безжизненные останки несостоявшегося воришки. Рамиту провел сухим языком по верхней губе, удовлетворенно облизываясь, словно он только что не убивал людей, а ел любимое суфле, которым поначалу баловал себя в каирской кофейне, когда в кармане оказывались лишних десять миллимов. Такого «ужина» теперь ему хватило бы до конца февраля, который он планировал провести в Луксоре.

Мумия сделала несколько шагов, схватилась рукой за похрустывающий бок. Сломанные сейчас ребра могли сыграть с египтянином через пару часов злую шутку, как и изрезанная ладонь. И если кожа на руке достаточно быстро восстановилась, то обломки ребер пришлось соединять, проникая пальцами в грудную клетку. Лечебные процедуры отняли больше времени, чем планировалось, и Рамиту быстрым шагом, иногда переходя на бег, поспешил домой.

Браун-старший сидел на постели, закутавшись в старое одеяло. Зимние ночи были достаточно прохладными, еще и сломавшаяся ставня давала свежему воздуху доступ в комнату. С тех пор, как Рамиту начал самостоятельно уходить по ночам, мужчина не мог заснуть до возвращения сына. С трудом контролирующая свое поведение мумия могла влипнуть в смертельно опасную историю. Каким бы Рамиту не хотел казаться взрослым, для отца он всегда оставался ребенком, особенно, ночью. Альфред собирался переехать на время в Каир, но передумал: старый домик могли разорить во время его отсутствия, да и траты увеличились бы в двое.

Рамиту появился на пороге с боем старых напольных часов, три года назад подобранных на улице и отремонтированных в лавке часовщика. Пять утра. Юноша оперся рукой на стену, принимая снова живой вид. Первым делом он прошел в комнату Брауна-старшего, сел на пол, положил голову отцу на колени.

— У тебя все хорошо?

— Да... — прошептал в ответ египтянин. — Я не дал ограбить склад... И теперь знаю, что надо выбирать жертвы послабее.

— Рамиту?

Юноша протянул руку, повернул ладонью вверх. На коже и пальцах розовели затянувшиеся глубокие порезы.

— Пара ночей, и все заживет, — успокоил его молодой человек. — Мне не больно.

— И это не все? Да?

— Сломанные ребра. С ними тоже все хорошо сейчас.

Браун-старший лишь вздохнул, провел рукой по волнистым черным волосам сына.

— Как ты питался в Каире? Так же рисковал жизнью?

— Бродил по трущобам, убивал больных, стариков и калек. Тех, кто устал жить. Они сами просили о легкой смерти... Один старик, — Рамиту всхлипнул, уткнулся в колени отца, — отдал мне все деньги, что были у него — десяток миллимов — за легкую смерть. Он был таким счастливым, улыбался, когда я согласился оборвать его страдания.

— Мой малыш...

Отец поднял с колен и прижал к себе уже взрослого ребенка.

— Я знаю, — продолжил молодой человек, — что убивать плохо, особенно, подобных себе. Но каждое живое существо убивает, чтобы жить. Люди тоже. И много. Ведь сорванный фрукт или выкопанный корнеплод — это тоже убийство, причем, отбираются лучшие, а худшие остаются или выбрасываются. Я же питаюсь худшими, а лучших оставляю.

Альфред ничего не ответил юноше — не захотел разводить пустые разговоры о морали. Сейчас Рамиту было совершенно не до нравоучений, ему нужны были забота и понимание, а еще фунты и пиастры.

— Почему ты не взял деньги у тех воришек? — поинтересовался мужчина, не разжимая объятий. — Что-то же у них было?

— Я не вор... Я прошу у мертвых и беру то, что они разрешают. А взять без разрешения — это воровство. Я так не могу. Поедем ближе к вечеру на старое кладбище?

— Как скажешь.

— Наточи длинный нож и найди медицинские перчатки для меня. Еще возьми керосиновые лампы и спички. Могут пригодиться. И другие ботинки и брюки для себя.

Браун-старший уложил сына на постель и сидел рядом, положив руку на его плечо, до тех пор, пока Рамиту крепко не заснул.

Альфред потратил последние миллимы на покупку еды и новой складной лопаты. К полудню два рюкзака с провиантом и инвентарем стояли в комнате.

— Может, следующим вечером? — попросил мужчина, уже одетый в рубашку и рабочие брюки, как когда-то на раскопках.

— Сегодня. Пока они дают — надо брать, - ответил египтянин, потягиваясь на постели. — Я так сладко выспался... Впервые за полгода.

— Сегодня, так сегодня, — вздохнул Браун-старший. — Обед на столе.

Отец и сын шли по западному берегу мимо огромного карнакского храма. Даже на половину занесенные песком колонны впечатляли своими размерами и глубокими рельефами. В то время, как Альфред восхищался работой древних зодчих, Рамиту смотрел только вперед на дорогу. Египтянину было невероятно больно от осознания того, что в то время мог жить и он, что он никогда не видел лица своей матери, не произносил ее имени.

— Отец, — с тоской в голосе попросил юноша. — Расскажи о моей матери.

— Снова? Ты ведь ничего нового не узнаешь.

— Пусть так. Просто хочу услышать о ней... Я скучаю…

Сбавив шаг, историк в очередной раз повторил историю о вскрытии потайной комнаты в усыпальнице сына фараона Меренптаха, о рождении ребенка и обращении матери в прах. Мужчина видел, как по впалым небритым щекам молодого человека медленно скользят слезы, как он тяжело вздыхает, как сдерживает эмоции.

— Зря не взяли в аренду транспорт, — вздохнул Альфред, желая сменить тему разговора. — Так далеко ходить уже тяжеловато.

— Терпеть не могу верблюдов, а на машину денег нет. Когда буду работать, куплю автомобиль, самый лучший, сам сяду за руль.

— Конечно, — приободрил отец, положил руку на его плечо. — Представляю тебя в дорогом костюме за рулем машины цвета слоновой кости с откидным верхом. Все девушки будут вздыхать по тебе.

— Пусть вздыхают, сколько хотят, — проворчал юноша. — Зачем я им такой? Все равно, не женюсь.

Браун-старший решил не продолжать разговор, а просто идти в тишине. Близость древних руин сказывалась на египтянине, делая его характер невыносимым.

К закату грабители могил добрались до кладбища. Освещая путь керосиновой лампой, Альфред устало брел за Рамиту, шедшим к только ему известной цели. Внезапно юноша остановился, вздрогнул. За несколько секунд одежда повисла на нем, как на вешалке. Браун-младший обернулся, оказываясь в потоке желтоватого света, указал тонким пальцем на груду черепков в сотне футов от них.

Сбросив рюкзаки рядом с местом раскопок, они осмотрелись.

— Живых нет вокруг, — прохрипела мумия. — Копай. По колено.

Земля оказалась слежавшейся, твердой. Сняв полфута песка и камней, Альфред отер лоб, сел на край. Рамиту поднял лопату, попытался сам рыть дальше. Он шипел, отчаянно мотал головой, пытаясь удержать отполированный черенок в руках. Инструмент скользил в сухих ладонях и пальцах.

— Оставь… — Браун отобрал у сына лопату. — Пройдись по окрестностям, поищи монетки.

— Доберешься до бинтов — не трогай! Жди меня!

Развернувшись, мумия исчезла в темноте. Историк увернул пламя, поставил лампу в вырытую яму, чтобы не привлекать внимание.

С перерывами на отдых и перекус Альфред углубился на фут вглубь. Теперь он осторожно счищал лопатой дюйм за дюймом. В тусклом свете заблестели металлические заклепки в центре ромбов. Браун протянул руку, чтобы счистить песок с погребальной маски, но тут же был схвачен за локоть Рамиту.

— Я же сказал… — огрызнулась мумия. — Дай… Перчатки и нож.

Египтянин пал ниц около разрытой могилы и замер. Альфред последовал его примеру, отдавая дань уважения умершему человеку, и лишь когда сын поднялся, протянул вышеупомянутые предметы. Юноша надел перчатки, взял нож, лег на борт, свесившись, сделал надрез на пеленах между верхними бинтами, просунул лезвие и осторожно потянул украшение наружу. Узкое мужское ожерелье из золотых и лазуритовых бусин лежало в руке Рамиту.

— Лоскут, — произнес он.

Упаковав «находку», мумия осторожно извлекла еще три украшения.

— Все? — поинтересовался Альфред.

— Да. Вниз больше не спускайся. Зарывай могилу.

С такой работой Браун-старший справился намного быстрее.

Светало. Юноша собрал украшения и нож, обмотал их тканью, положил на землю, облил керосином из своего светильника и поджег. Бросил в огонь перчатки. Приблизил руки почти к пламени на минуту, спрятал их под одеждой. Сел неподалеку.

— Зачем все это? Что такого в мумии?

Альфред поднес к огню лопату, прокалил над пламенем, потом переоделся и сжег вещи.

Египтянин не отвечал, только смотрел безжизненными глазами на розовеющее небо и восходящее солнце за застывшими на горизонте руинами храма. Первые лучи осветили иссохшее тело. Отец не сводил глаз с Рамиту: он редко видел сына при дневном свете на улице, поэтому любовался не потерявшим красоты иссохшим лицом с тонкими губами и носом с более заметной горбинкой. Сжавшиеся глазные яблоки прикрывали пергаментные веки с длинными ресницами. Браун в такие моменты задавал себе единственный вопрос: почему мумия, которая претерпевала процесс естественного высушивания выглядела так, как будто ее создал талантливейший бальзамировщик и пахла точно так же? И чем взрослее становился египтянин, тем насыщенней был запах душистых масел, источаемый его темной кожей: дурманящий аромат, пронизанный нотками тления и смерти, застоявшимся воздухом гробниц и застывшего времени. Альфред так увлекся размышлениями, что не заметил, как у пепелища уже сидел оживший парень и все так же смотрел на восток.

— Ты хотел узнать, почему я сжег все это? — юноша разгреб черепком пепел, обнажая золотые украшения.

— Да.

— Он богатый, щедрый, но умер от болезни. Бальзамировщики тоже умерли. Я всего лишь перестраховался. Он захотел, чтобы любимые безделушки спрятали среди бинтов. Эти драгоценности стоят дорого, но не являются ритуальными, поэтому пожертвовал их мне. Огонь не повредил золото и камни, только очистил от болезни. Теперь ты понимаешь, почему я не разрешаю тебе трогать мертвых?

Браун-старший кивнул.

— Возвращаемся, пока нас не увидели?

— Да. Надо идти… — Рамиту вытащил еще горячие украшения, сложил их в карман, поднялся. — У меня будет надежнее.

— Я думал, ты обожжешь руки, — произнес историк, надевая рюкзак. — Так близко к огню…

— Немного обжег… Из-за жара. Но они успели зажить, — успокоил парень, забросил на спину свою ношу и невпопад спросил: — Как ты думаешь, моим отцом был принц Хемет или им мог быть сам фараон Меренптах?

— Откуда такие мысли?

— Не знаю. В голову пришло. А еще имя… Такое странное. Каманебнисеф. Кто это?

— На голодный желудок в голову и не такое полезет, — Браун-старший ловко свернул тему разговора. — Хоть не Клеопатра тебе глазки строит и на ухо шепчет непристойности.

— Она некрасивая. Гречанка, а не египтянка.

Приемный отец рассмеялся, обнял сына:

— Уточню: македонка в каком-то там поколении. Тебе точно не пара. Ты же древний египтянин… — и вдруг задумался и как-то отрешенно произнес: — И очень похожий на маму. Я помню…

Рамиту вздохнул в ответ, а потом искренне улыбнулся.

Очистив драгоценности от грязи, Браун-старший направился к скупщику древнеегипетских украшений. Рамиту остался дома. Он предпочел провести вечер за чтением книги по истории родной страны и смог оторваться от увлекательного занятия лишь с возвращением отца.

— У нас сегодня будет праздничный ужин! — радостно воскликнул Альфред, выкладывая из наплечной сумки куриную тушку, два фунта фасоли в бумажном пакете и аппетитное суфле в красивой обертке.

Молодой человек разжег огонь в плите, поставил греться чайник.

— А это тебе! — отец протянул приличную пачку египетских фунтов. — До конца учебного года должно хватить.

— И тебе, — сын вытащил из кармана горсть римских золотых монет. — Насобирал, пока ты копал. До моего приезда хватит?

— С запасом, — улыбнулся Браун-старший, прищуривая глаз. — Готовим поесть? Или ты разучился?

— Нет. Ты режешь, а я жарю. Как всегда!

После сытного ужина египтянин улегся рядом с отцом на постели, потушил лампу.

— Ты не против, если я завтра вернусь в Каир?

— Поезжай. Учеба важнее. Я справлюсь как-нибудь.

— Знаю… — сонно прошептал юноша и закутался в одеяло в надежде поспать перед превращением.

Утром Альфред проводил сына на поезд. Всплакнул, глядя вслед последнему вагону, в котором ехал Рамиту. Браун-старший знал, что юноша вернется к нему через несколько месяцев на все лето, что они будут снова бродить по древним кладбищам и раскапывать могилы в поисках золотых украшений, которые мертвые разрешают брать лишь своему соплеменнику.

Глава 6

Весна 1934 года. Каир

Рамиту в черной мантии и академической шапочке стоял на пороге колледжа и прижимал к груди заветный диплом. Он совершенно не жалел о потерянном годе на экономическом факультете. Перспективное будущее в качестве бухгалтера показалось ему совершенно неинтересным, и юноша, не поставив в известность отца, отчислился, чтобы заново поступить на юридический. Законы и их трактовка, общение с простыми людьми и помощь нуждающимся привлекали его больше скучных цифр и бухгалтерских томов. Теперь оставалось найти работу с достойной зарплатой. И здесь Рамиту столкнулся с неожиданной проблемой: каирские конторы не хотели брать человека без опыта, пусть и с прекрасной рекомендацией от кафедры. Браун-младший обошел всех столичных юристов, умолял даже о нескольких часах в неделю, лишь бы иметь стабильный доход. И только в маленькой саккарской конторке хозяин согласился принять на работу нотариусом при условии разрешения на такую деятельность.

Рамиту сник: дополнительное обучение с занесением в нотариальный реестр стоило немалых денег, которых у него не было. Возвращаться в Луксор, чтобы грабить могилы, молодой человек не собирался. Он должен сам решать финансовые проблемы, а не жить на милостыню мертвецов. Браун купил газету с объявлениями о работе: годилась любая, лишь бы платили. Он ходил по адресам. Где хорошо платили, требовали опыт и рекомендательные письма, где не требовали, — оплаты хватило бы только на скудную еду. Отчаявшись, юноша ушел в порт, чтобы стать грузчиком. Но там рабочих хватало с избытком.

— Эй, ингилизи! — кто-то окрикнул Рамиту. Он обернулся, удивленно посмотрел на пожилого мужчину. — Ты! Ты! — продолжил незнакомец. — Иди сюда!

Браун подошел, вежливо поклонился.

— Добрый день! — поприветствовал молодой человек.

— Добрый… — ответил немного опешивший мужчина, явно не ожидавший такого уважения к своей персоне. — Сторож сказал, что ты ищешь работу. Небось в карты проигрался или на женщин потратился? Что умеешь?

— Я не играю и по женщинам не хожу, — гордо ответил Рамиту. — Я недавно закончил юридический колледж. Но мне нужно выучиться на нотариуса, чтобы взяли на работу, поэтому ищу работу.

— Юрист… — вздохнул незнакомец. — А мне счетовод необходим… как воздух. Ответственный.

— Я год отучился на бухгалтера, — взволнованно ответил молодой человек, понимая, что есть шанс устроиться. — Потом перешел на другой факультет.

— Подтвердить можешь?

Рамиту достал из внутреннего кармана пиджака стопку бумаг, вытащил из нее лист, протянул его мужчине. Тот с любопытством прочитал выписку из колледжа, попросил паспорт.

— Прости, что обозвал тебя англичанином, хотя… имя у тебя английское.

— По приемному отцу. Своих родителей я не знаю.

— Беру тебя на испытательный срок. Месяц. Платить буду за каждый рабочий день. Устраивает?

— Да! — сияя от счастья, воскликнул молодой человек.

— Идем. Покажу твое место.

Рамиту быстрым шагом пошел вслед за шустро семенящим мужчиной.

За маленьким зданием конторы высились кирпичные склады. Вокруг суетились люди с тележками. Пахло рекой, керосином, углем и пароходным дымом. В конторе Брауна ждал небольшой стол в углу, окруженный стеллажами со бухгалтерскими томами. Владелец складов, Али бен Шамар, доходчиво объяснил, как вести записи, принимать товар, общаться с клиентами, перевозчиками и рабочими.

— Справишься? — завершил свою обучающую лекцию работодатель.

— Да. Я буду стараться.

— Можешь приступать прямо сейчас. Я еще здесь. Спрашивай.

Рамиту с головой погрузился в прием товаров, заполнением толстых тетрадей, проверкой грузов. Каждый вечер он заслуженно получал свои двадцать пиастров мелочью. На ужин хватало, и несколько монет летело в копилку. В последний рабочий день на этой неделе к Рамиту подошел бен Шамар и протянул пятифунтовую банкноту.

— Заработал, — довольно улыбнулся владелец склада. — Будешь и дальше стараться — буду платить очень хорошо.

Браун поклонился, спрятав запылавшие смущением щеки.

Освоившись с ведением дел, молодой человек стал активно применять юридический стиль общения. Он часто придирался к оформлению документов, особенно, к подписям должностных лиц, если их образцы он видел на ранних бумагах. Складским рабочим тоже доставалось: Браун требовал бережного отношения к грузам и точного месторасположения согласно своим записям, поддержания ширины проходов, порядка, сам постоянно осматривал помещения и делал замечания. Еще через два месяца счетовод попросил бен Шамара поднять зарплату рабочим, нанять дополнительную охрану и тщательно обыскивать всех покидающих вечером склады. Хозяин по началу возмутился наглостью молодого человека, однако, решил опробовать его предложение, ведь методы общения Брауна приносили больше клиентов, чем раньше.

— Ингилизи! Грязный лизоблюд! — услышал он за своей спиной, покидая склад после очередной приемки груза. — Пес, лижущий ноги своему господину за жалкие объедки!

Браун развернулся, быстрым шагом пошел к арабам, стоявшим возле стены и отпускающим в его адрес непристойные выражения. Те сразу притихли.

— Хватает смелости оскорблять за спиной, а в лицо сказать — поджали хвост, как трусливые шакалы, — спокойным тоном произнес молодой человек. И чем же я заслужил подобное отношение?

— Потому что ты — ингилизи! Вам бы набивать карманы за наш счет! — выразил недовольство один из рабочих, за что тут же получил несколько шлепков по спине от остальных. — Хочешь нажаловаться — жалуйся хозяину только на меня! Я же тебе правду сказал!

— Я египтянин, как и вы, — Рамиту не желал доводить дело до драки, ведь он прекрасно знал вспыльчивость местных жителей. — Да, это было мое предложение пресечь мелкое воровство, но в этом месяце вы получаете больше, чем в предыдущем. И чем меньше будет претензий от клиентов, тем больше будет людей, желающих хранить у нас грузы, тем больше будет ваша зарплата. Не нравится — уходите к другим, но обратно вас уже не возьму ни я, ни бен Шамар.

— Египтянин? — расхохотался старший над грузчиками. — Что ж у тебя имя ингилизи и одеваешься, как они?

— Имя мне дал приемный отец, англичанин. Своих родителей я не знаю, но знаю, что такое голод, что такое просить у богатых иностранцев несколько миллимов на порогах луксорских гостиниц, что такое учиться с их детьми в одной школе и одном колледже. И они ненавидят меня больше вас, потому что я жалкий египтянин и смог получить диплом юриста своими знаниями, а не деньгами, которых у меня нет!

Рамиту чувствовал, что срывается, что в душе закипает обида на несправедливость в этом мире. Он развернулся и быстро пошел к конторе: рабочие не должны были увидеть его слезы, навернувшиеся на глаза и застывшие капельками на черных ресницах. Ополоснув лицо, счетовод успокоился и снова принялся за работу.

Больше подобных стычек с арабами у него не было, однако, через несколько дней Браун почувствовал за собой слежку. Кто-то постоянно провожал его до дома и до работы, находился в соседнем переулке и наблюдал за входом в подъезд. Рамиту не переживал, что кто-то ищет компромат на него — ведь кроме соседней продуктовой лавки и книжного магазина, где купил несколько книг по нотариальному делопроизводству, он никуда больше не ходил. Так продолжалось месяц. По ночам Рамиту уже начал одолевать голод. Ему повезло, что окна уборной на первом этаже выходили на неосвещаемый двор. Не дожидаясь момента, когда уже не сможет контролировать себя, Браун, закутавшись в старую накидку с капюшоном, незаметно выбрался из дома и ушел «на поздний ужин» на западную окраину города.

Впереди замаячили знакомые складские помещения. Мумия уже «полакомилась» умирающим в подворотне мужчиной, избитым подельниками и просившим небеса о легкой смерти. Из последних слов Рамиту узнал о готовящемся налете на его рабочее место с последующим поджогом. Такого Браун допустить не мог — он только начал вставать на ноги в финансовом плане, и через несколько месяцев работы денег хватило бы на оплату обучения и внесения в реестр нотариусов Британской колонии и с большой доплатой — самой Великобритании. Последнее позволяло нотариально заверять документы международного характера, чего очень желал молодой человек — его желание, открывающее путь из нищеты в нормальную жизнь.

Ловко перемахнув через забор, мумия ощутила присутствие живых внутри склада и мертвеца подле дверей. Рамиту зашел внутрь. Пятеро мужчин на другом конце склада с ломами вскрывали ящики с привезенным днем ранее грузом. Одного из грабителей Браун сразу же узнал — оборванец, взятый Шамаром на прошлой неделе. Сейчас он выглядел вполне прилично и был не таким ущербным, каким приходил на работу. Четверых счетовод не опознал — они были не из здешних. Рамиту вернулся, закрыл изнутри дверь на засов, подпер балкой, чтобы никто не смог быстро покинуть помещение. Горький опыт уничтожения банды грабителей подсказывал, что надо убирать всех тихо и поодиночке. Встав за ящики, мумия поскребла пальцами по одному из них.

— Иди, посмотри! — старший приказал подельнику.

Тот завернул за угол, где его и поджидал Браун. Он напал сзади, внезапно, зажал рукой рот парню и вытянул жизнь до последней капли.

— Ибрахим, ты где? — послышался недовольный голос. — Фаджи, проверь и притащи сюда этого глупого мальчишку.

Иссушенное тело того, кого назвали Фаджем, рухнуло на останки первой жертвы. Рамиту облизнулся. Оставалось еще трое. Такого сытного «ужина» хватит на пару месяцев. Следующим стал работник склада. Его Браун выманил шагами в проходе. Труп был брошен к остальным. Осталось двое, и один из них достал револьвер, тень от которого мелькнула на стене в свете керосинового фонаря.

— Подожжем склад и уйдем? — предложил один из них.

— С пустыми руками? Нет! Если эти трусы улизнули, то я без добычи не уйду! Здесь под маркировкой «для военного ателье» патроны и винтовки.

— Но откуда?

— Надежный источник сообщил. Половина ему, половина нам.

«Контрабанда, — промелькнуло в мыслях Рамиту. Но как? Все подписи оригинальные под накладными. Видимо, ящик переупаковали на складе грузоотправителя. — Оружие не покинет этого помещения!»

Мумия обежала склад по периметру, бесшумно зашла с тыла. Вооруженный главарь был мгновенно заключен в объятия и мертвым брошен к ногам. Второй с криком ужаса бросился к выходу. Он раздирал руки до крови, пытаясь отодвинуть упертый в пол брус.

— Ужи-и-и-ин… — прохрипел Браун, прижимая последнего из грабителей к воротам. — Вкусный ужи-и-и-ин!

Ударом ноги он легко выбил балку, откинул к стене, открыл дверь, прислушался. Тихо. Живых никого не было по близости, лишь у соседей жалобно выли собаки. Рамиту подтащил трупы к выходу. Взяв двоих за ворот куртки, поволок их к реке. Темная вода поглотила кости, покрытые сухой плотью. С остальными мумия поступила также. Лишь мертвый сторож так и остался лежать у ворот. Браун навел порядок в секции, выбросил весь чужой инструмент в реку. Замок, открытый дубликатом ключа, валялся рядом со входом. Рамиту поднял его, запер склад. Печать же оставил сорванной и брошенной на земле.

Мумия бежала домой. Скоро рассвет, город начнет просыпаться. Египтянин не испытывал особого желания попадаться в таком виде прохожим и навлекать на себя беду. В комнату на втором этаже он попал уже через окно, предусмотрительно не запертое на защелку. Сбросив с себя ночной наряд, лег на постель. Часы пробили пять утра. Молодой человек снова ожил, но вставать не спешил. Неужели та слежка за ним была мерой предосторожности грабителей, или кому-то интересно, как он проводит свободное время? Пролежав так и поразмышляв на тем, кто «точит на него зуб», Браун встал, закутался в халат и спустился вниз в душевую.

Рабочий день начался с вызова полиции. Бен Шамар злился. Ему пришлось объявить, что складские помещения закрываются на ревизию. Это был удар по репутации.

— Согласен на сверхурочную работу? — поинтересовался хозяин.

— Только до одиннадцати вечера, — последовал ответ счетовода. — Но если мы вдвоем будем проверять, то управимся за три дня.

— Дело говоришь. Я, как владелец, возьму тот склад. Ты — другие.

— А если только мы вдвоем? Вы смотрите по книгам, я вживую. Мне ведь известно, где, что и сколько должно быть. Рабочим дайте выходные. Семье сторожа помогите сэкономленными деньгами.

— Попробуем… Если простой будет больше недели — оставлю без премии.

Рамиту улыбнулся. Бен Шамар распустил всех по домам. Полиция уехала, тело убитого забрали в морг. Счетовод вынес книги прихода и расхода по складу. Мужчины ходили от секции к секции. Хозяин оглашал опись, стоя рядом, отмечал наличие, Браун находил товар, проверял целостность печатей. К обеду они дошли почти до конца левой половины. Оставалась секция, так заинтересовавшая грабителей. И здесь оказалось все на месте. Рамиту облегченно тихо вздохнул. Пообедав в ближайшей чайной, владелец и счетовод продолжили дальше сверку.

— Склад за день — это прекрасно! — обрадовался успехам хозяин. — Есть ли смысл проверять другие?

— Думаю, нет, — устало ответил молодой человек. — По мере поступления товаров и в свободное время я их проверю. Как обычно делаю. Завтра можно открываться. Не стоит терять так тяжело заработанных клиентов. Бумагу для полиции по результатам ревизии я составлю, завтра отнесу в участок.

— Да будет так! Иди домой!

Рамиту вынул из кармана жилета отцовские часы. Без пятнадцати одиннадцать. Лучше переночевать здесь.

— Я уйду, когда закончу с документами. Сторожа приглядят за мной, — улыбнулся счетовод.

Бен Шамар ушел. Двое мужчин с ружьями заперли ворота — единственный вход на территорию склада.

— Я переночую здесь, — предупредил их молодой человек и пошутил: — Пока я дойду до дома, уже выходить будет надо.

Те понимающе закивали. Браун заперся в конторе. За пять минут он составил черновик отчета для полиции, но чашку кофе выпить не успел — снова стал мумией. Спать больше не хотелось, ведь мертвым не нужен сон. Он потушил светильник, облокотился на стол, уперся подбородком в переплетенные пальцы. Ему не давала покоя прошлая ночь. Ведь он собирался идти совсем в другую сторону, но кто-то шепнул, что хороший «ужин» будет именно на берегу Нила. Он послушал совета и наткнулся на того, кто поведал о налете на склад.

— Благодарю тебя, — прохрипела мумия, — мой незримый покровитель. Благодарю, что не потерял работу. Благодарю за помощь!

— А меня поблагодаришь молитвой? — раздался рядом еле слышный голос.

— Да. Если будет за что.

Из тени в лунный свет, проникающий через окно, выплыл призрак женщины.

— Твоя молитва упокоит меня, — прошептала она. — Только твоя. Ведь моя смерть была страшной, а тело достойно не погребено. Не отпето в церкви, не отмолено.

— У меня другая вера.

— Не важно. Твои слова сильнее слов всех ватиканских священников, вместе взятых.

Рамиту уже решил, что вознесет молитву об упокоении души, даже если ничего ценного для себя не узнает.

— Завтра сюда привезут товар из Александрии…

— Все товары идут оттуда по Нилу.

— Этот будет особенным. За ним по следу идут полицейские ищейки уже много дней. Откажи в приеме. Придерись к фальшивой подписи или к неверно оформленному документу. Иначе ты и твой хозяин попадете под горячую руку во время облавы, когда приедут забирать груз. Египетская тюрьма будет твоей дорогой на кладбище после первой же ночи…

— Как мне узнать его?

— Римский орел не парит над британской землей…

Мумия встала, скрестила руки на груди, зашептала молитву благодарности и пожелания вечной жизни в царстве мертвых. С каждым словом призрак становился все прозрачнее, пока не исчез. Браун вернулся обратно за стол. Что значили последний слова, он пока не понимал. Он надеялся, что и завтра незримые покровители не оставят его без поддержки.

Ночь прошла быстро и тихо. В пять утра Рамиту снова стал живым человеком, встал, сладко потянулся, напился воды из графина, перекусил подсохшей лепешкой, лежавшей про запас в ящике стола. Молодой человек успел еще два часа вздремнуть до прихода владельца.

— За ночевку на рабочем месте не заплачу, — нахмурился бен Шамар, увидев заспанное лицо счетовода. — Тихо?

— Тихо, — ответил Браун. — Сторожа отлично справлялись с работой. Я остался, чтобы приглядеть за ними.

— Все равно, оплачивать сверхурочные не буду!

— И не надо, — улыбнулся молодой человек.

Бен Шамар удивленно пожал плечами и молча ушел. Прибывали рабочие, первые клиенты за грузом. Рамиту выдал товар, проверил по несколько секций на каждом складе. Подъехали грузовики, что было редкостью в порте.

— Добро пожаловать! — поприветствовал счетовод гостей. — Желаете сдать на хранение или забрать?

— Сдать на несколько дней, — с легкой нервозностью в голосе и британским акцентом произнес хорошо одетый сопровождающий.

— У нас есть немного места. Можно накладные?

Британец протянул папку с бумагами. Браун быстро пересмотрел документы. Печатные станки для типографии показались ему сомнительным грузом. Отправителем числился мистер Саймон, владелец крупной ливерпульской бумажной фабрики, год назад хранивший товар на этом складе. Подпись странная: неуверенная, не с таким размахом, как раньше. Молодой человек уже видел ее в старых документах и заподозрил неумелую подделку.

— Покажите груз. Хочу оценить, смогу ли разместить на складе. Мы сегодня ждем забронированную большую поставку.

Сопровождающий фыркнул, но все же приказал водителям открыть полог у грузовиков. Вроде все было в порядке, но странно чувство не покидало Брауна. Он встал на мысочки, подтянулся, заглядывая как можно дальше внутрь. На одном из ящиков он увидел штамп в виде орла, раскинувшего крылья. «Вот оно…» — подумал он, сделал вид, будто оценивает объем груза, выдержал паузу и с расстроенным видом произнес:

— К сожалению, вынужден вам отказать. Груз тяжелый, требуется дополнительная площадь. Ее сейчас нет. А наши стеллажи такого не выдержат, — нагло соврал счетовод. — Думаю, на крупных складах условия лучше, чем у нас.

Британец засопел, что-то крикнул на сленге шоферам. Грузовики сделали круг «почета» по территории, непрерывно сигналя и распугивая рабочих, выехали за ворота. Проводив их взглядом, Рамиту вернулся на рабочее место.

— Ты с ума сошел! — завопил влетевший в контору бен Шамар. — Таких клиентов потерять! Они к аль Амиру поехали!

— Пусть едут…

— Ты уволен! Выметайся сейчас же! Вот тебе десять пиастров за полдня работы!

Хозяин швырнул деньги на стол. Браун, не взглянув на купюры, снял нарукавники, взял пиджак со спинки стула и молча ушел. Он хотел укорить себя за свою же доверчивость, но потом не стал искушать судьбу и обижать недоверием мертвых. В увольнении был виноват только он сам.

Переступив порог комнаты, Рамиту достал копилку и пересчитал свое богатство — на оплату обучения, экзаменов и покупку места в реестре нотариусов денег хватало, еще оставалось на пару лавашей в лавке напротив. Перекусив хлебом и водой, молодой человек сложил монеты и купюры в мешочек, запихал в левый внутренний карман пиджака, в другой стороны — паспорт и диплом. По дороге к главной нотариальной конторе он обменял мелочь на фунты и пиастры.

Браун ожидал, что теплого приема он не встретит. Его сначала приняли за посыльного, потом сказали, что нужно записаться и ждать очереди в течение нескольких недель. Злобные взгляды, усмешки за спиной… Он не выдержал. Забыв о приличии и манерах, которым учил Альфред, вломился без стука к главному нотариусу Британской колонии, но, взяв под контроль эмоции, размеренно изложил цель своего визита.

— И вы можете сразу оплатить? — переспросил представительный англичанин, одетый по последней моде у личного портного.

— Да, могу, — так же благородно ответил Браун, — как и без обучения сдать экзамены.

— Ваше образование?

— Каирский гуманитарный колледж, кафедра юриспруденции. Высший балл по предметам специализации.

— Вы — незаконнорожденный сын английского подданного? — поинтересовался нотариус. — Он хочет дать вам образование?

