Ракша. Адвокатская история

Пролог

Утро было серым и пасмурным. За окном какая-то женщина тоскливо переминалась с ноги на ногу и ждала свой автобус. Я прикрыл веки, позволяя этому привкусу растечься по языку – горьковатому, с кислинкой непрожитых слёз, и на секунду представил её: платок на плечах, стоптанные туфли, бесконечное ожидание, которое уже давно перестало быть надеждой. Обычный день, обычная безымянная боль – и я пью её как утренний кофе, потому что иначе эта серость станет невыносимой. В кабинете пахло деревом, остывшим кофе и чужими тревогами. Видавший виды стол, доставшийся в наследство от прежнего хозяина конторы, хранил в своих порах запахи сотен переговоров, и каждый новый клиент приносил с собой свою особенную ноту.

Я выразительно посмотрел на часы и вздохнул. Стрелки показывали без десяти одиннадцать, а я уже полтора часа сидел в этом кресле, слушая одно и то же – будто пластинку заело. У меня внутри заныло под ложечкой – я знал: ещё минута, и я не выдержу, скажу что-то резкое, а потом буду корить себя за несдержанность. Руслан упорно не понимал намёков – эти древолюды ужасно толстокожие создания. Всё это время я пытался донести ему простую мысль, что не буду браться за его дело и тратить полдня в суде.

– Андрей Сергеевич, – снова занудил Руслан, тряся сучковатой башкой. – Не, ну в самом деле! Эта дура ко мне реально предвзято относится!

– Слушай, Русик, – я всё ещё пытался сохранить самообладание. – Шесть протоколов за два месяца, алло! У тебя надзор! Ты должен тише мыши сидеть, дом-работа, всё! Я тут никакой предвзятости не вижу. Инспекторша твоя просто свою работу делает, плюс ты близко к отделу живёшь.

Я встал из-за стола и прошёлся по кабинету, чтобы хоть немного выпустить пар.

Руслан сидел передо мной уже не первый раз. Неплохой парень в целом, но, когда выпьет – дурак-дураком, ветки чешутся. Дали шесть месяцев административного надзора за драку. Казалось бы, ходи раз в месяц, отмечайся, не отсвечивай, но Руслан был не из тех, кто соблюдает правила.

– Смотри, – продолжил я почти умоляюще и ткнул пальцем в бумагу, лежащую на столе. – Тут в постановлении она, видишь же, что у суда просит? «Сократить время пребывания вне дома». На пятнадцать минут, Русик! Пятнадцать! Просто дома надо быть не с десяти вечера, а с двадцати одного сорока пяти? Смекаешь, не?

– Да всё равно, Андрей Сергеевич! Я не хочу ограничений этих! – Голос Руслана сорвался на древесный скрип.

– Так. Короче! Идешь в четверг без меня. Опрятно одетый. Справку, что учишься, не забудь. Всё признаёшь, дичайше раскаиваешься и получаешь свои минус пятнадцать минут. И больше не косячишь! В следующий раз вместо дополнительного ограничения тебя закрыть могут, и вся недолга!

– Значит не возьмётесь-таки?

– Нет, Русик, не возьмусь, – твёрдо сказал я. – Гонорар опять мама платить будет? Оно того не стоит, поверь. Меньше ветками будешь размахивать. Ну и опять же – без пятнадцати десять «Спокойной ночи» начинается, не пропустишь.

Древолюд шутку не оценил. В воздухе разлился кислый шлейф обиды. Я втянул его ноздрями – кислятина ударила в гортань, оставив на языке привкус прокисшего яблочного сока, и я понял, что переборщил с иронией. Я попытался подсластить пилюлю:

– Руслан, помнишь, как я тебе тогда по алиментам с русалкой той помог?

Русик угрюмо кивнул.

– Ну вот смотри, – продолжил я. – Когда у чело… когда у кого-то случаются реальные проблемы, я не отказываюсь, ты знаешь. Но когда кто-то надумывает себе проблемы, то лучше пожалеть мамин кошелёк. Ферштейн?

Я произнёс это так мягко, как только мог, и даже положил ладонь ему на плечо – через ткань его растянутой футболки я чувствовал, как под корой бьётся его древесное сердце, тяжело и сбивчиво. От этого прикосновения от него пошла тёплая волна, и кислый запах начал рассеиваться.

Руслан слабо улыбнулся. Обида уже не разила такой кислятиной:

– Наверное… Спасибо вам, Андрей Сергеевич!

– Брюки, рубашка есть нормальные? В спортивках не канает в суд.

– Да, найдутся. Ладно, я отзвонюсь потом, можно?

– Само собой. Всё, бывай.

Древолюд неуклюже поднялся и поплёлся к выходу, шаркая узловатыми ногами. Воздух будто потеплел. Кислую обиду перебил тонкий вкус благодарности и надежды. Я прикрыл глаза, смакуя этот новый аромат – он был похож на мёд с лесными травами, тягучий и светлый, и я почувствовал, как внутри разливается что-то похожее на профессиональную гордость. Иногда достаточно одного слова, чтобы человек перестал быть врагом самому себе. И на том спасибо.

На самом деле всё не так плохо. Руслан раз в пару лет попадал в не особо серьёзные передряги и неизменно приходил ко мне. Древолюды – ребята постоянные. А главное – чаще всего он был доволен и с удовольствием рассказывал обо мне всем, кто был готов его слушать. Сейчас он выйдет из подъезда и поймёт, что брать мамины деньги реально было неудобно, а значит, я в любом случае хороший парень. На том и стоим.

Судебных процессов сегодня не было. Впереди была ещё одна консультация. Я заглянул в ежедневник – на одиннадцать тридцать стояла пометка «Гарик – семейное дело», и я мысленно прикинул, что с ним может быть возиться придётся дольше, чем с Русланом. Я предусмотрительно заложил на предыдущую встречу два часа, поэтому у меня было время перекурить и выпить кофе.

Я вышел из кабинета, прихватив с собой пачку сигарет, и на лестничной площадке задержался на секунду. Дом вздыхал, окном между вторым и третьим этажами было открыто. В воздухе стоял запах нагретого асфальта, смешанный с множеством мелких переживаний и больших забот от соседей. Я втянул этот коктейль и понял, что день только начинается, а я уже устал, но это была та усталость, которую я любил. Рабочая гордость, как с аляповатого агитплаката с улыбающимися доярками.

Я спустился во двор. Контора у меня маленькая. В старом доме неподалёку от центра. Метрах в ста – клуб «Сто ручьёв», культовое место, где раньше проводили любые мероприятия от концертов местного андеграунда на полдюжины человек до оргий вурдалаков. Не знаю даже, что хуже. Сейчас клуб просел и буквально источал затхлый запашок безысходности и разрухи. Каждый раз, проходя мимо его потемневшей вывески, я вспоминал, как лет десять назад оттуда доносился запах молодого задора и дешёвого пива – сейчас тянуло только плесенью и забытыми обещаниями. Будто само здание медленно умирало, и эта агония отдавала горечью на языке. Если бы мне пришлось безвылазно сидеть в конторе, не мотаясь по судам или отделам полиции, это амбре, наверное, свело бы меня с ума.

Мимо проходили редкие прохожие, то и дело обдавая меня палитрой самых разных чувств. Вот женщина с тяжёлым пакетом из «Пыжика», от неё несло усталостью, густой и сладковатой, как перезрелый инжир. А следом юноша в наушниках, от которого шёл острый запах влюблённости, лимонный, с игристыми нотками, и я невольно улыбнулся, потому что этот аромат был единственным светлым пятном в моём утре. Когда ты инкуб, чувства людей и нелюдей не являются для тебя секретом. Ты чувствуешь ложь так же явно, как обычные люди чувствуют, например, холод. Чувства имеют свой запах и вкус, иногда даже цвет. Очень часто это помогает в работе адвоката, а иногда и сильно мешает. Бывают дни, когда вся эта сенсорная какофония валит с ног – и тогда я запираюсь в кабинете и сижу в тишине, пытаясь выключить этот поток, чтобы не оглохнуть от чужих жизней. Я, разумеется, не афиширую свою сущность, прикидываясь нормалом. В конце концов, рогов и копыт у меня нет, и я выгляжу как обычный мужик за сорок. Чертовски красивый мужик, конечно. Шучу. Щетина, мешки под глазами от бессонных ночей над бумагами, вечная сигарета в зубах отнюдь не делали из меня записного красавца. Скорее типичный адвокат из дешёвого сериала.

Перекур закончился. Я бросил окурок в урну, поднялся к себе и с наслаждением вдохнул запах свежемолотых зёрен. Возможно, единственный в моей жизни аромат, который не был связан с чужими страстями.

Семейное дело. Обожаю семейные дела – все на нервах, куча эмоций, слёзы, сопли… Такому, как я, можно насосаться на год вперёд. Я отпил глоток крепкого, как шкура огра, кофе и прикрыл глаза, представляя, как в кабинет вот-вот войдёт новый клиент и принесёт с собой целый букет: горечь предательства, сладость надежды, кислый привкус вины – всё это будет моим обедом, и я останусь сыт до вечера. Жирнее только дела о наследстве. Там вообще начинается настоящий пир – алчность и обида перемешаны в таких пропорциях, что голова кружится. Однажды я вёл дело о разделе фамильного склепа вампиров, и от той животной жадности у меня неделю держался металлический привкус во рту, но я был счастлив, как гурман за императорским столом.

Я мечтательно прикрыл глаза, смакуя последний глоток кофе и предвкушая, какие ароматы принесёт с собой очередной посетитель. Может быть, это будет мужская злоба, хрустящая на зубах, как песок, а может – женская истерика, липкая и приторная, как просроченный мармелад. В любом случае, я был готов.

И тут в дверь постучали.

Глава 1. Гарик.

Дверь приоткрылась, и в проёме показалась коренастая фигура. Вместе с ним в кабинет ворвался запах земли и старого камня – не тот, что бывает у строителей, а глубокий, вековой, какой остаётся только на тех, кто всю жизнь провёл под толщей гор. Я сразу понял – гном. Не из тех, что работают в банках или сидят в советах директоров – настоящий, подгорный, с мозолистыми ладонями и вечным запахом каменной пыли, въевшимся в поры.

Клиент и впрямь оказался гномом, коренастым, с идеально уложенной бородой. Борода была заплетена в замысловатую косу, перехваченную кожаными колечками с крошечными стальными заклёпками, и каждый волосок лежал так, будто его приглаживали щёткой из кабаньей щетины не меньше получаса. Я невольно залюбовался этим произведением парикмахерского искусства. У некоторых моих клиенток, даже эльфиек причёски выглядели куда хуже, чем эта роскошная борода, и я подумал, что этот гном явно мужик с характером: раз он так трепетно относится к своей внешности, значит, и к делу он подойдёт основательно. Пиджак на нём был явно сшит на заказ – твидовый, тёмно-зелёный, с кожаными вставками на локтях. Под ним угадывалась мощная грудная клетка и короткие, но невероятно сильные руки. Он вошёл, поздоровался и уселся передо мной с нервозностью, которую не мог скрыть. Кресло под ним жалобно скрипнуло, хотя весу в нём было от силы центнер, но он сидел так, будто собрался в любой момент вскочить и бежать. Я чувствовал, как от него исходит волна напряжения – она была осязаемой, почти физической, как статическое электричество перед грозой. Его дыхание было неровным, и я понял, что он боится не меня, а того, что я могу ему сказать. Пальцы его теребили край бороды, и я видел, как под ногтями застряла чёрная угольная пыль – он явно приехал прямо с работы, даже не успев отмыться.

– Андрей Медведев, адвокат, – представился я. – Слушаю вас.

Я откинулся на спинку кресла и сложил руки на столе, давая ему понять, что у него есть всё время мира. Я произнёс это с обычной профессиональной вежливостью, но внутри меня уже проснулся интерес. Разговор предстоял нелёгкий. От него шла такая волна напряжения, что у меня засвербело в носу.

– Гарик, просто Гарик… пока. Мне нужна помощь по семейному делу. Я хочу, чтобы мой сын жил со мной.

Он произнёс это так, будто выплюнул камень изо рта, и после этих слов его плечи чуть опустились. Часть груза свалилась. Я видел, как его глаза – тёмно-карие, почти чёрные – на мгновение блеснули, и я понял, что он сказал главное, ради чего пришёл. Всё остальное было лишь деталями, но эта фраза была его сердцем, его войной, и я мысленно принял её к сведению.

Я кивнул, и он начал рассказывать. Жена Юлия, восемь лет брака, сын Костик, семь лет. Всё было нормально – не пил, не бил, деньги приносил, дом – полная чаша. Он говорил быстро, глотая окончания, и в его речи проскальзывали обрывки гномьего акцента – твёрдые «г» и протяжные «а», которые он старательно сглатывал, чтобы звучать по-человечески. Год назад подруги затащили её на тренинг к психологине по фамилии Чертанова. После этого пошло под откос. Я сделал пометку в уме: Чертанова. Запомним.

Я слушал и чувствовал вкус его слов: горький, с металлическим оттенком. Искренняя боль. Он говорил правду.

– Она стала меня провоцировать, – продолжал Гарик. – Сначала по мелочи, потом жестче. Новомодных словечек этих нахваталась, кричала, что я абьюзер, газлайтер и чёрт-те кто ещё.

Я слышал, как его голос на этих словах чуть дрогнул – не от гнева, а от непонимания: он искренне не узнавал женщину, с которой прожил почти десять лет. Эта потерянность была самой страшной – когда человек, которого ты любил, становится чужим, и ты не знаешь, как вернуть его обратно.

– Я старался не реагировать, – рассказывал дальше Гарик, – так она начала в меня вещи швырять. Один раз сковородкой зарядила прямо в лоб… Вот сечка осталась.

– Вы обращались в полицию?

– Да не. Думал, успокоится. Не успокоилась. Стала по выходным на ретриты ездить к этой Эльвире. На дом и семью вообще забила. Один раз я на смене был, она Костика оставила и свалила. Вернулась только через два дня. Я плюнул, подал заявление на развод. Сейчас сын фактически живёт со мной, но я-то понимаю, что он и к матери тянется. А когда он у неё, всё одно ничего хорошего – дома срач, она про него вспоминает только, когда надо видео снять, какая она классная мамаша. Он от неё возвращается сам не свой, а у меня сердце рвётся. Недавно вот на алименты подала, представляете? Это при том, что я всё Костику покупаю, за кружки плачу, да вообще за всё. Ну вот я и решил, что так жить дальше нельзя. Мне один человечек вашу визитку дал, говорит вы ему здорово помогли. Дима, вампир.

– Который по разделу имущества? Помню, конечно, – улыбнулся я. Как тут забыть делёжку гроба.

Внезапно меня кольнуло любопытство – Дима-вампир был клиентом сложным, и если он рекомендовал меня Гарику, значит, история действительно стоящая. Вампиры вообще народ прижимистый и на ветер слов не бросают.

– Ну вот, он у нас учётчиком в шахте. Иди, говорит, путёвый мужик. В общем, суть вы, думаю, поняли. Если свидетели нужны, у меня вся семья может подъехать в суд. Соседи тоже в курсе. Она же со всеми пересобачилась. Да! Ещё видео есть. На телефон её снимал, когда она дичь вытворяла.

Гарик протянул телефон. На экране симпатичная женщина с короткой стрижкой кричит на кухне и швыряет тарелку в стену. В углу экрана – за столом заплаканный мальчик с длинной, как у папы, бородой.

– Это что же она при ребёнке всё это? – поднял я на Гарика глаза.

– Да ей всё равно! – Гарик в сердцах сжал кулаки. – Сто раз ей говорил, чтобы хоть при ребёнке не исполняла! У неё на любое замечание – «Я выбираю себя!», «Я у себя одна!» – как попугай. Пацана жалко… Это, кстати, не единственное видео.

– Пока что я видел достаточно, – я вернул ему телефон. – Ситуация, конечно, сложная, но в сфере семейных отношений других почти не бывает.

Я сказал это с лёгкостью, которую на самом деле не чувствовал, но мне нужно было сбить накал – иначе он бы сейчас разрыдался.

– Вы сами-то уверены, что готовы самостоятельно воспитывать сына?

Я задал этот вопрос не из праздного любопытства – я действительно хотел услышать, как он ответит. Потому что иногда отцы приходят с горящими глазами, а через месяц сдуваются, и тогда дети страдают вдвойне. Я должен был убедиться, что он выдержит.

– Конечно! Я ж его с младенчества из рук не выпускал. И в декрете я с ним сидел. У нас на работе условия лучше. Я просто хочу, чтобы всё официально, через суд, – твёрдо сказал Гарик. – Сын должен жить со мной. У меня есть работа, жильё, доход.

Он выпрямился в кресле, и на мгновение от него повеяло такой скальной непоколебимостью, что я невольно улыбнулся – вот это уже был настоящий гном. Каменная порода, которой не страшны ни шторма, ни женские истерики.

– Ну давайте поработаем над этим, Гарик. Проект соглашения и список документов я вам отправлю. Но предупреждаю: семейные дела с магическими существами – сложнее обычного.

– Я понимаю, – перебил он меня. – Я готов. Каменев.

– Что, простите?

– Моя фамилия. Каменев. Мы не говорим фамилию клана тем, кому не доверяем. Дима не затуфтил, вижу что вы и правда путёвый мужик. Со вниманием отнеслись. Будем бодаться, в общем.

Он сказал это так буднично, будто речь шла о погоде, но я чувствовал, как от него исходит волна тепла – он рискнул, открылся, и теперь ждал, что я оправдаю его доверие. В воздухе запахло хлебом и мёдом – самым искренним из всех ароматов, какой только может испустить живое существо. Я даже прикрыл глаза на секунду, наслаждаясь этим мгновением.

Он протянул крепкую мозолистую руку с короткими пальцами, и я от души пожал её. Его ладонь была шершавой, как наждак, и от неё пахло железом и потом – запах честного труда, который не купишь ни за какие деньги. Я сжал её в ответ, и мы замерли на секунду, как два бойца перед схваткой, которые только что поняли, что будут драться на одной стороне. Это рукопожатие было клятвой, которую не нарушают.

Мы обсудили детали, и он ушёл.

Когда дверь за ним закрылась, я некоторое время сидел неподвижно, переваривая услышанное. В голове крутилось имя «Чертанова». Оно звучало как-то неправильно, будто я уже слышал его раньше, но не мог вспомнить где. Я потянулся к ежедневнику и нацарапал его на полях, обведя жирным кружком. Что-то подсказывало мне, что это не просто случайная психологиня, а нечто большее, и что Гарик ещё не раз скажет мне спасибо за то, что я ввязался в эту историю.

В приёмной остался ядрёный дух честности и отцовского страха за сына. Я втянул этот запах глубоко, до самого низа лёгких, и почувствовал, как он смешивается с моим собственным кофеиновым дыханием, оставляя на языке солоноватое послевкусие надежды.

«Ну что ж, Каменев, будем бодаться. Только знай: я всегда дерусь до конца, потому что чужие слёзы – это самое дорогое вино, и я не позволю им пролиться зря» – подумал я, глядя на закрытую дверь. Затем я взял телефон, чтобы набрать первую заметку по этому делу и невольно улыбнулся: вот так начинаются самые интересные истории.

Интерлюдия первая.

Гарик сидел на крошечном уступе почти отвесной меловой скалы и жевал бутерброд с салом. Ноги в тяжелых рабочих ботинках свешивались вниз, туда, где в полукилометре петляла бирюзовая лента Дона. Тёплый ветер трепал его бороду, солнце припекало лысину сквозь редеющие волосы, и Гарик жмурился от удовольствия. Такие моменты уединения всегда радовали его, появлялась возможность просто посидеть и подумать о вечном вдалеке от шумной бригады.

«И ведь есть же дурачки, – думал он, откусывая от бутерброда, – которым не сидится в уютных пещерах. Или хотя бы в квартирах с надёжными стенами, с газом, с водой, с телевизором. Нет, непременно тянет их в чисто поле, под это дурацкое бесконечное небо, где ни спрятаться, ни укрыться. Туристы, блин…»

Гарик фыркнул и сплюнул вниз. Сам он любил высоту, но только когда под ногами был твёрдый камень, а над головой – потолок, пусть даже грубо вырубленный в толще горы. Здесь же, на открытом воздухе, он чувствовал себя уязвимым, как червяк на ладони. Но работа есть работа. Он приехал проверить старый маршрут для группы юных спелеологов, которых обещал провести через местные пещеры, а заодно и перекусить на свежем воздухе.

Он уже доедал бутерброд, когда сверху вдруг послышался шум и ему на макушку посыпались мелкие камушки. Гарик поднял голову и увидел падающую тень. Короткий отчаянный женский вскрик ударил по ушам, и в следующее мгновение на него обрушилось что-то тёплое и мягкое – девушка! Насмерть перепуганная и совершенно обмякшая от ужаса девушка.

Он среагировал быстрее, чем успел подумать. Короткая сильная рука схватила девушку поперёк талии и прижала к себе. Другой рукой он вцепился в крошечный выступ над головой. Пальцы побелели от напряжения. Меловая крошка посыпалась ему на лицо.

– Держись, – сквозь зубы выдавил он, чувствуя, как её пальцы впиваются в его плечо и как бешено колотится её сердце, будто птичка, попавшая в силок.

Он перехватил её поудобнее, прижимая к себе, словно куль с мукой, и сопя начал подниматься по почти отвесной стене. Короткие ноги находили опору в едва заметных выступах, пальцы руки цеплялись за трещины, проворно перепрыгивая с одной условно надёжной точки на другую. С каждым движением Гарик со своей ношей поднимался всё выше, ругаясь сквозь зубы на чём свет стоит.

Бутерброд с салом, которым ему так и не довелось насладиться до конца, выскользнул из его пальцев и, кувыркаясь, полетел вниз, в зелёную бездну. Гарик проводил его печальным взглядом, но не остановился.

Через несколько бесконечно долгих минут он уже лежал на травянистом плато, тяжело дыша, и всё ещё крепко прижимал к себе девушку, которая, кажется, не верила, что осталась жива. Она была бледная, как меловая скала под ними, губы дрожали, зрачки расширились так, что почти не видно было радужку.

– Так, ну и кто тут у нас? Туристка? – строго спросил Гарик, приподнимаясь на локте и внимательно разглядывая её. – Как звать-то?

Она заикалась, пытаясь вдохнуть:

– Ю-ю-юля…

– И чёрт тебя дёрнул, Ю-ю-юля, на самый край лезть! – в сердцах выпалил Гарик, но голос уже смягчился. – Ладно, не дрейфь. Живая ведь. Ох и повезло тебе, что я внизу оказался.

Он отпустил её, и она тут же села, обхватив колени руками, плечи её всё ещё мелко подрагивали. Гарик поднялся, отряхнул штаны, подошёл к самому краю площадки и посмотрел вниз с обрыва. В том месте, где девчонка сорвалась, тонкие ржавые перильца были сломаны и выгнуты наружу – видимо, прогнили и не выдержали веса. Гарик сердито сплюнул.

– Сволочи, – процедил он. – Перильца никто не чинит, бюджетов нету, а туристов тьма тьмущая. А денежки за вход берут исправно. Небось, селфи хотела? – повернулся он к девушке.

Юля кивнула, отдышавшись:

– Я… я хотела красивое фото сделать. Пейзаж такой… ну, эффектный.

Гарик картинно закатил глаза и покрутил пальцем у виска. Юля прыснула от этого неожиданного жеста. Он сел рядом с ней на траву и наконец разглядел её по-настоящему. Симпатичная. Очень симпатичная. С ясными глазами, в которых ещё не угас испуг, но уже загоралось любопытство. Русые волосы растрепались, на щеке – небольшая ссадина, но всё равно хороша.

– Селфи, – повторил он с укоризной. – Ну, Ю-ю-юля, ты и даёшь. А если бы я тебе по пути вниз не попался? Лежала бы сейчас внизу буквой «зю», не дай Камень ещё бы детишки увидели…

Она улыбнулась – робко, но тепло.

– Спасибо, – сказала она. – Огромное спасибо.

– Ага, – кивнул он и, помедлив, спросил: – Ну ты это… может, номерок дашь? Для отчёта перед МЧС. Мало ли что.

Она рассмеялась – звонко, легко, и в этом смехе было что-то такое, от чего у Гарика внутри потеплело.

– Записывай, – сказала она, и он быстро достал телефон из кармана, стараясь не выдать, как у него дрожат пальцы.

– Юля, – повторил он, забивая контакт. – А я Гарик. Просто Гарик.

– Приятно познакомиться, – улыбнулась она, и ветер снова шевельнул её волосы.

Гарик посмотрел на неё, потом на обрыв, потом на небо. И подумал, что, может быть, не всё так плохо на этом свете. Иногда даже на открытом воздухе можно найти что-то ценное.

Они сидели на траве, болтали обо всяких пустяках, а Гарик всё не мог поверить, что этот день, начавшийся с тоски по крепким стенам, закончится тем, что он будет улыбаться какой-то девушке и чувствовать, как внутри завязывается что-то новое, хрупкое и тёплое.

– Ну что, – сказал он наконец, поднимаясь и протягивая ей руку. – Может, я тебя вниз провожу? А то ещё сорвёшься где-нибудь.

Она взяла его ладонь – маленькую, но крепкую, и поднялась.

– Проводи, – согласилась она. – Только обещай больше не ругаться.

– Не обещаю, – фыркнул Гарик, но в глазах его плясали смешинки. – Я гном. У нас же горная бригада, никто за словом в карман не лезет. Суровый мужской коллектив, все дела. Да и без крепкого словца порой никуда.

Юля засмеялась, взяла его под руку, и они пошли по тропе вниз, оставляя за спиной сломанные перильца и это дурацкое бесконечное синее небо.

Глава 2. Встать, суд идёт!

Исковое заявление я набросал буквально за вечер, перепроверил каждую запятую и отправил Гарику на согласование – он ответил через час коротким «Ок», и я понял, что у нас с ним полное взаимопонимание. С такими клиентами работать одно удовольствие – не лезут в юридические дебри, доверяют профессионалу и платят вовремя.

Юлия жила в очень удобном для меня районе. Этот районный суд я любил больше других. Здесь работала Марина, секретарь судьи Мельниковой. Сама Елена Николаевна Мельникова – очень приятная женщина за пятьдесят, справедливая, рассудительная и принципиальная. У неё порой даже проигрывать было не зазорно. Я не раз видел, как она, выслушав обе стороны, выносила решение, которое устраивало даже проигравшего – потому что она всегда смотрела в суть, а не в букву закона. Такие судьи – редкость, и я ценил каждое заседание у неё.

Марина, красивая чуть полненькая блондинка, была ярким дополнением своей начальницы. Всегда приветливая, с потрясающими ясными глазами. Я каждый раз, входя в приёмную, невольно задерживал взгляд на её улыбке – она была искренней, тёплой, без той дежурной вежливости, которой обычно отгораживаются секретари. Мы уже с полгода ненавязчиво флиртовали, не переходя, впрочем, границ. Это был лёгкий танец: я оставлял ей шоколадку к чаю, она подмигивала мне, когда я забирал повестки, и в воздухе между нами витал запах чего-то сладкого и ещё не случившегося. Я каждый раз заглядывал поздороваться и поболтать, когда оказывался поблизости. Перейти на следующий уровень и пригласить её, к примеру, на свидание, мне не позволяла профессиональная этика. А ещё, если честно, – страх. Я боялся, что, как только мы окажемся за пределами суда, я не смогу контролировать свою природу, и её светлый медовый аромат станет для меня слишком сильным искушением. Марина, на самом деле, была очень доброй и светлой, тут уж мои органы чувств не могли дать сбой. Мне было бы по-честному жаль приблизить к себе человека, а потом тянуть из него эмоции. Как-то не по-людски и не по-мужски. Поэтому и ходил до сих пор холостым. Но никогда не отказывал себе в удовольствии мимоходом втянуть ноздрями этот прекрасный медовый аромат приветливости и искренней симпатии, шедший от неё.

