Радуга

Глава 1

Как там назывался рассказ Шукшина про алкоголиков — «А поутру они проснулись»?

Мы с Ленкой проснулись под вечер. Но я вам скажу — просыпаться с бодуна вечером тоже неприятно и тягостно. Умываясь в ванной, я внезапно услышал встревоженные Ленкины крики. И чего разоралась? Выгнать бы ее — пусть домой идет, к родителям, и там орет. Но пока не могу — я в запое, и очень надо, чтобы хоть какой-то крокодил рядом находился. Вдвоем и подыхать веселее.

Только не подумайте, что я какой-нибудь алкаш. Никогда я алкашом не был и не считал себя таковым. Я не валялся в подворотнях, под забором — тем более. Всегда пил культурно, дома. Ну или недалеко от дома, на Радуге, с товарищами, которых знал с детства. Ну, бывало, еще в гостях. А чтобы под забором — Боже упаси!

А десять с лишним лет назад так и вовсе завязал. Как раз я тогда жил с Ленкой, и мы ушли в очередной запой. Месяц не просыхали! Еле как мне тогда удалось спрыгнуть со стакана. Но самочувствие не улучшалось. Что, думаю, такое? Неделю уже не пью, а температура держится и хреново как-то. В поликлинику я, понятное дело, не ходок. Там очереди и хрен к врачу попадешь.

Тогда братик — он у нас богатый парень, почти все наследство от родителей себе отжал, — оплатил мне лечение в частной клинике. Оказалось — почки расширены, печень увеличена, а поджелудочная подорвана.

В общем, с тех пор я не пью совсем. Ленку выгнал взашей, пустые бутылки выбросил и завязал. Хожу на работу — сутки через трое дежурю на автостоянке. По пути захожу в магазины, покупаю продукты для себя и Жульки, моей собачки. Сам готовлю, и, между прочим, неплохо получается. Даже Ирка любит иной раз зайти и отведать моей стряпни. А уж она и рестораны может себе позволить, и разные деликатесы.

И все же, раз в два-три года я срываюсь. И всегда думаю врезать чуть-чуть и прекратить. Не получается. Пара рюмок непременно затягивает в запой на месяц. Тогда опять в моей квартире появляется Ленка, водка-пиво, и я сам себя в такие дни ненавижу.

— Ты что орешь? — я выскочил из ванной, промокая на ходу лицо и шею полотенцем.

— А то, — посреди комнаты стояла тощая растрепанная Ленка в домашней майке и шортах, — ты в курсе, что у нас ничего нет?

— Как ничего нет? — замер я на мгновение. — Оставляли же специально на опохмел. Ты в холодильнике смотрела?

— Смотрела!

— А в тех бутылках точно ничего не осталось? — я заглянул под стол, проверяя бутылки.

— Да они все пустые, Сережа!

— Так это ты, небось, все и выпила!

— Да конечно! Смотри, вон Яшка твой прилетел! Слышишь?

Я выпрямился и посмотрел через тюль на балкон. Там, на перилах, и впрямь стрекотала большая сорока, которую я называю Яшкой. Знает, что на этом балконе пожрать дадут.

— Сейчас дам, сейчас дам птичке, — я пошел на кухню, нарезал тонкими пластами молочную колбасу и привычным движением кинул на перила из окна кухни.

Яшка проглотил несколько кусочков, а один, самый большой, унес в клюве. Каждый день прилетает, и по нескольку раз. Сам поест и птенцам своим тащит.

Что же я еще хотел на кухне сделать? А, большой мешок для мусора.

— Складывай, — я вошел в зал с открытым мешком, и Ленка начала проворно бросать туда пустые бутылки.

В прихожке уже стояли несколько таких мешков, туда я и закинул новый. Завтра утром все вынесу. А сейчас пойду постою на балконе, подышу воздухом. Не сидеть же в зале — на Ленкину рожу смотреть.

Я окинул взглядом притихший двор, сверкающий во тьме фонарями да двумя освещенными окнами детского садика. Да, пара стаканов пива сейчас бы не помешала — выпить и уснуть. Но куда пойти, у кого попросить? Друзей давно нет. И даже Радуги, у которой мы любили собираться, нет — ее недавно снесли.

Самые лучшие друзья ушли еще в начале двухтысячных. По одной и той же причине — тоска и водка, — только при разных обстоятельствах. Я еще при их жизни содрогался, видя, как они сидят на воде и водке. И задавался вопросом — как не боятся умереть? Кстати, закрадывалось подозрение — может, просто жить не хотели в наступивших реалиях? Не смогли смириться, что Советского Союза, где мы никогда не переживали о завтрашнем дне, больше нет?

Поднял глаза на небо, во тьме которого медленно проплывали подсвеченные лунным сиянием облака. Где-то есть Марта — как и я, последняя, кто остался в живых из нашей компании, — но она так далеко! И после ее последнего приезда я не захотел хотя бы созваниваться, несмотря на все ее попытки вновь наладить отношения…

Внезапно во двор влетела машина. Мигнув габаритами, припарковалась в кармашке. Хлопнула дверца, и я разглядел в темноте бегущую фигуру в светлом брючном костюме.

— Сережа! Сережа! — дрожащий от волнения женский голосок под моим балконом.

Неужели Ирка? И, кажется, в компании моего балбеса. Вон он подошел, встал рядом с ней. Вместе, видать, приехали. Ох, не нравится мне, что они в последнее время так сдружились. Ладно, потом что-нибудь придумаю, сейчас не до этого.

— Мелкая, ты, что ли? — крикнул я.

— Я, — отозвался Иркин голос. — Ты нам откроешь?

— Конечно! Спрашиваешь еще… Заходите!

Я вернулся в зал и повеселевшим тоном сказал Ленке:

— Радуйся, пиво само пришло. И приберись хоть немного…

При взгляде на Ирку я всегда вспоминал известную народную мудрость — если женщину хорошо уложить в самом начале, то можно пользоваться ее благорасположением до конца своих дней.

Мы познакомились двадцать с лишним лет назад, когда мне было уже сорок, а Ирке всего двадцать пять. И десять лет встречались. Как она терпела все мои закидоны — одному Богу известно. Ведь самого главного для женщины — любви, я ей так и не дал.

Да и никому я не мог этого дать… после Марты. В первые же дни знакомства с новой пассией я доставал свой огромный потрепанный дембельский альбом с картинками, нарисованными на кальке фломастером. А там лежали все мои фотографии — и детские, и подростковые, и армейские. И фотографии Марты, и письма от нее.

Все, как на духу, рассказывал — что встречаться мы с Мартой начали, когда нам было по шестнадцать лет. Что виделись мы с ней каждый день, и любили друг друга буквально до потери сознания. Да-да, бывало, я Марту обнимаю, а у нее ноги подкашиваются от избытка чувств. Мы мечтали пожениться, когда я вернусь из армии. А когда я вернулся, отслужив два года, ее уже не было в городе — вышла замуж за выпускника военного училища и уехала с ним по распределению в Севастополь.

Но Ирка на что-то надеялась — кто их, женщин, разберёт? Десять, да даже чуть больше десяти лет, она провела со мной. А потом терпение лопнуло. Девушка бросила меня, бросила надоевшую работу в библиотеке. И устроилась логистом в процветающую фирму. Стало получаться. И очень быстро она так поднялась! Теперь у нее было все — деньги, две квартиры, машина, драгоценности. Даже муж порядочный появился.

У нее муж, у меня Ленка. Но при этом мы продолжали общаться, созваниваться, заходить в гости друг к другу. Разумеется, заядлые сплетники нас подначивали, дескать, не просто так мы общаемся. Неправда полная! Мы люди порядочные. И если уж расстались, как любовники, то остались просто друзьями, и более никем.

И дружба эта была выгодна в первую очередь мне. Стиральная машинка в ванной, кухонный гарнитур и холодильник на кухне, телевизор в зале — все это было куплено на Иркины деньги. В магазине мы договаривались, что это в долг, и я отдам, как только смогу. Но я на стоянке зарабатывал мало, отдать не получалось, и постепенно долг забывался. Ирка никогда не напоминала, не требовала вернуть. Я, естественно, тоже не вспоминал.

И пенсию мне назначили только благодаря Иркиной помощи. Сам бы я ее не выбил. Пришел туда первый раз, а мне говорят, дескать, стажа всего восемь лет, какая пенсия. А как это восемь лет? Я в армии только два года служил, на заводе несколько лет. И потом водителем сколько отработал — и на пассажирских автобусах, и на грузовиках.

Ирка не поленилась, написала письмо прямо в администрацию президента, как она умеет. Все живописала в красках — и то, что мой работоспособный возраст выпал на девяностые, когда людей официально не оформляли, а простой человек в этом не виноват. И то, что пожилым необходима помощь государства ничуть не меньше, чем детям или другим социальным группам. Потому что без прошлого, как известно, нет будущего.

Второй раз мы пришли туда вместе с Иркой, и нам сказали, что разыскали все автобусные предприятия, и те подтвердили весь стаж. Только теперь одного балла не хватало. Нам предложили внести взносы — тридцать тысяч рублей, что мы и сделали. Точнее, Ирка свои деньги внесла, и после этого я стал регулярно получать пенсию.

— Ой, а можно мы не будем разуваться? — пискнула Ирка, с ужасом глядя на почти черные, замызганные, в разводах и пятнах, полы.

— А мы и не будем разуваться, — рявкнул недовольно мой балбес.

— Ну что, — перешел я к делу, — у нас пиво закончилось.

— Сережа, тебе нельзя! — зачастила Ирка. — Мы так за тебя переживаем! Мы же хотим, чтобы ты был живой и здоровый. Ну разве можно столько пить? Ты уже месяц пьешь!

— Кто «мы»? — я засунул в рот сигарету, взглянул на нее насмешливо.

— Ну мы все, — развела она руками, — и я переживаю, и Марта на днях звонила из Севастополя. Она так расстроилась, что ты пьешь!

При упоминании имени Марты Ленка скривилась, как будто ее заставили выпить безалкогольного пива.

— Она сама позвонила? Или ты ей написала, что я пью?

— Она позвонила, хотела тебя с днем рождения поздравить. А я говорю, так и так, он в запое. И она так расстроилась!

Марта мне перестала звонить после того, как я не ответил на несколько сотен ее звонков. Зато подружилась с Иркой, регулярно с ней созванивается, переписывается, передает мне приветы и песни нашей молодости. Я в ответ тоже передаю и приветы, и песни.

— И мама за тебя переживает, — вставил и мой балбес свои пять копеек. — Она видела вас с Ленкой в магазине и ужаснулась. Позвонила мне, говорит, ты хоть проведай их. Живые они там или как?

Мама моего балбеса — это моя бывшая законная супруга. Так уж получилось. Когда я пришел из армии и узнал про Марту… Ой, вспоминать не хочется. Одно скажу — если бы она тогда мне позвонила или написала — я бы пешком отправился за ней в Севастополь.

Но она не звонила и не писала. А я совсем молодой, нормальный, здоровый парень. В общем, стала за мной бегать одна девчонка из соседнего дома. Я у нее, видите ли, первая любовь и все такое. Конечно, я не удержался. Вскоре она забеременела, и меня буквально вынудили жениться. «Ах, девочка так влюблена! Ах, какой подлец — жениться он не хочет!» — кричали хором родители и брат. «Давайте я алименты ей буду всю жизнь платить, только не жениться», — безуспешно отбивался я.

Потом была свадьба — самая банальная, с фатой и куклой на бампере. Помню, как я сидел во главе стола с новоиспеченной супругой и думал: «Скорее бы эта пьянка закончилась!».

Потом родился мой балбес. Вы думаете, у него нет имени? Есть. Я назвал его Андреем в честь своего друга Кашаева. Только не стану я называть этим именем балбеса, который всю юность кололся, нигде не учился и не работал, а потом еще и внука мне подарил — инвалида. Ежу понятно, что ребенок больной из-за наркоты, которой злоупотреблял папаша.

Как он умудрился слезть с наркотиков, я не знаю. Но слез, начал работать. И теперь ходит, весь обвешанный толстыми золотыми цепями, с массивной золотой гайкой. И орет на каждом углу, что он топовый электрик, входящий в пятерку лучших электриков города.

А у отца который год света на кухне нет. Вот такой он электрик! Топовый!

Через несколько лет после рождения моего балбеса я собрался и ушел из семьи. Мало того, что супруга была нелюбимой, так еще и хозяйкой оказалась… топовой, то есть, никуда не годной. И в других делах не устраивала. А я, поскольку в любви мне было отказано, решил с этих пор женщинами лишь пользоваться. И ушел к Вике, которая замечательно готовила и создавала уют. И жил с ней, пока у нее не лопнуло терпение…

— Кстати, почему вы на звонки не отвечали, дверь не открывали? — поинтересовалась Ирка. — Я сколько раз заходила, и под балконом звала…

— А мы же уезжали к Сережиному армейскому товарищу в деревню, — объяснила Ленка своим скрипучим голосом. — Совсем недавно вернулись. Вот и не открывали — нас дома не было. А на звонки Сергей не мог ответить, он телефон нечаянно утопил.

— У тебя нет телефона, и ты молчишь? — повернулась ко мне Ирка.

Ну хватит!

— Дайте нам на пиво, — возмущенно потребовал я, — трубы горят! Вы что, хотите, чтобы мы вообще тут…

— Ира, — поддержала меня Ленка, — да пойми ты — так лучше будет! Мы выпьем и хоть поспим. А завтра в завяз пойдем. Я тебе обещаю, завтра Сережа пить не будет.

— Ира, пойдемте в магазин в самом деле, — вон, даже мой балбес правильные мысли высказал. — Короче, деньги мы вам не дадим, мы сами за пивом сходим.

— Купите еще сигареты, хлеб, колбасу и рыбу для кошек, — сказал я, — в подвале котята появились, каждый день есть просят.

— Папа, ну вечно ты всех кошек и собак в округе кормишь, — закатил глаза мой балбес, — ладно-ладно, все купим.

— Ох, Серега такой неуправляемый, — доносились из прихожки Иркины причитания, потом дверь хлопнула.

Пока они ходили, я флегматично разглядывал фотографии в рамках, стоявшие в глубине серванта. Мама — еще совсем молодая, и я — четырехлетний. Глазки, распахнутые навстречу прекрасному неизведанному миру, светятся озорством и неуёмной энергией. И весь вид маленького человека полон ожидания чудесного будущего.

А так бы и было. Но — целая жизнь прошла, а ничего не сбылось. Чего я достиг? Потерял две квартиры в девяностые — одну из-за ошибки риелторов, другую — по собственной дурости. Закопал свои таланты. Семью не создал. Живу в квартире, которая моя всего лишь наполовину. Зато у братика и дом, и половина этой квартиры, и еще одна квартира. Все потому, что у него семья и одна верная жена смолоду. А у меня этого стержня не было.

Хлопнула дверь. Ирка с моим балбесом поставили на стол пакеты с пивом, едой и сигаретами. Ленка принялась их разбирать, а я вдруг почувствовал на себе неотступный неприятный взгляд. Я поднял глаза на своего балбеса:

— Ты чего набычился?

Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня:

— Ты мне скажи, — строго потребовал он, — что ты собираешься делать? Твои мысли по поводу происходящего? Устремления, ориентиры? Долго ты пить собираешься? Долго будешь мотать всем нервы?

— Да какие ориентиры? — воскликнул я. — Посмотри, никого ж нет на Радуге! Да и саму Радугу недавно снесли. Так какая разница — пью я или нет?

— Ах, так? Ты не можешь жить без своих собутыльников, с которыми там стоял вечерами? Для тебя нет смысла без них, да? А как же я? У тебя есть сын, брат, племянник — все твои родные и любящие люди! А ты всё своих дружков забыть не можешь?

Я хмыкнул. Ну, о чем с ним говорить, что он понимает обо мне и моих проблемах? Да и захочет ли понимать? Откуда ему знать, что на Радуге не только мои друзья когда-то собирались? Туда вообще-то и Марта приходила, чтобы со мной увидеться. И познакомились мы именно там. И поцеловались впервые тоже там.

Если бы она хоть раз позвонила или написала тогда, сразу после армии! Клянусь, я пешком бы пошел в Севастополь и забрал ее оттуда.

Но она появилась через двадцать лет после моего дембеля, представляете? И прямо на пороге моей тогдашней квартиры. Без звонка, без предупреждения.

Я тогда жил с Викой в центре города — в квартире, которая досталась мне от бабушки. Вика, я уже упоминал, была женщиной хозяйственной. И в те дни уехала к своим родителям в деревню заготавливать овощи. Времена были трудные, и огород сильно нас выручал.

Несмотря на то, что я временно холостяковал, обстановка находилась в полном порядке — везде чистота, блеск. Батя мой был больно суровым, вот и приучил меня с детства следить за собой.

Я как раз приехал со смены, вышел из душа. И услышал условный стук в дверь. Так стучали мои друзья.

Я открыл дверь и остолбенел — на пороге стояли Андрюха Кашаев и… Марта.

— Привет, — она вошла без тени смущения, с пакетами, полными дорогих бутылок и закусок, — а я искала тебя по прежнему адресу. Не нашла. Пришлось идти к Андрею, спрашивать, где ты сейчас живешь.

— А ты где сейчас живешь? — у меня так колотилось сердце, что стук в ушах отдавался набатом.

— Я? Там же, в Севастополе. Приехала родных проведать. Где можно сервировать стол?

Мы с Кашаевым насмешливо переглянулись. Вот же бабы. Как стала женой офицера да уехала в Севастополь, так сразу — не просто «накрыть» стол, а «сервировать». Выглядела она тоже слегка по-другому. Не девочка-ромашка, а холеная прекрасная сорокалетняя женщина.

Вместо юношеских длинных волос — короткая стильная стрижка. Вместо блузки — водолазка, поверх которой золотая цепь с кулончиком, вместо короткой юбочки — длинная юбка с боковым разрезом.

Кашаев был парень с понятием, надолго не задержался. И вскоре мы с Мартой остались одни. Как будто и не было этих двадцати лет. Я забыл напрочь про Вику, про дела, про все. Мы провели вместе весь день и всю ночь.

— Знал бы ты, сколько раз я хотела вернуться, — горячо шептала она, — я ведь не люблю мужа и никогда не любила. Но у меня элементарно не было своих денег на билет, я ни дня не работала. Да и куда возвращаться? С двумя детьми на руках. Родители сами ютились в однокомнатной. А ты — я понятия не имела, примешь или нет.

— Ты могла написать.

— Я писала, а ты не ответил.

— Ах, да, — я схватился за голову, — мои родители ведь оттуда переехали. А ты на старый адрес писала, правильно? Слушай, а зачем ты вдруг замуж побежала? У тебя ведь я был.

— Сама не знаю, я была как… как обкуренная, что ли. Как в тумане. До сих пор не пойму, как так получилось. Детей мечтала от тебя иметь, а родила от другого. И теперь полностью от него завишу. Он видит, что я его не люблю, и издевается. Если бы ты все знал!

«Ты мне всю жизнь разрушила», — хотел я сказать. Но не сказал — она ведь и себе жизнь сломала.

— Ты же ко мне в армию приезжала, второй раз и вовсе незадолго до дембеля, — вспомнил я, — все же хорошо было. Я думал, вернусь и мы поженимся.

— Да, но… Я хотела, чтобы ты о нашем будущем переживал, а ты только и говорил о своих друзьях.

— А как мне было о них не переживать? Кашаев на флот угодил служить на три года. А Жонорова в дисбат упекли.

— А я сделала вывод, что тебе друзья важнее меня. И всегда они будут на первом месте. Вот и оступилась. У меня теперь в жизни единственное утешение — доченьки. Если бы ты их видел — такие красавицы, такие девочки хорошие. Они у меня погодки, одна восьмидесятого года, другая — восемьдесят первого.

Меня как будто ошпарили на мгновение. Доченька восьмидесятого года? При том, что Марта приезжала ко мне в армию в семьдесят девятом? Но она не сказала, что это моя дочь. А я постеснялся уточнить.

Наутро мне позвонили с работы. Я тогда возил грузы на контейнеровозе, и смену пропустить не мог. Поцеловал спящую Марту и побежал.

После смены меня встретила разъяренная Вика:

— Так, значит? Пока я на огороде кувыркаюсь, ты тут с Мартой в постели!

— А где она? — я взволнованно осмотрелся.

— Ты совсем, что ли? Представь себе, я ее выгнала! Прихожу домой, а тут… Я у нее спрашиваю «ты кто?», а она мне таким наглым тоном: «А ты кто?». Как будто она тут хозяйка, а не я. Как тебе не стыдно, Сергей? Я понимаю, что ты ее забыть не можешь. Но неужели я за столько лет не заслужила элементарного уважения? Ведь я все для тебя делала! Короче, выметайся из квартиры. Я тебе деньги за твою долю отдам…

— Что? — офигел я. — Это же квартира моей бабушки!

— Ага, и дедушки тоже. Только я здесь прописана, и в приватизации участвовала. И обратно в деревню не поеду, и не надейся! А с тобой больше жить не буду!

Она трезвонила у меня над ухом, как будильник, заведенный с вечера. Да, виноват, не удержался — треснул ее по лбу. В первый и единственный раз ударил женщину.

Мерзкая баба наняла адвоката. Я долго вынашивал планы, как бы подкинуть ей взрывчатку. Но кончилось тем, что она отдала мне деньги за половину квартиры. И их хватило, чтобы купить малюсенькую малосемейку. Через пару лет и малосемейку у меня забрали. Оказалось, риелторы что-то напортачили в договоре. А я подписал тот договор, не глядя. Привык, что в советское время все по-честному было.

Я пришел жить к маме в проходную комнату. Родственники собрали домашний совет. Братик и отец орали с пеной у рта, что я ненадежный, пьющий. Особенно меня уязвило, что батя обозвал меня подкидышем.

— А кто ты еще? — выговаривал он. — У нас в семье, кроме тебя, алкоголиков отродясь не было. Обижается он…

И распределили так: брату загородный дом, отцовская квартира и половина этой квартиры. А мне лишь половина этой, маминой квартиры, и только после того, как мамы не станет.

Прошло еще пятнадцать лет. Родители умерли, брат жировал со своим наследством. Ирка меня бросила. Зато появилась Ленка.

И тут опять приехала Марта. Она уже овдовела, детей вырастила и даже обзавелась внуками. И мы опять провели с ней незабываемый день и такую же прекрасную ночь.

— Я не смогу здесь остаться, — сказала она, — у меня в Севастополе все — и дети, и квартира трехкомнатная. Свой стоматолог, свой косметолог. Поедем со мной туда. Будем там вместе жить. Хоть и потеряли столько лет, а человек рядом в любом возрасте нужен.

— Марта, — ответил я, — а у меня здесь могилы родителей. У меня здесь брат. И, согласись, ты ведь тогда меня продала. Я себя уважать перестану, если прощу такое. Если бы ты позвала тогда, после армии, я бы пешком за тобой пошел. А сейчас — нет. Уезжай и больше мне не звони.

Глава 2

После пары стаканов пива я уснул. А среди ночи проснулся от кошмарного сна. Этот сон — один и тот же, — преследует меня с того времени, как я завязал. И снится всегда в моменты срывов. А поскольку срываюсь я раз в два-три года, то и снится он мне каждые два-три года.

И это никакие не мультики. Мультики — это когда с бодуна ты закрываешь глаза, погружаешься в дрему, и — вдруг — видишь страшную картинку. Искаженное злобой лицо, например. Или лицо с выпученными бессмысленными глазами, поперек которого намалеваны разноцветные полосы.

А этот сон — всегда полноценный сон. Я просыпаюсь в ужасе посреди ночи и долго ворочаюсь, не могу заснуть.

…Будто лето, палящее солнце, духота. Начало двухтысячных. Я прихожу на Радугу одетый с иголочки, при деньгах — в то время хорошо зарабатывал на автобусе. Пьем с мужиками водку, веселимся. И вдруг прибегает растрепанная Ритка — соседка Кашаева, — в домашнем китайском халате и тапочках.

— Пацаны, — выдыхает она, — Кашаев помирает!

— Сейчас вылечим, — спокойно отвечаю я, — водка осталась?

Лёпа протягивает мне бутылку:

— Вот, половина еще есть.

Я забираю бутылку, в которой плещется огненная вода. А взамен даю Лёпе денег, чтобы сбегал купил новую.

Переступив порог квартиры Кашаева, я останавливаюсь как вкопанный. Эйфория куда-то улетучивается. Я даже не замечаю, что руки у меня опустились, и прямо на пол проливается водка. Ритка молча отнимает бутылку, пока вся не пролилась, и несет ее в комнату.

Картина, представшая моим глазам, более чем страшная: Кашаева, страшно бледного и худого, под руки ведут в туалет Жоноров и Риткин муж. Он даже не видит меня, своего друга с седьмого класса. Я с ужасом понимаю, что помирает он отнюдь не от банального похмелья, все гораздо серьезнее.

Ошарашенный, прохожу в комнату. На столе стоят рюмки, а под столом опорожненные бутылки. Комната почти пустая. Диван, столик, два старых кресла и абсолютно пустой книжный шкаф. Все давно наслышаны о том, что Кашаев пропил телевизор, холодильник, стиральную машину и новую зимнюю куртку, привезенную женой. Что-то продал, что-то украли случайные собутыльники.

Кашаев чудом выжил в девяностые после отравления паленой водкой, но стал очень слабым: с одной лишь рюмки падал и засыпал. Но почему-то кроме этой рюмки ему ничего не было нужно.

Ритка сидит рядом и разливает водку по рюмкам. Бубнит:

— Андрюху возили в больницу, а врачи от него отказались: говорят, рентген показал, что желудка у него нет, даже вырезать нечего.

Приводят Кашаева из туалета, усаживают на диван.

— Андрюха, будешь? — показываю я ему на рюмку. А сам изо всех сил стараюсь скрыть отчаяние, охватившее меня всего с головы до ног.

— Конечно, буду, — слабо улыбается Кашаев…

Этим заканчивалась первая часть сна — полное отражение того, что произошло когда-то в действительности. А вот во второй части я видел какую-то фантастику или отрывок из фильма ужасов.

Вроде как выхожу я из подъезда и вижу: жара не спадает, духота все больше захлестывает пространство. С крыши стекает расплавленное покрытие, течет по стенам дома, ползет по окнам. Начинает плавиться асфальт под ногами. Я увязаю в жидком сером асфальте чуть ли не по щиколотку.

Бегают перепуганные люди, с перекошенными лицами кричат:

— Серое болото! Серое болото! — будто это цунами какое-то или землетрясение. — Спасайся, кто может!

Асфальт подо мной бурлит пузырями, поднимается все выше. Я оборачиваюсь на дом Кашаева и вижу, что он тонет в сером болоте. Хочу бежать назад — спасать друзей, но вдруг слышу знакомый до спазма в горле голос — мамин:

— Сережа, Сережа, беги к нам!

Оглядываюсь — на другом берегу серого болота стоят родители и братик.

— Сережа, выбирайся! — кричат они уже все вместе.

Я опять оглядываюсь на дом, где мои друзья, потом опять на родных. У меня кружится голова — куда бежать? И в холодном поту просыпаюсь…

Наутро я проснулся злой, как собака. Пить уже не хотелось — в смысле, спиртные напитки. Пошел на кухню, налил себе воды из чайника, жадно выпил всю кружку. Живительная влага проникла во все внутренности, стало чуть получше. Правильно люди говорят — кто не знает вкуса водки, тот не знает вкуса воды.

Прибежала Жулька, помахивая хвостиком.

— Что, Жуля, есть хочешь? — я нагнулся к ее мисочкам. Вымыл их с мылом, протер насухо, насыпал корма, налил воды из чайника.

Но собачка, тряхнув головой, побежала к дверям. Конечно же, гулять хочет! Хорошо, что сейчас лето, долго одеваться не надо. Интересно так — собака живет у меня лет пять уже, а я даже возраста ее не знаю. Потому что живет она на два дома — так уж вышло. И с ее вторыми хозяевами я лично так и не познакомился.

Недалеко от стоянки, где я дежурю, есть несколько старых бараков. Вот оттуда она и стала прибегать ко мне каждую смену. Я ее приветствовал, всегда чем-нибудь угощал. Собаке понравилось, и однажды по окончании смены она увязалась со мной до самого дома. С тех пор так и бегает — то ко мне, то к баракам. Спрашивал у местных, не знает ли кто ее хозяев. Мне рассказали, что живет она у пожилой пары, только те называют ее не Жулькой, а Ютой. И совершенно не беспокоятся, когда собаки долго нет дома.

Года два назад Жулька отовсюду пропала. Несколько дней ее не было ни у меня, ни в бараках. Стал выяснять, и оказалось, что мой сменщик, недовольный присутствием собаки на стоянке — типа, шерсть, вонь, грязь, — отвез ее куда-то и выбросил. Пришлось нам с другим сменщиком ехать искать пропавшую. В итоге собаку нашли, с тем уродом поговорили, и все стало по-прежнему.

Нагулявшись, мы с Жулькой вернулись домой. С порога в нос ударил спертый прокуренный воздух сто лет не мытого жилья. И после прогулки на свежем воздухе это очень даже чувствовалось. На полу — реально черные пятна грязи. Аж неловко стало перед вчерашними гостями.

Вспомнилось, как подростками мы притащили с пацанами ко мне трехлитровую банку бражки. Хотели выпить, пока родителей дома нет, в итоге уронили и разлили. Полы вымыли на десять раз, а толку? Батя с работы пришел, надел тапочки, а они к полу прилипают. Батя шаг делает — тапочек на полу остается.

— Ленка! — заорал я. — Мы убираться когда-нибудь будем или нет?

Из спальни выползла растрепанная баба с мешками под глазами.

— Что ты орешь? Уберемся, — ответила она своим скрипучим голосом. — Надо сначала мусор вынести. А ты у Ирки хоть денег взял? Неплохо бы за пивом сгонять.

— Короче, давай мусор весь соберем, — я достал большой мешок, — я вынесу мусор, а ты тем временем полы вымой. В доме баба, а полы немытые!

Я выгреб из-под стола пустые бутылки и, поднимаясь, ударился о выпуклый бок гитары.

— Ой, Сережа, осторожнее, — запричитала Ленка.

— Уйди, я сказал, — я в сердцах схватил гитару и отнес в прихожую — к мусорным мешкам.

— Ты что, хочешь ее выбросить? — округлила глаза Ленка. — Зачем?

— Твое какое дело? — резко обернулся я к ней. — Вот твое какое дело? Я сказал — вынесу мусор, и чтобы полы были вымыты!

— Поняла, поняла, — жалобно откликнулась Ленка, — ты только ее не выбрасывай, она же всю жизнь с тобой. Потом жалеть будешь! И пиво купи, пожалуйста.

Я сгреб мешки с мусором, подхватил гитару и вышел из дома. До мусорных контейнеров идти прилично — почти до того дома, где я жил с родителями в детстве. Над пятиэтажками поднимался малиновый диск восходящего солнца. С деревьев доносился щебет воробьев.

А вот и контейнеры. Я сбросил мешки. Гитара все еще оставалась в моей руке. Даже не верилось, что она сможет от моей руки отделиться. Она ведь и правда всю жизнь со мной.

И все же я размахнулся.

Гитара из моей руки так и не выскользнула. «Как единое целое», — промелькнуло в голове нечто мистическое. Мне даже послышался ее звук. Хотя нет, это не ее звук — бренчали на какой-то другой гитаре. Теперь я слышал странные звуки все отчетливее — звон струн, голоса моих друзей… Моих друзей, которых давно уже нет в живых.

Вдруг земля подо мной качнулась, и в воздухе стали расплываться круги. Такие круги можно увидеть на воде, если камешек бросить. Очередной круг перед глазами увеличивался и исчезал в прозрачном воздухе. Один круг, второй, третий. Голоса и смех все ближе и ближе.

Мусорные контейнеры исчезли, и вместо них появилась беседка. Это же наша беседка, где мы с пацанами собирались попить пива, поиграть на гитаре, послушать записи! Понятно, что мы не только в беседке собирались. У нас полно было мест — Радуга, детский сад, который в те годы никто не закрывал на засов. Даже на крыше дома собирались — и туда проход был свободным.

Я огляделся. Прохладный вечер, спокойный уют пятиэтажек, утопающих в зелени — двор моего детства и юности.

— Мурзила! — окликнули меня.

Я вгляделся в пацанов и остолбенел. И было от чего!

Во-первых, я увидел моих друзей детства и юности — Лёпу, Балиса, Казимира-старшего, Кашаева, Жонорова. Они все уже умерли, причем давным-давно — когда им было чуть за сорок. А теперь почему-то стояли передо мной в беседке юные — лет по семнадцать, не больше, — пышущие здоровьем и безудержным весельем.

