Радиус "Сосновка"

Пролог

Лес вставал перед ним глухой стеной. Огромные сосны, точно исполинские стражи, подпирали набухшее темно–сизое небо, их хвойные шлемы терялись в вышине, прячась в хитросплетении причудливых ветвей. На опушке солнца было вдоволь. Деревья тянулись к ржаному полю, которое разлилось золотым озером от исполинского, монументального соснового бора до едва различимых на горизонте курганов.

У поля тоже имелся свой страж. Огромный балабан кружил высоко в темнеющем небе, постепенно сужая круги, словно уступая простор надвигающейся грозе. То ли пытаясь предупредить о беде, то ли желая прогнать стихию, сокол издавал редкие, пронзительные крики, разрезавшие воздух.

Молнии били далеко, на самом краю взгляда, но частота всполохов нарастала с каждой секундой. Чаще. Ближе. Вот они уже пляшут над лесом, на самой границе Леса и Поля. И всё ещё тишина. Нет ни грома, ни звука ветра, ни шелеста листьев и трав.

Мирошка запрокинул лохматую голову цвета спелой пшеницы, зорко следя за полётом хищной птицы.

– Эээй!! – крикнул он звонко, взмахнув рукой, словно пытаясь привлечь внимание хранителя бездонного неба.

В ответ, будто только этого и ждал, ударил гром. Раскат был такой силы, что мальчуган рухнул на землю. Где–то вдали залаяли, а затем взвыли деревенские собаки. Молния полоснула сразу же, где-то рядом, на самой опушке. Второй раскат не заставил себя ждать – оглушительный грохот, за которым пришёл нарастающий шёпот ливня.

Мирошка вскочил, отряхивая просторную льняную рубаху и на ходу заправляя её в такие же мешковатые штаны. Одного взгляда на небо хватило, чтобы понять: балабан разумно отступил от леса и уселся на каменный межевой столб.

– Эээй! – крикнул мальчик, но птица будто окаменела. Балабан пристально вглядывался в глубину серой грозовой пелены. – Сивый, ты чего?! Что ты там увидел? Кто там?

Последние его слова утонули в раскате. Сивый расправил саженные крылья и в два взмаха отлетел на десяток - другой шагов, туда, где виднелась лента тропы, ведущей на большак до деревни.

Солнечный свет, уступая тучам, устремился за балабаном.

Мирон никогда не боялся грозы. Напротив! Его восхищала мощь, перед которой не могли устоять ни деревья, ни звери, ни человек. Гроза несла очищение природе, смывая и сбивая пыль, сметая летний зной и принося долгожданную прохладу.

Но сегодня что-то было не так. Мальчик видел и слышал дождь над лесом, но тот словно остановился на опушке и упорно не выходил на поле. И вдруг Мирошка понял: ливень ждал! Ждал, но чего? Или кого...

С этим осознанием пришёл страх. Мирошке почудилось, что кто-то медленно идёт сквозь непроглядную водяную завесу. Как давящая изнутри волна, страх вырвался выдохом, когда на краю леса появилась фигура. Казалось, сам ливень стал плотнее, обрисовывая человеческие очертания. Фигура остановилась у края дождя.

– Подумать только, вымок до нитки! – произнесла она низким голосом. – А говорили же добрые люди: «Возьми плащ-палатку, бывает чудит бабка». Но кто мы - кто они?.. Надо начать доверять людям. Тьфу! Чтоб их!

Фигура сложила руки лодочкой и с лёгким усилием, раздвинув потоки дождя, ступила на опушку. Перед Мирошкой предстал человек, обычный с виду – может, даже кто-то из деревенских, уж слишком похожий на своего. Мокрая рубаха подпоясана простой вожжой, брюки на военный манер заправлены в высокие хромовые сапоги, к поясу пристёгнут арапник. Но лицо его словно ускользало от взгляда – слишком простое... или это мешали молнии, рябившие в глазах? Мальчик не мог понять.

Темнота над лесом приобретала всё более завораживающие оттенки. Невпопад бьющие всполохи на миг замирали, складываясь в тёмной бездне над бором в причудливые вязи странных письмен. Грянул гром, и всполохи снова обезумели в своей пляске. В дождевой стене проступили новые силуэты.

– Слышь, мокрицы! Вас не предупреждали, что тут такой коллапс?! Оса, ты ж баба, могла бы и зонтик взять!.. Эх, говорят же у людей: «Баба с возу... увезём больше навозу?»

Из-за ливня донёсся смех нескольких голосов.

– Баба с возу – кобыле легче, – прорезался сквозь гогот визгливый девичий голос.

Где-то уже далеко, предупреждая, крикнул Сивый. Смех тотчас смолк. Странный человек обернулся и зацепил взглядом открывшего рот мальчика.

– Опа! Вы только посмотрите-ка! А вот и третий подарочек бабушке к столу!

– Даже деревенских тиранить не пришлось, – прозвучал из–за дождя хриплый голос.

– Да, ведь особенно с этими не поймёшь... – пробубнил ещё кто-то. – Проще сжечь этот клоповник.

– Закон не велит, – словно сквозь зубы процедил человек с кнутом. – Чо лясы точите! – вдруг заорал он. – Хватайте пацана, бестолочи! Пока я вам жала не повыдёргивал!

Ухнувший с небес раскат вывел мальчишку из оцепенения. Он подскочил на месте, готовый развернуться и броситься наутёк – а бегать Мирошка умел, недаром товарищ Струков, деревенский комсорг, возил его на соревнования аж в Тулу, где Мирон Сергеев занял почётное четвёртое место. Вот и сейчас он был готов швырнуть корзинку с молодыми боровиками и показать пятки всем этим чудищам. Но, поворачиваясь, он оступился и со всего размаха саданулся о камень, разделявший границы давно забытых хозяев. Перед глазами мелькнул знакомый с детства узор – будто два ярмарочных кренделя слиплись воедино. Кровь из разбитого носа брызнула и потекла по камню пятью тонкими струйками, принимая очертания когтей на медвежьей лапе. Мирошка потерял сознание.

Странный человек на опушке шагнул в поле, и ливень, прибивая колосья, двинулся за ним.

Очнувшись, но всё ещё не открыв глаз, Мирошка ощутил запах мокрой одежды – тёртой кожи, шерстяных ниток, отсыревшего льна... не мокрого, а старого, пропахшего затхлым прополисом. Пахло дождём, хотя ливень уже прекратился. Щёки чувствовали тепло от чуть прибитой редкими каплями дороги. Где-то высоко в небе крикнул Сивый, окончательно возвращая мальчика к реальности.

И тут, словно заполнив всё пространство, его курносый нос уловил множество знакомых запахов: тёплого скирдованного сена, парного молока, спелых груш, нагретого дерева и собачьей шерсти. Мальчик почувствовал, что его несут, перекинув через плечо. Он улавливал ритм шагов несущего, но странно – никакой тряски не ощущалось. Всё ещё боясь открыть глаза, Мирон услышал знакомый скрип калитки. Низким, злобным лаем зашёлся Буран.

Мальчика подбросили на плече, перехватив за ноги и ворот рубахи. Он сильнее зажмурился, готовясь к падению, но его быстро, ловко и без церемоний опустили на траву у забора. Мирон мысленно представил над собой старый раскидистый граб. Трава во дворе была сухой – значит, дождь сюда не дошёл. «А куда же подевалась гроза?» – мелькнуло в голове.

Буран сменил лай на угрожающий рык. Мирошка открыл глаза. Крепкая изба с гостеприимно распахнутой дверью сейчас казалась спасительной крепостью. Ему бы встать и бежать, но руки и ноги словно набили сушёным мхом – таким деревенские девочки набивали своих кукол. Он перевёл взгляд на Бурана. Огромный серый пёс, прижав уши, сделал несколько шагов навстречу незваным гостям, остановился, подался вперёд, слегка припав к земле. Седая, но ещё густая шерсть на его загривке встала дыбом, как иглы у ежа.

Этой зимой Буран выходил один против трёх «залётных» волков: двое так и остались лежать на окровавленном снегу, а третий, поджав хвост и хромая, убрался в поле.

– Тише, приятель! – раздался сверху чей-то спокойный низкий голос. – Видимо, «хорошим мальчиком» тебя звать не стоит? Будь так любезен, позови свою хозяйку. Мы к ней с гостинцами.

Буран завыл так пронзительно, что у Мирошки заныли зубы. На пороге дома, словно выплывая из темноты сеней, появилась женская фигура – такая родная и мягкая, но сейчас казавшаяся невероятно холодной и пугающе сильной. Странно, но лица её мальчик не мог различить.

– Бабушка... – еле слышно, одними губами, позвал он.

Женщина провела ладонью над землёй на уровне пояса, и пёс тотчас умолк.

– Здравия и долгие года Вам, Марфа Ильинична! Спасибо за дождь, очень освежает в конце июля, – уважительно прозвучал низкий голос. – Освежает и немного жжётся... Полагаю, Вы ждали гостей?

– И вас хворь отлыгнет, касатики! Гости, говоришь? – Бабушка по–хозяйски упёрла руки в бока. – Я их всё время жду... Испокон веков своих бренных. А дождик так, для проформы, – отмахнулась она. – Вы случаем не малину мою дёргать собирались? А то я и собаку натравить могу!

– Хозяйка, будь добрее! Говорят, для душевного спокойствия очень помогает, – прозвучал хриплый надменный голос за спиной у лежащего Мирошки.

– Ахахаха! – рассмеялась бабушка. – Тебе ли вспоминать о душе?! Ты хоть помнишь, что она такое? Конечно нет!

– Что это мы? – вновь вступил низкий голос. – Марфа Ильинична, мы просто хотим...

– Знаю я, чего вы хотите! – перебила его женщина. – Но эта земля не ваша! И власти вашей на ней не будет!

– Слышь, начальник, – влез бубнящий голос. – Вишь, тётка ненормальная! А оно нам надо? Она нас и так дождём хлестала полдня. Мож, подпалим хату, да и дел-то...

Бабушка, прихрамывая на левую ногу, вышла на крыльцо и спустилась на первую ступень. Только теперь Мирошка заметил тонкий ивовый прутик в её левой руке. Буран медленно, словно плывя, подошёл справа; его глаза неотрывно следили за кем-то. Мальчик старался не шевелиться и уж тем более не оборачиваться.