Через две недели из суда пришло определение о принятии заявления к производству, и была назначена дата заседания. Конечно же, наше дело отписали Мельниковой. Я мысленно потирал руки – когда судья знает тебя и твою манеру вести дела, это всегда маленькая победа. Оставалось только дождаться назначенной даты.

Здание суда пахло казёнщиной и нервами. В коридорах витал густой коктейль из страха, надежды и лжи – я вдыхал его каждую секунду, и он оседал на языке, как горьковатая пыль. Но сегодня к этому примешивался ещё один запах, резкий и тревожный, который я никак не мог идентифицировать. Я сидел в коридоре рядом с Гариком, который держался молодцом – борода как всегда аккуратно уложена, по такому случаю он даже надел костюм. Костюм был явно новый, из плотной шерсти, но сидел на нём мешковато – видно, что гном не привык к такому наряду и чувствовал себя в нём неуютно, будто в чужой шкуре. Его выдавали только пальцы, сжимающие край скамейки так, что костяшки побелели. И, разумеется, запах. Въедливый терпкий запах волнения.

– Гарик, а как вы познакомились? – спросил я, желая ненавязчиво отвлечь его. Такие вопросы всегда работают – люди начинают вспоминать хорошее, и их тело расслабляется, даже если мозг продолжает паниковать.

Он чуть расслабился, желваки на скулах перестали ходить.

– В Дивногорье дело было. Она на экскурсию приезжала и со скалы сорвалась, дурёха. Я сто раз этих деятелей предупреждал, что у них перильца хлипкие. Ну я её подхватил, так и познакомились.

В его голосе на мгновение проскользнула тёплая нота, и я уловил аромат воспоминаний – сладковатый, с привкусом полевых трав. Он действительно любил её когда-то.

– Повстречались недолго, съехались, а потом и поженились, – продолжил Гарик. – Чё кота за хвост тянуть? Я работу поближе нашёл – здесь, в Подгорном. Да нормально всё было, говорю же. Если бы не эта… – он снова помрачнел и замолчал.

Запах воспоминаний сменился горечью, и я понял, что больше не стоит лезть в прошлое – сейчас важно было сосредоточиться на настоящем.

Юлия появилась с опозданием на пятнадцать минут, благо, заседания почти никогда не начинались вовремя. Вошла уверенно, будто на сцену. За ней шла высокая худая женщина в чёрном, с цепким взглядом. Взгляд этой спутницы был колючим, как ледяные иглы, и от неё веяло холодом. Я внутренне напрягся – такие типажи обычно оказываются или очень умными, или очень опасными, а чаще всего и тем, и другим.

Буквально через пару минут Марина пригласила нас в зал. Я поднялся, поправил галстук и мельком взглянул на неё – она была сегодня особенно хороша, с лёгким румянцем на щеках, и от неё пахло утренним кофе и свежей бумагой. Я позволил себе короткую улыбку, на которую она ответила едва заметным кивком – наш маленький ритуал перед каждым заседанием.

Юлия со спутницей села подальше от нас, даже не взглянув на Гарика. Она уселась на скамью так, будто это было не место в зале суда, а трон, а мы все – жалкие подданные, пришедшие просить у неё аудиенции. От неё разило высокомерием, приторным и липким, как дешёвый парфюм. И тут я почувствовал: от неё шло не просто обычное раздражение или злость. Что-то чужое. Запах был похож на псину. Мерзкий, падальный, вязкий, как гнилое мясо. Парфюм, которым это амбре было залито сверху, только подчёркивал его. Запах оседал на языке и вызывал тошноту.

Я внутренне собрался. Этого не может быть просто от истеричной женщины. Это не человеческий запах, а что-то другое. Я перевёл взгляд на её спутницу. От неё веяло той же гнилью. Меня пробрал холод. Что за чертовщина происходит?

В зал вошла судья Мельникова в мантии. Мы встали.

– Дело по исковому заявлению об определении места жительства ребёнка. Секретарь, доложите явку.

Марина перечислила собравшихся, включая меня. Её голос звучал ровно и профессионально, но я заметил, как на мгновение она задержала взгляд на Юлии и её спутнице – видимо, и она почувствовала что-то неладное, хотя, будучи человеком, не могла уловить запах. Но женская интуиция редко подводит.

Судья посмотрела на спутницу Юлии:

– А вы кто, простите?

– Я представительница ответчицы, – произнесла женщина в чёрном, не потрудившись встать. Это был демонстративный акт неуважения, и я почувствовал, как от неё пахнуло холодной наглостью, острой и колючей, как битое стекло.

Мельникова нахмурилась:

– Когда обращаются к суду, необходимо вставать, таков порядок. Передайте, пожалуйста, документы, подтверждающие вашу личность и полномочия секретарю.

Женщина передала паспорт.

– Документ, подтверждающий ваши полномочия?

– А почему у него не спросили? – с вызовом ответила женщина, кивнув на меня.

Я поморщился. Очень плохое начало. Дамочка вряд ли юрист, достаточно было простой фразы «Я по устному заявлению от стороны», это их право, но она решила полезть в бутылку с первых минут… Я мысленно усмехнулся: она только что подписала себе смертный приговор в глазах судьи. Мельникова терпеть не могла хамство и непрофессионализм, а эта особа продемонстрировала и то, и другое одновременно. Мне даже стало интересно, как далеко она зайдёт в своей самоуверенности. Я расслабился и мысленно достал попкорн.

Мельникова начала багроветь. Цвет становился всё более насыщенным.

– «У него» не спросили, потому что документы, удостоверяющие полномочия адвоката Медведева, были направлены в суд вместе с исковым заявлением… – судья помедлила, читая в паспорте имя. – Я задавала вопрос вам, уважаемая Аглая Петровна. У вас вообще есть юридическое образование?

В голосе Мельниковой прозвучала такая ледяная вежливость, что у меня по спине пробежали мурашки – когда она так разговаривала, это означало, что противник уже мёртв, просто ещё не знает об этом.

Аглая Петровна заметно стушевалась, но решила не сдаваться.

– Я не юрист. Я психолог-эксперт!

– Что вы заканчивали? – с нажимом спросила Мельникова.

– Я эксперт-практик!

– Понятно.

Судья слабо улыбнулась и произнесла ледяным тоном:

– Если вы, уважаемая Аглая Петровна, не знаете, каким образом подтвердить ваши полномочия в качестве представителя в процессе, я прошу вас покинуть зал.

Повисла гробовая тишина. Я слышал, как Гарик шумно выдохнул, как Марина затаила дыхание, а от Юлии донесся запах паники – резкий, похожий на уксус. Она явно не ожидала такого поворота.

Я внимательно следил за всеми в зале. Марина чуть закатила глаза, Гарик непонимающе вертел головой, Юлия сжала губы в тонкую чёрточку и смотрела перед собой. Оставшиеся двое сверлили друг друга взглядом. Типичная ситуация «нашла коса на камень», но нюанс в том, что все козыри на руках у Елены Николаевны. Не стоило этой Аглае Петровне так нелепо подставляться.

Эксперт-практик постояла несколько секунд в нерешительности, потом взяла сумку и поплелась к дверям. Она шла медленно, будто надеялась, что её окликнут, но судья уже открыла папку с делом и не смотрела в её сторону. От Аглаи теперь пахло унижением – затхлым, как сырой подвал, и я почувствовал лёгкое сочувствие, хотя и понимал, что она сама выбрала этот путь. Кто-кто, а я точно не хотел бросить ей спасательный круг.

Юлия вскочила и впервые подала голос:

– Вы не имеете права! Это произвол! У этого… – она ткнула пальцем в Гарика – целый адвокат! Как мне теперь быть?!

– Это гражданский процесс, Юлия Сергеевна, – спокойно сказала Мельникова. – Суд не обязан назначать вам представителя, как и не обязан вас консультировать. Заседание переносится на более позднюю дату. Подготовьтесь. И впредь выбирайте выражения, когда обращаетесь к суду.

Я записал дату в ежедневник, расписался в повестке и вышел в коридор. На выходе я задержался на секунду, чтобы поймать запах Марины – он был освежающим, как мятный чай, и помогал сбить ту гнилую вонь, которая всё ещё стояла у меня в носу.

Юлия и Аглая уже стояли в конце коридора. Видно было, что Юлия недовольна, начала что-то возмущённо говорить спутнице, но та резко её одёрнула, будто это не она пять минут назад обтекала в процессе. Потом Аглая подошла ко мне и протянула визитку.

– Эльвира Львовна хочет видеть вас. Завтра в шестнадцать ноль-ноль.

Мне не понравился приказной тон, и я ответил чисто из духа противоречия, хотя и любопытно было увидеть эту Эльвиру:

– Я позвоню, когда будет время для встречи. Всего доброго.

Хамство? Ну да, наверное. Но я терпеть не могу, когда мне навязывают свои правила. К тому же, я хотел показать, что не собираюсь плясать под дудку какой-то самозваной психологини, которая уже успела насолить моему клиенту. Пусть знает: со мной этот номер не пройдёт.

Мы вышли из здания суда.

– Дату, время записал? – спросил я Гарика. – С работы отпросишься?

– Да, без проблем. Слушай, а лихо её судья! Чувствую, мы в этом замесе надолго. Ну и судья, похоже, на нашей стороне.

Гарик улыбнулся, и от него повеяло надеждой – густой и тёплой, как свежеиспечённый хлеб. Мне стало легче на душе.

– Все равны перед законом и судом, – назидательно сказал я и хитро подмигнул.

Мы оба рассмеялись, и в этом смехе было столько облегчения, что я вдруг понял: я уже не просто адвокат для этого гнома. Я стал его союзником, его другом, его последней надеждой. И я не собирался подводить его.

Интерлюдия вторая.

Февраль девяносто второго года кусал город ледяным ветром. Стихийная барахолка перед Пролёткой, кинотеатром «Пролетарий», шумела, пестрела, воняла потом и жареным луком из лотков с чебуреками. Люди торговали чем попало: старыми книгами, игрушками, импортной косметикой, пластинками… Всё это мелькало, кричало, торговалось, и над бурлящей суетой из чьего-то магнитофона лилась приторная песня Жени Белоусова: «Девочка моя синеглазая, я по ней с ума схожу…»

Аглая куталась в мамин пуховый платок и ёжилась. Ноги стыли в демисезонных сапожках – других не было, а она всё надеялась, что будет тепло, как вчера. Рядом с ней стоял лоток – фанерный ящик, на котором были разложены пачки сигарет: «Прима», «Ява», «Родопи». За пазухой у неё лежали дорогие привозные «Мальборо» и «Кэмэл», которые редко кто спрашивал. Мама сломала руку, упав на гололёде, а подработка эта кормила их уже третий месяц. Аглае было шестнадцать, и она стояла здесь первый день, чтобы помочь маме не потерять место, стараясь не смотреть на прохожих, которые косились на неё с любопытством или с осуждением.

– Эй, малая!

Она обернулась и увидела двух коротко стриженых амбалов в кожаных куртках. Один из них был почти под два метра, с бычьей шеей и маленькими глазками, второй – пониже, но шире, с плоским носом и толстыми губами. Орки. Аглая узнала их по выступающим нижним клыкам, которые не скрывали даже закрытые рты.

– Чё, – буркнул высокий, кивая на лоток. – «Кэмэл» есть?

– Есть, – Аглая кивнула и протянула пачку.

Орк взял её, повертел в руках, сунул в карман и сказал:

– И деньги давай.

– Что? – Аглая не поняла. – За что?

– За то, что стоишь на нашем месте, – пояснил второй, ухмыляясь. – Чтобы с тобой тут ничего не случилось. Давай башляй, малая, дурочку не врубай!

Аглая растерянно оглянулась. Рядом стояли другие торговцы: старушка с вязаными носками, мужик с книгами. Все они отводили глаза, делали вид, что ничего не видят. Даже помятый милиционер, который курил на углу и грел руки в карманах, демонстративно отвернулся, уставившись в серое небо.

– Я только первый день… – начала Аглая, но орк не дал ей договорить.

– Вот ты твердолобая, – перебил он и вдруг схватил её за шиворот, легко приподняв над землёй. – В подворотне поговорим.

Он потащил её в узкий проход между домами, второй орк подобрал выпавшую из-за пазухи Аглаи пачку «Мальборо» и смачным пинком опрокинул лоток. Сигареты разлетелись по мокрому асфальту, смешиваясь с грязью. Аглая попыталась вырваться, но пальцы орка сжимались, как тиски, и она обмякла, чувствуя, как платок сползает с плеч.

В подворотне пахло мочой и сырым бетоном. Орк швырнул её к стене так, что у неё потемнело в глазах. Второй подошёл ближе, и Аглая увидела его лицо – тупое, злое, с налитыми кровью глазами.

– Счас узнаешь, тварь, как не платить! – прорычал он, занося кулак.

Аглая зажмурилась, не в силах даже закричать. Она ждала удара, но вместо этого раздался пронзительный свист – резкий, как удар хлыста.

Орки замерли и обернулись. Аглая приоткрыла глаза. В проёме подворотни стояла женщина – высокая, в длинной шинели, которую она носила как пальто. Волосы её были черными до синевы, лицо – острым, как лезвие ножа, а глаза – пронзительными, зелёными, с желтоватым отблеском, будто у дикого зверя. В уголке её рта тлела сигарета.

– Ты бы, чёрт, поискал кого себе по размеру, – процедила она сквозь зубы, и голос её звучал спокойно, но с такой глубиной, что у Аглаи внутри всё похолодело.

Второй орк, тот, что с плоским носом, достал из кармана выкидной нож. С опасным щелчком лезвие выстрелило из рукоятки, и орк оскалился.

– А ты кто такая? – спросил он, делая шаг вперёд. – Мы тут с гражданочкой беседуем, не лезь не в своё дело.

Женщина не ответила. Она сделала два спокойных шага навстречу, и орк с ножом вдруг остановился и попятился. В походке и взгляде этой странной бабы было что-то непонятное и даже опасное. Высокий орк выступил вперёд, заслоняя напарника:

– Мы тебя сейчас на ремни порежем, дура!

Но договорить он не успел. Челюсти женщины вдруг начали вытягиваться. За секунду они превратились в волчью пасть с длинными и острыми клыками и влажным чёрным нёбом. Глаза её загорелись зелёным огнём, а из горла вырвался низкий, угрожающий рык.

– Ну попробуй, заморыш, – прорычала она.

Орки не стали пробовать. Они развернулись и рванули вон из подворотни, толкая друг друга, и скрылись за углом в мгновение ока, будто за ними и правда гналась стая волков.

Женщина стояла неподвижно, глядя им вслед. Её лицо медленно возвращалось в нормальную форму, клыки втягивались, огонь в глазах погас, они стали просто зелёными, хотя и не менее пронзительными.

Аглая сидела на земле, прижимаясь спиной к холодной стене, и не могла оторвать взгляда от незнакомки. Она дрожала – от холода, от страха, от неверия в то, что только что видела.

– Ты как, девочка, в порядке? – женщина повернулась к ней и, присев на корточки, заглянула в глаза. Голос её теперь был мягче, почти заботливым.

– Д-да… – выдавила Аглая. – П-п-простите, а вы… а вы кто?

Женщина усмехнулась. Она повернула голову и посмотрела на стену подворотни, где висела выцветшая афиша. На афише – женщина с гривой чёрных волос, в чёрном платье, с демонической улыбкой. Название уже нельзя было разобрать, но лицо было узнаваемым.

– Я? – женщина повернулась к Аглае. – Зови, пожалуй, Эльвирой, – она помолчала и добавила, – я только с поезда. Давно здесь не была. А тебя как звать?

– Аглая, – тихо ответила девушка.

– Хорошее имя, – Эльвира кивнула. – Древнее, сильное. Жрать хочешь, Аглая?

– Д-да, – призналась Аглая, и вдруг вспомнила: – Но у меня там… сигареты…

– Да плюнь ты, – отмахнулась Эльвира. – Не обеднеет коммерц твой. Пошли в шашлычку. Я угощаю.

Она протянула руку и поправила платок, сбившийся на плечи Аглаи. Пальцы её были длинными, тёплыми, и Аглая почувствовала, как от них исходит что-то спокойное, надёжное. Затем Эльвира резко повернулась и быстрым шагом направилась к выходу из подворотни.

Аглая засеменила за ней. Секунду колебалась, глядя на опрокинутый лоток, на разбросанные по грязи сигареты, на холодное серое небо, которое снова начало сыпать мелким снегом. А потом побежала следом за женщиной в длинной шинели.

Глава 3. У Чертановой на куличках.

Визитка лежала на моём столе. Она смотрелась на нём как инопланетный артефакт – чужеродная, слишком идеальная. Я уже несколько раз брал её в руки за эти дни, но каждый раз ощущение было одним и тем же: будто держишь не кусок картона, а приманку, которую аккуратно разложили в мышеловке. Я взял её снова и повертел в пальцах – плотная бумага, хорошая печать, дорого-богато. Пальцы скользнули по гладкой поверхности, и я невольно поморщился – от визитки исходил едва уловимый, но противный запах, тот самый, что я чувствовал в суде. Будто она впитала его от своей хозяйки. «Эльвира Чертанова – практикующий психолог, эксперт по женскому ресурсу, основатель центра гармоничного развития «Ракша». Телефон, адрес, золотой ободок.

Я решил не звонить. Приехал без предупреждения. Встречи с такими, как она, любят эффект внезапности – когда ты появляешься незваным, у них нет времени подготовить маску, и в первые секунды можно разглядеть что-то настоящее. Я хотел увидеть её не на сцене, а за кулисами.

Офис, на удивление, находился сильно не в центре. Я проехал мимо садов и протяженной промзоны и, наконец, припарковался у большого здания, похожего на склад. На парковке стояло несколько машин, среди прочих выделялся сверкающий лиловый Гелик, очевидно, принадлежащий Чертановой. Машина стояла на самом видном месте, будто специально выставленная напоказ – чтобы каждый, кто въезжает на парковку, сразу понимал, кто здесь главный. Статусная дамочка.

Внутри помещение было разделено на несколько секций, из которых доносились бодрые женские голоса. Эти голоса звучали слишком громко и слишком радостно, будто их обладательницы пытались убедить самих себя в своём счастье. Я остановился на мгновение, прислушиваясь – в одном помещении кто-то громко кричал «Я – лучшая!», в другом хором скандировали какой-то девиз. Всё это напоминало цирк, где дрессировщики учат зверей новым трюкам.

Администратор, молоденькая эльфийка с длинными ушами и усталым взглядом, проводила меня в приёмную. Она двигалась механически, будто повторяла одно и то же движение сотни раз за день, и от неё пахло безразличием – приторным, как искусственный ванилин, за которым пряталась глубокая, почти вековая усталость.

– У вас запись?

– Нет. Скажите Эльвире Львовне, что я адвокат Медведев по поводу Юлии Каменевой.

Девушка повела меня на второй этаж. Я шёл за ней по коридору, с интересом заглядывая в открытые двери. Секции были похожи на школьные классы или лектории. Стены были выкрашены в агрессивно-розовый цвет, который должен был, видимо, создавать уют, но на самом деле давил на глаза и отдавал дешёвкой. На каждой двери висели таблички с пафосными названиями: «Зал пробуждения», «Комната трансформации», «Пространство силы». Я фыркнул – всё это пахло бутафорией, как декорации к плохому спектаклю. В каждой из них бодрые дамочки разной степени тюнингованности что-то увлечённо рисовали на досках или говорили, активно жестикулируя. Я заметил, что многие из них были одеты с подчёркнутой дороговизной – брендовые сумки, массивные украшения, идеальные укладки, но при этом в глазах у них горел один и тот же голодный огонь. Они искали чего-то, чего не могли найти в своей обычной жизни, и эта Чертанова обещала им это дать – за деньги, разумеется. От полудюжины до двух десятков женщин сидели на складных стульях, внимая спикерам. Кто-то конспектировал, кто-то просто ел их глазами, но на всех лицах застыло одно и то же напряжённое выражение. Это было выражение людей, которые отчаянно хотят поверить.

– Проходите.

Администратор открыла передо мной дверь и посторонилась, давая мне войти. Я перешагнул порог и почувствовал, как воздух здесь был другим – густым, насыщенным, как будто его намеренно насытили чем-то, что должно было успокаивать, но на деле лишь усиливал тревогу. Кабинет был просторный – белые стены, мягкая мебель, аромат какого-то модного аромадиффузора. В углу стояла пальма в кадке, а на полу лежал пушистый белый ковёр, который выглядел так, будто его никогда не касалась человеческая нога. Всё здесь было подобрано с идеальным вкусом, но этот вкус был слишком стерильным, слишком безупречным, чтобы быть настоящим. От мебели пахло новизной и химией, а от стен – свежей краской, которая скрывала что-то старое, возможно, гнилое. На столе – ноутбук, ежедневник, ваза с сухоцветами. За столом сидела она.

Чертанова была представительной стройной брюнеткой лет сорока, с пронзительными зелёными глазами. Она была одета в идеально сидящий чёрный костюм, и каждое её движение было отточено, как у актрисы, которая знает, что за ней наблюдают. Но даже сквозь этот лоск я чувствовал исходящее от неё напряжение – она была как натянутая струна, готовая в любой момент либо зазвенеть, либо порваться. Она улыбалась только губами, но глаза оставались холодными, я почти физически ощутил, как она прощупывает меня. Её взгляд был как скальпель – он разрезал мою внешность, мою одежду, мои мысли, пытаясь добраться до сути. Я выдержал этот взгляд, не отводя глаз, но внутри меня всё сжалось от неприятного ощущения, что меня рассматривают как экспонат. От неё шла та самая вонь. Такая же, как от Юлии, только гораздо сильнее. Гниль, псина, тление – и всё это прикрыто дорогими духами.

Я сел напротив.

– Андрей… простите, не расслышала фамилию?

– Медведев.

– Ну да, ну да. – Она откинулась на спинку кресла. – И что же привело вас ко мне? Я так понимаю, вы пришли насчёт Юли? Каменевой.

– Ваша… сотрудница Аглая говорила, что это вы хотели меня видеть.

Я специально выделил слово «сотрудница», чтобы подчеркнуть её статус в глазах этой женщины. Но Чертанова даже не моргнула – она пропустила мой намёк мимо ушей.

– Андрей, милый, – она вдруг подалась вперёд. – Давай-ка сразу к делу.

Я поморщился от неожиданной фамильярности. Это было настолько наигранно, что я едва сдержал усмешку. Она пыталась сбить меня с толку, заставить чувствовать себя школьником перед учительницей, но я был в этом бизнесе слишком долго, чтобы поддаваться на такие дешёвые трюки.

– Андрей Сергеевич. К делу так к делу.

– Вы должны отказаться от иска, – она буравила меня взглядом. – Это нелепость. Ребёнок должен жить с мамой. Это же очевидно.

Её голос был сладким, как сироп, но в нём слышались стальные нотки, которые не оставляли сомнений: она не просила, она требовала. От неё пахло уверенностью, переходящей в наглость, и я понял, что разговор будет трудным.

– Как зовут ребёнка? – перебил я.

На долю мгновения в её глазах мелькнула растерянность – она явно не ожидала, что я задам такой простой вопрос, и не была готова к нему. Эта секунда стоила многого: она показала, что ей на самом деле плевать на Костика, что он для неё лишь фигура в её игре.

– Конечно, важно, чтобы ребёнка воспитывала мать, – моментально взяв себя в руки, продолжила Чертанова. – А папа как настоящий мужчина должен платить алименты и покрывать все насущные потребности.

– Чьи потребности? Ребёнка зовут Костик, к слову. Так вот, потребности ребёнка отец полностью закрывает. Большую часть времени сын проживает с отцом. Мать, насколько мне известно, манкирует своими родительскими обязанностями.

Каждое моё слово было как удар по её броне – я видел, как она сжимает пальцы, как на её скулах играют желваки. От неё пахло гневом, который она пыталась скрыть под маской профессионального спокойствия, но этот запах был слишком сильным, чтобы его можно было замаскировать.

– Я не закончила, Андрей. Речь идёт не только об алиментах. Мы… Юля считает, что необходимо заключить соглашение о разделе имущества. Они уже разведены, но у её мужа осталась добрачная квартира. Юля сейчас ютится в небольшой студии, но ваш клиент, как настоящий мужчина, должен поступить благородно и подобающе.

– А моему доверителю что-то достанется при таком интересном разделе, Эльвира Львовна? – улыбнулся я.

– О, разумеется. У Юлии есть два незакрытых кредита на обучение у нас. Она считает, будет справедливо, если их оплатит господин Каменев. Кроме того, мы же здесь все взрослые люди, и я прекрасно понимаю, что у тебя тоже есть свой интерес. Ты сейчас можешь подумать, что неэтично сливать клиента, но подумай о перспективах – я предлагаю тебе поменять одного никудышного мужчинку на несколько десятков платёжеспособных женщин, которым нужен или непременно понадобится в будущем хороший юрист.

Она говорила о Гарике, как о бракованном товаре, и от этого у меня внутри всё закипело. Но я сдержался – её предложение было настолько циничным, что я даже не знал, смеяться мне или возмущаться. Она предлагала мне продать клиента, как продают старую мебель, чтобы получить доступ к новым «ресурсам».

– Знаете, Эльвира Львовна, вы ведь сейчас сами только что упомянули профессиональную этику. Так вот, кодекс профессиональной этики адвоката – это не просто какое-то абстрактное понятие, а вполне конкретный свод правил, который я не позволю себе нарушить. А что касается моего доверителя, то я не думаю, что ему это будет интересно. Решение о разводе вступило в силу. Теперь финансовая стабильность Юлии – её забота.

– А ты знаешь, что такое стабильность для женщины, которая жила с тираном?

– У меня нет оснований считать Гарика тираном.

– У тебя нет оснований, – передразнила она. – А ты видел, что творится у них в семье? Ты знаешь, сколько раз Юля плакала на моих консультациях? Ты знаешь, как тяжело женщине выбирать себя, когда все вокруг – мужчины с их патриархальными установками – пытаются её удержать, подавить, превратить в прислугу? Твой клиент тиран, абьюзер и насильник!

Я смотрел на неё и чувствовал: каждое слово – ложь. Холодная, липкая, наглая ложь. Она сама не верила в то, что говорила. Она знала, что это ложь. И получала от этого удовольствие.

– Насильник? Это довольно серьёзное обвинение, сударыня. Люди прожили в браке восемь лет…

– И восемь лет он её насиловал! – торжествующе произнесла Чертанова. – Про посткоитальное несогласие слышал, юрист?

Она смотрела на меня так, будто уже лично выиграла все суды и пустила нас с Гариком по миру, но я видел, как её глаза лихорадочно блестят – она знала, что её обвинение не имеет под собой никаких оснований, но ей было всё равно. Ей нужен был эффект, а не правда.

– В Европе и США, – подняла для внушительности палец Эльвира, – есть масса положительных кейсов. Не хотите по-хорошему, отдадите вообще всё. А клиент твой сядет за изнасилование.

– Эльвира Львовна, – сказал я, – я не собираюсь продолжать этот разговор. У нас, слава Богу, не Европа. Можете попытаться обвинить моего доверителя в изнасиловании в суде и попадёте под уголовку. Кстати, суд – публичное место, что является отягчающим обстоятельством.

Я произнёс это с ледяным спокойствием, и увидел, как она вздрогнула – её маска дрогнула на долю секунды, и я успел заметить под ней что-то похожее на испуг. Она не ожидала, что я ударю в ответ, и это было моим преимуществом.

