Рабыня

Пролог

В воздухе витал тяжёлый, гнетущий запах — смрад людских испражнений, немытых тел и безысходности. Тихие стоны переплетались с приглушённым плачем, словно скорбная мелодия, вечно звучащая в этом проклятом месте. Глаза рабов были пусты — в них не осталось ни надежды, ни огня, лишь безжизненный взгляд, устремлённый в никуда.

Они не были людьми. Они были товаром. Живым имуществом, чья единственная ценность заключалась в том, какую прибыль сможет извлечь из них хозяин. Даже право на жизнь им не принадлежало — всё, вплоть до последнего вздоха, находилось во власти того, кто владел ими.

Девушка медленно провела рукой по ноющим запястьям. Кожа на них была тонкой, почти прозрачной, сквозь неё проступали синеватые вены. На шее, раздражая и причиняя боль, сжимал горло жёсткий металлический ошейник — он уже стёр кожу до крови. Невыносимый зуд преследовал её неотступно. Воды, которую выдавали рабам, едва хватало, чтобы смочить тряпку и кое‑как обтереть тело. После этого приходилось вновь надевать грязную, изодранную одежду, пропитанную потом и отчаянием. Затылок снова зачесался — она с ужасом подумала о том, что, возможно, в её волосах уже копошатся вши, как и у многих других здесь.

Рядом бесшумно опустился мужчина. Он не произнёс ни слова — просто сложил руки на коленях и замер, словно изваяние. Он сел достаточно близко, но между ними всё же сохранялась незримая дистанция.

Её враг.

Тот, кому она однажды спасла жизнь.

Теперь он был её единственной защитой — щитом, прикрывающим от похотливых взглядов, от неудовлетворённой жажды мужчин‑рабов и охранников. Как причудливо порой сплетает судьба нити человеческих судеб…

Взгляд девушки упал на деревянную миску, наполненную мутной, зловонной водой. Посуда давно прохудилась — в неё можно было налить лишь на два пальца. Никто и не думал выдавать рабам новую. В этот миг луч заходящего солнца пробился сквозь щель, и на поверхности воды заиграл солнечный зайчик. Девушке показалось, что это не просто игра света, а злая усмешка судьбы. Ведь этот лучик был свободен — в отличие от неё.

Внезапно с улицы донёсся отчаянный женский крик. Ещё одна несчастная, которой не повезло оказаться на пути скучающих охранников. Видимо, хозяина не было дома — при нём они не позволяли себе такого. Он мог наказать, но не из сострадания к жертве. Всё было куда прозаичнее: девушка была товаром. А хозяин не терпел, когда портили его имущество. Ведь тогда за неё дадут меньше. Если, конечно, она останется в живых после этих «игрищ». Зачастую девушки не возвращались обратно.

Очередной пронзительный крик заставил девушку зажать уши руками. Она крепко зажмурилась и начала раскачиваться взад‑вперёд, беззвучно бормоча что‑то себе под нос. Мужчина лишь скосил на неё взгляд, по‑прежнему храня молчание. Он ничего не мог сделать.

— …Я выдержу… Я выдержу… Я всё это выдержу… Я вернусь и отомщу… Я убью Аджерхана… Верну Ирриллию…

Солнце окончательно скрылось за горизонтом. Лучик исчез, унося с собой насмешливого солнечного зайчика. Тьма окутала всё вокруг, словно пытаясь поглотить последние остатки надежды.

Глава 1

— Трианна Аурелия Рейнвардж, принцесса Иррильская! — громогласно, с торжественной величественностью провозгласил церемониймейстер, и звук его голоса, словно удар гонга, разнёсся по залу.

Ей исполнилось пятнадцать. Этот день она ждала с трепетным волнением, будто каждую ночь видела его в своих мечтах.

Платье из тончайшего шёлка персикового оттенка обнимало фигуру, подчёркивая безупречную белизну кожи. Алые губы, не нуждавшиеся в краске, расцветали улыбкой, манящей и невинной. В волосах — необыкновенно светлых, словно сотканных из лунного света, — поблёскивали жемчужины. «Поцелованные луной», — шептали при дворе. Именно этот редкий оттенок был знаком древнего рода Ритман: все его потомки носили на голове сияющую копну волос, похожих на серебристый свет полнолуния.

Трианна унаследовала не только материнские волосы, но и её глаза — огромные, ярко‑синие, сейчас горящие пламенем предвкушения. На тонкой шее переливалась золотая цепочка с кулоном: семейный герб — два дракона, бережно держащие в лапах щит с изображением солнца, а над ним — сияющая корона. Символ королевской крови Иррилии, запечатлённый в металле.

Двери распахнулись.

Сотни взглядов устремились к ней — восхищённые, любопытные, завистливые. Но среди этого моря глаз не было тех, что были знакомы ей с детства.

Войтан Зиретек — её лучший и единственный друг, сын главнокомандующего иррильской армией, лорда Маркуса Зиретека, — вместе с отцом отбыл на Лурийское побережье. Там разгорался конфликт с местным лордом, возомнившим себя владыкой всего прибрежного края и терроризировавшим мирных жителей.

«Если бы Тан был здесь…» — мелькнула мысль. Он наверняка отпустил бы какую‑нибудь дерзкую шутку, чтобы рассеять её волнение. Может, сказал бы что‑то в своём духе: «Принцесса, ты сегодня — главное блюдо вечера, на которое все облизываются!»

Да, сегодня она — главное украшение бала. Этот пышный праздник устроен в её честь, в честь её дня рождения. Вся эта многочисленная толпа собралась ради неё. Но среди восхищённых и обожающих взглядов таились и другие — те, что жадно выискивали малейший промах. Однако Трианна не доставит им этого удовольствия. Она выше сплетен, выше мелочных интриг.

День рождения принцессы был не единственным поводом для королевского бала.

Мать, понизив голос, шепнула ей по секрету: сегодня осуществится ещё одна, самая сокровенная мечта Трианны. Принц Дамир Сойрэн попросит её руки.

Сердце девушки забилось чаще, словно птичка, рвущаяся на волю. В груди разлилось тёплое, пьянящее ощущение — смесь радости, тревоги и сладкого ожидания.

Дамир Сойрэн стал её мечтой три года назад — с того самого мгновения, когда она впервые увидела его в королевском саду.

В тот день юная принцесса, вырвавшись на долгожданный выходной от изнурительных учебных занятий, укрылась в северной части сада. В увитой плющом беседке, окутанной тишиной и ароматом цветущих роз, она с упоением погрузилась в чтение — тайком добытый у фрейлин роман о прекрасных принцессах и отважных рыцарях, совершавших подвиги во имя любви. Страницы шелестели под пальцами, а воображение рисовало картины благородных сражений и возвышенных чувств.

Принцу Дамиру тогда было восемнадцать. Он впервые прибыл в их королевство с самостоятельной миссией, посланный отцом.

Когда Трианна, закончив чтение, направилась во дворец, внезапный порыв ветра сорвал с её головы шляпку и забросил на высокую ветку дерева. Она пыталась достать её сама — тянулась, подпрыгивала, искала палку, — но всё было тщетно. И именно в этот момент, словно герой из той самой книги, перед ней возник принц Дамир Сойрэн.

Сердце Трианны замерло.

Он был прекрасен: медно‑рыжие волосы отливали золотом в лучах солнца, а улыбка… такая обворожительная, что принцесса на миг потеряла дар речи. Именно так, по её представлениям, и должен выглядеть настоящий рыцарь — благородный, статный, с взглядом, в котором таится тайна.

Дамир легко снял шляпку с ветки и протянул ей. Трианна смотрела на него, словно на ожившую сказку. А он — на неё… как на маленькую, неловкую девочку.

И она действительно была такой — растерянной, смущённой, бесконечно далёкой от того идеального образа, который рисовала в своих мечтах.

Но в тот миг, глядя ему вслед, Трианна дала себе клятву: она сделает всё, чтобы заслужить его внимание. Чтобы стать достойной его уважения. Чтобы однажды — возможно, когда‑нибудь — завоевать его любовь.

С того дня она училась с удвоенной силой. Требовала от учителей новых знаний, углублялась в предметы, которые раньше казались ей необязательными. География, история, математика, риторика, ораторское искусство, дипломатия, политика — она впитывала всё, стремясь стать не просто принцессой, а женщиной, которую невозможно не заметить.

Трианна не была наследницей престола. После короля Арнэда Трэста Рейнварджа трон должен был перейти к его младшему ребёнку — сыну Аерстану Норвану Рейнварджу. Но отец никогда не делал для дочери поблажек.

— Ты должна быть лучшим другом, советником, надёжной опорой и поддержкой своему брату‑королю, а когда‑нибудь — и мужу, — повторял он.

И она старалась. Усердно, неустанно, с горящими глазами и твёрдым намерением доказать: она достойна большего.

И вот сегодня её мечта наконец сбудется.

Трианна отыскала взглядом мощную фигуру принца — и всё внутри неё замерло. Время будто остановилось, а сердце забилось чаще, словно пытаясь вырваться из груди.

В этот миг она поймала насмешливый взгляд матери. Щёки мгновенно вспыхнули — стыд и смущение окатили её горячей волной. Только теперь принцесса осознала, что так и стоит в дверях, не сделав ни единого шага вперёд.

Её учительница по этикету пришла бы в ужас.

«Никогда, ни при каких обстоятельствах не выдавайте своих чувств на людях. Что бы ни случилось — держите спину прямо, взгляд твёрдо, ибо вы — Трианна Аурелия Рейнвардж, принцесса великой Иррилии».

Голос наставницы эхом прозвучал в сознании девушки, и она невольно выпрямилась, словно невидимая нить потянула её позвоночник вверх.

Принцесса Иррильская слыла воплощением неземной красоты — дар, унаследованный от матери, королевы Эренсии. Та, в свою очередь, была последней наследницей древнего и прославленного рода Ритманов, правителей небольшого княжества Ленов. Союз Эренсии Ритман и короля Арнэда Трэста Рейнварджа не просто скрепил сердца — он объединил земли, присоединив Ленов к Иррилии.

С лёгкой, почти неуловимой улыбкой на губах Трианна скользила сквозь расступившуюся толпу. Подбородок приподнят, осанка безупречна, движения — плавные, отточенные годами тренировок. В этот миг наставница могла бы гордиться своей ученицей: ни тени волнения, ни намёка на смятение.

Подойдя к королевскому возвышению, принцесса склонилась перед отцом, затем заняла место рядом с матерью. Справа от короля, как подобает наследнику, стоял её младший брат Аерстан. По причине юного возраста ему не дозволялось оставаться до конца торжества — после официальной части он покинет зал под бдительным присмотром нянюшек.

Король Арнэд Трэст Рейнвардж поднялся, чтобы произнести торжественную речь. Его голос, глубокий и уверенный, наполнил зал:

— Сегодня мы собрались здесь, чтобы отметить день рождения нашей драгоценной принцессы. Благодарю всех, кто нашёл время разделить с нами этот, пусть скромный, но от того не менее радостный праздник.

Завершив речь, он объявил бал открытым.

В тот же миг зазвучала музыка — нежная, переливающаяся, словно ручей на весеннем солнце. Король подал руку дочери, и они вышли в центр зала. Их танец был воплощением грации: плавные движения, синхронные повороты, взгляды, полные теплоты. Гости замерли, очарованные этой картиной — отцом и дочерью, слившимися в едином ритме.

Когда танец завершился и королевская семья вернулась на свои места, к Трианне тут же выстроилась очередь из желающих лично поздравить именинницу. Она улыбалась, благодарила, изящно склоняла голову — и в то же время краем уха прислушивалась к перешёптываниям фрейлин. Те, увлечённые сплетнями, порой забывались, и королеве Эренсии не раз приходилось одёрнуть чересчур разошедшихся девиц, а заодно — мягко напомнить дочери о сдержанности.

Но мысли Трианны были далеко. Её взгляд снова и снова скользил по залу, выискивая одну‑единственную фигуру. Каждый раз, когда их глаза встречались, сердце принцессы срывалось в бешеный галоп, а в груди разливалось тепло, от которого кружилась голова.

И вот, наконец, настал момент, которого она так ждала.

Принц Дамир Сойрэн направился к ней.

Трианна замерла, чувствуя, как дрожат кончики пальцев. Вокруг царило безумие: дамы всех возрастов без стеснения строили принцу глазки, кокетливо поправляли платья, выставляли напоказ декольте. Самые настойчивые матери пытались протолкнуть вперёд своих дочерей, но Дамир, словно опытный танцор, ловко обходил все ловушки, не сбиваясь с пути.

Его взгляд был устремлён только на неё.

С каждым его шагом дыхание Трианны становилось всё прерывистее, а руки — всё холоднее.

— Ваше высочество, своей красотой вы затмили все самые яркие звёзды на небе. Примите мои наилучшие пожелания и поздравления в свой день рождения, — с тёплой улыбкой произнёс принц, склоняясь к руке принцессы.

Трианна почувствовала, как жар предательски разливается по щекам. Мягкие мужские губы коснулись её кожи — и этот невинный поцелуй пронзил её, словно удар молнии. Она с трудом сдержала судорожный вздох, рвавшийся из груди.

Дамир не спешил отпускать её руку — задержал дольше, чем дозволял этикет. Принцесса сглотнула, губы невольно приоткрылись. Эта мимолетная слабость не укрылась от внимательного, чуть насмешливого взгляда принца. На его лице расцвела лёгкая самодовольная улыбка, а в глазах заиграл лукавый блеск.

— Благодарю, Ваше Высочество, вы очень любезны, — едва слышно, чуть запинаясь, ответила Трианна.

Принц едва заметно кивнул и отступил на шаг, переводя взгляд на короля и королеву.

Вот он — миг, который Трианна видела в своих снах три долгих года.

Королева, уловив напряжение дочери, едва заметно подмигнула ей и вновь обратила внимание на принца. За спиной принцессы фрейлины притихли, навострив уши: никто не хотел упустить ни слова из того, что сейчас произойдёт.

— Ваше величество, — голос Дамира, звонкий и уверенный, разнёсся по залу, — я, наследник трона Сорина, старший сын короля Мартина Сойрэна, Дамир Сойрэн, прошу руки вашей дочери.

Тишина обрушилась мгновенно. Музыканты замерли, смолкли переливы скрипок и арф. Всё внимание обратилось к королевскому возвышению. Толпа незаметно подалась вперёд, вытягивая шеи, ловя каждое движение, каждый взгляд.

Король медленно, взвешенно посмотрел на принца, затем перевёл взгляд на дочь. Трианна изо всех сил держала спину прямо, лицо — бесстрастным. Но внутри всё трепетало. Она старалась вложить в свой взгляд безмолвную мольбу, обращённую к отцу. И, кажется, он понял: в его глазах плясали смешинки — он знал, каким будет ответ.

Конечно, всё давно было предрешено.

За закрытыми дверями дворцовых кабинетов, в полумраке, пронизанном тонкими лучами света, уже десятки раз перекладывали пергаменты с гербами, сверяли цифры, взвешивали выгоды. Дипломаты, словно искусные ювелиры, шлифовали каждую формулировку брачного договора — чтобы ни один камень не выпал из короны союза, чтобы ни одна грань не заиграла опасным отблеском.

Нынешнее предложение — не более чем изящная формальность, тщательно выверенный спектакль для подданных. Роскошная декорация, где каждый жест отточен, каждая реплика выверена, а улыбки — словно маски из тончайшего фарфора.

Народ увидит пышный праздник, услышит торжественные клятвы, восхитится блеском нарядов и сиянием драгоценностей. Люди будут рукоплескать, веря, что становятся свидетелями рождения любви — а на деле станут зрителями заключения сделки, выстраданной месяцами переговоров.

Брачный договор уже покоится в ларце из чёрного дерева, украшенном серебряной вязью. Он ждёт своего часа — того мгновения, когда перья двух молодых людей коснутся пергамента, оставив росчерки, которые свяжут не просто две судьбы, а два королевства.

Заметив, что дочь на грани, королева легонько коснулась руки мужа, напоминая: пора.

— Принц Дамир, я безгранично уважаю вашего отца и вас лично. И полагаю, что лучшего избранника для моей дочери и быть не может. Однако ответ на этот вопрос должна дать сама принцесса. Если она ответит согласием, я дам своё родительское благословение на этот брак.

Король обернулся к Трианне:

— Дочь моя, подойди.

На негнущихся ногах, словно ступая по тонкому льду над бездной, Трианна сделала несколько шагов к тем, кто ждал её решения. Принц Дамир Сойрэн — мужчина её мечты, её тайная надежда, её трепетная греза — опустился на одно колено.

— Принцесса Трианна, согласны ли вы стать моей женой? — голос принца звучал ровно, но в нём угадывалась едва уловимая дрожь. Он протянул руку — сильную, уверенную, но в этот миг словно полную невысказанной мольбы.

Трианна прикусила губу — глупая, детская привычка, за которую королева Эренсия не уставала её упрекать. И сейчас в материнском взгляде промелькнуло лёгкое недовольство, но оно тут же растворилось в океане чувств, переполнявших принцессу.

— Я согласна, — ответила она, и голос её, обычно звонкий и ясный, прозвучал чуть охрипшим, будто прорвавшимся сквозь невидимую преграду.

Она вложила свою руку в ладонь принца — тонкую, дрожащую, но твёрдую в своём решении.

Зал взорвался. Громкие аплодисменты, радостные возгласы, смех, поздравления — всё слилось в единый, торжествующий гул. Дамир склонился и запечатлел долгий, почти благоговейный поцелуй на запястье Трианны. Затем поднялся, не выпуская её руки.

Советник принца подал небольшую красную коробочку. В следующий миг на безымянном пальце левой руки принцессы засияло кольцо — изящное, с алмазом в форме капельки, словно застывшая слеза счастья. Позже, на свадебном обряде, его сменит родовое кольцо Сойрэнов — золотое, с выгравированным гербом династии.

Король произнёс краткую, но полную достоинства речь о состоявшейся помолвке. Королева, не скрывая слёз радости, обняла сначала дочь, затем будущего зятя, шепнув им что‑то тёплое и сокровенное.

Принц, теперь уже официально её жених, повёл Трианну в центр зала — на их первый совместный танец. Улыбка, расцветшая на лице принцессы, была ослепительна, как утреннее солнце. Фрейлины махали ей вслед — радостно, восторженно, но с едва уловимой тенью зависти в глазах.

— Я очень рад, что вы согласились, — прошептал Дамир, едва они сделали первые шаги в танце.

Его тёплое дыхание коснулось щеки Трианны, и по её спине пробежали мурашки — тонкие, как шёлковые нити, но обжигающие, как искры.

— А разве могло быть иначе? — вырвалось у принцессы, и она тут же осеклась, смутившись собственной откровенности.

Дамир улыбнулся — тепло, искренне, с лёгкой искоркой в глазах. Ему нравилось это смущение, эта искренняя, почти детская растерянность. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде читалось что‑то большее, чем просто вежливое внимание.

А она снова прикусила губу — и, конечно, даже не заметила этого.

— Я волновался. Боялся, что такой прекрасной девушке не нужен в спутниках жизни обычный мужчина, как я, — тихо произнёс Дамир, и в его голосе прозвучала непривычная для принца искренность.

Музыка смолкла, и он, чуть склонив голову, спросил:

— Не желаете ли прогуляться? Помнится, у вас был потрясающий сад.

Трианна лишь молча кивнула. Их пальцы переплелись — тёплые, уверенные, обещающие. Взявшись за руки, они покинули бальный зал, скользнули сквозь стеклянные двери и ступили на аллею, ведущую в королевский сад.

Принцесса спиной ощущала десятки взглядов — любопытных, оценивающих, завистливых. Они следовали за ней, словно незримая тень, на всём пути от тронного зала до самых ворот сада.

Некоторое время они шли молча. Мысли в голове Трианны кружились вихрем — яркие, несмелые, робкие. Она не знала, с какой начать разговор.

К тому же сад вовсе не был безлюден. По дорожкам прогуливались придворные, звучали приглушённые беседы, смех, шёпот. А сразу за ними, едва переступив порог бального зала, последовали две фрейлины королевы. Женщины держались на почтительном расстоянии, вели тихую беседу, делали вид, что их вовсе не интересуют идущие впереди молодые люди. Но Трианна знала: они не упускают ни единого жеста, ни единого слова.

Да, они теперь официально помолвлены. Но это не давало им права остаться наедине без присмотра дуэньи.

Принцесса бросила мимолётный взгляд на своих «нянек» и не смогла сдержать тяжёлого вздоха. Всю жизнь она была послушной дочерью, прилежной ученицей, безупречной принцессой. Она следовала правилам, впитывала наставления, подчинялась этикету так же естественно, как дышала.

Но именно сейчас, в этот миг, когда мечта, казавшаяся недостижимой, стала реальностью, ей отчаянно хотелось нарушить хоть одно из этих незыблемых правил. Хоть раз — только раз! — остаться с ним наедине, без свидетелей, без оков приличий.

— Этот сад так же прекрасен, как я его помню, — наконец заговорил Дамир, прерывая молчание.

— О да, мама всегда следит за его состоянием, — с тёплой улыбкой ответила Трианна.

— У вас есть здесь любимое место?

— Беседка в северной части, — мгновенно отозвалась она и тут же, словно подхваченная порывом ветра, добавила: — А у вас?

— Это скорее не место, а воспоминание.

— И что же это? — в её голосе прозвучало искреннее любопытство.

— Вы.

— Что? — выдохнула Трианна, и от неожиданности её нога подвернулась.

Если бы не твёрдая рука Дамира, мгновенно обхватившая её талию, она непременно оказалась бы на земле — к великому позору перед всеми, кто мог бы это увидеть.

Инстинктивно она упёрлась ладонями в грудь принца. Под тонкой тканью камзола отчётливо билось его сердце — сильно, рвано, в унисон с её собственным, готовое, казалось, вырваться наружу.

— Попадая в этот сад, я в первую очередь думаю о вас, — тихо, почти шёпотом произнёс Дамир, глядя в её широко распахнутые глаза. — Ведь именно здесь мы впервые встретились.

— Вы… помните? — голос Трианны дрогнул, стал глухим, осипшим.

— А разве я могу забыть? — он чуть наклонился, и его дыхание коснулось её уха.

От этого шёпота у Трианны перехватило дыхание. Жар хлынул к щекам, разлился по шее, окрасил кожу в нежный румянец. Всё это казалось… слишком. Слишком личным, слишком сокровенным для чужих глаз.

Она невольно бросила взгляд в сторону. Фрейлины королевы стояли неподалёку, с преувеличенным вниманием обсуждая что‑то между собой. Их позы, взгляды, жесты — всё выдавало нарочитую незаинтересованность. Видимо, королева дала им негласный указ: позволить помолвленным хоть немного побыть наедине, не вторгаясь в каждое их слово.

— Но ведь я тогда была ещё совсем ребёнком, — неуверенно пролепетала Трианна, пытаясь собраться с мыслями.

— Вы уже тогда были красивой взрослеющей девушкой, — мягко возразил Дамир. — В своём милом голубом платье, с книгой, прижатой к груди, и глазами, полными любопытства.

— Вы… всё это помните? — она едва слышно выдохнула, не скрывая изумления.

Вместо ответа принц неожиданно склонил голову.

Его губы коснулись её губ — легко, трепетно, почти невесомо.

Трианна замерла. Веки опустились сами собой, словно защищая её от реальности, которая вдруг стала слишком яркой, слишком настоящей. Она боялась пошевелиться, боялась спугнуть это мгновение, боясь, что оно растает, как утренний туман.

И, признаться, она не знала, что делать. Ведь это был её первый поцелуй — по‑настоящему первый. Тот детский миг за конюшнями, когда пятилетние Войтан и Трианна на спор прикоснулись губами, нельзя было считать настоящим.

Сколько раз она засыпала с этой мечтой! Сколько ночей представляла этот момент — прикосновение Дамира, его дыхание, его голос…

Да, это был краткий, почти целомудренный поцелуй — фрейлины королевы всё же не спускали с них глаз. Но для Трианны он стал целой вселенной.

В эту секунду она была счастлива так, как никогда прежде.

Дамир отстранился — медленно, неохотно — и с едва уловимой улыбкой взглянул на Трианну. Она всё ещё стояла с закрытыми глазами, затаив дыхание, словно боялась разрушить хрупкое волшебство момента.

Вдруг она ощутила, как под её ладонями задрожала грудь принца — тихо, сдержанно, но неудержимо. Он смеялся. Трианна резко распахнула глаза и отступила на шаг, вырываясь из тёплого кольца его рук.

Но Дамир не собирался отступать. Плавным движением он снова приблизился, осторожно взял её за подбородок и приподнял её лицо, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Ты такая забавная… невинная малышка, — прошептал он.

Его голос обволакивал, но слова ударили неожиданно остро. Трианна вспыхнула — то ли от смущения, то ли от укола обиды. Можно было принять это за ласковый комплимент, а можно — за едва скрытую насмешку, граничащую с пренебрежением. Она открыла рот, пытаясь найти достойный ответ, но…

В этот миг небо над ними взорвалось.

Свист, грохот, ослепительная вспышка — и алый «цветок» расцвёл прямо над головой. Трианна замерла, вскинув взгляд. Это не мог быть фейерверк. Она точно знала: по плану королевы первый залп должен прогреметь лишь в полночь, а до неё оставалось ещё не меньше полутора часов.

Что‑то пошло не так.

— Сигнальный огонь, — тихо, почти беззвучно произнёс Дамир.

И в тот же миг его тело напряглось, словно натянутая струна.

Где‑то вдали раздался женский крик — пронзительный, полный ужаса. Он оборвался так резко, что стало ещё страшнее.

А потом…

Из западной части сада, где находился выход в город, хлынула волна тёмных фигур. Вооружённые, бесшумные, они неслись сквозь аллеи, словно тень смерти.

Один из них настиг бегущую пару. Взмах изогнутого меча — и мужчина рухнул без звука. Женщина, бежавшая рядом, закричала, остановилась, глядя на упавшего возлюбленного. Но её крик тут же захлебнулся — тот же клинок оборвал и её жизнь.

Трианна застыла.

Она не могла пошевелиться, не могла закричать. Только смотрела — широко раскрытыми глазами — как падают замертво люди, как толпа убийц несётся прямо к ним.

Ночь превратилась в кровавый кошмар.

— Принцесса, вам нужно уходить! — резкий голос фрейлины прорвался сквозь пелену оцепенения. Холодные пальцы впились в локоть Трианны, вырывая её из ступора.

— Это вакхалийцы. Ко дворцу! — скомандовал Дамир, схватив её за руку. Его пальцы сомкнулись железной хваткой, и он рванул её вперёд, прочь от ужаса, разворачивающегося за спиной.

За ними катился гул: хрипы умирающих, звон мечей, топот сапог, настигающих жертву. Крики рвали ночь на части, а каждый шаг отдавался в висках Трианны глухим стуком.

Она двигалась словно во сне. Всё её существо оцепенело, будто душа отделилась от тела, наблюдая со стороны за этим безумием. Где‑то в глубине сознания билась мысль: где стража? Почему никто не пришёл на помощь?

Ответ явился, едва они приблизились ко дворцу.

Одна половина стражников лежала без движения, заливая брусчатку алыми лужами. Вторая — отчаянно сражалась в бальном зале, куда уже ворвались вооружённые тени. Враг разделился на группы: одни резали людей в саду, другие — пробивались внутрь.

Дамир выругался сквозь зубы и резко сменил направление.

Пробегая мимо огромных окон, Трианна увидела то, от чего сердце оборвалось: толпа в тёмных плащах окружила её родителей. Король и королева оказались прижаты к стене, словно загнанные звери. Стража падала одна за другой, а нападавшие, словно голодные волки, сжимали кольцо.

Аерстан, её младший брат, стоял позади матери, бледный, но с гордо поднятой головой.

Король сражался. С мечом в руке, с лицом, искажённым яростью, он отбивался, прикрывая жену и сына. Его клинок сверкал, отражая свет факелов, но силы были неравны.

— Отец! — крик вырвался из груди Трианны. Она рванулась вперёд, но Дамир резко остановил её, сжав руку до боли.

Она не знала, чем могла помочь. Не умела сражаться. Но ей нужно было быть там. Рядом с семьёй.

Страх не исчез. Ужас по‑прежнему сжимал горло, но внутри что‑то вспыхнуло — упрямое, огненное. Она снова попыталась вырваться, дёргаясь в стальной хватке принца.

— Не глупи! Нам нужно укрыться! — рявкнул Дамир, сжимая её руку ещё сильнее. Боль пронзила запястье, но Трианна даже не поморщилась.

Её взгляд, полный отчаяния и ярости, всё ещё был прикован к окнам, где её семья сражалась за жизнь.

— Он прав, принцесса, — голос Жалетты, фрейлины королевы, прозвучал твёрдо, но в нём угадывалась нотка сострадания.

— Но там мои родители! — вскрикнула Трианна, резко оборачиваясь.

Окна бального зала уже скрылись за поворотом, оставив за собой лишь отголоски ужаса — звон мечей, крики, предсмертные стоны.

— Сейчас нам самим нужно остаться в живых! — прорычал Дамир, не сбавляя шага. Он обернулся к фрейлинам: — Как мы можем покинуть территорию дворца?

— Свернём налево, через окно попадём в хозяйственную часть. Пройдём через кухню и выйдем к воротам, которыми пользуются слуги, — мгновенно сориентировалась Жалетта. Её голос звучал чётко, словно она десятки раз прокручивала этот путь в голове.

Дамир не стал спорить. Молча кивнув, он последовал за фрейлиной, которая рванула вперёд, уверенно лавируя между колоннами и арками.

Трианна едва успевала переставлять ноги. Она то и дело вскрикивала, зовя родителей, но её голос тонул в хаосе ночи. В конце концов она просто повисла на руках Дамира и Жалетты, которые буквально тащили её вперёд.

Боль в боку нарастала, словно раскалённый клинок, вонзающийся при каждом шаге. Дыхание сбилось — каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие вот‑вот разорвутся от напряжения. По щекам струились слёзы, размывая очертания окружающего мира. А в голове билась одна мысль — страшная, ледяная: кто‑то сейчас умирает за её спиной.

— Сюда, — Жалетта резко остановилась перед одним из множества одинаковых окон, выстроившихся вдоль стены.

Дамир наконец отпустил руку Трианны. Шагнув в сторону, он наклонился и поднял с земли увесистый камень.

Принцесса дрожала всем телом. Когда раздался резкий звон разбитого стекла, она вздрогнула и не смогла сдержать испуганный вскрик.

Дамир разбил окно. Осколки брызнули во все стороны, но Лорана успела прикрыть Трианну, заслонив её собой. Когда опасность миновала, фрейлина остановила принца, уже готового запрыгнуть внутрь:

— Сначала я. Проверю, чтобы никого не было.

Дамир лишь кивнул. Сняв камзол, он набросил его на острые края подоконника, затем помог Лоране взобраться. Трианна смотрела, как фрейлина исчезает в темноте, и сердце её сжималось от тревоги.

Несколько томительных мгновений они стояли в напряжённой тишине, прислушиваясь к хаосу, бушующему снаружи. Крики, звон оружия, тяжёлые шаги — всё это сливалось в единый, леденящий душу гул.

— Никого, — наконец раздался голос Лораны из темноты.

Дамир подхватил Трианну на руки. В тот же миг в окне появились руки фрейлины — ловкие, сильные. Она втянула принцессу внутрь с поразительной лёгкостью.

Узкий коридор для слуг освещали редкие факелы. Их тусклый свет едва пробивался сквозь тьму, позволяя разглядеть лишь неровный пол под ногами. Здесь не было ни роскошных украшений, ни лишних предметов — только голые стены и строгий порядок, созданный для быстрой и незаметной работы прислуги.

Следом за Трианной в окно пролезла Жалетта, а затем и Дамир. Едва его ноги коснулись пола, вся их небольшая группа снова бросилась вперёд.

Бежать становилось всё труднее. Каждый вдох превращался в хрип, каждый шаг отдавался болью в измученных мышцах. Мимо пронеслись три девушки в одежде прислуги — их лица были искажены страхом, глаза широко раскрыты.

Жалетта вновь схватила Трианну за руку, подтягивая ближе.

И тут за спиной раздался громкий выкрик — грубый, незнакомый язык, от которого кровь стыла в жилах. Дамир резко остановился. В его глазах мелькнуло что‑то жёсткое, решительное.

— Уходите. Я задержу их, — произнёс он, и в голосе его не было ни тени сомнения.

— Нет! Дамир! — крик Трианны разорвал гнетущую тишину коридора, но Жалетта и Лорана лишь усилили хватку, увлекая её дальше.

— Вы ему ничем не поможете! Лишь сами погибнете! — прозвучало резко, почти яростно. Трианна не разобрала, кто из фрейлин это произнёс — голос потонул в шуме их торопливых шагов.

Дамир исчез за поворотом, а они продолжали свой безумный бег сквозь лабиринт тёмных переходов. В какой‑то миг нога Трианны подвернулась, но фрейлины не дали ей упасть — резкий рывок заставил её снова рвануться вперёд.

До кухни оставалось совсем немного, когда впереди возникли неясные тени. Затем — крик мужчины, пронзительный девичий визг…

Женщины замерли. Жалетта и Лорана переглянулись — в их взглядах читались и страх, и горькое осознание: путь перекрыт. Голоса приближались, становились всё отчётливее.

Лорана выругалась сквозь зубы и толкнула Жалетту и Трианну в первую попавшуюся открытую дверь.

Они оказались в просторной комнате, пропитанной влажным паром. Прачечная. Вокруг — корзины с бельём, массивные ванны с водой, столики, тазики, ведра, громоздкие шкафы.

— Прячьтесь, а я попробую их увести, — выдохнула Жалетта. Её глаза были широко распахнуты, в них плескался неподдельный страх.

Лорана молча кивнула, схватила Трианну за руку и потащила к одному из шкафов. Едва они приблизились, фрейлина принялась лихорадочно освобождать его: вещи полетели на пол, словно ненужные обрывки прошлого.

— Нет… я не… — попыталась возразить Трианна, но её слова утонули в торопливом шёпоте Лораны:

— Тише!

Не обращая внимания на сопротивление, фрейлина затолкала принцессу внутрь опустевшего шкафа. Трианна хотела встать, вырваться, но Лорана уже наваливала сверху груду вещей — ткани, полотенца, корзины. Всё это давило, душило, мешало дышать.

— Что бы ни случилось — молчите. Они не должны вас найти, — прошептала Лорана, и её губы дрожали. Затем она закрыла дверцы, оставив Трианну в кромешной тьме.

Принцесса замерла. Сердце колотилось так бешено, что, казалось, его стук разносится по всей прачечной. Дыхание вырывалось короткими, судорожными всхлипами. Она попыталась отодвинуть наваленные вещи, но они лишь плотнее прижимались к ней, словно пытаясь поглотить целиком.

И в этот миг она услышала, как дверь в прачечную со скрипом отворилась.

Трианна сжалась в комок. Всё её существо словно онемело от ужаса. Она перестала дышать, перестала чувствовать, перестала быть собой — осталась лишь тишина, тьма и шаги, приближающиеся всё ближе.

— Хэй, Галите, шавэ тра притамен! — донёсся едва различимый мужской голос, приправленный самодовольным смехом.

— Нанимэ тэ оран, — подхватил второй, словно бросая реплику в странном, зловещем диалоге.

— Траш! Никэ тррак торам! — рявкнул третий, и в его тоне сквозила неприкрытая ярость.

— Грос, медле шавэ троин гнек. Ту из вараван фен? — продолжил первый, и в голосе его звучала холодная, расчётливая насмешка.

Трианна замерла, едва осмеливаясь дышать. Она вслушивалась в эти чуждые, режущие слух звуки, но ни одно слово не имело для неё смысла. Язык незнакомцев был ей незнаком.

Разговор внезапно перерос в яростный спор. Мужчины кричали, рычали друг на друга, их голоса переплетались в хаотичной какофонии. Затем дверь снова скрипнула, и сквозь гвалт пробился тихий, дрожащий голос одной из фрейлин. Трианна не разобрала слов — они растворились в грубом мужском хохоте.

— Грумма та! — громко выкрикнул кто‑то, и тут же раздался глухой удар, сопровождаемый женским криком.

Дверцы шкафа содрогнулись, будто что‑то тяжёлое врезалось в них. Трианна вздрогнула, инстинктивно прикрыв рот руками, чтобы сдержать рвущийся наружу крик. Слезы безостановочно струились по её щекам, но она уже не замечала их — всё её существо сжалось в крошечный комок ужаса.

Снова женский крик, снова мужской смех — издевательский, торжествующий.

— Нет! Пожалуйста, не надо! Нет! — наконец смогла разобрать Трианна. И в этом отчаянном вопле она узнала голос Жалетты.

Страх сковал её тело, превратил кровь в ледяной поток, а мысли — в хаотичные обрывки. За стенками её хрупкого убежища продолжали звучать кошмарные звуки: крики, довольные возгласы мужчин, их смех, глухие удары, плач, мольбы о пощаде.

Принцесса закрыла уши руками, отчаянно пытаясь заглушить этот адский хор. Но даже сквозь плотно прижатые ладони до неё доносились отголоски ужаса — будто сама тьма шептала ей: «Ты следующая».

Очередной удар в шкаф заставил Трианну вздрогнуть. Гора наваленных вещей сдвинулась, дверцы приоткрылись — и перед ней разверзся клочок реальности, от которой хотелось бежать, кричать, исчезнуть.

В полумраке прачечной один из вакхалийцев повалил Лорану на пол. Её платье трещало под грубыми руками, а крики разрывали воздух, будто ткань, которую никто не мог сшить обратно. Женщина извивалась, билась, но что могла она противопоставить этой горной массе мускулов и жестокости?

Вакхалиец шептал что‑то, его ладони скользили по её обнажённой коже с отвратительной неторопливостью. Второй стоял рядом, ухмылялся, подбадривал товарища резкими, едкими фразами на своём языке — словно это была забавная игра.

И вдруг — вспышка сопротивления. Лоране удалось высвободить руку. Она размахнулась и вцепилась когтями в лицо врага, оставив на щеке кровавые борозды.

Тишина.

Затем — звериный рык. Насильник взревел, словно пробудившийся от сна хищник. В отличие от смеющегося товарища, ему это не показалось забавным. Одним резким движением он схватил Лорану за шею — хруст, короткий всхлип — и её тело обмякло.

Трианна увидела. Увидела этот миг, когда жизнь покинула глаза фрейлины. Услышала — или ей показалось? — тот жуткий, леденящий хруст позвонков.

Она вскрикнула. Дёрнулась. Груда вещей, служившая ей укрытием, рухнула, обнажив её, как сорванный цветок.

— Эмма ма тор? — раздался хриплый голос.

Чьи‑то пальцы, жёсткие, как железные клещи, вцепились в её запястье и выдернули наружу. Трианна не смотрела на лицо своего мучителя — её взгляд был прикован к Лоране. К её мёртвому, застывшему взгляду. К телу, которое ещё минуту назад дышало, боролось, жило.

Это не могло быть правдой. Это был кошмар — липкий, удушающий, не желающий отпускать.

Она опустилась на колени прямо на холодный пол, не в силах оторвать глаз от Лораны. Вокруг неё — чужой язык, чужие голоса, чужие желания. Вакхалийцы переговаривались, смеялись, но их слова растворялись в гуле крови, стучащей в ушах.

— Ваше высочество… — донёсся до неё дрожащий, плачущий голос.

Трианна повернула голову.

Жалетта.

Вторая фрейлина стояла на коленях. Её лицо — в кровоподтёках, платье разорвано, грудь обнажена. Один из вакхалийцев держал её за волосы, с ухмылкой наблюдая за реакцией принцессы.

— Райди? — прозвучал вопрос. Трианна не поняла, кто его задал.

Не дождавшись ответа, мужчина встряхнул её так резко, что голова мотнулась в сторону.

— Сайд! Кра райди? — третий вакхалиец схватил её за подбородок, заставляя смотреть на него.

Пелена слёз размывала его черты. Он снова что‑то спросил. Она не ответила.

Его лицо исказилось.

Замах.

Удар по щеке — резкий, жгучий, от которого во рту появился металлический привкус крови.

Он снова что‑то спросил.

– Я… не понимаю… – сквозь слезы выдавила из себя принцесса.

Они говорили на языке, чуждом её слуху — без сомнения, вакхалийском. На материке у каждого государства был свой родной язык, но всё больше народов переходило на общепринятый — причудливую смесь слов и оборотов, впитавшую крупицы всех наречий материка. Некоторые страны презрительно именовали его «языком‑паразитом», но он упорно распространялся, словно неумолимый сорняк.

— Пожалуйста, не трогайте её… — сквозь слёзы взмолилась Жалетта, её голос дрожал, тонул в гуле чужих, резких фраз.

Вакхалиец, ударивший Трианну, повторил свой вопрос — на этот раз фрейлине.

— Она принцесса… дочь короля… не… не трогайте её… — слова вырывались прерывисто, с хрипом, будто каждое стоило ей капли крови.

Похоже, мужчина наконец получил искомый ответ. Он резко бросил что‑то своему товарищу — тон был властным, не терпящим возражений. Тот нахмурился, выругался сквозь зубы, но под тяжёлым взглядом старшего разжал пальцы, отпуская Трианну.

Однако свобода длилась лишь миг. В плечо принцессы тут же впились жёсткие пальцы другого вакхалийца. Он рывком поставил её на ноги и поволок к выходу, словно безвольную куклу.

— Куда вы её ведёте? Стойте! — внезапно вскрикнула Жалетта.

Её порыв стал для вакхалийца неожиданностью. Он ослабил хватку — и женщина рванулась вперёд. Всего несколько шагов…

Острый клинок вспорол воздух — и её крик оборвался хрипом. Руки метнулись к горлу, пальцы окрасились алым. Глаза широко распахнулись — в них застыло изумление, непонимание. А затем тело безвольно осело на пол.

Трианна захлебнулась криком. Она билась в руках захватчиков, вырывалась, но их хватка была железной. Её тащили прочь — прочь из прачечной, где на холодном полу остались две женщины, отдавшие жизни за её спасение.

***

Её привели обратно в бальный зал.

Но теперь здесь не звучали мелодии, не раздавался смех. Роскошные наряды гостей превратились в окровавленные лохмотья, а тела лежали в беспорядочной груде, словно сломанные куклы.

Толчок в спину — и Трианна упала на колени перед троном. Слезы катились по её лицу, но она не чувствовала их. Взгляд был прикован к полу, к пятнам крови, расплывавшимся, будто зловещие цветы.

— Тро ид райди, ма лэр, — прозвучало над её головой — холодно, размеренно, как приговор.

— Трианна!

Принцесса вздрогнула, обернулась.

У трона, в кольце хмурых вооружённых фигур, сидела королева. Она прижимала к груди маленького принца, словно пытаясь укрыть его от кошмара. Рядом, на коленях, стоял король — к его горлу был приставлен меч, остриё блестело в свете факелов.

— Вот и вся семья в сборе, — раздался голос над головой Трианны — спокойный, почти ленивый, но от этого ещё более жуткий.

Она обернулась.

На троне, там, где лишь мгновение назад был её отец, восседал незнакомый мужчина. Его облик безошибочно выдавал вакхалийца: чёрные волосы, длинные — почти до талии — собраны в высокий хвост, лишь несколько тонких косичек на висках свободно ниспадали. Кожа — тёмная, загорелая, на несколько оттенков темнее, чем у любого иррильца. Лицо — слегка вытянутое, с резкими, хищными чертами, от которых веяло угрозой. Тонкие губы кривились в насмешливой улыбке, а серые глаза — холодные, пронзительные — словно прощупывали душу до самых потаённых глубин.

— Аджерхан, я прошу, отпусти моих детей. Я подпишу все бумаги, сделаю всё, что ты скажешь. Только отпусти их. Они ведь всего лишь дети! — голос короля дрожал, но в нём звучала отчаянная мольба. Он не отрывал взгляда от дочери, чьи плечи содрогались от беззвучных рыданий.

Аджерхан ухмыльнулся — ещё шире, ещё язвительнее. Медленно, с нарочитой ленью, он поднялся с трона и шаг за шагом приблизился к принцессе. Каждый его шаг эхом отдавался в сознании Трианны, заставляя её вздрагивать всем телом.

Жёсткие пальцы впились в подбородок, рывком заставив её поднять голову. Бледно‑серые глаза впились в её лицо, изучая, оценивая, словно товар на рынке. Он произнёс что‑то на своём языке — и вакхалийцы в зале разразились грубым хохотом.

Трианна содрогнулась, попыталась вырваться, но хватка лишь усилилась. В этот миг за её спиной раздались шаги.

— Ты не говорил, что принцесса настолько красива, — бросил Аджерхан кому‑то за спиной Трианны. Затем обернулся к королю, и в его голосе зазвучала ядовитая ирония: — Позвольте представить моего союзника. Хотя о чём это я? Вы ведь и так знакомы. Верно, Гентер?

Трианна вновь вздрогнула. Хватка Аджерхана ослабла — и она смогла обернуться.

Перед ней стоял лорд Гентер Холс. Второй советник короля.

Время словно остановилось. В сознании принцессы мир раскололся на «до» и «после». Она смотрела на него — на человека, которому доверяла, которого уважала, — и не могла поверить.

— Ты, гнусный предатель! — взорвался король. Его голос, полный ярости и боли, прорезал гул зала.

Он рванулся вперёд, пытаясь подняться, но стражи Аджерхана не дали ему и шанса. Один из них лишь слегка усилил давление меча — и по шее короля потекла тонкая струйка крови.

— Нет! — вскрикнула Трианна.

Королева, прижимая к груди маленького Аерстана, закрыла глаза, но слёзы всё равно просачивались сквозь ресницы. Мальчик, не понимая происходящего, начал тихо плакать.

— Ничего личного, Ваше Величество, — равнодушно пожал плечами Гентер, словно обсуждал погоду, а не крушение целой династии. — Просто его планы мне понравились больше.

Трианна застыла, не в силах осознать услышанное. В голове не укладывалось: этот человек — тот самый мудрый советник, чьи рассказы она слушала с замиранием сердца, тот искусный шахматист, с которым она провела не один вечер за напряжёнными партиями, тот, кому король доверял больше, чем родным братьям…

— Да, друг мой, ты получишь всё, что хотел. Не волнуйся, — бросил Аджерхан, едва повернув голову к предателю. Затем, не дожидаясь ответа, обратился к принцессе, но продолжал говорить так, будто Гентер всё ещё стоял рядом: — А теперь ступай. Мне нужно ещё пообщаться с нашими радушными хозяевами.

Гентер склонил голову в коротком поклоне. Но прежде чем развернуться, его взгляд скользнул по Трианне, сидящей на холодном полу. На миг — всего на миг — в его глазах промелькнуло что‑то похожее на жалость, на тень сожаления. Или это лишь игра теней, обман измученного сознания? Мгновение — и он уже шагал прочь, оставляя за спиной тех, кому клялся в верности.

— Так как же зовут этот прекрасный цветок? — протянул Аджерхан, медленно обходя принцессу по кругу. Его шаги звучали как отсчёт последних мгновений её прежней жизни.

Несколько фраз на вакхалийском — и зал вновь взорвался грубым хохотом. Некоторые из воинов добавляли свои комментарии, их взгляды скользили по Трианне с откровенной, животной похотью. Она содрогнулась, чувствуя, как ледяная волна беспомощности накрывает её с головой. Никогда прежде она не ощущала себя столь беззащитной, словно она была… добычей.

Резкое движение — и широкая, горячая ладонь сомкнулась на её горле.

— Нет! — вскрикнула королева.

Король рванулся вперёд, но получил жестокий удар по спине, от которого рухнул обратно на колени.

Трианна молчала. Только слёзы, горячие и бессильные, катились по щекам, пока она смотрела на своего мучителя широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

Аджерхан рывком поставил её на ноги. Его нос почти коснулся её волос — он вдыхал их запах, как охотник, наслаждающийся ароматом загнанного зверя. Трианна дёрнулась, когда его губы скользнули по её шее — прикосновение, от которого кожу обожгло ледяным огнём.

— Вакха эдр мэл, — прошептал он ей на ухо, и голос его звучал как змеиное шипение. Затем, уже на ирильском, добавил: — Великий король белокаменной Иррилии, знаешь ли ты один из древних законов моего народа? Он гласит, что радушный хозяин обязан делиться с дорогими гостями… женщинами.

— Убери руки от моей дочери, грязный пёс! — взревел король, но тут же получил новый удар — тяжёлый, оглушающий. Его тело обессиленно обмякло.

Вакхалиец волоком потащил принцессу к ближайшему столику, уставленному изысканными закусками для гостей. Одним резким взмахом руки он сбросил всё на пол — тарелки, бокалы, хрустальные вазы разлетелись вдребезги, наполнив зал оглушительным звоном разбитой посуды.

Трианна билась, как пойманная птица, но хватка Аджерхана была железной. Он с лёгкостью уложил её животом на столик, несмотря на отчаянные попытки вырваться. Её крики сливались с воплями королевы и пронзительным плачем маленького Аерстана — звуки отчаяния сплетались в один нескончаемый, душераздирающий хор.

Рука вакхалийца безжалостно задрала подол платья. Коленом он грубо раздвинул её ноги, лишая последней надежды на спасение. Резким движением он сорвал с неё бельё, и в тот же миг его ладонь коснулась самого сокровенного.

Трианна закричала — так громко, что, казалось, сорвала горло. Она извивалась, царапалась, даже пыталась кусаться, но всё было тщетно. Клочок её волос остался в руке мучителя, когда она в очередной раз рванулась прочь.

Слезы застилали глаза, но сквозь мутную пелену она видела, как отец, собрав последние силы, отбросил своего конвоира и рванулся к ней. Но второй охранник не дал ему добраться до дочери — острое лезвие меча вошло в тело короля и вышло из груди. Тонкая струйка крови потекла из уголка его рта, и он беззвучно рухнул на пол.

— Нет! — пронзительный крик королевы разорвал пространство. Она бросилась к мужу.

Один из вакхалийцев схватил маленького Аерстана за ворот рубахи, не давая приблизиться к рыдающей матери и мёртвому отцу.

В этот миг тело Трианны пронзила острая, ослепляющая боль. Она закричала вновь — до хрипа, до потери голоса. Ещё один резкий толчок Аджерхана — и новая волна мучительной боли накрыла её с головой.

Сознание, не выдержав этого кошмара, погасло. Трианна провалилась в спасительную тьму, где не было ни боли, ни ужаса, ни криков — только бесконечная, милосердная тишина.

Глава 2

Открыв глаза, Трианна словно вынырнула из тёмной бездны — и первое, что предстало перед её затуманенным взором, был вакхалиец, неспешно натягивающий штаны. Тело пронзило острой волной боли: между ног пылало, низ живота ныл, а на шее будто до сих пор сжимались чужие пальцы, оставляя невидимый, но жгучий след. Юбка её была бесстыдно задрана, ноги разведены — словно она стала невольным участником какого‑то чудовищного обряда.

С огромным трудом, превозмогая слабость, принцесса приподнялась на дрожащих локтях. Отвращение, густое и удушающее, накрыло её, словно тяжёлая волна. Она почувствовала, как по внутренней поверхности бёдер медленно стекает что‑то горячее, и не смогла сдержать рвоту — её тело содрогнулось, а сознание на миг помутилось.

— Отжен рэй кин ипиньо! — раздался весёлый голос Аджерхана, и его смех, звонкий и безжалостный, разрезал тишину, словно нож.

Трианна вытерла рот тыльной стороной ладони и медленно подняла взгляд от пола. В тот же миг мир перед её глазами рухнул: земля будто разверзлась под ногами, а сердце замерло в груди. Всего в нескольких шагах от неё лежали её родители и маленький брат.

Мёртвые.

— Нет… — выдохнула она едва слышно, но уже в следующее мгновение крик, полный отчаяния и боли, вырвался из её горла: — Нет!

Ноги подкосились, отказываясь держать её, и она, теряя последние остатки сил, поползла на четвереньках к телам самых дорогих ей людей. Она падала, вновь поднималась, снова падала — и всё равно продолжала ползти, будто каждое движение могло вернуть их к жизни. Трясущимися руками она коснулась лица матери, пытаясь уловить хоть малейшее тепло, хоть слабый признак жизни.

— Нет, мама… — шептала она, голос её дрожал, словно осенний лист на ветру. — Мама… отец? Пожалуйста, откройте глаза. Аер! Братик мой…

Она прижала к груди маленькое тельце брата, пальцы её судорожно сжимали рану на его шее, будто пытались остановить кровь, которая уже не текла. Её плач превратился в протяжный, душераздирающий вой, похожий на крик раненого зверя. Руки её были в крови — крови её близких.

Где‑то вдали раздавался недовольный голос Аджерхана, но она уже не слышала его. Двое вакхалийцев схватили её за руки, один из них вырвал из её объятий тело брата.

— Нет! Аерстан! Аерстан! Мама! — кричала Трианна, пока её уводили прочь, её голос тонул в безмолвной пустоте, которая теперь навсегда стала её судьбой.

***

В комнате, куда её заточили, Трианна провела долгие часы — вплоть до полудня. Она сидела на холодном полу у двери, вцепившись в неё руками, пока кожа не содралась до крови. Кричала, срывая голос, умоляла вернуть её к семье — но постепенно крики сменились беззвучными рыданиями, а затем и вовсе смолкли. К утру в ней не осталось ни сил, ни слёз, ни надежды.

Трианна осознала: она умерла. Умерла там, где лежали бездыханные тела её родных. Жизнь покинула её в тот миг, когда мир обрушился, оставив лишь пустоту и безмолвную боль.

В полдень дверь распахнулась, но принцесса даже не шевельнулась. В помещение вошли две вакхалийские женщины, неся подносы и свёртки с тряпками. За ними последовали мужчины: одни внесли деревянную ванну, другие — тяжёлые вёдра с водой. Завершал эту странную процессию мрачный, коренастый мужчина со шрамом, рваной линией пересекавшим его щёку. Он застыл над Трианной, сквозь зубы прошипев что‑то на своём языке. Остальные вакхалийцы, оставив груз, склонили головы и молча удалились. Женщины же, не теряя времени, принялись готовить ванну.

— Белый женщин должен мыть и есть. Великий Аджерхан ждать Белую женщину, — с трудом выговаривая слова общепринятого языка, произнёс шрамоликий.

Трианна не шелохнулась. Её неподвижность, её молчаливый вызов взбесили вакхалийца. Он сплюнул на пол и рыкнул что‑то резкое. Женщины, худощавые, но невероятно сильные, схватили принцессу под руки и рывком поставили на ноги.

— Не прикасайтесь ко мне! — прохрипела Трианна, но её слова оборвала звонкая пощёчина.

Она тяжело задышала, подняв взгляд на стоящего перед ней мужчину. Его лицо оставалось бесстрастным, но голос вдруг зазвучал почти ласково:

— Вакхара зорум адхэ‑эр.

Осторожно, едва касаясь, он убрал с её лица спутанные волосы, а затем резко бросил женщинам:

— Даргиэ!

В четыре руки с неё сорвали одежду и втолкнули в ванну. Трианна хотела было возмутиться, но слова застряли в горле — на её голову обрушился поток ледяной воды из ведра. Вакхалийки работали молча, ловко орудуя мочалками и тряпками.

После омовения её подняли, насухо вытерли большой простынёй и облачили в белые одежды. Усадив на стул, одна женщина принялась расчёсывать её длинные волосы, а другая — накрывать на стол. Перед Трианной появились тарелки с серой жидкой похлёбкой, кусок хлеба, мясная и сырная нарезка, травяной чай и сушёные фрукты на десерт.

— Белая женщина должна есть, — твёрдо произнёс вакхалиец.

Трианна подняла на него глаза. Мужчина жестом указал на еду, требуя, чтобы она начала трапезу. Не отрывая взгляда от его лица, принцесса резко перевернула столик — еда с грохотом рассыпалась у его ног.

Одна из женщин вскрикнула, другая вжалась в стену, испуганно глядя на своего предводителя. Но на его лице вдруг расцвела кривая усмешка. Короткий рык — и женщины мгновенно исчезли из комнаты.

Мужчина одним движением отшвырнул столик в сторону, подскочил к Трианне и крепко схватил её за шею, заставляя запрокинуть голову.

— Рохаш эрд рхаашра. Хумен идр па, — прошипел он ей прямо в лицо, а затем отпустил.

Когда дверь за вакхалийцем закрылась, Трианна вновь оказалась в плену одиночества. Она сомкнула веки, словно пытаясь упрятаться в тёмной бездне собственного сознания, отгородиться от жестокой реальности. Но даже так не удавалось избавиться от навязчивого ощущения — на шее всё ещё будто горели отпечатки чужих пальцев. Принцесса не замечала, как её тело содрогается в безмолвной дрожи, а по щекам бесшумно струятся слёзы, оставляя на коже холодные дорожки.

Спустя какое‑то время за ней пришли. Длинноволосый вакхалиец — как, впрочем, и все его соплеменники — провёл Трианну в королевский кабинет. Только теперь это помещение принадлежало не её отцу. Теперь здесь хозяйничал Аджерхан. Он стоял у стола, погружённый в чтение каких‑то бумаг, и от этого зрелища в душе принцессы вспыхнула ослепительная, всепоглощающая ярость. Как он смеет осквернять своим присутствием святилище её отца?! Перед внутренним взором вновь возникла жуткая картина: безжизненные тела родителей и маленького брата, утопающие в луже крови.

— А вот и моя дорогая принцесса, — Аджерхан повернул голову, и на его лице расцвела ухмылка. — Женщина, что ты там застыла? Проходи, садись. Государственные дела, знаешь ли, изрядно утомляют. Мне нужно передохнуть, расслабиться. А мы ведь так чудесно провели время вчера, не правда ли?

Сердце Трианны забилось с бешеной силой, словно пыталось вырваться из грудной клетки. Дыхание стало прерывистым, а перед глазами на миг сгустилась чёрная пелена. Паника ледяными щупальцами оплела сознание. Ей не нужно было гадать, на что намекал этот отвратительный человек. Чувства беспомощности, омерзения и глухой боли по‑прежнему терзали её душу.

Аджерхан отложил бумаги и неспешно направился к небольшому дивану. Усевшись, он принялся разглядывать принцессу — медленно, пристально, с нескрываемым удовлетворением. Его губы изогнулись в самодовольной улыбке. Протянув руку, он взял с блюда нож и яблоко, начал аккуратно снимать с него кожуру. Это простое действие отчего‑то завораживало. Трианна поймала себя на том, что не может оторвать взгляда от его длинных пальцев и мерцания острого лезвия. Как же ей хотелось, чтобы этот нож вонзился в горло вакхалийского изверга!

— Я знаю, что ваши традиции запрещают женщинам делить ложе с мужчинами до свадьбы, — рассмеялся Аджерхан, даже не подозревая, какие мысли бушуют в голове принцессы. — Да видит великий Адах, какие нелепые законы! Но ничего, старого короля больше нет — теперь будут новые законы. Законы Адаха. — Он сделал широкий жест рукой, очевидно, воздавая хвалу своему божеству. — Так о чём это я? Ах да. Жениться на тебе, увы, я не могу. У меня уже есть жена. Сварливая, надоедливая особа, но что она вытворяет в постели… ммм… Правда, сейчас на неё без слёз не взглянешь. Беременность превратила её в толстую, неуклюжую корову. Надеюсь, ей хватит ума родить мне сына. Хватит с меня дочерей. — С раздражением он швырнул на стол очищенную кожуру. — А пока он зреет в чреве матери, я завоёвываю для него земли. Разве это не достойно похвалы? Стремление родителя создать лучший мир для своего дитя?

Аджерхан закончил чистить яблоко, но так и не откусил ни кусочка. Отложив фрукт и нож, он вновь устремил взгляд на Трианну. Откинувшись на спинку дивана, он заложил руки за голову.

— Но, как я уже говорил, дело это хлопотное, и порой требуется разрядка, — продолжил он. — А поскольку моя жена осталась дома, а все любовницы — в лагере, их место займешь ты. Для такой маленькой шлюшки это даже честь — разделить постель с новым королём. — Он похлопал по дивану рядом с собой. — Иди сюда.

Кровавая пелена застлала взор Трианны. В груди вскипела такая неистовая ярость, что из горла вырвался звериный рык. Она рванулась вперёд, схватила нож — тот самый, которым Аджерхан чистил яблоко.

— Сдохни! — выдохнула она сорванным голосом, занося руку для удара.

Но едва лезвие блеснуло в воздухе, её запястье с железной хваткой перехватили, вывернули — нож со звоном упал на пол. Не раздумывая, Трианна замахнулась свободной рукой, однако и её тут же скрутили. Аджерхан с нечеловеческой силой швырнул принцессу на пол. Она рухнула прямо на небольшой столик, где стояла ваза с фруктами; дерево треснуло под её телом, а плоды разлетелись по каменному полу.

— Идр па! — прошипел мужчина, и тяжёлый ботинок врезался в её живот.

Воздух вырвался из груди со стоном; Трианна скорчилась, задыхаясь от боли. Но Аджерхан не дал ей передышки: схватил за волосы, рванул вверх, заставляя поднять голову.

— Чоксо не объяснил тебе, как нужно себя вести, тварь?

Следующий удар пришёлся в лицо. Щёку опалило огнём, а из разбитого носа хлынула кровь, заливая бледную кожу и белоснежное одеяние, выданное вакхалийками.

— Будь ты проклят, вакхалийский ублюдок! Пусть твой сын сдохнет в чреве твоей жены и… — Она не успела закончить: новый удар оборвал слова, оставив лишь хрип в разодранном горле.

Аджерхан резко отступил, затем и вовсе отошёл в сторону, бормоча ругательства на своём языке. Трианна корчилась на полу, сквозь пелену боли различая лишь начищенные до зеркального блеска сапоги перед собой.

В дверь коротко постучали — и тут же распахнули.

— Что здесь… впрочем, не важно, — раздался голос Гентера Холса. Трианна узнала его мгновенно. — Мой король, наш гость готов поговорить с вами.

— Веди, — коротко бросил Аджерхан.

— А что с девчонкой? Мне увести её?

— Нет. Пусть будет примером того, что его может ждать, если мы не договоримся.

— Как прикажете.

Гентер вышел.

Собрав остатки воли, Трианна осторожно приподнялась. Бок пронзила острая вспышка боли; живот горел, словно его прожгли раскалённым железом; перед глазами кружились мутные пятна. Трясущейся рукой она смахнула кровь, стекающую по губам и подбородку, — та уже пропитала белую ткань, превратив её в жуткую пародию на траурное одеяние.

Двери кабинета вновь распахнулись. На пороге возник Дамир Сойрэн.

Сердце Трианны встрепенулось, забилось чаще, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Она гнала от себя страшные мысли о нём, боялась, что потеряла его так же, как всю свою семью. Но вот он — перед ней. Хоть и бледный, хоть и с наливающимся синяком на скуле, но живой. Его медные волосы были взлохмачены, а одежда — та же, что и вчера, — помята и в пятнах.

— Дамир, — прошептала она, но голос, сорванный и тихий, утонул в пространстве.

Не осознавая, она протянула к нему руку. Он здесь. Он жив. Значит, всё будет хорошо. Он спасёт её. Ведь он говорил, что она ему не безразлична. Король Сойрэн не оставит сына в беде. А Дамир… Дамир не бросит её.

Слёзы подступили к глазам, обжигая веки. Скоро этот кошмар закончится. Обязательно закончится.

Принц наконец взглянул в её сторону. В его глазах мелькнули удивление и жалость. А затем… он просто отвернулся.

«Может, он не узнал меня? — метнулась отчаянная мысль. — Я сама на себя не похожа: вся в крови, взлохмаченная, на полу…»

Да, точно. Он просто не узнал.

— Рад, что вы согласились на разговор, ваше высочество, — Аджерхан занял место за столом короля. — Прошу, садитесь. А на девицу не обращайте внимания. Просто кое‑что объяснял ей.

Трианна замерла в ожидании. Вот сейчас Дамир что‑то скажет. Хоть слово. Хоть взгляд. Хоть знак, что он видит её, что помнит, что поможет…

Но принц молча опустился в кресло для посетителей. Ни взгляда. Ни слова.

— Итак, — вновь заговорил Аджерхан, — вы подумали над моим предложением? Вы сами должны понимать: Иррилия и её король пали. Теперь это территория Новой Вакхалии. Моя территория. И в интересах Сорина принять мою дружбу. Или следующей падёт она.

В чём‑то вакхалиец был прав. Армия Иррилии превосходила соринскую — и всё же не спасла королевство от гибели. Возможно, если бы лорд Зиретек был здесь… если бы он успел вернуться с войсками…

И тут Трианну пронзила леденящая догадка.

А случайно ли вспыхнул конфликт на побережье? Мог ли кто‑то намеренно спровоцировать его — чтобы выманить главнокомандующего и большую часть армии из столицы как раз к моменту нападения вакхалийцев? Впрочем, что гадать. Тут и так все ясно. Наверняка, это дело рук предателя Холса.

Вакхалия — суровый край, что граничит с Иррилией на северо‑западе. Десять лет назад, когда последний вождь степняков отошёл в мир иной, его народ раскололся, словно камень под ударом молота. Два сына почившего правителя возглавили враждующие станы.

Старший, Грешадхал, избрал путь мира. Под его рукой кочевники прекратили набеги на соседние земли, развернули торговлю с Фринстаном и Альдором. Каждый его шаг был направлен на то, чтобы народ обрёл покой и процветание — не через кровь, а через труд и взаимную выгоду.

Младший же, Аджерхан, жил жаждой крови и ненасытной алчностью. Он не щадил ни брата, ни соседей: его отряды грабили земли, жгли селения, а главным источником богатства стала работорговля. Его имя стало синонимом страха, а его воля — бичом для всех, кто жил по соседству.

Всё это Трианна знала из донесений отцовских разведчиков. Тогда эти вести казались лишь досадными помехами — тревожными, но далёкими. Никто во дворце не мог и помыслить, что однажды эта буря докатится до их ворот и сокрушит королевство.

Принцесса вновь метнула взгляд на Дамира — взгляд, сотканный из последней надежды. Принц слушалугрозы Аджерхана с сосредоточенным вниманием. Было видно, как тяжело ему приходилось. Пока наконец Дамир не склонил голову. Трианна заметила, как его пальцы судорожно сжались в кулаки — будто он боролся с невидимой силой, рвущейся наружу. Но принц справился. Когда он вновь поднял взгляд, лицо его было бесстрастно, словно высечено из камня.

— Я понимаю это и от лица соринского короля принимаю вашу дружбу. Я отправлю письмо отцу сегодня же, — произнёс он твёрдо, без тени сомнения.

— Что? Дамир, нет! — вырвалось у Трианны, но вместо голоса — лишь хриплый шёпот, будто кто‑то вырвал из её груди дыхание.

Молодой мужчина посмотрел на неё. Принцесса вглядывалась в его лицо, не веря, что это правда. Ещё одно предательство — и её душа, истерзанная, израненная, не выдержит.

— Ах да, ваше высочество, прошу прощения, но я вас опередил и опробовал вашу невесту. Надеюсь, вы не в обиде? — с самодовольной усмешкой бросил Аджерхан.

Дамир не отвёл взгляда. Его глаза встретились с её глазами — ярко‑синими, полными слёз и отчаянной надежды. Но надежды этой никто не собирался дарить.

Принц снова отвернулся.

И Трианна почувствовала, как мир рушится. Как земля уходит из‑под ног. Как последняя ниточка, что могла её спасти, рвётся с тихим, безжалостным треском.

— Впрочем, сегодня у меня хорошее настроение, — вдруг произнёс Аджерхан, и в его голосе зазвучала игривая насмешка. — Если вам уж так дорога ваша невеста, я могу отдать её. Скажем… за сто золотых. Согласны?

Сто золотых для королевского сына — сущая мелочь, едва заметная тень на весах власти. В душе Трианны вновь затеплился огонёк надежды. Пусть после всего, что случилось, она уже не сможет стать его женой — но Дамир… он ведь благородный, честный, не из тех, кто бросает беззащитных в беде.

— Нет. Девчонка нужна была мне лишь как ступенька к трону Иррилии. Теперь королевство ваше, — произнёс принц спокойно, без тени сомнения.

Эти слова отозвались в Аджерхане звонким смехом. Он разразился потоком фраз на родном языке, и в каждом звуке сквозила торжество. Дамир ответил ему лёгкой, почти незаметной улыбкой — холодной, выверенной.

А Трианна… у неё больше не осталось сил даже на отчаяние. Взгляд её скользнул по полу — и наткнулся на нож, выбитый из рук. Мгновение — и она, улучив секунду, когда мужчины отвернулись, метнулась к нему. Лезвие скользнуло в складки белого одеяния, спряталось, словно живое, прижатое к бедру.

Аджерхан, извинившись перед принцем, хлопнул в ладоши. В кабинет вошёл тот самый вакхалиец, что приводил служанок для её умывания и трапезы. Поклонившись, он замер, внимая приказам господина. Короткая фраза — и он уже шагает к Трианне, хватает её за локоть, ведёт прочь.

Когда двери кабинета растворились позади, вакхалиец резко остановился. Руки его впились в плечи принцессы, развернули её лицом к себе. Трианна едва сдержала стон — каждое прикосновение отзывалось острой болью в избитом теле.

— Не зли зверя, глупый женщина, — прошипел он на ломаном иррильском, и в его глазах мелькнул холодный, беспощадный блеск.

Они двинулись дальше. К облегчению Трианны, её привели в ту же комнату, где она провела утро. Слуги уже успели навести порядок: ни следа разбросанной еды, ни осколков разбитой посуды. Всё выглядело так, будто ничего и не было.

Принцесса медленно прошла на середину комнаты. Взгляд её был пустым, рассеянным, словно она смотрела сквозь стены. А в руке — крепко, до белизны в пальцах — она сжимала украденный нож.

Мысли потекли назад, в прошлое. Вчерашний день. Её день рождения. День, когда она потеряла всё: семью, дом, королевство. Жгучие слёзы подступили к глазам, но она не позволила им пролиться.