Во-вторых, поразило, что меня назвали моим детским прозвищем. Так меня называли во дворе с первого класса. Дедушка однажды неудачно постриг, и не нашел ничего лучшего, как надеть мне на голову беретик. И пошел я гулять на улицу — в беретике, с завязанным шарфиком на шее. Валера Яновский при виде меня только и произнес: «Ой, Мурзилка!». Так и приклеилось. В детстве я был для всех Мурзилкой. А как стали постарше — так уже Мурзилой.

Тут сзади меня окликнул строгий голос:

— Сергей!

Я обернулся. Передо мной стоял мой батя. Тоже живой, здоровый и даже слегка упитанный. Выглядел он в точности, как в годы моей юности. С портфелем в руке, в сером плаще, из-под ворота которого виднелась накрахмаленная рубашка с галстуком. Представительная шляпа на голове, начищенные ботинки.

Седины еще нет, у бати белокурые волосы — в точности, как мои. И глаза. Ну, такие же глаза, как у меня. Только вот почему они всегда глядят на меня с такой злобой? Если не сказать, с ненавистью. Я невольно нахмурился.

— Сергей, я тебе что сказал сегодня делать? — выговаривал батя как ни в чем не бывало. Как будто не прошло со времен моей юности почти пятьдесят лет. — Я тебе сказал идти на завод и устраиваться! Я договорился с людьми, тебя там ждали. Меня спрашивали, где ты и почему не пришел! А ты с гитарой по двору шляешься? Всё бренчишь и песенки свои дурацкие поёшь?

— Какой сейчас год? — машинально спросил я, робко взглянув на отца.

С минуту он смотрел на меня взбешенным взглядом, сжав губы.

— Дурак ты двадцать пять раз, — сказал он наконец, повернулся и пошел домой.

Зная моего батю, я еще легко отделался. Когда мне стукнуло двенадцать лет, мамка заявила ему, что одна не справляется с двумя сыновьями. С тех пор ему пришлось бросить работу с командировками и устраиваться где-то рядом с домом. Он стал работать начальником цеха на нашем заводе, висел там на доске почета. А в школе вечно сидел, как оплеванный, выслушивая бесконечные жалобы от учителей:

— Ах, вашему сыну поручили убрать класс, а он с друзьями начал курить и устроил пожар!

— Ах, ваш сын надел ведро на голову учительнице, а в ведре были лампочки! — это после того, как учительница затушила окурок на лбу моего друга.

— Ах, ваш сын пришел в школу с запахом алкоголя!

— Ах, ваш сын принес гранату на урок, и всех напугал до полусмерти!

Ну, батя возвращался домой, доставал шнур от чайника и принимался гонять меня по всей квартире. Кончалось тем, что я выпрыгивал с балкона второго этажа и бежал к своему старшему товарищу, Мутному. И домой не возвращался по две недели.

Вы думаете, я не мог бы пойти куда-то пожаловаться на жестокость своего отца? Думаете, это только в двадцать первом веке детей научили стучать на своих родителей? Да ничего подобного! Я спокойно мог и тогда, в семидесятые, пойти в милицию и написать заявление. Но я бы никогда такого не сделал. Потому что у нас душа была! Нас учили Родину любить и старших уважать.

Зато братика наш папа обожал. Саша, по его мнению, был положительным мальчиком, умным, послушным. Знал бы он, что этот послушный все свои проделки на меня спихивал. А я никогда не объяснял, кто на самом деле такое вытворил, — молчал и покрывал брата.

И мне постоянно доставалось. Даже если я всего лишь приходил домой позже десяти часов, то сидел весь в крови из-за батиного гнева. Но знаете — я лишь сильнее от этого становился.

А поднимать на меня руку отец перестал, когда мне было лет пятнадцать. Мы тогда поехали на дачу к Косошеевым, и долго не возвращались. И как было домой идти после такого?

— Отец меня убьет, — сказал я деду Косошеевых.

— Не убьет, — ответил он, — я с тобой пойду.

И точно. Дед моих товарищей привел меня домой и долго беседовал с батей на лестничной площадке. Что уж он ему сказал, мы так и не выяснили. Но с того вечера отец меня больше не трогал.

Начал накрапывать дождик. Я смотрел бате вслед. Вот он прошел мимо Радуги — ох, и Радуга на месте, и такая же разноцветная, яркая, как тогда! — свернул к нашему подъезду. Хлопнула деревянная дверь. Я поднял глаза на балкон второго этажа. Так, значит, и мама сейчас дома? Если я сейчас увижу ее на балконе, то стану самым счастливым человеком на свете!

Как в ответ на мои молитвы, на балконе появилась мама. И стала снимать белье с веревки — должно быть, чтобы дождем не намочило. Издалека она казалась совсем молоденькой — стройная, красивая, самая лучшая мама на свете! Я перевел взгляд на капли дождя, упавшие на мои ботинки. Это же те самые чехословацкие ботинки, я узнал их. А, казалось, они исчезли навсегда. И этот дождь — ведь это дождь семидесятых годов, которые, казалось, тоже исчезли навсегда.

Я повернулся к притихшим пацанам. Они не меньше меня опасались моего батю.

— Мурзила, давай к нам, в беседку!

И я одним прыжком оказался в беседке — юный, полный сил и энергии! Ударил по струнам гитары и запел первую пришедшую в голову песню:

«Спускаясь к великой реке, мы все оставляем следы на песке. И лодка скользит в темноте, а нам остаются круги на воде…»

Когда я пою или танцую, то не вижу никого и ничего вокруг, полностью погружаясь в свои эмоции. Такая уж у меня особенность. Пацаны об этом знали, поэтому сейчас не спрашивали, что и как. Просто старались перенять мелодию, и, как могли, подпевали.

А после последних аккордов пространство вокруг беседки вдруг взорвалось аплодисментами. Я растерянно огляделся. Оказывается, возле нас уже собралась толпа из людей, возвращавшихся с работы.

— Ребята такие молодцы, — говорили в толпе, — вам концерты надо устраивать. А то по телевизору редко такое показывают.

— У Сергея такой голос приятный, заслушаешься, — сказала тетя Маша, мать Мутного.

— Эх, богата наша земля талантами, — вторил ей мужчина из соседнего дома.

— Спасибо за внимание, — шутливо поклонился Кашаев и повернулся ко мне: — А это что ты сейчас пел? Небось, новая песня Антонова?

Я сделал знак рукой, мол, потом скажу. Не мог же я признаться, что это песня вовсе не Антонова. И написана она будет через двадцать с лишним лет совсем другими музыкантами.

Вдруг из толпы выбралась Марта и повисла у меня на шее.

— Привет, — промурлыкала она ласково, и на ее щеках, как всегда, появились симпатичные ямочки.

— Привет, — обнимая девушку, я почувствовал знакомый запах ее любимого клубничного шампуня, и тихонько шепнул: — слушай, не пойми превратно, пожалуйста.

— Что такое?

— Скажи, какой сейчас год.

— Семьдесят седьмой, — захихикала она, — забыл, что ли? Школу закончил и сразу все забыл?

Значит, только школу закончил? Все лето впереди, и вся жизнь!

— Кстати, ты сегодня на завод собирался. Расскажи, как сходил, — попросила Марта.

— Да никуда я не ходил.

— Ну, ты даешь! Отец небось на тебя ругался?

— Ругался, — вздохнул я.

— Мурзила, а что ты с нами в фазанку не захотел? — спросил Лёпа. — Мы с пацанами поступили на автомеханика. Через год заканчиваем и работать идём.

Батя настоял, чтобы я закончил десять классов, а потом пошёл на завод и учился заочно в техникуме. А пацаны — да, почти все после восьмого класса поступили в фазанку.

— Да с его отцом разве поспоришь? — ухмыльнулся с пониманием Жоноров. — Это моему все равно…

Толпа слушателей разошлась, зато появились еще ребята с нашего двора. Принесли пиво в трехлитровой банке и в эмалированном бидоне. Потом кто-то принес катушечный магнитофон с записями Блэкмора и Пинк Флойд. Ну, точно я попал в семидесятые!

Только вот как это произошло, не пойму. Может, я умер и попал в рай? Я так и знал, что рай — он именно такой. Рай — это где есть мама, друзья, Марта, наш двор с беседками и Радугой. Пятиэтажки, утопающие в зелени, и этот свежий после короткого дождя воздух.

Интересно, за какие заслуги меня в рай-то определили? Неужели только за то, что я кормил и привечал всех животных и птиц в округе? Или в рай направляют всех, кто не нарушал заповеди — не убил никого, не ограбил, не обманул?

А может, я просто сплю? Да как сплю, если это случилось, когда я выбрасывал мусор и был при памяти? А может, возле контейнеров просто сознание потерял? И мне это все привиделось?

Но ведь совсем по-настоящему шелестела и переливалась от огней освещенных окон мокрая листва над нашей беседкой. Обдувал лицо прохладный летний вечерний ветерок. Скрипела калитка в детском садике, которая даже на ночь не закрывалась. Люди вечерами собирались на верандах этого садика. И никто слова не говорил.

Когда-то давно, на этой траве в садике, мы лежали теплой ночью — я, братик и старший Казимир. И увидели, как высоко в небе вспыхнула и загорелась яркая звезда. И вскоре погасла. А на следующий день по радио передали, что в космосе погиб космонавт Комаров.

— Ты читала Достоевского? — спросил я у Марты. Мы шли по тропинке, намереваясь посидеть на лавочке возле моего подъезда. Ребята почти все разошлась по домам. С нами рядом шли лишь несколько человек.

— Что именно из Достоевского? — откликнулась Марта.

— Не помню, в какой его книге это было. Там девушка говорит, что все вокруг — это она выдумала.

— А, это, кажется, «Белые ночи». Знаешь, меня всегда эта фраза пугала. Мне такое не нравится. Ну, как так — выдумала? Я хочу, чтобы жизнь была реальной, настоящей, понимаешь? А выдумала или снится все это — мне от таких мыслей страшно. Как это выдумала? Значит, и тебя я выдумала, и слова, которые ты мне говоришь. Так же неинтересно!

— Ой, давайте не будем на ночь про Достоевского! Мне вообще кажется, все его герои — слегка сумасшедшие, — высказал свое мнение Жоноров. — Я дальше третьей страницы так и не смог прочитать.

— Зря, — сказала Марта, — над такими книгами думать надо.

— А ты же хорошо в школе училась?

— Очень хорошо, у меня всего-то две «четверки» в аттестате, остальные «пятерки».

— И как у тебя это получается? — удивился я. — Ни разу не видел, чтобы ты над книжками сидела.

— А я на уроках слушала, мне этого достаточно, — пожала плечами Марта.

Неожиданно откуда-то сверху прилетел обломок кирпича и грохнулся, разлетевшись на мелкие осколки. Прямо передо мной, перед носками моих ботинок! Совсем чуть-чуть до головы не долетел.

Марта вскрикнула, а мы с ребятами посмотрели наверх. На крыше нашего дома в стремительно сгущающихся сумерках удалось разглядеть хлипкую фигурку и дебиловатую рожу Лютикова.

— Марта, — проорал он, — бросай своего Мурзилу! Слышишь, ты мне нравишься! Я в следующий раз с пистолетом приду!

Эх, а я когда-то ему жизнь спас! Классе в шестом это было или в седьмом. Нас тогда в колхоз отправили от школы. Пошли на речку — окунуться в жаркий день. Все возвращались по крутому склону в поле, и вдруг увидели, как Лютиков беспомощно барахтается в реке — в водоворот попал и выплыть не может. Учительница и девчонки в панике смотрели, как его тщедушное тельце уносит все дальше и дальше течением. А пацаны боялись прыгнуть с обрыва. Пришлось мне. Я прыгнул, сам чуть не утонул, а его вытащил.

— Ты, придурок! — крикнула ему Марта. — В себя приди! Ребята, он же по мне сохнет, вот и кинул в Сережу кирпич! А еще он на днях к моим родителям приходил с ножом. Орал, что зарежет сначала меня, а потом себя.

Я внимательно посмотрел на девушку:

— Ты что, дала ему повод? С чего вдруг он так себя ведет?

— Да не давала я ему никакого повода! — со слезами в голосе прокричала Марта. — Вот и папа мой тоже заладил, что я парням головы задурила. А я вообще ни на кого не смотрю, кроме тебя.

Я бы сказал еще что-нибудь, но тут от третьего подъезда услышал громкий свист и зычный голос Мутного:

— Эй ты, придурок! Ну-ка слезай с крыши, быстро!

Возле нас опять стала собираться толпа. Все пацаны, которые были во дворе, стояли рядом и, задрав головы, наблюдали за Лютиковым.

— К четвертому подъезду побежал! Сейчас через тот люк уйдет!

— Пацаны, ловите его!

— Так, люки у нас в первом и четвертом подъездах, — скомандовал Мутный, — поэтому часть пацанов становится возле первого, другая часть возле четвертого. Не дайте ему сбежать!

Глава 3

Лютиков метался от одного люка к другому. И наконец понял своими отсталыми мозгами, что у подъездов стоят люди, готовые его немедленно схватить. Остановился на середине крыши.

— Я сейчас прыгну! — гаркнул он.

— Прыгай! Давай! Что, зассал? — пацаны принялись свистеть и улюлюкать.

— Ой, он же сейчас разобьется, — зажмурилась в страхе Марта.

За шестьдесят пять лет прошедшей жизни я видел немало. Тем более, успел в советское время поработать на большегрузных машинах, поездить по дорогам. Так что и трупов навидался, и тяжелых травм. Меня особо не удивишь. Но девчонке в семнадцать лет каково будет такое увидеть?

— Отведи Марту домой, — быстро сказал мне Мутный, — и возвращайся.

Благо, она жила в одном из соседних домов. Я взял ее за руку, и мы пошли по неровной, поросшей травой, тропинке. До чего приятно быть таким молодым и идти вместе с молоденькой девушкой! Жаль только, что она такая ветреная, и ничего у нас с ней не получится.

Я вдыхал чистый, не загазованный воздух, полной грудью. Смотрел на звезды, которые то исчезали за проплывающими облаками, то опять вспыхивали. Огоньки фонарей вдали сияли — как обещание счастья.

Но надо с Мартой расстаться, и чем раньше, тем лучше для моего здоровья. Теперь-то я знаю, как она поступит со мной. Так к чему терпеть ее многочисленных воздыхателей?

Я аж зубами скрипнул. Сколько еще таких нервотрепок будет? Сегодня Лютый, завтра Кипиш, послезавтра еще кто-нибудь. Многовато их было в той, прошлой юности. И не каждому я мог противостоять. Помню, как мечтал сходить в армию и стать сильнее. Чтобы, вернувшись, надавать им всем по рогам.

— Завтра пойдешь на завод? — спросила Марта, прощаясь у своего подъезда.

— Батя заставит, — заверил я, — и не захочешь, пойдешь.

— Тогда приходи ко мне на обед, хорошо? Я буду ждать.

Марта работала каждые каникулы, начиная с седьмого класса — нянькой в детском саду. Но в обеденное время всегда была дома. И я неизменно в эти часы к ней прибегал. Но то было в прошлой жизни.

— Не, не приду.

— Почему? — ахнула девушка.

— Потому что нам надо расстаться. И чем быстрей, тем лучше.

— Что? Почему? Что случилось? Ты шутишь? — она еле выговаривала слова и смотрела на меня широко распахнутыми глазами. — Это ты из-за Лютикова, да? Послушай, ну какая разница, что они все за мной бегают? Мы же любим друг друга!

Я усмехнулся. Тогда, в своей прошлой жизни, я верил этим словам.

— Марта, иди домой. Хоть и лето, а вечерами прохладно.

Она попыталась в отчаянии кинуться мне на шею, но я ловко отстранился и стремительно ушел.

До смерти хотелось вернуться, наплевать на все принципы и обнять ее в ответ. Теперь я уже не видел сияния огоньков, обещавших скорое счастье. И на душе было так скверно, что не передать!

Когда я прибежал обратно во двор, толпа стремительно разбегалась. Во дворе тарахтела милицейская машина, к которой люди в форме уже тащили Лютикова. Оказывается, кто-то из жильцов вызвал милицию.

— Где пострадавший? — кричал один из ментов.

— Нет никакого пострадавшего, — ответили ему Кашаев и Лёпа в один голос.

— Ну, в кого этот, — он указал пальцем на Лютикова, — камень с крыши кинул?

— Я не видел, — пожал плечами Лёпа и оглянулся на меня вопросительно.

Мент посмотрел прямо на меня:

— Ты видел?

— Н-нет, — выдавил я.

Мутный уже растворился в темноте ночи. Я тоже выжидал удобный момент, чтобы незаметно проскользнуть домой.

Из кучки женщин, стоявших у подъезда, одна откликнулась:

— Я с балкона видела, как кирпич с крыши на ребят прилетел. И сразу девушка закричала.

— Так это вы нам звонили? — повернулся к ней блюститель правопорядка. — А в кого именно кидали? Посмотрите, может, кто-то из них?

Я готов был сквозь землю провалиться.

— Темно уже было, я не разглядела, — призналась женщина.

— Проедемте с нами, гражданка.

Милицейская машина, фырча мотором, уехала. А я вспомнил дальнейшую судьбу Лютикова.

В первый раз его посадили за хулиганство. Выйдя, он отправился с другом в кафе отмечать свое освобождение. Что уж там у них произошло — толком не знаю. Наверно, как обычно — слово за слово, и пошло, и поехало. В общем, друга своего Лютиков прирезал, и на этот раз сел за убийство. И следующие двадцать лет его то закрывали, то разыскивали.

Никто о нем не вспоминал — ни одноклассники, ни соседи, ни родственники. Иногда видели в газетах его фоторобот с надписью «разыскивается особо опасный преступник», и делали вид, что такого не знают.

А в девяносто втором он вернулся «крутым» авторитетом. Теперь его все называли не Лютиковым, а Лютым. Как оказалось, свой последний срок он отсидел в камере с московским авторитетом, тот его и назначил рулить в нашем районе. Лютый контролировал рынок, магазины и все мало-мальски прибыльные предприятия. И любил повторять:

— Западный был, есть и будет моим!

Сначала он парковался со своей братвой в вагончике на рынке. Потом выкупил целый этаж в деловом центре, там и открылся их «офис». Бывало, их и по телевидению местному показывали, как успешных бизнесменов. Лютый нёс всякую чушь и даже не пытался напустить на себя умный вид. Но все смотрели на него с нескрываемым страхом и уважением.

С тех пор каждый норовил где ни попадя упомянуть, что Лютый — его друг детства. Предметом гордости было сказать, что он твой сосед или одноклассник.

На меня Лютый никакого зла не держал. Не удивлюсь, если он вообще забыл, как ненавидел меня из-за Марты. Иногда мы с ним виделись, даже выпивали в одной компании. Как-то предложил стать его личным водителем:

— На такой машине крутой будешь ездить, с такими людьми якшаться!

Но тут моя мама встала в позу:

— Ты что, эти машины каждый день взрывают! Стоит ли оно того? — и я послушался. Не стал ввязываться в такие опасные дела.

А когда Вика оттяпала мою квартиру, друзья вздыхали:

— Эх, был бы Лютый живой. Висели бы сейчас ее потроха на ближайшем дереве.

Я лишь косился на них и понимал, что ни к каким бандитам точно обращаться не буду. Они за свои услуги потребуют не меньше. И те же полквартиры можно было потерять, да еще и грех взять на душу.

Однако тяжба с Викой случилась в начале двухтысячных, когда Лютого уже не было в живых. В девяносто восьмом его взорвали вместе с молодой супругой-моделью в собственной квартире. Долго потом люди ужасались при виде пятиэтажки с разрушенными стенами — с третьего по пятый этаж. Самое ужасное, что в ту ночь погибли ни в чем не повинные соседи. И я тогда — грешным делом подумал — а стоило ли спасать Лютого тогда, в колхозе?

В кармане моих брюк нашлись ключи, и я осторожно скользнул в нашу квартиру на втором этаже, стараясь никого не разбудить. Тихонько разулся в прихожей, почувствовал, как что-то мягкое прижалось к штанине. Поднял с пола милую кошечку, погладил. У нас дома всегда жили какие-нибудь животные, иногда необычные. Одну зиму жила сорока. Стрекотала на холодильнике, выпрашивая у мамки сырники. Другую зиму поселились несколько ежиков. Весной попрыгали с балкона и убежали в лес.

А собаки и кошки — те радовали нас постоянно.

Я прошел через зал в свою спальню. Вернее, это была спальня моя с братиком. Но в семьдесят седьмом он служил в армии, насколько я помню.

Включил свет и осмотрел себя в зеркале трюмо. Ну, так и есть — мальчик-колокольчик. С прической под «Битлов», в расклешенных брюках. Я даже помню, где их шил и по какой цене. Мама Балиса, моего товарища, работала в ателье возле «стекляшки», и сшила мне их за четырнадцать рублей.

Улыбнулся своему отражению. Боже мой, все зубы целые! Ровные, белые, один к одному. Какое же это счастье!

Выключил свет, разделся и лег на кровать. На стене висел ковер и портрет в рамке, из темноты которой смотрела моя бабушка, Мария Захаровна. Сколько себя помню, эти глаза ласково смотрели на меня с портрета у нас дома. Почему-то она любила меня больше, чем братика. И именно меня прописала в своей квартире, чтобы мне ее оставить. И именно мне отдала свое бриллиантовое колье, которое ей дед подарил еще до войны.

Ох, а я ведь и колье прос… потерял. Даже вспоминать не хочется, при каких обстоятельствах.

Но ничего. Сейчас семьдесят седьмой год, и бабушка жива-здорова. Живет себе в благоустроенной квартире в центре города. Гуляет каждый день в парке поблизости, ходит на рынок через мост. И всегда рада меня видеть в гостях, без всякого предупреждения. Мы с Мартой любили посидеть в ресторане «Челюскин», а оттуда пойти в гости к Марии Захаровне.

А я же сегодня Мутного видел — аж дух захватило от этой мысли. Я не понимаю, что со мной приключилось, и почему я вдруг сюда попал. Но я так счастлив вновь увидеть всех этих, дорогих мне, людей! Пусть даже этот сон — или явь, или попадание в параллельную реальность, — продлится недолго.

Мутный! Как же мне сегодня хотелось его обнять! Все его называли этим прозвищем, но настоящее имя — Коля Грязнов. Мутный — брат мой названный. Мой старший товарищ, который и помог, и всему научил! Сколько он водил меня в лес, на Три пещеры, на Синюю сопку! Учил, как не заблудиться в лесу, как по листве ходить, чтобы тебя не услышали. Показывал пещеру, в которой хранились настоящие боеприпасы — гранаты, пистолеты, мины. Я не знаю, откуда они там взялись — должно быть, эхо былой войны. А я тогда был худенький, мог легко пролезть в любую щель, любую гранату достать.

В начале марта мы под предводительством Мутного шли в лес всем двором и искали подснежники. Доставали из-под корки снега и льда нежные маленькие цветочки и несли их мамам к празднику Восьмое марта.

А еще Мутный учил меня, как курить в подъезде, чтобы не спалили. Как пить, чтобы при памяти оставаться. И даже как с девушками обращаться.

Потом он сидел в тюрьме, где и заразился туберкулезом. И умер от него в начале двухтысячных. А я к Мутному прибежал — не к кому-нибудь, — когда Вика меня через хрен кинула. И пил с ним три недели, иногда из одного стакана. Мне тогда все равно было — заражусь или нет. После той пьянки прошло полгода, и Мутный умер. А я проверился на туберкулез — все чисто.

И сейчас я смотрю в такие добрые, любящие бабушкины глаза на портрете и даю себе и ей клятву.

Я больше не позволю скатиться в серое болото. Ни себе, ни своим друзьям. Раз уж мне дали возможность начать все заново. Я больше не упущу шансов, которые дает жизнь. Даже из-за Марты! Из-за Марты тем более. И уж точно я не прос… не потеряю бабушкину квартиру…

Мои мысли прервал звон ударившегося о стекло камешка. Я подскочил и подбежал к окну, открыл фрамугу. Внизу стояли Кашаев с Жоноровым.

— Вы что, сдурели? — приглушенно ругнулся я. — У меня родители спят.

— Серега, там Марта плачет, — сказал Жоноров, стараясь говорить потише, — она что-то сама не своя. Ты бы пошел, поговорил с девчонкой.

— Пацаны, идите спать уже, — ответил я и закрыл окно.

Наутро я напился чаю с вареньем и блинами. Как хорошо есть, когда все зубы целы!

— Ну что, пойдешь на завод? — на кухне появилась мама в своем любимом стеганом халате и бигудях. От нее так и веяло обычным спокойствием и уютом. — Пора собираться.

— Конечно, пойду, — пожал я плечами, всем видом давая понять, что выбора у меня нет.

— На заводе столько возможностей, — мама тоже присела на табуретку у стола и налила себе чаю, — отец говорит, могут дать целевое направление в ВУЗ или хотя бы в техникум. С учебой всегда помогут. А получишь образование — продвинешься дальше. Может, тоже станешь начальником цеха, как отец.

Я разглядел в ее взгляде большое сомнение. Она явно в это не верит, но обещает блестящее будущее, чтобы я хоть к чему-то стремился.

— Да не буду я начальником цеха, мам. Не мое это. Я до армии поработаю, а после армии закончу курсы шоферов. Может быть. А может, какие другие дела появятся.

— Ну, вот ты магнитофон купить хотел, — продолжала мама меня уговаривать, — а отец говорит, тебе могут дать кредит на покупку. Давай, собирайся уже. Отец-то уже ушел. На заводе с этим строго, опаздывать нельзя.

На улице было туманно и по-утреннему сыро. По дороге я видел много знакомых лиц — все торопились на работу или учебу. Встать и поговорить особо некогда, только кивнуть и побежать дальше. Пешком пойти или на троллейбусе поехать? Проще пешком. Пока простоишь на остановке, пока доедешь.

И я рванул огородами, через дворы. Пока дошел, туман рассеялся, выглянули первые солнечные лучи. Напевая потихоньку «несет меня течение сквозь запахи осенние», я вместе с толпой вошел в вестибюль, а оттуда — в отдел кадров.

Пока оформлялся, пока проходил вводный инструктаж, время подошло к десяти часам.

В цехе меня встретил заместитель начальника и отвел на склад запчастей. Там передал мою персону с рук на руки заведующей складом и ретировался.

— Так, ты у нас принят на работу кладовщиком, — внимательно рассмотрела мои бумаги высокая худая женщина, — давай познакомимся. Я Наталья Сергеевна, заведующая и твоя непосредственная начальница. Но на первых порах ты должен выполнять команды любого работника склада, понял?

Я кивнул.

— Пойдем, покажу тебе склад и попутно объясню правила техники безопасности, — начальница поднялась, и я пошел вслед за ней.

— О, новый работник, — приветственно махали руками встречавшиеся нам по пути грузчики, — тебя как зовут? Серега? Будем, значит, вместе работать.

— Михеич, смотри у меня, — погрозила одному из них начальница, — не вздумай сегодня пьянку на складе устроить! А то у тебя вечно — как пятница, так полетела душа в рай.

— Да что вы, Наталья Сергеевна, да ни в жизнь, — хлопнул себя в грудь один из мужиков. — Мне уже и Фантомас выволочку устроил.

— Знаю я вас, — беззлобно бросила она.

— У вас есть Фантомас? — с деланным удивлением спросил я. Конечно, из прошлой жизни я прекрасно помнил, кого так называли. Этим именем из старого французского фильма называли моего батю, грозного начальника цеха.

Наталья Сергеевна тихонько засмеялась:

— Ну, это не такой прям Фантомас, как в фильме. Потом сам поймешь.

В двенадцать по звонку начался обед, и люди из цеха толпой отправились в столовую. Я рванул было тоже туда со всеми, но мужики с нашего склада меня задержали.

— Серега, зайдем в бытовку.

В бытовке собрались грузчики и кладовщики цеха, человек пять. Вперед выступил тот самый Михеич.

— Серега, ты у нас новенький, так сказать, только начал свою трудовую деятельность. И должен проставиться.

— Так я еще зарплату не получил, — что значит «проставиться», я понимал.

— Ничего страшного, в этот раз мы сами скинемся. А ты, как самый молодой, в магазин сбегаешь. Давай, по рукам.

Моя рука потянулась было к мозолистой, крепкой руке Михеича. Но тут перед глазами встали ласковые глаза бабушки с портрета, вспомнилась моя ночная клятва. В прошлой жизни так и было — я, как самый юный, бегал за водкой в «Стекляшку», а мужики меня прикрывали. И когда приходил на склад батя: «А где мой шебутной?», ему отвечали: «Да в другой цех побежал» или что-нибудь в этом роде. А потом я прибегал с бутылками, и мужики мне неизменно наливали, несмотря на мои семнадцать лет.

А я ведь даже гордился тогда, что выпиваю со взрослыми людьми. Завораживал вид плескавшейся в стакане огненной воды, казалось, я и сам взрослый.

Но теперь такого не будет. И я, пожимая протянутую мне рабочую руку, сказал:

— Я вас, мужики, уважаю. Но бегать в магазин и пить с вами не буду.

Рука Михеича обмякла в моей руке, а глаза увеличились до размера пяти копеек. В бытовке установилась неловкая тишина.

— Ты что, выпить с нами брезгуешь? — спросил недоуменно кто-то из грузчиков.

— Просто не хочу.

— Да чуть-чуть совсем, так, для настроения, за знакомство!

— Мы вроде уже познакомились, — напомнил я.

— Странная нынче молодежь пошла, — хмыкнул Михеич, — мы в твои годы знаешь, как веселились? Всю ночь пили и гуляли, а утром на работу шли, как на праздник! И весь день работали, и ничего.

— Михеич, да что его уговаривать, — протянул усатый мужик в рабочей спецовке, — не хочет, не надо! Хлипкий он, видать, с одной рюмки скопытится! Это мы ого-го, а у этих щеглов здоровья не хватит с нами тягаться.

И все заржали.

— Если бы вы видели на УЗИ… — начал было я и осекся.

На меня уставились, как на идиота. Я хотел сказать, что вряд ли в их возрасте, принимая алкоголь каждый день, они прямо ого-го. Я ведь тоже думал, что я ого-го, а когда результаты УЗИ увидел, так от страха пить завязал. И очень пожалел, что не сделал этого раньше.

Но я как-то не сообразил, что в те времена ни про какое УЗИ люди еще не слышали! Во всяком случае, в нашем городе.

— Что еще за у. у. — не мог повторить Михеич. — Ты про что вообще?

— У Фантомаса сын дефективный? — негромко выразился кто-то из грузчиков и вдруг присвистнул. — Мужики, да я же его знаю, он к соседской девчонке ходит. И вчера провожал ее до подъезда, а она потом рыдала всю ночь.

— Так понятно, не хочет девчонка с таким встречаться, — с умным видом заявил Михеич.

— С таким наплачешься, — поддакнул ему сосед Марты.

Все опять заржали, а я выскочил из бытовки.

— Вы что такой красный, товарищ? — спросила меня девушка в робе и косынке, шедшая навстречу. — Вы новенький?

— Да, — пробормотал я.

— Может, проводить вас в здравпункт?

— Нет, не надо. Само пройдет. А скажите, я же могу на обед не в столовую пойти, а домой?

— Конечно. Подождите, а вы совершеннолетний?

— Нет еще.

— Тогда ваш рабочий день на час меньше, чем у остальных.

Я кивнул и побежал — через лестницы и коридоры, мимо вахты, через дворы, — к дому Марты.

А там меня ожидал очередной сюрприз. С лавочки медленно поднялся рыжий, конопатый, крепкий парень — Паша по прозвищу Кипиш. Вразвалочку подошел ко мне, глянул свысока, поздоровался и сказал:

— Слышь, Мурзила, отстань от Марты по-хорошему. И забудь сюда дорогу.

— С чего бы это? — усмехнулся я.

— С того, что нравится она мне, понимаешь? Еще с тех пор, как мы с ней на легкую атлетику вместе ходили.

— Так и мне она нравится, представь себе, — я скрестил руки на груди, — и самое главное, я ей нравлюсь.

— Ты это… не дури, — Паша попытался схватить меня за грудки, но я шарахнул его скрещенными руками.

Кипиш отлетел прямо к песочнице, ударился головой о ее деревянный бортик и завыл от отчаяния.

Тут из подъезда выскочила Марта — в переднике с оборками, с вафельным полотенцем в руках. И принялась этим полотенцем что есть мочи мутузить жениха-неудачника:

— Пашка, придурок! — рычала она на него. — Чтобы больше я тебя не видела и не слышала, понял? И к Сереге даже не подходи, а то получишь у меня!

