Радиокороль 02: Гнев Семи Башен

Глава 1. Дорога в Столицу и конфликт у ворот

Рев нашего передвижного чуда безжалостно разрывал тишину выжженных летним зноем пустошей. Дорога на столицу, некогда видевшая лишь неспешные купеческие обозы да закованных в железо всадников, теперь содрогалась от поступи иной эпохи.

Мы мчались на «Пульсаторе». Не просто телега с укрепленными колесами и коваными ободами — настоящий манифест инженерной наглости, брошенный в лицо увядающему магическому миру. Низкая деревянная платформа, стянутая медными полосами, неслась по разбитому тракту раз в пять быстрее любой породистой лошади. Ветер свистел в ушах, смешиваясь с ритмичным, низким гулом открытого двигательного отсека. Там, в сплетении толстых медных шин, пульсировало сердце машины. Огромный кристалл М-Ф, наша маго-физическая батарея, медленно отдавал заряд. Электричество текло по проводам, попадая на плату самодельной широтно-импульсной модуляции. Мои германиевые транзисторы, выстраданные и собранные буквально на коленке в Гнилых Топях, послушно нарезали ток на четкие прямоугольные импульсы, отправляя их на тяговые кристаллы Ф-М. И те уже толкали нас вперед, преобразуя сухую физику в грубую кинетическую магию.

Внутри трясло немилосердно. Нас было четверо на этой открытой платформе. Лäндр, бывший архимаг, а ныне мой главный научный консультант по вопросам магии, сидел с плотно закрытыми глазами. Лицо Лäндра, обрамленное растрепанными волосами, выражало крайнюю степень аристократического страдания, но дело он знал туго: вокруг «Пульсатора» мерцал тонкий, почти невидимый глазу магический щит-купол. Он отсекал летящую из-под кованых колес дорожную пыль и мелкий гравий, позволяя нам дышать относительно чистым воздухом.

— Слушай, начальник, — пробасил Бӕрз, перекрывая гул тяговых кристаллов. Огромный орк сидел, скрестив руки на груди, и его габариты занимали добрую треть всей платформы. — Ехать, конечно, весело, но задница уже деревянная. И дует со всех сторон. Долго еще этот пейзаж разглядывать?

Мäшä, сидевшая напротив него, согласно кивнула. Она рассеянно поигрывала холодным маго-паяльником, ловко перекидывая инструмент между пальцами.

— Бӕрз прав, Вань, — сказала она, морща нос от очередного толчка на выбоине. — Нам срочно нужна нормальная закрытая кабина. С амортизаторами. И кристаллы тяги надо бы помощнее поставить, а то на подъемах схема греется так, что того и гляди припой потечет. Скукотища же так тащиться, хоть и быстрее конных.

Я сидел на переднем сиденье, вглядываясь в убегающую вдаль ленту дороги. На моем поясе, оттягивая кожу ремня, висела моя главная гордость и символ власти в этом сумасшедшем мире — тяжелый маго-мультиметр в корпусе из мореного дуба. Я не стал отвечать словами. Вместо этого я привычным движением отстегнул клапан чехла, достал старую добрую «Цешку» — аппарат Ц4353, который я несколько месяцев назад вытащил изслучайно созданного портала в СССР, — и прямо на ходу приложил щупы к контрольным выводам батарейного блока.

Тишину, если так можно назвать рокот мотора, разорвал сочный, почти музыкальный хруст. Я щелкал массивным карболитовым галетником, переводя прибор в режим замера постоянного напряжения. Стрелка дернулась, качнулась на шкале и замерла в уверенной зеленой зоне. Заряд держался отлично. Транзисторы отрабатывали свой хлеб на все сто процентов.

«Ну что, студент?» — раздался в моей голове знакомый, чуть хрипловатый голос с характерными саркастичными нотками. Инженер Алексей Петрович, мой внутренний ментор и по совместительству слепок памяти из тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, не упускал случая вставить свои пять копеек. — «Едем к директору завода. Волнуешься? Брось. Держи марку советского инженера, не тушуйся перед их золотыми побрякушками. У них там магия и пафос, а у нас — закон Ома и германий. Физику не обманешь, даже если нацепить корону».

Я невольно усмехнулся, чувствуя, как холодный, липкий мандраж, преследовавший меня с самого утра, отступает. Петрович был прав. Мы ехали не на поклон. Мы ехали показывать зубы.

* * *

Дорога монотонно стелилась под колеса, и чтобы окончательно не сойти с ума от скуки и тряски, я обернулся к нашему пленному ученому.

— Лäндр, — окликнул я его, перекрывая гул ветра. — Раз уж мы все равно торчим в этой повозке, давай проведем время с пользой. Прочитай-ка мне лекцию. Подробную. Про виды магических кристаллов и базовые руны. Хочу понять физику вашего эфира до самого основания.

Бывший архимаг медленно открыл глаза. И в этот момент произошло то, что я наблюдал с тайным удовольствием уже не первый раз. Надменный сноб, презиравший «грязные железки», исчез. Перед нами сидел увлеченный исследователь, фанатик своего дела, для которого наука была важнее любых титулов и обид.

Он подался вперед, оживляясь, и его руки сами собой начали жестикулировать, словно он стоял у академической кафедры.

— Первым делом, Иван, — сварливо начал Лäндр, щурясь на яркое солнце, — как только мы въедем в столицу, я потребую, чтобы мы посетили лучшего оптика. Мои глаза никуда не годятся, а старые очки, если ты забыл, ты разбил мне вдребезги во время той варварской драки на болоте. Без нормальных линз я не могу даже разглядеть тонкие линии на твоих чертежах!

— Купим мы тебе очки, — пообещал я. — Не ворчи. Давай про кристаллы.

Лäндр вздохнул, поправляя несуществующие очки на переносице, и его тон приобрел лекторские интонации.

— Смотри, варвар ты мой технический, — начал он, плавно чертя пальцем в воздухе светящиеся линии. Воздух на секунду сгустился, образуя висящие в пространстве знаки. — Существует два базовых типа преобразователей. То, что ты называешь М-Ф, переводит чистую, бесформенную ману в физическое явление: тепло, свет, кинетический толчок. А Ф-М, наоборот, поглощает физическое воздействие и кристаллизует его в эфирный заряд.

Он начертил еще три символа. Первый походил на скрученную спираль, второй — на острый клин, третий — на расходящиеся лучи.

— Это базовые руны. Тяга, удар, свет, — продолжил Лäндр, и его голос зазвучал быстрее, увлеченнее. — В классической магии, чтобы создать, скажем, летящий огненный шар, архимаг должен сплести вместе руну света, руну тяги и руну тепла. И вот тут кроется наша главная слабость, которую ты так блестяще обнажил. Когда мы сливаем эти руны в единое плетение внутри одного кристалла, возникает чудовищный эфирный конфликт. Энергии начинают пожирать друг друга. Девяносто процентов маны уходит просто на то, чтобы заклинание не разорвало самого мага на куски! Это дикие потери, нестабильность, хаос.

Я слушал его, вцепившись пальцами в деревянный борт «Пульсатора», и в моей голове словно щелкнул тумблер. Глаза, должно быть, загорелись фанатичным блеском.

— То есть, — медленно проговорил я, перекрикивая мотор, — вы пытаетесь засунуть двигатель, фары и бензобак в одну стеклянную колбу, а потом удивляетесь, почему оно взрывается?

Лäндр непонимающе моргнул, не зная слов «бензобак» и «фары», но суть уловил верно.

— Именно! Эфир сопротивляется смешиванию намерений.

«Студент, ты понимаешь, чем это пахнет?» — голос Петровича в голове зазвенел от восторга. — «Разделение труда! Конвейер! Если мы растащим эти функции аппаратно...»

— Если мы разделим их не магически, а физически! — вырвалось у меня. Я лихорадочно достал из кармана помятый блокнот и огрызок угольного карандаша. — Транзисторы в качестве ключей. Провода вместо эфирных каналов. Один кристалл дает только тягу, другой — только свет, а управляет ими германиевая логика! Никакого конфликта намерений. КПД возрастет тысячекратно!

Мäшä, перестав играть паяльником, во все глаза смотрела на мои каракули. Лäндр замер, с приоткрытым ртом осознавая масштаб катастрофы для старого мира, которую я только что сформулировал на куске бумаги. Это был не просто чертеж. Это был фундамент техномагической революции.

* * *

Разговоры стихли, когда на горизонте показалась цель нашего путешествия. Город Агниево, столица королевства, вырастал из равнины мрачной, ощетинившейся шпилями громадой. «Пульсатор» сбросил скорость, ШИМ-схема перешла на низкие частоты, издавая басовитый, утробный гул.

По мере приближения атмосфера вокруг становилась все более тяжелой, гнетущей. В воздухе пахло не только пылью, но и тем специфическим железистым запахом страха, который бывает только перед большой войной. По обочинам тракта тянулись обозы с продовольствием, хмурые горожане шли, опустив головы. На монументальных стенах столицы, сложенных из серого базальта, суетились фигурки солдат. Башни топорщились лесом копий и тяжелых стационарных арбалетов.

Мы подъехали к главным воротам, массивному арочному пролету, окованному потемневшей бронзой. Путь нам преградил усиленный отряд стражи. Это были не простые городские ополченцы: тяжелая пластинчатая броня, глухие шлемы с забралами, длинные алебарды.

От отряда отделился капитан — рослый, широкоплечий мужчина с надменным, подозрительным лицом, испещренным мелкими шрамами. Он брезгливо окинул взглядом нашу громыхающую, искрящую повозку, задержал взгляд на орочьей физиономии Бӕрза и, наконец, посмотрел на меня.

— Стоять, — рявкнул капитан, поднимая руку в латной рукавице. — В связи с угрозой со стороны Союза Семи Башен введено военное положение. Обязательный досмотр всех въезжающих.

— Мы едем по личному вызову Его Величества, — спокойно, не повышая голоса, ответил я.

— Мне плевать, хоть от самого Создателя, — процедил капитан, делая шаг к «Пульсатору». — Правила для всех одни. Слезть с телеги. Вещи на землю. Карманные артефакты сдать. Повозку разобрать для проверки на скрытые магические закладки. Личный обыск — руки на стену, ноги врозь.

Я сделал паузу. Пространство вокруг словно сжалось. Краем глаза я видел, как микроскопически изменились позы моих людей. Огромный кулак Бӕрза бесшумно скользнул к рукояти его чудовищного «Кувалдометра». Мäшä нахмурилась, ее пальцы легли на переключатель питания паяльника. Лäндр просто брезгливо поморщился, как человек, наступивший в нечистоты.

Я оставался пугающе спокойным. Расстегнув пуговицу камзола, я медленно достал из внутреннего кармана плотный конверт. Сургучная печать с гербом короля Агния Второго блеснула на солнце.

— Это личное приглашение короля, — я протянул письмо капитану, не слезая с сиденья. — Я не позволю разбирать машину и обыскивать спутников.

Капитан скользнул взглядом по печати. На секунду в его глазах мелькнуло сомнение — королевский сургуч подделать было невозможно. Но тупая солдатская гордость, умноженная на страх перед начальством и неприязнь к «грязной деревенщине» на странной тарантайке, взяла верх.

— Печать может быть краденой, — упрямо вздернул подбородок капитан, багровея от злости. — А вы похожи на банду шпионов. Выворачивайте карманы, живо, иначе мы применим силу!

Стражники за его спиной лязгнули железом. Алебарды опустились наперевес, образуя полукруг из отточенной стали, направленный прямо нам в грудь.

* * *

Слова закончились. Я понял это с абсолютной, кристальной ясностью. В этом мире, где магия веками диктовала условия, дипломатия без демонстрации грубой силы была лишь сотрясением воздуха.

Время словно замедлилось, стало тягучим, как эпоксидная смола. Я молча, не делая резких движений, убрал королевское письмо обратно за пазуху. Затем повернулся к боковой стойке «Пульсатора», где в специальных креплениях покоилось мое детище.

Я кивнул орку.

Бӕрз с хищной ухмылкой поднял «Аргумент». Тяжелое электромагнитное ружье легло в его огромные лапы как влитое. Ложе из мореного дуба, две открытые медные направляющие, толстые витки индуктивных катушек в лаковой изоляции. Для стражников это выглядело как нелепый кусок дерева с намотанной проволокой, примитивная дубина. Они даже не шелохнулись, когда орк вскинул оружие.

Я не стал приказывать целиться в людей. Это было бы грубо и политически недальновидно. Мой взгляд скользнул в сторону. У крепостной стены, в десяти шагах от нас, стояла массивная деревянно-стальная стойка. На ней плотным штабелем были сложены запасные ростовые щиты стражи — толстые доски, обитые трехмиллиметровым железом. Сейчас они не использовались.

— Бӕрз, по щитам. Заряжай, — скомандовал я.

Орк щелкнул тумблером.

Воздух вокруг нас мгновенно наполнился высоким, сверлящим барабанные перепонки свистом. Каскад конденсаторов, спрятанных в прикладе, жадно всасывал энергию. Волосы на руках встали дыбом от наведенного статического электричества. Запахло резко, кисло — запахом озона и каленого металла.

Стражники наконец почуяли неладное. Капитан открыл рот, чтобы отдать приказ, но было поздно.

Бӕрз спустил курок.

БАМ!

Звук был такой, словно в метре от нас ударила молния. Короткая, слепящая вспышка дуговой плазмы озарила медные направляющие. Кусок заточенной стальной арматуры, разогнанный электромагнитным полем до чудовищной скорости, сорвался со ствола.

Снаряд ударил в штабель щитов с тошнотворным хрустом сминаемого металла и рвущегося дерева. Он прошил насквозь восемь слоев железа и дуба, как горячий нож масло, разбросав вокруг веер щепок и искр, и с глухим ударом впился глубоко в базальтовую кладку крепостной стены позади.

Наступила звенящая, мертвая тишина.

Лишь тонкий писк разряженных конденсаторов нарушал ее. Один из стражников выронил алебарду — она с лязгом покатилась по брусчатке. Толпа зевак, собравшаяся у ворот, в ужасе шарахнулась назад, давя друг друга. Капитан стражи стал белее мела. Его глаза неотрывно смотрели на дымящуюся дыру в ростовых щитах, способных выдержать удар магического огненного шара средней руки.

Бӕрз небрежно, с показной ленцой, закинул все еще дымящийся «Аргумент» на плечо. Его огромный палец остался лежать рядом со спусковым крючком.

— Мы проезжаем. Прямо сейчас. Без досмотра, — мой голос прозвучал сухо, как щелчок реле. — Или следующий аргумент я приведу лично вам, капитан. Вопросы есть?

Вопросов не было. Парализованная животным страхом перед совершенно непонятной, не укладывающейся в их картину мира мощью, стража поспешно расступилась, прижимаясь к стенам арки.

Я чуть довернул рычаг реостата. «Пульсатор» взревел, выбрасывая из-под колес фонтанчик пыли, и плавно вкатился под своды главных ворот столицы. Мы въезжали в Агниево не как покорные вассалы, приползшие на зов сюзерена, и не как перепуганные беглецы из болот. Мы въезжали как независимая, грозная сила, с которой отныне придется считаться каждому магу в этом королевстве.

В притихшей толпе позади нас кто-то испуганно прошептал: «Германиевый Князь...»

Я смотрел на устремленные в небо шпили столицы, чувствуя, как внутри разгорается холодная, расчетливая ярость инженера, увидевшего неисправный механизм.

«Нет», — мысленно поправил я шептунов, поглаживая шершавый карболит мультиметра на поясе. — «Я — Радиокороль».

Глава 2. Дворцовые насмешки

Наши тяжёлые, подбитые железом ботинки оставляли на идеально начищенном мраморе дворцовых коридоров пыльные, пропахшие дорожной грязью и перегретым металлом следы. Этот звук — гулкий, ритмичный, почти угрожающий — категорически не вписывался в симфонию столичной роскоши. Мы шли сквозь анфилады, и с каждым шагом пропасть между нашим миром и этим местом становилась всё шире.

Лакеи в расшитых золотом ливреях жались по стенам, стараясь не встречаться с нами взглядами. От нас разило озоном, перегретой смазкой, едким потом многодневной скачки на «Пульсаторе» и той специфической, ничем не выводимой гарью, которая всегда сопровождает пробитые изоляторы и короткие замыкания. А здесь, под высокими сводами, воздух был густым, как сироп. Он душил ароматами приторных цветочных благовоний, пчелиного воска и тонкой пудры.

Наконец, провожатый с дрожащими руками распахнул перед нами высокие двустворчатые двери из морёного дерева. Мы вошли в отведённые нам гостевые покои.

Это была даже не комната, а настоящая выставка достижений местного декоративного хозяйства. Вычурная, перегруженная деталями лепнина свисала с потолка гроздьями гипсового винограда. Окна закрывали тяжёлые бархатные портьеры глубокого винного цвета, поглощающие свет. Повсюду лепилась позолота — на рамах огромных зеркал, на ножках кресел, на дверных ручках. Под потолком угрожающе покачивалась массивная хрустальная люстра, чьи подвески испуганно звенели от каждого грузного шага Бӕрза.

Огромный орк остановился посреди гостиной, брезгливо оглядывая это зефирное великолепие. Его ноздри расширились, втягивая сладковатый воздух.

Бӕрз медленно подошёл к стене, где в качестве декоративного элемента стоял изящный рыцарский полудоспех, совмещённый с высоким канделябром на пять свечей. Орк протянул гигантскую, покрытую застарелыми шрамами ладонь. Двумя толстыми пальцами он взялся за витой металлический стебель канделябра.

Раздался жалобный, почти человеческий писк сминаемого металла. Бӕрз даже не напрягся, он просто слегка сжал пальцы. Латунная стойка погнулась, словно была сделана из тёплого пластилина, а декоративный наплечник доспеха отвалился и с глухим стуком упал на пушистый шёлковый ковёр.

— Тьфу, — Бӕрз разочарованно сплюнул, бросая погнутую деталь на изящный диван с гнутыми ножками. — И так у них всё. Нормального железа днём с огнём не сыщешь. Сплошная блестящая фольга. Ткнёшь пальцем — развалится. За этой мишурой одна слабость прячется, начальник.

Я не ответил, занятый делом. Сбросив с плеча тяжёлый кожаный ремень, я сгрузил на инкрустированный перламутром столик маго-мультиметр и сумку с инструментами. Оставшиеся в дверях лакеи с ужасом смотрели, как грубый деревянный кейс царапает бесценную полировку, но никто из них не посмел издать ни звука. Я спокойно щёлкнул застёжками «Цешки», проверяя, не стряхнулись ли контакты галетника во время нашей последней демонстрации силы у ворот.

Мäшä стояла у порога, нервно теребя лямку парусинового комбинезона. В этой обители шёлка и бархата она выглядела как шестерёнка, случайно попавшая в шкатулку с драгоценностями. Её глаза, привыкшие искать схемы и узлы, бегали по стенам, не находя ни одной функциональной детали. Здесь нечего было чинить, нечего было настраивать. Эта непрактичная, давящая роскошь вызывала у неё явный физический дискомфорт.

— Вань, я тут с ума сойду, если просто сяду, — тихо сказала она, переминаясь с ноги на ногу в своих тяжёлых ботинках. — Пойду пройдусь. Надо осмотреться, проверить, где выход на внутренний двор. И заодно найду нормальное место, куда можно сложить наш багаж, а то эти диваны доверия не вызывают.

— Иди, — кивнул я, не отрываясь от прибора. — Только без резких движений. Мы здесь гости, хоть и с пушкой. И с местными поосторожнее.

Мäшä кивнула и выскользнула за дверь. Массивная дубовая створка с мягким, дорогим щелчком закрылась за ней, отрезая её от нашего привычного, пропахшего канифолью круга и оставляя один на один с чужим, враждебным миром дворцовых интриг.