– Ты мне угрожаешь? – Она рассмеялась, но в смехе послышались неуверенные нотки. – Мальчик, ты даже не представляешь, с кем разговариваешь. Иди… сударь. Только учти: Юля сильная, независимая женщина. Она выбрала себя. А её сын… Костик, да? Он вырастет и тоже выберет себя. И не будет жалеть мужика, который пытался задушить его мать.

Я поднялся.

– Я понял. Спасибо за уделенное время.

Она не стала вставать. Смотрела на меня снизу вверх, и в глазах её плясали зелёные искры. На миг мне показалось, что зрачки у неё стали вертикальными.

Уже у двери она окликнула меня:

– А ты знаешь, почему мой центр называется «Ракша»?

Я обернулся и посмотрел на неё с интересом.

– «Маугли» читал, умник?

– Киплинга-то? Я «Книгу джунглей» читал, а «Маугли» – это советский мультик по мотивам…

Она не поняла иронии и напыщенно продолжила:

– Ракша – имя волчицы, которая была матерью Маугли. Она яростно защищала своего детёныша. Уловил?

– Наверное, поэтому он при первой возможности сепарировался и ушёл к нормальным людям, – хохотнул я, с нажимом произнеся слово «нормальным». Я вложил в это слово всю свою иронию, и увидел, как она на мгновение замерла – моя шутка попала в цель. Её лицо дёрнулось, но она быстро взяла себя в руки.

– Смейся-смейся, только он ушёл не раньше, чем принёс пользу стае! Всё. До встречи, юрист!

Разговор был окончен.

Я с облегчением вышел из кабинета. Запах от неё прилип к одежде. Мерзкий, животный, древний.

На улице я остановился, достал сигарету, закурил. Руки чуть дрожали.

Она не человек. Я знал это точно. С того самого момента, как вошёл, я знал. Человек не может так пахнуть. Человек не может лгать с таким наслаждением, если он не полный психопат. Но даже психопат не излучает такой древней, почти звериной силы. Она была чем-то большим, чем просто мошенница – она была хищником, который научился говорить, чтобы лучше охотиться.

Мимо меня прошла стайка девушек – только что закончился очередной тренинг. До меня донеслись обрывки разговора:

«Не, ну без машины не рассматриваем. И в любом случае авто не ниже Бентли. Это же базовый минимум!»

Я посмотрел на них – они были молоды, красивы, ухожены, но в их глазах горел тот же голодный огонь, что и у женщин в классах. Они уже не могли жить без этих тренировок, без этого постоянного подтверждения своей «ценности». Чертанова сделала их зависимыми от своих идей, как наркоманов – они искали дозу, и этой дозой была иллюзия силы.

Я посмотрел им вслед, чуть втянул ноздрями воздух. Доминировал, конечно, этот тухлый собачий дух, но под ним я уловил и одиночество, и надежду, и слёзы в подушку. Эти запахи были такими живыми, такими искренними, что у меня сжалось сердце. Я видел их настоящие лица – уставшие, испуганные, растерянные, которые они тщательно прятали под маской «сильных независимых женщин». Они были не плохими, они были просто потерянными. Кольнуло вдруг щемящее чувство несправедливости что ли – вот ведь где-то глубоко внутри не совсем пропащие, но задуренные и отравленные чьей-то подлой, злой волей. Я поймал себя на мысли, что хочу помочь им – всем, а не только Гарику. Но знал, что это невозможно: каждый должен сам прийти к осознанию своей ошибки, и меня они сейчас не услышали бы.

Девушки, оживлённо обсуждая преимущества Бентли и Порше Панамера, бодро топали на ближайшую остановку.

Я затушил сигарету и посмотрел на окна кабинета Чертановой. Стекло отражало небо, и мне показалось, что на секунду там, за окном, мелькнула чёрная тень.

Я отвернулся и пошёл к машине. Я начал понимать с кем имею дело. И я знал, что одними юридическими методами её не остановить.

Запах гнили всё ещё свербел в носу. Я понимал, что от него просто так не избавиться. Надо довести дело до конца.

Интерлюдия третья.

Луна висела над лесом огромным бледно-жёлтым глазом, подсвечивая верхушки сосен и превращая поляну в серебряное блюдо. В центре этого блюда полыхал костёр выше человеческого роста, с длинными языками пламени, которые лизали ночное небо и разбрасывали искры. Вокруг костра паслось десятка полтора лошадей с блестящими боками – и пировала разбойничья ватага.

Их было человек двадцать, не меньше. Мужики в кожаных куртках, в коротких кольчугах поверх овчинных безрукавок, в косматых шкурах, накинутых на плечи. Все при оружии – мечи в ножнах, кинжалы за голенищами сапог, топоры за поясами. Некоторые спали прямо у костра, пьяные в стельку, другие сидели кружком, передавая друг другу баклагу с бражкой, гоготали, травили байки. Женщин среди них было немного – трое или четверо, такие же заросшие, закалённые, с ножами на поясах и с безразличными лицами.

На возвышении, устроенном из брёвен, сидел атаман. Он был огромен – даже сидя, возвышался над остальными на голову. Широченные плечи, руки в шрамах, седая косматая борода. Глаза были жёлтыми, с вертикальными зрачками, которые зажигались и гасли в отблесках пламени. Он пил из серебряной кружки, не спеша, и слушал, что ему говорят приближённые – двое здоровенных мужиков, которые сидели по бокам и подобострастно ловили каждое его слово, поддакивали, заискивали.

Василиса сидела на другой стороне костра. Она не пила, не смеялась, не участвовала в общем веселье. Просто смотрела сквозь огонь на атамана и молчала. В её взгляде не было страха, не было подобострастия – только холодное, спокойное наблюдение, как у волчицы, которая изучает старого вожака и ждёт своего часа.

Она была молода, лет двадцати двух, но в глазах её уже плескалась та глубина, что приходит только к тем, кто видел смерть и не боялся её. Чёрные волосы заплетены в тугую косу, лицо – красивое, но жёсткое, с острыми скулами и тонкими губами. Одета она была в короткую кожаную куртку.

Ветер шевелил пламя и разносил искры.

Атаман вдруг поднял голову и встретился с ней взглядом. Увидел это спокойное, безразличное выражение и нахмурился. Жёлтые глаза сузились, пальцы сжали кружку.

– Василиска! – рявкнул он так, что птицы в лесу встрепенулись. – Подь сюды!

Она не спеша поднялась, не сводя с него глаз, и пошла вокруг костра. Искры плясали у её ног, пламя отражалось в зрачках, и за её спиной тянулась длинная тень, которая, казалось, жила своей жизнью.

Она остановилась перед ним, сложив руки на груди, и посмотрела сверху вниз, потому что даже на возвышении он был не выше её ростом.

– Ты чего зыркаешь, девка? – спросил атаман, и в голосе его послышалось раздражение.

Василиса молчала. Смотрела исподлобья, недобро, так что даже приближённые, сидевшие рядом, как-то напряглись и отодвинулись.

Атаман захохотал. Хохот его был грубым, рокочущим, как камень, который катится с горы.

– Глядите-ка! – обратился он к ватаге. – Никак Василиска наша задумала чего? Может, стаю водить захотела? Атаманшей стать? А ну, скажи, чего тебе надо, подлюга!

Он вдруг перестал смеяться, пружинисто встал, и в этом движении было что-то звериное, опасное. Он шагнул к ней, нависая, и грубо толкнул её в грудь:

– Ну ты чего, бесноватая? Отвечай, когда старшие спрашивают!

Но Василиса не отшатнулась. Она перехватила его руку – быстро, вцепилась пальцами в запястье, и атаман замер. Не потому, что ему было больно, а потому, что не привык, чтобы кто-то смел касаться его без разрешения. Его лицо багровело, желваки заходили, и в глазах зажёгся зелёный огонь.

– Ну коли так… – прорычал он.

Он сбросил с плеча кожаную перевязь с мечом и швырнул её одному из приближённых. Сделал шаг назад, и ватага, чувствуя неладное, затихла. Даже пьяные зашевелились, просыпаясь, и завозились, отползая от костра.

Атаман начал меняться. Это было страшно и величественно одновременно. Его тело вытягивалось, плечи ещё больше раздались вширь, руки удлинялись, превращаясь в лапы. Лицо вытянулось в морду, клыки вылезали из пасти, и через несколько ударов сердца на месте атамана стоял огромный седой волк, выше человеческого роста в холке. Шерсть его серебрилась в лунном свете, глаза горели зелёным адским пламенем, и из горла вырвался низкий, угрожающий рык.

Василиса не отступила. Она оскалилась – и сама упала на четвереньки, суставы её хрустнули, одежда затрещала, и через несколько секунд перед волком стояла молодая поджарая волчица, чёрная как ночь, с горящими жёлтыми глазами. Она была меньше его, тоньше, но в её позе не было ни тени страха – только готовность рвать и кусать.

Они закружились в свете костра. Ватага расступилась, образовав широкий круг, и в тишине слышно было только, как потрескивают дрова и как дышат два зверя – старый матёрый волк и молодая волчица.

Волк прыгнул первым. Он был тяжелее, сильнее, и он навалился на неё всей своей массой, прижимая к земле. Она извернулась, пытаясь вцепиться ему в горло, но он увернулся и рванул её за плечо. Клыки вонзились в плоть, и волчица жалобно взвизгнула, но не сдалась. Она лягалась, царапалась, пыталась вырваться, но он придавил её передними лапами, навалился грудью и прижал мордой к земле.

А потом он повернулся – и поднял над ней ногу.

Ватага захохотала. Грубо, не стесняясь, со свистом и улюлюканьем.

– Всё, Василиска! – заорал кто-то. – Место своё знай!

– Сучка, а туда же!

– Гляди-ка! Атаман ей урок преподал!

Волчица лежала, придавленная к холодной земле, и чувствовала, как капли мочи атамана падают на её шерсть. Боль была не физической – она была глубже, острее, она пронзала всё её существо, как раскалённый нож. Унижение. Позор. Она – сильная, гордая, бесстрашная – лежала в грязи, и над ней торжествовал старый самец, который считал, что имеет на неё право.

Волк отступил, и она мгновенно вскочила. Отряхнулась, стряхивая с шерсти осквернение, и на мгновение застыла, глядя на него. Глаза её горели ненавистью – такой чистой и ясной, что даже атаман на секунду попятился, будто не ожидал встретить в этой молодой твари такой огонь.

Потом она развернулась и рванула в лес.

Она бежала, не разбирая дороги, сквозь кусты, через ручьи, перепрыгивая через упавшие стволы. Ветки хлестали по морде, шипы рвали шкуру, но она не чувствовала боли. Она слышала только, как внутри неё бьётся огромное, чёрное сердце, которое стонет от унижения и требует мести.

Она бежала до тех пор, пока не скрылся свет костра и не стихли голоса ватаги. Только тогда она остановилась, тяжело дыша, среди вековых сосен, где лунный свет просачивался сквозь кроны редкими серебряными полосами.

Она снова стала человеком. Кости хрустнули, шерсть втянулась, и на холодной земле стояла обнажённая молодая женщина, дрожащая от холода, от боли, от ярости. Плечо было разорвано, глубокие царапины на спине кровоточили, но больнее всего был тот стыд, который она несла в себе, как горящий уголь.

Она подняла лицо к небу. Луна висела там, в просвете между ветвями, холодная и равнодушная, как лицо бога, который не желает замечать страдания смертных.

Василиса запрокинула голову и завыла.

Вой её был надрывным, тоскливым, полным боли и ненависти. Он разносился над лесом, пугая ночных птиц и заставляя зверей в норах сжиматься от ужаса. Она выла, пока в груди не заболело, пока не сорвался голос, и только тогда опустилась на колени, сжимая кулаки, и по её щекам потекли слёзы – злые, горькие, обжигающие.

Она больше никогда не позволит никому унижать себя. Никогда не окажется в такой же беспомощной, жалкой позе. Она будет сильнее. Хитрее. Безжалостнее. И она отомстит – не этому атаману, а всем самцам, которые считают, что имеют право ставить на неё свою мету.

– Никогда, – прошептала она в тишину. – Никогда, слышишь?

Лес молчал. Только ветер качал верхушки сосен, и где-то далеко ухал филин.

Василиса поднялась, вытерла слёзы и, придерживая раненое плечо, пошла в темноту. Впереди была другая жизнь – не жизнь разбойницы, не жизнь жертвы. Она найдёт способ стать той, кого будут бояться. Той, кто сама будет диктовать правила.

Луна скрылась за облаками, и лес погрузился в абсолютную тьму.

Глава 4. Артур.

Я решил, что после такого тяжелого диалога заслужил порцию своих любимых орешков с варёной сгущёнкой и по пути домой заехал в кулинарию. Купил целых полкило и довольный уселся с пакетом на скамейку у памятника Платонову перекурить. Андрей Платонович смотрел куда-то вдаль, будто видел что-то, чего не видели другие.

Моё внимание привлекла пара – мужчина и женщина, обычные нормалы. Женщина шла и что-то раздражённо говорила мужчине, глядя на него снизу вверх. Лицо мужчины выражало смирение, но шлейф эмоций, исходивший от него, говорил обратное – остро пахло озоном, его терпение на исходе, и я понимал, что недальновидная женщина дёргает тигра за хвост. Я чувствовал этот запах так же явственно, как чувствовал бы грозу: он был электрическим, колючим, и в нём слышалась глухая, сдерживаемая ярость, которая могла выплеснуться в любой момент. Я мысленно покачал головой – такие сцены я видел сотни раз, и обычно они заканчивались плохо. Но я не мог вмешиваться, это не моя работа. Он промолчит на людях, устроит ей жёсткую выволочку, возможно даже ударит… И тут меня осенило. Воспоминание разблокировалось. Оно всплыло из глубины памяти, как старая, забытая фотография, на которой были видны детали, которые я тогда не заметил. Я вспомнил, где раньше чувствовал эту отвратительную гнилостную вонь, исходившую от Чертановой!

Тогда я был моложе, лет на семь, и гораздо доверчивее. Поздним вечером получил заявку – нужно было прибыть на неотложные следственные действия в отдел. В кабинете следователя сидел здоровенный мужик. Представился Ахметзяновым. Сломал жене челюсть и рёбра. Мы вышли в коридор для консультации. Он божился, что защищался, мол она первая на него с ножом полезла. Врал, конечно. Сладковато-гнилостный липкий запашок лжи ни с чем не спутаешь. Но был ещё один ингредиент. Псина и тухлятина. Я тогда списал это на страх перед наказанием и, может быть, подлость природную. Про подлость я, кстати, не ошибся. Мы два часа обсуждали линию защиты до начала допроса. Понимая, что Ахметзянов, скорее всего, заключит соглашение с кем-то из более дорогих и медийных моих коллег, я посоветовал ему не давать показания и оставить пространство для манёвра. В итоге он и правда заключил соглашение с другим адвокатом, а на меня накатал жалобу, что я склонял его признать вину. Нелепость, конечно, но пришлось отписываться. Чудом избежал дисциплинарки. Я тогда плюнул и забыл. Но вонь запомнил. Теперь он всплыл.

Я взял телефон и набрал номер.

– Артур, привет. Это Медведев.

– О, Андрюха, дорогой! Сколько лет, сколько зим! Как жизнь? Как дела адвокатские? – он засмеялся густым хриплым басом. Я услышал в его голосе искреннюю радость, которая немного растопила холод внутри меня. Артур был добрым приятелем, с которым можно было говорить открыто, не боясь, что тебя осудят или используют. Я уже чувствовал, как напряжение начинает спадать при звуке его голоса.

– Нормально, дружище. Слушай, у меня вопрос по одному делу. Помнишь лет семь назад такого Ахметзянова? Он жену покалечил, потом от меня отказался.

В трубке повисла пауза. Артур перестал смеяться.

– Помню-помню, – сказал он уже серьёзнее. – Чёрт тот ещё был, да. Ни мужского, ни человеческого. Ты из дела вышел, а он всему отделу нервы вытрепал. Слушай, если что-то конкретное надо, то я на сегодня закончил. Давай пересечёмся хоть, сто лет не виделись.

– С удовольствием, дорогой! Давай через полчаса тут на проспекте. Помнишь, где «Белый генерал» раньше был? В подвале, ага. Новое место отличное, тебе сто проц зайдёт. Настроение захвати!

Он хмыкнул и отключился.

Я сунул телефон в карман и поехал. «Ёкай изакая» находился в полуподвальном помещении. Место было обустроено с такой любовью к деталям, что казалось, будто я перенёсся в старый Токио – даже воздух здесь был другим, густым, словно пропитанным историями и тайнами. Снаружи – скромная деревянная вывеска и странный женский манекен с большим абажуром вместо головы, внутри – приглушённый свет, барная стойка с шикарными крафтовыми настойками, на стенах – японские гравюры с драконами и самураями. Даже самурайские доспехи стояли в витрине. Офигенно атмосферное место, создававшее ощущение уюта и отрешённости от внешнего мира. Место, где можно сидеть часами, пить виски и говорить о вещах, о которых не говорят на людях. Выбрал я его, конечно, не зря. Артур был большим фанатом Харуки Мураками. Так мы и познакомились.

Я всегда любил читать, хотя сейчас и читаю чаще всякие Постановления Пленума Верховного суда. «Слушай песню ветра» Мураками – один из моих любимых романов. Это была та книга, которую я мог перечитывать бесконечно, каждый раз находя в ней что-то новое, как в старом друге, который всегда удивляет тебя неожиданной мыслью. Раза три перечитывал в цифре, а тут захотелось заиметь бумажный экземпляр. Старый бумажный запах, шелест страниц, типографская краска – это было то, чего не могла дать электронная книга. Я хотел чувствовать эту книгу руками, видеть её на полке, знать, что она всегда рядом. Новые издания меня не прельстили, мне хотелось старое, с актёром кабуки на обложке. Очень стильно смотрится и на полку в самый раз. Я быстро нашёл объявление о продаже в нашем книжном клубе. И договорился с продавцом о встрече у Галереи Чижова – дежурное место встреч. Когда я приехал и увидел дварфа с книжкой в руках, я обомлел. Он был одет в простую, даже грубую одежду – потёртая кожаная куртка, джинсы, ботинки на толстой подошве. Но в руках он держал книгу так бережно, будто она была из хрусталя. Это было так неожиданно, что я на секунду застыл. Дварфы и книги вещи несовместимые, по-моему. По крайней мере, в моём представлении дварфы были суровыми воинами или искусными кузнецами, которые ценят лишь молот и наковальню, а не поэзию и прозу. Но этот дварф был другим. Артур оказался особенным – книги он обожал, а от Мураками просто фанател. Он мог цитировать целые страницы наизусть, и в его глазах загорался такой огонь, который я редко видел даже у самых заядлых книголюбов. Конечно, он скрывал своё увлечение от соплеменников, иначе засмеяли бы, но мы моментально нашли общий язык. С того самого дня наша дружба началась, и я всегда знал, что могу рассчитывать на него в любой ситуации.

– Я себе на полку большое подарочное издание взял, где вся «Трилогия Крысы», – смущённо сказал Артур. – А эта лежит вот. Ну и выставил за тыщу, деньги не лишние, ежжи? Тут смотри в нескольких местах уголки загнуты. Не проблема, надеюсь?

– Да не, нормально, – улыбнулся я.

Мы покурили, разговорились. Артур оказался опером в Центральном отделе. Раньше мы не встречались. По моей работе, даже если плотно занимаешься уголовкой, контакт с операми скорее эпизодический, чаще проводишь время со следаками. Но с Артуром всё сложилось иначе – мы стали друзьями, несмотря на все профессиональные барьеры. Потом мы много раз пересекались по работе и вне её. Обсуждали книги, выпивали. У Артура была чудесная особенность – когда он выпивал, то забывался, и маска чёткого дварфа слетала. Из речи пропадали все его «лэээ» и «жи есть», он начинал говорить прекрасным литературным языком, которому позавидовал бы любой филолог. Я всегда любил эти моменты, потому что именно тогда я видел настоящего Артура – не опера, не дварфа, а доброго товарища, который любил жизнь, литературу и умел дружить. Я дорожил нашей дружбой и никогда не обращался к нему с рабочими вопросами. Но сегодня был особый случай.

Артур уже сидел за дальним столиком, спиной к стене, откуда просматривался весь зал и вход. Он был невысоким, коренастым, с чёрной кудлатой бородой, в которой уже пробивалась седина, и внимательными чёрными глазами. На столе стоял небольшой поднос с сетом настоек. Два шота уже были пустыми.

– Паркуйся, дорогой, – он кивнул на стул напротив. – Заказывай, чё хочешь. Я уже начал, извини, день тяжёлый.

Я сел, подозвал официантку и попросил виски, без льда.

– Ну, рассказывай, чего это Ахметзянов вдруг вспомнился?

Артур взял ещё один шот, но не пил – он смотрел на меня, ожидая, пока я соберусь с мыслями. Его глаза были спокойными, но я знал, что он уже всё понял, ещё до того, как я начал говорить.

Я сделал глоток, чувствуя, как виски обжигает горло, и кратко пересказал про Чертанову, про Юлию, про амбре гнили и псины. Я говорил быстро, но старался не упустить ни одной детали – запах, который я чувствовал в суде, тот же самый, что и у Ахметзянова, и тот, что я уловил в её кабинете.

Артур слушал меня не перебивая, поглаживая бороду, и я видел, как его лицо становится всё более серьёзным. Потом залпом опрокинул шот и крякнул. Он поставил пустой шот на стол и посмотрел на меня со смесью любопытства и тревоги.

– Ахметзянов, – сказал он, – был оборотень. Только не настоящий. Вторичный, обращённый. Такие сбиваются в стаи, живут как псы, не контролируют агрессию. Жену он бил, да, челюсть сломал, рёбра. Боксёр кухонный. У него инстинкты брали верх. Такие обычно долго не живут – либо срок получают, либо их свои же грызут. Сейчас он, говорят, в колонии сидит за разбой. Но запах, который ты учуял – он от того, кто его обратил.

– Думаешь Чертанова тоже…

– Скорее всего. Высший оборотень, собрала стаю вокруг себя.

Я мысленно хлопнул себя по лбу. Чёрт побери! Ракша! Ведь само название намекает. Спряталась на виду гадина!

– Артур, пробить можешь за неё?

Он вздохнул и выпил ещё шот. Я заметил, как его акцент начал сглаживаться, речь становилась медленнее, тягучее.

– Слушай, брат. Сейчас с этим тяжело стало. Номер пробьёшь по-братски человеку, тебе уже мозги делают. Везде цифровой след жи есть. Шайтан-машины эти… Маму их в кино водил.

Он замолчал, и в тишине бара слышался только лёгкий джаз из колонок и звон посуды на кухне.

– Знаешь что в Гражданскую здесь ставка атамана Шкуро была? – Артур обвёл взглядом кирпичные стены. – Вот прямо тут пыточный подвал.

Я перевёл взгляд на стены – они были старыми, с выщербленными кирпичами, и я вдруг ощутил их тяжесть. Стены могли бы рассказать о многих вещах, о которых мы даже не догадываемся.

– Слышал, конечно. Историческое место, да.

– Вот. Шкуро был высшим оборотнем, – Артур понизил голос. – Настоящим. Истинным. Такие могут превращаться в волка, живут столетиями, подчиняют слабых духом. Он собрал Волчью сотню, из обращённых, таких, как Ахметзянов. Ураганили тут вовсю. Сначала крестьян и рабочих резали, а потом в Отечественную он под фашистов лёг.

Он взял шот и залпом выпил, потом поставил его на стол с лёгким стуком.

– Но сила высшего оборотня не в теле. Она в тотеме. У каждого есть предмет, в котором заключена его мощь. У Шкуро была волчья папаха. Когда его в плен взяли, папаху отобрали, и он сразу лишился силы. Стал обычным человеком – жалким, трусливым, никчёмным. Был волком, а повесили как собаку. И папаху сожгли.

Я молчал, переваривая. Артур посмотрел на меня и вдруг улыбнулся грустно и глубоко.

– А ещё был случай, – продолжил он уже совсем другим голосом, без акцента, литературным, почти певучим. – В нашем полку служил лейтенант Борз. Чеченец. Смелый был, дерзкий, его пули не брали. Он никогда не расставался со старым кинжалом. Тотем, понял? А когда мы форсировали Днепр, он кинжал случайно утопил – выскользнул из-за пояса и ушёл на дно. На берегу мы под пулемёт попали. Борз кинулся на дзот, а его срезало. Сразу насмерть. Без тотема оборотень – ничто.

Я отпил виски.

– Артурчик, я ведь раньше никогда не спрашивал… Сколько тебе лет?

– Вабабай, братан, такое неприлично спрашивать у дварфа, – заржал Артур, снова натягивая свою маску. – Ну вообще, Андрюха, чтоб ты понимал, я ещё с Денисом Давыдовым французские обозы жёг. Только тс-с-с. Тема правда чувствительная для нас.

– О как! Учту. Так ты хочешь сказать, что у Чертановой тоже есть тотем? И пока он цел, она неуязвима?

– Именно, дорогой, – Артур снова вернулся к привычному акценту, но глаза его оставались серьёзными. – Этот предмет нужно найти и уничтожить. Это единственный способ.

Я почувствовал, как внутри меня закипает решимость – если это единственный способ, значит, я должен его найти. Вопрос был только в том, как это сделать.

– И где его искать?

– Понятия не имею. Но это что-то, что всегда рядом с ней.

Я вздохнул – это было как искать иголку в стоге сена, но я знал, что должен попытаться. Я не мог позволить этой женщине продолжать разрушать семьи.

– Андрюх, я попробую её пробить, но на многое не рассчитывай. Чтобы к ней подобраться, справки о судимостях маловато будет. Тут надо её финансы, переписки, передвижения… Хакера бы какого-нибудь привлечь. Молодёжь вон вся сейчас наблатыканная, а я с компухтером «на вы».

Мы выпили. Шлейф гнили немного отступил, смешавшись с ароматами настоек и жареного мяса, которое принесли на стол.

– Андрюха, а ты ещё стихи пишешь? – Артур вдруг оживился. – Обстановочка вот располагает. Подвал атмосферный, я оценил. Мне что-то про «Бродячую собаку» подумалось. Декаденты и вот это вот всё. Прочти чё-нибудь, а?

Я задумался. Декаденты так декаденты чего уж и картинно закатив глаза, продекламировал:

Часы идут, идут неумолимо,

Размеренно-фатален стрелок бег,

И наша жизнь стремглав промчится мимо,

Ещё вчера ты слышал детский смех,

Сегодня – хруст усталой поясницы,

А завтра – скорбный колокольный звон…

Что наша жизнь? Лишь сон, который снится

Усопшему под карканье ворон.

Да вы, батенька, Бодлер! – Артур аж зааплодировал.

– Всегда поражался твоей любви к литературе.

– А ты не говори никому, – Артур приложил палец к губам. – Среди дварфов читать – западло. Мы же должны быть грубыми, бородатыми и всё такое.

Мы посидели ещё час и тепло распрощались.

Когда я вышел из бара, вечерний воздух был свежим. Слова Артура о хакере и молодёжи натолкнули меня на мысль. Я достал телефон и набрал Дане. Трубку он, конечно же, не взял. Зумеры не берут трубки. Я написал ему в мессенджер: «Привет. Нужна помощь. Завтра в десять утра буду у тебя». Через минуту пришёл ответ: «ОМГ чел, минус вайб. Не буди, я сплю до обеда. Давай в два». Я усмехнулся и убрал телефон в карман.