— Марточка, я же люблю тебя, — ныл Паша, — может, я и придурок, но сердце-то у меня есть!

— А ты мне противен, тьфу!

Марта решительно взяла меня под руку, и мы поднялись к ней домой. Про вчерашнее она не сказала ни слова. И я тоже не стал ворошить.

Так и продолжили общение, как будто и не было того разговора.

— Ты бы хоть юбки такие короткие не носила, — не преминул я сделать замечание, — а то правильно твой батя говорит, дуришь головы пацанам.

— Никому я ничего не дурю, — отбивалась Марта, — а юбки все такие носят. Давай, мой руки и быстро за стол. А то остынет.

Готовить Марта умела и любила, этого у нее не отнять. И вообще девушка хозяйственная была. Я всегда удивлялся ее рвению. Раз в месяц она непременно «генералила» всю квартиру. Просила меня отодвинуть мебель, а сама вымывала, вылизывала всё до блеска. Раз в полгода белила потолки и стены на кухне. Разводила в больших кадках высокие красивые цветы. И всегда у нее был идеальный порядок во всем.

Глава 4

— Ну как тебе на работе, понравилось? — спросила Марта, с улыбкой наблюдая, как я доедаю суп с фрикадельками и принимаюсь за второе блюдо — отбивные из кальмара в сухарях.

— Да как, — я слегка пожал плечами и пересказал в красках разговор с мужиками.

— Ну ты даешь, — восхищенно пробормотала девушка. Ее, и так огромные голубые глаза, стали еще больше. — Просто так взял и отказался?

— А, по-моему, это они дают, — возразил я, — додумались тоже — несовершеннолетнему предложить выпить. Да еще и сыну начальника цеха. Кстати, знаешь, как на заводе батю моего называют — Фантомас!

Марта расхохоталась:

— Что ж, ему вполне подходит. Но ты все же с мужиками особо не ругайся. Тебе с ними еще работать.

— Да я и не ругался, просто сказал, что пить не буду. И знаешь, что я почувствовал?

— Что?

— Прилив сил. Как в сказке — воткнуть кол и землю перевернуть.

— Серьезно?

— Серьезнее некуда. Отказался от соблазна, и вот такой результат. А если бы я выпил с ними? Думаешь, так легко удалось бы с Кипишем разобраться?

Показалось мне или нет, но вроде Марта взглянула на меня с уважением.

Доев второе и выпив компот, я промокнул губы салфеткой и встал из-за стола. Посмотрел на часы и понял, что надо бежать, если хочу успеть до конца обеденного перерыва.

— А пирог с вареньем не хочешь попробовать? — сразу засуетилась девушка, вынимая свое изделие из духовки. Пирог смотрелся вполне аппетитно, и запах от него шел соблазнительный.

— Да и так наелся до отвала, — я для убедительности провел ребром ладони по горлу. — Ты же знаешь, я не обжора, много не ем.

— Давай я тебе тогда с собой заверну.

— С собой — можно! Кстати, как там Кипиш, так и валяется в песочнице?

— Да что с ним сделается, — сказала Марта с досадой и выглянула в окно. — Ушел уже. И давай не будем о нем. И вообще, не обращал бы ты внимание на всех этих дураков. Бегают и пусть бегают, мне-то они не нужны.

Она обвила мою шею руками. Мы крепко обнялись, и я поцеловал ее в губы. Сердце мое заколотилось от чувств, едва не выпрыгивая из груди. Марта часто задышала и принялась покрывать поцелуями мое лицо, шею, грудь. Скользила нежными руками по моей спине, лепетала что-то ласковое…

Вы думаете, я у нее был первым? Вовсе нет. До меня она встречалась с парнем постарше, Юркой Матвеевым. Тот тоже был с нашего района, жил в ближайших пятиэтажках и учился на втором курсе горного техникума.

Потом поехал на длительную практику в экспедицию, хотел заработать, чтобы на свадьбу хватило. А Марта тем временем закрутила роман со мной. Вернувшись, Юрка сразу обо всем узнал. Он был парень спокойный, добродушный. Никому ничего предъявлять не стал, а просто развернулся и опять уехал. Как потом выяснилось, навсегда. Даже родным ни разу не позвонил, письма не написал. Как в воду канул.

Юркина мать так и ненавидела меня до самой своей смерти. Вечно старалась козни строить. А младший брат, Женька, со мной дружил. И выпивали вместе частенько. Я ему предложил как-то, мол, давай разыщем Юрку через передачу «Жди меня», но он почему-то отказался. В общем, неприятная и загадочная история. Человек пропал, а родственники его даже искать не пытались.

И мне бы, юному несмышленышу, задуматься тогда, в семьдесят седьмом. А не поступит ли Марта таким же образом и со мной? Задуматься, сделать выводы. Но у кого в таком возрасте работает голова — когда во всю мощь молодого цветения поднимаются и кипят чувства?

Когда мы оторвались друг от друга, на часах было уже полвторого времени.

— Опаздываю, милая, — я пулей выбежал в прихожую, на ходу надевая рубашку и брюки. Влез в ботинки при помощи рожка.

— Я с тобой! — воскликнула Марта.

— Зачем, сиди дома, — отмахнулся я.

— Мне же тоже в детский сад, — эти слова я разобрал, уже сбегая по лестнице.

На проходной стоял батя, и вид его не предвещал ничего позитивного.

— В первый же день опаздываешь, — прорычал он, — обед с двенадцати до часу! Ты что думаешь, я тебя выгораживать стану? Марш на склад!

Дежурные на проходной от страха втянули головы в плечи, как будто на них наорали, а не на меня.

Под их сочувственными взглядами я помчался в цех, где меня — после тишины улицы — оглушили звуки работающих станков. И как батя столько лет в такой обстановке работает? Привык, наверно. Человек ко многому привыкает. Пробежал через цех и оказался на складе. У входа стояли несколько тележек с запчастями, которые надо было раскидать по полкам. Рядом никого не было — ни грузчиков, ни заведующей складом.

А где все, интересно? Из-за плотно прикрытой двери бытовки я без труда расслышал смех и пьяные голоса.

— Я пришел, — неловко произнес я, открыв дверь.

Мужики во главе с Михеичем резались в карты и пили водку. Дым стоял коромыслом — все, как один, дымили «Беломором» и «Примой».

— Глядите-ка, он пришел! — показал на меня пальцем Михеич. — Давайте, что ли, похлопаем щеглу, раз он пришел!

Все издевательски захлопали и заржали.

— Ну раз пришел, иди и вкалывай, — сказал Михеич, утирая набежавшую от смеха слезу, — мы свою часть работы выполнили, пока ты на обеде прохлаждался. А то, что там стоит — твоя взятка!

— Смотрите, животы не надорвите от смеха, — пробормотал я почти неслышно и пошел вкалывать.

Целый час пахал в одного, пока не появилась Наталья Сергеевна и чуть ли не пинками выгнала мужиков из бытовки. К тому моменту, как они присоединились к выгрузке, я был уже вымотанный, взмокший до нитки. И злой, как не знаю кто.

А после рабочего дня я вышел на улицу и сразу наткнулся на батю. Он стоял со своим портфелем прямо передо мной и сердито выговаривал:

— Что, нажрался? В первый же день? Идешь, качаешься. Не выдержала душа поэта, захотелось выпить на шару? Мне про тебя всё рассказали, — он погрозил пальцем. — Вот так ты начинаешь свою взрослую трудовую жизнь? А еще говорят, как воспитаешь детей, такими и вырастут. Уж как я только своих не воспитывал!

Честно говоря, мне было все равно, что он там думает, и кто ему что рассказал. Может, меня и качнуло слегка от усталости, а батя решил, что я выпивший. Спорить я не стал, лишь молча обошел его и направился в сторону дома.

— Стой! — строго крикнул батя. — А в магазин я что, один должен идти? Мать целый список составила.

Я остановился, подождал его, и мы пошли за покупками. Маме помочь — святое дело. И в ближайшие часа полтора мы заходили в разные магазины — от «Стекляшки» и «Рыбы-мяса» до «Галантереи» и «Юбилейного». Стояли в очередях, отсчитывали купюры, забирали сдачу. Тоска!

Однако, вот что значит молодой здоровый организм! Стоило мне подойти к нашему двору, стоило увидеть друзей в беседке и на Радуге, как я вновь был полон сил и энергии! В шестьдесят пять лет после работы одно желание — добраться до дивана, а в семнадцать еще как тянет на приключения. И даже тело само собой задвигалось в такт композиции «Квин», которую крутили в беседке. Сколько себя помню — я всегда был одержим музыкой и танцами.

— Мурзила! — окликнули меня товарищи. — А мы тебя ждем-ждем! Где весь день пропадал? На завод ходил?

— Сумки домой занеси сначала, — процедил батя сквозь зубы.

— Пацаны, я сейчас, сумки домой занесу, — пообещал я друзьям. Птицей взлетел на второй этаж, занес сумки с продуктами на кухню — и был таков.

Вот что мне нравится в этом времени, так это ощущение полной свободы. Хоть в лес иди гуляй — никто тебе не страшен. Хоть в детском садике с друзьями собирайся — никто не прогонит. Хоть иди в лес, хоть на речку. Можешь даже крикнуть во весь голос, который эхом над водой пронесется. И ты понимаешь, что это все — твое!

Не то, что в двадцать первом веке — там забор, там замок, туда не ходи, здесь не стой, а тут вообще чья-то частная собственность. И никакой свободы.

На Радуге меня ждали Жоноров с Кашаевым. Очевидно было, что ребята весь день изнывали от скуки, не зная, чем заняться. У них-то, в отличие от меня, продолжались каникулы в фазанке.

— Мурзила, — заулыбался во все тридцать два зуба Валера Жоноров, пожимая мне руку. И с ходу предложил: — Пойдем к Кашаеву водку пить.

— Водку? — я прекрасно расслышал, но переспросил, чтобы дать себе время придумать оправдание. — Да я не могу, пацаны, честное слово.

Друзья переглянулись удивленно и разочарованно.

— Ты что, заболел? — в глазах Кашаева заплескался испуг и сочувствие.

«Да, у меня печень, почки и поджелудочная», — хотел было я пересказать результаты того УЗИ, но вовремя понял, что это будет неправдоподобно. К тому же, сейчас я молодой и абсолютно здоровый.

— У нас комиссия скоро на заводе, — решил я соврать, — а у меня с почками не все в порядке. Врачи запретили пока.

— Ну как же так, Мурзила, — расстроенно протянул Жоноров.

Я посмотрел на друзей. А ведь им и в голову не придет, что я им сочувствую гораздо больше, зная, что их ждет в будущем.

— Да как-то так, — вздохнул я.

— Ну ничего, по пять капель можно, — решительно сказал Валера, — немножко даже врачи рекомендуют. А еще лучше пиво. Точно, пиво! Оно же полезно для почек, сам знаешь.

И тут я понял, что это испытание будет труднее всего. С мужиками на заводе отказался выпить, и то сколько проблем огреб. И в коллектив не влился, и лишнюю работу на меня навесили, и дефективным обозвали. Еще и бате неизвестно что наговорили. Но на незнакомых грузчиков мне было плевать.

А тут друзья, с которыми столько выпито, начиная с седьмого класса. Да, вы не ослышались — с седьмого класса. Хотя впервые попробовал горячительное я еще раньше.

А в седьмом классе меня оставили на второй год — в наказание за то, что надел учительнице ведро на голову. Тогда-то я и очутился в одном классе с Кашаевым и Жоноровым. К концу первой четверти, когда мама Кашаева отправилась в очередной рейс, — она работала проводником на поездах, — мы стали по утрам собираться у него дома. Отца у Андрюхи не было, старшая сестра вовсю занималась своей личной жизнью. Так что никто нам не мешал принять по стопке водки и только после этого идти в ненавистную школу.

Со временем это превратилось в своеобразный ритуал. И мы уже не представляли, как по-другому. Потом вернулась мама Кашаева. Тетя Люба — она добрая была. Умилилась, что у сына такие верные друзья — каждый день перед школой приходят. И даже организовала нам уголок с круглым столом, у окна. «Друзья должны сидеть за круглым столом, — говорила она, — тогда взаимопонимание лучше». На полу, за шторой, у нас всегда стояла наготове бутылка водки.

Уж не знаю, видела ли тетя Люба эту бутылку, знала ли о нашем опасном увлечении. Так и осталось это для меня загадкой. Впрочем, она и сама не чуралась выпить. А еще смолила папиросы, заталкивая вату в пустую гильзу, — своеобразный фильтр. Умерла она, к сожалению, рано. И вполне возможно, папиросы в этом сыграли не последнюю роль.

Кашаев потом пошел по стопам матери — тоже устроился проводником. Нашел там себе жену — Светку, привел в свою квартиру. Сестра его к тому времени съехала к мужу. А в проклятые девяностые, в одном из рейсов, Андрюха напился водки в компании коллег-проводников. Водка оказалась паленой — частое явление в те годы.

Несколько проводников из той компании умерли сразу. Кашаев, слава Богу, выжил, но остался инвалидом. То его ноги не держали, и он падал. То какие-то язвы житья не давали. Понятно, что комиссию уже пройти не мог, и сидел дома. А Светка продолжала ездить в рейсы. Перед каждой поездкой забивала холодильник продуктами, оставляла деньги. Кашаев деньги пропивал в ближайшие недели, потом принимался продавать продукты. А потом и вовсе — брал вещи из дома и обменивал у продавщиц на бутылку.

В возрасте чуть за сорок Андрюха окончательно сник. Лежал два месяца не вставая. Жоноров потом рассказывал, как дежурил у постели умирающего друга.

— Очнется на пару минут и спрашивает: «Мы уже на станции, приехали?». А я сижу, реву.

В общем, печальная история. Не надо нам было пить с седьмого класса. Ну, или хотя бы сейчас, когда взрослая жизнь начинается, пора завязывать. Огненная вода на то и огненная — она сильнее самого сильного человека.

И я сказал друзьям:

— Пацаны, а давайте лучше на реку пойдем, искупаемся. На Юрьевском отдохнем.

— А выпить? — они смотрели на меня с таким ужасом, словно привидение увидели.

— А зачем? — пожал я плечами. — Вокруг столько прекрасного. Как раз на закат полюбуемся, свежим воздухом подышим, искупаемся.

Эх, по глазам вижу, они меня не послушаются! Пойдут вдвоем пить, без меня. А я вновь почувствовал эту удивительную вещь — тот самый прилив сил. Опять отказался от соблазна — и опять полон энергии!

— Будешь? — Жоноров достал пачку «Космоса».

— Нет, — сказал я и сам удивился. Курить почему-то не тянуло.

— А зря. Сам же знаешь, никотин — витамин, кто не курит, тот кретин.

Тут к нам подошли другие пацаны — Лёпа, Ващула, Мутный. Услышали обрывок разговора.

— Вы что, на пляж собрались? Так и мы с вами.

— А давайте лучше завтра с утра поедем на «Три поросенка», — вдруг предложил Мутный. «Три поросенка» — так только мы называли это удивительное место у озера.

— Давайте! — оживились все. — И шашлыки пожарим!

— Вон твоя идет, — слегка толкнул меня Жоноров.

Я оглянулся в сторону соседнего дома. К нам приближалась Марта в сопровождении своей подружки, Таньки Уткиной. Вот почему-то эта Танька всегда провожала Марту до Радуги, и сразу уходила домой. Стеснялась, что ли? Я решил во что бы то ни стало уговорить девчонку провести остаток вечера с нами.

Кто знает, вдруг ей приглянется кто-то из моих друзей. Глядишь, и жизнь по-другому сложится.

Поэтому я кивнул Марте и заговорил с Танькой:

— Привет, не хочешь с нами остаться? У нас весело.

Девчонка застенчиво поправила очки, зачем-то пригладила оборки блузки руками и сказала приятным голосом:

— Почему бы и нет?

— Оставайся, — загалдели обрадованные пацаны, — у нас магнитофон есть, «Дип Перпл» послушаем, «Назарет».

Самое интересное, что мы в те годы слушали музыку сколько хотели, да и сами играли на гитарах. Но ни разу никто из соседей и окружающих не возмутился, не пожаловался. И в подъездах тогда курили, тоже никто слова не говорил.

От меня не ускользнуло, как заинтересованно взглянула Танька на Мутного. А что, он парень интересный, старше нас всех. Может, остепенится рядом с хорошей девушкой. Глядишь, и в тюрьму не попадет, и туберкулезом не заразится. Может, это все мечты, которые не сбудутся. А может… кто его знает?

— И завтра все едем на «Три поросенка», — объявил Жоноров, тоже засмотревшийся на Таньку, — там такие виды, такая природа! И шашлыков нажарим, музыку послушаем. Мурзила вон на гитаре сыграет.

— Ой, что ж вы про шашлыки не предупредили? — взвизгнула Марта. — Надо же мясо замариновать!

— Так давай займемся, — предложил я ей, — сходим за мясом и замаринуем.

Мы с Мартой отправились в магазин, а Танька осталась с ребятами слушать музыку. И хорошо, пусть развлекают друг друга. Никто ее здесь не обидит.

— А вообще, как тебе на заводе, понравилось? — допытывалась по пути Марта. — Ты себя там видишь в будущем? Или все же пойдешь после армии на шофера учиться?

— Как понравилось? — переспрашивал я. — Работа и работа. Батя вон сколько лет уж там. И меня подбивает после армии туда вернуться. Дескать, и квартиру получишь, и с образованием помогут. И кредит можно взять легко. На тот же магнитофон, например.

— Ну, а ты?

— А что я? Я не вижу себя ни в цехе, ни в каком-нибудь кабинете. Я на свободу хочу, понимаешь? Хочу ездить на машине на дальние расстояния. На дорогу смотреть, видами любоваться. И страну посмотреть, и пользу принести.

— Вот и я хочу пользу приносить, — задумчиво произнесла она, — знаешь, я решила уволиться из садика.

— Да ты что? Ты же там каждое лето, и тебе, вроде, нравилось. Ты детей так любишь.

— Детей-то я люблю, но с такой работой любая школьница справится, — фыркнула Марта. — А для меня это пройденный этап. Нет, я придумала себе дело потруднее и поинтереснее. Пойду в ателье, научусь шить.

— Так ты вроде и так умеешь? — а она и в самом деле, шила какие-то занавески на кухню, фартуки.

— Я хочу по-настоящему, профессионально. Так, чтобы делать людей счастливыми. Вот чтоб я сшила женщине платье, а оно стало ее любимым. Чтобы она его надевала, и настроение поднималось, понимаешь? Я своими руками сшила, а человек носит много лет и радуется. Но для этого нужно мастерство.

— А я думал, для этого надо в ПТУ поступить, на швею. Честно говоря, всегда думал, что ты в институт поступишь, ты же так хорошо училась.

Ни разу не видел, чтобы Марта делала уроки. И при этом была одной из первых в классе. У нее, как правило, две-три «четверки» были, остальные «пятерки».

— Можно и в институт, на швейное производство. Но начать лучше с самой простой швеи, чтобы потом дорасти до мастера.

«Ага, а сама потом выйдешь за своего военного, уедешь в Севастополь и будешь там вечной нянькой для мужа и детей», — подумал я не без раздражения. Но вслух говорить ничего не стал.

Когда мы вернулись на Радугу, там собралось еще больше народу. И все хотели с нами на «Три поросенка».

— У меня две палатки есть, — Лёпа радостно сверкал глазами, — можно с ночевкой остаться.

— Можно! — поддержали его несколько голосов.

— Валера, фотоаппарат не забудь, — попросила Марта Жонорова. Тот хорошо фотографировал, а Марта обожала запечатлеть свою красоту.

— Хотите, я поговорю со своим товарищем, чтобы отвез нас туда, — предложил Мутный, — он на дежурке работает в научном институте, у него в автобусе мест много.

— Да сами доберемся, — заверил я, — сядем с утра на автобус, а там пешком дойдем. Но если есть возможность, поговори. Может, человек тоже решит отдохнуть в выходной день на берегу.

Во дворе стемнело, но никто и не думал расходиться. У меня уже в глазах рябило — пацаны пили пиво, передавая бутылку друг другу, подкуривали сигареты. Поднимался веселый вихрь вечерних возлияний на Радуге. Пьяные разговоры чередовались с громким смехом и шутливыми драками. Над каждой шуткой — самый большой шутник у нас был Кашаев, но и другие старались от него не отставать, — оглушительно хохотали девчонки.

Потом Мутный с Танькой незаметно растворились в темноте, а мы с Мартой понимающе переглянулись. Я тоже пошел проводить свою девушку до дома.

Как же прекрасно, что завтра суббота, и мы всей толпой едем отдыхать!

Глава 5

В нашей квартире окна выходили на восток. Я проснулся рано, и с удовольствием наблюдал, как из-за сопок выкатывается малиновый диск солнца. Совсем скоро он превратился в сияющее солнце, украсившее своими бодрыми и теплыми лучами бирюзовое небо.

Вот оно осветило тюль на окне, полновластно засверкало в хрустальных вазах на полке. Многие хрустальные вазы напоминали произведения искусства — с волнистыми краями, с замысловатыми узорами, — они переливались всеми цветами радуги, как волшебные фонари.

Через полуприкрытую дверь я услышал звуки радио — лучезарный голос Магомаева пел о песне, которая плывет и поет. На кухне уже вовсю суетились родители.

Ко мне на кровать запрыгнула кошка.

— Муся, здравствуй, — погладил я ее по гладкой шерстке.

В прошлой жизни, когда я жил в маминой квартире, у нас тоже была кошка, и тоже Муся. Короткошерстная, пестрая, но совсем не ласковая. А мамку она любила, долго скучала и переживала после ее смерти. И умерла в ту же дату, только через пятнадцать лет. Когда я выносил пушистое худое тельце из квартиры, так и сказал:

— Долго же ты ждала встречи с маманей.

Но хватит о грустном, — я вернулся в самое счастливое время своей жизни. И постараюсь пережить эти дни намного лучше, чем тогда. Если такое вообще возможно. И неважно, что это со мной приключилось — будь то параллельная реальность или еще какие-то загадки природы, я просто счастлив, что нахожусь здесь.

Прошлепал на кухню, позавтракал. Оказывается, мама уже приготовила мне в поездку пару термосов с чаем, завернула в тонкую коричневую бумагу пирожки. Ну, кто бы сомневался — мамка у меня всегда была золотом.

— Сережа, я тебе в эту сумку сложу, хорошо? — заглянула она на кухню.

— Хорошо, мам, спасибо. Надо, кстати, мои козырные плавки найти, мы же купаться будем.

— Вы вообще надолго?

— С ночевкой.

— Смотри, в воскресенье вернись, тебе же в понедельник на работу.

— Обязательно.

Я оделся, причесался, подхватил сумку, заботливо приготовленную маманей, взял гитару, и побежал к Марте.

Она была уже одета, и благоухала духами «Быть может», которые я ей подарил на восьмое марта. В марте я обычно готовил для своей девушки два подарка — на Международный женский день и на ее день рождения.

В прихожей стоял рюкзак с мясом и другими прибамбасами для шашлыков. Я приспособил его себе на спину, и мы помчались к моему дому. По пути встретили Кашаева с Жоноровым и Таньку Уткину. Я хотел свистнуть под балконом Мутного, но он уже сам вышел.

— Привет, — мы поздоровались за руку, — на автобусе поедем?

— Ты что? — возмутился Коля. — Я же вчера с товарищем договорился, он заедет за нами на дежурке.

Народу собралось человек двадцать, не меньше — «Банда Доминаса», как шутя называли нас соседи. И толпой пошли в сторону дороги. А там уже стоял оранжевый ПАЗ, куда мы все благополучно загрузились и поехали. Водитель Гоша добродушным взглядом проследил, что все расселись, и автобус тронулся с места.

Вы думаете, кто-то из нас беспокоился о том, что Гоша потратился на бензин и надо бы скинуться? Да ничего подобного. В те времена топливо стоило копейки, и шоферам на всех предприятиях выдавались талоны на заправку. И никто машины не отслеживал, как в двадцать первом веке. Кто куда и зачем поехал — никого особо не волновало, лишь бы работа была выполнена.

За окнами замелькали виды нашего района — вереница пятиэтажек и разных зданий вдоль дороги. Дома были нарядные, почти все новые, сверкающие стеклами окон. Автобус обогнул зеленый островок и выехал на другую сторону движения.

Мы с Кашаевым ударили по струнам своих гитар и затянули популярные в те годы песни — «Вологда», «Вот идет человек», «Не повторяется такое никогда». А все остальные с удовольствием подхватывали. Так мы и ехали всю дорогу с песнями — веселые, молодые, в предвкушении отдыха и развлечений на пляже.

Через полчаса приехали на «Три поросенка», высыпались из автобуса и побежали на берег. В этом месте озеро было особенно красивым. Слева высился склон, покрытый буйной зеленой растительностью. После него постепенно начинался лес. Справа — длинный берег, который упирался в постройки с увеселительными заведениями типа кафе и небольших магазинчиков.

Недалеко от береговой полосы стояли скульптуры танцующих поросят в разноцветных платьицах и панамках. В честь этих поросят мы между собой и называли это место. Здесь же находились и зоны, где можно поставить палатки и приготовить шашлыки.

— Ура, приехали! — пацаны, на ходу стаскивая с себя брюки и рубашки, попрыгали в воду.

Девчонки, у которых под платьицами оказались купальники-бикини, — за ними. Марту я совсем недавно научил плавать — надев на нее ласты. С ластами поплыла, а потом и без них уже держалась на воде. Однако все время повторяла:

— Я могу плавать, только если ногами чувствую дно, — видимо, страх воды все же остался.

А я не торопился сразу окунаться, меня мама в детстве учила, что сначала нужно остыть, хотя бы просто посидеть на берегу. И я ненадолго задержался. Прошелся по берегу, посмотрел вдаль. Клубились облака над водой, почти сливаясь с волнами. А противоположного берега видно не было — озеро у нас большое.

Народу уже набралось на пляже много, и в этом ничего удивительного — летний жаркий день, суббота.

— Сереж, давай к нам! — кричали друзья и девушки.

Вода оказалась теплой, ласковой, но дно оставалось приятно-прохладным. Сначала я отплыл на приличное расстояние, потом полежал, раскинувшись на волнах. Меня покачивало, я смотрел в бездонное небо. Слушал отдаленные звуки радостных восторженных криков и рев мотора небольшого катера. Лениво повернувшись на обнимающих волнах, повернул поближе к берегу.

— Танька с Мутным пошли уже палатку ставить, — сообщила мне Марта, когда я подплыл к ней поближе.

— Молодцы, что скажешь, — я заглянул в чистые голубые глаза Марты, и они заискрились улыбкой. — Останемся здесь с ночевкой? Или поедем вечером домой?

— Да останемся, — она пожала мокрыми плечами, — почему бы и нет?

Вот что значит молодость! Хоть в палатке заночевать, хоть на Радуге весь вечер простоять. А спроси у этой Марты, когда ей чуть за сорок стукнет. «Что ты, — скажет, — комфорт превыше всего! Какая палатка, я хочу спать у себя дома, на чистых простынях. Съездила, отдохнула и домой — к уютному дивану и телевизору».

Наплескавшись, мы вышли на берег и плюхнулись загорать. Я заметил на себе чей-то пристальный взгляд и посмотрел направо. Там сидела женщина бальзаковского возраста. Приблизительно, как моя мама, только заметно молодящаяся. Короткие кудрявые волосы, изведенные покраской под блондинку. Выщипанные тонкой дугой брови. И даже здесь, на пляже, голубые тени на веках и густо накрашенные ресницы.

Иногда эта дамочка прикладывала руку ко лбу козырьком, следя за лодкой, в которой катались две девушки и парень. Наверно, дети ее.

Откуда-то слева я услышал недовольное бурчание:

— Эти… длинноволосики.

И другой голос, в поддержку:

— Да не говори! Вот же молодежь пошла. Ходят, как бармалеи, — патлатые, нечесанные, — и небось думают, так красиво.

Я осторожно скосил глаза влево, понимая, что обсуждают явно меня и моих друзей. На аккуратно постеленном пледе восседали двое мужиков в возрасте за сорок, а может, и за пятьдесят. Солидные, всем своим видом напоминающие моего батю. Сейчас они были в плавках, но я так и представил их на улице — при портфелях, при шляпах, в костюмах. И небось так же смотрят на своих сыновей — набычившись, со злобой в глазах.

— Им лишь бы модно! — махнул рукой один из них. — А красиво это или нет, эх! И откуда только набрались этой пошлятины? Мы в их годы такими не были!

— Не-ет, что ты, — вторил ему другой, — конечно, не были! Это все оттуда, с запада. Тлетворное влияние буржуйских прихвостней. Насмотрятся этих певунов, этих козлетонов визгливых…

— У нас полит информация недавно была, так сказали, не так уж безобидны эти модные веяния. На западе-то давно поняли, что нас не победить оружием. А победить очень уж хочется. И тамошние политики говорят, а мы, дескать, растлим их молодежь. А через молодежь потом и…

Я перевел глаза на Марту. Она сидела, обхватив руками колени, и, кажется, смотрела на меня с сочувствием.

— Где моя гитара?

— Сейчас принесу, — девушка с легкостью поднялась и вскоре вернулась.

Я не желал больше слушать наставления мужиков. Хоть они и не обращались к нам напрямую, — так, тявкали между собой, — а все ж было ужасно неприятно.

Я перебрал струны и запел «Звездочка моя ясная». Я пел под негромкое бренчание гитары, но в ушах у меня звенело полноценное сопровождение оркестра, совсем, как на пластинке.

Как обычно, ни на кого не смотрел, ничего перед собой не видел. Но знал, что Марта в этот момент зарделась, щеки заалели. Знал, что смотрит на меня с любовью и восхищением. Я ведь ее так и называл всегда «Звездочка моя ясная». И думал о ней, слыша или исполняя эту песню. И когда спустя сорок лет Ирка завела моду, чтобы мы через нее передавали друг другу приветы и песни, я первым делом передал Марте именно эту песню.

И знаете, запой я ее в пятьдесят или шестьдесят лет, закончить бы не смог. Я бы умер, наверное. Во всяком случае, дыхание бы точно сорвалось, и к горлу подобрались слезы.

«Как же я хочу рядом быть! Поздно мы с тобой поняли…». Ну, а сейчас, организм и психика совсем юные, крепкие, и не такие эмоции выдержат с легкостью.

Допеть получилось. Люди вокруг даже захлопали.

— А я думала, кто-то приемник включил, — похвалила одна из женщин, — хорошо поете, юноша, прямо по-настоящему.

А та, крашенная блондинка справа, взглянула на меня еще внимательнее. С каким-то затаенным интересом.

«Эх, — подумал я почему-то, — лучше бы за детьми своими следила».

То ли предчувствие это было, то ли что.

Но через минуту на пляже начало происходить что-то страшное. На приличном расстоянии от берега с ревом пронеслась моторная лодка. И то ли задела деревянную лодку, в которой катались дети этой женщины справа. То ли лодка эта злополучная сама от волны качнулась, выбросив в воду пассажиров, — не знаю. Над водой раздались истошные крики «Мама, мама!», и женщина стремглав бросилась к берегу.

Я увидел, что двое из лодки — парень и девушка, — плывут к берегу, уверенно перебирая руками и ногами. А третья девчушка осталась там и — то показывалась на поверхности, то исчезала под водой. Отчаянно пыталась уцепиться за борт лодки, но руки предательски скользили.

Поднялась суматоха. Женщина металась по берегу, заламывая руки, выбеленные кудряшки разметались по плечам.

— Люди, кто-нибудь! — кричала она не своим голосом. — Помогите!

Так вот почему она на пляж явилась с густо накрашенными ресницами — плавать не умеет!

Раздумывать было некогда, и я побежал в воду. Поплыл что есть сил к лодке, качавшейся на волнах. К девушке, которая то появлялась, то опять скрывалась под водой. Доплыв, первым делом схватил девушку, взвалив на себя. Потом попытался схватить лодку и залезть туда вместе со своей драгоценной ношей. Но куда там!

— Нет, не надо! — визжала девчонка. — Она же опять перевернется!

— Да успокойся ты, не перевернется! — пытался я ее вразумить. — Там воды совсем немного.

— Нет, нет, нет!

