Работаем с полудня до апокалипсиса

Пролог

Тан

Во Внуково их доставила авиакомпания Pegasus Airlines, обычнейшим рейсом Стамбул — Москва. Они прилетели без багажа — родители и двое взрослых детей, все поразительно непохожие друг на друга.

Мать, статная, осанистая, сканирует толпу приметливым взглядом, цепким, как крючок в рыбьей пасти. Длинное синее платье не гармонирует с хозяйкой и кажется снятым с какой-то другой женщины. Определённо в качестве трофея.

Отец — крупный мужчина лет пятидесяти в тесноватых джинсах и кожаной куртке, смотрит вокруг мутновато-горячечным взглядом и прижимает руку к нагрудному карману куртки, в котором что-то копошится.

Его сын коситяся на этот карман и мимовольно подбирается, точно готовится к прыжку.

Дочь — невероятно худая девица лет тридцати, так туго затянута в леггинсы и плотную майку, что можно пересчитать все её позвонки. И рёбра, даже на груди. Она безостановочно вертит головой, колет взглядом других женщин и морянок и свистяще шепчет: «Корова! Ещё одна корова!»

Тёплая куртка, подготовленная для ноябрьской Москвы, обвязана рукавами вокруг лямки объёмного рюкзака, который худосочная девица несёт с удивительной лёгкостью и на который всё время натыкается её брат. Наконец он молча сдёргивает лямку с плеча сестры, и та, с ойканьем крутанувшись вокруг собственной оси, недовольно восклицает «Ну Та-ан!». Брат суёт ей рюкзак со спокойным «В руках неси, ага».

Тан не походит ни на мать, ни на отца, ни на старшую сестру. Он не двигается, а скользит в пространстве, будто земля под ним знает, где он желает оказаться в следующий миг. Длинный каскад красно-рыжих волос, кожа не то загорелая, не то смугловатая, какой вообще-то не бывает у рыжих. В мочке левого уха две серёжки — коготки-гвоздики.

Мать семейства всё зыркает вокруг, точно примеряясь, с чего б затеять свару, а потом вдруг неожиданно ловко цапает паспорт из кармана мужчины, которого несёт мимо толпа. За ним в кильватере тащится женщина с недовольно поджатыми губами. Они ничего не замечают. Мать семейства ухмыляется и вырывает из чужого паспорта первую страницу.

Громко хихикает её дочь, наклоняет голову — буйство разноцветных афрокосичек, возитcя в поисках смартфона, зыркает вокруг чуть раскосыми чёрными глазами. Одобрительно гыгыкает отец семейства, скребёт затылок длинными ногтями с траурными «улыбками», в последний раз быстро оглядывается вокруг и вытаскивает из нагрудного кармана взъерошенного крысёнка в мокнущих язвочках.

— Па-ап, — простонал сын.

Тот осклабился.

— Чего ещё «пап»? Ты своё дело делай, сучёныш.

И бросил крысёнка на пол.

Рыжий вмиг перелепился лицом: ушла живость и бесшабашность, осталась сосредоточенность и… какая-то неумолимость. С рысьим проворством Тан скользнул меж людей — вправо, вперёд, ещё вправо, не глядя вниз, но двигаясь, как по нитке — и со звучным хрустом впечатал голову крысёнка в пол. На миг остановился, вызвав недовольное цоканье идущих позади, сбил крысиные мозги с подошвы милитари-ботинка. Отец сумрачно зыркнул на сына, а тот вызывающе прищурил глаза — не понять, то ли серые, то ли сиреневые, и отвесил короткий издевательский поклон.

— Сделал.

Поток пассажиров замедляется, растекается к стойкам паспортного контроля с указателем «Люди и моряне».

— Куда ты дел паспорт? — несётся-мечется над головами женский голос. — Почему ты вечно…

— Да хорош мне мозг сверлить! — взрыкивает мужской. — Он в кармане был!

— В кармане, ага!..

Мать семейства слушает, как вскипает свара, и довольно щурится.