Дома я взял с полки тот самый томик Мураками и открыл его на странице с загнутым уголком. Одна фраза на странице была подчёркнута ногтем: «Но пока учишься чему-то новому, стареть не так мучительно». Эх, Артур, Артур. Я улыбнулся – он, как и эта книга, был живым доказательством того, что настоящая мудрость приходит с годами, и что учиться новому никогда не поздно. Этот вечер, этот разговор, эти стихи – всё это дало мне силы двигаться дальше. Я аккуратно поставил книгу на полку и пошёл спать. Игра становилась всё интереснее. Я лёг в кровать, чувствуя, как тело расслабляется после долгого дня, и позволил себе закрыть глаза, зная, что завтра меня ждёт новый день, новые вызовы и, возможно, новые открытия. Запах гнили всё ещё был где-то на периферии, но теперь я знал, как с ним бороться. И это придавало мне сил.

Интерлюдия четвёртая.

Квартира Артура находилась на первом этаже старой хрущёвки в спальном районе. Обстановка была спартанской: на стенах простые бумажные обои в цветочек, доставшиеся от прежних хозяев, линолеум, вытертый до дыр и минимум обстановки, как в казарме. В центре единственной комнаты стояла скамья со штангой – блины лежали рядом, сложенные аккуратной стопкой. У стены располагалась простая железная солдатская койка, покрытая колючим синим одеялом. На стене над койкой висело несколько старых календарей ещё за девяностые годы, с выцветшими изображениями Шварценеггера в образе Терминатора, Ван Дамма в шпагате, Сталлоне. Артур сам их наклеил много лет назад, когда только въехал, да так и не снял. В углу дальнем углу стояло самое ценное – книжный шкаф. Артур специально поставил его так, чтобы зашедший в квартиру гость не видел шкаф из прихожей. Дальше прихожей Артур никого и не пускал. Внутри шкафа, тесно прижавшись друг к другу, стояли книги. Сотни книг. Толстые и тонкие, потрёпанные и новые, с золотым тиснением и в мягких обложках.

Вернувшись из бара, Артур разулся, повесил куртку на вешалку и прошёл на узкую, как пенал, кухню. Не включая свет, он вскипятил чайник и долго пил растворимый кофе без сахара, привалившись плечом к оконному проёму и глядя на ярко освещённую шестиполосную дорогу. Давно стемнело, но машин мимо сновало почти как днём. Потом он почистил зубы и тщательно вымыл ноги ледяной водой с мылом. Вернувшись в комнату, Артур завёл будильник на шесть утра и положил телефон на табуретку рядом с койкой.

Он провалился в сон почти мгновенно – сказывалась долгая привычка засыпать при любых обстоятельствах.

Ему опять снился лес. Над головой проплывали ветки, переплетённые в сплошной шатёр, сквозь который почти не пробивался свет. Его, всего израненного, волокли по земле, и он слышал своё тяжелое дыхание, которое со свистом вырывалось из пробитой груди, чувствовал, как кровь стучит в висках и заливает глаза.

– Давид, – слабо хрипел Артур, чувствуя, как сознание уплывает, – брось меня! Уходи!

Его тащил совсем молодой дварф с короткой ещё бородой, в гимнастёрке, пропитанной потом и кровью. Давид не отвечал, только стискивал зубы, сопел и волок Артура дальше, то и дело оглядываясь назад, где вдалеке уже слышался лай собак и отрывистые выкрики по-немецки.

– Я сказал – брось! – Артур попытался вырваться, но руки не слушались. – Это приказ!

Давид не бросил. Он дотащил Артура до небольшого оврага, поросшего кустарником, и свалил вниз, на сырую землю. Потом начал торопливо забрасывать его ветками, листвой, комьями земли – всем, что попадалось под руку. Артур слабо сопротивлялся, хватая Давида за гимнастёрку, пытался оттолкнуть, но силы покидали его.

– Не надо, – мычал он, чувствуя, как сознание снова заволакивает туманом. – Давид, не надо...

Давид почти засыпал его. Ветки кололи лицо, земля забивалась в рот. Артур видел только узкую щель над собой – полоску серого неба и лицо Давида, склонившегося над ним. Давид быстро сунул ему в руку трофейный «Люгер», а в нагрудный карман гимнастёрки положил свой комсомольский билет и орден Красной Звезды.

– Всё, бать, прощай! – выдохнул он, сжал его руку и резко отвернулся, чтобы Артур не увидел его слёз. – Прощай.

Он выполз из оврага, и Артур слышал, как хрустят ветки под его ногами, как он бежит, спотыкаясь, по лесу, прямо навстречу немецким голосам.

– Давид, стой! – засипел Артур, пытаясь приподняться, но сознание плыло, тело отказывалось слушаться. – Не надо... не...

Вдруг он услышал голос Давида, необычно звонкий:

– Hey, ihr Affen! Sucht ihr mich? Kommt schon, einer nach dem anderen! *

Давид отвлекал немцев на себя. В ответ на его выкрик ударила автоматная очередь. Одна, вторая, третья. Артур слышал, как раздался крик:

– Herr Major, er ist da! **

И снова застрекотали шмайсеры. ППШ Давида отплёвывался короткими басовитыми очередями, и Артур понимал, что патроны кончаются. И вдруг наступила тишина.

Артур затаил дыхание. Вдалеке он услышал властный голос:

– Nun, Zwerg, da bist du, gefangen. Wo ist dein Freund? ***

– Du wirst auch noch an mir ersticken, Schlampe! **** – голос Давида был твёрдым и торжествующим.

Внезапно раздался оглушительный взрыв. Артур почувствовал, как горячая волна прокатилась по оврагу, как земля задрожала, ветки и камни посыпались сверху, засыпая его окончательно. Потом наступила тишина и Артур провалился в непроглядную тьму.

Он очнулся только ночью. Луны не было, только звёзды, холодные и далёкие, мерцали сквозь кроны деревьев. Не было слышно ни немцев, ни лая собак. Только поодаль каркала одинокая ворона, будто считала трупы. Артур выбрался из оврага и медленно пополз в ту сторону, ориентируясь по запаху – запаху горелого мяса, крови и пороха. Ветки царапали лицо, но он не чувствовал боли. Он знал, куда ползёт.

Он нашёл его через час. Тело Давида было изуродовано взрывом – разорвано, обожжено, почти неузнаваемо. Вокруг валялись искалеченные трупы немецких солдат и собак. А прямо рядом с Давидом, навзничь, лежал человек в майорских погонах, с аккуратным пробором на голове и неестественно застывшим лицом.

Артур подполз к Давиду, чтобы закрыть ему глаза, и увидел, что лицо майора было повёрнуто в его сторону. Помутневшие глаза уставились на него вертикальными волчьими зрачками.

Он начал рыть могилу голыми руками, разгребая пропитанную кровью землю, отбрасывая камни, выдирая корни. Вдруг он услышал звук – хриплый, низкий. Он обернулся. Голова майора медленно поворачивалась, и из разорванного горла вырывался волчий вой, тоскливый, протяжный, леденящий кровь.

Артур закричал. Он кричал, пока не проснулся, вскочив на койке и обливаясь холодным потом. Майка прилипла к телу, он тяжело дышал, хватая ртом воздух.

Прошло несколько минут, прежде чем он пришёл в себя. Артур вытер лицо трясущейся рукой, облизал пересохшие губы и нащупал под майкой тонкую цепочку. На ней висел орден Красной Звезды, который Давид в последние минуты жизни засунул ему в карман. Артур сжал его в кулаке так сильно, что края звёздочки впились в ладонь до крови, и боль помогла окончательно прийти в себя.

Он сидел на краю койки, свесив ноги, и смотрел на тусклый свет уличного фонаря за окном. Потом он поднялся и подошёл к книжному шкафу. Артур взял наугад книгу, сел на койку и открыл её. Света в комнате не было, но дварфам он и не нужен. Пальцы скользнули по страницам. Это был маленький, с ладонь, томик Маяковского. Поэма «Хорошо», которую Артур поднял с пола разгромленного книжного магазина в Праге, в шестьдесят девятом.

«Топот рос

и тех

тринадцать

сгреб,

забил,

зашиб,

затыркал.

Забились

под галстук –

за что им приняться?

Как будто

топор

навис над затылком.

За двести шагов...

за тридцать...

за двадцать...

Вбегает

юнкер:

"Драться глупо!"

Тринадцать визгов:

– Сдаваться!

Сдаваться!»

Он читал, и постепенно сердце успокаивалось, а дрожь уходила.

Артур пока за окном не начало сереть и будильник противно зазвенел, напоминая, что новый день уже наступил.

* Эй, обезьяны! Не меня ищете? Давайте, подходите по одному!

** Господин майор, он здесь!

*** Ну что ж, карлик, вот ты и в ловушке. А где твой друг?

**** Да ты и мной одним подавишься, сука!

Глава 5. Вечно молодой.

С Даней мы познакомились не так давно. Это была одна из тех историй, которые я люблю рассказывать коллегам за рюмкой чая – про то, как безнадёжное дело превращается в победу благодаря адвокатской смекалке.

Тощий дёрганый эльф с синими волосами выглядел на двадцать с хвостиком, жил в однушке на Юзах и судился с собственным отцом, пытаясь стрясти с него алименты за последние восемьсот лет. Дело казалось безнадёжным. Отец Дани имел серьёзный вес, счета в нескольких десятках банков по всему миру и утверждал, что его сын совершеннолетний (что, строго говоря, было правдой, но по эльфийским меркам совершеннолетие наступает в возрасте тысячи лет, а Дане было всего девятьсот двадцать). Истец утверждал, что отец обязан содержать отпрыска до достижения тысячелетия, а ответчик – что сын давно работает и вообще живёт у мамы. Я тогда взялся за это дело скорее из спортивного интереса – эльфийское право я знал поверхностно, но в нашем суде действовали общие нормы. К тому же, я чувствовал, что за этим парнем стоит что-то большее, чем просто желание получить деньги. В его глазах была та самая искра, которая отличает живого человека от обывателя – он был готов бороться до конца, и я решил, что такой клиент достоин того, чтобы я выложился на полную.

Представителем Даниного отца был такой же эльф в безупречном костюме, который стоил, наверное, как моя двушка. Он был высоким, стройным, с волосами цвета воронова крыла и такими идеальными чертами лица, что казалось, будто его вырезали из мрамора. От него пахло дорогим одеколоном и самоуверенностью, помноженной на многовековой опыт. От того, как он снисходительно называл меня «коллега», мне делалось тоскливо. Но я держал марку, потому что знал: в суде побеждает не тот, кто лучше одет, а тот, кто лучше подготовлен.

Позиция представителя была изящна и непробиваема – территориальная подсудность. Даже если принять, что Даня был несовершеннолетним, основание для подачи иска появилось задолго до того, как на этом месте появился суд и город как таковой.

– Таким образом, – заключил представитель хорошо поставленным голосом, – настоящее дело не подсудно данному суду.

На лице судьи отразилось сомнение. Я лихорадочно соображал. В голове проносились обрывки законов, статей, прецедентов – и вдруг одна мысль вспыхнула, как спичка в темноте. Это было рискованно, но другого выхода не было.

– Ваша честь! Просим перерыв в судебном заседании на десять минут! Для согласования и уточнения правовой позиции! – выпалил я.

Судья взглянул на меня поверх очков, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство – он явно не ожидал, что я что-то придумаю. Но он кивнул, и я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, выскочил в коридор.

В коридоре я примостился на скамейке и быстро набросал заявление об уточнении исковых требований. Я писал так быстро, что ручка почти не касалась бумаги. Когда я поднял голову, то увидел, что Даня стоит рядом, глядя на меня с надеждой и страхом одновременно. «Получится?» – спросил он, и я улыбнулся, чувствуя, как уверенность разливается по телу. «Получится», – ответил я и пошёл обратно в зал.

Вернувшись в судебное заседание, я протянул судье и представителю ответчика по листку бумаги.

Судья внимательно смотрел на меня в ожидании.

– Уважаемый суд, – начал я, – просим принять уточнённые исковые требования. Дело в том, что сторона ответчика утверждает, что на момент возникновения спорных правоотношений между истцом и его родителем, города Воронеж не существовало, однако уклонение от выполнения родительских обязанностей – длящееся правонарушение. Воронеж заложен по указу царя Фёдора Иоанновича в 1585 году. Впрочем, фактически построили его весной 1586 года под руководством воеводы Семёна Сабурова, поэтому мы считаем, что спор можно рассмотреть в части неуплаты алиментов за указанный период. Это ровно четыреста сорок лет.

Я произнёс это уверенно, хотя внутри всё напряглось. Я видел, как судья перечитывает моё заявление, как его губы шевелятся, подсчитывая годы, и как на его лице появляется едва заметная улыбка – он понял. На лице судьи читалось понимание и облегчение. Полгода сидеть в процессе и отправить весь материал в корзину он явно не планировал.

– Ваша честь, – вскочил представитель ответчика, – просим отложить судебное заседание для изучения изменившихся требований истца!

Эльф выглядел растерянным – его идеальная маска дала трещину. Всё, что ему оставалось, – это попытаться выиграть время, но я знал, что судья этого не позволит.

Судья посмотрел на него со смесью усталости и раздражения:

– Уважаемый представитель, у нас вообще-то сроки. Это простое арифметическое действие. – Он поднял моё заявление. – Вам действительно есть что изучать?

Эльф сглотнул и промолчал.

– Истец, представитель истца, – это уже к нам. – Вы точно за 1585 год требования не включаете?

Внутри я ликовал – он уже всё решил. Остались детали.

– Ваша честь, мы, вне всякого сомнения, чтим закон и не хотим допускать разночтений. Поэтому считайте один год подарком ответчику.

Я повернул голову и подмигнул позеленевшему эльфу.

После выхода из совещательной комнаты судья вынес решение в нашу пользу. В апелляции решение устояло, и Даня стал очень обеспеченным молодым эльфом. Он получил свои девяносто процентов, я – свои десять, и с тех пор он был если не моим должником, то как минимум приятелем, к которому можно обратиться с щекотливой просьбой.

В два часа дня я стоял перед дверью его квартиры на шестнадцатом этаже старой панельки, из которой он так и не переехал. Дверь была обита дерматином, когда-то зелёным, а теперь почти чёрным от времени. Я постучал. Внутри что-то грохнуло, потом послышались шаркающие шаги, и, наконец, дверь распахнулась.

– О, Андрюха! Заходи, чел, заходи! – Даня стоял в растянутой футболке с надписью «GG WP», в пижамных штанах с единорогами. Он явно только что встал – его волосы торчали в разные стороны, на лице виднелись следы от подушки, а глаза были сонными, но при этом в них уже горел тот самый огонь, который я так хорошо помнил. Длинные волосы, на этот раз розовые, были собраны в небрежный пучок на макушке, острые уши торчали из-под прядей.

Я переступил порог и сразу же пожалел об этом. Квартира представляла собой классическое логово хиккана – на полу горы коробок из-под доставки, смятые бумажные пакеты, использованные салфетки в самых неожиданных местах. На кухне громоздилась целая батарея пустых стаканчиков из-под кофе и банок энергетика.

В центре комнаты словно алтарь стоял компьютерный стол. Четыре монитора образовывали полукруг, на каждом было что-то своё. На первом – графики криптовалют, прыгающие вверх-вниз с бешеной скоростью свечки. На втором – какой-то онлайн-батл, мелькали магические спецэффекты. На третьем – какое-то аниме, причём откровенно непотребное, я отвёл взгляд. На четвёртом – чат, где в ленте мелькали лица девушек с огромными глазами и отфильтрованными до неестественности чертами.

– Присядь, чел, – Даня кивнул на кресло перед мониторами, с лежащим на нём каким-то тубусом, похожим на фонарик, и ещё несколькими скомканными салфетками.

– Я лучше на подоконник, – сказал я, осторожно огибая кучу мусора и присаживаясь на широкий подоконник, с которого открывался вид на серые панельные коробки соседних домов.

– Как хочешь, – Даня плюхнулся в кресло, крутанулся на нём и уставился на меня. – Ну чё, дядь, чё за дело? Рассказывай.

Он откинулся на спинку, закинул ноги на стол, и я заметил, что на его тапках тоже были единороги. Этот парень был безнадёжен, но в этом была его очаровательная суть – он был вечным ребёнком, который отказывался взрослеть.

– Слушай, Даня. Мне нужна небольшая… нет, большая услуга. Ты вроде как мой должник.

– А ничё тот факт, что свои десять процентов от суммы ты уже получил? – Даня подозрительно прищурился.

– А ничё тот факт, что ты получил девяносто, а без меня девяносто процентов от нуля – это всё равно ноль? – парировал я. – Кроме меня за эту шляпу никто и не подумал браться. Я всё-таки тотально безнадёжное дело затащил.

– Ладно-ладно, – перебил меня Даня, поднимая руки в примирительном жесте. – Потная катка была, да. Чё надо-то?

Я кратко пересказал ему ситуацию с Чертановой.

– В общем, мне нужно пробить её по всем фронтам, – закончил я. – Финансы, связи, передвижения, где живёт, куда ездит. Ты же у нас шаришь.

Даня выдохнул с облегчением и расплылся в улыбке. Он явно ожидал, что я попрошу его выйти из дома или подобную ужасную вещь.

– Чел, это просто, – он развернулся к мониторам, щёлкнул мышкой, и на экране с котировками появился чат в мессенджере «Влад». – Тут бот имбовый есть, «Большой Брат». Ты сам «Влада» юзаешь-то? Многие боятся его ставить, потому что он инфу сливает, но, блин, все сливают, все следят… Даже «Анфиса», которая тебя будит по утрам, следит. А во «Владе» инструментики есть – закачаешься. «Службе безопасности Спёрбанка» и не снилось!

Он застучал по клавиатуре с невероятной скоростью. Я смотрел, как на мониторе один за другим открываются окна – базы данных, серые таблицы, карты.

– Ну чё, эшкере, – бормотал Даня. – Эльвира Львовна, год рождения… ого! Семь раз меняла паспорт за последние сто лет. А вот ещё один паспорт, и ещё… Слушай, у неё аж шестнадцать личностей. Восемнадцать лет назад она была Ангелиной Петровной, тридцать лет назад – Зоей Игоревной. Она где-то в двадцатых годах прошлого века родилась, если верить первой записи. Но там всё смутно, доки послевоенные, бумажные. Зато последние десять лет она ровно сидит как Чертанова. Сразу видно – высший оборотень, да. Обычный человек столько не живёт.

Я подошёл ближе, вглядываясь в экран.

– Где она сейчас обитает?

– А вот, смотри, – Даня щёлкнул по вкладке с картой. – Центр «Ракша» – адрес ты знаешь. Живёт она в козырном коттедже за городом, в Сосновом Бору. Коттеджный посёлок «Тихий берег», участок сорок два. Плюс она каждую неделю уезжает на выходные в эко-отель «Варга». Сто километров от города, глухомань, лес, озёра.

Я почувствовал, как внутри зашевелилось предчувствие.

– «Варга» – это ж от слова «варг», волк. Она реально вообще не прячется! Все эти «ракши», «варги» – сплошь волчьи названия. У неё там какой-нибудь ОООшки с названием «Лупа», случайно не зарегано?

– Лупа? – Даня быстро застучал по клавишам. – Да не, нету. А чё за лупа такая?

– Волчица, которая Ромула и Рема выкормила по легенде. Не вникай.

– Понял, бумерские рофлы, – пожал плечами Даня. – Отель этот, «Варга», дорогущий, кстати. В выходные там всё забито её группой – человек пятнадцать-двадцать женщин, плюс она сама. Приезжают на весь уик-энд. Медитации, аффирмации, дыхание маткой, все дела. Бабки там немалые крутятся. Она с каждой бабы по двести пятьдесят косых за выходные берёт. И плюс ещё недельные туры по миллиону.

Я присвистнул, подсчитывая в уме, сколько тысяч долларов она зарабатывает за один уик-энд. Это были огромные деньги, и я понял, что Чертанова не просто мошенница – она была бизнес-леди, которая построила империю на женских слезах.

Я присвистнул.

– Слушай, Андрюха, а зачем тебе вообще это? – Даня поднял на меня глаза. Ты же адвокат, а не детектив.

В его голосе послышалось искреннее любопытство – он не понимал, зачем мне лезть в это болото, если я могу просто вести своё дело и получать деньги. Но я знал, что это не просто дело, это была война, которую я должен был выиграть.

Я усмехнулся.

– Я с этой мадамой косвенно столкнулся, но она уже успела мне поугрожать. А вообще это же дичь – какая-то самозванная психологиня лезет грязными лапами в семьи и мозги, высасывает этих тёток досуха. Ты вот к инфоцыганам как относишься?

– Отрицательно, – Даня вспыхнул. – Из-за таких вот швыровых товарищ майор гоняет и честных хакеров, и криптанов, и темщиков всяких вполне безобидных. Душат предпринимательство! Тупо всех под одну гребёнку.

Он говорил с такой страстью, что я понял – задел его за живое. Для него это было не просто моральное возмущение, а личная боль – его мир, мир цифровой свободы, страдал от таких же мошенников, которые портили репутацию всем честным специалистам.

– Ну вот ты сам и ответил. Если в рамках моей работы получится её как-то прижучить, мир от этого станет только чище.

– Ну, удачи, чел, – Даня зевнул и потянулся. – Береги себя. И если чё – пиши, а не звони. Я могу не услышать.

Я кивнул, уже направляясь к выходу.

Запах Даниной квартиры – смесь чипсов, энергетиков и юношеского задора остался за дверью. На лестничной клетке пахло сыростью. Я спустился вниз, сел в машину и задумался.

Вряд ли получится пробраться на территорию её дома. Там целый посёлок мажоров, которые вряд ли обрадуются нарушению прайваси. Деньги любят тишину. «Ракшу» штурмовать тоже не варик. Много народу, мало места. Остаётся отель этот. Может удастся на территории затеряться и ударить внезапно и наверняка.

Я набрал Артуру.

– Артур, привет. Ты что-нибудь слышал об эко-отеле «Варга»?

– «Варга»? – Артур помолчал. – Это ведь урочище на старых картах, там, где ещё во времена Батыя волчьи стаи собирались. Чертанова, значит, там свои сборища проводит? Хитро, хитро. Там земля сильно магией пропитана. Умная тварь.

– Хочу туда наведаться, правда, пока не знаю как.

– Будь осторожней, Андрюха. Это уже не игрушки. Если она заподозрит, что ты ищешь тотем – убьёт без колебаний. И ещё, – голос Артура стал серьёзнее, – у неё есть помощницы. Некоторые из них – вторичные оборотни. Может быть, даже сильные. Если на тебя нападут – не пытайся геройствовать. Беги. А вообще ты меня набери непременно до того, как туда отправишься. Обещаешь?

– Обязательно. До связи, Артурчик.

Я положил трубку. В зеркале заднего вида отразилось моё лицо – усталое, но решительное. Кто бы мог подумать, что обычное семейное дело заведёт меня так далеко.

Я не пошёл домой. Просто сидел в машине, курил уже четвёртую сигарету и крепко думал. План пробраться на охраняемую территорию вдали от людей и стащить у сильной и почти неуязвимой бабы-оборотня то, не знаю что, был, ну, мягко говоря, такой себе. Я даже усмехнулся собственной наивности – какой из меня диверсант? Я адвокат, я умею говорить, убеждать, составлять бумаги, но не лазать по заборам и воровать магические артефакты. Я понятия не имею, что нужно искать, а Эльвира и ещё минимум трое её подельниц знают меня в лицо… Куда ни кинь – всюду клин. И тут меня осенило. Крот! Нужен крот, который внедрится, вотрётся в доверие и как минимум всё провентилирует изнутри. Мне нужен был кто-то, кто сможет проникнуть в её логово, не вызывая подозрений, и увидеть то, что я не могу увидеть. Конечно, лучше всего подошла бы женщина, но подругами, которым можно доверять, я как-то не обзавёлся. Если только… Чёрт, да нет, плохая идея. Хотя других всё равно нет. Ладно, пан или пропал.

Я решительно взял телефон, глянул на часы – всего семь вечера. В принципе, можно попробовать. Я набрал номер, будто прыгнул в холодную воду.

– Алло? Марин, привет! Да нет, я не по работе. Слушай, а ты занята сейчас? Может кофе?

Я произнёс это с такой лёгкостью, будто звонил старой подруге, но я знал, что этот разговор будет трудным, очень трудным. Впрочем, с чего-то надо было начинать. От этого зависело слишком многое.

Интерлюдия пятая.

Родовое поместье Чаромысловых стояло на высоком берегу Оки, окружённое вековым парком, где даже в полдень царил зелёный полумрак. Воздух здесь был густым и холодным, как вода в глубоком колодце. Пахло мхом, сырой землёй и чем-то очень старым, почти забытым, тем, что остаётся в местах, где веками живут одни и те же семьи, хранящие свои тайны за толстыми каменными стенами. Вековые дубы стояли, как молчаливые стражи, их кроны смыкались над головами, пропуская лишь редкие лучи света, которые падали на землю золотыми монетами, и в этом сумраке было что-то величественное и одновременно гнетущее, как будто сам лес напоминал о том, что здесь правят не живые существа, а время и память. В самом сердце особняка, в кабинете, отделанном тёмным дубом и увешанном портретами предков, беседовали двое, и беседа была отнюдь не доброй.

Эльф, сидевший в резном кресле, был одет в роскошный камзол, расшитом серебром. Он был безупречен – длинные серебристые волосы заплетены в тугую косу, на лице ни морщинки, хотя прожил он уже без малого две тысячи лет. Каждое его движение было выверенным, как у существа, которое давно привыкло к тому, что мир вращается вокруг него. Холёные пальцы сжимали подлокотники, а глаза, цвета расплавленного золота, неотрывно следили за сыном, стоявшим перед ним с опущенной головой. В этих глазах не было любви, только собственничество. Он смотрел на сына так, как кто-то смотрел бы на ценную вещь, которая ему принадлежит, и решает, стоит ли её сохранить или пора выбросить.

– Даниил, – голос отца звучал ровно, но в нём слышался металл, – ты пойми. Она тебе не ровня. Она – обычная человеческая девка. Что ты будешь делать через двадцать лет? Через тридцать? Когда она состарится, а ты останешься молодым?

Отец произнёс это с той же интонацией, с какой говорят о сломанной игрушке или о неверно выбранной скаковой лошади. В его голосе не было злобы – было что-то похуже: ледяное безразличие, которое оскорбляло сильнее любых криков. Он смотрел на сына, как на несмышлёного ребёнка, который не понимает, что для него хорошо, а что плохо, и это презрение, замаскированное под заботу, было самым страшным.

Даня сжал кулаки, но голос его был твёрдым:

– Я люблю её, отец. Я давно не ребёнок.

– Мальчик, – отец усмехнулся, и в усмешке этой не было тепла, – ты будешь ребёнком ещё три века. И ты мой сын! Сделаешь, что я велю, и точка! Или лишу состояния и родового имени. Выбирай.

– Воля ваша, папенька, – вдруг выкрикнул Даня тонким, почти детским голосом, кривляясь и передразнивая отцовскую напыщенность. – А я от своего не отступлюсь!

Он кривлялся, как фигляр, потому что не мог позволить себе заплакать – плакать перед этим человеком было бы поражением, и он выбирал безумие вместо унижения.

– Не смей позорить нас, щенок! – взорвался отец. – Да я тебя… в кнуты! Пошёл вон с глаз моих!

Он вскочил с кресла, и в этом движении было что-то звериное, неуправляемое. Он был готов ударить зарвавшегося сына, и едва сдерживал себя, чтобы не замахнуться.

Даня не заставил повторять дважды. Он развернулся и не оглядываясь, выбежал из кабинета.

Той же ночью из ворот поместья выехал простой экипаж с наёмным кучером. Внутри, тесно прижавшись друг к другу, сидели двое – Даня и перепуганная девушка с огромными голубыми глазами и русой косой.

– Не бойся, – шептал Даня, глядя на неё с нежностью. – Помчим быстрее ветра. Отец нас не сыщет. Я найду нам тихое место, где никто не узнает, кто мы. Мы будем счастливы. Обещаю.