— Я не знаю своих родителей. Приемный отец — доктор истории Альфред Браун — воспитал меня в духе классических английских традиций. И мое обучение — мой выбор будущего.

— Сильные слова, — похвалил мужчина, тяжело вздохнул: — Современной британской молодежи есть чему поучиться у вас, — и посмотрел на часы. — Если готовы, то сегодня можете пройти испытание.

— Готов, — твердо ответил Рамиту.

— Оплачивайте пошлину за экзамен. В конце коридора налево. Потом зайдите в соседний кабинет.

Кошелек Брауна стал на пять фунтов легче. Молодой человек зашел в указанную дверь, где собрались члены экзаменационной комиссии. Он представился, сел за стол, на котором лежала стопка бумаги и книга нотариальных актов.

— Для начала, молодой человек, — сказал председатель, — оформите дарственную по этим данным, — и протянул Рамиту лист.

Египтянин внимательно прочитал сведения об обеих сторонах, нашел в книге по оглавлению образец, пробежал по тексту взглядом и спокойно произнес:

— Прости, уважаемые члены экзаменационной комиссии, но в предоставленных вами сведениях не указан объект дарения, сумма его оценки и налогообложения. Не имея вышеперечисленных данных, я вынужден отказать вам в составлении нотариально заверенной дарственной.

— Браво! — восторженно прошептал седовласый англичанин. — Браво!

— Все верно. Немногие справились с этим заданием с первого раза, — подытожил мужчина средних лет, сидевший по другую руку от председателя. — Мой вопрос: может ли англичанка оставить наследство незаконнорожденному ребенку, проживающему в другой стране и имеющему небританское подданство.

Вопрос был с подводными камнями. Рамиту задумался, вспоминая все прочитанное по юриспруденции и нотариальному делу.

— Уточните, пожалуйста, ребенок англичанки или нет. Я не услышал о его родственных отношениях с женщиной.

— Это не важно.

— Тогда мой ответ следующий: если ребенок является ее родственником, то при смене его гражданства на британское она сможет внести его в завещание, при этом он заплатит большую пошлину на наследство, так как является внебрачным ребенком. Если же ребенок не имеет родства с женщиной — он не может быть включен в завещание, как наследник. В этом случае и только при смене гражданства, может быть оформлено дарение при жизни или после смерти.

— Все верно… — экзаменатор хрустнул пальцами. — Все верно.

— Уважаемые коллеги! — председатель обратился к нотариусам. — Думаю, что мистер Рамиту Браун успешно сдал экзамен по нотариальному делу. Я не вижу причин, по которым ему можно отказать. Согласны ли вы с моим решением?

— Согласен!

— Согласен!

— Что ж, мистер Браун, — мужчина черканул несколько строк на листке, поднялся из кресла, подошел к уже вставшему молодому человеку, протянул записку, — идите, оплачивайте госпошлину за внесение в реестр, — и тихо шепнул. — Смените имя на более солидное, все-таки, юрист, нотариус… Станьте, например, Ричардом или Эндрю. Можно, Ромео, если хотите созвучное с родным. Могу посодействовать с оформлением документов.

— Благодарю вас за помощь. Можно я приду завтра утром по этому вопросу. Мне нужно подумать.

— Идите. В десять утра буду ждать.

Рамиту еще раз поблагодарил экзаменаторов и вышел за дверь. Женщина-кассир уже вешала замок, когда к ней подошел египтянин с просьбой принять оплату. Она сперва отказалась, но записка главного нотариуса вынудила ее вернуться на рабочее место, принять деньги и вручить чек. Браун сделал ей комплимент, развернулся и покинул контору.

По дороге домой он все думал о новом имени. Сначала хотел отказаться от такой затеи, но слова главного нотариуса все сильнее вспыхивали в сознании.

«Ну, какой из меня Ричард, Эндрю или Джон? — молодой человек сбавил шаг и стал рассуждать шепотом. — Громкие имена, английские. А я англичанин? Я египтянин. А если что-то древнее придумать? Ра — бог солнца. Пусть так и останется в моем имени. Надо изменить „миту“… Альфред говорил, что Маат — богиня истины. Рамаат… Язык сломаешь. А как иероглифами записал бы отец, если гласные не пишутся, — он написал в воздухе пальцем круг, сову, полукруг, произнес вслух: — Рамэтэ… Рамэтэ… Рамет! Да, Рамет Браун!

Только ночное превращение в мумию остудило эйфорию от нового имени: необычного, как и он сам. Утром, полный уверенности в своем выборе, Рамиту пошел на запланированную встречу.

— Тебе оно подходит, — утвердил смену имени главный нотариус. — Теперь сфотографируйся и оформи доверенность на представление от твоего имени в разных инстанциях. Процесс быстрый, но надо иметь доступ в кабинеты. Мой помощник знает, как и что.

На сэкономленные за отказ от обучения деньги Браун сделал фото на документ, оформил нужные бумаги. На завалявшийся в кармане миллим купил вчерашнюю лепешку. Были мысли заложить часы, но он оставил их на черный день. На оформление нового паспорта, свидетельства о рождении, диплома и внесение в реестр требовалось не меньше двух недель. Как прожить столько без денег Рамиту пока не знал. Найти подработку без документов не представлялось возможным. Оставалось только попрошайничать на древнем кладбище.

Прошло два дня. Лепешка была доедена. Вечером молодой человек уже собирался выйти на прогулку до саккарских захоронений, как, едва не сбив его с ног, в комнату ворвался бен Шамар и пал ниц.

— Что вы? — Рамиту стал поднимать с пола бывшего работодателя.

— Ты спас меня! Мое дело! Моих рабочих! — бормотал тот, упорно отказываясь вставать.

— Что случилось?

— Тех, кому ты отказал, схватила полиция! И хозяина склада, как соучастника! Слухи ходят, что у них печатные станки для фальшивых денег были. Что это немецкие диверсанты. Британский фунт обесценить хотели. Прости меня. Вернись обратно. Своим помощником беру.

— А я сдал экзамены на нотариуса. Жду оформления в реестр, — совсем невпопад произнес молодой человек, ошарашенный новостью.

— Так это хорошо! Не нужно искать по городу того, кто заверит подписи и сделки! Я доплачивать буду! Только вернись.

— Завтра утром приду на работу, — успокоил он бен Шамара и только тогда смог поднять с колен. — Идите домой. Отдохните.

— Возьми! — араб запихал ему в карман скомканные деньги и вышел за дверь.

Браун разгладил купюры, пересчитал. На хороший ужин хватало. Он тут же поменял планы: теперь его путь лежал в чайную на конце улицы.

Следующим утром молодой человек пришел на склад. Его возвращение наделало немало шума. Многие из рабочих не захотели прежних жестких правил, которые ввел счетовод. Бен Шамар указал недовольным на дверь — с закрытием складов конкурента на каждую вакансию претендовали несколько человек, и выбор у хозяина был. Арабы повозмущались для вида, но никто не ушел.

Две недели спустя египтянин держал в руках новые паспорт, свидетельство о рождении, диплом, а также лондонское издание с образцами документов и заветный гербовый лист, по которому он теперь официально являлся нотариусом. Его фотокопию рядом с дипломом Браун повесил на стену за своей спиной.

— Рамиту, — льстиво начал разговор бен Шамар. — Я хочу купить склады того несчастного. Поможешь?

Молодой человек молчал, театрально выдерживая паузу.

— Или теперь обращаться к тебе мистер Браун?

— Рамет, — после долгой паузы ответил египтянин. — Рамет Браун.

Глава 7

Осень 1937 года. Каир

Еще три года Рамет провел на складах в каирском порту. Каторжная работа с утра до вечера, но она того стоила. Бен Шамару стали принадлежать почти все помещения на восточном берегу, и он не жалел денег на премии ценному сотруднику. За это время Браун сколотил неплохое состояние, сделал имя в юридических и нотариальных кругах, оформил право заверять документы как британский нотариус. Но Рамет устал… Устал от постоянной лжи и лести клиентам, рекламных ходов, выискивания лазеек в законах и ускорения дел бакшишем — так арабы называли взятку. Он знал цену каждому заработанному фунту. Тоска по отцу, тихим окраинам Луксора, своим мечтам о квартире и личном автомобиле становилась с каждым днем все сильнее.

— Я увольняюсь, — однажды утром сказал Браун своему работодателю.

— Еще прибавка к ежедневной зарплате на два фунта! — испуганно воскликнул бен Шамар.

— Вы не поняли. Я увольняюсь и первым поездом уезжаю домой.

— Так нельзя! Ты же звезда Каира! Лучший! И что будешь делать в нищебродной провинции?

— Работать. Только… — он хотел сказать «для людей», но вовремя замолчал. Такие слова могли подлить масла в огонь, а шума вокруг своей персоны Рамету очень не хотелось.

— Работаешь еще месяц!

— Неделю! Этого хватит обучить преемника.

— Избил бы за такое, будь ты моим сыном… — проворчал хозяин, понимая, что ему все равно не удержать Брауна с его упрямым характером. — Неделя, так неделя.

Рамет уже приметил свою замену — пронырливого выпускника того же факультета, пристроившегося в лавке цирюльника. И лучший способ предложить ему новую работу — задушевно поговорить за стрижкой.

— Добрый день! — поприветствовал нового клиента молодой парикмахер. — Что желаете?

— Подстричься, сделать укладку. У меня сегодня важный ужин. Сделка, — Браун забрасывал удочку с наживкой.

— Присаживайтесь в кресло, — парень указал на место у окна, и пока клиент располагался, достал чистую накидку из шкафа.

— Будут ли пожелания?

— Красиво и респектабельно.

Парикмахер взялся за выполнение подготовительной работы, приглашая на мытье головы. Лишь когда ножницы коснулись волос, Браун тихо произнес:

— Хочу предложить работу по вашему диплому.

Рука парня дрогнула, срезая чуть меньше намеченного.

— Вы же юрист? — продолжил Рамет.

— Допустим, — недоверчиво отозвался собеседник, исправляя оплошность.

— Я хочу уехать. Насовсем. Место освободится. Должность приличная, деньги большие.

— Меня без опыта работы возьмут юристом? И куда?

— Помощником Али бен Шамара — владельца портовых складов.

— Вы… Рамет Браун? — удивленно прошептал парень.

— Неужели я такая знаменитость? — рассмеялся египтянин. — Я ищу себе замену. Серьезно. Обучу всему и представлю всем, кто будет нужен и важен.

— Почему я?

— Вы шустрый, ловкий, умный. Остальное придет с опытом. Завтра у вас выходной. Я знаю. Встретимся в семь утра у пекарни на углу. Ждать не буду.

Парикмахер застыл с раскрытыми ножницами в руках. Он готов был верить в провидение, божественную волю и во что угодно неземное…

— Хопкинс! — раздался крик цирюльника, закончившего бритье клиента. — Клиенты сами себя стричь не будут!

Тот продолжил работу, повернулся спиной к хозяину, спрятав счастливую улыбку.

Следующим утром Рамет ждал стажера в условленном месте. Среди толпы он заметил спешащего молодого англичанина.

— Простите. Слегка опоздал, — тяжело дыша, сказал Хопкинс. — В трех кварталах отсюда полиция улицу перекрыла. Пришлось в обход.

— Далеко живешь… Потом поближе переберешься. Идем?

Парень улыбнулся в ответ и бодро зашагал за Брауном, чтобы не потерять его на шумных улицах Каира.

Рамет с учеником ходили по территории складов. Египтянин рассказывал о тонкостях работы с грузчиками и клиентами. В конторе показал личный кабинет, где в сейфе хранилась вся документация.

— Впечатляет! — очарованно произнес Хопкинс. — И вы создали все это?

— Я всего лишь навел порядок, — скромно ответил мужчина.

Дверь громко хлопнула. В комнату с важным видом вошел бен Шамар.

— Ну, показывай своего преемника! О нем все склады гудят. А еще о твоем уходе. Рады, что приворовывать можно будет, — на последней фразе хозяин звонко рассмеялся.

— Это Хопкинс. Дипломированный юрист, как и я. Думаю, вы вдвоем неплохо сработаетесь, — Браун познакомил работодателя с новым работником и, обратившись к своей замене, добавил: — Спуску никому не давай, даже хозяину. Справишься?

Парикмахер улыбнулся, бен Шамар покраснел.

— Зачем тебе уезжать… — затянул старую песню араб. — Как я без тебя?

— Справитесь, — улыбнулся Рамет. — Он запросто меня обойдет по ловкости и славе.

Через декаду, передав дела и клиентов, египтянин собрал в чемодан свои скромные пожитки и подарки для отца, сел на пароход до Луксора. Молодой человек решил побаловать себя комфортным недельным путешествием, взяв каюту в первом классе с полным пансионом. Корабль оказался круизным, не отличался особой скоростью и делал остановки у крупных пристаней, поэтому Брауна окружали европейские и американские туристы, которые отдали предпочтение неспешной водной прогулке и любованию живописными окрестностями.

Уставший от жизни и работы в бешеном ритме, Рамет отдыхал в шезлонге под тентом на верхней палубе. Он смотрел на мальчишек, бегающих по берегу. Когда-то и он был таким. А теперь… Придется начинать все с нуля. Луксор — не Каир, чтобы там войти в нужные дома, надо распахнуть двери и, желательно, хорошим бакшишем.

Рядом загрохотало раскладное кресло, принесенное стюардом. В него опустилась пожилая американка, достаточно богатая, судя по украшениям и манерам.

— Я хочу вас познакомить с моей племянницей, — без приветственных церемоний произнесла она.

— Простите, я не знакомлюсь, — в таком же тоне ответил египтянин.

— Фу, — воскликнула она. — Это так вульгарно!

— Вы не поняли: я ни с кем не знакомлюсь, — Рамет тут же расставил все точки над «i», пока не стал объектом гнусной клеветы и сплетен.

— Священник?

— Юрист.

Женщина презрительно фыркнула, встала, ушла прочь. Видимо, она не считала людей подобной профессии приличными и достойными ее общества. Браун облегченно вдохнул. Ему не хотелось человеческого внимания, от которого он сейчас отдыхал. Он не спускался в кают-компанию, только в ресторан, где его молча поедали взглядами все представительницы противоположного пола. Высокий, стройный, с большими карими глазами и уложенными короткими черными волосами, загорелый, хотя, загар был естественным цветом его кожи, аристократичный в манерах и внешнем виде. Завидный жених. Только теперь молодой человек осознал, что в Луксоре ему будет не сладко: придется отбиваться от назойливых иностранок и отцов местных девушек, коим в голову взбредет свататься, нарушая традиции ради лучшего мужа для дочери.

Пароход пришвартовался у речного вокзала бывшей столицы древней страны. Браун спустился по трапу, взял экипаж до пригорода. Центр за девять лет сильно изменился, а вот улицы окраины словно застыли во времени. Знакомый переулок. Родной дом под сенью огромной полувековой акации, огражденный облупившимся забором из глины и соломы. Египтянин расплатился с извозчиком, покинул экипаж. Тихо скрипнула старая калитка. Рамет открыл замок ключом, вошел внутрь. Никого дома не было, но в воздухе витал аромат недавно приготовленной еды. На тумбочке лежала погашенная квитанция на телеграфный перевод, высланный молодым человеком месяц назад. Все три года раз в квартал он отправлял отцу деньги и писал самые теплые слова в сопроводительной строке.

Комната Рамета так и осталась нетронутой, словно его не было несколько дней, а не лет. Вещи лежали на тех же местах, только пыль заботливо стерта со стола и полок шкафа. Любимые книги. Исписанные угольной палочкой первые «тетради» из газет. Единственная мягкая игрушка-человечек, лежавшая у подушки. Он занес чемодан к себе. Разобрал вещи. Спрятал деньги в тайник, оставив десять фунтов на мелкие расходы.

Входная дверь заскрежетала несмазанными петлями, и старческих голос хрипло крикнул «Кто здесь?»

Браун вышел в крошечный коридор.

— Что вам нужно? — испуганно спросил хозяин дома, взирая на незваного гостя в дорогом светлом костюме-тройке.

— Отец! — радостно воскликнул молодой человек. — Это я! Рамиту! Твой сын! Здесь темно. Пойдем во двор.

Старик вышел на улицу, за ним Рамет, вставший на залитую солнцем короткую дорожку.

— Теперь узнаешь меня?

— Это ты? Мой мальчик!

Альфред заключил сына в объятия, разрыдался. Египтянин тоже не сдерживал слез радости.

— Как возмужал! Ты надолго?

— Насовсем, — всхлипнул Браун-младший. — Я вернулся домой. К тебе.

— Я же говорил, что бухгалтер — стоящая профессия.

— Прости… — Рамет смущенно улыбнулся. — Но я отчислился после первого курса. Понимаешь, не мое это. Поэтому стал… — он сделал паузу, заинтриговывая старика.

Альфред сделал несколько шагов назад, нахмурился.

— Надеюсь, не бандитом?! — сурово произнес отец. — Столица сильно портит людей.

— Юристом и нотариусом, — сразу же ответил молодой человек, понимая, что задуманного сюрприза не получилось. — Это лучше, чем бухгалтер.

— Несносный мальчишка! —рассмеялся Альфред. — Вот так сразу бы и сказал. И ты променял Каир на наше захолустье? Зачем?

— Я устал от столичного шума. Открою здесь контору. Опытный юрист и нотариус, внесенный в реестр Великобритании и ее протекторатных территорий, думаю, не на каждом углу встречается. Клиенты будут, будет доход. Организую дело, переедем в новое жилье. В центре. И куплю машину. Помнишь, как обещал в тот день на луксорской площади.

— Дерзай, — прошептал Браун-старший, снова заключая сына в объятия. — Ты сможешь все!

— Подарки разбирать будем? Я же не с пустыми руками приехал.

Взяв отца за руку, Рамет повел его в комнату, где на стуле лежал большой сверток.

— Не гоже почтенному доктору истории ходить в обносках, — гордо произнес Браун-младший. — Переоденься!

Альфред ушел. Молодой человек прислонился к стене. Душу переполняло невероятное счастье, и было так хорошо. Он простоял, окутанный блаженной истомой, до тех пор, пока отец не вернулся.

— Теперь, как надо, — с довольным видом произнес Рамет, осматривая бывшего археолога в новом «археологическом» костюме. — На раскопки не против поехать?

Старик рассмеялся.

— Одежда одеждой, а ты ведь голодный! — спохватился тот, дрожащей рукой расстегивая парусиновый жилет.

— Сейчас что-нибудь придумаем. Я только переоденусь!

Рамет в старой длинной арабской рубахе, которая уже немного жала в груди, осматривал шкафы в поисках круп.

— Так не пойдет, — произнес он, нахмурился. — Чем ты питался без меня? Я же присылал достаточно денег.

— Много ли старику надо? Немного оставлял, остальное в банке лежит. Для тебя берегу, — Браун-старший вздохнул, перевел взгляд на ножки стола. — Не хочу, чтобы ты снова просил милостыню у мертвецов. Мало ли…

— Не буду. Живые должны жить миром живых. А сейчас я пойду в лавку. Праздничный ужин обещаю!

Накинув уличный халат и прихватив оставленные десять фунтов, Рамет ушел за продуктами. Однако, вернулся минут через пять, ругая торговцев.

— Нищеброд и вор? — возмущался он вслух. — Если на мне домашняя одежда, это еще не значит, что я не могу хорошо зарабатывать.

Египтянин переоделся в дорогой костюм, затянул ворот белой рубашки шелковым галстуком, убрал паспорт и злосчастную десятифунтовую купюру в карман, расческой уложил волосы на пробор. Он вернулся обратно в лавку, озвучил список из круп и свежих овощей. Владелец не шевелился, лишь сверлил глазами гостя, одетого на европейский манер.

— Простите, но я тороплюсь, — спокойно произнес Рамет, желая ускорить обслуживание.

— Ты хочешь подсунуть мне фальшивые деньги! Мошенник! Полиция! Позовите полицию! — завопил хозяин.

Браун захотел уйти, но ему преградили дорогу мужчины, торговавшие по соседству.

— Хорошо, — с улыбкой зло прошипел молодой человек. — Сами напросились. Будет вам уроком.

Толпа вокруг становилась все больше и больше. Сквозь нее протиснулись два полисмена.

— В чем дело? — мужчины при исполнении задали вопрос собравшимся.

К ним тут же подбежал хозяин лавки и, указывая на покупателя, прокричал:

— Он сначала пришел, как нищий, потом, как богач, и пытался мне деньги большие дать. Фальшивые!

— Ваши документы, — обратился один из полисменов к виновнику их вызова.

— Пожалуйста, — египтянин протянул паспорт.

— Рамет Альфред Браун, — негромко прочитал блюститель закона. — Чем занимаетесь?

— Юридической и нотариальной практикой в Каире. Приехал в Луксор в отпуск к отцу.

— Пройдемте в участок. И вы, хозяин. И свидетели.

В течение часа полисмены связались по телефону со своими каирскими коллегами и нотариальной конторой, получили подтверждение личности задержанного, вызвали сотрудника банка проверить подлинность купюры.

— Простите, мистер Браун, — вышколено извинился старший полисмен. — Вы свободны. Вы можете подать жалобу на хозяина лавки.

— Благодарю. Думаю, профилактической беседы будет достаточно, чтобы он стал уважать людей.

С довольным видом Рамет прошел мимо араба к выходу. Десять лет назад с ним бы и разговаривать никто не стал, но в этот момент молодой человек наслаждался своим положением в обществе и властью, которым оно наделяло его.

Разменяв деньги в банке, Браун-младший заглянул на уже закрывающийся базар, поторговался с продавцами овощей и приправ, получил в подарок старую плетеную корзину за покупку риса и фасоли и к вечеру вернулся домой. Стоя у плиты, он рассказал о своих приключениях отцу.

— Ты еще легко отделался, — вздохнул Альфред. — Здесь не Каир. Тебя не знают или забыли за столько лет.

— Подожди полгода. Мое имя в Луксоре будет слышать каждая собака в подворотне и вилять хвостом, когда буду проходить мимо.

Браун-старший лишь покачал головой.

— Не веришь… — вздохнул Рамет. — Может, и не стоит так высоко взлетать? Потом падать больно будет.

— Вот это слова уже моего сына!

Следующим утром, прихватив портфель с документами, Браун-младший покинул дом. Его путь лежал к представителю губернатора провинции Кена, у которого он надеялся получить разрешение на работу своей юридической и нотариальной конторы. В очереди перед Раметом было несколько человек, но приема пришлось ожидать больше трех часов. Лишь к обеду юрист смог войти в кабинет.

— Добрый день, — египтянин поприветствовал чиновника и представился: — Рамет Браун, юрист, нотариус.

— По какому вопросу ко мне, — устало ответил мужчина, уже жаждавший перерыва на обед.

— Хочу открыть контору по оказанию населению юридических и нотариальных услуг, — молодой человек четко обозначил цель визита.

— Опыт работы есть? Или только диплом?

— Три года отработал в Каире. Рекомендательные письма есть.

— Дорогуша, — вздохнул представитель. — Здесь не Каир, где вы нужны, как воздух, здесь Луксор, где вас, как собак нерезаных. Оставляйте секретарю все документы, пишите заявление и приходите через месяц. Не раньше. Пока губернатор даст ответ…

— Надеюсь, так будет чуть быстрее? — Рамет извлек из портфеля пачку пятифунтовых купюр с банковской перевязью, положил деньги на стол, придавил резным пресс-папье.

— А вы не так просты, как кажетесь, — мужчина аккуратно вынул деньги и спрятал их в стол. — Послезавтра вечером жду вас. Я лично похлопочу перед начальником.

— Благодарю!

Браун покинул кабинет, оставил заявление и папку с бумагами секретарю. Бакшиш не входил в планы юриста, но ждать месяц он не хотел. Взятка была своеобразным залогом успеха его начинаний.

Молодой человек вышел на площадь, вокруг которой располагались административные здания. Его внимание привлекла вывеска «сдается в аренду» на красивом четырехэтажном здании. «Неплохое место для конторы», — подумал он и бодро зашагал к парадному подъезду. Владелец оказался на месте, и, после внесения небольшого невозвратного залога, согласился на недельную бронь одного из лучших помещений на втором этаже. Четыре большие приемные с мебелью, просторный холл для ожидания, санузел, маленькая комната для отдыха — все устраивало Рамета. Именно таким он видел свой офис. Вывеску над окнами и рекламу в газетах он оставил до того времени, когда на руках будут все нужные документы.

В назначенный день и час Браун был в кабинете представителя губернатора. Тот с непривычной для себя учтивостью вручил разрешение на ведение коммерческой деятельности.

— Надеюсь, вы знаете, в какие двери еще нужно зайти с этой бумагой, — чиновник произнес на прощание.

— Да, знаю. Благодарю за содействие, — откланялся юрист, забрал свою папку у секретаря и покинул здание.

Теперь дело оставалось за малым: разрекламировать контору, привлечь клиентов и набрать достойную команду.

Проголодавшаяся мумия, вооружившись широким ножом, ночью вышла на охоту. Альфред проводил сына до калитки, обнял и попросил быть осмотрительным. Рамет переправился на лодке на западный берег. Его интересовал поселок нищих, где можно было неплохо подкрепиться, но еще больше — кладбище, где он планировал разжиться обещанными драгоценностями.

Ужин нашелся быстро: пара слабых бездомных стариков, изгнанных из дома детьми и уставших от полуголодной жизни под ветхим навесом. В таких случаях мумия все делала быстро, а потом возносила молитву за умерших. Кто еще, кроме Рамета, помолился бы о них?

Утолив голод, мумия побежала дальше на юго-запад, где в русле давно высохшей речушки пряталось фамильное кладбище аристократов из Уасета. Они пренебрегли традицией скальных усыпальниц и погребали умерших в дорогих ковчегах сразу в земле.

— И как же ты дашь, что пообещал? — прохрипел Браун, рассматривая сквозь толщу песка вложенные один в другой три деревянных короба и три гроба главы семейства. Лопаты у меня нет.

В метрах пяти зашевелился освещенный лунным светом песок. На поверхности показалось горлышко кувшина. Мумия присела, взрыхлила ножом и отгребла руками землю, извлекла большой сосуд, вскрыла глиняную печать. Рамет сел, скрестив ноги, высыпал на одежду содержимое. На ткани лежали покрытые патиной времени серьги, браслеты, застежки, шпильки, кольца и разрубленные на мелкие куски золотые слитки. Браун провел иссохшими пальцами по украшениям, ощутил боль трагедии, что случилась больше двух тысячелетий назад. Внук уже усопшего Падимену зарыл фамильные драгоценности рядом с могилой деда в надежде, что он и семья смогут пережить вторжение нубийцев. Никто из них не уцелел, тела истлели в братской могиле на южной окраине столицы.

— Я не смогу это взять…

Рамет встал на колени, принялся расширять углубление в песке, чтобы вернуть сосуд на место.

— Бери! — раздался шепот десятков голосов. — Помолись об их душах, о наших душах и бери!

— Назовите имена.

Мумия воздела руки к небу, стала циклично читать молитвы отрицания злых дел и подношения умершим, каждый раз называя новое произнесенное мертвыми имя.

Горизонт украсила тонкая светлая полоса, когда египтянин закончил обряд заключительной молитвой Осирису.

— Благодарю за подарок. Покойтесь с миром, — произнес он на прощание, поднял горшок и побежал в сторону реки.

Только Браун переступил порог дома, как раздался бой старых часов, известивших о наступлении пяти часов. Пальцы Рамета разжались. Тяжелый горшок выпал, ударился о пол, раскололся на куски. Испуганный Альфред выскочил из кухни, где готовил завтрак. Тело египтянина наполнялось жизнью. Быстро. Почти мгновенно. Старик с восхищением любовался божественным творением в виде своего приемного сына.

— Накрывать на стол? — спросил Браун-старший, но тут его взгляд упал на предмет, ставший источником шума. — Это еще откуда?

— Подарок. За молитвы обо всей семье, нашедшей покой на том кладбище, и о тех, кто не присоединился к ним. Грустная история… — Рамет повесил плащ на крючок. — Там бы хорошие раскопки устроить. Необычные захоронения. Только не могу допустить, чтобы их потревожили.

Египтянин обошел сосуд, вымыл на кухне руки и лицо, сел за стол.

— Раз не можешь показать, значит, расскажи, — попросил историк в предвкушении чего-то необычного.

— Уговорил, — прожевав ложку риса, Рамет начал рассказ. — Помнишь, как была устроена комната у Тутанхамона, где покоилось тело? Они делали тоже самое: три антропоморфных гроба, один в другом, помещались в богато отделанные ящики, а затем в наружный кедровый ковчег. И все это закапывалось на глубину пяти метров в уединенном месте, куда не придет непосвященный.

— Пусть там и покоятся, — в перерыве между глотками чая сказал Альфред, — чтобы шуму не наводить среди ученого мира. Ешь. А что с сокровищем будешь делать?

— Слитки продашь ты. Не хочу светиться с этим. Остальное припрячу. Красивое слишком, чтобы оказаться на прилавке торгашей.

В течение недели юрист обошел все кабинеты для оформления своей конторы, отослал деловые письма в Каир, заказал нотариальные книги, броскую вывеску «Браун и Ко. Юридические и нотариальные услуги», купил место в популярных газетах для еженедельной публикации объявления и потихоньку обживал офис.

Понедельник начался с визита гостя, который заглянул в поисках работы. После долгой беседы Рамет взял его на испытательный срок.

Потянулись клиенты, привлеченные в объявлении пометкой «советы бесплатны». Браун подтверждал написанное. За консультациями часто следовала уже оплачиваемая работа.

Через два месяца работники «Браун и Ко» уже не справлялись с нахлынувшим потоком людей не только из Луксора, но и со всей Кенской провинции. Слухи работали лучше, чем несколько строк в газете на первой странице. Рамету пришлось расширять штат. Так в конторе появились еще два юриста, нотариус и гражданский адвокат. Самые сложные договора каирский юрист оформлял сам, как и международные нотариальные документы. Браун заказал уже из Лондона свежие справочники, сборники законов, образцы доверенностей. Египет хоть и считался независимым государством, но до сих пор находился под протекцией Великобритании.

Египтянин все время проводил на работе, отлаживая механизмы взаимодействия между своей конторой и государственными организациями. Он открывал деньгами быстрый доступ своих людей в нужные кабинеты. И если другим конкурентам требовалась неделя, то сотрудники «Браун и Ко» управлялись с работой за день-два. В их распоряжении появился автомобиль, позволивший выезжать к клиентам за пределами города. Бизнес процветал.

Возвращаясь домой одним из вечеров, Рамет встал напротив того здания, где ребенком дал отцу обещание учиться, чтобы получить образование и вырваться из нищеты.

— Свое слово я сдержал. Диплом у меня есть, стал богат и знаменит на весь Луксор и провинцию Кена. Теперь настало время исполнять мечты.

Глава 8

Осень 1938 года. Луксор

— Соня, просыпайся! Уже шесть утра! — Альфред несильно потряс сына за плечо. — Что ты хочешь на завтрак?

— Я сам сготовлю для нас обоих, — с улыбкой ответил египтянин, нехотя открыл глаза, приподнялся на локтях. — Отец, ты помнишь, что доктор сказал? Ходить немного. Не утруждать себя.

Браун-старший прищурился, оперся на трость, медленно пошел к себе.

— Ты идешь в офис? — крикнул старик из комнаты.

— Могу остаться дома. Без меня с конторой ничего не случится. Все работает, как твои карманные часы, — так же громко ответил сын.

Рамет поднялся с постели, прошел в ванную. Он стоял под струями горячей воды, наслаждаясь утренней процедурой. Сбрил отросшую за выходные щетину, уложил с воском короткие волосы, протер ладонью снова запотевшее зеркало. На него, улыбаясь, смотрел бронзовокожий мужчина тридцати лет, представлявшийся клиентам как Рамет Альфред Браун — притягательный, желанный женщинами, сделавший прекрасную карьеру юриста и теперь живущий не на отшибе Луксора, а в престижном деловом районе. Престарелый Альфред не хотел переезжать в двухкомнатную квартиру с балконом, но, после долгих уговоров сына и его обещания не продавать старый дом, согласился.

Египтянин вскипятил чайник на газовой плите, сделал омлет, нарезал на ломтики лепешку, позвал отца к столу.

— И когда же ты женишься? — с долей юмора укорил старик. — Домашнего пирога хочется, плова…

— Могу заказать в ресторане. А, хочешь, у Горгидзе. Отменная кавказская кухня. Домашняя, как он уверяет, — так же шутя, ответил Рамет и на полном серьезе добавил: — Ты же знаешь, что нужно женщине, особенно, ночью. Представляешь, она будет просыпаться и видеть рядом с собой мумию. Ее будет обнимать мумия. Целовать мумия. Какая женщина согласится на такое? Лучше одиночество… или кошку заведу.

— А если?..

— Не будет «если», прости, — Рамет потупил взор. Он не хотел расстраивать дорогого человека, но реальность была не его союзником.

— Ты читал светскую хронику в газете? — Альфред сменил тему разговора.

— Нет. Ты ведь в курсе, что я не любитель подобных сплетен. Сможешь коротко пересказать?

— У нас в городе будут кино снимать. Американцы. Для массовки людей отбирают.

— Пусть снимают. Послезавтра мне нужно уехать по работе. Недалеко.

— Ты проголодался? Так быстро?

— Нет. Я же сказал «по работе». Им нужен юрист и нотариус в одном лице. Жадные местные богачи… Так мне дома остаться или в контору уйти?

— Иди, — рассмеялся Альфред. — Я сам о себе позабочусь, не маленький уже.

