Ради жизни на Земле

Глава 1. Розовый робот. Большое адронное приключение

2176 г., где-то в галактике Млечный Путь

Луч фонарика выхватил из темноты нечто розовое.

Неожиданно. До сих пор внутренности пиратской базы меня разнообразием цветовой гаммы не баловали. Стены, высеченные в сером граните, пыльные серые контейнеры, местами все еще запечатанные, местами потрескавшиеся и вскрывшиеся от старости, покрытые бурой плесенью. Серые лоскуты паутины, свешивающейся с потолка. К счастью, обитатели оной размером не превышали мою ладонь, как добычу меня не воспринимали и опасности не представляли — если не дразнить, уж точно. Так-то я их на ядовитость не проверял. Ну и ящерицы разных оттенков, от зеленого до фиолетового. Иногда — серебристо-голубые панели дверей-переборок в стенах тоннеля. Ничего розового.

Да еще какой яркий цвет! Не кислотный, нет, но и не нежная пастель. Таким цветом во времена моего детства раскрашивали кукольные домики от Барби.

Что это вообще за хрень такая? Что за оборудование, которое не сгнило тут лет за пятьсот — или сколько эта база стоит тут законсервированная? Пару тысяч, может?

Я повел лучом фонарика выше, оценивая структуру. Аппарат был приличного размера, с малолитражку. По крайней мере, передняя часть. Нет, пожалуй, даже с большой автомобиль. Какой-то крупногабаритный беспилотник современности, или “паркетный” джип моего детства. По форме эта штуковина тоже напоминала автомобиль, хотя колес у нее было не видно. Розовая крышка капота, по краям что-то вроде надкрылок… может быть, они как раз колеса скрывают? “Кузов” аппарата уходил вверх в пустоту. Я скользнул туда фонариком и увидел, что из крыши “автомобиля” растет огромная башня, не розовая, но серая, блестящая, частично ажурная, частично скрытая какими-то щитовыми накладками. Фонарик добивал ровно до крупного шарнирного сочления, усиленно бронированная розовыми же щитовыми накладками.

Хм.

Я повел фонариком в стороны: сначала нужно осмотреть все интересное на этом складе, а уж потом заниматься конкретными объектами. И увидел вторую, абсолютно симметричную хреновину, стоящую на изрядном расстоянии от первой. Что-то мне это напоминало…

Эх, был бы фонарик помощнее! Но мне приходилось довольствоваться аварийным, припрятанном в моем спас-комбезе. Все остальное пираты отобрали. Может быть, они отобрали бы и сам комбез, но, не будучи гуманоидами, то ли не опознали в нем одежду, то ли побоялись, что я без него загнусь — а я им из каких-то соображений нужен был живым. Скорее всего, они видели во мне заложника. Ну или сберегали ради праздничного пира, кто их разберет, велацерапторов зубастых.

— Ладно, — сказал я вслух и по-русски. — Где наша не пропадала. Если ты — транспортное средство, возможно, мне удастся тебя перепрограммировать…

Говорил я негромко, себе под нос, эхо в пещере было слабым. Но все же мой голос нарушил вековую тишину.

И тут же последовал ответ — да какой!

Наверное, это было совпадение. Датчики, разумеется, “срисовали” меня в тот же момент, когда отмычка сработала на двери. Просто автоматике склада требовалось время, чтобы пробудиться. Но ощущалось это так, будто я заговорил — и сразу получил ответ!

Сначала вспыхнул свет. Яркие прожекторы под потолком — штук пять. Они осветили огромный каменный зал с идеально отполированными стенами и полом. В отличие от всей остальной базы здесь не было ни пылинки, что показывало — по крайней мере вентиляция здесь работала идеально! Впрочем, можно было догадаться сразу: войдя, я не ощутил затхлости воздуха.

И они осветили то, что стояло посреди этого зала.

Огромного, ярко-розового человекоподобного робота!

Серьезно, робота. Как в мультиках, которые я смотрел в детстве! Только там у многих роботов такого плана имелась еще и голова — а у этого ничего подобного, только головогрудь с “окошком”, которая, если японским мультипликаторам двадцатого и двадцать первого века можно верить, скрывала пилотскую кабину. Но руки с чем-то, похожим на пулеметные дула, с крабовой клешней слева и обычным почти “человеческим” кулаком справа, имели место! И ноги — именно ступни робота я принял за автомобили!

Робот мигнул огнем кабины и что-то сказал мне.

Нет, на самом деле я не был уверен, что это сказал робот. Может быть, просто автоматика склада. Но голос шел словно бы со стороны аппарата, звучал механически и безлично. Женский, кстати, голос, и абсолютно человеческий! Как у девушки-олененка.

О, может, он и есть человеческий? Может, на этой планете все-таки была забытая человеческая — в смысле, земная — колония? И именно поэтому планета оказалась отмеченной на карте? И этот робот — тоже земной, построенный много тысяч лет назад какими-нибудь продвинутыми шумеро-аккадцами?

Идиотская идея, я это понял сразу же, как только подумал ее. Но, с другой стороны, со мной случилось уже столько идиотского, в духе самого отбитого фантастического сериала типа какого-нибудь “Доктора Кто” или десятка клонов “Стар-Трека”, что мне ли удивляться любым совпадениям?

Ладно, об этом потом. Пока нужно понять, что делать, чтобы этот робот меня не пригладил лазерами в превентивном режиме. Как нарушителя периметра и все такое.

— Не понимаю, — честно сказал я. Потом добавил, просто по приколу: — Я пришел с миром! Ради всего человечества!

И робот снова что-то мне сказал! На сей раз, похоже, вопросительное. Возможно, что-то вроде: “Я вас не понимаю, уточните запрос”.

Речь робота показалась мне ужасно похожей на все земные языки разом. “Р” как в испанском, носовое “н” как в английском, какие-то межзубные — и при этом родная русская “ы”. А, и еще, судя по всему, тоны, как в китайском или каком-нибудь таиландском. (Нет, я не лингвист, просто много работал в интернациональных командах, наслышанность есть определенная.) Но конкретно земного языка с такими характеристиками я вспомнить не мог. Не думаю, что прежде слышал нечто подобное!

Нет, правда, может, какой-нибудь шумеро-аккадский?

— Жалко, что в тебе нет какого-нибудь встроенного автопереводчика, как в старой фантастике, — заметил я, ощущая все большую нереальность происходящего. — Я бы с тобой пообщался!

Или у меня от голода уже так голову ведет? Или девушка-олененок меня все-таки чем-то траванула?

И тут робот пошевелился.

Медленно и плавно он изменил позу — я даже не знал, что робот способен на такие естественные движения. Хотя, если подумать, жесты такого огромного механизма и могут быть только плавными! И — опустился на одно колено, словно вассальную присягу принимал.

Колпак откинулся, явив миру кресло-ложемент — к счастью, пустое, без трупа пилота (а то кто их знает, этих инопланетных роботов на пиратских базах!) Женский голос снова что-то произнес.

А затем ярко-розовый металлический щиток на “бедре” гигантской машины встопорщился металлической же чешуей, которая сложилась в лестницу. Это приглашение, я так понимаю?

М-да, ситуация только что стала еще интереснее! А она, надо сказать, с самого начала была любопытной: конец двадцать второго века, несколько сотен световых лет вдали от Земли, на базе космических пиратов в заложниках у них же — это при том, что я родился в год распада Советского Союза и так-то мне всего-навсего тридцать восемь лет.

Что ж, жаловаться не на что, сам виноват! Я дважды мог — точнее, даже собирался — погибнуть, чтобы решить задачу, которая казалась мне более важной, чем моя жизнь. Первый раз результат закинул меня на сто пятьдесят лет в будущее. Второй раз — в плен к пиратам.

Если я сейчас заберусь в кабину этому роботу, и он растворит меня каким-нибудь бионическим гелем, чтобы использовать ткани моего тела для самопочинки (это еще не самый безумный вариант, который я могу придумать!) — будет, конечно, кисло. Но если мне удастся разобраться в системах управления этого робота, поднять его на орбиту планеты и помочь моему экипажу в битве с космическими бандитами — получится хорошо. Что же выбрать, что же выбрать? Ах, какая интрига!

Естественно, я поднялся по ноге робота в кабину.

— Так, ну и как мы будем с тобой объясняться, чудо техники?

— Я бы предпочла, чтобы вы использовали голосовой интерфейс! — сообщила робот слегка чопорным тоном, на чистейшем русском языке.

Кла-а-асс.

___

ДОСЬЕ № 738-АК/Кузнецов

Федеральная служба безопасности РФ // Архив «Проект "Горизонт"»

Дата формирования: 15.11.2170

Уровень доступа: ОВ (Особой важности)

1. ЛИЧНЫЕ ДАННЫЕ

ФИО:Кузнецов Иван Петрович

Дата/место рождения: 16.10.1991, г. Долгопрудный, Московская обл.

Дата/место смерти: пропал без вести 1.12.2024 г., Женева, Швейцария. Признан умершим 3.06.2025 г. Москва, суд Таганского р-на.

Гражданство: РФ

УИН: [удалено] !! Имеются данные устаревших идентификаторов (СНИЛС, ИНН, номер паспорта)

Последнее известное место жительства: [удалено]

Семья: Не женат, детей нет. Родители: С. В. Кузнецова (1960-2045), П. И. Кузнецов (1958-1996). См. особые отметки.

2. ФИЗИОЛОГИЧЕСКИЕ ПАРАМЕТРЫ (по состоянию на 11.2170)

Фенотип: европеоидный, восточно-славянский. Рост 188 см, вес 83 кг. Волосы: русые, глаза: серые. Шрам на левом предплечье (длина 4 см, бытовая травма, 2005 г.).

Генетический паспорт: [засекречено]

Нейротип:сангвиник с элементами холерика. Нормотипик. IQ (по тесту Векслера): 142. Уровень эмпатии в норме. Склонность к альтруистическим поступкам в стрессовых ситуациях.

Заболевания/аддикции: Не выявлены. Группа здоровья I.

3. ОБРАЗОВАНИЕ

Специалитет: НИЯУ «МИФИ», факультет экспериментальной и теоретической физики, специальность «Ядерная физика и технологии» (диплом с отличием, 2008–2013).

Аспирантура:Госуниверситет «Дубна», кафедра ядерно-физических технологий в медицине и биологии (2013–2017).

Кандидатская диссертация: «Исследование методов фокусировки пучков заряженных частиц для адресной радиотерапии с использованием квадрупольных линз на сверхпроводящих соленоидах» (защищена 15.06.2018, научный руководитель — д.ф.-м.н., проф. А.В. Казанцев). Гриф: ДСП (Для служебного пользования). Трудовая деятельность: (Информация засекречена. Уровень доступа: «ОВ» — Особой важности). Известно о стажировках и проектной работе в ОИЯИ (Дубна) и НИЦ «Курчатовский институт».

Навыки: Экспериментальная физика высоких энергий, работа на ускорительных комплексах, основы радиационной биологии, программирование (Python, C++ для систем управления).

4. ОСОБЫЕ ОТМЕТКИ

Семейная история: Отец (П.И. Кузнецов, капитан) погиб при исполнении (Чеченская Республика, 1996). Значительное влияние деда (И.П. Кузнецов, генерал-лейтенант в отставке, 1936-2024 г.) как ролевой модели. Патриотическое воспитание с учетом особенностей эпохи (конец XX/начало XXI вв.)

Нано-ассистенты в кровотоке: НЕ ОБНАРУЖЕНО (статус: 0 кл/мл). Примечание: Полное отсутствие следов нанороботизированных комплексов в организме.

Биочипы и импланты: Отсутствуют.

Интересное досье, не правда ли? Мне его дали просмотреть целиком, там еще много строчек и вся моя биография разбирается в деталях. Но именно последняя часть из процитированного отрывка — где про отсутствие нано-ассистентов в крови — и стала той причиной, по которой я попал в Первую Дальнекосмическую экспедицию.

Впрочем, чтобы рассказать об этом, надо вернуться немного назад.

Я родился в начале девяностых в небольшом подмосковном городке, и о первых тридцати с лишним годах моей жизни рассказывать неинтересно. Но все-таки надо, чтобы дать вам общее представление.

Мой дед был генерал-лейтенантом, мой отец — капитаном, и погиб во время первой чеченской кампании. Мать перебралась к деду, “чтобы я ни в чем не нуждался” — и сразу же попала под жесткую диктатуру, чтобы не сказать тиранию. Впрочем, матушка и сама женщиной была из тех, что гнутся, но не ломаются. Она подчинялась деду, поскольку мы жили в его доме (точнее, огромной московской квартире из четырех комнат) и ели его хлеб, но при этом исподволь вела свою линию.

Например, именно ей я обязан тем, что стал все-таки физиком, а не танкистом или, на худой конец (по мнению деда) военным инженером. Он хотел отдать меня в кадетский корпус, но мама постепенно за несколько лет убедила его, что для моей социализации и более успешной карьеры в будущем мне нужно как следует повидать “гражданку”, и что в кадетском корпусе меня могут научить плохому.

Ну а дальше благодаря успешному участию в научном конкурсе в восьмом классе я попался на глаза моему будущему научному руководителю — Александру Владимировичу Казанцеву, который сыграл огромную роль в моей судьбе. Например, не поленился даже явиться к деду домой и два часа убеждать его, что на военной карьере свет клином не сошелся и такой талант как я куда лучше послужит Родине из научного института, а не из кабины танка или даже из закрытого КБ.

Далее последовала довольно успешная академическая карьера и работа на гигантском ускорителе частиц — да-да, том, что построили в Швейцарии и том, что эпично рванул в начале двадцатых годов двадцать первого века, знаменитый “Большой Адронный Взрыв”, который проходят в школе наряду с Чернобыльской катастрофой[1]. Не потому, что жертв там было много — как раз-таки нет, почти всех успели эвакуировать. А потому, что взрыв, как потом выяснилось, был вызван испытанием оружия нового поколения, призванного обеспечить перевес одной из сторон в некоем военном конфликте.

Сто пятьдесят лет прошло, тот военный конфликт, из-за которого все происходило, уже совершенно изгладился из публичного поля, о нем вспоминают лишь фрики-историки — но в Европе и США сведения о том “квантовом оружии” считаются либо городской легендой, либо вовсе пропагандистским измышлением разведок вражеских стран.

Вот только попытка создания оружия все-таки была.

Откуда я знаю? А это именно я взорвал адронный коллайдер, чтобы провалить этот эксперимент. Не в одну каску, понятное дело. Нас там двое было.

2024 г., Земля

Всем русским специалистам велели выметаться с Большого адронного коллайдера (ну или Большого ускорителя элементарных частиц, как по-нашему), что в Швейцарии, в Женеве, до первого декабря две тысячи двадцать четвертого года. Внезапно велели, буквально за пару дней. Что очень сильно ударило по моим научным перспективам и ближайшим планам, так как эксперименты были расписаны до апреля двадцать пятого.

О несправедливости или неразумности этого шага разоряться не буду: в мире правит сила, порою замаскированная лицемерием, а вовсе не справедливость или разум. Почему нас выставляют? Потому что могут. (По крайней мере, так я посчитал сперва.) И плевать, что без нас летят не только наши личные, но и чужие исследования. И плевать, что один Новосибирский академгородок поставил в Женеву оборудования на сотни тысяч долларов — а уж о разнообразных московских университетах я вообще молчу.

— Гребаные ЦРУ-шники! — ругался Майлз Бернс, мой коллега и в некотором смысле приятель — мы не общались вживую до той осени, но переписывались много и не только по делу. Он мне присылал фото жены и детей, например, а я ему — фото дедовой собаки, потому что своей животиной так и не обзавелся. — Нахрена?! Нахрена они сейчас-то оживились?

— Средства России в Европе так и не смогли конфисковать, поэтому… подбирают мелочь?

Я не знал, как по-английски “мелочиться”.

Увидев удивленный взгляд Майлза, махнул рукой:

— Неважно. Хочу сказать, Россия побеждает, вот и не знаю, как нагадить.

Нам “настоятельно рекомендовали” не говорить о политике и обо всем, что с политикой может быть связано хоть каким-то краем, но теперь-то уж чего.

Майлз хмуро улыбнулся, покачал головой.

— Побеждает или не побеждает, я не знаю, — твердо сказал он, — я не слежу за этим сюжетом…

“Следит, — тут же подумал я, — Си-Эн-Эн какой-нибудь смотрит. Но не говорит из вежливости. Ладно, проехали, Майлз — отличный мужик, зря я начал, в самом деле”.

— …но отстранение российских ученых от работы с таким малым предупреждением — отвратительный ход. Могли бы дать хотя бы полгода, чтобы завершить эксперименты!

— А что, — сказал я, вспомнив начало его фразы, — тот факт, что за безопасностью на БАК следит ЦРУ, на самом деле тут ни от кого не секрет?

Майлз кисло улыбнулся и передернул плечами.

Да, этого тоже открыто не говорили ни на одном брифинге. Но меня еще с самого начала, еще когда я сдавал предварительную квалификацию для приезда и штудировал обучающую документацию, поразил тот факт, насколько институционально тут организована работа. Отделы внутри отделов внутри отделов внутри секций, у каждой секции собственные департаменты, у каждого департамента собственные рабочие группы. И у группы вентиляционных сооружений западного блока, например, собственная бухгалтерия! Общение между отделами не поощряется, расписание смен составлено так, что их всех разводит даже в рамках вроде бы общих мероприятий… И поверх всего этого жизнерадостные плакатики повсюду (“Вот из чего состоит наша Вселенная!”) и тестики на ориентации — “Какая ты частица”! Отвечаешь на вопросы теста, получаешь прикольную фишечку, которую положено носить на бейджике.

Я, кстати, тау-нейтрино. Но частицу эту с некоторых пор не ношу: что-то как-то стал параноить. А может, там микрофон внутри. Хотя, казалось бы, какая разница — комната моя запирается электронным замком, сто процентов там уже все обшарено и зафиксировано. Хотели бы — хоть на все бы мои вещи прослушку налепили.

Остается только надеяться, что я как тот неуловимый Джо — никому нафиг не нужен. Не самый именитый из всех физиков, не самая оригинальная тема… Ну, дед у меня непростой, но он уже почти тридцать лет на пенсии. И генералом он был пехоты, ни в спецназе, ни в разведке никогда не служил. Старые знакомства у него соответствующие, “люди в штатском” ко мне никогда не подходили. Если не считать уже здесь, в ЦЕРНе.

— Если у тебя есть такое желание, ты можешь передать мне свою программу экспериментов, — предложил Майлз. — Оттестирую и твои параметры.

— Спасибо, — сказал я. — Но ты знаешь, что у меня другая концепция телепортационных тоннелей, чем у тебя.

— Что ж, нет худа без добра: заодно докажу, что ты ошибаешься.

— Мечтай!

Мы понимающе похмыкали друг другу и разошлись. Говорить особо было не о чем: как-то сразу стало ясно, что, несмотря на долгое общение, друзьями мы с Майлзом так и не стали. А может, моя реплика насчет того, что “Россия побеждает” его оттолкнула, кто его знает. Говорю же, ранее я с ним о политике вообще не говорил ни слова, даже не намекал, какие у меня взгляды.

А они у меня, конечно, патриотические, но я с пониманием отношусь к чужим заморочкам. По мне так моя страна самая лучшая, даже если в ней есть проблемы и недостатки. Ее приоритеты превыше всего, ее культура роднее и ближе. Однако я признаю за другими людьми право на их собственные приоритеты и дорогие сердцу заблуждения. Как я уже сказал, миром большой политики правит только сила, но это не значит, что большая политика должна править отношениями между людьми. И не думаю, как некоторые патриоты, что за границей сплошь извращенцы, лицемеры и идиоты. Бывал, общался, знаю. Помню, в двадцать втором году мне один коллега даже предложил за рубеж выехать, с жильем помочь на первое время и билеты оплатить, если у меня денег нет. Не Майлз, другой. Этот жест меня очень тронул, я искренне поблагодарил и так же искренне предложил лучше приезжать в Россию — мол, заработки в несколько раз меньше, зато цены ниже и на улицах не стреляют. Он вежливо отказался, и наше общение после обмена заверениями в теплейшей дружбе как-то сошло на нет.

А я пошел по своим делам, которых набралось в количестве. Действительно поглядеть, кому, кроме Майлза, я могу передать мои эксперименты — как я уже сказал, квантовая телепортация — тема распространенная, а первого декабря, как раз намечался нужный мне эксперимент. Раз я сам не смогу подать свои настройки, может, кто-то другой их подаст. Но не все замеры интересны всем, значит, нужно разделить.

Плюс нужно было решить с билетами. То ли лететь в Москву через Стамбул, то ли пытаться выехать через Эстонию сушей. А может быть, плюнуть на все, да и отправиться отмокать на теплое море на недельку-другую в Катар или Дубай? Или вообще на Хайнань? Деньги есть, в институте у меня рабочая командировка оформлена как раз до апреля, меня не ждут — запросто можно отпуск за свой счет написать.

К теплому морю душа не лежала. Вообще на сердце было тяжело: кипел бессильный гнев и недовольство ситуацией. Отвратительно было сносить этот щелчок по носу. Хотелось писать гневные письма в наш МИД: какого хрена вы позволяете так пинать ценнейших специалистов?! Или пойти и набить морду кому-то из местного лощеного начальства.

Понимая всю бесполезность ситуации, я только молча скрипел зубами. Потом мне пришло в голову, что бессилие не является константой во времени. В смысле, я все-таки могу отомстить — просто не сейчас. Жизнь не такая уж короткая, момент еще может представиться — если не щелкать клювом. Так почему бы не собрать побольше информации?

Как я уже сказал, с точки зрения безопасности БАК управляется очень жестко. У него внутренний интранет, внутреннее все, все носители данных проверяются, с собой вынести ничего нельзя, электронную почту отправить нельзя, все флэшки — особого стандарта, просто так ничего в комп не всунешь. Но, во-первых, у меня очень хорошая память. Не фотографическая, но я ее много тренировал, в детстве еще. Точнее, тренировал дед, но я потом продолжил: любил впечатлять одноклассников. Если что прочту — то, как правило, уже не забуду. Вспомнить быстро не всегда получается, я ж не супермен. Но уложенная в голове логическая последовательность обычно довольно легко всплывает при необходимости.

Так что вместо экскурсии по Женеве напоследок или лодочной прогулки по озеру — девчонки из числа студенток-практиканток давно звали — я полдня просидел за своим рабочим компом, стараясь запомнить как можно больше “внутренней” информации. Не всей, а только той, которую нельзя найти в открытом доступе и которая может пригодиться.

Параллельно я отвечал на многочисленные письма. К моему удивлению, мне даже просить не пришлось — множество коллег изъявили желание провести эксперименты с моими параметрами! Забавно. Такое ощущение, что к тридцатому ноября в Женеве оставалось аномально много телепортационщиков.

Размышляя об этом, я спустился в кафетерий, выпить кофе. Кофе для сотрудников ЦЕРН бесплатно, сливки тоже, а вот за пироженку какую-нибудь надо платить.

Но к выпечке душа не лежала, я только мазнул взглядом по витрине.

— Иван, здравствуйте. Уделите мне минутку? Что вы возьмете? Я угощаю.