Просто на лодке мы быстрей добрались бы до берега. Но эта придурошная сопротивлялась из последних сил, и я погреб вплавь вместе с ней назад, к безопасному берегу. Никто до сих пор не успел на помощь, да и немудрено. Не каждый сможет так далеко заплыть. И всякое может случиться. В прошлом году был у нас тут подобный случай. Парень спасал двух девушек, к нему подплыла третья. И у этой третьей, по всей видимости, свело ногу под водой. Она тоже повисла на парне, и все втроем пошли ко дну.

— Мурзила! — ко мне плыл с перекошенным лицом Жоноров. — Ты как, тебе помочь?

— Нет.

— Сам справишься? — загалдели другие пацаны.

— Да справлюсь, справлюсь.

Я вышел на берег и осторожно опустил девушку на песок. Мамаша засуетилась вокруг нее:

— Доченька, как же ты меня напугала! Убью Мишу с Катей! Куда они убежали?

— Не знаю, — произнесла она и потеряла сознание.

Честно говоря, меня самого мутило.

— Приляг, отдохни, — тронула меня за руку Марта.

Я без сил опустился на плед, заботливо кем-то расстеленный. И лежал оглушенный, с закрытыми глазами, даже не знаю, сколько по времени. Только чувствовал, как Марта дрожащей рукой гладит меня по плечу, по спине.

— Пусть чаю выпьет крепкого, — услышал я голос Мутного, и почувствовал, как тяжелый термос поставили рядом со мной на плед.

Кажется, я даже уснул или впал в дрему. А открыв глаза, почувствовал себя значительно лучше. Легкий ветерок холодил тело. Я почти полностью высох под ласковыми лучами солнца. Сел на пледе. Марта и друзья всплеснули руками:

— Очнулся!

Мужиков слева не было. Интересно, видели они, как я спас тонущую девушку? И что бы они сказали насчет того, что «патлатый бармалей» повел себя… ну сказать «как герой», наверно, нескромно. Во всяком случае, не повел себя, как трус.

— Попей чайку, Сережа, — Марта открыла жестяную крышку термоса и налила в нее ароматный крепкий чай. — Может, поесть хочешь?

— Да, с удовольствием бы.

Она сбегала к палатке и принесла мне изумительный шашлык, прямо на вертеле. И я с удовольствием начал отрывать хрустящие куски мяса зубами.

— Мурзила у нас герой, — восхищенно приговаривал Лёпа, попивая что-то из складного стаканчика. Не удивлюсь, если что-то горячительное.

— Да его к награде надо представить, — подхватил Жоноров. — Я бы точно так не смог, слишком далеко эта лодка была.

— Ладно вам, пацаны, — добродушно оборвал я их. В самом деле, если я в состоянии был это сделать, а другие нет, что ж теперь?

У нас в классе девчонка была. По математике плохо училась, а по русскому и литературе — на одни пятерки. И вот она всем по русскому помогала на экзаменах, а ей по математике — никто. Думаете, она сильно обижалась на своих одноклассников? Нет, она говорила: «Мне помочь по силам, вот я и помогаю. А им на такое сил не хватает, за что ж людей винить-то?».

Я наелся шашлыка, напился чаю, вздохнул и счастливо выдохнул.

Тут на меня надвинулась тень. Передо мной стояла та самая женщина, крашеная блондинка и мать спасенной девчонки.

— Молодой человек, — голос ее уже не дрожал истерически, говорила она вполне спокойно, — я бы хотела отблагодарить вас за спасение моей дочери. Она у меня одна, и вы не представляете, что вы сегодня для нас сделали. Даже ее друзья уплыли кто куда при виде опасности, а вы совершили настоящий подвиг, — она присела на корточки и заглянула мне в лицо.

Знаете, до этого самого момента все было точно так же, как происходило и тогда, в прошлый раз. Как бы это правильнее выразиться, — в той, прошлой юности. Такие же вечера на Радуге и в беседке. Песни под гитару, пиво в бидонах и банках, магнитофонные записи. Те же встречи с Мартой. Та же драка с Кипишем. И даже Лютиков в этот раз швырнул тот же самый обломок кирпича.

А отличие пока что случилось одно — на заводе, когда я сказал мужикам, что не буду бегать за водкой и не собираюсь с ними пить. А, ну и когда я Кашаева и Жонорова — лучших друзей, — ввел в ступор, отказавшись разделить с ними компанию по культурному времяпрепровождению за бутылочкой.

Вот и сегодня все было то же самое, что и когда-то в первой юности. Тонула девушка, и я ее спас. Тогда я так же точно вышел на берег и свалился на плед. Точно так же подошла ко мне ее мама и очень хотела отблагодарить. Сначала я просто отмахивался, мол, не стоит благодарности. Но она настаивала, помню, даже в ресторан меня приглашала. Что-то там еще сулила. Но я ответил грубовато:

— Не надо, маманя, я же сказал, не стоит благодарности, — и убежал по склону в лес. Марта увязалась за мной, и мы вдвоем бродили весь день по лесу, собирали грибы и ягоды. А еще целовались у высокого толстого дерева, под клекот чижей и стук дятлов.

И вернулись лишь с наступлением сумерек, когда этой женщины с ее дочкой уже нигде не было. А вечером следующего дня на «Три поросенка» заявился мой батя, вытащил меня из палатки и повез домой. Тем и закончилась история со спасением девушки на озере.

То есть, человек хотел меня отблагодарить, а я категорически отказался принять вполне заслуженную благодарность.

Но весь опыт прожитых лет — до того, как я вновь попал в свою юность, — зудел мне в уши одной общеизвестной фразой «дают — бери».

И я отчетливо понял, что на этот раз все будет по-другому. Какой бы ни оказалась благодарность, пусть хоть маленькая она будет, хоть большая. Но я приму ее, не умаляя своих заслуг. Я позволю человеку отблагодарить того, кто спас ее дочери жизнь.

Глава 6

Женщина сидела передо мной на корточках и внимательно вглядывалась в мое лицо:

— А ты молодец, даже не испугался. Как тебя зовут, спаситель?

— Сергей, — ответил я, невольно залюбовавшись ее светлыми переливающимися кудрями. — А вас?

— А меня Светлана Павловна.

Подошла ее дочка, протянула мне руку:

— Катя.

— Очень приятно, — я встал и пожал маленькую нежную девичью ладошку.

— Будем знакомы, — непринужденно сказала Светлана Павловна, тоже вставая, — и в честь нашего знакомства я приглашаю тебя в ресторан. Только приходи обязательно, слышишь? Мне с тобой поговорить надо. Сможешь завтра вечером часиков в шесть, в «Садко»?

— Смогу, — кивнул я.

— А у тебя есть телефон? Давай обменяемся номерами на всякий случай, чтобы не потеряться. Катя, принеси мою сумочку, пожалуйста.

Женщина записала себе мой номер, и мне протянула бумажку со своим.

— А что это за цифры внизу? — спросил я.

— А это мой номер в гостинице. Если будешь звонить, скажи администратору, чтобы позвала меня из этого номера, хорошо?

— Так вы не из нашего города? — я заинтересованно скользнул по ней взглядом. К тому моменту мне еще ни разу не приходилось останавливаться в гостиницах, и это было так интересно — атрибуты настоящей взрослой жизни.

— Мы с тобой земляки вообще-то, я здесь родилась. Но сейчас живу в Москве. Так ты придешь? Обещай, что придешь.

— Обещаю, — улыбнулся я.

Но тут всполошилась Марта:

— А как же я? Вы его приглашаете, а меня нет? — дрожащим от обиды голоском выговорила она.

— Ой, а можно моя девчонка со мной придет? — спохватился я, оглянувшись на Марту. — Мы как-то везде вместе.

— Конечно, можно! — жизнерадостно согласилась Светлана Павловна. — Приходите вместе, столик нам я забронирую. Ладно, вы отдыхайте с друзьями, а мы поедем, нам пора. И помните, я вас жду!

Последние слова женщина произнесла уже на ходу, и ветер унес с собой остатки запаха ее удивительных духов. Небось, французские или еще какие заграничные.

— А она женщина непростая, — вдруг высказался Мутный.

— Думаешь? — обернулся я к нему.

— Вижу. Прическа, как у артистки, макияж. А как разговаривает!

— Слышь, Мурзила, если она тебя в Москву заберет, ты хоть нас-то не забывай! — полушутливо попросил Лёпа.

— Ну уж в Москву, скажете тоже, — передернул я плечами.

В надвигающихся сумерках в небе всколыхнулась ослепительная вспышка, прогремел гром, и вскоре пошел дождь. Народ с пляжа как ветром начало сдувать — люди бежали кто на рейсовый автобус, кто на электричку, — торопились домой.

— Я тоже домой, — сказал Лёпа, застегивая рубашку и брюки, — кто со мной, тот герой!

Но остальные домой совершенно не рвались. Кто-то с добродушного разрешения Гоши устроился переждать дождь в автобусе, кто-то в палатке с магнитофоном. Я тоже закинул гитару в автобус и хотел забрать туда Марту.

— Посмотри, как тут четко, — девушка явно не хотела внутрь.

— Да, красиво, — подтвердил я, обнимая ее и обводя глазами синеву небосвода над склоном, серебристые волны озера и косые струи дождя.

Из палатки вырывались звуки веселой музыки. Мы с Мартой принялись танцевать под дождем, и нас мало заботило, что промокнем, а то и вовсе простынем. В одних купальных костюмах, не сводя глаз друг с друга, мы выражали в танце наши чувства. И даже не верилось, что после всего, что между нами было, она сможет выйти замуж за другого и навсегда уехать.

— Поедем домой завтра утром, — предложила девушка, — надо ведь успеть приготовиться к ресторану. Прическу сделать, платье выбрать.

А она права, в те годы в ресторан не ходили в футболках и джинсах.

— Поедем завтра утром, — подтвердил я, крутанулся на месте и продолжил танец.

— А после ресторана зайдем к твоей бабушке, да?

— Вряд ли успеем, она ведь в десять вечера спать ложится. Мы к ней в другой раз сходим.

«Любовь во всем виновата, да, любовь всегда виновата», — зазвучал очередной припев, и я подхватил Марту на руки и закружил прямо на бегу, вдоль берега. Она в восторге визжала и хохотала, а из палатки выглядывали Кашаев и Жоноров, и тоже радостно смеялись.

Рано утром мы с Мартой собрались, подхватили свои вещи и мою гитару и направились к остановке автобуса, чтобы ехать домой.

К шести вечера, как было условлено, подошли к нарядному входу «Садко». Совсем скоро стемнеет, тогда и крыльцо, и огромные окна, станут ярко освещенными, праздничными. Да мы и сами были весьма нарядными. Марта с уложенными завитушками длинными волосами, в красном платье с оборками. Я — в новой пестрой рубашке и расклешенных брюках.

На двери висела табличка «Все места заняты». Я постучал в стеклянную дверь, из-за которой показался швейцар.

— Нас пригласила Светлана Павловна.

— Проходите, молодые люди.

Нас отвели к столику, за которым уже сидела наша новая знакомая с дочерью. Светлана Павловна поднялась навстречу, царственно улыбаясь. На ней было блестящее длинное платье, на шее сверкало красивое ожерелье. Если она и на пляже выглядела сногсшибательно, что уж говорить про шикарную обстановку в ресторане?

Как ни странно, ее дочь Катя выглядела гораздо скромнее своей матери, да и Марты тоже. На девушке был простой сарафанчик, в темных волосах еле различимо поблескивали заколки-невидимки.

— Выбирайте напитки и блюда, — сказала Светлана Павловна, когда мы с Мартой расположились на своих местах.

Нам приходилось бывать здесь раньше, поэтому мы решили, не мудрствуя особо, заказать свои самые блюда — пельмени в горшочках, блины с икрой, семгу.

— А выпить — я хочу красное сухое вино, — сказала Марта.

— Я тоже, — присоединился я к ней после минутного раздумья. Ничего страшного ведь не случится. Я не собираюсь напиваться, только чуть-чуть пригублю, как все воспитанные люди.

— Ну хорошо, — Светлана Павловна подозвала к себе официанта и продиктовала ему заказ, прибавив еще несколько блюд и напитков. — Пока заказ готовится, принесите, пожалуйста, холодного морса, — прибавила она.

О, это не помешает в жаркий летний вечер.

Пока несли заказ, Светлана Павловна принялась расхваливать мои таланты.

— Знаешь, когда ты пел на берегу, я была просто очарована, — искренне призналась она и даже приложила рук к сердцу, — и не я одна. Ты видел, как всем понравилось.

— Да, это я умею, — сказал я без ложной скромности, — все хвалят.

— Скажи, Сергей, а как у тебя обстоят дела с танцами?

— Танцы я обожаю, — искренне признался я, выпив брусничного морса.

— Серьезно? — женщина посмотрела на меня так, будто я ей предложил миллион рублей занять и не отдать.

— А что такого? — вступила в разговор Марта, — Сережу мама в детстве на балет водила, а потом на танцы.

— Да нас вместе с Лёпой мамы водили, — вспомнил я.

— И тебе нравилось?

— Еще бы, — сказал я, — ведь это здорово — через танец выражать бурю своих эмоций.

— Скажи, а какой твой любимый танец? — спросила Светлана Павловна, заметно волнуясь.

— Брейк данс, — ответил я не задумываясь. И сразу же прикусил язык, ругая себя на чем свет стоит. Ведь в эти годы о брейке никто слыхом не слыхивал. Вот же, придурок лагерный, распушился, как павлин. Похвалили — и все! Надо обязательно ерунду какую-нибудь ляпнуть. Я на самом деле увлекался брейком, но ясно дело — не в семидесятые, а во второй половине восьмидесятых.

На меня уставились разом все мои собеседницы — и Светлана Павловна, и Марта, и Катя.

— Что-то я не слышала про такой танец, — обронила Катя, — а я ведь жуть как люблю танцы.

Надо было как-то выкручиваться, и я сказал первое, что пришло в голову:

— Да я читал как-то в газете, — я вспомнил, что брейк впервые появился в Америке в семидесятых годах, только популярным он стал намного позже, — это любимый уличный танец темнокожих в Америке.

— Ой, как интересно! — всплеснула руками Светлана Павловна. — И ты, вот так, не видя, как он исполняется, сможешь его показать?

— Смогу, — пожал я плечами, — только музыку к нему надо подходящую.

Светлана Павловна посмотрела на сцену. Музыканты еще не начали свое выступление, в этот момент они подготавливали инструменты и аппаратуру.

— Минутку, — сказала она и пошла к ним. Вернувшись, сказала: — Сергей, я обо всем договорилась. Объяснишь им, хотя бы примерно, что и как играть?

— Попробую, — я встал и пошел к сцене.

Вы думаете, я не волновался? Еще как волновался, ведь сколько лет не исполнял этот танец. Единственное, что меня поддерживало — так это то, что я знал наизусть всю технику, помнил, как «Отче наш», все движения.

И я никогда бы на такое не подписался, не охвати меня лютое желание все это повторить. Ничего, сейчас тело молодое, руки и ноги крепкие, фигура самая подходящая. Кто тогда, в восьмидесятых, был моим зрителем? Только близкие друзья да тогдашние женщины. А сейчас весь ресторан увидит!

По моему знаку музыканты начали. И я начал. Начал с верхнего брейка — робот и локинг. Потом перешел на брейкинг с силовыми трюками. Я будто растворился в танце и музыке, не замечая ничего вокруг. Только когда музыка остановилась, выяснилось, что некоторые парни и девчонки не усидели на своих местах и пытались танцевать со мной, перенимая некоторые движения.

Под конец вообще разошелся и даже выполнил свой коронный трюк. Он не имел отношения к танцу, но сделать подобное мало кому под силу. В общем, из положения стоя, я упал на свои руки и отжался от пола сорок раз подряд. Мог бы и больше, но пора было заканчивать.

Я вернулся к нашему столику под всеобщие аплодисменты — весь мокрый, но счастливый донельзя. Марта сидела с ошарашенным видом, по-моему, у нее даже челюсть отвисла. В глазах Светланы Павловны горел огонь восхищения. С ближайших столиков на нас смотрели люди, едва шеи не сворачивая.

— Сережа, ты… ты… у меня слов нет, — запиналась Светлана Павловна.

— Я в туалет сбегаю, хорошо? — сказал я. — Мне умыться надо.

— Хорошо-хорошо.

К моему возвращению как раз принесли заказанные блюда и напитки. Мы чокнулись бокалами и выпили за столь приятное знакомство.

Я обратил внимание, как пьют московские дамы — слегка пригубили и поставили бокал на место. Вот что значит интеллигентные люди. И я в их компании буду делать так же.

— Так, ладно, перейдем к разговору, — решительно сказала Светлана Павловна, — чего время тянуть, давайте познакомимся по-настоящему.

Ага, решила открыть, кто она. Получается, Мутный не ошибся, и женщина отнюдь не простая. Интересно, кто она? Неужели майор КГБ? Краем глаза я заметил, как невесело усмехнулась Катя.

— Вам не кажется мое лицо знакомым? — Светлана Павловна начала с вопроса. — Нет такого впечатления, что вы где-то меня уже видели?

Мы с Мартой изумленно переглянулись, а Катя одернула мать:

— Мама!

— Ну что «мама»? — Светлана Павловна сжала в кулаке салфетку. — Что я такого спросила?

— Да твой «Зов в ночи» давным-давно уже все забыли!

Какой еще «Зов в ночи»? — мы с Мартой удивились еще больше, но виду не подали. Однако, не врать же — не говорить же, что нам так нравится этот «Зов в ночи», что обалдеть!

— Да, как говорится, актриса одного дня, — неловко пробормотала Светлана Павловна и продолжила есть свои пельмени.

— Ой, так вы артистка? — взвизгнула восторженно Марта. — А я смотрю на вас и не понимаю. Лицо у вас такое… одухотворенное. Ну, кем, думаю, вы работаете?

— Да в том-то и дело, что давно не работаю, — вздохнула Светлана Павловна, — в молодости снялась в одном фильме. И в каком фильме! Я ведь проснулась знаменитой, меня на улицах узнавали, автограф просили! А потом… Удачно вышла замуж, и стало совсем не до съемок. Мой муж был знаменитый архитектор, и надо было жить его жизнью, понимаете? Потом родилась Катя, а муж ушел к одной молоденькой актрисе. Но ничего, я опять вышла замуж, Катю вырастили. Она у меня в МГУ учится, представляете?

— Здорово, — я посмотрел на девушку с уважением. — А моя девушка в школе хорошо училась, а в ВУЗ почему-то не захотела поступать.

— Сережа, я же тебе говорила про мою мечту, — напомнила Марта.

Не слушая нас, Светлана Павловна, продолжала свой рассказ:

— А мой второй муж был известным актером. И тоже ушел, представляете, и тоже к молоденькой. И что теперь? Катя выросла, мужья испарились. А я решила вернуться в профессию. Но уже не актрисой, а режиссером. Закончила режиссерские курсы. Вроде все возможности есть, и сценаристы хорошие готовы со мной работать, и композиторы. Но я столько лет потеряла! Боже мой, сколько лет потеряно!

— Да не переживайте вы так, — мне было жаль женщину, хотелось ее утешить, — все у вас получится.

— Конечно, получится, — согласилась она, задержав на мне свой цепкий взгляд, — но я хочу не просто вернуться, а вернуться с триумфом, понимаешь? Чтобы вот прям…

— Понимаю, — сказал я.

Ей, конечно, хотелось утереть нос этим супругам, которые испарились, а заодно их молоденьким актрисам. Хотелось наверстать упущенные по глупости годы. Хотелось оставить свой яркий след в кинематографе. Что ж непонятного?

— Вот только как это сделать? — задумчиво продолжала она. — Знаете, сколько фильмов в год снимается?

— Сколько? — переглянулись мы с Мартой. — Наверно, по одному в месяц.

— Намного больше, — усмехнулась Светлана Павловна, — вы видите в кинотеатрах самые успешные. И по телевизору повторяют самые лучшие. А проходных, безликих фильмов, великое множество. Я так не хочу. Мне нужен фильм — лидер проката. Вот как вы думаете, что нужно для фильма, который станет лидером проката?

Видно было, что она прямо-таки воодушевлена своей идеей достичь высот кинематографа, прям болеет своим делом.

— Сюжет, наверно, — подумав, сказал я.

— Сюжет в первую очередь, — кивнула женщина, — а еще что?

— Хорошая музыка, красивые актеры.

— Да! — подняла она вверх указательный палец. — Музыка не проблема, у меня есть композитор. Вместе учились когда-то и всю жизнь дружим.

— Но разве так надо подбирать композитора? — усомнился я. — Разве знакомство определяющий фактор? Надо привлечь самого лучшего.

Я поймал себя на том, что заразился от нее идеей, и страстно хочу помочь этой немолодой вроде бы женщине. Да, она немолода по цифрам в паспорте, но как же оказалась молода душой!

— А сюжет? — встряла Марта. — Абы какой для триумфа точно не подойдет.

— Ну, у меня, к счастью, есть выбор, — поделилась Светлана Павловна, — аж несколько сценариев на мое усмотрение.

— Да вы что? И вы нам расскажете?

— Конечно. Смотрите, сценарий номер один. Фильм о буднях ПТУ…

— Что? — я расхохотался. — Неужели это кому-нибудь интересно?

— А вы послушайте, — Светлана Павловна была слегка уязвлена моей реакцией, но все же решилась рассказывать дальше, — в общем, в московском ПТУ учатся студенты, которые приехали из глубинки. Они возлагают на свою учебу большие надежды — вырваться из провинции, обосноваться в Москве и все такое. Центральные фигуры — двое влюбленных, парень и девушка. Они вместе сидели за партой в школе, вместе отправились в Москву. Парень очень интересный, выступает в самодеятельности, поет и танцует.

— А девушка?

— Девушка тоже симпатичная. Но, — Светлана Павловна многозначительно посмотрела на нас, — она решает ответить взаимностью физруку, который уже встал на ноги, имеет московскую прописку и даже квартиру. Представляете чувства брошенного парня?

Я очень хорошо представлял его чувства. Рядом со мной как раз восседала такая любительница состоявшихся женихов, особенно, выпускников военных училищ.

И все же я сказал:

— Светлана Павловна, но это же банальщина. Во-первых, учебное заведение. Ну кому оно интересно? Столько фильмов про это уже снято, и про школы, и про ВУЗы. Да, я не спорю, фильм может получиться интересным, музыкальным. Даже в прокате займет пусть не первое место, так хотя бы одно из первых. Но это не триумф, о котором вы мечтаете.

— А если парня сыграешь ты? — вдруг сказала она. — С твоими песнями и танцами? С этим, как его, брейком? Ведь этот танец еще никто не знает, и он станет нашим прорывом.

Мы с Мартой опять изумленно переглянулись. А меня так и вовсе — как в ведро с кипятком окунули, — аж вспотел весь.

— Вы уверены, что я смогу сыграть в фильме? Да еще так, чтобы он стал лидером проката?

— Я наблюдала за тобой на пляже, слышала, как ты поешь. Сегодня увидела, как ты танцуешь. И самое главное. У тебя есть то самое главное, что должно быть у артиста. То, что притягивает к экранам взгляды.

Я невольно обернулся на Марту, почувствовав ее взгляд на себе. И не только взгляд. Весь вид у нее сделался какой-то напряженный и недовольный. Губы стиснуты, как будто старается удержать в себе гневные слова.

— И что же это? — перевел я взгляд на Светлану Павловну.

— Магнетизм. Посмотри, как девчонки на тебя зыркают. Просто оглянись вокруг.

Я, конечно, оглядываться не стал. И так от Марты шли флюиды — еще немного, и девчонка впадет в истерику.

— И я уверена, что с девушками у тебя проблем нет и никогда не будет, — продолжала Светлана Павловна.

В этом она оказалась не совсем права. Достаточно вспомнить всю мою прошлую жизнь. Проблем не было познакомиться и влюбить их в себя. Зато потом такие проблемы начинались! Не до магнетизма.

Глава 7

— Ну, а какой второй сценарий? — спросил я как можно спокойнее.

Женщина улыбнулась и слегка склонила голову набок:

— А есть не только второй, но и третий и четвертый.

— Как интересно! — я поставил на стол опустошенный на треть бокал. — Давайте начнем со второго, а затем перейдем к третьему и четвертому.

Марта резко вскочила и затеребила меня за рукав:

— Пойдем покурим!

— Да не хочу я курить.

Я с удивлением вглядывался в ее лицо. Всегда улыбчивая и милая, Марта была на себя не похожа. Нахмуренные брови, злые глаза, красные пятна на щеках.

— Я с тобой выйду, — поднялась Катя.

И мы остались вдвоем со Светланой Павловной.

— Второй сценарий на историческую тему, — начала рассказывать она мне, — про отношения супруги императора Александра Первого и одного кавалергарда.

— Подождите, — я посмотрел за окно. Марта и Катя стояли словно политые волшебным золотом фонарей. Струи дыма, вырывающиеся из их губ, растворялись в синеве городского вечернего воздуха. — Что это с ней?

— С кем, с Мартой? — бледно-голубые глаза Светланы Павловны прищурились и с легкой насмешкой смотрели на девушек за стеклом. — Комплексует девчонка, что скажешь.

— В смысле, — не понял я.

— Ну, она понимает, что ты сейчас можешь подняться выше нее. Работу в кино предложили, шутка ли! Вот и боится, что не сможет тебе соответствовать.

— Как-то странно вы говорите, — пробормотал я, хотя прекрасно все понял, — а как же бывает, что простая девчонка выходит замуж за выпускника военного училища, и ничего?

— Ну, ты сравнил тоже — выпускник военного училища и актер в фильме.

— А что, мне прямо уже предложили? Я думал, так просто в кино не попадают. Я же видел интервью с актерами. Там и пробы надо пройти, и утверждение, и отбор.

— Послушай, Сергей, — Светлана Павловна отодвинула от себя пустую тарелку, и расторопный официант тут же ее забрал, — с фильмом все получится. И еще я помогу тебе устроиться в Москве. Да-да, не удивляйся. Во-первых, ты мой земляк. Во-вторых, ты спас мою дочь. Я уже звонила сегодня знакомому худруку одного театра. Он возьмет тебя в массовку и выделит комнату в театральном общежитии. Да ты не пугайся, общежитие у них очень хорошее, семейное, и комната у тебя своя будет, отдельная. Возможно, даже с удобствами.

Да не может такого быть! Не верю! Врет тетка. Мало ли таких болтушек на свете. А может, опьянела с одного бокала. Утром проснется и за голову схватится или вообще забудет, что тут наплела.

— Подождите-подождите, — резко оборвал я ее словесный поток, — то вы говорите, что увезете меня сниматься в фильме. Теперь уже я буду играть в театре в массовке.

— Устроиться в театр надо чтобы комнату получить, — объяснила она, — иначе где ты будешь жить во время съемок? И играть в массовке ты будешь пока идет подготовка к съемкам. Потом возьмешь творческий отпуск, и мы приступим.

— Честно говоря, не ожидал такого поворота, — растерянно пробормотал я, — у меня совершенно другие планы были — завод, армия, курсы шоферов. Я, конечно, думал о Москве. Но в самой отдаленной перспективе. Мне казалось, что жить я буду здесь, а туда ездить на работу. От нас ведь недалеко до белокаменной. Мой прадед так и делал, жил с семьей в нашем городе, а работал в Москве приказчиком.

Светлана Павловна вдруг рассмеялась, и морщинки вокруг ее глаз стали отчетливо видны, несмотря на умелый макияж.

Тут вернулись с перекура Марта с Катей.

— Чему смеетесь? — деловито поинтересовалась Катя, садясь за стол рядом с матерью. — Небось, второй сценарий рассказываешь?

— Да я уже рассказала, — ответила Светлана Павловна.

— А мы прослушали, — с некоторым сожалением заметила девушка, при этом в глазах ее читалась уверенность в том, что не так уж много потеряли. — Ладно, что ж, давай рассказывай третий. Мы с большим удовольствием прослушаем. Может, даже одобрим.

— Итак, — Светлана Павловна с готовностью положила руки на стол, — третий сценарий тоже про молодежь, только не нашу, а иностранную. Девушка и парень, которых объединяют общие чувства, учатся в колледже…

— Где-где? — не поняла Марта.

— Колледж — это у них примерно, как у нас техникум или училище, — пояснила Катя.

— А-а, понятно.

— Но у них появляется проблема. Дело в том, что физрук, преподающий у них — сумасшедший…

— Мама, ну опять физрук, — упрекнула Катя, старательно отрезая ножом кусок семги, — один и тот же сценарист писал? Или, дай-ка я догадаюсь, сценаристка, помешанная на физруках.

— А как сумасшедшего учителя держат в колледже? — задал я не менее животрепещущий вопрос.

— Так он же не буйно помешанный, — улыбнулась моей непонятливости Светлана Павловна, — он просто горит своей сумасшедшей идеей. Эдакий чудак-человек. Понимаете, действие происходит в шестидесятых в Америке, как раз после полета в космос советского человека. Американцы же такое пережить не могли, и много лет пытались взять реванш. Раз уж не удалось им опередить нашу страну, так хоть доказать, что они не хуже.

«Примерно, как вы сейчас, — подумал я, — догнать и обогнать бывших мужей с их юными жёнами».

— И что же этот физрук? — посмеиваясь, спросила Катя. — Решил своими силами студентов на Луну или Марс отправить? Где еще не ступала нога советского человека?

— Какая ты у меня догадливая, — покосилась на нее Светлана Павловна, — да, этот физрук с детства уверен, что на Марсе есть жизнь. Раньше он даже занимался астрономией, писал труды. Но по каким-то причинам был изгнан из науки, и подался в преподаватели физкультуры. И тут, пользуясь случаем, решил подготовить своих студентов к беспрецедентному полету.

Честно говоря, меня уже от этих слов начал разбирать смех. Но я, хотя с трудом, сдерживался, чтобы не обидеть добрую женщину.

— И как он их готовил? — подвела к главному Катя.

— Ох, — вздохнула Светлана Павловна, — что он только не вытворял. Во-первых, мучил их тяжелейшими тренировками, якобы подготавливая к предстоящим перегрузкам. Во-вторых, заставлял оказаться в условиях невесомости. Прямо скажем, дикими способами. То они у него раскачивались на канатах над озером, то катились по склону в железной бочке. Причем мог посадить в одну бочку девушку с парнем. Однажды в такой бочке оказалась наша парочка, и вскоре девушка забеременела…

Первой, не сдержавшись, фыркнула Марта. Следом заржали, как настоящие кони, мы с Катей. Я думал, живот надорву от смеха. На нас даже люди с других столиков начали оглядываться.

— Светлана Павловна, простите, — я утер носовым платочком набежавшие слезы и виновато посмотрел на нее. Женщина, конечно, изо всех сил делала вид, что нисколько не задета, но ей это плохо удавалось. — Так, получается, этот фильм — комедия?

— Вовсе не… — начала было Светлана Павловна, но мы не дали ей договорить, снова взорвавшись хохотом.

— Ой, — устало сказал я, — извините нас еще раз.

— Извиняю, — подобрела Светлана Павловна, — но вы послушайте дальше. В общем, студенты решили избавиться от этих рискованных занятий.

— Так в чем проблема? — вся красная от смеха, спросила Катя. — Трудно было сходить к директору заведения?

— В том-то и дело, что директор — друг физрука. Он его и на работу принял после неудач в науке, и поддержал. В общем, не вариант было идти к директору. И парень решил во что бы то ни стало войти в клуб местной элиты — так называемый «Клуб толстяков».

Тут мы втроем опять покатились со смеху.

— Мама, ну хватит уже смешить, — простонала Катя, — сколько можно? Я уже устала смеяться.

Я сидел, уткнувшись в платочек, но плечи предательски вздрагивали. Одна Марта не стеснялась и гоготала во весь голос.

— Перестань, — попросил я подругу. И опять виновато посмотрел на Светлану Павловну: — Ну, это же точно комедия. Вернее, даже комедия комедии. Как бы правильно выразиться, — я поискал подходящее слово, — пародия на комедию.

— Может, и комедия, — пожала плечами Светлана Павловна, — только «Клуб толстяков» существовал в Америке на самом деле, а может, и сейчас существует. Когда-то давно считалось, что толстый — значит, богатый. В клуб не принимали тех, кто весил меньше девяноста килограммов. И тех, кто худел, изгоняли безжалостно. Потом уже, с течением истории, богатеи поняли, что лишний вес вредит здоровью, и стали заниматься спортом и следить за собой. Теперь это был просто клуб капиталистов, а название сохранилось прежнее — «Клуб толстяков». И вот вы смеетесь над сюжетом с сумасшедшим учителем, а такой самодур тоже существовал. Только не в Америке, а в другой стране.

— Ладно, — кивнула Катя, — с этим сценарием все понятно. А что было во втором сценарии, который мы с Мартой пропустили?