Часть 1. Ведьма. Глава 1

(в которой чудят даже мёртвые ведьмы)

Дина

Она пришла к пятиэтажной «сталинке» на улице Свердлова, потому что этот дом снился ей всю ночь. Во сне она привела к нему свою давно покойную бабушку и никак не могла найти вход, а из дома звучал и звучал манящий шёпот, переходящий почему-то в треск свечного пламени.

И вот теперь, наяву и не понимая зачем, Дина подходила к этой самой пятиэтажке, чуть поёживаясь: казалось, горгулья, охраняющая подъездный козырёк, примеряется, как бы прыгнуть прохожему на голову. Манящий шёпот и свечной треск звучали на грани слышимости, то ли наяву, то ли в воспоминании, по спине танцевали мурашки, а в городе властвовал ноябрь.

Бабушка звала его временем одиноких фонарей и страшных сказок.

Впервые в жизни Дина решила, что её сон должен что-то означать. И подумала, что становится похожей на свою мать: та считала, что вещие сны к ней приходят едва ли не по расписанию. Мать регулярно начинала сообщения словами «Ну ты ж мои сны знаешь…» и вываливала пространный пересказ очередного сна с толкованием, непременно предрекающим беду почему-то Дине.

Сны матери не значили ровным счётом ничего, все её предупреждения и предчувствия Дина игнорировала. А мать искренне считала, что унаследовала толику магической силы собственной матери-ведьмы, Дининой бабушки.

На самом деле ни ей, ни Дине никакая сила не передалась, но какие-нибудь ошмётки магических задатков — как знать.

Быть может, сегодня Дина впервые поняла мать, поскольку сон не отпускал её до вечера, мурашил спину между лопатками, прокручивался перед глазами снова и снова, а в ушах шелестел шёпот и трещало пламя свечей.

Шагая в сумерках по улице Свердлова, Дина гадала, ожидает ли её что-нибудь у дома с горгульями.

Важное и судьбоносное знакомство под одиноким фонарём? Нежданный и приятный сюрприз? Не обязательно связанный с этим домом, бабушкой или ведьмовством. Может, под одиноким фонарём поджидает постоянный и щедрый работодатель — будет весьма кстати, а то сбережения уже очень сильно начинают заканчиваться.

В окне на втором этаже, прямо под той самой горгульей, колыхался свет, очень похожий на свечное пламя. Дина глянула на него раз, другой, и тень шёпота стала громче.

Дина задирала голову, замедляла шаг, подходя к дому всё ближе, и тут вдруг прямо из подъезда на неё вывалился курьер с гигантским коробом за спиной. «Сяду на пенёк, съем пирожок».

Вышел, с силой шарахнул дверью, и Дине на миг показалось, что козырьковая горгулья переступила с ноги на ногу. А курьер вдруг воскликнул:

— Динка?

Она перевела удивлённый взгляд на знакомое лицо, круглое, с крупными, заметными даже в сумерках веснушками на щеках, с широким и чуть вздёрнутым носом – эдакая нахальная рязанская картошина. Короткие светлые волосы стоят дыбом.

— Славка?

— Ну!

Он двинулся навстречу. Вот уж чего Дина не ждала — так это встретить у дома из сна бывшего одноклассника с доставочным рюкзаком на плечах! Когда он подошёл, Дина увидела, что с его высоко выбритых висков спускаются на воротник две тонкие косицы, перевязанные цветным мулине – быстро же новая московская мода докатилась до родного Ярославля!

Славка был одним из тех незаметных середнячков, которые во время учёбы создают нечто вроде фона школьной жизни, а потом на встречах выпускников оказывается, что у них-то и случилась самая интересная жизнь.

Хотя, сказать по правде, Славка был интересен только своим неиссякаемым оптимизмом: год за годом он настырно запускал один за другим потрясающие-инновационные-невероятные бизнес-проекты и стартапы, которые ярко взлетали и падали носом в землю примерно через полгода. В перерывах между бизнес-проектами Славка подрабатывал то администратором в морянском спа-салоне, то вот курьером службы доставки продуктов.