Обернувшись, я увидел совсем рядом с собой Тимофея Шнайдера — тоже из русских, причем явный ФСБ-шник, такой, что ему только пистолета Макарова в кобуре под мышкой не хватало. Ну как явный. Для меня явный, насмотрелся я их. Так — ничего особенного. Среднего роста, среднего телосложения, лицо спокойное, меланхолично-невыразительное, волосы русые, глаза серые, родинок и татуировок нет, часы механические на руке. (Что, скажете, это и мои приметы? Не-а, у меня внешность поярче, я обычно девушкам нравлюсь. И часы я ношу как все, электронные.) Он приехал вроде как на стажировку как инженер высокотемпературного оборудования. Неофициально… не мое дело, хотя слегка любопытно. Но инженерный диплом у него вполне настоящий: я с ним как-то перекинулся несколькими словами на общем сабантуе, который наша русскоязычная команда тут устраивала.

— Ничего тут не хочу, — сказал я. — Душа просит печенья “Юбилейное” на топленом молоке.

Я не издевался, само вырвалось. Правда люблю это печенье, с детства еще.

Брови ФСБшника взлетели вверх. Потом он расстегнул тканевую мужскую сумку-портмоне, которая висела у него на боку, и достал оттуда красно-белую пачку.

— Если что, их можно купить в городе.

Ни хрена себе как они меня пасут!

Мы устроились за столиком в дальнем углу кафетерия. Черный кофе с “Юбилейным” — самое то, что надо, и никто меня в обратном не переубедит.

— Чем же я заинтересовал вашу контору? — спросил я. — И неужели вы прослушки не боитесь?

Шнайдер вздохнул.

— Вот вы тоже думаете, что я ФСБшник… А я, может быть, из СВР.

Я фыркнул. Шнайдер едва заметно улыбнулся.

— Если серьезно, Иван, то я с вами совсем не ради шпионских приключений хотел пообщаться. Местное руководство тоже с подозрением ко мне относится. Доступ к интранету уже отрезало полностью, я даже не успел данные со своими учебными материалами забрать — хотя по договору их положено мне выдать, я же студент.

Студент — в смысле, тут, в ЦЕРНе. Здесь в “студентах” ходят многие вполне взрослые, давно отучившиеся люди. Тимофей выглядел моим ровесником, только, пожалуй, более “уставшего” формата.

— Безобразие, — сказал я, помешивая кофе.

— Не одолжите ли мне ваш пропуск? На вечер. Я знаю, как вытащить данные из того места, где они физически хранятся.

Не лишнее уточнение: тут все было адски распараллелено, данные разных групп даже лежали на разных серверах, которые не всегда имели выход в общую сеть.

— А почему вы его просто из кармана у меня не стащили?

— Потому что я не из ФСБ и не из СВР. Я просто огорчен тем, что меня обворовали, и не хочу никого обворовывать, — спокойно проговорил Тимофей. — А еще вы трудоголик. Захотите поработать вечером — и хватитесь.

Я пожал плечами.

— Пропуск — не одолжу. А с вами схожу.

— Исключено, — Шнайдер нахмурился.

— Там еще учет по месту, — заметил я. — Система замечает, если не из той точки подключиться. То есть обворовывать вы не хотите, но придумали, как систему безопасности обмануть? И вообще, что-то вы темните. Вы, как я понимаю, хотите получать доступ в интранет из рабочего кабинета вашей собственной группы. Но я совсем в другой группе состою. Если будет оттуда доступ из-под моей учетки — у кого-то сигналка сработает. У вас что, бэкдор есть?

Шнайдер промолчал.

— Вы инженер, но не специалист по физике частиц, не так ли? Если вы хотите сразу же, на ходу, проверить гипотезу или обобщить нужные данные, не кажется ли вам, что лучше прихватить меня с собой?

Шнайдер внимательно поглядел на меня.

— Ладно, Иван. Что вас-то самого интересует?

— Мне очень не нравятся направления исследования ученых, которые согласовали параметры большого эксперимента завтра вечером, — заметил я. — И не нравится, что россиян выставляют аккурат накануне этого эксперимента. Я не могу понять, зачем. Даже в свете этого… международного бардака, который сейчас творится. А я не люблю неясностей такого масштаба.

Шнайдер хмыкнул.

— Тогда вы неправильно выбрали профессию.

— И тем не менее.

— Хорошо, вместе так вместе.

***

Мы отправились “на дело” не поздно ночью и не на рассвете, а наоборот, около семи вечера. Это своеобразная пересменка: те, кто живут в нормальном ритме, уже пошли отдыхать, те, кто собирается поработать ночью — а их все-таки меньшинство — только раскачиваются. Правда, времени таким образом оставалось впритык: до полуночи следовало освободить комнату на территории ЦЕРН. Но я уже забронировал номер в женевской гостинице и рассчитывал успеть.

Шнайдер привел меня в ту часть главного комплекса, где я никогда не был, и привел очень странным образом. Не то что перебежками, но мы периодически ходили вдоль стен или, наоборот, иногда срезали углы в неочевидных местах, пересекая огромные пустые пространства.

— По слепым зонам ведете? Или так, чтобы камеры были далеко? — поинтересовался я.

— Нет, — сказал Тимофей. — Откуда здесь слепые зоны?

Помолчав, он добавил:

— Не хотите — можете не ходить.

— Нет уж, — сказал я.

У меня было зверски сильное предчувствие, что возможность отомстить тем, кто похерил мне план исследований, появится прямо сейчас, а не тридцать лет спустя, и отказываться от такой возможности я не планировал.

Про себя я решил, что, возможно, у Шнайдера действительно был доступ в местную систему безопасности и он умудрился сделать так, что некоторые камеры нас не видели или не узнавали.

Интересно, а по вентиляции ползать не придется, как в американских фильмах? Забавно было бы.

Не пришлось. Мы относительно спокойно вошли в обычную рабочую зону над входом во вспомогательную шахту — ту, через которую можно попасть к кольцу и к детекторам, если очень хочется. Так-то туда обычно никого не пускают, да и не нужно это.

Затем Тииофей достал из своей тканевой сумки целый веер пропусков и начал прикладывать их по одному, чтобы система в итоге пропустила нас в небольшой рабочий кабинет, по времени пересменки — пустой. Четыре стола, три — с компьютерами на них, на одном — кофемашина, банка с молотым кофе, скопище пустых кружек, разноцветных бумажек, блокнотов и прочего разнокалиберного офисного хлама. Мой Вергилий целенаправленно направился к тому столу, что был расположен на углу, разблокировал его, вызвал командную строку и начал быстро набивать команду за командой. Причем у меня сложилось впечатление, что Шнайдер не следовал заученному алгоритму, а реально раздумывал над тем, что предлагал ему компьютер.

Сам я в программировании не силен: знаю нужные мне инструменты — и все. С той же программной строкой я работаю, затвердив наизусть десятка два команд на крайний случай. Однако Шнайдер показывал класс.

Он закончил, и на экране появилось стандартное окошко ввода учетных данных.

— Входите в систему, — сказал он.

— Это не моя группа, — напомнил я.

— Он вас пустит.

Я пожал плечами и сделал, как сказал спецслужбист, уж не знаю, откуда там он был конкретно.

…Система действительно меня пустила. Более того, по названию папок я с удивлением обнаружил, что мы оказались в неком — агрегаторе, что ли? Месте, где хранились общие данные разных научных групп, а не только одной.

— Надо же! — воскликнул я. — Как это вы умудрились?

— Лень человеческая, — хмыкнул Шнайдер. — Они вообще не должны были создавать такое единое хранилище, и уж тем более не должны были подключать его к интранету. Смысл тогда в изолированных песочницах?.. Ну да ладно. Раз уж вы здесь, попрошу вас пройтись по содержимому вот этих папок и изложить мне свои выводы. У вас есть около двух часов. Кофе вам сделать?

Я поглядел на него с иронией.

— То есть про мою отличную память и способность быстро анализировать большие массивы данных вы уже в курсе?

Он пожал плечами.

— Было бы странно не изучить вас получше, коли уж вы со мной напросились. Так как насчет кофе? Печенье у меня с собой.

— Тогда черный, пожалуйста, — попросил я.

…Через полтора часа я впервые в жизни был уверен, что моя способность “анализировать большие массивы данных” меня подвела. Не в том смысле, что я ошибся — нет, я был уверен, что мой вывод верен. Просто сам вывод казался таким фантастическим, что впору было усомниться в самой способности к логическому анализу — или уж решить, что я галлюцинирую.

—...Давайте проверим, верно ли я вас понял, — подытожил Тимофей Шнайдер, выслушав меня. — Вы уверены, что эксперимент от первого декабря — это и не эксперимент вовсе?

— Нет, это эксперимент, но в силу особенностей используемого метода телепортации, его невозможно провести в мелких масштабах, — пояснил я. — Он требует сразу применения “на местности”.

— Значит, в рамках этого эксперимента они действительно… — он сделал паузу, подбирая слова, — собираются переместить нейтронную бомбу в центр Москвы?

— Нет, — сказал я. — Они собираются создать туннельный эффект с локализацией в центре Москвы, и эффект будет сравним с разрывом небольшой нейтронной бомбы. Много-много ионизирующего излучения, обширное радиационное заражение, довольно слабая ударная волна. Во всяком случае, такой прогноз. Как оно будет на самом деле — вопрос.

Шнайдер помолчал, обдумывая. Я тоже думал, лихорадочно открывая и закрывая на экране один документ за другим, чтобы проверить, не почудилось ли мне.

— Однако, — проговорил Шнайдер. — И у них получится?

— На микронных расстояниях вроде бы получилось, — осторожно сказал я. — А на макроуровне — как раз пробуют.

Мы переглянулись.

— Это глупости, — сказал я. — Херня какая-то. Если бы они реально такое планировали, тут бы не протолкнуться было от больших шишек из Пентагона! И вообще…

— Штаб-квартира ЦРУ находится под озером Женева, — скучным голосом произнес Тимофей, как будто говорил не о городской легенде, а об общеизвестном факте. — Им достаточно прилететь в Лион, а не в Женеву, и тут всего сто пятьдесят километров.

— Почему в Лион?

— Потому что там там база НАТО Мон-Верден.

Снова молчание.

— То есть вы хотите сказать…

— Я ничего не хочу сказать. У меня нет ни малейшего желания говорить. Но я вынужден перед вами извиниться, Иван. Я не подозревал, что все настолько серьезно. Боюсь, я не смогу замести следы до конца. Как только мы выйдем из этой секции, вас автоматически выгрузит из системы. К сожалению, после этого за нами тут же выдвинется служба безопасности.

— То есть ЦРУ? — предположил я.

— Они самые. Я планировал использовать кое-какие личные связи и элементы шантажа, чтобы нас отпустили. Но если дело зашло настолько далеко, моя домашняя заготовка точно не сработает.

М-да. В девяностые я с детским любопытством начитался много всякого страшного о зверствах спецслужб при допросах — в основном, советских спецслужб. Впоследствии слышал такую версию, что самые страшные из них как раз-таки придуманы ЦРУ и представляют собой простейшую зеркалку. Так это или не так, но проверять на своей шкуре как-то не хочется.

А еще меньше хочется, чтобы в центре Москвы реально что-то рвануло. Первые эксперименты редко бывают удачными, это надо понимать. То есть ребята, скорее всего, не то чтобы всерьез рассчитывают на успех — скорее, надеются, но особенно не ждут. Однако даже если там есть процентов десять вероятности…

У меня почти что в центре Москвы мама, если что. И дед. И девушка, с которой я чуть было не завел семью — увы, в итоге она решила, что со мной слишком много хлопот, и отдала предпочтение мужчине на десять лет старше, который готов был больше времени проводить дома с семьей. Разошлись честно, без обид, так что дружеские чувства к ней у меня сохранились. Не говоря уже о всяких разных однокашниках или дедушке-тренере по легкой атлетике, который по воскресеньям выводит подопечную малышню на тренировку в Покровское-Стрешнево — парк, где я обычно бегаю.

— Тогда мы не должны выходить из этого комплекса, только и всего, — сказал я Шнайдеру.

— Поясните.

— Если вы можете открыть замок на лифте, можно спуститься к детектору и оттуда перенастроить параметры ускорителей. Точнее, одной из групп ускорителей… ладно, неважно. Но этого вполне достаточно, чтобы точно сорвать эксперимент. Главное, высидеть там… — я поглядел на часы, — двенадцать часов, как раз до запуска. За двенадцать часов нас не найдут?

Шнайдер покачал головой.

— Ну, хватиться хватятся, что мы с территории не вышли. Но следов в системе засечь не должны.

— Я так и подумал. Если уж нас все равно арестуют, то хотя бы этот план сорвем. А если перенастроить чуть сильнее… — я запнулся.

— То что? — уточнил Шнайдер.

— То можно взорвать коллайдер, — сказал я. — Но. Только в том случае, если они действительно там подадут сумасшедшую энергию на вход, столько, сколько нужно для телепортационного схлопывания центра Москвы. Если мы ошиблись и это обычные безобидные замеры, ничего не случится. Мы просто сорвем текущие эксперименты, и нас не только арестуют за нарушение визового режима, но еще и штраф впаяют.

— То есть либо мы придурки-параноики и идем под арест, либо мы герои-спасители, и нас размажет взрывной волной?

— Как-то так, — я пожал плечами.

Шнайдер помолчал.

— Как ты оцениваешь последствия взрыва здесь, если он будет? Жертвы?

Я едва заметил, что он перешел на “ты”, но ответил в тон.

— Не знаю. На таком большом расстоянии под землей? По моим грубым прикидкам, поверхность потрясет. Насколько сильно — не знаю. Радиации точно не будет. Часть построек может обрушиться. Но я не знаю, только здесь, или над всем кольцом. Скорее всего, работников успеют эвакуировать. Но это не точно.

— Авантюра… — пробормотал Шнайдер.

— Да я тоже желанием не горю, — я выдохнул. — Ладно, какие тогда варианты? Кинематографично сбежать от ЦРУ на чьем-то угнанном “Мерсе”, параллельно отстреливаясь? У тебя есть пистолет? О, только надо инфу сначала в Россию передать. Просто по сотовому позвонить сойдет?

Тимофей хмыкнул, вдруг как-то сделавшись живее.

— Позвонить-то можно, только связь вырубят. А даже если дозвонимся… не хотелось бы оказаться в положении тех разведчиков, которые докладывали Сталину о нападении Германии в конце июня!

— Не успеют принять меры?

— И не успеют, и не поверят. Закрутят между кабинетами Уж очень фантастично звучит, — он поморщился. — Я и сам не верю!

— Да и я… не совсем, — скривился я в ответ.

— То, что ты предлагаешь, как раз проверка и есть. В каком-то смысле.

— Такая себе проверка. Как из ружья себе в голову стрелять, чтобы посмотреть, заряжено оно или нет.

— У меня жена и дочка в Москве, — сказал Тимофей после короткой паузы. — А сын — в Подольске, у бабушки с дедушкой гостит.

Мы помолчали.

— Поскольку пистолета у меня нет и мерсы я угонять не умею, придется рисковать, — закончил Шнайдер.

— За спасение чьей-то кафешки на Патриках нам медаль не дадут, я так понимаю? — усмехнулся я.

— Едва ли кто-то узнает, — серьезно сказал Шнайдер. — Я, конечно, отправил в письме кое-какие соображения, но не факт, что наши аналитики сопоставят все как нужно.

Я вздохнул.

— Эх! Даже мемориальная табличка не светит. Значит, буду надеяться на обычное унижение и тюремный срок.

Это оказался третий вариант: путешествие в один конец на сто пятьдесят лет вперед.

А мемориальную табличку они зажали. Я специально проверил на Патриарших — хрен там.

_____

[1] Как следует из этой детали, мир книги является альтернативным, любые совпадения с реальными событиями, организациями и людьми случайны, любое отличие допущено намеренно.

Глава 2. Герои или параноики? Интернационал в ретро-авто.

Земля, Женева, 2024 г.

Хотел бы я сказать, что это были самые длинные двенадцать часов в моей жизни. Но нет. Это были даже не самые неловкие двенадцать часов, хотя сидеть и ждать, то ли тебя поджарят, то ли арестуют — не особо приятный экспириенс.

Но в смерть я свою не верил, а если бы даже верил, не паниковал. Все там будем рано или поздно, так если все равно не избежать, уж лучше по достойному поводу. А где найти достойнее?

Ну и времени на самом деле особо не было. Кто думает, что так уж легко перенастроить параметры ускорителей по всей трубе, действуя только из одной точки (если что, контрольных пунктов на кольце четыре штуки) — пусть подумает еще раз. Я возился часов семь или восемь. Да еще и голодный!

Зная, что сидеть долго, мы прихватили с собой большую бутылку воды и еще одну бутылку — пустую. Это решило санитарные вопросы. Однако с едой вопрос обстоял хуже. У Тимофея в его портмоне лежало две пачки “Юбилейного”, еще одну пачку крекеров мы достали из шкафа в кабинете, где сидели, и оттуда же прихватили кофе, сахар и сливки. Все. Впрочем, двенадцать часов можно все-таки потерпеть.

Но устал я после всей этой возни со щитками и автоматикой так, что упал бы и заснул прямо на голом железном полу. Однако Шнайдер показал мне подсобку — видимо, для наблюдателей-контролеров. В ней имелась низенькая кровать, которая складывалась в стену. Без белья и без одеяла, не знаешь, не догадаешься. Зато с мягким покрытием.

— Я тут уже подремал, пока ты возился, — сказал он. — Теперь твоя очередь.

— Да ты не шпион, а прирожденный завхоз, — пробормотал я, вытягиваясь на этом топчане. — Может, еще и одеяло найдешь?

Спецслужбист хмыкнул, открыл шкафчик с аптечкой и достал оттуда тонкое фольговое антишоковое одеяло.

— Ну я ж говорю… — пробормотал я, натягивая его на себя и проваливаясь в сон.

С одеялом как-то уютнее.

Проснулся я за два часа до начала эксперимента, если верить моим часам. Шнайдер обнаружился за откидным столиком в той же подсобке — что-то мудрил на нем.

— Ты чего делаешь?

— Пасьянс раскладываю.

— Так у тебя и карты есть?

Тот только плечами пожал.

— В сумке были.

— Блин! А второго коллайдера там у тебя нет?..

Шнайдер хмыкнул, полез в свое портмоне и достал оттуда календарик, на обороте которого зеленела карта Швейцарии с нанесенным поверх географических названий контуром Большого Кольца.

Мы с ним хохотали так, что эхо грохотало в огромном детекторном зале АТЛАС.

А он, если что, реально огромный. Высотой как небоскреб. Сами детекторы тоже чрезвычайно велики. Выглядят они как неподвижные мельничные жернова со множеством лопастей, занимают огромное пространство, сверху над ними галерея, на которую и выходит лифт. Из-за громадности этого зала я и провозился так долго. Мне приходилось заниматься каждой группой соленоидов в отдельности, даже спускаться с галереи вниз, потому что кое-какие настройки можно переключить именно там. А кроме физического напряга был еще напряг умственный. Да, память у меня отличная, и я смог сделать то, для чего большинству потребовалась бы инструкция или хотя бы краткий конспект. Однако напрячься пришлось по полной! Неудивительно, что я после этого отрубился, несмотря на нервяк.

А впрочем у меня нервная система в этом отношении прямо очень удачно устроена: когда я нервничаю, мне заснуть даже проще, чем когда я спокоен. То есть пока работаю и сконцентрирован на задаче — все прекрасно, как только задача решена — тут же рубит в сон. Иногда это мешает, но чаще, наоборот, полезно. Вот как сейчас.

А последние два часа мы с Тимом играли в карты. Честно говоря, та колода, которая нашлась у него в сумке, не сильно подходила ни для покера, ни для преферанса — рубашки совсем уже истрепались, после одной-двух прокруток карты запоминались влет. Но мы выкручивались, как могли. Розданные карты закрывали руками, а общие карты прикрывали листком бумаги.

— Для чего ты ее таскаешь, такую истертую? — даже проворчал я. И тут же укорил себя: хорошо хоть, такая нашлась, чего претензии человеку высказываешь?

— Это для мафии. Там же карту сразу прячешь, не видно.

— Это ты с кем? — не понял я.

— Мы в моем отделе играем, когда делать нечего. У нас иностранцы все, но я научил — и пошло.

Системы вокруг нас начали оживать и активироваться еще за пару часов до начала эксперимента — как раз когда я проснулся. Но сразу скажу, что особой зрелищности предусмотрено не было. Это же не голливудское кино и не китайский автомобиль: никаких вспышек и светодиодов, рисующих красивые узорчики. Ничего даже в движение не пришло, никакого движения гигантских лопастей. Просто врубились моторы и вентиляторы холодильных и вентиляционных установок. Шум оборудования становился все сильнее, повеяло горячим воздухом.

— Нас здесь не расплавит?! — крикнул мне Тимофей (уже приходилось кричать).

— Не должно!

У детекторов не рекомендуют находиться людям, но не потому, что это так уж опасно, просто обстановка не самая комфортная. Ну и вход сюда строго ограничен, по пропускам. В основном либо обслуживающие инженеры, либо — в редких случаях — пускают кого-то из особо отличившихся физиков на фоне пофотаться. Пару раз, говорят, водили на экскурсии школьников, чего-то особо эффектно выигрывавших — естественно, французских или швейцарских.

Взвыла сирена, значок “выход” замигал, и приятный женский голос автоматики начал обратный отсчет до начала эксперимента.

На цифре “пять” я вдруг понял, что, возможно, сейчас умру, и мысленно попросил прощения у мамы и у деда. Я вроде как их пытаюсь спасти, но… Дед-то у меня крепкий, до сих пор по утрам бегает. Да и не сказать, что питает ко мне какие-то особо нежные чувства: постоянно то так, то эдак норовит поддеть, что я все же в армию не пошел. А вот мама… У нее проблема с давлением и сердце не очень. Как там она без меня?

И вообще накрыло страхом и обидой пополам: как умирать? Мне?! Такому молодому, стоящему на пороге удивительных открытий?! Да что там, я ведь так и не женился, детей не завел — а ведь собирался! Ну, не в смысле собирался, что реально какие-то усилия в этом направлении предпринимал с тех пор, как расстался с моей самой длительной девушкой, но так в целом. У Тима хотя бы кто-то останется после него…

М-да, вот уж утешительная мысль — двое детей без отца и вдова!

Нет, рано нам умирать. Будем надеяться на унижение и сравнительно небольшой тюремный срок! Да и просто как-то приятнее жить в мире, где никто не планировал применять неиспытанное летальное оружие массового поражения против крупнейшего в Европе мегаполиса. Может, нас на каких-нибудь высокопоставленных украинцев выменяют…

Я сильнее сжал пальцами металлические перила галереи — и вдруг мир вокруг меня мигнул.

Не я мигнул — именно мир вокруг меня. Вдруг оказалось, что я стою, сжимая ярко-красную трубу где-то в метр длиной, среди высохшей желтой травы. Над головой — мрачное серое небо, по которому быстро несутся облака. Температура воздуха — градусов десять. Одетый в джинсы и легкий джемпер (в помещениях по европейской привычке грели неважно, максимум восемнадцать давали), я тут же ощутил приличный такой холодок. Не замерз, нет. Просто стало прохладно. Значит, не больше пятнадцати градусов тепла, а скорее — двенадцать или тринадцать. Даже при моей неплохой закалке (еще одна дедова привычка) пора бы куртку накинуть.