Подняв нож обеими руками, она направила остриё к горлу. Зачем жить? Близкие мертвы, возлюбленный предал, трон отнят. Один нажим — и боль прекратится. Один миг — и тьма поглотит её.

Она закрыла глаза, сжала рукоять… и опустила руки.

Нож глухо стукнулся о пол у босых ног.

Нет.

Она не может. Не имеет права.

Она обязана выжить — ради отца, матери, брата. Ради всех, кто пал вчера. Она должна увидеть, как вакхалийский ублюдок испустит последний вздох.

«Простите, папа и мама, и ты, мой милый братик. Мне придётся задержаться, но я обещаю: ваша смерть будет отомщена».

— Вы слышите меня, боги? — её голос, твёрдый и ясный, разорвал тишину комнаты. — Я клянусь: все, кто причастен к гибели моей семьи, получат по заслугам!

В тот же миг за окном грянул гром. Молния, яркая, как клинок, рассекла небо. И в тот же миг предплечье Трианны обожгло жаром.

— Говорят, что первая княгиня Ритман была родом не из Ленов. Откуда она пришла, никто не знал. Но именно она принесла в княжество веру в богиню Ассену. Ассена всегда следит за нами. Она слышит каждое наше слово. И когда человеку нужна будет помощь, она подарит ему силу… но цена за это будет высока…

Воспоминание вспыхнуло в сознании — детское, тёплое, почти забытое. Королева Эренсия, укладывая детей спать, всегда рассказывала им истории родного княжества. И сейчас, глядя на причудливый узор, проступивший на коже, Трианна вспомнила именно эту сказку.

Неужели это правда? Неужели боги услышали её? А может это магия?

Но существует ли она на самом деле?

И верно ли называть это магией — или же стоит искать иные слова? Может, это не колдовство, а промысел Божий? Или, напротив, тёмное веяние демонов, шепчущих из бездны?

Ей нет дела до разгадок.

Она дала клятву.

Клятву, которую засвидетельствовали силы, чьи имена не смеют произносить вслух. Клятву, что крепче стали и глубже океана. Отступить — значит предать саму суть своего бытия, разорвать нить, соединяющую её с судьбой.

Она выживет.

Выживет, даже если мир обратится в пепел, если звёзды падут с небес, если время станет зыбким, как туман. Она пройдёт сквозь огонь, сквозь тьму, сквозь ледяные ветры забвения.

И не важно, сколько лет, лун, веков потребуется.

Трианна дождётся.

Дождётся того часа, когда Аджерхан, гордый и непобедимый, начнёт падать — медленно, мучительно, неотвратимо. Когда его империя из золота и лжи рассыплется в прах. Когда каждый камень, воздвигнутый его руками, обратится против него. Когда всё, что он любил, чем дорожил, к чему стремился, — всё это будет отнято, разбито, обращено в ничто.

Она увидит.

Увидит, как гаснет его свет. Как меркнет его слава. Как последний вздох вырывается из его груди — и с ним уходит всё, что когда‑то делало его могущественным.

Клятва дана.

А значит — так и будет.

***

Когда женщины вместе с тем самым вакхалийцем вновь переступили порог комнаты, Трианна уже успела привести себя в некое подобие порядка. Она умылась и поела. Длинные волосы, прежде спутанные и грязные, теперь были тщательно расчёсаны, заплетены в тугую косу и перехвачены лентой — безжалостно оторванной от подола платья. Впрочем, оно всё равно было безвозвратно испорчено: багровые пятна крови навсегда впечатались в белую ткань, превратив её в немой свидетель сегодняшних мук.

Вакхалиец окинул взглядом пустые тарелки и что‑то добродушно пробурчал — похоже, остался доволен. Выдав новую, чистую одежду, забрав грязную посуду и испачканную одежду, женщины молча удалились. За ними вышел и он.

Но едва минуло полчаса, двери вновь распахнулись. Трианна невольно сжалась, вся обратившись в слух и страх. Аджерхан… Мысль обожгла, как раскалённое железо. Неужели пришёл за обещанным «развлечением»?

Однако на пороге стоял не он.

— Добрый вечер, принцесса. Или как к вам теперь обращаться? — Гентер Холс усмехнулся, и в его голосе сквозила едкая, почти игривая насмешка.

Он вошёл, неспешно оглядел комнату, будто оценивая её убранство, а затем его взгляд — цепкий, изучающий — остановился на лице Трианны. Она знала, что выглядит ужасно: нос слегка опух, на левой щеке наливался синяк, губы были разбиты. А ещё — правый бок горел огнём, и каждый вдох отдавался тупой, ноющей болью. Ребра… наверняка сломаны.

— М‑да, — протянул Холс, наконец нарушив молчание. Он прошёл через комнату и без приглашения опустился на край кровати рядом с ней.

Его близость — да и само присутствие в этой комнате — заставляли нервы натягиваться, как струны. Трианна попыталась отстраниться, но крепкая мужская рука схватила её за плечо, не позволяя сдвинуться. Она сдавленно охнула, когда пальцы сжались чуть сильнее. А в следующий миг почувствовала горячее, влажное дыхание на своей шее.

— Ну, каково это — быть шлюхой Аджерхана? — прошептал он, и в его тоне сквозила отвратительная, почти сладострастная жадность.

Тошнота подкатила к горлу. Трианна вцепилась в его руку, пытаясь сбросить её, вырваться, встать. Но одно резкое движение — и она уже лежала на спине, а Холс навис сверху, железной хваткой сжимая её запястья над головой.

— Не нужно нервничать, принцесса, — его губы растянулись в гадкой улыбке. — Я всего лишь озвучу то, что тебя ждёт.

Освободив одну руку, он провёл пальцами по её щеке. Трианна резко дернула головой, клацнула зубами, пытаясь вцепиться в эту наглую ладонь. Холс успел отдёрнуть её, но тут же с силой сжал подбородок принцессы.

— Не делай резких движений, девочка, — прошипел он. — Прими как данность: ты теперь — никто. Этот вакхалиец будет трахать тебя, когда захочет и где захочет. А когда ты ему надоешь, отдаст своим псам — и уже они будут развлекаться. И никто тебе не поможет. Кроме меня. Согласись стать моей — и никто больше не посмеет коснуться тебя.

Влажные губы коснулись её уха. Трианна сжала зубы, сдерживая рвотный позыв.

— Стать твоей? В качестве кого? — её голос звучал глухо, но в нём ещё теплилась искра гордости.

— Кого захочешь: возлюбленной, фавориткой, подругой. Прости, милая, но на роль жены ты больше не подходишь. Завтра тебя отправят в Хатаак — крепость Аджерхана Ашура в Вакхалии. Там ты будешь обслуживать всех, на кого он укажет. Ты ведь этого не хочешь?

Ирония судьбы — в третий раз за этот проклятый день ей повторяют одну и ту же фразу: «Ты не подходишь на роль жены». Горькой, ржавой волной поднялся в груди смех — не весёлый, не лёгкий, а тот, что рождается на краю безумия.

Холс отпрянул, изумлённо вглядываясь в лицо девушки, смеющейся под ним. В его глазах читалось недоумение — словно он не мог поверить, что в этой униженной, измученной принцессе ещё теплится огонь.

— Неужели ты всерьёз думаешь, что я соглашусь спать с тобой? — её голос, хриплый и надтреснутый, звучал с ледяной ясностью. — Да лучше отдаться вакхалийским дикарям, чем лечь под трусливого предателя.

И она плюнула ему в лицо.

В глазах Холса вспыхнула ярость — настоящая, звериная, без прикрас. А Трианна вдруг с изумлением осознала: он действительно верил, что она упадёт перед ним на колени, рассыпаясь в благодарностях.

Жёсткие пальцы сомкнулись на её горле. Трианна захрипела, пальцы инстинктивно вцепились в его запястье, но силы были неравны.

— Неблагодарная тварь, — прошипел он, сжимая пальцы ещё сильнее, и припал к её губам в грубом, почти жестоком поцелуе.

Отвращение поднялось в ней волной, едва не вырвавшись наружу. Собрав последние крохи воли, Трианна резко дёрнула головой — и зубы её вонзились в его губу. Во рту появился металлический привкус крови.

Холс вскрикнул, отшатнулся, вскочил на ноги. Трианна перекатилась на бок, хватая ртом воздух, кашляя, растирая саднящее горло. Доживёт ли она сегодня до вечера?

Он занёс руку для удара — но тот так и не последовал.

Двери с грохотом распахнулись, впуская в комнату разъярённого вакхалийца. Мгновенно оценив обстановку, он подскочил к советнику и с силой отшвырнул его в противоположный конец комнаты. Холс ударился спиной о стену, со стоном осел на пол.

Знакомый Трианне вакхалиец быстро окинул её взглядом. Нахмурился, заметив, как она растирает шею, как прерывисто дышит.

— Никто не смеет трогать женщин Аджерхана, — произнёс он, обернувшись к Холсу. Голос звучал ровно, но в нём сквозила недвусмысленная угроза.

Холс вдруг рассмеялся — нервный, дрожащий смех. Поднялся на ноги, поднял руки в примирительном жесте. Бросил на Трианну взгляд, полный холодного обещания возмездия, и вышел. Вакхалиец последовал за ним.

— Постой! — прохрипела девушка.

Она села, опустив руки на колени, нервно теребя край юбки, задранной до колен. Вакхалиец обернулся, вопросительно глядя на неё.

— Как твоё имя? — вопрос вырвался неожиданно, и сама Трианна удивилась собственной смелости. Поспешно добавила: — Прости, я не должна была этого спрашивать.

Смущение накрыло её волной. Что это было? Откуда вдруг это желание узнать имя человека, принадлежащего к народу, уничтожившему её королевство?

— Чоксо, — коротко ответил он.

Трианна вздрогнула, но взгляда не подняла.

— Спасибо, Чоксо, — едва слышно прошептала она.

А на следующее утро Трианну и ещё шестерых девушек погрузили на телегу. В сопровождении отряда воинов они двинулись в сторону Вакхалии.

Единственным знакомым лицом среди них был Чоксо.

Девушек принцесса видела впервые. Они молчали, съёжившись, пряча глаза. Трианна никогда не призналась бы даже себе, что присутствие Чоксо дарило ей странное, почти необъяснимое чувство спокойствия. Может, он защитит её? Ведь он уже однажды встал на её защиту — против Холса.

Другие воины бросали на пленниц похотливые взгляды, но подходить не решались. Они перешёптывались, смеялись, время от времени опасливо поглядывая на Чоксо.

С тихим, протяжным скрипом телега тронулась в путь.

Трианна смотрела, как удаляется её родной город. Сердце сжималось от боли — острой, как лезвие, но слёз уже не было. Душа её словно окаменела, оставив лишь одно чувство — жгучую, неумолимую боль.

«Я вернусь. Я обязательно вернусь…»

Глава 3

Четыре дня пути — четыре долгих дня, в течение которых караван неспешно продвигался к границе Вакхалии. С каждым новым рассветом Трианна всё отчётливее видела, как глубоко пустили корни наездники в ирилльской земле.

Они были повсюду.

В городах и сёлах, где прежде кипела жизнь, теперь царила чужая воля. На лугах, где когда‑то мирно паслись стада коров и овец, теперь колыхались бескрайние табуны вакхалийских коней — словно живая волна, поглощающая привычный пейзаж.

Но это были не просто воины. Они пришли семьями — с жёнами, детьми, домашним скарбом. В нескольких деревнях Трианна замечала, как вакхалийские ребятишки играют с ирилльскими, смеются, возятся в пыли… пока из дома не выходила вакхалийка — и одним резким окриком не прогоняла местных детей прочь.

Они стали рабами в собственных домах.

Эта мысль жгла изнутри. Трианна понимала: за один день так глубоко проникнуть в страну невозможно. Их должны были заметить ещё на границе, доложить королю. Но этого не случилось.

Принцесса прокручивала в голове череду событий, словно перебирала хрупкие нити разорванного гобелена. Постепенно сквозь хаос обрывков проступала зловещая закономерность.

Сколько уже месяцев — а может, и лет — королю исправно докладывали лишь о тревогах на побережье. Бунты рыбаков, набеги пиратов, перебои с поставками соли… Но стоило речи зайти о делах в глубине королевства — всё неизменно сводилось к одной и той же, до боли знакомой фразе: «Всё хорошо».

Её пронзила ледяная догадка. Конфликты на побережье не были случайностью. Их поджигали, как сигнальные огни, чтобы ослепить двор, отвлечь внимание от подлинной угрозы. Пока все взирали на пылающий горизонт, кто‑то методично подтачивал корни королевства.

Горький привкус правды обжёг нёбо. Гентер Холс, пусть и второй по значимости советник, не мог провернуть это в одиночку. Его воля — лишь остриё копья. А рукоять… рукоять держали другие.

Значит, гниль проникла глубже, чем она смела предположить. Она уже в сердце королевства.

Мерзкие предатели…

Вакхалия разительно отличалась от Ириллии — страны лесов и живописных портов. Здесь простиралась бескрайняя степь, словно океан травы, колышущийся под ветром. Жители этих земель — коренастые, не слишком высокие, с смуглой кожей и тёмными волосами, заплетёнными в множество тонких косичек. У них не было больших городов — только временные стоянки, перемещающиеся вслед за стадами. Их жизнь была неразрывно связана с лошадьми: вакхалийцы слыли лучшими наездниками в мире, их мастерство управления скакунами восхваляли во всех соседних королевствах.

До границы Вакхалии оставалось всего несколько часов — и в этот миг судьба вновь взмахнула своим острым клинком, перекраивая жизнь Трианны.

Отряд остановился на берегу тихой реки. Двое охранников отправились на охоту, трое — включая Чоксо — принялись обустраивать лагерь. Оставшиеся воины отвели девушек к воде: пусть умоют лица, освежатся перед последним броском.

Мужчины уселись неподалёку, негромко переговариваясь, зорко следя за подопечными. Кто‑то из девушек примостился на берегу, кто‑то осторожно вошёл в прохладную воду. Трианна держалась особняком. Она так и не сблизилась ни с одной из них.

Остальные быстро нашли общий язык — горе, словно невидимый клей, сцепило их воедино. Но с принцессой никто не стремился заговаривать. Да и она не искала собеседников: молчала, замкнувшись в коконе собственной боли.

Девушки сторонились её, будто чуяли незримую грань — ту самую, что отделяла Трианну от них. «Эта — иная, — шептало их подсознание. — Сделана из другого теста». Из теста, замешанного на дворцовых церемониях, на шепоте шёлковых платьев, на взгляде, приученном скрывать истинные чувства.

Принцесса медленно обвела взглядом поляну. На миг прикрыла глаза, вдыхая свежесть утра. Лес дышал покоем: мягкий шелест листвы, журчание ручья, тёплый солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны. Казалось, сама природа шептала: «Вот он, миг тишины. Лови его, впитывай, храни в сердце».

Но тишина — хрупкая гостья. Она не задерживается надолго.

Стрелы обрушились внезапно — бесшумные, стремительные, словно тени смерти. Ни крика, ни предупреждения — только глухой стук оперённых жала, впивающихся в плоть.

Несколько вакхалийцев рухнули замертво, даже не успев понять, что жизнь уже покинула их.

Вскрик девушек разорвал лесной покой. Они бросились прочь от реки — кто‑то спотыкался, кто‑то падал, но страх гнал их вперёд, прочь от этого места, где только что царила иллюзия безопасности.

Темноволосая невысокая девушка, бежавшая впереди, вдруг споткнулась — стрела вонзилась в спину. Она упала прямо перед Трианной.

Вакхалийцы выхватили оружие, но что толку против невидимых лучников, засевших в засаде? Стрелы свистели над головами, рассекали воздух, искали жертвы.

Трианна, сжавшись, рванулась к телеге. Вакхалийцы опрокинули её, укрылись за ней, как за щитом. Трое воинов и пятеро девушек замерли в этом ненадёжном убежище, бессильные противостоять невидимому врагу.

Из леса выбежали охотники — и тут же пали, пронзённые стрелами. Визг девушек взлетел до небес, пока рык Чоксо не заставил их замолчать.

Трианна видела, как ходят желваки на его лице. Он был напряжён, взбешён, но сохранял хладнокровие.

И тут её взгляд упал на лук и пару стрел — всего в паре шагов. Она вспомнила: в отличие от остальных вакхалийцев, вооружённых кинжалами, топорами и изогнутыми мечами, Чоксо всегда носил за спиной лук.

Поток стрел ослабел. Враги, видимо, поняли: из‑за телеги их жертв не достать. Пора менять тактику.

Глубокий вдох — и Трианна решилась на безумие.

Резким рывком она выскочила из укрытия, метнулась к оружию. Возле уха просвистела стрела — девушка рухнула на землю, прижавшись животом к траве. В спину полетели проклятия.

Схватив лук и стрелы, она развернулась прямо на животе, поползла обратно. Когда до укрытия оставалось совсем немного, сильная рука схватила её за шиворот, втащила внутрь.

Перед глазами — искажённое злобой лицо Чоксо.

— Карри эгр! — прошипел он.

Трианна молча протянула ему лук и стрелы. Вакхалиец удивлённо взглянул на оружие, но тут же сжал его в руках, оттолкнул девушку за спину.

Обстрел стих. Чоксо осторожно выглянул, резко встал, послал стрелу — и тут же присел. Послышался вскрик, ругательства.

Враги приближались.

Чоксо взял ещё одну стрелу — ещё одна цель поражена. Судя по крику, противник уже совсем рядом.

Что‑то коротко бросив товарищам, Чоксо дождался их кивков. Воины крепче сжали мечи. С воинственным кличем они бросились в атаку.

Девушка с рыжими волосами, сидевшая впереди Трианны, встала, чтобы разглядеть происходящее — и тут же упала со стрелой в шее. Прямо под ноги принцессе.

Крики, хрипы, стоны — и перед внутренним взором Трианны вспыхнула другая картина: мёртвые глаза женщин, пытавшихся её спасти, крик матери над телом отца…

— Да чего же ты?! Дура, бежать надо! — кто‑то толкнул её в плечо.

Очнувшись, Трианна обернулась. Мариам — кажется, её так звали — схватила принцессу за руку, рванула к лесу.

Одна девушка осталась сидеть, закрыв уши руками. Остальные бросились за ними.

Добежав до деревьев, одна из них вскрикнула — стрела торчала из спины.

Их осталось трое.

Они неслись сквозь заросли, не оглядываясь, пытаясь затеряться в зелёной пелене. Но далеко уйти не удалось.

Дорога внезапно оказалась перекрыта.

Двое мужчин в рваной одежде, грязные, провонявшие потом и гнилью, ухмыльнулись, обнажив жёлтые, полусгнившие зубы.

Хватка Мариам стала крепче. Девушки замерли, глядя на незнакомцев с ужасом.

Один из мужчин схватил Мариам за вторую руку. Девушка закричала, рванулась. Трианна потянула её к себе — но тут же была схвачена за талию вторым.

Отпустив Мариам, Трианна завизжала, забилась в чужой хватке. Третья девушка – длинноволосая блондинка – бросилась на помощь. Она вцепилась в лицо мужчины, царапала, била.

Тот вскрикнул, отпустил Мариам. Девушка рухнула на землю.

Разъярённый мужчина выхватил кинжал — и вонзил его в живот нападавшей.

Она отступила на пару шагов, ошарашенно глядя на торчащее из тела оружие, — и упала.

Трианна рванулась ещё отчаяннее.

Внезапно хватка ослабла — оба рухнули на землю. Удерживающий её разбойник был мёртв. Из его спины торчала стрела.

Принцесса подняла голову — и увидела Чоксо. Он мчался к ним, не сбавляя скорости. Налетел на второго мужчину — завязалась схватка.

Мариам подползла к Трианне на четвереньках.

— Жива? — спросила она.

Принцесса лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её взгляд был прикован к Чоксо, который с хладнокровной точностью добивал своего противника. Хруст шейных позвонков разорвал напряжённую тишину. Вакхалиец поднялся, тяжело дыша, и обернулся к сжавшимся на земле девушкам.

Мариам, сама того не замечая, вновь вцепилась в руку Трианны.

— Глупый женщин делать глупый поступок, — прорычал Чоксо, впиваясь взглядом в глаза принцессы.

Трианна молча вытерла тыльной стороной ладони кровь, сочившуюся из разбитой губы. Чоксо сплюнул, поднял лицо к небесам и забормотал что‑то на своём языке — то ли молитву, то ли проклятие.

Мариам выпрямилась во весь рост.

— Я, конечно, всё понимаю, но если ты не собираешься нас убить или возвращать назад, может, уйдём поскорее с этого места? — она твёрдо посмотрела на вакхалийца. — Не думаю, что эти двое просто прогуляться сюда вышли. Скоро подойдут их друзья, и лично я хочу в этот момент быть как можно дальше отсюда.

Трианна смотрела на Мариам с нескрываемым восхищением. Среди этого безумия та оставалась непоколебимой — трезво мыслила, просчитывала варианты спасения. В отличие от самой Трианны, которая лишь цепенела от ужаса. Вот бы ей хоть каплю этой отваги…

— Поднимайся, — Мариам протянула руку.

Принцесса встала, отряхнула платье от земли и листьев.

— Спасибо, — прошептала она.

Мариам лишь махнула рукой — мол, не стоит.

Трианна огляделась, стараясь не задерживать взгляд на безжизненных телах. Страх понемногу отступал, позволяя ей собраться с мыслями. Но вдруг…

— Стой! — крик Мариам разорвал хрупкое спокойствие.

Чья‑то рука вцепилась в её косу. Трианна рванулась с такой силой, что едва не лишилась скальпа. Слёзы брызнули из глаз. Она обернулась — и замерла: Чоксо поднёс кинжал к её горлу.

Мариам закричала, попыталась ударить вакхалийца. Трианна зажмурилась, готовясь принять смерть.

Но хватка ослабла. Вместо лезвия — прикосновение коротких волос.

Она резко открыла глаза. Чоксо держал в руке её косу — ту самую, которой она всегда гордилась: длинную, шелковистую, густую. Теперь её гордость лежала в ладони врага.

Не веря, Трианна коснулась оставшихся прядей — неровных, обрубленных.

— Что ты… — начала Мариам, но замолкла, увидев, как Чоксо закрепляет отрезанную косу на поясе.

Принцесса всё ещё смотрела на неровно обрезанный локон, не замечая, как вакхалиец шагнул к ней и сорвал с шеи золотой кулон.

Тот самый кулон — не просто украшение, а живой символ её рода, нить, связывающая с предками, с землёй, которой больше нет.

Единственная вещь, что осталась при ней.

Может, виной тому его скромные размеры — крохотная деталь, ускользнувшая от жадных рук обыскивающих. А может, в этом был холодный расчёт: оставить кулон как незримый клинок, что день за днём будет вонзаться в сердце, напоминая об утраченном.

Но кто бы ни принял это решение — намеренно или по недосмотру, — ни один из вакхалийцев не посмел протянуть руку к святыне.Он висел на её груди — тихий, незаметный, но неумолимый свидетель прошлого.

И сейчас Чоксо безжалостно отобрал у нее последнюю нить, связывающую с домом. Она ещё не осознала утраты — не постигла всей глубины произошедшего. Лишили её гордости, лишили волос, словно вырвали часть души, а она… не нашла в себе сил даже на протест.

Ни вскрика, ни гнева, ни слёз — лишь оцепенение, тяжёлое, как свинцовый туман.

Только рука сама взметнулась к шее — инстинктивно, отчаянно. Там, под пальцами, ещё жила память: призрачное прикосновение цепочки, что годами покоилась на коже, став почти продолжением её существа.

Теперь — пусто. Лишь холод обнажённой кожи и эхо былого тепла. Цепочка исчезла, но след её оставался — незримый, но ощутимый, как шрам на сердце.

— Я одна ничего не понимаю? — Мариам скрестила руки на груди.

Чоксо наклонился к мёртвой девушке — той самой длинноволосой блондинке — и надел ей на шею кулон Трианны. Он хочет выдать её за меня… Но зачем?

Закончив, он поднялся, окинул девушек тяжёлым взглядом и двинулся вперёд — в неизвестность.

— Замечательно, — фыркнула Мариам, бросаясь за ним. — Действительно, зачем мне всё это знать? Я жить ещё хочу.

Она шагала, бурча что‑то себе под нос. Трианна задержалась, глядя на убитую, затем поспешила следом.

Шаг за шагом они удалялись в неведомую даль. Принцесса шла молча, взгляд её был прикован к спине Чоксо, а следом — к Мариам, что поспешала за ним с робкой решимостью.

«Как причудливо плетёт судьба свои узоры», — думала Трианна, и в душе её ворочались тени недоумения и тревоги.

Ещё недавно она и Мариам не были, а теперь — идут рядом, подчиняясь воле одного человека. Сына Вакхалии. Сына народа, что обрушил стены их дома, обратил в пепел их мир.

Он — их враг.

Но он же — их защитник.

Мысль цеплялась за обрывки событий: то, как он подстроил всё так, будто в лесу осталось тело принцессы… Что это было? Случайность? Хитроумный расчёт? Или — немыслимо — попытка помочь? Ей? Им?

Что он задумал? Чего потребует взамен?

Вопросы множились, сплетаясь в тугой клубок, а ответов не было — ни одного. Лишь неясные догадки, словно тени.

Трианна глубоко вздохнула, отгоняя вихрь сомнений. Сейчас не время разгадывать загадки. Сейчас — идти.

И, сжав волю в кулак, она молча продолжила путь.

Лес становился гуще, тени — длиннее. Когда солнце скрылось за горизонтом, Чоксо объявил привал. Они вышли на небольшую поляну, где журчал чистый ручей. Трианна без сил рухнула на сырую землю.

Чоксо бросил что‑то Мариам и исчез среди деревьев.

— Куда он ушёл? — подняла голову принцесса.

— На охоту, — коротко ответила Мариам.

В отличие от Трианны, она держалась бодро. Закатала изорванные рукава платья и принялась ломать ветви.

— А ты чего разлеглась? Вставай. Наломаем веток, сделаем лежаки. Я хворать не собираюсь, а ты, если будешь валяться на сырой земле, точно какую‑то заразу подцепишь. Ещё бы сухих дров для костра набрать… Хотя как его без огнива разводить — пусть наш сопровождающий думает.

— А это не опасно? — вздрогнула Трианна. — Костёр ночью будет виден издалека. Привлечёт тех людей…

— Не думаю, — после паузы отозвалась Мариам. — Мы далеко зашли. Деревья прикроют свет, небо облачное, лунного света нет — дыма никто не увидит. Разведём огонь, хотя бы чтобы еду приготовить.

Трианна наблюдала, как Мариам легко ломает ветви. Попыталась повторить — но тщетно. Она дёргала, тянула, повисла всем телом — ветка не поддавалась.

— Н‑да, этак ты до утра промучаешься, — раздался за спиной голос Мариам. — Где ж тебя такую хлипкую нашли‑то? Отойди.

Плечом отодвинув принцессу, она без усилий сломала ветку.

— Иди… дров насобирай, — махнула рукой.

Щёки Трианны вспыхнули от стыда. В глазах Мариам она выглядела беспомощным ребёнком.

Принцесса бродила по поляне, собирая веточки в темноте. Мысли роем кружились в голове. Усталость давала о себе знать. Голова гудела.

Погрузившись в раздумья, она не заметила, как отдалилась от лагеря.

И вдруг — чья‑то рука на плече.

Трианна вскрикнула, роняя дрова. Вторая рука зажала ей рот. Резкий рывок — и она оказалась лицом к… Чоксо.

— Эдрх теш! — рявкнул он. — Зачем кричать?

Трианна замолчала, тяжело втягивая воздух сквозь сжатые губы. Чоксо отступил, опустив руки.

— Ты испугал меня! — её голос дрогнул, но в нём звенела обида. — Зачем подкрадывался? Я думала, это те люди нашли нас…

Вакхалиец лишь хмыкнул в ответ. Наклонившись, он подобрал несколько кроличьих тушек — видимо, уронил, когда Трианна вскрикнула.

— Белый женщина бояться, но уходить далеко от лагерь. Белый женщина глупый? — произнёс он, не обращая внимания на её возмущённое сопение.

Бросив на неё насмешливый взгляд, Чоксо развернулся и зашагал к лагерю. Трианне ничего не оставалось, кроме как подхватить охапку дров и поспешить следом.

На поляне их встретила Мариам — бледная, с широко раскрытыми глазами, сжимающая в руках увесистый дрын. Увидев Чоксо, а за ним — надутую Трианну, она облегчённо фыркнула и опустила своё импровизированное оружие.

Вакхалиец окинул лагерь оценивающим взглядом, одобрительно хмыкнул и приступил к разделке добычи. Трианна аккуратно сложила дрова в приготовленное Мариам место для костра. Обе девушки устремили на Чоксо вопросительные взгляды, но он словно не замечал их — целиком поглощённый своим занятием.

Когда первая тушка была готова, он наконец обернулся. Взглянул на дрова, на ожидающих его девушек, тяжело вздохнул. Похоже, мужчине пришлось самому заняться костром.

Ужин оказался сытным, но безвкусным, словно еда потеряла всякий смысл, превратившись лишь в средство поддержать тело. Когда трапеза завершилась, как и предсказывала Мариам, огонь погасили. Но прежде Чоксо швырнул в пламя отрезанную косу Трианны.

Принцесса смотрела, как огонь жадно облизывает лунные пряди, как они корчатся в алом вихре, превращаясь в пепел. Каждая искра уносила с собой частицу её прежней жизни — но внутри не осталось ни боли, ни гнева, ни даже горечи.

«Уже ничего не чувствую», — пронеслось в её сознании, словно последний вздох угасающей свечи.

— Фу, чем так воняет? — раздался вдруг раздражённый голос Мариам. Она вернулась из кустов, брезгливо помахала рукой перед носом, разгоняя едкий запах палёных волос.

Ни Чоксо, ни Трианна не обернулись, не проронили ни слова. Их взгляды по‑прежнему были прикованы к танцующему пламени.

— Вы и вправду странные, — буркнула девушка, пожимая плечами. Она опустилась на свой лежак и отвернулась, будто желая отгородиться от этой немой драмы, разворачивающейся у костра.

Ночь выдалась прохладной, и лишь тогда Трианна осознала мудрость новой знакомой: лежаки, расположенные вплотную друг к другу, дарили тепло, которого не хватило бы поодиночке.

Принцесса боялась, что кошмары не дадут ей уснуть. Но усталость оказалась сильнее: едва её тело коснулось импровизированной постели, сознание погрузилось в тёмную бездну сна.

***

Утро нагрянуло раньше первых лучей солнца. Проснулись, умылись холодной водой, перекусили остатками жареного мяса и двинулись в путь.

Но, видимо, в расчётах Чоксо и Мариам, которые предсказывали, что они благополучно ушли от погони, была роковая ошибка — их всё‑таки настигли.

Семеро вооружённых мужчин против двоих безоружных девушек и одного вакхалийца с кинжалом.

Мариам и Трианна бросились бежать, но их быстро схватили и связали. Чоксо сражался отчаянно — трое пали от его руки, прежде чем клинок вонзился в его живот.

Девушек поставили на колени. Руки скручены, вокруг — чужие голоса, незнакомый язык. Мариам пыталась держать лицо, но слёзы всё же катились по щекам. Трианна же цеплялась за последнюю крупицу воли: она должна выжить. Обязательно.

Внимательно оглядев их, принцесса с уверенностью могла сказать одно: это не люди Аджерхана.

Похитители оживлённо переговаривались. Один из них зажимал рану на руке, его голос становился всё яростнее. Он указывал на Чоксо, кричал, требовал… Что‑то в его тоне заставило Трианну вздрогнуть.

Товарищ раненого попытался успокоить его, но тот, зарычав, оттолкнул его, схватил меч и ринулся к лежащему Чоксо.

— Нет! — крик Трианны вспорхнул птицами с ближайших деревьев.

Она метнулась вперёд, закрыв вакхалийца своим телом. В тот же миг другой разбойник перехватил меч — не дал свершиться убийству.

Раненый бушевал. Его глаза налились кровью, он жаждал расправы. Остальные окружили их, спорили, размахивали руками, качали головами. Постепенно ярость стихала. Он сплюнул, оттолкнул Трианну, схватил Чоксо за волосы, прошипел что‑то в лицо — и отбросил. Из груди вакхалийца вырвался стон.

Один из разбойников занялся раной товарища, другой — телами убитых. Третий — тот, что спас Трианну и Чоксо — присел рядом. Его взгляд скользнул по Мариам, затем вернулся к принцессе. Он протянул руку к её лицу, но она резко отпрянула.

Разбойник осклабился, обнажив гнилые зубы.

— Тер дас Вакалис? — спросил он.

Трианна метнула взгляд на Мариам, снова на него.

— Я вас не понимаю, — тихо ответила она.

Он кивнул.

— Это сын Вакхалии? — вдруг произнёс он на чистом иррильском.

Трианна кивнула.

— Мы заберём и его тоже. Но ухаживать за ним никто не будет. Если сдохнет — оставим волкам. Если выживет — пойдёт с вами.

— Куда? Куда вы нас заберёте? — осмелилась спросить принцесса.

— За него можно получить хорошие деньги, — будто не слыша её, ответил он.

Трианна хотела повторить вопрос, но мужчина уже отошёл. Он присоединился к товарищу, и оба принялись обыскивать убитых.

За спиной снова раздался стон. Трианна обернулась. Чоксо лежал с закрытыми глазами, рана на животе продолжала кровоточить.

И вдруг в голове словно щёлкнул замок. Страхи испарились, осталась лишь холодная, чёткая решимость.

Она внимательно осмотрела рану. В памяти вспыхнули обрывки уроков лекарского дела — неглубокие, поверхностные, но достаточные, чтобы понять: нужно действовать.

Рядом всхлипнула Мариам. Оглядевшись, Трианна повернулась к разбойникам.

— Мне нужен нож, — твёрдо сказала она.

Бандиты уставились на неё с изумлением. Раненый что‑то бросил, остальные расхохотались. Никто не спешил выполнять просьбу.

— Вы хотите, чтобы он выжил? Вам ведь нужны деньги, — прищурившись, произнесла принцесса. — Если ему не помочь, он умрёт.

Тот, что говорил на ирилльском, резко бросил что‑то товарищам и, шагнув к Трианне, протянул нож.

Раненый что-то рявкнул.

— Гар бех три матен, — прозвучало в ответ, и внезапно сильная рука схватила Трианну за шею сзади. Мариам вскрикнула, а разбойник снова перешёл на иррильский: — Одна глупость с твоей стороны, девка, и твоя тонкая хрупкая шея сломается в моих руках. Ты меня поняла?

— Да, — прошипела она сквозь зубы.

Он отпустил её, снова протянул нож. Трианна взяла его, не отрывая взгляда от мужчины. Тот буркнул что‑то, выпрямился и отошёл на пару шагов.

Собрав волю в кулак, принцесса повернулась к нему спиной и приступила к делу.

Первым делом разрезала одежду Чоксо, обнажив рану. Всё было залито кровью, трудно было разглядеть детали. Вдруг над головой появилась фляга. Трианна подняла глаза — один из разбойников молча протягивал её.

Открыв крышку, она принюхалась. Резкий запах ударил в нос, заставив закашляться. Бандиты за спиной рассмеялись. Это не вода — крепкий алкоголь. Но это даже лучше. Вода лишь смыла бы кровь, а это — продезинфицирует рану.

Нужно было чем‑то перевязать. Не найдя иного выхода, Трианна начала обрывать рукава своего платья. Взяв флягу, она плеснула огненную жидкость на рану.

Чоксо застонал, попытался подняться.

— Помоги! — бросила она Мариам.

Девушка резко смахнула слёзы — будто стёрла их с лица невидимой ладонью. Руки твёрдо легли на плечи вакхалийца, удерживая его на земле. Убедившись, что он больше не пытается подняться, принцесса вновь склонилась над раной.

Оторванный рукав платья послушно лёг в руки. Осторожно, почти нежно, она начала вытирать кожу вокруг раны, смывая кровавую пелену. Пропитанную кровью ткань отбросила в сторону, взяла вторую.

Когда поверхность раны наконец обрела хоть какие‑то очертания, Трианна вскочила на ноги. Бандиты мгновенно напряглись — один даже вскинул лук. Но девушка не собиралась бежать.

Замахнувшись ножом, она принялась кромсать подол юбки. Разбойники расслабились, разразились грубыми шутками, засвистели, когда показались стройные девичьи ноги.

Укоротив юбку чуть ниже колен, Трианна опустилась на землю и принялась нарезать из ткани узкие полоски — импровизированные бинты. Вылив на рану ещё немного жгучего алкоголя из фляги, она вместе с Мариам приступила к перевязке. С трудом, но последний узел был завязан.

В тот же миг за спиной возник один из бандитов. Резко выхватив флягу, он рывком поднял Трианну на ноги. Второй проделал то же самое с Мариам. Убедившись, что девушки стоят ровно, они отпустили их и взялись за Чоксо.

— Идите за нами. И без глупостей, — предупредил разбойник.

***

Лес поглощал их, словно тёмная пасть неведомого зверя. Трианна давно потеряла ориентиры — она не имела ни малейшего представления, в какой стороне осталась их прежняя тропа. Если бы пришлось возвращаться, она бы не нашла пути назад.

Разбойники переговаривались тихо, но их масляные взгляды не отрывались от девушек. Солнце уже стояло в зените, когда они наконец выбрались на опушку.

Там их ждали.

Две повозки, окружённые вооружёнными мужчинами, в которых сидели угрюмые люди — явно такие же пленники. Трианна всё поняла: они попали в лапы «охотников» — бандитов, промышлявших ловлей свободных людей для продажи в рабство.

Её и Мариам затолкали в повозку с меньшим числом пленников. Рядом, не церемонясь, бросили Чоксо. С его губ сорвался тихий стон. Трианна поправила повязку, украдкой огляделась.

Помимо них в повозке находились ещё пятеро: угрюмый юноша, чуть старше Трианны, забившийся в дальний угол, обхвативший колени и бормотавший что‑то невнятное; темноволосая девушка, обнимавшая за плечи плачущую девочку, возможно сестру; старая сухонькая женщина с лицом, похожим на пожелтевшую бумагу, седые волосы заплетены в косу; мальчик лет одиннадцати, прижавшийся к её боку.

Через час повозка тронулась. Мерный скрип колёс, ржание лошадей — всё это постепенно погружало в сон. Мариам, не выдержав, положила голову на плечо Трианны и уснула. Глаза принцессы тоже начали слипаться, но тихий стон Чоксо заставил её очнуться.

Она положила ладонь на его лоб — жар. Трианна похолодела. У неё не было ничего, чтобы помочь ему. Даже флягу с алкоголем отобрали ещё по дороге.

— Держи.

Трианна обернулась. Старушка протягивала ей бурдюк. Из‑за её плеча с любопытством выглядывал мальчик.

— Это вода с травками. Напои его немного, — прозвучал тихий, но твёрдый голос.

Трианна вздрогнула, словно вынырнув из вязкого омута своих мыслей. Взгляд сфокусировался на протянутом бурдюке — грубая кожа, потёки времени, едва уловимый запах свежести. Она кивнула — коротко, благодарно, почти машинально, — и приняла сосуд дрожащими пальцами.

Осторожно, с почти ритуальной бережностью, она приподняла голову вакхалийца. Его лицо, измождённое и бледное, казалось высеченным из камня: резкие тени подчёркивали впалые щёки, ресницы слиплись от пота, а губы были сухими, потрескавшимися.

Приложив горлышко бурдюка к его губам, Трианна замерла на миг, прислушиваясь к собственному дыханию, к едва уловимому шороху ветра за стенами крытой повозки. Капля воды сорвалась с края сосуда, скользнула по подбородку мужчины, оставив влажный след.

Он вздрогнул. Губы дрогнули, приоткрылись, и первый глоток прошёл тяжело, почти судорожно. Трианна сдерживала слёзы, наблюдая, как жизнь медленно возвращается в его глаза — сначала тусклый блеск, затем проблеск осознания.

Каждый глоток был маленькой победой. Каждый вздох — нитью, связывающей их с миром, который казался теперь чужим и враждебным.

Это было начало долгого и изнурительного пути. Пути, где каждый шаг требовал не только физических сил, но и той хрупкой, едва тлеющей искры надежды, которую они оба берегли, как самое драгоценное сокровище.

***

Три недели пути превратились для Трианны в бесконечную череду испытаний.

Палящее солнце. Недоедание. Недосып. Постоянный уход за раненым вакхалийцем.

Как она и предполагала, их захватили работорговцы. Путь лежал через Астарин в Оттамору — город, где работорговля была не только распространена, но и узаконена. Там, как поняла Трианна, находилась база похитителей — место, откуда пленников выставляли на торги.

К концу второй недели в состоянии Чоксо наметился явный перелом. Он уже держался на ногах без посторонней помощи, сам брал пищу, медленно, но уверенно возвращаясь к жизни. Трианна наконец смогла вздохнуть свободнее — теперь ей не нужно было неотступно дежурить у его ложа.

А ведь ещё неделю назад всё выглядело куда мрачнее. Чоксо едва мог пошевелиться, не то что позаботиться о себе. Но рядом оказались те, кто протянул руку помощи: сама Трианна, старушка Зейна — неожиданно искусная травница, и её внук Сайс.

Сколько раз принцесса вставала на защиту Чоксо перед охранниками, которые с холодным равнодушием твердили: «Добить урода!» Она клялась, убеждала, умоляла — лишь бы сохранить ему жизнь. Обещала, что он не станет обузой, что она сама позаботится о нём. И слово своё держала неукоснительно.

Днями и ночами Трианна не отходила от больного. Меняла повязки, поила отварами, следила за каждым его вдохом. В её руках была не просто забота — в них была воля к жизни, которую она передавала ему, словно невидимый ток.

Мариам сдалась уже через пару дней. Сначала перестала помогать, потом — и вовсе разговаривать с Трианной. Что ж, это был её выбор. Возможно, так ей было проще выжить — отгородиться от чужой боли, не пускать её в своё сердце.

Но Трианна знала: если бы каждый думал только о себе, Чоксо давно бы не было в живых.

Иногда принцесса смотрела на спящего вакхалийца и не понимала: зачем она так отчаянно борется за его жизнь? Он — вакхалиец, её враг. Но затем она опускала взгляд на свои огрубевшие руки и успокаивалась.

Сейчас именно этот вакхалиец — последняя ниточка, связывающая её с прошлой жизнью.

Во время изнурительного пути Трианна не раз возносила безмолвную хвалу богам за судьбоносную встречу с Зейной и Сайсом. Без их помощи Чоксо давно бы угас, а она осталась бы наедине со своим горем — затерянная в чужом мире, лишённая опоры.

Зейна оказалась не просто знахаркой — в её руках оживали древние секреты врачевания, переданные через поколения. Её пальцы, сморщенные временем, но удивительно ловкие, творили чудеса: смешивали порошки, настаивали отвары, накладывали целебные примочки. Охранники, поражённые её мастерством, не препятствовали ей собирать травы — лишь следили настороженно, как она колдует над раненым. А когда раны появлялись у них самих — ни тени смущения, ни намёка на неловкость. Они без заминки обращались к её умениям, словно это было их неотъемлемое право.

Трианна невольно задумалась: не благодаря ли Зейне — этой немолодой женщине с тихими руками и взглядом, в котором не гасла искорка доброты, — с ними, сидящими в этой повозке, обходились куда мягче? Не её ли присутствие смягчало грубые нравы, не позволяло жестокости разгуляться в полную силу?

В отличие от тех, кто томился в другой повозке. От тех, до кого не доносился шёпот Зейны, не достигала её тень. С ними — Трианна знала — не церемонились. С ними обходились так, как и положено обходиться с пленниками в этом безжалостном мире.

А ещё Зейна помогла Трианне в час, когда её тело напомнило о себе мучительной болью. Принцесса, сжав зубы, терпела недомогание, но в глубине души ликовала: это означало, что худшее миновало. Мысль о последствиях той кошмарной ночи с Аджерханом леденила душу. Она даже в страшном сне не могла представить, что было бы, если бы он оставил в её чреве своё семя.

Сайс, несмотря на юный возраст, тоже оказался кладезем знаний о целебных свойствах растений. Его глаза, живые и проницательные, безошибочно находили нужные травы среди буйной зелени. Вместе со Зейной они стали для Трианны не просто помощниками — они стали её спасением.

Именно к Зейне Трианна обратилась с необычной просьбой — изменить цвет волос.

— Но зачем тебе это, деточка? — мягко спросила старушка, вглядываясь в её измученное лицо.

Принцесса промолчала, лишь крепче сжала ладони. Зейна не настаивала — просто протянула ей пучок травы, скромной и неприметной, но обладающей удивительной силой.

Трианна не знала, какие слова нашла Зейна для охранников, но ей позволили собрать нужные растения и приготовить настой. Когда она омыла волосы этим снадобьем, их цвет изменился — из благородного лунного стал тёмно‑русым, будничным, незаметным. Теперь никто не узнал бы в этой девушке принцессу Иррильскую.

Лишь Чоксо знал её истинную сущность. Мариам же оставалась в неведении — она давно отгородилась от Трианны стеной молчания.

Принцесса сократила своё имя до простого «Анна» — так когда‑то называла её старая нянюшка, баюкая в детстве. На все вопросы о семье и доме отвечала коротко, рублеными фразами:

— Погибли при нападении вакхалийцев.

Так исчезла Трианна Катрина Аурелия Рейвандж, принцесса Иррильская — наследница престола, дочь короля, цветок дворцовых покоев.

Появилась Анна — простая рабыня, чья судьба растворилась в серой пелене безысходности.

***

Аджерхан наслаждался новыми покоями. Они были куда просторнее и красивее его тёмных каменных комнат в крепости Вакхалии. Две светловолосые иррильчанки, скрашивающие его досуг, добавляли уюта.

Стук в дверь прервал его утреннюю негу. Солнце уже высоко стояло над горизонтом, но вождь всё ещё нежился в постели. Если кто‑то решился потревожить его, значит, случилось нечто важное.

Он сел, хрипло разрешил войти.

— Вождь, у меня новости о ваших пленниках, — склонил голову вошедший помощник.

Аджерхан провёл руками по лицу, удивлённо взглянул на подчинённого. Все знали: пленные его не интересуют. Помощник понял, что может навлечь гнев.

— Речь о дочери старого короля, — наконец пояснил он.

Взгляд вождя изменился. Он поднялся, не стесняясь наготы, подошёл к столу, схватил кувшин с вином и сделал глоток прямо из горла. Помощник невольно покосился на двух девушек, смущённо прижимавших одеяла к груди. Сестры?

Аджерхан поймал его взгляд и усмехнулся:

— Могу поделиться. — Улыбка тут же исчезла. — Что с девкой?

— На колонну напали. Скорее всего, работорговцы, — начал отчитываться помощник, но осёкся под тяжёлым взглядом.

— Где?

— На границе.

— Плохо. Что с людьми?

— Мертвы.

Аджерхан покачал головой. Плохо. Очень плохо. Нужно поймать этих «крыс» и раз и навсегда отучить охотиться на его территории.

— Девка?

— Её труп нашли в лесу. Недалеко от места стычки.

— Вы уверены, что это была именно она?

Вождь не стал объяснять, почему этот вопрос так важен. Не все смирились с захватом Иррилии. Наследница старого короля могла стать символом восстания. Аджерхан уже не раз корил себя за то, что не убил её сразу. Но соблазн обладать дочерью поверженного врага оказался сильнее. К тому же она была на диво хороша. Но забывать об этом было нельзя — само её существование становилось для него лезвием у горла.

Скоро, очень скоро к столице подойдёт Зиретек со своим войском. В Иррилии мало кто мог сравниться с ним в полководческом искусстве: его имя гремело как набат, а слава окутывала его, словно плащ из стали и крови. Он был не просто угрозой — он был грозовой тучей, что неотвратимо надвигалась на хрупкие стены амбиций Аджерхана.

Завоевать это королевство Аджерхан решился лишь благодаря «другу» — той таинственной силе, что шептала из тени, обещая поддержку и прикрывая тылы. Совсем недавно от «друга» пришло письмо. Всего несколько строк, но они звучали как звон мечей в ночной тиши: войско Зиретека он возьмёт на себя.

Это было… почти невероятно. Почти — потому что в мире, где верность продаётся и покупается, даже столь щедрое обещание не могло стать поводом для беспечности.

Аджерхан не позволял себе расслабиться. В его глазах по‑прежнему тлел холодный огонь настороженности. Он знал: в игре престолов и интриг любая оплошность может стать последней. И пусть «друг» обещал щит — Аджерхан не собирался выпускать из рук меч.

Помощник протянул ему золотую цепочку с кулоном, на котором был выгравирован герб иррильских королей.

Аджерхан повертел украшение в руках. Боги сами устранили угрозу. Это знак — они на моей стороне.

Он сжал кулон в кулаке и бросил помощнику:

— Можешь выбрать любую. Или забирай обеих. — Кивок в сторону девушек, не понимавших ни слова по‑вакхалийски.

Вождь вышел, прихватив одежду. Помощник, не скрывая улыбки, направился к кровати, на которой две пары глаз следили за ним с тревогой.

Аджерхан ещё раз взглянул на кулон в своей руке.

Хороший подарок для моей старшей дочери.

Глава 4

На протяжении двух тысячелетий тень рабства накрывала почти весь материк. Ещё в седой древности в душах одних людей проросло семя гордыни — они возомнили себя вправе вершить судьбы других. Так родилась эта язва мира: сперва как прихоть властных, затем — как механизм, перемалывающий жизни.

Кто‑то видел в рабах лишь мускулы, годные для тяжёлой работы. Кто‑то превращал их в игрушки для увеселения. А иные смекнули: человеческая плоть — товар, который всегда найдёт покупателя.

Шли века. В одних землях народ поднимал восстания, в других правители, наконец, осознавали: рабство разъедает государство изнутри. Постепенно оно отступало — сменялось феодальными укладами, а потом и вовсе изгонялось законами.

Но не везде.

В приморской Отамморе рабство не просто существовало — оно цвело. В её главном городе раскинулся крупнейший на материке невольничий рынок — место, где человеческие судьбы взвешивались на весах прибыли.

***

Отаммора встретила их удушающей жарой, пронзительными криками торговцев и солёным ветром, что оставлял на губах привкус далёкого моря.

Улицы кишели людьми. Прохожие бросали мимолетные взгляды на телеги, но тут же отворачивались — равнодушно, будто увидели не людей, а вьючных животных. Для них эти измученные фигуры под навесами были лишь товаром: бесправным, безгласным, лишённым прошлого и будущего.

Процессия остановилась у двора, ничем не отличавшегося от сотен других: серый, бездушный, такой же безликий, как и вся эта страна.

Деревянные ворота со скрипом распахнулись. Из двора выбежали мужчины — с радостными возгласами, с блеском в глазах, будто встречали долгожданных гостей. Обмен приветствиями, короткие фразы, смех. Ворота раскрылись шире — и телеги медленно вползли внутрь.

Анна (а кто теперь помнил, что когда‑то её звали иначе?) осторожно оглядывалась. Она пыталась разглядеть место, где ей предстояло провести — сколько? Дни? Месяцы? Годы?

За воротами — небольшая будка, вероятно, для стражи. Дальше — двухэтажный дом из красного кирпича, строгий, без намёка на уют. За ним — длинные деревянные бараки, а ещё дальше — загоны.

Только вместо скота в них сидели люди.

Поникшие, с потухшими глазами, с плечами, согнутыми под грузом безысходности. Такие же невольники, как и она.

Анна вздохнула и снова опустила голову.

Из дома вышел тучный мужчина в шёлковых одеждах, переливающихся на солнце. За ним, как тени, следовали двое рабов в железных ошейниках. Он коротко переговорил с сопровождающими, затем махнул рукой — властно, будто отгонял мух.

Невольников стали выгонять из телег.

Они выстроились перед хозяином неровной шеренгой. Он обвёл их ленивым, оценивающим взглядом — словно прикидывал, сколько золота можно выручить за каждую из этих измученных фигур. Что‑то бросил через плечо и, не дожидаясь ответа, развернулся и направился обратно в дом.

А их — погнали в бараки.

***

Солнце медленно клонилось к закату, но для Анны этот величественный спектакль небесного светила остался невидимым. Перед её взором — лишь шершавая, безмолвная стена деревянной клетки.

Она сидела в дальнем углу, уставившись на свои руки. Ещё пару месяцев назад это были изящные, холёные ладони принцессы — белоснежные, гладкие, украшенные тонким маникюром. Теперь же — тонкие, измождённые от постоянного недоедания, с грубыми мозолями, словно у простой крестьянки.

Да и от самой принцессы не осталось ничего.

Когда‑то её называли жемчужиной Иррилии. Поэты слагали стихи, музыканты — песни, воспевая её красоту. Теперь от Трианны осталась лишь тень — бледная, измученная, с глазами, в которых больше не теплилась радость. В груди — только глухая ненависть и жгучая, неутолимая жажда мести.

Рука невольно потянулась к ошейнику — холодному, жёсткому, натирающему нежную кожу. Это «украшение» надели всем «свежим» в первый же вечер в доме работорговца Тиэл Вижна.

— Что, малышка, скучаешь здесь одна? — раздался рядом мужской голос.

Анна вздрогнула. Родной иррильский язык — как глоток свежего воздуха в этом море чужбины. Она обернулась.

Перед ней стоял мужчина лет тридцати. Лицо — грязное, измождённое, тело — худое, обтянутое рваной одеждой, явно на пару размеров меньше. Но речь — чистая, правильная. Выходцем из Иррилии не притворяются.

Сколько же их здесь? Десятки? Сотни? Тысячи?

Мысль кольнула, как шип: когда‑то она помогала матери собирать помощь для тех, кого похитили работорговцы. А теперь сама стала одной из них. Вот он — жестокий поворот судьбы.

— Ты что, глухая? Или немая? Эй, я с тобой говорю! — мужчина начал терять терпение.

Анна продолжала молчать, глядя на него снизу вверх. Она уже знала, чего от неё ждут. Не раз видела, как мужчины набрасывались на женщин, как их крики тонули в хохоте надсмотрщиков. Как их тела становились разменной монетой в этой бесчеловечной игре.

Иногда по ночам её будили кошмары — те самые, где Аджерхан… Она сжимала кулаки, стараясь отогнать воспоминания, но они прилипали, как липкая грязь.

Однажды такое случилось и с Мариам.

Мужчина повалил её на землю. Она кричала, билась, но никто не вмешался. Даже стража смотрела сквозь пальцы. Той же ночью её нашли повешенной на собственном платье.

Анна узнала об этом лишь через несколько дней — девушек разместили по разным баракам. Мариам сама отстранилась от них, но всё же они были землячками. Вместе делили страх, голод, редкие мгновения надежды. Анне было искренне жаль её.

Мужчина перед Анной окончательно вышел из себя. Замахнулся — кулак уже летел к её лицу.

Но в этот миг на его плече появилась рука.

Одно движение — и он отлетел в сторону, ударившись о стену.

На его месте стоял Чоксо. Спокойный, собранный, с холодным взглядом, в котором не было ни страха, ни сомнений.

Стража, привлечённая шумом, обернулась. Но, увидев, что вакхалиец не собирается продолжать, расслабилась и вернулась к разговору.

Мужчина, получивший отпор, с кряхтением поднялся. Пошатываясь, он поспешил затеряться среди толпы рабов.

— Спасибо, Чоксо, — в очередной раз прошептала Анна, и голос её потонул в глухом шуме барака.

Да, такие сцены повторялись не впервые. То один, то другой из измученных, озлобленных рабов бросал на неё жадный, оценивающий взгляд. Кто‑то пытался заговорить, кто‑то — подойти ближе. Но всякий раз на их пути возникала молчаливая, неколебимая фигура вакхалийца.

Анна благодарила. Всегда.

А он — никогда не отвечал.

Вот и сейчас Чоксо лишь хмуро смотрел на неё — ни тени улыбки, ни проблеска тепла в тяжёлом взгляде. Его лицо, изрезанное шрамами, казалось высеченным из серого камня: ни дрожи мускула, ни намёка на мысль, таящуюся за этой бронёй молчания.

Анна привычно отвела глаза. Сколько раз уже она ловила себя на желании прорвать эту стену — услышать хоть слово, увидеть хоть отблеск живого чувства! Но вакхалиец оставался недвижен, как изваяние, и она сдавалась, отступала в мир собственных раздумий.

Прислонившись спиной к шершавой деревянной стене, Анна закрыла глаза. В темноте за веками закружились образы — рваные, хаотичные, как листья в осеннем вихре: смеющийся Войтан в детстве, с веткой цветущего миндаля в руках; отцовский замок, где каждый угол хранил эхо их игр; тот миг, когда друг отчего-то печальный выехал за ворота дворца…

«Прибыл ли он уже в столицу? — думала Анна, сжимая пальцы в кулак. — Привёл ли войско отца? Знает ли, что я здесь — в этой клетке, среди чужих лиц и чужих законов?»

Она пыталась представить его: вот он входит в тронный зал, твёрдо смотрит в глаза Аджерхана, требует ответа. Но следом всплывала иная картина — Войтан, окружённый придворными предателями, слушает равнодушные речи о «политических реалиях», о «неизбежных жертвах».

«А если знает? — сердце сжалось. — Если знает — и молчит?»

Эта мысль жгла, как раскалённый уголь. Анна резко выдохнула, отгоняя видение. Нет, не может быть. Войтан — не из тех, кто отворачивается. Он сражался за неё ещё мальчишкой, когда деревенские ребята дразнили «принцессу-затворницу». Он клялся на рассвете у старого дуба: «Я всегда найду тебя, Три. Даже если мир рухнет».

Но здесь, в полумраке барака, клятвы звучали как детские сказки.

Чоксо по‑прежнему молчал. Где‑то за стенами барака раздавались грубые окрики. Анна приоткрыла глаза — перед ней всё та же серая стена, тот же запах пота и сырости. И только шрам на щеке вакхалийца, будто трещина в камне, напоминал: мир не бесчувственен. Он ранит. Он лечит. Он ждёт, когда ты решишься сделать шаг.

«Войтан, — мысленно позвала она, вглядываясь в сумрак. — Найди меня. Пока я ещё умею верить».

— Зачем? — вдруг прозвучало рядом.

Анна вздрогнула.

Это было первое слово, произнесённое Чоксо с тех пор, как он очнулся после ранения. Ей даже показалось, что она ослышалась.

Она повернула голову — и встретилась с его взглядом. В нём не было привычной отстранённости. Только вопрос. Настойчивый, прямой.

— Зачем что? — переспросила она, сама не зная, почему голос дрогнул.

— Зачем белый женщин спасать Чоксо? — Он говорил на ломанном иррильском, но смысл был ясен. Каждое слово — как удар молота.

На губах Анны проступила кривая усмешка. Она отвела взгляд, уставившись в пустоту между досками пола.

Ответить было нечего.

Зачем она спасла его?

Потому что не могла поступить иначе?

Потому что в тот миг, когда она склонилась над его окровавленным телом, в ней что‑то сломалось — и что‑то новое родилось?

Или просто потому, что в мире, где всё превратилось в пепел, хоть кто‑то должен был остаться человеком?

Она промолчала.

Но Чоксо, казалось, прочёл всё в её молчании.

Он медленно опустился рядом, прислонился к стене. Их плечи почти соприкасались, но между ними по‑прежнему лежала пропасть — из языков, обычаев, судеб.

— Теперь Чоксо должник белый женщин. За жизнь платить жизнь, — произнёс он спустя долгое молчание. Голос звучал ровно, без пафоса. Просто факт. Как восход солнца или падение листа.

Анна тихо вздохнула.

— Мне не нужна твоя жизнь, Чоксо, — сказала она честно.

Вакхалиец не ответил.

Запястье Анны пронзило жгучей вспышкой боли. Она невольно сморщилась, стиснув зубы, но уже через миг неприятные ощущения растаяли, оставив лишь призрачное жжение.

Подняв глаза, она замерла: лицо Чоксо исказилось — в нём смешались боль и изумление. Резким, почти судорожным движением он рванул ворот рубашки, обнажая плечо.

На тёмной коже проступал знак — точь‑в‑точь такой же, какой сейчас пылал на её предплечье.

Анна едва успела позабыть о нём. После произнесённой клятвы узор ещё некоторое время отчётливо выделялся на коже, а затем поблёк, став едва различимым. Теперь же он вновь ожил — яркий, словно выжженный огнём.

И что страшнее — теперь такой же знак украшал тело Чоксо.

Что это могло значить?

Мысль пронзила её, как молния: неужели его слова прозвучали как клятва? Неужели теперь они связаны — незримой, но нерушимой нитью?

Чоксо взглянул на неё, в его глазах читался немой вопрос. Но Анна не нашла ответа. В горле стоял ком, а в голове крутились обрывки догадок, ни одна из которых не могла объяснить происходящее.

Тишина между ними сгустилась, стала почти осязаемой — будто сама реальность затаила дыхание, ожидая, что будет дальше.

***

В тот вечер над двором работорговца Тиэл Вижна разлилась удивительная мелодия — простая деревянная дудочка пела так, что время словно остановилось.

Звуки, чистые и пронзительные, ворвались в сумрак бараков, заставляя всех замереть. Строптивые рабы, угрюмые охранники — все смолкли, боясь нарушить хрупкую магию. Ни один голос, ни единый шорох не смел вторгнуться в этот поток нот, льющихся из крошечного инструмента.

Люди, потерявшие всё — достоинство, свободу, надежду, — затаили дыхание. Музыка проникала в самые потаённые уголки их измученных душ, пробуждая то, что давно было погребено под слоем боли и унижений. На миг каждый из них вновь становился собой: крестьянином, любующимся восходом, матерью, укачивающей дитя, юношей, мечтающим о подвигах. Мимолётное, но такое сладкое ощущение свободы…

Анна слушала, и сердце её сжималось. Она никогда не думала, что обыкновенная дудочка, вырезанная из простого куска дерева, способна творить такое чудо. Или, быть может, волшебство таилось не в инструменте, а в той самой девочке — с большими каре‑зелёными глазами, с тоненькой фигуркой, укутанной в рваное платье?

Её руки, иссечённые тяжёлой работой, ловко перебирали отверстия дудочки. Железный ошейник, обвивавший шею, словно чёрная змея, напоминал: она — лишь товар. Но в эти мгновения девочка не чувствовала своей участи. Она была целиком в музыке, самозабвенно отдаваясь ей, не подозревая, какую бурю чувств пробуждает в окружающих.

Из дома вышел Тиэл Вижн. Его лицо исказилось от раздражения. Резкий окрик разорвал очарование мелодии — охранники вздрогнули, виновато опустив глаза, и направились к бараку, откуда лились звуки.

Музыка оборвалась внезапно — будто перерезали нить. Вслед за ней раздался тихий, испуганный вскрик девочки.

Работорговец удовлетворённо кивнул и скрылся в доме.

Анна смахнула слёзы — они сами катились по щекам, повинуясь неведомой силе, что таилась в той музыке. Крик повторился. Принцесса отвернулась. Она хотела помочь девочке, протянуть руку, защитить — но сама была такой же бесправной, такой же беззащитной. Даже себя спасти не могла…

От этого осознания внутри разрасталась ледяная пустота.

Охранники вышли из барака. Теперь там царила тишина — тяжёлая, гнетущая, словно могильный камень. Один из стражников поднял дудочку и с хрустом переломил её. Обломки упали на землю — безмолвный символ растоптанного чуда.

***

Спустя два дня всех рабов выгнали на улицу — грубо, без предупреждений, словно стадо, не терпящее промедления.

Анна стояла в ряду таких же невольников — безликих, измученных, с потухшими глазами. В груди сжималась тяжёлая мысль: у каждого из них своя история, своя боль, но всех ждёт один финал — торги.

Кто‑то попал сюда из‑за долгов, навеки продавший свободу за жалкие монеты. Кто‑то — как Зейна и Сайс — был вырван из родного дома, когда на их деревню обрушились захватчики. А кто‑то, наивно мечтая о лучшей доле, отправился в путь, но дорога привела его в эту клетку.

Разные судьбы. Одна участь.

Из дома вышел хозяин — Тиэл Вижн. Именно его люди схватили её и Чоксо. За ним последовали ещё несколько мужчин — прихлебатели, оценщики, распорядители этого мрачного спектакля.

Они остановились перед шеренгой рабов, заговорили между собой, затем начали делить людей на группы. По каким критериям? Анна не понимала. Она лишь чувствовала, как внутри всё сжимается от тревоги.

Её определили в самую малочисленную группу. Рядом оказался Чоксо. А вот Зейну и Сайса повели в другую сторону.

— Шагайте! Быстрее! — раздавались окрики.

Их разводили по разным углам двора, словно товар, уже размеченный и рассортированный. Группу Анны повели к одному из сараев.

У входа снова разделили: девушек — внутрь, мужчин — прочь, в неизвестность.

В сарае их уже ждали.

Три пожилые женщины и пятеро помоложе стояли в ряд, внимательно разглядывая вошедших. Среди старших сразу выделялась одна — высокая, широкоплечая, с властной осанкой. Чёрное платье, чёрный платок, скрывающий седые волосы. В её взгляде не было ни капли сочувствия — только холодное, расчётливое презрение.

Она резко бросила что‑то помощницам, и те тут же ожили, засуетились.

Девушек выстроили в ряд.

Затем — приказ.

Раздеться.

Догола.

Никто не осмелился возразить.

Одна за другой они снимали рваные, грязные одежды, обнажая исхудавшие тела, покрытые ссадинами и синяками.

Старшие женщины приступили к осмотру. Они щупали кожу, осматривали зубы, проводили руками по волосам, цокали языками, качали головами. Иногда — смеялись, зло, издевательски. Иногда — одобрительно кивали. А иногда — недовольно поджимали губы, и тогда девушку тут же отводили в сторону.

После осмотра их стало меньше.

За спинами женщин стояли бочки, полные воды.

— Мыться! Быстро! — прозвучал приказ.

И впервые за долгое время Анна почувствовала нечто похожее на облегчение. Тёплая вода смывала грязь, пот, следы побоев. Она закрывала глаза, на миг забываясь в этом мимолётном блаженстве.

Грязная одежда исчезла — вероятно, отправилась на свалку, где ей и место. Вместо неё выдали новые одеяния — полупрозрачные, развевающиеся, почти ничего не скрывающие. Белья, конечно, не полагалось.

Одевали их те самые пять молодых женщин. Их движения были точными, механическими — они уже знали своё дело.

Одна из девушек, не выдержав, тихо спросила:

— Почему нас разделили?

Ответа не последовало. Только тяжёлый взгляд старшей женщины, полный презрения, и молчаливое напоминание: здесь никто не имеет права задавать вопросы.

За время, проведённое в неволе, Анна понемногу освоила местный язык — достаточно, чтобы улавливать обрывки разговоров. Никто не ждал ответа на заданный вопрос, но одна из помогавших им женщин вдруг заговорила, не отрываясь от дела:

— Качество товара, — бросила она коротко. — Те, кто пойдёт на тяжёлые работы, стоят дешевле. Они быстро гибнут, потому берут их много — оттого и цена низка. Есть и те, кого хозяин оставит для себя. А вы… вы — элитные. Вас предложат самым богатым господам.

Последние слова она произнесла с особой интонацией — словно ожидала, что девушки расцветут от гордости. Но в ответ лишь горькая усмешка скользнула по губам Анны. «По крайней мере, меня продадут дорого», — пронеслось в её голове.

В этот миг за спинами девушек возникла старшая надзирательница. Резкий окрик — и болтливая помощница тут же склонила голову, втянув плечи.

***

Рабский рынок оглушал шумом.

Он раскинулся, словно чудовищный базар, где вместо тканей и пряностей выставляли на продажу людей. Повсюду возвышались помосты, а на них — торговцы, каждый изощрялся в красноречии, расхваливая свой «товар», набивая цену. Голоса сливались в единый гул, то и дело прерываясь ударами молотка — знаком состоявшейся сделки.

Их выгрузили у одного из помостов. Там уже нетерпеливо потирал руки жуликоватый торговец — высокий, тощий, с бегающими глазками и длинными тонкими усами, отчего он напомнил Анне мерзкого таракана.

Поприветствовав хозяина, он живо вскочил на помост, где уже стояли первые из привезённых невольников, и приступил к делу.

Девушка не обманула.

Сначала на торги вывели рабов из первой, самой многочисленной группы. В неё попали те, кто выглядел слабее всего — осунувшиеся, измождённые, больные. Их покупали сразу по несколько человек, за скромную плату, словно скот на убой.

Затем настала очередь второй группы. Этих оценивали иначе — по умениям, по силе, по возрасту. Их брали в качестве слуг, помощников, работников в дома и мастерские. Цена была выше, но всё же далёкой от роскоши.

Среди них Анна увидела Зейну и Сайса. Сердце сжалось, но тут же отпустило: их не разлучили. «Хоть что‑то…» — подумала она с робкой надеждой.

А потом… потом помост опустел.

И наступила тишина.

Тишина, в которой все понимали: следующий лот — они.

Ближе к полудню, когда солнце уже вовсю палило, настал черёд «дорогих рабов».

— А теперь переходим к самому сладкому, — с плотоядной улыбкой пробормотал торговец, наблюдая, как на помост выводят очередную группу невольников.

Толпа внизу мгновенно оживилась. Люди подались вперёд, словно стая хищников, почуявших добычу. Послышались грубые выкрики, похотливый смех, пронзительный свист. Анне стало тошно — физически, до спазмов в горле. Она чувствовала, как по её телу, едва прикрытому полупрозрачной тканью, скользят жадные, масляные взгляды. Дрожь пробежала по спине, пальцы невольно сжались в кулаки.

Торговец же продолжал расхваливать «товар» с изощрённым красноречием. Его голос лился медовыми речами, расписывая достоинства каждого невольника:

— Взгляните на эту грацию! Движения — как у лани, взгляд — как у горной серны… А этот юноша — силач, каких мало! Вынослив, как мул, но красив, как юный бог!