— Дин, спаси меня, пожалуйста! — бухнул Славка. — У меня заказ не принимают!

Развернуться и немедленно уйти, не боясь показаться невежливой, подозрительной, нервнопсихованной бабой — таким был первый порыв женщины, невесть за каким бесом приперевшейся в ноябрьских сумерках к дому из сна с подозрительной горгульей на крыше. Внезапно очнувшийся глас рассудка сообщил, что этот порыв — лучшее, что приходило Дине в голову сегодня, но Дина его проигнорировала и подошла к Славке.

Он обрадовался так искренне, что Дина устыдилась своих подозрений.

— Тут бабка заказала продукты, — объяснял Славка взахлёб и махал на подъезд за своей спиной, — а принимать не хочет! Говорит, вызывала курьера-женщину! Вот ей не один хер, Дин, скажи?

На слове «бабка» Дина вздрогнула. На миг показалось, что она всё ещё спит, а где-то там, в подъезде под каменной горгульей её поджидает собственная бабушка. На грани слышимости взбурлил шёпот, запульсировал бледный свет в окне на втором этаже. Дина ни секунды не сомневалась, что Славка поднимался именно в ту квартиру.

Действительно странная история, словно наспех сляпанная выдумка для доверчивых детишек, бредущих через болото к пряничному домику. Серьёзно, стоит уйти прямо сейчас… Но развернуться и убраться восвояси из-под умоляющего взгляда Славки было бы очень неловко.

«Неловко будет потом очнуться в посадке с пробитой головой», — возразила себе Дина и не сдвинулась с места.

— Дин, будь другом, отдай бабке заказ, а?

Она снова подняла голову и посмотрела на призывно мигающий тусклый свет в окне. И выше, на горгулью. В сгустившихся сумерках та уже была почти неразличимой, но Дина точно знала: горгулья смотрит на неё, смотрит и чего-то ожидает.

Мурашки забегали по спине до того щекотно, что Дина свела лопатки, и между ними хрустнуло.

Выругавшись про себя, она взяла пакет с логотипом продуктового магазина и терминал оплаты. Славка скороговоркой пояснял, что нужно делать, уже открывая двери, заводя Дину в подъезд под локоток, пока она не передумала. Дина дёрнула рукой, высвобождая локоть из пальцев Славки.

В подъезде было светло. Ремонт сделали недавно, и подростки ещё не успели разрисовать ни нарядную побелку, ни бледно-голубую краску стен. А может, и нет тут никаких подростков. Несмотря на свежий ремонт, пахло вековой пылью, ледяным камнем и едва-едва, на грани уловимого — детской молочной смесью.

Над запертой дверью в подвал под слоями побелки сплеталось ломаными линиями дворфийско-синтаврийское клеймо. Совместное строительство на совесть, минувшие времена дружбы народов. Дина слыхала, что в подвалах таких старых домов непременно есть подземные переходы, ведущие к бомбоубежищам — мёртвым памятникам неслучившейся ядерной программы.

Славка, тараторя какие-то благодарности и обещая быть Дине должным по гроб жизни, шёл мимо подвальной двери к лестнице, а потом по ней на второй этаж. Дина и без него могла бы сказать, где нужная дверь – шёпот в ушах частил, становился громче, из него то и дело прорывались пронзительно-свистящие звуки, от которых спину мурашило всё сильнее.

Дверь квартиры окрашена той же красно-коричневой краской, что и подвальная, тамбура нет. Когда они остановились против двери, настала такая оглушительная тишина, что Дине на миг подумалось, будто стоящий рядом Славка ей просто причудился. Что на самом деле она тут одна, она во всём городе одна, потому что когда-то опоздала спуститься в убежище и стоит перед этой дверью уже две-три сотни лет посреди мёртвого города на окраине мёртвого мира.

На самом деле тишина настала оттого, что шёпот в ушах наконец стих.

Славка переминался перед квартирой, накручивая на палец косицу.

На стук в дверь из квартиры раздалось одышливое старушечье «Кого нелёгкая несёт?», и Дина громко ответила:

— Доставка продуктов!