— Честно говоря, он меня не впечатлил, — поделился я своими соображениями, — какая-то императрица изменяет своему мужу — императору. Да на такой фильм сразу отметку поставят «Детям до шестнадцати вход воспрещен». И огромная часть зрителей сразу отвалится. Разве это пойдет на пользу картине?

— Да, — задумчиво произнесла Светлана Павловна, — другое дело, если бы адюльтер был просто небольшим эпизодом, чтобы подчеркнуть всю несостоятельность царизма…

— А есть еще сценарии? — подала голос Марта.

— Да, есть еще один, но очень уж грустный, — призналась Светлана Павловна, — о трагических страницах нашей истории. Тоже на основе реальных событий. Представьте, только что сняли блокаду Ленинграда. Но ведь трудности на этом не закончились. В городе единственный склад с продуктами, но его атаковали полчища крыс. Со дня на день хвостатые твари уничтожат все запасы.

Нам это все представить было совсем нетрудно. Со дня Победы прошло всего тридцать с небольшим лет. Тогда в любом дворе было много настоящих участников войны, а уж детей тех лет и вовсе. Наш город в войну входил в Ленобласть. И хоть не попал в кольцо блокады, а все же мои родители рассказывали про свое голодное детство. Как ели лебеду с огорода, как в магазине дышали запахом хлеба. Как их мамы, обливаясь слезами, несли игрушки своих детей и разные вещи на толкучку — лишь бы обменять на горстку зерна или горбушку.

У мамы подруга была, тетя Лена, и мы маленькие страшно пугались ее обезображенного лица. А став постарше, узнали, что тетю Лену двухлетней малышкой эвакуировали из блокадного Ленинграда. По пути машина с детьми попала под обстрел вражеских самолетов, и девочке осколком снесло кожу с лица. Хорошо хоть, все у нее в жизни сложилось — и муж был, и сын, — все потому, что она человеком хорошим была. А две родственницы тети Лены не пожелали вовремя эвакуироваться — боялись, что богатую квартиру разворуют, — и умерли от голода.

— Центральные фигуры в фильме — проводники поезда из Сибири, ветеринары, зоотехники, — продолжала Светлана Павловна, — они везли на помощь складу сибирских котов. Представляете, каково это — всю дорогу присматривать за крупными агрессивными животными? Даже двери поезда по прибытии пришлось открывать с превеликими осторожностями.

— Наверно, открывали так, чтобы люди остались между дверями и поездом, вне досягаемости хищного отряда, — предположил я.

— Именно так, — кивнула Светлана Павловна, — эти коты чередой кровопролитных битв и ценой огромных потерь все же отбили склад у крыс. А потом их разобрали по домам выжившие жители Ленинграда.

Я стремительно взял бутылку вина и молча разлил по бокалам жидкость цвета граната. Объяснять никому ничего не пришлось — мы выпили молча, не чокаясь.

Помолчали.

— История замечательная, — наконец, сказала Марта, — но очень тяжелая. Я уверена, что такой фильм надо снять. Но подойдет ли он для триумфального возвращения? Может, все же снять его потом, после триумфа? Ведь люди идут в кинотеатры за хорошим настроением, за радостью и праздником. А на фильм о войне пойдет не каждый. Те, кто воевал, точно не пойдут, они такие фильмы не любят.

— Но это все сценарии, какие в моем распоряжении, — с вызовом посмотрела на нее Светлана Павловна, — вот ты, к примеру, можешь предложить идею для успешного фильма? Предложи!

Марта ненадолго задумалась.

— Знаете, — сказала, наконец, она, — я думаю, надо пойти самым простым путем. Взять за основу какую-нибудь хорошую книгу. Ведь если книга стала успешной, и люди ее любят, то и фильм получится. «Капитанская дочка» Пушкина, например. Как вам идея?

— Да что ты, — возмутилась Светлана Павловна, — всю классику давно уже экранизировали. А «Капитанскую дочку» — не единожды. Совсем недавно телеспектакль по ней вышел, вполне приличный.

— Взять что-нибудь из зарубежной литературы, — упрямо тряхнула кудрями Марта, — Дюма, Вальтер Скотт, Конан Дойль.

Тут у Кати заблестели глаза. Она выразительно взглянула на мать, потом на нас.

— Слушайте, а можно же взять малоизвестное произведение и сделать из него конфетку, — сказала она. — Представляете, мне недавно попалась такая интересная книга. Писатель… ой, даже не вспомню, на букву «зэ», кажется. Но я могу точно узнать, у нас дома есть эта книга. Она немного странно написана. В начале почему-то описывается середина истории, во второй части — ее конец, а в конце — самое начало.

— Как это? — удивленно хлопнула густо накрашенными ресницами Марта.

— Ну, там в конце после смерти дяди главный герой находит его дневник. Там дядя описывает свою юность, а это и было завязкой всей истории.

— То есть можно переделать, снять по мотивам, — понимающе кивнула Светлана Павловна, — добавить всяких интересных подробностей.

— Ну да. Начало там вообще увлекательное. В общем, этот дядя в юности был писаным красавцем и повесой. Все делал с легкостью — служил при дворе Екатерины, общался с высокородными дамами. А его старший брат — зануда и педант, — вознамерился жениться на одной красавице. А эта красавица — возьми да и влюбись в Сашиного дядю. Вот, вспомнила, как звали главного героя. И, как я поняла, не без помощи брата, юного красавца отправили на войну с турками.

— Что-то мне это напоминает, — пробормотал я, — неужели наш ответ «Графу Монте-Кристо»?

— Похоже на то, — согласилась Катя, — дядя попал в плен к туркам и несколько лет не мог оттуда выбраться. Мне так было интересно читать! Про турков, про гаремы, про наложниц — столько приключений! В конце концов, дяде удалось вырваться на волю и вернуться в Россию. Представляете, одна из наложниц гарема в него влюбилась и помогла бежать. А тут сюрприз. Брат, оказывается, женился на той девушке…

— Ладно, не пересказывай всю книгу, — прервала ее Светлана Павловна, — лучше скажи, он отомстил брату?

— Нет, — ответила Катя разочарованно, — но если фильм по мотивам, это легко исправить.

— Ну да, ну да, — Светлана Павловна задумчиво постучала наманикюренными ногтями по столу, — можно еще придумать всякие подробности про крепостной строй, для остроты того времени.

— К примеру, показать, как Саша приезжает в гости к товарищу в поместье, — подхватила Марта, — и видит, как обращаются с крепостными крестьянами.

— А еще можно, — осенило меня, — сделать фильм многосерийным. Или вообще сериалом, как это за границей делают. Тогда вы будете первопроходцем. И точно заявите о себе.

— Что еще за сериалы? — вскинула голову Светлана Павловна. Конечно, тогда такого слова на слуху еще не было. — Как «Семнадцать мгновений весны»?

— Да можно и побольше. Сериалы могут быть и пятьдесят серий, и сто.

— Нет, такой масштаб мне не осилить, — покачала женщина головой, — да и результат поскорее хочется увидеть, успех.

— Так успех будет каждый вечер на протяжении долгого времени. Вон, «Семнадцать мгновений весны» как начинают показывать, так у нас двор пустеет. Все же смотрят. Но вам, наверно, виднее.

— Не то, что мне виднее, просто все зависит не от меня одной. Вот мы с вами сейчас обсуждаем, какой сценарий лучше. А в итоге — как худсовет скажет, так и будет. Кстати, Сергей, — вдруг встрепенулась она, — ты же еще несовершеннолетний? Восемнадцати еще нет?

— Нет.

— Тогда мне надо разрешение твоих родителей на переезд в Москву. Хотя бы поговорить с ними, обсудить все.

— Без проблем, — заверил я ее, — приходите к нам завтра вечером, можно так же, к шести часам. Как раз и батя после работы придет, и мама успеет стол накрыть.

Вспомнив о родителях, я спохватился, сколько же времени натикало. Стрелки на моих часах приближались к двенадцати ночи.

— Светлана Павловна, давайте мы вас до гостиницы проводим, — сказал я, — время позднее.

— А сами как добираться будете? — она тоже всплеснула руками. — Как же быстро время пролетает за разговорами!

— А мы такси поймаем, правда, Марта?

Так и вышло. Гостиница была недалеко от ресторана. Возле старинного красивого здания как раз стояли несколько машин с зелеными огоньками.

Всю дорогу Марта старалась убедить меня, что с этой Светланой Павловной связываться не стоит, и ехать в Москву совсем не надо.

— Да я и сам пока не знаю, — честно ответил я, — может, это все просто разговоры были. Я даже не уверен, что они завтра придут.

Глава 8

Но Светлана Павловна с Катей явились к нам почти минута в минуту. Тот день я отработал на заводе, стараясь с мужиками особо не препираться и вообще поменьше обращать на них внимание. На обед к Марте не бегал — боялся опоздать, как в прошлый раз.

Первая часть ужина прошла без разговоров. Так только, «передайте то блюдо», «какой замечательный салат». Оказывается, мама видела фильм «Зов в ночи», узнала артистку, и слегка смущалась. Мы с батей после рабочего дня порядком проголодались, и ели молча. Разговоры о деле начались после того, как мама принесла десерт — пирожные и чай.

— Не знаю, — батя воспринял новость со скепсисом, — на заводе ему все дороги открыты. Заработки — это раз. Выучится на шлифовщика или паяльщика, будет на всю жизнь обеспечен. Они же на сдельщине, чем больше выполнили, тем больше получили. Образование — два. В любой институт поступить помогут, только учись. А выступать в массовке в театре и жить в общаге — ну, вы меня простите. Перспектив никаких, пьянство…

— Да почему сразу пьянство? — вспыхнула Светлана Павловна. — Я вот всю жизнь с артистами дружу, и скажу вам прямо — пьют они не больше, чем все остальные. Да и потом у Сергея будет ответственность. На съемки нельзя опаздывать, нельзя прогуливать — потому что съемочную группу подведешь. Да я уверена, что у него все будет хорошо!

Как раз в это время через открытую дверь балкона послышались крики:

— Мурзила! Мурзила!

Я вышел на балкон и увидел улыбающихся Кашаева с Жоноровым.

— Мурзила, идем к Кашаеву, — Жоноров сделал приглашающий жест рукой, а заодно щелкнул себя по горлу, — у нас там есть.

— Не могу, пацаны, — ответил я, — у нас гости.

И вернулся к столу.

— Друзья? — мрачно спросил батя. — Водку пить звали?

— Ну вот, видите, — торжествующе произнесла Светлана Павловна, — здесь еще больше соблазнов напиться, так что…

— А как он будет жить в общаге? — хмыкнул батя. — Он же привык у мамки под крылышком, на всем готовом. Ох, и хлебнет горя.

— Быстрее приучится к самостоятельности, — пожала плечами Светлана Павловна, — быстрее всего добьется. Я и сама когда-то уехала отсюда в Москву. Да-да, мы земляки. И ничего, тоже на первом и втором курсе жила в общаге. А потом начала работать, сниматься, замуж вышла. Да вы можете с нами поехать и посмотреть своими глазами, как Сергей устроится. Вы поймите, я вашему сыну только добра желаю! И общежитие там семейное, нормальные люди живут.

— И все же я не понимаю, зачем сразу и в массовке играть, и в кино сниматься? — батя задумчиво почесал затылок. — Может, что-то одно выбрать?

— Витя, ну как ты не понимаешь? — мама никогда не раздражалась, и сейчас тоже говорила спокойно. — Массовка нужна для того, чтобы Сергею было где жить в Москве.

— Именно, — подтвердила Светлана Павловна, — как только вопрос с фильмом решится, он перестанет участвовать в массовке. А жилье в Москве останется.

— И когда вы хотите ехать? — спросила мама.

— Завтра.

— Завтра? — у мамы глаза стали расстроенными. Любой матери не хочется надолго расставаться с сыном.

— Да не переживайте вы так, — успокоила ее Светлана Павловна, — здесь же рядом совсем. Вы всегда сможете к нему приехать, а он — сюда, к вам, на выходные. Рано или поздно ему все равно придется вставать на ноги. А это всегда непросто. Но как я вижу — он будет работать в театре и сниматься в моем фильме. А на будущий год, если понравится наша профессия, поступит в театральное, я помогу подготовиться к поступлению.

Батя недовольно нахмурился, но все же сказал:

— Можно так сделать. Я на завтра возьму отгул, и все вместе поедем на моей машине.

Я посмотрел на Катю и тихонько шепнул:

— Пойдем в мою комнату, пластинки посмотрим. А взрослые пусть тут сами разбираются.

Она кивнула.

Мы прошли в комнату, смежную с залом. На время отсутствия братика она оставалась в полном моем владении. И я завёл тут свои порядки. Если брат держал на письменном столе свои вечные тетрадки, — какие-то дневники, стихи, — то теперь всё это было безжалостно убрано в выдвижной ящик. Посередине стола стоял проигрыватель «Урал», а рядом — приличная стопка пластинок.

— Ух ты, у тебя есть «По волне моей памяти», — Катя бережно взяла конверт с пластинкой в руки.

— Да, случайно повезло, представляешь. Шел мимо киоска «Союзпечать», вдруг взгляд зацепился за яркую картинку. Смотрю, а тут же такие песни четкие! А денег с собой нет. Ну, я бегом домой, взял у мамы трешку, вернулся. Даже сдачи отсыпали.

Катя, несмотря на всю свою скромность, показалась мне очень интересной девушкой. Что-то было возвышенное в ее лице.

— А ты на кого в МГУ учишься? — спросил я.

— Лингвист, переводчик с английского.

— Да ты что? Так ты понимаешь, о чем поют Битлы и «Пинк Флойд»?

— Ну, не прям все, — улыбнулась она как-то грустно, — но многое понимаю.

— Ты какая-то грустная, — вырвалось у меня, — что-то не так?

— Да все так, — сказала она, но глаза ее, серые, с длинными ресницами, стали еще грустнее. — Просто я уже завтра буду дома. А мне там с недавних пор неуютно.

— Никогда бы не подумал…

Неудобно было расспрашивать, лезть в душу. Я и не расспрашивал, девушка сама начала.

— Понимаешь, мой папа очень давно испарился из нашей жизни… — при этих словах в глазах ее мелькнули досада и грусть, а голосок заметно дрогнул.

Переживает, что папа испарился. Если бы она знала, как я в детстве мечтал, чтобы мой папа куда-нибудь исчез! Но он не исчезал, как назло, каждый день мотал мне нервы. Конечно, вслух я этого не стал говорить.

— Бывает, — сказал я сочувственно, — у моего друга Кашаева тоже папы нет. Он и сам его не помнит.

— Потом, правда, был отчим, — продолжала Катя, — но он никак не влиял на нашу с мамой дружбу. Понимаешь, мы с ней настоящие подруги, с самого моего детства, с первого моего вздоха. И все эти годы жили друг для друга. Может, ты и не поймешь…

— Почему, я парень понятливый.

— В общем, мы всегда с ней были близки, у нас в доме было уютно, тепло, хорошо. Каждый день приходили мамины подруги со своими детьми. И мы к ним в гости ходили. Даже все невзгоды встречали с улыбкой, с юмором. Потом исчез и отчим. А недавно, всего полгода назад, появился этот…

— Кто? — не понял я.

Она повернулась всем телом и внимательно посмотрела мне в глаза. Я тоже посмотрел ей в глаза. Мутный меня учил когда-то: «Хочешь узнать, что за человек, в глаза ему смотри, понял?». В глазах Кати я увидел только хорошее, лишь где-то в глубине затаилась усталость и грусть.

— Обещай, что не будешь думать обо мне плохо, — попросила девушка, — но я его называю некрасивым словом.

— Не буду я о тебе думать плохо, — заверил я, — только кого? И каким словом?

— Я называю его Нытиком. Хотя он скорее обыкновенный тунеядец. Представляешь, маме сорок два года, а ему всего двадцать пять. Он закончил педагогическое училище, отслужил в армии. Но на этом вся его положительная характеристика заканчивается. В техникум, куда он ходил устраиваться, его не приняли, и он, обиженный на весь мир, сидит дома у мамы на шее.

— И нигде не работает?

— Мало того, что не работает, — недовольно фыркнула Катя, — так вообще ни к чему не стремится. Целыми днями лежит дома на диване. За полгода разжирел так, что уже на свинью похож.

— Не понимаю, — пробормотал я, — неужели ему самому не хочется куда-то съездить, что-то новое увидеть?

— Нет! — развела руками девушка. — Спит, когда захочется. Постоянно ноет, что у него, бедного, график сбился. Представляешь, у него бывают периоды, когда он спит днем, а ночью бодрствует. Я с учебы прихожу, мне надо делами заниматься, а мама шикает: «Тихо, Олега разбудишь!». Я что, на цыпочках должна в собственном доме ходить? Зато ночью он может включить музыку, а это мешает мне уснуть, хоть я и в другой комнате.

— Ему самому приятно бодрствовать ночью, когда все спят? — удивился я. — Ведь это скучно. Телевизор не работает, пойти некуда.

— А ему все равно. Он может встать с кровати и пойти улечься на диван в гостиной. Без разницы, где, лишь бы лежать. Все его интересы — поесть и поспать.

— Как домашняя кошка, — не удержался я.

— А еще в туалете сидит часами. Чего сидит, не понимаю! Мне утром надо на учебу собираться, умыться там и все прочее. Но нет же, туалет занят. Зла не хватает! А еще он заставляет маму каждый вечер делать ему массаж. Представляешь, накупил всяких массажеров. И, как только мама домой придет, снимает майку и спину ей подставляет. Ему все равно, устала она или нет…

У меня глаза все больше увеличивались от ее рассказа. Даже не знал, что такое бывает. Ни разу не видел, чтобы моя мама корячилась над батей, делая ему массаж.

— Когда его кто-то спрашивает, почему на работу не устраивается, он начинает ныть жалобно, как… не знаю, кто: «Ну, ходил же в техникум, и что? Не взяли же, не взяли!», — лицо Кати аж скривилось от отвращения. — Мол, пожалейте его, здорового мужика!

— Подожди, а педагогическое училище — он на учителя выучился?

— Ну да, на физрука.

То-то у Светланы Павловны аж два сценария оказалось именно с физруками! Неужели она серьезно влюблена в своего Олега?

— Так физруком необязательно в техникум, можно в любую школу устроиться, — предположил я.

— Конечно, можно, — выразительно посмотрела на меня Катя, — но зачем ему это? Если он и так прекрасно устроился у мамы на шее?

— Что-то я сомневаюсь, что она так много зарабатывает, — опять не сдержался я, — хотя это не мое дело, конечно. Да даже если у женщины много денег! Почему она должна спускать их на тунеядца?

— Да ладно, все нормально. Тут ты абсолютно прав, мама зарабатывает не так уж и много. Она работает в театре киноактера, еще подрабатывает в театральном училище, лекции там читает. Но Нытику ведь много не надо. Всего лишь накормить как следует. Ну, еще расходы на мыло и порошок увеличиваются. Я заметила, мама старается экономить на себе, на мне, чтобы обеспечить ему спокойное существование на диване.

— Да, вот же что чувства с человеком делают.

— У нее вся надежда на будущий фильм. Она так хочет достичь высот кинематографа, даже спать спокойно перестала. Только о фильме и думает.

— Будем надеяться, что достигнет.

— Ага, достигнет и все потратит на Нытика.

Тут нас позвали из зала.

— Сергей, мы уже такси заказали, — сказала мама, — Светлана Павловна с Катей поедут отдыхать. А завтра мы все вместе едем в Москву.

Ура, в Москву! У меня аж дух захватило. Конечно, столица от нас недалеко, и мне приходилось там бывать, и не раз. И честно говоря, с детства хотелось там остаться, как-то устроиться.

Батя пошел проводить гостей до такси. Мама хлопотала, убирая со стола. А я вернулся в свою комнату, где еще витал сладкий запах Катиных духов. Какая же хорошая девушка! Вроде бы спокойная с виду, но какие эмоции бушуют внутри нее! Вроде бы такая положительная, и в то же время курит. Загадочная, в общем.

Вдруг в дверь позвонили, и до меня донесся из прихожей голос Марты. Через минуту она, как вихрь, влетела в мои скоромные апартаменты.

— Они что, опять приезжали? — тяжело дыша, спросила девушка.

— Почему опять? — пожал я плечами. — У нас в гостях они были впервые.

— Ты понял, о чем я. Что еще за дружба, я не поняла? О чем они говорили? Ты что, в Москву с ними поедешь?

— Ну да, а что такого?

— Что такого? — глаза Марты из светло-голубых сделались темными от гнева. — А как же я? Как же я? Мы с тобой? Тебя что, околдовали? Ты уже и забыл про меня? Получается, если бы я сама не пришла, ты бы даже попрощаться не зашел?

Околдовали? Хм, я вспомнил, как Марта оправдывалась в прошлой жизни, почему она меня из армии не дождалась. «Я была, как обкуренная», — сказала она во время нашей встречи в начале двухтысячных. Нам тогда по сорок лет было. Взрослые вроде люди.

— Марта, присядь, пожалуйста, — начал я.

Она замолчала и села на стул у письменного стола. Ноздри продолжали раздуваться от обиды, в глазах читался вопрос.

— Марта, — сказал я, — Москва совсем рядом, мы сможем видеться. Понятно, что не каждый день, как сейчас, но все же. А еще я хотел тебе сказать одну вещь. Даже если мы расстанемся прямо сейчас…

— Да ты что такое говоришь? — подпрыгнула она со стула, в глазах сверкнули злые слезы.

— Да сядь ты уже, — я повысил голос, и она послушалась, — Марта, ты ведь не дождешься меня из армии…

— Кто тебе такое сказал?

— Мне не надо говорить, у меня глаза есть. Ты не дождалась Юрку Матвеева из экспедиции. Переключилась на меня.

— И что? Ты же не Юрка.

— На тебя вон сколько пацанов засматриваются, — продолжал я, — а теперь представь себе, что я второй год в армии. А тебе вдруг подворачивается эдакий бравый выпускник военного училища. Весь из себя положительный, непьющий, некурящий и вообще отличный семьянин. Делает предложение руки и сердца, предлагает уехать с ним в Севастополь. Что ты выберешь — любовь или обеспеченную жизнь? При том, что я после армии еще должен буду отучиться на курсах. И работать всю жизнь простым водителем? Возможно, даже выпивать буду, с друзьями постоянно встречаться.

— Ну… ну… — едва не задыхалась Марта от нахлынувших эмоций, вертясь на стуле.

— Ну что ты выберешь? — опять задал я вопрос. — Любовь или благополучие?

— Я выберу тебя, — произнесла она, слегка успокоившись, — горе ты мое луковое.

Хрустально честные голубые глаза смотрели на меня, не отрываясь.

— А тогда в чем проблема? — сказал я. — Вот и пусть будет наше первое испытание. Сейчас, а не когда я буду в армии. Если ты меня дождешься после съемок, тогда я тебе поверю.

Я не стал ей рассказывать подробности. Умолчал о том, что меня ждет работа в театре, а то и поступление в театральное училище. Я просто посмотрю, как она себя поведет, когда я уеду. Если переключится на кого-то другого, пацаны мне сразу расскажут. Об этом я уж точно узнаю первым.

— А сколько будут длиться эти съемки? — спросила она.

— Пока не знаю, но мы сможем видеться хоть каждые выходные.

— Ох! — Марта вскочила со стула и прильнула ко мне. Я крепко ее обнял, чувствуя, как вздымается девичья грудь под розовой блузкой. — Ну почему, почему все остальные остаются дома? А ты, который так нужен, уезжаешь?

Знакомый запах клубничного шампуня от ее шелковистых волос смешивался с запахом летнего вечера, врывавшегося в комнату через открытую форточку. Любимая моя! «Звездочка моя ясная»! Мое самое великое счастье и самая дикая боль. Как же от нее оторвусь? Как я куда-то уеду? Но внезапно сознание пронзила мысль — а как она могла уехать из города со своим курсантом? Зная, что я скоро вернусь из армии? Зная, как мы любим друг друга?

Жаркие ладони Марты заскользили по моим волосам, по спине. Мы начали целоваться.

— Постой, — хрипло сказал я, — не здесь же, родители дома.

— Мои тоже дома. Что будем делать?

— Не знаю.

— Пойдем в садик, спрячемся где-нибудь в беседке.

— Пойдем, — согласно кивнул я. Разве способен парень в семнадцать лет отказаться от такого заманчивого предложения?

Когда мы обувались в прихожей, из ванны вышла мама:

— Вы куда на ночь глядя?

— Да я Марту до дома провожу, — ответил я.

— А, смотри сильно не задерживайся, завтра рано вставать!

Вы думаете, я смог заснуть в эту ночь? Счастливый после прогулки с Мартой на свежем воздухе, я прибежал домой. Помылся и юркнул в кровать, укрывшись простыней. Кстати, простыней мы в те годы укрывались практически круглый год. Летом было жарко из-за погоды, а зимой из-за того, что хорошо топили. Батареи были горячие — руку страшно прислонить, чего доброго, обожжешься.

Я наивно полагал, что сразу усну. Ведь такой утомительный день позади остался! С утра работа на заводе, потом званый ужин с гостями. Разговор с Катей. Визит Марты. А под занавес — еще и времяпровождение с Мартой в беседке садика.

Не тут-то было! Есть у меня такая особенность — перед самыми значимыми событиями в своей жизни я не сплю всю ночь. Как бы сильно ни устал. Так было перед первым уроком по вождению. Я знал, что утром впервые сяду за руль, и радостное волнение не давало расслабиться. Так было в армии, когда старшина пообещал отвезти меня домой на свадьбу братика. Так произошло и сейчас.

Глава 9

«Ты ведь можешь еще отказаться, — принялся нашептывать мне внутренний голос, — подумаешь, старшие обо всем договорились. Ну и что с того, что Светлана Павловна на тебя рассчитывает? Не изменяй себе! Твоя сила и была в том, чтобы ни к чему не стремиться. Вспомни, ведь даже Ирка тебя за это уважала. Все люди бегают, из штанов выпрыгивают, лишь бы чего-то добиться. А ты — нет, ты выше всего этого! Ты ведь даже от машины отказался».

Было такое. Брат купил себе новую машину, а мне предложил бесплатно забрать старую. Но я отказался. Меня никто сначала не понял, даже Ирка.

— На пляж бы ездили, — канючила она, — соглашайся.

— А я не хочу на пляж, — твердо отвечал я, — я столько времени провел в юности на всех этих пляжах, что больше не хочется.

— Ну, к Ващуле бы ездили в Питер, или еще к кому в гости.

— Да зачем мне эта головная боль? — взорвался я тогда, имея в виду машину. — Постоянно думать, чем ее заправить, куда поставить, на что отремонтировать!

— Какой же ты… неуправляемый, — Ирка смотрела на меня восхищенными глазами, — и сильный. Ничего не боишься, ни от чего не зависишь, ничего не хочешь. Я так не могу. Мне всегда чего-нибудь хочется. Я хочу путешествовать, хочу покупать новые вещи.

— Ну, новые вещи я тоже покупаю, не ходить же с дырками…

Может, внутренний голос не так уж и неправ? Зачем мне эта головная боль с актёрством? А если ничего не получится, если меня не возьмут на роль? Светлана Павловна сама сказала, что решающее слово за худсоветом. А там сидят серьезные люди. Они посмотрят и скажут: «Ну и куда вы тащите этого болвана, который даже актерского образования не имеет?». Или фотопробы мои не подойдут. Да мало ли!

И вот каково будет возвращаться домой несолоно хлебавши? Чтобы весь Западный смеялся и пальцами показывал — мол, смотрите, неудачник идет, который возомнил себя великим артистом. Чтобы любой Кипиш или Лютиков мог сказать Марте что-то вроде «Ну и кто твой Мурзила после этого?».

А взрослые начнут сочувственно-издевательски охать: «Ну, такой же парень хороший, ну так же хотел пробиться. А ничего не получилось. Не взяли его в кино, не взяли, эх!»

Ну уж нет! Если так произойдет, и с фильмом я пролечу, то гораздо проще будет в Москве остаться, и носа не совать в родной двор. Даже если из театрального общежития попрут. Неужели в столице общежитий мало? Найду, где пристроиться.

Меня внезапно окатил ледяной пот, от кончиков пальцев до корней волос. Я, кажется, понял, почему Юрка Матвеев сбежал и так и не вернулся в родной город. Ему было просто стыдно. Хотя вроде никто на него пальцами не показывал, никто про него не говорил с сочувствием. А ему самому было стремно. И наверняка чудилось, что все на него смотрят и думают: «Ах, это тот самый Юрка! Это ж его Марта на второй день после отъезда из головы выбросила! И с другим начала встречаться».

«А если все получится, — продолжал уговаривать внутренний голос, ободренный моими сомнениями, — представь, сколько тебе придется работать над собой, от чего отказаться? И в первую очередь — от этого тихого спокойного счастья. Выгляни в окно — ты увидишь там Радугу, своих друзей. Все такое привычное, родное. Ты готов променять все это на другой город, пусть самый яркий и веселый? Что тебя ждет там? Ни друзей, ни мамы, ни девчонки любимой. Ни влево, ни вправо. Захочешь выпить, и не сможешь. Курить, опять же, ни-ни».

Про то, что курить ни-ни, я уже понял. Особенно, когда брейк станцевал. Для танцев дыхалка нужна сильная. Я, когда в середине восьмидесятых брейком увлекался, курить сразу же бросил. Потом, конечно, опять начал.

Но сейчас мне не так уж и трудно обходиться без вредных привычек…

«А еще, — не сдавался голос, — тебя начнут узнавать на улицах. Представь, за тобой бежит толпа с криками, требуют автографы. Оно тебе надо? А еще открытки с твоими фотографиями во всех киосках. Представь, что все девчонки страны будут целовать твое изображение, брр. Да успех сопровождает столько трудностей! Ты потом сто раз пожалеешь, что на такое подписался! Будешь каждый день думать, что могла быть спокойная, простая жизнь — Радуга, свобода, — а ты выбрал славу».

Но ведь пожалеть можно и о том, что не подписался. Я вспомнил, как учительница в школе рассказывала одну притчу… или легенду, не помню. Короче, в древности жил один мудрец, и однажды к нему пришел ученик. Посоветоваться хотел, жениться ему или не жениться. На что мудрец ему ответил: «Женись. Или не женись. Ты все равно об этом пожалеешь».

Чем больше выбора, тем труднее выбрать. Может, правильно я сделал в той, прошлой юности, сбежав от Светланы Павловны? В конце концов, в чем была цель моего попадания в собственную юность? Чтобы на этот раз все было по-другому, правильно? Чтобы самому не пить и по возможности помочь друзьям. Но участвовать в киносъемках — такой цели вроде бы не было.

Решено — завтра я извинюсь и никуда не поеду.

С этими мыслями, уже под утро, я вроде уснул или забылся, совсем ненадолго.

Мне опять снилось, как я выхожу из подъезда Кашаева, весь раздавленный увиденным. Как увязаю в сером расплавленном асфальте. Как он бурлит и пенится у меня под ногами. Как люди бегают с перекошенными лицами и орут:

— Серое болото! Серое болото! Спасайся, кто может!

И я отчаянно верчу головой, не понимая, куда мне идти и что делать.

Я проснулся и сел на кровати. Сердце отчаянно колотилось. Я посмотрел на окно, за которым занимался рассвет, перевел глаза на портрет бабушки. Увидел ее ласковые глаза, и словно услышал родной, полный добра, голос:

— Да всего лишь попробуй, внучек. Не понравится, домой приедешь. Тебя здесь всегда примут. Будет в своем дворе неловко, так живи у меня.

За завтраком мама сказала мне почти то же самое:

— Сережа, ты, пожалуйста, всегда помни, что у тебя есть родной дом. Не понравится, не получится — приезжай домой и живи.

— Спасибо, мам, — я размешал сахар в своей кружке и допил чай.

Доехали мы хоть и не скоро, но вполне благополучно. Катя не соврала, когда рассказывала, как они с мамой встречают трудности — с юмором и смехом. К тому же мы нисколько не проголодались, с собой были пирожки и термос с ароматным сладким чаем.

Пару раз останавливались оправиться, сбегать по делам. И чем ближе подъезжали к Москве, тем быстрее исчезало весёлое настроение Кати. Я подошел к ней, когда она мрачно курила на последней остановке, жадно затягиваясь и выпуская струю дыма в прозрачный воздух.

— Не переживай, все хорошо будет, — попытался я ее ободрить.

— Думаешь? — с сомнением подняла она на меня глаза.

— Уверен.