Пёс опустил голову и угрожающе зарычал.

– Это моя первая просьба, вежливая, – понизив голос, проговорила она. Старый граб зашумел, сверху посыпались листья и тонкие ветки. – Это моя земля! Уходите! Я тут Закон!

Почти над самой крышей пронзительно крикнул Сивый.

– Мы чтим законы, Яга! – раздался высокий, чуть подвизгивающий женский голос. Из-за дома медленно, с вальяжной небрежностью вышла молодая девушка. Она деланно поигрывала тонким ножом, больше похожим на огромное шило. Незнакомка развернулась на месте, выставив руку с оружием - мальчик почувствовал, что нож в руках был именно оружием.

– Не кипишуй, ста... – не успела она договорить.

Балабан молнией ринулся с неба и сбил нахалку с ног. Та покатилась по земле и ударилась о сруб колодца. Из рваной раны на щеке хлынула кровь. Черты её лица то застилались дымкой, то проступали, обнажая рваную рану.

Бабушка спустилась ещё на одну ступень. Из-под пёстрого сарафана показалась обтянутая омертвевшей кожей ступня скелета. Сивый сел на конёк крыши, сделанный в виде двух лошадиных голов, встряхнул крыльями и пронзительно, угрожающе крикнул.

– Моя вторая просьба, невежливая, – голос Яги заскрежетал, как ветви старого граба.

– Первая кровь! Она пустила первую кровь! Старая курва совсем очумела! – Девка резко вскочила, перехватывая нож для атаки. Сивый крикнул, давая понять, что готов ринуться в бой снова.

– А Лилит знает, как ты о ней отзываешься? – Яга склонила голову набок, обращаясь к нахалке.

– Оса! Заткни хлебало! – низкий голос перекрыл все звуки во дворе. – Марфа Ильинична! Как и сказала Оса, мы чтим законы. Мы пришли с миром и дарами, как велит Твой Закон. И по твоему же Закону ты должна принять их в уплату прохода через свои земли.

– Не все дары Яга принимает, ты же разумей. Да и что может предложить такое отребье?

Мирошка не мог понять, как из весьма привлекательной бабы средних лет, на которую порой заглядывались и молодые парни, бабушка с каждой минутой всё больше превращается в старую ведьму.

– Я думаю, мы сможем тебя удивить. Шмель! – низкий голос прозвучал с издёвкой.

Мальчик ощутил, что его перешагнули, и наконец-то, хоть и вполоборота, смог разглядеть того, кто нёс его. Стоптанные рабочие ботинки, мятые полосатые штаны были коротковаты, открывая волосатые щиколотки, косоворотка, подпоясанная кушаком, и жилетка. Через плечо – кожаная дорожная сумка, туго чем-то набитая. Мужичок был упитанным, с длинными нечёсаными волосами до плеч. Выглядел он странно для здешних мест – как и всё, что происходило сегодня.

Пухлый мужик покопался в сумке и извлёк клубок пряжи бурого цвета, поднял его на ладони и показал Яге.

– Шелаб, Шелаб, Шелабкуб, – зашептала старуха, ещё минуту назад казавшаяся Мирошке его бабушкой.

Потерял в берлоге зуб,

Потерял в берлоге шерсть,

Всех подряд желает съесть...

– Узнала, старая? Клубок из шерсти Великого Медведя! – Человек с арапником наконец выступил вперёд, давая понять, что переговоры перешли в решающую фазу. – Теперь-то ты понимаешь, что дары подобают просьбе?

– Пока мишка крепко спал,

Кто–то волос его драл,

Да смотал его в клубок,

Отмеряя жизни срок.

Лицо старухи окутала дымка, но мальчик уловил – она хитро улыбнулась.

– Лукавить не буду, хороший подарочек. Что ещё принесли, касатики? – голос её стал игривее и насмешливее, переходя с шёпота на шипение.

– Смотри, трухлявая, что ещё есть! – раздался хриплый голос.

Вперёд вышел здоровенный крепкий мужик в стёганом кафтане, из-под которого виднелась широкая сабля – как у пиратов, про которых товарищ Струков читал детворе во дворе школы. Носил детинушка высокие сапоги. Лицо его Мирошка, как ни старался, разглядеть не смог. Он совсем перестал понимать, что происходит и как такое может быть в век просвещения, колхозов, паровозов и покорения Арктики. Но доверие к бабушке, единственному родному человеку, было так глубоко, что он лежал не шевелясь, ожидая команды – как перед рассветом, когда она будила его гнать корову Зорьку на луг.

Здоровяк запустил руку за пазуху и извлёк на свет небольшой человеческий череп без нижней челюсти. По всей его поверхности вились странные надписи на неведомых языках – мальчик узнал пару символов, такие порой попадались в их доме, в сарае или на колодце, но никогда все сразу в одном месте. Череп был высветлен до белизны, отчего письмена ярко выделялись на нём.

При виде останков Яга выпрямилась, словно снова превращаясь в обычную бабу, но голос её стал не шипящим, а каркающим:

– Ишь ты! Нашлась Василиска!

Утекла от бабушки,

Как вода по камушкам.

Сколько б ни ходилось –

К дому воротилась...

По всему видать, нужда вас гонит через мою землю, коль вы мою беглую внученьку домой привели! – И, резко обернувшись к Мирону, добавила: – Видишь, что бывает с детьми, которые не слушают свою бабушку!

Все присутствующие, видимо, сочли это забавным и дружно рассмеялись – двор наполнился хрипящими, визгливыми и ухающими раскатами. Когда хохот стих, Яга продолжила:

– Ну что же, за следующий гостинец?! Уж не этот ли худосочный детёныш, который ещё с утра был моим внуком?!

– Ну-ка стой, Яга! – Оса выступила вперёд. – Что ты нам чешешь! Я нюхом чую, в нём твоей крови, как во мне Иоанна Крестителя! Ты что это, каркала про свой Закон, а сама нос от него воротишь? Путь, Смерть и Жизнь – три дара, от которых ты не сможешь отказаться, по твоему же Закону, Яга!

Почти над самым ухом глухо зарычал Буран. Он обошёл двор по большому кругу и зашёл сбоку от Мирошки, за спину толстяку – старый пёс умел передвигаться бесшумно, как тень.

– Уж если ты духом ослабла, так я сам его порешу, – здоровяк вытащил саблю левой рукой, перехватил её, ловко подбросив, и направил остриё на лежащего мальчика. В правой он всё ещё держал череп. – Прими третий подарок и открывай Путь. Или, клянусь Роем, мы сожжём твою халупу вместе с тобой и этим крысёнышем!

– Тише, Шершень! – осадил его главный, и тот тут же умолк. – Может, Марфа Ильинична, Яга благоразумная, и не пойдёт против своего слова. Прими Жизнь, Яга, и открой нам Путь через Навь!

Женщина выпрямилась, дымка на её лице на миг рассеялась, и Мирошка увидел такое знакомое, улыбающееся лицо бабушки. Она весело и непринуждённо подмигнула ему, вскинула руки вверх – кончик ивового прутика засветился белым светом.

– А вот вам хрена лысого! – проговорила Яга и хлопнула в ладоши.

Мощная волна не то света, не то тепла разошлась от крыльца. Она исходила от прутика, окутывая Ягу, словно цветок колокольчика. Почти невидимая, она врезалась в землю, отскочила от неё на аршин и покатилась по двору, сшибая вёдра и крынки с плетня. Калитку вырвало из петель и отшвырнуло на тропинку. Гости тоже попали под удар – здоровяка и девчушку смело сразу. Шершень выронил череп и полетел спиной вперёд, прямо в выломанную брешь забора.

Осе повезло меньше – второй волной для неё стал Сивый. Пока молодуха летела, готовясь вновь боднуть колодец, балабан камнем рухнул ей на голову и вцепился когтями в череп. Так они и грохнулись за поленницу.

Пухлый успел упасть на землю, и отскочившая сила его не задела. Он перекатился на спину, попытался встать, но Буран оказался быстрее – лицо Шмеля исчезло в огромной пасти. Мирошка моргнул... Хруст, приглушённый вскрик, рука с клубком разжалась, высвобождая древнюю шерсть.

На мгновение всё замерло. Через миг появился странный гул. Мирон взглянул на бабушку. Пространство вокруг Яги начало вытягиваться вверх. Только что крепкая изба стала гнить: крыша покрылась вязким, как тина, мхом; нижние венцы расплелись, словно змеи под весенним пнём, и превратились в вертикальные сваи, поднимая дом и отрывая его от земли. Ступени крыльца раскололись и вытянулись в приставную лестницу – не из дерева, а из костей: звериных, змеиных, птичьих и, что всего страшнее, человечьих. Они затейливо переплетались, сливаясь в одну белую костяную жердь с поперечными перекладинами. Из чего те были сделаны, мальчик не разглядел.

Яга подала голос и начала спускаться, идеально удерживая равновесие на перекладинах. Голос её метался от шипения к карканью и обратно:

Смерть спускалась по ступенькам,

Разозлилася маленько,

Пожирает плоть и кость,

Берегись, незваный гость!

С последним словом она опустила левую костяную ногу на землю и коснулась её ивовым прутком.

– Корни, твердь Земли пробейте,

Крови тепленькой испейте, – прошептала Яга, склонившись над самой землёй.

Пришедший в себя Шершень вбежал во двор и остановился, будто налетев на стену. Глаза его расширились от изумления – видимо, снаружи всё выглядело совсем иначе. Небольшое замешательство стоило ему дорого: его ноги стали опутывать тонкие корешки травы и кустов, обильно росших у плетня. Здоровяк попытался растоптать их сапогами, но всё новые корни лезли из земли, цепляясь за подошвы. Он хотел было рубануть по ним саблей, но не успел.

Мелькнула серая молния. Клацанье зубов. Хруст. По дуге рука опускалась уже без кисти. Шершень завыл от боли. Из–под старого граба, извиваясь и потрескивая, вырвался корень толщиной с мужскую руку, хлестнул по двору и напрочь снёс мужику голову. Тело рухнуло набок.