Через день Браун-младший рано утром уехал в командировку, управляя личным автомобилем. Заправился на последней бензоколонке на окраине города и продолжил свой путь к клиенту.

В машины Рамет влюбился с той злосчастной поездки из Долины царей в пятнадцать лет. За это время они стали намного красивее, мощнее, удобнее. Он накопил достаточную сумму на покупку «железного коня», но никак не мог определиться с моделью. Улицы Луксора давно заполнил транспорт разных мастей. Рамет смотрел на автомобили и выбирал, выбирал. Ему очень хотелось открывающийся верх, светлый кожаный салон с отделкой из красного дерева. Но ничего подобного не появлялось в городе, чтобы вживую увидеть и потом заказать.

Он был по делам в Каире, когда на столике в холле гостиницы заметил журнал для мужчин, на обложке которого красовался автомобиль его мечты — американский Паккард цвета слоновой кости. С трудом оформил через каирский магазин заокеанский транспорт, на доставку которого до Луксора пришлось изрядно потратиться. Сначала Паккард стоял в арендованном гараже и был предметом любования Брауна-младшего. Каждый вечер египтянин садился на место водителя и представлял, как едет по улицам Луксора. Потом автомобилем управлял опытный шофер, попутно учивший владельца хитростям обслуживания, ремонта и безопасной езды. Лишь через полгода Рамет сам сел за руль. Он забирал у подчиненных почти всю работу вне офиса и наслаждался каждой поездкой, урчанием мотора, ветром, треплющем волосы.

Египтянин отогнал воспоминания, концентрируясь на вождении, свернул на дорогу до Кены. Из-за аварии на окраине Луксора он немного опаздывал, поэтому жал на газ сильнее, чем обычно. Ориентируясь по карте, лежавшей на соседнем сидении, к полудню добрался до клиента. Его встретили празднично украшенный богатый особняк и радушный хозяин в окружении толпы гостей.

— Я рад, что вы доехали до нас, мистер Браун. Надеюсь, вы умеете грамотно составлять брачные контракты?

— Да, — учтиво ответил Рамет. — Это одна из моих специализаций. Хорошо, что вы заранее предупредили об этом. Специальные бланки для таких документов у меня с собой.

— Прекрасно! Такой зять — образованный, красивый, иностранец — сокровище! — араб стал нахваливать гостя. — Станьте таким сокровищем для меня! В приданое отдам этот дом, сто тысяч фунтов, половину своей земли! Соглашайтесь!

Рамет вздрогнул, нахмурился: он должен стать женихом? Подобное не входило в его планы.

— Почему именно я? Вы даже не поинтересовались, хочу ли я вступить в брак...

— Нет такого жениха, который бы не согласился! Я еще дам сто тысяч, если мало!

— Простите, но нет! Найдите себе более подходящего зятя, а дочери — мужа.

— Ишь, какой привередливый! — воскликнул мужчина, не получив желаемого. — Чужак! Ингилизи!

— Я такой же египтянин, как и вы... Только свободный от старомодных предрассудков. Я женюсь по взаимной любви, а не по тому, что так кто-то решил за меня.

Развернувшись, Рамет быстрым шагом покинул дом, несмотря на попытки гостей и хозяина остановить его.

Браун повернул ключ, завел автомобиль, вырулил на грунтовую дорогу, нажал сильнее на газ. Нервное возбуждение притупляло чувство скорости. Паккард выехал за пределы Кены и теперь несся в сторону Луксора. Навстречу попадались повозки, запряженные быками или лошадьми, грузовые машины, путники с корзиной за плечами. Рамет все еще злился, ощущая на душе неприятный осадок, и не хотел видеть людей — при первой возможности он свернул с широкой дороги на проселочную, петлявшую среди зеленеющих полей. Он уже час наслаждался неспешной ездой в тишине. У руин древней каменной беседки дорога сделала резкий поворот, за которым оказался перегородивший весь путь легковой автомобиль. Рамет нажал на педаль тормоза, резко вывернул руль, уходя от столкновения. Паккард влетел капотом в заросли молодого граната, растущего вдоль обочины. Браун ударился грудью об руль, глухо застонал.

— Долго ты еще будешь копаться? — закричал на своего шофера пассажир, выскочивший из машины. — Тебе не машины водить, а овец пасти!

Рамет сидел, положив руки на руль. Боль проходила. Он осторожно вылез из своего автомобиля, подошел к арабу, копавшемуся под крышкой капота. Сначала хотел отругать неопытного водителя, но, взглянув на утомленного работой пожилого мужчину, вежливо поприветствовал и предложил помощь.

— Можно посмотрю?

Тот тяжело вздохнул, отошел в сторону. Браун осмотрел свечи, ремень, шланги, сел за руль, повернул ключ зажигания. Автомобиль ровно затарахтел.

— Можете ехать, — египтянин освободил место водителя.

— А как же вы? — забеспокоился араб.

— Не беспокойтесь. У Паккарда мощный двигатель, вылезет из кустов.

— Да хранит тебя Бог! — водитель низко поклонился, сел за руль.

— Хранят... Мои боги, — эхом ответил Рамет, проводил взглядом исчезнувший в клубах пыли закрытый черный автомобиль.

Мужчина обошел Паккард, осмотрел передние колеса: одно из них провалилось в яму, другое не касалось земли.

— Подождем до ночи, — улыбнулся Браун, провел ладонью по капоту, сбрасывая мелкие листья.

Смеркалось. В холодеющем воздухе звенели, подобно колокольчикам, голоса птиц, сбившихся в стайки. Рамет полулежал на заднем сидении, смотрел на золотисто-бордовое небо, фиолетовые полосы облаков, коснувшееся горизонта медное солнце. Еще пару часов, и его сил хватит, чтобы Паккард без проблем доехал до ремонтной мастерской даже с поврежденной осью.

Ночь окутывала бодрящей прохладой. Иссохшая рука легла на руль в кожаной оплетке. Автомобиль дернулся назад, медленно выползая на дорогу. Рамет, не прикасаясь к коробке передач, заставил транспорт двигаться вперед. Паккард, набирая скорость, несся по грунту словно по гоночной трассе и, только оказавшись в городской черте, сбавил скорость. Припарковав машину, мумия незаметно проскользнула в подъезд, открыла ключом дверь в апартаменты.

— Думал, ты вернешься через пару дней, — Альфред выглянул из своей комнаты. — Что-то случилось?

— Меня хотели женить. Разбил машину. Не хочу разговаривать, — прошипел Рамет, закрыл дверь.

Браун-старший вздохнул: сын не хотел его обидеть ни словами, ни тоном, просто такие грубые манеры были присущи мумии, а не живому человеку.

— Ты серьезно про свадьбу? — поинтересовался за завтраком историк.

— Абсолютно. Думал, заказчику нужен нотариус, а оказалось — жених. Я и сбежал оттуда как можно быстрее, — усмехнулся египтянин.

— Машину там же разбил?

— Нет. Чуть не врезался в заглохшую за поворотом Бентли. Свернул в кусты. Поражает меня вежливость иностранцев. Наглый пассажир, а вот женщина рядом — миловидная. Жаль, увидел ее мельком.

— В ком-то просыпается уже взрослый мужчина, — улыбнулся старик.

— Я влюблюсь, но будут ли чувства взаимны? Кто сможет полюбить такое чудовище, как я?

Последнюю фразу Рамет сказал с невероятной обреченностью в голосе. Альфред предпочел больше не продолжать и не заводить новые разговоры на подобные темы.

Автомобиль был отбуксирован в ремонтную мастерскую. Браун-младший прогулялся пешком до работы и уже разбирал накопившиеся документы, когда в дверях появился пожилой англичанин. Он стер платком со лба пот, внимательно осмотрелся, словно собирался с мыслями.

— Прохладного лимонада или чашечку чая? Присаживайтесь, — предложил Рамет гостю, пододвинул стул.

— Лимонад, — устало произнес тот. — Может, вы мне поможете? Я ищу Рамиту Альфреда Брауна.

— Это я, правда, немного изменил имя. Рамет Браун.

— Рад знакомству. Винсент Карл, поверенный из юридической конторы «Берг и сыновья». Думаю, вы легко поймете, о чем здесь речь.

Англичанин вынул из портфеля перевязанные бечевкой бумаги и протянул из Брауну-младшему. Юрист погрузился в изучение документов; гость, не спеша, пил освежающий напиток. Чем больше Рамет вникал в суть дела, тем серьезнее становилось его лицо.

— Вы понимаете, я не могу… — после долгой паузы произнес египтянин. — Этот человек…

— Я говорил с ним, когда он был еще жив. Он раскаивался в своем поступке. Хотел, чтобы вы ни в чем не нуждались.

— Я нуждался, когда был маленьким, когда не было денег даже на хлеб, а сейчас могу позволить все, что захочу. Мне не нужны ни его замок, ни его акции, ни его счета.

— А ничего из этого уже нет — погибло в огне вместе с хозяином. Вам остались только его имя и титул. Вы можете стать графом Раметом Эндрю Везерли.

— Рамет Альфред Браун мне ближе… Простите…

— Тогда подпишите бумаги об отказе от наследства. Лорд Везерли предупреждал, что вы гордый человек, — Карл ловко дернул за лист, не дав поставить подпись. — Подумайте. Посоветуйтесь со знакомыми. Я до конца недели буду в гостинице «Люксор» в номере двадцать восемь. Приходите в воскресенье утром.

Поверенный поднялся и покинул кабинет Брауна.

— Одно другого не легче, — произнес вслух Рамет, облокачиваясь на стол и погружаясь в раздумья.

Египтянин возвращался домой уже достаточно поздно. Он проходил мимо парадного подъезда гостиницы «Люксор», где ребенком видел очаровательную девочку, которой подарил римский аурум. Браун взглянул на высокое здание с ажурными балконами, вздохнул. Где сейчас та светловолосая незнакомка? Замужем, воспитывает детей? На душе Рамета стало тоскливо и одиноко. Ему хотелось любви, романтики, но боялся этого, как огня.

— Не смейте так поступать! — женский крик и звук разбитого стекла оторвали мужчину от размышлений. Он поднялся к дверям. Его едва не сбила с ног выбежавшая женщина. Браун удержался на ступеньках, не дал незнакомке упасть, поймав в свои объятия. Она тяжело дышала, сжимала в кулаки точеные руки с браслетами на запястьях.

— Это вы? — приглядевшись и отдышавшись, с удивлением произнесла женщина. — Вы!

— Не понимаю, — ответил египтянин.

— Вчера. На дороге. Ведь это вы разбили из-за нас свою машину. К вам приехала помощь? Я попросила…

— Да. Они помогли мне, — соврал мужчина, не желая огорчать незнакомку, немного отстранился от нее. — Позвольте представиться, Рамет Браун.

— Вивьен Дин.

Египтянин осторожно взял ее руку и, не касаясь губами, вежливо «поцеловал» тыльную сторону ладони.

— Можно предложить прогулку до конца улицы и обратно? Вам надо успокоиться.

— Буду признательна, если согласитесь быть моим компаньоном.

Рамет улыбнулся. Вивьен взяла его под руку. Они шли по тротуару, залитому тусклым светом фонарей.

— Странный у вас кулон, — после долгой паузы Браун захотел продолжить разговор. — Старинный.

— Римская монетка. Мне ее подарил один мальчик на пороге этой гостиницы четверть века назад. Очень редкая и очень дорогая. А мой отец дал ему…

— Мелочь, завернутую в платок. Пятьдесят миллиемов.

— Откуда вы знаете? Вы? — она остановилась в свете фонаря, вгляделась в лицо мужчины. — Вы — это он? Да!

— Вы тогда так грозно топнули ножкой!

— Я мечтала об этой встрече. Столько раз с отцом приезжала в Луксор, но так и не встретила вас. Где вы жили?

— На окраине города. Далеко отсюда. Вы здесь надолго?

— Да.

— Это ваш муж? — Рамет захотел сразу расставить все точки над «i», чтобы не обнадеживать себя.

— Режиссер. Я не замужем. Я киноактриса. Он опять поругался с актером, который играет главную роль. Если Брэдшоу уйдет, ему нет замены. Съемок не будет…

— А кого играет тот Брэдшоу?

— Злую мумию, которая хочет убить мою героиню.

Рамет рассмеялся. Вивьен удивленно посмотрела на него, нахмурилась.

— Мумии не всегда злые, — смущенно произнес он в оправдание своему не совсем приличному поведению. — А еще они мертвые и не могут вести себя, как живые.

— Конечно. Это же фильм. Фантазия.

Браун изящным движением повернул левую руку запястьем к себе, чтобы увидеть циферблат наручных часов.

— Мне пора, — с грустью произнес он. — Я провожу вас до парадного входа. Женщинам лучше не ходить в вечернее время по улицам Луксора без сопровождения.

— Вы придете? Еще?

Рамет не ответил. Вивьен старалась идти как можно медленнее, делала маленькие шаги, пытаясь отсрочить расставание с давним знакомым. Мужчина проводил актрису до стойки администратора и быстрым шагом покинул гостиницу. Он почти бежал к своему дому по освещенным, заполненными людьми, улицам, где не было ни одного укромного места, чтобы спрятаться до утра. Лишь оказавшись в квартире, он прижался к стене и тяжело в последний раз выдохнул. Сердце, сделав последний удар, остановилось. Мышцы неестественно быстро начали ссыхаться вместе с кожей, обтягивая скелет. Рубашка повисла, как на вешалке, брюки на бедрах с трудом удерживал ремень. Рамет постарался бесшумно пройти в свою комнату, чтобы не потревожить уже спавшего отца. Разделся. Повесил одежду на напольную вешалку. Лег в постель. Он не мог заснуть — все смотрел на потолок, где свет фонарей причудливо сплетался в женскую фигуру. «Она красивая. Почему я думаю о ней? Неужели влюбился? Какой я дурак! У нас нет будущего, — размышлял египтянин. — Я ей не пара, как смерть не пара жизни, как мумия живому человеку». Под веками, закрывающими иссохшие глазницы, выступили капельки смолы, скатились по ресницам на щеки. Рамет уткнулся в подушку, стиснул в пальцах ее углы. Что такое физическая боль по сравнению с душевной? Ему хотелось вырвать из груди свое сердце, чтобы забыть эту женщину, вырвать глаза, чтобы не видеть никогда ее прекрасного лица и больше не страдать.

Проснувшись с рассветом, после пяти утра Браун-младший тихо позавтракал и также тихо ушел на работу — не хотел, чтобы отец видел его в унынии и тоске.

Увлекшись разборкой документов, юрист не заметил, как в кабинет вошел новый клиент.

— Мне сказали, что вы лучший, — сразу подвел к делу гость. — Я Мартин Брэдшоу, американский актер. Проверьте мой контракт. Могут ли меня просто так уволить?

Мужчина положил на стол помятые листы. Рамет ознакомился с текстом, снял с полки несколько книг, нашел по оглавлению интересующие страницы, стал читать. Секретарь, заметив, кто клиент задерживается дольше обычного, приготовил чай, предложил по чашечке начальнику и гостю.

— Простите, но я вас огорчу, — Браун начал аккуратно вводить клиента в курс дела. — Этот контракт составлен так, чтобы не просто уволить вас из-за мелкого проступка, но и не выплачивать заработанных вами денег.

— Как же так?

— В основе лежат законы штата Калифорния, а не страны в целом, как можно подумать при первом прочтении. Вы приехали сюда в составе съемочной группы? Если так, то умерьте норов и дождитесь всех оговоренных выплат, а по возвращении домой переделайте контракт. Если сейчас они уволят вас — вы не получите ничего и будете выплачивать неустойку, пока не найдется замены. Так вы можете остаться без цента за душой.

— Я благодарен вам… — Брэдшоу поднялся, убрал документ в карман. — Сколько я должен за работу?

— Ничего. У нас консультируют бесплатно, деньги вам нужны больше, чем мне. До свидания.

— Как я вам благодарен! — снова повторил Мартин и быстро покинул кабинет.

«Мягковат он для одержимой злой мумии, — подумал Рамет. — Этого персонажа я не так себе представлял со слов Вивьен».

Вивьен… Почему-то от упоминания ее имени у него защемило сердце, на душе стало грустно. Он облокотился на стол, закрыл глаза. Ее улыбка, большие серые глаза, светлые кудри… закрепленные на затылке бантом, пышное до колен платье в горошек и модные черные туфельки. Его детское воспоминание затмило вчерашнюю встречу.

— Я не приду… Не жди… — прошептал он в пустоту, через несколько мгновений вздрогнул, осененный догадкой: — Вдруг у нее такой же контракт?

Браун резко встал, схватил со спинки кресла пиджак и покинул кабинет.

Он быстрым шагом вошел в холл «Люксора», поинтересовался у администратора, где найти Вивьен Дин. Выяснилось, что вся съемочная группа переехала в дом, снятый на западной окраине города, точный адрес неизвестен. «Ночью я их найду. Не сложно...» — мужчина мысленно планировал дела вечер и ночь.

— Вы ко мне, господин Браун? — раздался голос за спиной Рамета. Египтянин обернулся. Встречи с поверенным он не планировал, но раз так вышло — нужно закончить дело о наследстве Везерли.

— Я согласен принять титул и имя. И только, — неожиданно для себя произнес юрист.

— Прекрасно! — обрадовался Карл. — Не зря приехал в такую даль.

Рамет улыбнулся.

— У меня было распоряжение, что вас нужно найти после первого августа 1938 года. Еще старый адрес на окраине Луксора и имя Альфреда Брауна, историка. Сами понимаете, что это оказалось нелегкой задачей в такой глуши, далекой от цивилизованной бюрократии. Вы знаете надежного нотариуса?

— Я мог бы и сам заверить, но тогда документы потеряют свою силу. Поэтому нужен другой, занесенный в британский реестр. И я знаю, кто может оформить прямо сейчас.

— Прекрасно!

— Только у меня один вопрос: как я знаю, титулы в Великобритании отменены и наследовать их могли только члены семьи. Юридически, такое невозможно.

— Я тоже говорил об этом. Но Везерли нашел лазейку и довольно дерзкую.

Рамет удивленно посмотрел на поверенного. Тот усмехнулся и продолжил рассказ:

— Лорд добился аудиенции у самого короля Георга. Не знаю, что он наговорил ему, только смог сохранить титул и закрепить за наследниками, которые будут указаны в завещании. А еще Везерли усыновил вас. Да!

Браун молчал, раскладывая по полочкам в голове услышанное.

— Что случилось с лордом Везерли?

— Пожар. Через полгода после написания завещания. Сгорел старинный замок, наличные, акции. Он не доверял банкам в последнее время. Мне показалось, что со здоровьем у него начались проблемы. С головой. Эту фразу «Я должен был позаботиться о нем» он повторял, как одержимый, пока оформляли документы. Почему?

— Мои родители умерли. Эндрю Везерли хотел усыновить меня еще младенцем, но передумал, испугался и отдал Альфреду Брауну, историку, чьи раскопки он спонсировал. Браун стал моим приемным отцом...

Винсент Карл потупил взгляд.

— Вот в чем дело... Теперь мне понятны его мотивы. Предлагаю не тянуть время.

— Нотариус живет недалеко. Можем пройтись пешком.

Поверенный складывал документы в портфель, нотариус с удивлением посматривал на коллегу, получившего английский дворянский титул.

— Могу ли я лично встретиться с вашим отцом — Альфредом Брауном, лорд Везерли?

Рамет смущенно улыбнулся и, словно прочитав мысли сидевшего напротив мужчины, ответил:

— Если по поводу свадьбы, то нет. Не беспокойте этим старого человека. Никогда.

Нотариус от досады захрустел пальцами под столом, однако, с улыбкой проводил гостей и пожелал им долгих лет жизни.

Браун прогулялся с поверенным до гостиницы.

— До встречи, — попрощался Винсент.

— Надеюсь, что мы больше с вами не встретимся, господин Карл. Благодарю вас и прощайте!

Египтянин поклонился по восточному обычаю, проводил взглядом уходящего англичанина. «Теперь я граф Везерли. Как неожиданно, словно усмешка судьбы, — размышлял он по дороге в контору. — Но в данном случае имею полное право не менять имя в официальных документах. Так и останусь Раметом Альфредом Брауном».

Глава 9

После работы Рамет заглянул в автомастерскую, где его ждала наспех отремонтированная машина. Оригинальные запчасти были заказаны письмом к производителю, и чтобы Паккард не занимал место несколько месяцев, его подлатали подходящими деталями от других автомобилей, решетку радиатора искусно выпилили из прессованной фанеры, украсили витиеватым орнаментом под древний стиль и покрыли золотистым лаком.

— Пожалуйста, отмените заказ, — попросил Рамет хозяина мастерской, увидев Паккард после ремонта. — Раньше машина была обычной, теперь же она — произведение искусства.

— Не советую так опрометчиво поступать, — сказал опытный механик.

— Я так хочу, — смущенно ответил египтянин.

В ответ мужчина пожал плечами: желания заказчиков — святое.

— Тогда будьте аккуратны, не спешите и избегайте проселочных дорог. Теперь только город. Никакой тряски.

— Хорошо. Благодарю.

Рамет сел за руль, завел машину, улыбнулся, наслаждаясь любимым звучанием мотора.

Ужин с отцом прошел в относительной тишине. Браун-младший ознакомился из рассказов Альфреда со всеми газетными новостями, которые его не интересовали.

— Ночевать дома не буду. Есть дела… — убирая посуду со стола, уведомил сын.

— Что-то случилось?

— Нет.

— Не думай, что если я старый, то ничего не замечаю. Ходишь сам не свой. Попытай счастье. Познакомься с ней роближе, расскажи о себе. Может…

В ответ Рамет горько усмехнулся. Браун-старший не стал продолжать разговор, причиняющий сыну столько боли, тихо встал и ушел к себе. Египтянин стал перемывать посуду. Его мысли почему-то возвращались к Вивьен, их вечерней прогулке по луксорской улице. По загорелой щеке скользнула слеза, в груди защемило, ком подступил к горлу. Мужчина уткнулся лбом в стену, позволяя слезам скатываться с ресниц и капать в наполненные водой тарелки. Безысходность наполняла сердце тоской и болью. Не выдержав, Рамет сел за стол, облокотился, закрыл лицо ладонями и беззвучно заплакал.

Было за полночь, когда Браун отправился на поиски съемочной группы. Он ехал в темноте, с выключенными фарами, бесшумно, вглядывался в дома, пытался сосредоточиться на силуэте Вивьен, ее голосе. Свернул в проулок и зажмурился от яркого света. Машина остановилась. Рамет медленно открыл глаза. То, что ослепило его, было маленькой точкой вдалеке, но испускало странные лучи, подобно маяку. Он взял курс на источник, лавируя по узкой улочке. Дом. Большой. Браун незаметно подошел к окну зала, освещенного напольными лампами. Оттуда доносились голоса, говорящие на английском с американским акцентом. Актеры репетировали, спорили с режиссером. В кресле сидела Вивьен, больше молчала, почти не вступала в разговор, что-то писала в блокноте. На ее шее сияла маленькая точка — золотая монетка, подаренная четверть века назад маленьким Рамиту красивой девочке-иностранке.

Репетиция шла еще долго, актеры выходили на крыльцо, курили, пили виски. Рамет стоял в тени, оставаясь никем незамеченным. Вивьен, не задействованная в сценах, ушла к себе. Мумия взобралась по дереву, притаилась у открытого окна. Женщина сняла платье, облачилась в длинный халат, уложила волосы под сеточку и легла в постель. Браун дождался, когда актриса уснет, осторожно пробрался в залитую лунным светом комнату. Он стоял около кровати, любовался спящей женщиной. Внимание Рамета привлекла лежавшая на столике записная книжка. Он перелистнул несколько страниц. Последние исписанные хранили его имя, написанное разными шрифтами и украшенное узорами из лотосов и стеблей папируса. Из высохших рук, задрожавших от волнения, блокнот выпал и с хлопком ударился о деревянный пол. Дин открыла глаза, с удивлением посмотрела на непрошенного гостя.

— Мартин? Ты в образе хочешь порепетировать сцену с похищением? Ты даже парфюм нашел под персонажа?!

Мумия кивнула.

— Ну? Говори текст… — она устроилась на постели поудобнее, притворилась спящей.

Рамет молчал.

— Опять забыл сценарий?

Он хрипло вздохнул.

— Приготовься, — не меняя позы, Вивьен начала репетицию. — Камера будет у двери. Встань у изножья кровати. Вытяни руку вперед. Медленно говори: «Моя возлюбленная! Я пришел за тобой! Мы должны быть вместе навсегда!»

Сделав несколько шагов назад, Браун принял нужную позу и еле выговаривая каждое слово произнес реплику Брэдшоу.

— Прекрасно! Теперь я пугаюсь, а ты приказываешь мне спать.

Вивьен вздрогнула, сделала испуганное лицо, тихо вскрикнула. Рамет отшатнулся, а женщина прижалась к спинке кровати.

«Спи-и-и…» растворилось в тишине.

Актриса закрыла глаза, повалилась на подушки.

— Теперь поцелуй и возьми меня на руки.

Поставив колено рядом с женщиной, Рамет оперся руками на постель, склонился, нежно прикоснулся иссохшими мертвыми губами к ее горячим и живым. Первый в его жизни поцелуй. Незабываемый. Днем его сердце «выскочило» бы из груди от происходящего, но сейчас оно молчало. Мумия подняла «спящую возлюбленную» на руки, донесла до двери и вернула снова на постель.

— Сыграй послезавтра так же перед камерой, — попросила Дин, открывая глаза. — Так убедительно. Особенно, твой грим.

Рамет сидел спиной к окну, не давая ей рассмотреть свое лицо, скрытое тенью.

— Повторим еще раз сцену с поцелуем? — попросила она. — Мне надо привыкнуть к твоему образу, и будь поувереннее.

Она легла, закрыла глаза. Мумия прикоснулась к ее губам страстным поцелуем. Браун с трудом отстранился, едва справляясь с нарастающими внутри него, доселе неведомыми, чувствами. По щеке заскользила смолистая слеза, которую случайно стерла Вивьен, прикоснувшись ладонью к его лицу.

— Спи! — властно прохрипел он, погружая актрису уже в настоящий сон. — Спи…

Поднявшись с постели, мумия тихо покинула комнату так же, как и оказалась там.

Весь обратный путь до дома Рамет думал лишь о поцелуе и прекрасной иностранке, вскружившей ему голову. С каким бы удовольствием он променял престижную работу, деньги, квартиру и машину на простую человеческую жизнь. Браун так погрузился в свои мысли, что чуть во второй раз не разбил автомобиль, не заметив брошенную посреди улочки пустую повозку.

За завтраком Рамет выглядел подавленным, что стало поводом для расспросов. Альфред впервые видел сына в таком удрученном состоянии. Египтянин молчал, водил ложкой по ободку чашки с чаем. Старик поднялся, вышел из-за стола, обернулся:

— Если сердце исцарапано любовью, то лишь она сможет исцелить раны. Иначе сердце так и будет кровоточить до последнего вздоха.

— Я влюбился… — прошептал сын в ответ. — Но я боюсь, что она возненавидит меня, боюсь сказать ей о своих чувствах. Такая женщина не будет счастливой со мной.

— А кто она? Красивая?

— Актриса. Мы снова случайно встретились.

— Снова случайно? Что я не знаю? — Альфред вернулся обратно за стол, готовый выслушать и дать совет. — Рассказывай! А там подумаем вдвоем, что делать.

— Помнишь те пятьдесят миллиемов? Их дал ее отец. Она настояла. Даже топнула ножкой. А позавчера ее встретил на той же лестнице «Люксора». Она поругалась с режиссером и чуть не сбила меня с ног.

— Случайности не случайны, — Браун-старший задумчиво почесал лысую макушку и поинтересовался: — А о чем фильм?

— Вивьен сказала, что про мумию, влюбившуюся в ее героиню и желающую убить девушку, чтобы вместе с ней жить вечно. Или о чем-то похожем…

— Правда, эти случайности не случайны. Поговори с ней, покажи себя реального. А там, что будет, то будет.

— Она видела меня таким прошлой ночью, только приняла за актера, играющего мумию, в гриме, с парфюмом. Ей понравились мои поцелуи, — на щеках Рамета заалел румянец смущения. — А ее — мне.

— И что сидишь, трусишка? — старик протянул руку, положил сыну на плечо. — Хочешь, чтобы ее увел тот американец, воспользовавшись моментом и своей ролью? Иди к ней! Работа не убежит!

— Я не сказал еще об одной вещи… Это было так странно: лорд Везерли оставил мне свой титул, правда, без денег. Еще усыновил. Официально. Приезжал его поверенный.

— Эндрю?.. Что с ним?

— Он погиб два года назад. Пожар в особняке при странных обстоятельствах.

— Мир его праху и рай душе его.

Альфред замолчал, в память о погибшем друге сложил руки в молитвенном жесте, зашевелил губами. Рамет сделал тоже самое, только с его губ слетали слова на давно мертвом языке. Неожиданно Браун-старший вздрогнул и с улыбкой на лице подшутил над сыном:

— И, сэр, вы еще сидите за столом и хотите упустить любовь всей своей жизни? Не идите, граф Везерли, — бегите к ней!

Окрыленный напутствием отца, египтянин поспешил к возлюбленной. Однако, дом оказался пуст — актеры уехали в Долину царей на съемки. Развернув Паккард в обратную сторону, Браун уже держал путь к грузовому парому через Нил. Он нервно теребил галстук в ожидании переправы на другой берег. Забыв обо всех напутствиях механика, Браун ехал по разбитой грунтовой дороге, выруливая между ям и упавших со скал камней, постоянно тормозил и нажимал на газ.

Через пару часов он подъехал к тентам, в тени которых отдыхали незадействованные актеры и члены съемочной команды.

— Добрый день! — поприветствовал всех Рамет.

— А, это вы, господин юрист? — потягивая виски, отозвался лежавший на шезлонге мужчина в костюме мумии. — Может, вы сможете объяснить моей партнерше, что вчера я не приходил к ней в спальню репетировать завтрашнюю сцену. А еще режиссеру, с которым я поругался из-за этого. И из-за них я сейчас в таком виде, потому что хочу успокоиться.

— Попробую, мистер Брэдшоу, но не все можно объяснить языком законов и документов.

— Стоп! Снято! У актеров перерыв на час, ассистенты готовят следующую сцену! Где Брэдшоу? — откуда-то прогремел голос режиссера, отражаясь эхом от близлежащих скал.

— Да, иду я, иду, — проворчал актер и, шатаясь, побрел к давно разоренной гробнице.

Актеры, игравшие археологов, устало зашли под навес, жадно стали пить прохладный лимонад. Последней из пришедших была Вивьен. Она обессиленно упала на опустевший шезлонг. Египтянин взял с подноса стакан, моментально оказался рядом с женщиной.

— Мистер Браун?!

— Просто Рамет. Только для вас, — протянул он лимонад. — Захотел снова увидеть… Здесь, на съемочной площадке. Что я могу еще сделать?

— Ничего. Очень жаркий день. Но ведь здесь всегда жарко?

— Да.

— Ах, поговорите с Мартином, чтобы признался, что был ночью у меня в потрясающем гриме. Он отказывается, а мне никто не верит, — прошептала она, чтобы не слышали коллеги. — Но мне это не почудилось. Моя рука пахнет душистой бальзамической смолой с его щеки. До сих пор.

Рамет сел на плед у ног Вивьен, взял ее за руку.

— Простите меня, мисс Дин, — он едва сдерживал нарастающее волнение. — Это был я. Хотел произвести впечатление. Еще раз прошу прощение, что поставил своим поведением вас в неловкое положение. С моей стороны было неприлично так поступать.

— Вы? Тогда понятно, почему не помнили текста. Вы его просто не знали!

— Да, — Браун опустил взгляд. Сердце готово было остановиться в любую минуту, а сам он провалиться от стыда под землю.

— У вас это получилось, — улыбнулась она. — Вы самая настоящая мумия из всех, которых играли в кино! Я поговорю с режиссером, с Кастором, чтобы заменил вами Брэдшоу.

— Но я не актер, а юрист. Я не знаю, как вести себя перед камерой. И Брэдшоу нужна работа.

— Будет статистом, — вздохнула Дин. — Как приехали, с бутылкой не расстается. Столько дублей испортил отвратительной игрой.

— Пусть разговор с режиссером подождет до завтра, — попросил Рамет, учтиво поцеловал руку женщины. Она улыбнулась в ответ.

Так они просидели до начала съемок, безмолвно любуясь друг другом. Рамет хотел сказать слишком много, но не находил слов. Его взгляд был намного красноречивее уст. Голос режиссера снова прогремел уже под навесами. Дин поднялась, опираясь на плечо египтянина, позвала его с собой.

Сцену подглядывания мумии за археологами Кастор решил снимать в гробнице принца Хемета, хотя, изначально планировал вести работу в склепе Сети I. Причиной смены места были фрески на стенах, совсем не подходившие к погребению девушки. Зато в новой усыпальнице росписей было очень мало — лишь наброски или полуосыпавшиеся фигуры.

Брэдшоу, пошатываясь, спрятался за колонной. Рамет, которому по просьбе Вивьен режиссер разрешил находиться рядом, с любопытством наблюдал, как движется по рельсам огромная камера, как осветители искусно направляют приглушенный свет на лица актеров.

— «Али»! На площадку! — выкрикнул Кастор.

— Нет «Али». Увезли в город. Солнечный удар, — отрапортовала помощница.

— О! Вы! — американец указал на Брауна. — Настоящий египетский типаж! Переодевайтесь! Будете «Али». Мадлен, расскажите ему, что надо делать.