* * *

Я подождал пару минут, убедился, что Бӕрз нашёл самый крепкий на вид угол и просто сел на пол, а Лäндр с философским спокойствием устроился в кресле, закрыв глаза. Затем я сам вышел из покоев. Мой внутренний параноик требовал контроля периметра, а моя память подсовывала схемы тайных ходов. Дворец я знал как свои пять пальцев, ведь провёл здесь всё детство, правда тогда я больше прятался по углам, а не планировал пути отхода.

Я поднялся по неприметной боковой лестнице на открытую внутреннюю галерею второго яруса, откуда открывался отличный вид на широкую рекреацию внизу. Залитый ярким полуденным солнцем зал напоминал оранжерею. Именно туда, судя по звуку шагов, направилась Мäшä.

Сверху мне было прекрасно видно, как она идёт по светлым плитам. Её практичная, затёртая добела на коленях одежда, тяжёлые кожаные ботинки, позвякивающий патронташ с отрезками медной проволоки и оловянным припоем — всё это кричало о её чужеродности. Яркие, непокорные рыжие волосы, стянутые в тугой, растрёпанный узел, горели на солнце, как сигнальный маяк.

Она почти пересекла зал, когда из-за мраморной колоннады выпорхнула стайка местных фрейлин.

Они напоминали экзотических, но невероятно хищных птиц. На них были надеты платья из переливчатого шёлка, их головы венчали сложные, скреплённые золотыми шпильками причёски. В руках порхали расписные веера. Заметив Мäшу, они резко замолкли. Плавное движение их стаи остановилось. Несколько секунд они просто разглядывали её, а затем тишину зала разорвали ядовитые, совершенно не таящиеся смешки.

— Вы только посмотрите на это, — громко, с нарочитой театральностью произнесла одна из них, обмахиваясь веером. — Неужели конюхам теперь дозволено бродить по главным галереям?

— Боюсь, дорогая, это даже не конюх, — подхватила вторая, её голос сочился приторным ядом. — Конюхи хотя бы моют руки. Вы видите эти огрубевшие пальцы? Сплошные мозоли! Как у портового грузчика.

— А этот вульгарный цвет волос? — хихикнула третья, прикрывая рот кружевным платком. — Словно ржавчина на старом ведре. Какая безвкусица. И этот ужасный мешок, который она носит вместо одежды... Наверное, местная дикарка из тех самых болот, о которых все говорят.

Они обсуждали её так, словно Мäши здесь не было. Словно она была бессловесным животным в зоопарке, или забавной, но отвратительной букашкой, которую они рассматривали через лупу своего аристократического превосходства. Социальное давление обрушилось на девчонку плотной, почти осязаемой волной.

Мäшä остановилась. Я напрягся, положив руку на перила галереи. Мелькнула мысль спуститься и популярно, с применением законов физики, объяснить этим расписным курицам их место в пищевой цепи.

Но Мäшä справилась сама.

Вместо того чтобы вспыхнуть от стыда, опустить глаза или убежать в слезах, она сделала нечто совершенно непредсказуемое для этого общества. Мäшä спокойно, не меняя ритма дыхания, достала из глубокого кармана комбинезона кусок серой ветоши.

Она встала прямо перед ними, ноги на ширине плеч, и начала медленно, машинально протирать руки. Её лицо оставалось абсолютно непроницаемым. Челюсть была упрямо сжата, а во взгляде не было ни страха, ни смущения. Она смотрела на них долгим, холодным и сугубо оценивающим взглядом. Именно так опытный механик смотрит на бракованную, бесполезную деталь, которая красиво блестит, но совершенно не подходит для серьёзного механизма.

Она протирала пальцы, с которых не сходила въевшаяся канифоль, и этот простой рабочий жест в стенах королевского дворца выглядел как величайший акт неповинения. И просто смотрела.

* * *

Фрейлины начали замолкать одна за другой. Их веера замедлили свой беличий танец. Не получив ожидаемой реакции — ни истерики, ни униженного лепета, — они растерялись. Холодное достоинство Мäши оказалось для них непробиваемым щитом. Фыркнув напоследок что-то невнятное о «дурных манерах черни», стайка в шёлковых платьях развернулась и поспешно удалилась прочь, потеряв интерес к столь скучной и пугающе спокойной дикарке.

Мäшä дождалась, пока стихнет стук их каблучков. Я видел сверху, как она спрятала ветошь обратно в карман. Её плечи едва заметно опустились. Я знал её достаточно хорошо, чтобы понимать: ей было обидно. Она была живым человеком, и эти слова жалили. Но прямо на моих глазах эта секундная обида переплавлялась в стальную, непробиваемую гордость.

«Они — ничто, — наверняка думала она сейчас. — Красивые пустышки, зависящие от чужой магии и чужих денег. А мои руки создают механизмы, которые заставляют этот мир содрогаться. Я собираю то, что меняет саму суть реальности. Зачем мне подстраиваться под декорации?»

Она развернулась, решив не продолжать разведку, и пошла обратно к нашим покоям. По пути её маршрут пролегал мимо высокого, от пола до потолка, стрельчатого окна, выходящего во дворцовые сады. Мäшä остановилась у стекла, чтобы перевести дух.

Я проследил за её взглядом. Там, внизу, среди ухоженных лабиринтов кустов и мраморных фонтанов, медленно прогуливались три силуэта. Один из них — сгорбленный, опирающийся на посох старый архимаг в тяжёлой мантии. Петерс. Мой бывший учитель, человек, который искренне считал меня безнадёжным нулём. Рядом с ним шла статная, печальная женщина — королева-мать Ольга. А чуть позади порхала молодая девушка с живым взглядом — Элина.

Мäшä, разумеется, понятия не имела, кто эти люди. Для неё это были просто случайные прохожие в дорогих одеждах. Она лишь мазнула по ним взглядом, наверняка отметив про себя лишь плотную, густую ауру, исходящую от старого мага, которая искажала воздух даже на таком расстоянии. Задержавшись у окна всего на пару секунд, она отвернулась и продолжила свой путь.

Я тоже поспешил уйти с галереи, спустившись по боковой лестнице. Мне нужно было вернуться в комнату до её прихода.

* * *

Когда Мäшä толкнула дверь гостиной, я уже сидел на своём месте, разобрав мультиметр на составные части и делая вид, что крайне увлечён проверкой контактов Зонда-М. Бӕрз в углу, кряхтя от напряжения, пытался аккуратно сесть на стул с резной спинкой, распределяя вес так, чтобы тот не разлетелся в щепки под его массой.

Мäшä вошла быстрым шагом. Она старалась выглядеть как обычно, но её выдавали мелочи. Слишком напряжённые, поднятые к ушам плечи. Слишком резкое движение, с которым она вытащила из кармана ветошь и бросила её на стол рядом с моими приборами.

Я медленно отложил отвёртку с карболитовой ручкой.

— Разведка боем прошла неудачно? — тихо спросил я, глядя ей прямо в глаза.

Она дёрнула плечом, избегая моего взгляда.

— Всё нормально. Просто коридоры запутанные. И местные... фазаны слишком шумные.

— Мäш, — я произнёс это имя мягко, без нажима. — Сядь.

Она неохотно опустилась на краешек дивана, скрестив руки на груди в защитном жесте. Я не стал давить, просто подождал, пока тишина сделает своё дело. И её прорвало. Скупыми, рублеными фразами она пересказала мне стычку в коридоре. Про мозоли, про ржавчину, про презрение.

Услышав это, я не разозлился. Я искренне, коротко усмехнулся.

— Знаешь, в чём их проблема? — я подался вперёд, опершись локтями на стол. — Они — как вот эта латунь, которую Бӕрз только что погнул двумя пальцами. Дешёвый сплав. Снаружи покрыты тончайшим слоем позолоты, чтобы блестеть на солнце. Но внутри — мягкие, пористые, не способные выдержать даже минимальной нагрузки. Стоит приложить реальное усилие, и они сломаются.

«Правильно, студент, — довольно прогудел в моей голове голос Алексея Петровича. — Сопромат душ. Высшая инженерная психология».

— А ты, Гаечка, — продолжил я, видя, как она поднимает на меня глаза, — ты легированная сталь. Закалённая в масле, прошедшая термообработку. Да, на тебе нет позолоты. Зато на тебе держится весь наш двигатель. Без них этот дворец просто станет чуть тише. Без тебя наш «Пульсатор» никуда не поедет, а половина схем сгорит к чертям. Гордись своими мозолями. Это сертификат качества.

Мäшä слушала меня, и напряжение, сковывавшее её тело, начало отступать. Губы дрогнули, и на них появилась слабая, но абсолютно искренняя улыбка.

В комнате повисло тяжёлое, но сплочающее осознание. Я обвёл взглядом свою команду. Мäшу, которая теперь сидела ровно. Бӕрза, который согласно зарычал, оставив в покое несчастный стул. И даже Лäндра, который приоткрыл один глаз, прислушиваясь к нашему разговору.

— Мы здесь чужаки, — громко и чётко произнёс я, подводя итог. — Наша битва в этом дворце будет не на мечах. И не против огненных шаров. Нам предстоит пробивать броню их снобизма, интриг и презрения. Они думают, что мы варвары. Мы докажем им, что мы — будущее.

Я взял в руки щуп маго-мультиметра и с громким, сухим щелчком перевёл тумблер на панели Зонда-М в активный режим. На чёрном карболитовом корпусе вспыхнул и ровно загорелся крошечный красный индикатор, заливая стол тревожным, бескомпромиссным светом.

Мы перешли в режим боевой готовности.

Глава 3. Встреча в саду и старый учитель

Мы шли по центральной аллее королевских садов, и с каждым шагом моё раздражение росло, подогреваемое густым, почти осязаемым ароматом цветущих роз и сладковатой пыльцы.

Дворцовый сад представлял собой апофеоз насилия над природой, возведённый в ранг высокого искусства. Кусты подстригли с пугающей геометрической точностью, образуя идеальные сферы, конусы и лабиринты. Белоснежные мраморные фонтаны извергали воду по строго выверенным дугам, не допуская ни единой лишней капли мимо полированных чаш. В кронах редких деревьев щебетали экзотические птицы с таким безупречным ритмом, словно в их маленькие пернатые груди вмонтировали метрономы. Вся эта вылизанная, искусственная красота кричала о колоссальных тратах маны и человеческого ресурса, направленных исключительно на усладу взора аристократии.

На фоне этой зефирной пасторали я выглядел как деталь от трактора, случайно упавшая на кремовый торт. Мой фартук с карманами, надетый поверх камзола, и подбитые железом ботинки, с хрустом перемалывающие белоснежный гравий дорожки, создавали вокруг меня зону абсолютного визуального диссонанса. От меня не пахло розовой водой. От меня веяло холодной прагматикой. Я казался ходячим манифестом индустриализации, вторгшимся в заповедник сказок.

Магистр Лäндр вышагивал чуть позади и правее, двигаясь с бесшумностью тени. Он уже сменил свои дорожные одежды на чистое, строгое тёмное платье, полностью лишённое орденских знаков отличия. В его осанке больше не было той надменной уверенности, с которой он когда-то воздвигал свой абсолютный щит в Гнилых Топях. Теперь он напоминал скорее одержимого учёного, попавшего в лабораторию своей мечты. Его взгляд, спрятанный за стёклами новых очков, непрерывно сканировал пространство, но не в поисках магических угроз, а словно оценивая энергоэффективность окружающей среды через призму новых, физических законов.

„Чистая показуха, студент, — недовольно прогудел в моей голове голос Алексея Петровича. — Ты посмотри на эти фонтаны. Напор воды держится на магии. Ни труб, ни насосов, ни гидродинамики. Оборви им эфирный поток, и вся эта красота превратится в стоячее болото за три часа. Никакого запаса прочности. Сплошная декорация“.

Я мысленно согласился с инженером, поправляя на поясе кейс с мультиметром и прикрученным сбоку цилиндром детектора магического фона. Этот прибор служил мне якорем реальности в океане иллюзий.

Впереди, на пересечении аллей, у изящной кованой беседки, заросшей плющом, нас уже ждали.

Моя мать, королева-мать Ольга, стояла, нервно сцепив руки перед собой. Она носила простое, но невыразимо элегантное платье жемчужного оттенка. Её лицо, покрытое тонкой сеточкой морщин, казалось измученным, а в глазах плескалась застарелая, привычная печаль человека, годами живущего в золотой клетке. Чуть поодаль от неё, рассматривая бутон какой-то нездешней лилии, замерла принцесса Элина — моя двоюродная сестра и гостья из дружественной страны. В отличие от матери, Элина оделась в практичный костюм для верховой езды, игнорируя дворцовый этикет с лёгкостью особы, знающей себе цену.

Увидев меня, мать подалась вперёд. Весь её аристократический лоск, вся выдержка, вбиваемая гувернантками с детства, мгновенно осыпались.

Но в последний момент она заставила себя остановиться. Ольга замерла в двух шагах, её пальцы судорожно сжали жемчужную нить на запястье. Она знала: в этом саду у каждой статуи есть уши, а за каждым кустом прячется соглядатай моих братьев.

— Ваше Высочество, — я склонил голову в безупречном, но холодном официальном поклоне. — Рад видеть вас в добром здравии.

Мать смотрела на меня, и я видел, как её зрачки расширяются, фиксируя каждое изменение: мою прямую спину, разворот плеч, жёсткий, прямой взгляд. Она не обняла меня, но её взгляд, скользнувший по моему грубому жилету и мультиметру на поясе, был красноречивее любых слов. В нём читалось потрясение — она не узнавала в этом уверенном мужчине того испуганного мальчика, которого год назад отправили на верную смерть.

— Принц Иван, — её голос был сухим, подобающим королеве, но губы едва заметно дрогнули. — Гнилые Топи, кажется, не сломили вашу конституцию. Напротив, вы выглядите... крепче, чем предписывал дворцовый этикет.

— Свежий воздух и физический труд творят чудеса, матушка, — ответил я, сохраняя дистанцию. — А отсутствие интриг заменяет любой лечебный бальзам.

Она едва заметно кивнула, принимая правила этой игры. Мы стояли друг напротив друга — два союзника в стане врага, вынужденные скрывать чувства за маской приличий

В это время Элина, оставив в покое несчастную лилию, медленно подошла к нам. Она не спешила с объятиями. Её поведение было по-настоящему примечательным. Пока мать поддавалась эмоциям, кузина проводила скрупулёзный, почти математический анализ. Её живые, умные глаза скользили по моей фигуре. Она отметила всё: и то, как я держу вес на носках, и тяжесть подбитых ботинок, и странный прибор в грубом деревянном чехле на поясе. Она посмотрела на магистра Лäндра, покорно замершего за моим плечом, и её брови слегка приподнялись.

Слухи, гулявшие по дворцу, называли меня сумасшедшим выскочкой, окружившим себя грязью и мусором. Элина искала в моём взгляде безумие, но натыкалась лишь на холодную, расчётливую ясность. Её губы чуть дрогнули. Она поняла, что перед ней не шут, не сломленный изгнанник, а фигура, способная перевернуть шахматную доску. И судя по её заинтересованному взгляду, этот факт ей чертовски нравился.

— Брат, — она изящно склонила голову, но в её тоне не было ни капли формализма. Скорее, интонация сообщника. — Говорят, ты приехал на повозке, которая рычит громче дракона. Столичное общество в лёгкой истерике.

— Это только опытный образец, Элина, — спокойно ответил я. — Уверен, к моменту моего отъезда они привыкнут. Или оглохнут. И то, и другое меня вполне устроит.

* * *

Мы неспешно двинулись по широкой аллее, обсаженной плакучими ивами, чьи ветви едва касались поверхности искусственных ручьёв. Темп нашей прогулки был тягучим, размеренным, диктуемым ритмом шагов королевы-матери. Звуковой фон создавал странную, почти гипнотическую полифонию. С одной стороны — мягкий шелест тяжёлого шёлка платья Ольги и лёгкое постукивание каблучков Элины. С другой — мерный, тяжёлый хруст гравия под моими массивными ботинками. Каждый мой шаг оставлял в идеальной крошке глубокую борозду, словно я вспахивал этот искусственный мир, готовя его к посеву чего-то нового.

Разговор тёк неторопливо. Мать расспрашивала о здоровье, о том, не мёрзну ли я по ночам, старательно избегая любых тем, связанных с политикой, королём или моими старшими братьями. Она хотела просто побыть матерью, хотя бы на эти полчаса. Я отвечал односложно, но мягко, успокаивая её тревоги. Лäндр шёл следом, сохраняя почтительную дистанцию, но я затылком чувствовал, как он прислушивается к малейшим колебаниям эфира в этом саду.

„Хорошо идём, студент, — заметил Алексей Петрович. — Как ледокол «Ленин» сквозь весеннюю шугу. Только держи ухо востро. Местная флора и фауна ядовита, даже если красиво цветёт“.

И инженер, как всегда, оказался прав.

Мы вышли на небольшую круглую площадь, в центре которой возвышался массивный солнечный хронометр, оплетённый сложной вязью рун. Возле него, опираясь на посох, вырезанный из цельного куска окаменелого дерева, стоял человек.

Этим человеком оказался архимаг Петерс. Мой бывший учитель по базовой магии. Человек, который потратил три года моей юности на то, чтобы втоптать мою самооценку в пыль дворцовых ковров.

Он выглядел именно так, как должен выглядеть карикатурный представитель старой академической школы. Сгорбленный, сухой старик, чьё лицо напоминало печёное яблоко, сплошь испещрённое глубокими морщинами снобизма. На нём была надета мантия из тяжёлого тёмно-синего бархата, щедро расшитая золотой нитью. На груди покоились массивные цепи и амулеты — знаки его статуса в Гильдии Магов. Каждый его жест был пропитан снисходительностью и абсолютной верой в собственную исключительность.

Увидев нашу процессию, Петерс не попытался скрыться или почтительно поклониться королеве-матери. Напротив, он выпрямился, насколько позволяла старческая спина, и шагнул нам наперерез, преграждая путь.

— Ваше Величество, — он обозначил лёгкий кивок в сторону Ольги, даже не глянув на Элину. Затем его выцветшие, водянистые глаза медленно, с показательной брезгливостью переползли на меня. — И... принц Иван. Надо же. Какая неожиданная встреча. Я полагал, что климат Гнилых Топей весьма... необратим для людей вашей конституции.

Мать напряглась. Её рука, лежащая на моём сгибе локтя, сжалась, а в глазах снова мелькнул страх. Она знала, как сильно Петерс издевался надо мной в прошлом.

— Здравствуйте, магистр Петерс, — мой голос прозвучал ровно, без эмоциональной окраски. Я смотрел на него не как на угрозу, а как на заржавевший механизм, в котором сточились последние зубья шестерен.

— Я слышал, вы увлеклись кузнечным делом в ссылке, — Петерс растянул тонкие губы в подобии улыбки, обнажив желтоватые зубы. Он нарочито громко вздохнул, привлекая внимание редких придворных, прогуливающихся неподалёку. — Что ж, каждому по способностям. Если аура пуста, как дырявое ведро, а разум не способен усвоить даже простейшее плетение светлячка... остаётся только махать молотом в грязи. Надеюсь, вы больше не пытаетесь рисовать те нелепые каракули, которые называли рунами? Магия, Ваше Высочество, не прощает бездарностей.

Он ждал реакции. Ждал, что я покраснею, потуплю взгляд, начну заикаться или, того лучше, сорвусь на детскую истерику, как это бывало пять лет назад. Он хотел публично самоутвердиться за счёт «убогого» принца, показав королеве-матери, кто здесь обладает реальной властью.

Но я не шевелился. Я просто остановился и смотрел на него.

Мой взгляд был абсолютно холодным, сканирующим. Я рассматривал его расшитую золотом мантию, понимая, что она тяжёлая, неудобная и стесняет движения. Я смотрел на его посох, который был отличным проводником, но при этом делал старика прекрасной мишенью. В моей голове бежали схемы, вероятности и физические величины. Я оценивал его не как человека, а как набор параметров: сопротивление тканей, скорость реакции, энергоёмкость накопителей на его груди.

„Катод у деда давно выгорел, — хмыкнул Алексей Петрович. — Эмиссия нулевая. Зато гонора — на целую электростанцию. Давай, студент, покажи ему, как работает советский ОТК на отбраковке“.