Я не стал распространяться. Но, по-моему, Светлана Павловна вовсе не любит своего Олега. Он для нее такой же способ утереть нос бывшим мужьям, как и триумфальное возвращение на экраны. Мол, смотрите, вы ушли к молоденьким, так и я тоже живу с молоденьким!

— Я очень надеюсь, — тихо сказала Катя. — Ты уж постарайся помочь ей с фильмом. Что-то мне подсказывает, после успеха все станет по-другому.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — пообещал я.

В Москве Светлана Павловна объясняла моему бате, куда поворачивать, и вскоре мы остановились возле нарядного желтого здания. Это и было, по словам наших московских спутниц, театральное общежитие.

— А почему сразу в общежитие? — не понял батя. — Ему, наверное, сначала на работу надо устроиться. Ой, а трудовая-то на заводе осталась!

— Заведут новую, — спокойно отреагировала Светлана Павловна, — а сюда первым делом приехали потому, что так удобнее.

Я не совсем понял, почему так удобнее, но спорить и сомневаться не стал. Ей виднее.

Мы прошли в какой-то кабинет, где из-за своего стола поднялась приветливая полная женщина в возрасте.

— Светлана Павловна! — раскинула она руки для объятий. — Владлен Иванович звонил, звонил мне сегодня. Рады вас видеть. Для этого паренька комната? Ну пойдемте, покажу варианты.

— Да зачем варианты? — всплеснула радостно руками Светлана Павловна. — Анна Ивановна, давайте сразу самую лучшую, да и всё.

— Ну, как скажете, — комендант покосилась на меня со страхом и уважением. А я почувствовал себя неловко. Только зашел, а меня уже приняли за какую-то важную птицу. Лучшая комната, все дела.

Мы поднялись на третий этаж и пошли по коридору. На лестницах и этажах нам встречались девушки и парни, изредка кто-то постарше. Как я понял, в общежитии проживали совсем молодые работники театра. А потому неизвестные широкой публике. Во всяком случае, ни одного знакомого лица среди них я не увидел.

— На репетицию торопятся, — шепнула мне Катя, — у них в это время только работа начинается.

Ну, это понятно, после обеда репетиция, а вечером спектакль. Богемный образ жизни.

Возле одной из дверей Анна Ивановна остановилась, дернула дверную ручку, и мы гуськом прошли в коридор. Чем-то напоминало общежитие нашей швейной фабрики. Приходилось там бывать у своего одноклассника.

С одной стороны располагались две двери, с другой — три. Заканчивался коридор общим балконом, на котором курил какой-то парень.

— У нас здесь две лучшие комнаты, — донесся до меня голос Анны Ивановны, которая шла впереди всех. — Одна с балконом, но поменьше. Другая побольше, но без балкона. Какую выберете?

— Давайте обе посмотрим, — сказала Светлана Павловна.

Анна Ивановна открыла первую дверь слева. Я, конечно, видел до этого маленькие помещения. Но представив, что буду здесь жить, мысленно поежился. Слишком уж тесно для человека, привыкшего к нормальной квартире. Балкончик оказался совсем крохотным, и пол у него был какой-то скошенный, непонятный.

Мы ходили, осматривались. Прямо в прихожей, напротив входа, стоял кухонный стол с маленькой плиткой. Справа дверь, за ней маленькой помещение с туалетом и душем. Сама комната напоминала букву «г»: там, где у буквы «г» перекладина, было место для спальни, и даже кровать стояла небольшая.

— Ну, пойдемте теперь другую комнату посмотрим, — предложила моя мама.

А вот вторая комната мне сразу же пришлась по душе. Тут оказалось два больших солнечных помещения.

— Так тут же две комнаты, — словно прочитав мои мысли, воскликнула Катя.

— Раньше она тоже шла буквой «г», — объяснила Анна Ивановна, — но тут жило семейство Хоботовых с детьми. Вот они и сделали перегородку. Получилось две комнаты — одна их, другая детская. Но по документам это все же одна комната.

Да какая мне разница, что там у них по документам? Главное, что тут шикарно. Кухонная зона и санузел были так же, в прихожей. А вот комнаты, большие, просторные, мне положительно нравились. На полу лежали ковровые дорожки. Диван, два кресла, письменный стол — хоть все и не новое, но вполне себе целое. Даже небольшой холодильник был.

На одном из окон оказалось нехитрое приспособление для сушки белья. Так что никакого балкона не надо.

— Я смотрю, у вас и коридор чистый, не захламленный, — похвалила Светлана Павловна.

— Мы за этим следим, — откликнулась комендантша, — как только начинают барахло в коридор выставлять, сразу требуем убрать. Дело такое, знаете ли, опасное.

— И никаких запахов неприятных нет, — заметила мама.

— Что вы, Боже упаси! — воскликнула Анна Ивановна. — Разве мы такое допустим? У нас и ремонт раз в два года проводится, и травля мышей. Регулярно приезжают службы, все обрабатывают.

— Ну что, Сергей, какую комнату выбираешь? — спросила Светлана Павловна.

— Эту, — я был краток.

— Так, от тебя требуется соблюдение чистоты и порядка, — Анна Ивановна передала мне ключ, — мебель не убирать, она казенная. Что-то свое приносить можно, но надо будет меня предупреждать. Сейчас запишу твои паспортные данные и выдам постельное белье.

— Может, я приберусь здесь, — заикнулась было мама, но я решительно запротестовал:

— Что ты, я сам приберусь, не переживай.

Да мне в радость будет здесь убираться. От одного вида моего нового жилища настроение поднималось.

После общежития проехали к самому театру.

— Сергей, ты дорогу запоминай, — забеспокоилась мама, — тебе же туда на работу ходить.

— Да тут рядом совсем, — засмеялась Светлана Павловна, — и обычно артисты вместе ходят, одной дорогой. Он уже сегодня со всеми познакомится. Да, Сергей?

Я кивнул, борясь с нахлынувшим чувством дикого одиночества. Вот сейчас родители уедут, и я здесь останусь один. Не смогу выйти в наш двор, на Радугу. Не увижу сегодня вечером друзей и Марту. И я дал себе слово в ближайшие же выходные поехать домой. На электричке, на автобусе — неважно, — лишь бы туда, где осталась моя душа.

В театре тоже все оформили без проволочек. Как и говорила Светлана Павловна, трудовую книжку мне выписали новую. Первый день работы был назначен на завтра.

— Только сначала приходите к нам, и лучше утром. Пройдете инструктаж, потом покажем, куда вам идти и что делать.

Когда мы со Светланой Павловной вернулись в машину, батя сказал:

— Ну что, забросим Сергея в общагу, а вас домой? Нам тоже домой возвращаться пора.

— Что вы, мы сейчас все вместе едем к нам в гости, — объявила Светлана Павловна, и ее взгляд был полон решимости, — я вас без обеда никуда не отпущу.

Взгляд бати смягчился, и он даже подмигнул мне. Видимо понял, наконец, что я остаюсь на попечении хороших людей.

Следуя указаниям наших московских знакомых, мы доехали почти до Комсомольской площади. Потом куда-то повернули и оказались возле нескольких высоких белых точечных домов. Названия улиц мне пока ни о чем не говорили, я Москву толком не знал. В прошлой взрослой жизни я был здесь всего один раз, и то проездом, когда ездил в Казань перегонять новый КАМАЗ для своего предприятия.

Дело было в девяностых, и тогда Москва показалась мне какой-то большой помойкой, серьёзно. И меня в нее совершенно не тянуло. Это Ирка все охала «Москва, Москва», а я ей, помню, доказывал, что делать там совершенно нечего.

Ну а сейчас Москва — вполне благополучный город во всем блеске своей славы.

Мы поднялись на лифте на восьмой этаж.

— Ты запоминай, Сергей, — наставляла по пути Светлана Павловна, — какой этаж, какая квартира. Мы с Катей очень надеемся, что ты будешь у нас частым гостем.

— Мам, я ему все запишу, не потеряется.

— И телефон наш дай, я вообще думаю, первое время он будет к нам часто приходить.

В квартире было темно и тихо. И я быстро понял, почему. Все окна зашторены — и это среди бела дня!

Катя скинула босоножки и принялась открывать шторы, что-то бормоча при этом недовольным голосом. Потом девушка ушла на кухню. Мы тем временем расположились в гостиной.

— Отдыхайте пока, — сказала Светлана Павловна, — мы с Катей сейчас все приготовим и позовем. Можете пока телевизор посмотреть…

— Да мы так посидим, поговорим, — батя сделал жест рукой, что все в порядке.

— Да, Сергей, — вздохнула мама, когда мы остались в комнате одни, — поначалу будет нелегко, но это всегда так. Потом втянешься, привыкнешь, все будет хорошо. Ой, забыли спросить в общежитии — можно ли будет к тебе туда приезжать?

— Да сейчас завезем его туда и спросим, — успокоил ее батя.

Неожиданно из-за двери — уж не знаю, куда она ведет, незнаком с расположением квартиры, — послышалось недовольное бурчание и шаркающие шаги.

Дверь рывком отворилась, и на пороге остановился человек в шелковом халате. Он был молодой, но очень полный. Смуглый, с темными волосами. Он зажмурил глаза и недовольно скривил лицо при виде солнечного света, бьющего в окна.

Нытик — понял я. Интересно, что за реакция на свет? У него светобоязнь? Или настолько привык к ночному образу жизни?

— Здравствуйте, — несмело сказал я.

Родители тоже с ним поздоровались.

— Здравствуйте, — ответил Нытик тоненьким голоском и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

— Кто это? — прошептала мама.

— Родственник Светланы Павловны, — нет, ну а как еще я мог его представить?

Вскоре нас позвали на кухню, и мы с удовольствием подкрепились после долгой дороги и множества дел.

— Спасибо этому дому, — повеселел батя и встал из-за стола, — спасибо вам, Светлана Павловна, что приняли участие в судьбе моего сына. Нам пора. Хотелось бы домой засветло приехать.

Мы опять остановились возле здания общежития.

— На первое время, — батя повернулся ко мне с водительского сиденья и протянул пачку купюр, — питайся в столовой — это и дешевле, и готовить не надо. Через неделю мы с матерью приедем.

— Ой, узнать же надо! — мама вышла со мной из машины.

Наверно, у меня лицо стало несчастным. Потому что мама вдруг забеспокоилась:

— Ты что, не хочешь оставаться? Тебе что, не нравится здесь?

— Да все хорошо, — я постарался ответить как можно увереннее.

— Ой! — не преминул усмехнуться батя. — Ты еще заплачь, как девчонка. Привык у мамки, как у Христа за пазухой.

— Витя, перестань! — возмутилась мама. — Ему всего семнадцать лет, понимаешь? Сережа, может, тебе мороженого купить?

Ага, если ребенок плачет, дайте ему мороженое на палочке!

— Не надо, — мрачно ответил я.

Мы подошли в Анне Ивановне со своим вопросом:

— Конечно, можно, — радушно ответила она, — приезжайте! Вы люди порядочные, сразу видно. Так что — милости просим.

Родители поблагодарили добрую женщину, и мы вышли на улицу. Обнялись с мамой на прощанье, она прошептала какие-то напутственные слова. Взревел мотор, и машина тронулась с места. А я смотрел вслед, пока ее поблескивающий корпус не скрылся из вида.

Глава 10

Уснул я довольно быстро. Постелил белье на диване, ополоснулся, лег и почти сразу уснул. Да и как не уснуть, если сначала не спать всю ночь, а потом весь день ездить и ходить по делам.

Среди ночи проснулся от шума в коридоре. Вставать было лень, да и не очень-то нужно. И так все прекрасно слышно. Судя по количеству голосов, общались две девушки и двое парней. Курили — через деревянную дверь ко мне затягивало запах табака. Может, даже выпивали, слишком уж разговоры оживленные.

Я взял свои часы со стола. Три часа ночи. Ну, понятно. Как мне объяснили в отделе кадров, репетиции, как правило, начинаются после обеда. Вечером спектакль. Значит, у людей сейчас что-то типа вечернего отдыха. Проснутся на следующий день в двенадцать, и, дай Бог, к часу пошагают на свои репетиции.

Разговаривали они не особенно громко, и я начал было снова засыпать. Хорошо хоть, ко мне не ломятся, и на этом спасибо. И только я так подумал, как — хрясь! — о мою дверь что-то шмякнулось. Я подскочил, а в коридоре раздался женский визг. Следом — истерика.

— Какой же ты негодяй, а я с тобой, а я все для тебя, — захлебывалась слезами девушка.

Хлопнула общая дверь в коридор, потом истерика стала слышна через стену. Парень что-то бурчал, девушка с визгами что-то ему высказывала. Так, значит, у меня за стеной живет шебутная парочка. Артисты — на сцене и в жизни, что поделаешь.

Постепенно звуки улеглись, и я уснул и проспал до самого утра.

Через открытую форточку доносились звуки просыпающейся природы — щебетали птички, ветерок шелестел в ветвях деревьев под окном.

Первая мысль была о Яшке. Наверно, скоро прилетит, жрать попросит. Но эта мысль сменилась другой. О том, что надо бежать на кухню завтракать. Мама, небось уже нажарила сырников, заварила чай.

Боже, — я открыл глаза и вспомнил, что нахожусь в театральной общаге.

Тоска сковала сердце. Как там Яшка? Он же в моей прошлой жизни остался. И кто теперь будет кидать ему еду на балконные перила? Может, хоть Ленка додумается?

Я решительно скинул с себя пододеяльник, которым укрылся на ночь. Хватит грустить, пора включаться в новую неизведанную жизнь. Раз уж принесло сюда, значит, так было нужно.

И первым делом я умоюсь (все принадлежности привез с собой в рюкзаке), а потом озабочусь поисками еды. Потому что жрать хотелось не меньше, чем птицам за окном — я же привык по утрам завтракать.

Ну, холодильник, понятное дело, стоит с приоткрытой дверцей, там ничего еще нет. Доставки в эти времена не существует. Стало быть, надо идти в магазин. Кстати, вчера я видел на углу симпатичную вывеску «Булочная».

«Булочная» оказалась почти такой же, как и в нашем городе. Колбы с соками, полки с хлебом, булками и всякими мучными изделиями. Я взял несколько сдобных булочек. И тут испытал крайнее неудобство. Привычных пакетов не было, люди приходили со своими сетками и сумками. Даже простых фасовок не видно. Ладно, в руках унесу.

Так, а чем запить? В комнате чайника нет. Позвонить родителям и попросить, чтобы привезли чайник? Но он, наверно, денег стоит. А мне надо к самостоятельной жизни привыкать. Куплю чайник сам, с первой же получки. И я взял к булочкам пару бутылок сока. Теперь мне есть чем перекусить утром и вечером, а на обед пойду в театральную столовую. Вопрос с едой решен.

На вахте я поинтересовался, есть ли в общежитии что-нибудь типа бытовки, где стирают одежду.

— Есть, — ответила пожилая вахтерша, — на первом этаже. А еще на соседней улице прачечная.

Замечательно, но я пока в прачечную ходить не буду. Их услуги тоже денег стоят. Обойдусь бытовкой.

Позавтракав, я направился в театр. В отделе кадров получил направление на инструктаж, а после мне показали, как пройти в гримерку статистов.

В длинном темном коридоре я едва не сшиб с ног приземистого кудрявого паренька с папкой под мышкой.

— Извини, товарищ, — неловко пробормотал я, — не заметил тебя.

— Ничего-ничего, — он приостановился, — а ты кто такой?

— Я новый статист.

— Ах, вон оно что! Так ты же должен вступительный экзамен сдать на статиста! Пойдем скорее в репетиционный зал.

Ага, шутник попался. С каких это пор в массовку сдают экзамены? Жаль, в темноте в глаза ему заглянуть трудновато.

— Я уже принят на работу, так что не парься, — и я повернулся, чтобы идти.

— Ну, дело твое. Вообще-то я — помощник режиссера, от меня тут все зависит.

— Покажи, где тут гримерка для статистов, — решил я попросить.

— О, пойдем, я тебя отведу.

Я, дурак, пошел за ним. И ведь сразу почувствовал, что будет подвох! Короче, подошли мы к какой-то двери. Приземистый, недолго думая, открыл ее и пихнул меня внутрь. От неожиданности я потерял равновесие и влетел в небольшое незнакомое помещение. В глубине его стояло зеркало с лампочками. Висели афиши на стенах. А перед зеркалом сидела девушка невиданной красоты. И, мягко говоря, не совсем одетая.

Льняные волосы разметались по плечам. Глаза прямо как в песне «сверкали, как агаты». И соболиные брови вразлет. И утонченный носик. Мягкие нежные губы. В общем, засмотреться можно.

— Стучаться надо! — возмущенно крикнула она, хватая платье и прикрываясь им.

Голос девицы показался мне смутно знакомым. Может, в кино каком снималась?

— Простите, пожалуйста, — пробормотал я и выскочил вон.

Артисты, блин — на сцене и в жизни!

Приземистый был уже в конце коридора, но я его догнал и схватил за шею.

— Ой, ты что? — завизжал он, пытаясь высвободиться.

— Ты, падла, давно лещей не получал? — произнес я сквозь зубы. — Могу обеспечить!

— Что здесь происходит? — услышал я взрослый, слегка картавый, голос.

Отпустил приземистого.

Перед нами стоял представительный мужчина в возрасте. Лет пятьдесят, не меньше. В синем костюме с иголочки, в лакированных ботинках и с лысиной.

— Что здесь происходит? — повторил мужчина раздельно, и во рту сверкнули золотые коронки зубов. — Вы кто?

— Я — новый статист, Сергей Кирпань, — назвал я свои имя и фамилию.

— А почему с первого дня такое себе позволяете?

Я молчал, опустив глаза в пол.

— Папа, ты ведь хотел, чтоб я тоже стал режиссером, — вдруг нахально сказал приземистый.

— Я тебя просил не называть меня в этих стенах папой, — поморщился представительный, — здесь я для тебя художественный руководитель Владлен Иванович. Так что ты опять натворил?

— Я хотел попробовать себя в роли режиссера. И хотел проэкзаменовать его, — он указал на меня рукой, — например, попросить прочитать басню. Оценить его способности…

— И ты хочешь сказать, что за это он тебя чуть не отмутузил?

— Ну, не за это, конечно. Просто я ему нагрубил, когда он отказался сдавать экзамен.

— Ладно, после репетиции придешь ко мне на разговор, — и Владлен Иванович с гордо поднятой головой удалился.

Мы с приземистым переглянулись. Теперь, когда мы были не в коридоре, я мог посмотреть ему в глаза — совсем, как Мутный учил. Ничего особенно подлого в них не было. Только юношеская глупость и уязвленное самолюбие. Небось, комплексует из-за маленького роста. Да еще переживает, что не оправдал отцовские надежды.

Вдруг он протянул мне руку:

— Антон, — мы обменялись рукопожатием, — ты это… прости меня. Такой уж я балбес, неизвестно в кого уродившийся.

— Сергей, — представился я и поделился своим опасением: — я-то прощу, а вот как быть с девушкой? Она там небось от стыда сгорает.

— А, ты про Ренатку? — мой новый знакомый облегченно засмеялся. — Не переживай. Во-первых, она ничего не видит…

— Как? — ахнул я. — Слепая, что ли? А как она играет на сцене?

— Да нет, не слепая, просто видит очень плохо. У нее зрение минус восемь, а перед входом в театр очки снимает, чтобы красоту не портить.

— Боже мой, — не передать, как мне было жаль девчонку, — как же она передвигается, ничего не видя?

— Ну, даже слепые приноравливаются как-то. А она не слепая, просто деталей разглядеть не может. Так что вообще не думай, она твое лицо точно не разглядела. А, во-вторых, ей такое даже нравится.

— С чего ты взял?

— Так я же не первый раз этот номер проделываю. Сам подумай — если бы ей не нравилось, что кто-то голышом может увидеть, — наверно, не сидела бы в таком виде.

— Ну, мало ли, — задумался я, — может, ей так удобно.

— Для чего удобно? — рассмеялся Антон. — Ты пойми, она актриса, и считает себя совершенством с головы до ног. Вот и хочет себя показывать, так сказать, во всей красе.

Ну да, в эти времена обнаженку еще не снимали в фильмах и не показывали на сцене. Вся эта порнография буйным цветом расцветет в начале девяностых, напрочь ломая психику новых поколений и вызывая брезгливый гнев рожденных в Советском Союзе.

— Ладно, — хлопнул меня по плечу Антон, — идем в гримерку. Я, если что, тоже статист, так что нам с тобой по пути. Знаешь, а я бы хотел с тобой подружиться. Ты ведь не выдал меня отцу… ой, Владлену Ивановичу.

Болтая, мы пришли в помещение намного больше того, в котором сидела Рената. Здесь такие зеркала с фонариками тянулись в ряд по обе стороны. За некоторыми уже сидели парни, одетые в старинные то ли кафтаны, то ли мундиры — не знаю, как это называется. И над ними трудились парикмахеры и гримеры.

— Антон, марш переодеваться, — цыкнула на моего нового товарища полная женщина в голубом халате. — А это кто, новенький?

— А почему репетиция в одежде и гриме? — удивился Антон.

— Ты вообще уже? Генеральный прогон перед премьерой!

Мы побежали в соседнее помещение, где на нас тоже напялили странную одежду.

— А почему премьера летом? — поинтересовался я у Антона. — Обычно же осенью.

— Да сам не знаю, — с досадой ответил парень, поправляя на себе неудобную одежду, — может, указание сверху, может, еще что. Да и конец июня уже. Слушай, не хочешь после спектакля в кафе закатиться? Ну, выпить там, девчонок закадрить…

— Не, сегодня не могу, — в этот раз я не решился прямо отказаться, как на заводе. Лучше уж прикрываться неотложными делами, чем поссориться с новыми коллегами. — Мне на учебу надо.

— На какую учебу? — удивился он. — Везде уже каникулы.

Точно! Во-первых, каникулы, во-вторых, после спектакля будет ночь.

— А меня родители заставляют английский язык учить, — нашелся я, — приходится ночами сидеть над учебниками.

— Ух ты, — протянул он восхищенно, — я бы на твоем месте ни за что не учил.

— Ага, с таким батей, как у меня, учил бы.

Тут мы попали в руки к сосредоточенным парикмахершам и гримершам. И разговоры пришлось прекратить.

Как я понял, наша задача была несложной. Всего лишь постоять в старинных одеждах и послушать выступление то ли царя, то ли еще какого-то деятеля. У некоторых из нашей команды были даже небольшие реплики. К примеру, выразить удивление или задать вопрос. Лично я, как самый новенький, вообще должен встать во второй ряд толпы и не вякать.

Неожиданно по громкоговорителю, висевшему на стене, объявили:

— Группа статистов, на выход!

Мы гуськом прошли по длинному темному коридору и встали у кулисы. На сцене ненадолго стало темно, а потом нам скомандовали:

— Вперед!

Какой-то вертлявый, раздражительный дядька толкнул меня, показывая, где встать. И еще спросил шепотом:

— Новенький?

Я кивнул.

Стояли мы так недолго, минут двадцать, пока царь, которого я даже не видел, толкал речь.

— И это вся работа? — удивленно-радостно спросил я Антона, когда мы вновь вернулись в гримерку.

— Ты что, вечером же спектакль! — гордо сказал вместо него долговязый парень с орлиным носом. Кстати, он был из тех, кто с небольшими репликами.

— А что делать до спектакля? — не унимался я.

— Да уж кому что, — с раздражением ответил долговязый, — я, к примеру, всегда стою за кулисами и слежу за действием. Потому что рассчитываю попасть в основной состав. Ну, а вы с Антоном можете пойти погулять, раз неинтересно.

— А мы и сходим, — добродушно сказал Антон, — и погуляем, и развлечемся.

Я слегка напрягся. Не хотелось бы тратить родительские деньги на развлечения, когда еще сам ничего не заработал.

Но Антон привел меня в театральную столовую. Народу в этот час было совсем немного, ведь основной состав в поте лица репетировал. А сотрудники вроде бухгалтеров обедают строго с двенадцати до часу дня. Я поставил на поднос компот, пюре с котлетой и салат из свежих овощей. Потом подумал, что этого маловато до вечера и взял еще яйца под майонезом.

— Ты в каком районе живешь? — поинтересовался Антон, когда мы уселись за столиком.

— Да я в общежитии живу, из другого города приехал.

— А-а, понятно, — новый товарищ смотрел на меня как на диковинку, — а у меня все гораздо проще. Я в Москве с рождения. Отец — величина, мать актриса. А сынок — балбес. Поступил в театральное училище и был отчислен.

— Натворил что-то?

— Нет, просто сессию завалил.

— Да ты что? А там трудно учиться?

— Нет, легко. Только мне это неинтересно. Я люблю развлечения, на дачу поехать отдохнуть, понимаешь? На занятия толком и не ходил.

— А родители не ругали?

— А откуда им знать, куда я хожу? Они сами то на гастролях, то на работе.

Вдруг мы заметили того самого неприятного мужика, который толкнул меня во время репетиции.

— Вот вы где! — задыхаясь, проговорил он, подбегая к нам.

Мы уставились на него с недоумением.

— Виктор Николаевич, помреж, — представился он, протягивая мне руку. — Ты танцевать, надеюсь, умеешь?

Я еще не успел прожевать котлету, поэтому ответил на рукопожатие молча, слегка кивнув.

— В общем, у нас ЧП! — заявил он. — Новописный опять запил!

— Ну, а мы-то тут при чем? — развел руками Антон.

— Ты ни при чем, — согласился Виктор Николаевич, — а новенький сейчас идет вместо него репетировать сцену с Соловьевой.

Антон фыркнул.

— Соловьева — это та самая Рената, — в глазах, обращенных на меня, заплясали чертики.

— Я никуда не пойду, — решительно запротестовал я, — у меня обед.

— Какой еще обед? — взвился помреж. — Типаж у тебя прямо как у Новописного — эдакий смазливый блондинчик. И танцевать умеешь. Выручить труппу — святое дело!

— Да дайте мне поесть спокойно!

— Да он и роль-то не знает, — вступился за меня Антон.

— Там немного, всего одна сцена, — помреж смотрел на меня так отчаянно, что мне его стало жалко, — твой персонаж уходит на войну и объясняется в любви своей невесте. Сцена прощания. Отрепетируешь, и можешь быть свободен до спектакля. Деньги тебе насчитают. Все же прибавка к зарплате, какая-никакая.

— Дайте мне доесть, — повторил я. Терпеть не могу, когда мне мешают спокойно насытиться.

— Ладно, — помреж глянул на часы, — десять минут тебе даю, и жду в гримерке Соловьевой.

Черт бы побрал эти ЧП и прочие неурядицы.

Через десять минут я оказался перед выходом на сцену. В кулисах стоял тот самый долговязый статист с орлиным носом. И смотрел на меня так, будто я ему в суп нагадил.

— Вон человек хочет сыграть, — показал я на него помрежу, — попробуйте лучше его.

— Иди уже! — сквозь зубы процедил помреж и вытолкнул меня на подмостки.

Конечно, Виктор Николаевич соврал. Вместо одной сцены на меня навесили целых две. Одна с танцами, другая с прощанием перед уходом на войну.

Но — странное дело! — мне это понравилось. Правду говорят, что огни рампы завораживают. Танцевать на балу надо было почти без слов. А сцена прощания мне далась легко. А уж объяснение в любви и подавно. Ведь Рената была такая красавица! Глядя на нее, невозможно не испытать обожания.

Только не подумайте, что я влюбился. Рената, конечно, была очаровательна, и в красивом старинном платье, и запах ее резких духов завораживал. Если не ошибаюсь, «Пиковая дама», — у мамы такие всегда на полке серванта стояли. Но я не мог на нее смотреть как на женщину. Она для меня была как дивное произведение искусства, как недосягаемая звезда.

Все время до спектакля я просидел у нее в гримерке, повторяя роль. Рената оказалась весьма доброжелательной девушкой. Учила меня, как входить в роль, как произносить слова, как садиться, вставать. Она и в самом деле не узнала во мне того нахала, который ввалился в ее гримерку незадолго до репетиции.

А какие овации её ждали после спектакля, это надо было видеть! И после поклонов, когда опустили занавес, Соловьевой аплодировали все, кто был за сценой — осветители, реквизиторы, работники сцены.

— Рената, это успех! — слышалось со всех сторон.

— Ренаточка, поздравляю! — бежал к ней с распростертыми объятиями Виктор Николаевич.

А она всем радостно улыбалась и благодарила.

Мне одному стыдно было в этот момент поднять глаза на нее. Пока был занят сценами, не вспоминал тот конфуз. А тут вдруг вспомнил, какой она была ослепительной в тот момент, когда я ввалился в ее гримерку.

Глава 11

А ведь когда я отказался пойти с Антоном выпить и закадрить девчонок, у меня энергия забила ключом. Опять — так же, как в случае с мужиками на заводе. И как в случае с лучшими друзьями Кашаевым и Жоноровым.

Может, благодаря этой энергии и получилось так хорошо сыграть. Правда, никто особо не хвалил меня. Но и не ругали ведь!

Я размышлял об этой загадке, собираясь ложиться спать.

А еще вспоминал, как на выходе из театра Ренату окружили поклонники. И она, стараясь не уронить охапку цветов, подписывала для них свои фотографии. Такая девушка красивая, и такая проблема со зрением. Наверняка, очки на пол-лица ее не красят. Наверняка уменьшают ее красивые выразительные глаза. А операции по восстановлению зрения тогда еще не делали.

Я быстро уснул, но среди ночи проснулся. Вы будете смеяться, но я проснулся от того, что об мою дверь так же, как и прошлой ночью, шмякнулось тело. И опять зазвенел в истерике пронзительный женский голосок.

Я подскочил на кровати. Так это же голос Ренаты! Когда она прикрикнула на меня в первый раз в гримерке, я и не понял, что это та самая девушка, визжавшая ночью в общежитии. Просто подумал, что голос мне смутно знаком. Да и отличаются пьяные голоса вообще-то от трезвых. Но теперь, проведя с ней столько времени, я даже не сомневался.

Быстро оделся и выскочил в коридор.

Через дымовую завесу от дымящихся в пепельнице окурков я увидел, как Рената опускается по стене на корточки. Пытается прикрыть руками голову, лицо. А над ней в очередной раз замахивается какой-то упырь.

— Ну-ка отвали от девушки! — прорычал я с таким видом, будто у меня в руках пистолет или, по меньшей мере, лезвие.

Тот, покачиваясь, повернулся ко мне. Полуприкрытые невидящие глаза, скривленный рот — весь вид парня доказывал, что он мертвецки пьян. И ему срочно надо в люлю.

— Т…т… кто т…кой, — с трудом пробормотал он.

— Администрация! — угрожающе произнес я. — Ну-ка пшел отсюда!

Поведи он себя агрессивно, причинил бы себе огромный вред. Я бы сдерживаться не стал.

Девушка, тихо поскуливая, отняла руки от лица и смотрела то на меня, то на своего злодея.

Я, конечно, задавал себе вопрос — а что, если он живет здесь, в одной комнате с Ренатой? И куда я его в таком случае гоню?

Но парень с трудом развернулся и, держась за стену, начал переставлять ноги в сторону входной двери нашего коридора. Теперь только я разглядел его получше. Молодой блондин с хорошей фигурой. Не будь он до отвращения пьян, я бы даже назвал его привлекательным. Одет в пеструю рубашку и брюки-клёш.

Я проследил, чтобы он убрался из нашего коридора и даже закрыл общую дверь на щеколду. Надеюсь, это не противоречит правилам общежития.

Рената тем временем перебралась на табуретку. Вот как они, оказывается, обходят строгое правило комендантши не захламлять коридор. Просто выносят табуретки для посиделок, а потом заносят обратно в комнаты.

— Спасибо, — дрожащим голосом сказала девушка, когда я вернулся к своей двери.

— Не за что. А кто это? Кто он тебе?

— Это Новописный, которого ты сегодня заменял, — Рената чиркнула спичкой по коробку и закурила. Прищурила глаза от дыма. Надо же, уклонилась от прямого ответа, кем он ей приходится.

— Понятно, — я присел на вторую табуретку, — а вчера тоже он был?

— А ты и вчера все слышал?

— Да слышал. Собирался выйти, но вы затихли.

— Помирились, — вульгарно-пьяно улыбнулась она.

— А как ты меня узнала? — поинтересовался я.

— В смысле? — она вытаращила на меня нетрезвые глаза.

— Ну, ты же сейчас без очков.

— А почему я должна быть в очках? — девушка вынула из-под табуретки бутылку «Жигулевского» и жадно приложилась к горлышку.

— Я так понял, ты плохо видишь.

Она фыркнула, подавилась пивом и закашлялась:

— Кто тебе такое сказал?