Слишком много страшного и необъяснимого творилось на глазах у двенадцатилетнего мальчика, который ещё несколько часов назад рвал упругие боровики на покрытом хвоей и мхом пологе леса. Мирошка закрыл глаза, пытаясь отгородиться от происходящего, но лучше бы он этого не делал.

Словно задули одну свечу и зажгли другую, залившую всё кроваво–красным светом. Он увидел топь. Корявые, сгнившие стволы берёз и осин торчали из трясины, как нижние зубы деревенской старухи. То ли жерди, то ли древки копий были воткнуты в кочки и островки, с них свисала тина или тряпки, валялись под ногами, плавали в воде. В тишине, в чёрно–красном свете – то ли восхода, то ли заката – носились силуэты и тени.

Высоко в кровавых небесах летали люди. Кружились, парили, выписывали воздушные пируэты – просто так, без всякой причины. Летали и другие создания – помесь летучей мыши и насекомого. Иные фигуры бродили среди уходящего за горизонт болота – молчаливые, бесшумные. Они то медленно раскачивались на одном месте, то с ломаной резкостью бросались в сторону и исчезали между кочек и трухлявых пней. Ближайшая из них стояла саженях в двадцати, но мальчик всё же различил шёпот:

– Куг Лу. Тур думу, – произнесло существо. – Эн Нун! Эн Нууун!!!

И тут поднялся рёв! Тысячи и тысячи глоток взревели: «Эн Нун ги!!»

Тишина взорвалась так неожиданно, что Мирошка отшатнулся, сделав шаг назад. Что-то чавкнуло под ногой. Он опустил глаза. Кровь. Это была не вода, не грязь. Густая, тёмная, переходящая в ярко–красную. Она лежала на буром холсте этого мира, словно тряпичные заплатки. Он стоял по щиколотку в тёплой крови. В нос ударил запах холодной меди, и Мирон открыл глаза.

– Хватит! – пронеслось раскатом грома по двору. – Ты слишком долго ломала комедию, Яга! – Главный, легко разрывая оплетавшие его ноги корни, направился к бабушке.

Его правая рука лежала на рукояти арапника. Теперь Мирошка мог разглядеть его вблизи: длинный, метра три, если судить по кольцам; сплетён из чёрной кожи с кроваво–красными прожилками; на конце – вплетённое в кожу остриё, похожее одновременно и на нож, и на копьё.

– Ты встанешь на пути тогда, когда должна идти рядом?! Совсем ополоумела, что ли, в своей деревне?! Да твоё бешеное зверьё пожрало, на хрен, моих людей!

– Они не люди, – ответила Яга.

– Что ты заладила: люди – не люди. Я сделал всё по твоим правилам. Ууу... ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти, чтобы найти башку твоей бесноватой внученьки! А твой Хозяин? Он так ценил её...

– У Яги нет хозяина! – перебила женщина. – Не было, нет и не будет! В отличие от Повелителя тех, кого я каждый день бью газетой! Давно хотела спросить, а как называют повелителя Повелителя?

– Ты и сама знаешь, Костлявая! – голос человека завибрировал, задрожал, как набирающий силу раскат. – Почему, Яга?!

Бабушка обернулась к внуку, поднесла палец к губам и улыбнулась так по–родному, что у Мирона защемило сердце.

«Клубок хватай. Беги быстро. Погреб», – прозвучало у него в голове.

– Ты не поймёшь, – прошептала Яга и перехватила ивовый прутик посередине, выставив левую руку перед собой, словно запирая невидимую дверь.

Клубок сам прыгнул мальчику в руку. Что–то толкнуло его из–под земли – мягко, но невероятно мощно, будто стог свежего сена распрямился пружиной. Мирошку подбросило, наполняя тело силой, руки и ноги загудели. Он приземлился на четвереньки и рванул с низкого старта, как учил товарищ Струков.

Краем глаза он видел, как незнакомец отстегнул арапник, как расплелось тело кнута, как плавным движением он поднял его над землёй, чуть отвёл назад и бросил одной кистью. Раздался свист. Хлопок, от которого заложило уши. Лезвие сверкнуло и с шипением высекло в воздухе искры, на расстоянии ладони от руки бабушки. Снова хлопок, шипение, искры – и так по кругу. Искр он уже не видел – нырнул под страшную жердь и пустился направо, вокруг дома. На то, что творилось сбоку, он старался не смотреть, только услышал пронзительный вой Бурана и уши снова заложило.

Мирошка, опустив голову, бежал по наитию. Ещё десять шагов – и он свернул за угол. Вытянувшаяся изба разворотила сени и полсарая; вилы, тяпки, лопаты, грабли, шныряющие куры – всё путалось под ногами. Он запнулся об старый ухват, который бабушка всё обещала отнести на кузню, чтобы подковать треснувший рог, и повалился на бок. Поднимаясь, он невольно обернулся.

Яга всё так же стояла на последней ступеньке, удерживая невидимую стену. В воздухе виднелись тонкие росчерки лезвия, а перед её лицом он был весь иссечён, как треснувшее стекло. Буран находился по ту сторону: прижавшись к земле, он крался чуть левее и позади человека с кнутом. На опущенной голове не хватало правого уха, через всю оскаленную морду тянулся тонкий багровый рубец – видимо, попытка атаковать в лоб не удалась. Пёс начал плавно раскачиваться, будто повторяя движения арапника, почти лёг и прыгнул. Мирошке показалось, что тело собаки вытянулось, как стрела, и даже удлинилось, подобно ящерице. Буран вцепился в ноги, челюсти сомкнулись под коленом, раздирая сухожилья и перекусывая вены.

Незнакомец заорал. Схватил пса за загривок, отдирая от ноги, молниеносным движением обмотал арапник вокруг Бурана и запустил им, как из пращи, прямо в стену. Пёс ударился об неё, коротко взвизгнул, упал и не поднялся. Человек припал на одно колено, прижимая руку к растерзанной ноге.

На миг стало тихо. Мелькнула мысль: сейчас он уйдёт. Но незнакомец подал голос – точнее, это был звук, подобный гудению улья. Казалось, он становился больше, а по телу кнута забегали красные всполохи. Он хлестнул с колена. Хлопок был такой силы, что у Старого Граба надломилась и повисла на коре нижняя ветвь. Арапник прошёл прямо, и лезвие, пробив стену, застряло в ней; оно шипело и разбрасывало искры, завязнув в воздухе. Пара искр упала на кулак Яги, и рука, державшая барьер, загорелась.

Мирон вскрикнул от ужаса и хотел броситься к колодцу за водой, чтобы помочь, но бабушка обернулась, и в его голове громко прозвучало: «Беги!»

Он сунул шерстяной клубок за пазуху и снова понёсся. Мимо поросячьих корыт, разбросанных вёдер, брошенного коромысла. Из открытой двери хлева на него ошарашенно смотрела Зорька. Мирошка забежал за хлев и пустился по меже между репой и картошкой к вековой сосне, под которой был вырыт старый погреб. Он бывал там редко – всё нужное для готовки и хозяйства бабушка держала в доме, в подполе. В погребе же хранились мёд, травы, солонина, вяленая и копчёная рыба, бутылки, пузырьки, горшки с чем-то непонятным, старые ткани, шкурки и всякая утварь.

Погреб находился за огородом и служил больше складом. Когда до него оставалось шагов двадцать, мальчик увидел лежащую на земле Осу. Девушка не шевелилась – лежала на спине, раскинув руки, лицом вверх. Подбежав, он разглядел её лицо, изорванное в полосы, и зияющие рваные дыры вместо глаз. Голова была пробита, волосы слиплись от свернувшейся крови.

На поросшем травой скате погреба сидел Сивый. Его левое крыло было неестественно вывернуто в сторону и свисало, словно защищая дверь, из правого бока торчал тонкий нож. Мальчик подскочил к птице и, не задумываясь, выдернул клинок. Он глянул на тонкое шило и отшвырнул его в траву. Сивый коротко вскрикнул, захлопал здоровым крылом. Мирошка хотел взять его с собой, в укрытие, но сокол легонько клюнул его и вскрикнул снова – давая понять, что останется на посту.

Сзади что-то грохнуло, треснуло, раздался низкий рёв, но мальчик не стал оборачиваться – он дёрнул дверь и на ощупь начал торопливо спускаться. Нужно было остановиться на ступеньке, чтобы глаза привыкли к темноте, но сегодня обошлось без привыкания. Спотыкаясь о выбоины, Мирошка кое-как добрался до прохладного каменного пола, нашарил керосинку и спички. Снял колбу, чиркнул – фитилёк зажёгся тёплым оранжевым огоньком. Мальчик отошёл к дальней стене, сел в угол, поставил лампу рядом и наконец разрыдался.

Эмоции пережитого выплёскивались неудержимым потоком слёз. Хотелось завыть, но голос пропал. Тогда он решил попробовать произнести что-нибудь вслух. Между всхлипами он промычал первое, что пришло на ум:

– По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперёд...

Он обхватил колени, уткнулся в них лбом и продолжал подвывать:

– Чтобы с боем взять Приморье,

Белой армии оплот...

Мирошка раскачивался вперёд-назад, ритмично ударяясь спиной о бревенчатую стену; лиственница уже давно стала твёрдой, как кость, и каждый удар отдавался в позвонках.

– Наливалися знамёна

Кумачом последних ран,

Шли лихие эскадроны

Приамурских партизааааааа...

Внезапно спина не нашла опоры, и он, не удержавшись, покатился кубарем куда-то ещё ниже, по широким земляным ступеням. «День сегодня кувырком», – отстранённо пронеслось в голове. Удивительно, но падать было не больно – может, уже ничему было болеть. Мирошка смирился и покорно падал, куда Бог пошлёт, хоть пионеры в Бога и не верят.

Спустя примерно минуту он докувыркался до дна. Клубок выскочил из под рубахи и покатился, причудливо подпрыгивая, в темноту. Но здесь был и свет – он падал множеством лучей сверху, под острым углом, наполняя небольшую пещеру тусклым сиянием. У дальней стены, среди огромных корней, земли и прелых листьев, стоял стол с посудой: кувшин, пара чашек, плошка с подгнившими ягодами, погасшая свеча. В воздухе витал густой аромат мёда и сосновой смолы, от которого успокаивались мечущиеся мысли, и сердце, казалось, сбавляло свой бешеный бег.