Несколько богато одетых господ уже делали предложения. Каждый раз, когда звучала сумма, торговец оборачивался к хозяину, сидящему в тени навеса за его спиной. Тиэл Вижн кивал — сделка заключалась. Качал головой — цена тут же взлетала вдвое. И всякий раз, получив долгожданный кивок, торговец получал увесистый мешочек с золотом, а очередного невольника уводили к новому хозяину.

И вот один из стоящих у помоста мужчин остановил свой взгляд на Анне.

Он был толст, разодет в зелёный кафтан, расшитый золотом. Его глаза, маленькие и масляные, медленно, с нарочитой ленью, скользнули по её фигуре — от распущенных волос до босых ступней. Взгляд задержался на груди, на бёдрах, словно взвешивая, оценивая, пробуя на вкус.

Затем он махнул рукой — небрежно, вальяжно, усыпанной кольцами.

Торговец тут же подскочил, расплывшись в подобострастной улыбке:

— Чем могу служить, благородный господин?

— Цена третьей с краю? — голос мужчины был низким, тягучим, словно мёд, но в нём сквозила неприкрытая похоть.

— О, у господина безупречный вкус! — затараторил торговец, едва сдерживая восторг. — Эта дивная роза была привезена из самой Ирриллии! Девушки того королевства славятся не только своей красотой, но и неукротимой страстью. Взгляните на это личико — ни единого изъяна! А эти глаза… они способны зажечь огонь в сердце любого мужчины. Эта девушка не может стоить меньше семьсот золотых!

Он произнёс цифру с таким благоговением, будто называл цену за сокровище древних королей. Толпа зашепталась, а мужчина лишь лениво приподнял бровь, словно размышляя, стоит ли тратить столько золота на одну рабыню.

Сердце Анны на миг замерло, руки стали ледяными, несмотря на палящий зной. Мужчина ещё раз медленно, с нескрываемым вожделением окинул её взглядом — от распущенных волос до босых ступней. В его глазах читалась оценка, холодная и расчётливая, будто он взвешивал не человека, а вещь, предмет роскоши.

— Даю шестьсот золотых! — наконец произнёс он, и голос его прозвучал как удар молота.

Торговец мгновенно обернулся. За его спиной, в тени навеса, Тиэл Вижн едва заметно кивнул.

— Вы весьма щедры, господин, — склонил голову торговец, едва сдерживая торжествующую улыбку.

Богач неторопливо отвязал от пояса увесистый мешочек. Торговец уже потирал руки, предвкушая звон золота, а к Анне шагнул охранник — чтобы увести её к новому хозяину.

— Стой! — резкий окрик Тиэл Вижна пронзил шум толпы, заставил Анну вздрогнуть, а торговца — резко отдёрнуть руки от мешка.

Богач вскинул брови, лицо его исказилось от негодования. Он обернулся к хозяину невольничьего двора. Рядом с Тиэл Вижном стоял мальчишка — юркий, кудрявый, с горящими глазами. Он что‑то быстро говорил, жестикулируя, кивая головой, словно пытался убедить. Было видно: сказанное им поразило и даже обрадовало работорговца.

Когда мальчик умолк, Тиэл Вижн подозвал торговца, что‑то тихо произнёс, время от времени бросая взгляды в сторону девушек. Торговец кивал, затем стремительно вернулся к помосту.

— Прошу прощения, господин, но эта девушка не продаётся, — объявил он с натянутой вежливостью. — Выберите другую.

Анна не сумела сдержать облегчённого вздоха. А вот богач вспыхнул от ярости.

— В чём дело?! — гневно воскликнул он. — Не устраивает сумма? Я могу удвоить её!

— Мы ценим ваше предложение, но дело не в цене, — торговец старался сохранять учтивость, хотя в голосе уже сквозила напряжённость. — Господин, выберите любую другую девушку…

— Мне не нужна другая! Я хочу эту! — упорствовал богач, сжимая кулаки.

Чем закончился их спор, Анна так и не узнала. Её, вместе с двумя другими девушками, уже уводили с помоста. Они едва успели забраться в повозку, когда позади поднялся шум.

Среди мужчин, стоящих у помоста, вдруг рванулся вперёд Чоксо. Цепи загремели, один из охранников не успел среагировать — мощный вакхалиец отбросил его, словно тряпичную куклу.

— Успокойте его! — рявкнул Тиэл Вижн, и в его голосе прозвучала сталь.

Успокоить вакхалийца не удалось. Его мощь и ярость оказались сильнее цепей и угроз. Люди у помоста заволновались, начали оборачиваться — кто с любопытством, кто с раздражением. Хозяин, явно спешивший по делам, хмурился: задержка его бесила. А тут ещё сквозь толпу протиснулись местные стражи порядка — их суровые лица не сулили ничего доброго.

— Да раздери вас демоны! Что вы там копаетесь?! — взорвался Тиэл Вижн, сжимая кулаки.

Один из охранников, понурившись, склонил голову:

— Простите, господин… Этот раб требует, чтобы его забрали вместе с девушками.

Тиэл Вижн метнул взгляд на мальчишку, который недавно принёс ему весть, — тот топтался в стороне, испуганно хлопая глазами. Время уходило, каждая секунда промедления разъедала терпение хозяина. Бунт Чоксо никак не вписывался в его планы.

Анна, затаив дыхание, наблюдала за происходящим. В груди сжимался ледяной комок тревоги: что задумал вакхалиец? Его могли просто убить — без раздумий, без сожалений.

— Демон с ним! Ведите его! — наконец рявкнул Тиэл Вижн и, махнув рукой, первым забрался в подъехавшую крытую повозку.

Охранник коротко кивнул, подал знак товарищам. Цепи с лязгом упали, Чоксо отделили от общей группы и повели к повозке, где уже сидели девушки. Когда он тяжело опустился рядом с ними, колёса скрипнули — повозка тронулась.

— Что ты вытворяешь?! — прошипела Анна, бросая опасливые взгляды на охранников. — Они могли тебя наказать… или сразу убить!

— Чоксо поклялся белой женщине. Долг за жизнь, — ответил он невозмутимо, глядя вперёд.

Анна лишь покачала головой. Но где‑то в глубине души, за пеленой страха и тревоги, теплилось тепло: она была рада, что Чоксо рядом.

***

К месту назначения они прибыли, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая море в багряные тона. Повозка остановилась у величественного дома — его стены сияли в отблесках факелов, а окна манили тёплым светом. Здание раскинулось на самом берегу, будто бросая вызов стихии: волны разбивались о скалы внизу, а дом стоял непоколебимо, горделиво.

Хозяин уже ожидал у порога — его силуэт вырисовывался на фоне освещённого входа. Когда повозка замерла, Тиэл Вижн подошёл к страже дома, быстро заговорил, сопровождая слова резкими жестами — рука его то и дело указывала на привезённых рабов. Анна, находясь в отдалении, не могла разобрать слов, но по напряжённым лицам охранников понимала: разговор идёт не о любезностях.

Наконец стражник кивнул. Тиэл расплылся в довольной улыбке, бросил пару фраз своим людям и поспешил внутрь.

Девушек и Чоксо стащили с повозки. В отличие от хозяина, им не позволили войти через парадный вход. Охранники свернули направо, провели их через лабиринт извилистых дорожек, огибающих обширные владения. Каменные ступени, арочные переходы, тенистые аллеи — всё это сливалось в размытый узор, пока они, наконец, не оказались в другом здании, скромнее и строже, чем главный дом.

Один коридор сменялся другим — бесконечная череда поворотов, размытых лиц охраны и мелькающих фигур рабов. Всё сливалось в пёстрый калейдоскоп, пока они наконец не замерли перед массивными двустворчатыми дверями.

Сквозь толстое дерево доносились музыка и голоса — приглушённые, но отчётливые. Время от времени мимо проплывали слуги с подносами, уставленными яствами, и кувшинами, из которых струился аромат пряного вина. За этими дверями явно царило веселье. Анна невольно сжала кулаки: она боялась даже представить, зачем Тиэл Вижн привёз их сюда.

Они простояли под дверями почти полчаса, прежде чем раздался властный окрик:

— Войдите!

Полумрак коридора резко сменился ослепительным светом. Факелы, словно сотни маленьких солнц, заливали зал золотистым сиянием. Анна заморгала, пытаясь прогнать тёмные пятна перед глазами. Охранник легонько толкнул её в спину — она поспешила вслед за остальными.

Воздух был густым от ароматов: терпкие благовония смешивались с запахом жареного мяса и вина. Тихое журчание музыки тонуло в взрывах смеха и громких разговорах.

Во время пребывания в доме Тиэл Вижна им подробно разъяснили правила поведения «настоящих» рабов: двигаться медленно, размеренно; держать руки сцепленными перед животом; ни в коем случае не поднимать взгляд — дабы не оскорбить господ своим присутствием.

Анна шла, нарушая самое главное из этих правил.

Её спина оставалась прямой, взгляд — устремлён вперёд. В отличие от остальных девушек, она не склонила голову. И потому могла видеть всё, что происходило в зале.

В центре, вокруг низких столов, ломящихся от яств, восседали богато одетые мужчины. Один из них — очевидно, хозяин дома — что‑то оживлённо рассказывал соседу, самому почтенному из собравшихся. По левую руку от него сидел молодой человек, явно его сын — сходство было неоспоримо. За ним расположились двое мужчин постарше, чьи взгляды жадно скользили по вошедшим девушкам.

С правой стороны сидели гости в одеждах иного кроя — дорогих, но отличающихся от местных. За их спинами стояли вооружённые стражники в лёгких доспехах.

И тут взгляд Анны будто пригвоздило к одному из них.

Он был выше всех в зале. Его темно-карие глаза, глубокие и внимательные, следили за невольницами с холодным, расчётливым интересом. На мгновение их взгляды встретились.

Анна задержала дыхание. В его глазах, цвета насыщенного шоколада, таилось что‑то… необъяснимое. Что‑то, от чего внутри всё сжалось, а сердце пропустило удар.

Но в этот миг охранник, стоявший за её спиной, резко дёрнул её за руку, прошипев что‑то сквозь зубы. Анне пришлось опуститься на колени, склонить голову — разорвать этот странный, пронзительный зрительный контакт.

А перед господами, заливаясь соловьём, распинался Тиэл Вижн. Его голос сочился мёдом, улыбка была донельзя заискивающей.

— …И дабы показать свою безграничную любовь и глубочайшее уважение светлейшему Повелителю, я дарю ему этих рабынь, — провозгласил он, широким жестом указывая на девушек.

«Повелитель…»

Мысль скользнула ледяной змеёй по позвоночнику Анны. Такой титул носил лишь один человек на всём материке — владыка Аркахаллы.

Гарем Повелителя…

Она невольно сглотнула, но тут же мысленно одёрнула себя. Возможно, это не самое страшное, что могло их ждать. Были судьбы и куда более жуткие — те, о которых даже думать не хотелось.

Аркахаллонцы оживились. Их лица расплылись в довольных улыбках, глаза жадно скользили по девушкам. Они переговаривались на незнакомом наречии, прищёлкивали языками, оценивая «товар» с бесстыдной откровенностью.

— Господин Вижн, айшир Хебби благодарит вас за несомненно прекрасный дар, — с едкой усмешкой произнёс мужчина, сидящий рядом со старшим из собравшихся. — Но наш Повелитель не интересуется мужчинами.

Зал взорвался хохотом. Тиэл Вижн побагровел, стиснул кулаки, но сдержался.

Чоксо рядом с Анной напрягся — она почти физически ощутила, как в нём закипает ярость. Его пальцы сжались в кулаки, мышцы под рубахой окаменели. Анна незаметно придвинулась ближе, боясь, что он вновь бросится в бой.

— Айшир Хебби, ла терра мун? — раздался голос воина, который ранее привлёк внимание Анны.

Старик кивнул, и мужчина продолжил уже на понятном ей языке:

— Судя по внешности, этот человек родом из Вакхалии. Я прав?

Тиэл Вижн растерялся. Он резко обернулся к Чоксо, впиваясь в него взглядом, требуя ответа. Но вакхалиец, как всегда, хранил ледяное молчание.

Вижн едва заметно кивнул охраннику, стоящему позади рабов. Тот с размаху ударил Чоксо в спину.

Вакхалиец рухнул на руки, но даже в падении не издал ни звука. Лишь брови его сошлись в упрямой складке, а губы сжались в тонкую линию. Охранник замахнулся для нового удара.

— Стойте! — вырвалось у Анны прежде, чем она успела подумать.

Она вскочила на ноги, сама не понимая, откуда взялась эта внезапная отвага. Все взгляды тут же обратились к ней — удивлённые, насмешливые, хищные. Но Анна не отступила.

Охранник медленно опустил руку, но взгляд его, тяжёлый и злобный, впился в Анну. В этом взгляде читалась нескрываемая угроза — следующий удар предназначался уже ей.

— Я бы на вашем месте этого не делал, — раздался спокойный, твёрдый голос того самого воина, что ранее обратился к Чоксо.

Его слова прозвучали не как просьба, а как непреложное указание.

— Вы уже преподнесли дар. Отныне эти рабыни принадлежат Повелителю. Никто не имеет права вредить его собственности.

Тиэл Вижн словно сжался в размерах, лицо его побледнело. Охранник, только что готовый нанести удар, рухнул на колени, прижался лбом к полированному камню пола.

Анна чувствовала, как бешено колотится сердце в груди. Каждый удар отдавался в ушах, словно барабанный бой. Она не знала, чем обернётся её дерзкий поступок. Как воспримут эту выходку новые хозяева? Что ждёт её теперь?

Она подняла глаза — и встретилась с пристальным взглядом воина. Он ждал. Ждал её объяснений, её оправданий.

— Я хотела сказать… вы правы, господин, — голос Анны звучал тише, но твёрдо. — Чоксо — вакхалиец. Он может быть… очень полезен.

— Достаточно, — резко оборвали её.

— Смею напомнить, что совсем недавно Повелителю были подарены скакуны породы ирэхан. Вакхалийцы славятся своим умением обращаться с лошадьми. Этот раб может оказаться полезным.

Переводчик мгновенно передал слова господам. Те согласно закивали, переговариваясь между собой. Двое стражников подхватили Чоксо под руки, поставили на ноги, вернули в строй.

Анна едва заметно кивнула вакхалийцу и опустилась на колени. Её взгляд невольно метнулся к аркахаллонцу, который только что заступился за них. Он рассматривал её — внимательно, изучающе. Но, поймав её взгляд, тут же отвернулся, будто ничего и не было.

Тиэл Вижн ещё что‑то говорил, но рабов уже уводили прочь.

Их накормили — скудно, но сытно — и отвели во «временные покои», как назвал это место сопровождавший их слуга.

Девушки опасливо оглядывались, принюхивались, прислушивались к новым звукам. Потом, одна за другой, опустились на узкие деревянные койки — жёсткие, неудобные, похожие скорее на лавки. День выдался тяжким, и усталость брала своё.

Анна присела на свою койку, медленно обвела взглядом помещение. Небольшая комната. Десяток узких лежаков. В углу — деревянное ведро вместо отхожего места. Маленькое окошко с решёткой, сквозь которую пробивался тусклый свет угасающего дня.

«Очередная клетка», — с горькой усмешкой подумала она.

Глава 5

В свой новый «дом» они отправились морем — путь, о котором Анна прежде лишь читала.

Когда перед ней возник «Неудержимый», она невольно задержала дыхание. Корабль поражал: белоснежные паруса, словно крылья гигантской птицы, реяли над волнами, а резной борт, украшенный золотыми узорами, сиял под лучами солнца. Грозное имя контрастировало с почти неземной красотой судна — будто сама стихия покорилась его воле.

Анна никогда прежде не ступала на палубу корабля. Да, Иррилия раскинулась на берегу океана, её порты полнились торговыми судами, а флот бороздил дальние воды. Но столица лежала в глубине страны, и принцессе так и не довелось увидеть море во всей его необузданной мощи. Теперь же оно лежало перед ней — бескрайнее, переменчивое, то ласковое, то яростное.

Их доставили на борт утром следующего дня. Ближе к полудню прибыли господа, и «Неудержимый» плавно отошёл от причала. Паруса наполнились ветром, и корабль устремился вперёд, рассекая волны острым носом.

Для Анны трехнедельное плавание оказалось почти благом. Она любила стоять на палубе, вдыхая солоноватый воздух, и в тот миг забывала о своей участи. Но для одной из девушек море стало проклятием.

Шариза страдала от морской болезни. Её мутило с первых часов пути, и страдания не прекращались ни днём, ни ночью. Каюта, куда их заперли, превратилась в пытку: тесное помещение, где едва можно было развернуться, пропиталось кислым запахом рвоты. Одежда, волосы, даже воздух — всё несло отпечаток этой нескончаемой муки.

Спасением стали редкие выходы на палубу — милость, дарованная Ардэном Таджем. Тот самый стражник, что заступился за них перед господами, теперь время от времени выводил девушек наверх, позволяя глотнуть свежего ветра и увидеть небо — настоящее, бескрайнее, не ограниченное решёткой окна.

Анна изредка замечала Чоксо. Вакхалийца определили к матросам, нашли ему работу — то ли в трюме, то ли на реях. Он держался особняком, молчаливый и неприступный, как скала среди бушующих волн.

Постепенно она узнала имена тех, кто вёз их в Аркахаллу:

айшир Семель Хебби — седовласый старец, посол Повелителя, чья власть простиралась с самого юга материка;

айшир Ижон Хон — его верный помощник, с цепким взглядом и сдержанными манерами;

Махерин Пашид — переводчик, чьи слова, как мост, соединяли разные языки и культуры;

Ардэн Тадж — один из начальников столичной стражи, человек, чей короткий приказ порой значил больше, чем долгие речи господ.

В тесной каюте, пропитанной запахом страдания, Анна также постепенно знакомилась с двумя другими девушками, угодившими в тот же капкан судьбы.

Шариза — хрупкая, бледная, с глазами, полными невысказанной боли. Её семья пала жертвой долгов, и теперь она боролась не только с морской болезнью, но и с тенью отчаяния.

Малей — более стойкая, с живым умом и острым языком. Она пыталась разговорить Анну, строила предположения о том, что ждёт их в гареме Повелителя. Её вопросы звучали как удары молота по наковальне:

— Думаешь, нас заставят танцевать? Или петь? А может, научат каким‑то особым искусствам? Говорят, в Аркахалле ценят не только красоту, но и ум…

Но Анна чаще всего отвечала молчанием. Апатия окутала её, словно плотный туман. Она смотрела в окно каюты, на мелькающие волны, и не чувствовала ничего — ни страха, ни надежды, ни даже любопытства.

И когда «Неудержимый» наконец вошёл в порт, когда донёсся гул голосов, скрип канатов и звон корабельных колоколов, Анна не испытала ни малейшего трепета.

Всё это было уже не её жизнью.

Это была чья‑то другая история.

— Оденьте это. Теперь вы принадлежите гарему Повелителя. Но пока вы — ничьи. До тех пор, пока вас не выберет кто‑то из мужчин, вы должны скрывать свои лица в многолюдных местах, — произнёс Махерин Пашид, когда «Неудержимый» наконец замер на якоре, покачиваясь в ритме приливных волн.

Одежда, которую им вручили, напоминала огромные простыни — тяжёлые, душные, словно сотканные из самого зноя. Тёмно‑синие накидки с мелкой сеткой в районе глаз облепили тела, будто вторая кожа. Анна едва успела натянуть ткань, как по спине уже заструились первые капли пота. Материал лип к влажной коже, душил, превращая каждый вдох в борьбу.

Ещё два часа они провели в седле, пробираясь через столицу. Улицы пестрели красками, дома тянулись к небу, украшенные резными балконами и ажурными решётками. Но Анна не видела этой красоты. Она смотрела лишь на свои руки, лежащие на коленях, — бледные, дрожащие, словно чужие. Шум города — крики торговцев, стук копыт, смех прохожих — эхом отзывался в памяти, возвращая её на невольничий рынок. Там тоже было шумно. Там тоже были люди, но их взгляды резали, как ножи.

Огромный дворец, к которому их привели, не вызвал у Анны ни восхищения, ни трепета. Он стоял перед ней, как золотая клетка — величественная, но мёртвая. Каждый шпиль, каждая арка кричали о роскоши, но в этом великолепии не было жизни. Только холод. Только ожидание.

Девушек сопроводили на внутреннюю территорию и передали лысому мужчине в шароварах и жилетке, обнажавшей дряблые складки кожи. Айшир Семель Хебби коротко переговорил с ним, тот склонил голову, бросил короткий взгляд на невольниц и махнул рукой:

— Следуйте за мной.

Послы и стража исчезли за поворотом, оставив их наедине с этим незнакомым человеком. У дверей длинного, приземистого здания он перекинулся парой слов с другим слугой, после чего девушки продолжили путь — а Чоксо уводили в противоположную сторону.

Их привели в зал, где уже находились пятеро девушек, не старше двадцати пяти. Они стояли у дальней стены, молчаливые, словно статуи. Сопровождающий замер у дверей. Новоприбывшие замерли в нерешительности, не решаясь подойти ближе.

В зал вошла женщина лет сорока. За ней следовали ещё двое. Она остановилась, прищурилась, внимательно изучая каждую из них — взглядом острым, как лезвие. Всё происходящее напомнило Анне последний день в доме Тиэл Вижна, перед тем как их отправили на рынок.

Девушек выстроили в ряд. Раздели. Осмотрели — тщательно, бесцеремонно, проверяя кожу, зубы, суставы. Искали следы болезней, слабости, изъяны. Затем — купание. Вода была тёплой, почти горячей, но не принесла облегчения. После — снова в зал, снова перед той же женщиной.

— Ко мне обращаться «семма Соен», — произнесла она на языке, который Анна с трудом понимала. В её голосе не было ни тепла, ни угрозы — только сухая, выверенная чёткость. — Я — главная семма в гареме Повелителя. Сейчас вы находитесь в закрытой части дворца. С завтрашнего дня начнётся ваше обучение.

Она сделала паузу, позволяя словам осесть в сознании каждой из них.

— Не все из вас станут наложницами. Некоторые будут слугами. Всё зависит от вас — от того, как вы будете стараться, как будете себя вести. Всё ясно?

Нестройный хор приглушённых голосов ответил ей:

— Да, семма Соен.

Женщина хлопнула в ладоши. В зал вошли двое лысых мужчин в таких же шароварах, как и их провожатый.

— Приступайте, — приказала она.

Мужчины кивнули и шагнули вперёд — молча, размеренно, словно механизмы, отлаженные годами привычки. Они снимали ошейники с тех девушек, на ком те ещё оставались. Металл, холодный и грубый, со скрежетом отделялся от кожи.

Анна не сумела сдержать рваного вздоха, когда уже привычная тяжесть наконец исчезла с её шеи. На миг в груди вспыхнула робкая искра облегчения — будто с неё сняли часть бремени, часть клейма. Но радость угасла так же быстро, как появилась.

Вместо уродливого железа на шею ей легла тонкая кожаная полоска — тёмно‑серая, почти изящная. Её можно было принять за украшение, за странный аксессуар, подчёркивающий линию шеи. Анна вынуждена была признать: эти «украшения» выглядели куда благороднее прежних. Но суть не изменилась.

Приглядевшись, она заметила такие же полоски на шеях слуг — мужчин и женщин, снующих по коридорам. Они носили их так привычно, будто это была вторая кожа.

Когда процедура завершилась, семма Соен вновь взяла слово — голос её звучал ровно, без тени эмоций:

— Сейчас вас проведут в жилые комнаты. Там вам дадут еды и выделят место для сна.

Девушки двинулись следом за слугами — нестройной вереницей, с любопытством оглядываясь по сторонам. Высокие своды, мозаичные полы, резные двери — всё кричало о роскоши, но в этом великолепии не было тепла.

— Дворец такой огромный, — восхищённо выдохнула Малей, едва они остались одни.

— Будь честной, он ещё и богат, — улыбнулась вторая, расчёсывая волосы. — Вы видели тех девушек? Они выглядят как настоящие принцессы. Их украшения… одежды…

Анна опустилась на свой матрац, повернувшись спиной к остальным. Она не участвовала в разговорах. Болтовня утомляла её, словно тяжёлый гул в ушах. В отличие от других, она не находила ни капли утешения в их новом положении.

***

Ночь мягко опустилась на дворец, окутав его бархатным полумраком. Звуки постепенно стихали — шаги, шёпоты, звон посуды. Редкие факелы отбрасывали дрожащие тени, превращая коридоры в лабиринт тайн.

Девушки давно спали, измученные впечатлениями дня. Слуги завершали последние дела, готовясь ко сну. Стражи в этой части дворца не появлялись.

Анна заметила балкончик случайно — крошечный, скрытый от посторонних глаз. Когда их вели в комнаты, отсюда со смехом выбежали три служанки, тут же получив строгий окрик от евнуха Ниоба.

Находиться в общей комнате — пусть большой, но набитой десятками девушек — стало для Анны невыносимо. Ей казалось: стоит закрыть глаза — и она вновь окажется в бараке, среди рабов, в духоте и отчаянии. Воздух здесь был слишком густым, слишком чужим.

Она тихо выскользнула из комнаты, огляделась — и направилась к балкончику.

Ночи в Аркахалле были чуть прохладнее дней, но всё равно несли в себе тепло южной земли. Анна опустилась прямо на пол у стены, не боясь холода. Прислонилась затылком к камню, подняла взгляд.

Звёзды мерцали в незнакомом небе — холодные, равнодушные, будто насмехались над её бедой. Ей хотелось плакать, но слёз не осталось. Они высохли, оставив лишь саднящую пустоту.

Воспоминания о семье, о потерянном доме, о смехе брата — всё это пульсировало в груди, как незаживающие раны.

Две небольшие звёздочки на бескрайнем небосклоне вдруг ярко замерцали. Анне показалось, что это его глаза — счастливые, смеющиеся. Она опустила голову, сжимая пальцы в кулаки.

Тишина обступила её, как стена. И в этой тишине она впервые позволила себе задать вопрос, который боялась произнести вслух:

«А что, если я никогда отсюда не выберусь?»

— Ты ведь знаешь, что вам нельзя покидать комнаты без присмотра? — раздался над головой Анны насмешливый женский голос, словно лёгкий звон серебряного колокольчика в ночной тиши.

Анна вздрогнула, стремительно вскочила на ноги. Несмотря на охватившую её апатию, мысль о наказании в первый же день заставила сердце сжаться.

Перед ней стояла девушка — юная, поразительно красивая. В призрачном свете звёзд её облик казался почти неземным. На первый взгляд ей можно было дать лет двадцать. Длинные волосы, блестящие даже в этом тусклом сиянии, ниспадали на тонкие плечи. В темноте трудно было разобрать их цвет, но явно — тёмные, глубокие, как ночное небо.

Черты лица были безупречно ровными, словно вылепленными искусным мастером. Глаза мерцали загадочно — точно две звезды, упавшие с небес. Полные губы дрожали в полуулыбке, будто она знала какую‑то тайную шутку.

На девушке была лишь тонкая светлая ночная сорочка и лёгкий пеньюар, похожий на паутинку, едва прикрывающий плечи.

— Прошу прощения. Я сейчас же вернусь в комнату, — быстро пролепетала Анна, чувствуя, как пересохло в горле.

Она говорила с сильным акцентом, на том самом языке, который выучила за время пребывания в рабстве у Тиэл Вижна. К счастью, незнакомка поняла её и ответила на том же наречии — не на аркахаллонском, который Анне ещё предстояло освоить.

— Не спеши. Мне ты не мешаешь, другим я не скажу. Сиди.

— Я думаю, что мне лучше уйти…

— Да брось, составь мне компанию. Мне что‑то не спится, — девушка легко прошла к бортику балкона, обернулась к Анне и бесстрашно присела на самый край, словно не боясь сорваться в бездну ночи. — Ты новенькая? Сегодня прибыла?

— Да, — коротко ответила Анна.

— Ясно, — незнакомка небрежно смахнула с края сорочки невидимую пылинку, снова устремила на Анну взгляд, полный любопытства. — Ну, каково оно — очутиться в доме самого Повелителя?

Анна неопределённо пожала плечами. Что она могла ответить? За этот короткий срок невозможно было постичь всю глубину перемен, обрушившихся на неё. Ощутить на себе все тяготы рабства она уже успела, но что значит быть наложницей — это оставалось за горизонтом неизвестности.

— Ты, видимо, не местная. Говоришь с сильным акцентом, да ещё и не на аркахаллонском. Откуда ты? — продолжала допытываться девушка, в её голосе звучала неподдельная заинтересованность.

Анна заколебалась. Как ответить? Стоит ли раскрывать своё происхождение?

— Меня и ещё двоих девушек подарил в гарем Повелителя господин Тиэл Вижн из Оттаморы, — наконец произнесла она, тщательно подбирая слова.

— Ты из свободных? — глаза девушки вспыхнули интересом.

Анна медленно кивнула.

Незнакомка подняла взгляд к звёздному небу. Её профиль, очерченный мягким светом, казался высеченным из мрамора — тонким, изящным, почти нереальным. Она молчала, и в этой тишине слышалось лишь далёкое дыхание ночи, шёпот ветра, играющего с её волосами.

Наконец она заговорила снова, тихо, словно обращаясь больше к себе, чем к Анне:

— Свободные… Я никогда не была свободна. Я родилась в увеселительном доме. И лишь в четырнадцать попала во дворец. Хоть здесь мои навыки, полученные от непутёвой матери и её подруг, пригодились, — произнесла она с лёгкой, почти невесомым иронией, но в голосе сквозила горечь, которую не могли скрыть даже шутливые интонации.

Анна замерла, не понимая, отчего эта женщина — на вид властная, уверенная, словно высеченная из камня, — вдруг раскрыла душу перед совершенно незнакомым человеком. В ночной тиши её слова звучали как исповедь, нечаянная и оттого ещё более пронзительная.

— А какие… навыки? — неожиданно для себя спросила Анна, и голос её дрогнул, будто она переступила невидимую черту.

— О, — женщина рассмеялась, и смех её, лёгкий, как шелест шёлка, обволок Анну, — я обучаю девушек соблазнять мужчин. Сводить их с ума…

Говоря это, она приблизилась. Расстояние между ними сократилось до едва уловимого дыхания. Последние слова она прошептала почти в самое ухо Анны — тихо, но с такой силой, что по коже побежали мурашки, а во рту резко пересохло.

Анна не сомневалась: этой женщине действительно под силу сводить мужчин с ума. Но в тот же миг в памяти вспыхнул образ Аджерхана — его прикосновение, его взгляд, полный похоти и презрения. Волна злости и омерзения накрыла её с головой. Она резко отпрянула, глаза её вспыхнули гневом.

— А зачем? Что хорошего в том, чтобы принадлежать мужчине? — руки Анны сжались в кулаки, словно она готовилась к бою.

Женщина внимательно всмотрелась в её лицо — насколько это было возможно в призрачном свете звёзд. Взгляд её был острым, проникающим, будто она пыталась разглядеть не только черты, но и душу.

— Я говорила тебе, что родилась в увеселительном доме. Моя мать была кисё. Знаешь, кто это? — Анна молча покачала головой. — Это женщины, что за деньги ублажают мужчин. Фантазии господ иногда бывают весьма… извращёнными. После того, что вытворяли с девушками некоторые клиенты, несчастные зачастую расставались с жизнью.

Она замолчала. Шагнула назад, вернулась к бортику балкона, оперлась на него, сжимая перила так, что пальцы побелели. Взгляд её устремился в пустоту — не на ночное небо, а куда‑то дальше, в глубины прошлого. В этом молчании слышалось больше, чем слова: эхо криков, стоны, шёпот отчаяния, запах пота и крови, смешивающийся с духами и благовониями.

Анна стояла неподвижно, чувствуя, как холод ночи пробирается под кожу. Она хотела что‑то сказать, но слова застряли в горле. Перед ней была не просто наставница по искусству соблазнения — перед ней была женщина, чья жизнь была сшита из лоскутов боли, хитрости и выживания.

— Сама понимаешь, мать у меня была… не лучшая. Да что там — никакой не было. Пока обычные девочки играли в куклы, меня учили ублажать мужчин. В девять лет я уже знала и умела то, о чём замужние женщины, прожившие в браке долгие годы, и помыслить не могли. Через день после моего десятилетия мать отдала меня первому клиенту.

Женщина резко повернула голову, и взгляд её, холодный и пронзительный, вонзился в Анну, словно клинок.

— То, что со мной делал тот господин… Скажу лишь, что мне было плохо. Очень плохо. Меня этому учили, но знать и делать — совсем разные вещи. И не все господа были столь… деликатны.

Она замолчала, будто заново переживая те мгновения. Затем продолжила, голос звучал ровно, почти бесстрастно:

— К тринадцати годам я поняла: все эти знания можно обратить во благо. Тогда я начала превращать умение ублажать в искусство управлять.

Женщина отвернулась, снова устремив взгляд в ночную тьму. Анна стояла неподвижно, оглушённая, раздавленная этим исповедальным монологом. Слова незнакомки, словно тяжёлые капли дождя, оседали в её сознании, оставляя глубокие следы.

Незнакомка приблизилась, её движения были плавными, почти кошачьими. Тонкая, изящная рука легла на плечо Анны — прикосновение было лёгким, но в нём чувствовалась несокрушимая сила.

— Я не знаю твою историю, но не думаю, что она намного хуже моей. Всё, что я пытаюсь донести до тебя, сводится к одному: всё в твоих руках. Пусть сейчас ты лишь кандидатка в наложницы, по сути — рабыня. Пусть ты находишься в месте, где мужчины правят миром. Но в руках женщины — власть над мужчинами. Завладей его мыслями, укради его сердце — и он положит к твоим ногам весь мир.

Эти слова повисли в воздухе, как ядовитый туман, проникая в сознание Анны, размывая привычные очертания её убеждений.

В памяти вспыхнули мамины наставления: «Женщина должна быть другом, советником, опорой для мужчины. Но всегда — позади него. Всегда — за его спиной».

Но мамы больше нет. И той, прежней, жизни тоже нет.

Анна закрыла глаза, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Всё это… так чуждо, так страшно. Но, может быть, в этом мире действительно нужно жить по другим правилам? По правилам, где слабость становится оружием, а боль — уроком. Где выживание — не просто цель, а искусство.

Она глубоко вздохнула, чувствуя, как в груди зарождается странное, незнакомое чувство — не страх, не отчаяние, а что‑то похожее на… решимость.

— Меня зовут Нина, — тихо произнесла девушка перед тем, как скользнуть в сумрак коридора. — Обращайся, если что. Подскажу, что да как.

Её фигура растаяла в полумраке, оставив после себя лишь лёгкий шлейф аромата жасмина и ощущение хрупкой, но твёрдой поддержки.

***

— Девушки, сегодня вечером вы предстанете перед светлейшей махирад Садише, — голос семмы Соен звенел, словно отточенный клинок, рассекающий тишину зала.

Она обвела присутствующих довольным, почти хищным взглядом — взглядом охотника, оценивающего добычу.

— Ваше обучение подошло к концу. Махирад всё это время наблюдала за вашими успехами. Сегодня мать Повелителя выберет тех, кто станет наложницами. Остальные пойдут под руководство сатих и сенди. Всё ясно?

— Да, семма Соен, — хором ответили девушки, склоняя головы в почтительном поклоне.

— Тогда поспешите в купальню. Вы должны выглядеть наилучшим образом.

Без возражений, без лишних слов девушки направились к выходу. Анна шла последней, погружённая в свои мысли. Купальня… Одно из немногих мест во дворце, где она чувствовала подобие покоя.

За прошедшие три месяца мир вокруг неё постепенно обретал очертания. Она привыкла к величественным сводам дворца, к шелесту шёлковых занавесей, к приглушённым голосам слуг. Выучила язык, освоила местные правила, научилась прятать чувства за маской покорности.

У неё даже появилась подруга — Ферухе, девушка, с которой они делили соседнюю койку в общей спальне. Урождённая аркахаллонка: тёмные кудрявые волосы, словно сплетённые из ночи, смуглая кожа, отливающая бронзой, миндалевидный разрез глаз, в которых всегда мерцала искра живого ума. Ферухе была старше Анны на три года, выше ростом, и как‑то само собой вышло, что взяла над ней негласное покровительство — мягко, но настойчиво.

Но несмотря на внешнюю размеренность дней, каждую ночь Анну настигали кошмары. Почти без исключения.

В этих снах она снова и снова переживала свой пятнадцатый день рождения — миг, когда мир рухнул, рассыпался на осколки, оставив лишь боль и пустоту. Просыпалась с мокрыми от слёз щеками, с тупой, ноющей болью в сердце, будто кто‑то сжимал его ледяными пальцами.

Остальные девушки относились к её ночным пробуждениям спокойно, а со временем и вовсе перестали обращать внимание. Для них это было лишь ещё одной тенью в длинном ряду теней, населявших дворец.

— Анна, ты уснула там? — голос Ферухе прорвался сквозь пелену воспоминаний, заставил вздрогнуть.

— Иду, — откликнулась Анна, поспешно сглатывая горечь сна.

И, выпрямив спину, шагнула вслед за подругой — туда, где тёплый пар купальни обещал хотя бы временное забвение.

***

Махирад Садише возвышалась на потайном балкончике — невидимой смотровой площадке, укрытой от чужих глаз массивной колонной. Лишь знающие о её существовании могли разглядеть узкий проём, затерянный в архитектурной вязи дворца.

Она опиралась на трость, сжимая пальцами резной набалдашник в виде львиной головы. Этот посох — гордость махирад, дар её сына в день его восшествия на престол. Лев словно застыл в вечном рыке, будто охраняя владычицу от невзгод.

Садише Баладжар была женщиной, чья сила читалась в каждом движении. Возраст коснулся её лишь сединой, пробивающейся сквозь тёмные, аккуратно уложенные волосы. Элегантная причёска венчалась диадемой из красного золота, мерцающей в свете факелов.

Платье цвета спелой вишни, скромное по крою, но безукоризненное в исполнении, подчёркивало статную фигуру. Морщинки у глаз не умаляли величия — напротив, придавали лицу выражение мудрой непреклонности. Прямая осанка, гордый изгиб шеи — всё кричало о власти, не нуждающейся в подтверждениях.

Несколько минут она молча наблюдала за девушками, скользя взглядом по их выстроенным в ряд фигурам. Наконец, едва заметно улыбнувшись, произнесла:

— Этот набор весьма недурён.

— Да, махирад, нам повезло, — семма Соен склонила голову с почтительной покорностью.

Садише кивнула, развернулась, и в сопровождении Соен и своей неизменной помощницы Рунны направилась вниз. Её шаги, размеренные и твёрдые, эхом отдавались в гулких коридорах.

Когда махирад появилась в зале, девушки синхронно склонились в низком поклоне — отточенное движение, выверенное долгими тренировками. Садише окинула их взглядом, в котором смешались одобрение и холодная расчётливость, затем кивнула Соен:

— Я знаю, что все вы прошли обучение и весьма неплохо показали себя. Но всем наложницами не стать. Этой чести удостоятся лишь лучшие.

Её голос, негромкий, но пронизанный железной волей, заполнил пространство, заставляя каждую из девушек ощутить тяжесть момента.

Анна, стоя в ряду, невольно задумалась о том, насколько причудливо устроена жизнь в гареме. Это было целое государство в государстве — со своими законами, иерархией, неписаными правилами. Здесь каждое слово, каждый взгляд, каждый жест имели значение. Здесь судьба решалась не криком или силой, а тихим шёпотом, многозначительной паузой, едва уловимым движением ресниц.

И сейчас, под пристальным взором махирад, Анна осознавала: её будущее зависело от того, сумеет ли она стать не просто красивой куклой, а шахматной фигурой, способной влиять на игру.

В гареме царила строгая иерархия — незримая, но железная лестница, где каждое положение было чётко обозначено, а судьба зависела от милости свыше.

Самые низшие ступени занимали сатих — хранительницы порядка и чистоты. Их руки вечно были в мыле, а спины гнулись под тяжестью вёдер и тряпок. В их ряды могли попасть как вновь прибывшие девушки, так и провинившиеся наложницы — те, кто утратил благосклонность.

Чуть выше стояли сенди — тени наложниц, их верные помощницы. Они ухаживали за госпожами с почтительной преданностью: расчёсывали волосы, подбирали наряды, следили за мелочами, из которых складывалась роскошь. Для них это был путь наверх — шанс однажды занять место тех, кому они сейчас прислуживали.

Далее следовали младшие наложницы — избранные махирад. Эти девушки проходили тщательное обучение, их отбирали по красоте и способностям. Они уже жили в гареме Повелителя, но оставались «ничьими» — до тех пор, пока их не выберет мужчина: сам Повелитель, его сыновья или приближённые.

Судьба младших наложниц могла сложиться по‑разному: по воле Повелителя или главы гарема их могли подарить важным господам — как знак высочайшей милости; их могли отдать тем, кто заплатит достойный выкуп; они могли подняться выше, доказав свою ценность.

Отдельную ступень занимали избранные и старшие наложницы — те, кто уже удостоился внимания и получил привилегии. Но даже их положение не было незыблемым.

Вершину пирамиды венчали официальные жёны Повелителя и его сыновей — их статус был непререкаем. А над всеми, словно незримая тень власти, возвышалась махирад — мать правящего Повелителя. Именно она становилась главой гарема, и все, от сатих до старших наложниц, склонялись перед её волей.

Когда власть переходила к новому правителю, его мать получала титул махирад. С этого момента её слово становилось законом. Ей помогали семмы — женщины, чья власть простиралась на все сферы жизни гарема: они ведали казной; руководили слугами; решали организационные вопросы; несли ответственность за благополучие всех обитательниц.

На помощь семмам приходили евнухи — связующее звено между женской и мужской половинами дворца. Главный евнух по своему положению почти не уступал главной семме.

Но даже в этом мире строгих правил было место милосердию. Всем девушкам, независимо от происхождения — будь они свободными или рабынями, — даровали шанс на иную жизнь: их обучали грамоте, богословию, этикету — основам, необходимым для выживания в дворцовых стенах; сатих получали базовые знания — этого хватало для их скромной роли; сенди постигали искусства: игру на музыкальных инструментах, вокал, хореографию, искусство вести беседу; наложницы же погружались в тонкости обольщения — изучали правила, уловки, приёмы, способные покорить сердце мужчины.

Так гарем превращался в своеобразную академию, где каждая девушка становилась многогранной — не просто украшением, но и носительницей знаний.

В стенах гарема находили приют и другие женщины из рода Повелителя: сёстры, дочери, родственницы. Дочери могли оставаться здесь всю жизнь, но сыновья покидали женскую половину после ритуала перехода, который отправлял их в мир мужчин.

В мире, где власть течёт по жилам, а судьба решается в тиши дворцовых покоев, дети Повелителя — будь они рождены законной женой или наложницей — формально стояли на одной ступени. Равенство крови, но не судьбы.

Истинные наследники — те, кому суждено взойти на престол, — чаще всего являлись первыми сыновьями законной супруги. Однако история знала и иные повороты: если первенец оказывался слаб духом или телом, Повелитель и совет старейшин могли обратить взоры к другим кандидатам. Так воля правителя перекраивала линии наследования, словно художник, стирающий неудачный набросок.

Великая Садише Баладжар некогда носила в себе пламя рода — шестеро детей: четверо сыновей и две дочери. Ныне лишь трое делят с ней дыхание жизни: сам Повелитель и две дочери. Её супруг, предыдущий владыка, держал семнадцать наложниц. Вместе с детьми Садише их потомство насчитывало двадцать три души. Но время и судьба оставили лишь семерых, из коих только двое — сыновья.

Ещё до восшествия на престол Джихиньяра по дворцу шелестел слух: Садише «убирает недостойных».

Один за другим уходили в небытие сыновья прежнего повелителя — словно неведомая коса срезала их, не разбирая возраста и судьбы.

То был несчастный случай: неосторожный шаг на горной тропе, внезапный обвал, роковая встреча с диким зверем. То настигала болезнь — тихая, как тень, но неумолимая, высасывающая жизнь капля за каплей. А порой — нелепая дуэль, где клинок друга вдруг оборачивался предательством, а честь становилась лишь предлогом для гибели.

Разные были причины, но итог оставался одним: каждый из наследников угасал, словно свеча на ветру.

И лишь те, кого подарила миру сама Садише, оставались в живых до последнего.

Доказательств не нашлось, однако именно тогда родилась поговорка, что самый сильный Повелитель — тот, у кого сильная мать. И махирад Садише доказала это, став не просто матерью, но и незримым стержнем власти. В отличие от матери мензина Одаша — той, чья слабость стала притчей во языцех.

Нынешний Повелитель держал гарем в пятьдесят семь наложниц, но лишь одна женщина владела его сердцем — и это была не законная супруга. Любовь, подобная пламени, сжигала его изнутри, оставляя холодными все прочие объятия.

У нынешнего повелителя — Джихиньяра Баладжара — было всего трое детей: два сына и дочь.

В этих землях подобное считалось почти немыслимым. Веками устоялся негласный закон: трон обязывает — а значит, правитель должен обеспечить множество наследников. Десять, а то и больше отпрысков — вот истинный признак могущества, щит против случайностей судьбы и интриг. Чем шире разветвляется род, тем крепче держится власть, тем меньше шансов, что угаснет династия.

И пусть шептали старейшины, качали головами хранители традиций — Джихиньяр шёл своим путём.

Старший наследник, рождённый законной женой Айдан Баладжар, по слухам, вызывал в отце лишь отвращение. Говорили, что Повелитель мечтал видеть на троне младшего сына — дитя старшей наложницы Бильшияр.

Айдан Баладжар и её сын Одаш Баладжар давно стали призраками дворца. Их отправили в дальний замок на самой границе Аркахаллы — туда, где ветер шепчет о забытых судьбах, а стены хранят молчание. Мало кто из старожилов мог вспомнить их лица, ещё меньше — осмелиться произнести их имена вслух.

Так течёт жизнь во дворце: любовь и ненависть плетут узоры власти, а дети — лишь пешки в игре, где ставка — трон, а приз — вечность.

Слушая сплетни, что струились по дворцу, словно ядовитый ручей, Анна мысленно складывала мозаику власти. В её сознании чёткой гранью проступала истина: трон займёт тот, чью руку поддержит махирад Садише Баладжар. Её слово — не просто голос, а молот, бьющий по наковальне судьбы.

За спиной старой владычицы уже стояла большая часть Совета Повелителя — мужи из древнейших родов Аркахаллы, чьи предки служили ещё покойному владыке. Их верность не продавалась за золото и не ломалась под натиском угроз. Повелитель Джихиньяр, несмотря на всю свою власть, не сумел склонить их к себе. Они оставались верны тени прошлого — и эта тень всё ещё окутывала дворец.

Старшая наложница Бильшияр тщетно пыталась ослабить влияние махирад. Её мечты возвести сына на престол разбивались о несокрушимую стену. Сама Садише едва переносила присутствие женщины, чьё происхождение, как шептали во тьме, было недостойно дворца. Но правда, как всегда, тонула в море слухов.

Анна чувствовала: страсти здесь — не игра, а живая стихия. Они будут лишь накаляться, как пар в запечатанном котле.

***

Махирад Садише медленно двигалась вдоль стройной линии девушек. Её взгляд — острый, как клинок, — скользил по лицам, задерживаясь то на одном, то на другом. Порой она опускала глаза к свитку, что держала семма Соен: там, в строгих строках, были выписаны успехи каждой.

Когда осмотр завершился, махирад отступила в тень, где её ждал тихий разговор с Соен. Девушки напрягали слух, но слова растворялись в воздухе, не достигая их ушей.

Наконец семма склонилась перед госпожой и выступила вперёд. Её голос, чёткий и властный, разорвал тишину:

— Те, чьи имена сейчас прозвучат, остаются здесь. Остальные — пойдут вслед за слугами, чтобы встать в ряды сатих.

Она начала называть имена — каждое звучало как приговор или дар. Анна услышала своё — и сердце на миг замерло, а затем рванулось вскачь. Но рядом, в шеренге, Ферухе опустила плечи: её имя не прозвучало.

Анна обернулась на подругу. Та, несмотря на рухнувшую надежду, нашла в себе силы улыбнуться. Губы её шевельнулись, произнося тихое «поздравляю», и в этом жесте было больше мужества, чем во всём дворце.

Остальные девушки не скрывали горечи. Головы склонились, слёзы катились по щекам — каждая оплакивала утраченную мечту.

А махирад уже отходила, растворяясь в полумраке, оставляя за собой лишь эхо решений — необратимых, как судьба.

***

В тот вечер младшие наложницы переступили порог новых покоев — словно из сумрачного коридора ученичества шагнули в мир, сотканный из шёлка и золота. Комнаты оказались куда просторнее и богаче тех, где они коротали дни за уроками. Воздух здесь пах иначе — не терпким потом усердия, а тонкими благовониями, обещающими не труд, но наслаждение.

Переменилось всё: одежды стали мягче, изысканнее; трапезы — щедрее, с редкими яствами, коих прежде они и не пробовали. А в честь завершения обучения каждой вручили дар — по золотому слитку и украшение. Анне достался браслет: тонкое плетение серебра с вкраплениями аметистов, холодных, как её мысли.

— А быть наложницей не так уж и плохо! — рассмеялась Медашин, прижимая к груди свой подарок. Её глаза блестели, словно она уже видела себя в покоях Повелителя, окутанную шлейфом восхищения.

Анна, Медашин и Алекса теперь делили одну комнату — втроём, а не в тесноте четырнадцати девушек, как прежде. Это казалось почти роскошью: три кровати, три тумбочки, три зеркала, отражающие три судьбы, пока ещё неразличимые в полумраке.

— Ты в наложницах всего час. Откуда тебе знать? — парировала Алекса, её голос звучал сдержанно, будто она уже предчувствовала цену этой «роскоши».

Анна промолчала. Она аккуратно сложила немногие пожитки в отведённую ей тумбу, затем опустилась на кровать. Взгляд её невольно устремился к окну, где медленно вздымалась луна — яркая, беспощадная, словно недремлющий страж их новых жизней.

В её сердце не было ни радости Медашин, ни скепсиса Алексы. Только тишина — глубокая, как колодец, и такая же холодная. Браслет на запястье казался не украшением, а клеймом, напоминанием: теперь ты часть этого мира.

За окном шелестел ветер, принося с собой шёпот дворца — шёпот обещаний и угроз, сплетённых воедино.

Глава 6

На следующий день девушки собрались в общем холле гарема — среди других наложниц, в атмосфере показной безмятежности. Урок завершился, заданий не дали, и каждая развлекала себя по‑своему: кто‑то выводил негромкие мелодии, кто‑то погрузился в чтение, кто‑то перешёптывался о пустяках.

Вдруг двери распахнулись с таким грохотом, что все вздрогнули. Голоса смолкли. Взоры устремились к проёму, где застыла женщина.

Её платье — из дорогой, переливчатой ткани — шелестело при малейшем движении. В тёмно‑русых волосах поблёскивала диадема, словно усеянная росой из драгоценных камней. Руки утопали в перстнях и браслетах, на шее тяжёлой цепью покоилось золото. Вкус её был кричащим, избыточным — как будто она стремилась затмить собой всё вокруг.

Красотой она не блистала, но и уродливой её не назовёшь. Однако недостаток природных даров она с лихвой компенсировала горделивой осанкой и взглядом, полным высокомерного превосходства.

В полной тишине, под перекрёстным огнём изумлённых взглядов, она прошествовала в центр зала. Голова поднята, спина прямая — будто не шла, а шествовала по подиуму власти. Окинула присутствующих взглядом, в котором читалось едва скрываемое презрение.

— Так вот, значит, как выглядят новые наложницы Повелителя, — её голос сочился едкой насмешкой, словно капля яда, упавшая в чашу с вином.

Девушки переглянулись — неуверенно, настороженно. Но никто не осмелился ответить.

Она двинулась вдоль скамеек — лениво, с нарочитой грацией хищницы, оценивающей добычу. Остановилась перед рыжеволосой наложницей.

— Как тебя зовут? — склонилась она к девушке, и в этом движении сквозила не любезность, а вызов.

— Агна, госпожа, — едва слышно прошептала та.

Ладонь женщины опустилась на волосы Агны. Девушка напряглась, словно натянутая струна. Незнакомка улыбнулась — холодно, почти ласково — и начала гладить её по голове, будто приручая дикого зверька.

Ещё одно движение — резкое, почти небрежное, — и Агна вскрикнула.

— Ох, прошу прощения. Видимо, моё кольцо зацепилось за волосы, — женщина хлопнула в ладоши, и в этом жесте сквозила не искренность, а нарочитая, почти издевательская любезность.

Никто из присутствующих и на миг не поверил её словам. В воздухе повисла тяжёлая тишина, пронизанная недоверием и затаённой злостью.

Анна встретилась взглядом с Диверной — смуглокожей девушкой из местных. Они познакомились в первые дни во дворце. Не стали подругами, но и не враждовали: их связывало тихое взаимопонимание, рождённое общей чуждостью этому месту. Диверна помогала новеньким осваивать язык и вникать в хитросплетения местных обычаев. Она была старшей среди них — не по возрасту, а по внутренней силе, — и не раз брала на себя роль наставницы.

Сейчас Анна ясно видела: Диверна на грани срыва. Её задело обращение женщины к Агне — грубость, замаскированная под невинную оплошность. Аркахаллонка уже шагнула вперёд, готовая вступиться, но её опередила Катиша — самая младшая из них.

Невысокая, как Анна, с волнистыми светлыми волосами и большими серыми глазами, Катиша напоминала хрупкий одуванчик. Её наивная доброта и открытость покоряли всех без исключения. Она двигалась легко, словно не касаясь земли, а улыбка её была такой искренней, что даже самые чёрствые сердца невольно теплели.

— Госпожа, не желаете выпить чаю? — Катиша подошла с подносом в руках: чайник, чашки, тарелка со сладостями. Её голос звучал мягко, без тени вызова, будто она действительно хотела лишь угостить гостью.

Губы незнакомки скривились в улыбке — холодной, ядовитой, как у кобры перед броском.

— Благодарю, милое дитя, — она приняла чашку, её пальцы с массивными перстнями сомкнулись вокруг фарфора. — Сколько тебе лет?

— Четырнадцать, госпожа, — ответила Катиша, не утратив ни капли своей безмятежной приветливости.

Женщина кивнула, и девушка двинулась дальше, предлагая чай остальным. Но едва она сделала пару шагов, как вдруг громко вскрикнула и упала, опрокинув поднос. Горячий чай обжёг тех, кто сидел рядом.

Девушки вскочили с мест. Кто‑то бросился к Катише, кто‑то принялся вытирать пострадавших, в воздухе зазвучали встревоженные голоса.

— Да как же так? — женщина вновь изобразила удивление, но в её тоне сквозила едва скрытая насмешка, словно всё происходящее было для неё не более чем забавным спектаклем.

— Госпожа, вам не кажется, что это уже слишком? — голос Диверны прозвучал твёрдо, хоть она и продолжала поддерживать дрожащую Катишу. В её тоне не было вызова — лишь холодная, выверенная нота осуждения.

Она, как и Анна, успела заметить — мелькнуло, обожгло взглядом: странная женщина ловко подставила несчастной подножку.

Поступок до обидного детский. Жестокий в своей простоте, словно шалость избалованного ребёнка, ещё не осознавшего веса зла.

«Что она хотела этим добиться?» — мысль скользнула холодно, остро, как лезвие.

И тут же — ворох других вопросов, теснящихся в сознании:

Кто она вообще такая? Почему её глаза горят этой странной, почти звериной злобой? Откуда в ней эта неутолимая жажда унижать, топтать чужое достоинство?

И главное — почему именно они, новенькие наложницы, стали мишенью её необъяснимой ненависти? Чем заслужили этот холодный, прицельный удар — не мечом, не словом, а мелкой, унизительной подлостью?

В воздухе повисла горькая недосказанность. Ответа не было. Лишь тень той женщины, скользнувшая прочь с едва заметной усмешкой, будто говорившей: «Я здесь хозяйка боли. Привыкайте».

— Ты смеешь в чём‑то обвинять меня? — откликнулась незнакомка, и в её глазах вспыхнул недобрый огонь.

— Так, так, так… Что я вижу? Госпожа, вы снова устраиваете проверки? — раздался от дверей насмешливый, чуть растягивающий слова голос Нины.

Все мгновенно обернулись.

Нина стояла в проёме, словно вырезанная из солнечного света. Её наряд — изысканный, но не кричащий — подчёркивал точёные линии фигуры, а осанка выдавала женщину, знавшую цену себе и своему положению. Она выглядела ослепительно — и этим одним своим появлением обнажала всю несуразность и дурной вкус той, что только что унижала девушек.

Её улыбка была лёгкой, почти ленивой, но в глазах читалась сталь. Она смотрела на незнакомку без страха, с едва уловимым превосходством — так смотрят на досадный, но не опасный камешек на пути.

А вот «гостья» мгновенно переменилась. Маска доброжелательности и показного сочувствия слетела, обнажив напряжённый, колючий взгляд.

— Я разве не могу познакомиться с новыми обитательницами гарема своего господина? — процедила она, пытаясь вернуть утраченную высоту тона.

— Госпожа Бильшияр, — Нина шагнула вперёд, неспешно, с грацией хищницы, знающей, что добыча не сбежит. — Это они здесь всего лишь несколько месяцев. Я же живу здесь н‑а‑а‑амного дольше. — Она приблизилась к дивану, где сидела Анна, опустилась рядом, взяла со стола яблоко — и повертела его в пальцах, будто оценивая его совершенство. — Неужели вы до сих пор боитесь, что Повелитель променяет вас на юную красавицу?

— Как была наглой девкой, так ею и осталась, — прошипела старшая наложница, и в её голосе зазвенела неприкрытая злоба.

В зале повисла тяжёлая тишина — та, что возникает перед бурей. Девушки замерли, боясь пошевелиться, а Нина лишь слегка приподняла бровь, будто услышала не оскорбление, а скучную банальность.

Анна, как и большинство новоприбывших девушек, не отрывала взгляда от Бильшияр — любимой наложницы Повелителя Джихиньяра. В голове крутился один и тот же вопрос: что в этой женщине такого, что затмевает всех прочих? Неяркая красота, сдержанные манеры… И всё же — именно она владела сердцем владыки.

Тишину разорвал звонкий возглас:

— Великая махирад Садише! — провозгласил евнух, застывший у дверей подобно изваянию.

В зал вошла махирад. Её шаг был твёрд, уверен, будто каждый удар трости высекал искры из самого камня судьбы. Резной набалдашник в виде львиной головы глухо стучал по полу, и этот звук заставлял спины присутствующих невольно выпрямляться.

Садише остановилась, её взгляд — острый, как клинок — упёрся в старшую наложницу.

— Что ты здесь забыла? — голос махирад звучал ровно, но в нём таилась скрытая угроза.

— Я пришла поприветствовать новых наложниц, махирад, — ответила Бильшияр, даже не пытаясь скрыть пренебрежения в тоне. Её улыбка была тонкой, как лезвие, а глаза оставались холодными.

Взгляд Садише скользнул по залу. Мокрые платья девушек, дрожащие плечи, слёзы на щеках Катиши, которая бережно прижимала к груди ушибленные ладони… Махирад сощурила глаза, и в этом движении читалось всё: она знала правду, видела за кулисами этой сцены ту, кто дёргал за нити.

Но Бильшияр сохраняла невозмутимость. Ни единый мускул не дрогнул на её лице — словно она была изваяна из мрамора, неподвластного времени и обвинениям.

— Ну что ж, даже хорошо, что ты здесь. Повторишь мои слова всем остальным, — произнесла Садише, отвернувшись от наложницы, и обратилась ко всем сразу: — Через три дня во дворец прибудет мой старший внук.

При этих словах Бильшияр не сумела сдержать изумления — её глаза на миг расширились, а пальцы едва заметно дрогнули.

— В честь этого мы должны устроить праздник, — закончила махирад, и её голос прозвучал как приговор, не терпящий возражений.

Ещё раз окинув присутствующих пристальным взглядом, Садише покинула зал. Её трость выстукивала чёткий ритм, словно отсчитывая мгновения до грядущих перемен.

Зал тут же наполнился шёпотом. Девушки переглядывались, улыбались, их глаза загорались от радостного предвкушения. Даже недавняя неприятность была мгновенно забыта — словно её смыло волной новых надежд. Катиша вытерла слёзы, а Диверна мягко увлекла её к диванчику, где уже собрались остальные.

— Думаю, госпожа, что у вас теперь появится много хлопот, — не удержалась Нина, вновь опускаясь на своё место. Её голос звучал легко, почти беспечно, но в глазах плясали насмешливые искорки.

Бильшияр едва сдерживала кипящую внутри ярость. Новость о приезде старшего сына Повелителя ударила, словно пощёчина. Ещё оскорбительнее было то, что она узнала об этом одной из последних — и не от самого Джихиньяра, а из уст махирад! Как он мог умолчать о столь важном событии? В её груди разрасталось жгучее чувство предательства, и скрывать его она не собиралась.

— Что ты имеешь в виду? — процедила Бильшияр, прищурив глаза так, что в их глубине заплясали злые огоньки. Её взгляд, острый как лезвие, вонзился в Нину.

— Ну как же, — та лишь беспечно повела плечом, и в этой небрежности читалась откровенная насмешка. — Праздник ведь нужно подготовить. А кому, как не вам, этим заниматься?

Губы Бильшияр дрогнули, из горла вырвался звук, похожий на шипение закипающего чайника. Она резко вскинула подбородок, развернулась и, шурша шёлком одежд, стремительно покинула зал.

Нина проводила её взглядом, на губах её расцвела едва заметная улыбка. Затем она повернулась к Анне, сидевшей рядом.

— Так это была та самая Бильшияр, любимая наложница Повелителя? — раздался чей‑то голос. Анна не разобрала, кто именно спросил — слова растворились в общем шёпоте.

— Да, — коротко ответила Нина.

— Я слышала, что Повелитель не зовёт в свою постель никого, кроме неё. Говорят, он любит только её одну, — прошептала одна из новеньких, и в её голосе звучало почти благоговейное восхищение.

— Ну ты и глупая, — фыркнула другая девушка, не скрывая насмешки. — Если бы это было действительно так, то зачем бы тогда ему нужен был гарем?

Старшие наложницы, которые провели здесь не один год, разразились звонким смехом — словно хрустальные бокалы разбились о мраморный пол. Девушка, осмелившаяся высказать свои наивные мысли, тут же потупила взор, пряча пылающие щёки за завесой распущенных волос. Но не смотря на это в воздухе повисла невысказанные мечты, наполненные мыслями и скрытыми усмешками. Каждая из девушек мысленно примеривала на себя роль фаворитки, гадая, кто из них сможет однажды занять место Бильшияр — или, быть может, свергнуть её с этого шаткого пьедестала.

Но едва затих последний смешок, из полумрака раздался новый шёпот — тихий, но настойчивый:

— А вот я слышала, что ради этой женщины Повелитель даже начал войну…

— Это правда, я тоже слышала, — тут же подхватил другой голос, и зал вновь наполнился возбуждённым перешёптыванием, словно рой пчёл, потревоженный в улье.

Анна слушала, впитывая каждое слово, но в душе её царило сомнение. Возможно, в этих слухах и таилась крупица истины — ведь, как известно, на пустом месте легенды не рождаются. Однако верить всему без разбора… Нет, это было не в её правилах.

Она повернулась к Нине, сидевшей рядом, и тихо спросила:

— Это правда?

— Про войну? — уточнила Нина, и, дождавшись утвердительного кивка, продолжила: — Да. Повелитель увидел Бильшияр, когда та ещё жила в родительском доме. Младшая из пяти дочерей альгерского посла. Ей было всего двенадцать, и она уже была помолвлена с другим. Когда отец Бильшияр отказался разорвать договор и отдать дочь Повелителю, тот ушёл… чтобы вскоре вернуться с целой армией. С тех пор княжества Альгера нет на картах.

Анна уставилась на Нину, не веря своим ушам. Разум отказывался принимать услышанное — как такое могло быть правдой?

— То есть он завоевал целое княжество ради одной девушки? — её голос дрогнул, выдавая смятение.

Нина улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у многих мужчин подкашивались колени. В её глазах плясали лукавые искорки.

— Я ведь говорила, что женщины могут властвовать над мужчинами. Ради нас они готовы на всё, — прошептала она, наклонившись к Анне так близко, что её дыхание щекотало кожу, вызывая мурашки, бегущие вдоль позвоночника.

Затем она отстранилась, оставив после себя лишь лёгкий аромат жасмина и невысказанный вопрос в воздухе. Анна невольно вздохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Нина наблюдала за ней из‑под длинных ресниц, на губах её по‑прежнему играла соблазнительная улыбка — улыбка женщины, знающей цену своим словам и их воздействию.

***

Три дня гарем жил в вихре приготовлений. Воздух пропитался ароматом благовоний и нервным предвкушением: девушки репетировали танцы, оттачивая каждое движение до совершенства, другие — выводили мелодии, проверяя, не дрогнет ли голос в ключевой момент. Шёпот, смех, торопливые переглядывания — всё сливалось в единый гул, подобный пчёлам, готовящим мёд к сроку.

И вот настал час.

Торжественные трубы прорезали тишину, словно клинки, рассекающие завесу обыденности. Звук раскатился по залу, заставляя сердца биться чаще, а дыхание — замирать.

Первыми вступили махирад Садише и её верная Рунна. Мать Повелителя двигалась с царственной неспешностью, но взгляд её — острый, придирчивый — мгновенно охватил всё пространство. Она замерла на миг, оценивая каждую деталь: расположение ковров, блеск светильников, позу девушек. Наложницы затаили дыхание, словно птицы, застигнутые грозой.

Наконец Садише кивнула — едва заметно, но этого хватило, чтобы по залу прокатилась волна облегчения. Она прошествовала к своему месту — рядом с троном Повелителя — и опустилась с достоинством, не терпящим возражений.

Чуть позже появилась Бильшияр.

По нерушимому этикету двора последним входил тот, чьё положение считалось наивысшим. Это был не просто порядок — молчаливая иерархия, выгравированная в самом ритме шагов, в паузах между появлениями, в едва уловимых поклонах.

Этот поступок стал безмолвной декларацией: старшая наложница более не желает скрывать, что видит свой ранг превыше даже материнского достоинства владычицы дворца. В её запоздалом появлении читался вызов — тонкий, но отчётливый, как лезвие, спрятанное в складках шёлкового одеяния.

Тишина зала, казалось, сгустилась, впитывая невысказанные слова. И каждый, кто присутствовал, понял: это не просто нарушение этикета. Это — заявление о притязаниях.

Она прошла через зал с гордой осанкой, словно королева, принимающая подданных. Остановившись перед Садише, склонилась в приветствии — но в этом жесте читалась не покорность, а вызов.

— Я надеюсь, у тебя была веская причина для опоздания, — процедила Садише, сощурив глаза. В её тоне звенела сталь.

— Прошу прощения, махирад. Я задержалась в покоях Повелителя, — ответила Бильшияр с самодовольной улыбкой, будто бросая камень в спокойную воду.

Садише поджала губы, но промолчала. Бильшияр бросила на неё победный взгляд и заняла своё место — по другую сторону от трона Повелителя. Это место предназначалось для супруги владыки, но с тех пор, как Джихиньяр отлучил законную жену от дворца, оно прочно закрепилось за старшей наложницей. Садише это не нравилось, но Повелитель оставался глух к её словам.

— Как поживают мои внуки? — вежливо, но с холодным подтекстом спросила Садише. — Они давно не приходили ко мне выказать своё почтение.

Бильшияр открыла рот, чтобы ответить, но в этот миг музыка зазвучала громче, перекрывая её слова. Махирад едва заметно улыбнулась — явно довольная тем, что Нина, руководившая представлением, выбрала именно этот момент. Старшая наложница метнула злобный взгляд на девушек у инструментов. Те испуганно вжали головы в плечи и тут же сбавили темп, превратив мелодию в робкий шёпот.

— Слава Рохану, всё хорошо, — наконец ответила Бильшияр, стараясь сохранить лицо. — В последнее время они были сильно загружены уроками, но сегодня обязательно выкажут вам своё почтение, махирад.

Её голос звучал ровно, но в глазах мелькнула тень раздражения. Садише лишь приподняла бровь, будто говоря: «Мы ещё посмотрим».

Зал снова наполнился музыкой, но напряжение между двумя женщинами оставалось ощутимым — словно невидимая нить, натянутая до предела, готовая в любой момент лопнуть.

— Повелитель Джихиньяр Баладжар! — громогласно возвестил евнух, застывший у дверей подобно изваянию из чёрного мрамора.

Зал словно сковало невидимой силой. Наложницы в едином порыве опустились на колени, склонив головы так низко, что волосы скрыли лица. Лишь махирад Садише и старшая наложница Бильшияр позволили себе лишь лёгкий наклон — знак их исключительного положения.

Двери распахнулись, и в зал вступил он.

Высокий, статный, в одеяниях из драгоценного шёлка, переливающегося подобно речной глади под солнцем. На угольно‑чёрных волосах покоилась золотая диадема, отливающая в свете факелов расплавленным солнцем.

Повелителю было сорок три, но годы лишь отшлифовали его красоту, не тронув молодости. В нём читалась сила — не буйная, а сдержанная, как у скалы, веками противостоящей волнам. Тёмные глаза — точная копия материнских, чёрные волосы, ещё не тронутые сединой, и аккуратно подстриженная борода того же насыщенного оттенка.

Он стал отцом в двадцать два. Теперь его старшему мензину исполнился двадцать один, младшему — восемнадцать, а дочери — четырнадцать.

Джихиньяр приблизился к матери. Движения его были плавны, но в них ощущалась скрытая мощь. Он обнял Садише, прижался щекой к её щеке, затем расцеловал с почти детской нежностью.

— Я приветствую тебя, мама. Да хранит тебя сила Рохана, — его голос звучал тепло, но в нём угадывалась сталь правителя.