Внутри грюкнуло, затихло, и после короткой паузы старуха велела каким-то враз сдувшимся голосом:

— Одна заходи.

Краем глаза Дина видела, как Славка разводит руками. Почти не обратила на него внимания – она почему-то и так не сомневалась, что должна войти в эту квартиру одна. Перехватила пакет с продуктами, и внутри застучали, пересыпаясь, макароны в картонной пачке, гулко стукнули друг о друга банки с консервами. Зажала под мышкой терминал и потянула на себя дверь, вновь сожалея, что не прошла мимо этого дома, не притворилась, будто Славка обознался там, у подъезда, не наплевала на свой дурацкий сон.

Из квартиры вытянулись незримые пальцы запахов: спёртый дух старости, каких-то трав и, кто бы сомневался, кошек. Дина немедленно чихнула и решительно переступила порог: раз уж влезла в дурацкую историю, стоит хотя бы закончить её поскорее.

В первый миг показалось, что кто-то шагнул к ней из глубины квартиры, но нет, просто в прихожей висело огромное зеркало. Очень старое, потемневшее по краям, в тяжёлой витой раме. А в зеркале отражалась Дина — немного угловатая, несмотря на объёмную осеннюю куртку, немного напряжённая, с резкими чертами самого обычного лица и привычно «прирастающими к ушам» плечами. Каштановые волосы подстрижены пикси-боб с длинной чёлкой. По мнению мастера, чёлка придавала образу игривости, а по мнению Дины, чёлка изображала пиратскую саблю на отлёте.

И рыжий шарф на шее — вполне возможно, что Славка по нему-то и узнал Дину сразу, даже если не посмотрел на её лицо. Шарф был тёплым, пушистым и самую малость кололся, потому что в пряжу была добавлена шерсть самой лучшей в мире собаки. Шарф связала мама много лет назад, когда ещё не была почти чужой женщиной, живущей за границей.

Лучшую в мире собаку мама увезла с собой в эмиграцию, и Дина больше никогда её не увидела.

Справа от зеркала громоздилась вешалка, погребённая под горбатыми куртками и негнущимися шубами. Слева коридор растворялся во мраке, а впереди колыхался неровный свет свечей, виднелся край кухонного стола и небольшой круглый табурет.

Тишина висела такая плотная, что несколько секунд Дина всерьёз подозревала, будто каким-то образом зашла не в ту квартиру, но потом её подстегнул старческий голос:

— В кухню иди. В кухню, — и Дина двинулась на колыхучий свет.

Одинокая лампочка без плафона свисает с голого провода. Она не горит: кухня освещена только тремя толстыми свечами. Белая — прямо за порогом, плачет парафином на полосатую ковровую дорожку, усыпанную мелким сором. Голубая — на блюдце с золотой каёмочкой и сколотым краем, стоит на столе с замызганной клетчатой клеёнкой. Чёрная — в оловянном подсвечнике-котелке, примостившемся на эмалированной раковине. Пламя от свечей удивительно длинное и жёлтое, вверху разделяется на три зубчика, словно мультяшное.

Невыносимо захотелось закурить.

За столом шевельнулась старуха, и Дина вздрогнула. Старуха как будто выросла-соткалась из теней, потому что до сих пор Дина принимала её за часть фона: всё внимание оттягивали свечи. Старуха сидела, положив крупные крестьянские ладони на стол, буравила Дину неприязненным взглядом очень тёмных, глубоко сидящих глаз. Седые волосы, кое-как сколотые гребнем на затылке, торчали вокруг головы, словно белые парашютики одуванчика, невесть откуда принесённые ветром.

На запястье старухи, на веревочке, висел медальон — недозамкнутый круг из пшеничного колоса и стилизованная капля воды, лежащая в нём, как в чаше. В голове дёрнулось и затихло какое-то воспоминание. Что-то связанное с бабушкой.

— Здравствуйте, — услыхала Дина собственный голос. Взгляд её не отрывался от медальона. — Доставка продуктов.