Помощница режиссера схватила за руку новоиспеченного актера, потащила в лагерь, где зачитывала фрагмент сценария, пока костюмеры превращали его в слугу-араба.

— Шикарно! То, что надо! — воскликнул мужчина, оглядев Рамета с головы до ног. — Встаньте подальше. Бегите семенящим шагом оттуда. Мотор! Хлопушка!

— Мне кажется, что мы не одни в усыпальнице? — произнесла дрожащим голосом Дин, находясь в образе дочери археолога.

— Кто здесь может быть, кроме нас? — ответил ее «отец».

— Господин Джонсон! — раболепно крикнув, через пару секунд вбежал «Али». — Господину письмо!

Он низко поклонился, вручил конверт и, пятясь назад, исчез из кадра.

Еще пару раз египтянин появлялся перед камерой, прибегая на зов и исполняя мелкие поручения своего вымышленного нанимателя.

— Стоп камера! Снято! — осипшим голосом известил режиссер. — Оборудование в машины. Возвращаемся в город! А вы, молодой человек, — обратился он уже к Рамету, — неплохо заменили статиста. Хочу оставить эту роль за вами. Учились актерскому мастерству? Где?

— Нет. Этому не учился. Я юрист, живу и работаю в Луксоре.

Кастор рассмеялся:

— И сюда вы случайно приехали?

— К мисс Дин. Мы давно знакомы.

Режиссер нахмурился.

— С детства, — добавил Браун, чтобы избежать непонимания.

В ответ мужчина усмехнулся, а потом серьезно спросил:

— Вы на машине?

— Да.

— Отвезите Вивьен в город. У нас уменьшилось транспортных средств. Все не поместимся.

— Сочту за честь, — на манер своего персонажа ответил египтянин, взглянул на небо и подумал: — «Успеваю. Даже гнать не придется».

Рамет дождался, когда съемочная команда и актеры исчезнут за поворотом, развернул крышу у Паккарда, открыл заднюю дверцу для мисс Дин.

— Быть вашим личным шофером — большая честь для луксорского юриста.

— А вы понравились Кастору. Там еще несколько эпизодов будет с вашим героем.

— Я подумаю.

Рамет сел за руль, повернул ключ. Тишина. Еще раз. Ничего.

— Простите, — в недоумении произнес он, вышел из машины, открыл капот.

Браун тщательно осматривал каждую деталь в поисках поломки, возвращался на водительское место, снова поворачивал ключ в замке. Темнело.

— Вы так быстро починили нашу машину, тогда, за городом, — произнесла Вивьен, подсвечивая фонариком провода. — Что случилось сейчас?

— Не знаю, — растерянно ответил египтянин. — Вчера забрал из ремонта. Могу предположить, что где-то механик допустил ошибку. Ночью пешком мы далеко не уйдем. Придется ночевать здесь.

— Так романтично. Я бы не отказалась от ужина под звездным небом.

— У меня в багажнике только бутылка шампанского. Теплого. И два бокала. Вожу с собой на непредвиденный случай.

Они сидели на большом камне, пили игристый напиток, смотрели на появляющийся из-за гор неровный диск луны. Рамет накрыл плечи женщины своим пиджаком. Опьяненная теплым шампанским, Вивьен прижалась к нему и задремала. Браун осторожно повернул левое запястье к свету, посмотрел на часы. Без минуты одиннадцать. Мужчина обреченно вздохнул. Еще несколько секунд жизни. Минутная стрелка передвинулась на деление вправо. Его тело вздрогнуло от боли, резко появившейся и мгновенно исчезнувшей, сердце остановилось, мышцы и кожа высохли. Спящую актрису уже обнимала мумия. Египтянин легко подхватил мисс Дин на руки, отнес к машине, уложил на заднее сидение и, повернувшись спиной, сделал несколько шагов вперед.

— Рамет? — прошептала американка, открыла глаза, осмотрелась и еще раз громко позвала его по имени.

Мумия инстинктивно оглянулась. Иссохшее лицо озарил лунный свет. Женщина взвизгнула, вжалась в сидение.

— Рамет? Понимаю, что вы хотите… Снова повторить ту сцену?!

— Нет… — прохрипела мумия. — Я такой ночью… Всегда… Мертвый…

Вивьен вышла из машины. Она чуть дрожала от страха, с которым пыталась справиться. Такой контраст жизни и смерти мисс Дин видела впервые: перед ней стояло иссохшее человеческое тело в рубашке и брюках, двигавшееся, ибо оно обхватило руками себя за предплечья, виновато склонило голову.

— Садитесь. Сейчас поедем. Машина неисправна, но это не важно. В таком виде я могу заставить Паккард ехать куда захочу

— Значит, никто не помог вам тогда?

— Нет.

— Подождите. Дайте разглядеть вас, — Дин подошла настолько близко, что Рамет непроизвольно отступил назад. — Не бойтесь! Я же не испугалась прошлой ночью, не испугаюсь и сейчас.

Она протянула руку, коснулась пальцами высохшей щеки.

— Вы плачете? — Вивьен посмотрела на прикрытые пергаментными веками глазницы, ощущая подушечками пальцев капельку смолы, скользнувшую по коже.

Ответа не последовало.

— Как бы я хотела, чтобы фильм стал реальностью… — мечтательно прикрыв глаза, произнесла мисс Дин. — Только с красивым концом: меня похитила мумия прекрасного мужчины, и мы жили вдвоем долго и счастливо. Такое возможно, мистер Браун?

Он снова промолчал.

— Поехали в Луксор, — произнесла мумия после долгой паузы, подошла к машине, предлагая актрисе сесть на заднее сидение.

— Я хочу ехать рядом с вами, — Вивьен захлопнула заднюю дверь и открыла переднюю.

— Как хотите…

Рамет сел за руль. Машина беззвучно тронулась, набирая скорость. Женщина любовалась тонкими пальцами, сжимающими без усилий светлую оплетку.

— Поцелуйте меня, пожалуйста.

— Зачем? Пожелайте это днем, — грубо ответил Рамет.

— Вы всегда такой холодный по ночам?

— Да.

— Остановите машину.

Паккард проехал еще полсотни метров и замер, позволяя пыли обогнать себя. Браун сидел неподвижно, смотрел в мутную даль. Актриса прижала ладонь к его щеке, заставляя посмотреть на нее. Чуть привстав, Вивьен подарила мужчине своей мечты легкий поцелуй. Ответа не последовало. Дин вздохнула и, не сводя глаз с замершей мумии, облокотилась на переднюю панель.

Забрезжил рассвет. Солнце поднималось все выше. Египтянин посмотрел на часы, машина внезапно тронулась и понеслась по дороге в сторону Луксора.

— Почему? — женщина потирала ушибленное плечо. — Было так романтично!

— А кто доставит автомобиль до мастерской? Или будете его вместе со мной толкать?

Вивьен вцепилась в кресло и с ужасом наблюдала, как Паккард с невероятной скоростью мчался по дороге, потом по водной глади реки и городским улицам.

— Приехали, — прохрипела мумия, останавливаясь у ворот.

Дин еще не успела прийти в себя после гонки, как ее взору предстало утреннее преображение Рамета: кожа мужчины разлаживалась, мышцы увеличивались, грудь вздымали наполняющиеся воздухом легкие.

— Простите, что стали свидетелем этого. Я не хотел, — Браун стал извиняться за увиденное любимой женщиной. — Теперь я не против, чтобы вы поцеловали меня.

Теперь он сам чуть привстал, опираясь на спинку, чтобы приблизиться к возлюбленной. Она прижала ладони к его щекам, нежно коснулась губ, ощущая их мягкость и тепло. Рамет ответил полным страсти поцелуем. Но губ Вивьен ему оказалось мало: он перешел на ее щеки, потом шею и ключицы. Задрав свободный рукав ее платья, он дарил поцелуи каждому дюйму кожи от плеч до кончиков пальцев.

Скрип больших ворот оторвал юриста от непривычного занятия. Браун повернул голову, увидел изумленного владельца мастерской, вышел из машины.

— Приветствую вас, — произнес он. — Не заводится после ремонта. Хорошо, что нашлись добрые люди, помогли докатить транспорт.

— Вот, зря отказались от родных заграничных запчастей, — вздохнул араб. — На тех, что стоят, ездить по проселочным дорогам нельзя — только в городе. А вы, судя по пыли, долго катались по бездорожью. Я предупреждал? Да? Будете заказывать? Только теперь их нужно больше, а ремонт будет дольше и дороже.

Рамет пожал плечами, наивно улыбнулся.

— Я согласен.

— Разберем — посмотрим. Снова временные поставим. И еще раз говорю: только город! На маленькой скорости! Иначе будете искать других мастеров. Оставляйте машину, заберете через неделю. Я сообщу, когда придут детали.

Учтиво распрощавшись с механиком, Браун решил проводить женщину до снимаемого Кастором дома. Город только просыпался, радуя еще тихими улицами, залитыми нежным золотисто-розовым светом. Мисс Дин смущенно поглядывала на египтянина, который был на полголовы выше актрисы. Ее плечи все также укрывал его светлый пиджак. Рамет нежно обнимал свою возлюбленную, старался идти с ней в ногу, чтобы не причинять неудобства.

— Вы верите в любовь с первого взгляда? — тихо произнесла Вивьен, посмотрела египтянину в глаза.

— Не знаю, — скромно ответил тот. — Не думал об этом, как и никогда не влюблялся до той ночи.

— А я верю. И еще верю, что вы — моя судьба.

Мужчина улыбнулся уголками губ. Он наслаждался этой пешей прогулкой, этим утром, этой жизнью… Настоящей жизнью.

Глава 10

Актеры уже покинули особняк. Режиссер захотел отснять оставшиеся дубли с мумией в Долине царей, пока Брэдшоу был в состоянии переносить жару и стоять на ногах. Вивьен была не задействована, поэтому Кастор даже не подумал искать ее. Обо всем этом поведал Брауну и Дин слуга, обслуживающий американцев. Вивьен попросила араба не беспокоить ее. Тот склонил голову в вежливом поклоне и ушел на кухню.

— Я пойду? — тихо спросил Рамет, проводив актрису до комнаты.

— Останьтесь. Вы тоже устали: бессонная ночь, дорога. Хотите есть? Мустафа приготовит что-нибудь вкусное. Я попрошу.

— Я бы не отказался от завтрака.

Они спустились в гостиную, устроились в креслах, между которыми стоял кофейный столик.

— Почему вы стали актрисой? — поинтересовался Браун, чтобы скоротать время.

— С детства нравилось быть кем-то другим, примерять на себя образы. Столько раз обманывала гувернантку, притворяясь больной. Сначала играла в театре, но каждый день одна и та же роль… Я устала от однообразия. Попробовала сниматься в кино. Сначала в эпизодах, как вы вчера, а роль мисс Джонсон — моя третья главная. А вы почему стали юристом?

— Правду? — Рамет откинулся на спинку кресла. — Из-за денег. Во время Первой мировой приемный отец остался здесь без работы, зарплаты, со мной на руках. Когда мы с вами встретились, я шел со старого кладбища, где попросил у мертвых милостыню. Стыдно вспоминать об этом, но у нас часто не было денег даже на засохшую лепешку. Когда подрос, стал помогать отцу находить богатые захоронения. С разрешения умерших брали только безделушки, чтобы не прогневать ни их, ни богов. Потом показал Картеру, где находится гробница Тутанхамона. Обещал заплатить, но жестоко обманул. Тогда я понял, что надо менять свою жизнь — всерьез начал учиться. Меня ненавидели, унижали за происхождение, жил в Каире в бедном районе, но юридический колледж для английских подданных я закончил. Потом еще три года отработал в портовых складах помощником владельца. Сделал себе имя, накопил денег, вернулся в Луксор. Открыл фирму, где на меня работают юристы и нотариусы. Дела идут в гору. Я могу позволить себе хорошую еду, большую квартиру и дорогую машину.

— Кто вы?

— Не знаю, — египтянин пожал плечами. — Браун рассказал, что в той гробнице, где вчера снимали сцены, он и Везерли нашли замурованную комнату. В ней была еще живая женщина, родившая меня на их глазах. Потом она рассыпалась в прах. Как она там оказалась, если гробницу не вскрывали тысячи лет? Кем была моя мать? Кто родной отец? Я не знаю… Знаю лишь, что меня оберегают древние боги и мертвые заботятся обо мне. И каждую ночь я становлюсь… страшной мумией.

Египтянин обреченно вздохнул. Весь рассказ Вивьен изучала его взглядом, любовалась светло-бронзовой кожей, утонченным изгибом губ, тонким носом с небольшой горбинкой, темно-карими выразительными глазами в обрамлении длинных ресниц, высоким лбом, уложенными в модную прическу короткими черными волосами.

— Почему снимают фильмы о злых мумиях? — Рамет сменил тему разговора. — Они же не злые — они одинокие.

— Это нравится зрителям. Жизнь побеждает смерть, — теперь уже вздохнула мисс Дин. — Я предлагала Кастору другой финал, а он сказал, что такой фильм провалится в прокате, его уволят, мы получим мизерный гонорар. А вы не хотели бы сниматься в кино? По-настоящему?

— Не знаю… Но та маленькая роль мне понравилась. Почему бы не попробовать еще?

Завтрак был заботливо принесен слугой в гостиную, разложен на столике. Простые местные блюда, фрукты. Браун налил себе и Вивьен чай, пока она делала сэндвичи с инжирным джемом.

— Оказывается, для счастья так мало надо… — женщина протянула возлюбленному на тарелке ломтики хлеба.

— Это правда, — ответил мужчина. — Но не все понимают.

После завтрака египтянин захотел уйти, но мисс Дин не отпустила его. Предлог был простой: защитить ее от гнева режиссера, который не поверит, что сломалась машина… Рамет остался. Вивьен устало прилегла на постель, мужчина присел рядом на край.

— Нам обоим нужен сон, — произнесла актриса томным голосом. — Прилягте рядом.

Браун послушно выполнил ее просьбу. Он и сам еле сдерживался, чтобы не заснуть от внезапно навалившейся усталости. Женщина положила руку на его плечо, закрыла глаза. Под ее тихое дыхание Рамет не заметил, как сам погрузился в сон.

Тихие хлопки под окном разбудили египтянина. В комнате было уже темно, лишь свет от автомобильных фар проникал в комнату сквозь ставни. Он взглянул на запястье, облегченно вздохнул: часы показывали только десять вечера. Внезапно дверь с грохотом распахнулась, по глазам ударил свет. Браун зажмурился на несколько секунд, снова посмотрел на дверь. Два силуэта: один походил очертаниями на женский, другой — на мужской. Египтянин встал, сделал пару шагов навстречу.

— Любишь ее? — мурлыкающе спросила незнакомка.

— Да, — выдохнул Рамет.

— Хочешь остаться с ней? — добавил мужчина и как-то странно наклонил голову набок.

— Да…

— Цена — твоя вечная жизнь как живого человека и прекрасная молодость. Ты можешь остановить для себя время, остаться таким навсегда. А можешь стать простым смертным. Выбирай!

Браун взглянул на мирно спавшую женщину, лицо которой озаряла счастливая улыбка.

— Я выбираю ее. Никакая вечность и красота не избавят от одиночества.

— Ты проиграл спор, сын Осириса, — рассмеялась женщина. В ответ прозвучал лишь громкий наигранный вздох. — Твой дар остается у него, но на моих условиях: пусть сам выбирает, как будет выглядеть и днем, и ночью. Согласен?

— Воля твоя, всесильная! — парировал незнакомец. — И я тоже вставлю свое слово: живое тело будет жить, будет смертно, мертвого же не коснется ни время, ни тлен.

Осознав, что перед ним стоят его древние боги, египтянин опустился на колени, скрестил руки на груди, поклонился и с благоговением произнес:

— Благодарю вас, мои незримые хранители!

— Эй! Мистер Браун? Вам плохо?

Рамет поднял голову: в дверях стоял Кастор, за его спиной прятался Брэдшоу.

— Все хорошо, — египтянин придумал правдоподобное оправдание своей позы. — Я запонку обронил. Вот искал.

— Что с мисс Дин? Она здесь? — сурово произнес режиссер. — И что вы делаете в ее комнате?

— Она еще спит, я только проснулся. Мы очень устали, пока добрались до особняка. Машина сломалась на том берегу. Порвался ремень. Вы же помните ту аварию на проселочной дороге, в которую я попал из-за вас? Детали прибудут только через месяц, а пока механик поставил временные, от машин других моделей. Только я не ожидал, что они прослужат всего сутки.

Кастор захлопнул дверь. Браун присел на кровать, склонился над женщиной и нежно поцеловал.

— Я так хочу, чтобы вы... Выходите за меня замуж!

— Рамет, вы серьезно подумали об этом? — Вивьен открыла глаза, посмотрела на сидевшего рядом мужчину.

— Да! И я готов уехать с вами даже на край света. И я буду таким, каким вы захотите меня видеть.

— Как? — удивилась она. — Ведь ночью?..

— Из-за вас мои боги отдали этот дар в мое распоряжение. На него я обменял свою вечную жизнь. Зачем мне она, если рядом не будет любимой?

— Мой Рамет! Я согласна стать вашей женой! После съемок. И… останьтесь со мной на ночь.

Браун прижался к возлюбленной, подарил ее губам нежный поцелуй.

Ранним утром актеры завтракали в гостиной, громко обсуждали сцены, когда там появилась Вивьен, державшая под руку Рамета. Актеры, увлеченные разговорами, не обратили внимания, лишь режиссер, шурша страницами сценария, безразлично посмотрел на вошедших.

— А я думал, вы и сегодня прогуляете съемочный день, мисс Дин. Мало мне Брэдшоу! Так теперь и из-за вас мы отстаем от черепашьего графика. За это время у Моллини полфильма было бы уже на пленке!

— Сегодня можно отснять все дубли со мной, — Вивьен попыталась успокоить его.

— Хорошо. Снимаем до упора! Эй, Брэдшоу?! Готов?

— Всегда готов, — раздался пьяный голос из кресла в дальнем углу гостиной.

— Гад! С утра!

— А я просил поменять мне комнату… Знаете, там настолько плохая шумоизоляция, что фантазия всю ночь рисовала мне такие сцены! — актер смачно цокнул языком. —Только вот главным героем был не я! — и, грязно выругавшись, залпом осушил стакан.

— Что за проклятье с этим фильмом? — взмолился Кастор во весь голос, оглушая присутствующих. — Зачем я взялся его снимать?

— Может, дело не в самом фильме, а в людях? — спокойно произнес Браун. — Позвольте мне сыграть его роль. Тем более, что мы с Вивьен репетировали сцену похищения. Ей понравилось.

— Рамет прекрасно сыграл мумию! — поддержала возлюбленного мисс Дин.

— Ну, да… — вставил свое слово Мартин. — После такого она любого начнет возносить до небес.

— Заткнись, Брэдшоу! — рявкнул на актера Кастор. — Играл бы ты как надо, я бы послал этого мальчишку куда подальше, а теперь беру его на твою роль, а ты идешь в массовку!

Мартин неприлично икнул, налил стакан до краев и с горя без остановки осушил его до дна.

— Что ж, мистер Браун, — режиссер встал и с гордым видом вручил египтянину сценарий. — Штудируйте свою роль. — и, повернув голову в сторону помощницы, отдал распоряжения: — Мадлен, скажи техперсоналу, что едем снова в Долину царей переснимать все сцены. Пусть готовятся. Если успеем, то завтра отрабатываем весь Древний Египет.

Рамет с чашкой кофе в руках читал сценарий. Вивьен присела рядом на подлокотник. Выражение лица Брауна менялось от каждой прочитанной сцены от улыбки до раздражения.

— Почему несколько моментов так нелепы? Со стороны очень глупо выглядит, — произнес мужчина, дочитав до последней страницы. — Просто стоять или визжать, не сопротивляясь, — это нормальная реакция у американцев?

— В кино — да, раз такое в большинстве фильме ужасов.

— А я могу попросить переделать сцены?

— Можешь, но Кастор не согласится, как и сценарист. Кинематограф — это развлечение, как театр, это преувеличение и фантазия. То, что происходит в фильмах, не такое, как в реальной жизни. Пойдем, поговорим с режиссером о твоем облике.

Мисс Дин провела Рамета в кабинет. Американец разбирал письма, счета, делал записи в рабочем блокноте.

— Мистер Кастор, — с миловидной улыбкой проворковала актриса, — мистер Браун хотел бы с вами поговорить.

— Хорошо. Иди. Готовься к завтрашнему дню. Нечего женщине лезть в мужские разговоры.

Вивьен скрылась за дверью, но не ушла — не хотела оставлять любимого наедине с режиссером. Прислонившись к стене, она слышала каждое слово их разговора.

— Мистер Кастор, я ознакомился с текстом, — Рамет решил изложить все кратко и точно. — Мне не совсем понятен мой персонаж, его мотивы и, как следствие, его поступки. Персонаж бездушный, однобокий, нераскрытый.

— Это же мертвец. С какого перепугу он будет другим? — американец отложил бумаги, облокотился на стол, показывая всем видом свою непоколебимость, чтобы быстрее закончить пустой разговор. — И что предлагаете?

— Переписать сценарий.

В ответ режиссер громко рассмеялся:

— Легко сказать. А уже отснятый материал?

— Вы все равно будете переснимать сцены с мумией. Остальное можно оставить, как есть.

— Хотите перетянуть внимание зрителя на злодея?

— Я бы не сказал, что Хнумхотеп — злодей. Он — несчастный влюбленный. Он — жертва обстоятельств и невзаимных чувств. Раскройте его прошлое так, чтобы зритель сочувствовал ему, а не ненавидел, чтобы его судьба стала плохим примером для подражания.

— Хм. В этом что-то есть. По правде, делать копию «Мумии» шестилетней давности не особо хочется.

Американец задумался, словно играл в шахматы на турнире. Помолчал. Потом вздохнул и тихо сказал:

— Мы уже неплохо потратились. Студия вряд ли выделит средства сверх бюджета и разрешит переработку. Это лишние затраты.

— Если я дам пятьдесят тысяч английских фунтов, вы перепишете сценарий?

Лицо Кастора побледнело.

— Где вы возьмете такие деньги?

— Не важно. Да или нет.

— Конечно, да! Сейчас же отдаю распоряжения Мадлен по завтрашнему дню, а мы с вами и сценаристом садимся за работу. Кстати, ваш автомобиль скоро починят?

— Механик сказал, что не меньше недели будет ремонтировать.

— Жаль. Лишний транспорт нам бы не помешал. И примите к сведению, я не сторонник романов на съемочной площадке. Но, если вы в Америке отобьете толпу поклонников от мисс Дин, я буду очень благодарен. Целуйтесь и обнимайтесь, сколько хотите, только не на людях. Местные обычаи вы и без меня знаете.

— Я понял, мистер Кастор.

Браун открыл дверь и тут же столкнулся с Вивьен.

— Подслушивать не хорошо, — с улыбкой укорил он.

— Я боялась отставить тебя наедине с ним, — щеки мисс Дин залил румянец. — Он может быть очень грубым. Со всеми.

— Ничего страшного. Я видел грубость и пострашнее. Мы переписываем сценарий. День, может, два снимать не будем.

— Люблю тебя, моя мумия! — воскликнула она и повисла на его шее.

С утра кабинет режиссера напоминал палатку главнокомандующего армией, где за столом, разложив фортификационные планы, совещались генералы. Только вместо чертежей укреплений были листы сценария. Рамет увлеченно выдвигал идеи, преображая своего персонажа. Жрец, влюбившийся в дочь царя, изначально не нравился египтянину своей неестественностью.

— Это слишком глупо, — произнес Браун, машинально рисуя стилизованные лотосы на листе старого сценария. — А вот новый царский охранник, приставленный сопровождать принцессу и не уберегший ее от нападения — уже поинтереснее. Он признается умирающей девушке в любви и клянется в верности даже после смерти. Стража ошибочно обвиняют в убийстве и погребают в одном склепе с жертвой. Потом археологи находят разоренную в древности гробницу и случайно пробуждают мумию, — Рамет все эмоциональнее рассказывал новую историю своего персонажа, придумывая на ходу сюжетные интриги. — Мумия мстит за осквернение тела любимой, но встречает похожую на нее женщину. И любовь снова просыпается в мертвом теле. Он охраняет ее, но она не понимает этого. Он всеми силами хочет привлечь ее внимание, сказать, что любит, даже похищает, а потом погибает в неравной схватке с ее женихом и отцом. В последнее мгновение мумия вырывает свое высохшее сердце, отдает возлюбленной и рассыпается в прах, только тогда женщина понимает все произошедшее. Только она скорбит по нему и жалеет, что не спасла его.

— Хм-м… — сорвалось с губ Кастора.

— Эм-м… — почти эхом повторил сценарист.

— Каковы шансы на успех с таким сюжетом? Браун?

— Нулевые, — серьезно ответил Рамет. — Зато нестандартно.

— Вот что, Браун, если картина хотя бы покроет бюджетные расходы, я верну потраченные на съемки ваши деньги и куплю вам такой же новый Паккард.

— Если нет?

— Тогда сниметесь без гонорара в десяти моих картинах в тех ролях, которые выберу я.

— По рукам. Составлю договор, его официально заверит любой из моих подчиненных.

— За работу! — скомандовал режиссер.

В обеденный перерыв Рамет заказал через слугу машину до конторы. Он забрал англоязычную печатную машинку для Мадлен, заверил документ, заглянул домой, собрал вещи и ближе к вечеру вернулся в особняк.

Мужчины снова собрались у режиссера обсудить написанное. Весть об изменении сценария повергла в шок костюмеров и вызвала недовольство актеров. Толпой они пришли к дверям кабинета, требуя разъяснений.

— Что вам терять? — рявкнул Кастор на возмущенных. — Перешить пару пуговиц тяжело, или кто наизусть выучил все свои реплики и будет учить заново?

Те переглянулись и, не посмев возразить, разошлись по комнатам.

— Почему вы решили снимать в Египте? — Браун привлек к себе внимание американца. — Ведь декорации дешевле сделать, чем везти актеров, съемочную группу и реквизит через океан.

— Натурные съемки. Я хочу показать красоту гробниц, настоящую работу археологов. Вы же понимаете, о чем я?..

— Не совсем.

— Хм-м… В Голливуде сейчас снимается слишком много сказок для взрослых. Фальшивое все: от чувств до декораций. А мне хочется другого… Живого, что ли. Правдоподобного.

— Тогда вам нужен консультант. Мой отец, доктор истории Альфред Браун, вполне может помочь…

Режиссер нахмурился, запыхтел.

— Бесплатно, — закончил фразу юрист. — Ему одному скучно, а тут тряхнет стариной.

— Ладно. Вези своего старика, — рассмеялся Кастор.

За полночь в кабинете появилась мисс Дин и бесцеремонно увела возлюбленного в свою комнату.

— Почему мне не дает покоя та ночь, когда я приняла тебя за Мартина? — прошептала Вивьен и оборвала ответ поцелуем.

Браун не остался в долгу, страстно отвечая на каждое прикосновение ее губ. Одежда лежала на полу, нежась в тусклом свете убывающей луны. Холодные серебристые лучи скользили по бронзовой коже египтянина, осыпая ее сверкающими бриллиантами. Старая кровать, укрытая дорогим постельным бельем, и двое, нежащихся на ней в объятьях друг друга.

— Ты восхитителен! — прошептала Вивьен, убирая со лба Рамета влажные черные пряди. Она провела ладонями по его спине, собирая лунные бриллианты в солоноватые ручейки.

— Это так прекрасно! — ответил египтянин. — Раньше я ненавидел закат, ждал спасительного рассвета, а сейчас мечтаю, чтобы ночь никогда не заканчивалась, чтобы каждая была такой, как сейчас.

Он откинулся на подушки, без стеснения подставляя обнаженное тело лунному свету. Вивьен нависла над ним, касаясь его губ легкими поцелуями.

— Эй! Вы там потише можете? Спать не даете! — пьяный крик Мартина сменился ударами кулаков по двери. — Выходи, наглец! Я тебе морду набью!

Рамет вздохнул, поднялся с постели, взял со спинки стула кружевную накидку Вивьен, обернул бедра и вышел из комнаты. Мартин стоял с начатой бутылкой виски в одной руке и керосиновым светильником в другой. Американец недовольно фыркнул, оглядев мужчину с головы до ног:

— Мог бы... Для приличия и одеться по-человечески.

— Зачем? Кого мне стесняться? Вас?

Брэдшоу замахнулся на своего обидчика, отнявшего у него главную роль, бутылкой, но египтянин ловко выхватил ее из дрожащих пальцев. Мартин отшатнулся, потеряв равновесие, согнулся, прислонился к стене, а когда поднял голову — увидел перед собой настоящую ожившую древнеегипетскую мумию, уставившуюся на него высохшими глазами.

— Господь — пастырь мой… — дрожащим голосом залепетал актер.

— Думаешь, это защитит тебя? — прошипел мертвец. — А тут что? — и засунул тонкий палец в горлышко бутылки.

Коснувшись жидкости, мумия подняла руку, демонстративно облизала сухим языком фалангу. Мартин испуганно сглотнул, закашлялся.

— Гадость! — выдохнул Рамет. — Держи и иди спать!

Брэдшоу вцепился в стеклянную емкость с дешевым виски, шатаясь, развернулся и сделал пару шагов в сторону комнаты. Внезапно он обернулся: Браун, подперев косяк плечом, стоял живым в той же кружевной накидке на бедрах. Громко икнув, американский актер скрылся за дверью. Египтянин вернулся на постель к Вивьен, лег рядом.

— Надеюсь, Мартин забудет вкус виски после увиденного, — усмехнулся мужчина и с грустью добавил: — Жалко его. Студия, если уволит, последние деньги из него вытрясет таким контрактом.

Она сочувственно вздохнула.

— Можешь что-нибудь сделать?

— Не здесь и не сейчас. Ему надо дотянуть до конца съемок, только тогда смогу помочь.

— Люблю тебя! Спать? — мисс Дин завернулась в простыни, положила голову на грудь возлюбленного.

— Конечно. Завтра дописываем сценарий и начинаем.

Рамет закрыл глаза и быстро уснул, обнимаемый Вивьен.

Глава 11

Еще неделя ушла на новый сценарий. Альфред давал советы как историк, подробно описывая костюмы, декорации, движения, реплики. Больше всего замечаний было к древнеегипетским фрагментам, которые изобиловали типичными голливудскими штампами. Режиссер и сценарист периодически возмущались такими дотошными претензиями, но к Брауну-старшему все же прислушивались. Под чутким руководством Альфреда были до мелочей прописаны сцены суда фараона и погребения принцессы.

Рамет всеми силами старался придать драматичности своему персонажу, которого теперь звали Несеф, при жизни и в последних сценах. В перерывах он сидел с закрытыми глазами, представлял каждое движение и каждое слово.

Кастор хотел отснять все сцены Древнего Египта в окрестностях Луксора, однако, сценарист был против. К противнику натурных съемок присоединились и оба Брауна, считая, что павильоны с декорациями намного лучше подходят для исторической части.

— Да как вы трое не понимаете! — вспылил режиссер. — Атмосфера Египта! Палящее солнце! Реализм!

— Еще сцену нападения на путешествующую со свитой принцессу отснять можно, — Альфред вставил свое историческое слово, — но где будете снимать дворцовые сцены, суд над Несефом и погребение? В разрушенных склепах или храмах? Это должно быть роскошно, помпезно и, тем самым, драматично! А здесь, кроме занесенных песком руин, ничего нет.

— Вы, как всегда, правы, доктор Браун, — процедил сквозь зубы американец, поставленный на место фактами. — Снимаем здесь гробницу, археологов, отель и египетские эпизоды с мумией. Остальное — в павильонах студии.

— Прекрасное решение, — одобрил историк.

Сценарист радостно пожал руки обоим Браунам. Кастор лишь покачал головой. Он так далеко ушел от первоначальной идеи фильма, что уже сам начинал путаться: где, что и как будет снимать. Рамет это замечал и не упускал возможность перетянуть внимание на своего персонажа.

К переделке сценария добавился и пошив новых костюмов. Эту проблему решал уже юрист, подключив бывших клиентов своей конторы. К началу съемок проворные луксорские швеи под руководством костюмеров должны были сшить десяток нарядов для главных героев.

С утра до позднего вечера особняк напоминал гудящий улей: примерки, короткие репетиции, вычитки текста, консультации режиссера с оператором и осветителями.

Египтянин устал за неделю от такой активности вокруг. Еще и душу тяготило обещание, данное Кастору. Поздно вечером Рамет вышел в сад, посмотрел на небо, мысленно обратился к мертвым за помощью. Ответа не было, только тишина. «Как я мог забыть, — мысленно отругал он себя, — мертвые слышат только мертвых». Рамет осмотрелся, прошел в дальний темный угол, превратился в мумию. И тут же мир стал другим: наполнился голосами душ, прохладным светом и тошнотворным чувством голода. «Можно и перекусить», — облизнувшись, он забрался к себе в комнату, переоделся в черное, набросил на плечи халат с капюшоном.