Садише улыбнулась — не показной улыбкой, а той редкой, искренней, что появлялась лишь в присутствии сына.

— Мой дорогой сын, ты становишься всё краше. Моё материнское сердце радуется, глядя на тебя.

Повелитель помог матери занять её место, затем обернулся. Его взгляд, полный тепла и обожания, устремился к Бильшияр. Старшая наложница едва заметно выпрямилась, в глазах её вспыхнул триумф. Джихиньяр опустился на трон, и в этот миг Садише едва уловимо кивнула Нине.

Музыка взметнулась, заполнив зал переливами мелодий, словно птицы, вырвавшиеся из клетки. Праздник начался — хотя главный герой торжества ещё не появился.

Наложницы, среди которых была и Анна, скользнули вперёд, неся блюда с яствами и кубки с ароматными напитками. Повелитель беседовал с матерью, а Бильшияр, сохраняя на лице маску учтивого внимания, то и дело бросала взгляды на Джихиньяра. В каждом её движении читалось нескрываемое желание оказаться в центре его внимания, а не играть роль вежливой слушательницы.

Анна, заворожённая игрой света на чертах Повелителя и мягкой улыбкой Садише, не заметила, как в зал ворвалась девушка.

Русоволосая, в голубом платье, столь откровенном, что оно скорее обнажало, чем скрывало. Фигура её ещё не оформилась — угловатая, подростковая, с неловкими линиями, выдававшими юность. Лицо напоминало мать, но красотой не блистало: черты были правильными, но лишёнными той магнетической притягательности, что присуща истинным владычицам.

Не обращая внимания на ледяной взгляд махирад, девушка ринулась к Повелителю. Смех её, звонкий и беспечный, разорвал торжественную атмосферу. Она бросилась на шею Джихиньяру, обхватив его руками, словно не было здесь ни трона, ни придворных, ни правил.

— Отец! — звонкий возглас разорвал сдержанную торжественность зала.

Джихиньяр рассмеялся — искренне, по‑детски радостно.

Так Анна впервые увидела дочь Повелителя и Бильшияр — Тамишу.

Старшая наложница наблюдала за ребёнком с мягкой улыбкой, но стоило её взгляду пересечься с ледяным взором махирад, как улыбка растаяла, словно роса под утренним солнцем.

— Тамиша, своим поведением ты позоришь всю нашу семью и мать, которая не дала тебе должного воспитания, — голос Садише прозвучал холодно, чётко, будто лезвие, рассекающее воздух.

Девушка разомкнула объятия, отстранилась. В её глазах вспыхнул недетский вызов, но она лишь поджала губы — точь‑в‑точь как недавно сама Садише — и, не проронив ни слова, отошла от отца. Плавно опустилась рядом с матерью, словно пыталась укрыться в её тени.

— Не нужно ругать её, мама, — Повелитель мягко, но твёрдо вступился за дочь. — Нет ничего плохого в том, что девочка так сильно любит своего отца.

Садише лишь метнула в сына взгляд — многозначительный, полный невысказанного упрёка. Затем, чуть склонив голову, обратила взор на Бильшияр.

— Где бродит твой сын, Бильшияр? — вопрос прозвучал как удар хлыста. — Неужели возвращение старшего брата не стоит его внимания?

Джихиньяр нахмурил брови. В его глазах мелькнуло раздражение — он явно не одобрял тона матери, но перечить ей не смел. Возвращение Одаша в столицу было её идеей, её волей, и Повелитель, как ни пытался, не смог этому воспротивиться.

— Мензин Одаш Баладжар! — громогласно возвестил евнух.

И в зал вступил он.

Мензин Одаш…

Он был живой копией отца — такой же высокий, широкоплечий, с благородной статью, будто высеченной из цельного камня. Тёмные волосы коротко подстрижены, открывая чёткий овал лица. Глаза — глубокие, тёмные, обрамлённые длинными, пушистыми ресницами. Квадратный подбородок, упрямый, почти дерзкий, не терял своей выразительности даже под лёгкой щетиной.

Одаш был красив — по‑мужски, резко, без намёка на изнеженность. И потому неудивительно, что Тамиша смотрела на брата с восторгом, от которого её глаза сияли, как звёзды в полнолуние.

Но Анна, наблюдавшая за этой сценой, невольно содрогнулась. В этом взгляде было что‑то большее, чем простая сестринская любовь — нечто тревожное, запретное, скрытое под маской невинного восхищения.

Анна подметила то, что резануло взгляд своей откровенной неестественностью: Тамиша оказалась едва ли не единственной, кто искренне обрадовался появлению старшего сына Повелителя. В её глазах вспыхнул неподдельный восторг, словно приход Одаша озарил её мир новым светом.

Садише выказала хотя бы тень участия — её лицо на миг смягчилось, но это была вежливость, отточенная годами правления, а не тепло родственной привязанности.

А Бильшияр… О, её реакция была красноречивее любых слов. Лицо исказилось так, словно она разом проглотила дюжину лимонов — каждая черта скривилась в нескрываемой неприязни.

Но хуже всего было то, как повёл себя сам Повелитель. Джихиньяр попросту проигнорировал появление сына. Даже когда мензин Одаш приблизился и склонился в почтительном приветственном поклоне, Повелитель не удостоил его даже мимолетного взгляда. Будто перед ним стоял не родной сын, а пустое место.

Тишина, повисшая в зале, стала почти осязаемой — тяжёлой, давящей, полной невысказанных упрёков и затаённой боли.

И тогда поднялась Садише. Её движение было плавным, но исполненным внутренней силы. Она расправила плечи, на лице расцвела тёплая, почти материнская улыбка, и она развела руки для объятий.

— Мой дорогой внук, как же я рада видеть тебя в этих стенах! — голос махирад звучал искренне, с той редкой нежностью, которую она позволяла себе лишь в кругу семьи.

Одаш поднял глаза — в них светилась робкая надежда, обращённая к отцу, который по‑прежнему оставался безучастным. Но он сдержался, выпрямился и ответил с мягкой учтивостью:

— Светлейшая Садише, вы всё так же молоды и красивы. — Он шагнул вперёд и обнял бабушку, на миг прижав её к себе с почти детской доверчивостью.

Садише усадила внука рядом с собой, и по едва заметному взмаху её руки музыка вновь наполнила зал — на этот раз громче, торжественнее. Двенадцать девушек, словно стайка разноцветных птиц, вышли вперёд и начали танец. Их наряды пылали всеми оттенками радуги, а лица скрывали лёгкие вуали, придавая движениям загадочность и изящество.

Сквозь полупрозрачную ткань Анна наблюдала за происходящим, чувствуя, как сердце сжимается от невысказанного сочувствия к Одашу. Она приблизилась к старшему мензину и с поклоном подала ему бокал с вином — лёгкий, почти невесомый жест, но в нём было больше тепла, чем во всём этом показном торжестве.

Всё шло размеренно, почти благостно, пока вновь не раздался громкий голос евнуха:

— Мензин Магнеш Баладжар!

И зал словно взорвался вихрем энергии.

Магнеш ворвался, как весенний ветер — стремительный, неудержимый, с глазами, горящими любопытством и азартом. Он склонился перед Повелителем, обменявшись с ним парой коротких фраз, затем почтительно приветствовал бабушку и лишь после — мать, будто соблюдая некий внутренний порядок приоритетов.

Заняв место между родителями, он наконец обратил взор на старшего брата. В его взгляде читалось нечто неуловимое — смесь любопытства, вызова и едва уловимой настороженности.

— Брат мой, я рад наконец познакомиться с тобой, — произнёс Магнеш с обезоруживающей улыбкой, в которой не было ни тени притворства.

В зале повисла тяжёлая пауза. Повелитель и его возлюбленная Бильшияр едва скрывали недовольство — в их взглядах читалось явное неодобрение столь сердечного обращения младшего сына к опальному наследнику. Даже махирад Садише не сумела удержать удивления — её тонкие брови дрогнули, а в глазах мелькнуло недоумение.

Но Анна заметила иное — то, что ускользнуло от большинства присутствующих. Пальцы Одаша, лежавшие на колене, судорожно сжались, превратившись в белые костяные узлы. В этом мимолетном жесте была вся его боль — немая, но пронзительная.

Она знала: ласковое отношение отца к Магнешу ранило Одаша глубже любого клинка. Старший мензин, наследник по праву рождения, был изгнан из сердца собственной семьи. Он годами жил вдали от дворца, лишённый отцовской любви, в то время как младший купался в заботе и внимании.

Анна видела эту боль — она тлела в глубине тёмных глаз Одаша, когда он наблюдал, как Повелитель с тёплой улыбкой похлопывает Магнеша по плечу, как ласково заводит с ним беседу, как светится гордостью при каждом слове младшего сына.

Сердце Анны сжалось. Ей отчаянно хотелось подойти, сказать хоть что‑то утешительное, но она знала — любое проявление сочувствия могло лишь усугубить положение Одаша. Она молча гадала: в чём же его вина? Чем заслужил он столь жестокое отвержение?

Махирад Садише едва заметно покачала головой. Поведение сына вызывало в ней раздражение, но выказывать недовольство перед всем двором она не могла — достоинство махирад не позволяло.

Музыка смолкла. Танцовщицы, словно разноцветные мотыльки, бесшумно покинули зал. Наступила очередь певицы — девушки с медным отливом волос. Анна слышала её репетиции и не могла не признать: голос наложницы был поистине прекрасен — чистый, глубокий, обволакивающий, словно шёлковая нить.

Вечер тек своим чередом. Анна, как и прочие служанки, наполняла кубки господ ароматным вином. Она как раз подносила Повелителю свежий графин, когда к главному евнуху, Табиху Алагу, торопливо приблизился слуга. Он зашептал что‑то на ухо евнуха, возбуждённо размахивая руками.

Табих Алаг выслушал, кивнул с серьёзным видом и направился прямиком к Повелителю. Анна замерла, держа графин на весу, пока Джихиньяр, выслушав евнуха, величественно склонил голову.

Табих подал знак. И тогда евнух у дверей, выпрямившись во весь рост, громогласно провозгласил:

— Послы из подвластного Вакхалии Иррильского королевства!

Анна не поверила собственным ушам. Время словно замерло, растянувшись в бесконечную, мучительную секунду. Она застыла, сжимая в руках графин так, что костяшки пальцев побелели, а глаза — широко распахнутые, полные невысказанного ужаса — следили за тем, как в зал вступают чужеземцы.

Четверо вакхалийцев — высокие, суровые, в тёмных одеяниях, украшенных серебряными рунами. За ними — двое, чья внешность не оставляла сомнений: иррильцы. Их черты — резкие, благородные, с характерным изгибом бровей и миндалевидным разрезом глаз — выдавали происхождение.

Один из иррильцев обвел взглядом зал. Анна невольно отступила назад, прячась за чужой спиной. Девушка узнала его. Лицо всплыло в памяти, но имя ускользало, растворялось, как дым. Внутри вспыхнула застарелая боль — не тупая, притерпевшаяся, а острая, обжигающая, будто рану вновь разворошили ржавым клинком. Она безмолвно взмолилась всем известным богам: «Пусть не узнают. Пусть пройдут мимо…»

Послы выстроились перед троном Повелителя и одновременно опустились на одно колено — движение отточенное, почти ритуальное. Один заговорил на вакхалийском — голос звучал низко, размеренно, словно удары молота по наковальне. Второй тут же перевёл:

— Мы приветствуем великого Джихиньяра, Повелителя солнечной Аркахаллы, и от имени своего вождя Аджерхана благодарим за оказанную честь.

Джихиньяр едва заметно кивнул — не тепло, не холодно, а так, как подобает владыке, принимающему дань уважения. Послы продолжили. Их речи лились рекой — славословия, изысканные метафоры, восхваляющие мудрость Повелителя и величие его земель. Но Анна едва слушала. Её взгляд скользил по лицам чужеземцев, пытаясь угадать: узнали?

Наконец, переходя к сути, послы поведали историю своего странствия. После завоевания новых земель вождём Аджерханом они искали пути для укрепления союзов. Их путь лежал к далёкому княжеству, где правил названный брат Аджерхана, но судьба распорядилась иначе: шторм разбил корабль, и они были вынуждены искать убежища в порту Калаханы. Теперь, склонив головы, они молили о помощи — и клятвенно заверяли в вечной дружбе.

Джихиньяр выслушал, не дрогнув лицом. Его ответ был кратким, но весомым: он даровал разрешение на ремонт корабля и принял дары — изящные шкатулки, перевитые шёлковыми лентами, и сосуды с благовониями, чей аромат тут же поплыл по залу, смешиваясь с запахом воска и вина.

Когда послы уже собирались отступить, один из них, чуть задержавшись, добавил:

— Наш вождь Аджерхан будет рад видеть вас на свадьбе своей старшей дочери и принца Сорина Дамира Сойрэна…

Эти слова повисли в воздухе, словно невидимая сеть. Анна почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Дамир Сойрэн… Имя ударило в сознание, пробуждая воспоминания, которые она так старалась похоронить. Она опустила взгляд, пряча дрожь в пальцах, и медленно, почти незаметно, отступила в тень.

Анна не слышала больше ни слова. Мир вокруг растворился в гулком шуме, будто её погрузили под толщу воды. В глазах — кромешная тьма, в ушах — набат, от которого дрожали кости.

Графин выскользнул из ослабевших пальцев. Звон разбитого стекла — резкий, как крик — разорвал гул в её голове. Алая жидкость растеклась по полу, пропитывая подол платья, словно кровь, которую уже не остановить.

Воспоминания вспыхнули, будто подожжённая смола. Они хлынули потоком — беспощадные, яркие, выжигающие душу.

Анна задыхалась. Окружающий мир превратился в размытое пятно: окрики наложниц, чьи‑то руки, пытающиеся её удержать, — всё это тонуло в рёве бури, бушевавшей внутри. Она рванулась вперёд, на ощупь, слепо, словно слепец, потерявший путь. Потом — бег. Бездумно, отчаянно, не разбирая дороги, не замечая ничего вокруг.

Лишь прохлада ночного воздуха остановила её.

Она рухнула на колени посреди пыльной дороги. Камни впивались в кожу, но боль была ничтожна перед тем, что разрывало грудь. Горькие рыдания душили её, вырывались хрипом, ломаным стоном. Воздух не шёл в лёгкие — будто кто‑то сжимал горло невидимой рукой.

Трясущимися пальцами она сорвала покров, вуаль — всё, что мешало дышать, видеть, чувствовать. Слезы смешивались с пылью, оставляя на щеках грязные разводы. Она плакала — отчаянно, до изнеможения, пока слёзы не иссякли, оставив лишь сухую, выжженную пустоту.

А перед глазами — снова и снова — мелькают картины прошлого…

Безжизненные тела родителей и брата…

Занесённый над отцом меч, блеск стали в последний миг его жизни…

Самодовольное лицо Аджерхана — его руки, липкие, грязные, рвущие её достоинство в клочья…

По телу прошла судорога. Ей показалось, будто его пальцы снова скользят по коже, оставляя следы грязи и боли. К горлу подкатила тошнота, едкая, как желчь.

И ещё — Дамир…

Её Дамир. Тот, кто когда‑то шептал слова любви, смотрел с обожанием, обещал защиту. А потом — отвернулся. Его взгляд, полный холодного безразличия, прожигал её, как раскалённое железо.

«Он женится на дочери моего врага…»

Мысли кружились, сплетаясь в клубок ярости и боли. В груди разгоралось пламя — не обжигающее, а очищающее, превращающее страдания в сталь.

— Я отомщу… — прошептала она, и голос её звучал глухо, но твёрдо, как удар молота по наковальне. — Я обязательно отомщу…

Слова лились сами, словно клятва, высеченная на камне её души:

— Когда‑нибудь я вернусь. Заставлю их всех умыться собственной кровью. И если для этого мне придётся покорить половину мира — я сделаю это. Мама, папа… Я обещаю вам. Они умрут!

Ветер подхватил её слова, унёс в ночь — как знамя, поднятое над полем грядущей битвы.

Анна не знала, сколько времени прошло. Над ней, насмешливо мерцая, раскинулось звёздное небо — бескрайнее, равнодушное, усыпанное ледяными искрами. Где‑то во дворце всё ещё лилась музыка, приглушённая расстоянием, но не утратившая торжественности. Праздник продолжался — без неё.

Только сейчас она осознала, что оказалась в саду. Тёмные силуэты деревьев окружали её, словно молчаливые стражи, а воздух был напоён ароматом ночных цветов — сладким, почти удушающим.

— Тебе плохо? — голос прозвучал неожиданно, и Анна вздрогнула, почувствовав, как на плечо легла чья‑то рука.

Она резко обернулась. Перед ней стоял младший сын Повелителя — Магнеш Баладжар. Его лицо, освещённое лунным светом, выражало искреннюю тревогу.

— Я видел, как ты выбежала из зала, — произнёс он неловко, словно боялся сказать что‑то не то.

Анна поспешно вытерла слёзы, поднялась на ноги и склонилась в почтительном поклоне, опустив взгляд к земле — как того требовали незыблемые правила гарема.

— Прошу прощения, господин. Я сейчас же вернусь в зал, — её голос звучал хрипло, будто после долгого крика.

— Ты не обязана возвращаться туда, если тебе плохо, — вдруг сказал он, и в его тоне не было ни высокомерия, ни снисходительности — только искренность.

— Но семма Соен будет ругаться…

— Я, сын Повелителя, освобождаю тебя от работы на сегодня.

Анна не удержалась — подняла взгляд, встретившись с его глазами.

Мальчишка.

Да, он был ещё мальчишкой. Старше её всего на три года, младше старшего брата на четыре. Но если Одаш Баладжар являл собой воплощение силы — крепкий, широкоплечий, с осанистой статью воина, — то Магнеш напоминал долговязого подростка, ещё не обретшего окончательных очертаний зрелости.

И всё же он был по‑своему привлекателен. Русые волосы, унаследованные от матери, мягко переливались в лунном свете, а тёмные глаза отца придавали взгляду глубину, не свойственную его юным годам. Необычное сочетание, но оно лишь подчёркивало его очарование. Анна невольно подумала: «Когда он повзрослеет, женщины будут терять голову от одного его взгляда».

Пока она рассматривала его, Магнеш Баладжар делал то же самое — изучал её лицо, словно пытаясь прочесть в нём что‑то важное.

— Я раньше тебя не видел, — наконец произнёс он, склонив голову набок. В его голосе звучало не любопытство, а скорее удивление, смешанное с робким интересом.

— Во дворце Повелителя я нахожусь всего три месяца. Всё это время я, как и другие девушки, проходила обучение и не покидала западной части гарема, — ответила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— У тебя странный акцент. Ты не местная? Откуда ты? — вопрос сорвался с его губ легко, но для Анны он прозвучал как удар колокола — глухо, тяжело, с отголоском старой боли.

Она замерла. Правда была подобна раскалённому железу — держать её в руках невыносимо, а выпустить — смертельно. Лгать не хотелось, но и раскрывать душу не было сил.

— Юный господин не должен забивать голову россказнями простой рабыни. Если позволите, я отправлюсь в гарем, пока семма Соен меня не хватилась, — она вновь склонилась в поклоне, надеясь, что это станет концом разговора.

Анна шагнула в сторону, но не успела сделать и двух шагов. Горячая ладонь Магнеша схватила её чуть выше локтя — не грубо, но твёрдо, не оставляя сомнений: он не намерен отпускать её так просто.

— Почему‑то мне кажется, что ты просто сбегаешь от меня, — в его голосе сквозила не упрёка, а обида — детская, почти трогательная. Он не отводил взгляда, всматриваясь в её лицо, словно пытался разгадать тайну, спрятанную за ресницами.

— Вам всего лишь кажется, юный господин, — тихо ответила она, стараясь не выдать дрожи в голосе.

— Не называй меня так!

— Прошу простить меня, мензин, — слова вырвались покаянно, с ноткой испуга.

Только сейчас Анна осознала всю нелепость и опасность ситуации: ночной сад, тьма, окутавшая их словно шёлковый саван, и она — одна, без свидетелей, наедине с сыном Повелителя. Страх ледяными пальцами скользнул по спине, заставив кожу покрыться мурашками.

Магнеш вновь окинул её взглядом — долгим, изучающим, будто пытался запечатлеть каждую черту её лица. Анна сжалась, приготовившись к худшему, но вместо этого его рука скользнула вниз по её локтю и мягко, но уверенно сжала ладонь.

— Я провожу тебя, — заявил он, и в его тоне не было места возражениям.

— Не нужно, юн… господин! — попыталась она возразить, но голос потонул в ночной тиши.

Он уже шёл вперёд, увлекая её за собой. Анна, прикусив губу, покорно следовала, чувствуя, как сердце колотится где‑то в горле.

И вдруг — словно из самой тьмы — перед ними возникла Нина.

— Господин мой! — её голос прозвучал резко, как клинок, выхваченный из ножен.

Мензин замер, словно заворожённый. Перед ним, грациозно склонившись в поклоне, стояла Нина. Её движение было отточено до совершенства — ни тени суеты, ни намёка на неловкость. Пышные каштановые волосы, словно шёлковый водопад, скользнули по обнажённым плечам и упали на упругую грудь, обрамляя её подобно живой раме.

— Рад снова видеть, Нина, — произнёс Магнеш, с трудом проглотив ком в горле. Слова прозвучали тише, чем он рассчитывал.

Если бы лунный свет был чуть ярче, обе девушки заметили бы, как румянец залил щёки юноши под насмешливым, почти снисходительным взглядом наложницы.

— Мензин Магнеш, позвольте украсть у вас свою помощницу, — голос Нины звучал мягко, но в нём таилась сталь. Она глянула за плечо парня, где, словно тень, застыла Анна.

— Я хотел просто проводить её… Эта девушка чем‑то сильно расстроена, и поэтому… — Магнеш запнулся, слова путались, а оправдания выходили жалкими. В конце концов он просто умолк, не в силах подобрать нужные фразы.

— Вы очень благородны, господин, но, боюсь, вам нужно как можно скорее вернуться в зал. Ваша матушка ищет вас. Не волнуйтесь, я провожу девушку до её комнаты, — Нина мягко, но решительно высвободила руку Анны из ладони мензина.

Магнеш бросил короткий взгляд на Анну — в нём читалась невысказанная просьба или, быть может, сожаление. Затем, не проронив больше ни слова, он развернулся и ушёл, растворившись в ночной тьме.

Анна осталась стоять на месте, задумчиво глядя вслед удаляющемуся юноше. В груди шевельнулось странное чувство — то ли благодарность, то ли лёгкая тоска. Видимо, он и правда хотел лишь проводить её. Магнеш, несмотря на своё положение, оказался куда добрее собственной матери. Это не могло не вызывать тихой радости.

Когда силуэт мензина окончательно исчез во мраке, Анна обернулась к Нине.

— Пойдём, — коротко бросила наложница.

С её лица исчезла та соблазнительная, почти игривая улыбка, которой она одаривала Магнеша. Анна невольно сжалась, ожидая упрёков или приказа вернуться в зал, но Нина, к её облегчению, повела её прочь от шумного праздника — не в комнату Анны, а в свои покои.

Там она без лишних слов выпроводила слуг и верного евнуха Абби. Тучный, невысокий, лысый мужчина окинул Анну подозрительным взглядом, но перечить госпоже не решился — лишь молча поклонился и вышел.

Нина подвела девушку к дивану, усадила, а сама встала напротив, сложив руки на груди. Взгляд её был серьёзен, лишён привычной игривости.

— Что случилось? — спросила она, и в этом простом вопросе звучало больше, чем просто любопытство.

Анна замерла в раздумьях. Могла ли она довериться этой женщине? В её памяти ещё кровоточили раны предательства, а каждый новый человек виделся потенциальным врагом. Но взгляд Нины — твёрдый, проницательный — будто проникал в самую душу, обещая не осуждение, а понимание.

Подняв глаза, Анна всмотрелась в лицо наложницы. Перед внутренним взором вновь вспыхнула сцена: Магнеш, смущённый, растерянный под чарующим взглядом Нины. Как легко она подчиняла волю даже царственного юноши — не силой, не угрозами, а одним лишь изгибом губ, одним движением ресниц.

«Завладей его сердцем, и он положит весь мир перед твоими ногами», — эхом отозвались в памяти слова Нины, сказанные при первой встрече.

— Ты говорила, что женщины могут властвовать над мужчинами. Что они могут положить весь мир у ног любимой. Это так? — голос Анны звучал тихо, но в нём таилась стальная решимость. Она впилась взглядом в лицо Нины, словно пытаясь прочесть ответ прежде, чем он будет произнесён.

— Говорила, но… — начала Нина, но Анна резко перебила её, не желая слушать оправданий или уклончивых фраз.

— Ради женщины мужчина завоёвывает страны. Ради неё пересекает полмира. Так?

— Анна, я не понимаю… — в голосе Нины проскользнуло беспокойство, но Анна не отступала.

— Так?!

Пауза. Тяжёлая, как свинец. Затем — твёрдое:

— Да. Я говорила и говорю, что женщина может контролировать мужчину.

Анна сглотнула, чувствуя, как внутри разгорается пламя — не любви, нет, а холодной, расчётливой ярости.

— Помоги мне завоевать любовь мужчины. Помоги получить над ним власть.

Нина замерла. Её глаза расширились — не от удивления, а от внезапного осознания. В них мелькнула тревога, словно она разглядела в Анне то, что предпочла бы не видеть.

— Я не понимаю, зачем тебе это? — прошептала она, и в её тоне не было ни насмешки, ни любопытства — только искренняя, почти материнская тревога.

Анна выпрямилась. Её лицо стало маской — холодной, бесстрастной, за которой бушевала буря.

— Мне нужна месть.

Слова упали, как камень в бездну. Нина молча смотрела на неё, и в этом молчании читалось многое: понимание, страх, возможно — сочувствие. Но больше всего — осознание, что перед ней стоит не испуганная девушка, а женщина, готовая на всё.

Глава 7

Анне удалось склонить Нину к союзу — но лишь ценой обещания отложить обсуждение деталей до утра. В глубине души наложница тешила себя слабой надеждой: быть может, ночная лихорадка отступит, и к рассвету Анна вновь станет той робкой, осторожной девушкой, какой была ещё вчера.

Но надежды оказались тщетны.

Пока Нина, измученная событиями вечера, погрузилась в сон почти мгновенно, Анна лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту, словно там, среди теней, таились ответы на все вопросы. В голове, как шахматные фигуры на доске, выстраивались ходы, взвешивались риски, просчитывались последствия.

Сейчас, как никогда, ей пригодились уроки отца — его железная логика, его умение видеть на десять шагов вперёд. Вспоминались наставники, которых он присылал: дипломат из Ишхара, военный стратег из Заморья, мудрец‑историк из древней библиотеки Аль‑Сафира. Каждый из них вложил в неё крупицу знания — и теперь эти крупицы сплавлялись в единый клинок её замысла.

С каждой минутой уверенность Анны крепла, обретала плоть, становилась незыблемой, как скала. Она знала: чтобы вернуть королевство, ей нужна армия. Но не просто войско — а её войско. Верное, преданное, готовое идти за ней через пустыни, переплывать океаны, штурмовать крепости.

А чтобы собрать таких людей, нужен магнит, способный притянуть их сердца. Что это может быть?

Ответ лежал на поверхности.

Власть.

Но чтобы обрести её — надо начать здесь. В этих стенах. В этом дворце. Среди этих людей.

***

Утром за завтраком Нина наблюдала за Анной исподлобья — внимательно, настороженно. В её взгляде читалось сомнение, почти страх. Наконец, не выдержав, она спросила:

— Не пойми меня неправильно, но совсем недавно ты едва ли не рычала на меня из‑за одной только мысли о том, что будешь принадлежать какому‑то мужчине. Что изменилось сейчас?

Анна не подняла глаз от тарелки. Её пальцы, тонкие и бледные, сжали серебряную ложку с почти пугающей силой.

— Я уже сказала — мне нужна сила, — произнесла она тихо, но так, что Нина невольно вздрогнула.

Затем Анна отложила приборы, выпрямилась и посмотрела прямо в глаза наложнице. В её взгляде не было ни тени сомнения.

— Мне нужно получить власть, — продолжила она, и каждое слово звучало как удар молота по наковальне. — Чтобы вернуться к своим врагам. Чтобы заставить их ответить за смерть моей семьи.

Тишина повисла между ними, густая, как туман над болотом. Нина долго смотрела на Анну, будто впервые видела её — не робкую служанку, не запуганную сироту, а женщину, в чьих глазах горит пламя, способное сжечь целый мир.

Наконец она спросила — твёрдо, без тени иронии:

— Кто ты?

Анна подняла взгляд — и Нина невольно отшатнулась. В этих невероятно синих глазах, глубоких, как бездонные озёра под полуденным солнцем, таилась сила, от которой по спине пробежал холодок. На мгновение — всего лишь миг — наложница ощутила почти физическое давление, словно невидимая рука приказала ей склонить голову.

Она тряхнула головой, прогоняя наваждение, и с усилием вернула себе хладнокровие.

— Что ты имеешь в виду? Я — Анна, рабыня из гарема Повелителя, — голос девушки звучал ровно, почти безразлично.

— Ты поняла, о чём я, — фыркнула Нина, но в её тоне уже не было прежней уверенности. — Ты не простая девушка, украденная из забытой деревушки. Нет, ты точно из благородных.

Анна промолчала. Её пальцы, тонкие и бледные, безвольно опустились на край стола. Взгляд устремился куда‑то вдаль, за пределы этой светлой трапезной, за стены дворца, за горизонт.

Нина отложила столовые приборы. В голове роились мысли — стремительные, тревожные, как стая встревоженных птиц. Что скрывает эта девушка? Что ждёт меня, если я действительно помогу ей? Не стану ли я соучастницей в чём‑то опасном, непоправимом?

Позже, вспоминая этот момент, Нина не могла точно сказать, что заставило её согласиться. Было ли это вмешательство самого Рохана, направляющего судьбы? Или же в Анне она уловила что‑то родное — ту же неукротимую волю, что когда‑то привела её саму в этот дворец? Те же глаза — синие, как самый глубокий океан, в которых тонула вся боль и вся ярость мира.

— Хорошо, — произнесла она после долгой паузы. Слова давались нелегко, но она выговорила их твёрдо, без колебаний. — Я помогу тебе. И буду надеяться, что когда‑нибудь ты станешь мне доверять.

Анна улыбнулась — впервые за долгое время искренне, с облегчением, от которого плечи её чуть расслабились. В этой улыбке было больше, чем благодарность: в ней читалась надежда, робкая, но живая.

В этот миг где‑то в глубине дворцового комплекса пробили колокола — их гулкий, мерный звон разлился по коридорам, призывая всех к утренней молитве. Девушки поднялись, оставили недоеденную трапезу и направились к святилищу.

***

Сразу после молитвы Нина подошла к махирад Садише. Та восседала на своём месте с царственной невозмутимостью, наблюдая за тем, как наложницы расходятся по своим делам.

— Махирад, позвольте мне взять к себе в помощницы одну из наложниц, — произнесла Нина, склонившись в почтительном поклоне.

Садише подняла глаза — внимательные, пронзительные, словно два острых клинка. Она изучала Нину долго, неспешно, будто читала по её лицу тайные мысли.

— Честно говоря, я удивлена. Ты никогда не приближала никого из девушек к себе, — наконец ответила она.

— Вы несомненно правы, махирад. Но в этой девушке что‑то определённо есть, — голос Нины звучал спокойно, но в нём чувствовалась твёрдость.

Садише знала Нину с первого дня её появления во дворце. Именно она возвысила эту девушку, поставила над остальными, разглядев в ней редкую смесь ума, хитрости и преданности. Под её руководством Нина превратила гарем в тонкий инструмент влияния — каждая наложница становилась не просто украшением, а орудием, способным покорять сердца, разгадывать тайны, направлять волю сильных мира сего.

И Нина оправдывала доверие. Не раз доказывала верность, не раз демонстрировала умение играть по правилам, не нарушая их.

Поэтому махирад, чуть склонив голову, кивнула.

— Пусть будет так.

Она подозвала семму Соен — ту, что держала в своих руках нити порядка гарема, следила за каждым шагом, каждым вздохом его обитательниц.

— Слушаю вас, махирад, — семма Соен склонилась низко, почтительно, её движения были отточены годами службы.

— Соен, Нина выбрала себе помощницу. Позаботься о том, чтобы девушка перешла в полное её подчинение — со всеми вытекающими, — голос махирад Садише звучал ровно, но в нём таилась непреклонная воля, не терпящая возражений.

— Конечно, махирад, — снова поклонилась семма, не позволив ни единой тени удивления проступить на лице.

Нина благодарно кивнула махирад и, не теряя ни мгновения, подхватила семму Соен под руку. Тот жест — почти фамильярный — заставил женщину вздрогнуть, но она сдержалась, лишь брови едва дрогнули. Нина увлекла её прочь от пристального взгляда Садише Баладжар, за двери небольшого храма, где тени лежали гуще, а голоса звучали тише.

Там, вдали от чужих ушей, Нина назвала имя.

Семма Соен не выдала ни удивления, ни сомнения. Лишь кивнула — коротко, деловито — и тут же распорядилась: евнухи должны перенести вещи Анны в комнаты, прилегающие к покоям Нины.

Эти покои наложница давно вытребовала себе — просторные, уединённые, с окнами, выходящими в самый живописный уголок сада. Но до сих пор они оставались почти пустыми: Нина не желала слуг, кроме верного Абби. Теперь же их займёт Анна.

Довольно улыбнувшись, Нина поспешила отыскать свою новую союзницу.

***

Девушки шли по тихим, прохладным аллеям сада. Здесь, в гареме, он был особенно прекрасен — словно живой музей редких растений, собранных со всех концов света. Ароматные лианы обвивали арки, экзотические цветы пылали яркими пятнами, а тенистые дорожки манили вглубь, подальше от любопытных глаз.

Здесь их никто не подслушает. Об этом позаботится верный Абби — невысокий, тучный евнух с проницательным взглядом и бесшумной поступью.

— Если ты хочешь обрести силу, тебе нужно заполучить мужчину, обладающего властью, — начала Нина, глядя вперёд, на игру света и тени под ногами. — Но Повелитель давно находится под чарами Бильшияр. Тебе придётся сильно постараться, чтобы отодвинуть её.

— Нет, мне не нужен Повелитель, — Анна покачала головой, и в её голосе не было ни тени колебания.

Нина резко остановилась. Анна сделала ещё пару шагов, затем обернулась — на удивлённое лицо наложницы. – Моя цель – Одаш Баладжар.

— Наверное, я ослышалась, — произнесла Нина, прищурившись.

— Нет, всё верно.

— Милая, ты совсем меня запутала, — Нина покачала красивой головой, её губы дрогнули в недоумённой улыбке. Она снова двинулась вперёд, и Анна последовала за ней. — Мне казалось, ты хочешь заполучить именно власть. И влияние должно быть немалым — значит, никто из совета тебе не подойдёт. Остаётся только семья Баладжар. Но Одаш… Это не та кандидатура. Повелитель любит детей Бильшияр и просто ненавидит сына от первой жены. Лучше уж обрати внимание на младшего мензина. К тому же, Магнеш тобою явно заинтересовался.

— Магнеш всего лишь мальчишка, — голос Анны звучал холодно, без тени сомнения. — Обожаемый родителями, убаюканный материнскими речами о том, что мир уже лежит у его ног. Нет. Он никогда ничего не добивался сам. Мне же нужен человек, который знает, за что ему бороться.

Нина вздохнула, покачала головой. В её взгляде читалась тревога — не за себя, а за ту безрассудную решимость, что горела в глазах Анны.

— Да, но Одаш… — она запнулась, подбирая слова. — Ему никто и никогда не позволит заполучить власть. Бильшияр имеет огромное влияние на Повелителя. Она сделает всё, чтобы старший мензин даже тенью своей не перегородил дорогу Магнеша к трону.

Анна лишь улыбнулась — тонко, почти неуловимо. В этой улыбке не было ни насмешки, ни высокомерия, лишь холодная уверенность человека, который видит шахматную доску целиком, а не отдельные фигуры.

Да, Нина знала, как покорять мужские сердца — мягкими взглядами, томными вздохами, искусной игрой обольщения. Но она не понимала, как устроены сердца тех, кто стоит у трона. Не видела скрытых пружин, не слышала шёпота за закрытыми дверьми.

А Анна видела.

Она знала, что, когда и кому нужно сказать. Знала, кому предложить, кому пригрозить, кого одарить молчанием. Она понимала: не все разделяют мечты Повелителя о младшем мензине на троне. Половина совета тайно склоняется к махирад. А уж Анна сделает всё, чтобы наследником остался Одаш.

Это была игра. Игра в политику и интриги. И у Анны был превосходный учитель — сама жизнь, бившая её в спину, ломавшая колени, но не сумевшая сломить дух.

— Бильшияр, несомненно, владеет сердцем Повелителя, — продолжила Анна, глядя прямо перед собой, словно видела сквозь стены дворца. — Но есть ещё один человек, чья сила и влияние почти равны власти самого Повелителя.

— Ты имеешь в виду… — начала Нина, но Анна перебила её, не дожидаясь завершения вопроса.

— Махирад Садише. Она не просто мать Повелителя и глава гарема. Она — голос в совете. Её слово может перевесить чашу весов. Это наш шанс.

Анна замолчала, давая Нине время осмыслить сказанное. В воздухе повисла тяжёлая, напряжённая тишина, нарушаемая лишь журчанием фонтана и плеском воды.

Чуть позже, почти небрежно, она спросила:

— Ты здесь довольно давно. Почему Повелитель не любит свою первую жену?

Девушки как раз подошли к одному из многочисленных фонтанов сада. Его мраморные ступени были изрезаны временем, а вода — прозрачна, как стекло. Нина присела на бортик, задумчиво опустила руку в прохладную гладь.

Тут же, словно по волшебству, подплыла стайка маленьких рыбок — золотистых, с переливающимися плавниками. Они кружили вокруг её пальцев, рассматривая неожиданных гостей с любопытством, свойственным лишь существам, не знающим страха.

Анна наблюдала за ними — за тем, как быстро и слаженно двигаются их крошечные тела, как играют блики на чешуе. В этом простом зрелище было что‑то умиротворяющее, почти насмешливое — будто природа напоминала: даже в самой жестокой игре есть место красоте.

— Я ни разу не видела первую жену Повелителя, — голос Нины звучал приглушённо, словно она боялась, что даже тени могут подслушать её слова. — Даже Одаш, рождённый в этих стенах, был увезён отсюда на третий день своей жизни. Позже его привозили лишь однажды — на похороны деда.

Она замолчала, подбирая слова, а затем продолжила, глядя на игру света в брызгах фонтана:

— Говорят, Повелителя и его супругу помолвили ещё в раннем детстве, а поженили, когда ему исполнилось восемнадцать. Джихиньяру обещанная невеста никогда не нравилась. В те годы он был без памяти влюблён в другую девушку. Он даже хотел отказаться от выбранной родителями невесты, бросить всё ради возлюбленной. Но накануне свадьбы та неожиданно заболела и умерла.

Нина вздохнула, и в этом вздохе прозвучала древняя, как мир, горечь.

— Джихиньяр обвинил в смерти любимой свою невесту. Отменить свадьбу ему не позволили — их всё же поженили. Некоторое время он даже не ложился с ней в одну постель. Тогда махирад пригрозила лишить его права наследования трона. И он… смирился. Зачал ребёнка, а как только тот появился на свет — тут же отправил жену прочь из дворца.

Анна слушала, не перебивая. В её глазах, глубоких и холодных, как зимнее море, отражались не столько слова, сколько скрытые пружины судьбы, невидимые нити, связывающие людей и события.

Когда Нина закончила, Анна лишь кивнула — едва заметно, но с непоколебимой уверенностью.

— Понятно, — произнесла она тихо. — Неудивительно, что наибольшее влияние на Повелителя имеет мать. Магнеш будет послушен Бильшияр — а это не то, что мне нужно.

Она сделала паузу, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах.

— С Одашем будет проще. Он никогда не знал любви, не ощущал её тепла. А человек, лишённый этого, всегда тянется к нему, как к огню в морозную ночь. Махирад — вот кто станет тем, кто окружит его заботой. Она захочет видеть внука на троне. И это сыграет нам на руку. Я более чем уверена: идея пригласить мензина сюда принадлежит именно ей.

Анна улыбнулась — и эта улыбка заставила Нину невольно отшатнуться. В ней не было ни тепла, ни радости — лишь холодный блеск отточенного клинка.

— Ты поможешь мне завоевать мензина, — продолжила она, и голос её звучал как приговор. — А я, в свою очередь, помогу ему получить власть.

***

Мензин Одаш был великолепно сложен — словно высечен из камня рукой искусного мастера. Новая одежда лишь подчёркивала его крепкое, мускулистое тело. Но этого тела он добился не годами размеренных тренировок, как младший брат, с юных лет отданный в руки наставников. Нет — его путь был иным.

Каждым шагом, каждым движением он платил цену, вырубленную из камня нужды. Его мастерство росло не в тени прохладных залов, где время течёт размеренно, а в жестокой кузнице выживания — там, где ошибка означает голод, а слабость — гибель.

Он учился не ради славы, не ради чести рода. Он учился, чтобы жить. Чтобы дышать. Чтобы мать его не сгинула в безвестности, чтобы её глаза не погасли от лишений.

Каждый мускул, каждая капля пота были выстраданы. Каждый навык оплачен бессонными ночами, болью, сомнениями — и тем незримым огнём, что разгорается лишь тогда, когда за спиной нет ничего, кроме пропасти.

По правилам мужчинам запрещалось находиться на территории гарема — но не детям Повелителя. К тому же, сама махирад дала добро на пребывание старшего внука здесь.

Не нужно было быть гением, чтобы понять, какие цели преследовала заботливая бабушка.

В её действиях читалась не просто любовь к внуку — а расчёт, тонкий, как паутина, и прочный, как сталь. Она знала: чтобы удержать власть, нужно вырастить нового властителя. И Одаш — отвергнутый отцом, лишённый этой ласки, но наделённый силой и умом — был идеальной фигурой на этой шахматной доске.

Нина и Анна укрылись в крытой беседке, спрятанной в тени раскидистых лиан. Сквозь ажурные прорези стен они наблюдали за старшим мензином — словно две хищницы, притаившиеся в засаде.

Одаш сидел на каменной скамье, погружённый в свои мысли. Его взгляд, тяжёлый и печальный, скользил по садовой дорожке, но не видел ни пышных цветов, ни играющих в траве птиц. В этой неподвижности читалась целая история — история отверженного наследника, человека, чьё сердце давно огрубело от одиночества.

Вскоре к нему приблизился младший брат. Магнеш присел рядом, заговорил — мягко, почти робко. Но Одаш не ответил. Он даже не повернул головы. В его молчании была не грубость, а нечто большее — непробиваемая стена, возведённая годами отчуждения.

На фоне старшего брата Магнеш выглядел… блекло. Не в смысле внешности — нет, он был хорош собой, юн и полон жизни. Но в нём не было той магнетической силы, того внутреннего огня, что горел в Одаше. Анна вновь задалась вопросом, который не давал ей покоя: Почему Повелитель так ненавидит старшего сына? Ведь он — живое отражение самого Джихиньяра.

Девушки гарема украдкой поглядывали на братьев. В Магнеше их привлекало прежде всего его положение — будущий наследник, баловень судьбы. Но Одаш… О нём шептались иначе. Его мужественная красота, суровая стать, сдержанная мощь притягивали взгляды. В нём была тайна — та, что заставляет сердца биться чаще.

Тишину сада разорвал звонкий голос Тамиши. Она приближалась к братьям в сопровождении служанок, несущих подносы с чашами охлаждающих напитков.

— Сегодня на диво жаркий день. Братья мои, не желаете ли выпить освежающего напитка? — её голос звенел, как хрустальный колокольчик.

Она обращалась к обоим, но взгляд её был прикован исключительно к Одашу. В нём читалось нечто большее, чем родственная забота — то ли восхищение, то ли затаённая мечта.

Одаш не ответил. Бросив на сестру короткий, недовольный взгляд, он поднялся. Движения его были резкими, почти раздражёнными. Он явно намеревался уйти.

Магнеш нахмурился. Ему было неприятно видеть, как старший брат вновь отстраняется, словно стена между ними становится всё выше.

Тамиша не сдавалась. Она бросилась вперёд, схватила Одаша за локоть обеими руками — отчаянно, почти отчаянно.

— Почему вы уходите, брат? Мы ведь так давно не виделись. Неужели вы не желаете пообщаться с сестрой? — в её голосе звучала мольба, почти обида.

Одаш лишь скосил на неё взгляд. Ни слова. Ни жеста. Лишь молчание — тяжёлое, неумолимое.

И тут раздался крик — резкий, властный, от которого вздрогнули все присутствующие:

— Тамиша!

Голос старшей наложницы разрезал воздух, как клинок. В нём звучала не просто строгость — предупреждение.

Бильшияр почти бежала — стремительная, разъярённая, словно вихрь, несущий с собой угрозу. За её спиной, едва поспевая, семенили девушки‑рабыни, их тени мельтешили, будто испуганные птицы.

Она остановилась перед дочерью и старшим мензином — резко, будто врезалась в невидимую стену. Взгляд её, острый и холодный, скользнул по рукам Тамиши, всё ещё сжимавшим локоть Одаша. В этом взгляде читалась не просто досада — жгучая, всепоглощающая ярость.

— Тамиша, немедленно отойди от него! — голос Бильшияр дрожал от едва сдерживаемого гнева, слова вырывались почти рычанием. Она обернулась к Одашу, и в её тоне зазвучала ледяная учтивость, пропитанная ядом: — Господин, этот сад — территория гарема. Вам не позволено находиться здесь.

Но прежде чем Одаш успел ответить, над садом разнёсся другой голос — твёрдый, как сталь, и холодный, как зимний рассвет.

— Бильшияр, мой внук имеет право находиться там, где пожелает. И не тебе указывать мензину его место. Ты — всего лишь рабыня моего сына. Одаш же — его наследник. Прояви уважение.

Махирад Садише стояла на ступеньках входа в гарем. Её фигура, прямая и величественная, казалась высеченной из камня. Руки покоились на набалдашнике трости, а взгляд — тяжёлый, немигающий — скользил по покрасневшему лицу старшей наложницы, усиливая её ярость.

— Махирад Садише… — начала Бильшияр, но её перебили.

— И если ты, — голос махирад звучал ровно, но в нём таилась угроза, от которой даже листья на деревьях замерли, — вдруг решила вспомнить о правилах приличия, то научи для начала свою дочь, как именно она должна обращаться к своему брату. А уж потом изволь объяснить, что здесь забыл твой собственный сын?

Лицо Бильшияр покрылось белыми пятнами — словно мрамор, испещрённый трещинами гнева. Слова махирад не просто задели её — они пронзили, как кинжалы. Но что могла она противопоставить самой матери Повелителя? Ничего.

Резко развернувшись, она схватила дочь за руку — грубо, с такой силой, что Тамиша приглушённо охнула. Пальцы девушки разжались, освобождая локоть Одаша, и она едва удержалась на ногах.

— Прошу прощения, махирад, — склонилась Бильшияр, и в этом поклоне не было ни капли смирения — лишь вынужденная покорность.

— Ступай, Бильшияр, — махирад кивнула, и в её жесте читалось не милосердие, а снисходительное позволение. — И займись наконец дочерью.

Старшая наложница ещё раз поклонилась — коротко, резко — и поспешила прочь, волоча за собой упирающуюся Тамишу. Магнеш, не желая оставаться в эпицентре бури, тоже решил уйти. Он склонил голову в почтительном поклоне и направился к выходу.

Проходя мимо беседки, где укрывались Анна и Нина, он замедлил шаг. Его взгляд — пронзительный, задумчивый — остановился на Анне. В нём читалось нечто неуловимое: любопытство? Восхищение? Или просто мимолетный интерес?

— Вы что‑то хотели добавить, мензин? — голос махирад разрезал тишину, заставляя юношу вздрогнуть.

Магнеш оторвал взгляд от Анны, повернулся к бабушке. Его лицо вновь стало бесстрастным, почти детским.

— Нет, махирад. Я уже ухожу.

Садише кивнула — едва заметно, но с той непререкаемой уверенностью, что годами закалялась в дворцовых интригах. Её взгляд, мягкий лишь на первый взгляд, скользнул по молчаливому Одашу.

— Мой дорогой внук, не хотите ли составить компанию старой женщине за чашечкой чая? — голос махирад звучал ласково, но в нём таилась стальная воля, не терпящая возражений.

Она повела старшего внука вглубь сада — туда, где тени становились гуще, а звуки гарема растворялись в шелесте листвы. За ней, словно бесшумные тени, следовали Рунна и трое слуг — незримые стражи, хранители тайн.

Наложницы, разочарованные тем, что зрелище завершилось, начали расходиться. В их взглядах читалось лёгкое раздражение — сегодня им не суждено было стать свидетелями новой драмы. Анна и Нина тоже поспешили удалиться, укрыться в тишине своих комнат, где можно было без помех обсудить увиденное и выстроить новые ходы в игре.

***

В покоях Нины царил полумрак — тяжёлые занавеси приглушали солнечный свет, превращая комнату в таинственное убежище. Наложница хмурила красивый лоб, её пальцы нервно теребили край шёлкового покрывала. Едва за ними закрылись двери, она выдохнула:

— Знаешь, я думаю, ты права. Махирад точно будет проталкивать старшего внука на престол. Но… — она запнулась, подбирая слова. — Я всё ещё сомневаюсь, что он справится. Его не обучали должным образом.

И в этом Нина была абсолютно права. Она даже не подозревала, какой клубок интриг скрывался за внешней простотой ситуации.

Под влиянием Бильшияр Повелитель запретил обучать старшего сына чему‑либо. Он хотел видеть в Одаше лишь тень, слабое отражение своего младшего наследника. Махирад, конечно, воспротивилась — но переубедить сына ей не удалось. Тогда она начала тайком посылать к нему учителей — знатоков наук, искусных мастеров, мудрых наставников.

Но каждый из них исчезал, едва переступив порог дворца. Бильшияр, словно паучиха, плела свою сеть — ни один учитель не добрался до ученика. Все усилия Садише разбивались о её коварство.

Одаш знал и умел лишь то, чему успела научить его мать. Айдан Баладжар, несмотря на все запреты, тихо сражалась за будущее сына. Она передала сыну всё, что хранила в памяти, — крохи знаний, обрывки истин, едва уловимые отголоски наук, которым когда‑то успела прикоснуться.

Ведь сама она, шестая дочь советника прежнего Повелителя, никогда не была окружена учёными наставниками. Её дни текли в полутени отцовского дома — не для неё звенели уроки дворцовых мудрецов, не для неё раскрывались тяжёлые фолианты с золотыми обрезами. Она росла, словно цветок у подножия высокой стены: видела великолепие наверху, но не имела лестницы, чтобы подняться.

И потому её восхождение к статусу жены наследника Повелителя походило на чудо — внезапное, необъяснимое, словно ветер, что срывает листок и возносит его к вершинам. Никто не готовил её к этой роли. Никто не шептал на ухо секреты власти, не разъяснял хитросплетения дворцовых законов. Всё, что она знала, было собрано по крупицам: услышанное невзначай, подмеченное краем глаза, угаданное сердцем.

Но когда на свет появился её единственный сын, в ней вспыхнул неугасимый огонь. Пусть её знания скудны, пусть они — лишь бледные тени подлинной учёности, она всё равно будет сеять их в душе ребёнка. Каждое слово, каждый намёк, каждую догадку — всё, что удалось сберечь в памяти, она отдавала ему.

И делала это не в тиши учебных покоев, не под покровительством высоких стен. Она рисковала — рисковала собственной жизнью, ведь даже робкая попытка приоткрыть сыну мир за пределами их скромного угла могла быть истолкована как дерзость. Но страх не сковывал её речи. Она говорила — тихо, осторожно, но неустанно.

Она обращалась к старому конюху — бывалым воину, который обучил юношу основам самообороны, владению оружием, искусству верховой езды. Айдан пыталась привлечь стражников — но те, верные приказу Повелителя, отказывались даже разговаривать с мальчиком. Айдан приняла это поражение со стоическим спокойствием. Единственное, за что она могла быть благодарна, — стражники не донесли Повелителю о её попытках.

Анна слушала, не перебивая. Её глаза, холодные и ясные, словно два драгоценных камня, отражали тусклый свет лампы. Когда Нина закончила, она произнесла — спокойно, почти равнодушно:

— Мне нужна твоя помощь, чтобы обратить внимание мензина. Дела политики оставь мне.

— Тогда готовься, — Нина улыбнулась — медленно, с той особой, почти кошачьей грацией, что всегда обезоруживала окружающих. Она опустилась на кушетку с лёгкостью танцовщицы, чьи движения отточены годами безупречного самоконтроля. — Нас ждёт о‑о‑о‑очень интересное обучение. Попрошу лишь об одном: когда ты станешь могущественной Повелительницей, не забудь о своей подруге.

Девушки рассмеялись — звонко, почти беспечно. Но в глубине души обе понимали: это не более чем игра воображения. За всю многовековую историю Аркахаллы ни одна женщина не восседала на троне. Были, конечно, влиятельные владычицы сердец, искусные интриганки, чьи имена шептались в тени дворцовых коридоров. Но все они неизменно оставались за мужчинами — не смея даже помыслить о том, чтобы занять место на троне.

Нина взяла Анну за руку — мягко, но непреклонно — и усадила рядом с собой. Смех Анны оборвался в тот же миг, как она встретилась взглядом с Ниной. В глазах наложницы мерцал странный, почти колдовской свет — будто в их глубине таились древние тайны, известные лишь ей одной.

Нина подняла руку. Кончики её пальцев едва касались лица Анны — невесомо, как крылья ночной бабочки. Она провела по её щеке, словно изучая каждую черту, каждое едва уловимое изменение выражения.

— Ты невероятно красива, — голос Нины звучал тихо, почти нараспев. — Глаза — глубоководные озёра, в которых так и хочется утонуть. Губы — алые, как спелые вишни. Кожа — чистейший шёлк. А волосы… — тут она вдруг нахмурилась, и в её тоне проскользнула тень недоумения. — До меня дошли слухи, что ты красишь их. Зачем?

Анна сглотнула. Голос, когда она наконец заговорила, прозвучал хрипло, будто прорвался сквозь невидимую преграду:

— Волосы достались мне от матери. Их цвет может указать моим врагам, кто я.

Нина кивнула — коротко, без лишних слов. Она приняла ответ, но в её взгляде мелькнуло нечто большее: понимание, смешанное с лёгким сочувствием.

По спине Анны пробежали мурашки — от этих едва ощутимых прикосновений, от близости, от странного, почти гипнотического очарования Нины. Наложница приблизилась почти вплотную — так, что Анна ощутила её дыхание на своих губах. Девушка едва слышно вздохнула — судорожно, будто ей вдруг стало трудно дышать.

Нина усмехнулась — коротко, почти насмешливо — и резко отстранилась.

— Но в гареме много девушек с красивыми лицами, — её голос внезапно стал холодным, как лёд, и этот контраст заставил Анну вздрогнуть. — Значит, тебе не стоит ставить всё только на свою внешность.

— И что же мне делать? — Анна невольно подалась вперёд, словно пытаясь ухватить ответ, таящийся в воздухе.

Нина вновь улыбнулась — медленно, с той загадочной полуулыбкой, что всегда заставляла окружающих гадать: шутит она или говорит всерьёз? Поднявшись, она обошла кушетку, на которой сидела Анна, и остановилась за её спиной. Тёплые ладони легли на плечи девушки, чуть сжали — не властно, но ощутимо. Затем Нина склонилась к самому её уху, и её шёпот обжёг кожу:

— Ты должна стать его наваждением. Загадкой, которую он будет жаждать отгадать. Мечтой, за которой он будет стремиться.

Её ладони скользнули вниз по рукам Анны — неспешно, почти лениво, но с той уверенностью, что не оставляла места для сомнений. Анна вздрогнула. Внезапный жар разлился по телу, заставив сердце биться чаще. Не выдержав, она вскочила, разрывая этот странный, почти гипнотический контакт.

Обернувшись, встретилась с насмешливым, пронизывающим взглядом Нины.

— И как мне этого достичь? — голос Анны прозвучал тише, чем она рассчитывала.

Нина, будто и не замечая напряжения, непринуждённо присела на спинку софы. Её поза была расслабленной, но в глазах мерцал тот самый хищный блеск, который Анна уже научилась распознавать.

— Говорят, ты хорошо поёшь. Это так?

— Немного, — растерянно ответила Анна, чувствуя, как в горле встал горький ком. Перед глазами вспыхнули воспоминания: тихий вечер, мамин голос, сливающийся с её собственным в нехитром напеве.

— Говорят, — продолжила Нина, и в её улыбке проступило нечто коварное, — мензин Одаш любит прогуливаться по ночному саду…

***

Одаш вдыхал ночной воздух — свежий, пьянящий, наполненный ароматами цветущих трав. Тишина окутывала его, как шёлковый плащ, даря редкое ощущение свободы. В эти мгновения он почти забывал, что находится во дворце Повелителя Аркахаллы — месте, где каждый вздох казался ему удушающим.

Он закрыл глаза, вспоминая далёкий дворец, где остались его единственные родные души: мать, чья улыбка согревала даже в самые холодные ночи, и старый одноногий конюх, учивший его держаться в седле и владеть мечом. Там, вдали от столицы, жизнь была простой — порой голодной, порой холодной, но живой. Здесь же…

Здесь он был лишним.

Отец не желал даже смотреть в его сторону. Старшая наложница Бильшияр открыто презирала его. Советники Повелителя обращались с ним, как с тенью — обсуждали государственные дела, но никогда не пытались вовлечь в разговор. Даже если бы они и попытались, Одаш не смог бы поддержать беседу — он просто не понимал, о чём идёт речь.

Слуги и стражи смотрели на него с пренебрежением. Их взгляды — мимолётно‑холодные, будто он был невидимкой — ранили сильнее, чем открытые оскорбления.

Подняв глаза к усыпанному звёздами небу, Одаш задумался: зачем ему вообще жить? Это даже жизнью назвать нельзя — жалкое существование, лишённое смысла и тепла.

Единственными, кто ещё пытался с ним общаться, были брат, сестра и махирад. Но с первыми двумя у него не было желания поддерживать связь — их внимание казалось ему фальшивым, пропитанным жалостью или любопытством. А вот бабушка… Её забота, конечно, грела душу, но Одаш был не настолько наивен, чтобы поверить в внезапную вспышку родственных чувств. За этим актом доброты что‑то скрывалось. Что именно? Он пока не мог понять.

Но в глубине души он знал: скоро всё изменится.

Мензин Одаш глубоко вздохнул, собираясь вернуться в свои покои — те самые, что давно стали для него клеткой без решёток, местом, где каждый угол напоминал о несвободе. Он уже сделал шаг, когда вдруг замер, словно пригвождённый к земле невидимой силой.

Из сумрака сада донёсся голос — чистый, пронзительный, будто сотканный из лунного света и ночной тишины. Одаш застыл, забыв, как дышать. Звуки окутывали его, проникали в самое сердце, лишали воли.

Девушка пела — о мёртвой невесте, о любви, разбитой предательством, о тоске, что сильнее смерти. В её голосе звучала такая глубокая печаль, что у Одаша сжалось сердце. Он невольно представил себе ту, что могла бы так петь: возможно, она стояла где‑то в тени, окутанная серебристым сиянием луны, а её слёзы падали на лепестки ночных цветов.

Он завертел головой, пытаясь уловить источник звука. Но пение, казалось, исходило отовсюду сразу — из шелеста листьев, из дыхания ветра, из самой тьмы, что обступала его со всех сторон. Одаш сделал несколько шагов вперёд — и замер.

Пение оборвалось так же внезапно, как началось. Тишина ударила по нервам, словно пощёчина.

И тогда он побежал.

Он мчался сквозь лабиринт садовых дорожек, спотыкаясь о корни, задевая ветвями лицо. Он заглядывал за каждую колонну, всматривался в тени, зорко искал хоть малейший признак присутствия незнакомки. Но сад молчал. Лишь ночные птицы перекликались вдали, да листья шептались с ветром.

Наконец, обессиленный, Одаш остановился посреди рощи. Вокруг — ни души. Только звёзды холодно взирали с высоты, будто насмехаясь над его тщетными поисками.

Он закрыл глаза, пытаясь воскресить в памяти тот голос. Был ли он на самом деле? Или это лишь игра воображения, порождённая одиночеством и тоской?

Сомнения терзали его, но одно он знал точно: этот голос навсегда останется в его памяти. Он будет жить там, в самой глубине души, как тайна, как наваждение, как обещание чего‑то неизведанного.

С тяжёлым сердцем мензин направился обратно в свои комнаты. Но теперь он знал: где‑то в этом дворце есть девушка, чей голос способен пробудить в нём то, что он давно считал мёртвым.

***

— Молодец, Анна, — голос Нины ворвался в утреннюю тишину, словно шелест шёлковой ткани. Она переступила порог комнатки, выделенной Анне, и остановилась, скрестив руки на груди. В её глазах плясали озорные искорки. — Слуги сказали, что мензин расспрашивал их о девушке, что пела вчера ночью. Естественно, ему никто ничего не ответил. Ты смогла его заинтересовать.

Анна замерла, держа в руках гребень. Сердце её дрогнуло, а затем забилось чаще — словно птица, вырвавшаяся из клетки. Первый шаг сделан. И весьма успешно.

Нина непринуждённо опустилась на край кровати, потянулась к блюду на тумбочке и ловко подхватила краснобокое яблоко. Её движения были плавными, почти танцевальными.

— Тамиша, правда, с самого утра вертится рядом с мензином, — продолжила она, подбрасывая яблоко в ладони. В её тоне сквозила лёгкая задумчивость, но глаза оставались острыми, внимательными. — Боюсь, как бы она не стала тебе противницей.

Анна медленно опустила гребень. В зеркале перед ней отразилось её собственное изумлённое лицо. Она обернулась к Нине — тихо, почти робко:

— А разве такое может быть? — прошептала она, будто боясь, что слова услышат стены.

Нина вскинула голову и рассмеялась — звонко, беззаботно, словно ребёнок, нашедший сокровище. Анна смотрела на неё, не понимая, что вызвало этот внезапный всплеск веселья.

Когда смех стих, Нина вновь обратила взгляд на девушку. Теперь в её глазах читалась лёгкая насмешка, едва уловимое превосходство — но не злое, а скорее покровительственное.

— Мензин Одаш — весьма симпатичный молодой мужчина, — произнесла она, медленно прокатывая яблоко по ладони. — Даже хваленый Магнеш не стоит рядом со своим старшим братом. Так что ничего удивительного, что Тамиша влюбилась.

— Но ведь они брат и сестра! — вырвалось у Анны. Голос её дрогнул от возмущения. — Это же против всех законов природы!

Нина лишь приподняла бровь, её губы тронула едва заметная улыбка.

— Законы природы, милая, часто уступают законам сердца. Особенно когда речь идёт о власти, красоте и одиночестве. Тамиша видит в Одаше не брата — она видит мужчину, которого можно покорить. А это, поверь мне, куда сильнее любых кровных уз.

Анна мысленно перелистала страницы древних хроник, которые ей довелось читать в детстве. Да, она знала: в некоторых правящих домах, стремясь сохранить «чистоту крови», заключали браки между братом и сестрой. Но история безжалостно фиксировала последствия: дети, рождённые в таких союзах, нередко появлялись на свет с тяжкими недугами. А те, кто выживал, порой теряли рассудок, и безумие их становилось проклятием для целой страны.

Именно поэтому — после череды трагических примеров — все религии единогласно запретили браки между родственниками. Этот запрет стал краеугольным камнем воспитания в правящем роду Ириллии. И сейчас, едва представив себе подобное, Анна ощутила приступ тошноты — настолько омерзительной показалась ей сама мысль о кровосмешении.

— Дорогая, иногда я даже не понимаю, из каких таких краёв тебя занесло к нам, — протянула Нина лениво, и в её голосе скользнула едва уловимая насмешка.

Анна сделала вид, что не заметила колкого намёка. Она вернулась к прерванному занятию — к неторопливому расчёсыванию волос, словно это простое движение могло оградить её от неприятных разговоров.

Нина, однако, не собиралась отступать.

— Анна, ты должна понять: в отношениях главное — притяжение. То самое, что заставляет забыть обо всём на свете. То, из которого рождается страсть. И если оно есть, то уже никто не посмотрит ни на родственные связи, ни даже на пол объекта своей страсти.

Слова Нины ударили словно хлыст. Анна вздрогнула. Она, конечно, слышала, что существуют люди, предпочитающие свой пол, но представить это воочию — нет, это было за гранью её понимания. Лицо её исказилось, щёки вспыхнули румянцем.

Нина заметила её смятение. В глазах её мелькнуло что‑то похожее на сочувствие, но тут же погасло. Она наклонилась ближе и заговорила тише, почти шёпотом:

— Я расскажу тебе один секрет… Ты наверняка видела наложницу Повелителя по имени Анрие.

Анна кивнула. Как и любая новенькая в гареме, она слышала об этой женщине. Анрие — та, что согревала постель Повелителя до появления Бильшияр. Ходили слухи, что она даже носила под сердцем ребёнка, но судьба распорядилась иначе: беременность оборвалась.

— После того как Повелитель остыл к ней, Анрие нашла утешение в другом человеке, — продолжила Нина, и её голос звучал теперь как шёпот ветра среди колонн заброшенного храма. — В женщине.

Тишина повисла между ними — тяжёлая, густая, пропитанная невысказанными вопросами. Анна молчала, пытаясь осмыслить услышанное, а Нина наблюдала за ней, словно изучая каждую тень, пробегающую по лицу девушки.

Анна невольно подалась вперёд, словно невидимая нить тянула её к словам Нины. В груди трепетало нетерпение — ей не терпелось услышать продолжение. В который раз она мысленно восхитилась даром Нины удерживать внимание собеседника: та умела подать историю так, что каждая фраза становилась крючком, цепляющим любопытство.

— Этим человеком стала наложница Кинрутах, — завершила Нина, и в её голосе прозвучала едва уловимая нотка торжества.

Анна едва не свалилась со стула. Перед глазами тут же всплыл образ той женщины — ровесницы Анрие, некогда считавшейся первой наложницей Повелителя. Теперь Анна припомнила: да, эти две действительно почти всегда держались вместе, шептались в укромных уголках, обменивались многозначительными взглядами. «Дружба», — думала тогда Анна. Но теперь, осознав истинный характер их связи, она почувствовала, как внутри всё сжалось от смеси изумления и неловкости.

Ответить она не успела.

Где‑то вдали раздался пронзительный женский крик — резкий, как удар хлыста. Анна и Нина переглянулись и, не сговариваясь, бросились к двери.

Коридоры гарема ожили в тревожной суете. Наложницы метались, как испуганные птицы, их шёлковые одежды мельтешили среди колонн. Евнухи и слуги, обычно невозмутимые, теперь выглядели хмурыми и сосредоточенными. Толпа сгущалась у одной из дверей, и Анна с Ниной устремились туда, сгорая от желания узнать, что же вызвало такой переполох.

Приблизившись, Анна с тревогой распознала: это комната Катиши и Агнеш.

Людской водоворот был столь плотным, что пробиться ближе удалось не сразу. Но когда толпа немного расступилась, перед ними развернулась жуткая картина.

Катиша… милая, добрая Катиша — пожалуй, самая безобидная и ласковая девушка во всём гареме — стояла на коленях посреди комнаты и кричала. Её голос, обычно мягкий и певучий, теперь разрывал воздух в неистовом вопле боли.

Лицо её было изуродовано: кожа покрылась гнойными язвами, которые, казалось, пульсировали при каждом движении. Пышные волосы свисали клочьями, выпадая от малейшего прикосновения. Каждый вскрик Катиши отзывался эхом в сердцах окружающих, но никто не знал, как помочь.

Евнухи суетливо метались вокруг, пытаясь что‑то предпринять, но их движения были хаотичны, почти беспомощны. Наконец один из них опустился на колени, другой бережно усадил девушку ему на спину. Не говоря ни слова, они поспешили в сторону лекарского крыла, оставляя за собой шлейф шорохов, шёпотов и невысказанных страхов.

Толпа зевак медленно рассасывалась, словно мутный поток после бури, но в глазах каждого ещё плескался шок от увиденного. Анна и Нина тоже развернулись, чтобы уйти, однако на полпути Анна невольно замерла.

Обернувшись, она заметила её — Бильшияр, фаворитку Повелителя. Та стояла на втором этаже, опираясь на резные перила, и наблюдала за суетой внизу с едва скрываемой улыбкой. Её лицо, обычно безупречное, как мраморная маска, сейчас озаряло странное, почти хищное удовлетворение. Она переговаривалась со своей служанкой, время от времени бросая цепкие взгляды на снующих внизу людей — будто режиссёр, любующийся спектаклем, разыгранным по её сценарию.

Анна остановилась, вглядываясь в эту картину, но Нина резко дёрнула её за руку:

— Идём.

Лишь когда за ними плотно закрылась дверь комнаты, отсекая шум и суету, Анна наконец выдохнула: — Что с ней произошло?

Нина хмыкнула, не торопясь с ответом. Она подошла к окну, где вечерний свет ложился на её лицо причудливыми тенями, и лишь тогда обернулась:

— А разве ты не поняла? Ты сама видела улыбку старшей наложницы.

— Неужели это сделала она? Но зачем? — в голосе Анны звучало искреннее недоумение, почти детская растерянность.

Нина тяжело вздохнула. Плавно опустившись на подоконник, она скрестила руки на груди и посмотрела на Анну — не строго, но с той усталостью, что приходит лишь к тем, кто слишком долго живёт среди дворцовых интриг.

— Во время праздника девочка имела неосторожность обратить на себя внимание Повелителя, — её голос звучал ровно, почти равнодушно, но в нём таилась горечь. — Он заинтересовался этой милой юной девушкой. И, к большому сожалению, это не укрылось от внимательного взгляда Бильшияр.