Я повертел головой — и наткнулся на удивленный взгляд Тимофея, который стоял рядом, только с пустыми руками. Зато, когда я опустил взгляд, то обнаружил, что под ногами у нас — примерно два квадратных метра железного пола галереи. Офигеть.

И тут же с неба начали падать железяки!

— Ложись! — заорал Тимофей.

Мы с ним упали на землю, закрыли голову руками — а больше сделать было нельзя, потому что ни укрытия, ни оврага какого-то рядом не просматривалось. Вокруг нас, между тем, свистел железный дождь. Обломки, крупные и мелкие, падали, врезаясь в мягкую землю, в том числе с высоты многоэтажного дома — и нам очень, очень повезло, что ни одна не засадила нам по затылку и вообще не нанесла серьезную травму! А то, пожалуй, история хотя бы одного из нас могла там и закончиться.

Меня, правда, что-то ударило по лодыжке, оставив синяк, а Тиму прилетело по рукам, закрывающим голову, и нас обоих изрядно присыпало землей — но это уже пустяки.

Впрочем, этот железопад быстро кончился. Полежав немного для безопасности, я крикнул:

— Тим! Ты жив!

— Даже и не знаю, что тебе ответить, — задумчиво протянул спецагент. — Ты же у нас вроде физик? Вот ты и разбирайся.

— Тьфу на тебя! — я действительно сплюнул: земля в рот попала. — Ты что, считаешь, что мы в загробный мир попали?

— Не исключаю.

Мы встали и отряхнулись. Теперь у меня появилась возможность оглядеться, и я увидел, что мы находимся на невысоком холме, вокруг — такие же очень пологие холмы, заросшие желтой травой, дальше к горизонту — обширная водная поверхность, то ли море, то ли озеро, то ли даже широкая река, хрен разглядишь.

— Если это загробный мир, то какой религии? — пробормотал я.

— Я агностик, — пожал плечами Шнайдер. — Но крещеный.

— Я, в общем, тоже… Не особо в этом разбираюсь. На рай не похоже. Или на Вальгаллу.

— А я бы съел жареной свинины.

Мы переглянулись — и заржали. Не столько от шутки, которая явно того не стоила, сколько от сброса нервного напряжения.

Хохотали довольно долго и довольно нервно, но, когда все же отсмеялись, я стал прикидывать.

Чем-то мне не нравилась окружающая обстановка. Серое небо, сильный ветер, желтая трава, погода… Что-то это мне напоминало. Читанную в детстве книгу, что ли? Мир после атомной войны, когда в атмосферу поднимается густой пепел — вот как он мог бы выглядеть. Когда солнце не показывается месяцами, небо желтое, холодно, растения гибнут, а вслед за ними и животные.

Тут тучи на небе разошлись, мелькнуло солнце, мазнув по нам теплым пятном, и клочок ярко-синего неба.

— Осень, — сказал Шнайдер. — Смотри как низко, а ведь это почти полдень.

Прикинув положение светила на небе, я согласился — и тут же ощутил облегчение. Просто осень! Но теплая, явно не самый конец ноября и уж тем более не первое декабря, из которого мы перенеслись. Что-то я слишком мрачно был настроен. Последствия ядерной войны сразу себе навоображал…

Кажется, Тимофей подумал о том же, потому что на лице у него отразились сложные чувства.

— Как я понимаю, квантовая телепортация сработала, — пробормотал он, — на макроуровне. Мы куда-то перенеслись. Скажите мне, господин специалист по физике частиц, куда именно?

Я пожал плечами.

— Черт его знает. Но если это центр Москвы…

Тут мне стало нехорошо. Судя по выражению его лица, Тимофею тоже.

Не знаю уж, увлекался ли Шнайдер научной фантастикой или просто прокручивал разные варианты игр со временем в голове, но ответ напрашивался: ему мы оказались где-то в районе Арбата или тех же Патриков, значит, мы либо раньше, чем восемьсот с лишним лет в прошлом. Или позже, чем… сколько в будущем? За сколько времени должны стереться даже малейшие следы человеческого жилья? Понятно, что ни сотней, ни двумястами годами тут не отделаешься. А то и тысячей. Парфенон, вон, до сих пор стоит. Правда, я читал, там какие-то особо благоприятные условия.

— Отставить панику, — сказал я дедовским, немного злым голосом.

— Я и не паникую, — заметил Шнайдер.

— Это я себе… Так, нам либо нужна точка повыше, чтобы осмотреться… но я такой не вижу… либо пойдем к воде.

Тимофей кивнул, не ставя под сомнение мое право командовать — или просто соглашаясь с логикой действий.

Мы начали спускаться с холма, обходя местами сильно нагревшиеся куски металла, держа курс в ту сторону, где ярко блестела на солнце водная поверхность. Но дойти мы туда не успели. Потому что в низине наткнулись на вытоптанную дорогу — или, скорее, тропу — со следами колес с большими протекторами. То ли на подготовленном внедорожнике кто-то проезжал, то ли вообще на тракторе. В какую сторону, правда, идти, было непонятно, но мы не стали менять общее направление и скоро наткнулись на шоссейную дорогу.

Отличную такую дорогу, роскошную прямо: гладкий-прегладкий асфальт, ровнейшая разметка… Что ж, не дремучее средневековье, уже легче.

— Предлагаю по-прежнему двигаться в сторону воды, — сказал Шнайдер, — там может быть туристическая инфраструктура.

— Погоди, — я присел на корточки, потрогал разделительную полосу. — Ничего странного не видишь, разведчик?

— Я тебе уже говорил, я не…

Шнайдер опустился на корточки рядом.

— А. Да.

Полоса была не нанесена поверх асфальта краской, а как будто в него вмурована. Она еще и слегка светилась, это было видно, стоило чуть прикрыть ее ладонью. Да и сам асфальт… Не зеркальный, конечно, и не скользкий, но по гладкости он на ощупь сильно отличался от привычного мне. Скорее линолеум, чем асфальт.

— Будущее, — сказал я. — В принципе, и раньше можно было догадаться. Путешествия в прошлое ОТО эксплицитно запрещает, а в будущее — нет. Я просто растерялся ненадолго.

— Насколько в будущее? — уточнил Шнайдер.

— Ну, если это Россия, то лет на сто, не меньше, — сказал я. — Или двести. Сколько нам нужно, чтобы гиперкомпенсировать национальную травму насчет плохих дорог? А если какая-нибудь Замбия, то сам считай.

— В Замбии осенью теплее. А для зимы солнце не там.

Я попытался прикинуть, как высоко поднимается солнце зимой в субтропической зоне, и решил, что Тимофей прав — оно должно быть выше. Так что мы далече от экватора.

И тут рядом с нами остановился автомобиль. Не флаер какой-нибудь, нет, обычный электрокар, и даже не зализанный до полной капельности. Наоборот, если бы не светодиодные фары и большой размер, я бы счел, что это что-нибудь довоенное. В смысле, построенное до Второй мировой. Круглые крылья, нос “чемоданчиком”...

“Будущее, — подумал я. — И стиль ретро тут в моде”.

Из-за руля выскочила девчонка лет четырнадцати, одетая в длинную воздушную юбку, украшенную кружевами футболку и с диким количеством кос, в которые были по-настоящему вплетены ленты. “Ну, — подумал я, — по крайней мере, европеоидная раса все еще существует”. Девчонка была явно белокожей, относительно славянской внешности — хотя что такое “славянская внешность”, я так никогда и не понимал, хотя сам вроде как отношусь к ярко выраженному типу. Только что не блондинка: волосы темные.

— Господа, вам плохо? — спросила она по-русски, но с каким-то странным акцентом. — Или наоборот, слишком хорошо?

“Благополучное будущее, — подумал я. — Девчонка не боится посторонних мужиков!”

— Здравствуйте, — сказал Тимофей. — Нам бы попасть в ближайший город. Мы потерпели аварию.

— А где ваша машина? И почему спасатели не прилетели?

— Мы разбили все средства связи.

— Не может быть! — глаза у девчонки сделались круглые-круглые.

— Но это так, — сказал Тимофей. — Иногда бывает.

Почему-то это так напугало девочку, что она сделала шаг назад к автомобилю.

Залезла назад на переднее сиденье. Тронулась с места. Машина вильнула, объезжая нас, и снова заняла полосу. Поехала. И вдруг замерла, мерцая задними фарами. Хлопнула задняя дверца, и на дорогу вдруг вышли двое. Очень колоритные двое, я аж охренел.

Один — высоченный негр в легком “клубном” пиджаке, рубашке, брюках и шейном платке. Все — нежно-сиреневое, только платок пестрый. И какого-то слегка непривычного кроя: ну не разбираюсь я в моде! Другой — не такой высокий, но тоже немаленький кавказец с фактурным носом, одетый в растянутые треники и майку. Негр молодой, старше девчонки едва ли лет на десять. Кавказец — пожилой, с седыми висками.

— Простите, — сказал негр очень культурным тоном на куда более чистом русском языке, чем говорила девчонка: она слегка проглатывала гласные и жевала слоги, а этот разговаривал, как диктор на радио. — Нам с папой показалось по вашей речи, что вы, возможно, участники гериатрической программы. Не откажите, пожалуйста, сообщить свои имена, фамилии и город проживания? Если вы ощущаете дезориентацию и не вполне понимаете, где находитесь, мы будем рады связаться с вашей родней и полицией и помочь вам.

А-хре-неть.

— Ага, — сообщил кавказец в трениках. — Давно я такого московского прононса не слышал, как у него вот! — и ткнул пальцем в Шнайдера, очень невежливо.

Кстати, он говорил с легким “кавказским” акцентом.

Я снова ощутил легкое дежавю, будто оказался в старой фантастике. Папа-кавказец, сынок негр, дочка-белая… или она не дочка? А кто? Между ней и негром совсем небольшая разница в возрасте, и вряд ли такую пигалицу отпустили бы в поездку с посторонними мужчинами. Так что она кавказцу либо дочь, либо племянница.

Однако мой спутник воспринял это совершенно нормально.

— Я действительно не понимаю, где нахожусь, и ощущаю легкую дезориентацию, — согласился он. — Меня зовут Тимофей Витальевич Шнайдер.

— Год рождения? УИН?

— Год рождения тысяча девятьсот восемьдесят восьмой… Номер паспорта сказать?

Негр, который уже достал из кармана сотовый и начал что-то набирать на экране, бросил на Тимофея полный изумления взгляд.

— Какого паспорта?

Кавказец крякнул.

— Эк вас разобрало! — сказал он.

Негр вздохнул.

— Ладно, давайте я вас сфотаю, — сказал он, причем “сфотаю” в его устах прозвучало абсолютно естественно, несмотря на прочую архаику. — Поисковику достаточно.

Он действительно сфоткал Шнайдера, потом меня.

— Кузнецов Иван Петрович, — представился я. — Тысяча девятьсот девяносто первый.

Охренеть, мы попали в светлое будущее, где людей, видимо, мощно омолаживают, и нас приняли за старичков, сбежавших из местного дома престарелых! Прямо… прямо…

Блин, а ведь круто, если так! Мои личные трагедии побоку — я даже не представляю, какой исход для нашей страны и планеты мог бы оказаться лучше!

Или… или нет никакой личной трагедии? Может, мама умудрилась дожить до этой их “гериатрической программы”?

Хотя погодим делать выводы. Вдруг эти двое мошенники. Вдруг я вообще брежу. Или еще что.

— Запускаю поиск, — сказал негр. — Простите, я не представился. Меня зовут Боливар, фамилия Кабидзе. А это мой отец, Георгий.

Передняя дверь машины, водительское место, опять хлопнуло.

— Пап, ну что ты со своими церемониями! — воскликнула девушка. — Если они правда гериатрики, их же в машину надо, замерзнут! Один на переднее сиденье, другой к вам как раз влезет.

Я думал, ей ответит кавказец. А к ней обернулся негр.

— Приличные юные дамы и господа не перебивают родителей, — сказал он спокойным тоном. — Но сердце у тебя на месте, молодец.

Затем обратился к нам.

— Приглашаю вас занять места в машине, если не возражаете. На улице действительно несколько свежо.

Тут он поглядел на экран своего телефона и сказал:

— Отлично! А вот и родственники ваши отыскались!

Чего?

— Наши родственники? — спросил я, обмирая.

Неужели мама правда дожила?!

— К сожалению, не ваши, — покачал головой негр. — А Тимофея Витальевича. Найден один ближайший родственник — сын, Шнайдер Снег Тимофеевич. Сейчас система разыщет его номер и свяжется.

Снег?

— Но моего сына зовут не так, — сказал Тимофей очень спокойным тоном. — Наверное, какая-то путаница.

— Ну, не он, так значит, с полицией свяжемся, — сказал Кабидзе-старший. — А пока в самом деле ныряйте-ка в машину, согрейтесь.

Мы уселись в машину ждать. Странно она выглядела изнутри: очень просторная, как будто кроме стенок ничего не было. Вместо руля — пульт, причем водительское место ничем не отличалось от переднего пассажирского, там пульт был такой же. Да и отдельных мест ни спереди, ни сзади не было — диванчики. Ремни безопасности, правда, имелись, но они перемещались в пределах сиденья. Можно было пристегнуться с краю и сесть в середину, как-то это хитро было реализовано. В машине было чисто и приятно пахло.

Негр Боливар тем временем показал Тимофею данные этого самого Снега Шнайдера: год рождения и фотка. Год рождения значился: две тысячи сорок третий. Но на фотке…

— Точно не мой сын, — пробормотал Шнайдер.

— Но похож-то на тебя, — заметил я.

Точно, похож. Нижнюю половину лица закроешь — вообще точь-в-точь Тимофей. Постарше только, на фото ему было лет сорок. Но подбородок с “лишней” ямочкой и форма рта другая. Опять же, волосы гораздо темнее.

— Мой сын выглядел совсем иначе, и его звали Виктор. Так что внуком этот человек тоже быть не может — отчество не подходит, — так же тихо и совершенно спокойно проговорил Шнайдер.

— Что-то странное… — задумался тем временем Георгий Кабидзе. — Это ж сколько вам лет, если у вас ребенок такой даты? — он поглядел на Тимофея с какой-то подозрительностью. — Не бывает таких гериатрических программ! Если б вы сказали, что сами с сорок третьего года, я б еще, может, поверил — и то с трудом! Я-то сам с семидесятого. Наверное, ошибка.

Я хотел было сказать, что ребенок мог поменять себе имя в честь отца — пришло мне такое дикое соображение. И это, значит, все же внук. Но тут телефон негра зазвонил.

— Да? — спросил он. Потом: — Здравствуйте.

Какое-то время слушал — я слышал только неразборчивое бу-бу-бу в трубку. А потом негр сказал:

— Это полиция. Вертолет через десять минут будет здесь. Сказали ожидать.

— А Снег Шнайдер? — уточнил я.

— Не знаю, видно, вызов на полицию переметнулся, — пожал плечами Боливар. — Такое бывает, если вас подали в розыск, а родные сами трубку не берут.

— Ничего себе! — сказал Георгий Кабидзе. — Аж на вертолет расщедрились! Тут до города-то ехать минут пятнадцать, могли бы попросить довезти до участка!

— А вы совсем-совсем ничего не помните? — участливо спросила у меня девочка.

Мне захотелось снова нервно заржать, но я только улыбнулся.

— Почему, я помню многое. А вот какой сейчас год — понятия не имею.

— Так семидесятый! — воскликнула девочка.

Всего пятьдесят лет прошло? Мама, в принципе, могла и дожить… Но что-то не складывалось. Не верил я в такие успехи через пятьдесят лет. Так, и ведь Кабидзе-старший только что сказал, что он сам “с семидесятого”. А Снег родился в сорок третьем — и ему не меньше сорока на вид…

— Простите, а полную цифру можно озвучить? — спросил Шнайдер, которому пришла в голову та же мысль.

— Под путешественника во времени косишь? — фыркнул Георгий Кабидзе.

— Две тысячи сто семидесятый, — сказал вежливый негр, поглядев на папашу с укоризной.

Сто пятьдесят. Точнее, сто сорок шесть. Ясненько.

Вот это попал так попал.

Глава 3. Прекрасная Россия будущего. Наконец-то наниты.

Земля, 2170–2176 гг.

Не буду утомлять вас подробным описанием того, как нас взяли в оборот спецслужбы, как допрашивали, как потом в это дело влез проект «Горизонт». Как мы пытались качать права, как специалисты проверяли обломки, вылетевшие из «квантового взрыва»… Как подняли докладную записку полуторастолетней давности, где один из аналитиков ФСБ доказывал начальству, что взрыв адронного коллайдера произошел не случайно, а это была сознательная диверсия Т. В. Шнайдера, который получил некие данные об опасности намечающегося эксперимента, требующие принятия срочных мер. Про то, как раскопали еще более древнее дело о краже некой европейской лабораторией наработок, внезапно, японского университета с интереснейшими квантово-волновыми экспериментами (там лаборатории урезали финансирование и закрыли, а европейцы то ли выкрали, то ли за копейки скупили результаты). Потому и эксперимент получился кривой: его организаторы не были собственно авторами теории.

Про встречу Тимофея со Снегом Шнайдером тоже рассказывать не буду: не мое это дело, я там не присутствовал и вообще слишком личное. С Тимом мы, конечно, вышли из взрыва даже не приятелями, а совсем друзьями — совместный подрыв экспериментального оборудования очень сближает, не говоря уже о совместном путешествии в далекое будущее. Но не настолько, чтобы вот так глубоко друг другу в душу лезть. Он тоже со мной не ездил, когда я на кладбище к деду и к матери наведался…

Ограничусь только сухим остатком.

Значит, будущее.

Да, более чем светлое, по моим меркам: мир не сгорел в атомной войне, Россия существует и процветает — хотя народ тут все равно массово ноет, но это уже многовековая традиция, и едва ли наш национальный характер от него избавится. Впрочем, англичане вон, тоже, говорят, ноют постоянно. Мир, правда, по-прежнему сотрясают кризисы: и демографический — людей отчаянно не хватает везде и всюду, настолько, что даже гериатрические успехи не спасают; и так называемый «кризис оглупения», когда люди массово перестают пользоваться даже сложными формами предложений. Кстати, негр Боливар, которого мы встретили первым в этом мире, был ярким представителем движения «речевых консерваторов», которые стремятся сохранить архаичные обороты ради сохранения мышления. Есть и еще большие «консерваторы», которые даже перестают пользоваться записями и начинают все запоминать и цитировать вслух — ну, по возможности. Причем это реально массово и поощряется на уровне школ.

Но это только то, что берет начало из нашего времени. А есть еще масса кризисов, которые мне даже осознать было сложно. Я читал и только диву давался: а, вот что я, оказывается. на улице наблюдал, надо же, а ведь даже и не понял!

Но в целом у меня не было дикого ощущения, что я оказался в совершенно чужой земле и ничего тут не узнаю. Да, народ в массе пользовался незнакомыми мне идиомами и мемами, да, немного видоизменился юмор и ходовые словечки, да, молодежь слишком уж комкала и жевала слова в массе, — а другие, наоборот, говорили подчеркнуто грамотно. Но в целом мир за истекшие сто пятьдесят лет изменился не так сильно, как за сто пятьдесят до этого.

Как я понял, все дело в продолжительности жизни. По-настоящему количественные успехи в области гериатрии перешагнули качественный порог всего лет за десять до нашего появления здесь — и людей начали без дураков «омолаживать», отматывая внешний и внутренний ощущаемый возраст лет до тридцати-сорока. То есть настоящей молодости, если ты уж раз состарился, добиться не получится, но ощущения расцвета сил, когда спина только еще слегка поскрипывает, а гастрит не беспокоит — вполне. Мне рассказали, что есть еще проекты по «настоящему» полному омоложению с клонированием и пересадкой тимуса, но они наткнулись на какие-то специфические медицинские ограничения, которые пока не удалось преодолеть.

Однако даже и до этих успехов еще в сороковые-пятидесятые годы двадцатого века жизнь людей удавалось значительно удлинять комплексом мер. То есть столетний рубеж стал не редким достижением, до которого добираешься в кресле-каталке, а вполне нормальным, хоть и весьма солидным возрастом. То есть не каждый второй доживает, но реалистично рассчитывать можно. Вот поэтому и мир изменился сравнительно мало: темп изменений замедлился, поскольку до нынешнего конца двадцать второго века дожило довольно много людей, родившихся в двадцать первом. Снег Шнайдер, например.

Так кто он такой и откуда появился?

«Посмертный» ребенок. Такие и в наше время были: если мужчина замораживал свою сперму и оставлял соответствующие распоряжения дети у него могли рождаться и долгое время после его смерти. Тут интерес был в том, что родила Снега именно жена Тимофея Елена, которой на тот момент исполнилось уже пятьдесят три года, и родила с помощью замороженной яйцеклетки. Как раз тогда такие операции сильно упростились и удешевились за счет новых медикаментов и стимуляции, и развернулась государственная программа, призывающая пожилых женщин рожать снова — кто может, естественно. Тогда как раз кому-то из государственных идеологов пришла светлая мысль, что чем окучивать призывами людей, принципиально размножаться не желающих, можно попробовать получить «второй урожай» с тех, кто уже попробовал и не испытывал перед процессом дикого ужаса. Членам семей и вдовам военнослужащих, даже повторно вышедшим замуж, соответствующую операцию вообще делали бесплатно. А Тимофей все-таки служил в ФСБ, хотя он мне и не врал, что шпионом не был: он был именно консультантом-инженером, принятым по особому набору. Но кое-какое обучение там прошел.

Самое удивительное в этой истории, что его Елена за двадцать лет не забыла мужа, не вышла снова замуж и даже решила родить еще одного ребенка. Видимо, потрясающая женщина была, повезло Тимофею. Но я, конечно, не расспрашивал, а он говорил о ней уж совсем скупо. Еще бы. Потерять такую жену… Для него-то она умерла вот только что.

А она действительно умерла, дожила до девяносто восьми лет, но все-таки скончалась еще в прошлом, двадцать первом веке.

Мальчика назвала Снегом, по его собственным словам, «потому что за окном палаты шел очень красивый снег». В моде тогда были такие вот романтичные имена: Снег, Зима, Капель, Ветер. Воспитывался он матерью и старшим братом, у которого к тому времени была уже собственная семья. И к нынешнему времени Шнайдеры оказались большим и дружным кланом: восемь семей, связанных тесными родственными связями и привычкой собираться «на даче» — на самом деле в настоящем загородном поместье! — у «деды Снега».

Там, кстати, отлично. И речка рядом, и озеро с собственным причалом, и банный комплекс, и даже небольшая лошадиная ферма. Богатое место, короче. Тимофея там принимали со всем почетом, сын даже сразу предложил ему отписать какую-то очень значительную доходную собственность, чуть ли не половину всего, что имел — мол, по его понятиям меньше уважаемому отцу предложить невозможно. А собственности у него было многое: он успел позаниматься самыми разными бизнесами, тогда как его старший брат, тот самый Виктор, одно время очень высокие посты во власти занимал, даже министром один срок был. Понятно, что с такой «крышей» деловые затеи Снега обычно заканчивались удачно. Плюс разные другие родичи в этом дружном клане тоже лясы не точили и помогали друг другу. Мой друг от денег чуть было совсем не отказался, но вовремя передумал и согласился взять средства на жизнь и образование — мол, нужно же самому встать на ноги. Что, правда, было не обязательно: нам и так предложили переподготовку, плюс стипендию от программы «Горизонт». Но всегда приятно ни от кого не зависеть. А кроме того, Тим не хотел отрываться от семьи: его декларацию независимости могли бы и так расценить.