Браун знал, куда он пойдет первым делом. По дороге до селения нищих он воззвал к ушедшим из мира живых. Ему были нужны деньги, ведь обещанной баснословной суммой он не располагал, и виноваты в этом покупка жилья в престижном районе и автомобиля, а еще на заказ запчастей для Паккарда ушло все отложенное про запас. Мумия выслушала достаточно нотаций по поводу бессмысленных трат на развлечение, называемого кинематографом. Сильно возмущались женщины, считая подобное занятие недостойным благородного мужчины. Они не хотели помогать Рамету. «Отец поймет меня, если продам квартиру и машину. Это временно. Потом снова все куплю», — рассуждал он, прогуливаясь по западному берегу среди хижин из тростника и грубой ткани в поисках жертв. Его внимание привлек едва различимый шепот в старой палатке. Рамет прислушался: голос одного был твердым, очень знакомым; два других выдавали необразованность и молодость. Речь шла об ограблении филиала национального банка. «Вот и деньги, — мелькнуло в голове юриста, но он тут же одернул себя. — Не смей уподобляться им!» Трое еще долго обговаривали план действий. Он внимательно слушал и понимал, что инициатором стал один из служащих, нашедший одновременно и подельников, и козлов отпущения. «Гад! — прошипел египтянин. — Сам сбежишь и заживешь богатой жизнью, а им петлю на шею или срок на полжизни? Не выйдет!»

Смертоносной тенью Браун последовал за вышедшим из палатки сотрудником банка, проводил до оставленной им у реки машины. Стоило клерку коснуться ручки дверцы, как мумия прижала его к капоту, вытягивая жизнь. Рамет отволок останки через заросли тростника к Нилу и утопил, автомобиль, принадлежащий банку, оставил нетронутым на берегу. «Те двое без идеолога не смогут провернуть такое сложное дело, — успокоил он себя. — Пусть живут».

Души зашептались за спиной мумии, но ей было не до них. Голод, хоть немного и притупился, требовал жизнь еще одного человека. Измотанная тяжелой болезнью старуха стала десертом на ужин.

— Ты опрометчиво поступил, бросаясь деньгами, которых у тебя нет, — раздалось за спиной египтянина. Он обернулся. За ним стояла душа мужчины средних лет в белой тунике, кожаных доспехах. Голову украшал италийский шлем с красным гребнем.

— Ты пришел, чтобы тоже меня упрекать? — огрызнулся Браун.

— Не вижу в этом смысла. Будто никто из них не обещал такого. Подарили бы по безделушке и успокоили свои души твоими молитвами.

— Чего ты хочешь? Пустое сочувствие мне не нужно.

— А денарии и сестерции? Аурумы?

— Откуда у тебя такое богатство?

— Мой отряд сопровождал семью римского патриция сатрапа Тиберия Августа к новому месту жительства. На нас напали мятежные воины давно мертвой царицы — бунтари, не принявшие новую римскую власть и императора Октавиана. Мы отбились, но в живых осталось лишь трое моих людей. Римлянка с дочерью были убиты, тяжело раненый сатрап умер от ран на моих руках. Мы отвезли повозки с их добром подальше, зарыли сундуки в надежном месте, чтобы позже разделить монеты и украшения между собой. Не осуждай! Мы не устояли перед легкой наживой!

— Кто я такой, чтобы судить?..

— Ты прав… Потом мы погрузили убитых на телеги и вернулись лагерь. Нас обвинили в измене, как твоего Несефа, и после пыток казнили. Никто из нас не проговорился о тайнике. Теперь нам это богатство не нужно. Возьми сундуки и помолись за души Титуса, Маркуса и Аврелиуса. Сокровища там…

Призрак указал рукой на горы вдалеке. Яркий свет, испускаемый древним золотом, на мгновение ослепил мумию. Рамет жестом живого человека прикрыл рукой глазницы, потом опустился на колени и долго отмаливал души легионеров. «Если там много, то до дома в руках не донесу», — подумал египтянин и властно приказал автомобилю, стоявшему вдалеке на берегу: — Ко мне!

Машина тронулась с места, зашуршала шинами, подъехала к Брауну. Он сел за руль и помчался на свет. В получасе езды в расщелине, засыпанные песком, стояли потрепанные временем сундуки и лежало вражеское оружие. Взрыхлив слежавшийся нанос монтировкой, мумия перетащила все самое ценное в багажник и салон автомобиля.

С рассветом Рамет добрался до дома, где жил последнюю неделю. Бесшумно открыл ворота. Въехал во двор. Легко закидывая сундуки на плечо, он относил сокровища в свою комнату. Последним было завернутое в плащ бронзовое оружие египетских воинов. Спустившись, он приказал машине ехать на берег реки, где она стояла. Та послушно исполнила приказ, исчезая в утреннем мареве.

— Отец! — мужчина потряс Брауна-старшего. — Мне нужна твоя экспертная помощь.

— Идеи со сценарием? — проворчал Альфред, не открывая глаз.

— Лучше. Идем!

Историк, закряхтев, неохотно поднялся, проследовал за сыном в комнату. Рамет отдернул шторы, позволяя утреннему свету озарить двухтысячелетние предметы.

— Это еще откуда?! — воскликнул старик, от удивления присаживаясь на стул.

— Из тайника в горах. Подарок легионера. Я не смог от такого отказаться.

Рамет вытащил старую деревянную заглушку в проушине одного из сундуков, откинул старый лоскут, закрывавший содержимое. В солнечных лучах среди посеревших серебряных и зеленоватых бронзовых монет заиграли тусклым желтым блеском аурумы. Альфред вытащил из кармана платок, взял им один золотой кругляшок, поднес ближе, рассматривая императорский профиль и надписи.

— Цезарь Октавиан Август… Прекрасный экземпляр, — произнес вслух историк, переворачивая монету. — Аурумов того времени в такой сохранности единицы. Они из чистого золота, римская чеканка. Остальное тоже очень ценное. На этот сундучок ты не только фильм снимешь, а всю студию с павильонами купишь, — он тихо рассмеялся и вдруг стал грустным.

— Что с тобой?

— Ты ведь уедешь от меня. Снова. Уже насовсем, — не сдерживая слез, прошептал старик. — И правильно сделаешь. Что сидеть в этой глуши? Иди за своей мечтой, куда зовет сердце. Будь счастлив.

— Я доиграю роль и вернусь, — Рамет обнял отца, прижал себе. — Давай перевезем остальные сундуки в твой старый дом и спрячем под полом? Будешь жить в квартире, ужинать в ресторане напротив. Попрошу Палмера из конторы присматривать за тобой.

— Нет. Я вернусь в свою лачугу. Там уютно. Лавка через дорогу. А квартиру продай. Зачем ей стоять пустой без хозяина. Сейчас деньги для тебя важнее.

— Как скажешь.

— И машину продай.

— Нет. Паккард — моя исполнившаяся мечта! Он будет ждать меня во дворе под навесом, который сделают для него.

— Буду вечерами смотреть на него и вспоминать о счастливых днях с тобой, — всхлипнул Альфред и резко сменил тему разговора: — Давай, на время все лишнее переставим подальше от чужих глаз.

Рамет мгновенно превратился в мумию, чем напугал отца.

— Как? — он изумленно смотрел на сына, так легко ставшего мертвым. — Но сейчас шестой час.

— Мои божественные покровители отдали этот дар в мое распоряжение. Я живой или мертвый, когда хочу.

Альфред от удивления лишь улыбнулся. Стараясь не шуметь, Браун-младший передвинул сундуки под стол, кроме забитого монетами, оружие спрятал под кровать. Став живым, он прогулялся до комнаты режиссера. Тот открыл через несколько минут, вышел на порог в хлопковом халате.

— У меня к вам дело, мистер Кастор, — с таинственной улыбкой сказал Браун.

— Хотите повысить своего персонажа до командующего армией? — пошутил американец.

— Нет, всего лишь до сына советника фараона от любимой наложницы.

Кастор рассмеялся:

— Сие удовольствие обойдется вам в тысячу долларов.

— Дам две, чтобы вы не передумали, — в том же шуточном тоне ответил Рамет. — Вы можете пройти со мной?

— В таком виде можно? Или подождете?

— Вполне прилично для похода на конец коридора.

Браун проводил режиссера в свою комнату, запер дверь. Альфред сидел на стуле, отрешенно поглядывая на покрытый тряпкой сундук.

— Дорогие мои, это уже похищение, — насторожился американец.

— Еще нет, если будете молчать о том, что увидите. И это будет вашим. Все.

— Умеете вы интриговать, мистер юрист.

Браун сдернул ткань, открыл сундук. Альфред встал и поставил стул за режиссером, на который тот присел от изумления.

— Что это?

— Римские деньги. Если продать монеты в Америке, то получится приличная сумма. Намного больше той, что я обещал.

— А если здесь продать?

— Египет не настолько богатая страна. Коллекционеров здесь мало, а раскидывать по торговцам антиквариатом за пару фунтов не стоит.

— Вывезти как? Досмотры, таможня.

— Господин режиссер, — вмешался в разговор Браун-старший. — Вы отличите настоящие римские аурумы от латунного реквизита, а серебряные денарии от свинцовых? Думаю, нет, как и таможенники. Рамет может купить накладную на декоративные монеты в сундуке. Только в сценарии для таможенников надо прописать сцены с ними. Чтобы подозрения не вызвать заказом реквизита.

— А вы хитрые, — усмехнулся режиссер, приходя в себя от увиденного. — Мистер Рамет, а не сыграть ли вам какого-нибудь охотника за сокровищами?

— Я играю только мумий, — отшутился Браун-младший.

— Кстати, сколько я вам буду должен процентов от этого клада?

— Помогите мисс Дин стать кинозвездой. Пусть это будем моим вкладом в ее карьеру.

— Я вас услышал, и вашего стражника я повышу в плане происхождения.

Кастор протянул Рамету руку. Тот охотно ее пожал.

За завтраком режиссер объявил о начале съемок со следующего дня. Этот же день попросил всех актеров поработать над сценарием, костюмеров примерить наряды, съемочную бригаду подготовить камеру и освещение.

Рамет вызвал машину из конторы, перевез в дом отца оставшиеся сундуки, вещи из квартиры и оформил доверенность на ее продажу на помощника. Мечами занялся Альфред, рассчитывая их привести в пригодный для съемок вид и отправить как реквизит за границу.

За ужином Браун-старший по привычке озвучил самые интересные газетные новости.

— Двое глупцов попытались ограбить банк, — вздохнул старик. — Оба погибли в перестрелке с полицейскими. Четверо полисменов ранены.

— Правда, глупцов, — эхом повторил египтянин, вспоминая парней в палатке, подбиваемых клерком на преступление. — Мир их праху.

— Ты что-то знаешь? — Альфред произнес так тихо, что сын едва услышал его.

— Их нанял работник банка, — также еле слышно ответил Рамет. — Его я устранил. Не думал, что эти бродяги решатся на действие без сигнала главного. Больше не буду сентиментальным. Всю банду и сразу. Чтобы свидетелей не было.

Альфред в ответ горько вздохнул. Египтянин одной стороны жалел преступников, как людей, а с другой… почему должны страдать ни в чем неповинные жители Луксора и стражи порядка от грабителей. Эта двойственность взгляда терзала душу Рамета. Он решил больше не рассказывать отцу о своих ночных прогулках и жертвах, чтобы не расстраивать своего старика.

В Долине царей полным ходом шла подготовка к пересъемке сцен по свеженаписанному тексту драматического триллера «Любовь мумии», как теперь назывался фильм.

Мисс Дин в очередной раз предприняла попытку уговорить возлюбленного играть перед камерой в естественном облике, но мужчина снова категорически отказался.

Костюмер застегивала последние крючки на «бинтах» Рамета. Актриса с любопытством наблюдала за перевоплощением Брауна, за сложной работой гримера.

— Почему не хочешь становиться настоящей мумией? Это не килограммы грима, это естественное для тебя! — вновь пристала Вивьен, когда костюмер ушла к машине с реквизитом. — Почему ты не понимаешь?..

— Нет! Это ты не понимаешь, — Рамет впервые разозлился на нее. — На премьеру тоже пойдет мумия? К тому же, не гарантирую безопасность тебе и съемочной группе. Здесь кладбище, и я легко могу потерять контроль над собой.

Вивьен вздохнула с такой грустью, которую только могла сыграть.

— Не надо так, — он встал, обнял женщину. — Ты разрываешь мое живое сердце. Позволь мне решать, как лучше сыграть своего персонажа. Ведь он, в каком-то смысле, это я.

Она улыбнулась, нежно поцеловала в темно-розовые губы, которых еще не коснулась кисть гримера.

Рамет спрятался за квадратной колонной в гробнице, оператор подъехал на заданную позицию.

— Съемка! Камера! Мотор!

— Сцена сто пятидесятая. Дубль первый.

Обернутая грязными желтыми бинтами дрожащая рука вынырнула из темноты, медленно заскользила по колонне с облезшими фресками, зацепилась пальцами за кромку напротив фигуры Осириса. Вслед за рукой в потоке слабого света появилась и сама «мумия», посмотрела в камеру и перевела страдальческий взгляд в сторону археологов.

— Стоп! Снято! Браун! Великолепно! Камера на месте! Археологи заняли места! — командовал Кастор. — Осветители, готовы? Больше ламп! Зеркала! Камера! Мотор!

— Мне кажется, что мы не одни в усыпальнице? — произнесла испуганным голосом Дин, внимательно осматривая на стене рисунок с текстами.

— Кто здесь может быть, кроме нас? — ответил ее «отец» и поднес фонарь к фреске.

— Что здесь написано?

— История принцессы Сеннефрет, которую убил человек, который должен был ее охранять, — с паузами произнес археолог. — Вот, смотри… Здесь описан ее поход в храм, откуда она не вернулась живой, — «отец» показывал «дочери» иероглифы. — Здесь говорится о казни убийцы и проклятии его души. А здесь…

Рамет, стараясь не попасть в объектив, подошел к зеркалам осветителей так, чтобы его тень поползла по стене. Дин вскрикнула от неожиданности, обернулась. Этот момент был запечатлен камерой.

— Господин Джонсон! — вбежал «Али», поклонился, протянул конверт. — Господину письмо!

— Иди.

Араб убежал, оставляя археологов одних.

— Стоп! Снято!

— Рамет! — подбежала к нему актриса, несильно ударила кулаками в грудь. — Что ты делаешь? Я испугалась!

— Решил добавить живых эмоций. Получилось. Не сердись на меня…

— Браун! — голос Кастора прогремел по коридорам усыпальницы. — Сценарий для кого пишется? — и, лишь оказавшись рядом с актером, режиссер шепнул, чтобы не слышали присутствующие: — Мне понравилось! Пугай мисс Дин почаще.

Египтянин улыбнулся, но обворожительную улыбку скрыли обрывки бинтов на лице.

— Свет! Камера! Мотор!

— Сцена сто пятьдесят четвертая! Дубль первый!

Шатаясь, Рамет сделал несколько шагов, привалился к саркофагу, сполз вниз и обреченно посмотрел на камеру. Закрыл руками лицо, потом поднял их вверх в безмолвной молитве отчаяния и любви.

Сейчас его персонаж был нем, и всю трагедию его существования актер мог передать лишь скупой мимикой и жестами. Рамет сначала был против использования саркофага в гробнице, как декорации, ведь надписи говорили о сыне Меренптаха, а не о дочери.

— Вот, скажи мне, Браун, — режиссер безапелляционно посмотрел на актера, — сколько американцев в зрительном зале будут изучать взглядами эти фигурки и закорючки?

Рамет пожал плечами.

— Правильно. Никто. Они будут смотреть на тебя, на страдания твоего героя, они будут переживать вместе с тобой. И до иероглифов им никакого дела не будет.

— Тогда согласен.

— Знал, что уговорю. А теперь сыграй так, чтобы и я пустил скупую мужскую слезу.

Рамет беззвучно рыдал над оскверненным гробом своей возлюбленной, заламывал руки, не забывая, что его персонаж давно мертв. Но когда Браун снова подарил камере обреченный взгляд и провел пальцами по барельефу с богиней так, словно это было живое тело, в горле Кастора встал ком, по щеке заскользила соленая капля.

— Стоп! Снято! Все свободны! — сдавленно выкрикнул режиссер. — Браун! Сюда!

Рамет подошел к Кастору, уткнувшему в сценарий.

— Еще раз так сделаешь — прогоню с площадки! — прозвучало из-за бумажной ширмы.

— Вы сами так просили.

— Просил скупую мужскую слезу, а не ручьи, — режиссер показал мокрое лицо с покрасневшими глазами и носом. — Мы ужасы снимаем, а не сопливую мелодраму.

— Как пожелаете, — улыбнулся египтянин. — Больше так не буду...

— Не будет он, — проворчал американец, промакивая платком щеки. — Будет и еще как будет... А не будет — выгоню! И мисс Дин за компанию. И плевать на твои деньги. Мадлен, следующая сцена готова к съемке?

Через месяц все «современные египетские» сцены были отсняты. Съемочная группа возвращалась обратно в Голливуд, чтобы среди декораций продолжить работу над историей стражника по имени Несеф. Браун-младший передал управление юридической конторой своему помощнику, забрал машину из ремонта, перевез вещи отца обратно в маленький домик на окраине Луксора.

— Не возвращайся, прошу тебя, — вздохнув, Альфред посмотрел на Паккард, поставленный хозяином под навес и заботливо укрытый брезентом.

— Почему? Я не оставлю тебя одного насовсем! — Рамет обнял отца. — Закончим съемки, и вернусь. С Вивьен.

— Зачем? Живи полной жизнью, снимайся в кино. Эта дыра тебе не нужна. Кем ты здесь будешь? Снова юристом?

— Здесь мой дом. Моя родина. Ты… — мужчина обнял старика. — Как ты без меня?

— Не маленький. Проживу, — рассмеялся Браун-старший.

— Пойдем спать. Эту ночь проведу в родных стенах. А завтра поезд до Каира и самолет далеко на запад...

Глава 12

Мисс Дин настаивала, чтобы Рамет жил вместе с ней в отцовском доме, но египтянин отказался: он не хотел начинать свое пребывание в Лос-Анджелесе со скандала, который мог разразиться из-за его отношений с Вивьен и впоследствии сказаться на их актерских карьерах. Он снял дешевую квартиру недалеко от студии, арендовал машину, нанял шофера. С семьей мисс Дин мужчина хотел познакомиться позже, ближе к концу съемок, и официально попросить руки́ возлюбленной у ее отца. Подобное считалось хорошим тоном как в Луксоре, так и в Каире. К тому же, на свадьбу были нужны деньги, и он, все же, рассчитывал на актерский гонорар.

Голливуд не встретил Рамета с распростертыми объятиями, да и сам египтянин не особо этого хотел. Скромный и молчаливый, он стал тенью, всегда следовавшей за Вивьен. Знакомясь с другими актерами, режиссерами и обслуживающим персоналом, Браун остро чувствовал фальшь, которая пропитывала каждое слово, каждый жест, каждое действие работающих там людей. Чужой наигранный мир. Даже Каир со всеми религиозными и национальными предрассудками был намного откровеннее и честнее.

Техники съемочной группы Кастора готовили павильон к съемкам древнеегипетских сцен. Реквизиторы подбирали на складах декорации, готовили оружие для разбойников и царской охраны. Костюмеры гладили и подшивали привезенные из Луксора костюмы, подгоняли их на актеров и статистов. Внеплановое изменение текста привело к тому, что на главного героя не осталось подходящей одежды — пришлось заново шить из отбеленного льна рубаху и опоясание, делать доспехи, сандалии и шапочку-шлем. Рамет стойко переносил многочасовые примерки, давал как сын историка ценные советы. Несеф хоть и был рядовым стражником, но все же высокого происхождения: ткань подороже и потоньше, оружие получше, украшений побольше.

Пока актеры и массовка под присмотром Мадлен репетировали, Кастор с пеной у рта доказывал своему начальству перспективность и доходность нового варианта сценария.

Съемки задерживались. Директор киностудии не давал добро на такие кардинальные изменения, а Кастор все приходил и приходил к нему в кабинет, как на работу…

— Вот, зачем я согласился на твои фантазии, Браун? — измученно произнес режиссер при утренней встрече с актерами. — Боссы против. Я все перепробовал. Возвращаемся к прежнему сценарию. И молитесь, чтобы прокат был успешным.

— Я поговорю с ним, — вмешался египтянин. — Как юрист. Я могу объяснить преимущества…

— Не смеши! Хочешь роль потерять? Хоть лицо у тебя и симпатичное, но ты никому не нужен в Голливуде, кроме меня.

— Тогда, — Рамет задумался, — покажите им отснятый материал. Фрагмент, где мумия скорбит у саркофага возлюбленной. Вас же тронула эта сцена?!

— Не хочу слушать тебя... — американец вспыхнул стыдливым румянцем, припоминая свои льющиеся ручьями слезы. — Но ты дело говоришь, Браун. Такой прием стоит испробовать. Может сработать. А если все останемся без работы — будет кого благодарить за советы, — усмехнулся Кастор. — Помолитесь за меня!

Режиссер ушел в очередной раз штурмовать кабинет директора. Брэдшоу тяжко вздохнул, принес заначку, налил всем виски. Браун отказался, зашел в гримерку, опустился на колени, скрестил руки на груди:

— Мои покровители Гор и Бастет! Помогите человеку по имени Кастор убедить тех, кто владеет этой студией. Чтобы они услышали его, чтобы они сделали так, как он хочет.

Египтянин застыл на несколько минут в молитвенной позе, повторяя незамысловатый текст, потом несколько раз коснулся лбом пола. Эхом отразились от стен едва различимые «мяу» и шелест крыльев, размытые тени скользнули по светлой краске. Рамет с облегчением вздохнул, искренне улыбнулся. Он вернулся на съемочную площадку, сел рядом с Вивьен на «древнеегипетскую» тахту.

— У Кастора ничего не получится, — тихо сказала актриса, едва сдерживая слезы.

— Почему? — он нежно обнял возлюбленную.

— Потому что директор — друг отца. И я знаю его характер и его принципиальность. Таких Касторов очереди выстраиваются у дверей киностудии. Он быстрее свернет съемки, чем прогнется под режиссера.

Мужчина скромно улыбнулся в ответ и еще сильнее прижал мисс Дин к себе.

Ожидание затягивалось. Уже закончился обеденный перерыв, а режиссер так и не вернулся. Мартин принес еще две бутылки виски, однако, больше никто не протянул стакан за новой порцией. Технический персонал с разрешения Мадлен стал расходиться по домам, актеры второго плана тоже покидали павильон. Вскоре на съемочной площадке остались только исполнители больших ролей. Брэдшоу спал у колонны, актеры, игравшие Джонсона-отца и Митчелла-жениха, бродили среди декораций, дымя сигарами. Вивьен дремала, положив голову на плечо Рамета. Такая реалистичная сцена ожидания предстала взору вошедшего в древнеегипетский павильон Кастора в сопровождении директора киностудии.

— И кто из них зачинщик переписывания сценария? — взгляд начальника остановился на спавшем Мартине.

— Не этот, а он, — режиссер указал рукой на юриста. — Браун, идите сюда.

Мужчина, бережно уложив мисс Дин на искусственную траву под пальмой, подошел к американцам.

— Добрый вечер, — спокойным тоном произнес он. — Позвольте представиться, Рамет Альфред Браун, граф Везерли, — и слегка склонил голову в приветствии.

— Джон Рид, — директор протянул руку, которую египтянин учтиво пожал. — Вы англичанин?

— Египтянин, — уточнил Рамет. — Приемный отец — английский граф.

— И вы хотите, чтобы этот фильм снимался по вашему сценарию? Вы можете профинансировать съемки? Хотя бы частично.

— Частично, да. На это деньги у меня есть. А еще я хочу сыграть главную роль, рассказать зрителям совсем другую историю, сломать привычные стереотипы о Древнем Египте и его проклятиях. Вы читали сценарий? Скажите, ведь новая версия интереснее старой?

— Дело не в интересе, а в сборах. У вас красивая внешность, можно даже сказать, запоминающаяся. Думаю, вы сможете привлечь женщин в кинотеатры. Хочу увидеть вас в образе Несефа. Сейчас!

— Конечно. Дайте немного времени. Мне придется справляться с костюмом самому.

Пока исполнитель главной роли одевался, директор побеседовал с бодрствовавшими актерами. Они тоже отозвались о новом сценарии с надеждой, что их персонажи предстанут не однобокими, классическими, а более яркими и интересными. Через четверть часа перед начальством появился сам Рамет.

— Надеюсь, мисс Дин не проснется и не увидит меня в образе, — сказал актер, поглядывая на спящую женщину. — Это сюрприз. Так естественнее получается.

— Неплохо… Неплохо… — произнес Рид, вглядываясь в лицо с густо подведенными черной краской глазами. Американец пристально осмотрел Рамета с головы до ног, потрогал доспехи на бретелях, отделанные бронзовыми пластинами, надетые поверх короткой рубахи и опоясания-схенти и стянутые тонкими полосками кожи, узкое оплечье, кожаную шапочку-шлем. — Так… Одежды многовато, — и начал развязывать шнуры по бокам, снял защитный корсет с актера. Стянул рубаху, задрал повыше опоясание и снова водрузил на Рамета кожано-металлическую броню.

— Так не практично, — запротестовал Браун, — не удобно и не исторично.

— Уважаемый лорд Везерли, мы не в музее — мы кино снимаем. А это, в первую очередь, зрелище, а потом уже достоверность. Да и кто знает, как тогда носили вещи и что было на самом деле? Такой мужчина, красивый лицом и телом, полуодетый, однозначно влюбит в себя всех женщин в зале! Правда, мистер Кастор?

Режиссер кивнул, подмигнул Брауну, чтобы тот не сопротивлялся.

— Вот с таким главным персонажем я даю добро на новый сценарий. Завтра приступаете. Кастор! Пусть гримеры сделают его помоложе. Лет на пять. И не ударьте перед камерой лицом в грязь, лорд Везерли!

Рид с видом победителя и в сопровождении семенящего за ним режиссера покинул съемочную площадку.

Рамет взглянул на спящих Вивьен и Мартина, решил их не тревожить. Он переоделся, устроился поудобнее на траве рядом с Вивьен и задремал в опустевшем павильоне.

Следующим утром снимали первые сцены в царском дворце. Мисс Дин играла дочь фараона, которая захотела совершить паломничество по святым местам.

Актеры заняли места среди декораций. Рамет, не задействованный в эпизодах, стоял рядом с режиссером и внимательно следил за Вивьен.

— Камера! Мотор!

— Сцена сто пятидесятая! Дубль первый!

Щелчок хлопушки. К фараону в сопровождении рабынь подошла принцесса, поклонилась, вознесла хвалебные речи отцу. Тот сиял от оказываемого внимания дочерью.

— Проси, что хочешь, — опрометчиво сказал царь, не догадываясь о замыслах девушки.

— Я хочу посетить храмы на юге.

— Что хочешь, но не это!

— Отец! Молю тебя!

Вивьен упала на колени, заломила от горя на груди руки.

Рамет застыл, ибо перед его глазами возникла другая сцена: небольшой темный зал, озаренный лишь светом масляных ламп, фараон на троне, а у его ног стоящая на коленях женщина. Мужской голос громко произнес: «Каманебнисеф сат… — дальше Браун не смог разобрать, расслышал лишь последние слова. — Аа са-несу Хемет…»

Сердце египтянина бешено забилось: он понял, что увидел свою мать и ее палача. По щекам Рамета заскользили слезы.

— Браун! В гримерную! — режиссер дал команду актеру, но тот не пошевелился.

Подбежала Вивьен, обняла, зашептала:

— Милый, все хорошо? Ответь мне!

Темнота исчезла. Оцепенение ушло. Рамет все также стоял в павильоне, только уже обнимаемый своей любимой женщиной. Он с облегчением вздохнул.

— Все хорошо. Просто воспоминания, — соврал юрист и поспешил к гримерам. Он попросил лист бумаги, записал на нем древнее имя, сложил пополам и спрятал во внутреннем кармане пиджака.

Гример и костюмер учли пожелания режиссера, и, пока снимались несколько дублей с Дин, сотворили из Рамета двадцатипятилетнего древнеегипетского аристократа, решившего пойти в личные стражи фараона. Еще четверть часа актеру понадобилось, чтобы со щек исчез стыдливый румянец, вызванный достаточно открытой одеждой.

Теперь Вивьен заняла место рядом с Кастором, чтобы наблюдать за процессом. Появление на съемочной площадке Брауна вызвало небольшой переполох среди статисток, играющих служанок, рабынь и танцовщиц во дворце. Причиной был новый облик главного героя: от доспехов остался лишь кожаный корсет по грудь, отделанный бронзовыми нашивками, очень короткий схенти, широкое оплечье-усех, сандалии и короткий парик-шлем. Он сжимал рукоять висевшего на поясе кинжала.

— И? — прикрикнул режиссер. — Что толпимся? Работаем! Или сценарий все забыли из-за повального склероза?

Девушки виновато заулыбались, заняли места согласно тексту.

— О, Великий господин! — начальник охраны пал к стопам фараона. Одновременно с ним на колени опустился и Несеф. — Позволь в твоем доме быть еще одному стражу. Он благородного происхождения, сын Каапера, главного зодчего царской усыпальницы.

— Хорошо, Маху. Если уверен в нем — бери на службу.

Несеф, не поднимая головы, улыбнулся, лишь немного повернул лицо в сторону камеры, чтобы запечатлеть на пленке свое счастье.

— Стоп! Снято! Браун! Великолепно!

Рамет поднялся с колен, подошел к Кастору.

— Может, еще пару дублей с другого ракурса? Зрителю будут интересны эмоции Несефа?

— Хватит. Они увидят достаточно. Немного таинственности персонажу не помешает. Отдыхай, пока готовят декорации.

Браун умудрился выспаться в гримерке за то время, что рабочие доделывали новую локацию. Режиссер захотел, чтобы сад, где будет первая встреча стража и принцессы, должен быть, непременно, большим и густым. Грузовик, как назло, сломался, и декораторам пришлось со склада носить «беспросветные джунгли» на себе в павильон.

Гример потревожила актера, лежавшего на кушетке с закрытыми глазами.

— Вас надо привести в порядок, мистер Браун. Сейчас подойдет костюмер и немного изменит одежду.

— Сделает еще короче или разденет меня совсем? — пошутил египтянин, вгоняя женщину в стыдливый румянец.

— Я не знаю. Мое дело ваше лицо, а еще ссадины, синяки и прочее на коже. И волосы.

Тут покраснел уже Рамет, понимая всю широту этого слова.

Кастор снял еще несколько эпизодов, где Несеф знакомился со своими обязанностями и коллегами. Для сцен в саду костюмер принесла новый, специально пошитый, двойной схенти царского стража и новые доспехи.

— Неисторично, — Рамет, изучая свое отражение в огромном зеркале, грустно озвучил вердикт новому облику. — Я не так представлял главного героя.

— Смиритесь с неисторичностью, мистер Браун, — костюмер попыталась приободрить актера, — наши зарплаты зависят от успеха фильма в прокате. Сейчас тяжелое время. Люди хотят мысленно уйти от проблем, поэтому снимается много игрового и понятного им кино. Зритель не настолько хорошо знает историю, чтобы видеть тонкости, он хочет красивую картинку, он хочет испытывать эмоции, которых осталось так мало в реальной жизни.

— Я вас понял, — ответил египтянин и тихо вздохнул. — Буду надеяться, что смогу еще сняться в настоящем историческом фильме.

В гримерку вбежала Мадлен.

— Съемки начинаются, мистер Браун.

— Иду! — Рамет еще раз оглядел себя в отражении и быстрым шагом направился на съемочную площадку.

Египтянин занял свое место у колонны, Вивьен за кустами.

— Камера! Мотор!

— Сцена сто шестьдесят вторая! Дубль первый!

Щелчок хлопушки, и страж с серьезным видом сжал рукоять бронзового меча, уверенным шагом вошел в сад, осматривая его на предмет незваных гостей. Из-за кустов вышла девушка, не заметив мужчину, повернулась боком и сорвала цветок.

— Что ты здесь делаешь? — грозно спросил Несеф, прилежно исполняя свои должностные обязанности.

Принцесса замерла от такого бесцеремонного обращения, потом резко развернулась к стражу.

— Я дочь фараона, Нефрусебек, — гордо ответила она.

Несеф пал ниц, коснулся лбом мощеной дорожки.

— Прости, моя госпожа. Я никогда не видел тебя.

— Встань!

Страж поднялся, но взгляд его был все также опущен вниз.

— Посмотри на меня и запомни, как выглядит твоя госпожа.

Мужчина взглянул на дочь фараона и в смущении склонил голову, пряча заалевшие щеки. Нефрусебек в недоумении смотрела на стоявшего напротив Несефа и молчала.

Кастор тоже молчал, не желая прекращать съемку. «Все лишнее вырежу, — думал он, наблюдая, как импровизируют актеры. — Я им верю, сказал бы Станиславский».

— Ты запомнил меня? — прервала паузу принцесса.

— Да, о прекрасная дочь фараона!

— Теперь иди!

Несеф еще раз пал ниц, девушка пошла вперед на камеру, а страж поднялся и направился по дорожке в заросли кустов.

— Стоп! Снято! — выкрикнул режиссер, когда актеры вышли из кадра. — Дин! Браун! Ко мне!

Актеры подбежали к Кастору.

— Мне нравятся ваши молчанки и гляделки, но на камеру тоже посматривайте. Сейчас еще раз отыграем сцену диалога. Снимать будем крупным планом. Все тоже самое, один в один.

— Я понял.

— Я тоже.

Вивьен положила руки на плечи любимого, нежно поцеловала.

— Ты прекрасен! — произнесла она и вместо ответа получила страстный поцелуй.

— Мадлен! — крикнул режиссер. — Позови гримера, а то эти двое своими нежностями всю губную помаду у принцессы попортили!