Мальчик вытянул руку под ближайший луч. Коснулся его. Свет оказался плотнее воздуха, мягким, пружинистым на ощупь. Мирон надавил сильнее – тихий, низкий гул заполнил пещеру, коснувшись остальных лучей. Множество звуков, то повышаясь, то понижаясь, слились в прекрасную мелодию, зачаровывающую и наполняющую тело лёгкостью, а разум – ясностью. Мир казался простым, понятным и по-доброму чистым.

Но резкий хлопок арапника заглушил эту прекрасную музыку жизни. Звуки стихли, луч замерцал и погас. Мирошка даже не успел моргнуть, как тело кнута змеёй обхватило его шею. Горячие кольца одновременно жгли и душили, заставляя обернуться – и взглянуть в лицо тому, кто стягивал удавку. Этого мальчик хотел меньше всего. Он зажмурился изо всех сил, вцепившись в кожу кнута руками. Натяжение совсем не чувствовалось – казалось, кольца живут своей жизнью.

Послышалось хриплое, неровное дыхание, как при пробитом лёгком – Мирон видел такое зимой, когда Антип налетел грудью на ветку. По звуку шагов было понятно, что человек больше тащится, чем идёт. «Ещё бы – Буран не бьёт вполсилы», – подумал мальчик.

Хрип перебивался короткими стонами, рычанием, гулом улья и бормотанием.

– Вот и всё, всё скоро кончится. Вишь, как вышло – все гостинцы в одном месте... – Мирон услышал глухой стук и как откатилось что-то не совсем круглое, что ударилось и остановилось. – Чувствую, медвежатиной тянет – значит, и этот грязный комок тоже тут. Вот и славно.

Голос замолк, словно отдыхая.

– Не хотят помогать ваши – помогут наши... Чо ты зажмурился–то? – голос обратился к мальчику. – Врать не буду, ты умрёшь… Так надо… Для нашего дела... Можешь глаза не открывать, мне всё равно, да и сильно погорел я с вашим горячим приёмом. – Он попытался рассмеяться, но зашёлся кашлем. – Как же неудобно... в вас...

Умирать Мирону не хотелось, но и выглядеть напуганной девчонкой он категорически не собирался. Если помирать – так как герой! Как матросы «Варяга»! Как Чапаев! Как Чук и Гек! Стойко глядя в лицо врагу!

Но посмотреть – значит признать, что он остался один. Все его родные были наверху. Если он откроет глаза и не увидит их, значит, их нет... И больше ему никто не поможет.

Дикий вопль, полный ярости и боли, расколол пещеру пополам. Человек удивлённо охнул, и кнут ослабил хватку. Мирошка открыл глаза.

На верхней ступеньке крутой лестницы стояла тень – призрак, на время обретший плоть. Или обгоревшая плоть, принявшая причудливую однобокую форму. Только глаза горели белым, диким огнём, пробивавшимся наружу. Левая рука походила на горелую ветку ракиты и безжизненно торчала в сторону; правая была почти обычной, но заканчивалась не пальцами, а кривыми, острыми когтями. Только мёртвый белёсый цвет «костяной» ноги говорил, что эта обожжённая тень когда-то была его бабушкой.

– Мир... миро... ша... – прошипела она и прыгнула. Прыгнула бесшумно, как рысь – смертельно и метко. Распрямилась в полёте и вонзила когти в грудь Главаря. Тот рухнул под неё. Только сейчас мальчик увидел, что кнут сплавился с правой рукой незнакомца в одно целое.

Яга вдавила когти в грудь жертвы. Тот замычал, пытаясь отстраниться, но рука-ветка намертво припечатала его.

– Ты жрала детей обозами... – прохрипел он.

– Тока... непос... непослуш... ных... – выдавила тень, и из обезображенной дыры, когда-то бывшей ртом, потёк серый пар.

– Кто он тебе...? – Человек попытался высвободиться, но она лишь крепче вдавила когти, пробираясь к сердцу.

– Мой... внук... – прокаркала Яга.

– Ну что ж... – Незнакомец с коротким криком дёрнул рукой-плетью. Кольца, сжимавшие шею, мгновенно расплелись, а лезвие, высвобождаясь, полоснуло мальчика по горлу чуть выше ключицы.

Мирон упал, прижимая ладонь к ране. Сквозь пальцы побежали струйки крови.

– А вот и Жизнь, Немёртвая! Так или иначе я пройду по Тропе. Без тебя всё станет проще...

И тут заговорила бабушка. Голос был живым, спокойным, но тяжёлым, как покрывало, придавливающее к земле...

– Идёт Шелоб по лесам,

Помогает грешным нам.

Простится душа с телом,

А тело с делом,

Ворогов примечает,

Их в землю вгоняет.

Кто обидит мой род –

Того Навь приберёт!..

Что-то огромное гулко ударило в дальнюю стену, у самых корней. Прокатилось по своду и ушло в пол. Потом ещё – будто кто-то невероятно мощный пытался прорваться в этот мир. С третьим ударом земля, корни и само пространство у комля сосны вздулось. Стол опрокинулся, посуда загрохотала по полу. Из разбитого кувшина толчками вылилась тёмно–оранжевая масса, запахло разнотравьем и смолой. И выплывая из воздуха, возникла гигантская медвежья голова. Она резко повернулась вправо, влево.

– Яга? – тяжко прорычало под сводами. Огромный нос принюхался, поморщился, чёрные ноздри вытолкнули воздух обратно. – Падаль!

Янтарная жидкость заливала пол и вместе с ним шевелящийся комок обгоревшей плоти. Яга уже не двигалась, оставив когти в теле незнакомца. Тот вздохнул и устало прошептал:

– Как же точно...

Медвежья голова разинула пасть и невероятно быстро схватила их, хрустнула горелыми костями и, не жуя, проглотила. На полу осталась лишь сплавленная с арапником правая рука. Сам кнут, сжимаясь в бесформенный узел, погружался в пахучую массу.

Мёд со смолой добрались и до Мирошки. Смесь поднималась по телу, впитывая кровь, заполняя штанины, забираясь под рубаху. Медвежья голова принюхалась ещё раз, глубоко втянула воздух и, смакуя аромат, выдохнула через рот. Потом фыркнула, будто что-то попало в нос, и чихнула – как чихает Буран.

– Эн Нун?... – пробасила она. – Занятно вышло.

Голова тихо нырнула под воздух. Наступила тишина, лишь булькал мёд, выливаясь из разбитого кувшина. Мирошка закрыл глаза и отключился.

... Шершавый язык лижет рану... Больно, но нет сил... Его волокут по лестнице вверх... рука болит... волокут за руку... клыки прокусили кожу... пахнет свежим воздухом, солнечным светом и тёплым псом... Он бьётся головой о каменные ступени...

Мирон лежал на боку на пороге погреба. Рядом на боку лежал и тяжело, прерывисто дышал Буран – без хвоста почти под самый крестец, без половины левой лапы. Сивый, живее всех, взмахивал одним крылом, пытаясь запрыгнуть на собаку. С третьей попытки ему это удалось. Буран с рычанием встал, опираясь на здоровую лапу, а балабан вцепился в его загривок.

За огородом горела изба. Со своего пригорка мальчик видел, как по дороге к нему бегут деревенские мальчишки, за ними мужики, потом бабы. А впереди всех, кто-то скакал на лошади – верно, товарищ Струков. Хоть бы он... – подумал Мирошка.

Подхромал Буран, перевернул его носом на спину. Сивый сидел молча. Пёс лизнул мальчика в лицо, потёрся мохнатой головой о щёку и заковылял к дому – хоть и хромал, но шаг его становился увереннее.

Мирон увидел Небо – глубокое, поглощающее. А в нём белёсые лица, сотканные из облачных нитей. Они проплывали, кружились, улыбались. Среди них мелькнуло и лицо его Бабушки. Мирошка потерял сознание.

В пещере под погребом, на высоте трёх ладоней от пола, у самого ствола сосны открылась деревянная, грубо сколоченная из горбыля дверь. Тропа через Навь, но идти по ней теперь некому. Все три дара были приняты. Закон есть Закон.

Деревенские хоть и поспели, но дом Марфы Ильиничны Бесфамильной сгорел дотла. Как ни тушили мужики, ничего не уцелело. Тела хозяйки и её внука - сироты, Мирона Ивановича Сергеева, двенадцати лет, так и не нашли. Видно, жар был такой, что оплавилось всё железо, не говоря уж о костях. Так и доложил товарищ Струков В.П. в сельсовет.

Позже, уже осенью, мальчишки болтали всякое – будто видели, как над самым пепелищем поднялся огромный, крылатый пёс о трёх лапах, взмахнул раз-другой одним крылом и рухнул в самое сердце огня. Но пионеры не верят...

Ольга

Табличка на двери была, что ни говори, вырвиглазной. Позолоченные буквы на ярко-красном фоне громогласно оповещали всякого входящего, что за этой дверью пребывает человек весьма уважаемый – не какой-нибудь хухры-мухры, а сам Дядя Рома! Страстный поклонник надувных лодок, палаток, рюкзаков и туристических, а также тактических томагавков.

Старший лейтенант Самохвалова Ольга Алексеевна надула щёки, издала неопределённое «Пу-пу-пу» и выдохнула. В который уже раз она открыла и закрыла свою папку с бумагами и снова уставилась в окно за спиной секретарши. Тяжёлая дверь кабинета наконец отворилась, и в приёмную хлынули люди в строгих костюмах – все мужики за сорок, с суровыми лицами, но при этом державшиеся с безупречной военной выправкой. Было среди них и несколько человек, подозрительно смахивающих на торгашей, как говаривал её отец.

Девушка вскочила и вытянулась по стойке смирно, как того требовал устав. Пусть посетители были в штатском, но в их званиях и должностях сомневаться не приходилось.

- Вольно, старлей! - зычно произнёс седовласый мужчина и широко распахнул дверь в приглашающем жесте. - Заходи, Самохвалова! Что ты там папку мусолишь?! Кстати, про папку, как он?

- Генерал-майор ожидает вас, - произнесла секретарша, даже не поднимая глаз от монитора.