Он пытался убедить не только её, но и самого себя. Голос его предательски дрожал, он сжимал её руку слишком сильно. В глубине души Даня хорошо понимал, что это бегство – лишь временная отсрочка, но он не мог сказать ей правду. Он хотел выиграть, вырвать для них у отца несколько лет счастья, даже если это будет стоить ему всего.

Она улыбнулась ему дрожащими губами, и эта улыбка казалась ему прекраснее всего на свете. Она не знала, куда они едут, но она верила ему, и эта вера была единственным, что у них оставалось.

Время шло. Двадцать лет пролетели, как один миг.

Двадцать лет для эльфа – всего лишь мгновение, но для его избранницы это была целая жизнь. Время пролетало, меняя всё, оставляя на её лице морщины. Он не изменился, а она стала старше, и каждый год, каждое утро, когда он смотрел на неё, он видел, как уходит та девушка, в которую он когда-то так страстно влюбился. И это было его наказанием.

Комната была скромной – беленые стены, старая деревянная кровать, занавески, которые она когда-то сама вышила васильками. За окном стояла осень, и жёлтые листья кружились в воздухе, как последние вздохи уходящего лета. Она лежала на подушке, худая, с бледной почти до прозрачности кожей, сквозь которую просвечивали синие вены. Она была похожа на увядший цветок, который ещё держится на стебле, но уже знает, что скоро упадёт. Русые с проседью волосы разметались по наволочке, на щеках горел нездоровый чахоточный румянец. Глаза – некогда огромные и ясные – потускнели, но в них всё ещё теплилась жизнь, когда она смотрела на него.

Даня сидел рядом, держа её руку в своей. Он совсем не изменился – те же юные черты, та же стройная фигура, только в глазах появилась бездонная усталость и отчаяние.

– Я люблю тебя, – шептал он, целуя её пальцы. – Я люблю тебя, слышишь? Ты поправишься. Мы поедем на юг, к морю, там тепло, там солнце. Тебе станет лучше.

Она слабо улыбнулась, попыталась сжать его руку в ответ, но пальцы не слушались. Она посмотрела на него долгим, тёплым взглядом, в котором не было страха – только благодарность и спокойствие. И вдруг её глаза застыли, рука безвольно опала на одеяло, и из груди вырвался последний, едва слышный выдох.

Даня замер. Он ещё несколько секунд держал её руку, не веря, не понимая. Потом прижал её к себе, обхватил её плечи и зашелся рыданиями – глухими, надрывными, похожими на вой раненого зверя. Он целовал её лицо, её волосы, её холодеющие губы, шептал что-то бессвязное, просил прощения, просил вернуться, но она молчала.

Он почувствовал на спине чей-то тяжелый взгляд и повернулся к двери. Отец стоял в проёме, как всегда безупречно одетый, теперь уже в дорогой сюртук. Он опирался на дорогую трость из чёрного дерева с костяным набалдашником, и смотрел на сына без всякого выражения, будто наблюдал за спектаклем. Позади него застыли два усатых жандарма. От отца исходило холодное спокойствие – он не был удивлён, он не был опечален. Он пришёл не прощаться, а забирать своё. Его глаза были такими же пустыми, как у его сына, но эта пустота была не от боли – она была от полного отсутствия чувств.

– Как ты нашёл меня? – прошептал Даня, и голос его сорвался.

Он уже не боялся отца, потому что отец не мог отнять у него ничего, что имело бы значение. Он потерял её – и всё остальное перестало существовать.

– Дурень, – отец покачал головой, и в голосе его, впервые за многие годы, послышалась почти неуловимая отцовская нотка, смешанная с усталостью и разочарованием. – С чего мне тебя искать? Я всегда знал, где ты. Наигрался во взрослого? А теперь, за то, что дерзнул ослушаться меня, отправишься, милостивый государь, на Кавказ. Убить тебя не убьют, а ума-разума, глядишь, наберёшься.

Он сказал это с такой будничной жестокостью, будто речь шла о наказании за невыученный урок, а не о сломанной жизни. Отец поднял трость и властно взмахнул ею:

– Эй вы! Берите его!

Жандармы вошли в комнату и крепко взяли Даню под руки. Тот не сопротивлялся. Он даже не оглянулся на тело любимой. Он просто смотрел на отца пустыми глазами, в которых больше не было ни гнева, ни боли – только пустота, которая зияла внутри, как чёрная дыра. Он шёл по коридору, и его шаги эхом отдавались в пустом доме, как последние удары сердца. Отец остался стоять в дверях, глядя ему вслед.

В комнате пахло горькой полынью. Всё убранство составляли две койки, большой сундук, да стол посередине. За окном виднелись далёкие вершины, покрытые снегом.

Паренёк небольшого роста с низким лбом и маленькими усиками что-то увлечённо писал за столом, его сосед болтал ногами в воздухе, развалившись на койке, и гнусавым голосом распевал похабную солдатскую песню. Парень отложил перо и с укором посмотрел на соседа.

– Даниил, ну право, ты хоть когда-нибудь бываешь серьёзен? – спросил он ворчливо.

Даня вскочил с койки, и прошёлся по комнате дёрганой шутовской походкой.

– Я, Мишка, был когда-то серьёзней, чем эти горы, – театрально провозгласил он, начиная приплясывать перед столом, – вот только папенька мой так изволил меня рассмешить, что и смеюсь до сих пор, остановиться не могу!

Он подскочил к парню, схватил его за щёки и заглянул в глаза – так близко, что Миша увидел в них дикую, почти безумную тоску, которая пряталась за этой кривляющейся улыбкой.

– Иначе заплачу, Миш, – прошептал Даня, и голос его вдруг сломался. – Понимаешь, заплачу. А плакать перед горцами не комильфо.

Миша смотрел на него, и в глазах его мелькнуло понимание. Он мягко оттолкнул его руки и улыбнулся – тепло, по-дружески:

– Уйди, дурак. Нашёл время шутки шутить.

Даня шлёпнулся на лавку и подпёр голову рукой.

– Слушай, Мишель, а ты чего всё там царапаешь на бумаге? – спросил он. – Опять какие-то вирши крамольные? Думаешь, дальше Кавказа не сошлют?

Михаил потупился и, смущаясь, проговорил:

– Знаешь, Дань, я тут наброски кое-какие делаю. К роману. К большому роману, представляешь? Ну байроновщина, конечно, но выходит неплохо. А уж как мне с главным героем повезло! – Он выразительно, со значением посмотрел на Даниила.

– Да иди ты! – прыснул Даня. – Неужто про меня книжку?!

– Ну про тебя, не про тебя… Образ, само собой, собирательный. Немного от тебя, немного от меня. Буффонаду твою я, конечно, всю опустил, не то ни один цензор в здравом уме не пропустит, в жёлтый дом упекут.

Внезапно в дверь постучали, и на пороге появился вестовой – молодой казак с красным лицом в кудлатой папахе.

– Разрешите, ваши благородия! Поручик Лермонтов, извольте в штаб! – выпалил он. – Вызывают-с!

Миша встал, надел доломан, пристегнул шашку и обернулся к Дане.

– Я скоро, – мягко сказал он. – Не скучай.

Он отсалютовал и вышел. Дверь за ним закрылась. Даня остался один.

Он смотрел на исписанный лист, где Миша вывел: «…у него был немного вздернутый нос, зубы ослепительной белизны и карие глаза. Они не смеялись, когда он смеялся!.. Это признак или злого нрава, или глубокой постоянной грусти...»

В комнате было тихо. Только ветер завывал в печной трубе и где-то далеко-далеко слышался гортанный крик джигита. Даня сидел неподвижно, и в глазах его застыла такая страшная тоска, что, казалось, она может заполнить собой весь этот мир, все горы, все небеса – и не оставить ничего, кроме пустоты.

Глава 6. На живца.

Я выбрал небольшое и известное всем в городе уютное кафе рядом с площадью Ленина. Тусклый свет, тихая, почти домашняя обстановка – идеально для разговора, который не должен дойти до чужих ушей. Я выбрал столик в самом углу, чтобы видеть всех входящих, и чтобы нас не могли услышать случайные посетители – в моей работе привычка контролировать пространство стала второй натурой. Погода была совсем не располагающая – мелкий нудный дождь размазывал по стеклу серый вечер. Я помешивал остывший кофе и уже в десятый раз прокручивал в голове заготовленную речь. Я перебирал слова, как чётки, пытаясь найти те, что не спугнут её, не заставят смотреть на меня, как на монстра, готового пожертвовать ею ради дела. Но каждый раз я натыкался на одну и ту же стену – как сказать человеку, что ты просишь его рискнуть жизнью, и при этом не выглядеть подлецом? Чёрт, ну и ситуация. Пригласить женщину на свидание, которое в общем-то свиданием не является, чтобы попросить её залезть в логово к оборотню. Я бы сам себе вмазал за такую идею.

Она появилась ровно в девять. Марина вбежала в кафе, отряхивая капли дождя с плеч лёгкого плаща, и на секунду я даже забыл, зачем мы здесь. Она была похожа на утреннюю зарю – мокрая, румяная, с капельками воды на ресницах, и я поймал себя на мысли, что хочу смотреть на неё вечно, не думая ни о каких делах. На ней было простое, но очень женственное платье, волосы собраны в небрежный узел на затылке, а запах… от неё пахло ванилью и чем-то светлым, совсем неуместным в моей жизни. Этот запах был как глоток чистого воздуха после долгого пребывания в подвале – он ударил мне в голову, и я на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь этим ощущением. Она улыбнулась, садясь напротив, и я снова почувствовал этот медовый привкус, от которого внутри все сжималось.

– Привет! – сказала она легко. – Я уж думала, ты передумаешь. Ты обычно больше по рабочим вопросам звонишь, а тут «кофе».

– Марин, – начал я и замолк. Чёрт, как же это неловко. – Я… у меня к тебе просьба. Серьёзная. И она не про кофе.

Я смотрел на неё и чувствовал, как слова застревают в горле, как воздух становится тяжёлым. Она была так близко, так реальна, и я готов был провалиться сквозь землю за то, что собирался попросить.

Я видел, как она напряглась. Улыбка чуть дрогнула, но в глазах появилась настороженность, даже лёгкий испуг. Она ждала продолжения. А я вдруг понял, что сейчас – прямо сейчас – переступаю черту, которую сам себе нарисовал. Никакого сближения, никаких личных дел, только профессиональный флирт и легкая недосказанность. И вот, блин, я сам же эту черту и стираю. Только вот цели у меня совсем не романтические.

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как запах её ванили смешивается с моим собственным страхом, и решил: либо сейчас, либо никогда.

– Дело это об определении места жительства ребёнка. Там всё сложнее, чем я представлял. За ответчицей одна серьёзная дама стоит, Эльвира Чертанова. Я с ней уже столкнулся, – выпалил я на одном дыхании. – Она опасна, Марина. Это не просто какая-то инфоцыганка, это… секта. Она разрушает семьи, ломает людям жизнь. Намеренно. И я пытаюсь её остановить, но мне нужна помощь. Твоя помощь.

Я произнёс это быстро, как будто боялся, что если остановлюсь, то не смогу закончить. Я видел, как её лицо меняется, как настороженность уступает место вниманию, а потом – чему-то похожему на понимание. Марина смотрела на меня внимательно, чуть склонив голову набок. В кафе играла старая музыка, за окном шуршали шины проезжающих машин. Я чувствовал, как от неё исходит запах интереса – чуть сладковатый, с нотками любопытства. Но главное – не было страха. Не было отвращения. Она слушала.

– Честно, я уже испугалась, что ты меня будешь прям по работе что-то просить… За гранью. А про эту мадам я не раз уже слышала. Нам вроде подобных дел раньше не отписывали, но в целом девчонки не раз говорили, что сейчас просто вал семейных дел, и истцы по ним чаще тётки, все как одна шумоголовые, – улыбнулась Марина. – А что конкретно ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты пошла туда как клиентка, – сказал я. – Чтобы ты посмотрела на неё, запомнила, что она говорит, как ведет себя с женщинами. Мне нужно понять её механику, слабые места. А для этого нужен кто-то, кому я доверяю, и кого она не знает в лицо. Ты идеально подходишь.

Марина молчала. Я видел, как она обдумывает слова. Она не спешила с ответом, не металась в истерике – просто думала, попивая принесённый официантом кофе. И в этом молчании была какая-то спокойная сила. Мне вдруг стало не по себе. Она же не до конца понимает, во что ввязывается.

– Марин, ты можешь отказаться, – добавил я мягко. – Я пойму. Это серьезно, и я не имею права тебя втягивать.

Я сказал это, хотя внутри меня всё кричало, что я должен уговаривать, должен убеждать, потому что другого выхода нет. Но я не мог переступить через свою совесть: она должна была сделать выбор сама.

– Нет, – она вдруг выдохнула и положила руку на стол, будто принимая окончательное решение. – Я согласна. У меня сестра так попала, – она отвела взгляд в сторону, и я впервые уловил в её аромате нотки горечи, хорошо припрятанной, но все равно острой. – Ходила на такие тренинги дурацкие. Другая шарлатанка, но суть та же. «Освобождение от токсичных мужчин», «женская энергия», «управление ресурсом»… Чуть семью не разрушила. Двое детей, между прочим, племянники мои. Хорошо, муж вовремя спохватился. Увез её в деревню к матери, от греха подальше. Изолировал от общения, даже телефон забирал. Год там просидели, пока она в себя не пришла. До сих пор вспоминает, как ей стыдно. Так что я знаю, о чем ты говоришь. И презираю таких, как эта Чертанова. Я не боюсь. И помогу.

В её голосе была сталь, которую я не ожидал в ней услышать. Эта женщина, такая мягкая и тёплая, носила в себе огонь, который мог сжечь дотла любого, кто посмеет причинить вред её близким. Я вдруг понял, что она была не просто красивой секретаршей – она была воином, и я почувствовал к ней огромное уважение.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается смесь облегчения и вины. Она согласилась так легко, будто мы обсуждали погоду. Будто она не знала, чем рискует. Но Марина была не из тех, кто трусит. От неё пахло решимостью – резковато, с металлическим привкусом, но честно.

Слушай, Марин, – я засуетился и полез за бумажником. – Там консультации эти недешёвые, тренинги тем более. Может и будут первые один-два бесплатные, для затравки, но потом… В общем, деньги вот возьми. Если что – ещё дам.

Марина уставилась на бумажник, и её лицо вытянулось.

– Андрей, ты серьезно? – она даже отодвинулась от стола. – Я не возьму твои деньги. Мы договаривались о помощи, а не о работе по найму.

– Слушай, – я вздохнул и положил несколько пятитысячных на стол, придвинув к ней. – Ты деньги печатаешь? И я не печатаю. Это от Гарика. Он кровно заинтересован в том, чтобы Чертанова перестала влиять на его жену и, соответственно, на сына. Так что считай это его взносом на борьбу с сектантством.

Я сказал это с той уверенностью, которой на самом деле не чувствовал, но я знал, что она не возьмёт деньги, если они будут от меня. Нужно было найти повод, который она не сможет оспорить.

Марина секунду смотрела на деньги, потом на меня, потом снова на деньги. Она явно боролась с желанием сказать что-то резкое. Потом неожиданно рассмеялась – тихо, с легким звоном, как серебряный колокольчик.

– Ладно, – сказала она и убрала купюры в сумочку. – Но всё лишнее я тебе верну.

Я улыбнулся. Вот ведь упрямая женщина. Про Гарика я соврал, конечно, просто иначе деньги бы не взяла. Не довелось нам с ним обсудить возмещение представительских расходов. А девочка молодец. И откуда в ней столько огня, когда на вид – сама мягкость? Аромат от неё был уже не просто «медовый», в нем появилась острая, почти пряная нотка – смесь азарта и уверенности. Марина смотрела на меня своими ясными глазами, и я снова поймал себя на том, что думаю, какая же она красивая. И снова одернул себя: нельзя. Не имею права.

Я протянул ей визитку Чертановой.

– Звони, записывайся. Легенду какую-нибудь… О! Вот, например, ты замуж собираешься. За кого-то зажиточного. Айтишника! Да, айтишника. Денег куры не клюют, собирается квартиру брать, но до свадьбы. А ты страдаешь, что после развода эту квартиру попилить не удастся. А? Как тебе? Типичные проблемы сильных и независимых.

Марина кивнула, улыбаясь.

– Дальше смотри, – продолжил я. – Там тебе, конечно, расскажут, что или надо ускоряться со свадьбой, или…

– Или, – перебила Марина, – заранее договорчик подготовить между мной и мамой о «дарении» денег на эту квартиру.

– Во-о-от, – просиял я, – схватываешь на лету! Слушай эту туфту с открытым ртом, кивай… Твоя цель – втереться в доверие. Смотри, слушай, запоминай. Не поддавайся на их уловки. У тебя есть я, и, если что, ты всегда можешь выйти.

– Я поняла, – сказала Марина, убирая визитку в сумочку. – Я все поняла, Андрюш. Не переживай.

– Андрюш? – я удивлённо поднял бровь.

– А что? – она лукаво улыбнулась. – Мы же теперь на «ты»? Или мне обращаться «Андрей Сергеевич»?

– Нет, – я вдруг сдался, чувствуя, как отступает это дурацкое напряжение. – Нет, просто «Андрей» – отлично. Или «Андрюш». Да зови хоть чугунком, только в печку не сажай!

– Договорились, – она подмигнула, и мы оба рассмеялись.

Мы ещё посидели, болтая о всякой ерунде – о погоде, о новых сериалах, о дурацких судебных анекдотах. Запах от неё разливался приятным теплом, и я почти забыл о том, зачем все это затеял. Почти.

За две недели мы встретились ещё несколько раз. Сначала в кафе, потом я подвозил её до дома, и мы болтали в машине. Потом она звонила мне каждый вечер. Голос Марины по телефону звучал иначе – чуть взволнованно, с легкой хрипотцой, как будто она хотела выложить все сразу, но боялась не успеть. Она рассказывала, как ходила на тренинг, как Чертанова очаровала её с первых минут – улыбки, комплименты, слова о «потенциале», о «силе». Марина чувствовала фальшь, но держалась. И с каждым разом, слушая её, я все больше чувствовал, как теплеет внутри. Она уже перестала называть меня «Андрей Сергеевич» окончательно, перешла просто на «Андрей». Где-то между делом проскользнуло даже «Андрюха», и я почему-то улыбнулся этому.

При очередной встрече в том же кафе она выглядела уставшей. Под глазами залегли тени, а запах… В нем чувствовалась смесь усталости, раздражения и какой-то тяжелой горечи. Марина налила себе чай и уставилась в кружку, как будто искала там ответы.

– Тяжело там, – призналась она наконец. – В «Ракше». Это же ад какой-то. Чертанова говорит то, что тётки эти хотят услышать. «Ты – королева, ты – сучка, ты выбираешь себя». Но я вижу, как женщины туда ходят. Они сначала приходят с надеждой, а через месяц – с пустыми глазами. Как зомби. Они перестают думать. Они начинают использовать чужие фразы, как будто их запрограммировали. У них нет сомнений – есть только установки.

Она говорила это, и я видел, как её глаза наполняются болью – она видела, как ломаются жизни, и не могла ничего изменить. Я хотел обнять её, сказать, что мы всё исправим, но знал, что сейчас это было неуместно.

– Например? – спросил я, чувствуя, как внутри поднимается холодная злоба.

– Например, вот сучки эти. Быть сучкой – значит осознать свою силу, понять свою ценность, выбрать себя. Сучка всегда права. А мужчины – это просто ресурс, который надо использовать. Они должны платить, содержать и быть благодарны за то, что женщина вообще-то на них свою энергию тратит. Базовый минимум – машина, квартира, доход… – она поморщилась. – Я слышала, как одна тетя, которая сама сидит с тремя детьми и без работы, рассказывала, что мужчина должен «обеспечивать её уровень». А уровень – это «я выбираю себя», а значит – никакой работы, только уход за собой и поиск богатого самца.

– Знакомая философия, – хмыкнул я. – Очень по-инфоцыгански. Она ещё говорит, что все мужики – насильники и абьюзеры, да?

– Обязательно, – кивнула Марина. – Патриархат угнетал нас тысячелетиями. Теперь мы должны «восстановить справедливость». Только справедливость, по Чертановой, – это выкачивать из мужчин деньги, не давая им ничего взамен. А если мужчина не дает – значит, он токсичный абьюзер. И нужно разводиться и судиться до последней копейки. А мужскую агрессию – прости, – она посмотрела на меня, – она объясняет тем, что это естественно. Мол, мужчины слабее духом, поэтому они звереют. И с ними нужно быть жесткими. Они боятся сильных женщин.

Я слушал её и чувствовал, как внутри нарастает глухое раздражение. Это же так плоско. Так примитивно. И настолько эффективно. Потому что это дает простые ответы на сложные вопросы. Ты одинока – виноваты мужчины. У тебя нет денег – виноваты мужчины. Ты не можешь найти счастье – виноваты мужчины. И Чертанова предлагает единственный «правильный» путь: ненавидеть, брать, обвинять. И не быть счастливой никогда, потому что счастье – это что-то другое.

– Знаешь, Андрюш, – задумчиво сказала Марина. – Я, когда на юрфаке училась, тоже топила за феминизм. Нет, я и сейчас за равноправие, конечно, но тогда это прям в тренде было. Так вот, может, хорошая компания была, но девчонки наши все были адекватные. За феминизм здорового человека, понимаешь? Ты про суфражисток в курсе ведь?

Я кивнул.

– Вот это были настоящие женщины. Боролись за права, когда их просто не было. Их полиция избивала, они цепями себя приковывали к дверям избирательных участков, под копыта коней бросались, – голос Марины дрогнул, в глазах блеснули слёзы. – А то, что эти… сучки несут – это не про феминизм. Это просто подлость и потребительство. Никаких обязанностей, никакой ответственности, только дай-дай-дай!

Я положил руку на её ладонь.

– Марин, я давно понял, что таких людей много. Но хороших больше, совершенно точно. Просто такие сучки всегда крикливые и кажется, что они везде. Ты мне лучше про Чертанову расскажи. Узнала что-то интересное? Может что-то необычное на твой женский взгляд?

– Знаешь, я правда одну странность за ней заметила, – сказала Марина и подняла на меня глаза. – Не знаю, правда, насколько это тебе поможет. Смотри, Чертанова всегда шикарно одета. Брендовые шмотки дорогие, ювелирка. Но всегда одна и та же сумка. Каждый раз. На тренингах, на консультациях, в коридоре – я замечала. Безразмерная, потёртая, с меховой оторочкой. Совершенно не вписывается в её образ, понимаешь? Как будто это часть неё, без которой она не может.

Я замер, чувствуя, как мороз пробегает по коже. Сумка. Единственная постоянная вещь. Артур говорил – тотем всегда рядом. То, что она носит всегда, не расстается нигде.

– Марина, – сказал я медленно, стараясь не выдать волнения. – Опиши эту сумку как можно точнее.

– Ну… – она нахмурилась, вспоминая. – Большая, похожа на старую дорожную. Кожа темная, потёртая. Меховая оторочка, серая, какая-то… неухоженная, что ли. Как будто ей лет сто, а то и больше. Но она носит её с собой всегда. Даже когда идет в туалет – берет с собой. Это странно. Другие женщины там, они постоянно меняют сумки, украшения, а Чертанова… всегда эта.

Я сглотнул. Тотем. Точно. Сердце забилось быстрее. План прояснился, но от этого не стало легче.

– Ты молодец, Марина, – сказал я, и голос мой дрогнул. – Ты не представляешь, что ты нашла. Я понял, что делать. Но мне нужно кое-что подготовить. Ты…

– Я могу продолжать, – перебила она. – Вчера мне сказали, что я «готова», что я прошла начальный уровень. И меня приглашают на ретрит. В эко-отель «Варга», под Воронежем. Выезд на три дня.

Она посмотрела на меня. От неё пахло не страхом – от неё пахло ожиданием. Она была готова. Она уже сделала выбор.

– Я согласилась, – добавила она. – Я еду. Там будет Чертанова и человек пятнадцать её учениц. Может быть, удастся узнать что-то ещё.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри все переворачивается. Она едет в логово оборотня. Она рискнет ради меня, ради дела, ради сестры, которую она не спасла когда-то. Я хотел сказать ей, чтобы она отказалась. Хотел крикнуть, что это слишком опасно. Но я понимал – другого шанса может не быть. И сказал только:

– Тогда нам нужно подготовиться. Я попрошу Артура о помощи.

Я произнёс это твёрдо, хотя внутри меня бушевала буря. Я не мог позволить ей идти туда без подготовки, без защиты. Я должен был сделать всё, чтобы она вернулась живой.

Марина кивнула, улыбнулась слабой улыбкой. Аромат от неё по-прежнему был светлым, но теперь в нем звучала нотка тревоги. Как далекий гром перед грозой. И я понял, что никогда себе не прощу, если с ней что-то случится. Но отступать было уже поздно.

На следующий день мы встретились втроем – я, Марина и Артур. Увидев Марину, он слегка поклонился и негромко сказал:

– Дорогая, ты смелая. Я уважаю это. Но запомни: там волки. И волчица старая, хитрая и сильная. Твоя задача – не попасться. Поняла?

Голос Артура был суровым, но в нём чувствовалась забота. Он смотрел на неё как на боевого товарища, и я понял, что он тоже переживает за неё, хотя и не показывает этого.

– Поняла, – кивнула Марина. – Но я сделаю все, что смогу.

Артур посмотрел на меня, и я увидел в его глазах неодобрение. Он знал, что я переступил черту, и теперь мы оба рисковали жизнью человека, которого я… которого я не хотел терять.

Я не мог смотреть ему в глаза – я знал, что он прав. Но я также знал, что у меня не было другого выхода.

Марина улыбнулась мне и положила свою руку поверх моей на стол.

– Андрей, не волнуйся. Я справлюсь. А ты… ты подготовься к тому, что будет после. Мы её достанем.

Я сжал пальцы Марины и почувствовал, как по руке пробегает тепло.

– Договорились, – сказал я. – Мы её достанем.

Мы сидели втроём за этим столиком, и я чувствовал, как между нами устанавливается та самая связь, которая бывает только у людей, готовых идти до конца. Я не знал, что нас ждёт, но знал, что мы не отступим. Мы были командой, и это было главное.

Интерлюдия шестая.

В квартире пахло жареным луком. Марина сидела на продавленном диване, обнимая двух мальчишек – пятилетнего Сашку и восьмилетнего Димку. Они прижимались к ней, настороженно поглядывая в сторону кухни, откуда доносились голоса и вздрагивали от резких звуков, доносившихся оттуда. В глазах Сашки стояли слёзы, а Димка, старший, сжимал зубы так, что желваки ходили, он уже понимал больше, чем должен был понимать ребёнок. Голоса из кухни были громкими, злыми, срывающимися на крик.

– Я на тебя лучшие годы потратила, урод! – орала Ленка, сестра Марины. – Двоих родила, мучалась! А едем мы, выходит, в Анапу, да?!

Голос у Ленки был визгливый, как несмазанная дверная петля, и в нём слышалась неприкрытая злоба. Марина знала эту интонацию, она слышала её с детства, когда Ленка истерила и требовала от родителей, чтобы те купили ей новое платье или отдали последние деньги на кафе. Она всегда была жадной, ей было мало, сколько бы ни давали, и теперь эта неудовлетворённость теперь пожирала её изнутри.

– А чем тебе Анапа не угодила?! – голос Серёги, её мужа, звучал глухо, устало. Он уже сто раз слышал этот скандал и знал, что ничем он не закончится. Пытаться достучаться до жены и выиграть в этом споре было бесполезно и бессмысленно.

– Да надоело мне с тобой в этой нищете жить, копейки считать! Все нормальные люди летом на приличные курорты ездят, а мы – в эту дыру, к твоей матери!