Молчание затягивалось. Петерс, не получив привычной порции покорности, начал раздражаться. Его улыбка сползла, сменившись поджатыми губами. Моё спокойствие оказалось для него совершенно непробиваемым, непонятным фактором.

* * *

Раздражение Петерса быстро переросло в профессиональное любопытство, приправленное злостью. Если слова не работают, маг старой школы всегда полагается на Эфир. Я увидел, как сузились его глаза, а зрачки на секунду расширились, улавливая невидимый спектр. Он попытался прощупать меня.

Ощущение чужого магического вмешательства было специфическим. Это походило на то, как если бы кто-то попытался провести влажной кисточкой по оголённым нервам. Я почувствовал лёгкое, неприятное покалывание в воздухе, словно статический заряд перед грозой. Магическое «щупальце» Петерса, тонкое и бесцеремонное, скользнуло к моей груди, пытаясь оценить резерв, плотность ауры, наличие защитных амулетов.

И тут же напоролось на стену.

Точнее, не на стену. На абсолютную, звенящую пустоту. Мой организм, лишённый собственного магического источника, сам по себе был слепым пятном. Но дело было не только во мне. Щупальце Петерса скользнуло ниже и попало в зону действия слабого магнитного поля, генерируемого внутри карболитового корпуса, помноженное на специфическую проводимость сверхчистой меди Голема, сработало как локальная глушилка. Эфирный импульс старика просто завяз, исказился и был поглощён, не дав никакой обратной связи. Для Петерса это должно было выглядеть так, словно он засунул руку в тёмную комнату и нащупал там вращающуюся циркулярную пилу.

Я машинально, с лёгкой, едва заметной усмешкой, опустил ладонь на деревянный кейс мультиметра. Пальцы привычно легли на грубую кожу. Раздался тихий, сухой щелчок металлической застёжки. Звук был тихим, но в наступившей тишине он прозвучал как взвод курка. Я слегка похлопал по чехлу, словно успокаивая верного пса.

Взгляд Петерса метнулся к моей руке.

Старик замер. Я видел, как напряглись мышцы на его шее. Он не понимал, что это за странный чёрный ящик. Он не чувствовал в нём привычного, тёплого сияния маны или пульсации артефактного кристалла. От прибора вообще ничем не фонило в магическом спектре. Но древние инстинкты, выработанные десятилетиями выживания в магических дуэлях, буквально вопили в его мозгу. Этот кусок бакелита, металла и проводов источал скрытую, совершенно непостижимую угрозу. Угрозу, которая не подчинялась правилам, написанным в его пыльных фолиантах.

— Что... что это такое? — голос Петерса впервые дал сбой, потеряв свою академическую плавность. Он ткнул скрюченным пальцем в сторону «Цешки». — Какую тёмную дрянь вы притащили во дворец, юноша?

И в этот момент, не дав мне открыть рот, в разговор мягко, с идеально выверенной интеллигентностью вмешался Лäндр.

Он сделал полшага вперёд, выходя из моей тени, и привычным жестом поправил очки на переносице. В его голосе не было ни вызова, ни агрессии. Лишь сухая, научная констатация факта.

— Это, коллега Петерс, инструмент для измерения физических величин, — произнёс Лäндр будничным тоном, словно обсуждал погоду на завтра. — И я настоятельно не рекомендую вам пытаться воздействовать на него прямым потоком. Видите ли, несколько недель назад этот «бездарь», как вы изволили выразиться, используя подобные технологии, разнёс в мелкие щепки мой Абсолютный Щит. Прямым резонансным ударом. Заняло это у него, если мне не изменяет память, менее четырёх секунд.

Сад словно вымер. Перестали щебетать птицы, а шум фонтанов показался далёким и неважным.

Шок, отразившийся на лице Петерса, был монументальным. Краска мгновенно сошла с его пергаментных щёк, оставив их мертвенно-серыми. Его рот приоткрылся, а нижняя губа мелко, жалко задрожала.

Он прекрасно знал, кто такой Лäндр. Он знал уровень его силы. Абсолютный Щит был вершиной высшей защитной магии, заклинанием седьмого порядка, способным выдержать прямое попадание требушета или дыхание взрослого дракона. В академических кругах считалось аксиомой, что пробить этот щит грубой силой невозможно в принципе.

И сейчас Лäндр, бывший архимаг, стоял перед ним и спокойно заявлял, что принц-нуль, не способный зажечь искру, уничтожил эту защиту. Уничтожил не магией, а чем-то иным. Чем-то, что лежало в деревянном ящике на его поясе (или связанным с ним). Когнитивный диссонанс рвал нейронные связи в мозгу старого учителя с громким треском.

* * *

Это был момент истины. Момент, когда нужно было забить последний гвоздь в гроб прошлого и утвердить новую иерархию. Я аккуратно высвободил свою руку из хватки матери, делая один медленный, выверенный шаг навстречу ошарашенному учителю.

Петерс инстинктивно подался назад, сильнее опираясь на свой посох. Его костяшки побелели от напряжения.

— Знаете, магистр, в чём ваша главная проблема? — мой голос зазвучал тихо, но в нём была плотность гранита. Я не повышал тон, не пытался давить эмоциями. Я говорил с неизбежностью падающего пресса. — Вы меряете мир объёмом маны. Вы верите в сказки о том, что магия — это удел избранных, а все остальные — лишь грязь под вашими ногами. Вы заперлись в своих башнях, заучивая мёртвые слова из разваливающихся книг, и думаете, что контролируете реальность.

Я сделал ещё один шаг. Петерс сглотнул, не в силах отвести взгляд от моих глаз.

— Но реальность изменилась, учитель, — продолжил я, и слово «учитель» прозвучало как приговор. — Время старых иерархий закончилось. Время, когда можно было унижать людей просто потому, что у них нет искры, прошло. Потому что физика работает всегда. Ей плевать на ваши регалии. Ей плевать на вашу мантию. И если мне потребуется пробить вашу грудную клетку электромагнитным импульсом, ваши мантры вас не спасут. Запомните это. И больше никогда не стойте на моём пути.

Я не угрожал. Я констатировал факт, и Петерс это понял. Морально и интеллектуально раздавленный, лишённый привычной почвы под ногами, старик казался теперь просто дряхлым, испуганным человеком в слишком тяжёлой одежде.

Он не нашёл в себе сил ответить. Что-то невнятно пробормотав, больше похожее на всхлип, чем на извинение, он развернулся. Его спина сгорбилась ещё сильнее, посох глухо, неровно застучал по мраморным плитам. Он спешно ретировался прочь по аллее, словно за эти две минуты постарел ещё на добрый десяток лет.

Я проводил его взглядом, чувствуя, как внутри разливается холодное, ровное удовлетворение.

„Отлично сработано, студент, — одобрительно хмыкнул Алексей Петрович. — Техника безопасности соблюдена, дедовщина пресечена на корню. Можно оформлять акт приёмки объекта“.

Я повернул голову. Элина смотрела на меня. На её губах играла лёгкая, хищная улыбка — улыбка игрока, который только что понял, что получил на руки козырного туза. Все её сомнения испарились. В её глазах читалось абсолютное признание моей силы. Она увидела не просто инженера с железками, она увидела человека, способного ломать авторитеты одним словом. Мощнейшего союзника в предстоящих дворцовых играх.

Мать, всё ещё бледная, но с глазами, полными восхищённых слёз, снова подошла ко мне. Я предложил ей локоть. Она оперлась на него с гордостью, которую больше не собиралась прятать.

Я привычно поправил мультиметр на поясе, проверяя фиксацию застёжки. Бросил последний, короткий взгляд вслед уходящему прошлому, чья тёмная мантия уже скрылась за поворотом стриженого лабиринта.

— Пойдёмте, матушка, — сказал я, уверенно увлекая её дальше по аллее. — Кажется, вы хотели показать мне новые сорта роз в западной оранжерее. Говорят, они цветут даже без магии. Мне бы хотелось на это посмотреть.

Мы продолжили путь, и теперь тяжёлый, ритмичный хруст моих ботинок по гравию звучал не как диссонанс, а как новый, неоспоримый марш, задающий ритм всему этому дворцу. Ситуация, как и моё место в этом мире, теперь находились под моим полным контролем.

Глава 4. Кухонный бунт и триумф Мäши

Солнце медленно, словно нехотя, ползло по небу, отбрасывая через высокие стрельчатые окна длинные, причудливо изломанные тени на ворс бесценных ковров в наших покоях. Время обеда давно миновало, уступив место тягучему, раздражающему ожиданию. Роскошь, окружавшая нас со всех сторон, начала давить с удвоенной силой, превращаясь из просто нелепой декорации в изощрённый инструмент пытки. В этой комнате, переполненной золочёной лепниной, бархатными портьерами глубокого винного цвета и хрупкими вазами из тончайшего фарфора, не было самого главного — еды.

Бӕрз сидел на изящном, жалобно поскрипывающем под тяжестью орка пуфике, ссутулив исполинские плечи. В огромных, мозолистых руках казался крошечным обычный точильный камень. Орк методично, с леденящим душу спокойствием, водил по нему лезвием широкого охотничьего ножа. Звук — мерный, сухой, шершавый — вжик, вжик, вжик — эхом отскакивал от расписного потолка, ввинчиваясь в нервы. Но куда более впечатляющим был другой звук. Примерно раз в пять минут из необъятных глубин орочьего живота доносился глухой, раскатистый утробный гул, до одури напоминающий звук запускающегося на морозе неисправного дизельного двигателя. В такие моменты хрустальные подвески на массивной люстре под потолком начинали испуганно звенеть, входя в резонанс с голодом Бӕрза.

Я стоял у стены, скрестив руки на груди, и хмуро рассматривал витой шёлковый шнур колокольчика для вызова прислуги. За последний час я дёрнул за него не меньше десятка раз. Сначала вежливо. Потом настойчиво. Под конец — с такой силой, что рисковал вырвать механизм с корнем. Ответом нам служила абсолютная, звенящая пустота дворцовых коридоров. Ни шагов, ни почтительного стука в дверь. Подобное поведение выглядело не просто намёком, а открытой, демонстративной акцией саботажа. Местная челядь, явно получившая негласный приказ, решила взять «грязных деревенщин» измором, указывая нам на наше место в пищевой цепи дворца.

„Классический тихий саботаж, студент, — философски, но с явным раздражением протянул в моей голове Алексей Петрович. — Или, говоря языком советского общепита, санитарный день, о котором забыли предупредить. Они нас на вшивость проверяют. Хотят посмотреть, как мы начнём по коридорам бегать и корочки хлеба выпрашивать. В заводской столовой за такое отношение повариху бы уже к стенке припёрли партийным собранием, а тут — сплошная аристократическая безнаказанность“.

Мäшä сидела на краю инкрустированного перламутром стола, болтая ногами в тяжёлых ботинках. Её пальцы, привыкшие к постоянному движению, нервно перебирали звенья запасной медной цепи, висящей на поясе. С каждым новым урчанием живота Бӕрза её рыжие брови сходились на переносице всё плотнее. Она не жаловалась, но я видел, как в её глазах разгорается тот самый упрямый, холодный инженерный огонёк, который обычно предшествовал кардинальному решению проблемы.

— Всё, — внезапно сказала она, спрыгивая со стола. Звон её пояса с инструментами прозвучал как лязг затвора. — Так дело не пойдёт. Железо без смазки не работает, а мы без еды долго не протянем. Если гора не идёт к нам, значит, мы пойдём и открутим этой горе вентиль.

Она решительно поправила лямки парусинового комбинезона, проверила надёжность крепления техномагического паяльника в кобуре-подсумке и зашагала к выходу. Её шаги, тяжёлые и уверенные, не оставляли сомнений — она шла не просить. Она шла проводить инвентаризацию дворцовых запасов.

— Я принесу еду, Вань, — бросила она через плечо, берясь за позолоченную ручку двери. — А если кто-то будет против, я объясню им правила распределения ресурсов.

— Иди, — кивнул я, но едва за ней закрылась дверь, отлепился от стены. Оставлять её одну во враждебном лабиринте я не собирался. Выждав ровно десять секунд, я бесшумно выскользнул в коридор, держась в отдалении и превращаясь в невидимую тень.

* * *

Переход от тихих, надушенных коридоров гостевого крыла к «машинному отделению» дворца был похож на спуск в шахту. Чем ниже мы спускались по винтовым служебным лестницам, тем разительнее менялась атмосфера. Мягкие, поглощающие звук ковры сменились вытертыми до блеска каменными плитами. Сладковатый аромат цветочных благовоний и воска постепенно вытеснялся густыми, плотными запахами. Пахло жареным мясом, топлёным маслом, острыми специями и чем-то неуловимо горелым.

Звуковой фон тоже менялся. Тишина растворялась в нарастающем хаосе. Сначала это был глухой рокот, но по мере приближения к цокольному этажу он распался на тысячи отдельных звуков: звон меди, стук ножей по деревянным колодам, шипение пара и истошные, срывающиеся на визг крики.

Мäшä уверенно толкнула плечом тяжёлую двустворчатую дверь, обшитую потемневшей медью, и мы оказались на королевской кухне. Я замер в дверном проёме, полускрытый тенью от массивного шкафа с посудой, и принялся наблюдать.

Кухня представляла собой циклопическое помещение со сводчатыми потолками, теряющимися в густом сизом дыму. Это был настоящий завод по производству калорий, но сейчас завод находился в состоянии полномасштабной аварии. Десятки поварят в перепачканных фартуках носились как ошпаренные муравьи, сталкиваясь друг с другом, роняя подносы и расплёскивая воду из тяжёлых дубовых вёдер. В центре этого броуновского движения возвышался шеф-повар — тучный человек в нелепом высоком колпаке. Он стоял на коленях, буквально разрывая на себе волосы и выкрикивая проклятия на смеси трёх языков, половина из которых была откровенной площадной бранью.

Причина паники возвышалась у дальней стены. Главная гордость дворца — исполинская Магическая Печь.

Монструозное сооружение из чёрного базальта щедро украшали золотые инкрустации и густая вязь рунических контуров. По задумке, она должна была излучать ровный, контролируемый жар, питаемый из центрального магического накопителя дворца. Но сейчас печь была мертва. Руны, обычно налитые тёплым рубиновым светом, потускнели и выглядели как грязные царапины на камне. Огромный агрегат превратился в бесполезный, холодный кусок скалы. Поварята в отчаянии пытались разжечь старые, заброшенные дровяные очаги в углах кухни, но их тяги и мощности катастрофически не хватало, чтобы спасти готовящийся к вечеру важнейший королевский банкет.

* * *

Мäшä не стала обращать внимания на вопли шеф-повара. Она прошла сквозь суетящуюся толпу с невозмутимостью ледокола, раздвигающего хрупкие льдины. Её лицо выражало крайнюю степень профессионального интереса. Подойдя к остывающему базальтовому монстру, она по-хозяйски упёрла руки в бока и начала сканировать взглядом руническую вязь.

Я видел, как её глаза сузились. Для неё эти руны были не мистическим откровением, а просто причудливой схемой питания. И она нашла пробой почти мгновенно. На левой стороне печи, там, где массивный золотой жгут соединял управляющий контур с нагревательными кристаллами, камень почернел, покрывшись коркой запёкшейся сажи. Толстый магический проводник лопнул, края разрыва оплавились и разошлись в стороны. Классический обрыв цепи при перегрузке.

В этот момент двери в противоположном конце кухни с грохотом распахнулись. В помещение, окружённый свитой из двух запыхавшихся слуг, ворвался Придворный Маг-Артефактор.

Он выглядел как карикатура на бюрократа от магии. На нём была надета непрактичная, расшитая серебряными нитями мантия, подол которой уже успел собрать грязь с каменного пола. Его лицо было узким, надменным, с брезгливо поджатыми тонкими губами. Мага явно вырвали из уютных покоев, и теперь он злился на весь мир, а запах горелого жира заставлял морщить аристократический нос.

Маг величественно приблизился к печи, высокомерно отмахнувшись от бросившегося к нему в ноги шеф-повара. Он воздел руки к потолку, его пальцы начали вычерчивать в воздухе сложные геометрические фигуры. Из-под его ладоней посыпались искры, воздух наполнился запахом озона и приторных благовоний. Он читал длинное, пафосное заклинание Восстановления Потока, вливая ману прямо в холодный камень. Базальт жалобно скрипнул, руны на секунду слабо, болезненно мигнули красным... и тут же погасли с громким, отчётливым щелчком. Печь осталась мертва.

Мäшä, стоявшая в двух шагах от него, не выдержала. Она тихо, но абсолютно отчётливо хмыкнула. В этом звуке не было злорадства, только снисходительная жалость мастера, наблюдающего, как дилетант пытается забить гвоздь микроскопом.

Маг резко обернулся. Его бледное лицо пошло красными пятнами ярости. Он наконец-то заметил девушку в грубом парусиновом комбинезоне, с непокорными рыжими волосами, собранными в тугой рабочий узел.

— Что это за чумазая чернь забыла в королевской кухне?! — взвизгнул артефактор, тыча в неё пальцем, унизанным перстнями. — Как ты смеешь скалить зубы, девка, когда эфирный резонанс артефакта такого уровня находится в состоянии критической десинхронизации?! Твоё невежественное присутствие возмущает тонкие маго-потоки! Ты грязными эманациями мешаешь мне восстановить астральную проводимость нагревательной матрицы! Пошла вон, пока я не испепелил тебя за дерзость!

Он сыпал сложными, пугающими терминами, пытаясь задавить её своим академическим авторитетом. Для поваров это звучало как приговор богов, они жались по углам, втягивая головы в плечи.

Мäшä даже не моргнула. Её взгляд оставался холодным, спокойным и убийственно оценивающим. Она смотрела на мага не как на высшее существо, а как на неисправную, бракованную деталь, которая только создаёт помехи в цепи.

Её абсолютное спокойствие взбесило мага окончательно. Чтобы унизить её, раздавить эту дерзкую самоуверенность, он решил применить силу. Его глаза вспыхнули фиолетовым светом. Он использовал резкое заклинание направленного телекинеза. Невидимый магический пресс ударил по поясу Мäши, выхватив оттуда её запасной гаечный ключ — тяжёлый, выкованный Корнеем кусок надёжной стали. Ключ взмыл в воздух между ними, а затем, под невыносимым давлением эфира, с жалобным, скрежещущим хрустом изогнулся и лопнул пополам. Обломки металла со звоном упали на каменные плиты прямо к ногам Мäши.

Маг тяжело дышал, победно ухмыляясь. Он ждал слёз. Ждал испуга. Ждал, что эта простолюдинка упадёт на колени, осознав его несокрушимую мощь.

Но на лице Мäши не дрогнул ни один мускул. Ни капли страха. Ни единой слезинки. Только густое, ледяное презрение профессионального инженера к дикарю-варвару, который ради дешёвого фокуса испортил хороший, рабочий инструмент.

Она медленно, не отрывая взгляда от расширившихся в недоумении глаз мага, опустила руку к подсумку на бедре. Раздался сухой щелчок застёжки. Её пальцы сомкнулись на рукояти техномагического паяльника.

* * *

Мäшä сделала короткий шаг вперёд и молча, без замаха, двинула опешившего мага плечом. Удар вышел не сильным, но настолько уверенным и неожиданным, что артефактор поперхнулся воздухом и отшатнулся, путаясь в полах расшитой мантии.

— Подвинься, колдун, — ровным голосом произнесла она, задвигая его на задний план. — Ты здесь только воздух греешь, а нам печь нужна.

Она встала вплотную к базальтовому корпусу. Её пальцы привычно нащупали скрытые пазы золотой защитной панели, закрывающей основной узел. Резкое движение, глухой щелчок фиксаторов, и тяжёлая плита с лязгом повисла на петлях, обнажив внутренности артефакта. В нос ударил острый запах сгоревшей маны и оплавленного золота.