Может, стесняется признаться? Антон же говорил, она перед театром очки снимает и редко кому в них показывается.

Но тут она опять вульгарно-пьяно улыбнулась, сверкнув ровным рядом белоснежных зубов:

— А я тебе понравилась тогда, в гримерке?

Меня передернуло. Вот же артисты — на сцене и в жизни.

— Спокойной ночи, — я открыл дверь своей комнаты, собираясь идти спать.

Но Рената вдруг гибкой кошечкой медленно поднялась с табуретки:

— Хочешь, пойдем ко мне? Или к тебе? Егора-то ты прогнал. А мне — хочется, — игриво сказала она, накручивая белокурый локон на палец.

Я ошарашенно взглянул на нее. Совсем молодая девчонка. Небось, вчера только из театрального выпустилась. Судьба ей так щедро отсыпала всех благ — красоты, здоровья. Даже зрение, как выяснилось, хорошее. Но нет же, человеку надо горстями это все разбрасывать. Топить в спиртном, высушивать табачищем, раздавать юную женскую энергию всем подряд.

Служительница Мельпомены или кого там. Я в школе плохо учился, в мифологии не силен.

— Я свой … не на помойке нашел, — сказал я грубоватую любимую фразу моего друга Кашаева.

И захлопнул дверь.

Надеюсь, до утра будет тихо. И ненасытная жертва драмы и комедии не станет ко мне ломиться.

А я, действительно, никогда не был шлюхой. Если начинал отношения с женщиной, пусть и не любимой, то все остальные для меня переставали существовать.

Послужить для кого-то забавой, временным приключением? Чтобы кто-то записал меня в список своих побед? Или рассказывал подружкам про интимные подробности? Ну уж нет!

Неделя пролетела почти так же, как первый день моей работы в театре. Я продолжал заменять Новописного — в театре он не показывался. В общежитии я его тоже не встречал. Небось, сидит в своей комнате и поглощает спиртное, размышляя о дурах-бабах и прочем философском. А мне что? Приработок идет, да и ладно. Больше зарплата будет.

С Антоном я, конечно, общался. Но теперь делил его слова не то, что надвое, а на пять. Балаболом он знатным оказался. Сколько раз за эти дни мне приходилось видеть Ренату в общем коридоре. То она белье на балконе развешивала, то курила там же, то с приходящими подружками болтала. И ни разу не надела никакие очки. А человек с плохим зрением в домашних условиях надел бы их — уж точно!

Поначалу я задавался вопросом — как же она могла сидеть в неглиже в своей гримерке, не закрыв дверь на замок? Неужели не понимала, что в любой момент кто-то может войти? И как она не сгорела со стыда, узнав во мне того самого вошедшего, который ввалился к ней без стука? И все успел рассмотреть?

Но потом я понял, Рената — банальная шлюха. Сей факт красноречиво подтверждало множество деталей. И ее поведение с Новописным — когда она отдавалась ему после того, как он размазывал ее по моей двери. И поведение после его ухода — когда она пыталась меня в постель затащить.

А еще все в театре знали, каким образом она, вчерашняя выпускница, умудрилась заполучить все главные роли. А точно так же — через диван с пожилым худруком. Как я понял, Антон ее за это и ненавидел.

В пятницу по пути на работу меня остановила вахтерша:

— Кирпань, тебе звонили утром, — она протянула бумажку, на которой был написан номер.

— А от вас перезвонить можно?

— Можно, только долго не болтай. Телефон служебный.

Я набрал цифры на диске, сверяясь с бумажкой.

— Алло, — ответил писклявый голос Нытика.

— Здравствуйте, можно Светлану Павловну?

— Вы ошиблись, — равнодушно сказал он и бросил трубку.

Вот же жук! Я уже спустился к дверям, как вдруг услышал среди звуков выходящей толпы пронзительную трель сзади. И взволнованный голос вахтерши:

— Кирпань, бегом к телефону!

— Эй, тебя к телефону! — крикнули сразу несколько человек из вестибюля.

Теперь в трубке был голос Кати:

— Привет! Ты как там? Почему не заходишь?

— Привет, да нормально все, — рассмеялся я, — сейчас звонил, а мне сказали, что ошибся.

— Да, это… недоразумение, — с досадой проговорила девушка, — слушай, завтра суббота. Приходи к нам на обед. Мама очень рада будет тебя видеть, и я тоже.

— Не знаю, — я помолчал, обдумывая, — у нас завтра тоже и репетиция, и спектакль.

— А с репетиции нельзя отпроситься?

— Попробую. Только могут родители приехать. Можно будет к вам с ними?

— Спрашиваешь! Конечно, приезжайте все вместе. Давай, ждем!

Я примчался в театр в отличном настроении, нашел помрежа и договорился не приходить завтра на репетицию.

Родители приехали, как и обещали.

— Сережа, тут тебе Марта передала, — мама протянула сетку с продуктами, — только ты гостинцы в холодильник переложи, а сумку я ей назад привезу.

— Хорошо, — я занялся перекладыванием и поймал себя на мысли, что все это время даже не скучал по своей девчонке. А что удивительного, я ведь в прошлой жизни без малого пятьдесят лет без нее прожил. И все же я сказал: — Вы в следующие выходные ее хоть с собой возьмите. А то мы неделю целую не виделись.

— Может, прокатимся по Москве, посмотрим достопримечательности? — предложил батя.

— Можно, только недолго, — ответил я, — мы приглашены на обед к Светлане Павловне.

Отец с матерью переглянулись.

— Какие ж тогда достопримечательности? — протянул батя. — Человек ждет, а мы кататься поедем? Да и домой возвращаться надо. В прошлый раз ночью вернулись.

И мы поехали сразу к нашим московским знакомым.

Нытика нигде видно не было — ни в прихожей, ни в гостиной, ни на кухне. Небось, отдыхал в спальне.

— Сергей, — сразу перешла к делу Светлана Павловна, когда мы все расположились за столом на просторной кухне, — съемки начинаются в следующий вторник. Не в этот, а в следующий. Так что в запасе больше недели.

— Я понял.

— Предупреди Владлена Ивановича, что ты идешь в творческий отпуск и у тебя съемки.

— Хорошо, — опять кивнул я, — а какой сценарий хоть выбрали?

— Ой, а это целая история! — Светлана Павловна необыкновенно оживилась. — Представляете, худсовет очень заинтересовался твоей идеей насчет сериала. То есть, не сразу заинтересовался. Сначала все галдели, мол, что это за новшество, да наши люди к такому не привыкли. И слова у нас такого нет «сериал». Есть многосерийные фильмы, но не по сто же серий! Да нашему человеку есть чем заняться, и некогда каждый вечер в экран пялиться. А потом слово взяла Самоделкина. И рассказала, как она ездила в командировку в Латинскую Америку, и ей там очень понравился один сериал. Он шел по местному телевидению и имел огромный успех.

Интересно, о каком сериале речь?

— И что это был за сериал?

— Я не запомнила имя героини, он называется «Рабыня…», — она наморщила лоб, — нет, имя не вспомню, один раз всего слышала…

— «Рабыня Изаура», что ли? — усмехнулся я.

— Вроде так.

— Ну, молодежь, — покачал головой батя, — все-то они знают.

— Так вот, — продолжала Светлана Павловна, глаза ее прямо сверкали от воодушевления, — серьезные люди долго спорили, решали. Разные мнения высказывали. Одному не нравилось, что у них там этот сериал разбит на серии по двадцать минут. Представляете, всего двадцать минут! Но другие говорили, что мы внесем свои коррективы, и наши серии будут по полтора часа. Потом встал вопрос — где взять столько пленки? А в итоге коллегиально решили-таки дать наш ответ этой «Рабыне»! Только снимем сначала первую часть из десяти серий. А дальше, если фильм зрителям понравится, приступим к продолжению.

— Поздравляю, мама, — улыбнулась Катя, отрезая на тарелке кусок мяса ножичком, — значит, надо снять так, чтобы зрителям понравилось. А почему ответ «Рабыне»? У нас о крепостных будет?

— И про них тоже, — Светлана Павловна отхлебнула морс из граненого стакана, — сценарий пишется на основе той самой книги. Ну, про которую мы с вами говорили тогда в ресторане.

Видно было, что Светлана Павловна возбуждена до крайности. Еще немного, и она вскочит со стула и начнет ходить вокруг стола.

Мои родители смотрели на нее во все глаза, и видно было, что идея и вдохновение режиссера их тоже захватывает.

— И что за книга? — поинтересовалась моя мама.

— Она малоизвестная, но невероятно увлекательная по сюжету. Представьте, времена Екатерины Второй, императорский двор, при котором служит молодой блестящий офицер. У него есть брат, друзья. Он чуть ли не каждый день влюбляется в новых девушек на балах. Фамилия его в книге звучит не очень, но мы ее переделаем. Фильм ведь по мотивам, а не прям точно по книге.

— Надо взять красивую дворянскую фамилию, — посоветовала Катя.

— Давайте пока назовем его Воронцов, — согласилась Светлана Павловна, — так сказать, рабочий вариант. Этот Воронцов чрезвычайно легкомысленный. Танцует, поет, кутит с друзьями. Веселится, в общем. Иногда ездит в имение к родителям. Там-то мы и покажем ужасную жизнь крепостных. И вдруг в Петербург приезжает семейство из Москвы со своей юной дочерью. Эта дочь без памяти влюбляется в нашего Воронцова, и он отвечает ей взаимностью. И вдруг узнает, что в эту девушку влюблен его брат.

— Так пусть девушка делает выбор, — встрял батя, — в мою невесту тоже многие влюблялись. Но выбрала-то она меня.

— Погодите, не все так просто, — ответила Светлана Павловна, — семейство хочет, чтобы она вышла как раз за брата. Тот серьезный, обстоятельный молодой человек. В общем, путем разных интриг, Воронцова нашего отправляют на войну с турками. И он попадает в плен. И несколько лет живет во дворце какого-то турецкого вельможи. Там у нас будет восточный антураж, гарем, девушки-наложницы.

Я уже было решил, что этот легкомысленный Воронцов соблазнит одну из наложниц, и придет ему казнь египетская. Точнее, турецкая.

— Но он же, наверно, по родине скучает? — с жалостью всплеснула мама руками.

— Конечно, — подтвердила Светлана Павловна, — он много раз будет пытаться вырваться из плена. Что, сами понимаете, очень непросто.

— Самое главное, чтобы музыка была подходящая, — заметила Катя, — и песни.

— Ой, этого в фильме, вернее, в сериале, будет много, — успокоила ее Светлана Павловна.

Всех чрезвычайно занимал вопрос, вернется ли Воронцов на родину. Но Светлана Павловна вдруг спохватилась.

— Больше подробностей рассказать не могу, — сказала она виноватым тоном, — пока не решили, что дальше будет. Но на родину он вернется обязательно. Не сразу, но вернется.

Весь обед мы восхищались режиссерской находке, радовались за Светлану Павловну.

— А Воронцова кто будет играть? — внезапно спросила Катя.

— Как кто? Сергей, конечно, — ответила женщина. — Он у нас и поет, и танцует. Как, кстати, у тебя дела в театре?

Все посмотрели на меня.

— Да нормально, даже роль небольшую получил.

— Да ты что? — ахнули одновременно моя мама и Катя. — Что за роль?

— Да там так получилось, что один актер ушел в загул. А у меня такой же типаж и умение танцевать. Вот меня и поставили играть в паре с Соловьевой.

— Что за Соловьева? — нахмурила брови Светлана Павловна. — Ни разу про такую не слышала.

— Молодая актриса, она недавно из театрального выпустилась, — ответил я, — странно, что вы ее не знаете. Она почти все главные роли играет.

— Как? — еще больше нахмурилась Светлана Павловна и даже отложила вилку. — Погоди-погоди, а как же Любовь Васильевна?

Тут уже я удивился:

— Какая Любовь Васильевна?

— Терентьева Любовь Васильевна. Она еще у вас там профсоюзный лидер и вообще активистка.

— А, кажется, понял, — я вспомнил средних лет женщину с вечно поджатыми губами. — Да, есть такая актриса, она во второстепенных ролях занята.

— Во второстепенных? — пораженно пробормотала Светлана Павловна. — А я и не знала. И как она к этому относится?

— К чему? — спросил я. Хотя уже догадался — по-видимому, именно Терентьева раньше играла все главные роли. И можно было не спрашивать.

— Ладно, — махнула рукой Светлана Павловна, — не столь важно.

Катя оглядела стол и начала собирать тарелки:

— А сейчас будет мамин фирменный торт, — жизнерадостно объявила она.

— Да вы что, мы и так наелись, — запротестовал было батя, но мама незаметно пихнула его, и он замолчал.

Торт оказался изумительным — «Муравейник». Моя мама редко пекла торты — боялась фигуру испортить. А магазинные в то время изысканностью не отличались. И я с удовольствием съел с чаем пару кусочков.

— В следующий вторник приезжай сюда к девяти утра, — напутствовала меня в прихожей Светлана Павловна, — не в этот, а в следующий. Смотри, не перепутай! Да я тебе еще позвоню.

Глава 12

В понедельник был выходной, а во вторник перед репетицией пришел помреж и объявил:

— Ребята, завтра репетиции не будет. Вместо нее проведем общее собрание коллектива. Поэтому давайте сегодня поработаем как следует, хорошо?

— О, придумали еще, — возмущенно сверкнул глазами Антон, — а я хотел на завтра отпроситься. У меня планы вообще-то!

— Я тебе дам планы, — беззлобно обрубил Виктор Николаевич. — Всем быть, явка обязательна.

— А что случилось? — поинтересовался долговязый статист. Я уже знал, как его зовут — Никита Зварич.

Но помреж стремительно вышел из гримерной.

— Вот так всегда, — Антон расстроенно швырнул в угол скомканную бумажку. — С людьми созвонишься, договоришься, а тут на тебе — заседание, собрание.

— А ну-ка убрал в мусорку! — гримерша воинственно уперла одну руку в бок, а другой указывала на брошенную бумажку. — Быстро!

— Ох, — закатил глаза Антон и полез за бумажкой.

Поработать как следует — это означало поработать так же, как и всегда. Ничего особенного не произошло, никого не задержали, никто сильно не устал.

В театре было полно статистов — как мужчин, так и женщин. Женская гримерка для массовки находилась рядом с нашей. И в актерах никто нехватки не испытывал. Чем и отличается Советский Союз от капитализма. Работников везде держат с запасом, что очень удобно. Никто не боится уйти на больничный — тебя всегда есть кому заменить. Никто не переживает не успеть с задачами — всегда помогут, прикроют.

Однако отъявленным нарушителям дисциплины приходилось иногда несладко.

На следующий день никто не переодевался для репетиции. Все пошли в большой зал в своей обычной одежде.

Мы с Антоном и другими статистами тоже устроились в одном из рядов.

Я с интересом рассматривал убранство зала. Надо же, для собрания сцену слегка доработали. Занавес украсили большим портретом Ленина. В углу тоже стоял бюст вождя революции. А вот тот стенд над входом с надписью «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи» висел тут и раньше.

На сцене стоял длинный стол, накрытый красным сукном, свисавшим до самого пола. На своих местах за этим столом постепенно располагались серьезные люди. В середине сидели Любовь Васильевна и Владлен Иванович. Остальных я знал в лицо, но не был особо знаком.

— Парень в костюме с края — это ответственный секретарь, — просвещал меня Антон, — рядом с ним рыжая тетка — начальник отдела кадров. А рядом с ней…

Но тут ответственный секретарь встал и постучал карандашом по графину с водой:

— Товарищи, прошу тишины!

Гул в зале постепенно затих.

— Слово предоставляется председателю партийного комитета, товарищу Терентьевой.

Терентьева была женщина в возрасте — лет сорока на вид. Для таких, как Антон, чуть ли не старуха. Но ее фигура все еще была стройна. А лицо и вовсе можно назвать красивым, если бы не вечное брезгливо-презрительное выражение да поджатые губы.

— Товарищи! — поднялась она с места. — Сегодня на повестке дня у нас рассматривается дело актера нашего театра Егора Новописного. К сожалению, Новописный не в первый раз уходит в запой. Да, мы будем называть вещи своими именами, — она быстро взглянула на худрука, словно в поисках поддержки. Тот едва заметно кивнул, и выражение его лица осталось таким же каменным. — Вчера данный товарищ явился в театр с синяками на лице. И еще на днях мы получили сигнал из вытрезвителя…

Любовь Васильевна зашуршала бумагами, лежащими перед ней на столе.

— Зачитайте, пожалуйста, — бумагу передали ответственному секретарю.

В бумаге говорилось о том, что за последний месяц Новописного привозили в вытрезвитель несколько раз. При этом ни один из своих визитов он не оплатил, и сейчас на нем висит внушительный долг. Да-да, за пребывание в столь «приятном» заведении надо было платить, и не так уж мало. А если человек попал туда не один раз, то представляю, сколько на него навесили.

В моей прошлой жизни случалось, что на Радугу приезжала милицейская машина. И, что самое обидное, из всех, кто там стоял, выбирали всегда меня одного и увозили в вытрезвитель. Почему, мы догадывались. Я был лучше всех одет, приличнее остальных выглядел. Сотрудники старались не брать проблемных — тех, кто не заплатит и с кем придется повозиться.

А однажды пацаны рассказывали, как полутрезвый Лёпа тащил на себе мертвецки пьяного Семерикова. Лёпа — щуплый, невысокого роста, а Семериков — под два метра ростом и довольно упитанный. Так вот, менты подъехали, и забрали в вытрезвитель — кого бы вы думали? — конечно, Лёпу! А Семерикова просто уложили на лавку. Ну разумеется, его бы в чувство пришлось приводить, врачу больше хлопот.

Интересно, зачем они из раза в раз забирали Новописного, зная, что тот все равно не заплатит?

— А вот докладные из общежития, — Любовь Васильевна потрясла охапкой бумаг, — товарищи жалуются, что Новописный регулярно устраивает дебоши, является в нетрезвом виде, пугает других проживающих…

Теперь понятно. В вытрезвитель его сдавали из общежития.

— Новописный, поднимитесь на сцену, пожалуйста, — пригласила нарушителя начальница отдела кадров.

На сцену, слегка пошатываясь, поднялся тот самый блондин, которого я однажды прогнал из нашего коридора. Сейчас он был бледный, с фингалом под глазом.

— Почему вы шатаетесь? — грозно спросил Владлен Иванович. — Вы что, до сих пор пьяны?

— Нет, — Новописный взъерошил волосы и засунул руки в карманы, — плохо себя чувствую.

— Еще бы! — худрук с отвращением отвернулся.

— Егор, ну во что ты себя превратил? — тряхнула короткими кудряшками Любовь Васильевна и посмотрела на парня осуждающе. — Ты же был нормальным, вспомни! Ты пришел к нам в театр веселым, заводным, активным. А сейчас что? Ты понимаешь, что мы не можем просто взять и спустить дело на тормозах? Мы обязаны принять меры!

— Да сколько можно с ним разговаривать? — в сердцах воскликнул Владлен Иванович. — Гнать его поганой метлой из театра! Я ему больше ни одной роли не доверю! Ему верить — себя не уважать!

Все, кто сидел за длинным столом, посмотрели на обвиняемого.

— Что можете сказать в свое оправдание? — спросил у него представительный мужчина в костюме с галстуком.

Новописный молчал, тупо разглядывая собственные ботинки.

— Ну что молчишь? — не выдержала начальница отдела кадров. — Ты думаешь, некем тебя заменить? Насколько я знаю, твою роль в новом спектакле уже играет другой, и довольно успешно. Кстати, что на этот счет скажет Виктор Николаевич?

Наш помреж поднялся со своего места:

— Да, сейчас играет Кирпань. В общем, справляется, но, насколько мне известно, он скоро идет в творческий отпуск. И тогда придется вводить Новописного. Типаж, понимаете ли…

— Да что типаж? — прогремел Владлен Иванович. — Вы так говорите, как будто типаж в этой роли что-то решает! В конце концов, незаменимых нет. Я бы вообще ввел в эту роль Зварича. Он постоянно торчит за кулисами, текст наизусть знает. И главное, у паренька есть желание.

Я невольно оглянулся на Зварича, который сидел в следующем ряду. Тот весь раздувался от гордости. А еще я заметил, с каким интересом на него взглянула красавица Рената. Небось, прикидывает, как с ним налаживать контакты. Вместе же теперь играть.

— Ну что ж, — Любовь Васильевна положила на место бумаги, которые ей вернул ответственный секретарь. — Будем голосовать, товарищи. Кто за то, чтобы уволить из театра Новописного?

— Подождите! — вдруг раздался сзади срывающийся голосок.

Мы увидели, как раскрасневшаяся Рената пробирается к выходу из своего ряда и бежит на сцену.

— Товарищи! — стройная юная актриса предстала перед залом во всей красе. — Есть же еще один вариант! Я согласна взять Новописного на поруки. Да, он виноват…

— Товарищ Соловьева! — Любовь Васильевна оборвала ее речь и посмотрела на девушку с неприязнью и даже брезгливостью — как на мерзкое и назойливое насекомое. — Вы правы, такая возможность предусмотрена. Но! Не для него. Вашего Новописного уже не раз брали на поруки. Это во-первых. А во-вторых, хочу заметить, что на поруки провинившегося может взять только серьезный и ответственный человек, с положительной репутацией!

Антон наклонился к моему уху и прошептал:

— Они уже поняли, куда клонит худрук, и не дадут защитить Егорку.

Я и сам уже это понял. Все, как везде — начальник высказал свое мнение, подчиненным остается лишь поддерживать. Зачем только Рената идет вразрез? Чувствует свою безнаказанность? Жалеет Новописного до беспамятства? Может, любит его? Или просто решила порисоваться перед собравшимися? Артистка ведь.

— А у меня положительная репутация! — заявила Рената, скрестив руки на груди и нагло склонившись в сторону председательствующих.

— Нет, — с придыханием возразила Терентьева, — и вам бы лучше замолчать и сесть на место.

Владлен Иванович поднял голову, посмотрел удивленно на Любовь Васильевну. Потом перевел взгляд на Ренату.

— Позвольте, а что не так с репутацией Соловьевой? — недоуменно произнес он.

— Мне даже говорить об этом стыдно! — Терентьева вздернула подбородок, всем своим видом давая понять, что она-то уж точно не такая.

— Правильно Любовь Васильевна говорит! — выкрикнули из зала несколько женских голосов. — Соловьева ведет себя аморально! Вечно голая сидит в гримерке! Со старшими не здоровается! Зазналась!

На Владлена Ивановича страшно было смотреть. Его глаза ошарашенно взирали то в зал, то на Терентьеву, то на Соловьеву. Эх, не следит начальник за происходящим в коллективе! Хоть бы холуев себе завел, которые будут приходить и докладывать обстановку. Хорошо, хоть не сказали, что его Рената спит с Новописным.

Но стоило мне так подумать, как с одного из рядов поднялась пожилая женщина, в которой я узнал одну из вахтерш нашего общежития.

— Товарищи! Хочу добавить насчет морального облика Соловьевой. Она неоднократно выпивала вместе с Новописным в своей комнате…

Боже, что тут началось!

Рената, вся в слезах, сбежала со сцены и побежала к выходу. По пути споткнулась и упала. Но быстро поднялась и побежала дальше. Вслед ей летели грязные словечки. Зал шумел, народ волновался.

А я смотрел ей вслед и опять думал. Как же так, природа столько отмерила человеку красоты и таланта, а еще везения. Все-таки благосклонность и покровительство худрука для молодой начинающей артистки много значит. Но ее неизменно тянуло в грязь. И единственное, чего ей не досталось от природы — так это ума. Печально.

— Уволить Новописного! — кричали из зала. — Уволить Соловьеву! Нечего позорить высокое звание советского артиста!

— Поднимите руки, кто «за» то, чтобы уволить Новописного! — скомандовала Терентьева. — Единогласно! Новописный, пройдите в отдел кадров для оформления.

— А что с Соловьевой? — спросил ответственный секретарь. — Народ же требует и ее… того…

Терентьева с минуту раздумывала.

— О ней вопрос на повестке дня не стоял, — наконец, сказала она.

— Ну, так можно включить. За аморальное поведение, так сказать.

Шум в зале нарастал, и секретарь постучал карандашом по графину:

— Тишина, товарищи! Итак, в ходе рассмотрения дела Новописного выяснились некоторые детали по Соловьевой. А именно — факты ее аморального поведения. Давайте поставим вопрос на голосование.

— Я не возражаю, — кивнула Терентьева. — Товарищи, кто за то, чтобы уволить Соловьеву?

Владлен Иванович сидел с абсолютно равнодушным и покорным видом. Но, сдается мне, равнодушие его было деланным.

Люди в зале притихли. А потом один за другим стали поднимать руки.

— Ты что руку не поднимаешь? — шикнул на меня Антон. — Ты же видел все ее художества!

Я не успел ничего ответить, как прогремел голос Терентьевой:

— Запишите в протокол — единогласно!

Во время обеда в столовой все только и говорили, что о собрании.

— Допрыгалась, — деланно-равнодушно сказал Антон, когда мы сели с ним за столик и принялись выкладывать тарелки с подносов, — глупее девки я в жизни не видел.

— Я тоже. Ей бы сидеть и не высовываться, хотя бы первое время. Отца твоего жалко, — добавил я заметно тише.

— А я за него рад, — возразил Антон, с удовольствием зачерпывая ложкой суп из сайры, — он избавился от твари, которая его ненавидела.

— Неужели Рената его ненавидела?

— Конечно. А с чего, думаешь, она себя так вела? С пьяницей Новописным связалась, норовила всем и каждому свое неглиже показать.

— А я думал, она рада, что ей такой большой человек благоволит.

— Конечно, рада, — усмехнулся Антон, — из-за главных ролей. А как ложиться с ним, старым, так совсем не рада.

— Кто, Рената не рада? — присвистнул я, нисколько не соглашаясь. — Да какая ей разница? Она так любит это дело, что ей все равно, старый или молодой.

— Однако же отец позволил ее уволить, — торжествующе сказал Антон, — и думаю, как раз из-за того, что спала с Новописным.

— А мне что-то подсказывает, не за связь с Новописным, а за то, что вздумала поддержать тунеядца и алкоголика и пошла против начальства. За то, что…

Я хотел сказать «за то, что возомнила себя начальством», но резко замолчал — к нашему столику подошли двое.

Рядом с нами появился Никита Зварич и с ним — одна из актрис, стройная интересная брюнетка с короткой стрижкой. Я знал, что ее зовут Ларой, что ей чуть за тридцать. В театре она работает давно, пришла сюда сразу после театрального училища. Тем более, очень странно выглядел факт, что никаких более-менее значимых ролей у нее нет. Чуть ли не в массовке участвует.

— У вас свободно? — спросил Никита.

Мы молча кивнули.

— Интересно, — заговорил Зварич, присаживаясь, — кто сегодня будет играть вместо Соловьевой?

— Наверно, Любовь Васильевна, — ответила Лара. — Она же раньше все главные роли играла. У нее точно получится, роль она знает прекрасно.

— Неужели Рената больше не выйдет на сцену? — не мог я поверить.

— Уж поверь, — хмыкнула девица-статистка, — через день о ней все забудут.

— Ну, а зрители, публика?

— А что публика? — Антон поставил на стол пустой стакан из-под компота. — Они же спектакль приходят смотреть, а не Ренатой любоваться. Терентьева им понравится точно так же.

— Еще и больше, — поддержал Зварич.

Никто из нас не успел заметить, как в столовую фурией вбежала Рената и оказалась возле нашего столика. Я только почувствовал резкий запах духов вроде «Пиковой дамы», а потом — как кто-то вцепился в мои волосы. Но Антон вскочил, и хватка тут же ослабла. Я тоже вскочил, едва не перевернув стол с тарелками и увидел, как Антон и Зварич держат брыкающуюся девицу. Народ в зале заволновался — кто-то охнул, кто-то подбежал к нам.

— Это ты продал вахтершам нас с Новописным! — орала Рената, задыхаясь от ярости и бессильно сжимая кулачки. — Ты нас видел, ты все знал! Скотобаза ты, вот кто!

Все на меня уставились. Этого еще не хватало! Чтобы я — да кого-то продал? Ничего себе обвинение.

— Ты дура, что ли? — крикнул я возмущенно. — А те, кто с вами в коридоре сидел вечерами? Они ничего не знали, да? Они не могли продать? Почему сразу я?

— Товарищи! — не успокаивалась Соловьева и даже показала на меня пальцем. — Он продал нас из-за того, что я ему отказала!

Кровь ударила мне в голову. Я едва сдержался, чтобы не врезать этой идиотке по морде.

— Рената, успокойся, — сказала Лара твердо, — в общаге все про всех знают. Чего виноватых ищешь? Не найдешь.

Видок у Ренаты был еще тот. Растрепанная, с черными кругами под глазами от потекшей туши. Она вдруг безудержно принялась рыдать, глаза и лицо стали красными, а по щекам потекли черные дорожки. И куда девалась вся ее красота?

— Я же всю жизнь в театре, — захлебывалась она слезами, — я с пятнадцати лет на сцене. А со мной так…

— Да не переживай, устроишься в другой театр, — начали ее утешать сердобольные коллеги, — у тебя еще все впереди. Выводы сделала и дальше пошла.

— Какие выводы? — Рената вновь попыталась вырваться из цепких рук Антона и Зварича, но не тут-то было. — То, что людям верить нельзя? Что вокруг одни завистники? Только и думают, как тебе подножку подставить! Я, созданная для сцены, должна уйти, да? А кто-то, кто мизинца моего не стоит, будет мои роли играть?

— Так! — в центре скандала возник помреж. — Это что еще за спектакль? Соловьева, ты заявление написала?

— Нет, — сдавленно пробормотала Рената и всхлипнула.

— Так иди и пиши! Ребята, проводите даму до отдела кадров.

Антон и Зварич послушно потащили девушку к выходу из столовой. Виктор Николаевич устремился за ними.

— Ничего я не буду писать, — донесся до нас упрямый возглас Ренаты.

— Тем хуже для тебя, — обрубил помреж.

— Я требую разговора с Владленом Ивановичем!

— А он не хочет с тобой разговаривать.

Постепенно их голоса затихли за дверями столовой. Особо любопытные товарищи побежали за ними — насладиться необычным зрелищем — позором сверженной примы, — когда еще такую картину увидишь! А я остался сидеть за столиком.

Да, подмостки театра многое потеряли — такую артистку на сцене и в жизни!

Глава 13

До вечернего спектакля оставалось прилично времени, и я решил выйти на улицу. Летняя жара в эти последние июньские дни особо не допекала, и хотелось прогуляться по ярким солнечным улицам.

Лара увязалась за мной:

— Пойдем через служебный вход, — предложила она, — мне все равно Альберта надо встретить.

И сказала это таким тоном, будто я прекрасно знаю, кто такой Альберт, и почему она его встречает. Но я не знал. А лишних вопросов задавать не хотелось.

Мы вышли на крыльцо служебного входа. Лара зажмурилась от ударившего в глаза солнца и полезла в карман за сигаретами.

— Будешь? — протянула она мне пачку.

Я лишь покачал головой. Осталось втянуться в эту привычку, и прощай часть зарплаты.

Едва мои глаза привыкли к свету после длинного темного коридора, как к крыльцу подъехали «Жигули» нежного кремового цвета. И Лара заметно оживилась.

Дверь машины хлопнула, и перед нами появился красавец-мужчина в блестящем сером костюме. Тряхнул пышной светло-русой шевелюрой, пригладил волосы и бросил на Лару острый взгляд небесно-голубых глаз. От него веяло сногсшибательным парфюмом, скорее всего, заграничным. Во всяком случае, я не узнал в этом запахе какой-нибудь советский одеколон.

Он сделал шаг к крыльцу, но тут на него налетела невесть откуда взявшаяся толпа визжащих женщин. Я едва успел отпрыгнуть в сторону. И все же одна из дамочек нечаянно задела меня своим локтем. Женщины восторженно кричали «Альбертик!», совали ему фотографии для автографа, старались дотронуться до своего кумира. А он лишь смущенно улыбался и послушно расписывался.

— Альберт! — к нему прорвалась Лара сквозь толпу и крепко ухватила за рукав, вытаскивая из толпы. — Альберт, тебя Владлен Иванович вызывает, срочно!

Я обернулся, отойдя на безопасное расстояние. Женщины заметно приуныли, упустив объект своих воздыханий. Некоторые принялись было целовать его машину, а одна, самая смелая, вынула из сумочки помаду и хотела что-то написать на лобовом стекле.