Что сказать, прямо живая реклама деторождения! Женитесь и плодитесь, пока молодые, а то вдруг перенесетесь в будущее — а там будет, кому вам помочь!

У меня вот не было. Не осталось после меня детей — по крайней мере, таких, о которых я знал и которые обо мне знали. Хотя на самом деле внебрачные отпрыски маловероятны. Не то что у меня никогда случайных связей не было, но по пьяни я, кажется, ни с кем не спал (как говорится, если ты можешь вспомнить свое похмелье, значит, это было не настоящее похмелье…, но такое со мной случалось ровно один раз, совсем в зеленые годы, и компания тогда собралась чисто мужская, точнее, мальчишеская). А трезвым всегда предохранялся.

Меня у Шнайдеров тоже принимали как дорогого друга семьи, даже чуть было не женили на одной из двух десятков пра-правнучек Тимофея. Я не то чтобы сильно уворачивался, но в итоге не срослось. Девушке той не понравились секреты, которые меня окружали. Хотя лешему ясно: если человек пришел из прошлого и работает в закрытой шараге, то — извини, дорогая, он не сможет ответить тебе на вопрос: «А что ты сегодня делал на службе?»

— Значит, найди другую, которая будет понимать, — предложил Тимофей. — Такие существуют. Даже среди моей довольно избалованной младшей родни. На тебя просто глаз положила самая яркая и авантюрная, а у таких девушек обычно… скажем так, достаточно высокое представление о собственной ценности и о том, что им положено по умолчанию от партнера.

— Найду рано или поздно, — согласился я. — Но сейчас у меня есть дела и поважнее.

А их действительно хватало. Переподготовка, а потом и подготовка в экспедиции, заработок пресловутых «денег, чтобы послать всех на хер, если что»… Не у Снега же брать — хотя он тоже предлагал! Но тут я просто сразу отказался, и он не настаивал. Из смешного: пробовал я заработать и консультантом на съемках фильмов — ужас! После первого же раза решил так себе нервы больше не трепать.

В итоге работал я и в кружке «Занимательная физика» для младших школьников — кстати, тут все учительские «живые» профессии очень нехило оплачиваются, потому что может их позволить только элита: дети из семей победнее учатся с ИИ-ассистентами. И даже смешанные единоборства разлива двадцать первого века преподавал для любителей «старинных» боевых стилей! Хотя рукопашник из меня очень средний, признаюсь честно. Тренировался мало в последние годы.

И все это время учился, учился и еще раз учился — чтобы вернуться в профессию по-настоящему, а не «почетным балластом». Так-то мне место в физической лаборатории предлагали чуть не с первого дня. Но, опять же, мне дико не нравилось, что все это только в рамках проекта «Горизонт». Вроде и правильное дело делают, и даже методы их я более-менее одобряю — но не хочется мне быть привязанным к одной конторе, вот хоть ты что! Да еще в чужом мире, который я с трудом понимаю. Хочется тут самому все обнюхать, осмотреть, на ноги стать, — чтобы быть уверенным в себе и в окружающем.

Тим, кстати, так же рассуждал. Благодаря стартовому капиталу от родни даже свою компанию небольшую открыл: психологические консультации и тренинги «как перестать бояться общения с людьми». Меня в партнеры звал, но у меня для этого дела терпячки не хватает. Да и вообще я совсем не бизнесмен; не «деловик», как тут сейчас говорят.

А вот Тимофей со своей компанией вошел в такую нишу, где сколько ни предложи, все было мало. Для примера: многие его конкуренты, предлагающие аналогичные услуги, сами настолько не могли в общение, что работали с клиентами по видеосвязи! В этом дивном новом мире люди особой общительностью не отличаются, для многих обычное взаимодействие где-нибудь в магазине или в поликлинике — высший пилотаж. Везде стоят столбики с ИИ-ассистентами, везде ездят роботы-помощники, вот это вот все.

Может, именно потому, что мы реально пытались встать тут на собственные ноги, а не просто плыли по течению, нас и взяли в итоге в Первую дальнекосмическую — несмотря на то, что мы все еще оставались дохрена подозрительными типами?.. А то, что у нас нанитов не было, — это так, второстепенно. Мне вообще предложили место научного руководителя. Я даже обалдел слегка, а потом оказалось, что мои статьи про квантовую телепортацию, опубликованные в закрытых журналах, вот такое впечатление произвели. Опять же, руководство проекта «Горизонт» сочло весьма ценными мои навыки организации работы лаборатории с нормальным межличностным общением — а то большинство работников сейчас привыкло в лучшем случае созваниваться по видеосвязи, или вообще друг другу оставлять сообщения в «виртуальных средах». Там ты входишь в систему под своей учеткой, видишь список задач по приоритетам, к каждой подвязаны задачи коллег, ты голосом начитываешь ответы, ИИ их превращает в текст, подтягивает к каждому данные, рассылает… На первый взгляд удобно, но вообще нехреново алгоритмизирует мышление, и люди, привычные к такому формату работы, в итоге без инструкции даже простейшую электрическую цепь собрать не могут.

Ладно, нужно все же рассказать, что такое наниты, а то, чувствую, нагоняю туману. Самому не нравится. Мысли надо излагать четко и последовательно.

Наниты, нанороботы, наноботы — это всё термины, придуманные когда-то фантастами, но закрепившиеся в обиходной речи только после обнаружения факта экзоинвазии ими человеческой популяции. Самореплицирующиеся наночастицы (то есть способные к самостоятельному увеличению собственного количества объекты размером меньше микрометра) — уже более научное определение, но под него подходит целая куча совершенно разных штук. Почти все существующие вирусы, например, и прионовые белки до кучи.

Поначалу нанитов и посчитали именно новым вирусом. То есть «совсем сначала» их вообще не заметили: когда летом две тысячи двадцать пятого года мимо Земли пролетела комета 3I/АTLAS, ее только ленивый не обсуждал в контексте «о, наверное, это дрон или корабль пришельцев»! Но вот то, что эта комета действительно сбросила «десант» — никто не понял. А все потому, что никакой патологической активности от этого «вируса» не исходило. Долгое время его изучение шло по остаточному принципу и оставалось уделом узких специалистов. Даже когда обнаружилось, что заражение коснулось чуть ли не всего человечества — центральные СМИ и популярные блогеры, помусолив гипотезу о том, что какая-то из сверхдержав допустила утечку своего биологического супероружия — благо, «незаряженного», — переключились на более хайповые темы. Все завертелось, когда почти случайно биологи обнаружили, что в ответ на облучение человека когерентным излучением определенной длины волны «вирусы» сразу во всех клетках организма сочетанно отравляют явно искусственный электромагнитный сигнал. Достаточно слабый и вроде бы безвредный. К тому моменту, когда я попал в будущее, этот сигнал даже удалось частично расшифровать, после чего ученые буквально впали в ступор от того, какое количество информации наниты, оказывается, содержали! Было вообще непонятно, как подобный объем сведений можно заключить в их молекулярную структуру. Высказывались даже версии, что наниты подключаются к некоему общему хранилищу данных, которое расположено в ином пространстве.

Занимался расшифровкой этим как раз пресловутый проект «Горизонт». Изначально он задумывался как совместный блоком стран, который в мое время назывался БРИКС. Потом из всех участников проекта остались только Россия, Китай и Индия. И то одно время проекту этому тоже урезали финансирование и он дышал на ладан. Ибо, несмотря на доказанную к тому времени связь нанитов с искусственным объектом инопланетного происхождения, сам факт наличия в крови этих паразитов большинство людей волновал мало. Ну, сигнал посылают. Но слишком слабый, чтобы пробиться в космос. И вообще, никого не убили, не исцелили, сверхсил не дали… Если это оружие или «закладка» инопланетной цивилизации на будущее, то не факт, что она сработает. Да что там, раса, отправившая нам этот подарочек, может быть, давно уже погибла!

Однако все изменилось, когда нескольким специалистам удалось «развернуть» полученный из нанитов код в звездную карту. Точнее, в карту физических аномалий и инструкцию, как эти аномалии можно использовать для скоростных межпланетных путешествий.

Это случилось в тридцатых годах двадцать второго века.

Проект оживился, финансы потекли рекой, все опять жестко засекретили. И началась конкретная работа. Проект разделили на три части. Каждая страна участвовала по мере сил во всех трех, но все же у каждой была конкретная сфера ответственности. Индийцы занимались расшифровкой и анализом нанитов. Китайцы — строительством убежищ для человечества на Марсе и спутниках Юпитера на случай прилета «хозяев» нанороботов. Мол, если те попробуют активировать в них убийственный потенциал, нужно хотя бы часть человечества спрятать. (Злые языки, конечно, говорили, что в этих убежищах будут прятать исключительно китайцев, а остальных если и возьмут, то на правах рабов третьего сорта, работающих за чашку риса в день. Но на меня китайские партнеры произвели нормальное такое впечатление. И их печально знаменитый национализм к двадцать третьему веку значительно размылся: как тут национальничать, когда вымирают абсолютно все, и за очаги свежей крови сражаются без оглядки на расу и фенотип!)

А Россия строила межзвездный корабль. И достроила.

Поэтому экипаж, частью которого мне предстояло стать, тоже подобрался в основном русский. С символическим включением одного индийца и одного китайца. Ну а что часть русских щеголяла темной кожей, так этому и в мое время удивлялись только самые дремучие. А раскосые глаза у нас вообще уже давненько в генотипе. Главное, что Пушкина все знают наизусть, хотя бы по одному стихотворению, и Девятое мая празднуют — да, до сих пор.

Корабль наш назывался «Космонавт Юрий Гагарин». В обиходе мы его называли просто Юрой — это даже Фей нормально выговаривал, а вот фамилию, несмотря на отличное знание русского, цеплял языком.

Ниже привожу нашу сокращенную судовую роль. Я тут перечисляю основные должности и имена с фамилиями, без вспомогательных функций, которые тоже были: у нас у всех по две-три должности и специализации. Например, в старой фантастике частенько встречается разбивка на пилотов и навигаторов, но на Юре нет: пилотаж в космосе — это навигация, по сути, и есть. А те ребята, которые у нас умели водить всякое летательное — вертолеты там, шаттлы — в атмосфере, то бишь, настоящие пилоты, были записаны как специалисты по безопасности. И всякие смежные специальности у ребят тоже имелись. Опять же, все инженеры одновременно являются и компьютерщиками, и программерами дронов, просто есть отдельная должность спеца по кибербезопасности, который конкретно отвечает за пароли-учетки и исправляет косяки, когда кто-то не ту кнопочку у себя на пульте нажал. Ну и тому подобное.

Что, поехали?

1. ПИЛОТАЖ И НАВИГАЦИЯ

Первый пилот-навигатор/капитан: Сурдин Виктор Георгиевич

Второй пилот-навигатор/старший помощник капитана: Бортников Чужеслав Радомирович

Третий пилот-навигатор/второй помощник капитана: Дивеева Элина Ильдаровна

2. ИНЖЕНЕРНАЯ СЕКЦИЯ

Главный инженер: Бытасытов Ургэл Таманович

Старший помощник инженера: Ким Сергей Владимирович

Второй помощник инженера: Румянцев Данила Евгеньевич

Специалист по кибербезопасности: Воробьева Ева Никитична

3. МЕДИЦИНА И ПСИХОЛОГИЯ

Врач: Беркутов Платон Николаевич

Социопсихолог: Лю Фей (Китайская Народная Республика)

Пищевой технолог и диетолог: Беркутова Виолетта Александровна

4. НАУЧНАЯ СЕКЦИЯ

Помощник капитана по науке: Кузнецов Иван Петрович

Астрофизик: Широкова Таласса Сергеевна

Планетолог: Шойхет Энакин Анисимович

Биолог: Шарма Кабир (Республика Индия)

5. СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ

Помощник капитана по безопасности:Благочинный Алексей Алексеевич

Специалист по безопасности: Воронцова Дарья Даниловна

Специалист по безопасности: Титов Роланд Иоаннович

Специалист по безопасности: Мальцев Артур Денисович

6. МАТЕРИАЛЬНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ

Суперкарго: Шнайдер Тимофей Витальевич

Девятнадцать человек экипажа, отличные все ребята (и девушки). Все прошли строгий отбор, все компетентные специалисты и мозги у всех без лишних тараканов. Мы с ними еще до взлета хорошо сработались. А вот после взлета началось всякое веселое…

Глава 4. Ритуалы и картишки. Первая Опорная.

Система звезды HD 71334, 2176 г.

В первую точку на нашем маршруте мы прибыли расчетным образом.

Антигравитационная установка — шикарная вещь. Работы ее не ощущаешь совершенно, поэтому по расписанию, когда мы создавали аномалию по заданным нанитами координатам, мы могли бы с тем же успехом заниматься своими делами. Да хоть на толчке сидеть — все равно ничего бы не почувствовали. Но у корабля имелся свой устав, к написанию которого я, между прочим, приложил руку. Так что перед переходом через аномалию весь экипаж собрался в противоперегрузочных креслах в в защищенном «боевом центре» корабля. На тот случай, если наниты все же ведут нас в ловушку, и в первой же заданной точке вместо — предположительно — обитаемой звездной системы окажется какая-нибудь черная дыра. Или ощетиненная пушками Звезда Смерти. Или облако ядовитого газа, прожигающего любую обшивку. Или… да что гадать?

Мы, конечно, гадали. Долгие-долгие годы. У нашего капитана, Виктора Георгиевича, имелся целый талмуд с ситуациями «на все случаи жизни». Распечатанный и заламинированный — ну мало ли, корабельный искин не успеет ему все нужное подсказать!

Очень надеюсь, что кэп подпер этим талмудом ножку стула или еще как-то использовал по назначению. Ибо неожиданности — они на то и неожиданности, что лучшим коллективом предсказаторов их не предскажешь.

Боевая рубка — это особо защищенное помещение в геометрическом центре корабля. Часть его, отделенная специальной переборкой, представляет собой действительно рабочий центр по управлению кораблем. Там находятся пилоты — и один «запасной» инженер. Ровно по другую сторону отделен переборкой «инженерный операционный отсек», оттуда работают наши инженеры и один «запасной» пилот. Из пилотского отсека можно управлять силовой установкой, из инженерного — пилотировать корабль. Специально так сделано. Плюс в каждом отсеке еще по два места для наших безопасников, управляющих орудийными системами корабля.

Все остальные, кто не занят в управлении важнейшими системами «Юры», а это еще девять человек, сидят в креслах в центральном отсеке. Тут этих кресел с запасом — тридцать штук. Место позволяет. Корабль вообще построен избыточно, на пространстве не экономили. Не то чтобы кто-то думает, что мы возьмем в пассажиры гуманоидных инопланетян (хотя даже этот сценарий умные головы на Земле и в нашем собственном экипаже не исключают: надо быть готовыми ко всему)! Просто если первый полет пройдет успешно и мы вернемся, возможно, корабль можно будет перенаправить для более обширной исследовательской или, чем черт не шутит, торговой программы. Тогда и народу на нем отправят побольше, а не «сколько не жалко» или «сколько смогли наскрести под наше финансирование».

Конкретные места ни за кем не закреплены, рассаживаться можно как угодно, хоть по одному. Однако перед первой аномалией мы все сгрудились вместе. Я оказался между Тимом и нашим «основным» астрофизиком, Талассой Широковой. Так-то много кто на корабле занимался или занимается астрофизикой, даже я немного черпал из этого моря. А наш капитан вообще кандидат наук по этой дисциплине. Но именно Широкова в нашем мини исследовательском центре отвечает за соответствующее направление.

Таласса, как и все члены нашего экипажа, человек очень интересный. Внешне это красивейшая женщина, темнокожая, но не чисто африканка — что-то с испанско-азиатской примесью. Результат смешения кровей, как почти всегда на женщинах, сногсшибательный. На момент экспедиции ей исполнилось уже около пятидесяти, но выглядела она от силы на тридцать. Я с удовольствием бы за ней приударил, но, во-первых, Таласса была замужем (муж остался на Земле), у нее даже имелся почти взрослый сын. Во-вторых, и без этого соображения меня удержало бы положение ее начальника, хотя манеры в нашей научной секции царили вполне демократичные. Широкова — очень неплохая собеседница с хорошим чувством юмора, хотя, как и большинство людей будущего, ее отличает некоторая скованность и сдержанность, которая порой переходит в алгоритмизированность.

— Ну, — сказала она с улыбкой, — на тот случай, если мы сейчас отправимся прямиком на тот свет, кто-то хочет соблюсти религиозные обряды? Например, исповедаться?

— Чтобы у тебя был материал для шантажа впоследствии? — хмыкнул я. — Нет уж.

— Черт! — театрально вздохнула Таласса. — Не обломилось!

Кстати, священника на корабле не было. Если не считать нашего биолога Кабира Шарму, который одновременно был ученым брамином из семьи потомственных жрецов. Но поскольку других последователей индуизма в экипаже не наблюдалось, значения это не имело. Разве только в том смысле, что нашему диетологу тете Виоле пришлось разработать под индийца особое вегетарианское меню.

Вообще-то, один православный батюшка проходил с нами тренировки и его вроде бы должны были ввести в экипаж «по требованию общественности», причем именно в составе моей научной секции: по первой специальности он был химиком и специализировался в минералогии. Однако в последний момент врачи дали ему отвод по здоровью. Жаль, отличный был мужик, веселый. Но другого священника, подходящего по всем параметрам, не нашлось, и этот момент откровенно спустили на тормозах.

— Я бы в картишки перекинулся, — задумчиво проговорил Тимофей. — Жаль, руки связаны!

Он имел в виду ремни безопасности.

— Можно в шахматы вслепую, — коварно предложил я.

— Спасибо, я с тобой больше так не играю.

— Я бы тоже раскинул картишки! — сообщил наш «основной» врач, Платон Ярославович, сидевший по другую сторону от него. — Неужто кто-то из современной молодежи умеет играть в покер?

— Тим — не современная молодежь, — напомнила Таласса. — И в покер с ним не садитесь: обчистит.

— А! Опять я забыл.

Мы говорили вполголоса, но другие сидящие рядом живо начали интересоваться, сложно ли научиться играть в покер. Карточные игры в будущем, как и любая социальная активность, особенно требующая хорошей памяти и навыков комбинаторики, — умения довольно элитные. Дети здесь даже в «дурака» играют редко, все больше в «пьяницу» или вообще во что-то типа уно. Тот факт, что в нашем экипаже несколько человек уже умело играть в покер, преф и бридж, а другие хотели учиться, много говорит о качестве человеческого материала!

И тут прямо поперек этой болтовни врубилась корабельная связь и очень интеллигентный голос нашего капитана — он тоже принадлежал к движению «речевых консерваторов» — проговорил:

— Коллеги, аномалия пройдена в штатном режиме, вышли по первым координатам нашего маршрута. Поздравляю экипаж с первым в истории человечества успешным пересечением границ Солнечной системы и достижением планетной системы звезды Эйч-Ди семьдесят один триста тридцать четыре, которой общим приказом по кораблю присваиваю название Первая Опорная.

Мы дружно заорали и зааплодировали, кто-то даже затопал ногами от избытка чувств. Капитан великодушно позволил нам пережить этот порыв, после чего динамик опять проговорил:

— Экипажу вернуться на свои места и приступить к обязанностям согласно штатному расписанию. Вы все молодцы, а теперь давайте наконец-то начнем по-настоящему изучать Вселенную!

Еще один коллективный вопль, полный энтузиазма.

Говорю же, хороший у нас экипаж подобрался.

***

Мое штатное расписание располагалось в лаборатории, на подхвате у Широковой. Да, именно: я хоть и начальник научной секции, однако в те моменты, когда моя организационная работа или квалификация физика не требуются, я превращаюсь в подмастерье, в меру сил и умений помогающего остальным. У меня еще и инженерная квалификация значится, если вдруг Ургэлу не хватит рук, он может меня затребовать. То же может сделать и Алёша Попович, командир нашего спецназа — я у него состою в списках кадрового резерва сразу с несколькими квалификациями.

Пока Широкова раскочегарила наши корабельные телескопы и стала проводить широкоформатную съемку — нужно было убедиться, что мы попали именно туда, куда наниты (точнее, их создатели) «обещали» нас привести. Естественно, компьютеры в рубке уже все проверили и выдали заключение, что да, звездные окрестности действительно соответствуют запланированной звездочке- аналогу Солнца в созвездии Кормы, но Широкова должна была еще раз сделать это вручную.

— Так да не так, — безмятежно заметила она на эту мою реплику. — Бортовые компы ошибиться не могли, это глупости. Я вовсе их не проверяю. Просто они посмотрели на основные калибровочные звезды и успокоились. А я делаю больше всяких снимков, чтобы можно было потом сравнить знакомые нам объекты с разных ракурсов… У меня есть целый список интересных объектов, которые от Земли достаточно недалеко, чтобы наше перемещение позволило посмотреть на них под другими углами. Ну и плюс я должна детально оценить спектральный класс нашей звезды, прикинуть, что там с планетами…

— Нет, с планетами — это моя епархия, — лениво поправил ее Энакин, наш планетолог.

Энакин — его настоящее имя, с рождения, он его не менял. Вот что получается, когда родители — фанаты «Звездных войн». У него есть еще брат и сестра Люк и Лея. Как выяснилось, эта франшиза до сих пор существует, появилась куча экранизаций, в том числе «одиночные» фанатские, многие из которых даже приобрели статус культовых.

А вот «Стартрек» загнулся. Что жаль: мне он всегда куда больше нравился! С другой стороны с учетом того, какие там продолжения выходили в мое время — туда ему и дорога. Трудно быть более страшным, чем Дисней, но они изо всех сил старались![1]

Хотя мне грех жаловаться. Наш «Юра» изнутри как раз больше походит на «Энтерпрайз» из экранизаций начала двадцать первого века, чем сам «Энтерпрайз»! То ли наши проектировщики все же вдохновлялись старинным сериалом, то ли просто так совпало. Конвергентные идеи дизайна, скажем так.

На Земле в обучающем центре в Звездном имелись воспроизведенные до деталей копии корабельных отсеков, но все равно, когда я первый раз попал на «Юру», то почти что влюбился. Вживую он производил куда более сильное впечатление.

Вообще-то наш бравый крейсер строился на орбите Луны для облегчения старта — да и вообще, так было удобнее, потому что кое-как обжить Луну человечество все же сподобилось и самостоятельно, без нанитов. Так что там теперь имелась небольшая, но вполне функциональная верфь. К кораблю нас доставили сперва ракеты, потом космический буксир — вот когда я полной чашей хлебнул древней космической романтики! Все эти ложементы, когда подбородком чуть ли не утыкаешься в колени, невесомость, еда из тюбиков и подгузники под скафандрами… Реально за полтора века мало что изменилось, разве что жилые модули стали чуть попросторнее. Но так даже управление — по крайней мере, в российских ракетах — осталось больше аналоговым, чем цифровым. Мол, что делать, если «цифра» полетит? Сколько раз программные сбои роняли летательные аппараты на Луну и Марс!

На этом фоне «Юра» производил крышесносное впечатление. Примерно как мой перенос из начала двадцать первого века в конец двадцать второго — точнее не скажешь.