Я наблюдал из коридора, как её руки пришли в движение. В этих движениях не было никакой магии, никаких астральных пассов — только сухая, отточенная до автоматизма моторика слесаря-схемотехника. Мäшä вытащила из кармашка на бедре короткий нож с толстым лезвием. Она безжалостно вонзила его в почерневший участок золотого жгута, выскребая сажу и окислы. Звук скрежещущего металла заставил мага скривиться, словно скребли по его собственным зубам. Сняв нагар до чистого блеска основания, Мäшä достала из патронташа моток обычной медной проволоки. Ловким движением она откусила кусачками нужный кусок, скрутила его в плотную косичку, формируя надёжный физический мост поверх разорванного магического канала. Затем она обмотала концы суровой, пропитанной изоляционным составом ниткой, создавая жёсткий бандаж.

Щелчок тумблера на её паяльнике раздался в наступившей на кухне тишине как выстрел. Кристалл внутри прибора налился густым синим светом, передавая дикую температуру на медное жало.

„Ох, студент, держите меня семеро, — голос Алексея Петровича в моей голове задрожал от сдавленного смеха. Я прислонился к косяку медной двери, скрестив руки на груди, наслаждаясь зрелищем. — Ты посмотри на этого клоуна в мантии, Вань! У них тут банальный обрыв цепи, фаза отвалилась из-за скачка напряжения, а он вокруг неё с бубном пляшет и эфирные потоки призывает! Эх, не видели они советского ЖЭКа в период отопительного сезона. Там бы ему этот бубен живо на уши надели за простой оборудования“.

Я невольно усмехнулся, глядя, как Мäшä прижала раскалённое жало паяльника к куску припоя, а затем к медному мостику.

ПШШШШ!

Густое, белое облако дыма вырвалось из-под её рук. И в ту же секунду резкий, плотный, индустриальный запах плавящейся сосновой канифоли ударил по рецепторам. Этот аромат — терпкий, древесный, с явной химической ноткой — мгновенно заполнил всё пространство королевской кухни. Он был настолько сильным и чужеродным, что безжалостно, в одно мгновение перебил утончённые запахи готовящихся трюфелей, шафрановых соусов и дорогого вина. Это был запах гаража, запах цеха, запах триумфа грубой материи над тонкими материями.

Маг закашлялся, закрывая лицо рукавом, а шеф-повар потрясённо втянул носом воздух.

Мäшä виртуозно, в три точных касания, положила последнюю каплю припоя, намертво спаивая медную косичку с золотыми клеммами. Схема замкнулась.

— Контакт, — тихо сказала она самой себе.

Низкий, вибрирующий гул зародился в недрах базальта. Он нарастал, заставляя дрожать посуду на столах. Внезапно все руны на корпусе печи, от самого низа до потолка, вспыхнули ровным, яростным, мощным светом. Ослепительная волна первобытного, ровного жара окатила кухню, заставив поварят восторженно ахнуть. Печь ожила, работая стабильнее и ярче, чем до аварии, потому что теперь её поток стабилизировала обычная медь.

Кухня замерла в благоговейном шоке. Гудение печи казалось единственным звуком в мире. Повара смотрели на Мäшу так, словно она только что воскресила мёртвого.

Но шок быстро сменился яростью. Придворный маг-артефактор, красный, как перезрелый помидор, задыхаясь от унижения, шагнул вперёд. Его авторитет только что был размазан по полу куском проволоки и каплей пахучей смолы.

— Богомерзкая ересь! — завизжал он, брызгая слюной. Эфир вокруг его рук сгустился, превращаясь в опасные, потрескивающие плети. — Ты осквернила королевский артефакт своей грязной поделкой! Я уничтожу это кощунство и тебя вместе с ним!

Он замахнулся, готовый обрушить разрушительное заклинание прямо на отремонтированный узел, и я уже готовился вмешаться, как вдруг из глубокой тени кладовой раздался голос.

— Вы не тронете ни эту печь, ни эту девушку, магистр.

Голос был властным, холодным, разрезающим истерику мага, как скальпель хирурга. Из-за штабелей с бочками вина медленно вышла принцесса Элина. Она пришла проконтролировать подготовку к банкету и, судя по всему, стояла там всё это время, наблюдая за спектаклем от начала до конца.

Она подошла ближе, игнорируя клубы канифольного дыма. Её глаза сузились, превратившись в ледяные щели.

— Вы только что продемонстрировали нам всем свою абсолютную некомпетентность, — чеканя каждое слово, произнесла Элина. В её тоне не было ни капли той милой непосредственности, которую она показывала в саду. Сейчас говорила истинная аристократка, привыкшая повелевать. — Эта «чумазая чернь», как вы изволили выразиться, за три минуты сделала то, на что у вас не хватило ни ума, ни способностей. Ваша магия оказалась бесполезной перед банальной поломкой. Убирайтесь вон с кухни. И молитесь, чтобы я не доложила королю о том, как вы чуть не сорвали дипломатический банкет своими истериками. Пошли вон!

Маг побледнел так стремительно, что казалось, из него разом выкачали всю кровь. Он попытался что-то возразить, открыл рот, но, наткнувшись на непреклонный взгляд принцессы, сник. Скомканно поклонившись, он подобрал полы своей нелепой мантии и едва ли не бегом бросился вон из кухни, сопровождаемый презрительным молчанием поваров.

Как только за ним закрылась дверь, маска холодной властительницы мгновенно спала с лица Элины. Её плечи расслабились, а в глазах запрыгали живые, пытливые искры. Она подошла к Мäше, совершенно не обращая внимания на то, что может испачкать своё изысканное платье.

— Это было потрясающе, — искренне выдохнула Элина, с любопытством разглядывая техномагический паяльник, от которого всё ещё вился сизый дымок. — Я никогда не видела ничего подобного. Ты просто... связала магию куском металла?

— Физика работает всегда, Ваше Высочество, — Мäшä пожала плечами, щелчком отключая питание паяльника и пряча его в кобуру. — Если канал порвался, его надо соединить. А эти ваши снобы в мантиях только языком молоть умеют. Половина их проблем решается изоляцией и зачисткой контактов.

Элина рассмеялась — звонко, открыто, совершенно не по-придворному.

— О, как же я с тобой согласна! — принцесса подалась вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Этот напыщенный индюк два года кормил нас сказками о «сложных потоках», выбивая золото на обслуживание. Вы с Иваном... вы действительно другие. Вы ломаете их правила, даже не пытаясь играть по ним. Мне это чертовски нравится. Как тебя зовут?

— Мäшä, — она чуть настороженно, но с достоинством кивнула.

— Элина, — принцесса протянула руку, и Мäшä, немного помедлив, ответила на рукопожатие. Это был момент, когда две совершенно разные девушки — принцесса и инженер — нашли точку опоры в обоюдном презрении к пустому пафосу.

В этот момент к ним, падая на колени, подкатился шеф-повар. По его пухлым щекам текли слёзы абсолютного, религиозного экстаза. Он хватал Мäшу за края её грубого комбинезона, заикаясь от благодарности.

— Спасительница! Богиня железа! — причитал он. — Вы спасли мою жизнь, мою честь, мой банкет! Просите что угодно! Вся кухня у ваших ног!

Мäшä посмотрела на него сверху вниз, вспоминая изначальную цель своего похода.

— Значит так, — деловито сказала она. — Мне нужно мясо. Много. Жареное, печёное, любое. Хлеб, сыр и что-нибудь попить. Мои парни там с голоду пухнут, пока ваши лакеи в коридорах прячутся.

Повара сдуло ветром. Через пять минут перед Мäшей высилась гора подносов. Там были запечённые фазаны, огромные шматы буженины, исходящие паром караваи, фрукты и кувшины с густым элем. Шеф-повар лично выстроил цепочку из поварят, чтобы они помогли донести всё это великолепие наверх.

Я бесшумно отступил от двери, возвращаясь в коридор, чтобы не портить Мäше её триумф.

Спустя пару минут она вышла из кухни. Она шагала впереди процессии, гордо подняв подбородок, её тяжёлые ботинки чеканили шаг по каменным плитам. А за ней, извиваясь под тяжестью серебряных подносов с лучшими деликатесами дворца, семенили слуги. И в этом длинном, гулком коридоре, где веками пахло лишь страхом и благовониями, теперь отчётливо, победительно пахло жареным мясом и терпкой, честной сосновой канифолью. Механика одержала свою первую, но далеко не последнюю победу на территории шелков и иллюзий.

Глава 5. Сделка

Пиршество в наших гостевых покоях напоминало привал дикой орды на руинах разграбленного музея. Бӕрз, скрестив ноги-тумбы прямо на бесценном шёлковом ковре, методично уничтожал целого запечённого фазана, перемалывая мощными челюстями не только мясо, но и мелкие кости. Хруст стоял такой, словно где-то рядом работала камнедробилка. Лäндр, аккуратно расстелив на коленях белоснежную салфетку, изящно орудовал серебряными приборами, разрезая сочный кусок буженины, но его глаза то и дело нервно косили в сторону перемазанного жиром орка. Мäшä сидела на подоконнике, задумчиво жуя кусок свежего каравая и глядя в пустую чашку.

Мы утолили первый, самый дикий голод, но напряжение никуда не ушло. Я сидел в глубоком бархатном кресле, механически пережёвывая кусок мяса, и чувствовал, как внутри нарастает смутное беспокойство.

Я смотрел на «Аргумент», лежащий в углу. Оружие требовало техобслуживания, ведь по сути, это был обранный «на коленке» прототип, удивительно, что он не развалился на ухабах, пока мы несколько дней ехали в столицу из Гнилых Топей.

И вдруг тишину нарушил грохот распахнувшихся дверей. На пороге, брезгливо поджав губы, стоял граф де'Люсьен. Его надменная фигура смотрелась в нашем пропахшем канифолью и мясом штабе совершенно чужеродно.

— Его Величество Король Агний Второй требует вашего присутствия. Немедленно, — голос графа был сухим, как пергамент.

Он даже не попытался скрыть брезгливость, оглядывая мой перепачканный копотью жилет и тяжёлые ботинки.

— Следуйте за мной. И постарайтесь ничего не трогать по пути.

Я переглянулся с Мäшей. Она нахмурилась, выразительно похлопав по своему подсумку с паяльником. Я едва заметно покачал головой. Это был мой бой.

— Иду, — коротко бросил я, закидывая «Аргумент» на плечо. Прибор был ещё горячим, напоминая о недавнем кухонном «форсаже», но сейчас он был скорее символом моей готовности к любому повороту, чем рабочим инструментом.

Мы шли по бесконечным дворцовым коридорам. Контраст был разительным и почти болезненным. Мои шаги гулко отдавались от идеального, отполированного до зеркального блеска мрамора. Стерильная роскошь стен, увешанных гобеленами с изображением древних магических побед, давила на плечи. А от меня за версту разило канифолью, оружейной смазкой, озоном и терпким запахом кухонного бульона. Я был ходячей аномалией, грязным пятном на идеальном чертеже этого дворца. Лакеи вжимались в стены, а благородные дамы, завидев меня, торопливо скрывались за поворотами, шепча проклятия.

„Ну что, студент, — голос Алексея Петровича в моей голове стал собранным, из него исчезли расслабленные нотки. — Идём на ковёр к генеральному директору. Слушай сюда и запоминай. Сейчас он начнёт давить авторитетом. У них, у начальников, метод всегда один: сначала напугать, потом показать свою значимость, а потом предложить крохи с барского стола. Ты не тушуйся. Требуй ТЗ. Без чёткого технического задания пусть он свои королевские приказы в трубочку свернёт. Мы ему не крепостные, мы — приглашённые специалисты“.

Я кивнул сам себе, настраиваясь на жёсткий разговор. Зачем отец вытащил меня из Гнилых Топей? Зачем этот цирк с унижениями у ворот и саботажем прислуги? Я должен был узнать истинную причину и выторговать для себя условия, при которых моя будущая германиевая революция не задохнётся в зародыше.

Граф остановился перед массивными, окованными чёрным железом двустворчатыми дверями. Двое гвардейцев в глухих шлемах, стоящие по бокам, одновременно ударили древками алебард в каменный пол и медленно потянули створки на себя. Из кабинета пахнуло старой, сухой бумагой, дорогим крепким табаком и полированным деревом.

— Входите, — процедил граф, отступая в сторону.

Я перешагнул порог. Двери за моей спиной закрылись с глухим, отрезающим от мира стуком.

* * *

Кабинет короля Агния II был погружён в полумрак. Тяжёлые тёмно-зелёные портьеры на окнах были задёрнуты, пропуская лишь узкие полосы пыльного послеполуденного света. В центре помещения возвышался массивный дубовый стол, заваленный свитками, картами и донесениями с сургучными печатями. За столом, в кресле с высокой резной спинкой, сидел мой отец.

С нашей последней встречи он сильно сдал. Идеально скроенный камзол сидел на нём чуть мешковато, а в густых волосах прибавилось седины. Но его взгляд из-под кустистых бровей оставался таким же тяжёлым и властным. Он смотрел на меня долго, не произнося ни слова, изучая каждую деталь: мою простую одежду, тяжёлый ремень, мультиметр на поясе и потрёпанный ствол «Аргумента».

— Ты устроил переполох в моём дворце, Иван, — наконец произнёс Агний. Его голос был низким, рокочущим. — Твоя... повозка у ворот. Униженный стражник. А теперь мне докладывают, что ты устроил огненную мистерию прямо на дворцовой кухне, едва не спалив крыло. Ты забываешься.

— Вы вызвали меня не для того, чтобы обсуждать дворцовый этикет и температуру кухонных котлов, Ваше Величество, — я ответил ровно, глядя ему прямо в глаза. Я не стал называть его отцом. Мы давно переросли эти сентиментальности. — Вы прислали гонца в Гнилые Топи. Вы оторвали меня от работы. Я здесь. Перейдём к делу.

Агний моргнул. Моя дерзость, лишённая привычного для него придворного лепета, выбила его из колеи. Несколько секунд он пытался держать марку властного, непререкаемого монарха. Его челюсти сжались, пальцы с силой впились в деревянные подлокотники кресла.

А затем маска треснула.

Это произошло почти незаметно. Плечи короля опустились, напряжённая спина согнулась. Он внезапно показался мне не всемогущим правителем, а бесконечно уставшим, загнанным в угол пожилым человеком. Его микро-мимика выдавала крайнюю степень нервного истощения: уголок губы едва заметно подрагивал, а под глазами залегли глубокие, тёмные тени бессонных ночей.

Он тяжело поднялся с кресла, подошёл к небольшому столику, дрожащей рукой налил себе в кубок тёмно-красного вина и залпом выпил его.

— Ты прав, — хрипло сказал он, отворачиваясь к стене. — Я вызвал тебя не ради этикета. Подойди сюда.

Он шагнул к огромной карте королевства, висящей на стене. Карта была испещрена сотнями разноцветных булавок с флажками.

— Смотри, Иван. Смотри внимательно, — король ткнул пальцем в северные границы. — Союз Семи Башен. Архимаг Ауриэн. Ты думаешь, лорд Кäрн, которого ты унизил в болотах, был угрозой? Кäрн был глупым, жадным щенком. Ауриэн — это стихия. Его армия уже пересекла Реку Скорби. Они используют массовые ритуалы, боевых големов, невидимость. А что есть у меня? Мои маги... — Агний горько усмехнулся. — Партия лорда Рäдиора. Мои архимаги стары, ленивы и заносчивы. Они привыкли пить вино и обсуждать чистоту эфира. Их резервы падают из-за Великого Затухания, но они отказываются это признавать. Когда армия Ауриэна дойдёт до равнин, Столица падёт за неделю. Они сметут нас.

Он повернулся ко мне. В его глазах читался неприкрытый, животный ужас перед надвигающейся катастрофой.

— Я видел отчёты твоих боёв, — продолжил король, подходя ближе. — Я знаю, что ты сделал с Кäрном. Я знаю про твоё «железо», про твой германий, про то, как ты ломаешь саму суть магии своими приборами. Рäдиор требует твоей казни за ересь. Но мне плевать на эфир, Иван. Мне нужно, чтобы моя страна выжила.

Агний указал на жирную красную точку на карте, расположенную в узком горном перешейке.

— Пограничный Замок. Это старая твердыня. Единственный стратегический узел на пути вражеской армии. Если Ауриэн пройдёт через это ущелье, перед ним откроется прямая дорога на столицу. Мои основные войска увязли в позиционных боях на востоке. У меня нет людей, чтобы закрыть перешеек.

Король тяжело опёрся обеими руками о стол, нависая надо мной.

— Я предлагаю тебе сделку, сын. Я даю тебе этот Замок. Я легализую твои технологии специальным королевским указом. Я присвою тебе официальный статус Защитника Рубежей, и ни одна собака из Гильдии Магов не посмеет назвать тебя еретиком вслух. Но взамен... ты удержишь этот перешеек. Ты и твои механизмы. Ты станешь щитом Столицы.

„Живым щитом, Вань, — мрачно поправил Алексей Петрович. — Он нас на амбразуру кидает. Директор завода списывает неликвид, чтобы закрыть дыру в плане. Если мы там поляжем, ему не жалко. Если выстоим — он в шоколаде“.

* * *

Я стоял молча, переваривая услышанное. В кабинете повисла густая, звенящая тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием Агния.

Я понимал колоссальный риск. Пограничный Замок — это верная смерть для обычного человека. Это изоляция на пути многотысячной армии фанатичных магов. Но одновременно... это был шанс. Тот самый шанс, ради которого я терпел насмешки придворных и издевательства стражи. Свой собственный укрепрайон. Официальное финансирование. Абсолютная власть на отдельно взятой территории, где я смогу развернуть полноценное производство печатных плат из маголита, поставить индукционные печи, запустить радары и радиосвязь. Я смогу построить там идеальный инженерный мир, который переломает хребет любой магии.

— Я согласен, — ровно произнёс я. Агний шумно выдохнул, его плечи расслабились, но я тут же поднял руку, останавливая его радость. — Но у меня есть условия. Жёсткие условия. Как вы правильно заметили, Ваше Величество, я не маг. Я — инженер. И я работаю по техническому заданию.

Агний нахмурился, но кивнул.

— Первое, — я начал загибать пальцы, — Логистика. Мне нужны бесперебойные поставки свинца, чистой меди, серной кислоты и стекла. В любых объёмах, которые я запрошу. И никаких задержек со ссылками на дефицит.

— Второе. У Замка должна быть абсолютная автономия. Никаких проверок от партии Рäдиора. Если я увижу на своей территории инспектора из Столицы в расшитой мантии, я прострелю ему колено из этого самого «Аргумента».

— Третье. Моя база в Гнилых Топях остаётся неприкосновенной. Они будут поставлять мне маголит для схем. Обеспечьте им охрану периметра силами королевской гвардии.

Отец смотрел на меня со смесью недоумения и странного, почти забытого уважения. Он ожидал просьб о золоте, титулах, придворных должностях. А я требовал медь и кислоту.

— Договорились, — твёрдо сказал Агний. Он протянул мне руку. — Завтра утром ты получишь указ с королевской печатью, обоз с первыми ресурсами и отряд рыцарей. Отправляйся в Замок, Иван. И не дай им пройти.

Я пожал его сухую, мозолистую от меча руку. Сделка была заключена. Из безродного ссыльного принца я только что превратился в командующего фронтом.

* * *

Обратный путь по коридорам я почти не запомнил. В голове крутились формулы, схемы расположения генераторов и чертежи компараторов. Мне нужен будет осциллограф. Мне нужны будут сотни, тысячи германиевых транзисторов, чтобы выстроить автоматизированную систему обороны.

Я толкнул дверь в наши гостевые покои.

Мäшä сидела за столом, скребя ножом по медному жалу своего паяльника. Бӕрз дремал в углу, привалившись к стене, его огромный молот «Кувалдометр» лежал у него на коленях. Лäндр увлечённо чертил угольком на обрывке пергамента какие-то сложные схемы.

Услышав мои шаги, они все одновременно подняли головы. В комнате повисло напряжённое ожидание.