Марина сжала зубы. Она чувствовала, как внутри закипает гнев – не тот, что бывает у Ленки, а холодный, спокойный, как лёд. Она знала, что должна вмешаться, иначе этот дом рухнет окончательно, и мальчишки останутся без нормальной семьи. Мальчишки вздрогнули, когда на кухне что-то грохнуло – кастрюля, брошенная в раковину, или сковорода, упавшая на пол. Марина почувствовала, как Сашка прижался к ней сильнее, как его маленькое сердечко бьётся быстро-быстро, как у воробушка. Она не могла больше ждать. Погладив старшего по голове, Марина тихо сказала:

– Сидите здесь, я сейчас.

Она поднялась и решительно прошла на кухню. Она не собиралась больше смотреть на то, как её сестра разрушает свою собственную семью. Она знала, что сейчас переступит черту, но другого выхода не было.

На кухне, за столом, покрытым клеёнкой с цветочками, сидел Серёга. Он смотрел перед собой пустым взглядом, сжав кулаки. Обычный работяга, строитель, пахал с утра до ночи, приносил домой каждую копейку, но этого никогда не было достаточно. У Марины сжалось сердце. Она знала, что он не виноват в том, что происходит, но он позволял этому происходить, потому что не умел противостоять Ленкиной истерике.

Посреди кухни стояла Ленка. Она была старше Марины на пять лет, но выглядела на все сорок – осунувшаяся, с красным лицом, с растрёпанными волосами и злыми, налитыми кровью глазами.

– Дура ты, Ленка! – сказала Марина, перекрывая её крик, и голос её прозвучал холодно и твёрдо. – Серёга пашет как папа Карло, а тебе всё мало.

Марина произнесла это с такой ледяной интонацией, что на мгновение Ленка замерла. Она не привыкла, чтобы с ней разговаривали таким тоном, особенно младшая сестра, которая всегда была мягкой и уступчивой. Но сегодня всё было иначе.

Ленка обернулась к ней, и в глазах её плеснулась ярость:

– А ты не лезь в семейные дела, овца!

Она хотела отмахнуться от Марины, как от назойливой мухи, но Марина не отступила. Она сделала шаг вперёд, и в этом шаге было столько силы, что Ленка на мгновение попятилась.

– А я тебе что, не семья? – вскинулась Марина, делая шаг вперёд. – Пока ты там себе башку забиваешь всякой дичью, я вообще-то и пацанов на кружки вожу, когда Серёга не успевает, и занимаюсь с ними. Ты чё, попутала?!

Её голос набирал силу, и каждое слово было как удар, от которого Ленка вздрагивала. Ленка замерла, как будто наткнулась на стену. Она не ожидала от младшей сестры такого отпора. Обычно Марина молчала, сглаживала углы, успокаивала, но не сегодня.

– Ну так и забирай их себе! – злобно прошипела Ленка, и в голосе её послышалась истерика. – И дебила этого до кучи! Глаза б мои вас не видели!

Марина сжала губы в тонкую линию. Она смотрела на сестру, и в груди её поднималась волна – не гнева даже, а презрения, такого глубокого, что руки сами сжались в кулаки.

– Сука, – прошептала она себе под нос, а потом, не раздумывая, шагнула вперёд и с размаху влепила Ленке хлёсткую пощёчину. Звук был резким, как выстрел, и он разнёсся по кухне, заставив Серёгу вздрогнуть. Марина почувствовала, как её ладонь обожгло от удара, но в этом была сладкая, праведная боль. Она сделала то, что нужно было сделать.

Ленка отшатнулась, прижала ладонь к горящей щеке, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то, похожее на испуг. Она не привыкла, чтобы кто-то давал ей сдачи.

– Ты чё? – выдохнула она. – Ты чё? Серёж! Она меня по лицу! Ты видел?

Но Серёга молчал. Он сидел за столом, не шевелясь, и в его глазах было не возмущение, а тихая, молчаливая благодарность. Он ждал этого момента годами, и теперь, когда он наступил, он просто смотрел, не веря.

– Серёж, – передразнила Марина, кривя губы в усмешке. – Бигудей себе накрутила, чучундра! Пока родители горбатились, чтобы ты училась, я на бюджет поступила, а за тебя каждую сессию бабки отваливали! Ты Сашку родила – бабушкину квартиру вам уступили без вопросов. И ты, гадина, ещё кочевряжишься?!

Голос Марины был полон яда, но в нём слышалась и боль – боль за то, как Ленка распорядилась всеми возможностями, которые ей дали, и превратила свою жизнь в ад. Она знала, что говорит правду, и эта правда жгла, как огонь.

Она замолчала, чтобы перевести дыхание.

– Так, – Марина перевела дух и заговорила спокойнее, но всё ещё твёрдо, как старшая, как та, кто берёт на себя ответственность. – Мы с матерью посоветовались и решили. Так продолжаться не может. Переезжаете в деревню. Дядь Коля тебя в бригаду возьмёт, Серёж. Слышишь?

Серёга поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах была надежда.

– Там воздух, там тишина, – продолжила Марина. – А у этой, – она кивнула на сестру, – телефон надо отобрать, чтобы голову поменьше облучала. А то начиталась, насмотрелась – и поехала крыша.

Ленка, всё ещё держась за щёку, попыталась что-то сказать, но Марина сделала ещё один шаг вперёд и замахнулась снова. Ленка дёрнулась и прикрылась руками, как побитая собака.

– Не можешь жить как человек – научим, – твёрдо сказала Марина, глядя на неё сверху вниз. – А не хочешь – заставим.

Она не ударила её – она просто показала, что готова ударить, и этого было достаточно. Ленка сжалась, и в её глазах мелькнул страх, которого Марина никогда раньше не видела.

Она шагнула к столу, где лежал телефон Ленки – последняя модель, которую Серёга через скандал взял в кредит, – схватила его и сунула себе в карман.

– Свободна, – сказала она, повернулась и вышла из кухни, не оглядываясь.

В зале её ждали мальчишки. Сашка смотрел на неё испуганными глазами, а Димка, старший, уже всё понял – и смотрел с благодарностью. Марина села на диван, обняла их обоих, прижала к себе и закрыла глаза. Она чувствовала, как их маленькие ручки обхватывают её, и в этом жесте было столько любви, что у неё на глаза навернулись слёзы. Она знала, что они не виноваты в том, что происходит, и она сделает всё, чтобы защитить их.

Из кухни доносились всхлипы Ленки и усталый, но уже спокойный голос Серёги:

– Всё, Лен. Собирайся. Завтра выезжаем.

Голос Серёги звучал твёрже, чем когда-либо, и Марина почувствовала, как облегчение разливается по её телу. Она сделала шаг – теперь они должны сделать остальные сами.

Марина почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и спокойное. Она не любила применять силу, но иногда это было единственное, что действовало. И сегодня она сделала то, что должна была.

За окном дождь громко барабанил по карнизу. Но в квартире, впервые за долгое время, было тихо.

Глава 7. Перед бурей.

На следующее утро внезапно позвонил Даня. Сам. Это было настолько необычно, что я чуть не выронил телефон, когда увидел его имя на экране. Он иногда писал, сбрасывал голосовые или мемы, но звонок – это что-то экстраординарное.

– Андрюха, ты не спишь? – голос Дани был взбудоражен, в нем слышалось что-то среднее между восторгом и ужасом. – Ты сидишь, чел? Потому что я сейчас тебе такое скажу…

Я услышал, как он тяжело дышит в трубку, и в этом дыхании было столько энергии, будто он только что пробежал марафон.

– Сижу-сижу, – ответил я, откидываясь на спинку кресла, – я уж думал, что у тебя пожар или типа того.

Я пытался шутить, но внутри уже зашевелилось предчувствие – Даня никогда не звонил просто так, и если уж он решился нарушить свой режим, значит, случилось что-то действительно важное.

– Да мне не спалось что-то, – затараторил Даня. – А вкладка по Чертановой твоей открыта осталась, ну я ещё раз прошерстил её счета, переписки, кое-какие старые дела, которые она пыталась закопать. Слушай, это не просто инфоцыганка, это – системный злодей, чел. Ты даже не представляешь масштаба.

Он говорил так быстро, что слова наезжали друг на друга, и я едва успевал улавливать смысл. Но в его голосе слышалась такая уверенность, что я невольно выпрямился, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Я молчал, давая ему выговориться. Из динамика доносился стук клавиш – Даня, очевидно, параллельно что-то делал на своих мониторах.

– У неё счетов, как у моего бати, – продолжал он. – Суммы с восемью нолями. И это только то, что я нашёл за последние три года. Плюс офшоры, плюс недвижимость в Сочи, в Крыму, за границей. Она выкачивает бабки из этих женщин как пиявка.

Я сжал трубку. Восемь нолей – это миллиарды. Миллиарды рублей, которые она вытянула из доверчивых женщин, из семей, из тех, кто искал спасения, а нашёл только разорение. Я почувствовал, как в груди поднимается глухая ярость – не на неё даже, а на всю эту систему, которая позволяла ей так долго оставаться безнаказанной.

– А что со старыми делами?

– О, это отдельная песня, – хмыкнул Даня. – Женщины из разных регионов пытались жаловаться на неё после того, как прозревали. Полиция, следком, прокуратура… Но везде отказывали в возбуждении. У неё какие-то нереальные связи, Андрюха. В полиции, в судах, даже в прокуратуре есть люди, которые ей помогают. Она не просто оборотень, она – мафия.

– Ты можешь это доказать? – спросил я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

– Могу, – сказал Даня. – Я всё сохранил. Переписки, платёжки, сканы документов. Компромата – как у дурака фантиков.

– Скинь мне всё, – сказал я. – Срочно.

– Уже скинул, – ответил Даня. – Ты там смотри, чел. Она опасная. Она может тебя просто физически убрать.

В его голосе послышалась тревога, и я понял, что он говорит серьёзно. Он знал, что Чертанова – не просто мошенница, она – хищник, который не остановится ни перед чем, чтобы защитить своё.

– Спасибо, Даня, – сказал я. – Ты не представляешь, какую помощь оказал.

– Да ладно, – он смутился. – Ты мне помог, я тебе помог. Мы квиты, считай. Но будь осторожен, Андрюха. Я серьёзно. Если что – я тут, я могу ещё что-то найти.

Мы попрощались. Я открыл ноутбук и начал просматривать файлы, которые он прислал. Счета, выписки, переписки. Я пролистывал страницу за страницей. Она не просто обманывала – она строила империю на чужой боли, и делала это с такой изощрённой жестокостью, что у меня сводило скулы. Я видел письма женщин, которые умоляли её вернуть деньги, видел её холодные ответы, где она называла их «слабачками» и «недостойными». Чем глубже я погружался в эту информацию, тем более зловещим становился образ Чертановой. Это была не просто психопатка-манипуляторша, это была хорошо отлаженная машина по разрушению семей и выкачиванию денег. И она работала десятилетиями.

Я потёр переносицу. От своего плана я не отказывался. Мало опорочить Эльвиру или завести на неё уголовное дело. Нужно уничтожить источник её силы, иначе всё так и будет повторяться по кругу. Данины «файлы Эпштейна» очень пригодятся, когда мы её прижучим. Если прижучим. Я вздохнул и залпом допил остывший кофе, который уже успел стать горьким и невкусным. Время поджимало – через два дня ретрит, и, если мы не успеем подготовиться, Марина окажется в логове зверя одна.

Нужно было выдвигаться – у Гарика сегодня второе заседание.

Гарик уже стоял у здания суда. Он выглядел собранным, но запах от него бил тревогой.

– Готов? – спросил я.

– Всегда, – слабо улыбнулся гном.

– Ну пойдём тогда. Ты всё делаешь правильно, Гарик. Просто не дай ей себя вывести. Она будет провоцировать.

– Я знаю, – он кивнул. – Я готов.

Мы вошли в здание суда, и я снова вдохнул этот знакомый запах казёнщины и нервов, который уже стал для меня почти родным. Но сегодня к нему примешивался ещё один запах – тот самый, гнилостный, который я так ненавидел.

Юлия уже сидела на скамье в коридоре, выпрямив спину, как солдат на параде, и смотрела прямо перед собой пустым, стеклянным взглядом. Её руки лежали на коленях, но пальцы мелко подрагивали, выдавая внутреннее напряжение, которое она тщетно пыталась скрыть.На этот раз с ней был адвокат. Я его немного знал – ушлый полурослик, которого коллеги за глаза называли «полузащитник», из тех, про кого говорят «принципиально беспринципный тип». Он сидел рядом с ней, что-то шепча ей на ухо, и от него пахло дешёвым одеколоном и ещё более дешёвой спесью.

Я взглянул на Юлию. Амбре от неё было то же – чертановское. Но теперь я понимал: это не её запах. Она была обработана и заряжена, но сама этого не понимала. Её глаза горели неестественным огнём, а движения были резкими, нервными. Она снова не смотрела на Гарика. Она смотрела на меня, и в её взгляде читалась ненависть, которую она не могла скрыть. Я выдержал её взгляд, чувствуя, как от неё исходит волна злобы, смешанная с тем же гнилостным запахом, что и от Чертановой. Я понял, что она видит во мне не просто врага, а символ всего, что она теперь ненавидит – мужчин, которые «угнетают» женщин, патриархат, который «не даёт ей жить». Но я знал, что настоящая причина её ненависти – это пустота внутри, которую Чертанова заполнила ложью.

Я заглянул на минутку в приёмную судьи и тепло поздоровался с Мариной. Мы выглядели в этот момент, наверное, как заговорщики. Или любовники. Я увидел её улыбку, и на мгновение забыл о том, где мы и зачем пришли. Она была прекрасна – даже в этой казённой обстановке, даже в этом тусклом освещении ламп дневного света. Я хотел сказать ей что-то важное, но знал, что сейчас не время.

Процесс начался. Гарик спокойным тоном изложил суть своих требований и подтвердил, что полностью настаивает на иске, пока этого было достаточно. Юлия с первых минут пошла в агрессивную атаку. Она кричала, что с иском не согласна, обвиняла Гарика во всех смертных грехах, называла его тираном, абьюзером, заявляла, что он угрожал ей. Её представитель сидел с невозмутимым видом и время от времени кивал. Юлия кричала, жестикулировала, обвиняла судью в предвзятости. Марина морщилась как от зубной боли и не поднимала головы от ноутбука, чтобы не попадаться на глаза Юлии. Мельникова, поначалу спокойная, начала терять самообладание. Она терпела, но я видел, что чаша её терпения переполняется.

– Юлия Сергеевна, – сказала судья, – если вы не прекратите кричать, я оштрафую вас за неуважение к суду.

Её голос был ледяным, но в нём слышалась сталь, которая не оставляла сомнений: она не шутила. Юлия на мгновение замерла, но в следующую секунду сорвалась снова.

– Это вы меня штрафовать будете? – заорала Юлия. – Вы с ними заодно! Все вы, мужики, заодно! Вы женщина, а ведёте себя как мужик!

В зале повисла гробовая тишина. Полузащитник побледнел и что-то зашептал своей клиентке, но она отмахнулась от него, как от назойливой мухи.

Мельникова сняла очки и медленно протерла их.

– Заседание откладывается, – произнесла она ледяным тоном, ставя печать в деле. – Обеспечьте явку ребёнка в следующее заседание, у суда есть вопросы к нему. Педагога-психолога мы сами пригласим, конечно. А вам, Юлия Сергеевна, я настоятельно рекомендую взять себя в руки. Ваше присутствие в следующий раз не обязательно. У вас есть представитель, а ваши… пояснения мы уже слышали.

Она произнесла это с таким ледяным спокойствием, что я невольно восхитился её выдержкой. Она могла бы наложить штраф, но вместо этого она дала Юлии шанс – и я понял, что эта женщина была не просто судьёй, она была педагогом, которая пыталась достучаться до заблудшей души.

Мы вышли в коридор. Гарик выдохнул и пожал мне руку.

– Она по ходу совсем с катушек съехала, – сказал он тихо.

– Её промыли, Гарик, – ответил я. – Это не она. Это Чертанова говорит её голосом. Поэтому мы должны ускориться. Я собираюсь завершить это дело в ближайшие дни.

Гарик посмотрел на меня с тревогой, но ничего не спросил. Он только кивнул и вышел из здания суда.

Я остался в коридоре. Душок от Юлии, когда она проходила мимо, был настолько сильным, что у меня закружилась голова. Она была потеряна, опустошена, управляема. И я понял, что времени больше нет. Ретрит через два дня. Я должен быть готов.

Вечером в мою дверь позвонили. Я открыл, на пороге стояла Марина. В руках у неё был пакет, пахнущий домашней выпечкой. Она улыбнулась, но в глазах её была серьёзность.

– Привет, – сказала она. – Прости, что без звонка. Подумала, что нам надо обсудить план перед завтрашним отъездом.

Я впустил её. Она скинула плащ, прошла на кухню. Я смотрел на неё, и сердце билось быстрее. Она была в простом свитере, с волосами, собранными в небрежный хвост. Я заварил чай, и мы сели за стол. Неловкое молчание между нами было тягучим, как сироп. Я смотрел на неё, и слова застревали в горле – я хотел сказать ей так много, но не мог найти нужных слов. Чай остывал в кружках, и я чувствовал, как тишина между нами становится всё более плотной, как будто она была живой и дышала вместе с нами.

– Завтра еду, – сказала Марина, глядя в кружку. – Вы готовы? Артур будет рядом?

– Он будет, – ответил я. – Подстрахует. Ты, главное, сама не подставляйся.

Слушай, Андрюш, – тихо сказала она, – мне страшно, конечно. Я сегодня головы не поднимала в процессе, боялась, что эта бесноватая меня узнает. И Аглая в «Ракше» постоянно крутится. Одно успокаивает – никто не обращает внимание на секретаря.

Она подняла на меня глаза. В них был тот же огонь, что и в кафе, но теперь – более глубокий, более тёплый.

– Почему ты так переживаешь? – спросила она.

Я молчал. Как ей объяснить? Как сказать, что я боюсь не за дело, а за неё? Что за эти две недели она стала для меня чем-то большим, чем просто свидетельница или помощница. Она ворвалась в мою жизнь, как свет в тёмную комнату, и я не мог представить, что этого света не станет.

Я смотрел на неё, и внутри меня боролись две силы – страх потерять её и желание быть с ней. Я знал, что если скажу правду, это может всё разрушить, но я также знал, что если промолчу, то потеряю её навсегда.

– Марина… – начал я и запнулся.

– Андрей, – она перебила меня. – Ты всё время одёргиваешь себя. Я чувствую. Я не знаю, что тебя останавливает, но я вижу, что ты хочешь быть ближе. Ты боишься? Чего?

Она спросила это так прямо, что я не мог уклониться. Я смотрел на неё, и видел, как её глаза блестят в тусклом свете кухонной лампы, как её губы чуть приоткрыты, как она ждёт моего ответа. Я понимал, что этот момент – решающий.

Я смотрел на неё. Аромат, исходящий от неё, был чистым и прозрачным, как горный ручей. Но в нём появилась нотка тепла, почти физически ощутимого. Она ждала. И я вдруг понял, что не могу больше врать себе.

– Я инкуб, – сказал я тихо. – Я питаюсь эмоциями. Чужими чувствами. Я всегда боялся, что если приближу к себе человека, то уничтожу его. Высосу его досуха. Я не имею права любить.

Эти слова вырвались из меня, как камень, который я носил в груди годами. Я ждал, что она испугается, отшатнётся, но она только смотрела на меня, и в её глазах не было страха – только понимание.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом положила свою ладонь на мою.

– Я чувствовала, – сказала она. – Я поняла почти сразу, что с тобой что-то не так. Но я не боюсь. Потому что ты – не чудовище. Ты – человек, который выбрал не питаться мной, а защищать меня. Ты сам сказал, что не хочешь делать больно. Я тебе верю.

Я не знал, что ответить. Чувства хлынули наружу, как прорванная плотина. Страх, надежда, нежность, желание – всё это смешалось в один клубок, от которого трудно было дышать. И тогда она наклонилась ко мне и поцеловала меня.

Этот поцелуй был как первый глоток воды после долгого пути по пустыне. Я почувствовал вкус её губ – сладкий, с лёгкой горчинкой чая. Аромат от неё стал густым, медовым, окутал меня, как облако. И вдруг я перестал сдерживаться. Всё, что я держал внутри, вырвалось наружу, и я потянулся к ней. Мои руки обвили её талию, притягивая к себе, и я чувствовал, как её тело отвечает на каждое моё прикосновение. Она была тёплой, живой, и каждый её вздох, каждый стук её сердца отдавались во мне, как музыка, которую я ждал всю жизнь.

Дальше не было слов. Я чувствовал цвет её кожи – тёплый, золотистый, как утреннее солнце. Её дыхание пахло клубникой и свежестью. Когда я коснулся её плеча, оно отдавало лёгким покалыванием, как будто я провёл рукой по шёлку. Аромат её волос – лаванда и что-то неуловимо родное, домашнее. Каждое прикосновение вызывало у меня вкус – сладкий, терпкий, с нотками счастья. Я терялся в этом калейдоскопе ощущений. Всё вокруг стало мягче, теплее, ярче. Я видел, как её кожа начинает светиться персиковым цветом под моими пальцами, как в воздухе между нами начинает витать аромат страсти и доверия. Никакого страха, никаких «нельзя». Только она и я. И время, которое остановилось для нас на этой кухне, где горел тусклый свет и пахло мятным чаем.

Когда всё закончилось, мы лежали на диване. Я прижимал её к себе, она молчала, положив голову мне на грудь. Я чувствовал, как ровно бьётся её сердце, как воздух, наполненный её ароматом, входит в мои лёгкие. Пахло от неё теперь совсем иначе – спокойно, умиротворённо. Как будто она отдала мне часть себя. Я гладил её волосы и понимал, что всё, что я боялся потерять, – я обрёл.

– Андрей, – прошептала она. – Скажи, что всё будет хорошо.

– Конечно, – ответил я и поцеловал её в макушку.

Я произнёс это с такой уверенностью, какой никогда раньше не чувствовал. Я знал, что завтра мы начнём самую опасную игру в нашей жизни, но я также знал, что мы победим. Потому что теперь у меня было то, за что стоит бороться.

Внутри меня больше не было ни страха, ни сомнений. Была решимость. Я защищу её. Чего бы это ни стоило. Даже если для этого придётся уничтожить всю стаю.

За окном начинался новый день. Серый, пасмурный, пропитанный предчувствием грозы. Но в моей душе впервые за много лет было светло.

Интерлюдия седьмая.

Больничный коридор пах хлоркой, лекарствами и безысходностью. Андрей сидел на пластиковом стуле, вжавшись спиной в холодную стену, и смотрел на дверь палаты. Он не брился уже несколько дней, под глазами залегли глубокие тени, пальцы дрожали, когда он сжимал их в замок. Рубашка на нём была мятой, в пятнах кофе – он не помнил, когда менял её последний раз.

Дверь открылась, и из палаты вышел высокий пожилой врач в роговых очках с толстыми стёклами. Он выглядел усталым, но профессионально спокойным. Андрей вскочил, шагнул к нему:

– Здравствуйте, Яков Семёнович, ну как она?

Врач только неопределённо развёл руками, и в этом жесте было столько осторожной мягкости, что Андрей понял всё ещё до того, как доктор заговорил.

– Состояние стабильно тяжёлое, голубчик. Но надежда есть, – сказал он, и голос его звучал ровно и убедительно.

Андрей непроизвольно втянул воздух. Запах лжи был тонким, почти неуловимым, но он чувствовал его отчётливо. Один из наиболее часто встречающихся запахов в его работе. Этот был сладковатым, с ноткой горечи. Ложь во спасение. Андрей сжал зубы так, что желваки заходили, и отвёл глаза.

– Я могу её увидеть? – спросил он, не глядя на врача.

– Только недолго, пожалуйста. Она очень слаба, и ей необходим покой, – ответил Яков Семёнович и кивнул на дверь.

Андрей шагнул в палату. Здесь пахло совсем иначе – лекарствами, чистым бельём и чем-то ещё, что он не мог определить. Смертью, наверное. Или угасанием.

Вера лежала на больничной койке, укрытая тонким одеялом, и казалась совсем маленькой – худая, бледная, с пергаментной кожей, сквозь которую просвечивали вены на висках. Волосы, когда-то густые и каштановые, теперь потускнели и лежали на подушке редкими прядями. Она дышала редко, поверхностно, и глаза её были закрыты.

Он подошёл к кровати, опустился на колени, прямо на холодный кафельный пол и взял её руку. Её пальцы были тонкими, почти невесомыми, и Андрей чувствовал, как они подрагивают – пульс бьётся где-то глубоко, слабо, как последний уголёк в угасающем костре.

– Прости меня, – горячо прошептал он, прижимая её руку к своим сухим губам. – Прости. Я не хотел. Я не знал, что так будет. Прости! Я люблю тебя! Люблю!

Вера не открыла глаз. Только ресницы её чуть вздрогнули, и из уголка глаза скатилась слеза. Она медленно скатилась по впалой щеке, оставляя влажный, моментально высыхающий след, и затерялась в подушке.

Андрей долго стоял на коленях перед Верой. Через некоторое время в дверь постучал медсестра и сказала, что часы посещения окончены. Он вышел, не оглядываясь, и пошёл по коридору нетвёрдой походкой, чувствуя, как внутри него всё надрывается и в глубине расползается ледяной холод.

Домой он ехал на автобусе, сидя у запотевшего окна и глядя на серый, мокрый город. В голове была абсолютная пустота – только одна мысль билась, как раненая птица: «Это я. Я сделал это с ней. Я выпил её досуха, как вино, и оставил пустой умирать». Запах Веры – сладкий, тёплый, как мёд, – теперь примешивался к запаху лекарств и страха.

Ночью Андрей не спал. Он сидел на кухне, не включая свет, смотрел на телефон и ждал. Звонок всё равно прозвучал неожиданно. Он раздался в семь утра как колокольный набат. Андрей поднял трубку, и голос врача, глухой и ровный, произнёс:

– Андрей Сергеевич? Приносим свои соболезнования...

Дальше он не слушал. Слова бились о пустоту внутри него, как камешки о стекло, отскакивали и падали куда-то в бездну. Он положил трубку, уронил голову на руки и замер. Мир перевернулся. Всё, что было раньше, перестало для него иметь значение. Вокруг была только эта пустота, которая заполнила каждую клетку его тела и не оставляла места ни для чего другого.

Похоронами занималась мама Веры. Не старая ещё женщина, с сухими глазами и сжатыми губами. Она распоряжалась всей процедурой сама, не спрашивая его, как будто он был лишним. Андрей стоял у могилы и смотрел, как опускают гроб, не чувствуя ничего, кроме давящей, ледяной пустоты. Кто-то говорил ему слова поддержки, он кивал, но не слышал.

Потом была неделя, когда он пил. Пил по-чёрному, до беспамятства, пытаясь утопить своё горе, но ничего не получалось. Водка была горькой и обжигала горло, но не могла и на миг заглушить того, что было внутри. Он лежал на полу своей квартиры, смотрел в потолок, и в голове крутилась одна и та же мысль: «Ты убил её. Ты высосал из неё жизнь, а теперь пьёшь, чтобы забыть, какое ты чудовище». Через несколько дней он просто встал. Умылся, побрился, надел чистую рубашку и пошёл в контору. Работа была единственным, что могло вернуть его к жизни. Он сидел над документами, ходил в суды, говорил с клиентами, и всё это время внутри него было пусто. Он работал как автомат, и только запах чужих эмоций – страха, боли, отчаяния – возвращал его к реальности. Он питался ими, как вампир, и это было единственное, что поддерживало в нём жизнь.