Рамет покраснел, а Вивьен рассмеялась, ибо порча грима была нормальным явлением в актерской игре.

На съемку крупного плана первого диалога Несефа и Нефрусебек Кастор потратил десять дублей. Его устраивал каждый, но он хотел выбрать лучший из отснятого материала.

— Как же я устал, — произнес Рамет, присаживаясь на резную скамейку.

— Это мелочи, — ответила Вивьен, пристраиваясь к нему на колени. — Вот если бы столько дублей поединок снимали.

— Махание кулаками и оружием не так выматывает, как смотреть на тебя и не иметь возможности поцеловать, — Браун нашел оправдание своей усталости. Дин рассмеялась, нежно обняла возлюбленного.

— Где проведем вечер?

— Ты лучше знаешь город. Выбирай место.

— Пойдем в кино?

— Приятно и полезно, — Рамет прижался щекой к ее щеке, наслаждаясь мягкостью кожи и нежным запахом выветрившегося парфюма. — А можем сначала заглянуть в библиотеку?

— Зачем? Хочешь больше историчности добавить своему герою?

— Нет. Хочу больше узнать о том, кто были Каманебнисеф и Хемет. Слышал эти имена, когда жил в Луксоре, но хорошей библиотеки в городе не было. Может, здесь повезет?

Оставшуюся половину дня влюбленные провели среди стеллажей в трех крупных библиотеках Лос-Анджелеса. И если о принце Хемете, сыне фараона Меренптаха, в энциклопедиях и справочниках вылезала информация в виде упоминаний раскопок гробницы Альфредом Брауном и Эндрю Везерли, то о женщине по имени Каманебнисеф узнать ничего не удалось.

— Смотри, что мне попалось, — радостно произнесла Вивьен, протягивая Рамету недавно изданную книгу. — Судебное делопроизводство в Древнем Египте. Неужели там такое уже было?

Мужчина взял книгу, прошел в зал, сел за стол и под светом настольной лампы стал читать переводы папирусов.

— Не то, не то… — бормотал он под нос. — А вот это…

— Что там? — поинтересовалась сидевшая рядом Дин.

— Записи процесса над наложницей, отравившей господина. Много утеряно, много не переведено, — Браун пробегал взглядом по переводу и скопированному оригиналу. — Вот здесь! Это картуш Меренптаха, это его сына Хемета. Здесь везде переведено как наложница, а имя… — он принялся внимательно изучать оригинал. — Ка… Ма… Здесь еще часть имени… Нис… Это Каманебнисеф! Ее обвинили в убийстве Хемета, но свою вину она не признала даже под пытками. Фараон признал ее виновной и приказал похоронить заживо в гробнице сына вместе с нерожденным ребенком.

Сердце Рамета пропустило удар. В этом склепе родился он. По щеке заскользила слеза. Мужчина закрыл ладонями лицо, чтобы Вивьен не видела, как он плачет.

— Что с тобой? — Дин не на шутку перепугалась за возлюбленного.

— Теперь я знаю, кто и за что обрек на смерть мою мать. Но не верю, чтобы она, рискуя моей жизнью, отравила своего господина — наследника Меренптаха.

— Твой отец — Хемет? — удивилась Вивьен.

— Не знаю. Однажды я спросил мертвых, где мой отец. Они ответили, что под стеклом. Значит, в каком-нибудь музее. Но я точно знаю, что останки Хемета сожгли, когда грабители еще в древности вскрыли усыпальницу. Если мертвые правы, то кто тогда мой отец и за что казнили мою мать?

— Спросишь у них, когда будем в Луксоре. Ты знаешь ее имя. Это уже многое.

Женщина обняла любимого мужчину.

— В кино мы уже опоздали, даже на последний сеанс, — сказала она, взглянув на часы.

— Сходим в следующий раз, — утешил ее Рамет. — Завтра будет тяжелый день. Снимаем сцены нападения. Я хочу отдохнуть и выспаться.

— Я тоже.

Браун проводил Вивьен до такси, сам же прогулялся пешком до съемной квартиры. Всю дорогу он думал о матери и об отце, который не попытался спасти ее.

— Я жизнь свою отдам за любимую, если будет нужно, — он подытожил вслух свои размышления. — Я буду защищать ее до последнего вздоха, даже если моим противником будет сама Смерть!

Глава 13

— Камера! Мотор!

— Сцена сто восьмидесятая! Дубль первый!

В трапезной дворцовой охраны принимали пищу и запивали ее пивом несколько стражей, назначенных сопровождать принцессу. И только они закончили есть, как у двоих заболел живот.

— Стоп! Снято! — недовольно прокричал режиссер. — Не верю я, что у вас разболелись животы. Мне послать Мадлен за кровяной колбасой?

Актеры зажали руками рты, вспоминая щедрое застолье после премьеры последнего фильма. Эта деликатесная кровяная колбаса с легким душком уложила на больничные койки всех присутствовавших с коликами и тошнотой.

— Вот видите, достаточно вспомнить, чтобы достоверно сыграть, — произнес режиссер, довольный результатом своего психологического воздействия. — Теперь, верю. Дубль два! Мадлен, хлопушка!

В следующих сценах Маху узнал о произошедшем. Пригрозив разобраться со стряпухами и заболевшими, назначил в сопровождающие Кабу и Несефа. Для Рамета оказалось довольно сложным одновременно изображать незаметные радость, гордость и волнение от новой должности своего героя.

— Нет! — Кастор подошел к Брауну. — Ты не должен, как сопливый мальчишка, выставлять свои эмоции напоказ. Ты не солдат, ты царский страж. Ты должен их пережить спрятанными внутри, как человек благородного происхождения, но так, чтобы зритель понял.

— Это противоречиво.

— У тебя были моменты, когда ты испытывал безмерную радость, но не должен был показывать ее.

Рамет задумался, мысленно перебирая самые яркие моменты своей жизни.

— Когда плыл на пароходе из Каира в Луксор. Я возвращался домой богатым и знаменитым, но не хотел, чтобы об этом догадывались окружавшие меня иностранцы.

— Отлично! Представь, что ты на вершине славы, получил престижную награду, но сейчас идешь по улице среди простых людей и ничем не выделяешься среди них.

Актер пожал плечами и попытался изобразить сказанное режиссером. К десятому дублю он, все же, неплохо справился с эмоциональной составляющей сцены. Кастор облегченно промокнул платком лоб.

— Камера! Мотор!

— Сцена сто восьмидесятая! Дубль первый!

Нефрусебек села на носилки. Рабы подняли их, и, окруженные прислугой и дворцовыми стражами, понесли по улице. Несеф шел рядом с принцессой.

— Ты рад, что сопровождаешь меня?

— Да, моя госпожа!

— Мне кажется, ты должен поблагодарить меня за такую честь.

Несеф изумленно посмотрел на дочь фараона.

— Придешь ко мне в храме, где я пробуду несколько дней.

На лице стража отобразился страх, перешедший в смущение. Он был готов провалиться сквозь землю и лететь на крыльях счастья.

Все это запечатлела камера. Для страховки режиссер отснял еще несколько дублей, но первый он счел самым удачным.

— Дин! Браун! — Кастор в очередной раз подозвал к себе актеров. — Сцену в комнате принцессы будете репетировать или сыграете сразу? Думаю, подобное между вами было и не раз.

Рамет снова покраснел до кончиков ушей, представляя, что хочет от него режиссер.

— Нет, дорогой, весь процесс мне не нужен — цензура не пропустит фильм. Только начало: раздевание, поцелуи, нежный шепот, крупный план валяющейся на полу одежды. Очень невинно и с намеками. А женская и мужская фантазия дорисует все до конца.

— Думаю, нам нужна репетиция, — ответил еще не пришедший в себя Браун.

— Мы возьмем полчаса, пока снимается молитва жрецов и жертвоприношение.

Вивьен взяла возлюбленного за руку и повела в комнату, где планировалась сцена любовных отношений между героями.

— Здесь будет камера, — она поставила кресло у линии, начерченной для оператора. — Ты стоишь за камерой, я стою и смотрю в окно. Текст помнишь?

— Да.

— Начинаем!

Рамет приоткрыл створку двери и неслышно вошел в комнату.

— Ты хотела видеть меня, прекрасная Нефрусебек! — дрожавшим от волнения голосом произнес актер.

Дин вздрогнула от неожиданности, повернулась к нему, поманила рукой к себе. Рамет подошел достаточно близко.

— Я мечтала о нашей встрече так долго.

— Двое стражей… Это не случайность?!

— Молчи! Не время для пустых разговоров.

Она сделала шаг навстречу, ловким движением руки скинула шапочку с головы Брауна, провела пальцами по волосам. Следующими стали доспехи, упавшие на пол. Вивьен прижалась к полуобнаженному мужскому телу, застывшему от неожиданного напора. Рамет обнял ее, снял ожерелье, бросил его на доспехи. Страстные поцелуи. Съехавшая бретель платья, обнажившая плечо и грудь.

— Стоп! Снято! — хрипло прошептала Вивьен. — На этом сцена закончена.

— Но не сейчас, — Браун уронил актрису на постель. — Если порепетировать чуть больше, чем написано в сценарии? Пока никто не видит.

Он сел рядом, склонился над Вивьен, забывая о скромности и неопытности своего персонажа.

— А вот этого в тексте уже нет! — над ними прогремел голос режиссера.

Дин и Браун вздрогнули от испуга и громко рассмеялись в ответ. Рамет поднял голову и посмотрел на американца, нарушившего их уединение.

— Нет, — продолжил Кастор. — Не проси. Отвоевывать фильм у цензоров я не собираюсь. Эта сцена уже перебор, поэтому она должна быть скромной и с намеками, а не действиями. Готовы?

— Готовы, — выдохнул актер, поднимаясь с постели и помогая встать напарнице.

— Вещи лежат красиво. Отдельным дублем точно так же покидаете их на пол. А сейчас к гримерам, бегом!

— Как скажете, мистер Кастор.

Актеры упорхнули в гримерку, режиссер сел в кресло, временно заменявшее камеру, вздохнул, отер платком лоб.

— Сволочи. Оба сволочи, — тихо выругался он. — Совсем совесть потеряли, — и еще тише добавил: — Но как они восхитительны! Я бы снял этот момент подольше…

Перед съемками сто восемьдесят третьей сцены Кастор отправил по домам всех лишних людей, оставив лишь оператора. Сам настроил свет прожекторов, зажег масляные лампы в комнате, принес софит, чтобы подсвечивать героев.

Актеры появились на съемочной площадке после визита к гримерам и костюмерам.

— А где все? — полюбопытствовал Рамет, осматривая опустевший павильон.

— Отправил всех лишних. Рабочий день уже закончен. Это последние дубли на сегодня. Занимайте свои места, — и, выдержав долгую паузу, громко сказал: — Внимание! Камера! Мотор!

Несеф неслышно ступал босыми ногами по каменному полу, прошел в дверную створку и поприветствовал принцессу. Нефрусебек наигранно вздрогнула и обернулась. Она молчала, лишь жестом подозвала стража к себе, сделала пару шагов навстречу, как и репетировали. Дочь фараона провела ладонью по щеке Несефа, заставляя того смутиться, скинула с его головы шапочку-парик, запустила пальцы в короткие волосы. Освещенные тусклым светом софита, они смотрели друг другу в глаза. Принцесса на ощупь развязала шнуры на доспехах, помогла сбросить их на пол. Несеф повернулся к камере, чтобы показать смущение и замешательство. Девушка бесцеремонно развернула его к себе, нежно поцеловала. На доспехи упало ее ожерелье. Страж, отвечая на поцелуй, сбросил с ее плеча бретель, сильнее прижал к себе.

В горле Кастора застряло «Стоп! Снято!». Он зачарованно смотрел на целующихся актеров, забывших, что их снимает камера, подсвечивал их лица, скользил мягким лучом по изгибам тел в облегающей одежде. Вдоволь нацеловавшись с Вивьен, Браун легким движение толкнул партнершу на постель, склонился над ней, еще раз поцеловал и уже сам выкрикнул заветные слова для оператора. Тот остановил съемку. Рамет поднялся, подошел к режиссеру, сидящему за лампой и отрешенно смотрящему куда-то вдаль.

— Мистер Кастор, на сегодня все? Мы отсняли сцену. Дубли еще будут? — прошептал актер.

— Идите. А я еще немного посижу. Сам все выключу, — ответил американец.

Рамет пожал плечами, помог встать Вивьен, проводил ее до гримерки. Режиссер выключил софит, но так и остался сидеть в полутемном павильоне.

— Что с ним? — поинтересовался Браун, выходя за ворота студии вместе с возлюбленной, и жестом предложил Дин взять его под руку.

— Кастор потерял семью лет пять назад. Он только начинал снимать. Жена и двое детей ехали к нему сюда, в Лос-Анджелес, из другого штата. Товарный поезд на мосту столкнулся с пассажирским по вине разводчика путей. Вагоны попадали в реку. Много людей утонуло. Тела его родных так и не нашли.

— Это страшно…

Рамет опустил взгляд, помолчал и тихо произнес:

— Он очень сильный человек, раз продолжил путь режиссера и не утопил себя в своем горе. Не будем подводить его плохой работой.

— Не будем.

Улыбка появилась на лице Вивьен. Она еще сильнее сжала руку будущего жениха.

— Камера! Мотор!

— Сцена сто девяносто пятая! Дубль третий!

Несеф отчаянно отбивался бронзовым кхопешем от вооруженных ножами и дубинками разбойников, напавших в вечернее время на принцессу, покинувшую храм недалеко от столицы. Служанки, рабы и охрана, сопровождавшие носилки, разбежались с криками «Пархамас!», «Ливиец-убийца!», «Спасайтесь!». Несеф остался один против десятка вооруженных мужчин в шкурах и грубых набедренных повязках. Он побеждал одного за другим, но его оттесняли от носилок, и принцесса оставалась без защиты.

— Стоп! Снято! Браун на грим! Крупный план Дин и Брэдшоу! Камера! Мотор!

— Сцена сто девяносто шестая! Дубль первый!

Один из нападавших, которого играл Брэдшоу, преградил путь Нефрусебек, попытавшейся убежать, и захотел сорвать с шеи золотое оплечье, дернув за него несколько раз. Та закричала, замахала руками. Разбойник выхватил нож...

— Стоп! — завопил Кастор. — Брэдшоу! Кто так срывает украшение? Опять с утра принял пару стаканов?

Режиссер подскочил к Вивьен, ловко дернул за оплечье. Застежка легко расстегнулась, мужчина завертел головой, сунул украшение за пазуху, нанес удар воображаемым ножом в ребра актрисы.

— Вот как надо! Ты разбойник, убийца, а она всего лишь женщина. Репетируем!

Вивьен положила украшение на плечи. Мартин подскочил к ней, повторил все движения режиссера, чуть не упал, потеряв равновесие.

— Брэдшоу! Да пойми ты, что за твоей спиной страж, который прирежет тебя, как паршивого щенка. Быстро, резко! Схватил, спрятал, убил!

Стоявший без дела Рамет, сходил за стаканом воды, подошел к Мартину. Актер со злостью посмотрел на египтянина: роль жреца была спокойной, а тут разбойничьи бои и резкие движения. В ответ Браун коснулся кончиком пальца воды в стакане, демонстративно облизал фалангу, улыбнулся. Брэдшоу сначала побелел, потом покраснел и бросился со съемочной площадки, зажимая рот ладонью.

— И что это сейчас было? — поинтересовался режиссер.

— Магический ритуал трезвости, — рассмеялся Рамет. — Можем снять еще дубль поединка… Пока его ждем.

— Хорошо, — ответил Кастор и скомандовал: — Крупный план! Камера! Мотор!

— Сцена сто девяносто девятая! Дубль первый! — прохрипела приболевшая Мадлен и щелкнула хлопушкой.

Несеф оглядел поле боя в поисках дочери фараона. Но не нашел взглядом. Тогда он забежал за большой камень, лежавший недалеко от дороги. Там сидела истекающая кровью Нефрусебек.

— Мне холодно, — прошептала она. — Обними меня. Согрей.

Страж сел рядом, прижал принцессу к себе.

— Поцелуй, — попросила девушка.

Тот покорно исполнил ее просьбу.

— Я отнесу тебя домой, во дворец, к отцу.

— Не покидай меня, никогда.

Нефрусебек закрыла глаза и умерла.

— Не покину, — словно клятву произнес Несеф.

Он поднял мертвую принцессу на руки и понес в сторону города.

— Стоп! Снято! Еще пару дублей с других ракурсов. И больше драматизма! Это же смерть героини!

Рамет снял на ночь номер в студийной гостинице, устало развалился на широкой кровати — добираться до квартиры не было сил. За день он столько махал кхопешем и носил Вивьен, что с непривычки болело все тело. Мужчина принял облик мумии, чтобы не раздражала боль. Чувство голода исчезло, он смотрел в потолок, любуясь скользившим по нему светом фар. Он наслаждался тишиной и душевным умиротворением. Ему нравилось то, что происходило на съемочной площадке, хоть и выматывало физически.

Неожиданно хлопнула незапертая дверь, свет ударил по глазам. Мумия закрыла лицо рукой.

— Извини, Браун, — пьяный Мартин, живший в дешевом номере на верхнем этаже, в халате поверх уличной одежды бесцеремонно развалился на постели рядом с Раметом. — Давай мириться? Я нашел отличный бренди.

— Уходи, — прошипела мумия, не убирая руки. — И погаси свет…

— Правда, Браун, ты невыносимый!

Рамет поднялся, стараясь не поворачиваться лицом к американцу, сделал несколько шагов к выключателю.

— Сбежать решил?

Брэдшоу вскочил, преградил путь к двери. Мертвец развернулся, оказался нос к носу с наглецом, схватил того за горло тонкими пальцами, уставился иссохшими глазницами.

— Крутой грим! — рассмеялся Мартин. — Сам наносишь? Убедительно! А парфюм с собой привез?

— Грим? Нет... Я такой...

Египтянин расстегнул рубашку, с силой прижал голову Брэдшоу ухом к своей груди.

— Бьется?

Американец задрожал. Бутылка выскользнула из его пальцев и была ловко поймана Брауном. Рамет отпустил протрезвевшего от страха актера.

— Ты?.. Ты!.. — Мартин зациклился на одном слове.

— Я, — огрызнулась мумия. — Хоть слово обо мне — убью! Увижу в таком виде — тоже убью!

— Вивьен? Она?..

— Знает. А ты молчишь! Как труп! Иначе сам будешь трупом.

— Я пойду? — актер отшатнулся от мумии и живо выскочил за дверь.

— Иди! — усмехнулся Рамет вдогонку, поставил бутылку на тумбочку и снова лег, прикрывшись пледом.

Утром на съемочной площадке царило необычное удивление. Причиной тому стал Брэдшоу, появившийся абсолютно трезвым и без бутылки в руках. Заметив это, режиссер быстро пристроил его на роль царского стража вместо неудачно упавшего с табурета Уильямса. Гримеры долго возились над обликами уставшего, потрепанного в бою главного героя и мертвой принцессы.

— Так, ведущие и массовка! Рид намекнул, что мы очень отстали от графика. Сегодня завершаем Древний Египет. Снимаем все с первого дубля, — Кастор озвучил планы окружившим его актерам. — Браун! Больше драматизма. Защищай себя, оправдывай, словно это не кино, а реальная жизнь. Сопротивляйся. Маквелл! Ты считаешь, что он убил твою дочь. Ты зол, ты хочешь его смерти. Стражи жестоки, бальзамировщики бесцеремонны! Все всем понятно?

— Да! — дружно ответили актеры.

— Камера мотор!

— Сцена двести первая! Дубль первый!

Несеф, сопровождаемый стражами, вошел в тронный зал с Нефрусебек на руках, положил мертвую дочь к ногам отца, обессиленно прошептал: «Я пытался спасти ее. Разбойники. Пархамас напал…» и потерял сознание.

— Стоп! Снято! Готовьте сцену в камере.

Страж очнулся в маленькой комнатке с решетчатой дверью. Он лежал на полу. Рядом стоял кувшин с водой и лежал брошенный кусок лепешки. Несеф жадно пил воду и ел хлеб. Вошли стражи, подняли его.

— Ты убил дочь фараона? — спросил Маху, сжимая в руках пальмовый прут.

— Пархамас. Он и его люди напали на нас. Все сбежали. Я защищал свою госпожу, как мог.

— Лжешь! Столько свидетелей, что ее убил ты.

— Нет! Я говорю правду, а они — трусы!

Маху ударил несколько раз подчиненного.

— Сознайся, и смерть твоя будет легка!

— Мне не в чем сознаваться. Только в том, что я бился с разбойниками, а не бежал, как они.

Начальник стражи продолжил избиение и, только когда подчиненный повис на руках сослуживцев, ушел из камеры.

— Стоп! Снято! Камеру — в тронный зал. Брауна — к гримерам!

В следующей сцене виновного судил уже фараон. Несеф со связанными за спиной руками, в разодранной, окровавленной одежде стоял на коленях перед царем.

— Ты воспользовался нападением разбойников, чтобы ограбить и убить мою дочь. Этому есть свидетели.

— Кто свидетель? — измученно выкрикнул Несеф. — Эти сбежавшие трусы? Поймайте Пархамаса и спросите, кто убил прекрасную Нефрусебек.

— Вырвите ему язык, чтобы больше его слова не оскорбляли достойных людей!

Палач исполнил приказ. Несефу завязали рот тряпкой, которая намокала от крови.

— Похороните его в склепе вместе с моей дочерью. Заживо! Пусть его тело будет проклято вместе с его душой!

Страж замычал, замотал головой и был выволочен из зала.

— Стоп! Снято! Браун, восхитительно! Аж до мурашек! — Кастор похвалил актера.

Гример сняла повязку с лица Рамета, отерла вишневый сок, подгущенный желатином, развязала руки. Египтянин стоял, не обращая внимание на снующую вокруг него женщину, и смотрел на стену расфокусированным взглядом. Он снова был в той полутемной комнате, видел сидевшего в кресле фараона и стоявшую перед ним на коленях женщину. Она что-то говорила, молила о пощаде. А правитель смотрел на нее с такой жалостью, словно у него отнимали любимую вещь, и все же не отменил смертный приговор. «Если ты мой отец, — подумал Рамет, — то я ненавижу тебя. Ты приказал убить нас, хотя, мог спасти одним словом. Я всегда буду называть Альфреда своим отцом, а ты — никто для меня».

— Все хорошо, Браун? — режиссер потряс египтянина за плечо. — Понимаю, такая сложная сцена для новичка.

— Все хорошо, — успокоил его актер. — Это не связано с работой.

— Тогда готовься к погребению.

В промежуточных сценах Кастор снимал ритуал бальзамирования, оплакивание, шептавшихся и распускавших слухи горожан. Он хотел правдоподобности событий, происходящих на экране. И пусть сам фильм по большей части являлся фантазией, то его историческая часть не должна была вызывать сомнений своей правдивостью.

— Камера! Мотор!

— Сцена двести десятая! Дубль первый!

С сопротивляющегося Несефа бальзамировщики сорвали лохмотья, оставляя лишь в набедренной повязке, положили на стол, стали забинтовывать, склеивая слои смолами.

— Стоп! Снято! Костюмеров сюда!

Женщины были уже наготове: актер тут же был переодет в костюм мумии. Следующая сцена — крупный план лица Несефа, на которое ложатся бинты. Уже не было слов, оставался только взгляд, полный страданий и сжимающий сердце зрителя.

И вот стража уложили в гроб и понесли в усыпальницу, где фараон прощался с дочерью.

Внутри склепа при свете факелов царь приказал открыть гроб с Несефом, чтобы тот в последний раз взглянул на плоды своего злодеяния. Страж попытался вырваться, но его с силой запихали обратно, наглухо закрыли крышку и поставили гроб в нишу. Снова зазвучали проклятия, их написали на большой плите, которой замуровали Несефа. Люди уходили, а погружающееся во мрак и могильную тишину помещение наполнилось стонами и отчаянным стуком связанных рук о крышку гроба.

— Стоп! Снято! Завтра выходной у всех!

Актеры радостно закричали, реквизиторы освободили Рамета из гроба.

— Как ты? — поинтересовался Кастор у Брауна, сидевшего на саркофаге принцессы со связанными руками и ногами.

— Сумасшедшие ощущения, — ответил тот. — Если бы я не знал, что это лишь видимость событий… Это так страшно!

— Когда переоденешься, загляни ко мне в кабинет.

Через полчаса отмывшийся и переодевшийся актер сидел напротив режиссера.

— Ну, что, Браун, пробежимся по сценарию, не забыли ли что или что отснять дополнительно.

— Согласен с вами.

— Так, сцены раскопок и пробуждения мумии мы отсняли в Долине царей, — стал перечислять режиссер и ставить галочки в оглавлении сценария. — Историю Несефа сняли полностью. Появление мумии в отеле — тоже готово.

— У нас остается преследование археологов мумией, похищение девушки и трагический финал. Вы знаете, я так увлекся исторической частью, что немного упустил момент, как Несеф окажется рядом с особняком Джонсонов.

— Вот тут рояль. Я ведь тоже как-то не обратил на это внимание.

— Рояль? — удивился Рамет, услышав название музыкального инструмента.

— Так говорят, когда что-то появляется, когда нужно герою. Рояль в кустах, — рассмеялся Кастор. — Появляется вместе с кустами, если персонажу надо спеть или сыграть.

— Понятно. Это надо исправлять.

Режиссер снял трубку с телефона, сделал звонок.

— Сценарист будет минут через пять, а пока я хочу выслушать твои идеи.

Рамет поднялся, коснулся пальцами подбородка, сделал несколько шагов к окну, вернулся обратно. Он вспомнил, как будучи студентом подрабатывал чернорабочим на барже, чтобы добраться до дома, как по ночам прятался среди груза в трюме, как терпел невыносимый голод и не позволял желанию убивать взять над собой верх.

— У археологов будут ящики для музея. Несеф будет следить за учеными, спрячется в одном из ящиков под экспонатами. Ему не нужен воздух и еда. Так он окажется в музее, а потом доберется особняка. Там рядом может быть пещера или грот, где будет прятаться мумия.

— Рояльно как-то… А вот заброшенный флигель… Нет, летний домик! — воскликнул американец. — Да, летний домик! Забронированный уже не подойдет. В соседнем павильоне есть пара домов с садом и прудом. Будем там снимать!

В кабинет без стука вбежал сценарист.

— Так, Браун, обрисовываешь ему, — Кастор указал на перепуганного мужчину с папкой в руках, — все, что мы сейчас обговорили, а я пошел выбивать новую локацию для фильма. Надеюсь, Рид не спустит меня с лестницы. Хотя, за то, что мы тут с вами творим, меня давно надо уволить, — и, рассмеявшись, добавил: — И вас всех со мной за компанию!

Глава 14

Браун ждал режиссера до позднего вечера. В душу закрадывалось беспокойство. Он спустился вниз к дежурному, спросил, не возвращался ли Кастор. Получив отрицательный ответ и уведомив о своем местонахождении, Рамет вернулся в кабинет. Прождав еще с полчаса, египтянин решил спросить у мертвых, где находится его работодатель и все ли у него хорошо. Рамет погасил свет, стал мумией, подошел к окну. Яркий мир живых, наполненный шумом машин, светом вывесок и громких голосов сменился серой тишиной, где шепот был подобен крику.

— Где Кастор? — тяжело прохрипел Браун.

— Здесь… Здесь… Здесь… — донеслось со всех сторон.

— Здесь? — переспросил Рамет, повернулся к двери.

И в то же мгновение в кабинете зажегся свет. Мумия подняла руку, прикрывая ладонью глаза. Мысль о том, что надо стать живым человеком пришла Брауну слишком поздно, когда Кастор увидел его и, оторопев, прижался к шкафу с документами. Однако испуг быстро прошел, о чем возвестил громкий выдох.

— Ну и шуточки у тебя, Браун, — усмехнувшись, сказал режиссер и неприлично икнул. — Когда ты только умудрился так загримироваться? Мисс Дин помогла?

— Она все уговаривала играть мумию таким, какой я есть на самом деле… — ответил Рамет, понимая, что отступать уже некуда, как и сочинять невероятные истории.

— На самом деле? — эхом переспросил американец, сделал несколько шагов вперед и стал пристально разглядывать стоящего перед собой мумифицированного человека. — Хочешь сказать, что та ахинея, которую несла Дин в Долине царей, была не вымыслом, а чистой правдой?

— Да.

— Но как такое возможно? Это проклятие, как в мифах или сказках? — Кастор затараторил от нарастающего волнения: он стал осознавать реальность происходящего. — То есть, днем ты живой человек, ночью — мумия?..

— Больше нет, — Браун без тени смущения ожил, присел в кресло, в котором ждал несколько часов. — К счастью, нет. Я становлюсь мумией лишь тогда, когда мне нужно что-то от мертвых. Теперь вы понимаете, откуда сундук с монетами?

Кастор кивнул.

— В данном случае, — продолжил египтянин, — я искал вас. Подумал, что у вас неприятности и нужна моя помощь.

Режиссер занял свое кресло, облокотился, подпер кулаком подбородок.

— Если ты видишь мертвых — помоги найти мою пропавшую семью. Я уже смирился с их смертью. Но я хочу похоронить их бренные кости, приходить с цветами на их могилы, а не взирать в церкви на распятие и молиться. Я заплачу. Сколько скажешь, заплачу!

— Я всего лишь попрошу закончить фильм. Больше мне ничего не нужно. Теперь… Пожалуйста, молчите и говорите лишь тогда, когда я скажу. Подобное буду делать первый раз. Заранее простите, если что пойдет не так.

Браун подошел к окну, закрыл ставни, задернул занавески, запер на ключ дверь и опустил вниз шторки. Встав посреди кабинета, Рамет снова принял облик мумии.

— Я смотрю во мрак, — прохрипел он, скрестил на груди руки, — я призываю сюда души ушедших близких этого человека. Придите ко мне!

Темное пятно, возникшее в углу и заполнившее часть кабинета, отступило назад, оставляя полупрозрачные души женщины, юноши и девушки, крепко державшихся за руки.

— Поговорите с ними, мистер Кастор, только не вставайте. Они вас слышат, но вы их нет. Все сказанное ими буду озвучивать я.

— Клэр, — всхлипнул мужчина. — Я так скучал. Мина… Брэндон. Ты так и не расстался с моей дочерью. Вот наглец! А где Мэри?

Клэр что-то беззвучно проговорила, мумия произнесла ее слова еще раз:

— Мэри не умерла. Она играла с другими детьми в проходе, когда вагон упал в реку. Дверь в купе заклинило. Мне удалось открыть окно. Мы втроем вылезли, поплыли. Потом упал еще один вагон. Рядом с нами. Мы утонули, а тела унесло вниз по течению. Наши останки через две недели похоронили в общей могиле в деревушке Честертон. Там не знали о крушении поездов. Приняли за семью сектантов. Они в то же время утопились выше по течению.

Жена Кастора замолчала, стерла слезы.

— Завтра же я еду за вами в Честертон, — произнес американец, еле сдерживая себя, чтобы не побежать к семье и не заключить их в объятия.

— Теперь отпустите их из своего сердца и разума. А я отмолю их души.

— Я вас безумно люблю. Прощайте!

Кастор разрыдался. Браун опустился на колени, что-то зашептал на древнем языке. Призраки помахали рукой на прощание, засветились изнутри приятным теплым светом и растворились в нем. Темное пятно исчезло. Мумия взглянула на режиссера, все еще прощающегося с близкими, встала и злобно прошипела в пустоту:

— Отмолю душу того, кто скажет, где искать Мэри Кастор.

Режиссер совсем расклеился, достал из ящика стола фотографию, прижал к груди. Рамет ждал.

— Она мертва, как и они, — расстроенно произнес американец. — Что тешить себя напрасными надеждами.

— Мертвым, как и живым, тоже требуется время на поиски. Подождем.

Мумия опустилась в кресло. Режиссер достал стопку бумаги, что-то написал, поставил роспись.

— Вы можете это заверить, мистер Браун, — попросил он.

Юрист быстро пробежался взглядом по строчкам.

— Вы серьезно хотите, чтобы я вас заменил? Может, Мадлен справится лучше? Она знакома с работой, и хватка у нее, что надо.

— Ты прав, Браун. Опять прав.

Рамет подправил исходный текст, вернул лист режиссеру. Тот переписал заново. Браун заверил нотариальной записью.

— Теперь можете ехать в Честертон. Заглядывайте на почту или телеграф. Что будет рядом. Когда найду Мэри, дам знать.

— Как я благодарен!

Кастор встал, в эйфории обеими руками сильно пожал сухую кисть мумии и быстрым шагом ушел. Рамет безразлично улыбнулся, стал живым. Захватив документ, он тоже покинул кабинет.

Утро на съемочной площадке началось с официального вручения доверенности Мадлен. Кастор уехал. Актеры с недоумением поглядывали на юриста, чьими стараниями «сменились лошади на переправе».

— Кассовых сборов нам не видать, — сказал Брэдшоу со стаканом воды в руках. Избавиться от старой привычки у него пока не получалось. — Благодарить за это надо Брауна.

— Слушай Мадлен, и все будет хорошо, — ответил Рамет.

— Уважаемые актеры, — слово взяла помощница режиссера, — нам предстоит закончить финал нашего фильма. Я прошу ото всех полной отдачи. Времени нет, как и лишней пленки. Сегодня снимаем путешествие мумии. Готовьтесь бегать по павильонам. Благо, Кастор договорился.