Я прошёл в центр комнаты и со стуком опустил на стол «Аргумент». Запах разогретого лака и горячей меди заполнил комнату, вытесняя сладкие ароматы дворца.

— Собирайте вещи, — сказал я, обводя свою команду тяжёлым, уверенным взглядом. — Игры в политику закончились. Мы уезжаем из Столицы.

Мäшä замерла, её глаза расширились.

— Куда, Вань? Обратно в Топи?

— Нет, Гаечка. Выше. Король отдал нам Пограничный Замок. У нас теперь есть официальный статус, неограниченные ресурсы и полная автономия. — Я посмотрел на почерневшие катушки своей винтовки, вспоминая слова отца о надвигающейся армии Ауриэна. — Но взамен нам придётся встречать гостей. Технологическая революция отменяется. Мы переходим на военные рельсы. Нам предстоит построить не просто индукционную печь. Нам предстоит построить самую страшную крепость в истории этого мира. Потому что впереди — настоящая война.

Глава 6. Изгнание аристократов

Где-то наверху, в необъятных залах дворца, гремела лютневая музыка, звенел хрусталь и лились водопады сладкого вина. Спасённый нами банкет набирал обороты, заглушая липкий страх знати перед надвигающейся войной. А здесь, в наших выделенных гостевых покоях, царила суровая, почти спартанская атмосфера фронтового штаба перед решительным броском. Воздух казался плотным, тяжёлым от напряжения и запаха застарелой пыли, потревоженной нашими лихорадочными сборами.

Я стоял над массивным, инкрустированным перламутром столом, который мы беззастенчиво превратили в чертёжную доску. На его гладкой поверхности была раскатана грубая, пахнущая дублёной кожей карта северного тракта, ведущего к Пограничному Замку. Края пергамента прижимали мой маго-мультиметр с одной стороны и тяжёлый серебряный канделябр — с другой.

— Смотри, магистр, — я ткнул в извилистую линию тракта, проходящую через узкое горное ущелье. — Если мы пойдём на крейсерской скорости «Пульсатора», с учётом веса брони и полного экипажа, тяговые кристаллы Ф-М начнут проседать уже через сорок лиг. Нам нужны точки подзарядки или стоянки для естественного восстановления ёмкости.

Лäндр, бывший архимаг, а ныне мой главный консультант по магоэлектронике, склонился над картой. В строгом, чистом тёмном камзоле он выглядел не как надменный лорд эфира, а как сосредоточенный учёный-картограф. Он поправил на переносице очки с толстыми линзами, вглядываясь в топографию.

— Твои расчёты базируются на идеальных условиях, Иван, — произнёс Лäндр тихо, но уверенно. — Ты не учитываешь эфирные возмущения. Вот здесь, у Вдовьего Перевала, проходит старая геомантическая жила. Из-за Великого Затухания она нестабильна. Твои... германиевые схемы могут испытывать флуктуации, если мы попадём в зону выброса дикой маны.

„Слушай очкарика, студент, — раздался в моей голове бодрый бас Алексея Петровича. — Он дело говорит. У нас там не экранированный кабель, а открытые контуры. Наведённые токи от этой их маны могут пробить базу транзисторов. Придётся снижать скорость и идти на малых оборотах, чтобы не спалить тягу“.

— Принято. Значит, закладываем лишние сутки на прохождение перевала на пониженной мощности, — я сделал пометку на полях карты куском угля. — Бӕрз!

Огромный орк, методично затачивающий свой «Кувалдометр» в углу комнаты, поднял голову. Скрежет точильного камня о легированную сталь на секунду смолк.

— Да, начальник? — его низкий, рокочущий бас заставил хрустальные подвески на люстре испуганно звякнуть.

— Бери свой инструмент и иди во внутренний двор. Проверь ходовую часть «Пульсатора». Особенно обрати внимание на кованые обода и рессоры. Если там хоть одна трещина — меняй или вари заново. Нам предстоит тащить на себе часть материалов, помимо обоза со свинцом и кислотой, которые обещал отец. Машина должна выдержать перегруз.

Орк молча кивнул, закинул молот на плечо и, тяжело ступая, вышел из комнаты, оставив после себя запах нагретого металла и оружейной смазки.

Когда за Бӕрзом закрылась дверь, Лäндр внезапно нахмурился. Его взгляд оторвался от карты и скользнул по моему перегретому «Аргументу», лежащему на соседнем кресле. Учёный сделал шаг ближе, понизив голос до заговорщицкого шёпота.

— Иван, ты должен понимать политические последствия сегодняшнего дня. Твоя сделка с королём... она легализует твои технологии. Но это равносильно объявлению войны внутри самого королевства.

— Я знаю, Лäндр. Партия Чистого Эфира меня ненавидит, — я пожал плечами, не отрываясь от расчётов грузоподъёмности.

— Нет, ты не понимаешь до конца, — магистр упёрся сухими пальцами в край стола. — Партия Чистого Эфира — это не просто консерваторы, спорящие на советах. Это фанатики старого порядка. Они считают твоё железо ересью, оскверняющей ману. Они не станут марать руки в открытом противостоянии, особенно теперь, когда за тобой стоит королевский указ. Но у них есть другие методы. Бесшумные убийцы, алхимические яды, ментальные закладки. Они попытаются устранить тебя до того, как ты доберёшься до Пограничного Замка.

Я замер, уголёк в моей руке хрустнул и рассыпался чёрной пылью. В груди шевельнулось холодное, липкое чувство паранойи. Одно дело — сражаться с боевыми магами на болоте, другое — ждать удара в спину от теней в собственном тылу.

— Ты думаешь, их пугает только твоё «железо», Иван? — Лäндр горько усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья. — Они боятся прецедента. Ты нарушаешь главный догмат: магия — это дар богов, элитарная искра, а не инструмент, который можно зажать в тиски и заставить работать по расписанию. В Гильдии есть специальный отдел, о котором не пишут в академических методичках. «Чистильщики» лорда Рäдиора. Я видел результаты их работы, когда ещё был в фаворе у Кäрна.

Магистр нервно поправил очки, и я заметил, как дрожат его пальцы. Это не был страх перед физической болью — это был трепет учёного перед силой, способной отменить само существование.

— Это называется «Белое Стирание». Они не просто убивают тебя физически. Они используют резонансные каскады, которые выжигают саму память о человеке в эфирном поле. Твои чертежи рассыплются в труху, механизмы покроются ржавчиной за одну ночь, а люди, которые шли за тобой, проснутся на следующее утро с ощущением липкой пустоты там, где были воспоминания о Радиокороле. Они сотрут не тебя, они сотрут саму идею того, что физика способна конкурировать с верой. Лорд Рäдиор не прощает возмущений, которые он не может классифицировать. Любое резкое колебание фона в Столице для него — как красная тряпка.

Я слушал его, и холод между лопаток становился всё ощутимее. Это была уже не просто политика, это был экзистенциальный ужас старой системы перед лицом новой реальности.

— Как они действуют? — спросил я, машинально поглаживая шершавый корпус мультиметра через кожу чехла.

— Сначала ты начнешь замечать мелкие странности, — прошептал Лäндр, оглядываясь на дверь, словно тени в углах могли иметь уши. — Предметы, которые меняют место сами собой. Слуги, которые смотрят сквозь тебя, забывая подать тарелку. А потом... потом мир просто захлопнется. Ты окажешься заперт в коконе тишины, из которого нет выхода.

В моей голове мгновенно всплыли кадры из старых рассказов Петровича о «несуществующих» людях и засекреченных объектах, но там хотя бы оставались приказы в папках. Здесь же противник собирался использовать ластик божественного масштаба.

«Слыхал, студент? — хмыкнул Петрович, но в его обычно бодром басе прорезалась серьезность. — Бюрократия от магии — штука опасная. Если они научились заземлять память, нам нужно срочно экранировать не только приборы, но и мозги. Держи волю в кулаке, не давай им нащупать твою частоту».

Я посмотрел на свои руки, покрытые въевшейся технической сажей и мелкими шрамами от ожогов канифолью. Мои мозоли были реальными. Мой германий был материален. И я не собирался позволять какой-то «эфирной пыли» превратить мои труды в ничто. Нам нужно было убираться из этого города, пока Рäдиор не перешел от простого наблюдения к активной фазе зачистки.

„Так, без паники, — голос Петровича стал резким, деловым. — Пусть только сунутся. Мы им такую систему безопасности на периметре навернём... Датчики движения сделаем на ёмкостных реле. Проволоку натянем, пустим микроток. Любая крыса перегрызёт — замкнёт контур, сработает сирена. Надо только успеть до Замка добраться“.

Я посмотрел на Лäндра, чувствуя, как внутри натягивается пружина готовности.

— Спасибо за предупреждение, магистр. Будем спать вполглаза, — я вытер испачканные пальцы о кожаный фартук. — Ладно, с маршрутом ясно. Теперь провизия. Зависеть от интендантов я не собираюсь, нам нужен свой неприкосновенный запас. Я уже распорядился нанять несколько крепких телег — они составят наш личный обоз. Мäшä как раз должна притащить от шеф-повара те самые алхимические стимуляторы и сухпайки, что он выдал нам после спасения банкета. Пойду во двор, проверю погрузку.

* * *

Я вышел во внутренний двор, где уже выстраивались наши арендованные телеги. Воздух здесь был пропитан запахом конского навоза, дёгтя и той специфической, тягучей тревоги, которая всегда предшествует долгой дороге. Возглавлял этот импровизированный конвой некто Кормак — приземистый, коренастый мужик с лицом, напоминающим дублёную подошву сапога. Он стоял, опершись на борт передней телеги, и с явным подозрением разглядывал ящики.

— Ваше Высочество, — Кормак сплюнул под ноги, едва я приблизился. В его поклоне было больше формализма, чем почтения. — Слух идет, что груз у вас... непростой. Люди болтают, что в этих ящиках демоническое железо, которое эфир сосет. Мои возницы — народ набожный. Они боятся, что на первом же привале у лошадей копыта отвалятся от соседства с такой ересью.

«Слыхал, студент? — хмыкнул в моей голове Петрович. — Саботаж начинается с головы. Этому деятелю явно кто-то из братьев твоих напел в уши. Проверяй накладные, чую, нас пытаются кинуть на этапе погрузки».

Я подошел вплотную к Кормаку, так, что он невольно отшатнулся, упершись спиной в колесо.

— Твоё дело — везти груз из точки А в точку Б, — спокойно, но свинцово-тяжелым тоном произнес я. — Лошади твои будут сыты, а возницы получат по золотому сверх нормы, если доедем без «мистических» задержек. Но если я замечу, что хотя бы один ящик вскрыт или отсырел — Берз лично объяснит тебе устройство твоего собственного скелета.

Орк, словно по команде, поднял голову от работы, и его массивная челюсть хищно выдвинулась вперед. Кормак сглотнул, его кадык судорожно дернулся.

— Мы... мы всё понимаем, Ваше Высочество. Доставим в лучшем виде. Только вот... — он замялся, пряча взгляд. — С продовольствием на северном тракте беда. Вчера на заставах принца Александра завернули три купеческих обоза с зерном. Сказали — «карантин». А по факту — просто склады под замок берут.

Это было оно. Первое звено цепи, которую мои братья начали набрасывать на шею Пограничного Замка. Они не собирались воевать со мной открыто — они собирались выморить нас голодом, прежде чем я успею собрать первый работающий генератор. «Снарядный голод, — мрачно резюмировал Петрович. — Старая как мир тактика. Перерезают логистику до начала боевых действий».

— Поэтому мы забираем из дворца максимум, Кормак, — я кивнул на гору мешков, которые начали выносить поварята. — Грузи плотно. Каждый сантиметр на счету. Мы не будем зависеть от их «карантинов».

Я посмотрел на небо. Солнце клонилось к закату, окрашивая шпили столицы в цвет запекшейся крови. Завтра нам предстояло нырнуть в Северную гать — в единственную щель, которую они еще не успели заблокировать.

* * *

В это же самое время Мäшä уверенно шагала по зеркальным мраморным коридорам дворца. На её плече покоился тяжёлый, плотно набитый мешок — те самые припасы и алхимические стимуляторы, которые шеф-повар с перепугу выдал ей ещё несколько часов назад, сразу после починки Магической Печи.

Мäшä не обращала внимания ни на роскошные гобелены, ни на косые взгляды пробегающих мимо слуг. Её мысли были заняты исключительно техническими расчётами. Тяжесть мешка приятно давила на плечо, но заставляла задуматься о распределении массы.

«Если мы загрузим всю эту солонину и крупу в задний отсек „Пульсатора“, — размышляла она, машинально поправляя лямку, — центр тяжести сместится. На кочках Северной гати задние рессоры могут не выдержать и просесть. Придётся перебирать подвеску прямо в грязи, а это потеря минимум трёх часов. Значит, тяжёлые ящики со свинцом пустим на дно по центру, а провизию раскидаем по боковым рундукам для баланса».

Она тяжело ступала подбитыми железом ботинками по дворцовому паркету, мысленно чертя схемы загрузки. Дворец с его интригами и банкетами остался для неё в прошлом — впереди ждал холодный северный тракт, суровая логистика и методичная подготовка к настоящей войне. Механизм был запущен, и теперь главное — чтобы ходовая не подвела.

Глава 7. Синяк принца и прощание с прошлым

Мäшä шла по светлой, богато украшенной лепниной галерее, тяжело ступая подбитыми железом ботинками по идеально отполированному мрамору. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна, ложились на пол широкими золотистыми полосами, в которых лениво танцевали пылинки. Дворец дышал иллюзией умиротворения, но для нашей команды время сжалось до суровой, методичной логистики. Мы готовились к отбытию в Пограничный Замок, считая каждую минуту.

На хрупком плече девушки покоился внушительный холщовый мешок, туго набитый копчёными окороками, крупой и алхимическими стимуляторами, выбитыми из кухонных запасов с боем и триумфом. Парусиновый комбинезон, усеянный карманами и петлями для инструментов, смотрелся среди шёлковых гобеленов и хрустальных бра как вызов самому мирозданию. Мäшä полностью сосредоточилась на задаче: донести припасы, распределить по отсекам «Пульсатора», проверить центровку груза и закрепить всё так, чтобы на ухабах северного тракта ни один сухарь не превратился в пыль.

Её мысли, вероятно, витали где-то между расчётами грузоподъёмности и проверкой натяжения рессор, когда путь ей внезапно преградила массивная тень.

Из бокового коридора, ведущего к парадным залам, вальяжной, тяжёлой походкой вышел мой старший брат — принц Андрей. За его широкой спиной, как прилипалы за акулой, семенили двое бледных, разодетых по последней столичной моде подпевал.

Андрей выглядел так, словно только что сошёл с пропагандистского плаката о мощи королевства. Гора литых мышц, закованная в сияющие рунные доспехи, которые даже в мирное время слегка искрили от переизбытка влитой маны. Его квадратная челюсть была высокомерно вздёрнута, а в глазах плескалась холодная, хищная ярость. Слухи во дворце разлетались быстрее, чем радиоволны в вакууме. До него явно дошли вести о том, как какая-то «простолюдинка с гаечным ключом» вчера вечером публично унизила стайку аристократов на кухне. И теперь этот прославленный полководец, с детства ненавидевший меня за «слабость», решил отыграться на члене моей команды.

— Куда это мы так спешим, а? — голос Андрея прогремел под сводами галереи, заставив хрустальные подвески на ближайшем канделябре испуганно звякнуть. Он сделал шаг вперёд, намеренно загораживая Мäше проход своим огромным, закованным в сталь телом.

Мäшä остановилась. Она не отступила ни на миллиметр, лишь слегка перехватила поудобнее лямку тяжёлого мешка. Её взгляд, спокойный и оценивающий, скользнул по фигуре принца, словно она осматривала бракованную деталь, которую по какой-то нелепой случайности забыли отправить в переплавку.

— Несу припасы в гостевые покои, Ваше Высочество, — сухо, абсолютно бесцветным тоном ответила она. — Прошу освободить дорогу. У нас жёсткий график погрузки.

Андрей издевательски хмыкнул. Его подпевалы тут же угодливо захихикали, прикрывая рты надушенными кружевными платками.

— График? У деревенской оборванки есть график во дворце моего отца? — принц подался вперёд, вторгаясь в её личное пространство. От него разило дорогим парфюмом, конским потом и озоном от перекачанных маной рун. — Мне рассказали, как ты вчера распушила хвост перед моими придворными. Думаешь, раз мой братец-недоумок натащил сюда своих жалких железок, то и его прихлебателям теперь позволено смотреть в глаза благородным?

— Мне нет дела до ваших придворных, — всё так же ровно произнесла Мäшä. — Я работаю. Отойдите.

— А если не отойду? — губы Андрея растянулись в сальной, презрительной усмешке. Он поднял свою огромную, закованную в латную перчатку руку. — Может, мне стоит научить тебя манерам? Посмотрим, какая ты смелая, когда перед тобой не изнеженные юнцы, а настоящий мужчина.

Он сделал резкое движение, пытаясь ухватить её за воротник комбинезона, чтобы притянуть к себе и запугать окончательно. Он совершил ошибку. Фатальную ошибку человека, привыкшего к всеобщему трепету и совершенно не умеющего читать язык тела тех, кто вырос не на паркете, а среди лязгающего металла и суровых законов выживания.

Мäшä не стала кричать. Она не попыталась вырваться или позвать на помощь. Её реакция была мгновенной, выверенной и безжалостной — как срабатывание хорошо смазанной пружины в механизме капкана.

Она резко сбросила мешок с плеча, позволяя ему с глухим стуком упасть на мрамор. Одновременно с этим её правая рука, привыкшая закручивать тугие гайки и держать тяжёлый вороток, метнулась вверх. Она даже не стала доставать инструмент. Её кулак, маленький, но твёрдый как легированная сталь, с чудовищной, сконцентрированной силой впечатался прямо в левый глаз принца Андрея.

Звук удара был плотным, влажным и неожиданно громким — «хрясь!». Никакой магии. Никаких искр и рунических вспышек. Только голая кинетика, помноженная на идеальную биомеханику уличного бойца и абсолютное бесстрашие инженера.

Глаза Андрея комично расширились. Вся его колоссальная магическая мощь оказалась абсолютно бесполезной перед лицом внезапного, физического и предельно точного удара в уязвимую точку, не прикрытую рунным доспехом.

Прославленный полководец, гора мышц и любимец двора издал звук, средний между хрипом и поросячьим визгом. Он отшатнулся, неуклюже взмахнув руками, потерял равновесие на скользком мраморе и с грохотом, от которого, казалось, содрогнулись стены, осел на пол, судорожно хватаясь обеими руками за лицо.

— Мой глаз! Свет Единый, она мне глаз выбила! — заголосил он, забыв о своей надменности.

Двое подпевал застыли с открытыми ртами, не в силах поверить в происходящее. Их мозг просто отказывался обрабатывать картинку: могучий принц катается по полу из-за удара девчонки в парусине.

Мäшä спокойно, не меняясь в лице, разжала кулак. Она деловито потёрла слегка покрасневшие костяшки пальцев, критически осмотрела их, словно проверяя, не сбила ли калибровку, а затем наклонилась, чтобы поднять свой мешок с солониной. Она была абсолютно, пугающе спокойна, пока вокруг начинала зарождаться паника. На крик Андрея уже бежали лакеи, а в конце галереи послышался лязг алебард дворцовой стражи.

В этот момент я вывернул из-за угла, с трудом удерживая тяжеленный деревянный ящик, доверху набитый стопками бумаги и хрупкими стеклянными банками с чернилами. Мне хватило доли секунды, чтобы просканировать сцену: скулящий Андрей на полу, парализованные аристократы, Мäшä с мешком и стремительно приближающийся топот сапог.