Мама Веры позвонила через пару месяцев насчёт памятника. Он запомнил её голос – сухой, как осенние листья, – и сказал только:

– Да. Сделайте всё как считаете нужным. Я переведу деньги.

Он перевёл сумму, не глядя, и больше не вспоминал об этом.

А на кладбище он приехал только через год. Стоял поздний ноябрь, серый, холодный, с мелким дождём и ветром, который забирался за воротник. Андрей шёл по аллее, держа в руке букет белых лилий, и чувствовал, как с каждым шагом внутри него что-то сжимается.

Он нашёл памятник. Красивый, из чёрного мрамора, с её улыбающимся фото, где она была ещё живая, тёплая, счастливая. Ниже – годы жизни: «1989-2017». Год красного петуха. Так ещё называют пожар. Андрей посмотрел на эти цифры, и вдруг внутри него что-то дрогнуло: год красного петуха – всё сгорело. Всё, что у него было, превратилось в пепел и осталось только это – камень, ничего не значащие теперь цифры и тишина.

Андрей опустился на колени перед памятником, положил лилии на мокрую плиту надгробия, и прошептал, глядя в её улыбающееся лицо:

– Больше никогда.

Он постоял ещё несколько минут, под дождём, чувствуя, как капли стекают по лицу, смешиваясь с тем, что он отказывался признавать слезами. Потом встал, повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Сзади остался памятник, могила и цветы. Боль, которая преследовала его этот год тихо двинулась следом, как верный пёс. Теперь она была с ним навсегда.

Андрей знал, что никогда не допустит этого снова. Ни с одной женщиной. Никогда больше он не будет питаться чужой жизнью, чужой любовью. Лучше остаться одному, чем снова высосать кого-то и превратить в пустую оболочку.

И он шёл по мокрой аллее, и ветер хлестал его по лицу, и в его груди билось сердце, которое уже ничего не чувствовало. Только пустота. И решимость. Больше никогда.

Глава 8. Варга.

В районе полуночи я подъехал к условленному месту, кое-как замаскировал машину и пошел вдоль обочины, скрываясь в тени в сторону чертановского эко-отеля «Варга». Через пятнадцать минут я вышел из-за деревьев и подошёл к трёхметровому забору «Варги». Артур уже ждал меня там. Выглядел он как никогда эпично: волосы и борода заплетены в тугие косы по старой боевой традиции дварфов, в разрезе футболки тускло поблёскивала кольчуга, сверху была надета разгрузка со всякими тактическими приблудами, половину из которых я не мог даже опознать. Всё это брутальное великолепие дополняли адидасовские треники и красные мокасины. «Фартовые», – коротко пояснил Артур, перехватив мой удивлённый взгляд на его обувь. Мы осмотрели забор, он легко, как котёнка, подсадил меня, я зацепился за край, мысленно благодаря добрых строителей, которые не догадались пустить по верху колючку или проволоку под током. С усилием подтянувшись, я перевалился через забор и неловко плюхнулся в траву с другой стороны. Буквально через секунду Артур мягко приземлился рядом, тут же пружинисто вскочил и замер, всматриваясь в темноту.

Ночь была тёмная хоть глаз выколи, небо заволокло тучами, и даже полная луна была плотно затянута, едва проглядывая на иссиня-чёрном небе. Впереди метрах в ста была ярко освещённая поляна, где собрались на свой шабаш последовательницы Чертановой. Огромный костёр в центре поляны был не меньше трёх метров в диаметре. Пламя лизало небо оранжевыми языками, выхватывая из мрака лица женщин, кружащихся вокруг в каком-то подобии ритуального танца. Их было десятка два, может, чуть меньше. Все как одна дёргались под один слышный только им ритм, с горящими глазами и оскаленными зубами, растрёпанные, одетые в какие-то белые хламиды, похожие на простыни в общественной бане. Они двигались, извиваясь, словно змеи на раскалённой сковородке.

– Блин, ну и цирк, – пробормотал я себе под нос. – Глаза бы мои это не видели.

В центре этого шабаша, на высоком деревянном троне, горделиво восседала Чертанова. Она выглядела, как истинная королева этой своры. Чёрное длинное платье, подчёркивавшее её аристократическую бледность, длинные распущенные волосы развевал ветер. У неё был такой вид, будто она как минимум вершила судьбы мира, а не разводила доверчивых одиноких и просто заскучавших тёток на бабки. В голове вдруг вспыхнуло воспоминание: старый дурацкий фильм, который я смотрел в девяностые ещё совсем мальчишкой в видеосалоне за рубль – «Эльвира – повелительница тьмы». Именно оттуда Чертанова слизала этот образ и своё имя. Образ, который для многих моих ровесников стал одним из первых эротических переживаний, ну, после тёти Тани из «Спокойной ночи, малыши», конечно. Я присмотрелся… Бинго! – На спинке трона висела та самая сумка, потёртая, старая, с меховой оторочкой. Даже отсюда я чувствовал её вонь. Миазмы гнили, псины, тления забивали даже едкий дым от костра.

Меня передёрнуло от отвращения.

– Боже, какая пошлость, – прошептал я, и мне действительно стало немного досадно – совершенно опереточный образ злодейки из дешёвого фильма категории Б, нелепый тотем… Видимо я просто недооценивал внушаемость некоторых двуногих – этого набора нехитрых трюков вполне хватило, чтобы выстроить свою маленькую инфоцыганскую империю и сколотить неплохой капиталец, а я-то дурак столько лет учился, курсы повышения квалификации, все дела… Нет, отдаю должное госпоже Чертановой – у неё есть-таки чему поучиться.

Справа от меня замер Артур. Он был неподвижен, как камень, и только в глазах его плясали отблески пламени, да ноздри чуть раздувались, чувствуя приближение хорошей зарубы. В руке он сжимал золотой ПМ.

– Андрюха, видишь её? – шепнул он так тихо, что я едва разобрал.

– Вижу. Сумка на троне. – Я ответил одними губами, почти беззвучно, но он, конечно, услышал.

– Понял. Ждём. – Он снова будто обратился в камень.

Всё моё внимание было приковано к поляне. Где-то там, в толпе танцующих, мелькала светлая макушка Марины. Она была в такой же белой простыне, но держалась иначе – смотрела по сторонам, не закрывала и не закатывала глаза, не поддавалась этому собачьему трансу. Я задохнулся от волнения и нежности – такая правильная и светлая среди этих…, как свеча в тёмной комнате.

Я понимал, что она искала взглядом меня, но я был слишком далеко. Молодец, Марина. Держись.

Внезапно Чертанова поднялась с трона. Танцующие послушницы замерли, и наступила гробовая тишина – слышно было только, как потрескивает костёр.

– Девочки мои, – голос Чертановой разнёсся над поляной, звонкий, с металлическими нотками и вибрацией, от которой мурашки бежали по коже. – Сегодня особенный день. Сегодня в нашу стаю войдёт новая сестра!

Она театрально медленно подошла к Марине и взяла её за руку.

– Марина пришла к нам недавно, но быстро прошла путь от невежества и патриархального рабства к просветлению. Она выбрала себя! Она – истинная сучка! Настоящая, сильная, независимая женщина!

В толпе раздались одобрительные выкрики и хлопки. Кто-то завыл по-волчьи.

– Сегодня, дорогая, ты станешь одной из нас! – Чертанова подвела Марину к костру. – Мы дадим тебе силу, свободу, власть. Ты больше не будешь рабой мужчин! Ты будешь королевой!

Я бессильно скрипнул зубами. Мне хотелось рвануть туда, выхватить Марину из рук этой твари, но я понимал, что ещё рано.

Я смотрел на сумку во все глаза. До неё было метров тридцать открытого пространства, костёр, толпа бесноватых женщин и Чертанова. Почти непреодолимая преграда. Почти.

– Артур, – прошептал я. – Пора.

– Рано, – рыкнул он.

– Она сейчас начнёт ритуал!

Я уже было шагнул из кустов, но в этот момент Чертанова сделала какой-то странный жест левой рукой, и воздух задрожал и наполнился гулом. Женщины в белом завыли и закружились ещё быстрее. Я почувствовал, как волна силы – холодной, тёмной, древней – накрывает поляну. У меня перехватило дыхание. Это не просто гипноз, это было что-то реально магическое. Чертанова черпала истинную силу прямо из этой проклятой волчьей земли.

Я видел, как плечи Марины напряглись. Она смотрела на Чертанову, и в глазах её не было страха – была только решимость.

Чертанова подошла к Марине вплотную, наклонилась к её уху и что-то сказала. Я не слышал слов, но почувствовал, как Марина вздрогнула. Запах от неё на мгновение стал горьким – страх пробился сквозь маску.

Всё. Хватит! Пора накрывать этот балаган!

– Артур, погнали! – крикнул я и рванул с места.

Я побежал, перепрыгивая через корни и кочки, и вылетел на поляну. В тот же миг Артур выскочил из кустов с другой стороны – коренастый, страшный, с золотым стволом на вытянутой руке.

– Всем стоять! – рявкнул он так, что из костра рванул к небу сноп искр. – Я дурак! Никому не двигаться!

Послушницы Чертановой обернулись на него, но никто не испугался, будто решили, что к ним на огонёк вдруг заглянул аниматор в костюме Лабубы. Они смеялись, щёлкали языками, хлопали в ладоши. Это был какой-то абсурдный спектакль. Они не воспринимали Артура всерьёз. А он стоял с пистолетом, не шевелясь, и смотрел в упор на их самозванную королеву.

Та обернулась, и на лице её заиграла холодная, снисходительная усмешка:

– О, это наш юрист с другом. Как трогательно. Решили поиграть в героев, мальчики?

И тут произошло невероятное. Чертанова начала меняться на глазах. Её лицо вытянулось, глаза засветились жёлтым огнём, изо рта показались клыки. Тело её изогнулось и покрылось серой шерстью. Через секунду на месте шикарной дамы стояла огромная волчица – под два метра в холке, с горящими хищными глазами и пастью, которая могла проглотить человеческую голову.

Женщины в кругу ахнули. Кто-то закричал. Теперь уже по-настоящему. Они не знали и никогда не видели её истинного лица.

– ААААА! – заорала дурным голосом одна из них и рванула в лес.

За ней бросились ещё несколько, но большинство просто застыли в шоке.

Волчица оскалилась, вздыбила шерсть и прыгнула на Артура.

Дварф не дрогнул. Он выстрелил. Раз, другой. Пули вошли в плечо волчицы – я видел фонтан чёрной крови – но это её не остановило. Она сбила его с ног, придавила лапой, но Артур, перекатившись, проскользнул у неё под брюхом, вывернулся, как уж, и, перехватив её поперёк туловища, с нечеловеческой силой бросил волчицу через себя и вогнал её мордой в землю.

– Беги, Андрюха! – заорал он, прыгая на неё сверху. – Я её держу!

Эльвира вырывалась, рычала и страшно клацала зубами у самого лица Артура, тот навалился на неё всем телом. Вены вздулись на широченных волосатых предплечьях.

Я уже был у самого трона. Краем глаза я увидел, как волчица с рыком выбросила лапу в мою сторону. Я почувствовал, как её ярость ударила по моим органам чувств с такой силой, что мир на секунду перестал существовать. Запахи, вкусы, цвета – всё смешалось в один бушующий океан. Горечь страха, металлический привкус крови, липкая сладость ненависти – всё это обрушилось на меня одновременно, как ударная волна. Ноги приросли к земле, и меня будто плетью ударило по глазам. Обострённое чутьё инкуба не выдержало перегрузки, и я рухнул на колени. Мир будто раскололся на миллион осколков. В ушах стоял звон, перед глазами плясали оранжевые пятна, и я слышал, как где-то внутри меня кричат тысячи голосов – голоса всех женщин, которых она сломала, всех мужчин, которых она уничтожила. Я не мог дышать. Где-то рядом с бешеным воем волчица начала подниматься, пытаясь стряхнуть с себя исцарапанного Артура, тот повис на ней, как бультерьер, вцепившись намертво. Но мои глаза были прикованы к пятнышку чистого белого света на фоне ярко-оранжевого зарева дьявольского костра. Марина!

– Марина! – Язык едва меня слушался. – Сумка! Хватай сумку!

Пятнышко света вздрогнуло и метнулось к трону. Я видел, как Марина схватила сумку, и в тот же миг её руки дрогнули – она почувствовала то же, что и я. Сумка была пропитана злобой, холодом, древней силой. Она была живой. Марина на секунду заколебалась, но потом, сжав зубы, рванула к костру. Она размахнулась и швырнула сумку в самое пекло. Раздался пронзительный вой, надрывный, древний, и мир, как по волшебству, начал вновь обретать очертания. Сумка горела, и вместе с ней горела сила Чертановой. Я чувствовал, как гнилостная вонь, которая висела над поляной всё это время, начала рассеиваться, вытесняемая запахом горящей кожи и чего-то чистого, почти невесомого.

Волчица застыла, её тело стало сжиматься, уменьшаться, шерсть опадала, кости трещали. Через несколько секунд на земле лежала обычная женщина. Жалкая, старая, с седыми волосами, с испуганными глазами. Просто баба, которая растеряла весь свой лоск.

Она завыла, уже по-человечески, бессильно, злобно:

– Вы не знаете, что вы сделали! Вы все сдохнете! Я вас проклинаю! Я вас всех!..

На неё было больно смотреть.

Женщины, которые остались на поляне, начали приходить в себя. Они трясли головами, смотрели друг на друга, на свои простыни, на костёр – и в их глазах читался ужас. Морок спал.

Артур, весь в грязи, с разбитым носом, располосованными в мясо предплечьями, но живой, сидел возле Чертановой и тяжело дышал.

И тут случилось то, что я до этого видел только в плохих боевиках: над верхушками деревьев застрекотал вертолёт, осветив поляну прожектором. В ту же секунду распахнулись главные ворота, и на территорию «Варги» влетело несколько бронированных автомобилей с большими буквами «МОМОН» на бортах. Магический ОМОН, суровые ребята, я был про них наслышан, но видел, если честно, впервые. Артур повернул голову и улыбнулся разбитыми губами:

– Кавалерия прибыла!

Из машин начали выскакивать дюжие мужики в чёрной форме в бронежилетах с теми же надписями «МОМОН» и рассыпаться по периметру поляны. Кто-то заговорил в матюгальник:

– Граждане, всем оставаться на местах! Территория оцеплена! Работает «МОМОН»!

– Это со мной! – Артур поднялся на ноги и махнул рукой паре бойцов, которые пытались взять под белы руки нас с Мариной.

Внезапно из-за деревьев раздался рёв мощного мотора. С противоположной стороны поляны, откуда мы не ждали, вылетел сверкающий лиловый «Гелик» и, взвизгнув шинами, затормозил в десяти метрах от костра. Пассажирская дверь распахнулась, и я увидел за рулём Аглаю – бледную, испуганную, но решительную.

– Эля, быстрее! – крикнула она. – В машину!

Чертанова, изрядно потрёпанная, нашла в себе силы. Она бросилась к костру, мимо опешивших момоновцев, выхватила из огня обгоревшую, дымящуюся сумку – то, что от неё осталось, – и, хромая, побежала к «Гелику». Артур попытался её перехватить, но она с удивительной для обессиленной женщины ловкостью оттолкнула его и прыгнула на пассажирское сиденье.

– Глаша, гони! – заорала она.

«Гелик» взревел и сорвался с места, чуть не сбив одного из момоновцев. Он пробил вторые ворота, которые находились в глубине территории, и рванул в сторону шоссе.

Артур вскочил на ноги, выругался так, что уши заложило, и бросился к ближайшей машине.

– Андрюха, по коням! – крикнул он. – Не стрелять, рано уже. Живыми возьмём, – это уже одному из момоновцев.

Я, не раздумывая, бросился к нему. Марина побежала за мной, но я остановил её:

– Оставайся здесь! С ними! – кивнул я на момоновцев. – Я скоро.

Я запрыгнул на пассажирское сиденье, Артур уже заводил двигатель. Автомобиль взревел и, подпрыгивая на ухабах, вылетел в те же ворота следом за Чертановой.

– Ты «МОМОН» вызвал? – выдохнул я.

– За час до выхода, думал тут связи не будет, – прорычал Артур, вжимая педаль в пол. – Но эти клоуны опоздали, как обычно. Держись!

Впереди, в свете фар, мелькал силуэт «Гелика». Дорога петляла, как змея, по обе стороны мелькали сосны. Артур выжимал из движка всё, что мог, но тяжёлая машина уступала мощному внедорожнику.

– Не уйдёт, гадина, – сквозь зубы процедил Артур. – Сейчас вертолёт подскочит, всё нормалды будет.

«Гелик» медленно, но верно отрывался от погони, но Артур держался плотно. Мы видели, как из окон машины вылетают искры – обгоревшая сумка всё ещё тлела в руках Чертановой.

Впереди показались огни – бронированный «Урал» перегородил дорогу. «Гелик» на секунду замедлился, будто водитель решал – проскочить или сдаться.

Аглая, видимо, приняла решение. «Гелик» рванул вперёд, но в последний момент вильнул в сторону, съехал с трассы, потерял управление и, кувыркаясь, полетел под откос. Откос был метров пять, не больше, но его хватило. «Гелик» перевернулся, лёг на крышу, и из-под капота повалил чёрный дым.

– Твою мать! – выдохнул Артур, тормозя у самой бровки.

Я выскочил из машины, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. «Гелик» горел. Я услышал пронзительный крик, полный боли и отчаяния:

– Эльвира-а-а-а!!!

Это был голос Аглаи. Голос, в котором звучала не просто боль – в нём была преданность, которую не могли сломать годы манипуляций. Но ответа не последовало. Раздался взрыв, и «Гелик» превратился в огненный шар.

Артур стоял рядом, тяжело дыша.

– Чёрт, – только и сказал он.

Чертанова успела выпрыгнуть. Я видел её силуэт, который ковылял прочь от объятой огнём машины, пытаясь скрыться в лесу. Она была без сумки. Сумка осталась рядом с Аглаей и горела вместе с ней. Я чувствовал это – запах гнили исчезал, растворяясь в бензиновом дыму.

Эльвира успела пробежать метров двести, но вдруг упала на колени. Сила покинула оборотниху окончательно. Подбежавшие момоновцы схватили её и надели магические браслеты. Чертанова не сопротивлялась. Она только смотрела перед собой пустым взглядом, в котором больше не было злобы – только усталость и пустота.

– Ну вот и всё, сударыня, – я не отказал себе в удовольствии.

Чертанова не ответила. Она отвернулась и позволила себя увести.

Мы с Артуром вернулись на поляну.

Вокруг уже кипела работа: момоновцы собирали разбежавшихся последовательниц Чертановой и усаживали их на поляне. Некоторые из женщин уже звонили своим мужьям, размазывая сопли и слёзы по щекам, истерично требуя: «Серёжа, забери меня отсюда! Тут какая-то дичь творится!».

Морок спал полностью. И вместе с ним спала та ложь, которой Эльвира кормила их годами.

Марина стояла бледная, на щеках копоть, но глаза – живые.

– Ты в порядке? – спросил я, выдавив из себя слабую улыбку.

Она не ответила. Просто крепко обняла меня. Я чувствовал, как она дрожит, как стучит её сердце, как пахнет от неё страхом – но уже уходящим, смешанным с облегчением, с теплом, с жизнью.

– Живой, – прошептала она. – Ты живой.

– И ты, – ответил я и прижался носом к её волосам.

Артур подошёл к нам, хлопнул меня по плечу. Рука его была твёрдой.

– Ну что, дело сделано. Капитальный красавчик, Андрюха, ежжи! – Он повернулся к Марине и галантно поклонился, – Моё почтение, уважаемая!

Марина улыбнулась, сжимая мою руку.

– Я думала, всё, – сказала она тихо. – Когда она превратилась… я думала, что мы не выберемся.

– Выбрались, – Артур кивнул. – Там, правда, Аглая того… Не выжила.

Марина помрачнела.

– Жаль её. Она ведь, в сущности, тоже жертва, – со вздохом сказала она. – Она просто верила ей. Как и все мы могли бы поверить.

Я посмотрел на неё и почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Она всегда умела видеть в людях хорошее, даже когда они сами этого не видели.

Костёр ещё догорал, бросая красные отблески на поляну.

Марина держала меня за руку и не отпускала.

Над лесом занимался рассвет.

Я почувствовал, как внутри разливается странное, незнакомое чувство. Спокойствие. Свобода. И ещё – что-то очень светлое, что я не решался назвать даже про себя.

– Ну что, – сказал я, поворачиваясь к Марине. – Пойдём домой?

Она улыбнулась. И запах от неё – сладкий, с лёгкой ноткой облегчения, накрыл меня, словно тёплое одеяло.

– Пойдём, – ответила она.

И мы пошли, оставляя за спиной догорающий костёр и старую волчицу, которая больше никогда не сможет никому навредить.

Интерлюдия восьмая.

Квартира Аглаи находилась на втором этаже старого дома с высокими потолками и скрипучими полами. Дом был дореволюционной постройки, с лепниной на фасаде, которая уже осыпалась, и с подъездом, пахнущим кошками и сыростью. Внутри – две комнаты, кухня с газовой колонкой, которая постоянно глохла, и крошечный коридор, заставленный шкафами. На подоконнике в кухне стояли герань и фиалки, которые поливала мама Аглаи, но мама умерла месяц назад, у неё внезапно случился инсульт. Аглая навещала её почти каждый день, таская куриный бульон в судочках и мамины любимые мятные пряники, но организм не справился. Аглая рыдала целыми днями в подушку и только благодарила Бога, что не осталась совсем одна – Эля всё время была рядом с ней.

Эльвира жила у неё уже третий месяц. Она спала на старом диване в зале, и весь её судный скарб помещался в потёртый кожаный рюкзачок, висевший тут же на крючке, привинченном к двери. Эльвира не выглядела гостьей. Она выглядела так, будто всегда здесь жила, и Аглая уже привыкла к её присутствию, к её запаху – резкому, с нотками звериного, к её манере говорить громко, резко и уверенно.

Сейчас Эльвира лежала на диване, подложив под голову подушку, и держала в руках толстую книгу в зелёной обложке. Книга была старой, с пожелтевшими страницами и потрёпанным корешком – Эльвира нашла её на книжной полке Аглаи и теперь читала, не отрываясь, уже второй день подряд.

Из кухни доносился свисток чайника. Аглая возилась там, гремела посудой, и наконец появилась в дверях, неся две дымящиеся кружки. Одну она поставила на столик рядом с диваном, поближе к Эльвире, вторую взяла себе и устроилась у ног подруги на краешке дивана.

– Что читаешь, Эль? – спросила Аглая, заглядывая в книгу.

– «Маугли», – ответила Эльвира, не отрываясь от страницы. – Киплинг.

– Аааа, – протянула Аглая, улыбаясь. – Классная книжка. За макулатуру несколько лет назад дали. Там же ещё Карлсон и Винни Пух. Мне вообще-то про Винни Пуха больше всего нравится. Такой уютный, успокаивающий.

Эльвира наконец оторвалась от книги и посмотрела на неё, вздёрнув бровь:

– Да сопли в сиропе твой Винни Пух, – процедила она сквозь зубы, но без злобы, скорее с насмешкой. – «В голове моей опилки». Дурак с опилками вместо мозгов. А это, – она погладила зелёную обложку, – про закон джунглей. Про стаю. Про силу. Это тебе не медвежата с горшочками.

Аглая слегка обиженно надула губы, но промолчала, уткнувшись в кружку.

Эльвира отложила книгу в сторону, села на диване, поджав под себя ноги, и вдруг заговорила с азартом и лихорадочным блеском в глазах:

– Слушай, я тут подумала, Глаша, – она взяла свою кружку и сделала глоток, не сводя глаз с Аглаи. – В какое интересное время сейчас живём. Ты про указ о свободной торговле слышала? Ельцин подписал. Харэ мух давить, подруга. Надо бизнес делать. Бабки!

Аглая поперхнулась чаем и закашлялась:

– Фига се ты заговорила! Бизнесменша! А продавать-то что будем?

– Бизнесвумен, попрошу! – Эльвира подалась вперёд, и голос её стал тише, но интимнее, как будто она открывала великую тайну. – Воздух мы будем продавать, Глаша. Воз-дух!

– Как воздух? – недоумённо переспросила та, нахмурившись.

Эльвира откинулась обратно на подушку и мечтательно улыбнулась, глядя в потолок, где треснула штукатурка, образуя причудливые узоры:

– Знаешь, Глаша, сколько сейчас по стране баб несчастных, затурканных, одиноких? Вон как соседка твоя Лариска, которую еённый алкаш пересидок Димка каждый день буцкает. Она же задыхается в этих отношениях! Он с дружками бухает и в диван пердит, а она в две смены пашет. И как думаешь, чего ей не хватает?

Аглая смотрела на неё, и в глазах её мелькнуло понимание, смешанное с удивлением.

– Воздуха? – осторожно спросила она, будто пробуя слово на вкус.

– Соображаешь, девочка, – Эльвира кивнула, и улыбка её стала шире. – Вот его мы этим бедным тёткам и будем продавать. Воздух, уверенность в себе, свободу! У нас будет центр. Ну, не сразу, конечно. Сначала в какой-нибудь шараге аудиторию снимем задёшево, чтобы консультации, все дела. Потом, когда народу поднаберём, можно коллективные тренинги. Мы будем учить их дышать полной грудью. Освобождаться от оков патриархата. Чувствовать свою ценность. А за это они будут платить. И не просто платить – они будут отдавать последнее. Потому что для них это будет казаться самым важным в жизни.

Аглая молчала, переваривая услышанное. Она видела, как глаза Эльвиры горят зелёным огнём, как она вся подаётся вперёд, как будто уже ощущает вкус будущей власти.

– Но это же обман, – тихо сказала Аглая. – Ты же не дашь им настоящего воздуха. Ты дашь им иллюзию.

– А какая разница? – Эльвира пожала плечами, и в этом жесте была циничная, почти детская искренность. – Главное, что они поверят. А если они поверят – это станет их правдой. Они будут счастливее, чем сейчас. Разве это не доброе дело?

Аглая хотела возразить, но слова застряли в горле. Она смотрела на Эльвиру и не узнавала её. Та, кто спасла её в подворотне, кто защитила от орков, теперь говорила о том, как обманывать таких же несчастных женщин, как она сама.

– А если они поймут? – спросила Аглая. – Если узнают, что это было ложью?

– Не узнают, – твёрдо сказала Эльвира. – Потому что мы дадим им то, что они хотят. Мы дадим им врага – мужиков, патриархат, общество. Мы дадим им цель – быть сильными, независимыми, богатыми. Мы дадим им иллюзию выбора. И они будут благодарны.

Она замолчала, взяла кружку и залпом допила остывший чай. Потом посмотрела на Аглаю и вдруг мягко улыбнулась – той улыбкой, которая была у неё в первый день их встречи, в подворотне, когда она поднимала Аглаю с мокрого асфальта.

– Ты не бойся, Глаша, – сказала она. – Мы с тобой не будем делать ничего плохого. Мы будем помогать. По-настоящему. Просто по-своему. Увидишь – у нас всё получится.

Аглая молчала, глядя на неё. Внутри неё боролись две правды – та, что говорила о доверии и благодарности, и та, что шептала о тревоге и сомнении. Но в глазах Эльвиры было столько уверенности, столько силы, что Аглая почувствовала, как её собственные сомнения тают.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Я с тобой.

Эльвира кивнула, и на лице её засияла та самая демоническая улыбка, которую Аглая видела на афише в подворотне. Но теперь она не была страшной. Она была завораживающей.

За окном смеркалось, и в комнате становилось темнее. Только настольная лампа на тумбочке бросала тёплый жёлтый свет на зелёную обложку «Маугли» и на две женские фигуры, сидящие на старом диване, которые только начинали свой путь в мир, где воздух будет продаваться за деньги.