- Всё-то она подмечает! Секретарь по состоянию души! - объявил Дядя Рома, обводя взглядом опустевшую приёмную. - Таких больше не делают! Правда, Нина Степановна?

- Делали бы, да только не с кем, - парировала женщина, всё так же не отрываясь от работы.

- Вот видишь, Олечка. На вас, молодых, одна надежда! Проходи, проходи, сейчас мы все вопросы порешаем. Что там у моей любимой крестницы сломалось?

- Ничего... - смущённо проговорила девушка.

- Так это же замечательно! Тогда просто кофейку попьём. Нина Степановна, сделайте нам два кофе, пожалуйста.

Крёстный пропустил Ольгу вперёд и притворил дверь.

- Сейчас кофейку, чайку... А вот конфетки! Кстати, конфетки - огонь просто! Нашёл тут один фермерский магазин: колбаска, сырок... А какие у них эклеры! Закачаешься! - Дядя Рома принялся выставлять из шкафа вазочки с конфетами, баранками и печеньем. - Так! Будешь уходить, возьмёшь у Нины Степановны в холодильнике колбаску. Домашняя! Просто песня!..

На огромном столе, ещё советских времён, образовался настоящий микро-праздник, достойный разве что детсадовского утренника.

- Товарищ Генерал-майор! Я к вам по делу, - тихо, но с нажимом проговорила Ольга.

- Мы все тут по делу, Олечка, - вздохнул генерал. - Но дело делом, а отдыхать-то надо! Так что присаживайся и угощайся конфетками. Сейчас Нина Степановна кофе принесёт.

Дверь чуть скрипнула, и секретарша по состоянию души, бесшумно проскользнув в кабинет, водрузила перед ними две кружки с ароматным капучино.

- Ну да, не смотри на меня так. Я перешёл с чашек на кружки. Должна же быть в мужчине какая-то загадка! - крёстный поскрёб ногтем по столешнице.

Нина Степановна так же молча удалилась.

- Дядь Ром! Ну может хватит уже?! У тебя полквартиры и гараж завалены туристическим хламом! Ты с моего семилетия на природе не был! Сам говоришь, надо отдыхать, а когда ты в отпуске был последний раз?

Крёстный открыл было рот, но старлея Самохвалову уже несло.

- Вот не надо только вспоминать, как ты со сломанной ногой месяц дома просидел два года назад! Вот! Тогда-то тебя на томагавки и переключило! Точно! Теперь кружки? Что дальше? Самогон гнать начнёшь?!

- Самогон не самогон, а настоечку свою я тебе сейчас покажу! - генерал покопался в недрах стола и извлёк на свет пол-литровую бутылку тёмно-розового цвета. - Малиновка! Бери, бери, не стесняйся! У меня там три литра настаивается. Чего? В сумочку не лезет? Вот поэтому я и люблю рюкзаки!

Пытаясь пристроить дядин подарок в свою сумочку, Ольга понемногу теряла боевой настрой.

- Вот ты говоришь, отпуск. А какой сейчас отпуск, когда в мире чёрт-те что творится?! Враг не дремлет! Может, они там и говорят, что пронесёт, - генерал ткнул пальцем в потолок, - да только не пронесёт! Но с такими архивариусами, как ты, Самохвалова, Родина спит спокойно!

Ольга выжидающе уставилась на крёстного.

- Так что давай, выкладывай, что там у тебя. Принтер, факс, ксерокс? А может, вам в архив кофемашину купить? Чего ты будешь в кафетерий мотаться? Сиди себе в своей норе, пей кофе с печеньками и ко мне поднимайся за добавкой!

- Товарищ генерал-майор! Я, конечно, всё понимаю. Вы дали слово офицера моему папе приглядывать за мной. Понимаю и назначение в архив. Я не против. Я не претендую на полевую работу, но своё дело стараюсь делать качественно и согласно должностной инструкции. И тут вот какая история всплыла...

- Слушай, Оль, а может, по песярику дёрнем?

- Чего?!

- Говорю: по пятьдесят капель бахнем для расслабления мышц! Мы сейчас с мужиками дегустировали. Виски! Собственного производства!

- Да что-то они не очень расслабленно выглядели.

- Так это не из-за этого! Там посадят просто парочку, с конфискацией. Но ты этим свою блондинистую голову не забивай!

Он поднял руку с ещё одной бутылкой, теперь другого оттенка, посмотрел через неё на свет и произнёс задумчиво:

- Виски, виски... из моей пыпы... Пыльной кладовки! - спохватился он, прерывая каламбур. - Ладно, всё! Конфеты прочь! Выкладывай, что у тебя там наболело!..

Ольга дождалась, пока крёстный усядется в своё кресло, раскрыла многострадальную папку и начала:

- Кхм... Товарищ Генерал-майор, Вы, конечно, помните такого писателя-фантаста Ярослава Рядова?

- Ну как же не помнить, товарищ старший лейтенант! Вы же в подростковом возрасте всех его книгами замучали! Помнится, на четырнадцать лет Вам подарили полное собрание сочинений с автографом автора: «Моей юной подруге Ольге! Звёзды от нас лишь на расстоянии взгляда! Не бойся мечтать!» ... После его книг ты хотела стать астрофизиком!

- Ага, и крутить кометам их кометские хвосты, - вспомнила Ольга, грустно улыбнувшись. - Папа так ржал с этой шутки, что пиво носом пошло.

- Да, кстати. Как он? Надеюсь, подагра отступила?

- Ну как перестал пиво пить, так и отступила. Вот только когда ноги промокнут, опять прихватывает. А он с мокрыми ногами постоянно шатается! То на рыбалке, то за грибами - кому они вообще сдались, эти грибы! Главное, набредёт где-то, а мать ему ноги парит и еду в постель носит. А грибы стоят, гниют в доме, потому что никому они не нужны!

Дядя Рома откинулся в кресле, посидел с задумчивым видом, затем поднялся.

- Вот как же на Тамарку похожа стала! Вся в неё! А где же твой детский задор?! Где пропадать на крыше с телескопом? Кстати, на эту дурину вся майорская зарплата уходила. Сама, надеюсь, знаешь. Помнишь, как я возил тебя в Крым на своём старом Опеле? Ты там по скалам, как горный козёл скакала! А вечерами на звёзды смотрели!..

- Товарищ Генерал-майор, я понимаю, что Вы всячески уходите от цели моего визита, но я настоятельно прошу меня выслушать!

- Ну чего тут выслушивать... Знаю я, что гложет твою симпатичную тыковку! - генерал выдвинул верхний ящик стола и положил перед собой папку, точь-в-точь такую же, как у Ольги. Постучал по ней пальцами и начал:

- Рядов Ярослав Андреевич, 1956 года рождения, уроженец Москвы, доктор физико-математических наук, писатель-фантаст. Погиб в ДТП на трассе М-3. Ты, кстати, знала, что он страдал нарколепсией?!

- Он рассказывал об этом в интервью на ютубе, - с некоторым удивлением ответила Ольга. - Но всегда говорил, что давно лечится и что не водит машину по этой причине.

- Ну не знаю, что он там говорил, но права у него были. И получены как положено.

- Ты полагаешь, что человек вот так жил с этой болезнью и потом решил: «Дай-ка я прокачусь по Киевке, посплю за рулём»? Не похоже на тебя, Дядь Ром!..

Крёстный поднял палец, призывая к вниманию.

- А тебе известно из твоего ютуба, что он работал над новой книгой? И не про ваши там Аттракторы, Созвездия и Волопасы, один дробь би семь, а, внимание, - про славянскую мифологию! Э как!

- Нет! Мне казалось, он работает над третьей книгой «Посланника Звёзд».

- Гнёзд, блин! Про всяких Перунов и Ярил он писать поехал! Бывшая жена сообщила: снял себе домик под Калугой и что-то писал, изучал. Знаешь, как сейчас неоязычество в моде? А какие там полудурки в косоворотках зиги кидают? Почитаешь потом, - генерал потряс папкой. - Мы-то, конечно, всех проверили. Случай громкий, однокашник, сама понимаешь кого, - он поднял взгляд к потолку. - Так что команда сверху была дана. И я вот думаю, кого же привлечь к этому делу? Ты же как раз по этому вопросу папку мяла в приёмной? Понимаю и не осуждаю. Как-никак кумир детства. Что нарыла, показывай!

Ольга деловито раскрыла папку и разложила перед крёстным квитанции и выписки.

- Про дом и новую книгу я не знала. Но я достала у фанатов его номер, пробила по геолокации - не спрашивай через кого, всё равно не скажу!..

- Через Серёгу своего и пробила. Ольга, я удивляюсь! Ты постоянно забываешь, где мы работаем!

Ольга вздохнула и продолжила:

- Короче, я выяснила, откуда он выехал в тот день. Посёлок городского типа Сосновка...

- Триста вёрст от Москвы. Я хотел туда ребят заслать. Но дело деликатное. Да и у тебя мотивация. Так что вот тебе шанс. Знаю, что не просила, но знаю, что очень хотела в поля. Даю тебе полную свободу действий. Походи, поспрашивай, осмотрись. Тебя никто не торопит. Нам так и передали: вас никто не торопит, но дело на контроле. Действуй по обстоятельствам... Да хватит кивать! Записала бы лучше! Вспоминай теорию, применяй на практике... Только ксивой не маши. И лучше езжай не по форме, - он оглядел Ольгу отеческим взглядом. - Хотя она тебе очень идёт! Не удивлён, что Серёжка поплыл...

- Ну Дядь Ром!

- Ну ладно, ладно. Короче, дело к ночи, завтра к шестнадцати ноль-ноль у меня с планом и для инструктажа. Всё. Беги, готовься. Колбасу не забудь!

- Спасибо, товарищ Генерал-майор! Есть, к шестнадцати ноль-ноль!

Старший лейтенант Самохвалова Ольга Алексеевна взяла под козырёк, развернулась и чётким, почти строевым шагом покинула кабинет.

Генерал проводил её взглядом, плюхнулся в кресло и испустил долгий выдох.

- Интересно, а правильно ли я сейчас поступил? - пробормотал он себе под нос. - Не попробуем - не узнаем. - Он нажал на селектор: - Нина Степановна, она колбасу забрала?