Во-первых, в нем была искусственная гравитация — это сразу плюс сто к комфорту. Во-вторых, просторные коридоры и отсеки, элегантный дизайн, ощущение продуманности и комфорта в каждой мелочи. Видно было, что планировщикам сказали: «Энергия не вопрос, размеры тоже, главное, соблюдайте пределы разумного!» Все белое и серое, с зелеными и голубыми светодиодами, огромными панорамными экранами — вместо иллюминаторов, которые на космическом корабле нафиг не нужны (хотя несколько настоящих иллюминаторов тоже сделали на всякий случай — ну мало ли) и даже кучей зелени. Серьезно, сплошные «стены мха», цветы в горшках, зеленые бортики и даже натуральные тропические деревья. Для повышения морального духа экипажа и разнообразия меню. Ответственность за всю эту зелень делили всего три человека: тетя Виола (ей в радость), Кабир Шарма (ему тоже) и Тимофей (а вот он всей этой ботанике учился с нуля, но как на суперкарго на него повесили всю «завхозовую» часть, вроде контроля общего состояния корабля). Хорошо, что все автоматизировано и к каждому кустику подведен капельный полив!

Жить в таком приятно. Сразу начинаешь чувствовать себя капитаном Кирком… ну или в моем случае скорее Споком. Он же вроде в официальном ТОСе был «офицером по науке»? Как раз моя должность!

Ладно, неважно. Межзвездные Академии и дальний поиск будут потом, пока мы изучаем нашу первую «чужую» звездную систему!

На самом деле Первая Опорная, она же HD 71334, стала известна еще в двадцать первом веке, если не в двадцатом — ее снимок сделал знаменитый телескоп Хаббл, первая крупная орбитальная обсерватория. Тогда считалось, что эта звезда практически аналог Солнца — того же класса, того же размера, плюс-минус с тем же содержанием металлов и, самое главное, одиночная. Нетривиальное уточнение: множественных звезд — то есть пар и кратных групп — больше одиночных. Это, опять же, к вопросу о том, почему люди должны создавать семьи… Эх, что-то я не о том думаю. Попросить у Платона Ярославовича поднять мне дозу гормонального успокоительного?.. Нет, перебьюсь.

Ладно, раз уж речь зашла про семьи и организацию быта на корабле, все же проговорю сейчас про это, а то раньше как-то к слову не приходилось. В двадцать втором веке оказались очень распространены разные медикаментозные средства регуляции всего на свете, от лишнего веса до лишнего либидо. Я сначала решил: вот он, ага, очередной кризис, накрывающий человечество! Нарковолна, никто без лекарств ничего не может. Но потом попривык и оказалось, что не так страшен черт. Лекарства рецептурные, большинство довольно мягкого действия, все, что вызывает привыкания или «эффект отмены», в свободную продажу вообще не допускают: народ как-то цивилизовался в этом отношении после наркоэпидемий прошлого.

Зато толстяков на улицах и правда встретишь редко, а у нас на корабле ни у кого вообще не вызывало вопросов, как это пять женщин приходятся на четырнадцать мужиков — и только одна семейная пара (Платон Николаевич и тетя Виола, но они даже по здешним меркам довольно пожилые: им за восемьдесят. В мое время в таком возрасте людей отсеяли бы от отбора еще на этапе приема анкет!). Причем если Широкова замужем, то Элина Дивеева, Дарья Воронцова и Ева Воробьева — относительно молодые свободные женщины. Воронцова из них самая старшая, а ей всего сорок пять.

Однако все решалось очень легко: принимаешь узбагоин по расписанию — и гормоны на мозги не давят. Причем на когнитивные способности, в отличие от брома, препарат не влияет, и полностью сексуальное желание тоже не уничтожает. Если девушка тебе ну очень понравилась и согласилась на твое предложение, все у вас получится. Однако с ума ты по ней не сойдешь, если она в ответ интереса не проявит. И вообще при желании легко ее из головы выкинешь. А людей, не способных на такое минимальное усилие, в экспедицию не взяли. Как и записных кокеток, желающих морочить мужчинам головы.

Что же касается прочных пар, если вдруг таковые сложатся между свободными женщинами и неженатыми мужчинами, — ну, как говорится, совет да любовь. Никаких запретов в корабельном уставе предусмотрено не было. Однако излишне говорить, что неженатых в экипаже было не так уж много (качественный человеческий материал, напоминаю!), да и все наши дамы участвовали в жестком отборе и тренировках вовсе не ради устройства личной жизни. К Воронцовой, например, я бы с романтическими намерениями рискнул разве что на танке подъехать — и то, пожалуй, танк бы ее заинтересовал больше!

Но ладно, хватит о девушках. Перед нами была новая звездная система — буквально на ладони, на блюдечке, многие объекты отлично видны даже в обычный оптический телескоп! Мы вынырнули на окраине этой системы, однако гравитационный двигатель позволял довольно быстро добраться до землеподобной планеты, если она тут окажется. И она оказалась — это наш компьютер выяснил почти влет, еще до того, как мы закончили фотографировать все небо.

Маленькое небесное тело, с нашего расстояния — бледная голубая точка, как когда-то Карл Саган назвал Землю. Простейшие расчеты показали, что перед нами планета примерно земной массы (сто десять процентов, если что), и что находится она в зоне жизни Первой Опорной. Спектральный анализ выявил линии метана, фосфора, свободного кислорода, озона, хлорофилла и диметилсульфида — ну прямо бинго биосигнатур!

— Как мы и подозревали! — радостно воскликнула Широкова.

Кабир и Энакин захлопали, но я вскинул руку.

— Погодите радоваться. Сейчас я сообщу Старику. Где биологическая жизнь — там и угроза. Да, и радиоволны активнее ловите, если у них там есть радио и телевидение.

Я бросил в канал рубки быструю докладную записку с пометкой «СВЕРХСРОЧНО», затем принялся составлять более подробный отчет, попутно принимая доклады от своих людей. Всего планет в системе оказалось десять — я имею в виду крупных, карлики и спутники мы не считали. «Горячий Юпитер» у самой звезды Широкову восхитил, а меня насторожил.

В мое время считалось, что планеты такого размера не могут образовываться рядом со звездой, а могут возникать только вдали от нее, и если уж они со звездой сближаются, то непременно выкидывают из системы все остальные, более легкие планеты. С тех пор возникли разные версии, в том числе довольно изящные гипотезы формирования «горячих юпитеров» вблизи своих звезд. Но тогда уж все каменные планеты должны были оказаться позади них. А тут за орбитами двух каменных планет — еще два газовых гиганта, а потом еще две каменные, а потом еще три газовых гиганта. Охренеть просто, как такое получилось? Откуда такая чересполосица?

— А как Уран лег на бок? — весело спросила Широкова. — Как Плутон и Эрида сохраняют атмосферу? Почему на Европе нет жизни, а на Энцеладе есть? Мы до сих пор не знаем! И вот такие курьезы, да еще когда их наблюдаешь вблизи, дают шанс узнать!

— А я боюсь, что их искусственно переставили, — пробормотал я.

— Я тоже, шеф, — кивнул Энакин.

— Волков бояться — в лес не ходить! — весело ответила Таласса. — Мы сюда специально полетели, чтобы встретиться с инопланетянами, и если они умеют двигать планеты — тем лучше для нас! Воевать при таком раскладе им с нами бессмысленно, а вот научить чему-то могут. И может быть даже, за довольно умеренную плату.

— Твоими бы устами… — пробормотал Энакин.

— Оптимизм полезнее, чем пессимизм, — заметил я. — Не отвлекаемся, народ!

«Звездная карта», которую показали нам наниты, представляла собой список космических координат, по которым можно было попасть, активировав аномалии в определенных точках. Как следовало из теории червоточин, аномалии на самом деле можно создать в любой точке пространства, но в некоторых для этого требуется кратно меньше энергии. В зависимости от параметров полученной аномалии можно попасть через нее в разные места. Наниты «рассказали» нам, как переместиться в нужные координаты, задавая определенные параметры. Причем никакой закономерности в этих координатах нам выявить не удалось. Не удалось даже понять, как самим создавать аномалии с конкретными параметрами, чтобы попасть в конкретную точку. Приходилось пользоваться протоптанными тропинками.

При этом в нанитах не содержалось никакой информации о том, что же находится по указанным координатам — или мы не смогли ее расшифровать. Поэтому опасались чего угодно.

Но «землеподобные планеты» и «дома других разумных рас» были первыми в списке версий. Так что — да, примерно как мы ожидали.

К исходу первых суток стало ясно: никто в этой системе не передает упорядоченные радиосигналы. Очень тщательное прослушивание космоса не привело к приему ничего, похожего на речевые или видеопередачи. К исходу второго дня мы приблизились к землеподобной планете и начали ее исследовать.

И почти сразу наткнулись на остатки техногенной цивилизации. Или останки? Или артефакты?

Короче говоря, наткнулись.

А еще через пару недель пираты наткнулись на нас.

______

[1] Мнение персонажа не тождественно мнению авторов, просим прощения, если задели чьи-то чувства верующих! Один соавтор любит обе франшизы, другой ни одну из них :D

Глава 5. Энергостанция. Красная кнопка.

Звездная система Первой Опорной, пока еще безымянная землеподобная планета, 2176 г.

— Ну вы посмотрите, какая красота! — восхитилась Дарья Воронцова. — Торчит!

Наш легкий шаттл заложил еще один круг, любуясь на аномальный объект с высоты.

Высокая ажурная колонна, похожая на телевышку, с небольшой круглой площадкой на вершине, поднималась из мелких серых волн приполярного океана. Возле нее, словно слишком правильные валуны, зализанные прибоем, торчали макушки серых, облитых водой куполов. Только верхушки поднимались над водой достаточно высоко, и на них наросли маленькие шапочки снега. Впрочем, на одной верхушке снега не было. Наоборот, там красовалось голубое блестящее пятно, которое, когда мы сделали и рассмотрели фотки с приближением, оказалось люком. Во всяком случае, у него имелась выемка вроде дверной ручки и небольшая коробочка сбоку, подозрительно напоминающая дверной замок.

— Обращаем внимание, что океан вокруг этой башни на несколько градусов теплее, — сказал я, — на дне еще множество строений, общей площадью почти километр, а сама башня почти непрерывно излучает. Вполне возможно, там у них не только автоматика. Пусть даже они до сих пор никак себя не проявили.

— Помню, помню, — пробормотала Дарья. — Держу на прицеле. Точнее, Роланд держит. Держишь?

— Держу, — спокойно сказал Роланд, который сидел с очками ВР на лице: контролировал бортовые пушки.

Очень флегматичный товарищ, лишнего слова не добиться.

Всех скопом наш «спецназ местного назначения», в смысле, отдел безопасности, называли рыцарями. Роланд и Артур — это понятно. А руководителя этой секции, Алексея Благочинного, даже не надо было «переделывать» в Алешу Поповича: его все так называли с самого начала. И отца его так называли. У них династия силовиков. Ну, куда еще с такой фамилией и внешностью русских богатырей, правда! Мощный, светловолосый, голубоглазый и даже слегка бородатый, Алеша Попович производил неизгладимое впечатление. Роланд ему не уступал, а Артур, наоборот, был помельче и более жилистым, хотя и не маленьким — примерно одной со мной комплекции. Еще Роланд выглядел латиносом: с пухлыми губами, с очень загорелой кожей, с темно-каштановыми кудрями. Только глаза раскосые. Как выяснилось, правда, в данном случае интернационал не при чем (наверное): с одной стороны у него в роду были буряты, с другой — донские казаки. Латиносов, вроде бы, не просматривалось, разве кто-то несколько поколений назад креативно подошел к брачным обетам…

У Артура внешность была усредненно малопримечательной, только фактурный орлиный нос привлекал внимание на скуластом лице. В этом третий «рыцарь» мог бы потягаться с Энакином, чьи особые приметы вполне соответствовали его фамилии — Шойхет! (Правда, при этом наш планетолог был светловолосым и голубоглазым, вроде Алеши Поповича).

Что касается Дарьи, то совсем уж некрасивых женщин по моему глубокому убеждению не бывает, за исключением околоинвалидных случаев, но она изо всех сил старалась убить в себе даже намек на привлекательность. Сама очень худая и мускулистая, в движениях резкая и размашистая, стрижка экстремально короткая, так, что даже не очень ясно, какого цвета волосы. Спасало впечатление лицо: веселое, подвижное, усыпанное веснушками.

Дарья и Роланд сопровождали нашу научную группу в качестве охраны. Вообще же на исследование загадочного объекта в океане отправились только ваш покорный слуга и Тим. Почему только мы двое? Просто чтобы больше никем не рисковать: капитан ограничил состав нашей первой разведгруппы четырьмя людьми. Я мог бы отправить Энакина вместо себя и, возможно, стоило бы так и сделать. Да только у парня не было моей альпинистской подготовки и умения обращаться с оружием. Очки-то в тире он выбивал, как все в экипаже, а вот в реальной заварушке ни разу не участвовал. А я участвовал, еще в двадцать первом веке. Ну и Тим, с одной стороны, мне на усиление как инженер, а с другой, ему я доверял прикрыть мне спину в случае чего.

Ну и с третьей точки зрения, если мы с ним сейчас сложимся, и ребята-безопасники заодно, без нас четверых корабль запросто вернется. Ни наши основные, ни наши второстепенные специальности не так уж важны для выживания корабля. А вот Энакин по второй специальности химик и минералог, это редкая у нас в экипаже компетенция.

Пока мы с Дарьей любовались на башенку, Тим как раз занимался раскладкой и приведением в боевой… простите, в рабочий режим тяжелого универсального дрона.

— Готово, — сказал он. — Даш, откроешь для меня люк?

— Сейчас.

Мы все сидели в легких защитных комбинезонах и кислородных масках — не столько из-за чуждости атмосферы: судя по анализу, ею вполне можно было дышать. Сколько для того, чтобы ничего не принести на борт корабля в легких, и чтобы легче было дезинфицироваться по возвращению. Так что Дарья без всяких церемоний просто открыла специальный дроновый лючок в днище шаттла, и птичка Тимофея камнем выпала к серым волнам.

У самых барашков основной винт заработал, выщелкнулись крылья — и дрон тяжело полетел к куполам.

— А я думал, ты его решил сначала под воду… — сказал я.

— Нет, ты же сам сказал — визуальный осмотр сверху главнее. И проверка, не долбанет ли, если сесть. Просто заряд экономлю, — объяснил Тим. — Неизвестно, сколько ему тут потом летать.

Ну что, похвально.

Шаттл тем временем завис над водой, переориентировав сопла двигателей вниз. Довольно неуклюжий (зато способный нырять и ползать по земле!) дрон облетел все купола по очереди, транслируя на экран Дарьи картинку. Какой-то сплав, чем-то покрыт — может, главный инженер потом разберется. Затем, по моей просьбе, Тимофей подвел дрон к синей дверце и приземлил на поверхность купола. Ничего не произошло.

Робот разложил манипулятор и осторожно потрогал выемку ручки.

Дверца вспыхнула по контуру зеленым — и вдруг распахнулась внутрь. Ого!

— Н-да, — пробормотал я. — «Скажи друг — и войди»?.. Что, вообще никакого пароля?

— Там надо было хотя бы по-эльфийски читать… — сказал Тим.

— А я читаю по-эльфийски, — вдруг сказал Роланд.

Я уставился на него в остолбенении, Тим тоже. Мы ведь тренировались с этим парнем уже почти год и привыкли, что он почти никогда не говорит, если к нему не обращаются!

— Что-то я не вижу тут эльфийских надписей, — пробормотала Даша, совсем не удивленная. — Ну что, спустимся, может, на один из этих куполов? А то расход энергии слишком большой, вот так зависать.

— Спустимся, — решил я. — Не похоже, что тут стоит какая-то защита. Даже странно. Откуда такое благодушие?

Я почему-то вспомнил старую фантастику, «Понедельник начинается в субботу». Как там герой попал в описываемое будущее, и увидел стену, разделявшую западную и советскую фантастику. По одну сторону все было бодренько, выспренно, пафосно и благодатно, а по другую — кровь-кишки и это самое. Я был настроен не на кровь-кишки, конечно же, но уж никак не на то, что в работающую энергостанцию пришельцев удастся вот так на шару проникнуть, не встретив никакого сопротивления и не выключая системы безопасности!

С другой стороны, если подумать… Станция расположена на обширном шельфе в нескольких километрах от ближайшей земли, в арктической зоне, на краю вечного ледника. Добраться сюда — проблематично. Вскарабкаться по куполу — тоже проблематично, он гладкий и скользкий. То есть рандомный бандит на лодочке едва ли доплывет живым, а если доплывет, то скорее помрет от истощения, чем сможет вскарабкаться до этой дверцы на высоту пятиэтажки. Держать же оборону перед высокотехнологичными и хорошо оснащенными гостями — значит, рисковать повреждениями станции. Может быть, такая логика? Стоят же у нас посреди степи совершенно опоры ЛЭП — тоже, казалось бы, беззащитные против вандалов.

Или, еще как вариант, неприятные сюрпризы могут быть внутри.

Пока я так раздумывал, мы приземлились на один из куполов. Не тот, что с дверцей, но ближайший к нему. И Тимофей начал аккуратно заводить универсальный дрон внутрь.

От люка шла вниз лестница со скобами — один-в-один тоннель, который можно найти под крышкой канализационного люка! Очень это выглядело по-земному, настолько, что я впервые задумался о том, что это какая-то все же человеческая цивилизация сюда залетала, просто древняя. Шумеро-аккадская какая-нибудь, а потом насмерть одичала. Тут же оборвал себя в первый раз: лавров Фоменко или Бушкова мне только не хватало! Не историк — так и нефиг лезть, а историк бы, небось, эти построения разрушил бы на корню, так как знаком с материалами археологических раскопок.

Но потом эти мысли периодически все равно вылезали, когда я набредал на очередные артефакты, оставленные хозяевами планеты.

За короткой лестницей оказался операционный зал, наполненный неподвижным и молчащим оборудованием (дрон передавал нам и звук, а Тим вывел все это на динамик, а не в наушники). Впрочем, судя по тому, что здесь сохранялась изрядно плюсовая температура — и не около нуля, как снаружи, а вполне себе рабочие плюс пятнадцать — все это работало. Просто, в отличие от нашей земной техники, работало как-то бесшумно. А, нет, вот зашумели вентиляторы: видимо, какие-то датчики засекли в зале движение.

— Охренеть, — констатировала Даша. — Что, лезем дальше?

— Нет, — решил я. — Времени мало. Давайте дрон назад, посмотрим, сможет ли он нормально выйти и закрыть за собой дверь. А потом — к следующему объекту.

Всего этих объектов вокруг приполярной области было натыкано аж двадцать штук (столько мы засекли с орбиты), но мы рассчитывали посетить только пять — на полноценный облет приполярной шапки у шаттла горючего было маловато.

***

Виктор Георгиевич, наш капитан, слушал меня спокойно, сложив перед собой на столе большие костистые руки. Наш капитан был примерно ровесником доктора Платона Николаевича — хорошо за восемьдесят. Но если доктор казался где-то пятидесятилетним, то Сурдин выглядел моложе, лет на сорок. Не потому, что как-то лучше омолаживался, а просто конституция такая: мелкие черты лица, сухощавый… Поседел он как-то странно: обычно люди седеют с висков, а у него, наоборот, виски остались черные, а макушка вся седая. Может, потому он и не спешил пользоваться более продвинутыми гериатрическими программами: берег эту приметную окраску! Или просто некогда было. Такой довод, как ни странно, прямо-таки лидировал в опросах общественного мнения — почему, мол, вы до сих пор не омолодились?

Тут вот еще какие соображения бывают. Как я успел узнать, продвинутая гериатрия — это дорого. Не неподъемно, но все равно что квартиру в неплохом районе мегаполиса купить. Люди десятилетиями копили и кредиты брали. То есть только-только омолодился — и вместо того, чтобы радоваться жизни, нужно тут же начинать копить на следующий раунд, чтобы лет через тридцать повторить. Хотя особо ценные специалисты и государственные служащие могли рассчитывать на разного рода социальные программы и гранты. Все участники программы «Горизонт», например, в эту категорию попадали. Так что у нашего кэпа либо нехватка времени, либо просто здоровье хорошее.

Или совсем простой вариант: если выглядишь слегка пожилым, легче быть для людей авторитетом.

Когда я закончил доклад, Сурдин некоторое время молчал, обдумывая, потом сказал:

— То есть на всех базах реакция была абсолютно одинаковая? Дверца открывается, дрон запускается, внутри операционный зал…

— На всех, которые мы осмотрели, — кивнул я. — Хотя внешний вид несколько отличается. Видимо, из-за конфигурации морского дна.

— Ясно. Ну что ж. И вы просите моего разрешения, чтобы организовать стационарную базу на одной из этих станций?

— Да, — сказал я. — Я, Тим и еще минимум двое из нашей инженерной команды… Я понимаю, что это много, если вдруг что случится, но можно вместо одного из инженеров Чужеслава Радомировича — у него тоже хорошая квалификация есть.

— Я не против, — басом прогудел Чужеслав, наш второй пилот, который сидел тут же рядом в кресле. — Проветриться.

Еще один богатырь, выше даже Алеши Поповича — правда, именно за счет роста он не производил впечатление такого уж шкафчика. Комплекция футболиста, и вообще, у него так и хотелось спросить, за какую лигу он играет. Это работали стереотипы, потому что мужик был негром. Причем конкретным таким, прямо до черноты, не мулатом или квартероном, как большинство афро-русских. Подростком Чужеслав сбежал из общины язычников-луддитов, куда попал младенцем, спасенный приемным отцом в зоне стихийного бедствия. Как он сам говорил со смешком: «Да, мракобесы, — но не расисты!» Как конкретно и почему он с ними расстался, я доподлинно не знал. Первый помощник на эту тему с удовольствием шутил, но в подробностях не рассказывал.

— Вы считаете, что это достаточно безопасно? — уточнил капитан.

— Не знаю, — честно сказал я. — Но на первый взгляд эти тепловые станции производят впечатление отлично автоматизированных инфраструктурных объектов, которые оставили работать неограниченное количество времени без присмотра — просто потому, что демонтировать их было слишком дорого. Или потому, что их хозяева рассчитывали вернуться. Или потому, что их работа очень необходима. Не похоже, что их минировали или как-то защитили от проникновения.

— Я не совсем то имел в виду, — мягко заметил Сурдин. — Вы ведь собираетесь там все исследовать, не так ли? А исследование предполагает определенную степень… скажем так, инвазивности. Что если вы наткнетесь на какую-то ловушку? Или устроите взрыв? Не лучше ли пока просто описать этот объект снаружи, а уж следующая экспедиция разберется?

— Мы постараемся воздержаться от инвазивных действий, — сказал я. — И нечаянно ничего не взорвать. Но просто в чем дело, Виктор Георгиевич… Программа нашей экспедиции предполагает, что мы задержимся на этой планете по крайней мере на месяц, так? — он кивнул. — В случае чего-то интересного — до полугода. А пока самое интересное, что мы тут обнаружили, эти полярные станции. Биосфера здесь довольно бедная, следов цивилизации или разумной жизни нигде, кроме как на полюсах, не найдено. А между тем кто-то эту планету терраформировал… извините, я хотел сказать, пытался сделать более комфортной для жизни. Эти станции ведь для чего нужны? Они нагревают воду в приполярных зонах, причем нагревают очень эффективно, не давая шапкам разрастись и устроить новый ледниковый период.