Старуха пожевала губами и скорбно сообщила:

— В ответ на все призывы ко мне явилось невзошедшее семя иссохшего плода.

— Да что ж за карнавал морянский!

Дина мотнула головой, отгоняя шепотки, воспоминания и ощущение нереальности происходящего. Будет ещё какая-то бабка на неё ругаться! Кошку свою пусть поругает — кстати, где она? Дина снова мотнула головой, откидывая с глаз чёлку-саблю, шагнула к старухе, протянула в одной руке увесистый пакет с продуктами:

— Вот ваш заказ, — протянула терминал в другой руке: — а вот сюда платить. С вас восемьсот девять рублей.

Старуха снова пожевала губами, сняла наконец со стола руки-лохани, взяла пакет с продуктами, поставила на стол. Всё это — не сводя глаз с Дины. Неловко завозилась, достала из кармана халата пластиковую карту с весёленьким дизайном «под гжель», приложила к терминалу...

Схватила другой рукой запястье Дины (та дёрнулась — не вывернуться) и вдруг неожиданно посильневшим, наполненным голосом стала звучно и торжественно произносить какие-то слова на неизвестном Дине языке, и свечной треск стал набирать мощи, звучать всё громче, пока не сравнялся по силе с наполненным голосом старухи, не стал эхом непонятных чужинских слов, и в них заворачивалось что-то такое огромное, важное и непонятное, о чём даже думать было больно, и Дина всё дёргала рукой, неловко склонившись над столом, и не могла перестать слушать непонятные слова, которые всё звучали и грохотали, которых она не понимала…

В очередной раз дёрнув рукой, Дина чуть не упала: старуха неожиданно её отпустила, словно все силы в ней закончились. Как-то сжалась-съёжилась за столом, обхватила свои плечи большими ладонями, сама сделавшись очень маленькой, несчастной и почти иссякшей, истаявшей, как догорающая свеча. Дина таращилась на неё и не понимала: то ли обругать безумную бабку, то ли вызвать ей скорую.

— Иди, — хрипло велела старуха. — Найди его, если сможешь, невзошедшее семя.

— Клешню тебе в тапки, — прошипела Дина себе под нос и решила, что раз у старухи хватает сил ругаться, то без скорой она, пожалуй, не помрёт.

Вышла из квартиры, по пути врубившись в вешалку, и с трудом удержалась, чтоб не шарахнуть дверью. Сунула Славке терминал, из которого победным флажком торчал чек, и заявила:

— С тебя кофе. Двойной. С корицей.

— И с десертом! — воскликнул обрадованный Славка. — Ты ещё любишь метакоржики с фейри-кремом?

— Обожаю. Но всё равно в следующий раз, когда я тебя увижу с этим коробом, сделаю вид, что мы не знакомы, так и знай!

Славка рассмеялся. Они обошли дом по широкой дуге, чтобы не проходить мимо старого общежития научников с табличкой «Объект временно не используется» и направились к пешеходному переходу — на другой стороне улицы сиял логотип сети «Кофеёк», оранжево-чёрная чашка с ассиметричными зёрнами-ушками.

Глава 2

(в которой трудно быть братом)

Тан

У подъезда носилась лисица — пасть в пене, глаза в кучу, на морде грязь, вокруг визг. Орёт женщина, держащая на руках левретку, басом ругается пышнобородый дворфер, оттаскивая подальше лабрадора, приговаривает «Ой мамочки» бессобачная девчонка-подросток. Останавливаются там-сям прохожие, пятятся от лисицы и одновременно вытягивают шеи, чтобы рассмотреть получше.

Ну что ты с ними будешь делать, а! Если видишь бешеное животное, то твой лучший план — немедленно увеличить расстояние между ним и собой, и желательно, чтобы оно включало пару-тройку закрытых дверей. Если, конечно, тебя не прельщают сорок наговорённых уколов в живот.

Тан знал, что современный курс вакцинации от бешенства — шесть обычных инъекций или пять наговорённых, но сейчас ему хотелось драматизировать.