Я не стал задавать вопросов. В другой ситуации я бы с удовольствием добавил братцу пару ласковых — страха перед ним не осталось, Гнилые Топи вытравили из меня робость. Но мои руки были заняты тяжеленным грузом, как и у Мäши, что и объясняло, почему мы тащили припасы порознь. Ввязываться в драку сейчас означало уронить ящик, потерять драгоценную бумагу и разбить дефицитные чернила, сорвав весь график подготовки. Мы были грузчиками, а не дуэлянтами, и риск провалить миссию из-за испорченных припасов пугал меня куда больше, чем гнев любого принца. Прижав ящик к груди подбородком, чтобы не выронить содержимое, я рявкнул:

— Ходу, Гаечка. Уходим! — я мотнул головой в сторону неприметной ниши, где скрывалась узкая дверь для прислуги, увлекая её за собой примером, так как рук, чтобы тащить её, у меня не было.

Мы скользнули в служебный коридор за мгновение до того, как стража вылетела в галерею. Огромный, наливающийся фиолетовым цветом синяк принца Андрея в этот самый миг становился главной сплетней, которая до вечера облетит весь дворец, обрастая невероятными подробностями.

* * *

Мы неслись по запутанным, узким служебным переходам, встроенным в толщу дворцовых стен. Здесь не было ни мрамора, ни золота. Только голая кирпичная кладка, паутина по углам и густой, спёртый запах старой пыли, мышиного помёта и высохшего дерева. Этот скрытый кровеносный сосуд дворца разительно контрастировал с его парадным фасадом.

Мäшä тяжело дышала, стараясь не отставать и при этом не уронить мешок, который глухо бился о её бедро. Я пыхтел не меньше: углы ящика с бумагой и линейками врезались в рёбра, но бросать ценный груз я не собирался. Мои ботинки стучали по скрипучим деревянным половицам. Я вёл нас по памяти, которая всплывала в голове обрывками из того далёкого, почти стёртого времени, когда этот дворец был моим домом. Нам нужно было надёжное укрытие, место, куда стража не сунется проверять в первую очередь.

Добежав до глухого тупика в восточном крыле, я остановился перед тяжёлой дубовой дверью с потемневшей медной ручкой. Замочная скважина была забита многолетней пылью. Я пошарил рукой по верхнему наличнику, нащупал старый, заржавевший ключ, который сам же спрятал туда много лет назад, и с усилием провернул его в замке. Механизм жалобно скрипнул, но поддался.

Я толкнул дверь плечом, втягивая Мäшу внутрь, и немедленно защёлкнул засов изнутри.

Мы оказались в просторном помещении, погружённом в полумрак. Тяжёлые, выцветшие бархатные портьеры были плотно задёрнуты, пропуская лишь узкие полоски света. Воздух здесь был неподвижным, тяжёлым, хранящим запахи сухих духов и застоявшегося времени.

Я прислонился спиной к двери, пытаясь восстановить дыхание. Мäшä с глухим стуком опустила мешок на пол и, щурясь в темноте, принялась оглядываться, машинально поправляя растрепавшиеся рыжие волосы.

— Куда мы попали? — шёпотом спросила она, напряжённо вслушиваясь в тишину за дверью. Погони слышно не было. Лабиринт для прислуги надёжно скрыл наши следы.

— Это... — я запнулся, чувствуя, как к горлу подступает странный комок. — Это моя старая детская. Точнее, одна из них. Та, в которой я жил до двенадцати лет.

Чтобы хоть как-то разрядить повисшее напряжение, я шагнул к окну и резким движением раздвинул портьеры. Столб яркого утреннего света ударил в комнату, подняв в воздух целую бурю потревоженной пыли.

Комната предстала перед нами во всём своём нелепом великолепии. Вся мебель здесь была накрыта серыми чехлами, похожими на привидения, но я прекрасно знал, что под ними скрывается. Я подошёл к ближайшему креслу и сдёрнул ткань.

Мäшä подошла ближе, её глаза расширились.

Перед нами предстала настоящая выставка абсурда и безвкусицы. На маленьком столике из красного дерева стояли нелепые, перегруженные деталями механические игрушки — позолоченные карусели, заводные соловьи с рубиновыми глазами. В углу пылился тренировочный деревянный меч, рукоять которого была зачем-то инкрустирована настоящими изумрудами, что делало его абсолютно непригодным для хвата. На полках теснились вычурные музыкальные шкатулки, покрытые толстым слоем эмали.

Но главным ударом стал портрет.

Он висел на центральной стене, занимая почти всё пространство от пола до потолка. Я потянул за шнур, и защитная ткань с тихим шорохом сползла вниз.

На холсте был изображён я. Точнее, тот мальчишка, которым я был много лет назад. Юный принц стоял вполоборота, одетый в удушливо-пышный камзол глубокого синего бархата с избытком белоснежных кружев на воротнике и манжетах. Его волосы были завиты в идеальные локоны, а на лице застыло выражение такого невыносимого, кристально чистого высокомерия и презрения ко всему миру, что мне самому захотелось ударить этого нарисованного сопляка по лицу.

Мäшä замерла перед картиной. Она перевела взгляд с нарисованного, изнеженного «золотого мальчика» в кружевах на меня — стоящего рядом в потёртой куртке, с тяжёлым кожаным фартуком, грубыми мозолями на руках и массивным маго-мультиметром на поясе.

Она не произнесла ни слова, лишь с легкой усмешкой переводила взгляд с нарисованного «золотого мальчика» на меня. Я хмыкнул с легкой иронией, глядя на это живописное недоразумение.

«Ну и петушиный наряд, студент, — раздался в голове насмешливый голос Алексея Петровича. — Типичная золотая молодежь. Хорошо, что тебя на болото отправили, а то бы так и ходил в этих занавесках».

— Да, Гаечка, вот таким бесполезным павлином я был до Топей, — усмехнулся я, соглашаясь с внутренним наставником. — Слава физике, это в прошлом.

Мäшä просто понимающе кивнула. Никакой неловкости между нами не возникло — мы оба знали, кто я теперь. Я сразу переключился на рабочий лад и подошёл к широкому подоконнику. Сквозь мутное, немытое стекло был виден внутренний двор дворца. Там, внизу, крошечные фигурки стражников бестолково суетились, сбиваясь в кучки, словно растревоженные муравьи. Дворец гудел.

— Пора срочно уходить, — бросил я, отворачиваясь от окна. Этот вид заставил мой мозг окончательно сфокусироваться на задаче, уступив место холодной паранойе. Я вспомнил вчерашний разговор с Лäндром над картой. Магистр предупреждал о радикалах из «Партии Чистого Эфира», о фанатиках лорда Рäдиора, которые не потерпят легализации моих технологий. Бесшумные убийцы, алхимические яды, ментальные ловушки. Этот дворец был не просто рассадником змей — он был огромным, красиво украшенным капканом. И с каждой проведённой здесь минутой, особенно после того, как Мäшä только что сломала гордость (а возможно, и лицевую кость) наследному принцу, пружина этого капкана сжималась всё сильнее.

Нам нужно было уходить. Срочно. Ускорить логистику, грузить «Пульсатор» и вырываться на оперативный простор северного тракта, где я смогу полагаться на свои радары и германий, а не на дворцовый этикет.

Я решительно встал с подоконника. Мäшä отступила на шаг, её глаза снова приобрели то привычное, деловое выражение.

Подойдя к стене, я взялся за край пыльного чехла. Одним резким движением я закинул его обратно, полностью скрывая пафосный портрет юного принца в синем бархате.

Глава 8. Покушение и тайное послание

Нам пришлось переждать пару часов в пыльной тишине моей старой комнаты, пока топот стражи в коридорах не стих. Только благодаря заступничеству Элины, которая, как оказалось, «правильно» подала отцу историю с нападением Андрея на гостью короля, нам позволили вернуться в свои покои под домашний арест. Вечерние тени длинными, кривыми пальцами расползались по наборному паркету. Мы сидели на чемоданах, понимая: теперь за нами придут не с поклоном, а за расплатой.

Бӕрз, которому габариты гостевой комнаты явно жали в плечах, уже полчаса пытался найти себе место. Огромный орк мерил шагами пространство между окном и камином, тяжело ступая и непроизвольно задевая плечами лепнину. Наконец, устав от бесцельного хождения, он решил присесть. Орк присмотрел изящный антикварный стул с гнутыми ножками, обитый бордовым бархатом и украшенный нелепой позолоченной резьбой в виде виноградных лоз. Бӕрз осторожно, словно опускаясь на минное поле, начал переносить колоссальный вес на сиденье.

Секунду ничего не происходило. А затем раздался звук, похожий на пистолетный выстрел.

Драгоценное дерево многовековой выдержки просто взорвалось под массой орка. Громкий, сухой хруст разорвал гнетущую тишину, ножки стула разъехались в разные стороны, как лапы у раздавленного паука, и Бӕрз с глухим, сотрясающим стены грохотом рухнул на пол. Поднялось облачко многовековой пыли, выбитой из бархатной обивки.

Мäшä, до этого сосредоточенно проверявшая контакты на своем техномагическом паяльнике, даже не вздрогнула. Она лишь мельком взглянула на распластавшегося гиганта и снова вернулась к пайке, недовольно поджав губы. Я же прислонился к стене, скрестив руки на груди, и позволил себе легкую, усталую усмешку.

— Зубочистки, — мрачно прогудел Бӕрз, медленно поднимаясь с пола и отряхивая себя от щепок. Он поднял обломок резной ножки, покрутил в огромных, мозолистых пальцах, словно рассматривая диковинную букашку, и с презрением отбросил в угол. — Клеем мажут, лаком кроют, а внутри — труха. Эльфийская работа, не иначе. Нормальный стул из дуба надо резать, шипом крепить, железом стягивать. А это... Тьфу. Даже в печь не бросишь, вонять будет.

«Ну чисто наш завхоз Михалыч после инвентаризации в актовом зале, — хмыкнул в моей голове Алексей Петрович, и в его фантомном голосе проскользнула искренняя симпатия. — Орк дело говорит. Эстетика эстетикой, а сопромат никто не отменял».

Я отлепился от стены и подошел ближе, пинком отодвигая остатки бархатного сиденья с прохода. Наблюдая за тем, как Бӕрз ворчит, сжимая в руках свой любимый «Кувалдометр» с выжженной на бойке молнией, я вдруг осознал одну странную вещь.

— Бӕрз, — позвал я, нарушая установившуюся паузу. Орк поднял на меня свой тяжелый взгляд, в котором больше не было той первобытной, пустой ярости, какую я помнил при нашей первой встрече. — А ведь ты изменился. Когда купец Савва впервые приставил тебя ко мне в усадьбе, чтобы ты и помогал, и заодно сторожил меня, ты двух слов связать не мог. Смотрел исподлобья, рычал, махал кувалдой. А сейчас рассуждаешь о столярном деле, критикуешь конструкции. Что с тобой происходит?

Орк замер. Его массивная челюсть слегка сдвинулась, он опустил молот на пол, оперевшись на длинную рукоять двумя руками. Воздух в комнате словно стал еще плотнее. Бӕрз долго молчал, подбирая слова, что само по себе было для него нехарактерно.

— Люди думают, орки тупые, — наконец, низким, рокочущим басом начал он. Каждое слово давалось ему с расстановкой, словно он выковывал их из неподатливого железа. — Думают, мы только бить умеем. Это не так, Князь. У нас, у моего народа, кровь работает иначе. У нас два режима. Две жизни в одном теле.

Он тяжело вздохнул, и этот звук был похож на работу кузнечных мехов. Мäшä отложила паяльник и внимательно прислушалась, уловив в интонациях гиганта нечто важное.

— Когда мы в опасности, когда нас нанимают убивать или защищать, мы уходим в боевой режим. Тело меняется. Боль уходит. Мышцы становятся как камень, выносливость такая, что можно неделю идти без сна. Но за это надо платить. В боевом режиме не надо думать. Ум спит. Ты становишься полуживотным, инструментом. Просто исполняешь приказ. И самое страшное... — Бӕрз поднял руку и постучал огромным пальцем себе по виску. — В этом состоянии время бежит слишком быстро. Ты не успеваешь осмыслить день, как проходит месяц. Поэтому со стороны мы кажемся тупыми и заторможенными. Мы просто живем на другой скорости. В боевом режиме жить проще. Меньше мыслей — меньше боли.

Я слушал его, и у меня по спине пробежал неприятный холодок. Жить в состоянии вечной, ускоренной адреналиновой комы, будучи запертым в собственном теле, как в танке с заваренным люком — это было жутко.

— А второй режим? — тихо спросила Мäшä.

— Режим покоя, — ответил орк, и в его глазах мелькнула странная, почти человеческая тоска. — Режим безопасности. Мышцы слабеют, реакция падает. Если ударят — будет очень больно. Но зато возвращается разум. Время замедляется, становится нормальным. Ты начинаешь видеть детали, чувствовать вкус еды, понимать, как устроен мир. Только переход из боя в покой занимает месяцы. Месяцы ломоты в костях и путаницы в голове.

Он посмотрел прямо мне в глаза, и его хватка на рукояти молота немного расслабилась.

— Когда ты дал мне наковальню в усадьбе... когда я увидел, как ты плавишь сталь без магии, как заставляешь металл петь под индуктором... мне стало интересно. Впервые за много лет. Бить по головам — скучно. Создавать форму из хаоса — вот настоящая сила. Я начал выходить из боевого режима, Князь. Металл стал моим лекарем. И теперь я вижу, что этот дворец — труха, как тот стул. Снаружи блестит, а внутри сгнил.

«Анализируй, студент, — тихо, без привычного сарказма произнес Алексей Петрович. — Перед нами не просто ходячая гора мышц с дубиной. Это разумный механизм, который сам себя переключает с грубой фрезеровки на тонкую доводку. Береги его. Такие кадры на вес золота».

Я кивнул, обдумывая услышанное. Эта откровенность Бӕрза дорогого стоила. Он доверял нам. Он становился не просто наемником или стражником, он становился полноправным инженером нашей странной, растущей машины. Я открыл было рот, чтобы ответить ему, сказать, что в Пограничном Замке у него будет собственная, огромная кузница со всеми технологиями, которые мы только сможем собрать, но...

Дверь наших покоев не открылась. Она просто исчезла.

* * *

Никакого стука. Никакого скрипа петель. Толстое дубовое полотно, запертое на тяжелый засов, беззвучно разлетелось в мелкую щепку, словно сквозь него пропустили направленный поток колоссального давления. Воздушная волна ударила по ушам, заставив пламя свечей на канделябрах мгновенно погаснуть.

В образовавшийся проем скользнули три тени. Они двигались с пугающей, нечеловеческой скоростью, не издавая ни звука. Темные, облегающие костюмы поглощали скудный свет из окна, а лица были скрыты под серыми масками, расшитыми тускло мерцающими эфирными рунами. Партия Чистого Эфира. Фанатики лорда Рäдиора. Они пришли не разговаривать, они пришли вырезать «технологическую ересь» под корень, пока мы не покинули дворец.

Резкая смена темпа ударила по нервам, как разряд тока. Все долгие философские разговоры испарились, уступив место чистым рефлексам выживания.

Первый наемник, сжимая в руках короткие, изогнутые клинки, от которых исходило ядовитое зеленоватое свечение магии увядания, метнулся прямо к Мäше, как к самой легкой цели.

Но он не учел одного фактора. Бӕрз еще не до конца вышел из боевого режима. Его рефлексы, хоть и ослабленные началом трансформации, все еще были быстрее, чем у любого столичного гвардейца. Орк не стал тратить драгоценные доли секунды на то, чтобы поднять свой тяжелый «Кувалдометр». Вместо этого он с первобытным рыком, от которого задрожали стекла, пнул ногой обломок резной спинки того самого антикварного стула, что валялся на полу. Нога сработала как катапульта. Увесистый кусок красного дерева, увенчанный острым сколом, со свистом рассек воздух и с хрустом, пробивающим любую магическую защиту своей чистой кинетической массой, врезался прямо в лицо наступающему убийце. Наемник издал сдавленный хрип, его голова неестественно дернулась назад, и он мешком рухнул на пол, заливая паркет темной кровью.

Второй убийца, поняв, что внезапная атака захлебнулась, резко сменил траекторию. Он вскинул руки, формируя между ладонями плотный, гудящий шар концентрированной маны, готовясь испепелить нас на месте. Эфир вокруг него затрещал, запахло озоном и жженой костью.

Мäшä отреагировала с гениальной, рабочей прагматичностью. На столе перед ней, среди упаковочной бумаги, стояла широкая стеклянная банка с сухими столичными чернилами — мелким, едким порошком, который нужно было разводить водой. Девушка, не раздумывая ни мгновения, схватила банку за горлышко и с размаху, как бейсбольный мяч, швырнула ее прямо в лицо колдующему наемнику.

Стекло с хрустом разлетелось вдребезги о невидимый магический щит убийцы, но кинетика удара сделала свое дело. Чернильный порошок вырвался наружу густым, непроницаемым черным облаком. Мелкая, химически агрессивная пыль мгновенно забила глаза и дыхательные пути наемника, проникая сквозь эфирный барьер. Убийца дико закричал, разрывая формируемое заклинание. Шар маны дестабилизировался и с громким хлопком рассеялся, обдав комнату волной спертого воздуха, а сам наемник повалился на колени, судорожно раздирая ногтями собственное лицо и кашляя черной слизью.

Третий наемник оказался самым опытным. Поняв, что два его товарища нейтрализованы за три секунды куском дерева и канцелярскими принадлежностями, он не стал приближаться. Он скользнул в тень у стены, поднимая короткий арбалет, болт которого пульсировал нестабильной магией разрушения. Целился он прямо мне в грудь.

Времени на раздумья не было. Мои пальцы, направляемые холодной, механической памятью советского инженера и рефлексами, наработанными в Гнилых Топях, привычным движением скользнули к бедру. Я выхватил тяжелое, ложе «Аргумента».

Оружие легло в руки идеально. Я успел наскоро перебрать пригоревшие катушки и заменить пробитую изоляцию всего пару часов назад, и теперь молился, чтобы намотка выдержала хотя бы этот выстрел. Большой палец вдавил тумблер активации. В абсолютной тишине комнаты раздался нарастающий, пронзительный свист каскада конденсаторов. Для магов этот звук был непонятен, они ждали слов заклинания или вспышки рун. Для меня же этот свист был самой прекрасной музыкой — звуком накапливаемой физической неизбежности.

Наемник нажал на спуск арбалета. В ту же долю секунды я замкнул цепь на «Аргументе».

Магнитное поле невероятной мощности схлопнулось вокруг открытых медных направляющих. Заточенный кусок стальной арматуры сорвался с места со скоростью, недоступной ни одной стреле в этом мире. Громкий, сухой хлопок, преодолевающий звуковой барьер, оглушил нас.

Снаряд «Аргумента» встретился в воздухе с арбалетным болтом, расщепив его магическую структуру в пыль, и, не потеряв ни доли убойной силы, ударил точно в центр груди третьего наемника. Броня из зачарованной кожи и защитные амулеты Партии Чистого Эфира лопнули, как мыльные пузыри, не рассчитанные на прямое кинетическое пробитие бронебойным стержнем. Тело убийцы оторвало от пола и буквально вбило в кирпичную кладку стены. Он сполз вниз, оставляя за собой широкий, жуткий кровавый след.

В воздухе повис густой, едкий запах горелой изоляции, озона, распыленных чернил и свежей крови.

Бӕрз, тяжело дыша, подошел к ослепленному второму наемнику, который все еще катался по полу, и одним коротким, выверенным ударом сапога отправил его в глубокий нокаут, после чего рывком заломил ему руки за спину, фиксируя обрывком веревки из-под мешков.

Бой закончился так же стремительно, как и начался.

* * *

Я медленно опустил «Аргумент», чувствуя, как от медных катушек исходит сильный жар, согревающий ладонь сквозь толстую кожу перчатки. Сердце колотилось где-то в горле, разгоняя адреналин по венам. Мäшä стояла у стола, тяжело дыша, черная пыль въелась в парусину комбинезона. Бӕрз возвышался над связанным пленником, как монумент грубой силе.

Комната представляла собой абсолютный разгром. В щепки разнесенная дверь, раскуроченная стена, залитый кровью и посыпанный чернилами паркет.