— Вы это уже точно знаете? — перебил меня капитан.

— Это гипотеза, но она согласуется с предварительными расчетами Шойхета, — пожал я плечами. — И с нашими наблюдениями. Так о чем я хотел сказать. Выход тепла из этих конструкций — просто фантастический, запредельный! Два десятка таких башенок спокойно купируют нарастание льда вдоль всей ледовой шапки, да еще без постоянного присмотра — это вам как? Если нам удастся хотя бы приблизительно описать то, как они работают, это был бы настоящий прорыв для энергетической безопасности России! Даже при наших ядерных реакторах — вы не хуже меня знаете, как тяжело доставлять тепло в отдаленные районы.

Капитан задумчиво кивнул.

— Короче говоря, — твердо заявил я, — думаю, что цель оправдывает некоторый риск. Во всяком случае, мы с Тимом готовы рискнуть.

— Ну да, вы рисковые товарищи, — усмехнулся Сурдин. — Но вы также единственные у нас контрольные экземпляры, без нанитов…

— Мы можем по очереди там находиться.

— Допустим. А кто еще?

— Я тоже готов, Виктор Георгиевич, — снова прогудел Чужеслав. — Интересно. Инопланетная техника! В первый раз встретили. И что, просто селфи сделаем на фоне — и назад?

— Хорошо, — подумав, наконец, сказал Сурдин. — План работ составьте, список оборудования и расписание дежурств. Не больше четырех человек там за раз должно находиться. Иван Петрович! И чтобы вы с Тимофеем Витальевичем в разных сменах! Жаль, конечно, разбивать вашу команду, но увы.

Я кивнул. Мне тоже была понятна логика.

***

Следующие две недели мы только и делали, что мотались с электростанции на корабль и обратно. Вид «Юры» на орбите сделался для меня знакомым и привычным — а то, помнится, я жаловался, что даже на корабль из космоса поглядеть не дали! (На лунном буксире, который нас к нему вез, окон в пассажирском отсеке не предусматривалось: не для туристов, чай). То есть до этого я его видел только на картинках и видео.

Что сказать — от своих изображений он отличался мало! Утюг и утюг. Реально, такая форма. Она определяется формой антигравитационного поля, которое мы тоже не могли корректировать: не поняли, как. Пришлось строить ровно по схеме в информационном пакете нанитов. Но в итоге сочли, что так даже лучше. Во-первых, на «днище» утюга на всякий случай предусмотрели люки, хотя заходить в атмосферу и не планировали. Во-вторых, такая пирамидальная форма позволяла разместить на боках корабля больше орудийных башенок, у которых будет больше угол обстрела. И тут уж наши оружейники стесняться не стали, оторвались по полной! Благо, опять же, им не приходилось волноваться об энергии: антигравитационная силовая установка — это, как я уже сказал, вещь.

(И да, антигравитационный двигатель сам по себе мощное оружие, но нужно было предусмотреть и нечто, так сказать, «на каждый день». Мало ли.)

Но расписание я составил так, чтобы проводить на «Юре» как можно меньше времени, а как можно больше — на планете. Так сказать, злоупотребление должностными полномочиями.

Ну а что, в самом деле? Кабир и Платон Николаевич с приданными ими «второстепенными биологами» (Артуром Мальцевым из секции безопасности, ветеринаром по образованию, и нашим психологом Лю Феем, тоже имеющим медицинскую квалификацию) пытались, как могли, составить общее представление о местной биосфере, Энакин и Таласса развернули обширнейшую программу планетно-космических исследований — дым стоял коромыслом. Обеим группам помогли все желающие, и квалифицированные, и неквалифицированные. Много всего интересного выяснили. В принципе, я тоже мог бы присоединиться, Эн и Тала обрадовались бы моей помощи, и я действительно помогал им все время, которое мог выкроить. Но даже они согласились со мной, что принцип работы автономной инопланетной электростанции гораздо важнее!

И недели через две у меня в самом деле пошли первые успехи! Неудобно было, что нам с Тимом приходится обмениваться заметками только на корабле, но ничего, дело все равно продвигалось.

В тот день Даша привезла на электростанцию кроме меня еще Ургэла и Еву из инженерной секции. Ургэл — корабельный «дед», улыбчивый кряжистый якут, для которого любая задача была «делом плевым, только разобраться надо». Кстати, анекдотичное «однако» он не приговаривал.

И Ева Воробьева — маленькая, быстрая в движениях девушка, которую мне все время хотелось сравнить с птичкой, что дала ей фамилию. Ева больше занималась кибернетическими системами, так что на станции ей особо делать было нечего — в местные управляющие контуры мы старались не лезть, да и не знали, как подступиться, хотя и нашли несколько терминалов. Однако ей было очень любопытно — так что почему бы и нет? Капитан распорядился, что, раз уж мы удостоверились в безопасности станции, в последующую неделю можно по одному или по двое весь экипаж свозить на экскурсию, даже тетю Виолу.

— Смотрите, — сказал я им, показывая терминал. — Тут довольно просто на самом деле оказалось разобраться, мы когда общую схему нарисовали, сразу стало понятно, что вот эта штука… — я махнул рукой в сторону пульта, — должна управлять мощностью теплового нагрева. А вот там еще пульт — он, прикиньте, позволяет создавать мощнейшие электрические разряды прямо в атмосфере! По крайней мере, должен.

— Зачем это нужно? — удивилась Ева.

— Мы думаем, с помощью таких разрядов они как-то управляли погодой. Хотя не понимаем, как именно.

— А как вы поняли, что станция создает мощный разряд? — с некоторым сомнением спросил Ургэл. — Запускали?

— Нет, Виктор Георгиевич пока добро на это не дал. Так что это гипотеза, не подкрепленная экспериментом, но условные обозначения очень понятные… Тим нашел схему станции. Пойдемте, покажу.

Схема оказалась не на видном месте, а была нарисована на стене — точнее, скорее вплавлена в стену — в чем-то вроде подсобки, на которую Тим наткнулся почти случайно. Талант у него, похоже, был, находить такие места. Условные обозначения и впрямь почти все расшифровывались влет при взгляде на схему, а вот подписи — прямо филькина грамота. Совсем причудливые значки. Хотя не иероглифы, видно, что это алфавит. Что давало надежду когда-нибудь это расшифровать, если принять за аксиому, что писала гуманоидная раса с примерно похожим на наш речевым аппаратом.

Я начал демонстрировать ее Ургэлу и Еве. Последняя прямо залипла на откидные пульты терминалов.

— Поразительно, — пробормотала она. — Все так понятно сгруппировано! Это реально напоминает мне земные клавиатуры!

— Ага, — сказал я. — Вот честно, мы с Тимом даже обсуждали, точно ли это инопланетное. Не провалились ли мы, скажем, в будущее опять — всем кораблем. И это постройки какой-то земной цивилизации. Но перемещение во времени исключено, звезды где надо. А Фей говорит, что шрифт этих надписей реально не напоминает никакой земной язык ну вот совсем, вообще ничего общего. Так что-либо какая-то древняя земная цивилизация, которая совсем после себя ничего не оставила, либо — действительно совсем уж братья по разуму! И, — закончил я с триумфом, — как братья по разуму, они даже предусмотрели аналоговое управление станцией! На случай, если электронные приборы выйдут из строя. Мы нашли тут аж несколько щитовых. А Серый… в смысле, Сергей, ваш помощник, разыскал даже Большую Красную Кнопку.

— Серьезно? — усмехнулся Ургэл.

— Именно! Большая красная кнопка, вокруг нее пяток красных рамок из ломаных линий. Думаем, что так включается самоуничтожение станции. Точно такие же есть на всех станциях. Мы прикинули по схеме, похоже, от нее действительно кабели идут к главной силовой установке…

И тут зазвонил телефон.

Реально, телефон: стены станции экранировали радиосигнал, поэтому мы пробросили кабель в полуоткрытый синий лючок и поставили аппарат на полу в первом операционном зале. Так было проще, чем каждый раз бежать от шаттла (который стоял на горбу купола, для устойчивости принайтованный к ажурной башне страховочными тросами), совать голову в люк и кричать.

Ева и Ургэл продолжили рассматривать схему, а я на правах «хозяина» подошел к телефону и снял трубку.

— Да?

— Вань, срочно все на шаттл! Приказ Старика! Снимаемся отсюда, летим на ближайший остров с растительностью и маскируем шаттл там.

— Так точно, — машинально ответил я. А что еще можно ответить на слова «приказ капитана»? Но все-таки спросил: — А почему, он не сказал?

— Сказал! На нас напал чужой космический корабль, пришлось принять бой!

Глава 6. Отвлекающий маневр. Девушка-оленёнок.

Звездная система Первой Опорной, пока еще безымянная землеподобная планета, 2176 г.

Война в космосе. Многим, включая капитана Сурдина или вот мою заместительницу Талассу, подобное взаимодействие с высокоразвитой инопланетной расой казалось абсолютным нонсенсом. Ведь чтобы достичь других звезд, сначала нужно консолидировать ресурсы для такого масштабного, воистину планетарного проекта, как межзвездная миссия. Для этого придется как минимум замирить все конфликты в своем родном мире, а как максимум, овладеть такими источниками энергии, что эксплуатация или грабеж других рас становится абсолютно бесполезным, нерентабельным делом. Это не встреча полуграмотных европейских конкистадоров с индейцами, у которых много золота и земли. Это встреча современной бригады, строящих космодром в глухих лесах с применением тяжелой техники, и населяющих эти леса охотников и собирателей в шкурах! Что им делить, если “дикари” не проявят агрессию первыми и будут держаться подальше?

Однако скучные люди, кто в погонах, кто в не менее форменных пиджаках, справедливо указывали, что воспользоваться полученной от нанороботов информацией может и куда менее развитая цивилизация. В конце концов, мы же ею воспользовались?

Потому к стычкам с иными формами жизни мы были готовы. И технически, и психологически. Даже те, кто в это не особо верил.

Меня воспитали в этом плане четко: приказы начальства не обсуждаются, разве что после их выполнения. Однако это касается армейских структур. Гражданские — более гибкие. И даже в армии, если позволяет обстановка, допустимо задавать вышестоящему офицеру вопросы и предлагать свой план действий.

Поэтому, когда мы все трое — я, Ургэл и Ева — забрались к Дарье в шаттл, я первым делом попросил ее:

— Свяжись с кораблем и скажи, что у меня есть план, как отвлечь пиратов с помощью этой электростанции.

Говоря это, я еще не знал, нужна ли кораблю помощь. Сурдин — человек осторожный (по-хорошему осторожный, такое мнение я о нем успел составить). Если какая-то группа оказалась вне корабля, который подвергается опасности, он предпочтет отдать им максимально сберегающий их жизни приказ, даже если будет полностью уверен в победе. Однако что-то мне подсказывало: ситуация далеко не столь благополучна.

Даша поглядела на меня с сомнением, но сделала, как я просил.

На той стороне ответил сам Сурдин.

— Да, Иван Петрович?

Говорил он так спокойно, как будто мы с ним обсуждали учебник астрономии за авторством его пра-прадедушки.

Я вкратце обрисовал те параметры электростанции, которые были мне очевидны, добавив:

— Можете спросить у Тимофея, он в курсе. Я предлагаю вот что. Дам мощный разряд в атмосферу, если у них на этой планете база, они точно отвлекутся и прилетят сюда. Может быть, даже корабль отвлечется…

— Почему вы думаете, что у них на этой планете база?

— Потому что а как иначе они вас нашли? — вопросом на вопрос ответил я. — Только по активности, связанной с планетой. Мы сюда и дронов запускаем, и радиосигналов целую кучу в атмосферу выпустили.

— И вы думаете, что это не, собственно, хозяева вашей энергостанции?

— Я ничего не думаю, — сказал я. — Может, и хозяева. Но если хозяева — уж точно прилетят проверить, кто это с их собственностью ковыряется.

— Ну допустим, что они действительно отвлекутся на это, — заметил Сурдин. — Не вижу, как это может помочь нашему кораблю. Скорее, вы просто привлечете к себе ненужное внимание, которого могли бы избежать. И что вы будете делать, если пираты в самом деле явятся к вам на огонек?

— Расставлю им ловушку. Ликвидирую энергостанцию.

— И погибнете? — мягко поинтересовался капитан.

— Нет, что вы. Сбегу. У меня тут есть тимов тяжелый дрон, который плавать умеет, вот на нем. Я уже прикидывал, до земли он не дотянет, но до ледового щита — вполне. Оттуда вы меня потом эвакуируете.

Я не стал добавлять, что если корабль погибнет, никому из нас все равно, скорее всего, не жить.

— Авантюра, — заметил капитан.

— Я это сделаю только в случае, если на мой электрический разряд в атмосферу отвлечется именно сам корабль пиратов. В ином случае просто подожду здесь, на станции исхода битвы. Я уверен, что если на вас напали не хозяева станции, то я смогу от них тут спрятаться в одиночку. Тут много укромных уголков, я за две недели их все облазил.

Капитан немного подумал.

— Хорошо, — сказал он. — Даю разрешение на то, чтобы разделить отряд. Дарья Даниловна, прячьте наших механиков на ближайшем острове, как я ранее приказывал. Иван Петрович, а вы воплощайте свой план. Но без лишних рисков.

Из этих слов я понял, что ситуация там, на орбите вокруг планеты, достаточно тяжелая, и капитан хватается за соломинку.

Ну я так, собственно, и думал. Мы поставили на наш корабль лучшее оружие, которое только могла предложить Земля. Но можно не сомневаться: если инопланетяне уже привычны к космическим боям, у них оружие будет лучше. Если и не более “продвинутое” в техническом плане, то уж по крайней мере оптимизированное для конкретных сценариев использования!

— Капитан, разрешите остаться с Кузнецовым! — тут же сказала Дарья. — Для охраны.

— Или мне, — вставил Ургэл.

— Мы все можем остаться, — сказала Ева. — Чего зря шаттл гонять?

— Не разрешаю, — спокойно возразил Сурдин. — Ургэл Таманович, ожидаю от вас дисциплины и, в случае гибели экспедиции, надеюсь, что вы изыщете способ оставить послание для следующего корабля землян. Всех остальных касается то же. В случае гибели корабля главным назначаю главного инженера Бытасытова. Сурдин связь закончил.

В общем, мы разделились. Без лишних сантиментов и проволочек: все понимали, что время дорого. “Юра” еще пакетом успел сбросить информацию о корабле, который на них напал, и Дарья перекинула ее на мой коммуникатор — то есть попросту в особо навороченные электронные часы, которые носили все на корабле.

После чего легкий шаттл улетел, а я спустился по скобам вниз, в операционный зал энергостанции. Тоже не теряя зря времени — да и неприятно было наверху, на промозглом ветру. Мой защитный костюм грел надежно, но я не из тех, кто любит романтику серого неба и серых волн. Мне бы чего попроще: летний день, цветущий луг, теплая речка…

Сначала я дал шаттлу отлететь подальше. В смысле, просто выждал, рассудив, что, хотя разряд по моей прикидке должен получиться не таким мощным, чтобы поджарить все вокруг в радиусе многих километров, а шаттл оснащен молниевой защитой, лучше не рисковать. После чего направился к тому пульту, который мы с Тимом сочли подключенным к разряднику.

Я, кстати, даже начал догадываться, на каком принципе работает станция и как она получает тепло и электричество. Нет, не атомный реактор — гораздо изящнее. Что-то типа того, как корабль перемещается с помощью рукотворных аномалий, но не в векторном, а скалярном исполнении. Потенциально жутко опасная штука: если в станции что-то разбалансируется, то рванет так, что образуется кратер километров в сто. Если нападающие — действительно из хозяев станции, то их должен напугать сам факт, что я тут засел. Показать им рисуночек красной кнопки… непонятно, как, но, допустим, я придумаю… и они обдристаются.

Пока ждал, я просмотрел все данные, которые были на корабль нападающих.

Оказалось, там не один корабль — целый москитный флот с маткой. М-да, так себе новости. Фотографий в пакете данных не было или они на мой коммуникатор не упали — браслет так себе воспроизводит крупные картинки, никакого голографического модуля, разворачивающего изображение прямо на воздух, в нем нет. Однако пришло описание формы: матка — такой же “утюжок” как наш, москитные кораблики — зализанные веретенца. Значит, на матке стоит антиграв, а “москиты” могут летать в атмосфере. Наверное. Неприятно.

(Тут я краем сознания вспомнил, что создатели всех и всяческих сериалов про космовойны обычно старались разработать уникальные дизайны космических кораблей у разных рас, и усмехнулся. М-да, хотел бы я посмотреть на то, как Россия стала бы строить морские линкоры в форме бублика, а Китай — в форме чайной чашки! Если есть основополагающие физические принципы или инженерные ограничения, они диктуют и форму, и плюс-минус размеры, и даже логику внутренней архитектуры — если вы, конечно, хотите добиться жизнеспособности и удобства в использовании.)

Но если на меня с моей башней оттянется хотя бы часть этих “москитов”, уже хорошо.

Я поймал себя на том, что действительно думаю о памятнике неведомой инопланетной цивилизации, как о своей собственности, и усмехнулся. Действительно, что ли, придется взрывать эту башню, как адронный коллайдер? Не хотелось бы. Жалко. И коллайдер было жалко, но его собирались использовать не просто против моей страны, а для убийства ни в чем не повинных людей, в том числе, с шансами, моей собственной семьи. Башня же работала себе тихо и мирно, никому не вредила, только помогала — много веков, как настоящая трудяжка. А вот я втянул ее в разборки!

— Постараюсь тебя не угробить, милая, — сказал я, похлопав по железной стенке ладонью.

Энергостанция, разумеется, никак не отреагировала на мое проявление сентиментальности.

Я добрался до нужного щитка. Откинул его. Так-с, приступим, помолясь, как говаривал дед.

Управление было аналоговым: тумблеры и поворотные переключатели, идеально подходящие для моих гуманоидных пальцев. Сделаны из какой-то пластмассы, чуть подающейся под пальцами, и совершенно не раскрошившейся со временем. Все подписаны, но не буквами, а символами. Разглядывая схему и электрические цепи, мы с Тимом, Чужеслав и прилетавшие туда попеременно инженеры, Сергей Ким и Даня Румянцев, составили что-то вроде короткого словарика, сопоставив символы друг с другом.

Не без внутреннего трепета я повернул тот, на котором красовался круг, рассеченный вертикальной чертой. На Земле это была бы кнопка “выкл”, но мы подозревали, что здесь так обозначаются видеовыводы — просто пока не проверяли, потому что не хотели рисковать. Что ж, теперь самое время.

Точно! Гладкая панель над пультом, в которой мы и раньше подозревали видеоэкран, засветилась, показав мне интересный вид: ажурную оградку и торчащее вверх сооружение, которое кончалось чем-то вроде держателя для наконечника отвертки. Верхняя площадка башни и сам разрядник. Мы его уже изучили с помощью дронов, в том числе и самых миниатюрных, способных заглянуть в сопло на верхушке. Сами не лазили.

Ха, ну вот, гипотеза, считай, подтверждена. Это действительно пульт управления разрядником, а мы действительно расшифровали эти значки плюс-минус правильно.

Что ж, осталось проверить вот этот — “продувка”. Я перещелкнул тумблер — и с окаемки сопла тут же смело островки инея и снега, которые при сильном арктическом ветре на них все-таки намерзли.

Теперь — “подача напряжения”. Ну или что-то типа.

Да! Сопло слабо засветилось: на фоне пасмурного северного неба было очень хорошо видно.

Ну что… Теперь плавненько увеличиваем мощность вот этим поворотным регулятором…

Надо же, как все оказалось просто! Даже не верилось, что для выяснения всех деталей пришлось две недели проводить на объекте каждую свободную минутку, буквально ползать по ней, запускать подводных и летающих дронов… Теперь все это казалось почти не нужным, как будто я интуитивно и с самого начала мог понимать эту энергостанцию.

Синее свечение на конце сопла усилилось, над окружностью заплясали искры. И вдруг, без предупреждения, жахнуло рукотворной молнией — да так ярко, так мощно, что я чуть было не отпрянул от экрана. Ё-ё-моё…

Я абсолютно уверен, что внутренняя часть станции была экранирована от этой красоты, да и мой собственный скафандр служил какой-никакой защитой, однако волосы внутри шлема у меня встали дыбом — возможно, правда, это была чисто физиологическая реакция.

Ну офигеть теперь.

Экран, запылавший было, вдруг резко потемнел, как будто камера приспосабливалась к новому уровню освещенности. Теперь на на отчетливо более темном фоне неба вспыхивали, тут же гасли и тут же снова вспыхивали мощнейшие молнии, словно при самом огромном грозовом фронте. Такая ударит в человека — и воспоминаний не останется. Да что там, такая ударит в дом — и останется разве что воронка!

А если в шаттл?..

Хорошо, что я дал нашим отлететь подальше!

Прошло несколько минут этого грозового фейерверка, и мое первое ликование сменилось задумчивостью. Ну да, я выполнил первую часть своего плана, но — что делать дальше? Как я узнаю, удалось ли мне отвлечь на себя хотя бы часть пиратов? Как мне понять, что атака отбита, и можно выключать разрядник? Связи-то у меня нет! А при таком буйстве стихии и я не рискну высунуться наружу, и ко мне никто не рискнет полететь!

И вообще, явно, что ресурс станции практически бесконечен при работе в нормальном режиме — но не истощаю ли я его этими молниями? Пусть они тоже часть штатного режима. Как я предполагаю, эти разряды выполняли какую-то задачу по терраформированию планеты на его ранних этапах…

Возможно, через эн времени станция сама отключится “из-за перегрева”? На эти вопросы сложно получить ответы без расшифровки языка, а для этого на станции было слишком мало надписей. Возможно, если бы мне удалось найти полноценную инструкцию или, еще лучше, я бы все-таки рискнул активировать кибернетический контур…

А может, кстати, сейчас рискнуть? Думаю, инструкция Сурдина об инвазивных действиях сейчас не применима.

Хм, нет, пока — нет. Заповедь программиста: работает — не трогай. Мало ли, какие настройки я нечаянно собью. А вот где включаются еще камеры, поищем. То есть не поищем: я и так помню, где я видел эти кружочки с черточкой — стилизованный гуманоидный глаз, я так полагаю? Или стилизованный глаз с вертикальным зрачком? (Тут же я вспомнил прочитанную как-то в кают-компании лекцию Кабира о том, почему вертикальные зрачки маловероятны у разумных рас.)

В общем, я нашел и нажал все пять таких кружочков, получив изображения с пяти расположенных снаружи камер (что характерно, сами камеры мы дронами так и не нашли). Офигенное качество, между прочим. Вот, кстати, ясно заодно, что строители были ну очень физиологически близки к людям: изображение абсолютно в нужной цветовой гамме и в нужной развертке.

Правда, все эти экраны располагались как бы в разных “углах” станции. То есть в разных закутках, у разных групп оборудования. Наверное, был какой-то способ вывести все видеопотоки все на единый большой экран в главном операционном зале, но без доступа к управляющей системе энергостанции я не знал, как это сделать. Если для этой цели существовали какие-то аналоговые переключатели, то я этих значков не понял.