Она сделала паузу, словно взвешивая каждое слово, прежде чем продолжить:

— Фаворитка Повелителя никому не позволит приблизиться к нему. Это происходит уже не в первый раз. Жизнь во дворце, несмотря на все красивые сказки, которые рассказывают наивным девушкам, довольно опасна. Здесь красота — не дар, а оружие. А внимание Повелителя — ловушка.

Анна молчала, впитывая эти слова, как сухая земля впитывает первые капли дождя. В её глазах читался страх — не за себя, а за тех, кто ещё не понял, в какой паутине они оказались.

***

Мысли мензина Одаша вновь и вновь возвращались к той незнакомке — к её голосу, что, словно тонкий серебряный ручей, не желал покидать его сознание. Он звучал в памяти с такой ясностью, будто певица стояла рядом, но стоило попытаться ухватить её образ — тот рассыпался, как туман под первыми лучами солнца.

Кто она? Где скрывается? Почему кажется, будто её вовсе не существует?

Каждый вечер Одаш выходил в сад — в ту самую тьму, где впервые услышал её пение. Он шёл на звук, как заворожённый, но всякий раз, когда ему казалось, что он уже рядом, что вот‑вот увидит её силуэт среди деревьев, — голос обрывался. Тишина ударяла по нервам, оставляя лишь горькое разочарование.

И всё же он возвращался. Снова и снова.

Ночь за ночью он бродил по извилистым дорожкам, всматривался в тени, прислушивался к каждому шороху. Его сердце сжималось от смеси восторга, нежности и тоски — тех чувств, что пробуждал в нём один лишь её голос. Он не мог объяснить, почему эта незнакомка стала для него столь важна, но знал одно: он обязан её найти.

В эту ночь сад молчал. Ни единого звука, ни намёка на ту чарующую мелодию. Одаш остановился, вглядываясь в темноту, и вдруг осознал: а что, если он больше никогда не услышит её песни?

Сердце сжалось в холодном страхе. Нет. Нельзя допустить, чтобы она исчезла. Она стала его отдушиной — единственным лучиком света в этом дворце, где каждый взгляд, каждое слово были пропитаны враждебностью.

Он уже хотел двинуться дальше, как вдруг за спиной послышались тихие шаги. Одаш напрягся. В груди вспыхнула безумная надежда: она? Неужели его фея наконец решилась показаться?

Он резко обернулся — и встретился взглядом с младшим братом.

Магнеш стоял в нескольких шагах, рассматривая его с любопытством ребёнка, который обнаружил что‑то новое и удивительное. И в самом деле — он ведь и был ещё ребёнком. Любимым ребёнком своих родителей. Тем, кому всё давалось легко.

— Брат мой, хорошо ли ты себя чувствуешь? — в голосе Магнеша звучала искренняя забота, почти трогательная в своей простоте.

Одаш сдержанно кивнул:

— Всё хорошо.

Это были, пожалуй, первые слова, которые он адресовал брату за долгое время. Магнеш, уловив в них проблеск открытости, тут же воспрянул духом.

— Ты довольно долго бродишь в этом тёмном саду, — он улыбнулся, чуть склонив голову. — У меня сложилось впечатление, что ты что‑то ищешь.

Одаш холодно взглянул на него:

— Тебе показалось.

Слова прозвучали резко, почти грубо, но Магнеш не отступил. Он сделал шаг вперёд, словно пытаясь прорвать ту невидимую стену, что годами росла между ними.

— Может, я могу помочь? — спросил он, и в его глазах светилась неподдельная надежда.

Старший сын Повелителя не испытывал ни малейшего желания вступать в разговор — тем более с младшим братом. Магнеш это понял сразу, едва встретив ледяной взгляд Одаша. Он замер на месте, неуверенно переступая с ноги на ногу, лихорадочно подыскивая слова, способные растопить эту отчуждённость.

Одаш исподволь наблюдал за ним из‑под полуопущенных ресниц. Ночь давно вступила в свои права, но луна, застывшая в зените, заливала сад холодным серебристым светом, позволяя разглядеть малейшие оттенки эмоций на лице брата.

Про себя Одаш отметил: несмотря на родство, сходства между ними почти не было. Человек со стороны ни за что не догадался бы, что эти двое — братья. Магнеш излучал юношескую открытость, в его чертах читалась беззаботная мягкость. Одаш же носил на себе печать многолетней изоляции — в каждом движении, в складке губ, в жёстком изгибе бровей.

— Время довольно позднее, пора возвращаться, — наконец произнёс Одаш, и в его голосе прозвучала не просьба, а скорее формальная уступка этикету. Он развернулся и направился к дворцу, не дожидаясь ответа.

— Погоди! — оклик Магнеша долетел ему в спину, дрожащий и настойчивый одновременно.

Одаш замер, но не обернулся. Магнеш сделал несколько осторожных шагов, затем снова остановился. Он глубоко вдохнул, собираясь с духом, и выпалил:

— Я всего лишь хочу сказать, что не хочу войны между нами. Мне известно: некоторые советники отца, да и он сам… они хотят, чтобы я занял его место. Но оно по праву принадлежит тебе. Я не стану претендовать на него. И не хочу, чтобы ты считал меня своим врагом.

Слова повисли в ночной тишине, тяжёлые и искренние. Магнеш замер, не сводя глаз со напряжённой спины брата.

Одаш медленно обернулся. В его взгляде смешались недоверие, горькая надежда и давняя, застарелая боль. Он силился разглядеть за этими словами подвох, очередную изощрённую игру дворцовых интриг. Но в широко раскрытых глазах Магнеша не было ни хитрости, ни притворства — лишь чистая, почти детская искренность.

«Может, это правда?» — пронеслось в голове Одаша. Мысль обожгла так неожиданно, что на миг перехватило дыхание. Как же ему хотелось поверить! Как давно он мечтал о том, чтобы хотя бы один человек в этом дворце видел в нём не соперника, не обузу, не тень, а… брата.

— Я… — начал он, но слова оборвались на полуслове.

Из глубины сада донеслось то самое, до боли знакомое пение.

Оба мензина застыли, словно зачарованные колдовским напевом. Голоса ночного певца — то ли феи, то ли призрака — обволакивали их, лишая воли. Одаш, не раздумывая, двинулся на звук, погружаясь в сумрак сада. Он шёл, будто ведомый невидимой нитью, не замечая, что Магнеш, заворожённый не меньше, следует за ним по пятам.

Они миновали извилистые аллеи, оставили позади шелест листвы и вышли к небольшому строению, притулившемуся у самого дворца гарема. Двери были приоткрыты — едва‑едва, словно приглашая, но и предупреждая: здесь граница. Одаш уловил, что пение льётся именно оттуда, и, не колеблясь, толкнул створку. Та бесшумно распахнулась, впуская его в тёмное чрево помещения.

Звуки стали отчётливее: к женскому голосу добавился нежный плеск воды. Одаш двинулся по узкому коридору, где тени танцевали в ритме дрожащего света. Следующая дверь — тоже приоткрыта. За ней — купальни гарема. Он знал это место лишь понаслышке: сюда допускались только женщины, а он сам принимал ванны в иных покоях.

Одаш замер на пороге. За его спиной тихо ступил Магнеш. Оба замерли, будто превратившись в изваяния.

Перед ними развернулась картина, от которой перехватило дыхание.

В полумраке, озаряемая лишь одинокой свечой, стояла девушка. Она напевала ту самую песню — ту, что уже столько ночей терзала душу Одаша. Её силуэт вырисовывался в облаке пара, а струи воды, льющиеся сверху, превращали её в видение из сна.

Она стояла боком, и мужчины могли разглядеть её целиком. Светлые волосы, мокрые и тяжёлые, прилипали к спине и высокой груди, от вида которой у обоих перехватило дух. Она водила мокрой тряпицей по телу, оставляя за собой дорожки мыльной пены. Каждое её движение было исполнено незримой грации — будто танец, предназначенный лишь для их глаз.

Одаш и Магнеш не шевелились. Они понимали: находиться здесь — недопустимо. Видеть то, что видят они, — нарушение всех правил, всех границ. Но ноги словно приросли к полу, а взгляды — к её фигуре. Дыхание участилось, сердца забились в унисон, а в груди разгорался огонь, которому не было названия.

Девушка слегка повернула голову. В этот миг мужчины увидели её лицо.

Магнеш не сдержался — из его груди вырвался изумлённый выдох:

— Это же…

Но закончить фразу он не успел.

— Что вы здесь делаете?! Мензины, это просто неслыханно! Немедленно покиньте это место! — громовой голос старшего евнуха разорвал чары.

Он возник за их спинами, словно тень, ожившая из мрака. Его фигура, высокая и грозная, заслонила свет, а в глазах пылал праведный гнев.

Одаш и Магнеш вздрогнули, будто пробудившись от сна. Они переглянулись — в их взглядах читались и смятение, и стыд, и ещё что‑то неуловимое, что невозможно было назвать словами.

Пение оборвалось резко, будто перерезанное невидимым лезвием. Девушка вздрогнула, поспешно прикрылась, словно пытаясь спрятаться в собственных руках, и повернулась к двери спиной — хрупкая, растерянная, но всё ещё прекрасная в дрожащем свете свечи.

Одаш и Магнеш отпрянули от двери, как ошпаренные. В тот же миг между ними проскользнул старший евнух — стремительный, словно тень, взмахнувшая крыльями. С грохотом захлопнув дверь, он обернулся к мензинам, и его взгляд, пылающий праведным гневом, будто прожигал их насквозь.

Братья бросились прочь, едва сдерживая порыв побежать во весь опор. За их спинами неслись гневные окрики евнуха — резкие, хлесткие, как удары бича:

— Бесстыдники! Как вы посмели?! Это же купальни гарема! Да как вам в голову взбрело…

Слова растворялись в шуме ночного ветра, но их эхо ещё долго звенело в ушах.

Лишь когда они оказались на открытом воздухе, вдали от проклятого места, оба остановились. Лунный свет окропил их бледные лица, а сердце Одаша, едва успевшее замедлить бег, вновь забилось с удвоенной силой. Перед глазами вспыхнуло её лицо — то самое, что он видел лишь мгновение, но которое уже навсегда впечаталось в его память.

Он резко обернулся к брату. Магнеш тяжело дышал, его грудь вздымалась, а в глазах ещё плескалось отражение увиденного. Одаш схватил его за руку — крепко, почти болезненно:

— Ты знаешь её? Кто она? — голос прозвучал резче, чем он хотел, но сдержать этот порыв было невозможно.

Магнеш вырвал руку из захвата. Его взгляд скользнул куда‑то вдаль, в ночную тьму, будто он искал там спасения от этого вопроса.

— Тебе показалось, брат. Я видел её впервые, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в этих словах не было ни тени сомнения.

И больше ни слова. Ни объяснения, ни взгляда, ни малейшего намёка на то, что происходило в его душе.

Развернувшись, Магнеш почти побежал — его фигура быстро растворилась в ночной тьме, оставив Одаша в одиночестве.

Одаш стоял, глядя вслед брату, пока последний отблеск его силуэта не исчез за поворотом. Но перед его внутренним взором всё ещё стояла та картина — девушка под струями воды, её мокрые волосы, её профиль, освещённый трепещущим светом свечи.

Образ, будоражащий кровь. Образ, который он уже не сможет забыть.

***

— Ну как? — едва Анна переступила порог, Нина тут же вскинула голову, и в её голосе прозвучало нетерпеливое предвкушение.

Анна медленно откинула влажные пряди за спину и опустилась на диван рядом с наложницей. Нина буквально излучала нетерпение — она ёрзала, то и дело поправляла складки платья, её глаза горели любопытством. Ей не терпелось узнать каждую мелочь, каждый штрих их дерзкого замысла.

Заметив, что Анна словно витает в облаках, Нина с деланной заботливостью протянула ей чашу с густым, как кровь, сладким вином.

— На, выпей. Сразу легче станет.

Анна благодарно кивнула, сделала неторопливый глоток, затем откинула голову на резную спинку дивана, закрыв глаза. В комнате повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием свечи.

— Всё пошло немного не по плану, — наконец произнесла она, и голос её звучал приглушённо, будто доносился издалека.

— Неужели он тебя не увидел?! — Нина подскочила на месте, и в её глазах вспыхнул почти детский азарт. — Ты не представляешь, чего мне стоило убрать оттуда охрану! Я чуть не спалилась перед главным евнухом!

Анна приоткрыла глаза, слегка улыбнулась — невесело, с оттенком иронии.

— Увидел. И не только он. Вместе с ним был младший мензин, Магнеш. А потом явился старший евнух и с позором прогнал их обоих.

Нина замерла. Секунду она молча смотрела на подругу, словно пытаясь осмыслить услышанное. А затем — неожиданно для Анны — разразилась громким, искренним смехом. Он звенел в воздухе, как хрустальный колокольчик, а на глазах выступили слёзы.

— Но главное — цель достигнута! — отсмеявшись, она вытерла уголки глаз и взглянула на Анну с торжествующей улыбкой. — Вот увидишь, скоро мензин Одаш будет полностью в твоей власти. М‑да… представляю лицо старого ворчуна, когда он узнает!

Она снова рассмеялась, а Анна лишь молча сделала ещё один глоток вина. В её взгляде читалась смесь тревоги и сомнения, но Нина, казалось, не замечала этого. Она уже мысленно рисовала картины грядущих побед, не подозревая, что игра, которую они затеяли, может обернуться совсем не так, как им обеим хотелось бы.

***

— …Это просто возмутительно! Наплевав на все законы и устои, они занимались таким делом! — голос старшего евнуха Табиха Алага гремел в покоях махирад, словно удар бича. Он стоял, выпрямившись во весь рост, лицо пылало праведным гневом, а руки непроизвольно сжимались в кулаки.

Садише полулежала на мягкой софе, окутанная шёлковыми покровами. Одна из её любимых наложниц — Нина — склонилась над ней, и её тонкие, ловкие пальцы порхали над плечами госпожи, разминая напряжённые мышцы с почти гипнотической грацией. Движения её были плавными, точными, будто танец, ведомый лишь ей одной.

— Я услышала тебя, Табих. Не волнуйся, они оба будут наказаны мною лично, — произнесла махирад спокойно, почти лениво, когда поток возмущённых слов евнуха наконец иссяк. Её голос звучал ровно, но в нём таилась сталь — та самая, что годами удерживала её на вершине дворцовой иерархии.

Табих Алаг склонился в глубоком поклоне, не осмеливаясь повернуться к госпоже спиной — жест высшего почтения. Затем он покинул покои, и тяжёлые двери бесшумно сомкнулись за ним, отрезая эхо его негодования.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием Садише и лёгким шорохом шёлковых одежд.

— Что ты об этом думаешь? — наконец обронила махирад, не открывая глаз.

Нина едва заметно усмехнулась, её пальцы на мгновение замерли, а затем вновь продолжили свой плавный танец.

— Думаю, что главный евнух уже очень долго занимает свой пост и, должно быть, забыл, каково это — быть мужчиной, — её голос звучал мягко, но в нём сквозила ирония.

Садише приоткрыла один глаз и улыбнулась — едва уловимо, но достаточно, чтобы Нина поняла: её слова попали в цель.

— Мензин Одаш и мензин Магнеш — молодые мужчины, входящие в полную силу. Ничего удивительного, что они захотели ублажить свой взор женским телом, — продолжила Нина, и её пальцы скользнули ниже, к основанию шеи Садише.

— Но ведь они действительно нарушили правила, — возразила махирад, однако в её тоне уже не было прежней твёрдости. Она словно сама спорила с собой, пытаясь удержать фасад непреклонной власти.

Затем, будто сдавшись, добавила:

— Ну, впрочем, ты права. Мензину Одашу давно пора принимать в своём ложе наложницу. О Магнеше пусть беспокоится мать, а вот Одаш… Нужно как можно скорее провести его пинайт.

— Вы совершенно правы, махирад, — Нина улыбнулась шире, её глаза блеснули удовлетворением.

— Нужно выбрать красивую девушку из новеньких, — продолжала рассуждать Садише, даже не подозревая, что её мысли умело направляют в нужное русло.

— Несомненно, она будет самой красивой, — согласилась Нина, склоняясь ниже. Её голос опустился до шёпота, едва различимого, но оттого ещё более проникновенного. — Но мензин Одаш — наследник самого Повелителя. Он достоин самого лучшего. А что значит красота без ума? В первую очередь девушка должна стать для своего господина верным другом. Разве смогли бы мужчины завоевывать мир, если бы рядом не было женщин?

Махирад задумалась. Её взгляд скользнул к окну, где за резными ставнями мерцали звёзды — молчаливые свидетели дворцовых интриг. Нина вернулась к своему занятию, её руки вновь запорхали над плечами госпожи, но на губах играла довольная улыбка. Она знала: её слова упали в благодатную почву. Скоро они принесут плоды.

— Несомненно, ты права, моя дорогая. Да вот где же найти такую девицу? Чтобы красива, умна и верна? — в голосе Садише прозвучала лёгкая растерянность, но и явный интерес.

— Я могу подсказать, махирад… — тихо, почти нежно произнесла Нина, и в её глазах вспыхнул огонёк триумфа.

***

— Подойди ближе, дитя, — голос махирад Садише, мягкий и властный одновременно, пролился в тишине покоев, словно струя благовонного масла.

Она слегка приподняла руку, изящным движением поманив Анну. Девушка замерла у края роскошного дивана, на котором восседала мать Повелителя, — величественная, словно изваяние из чёрного мрамора, окутанное шёлковыми тканями. Следуя незыблемым правилам дворцового этикета, Анна склонилась в почтительном поклоне, опустив глаза до пола.

Нина, расположившаяся рядом на мягких пуховых подушках, наблюдала за происходящим с едва уловимой улыбкой — улыбкой человека, который знает больше, чем показывает.

— Подними голову, не бойся, — в голосе Садише прозвучала тёплая, почти материнская нотка.

Анна подчинилась, но взгляд её так и остался прикованным к узорчатому ковру под ногами.

— Да, Нина, ты оказалась права, — произнесла махирад на древнем кархитинском наречии — языке, который она хранила для сокровенных бесед со своими приближёнными. — Девушка действительно на диво хороша собой. Но настолько ли она умна?

— О, госпожа, можете в этом не сомневаться, — ответила Нина, также переходя на кархитинский. — Вы можете проверить это, задав ей любой вопрос. — Она выдержала паузу, а затем, с едва заметной коварной улыбкой, добавила: — К тому же, она нас прекрасно понимает. Не так ли, Анна?

— Да, госпожа, — тихо, но твёрдо ответила девушка, впервые подняв глаза на махирад.

В глазах Садише вспыхнул искренний интерес. Кархитинский язык — родной для её матери — был частью её души. Она владела им в совершенстве: говорила, писала, читала. Но язык этот, сложный, изобилующий гортанными звуками и тонкими смысловыми оттенками, давно уступил место более простому наречию. Теперь лишь единицы могли свободно изъясняться на нём.

— Это единственный язык, который ты знаешь? — спросила махирад, слегка наклонив голову.

— Нет, махирад Садише. Я свободно говорю на нескольких языках, — ответила Анна, не дрогнув под испытующим взглядом.

— Какие науки ты ещё изучаешь? — продолжила Садише, и в её тоне прозвучало неподдельное любопытство.

— Я отлично знаю географию, историю, философию. С лёгкостью мне даются точные науки — арифметика, геометрия, физика. Немного разбираюсь в медицине и алхимии, — отвечала Анна спокойно, без тени хвастовства, но с достоинством.

С каждым её словом глаза махирад загорались всё ярче. Она переводила взгляд с Анны на Нину, и в этом взгляде читалось растущее удовлетворение. В уме она уже сложила два и два: именно эту девушку Нина когда‑то попросила в качестве помощницы. Как всегда, наложница сумела разглядеть в ней то, что скрыто от других.

— Садись рядом с нами и отведай сладких фруктов, дитя моё, — с тёплой улыбкой произнесла Садише, указывая на место подле Нины.

Анна благодарно склонила голову и опустилась на подушки. Махирад наблюдала за обеими девушками, и в её сознании уже зрел план: пинайт Одаша нужно провести как можно скорее.

Но могла ли она предположить, что мысли её текут в том же направлении, что и у старшей наложницы? Что обе они, каждая по‑своему, уже видят Анну в роли той, кто изменит судьбу наследника?

***

На следующий день махирад Садише восседала за утренней трапезой рядом с сыном — Повелителем Джихиньяром. По правую руку от него — она, мать, чья власть держалась на мудрости и незыблемых традициях. По левую — Бильшияр, старшая наложница, чьё влияние зиждилось на страсти и хитрости.

Воздух между ними был наэлектризован, словно перед грозой. Обе женщины, каждая по‑своему властная и гордая, то и дело бросали друг на друга взгляды — острые, как лезвия. В этих взглядах не было ни тепла, ни снисхождения — лишь холодная, упрямая ненависть.

Разговор не клеился. Что могли сказать друг другу две женщины, делившие сердце одного мужчины? Казалось, между ними не осталось ни единой темы, способной объединить их. По крайней мере, так думали обе.

Джихиньяр, наблюдая за этой молчаливой схваткой, лишь устало вздыхал. В глубине души он мечтал о мире между ними, о том дне, когда они наконец найдут общий язык. Но пока что вражда лишь крепла, а он… он продолжал любить их обеих — вопреки всему.

— Мой Повелитель, вы уже сообщили матери о своём решении? — голос Бильшияр прорезал тишину, сладкий, как мёд, но ядовитый, как змеиный укус.

Махирад даже бровью не повела. С невозмутимостью, достойной императрицы, она изящно поднесла к губам кусочек курятины, неспешно прожевала, будто не слышавшей провокации.

— Душа моя, поделись новостями сама, — произнёс Джихиньяр устало, словно человек, который уже знает, что грядет буря, но не в силах её остановить.

— Как прикажете, мой господин, — Бильшияр склонила голову в покорном жесте, но глаза её сверкнули триумфом. — Мензин Магнеш достиг своей восемнадцатой весны. Мой господин решил, что наш сын достоин первой женщины.

В тот же миг раздался резкий звон — махирад с силой опустила вилку и нож на тарелку. Звук эхом отразился от стен, заставляя всех вздрогнуть.

Её взгляд, тяжёлый и пронзительный, устремился к сыну. Она словно не замечала победного блеска в глазах Бильшияр — для неё сейчас существовал лишь Джихиньяр.

— Младший сын не может пройти пинайт раньше старшего, — её голос звенел, как натянутая струна. — Это жестокое нарушение всех правил и устоев нашего народа. Мало того, что пинайт старшего мензина так долго не проводился, так вы хотите ещё опозорить его, пропустив вперёд своего младшего сына? Джихиньяр, подумай наконец о своём старшем ребёнке. О своём наследнике!

— Матушка… — попытался возразить Джихиньяр, но она не дала ему и слова сказать.

— Нет, Джихиньяр! Если тебе наплевать на все наши традиции, то я не позволю их нарушать в угоду твоей прихоти. Одаш — твой истинный наследник.

— Вы забываетесь, махирад! — голос Повелителя взлетел, наполняясь гневом. — Я — Повелитель. Моё слово — закон. Магнеш будет моим наследником!

Тишина, последовавшая за его словами, была гуще ночи. В ней тонули звуки, мысли, даже дыхание. Лишь глаза трёх людей — матери, наложницы и Повелителя — продолжали молчаливую битву, в которой не могло быть победителей.

Садише медленно поднялась со своего места. В её движениях не было ни тени колебания — лишь холодная, отточенная годами властность. Она смотрела на сына сверху вниз, и в её взгляде не пряталось ни капли снисхождения. Негодование пылало в каждом черточке её лица, словно высеченного из камня.

Бильшияр невольно вжалась в спинку стула. Она старалась стать незаметной, раствориться в тени, лишь бы не попасть под удар этой бури. Но её глаза, полные злобы и бессилия, всё же метнулись к Повелителю — в надежде, что он остановит эту женщину.

— Только через мой труп сын альгерской девки станет править этой страной, — произнесла Садише чётко, чеканя каждое слово. Голос её звучал как лезвие, рассекающее воздух.

— Не смей! — рявкнул Джихиньяр, вскакивая на ноги. Его лицо побагровело от гнева, а глаза вспыхнули яростью. Он уставился на мать, словно пытаясь испепелить её взглядом.

— Да, сын мой, ты прав. Ты здесь Повелитель, — голос махирад остался ледяным, но в нём звенела сталь. — Но не стоит забывать, что всего этого ты достиг только благодаря мне. И пока лишь моё слово сдерживает старую знать от восстания.

Она говорила медленно, наблюдая за тем, как сын сжимает зубы. Каждое её слово било точно в цель, и он не находил, чем ответить.

— Им нужен истинный наследник рода Баладжар. И это — Одаш. Твой старший сын. Сын от законной супруги из знатного рода, — закончила она, и в её тоне прозвучала окончательность приговора.

Джихиньяр сжал кулаки так, что костяшки побелели. Бильшияр, нахмурившись, следила за ним, ожидая, когда он наконец осадит эту старуху. Но Повелитель молчал. Затем, словно утратив силы, опустился обратно на своё место.

Фаворитка задохнулась от возмущения. Её пальцы впились в подлокотники, но под победным взглядом махирад она осталась сидеть — скованная, бессильная.

Садише вновь обратила взор к сыну.

— Пинайт будет. Но пройдёт его Одаш, — её слова прозвучали как удар молота по наковальне — громко, отчётливо, необратимо.

Затем она повернулась к Бильшияр:

— А если уважаемой наложнице так хочется заняться сватовством, пусть вспомнит, что у неё тоже есть дочь, достигшая брачного возраста. А тебе, сын мой, так нужен союз с родом Гарбар.

— Моя дочь не станет женой этому престарелому извращенцу! — Бильшияр вскочила на ноги, её голос дрожал от ярости и унижения.

Светлейшая Садише лишь усмехнулась — холодно, почти презрительно.

— Хватит! — вдруг резко произнёс Джихиньяр.

Его голос, подобно раскату грома, разорвал напряжённую тишину. Все замерли. Даже махирад на мгновение задержала взгляд на сыне, словно оценивая, насколько глубоко проникли в него её слова.

— Господин мой! — голос Бильшияр взлетел, звеня от негодования, но тут же оборвался под тяжёлым, хмурым взглядом Джихиньяра. Она сглотнула, сжав губы в тонкую линию, и умолкла, словно птица, которой резко подрезали крылья.

— Что же, дети мои, я вас покину. Нужно как можно скорее начать приготовления к празднику, — произнесла Садише с холодной грацией. Её слова звучали не как прощание, а как окончательный вердикт.

Она склонила голову перед Повелителем — едва заметный, но исполненный достоинства жест — и плавно направилась к выходу. Шёпот шёлковых одежд растворился в тишине, оставив после себя лишь напряжение, густое, как туман.

Бильшияр проводила махирад взглядом, полным яда. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а в глазах вспыхнули искры бессильной ярости. Затем она вновь обратила взор на Повелителя — взгляд её был острым, почти обвинительным.

— Господин мой, неужели ты допустишь такое? — в её голосе снова зазвучали звенящие ноты возмущения. — Она унизила нас перед всем двором! Ты позволишь ей решать судьбу нашего сына?

Джихиньяр тяжело вздохнул. Он откинулся на спинку кресла, и в его позе читалась не столько власть, сколько усталость — тяжёлая, всепоглощающая.

— А что мне остаётся делать? — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась горечь. — Она совершенно права. Половина моего совета всё ещё верна ей. Одно её слово — и начнётся восстание. Они будут настаивать на том, чтобы Одаш остался моим истинным наследником. Закон здесь на его стороне.

Бильшияр молчала. В её глазах плескалась буря — смесь гнева, обиды и упрямой решимости. Она медленно поднялась, её фигура в роскошном платье казалась высеченной из чёрного мрамора.

— Это мы ещё посмотрим, — прошептала она, и в этих словах не было ни тени смирения. Лишь холодная, затаённая угроза.

Джихиньяр не ответил. Он лишь смотрел перед собой, будто сквозь стены дворца видя далёкое будущее, в котором ему предстояло балансировать между долгом, любовью и властью.

***

Анна сидела в уединённой беседке у реки — своём тайном убежище, которое она обнаружила совсем недавно во время блужданий по дворцовому саду. Это место, спрятанное среди густых зарослей и раскидистых деревьев, стало для неё островком покоя. Здесь, вдали от суеты гарема, можно было вдохнуть прохладный воздух, напоённый речной свежестью, и прислушаться к тихому плеску волн, убаюкивающему, словно колыбельная.

В руках у Анны был новый наряд госпожи — Нина поручила ей украсить его бисером. В гареме царили духота и шум, а здесь, у воды, царили тишина и прохлада. Девушка сосредоточенно вышивала, а из её уст лилась старая песенка — та самая, которую когда‑то напевала ей мать. Мелодия, нежная и чуть грустная, растворялась в шелесте листвы.

— У тебя красивый голос, — раздался вдруг голос, заставив Анну вздрогнуть.

Она подняла глаза и увидела перед собой Магнеша. Младший сын Повелителя стоял, освещённый лучами солнца, пробивающимися сквозь листву. Анна мгновенно вскочила и склонилась в почтительном поклоне.

— О, не нужно поклонов, — поспешно произнёс Магнеш, смягчая тон. — Я напугал тебя?

— Нет, мензин, — ответила девушка, не поднимая глаз.

Магнеш внимательно разглядывал её. Он заметил эту девушку ещё в тот день, когда во дворец вернулся Одаш. Маленькая, хрупкая, она казалась почти незаметной — но что‑то в её облике приковало его взгляд. Даже когда все внимание было приковано к гостям из Вакхалии, он не мог оторвать глаз от неё — от той, что подавала вино с грацией тени.

А потом он увидел, как она, пошатываясь, вышла из зала. Что‑то внутри него — необъяснимое, властное — заставило последовать за ней. И там, в сумраке сада, он впервые разглядел её лицо.

Воспоминание о том мгновении вспыхнуло перед глазами, и Магнеш на миг прикрыл их, пытаясь унять бурю чувств, всколыхнувшуюся в душе. Тот взгляд, те черты, та сцена в купальнях… Всё это слилось в один яркий, обжигающий образ, который он не мог изгнать из памяти.

— Нет, мензин, — донёсся до него тихий голос Анны.

Он жестом дал понять, чтобы она продолжала своё занятие. Девушка опустилась на скамью, взяла в руки платье и сделала пару стежков. Но вскоре, почувствовав на себе пристальный взгляд, вновь подняла глаза.

— Это платье моей госпожи, — зачем‑то пояснила она, словно оправдываясь.

Магнеш кивнул, принимая её слова без вопросов. А затем, к её удивлению, произнёс:

— Ты не против, если я побуду здесь?

Анна не смогла скрыть изумления. В её глазах мелькнуло недоумение, смешанное с лёгким испугом.

— Разве может рабыня запретить господину? — тихо ответила она, и в её голосе прозвучала не покорность, а скорее тихая печаль.

Магнеш недовольно поджал губы, словно сдерживая рвущееся наружу раздражение. Но тут же, словно передумав, мягко произнёс:

— Тогда ты можешь заниматься своим делом, а я просто посижу здесь.

С этими словами он непринуждённо опустился на бортик беседки, спиной прислонившись к резной стойке. Устроившись поудобнее, мензин скрестил руки на груди, прикрыл глаза — и в его позе мгновенно проявилось что‑то почти домашнее, умиротворённое.

Анна замерла, не зная, как себя вести. Она осторожно подняла взгляд на молодого господина: его лицо, расслабленное и спокойное, казалось, действительно погрузилось в дремоту. После недолгой внутренней борьбы девушка пожала плечами и вернулась к вышиванию.

Сначала она то и дело бросала на Магнеша осторожные, испытывающие взгляды — словно проверяла, не притворство ли это. Но его поза не менялась, дыхание оставалось ровным, и вскоре Анна попросту забыла о его присутствии. Пальцы её, ловкие и привычные к тонкой работе, легко порхали над тканью, вырисовывая причудливый узор из яркого, переливающегося бисера.

Ветер ласково щекотал кожу, вода тихо шумела, убаюкивая, а в душе самой Анны медленно расцветала давно забытая мелодия. Не осознавая того, она снова начала напевать — тихо, едва слышно, но с той искренностью, которая рождается лишь тогда, когда человек полностью погружён в своё занятие.

Последний стежок совпал с последними словами песни. Анна подняла ткань на вытянутых руках, любуясь игрой света на бисерных узорах. В этот миг…

— Красивая песня. О чём она? — голос Магнеша прозвучал неожиданно, но без резкости, мягко, почти нежно.

Анна вздрогнула, рука непроизвольно дёрнулась — и острый край бисерины коварно впился в подушечку указательного пальца. Девушка тихо охнула, отдёрнула руку. На коже тут же выступила крошечная алая капля, похожая на росинку.

— Ты поранилась из‑за меня, прости, — в голосе Магнеша прозвучала неподдельная вина, а в глазах мелькнуло искреннее сожаление.

— Вам не из‑за чего просить прощения, господин. Всему вина моя неуклюжесть, — Анна слабо улыбнулась и по‑детски сунула палец в рот, словно маленькая девочка, нечаянно уколовшаяся иголкой.

Магнеш склонил голову к плечу, вновь вглядываясь в её лицо. Она же, убедившись, что кровь почти остановилась, принялась аккуратно складывать бисер в небольшую резную коробку. Туда же отправились нитки и иголки. Когда дело дошло до ткани, Анна едва не вскрикнула: Магнеш неожиданно спрыгнул с бортика беседки — по ту сторону, где берег резко обрывался к реке.

Девушка вскочила, перегнулась через перила, всматриваясь вниз. Но мензина нигде не было видно. Сердце на миг замерло, но, не услышав криков и не заметив внизу тела, Анна попыталась успокоить себя: «Значит, с ним всё в порядке». Она вернулась к своим делам, хотя руки слегка дрожали.

И вдруг — словно по волшебству — перед её глазами возник белоснежный цветок. Королевский лотос. Он рос в воде прямо у берега, но чтобы достать его, нужно было спуститься по крутому обрыву, а затем взобраться обратно. Анна опустила взгляд на одеяние Магнеша — ткань была испачкана, местами порвана. Видимо, цветок достался ему не с первого раза.

— Это извинение за порезанный палец, — Магнеш улыбнулся, и в этой улыбке было столько смущения и детской непосредственности, что Анна на миг потеряла дар речи.

— О, господин… Я не могу, — она попыталась отказаться, но голос звучал неуверенно.

— В первую очередь, ты не можешь отказать мензину. Да и если ты примешь этот цветок, я посчитаю это компенсацией за свой испорченный любимый кафтан, — он снова улыбнулся, и на этот раз в его глазах заплясали озорные искорки.

Анна не сдержала улыбки. В этот миг Магнеш казался не наследником могущественного рода, а просто юношей — живым, искренним, чуть неловким.

— Я буду беречь его в память о вашем погибшем в неравном бою кафтане, — с лёгкой иронией ответила она, принимая дар.

Магнеш будто засиял. Анна смутилась и опустила взгляд на цветок. Осторожно провела пальцами по нежным лепесткам, ощущая прохладную влагу капелек воды, всё ещё не успевших испариться.

— О чём твоя песня? — вдруг спросил Магнеш, и в его голосе прозвучало неподдельное любопытство.

Руки Анны замерли. Очарование момента мгновенно улетучилось, словно сдутый ветром мыльный пузырь. Она резко отвернулась, и голос её стал холодным, почти отстранённым:

— История стара, как мир. Дочь мельника встретила прекрасного медноволосого мужчину на берегу реки. Она полюбила его с первого взгляда.

— А он её? — голос Магнеша прозвучал тихо, с искренним недоумением. Он смотрел на напряжённую спину Анны, пытаясь понять, что вдруг омрачило её лицо, превратив безмятежную улыбку в застывшую маску печали.

— Она так думала, — ответила Анна, и в её тоне проскользнула ледяная нотка. — Ведь он осыпал её красивыми речами и обещаниями вечной любви.

Её пальцы невольно сжались вокруг стебля лотоса, словно пытаясь удержать что‑то хрупкое и ускользающее. Перед глазами вспыхнул образ Дамира — его поцелуй в тенистом саду, а следом — холодный, полный безразличия взгляд в кабинете её убитого отца. Воспоминания пронзили сердце острой иглой, и она сглотнула, стараясь не выдать боли.

— А что случилось потом? — снова спросил Магнеш, не отводя взгляда.

— На мельницу пришли разбойники и убили всю её семью, — произнесла Анна ровным, почти безжизненным голосом. В груди снова заныла старая рана, давно затянувшаяся, но так и не зажившая до конца.

— А что же её возлюбленный? Он пришёл ей на помощь? — в голосе юноши звучало неподдельное возмущение, словно он не мог поверить в такую низость.

— Нет. Он быстро понял, что, объединившись с разбойниками, получит куда больше выгоды, чем от любви несчастной девушки, — слова падали, как тяжёлые камни, и каждое из них отзывалось в душе эхом давно пережитой трагедии.

— Тогда он не был настоящим мужчиной. Будь это не так, он никогда бы не допустил подобного, — горячо возразил Магнеш, и в его глазах вспыхнул праведный гнев.

Анна не сдержала горького смеха — смеха израненной души, познавшей жестокость мира.

— Какой же ты ещё наивный, — прошептала она почти беззвучно. — Такой же, как и я когда‑то.

Тишина опустилась на беседку, густая и звенящая, словно натянутая струна. Лишь шелест листвы и плеск воды нарушали её хрупкую целостность.

Но вот тишину разорвал вежливый, но настойчивый голос:

— Прошу прощения, мензин Магнеш, но наложница Нина ищет свою помощницу, — у входа в беседку появился Абби, евнух, склонившийся в почтительном поклоне.

Анна тут же подхватила свои вещи, коротко поклонилась Магнешу и поспешила за Абби. Тот бросил на неё недовольный взгляд, что‑то прошипел сквозь зубы, но девушка давно привыкла к его ворчанию и не обратила внимания.

— Постой! — раздался за их спинами взволнованный возглас.

Анна и Абби обернулись. У входа в беседку стоял Магнеш, его лицо выражало нечто среднее между смущением и решимостью.

— Ты так и не сказала, как тебя зовут, — произнёс он, глядя прямо на Анну.

— Анна, господин, — коротко ответила она, но тут же спохватилась, вспомнив о приличиях, и поспешила вслед за Абби.

Уходя, она спиной ощущала его пристальный взгляд — тёплый, настойчивый, словно пытающийся проникнуть в самую глубину её души.

***

— Где ты пропадаешь? Махирад зовёт нас к себе, — голос Нины прозвучал резко, с оттенком явного недовольства. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на Анну с едва скрываемым раздражением.

Анна, не спеша укладывавшая свои вещи, подняла глаза.

— Нас? — переспросила она, слегка нахмурившись.

— Именно, — подтвердила Нина, кивая. Её взгляд скользнул к руке Анны, где тот бережно сжимала белоснежный лотос. — Это… что?

— Подарок мензина Магнеша, — ответила Анна просто, без тени смущения.

Идеальная бровь Нины взлетела вверх, а губы сложились в ироничную гримасу.

— Ой ли, — цокнула она языком. — Может, я зря тут стараюсь? Ты решила изменить объект достижения цели?

— Нет, — твёрдо отрезала Анна и, не раздумывая, бросила цветок в урну.

Нина молча проследила за этим жестом, поджав губы. В её глазах мелькнуло нечто среднее между разочарованием и одобрением.

— Хорошо, — наконец кивнула она после короткой паузы. — Но это может стать проблемой.

Анна промолчала. В голове её роились мысли, которые она не решалась озвучить. Она никак не ожидала, что Магнеш окажется… таким. Слушая бесконечные рассказы о семье Повелителя, она была уверена: он — точная копия своей матери и сестры — холодный, расчётливый, высокомерный. Но реальность оказалась иной. Да, внешне он напоминал их, но внутри… Внутри он был другим. И это не могло не радовать.

Но тут же в памяти вспыхнул образ Дамира. Он тоже казался искренним, добрым, полным любви. И чем всё закончилось? Нет. Анна твёрдо решила: она не станет менять планы. Не станет верить сладким речам Магнеша.

Когда Нина упомянула, что их ждут у махирад, Анна предположила: встреча будет только для них двоих. Однако у дверей покоев Садише их уже ждала взволнованная Агна. Рунна — помощница махирад — окинула опоздавших девушек взглядом, полным негодования. Хмыкнув, она первой скользнула в двери, а наложницы, словно послушные тени, последовали за ней.

Садише стояла у окна, спиной к двери. Её руки крепко упирались в подоконник, а поза выдавала глубокую задумчивость и явное недовольство. Она даже не обернулась при их появлении, но девушки, как по команде, склонились в почтительном поклоне.

— Через три дня состоится пинайт мензина Одаша. И я выбрала для него избранную, — произнесла махирад ровным, холодным голосом. Затем она медленно развернулась, её взгляд скользнул по лицам присутствующих и остановился на Агне. — Ею станешь ты, Агна.

Анна резко вскинула голову, но тут же опустила взгляд в пол, стараясь не выдать своего изумления. Садише, кажется, ничего не заметила.

Слова махирад прозвучали как удар грома. Это было совсем не то, чего ожидала Анна. Ведь Нина уверяла её: Садише рассматривает именно её кандидатуру. Что изменилось? Почему выбор пал на Агну?

Сама же Агна буквально светилась от восторга. Её глаза, полные благодарности и радости, смотрели на махирад с обожанием.

— Светлейшая махирад, это большая честь, — с сияющей улыбкой произнесла она. — Я сделаю всё, чтобы оправдать ваше доверие.

— Я рада, что ты это понимаешь, — произнесла Садише с ледяной сдержанностью, едва повернув голову к Агне. Её голос, словно отточенный клинок, разрезал тишину покоев, не оставляя места для сомнений.

Затем она медленно перевела взгляд на Нину и Анну. В её глазах читалась непреклонная воля, а тон стал ещё суше:

— Вы двое поможете Агне с подготовкой. Нина, ты знаешь, что делать.

— Конечно, — коротко кивнула наложница. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глубине тёмных глаз мелькнул отблеск не то удовлетворения, не то затаённой мысли.

Садише лишь властно взмахнула рукой — и этого было достаточно. Девушки, склонив головы в почтительном поклоне, молча покинули покои махирад.

В полутёмном коридоре Нина что‑то тихо шепнула Агне. Та, коротко кивнув, тут же сорвалась с места — лёгкая, стремительная тень, растворившаяся в лабиринте дворцовых переходов. Но прежде чем исчезнуть за поворотом, она бросила на Анну взгляд — острый, как лезвие, полный нескрываемого превосходства. Анна сжала губы, чувствуя, как в груди закипает горькое разочарование, но сдержала порыв — нельзя показывать слабость.

Нина, не замедляя шага, повела Анну обратно в свои комнаты. Когда за ними с тихим скрипом закрылась дверь, отсекая шум дворца, Анна наконец дала волю чувствам.

— Ты ведь говорила, что твой план сработал, — её голос звучал ровно, но за этой ровностью скрывалась буря. — Что изменилось?

— Не волнуйся, милая, он работает, — ответила Нина спокойно, встретив полный негодования взгляд Анны без тени смущения. — Просто махирад давно живёт в этом месте и знает его лучше нас.

Анна нахмурилась, пытаясь уловить суть намёка. Слова Нины повисли в воздухе, словно невидимая сеть, в которой она никак не могла найти выхода.

Нина же, будто нарочно растягивая паузу, медленно подошла к окну. Она остановилась, глядя наружу с лёгкой, почти издевательской усмешкой. Анна, не выдержав, шагнула следом и проследила за её взглядом.

Под окном неспешно прогуливались старшая наложница и её дочь. Их фигуры, облачённые в роскошные одежды, казались почти нереальными в мягком свете закатного солнца. Они о чём‑то беседовали, смеялись, и в каждом их движении читалась уверенность людей, привыкших к власти и вниманию.

Анна молча смотрела на них, и в груди её разрасталось странное чувство — смесь досады, тревоги и острого осознания того, что игра, в которую она ввязалась, куда сложнее, чем казалось вначале.

Глава 8

Несколько часов подряд Анна неотрывно наблюдала за репетицией. Нина обучала Агну древнему танцу — неотъемлемой части обряда пинайт, священной традиции Аркахаллы.

Каждый мужчина рода однажды проходил этот обряд. В присутствии всего рода, перед лицом предков и богов юноша утверждался как полноправный мужчина. После пинайта ему вручали дар — избранную.

Избранная… Это слово, словно отчеканенное из чистого золота, звучало в устах каждого мужчины с особым благоговением. Избранная — не просто женщина. Она — первая. Его женщина. Та, что открывает врата в новую жизнь, становится началом его пути как полноправного мужчины.

Обряд не требовал ни от юноши, ни от девушки сохранения девственности — суть заключалась не в телесной чистоте, а в сакральном соединении судеб. Именно после ритуала они становились друг для друга первыми в истинном смысле: первыми, кого познали душой, первыми, кому доверили сокровенное, первыми, кто оставил след в сердце.

Избранная могла стать женой — и тогда её статус возносился до небес. Но даже если судьба распоряжалась иначе, она навсегда оставалась на особом месте — в памяти, в сердце, в летописях рода. Её имя не стиралось временем, её образ не тускнел в воспоминаниях.

В гареме Повелителя избранные пользовались исключительным почётом. Их положение едва уступало старшим наложницам — тем, кто делил ложе с самим владыкой. Но в отличие от наложниц, чья власть держалась на благосклонности повелителя, избранная обладала иной, незыблемой силой: она была первой. Её роль не измерялась количеством ночей, проведённых в покоях, не зависела от прихотей двора. Она была хранительницей начала — и потому её уважали, ей поклонялись, её имя произносили с придыханием.

Это была не просто почётная должность. Это была священная миссия. Миг, когда простая девушка превращалась в легенду. Мгновение, когда судьба мужчины обретала плоть и кровь в облике женщины, ставшей для него первой.

В простых семьях обряд давно слился со свадьбой — избранная становилась женой. В домах господ, где дозволялось иметь несколько женщин, она занимала особое место.

Пинайт для рода Баладжар превращался в пышный праздник. Кульминацией становился танец избранной — особый, сокровенный, созданный для глаз её господина.

Именно этот танец сейчас разучивала Агна под чутким руководством Нины.

Но как ни старалась рыжеволосая красавица, она терялась на фоне наставницы. Каждое движение Нины дышало грацией, каждое положение рук, каждый поворот головы были отточены до совершенства. Даже Анна, несмотря на внутреннее сопротивление, не могла не залюбоваться — настолько завораживающей была эта игра линий и ритмов.

Агна же, старательно повторяя за Ниной, выглядела скорее неуклюже, чем соблазнительно. Когда она вновь сбилась с ритма, Нина остановилась, сдержанно вздохнула и принялась объяснять ошибку — терпеливо, но с едва уловимой ноткой раздражения.

В этот миг двери просторного зала распахнулись.

Анна обернулась. На пороге стояла Тамиша. Девушки мгновенно склонились в почтительном поклоне перед дочерью Повелителя.

— Это правда? — голос Тамиши дрожал, будто натянутая струна.

— Прошу прощения, госпожа, но что вы имеете в виду? — вежливо, но твёрдо спросила Нина.

— Чем вы здесь занимаетесь? — спросила Тамиша, и на этот раз её взгляд, острый и пронзительный, устремился прямо на Агну.

Та, слегка запнувшись, ответила:

— По приказу светлейшей махирад я готовлюсь к пинайту мензина Одаша.

— Но… — выдохнула Тамиша, и в этом коротком звуке смешались недоверие, боль и невысказанный протест. — Ведь… он не мог…

В следующий миг случилось то, чего никто не мог предвидеть.

Тамиша с пронзительным криком рванулась к Агне. Девушка взвизгнула от боли — пальцы дочери Повелителя вцепились в её рыжие локоны, с силой дёргая их. В просторном зале разразилась настоящая женская схватка: вскрики, шум, проклятия…

Нина и Анна, застигнутые врасплох, на миг застыли в растерянности. Но уже через мгновение очнулись и бросились разнимать дерущихся. Вокруг, всплескивая руками, метался Абби — он, как всегда, неотступно следовал за своей госпожой. Его пронзительные причитания сливались с криками участниц потасовки.

Вскоре у дверей начали скапливаться зеваки — слуги, наложницы, евнухи. Любопытные взгляды скользили по сцене, где три женщины с трудом пытались усмирить разъярённую Тамишу.

Наконец Нине и Анне удалось оторвать её руки от волос Агны. Нина, напрягая все силы, удерживала Тамишу, которая сыпала проклятиями и извивалась, пытаясь вырваться. Анна же обхватила за плечи рыдающую Агну, стараясь успокоить её.

— Чего вы здесь все собрались?! — раздался властный голос старшей наложницы.

Толпа расступилась — в зал вошла Бильшияр. Её глаза мгновенно вспыхнули гневом при виде царившего беспорядка. Она стремительно приблизилась к Нине, всё ещё удерживавшей Тамишу. Пристально вглядевшись в лицо дочери — на щеке уже проступали алые царапины, — Бильшияр буквально задохнулась от ярости. Резко развернувшись к Анне и Агне, она взвизгнула:

— Да как ты посмела поднять руку на дочь Повелителя?! Какая‑то жалкая рабыня… Эй, вы! — она метнула взгляд на евнухов, замерших у дверей. — Немедленно накажите эту девку!

Но прежде чем кто‑либо успел двинуться с места, над толпой разнёсся ледяной, как зимний ветер, голос:

— Никто не смеет распоряжаться в моём гареме!

Все разом обернулись. У входа стояла махирад Садише. За её спиной — неизменная Рунна и ещё одна служанка, очевидно, та, что принесла весть о происшествии.

— Светлейшая, со всем уважением, но эта рабыня посмела поднять руку на дочь Повелителя! — голос Бильшияр дрожал от негодования.

Губы Садише искривила холодная усмешка.

— Дочь Повелителя… Но ведь именно она была зачинщицей сего безобразия. Сколько раз я тебе говорила, Бильшияр, займись наконец воспитанием своей дочери. Сколько ещё она будет позорить нас? Займись — или я возьму это в собственные руки.

— Повелитель узнает об этом! — прошипела Бильшияр, её глаза метали молнии.

— Несомненно, — спокойно подтвердила Садише. — Он узнает всё.

Старшая наложница, стиснув зубы, схватила дочь за руку и рывком потянула прочь. Все присутствующие молча смотрели им вслед. Агна продолжала всхлипывать, уткнувшись в плечо Анны. Та машинально поглаживала её по спине, пытаясь утешить.

— Расходитесь, — коротко бросила Садише, и в её тоне не было места возражениям.

Толпа мгновенно рассыпалась. Зал опустел так же быстро, как наполнился. Остались лишь Анна, Агна, Нина и Рунна — молчаливые свидетели разыгравшейся драмы.

***

— Ты всё запомнила? — голос Нины прозвучал мягко, но в нём таилась настойчивость.

Анна вздохнула, и в этом вздохе сквозила едва сдерживаемая досада.

— Я не думаю, что смогу повторить всё это, — ответила она чуть резче, чем намеревалась. — Да и не думаю, что всё это потребуется. Благодаря тебе Одаш и так заинтересован мною.

— Этого мало, — возразила Нина, и в её тоне не было ни тени сомнения. — Он должен среди всех видеть только тебя одну. Желать только тебя одну.

Эти слова ударили Анну словно ледяной волной. Всё, что она так старательно прятала в глубине души — страхи, сомнения, невысказанные тревоги, — вдруг вырвалось наружу. Воздух в комнате будто сгустился, стал холодным и колючим. Анна невольно обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь согреться, и медленно подошла к окну.

Нина наблюдала за ней, нахмурив брови. Такой резкий перепад настроения был несвойственен Анне. Обычно сдержанная, почти бесстрастная, сейчас она выглядела… уязвимой.

— Анна? — в голосе наложницы прозвучало нескрываемое беспокойство.

Девушка резко обернулась. В её глазах плескался дикий, почти животный страх.

— Ты всё время повторяешь, что он должен желать меня и только меня. Всё это подразумевает то, что он… То есть я должна буду… — она запнулась, словно не решаясь произнести вслух то, что терзало её изнутри. — Скажи, а можно обойтись как‑то без этого?

Нина долго смотрела на неё — задумчиво, почти печально. Затем медленно поднялась с места.

— К сожалению, нет, моя дорогая, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Мы можем играть, завлекать его, кружить ему голову… Но если в итоге он не получит желаемой награды, то просто уйдёт. Страсть со временем перерастёт в злость, а это может толкнуть мужчину на самые страшные поступки.

Она подошла ближе и осторожно положила ладони на плечи Анны. Прикосновение было мягким, почти материнским, но от этого Анне стало лишь тяжелее.

— У тебя какие‑то проблемы с… этим? — спросила Нина, и в её взгляде мелькнуло нечто большее, чем просто любопытство.

Анна резко повела плечами, словно сбрасывая не только руки Нины, но и тяжкий груз сомнений, сковывавший её душу. Медленно, почти механически, она прошла к центру комнаты. На мгновение вся её поза выражала безвольную покорность: руки безжизненно повисли вдоль тела, голова опустилась, будто под тяжестью невидимой ноши.

Но это мгновение длилось лишь миг. В следующее же мгновение Анна словно преобразилась. Плечи расправились, спина выпрямилась с гордой непреклонностью, подбородок взметнулся вверх, а в глазах вспыхнул упрямый огонь. Руки непроизвольно сжались в кулаки — не от страха, но от решимости.

— Помнишь, ты говорила, что считаешь меня необычной рабыней? — её голос прозвучал твёрдо, без тени колебания. Она медленно обернулась к Нине, и в этом движении читалась новая, неведомая прежде сила.

— Я и сейчас так думаю, — равнодушно пожала плечами Нина, опускаясь на подоконник. Она скрестила руки на груди, всем видом демонстрируя спокойное любопытство, но в глубине её взгляда мелькнуло настороженное внимание.

Анна замерла в нерешительности. В её душе бушевала буря противоречий.

Нина действительно помогала ей — искренне, самозабвенно. Она делала всё, чтобы приблизить Анну к заветной цели: плела интриги, рисковала положением, даже решилась предать Садише, которой служила долгие годы. Но какова истинная цена этой помощи? Даже сама наложница не могла дать чёткого ответа. Более того — она и сама не понимала до конца, почему взялась помогать почти незнакомой девушке.

«Могу ли я доверять ей полностью?» — вновь и вновь спрашивала себя Анна. Каждое неосторожное слово могло стоить ей жизни. Раскрыть правду, назвать настоящее имя — оказалось куда труднее, чем просить о помощи.

Но вдруг в голове вспыхнула мысль. А что, если… если это сработает?

Она резко обернулась к Нине, которая замерла в напряжённом ожидании.

— Я расскажу тебе всё без утайки, — голос Анны звучал твёрдо, почти холодно. — Но только если ты поклянешься сохранить тайну и продолжишь помогать мне. В свою очередь, когда я достигну цели, я заплачу тебе любую цену, какую ты назовёшь.

Нина нахмурила брови. В её взгляде мелькнула тень обиды.

— Я же и так сказала, что…

— Поклянись! — настойчиво повторила Анна, не давая ей договорить.

Наложница фыркнула, скрестила руки на груди и с лёгким раздражением произнесла:

— Клянусь.

В тот же миг обе девушки ощутили обжигающую боль — словно раскалённое клеймо коснулось их тел. Анна, уже знакомая с этим чувством, знала: оно скоро пройдёт. Но Нина вскрикнула, пошатнулась и упала на колени, прижав ладонь к плечу. Там, под кожей, пылал огненный знак — печать клятвы, данной Анне.

Тишина, повисшая в комнате, была пронизана напряжением. Лишь тихое дыхание обеих девушек нарушало её — одна пыталась совладать с болью, другая — с тревогой, терзавшей сердце.

Боль отступила так же внезапно, как и нахлынула — словно огненная волна, разбившаяся о невидимый берег и растворившаяся в воздухе. Анна, едва успев перевести дыхание, опустилась на пол рядом с Ниной.

Наложница всё ещё прижимала ладонь к плечу, её пальцы слегка дрожали. В широко распахнутых глазах застыло недоумение, смешанное с отголоском боли. Она медленно подняла взгляд на Анну, словно пытаясь прочесть в её лице ответ на немой вопрос: «Что это было?»

Анна молча взяла её за руку, осторожно отстранила от плеча. Под тканью одежды, на нежной коже, алел едва заметный узор — тонкий, словно вытканный из лунного света. Знак клятвы. Он уже не жёг, но всё ещё пульсировал едва уловимым теплом.

— Что это? — голос Нины прозвучал холодно, словно ледяной ветер, пробирающий до костей.

— Это клятва, которую ты мне дала, — спокойно, без тени смущения ответила Анна.

— Это магия? — едва слышно прошептала Нина, и в её голосе смешались недоверие и затаённый страх.

— Прости. Я всё ещё не знаю, как оно работает… но иначе поступить не могла, — Анна подняла взгляд, и в её глазах читалась не мольба, а твёрдая убеждённость в своей правоте.

— Но зачем? Я ведь и так всё делаю… — в голосе Нины прорвалась обида, острая, как осколок стекла.

— Прости, — снова повторила Анна, и на этот раз в её тоне прозвучала нотка искреннего раскаяния. — Возможно, ты поймёшь, когда услышишь всю мою историю.

Нина молча смотрела на девушку, сидящую перед ней. В груди бушевала буря: гнев, разочарование, горькое чувство предательства. А ведь она уже начала считать Анну подругой… Но такого удара в спину не ожидала.

Медленно, словно преодолевая невидимую тяжесть, она поднялась на ноги. Теперь она смотрела на Анну сверху вниз — и в этом взгляде смешалось всё: боль, недоумение, но и упрямая решимость не отступать.

Она глубоко вздохнула, на мгновение прикрыла глаза, будто собираясь с силами. А когда вновь открыла их, в них уже горела прежняя сталь — холодная, непреклонная.

Протянув руку Анне, всё ещё сидевшей на полу, Нина произнесла чётко, без тени улыбки:

— Рассказывай. И если твоя история мне хотя бы на каплю не понравится… или если я решу, что ты недостойна моей помощи, — клятва там или ещё что — я брошу тебя. И буду мстить. А фантазия у меня отличная. Месть моя будет ужасной.

Анна едва заметно улыбнулась, но улыбка та была печальной. В ней не было ни намёка на веселость.

— Моё полное имя — Трианна Катрина Аурелия Рейвандж, принцесса Иррильская.

Брови Нины взлетели вверх — в её глазах вспыхнул миг искреннего изумления. Но оно тут же погасло, едва успев проявиться. За годы жизни в гареме она слышала истории куда более страшные, куда более невероятные. Порой до неё долетали шёпоты о прошлом этого места — будто бы когда‑то среди наложниц скрывалась сама императрица, правительница давно забытой империи. Эти слухи витали в воздухе, как призраки, не имея ни начала, ни конца.

В полумраке комнаты, куда едва пробивался свет сквозь резные ставни, Анна сидела, обхватив колени руками, словно пытаясь удержать внутри себя то, что рвалось наружу. Нина опустилась рядом, не говоря ни слова — она знала: сейчас важны не слова, а тишина, в которой можно услышать шёпот израненной души.

Когда слова, долгие время запертые в самой глубине души, наконец вырвались наружу, Анна ощутила странную, почти пугающую пустоту. Словно из прорванной плотины хлынули воды — и вот уже нет преграды, нет стены, за которой она пряталась столько времени.

Сначала было страшно. Каждое предложение давалось с трудом, будто она выламывала его из себя. Голос дрожал, срывался, то затихал до шёпота, то вдруг становился резким, чужим. Она боялась посмотреть на Нину — боялась увидеть в её глазах жалость или ужас. Боялась, что подруга отшатнётся, не сумев вынести тяжести её правды.

Но когда первые признания были сделаны, когда самые страшные детали обрели форму слов, пришло неожиданное чувство — освобождение. Словно тяжёлый камень, давивший на грудь, наконец сдвинулся с места. Она всё ещё чувствовала его вес, но теперь знала: он не раздавит её.

Вместе с облегчением пришла боль — острая, живая, которую она так долго загоняла вглубь. Слезы, которых она не позволяла себе, текли по щекам, оставляя холодные дорожки. Но это были не слёзы отчаяния — это были слёзы очищения.

В душе разверзлась пропасть — та самая, которую она старательно засыпала песком забвения. Теперь песок осыпался, обнажив зияющую пустоту, но в этой пустоте впервые за долгие годы забрезжил свет. Не надежда — ещё нет. Но возможность надежды.

Она вдруг осознала, насколько одинокой была. Как тщательно выстраивала стены вокруг себя, боясь, что кто‑то увидит её слабость, её раны. И вот теперь, рассказав всё, она почувствовала связь — хрупкую, но настоящую — с человеком, который не отвернулся, не осудил, а просто был рядом.

Когда последние слова были сказаны, Анна ощутила усталость — не ту изматывающую, гнетущую усталость, которая преследовала её, а чистую, почти блаженную истому. Как после долгого, тяжёлого пути, когда наконец видишь впереди огонь дома.

Тишина опустилась на комнату, тяжёлая и густая, словно ночной туман, окутавший всё вокруг. Анна молчала, заново переживая каждый миг той страшной истории. Нина тоже не произносила ни слова — она пыталась осмыслить услышанное, впитать в себя чужую боль, не отшатнувшись.

Наконец, словно преодолев невидимую преграду, Нина заговорила:

— Знаешь, нечто такое я и предполагала. Теперь мне хотя бы ясно, почему ты захотела связать меня клятвой. Боишься, что если твоя тайна раскроется, это сможет навредить твоему королевству?

— Несмотря на то, что я не знаю, что сейчас там происходит, всё же верю: не все сторонники отца мертвы. Надеюсь, что остались ещё люди, которые будут бороться за независимость и свободу Иррилии. А моё имя может стать для них символом борьбы. Но я не хочу такой участи для своих людей. Лишь когда сама стану сильной, когда буду обладать властью, достаточной, чтобы сразиться с узурпатором, тогда только выступлю из тени. Не хочу, чтобы проливалась кровь моего народа в бессмысленной и заранее проигранной борьбе. Я знаю, что мои слова полны противоречия, но…

Анна едва заметно выдохнула — словно камень, давивший на грудь, слегка сдвинулся. Она так и осталась сидеть на том же месте, наблюдая, как Нина неторопливо подошла к резному столику, наполнила два кубка вином. Один взяла себе, второй протянула Анне.

— Мне искренне жаль твою семью, — тихо произнесла Нина, и в её голосе не было ни фальши, ни показного сочувствия. — Жаль тебя… но, думаю, моя жалость — это последнее, что тебе нужно.

Анна криво усмехнулась, поднесла кубок к губам и сделала первый глоток. Вино обожгло горло, но не смогло заглушить горечь, застывшую в душе.

— Я понимаю твои чувства, но… ты не сможешь достичь своей цели, не преодолев свой страх, — сказала Нина чуть жёстче, чем прежде. В её словах не было осуждения — лишь трезвая, беспощадная правда.

— Я всё понимаю, но не могу. Пойми, — Анна подняла глаза к потолку, пытаясь сдержать слёзы, которые уже снова подступали к векам.

Нина шагнула ближе, бережно взяла её за руку. Её прикосновение было тёплым, почти материнским.

— Знаю, милая, — произнесла она с печальной улыбкой, в которой смешались сочувствие и решимость. — Я могу предложить решение твоей проблемы. Но оно может тебе не понравиться. Так излечилась я.

Анна вскинула взгляд, полный изумления. Нина, словно не замечая этого, изящно отсалютовала ей кубком и сделала несколько неторопливых глотков вина. Её лицо по‑прежнему хранило ту самую печальную улыбку — будто маска, за которой пряталась давняя боль. Не спеша, она направилась к своему излюбленному месту у окна и опустилась на мягкую софу, сложив руки на коленях.

— Я тебе уже говорила, кем была моя мать, — напомнила она, и Анна молча кивнула, подтверждая, что помнит.

— Она решила приобщить меня к своему ремеслу довольно рано. Первым моим клиентом стал старый торговец — жестокий любитель юных девочек. После его… игр я восстанавливалась три недели. Сама понимаешь, позже я столкнулась с похожей проблемой. Но моя мать не хотела принимать это во внимание — снова подложила меня очередному господину.

Анна медленно подошла и присела рядом. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом дворца за стенами.

— И как же ты справилась? — её вопрос прозвучал так тихо, что Нина скорее догадалась о нём по движению губ, чем расслышала.

— Переспала с мужчиной, — усмехнулась наложница, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

Анна оцепенела. Её глаза широко раскрылись, а пальцы невольно сжали край платья. Нина, заметив растерянность подруги, не сдержалась и рассмеялась — но смех вышел горьким, надломленным, словно треснувшее зеркало.

— Да, Анна. Я постаралась заменить ужасные воспоминания приятными. Нашла мужчину, который был нежен и аккуратен… ну и…

Анна молчала, не зная, что сказать. В голове крутился лишь один вопрос, и она наконец вымолвила его:

— То есть ты предлагаешь…

— Именно, — твёрдо кивнула Нина. — Одаш тебе нравится?

Анна опустила взгляд на свои руки. Только сейчас она заметила, как сильно сжимает кубок с вином — пальцы побелели, а костяшки выступили резкими контурами. С усилием она поставила сосуд на тумбочку рядом, будто боялась, что тот треснет в её пальцах.

— Я не знаю, Нина, — призналась она наконец, голос дрогнул. — Меня бросает в дрожь только от одной мысли, что мужские руки снова будут прикасаться ко мне.

— Понимаю, — мягко повторила Нина, и в её тоне не было ни осуждения, ни нетерпения. — Но других вариантов нет.

Анна судорожно выдохнула, словно пытаясь вытолкнуть из груди тяжёлый камень. Нина задумчиво постучала пальцами по подбородку, взгляд её устремился куда‑то вдаль, за окно, где угасал закат, окрашивая стены в багряные тона.

— Не думаю, что Одаш сделает тебе больно или неприятно, — задумчиво протянула Нина, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах. — Но боюсь, его неопытность может плохо отразиться на всём процессе.

Анна резко обернулась, глаза её вспыхнули тревогой.

— Не хочешь ли ты сказать…

— Хочу и говорю, — твёрдо перебила её наложница, не отводя взгляда.

Анна вскочила на ноги. Она заметалась по комнате, словно загнанный зверь в клетке: шаг влево, шаг вправо, снова по кругу. Её движения были резкими, порывистыми — будто она пыталась убежать от собственных мыслей. Нина же наблюдала за подругой спокойно, почти бесстрастно, лишь лёгкий изгиб губ выдавал затаённую усмешку.

— Чего ты нервничаешь? — лениво протянула она. — Всего‑то и нужно — найти симпатичного тебе мужчину и провести с ним ночь. Поверь, в этом месте неопытность не приветствуется. Гораздо лучше, если женщина, ложась в постель, уже имеет опыт.

Анна фыркнула. Легко Нине рассуждать — её жизнь с самого начала шла по иным правилам. А Анну воспитывали иначе: пятнадцать лет королева и наставницы вкладывали в неё представления о чести, достоинстве, чистоте. Даже если она сумеет преодолеть страх — что тоже вызывало сомнения, — как ей перешагнуть через эти устои, вросшие в душу глубже корней древнего дерева?

Она остановилась, опершись руками о стол. Деревянная поверхность под пальцами казалась холодной и твёрдой — такой же, как воспоминания, которые она пыталась удержать. Пятнадцать счастливых лет… вплоть до того момента, когда в её дом пришла смерть — незваная, беспощадная, с мечом в руке.

— Хорошо, — наконец выдохнула она, словно сбросила с плеч невидимую ношу.

— Замечательно! — Нина довольно потерла руки, глаза её загорелись живым, почти хищным интересом. — Варианты есть?

— Мужчины в гареме? — скептически подняла бровь Анна. — Разве что айшир Хебби или мензин Магнеш.

Нина скривила красивый носик, словно уловила неприятный запах.

— Нет, не пойдёт. Первый — старый, да и в постели весьма груб. Второй… ещё более неопытен, чем Одаш. Хотя Бильшияр всё время пыталась подсунуть любимому сыночку девушку покрасивее, но мензин оказался натурой весьма романтичной. Размениваться на мимолетные интрижки он не захотел.

Анна приподняла брови, глядя на подругу с изумлением. Она и подумать не могла, что Нина воспримет её слова всерьёз — а уж тем более начнёт разбирать потенциальных кандидатов с такой дотошностью.

— У меня складывается впечатление, что ты знаешь о постельных делах всех вокруг, — заметила она с лёгкой иронией.

— Работа у меня такая, — небрежно пожала плечами Нина, но в её глазах мелькнул лукавый огонёк. — Так, не отвлекайся. Мужчина. Имя.

Анна устало провела руками по лицу, словно пытаясь стереть не только следы усталости, но и саму мысль, что вертелась в голове. «Я действительно это обдумываю… выбираю, с кем переспать. Какой кошмар!» — внутренний голос звучал отстранённо, будто принадлежал кому‑то другому. Что сказала бы мать? Наверняка пришла в ужас от одной лишь тени подобной идеи.

Она снова вздохнула, глубоко, до лёгкого головокружения. Нужно сделать это.

— Честно говоря, я не знаю, о ком и думать, — произнесла она тихо, словно признаваясь в собственной беспомощности.

— Я, конечно, могу предложить свои варианты, — Нина аккуратно расправила складки на юбке, движения её были размеренными, почти ритуальными. — Но лучше, если ты хоть немного знаешь мужчину и испытываешь к нему… хотя бы симпатию.

Знает… Анна мысленно окинула взглядом стены гарема — эти бесконечные коридоры, где звучали лишь женские голоса. Мужчин здесь можно было пересчитать по пальцам. Она начала перебирать имена, одно за другим, и вдруг замерла. В сознании вспыхнуло лицо — резкие черты, спокойный взгляд, лёгкая усмешка.