Но тут на крыльцо вышел плечистый бородатый мужчина и грубо прокричал:

— Отойдите от машины! Мне ее перегнать надо!

И точно, он с угрюмым видом сел за руль и уехал с крыльца.

Да, прямо, как у «Пинк Флойд» — «Обратная сторона Луны». У всего есть оборотная сторона. И у славы — как у Альберта, — ни минуты покоя, вся жизнь на виду.

Я прошел в сквер, где стоял памятник великому русскому драматургу. Здесь стояло множество лавочек, на которых сидели люди — преимущественно, пенсионеры да мамы с колясками.

Здесь меня и догнал Антон.

— Слушай, — он достал из кармана скомканную бумажку, — хорошо, что вчера не выбросил. Мне тут девчонка знакомая телефон дала. Месяц за ней бегал, как дурак. Обещал позвонить сегодня.

— Так позвони, в чем проблема?

— Боюсь… У нее бабушка строгая. Позвони ты, а?

— Слушай, кто из нас в театральном учился? Вспомни актерское мастерство.

— Да тут другое, — замялся он, — тебе проще, ты же не волнуешься. И голос у тебя приятный, тебе быстрее поверят. Просто набери номер, и, если ответит бабушка, позови Валю.

Мы вышли из сквера и оказались на оживленной улице. Нашли кабинку с телефоном-автоматом, кинули в прорезь двухкопеечную монету, и я набрал номер, продиктованный Антоном.

— Слушаю, — отозвался на том конце провода грустный женский голос. Не похоже что-то на бабушку.

— Здравствуйте, а можно Валю? — спросил я.

— Здравствуйте, это я, — ответила девушка удивленно. — А это кто?

Я передал трубку Антону и деликатно вышел из кабинки. Зачем он просил меня позвонить, я так и не понял. Может, его возлюбленная замужем? Ладно, не мои это заботы.

Через пару минут из кабинки вышел сияющий Антон.

— Договорился о свидании! — он радостно потер ладони. — Ты прикрой меня сегодня на спектакле, ладно?

— А почему просто отпроситься нельзя?

— А что я скажу? Отпустите меня на свидание? А так ты скажешь, что мне стало плохо, и я пошел домой отлеживаться.

— Ладно, — мы опять вернулись в тихий скверик, — слушай, а кто такой Альберт?

— Альберт? — переспросил приятель.

— Ну да, он на кремовом «Жигуленке» приехал, и Лара его встретила.

— А, так это же наш царь из спектакля. Артист Воронин. Ты что, не узнал?

Я аж остановился.

— Как царь? А в жизни больше на мажора похож.

— На кого? — не понял Антон. Тогда этого слово в ходу не было. — Ну, понятно, в спектакле он в гриме, в старинной одежде, вот ты и не узнал. Альберт тоже из семьи актеров. Только ему повезло чуть больше. Видал, какой он красивый? Не то, что я.

— Так он, наверно, и занятия в театральном не прогуливал, — предположил я с легкой усмешкой.

— Да он там на одни «пятерки» учился.

Я рассказал Антону, как на Альберта набросилась неистовая толпа поклонниц. Как Лара выводила его за руку, как вышел работник отогнать машину артиста.

— У нас вся женская половина труппы в него влюблена, — Антон произнес это так, будто гордился за своего коллегу, — и зрители специально на него в наш театр ходят. А он с Ларой встречается, самой обычной артисткой.

— Любовь, — развел я руками.

— Угадал, любят они друг друга. А пожениться не могут.

— Почему?

— Родители его против, говорят, надо на ровне жениться. На такой же успешной артистке, и чтобы в кино снималась.

А Лара, как я понял, совсем не успешная. Интересно, почему?

— А почему Лара с актерским образованием сидит в массовке? — решил я поинтересоваться.

— Так она же не спит с худруком, — загоготал Антон, — он приставал к ней в самом начале, как она только в театр поступила. Ответила бы на его ухаживания — и все роли ее. А она сразу в Альберта влюбилась без памяти. И отшила Владлена Ивановича. Вот и сидит в массовке.

— Не понимаю, зачем сидеть там, где у тебя ничего не получается? Почему нельзя пойти в другой театр, в фильмы попробоваться?

— Сереж, так спроси у нее, — развел руками Антон, — я-то откуда знаю? Наверно, думает, что молодость резиновая.

Ох, все мы так думаем! А годы пролетают так незаметно! И сидишь потом, и жалеешь обо всем упущенном. Можно было туда пойти, сюда — куда угодно. А ты проспал все лучшие годы и ничего не успел.

— Мне уже бежать надо, — Антон взглянул на часы и заметно занервничал.

— Ладно, прикрою я тебя, — я хлопнул беднягу по плечу, — беги к своей Вале.

Впрочем, отсутствия Антона никто особо и не заметил. Подумаешь, в толпе на одного человека меньше. Зато каждое появление Альберта на сцене сопровождалось такими дикими овациями — казалось, зрительный зал взорвется. И теперь, зная подробности его отношений, я невольно следил за Ларой. А она, танцуя в массовке, то и дело бросала восхищенные взгляды на своего возлюбленного. И выглядела как-то по-другому: в глазах ее все сверкало, горело, переворачивалось.

Терентьева в этот вечер выкладывалась по полной. Преобразилась до неузнаваемости. И совсем не походила на ту злобную тетку с поджатыми губами и презрительным взглядом. Теперь она выглядела обворожительной молодой дамой, с ослепительной улыбкой и манящими огнями во взгляде. И я, когда танцевал с ней и объяснялся в любви перед уходом на войну, без труда изображал влюбленного.

И после поклонов, когда опустили занавес, ей аплодировали все, кто был за сценой — осветители, реквизиторы, работники сцены. Точно так же, как в прежние вечера Соловьевой.

— Любовь Васильевна, это успех! — точно так же слышалось со всех сторон.

— Любовь Васильевна, поздравляю! — точно так же, как к Ренате когда-то, бежал к ней с распростертыми объятиями Виктор Николаевич.

А она точно так же радостно улыбалась и всех благодарила.

К крыльцу служебного входа уже подогнали те самые кремовые «Жигули».

— Ларочка, прошу, — Альберт галантно открыл перед ней дверцу.

— Ой, — девушка выхватила меня глазами из толпы, — поехали с нами, Серега!

— Не могу, меня ждут дома, — отказался я вежливо.

— Поехали, — взглянул на меня Альберт, — будет весело. На Ленинских горах погуляем, потом поедем в ресторан ВТО. С друзьями нашими познакомитесь.

— В другой раз, — покачал я головой. Знаю я ваше «весело», после которого наутро будет голова болеть.

— Насильно в рай не тянут, — смеясь, помахала мне рукой из окна Лара.

Альберт, прежде чем сесть за руль, вдруг начал читать незнакомое мне стихотворение, жестикулируя и строя гримасы. Народ вокруг захлопал и восторженно закричал.

Наконец, они уехали, а стоявший рядом Зварич ткнул меня в бок:

— Ты что, дурак? Кто же отказывается от таких компаний? В другой раз могут и не позвать. И кто тебя дома ждет, ты же общаговский?

— Мне английский надо учить, — соврал я в который раз, — учебники ждут, да и продукты надо в холодильник выложить.

Я красноречиво потряс авоськой — гуляя днем перед спектаклем, купил продукты для завтраков и ужинов.

От служебного входа до общежития тянулась, как обычно, целая толпа уставшего после рабочего дня народу. Многие жили в этом здании, как и я. А тем из нас, кто жил в городе, было здесь по пути к станции метро.

И когда кто-то сзади вдруг выхватил у меня авоську и схватил за плечо, единственным моим чувством было недоумение. Напасть на человека здесь, на одной из центральных освещенных улиц, где полно людей? Это ж каким идиотом надо быть!

Я сжал кулаки и резко ткнул нападавшего локтем.

— О-о, убил! — услышал я знакомый шутливый голос и смех.

Обернулся и не смог сдержать радостного возгласа:

— Пацаны! Пацаны!

Передо мной стояли Кашаев с Жоноровым.

Мы по очереди обнялись.

— А ты что, думал, мы тебя бросим? — улыбался во все тридцать два зуба Жоноров. — Мурзила, ты думал, мы тебя бросим?

— Да я вообще ничего не думал, — признался я, — некогда было. Вы знаете, сколько всего навалилось?

— Ты думал, мы сумку у тебя отберем? — хохотал Кашаев. — А мы, наоборот, тебе сумку привезли от Марты, с гостинцами.

Ничего я такого не думал, конечно. Но я так счастлив был видеть моих друзей — юных, прекрасных, живых!

— Пойдемте ко мне, — я показал на общежитие, — посмотрите, как я устроился.

— А вахтерша пустит? — забеспокоился Жоноров. — Может, как-то отвлечем ее?

— Не надо, — я был против хулиганских выходок, — просто спокойно идите в толпе, да и все.

Так и вышло. Народ возвращался с вечернего спектакля, поэтому вахтерша не успевала следить, кто там зашел и с кем. К тому же, в этот раз дежурила добрая тетя Зина.

— А вы надолго приехали? — спросил я, когда мы вошли в мою комнату.

— Не переживай, надолго! — похлопал меня по плечу Жоноров. — Ух ты, как Мурзила замечательно устроился! Андрюха, ты только посмотри!

— Да, четко у него здесь, — согласился Кашаев. — Ну что, Серега, рюмки у тебя имеются? А то мы с бутылкой водки пришли…

Я тяжело вздохнул:

— Рюмок нет, пацаны.

— Как же так? А стаканы?

— Есть только кружка, из которой я чай пью.

Пацаны сели на диван, а я на стул возле письменного стола.

— Ну, рассказывайте, как доехали, как дела во дворе, что нового, — начал я забрасывать их вопросами.

Пацаны переглянулись, и Кашаев сказал:

— Вообще-то мы сюда переехали, Сереж. Будем теперь видеться почти каждый день.

— В смысле переехали? — новость меня ошарашила.

— Перевелись из нашей фазанки в московскую, — пояснил Жоноров, — только не удалось на ту же специальность. У них на автомеханика все места заняты.

— Так ничего удивительного, — добавил Кашаев, — такая специальность четкая! А здесь так и вовсе. После фазанки распределяют в таксопарки Москвы, а там и работы навалом, и зарплаты хорошие. А на сварщика было аккурат два свободных места, мы и пошли…

Так, а вот это мне уже не нравится.

— Пацаны, — сказал я, — так вы что, из-за меня сменили автомеханика на сварщика? Вы что, обалдели? Ну-ка, пока не поздно, возвращайтесь в нашу фазанку и учитесь…

— Да перестань ты, Серега, — отрезал Кашаев. Он уже плеснул в кружку огненной воды и протянул Жонорову.

Жоноров отхлебнул и не поморщился:

— Мы уже и в общаге устроились, и на курс определились. Теперь ничего не исправишь. Да и к тебе поближе.

— Подождите, — подскочил я, — где там сумка от Марты? Вы что мне не напомнили? Там же наверняка и закуска найдется. А то пьете тут…

Я схватил сумку от Марты, свою сетку с продуктами и приготовил нехитрую закуску: бутерброды, готовые фаршированные блинчики. За неимением микроволновки разогрел все это на сковородке.

Неожиданно в дверь постучали.

— Ты кого-то ждешь? — спросил Жоноров.

— Нет, — я с удовольствием доедал блинчик.

— Ну и не открывай, — посоветовал Кашаев, — постучат и уйдут.

— Ты совсем, что ли? — шикнул на него Жоноров. — Как в общаге не открыть? А вдруг это комендант?

Опять постучали. Мы с пацанами затаились и сидели тихонько, как мышки.

— Открывай, урод! — услышал я из-за двери разъяренный голос Ренаты.

Этого еще не хватало! Сейчас опять будет орать, что я ее продал. И что обо мне пацаны подумают? Впрочем, ничего они не подумают. Они меня знают, как облупленного.

— Кто это? — прошептал Кашаев.

— Баба одна чокнутая, — сказал я так же шепотом, — я ее послал, когда она на … просилась, вот и взбесилась. Плетет про меня фигню разную. А сегодня ее из театра уволили — сама виновата, а меня в этом обвиняет.

— Ну она тварь! — подскочил Жоноров. — Сейчас я с ней поговорю!

— Сиди! — я надавил другу на плечо, и он опустился на место. — Ни в коем случае нельзя здесь ругаться, сами виноваты останемся.

— Но так же не делается, — приглушенно заговорил Жоноров, — мы что тут, из-за какой-то дуры будем шепотом разговаривать?

— А что делать? — начал было я.

Но тут послышались удары в дверь — похоже, Рената начала колотить по ней ногами.

Я упросил друзей оставаться на местах, а сам подошел к двери.

— Рената, — сказал я громко, — уходи! Ты хочешь попасть в милицию? Ты хочешь, чтобы тебя посадили? Я ни в чем перед тобой не виноват!

Из-за двери послышались истерические рыдания. Потом хлопнула общая дверь, и раздался голос комендантши:

— Соловьева, ты почему до сих пор здесь? Тебе же еще днем было предписано освободить помещение! Почему я из-за тебя должна вечером сюда приходить?

— А куда я пойду на ночь глядя? — надрывалась Рената.

— Куда хочешь иди! Мне велено проследить, чтобы ты тут грязи после себя не оставила! А то знаем мы вас, обиженных! Показывай быстро, где твои чемоданы!

Голоса переместились в соседнюю комнату. А я вернулся к пацанам.

— Мурзила, твоя очередь выпить давно прошла, — шутливо сказал Жоноров и протянул мне кружку.

Я взял кружку, но пить не стал.

— Ну что ты тару задерживаешь? — возмутился Жоноров. — Давай пей.

— Не хочу, — я протянул кружку обратно, — не лезет.

Друзья смотрели на меня во все глаза.

— Слушай, ты так изменился в последнее время, — пробормотал Кашаев.

— Вы мне лучше вот что скажите, — я решил перевести тему, — в этой фазанке, куда вы перевелись, есть специальности поинтереснее сварщика?

— Мы же сказали тебе, — напомнил Кашаев, — автомеханики у них есть, но там не осталось свободных мест.

— Уже хорошо, — кивнул я, — получается, можно будет перевестись на автомеханика. Когда кто-то отчислится, правильно?

— Мы не спрашивали, но думаем, можно.

— Вот и надо держать это в уме, — сказал я, опять берясь за аппетитный блинчик, — а лучше сразу сказать, что так и так, мы рассчитываем со временем перевестись на автомеханика. Надо же, распределение по таксопаркам Москвы! Такую возможность упускать нельзя! Кстати, как там Марта поживает?

— Да нормально, скучает по тебе. Просила узнать твой адрес, чтобы можно было письма писать.

— Письма? — я схватил сумку, в которой ребята привезли гостинцы и старательно пошарил. Точно, вот оно, письмо! — А вы сами как мой адрес узнали?

— Так у мамки твоей спросили, у теть Люды.

Я смотрел на пацанов и понимал, что еще немного и не выдержу — захочу с ними выпить. Но тут они засобирались домой.

— Нам еще на метро надо успеть, — как заправский москвич, заметил Жоноров, — так что не обессудь, Мурзила. Но мы часто теперь будем видеться.

Ребята ушли, а я еще долго смотрел в окно, как удаляются в ночной тиши проспекта их высокие стройные фигуры.

Глава 14

Наутро я проснулся бодрым и первым делом вспомнил, что Кашаев с Жоноровым теперь в Москве. Так радостно стало от этой мысли. И как хорошо, что я не поехал с Ларой и ее Альбертом на Ленинские горы. А то пацаны могли меня не дождаться. Потоптались бы тут в темноте, да и уехали в свою общагу. И еще хорошо, что мы с ними не стали разыгрывать вахтершу. И не открыли дверь Ренате, и не настучали ей по кумполу.

«Все хорошо», — подумал я счастливо и подпрыгнул с кровати. За окном солнечные блики уже скользили по стенам и окнам противоположного здания. И легкий ветерок играл кудрявыми ветками берез. И опять это немыслимое чувство прилива энергии, когда кажется, что сил хватит землю перевернуть. И всегда это повторяется, как только я отказываюсь от спиртного. Вчера отказался — сегодня проснулся бодрым и полным сил. Неужели всегда так будет?

Холодильник полон еды, поэтому проблем никаких. Во время завтрака я еще раз перечитал письмо от Марты. Умеют же люди писать! Все новости выложила, обо всем совета спросила. В каждой строчке сквозят чувства ко мне. Удивительная девушка.

Тут мысли мои переключились на Кашаева с Жоноровым. Как бы их остановить от опасного увлечения выпивкой? Понятно, что нелегко это будет. Они ведь с детства с бутылкой не расстаются. Но я бы так хотел, чтобы и они испытали это чувство переполняющего через край желания свернуть горы…

— Что за вопли? — раздраженно скривился Зварич.

Из соседней гримерки, где готовились к репетиции статисты-женщины, раздавались крики нашего помрежа.

— Ларка пришла с синяками, — хохотнула грузная парикмахерша, трудившаяся над моей прической, — небось, отчитывает ее.

Мы все настороженно переглянулись и притихли, прислушиваясь.

— Безответственным девкам не место на сцене! — смог разобрать я слова Виктора Николаевича.

— Подождите, так она же вчера с Альбертом уезжала на Ленинские горы, — вспомнил Зварич.

— Ну да, — подтвердил я, — выходит, это он ее отоварил?

— Не в первый раз, — вдруг вставил Антон.

— Серьезно? — я повернулся к нему, а парикмахерша прикрикнула на меня:

— Не дергайся!

— Серьезнее не бывает, — ответил Антон. — Не в первый раз он ее поколачивает. Ревнует.

— К кому? — удивился я. — Она же от него без ума.

— Так и есть, но иногда ей очень уж хочется его подразнить. Подчеркнуть, так сказать, свою значимость. Чтобы ценил и боялся потерять.

— Ух ты, — пробормотал Зварич, — а я еще думал вчера, и зачем она тебя звала с ними поехать?

— Кого она звала? — спросил Антон.

— Сергея, да еще так настойчиво.

«Господи, как хорошо, что не поехал», — перекрестился я мысленно.

— И ты отказался? — ошарашенно взглянул на меня Антон.

Я только плечами пожал. На самом деле я не любил компании малознакомых людей. Привык вращаться среди своих в своем дворе, где почти любому мог доверять.

— А что, надо было поехать и стать поводом для ревности? — ответил я вопросом на вопрос.

— И что теперь будет? Они что, расстанутся? — деланно-тревожно произнес Зварич.

Я уже понял, что Зваричу Лара чрезвычайно нравится. Но думаю, особенные надежды ему питать не стоит. Все-таки лучезарный Альберт и юный статист весьма отличались. Весовые категории разные.

— Не расстанутся, Альберт умеет извиняться. Через неделю Ларка опять будет, как шелковая, — сказал Антон.

И вдруг расцвел. Потому что дверь открылась, и в гримерку вошла чрезвычайно эффектная девушка. Я тоже оторопел при виде ее. Что могла забыть эта богиня в нашей скромной гримерке? Более того, я узнал в ней ту самую коммунистку из знаменитого многосерийного фильма, который недавно показывали по телевизору.

— Валечка! — поднялся навстречу ей Антон. Бедный парень поспешно снял с себя костюм для роли и остался в брюках и рубашке. Потом, подумав, опять надел мундир. Потом кинулся рассматривать себя в зеркале, проверяя, все ли в порядке.

Валечка, глядя на его смущенные жесты, тихонько посмеивалась.

— Здравствуйте, — приветствовала она всех. — Надеюсь, не помешала?

Так вот кому Антон стеснялся звонить! Теперь я его отлично понимаю. Такая звезда на ровном месте! И такая красавица! Голубые глаза подчеркнуты черной карандашной линией по верхнему веку. Выражение лица — самое невинное и в то же время горделивое. Волосы цвета пшеницы украшены блестящими заколками. От стройной фигурки в легкой блузке и короткой юбочке веяло свежестью и молодостью.

— Прошу вас, — Антон галантно и бережно, как хрустальную рюмку, взял девушку под руку.

— Вы уже уходите? — спросил я.

— Да, мы идем к худруку, — ответил Антон, — Валечка устраивается в нашу труппу.

— Вы станете лучшим украшением нашего театра! — восхищенно проговорил Зварич вслед девушке.

— И куда их набирают, — проворчала парикмахерша, — своих артистов полно.

Все, кто был в гримерке, оживленно загалдели, обсуждая новость. Это ж надо, такая звезда к нам пожаловала. Ну, теперь аншлаги обеспечены!

Во время репетиции в гримерке затарахтел громкоговоритель:

— Кирпань, приготовьтесь, ваш выход!

Я пошел по длинному темному коридору к кулисам. Меня ожидала привычная сцена бала, где я танцую с Любовь Васильевной. И вдруг моей партнершей оказалась не Терентьева, а эта самая Валечка! Все остальные участники бала оглядывались на нее с одобрением и восхищением. Даже сама Терентьева, которая теперь была во второстепенной роли. А Альберт, красовавшийся в образе царя, вообще не сводил с девушки глаз.

Когда репетиция закончилась, я увидел, как Альберт подошел к этой Валечке и о чем-то заговорил, взяв за руку. Валечка, глядя на него, сияла восхищенной улыбкой. Я поискал глазами Лару. Она стояла в толпе девушек-статисток и смотрела на эту парочку, кусая губы. Стоило отметить первоклассную работу гримеров — синяков вообще заметно не было. Но в глазах девушки застыло отчаяние, брови хмурились.

В столовой только и обсуждали новость. Антон тоскующими глазами наблюдал, как Альберт с Валечкой сели за один столик. Вид у молодых людей был такой, будто оба оказались в волшебной сверкающей стране, и сидят не в столовой, а на берегу моря, любуются закатом и друг другом.

— Как он на нее смотрит, — бормотал парень, — а она, Боже мой!

— И не только смотрит. Вон как он ее руку своей рукой прикрыл. А ты что, на нее виды имел? — усмехнулся, подсаживаясь в нам, Зварич. — Забудь!

Антон тяжело вдохнул и медленно выдохнул.

— Да ладно, — произнес он, — я же не дурак. Понятно, такая девушка достойна только такого парня, как Альберт.

— А где Лара? — спросил я у Зварича.

— Не знаю, — пожал он плечами, — небось, домой дриснула. Как остаться после такого?

Мимо нас прошли Терентьева и тот самый ответственный секретарь с собрания.

— Такая пара замечательная, душа за них радуется, — донесся до нас обрывок их разговора. Все прекрасно поняли, о ком они говорят.

— Жалко Ларку, — сказал Антон, отхлебывая компот из стакана, — столько лет с ним встречалась. А он взял и встретил ровню. Говорил я ей, не хочет жениться, так гони его в шею. Зачем вызывать ревность, крутить хвостом, если сразу было понятно, что он не женится? Не послушалась, вот пусть теперь хлебает полной ложкой. Допрыгалась со своей ревностью.

— Ну зачем ты так, — поморщился Зварич, — знаешь, как в песне поется. Если к другому уходит невеста… может, ей еще повезет, и она встретит хорошего человека.

— Да понятно, — отмахнулся Антон, — а все равно жалко девчонку. Ни карьеры, ни личной жизни. И Альберту неинтересно со статисткой.

Но тут мы все увидели Лару. Девушка спокойно вошла в столовую, не обращая на притихших сплетников и пожирающие взгляды никакого внимания. Набрала на поднос блюда и села с нами за столик.

— Как вам сегодняшний обед? — спросила равнодушно. — По-моему, борщ изумительный.

С этого дня Альберт с Валечкой ходили по театру то в обнимку, то держась за руки. На каждом шагу останавливались для того, чтобы поцеловаться. Театральные кумушки только и говорили о них, как будто других тем для разговора не было:

— Они, наверно, скоро поженятся. Как же красиво они смотрятся вместе. Какая пара!

А Лара по-прежнему продолжала приходить на репетиции, на представления, в столовую. Общалась с коллегами, как ни в чем не бывало. А на Альберта с его Валечкой ни разу не посмотрела. Меня переполняло уважение к ней. Как повела себя Рената, когда ее выпроводили из театра? Ужасно — кого только могла обозвала, оскорбила, везде опозорилась. А тут у человека вся личная жизнь рушилась, а она вела себя так достойно, что даже самые злые языки не находили слов.

Однажды я вышел после репетиции через служебный выход, намереваясь прогуляться до магазина. На крыльце стояла Лара в затемненных очках и мрачно курила.

— Будешь? — протянула она мне пачку «Космоса».

— Не-а. А ты не хочешь прогуляться со мной к «Гастроному»?

Она открыла рот, чтобы ответить. Но тут к крыльцу подкатили знакомые кремовые «Жигули». Сначала вышел Альберт. Тряхнул шевелюрой, и, как галантный кавалер, открыл дверцу, протянул руку даме, помогая выйти. Валечка вышла из машины, прижимая к груди букет из белых роз. На ней было розовое платье из блестящей тонкой ткани, белые туфельки. Она приветливо улыбнулась нам, поздоровалась. Альберт тоже поздоровался, ни на кого не глядя. И пошел по ступенькам, поддерживая свою девушку за талию.

Лара вдруг схватила меня под руку и сказала нарочито громко:

— Пойдем, раз приглашаешь!

Мне показалось, что Альберт вздрогнул.

Мы прошли через сквер с лавочками и оказались на оживленной улице. Я всю дорогу рассказывал анекдоты, стараясь вывести девушку из мрачного состояния. Она начала смеяться и вдруг перешла на плач.

— Ты что? — я не на шутку испугался. Вот как ее теперь успокаивать? — Перестань немедленно, мы же недалеко от театра, вдруг кто увидит.

И Лара меня услышала. Приложила на секунду руку к лицу, как бы давая себе установку не плакать. Чем опять-таки вызвала мое уважение.

Мы долго бродили по «Гастроному», выбирая продукты. Потом вернулись в сквер и сели на лавочку. Благо, что до спектакля время было, и можно не торопиться.

— Сколько тебе лет? — вдруг поинтересовалась Лара.

— Семнадцать… скоро восемнадцать будет.

Она рассмеялась:

— Ты как будто стесняешься, что ли. А мне вот уже тридцать два.

— Что ты, никогда бы не подумал, — сказал я искренне. На самом деле, ей можно было дать все сорок. В эти времена люди так не молодятся, как в моей прошлой жизни.

— В общежитии живешь? — продолжила она беседу.

— Да, я из другого города приехал. А ты?

— Я коренная москвичка, живу в центре, правда, в коммуналке.

— Скажи, а почему ты не стремишься к лучшему? — не утерпел я. — Почему не пойдешь в другой театр, раз здесь ролей не дают?

— Как будто это так просто, — ничуть не обиделась она, — я пыталась вообще-то. Не вышло. Ролей мало, а артистов много. И в кино я иногда снимаюсь, но меня никто не помнит. Потому что роли совсем малюсенькие. То гостья в доме, то подружка героини. Такая уж у нас профессия. Всегда требуются новые лица, и каждый режиссер хочет сделать свое открытие. Мы как расходный материал — блеснули в одной-двух ролях, и всё. А потом приезжают из других городов молодые, и начинают всех локтями распихивать.

Я бы так не сказал. Взять того же Альберта. Ему ведь тоже за тридцать, как и Ларе. А кто из молодых сможет с ним сравниться? Риторический вопрос. И ролей у него достаточно.

— А как ты пришла к тому, чтобы стать артисткой?

— Ну, я с детства участвовала в самодеятельности, ходила в драмкружок. Меня хвалили. А потом пошла да поступила в театральное. А ты где так здорово танцевать научился?

— На балет мама водила, потом на бальные танцы.

— А петь умеешь?

— Умею, и на гитаре играю.

— Ух ты, — глаза ее сверкнули, — сыграешь для меня?

— Ну если ты придешь ко мне в гости в общежитие, то сыграю, — пообещал я, — гитара у меня в комнате.

— А что за творческий отпуск? — вдруг спросила она. — Я слышала, ты скоро уходишь.

— Для съемок в фильме надо, — объяснил я.

Перед вечерним спектаклем я вышел из туалета в коридор и столкнулся с Альбертом. Он вдруг схватил меня за руку и прижал к стене:

— Ты что, за Ларкой ухаживаешь? — он заметно волновался. А я с наслаждением вдохнул чудесный запах его парфюма.

— Не знаю пока, а что? — даже не подумаю перед ним оправдываться.

— Ну, я хотел сказать, что она взрослая женщина, а ты совсем юный…

— И что тут такого? Разве люди с разницей в возрасте не могут дружить?

— Ах, так вы дружите? — облегченно рассмеялся он, промокая платочком лоб.

Я вопросительно смотрел на него. Ничего не понимаю. Он что, все-таки любит Лару? Зачем тогда ходит с Валечкой? Что у них за игры? Артисты, блин, на сцене и в жизни.

— Альберт! — позвал его помреж.

И Альберт, не оглядываясь, побежал на зов.

Как раз начали звенеть первые звонки, извещая всех о начале спектакля. В коридорах носились работники сцены, костюмеры, реквизиторы. Воцарилась обычная суматоха перед показом.

— Представляете, — услышал я разговор двух немолодых женщин в костюмах, — сегодня в первом ряду будут сидеть родители Альберта! Приедут посмотреть наш спектакль и заодно оценить…

Они прошли мимо меня, обмахиваясь веерами. Стало быть, сегодня будет два спектакля!

Так и вышло. Родителей Альберта, сидящих в первом ряду, я сразу отличил от других зрителей. Видно было, что люди отнюдь не простые. Мама орлиным взглядом следила за каждым выходом Валечки. Мол, что за птица вознамерилась охомутать ее драгоценность? Отец добродушно и вместе с тем взволнованно следил за игрой сына. Но и на возможную невестку тоже поглядывал.

Альберт смотрел на Валечку по-особенному, и за руку ее брал так, что вся сцена начинала вибрировать, трястись и посылать в зал импульсы любви, страсти и драматизма. С нотками опьяняющего счастья.

И только на маму накал страстей, казалось, не действовал. За весь спектакль она не улыбнулась ни разу. То приподнимала бровь, то хмурилась. Однако, в самом конце ее взгляд оттаял, она довольно растянула губы и захлопала вместе с другими зрителями. Кандидатура невестки, как я понял, была одобрена в первом приближении. Сцена в последний раз покачнулась и замерла. Все, кто на ней стоял, облегченно выдохнули.

У служебного входа уже поджидала толпа поклонниц. Альберт всем улыбался, подписывал фотографии и открытки. Особо назойливым даже позволял себя потрогать.

Наконец, на крыльцо вышла его мама в светлом летнем плаще и с охапкой цветов и громогласным королевским тоном объявила:

— Альбертик, проводи меня до машины.

Толпа в страхе отступила. Даже самые смелые поклонницы умолкли. В наступившей тишине Альберт взял маму за руку, посадил в машину. Отец сел рядом с матерью на заднем сиденье. За руль сел сам Альберт, а рядом с ним пристроилась Валечка.

— Знакомиться поехали, — восторженно зашептали актрисы.

— Скоро свадьба!

— Поскорей бы!

Я увидел Лару, которая курила в сторонке.

— Ну что, пойдешь со мной в общагу? — спросил я.

— Нет, — она подняла на меня усталые глаза, — извини, пока не могу. Не до песен как-то.

— Извини, Лара, — серьезно сказал я.

— Да ладно, все хорошо. Проводи меня до метро.

Мы не спеша пошли по дороге.

— Ты здесь живешь? — показала Лара на старинное здание нашего общежития. — Ладно, зайду. Главное, потом на метро успеть. Ты меня проводишь, надеюсь?

— Конечно, не переживай.

Вахтерша, узнав Лару, без проблем согласилась ее пропустить. Предупредила:

— Сергей, там у тебя новая соседка по этажу. Вместо Ренатки будет жить. Ты уж не обижай ее — хорошая девушка.

— Да что вы, тетя Маша, — я всем своим видом показал, что мухи не обижу.

— Новая артистка? — поинтересовалась Лара.

— Нет, костюмерша вроде.

— Зайдем познакомиться? — предложила Лара.

— Давай.

Под потолком покачивалась лампочка, слабо освещавшая длинный коридор. Мы прошли до бывшей комнаты Ренаты и остановились. Я деликатно постучался.

Дверь немедленно отворилась.

Передо мной стояла… Марта. Я прямо почувствовал, как у меня восторженно расширились глаза. «Звездочка моя ясная». И как я мог думать, что совсем не скучаю по своей милой? Глаза девушки при виде меня тоже засверкали радостью. Она раскрыла свои объятия и готова была кинуться мне на шею.

Но тут Марта посмотрела мне за плечо и нахмурилась. Перевела свои бездонные голубые глаза на меня и спросила:

— Сережа, а это кто?