Рамет удовлетворенно улыбнулся — он будет солировать перед камерой, и от того, как он сыграет Несефа, зависит реакция зрителей: будут ли они сочувствовать несчастному герою или будут относиться с отвращением, как к преступнику.

Мадлен ушла в кабинет режиссера обзванивать павильоны, костюмеры и гримеры сначала взялись за преображение Брауна, потом за Дин, ее «отца» и массовку. Через час, облачившись в реквизитный средневековый плащ с капюшоном, мумия в компании съемочной группы отправилась к новым локациям.

Археолог и его дочь помогали работникам музея упаковывать артефакты для отправки за границу. Мумия наблюдала за ними из-за угла, а когда Джонсон заговорил о принцессе, Несеф в немой молитве опустился на колени и воздел руки к небу. Дождавшись, пока все люди покинут музей, он вышел из укрытия, обнял колени статуи Нефрусебек.

Мадлен запросила еще дубли с крупными планами страдающей мумии.

Мертвец то смотрел на каноническое древнеегипетское лицо дочери фараона, то отворачивался, опускал голову, словно просил прощение за мимолетную слабость к живому человеку. Несеф выбирал между прошлой любовью и клятвами и настоящей живой женщиной, в которую он по-настоящему влюбился. Тяжелое решение принято, и египтянин прячется в одном из ящиков, убрав оттуда несколько ваз.

Вернувшийся поутру Джонсон поднял шум по поводу неупакованных артефактов, вызвал охрану музея, потом полицию.

— Мэри, дорогая, — археолог продолжил возмущения, осматривая самые ценные ящики, — я прекрасно помню, что укладывал эти ценные сосуды.

— Ничего же не пропало, отец, — отвечала ему девушка. — Просто положи вазы в другой ящик. Скоро придут носильщики.

«Джонсон с дочерью» ушли из кадра. Новый режиссер знаками попросила приглушить свет.

— Я хочу крупный план мумии в ящике! — бескомпромиссно попросила она.

Браун с помощью декораторов лег на дно, припорошил себя сеном, положил сверху протянутые древности. Четверть часа приготовлений заняла на пленке всего пять секунд, но Мадлен светилась от счастья, что ей удалось запечатлеть такой шедевральный момент.

До вечера шли съемки путешествия Несефа на пароходе сначала до Александрии, а потом грузовым самолетом до Нью-Йорка. Рамет периодически приоткрывал крышку, подглядывал в щель и снова прятался.

В восемь вечера новый режиссер дала отбой. Браун с нетерпением избавился от бинтов на крючках, принял душ, переоделся.

— Прости, что Мадлен командует съемками, — произнес Рамет, когда Вивьен взяла его под руку за воротами студии. — Я не мог не помочь Кастору.

— А мне нравится, как она сосредотачивается на деталях, — ответила Дин.

— Поймаем такси? Я так устал сегодня.

— Мне кажется, что сейчас сюжет стал лучше, чем был. Если бы ты читал прежнюю версию, как герой Брэдшоу добирался до Нью-Йорка… Там такие немыслимости были, — сказала Вивьен и рассмеялась. — Нет, правда. Зато сейчас мне сценарий нравится.

— Потому что я попросил его переделать?

— И это тоже.

Рамет смущенно улыбнулся, на что получил от любимой нежный поцелуй.

Вернувшись на съемную квартиру, египтянин стал мумией и задал вопрос в пустоту:

— Кто нашел Мэри Кастор?

— Я… Я… Я…

Комнату заполнили души. Каждая рвалась рассказать о находке раньше других, чтобы получить обещанную награду.

— По очереди! — утихомирил их Браун и указал на старика. — Ты! Первый!

Призрак показал Рамету женщину средних лет, назвав ее «Мэри Кастор».

— Это не она, — прошипел Браун и указал пальцем на рядом стоящего. — Кого ты нашел?

Перед мумией возник образ девушки лет двадцати.

— Нет. Следующий!

Души показывали найденных женщин, но все они были старше дочери режиссера.

— Я ищу девочку. Ей не больше десяти лет, — рявкнула порядком уставшая от суматохи мумия.

Души стали исчезать одна за другой, пока в комнате не остался призрак маленького мальчика.

— Она больше не Мэри, — тихо произнес он. — Ее сейчас зовут Энн Джексон. Живет в Крентон-виладж.

— Ты уверен?

— Мы играли в мячик у выхода. Моя тетя не разрешала играть в проходе. Потом толчок, вагон стал падать. Мэри сильно ударилась головой. Там был мужчина. Он открыл дверь и бросил нас в реку. Я скоро утонул, а ее спас мячик, который мужчина запихал ей за воротник.

Рамет опустился на колени, погладил иссохшей рукой мокрые волосы мальчика и зашептал молитвы о переходе души в иной мир. Исполнив обещанное, Браун ожил, переоделся в домашний халат, написал текст на блокнотном листе и лег спать.

Утром он заехал на телеграф, отправил телеграмму Кастору в Честертон до востребования и немного опоздал на съемки. Мадлен злилась и не упустила шанс высказать ведущему актеру все, что думала о нерадивом отношении к работе. Египтянин молча выслушал ее гневную тираду, попросил прощение, молча ушел к костюмерам.

Съемочная группа переехала в новый павильон с особняком и летним домиком. Декораторы в спешке оформляли здание и две комнаты. Оператор ходил с измерительной лентой, настраивал камеру для съемок в помещении.

— Камера! Мотор! — крикнула Мадлен.

— Сцена двести пятнадцатая! Дубль первый! — пропищала новая девушка с хлопушкой.

Грузовик с ящиками подъехал к дому, грузчики осторожно вытаскивали их и заносили внутрь. Джонсон наблюдал за разгрузкой и жестами давал указания.

— Стоп! Снято! Брэдшоу, ты хорош в роли грузчика, — похвалила его режиссер. — Ройс, сними Брэдшоу и Франклина с ящиком на плечах, потом, отдельно, выглядывающего из него Брауна.

— Может, Брауна сразу в ящик, а мы его потащим… вчетвером? — предложил Мартин и усмехнулся.

Мадлен поняла язвительную шутку, но бывшего ведущего актера решила проучить:

— Прекрасная идея, Брэдшоу! Декораторы, ящик в кузов. Браун — в ящик! Двое статистов-грузчиков — на площадку!

— Сцена двести шестнадцатая! — завопила тоненьким голосом хлопушечница. — Дубль первый!.. Дубль второй!.. Дубль третий!..

Только после восьмого дубля Мадлен сказала заветное «Сцена снята!». Обессилевший Мартин упал в близлежащее кресло, не обратив внимание на надпись «режиссер». Рамет сел рядом на пол. Нахождение в ящике, который постоянно то двигали, то качали, плохо сказалось на самочувствии актера.

— Инициатива наказуема, — промямлил Брэдшоу, запрокидывая голову. — Вот почему тебе, Браун, все сходит с рук? А как я — наказывают, как нашкодившего кота?

— Рок такой, — прошептал Рамет. — Поблагодарил бы лучше, что снимаешься, а не сидишь около ворот с протянутой шляпой.

— Это шутка такая?

— Считай, что да.

Оставшуюся половину дня снимали сцены в доме с археологом Джонсоном, дочерью и ее женихом Митчеллом. Снявший грим и костюм Рамет гулял по павильону, осматривая летний домик и «заболоченное озеро» недалеко от него. Актер представлял, как его герой пятится назад под напором выстрелов, как падает в воду, поднимается. Как на него смотрит мисс Джонсон, и он из последних сил бросается к ней, вырывает свое высохшее сердце и бросает к ногам возлюбленной.

Кастор не давал о себе знать. Чрез неделю Мадлен начала беспокоиться. Она хотела, чтобы финал снимал сам режиссер, а не она. Все сцены с прячущейся мумией и преследованием дочери археолога были отыграны. Вышло довольно драматично, по мнению помощницы Кастора.

— Где он? — металась Мадлен по съемочной площадке, так и не начиная съемки. — Я так боюсь испортить финал.

Браун у гримерки собрал актеров и технический персонал, задействованных в последних сценах.

— Сейчас от нас зависит, насколько удачным будет фильм, — сказал он, словно выступал с речью на трибуне. — Успех — это не режиссер, это актеры, их игра, эмоции. Сажаем Мадлен в режиссерское кресло и играем так, словно все происходит в реальной жизни. Осветители и оператор — за вами атмосфера происходящего, записанная на пленку.

Воздух сотрясся от бурных оваций. Вивьен обняла любимого мужчину. Воодушевленные люди направились к Мадлен, стоявшей около особняка и отрешенно смотревшей на его крыльцо, подняли ее на плечи и под ободряющие возгласы усадили на стул.

— Я думаю, что в зрительном зале будет много женщин, — произнес Рамет. — Закончите эту историю так, чтобы они уходили со слезами на глазах, чтобы имя Несефа стало нарицательным, как и Ромео!

Мадлен стерла со щеки слезу, нервно закивала и громко скомандовала:

— За работу! Снимаем через полчаса в гостевом зале.

— Камера! Мотор!

— Сцена двести шестьдесят вторая! Дубль первый!

Митчелл с другом стояли в гостиной. Вошли Джонсоны. Молодой человек без замешательства преклонил колено перед девушкой.

— Прекрасная Мэри! Согласны ли вы стать моей женой?!

— Как это неожиданно, Дарелл!

И только Митчелл хотел поцеловать ей руку, как в комнату, трясясь и шатаясь, ворвалась мумия, оттолкнула жениха.

— Стоп! Снято!

Следующая сцена была безмолвной, крупным планом. «Говорили» только взгляды Несефа и Мэри. Мадлен просила дубль за дублем с разных ракурсов. Она искала тот момент, когда ее сердце дрогнет так же, как должно дрогнуть у зрителей.

— Прекрасно! Я довольна! — помощница режиссера остановила съемки. — Готовимся к сцене похищения.

Браун подошел к актерам-оппонентам.

— Не стойте, как истуканы, защищайте героиню. Бросьте в меня стул, вазу… Импровизируйте.

— А ребра стулом не переломаем? Или руку? — забеспокоился мужчина, игравший Митчелла.

— Ничего страшного не будет, — заверил Рамет, — зато правдоподобно.

Сцена была достаточно динамичной, и оператор обозначил для актеров ближнюю и дальнюю границы.

Несеф схватил Мэри за руку и потащил из гостиной. Та сопротивлялась, визжала. Поднявшийся Митчелл попытался освободить девушку, кинул стоявшую на столе вазу, но промахнулся. Та разбилась у ног мумии. Джонсон бросил в Несефа стул, который был легко отбит рукой. Мумия вытащила Мэри за дверь.

Мадлен молчала, потрясенная игрой актеров. Ройс сам остановил камеру, махнул рукой, что сцена снята.

— Все хорошо, Рамет? — Вивьен попыталась освободить запястье из цепких пальцев Брауна.

— Я голоден, — прошипел он. — Рука.

Только сейчас Дин поняла, что сцену с похищением Рамет сыграл в обличье мумии, поэтому так ловко отбил стул, повредив при этом предплечье.

— Что я могу сделать? — прошептала Вивьен.

— Мне надо уйти.

— Я с тобой.

Вивьен подбежала к Мадлен, что-то сказала, схватила со стула плащ с капюшоном и вернулась к египтянину, потом вывела его из павильона в сторону выхода из студии.

— Что тебе нужно?

— Человеческая жизнь, — прохрипела мумия. — Лучше того, кому она не нужна. Идем туда.

За воротами студии Браун повернул к кварталу, имевшему дурную репутацию у работников. Между домами мумия остановилась у сидевшего на земле пьяного темнокожего мужчины.

— Не будет лишнего цента? — процедил тот сквозь зубы.

— Тебе больше не нужны деньги. Будь свободным!

Рамет нагнулся, зашептал молитвы на мертвом языке, прижал бездомного к груди и через минуту привалил его бездыханное тело обратно к стене.

— Он умер? — испугалась Вивьен.

— Да, — уже живым голосом ответил Браун. — Прости, что пришлось увидеть это. Прости. Уходим, пока нас не увидели.

Они быстрым шагом вернулись на студию, сели на лавку у павильона.

— Рука болит? Сильно? — спросила Вивьен, провела ладонью по черному бархату реквизитного плаща.

— Уже нет. Перелом почти зажил, — ответил египтянин. — Если не буду бить рукой, то хуже не будет. Мне нет оправдания… Прости, что увидела такое… Я все пойму, если больше не захочешь видеть меня.

Дин молчала. Для нее понятия добра и зла потеряли четкие границы.

— Мне нужно подумать, — произнесла актриса. — Вернемся на съемочную площадку. Нас ждут.

Рамет вздохнул, встал, подал ей руку, на которую Вивьен оперлась, чтобы подняться с лавки. Сейчас он чувствовал себя своим персонажем: влюбленным и обреченным любовью на страдания.

Последние сцены дались актерам тяжело. Джонсону и Митчеллу пришлось «стрелять» из охотничьих ружей в коллегу. Их снимали отдельными дублями, потом мумию, чей костюм покрывался дырами, за счет спрятанных под бинтами лопающихся от надувания каучуковых шариков. Рамет уже не играл, он проживал последние минуты существования Несефа словно свои.

Мадлен попросила снять крупным планом, как мумия вырывает высохшее сердце из груди, дрожащими руками отдает его Мэри и падает замертво.

Дубль за дублем Браун повторял это действие, пока камера снимала его с разных ракурсов. Вивьен с ужасом на лице и слезами на глазах принимала страшный дар, рассыпающийся в прах уже в ее ладонях. Гримеры не вмешивались в процесс съемок — Дин плакала по-настоящему.

В последней сцене Митчелл обнимал Мэри и провожал в дом. Только на лице девушки не было ожидаемой зрителями радости, лишь грусть и полные слез глаза.

— Стоп! Снято! Съемки закончены! — радостно воскликнула Мадлен, вскочила с кресла и принялась обнимать актеров.

Вивьен разрыдалась, Рамет тоже не прятал слез, но из последних сил старался не потерять самообладание. Он незаметно покинул съемочную площадку, умылся, переоделся и также незаметно ушел со студии. Такси вызывать не стал. Браун брел по шумным улицам к съемной квартире, старался не замечать боль в руке и ненавидел себя за глупую самоуверенность.

Глава 15

Переступив порог своего временного жилья, Рамет бросил пиджак на спинку стула, закутался в домашний халат, лег на постель. Он чувствовал себя невероятным глупцом, уничтожившим свое прекрасное будущее и такое желанное счастье. Сердце наполнилось тоской по отцу, автомобилю, привычной работе юриста. По щеке скатилась слеза. Актер, так и не раздевшись, вскоре уснул под свои грустные мысли.

Утро началось не с привычного треска будильника (египтянин просто не завел его), а с настойчивого стука в дверь. Браун нехотя поднялся. На лестничной площадке стоял почтальон, вручивший мужчине конверт, покрытый марками и адресами. Рамет достал несколько сложенных листов, среди которых находились заверенная копия документов о продаже квартиры в Луксоре и письмо от отца. Бросив конверт и договор на стол, он снова лег на постель, развернул помятый лист, исписанный Брауном-старшим с двух сторон. Отец сообщал о последних событиях в городе, работе конторы, находках археологов и о том, что скучает по сыну. Мужчина с наслаждением читал аккуратно выведенные уже дрожавшей рукой слова и улыбался.

В этот день Браун не вышел из своего дома даже в соседнее бистро, где ужинал каждый вечер. Он снова и снова перечитывал письмо от отца, смотрел в окно на шумную улицу и предавался воспоминаниям.

Актеры и техперсонал закончили свою работу и теперь заслуженно отдыхали. Отснятый материал передали монтажной группе. Однако, через два дня Брауна посыльным вызвали на студию.

— Мистер Браун, я решила добавить несколько сцен в фильм, — Мадлен без прелюдий перешла к делу. — Мне показалось, что в исторической части не хватает встречи вашего героя с семьей, пришедшей к нему в тюрьму. Ведь по сценарию у него есть отец и мать. Что думаете о таком?

— Интересный ход, — после паузы, взятой на размышление, ответил актер. — Какой будет реакция его родителей?

— А как вы считаете?

— Мать не поверит в виновность сына, отец, напротив, будет считать его убийцей, заслуживающего самого сурового наказания.

— Мне нравится, — сказала Мадлен и одобрительно закивала. — Это еще больше добавит драматизма и живости персонажу.

— Сценарий будет?

— Не думаю, что он нужен. Импровизируйте. Это у вас получается намного лучше, чем заученный текст. Тем более, что основной акцент не на реплики, а на мимику и жесты.

— Да, я помню. Несефа уже обрекли на молчание. Когда съемки?

— Прямо сейчас. Дополнительных актеров на роли отца, матери и младшей сестры Несефа я уже вызвала. Гримеры и костюмеры на месте, реквизиторы подготовили павильон.

Рамет с восхищением посмотрел на Мадлен. Такую заинтересованность в успехе работы он редко встречал, даже у мужчин.

Пока гример и костюмер создавали образ избитого и изувеченного стража, Мадлен начала съемки сцен, где семья Несефа узнает о случившемся и вымаливает у фараона встречу с сыном. Помощник режиссера оговаривала, что хочет видеть, а актеры импровизировали сначала на репетиции, потом уже перед камерой. Женщина сказала им всего одну фразу: «Представьте, что это все на самом деле и это ваш сын».

— Камера! Мотор! — выкрикнула Мадлен и по привычке добавила: — Сцена Эй один! Дубль первый.

Растерявшаяся Лили тихо щелкнула перед объективом хлопушкой.

В доме зодчего царской гробницы Каапера появился начальник дворцовой стражи Маху. Без приветствия он грубо произнес:

— Твой сын с умыслом убил дочь Владыки. Его ждет кара, достойная такого злодеяния.

Отец застыл от услышанного, мать упала на колени и зарыдала.

— Мой сын невиновен! Он не мог совершить такое! — сквозь слезы воскликнула она.

— Ты ошибаешься, женщина! Знай свое место! — сухо ответил начальник стражи и покинул дом.

— Я хочу прийти к Несефу! — твердо сказал отец под тихие причитания жены, заменив родственное «сын» на имя. — Хочу посмотреть в его глаза и увидеть там правду.

В следующей сцене Каапер пал ниц перед фараоном с просьбой о встречи с сыном. Владыка отказал, но зодчий продолжал стоять на коленях, касаясь лбом пола и шепча молитвы Амону. Фараон пристально смотрел на подданного, готового целовать подошву царских сандалий, встал и презрительно бросил желанную фразу, словно ломоть черствого хлеба голодному рабу:

— Попрощайся с ним, как я прощаюсь со своей дочерью, — и указал рукой на дверь.

Стража незамедлительно выволокла Каапера из зала.

Зодчий с женой и дочерью шли по узкому темному коридору вслед за тюремщиком с факелом в руках. Эту сцену Мадлен снимала полдюжины раз, заставляя оператора менять местоположение камеры и фокусировку. Ей хотелось запечатлеть лица актеров: их страх, боль, надежду.

Тюремщик отодвинул массивный брус, запиравший дверь, распахнул ее, вошел внутрь. Дрожащий свет упал на Несефа, сидящего на каменном полу со связанными руками и ногами. Взору родителей предстал их сын: избитый, израненный, в разорванной одежде и грязных бинтах, с завязанным окровавленной тряпкой ртом. Отец в ужасе отшатнулся назад, женщины прижались друг к другу и зарыдали. Несеф, как мог, протянул к ним руки в мольбе о помощи и сострадании.

— Зачем ты совершил такое святотатство? Зачем проклял свою душу? —по-отечески строго произнес зодчий.

Бывший страж покачал головой. Тогда Каапер обратился к сопровождающему.

— Я хочу услышать из его уст правду.

— Он больше никому ничего не скажет, потому что уже сказал слишком много. Так приказал Владыка, — с усмешкой произнес тюремщик.

Женщины разрыдались еще сильнее. Несеф замотал головой, словно говорил о своей невиновности, потом посмотрел на мать, сестру, пополз к ним на коленях, опираясь руками на пол и оставляя на камнях красные полосы. Сын коснулся пальцами стоп той, что дала ему жизнь, протянул к ней руки в безмолвной мольбе. Мать не выдержала, опустилась рядом с ним на колени, обняла и громко зашептала:

— Я знаю, что ты этого не делал. Твое сердце всегда было чистым. Я буду молиться за твою душу.

Несеф прижался к матери, по щекам потекли слезы. Женщина сняла с шеи один из амулетов, надела на сына.

— Я всегда буду с тобой в своих молитвах.

— Встреча закончена, — грубо сказал тюремщик и указал рукой на дверь.

— Прощай. Прими свою участь достойно, как полагается мужчине и воину. Да пощадит твою душу Осирис, — прошептал отец и отвернулся.

Родственники вышли из камеры. Несеф в отчаянии протянул к ним руки, потерял равновесие, упал, но снова поднялся на колени. Тюремщик сорвал амулет с шеи узника, спрятал украшение за пояс.

— Лжец! Не будет тебе заступничества ни богов, ни людей! — и, с презрением усмехнувшись, он вышел за дверь.

Мадлен не смогла сказать привычные «Стоп! Снято!». Она стирала ладонями льющиеся слезы. Ройс сам остановил запись. Он тоже с трудом держал себя в руках. К Брауну подбежали гример и костюмер, развязали, помогли подняться. Актер, пошатываясь, едва стоял на затекших ногах. На него нахлынуло чувство, что такое уже было, только не с ним. Эта фраза, сорванный с шеи амулет. Рамет пытался вспомнить этот момент в своей жизни, но безуспешно.

— Мистер Браун? — Мадлен забеспокоилась, заметив странное поведение актера. — Все в порядке?

Он вынул кляп и тихо ответил:

— Все хорошо. Просто дежавю.

Потом натянуто улыбнулся и ушел в гримерку.

— Почему мисс Дин не пришла на съемки? — поинтересовалась женщина средних лет, стирая краску с кожи Рамета.

— Мадлен ее не вызвала.

— Вы поссорились? — не унималась та с расспросами. — Мисс Дин плакала после съемок. Впервые так долго и горько.

Браун промолчал. Отношения с Вивьен касались только его, и чужих в свои дела сердечные он посвящать не собирался. Гример сочла такое молчание за грубое отношение, поэтому с обиженным видом продолжила работать.

Уже темнело, когда Рамет покинул студию. Он поймал такси, доехал до ресторана недалеко от дома, заказал столик и ужин на одного. Бокал белого вина, поданный к мясу, немного снял эмоциональное напряжение после игры перед камерой.

«Глупо было влюбляться, — подумал он. — Слишком глупо. После премьеры вернусь в Луксор. Здесь мне делать нечего. Бедная Вивьен…»

После ужина египтянин прошелся пешком до дома, размышляя о внезапном дежавю. Но даже спокойная обстановка не помогла найти ответ. Устав от бессмысленных поисков правды, Браун заглянул в первый попавшийся на пути магазинчик за хлебом, сахаром и маслом.

Рамет запланировал отоспаться, но утро снова началось с визита посыльного: Мадлен вызывала на студию. Через час актер уже сидел в кабинете режиссера, который на время заняла его помощник.

— Понимаете, мистер Браун, — Мадлен начала свою речь, — я считаю, что древнеегипетская часть подана недостаточно сильно. Ваш персонаж нереально яркий, с трагичной судьбой, что сделает фильм незабываемым. Кастор — мужчина, для него на экране важно действие, а я — женщина, как и тысячи тех женщин, что переступят порог кинотеатров. Они захотят увидеть на экране страсть и любовь, хоть немного пожить чувствами персонажей. Одной сцены в храмовой комнате мало. Это всего лишь увлечение принцессы стражем. Банально и нераскрыто. Я же хочу показать вспыхнувшую любовь и страсть между ними. Страсть, вызвавшую зависть и приговорившую их обоих к смерти.

— Снова переписываем сценарий? — чуть приподняв брови, спросил актер.

— Нет. Всего лишь дополняем его.

— Что скажет на это Кастор?

— Думаю, сейчас ему не до фильма. Он нашел Мэри и погряз в бюрократических разборках. Через столько лет доказать, что живая девочка — его погибшая дочь, очень сложно. Он прислал нотариальную бумагу, которая делает меня вторым режиссером. В титрах так и будет указано.

Браун удивленно посмотрел на Мадлен.

— Ему виднее, — отрешенно произнес Браун. За два месяца он увидел достаточно, чтобы понять, что и Америка, где на каждом шагу говорили о демократии, в отношении женщин ничем не лучше Каира или Луксора. — Только я бы не советовал делать такое.

Теперь уже второй режиссер странно улыбнулась.

— Завидуете?

— Нет. Всего лишь предостерегаю от неверных шагов. Я…

Стук в дверь прервал Рамета. В кабинет вошла мисс Дин и удивленно посмотрела на партнера по фильму. Тот опустил взгляд.

— Я знаю ваши способности, я видела, как вы можете играть, — чеканя каждое слово сказала Мадлен. — Сделайте фильм таким, чтобы о нем говорили!

— Вы умеете убеждать, — ответил Браун. — Но…

— Гримерка вас ждет. Сценарий уже там.

Браун встал, осторожно взял недоумевающую Вивьен за руку и вывел из кабинета.

— Прости меня, — произнес он, смущенно теребя запонку на рукаве хлопковой рубашки. — Ты не должна была увидеть подобное. Та сцена с похищением… Я хотел, как лучше…

— Но получилось, как всегда, — Дин обвила Рамета руками за шею, прижалась щекой к его плечу. — Теперь я понимаю, почему ты не соглашался играть мумию как мумия.

— После премьеры я вернусь в Луксор. Снова займусь юридической практикой. Так будет правильно… хорошо…

— Я с тобой! — Вивьен без предупреждения так сильно стиснула его в объятиях, что мужчина, испугавшись, невольно стал мумией. — Будем жить в Египте. Без тебя я не смогу сниматься в кино.

Актриса отпустила партнера. Рамет ожил, тяжело глубоко вздохнул.

— Но в Луксоре нет киностудии!

— Ты — моя киностудия! — всхлипнула Вивьен. — Каждый день рядом с тобой как день на съемочной площадке.

Браун пожал плечами, посмотрел на женщину.

— Прекрасный и волнующий, — уточнила она, — заставляющий сердце замирать и биться еще сильней от счастья.

— И ты не боишься?

— Нет. Разве можно бояться того, кого безумно любишь?

В ответ Рамет только покачал головой. В этом плане наивность Дин его умиляла и одновременно пугала, но с теми чувствами, что бушевали в его сердце, он уже не мог справиться.

— Кого-то уже заждались в гримерке! — прикрикнула на актеров Мадлен, высунувшись в приоткрытую дверь.

— Уже идем, — отозвалась Вивьен и потянула любимого за собой по коридору.

— Камера! Мотор!

— Сцена Эй пять! Дубль первый! — быстро пропищала Лили.

Несеф возвращался с дежурства у покоев фараона, когда путь ему преградила служанка принцессы Нефрусебек.

— Пруд у царской часовни. Ночью. После второй смены караула, — прошептала она и пошла дальше с безразличным выражением лица.

Страж был обескуражен таким предложением, но кто он, чтобы противиться воле дочери фараона?

Стемнело. Несеф пробирался окольными путями к условленному месту.

Рамету пришлось отыграть десяток сцен своего путешествия по дворцу и его окраинам: то он прятался в тени колонн, то прижимался к стене, то приседал за кустами шиповника. Последней остановкой стала статуя фараона, стоявшая недалеко от воды.

Нефрусебек сидела в кресле около воды и, устав от ожидания, пальцами босой ноги касалась листьев кувшинок, росших у берега.

— Моя госпожа, — Несеф опустился на колени подле кресла и коснулся лбом земли, — ты хотела видеть меня?

— Да, страж. Поднимись.

Тот повиновался. Принцесса провела пальцами по старательно выбритому мужскому подбородку, темным волосам. Несеф молчал, ибо ждал разрешения говорить.

— Я красивая? — неожиданно спросила Нефрусебек. — Скажи. Правду.

Страж растерялся. Он пристально смотрел на принцессу. Пауза затягивалась. Лицо девушки выдавало нетерпение.

— Ты прекрасна, как жизнь! — ответил Несеф.

Мадлен переглянулась с гримером. Она не поняла смысла фразы. Но слова предназначались не для зрителей, а только для Вивьен.

Прижав ладони к щекам стража, Нефрусебек нежно поцеловала его в губы.

Неожиданно в кадре появился актер, игравший караульного, в полном облачении и с оружием в руках. Мадлен замахала ему руками, чтобы покинул площадку. Мужчина не растерялся: изобразил на лице удивление, неслышно попятился назад и спрятался за стеной на заднем плане. Но ни Рамет, ни Вивьен не обратили на него внимания. Они продолжали влюбленно смотреть друг на друга.

— Стоп! Снято! — крикнула Мадлен.

— Такая сцена испорчена! — выругался оператор, пнул ногой рядом стоявший бесхозный стул. — Переснимаем?

— Наоборот! — воскликнула новый режиссер. — Еще один мотив, чтобы убрать главного героя! Стоун! Вы великолепны! Не уходите далеко!

Дин уже недоумевала от всей этой импровизации. Она встала, подошла к Мадлен.

— Мы будем снимать еще дубль? — поинтересовалась актриса.

— Оставим этот. Он так накаляет страсти, — Мадлен взмахнула руками. — Зритель будет ждать классического доноса, а мы дадим историю трусости и клеветы. Это интересно! Это ново!

К стоящим женщинам присоединился Браун.

— Думаю, что должны быть шантаж и драка, — предложил он.

— Дуэль! Такое могло быть в Древнем Египте?

— Вполне. Поставить на место обидчика — святое. Только подобное могло наказываться, чтобы другим не повадно было.

— Мистер Браун, вы чудо! — Мадлен подскочила к актеру, встала на мысочки, сладко поцеловала того в щеку и убежала в кабинет.

Вивьен обняла Рамета и тихо шепнула:

— Мне ревновать?

— Нет. Несеф всегда будет принадлежать Нефрусебек, — ответил египтянин и широко улыбнулся, — а Рамет — Вивьен.

Через четверть часа один из реквизиторов объявил актерам, что съемки переносятся на следующее утро. Те переглянулись и разошлись по домам.

Вивьен шла под руку с возлюбленным по аллее киностудии к выходу. Она крепко сжимала его запястье пальцами, словно боялась потерять, а тот молча терпел боль от впившихся в кожу ногтей.

— Ты так легко меняешь лошадей на переправе и не боишься, что не довезешь груз до другого берега, — произнесла актриса. — Только ты забываешь о реке и ее течении.

— Не понимаю тебя.

— Ты предложил переписать сценарий, сейчас поддерживаешь Мадлен с ее детализацией. Пойми, что американцы достаточно консервативны. Для них зло — это зло, а добро — добро. Зло ненавидят, добру симпатизируют. Ты же хочешь, чтобы зло не выглядело злом, вызывало сострадание, а добро вело себя хуже зла. Как только критики это поймут — они смешают с грязью все твои высокие идеи.

Рамет тяжело вздохнул.

— Рискнуть можно, — сказал он и, чтобы разрядить обстановку, с улыбкой пошутил: — Если провалимся в прокате — буду до старости бесплатно сниматься у Кастора в роли мумии.

Мисс Дин рассмеялась, представляя количество фильмов про мумию с Раметом Брауном в главной и второстепенных ролях.

— Ты станешь самым знаменитым актером, играющего мумий, — подытожила она свои фантазии.

Мужчина пожал плечами, вежливо улыбнулся в ответ. За воротами студии он поймал такси сначала для Вивьен, потом для себя. Новый съемочный день обещал стать насыщенным, поэтому Рамет предпочел отдых и сон вместо любимой пешей прогулки до дома.

Перед началом съемок Мадлен собрала актеров и технический персонал в фойе павильона.

— Импровизация — это прекрасно, живо. Я в этом убедилась. Однако… В сценах, что будем сегодня снимать, каждое слово и каждое движение имеет значение. Никаких придуманных реплик. Лили раздаст сценарий. Декораторы готовят по нему локации, гримеры и костюмеры — персонажей. За работу!

Получив свои экземпляры, все разбрелись по рабочим местам. Браун и Стоун вышли на улицу, сели на скамейку под раскидистым кленом. Им предстояло сыграть совместные сцены, и для их успеха актеры хотели поработать над характерами персонажей. Они читали по ролям текст, изображали жестами действия стража Несефа и караульного Тети, обсуждали их схватку.

— Мистер Браун и мистер Стоун! — репетицию прервал звонкий голос Лили. — Вас ждут на съемочной площадке.

Несеф шел в казарму царской стражи, когда его остановил Тети.

— Я видел тебя у пруда с дочерью фараона. Десять золотых монет, и я буду молчать.

— Что ты видел и о чем будешь молчать? — поинтересовался сын Каапера.

— О том, что ты любовник Нефрусебек, — еще тише сказал Тети. — Сам знаешь, что будет, если пойдут слухи.

— Как страж царской семьи я имею право вызвать тебя на поединок за оскорбление дочери Владыки и себя!

— Ты пожалеешь об этом!

— Жду тебя после смены дневного караула за купальней.

— Ты сам напросился, глупец!

В послеполуденной тиши за кирпичным зданием с крошечными окнами собрались стражи и караульные.

— Ты будешь просить пощады и скулить, как щенок! — пригрозил Тети, игриво помахивая бронзовым кхопешем.

— Посмотрим, — сухо ответил Несеф, сжимая обмотанную воловьей кожей рукоять.

Началась схватка. Оба неплохо владели серповидным мечом. Несеф ловко отражал тяжелые удары, которые могли причинить серьезные травмы. Тети брал не мастерством и ловкостью, а напором. Свидетели отошли назад на несколько шагов, чтобы их случайно не поранили.