Я сделал глубокий вдох, заставляя свой пульс замедлиться. В голове шумело, но сознание оставалось кристально ясным. Я подошел к связанному наемнику, лежащему без сознания. Мои пальцы машинально расстегнули кожаный клапан на поясе и извлекли тяжелый, карболитовый корпус мультиметра Ц4353. Щелчок галетного переключателя прозвучал в тишине на удивление громко. Я достал из бокового крепления массивный медный цилиндр «Зонд-М» и присоединил его к щупам.

Опустившись на одно колено, я поднес зонд к лицу пленника, прямо к его расшитым рунами маскам. Стрелка на винтажной шкале прибора едва заметно дрогнула, отклонившись на пару делений, и замерла в нижнем диапазоне. Никаких зашкаливающих токов маны, никакого глубинного резонанса древних артефактов. Только дешевый, поверхностный фоновый заряд, характерный для массового ширпотреба столичных гильдий.

— Магический фон стандартный, — произнес я холодным, абсолютно бесцветным тоном, убирая прибор обратно в чехол. — Дешевки. Расходный материал. Их послали не для того, чтобы гарантированно убить, а чтобы проверить нашу реакцию и замедлить.

Я выпрямился и окинул взглядом разгромленные покои. В голове крутились шестеренки аналитического процесса. Агний II, мой венценосный отец, заключил со мной сделку, обещал статус и ресурсы, но он либо не мог, либо не хотел контролировать радикалов прямо в собственном дворце. Рäдиор и его Партия Чистого Эфира начали действовать. Они поняли, что мои технологии, базирующиеся на стабильном германии и законах физики, способны разрушить их монополию на власть. Они не будут ждать, пока я укреплюсь в Пограничном Замке. Они будут убивать нас прямо здесь, в коридорах власти.

Мы были готовы вырваться из этой золотой клетки, когда в коридоре послышались торопливые, сбивчивые шаги.

* * *

В это же самое время, пока мы в покоях разбирались с ассасинами, магистр Лäндр переживал собственный кошмар.

В то время как я шёл по залитому полуденным светом саду, магистр Лäндр возвращался в наши покои по тёмным, внутренним коридорам восточного крыла. Он шёл быстро, прижимая к груди пухлую кожаную папку с чертежами печатных плат и расчётами резонансных контуров. В его голове роились формулы, он был полностью поглощён задачей согласования магического кристалла с германиевым транзистором.

Он свернул в узкий переход, освещённый лишь редкими, чадящими факелами. И внезапно остановился.

Температура в коридоре упала градусов на пятнадцать. Изо рта Лäндра вырвалось белое облачко пара. Пространство перед ним исказилось, воздух пошёл рябью, как над раскалённой жаровней, и из густой тени соткалась высокая, тощая фигура в пепельно-сером плаще. Лицо незнакомца было скрыто глубоким капюшоном, но глаза... глаза светились холодным, мертвенным светом концентрированной маны подчинения. Снова посланник Гильдии Магов.

Лäндр почувствовал, как его внутренности скрутило ледяным спазмом. Животный, первобытный страх, вбиваемый в послушников Гильдии десятилетиями жесточайшей муштры и ментальных пыток, поднялся из глубин подсознания. Он помнил эти методы. Помнил, как лорд Кäрн выжигал волю неугодных, превращая их в пускающих слюни идиотов.

— Магистр Лäндр, — голос посланника прозвучал прямо в черепе учёного. — Лорд Кäрн требует вашего возвращения. Это третья и последняя просьба. Ультиматум. Вы немедленно явитесь в Башню Инквизиции, иначе последствия для вашей ауры будут необратимыми.

Лäндр стоял неподвижно. Страх, вбиваемый в послушников Гильдии десятилетиями, попытался сковать его волю, но магистр лишь поправил толстые очки на переносице.

— Я не вернусь, — коротко и твёрдо ответил он, не собираясь тратить время на пустые споры и проповеди.

Посланник угрожающе шагнул вперёд, вокруг его фигуры начали закручиваться зеленоватые нити заклинания паралича. Но Лäндр был быстрее. Он вскинул свободную руку, и в узком коридоре вспыхнул его знаменитый многослойный щит — плотный, гудящий от переизбытка энергии барьер.

Не говоря больше ни слова, магистр просто пошёл вперёд. Щит сработал как таран. Он физически сдвинул опешившего посланника, впечатав того в каменную стену коридора.

— Ересь... Вы поплатитесь за это, предатель! — прошипел посланник, тщетно пытаясь пробить барьер. Бормоча проклятия и угрозы, фигура в сером плаще начала стремительно истаивать, пока не растворилась в воздухе окончательно, оставив после себя лишь запах серы.

Лäндр опустил щит. Он только что бросил вызов всей мощи старого мира и отрезал себе пути к отступлению. В ушах всё ещё звенел ледяной голос посланника Гильдии, требовавшего вернуться в Башню Инквизиции под страхом необратимых последствий для ауры. Но, крепче прижав к груди папку с чертежами печатных плат и расчётами резонансных контуров, магистр лишь усмехнулся. Он выбрал физику, и этот выбор пах канифолью, а не жжёной кожей послушников.

Он уверенно зашагал дальше по коридору, стараясь не сорваться на бег.

* * *

Лäндр вбежал в комнату, когда мы уже паковали последние ящики после боя. Помещение представляло собой абсолютный разгром: в щепки разнесённая дверь, раскуроченная стена и осевшая на паркет чернильная пыль. Магистр был бледен, и его амулет на груди вибрировал так, будто внутри билась злая птица.

— Иван... у нас большие проблемы. Гильдия выставила ультиматум. Либо я возвращаюсь, либо они сотрут нас в порошок прямо в этих стенах, — выдохнул Лäндр, приваливаясь к косяку.

— Значит, график отбытия сдвигается на «ещё вчера», — резюмировал я, перехватывая перегретый «Аргумент» поудобнее. От медных катушек всё ещё исходил жар.

«Студент, не суетись, — осадил меня Алексей Петрович. — В горячке только ошибки плодятся. Нам нужно дождаться последней партии свинца и кислоты, иначе в Замке будем пальцем в небе дырки ковырять. Но ухо держи востро — режим повышенной готовности никто не отменял».

— Ты молодец, Лäндр, что не сломался, — я кивнул магистру. — В Пограничном Замке я соберу тебе такую экранированную лабораторию, что ни один маг Кäрна не пробьёт её даже прямой наводкой. Но до замка ещё нужно дожить.

Я повернулся к команде.

— На сегодня отбой, если это можно так назвать, — скомандовал я. — Бӕрз, спишь у входа. Мäшä, Лäндр — заканчивайте упаковку. Как только телеги с грузом будут во дворе — рвём когти из этого змеиного гнезда.

Глава 9. Сгоревший дневник и тайные тропы

Воздух во внутреннем дворе дворца стоял неподвижно, пропитанный запахами конского пота, мокрой брусчатки и той специфической, тягучей тревогой, которая всегда предшествует долгой дороге. Мы всё ещё находились в замке, застряв в липкой паутине королевской логистики. Наша команда была готова к отбытию ещё на рассвете, но бюрократическая машина столицы скрипела несмазанными шестерёнками: мы ждали последнюю партию заказанных припасов, без которых начинать обустройство в Пограничном Замке не имело смысла.

Дворец после ночного нападения напоминал растревоженный улей. Гвардейцы хмуро косились на наши запертые двери, а я, стараясь не выдать нервного тика, стоял на балконе второго этажа, опираясь на резную балюстраду, и методично сверял списки в потрепанном блокноте. Тяжёлый кожаный чехол с «Цешкой» привычно оттягивал пояс, служа своеобразным якорем реальности в этом царстве бархата и интриг. Время тянулось невыносимо медленно. Внизу, во внутреннем дворе, царила ленивая суета. Конюхи неспешно запрягали лошадей в наши четыре арендованные грузовые телеги, а у оружейной, расположившейся прямо под балконом, скучали несколько дворцовых гвардейцев.

Они занимались тем, что в теории должно было называться обслуживанием снаряжения, а на практике выглядело как форменное издевательство над металлом. Один из стражников, молодой парень с абсолютно пустым взглядом, лениво возил куском крупнозернистого песчаника по лезвию парадной алебарды. Звук, который при этом раздавался, напоминал скрежет ржавого гвоздя по стеклу.

Именно этот звук, судя по всему, и вывел Бӕрза из состояния созерцательного покоя.

Огромный орк, которому в гостевых покоях было откровенно тесно, спустился во двор размять ноги. Бӕрз остановился в нескольких шагах от гвардейцев. Его массивная челюсть выдвинулась вперёд. Он несколько минут молча наблюдал за мучениями алебарды, и с каждой секундой его лицо становилось всё мрачнее.

Наконец, орк издал глубокий, рокочущий вздох, от которого, казалось, задрожали стекла в ближайших окнах. Он шагнул к парапету.

Гвардейцы оцепенели. Огромная зелёная гора мышц в укреплённом кожаном доспехе нависла над ними, заслонив утреннее солнце. Тот, что точил алебарду, побледнел и вжался в стену, выставив перед собой оружие, скорее рефлекторно, чем осознанно.

— Дай сюда, — густым басом произнёс Бӕрз. Это была не просьба. Это был факт непреодолимой силы.

Он просто протянул свою огромную, мозолистую ладонь и двумя пальцами, невероятно аккуратно, извлёк алебарду из трясущихся рук гвардейца. Затем он забрал точильный камень, брезгливо покрутил его в пальцах, словно кусок засохшей грязи.

«Ну всё, сейчас начнётся производственная практика, — мысленно усмехнулся Алексей Петрович, и голос внутреннего инженера лучился откровенным удовольствием. — Мастер цеха вышел к практикантам из ПТУ. Смотри, студент, и учись, как надо авторитет ставить».

— Сталь мягкая. Дворцовая, — констатировал Бӕрз, проведя подушечкой большого пальца по кромке лезвия. — Перекалёная с краю, сырая внутри. А ты её камнем рвёшь. Угол не держишь. Давишь, как медведь на колоду. Зачем? Кого ты этим тупым куском железа резать собрался? Масло на кухне?

Гвардеец сглотнул, не в силах отвести взгляд от клейма в виде молнии, выжженного на рукояти молота, покоящегося за спиной орка. Остальные стражники замерли, боясь даже вздохнуть. Никто из них никогда не видел орка, читающего лекцию по металлообработке. В их понимании орки должны были рычать и бить дубинами, а не рассуждать о зернистости камня и структуре сплава.

— Смотри, — Бӕрз сел на каменную скамью, которая жалобно скрипнула под его весом. Он плюнул на камень, растёр влагу пальцем и приложил брусок к лезвию под совершенно иным углом. — Движение от плеча. Камень идёт сам. Металл должен петь, а не визжать. Слушай.

Орк начал плавно, с пугающей для его габаритов грацией, проводить камнем по стали. Вжик. Вжик. Звук изменился мгновенно. Вместо рваного скрежета над двором поплыл чистый, ритмичный шелест снимаемого металла. Бӕрз работал сосредоточенно, его огромные руки совершали микродвижения с точностью хорошего станка. Через пару минут он отложил камень.

Подняв алебарду, Бӕрз поднёс её к своему предплечью и сделал короткое, лёгкое движение. Толстый чёрный волос осыпался на брусчатку. Кромка лезвия стала матовой и смертоносно острой.

— Держи, — орк вернул алебарду ошарашенному парню, который принял её так, словно ему вручили спящего дракона. — И запомни: оружие уважать надо. Оно твою жизнь держит. А будешь так камень заваливать — я тебе его в ухо вставлю. Понял?

Гвардеец судорожно закивал, прижимая алебарду к груди. Бӕрз тяжело поднялся, отряхнул ладони и, потеряв к страже всякий интерес, неспешно побрёл в сторону конюшен проверять ходовую часть телег. Я молча наблюдал за этой сценой с балкона, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. Орк окончательно адаптировался. В нём больше не было той слепой ярости наёмника; он превращался в созидателя, в мастера, который понимает ценность инструмента.

* * *

Ближе к полудню, когда солнце всё-таки пробило серую пелену облаков и начало немилосердно припекать макушки, я получил тайную записку через одну из доверенных служанок. Короткий текст гласил: «Старая беседка у южной стены. Один».

Дворцовый сад в этой части был заброшен. Густые заросли дикой розы и колючего кустарника плотно оплетали мраморные колонны полуразрушенной ротонды. Здесь пахло сырой землёй, прелыми листьями и чем-то неуловимо сладким, увядающим. Тени от деревьев скрывали пространство от окон дворца, делая это место идеальным для тайных встреч.

Я раздвинул ветви шиповника и шагнул в полумрак беседки. На каменной скамье сидела моя мать, королева Ольга.

Она выглядела уставшей. Под глазами залегли глубокие тени, а некогда идеально уложенные волосы слегка растрепались. На её шее тускло поблескивал массивный кулон — сложный магический артефакт-глушилка, скрывающий её истинные эмоции от придворных магов и, в первую очередь, от моего отца. Увидев меня, она поднялась, и её лицо осветилось слабой, но абсолютно искренней улыбкой.

— Ваня, — тихо произнесла она, делая шаг навстречу.

Мы обнялись. В её объятиях не было дворцовой фальши, только тревога и материнское тепло. Я почувствовал, как напряжение последних дней немного отпускает мои плечи.

— Вы совсем скоро уезжаете, — сказала она, отстраняясь и внимательно глядя мне в глаза. Мать достала увесистый мешочек из мягкой тёмной кожи и вложила в мои ладони. По характерному звону и тяжести я понял, что внутри полновесное золото. Много золота. — Возьми. Это из моих личных сбережений. Отец дал тебе статус и обещал ресурсы, но обещания Агния часто заканчиваются там, где начинаются интересы казны. Тебе понадобятся живые деньги, чтобы платить наёмникам и покупать материалы в обход дворцовых интендантов.

— Спасибо, мама, — я сжал мешочек, чувствуя холодный металл сквозь кожу. Это был не просто дар, это был инструмент выживания.

— Слушай меня внимательно, — её голос стал строгим, лишённым всякой сентиментальности. Она превратилась в прагматичного политика, выжившего в змеином гнезде. — У вас четыре грузовые телеги. Это заметная цель. Не идите по Восточному тракту. Там стоят заставы твоего брата Александра. Он найдёт повод задержать груз на досмотр, а потом половина ваших инструментов «случайно» сгорит или исчезнет в карантине. Пусть телеги идут через Северные болота, по старой гати. Это дольше на два дня, дорога там ужасная, но гвардейцы братьев туда не суются — боятся топей.

Я кивнул, мысленно перестраивая маршрут. Северная гать. Грязь, сырость, возможно, мелкая нежить. Но для «Пульсатора» и наших кристаллических движителей это было лёгкой задачей. Для обоза же... Скорее всего, тоже выполнимо.

Ольга оглянулась, словно тени в беседке могли подслушивать, и сделала шаг ещё ближе. Её пальцы впились в мой рукав.

— Ваня, всё гораздо хуже, чем кажется на первый взгляд, — зашептала она, и во взгляде королевы мелькнул неподдельный страх. — Твои восемь братьев в бешенстве. Они боятся. Боятся, что Агний сделает на тебя ставку. Они уже шепчутся в кулуарах о том, чтобы полностью перекрыть поставки продовольствия и руды в Пограничный Замок. Они хотят задушить тебя экономической блокадой, чтобы ты приполз обратно на коленях или сдох там от голода.

«Классика жанра, — мрачно отозвался в голове Алексей Петрович. — Снарядный голод и срыв планов поставок. Ничего нового под луной. Придётся нам там налаживать полное самообеспечение, студент. Вплоть до подножного корма».

— Я справлюсь, — твёрдо ответил я, глядя ей в глаза. — Если они закроют дороги, мы проложим новые. У меня есть инженеры.

— Это ещё не всё, — Ольга покачала головой, её голос упал до едва различимого шелеста. — Лорд Рäдиор... Он рвёт и мечет. Я видела его на Малом Совете. Он не просто ненавидит твои машины. Он в неописуемом бешенстве из-за чего-то другого. Он кричал, что кто-то посмел нарушить фундаментальные законы эфира, пробив дыру в самой ткани мира девять месяцев назад. И он подозревает, что следы ведут в Гнилые Топи.

У меня внутри всё похолодело. Моё сердце пропустило удар, а ладони мгновенно вспотели. Портал. Тот самый поисковый пробой, через который я вытащил литературу, «Цешку», несколько горстей советских радиодеталей и... память Алексея Петровича. Я думал, что закрыл его без следов. Но высшие маги, такие как Рäдиор, всё-таки засекли возмущение. Если они докажут, что это моих рук дело, это будет уже не просто политическая вражда. Это будет обвинение в ереси космического масштаба.

— Я понял тебя, мама, — я заставил свой голос звучать ровно, хотя внутри всё сжалось в тугую пружину. — Я буду осторожен. Мы бы ехали ещё вчера, но нам очень медленно везут заказы... Ртуть, свинец, цинковые белила...

Ольга в последний раз крепко сжала мои руки. В её глазах стояли слезы, которые она не позволяла себе пролить.

— Береги себя, мой Инженер, — прошептала она. — И помни: волки кусают только тогда, когда видят спину. Не отворачивайся от них.

Я вышел из беседки, оставляя её в тени розовых кустов. В кармане тяжелело золото, а в голове пульсировала чёткая мысль: у нас нет времени на раскачку. В Пограничном Замке нам придётся не просто строить оборону от внешнего врага, нам придётся готовиться к войне на два фронта.

* * *

Вечер опустился на столицу густыми фиолетовыми сумерками. В наших гостевых покоях, всё ещё хранивших следы вчерашнего нападения, сейчас царила относительная тишина. Дыру в стене завесили гобеленом, сломанную дверь прислонили к косяку. Вещи были собраны, узлы увязаны.

В большом каменном камине уютно потрескивали поленья, бросая тёплые, пляшущие отблески на стены. Я сидел на низком пуфе, вытянув уставшие ноги к огню. Рядом, прямо на ковре, скрестив ноги, сидела Мäшä. Она методично, с профессиональной тщательностью, чистила контакты своего техномагического паяльника куском грубой ткани. В воздухе едва уловимо пахло канифолью, нагретым металлом и древесным дымом.

Слуги, убирая комнату днём, свалили в угол кучу старых вещей, которые по какой-то причине всё ещё числились за мной со времён моего беззаботного дворцового прошлого. От нечего делать я притянул к себе небольшую деревянную шкатулку и откинул крышку. Внутри, среди высохших лепестков роз и каких-то бессмысленных ленточек, лежал толстый том.

Я взял его в руки. Бархатная обложка глубокого бордового цвета, золотое тиснение, шёлковое ляссе. Квинтэссенция аристократической пошлости. Это был мой старый дневник. Дневник того Ивана, которым я был до ссылки в Гнилые Топи. До того, как в моей голове поселился советский инженер.

Я почувствовал странный укол любопытства и раскрыл страницы на середине. Почерк был витиеватым, с излишне длинными росчерками и завитушками. Я пробежал глазами по первым строчкам, и моё лицо начало неумолимо наливаться жаром.

— Что там? — Мäшä подняла голову, заметив моё изменившееся выражение лица. Её живые, внимательные глаза с интересом уставились на бархатную книгу.

— Это... — я запнулся, чувствуя, как краснеют кончики ушей. — Это документ эпохи. Эпохи моего абсолютного идиотизма.

— Читай, — безапелляционно потребовала она, откладывая паяльник на термостойкую подставку. — Я хочу знать.

Я прочистил горло. Стыд накатывал плотными волнами, но остановиться я уже не мог. Это было похоже на расчесывание болячки.

— «Девятое число месяца Ветров», — начал я читать вслух, стараясь придать голосу максимально пафосные интонации. — «Сегодня был невыносимо тяжёлый день. Мой новый камзол из лазурного шёлка оказался узок в плечах, и портной, этот криворукий простолюдин, имел наглость заявить, что это я поправился. Я велел высечь его на конюшне. Моя душа измучена непониманием окружающих. О, как тяжело нести бремя тонко чувствующей натуры в этом грубом мире...»