- Нет! - коротко отозвалось из селектора.

- Да блин! Так и знал!!

Когда Ольга взглянула в зеркало заднего вида, родители ещё стояли на дороге. Отец приобнимал мать за плечи и что-то говорил ей, маша в сторону удаляющегося «Мини Купера».

Ольга решила заехать к ним спонтанно. Просто так взялось в голове: «Надо к своим заехать». Да и после двухчасовой пробки на выезде из Москвы очень хотелось унять нервы и побыть в тишине хотя бы час.

Ближе к Апрелевке пробка рассосалась, и оранжевая машинка помчалась «на все свои деньги», как любил выражаться Дядя Рома. Возле Нары Ольга свернула налево, сбавила скорость и занырнула в узкую двухполоску между холмами и перелесками. Через десять минут она повернула направо, на грунтовку. Там, за распаханным полем, виднелся небольшой коттеджный посёлок, где уже пятый год обитали Алексей Михайлович и Тамара Геннадьевна Самохваловы.

Отец - отставной военный, журналист, публицист, кандидат филологических наук... «Человек и пароход, мать вандалов и Первых людей», - любил говаривать крёстный, чем неизменно смешил крестницу. А когда он сердился на папу, то заменял «людей» на слово покрепче.

Мать была просто Мамой! Всегда заботливой, сердобольной и пахнущей вкусной выпечкой. Пока папа строил карьеры на всех поприщах, до которых мог дотянуться, она тихо работала заведующей районной библиотекой - в двух шагах от дома. После школы Оля всегда бежала к ней на работу, а потом они вместе возвращались домой. По дороге обсуждали день, гуляли, а иногда ездили в центр кормить уток. Дома мама готовила, а маленькая Оля читала на кухне.

Когда у папы прихватило сердце на Ближнем Востоке - он писал очередную разгромную статью, - случился обширный инфаркт. Если бы не связи крёстного, до Москвы бы не довезли. Сидели в госпитале с мамой по очереди. С Божьей помощью выкарабкался. А потом и мелкие болячки полезли одна за другой. Тогда-то он и поклялся всё бросить: и карьеру, и работу, и пить, и курить.

На совете «стаи» решили продать квартиру. Ольге отписали бабушкину однушку в Филях, а родители приобрели полностью обустроенный домик.

Первой навстречу выбежала Машка. Всеобщая заноза, распушив хвост, принялась тереться об уставшие от дороги ноги.

- Пап! А где твой крокодил? - крикнула с порога девушка.

- Да он чёт там об пень пробил. Теперь чёт подтекает! - Тамара Геннадьевна вышла в прихожую, вытирая руки о полотенце. - Ты бы хоть позвонила, сказала, что заедешь. Булочки бы поставила! - мама обняла и поцеловала дочь в щёку.

- Закормила она тут всех своими булками! - Отец спустился со второго этажа и, сияя улыбкой, встал рядом с женой.

- Что ты лыбишься, как ландыш майский? И знаешь, дочь, лучше бы он пах ландышем. А то дымом, то соляркой, то коровами какими-то!

- Да не коровами, а парным молоком! В деревне живёшь, а в молоке не разбираешься!

Ольга с удовольствием наблюдала за их перепалкой. Началось всё с переезда: папа, коренной москвич, на земле мог только руками разводить. Делать он решительно ничего не умел, но рвался с пролетарской ненавистью, как говорила мама. Ничего из задуманного не выходило, или выходило тяп-ляп, за что жена его в шутку пилила, а он в шутку отбрыкивался. Так это и стало их привычной манерой общения.

- Довольный я от того, что дочь наша, дщерь можно сказать, важной стала и на серьёзное дело едет! Яка важна птичка-невеличка! - он подошёл и крепко обнял Ольгу. - Молодец, что заехала!

- Да мне Ромка позвонил, - обратился он к маме. - Говорит, там пробища из города. Ждите, наверное, малая заедет. А кто мы, чтобы сомневаться в словах Романа Ивановича!

- А мне чего не сказал, старый хрен?!

- Так носки свои рыбацкие стирал! Сама орала, что такую гадость в машинку не засунешь!

- Да что ж за бестолочь! - Тамара Геннадьевна в шутку хлестнула мужа полотенцем по спине, и тот, втянув голову в плечи, юркнул за дочерью в дом.

С удовольствием жуя домашние пельмени и одобрительно кивая, Ольга выслушала мамину версию отцовских рыбалок. Расходы на снасти и скудный улов она сопоставила с папиной бестолковостью и профнепригодностью к рыбацкому ремеслу. Сам виновник сидел молча, ехидно улыбаясь и подмигивая дочери.

- Пап, ну а с джипом что? - попробовала она сменить тему.

- Даааа, - папа махнул рукой. - Картер пробил. Уволокли в сервис. Бедолага и так на ладан дышит, а тут такое потрясение!

- Фто ефё, Дядь Вома рассказал? - попыталась спросить Ольга с набитым ртом.

- Прожуй сначала, товарищ дознаватель! Говорит, трудишься хорошо, архив в порядок приводишь. А как по мне, зря ты из журналистики ушла. Лучшая на курсе была, статьи в крупных СМИ. Ты в двадцать два меня на пять лет опережала по количеству публикаций!

- Да ты вспомни, как она на журфак поступала! За компанию с Ленкой Волковой, - мама поставила на стол чашки и принялась разливать чай. - Это она же тебя отговорила от физмата в МГУ. Побежала за лучшей подругой. И что? Ленка два курса отучилась и с хахалем в Питер умотала. У тебя хватило ума доучиться, слава богу!

- Ма, мы уже лет пять не общаемся. А так ей даже спасибо сказать можно. Я всем довольна, - Ольга улыбнулась и принялась за чай.

- Это я теперь довольна! То один мотался по свету, как флаг над баней! Потом эта начала! - мама всплеснула руками. - Вы оба знаете, я молчала, ничего не говорила, не мешала вашим стремлениям. Молилась, как полоумная, конечно. А так тихо, мирно, спокойно пекла булки!

- Тамар, ну ты чего, - отец слегка занервничал. - Смотри, все живы-здоровы! Глянь, как пельмени смолотила! Двадцать штук аж! Выпила бы от несварения на ночь. Ты же ночевать у нас останешься, надеюсь?

- Придётся, я, как обычно, жильё не забронировала, - Ольга допила чай и сладко потянулась.

Машка, дремавшая на коленях хозяйки, недовольно мяукнула.

- Тогда я тесто поставлю! - спохватилась мама. - В дорогу завтра пирожков возьмёшь.

Отец с дочкой проводили взглядом исчезнувшую на кухне хозяйку.

- Я думала, она сейчас Сирию вспомнит, - тихо сказала Оля. - Спасибо, что переключил.

- Да не за что! Натерпелась она с нами, конечно. Пока тесто ставит, пойдём наверх покурим. Если что, скажу, это ты курила. Тебя она просто попилит, а меня убьёт совсем... Насмерть.

- На... глуш... няк! - хихикнула дочь.

Шифруясь, как заправский школьник, Алексей Михайлович сделал пару затяжек, затушил окурок в припрятанную баночку и подмигнул дочери. Сунул в рот карамельку и тихо спросил:

- Куда завтра?

- В Калугу, - Ольга смотрела в темнеющее апрельское небо.

- Мужики говорят, в Оке стерлядка попадается, - отец опустился в старое кресло. - Что ты там увидела?

- Сегодня Юпитер на два и пять от Луны. Как стемнеет, будет хорошо видно.

- Телескоп твой стоит расчехлённый в гостевой комнате. Забирайся на крышу - как будто это скалы в Крыму. Ну если статус позволяет по крышам лазить.

Девушка улыбнулась, взглянув на отца.

- Знаю я про Рядова, - сказал он. - Дядя Рома не говорил прямо, но я и так понял. Ты бы такое не пропустила. Будь осторожна, пожалуйста. А то меня мать точно прикончит.

В Калугу Ольга въехала довольно улыбаясь. Она щурилась на утреннее солнце и бодро подпевала «Всё могут короли» - радиостанцию не выбирала, просто ткнула магнитолу, и та запела.

На заднем сиденье брякал тубусом о рюкзак её телескоп. В машине пахло мамиными пирожками и старыми книгами. Она набрала с собой немало вещей: пару семейных фотографий, старые тетради с конспектами, флакончик давних духов, фломастеры и ещё по мелочи. Папа, конечно, искромётно шутил на этот счёт, а мама смеялась. Второй рюкзак был набит всяким барахлом под завязку.

Спрашивается, зачем? Да кто ж их, девчонок, разберёт!

Ехать сразу в Сосновку Ольга не решилась. Если бы Рядов собирал материал для книги, то наверняка начал бы с библиотек. Старые материалы, статьи и книги ещё не все оцифровали, к тому же в областном центре. Работая в архиве, она знала, что дело это движется невероятно медленно и, скажем честно, спустя рукава.

Сверившись с навигатором, Ольга свернула на нужную улицу и остановилась у трёхэтажного здания советской постройки. Вышла из машины, ещё раз бросив довольный взгляд на заднее сиденье.

На ёлке у входа о чём-то стрекотали две упитанные сороки.

- А вот не поделюсь с вами, сестрёнки! Моё барахло! - сказала она им, щурясь на солнце. - Вот всего набрала, а солнечные очки забыла!

Сороки на миг умолкли, а затем принялись стрекотать с удвоенной силой.

- Да ну вас! - Ольга махнула рукой и вошла в библиотеку.

- Добрый день! - поздоровалась она с пожилой вахтёршей. - Не подскажете, как найти вашего директора?

- Зинаиду Ивановну? Так на цокольном посмотрите. Вниз по лестнице и направо. Аккуратнее - у нас стены только что покрасили.

Поблагодарив женщину, Ольга направилась в библиотечный подвал. Старое бомбоубежище, долгие годы служившее складом и архивом, вновь приводили в порядок. Как и говорил крёстный, мир накалялся, и забытые укрытия снова обретали актуальность.