Он решительно пошёл к лисе, вызвав рычательное дворферское «Куда полез, топор тебе в бочину?!» и девчачье «Ой, не надо!». Лиса прекратила шипеть и плеваться в пустоту, свела шалые глаза на Тане, оскалилась, зашипела, как змея, тявкнула по-собачьи и бросилась к нему — буро-рыжий прочерк зубастого безумия.

Тан поймал её на ботинок, как футбольный мяч. Короткий удар — захлопнулась пасть в пене, лиса перевернулась назад через голову и накрылась ногами, ещё один шаг — лиса вскочила, взлетела, впилась зубами в ловко подставленную «тракторную» подошву, ещё взмах и удар — и животное с перебитым хребтом доходит на земле, пуская кровавую пену из пасти.

В разлившейся тишине Тан услышал, как наверху что-то постукивает по стеклу. Поднял голову. В окно квартиры на третьем этаже бился серый стриж. Раз, другой, и казалось, он сейчас разобьёт голову о стекло — но открылась форточка, и птица исчезла в квартире.

Прохожие отмерли. Кто-то тихо причитал, дворфер одобрительно ворчал, девчонка достала смартфон и, кажется, собиралась снимать видео.

Тан выбрал самого дееспособного с виду человека — мужика лет сорока, который наблюдал за происходящим со сдержанным любопытством — хлопнул его по плечу:

— Позвоните в департамент природопользования, это нужно убрать.

Мужик энергично кивнул и тоже полез за смартфоном.

— Собаки привиты? — громко спросил Тан.

Дворфер и женщина быстро закивали.

— Лиса никого не укусила? Глаза не заплевала?

Замотали головами.

Тан ещё раз глянул на лису — убедиться, что она не вскочит с тявканьем, всякое бывает — и вошёл в подъезд. Прислушался к скандалу за дверью на первом этаже, мрачно угукнул, стал подниматься по лестнице. На втором кто-то ругался по телефону, басом и взахлёб. На третьем было тихо. Тан вошёл в квартиру, открыв дверь беззвучно, как теневолхв-домушник с полувековым опытом.

В квартире пахло химикатами, тарахтел пузатый холодильник ещё времён СНТР и бухтел телевизор:

— Управление здравоохранения Стамбула опровергает сообщения о вспышке вируса Коксаки. Однако независимые источники сообщают, что у заболевших в анализах крови значительно повышен C-реактивный белок…

Тан тихо снял ботинки и прошёл в комнату, которую сейчас считал своей, мимо комнаты, которую считала своей сестра. Он слышал, как она щебечет о новом способе избавиться от акне: нужно в течение недели питаться только стеблями сельдерея и запивать простой водой.

Видимо, он всё-таки хлопнул дверью в комнату, потому что сестра появилась на пороге буквально две секунды спустя. Крошечная майка-матроска, макияж «под моряну», придающий глазам холодную глубину, ехидная улыбка и такой вкрадчивый, нежный голосок, что немедленно захотелось перевернуть её вверх ногами и хорошенько потрясти. Тан сунул руки в карманы и заставил себя расслабить плечи.

— Я вижу, ты не разбираешь рюкзак, братец. Собираешься сбежать из Москвы?

— Не так скоро, как тебе бы хотелось.

— О, у тебя ещё здесь дела, да? — напела она, подошла, нахально улыбаясь, закинула руки ему на шею.

Тан расцепил ладони сестры, отодвинул её от себя на расстояние вытянутых рук. Всё равно слишком близко.

— Чем ты нынче занят, дорогой? Что ищешь или кого? Неужели новое Слово? Тогда тебе нужна помощь в поисках!

— Если тебе так хочется со мной поиграть, то давай лучше в города.

Он отошёл от неё, сел на кровать и сделал вид, что уткнулся в пожелтевший журнал «Квант». Стопка старых научных журналов лежала на подоконнике, осталась от настоящих хозяев. Собственно, во всей квартире что-то от них осталось, лежало, стояло, висело и валялось. Вся их недопрожитая жизнь.