Нина, зорко следившая за подругой, тут же уловила перемену.

— Ну и? — нетерпеливо протянула она, подавшись вперёд.

— Ардэн Тадж, — выдохнула Анна, и собственное признание обожгло её, как глоток крепкого вина.

— Ха! — Нина радостно хлопнула в ладоши, глаза её загорелись живым интересом. — А у тебя, милая, отличный вкус! Ардэн… Воин, красавец, мужчина до мозга костей. Честно говоря, меня до сих пор в дрожь бросает от одного взгляда его глаз. Да и любовник он что надо — всегда ласков, нежен, осторожен.

Анна почувствовала, как жар приливает к щекам. Румянец, горячий и стыдный, залил лицо. Нина же преобразилась на глазах — в её взгляде заиграли огоньки расчёта, она уже мысленно выстраивала планы, прикидывала возможности.

— А ты… с ним…? — Анна запнулась, не сумев закончить фразу. Слова застряли в горле, будто колючки.

Нина сверкнула глазами — яркими, блестящими, полными озорства — и рассмеялась:

— О, моя дорогая, это уже совсем другая история. А что? Неужели ты ревнуешь? — с лёгкой усмешкой произнесла Нина, и в её голосе зазвучала игривая нотка.

Анна насупилась, опустив взгляд. Ей хотелось выглядеть равнодушной, но в глубине души слова подруги задели её.

— Не волнуйся, милая, — продолжила Нина, мягко касаясь её руки. — Если что‑то и было, то об этом уже никто и не вспомнит.

Анна дёрнула плечом, пытаясь изобразить безразличие, но Нина, зоркая и проницательная, прекрасно видела: это лишь маска. В глазах Анны всё ещё тлел невысказанный вопрос, робкая тревога, которую она не решалась облечь в слова.

— Пинайт состоится через день, — сменила тему Нина, словно намеренно стряхнув с разговора остатки неловкости. — Значит, осуществить всё нужно уже завтра. Ты сможешь приготовиться?

— Ты так уверена, что он захочет… ну… меня? — голос Анны дрогнул, выдавая неуверенность, которую она тщетно пыталась скрыть.

Нина ответила улыбкой — тёплой, но твёрдой, как обещание. Анна невольно вздрогнула: в этой улыбке читалась непоколебимая уверенность, от которой становилось одновременно и легче, и тревожнее.

— О сохранении своего инкогнито можешь не волноваться, — произнесла Нина, и в её тоне не было ни тени сомнения. — Всё будет сделано лучшим образом. Твоя задача — настроиться морально. Всё остальное я возьму на себя. Поняла?

— Да, — кивнула Анна, сглотнув ком в горле.

— Тогда поднимайся и учи танец.

Сама же Нина замерла на месте, положив руку на плечо, где появился знак клятвы. Анна в этот момент почувствовала укол совести.

— Это… навсегда? — наконец прошептала Нина, и в её голосе прозвучала не столько тревога, сколько растерянность.

Анна пожала плечами, не отводя взгляда.

— Думаю, что пока я не освобожу тебя от клятвы. Но если ты когда‑нибудь решишь её нарушить…

Она не стала договаривать. Слова были излишни — обе знали, что последует за предательством. Боль при появлении знака была ответом.

Нина медленно выдохнула, провела ладонью по лицу, словно стирая последние следы сомнений. Когда она снова посмотрела на Анну, в её глазах уже горела прежняя решимость — чуть резкая, почти дерзкая.

— Ну что ж, принцесса Иррильская, — произнесла она с кривой усмешкой, бросив взгляд на свое плечо. — Теперь ты точно знаешь: я в этом до конца. Так что — покажешь, наконец, на что готова ради всего этого?

Глава 9

— Так и знал, что увижу тебя здесь, — раздался за спиной знакомый голос, и Анна, вздрогнув, обернулась.

Магнеш стоял в проёме беседки, улыбаясь. Его лицо, обычно серьёзное, сейчас светилось добродушной иронией.

Анна поспешно поднялась и склонилась в почтительном поклоне.

Как только выдалась свободная минутка, она устремилась в беседку на берегу — тихое, уединённое место, где можно было наконец собраться с мыслями. Вода шептала у подножия, ветер играл листьями, а Анна всё пыталась уложить в голове то, что с ней происходило.

Сегодня с утра Нина снова занималась с Агной. Подготовка к пинайту Одаша Баладжара шла своим чередом: сначала танец — плавный, завораживающий, затем — то, что Нина назвала «искусством любви». Наложница настояла, чтобы Анна присутствовала при этих уроках, впитывала каждое слово, запоминала каждую деталь.

После занятий Агну забрали на примерку наряда, а Нина упорхнула «решать нашу проблему». И вот наконец Анна осталась наедине с собой — с шумом волн, с шелестом листвы и с ворохом мыслей, которые никак не желали укладываться в стройный порядок.

— Я немедленно уйду, мензин Магнеш, — склонила голову Анна, стараясь удержать голос ровным.

— Не нужно от меня убегать, — в его тоне скользнула лёгкая обида, почти незаметная, но от этого ещё более ощутимая.

— Я не буду мешать вам, — она сделала шаг назад, но он мягко остановил её.

— Брось. Ты же прекрасно поняла, что я специально искал встречи с тобой, — Магнеш опустился на скамью и, взяв Анну за руку, усадил рядом. Его прикосновение было осторожным, почти робким. — Видишь ли, моя семья сейчас — не самые лучшие собеседники. Отец решает очередную проблему страны, мать пытается успокоить Тамишу.

— А что случилось с вашей сестрой? — невольно вырвалось у Анны, прежде чем она успела сдержать вопрос.

Магнеш хмыкнул, взгляд его затуманился.

— Она очень близко приняла к сердцу пинайт нашего брата.

Он задумчиво покачивал ногой, и Анна вдруг ясно увидела: он тоже не одобряет поведения сестры. В голове промелькнула мысль — она ни разу не спросила, как Магнеш относится к старшему брату. Она обернулась к нему… и замерла.

Всё это время он наблюдал за ней.

Их взгляды встретились — и на миг мир словно остановился. Затем Магнеш резко отвернулся, будто испугавшись того, что мог прочесть в её глазах.

— Моя мать говорила, что вскоре состоится и мой пинайт, — произнёс он как бы между прочим, но в голосе звучала напряжённая нотка.

— Я думаю, что ваша матушка выберет вам самую лучшую из наложниц, — вежливо, почти машинально ответила Анна, чувствуя, как внутри нарастает странное волнение.

— Но я уже выбрал, — вдруг сказал Магнеш хриплым, непривычно низким голосом. Он снова повернулся к ней, и в его глазах пылало нечто, от чего у Анны перехватило дыхание.

Анна замерла, широко распахнув глаза. Время словно остановилось, а мир сузился до точки — до лица мужчины, сидящего перед ней.

Тёплая ладонь Магнеша невесомо коснулась её щеки. Девушка вздрогнула, мышцы напряглись, будто струна, готовая лопнуть. Он медленно склонялся к ней — неспешно, почти благоговейно. Анна смотрела на него как заворожённая, не в силах пошевелиться. Ещё мгновение — и его губы коснутся её…

И тут, словно удар молота по наковальне, в глубине дворца пробили колокола. Их гулкий звон разорвал нависшую тишину, возвещая о наступлении часа вечерней молитвы — того самого времени, когда должна вернуться Нина.

Анна резко отстранилась, будто очнувшись от сна. Вскочила на ноги так порывисто, что подол платья взметнулся, словно крыло испуганной птицы. Магнеш растерянно смотрел на неё, всё ещё держа перед собой руку, будто пытался удержать ускользающий миг.

— Прошу прощения, мензин, — выдохнула Анна, склонилась в торопливом поклоне и, не дожидаясь ответа, развернулась. Она почти бежала, ноги подкашивались, а сердце колотилось где‑то в горле.

Она успела отбежать от беседки всего на несколько шагов, когда сильные руки внезапно обхватили её, прижали к твёрдой мужской груди.

— Прости, если напугал тебя, — прошептал Магнеш ей на ухо, и от этого голоса по спине пробежали мурашки. — Я просто хотел сказать, что околдован тобой с той самой встречи в ночном саду.

— Господин… — начала Анна, но он мягко перебил её.

— Нет, не говори ничего. Вскоре пройдёт мой пинайт. Я скажу матери, что уже выбрал девушку — и тогда ты официально станешь моей, — произнёс он с непоколебимой уверенностью, от которой у Анны сжалось сердце.

Во рту появился горький привкус — как будто она проглотила осколок льда.

— Я… Мне пора возвращаться, — только и смогла вымолвить она, отчаянно пытаясь вырваться из его объятий.

***

Бильшияр рывком втолкнула дочь в её покои. Снова — в который уже раз! — она перехватила Тамишу на пути к Одашу. Все увещевания, все попытки вразумить, все материнские доводы разбивались о глухую стену упрямого непокорства.

В памяти вспыхнул вчерашний случай: Одаш сам привёл Тамишу к ней, скрыв её позорный поступок. Её дочь, её плоть и кровь додумалась пробраться ночью в покои брата, что соблазнить его. Бильшияр до сих пор содрогалась при мысли о том, как близко они были к разоблачению. И пусть она ненавидела этого мензина всем сердцем, тогда она была ему благодарна — хотя бы за то, что он не раззвонил о случившемся на весь дворец.

Она отругала дочь. Впервые в жизни подняла на неё руку. И что в итоге?

Сейчас Бильшияр в упор смотрела на насупившуюся Тамишу, и в груди клокотала ярость пополам с отчаянием.

— Что ты вытворяешь?! — голос её дрогнул, но не от слабости — от сдерживаемого гнева. — Хватит давать повод этой старухе выставить нас отсюда! Она и так следит за каждым нашим шагом. С каким трудом мне удалось уговорить Повелителя не выдать тебя замуж… И что ты делаешь?! Сначала — драка с рабыней, теперь — эти бесстыдные попытки проникнуть в покои брата! Да если об этом узнает твой отец…

Она резко отвернулась, не в силах дольше смотреть на дочь. Перед глазами снова возник насмешливый, пронизывающий взгляд Садише — старой мымры, держащей в своих руках нити дворцовых интриг.

Но ничего. Осталось совсем немного. Скоро состоится великий совет, на котором Повелитель наконец признает Магнеша своим истинным наследником. Тогда вся власть в этом дворце перейдёт в её руки — в руки Бильшияр. И уж тогда старая карга ответит за всё.

— Но почему они решили устроить этот пинайт? — тихий голос Тамиши прорвался сквозь вихрь её мыслей.

Бильшияр обернулась. Дочь смотрела на неё полными слёз глазами — не упрямыми, не дерзкими, а по‑настоящему несчастными.

— Ты видела эту девицу? Мама, ты обещала, что я выйду замуж за того, кого сама выберу…

— А ты делаешь всё, чтобы этого никогда не случилось! — резко бросила старшая наложница, подходя к окну. За стеклом мерцали огни вечернего сада, но она не видела их — только силуэт дочери, дрожащий в полумраке комнаты.

Тихие всхлипывания Тамиши эхом отдавались в тишине, и Бильшияр, вопреки всему, почувствовала, как в груди шевельнулось что‑то похожее на жалость. Но она тут же подавила это чувство. Сейчас не время для слабостей.

Бильшияр глубоко вздохнула, и в этом вздохе слились воедино усталость и неизбывная материнская любовь. Она действительно любила своих детей всем сердцем — той любовью, что не знает рассудка, что готова на всё ради их счастья. Да, старший сын Повелителя никогда не вызывал в ней тёплых чувств, но слёзы дочери… О, они ранили куда глубже, чем любые дворцовые интриги.

Под окнами, залитыми лунным светом, проплыла стайка наложниц — их звонкий смех и щебет растворялись в ночной тишине. Взгляд Бильшияр невольно задержался на одной из девушек — стройной, с гордой посадкой головы. И в тот же миг в её сознании словно вспыхнула молния: чёткий, безжалостный план оформился в единое целое.

— Перестань реветь, — голос её смягчился, хотя в нём по‑прежнему звучала стальная нотка. — Этого пинайта не будет.

— Но махирад сказала… — пролепетала Тамиша, всхлипывая.

Бильшияр резко обернулась. На её губах расцвела усмешка — холодная, острая, как лезвие клинка. В глазах вспыхнул огонь, которого дочь прежде не видела.

***

— Не могу поверить, что собираюсь сделать это, — едва слышно прошептала Анна, и слова растворились в ночном воздухе, словно дым.

Впереди, не оборачиваясь, шагал евнух Абби. Лишь раз он замедлил шаг, бросил короткий взгляд через плечо. Анна ещё ниже натянула капюшон — тенью скользнула по грани света и тьмы.

Ночь окутала дворец плотным покрывалом. Редкие факелы дрожали в неподвижном воздухе, отбрасывая причудливые блики на каменные стены. Эта часть дворца была ей незнакома — Анна за всю жизнь не покидала пределов гарема. Но Нина дала чёткие указания: «Абби проведёт тебя в комнату Ардэна. Никто не заметит».

И правда — на всём пути они не встретили ни единой души. Только тишина, только шёпот ветра да далёкий звон ночных цикад.

Наконец Абби остановился у простых деревянных дверей. Его невысокая фигура замерла в немом ожидании. Анна сжала кулаки, пытаясь унять дрожь, что волнами прокатывалась по телу. Горло сдавило комком — страх, волнение, неверие смешались в один неразделимый узел.

Абби молча смотрел на неё. Его взгляд — спокойный, почти бесстрастный — говорил больше любых слов.

«Ты должна сделать это ради себя и своей семьи», — голос Нины эхом отозвался в сознании Анны, пробиваясь сквозь вихрь сомнений.

Анна ещё раз глубоко вздохнула, словно пытаясь вобрать в себя остатки решимости, и толкнула дверь.

Тишина обрушилась на неё сразу — густая, почти осязаемая. В полумраке она заметила его мгновенно: высокая фигура застыла у незажжённого камина, словно вырезанная из тени. В просторном помещении горели лишь две свечи, но их дрожащий свет оказался достаточно щедрым, чтобы Анна могла разглядеть крепкое тело мужчины.

Ардэн был одет лишь в просторные серые брюки. Его бронзовая кожа мерцала в отблесках пламени, будто отлитая из тёмного золота. Нина предупреждала: он выпьет особый отвар. И действительно — на небольшом столике стояла полупустая бутылка с алой жидкостью, словно капля застывшей крови в этом сумеречном царстве.

За её спиной нетерпеливо щёлкнул замок — Абби резко закрыл дверь. Толчок в спину заставил Анну сделать несколько неуверенных шагов вперёд.

На звук обернулся Ардэн.

— Кто ты? — его голос, низкий и хриплый, пробежал по её коже мурашками.

Он вглядывался в её лицо, скрытое полупрозрачной вуалью. Лишь глаза — необычайно синие, словно осколки ночного неба — оставались открытыми. Анна сделала ещё один шаг, и свет свечи упал на её черты.

В тот же миг Ардэн замер. В его взгляде вспыхнуло узнавание — глубокое, почти болезненное. Он узнал её. Ту, что являлась ему в снах все эти долгие месяцы, ту, чей образ он тщетно пытался изгнать из своих мыслей.

— Ты? — выдохнул он, словно не веря собственным глазам.

Ардэн тряхнул головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение. На мгновение в его глазах мелькнуло сомнение — не игра ли это вина, не обман ли уставшего разума?

— Наверное, вино ударило в голову, — пробормотал он, и низкий грудной смех наполнил комнату, смягчая напряжённую тишину.

Анна глубоко вдохнула, ощущая, как в груди зреет решимость. Пора брать ситуацию в свои руки. Плавным движением она сбросила с плеч плащ, подаренный Ниной, и осталась в одеянии насыщенного синего цвета — столь же глубоком, как её глаза. Наряд, тщательно подобранный наложницей, облегал фигуру, подчёркивая каждый изгиб, и Анна вдруг осознала, как непривычно и волнующе она выглядит.

Ардэн молча наблюдал. Его взгляд следил за каждым её движением, пока она, бесшумно ступая босыми ногами по прохладному полу, приближалась к нему. Остановившись в шаге от мужчины, она подняла голову, встречая его взгляд. Вновь её поразило, насколько он велик и могуч — словно высеченный из камня исполин, но при этом полный скрытой, пульсирующей силы.

Её маленькая ладонь, дрожащая лишь мгновение, осторожно коснулась его обнажённой груди. Под пальцами ощутились жёсткие завитки волос, спускающиеся к животу, где тонкой линией исчезали под резинкой серых штанов. Ардэн резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Анна инстинктивно отдёрнула руку, но он мгновенно перехватил её, вернув на прежнее место.

Теперь она явственно чувствовала, как под её пальцами бьётся его сердце — мощно, неукротимо, словно барабанный бой перед сражением. Второй рукой он потянулся к покрывалу на её голове. Синяя ткань плавно опустилась к их ногам, освобождая густые волны волос. Его пальцы погрузились в эту мягкость, пропуская шёлковые пряди сквозь ладони.

Анна громко выдохнула. Её алые губы слегка приоткрылись, словно в безмолвном призыве.

— Если это сон, то, великий Рохан, пусть он не кончается… — прошептал Ардэн.

С тихим стоном он припал к её губам. Анна напряглась, зажмурив глаза, но это напряжение длилось лишь миг. Поцелуй Ардэна не имел ничего общего с тем, что когда‑то подарил ей Дамир. Тогда это было лишь мимолетное удовольствие, новое ощущение, подаренное человеком, которого она считала любимым. Сейчас же…

Мир вокруг закружился, растворяясь в водовороте чувств. Сердце Ардэна под её ладонью билось всё чаще, всё яростнее. Невероятные, доселе неведомые эмоции накрыли её с головой, заставляя забыть обо всём. Она подалась вперёд, полностью отдаваясь этому новому, пьянящему ощущению.

Неожиданно в тишине комнаты раздался тихий стон — её стон, полный чистого, незамутнённого удовольствия.

Повинуясь порыву, она придвинулась ещё ближе. Вторая рука легла рядом с первой, ощущая жар его кожи, обжигающий, почти невыносимый. Его сильные пальцы впились в её затылок, вторая рука обхватила тонкую талию. Тонкая ткань одеяния не могла скрыть соблазнительных изгибов её тела.

Ардэну отчаянно хотелось сорвать эти последние преграды, коснуться её кожи, ощутить тепло её тела всем существом. Он желал её — так сильно, что это желание грозило поглотить его целиком.

Ардэн застонал — его поцелуй становился всё смелее, всё настойчивее. Но вдруг он резко замедлился, словно споткнулся о невидимую преграду. В глазах мелькнул страх: не слишком ли резко? Не испугает ли он её этим напором?

Но Анна не отстранилась. Напротив — с тем же пылом, с той же жаром отвечала на его ласки. Её маленькие ладошки, сперва робкие и несмелые, начали осторожно гладить его плечи, его грудь. Каждое её прикосновение отзывалось в нём новым стоном — и этот звук, словно искра, придавал ей смелости.

Её руки скользнули ниже, к твёрдому животу, и Ардэн не смог сдержать хриплого вздоха. А когда его язык проник в её рот, Анна застонала — звук, полный страсти и невысказанной жажды. Она отвечала ему со всей силой чувств, что обрушились на неё, как дикая волна, сметающая всё на своём пути.

Где‑то на задворках сознания мелькнула мысль: «Кажется, Нина была права…»

Но в тот же миг всё изменилось.

Что‑то твёрдое и горячее упёрлось в её живот — даже сквозь ткань, разделявшую их. И в тот же миг в памяти вспыхнули страшные образы — тени прошлого, которые она так отчаянно пыталась похоронить.

Анна вскрикнула, вырываясь из его рук. Глаза, полные дикого, необузданного страха, метались по комнате. Она пятилась назад, едва не падая, словно загнанный в ловушку зверёк, ищущий хоть малейшую щель для спасения.

Ардэн замер, ошеломлённый. Что произошло? Что могло вызвать такую резкую перемену?

— Анна, — его голос дрогнул, сорвался. Он шагнул к ней.

Она яростно замотала головой, взгляд метался по комнате, словно искал выход. Сердце Ардэна сжалось от боли — он понял: она потерялась в воспоминаниях, не осознаёт, где находится, не видит его, не слышит.

— Всё в порядке, — тихо, почти шёпотом произнёс он. — Успокойся. С тобой всё хорошо, слышишь? Анна, всё хорошо.

Он медленно, осторожно приблизился. Анна застыла, закрыв лицо руками, её плечи содрогались от беззвучных рыданий.

— Сейчас я подойду к тебе, хорошо? — его голос звучал мягко, убаюкивающе. — Я не сделаю тебе ничего плохого.

Она убрала руки, посмотрела на него. Глаза, полные слёз, дрожали, как две бездонные бездны. Всё её тело сотрясала дрожь, а по щекам продолжали стекать слёзы.

Ардэн сделал ещё шаг — и она тут же отпрянула, словно обожжённая.

— Спокойно, — он поднял руки вверх, показывая, что не представляет угрозы. — Может, ты хочешь выпить чего‑нибудь?

Анна собрала все силы, пытаясь взять себя в руки. Глубокий вдох — и мутный взгляд скользнул по комнате. Он что‑то спросил… Выпить?

Её глаза нашли небольшой столик. Там всё ещё стоял графин с отваром, который дала Нина. «Он поможет ему забыться… сделает воспоминания размытыми…»

И вдруг её охватила мысль. Как бы отреагировала Нина, если бы Анна сама выпила это?

— Воды, — едва слышно прошептала она.

Ардэн едва сдержал вздох облегчения — словно камень, давивший на грудь, чуть сдвинулся в сторону. Движения его стали плавными, осторожными, будто он ступал по тонкому льду. Он подошёл к столику, налил из графина стакан воды — хрустальные капли зазвенели в тишине — и протянул его Анне.

Её рука дрожала, когда она брала стакан. Прохладная вода коснулась губ, скользнула внутрь — и с каждым глотком волна паники отступала, оставляя после себя лишь лёгкую дрожь и глубокое, размеренное дыхание. Анна закрывала глаза, вслушивалась в ритм собственного сердца, пытаясь вернуть себе власть над телом и мыслями.

Ардэн не отрывал от неё взгляда. В голове роились догадки, одна мрачнее другой. Ярость, горячая и острая, поднималась изнутри — ему хотелось найти тех, кто оставил в её душе такие глубокие раны, кто превратил её в испуганного зверька, готового бежать от любой тени. Как такое могло случиться в гареме Повелителя? — билась мысль. Значит, это было раньше. Тот работорговец, что привёз её сюда? Или кто‑то ещё?..

— Простите, я… — её голос, тихий и хрупкий, вырвал его из водоворота мыслей.

— Тебе не за что извиняться, — тут же отозвался Ардэн, и в его тоне прозвучала такая искренняя теплота, что Анна невольно подняла на него глаза.

Она снова вздохнула — судорожно, будто выталкивая из себя остатки страха. Ардэн сжал руки в кулаки, борясь с порывом снова коснуться её, прижать к груди, оградить от всего мира. Но он знал: сейчас это может всё разрушить.

Тишина окутала комнату, густая и тяжёлая, словно бархатный занавес. Ни он, ни она не знали, как двигаться дальше. Анна не могла уйти — не сейчас, когда перед ней стояла задача побороть свой страх, когда именно Ардэн был её надеждой на исцеление.

— Тебе лучше? — спросил он мягко, с заботой, от которой в её груди что‑то дрогнуло.

— Да, спасибо, — ответила она, чувствуя, как щёки заливает румянец смущения.

Анна осторожно взглянула на него. Она была уверена, что отвар Нины уже должен был затуманить его разум, но Ардэн держался удивительно трезво. Лишь взгляд его был слегка затуманен — видно, он изо всех сил старался сохранить самообладание. И Анна была безмерно благодарна ему за это.

— Скажи, — снова заговорил он, и в голосе его звучала нерешительность, — то, что случилось… это из‑за меня? Я что‑то сделал не так?

Она опустила глаза, с такой силой сжимая стакан, что пальцы побелели. Ардэн тут же мысленно обругал себя — зачем спросил? неужели не видишь, как ей тяжело?

— Ты можешь не отвечать, — быстро добавил он, стараясь сгладить неловкость.

Он ощутил, как странное пойло наконец‑то вступило в полную силу — словно тёплая волна, медленно поднимающаяся от кончиков пальцев к самому мозгу. В голове разлилась приятная пустота, тело наполнилось небывалой лёгкостью, будто он перестал быть человеком из плоти и крови, превратившись в тень, едва касающуюся земли.

И тут он вспомнил Нину — хитрую, коварную подругу детства, которая заявилась к нему утром без предупреждения. Её визиты давно стали привычными, и он никогда не удивлялся её появлению. Они перекинулись парой фраз, а потом она, прищурившись, заметила, что он «слишком напряжён», и предложила «расслабиться».

Это тоже было в порядке вещей. Нина частенько присылала к нему девушек — красивых, послушных, не доставляющих хлопот. Он никогда не отказывался: зачем? Всё было продумано, безопасно, без последствий. Но он никак не ожидал, что на этот раз она попытается вмешаться в его сознание, подмешать что‑то в вино.

Однако, несмотря на дурманящее действие отвара, пламя, вспыхнувшее в нём после поцелуя Анны, не угасало. Оно горело, пульсировало, заставляло взгляд невольно скользить по её губам, по груди, едва прикрытой синей тканью. К собственному стыду, он почувствовал, как желание сжимает его чресла, как тело реагирует вопреки разуму.

Сквозь туманную негу он осознал: если она останется, это не поможет ей успокоиться. Наоборот.

Резким движением он шагнул назад, заслонившись столиком, словно хрупкая перегородка могла удержать бурю внутри него.

— Ты… можешь уйти, если… — голос звучал глухо, будто доносился издалека.

Анна не сдвинулась с места.

— Пойми, я выпил немного лишнего, и если ты останешься, боюсь, что не смогу сдержаться. Просто уйди.

— Но я не хочу уходить.

На мгновение ему показалось, что это лишь эхо его собственных мыслей, обман слуха, вызванный дурманом. Он резко поднял голову, уставившись на неё в немом изумлении.

Она всё ещё стояла там — маленькая, хрупкая, сжимая в руках стакан, опустив глаза. Но в её голосе не было ни страха, ни неуверенности. Только твёрдость.

— Не хочешь поговорить об этом? — вдруг спросил он, и в голосе прозвучала непривычная мягкость.

Анна подняла на него глаза — и Ардэн снова утонул в их необыкновенной синеве. Как зачарованный, он следил за тем, как в этой бездонной глубине одна эмоция сменяет другую.

Он вспомнил, как впервые увидел её в доме главы Оттаморы — тогда в её взгляде горела непоколебимая уверенность, когда она встала на защиту вакхалийца. Потом были мимолетные встречи на палубе корабля: Анна смотрела на океан, и ему казалось, что бескрайние водные просторы отражаются в её глазах, несмотря на затаённую печаль.

Но сейчас в её взгляде вспыхнула злость — яркая, обжигающая.

— Наверное, мне действительно лучше уйти, — резко бросила она.

Стакан с глухим стуком опустился на стол. Анна развернулась и устремилась к выходу, но крепкая мужская рука перехватила её запястье, останавливая.

Она напряглась. Ушедший было страх вновь поднял голову, сковал движения, заставил сердце биться чаще.

Ардэн тут же ослабил хватку, отдёрнул руку, словно обжёгся.

— Постой, — произнёс он тихо. — Я просто хочу узнать, что сделал не так, чтобы не повторить своей ошибки.

Анна не поверила его словам — да и он сам понимал, насколько неубедительно они звучат. Оба знали правду, но предпочли притвориться, будто её нет.

— Ты боишься меня? — он медленно приблизился, стараясь не делать резких движений.

— Н‑нет, — заикаясь, ответила Анна.

Она ощутила, как он остановился в шаге за её спиной — и это напугало её ещё сильнее. Резко развернулась, встретив его взгляд.

Ардэн заметил её реакцию.

— Ты не хочешь, чтобы я был сзади? — прищурившись, спросил он.

— Я не вижу, что вы там делаете, и… — она запнулась, опустив глаза.

О, как же ему хотелось, чтобы она не прятала взгляд! Ему куда больше нравилась та злость, что плескалась в её глазах мгновения назад, чем этот взгляд побитого щенка.

— Хорошо. Значит, я постараюсь всегда быть на виду, — сказал Ардэн.

Анна облегчённо выдохнула. Он воспринял это как добрый знак. Медленно приблизился ещё на шаг и протянул руку.

— Тебе понравились мои поцелуи? — голос его звучал хрипло, будто после долгого молчания.

Анна медленно склонила голову. Ардэн принял это за молчаливое «да».

Он мягко положил руки на её плечи. Она напряглась, но почти сразу расслабилась, осознав: малейший знак — и он отступит.

Его ладони медленно заскользили по её плечам, массируя их с осторожной нежностью. Это было настолько приятно, что Анна прикрыла глаза, отдаваясь ощущению.

Больше всего её поразил контраст: его руки были большими, сильными, горячими — и в то же время такими ласковыми, такими нежными. Тепло разливалось по телу, согревая каждую клеточку.

Ардэн улыбнулся. Его пальцы скользнули к её шее…

И в тот же миг Анна резко отпрянула.

— Тш‑ш, я ничего не делаю, — он медленно поднял руки, демонстрируя безоружность жеста. — Ты веришь мне?

Пауза повисла между ними, густая, как предгрозовой воздух. Наконец, едва слышно, словно боясь нарушить хрупкое равновесие, она ответила:

— Да…

— Тогда поверь: я не сделаю ничего плохого. Не причиню тебе боли. И если ты только намекнёшь — немедленно остановлюсь. Ты поняла?

Анна заворожённо смотрела на него. В её глазах отражалась целая буря: страх, сомнение, робкая надежда. В какой‑то миг она словно приняла невидимое решение — и легонько кивнула.

Ардэн взял её за руку. Его прикосновение было твёрдым, но бережным, словно он держал в ладони нежную птицу, готовую вспорхнуть от малейшего резкого движения. Он провёл её к кровати.

Анна уставилась на чужое ложе широко раскрытыми, испуганными глазами. Ардэн мягко, но настойчиво повернул её лицо к себе.

— Помни: в любой момент ты сможешь меня остановить, — прошептал он снова, и в его голосе звучала не просьба, а клятва.

Она не успела ответить.

Он склонился и припал к её губам.

Медленно, с почти ритуальной неторопливостью, он заставил её повернуться спиной к постели, слегка надавил на плечи — и она опустилась на край кровати. Ардэн отстранился.

Анна открыла глаза — затуманенные, полные невысказанной обиды, словно он лишил её чего‑то драгоценного. Он улыбнулся. Ему нравилось, как она реагирует на его поцелуи — каждое движение, каждый вздох говорили о том, что она начинает растворяться в этом мгновении.

Девушка протянула руку, опираясь на постель, будто только сейчас осознала, где находится. Сквозь любовный туман в её взгляде вновь мелькнул страх — резкий, как вспышка молнии.

— Тихо, всё хорошо, — его голос звучал успокаивающе, как шёпот ветра в листве. — Я здесь.

К её изумлению, он опустился перед ней на колени.

— Что вы… — начала она, но его палец мягко лёг на её губы.

— Останови в любой момент, — повторил он, глядя ей в глаза.

Ардэн взял её маленькую ногу в свои ладони и начал легонько массировать. Движения были неторопливыми, почти гипнотическими. Это оказалось настолько неожиданно и приятно, что страх Анны растаял, словно туман под утренним солнцем. Она даже не заметила, как её юбка оказалась задранной высоко вверх.

Горячие губы коснулись голой коленки. Анна вздрогнула.

Губы Ардэна прокладывали дорожку из поцелуев — всё выше, выше. Его рука скользила по её телу: от коленки к бедру, от бедра к животу, поднимаясь всё выше. Вторая ладонь легла на внутреннюю сторону её бедра.

Анна резко напряглась и схватила его за руку.

Ардэн поднял на неё взгляд — затуманенный, но ясный в своей искренности.

— Ваша рука… там… это… — она запнулась, не в силах подобрать слова.

Странные чувства накрывали её волной — от дикого страха до неимоверного наслаждения, от растерянности до жгучего любопытства. Они сплетались воедино, разрывая её изнутри, заставляя сердце биться то в панике, то в предвкушении.

— Я не сделаю ничего плохого. Тебе понравится, — тихо, но твёрдо заверил её Ардэн, и в голосе его звучала непоколебимая уверенность.

— Но… — попыталась возразить Анна, однако слова застряли в горле.

Ардэн вновь склонил голову — и губы его коснулись её бедра. Нежный, почти невесомый поцелуй, словно прикосновение крыла бабочки. Анна замерла, глядя на него, разрываясь между страхом и неведомым доселе влечением.

То, что сделал с ней Аджерхан, не шло ни в какое сравнение с тем, как действовал Ардэн. В его движениях не было грубости — лишь трепетная осторожность, граничащая с благоговением. И в этот миг Анна сдалась. Пальцы её разжались, отпуская его руку, словно открывая дверь в неизведанный мир ощущений.

Горячая ладонь мужчины легла на самое сокровенное. Из груди Анны вырвался громкий, непроизвольный стон — звук, которого она никогда прежде не издавала. Жаркие поцелуи и лёгкие, как дуновение ветра, касания второй руки сводили её с ума. А когда он чуть пошевелил пальцами, она окончательно потерялась в водовороте чувств.

Ардэн упивался её стонами, едва сдерживая собственное возбуждение. Он и представить не мог, что простые ласки способны довести её до такого состояния — до этого сладкого, почти болезненного томления.

Чувствуя, что сам находится на грани, он отстранился. Анна тут же распахнула глаза — в них читалась почти детская обида, словно у ребёнка, которого оторвали от любимого занятия.

Мужчина улыбнулся и склонился к её губам. Его рука вновь скользнула вниз — и Анна, застонав, инстинктивно выгнулась навстречу прикосновениям.

— Тебе страшно? — оторвавшись от её сладких губ, спросил он охрипшим от волнения голосом.

Анна широко распахнула глаза. Он прав. Абсолютно прав. В какой‑то момент она даже не вспомнила о своём страхе — он растворился без следа в этом океане новых ощущений.

Ардэн улыбнулся и снова поцеловал её — на этот раз с такой нежностью, что у Анны защемило сердце. Легонько надавив на плечи, он заставил её лечь.

— Я хочу показать тебе, что такое настоящее наслаждение, — прошептал он, глядя в её глаза, где уже не было ни тени сомнения.

И тогда Анна первой потянулась к его губам — робко, но уверенно, словно принимая вызов судьбы и открывая новую главу своей жизни.

Глава 10

Анна проснулась словно от толчка — будто невидимая рука встряхнула её сознание. Несколько мгновений она лежала неподвижно, устремив взгляд в незнакомый светлый потолок. Сквозь узкое окно в комнату просачивались первые робкие лучи рассвета — тонкие, бледно‑золотые, будто сама заря осторожно пробовала мир на ощупь.

Медленно повернув голову, она увидела его — мужчину, спящего рядом. Его дыхание было ровным, черты лица в утреннем полумраке казались мягче, почти беззащитными. И тут память, словно распахнувшаяся дверь, впустила в сознание вихрь воспоминаний о прошедшей ночи. Щеки мгновенно залились румянцем — горячим, предательским, от которого стало трудно дышать.

— Госпожа, вам пора уходить, — донёсся из‑за двери тихий, почти шёпот, голос Абби.

Анна замерла, затем осторожно, с предельной бережностью, выскользнула из тёплых объятий мужчины. Каждое движение — как танец на тонком льду: не разбудить, не нарушить хрупкую тишину утра.

Встав с кровати, она огляделась в поисках одежды. Всё было разбросано — не хаотично, а так, как остаётся после бури чувств: платье — на полу у изголовья, пояс — возле окна, тонкие ленты — где‑то под креслом. Она быстро собрала вещи, прижимая их к груди, словно пытаясь скрыть следы ночи.

— Госпожа, — снова позвал евнух, и в его голосе не было ни упрёка, ни нетерпения — лишь мягкая настойчивость.

Анна прикусила губу, торопливо натягивая одежду. Движения были порывистыми, но аккуратными — она словно пыталась вернуть себе прежний облик, спрятать ту новую, незнакомую даже ей самой женщину, что родилась этой ночью.

На мгновение замерла у двери. Обернулась.

Он всё ещё спал — спокойный, расслабленный, с лёгкой тенью улыбки на губах. И в этом взгляде, брошенном через плечо, было всё: благодарность, смущение, робкая нежность и — впервые за долгое время — ощущение, что мир не всегда жесток.

Нина оказалась права.

Ардэн показал ей, что близость — это не всегда боль и насилие. Это может быть иначе: трепетно, нежно, оглушительно прекрасно. Это может дарить не страх, а восторг, не стыд, а чувство, будто ты наконец нашла то, что искала всю жизнь.

Притормозив у дверей, Анна ещё раз взглянула на него — и тихо вышла, оставляя за спиной не только спящего мужчину, но и часть себя прежней.

***

Ардэн почувствовал чужое присутствие ещё до того, как открыл глаза. Это было не беспокойство, не тревога — скорее лёгкое, почти приятное ощущение, будто кто‑то осторожно коснулся края его сна.

Он не спешил просыпаться. Привык доверять своим чувствам, а сейчас в них не было ни тени опасности, ни намёка на угрозу. Только спокойствие — глубокое, как утреннее озеро.

И только один человек мог так бесцеремонно, но беззлобно вторгнуться в его личное пространство.

Ардэн медленно открыл глаза.

Нина расположилась в небольшом кресле у окна — непривычно скромная, почти незаметная в своём неброском наряде. Она непринуждённо поджала одну ногу под себя, а второй легко, почти игриво, покачивала в воздухе. В руках она держала яблоко — одно из тех, что красовались на столе.

Вчера на этом же столе стоял графин… с вином, как он тогда подумал. Но ощущения, которые он испытывал вчера и сегодня, никак не походили на последствия обычной выпивки. И присутствие здесь Нины — давней подруги, а ныне правой руки самой махирад — лишь укрепляло его подозрения: всё это было подстроено не случайно.

— Ох и горазды вы спать, господин, — весело, с лёгкой насмешкой произнесла Нина.

Ардэн приподнялся. Лёгкое покрывало скользнуло вниз, обнажая грудь и живот. Нина наблюдала за ним с нескрываемым интересом — её взгляд скользил по его мощному, выточенному словно из камня телу. «С него можно писать картину или лепить статую», — пронеслось у неё в голове.

Они знали друг друга давно — с самого детства. В юности между ними даже вспыхивали робкие романтические чувства, были и краткие интимные моменты. Но со временем их отношения переросли в нечто большее — в ту редкую дружбу, что сродни родственной связи. Потому, говоря Анне о «братских» чувствах к Ардэну, Нина не лукавила ни капли.

— Что делает в моей скромной обители правая рука самой махирад? — спросил он, голос всё ещё звучал хрипловато после сна.

— Туше, Ардэн, — с лёгкой укоризной протянула она. — Мы знакомы с детства. Неужели ты не рад старому другу?

— И чтобы напомнить мне о дружбе, ты решила навестить меня на рассвете? Не слишком ли часто ты стала вспоминать обо мне в последнее время?

Он поднялся, ничуть не смущаясь своей наготы, подошёл к столику. Схватив графин, жадно припал к нему, утоляя жажду. Нина продолжала наблюдать — её взгляд скользил по рельефным мышцам, по линии плеч, по сильной шее.

— Что тебе нужно? — резко, почти грубо спросил он.

Улыбка мгновенно исчезла с её лица. Нина встала.

— Просто хотела узнать… Всё ли тебе понравилось? Был ли ты доволен? — протянула девушка, лениво проводя пальчиком по полированной столешнице. Её голос звучал легко, почти беспечно, но в глазах таилась настороженность.

Ардэн Тадж. Имя, гремевшее по всей столице и далеко за её пределами. Простолюдин, взлетевший на вершины власти так стремительно, что многие до сих пор не могли в это поверить. Он помнил своё детство — узкие улочки увеселительного квартала, запах пряностей и пота, шумные толпы и первые уроки выживания. Именно там, среди этой пестроты, он встретил её — маленькую Нину, девчонку с огненным взглядом и острым язычком.

Годы сплетали их судьбы в причудливый узор: сначала — шальная дружба уличных сорванцов, потом — робкие проблески чего‑то большего… Но оба быстро поняли: их истинное богатство — именно эта дружба. Не страсть, не обязательства, а та редкая связь, когда можно молчать и быть понятым.

Он был одним из немногих, кто знал настоящую Нину. Не ослепительную наложницу, о которой шептались в каждом мужском кругу столицы. Не хитроумную помощницу самой Махирад Садише, способную плести интриги тоньше паутины. А ту самую девчонку — с мозолистыми руками, с горьким следом утрат в глазах, с умением смеяться даже тогда, когда мир рушился.

И потому он сразу почувствовал: что‑то не так.

Её появление здесь — случайность? Или тщательно выверенный ход? Что с той девушкой, которую он привёз из Оттаморы? И почему она сбежала до рассвета, словно боясь встретиться с ним взглядом?

— Что происходит? — спросил он прямо, без предисловий.

Губы Нины тронула лёгкая усмешка — слишком непринуждённая, чтобы быть искренней.

— Да чего ты такой подозрительный? Почему не можешь поверить, что я просто заскочила тебя проведать?

— Что с девушкой? — вдруг нахмурился он, и в его голосе прозвучала сталь.

Нина впилась в него взглядом своих колдовских глаз — глубоких, как омуты, способных и заворожить, и утопить. Мгновение. Ещё одно. И она поняла: план провалился.

Он помнил.

Несмотря на то, что выпил больше половины приготовленной ею настойки, несмотря на туман, который должен был окутать его разум, — он сохранил трезвость. Он запомнил Анну.

Наложница сжала пальцы в кулаки, скрывая дрожь. Это не входило в её расчёты. Не зря она решила проверить всё лично. Не зря её душу терзали смутные сомнения, шептавшие: «Что‑то пошло не так».

— Просто хотела сказать, чтобы ты забыл всё, что было этой ночью. Ради тебя самого. – Отбросив все уловки, прямо сказала девушка.

Ардэн замер. Значит, Анна ему не приснилась. Она действительно была здесь. Он обернулся к подруге, в глазах — смесь недоумения и тревоги. «Во что ты втянула эту несчастную девушку? — мысленно спрашивал он. — Неужели она сама решилась на это? Или это твоя игра, Нина?»

После того, как она попала в гарем, Нина сильно изменилась. В её взгляде появилась жёсткость, в движениях — расчётливость.

— Где она? Что всё это значит?..

— Просто забудь, — твёрдо, с нажимом повторила Нина.

Она обошла его и направилась к двери.

— Я увижу её? — бросил он вслед.

Нина остановилась, обернулась. На губах её мелькнула сочувственная улыбка — едва уловимая, почти призрачная.

Не говоря ни слова, она бросила ему яблоко и вышла, оставив вопрос без ответа.

***

— Меня не покидает чувство, что я просто использовала его, — прошептала Анна, и голос её дрогнул, словно лист на ветру.

За её спиной возникла Нина. Мягко обняв девушку, она заглянула в её глаза — но не напрямую, а через отражение в зеркале. В этом двойном взгляде таилась странная двойственность: тепло объятий и холод истины.

— Я не хочу тебя огорчать, но это действительно так, — спокойно подтвердила Нина. И, не давая Анне опомниться, безжалостно добавила: — А ещё ты собираешься использовать Одаша. И уже какое‑то время используешь меня.

— Ты же знаешь, что… — попыталась возразить Анна, но Нина лишь махнула рукой, прерывая её.

— Да брось, — в её тоне звучала усталая мудрость. — Я уже большая девочка. Если бы не хотела, «использовать» меня не получилось бы даже у такой красивой малышки, как ты.

Вечер медленно опускался на дворец, окрашивая стены в багряные и золотые тона. В главном зале уже собирались гости — там, где вскоре должен был состояться ритуал. Но Анна и Нина по‑прежнему оставались в гареме. Анна не понимала, чего они ждут, однако Нина твердила: спешить некуда.

Нина умолчала о провале их замысла — Анне и без того хватало тревог. В глазах девушки и так плескалась тревога, словно вода в колодце, куда бросили камень.

Она знала: махирад затеяла пинайт старшего мензина с небывалой пышностью. Не просто праздник — демонстрацию силы и благосклонности. Словно шёлковый ковёр, расстеленный перед всем двором: «Смотрите — семья Баладжар по‑прежнему покровительствует своему старшему наследнику. Слухи? Пустые слова. Мы здесь. Мы властны. Мы незыблемы».

Потому на торжество сойдутся все, кто имеет вес в государстве. Высокородные вельможи, советники, главы городских гильдий — и, конечно, начальники столичной стражи. Среди них непременно будет и Ардэн.

И он её узнает.

Этот факт Нина принимала как неизбежность — холодную, острую, как лезвие кинжала в полумраке. Но в душе теплилась уверенность: Ардэн не глупец. Не алчный сплетник, жаждущий славы или мести. Он не станет разбрасываться чужими тайнами, не превратит их общую тайну в предмет дворцовых пересудов.

«Он промолчит», — твердила она себе, словно заклинание.

Внезапно тишину разорвал пронзительный женский крик. Анна вздрогнула, резко обернулась, глаза её широко раскрылись от изумления. Нина лишь слегка повернула голову — будто звук не задел её, а лишь обозначил начало нового акта.

Но обе девушки тут же устремились к выходу — любопытство и тревога гнали их вперёд. Они замерли на балкончике, глядя вниз. Там, в просторном холле, несколько наложниц и служанок сбились в плотную толпу, склонившись над чем‑то невидимым.

На крики прибежал евнух. Резким движением он разогнал любопытных, и лишь когда толпа рассеялась, Анна и Нина смогли разглядеть то, что привлекло всеобщее внимание.

— Это же… — Анна нахмурилась, пытаясь осознать увиденное.

— Да, — холодно подтвердила Нина. — Махирад, как всегда, оказалась права.

***

Повелитель Джихиньяр восседал в мягком, уютном кресле, с тёплой, чуть усталой улыбкой наблюдая за своими родными. Как всегда, по правую руку от него расположилась мать — величественная, невозмутимая, словно каменная статуя, хранящая вековые тайны. По левую сторону — его любимая Бильшияр, в чьих глазах читалась смесь гордости и тревоги.

За ней — Магнеш и Тамиша. Девушка сидела напряжённо, словно натянутая струна. В её взгляде сквозила досада: мать клятвенно обещала, что этого пинайта не будет. И вот — они здесь, по воле махирад. Совсем скоро Одашу преподнесут его первую девушку… А что ждёт её саму? Тамиша раздражённо выдохнула, бросив косой взгляд на брата, сидящего рядом.

В отличие от сестры, Магнеш пребывал в приподнятом настроении. Он с явным удовольствием прислушивался к музыке, смаковал изысканные яства, однако взгляд его непрестанно скользил по залу. Он то и дело поворачивал голову, всматриваясь в толпу, но, не обнаружив того, кого искал, с едва уловимой досадой приникал к кубку с вином.

— Кого ты всё время ищешь? — не выдержала Тамиша, голос её дрогнул от нетерпения.

— Это тебя не должно волновать, сестрица, — с язвительной усмешкой ответил Магнеш. — Я же не спрашиваю, почему ты неотрывно преследуешь нашего брата.

Тамиша возмущённо ахнула. Она уже раскрыла рот, чтобы высказать всё, что накипело, но в этот миг грянули трубы. Их торжественный зов подхватили барабаны, возвещая: тот, ради кого все собрались, прибыл.

Мензин Одаш вошёл в зал — статный, собранный. На нём были белые широкие штаны и рубаха того же цвета, доходившая до середины бёдер. Белоснежная ткань изумительно оттеняла его смоляные волосы и смуглую кожу. Тамиша невольно восхищённо вздохнула — и тут же поймала на себе недовольный, колючий взгляд матери.

Барабаны не умолкали, сопровождая каждый шаг Одаша. Он остановился в центре зала — перед жрецом Рохана, застывшим в неподвижности. Три ритуальных поклона — в честь предков. И лишь когда последний удар барабана стих, а трубы смолкли, жрец начал читать молитву. Медленно, размеренно он обошёл вокруг мужчины, слова лились тягуче, как мёд.

Одаш снова склонился. Жрец поднёс к его губам золотой медальон — и мензин покорно приложился к нему. Слуга Рохана отступил, уступая место евнуху с большой чашей, наполненной чистой водой с розовыми лепестками. Одаш умылся, а помощница евнуха подала ему белоснежное полотенце.

Осталось последнее. Сняв обувь, он ступил на дорожку, усыпанную солью — по поверью, она изгоняла злых духов. Одаш замер перед самим Повелителем.

Наложницы приблизились, помогая ему облачиться в ритуальную красную тунику. Плавно, почти бесшумно они отошли в сторону. Одаш склонился перед отцом. Всё это время он избегал смотреть ему в глаза. Но в последний миг всё же осмелился поднять взгляд — и тут же опустил его, не выдержав тяжести отцовского взора.

Махирад едва сдержала порыв закатить глаза. Её старший внук вновь вызывал лишь разочарование — каждое его движение, каждый взгляд словно подчёркивали его несостоятельность.

В этот миг её взор встретился с насмешливым взглядом Бильшияр. Старшая наложница едва заметно склонила голову — едва уловимый жест, но он пронзил сознание Садише острой иглой. Опять она… Этот молчаливый вызов напомнил махирад о главной задаче: не допустить, чтобы эта дерзкая альгерская выскочка получила хоть толику власти. Значит, придётся и дальше играть роль благостной, всепрощающей бабушки.

Джихиньяр, её старший сын, некогда был воином, достойным наследником отца. Но под влиянием Бильшияр он начал отступать от вековых устоев, позволяя наложнице верховодить. Нет, пока я жива, этого не случится, — твёрдо решила Садише.

Одаш завершил последний поклон и замер в почтительной позе. По обычаю, теперь слово должен был взять отец юноши, произнеся напутственную речь. Но Джихиньяр Баладжар демонстративно отвернулся от сына. Одаш молча проглотил унижение — ещё одно в череде многих.

Бильшияр и её приближённая зашептались, бросая на мензина красноречивые, полные превосходства взгляды. Махирад метнула на сына строгий, неодобрительный взор. Затем поднялась — и в тот же миг все, кто насмехался над Одашем, умолкли, словно их накрыла тень её властного присутствия.

— Поздравляю вас, дорогой внук. Вы достойны самого лучшего подарка, — произнесла махирад с холодной, выверенной улыбкой.

Одаш тихо, почти беззвучно поблагодарил и занял место рядом с Садише. Её внимание, столь явное и пристальное, нервировало его. Всё, чего он желал сейчас — оказаться в тихом ночном саду, в одиночестве, слушая песни своей феи, забыться в мелодии, что успокаивала душу.

В зале тихо звучала музыка. Взоры гостей то и дело обращались к дверям — оттуда должна была появиться избранная. Но время текло, а двери оставались закрытыми.

Бильшияр всем своим видом демонстрировала наслаждение праздником: покачивала ногой в такт музыке, смеялась, оживлённо беседовала с Повелителем и детьми. На лице её играла та же счастливая, чуть самодовольная улыбка, когда к Садише подбежал старший евнух и торопливо зашептал что‑то на ухо.

У дверей зала застыла растерянная семма Соен. Махирад нахмурилась — ей явно не понравился доклад евнуха. Бильшияр, не теряя самообладания, отправила в рот виноградину и переглянулась с дочерью, в чьих глазах вспыхнул живой интерес.

Повелитель неспешно отпил вина из кубка. Вечер дарил ему редкое ощущение расслабленности, но в глубине души он уже мечтал удалиться в свои покои — туда, где они бы были наедине с любимой Бильшияр.

Время шло, а избранная всё не появлялась. Джихиньяр обернулся к матери, намереваясь что‑то сказать, но его опередила Бильшияр.

— Махирад Садише, вы действительно хорошо потрудились. Праздник удался на славу, — с широкой, почти ослепительной улыбкой произнесла наложница. Но тут же, не скрывая победного блеска в глазах, добавила: — Жаль только, сил на всё не хватило.

Повелитель вопросительно взглянул на любимую, затем снова обернулся к матери:

— Пресветлая?

Бильшияр сияла. В её взгляде читалась уверенность: она‑то знала, кто одержал верх в этой маленькой, но значимой битве. Или ей лишь казалось, что знала.

Садише не отрывала от неё взгляда — спокойного, пронизывающего. И лишь когда в дверях наконец появилась избранная, махирад едва заметно улыбнулась.

Победная усмешка мгновенно стерлась с лица Бильшияр.

Она не могла поверить своим глазам.

Девушка в алом одеянии — с покрытой головой, с лицом, скрытым под покровом, — двигалась плавно, словно плыла по воздуху. Лишь глаза, пронзительно‑синие, смотрели прямо вперёд, пронзая зал невидимыми стрелами.

Её танец начался.

Каждое движение было отточено до совершенства: взмах руки — как крыло птицы, поворот — как изгиб речной волны, наклон головы — как цветок, склоняющийся под тяжестью росы. Алое одеяние развевалось, обрисовывая стройный силуэт, играя с тенями и светом.

Музыка набирала силу, становилась всё стремительнее, но избранная не отставала. Напротив — она слилась с ней, стала её воплощением. Казалось, будто сама мелодия обрела плоть и теперь живёт в её движениях.

Бильшияр с нарастающей злостью наблюдала, как Повелитель подался вперёд, не отрывая взгляда от танцовщицы. Как Одаш замер, заворожённый. Как Магнеш, обычно столь равнодушный, не мог отвести глаз. Даже Тамиша, всегда такая строптивая, смотрела, не дыша.

Но никто, кроме Ардэна, не заметил, как сжались его кулаки.

Он узнал эти глаза.

Эти невероятно синие, глубокие, как горные озёра, глаза.

Танец завершился.

Музыка смолкла.

Девушка застыла в последней позе — изящной, почти неземной.

Садише, удовлетворённо наблюдая за реакцией собравшихся, поднялась со своего места и шагнула к избранной. Одобрительно улыбнувшись ей, она обернулась к залу:

— Повелитель, позвольте держать слово, — произнесла она ритуальную фразу.

Обычно эти слова звучали из уст приглашённых свах или старших женщин рода мужчины, проходящего пинайт. Но сегодня махирад взяла это право на себя.

Повелитель молча кивнул, не отрывая жадного взгляда от девушки. Бильшияр фыркнула, демонстративно скрестила руки на груди. Её жест тут же повторила Тамиша.

— Мензин Одаш, сегодня вы стали настоящим мужчиной перед всем родом, перед Повелителем и Роханом. Примите же в дар эту избранную.

Девушка подняла руку и сняла покров.

В тот же миг оба мензина вскочили со своих мест. Их лица исказились от изумления.

— Ты… — выдохнул один.

— Нет… — прошептал другой.

Бильшияр в недоумении посмотрела на сына. Тамиша — с глазами, полными слёз, — на Одаша.

Садише, словно не замечая этой бури эмоций, продолжила, её голос звучал ровно, почти торжественно:

— Этот драгоценный камень будет сверкать в вашей сокровищнице и дарить всю свою любовь только вам.

Одаш шагнул вперёд — медленно, словно преодолевая невидимую преграду. Взгляд его был прикован лишь к ней. Он всё ещё не мог поверить, что это не сон, не игра воображения. Та самая сказочная фея, чей голос когда‑то околдовал его в ночном саду, теперь стояла перед ним — живая, настоящая, осязаемая.

Девушка склонилась перед мензином, опустив взгляд к полу. Движения её были почти ритуально‑сдержанными, но в этой покорности таилась неведомая сила. Одаш осторожно приподнял её подбородок — пальцы дрожали, будто касались не человеческой кожи, а хрупкого лепестка ночной фиалки. Лёгкое прикосновение — и она подняла голову.

В тот же миг ему показалось, будто он утонул в океане. В тот единственный раз он видел её лишь мельком — мимолётно, как видение во тьме. Теперь же перед ним была она вся — каждая черточка, каждый изгиб.

Он провёл рукой по её щеке — осторожно, почти невесомо, словно боялся, что от малейшего прикосновения она растает, как утренний туман. И тут же отдёрнул ладонь, будто обжёгшись о собственное желание.

Её глаза — глубокие, синие, обрамлённые длинными, пушистыми ресницами — неотрывно следили за ним. В них читалось нечто неуловимое: смесь робости и решимости, страха и любопытства.

Она чуть приоткрыла губы — едва заметное движение, почти незаметное. Но для Одаша оно стало ударом в самое сердце. Он едва сдержал стон — столь простое действие едва не лишило его рассудка, пробудив в душе вихрь чувств, о которых он прежде не подозревал.

Не в силах больше сопротивляться, он склонился и припал к её губам. Поцелуй был робким, почти трепетным — как первый луч рассвета, робко касающийся земли.

Одаш не заметил, как зал наполнился возгласами, как его бабушка, Садише, с удовлетворённой улыбкой наблюдала за происходящим. Не увидел он и того, как младший мензин, бледный и потрясённый, покинул помещение под шёпот и перешёптывания. Не заметил, как вслед за ним, рыдая, выбежала Тамиша, сжимая кулаки в бессильной ярости.

***

Нина тихо приблизилась к Ардэну. Её сердце сжималось от боли — так тяжело было видеть его таким. Он стоял неподвижно, словно высеченный из камня, но в этой неподвижности чувствовалась буря. Кулаки его были сжаты до белизны, спина напряжена, будто он готовился к бою.

Она даже не подозревала, насколько глубоко проникла в его душу эта синеглазая Анна. Как её образ, её взгляд, её голос стали для него чем‑то большим, чем просто мимолетным увлечением.

Нина осторожно коснулась его руки — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Но Ардэн, казалось, даже не заметил его. Его взгляд был устремлён туда, где Одаш целовал избранную, где мир для кого‑то только что перевернулся, а для кого‑то — навсегда разбился на осколки.

— Ардэн, — тихо, почти шёпотом позвала Нина, словно боясь нарушить хрупкую тишину, окутавшую его словно непроницаемый кокон.

Он не шевельнулся. Не повернул головы. Казалось, её голос растворился в воздухе, не достигнув его сознания.

— Я просто хочу, чтобы ты знал… — она сделала шаг ближе, подбирая слова с той осторожностью, с какой прикасаются к ране, — она делает всё это ради своей семьи.

Её слова повисли между ними — лёгкие, как пёрышко, но тяжёлые, как гири.

Ардэн не ответил. Ни взгляда, ни вздоха, ни единого знака, что он услышал. Лишь мускул дрогнул на скуле — едва заметный, но красноречивый признак того, что внутри него бушует невидимая буря.

А потом он просто ушёл.

Безмолвно, решительно, будто отрезал невидимую нить, связывавшую его с этим местом, с этой правдой, с ней. Его шаги звучали глухо, словно каждый из них был камнем, брошенным в бездонную пропасть его мыслей.

Нина осталась стоять, глядя ему вслед. В её глазах — смесь жалости и бессилия. Она знала: никакие слова сейчас не пробьются сквозь броню, которую он воздвиг вокруг себя.

***

Анна шла, устремив взгляд вперёд, словно пытаясь прожечь им невидимую тропу сквозь море чужих глаз. Она изо всех сил старалась не замечать их — этих взглядов, тяжёлых, колючих, любопытных.

Не видеть, как удивление в глазах Магнеша медленно, но неотвратимо перерастает в холодную злость. Не замечать торжествующей улыбки Садише, жадного, почти хищного взгляда Повелителя, не читать в прищуре Бильшияр недобрых обещаний.

Но тяжелее всего было не замечать его взгляда — взгляда Ардэна. Тот словно прожигал её насквозь, оставляя невидимые раны. Она заставляла себя не оборачиваться, не искать его глазами, не думать о том, что он сейчас чувствует.

После поцелуя Одаша Садише лёгким взмахом руки отослала её прочь. Анна покорно опустила глаза и последовала за старшим евнухом. За ней, как тени, скользили девушки‑служанки — им предстояло проводить избранную в покои мензина и помочь подготовиться к ночи.

В узком, полутёмном коридоре их путь внезапно преградили.

— Мензин Магнеш, — склонился евнух. Анна, не поднимая глаз, повторила его жест.

— Оставь нас, — отрезал Магнеш, не отрывая пристального взгляда от девушки.

Евнух нахмурил брови, явно колеблясь.

— Господин, мы должны сопроводить избранную в покои мензина Одаша, — попытался возразить Табих Алаг.

— Ты слышал меня! — голос Магнеша прозвучал резко, почти рыком.

Евнух поджал губы, бросив на Анну недовольный взгляд — будто она была причиной всех его неудобств.

— Да, господин, — наконец склонил он голову.

Он дал знак служанкам отойти и сам отступил на достаточное расстояние — чтобы не слышать разговора, но не терять их из виду.

Магнеш приблизился к Анне. Она по‑прежнему стояла, опустив голову, словно её взгляд приковали к каменным плитам пола. Он молча смотрел на неё, и в этом молчании читалось всё: разочарование, гнев, недоумение.

— Ты знала? — голос его слегка дрожал от сдерживаемой злости. — Знала, что будешь дарована моему брату?

Какой ответ он ждал? Анна не знала. Магнеш нравился ей — пусть они встречались редко, но он всегда относился к ней с уважением, почти как к равной. В нём ещё не было той язвительной надменности, что пропитала многих обитателей дворца. Он ещё не был отравлен этим миром — как и она сама до того дня, когда в её дом вошёл Аджерхан.

И да простят её боги, но она не могла упустить этот шанс.

— На это место готовили другую девушку, — ответила она честно, не поднимая взгляда.

— Тогда почему танцевала ты? — он сощурил глаза, словно пытался разглядеть в ней то, что она так старательно скрывала.

Анна медленно подняла голову. Её взгляд встретился с его — прямой, спокойный, почти бесстрашный.

— А это, — произнесла она тихо, но твёрдо, — спросите у своей матери, господин.

Она обошла его — застывшего, нахмурившегося, не находящего слов. Подойдя к евнуху, она кивнула, давая понять, что готова продолжить путь. И они двинулись дальше, оставляя позади Магнеша — и вопрос, на который ни у кого пока не было ответа.

***

Одаш замер у дверей своих новых покоев — нерешительный, словно путник перед неизведанной землёй. Вся церемония выжала из него последние силы. Внимание, обращённое на него, нервировало, насмешки давно стали привычными, а отцовское равнодушие… Оно ранило каждый раз, несмотря на то что он знал: так будет.

Он чувствовал себя загнанным зверем — тем, кто мечется между высокими стенами, не видя выхода. Зачем было устраивать это представление? Чтобы в очередной раз указать ему его место? Чтобы напомнить: Повелитель не желает знать своего старшего сына?

Безразличие отца было ожидаемо. Но то, что он получит её… Этого Одаш не мог представить даже в самых сокровенных мечтах.

Глубоко вдохнув, он толкнул дверь.

Комната тонула в полумраке, лишь несколько свечей бросали дрожащие блики на стены. И в этом приглушённом свете он сразу увидел её.

Она казалась крошечной на огромном ложе. Белоснежная тонкая сорочка обрисовывала силуэт, светлые волосы волнами рассыпались по плечам. Его волшебная фея. Та самая, чей голос преследовал его ночами, звучал в памяти, как мелодия, от которой замирало сердце.

Одаш шагнул ближе. Каждый шаг давался с трудом — будто он боялся, что одно неосторожное движение разрушит это видение. Что она растает, как утренний туман, что всё это — лишь сон, порождённый его измученным сознанием.

— Как тебя зовут? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, будто прорвался сквозь невидимую преграду.

— Анна, мой господин, — ответила она тихо.

О, этот голос… Он отозвался в его сердце, как звон хрустальных колокольчиков. Одаш громко выдохнул, пытаясь унять дрожь в груди. Анна тут же опустила глаза — скромно, почти робко.

— Ты боишься меня, Анна? — в его голосе прозвучала неподдельная тревога.

— Нет, мой господин, — прошептала она.

Одаш улыбнулся. Это была не торжествующая улыбка победителя, а робкий, почти детский свет, который редко озарял его лицо.

Анна не успела опомниться — он опустился на пол прямо у её ног. Медленно, осторожно положил голову на её колени и посмотрел на неё снизу вверх. В его взгляде не было ни властности, ни притязаний — только тихая, почти отчаянная мольба.

— Спой мне, — произнёс он так тихо, что она едва расслышала.

— Спеть? — переспросила Анна, не веря своим ушам.

— Да, моя фея… — повторил он, и в этих словах было всё: и тоска, и надежда, и что‑то ещё, невысказанное, но ощутимое, как дуновение ветра в ночной тишине.

***

Магнеш рубил деревянный столб — яростно, с остервенением, будто в каждом ударе стремился изгнать из себя душившую его боль. Меч с глухим стуком вонзался в древесину, а в душе юноши бушевала буря: гнев, обида, недоумение.

Он пытался поговорить с матерью, выпытать у Бильшияр, что именно имела в виду Анна. Но та даже не пожелала его слушать. А когда он спросил о девушке, которую изначально готовили для Одаша, она вдруг вспыхнула гневом, накричала на него и выгнала прочь.

Ещё один удар — и острая боль пронзила руку. Магнеш замер, тяжело дыша, опустил меч. Пот струился по его лицу, смешиваясь с горечью разочарования.

И вдруг — тихий, волшебный голос коснулся его слуха.

Он совсем забыл, что сегодня Садише приказала подготовить новые покои для Одаша — прямо рядом с его комнатой. Теперь, осознав, что она находится всего в нескольких шагах от него, он замер, прислушиваясь.

Это была та самая песня. Та, что она пела в беседке, когда лучи заходящего солнца золотили её волосы, а руки порхали над тканью, словно крылья птицы. Он вспомнил её удивление и смущение, когда он подарил ей цветок лотоса — нежный, хрупкий, как её улыбка.

Перед глазами всплыл её образ: склоненная голова, полузакрытые глаза, голос, льющийся, как ручей. В груди что‑то сжалось, болезненно и сладко одновременно.

— Прости, брат, — прошептал он, обращаясь к невидимому собеседнику, к самому себе, — но, кажется, я не смогу сдержать данное тебе слово…

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые капли перед грозой. В них было признание поражения, но и нечто большее — пробуждение чувства, которого он не ждал, не звал, но которое теперь заполняло его целиком, вытесняя всё остальное.

Глава 11

— Ну, как твои дела? — Нина легко махнула рукой и тут же опустилась на диванчик рядом с Анной.

Потянувшись, наложница взяла с блюда яблоко — словно по привычке, словно этот жест был для неё чем‑то вроде ритуала. Анна давно подметила: Нина неизменно тянулась к фруктам, где бы их ни увидела. Особенно к яблокам. То ли питала к ним особую слабость, то ли просто любила ощущать их гладкую прохладу в ладонях.

Они сидели в общем зале гарема. За их спинами, почти незаметные, замерли Ферухе и Абби. С тех пор как статус Анны изменился, ей полагалась служанка — и она, не раздумывая, назвала имя подруги. Нина же позаботилась, чтобы Ферухе, аркахаллонка по происхождению, получила это место без проволочек. Та, в свою очередь, искренне обрадовалась и без колебаний дала клятву служить Анне. С тех пор она исполняла свои обязанности с усердием и преданностью.

— Если тебе так интересно, то мой ответ всё тот же, — ответила Анна, небрежно пожав плечами.

— Однако… — выдохнула Нина, но Анна лишь молча повторила жест — лёгкий, почти равнодушный взмах плеч.

С момента пинайта минуло уже два месяца. И всё это время Одаш ни разу не прикоснулся к своей избранной.

Анна видела: его тянет к ней. В его взгляде, в едва уловимых движениях, в паузах между словами читалось нечто большее, чем простое любопытство или долг. Он чувствовал — это было очевидно. Но что именно?

Сама же она… втайне радовалась такому положению дел. Несмотря на ту ночь с Ардэном, страх всё ещё жил в её душе — тихий, цепкий, готовый в любой миг ожить, сковать тело, затмить разум. Каждый день она приходила в покои господина, садилась на край огромной кровати. Одаш опускал голову ей на колени, закрывал глаза, а она начинала петь, перебирая пальцами его мягкие волосы. В эти мгновения мир сужался до них двоих: её голос, его дыхание, тепло его тела.

Махирад, напротив, не скрывала своего довольства. Она уже мысленно видела, как в скором времени в роду Баладжар появится наследник. Она не догадывалась, что за закрытыми дверями покоев её внука всё обстоит совсем не так, как она рассчитывала.

Нина не раз предупреждала Анну: если махирад узнает, что Одаш до сих пор не воспользовался своим правом мужчины, последствия будут непредсказуемыми.

— Вчера я видела Тамишу, — тихо, почти сквозь зубы, проговорила Нина. — Она снова крутилась рядом с Одашем.

Анна промолчала.

Дочь Повелителя оказалась на редкость упрямой. Она не сдавалась, продолжая искать способы привлечь внимание брата. Свои действия она оправдывала «сестринской любовью», хотя всем — кроме, пожалуй, самого Одаша — было ясно: за этим кроется нечто большее.

Однажды махирад уже вызывала Тамишу на разговор. Но та, не дрогнув, ответила, что всего лишь хочет быть дружелюбнее с братом, которого здесь никто не желает видеть. Её слова звучали правдоподобно, но в них таилась тень вызова — едва уловимая, но ощутимая.

Будто уловив, что речь зашла о ней, в зал величественно вошла Тамиша — в окружении свиты служанок, словно маленькая королева в своём миниатюрном дворе.

Все присутствующие мгновенно поднялись, склоняя головы в почтительном приветствии дочери Повелителя. Проходя мимо Анны и Нины, Тамиша едва замедлила шаг — лишь на миг задержалась, бросив на избранную взгляд, полный нескрываемого торжества. Губы её искривила усмешка — тонкая, ядовитая, как лезвие скрытого клинка. Мимолётный взгляд в сторону Нины — и она продолжила путь, устремившись к своему излюбленному месту у окна.

— Не нравится мне её взгляд, — тихо, сквозь зубы, произнесла Нина, когда они снова опустились на диван.