В нос ударил запах свежей краски. Знакомая с детства прохлада, смешанная с едким химическим привкусом, не расслабляла, а наоборот, тревожила и раздражала. Ольга свернула направо за лестницей и остановилась перед старой деревянной дверью. Открыла на телефоне фотографию Рядова, постучала и, не дожидаясь ответа, шагнула внутрь.

Зинаида Ивановна оказалась женщиной полноватой, невысокого роста, с химической завивкой и живыми, любопытными глазами, которые с интересом уставились на гостью.

- Здравствуйте! Чем могу помочь? - промурлыкала она приятным голосом.

- Добрый день! Как вы только не устаёте от этого запаха? Ужас! - тихо возмутилась Оля. - Книги же пропахнут!

- Нам в том году вытяжку новую поставили! Китайскую! Сосёт как зверь! Думаю, как бы меня саму не засосало.

Ольга принюхалась - и вправду пахло свежестью, а из глубины книжных стеллажей даже тянуло мёдом и хвоей.

- А ещё я палочки жгу! Для баланса памяти и спокойствия! - весело добавила Зинаида Ивановна. - Так чем могу помочь?

- Ох, да! Извините! К вам не заглядывал этот человек? - Девушка показала фото на телефоне.

- Ярослав Андреевич! Конечно заходил! Он у нас частый гость был. «Посланника звёзд» прямо тут писал. Какая трагедия! Такой хороший человек! - запричитала женщина. - А вы по какому поводу им интересуетесь?

В глазах директора мелькнула хитринка.

- Ещё раз простите! Я журналист из Москвы, Ольга Самохвалова. Пишу статью о Рядове. Хочу понять, почему он сменил космос на детские сказки.

- Можно ваше журналистское удостоверение? - женщина отступила на шаг и окинула девушку оценивающим взглядом.

- Да, конечно! - Ольга извлекла из нагрудного кармана бордовую корочку «Союза журналистов России». - Вот!

- Самохвалова, Самохвалова... - словно припоминая, повторила директор. - А Алексей Михайлович вам не родственник?

- Папа мой... - смутилась девушка.

- Вот оно что! Как он?! Мы так переживали, когда он заболел! Даже передавали ему мёд и груши!

- Ой, а я помню! - Ольга вспомнила, как в один из больничных вечеров в палату к отцу принесли трёхлитровый деревянный бочонок и плетёную корзинку груш.

- У нашей сотрудницы брат в Сосновке пасеку держит и грушевый сад.

«Опять Сосновка? Надо записать», - мелькнуло у девушки.

Зинаида Ивановна продолжала:

- Кстати, Ярослав Андреевич тоже пару раз туда наведывался. Ещё зимой. Первый раз приехал взбудораженный, долго рылся в старых документах - просил дореволюционные карты, отчёты областных служб и всякие бумаги с упоминанием Сосновки. Что он там нашёл, не знаю. Но выходил уже спокойный и какой-то отстранённый. В тот раз он некоторые документы так и не вернул, на столе всё разбросал - будто забыл, что искал, или просто разочаровался.

- А можно и мне их посмотреть?

- Да конечно! Присаживайтесь за столик, я сейчас принесу коробку. Я её так и не разобрала, как знала, что понадобится!

- Спасибо! А вы сами разбираете коробки?

- Штат сократили, а в подвал никто не хочет идти: у кого бронхит, у кого цистит. Легче самой порядок поддерживать!

- Понимаю... - вздохнула Ольга. - Моя мама тоже бывший библиотекарь. Знакомая история.

- Правда?! Вот не знала! Совпадение! - Зинаида Ивановна всплеснула руками. - Олечка, садитесь, работайте сколько влезет!

- А можно где-нибудь кофе попить? - Девушка скинула куртку и присела за первый столик в читальном зале.

- Сейчас всё организуем! А может, чайку на травах? - Директор поставила перед ней коробку с бумагами и газетными вырезками. - Всё, что было! Вы смотрите, а я скоро.

Через десять минут на столе дымилась большая кружка ароматного чая и стояла вазочка с печеньем. Зинаида Ивановна куда-то упорхнула, оставив Ольгу наедине с её мыслями и внушительной стопкой документов.

Крепкий травяной чай приятно согревал. Возбуждение от разговора с сердобольной женщиной уступило место неспешной, вдумчивой работе.

Документы оказались из разных лет. Опись населения двадцатого года сообщала, что в старинной Сосновке проживало 313 человек. Судя по вырезкам из областных газет, небольшое поселение славилось сельским хозяйством, пчеловодством и рыбалкой. Культура тоже не отставала: наградные листы и грамоты напоминали о творческом потенциале жителей. И, как вишенка на торте, журнал, на обложке которого красовалась Карина Гордеева - чемпионка России и Европы по бальным танцам. Она величаво застыла в идеальном алемане, гипнотизируя красотой и грацией. Заголовок гласил: «Гордимся Гордеевой!». В статье говорилось, что звезда танцев родилась именно в Сосновке.

- Хм, не знала, - пробормотала Ольга вслух.

Попались и статьи о победах «сосновцев» в авиамодельном спорте в восьмидесятых, о победах в областных соревнованиях по туризму в семидесятых, о первых местах на олимпиадах по программированию и информатике в нулевых.

Встречались и мрачные заметки. В 1990-м в городе было зафиксировано четыре самоубийства за одно лето. В углу листка красовался нарисованный ручкой вопросительный знак - кто-то, возможно, Рядов, заинтересовался этим случаем. Ольга продолжила разбирать старые газеты: «Ударник труда из Сосновки», «Лучший учитель области», «Кулибин из Сосновки собрал автомобиль будущего», «Сосновцы нашли боровик-гигант!» ...

И словно холодная волна - рапорт начальника районного отдела МВД за семьдесят второй год:

« НАЧАЛЬНИКУ ОТДЕЛА МВД ПО КАЛУЖСКОЙ ОБЛАСТИ ПОЛКОВНИКУ МИЛИЦИИ ИВОЧКИНУ Н.Н.

Довожу до Вашего сведения, что в посёлке Сосновка Калужской области за период с 1 мая по 2 сентября 1972 года зафиксировано пять случаев суицида.

По всем фактам проведены проверки. Предсмертных записок погибшие не оставляли. В результате опроса свидетелей и близких установлено, что все скончавшиеся ушли из жизни добровольно. Факторов доведения до самоубийства или принуждения к нему не выявлено. Признаков состава преступления, предусмотренного ст. 110 УК РСФСР, не усматривается.

В целях предупреждения подобных случаев рекомендую:

Провести разъяснительную работу среди населения посёлка Сосновка.Привлечь к административной ответственности председателя поссовета… (неразборчиво).Провести мероприятия по выявлению и предотвращению аналогичных происшествий.Ответственным за исполнение назначить…(опять неразборчиво)…»

В правом углу пожелтевшего листа свежими чернилами красовались два вопросительных знака. Кто-то, тоже копавшийся в этих бумагах, счёл этот случай странным. Ольга достала блокнот и записала: «1972, 1990 - случаи суицида». В голове созревал план действий. Что-то неприятно кольнуло в груди, когда она наткнулась на вырванный из тетрадки в клетку листок. На нём знакомым почерком Рядова было выведено:

«Не знаю, что со мной. Но я забываю. Сегодня был в Сосновке. Зачем - не помню. Общался с её жителями. О чём - не помню. Помню только, что люди приятные, вежливые, с удовольствием рассказывали мне о том, о чём я не помню. Надеюсь, это не обострение болезни. Предпосылок не было. Снял в Сосновке квартиру. Думаю, переехать работать туда. Пишу эту записку на всякий случай. Важно!.. Почему я вновь забываю?..»

К записке скрепкой был прицеплен прозрачный файлик со старым, вытертым в нескольких местах листком. Разобрать текст было невозможно, лишь подпись сохранилась более-менее читаемой: «1936 г. Струков В.П.»

- Горячо! - пробасил в голове незнакомый спокойный голос.

Ольга мгновенно обернулась - но за спиной никого не было. Она вгляделась в полумрак. Глубоко в зале, у стеллажа с книгами, стояла высокая мужская фигура.

- Извините?! - громко сказала девушка. - Это Вы мне?

Человек развернулся и направился к ней. Высокий седовласый мужчина с аккуратной седой бородкой. В своём строгом деловом костюме он казался здесь чужим. Ольге почудилось, что пространство вытянулось вслед за ним, а стеллажи удлинились, сходясь где-то во мраке. Она вскочила со стула и тряхнула головой - всё стало на свои места.

Незнакомец оказался уже рядом. Сладкий травяной запах, смешанный с ароматами соснового бора, обволакивал его тонкой пеленой.

- Простите, если напугал, - примирительно проговорил он. - Сами понимаете, в архивах нынче одиноко.

- Извините, о чём вы?

- Я позволил себе наблюдать за вами некоторое время. Сразу видно потомственного библиотекаря: как вы старательно изучаете документы и как бережно к ним относитесь - наводит на мысль, что вы делаете это не впервые.

- Простите, но следить за незнакомым человеком, по меньшей мере, странно! - возмутилась девушка.

- Следить и наблюдать - разные вещи, - улыбнулся он, выставляя ладони в защитном жесте. - Следить - значит преследовать с корыстной целью. Наблюдать - просто взаимодействовать с миром и осознавать увиденное. И хватит извиняться! Вы не сделали ничего плохого.

- Конечно не сделала! Это вы подкрались! - Ольга начинала закипать. Так бесцеремонно оторвать её от работы! Да как он посмел? Да кто он вообще такой?!

- Николай Пахомович Волосов, - словно читая её мысли, произнёс мужчина и протянул ей руку.

Ольга пару секунд смотрела на открытую ладонь, затем с недоверием пожала её. Ноздри словно взорвались от запахов - цветов, трав, деревьев, зверей, птиц. На миг она будто очутилась в тёплом летнем лесу. И как послевкусие - новый запах, который она слышала в детстве у вольера с медведями в зоопарке. Ноги подкосились, и она опустилась обратно на стул.

- Оля... Ольга... - выдохнула она. - Ольга Самохвалова.

Девушка снова встала и уже твёрже взглянула в улыбающееся лицо.

- Очень интересный у Вас парфюм, Николай Пахомович. «Живанши»?

- Врать не буду: «Жива» присутствует, а вот «Вши» ?.. Хахахаха! - Волосов рассмеялся так искренне и заразительно, что Ольга снова удивлённо плюхнулась на стул.