— Довольно! — крик начальника Маху прервал поединок.

Несеф сделал несколько шагов назад, но Тети бросился на стража. Тот отразил удар и повалил караульного на землю. Маху выхватил кинжал и приставил к горлу напавшего.

— Связать обоих и ко мне, — приказал начальник свидетелям.

Съемки переместились на новую локацию — в «кабинет» Маху.

Начальник стражи сидел в деревянном кресле и, сдвинув брови, смотрел на стоящих перед ним дебоширов.

— Какой пример вы подаете? — после долгой паузы произнес Маху. — Вам обоим известно, что выяснение отношений сурово карается. Кто начал поединок?

— Я, — твердо сказал Несеф. — У меня была веская причина поставить на место Тети.

— Какая?

— Я не могу сказать.

Маху встал, подошел вплотную к своему подчиненному и прошептал:

— Говори. Мне не хочется тебя наказывать, как зачинщика.

Страж склонил голову и произнес так, чтобы не слышал оппонент:

— Я защищал непорочное имя дочери Владыки — Нефрусебек и свое. Тети требовал с меня деньги, чтобы молчать о том, что я стал любовником принцессы. Но это ложь и наглая клевета ради наживы.

— За такие слова стоило взяться за меч. Но я все равно накажу и Тети, и тебя, чтобы все знали, насколько Маху строг.

Начальник жестом приказал стражам вывести провинившихся во двор, поставить на колени, а потом собственноручно выпорол обоих плетью.

Над сценой наказания пришлось работать довольно долго. Рамет хотел реалистичности, Мадлен не желала видеть настоящего рукоприкладства и членовредительства, а оператор не знал, с какого ракурса лучше снимать, чтобы зритель всецело поверил актерам. После обсуждения и репетиций сошлись на том, что каждого персонажа лучше запечатлеть отдельно и добавить общие сцены с началом и концом наказания. Рамет одобрил такой подход. Стоун так вошел в образ «безвинно» наказанного Тети, что не по сценарию сыпал угрозы и проклятия в адрес стража. В ответ на такое Браун сильнее сжимал кулаки, чтобы не унижать себя словесной перепалкой и не показывать боли от «ударов». Увлекшись процессом, ни актеры, ни Мадлен не заметили наступления вечера. О конце рабочего дня их оповестил сторож, обходящий свою территорию.

Съемки сцены второго свидания Несефа и Нефрусебек режиссер перенесла на следующий день.

Подлечивший свои синяки и ссадины Несеф снова заступил на службу. Белая рубаха из плотного льна под схенти, затянутого поясом, хорошо скрывала следы наказания. Страж стоял на посту у тронного зала, когда к нему тихо подошла уже знакомая служанка принцессы и незаметно засунула под его пояс записку. Вернувшись в казарму, Несеф прочитал, что Нефрусебек хочет встретиться с ним уже в своих покоях, а проводит его туда кормилица Иссат.

Старая служанка вела стража под покровом темноты известными только ей путями к покоям дочери фараона. Они вошли в большую комнату с тканевыми перегородками, освещенную масляными лампами и лунным светом.

— Иди, Иссат, посторожи наш покой, — приказала Нефрусебек женщине.

Иссат поправила одеяло и подушки на ложе, задула тусклые огоньки и вышла вон. Страж и принцесса остались наедине.

Осветители стояли за окном на лесах, направляя в комнату отраженный стальными листами свет от прожектора-луны. Мадлен в восхищении смахнула слезу с ресниц.

— Ты пришел, — томно прошептала Нефрусебек. — Где ты был, что служанка не могла найти тебя?

Несеф не ответил, лишь опустил взгляд.

— Твое молчание такое красноречивое, как и румянец на твоих щеках. Скромность — добродетель, но не этой ночью.

— Что ты хочешь от меня, моя госпожа?

— Не более того, что женщина хочет от мужчины. Ты боишься?

— Боюсь, но не тебя, а чужих глаз и злого языка. Здесь нам видеться не безопасно.

— Подари мне нежный поцелуй, — попросила Нефрусебек и прижалась к Несефу.

Тот нежно взял пальцами принцессу за подбородок, приник к ее губам. Дочь фараона обняла стража, прижала ладони к его спине. С губ мужчины сорвался невольный тихий стон.

— Тебя наказали? За что? — принцесса испуганно отстранилась от стража.

— Провинился по службе, — соврал Несеф. — Будет мне урок.

— Останься со мной до утра.

— Не могу. Мое отсутствие заметит Маху, снова накажет, а потом прогонит из дворцовой стражи. И я больше не увижу тебя так близко.

— Помоги мне лечь, — попросила Нефрусебек, и Несеф исполнил ее просьбу. — Укрой меня. Коснись своими губами моих еще раз.

Второй поцелуй вышел долгим, полный страсти и желания. Страж встал и ушел из покоев принцессы.

— Стоп! Снято! — радостный голос Мадлен пронесся среди декораций. — Все свободны! Браун и Дин — вы сыграли безупречно!

Рамет смущенно заулыбался, помог Вивьен подняться с ложа.

— Думаю, что теперь житие Несефа закончено, — произнес египтянин.

— Ты доволен?

Вивьен, улыбаясь, поправила свой парик с золотой диадемой. Неожиданно Рамет поднял ее на руки и закружил.

— Я очень доволен и теперь хочу официально попросить твоей руки у твоего отца. Свадьбу сыграем после премьеры.

Дин положила голову ему на плечо, обняла за шею, и с возлюбленной на руках Браун гордо прошествовал в гримерку. Рамет успешно рассказал историю своего героя; теперь же он хотел всецело отдаться реальной жизни, а не той, что прописана в сценарии и запечатлена на пленке.

Глава 16

Середина декабря в Лос-Анджелесе выдалась довольно прохладная с частыми дождями. Рамет, привыкший к сухому жаркому климату, в непогоду предпочитал сидеть дома и согреваться горячим чаем. Он скучал. Съемки точно были закончены. Вивьен уехала с отцом в отпуск. Горожане усердно готовились к Рождеству. Египтянин был достаточно наслышан о христианских праздниках, но никогда не принимал в них участие. Приемный отец предпочел не навязывать ему свою веру, оставив выбор за Раметом. В солнечные дни Браун гулял по скверам и паркам города, единственный раз заглянул на студию за месячной зарплатой. Пересчитал деньги, мысленно перевел сумму в египетские фунты и усмехнулся — столько он получал в Луксоре за неделю работы в своей конторе.

Пешая прогулка в новом направлении привела Рамета к автомобильному магазину, где под огромным тентом стояли дешевые «Жестяные Лиззи», а в просторном гараже — автомобили премиум класса. Навстречу Брауну выбежал молодой продавец и вежливо поинтересовался:

— Уважаемый гость желает приобрести машину? Для себя или в подарок?

Рамет не собирался ничего покупать. Он помнил, что у дома отца под тростниковым навесом его ждет мечта цвета слоновой кости, заботливо укрытая брезентом. Но любопытство взяло над египтянином верх.

— У вас есть Паккард с откидным верхом?

Продавец изумленно посмотрел на человека явно не американца и вдобавок с английским акцентом, ведь речь шла об очень дорогой машине. Только терять клиента молодой человек не хотел.

— Есть. Пройдемте внутрь.

Рядом с черным Бентли стоял такого же цвета Паккард.

— А светлый есть? Бежевый или цвета слоновой кости с бежевыми сидениями и отделкой панели красным деревом? — продолжил расспрашивать Рамет.

— Простите, но таких не бывает.

— Серьезно? Даже на заказ?

— Даже на заказ.

— Жалко. Я бы купил еще один, а то из Луксора везти сюда такой автомобиль дорого.

— Что? — удивленно сказал продавец. — Луксор? Это где?

— Египет. Север Африки.

Молодой человек нервно рассмеялся, с трудом представляя, где находится этот Луксор, но понимая, что он очень и очень далеко.

— Простите за беспокойство, — спокойно произнес Рамет и ушел. С полусотней долларов в кармане он почувствовал себя настоящим аристократом и богачом, ведь у него уже было то, что не могли себе позволить даже состоятельные американцы.

Эйфория ушла довольно быстро: отдав вечером половину денег за съемную квартиру, Браун серьезно задумался о подработке. Он уже не жалел, что взял с собой диплом, разрешения на нотариальное заверение и старые рекомендательные письма.

Рамет сидел за столом и просматривал свежие номера газет в поисках объявлений. Подходящие обводил карандашом и откладывал на край столешницы. Он почти закончил изучение колонки на последней странице «Лос-Анджелес таймс», как в дверь постучали. Браун с недоумением посмотрел на часы и подумал: «Кто мог побеспокоить его в столь поздний час?»

Египтянин встал, чтобы впустить незваного гостя. На пороге стоял Кастор, нервно докуривал сигару и сжимал в руке бутылку дорогого виски.

— Думал, что ты спишь, — дрожащим голосом произнес режиссер. — Хотел уже сесть на ступеньки и дождаться утра.

— Доброй ночи, — тихо поприветствовал его Рамет. — Что случилось. Проходите.

Американец вошел, громко усмехнулся:

— Типичное холостяцкое жилище, — и, взглянув на пачку свежей прессы, предположил: — Ищешь новую квартиру?

— Работу, — ответил Браун.

Он сгреб газеты, пододвинул второй стул и принес с кухни тонкий низкий стакан. Кастор тяжело сел, молча налил себе виски и залпом выпил. Без слов повторил еще.

— Что случилось? — Рамет передвинул пустой стакан на свою половину стола. — Думаю, что пришла пора озвучить цель вашего столь позднего визита.

— Мне не хотят отдавать Мэри, — дрожащим голосом сказал мужчина, разрыдался и, лишь успокоившись, прошептал: — Помоги мне вернуть дочь. Законы и суды не на моей стороне.

— Можно точнее?

Кастор вытащил из кармана помятую стопку бумаг, бросил на стол. Рамет, не говоря ни слова, помог режиссеру встать, проводил до дивана, уложил и укрыл пледом.

— Спите, — прошептал Браун. — Спите.

Измученный мужчина погрузился в сон. Египтянин погасил свет, вернулся за стол, включил напольную лампу и стал изучать документы. Чем сильнее он вникал в суть судебного решения, тем мрачнее становился. Он не настолько хорошо знал законы США и конкретно штата Калифорния, но с человеческой точки зрения доводы в пользу приемных родителей показались ему абсурдными. Рамет понимал, что в такой ситуации он был бессилен. «Здесь нужен не юрист, а сильный адвокат, — озвучил он свои мысли. — Только где его найти?»

До конца срока подачи апелляции оставалась неделя. Кастора бросить в беде он не мог, поэтому утро начнется с расспросов и работы над делом. А пока Рамет решил выспаться. Лег на постель и под прерывистое дыхание американца, доносившееся из соседней комнаты, вскоре заснул и сам.

Кастор встал раньше Брауна, вскипятил чайник, заварил чай, сделал сэндвичи со сливочным маслом. Больше ничего съедобного режиссер не нашел в шкафах. Рамет проснулся от шагов и звона посуды, подошел к кухне, прислонился к дверному косяку. Мужчина не сразу заметил присутствие хозяина.

— А… Браун, — устало сказал американец, расставляя чашки и тарелки на маленьком столе, — извини, что хозяйничаю тут у тебя.

— Могли бы просто разбудить.

— После вчерашнего я немного неясно соображаю, — усмехнулся Кастор.

Рамет улыбнулся в ответ, подошел к навесному шкафчику и достал из дальнего угла баночку джема.

— Берег для подходящего случая. Сегодня такой.

Мужчины завтракали. Молча. Разговаривать о делах не хотели — для этого у них будет целый день, а пока они ели сэндвичи, обильно украшая масло джемом.

Перебравшись в гостиную за большой стол, Рамет разложил перед режиссером все документы и тихо сказал:

— Здесь я, как юрист, бессилен…

Кастор прервал его громким стоном отчаяния.

— …однако, вы знаете хорошего адвоката? Нет, лучшего в округе!

Американец задумался, оперся подбородком на кулак. Минут через пять он воскликнул:

— Маршалл! Дейв Маршалл! Тогда было громкое дело по опеке. Старикан, а так уделал прокурора в половину моложе себя. Адресная книга есть?

— У меня нет, но у консьержа должна быть.

Мужчины спустились вниз. Кастор положил увесистый том на столешницу, открыл на нужной букве и стал водить пальцем по именам и адресам. Попросил лист бумаги и карандаш, записал улицу и номер дома. Консьерж вызвал такси.

Через час они стояли на пороге небольшого коттеджа в пригороде Лос-Анджелеса и слушали причитания пожилой вдовы адвоката.

— Прошу прощения за беспокойство, — сказал режиссер, стирая навернувшиеся на глаза слезы. — Я не знал…

— Вы можете сказать, на каком кладбище похоронен ваш муж?

Вдова в ужасе посмотрела на Брауна.

— Что вы задумали? — испуганным голосом спросила она.

— Всего лишь возложить цветы и отдать дань памяти прекрасному человеку и коллеге.

— Недалеко отсюда. Там, — женщина указала рукой в сторону. —Надгробие в виде скорбящего ангела. Увидите, если сразу свернете направо.

— Благодарю вас!

Рамет по восточному обычаю склонил голову в знак признательности. Мужчины вернулись в такси.

— Отвезите нас туда, откуда мы приехали, — попросил Рамет шофера. Тот завел автомобиль и поехал окраиной в сторону Голливуда.

— Разве мы едем не на кладбище? — удивился Кастор.

— Вам нечего там делать, мне тоже… сейчас.

Американец понял, о чем говорил Браун, и одобрительно закивал.

Вернувшись домой, Кастор предпочел лечь спать, сославшись на головную боль, Рамет же ушел в близлежащую библиотеку. До вечера он изучал законы страны и конкретно этого штата, чтобы разговор с Маршаллом имел под собой твердый фундамент.

Уже стемнело, когда Браун вошел в квартиру, положил в карман приготовленные блокнот и карандаш, достал из шкафа длинный твидовый «макинтош» с капюшоном.

— Уходишь? — тихо сказал Кастор, переворачиваясь на диване. — На кладбище?

— Да. Надеюсь на дельные советы адвоката.

Режиссер встал, заключил египтянина в крепкие объятия.

— Да поможет нам Бог! — прошептал он.

Браун на прощание улыбнулся и исчез за поворотом лестничного марша. На соседней улице поймал такси и уехал в пригород.

Уже стемнело, когда мумия подошла к воротам кладбища, запертых на большой висячий замок. Не раздумывая, Рамет легко перемахнул через высокий забор и пошел направо, как и говорила вдова. Могила Маршалла была достаточно заметной — над скромными и резными надгробиями возвышался бетонный ангел с человеческий рост. Только мумия раскрыла рот, чтобы призвать душу адвоката, как за спиной прогремел шепот:

— Я знал, что ты придешь! По мою душу. Слухи не лгут, что по Лос-Анджелесу бродит смерть в живой плоти!

Рамет обернулся. Призрак старика висел в воздухе и улыбался: добродушно и одновременно вызывая дрожь во всем теле.

— Я пришел не по твою душу, — прохрипела мумия. — Я пришел за помощью. Профессиональной.

— И что я могу сделать? Я же умер.

— Это не важно. Просто расскажи, как выиграть суд, и я отмолю твою душу.

— Документы с собой?

— Да.

— Там есть скамья, — адвокат указал рукой на старое дерево неподалеку, — посидим, помозгуем.

Рамет сел на широкую старую доску, разложил рядом материалы суда.

— Такое выиграть не просто, — ознакомившись с текстами, сказал Маршалл. — Был бы я жив… И кто будет выступать на стороне этого Бернарда Кастора?

— Я, — ответила мумия, — но я юрист, а не адвокат. С подобными делами и в американском суде еще не был.

— Ты справишься, только держись уверенно. Апелляционную жалобу я тебе надиктую. Записать на чем взял?

Браун достал блокнот и карандаш.

— Но перед этим, — продолжил адвокат, — найди семейного врача с медицинской картой, стоматолога, медсестру, гувернантку — кого угодно, кто может подтвердить, что девочка — Мэри Кастор. Адвокат семьи Грантов выиграл суд потому, что у адвоката Кастора были лишь показания отца. Дави на то, что отец не знал, что дочь выжила. Скажи, что Кастор пытался найти после крушения поезда останки семьи, но не смог. Потом появилась новая информация — новость или слух, которые вселили надежду и заставили снова взяться за поиски. Он нашел захоронение, но без маленькой девочки. Потом нашел и Мэри.

Мумия записала каждое слово.

— Теперь само ходатайство. Сэкономлю тебе время на поиски образца. Пиши!

В блокноте появился длинный текст.

— Ходатайствую о пересмотре дела, — с гордостью произнес призрак. — Адвокат Дэйв Маршалл.

Египтянин усмехнулся и прохрипел:

— Юрист Рамет Альфред Браун, граф Везерли.

— Дворянский титул будет лишним, — серьезно сказал Маршалл. — Американцы недолюбливают англичан, тем более, аристократов.

— Я услышал тебя.

Рамет встал, сложил руки на груди, приготовившись отмаливать душу.

— Не надо! — воскликнул адвокат. — Рано еще!

Мумия сделала сначала непонимающе удивленное, потом недовольное лицо, а Маршалл продолжил:

— Сначала суд выиграй, а потом меня отпускай.

— Дело говоришь. Будешь рядом?

— На суде положи ручку на стол. Как упадет на пол — проси перерыв и иди туда, где сможешь поговорить со мной.

— Я понял.

— До встречи на суде. Позови меня перед началом.

— До встречи. Слушай тишину и мой голос в ней.

Призрак растворился в предрассветном тумане. Рамет убрал блокнот во внутренний карман пиджака, накинул капюшон и неспеша пошел к выходу.

За завтраком египтянин рассказал режиссеру о разговоре с Маршаллом. Кастор попросил бумагу и ручку, стал записывать имена и адреса.

— Эти люди очень хорошо знали Мэри. Я еду к ним.

— За мной будет подготовка документов и хождение по кабинетам.

Режиссер, улыбаясь, протянул руку. Юрист пожал ее в ответ.

Пока техническая группа занималась монтажом и озвучкой фильма, отвлекаясь на праздники в конце декабря, Браун и Кастор готовились к слушанию о передаче опеки над десятилетней Мэри ее отцу. Рамет больше не появлялся на кладбище — адвокат навещал его сам, справляясь о ходе дела. Слушание назначили на середину января. Юрист изрядно нервничал: для него это было первое судебное заседание, причем, в роли адвоката, которую он знал только по обучающим рассказам Маршалла. Брауна очень радовало, что Вивьен еще не вернулась и он мог целиком сосредоточиться на работе.

Сначала юрист хотел выступать в суде в светлом костюме, но Кастор оплатил пошив нового черного.

Утром в день заседания в квартире Рамета появился адвокат, заявив о себе опрокинутой пустой кастрюлей. Египтянин стал мертвым, чтобы услышать и увидеть Маршалла.

— Придержи козырей напоследок. Не раскрывай всех карт сразу.

— Не понял тебя, — произнес Рамет, поправляя шелковый галстук.

— В покер играешь?

— Нет.

— Я сказал, чтобы ты придержал самые важные доказательства на финал, когда у оппонента не останется ничего. Понял?

— Да! Мне никогда не было так страшно.

Рамет подошел к зеркалу, оценил свой внешний вид и усмехнулся: мумия в дорогом черном костюме смотрелась очень представительно.

— Считай, что это твоя самая главная роль. Сыграй ее так, чтобы присутствующие провожали тебя аплодисментами, а присяжные верили каждому слову, чтобы по их щекам текли слезы! И не забудь про ручку и перерыв. Удачи!

Адвокат, прислонившись к стене, исчез. Браун ожил, еще раз посмотрел на свое отражение и покинул квартиру.

Рамет шел по мрачному коридору казенного здания и ловил в свой адрес пристальные взгляды. Он уже не сомневался, что черная твидовая тройка придает ему солидности и аристократичности.

Заседание началось. Кастор из последних сил старался не потерять самообладание. Адвокат четы Грант сразу же сделал выпад в адрес Брауна по поводу его профессиональной компетенции.

— Да, я юрист, — твердо произнес египтянин, — а не адвокат. Однако, в штате нет закона, запрещающего мне представлять здесь Бернарда Кастора.

Оппонент натянуто улыбнулся. Первый раунд Браун выиграл всего за четверть минуты, но схватка только начиналась.

— Представители сторон, — сказал секретарь, — представьтесь суду.

— Роджер Милли, адвокат супругов Грант.

— Рамет Браун, юрист, представляю интересы Бернарда Кастора.

Милли решил раздавить Брауна напором фактов и доказательств, что девочка не является дочерью Кастора. На этом он и построил свою защиту. Несколько раз судья делал замечания адвокату за нетактичность по отношению к коллеге. Рамет спокойно выслушивал доводы, дожидаясь своей очереди.

— Почему Бернард Кастор начал поиски дочери спустя пять лет после трагедии? — обратился Милли к присяжным, чтобы нанести последний, нокаутирующий удар. — Что стало причиной: совесть или деньги его жены?

Браун растерялся, склонился к Кастору.

— Что я не знаю, — прошептал юрист. — Ваша жена была состоятельна?

— За год до трагедии она получила наследство. В основном, акциями. Сейчас они стоят баснословные деньги.

— Сами интересовались?

— Нет.

— У меня хотели их купить, но… — на глазах режиссера появились слезы. — Они ее. Только ее.

— Ваша честь, я хочу услышать ответ Бернарда Кастора на мой вопрос, — сказал адвокат.

Кастор поднялся.

— Ваша честь, господа присяжные, я был на съемках, когда произошло крушение поезда. Узнал об этом по радио. Я приехал настолько быстро, как мог. Искал семью среди выживших, потом опознавал погибших. Сотни погибших, — голос мужчины дрожал все сильнее. — В полиции мне сказали, что тела унесло течением, найти невозможно. Но я искал. И не нашел. Пять месяцев назад я приехал в Луксор со съемочной группой…

Рамет замер, опасаясь, что Кастор раскроет правду, но режиссер стал рассказывать уже другую историю.

— Однажды на улице меня остановила женщина. Омм Тети. Она сказала, что знает, где мои родные…

— И вы ей поверили? С первого слова? — перебил Милли и получил строгий взгляд судьи.

— Поверил, потому что она описала все случившееся. Поверил, что она сказала, где искать тела, что Мэри жива! — режиссер почти сорвался на крик от нахлынувших эмоций.

— Почему не поехали искать сразу? — не унимался адвокат.

— Мне пришлось бы выплачивать огромную неустойку за срыв съемок.

— То есть, тогда не могли, а потом смогли бросить съемки? Интересно… и сомнительно.

— Я уезжал из Голливуда, а не Луксора, как только убедился, что фильм смогут доснять без меня, — в голосе режиссера зазвучала злость.

Юрист поднял руку, желая прервать подобное издевательство над своим клиентом. Судья разрешил ему говорить.

— Ваша честь, хочу дополнить, — Рамет подключился к импровизации, — что Омм Тети — очень уважаемая женщина в Луксоре. Ясновидящая. Даже я и сотрудники моей юридической конторы несколько раз обращались к ней в затруднительных ситуациях, связанных с поиском наследников или родственников. Она ни разу ни ошиблась, хотя эти люди жили и в Каире, и в Александрии.

Милли неприлично расхохотался.

— Мистер Браун, — отдышавшись, сказал адвокат. — Мы в Америке, где нет места подобным предрассудкам. А если вы такой любитель мистики, то лучше возвращайтесь в свой Луксор!

— Протестую, ваша честь! — холодно произнес Рамет.

— Протест принят. Адвокат Милли. Последнее предупреждение. Потом вы будете удалены из зала суда.

Миссис Грант побледнела.

— Вам слово, мистер Браун.

Рамет встал, взял небольшую паузу, чтобы успокоить волнение.

— Ваша честь, господа присяжные, мой подзащитный уже рассказал о причинах, почему стал искать дочь только через пять лет после катастрофы. Мистер Кастор смог найти останки жены и старшей дочери, а также друга дочери и опознать их. Заключение коронера и результат дополнительной экспертизы на странице пятьдесят два. Также мной заявлены два свидетеля, которые могут подтвердить, что девочка — Мэри Кастор. Еще мною приглашен лечащий врач семьи Грант.

— Сделайте что-нибудь, — прошипел мистер Грант адвокату. Тот в ответ только пожал плечами.

Дальше шла сверка медицинских карт, заслушивание показаний няни Мэри, опрос врачей. Милли молчал: ему нечем было бить «козырные карты» Брауна. Закончив со свидетелями, Рамет задал вопрос чете Грант:

— Вы сказали, что нашли девочку на берегу реки. Был ли у нее спереди под платьем зеленый мячик?

— Да… — отрешенно произнесла миссис Грант. — Откуда вы знаете? — она вздрогнула и разрыдалась.

— Ваша честь, с подобным мячиком Мэри играла незадолго до крушения поезда с одним из пассажиров. Прошу пригласить свидетеля, видевшего это.

Роджер понял, что дело проиграно. Он не ожидал такого удара фактами и свидетелями, ведь в прошлый раз его оппонентами были адвокат захудалого городишка и сам Кастор.

Милли и Браун отказались от последнего слова — все уже было сказано. Присяжные вынесли вердикт: вернуть Мэри Грант ее родному отцу — Бернарду Кастору. Миссис Грант плакала, уткнувшись в плечо мужа. Режиссер пошептался с Раметом, потом подошел к ним и тихо сказал:

— Я знаю, как тяжело расставаться с родными. Я не буду возражать, если Мэри будет жить у вас, например, на каникулах. Или вы будете приезжать ко мне. Вы не бросили ее — за это я вам так благодарен!

Миссис Грант повернулась к Кастору.

— Зачем вам все это? Зачем дочь, если вам некогда заботиться о ней?

— Ваш адвокат прав: причина — деньги. По завещанию жены только дети могут унаследовать ее состояние. Я — нет. Мэри будет очень богатой невестой.

— Сейчас Мэри ходит в школу. Можно она доучится этот год?

— Да. Конечно, — взволнованно сказал Кастор. — И каникулы тоже пусть проведет у вас. А я в свободное время буду приезжать, чтобы видеться с ней.

Миссис Грант обняла режиссера, супруг пожал ему руку.

Рамет наблюдал за всем этим со стороны. К нему подошел Милли и высокомерно спросил:

— Где такому учат? В египетских университетах?

— В университетах, которые называются «жизнь», — юрист поставил на место уже бывшего оппонента и отошел от него подальше.

Браун дождался Кастора и вместе с ним вышел из зала.

— Втянули же вы меня в историю, — произнес Рамет. — Неужели тяжело было с самого начала все рассказать?

— Я боялся, что даже ты будешь видеть в моих действиях корысть.

Браун не ответил, лишь покачал головой.

— Встретимся на премьере, — сказал американец, — или на озвучке, если попросит звукорежиссер.

— До встречи, мистер Кастор!

Рамет развернулся и быстрым шагом покинул здание суда. Он поймал такси, попросил отвезти на окраину города. Дотемна египтянин гулял по старым улочкам, посидел в шумном трактире. В его душе не было радости от исхода дела. Чувство какой-то недосказанности билось пульсом в висках. Что он упустил и когда? Желание вернуться в Луксор к шумным, ушлым, но в тоже время открытым арабам, становилось все сильнее.

На небе сквозь облака поблескивали звезды, когда мумия ловко перемахнула через забор, подошла к знакомой могиле с бетонным ангелом над ней.

— Я пришел отблагодарить тебя, — прохрипел Рамет.

Призрак Маршалла появился из статуи.

— Я тебя ждал, — адвокат облетел вокруг мумии. — Представительно выглядишь.

— Благодарю.

— Сказал бы, что ты профессионал, да, боюсь, зазнаешься. А не похвалю за такую работу — буду считать себя последним снобом. Поэтому скажу кратко: «Я доволен тобой!». А ты, вижу, собой не доволен. Чувствуешь, что здесь что-то не так?

— Вы правы.

— Он не рассказал тебе всей правды. Испугался, что ты не поймешь.

— О чем вы?

— Мэри Кастор утонула. Он нашел ее пять лет назад, но не признал в останках свою дочь.

Рамет зловеще оскалился.

— Про завещание миссис Кастор ты в курсе, — продолжил адвокат. — Это я посоветовал ему найти приемную девочку в семье, которая живет недалеко от реки. Мы с Бернардом старые друзья. Миссис Кастор поддержала идею. Ее душа. Приснилась Бернарду, благословила на авантюру. Поэтому он и ждал столько лет, когда «дочка» подрастет.

— Она мне солгала!

— Ради чужого счастья. Но она благодарна, что ты нашел их останки. Мертвые обрели покой.

— Столько лжи ради собственной наживы! — Рамет чувствовал, как в его душе закипает ненависть к живым.

— Этого Бернард и боялся. Ты не понял. На кону были сотни тысяч долларов. Он не хотел, чтобы они достались банку или компаниям. Все состояние миссис Кастор перейдет этой девочке и только к ней. Бернард заплатил Грантам за этот спектакль. Хорошо заплатил.

— А Милли?

— Он ничего не знал, как и ты. Но ты был великолепен, что я не стал вмешиваться в твой триумф.

Браун не мог совладать со своей яростью. Ему хотелось разорвать душу Маршалла на клочки и повторять подобное раз за разом, если бы душа могла соединяться снова в целое.

— Не злись, — Дейв присел на постамент. — Финал у пьесы счастливый, — и тут же сменил тему разговора: — Дались тебе эти кривлянья перед камерой? Учись на адвоката. Весь Лос-Анджелес будет у твоих ног. Будешь такие деньги получать, какие люди за год зарабатывают тяжким трудом, — призрак посмотрел на Рамета, словно заглядывая в душу. — Или за ней хоть в рай, хоть в ад?

— Да. Когда она рядом, для меня лачуга — дворец, лепешка — изысканное блюдо, простая домашняя рубаха — шелковый халат с золотой вышивкой.

— Романтик. Жаль… Тогда тебе место не на судебных заседаниях, а на театральных подмостках, — сказал Маршалл, тяжело вздохнул. — Мир потерял великого адвоката…

— Я прощаю тебя, — мумия прервала затянувшийся разговор. — Всех вас!

Рамет опустился на колени, скрестил руки на груди и зашептал древние молитвы. Призрак засветился легким желтоватым светом и растворился во мраке. Браун встал, бросил прощальный взгляд на бетонного ангела.

— Кто здесь! Стрелять буду! — раздался неподалеку хриплый испуганный окрик.

Рамет ожил.

— Не стреляйте, пожалуйста! — громко произнес он.

Пожилой негр с ружьем в руках подошел к мужчине, стоящему у могилы.

— Что вы тут забыли среди ночи? — не отводя ствола, произнес сторож.

— Я издалека. Хотел поблагодарить учителя за удачный исход судебного процесса. По дороге машина сломалась. Только сейчас приехал.

— Адвокат?

— Юрист. Но без помощи мистера Маршалла я бы проиграл дело.

— Уходите, мистер. Ночью на кладбище нечего живым делать.

Недалеко что-то хрустнуло. Сторож вздрогнул. Рука невольно дернулась. Прогремел выстрел. Рамет пошатнулся и мгновенно стал мумией. Он оттолкнул старика и бросился в сторону хруста. Души умерших роились над незваными гостями, указывали мертвецу кратчайшую дорогу между могилами. Погоня закончилась у забора. Двое мужчин, прижавшись спиной к прутьям, смотрели на освещенную тусклым лунным светом мумию и шептали молитвы.

Рамет тряхнул головой, схватил цепкими пальцами их за горло. Незнакомцы не успели оказать сопротивление — их мертвые высохшие тела повисли на руках мумии. Усмехнувшись, Браун потащил останки к сторожу.

— Воры, — прохрипел египтянин, показывая старику добычу, и привалил их к дереву неподалеку.

Негр так и стоял с поднятым ружьем, выпучив от страха глаза.

— Отдай, — Рамет обезоружил его. — А то еще пристрелишь кого-нибудь, а у тебя больная жена. Тебе заботиться о ней надо.

Мумия расстегнула рубашку, пальцами проделала новую дыру в солнечном сплетении и, покопавшись там, где находились легкие, извлекла пулю.

— Хорошо стреляешь. Прямо в сердце, — усмехнулся Браун, вложил пулю в ладонь сторожа и зажал пальцы в кулак. — На память от меня.

Рана быстро затянулась. Рамет ожил, вздохнул, приложил руку к груди, ощущая размеренные удары.

— Господь мой Иисус… — залепетал старик. — Спаси и сохрани меня от всякой напасти…

— Замолчи и слушай! — Браун вплотную подошел к нему. — Никому ни слова, иначе будешь в их компании. Ты меня не видел. Полиции скажешь, что делал обход, услышал шум, пришел сюда. Их нашел такими. У них в карманах полно украшений — не трогай. Не твое! Близко тоже не подходи.

Сторож закивал. Египтянин извлек из кармана сложенные купюры, несколько оставил себе на такси, остальное вложил в свободную руку сторожа.

— Прощай, — спокойно произнес Рамет. — Побалуй жену хорошим завтраком. И про себя не забудь.

— Прощайте, господин…

Рамет быстрым шагом дошел до забора, перелез через него и направился к трактиру, около которого легко было поймать такси.

Уже дома, переодевшись и любуясь дырой от пули в шелковой рубашке, мужчина, улыбнувшись, произнес:

— Больше никаких кладбищ, адвокатов и судов. И, да, Маршалл, вы правы — я готов идти за ней хоть в рай, хоть в ад!