Анна молча кивнула. Она украдкой взглянула на Тамишу, но та уже полностью погрузилась в беседу с наложницами — смеялась, жестикулировала, казалась беззаботной. Ни единого взгляда в их сторону. Но Анна не могла избавиться от тягостного ощущения: словно над головой сгущались тучи, обещая скорый ливень неприятностей.

Погружённая в тревожные мысли, она не заметила, как рядом бесшумно возник слуга.

— Госпожа Бильшияр желает видеть избранную Анну, — произнёс он, склонившись в почтительном поклоне.

Анна встрепенулась, переглянулась с Ниной. В глазах подруги читалось то же немое предупреждение: «Вот оно. То, чего мы боялись».

Не говоря ни слова, Анна поднялась. Уходя, она не увидела — но могла бы почувствовать — тот предвкушающий, острый взгляд, который Тамиша метнула ей вслед.

***

Покои старшей наложницы поражали роскошью — даже в сравнении с владениями махирад. Здесь всё дышало властью: тяжёлые шёлковые занавеси, инкрустированные драгоценными камнями светильники, ковры, сотканные будто из лунного света.

Бильшияр восседала в мягком кресле, держа в руке кубок с вином. Когда слуга объявил о приходе Анны, она даже не повернула головы — словно присутствие избранной не заслуживало её внимания.

— Вы желали меня видеть, госпожа? — голос Анны звучал ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел.

Бильшияр нарочито медленно поставила кубок на низкий столик. Движение было плавным, почти гипнотическим — как у хищницы, играющей с добычей. Наконец она обернулась. Взгляд её тусклых, холодных глаз скользнул по лицу Анны, будто ощупывая каждую черту, выискивая слабость.

Анна выдержала этот взгляд. Стоически. Не дрогнув.

— Сколько времени прошло со дня пинайта твоего господина? — спросила Бильшияр, и в её голосе зазвучала притворная ласковость, от которой по спине пробежал ледяной озноб.

— Два месяца, госпожа, — тихо, но твёрдо ответила Анна.

— Два месяца… — протянула Бильшияр, и в её голосе зазвучала тягучая, зловещая задумчивость. — Прошло уже столько времени, но ты ни разу не пришла ко мне выразить своё уважение.

— Как того требуют правила, я посещаю махирад Садише, поскольку именно она является главой гарема, — произнесла Анна спокойно, хотя внутри всё сжалось в ледяной комок.

Бильшияр вдруг хрипло рассмеялась — звук этот был похож на скрежет ржавого железа. Анна невольно напряглась. В одно мгновение старшая наложница вскочила с кресла, резко взмахнула рукой — и тут же две её помощницы, словно тени, метнулись к Анне, схватив её за руки с железной хваткой.

— Какая наглая девчонка! — выкрикнула Бильшияр, и вся её показная доброжелательность рассыпалась в прах, обнажив холодную ярость.

— Я всего лишь следую законам и правилам этого места, — прошипела Анна сквозь стиснутые зубы.

Пальцы служанок впились в её запястья с такой силой, что, казалось, кости вот‑вот хрустнут. Наверняка останутся синяки — тёмные, как память о боли.

Бильшияр нарочито медленно приблизилась. Её губы искривила та же усмешка, что Анна недавно видела на лице Тамиши — ядовитая, торжествующая.

— Запомни, девочка, — прошептала она, склонившись к самому лицу Анны, — я повторю всего один раз. Здесь я — закон и сила.

Звонкая пощёчина обожгла щеку, словно раскалённый клинок. Не успела Анна опомниться — вторая, третья… Каждая ударная волна боли прокатывалась по лицу, оставляя после себя огненный след. На губах появилась солоноватая влага — кровь.

Бильшияр сощурила глаза, ожидая слёз, мольбы, униженных просьб о пощаде. Но Анна не издала ни звука. Её синие глаза, холодные и ясные, смотрели прямо, без страха, без дрожи. И в этом взгляде было нечто такое, отчего старшая наложница невольно отшатнулась — будто увидела в нём отблеск собственной слабости.

Ещё один резкий жест — и теперь уже слуги шагнули вперёд. Удары сыпались один за другим, каждый — как молот, бьющий в набат. Последний пришёлся в живот — Анна согнулась, но, сцепив зубы, удержалась на ногах. Ни стона. Ни всхлипа. Только тишина, тяжёлая, как свинцовое одеяло.

— Уведите её, — бросила Бильшияр, поворачиваясь спиной, словно Анна уже перестала существовать.

Под руки слуги вывели Анну из покоев старшей наложницы. На прощание кто‑то прошипел ей в ухо — тихо, но с ледяной угрозой:

— Если хоть кому‑то расскажешь… тебе не поздоровится.

Она не ответила. Лишь молча кивнула, будто соглашаясь, но в душе уже знала: это не конец.

Прислонившись спиной к прохладной стене, Анна опустила взгляд на свои руки. На запястьях, там, где её сжимали чужие пальцы, алели следы — ещё не синяки, но уже предвестники боли, которая завтра расцветёт тёмными пятнами. Живот ныл, щёки пылали, разбитая губа саднила при каждом движении губ.

Одинокая слеза скатилась по щеке. Анна резко смахнула её — резко, почти зло. Нельзя плакать. Нельзя показывать слабость.

Чтобы хоть немного перевести дух, она повернулась к стене, прижалась к ней лбом. Камень был холодным, успокаивающим. Он не спрашивал, не осуждал, не угрожал.

— Я — Трианна Ирильская, дочь великого короля, — прошептала она одними губами, словно заклинание. — Я всё выдержу.

— Анна? С тобой всё в порядке? — внезапно раздался за спиной голос Магнеша.

Она не обернулась. Не ответила. Только плечи чуть дрогнули — едва заметно, но он это заметил.

Шаги — тихие, осторожные. Шуршание ткани. Он подошёл ближе. Тёплая рука легла на её плечо — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого внутри что‑то треснуло.

— Я рад снова тебя увидеть, — сказал он, и в голосе его звучало неподдельное облегчение. — Как ты? Я уезжал на некоторое время и…

Он осёкся на полуслове, когда Анна наконец повернулась к нему.

— Кто это сделал?! — вырвалось у него, и в глазах вспыхнул огонь — не гнев, а боль, острая, как лезвие.

Анна молчала. Но из уголка глаза снова побежала слеза — одна, вторая… Она не пыталась их скрыть.

Лицо Магнеша исказилось настоящей мукой, будто это его били, будто это на его теле расцветали синяки.

— Тебе очень больно? Нужно скорее отвести тебя к лекарю! — он не ждал ответа. Просто подхватил её на руки — бережно, но решительно — и устремился вперёд по извилистым коридорам.

Люди расступались перед ними — кто‑то с любопытством, кто‑то с сочувствием, кто‑то равнодушно. Но Анну это не волновало. Она прижалась лицом к его груди, спрятала слёзы в складках его одежды. Наконец-то можно не держать лицо. Наконец-то можно просто быть слабой.

Вскоре они вышли на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения — только новое ощущение уязвимости.

— Анна! — громкий голос справа заставил её обернуться.

Одаш бежал к ним — стремительно, с горящими глазами, с кулаками, которые то сжимались, то разжимались в бессильной ярости. Анна впервые видела его таким. Где тот застенчивый, тихий мужчина, который клал голову ей на колени и слушал её песни? Сейчас перед ней стоял воин — разъярённый, готовый к бою.

Его взгляд метнулся к её лицу — к распухшей губе, к покрасневшим щекам, к следам пальцев на шее.

— Что ты с ней сделал?! — зарычал он, глядя на брата, и в этом голосе не было ни тени сомнения: виновен.

Анне показалось, будто Одаш сейчас бросится на Магнеша — стремительно, как разъярённый зверь. В его глазах пылала такая ярость, что воздух вокруг словно накалился. Лишь хрупкая фигура Анны, всё ещё покоившаяся на руках Магнеша, удерживала его от необдуманного поступка.

Краем глаза она заметила Нину — та вышла на улицу и замерла, переводя изумлённый взгляд с одного мужчины на другого. Но почти тут же её лицо расслабилось, а в глазах вспыхнул лукавый огонёк — она едва заметно подмигнула Анне, словно говоря: «Используй это».

И тогда Анна поняла: в этой хаосе, в этом столкновении двух сильных мужчин она может обрести неожиданную силу.

— Господин мой, — тихо, но твёрдо произнесла она, протягивая руку к Одашу.

Магнеш метнул в неё неодобрительный взгляд — в нём читалось недоумение, почти обида. Но всё же он разжал руки. В тот же миг Анна оказалась в крепких объятиях Одаша.

Он быстро окинул её взглядом — изувеченное лицо, наливающиеся синяки на руках — и на мгновение прижал её к груди, нежно, почти отчаянно. Лёгкий поцелуй в лоб, и он передал её в руки подоспевшей Ферухе.

А затем случилось то, чего никто не ожидал.

Одаш резко шагнул к Магнешу — и ударил. Удар был такой силы, что младшего мензина отбросило на несколько шагов назад. Кто‑то из девушек вскрикнул. Где‑то зазвучал возмущённый голос семмы Соен, раздался громкий окрик главного евнуха.

— Господин мой, нет! — воскликнула Анна, бросаясь вперёд.

Магнеш вытер рукавом кровь, выступившую из разбитой губы. Его взгляд, тяжёлый и хмурый, встретился со взглядом брата. Одаш уже занёс руку для нового удара, но Анна обхватила его со спины за талию, прижалась к нему всем телом.

Он замер. Тяжело дыша, медленно опустил руку.

Вокруг царило напряжённое молчание. Люди перешёптывались, бросая на них осторожные взгляды. Два брата стояли друг напротив друга — глаза в глаза, полные невысказанной боли и гнева. Воздух между ними был густым, как смола, — его, казалось, можно было резать ножом.

Из гарема вышла семма Соен. Увидев застывших мензинов, она на миг растерялась, не зная, как поступить.

— Я увидел её такой, поспешил отнести к лекарю! — голос Магнеша сорвался на крик. — Да вот только ты решил поиграть в героя!

Одаш на мгновение замер, словно слова брата ударили его не слабее кулака. В его взгляде промелькнуло смущение, растерянность. Он выдохнул, опустил глаза.

Магнеш взъерошил волосы, оглядел толпу зевак, которые всё ещё не решались уйти.

— А вы чего здесь стоите? Расходитесь! — рявкнул он.

Люди тут же, опустив головы, поспешили прочь. Лишь Нина осталась — она приблизилась к Анне, а следом подошла и семма Соен, которой уже успели шепнуть о случившемся.

Одаш медленно обернулся к Анне. В его глазах больше не было ярости — только тревога, боль и невысказанный вопрос: «Что теперь?»

— Скажи, кто это сделал? — тихо, почти благоговейно, спросил Одаш, осторожно касаясь её щеки, где алели следы пощёчин.

Анна метнула виноватый взгляд на Магнеша — взгляд, полный невысказанной боли и смутной вины, — а потом медленно опустила голову, словно тяжесть этого дня наконец придавила её к земле.

Но Нина молчать не стала.

— Анну вызвала к себе старшая наложница, — произнесла она твёрдо, глядя прямо в глаза мужчинам. В её голосе не было ни тени сомнения, ни капли страха.

Одаш снова прижал Анну к себе — крепко, будто пытаясь заслонить её от всего мира, от всех бед, что уже обрушились и ещё могли обрушиться.

Магнеш смотрел на них, нахмурив брови. В его взгляде читалась растерянность, неверие.

— Нет, она не могла… — неуверенно пробормотал он. — Анна, скажи, что это не так?

Девушка вновь промолчала. Тишина, тяжёлая и густая, повисла между ними, словно занавес, отделяющий прошлое от будущего.

Магнеш сделал шаг вперёд — порывисто, с намерением что‑то сказать, сделать, — но Одаш резко поднял руку, останавливая его.

— Не подходи, — предупредил он холодно, и в этом голосе не осталось ни следа прежней мягкости.

Магнеш замер. Он смотрел на Анну — на то, как она спрятала лицо на груди Одаша, как её плечи слегка вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Ему больше ничего и не нужно было. Всё стало ясно без слов.

Развернувшись, он ушёл — быстро, почти бегом, словно боялся, что ещё одно мгновение рядом с ними разорвёт ему сердце.

А Одаш подхватил Анну на руки и понёс в свои покои, бросив через плечо семме Соен:

— Немедленно позовите лекаря.

***

Когда хмурый старик‑лекарь наконец покинул покои, Одаш сам взялся обрабатывать раны Анны. Ферухе тактично удалилась, Нина упорхнула ещё до прихода лекаря — и теперь они остались одни, в полумраке комнаты, где каждый звук отзывался эхом невысказанных слов.

Одаш осторожно нанес дурно пахнущую мазь на разбитую губу девушки. Запах был резким, почти тошнотворным, а прикосновение — холодным и липким. Ранка защипала, Анна дёрнулась, зашипев от боли.

— Прости, — тут же виновато произнёс он, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на отчаяние.

— Ничего страшного, мой господин, — тихо ответила Анна, стараясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной.

Одаш отставил баночку с мазью в сторону и поднялся. Он стоял перед ней, высокий, сильный, но сейчас — вдруг — казался таким беззащитным. Он посмотрел на Анну сверху вниз, тяжело вздохнул и отошёл к окну.

Плечи его поникли, голова опустилась. В этот момент он снова стал тем, кем его привыкли видеть: не грозным наследником, не разъярённым защитником, а человеком, раздавленным грузом ответственности и вины.

Анна смотрела на его спину с тревогой, с невысказанным вопросом в глазах. Она хотела подойти, обнять, сказать, что всё будет хорошо, но не знала, как найти слова.

— Это всё моя вина, — наконец произнёс он, голос его звучал глухо, словно доносился из далёкой бездны. — Я должен был защитить тебя. Должен был…

— Вы здесь совершенно ни при чём. Мне следовало быть осмотрительнее и…

— Нет, Анна, разве ты не понимаешь? — голос Одаша дрогнул, словно натянутая струна, готовая лопнуть. — Если бы я не был таким жалким, никто не посмел бы вредить тебе. Ты не должна страдать из‑за меня. Я изгой в этом месте.

В его словах звучала такая глубокая, выстраданная горечь, что Анне на миг стало трудно дышать. Она сжала пальцы, пытаясь найти опору в собственной решимости.

— Так измените это, — произнесла она твёрдо, глядя ему прямо в глаза.

Одаш покачал головой — медленно, обречённо.

— Я не могу…

— Почему?

— Анна, ты просто не понимаешь…

— Так объясните, — попросила она, и в её голосе не было ни упрёка, ни раздражения — только настойчивая, почти отчаянная просьба.

Он обернулся. Взгляд его изменился — в нём вспыхнуло что‑то новое, лихорадочное. Глаза метались по комнате, словно искали точку опоры, за которую можно было бы ухватиться. На лице застыла маска страха — того самого, что преследовал его всю жизнь.

— Не делай вид, будто ничего не знаешь, — выдохнул он, и слова полились, как кровь из незаживающей раны. — Я — нелюбимый сын своего отца. Все, абсолютно все в этом месте ненавидят меня и считают полнейшим ничтожеством. Начиная от слуг и заканчивая господами — все видят на моём месте, на месте наследника, Магнеша. А я… я всего лишь посмешище. Выгнать которого не дают «древние традиции».

Его голос сорвался на горьком смешке, и Анна почувствовала, как внутри что‑то сжалось.

— А хотите знать, что вижу я? — она шагнула к нему, взяла его руку — холодную, дрожащую. — Я вижу сильного молодого мужчину. Истинного наследника Повелителя. Я видела его там, в саду, и вижу сейчас.

Одаш рассмеялся — резко, почти зло. Вырвал руку и начал расхаживать по комнате, словно зверь в клетке. Анна молча наблюдала за его метаниями. Она знала: следующий шаг должен сделать он. Если сможет собрать все силы, пересилить тот страх, с которым жил почти всю жизнь, — тогда, возможно, у них всё получится.

Если же нет…

Она сильная. Сможет перенести и этот удар. Ещё одно поражение станет очередной ступенькой в её подъёме.

— Наследник? Ты глупа, если действительно так считаешь, — выплюнул он наконец, остановившись у окна.

— Да, — Анна не стала скрывать разочарования, её голос звучал ровно, почти бесстрастно. — Я, видимо, и вправду глупа, если поверила в вас.

Она посмотрела ему в глаза — и увидела там то, чего боялась больше всего: страх. Чистый, неприкрытый, парализующий.

Не говоря больше ни слова, Анна повернулась и вышла из комнаты, оставив его одного — наедине с его демонами.

Одаш застыл, не отрывая взгляда от двери, за которой только что скрылась Анна. Каждый синяк на её лице будто кровоточил в его душе, раздирая сердце на части. Его душила ярость — но не на неё, не на Магнеша, не на Бильшияр… на себя.

Он — старший сын Повелителя Аркахаллы, владыки величайшего государства на материке. Но в этих стенах его права не стоили и ломаного гроша. Он обладал меньшим весом, чем сын конюха. Чем любой слуга.

«Я вижу истинного наследника Повелителя…»

Ах, Анна… Если бы ты знала, как долго и методично в него вбивали мысль о его ничтожности. «Ошибка», — шептали ему с детства. «Бесправное существо», — подтверждали взгляды придворных. «Ничем не лучше раба», — твердили поступки отца.

«Я, видимо, и вправду глупа, если поверила в вас…»

Эти слова эхом отдавались в голове, царапая изнутри. Он вновь и вновь видел её взгляд — полный разочарования, горечи, утраты веры. И от этого становилось ещё больнее.

Медленно повернув голову, Одаш встретился взглядом с собственным отражением в зеркале — массивном, в толстой позолоченной оправе. Что он увидел?

Не наследника. Не сына Повелителя.

Жалкое, дрожащее существо, чья тень казалась сильнее, чем он сам.

Но вдруг что‑то переломилось внутри.

Тишина в комнате сгустилась до звона в ушах — и в этом звоне родился новый голос. Его собственный.

— Да, Анна, ты права, — прошептал он. — И я сделаю всё, чтобы ты снова поверила в меня. Трусливого, бессловесного Одаша больше не будет.

Два шага — резкие, как удар сердца.

Кулак взлетел — и с грохотом врезался в зеркальную гладь.

Осколки брызнули во все стороны, сверкнув на миг, словно ледяные слёзы. В этом звоне, в этом разрушении он почувствовал странное освобождение.

Зеркало лгало.

А он — больше не позволит себе быть тем, кого оно показывало.

***

Спустя полтора часа в комнату Анны ворвалась Нина — вся в нетерпении, с горящими от любопытства глазами. Анна к тому времени уже успела побывать в купальне и теперь сидела перед зеркалом, медленно, размеренно проводя щёткой по волосам. Это простое, почти ритуальное действие всегда успокаивало её, дарило хрупкое ощущение порядка в мире, где всё вокруг казалось хаотичным и жестоким.

Взгляд невольно упал на отражение. И сердце сжалось.

Разбитое лицо. Синяки на скулах — тёмные, зловещие, пульсирующие тупой болью при каждом движении губ. Следы чужих пальцев на руках — такие же болезненные, такие же унизительные. Анна не смогла сдержать гримасы — короткая вспышка боли исказила черты, и в глазах на миг вспыхнули непролитые слёзы.

Она отложила щётку. Руки — тонкие, бледные — показались ей вдруг чужими, изуродованными. Она рассматривала их, словно пыталась запомнить каждую ссадину, каждый след унижения.

Именно в этот миг в комнату влетела Нина.

— Теперь я хочу услышать всё — и в мельчайших подробностях! — с порога заявила она, стремительно приближаясь.

Её взгляд тут же впился в лицо Анны, и в нём мгновенно вспыхнула ярость.

— Вот ведь змея… Эта Бильшияр совсем озверела! Но ничего, когда‑нибудь она за всё поплатится.

Нина обняла Анну за плечи, притянула к себе. И тогда слёзы, долго сдерживаемые, наконец прорвались — тихо, без всхлипов, просто катясь по щекам, оставляя влажные дорожки.

Стараясь держаться, Анна начала рассказывать — про вызов к старшей наложнице, про боль, про унижение, про разговор с Одашем. Слова лились неровно, то застревая в горле, то вырываясь потоком, словно прорвавшая плотину вода.

— Видимо, ты была права. Зря я понадеялась на него, — выдохнула она наконец, завершив рассказ.

К этому моменту они уже переместились на софу. Анна прижалась к подруге, положила голову на её плечо. Нина успокаивающе гладила её по плечам, по спине — мягко, бережно, как гладят испуганного ребёнка.

— А вот я теперь так не думаю, — вдруг произнесла Нина.

Анна повернула голову, вопросительно взглянув на подругу.

— В саду я увидела настоящего мужчину рода Баладжар. Пусть сейчас он ещё слаб, но в нём точно течёт кровь его отца. И даже всеми любимый Магнеш уступает ему в этом. Но самое главное знаешь что? Изменить его способна только ты.

— Нет, Нина, ты не слышала, что он говорил… и как, — Анна отстранилась, в её голосе звучала горечь. — Он сам не верит в себя.

Нина не ответила. Просто продолжила обнимать подругу, нежно поглаживая её по волосам — так, словно хотела забрать всю боль, всю горечь, все сомнения.

И в этот миг за дверью раздался голос Ферухе — чёткий, взволнованный:

— Мензин Одаш Баладжар!

Анна резко обернулась к Нине, в глазах — немой вопрос. Но наложница лишь улыбнулась — тихо, уверенно, и беззвучно, одними губами прошептала: «Только ты».

В тот же миг двери распахнулись. В проёме возник Одаш — хмурый, но с той новой, непривычной твёрдостью во взгляде, которую Анна прежде в нём не видела.

Девушки склонились в почтительном приветствии. Одаш шагнул внутрь — уверенно, решительно, будто каждый шаг был теперь взвешен и осмыслен. Его взгляд сразу нашёл Анну; казалось, он вовсе не заметил Нину.

Та, не теряя времени, скользнула к двери — тихо, незаметно, словно тень. Лишь на миг задержалась у выхода, бросив на подругу ободряющий взгляд, и исчезла.

— Господин, — тихо произнесла Анна, выпрямляясь.

И тут её взгляд упал на его руку.

Костяшки пальцев — разбиты, в рваных ранах запеклась кровь, а с кончиков пальцев неторопливо, капля за каплей, стекала алая нить, оставляя на полу тёмные пятнышки.

— Ваша рука! — вырвалось у Анны, и голос её дрогнул от внезапного испуга.

Одаш медленно опустил взгляд, словно только сейчас осознавая, что с рукой что‑то не так. Он смотрел на кровь — будто видел её впервые.

Анна не раздумывала. Шагнула к нему, осторожно, но твёрдо взяла его ладонь в свои руки. Кожа его была горячей, шершавой, а раны — свежими, злыми.

— Рану нужно срочно обработать. Ферухе! — её голос прозвучал резко, властно.

Служанка тут же появилась в дверях, словно ждала за порогом.

— Скорее бинты и воду! — приказала Анна.

Ферухе кивнула — коротко, деловито — и исчезла так же стремительно, как появилась.

— Не нужно, Анна, — тихо, почти умоляюще произнёс Одаш. Но в его голосе уже не было силы, чтобы возражать всерьёз.

Анна проигнорировала его слова. Взяла его за руку — бережно, но непреклонно — и подвела к софе, где ещё недавно они сидели с Ниной. С лёгким нажимом заставила его опуститься.

Сама опустилась перед ним на колени.

Внимательно, почти трепетно, осмотрела раны. Костяшки пальцев были сбиты до мяса, кое‑где виднелись мелкие порезы — а в одном месте, как ей показалось, блеснул крошечный осколок стекла.

Ферухе вернулась с подносом. На нём — большая чаша с чистой водой, белые тряпицы, флаконы с прозрачными жидкостями и баночки с густыми мазями.

— Поставь сюда. Спасибо, — кивнула Анна, не отрывая взгляда от раны.

И принялась за работу.

Осторожно, едва касаясь, Анна промывала рану. Каждое движение — выверено, бережно, словно она боялась причинить лишнюю боль. Но дело было не только в осторожности: в рассечённых костяшках таился осколок — крохотный, коварный, — и ей пришлось потрудиться, чтобы извлечь его, а затем вглядеться повнимательнее — не осталось ли ещё одного.

Ферухе молча унесла чашу с окрашенной в алый водой. Анна взяла флакон со резко пахнущей спиртовой жидкостью. На мгновение она замерла, представив, как это должно жечь, и невольно подула на ранку — так, как делала её мама в детстве, когда лечила разбитые коленки.

Одаш не издал ни звука. Ни стона, ни вздоха. Анна время от времени бросала на него осторожные взгляды, но он словно пребывал в другом мире. Взгляд его был устремлён на собственную руку, а лицо оставалось бесстрастным — будто всё происходящее его не касалось.

Она отставила флакон и взяла мазь. И вдруг поймала себя на странной мысли: эта мазь пахла куда приятнее той бурой жижи, которой ей самой обрабатывали раны. В груди шевельнулась горькая усмешка.

Пока она занималась перевязкой, в памяти всплыло другое лицо — Чоксо. Именно ему она впервые в жизни обрабатывала раны, не имея ни опыта, ни знаний. Но тогда рядом были Зейна и Сайс — люди, научившие её этому нехитрому искусству выживания. Анна мысленно поблагодарила богов за то, что свели её с ними. Где они сейчас? Всё ли с ними хорошо?

Закончив с мазью, она взяла бинты.

— Может ли ваша рабыня поинтересоваться, где и как вы получили эту рану? — спросила она, аккуратно обматывая ладонь.

— Не называй себя так, — вдруг резко произнёс Одаш.

Анна подняла на него удивлённый взгляд.

— Не называй себя рабыней. Ты не рабыня. Не для меня точно…

— Господин мой… — начала она, но он перебил.

— И ты права. Я — наследник трона, хоть и забыл об этом. Я хочу измениться. Стать достойным тебя. Но… я не знаю, как это сделать. Когда Магнеша обучали, мне втолковывали, что я никчёмный. Я не знаю как, но сделаю всё, чтобы вернуть то, что принадлежит мне по праву. Я прошу лишь об одном — чтобы ты снова поверила в меня.

— Господин мой, — Анна улыбнулась и взяла его руки в свои, — я всегда верила и верю в вас. Вы займете своё место. И я помогу вам в этом.

— Ты? — в его взгляде мелькнуло недоверие, смешанное с робкой надеждой.

Анна лишь кивнула, не скрывая тёплой, уверенной улыбки.

— Вы примете мою помощь?

Вместо ответа Одаш склонился к ней. Его губы коснулись её губ — нежно, почти трепетно. Поцелуй был приятным, тёплым, но…

Когда Анна закрыла глаза, перед ней возник совсем другой образ. Другой мужчина. Другие глаза. Другое прикосновение.

И это осознание обожгло её изнутри — тихо, незаметно, но неотвратимо.

***

— Ты сможешь достать всё это? — тихо спросила Анна, вглядываясь в лицо Нины, словно пытаясь прочесть в нём ответ раньше, чем прозвучат слова.

— Достану, конечно. Но на это уйдёт некоторое время, — уверенно ответила наложница, и в её взгляде мелькнула та самая решимость, за которую Анна так ценила подругу.

Время медленно приближалось к полудню. Утренний свет, пробивавшийся сквозь резные ставни, ложился на лицо Анны, когда она проснулась в объятиях Одаша. В памяти тут же вспыхнул их вчерашний разговор — и сердце ёкнуло от робкой надежды.

Её план сдвинулся с мёртвой точки. Ей удалось — пусть едва‑едва — пробудить в Одаше искру. Ту самую, что могла разгореться в пламя. Это уже было немало.

Утром она попросила его хранить их разговор в тайне.

— Пусть до вечера все останется между нами, — сказала она. — На все вопросы я отвечу сама.

И вот теперь, когда они с Ниной сидели в её покоях, дверь резко распахнулась — и в комнату влетела раскрасневшаяся Ферухе. Её глаза горели от волнения, а дыхание было прерывистым, будто она бежала через весь гарем.

— Госпожа! Махирад собирает всех в главном зале.

Анна невольно напряглась. В груди зашевелилось недоброе предчувствие.

— Что‑то случилось? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не знаю точно, — Ферухе нахмурилась, подбирая слова. — Но я успела услышать, что за старшей наложницей и её дочерью специально послали евнухов.

— Грядет буря, — мрачно произнесла Нина, и в её голосе не было ни тени сомнения.

***

Махирад Садише медленно обвела взглядом собравшихся — хмурым, пронизывающим, словно проверяя каждого на прочность. В её глазах читалась не просто строгость, а холодная решимость: она знала — пора пресекать то, что уже грозило обернуться позором для всего рода Баладжар.

Нина и Анна стояли, опустив глаза в пол, будто две провинившиеся девочки. Но Садише знала: за этой покорностью скрывается сила, которую нельзя недооценивать. Напротив них, словно статуя из чёрного мрамора, замерла Тамиша. Её взгляд, полный неприкрытой ненависти, неотрывно следил за Анной — избранной Одаша. Махирад мысленно вздохнула: «Эта девчонка… Она не просто опасна. Она — угроза».

За их спинами толпились остальные жительницы гарема — молчаливые, настороженные, как стая птиц перед бурей.

— Махирад Садише, старшая наложница пришла, — тихо, почти шёпотом, произнесла Рунна.

Толпа мгновенно расступилась, образуя узкий проход.

И тогда вошла она.

Бильшияр шагнула в центр зала с гордой осанкой, высоко подняв голову. На лице — привычная маска самодовольства, лёгкая улыбка, словно всё происходящее лишь забавная игра. Она бросила мимолетный взгляд на хмурую дочь Повелителя, а затем её глаза, острые, как лезвия, впились в Анну.

Синяки на лице девушки вспыхнули в памяти Бильшияр, воскрешая неприятные воспоминания. «Как эта девка осмелилась? Как смогла настроить Магнеша против меня? Как позволила себе встать между мной и моим сыном?» Но сейчас не время было выплескивать гнев. Не перед этой старой змеёй.

— Махирад, — произнесла Бильшияр, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти почтительно.

— Значит, ты здесь — закон и сила? — не поворачивая к ней головы, бросила Садише.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Бильшияр. Её глаза вспыхнули гневом, и взгляд метнулся к Анне — к этой девчонке, стоящей с опущенной головой. «Это всё из‑за неё!»

— Не нужно прожигать взглядом несчастную девушку, — холодно осадила её махирад. — Она ни слова не сказала об этом вопиющем случае. А вот мне хотелось бы узнать: с каких это пор одна рабыня ставит себя выше других? Если тебя зовут в постель Повелителя чаще остальных, это ещё ничего не значит.

— Я — мать детей Повелителя! — голос Бильшияр задрожал от ярости. — Мать наследника трона!

Её слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые тучи перед грозой. В зале стало тихо — настолько тихо, что слышно было, как где‑то вдалеке бьётся о стекло одинокая муха. И вдруг — короткий, дерзкий смешок Нины, словно камешек, брошенный в застывшее озеро. За ним последовал низкий, хрипловатый смех махирад Садише — смех, в котором не было ни капли веселья, лишь холодная, отточенная годами власть.

Садише шагнула вперёд. Её простая, но благородная одежда, лишённая вычурных украшений, резко контрастировала с пышным убранством Бильшияр. На фоне махирад старшая наложница вдруг показалась жалкой: увешанная драгоценностями, закутанная в тяжёлые ткани, она выглядела как кукла, наряженная для чужого удовольствия.

— Ты всего лишь одна из шлюх в постели моего сына, — голос Садише звучал ровно, но каждое слово било точно кнутом. — Единственное, что тебя отличает от остальных, Рохан, по каким‑то известным лишь ему причинам, позволил тебе понести от Повелителя. Запомни раз и навсегда: Одаш — наследник трона. Старший сын законной жены Повелителя.

Бильшияр молчала. Её лицо, и без того румяное от природы, наливалось багровым цветом — гнев клокотал внутри, но вырваться наружу не смел. Она сжимала кулаки, ногти впивались в ладони, но ни единого слова возражения так и не сорвалось с её губ.

Садише медленно обвела взглядом собравшихся. Евнухи втянули головы в плечи, девушки невольно прижались друг к другу — все словно пытались стать меньше, незаметнее, лишь бы не привлечь к себе внимание этой женщины, чья воля сейчас была законом.

— Я хочу, чтобы все вы запомнили, — её голос, тихий, но пронзительный, проникал в самое сознание. — Я, махирад Садише Баладжар, мать Повелителя Джихиньяра, глава гарема. Моё слово здесь — закон. И пока я жива, так и будет. Если вы хотите жить в тепле и достатке, минуя все беды и бури, вы должны прислушиваться к моим словам.

— Госпожа! — вырвалось у Бильшияр, но Садише даже не дрогнула.

— Вот именно, Бильшияр. Я — госпожа. Ты — всего лишь наложница. И, как все наложницы, должна жить по здешним правилам. Подчиняться воле главы гарема. Моим правилам. Моей воле.

На губах Садише расцвела ядовитая усмешка — холодная, как лезвие кинжала.

— Слушайте все! За нарушение правил и дисциплины в гареме старшая наложница Бильшияр будет наказана. Она проведёт в заключении три дня и три ночи.

Её слова повисли в воздухе, а затем она резко обернулась к евнухам:

— Увести.

— Нет! Не прикасайтесь ко мне! Вы не смеете! Я возлюбленная Повелителя! Он узнает обо всём, и вам отрубят головы! Нет! — крик Бильшияр разорвал тишину, резкий, истеричный.

Её уводили, а она всё продолжала кричать, вырываться, сыпать угрозами. Крики эхом отдавались в стенах зала, пока наконец не стихли вдали.

Тишина. Тяжёлая, оглушающая. Никто не мог поверить, что это произошло. Никто не смел даже представить, что кто‑то осмелится так поступить с Бильшияр — женщиной, которую все давно считали неприкосновенной, вседозволенной, почти равной Повелителю.

Но Садише Баладжар никогда не забывала, кто она. И сегодня напомнила всем.

— Я хочу, чтобы вы все уяснили: любой, кто нарушит правила, понесёт наказание в соответствии со своим прегрешением. Ты услышала мои слова, Тамиша?

— Да, махирад, — дрожащими губами прошептала девушка.

Всё её тело содрогалось от накативших эмоций. Рядом стояла помощница Бильшияр, крепко сжимая её руку, словно боясь, что Тамиша сейчас совершит какую‑то глупость. Обе были в шоке — их мир, где Бильшияр была почти богиней, только что рухнул.

— Хорошо, — Садише кивнула, её взгляд скользнул по замершим фигурам присутствующих. — Можете расходиться.

***

Едва фигура махирад скрылась за массивной дверью, Тамиша рванулась вперёд — резко, отчаянно, словно за ней гнались призраки. Она метнулась во двор, не разбирая дороги, не замечая ни слуг, ни колонн, ни солнечных бликов на мраморных плитах. Всё вокруг слилось в размытое пятно — лишь бешеный стук сердца в ушах да жгучая пелена слёз перед глазами.

И потому не удивительно, что она с размаху врезалась в кого‑то, вышедшего из‑за поворота.

— Сестра моя, я даже не предполагал, что ты так сильно жаждешь встречи со мной, — добродушно усмехнулся Магнеш, привычно подтрунивая. Но стоило ему взглянуть на её лицо — на раскрасневшиеся щёки, лихорадочно блестящие глаза, дрожащие губы, — и улыбка тут же погасла. Он напрягся, схватив её за плечи: — Тамиша, что случилось?

— Брат, — всхлипнула она, хватая его за рукав, — нужно как можно скорее найти отца! Всё ему рассказать. Он должен спасти её!

— Что рассказать? Кого спасти? Тамиша, во имя Рохана, говори яснее! — в голосе Магнеша прорезалась резкость — не от злости, а от бессилия перед её истерикой.

— Махирад отправила нашу мать в темницу на три дня и три ночи! — выпалила Тамиша, глотая слёзы.

Магнеш отшатнулся. На миг замер, словно его ударили в грудь. Затем медленно выдохнул, сжимая кулаки.

— За что?

Тамиша вытерла слёзы — торопливо, неуклюже, размазывая их по щекам. Магнеш терпеть не мог женских слёз. Он никогда не знал, что делать в такие моменты — как утешить, как успокоить. Потому лишь неловко похлопал её по спине, ожидая, пока она немного возьмёт себя в руки.

— Кто‑то рассказал махирад о том, что произошло вчера, — наконец выдавила Тамиша.

Магнеш не стал уточнять, о чём речь. Он и сам был свидетелем. Конечно, речь шла о побоях Анны — о синяках на её лице, о слезах, дрожащих в синих глазах.

В нём зашевелилась внутренняя борьба. С одной стороны — мать. Его мать. Женщина, которая пестовала его, баловала, защищала. С другой — махирад, чья власть неоспорима, чьё право карать и миловать закреплено веками.

Но стоило ему мысленно вернуться к тому мгновению — к бледному лицу Анны, к её опущенным ресницам, к едва заметной дрожи губ, — и выбор сделался очевиден.

«Прости, мама. В этот раз я не стану на твою сторону».

— Да что же ты стоишь? Нужно скорее рассказать всё отцу! — вскрикнула Тамиша и рванулась вперёд, снова устремившись вдоль дорожки.

Она успела сделать лишь несколько шагов — прежде чем брат резко схватил её за руку, останавливая.

— Нет, Тамиша.

— Что? — она обернулась, не веря своим ушам, будто ослышалась.

— Я сказал — нет, — повторил Магнеш, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, что Тамиша невольно вздрогнула.

Она резко вырвала руку из его ладони, отступила на шаг, словно пытаясь разорвать не только физическое, но и душевное соприкосновение.

— Ради пустяков?! — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Очнись, Магнеш! Речь идёт о нашей матери! Или ты не слышал, что я тебе говорила?

Магнеш молчал. Его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, скользил по лицу сестры. Он понимал её боль, её ярость — и где‑то в глубине души даже разделял их. Но в голове, словно высеченные в камне, стояли слова, которым его учили с детства: честь, долг, справедливость. И сейчас эти слова говорили ему иное.

Бильшияр перешла черту.

— Я всё прекрасно слышал, сестра, — наконец произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Но услышь и ты меня. Махирад в своём праве. Мама действительно нарушила правила — и должна понести заслуженное наказание.

— Заслуженное?! — Тамиша покачала головой, будто пыталась стряхнуть с себя наваждение. — Магнеш…

— Всё, хватит, Тамиша! — его голос грянул, как удар хлыста. — Я сказал — ты услышала. Не нужно своими глупыми истериками позорить нашу мать. Дай ей шанс понести наказание с достоинством.

Тамиша опустила руки. Они дрожали — то ли от гнева, то ли от бессилия. На глаза снова навернулись слёзы, горячие, жгучие. Она не хотела соглашаться. Не хотела признавать правоту брата. Но где‑то на краю сознания шевельнулась мысль: а вдруг он прав? Может, стоит позволить матери показать, что никакое наказание не способно сломить её дух?

В этот миг взгляд Тамиши случайно скользнул по тропинке, ведущей к реке. Там, в отдалении, шествовали несколько девушек. Они смеялись, оживлённо переговаривались, не замечая детей Повелителя. Но Тамиша видела лишь одну — ту, чьи глаза были синее самого глубокого океана.

— Дрянь, — прошипела она сквозь зубы. — Я вырву ей язык и сломаю все кости. Это всё из‑за неё!

Магнеш проследил за её взглядом — и лицо его мгновенно окаменело. Он схватил сестру за плечи, встряхнул так резко, что её зубы клацнули. Тамиша уставилась на него округлившимися глазами, не понимая, откуда в нём взялась эта холодная, беспощадная ярость.

— Не смей! — его голос прозвучал тише, но от этого стал ещё страшнее. — Если хоть пальцем тронешь её — будешь иметь дело со мной. Ты поняла меня, Тамиша? Поняла?!

Он встряхнул её ещё раз.

— Поняла! — выкрикнула она, вырываясь. — Что же вы все находите в этой девке?! Чем она околдовала вас?!

Магнеш не ответил. Его взгляд оставался ледяным.

А Тамиша, отдышавшись, снова посмотрела на группу девушек. Среди них выделялась одна — рыжеволосая, молчаливая, отстранённая от общего веселья. В голове дочери Повелителя начал складываться план. Если она сама не может отомстить — пусть это сделают чужие руки.

***

— Анна?

Одаш переступил порог своих покоев, и взгляд его тут же метнулся по комнате — искал, выхватывал каждую тень, каждый изгиб пространства, будто боялся, что она растворилась, как утренний туман.

Записка, доставленная маленьким круглым евнухом, всё ещё горела в его памяти: «Я жду Вас в ваших покоях, мой господин». Почерк — ровный, аккуратный, словно выверенный каждым ударом сердца. Это послание застало его в библиотеке, где он, полный решимости, рылся в книгах — искал то, что поможет ему измениться. Стать достойным. Стать наследником.

Но за весь день он не нашёл ничего, что могло бы дать ему опору. Лишь пыль веков и тяжёлые тома, чьи страницы шептали о вещах, которых он не понимал.

И вот теперь он здесь.

— Я здесь, мой господин, — раздался голос из спальни.

В груди Одаша вспыхнуло пламя — робкое, но жгучее. Неужели?..

Он шагнул вперёд, широко, почти порывисто, но замер на пороге, словно наткнувшись на невидимую стену.

Анна была не одна.

Его избранная стояла у стола, прямая, собранная, а на кровати — вальяжно, с лёгкой насмешкой во взгляде — расположилась Нина. Увидев его замешательство, наложница усмехнулась, поднялась и поклонилась — строго по правилам, но в каждом движении сквозила едва уловимая ирония над растерянным мужчиной.

— Присаживайтесь, мензин, — Нина указала на стул рядом со столом, где стояла Анна. — Не нужно стесняться.

Одаш почувствовал, как жар приливает к лицу. Он покраснел — так сильно, что Нина едва сдержала смех. Пока он, опустив голову, неуклюже усаживался, она тихо, почти беззвучно, усмехалась.

— Это ваша первая ошибка, — вдруг произнесла Анна.

Одаш вскинул на неё удивлённый взгляд.

— Не позволяйте никому насмехаться над собой, — пояснила она твёрдо. — Вы — наследник.

— Но ведь это… — он запнулся, растерянный, не находя слов.

— Анна права, господин, — подхватила Нина, и в её голосе уже не было насмешки — только серьёзность. — Я сделала это без злого умысла, но есть те, кто станут поступать так намеренно. Чтобы вывести вас из себя. Чтобы унизить.

Одаш сглотнул, кивнул — на этот раз твёрдо:

— Я понял.

Анна улыбнулась — тепло, ободряюще.

— С сегодняшнего дня мы начнём с вами заниматься по этим книгам, — она положила ладонь на внушительную стопку томов, возвышавшуюся на столе.

Одаш посмотрел на эту бумажную гору — и плечи его невольно опустились. В библиотеке он даже не предполагал, что объём знаний, необходимых ему, окажется столь… необъятным.

«А ведь это лишь малая часть того, что должен знать наследник», — с лёгкой горечью подумала Анна. «У меня учебников было куда больше, а ведь я даже не была наследной принцессой».

— Ещё одно, — продолжила она, и голос её стал жёстче, лишённым всяких полутонов. — Запомните, господин: если вы хотите достичь нашей цели, никто не должен знать о наших занятиях.

— Почему? — искренне недоумевал Одаш.

Он помнил — она говорила об этом утром. Но смысл ускользал от него, как тень в полдень.

— Первое. Это всё тот же приказ Повелителя, — пояснила Нина, и в её голосе прозвучала стальная нотка, не терпящая возражений. — Второе. Бильшияр не допустит этого. Стоит ей узнать о ваших занятиях, как она сделает всё, чтобы помешать. Ведь ей не нужен сильный соперник сыну. Сейчас шансы Магнеша получить титул истинного наследника очень высоки — ведь вас считают… э‑э…

— Глупым. Трусливым, — глухо закончил за неё Одаш, и в этих словах не было ни вызова, ни горечи — лишь холодная констатация факта.

Нина сочувственно улыбнулась — тепло, но без тени жалости.

— И первое, что она сделает, — добавила наложница, — уберёт вашего «учителя».

Одаш резко поднял взгляд на Анну. В его глазах вспыхнул огонёк — не ярости, но решимости.

— Я не допущу этого.

— Это прекрасно, — не удержалась Анна, и в её голосе проскользнула едва заметная нотка гордости.

— Хорошо. Держать всё в тайне. Это я понял, — кивнул Одаш, но в тоне его сквозила тень сомнения. — Хотя и сомневаюсь, что удастся всё скрыть. Ведь вокруг всегда бродят слуги.

Нина и Анна обменялись быстрыми, многозначительными улыбками.

— Но сейчас их здесь нет, — подмигнула Нина.

Щеки Одаша мгновенно залила алая краска. Он понял, на что намекают девушки, и от этого осознания стало ещё теплее — и неловко.

— Никто не удивится, если вы будете проводить ночи со своей любимой наложницей, — продолжила Нина, и в её словах не было ни тени насмешки — лишь холодный расчёт.

— Совсем скоро состоится День Вознесения, — вступила Анна, и голос её стал твёрже, словно высеченный из камня. — По традиции именно в этот день Повелитель может назвать имя истинного наследника. До сих пор им негласно были вы. Но есть подозрения, что в этот раз Повелитель назовёт имя вашего брата. И если Совет поддержит это решение, тогда изменить всё будет куда сложнее.

С каждым её словом плечи Одаша опускались всё ниже, будто на них легла невидимая, но тяжкая ноша. Он понимал: никто на Совете не встанет на его сторону. Возможно, кое‑кто из сторонников Садише выскажет возражения — но полагаться на это не стоит.

— Вы же понимаете, что всё это может не сработать? — спросил он уныло, и в его голосе прозвучала безнадёжность, словно он уже видел перед собой закрытую дверь.

Анна поджала губы. Время для сомнений прошло. Нужно было действовать — немедленно.

— Не волнуйтесь, господин, — произнесла она мягко, но твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Они переменят своё мнение о вас.

Одаш поднял на неё взгляд. Но в его глазах плескалось море обречённости и недоверия — словно он пытался найти в её словах опору, но не находил.

— Я уверяю — всё изменится после того, как вы выиграете на Турнире в День Вознесения, — произнесла Анна мягко, но с той непоколебимой твёрдостью, которая всегда пробивалась сквозь её нежность.

— Это невозможно! — Одаш резко вскочил, словно слова Анны обожгли его изнутри. В глазах — буря, в голосе — отчаяние. — Я никудышный боец! Воины поднимут меня на смех. Меня! Наследника, который даже меч держать толком не умеет…

Он запнулся, будто сам ужаснулся собственной слабости, прозвучавшей так обнажённо.

Анна не дрогнула. Шагнула к нему, и её ладони, лёгкие, но уверенные, легли на его сжатые кулаки. Тепло её прикосновений будто пробило ледяную корку, сковавшую его душу.

— Всё будет хорошо, мой господин, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Вас обучат всему необходимому.

— Как?! — он рванулся было назад, но она не отпустила. — Повелитель не допустит этого. Он никогда не позволит…

— Оставьте это мне, — перебила она, и в её голосе зазвучала такая спокойная, почти бесстрашная уверенность, что Одаш невольно замер.

Он заглянул в её глаза — и вдруг увидел там то, чего давно уже не видел в зеркале: силу. Не ту грубую, показную силу воина, а тихую, упорную мощь, способную сдвигать горы. И эта сила, словно ток, пробежала по его венам, разгоняя застойный холод сомнений.

Медленно, глубоко выдохнув, он опустился обратно на стул. Плечи чуть расправились. Взгляд, ещё влажный от смятения, уже искал в её лице опору.

— Сколько у нас времени? — спросил он наконец — не жалобно, не обречённо, а так, как спрашивают, когда уже готовы действовать.

— Три месяца, господин, — ответила Анна, и в уголках её губ мелькнула тень улыбки — не радостной, но решительной. — И мы используем каждый из них.

Глава 12

Рассвет едва тронул небо бледной лазурью, когда Анна и Нина бесшумно покинули покои Одаша. Верный Абби, словно тень, скользнул рядом — его молчаливое присутствие стало негласной гарантией, что их уход останется незамеченным.

В воздухе ещё витал сумрак ночи, а в головах — вихрь мыслей. План был обрисован, первые шаги намечены, обучение началось. Усталость тяжким грузом ложилась на плечи, но в сердцах теплилось странное, почти дерзкое удовлетворение: они взялись за дело.

— Я могу привести человека, который обучит мензина бою на мечах, — выдохнула Нина, заваливаясь на кровать Анны. Голос её звучал устало, но в нём ещё пульсировала энергия только что завершённого разговора. — Но вот что делать со стрельбой и верховой ездой?

Анна опустилась рядом, задумчиво прикусив губу. Сон наваливался, как тяжёлое одеяло, но она боролась с ним — слишком много ещё предстояло обдумать. Взгляд скользнул по расслабленному лицу Нины, и через миг тишину комнаты разбавило тихое сопение. Анна улыбнулась — едва заметно — и сама не заметила, как погрузилась в сон вслед за подругой.

***

Едва Анна успела погрузиться в краткий, тревожный сон — всего пара часов забытья, — её уже подняли. Впереди ждала подготовка к поездке в главный храм Рохана.

Этот день… Он вспыхивал в календаре раз в месяц, словно редкий алый цветок среди серых буден. Единственный день, когда женщинам гарема дозволялось переступить порог дворца, выйти за его высокие, неприступные стены. Но свобода эта была условной, дарованной лишь по воле махирад. Лишь те, кого она соизволит одобрить, могли ступить на городскую мостовую.

Негласное правило отсекало многих: право на выход получали лишь те, кто уже «принадлежал» мужчинам из властной верхушки. Для Анны это была третья такая поездка.

И смысл её выходил далеко за рамки простого выезда. В этот день двери главного храма открывались для всех нуждающихся. Здесь, под сенью древних колонн, женщины из гарема — рука об руку со жрецами — превращались в проводников милосердия: раздавали пищу голодным, помогали лечить больных, поддерживали тех, кто потерял надежду.

Для одних это был почёт — знак особого доверия и благосклонности. Для других — тяжкое испытание, почти наказание. Ведь порой приходилось сталкиваться с вещами, от которых сжималось сердце: грязь, боль, отчаяние, запахи недугов и нищеты.

Но Анна не жаловалась.

Она бралась за работу с таким искренним рвением, что это не могло не броситься в глаза. Ничто не вызывало в ней брезгливости: ни грязные раны, ни рваная одежда страдальцев, ни тяжёлый труд. Она отдавала себя без остатка — и это постепенно складывалось в нечто большее, чем просто доброе дело.

Среди простых людей о ней начали говорить. Сначала — шёпотом, осторожно, словно пробуя имя на вкус. Потом — всё громче, увереннее. Избранная старшего мензина… Женщина с большим и добрым сердцем.

Нина прислушивалась к этим отголоскам с холодной удовлетворённостью. Пока это были лишь первые ростки, но она знала: скоро слухи разойдутся по всей столице. И это сыграет им на руку.

А Тамише… Тамише всё это было ненавистно.

Она терпеть не могла эти выезды. Сама мысль о том, чтобы ступить за порог храма и окунуться в мир нищеты и страданий, вызывала у неё тошноту. А каждое новое упоминание Анны, каждое восторженное «она такая добрая», «она помогла», «она не побоялась» — словно острый шип, впивающийся в сердце.

Злость росла в ней, как чёрная волна, поднимаясь всё выше, грозя захлестнуть разум. Она не могла больше терпеть. Не могла смотреть, как другая купается в лучах славы, которую Тамиша считала своей по праву.

И тогда она приняла решение.

Пора. Пора привести в действие свой план. Пока Анна ещё не успела стать легендой — пока её доброе имя не укрепилось настолько, что его уже не разрушить.

***

После полудня Анна брела к своим покоям, едва переставляя ноги. Встреча с махирад, бесконечные сплетни, выбор тканей для новых нарядов — всё это казалось мелочами, пустяками, но высасывало силы, словно невидимый хищник. Пару часов сна оказались лишь жалкой подачкой уставшему телу.

Она шла, увлечённая разговором с Ферухе о шёлке и парче, и не заметила фигуру, застывшую у её дверей. Агна.

Всё произошло в мгновение ока.

Рыжая наложница резко оттолкнула Ферухе в сторону — та вскрикнула, пошатнулась. В тот же миг Агна схватила Анну за руку и рывком втащила в комнату.

Анна не успела даже вскрикнуть.

Толчок в спину — и она упала на пол, больно ударившись локтями. Агна обернулась, с грохотом захлопнула дверь перед носом опомнившейся Ферухе. Ключ в замке повернулся трижды — холодно, безжалостно, отрезая путь к спасению.

— Ты ведь специально это сделала, да?! — голос Агны, шипящий, как змеиное жало, разрезал тишину. — Ты! Позавидовала моему счастью!

Анна инстинктивно вскинула руки, прикрывая лицо. И вовремя — острые ногти Агны мелькнули в воздухе, едва не коснувшись глаз.

— Что ты делаешь? О чём говоришь?! — вырвалось у Анны, и она изо всех сил попыталась оттолкнуть Агну — ту, что, казалось, в одно мгновенье лишилась рассудка.

Ей удалось чуть отстранить соперницу, но Агна, изворотливая и яростная, увернулась и с размаху ударила Анну по лицу. Голова избранной мотнулась вбок; стиснув зубы, она сдержала крик — лишь тихий всхлип прорвался сквозь сжатые губы.

— Ты отравила меня и заняла моё место! — шипела Агна, и в её глазах пылала такая ненависть, что Анна на миг оцепенела.

Она боролась — отчаянно, до последнего дыхания. Но рыжая наложница оказалась куда крупнее, куда сильнее хрупкой избранной. Они катались по полу, сбивая дыхание, хватая друг друга за волосы, за плечи, за запястья. Агна рвалась нанести как можно больше ран — не столько телесных, сколько душевных; Анна же лишь защищалась, пытаясь прикрыться, увернуться, сберечь себя от новых ударов.

— Это ты! Ты всё подстроила! — вновь взорвалась Агна, её голос дрожал от ярости и боли, будто она сама верила в то, что кричала.

— Ты ошибаешься, — сквозь стиснутые зубы выдавила Анна.

— Не ври! Я знаю! Мне сказали, что это сделала ты!

— Что? Кто…

Очередной удар — резкий, хлесткий — Анна не успела парировать. Мир на миг померк от жгучей боли; она зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями, но Агна уже не останавливалась. С глазами, полными безумия, она рванула складки своего платья — и в руке блеснул нож для писем.

Анна увидела лезвие — тонкое, острое, сверкающее в свете ламп. Увидела, как Агна заносит руку для удара. И единственное, что она успела, — вскинуть ладони, прикрывая лицо.

В этот миг дверь с грохотом распахнулась — будто её вынесло взрывом.

Агна вздрогнула, обернулась.

На пороге стоял Одаш. За его спиной — перепуганные Ферухе и Нина, старший евнух, семма Соен и ещё несколько слуг. Мензину хватило мгновения, чтобы оценить происходящее.

С рыком он бросился вперёд, схватил Агну за руку, вырвал нож и оттолкнул её так резко, что девушка пролетела через всю комнату и врезалась спиной в стену. Удар оглушил её; на миг она обрела неподвижность, а затем безвольно осела на пол, словно кукла с оборванными нитями.

— С тобой всё в порядке? Ты ранена?! — голос Одаша дрогнул, но в нём не было ни тени паники — только холодная, сосредоточенная тревога.

Он опустился рядом с Анной, бережно помог ей подняться, осмотрел — внимательно, цепко, выискивая раны. Затем прижал к себе, крепко, надёжно, будто пытаясь заслонить от всего мира.

— Всё хорошо, — тихо ответила Анна, глядя, как евнухи под руководством старшего Табих Алага уводят Агну — уже очнувшуюся, но безвольную, рыдающую.

— Великий Рохан, что на неё нашло? — Нина нахмурилась, провожая взглядом рыдающую девушку. В её голосе звучало не столько сочувствие, сколько недоумение.

— Я немедленно вызову лекаря! — наконец обрела дар речи семма Соен.

Одаш обернулся к ней. Его взгляд — тяжёлый, пронизывающий — заставил женщину побледнеть, сжаться, словно от удара. Ведь именно на ней лежала ответственность за порядок в гареме. Она попятилась, затем развернулась и почти выбежала из комнаты — видимо, действительно спеша за лекарем.

Ферухе, не дожидаясь указаний, уже умчалась прочь — искать лекаря.

Нина насмешливо хмыкнула, покачала головой.

— Агне кто‑то сказал, что это я отравила её в день пинайта, чтобы занять её место, — произнесла Анна, не обращая внимания на суетливое бегство семмы. Её голос звучал ровно, но в глубине глаз таилась усталость.

Одаш усадил избранную на диван, взглянул на неё — удивлённо, настороженно.

— О чём ты?

— Не верьте ничему, что вам будут говорить, мензин, — голос Нины прозвучал резко, как лезвие, рассекающее туман сомнений. — Махирад с самого начала выбрала для вас именно Анну. Зная о подлом характере и грязных приёмах Бильшияр и её подручных, госпожа Садише сделала так, чтобы все поверили: избранной стала Агна. Как показала нам практика, ваша бабушка поступила мудро. В день пинайта наложницу Агну действительно отравили — в попытке сорвать церемонию.

Одаш хмурился всё сильнее, с каждым словом Нины его пальцы непроизвольно сжимались вокруг ладони Анны. Она мягко погладила его предплечье — лёгкое, успокаивающее прикосновение. Он ответил слабой улыбкой и, склонившись, коснулся губами её пальцев.

— Думается мне, сама Агна до такого додуматься не могла бы, — задумчиво протянула Нина, её взгляд скользнул по комнате, словно выискивая невидимые нити заговора.

— А ведь я совсем недавно видела её в компании госпожи Тамиши, — внезапно раздался голос Ферухе.

Девушка появилась так тихо, что никто не заметил её возвращения. В руках она держала деревянную коробку, от которой резко пахло лекарственными травами. Вместо лекаря.

На вопросительные взгляды присутствующих Ферухе лишь пожала плечами:

— Серьёзных травм нет. Эти я и сама могу обработать. А вот лишние уши здесь ни к чему.

Анна и Нина одобрительно закивали. Одаш, хоть и не одобрил столь вольной самостоятельности слуги, промолчал — перехватив строгий взгляд Анны.

— Мензин, прошу, отойдите в сторону, чтобы я смогла помочь своей госпоже, — твёрдо потребовала Ферухе.

Если бы Анне не требовалась помощь, Одаш наверняка не сдержался бы. Но сейчас ему оставалось лишь молча отступить. Он отошёл, а Ферухе деловито заняла его место, доставая из коробки бинты и мази.

— Честно говоря, я не удивлена, — фыркнула Нина, бросив взгляд на Ферухе. — У них с матерью один гнилой душок на двоих. Бильшияр отравила Агну, а Тамиша настроила дочь против Анны.

— Я сейчас же пойду к махирад, — Одаш сжал кулаки, голос звучал твёрдо. — Это нельзя оставить безнаказанным.

Нина что‑то ответила, и между ними завязался разговор. Ферухе продолжала обрабатывать царапины и ссадины Анны.

А в голове Анны тем временем зрела идея — хрупкая, но острая, как лезвие ножа.

***

Махирад Садише погрузилась в строки письма от дочери. Тёплая, светлая улыбка невольно тронула её губы. В каждом слове — покой и радость: у девочки всё хорошо, внуки здоровы, скучают… Для старой женщины это и было счастьем — простым, настоящим, без пышных речей и показных жестов.

— Госпожа, мензин Одаш просит встречи, — раздался от дверей сдержанный голос Рунны.

Садише оторвала взгляд от письма, слегка приподняв брови. Одаш? Сам пришёл? Это было необычно. Внук никогда прежде не искал её аудиенции.

Она отложила письмо, лёгким движением руки дала знак — впустить.

Дверь распахнулась, и в покои шагнул Одаш. Он склонился в почтительном поклоне:

— Приветствую вас, светлейшая махирад. Как вы поживаете?

Садише внимательно взглянула на него. В чертах внука она безошибочно узнавала сына — своего первенца. Тёмные волосы, прямой взгляд, сдержанная осанка… Не то что сын альгерской девки. Мысль промелькнула холодно, но тут же растворилась — сейчас было не до старых обид.

— Всё хорошо, мой дорогой, — ответила она мягко. — Твоя забота греет мою душу. Но скажи, что привело тебя в мои покои?

Одаш выпрямился, взгляд его был твёрд, но в нём читалась нехарактерная для него напряжённость.

— Я пришёл с просьбой, госпожа. За всю жизнь я ни разу ни о чём не просил. Но сейчас… боюсь, без вашей помощи мне не обойтись.

Садише приподняла бровь, и на губах её снова расцвела улыбка — на этот раз с ноткой любопытства.

— Ты заинтриговал меня. — Она похлопала ладонью по дивану рядом с собой. — Присаживайся, мой мальчик.

Одаш склонил голову в знак благодарности и занял место подле неё.

— Рунна, принеси чаю мензину, — распорядилась Садише, а затем вновь обратилась к внуку: — Ну же, чем может помочь тебе такая старая женщина, как я?

— Ну что вы, госпожа, — мягко возразил Одаш. — Вы из тех женщин, что с годами становятся лишь краше.

Садише рассмеялась — искренне, почти по‑девичьи. Не такой уж он потерянный, как я думала.

Рунна принесла чай. Одаш терпеливо дождался, пока слуга разольёт напиток по чашкам и отойдёт в сторону.

— Для начала я хотел бы ещё раз поблагодарить вас за тот великий дар, что вы вручили мне в день пинайта, — произнёс он, взяв чашку в руки.

Садише сделала глоток, поставила чашку на столик и улыбнулась с удовлетворением.

— Я рада, что смогла порадовать тебя. Анна — милая девушка.

— Вы правы, госпожа. И именно из‑за неё я пришёл к вам.

Глаза Садише блеснули — теперь уже не просто любопытством, а острым, цепким вниманием.

— Я слушаю тебя.

— Не знаю, слышали ли вы, но сегодня на мою избранную напала одна из наложниц. Кажется, её зовут Агна. Она накинулась на Анну с кулаками, а затем попыталась убить ножом.

Садише резко приложила руку к груди. Взгляд её метнулся к Рунне — холодный, требовательный. Почему никто не доложил? Помощница выглядела не менее удивлённой.

— Я ничего не слышала об этом. Надеюсь, с Анной всё хорошо?

— Да, я успел вовремя. Девушку увёл старший евнух.

— Не волнуйся, мой дорогой внук, — голос Садише стал твёрдым, как закалённая сталь. — Я немедленно займусь этим делом.

— Я не сомневаюсь в этом, — склонил голову Одаш. — Уверен, вы накажете всех виновных. Но эта ситуация заставила меня задуматься… и пробудила волнение в моей душе. Я искренне беспокоюсь за жизнь и здоровье Анны.

— Вы думаете, я не в силах обезопасить вашу избранную? Обезопасить гарем? — в голосе Садише зазвенела сталь, а брови недовольно сошлись к переносице.

— Нет, светлейшая, и в мыслях такого не было, — Одаш поставил чашку на столик, качнул головой, взгляд его оставался твёрдым, но почтительным. — Никто не сомневается в ваших силах. Но поймите… Анна — моя единственная наложница. Она дорога мне. Ведь это ваш подарок. И… возможно, она уже носит моё дитя.

Садише замерла. Слова внука повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Она вгляделась в его лицо — в напряжённую линию скул, в чуть подрагивающие пальцы, в глаза, где плескалась неподдельная тревога. Искренен. Действительно искренен.

И в этой искренности была правда — та, которую нельзя игнорировать. Девушка, возможно, уже носит под сердцем наследника рода Баладжар. Риск недопустим.

Одаш уловил миг, когда её взгляд смягчился, когда в нём промелькнуло понимание. Получилось. В груди шевельнулось тихое удовлетворение: Анна могла бы мной гордиться.

— Дабы сердце моё было спокойно, я прошу позволения приставить к Анне охрану, — произнёс он, внимательно следя за реакцией Садише.

— Я услышала тебя, дорогой внук, и полностью согласна с твоим решением. Я сейчас же прикажу приставить к девушке одного из сильнейших евнухов, — кивнула махирад, и в её голосе уже не было прежней резкости.

— Я благодарен вам, — склонил голову Одаш, но тут же добавил: — Однако боюсь, что не могу доверять евнуху. К сожалению, злые люди могут дотянуться и до них.

— Ты думаешь, что евнух способен предать? — в тоне Садише проскользнула тень раздражения. Намёк ей не понравился.

— Прошу прощения, если мои слова вас задели, — искренне произнёс Одаш и виновато потупил взгляд.

— Что ты, ничего такого, — тут же смягчилась махирад. — К тому же ты прав: верность нынче не в чести. Но что ты предлагаешь?

— В конюшнях Повелителя есть человек по имени Чоксо. Его доставили во дворец вместе с Анной. Так вышло, что моя избранная спасла его, и мужчина поклялся до конца жизни служить ей. Он вакхалиец, а вы знаете, как они относятся к долгу жизни.

Садише задумчиво уставилась на чашку в своих руках. В глазах её читалась борьба — между традицией и здравым смыслом, между устоями гарема и необходимостью защитить будущее рода.

— Понимаю, о чём ты, — наконец произнесла она. — Но пустить мужчину в гарем…

— О, поверьте, его уже давно не интересуют женщины, — усмехнулся Одаш, и в этой усмешке промелькнула тень облегчения.

Махирад молчала ещё несколько долгих мгновений. Она взвешивала, анализировала, мысленно перебирая все «за» и «против». А Одаш — внешне спокойный, собранный — внутри едва сдерживал дрожь. Чтобы скрыть волнение, он сжал руки в кулаки, положил их на колени, вдавил пальцы в ткань халата.

— Я думаю, твоё предложение имеет смысл, — наконец вымолвила Садише, и в её тоне прозвучало окончательное решение. — Я даю своё согласие на охрану для избранной Анны.

***

Чоксо внимательно осматривал новую лошадь — гладкую, статную, с горделивым изгибом шеи. В этот момент за ним пришли.

Перед ним возник евнух — коротконогий, с круглым животом и блестящей лысиной. Он семенил впереди, указывая путь, и в каждом его движении сквозила какая‑то странная, почти комическая деловитость. Чоксо невольно скользнул взглядом по его фигуре, и в голове промелькнула горькая мысль: худшего наказания для мужчины и не придумаешь — лишиться мужской силы.

Вакхалийцу было искренне жаль этих недомужчин. Но, глядя на этого евнуха, трудно было сказать, что он несчастен. В его осанке — ни тени унижения, в глазах — ни капли тоски. Лишь деловитая сосредоточенность.

— Жди здесь, — бросил евнух через плечо и скрылся за массивными дверями.

Чоксо остался один. Всю дорогу он был погружён в мысли — о прошлом, о клятве, о той, ради которой теперь жил. Он даже не заметил, куда его привели. Теперь же, очнувшись, огляделся.

Коридор поражал роскошью: стены, украшенные резными панелями, мерцающий мрамор пола, многочисленные факелы, бросающие дрожащие блики на позолоту. В конце коридора стояли стражники — неподвижные, как изваяния, с копьями, направленными строго вперёд. Их взгляды, скользнувшие по Чоксо, были холодными, предупреждающими.

Он тут же опустил глаза. Не привлекать внимания. Это было главным правилом. Ему нужно было удержаться здесь — ведь где‑то в этих стенах находилась та, кому он поклялся служить до последнего вздоха.

За время, проведённое во дворце, он научился принимать своё положение. Слово «раб» уже не резало слух так остро, как в первые дни. Он просто ждал — терпеливо, упорно — момента, когда сможет исполнить клятву.

Двери распахнулись вновь, и перед ним снова возник тот самый кругленький евнух. Он окинул Чоксо придирчивым взглядом — от стоптанных сапог до спутанных волос — и жестом велел следовать за ним.

Маленький человек первым юркнул обратно в комнату, на ходу шепнув:

— Веди себя хорошо.

Чоксо переступил порог.

Комната была светлой, залитой мягким светом масляных ламп. В центре, на низком диване, сидел молодой господин — темноволосый, с резкими чертами лица, в дорогой, но не вычурной одежде.

Чоксо мгновенно опустился на колени, коснулся лбом пола — как того требовали правила.

— Подними голову, — прозвучал приказ, спокойный, но властный.

Чоксо послушно поднял взгляд.

Молодой мужчина рассматривал его с явным интересом — не как вещь, не как раба, а как человека. Чоксо не удержался — ответил тем же. В его глазах читался молчаливый вопрос: зачем я здесь?

— Ты знаешь, кто я? — спросил мужчина.

Чоксо молча качнул головой — отрицательно, сдержанно. За его спиной евнух недовольно зацокал языком, словно раздражённый стрекот насекомого в знойный полдень.

— Перед тобой, раб, сам мензин Одаш Баладжар, первенец Повелителя Джихиньяра Баладжара, — произнёс евнух с нарочитой важностью, растягивая каждое слово, будто декламировал священный текст.

Чоксо едва заметно усмехнулся — уголками губ, почти незаметно.

— И что сыну вождя нужно от простого раба? — спросил он на ломаном языке Аркахаллы, и в голосе его не было ни подобострастия, ни страха.

Евнух зашипел, как рассерженная змея. Замахнулся — явно намереваясь ударить наглеца, — но замер: повелительный жест Одаша остановил его на полпути.

— Я слышал, что вакхалийцы — искусные воины. Это так? — снова обратился к рабу Одаш, и в тоне его не было насмешки — лишь чистый, беспристрастный интерес.

Чоксо хрипло рассмеялся — звук вышел грубым, словно скрежет камня по металлу.

— Если бы это быть так, Чоксо не стоять бы здесь на коленях, — ответил он, и в словах его не было горечи — только трезвая, беспощадная правда.

— Вай‑ай‑ай! — вновь запричитал евнух, дрожа от негодования. — Да как ты смеешь дерзить, раб?! Простите, мензин, этого раба следует поучить правилам!