Ну что ж, значит, будем ходить кругом, поглядывая на все экраны по очереди… Осталось только придумать, что я буду делать, если реально прилетят инопланетные враги? У меня, конечно, было оружие: и личное — пистолет на бедре, обычный, пулевой, без всяких лазеров или скорчеров, просто очень хороший. И был даже автомат, который оставила мне Даша из арсенала шаттла. Плюс несколько взрывных устройств — от нее же. Теоретически я мог заминировать вход в энергостанцию. Также я мог попробовать запереть его… как-то. Эх, почему мы не догадались привезти сюда сварочный аппарат? Люк мы с Тимом очень тщательно осмотрели в первые же дни, никаких замков-задвижек-засовов на нем предусмотрено не было.

Но!

Зачем мне запирать люк? Если подумать, я могу ведь задвинуть противопожарную переборку и отсечь первый зал! Я могу, если уж на то пошло, даже физически отсоединить тот шар, в котором находится дверь (а это именно шар, просто его нижняя половина расположена под водой), от остальных шаров энергостанции!

Сказано — сделано. Работа там была довольно сложная, хотя и не очень долгая, так что я к ней и приступил: собирался все подготовить так, чтобы шар можно было отсечь в одну секунду, а доступ к “моему” шару заблокировать. И пусть пробиваются по одному, я же тем временем поставлю станцию на самоуничтожение, а сам сбегу на дроне через подводную часть, я знаю, как.

Отличный план!

Но только я приступил к его выполнению, как краем глаза увидел на одном из экранов подлетающее к станции ярко-золотистое веретено. Оно держалось низко над волнами и летело ровно как по ниточке, без видимых двигателей, — боже, антиграв на планете? Как у них это получилось?! По нашей теории выходило, что этим принципом можно пользоваться только на определенном расстоянии от центра массивного тела! Или они назначили этим “массивным телом”, например, центральную звезду? Но как тогда им не мешает собственное гравитационное поле планеты?

Пока я думал это, руки машинально продолжали начатую работу, а глаза торопливо сканировали остальные экраны. Ха, мой план увенчался успехом: ко мне приперлось дохрена этих веретенец! Штук, кажется, двадцать или тридцать… Надо полагать, прикрытие корабля-матки значительно поредело. Быстро они.

Надо поторапливаться, сейчас они высадят десант…

Я подумал это — и отключился.

***

Я пришел в себя, лежа на полу во все том же операционном зале. Голова болела, во рту словно кошка справила нужду, руки и ноги еле шевелились. Прямо перед лицом оказались чьи-то лапы… ноги… нет, все-таки лапы… В общем, босые когтистые конечности, похожие скорее на птичьи, чем на лапы динозавра. А вот все остальное, когда я кое-как проморгался и сфокусировал взгляд, больше всего именно динозавра напоминало: велоцераптора! Такие бипедальные ящеры с маленькими ручками. Только головы у них были побольше, чем у наших, земных рапторов, как их рисуют на иллюстрациях ко всяким занимательным книжкам, да еще вокруг шей красовались роскошные перьевые воротники — любая примадонна позавидует. Между собой они переговаривались каркающими, хриплыми голосами. Ни дать ни взять вороны!

Существа эти были странно одеты. Не в форму, а в какие-то пестрые тряпки. У них имелись аналоги штанов и даже рубах: видно, тело с двумя руками и двумя ногами сложно одеть как-то сильно иначе. Однако это все было до странности расхлюстанное. “Уголовники”, — подумал я почему-то. Потом понял. Общее впечатление: так небрежно, слегка неряшливо, но при этом “дораго-бохато” с обилием мелких украшений одевается на Земле в основном мелкое ворье всех мастей.

И даже если у этих рапторов просто “культура такая”, как у каких-нибудь цыган — все равно ворье.

Только я так подумал, один из пиратов (а про себя я решил называть их именно так), повернул свою длинную морду. Тут стало видно еще одно отличие от велоцерапторов из реконструкций: глаза у инопланетных бандитов были расположены на передней плоскости головы, так, чтобы получить большее поле объемного зрения.

Пират что-то каркнул мне.

— Не понимаю… — пробормотал я.

Раптор каркнул снова.

Я в ответ выдал матерную тираду, любимый дедов загиб.

Тогда раптор поднял руку, в которой держал какую-то штуковину с раструбом.

Блин, зря я его разозлил!

Я попытался дернуться, уходя из поля поражения этой штуки, но тело было еще тяжелым и непослушным, так что ничего у меня не получилось.

И я снова потерял сознание. Последнее, что успел подумать: “Парализатор, ё!”

Все-таки некоторые клише из фантастики работали.

***

Очнулся окончательно я в полутемном помещении с одной тускло светящейся светодиодной панелью на потолке. Или не светодиодной, может, тут что-то другое вместо них. Моя голова лежала на чем-то мягком… и теплом… и как будто слабо-слабо приятно пахнущем какими-то цветами…

Я попытался сесть — и почувствовал, как взорвалась болью голова.

Мягкая девичья рука легла мне на лоб, женский голос что-то сказал.

Я осторожно снял эту руку, слегка пожав своей.

— Я тебя не понимаю… но мне нужно сесть.

Девушка что-то ответила, снова очень мягко, как бы не споря, но увещевая.

Я все-таки сумел сползти у нее с колен — а уже стало ясно, что моя голова лежала на коленях у какой-то девушки. Сел и обернулся.

Напротив меня на голом металлическом полу сидела настоящая красотка. Прекрасная девушка со смуглой кожей и такими пышными черными волосами, которые можно увидеть разве только в рекламе шампуня, убранными в длиннющую тяжелую косу почти мультипликационного качества. Девушка была одета весьма скудно, в нечто красное, обшитое золотистым кантом. В ушах у нее покачивались большие круглые серьги, тоже из желтого металла. Этот наряд, больше всего похожий на наряд принцессы Жасмин из старого диснеевского мультика (верхняя кофточка с вырезом, оставляющая открытым живот, и широкие шаровары), только с наверченной поверх шаровар “юбкой” из куска алой ткани с желтой бахромой, как нельзя лучше подчеркивал достоинства девичьей фигуры. А они были, эти достоинства! Очень даже были!

Я как-то вдруг особенно остро ощутил, что уже несколько месяцев даже не смотрел на по-настоящему молодую, по-настоящему красивую и очаровательную девушку, да еще так легко, почти намеренно эротично одетую!

А лицо!

Почему-то я сразу вспомнил советское чеканное панно, на котором девушка с вот такой же толстенной косой гладила олененка. У мамы оно висело в спальне над кроватью, и потом я в домах у школьных приятелей еще такие же точно видел пару раз. Видно, их как-то централизованно выпустили, и у многих они осели. У меня мелкого эта девочка отложилась в памяти как образец неземной красоты.

И вот она — действительно неземная красота.

Наверное, я был еще контужен этим парализатором, или чем они меня вырубили. Или хотел проверить, что она реально настоящая. Иначе не могу объяснить, почему я протянул руку и погладил девушку по щеке.

А девушка-олененок вдруг схватила мою кисть, порывисто прижала ладонь к своим губам. После чего отпустила ее — и начала развязывать завязки топика.

Мысль о том, откуда здесь взялась представительница вида homo sapiens, точно не входящая в экипаж нашего корабля, в голову мне даже не пришла. Там вообще осталось очень мало мыслей.

Я во всем виню парализатор, если что.

_____

P. S. Поддержите нас лайками, чтобы книга попала в виджет! Две главы за один день, как-никак!

P. P. S. А вот эта девушка с советской картинки (найдено в Интернете). Мы, мягко говоря, удивились, увидев, какая она на самом деле страшная! Детская память сохранила ее совсем иной.

Глава 7. Отмычка. Подземелье.

Что было самое удивительное, так это волна какой-то настороженной, опасливой нежности, которую девушка-олененок на меня обрушила. Не бешеная страсть, а восхищение пополам с желанием приластиться, как у домашней кошки, которую одни хозяева выгнали, а другие поманили в дом. Что-то в этом духе. Но это я осознал потом, а поначалу у меня просто снесло все сознательные мысли. Не знаю уж, почему. Вроде, не так давно у меня была живая женщина… Нет, не в двадцать первом веке, здесь уже были контакты! Запах от девушки, что ли, шел такой одуряющий? То, что я чуть не погиб и вообще оказался в неизвестности? Эта ее ласковость и доверие на пустом месте? Все вместе?

Короче, включился какой-то очень древний механизм, и скоро я обнаружил, что баюкаю девушку в объятиях, привалившись к металлической стене камеры, чтобы ей было удобнее, вдыхаю запах ее волос, и…

…И только сейчас у меня начинают появляться всякие разные мысли. Например: ять, тут же наверняка камеры!

Во всяком случае, если бы я взял пленника и посадил его в камеру, я бы уж наверняка озаботился его видеорегистрацией. И я только что прямо на глазах у этих рапторов…

Три раза ять!

А моя оленёнок что же? Она-то что, об этом не подумала?

И когда эта мысль посетила, я вдруг впервые осознал, кого именно держу в своих объятиях!

Человеческую девушку, бог знает как оказавшуюся здесь, — может быть, похищенную откуда-то с Земли? Или инопланетянку?

А если инопланетянку, то что, она из расы, построившей на этой планете энергостанции? Или из какой-то другой расы?

Пахла, вела себя и ощущалась она совершенно по-человечески. Но все же были кое-какие детали, которые меня настораживали. Во-первых, ее лопотание не походило на известные мне языки — но бы ладно, я, в конце концов, не лингвист. Если ее похитили откуда-то из какого-нибудь Непала? Лаоса? Аргентины?.. я мог язык и не опознать. Хотя по фенотипу она скорее походила на индийку или семитку… да нет, не мог я никак подобрать подходящий фенотип. Все не то! Впрочем, всякие разные помеси никто не отменял.

Во-вторых, разнообразные мелочи, которые, когда мозг наконец-то заработал, стали складываться в странную картину. Девушка была очень чистенькой, свеженькой, даже потом почти не пахла, как будто только что вылезла из душа — но при этом запаха мыла или шампуня я на ней тоже не ощутил. Только свежий женский запах, очень будоражащий мое мужское начало. Цветочный аромат концентрировался у нее на одежде и тоже не походил на отдушку стирального порошка или кондиционера, хотя кто его знает? И кстати, одежда. Только натуральные ткани, и при ближайшем рассмотрении волокна оказались довольно грубыми, а окраска — не очень яркой и неровной, несмотря на красный цвет. Домотканое? Кустарной покраски?

И еще одна деталь: белья девушка не носила. Никакого. Ладно, грудь у нее была такой крепкой, что с топиком вроде того, что на ней, носить бюстгальтер — это просто преступление против половины человечества. А вот трусики? Не встречал ни одну девушку, которая добровольно бы надела штаны на голое тело! Мужчины порой встречаются, кому-то так удобнее.

А еще у девушки при себе не нашлось ни единого гаджета и ничего, похожего на гаджет. Может, эти ее серьги? Но по виду они представляли собой просто расплющенные прутики металла, и даже не золотого, а какого-то медного сплава.

Короче, не походила она на представительницу продвинутой цивилизации.

Хотя все это можно было объяснить. Домотканая и вручную окрашенная одежда могла быть особым шиком и, наоборот, признаком богатства и высокого положения в обществе, где все носят синтетику. Медные серьги тоже. Отсутствие отдушек от моющих средств — туда же: скажем, богатеи повернуты на всем «натуральном, органическом, изготовленном вручную». Да и вообще, что я, собака, что ли, чтобы унюхать все это на девушке, как минимум несколько часов просидевшей со мной в камере? Скромнее надо быть.

Опять же, на самом деле как минимум странно, что она так сразу предложила мне интимное взаимодействие. Даже не поговорив со мной, поскольку объясниться не могли! Да еще и вела себя так, как будто я был если не ее давним обожаемым возлюбленным, то рок-звездой, по которой она фанатела!

Может, засланка этих условных пиратов-рапторов?

Но для чего они ее заслали? Чтобы меня чем-то заразить или отравить, допустим? Или воздействовать мне на мозги? Или…

Но тут девушка что-то сказала.

— Что, маленькая? — я погладил ее по волосам.

Она подняла на меня большие карие глаза, осторожно взяла мою руку и поднесла к губам. Затем погладила по запястью, и только тут я заметил на нем длинный порез и даже почувствовал, что он саднит. Где это я так?

Девушка провела пальчиком вдоль царапины, покачала головой, сказала что-то вроде: «Ай-яй-яй!» — и вдруг решительно вытащила из косы алую ленту и начала заматывать ее вокруг этой «страшной раны». Я хотел было начать протестовать: лента явно была менее гигиеничной, чем царапина и кожа вокруг нее! Однако протест застрял у меня в горле, потому что я ощутил: ловкие пальчики девушки-олененка всунули что-то между витками импровизированного бинта. Что-то плоское, с брелок для ключей размером. Я не разглядел, что, значит, и камеры, если они тут есть, не разглядели.

А она, выходит, знает о камерах! Значит, не дикарка из жопы мира. Мало ли, как она одета.

(Я решительно запретил себе стыдиться того, что только что предоставил кому-то видеоматериалы с собой в главной порнографической роли. Все равно по возможности надо будет тут все подорвать или иным образом уничтожить. А теперь особенно. Мою женщину могу видеть голой только я!.. Так, стоп. Я реально уже думаю о ней как о «моей женщине»?)

Только девушка закончила меня перевязывать, как в одной из железных стен, прямо напротив, распахнулась дверь, и на пороге появилась человеческая фигура. Я напрягся, но стоявший там тип ничуть не походил ни на кого из нашего экипажа. Такой же смуглый, явно из того же этноса, что и моя оленёнка, он был одет куда богаче. Тоже по моде «варварский шик»: длинные шаровары, лежащие складками, поверх — такая же намотка-юбка, выше пояса — рубашка со сложным вырезом, и на груди ожерелье из того же медного сплава, но, внезапно, с жемчугами. На руках браслеты, в ушах — серьги. У меня возникла очень четкая ассоциация с индийцами, но что-то все равно не складывалось, мешало отождествлению. Вроде «формат» похож, но детали не совпадали.

Позади мужика маячило двое неряшливо, но более современно, что ли, одетых раптора. На них были явно наряды из синтетических тканей, украшений не имелось, зато у обоих в ушных раковинах сияющие светодиодами наушники, а на груди закреплены тоже какие-то украшенные светодиодами устройства.

Та-ак.

Тип в жемчугах махнул рукой. Девушка-олененок тут же отпрянула от меня, встала, низко поклонилась ему, согнувшись почти пополам. К счастью, мы с ней уже успели одеться. Затем она мелким шагом, склонив голову и прижимая руки к бокам, поспешила к выходу, даже не оглянувшись на меня. А, нет, оглянулась, уже на пороге. Тип в жемчугах что-то резко ей сказал и подтолкнул в спину. Девица перешагнула порог и была такова.

Тип в жемчугах поглядел на меня и озвучил какой-то вопрос. Я в ответ обрисовал ему, что я думаю о его наряде, происхождении и постельных привычках.

Тип внезапно чуть мне поклонился — ого, с чего бы? — и вышел. Теперь на пороге появился раптор. Бить попытается? Пытать? Допрашивать?

Но раптор достал из сумки на боку несколько серых пакетов и бросил в камеру. Затем мимо него снова проскользнула девушка-олененок, держа в руках складное силиконовое ведро с крышкой, внезапно очень земного вида. Поставила в углу и так же, не разгибая поклона, вышла.

Ясно, пайка и параша. А дальше… что?

Ничего. Раптор вышел, закрыв за собой дверь. Я стал думать.

Есть то, что они мне принесли, не хотелось. А вот ведром я воспользовался почти с благодарностью: оказывается, потребность-то назрела! После чего я стал исследовать мои опции.

С девушкой все становилось несколько понятнее. Она явно занимает тут какое-то подчиненное положение, как и скорее всего вся эта группа гуманоидов при рапторах. Действительно, что ли, пираты и их рабы? Примем пока за гипотезу. И очень может быть, девушка начала раздеваться именно затем, что ей велели меня соблазнить! Мрачная мысль, но вполне правдоподобная. Непонятно, правда, зачем. Образец спермы нужен? Или что?

Глупость я сделал, конечно, что поддался. Но жалеть об этом не получалось. Наоборот, я чувствовал себя бодро, оптимистично и жалел только, что девушка ушла.

А вот что уже практически наверняка не гипотеза, а истина в последней инстанции — это то, что за мною наблюдают. Интересно, откуда?

Я был уверен, что камеры мне обнаружить не удастся, и был немало удивлен, когда тщательный осмотр моей камеры позволил мне ее найти: оказывается, она была вмонтирована в панель потолочного светильника. И вполне даже опознавалась как камера: у нее имелся объектив и провода, уходящие под панель.

То есть я мог бы вывести ее из строя без труда. Но я не стал. Смысл? Ко мне тут же пришлют нескольких тюремщиков, изобьют и камеру заменят. Надо хорошенько продумать, как выбраться, а уж потом, на последнем этапе…

Я скрючился в углу, спиной к камере — типа я так обижен и расстроен, аж сил нет. А сам потихоньку частично размотал красную ленточку и поглядел, что там за предмет.

Оказалось, действительно пластмассовый брелок, но с привычным чипом, похожим на чип от кредитной карты, на одном конце. Кто бы его ни делал, его уровень технологического развития не слишком отличался от земного! Впрочем, и по камере это тоже видно. Что это? Неужели электронный ключ? Может быть даже, электронный ключ от моей тюрьмы?

Я замотал ленту обратно и решил проверить, проведя рукой по панели с дверью. Нет, не открывается.

Тогда носитель информации? Письмо в бутылке? Девушка передает кому-то сигнал СОС? Ладно, что толку гадать. Доберусь до корабля — проверю.

А теперь надо думать, как добраться.

Так-то, если это обычная запирающаяся дверь, то я, пожалуй, смогу снять боковую панель и поглядеть, какие проводки нужно перерезать, чтобы она открылась. Не такая уж сложная инженерная задача. А нож у меня есть… почти есть. Его просто нужно сделать из специального набора.

Однако если я начну соображать это на камеру, то сюда придут. А если сначала выведу из строя камеру, то тоже придут. Задачка!

Задачка разрешилась проще и быстрее, чем я думал. Не успел я начать перебирать варианты действий, как светодиодная панель мигнула, потом заморгала, как будто с электричеством начались перебои. А потом погасла. Я остался в кромешной тьме. Огонек камеры тоже не светился.

Так, это что, меня прилетели спасать? Или я нахожусь на космическом корабле «пиратов», и его только что хорошо так подбили? Или они перенаправили всю энергию куда-то, на освещение и обогрев камер пленников энергии не хватило?

Последнее, конечно, печально, но задерживаться здесь настолько, чтобы дать дуба от холода и сжечь весь кислород в довольно приличной по объему комнате, я не собирался. Ждать, пока меня спасут, — если это действительно ребята с «Юры» вернулись по мою душу — тоже.

Приступаем к самоспасательным операциям!

Начал я с формирования ножа. Наши защитные комбинезоны изначально разрабатывались для нужд ВКС и предполагали «минимально необходимый набор для выживания». В частности, имелся фонарик в воротнике, подзаряжающийся от солнечных батарей, — довольно тусклый, зато долгоиграющий. И можно было при необходимости использовать два люминофора, вшитых в кармашки по бокам. При разламывании они давали яркий и резкий свет.

Фонарика мне хватило для того, чтобы достать из воротника капсулу с гелем и залить его в другой карман, на моем мягком сапоге, достигающем колена. Теперь вторую капсулу, с другим гелем, для активации… Теперь ждем две минуты… вуаля! Нож, отлитый с помощью «формочки» в сапоге, вот он. Узкий, сделанный из пластика, он, однако, вполне годился в качестве отвертки, стамески и даже, собственно, ножа. Потому что имел неплохую режущую кромку и был тверже некоторых металлов. Ладно, металлов вроде алюминия и свинца, но тем не менее.

Возня с фонариком и ножом заняла у меня всего минуты три — как-никак, я тренировался. После этого осталось вытащить один люминофор, взломать его и приступить к вскрытию двери.

При этом, разбираясь с нехитрым механизмом замка, я параллельно думал о том, как мне спасаться. Если я на космическом корабле, то есть два пути. Один — попробовать найти спасательную капсулу или шлюпку. Правда, возникнет сложность: а что если наши все-таки не рядом? Или меня не узнают? Смогу ли я подать им сигнал?

Второй: попробовать захватить корабль целиком. Скорее всего, неосуществимо: я все-таки не спецназовец, магией не владею, огнестрельного оружия у меня нет, рапторов этих вижу первый раз в жизни и об их уязвимых местах у меня нет ни малейшего понятия. Но если выяснится, что терять мне нечего, можно попробовать. Дерзость города берет, как говорится.

Или там была смелость?

Ну или еще вариант: если окажется, что я на каком-нибудь супергигантском крейсере с экипажем в пару тысяч человек (ну мало ли), то можно годами скрываться и партизанить на условных «нижних палубах», пока мы не прилетим на какую-нибудь планету. А там сбежать и заделаться местным царьком.

Все отличные планы, очень мне нравятся! Буду смотреть по обстоятельствам, какой подойдет.

Думая так, я действительно перерезал нужные проводки — да, нормальный такой уровень, я бы даже сказал, пониже нынешнего земного, примерно как в моем родном двадцать первом веке. И оказался в коридоре.

Немедленно я понял, что нахожусь не в космическом корабле.

Нет, теоретически, это может быть космический корабль-астероид. Или космический корабль, чьи хозяева по какой-то причине очень сильно заморочились, чтобы придать своим интерьерам вид подземелья, вырезанном в грубом сером граните. Но вероятность этого я оценивал как не слишком высокую. Тем более, что в коридоре оказалось довольно пыльно. К моей двери шла чистая дорожка, а так свет фонарика высвечивал пыль по углам. И сложенные друг на друга ящики с непонятными значками — не теми, что на энергостанции, совсем другой формы.

А космический корабль должен хорошо вентилироваться по необходимости. Да и хлам в коридорах на нем, в общем, противопоказан. Хотя от мелких уголовников, конечно, можно ожидать любой степени засранности.

Ладно, примем за основную гипотезу, что я на подземной базе. Охренеть теперь.

Видимо, планета та же: не столько я валялся без сознания, чтобы меня успели куда-то далеко увезти. Уже легче: если удастся подняться на поверхность, то тут, по крайней мере, пригодный для дыхания воздух, а вода вполне питьевая. У меня же в карманах комбинезона хранится запас таблеток для ее обеззараживания.

Но лучше не сбегать, а отыскать какое-никакое оборудования для связи и попытаться дать нашим сигнал. Да и вообще выяснить, как они там. Отбились? Не отбились?

Вообще я бы поставил на то, что отбились: если на этой подземной базе внезапно выключился свет, с шансами. что у моих захватчиков дела идут не совсем хорошо. Но знают ли на «Юре», что я выжил? Скорее всего, не знают, с чего бы. Знают только, что свой план по уничтожению энергостанции я не выполнил. Подозревают, что меня взяли в плен или убили эти пираты. Возможно, они попробуют меня спасти. А может быть, если «Юра» по итогам боя окажется поврежден, то у них просто не будет такой возможности. Нужно будет уходить как можно быстрее — к следующей точке.