– Гони, Глаша, гони! – Эльвиру корёжило на пассажирском сиденье, она подвывала и прижимала к груди свою драгоценную сумку, обгоревшую и всё ещё дымящуюся.

Аглая вцепилась в руль и неотрывно смотрела на дорогу.

– А помнишь, как я тебе говорила, что нас рано или поздно раскроют? – проговорила она в полголоса. – Мне этот козёл, адвокатишка этот сразу не понравился. И дурой себя выставлять не нравилось. Можно было просто бабки на тренингах и ретритах стричь, а не лезть в суды эти и галимый криминал. Подвела ты нас под монастырь, Элюшка.

– Да не ссы ты, – сипела Эльвира. – Если от этих чертей оторвёмся, свалим и на дно заляжем надолго, только нас и видели. Ой плохо мне, Глаша… Плохо!

Аглая покосилась на скрючившуюся Эльвиру:

– Слушай, а ведь торба твоя обратно не восстановится. Ты большей части силы лишилась, а мне уже под полтос. Может зря я вытащила тебя? Проще было тебя сдать и самой отскочить? Хороший свидетель лучше, чем плохой обвиняемый…

– Ах ты крыса, – вскинулась Эльвира, – мы же с тобой столько лет… Надо было ещё тогда тебя кокнуть, как мамку твою и другую дуру найти, попокладистей!

Глаза Аглаи затянуло красной пеленой:

– Что?! Что ты про маму сказала? Так это ты?! Ах ты сука! Как я сразу не догадалась!..

Впереди замаячили огни. Здоровенный бронированный «Урал» перегородил трассу.

– Ну всё, молись, гадина, – зло прошипела Аглая. Я тебя сейчас прямо с рук на руки сдам. И приду на тебя в клетке посмотреть!

Она начала сбавлять скорость, но тут Эльвира вцепилась ногтями в её лицо. Машина завиляла из стороны в сторону, потом «Гелик» резко накренился и рухнул вниз.

Аглая открыла глаза. Пахло гарью, салон заволокло дымом. Она увидела Эльвиру с перекошенным лицом, которая снаружи пыталась дотянуться до сумки. Аглая дёрнулась, но туловище оказалось намертво прижато к сиденью ремнём безопасности, ног она почему-то не чувствовала. Из последних сил она протянула руку и вцепилась в обгоревшую сумку Эльвиры, прижимая её к себе.

– Хрен тебе, а не воздух, сука! – усмехнулась она.

Пламя вырвалось из-под приборной панели и накрыло Аглаю.

Глава 9. Каждому своё.

Заседание по делу Чертановой проходило в закрытом режиме. Зал был небольшим, с высокими потолками и тяжёлыми портьерами на окнах, которые не пропускали дневной свет – только тусклый электрический, от которого лица казались бледнее, а тени – длиннее. Я принимал в нём участие как представитель потерпевшего Каменева.

На мне был строгий костюм, который я надевал только по особым случаям. Я сидел на скамье рядом с Гариком и чувствовал, как его плечи напряжены. На самом деле его присутствие было необязательно – показания он уже дал, они могли быть просто оглашены в суде. Гарик сам настоял прийти со мной и посмотреть своими глазами, как идёт ко дну женщина, которая походя чуть не сломала ему жизнь. Я не чувствовал от Гарика никакого злорадства, наоборот, он смотрел на Чертанову даже с толикой сострадания. Тут было что-то другое, какая-то упрямая гномья вера в высшую справедливость, которая неизбежна и неумолима, как стальная кирка, которыми они веками прокладывали многокилометровые тоннели в, казалось бы, несокрушимой горной породе.

Эльвира сидела за решёткой, и от неё больше не пахло псиной и гнилью. Теперь она пахла только затхлым страхом. Её глаза потухли, плечи ссутулились, а седые волосы торчали клочьями – королева без короны и без сумки. Она смотрела в одну точку перед собой, и я видел, как её руки, скованные магическими браслетами, мелко дрожат. Сам я не чувствовал к ней жалости, только холодное удовлетворение, смешанное с усталостью.

– За организацию преступного магического сообщества, – ровно бубнил судья, – а также за мошенничество в особо крупном размере, использование магии в целях подавления воли и причинение тяжкого вреда психическому здоровью граждан... – он сделал паузу. Пауза была короткой, но её тут же заполнила оглушительная тишина, нарушаемая только потрескиванием лампы дневного света на потолке. Я посмотрел на Чертанову и видел, как она пытается сохранить лицо, но её пальцы выдавали её с головой, судорожно сплетаясь, как два больших белых паука. – ...приговорить Чертанову Эльвиру Львовну к десяти годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии особого режима «Волкодав».

В зале ахнули. Чертанова дёрнулась, хотела что-то крикнуть, но браслеты магического подавления сжались, и она только захрипела. Звук был похож на сдавленный вой, который затих так же быстро, как и начался. Она упала на скамью, и я видел, как из её глаз потекли слёзы – не гневные, не злые, а просто слёзы, как у обычной женщины, которая потеряла всё. Я отвернулся, потому что не хотел видеть этого.

Бывших чертановских сучек – Юлию и ещё дюжину самых активных подельниц судили отдельно. Они не были под стражей и являлись на суд сами, без опозданий. Свой приговор они слушали потупившись, с плохо скрываемым страхом. За участие в организованном преступном магическом сообществе каждой из них дали до двух лет исправительных работ с отбыванием наказания в профилактическом трудовом центре «Феврония» в Иваново. Ткацкое производство. Я представил этих дамочек, недавно требовавших Бентли и Порше, за ткацкими станками, и наклонил голову, чтобы спрятать улыбку. Нет, я не злорадствовал, просто ирония такого приговора, его остроумное, а главное, действенное наказание, не могли не вызвать сдержанное восхищение даже у адвоката, привыкшего защищать, а не наказывать.

Юлия рыдала в зале. Её рыдания были громкими, надрывными. Она больше не выглядела той уверенной женщиной, которая легко распоряжается своей жизнью и чужим имуществом – теперь она была просто напуганной, потерянной, и я почти пожалел её. Почти. Гарик сидел на скамье с Костиком и держал сына за руку. Костик глядел на мать испуганно, прижимаясь к отцу. Гарик сжимал челюсти так, что желваки побелели. Я уловил горчинку жалости, но ничего не спросил из деликатности. Я знал, что сейчас он должен быть сильным ради сына, и я не хотел нарушать это хрупкое равновесие.

– Мы выиграли? – шёпотом спросил Костик, и Гарик медленно кивнул, не в силах говорить. Этот кивок был тяжелее любого слова. Я видел, как Гарик смотрит на сына, как он пытается улыбнуться, но вместо улыбки у него получается лишь гримаса. Он выиграл битву, но проиграл войну в своей семье, и это было больно.

Всё закончилось. Плохо ли, хорошо ли, но в моей картотеке однозначно появилась презанятнейшая история, которую я непременно расскажу коллегам, разумеется, опустив персональные данные и некоторые деликатные подробности. Я простился с Гариком и со всей серьёзностью протянул руку Костику, которую тот с чувством пожал. Дальше я просто вернулся к своим делам. Так бывает. Бывает так, если честно, почти всегда.

Через пару месяцев внезапно позвонил Гарик.

– Андрей Сергеевич, – голос дрожал. – Она написала. Юля. С Иванова. Спрашивает, как Костик, что у него в школе... И пишет: «Прости меня, дуру. Я не знала, что творила. Если сможешь – прости. Если нет – я пойму». Мы с Костиком это письмо читали. Сын плакал. Я тоже, Андрей Сергеевич, скрывать не буду.

В трубке повисла пауза.

Я слушал его, и внутри меня что-то сжалось. Я представлял Юлию в Иваново, за ткацким станком, и как она выводила эти строки – дрожащей рукой, со слезами на глазах. Она не просила о помощи – она просила о прощении, и это было самое трудное.

– Гарик, – сказал я максимально деликатно, медленно помешивая кофе, – тебе решать. Ты мужик взрослый и здравый. Прислушайся, что сердце подскажет. А если сердце промолчит – посмотри на сына. Спроси его, хочет он, чтобы мать вернулась? Тогда и решай. В нашем деле есть вопросы, которые нормами права не охватываются. И на такие вопросы клиент должен отвечать самостоятельно.

Я говорил это и чувствовал, как мои слова ложатся на него, как тяжёлые камни. Я не мог сказать ему, что делать, потому что это был его выбор, и я уважал его достаточно, чтобы не вмешиваться.

Гарик шмыгнул носом, что-то прохрипел о «великой ответственности», и мы распрощались. Я положил трубку и долго сидел, глядя в стену. Я знал, что этот звонок изменит их жизнь – и, возможно, это к лучшему.

На тот вечер оставалось ещё одно незаконченное дело – я набрал Артура и снова позвал его в «Ёкай». У меня был для него сюрприз, который я готовил последние несколько недель.

В баре я торжественно выложил на стол свёрток в крафтовой бумаге, перевязанный бечёвкой.

– Это тебе, дорогой. За всё.

Артур хмыкнул, но пальцы у него дрогнули, когда он разорвал бумагу. Я видел, как его руки, такие сильные и грубые, вдруг стали нежными, почти трепетными, когда он коснулся подарка. Внутри была книга в мягкой обложке. На обложке нарисована ночная улица, тёмный силуэт человека в свете фонаря, его тень падала на стену дома в виде овцы со звёздочкой на боку. «Охота на овец» Мураками. Первое издание 1982 года.

Он открыл форзац, и я видел, как его дыхание перехватило. Он застыл, как статуя, и я чувствовал, как от него исходит волна эмоций – таких сильных, что у меня на мгновение закружилась голова. Это была смесь изумления, благодарности и чего-то такого, что я не мог описать словами. Аккуратным каллиграфическим почерком там было выведено по-английски:

«To my dear reader Arthur, with best wishes».*

И подпись – Murakami Haruki.

Артур не вымолвил ни слова. Он сидел, уставившись на подпись. Его борода мелко тряслась, будто он пытался удержать рвущиеся наружу эмоции.

– Как?! – выдавил он наконец, и голос его сорвался. – Откуда, Андрюха?! Это же... это же...

В его голосе было столько изумления, что я рассмеялся – я не мог сдержать довольного смеха, потому что это был момент, который я ждал. Глядя на его реакцию, я понимал, что оно того стоило.

Я ухмыльнулся и сделал глоток виски.

– Про теорию пяти рукопожатий слыхал, Артурчик? Добрый человек в Канагаве нашёлся через три. Сама книжка, кстати, без подписи семьдесят пять баксов стоила. Дарю, брат.

Артур вскочил, опрокинув стул, перегнулся через стол и сгрёб меня в медвежьи объятия. От него пахло потом и счастьем – густым, тёплым, как печёный хлеб.

– Ты красавчик, Андрюха! – заорал он на весь бар. – Капитальный красавчик! Я тебя люблю!

Я чувствовал, как его борода щекочет мне шею, как его руки сжимают меня так сильно, что я почти не мог дышать, но я не отталкивал его – я сам был счастлив видеть его таким.

– Ладно-ладно, отпусти, задушишь, – засмеялся я, отбиваясь. – Давай лучше выпьем. За то, чтобы книги находили своих читателей.

Мы выпили. Артур успокоился, аккуратно положил книгу в рюкзак, погладив обложку, как любимую женщину, и вдруг посерьёзнел.

– А что Марина? – спросил он. – Вы же вроде тогда… как-то. Я видел.

Я помрачнел и почувствовал, как внутри меня всё сжалось. Я знал, что этот вопрос рано или поздно возникнет, но я не был готов отвечать на него.

– Да не могу я с ней, Артур. – Я откашлялся. – Ты знаешь, кто я. Если буду с ней – высосу её досуха. Она светлая, чистая, а я… я не хочу её портить. С того времени так её и морожу. И я сам с ума схожу.

Артур задумчиво погладил бороду и уставился в потолок. Молчание длилось минуту, две. Потом он выпил шот, крякнул и спросил:

– Вот ты, Андрюха, когда самые вкусные эмоции получаешь?

– Ну, – я пожал плечами, – не знаю. Семейные дела, наследственные споры – там жирно, слёзы, истерики... Страхи опять же, ненависть, жадность… нажористые штуки.

– Не-не! – Артур замахал руками. – Я не про переживания и сопли. Я про реально лучшие, самые кайфовые эмоции. Самые тёплые, что ли.

Я задумался. Вспомнил благодарность Гарика, его сжатые кулаки, когда он говорил о сыне. Вспомнил улыбку Костика, когда он посмотрел на отца с надеждой. Вспомнил, как Марина смотрела на меня в ту ночь, когда я признался ей в том, кто я есть.

– Когда дело удаётся затащить и мне искренне благодарны, – сказал я тихо. – Вот так, по-человечески. Когда человек говорит «спасибо, ты мне жизнь спас», и я чувствую, что это не просто слова.

– Вот тебе и ответ, – хлопнул ладонью по столу Артур. – Хочешь получать лучшее и самое вкусное – делай её счастливой. Не нужно на нервы выводить. Мужик же и живёт для того, чтобы свою женщину делать счастливой, но не как у сучек этих – «ресурс», все дела. Настоящее счастье, человеческое. Которое дороже, чем тряпки, бабки или гвоздь Картье. Ты её любишь? Так иди и живи её радостью, а не бойся, что ты – чудовище. Ты не чудовище, Андрюха. Ты просто дурак. Самый что ни на есть классический.

Он произнёс это с такой простотой, что я почувствовал, как ледяная корка внутри меня начинает таять. Слова его были простыми, но они проникли в самое сердце. Я смотрел на него и видел его улыбку, тёплую, как у старшего брата, который знает, что ты справишься. И в этот момент я понял, что он прав. Я не чудовище. Я – просто человек, который боится сделать больно тому, кого любит. Но страх не должен управлять мной.

Уже ночью я стоял на балконе и курил. Ночь была холодной, но звёзды были яркими, и я смотрел на них, чувствуя, как внутри меня зреет решимость. Я знал, что если я сейчас не сделаю этот шаг, то никогда не сделаю. И я набрал номер, чувствуя, как сердце колотится в груди, как от меня самого исходит запах страха, смешанный с надеждой.

Она взяла трубку на втором гудке.

– Андрей?

Её голос был тёплым, как летний ветер, и я почувствовал, как от него исходит запах спокойствия и ожидания. Она ждала этого звонка.

Я выдохнул, чувствуя, как холод уходит из груди, сменяясь чем-то тёплым, с ноткой страха.

– Марин, – сказал я. – Приедешь?

Я произнёс это, и в этом слове было всё – моя любовь, моя надежда, мой страх, моя решимость. Я ждал ответа, и каждая секунда длилась вечность.

И она просто сказала: «Да».

Я закрыл глаза, и внутри меня разлилось такое спокойствие, какого я не испытывал много лет. Я знал, что это только начало, но начало было правильным. И я улыбнулся звёздам, потому что впервые за долгое время я был счастлив.

* Моему дорогому читателю Артуру, с наилучшими пожеланиями

Интерлюдия девятая.

Ткацкий цех гудел монотонно и ровно, как большое живое существо. Сотни станков стучали, клацали, тянули нити, превращая их в серое полотно, которое уходило в рулоны и исчезало в чреве конвейера. Внутри пахло машинным маслом, нагретым металлом и потом. Этот запах был везде – он въедался в волосы, в одежду, в кожу.

Юля стояла за своим станком уже шесть часов. Пальцы её двигались автоматически, заправляя нити, следя за натяжением, проверяя, чтобы полотно не пошло рябью. Когда-то она думала, что никогда не сможет заниматься такой работой – грязной, тяжёлой, унизительной. Но сейчас, спустя два месяца в центре «Феврония», она находила в этом странное успокоение.

Ритм. Монотонность. Простота.

Здесь не надо было думать о прошлом. О том, какой она была. О том, что она сделала. Руки работали, и мозг постепенно отключался, оставался только гул станка и мерный стук падающих челноков.

Она перевела дыхание и взглянула в окно. За ним было серое ивановское небо – низкое, в облаках, почти такое же бесцветное, как полотно, которое она ткала. Вдалеке виднелись крыши старых фабричных корпусов, высокие трубы и редкие деревья, уже почти сбросившие листву. Октябрь. Она и не заметила, как пролетело лето.

Звонок на обед прозвенел резко, пронзительно. Станки замолкали один за другим, и в цехе воцарялась неестественная тишина, нарушаемая только шарканьем ног и кашлем. Юлия выпрямилась, чувствуя, как ноет спина, как болят руки, и направилась в столовую.

Очередь тянулась медленно. Женщины в одинаковой рабочей одежде, с косынками на головах стояли с пустыми взглядами, не разговаривая. Здесь не принято было болтать. За разговоры в личное время грозило замечание, которое заносилось в личное дело и могло лишить надежды на условно-досрочное освобождение. Они работали, чтобы искупить вину, и не тратили ни минуты на пустую болтовню.

Юля взяла поднос с кашей, куском хлеба и кружкой чая. Села за свободный стол у стены, где её никто не видел. Чай был горячим, но безвкусным, как и всё здесь. Она пила его маленькими глотками, глядя в стену, и думала.

Она думала о Костике. Её сыне. Единственном человеке, который, наверное, всё ещё ждал её возвращения. Она представляла, как он растёт, как отец водит его в школу, как он делает уроки, как ему нужна мама, а её нет. Или, может быть, он уже привык. Может быть, Гарик уже сказал ему, что матери больше не будет.

Юля сжала кружку так сильно, что пальцы побелели. Боль в руках была приятной – она заглушала ту, что жила внутри.

Новый резкий звонок ознаменовал окончание обеда. Женщины торопливо поднимались со своих мест, убирали подносы и строились на выходе.

Юля вернулась в цех. И снова тот же ритм, монотонность и пустота. До вечера, до следующего звонка.

После вечерней поверки она пошла обратно в общежитие.

В комнате на третьем этаже, где она жила с тремя другими женщинами, было тихо. Юля села на табуретку, поджав ноги, и разложила линованный тетрадный лист на шаткой столешнице. Ручка дрожала в руке.

Она долго сидела, глядя на чистую бумагу. Слова не шли. Как объяснить сыну, что мама была не собой? Как сказать мужу, что она помнит каждую разбитую тарелку, каждый крик, каждый раз, когда она смотрела на него с ненавистью, хотя на самом деле ненавидела только себя?

Потом она начала писать.

«Здравствуйте, мои дорогие Костик и Гарик!

Я знаю, что не имею права просить прощения. Я знаю, что сделала много плохого. Я не могу объяснить, почему я была такой – я сама не понимаю. Это было как сон. Как будто кто-то другой управлял мной, а я только смотрела со стороны и не могла ничего изменить.

Когда я сюда приехала, я думала, что не выдержу. Я привыкла к другой жизни. Но здесь ни у кого нет другой жизни. Я осваиваю профессию ткачихи и надеюсь на условно-досрочное освобождение. У меня уже два поощрения и, слава Богу, ни одного взыскания».

Она остановилась. Слёзы текли по щекам, падали на бумагу, размазывали чернила. Она вытерла их рукавом халата.

«Гарик, я хочу, чтобы ты знал: я никогда не переставала любить вас. Даже когда казалось, что я ненавижу. Я просто забыла, как это – быть собой. Теперь я вспоминаю. Медленно. Больно. Но вспоминаю. Гарик, я помню Дивногорье. Постоянно вспоминаю тот день, когда я сорвалась со скалы, а ты меня спас. Я хочу, чтобы мы снова могли просто сидеть на траве и смеяться. Если ты захочешь – я приеду. Если нет – я пойму.

Костик, прости меня, что я пропустила твой день рождения. Прости, что не была рядом, когда ты болел. Я надеюсь, что у тебя всё хорошо. Я надеюсь, что ты не сердишься на меня. Если сердишься – я пойму.

Здесь, в Иваново, я научилась ждать. Я буду ждать столько, сколько нужно. Просто чтобы вы знали: я помню. Я всё помню.

Ваша Юля.»

Она перечитала письмо три раза, потом сложила его и заклеила конверт. Написала адрес, который помнила наизусть. Когда-то он был её домом. Теперь – домом её сына. Её мужа.

Юля отдала письмо дневальной и вернулась в комнату готовиться к отбою. Она не знала, получит ли Гарик это письмо. Не знала, прочитает ли. И если прочитает – что ответит. Но она знала, что сделала всё, что могла. Она написала правду, искренне раскаялась и попросила прощения у своей семьи. Теперь оставалось только ждать. И она ждала.

«Здравствуй, мамочка! Это я, Костик!

Мы с папой получили твоё письмо! Ура! Я так обрадовался, что аж запрыгал! А потом заплакал. Сам не знаю, почему. Наверное, потому что я по тебе скучаю. Очень-очень сильно скучаю! И папа тоже плакал, но он отвернулся к стенке и думал, что я не вижу. А я видел!

Папа звонил дяде Андрею. Ты его помнишь? Он хороший. Папа рассказал про твоё письмо. А что дядя Андрей сказал – я не расслышал. Папа потом долго молчал и смотрел в окно. А когда я лёг спать, он сидел рядом и гладил меня по голове, и гладил, и гладил… Так долго!

В школе у меня всё хорошо, ты не волнуйся, правда-правда! Я раньше не любил писать, мне нравится рисовать и делать поделки. Но папа сказал что если я буду стараться писать тебе будет приятно. И я теперь много пишу! Я очень стараюсь! У меня даже почти нет ошибок, только иногда буквы прыгают.

А ещё один мальчик, он орк и глупый-преглупый, дразнит меня из-за моей бороды. Говорит, что я как дедушка. А папа велел не обращать внимания, он вырастет и будет грузчиком или риэлтором, а это стыдно. Я стараюсь не обращать внимания, но иногда обидно. Я тогда сжимаю кулаки и вспоминаю тебя, и мне становится легче.

Ой! Папа обещал свозить меня на каникулах в Дивногорье! Туда, где вы с ним познакомились! Я так жду! Только ты ему не говори, но он опять поставил вашу свадебную фотографию на полку, где телевизор. Я видел! Он на неё смотрит, когда думает, что я сплю.

Я очень-очень жду тебя! Когда ты приедешь? Я тебя обниму и не отпущу! Я люблю тебя, мамочка! Больше всех на свете! И целую крепко-крепко!

Твой Костик.

P.S. Я нарисовал тебе солнышко, но оно получилось кривое, потому что я торопился. Ладно, я потом перерисую!»

Дверь КПП захлопнулась за её спиной. Впереди была ещё одна. Между ними – широкая стойка, на которой лежал необъятный бюст контролёрши Иры.

– Ну чё, Каменева, на свободу с чистой совестью? – улыбнулась Ира. – Ты молодец, у нас за год единицы до браковщицы вырастали. На УДО честно наишачила, базара ноль. Давай-ка твой сидор обшмонаем по-быстрому и адью.

Юля положила сумку на стойку, расстегнула молнию.

– Так, так, ага… – бормотала Ира. – Стопэ! А это чё такое?!

Юля поменялась в лице.

– Я… У меня… Ир, я не знаю, что не так?

Ира двумя пальцами вытащила из сумки зубную щётку.

– Ты чё, дурёха, вернуться сюда хочешь? Тебе девки не рассказывали? На! Ломай её быстро, на воле новую купишь! Примета плохая – вернёшься! Не, ну я не могу с неё!..

Юля выдохнула с облегчением, взяла двумя руками зубную щётку и легко сломала её натруженными пальцами. Щётка жалобно щёлкнула, будто что-то ненужное и неправильное отвалилось, как камешек с подошвы. Она бросила обломки щётки в стоящую в углу урну и снова повернулась к Ире.

– Ну всё, теперь в лучшем виде! Бывай, Каменева! Даст Бог больше не встретимся! Не кашляй! – Ира хохотнула и нажала кнопку. Дверь, отделявшая Юлю от долгожданной свободы, распахнулась.

Она сделала несколько неуверенных шагов по асфальту. На другой стороне улицы стоял такой знакомый «Ларгус». Из машины вышли Гарик и Костик. Костик посмотрел на отца, тот одобрительно кивнул, и маленький бородатый мальчик с криками «Мама! Мама!» бросился со всех ног в её объятия. Юля присела на корточки и широко раскинула руки. Она не видела выражения лица Гарика – он сам, «Ларгус» и улица вокруг вдруг расплылись – глаза Юли заволокло слезами счастья.

Эпилог.

В тот день я хотел было посидеть над материалами одного нового дела, но меня отвлёк домофон.

– Андрей Сергеевич, это Гарик! Можно заскочить на минутку?

Голос был бодрым, почти праздничным, и я услышал в нём ту самую нотку, которую так хорошо знал – нотку человека, который пришёл не с проблемой, а с благодарностью. Я отодвинул стул, чувствуя, как внутри разливается тепло. Такие визиты были лучшей наградой за все бессонные ночи и нервные дни.

Я открыл дверь и встал на пороге – встречать. Гарик вышел из лифта, сияющий, как начищенный медный пятак, торжественно неся на вытянутых руках коробку. Я сразу заметил, как он изменился: плечи расправились, борода была уложена с ещё большей тщательностью, чем в суде, а в глазах – тех самых, что раньше смотрели с тревогой и отчаянием – теперь горел ровный, спокойный свет, как у человека, который снова обрёл почву под ногами.

– Спасибо, вам огромное! Вы нам семью спасли, – проговорил он, и голос дрожал от переполнявших его чувств. – Сегодня утром Юлю встретили в Иваново. Домой не заезжали – сразу к вам.

Он произнёс «семью» так, будто это слово весило тонну, и я понял, что ради этого мгновения стоило жить и бороться.

Я взял коробку. Внутри была бутылка «Скапы» шестнадцатилетней выдержки, янтарная, тяжёлая.

– Зайдёшь? – я чуть отстранился, пропуская его внутрь.

– Спасибо, Андрей Сергеевич. Мы поедем, с дороги же. Но я хотел, чтобы вы знали: вы – лучший. Ещё раз спасибо!

Он сказал это так просто и так искренне, что я не нашёл слов для ответа, просто улыбнулся.

Он пожал мою руку крепко, по-мужски, и ушёл. Я закрыл дверь и заглянул в комнату.

Марина сидела на диване, с тёплым комочком на руках. Наш сын – в нём уже проглядывали мои глаза и её улыбка. Он спал, приоткрыв рот, и его маленькие пальчики сжимали край её свитера, как будто даже во сне он держался за неё. Я смотрел на них, и внутри меня разливалось такое спокойствие, какого я не знал раньше. Это было сильнее любого аромата, который я когда-либо чувствовал – дом, начало, обещание того, что всё будет хорошо.

– Кто был? – подняла голову Марина.

– Гарик. Магарыч привёз, – улыбнулся я. – Слушай, я на кухне поработаю, ладно?

Я наклонился и поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос – лаванда, тепло, жизнь. Этот запах был моим якорем, моим напоминанием о том, зачем я просыпаюсь каждое утро. Я задержал дыхание, пытаясь сохранить его в памяти как можно дольше, и почувствовал, как она улыбается под моими губами, как её рука на мгновение отпускает сына и касается моей щеки. Этот жест был тихим, почти незаметным, но он говорил больше, чем любые слова.

На кухне я плеснул себе виски на два пальца, сел за ноутбук и открыл материалы нового дела. Разбой группой лиц по предварительному сговору с проникновением в жилище. Группа большая – тринадцать гномов и один полурослик. Потерпевший – дракон.

Вискарь обжег горло. Хороший, один из моих любимых. «Скапа» – это «лодка» в переводе с кельтского. Гарик случайно угадал. Шикарная бутылочка, чтобы освятить нашу семейную лодку. Насыщенный и очень приятный вкус… Но и вполовину не такой приятный, как любовь нашего сына, который только что уснул у Марины на руках.