Квартиру добыла мать. В результате внезапной бытовой ссоры одна женщина оказалась в реанимации, один мужчина — под арестом, двое детей — у бабушки в деревне, а квартира — удобно пустующей.

Сестра заложила руки за спину, медленно прошлась туда-сюда вдоль кровати, как гиена под деревом.

— Я знаю, что турецкий старик на базаре передал тебе какое-то послание в пакете фиников.

— Оу. Наверное, оно было липким.

— И после этого ты сорвался в Москву, как будто тебе хвост прищемили. Сколько лет ты не был в России?

— Много. Очень соскучился.

— Но ты не выглядишь довольным. Неужели все, кого ты долго не видел, успели помереть? Как ты мог этого не знать? Мне кажется, ты плохо справляешься, брат, со всем справляешься плохо! И с тем, что должен делать, и с тем, за что хватаешься по своей дури, из-за своего смешного идеализма...

— Иди в пекло!

— О-о, ну только если ты пойдёшь со мной! Давай, только ты и я, мой идеальный, безупречный и бесячий младший брат.

Она вдруг резко развернулась и свалилась-нависла над ним, костлявая, напряжённая, протянула тощую птичью руку, с нажимом провела пальцем по виску Тана, и у него на миг сбилось дыхание. Её тень на стене казалась огромной, ещё более угловатой и ломаной, ещё более пугающей, чем хозяйка, если это возможно.

Все, кому приходилось всерьёз иметь дело с сестрой, потом навсегда страшились её тени.

Все, кроме Тана. Его пугала только сама сестра.

— Зачем ты появился на свет? Без тебя было бы лучше.

Хотелось вытянуть руку, отстранить подальше это горящее ненавистью скуластое лицо в обрамлении цветастых афрокосичек, но Тан избегал касаться сестры. От его прикосновений с ней иногда случалось… разное.

— Я могла бы делать твою работу. У меня бы вышло лучше. Я больше для этого гожусь.

— Вовсе нет. Ты слишком проста.

Она наклонила голову, точно вампир, примеряющийся, куда бы воткнуть зубы, и облизнулась, словно уже предвкушала вкус его крови.

— Нет. Ты слишком сложен. Несправедливо, что ты такой лишний, такой неправильный, бестолковый, и в то же время идеальный. Идеальность должна была достаться мне, и я бы справилась лучше тебя. Я была бы идеалом в квадрате — так говорят твои людские учёные? Я бы справлялась с радостью, с удовольствием, с огоньком, но появился ты. Зачем? Почему ты есть?

— Так вышло, и ты этого не изменишь. Нельзя поменять уже рассказанную историю.

— Как знать, братец. Как знать. Вдруг однажды у меня получится? Ведь это неправильно, что ты есть, ведь всё хорошее, что заложено в тебе, вся эта сила, вся эта стать должны были достаться мне. Ты меня раздражаешь, ты меня убиваешь, я бы сожрала тебя, если бы это помогло.

Горящие глаза на скуластом лице почти остекленели.

— Никак ты не поймёшь, сестра: ничего нельзя изменить из своей недостаточности. Её можно только восполнить.

— А ты никак не поймёшь, что тебя не должно здесь быть, Тан.

Когда она называет его по имени, в хребет словно мягко вползает тёплая и ослабляющая сороконожка. Сестра наклоняется так низко, что её глаза расплываются в единое пятно, и Тан почти бессознательно тянется к её губам. Они тёплые и пахнут сладкими мандаринами.

Когда-то очень давно одна ведьма сказала Тану, что самые страшные заклинания плетут из самых сладких слов.

Сороконожка трепещет в позвоночнике, запускает пульсирующие жаркие лапки в голову и в живот. Тан растворяется и плывёт в запахе сладких мандаринов.

Он вовсе не считает привлекательной эту сущность, которую в человеческом аспекте зовёт сестрой. Они родственники, но не в том смысле, который вкладывают в это слово разумные расы, и ни в одном языке нет понятий, которые могли бы в полной мере объяснить эту связь.