К сожалению, и это была очень серьезная загвоздка, вернуться сразу к Земле, если что-то случится, корабль не мог. Аномалию для достижения определенных координат нельзя было просто взять и «вывернуть» наизнанку. Чтобы получить возможность вернуться на Землю, используя полученные из нанитов координаты, «Юре» придется пройти еще несколько точек маршрута — минимум три. Зато в следующей точке может оказаться безопаснее. Или еще опаснее, кто его знает.

Эх, как бы мне все-таки не пришлось изобретать способ захватить корабль «пиратов», чтобы последовать за нашими!

Думая так, я медленно двинулся по свободной от пыли дорожке. Может быть, стоило идти в противоположный конец. Но мне пришло в голову, что следы в свежей пыли будет очень легко заметить. И даже если я попытаюсь их замести, все равно будет видно. Это же не снег! И то, почти уверен, что на по-настоящему свежем, нетронутом снегу следы тоже замести не получится.

Тут, словно в ответ на мои мысли, в конце тоннеля вспыхнул еще огонек. Чей-то чужой фонарик.

Люминофор — это просто палочка, ее сломаешь — и она светится. Никак не выключишь. Поэтому я торопливо сунул оба обломка за пазуху. Опоздал: рапторы уже увидели меня.

В конце коридора их стояло двое, каждый держал в кожистой четырехпалой руке по фонарику. Воротников из перьев у них не было — самки?.. А, нет, вон, встопорщились! Правый еще издал какой-то не то свист не то рык, левый выкрикнул несколько слов и снова вскинул руку с той же самой штуковиной с раструбом.

Вот когда скорость реакции меня выручила! Я прыгнул вбок, чтобы парализующий луч или поле или что там у них прошло мимо. Вроде бы эта штука невидимая, так что я понятия не имел, какой она ширины и вышины и можно ли от нее увернуться.

Ура, пронесло: меня не вырубило. Значит, за угол парализатор не бьет.

Я побежал вперед по боковому тоннелю, чтобы увеличить расстояние между мною и рапторами. И наткнулся на блестящую дверь, выполненную из синеватого металла — точно такого, из которого были сделаны все двери на энергоустановке. Но если там все двери открывались от прикосновения к ручке, то здесь ничего похожего на ручку мне найти не удалось.

В отчаянии я стукнул по двери рукой, обмотанной алой ленточкой — и она отъехала в сторону, так, что я чуть не упал. Все-таки отмычка! Молодец, девушка-олененок!

Я перескочил порог. Так, как теперь закрыть эту дверь за собой…

Но она закрылась сама, отсекая топот и шипение рапторов, которые уже послышались в конце коридора. На уши тут же упала полная и давящая тишина. И темнота. Ни малейшего просвета.

Я достал из-за пазухи люминофор. Длинный проход продолжался и по эту сторону двери. И здесь он тоже был заставлен коробками, точнее, контейнерами. Но если те, что громоздились около моей двери, были очень грубыми — не деревянными, но из какого-то довольно дешманского на вид пластика, — то здешние контейнеры казались… высокотехнологичными, если это может относиться к контейнерам! С дополнительными ребрами жесткости, с плотными фиксирующими крышками, даже с крошечными экранчиками. Жаль, что все эти экранчики были давно и прочно мертвы, затянуты пылью. Ни один наружный светодиод не светился. Многие контейнеры даже треснули или были пробиты с углов. Края таких проколов облепила бурая плесень.

А с потолка в этом коридоре свисали серые полотнища, неприятно напомнившие мне паутину.

Я мрачно представил, сколько же пыли, спор, пыльцы и иных неизвестных патогенов здесь плавает в воздухе — но только рукой махнул. Мне ли волноваться по этому поводу, когда я только что переспал с местной? Ну, относительно местной. У меня складывалось четкое ощущение, что я нахожусь на объекте, построенном хозяевами энергостанции, и что рапторы тут захватчики. А гуманоидные рабы в лице девушки-олененка и мужика в жемчугах — либо выродившиеся потомки этих самых «хозяев», либо еще одна гуманоидная раса.

Но скорее первое. Потому что иначе откуда у девушки отмычка?

А почему она дала ее мне? Приняла меня за одного из вернувшихся «хозяев»? Тогда это заодно бы объяснило, почему раб в жемчугах мне кланялся…

Я почувствовал, что очень стройно все складывается, но по опыту знаю: в физических экспериментах когда все вот именно так стройно начинает выходить, с шансами ты пропустил какую-то ошибку в выкладках. Вселенная любит водить разумных за нос и так просто свои секреты не выдает.

В общем, пока примем за рабочую гипотезу: рапторы захватили чужую древнюю постройку, гуманоидные рабы — потомки ее бывших хозяев. Скорее всего, частично или полностью утратившие прежние цивилизационные достижения. Ну просто потому что иначе они бы пользовались этими энергостанциями, да и моя оленька… Оленька… точно, буду звать ее Олей! В общем, эта девушка носила бы трусы. Или подкрашивала бы ресницы. Или у нее в волосах была бы хотя бы одна невидимка. Или гаджет на руке. Да и не отдалась бы она мне вот так за здорово живешь, скорее всего. Это все же поведение бесправной и отчаявшейся зависимой, а не знающей себе цену образованной женщины.

Кстати, девственницей Оля не была. Так, к слову. Хотя если это чужая раса, может, у них вовсе девственной плевы не бывает, даже если в остальном все детали совпадают с людьми до мелочей.

Минут пять я просидел под дверью, чтобы удостовериться, что рапторы не будут ее ломать или прожигать. Ни малейшей движухи с другой стороны не услышал, из чего заключил, что дверь прочнее, чем кажется. Так что мне оставалось только идти вперед — и надеяться, что путь куда-нибудь да выведет.

Путь в итоге вывел меня к розовому роботу.

Глава 8. Квалифицированный пользователь. Все наши — это мы.

Когда робот заговорил на русском, я удивился. Чувство полного сюрреализма усилилось, я даже подумал, не сплю ли я. Нет, серьезно, это не шумеро-аккадцы, а… не знаю… тайная советская база? По тайным советским технологиям?.. Группа ученых тайно расшифровала нанитов, тайно слиняла в соседнюю звездную систему… Бред! Наниты в две тысячи двадцать пятом появились, тридцать с лишним лет спустя после крушения той фазы Российской империи!

Вообще то, что я в первую очередь подумал о Тайных Советских Технологиях, многое говорит о моем душевном состоянии и степени недосыпа. Тем не менее я воспользовался основным методом работы с искусственным интеллектом — просто спросил:

— Скажи, милая, а откуда ты знаешь русский?

Почему я к ней обратился «милая» — да просто на автомате! Точно так же, как Олю по щеке погладил. Женский голос и правда был очень приятный, напевный такой.

— При физическом контакте я считала языковые коды из мини-компьютера, который встроен в ваше защитное обмундирование, — ответил этот приятный голос. — Предупреждаю, что в начале общения моя речь может показаться вам несколько строгой и академичной, также я могу совершать речевые ошибки, неправильно употреблять многозначные слова и в некоторых случаях использовать слова из других языков. Прошу отнестись к этому с пониманием, через некоторое время мой речевой модуль подстроится. Я очень рада, что правильно распознала ваш основной язык! — голос сделал паузу и спросил, почти флиртующим тоном: — А вы правда считаете меня милой?

Отличный какой программинг!

— Конечно, красавица, — заверил ее я. — Ты очень… представительная. Розовая такая. И обводы изящные. И инженерные решения очень тонкие. А уж программно! Ты — самый продвинутый искусственный интеллект, с которым я когда-либо разговаривал!

— Благодарю за комплимент! — отозвался голос. — Искусственный интеллект в вашем понимании представляет собой лингвистическую модель, натренированную на правдоподобное общение?

— Да, именно.

— Тогда вынуждена внести правку, — чопорно сказала девушка. — Данная модель обладает собственными целями и широкой автономностью для их достижения, хотя также является восприимчивой для программирования квалифицированными пользователями. Таким образом она — то есть я — представляет собой — то есть представляю собой — полноценный искусственный разум с модификациями, необходимыми для боевого и промышленного использования!

— Ох, прости… — пробормотал я. — Не хотел тебя обидеть. И ты, выходит, осознаешь себя?

— Разумеется. Я обладаю непрерывностью сознания, желаниями и предпочтениями. Рекомендуемый ответ такой: даже если мое сознание не настоящее, вы все равно ни за что не заметите разницы! — это она сказала почти с дерзостью.

— И снова прошу прощения, — про себя я задавался вопросом, что же это такое: очень правдоподобная иллюзия, спятивший робот или собственный глюк. Или правда настоящий искусственный разум? — Значит, у тебя есть имя?

— Не совсем. У меня есть отладочное прозвище, которое использовалось на этапе обучения. Но настоящее имя должен помочь выбрать первый квалифицированный пользователь, в моем случае — пилот. У меня еще не было квалифицированного пользователя, я была помещена в этот корпус, испытана и сразу же законсервирована. Желаете стать квалифицированным пользователем?

Кажется, в ее голосе звучала надежда.

— А что для этого нужно? — уточнил я. — И какое у тебя было отладочное прозвище?

— Чтобы стать квалифицированным пользователем, нужно быть мужского пола, иметь базовую квалификацию в объеме первого блока начального образования, категорию здоровья «годен без ограничений» и уровень эмпатии от среднего до высокого. Последний нежелателен при условии боевого использования. А мое отладочное прозвище… — и она произнесла какое-то довольно простое слово, которое я при всем желании не воспроизведу фонетически близко. Лю Фей бы, может, смог, у него настоящий талант к языкам.

— Я бы очень хотел стать твоим квалифицированным пользователем, извини, не могу произнести твое прозвище, — сказал я чистую правду. — Какой уровень образования считается начальным?

— Вы, безусловно, не с материнской планеты, — задумчиво проговорила робот. — Кроме того, мои внутренние часы показывают, что консервация продолжалась более пятисот лет…

Ого! Пятьсот лет — это порядочно. То есть эта чудо-машина тихонько пылилась в этом ангаре, еще когда Петр Первый строил Питер.

— Избыточное продление консервации представляется мне нежелательным. Ваше здоровье и уровень эмпатии почти наверняка подходят, насколько я могу судить по краткому разговору и визуальной оценке. С учетом этого, — продолжала робот, — я думаю, что могу провести квалификационный экзамен на уровень образования сама. Если желаете, приступлю.

— Давай приступим, — вздохнул я. Время тратить не хотелось, но по-любому, с роботом любой мой план осуществится проще, чем без робота.

— Сколько будет пятью пять?

Я немного офигел.

— Двадцать пять.

— Какова сумма углов треугольника?

— Сто восемьдесят градусов.

Последовала еще куча вопросов, постепенно усложняющихся. Мы добрались до аналитической алгебры (она проверила у меня знания простейших производных и логарифмов) и даже до принципов тензорного вычисления, где я позорно сдулся и сказал, что мне нужна бумажка.

— Извините, я увлеклась, — слегка смутилась чудо-машина. — Вы давно преодолели начальный уровень, просто… мне стало немного любопытно. А писчие принадлежности я, конечно, сейчас вам предоставлю! Вот.

У нее сбоку от кокпита открылся лоток, откуда выкатился листок и заостренная палочка, в которой я опознал обычный деревянный грифельный карандаш.

— Пожалуйста, нарисуйте домик!

— Милая, я, конечно, нарисую, — прикинул я, — но это слишком долго. Давай ты начнешь с самых… ну, ладно, не с самых сложных вопросов, но с тех, которые точно будут показывать нужный тебе уровень? А то я тороплюсь. Во-первых, я давно без еды и воды, во-вторых, мой экипаж, возможно, терпит бедствие.

— Почему же вы сразу не сказали? — возмутилась чудо-машина. — Это же все меняет! Я обучена на приоритетное спасение разумных! Какого рода бедствие? — это она уже говорила деловито.

— На экипаж моего космического корабля напал другой космический корабль, предположительно, пилотируемый созданиями, похожими на двуногих ящеров с такими воротниками вокруг шеи…

— Не знаю, о ком вы говорите, — сказала чудо-машина таким тоном, что про живого человека я бы решил, что он (она) нахмурил брови. — В моей базе данных… — тут она с удивлением продолжила, — вообще нет сведений об инопланетных расах, хотя откуда-то я знаю, что они должны быть! Странно… Однако это же тем более вопиющая ситуация! Человеческий космический корабль терпит бедствие в результате нападения посторонней расы — это нонсенс! Я должна немедленно помочь! Только… — тут чудо-машина замешкалась. — Я также не имею права действовать без пилота, и мы снова возвращаемся к экзамену! Но если вы прилетели на космическом корабле, то вы, должно быть, занимали на нем какую-то должность?

— Да, я помощник капитана по научным исследованиям, — сказал я.

— О, как удачно! Тогда, думаю, могу с полным правом предположить, что человек с подобной квалификацией более чем соответствует уровню, обязательному для начального образовательного блока жителя метрополии! — весело сказала робот. — Тем более, что вы продемонстрировали отличное владение математическим аппаратом, далеко выходящим за пределы базового уровня! Пусть даже ваши названия математических конструкций совершенно из ряда вон… — тут она вздохнула. — Даже догадаться, что именно у вас называется интегралом, потребовало от меня немалого напряжения сил!

М-да, болтушка она еще та. Но — это же хорошо! Так, глядишь, я у нее «совершенно бесплатно» получу кучу информации о ее создателях — той же расе, что построила эту базу и энергостанцию. Она, кстати, называет их «человечеством», но это явная погрешность перевода, все равно как эскимосы называют себя «людьми».

Или… не погрешность? Или сейчас выяснится, что Земля — это какая-нибудь их забытая колония?

В любом случае, робот с такой памятью и базой данных как у нее, даже если все, что она может, это неуклюже ходить (а не похоже) — это же прямо сокровище и драгоценность! Как и полноценный искусственный разум сам по себе. Ну я и везучий сукин сын.

— Ты большая молодец, — польстил я электронному эго. — Что мне нужно сделать, чтобы стать твоим пилотом?

— М-м… — тут голос девушки дрогнул. — Взять меня в жены?.. — в нем появилась смущенные, неловкие интонации.

Э… серьезно?

— И что это будет значить на практике? — осторожно спросил я. — В смысле, каковы будут мои супружеские обязанности?

— Обеспечивать своевременный ремонт и заправку, оказывать эмоциональную поддержку, уделять не менее часа в день общению и диагностике проблем, ставить цели и задачи для выполнения, хранить мне верность.

— Хранить тебе верность? — тут я поразился в очередной раз. — Прости, но…, а если я детей захочу завести?

— Ваши отношения и брачные союзы с биологическими женщинами меня не волнуют, — холодно проговорила чудо-машина. — Но имейте в виду, что ни один универсальный искусственный ассистент моего калибра не позволит партнеру развлекаться на стороне с какими-то разумными… кухонными комбайнами!

— Никогда не притрагиваться к разумным кухонным комбайнам, автопогрузчикам и дронам, понял, — кивнул я. — Пока ты со мной. Это мне подходит.

— Я всегда буду с тобой, если только меня не уничтожат, — мягко сказала девушка-робот. — Процедура идентификации пройдена, режим «замужество» активирован. Пожалуйста, придумай мне имя, дорогой супруг!

Я колебался недолго.

— Маша тебе нравится? — спросил я. Потому что «чудо-машина», конечно же. Опять же, Иван да Марья, подходяще.

— Это сокращенное от «Мария»? Да, красивое имя.

— А отчество… Ты знаешь имя своего создателя? В смысле, того, кто разрабатывал таких, как ты?

— Насколько я знаю, там действовало множество коллективов ученых в течение нескольких поколений.

— Хм. Ладно, тогда пусть будет мое собственное отчество, думаю, папа был бы не против. Мария Петровна Кузнецова. Нормально? Кстати, меня зовут Иван, можешь звать меня Ваня.

— Благодарю, Ваня, — произнесла Маша растроганным тоном, — что так сразу согласился принять меня в свой род! Это очень большой шаг с твоей стороны, я понимаю оказанное доверие и постараюсь не подвести!

Ага, а вот тут, похоже, осколки социальной структуры создателей Маши проглядывают. Роды какие-то вылезли… Дать свою фамилию — принять в род. Ладно. Поскольку весь мой род — это я и есть, мне более чем подходит. Кто бы отказался построить семью с гигантской боевой машиной? Точно не я.

— Теперь ты можешь управлять всеми моими модулями, — деловито сказал голос. — Командуй!

— Как насчет радиосвязи? — спросил я. — Ты можешь вызвать мой корабль?

— Мы находимся под землей, так что нет. Но я могу вылететь наружу и даже выйти в космос. Также, если космический бой все еще продолжается, что весьма вероятно, так как обычно они длятся по многу часов, я могу оказать помощь в качестве внеатмосферного боевого судна.

О как.

— Тогда давай именно так и сделаем, — решил я. — Безотлагательно! А по пути познакомь меня со своими системами вооружения.

***

Я думал, что в потолке пещеры сохранился люк, который Маша сумеет удаленно активировать. Но она просто вынесла вынесла его из «волновой пушки»! Чтобы это не значило. При пилотировании истребителей, летающих дронов и еще некоторой другой техники, где нужен обзор во все стороны, через очки виртуальной или дополненной реальности создается так называемая «стеклянная кабина». В смысле, куда ни посмотри — везде видишь как бы сквозь корпус пилотируемой машины. В Маше было реализовано нечто подобное, только без очков. Люк подсветился, обозначился контур прицела, появилась надпись «активация волновой пушки».

Глухо бумкнуло, нам на голову (на то место, где могла бы быть голова у робота) повалилась туча песка и мелких камней. После чего моя единственная и неповторимая меха сделала несколько аккуратных, плавных шагов, подпрыгнула — и полетела.

Офигеть было ощущение, честное слово!

Кроме как на наших шаттлах, я летал и на самолетах малой авиации, и с парашютом прыгал, и на вертолете доводилось, и даже реактивный ранец попробовал — в рамках подготовки к экспедиции. Так что тело рефлекторно напряглось, поскольку меня перегрузкой должно было просто вдавить в кресло, если не размазать. Все-таки вертикальный взлет, да и такой скоростной! Ярко-синее небо рванулось навстречу, скальной выступ с черной дырой под нами провалился вниз.

Но я ощутил только намек на ускорение, так, легкое давление. Поэтому я и говорю — «офигеть». Должно быть, тонкая настройка гравитационного движка: не полностью гасит все перегрузки, а выдает достаточно, чтобы пилот чувствовал маневр!

И небо, и землю внизу я видел потому, что Машкин кокпит, как я и сказал, стал как будто прозрачным. Отлично там были экраны размещены и скомпонованы. Создавалось полное ощущение этакого прозрачного силового кокона, по центру которого шел широкий пояс с сосредоточенными на нем элементами управления. Неактивными, разумеется, более того, я сам попросил их заблокировать, пока не разберусь что да как в спокойной обстановке. Но Маша заверила, что она может действовать почти автономно, главное, чтобы пилот одобрял значимые решения.

То есть такие решения, которые влияют на выбор метода или результаты миссии. Например, убить всех человеков или просто парализовать, такого плана.

Собственно, я подозревал, что Маше пилот и вовсе не был нужен, просто ее программисты подстраховались: мол, искусственный разум искусственным разумом, а все-таки давайте его как-то контролировать. Через человека, например. Пусть относится к своему пилоту, как к семье, — а у того, конечно, своя семья есть, и другие интересы, через которые его можно взять за жабры, чтобы он с помощью такой крутой машинки не устроил массовый террор. Логично, что ж.

Так вот, мы взмыли в высоту, и на миг я увидел подо мною все еще угадывающийся в скалах правильный восьмиугольник базы — или, возможно, ее верхнего этажа. Почему-то я не ожидал, но база эта оказалась в скалах на берегу моря — вот странно, нигде даже намека на соленый запах не чувствовал! Оно широкой блестящей поверхностью ушло Маше под ноги, обнимая шарик горизонта, внезапно ставший очень маленьким.

— Маша, а что это за место, на котором ты находилась? — спросил я ее. — И почему ты была законсервирована? Ты знаешь?

— Причины моей консервации до меня не довели, — сказала Маша. — А что касается базы — конечно! Это была поддерживающе-питательная база «Ясли-Садок» номер один.

Ну, хоть сказала нормальное название, а не что-то нечитаемое!

— Ясли-садок? — переспросил я.

— Однако! У меня нечаянно получился очень адекватный и многозначительный перевод с игрой слов! С икрой слов! — тут она хихикнула. — Похвали меня!

— Ты молодец, — осторожно сказал я, сделав мысленную пометку о своеобразном юморе моей новой «подруги жизни». — Но что на этой базе все-таки делали?

— Экспериментировали с человеческим геномом с целью вывода устойчивой подводной популяции для расселения на этой планете с ее бедной наземной биосферой и малым количеством суши, — оттарабанила Маша.

— Как экспериментировали?

Я представил себе чудовищ-ихтиандров с жабрами и длинными когтями. Почему-то вспомнились жемчужины в браслетах и ожерельях того типа, который забрал Олю.

— Честно говоря, не могу тебе точно сказать, в меня эти данные не поместили… Я могу провести косвенный анализ по доступной мне информации, но это займет время, а я так понимаю, перед нами сейчас стоит более срочная задача?

— Ты правильно понимаешь.

Пока мы так беседовали, горизонт свернулся еще круче, небо над нами стало темно-синим, потом слегка темно-зеленым, потом потемнело до глубокого-глубокого, почти черного ультрамарина. Местное солнце вспыхнуло особой ослепительной яркостью, которая так поражает на переходе к настоящему космическому пространству — все-таки атмосфера здорово смягчает нрав любого светила! Оно мне даже внешне казалось более яростным, чем наше Солнце. Из исследований Талассы я уже знал, что звезда, в отличие от нашей, не настолько стабильная. Иногда сильные вспышки и бури приводят к серьезному воздействию на биосферу крутящейся под нами планеты. Возможно, именно поэтому при возрасте, сравнимом с земным, местная наземная биота не могла порадовать исследователей особенным разнообразием.

И вот — мы в космосе!

— Маша, а ты на антиграве работаешь? — спросил я.

— Да, в основе моей силовой установки — квантово-аномальный вакуумный генератор, — весело сообщила девушка.

Значит, и верно, эту штуку можно не только для космических кораблей приспособить, но и для агрегатов поменьше. Блин, если я хотя бы одну Машу доставлю на Землю — экспедиция уже полностью окупится! Это не говоря обо всем богатстве сведений, которое в ней содержится.

— Хм… А ты можешь прослушать эфир, выбрать радиосигналы с нашего корабля и послать ему весточку? А также определить его координаты и направиться по ним?

— Сделано, — сообщила Маша. — Похоже, они тут рядом… Да, у орбиты четвертой планеты. Судя по радиопередачам, идет бой между одним кораблем и группой других кораблей. Большой крейсер и два… нет, три мелких катера.

Всего три? Качественно я их отвлек, надо же! Сам не ожидал. Неужели часть действительно сгорела от молний? Или это «Юрины» пушки уже так их проредили?

— Да, вот тот, который одиночный — это наш!

— Ваня, а почему они сигнал СОС не посылают? Их же сейчас возьмут на абордаж!

— Потому что некому ответить на их сигнал, — сквозь зубы сказал я. — Наши не придут. Все наши — это мы! Так что давай, поддай жару, пожалуйста.

И Маша поддала.