Чоксо медленно повернул голову к евнуху. В глазах его вспыхнул холодный огонь.

— Уже не ты ли будешь этим заниматься, недомуж? — произнёс он тихо, но так, что каждое слово ударило, как хлыст.

Евнух побагровел. Губы его задрожали, пальцы сжались в бессильной ярости. Но прежде чем он успел ответить, раздался смех — звонкий, искренний, неожиданный.

Одаш смеялся.

Оба спорщика разом умолкли, повернули головы к нему.

— Ты мне нравишься, Чоксо, — отсмеявшись, сказал Одаш. Он словно не заметил изумления вакхалийца — того, что мензину известно его имя. — Я хочу, чтобы ты стал защитником моей женщины.

Чоксо снова качнул головой — резко, решительно.

— Чоксо не может.

Абби картинно закатил глаза, словно говоря: «Ну вот, опять…»

— Почему? — спокойно спросил Одаш, не теряя терпения.

— Чоксо поклялся служить белой женщине. Никому другому Чоксо служить не будет. Он слушать приказ потому что эта женщина здесь, — ответил вакхалиец, и в голосе его звучала непоколебимая твёрдость.

Он сам не понимал, почему решил ответить честно. Почему этот человек, сидящий перед ним, вызывал странное, почти необъяснимое доверие. Чоксо ждал гнева, наказания — но вместо этого на губах Одаша расцвела одобрительная улыбка.

— Ты была права, — произнёс он, обращаясь куда‑то в сторону.

Из соседней комнаты, шурша дорогими тканями, вышла девушка с ярко‑синими глазами — словно два осколка небесного льда. Чоксо замер, уставившись на неё в немом изумлении.

— Здравствуй, Чоксо, — улыбнулась она, и в её голосе звучало что‑то тёплое, знакомое.

***

— Чоксо должен обучать сына вождя? — спросил вакхалиец, всё ещё не до конца осознавая происходящее.

— Повелителя. Сына Повелителя, — в который раз терпеливо поправила его Нина, и в уголках её губ мелькнула едва заметная усмешка.

Вакхалийца уже успели искупать, переодеть, накормить и ввести в курс дела. Всё было проделано с той размеренной деловитостью, с какой во дворце исполняли любые распоряжения.

— У них повелителей называют вождём, — пояснила Анна, обращаясь скорее ко всем присутствующим, нежели к кому‑то одному. Затем вновь повернулась к Чоксо: — Самое главное — об этом никто не должен узнать. Для всех ты просто мой охранник.

— Чоксо и так слуга белой женщины, — покорно ответил мужчина, склонив голову. В его тоне не было ни тени сомнения — лишь твёрдая решимость следовать клятве.

— Есть ещё один момент, который ты должен знать, — начала Анна, и её взгляд на мгновение скрестился с взглядом Нины.

Чоксо замер. В воздухе повисло напряжение, а взгляды девушек, обращённые к нему, нравились ему всё меньше. Что‑то в их выражениях подсказывало: впереди — не самые приятные известия.

— Видишь ли… — Анна запнулась, прикусила губу, и в её глазах мелькнула виноватая тень. — Мужчинам, кроме тех, кто принадлежит роду Повелителя, вход в гарем строго запрещён. Поэтому…

Она снова замолчала, опустив взгляд. Чоксо нахмурил брови, пытаясь уловить суть. К чему она ведёт?

— Тебе надо стать евнухом, — резко, без предисловий, выпалила Нина.

Чоксо вздрогнул. Глаза его широко раскрылись, в них вспыхнул неподдельный ужас. Стать недомужчиной? Лишиться самого сокровенного? Мысль была настолько чудовищной, что на миг ему показалось — он ослышался.

Нина вдруг звонко рассмеялась. Звук её смеха разлетелся по комнате, словно хрустальные осколки. Анна бросила на наложницу укоризненный взгляд.

— Прости, — вытирая выступившие от смеха слёзы, проговорила Нина. — Не смогла удержаться. Но его реакция стоила того!

Чоксо всё ещё стоял, застыв, не зная, верить ли своим ушам.

— Не волнуйся, операцию тебе делать не будут, — поспешила успокоить его Анна, голос её звучал мягко, но твёрдо. — Нина сможет сделать так, чтобы после проверки тебя объявили евнухом. Ты станешь им… только на словах. Для всех.

Вакхалиец глубоко выдохнул, плечи его расслабились. Напряжение, сковывавшее его, медленно отступило. Он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую пелену.

А Нина снова рассмеялась — легко, беззаботно, будто только что разыграла самую удачную шутку в своей жизни.

***

С той самой ночи началось полное, изнуряющее обучение Одаша. Анна сумела с математической точностью распределить время: половину ночи — наукам, вторую — физическим упражнениям. Каждое мгновение было расписано, каждое действие продумано.

Первое занятие по стрельбе из лука Анна запомнила особенно ярко.

Чоксо, внимательно осмотрев Одаша с ног до головы, спросил:

— Сын вождя уметь держать лук в руках?

— Почему сын вождя? Я не…

— Лучше не спрашивайте, — покачала головой Нина, и на губах её мелькнула усмешка.

Она настояла на том, чтобы присутствовать при занятиях. Анна подумала: ей просто скучно. Но Нина держалась с таким видом, будто от её наблюдения зависела судьба всего предприятия.

Девушки сидели на тюках сена у старого сарая. По предложению Чоксо тренировки проходили за дальними сараями конюшен — заброшенными, забытыми, куда давно никто не заглядывал. Даже стража избегала этих мест. Вакхалиец знал: здесь они в безопасности.

— Шаите! — в который раз выругался Чоксо, резко развернувшись к Анне. Перейдя на ирилльский, он произнёс: — Белая женщина уверена, что сыну вождя это нужно? Он хуже ребёнка!

Анна вздохнула. Родной язык вдруг показался ей чужим — словно она говорила на нём в последний раз целую вечность назад.

— Вот поэтому мне нужна твоя помощь, Чоксо. Никто другой не справится с этой задачей.

Вакхалиец глубоко вдохнул, будто собираясь с силами.

— Сколько времени?

— Три месяца.

Чоксо снова выругался — на этот раз громче, выразительнее. Затем, резко развернувшись, направился обратно к Одашу.

Анна вдруг уловила взгляд мензина — заинтересованный, но с едва заметной ноткой обиды. Сперва она не поняла, в чём дело, но догадка пришла быстро, словно лёгкий ветерок, развеявший туман.

Мужчине не понравилось, что Анна разговаривает с вакхалийцем на незнакомом ему языке. Она видела, как в его глазах на миг вспыхнуло что‑то неуловимое — не гнев, нет, скорее… ревность? Или просто досада от того, что часть разговора прошла мимо него, осталась за невидимой чертой?

Но, несмотря на внутреннее недовольство, Одаш не произнёс ни слова упрёка. Ни тени раздражения не промелькнуло на его лице. Лишь лёгкая складка между бровями да чуть сжатая челюсть выдавали его чувства.

Он молча отвернулся, вновь сосредоточившись на своём занятии. Движения его стали чуть резче, чем обычно, будто он пытался упрятать невысказанные мысли в ритмичном повторении упражнений. Анна на мгновение задержала на нём взгляд — и в груди шевельнулось странное чувство: смесь вины и нежности.

Одаш стоял перед мишенью, сосредоточенно натягивая тетиву. Стрела взлетала, но каждый раз уходила в сторону — то слишком высоко, то слишком низко, то вовсе влетела в соседнее дерево. Его попытки были тщетны, но в глазах горела упрямая решимость.

Нина наблюдала за этой картиной с лёгкой полуулыбкой.

— Завтра с ним будет заниматься мой друг, — сказала она, не отрывая взгляда от Чоксо, который что‑то бурно объяснял своему ученику.

— Хорошо, — кивнула Анна. — Думаю, мы можем переходить к новому этапу.

— И когда ты примешься за обучение? — вдруг прозвучал голос Нины, вырвав Анну из плена её мыслей.

Избранная слегка нахмурилась, не сразу уловив суть вопроса. Обучение Одаша шло полным ходом — каждое утро и вечер они погружались в науки и упражнения. Что же имела в виду Нина?

— Это ведь был твой родной язык? — повернулась к ней наложница, и в глазах её горел живой, почти детский интерес.

— Да, — ответила Анна, и голос её неожиданно дрогнул, будто коснулся чего‑то сокровенного.

— Я тоже хочу научиться говорить на нём. Когда начнёшь меня учить?

Анна вскинула взгляд, изумлённо глядя на подругу.

— Что? — переспросила она, всё ещё не веря своим ушам.

— Я тоже хочу вот так с тобой секретничать, — с горячностью продолжила Нина, — чтобы ни единая душа не понимала, о чём мы говорим.

И тут Анна неожиданно для себя улыбнулась. Тепло, неожиданное и нежное, разлилось в груди. Странная это была радость — словно капля родниковой воды в пустыне. Даже сама мысль о том, что кто‑то захочет говорить на её родном языке, на языке её детства, её утраченной родины, согревала сердце.

Она смотрела на Нину — на её горящие глаза, на нетерпеливую улыбку — и вдруг осознала: это не просто просьба. Это — дар. Возможность вновь прикоснуться к тому, что казалось навсегда утраченным.

***

Анна вновь и вновь удивлялась изощрённости ума и цепкости мысли Нины. В который раз избранная мысленно возблагодарила судьбу за то, что эта наложница оказалась на её стороне. Не хотелось бы иметь такого врага, — мелькнуло в голове, и Анна невольно содрогнулась, представив, какой разрушительной силой могла бы стать Нина, если бы их пути разошлись.

По просьбе Анны Нина собрала и скрупулёзно систематизировала информацию о каждом члене Совета Повелителя. Теперь перед Анной стояла непростая задача: определить, кто из айширов верен махирад, кто тайно поддерживает Бильшияр, а кто — потенциально может встать на сторону Одаша. Нужно было понять, с кем можно договориться, а кого придётся устранить.

С каждым новым шагом, с каждым изученным документом Анна всё отчётливее осознавала: она действует верно. Решения, которые прежде, в той, другой жизни, вызывали в ней дрожь нерешительности, теперь принимались легко, почти инстинктивно. Раньше, когда отец требовал от неё решительных действий, она вечно колебалась, боясь ошибиться. Сейчас же страха не было.

Возможно, потому, что мне нечего терять, — думала она. Или потому, что я стала совсем другой.

Но одно осталось неизменным: отточенное годами умение просчитывать каждый шаг, которому отец учил её с детства. Теперь это умение стало её главным оружием.

Погружённая в размышления, Анна шла по извилистой садовой тропинке. В руках она крепко сжимала тубусы с документами, полученными от Нины. Взгляд скользил по пейзажу — по аккуратно подстриженным кустам, по цветущим клумбам, по тенистым аллеям, — но мысли были далеко.

За спиной тихо шагали Ферухе и Чоксо, подстраиваясь под её неспешный шаг. Анна искала уединения — ей нужно было в тишине изучить бумаги. Дальняя беседка у реки казалась идеальным местом.

Она почти дошла, когда вдруг вспомнила: это место давно облюбовано не только ею.

— Анна! Я надеялся, что увижу тебя здесь! — голос Магнеша заставил её вздрогнуть.

Она обернулась. Мензин поднялся со скамейки, на которой сидел, и шагнул навстречу. Спиной Анна почувствовала, как напрягся Чоксо, инстинктивно придвинувшись ближе.

— Нет, — тихо, но твёрдо прошипела Ферухе, заставляя вакхалийца склониться перед младшим мензином.

— Приветствую вас, мензин Магнеш, и прошу прощения, что помешала вашему отдыху, — произнесла Анна, склоняя голову. Незаметным движением она передала бумаги Ферухе.

Та, не моргнув глазом, спрятала тубусы между складок платья. Всё произошло быстро, чётко, безупречно — Магнеш ничего не заметил.

— Брось, ты ведь поняла, что я ждал тебя, — на губах Магнеша появилась кривая усмешка.

Анна промолчала. Она не знала, что сказать. Молчал и он, жадно разглядывая её. Казалось, с их последней встречи прошла целая вечность — хотя на деле минуло всего несколько дней.

— Может, присядешь? — наконец произнёс он. — Ты ведь не просто так шла сюда. А кто это с тобой?

Только сейчас Магнеш, казалось, заметил Чоксо — огромного, широкоплечего, возвышающегося за спиной хрупкой Анны.

— Это Чоксо. По распоряжению моего господина он теперь меня охраняет, — спокойно пояснила Анна.

Лицо Магнеша мгновенно изменилось. Хмурая тень легла на его черты, взгляд скользнул в сторону, словно он вдруг ощутил вину.

— То, что произошло с моей матерью… Она не имела права. Я прошу за неё прощения.

— Вы ни в чём не виноваты, господин, — мягко ответила Анна.

— Нет, Анна, я должен был что‑то сделать и…

— Мензин, вы не обязаны волноваться обо мне, — перебила она, и в голосе её прозвучала не просьба, а утверждение. — Тем более мой господин, мензин Одаш, уже позаботился о моей безопасности. Теперь, когда рядом со мной Чоксо, мне уже ничего не грозит.

— Какой, однако, мой брат молодец, — с едкой усмешкой произнёс Магнеш. Но тут же взгляд его смягчился, и он вновь обратился к Анне: — Анна, я…

— Брат!

Голос раздался резко, словно удар хлыста. Дочь Повелителя стремительно приближалась — её слуги едва поспевали за ней, сбиваясь с ног. Анна невольно подумала: раньше это место казалось забытым, пустынным… а сегодня здесь народу больше, чем в самом гареме.

Тамиша поравнялась с Анной. Улыбнулась брату — тепло, почти нежно. А затем обернулась к избранной, и в её глазах вспыхнуло откровенное презрение.

— Госпожа, — склонилась Анна, сдержанно, но с достоинством.

— А, это ты? — фыркнула Тамиша, скользнув взглядом по слугам, замершим за спиной Анны. — С каких это пор у простой наложницы слуг больше, чем у госпожи?

Анна лишь приподняла бровь, неспешно переводя взгляд на свиту Тамиши. За спиной дочери Повелителя застыли: две наложницы, четверо слуг и два евнуха — целая армия, будто для парада.

— Сестра, напомню тебе, что перед тобой не простая наложница, а избранная нашего брата, — неожиданно вступился за Анну Магнеш.

Тамиша скривила нос, но промолчала. Это удивило Анну — столь редкая сдержанность для столь язвительной особы. Однако вскоре стало ясно: девушка лишь копила силы для нового удара.

— Кстати, я слышала о том, что произошло недавно. Ты в порядке? — Тамиша изобразила волнение, но победный блеск в её глазах скрыть не сумела.

— Что случилось?! — мгновенно встрепенулся Магнеш.

— На бедняжку напала одна из наложниц, — сладко протянула дочь Повелителя, словно смакуя каждое слово.

— Как такое допустили?! Ты пострадала?! — Магнеш шагнул к Анне, лицо его исказилось от тревоги.

Она мягко отстранилась.

— Со мной всё хорошо. Мой господин успел вовремя и не позволил мне навредить, — ответила Анна, глядя прямо в глаза Тамише.

И она знала: эти слова ранят. Каждое упоминание о заботе Одаша к Анне будто жалило Тамишу, заставляя её сжимать кулаки. Даже Магнеш помрачнел — видимо, не меньше сестры тяготился этой незримой связью.

— Ты зачем меня искала? — наконец обернулся он к сестре.

— Отец хочет тебя видеть, — коротко бросила Тамиша.

Магнеш буркнул что‑то вроде «ещё увидимся» и развернулся. Тамиша последовала за ним, высоко подняв голову. Анна и её люди склонились, провожая господ.

Когда шаги стихли, Чоксо вдруг произнёс:

— Не нравится Чоксо эта девица.

— Ша! — резко шикнула Ферухе, глаза её вспыхнули от возмущения. — Не называй дочь Повелителя девицей!

Вакхалиец нахмурил кустистые брови, непонимающе уставился на девушку.

— Женщина и недомуж… родственники? — спросил он, явно сбитый с толку.

Ферухе задохнулась от негодования, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. А Анна… Анна рассмеялась.

***

За конюшнями, в укромном уголке, где тишина хранила секреты лучше любой клятвы, решили проводить тренировки с мечом. Здесь, вдали от любопытных глаз, можно было не притворяться — ни сильным, ни непогрешимым.

— Тебе не обязательно идти вместе со мной. Лучше ляг и отдохни, — произнёс Одаш, подавая Анне руку, чтобы помочь перебраться через невысокий заборчик. В его голосе звучала забота, но за ней таилась иная правда: он не хотел, чтобы она видела его слабость.

— Моё место рядом с вами, господин, — ответила Анна привычно, но в этих словах была не просто покорность — в них звучало обещание.

Она знала: Одаш не возражал против её присутствия. Просто ему было тяжело показывать, как неуклюже пока даются ему физические упражнения. Но в науках он блистал — схватывал всё на лету, словно его разум был создан для знаний. Память его была острой, логика — чёткой. И с каждым днём надежда Анны крепла, превращаясь из робкого ростка в крепкое дерево.

Они обогнули ветхое строение для сена. За ними, бесшумной тенью, следовал Чоксо — его массивная фигура растворялась в полумраке, будто часть этого забытого уголка.

Наконец перед ними открылась просторная поляна, залитая дрожащим светом двух факелов. Там уже ждали: Нина и Абби о чём‑то тихо переговаривались. Но внимание Анны мгновенно приковала фигура мужчины, стоящего к ним спиной. Он легко, почти играючи, вращал в руках мечи — движения плавные, точные, смертоносные. Ему не нужно было оборачиваться — Анна узнала его сразу.

— А вот и вы, — бросила Нина, заметив их появление.

Ардэн обернулся.

Взгляд его встретился со взглядом Анны. Сердце в её груди забилось чаще, словно птица, бьющаяся в клетке. Она почувствовала, как жар прилил к щекам, как пересохло в горле. Ардэн первым отвёл глаза — поклонился перед мензином, который с живым интересом разглядывал своего нового учителя.

— Мензин, позвольте представить вам моего друга Ардэна.

— Если я не ошибаюсь, то это один из четверых командующих столичной стражи? — спросил мензин, с лёгким любопытством разглядывая стоящего перед ним мужчину.

В его голосе не было ни вызова, ни подобострастия — лишь искренний интерес человека, привыкшего подмешивать к знаниям крупицы власти. Взгляд Одаша скользил по осанке Ардэна, по сдержанной силе его позы, по тому, как спокойно, почти небрежно тот держал себя — словно человек, знающий цену и себе, и окружающим.

Одаш был прав в своих догадках.

Анна знала об этом ещё на корабле, вёзшем их в Аркахаллу. Тогда, сквозь скрип досок и шум волн, она впервые услышала имя Ардэна — простолюдина, сумевшего подняться до столь высокой должности. А уже в гареме ей довелось услышать и саму историю: как юноша из низов, не имея ни рода, ни покровителей, завоевал право стоять среди первых мечей столицы. Говорили о его хладнокровии в бою, о том, как он одним ударом решал исход стычек, о том, как его имя стало наводить страх на городских разбойников и уважение — на благородных воинов.

Сейчас, глядя на него, Анна вновь ощутила то странное чувство — смесь восхищения и тревоги. Перед ней стоял не просто воин. Перед ней был человек, чья судьба перекликалась с её собственной: оба поднялись из ниоткуда, оба балансировали на острие лезвия между дозволенным и запретным.

Она молчала, но взгляд её задержался на Ардэне чуть дольше, чем следовало бы.

— Всё верно. Он будет тренировать вас бою на мечах, — произнесла Нина, жестом указывая на мужчину. — Ардэн, представлять мензина Одаша нет смысла, а вот знакомься — это…

— Мы знакомы с Чоксо, — голос Ардэна, чуть хрипловатый, пробрал Анну до мурашек. — И с избранной тоже имели честь… видеться.

— Как вы познакомились? — спросил Одаш, повернувшись к Анне. Но ответила не она.

— Я был одним из тех, кто доставил рабов во дворец, — резко, почти отрывисто произнёс Ардэн.

Анна резко выдохнула. Она боялась этого ответа — даже дыхание задержала на миг, будто пытаясь остановить время.

Одаш, не поняв истинной причины её волнения, бросил на Ардэна короткий, недовольный взгляд. Затем несильно сжал руку своей избранной — молчаливая поддержка, тёплая и надёжная. Анна повернула к нему лицо и улыбнулась — едва заметно, но так, что в этой улыбке читалось всё: благодарность, тепло, доверие.

В тот же миг прямо под ноги Одаша с леденящим свистом упал меч. Лишь чудом он успел отпрянуть — лезвие вонзилось в землю в дюйме от его сапога.

— Ардэн! — резко окликнула Нина, глаза её вспыхнули гневом. — Будь осторожнее! Перед тобой наследник Повелителя!

— Приступим к тренировке, — вместо извинений бросил Ардэн, и в голосе его не было ни тени раскаяния.

— Прошу прощения, господин. Не знаю, что на него сегодня нашло, — поспешила оправдаться Нина, едва Ардэн отошёл в сторону.

Одаш промолчал. Отпустив руку Анны, он наклонился, поднял меч и направился к ожидавшему его воину. В глубине души он этого ожидал. Многие бойцы относились к нему с холодным пренебрежением — слишком хорошо знали о его слабости, о том, как нелегко ему даются физические испытания. Для мензина подобное отношение стало почти привычным — не ранило, но оставляло горький осадок.

— Наверное, вы уже знаете, что я не очень искусный противник, — с нервной улыбкой произнёс Одаш, взвешивая в руке холодное лезвие.

Ардэн не ответил. Лишь коротко кивнул — и тренировка началась.

Рядом, словно две настороженные тени, замерли Чоксо и Абби. Их взгляды на миг скрестились — в них читалась давняя, невысказанная неприязнь. Эти двое так и не нашли общего языка: при каждой встрече обменивались колкостями, искали повод уязвить друг друга. Но сейчас оба сочли, что момент неподходящий, и синхронно отвернулись, сосредоточив внимание на сражающихся мужчинах.

Анна же, не теряя времени, схватила Нину за руку и отвела в сторону — туда, где их разговор не мог достигнуть чужих ушей.

— Нина, как ты могла привести сюда Ардэна? — прошипела она, едва сдерживая волнение.

— А что такого? — искренне удивилась наложница, вскинув брови. — Ардэн — лучший воин из тех, кого я знаю. Ему я доверяю, как себе. Он точно ничего никому не расскажет.

— Да, но… — Анна беспомощно развела руками, не находя слов.

— А, ты об этом, — мгновенно поняла Нина и мягко улыбнулась. — Можешь не волноваться. Я же ещё тогда говорила: всё пройдёт так, что он будет думать, будто всё было сном.

Да, Анна помнила. Помнила всё до мельчайших деталей — в том числе и графин с красноватой жидкостью, что стоял тогда на столе в комнате Ардэна. Но память эта не утешала, а лишь множила тревоги. Что, если правда всплывёт? Как отреагирует Одаш? Мысли крутились в голове, словно острые осколки, и Анна, прикусив губу, невольно сжала пальцы в кулаки.

Она перевела взгляд на мужчин. Те стояли, опустив мечи. Ардэн что‑то спокойно объяснял, жесты его были точны, движения — сдержанно‑плавные. Одаш слушал, сосредоточенно, с тем серьёзным выражением лица, которое появлялось у него, когда он действительно пытался понять, вникнуть, запомнить.

Анна невольно признала: Нина была права. Лучшего учителя для мензина не найти. Ардэн не выглядел человеком, способным на предательство. В нём чувствовалась твёрдость, внутренняя цельность — не показная, а та, что рождается в боях и испытаниях. И мастерство его не вызывало сомнений: когда он демонстрировал Одашу очередной удар, меч словно превращался в продолжение его руки — живой, послушный, смертоносный.

Руки…

Мысль вспыхнула неожиданно, обжигающе. Анна вдруг вспомнила — с пугающей ясностью — как эти руки, сейчас столь уверенно держащие оружие, могли быть нежными, ласковыми. Воспоминание ударило в грудь, заставило сердце сжаться. Она резко встряхнула головой, будто пытаясь вытряхнуть из сознания непрошеные образы. Но щёки уже предательски пылали.

— Не понимаю, как он вообще согласился? — пробормотала она, отводя взгляд в сторону. Слова вырвались сами — тихо, почти шёпотом.

— Я могу быть очень убедительной, — с лёгкой улыбкой ответила Нина.

Анна лишь молча кивнула. В этом сомневаться не приходилось.

Глава 13

Время текло неспешно, словно мутная река в знойный полдень: дни растворялись в ночи, ночи — в рассветах. Жизнь шла своим чередом, но в её размеренном течении зрела перемена — медленная, неумолимая, как прорастание семени сквозь каменную крошку.

Обучение мензина Одаша продолжалось.

Каждую ночь Анна и Одаш погружались в мир наук — в лабиринты цифр, в хитросплетения слов, в законы, что правили миром. А днём Чоксо и Ардэн брали его в оборот: мечи свистели в воздухе, пот заливал глаза, мышцы горели от напряжения. Мужчины выстроили систему тренировок с холодной расчётливостью мастеров — ни один не стремился перетянуть внимание на себя, напротив, их методы дополняли друг друга, как два клинка в умелых руках.

И — удивительное дело — это работало.

Одаш двигался вперёд. Медленно, но верно. Шаг за шагом. Уже не спотыкался на каждом упражнении, уже не вызывал у Чоксо едких замечаний. Вакхалиец перестал называть его «кхаарад» — «криворукий». Это было маленькой, но значимой победой.

Лучше всего Одашу давалась верховая езда. Здесь даже Чоксо не мог придраться — ни к посадке, ни к управлению, ни к тому, как легко и естественно он сливался с конём в единое целое. Оказалось, в своём заточении Одаш находил утешение в общении с лошадьми. Он часто выезжал — правда, под строгим присмотром, и далеко ему не позволяли удаляться. Но те краткие мгновения свободы оставили след: в его движениях жила память о ветре в гриве, о ритме копыт, о чувстве полёта.

Хуже всего обстояло с математикой.

Однажды спор с Анной по поводу очередного уравнения перерос в ссору. Два дня они не виделись — ни занятий, ни тренировок. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинцовая туча. Но Одаш понимал: всё это — для него. Для его будущего. И потому пришёл мириться сам — без слов, просто встал у её дверей, глядя прямо, без тени обиды.

В гареме об их ночных встречах знали все.

Наложницы перешёптывались, прикрывая улыбки ладонями. Шутили о «выносливости и непомерном аппетите» мензина, перевирали, приукрашивали, смеялись.

А вот махирад Садише всё явственнее выдавала своё недовольство. Четыре месяца минуло с пинайта, а долгожданной вести о беременности так и не поступило. Терпение её истощалось, и однажды она велела призвать к себе Нину — для беседы, которую надлежало хранить в тайне.

— Есть ли у Анны проблемы с женским здоровьем? — спросила Садише прямо, без предисловий.

Нина, благодаря многолетнему опыту, сумела удержать на лице безмятежную маску. В миг она поняла, куда клонит мать Повелителя. Нельзя было допустить, чтобы та узнала: за всё это время Одаш и Анна не продвинулись в своих отношениях дальше робкого поцелуя.

— Я понимаю, о чём вы волнуетесь, госпожа, — покорно склонила голову Нина. — Но уверяю: с этим у девушки нет никаких проблем.

— Тогда почему за всё это время она всё ещё не понесла? — брови Садише сошлись в суровой складке.

Мысли вихрем проносились в голове Нины. И вдруг одна из них вспыхнула ярче прочих — хитрая, дерзкая, обещающая выгоду.

— Видите ли, госпожа, у нас уже были подозрения о радостном событии, — начала она осторожно. — Но срок был ещё слишком мал. После истории с наложницей Киарной я решила подождать немного дольше — чтобы убедиться наверняка. Это была моя ошибка. К несчастью, как раз в тот момент избранная мензина Одаша попала под горячую руку старшей наложницы. Пережитые волнения… у Анны пошла кровь.

Выдуманная на ходу история звучала на удивление правдоподобно. Не так давно одна из наложниц, проведя с Повелителем единственную ночь, возвестила о беременности, а всего через неделю стало ясно, что это была ошибка.

Садише слушала, и лицо её становилось всё мрачнее.

— Эта альгерская девка совсем не знает своего места, — прошипела она сквозь зубы. — А ты могла бы и раньше обо всём рассказать. Тогда я наказала бы её куда сильнее. Не понимаю, чем она так смогла околдовать Повелителя?

Она помолчала, сверля Нину тяжёлым взглядом, затем добавила:

— Хорошо. Я услышала тебя. Рада, что у Анны всё в порядке в этом плане. Раз получилось один раз — выйдет и другой. Передай лекарю, чтобы с этого дня начал подавать ей настойку.

— Конечно, госпожа, — снова склонила голову Нина.

В глубине души она знала: даже если не открыто, Садише непременно отыщет способ отомстить Бильшияр.

С того дня каждый вечер Анне приносили особый настой. Лекарь пояснил — для укрепления здоровья, чтобы избранная смогла зачать и выносить ребёнка. В его словах не было угрозы, лишь холодная, расчётливая забота о продолжении рода.

Нельзя было забывать и о Бильшияр.

Она выдержала наказание стойко — три дня в тёмной, сырой темнице, на хлебе и воде. Даже скандал Повелителя с махирад не спас её: весть о наказании возлюбленной взбесила Джихиньяра, но Садише стояла твёрдо. Ни угрозы, ни гнев сына не заставили её изменить решение.

Когда срок истёк, Бильшияр вернулась — с высоко поднятой головой, с взглядом, в котором не читалось ни тени унижения. Она шла так, будто не провела те дни в мраке и холоде, будто всё это было не более чем досадным недоразумением.

Тамиша следовала за матерью, как тень. Её глаза блестели — то ли от гнева, то ли от предвкушения.

А Анна готовилась.

Она знала: Бильшияр не оставит всё как есть. Не забудет позора. Не простит той, из‑за которой всё произошло.

И потому каждый вечер, закрывая за собой дверь покоев Одаша, Анна мысленно повторяла: «Время идёт. Но и мы идём вместе с ним».

Предоставленная Ниной информация оказалась поистине бесценной. Словно карта неведомых земель, она открыла Анне пути, по которым можно было двигаться дальше. С её помощью избранная начала осторожно, но уверенно выбирать айширов — тех, кого можно было привлечь на свою сторону.

Её главная цель оставалась неизменной: заручиться поддержкой светлейших айширов, чтобы они признали Одаша истинным наследником престола. И среди всех возможных союзников особое место занимал айшир Дэррах Анаташ.

Первый советник Повелителя. Человек, для которого долг перед народом Аркахаллы был не пустым звуком. Он жил по принципам, высеченным в камне древних традиций, и ни разу не отступил от них. Его слово имело вес, его мнение уважали. И Анна понимала: если Анаташ встанет на их сторону, это станет серьёзным шагом к успеху.

Времени оставалось всё меньше. Часы текли, словно песок сквозь пальцы, и Анна решила — пора действовать.

***

До праздника Вознесения оставались считаные дни. В воздухе уже витало напряжение, будто перед грозой. Молодые воины, мечтавшие принять участие в Турнире, всё чаще появлялись на тренировочных площадках, оттачивая удары, проверяя силу и ловкость.

В один из таких дней на трибунах собрались знатные гости: сам Повелитель в сопровождении старшей наложницы и несколько членов Совета. Их взгляды скользили по сражающимся внизу, оценивая, прикидывая шансы.

На дальних трибунах, в отдалении от царственной свиты, сидел айшир Анаташ. Его осанка была прямой, взгляд — спокойным, но в нём читалась скрытая тревога. Немного ниже, на простой деревянной скамейке, расположилась его внучка — маленькая Астория. В руках у девочки была книга, и она так погрузилась в чтение, что, казалось, не замечала ни шума, ни суеты вокруг.

Ей было всего десять лет. Она — единственная ближайшая родственница айшира Анаташа.

История его семьи была горькой, как старая рана. Жена Анаташа умерла при родах. Потеряв её, он нарушил все обычаи: не привёл в дом другую женщину, а сам взялся за воспитание новорождённой дочери. Девочка выросла, вышла замуж за богатого и родовитого торговца, подарила ему дочь — ту самую Асторию.

Но судьба оказалась жестокой. Торговец, привыкший лично контролировать свои дела, часто отправлялся в дальние странствия. Жена неизменно сопровождала его. В один из таких рейсов их корабль попал в бурю и пошёл ко дну. Никто не выжил.

Астория осталась с дедушкой — в тот раз она не смогла отправиться в путешествие из‑за простуды. Теперь она была сиротой.

Анаташ назначил своим наследником племянника — сына покойной сестры. Именно этот юноша сейчас был среди тренирующихся внизу, один из тех, кто готовился к Турниру.

— Ваш племянник довольно искусный воин. Наверное, в этом он похож на дядю, — раздался за спиной советника мягкий женский голос.

Анаташ усмехнулся, не оборачиваясь.

— Отнюдь. Я совершенно никудышен в этом деле. Мой удел — книги. А вот этим, как ни странно, увлекается моя внучка.

Взгляд айшира неспешно скользнул к черноволосой девочке, поглощённой чтением. Астория держала книгу так бережно, словно это было хрупкое сокровище, а глаза её бегали по строкам с жадным любопытством. Анна невольно залюбовалась ею: в этих тонких чертах, в живой искре взгляда уже угадывалась будущая красота — та, что не криклива, но цепляет сердце тихим сиянием. «Когда вырастет, станет настоящей красавицей, — подумала Анна. — И дедушка найдёт ей достойного мужа. Кому‑то очень повезёт».

— Девушка должна иметь не только красоту, — тихо произнесла она вслух.

Айшир Анаташ медленно обернулся. В его глазах вспыхнул живой интерес, смешанный с лёгким удивлением.

— Удивительно слышать такие слова от красивой девушки, — мягко, без тени насмешки, заметил он.

— Красота временна, — ответила Анна, не отрывая взгляда от арены, где воины сходились в тренировочных схватках. — Придёт момент, когда она увянет. А ум останется навечно. Ваша внучка правильно делает, что увлекается науками.

Старик задумчиво кивнул, будто взвешивая её слова на невидимых весах.

— Интересные мысли. А вы…

— О, прошу прощения, — Анна плавно поднялась, склонив голову в лёгком поклоне. — Моё имя Анна. Я — избранная мензина Одаша.

— А, как же, как же. Помню тот невероятный танец, — в глазах айшира заиграли смешинки. — Говорят, мензин просто околдован своей избранной.

— Каждый верит в то, во что хочет верить, — равнодушно пожала плечами Анна.

Айшир вновь обратил взор к арене. Один из воинов только что одержал победу — толпа взорвалась ликующими возгласами. В этот момент на краю трибун появился Одаш. Он замер, наблюдая за схватками с сосредоточенным вниманием. Анна знала: по наставлению Ардэна он запоминал приёмы, чтобы ночью повторить их, отработать до мельчайших деталей.

Пара сражавшихся сменилась. В круг вступил Магнеш. Его противником оказался крепкий мужчина, лет на пять старше мензина. Бой начался — и почти сразу стало ясно: несмотря на явное физическое превосходство, соперник не сможет устоять перед ловкостью и напором Магнеша.

Анна перевела взгляд на Повелителя и Бильшияр. Оба сияли гордостью, следя за сыном. Но вдруг выражение лица старшей наложницы изменилось. Взгляд её стал хищным, острым, как клинок. Прищурившись, она внимательно смотрела куда‑то в сторону, а на губах расцвела ядовитая усмешка. Наклонившись к Джихиньяру, она быстро зашептала ему на ухо. Повелитель выслушал, кивнул и тут же подозвал слугу, отдав короткий приказ.

Толпа внизу взорвалась криками — Анна невольно обернулась. Магнеш только что провёл коварный приём, и его соперник рухнул лицом в пыль.

А слуга, которого подозвал Повелитель, уже растворился в толпе.

— Мензин Магнеш — сильный воин, — не удержалась Анна, следя за тем, как Магнеш с лёгкостью отражает очередной удар.

— Да, весьма талантливый молодой человек, — согласился айшир Анаташ, не отрывая взгляда от арены.

— Но как бы он ни был хорош, наследником Повелителя всё ещё остаётся мензин Одаш, — плавно перевела разговор Анна, голос её звучал ровно, но в нём сквозила стальная нотка.

Советник сидел к ней спиной, и она не могла видеть, как на его губах промелькнула едва уловимая усмешка.

На арене Магнеш вновь одержал верх — соперник рухнул на песок, а толпа взорвалась овациями. Крики эхом разносились над площадкой, будоража воздух.

— Осторожно, моя дорогая, — наконец произнёс Анаташ, спустя несколько мгновений. — Кто‑то может с вами не согласиться.

— Но не вы, — мягко улыбнулась Анна.

Айшир рассмеялся — негромко, но искренне.

— Ну же, милая, продолжайте. Вы ведь не просто так затеяли этот разговор. Чего вы хотите?

— Ничего особенного. Всего лишь, чтобы вы оставались верны своим принципам, — ответила она, глядя прямо перед собой.

Анаташ медленно обернулся. Его взгляд скользнул по её лицу, словно пытался прочесть что‑то скрытое между строк. В глазах его мелькнуло новое выражение — не просто интерес, а осознание: перед ним не просто избранная, а человек с чётким замыслом.

Крики на арене повторились. Даже Астория оторвалась от книги, с любопытством глядя вниз.

— Вы правы, — произнёс Анаташ, вновь поворачиваясь к арене. — Я — человек, верный традициям. И следуя им, я буду до последнего поддерживать истинного наследника. Но это должен быть достойный человек — сильный, мудрый, преданный своему народу. И дело совсем не в рождении.

Анна кивнула. В её глазах вспыхнул огонёк — не триумфа, но тихой уверенности.

— На моей родине есть поговорка: самые крепкие цветы — те, что распускаются последними.

В этот момент Магнеш вскинул руки в знак победы. Толпа ликовала, а Анна наконец заметила, куда именно направился слуга, посланный Повелителем.

Тот склонился перед Одашем, что‑то тихо говоря и указывая в сторону Магнеша и тренирующихся воинов. Повелитель, Бильшияр и остальные гости внимательно следили за ними. Слуга закончил речь и замер в ожидании.

Анна почувствовала, как внутри всё сжалось.

Она поняла.

Бильшияр подговорила Повелителя. Одаша должны были вызвать на бой против Магнеша — зная, что старший сын Повелителя пока не владеет мечом так, как его младший брат. Вернее, не владел. Но об этом никто не должен был узнать до Турнира.

Теперь перед Одашем стоял выбор:

Либо уйти — и вновь пережить позор, стать мишенью для насмешек.

Либо выйти против Магнеша — но тогда весь их тайный план с Анной рухнет, как хрупкий замок из песка.

И Анна знала: в этот миг Одаш должен решить — кто он есть на самом деле.

Будто ища опоры в этом вихре насмешек и разочарованных взглядов, взор Одаша метнулся к трибунам — и замер на Анне.

Она стояла неподвижно, лишь едва заметно качнула головой. В её улыбке не было ни упрёка, ни осуждения — только тихая, почти невыразимая печаль. И в этом безмолвном жесте читалось всё: я знаю, как тебе тяжело. Я рядом.

Одаш закрыл глаза — на миг, всего на миг. А потом опустил голову, развернулся и пошёл прочь с арены.

За его спиной раздавались насмешливые выкрики, свист, едкие комментарии. Кто‑то хохотал, кто‑то перешёптывался, кто‑то демонстративно хлопал в ладоши — будто провожал не наследника престола, а шута.

Только Анна заметила, как он сжал кулаки — так крепко, что пальцы побелели. Как дрогнули его плечи, прежде чем он окончательно скрылся за колоннами.

Айшир Анаташ снова повернулся к ней.

— Я уже весьма стар, чтобы верить в чудеса, — произнёс он, и в голосе его не было ни горечи, ни сарказма — лишь усталая мудрость человека, видевшего слишком многое.

— Верить в чудеса и не нужно, — мягко улыбнулась Анна. — Ведь дело не в них.

Она поклонилась — легко, почти невесомо — и поспешила уйти. Ей нужно было найти Одаша. Нужно было сказать ему хоть что‑то — не слова утешения, нет, а просто дать понять: ты не один.

Она ушла, не зная, что в этот миг на неё смотрели сразу несколько пар глаз.

Айшир Анаташ задумчиво поглаживал длинную бороду. Он сказал правду — он давно не верил в чудеса. Но почему‑то сейчас, глядя вслед Анне, он почувствовал: что‑то меняется. Что‑то неуловимое, но важное. Может, именно с ней и начнутся эти чудеса?

Магнеш стоял, сжимая рукоять меча так, что костяшки пальцев побелели. В груди кипела ярость. Он победил. Он! А она — она пошла за тем, кто сбежал, даже не попытавшись вступить в бой. В его взгляде читалась обида, почти детская: почему не меня?

А ещё один взгляд — тихий, затаённый — следил за ней издалека. Мужчина, давно привыкший видеть эти синие глаза в своих снах, боялся признать: они уже не просто в его снах. Они прочно поселились в его сердце — и, кажется, навсегда.

***

— Девушки…

Тихий голос махирад Садише прорезал гул гарема — и мгновенно воцарилась тишина. Словно кто‑то невидимый провёл рукой по поверхности шумного моря, сглаживая волны разговоров.

— Через две недели пройдёт праздник Вознесения. По традиции в этот день мужчины соревнуются в силе и ловкости, а женщины показывают свои таланты. Семма Соен и Нина разделили вас на группы, которые должны будут приготовить номер к этому дню.

Сказав это, она плавно развернулась и вышла. Её уход был подобен завершению акта — сразу после него на сцену выступили семма Соен и Нина.

Пока семма зачитывала списки, Анна не могла оторвать взгляда от Нины. Та выглядела непривычно серьёзной, даже хмурой. В её глазах читалась скрытая тревога, будто она знала что‑то, чего не следовало знать остальным.

Девушки сбивались в группки, согласно объявленным спискам, оживлённо переговаривались, строили планы. А имя Анны всё не звучало.

Постепенно зал пустел. Остались лишь она, старшие наложницы (давно оставившие подобные развлечения) и… Тамиша.

— Почему не прозвучало имя наложницы моего брата? — капризно протянула дочь Повелителя, и в её голосе звенела плохо скрытая насмешка.

Анна молчала. Она знала неписаные правила: дочери правящего рода выступали поодиночке — подчёркивая свой высокий статус. Наложницы же всегда выступали группами, демонстрируя равенство между собой.

— Неужели никто не захотел иметь с ней дело? — не унималась Тамиша, и в её глазах вспыхнули злые огоньки.

— По приказу самого Повелителя избранная Анна будет танцевать на праздник Вознесения. Одна, — наконец произнесла Нина, и голос её прозвучал твёрдо, как сталь.

— Но ведь это против правил! Так нельзя! — Тамиша вскочила, лицо её покрылось красными пятнами гнева.

— Госпожа, вы хотите пойти против слова Повелителя? — спокойно, почти равнодушно спросила Нина.

Тамиша захлебнулась от ярости. Резко подхватив подол своего роскошного платья, она почти выбежала из зала. За ней, едва успев поклониться, последовала семма Соен.

В зале остались лишь Анна, Нина и несколько наложниц, которые тут же принялись перешёптываться, бросая косые взгляды в сторону избранной.

— Она ведь права? Это не по правилам? — первой заговорила Анна, голос её звучал ровно, но в глубине глаз таилась тревога.

Нина лишь махнула рукой — не здесь. Девушки молча направились в покои наложницы.

Оказавшись в уединении, Нина наконец заговорила:

— Написанных правил, запрещающих кому‑то выступать одной на день Вознесения, нет. Просто все давно привыкли, что этот праздник принадлежит дочерям Повелителей. Я уверена — это дело рук Бильшияр.

— Но что ей может дать мой танец? — искренне не понимала Анна.

— Ты разве ещё не поняла? — Нина посмотрела на неё с лёгкой грустью. — Это может настроить многих здесь против тебя. Выходит, ты осмелилась приравнять себя к правящему роду. А ведь ты всего лишь рабыня.

Анна недовольно поджала губы, сдерживая вскипающее раздражение. Вот только озлобленных девиц ей сейчас и не хватало. В глубине души она понимала: никому из них нет дела до того, что идея выступить в одиночку принадлежала не ей. Но осудить, нашептать, устроить мелкую пакость — о, это многие сочтут за честь.

Значит, Бильшияр решила настроить против неё весь гарем.

А отказаться Анна не могла. Не имела права. Ведь это — личное пожелание самого Повелителя.

«Ну что же, если Бильшияр так жаждет моего танца — она его получит. Мы с Одашем должны стать лучшими в этот день. А значит, это должен быть не просто танец…»

Весь оставшийся день Анна двигалась словно в густом тумане. Мысли её кружились вокруг одного — злополучного выступления. Что придумать? Как поразить всех до глубины души, заставить Бильшияр пожалеть о своём коварном замысле? Она погрузилась в раздумья так глубоко, что не заметила, как налетела на кого‑то.

— Анна? — раздался над головой удивлённый голос.

Она вздрогнула, подняла взгляд — перед ней стоял Магнеш.

— Мензин Магнеш, прошу прощения, — склонила голову Анна, стараясь скрыть смущение.

— Ты куда‑то направлялась? — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни тени насмешки.

— Просто прогуливалась, — честно призналась она.

— Могу я составить тебе компанию?

— Если вы посчитаете меня достойной, — ответила она с лёгкой иронией.

Магнеш лишь покачал головой, будто её слова были лишними.

Они медленно пошли по извилистой тропинке, уходя всё глубже в сад. Время текло незаметно, и сами того не осознавая, они оказались у той самой беседки у реки. Анна мысленно усмехнулась: это место давно и прочно ассоциировалось у неё исключительно с младшим мензином.

Постепенно её мысли снова вернулись к наболевшей проблеме. Она вновь погрузилась в размышления — как создать нечто невероятное, что заставит всех замолчать, а Бильшияр — сожать кулаки от бессильной злости.

— …Анна? Анна?

Она вздрогнула, очнувшись.

— А? Простите, я задумалась, — щёки её вспыхнули румянцем, и она невольно опустила взгляд.

Магнеш не мог не заметить: смущение лишь придавало Анне ещё больше очарования. В этот миг она казалась неземной — словно хрупкий цветок, тронутый утренней росой.

— Что же не даёт покоя такой прекрасной девушке? — мягко спросил он.

— Вы очень щедры на комплименты, — буркнула Анна, опустив взгляд.

— Я лишь говорю правду.

Неожиданно Магнеш остановился и взял её за руку. Тепло его пальцев обожгло кожу, заставив Анну вздрогнуть. Она вскинула глаза — в них читалось изумление. Позади напряглись Ферухе и Чоксо, мгновенно уловив незримую грань, которую пересек мензин.

— Анна, скажи… ты счастлива? — вопрос прозвучал внезапно, будто вырвался из самой глубины его души.

И тогда случилось то, что Анна позже могла описать лишь одним словом: накипело.

Из её груди вырвался горький, почти истерический смех. Магнеш отшатнулся — он явно не ожидал такой реакции. А для Анны этот вопрос вдруг показался чудовищно неуместным, насмешкой судьбы над её теперешним положением.

— Прошу прощения. Я не знаю, что вам ответить, господин, — наконец произнесла она, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Что ж, я думаю, мне пора. Спасибо за приятную компанию.

Она развернулась и поспешила прочь, но не прошла и нескольких шагов.

Сильные мужские руки внезапно сомкнулись на её талии, прижав к твёрдой груди. Рядом раздался испуганный вскрик Ферухе. Но причина её ужаса была не в самом объятии — а в том, что кинжал Чоксо уже прижался к горлу младшего сына Повелителя.

— Чоксо! Нет, убери руки! — Ферухе повисла на вакхалийце, её лицо было белее мела.

Магнеш, будто не замечая смертельной опасности, тихо произнёс:

— Анна, я не знаю, какая у тебя была жизнь до этого. Не в моих силах изменить прошлое, но я могу сотворить лучшее будущее. На празднике Вознесения я брошу вызов Одашу. Я выиграю и заберу тебя. В тот же день отец назовёт моё имя как своего истинного наследника. Всё, чего я прошу, — верь в меня.

— Отпусти, — холодно процедил Чоксо, не отводя кинжала.

Ферухе стояла, дрожа, не в силах представить, какое наказание ждёт их всех, если кто‑то узнает, что вакхалиец осмелился приставить нож к горлу сына Повелителя.

Анна ощутила лёгкий поцелуй в макушку — и в тот же миг её отпустили.

Чоксо убрал кинжал, затем притянул Анну к себе и по‑отечески обнял за плечи. Во вторую руку мужчины всё ещё цеплялась бледная Ферухе.

Магнеш ушёл, не оглядываясь. Они молча смотрели ему вслед, пока фигура мензина не растворилась в вечернем сумраке.

— Парень может помешать, — произнёс Чоксо на иррильском, чтобы поняла только Анна.

— Я знаю, — ответила она на том же языке.

— Белый женщин выбрать его?

— Нет, — коротко отрезала Анна.

Ферухе наконец выдохнула — а затем всхлипнула. Анна и Чоксо удивлённо повернулись к ней.

— Что? Я чуть не померла из‑за вас, — дрожащим голосом выдавила она.

Чоксо лишь покачал головой. Так же, как Анну, он обнял её за плечи, а избранная взяла девушку за руки — тёплые, живые, настоящие.

***

Поздним вечером, когда тени в покоях стали гуще, а свет масляных ламп дрожал, словно живое существо, Анна вновь и вновь прокручивала в голове слова Магнеша.

«Я выиграю и заберу тебя…»

Эти слова эхом отдавались в сознании, но не вызывали в ней ни трепета, ни смущения — лишь холодную ясность.

За два с половиной месяца её небольшая команда совершила невозможное. Одаш — вот кто был сердцем этого чуда. Он впитывал знания, как сухая земля впитывает дождь, тренировался до изнеможения, учился тому, что должно было быть в нём с рождения: властвовать, повелевать, вести за собой. Но в отличие от прочих наследников, он не просто учился — он понимал.

Анна помнила его вопросы — те, что звучали не из любопытства, а из искренней тревоги:

— Как изменить жизнь простых людей? Что можно сделать, чтобы облегчить их ношу?

Он знал тяготы народа не по рассказам придворных. Он жил среди них — пусть не как равный, но достаточно близко, чтобы видеть правду за пышными церемониями. И в этом была его сила. В этом — залог того, что он станет хорошим правителем.

А Магнеш…

Да, он добр к ней. Да, в его глазах горит искренний огонь. Но ни разу — ни единого раза — она не слышала, чтобы он задумался о тех, кто живёт за стенами дворца. Его желание победить в Турнире рождено не стремлением к справедливости, а эгоизмом. Он хочет забрать её, как трофей, как вещь.

И потому Анна твёрдо решила: они с Одашем должны победить.

***

Она наблюдала за тренировкой — за тем, как Ардэн и Одаш сходятся в поединке. Лезвия мечей сверкали, движения были точными, расчётливыми. В этих схватках Анна видела не только силу — она видела ритм. И вдруг — словно вспышка — в голове сложился образ.

— Чоксо, — позвала она, и голос её прозвучал тише, чем обычно.

Вакхалиец мгновенно оказался рядом — молчаливый, настороженный, готовый к любому приказу.

— Ты помнишь ту мелодию… — начала Анна, подбирая слова. — Ту, что играла русоволосая девочка в бараках Тиэл Вижна?

Чоксо нахмурился. Воспоминания о тех днях были размыты — раны, слабость, туман в голове. Но одно он помнил отчётливо: тихий, чистый звук деревянной дудочки, пробивающийся сквозь шум и боль.

Анна ждала, всматриваясь в его лицо. Наконец он кивнул.

— Мне нужно найти человека, который смог бы сыграть ту же мелодию, — продолжила она, бросив взгляд на тренирующихся мужчин, а затем снова повернувшись к Чоксо.

— Зачем искать? Чоксо может, — неожиданно ответил он.

Анна не сдержала удивлённого вздоха.

— Ты умеешь играть на дудочке? — спросила она, и, дождавшись ещё одного кивка, добавила: — Тогда мне нужно, чтобы ты помог ещё в одном деле.

***

После тренировки Одаша Анна вместе с Ниной неспешно возвращались в покои. Вечерний воздух был напоён тишиной, лишь далёкие отголоски дворцовой суеты доносились откуда‑то издалека.

Проходя мимо огромного арочного окна, Анна вдруг замерла. Её взгляд утонул в бездонной синеве ночного неба, прикованный к яркой луне — той самой, что каждую ночь безмолвно взирала на мир с холодной высоты.

— Ты чего? — обернулась к ней Нина, в голосе — лёгкая тревога.

Анна не сразу ответила. Луна словно тянула её за невидимую нить, пробуждая то, что давно пряталось в глубине души.

— Ты сможешь выпросить у махирад разрешение на посещение главного храма завтра? — спросила она, не отрывая взгляда от серебристого диска.

Нина нахмурилась.

— Мы ведь совсем недавно были там. Вряд ли она так просто даст добро. Зачем тебе туда ехать?

Анна глубоко вздохнула, и в этом вздохе прозвучала такая тихая, затаённая боль, что у Нины сжалось сердце.

— Завтра мой день рождения, — глухо произнесла Анна.

— Правда? Почему ты раньше не сказала… — Нина осеклась на полуслове.

В памяти вспыхнул рассказ Анны — тот самый, который она поведала однажды тихим вечером, когда звёзды казались ближе, а слова легче срывались с губ. И теперь, в холодном свете луны, Анна выглядела ещё более хрупкой, ещё более одинокой. Её силуэт, очерченный серебряным сиянием, напоминал хрупкую статуэтку, готовую рассыпаться от малейшего дуновения ветра.

— Я не могу обещать, но сделаю всё, что в моих силах. Будь готова, — тихо сказала Нина.

На следующий день Абби прибежал за Анной с известием: махирад дала разрешение.

Избранная мензина Одаша села в просторный паланкин, где уже ждала Нина.

— Как тебе удалось? — не сдержала любопытства Анна.

— Для праздника нужно забрать кое‑что у главного жреца. Я попросила, чтобы отпустили нас с тобой. Якобы избранная мензина желает вознести молитву за скорое зачатие наследника, — небрежно пожала плечами Нина, но в глазах её читалась иная, несказанная правда.

В главном храме Анна опустилась на колени перед величественной статуей Рохана. Нина заранее позаботилась о том, чтобы в этот час зал был пуст — никто не должен был мешать избранной в её молитве.

Но Анна не просила о ребёнке.

Её слова, тихие, как шелест листьев, были обращены к тем, кого больше нет:

— Мои милые, родные… Я так скучаю по вам…

Ровно год назад её мир рухнул в одно мгновение. Время текло неумолимо, унося с собой воспоминания, но не боль. Ей уже шестнадцать, а её брату навсегда останется семь.

Луна, что светила ей вчера в окно, теперь отражалась в слезах, тихо катившихся по щекам. И в этой тишине, среди древних стен, её горе звучало громче любых молитв.

***

Следующие дни превратились в бесконечную череду репетиций. Анна двигалась, словно в тумане, оттачивая каждое движение, каждый жест. Время сжималось, как пружина — до праздника оставался всего один день, а у неё всё ещё ничего не получалось.

Она знала: другие девушки преуспели. Тамиша, например, подготовила изящный танец с веерами — Нина даже отметила, что у дочери Повелителя выходит довольно хорошо. Но Анна… Её танец не складывался. Движения были резкими, мысли — рассеянными. Она пыталась поймать тот самый ритм, ту самую мелодию, что жила в её памяти, но каждый раз что‑то ускользало.

В тишине её покоев, под тусклым светом лампы, она снова и снова повторяла одни и те же па. И с каждым разом понимала: если она не найдёт в себе силы, если не соберёт воедино всё, что есть в её душе, — её танец станет не триумфом, а поражением.

Но Анна не собиралась сдаваться.

Потому что за её спиной стоял Одаш. Потому что впереди был праздник Вознесения. Потому что они должны победить.

Перебрав десятки вариантов, Анна наконец остановилась на танце с кинжалами — под ту самую мелодию, что когда‑то звучала в бараках Тиэл Вижна.

Ферухе, к удивлению многих, оказалась искусной барабанщицей. А Чоксо — кто бы мог подумать! — не просто умел играть на дудочке, а делал это с поразительной точностью, воссоздавая каждую ноту забытой мелодии. Вместе они создали нечто завораживающее: сначала музыка лилась нежно, почти робко, затем темп нарастал, и к певучему голосу дудочки присоединялись барабаны — ритмичные, властные, зовущие к действию.

Но если музыка получалась, то танец…

Анна не могла поймать ритм. Движения выходили резкими, угловатыми, лишёнными той грации, что она видела в своих мечтах. Она попросила Чоксо показать ей боевые приёмы с кинжалами — те, что вакхалийцы использовали в схватках. Но сколько бы она ни старалась, её «учитель» оставался неудовлетворённым.

— Не так! — рявкнул он наконец, и в его голосе прозвучало раздражение.

Анна едва не зарычала от досады.

— Да что не так, Чоксо? — вспыхнула она. — Я делаю всё точно, как ты показал! В конце концов, это просто танец, а не битва на смерть!

— Белый женщин сам не знает, чего хотеть! — перешёл он на иррильский, и в этом было что‑то почти детское, обиженное. — Она хотеть победить или просто глупый танец с кинжалом?

Анна тяжело выдохнула. Он был прав.

— Объясни, пожалуйста, в чём моя ошибка?

— Чоксо говорить, но белый женщин не слушать Чоксо! — в который раз повторил он, качая головой.

Сжав зубы, Анна снова начала повторять движения. Шаг. Ещё один. Взмах левой рукой, правая уходит за спину. Поворот. Удар. Она следила за собой, как за чужим отражением, мысленно повторяя наставления Чоксо. Но что‑то всё равно было не так.

— Удары точны. Неправильны движения, — раздался вдруг голос сбоку.

Анна резко обернулась.

Перед ней стоял Ардэн.

Он наблюдал молча, пока она пыталась совладать с кинжалами. Теперь же, тяжело дыша, она опустила руки, глядя на него. На нём была форма стража, но без доспехов и оружия — только крепкие руки, скрещённые на груди, широко расставленные ноги, прядка иссиня‑чёрных волос, упавшая на лоб. Его глаза — тёмные, почти чёрные — не отрывались от неё.

— Она не слушать Чоксо, — тут же «настучал» вакхалиец.

— Она всё слышит! — резко ответила Анна, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

Чоксо лишь покачал головой. На губах Ардэна мелькнула усмешка — лёгкая, почти незаметная. Анна давно заметила: за время их совместной работы эти двое успели сдружиться.

Ардэн тихо сказал что‑то Чоксо на ухо. Вакхалиец хмыкнул, кивнул и отошёл в сторону. А страж медленно приблизился к Анне.

Солнце клонилось к закату, окутывая поляну тёплым сиянием. Последние лучи, словно кисть художника, раскрашивали мир в оттенки красного и оранжевого — и в этом приглушённом свете всё вокруг казалось слегка волшебным, будто сцена из забытого сна.

Анна стояла, заворожённая, наблюдая за приближением Ардэна. Его силуэт вырисовывался на фоне пылающего неба — чёткий, сильный, непоколебимый.

— Ноги должны скользить, — произнёс он, и голос его звучал ровно, почти гипнотически. — Шаги — лёгкие, как пух. Движения рук — одновременно плавные и резкие.

Он начал показывать. Каждое его движение было отточенным, выверенным до мельчайших деталей. Анна следила, затаив дыхание, и с горечью осознавала: у неё так никогда не получится. В его исполнении танец превращался в искусство, а в её — в неуклюжую попытку повторить недостижимое.

Ардэн замер. На губах его вновь мелькнула лёгкая усмешка. Широко разведя руки, он бросил:

— Нападай.

Анна нахмурилась, не решаясь сдвинуться с места. Ардэн хмыкнул — и вдруг резко сделал выпад.

Она не успела даже осознать, что произошло: в один миг оказалась в его объятиях. Горячие мужские руки медленно скользнули вдоль её спины, и по коже пробежали мурашки — то ли от неожиданности, то ли от чего‑то иного, что она не решалась назвать.

— Ну же, покажи себя, — прошептал он, отстраняясь так же внезапно, как приблизился.

Он снова стоял перед ней — спокойный, сосредоточенный, с этим едва уловимым блеском в глазах. Ещё один выпад — Анна отскочила, пытаясь отразить удар так, как учил Чоксо. Но Ардэн с лёгкостью перехватил её руку.

— Левую ногу чуть в сторону, вес держи на правой. Правый локоть подними выше. Да, вот так, — тихо комментировал он.

Анна вырвала руку и повторила попытку, теперь уже учитывая его подсказки. И на этот раз у неё получилось.

Они закружились друг вокруг друга — два силуэта в закатном свете. Над поляной зазвучала тихая мелодия: Чоксо начал играть их песню. Деревянная дудочка пела нежно, почти робко, но постепенно ритм крепчал, вторя их движениям.

Острые лезвия кинжалов свистели в воздухе, проносясь в опасной близости от Ардэна, но ни разу не касаясь его. Он двигался легко, почти играючи, направляя её, корректируя каждое движение.

— Плавно, Анна, плавно, — его голос звучал где‑то у её уха. — Резче. Отступи. Удар. Поворот. Следи за ногами.

Они кружились, словно тени, сливаясь с закатным светом. Чоксо, увлечённый мелодией, краем глаза наблюдал за ними — и в его взгляде читалось одобрение.

В какой‑то момент Анна оступилась. Она едва не упала, но крепкие руки вовремя подхватили её, прижав к твёрдой мужской груди.

Спиной она ощущала, как бешено бьётся его сердце. Её грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а тепло его ладони на талии разливалось по телу волной жара. Дыхание Ардэна щекотало её шею, и на миг ей показалось, что он склонил голову — и едва ощутимое касание губ коснулось её виска.

Время остановилось.

Только музыка, только свет, только они — двое в танце, где каждое движение было шагом к чему‑то большему.

— Анна, ты здесь? — раздался звонкий голос Нины, разорвав хрупкую тишину, ещё хранившую отголоски их танца.

Ардэн разомкнул руки. Анна резко отстранилась, словно очнувшись от наваждения. Мелодия Чоксо оборвалась — дудочка замолчала так же внезапно, как и зазвучала.

Анна обернулась к стражу, но тот, лишь коротко поклонившись, уже шагал прочь. Навстречу ему двигалась Нина. Она приветливо улыбнулась старому другу, но Ардэн даже не повернул головы в её сторону. Наложница притормозила, удивлённо приподняв брови. Встретившись взглядом с невозмутимым Абби, она лишь пожала плечами и продолжила путь.

— Анна, там привезли твой наряд, — повторила Нина, приблизившись.

Но избранная всё ещё смотрела туда, где скрылся Ардэн. Его фигура растворилась среди деревьев, оставив после себя лишь неясный след в закатном мареве.

Нина, заметив, что её слова остались без ответа, деликатно кашлянула. Анна наконец перевела взгляд на подругу. В глазах Нины читалось сочувствие, а на губах дрожала печальная улыбка.

Анна хмуро поджала губы и молча направилась к Чоксо. Протягивая ему кинжалы, она наткнулась на его странный, пронизывающий взгляд.

— Что? — резко бросила она, не сдержав раздражения.

— Белый женщин не знать, чего хотеть, — изрёк вакхалиец, и в его голосе прозвучала не осуждающая нотка, а скорее усталое понимание.

— Я хочу мести, Чоксо, — твёрдо ответила Анна, и в её глазах вспыхнул холодный огонь.

***

— Ты уверена? — неуверенно протянула Нина, разглядывая Анну с нескрываемым беспокойством.

— Да. Ферухе, — Анна обернулась к своей помощнице, — ты приготовила то, о чём я просила?

— Да, госпожа, — с тёплой улыбкой ответила Ферухе.

Анна благодарно кивнула и в последний раз взглянула в зеркало.

Наряд был готов.

Чёрный костюм — лаконичный топ и лёгкая юбка с дерзкими разрезами до самых бёдер — облегал фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Вышитый бисером узор на лифе и поясе юбки переливался и искрился при малейшем движении, притягивая взгляды. Это было смело, необычно, почти вызывающе — сочетание изящества и дерзости, которое могло либо покорить, либо шокировать.

Нина не могла не признать: Анна выглядела невероятно. Но в глубине души наложницу терзали сомнения. Никто прежде не осмеливался выйти в подобном наряде. Как отреагирует публика? Что скажут старейшины? Какие слухи поползут по дворцу после праздника?

Она знала толк в нарядах, понимала, как одежда может говорить без слов. Но этот костюм… Он был не просто одеждой. Он был заявлением.

И Нина не могла решить — восхищаться или бояться за подругу.

Анна сменила одежду. Ферухе, ловко подхватив вещи, скользнула к двери — ей предстояло завершить последние приготовления. В комнате осталась лишь Нина, полулежавшая на софе с кубком вина в руке. Она неспешно допивала напиток, наблюдая за подругой.

Анна, чувствуя, как накатила усталость, опустилась рядом. Нина тут же протянула ей наполненный кубок.

«Уже завтра всё решится», — пронеслось в голове Анны.

Они вложили в это дело все силы. Каждый из них выложился без остатка. Теперь оставалось лишь молиться — и ждать.

— Как ты думаешь, он готов? — нарушила тишину Нина после долгой паузы.

— Я не знаю, — честно ответила Анна.

В комнате вновь воцарилась тишина. Чоксо, словно молчаливая тень, застыл у окна, его силуэт сливался с наступающими сумерками. Нина задумчиво поглаживала край подушки на коленях. Анна, не выдержав, прилегла, прикрыв глаза.

Где‑то в глубине дворца ударил колокол — протяжный, гулкий звук возвестил о наступлении часа вечерней молитвы. Солнце почти скрылось за горизонтом, и на дворец Повелителя Аркахаллы медленно опускалась ночь, окутывая всё бархатной тьмой.

— Мензин Одаш, — раздался из‑за дверей голос Ферухе.

Анна и Нина мгновенно поднялись, склонив головы в почтительном приветствии. Одаш переступил порог — его осанка была прямой, но в глазах читалась напряжённая сосредоточенность. Он кивнул Нине и Чоксо; те, не поднимая взглядов, тихо вышли, оставив Анну наедине с господином.

Одаш прошёл к своему привычному месту за столом, где они проводили долгие часы занятий.

— Ну, с чего начнём? Может, стоит ещё раз всё повторить? — спросил он, пытливо глядя на Анну.

Его волнение было очевидным: пальцы нервно сжимали край стола, а в глазах горел лихорадочный блеск. Анна вновь подумала о том, сколько они успели за эти три месяца — и как много сделал именно Одаш.

Вопреки его ожиданиям, она подошла к столику, наполнила кубок вином и протянула ему.

— Сегодня мы не будем заниматься, — ответила она на его удивлённый взгляд.

— Но ведь Турнир и Совет уже завтра, — неуверенно возразил он, однако кубок принял.

— Мой господин, вам нужно просто отдохнуть, — мягко, но твёрдо произнесла Анна.

Под её спокойным, уверенным взглядом Одаш сдался. Напряжение постепенно покинуло его тело — он откинулся на спинку высокого стула, сделал пару глотков сладкого вина.

Анна улыбнулась и хотела отойти, но Одаш мягко схватил её за руку. Нежно, но настойчиво он усадил её к себе на колени.

— Спой мне, — тихо попросил он, глядя в её необычно синие глаза, в которых отражался тусклый свет масляных ламп.

Анна снова улыбнулась — мягко, почти невесомо. Не сдержавшись, подняла руку и осторожно поправила прядку волос, упавшую на лоб Одаша.

Он едва не замурлыкал от этого простого, невинного прикосновения. Прикрыл глаза, словно сытый кот, и невольно потянулся за её рукой — будто ждал, жаждал ещё капли нежности. И на этот раз Анна не стала отстраняться. Её тонкие пальцы легко скользнули в его волосы, начали неторопливо, ласково поглаживать кожу головы.

Тогда она запела.

Эпилог

Песня разливалась над дворцом великого Повелителя солнечной Аркахаллы — нежная, прозрачная, как утренний туман над рекой. Она плыла сквозь коридоры, просачивалась сквозь тяжёлые занавеси, касалась каждого, кто слышал её. И люди замирали, заворожённые, поддаваясь волшебству мгновения. В сердцах рождалась тихая уверенность: завтра всё изменится.

…Так думала Тамиша, кружась перед зеркалом в новом белом наряде, приготовленном для завтрашнего танца. Она представляла, как Одаш увидит её — такую прекрасную, такую недосягаемую — и наконец выбросит из головы ту наглую рабыню. Тогда она признается ему в чувствах, и он поймёт: они созданы друг для друга. Они обязаны быть вместе…

…Так размышляла Бильшияр, лаская своего Повелителя. В мыслях она уже видела завтрашний Совет, где Джихиньяр назовет Магнеша — её сына — истинным наследником. Тогда вся власть окажется в её руках. Тогда она избавится от этой махирад, сотрёт её в пыль. Лучше бы её вовсе не стало. И тогда весь дворец будет подчиняться лишь ей одной…

…Так взвешивала варианты светлейшая махирад Садише, перечитывая письмо от верного соратника. Всё готово. Она знала: альгерская девка не приблизится к трону. Никогда. Если потребуется — она просто уберёт её. Да, Джихиньяр пострадает, но в гареме хватает юных красавиц, готовых занять место зарвавшейся наложницы. Так и будет, — твёрдо решила Садише.

…Так мечтал Магнеш, вновь стоя под её окнами в предрассветной тьме. Завтра он победит Одаша в честном бою, и никто не посмеет оспорить его право на награду. А когда он наконец получит её, сделает всё, чтобы она стала счастливой. Обязательно станет…

…Завтра… Всё изменится завтра…

Так думала Анна.

И в её песне, льющейся в тишине, звучала не только надежда — но и твёрдая решимость. Потому что завтрашний день принадлежал не только мечтам. Он принадлежал тем, кто готов был за него сражаться.