- Ой... Олечка! Живавши! - мужчина согнулся, хлопнул себя по коленям. - Смешно-то как! Спасибо! Обязательно запомню! Тыщу лет так не смеялся! - он утёр выступившие слёзы лацканом дорогого пиджака.

Взгляд его упал на разложенные бумаги. Он резко, двумя руками навалился на стол, словно медведь на бревно.

- А знаете, Ольга Алексеевна, что Сосновке как поселению уже более полутора тысяч лет? Всякое здесь случалось: и печенеги жгли, и француз, и немец. Но народ с этих мест не уходил. Кстати, люди там гостеприимные. Да скоро сами убедитесь...

- Олечка! Вы как? - прервала их Зинаида Ивановна. - Всё в порядке? Может, ещё чаю?

- Попроси с мятой и мёдом! Мой любимый! - подмигнул ей новый знакомый.

- С мятой и мёдом, - повторила Ольга. - Если не трудно.

- Какие там трудности! - отозвалась женщина.

Старший лейтенант Самохвалова обернулась - но седого мужчины уже не было.

- Ну что за детский сад! - возмутилась она шёпотом. - Прямо Голливуд...

Зинаида Ивановна подошла с кружкой:

- Ольга, вы решили отдохнуть? Сказки почитать? Уместно, если собираетесь в Сосновку! Не хочу ни на кого наговаривать, но там все с приветом!

- Что? Какие...? - Девушка посмотрела на стол. На ворохе бумаг лежала книга - «Сборник русских сказок».

Разумеется, никакого мужика Зинаида Ивановна не видела и даже ахнула, узнав, что в архиве кто-то был. Ольга успокоила её и, пообещав вернуть документы вместе с книгой, вышла из библиотеки.

Первое, на что упал взгляд, - две сороки, расхаживающие по крыше «Мини Купера», как солдаты на плацу. Завидев Ольгу, они с шумом перелетели на ёлку и снова принялись стрекотать почём зря.

- Вот вам заняться нечем! - Ольга махнула рукой. - Кыш, балаболки!

Она села в машину и набрала крёстного. Через несколько гудков раздался сонный голос генерала.

- Что там? Слушаю! Что-то случилось? Жертвы есть?..

- Товарищ Генерал-майор, зачем вы послали этого седого Джеймса Бонда? Следить за мной? А говорили, доверяете!

- Какого Бонда? Кто следит? Ты чего, пила?

- Здоровый седой дед напугал меня сегодня, если честно. Так ты никому не поручал за мной приглядывать?

- Серёга твой отслеживает мобильный - это протокол. Больше никого! И у меня первый выходной за месяц! Ё-моё... Оля, дай поспать. Звони завтра, если что.

В трубке раздался короткий гудок сброса вызова. Ольга посмотрела на садящееся за город солнце. Небо было чистым, только где-то в вышине серым росчерком на оранжево-голубом фоне парил сокол.

Одна из сорок с грохотом приземлилась на капот и застрекотала прямо в лобовое стекло.

- Ну чего вы ко мне привязались?! - не выдержала Ольга. - Уезжаю, уезжаю. Только не орите!

Она завела мотор и выехала с парковки. О ночлеге она, как всегда, не позаботилась.

«Что ж, в Сосновке и переночую. Рядов же снимал квартиру - значит, есть варианты».

Ольга решительно направила машину к выезду из города. А две сороки, взлетев, полетели следом.

До Сосновки оставалось чуть больше часа. За Калугой поток поутих, и Ольга включила радио. Прокуренный мужской голос хрипел о бродячем музыканте и его сделке с дьяволом, сетуя на нелёгкую жизнь хучи-кучи. Девушка улыбнулась, вообразив себя в роуд-муви: молодая разведчица мчится навстречу приключениям под грязный блюз.

Сплошной лес за окном сменялся деревушками, где покосившиеся домики соседствовали с элитными коттеджами. Дальше шли поля, лесополосы, перелески и снова деревни - будто всё закольцевалось в бесконечную дорогу или среднерусскую карусель. Голоса в магнитоле менялись, но смысл оставался тем же: в разных стилях и под разные аранжировки пели о Смерти. Словно она наткнулась на станцию аудио-хорроров. Ольга попыталась переключить волну, но приёмник, шипя, выдавал одно и то же.

Стало не по себе. Вдалеке показался мост и серая лента реки. Указатель «Сосновка 11 км» ярко приказывал поворачивать. Девушка бросила настройку и, чуть не пропустив поворот, направила «Мини Купер» влево.

Дорога огибала холмы, проходила мимо небольшого райцентра и, взбираясь на гребень, терялась в тёмной громаде соснового бора. Внизу, у подножия, белели крепостные стены монастыря. Издали казалось, будто белый щенок лайки сторожит огромного спящего медведя.

В лобовое стекло ударило что-то, потом ещё и ещё. Десятки майских жуков, только что выбравшихся из земли, взлетали и сталкивались с машиной. Пришлось притормозить и включить дворники. Щётки заработали как сумасшедшие, размазывая насекомых по стеклу. Стук нарастал - словно по крыше и стёклам барабанил град. В мельтешении дворников на фоне монастыря Ольга заметила силуэт.

«... Мне дьявол с музыкой помог! Теперь вопрос в тебе!» - взревело радио. Причудливое месиво жуков на миг обернулось человеческой формой и ударилось о стекло. Ольга вскрикнула и нажала на газ. Купер, прорвавшись сквозь живую тучу, въехал на мост. Всё сразу стихло, только дворники истерично размазывали ошмётки. Ольга сбавила скорость, включила полив. Магнитола мирно шумела.

Но словно из глубины приёмника всплыла приятная, знакомая с детства мелодия. Мысли начали приходить в порядок. Музыка успокаивала, выгоняя из крови адреналин. Запели о дальней станции, журавлях и запахе мёда. Бабушка с дедушкой часто слушали «Пламя» и подпевали, качая на коленях маленькую Олю. Пережитое пару минут назад показалось далёким сном.

- Добрый вечер, друзья и гости нашего городка! - объявило радио. - В эфире «Радиус Сосновка»! Я - ваш диджей, Виктория Сирин!.. Ну вы поняли... как Сикрет! Короче, о погоде: плюс пятнадцать вечером, до плюс трёх ночью, возможны осадки. В районе бетонки небольшая грозовая активность. Мирон Иваныч! Вера Пална просила передать тебе, что ты балбес. Забыл сахар! И от всех нас - привет Шельме! Скучаем по комку шерсти!

Ольга с улыбкой слушала мелодичный голос Виктории, удивляясь его простоте и обаянию. Ей стало так уютно. Машинка неспешно катилась по холмистой дороге. Диджей продолжала:

- Внимание, старичьё! В ДК «Пламя» дискотека для тех, кому за сорок! Растрясите песок под ритмы Ламбады! Или под что вы там обжимались? А кто не выездной - последний шанс побывать на знойных пляжах Рио!.. Ах, Рио! Мускулистые тела, горячие мулаты, карнавалы... - мечтательно пропела диджей.

- Капоэйра... - так же мечтательно промурлыкала Ольга.

- Капоэйра, спасибо, что напомнили, Ольга Алексеевна... - пропела Сирин.

- Стоооой!!!

Картинка перед глазами стала кристально ясной - словно мир переключили на HD. На узкой ленте дороги, режущей тёмные стены сосен, стояла девушка. Перепуганная, она смотрела на летящий на неё «Мини Купер». Ольга почти в пол вжала педаль тормоза. АБС судорожно забилась.

- Карина! Срочно на седьмой километр! - завопило радио.

Машина остановилась в пяти метрах от растрёпанной сероволосой девушки. Круглое лицо, острый прямой нос, казавшийся длиннее обычного; худенькая, в тёмной толстовке и высоких берцах. Она испуганно озиралась по сторонам, не замечая оранжевого автомобиля.

Ольга нажала клаксон. Резкий сигнал прорезал апрельский вечер. Серовласка мгновенно поднесла палец к губам и зашипела, как змея.

- Тсс-шш-сс, - прошипела она, жестом приказывая замолчать.

Как только сигнал умолк, радио захлебнулось помехами:

- Птиирь пипиу трятатятятя пииииииу... - заверещало оно. - Пипипиу пипиирь!..

Из леса, со свистом и верещанием, вылетел ярко светящийся шар - точь-в-точь шаровая молния. Он завис в полутора метрах от земли между ними.

- Пупипу пупипипу? - протрещало радио, и шар засветился ярче.

К треску добавился звук мотора. Чёрный спортивный мотоцикл вихрем взлетел на холм и с юзом остановился рядом с девушкой. Мотоциклистка – судя по обтягивающим джинсам, тут сомнений не оставалось – сняла шлем.

- Сима! Мать твою целовать! Это что? Светка? – крикнула Карина Гордеева на ухо девчонке.

- Ага... – негромко ответила та. – Что-то дуркует… опять.

- И что нам с ней делать? Долбанёт же гостью! А Вера Павловна за тебя огребёт!

- Не придумала пока, - не отрываясь от потрескивающего шара, ответила Сима. – «Отраву» дома забыла.

- Ууу – протянула шикарная мотоциклистка и закатила глаза.

Сфера медленно двинулась к машине, на её поверхности нарастали маленькие разряды.

- Пипупупу пиипии, - угрожающе затрещало радио.

- Как говорит Мирон Иваныч, сейчас порешаем... — Карина провела рукой по коротким волосам, расстегнула куртку, завела под неё руку и резко выбросила вперёд.

Старый серп с потёртой рукоятью вонзился в шаровую молнию. Воздух зазвенел, радио издало визгливое «Ииииииии...» - и бабахнуло. Лобовое стекло покрылось паутиной трещин. Всё стихло.

- Фух, - только выдохнула Ольга, и тут же сработала подушка безопасности.

«Не надо печалиться, вся жизнь впереди!» - радостно заорало радио, обретя нормальный голос. «Вся жизнь впереди, надейся и жди!»

Дверь машины распахнулась, и бывшая чемпионка, широко улыбаясь, протянула Ольге руку.

- Добро пожаловать в Сосновку, Ольга Алексеевна!