Мäшä замерла. Её рот слегка приоткрылся.

— Ты... велел высечь человека за то, что поправился? — недоверчиво спросила она.

— Подожди, это ещё не самое страшное, — я перелистнул страницу, чувствуя, как моё лицо пылает уже откровенным стыдом. — Здесь стихи. Я писал стихи фрейлине по имени Изольда. Слушай. «О, дева с глазами как лунный эфир, твой стан грациозен, как древний вампир. Я пью твои вздохи, как сладкий нектар, в груди разгорается страсти пожар...»

Я не смог дочитать. Мäшä издала странный звук — нечто среднее между хрюканьем и кашлем. Она зажала рот ладонями, её плечи затряслись. Через секунду она не выдержала и захохотала. Искренне, звонко, до слёз, откинувшись назад на ковёр и хватаясь за живот.

— «Как древний вампир»?! — выдавила она сквозь смех. — Вань, это... это шедевр! Это же просто... Ой, не могу!

Я сидел с открытым дневником, глядя на эти идиотские завитушки. Внутри меня боролись два чувства: жгучий стыд за то, каким ничтожным, самовлюблённым паразитом я был, и... смех. Внезапно абсурдность всей этой ситуации пробила стену неловкости. Я посмотрел на смеющуюся Мäшу, на её перепачканные руки, на мотки проволоки у неё на поясе, и вдруг понял, что тот «тонко чувствующий» аристократ сдох. Его больше нет. Остался только инженер с паяльником и «Цешкой».

И я рассмеялся. Сначала тихо, а потом во весь голос, присоединяясь к Гаечке. Смех смывал последние остатки дворцового этикета, растворял страхи перед надвигающейся войной и братьями-интриганами. Это был смех абсолютного освобождения.

Отсмеявшись, я вытер выступившие на глазах слёзы. Взглянул на бархатный дневник в последний раз.

— Знаешь, — сказал я, поднимаясь с пуфа. — У каждой эпохи должен быть свой конец. Моя эпоха бархата и лазурного шёлка официально подошла к логическому завершению.

Я размахнулся и швырнул дневник прямо в зев пылающего камина.

Тяжёлый том упал на раскалённые угли. Огонь сначала робко лизнул золотое тиснение, а затем жадно впился в сухие страницы. Бархатная обложка зашипела, скукоживаясь, листы начали чернеть и сворачиваться в трубочки. Яркая вспышка пламени поглотила стихи про «лунный эфир» и жалобы на узкие камзолы. В трубу с тихим гудением взмыл столб искр и чёрного, лёгкого пепла.

В моей голове раздался глубокий, удовлетворённый вздох Алексея Петровича.

«Рукописи не горят, студент, как говаривал один классик, — произнёс внутренний голос с философской интонацией. — Но эту графоманию лучше было сжечь. От греха подальше. Заземлили мы твоё прошлое, Вань. Наглухо».

Я стоял и смотрел, как огонь пожирает остатки моей прошлой жизни. Тепло камина согревало лицо. Я чувствовал себя невероятно лёгким, очищенным, словно сбросил пудовые гири с ног. Совсем скоро нас ждала суровая, грязная Северная гать. Нас ждали интриги, угрозы магов, нехватка ресурсов и холодный камень Пограничного Замка.

Но мы были к этому готовы. Мы построим там свой мир, по своим законам и чертежам. И в этом новом мире не будет места для нытья и бархатных дневников.

Только железо. Только физика. И только вперёд.

Глава 10. Чужой разум

Тяжелые створки дверей покоев со скрипом приоткрылись, впустив в комнату сквозняк, пахнущий дворцовыми благовониями и пылью. На пороге возник Лäндр. Магистр выглядел откровенно измотанным: под глазами залегли глубокие тени, строгий воротник его чистого тёмного платья слегка сбился, а на переносице блестели капельки пота, удерживающие толстые линзы очков от падения. Однако его глаза горели совершенно безумным, фанатичным триумфом.

В руках он с видимым усилием удерживал внушительную стопку старинных фолиантов. Кожаные переплеты потрескались от времени, с пожелтевших страниц сыпалась многовековая труха, но ученый прижимал их к груди так бережно, словно держал слитки чистого германия.

— Выбил, — выдохнул Лäндр, тяжело опуская стопку на ближайший свободный стол. Облако серой пыли взметнулось в воздух, заставив Бӕрза тихо чихнуть. — Главный дворцовый архивариус оказался на редкость упрямым стариком. Пришлось пригрозить ему жалобой в Малый Совет и сослаться на личный указ короля. Но они наши.

Магистр благоговейно провел бледными пальцами по тиснению верхнего тома.

— Трактаты Ирэнэя по теоретической структуре эфирных потоков, — в голосе Лäндра зазвучали лекторские нотки. — И подлинник «Анализа резонансных искажений» третьего века. Это фундаментальные труды. Гильдия скрывает их от младших послушников, считая слишком опасными, потому что они задают неправильные вопросы. Но для нашей... магоэлектроники это именно тот теоретический базис, который позволит математически описать поведение твоих транзисторов в поле высокой плотности, Иван.

Бӕрз оставил веревку в покое. Он медленно повернул свою массивную голову, его челюсть чуть выдвинулась вперед. Орк долго, не моргая, рассматривал сияющего ученого, словно пытаясь понять устройство сложного и не совсем логичного механизма.

— Зачем тебе это? — густым басом, от которого слегка завибрировали половицы, спросил Бӕрз. — Ты был в Башне. Ел с золота. Спал на мягком. Тебя боялись. Теперь ты бежишь с нами в холодный камень на краю болот. Откажешься от их подачек — убьют. Зачем рвешься в грязь?

Лäндр замер. Его рука, всё ещё лежавшая на пыльном переплете, дрогнула. Триумфальная улыбка медленно сползла с его лица, уступая место совершенно иной, темной и болезненной эмоции. Он поправил очки жестом, в котором сквозила нервная суетливость, и отвернулся к окну, за которым виднелись шпили столичных башен.

— Ел с золота... — эхо его голоса прозвучало сухо и ломко. — Да. Я ел с золота лорда Кäрна. И носил бархат. Знаешь, какова была цена этого бархата?

Магистр повернулся. В его глазах больше не было ученого азарта, там плескалась застарелая, невыносимая тоска человека, чьи руки по локоть в чужой боли.

— Девять месяцев в году, — тихо, чеканя каждое слово, произнес Лäндр. — Девять месяцев магической повинности. Когда крестьяне в южных провинциях отказались платить двойной налог из-за засухи, они вышли к замку наместника. У них были вилы, ржавые косы и голодные дети за спиной. А у наместника был приказ лорда Кäрна. И был я.

Пальцы Лäндра побелели, вцепившись в край стола.

— Я помню запах, — его голос упал до зловещего шепота. — Запах паленого мяса и горелой шерсти. Я стоял на стене и по приказу своего господина обрушивал на эту толпу каскады 'Огненного Шторма'. Я сжигал их заживо, потому что такова воля Гильдии, таков порядок Архимагов. Магия в этом мире... она больше не исследует вселенную. Она стала дубиной в руках мясников. Она несет только смерть и подчинение.

Лäндр поднял глаза на меня. Он смотрел пронзительно, почти отчаянно.

— А потом появился ты, Иван. С твоими медными проводами, запахом канифоли и странными схемами. Ты показал мне, что энергию можно направить на созидание. Что можно зажечь свет без капли человеческой крови. Я ненавижу старую систему всеми фибрами души. И я лучше сгнию в ледяных подвалах Пограничного Замка, выводя формулы при свете твоих батарей, чем ещё раз прочту боевое заклинание ради того, чтобы лорд Кäрн купил себе новый кубок.

В комнате повисла тяжелая, плотная тишина. Бӕрз не произнес ни слова. Огромный орк просто медленно, с уважением кивнул, признавая в хрупком ученом равного по духу воина, несущего свои собственные, невидимые шрамы.

«Сильно задвинул, — уважительно протянул в моей голове Алексей Петрович. — Наш человек. Идеологически подкованный. Из такого отличный начальник лаборатории выйдет Главное — правильное ТЗ ему ставить».

* * *

Спустя полчаса мы перебрались во внутреннюю комнату покоев, подальше от сквозняков и суеты сборов. Лäндр, сумевший взять свои эмоции под контроль, решительно преградил мне путь к выходу.

— Иван, убитые ассасины Партии Чистого Эфира могли перед смертью повесить на твою ауру «эфирный маячок» или отложенное проклятие, — жестко заявил он. — Прежде чем мы покинем дворец и сядем в машину, я обязан просканировать тебя, иначе по этому маяку Инквизиция выследит нас на тракте.

Я нехотя согласился и уселся на жесткий деревянный стул с прямой спинкой, вытянув ноги. В роли подопытного кролика я чувствовал себя некомфортно, но логика подсказывала, что пренебрегать техникой безопасности в магическом мире не стоит.

Лäндр превратил пространство вокруг меня в импровизированную диагностическую лабораторию. Он извлек из бездонных карманов своей мантии набор сложных, изящных инструментов, которые меньше всего напоминали классические волшебные палочки. Это были латунные стойки с закрепленными на концах прозрачными кристаллами, тонкие эфирные линзы в серебряных оправах и какие-то проволочные рамки, издающие на грани слышимости низкий, вибрирующий гул.

Темп происходящего замедлился. Магистр двигался вокруг меня бесшумным шагом, то поднося кристаллы к моему лбу, то заставляя смотреть сквозь преломляющие линзы. Он бормотал себе под нос сложные формулы заклинаний-фильтров. Воздух вокруг стал сухим и начал слегка покалывать кожу, как перед грозой.

Пока Лäндр методично сканировал слои моей ауры, мои мысли невольно начали соскальзывать в темные, тревожные воды политического анализа. Ожидание отъезда выматывало. Я сидел с закрытыми глазами, и перед внутренним взором разворачивалась шахматная доска Столицы.

Мои старшие братья. Восемь прославленных, высокомерных индюков в сияющих доспехах, которые спят и видят, как бы стереть меня в порошок. Мама была права: они обязательно попытаются задушить Пограничный Замок экономической блокадой. Отрежут поставки свинца, перекроют обозы с продовольствием. Нужно будет сразу же, в первые недели, наладить автономное производство еды. Гидропоника? Подземные теплицы с ультрафиолетовыми магическими лампами? Вполне решаемая инженерная задача, если найти правильные кристаллы.

Но настоящий холод пополз по позвоночнику от другой мысли. Главный маг Рäдиор. Лидер радикалов, хладнокровный интриган и сторонник абсолютной монополии на магию. Вчерашние слова Ольги не давали мне покоя. Рäдиор в бешенстве из-за пространственной аномалии.

Тот самый первый, корявый поисковый портал. Эксперимент, который пробил брешь в ткани миров и позволил мне дотянуться до СССР тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Я вытащил оттуда справочники, «Цешку» и... разум Алексея Петровича. Я был уверен, что канал схлопнулся без следа, растворился в фоновом шуме Гнилых Топей. Но такие зубры, как Рäдиор, обладают аппаратурой и чувствительностью иного порядка.

Если он сможет доказать, что возмущение эфира такой чудовищной мощности — моих рук дело, это будет катастрофа. Игры в наследников престола закончатся. Это прямое нарушение фундаментальных законов мироздания. Они объявят священную войну не просто моим телегам, они объявят войну самому принципу иной физики.

«Отставить панику, студент, — спокойно скомандовал Петрович. — Пусть докажут сначала. Улик нет, портал закрыт. Работаем с тем, что имеем в наличии. Проблемы будем решать по мере их поступления на конвейер».

Я глубоко вздохнул, мысленно отгоняя липкий страх, и заставил себя сконцентрироваться на мерном гудении латунных рамок Лäндра.

* * *

Меланхоличное спокойствие диагностики разорвалось в клочья за долю секунды.

Один из инструментов, который Лäндр удерживал на уровне моего виска, внезапно издал высокий, режущий слух свист, похожий на звук закипающего бракованного конденсатора. Прозрачный кристалл на его конце полыхнул дурным, пульсирующим багровым светом.

Лицо Лäндра исказила судорога чистого, животного ужаса. Многолетние рефлексы Башни Инквизиции сработали быстрее мысли. Ученый отшатнулся так резко, что споткнулся о край ковра. Латунный инструмент выскользнул из его побелевших пальцев и с громким, тревожным звоном ударился о каменный пол, покатившись под кровать.

— Великие Эфирные Судьи... — выдохнул Лäндр.

В свободной правой руке мгновенно, с громким треском рвущегося воздуха, начал формироваться ослепительно-белый защитный пульсар. Воздух в комнате сжался, запахло озоном и паленой пылью.

— Не двигайся, Иван! — крикнул Лäндр, его голос срывался на фальцет. Он выставил перед собой руку со смертоносным сгустком энергии, целясь мне прямо в переносицу. — У тебя в ментальном поле... аномалия! Двойной резонанс! Два независимых центра сознания! Это подселение! Смертоносный паразит, демон из межмирья! О, Боги, как я не заметил этого раньше?! Оно жрет твою душу!

В ту же самую секунду, когда пульсар Лäндра осветил комнату резким светом, в моей голове взорвалась сверхновая.

Фантомная боль ударила по вискам раскаленным молотом. Это было похоже на короткое замыкание в магистральной сети. Мой собственный мозг оказался зажат между паникующим магом снаружи, готовым испепелить меня ради моего же блага, и разъяренным советским инженером внутри.

«Да ёлки-палки! — голос Алексея Петровича резанул по моим нервам циркулярной пилой, искря от праведного гнева. — Скажи этому магу недоделанному, пусть щупами в мозгах не ковыряется, у меня там ГОСТы лежат! Я ему сейчас этого демона покажу, он у меня до конца смены фаски напильником снимать будет!»

Я зашипел от боли, схватившись обеими руками за голову. Давление было невыносимым.

— Отставь магию! — рыкнул я, с трудом разлепляя глаза и глядя на трясущегося Лäндра. — Гаси свой прожектор, быстро!

— Но паразит... — Лäндр не опускал руку, его глаза за толстыми стеклами были расширены от ужаса. — Он контролирует тебя!

— Никто меня не контролирует! — я сжал зубы, заставляя себя выпрямиться на стуле. Головная боль пульсировала в такт затухающему багровому кристаллу на полу. Я поднял руку ладонью вперед, властным, жестким жестом требуя подчинения. — Это приказ, Лäндр. Погаси пульсар. Сядь. И выслушай меня. Твой прибор не ошибся, но ты делаешь неверные выводы. Никаких демонов здесь нет.

Ученый тяжело дышал. Несколько долгих секунд он балансировал на грани между паникой и доверием. Затем его плечи опустились. Белый сгусток в его ладони с тихим шипением втянулся обратно в кожу, оставив после себя лишь легкий запах серы. Лäндр неуверенно нащупал табурет и осел на него, не сводя с меня подозрительного взгляда.

— Слушаю, — сказал он пересохшими губами.

Времени на долгие раздумья не было. Скрывать правду от главного теоретика моей команды, который только что зафиксировал двойную сигнатуру моего разума, было бессмысленно и опасно.

— То, что ты называешь двойным резонансом, — начал я, тщательно подбирая слова и массируя ноющие виски. — Это не демон. И не проклятие. Это... назовем это слепком памяти. Голосом наставника.

Лäндр нахмурился, его лоб прорезали глубокие морщины.

— Эхо предков? Некромантия?

— Нет, физика. И информация, — я усмехнулся, вспоминая, как это произошло. — В результате одного крайне сложного эксперимента, связанного с резонансом пространства, в мое сознание была скопирована матрица личности великого мастера из другого мира. Инженера. Его зовут Алексей Петрович. Он обладает колоссальным объемом знаний о металлах, токах, схемах и законах мироздания. Все мои изобретения, транзисторы, чертежи — это симбиоз моих рук и его опыта. Он живет в моей голове, видит моими глазами и... периодически ругается на твою некомпетентность.

Я замолчал, давая ему время переварить информацию.

Трансформация, произошедшая с магистром, поражала. Казалось, будто медленно разгорается уголь под струей кислорода. Эмоция липкого страха исчезла, выгорев без остатка. На её место пришел жгучий, абсолютный, фанатичный научный интерес. Лäндр подался вперед, его глаза сузились. Он судорожным движением вытащил из внутреннего кармана платья свой блокнот и огрызок угольного карандаша.

— Чужой разум... — прошептал он, и в его голосе зазвучало благоговение. — Запертый в органической оболочке носителя без конфликта аур? Как организован обмен маной? Как решается проблема теплоотвода при двойной когнитивной нагрузке? Он автономен или это просто библиотека?

— Он полностью автономен. И у него весьма скверный характер, — честно ответил я.

«Передай очкарику, что я всё слышу, — проворчал Петрович, но в его тоне уже не было злости, скорее профессиональное любопытство. — И пусть не умничает насчет теплоотвода. Мозг работает в штатном режиме, перегрева нет».

— Поразительно... — Лäндр начал лихорадочно строчить в блокноте, ломая грифель и не обращая на это внимания. — Информационная сущность без эфирного тела. Если он обладает самостоятельной волей, значит, он испытывает информационный голод и ограничение в воздействии на физический мир. Он парализован внутри тебя!

Лäндр внезапно замер. Карандаш завис над страницей. Магистр медленно поднял на меня взгляд, и в этом взгляде читалась идея настолько грандиозная, что она пугала своими масштабами.

— Иван... — голос Лäндра дрожал от возбуждения. — Если мы сможем... Если... В теории... Мы сможем провести процедуру экстракции.

— Ты хочешь сказать... — я почувствовал, как у меня перехватило дыхание.

— Я хочу сказать, что мы можем создать для него тело! — Лäндр вскочил с табурета, размахивая блокнотом. — Голема! Механоида! Совершенную машину, куда мы перенесем эту матрицу сознания. Он сможет говорить. Сможет ходить. Сможет работать своими собственными руками! Это сложнейшая задача на стыке высшей магии, некромантии и твоей радиоэлектроники. На это уйдут годы расчетов, но... это возможно! Древние так делали, я знаю!

В моей голове наступила звенящая тишина. Алексей Петрович, всегда острый на язык, всегда готовый выдать едкий комментарий или процитировать ГОСТ, молчал. Но это было не простое молчание. Я чувствовал, как через невидимую пуповину, связывающую наши разумы, перетекает обжигающая волна эмоций.

Надежда. Острая, болезненная надежда старого мастера, который осознал, что однажды сможет снова взять в руки паяльник. Почувствовать запах канифоли не через мои рецепторы, а лично. Потрогать шершавый металл заготовки.

«Студент... — голос Петровича прозвучал необычно глухо и хрипло. — Если этот теоретик это сделает... Я ему лично премию выпишу. Из фонда предприятия».

Я посмотрел на Лäндра. Ученый стоял посреди комнаты, сжимая блокнот как величайшую святыню. Он нашел свой Святой Грааль. Проект всей жизни, который оправдывал любые риски, любые лишения и побеги в Гнилые Топи. Теперь он был привязан к нашему делу прочнее, чем любыми клятвами на крови. Мы больше не были просто изгнанниками, бегущими от гнева короля и интриг двора. Мы стали творцами невозможного.

— Начинай расчеты, магистр, — твердо сказал я, поднимаясь со стула. — Закажем в Пограничном Замке отдельную лабораторию. И да, Петрович просил передать, что обещает тебе премию.

Лäндр растянул губы в счастливой, слегка безумной улыбке и яростно закивал, снова утыкаясь в свои записи.

В этот момент со стороны двора донесся раскатистый скрип немазаных колес и хриплые крики возниц. Я подошел к окну и выглянул вниз. Тяжелые грузовые телеги, груженные свинцом, реактивами и инструментом, наконец-то вползали на дворцовую брусчатку. Бӕрз уже шагал к ним, поправляя на ходу свой укрепленный доспех.

Ожидание закончилось. Мы были готовы покинуть это змеиное гнездо и начать строить наш новый мир. Мир, где физика и железо будут диктовать свои условия старой магии.