Зато, наверное, кто-то из людей мог бы объяснить Тану, почему каждый раз, когда сестра пугает его, она, старшая, более сильная, напористая и жесткая, почему каждый раз всё заканчивается вот так. Что в ней он пытается подчинить или что укрепить в себе, и почему у него каждый раз лишь почти-получается вытеснить тот хрустальный ужас, который она временами на него наводит.

Уцепившись за самый холодный кусочек своего человечьего сознания, Тан сумел согнуть руки, обхватить её тонкие птичьи предплечья, поднять над собой.

— Рассказать тебе сказку?

— Иди в пекло!

Её верхняя губа дёрнулась, обнажая зубы. Обычные человеческие зубы, но ей уже случалось впиться ему в шею, словно вампир дохелиосановой эпохи. И это было больно.

Тан перекатился на кровати, подмял сестру под себя, прижал её запястья руками, ноги — голенями. Она шипела и сыпала проклятиями. Тан наклонился, коснулся её носа кончиком своего. Его волосы упали ей на лицо, и она жадно вдохнула их запах, не прекращая костерить его на чём тьма стоит.

— Я всё-таки расскажу тебе сказку, — промурлыкал Тан. — А может, даже притчу. Тебе не понравится, я знаю.

И он стал шептать ей в ухо, едва слышно — потому что её это бесило, и чуть напевно — потому что её это успокаивало:

— Тысячелетиями по миру ходит Голод, неся бремя, которого не выбирал, и наделяя им людей — люди тоже его не выбирали, но у них, как и у прочих рас, удивительно немного выбора.

Однажды Голод встретил ребенка, который протянул ему спелое сочное яблоко.

— Почему ты даешь мне еду? — спросил Голод.

— Потому что ты выглядишь голодным, — бесхитростно ответил ребенок.

Голод горько рассмеялся. Быть может, впервые за тысячелетия он почувствовал себя неуверенным и уязвимым, хотя не мог понять, почему.

— Мой голод нельзя утолить, глупый ты малыш, — сказал он.

Ребёнок задумался.

— Может быть, твой голод утолит не еда, а что-то другое? — спросил он. — Но всё равно возьми яблоко.

И Голод взял яблоко, сам не зная, почему.

Если бы он тогда задумался, то смог бы понять нечто очень важное: что даже вечный голод может быть насыщен — состраданием. Но Голод этого не понял: он был слишком прост и слишком самодоволен для таких сложных мыслей…

Сестра уже не пыталась его ударить и не ругалась. Отвернувшись, смотрела в окно, тихо поскрипывала зубами. И едва заметно подрагивали её птичьи запястья под его пальцами.

Тан отпустил её, уверенный, что какое-то время она больше не станет пугать его и кусаться. Перекатился по кровати к окну и стал расковыривать форточку. Хотелось немедленно впустить в этот дом свежий воздух. Свежий, холодный, пахнущий ноябрём, сопревшими листьями, близким снегом — чем угодно, кроме этого неправильного, нековременного сладкого запаха мандаринов.

Сестра тоже скатилась с кровати, по другую сторону, взялась за ручку двери. Он не ожидал, что она уйдёт молча. Никогда такого не было.

— Тебя не должно быть здесь, — сказала она, настырная в своём бессмысленном упорстве. — Твоё должно быть моим.

Тан не оборачивался и держал плечи расслабленными, но внимательно наблюдал за ней в отражении стекла.

— Не переживай, сестра. Когда-нибудь ты смиришься с моим существованием и мы перестанем бесконечно повторять этот спор.

За его спиной хлопнула дверь. Тан выдохнул.

Одно сестра подметила верно: он не разобрал свой дорожный рюкзак.

Глава 3

(в которой офис легко перепутать с кунсткамерой)

Дина

— Здравствуйте, вы позвонили в рекламное агентство «Кровь из глаз». Чтобы обсудить продвижение проекта, нажмите «один». Чтобы пригласить нас на отраслевую тусовку, нажмите «звёздочку». Если не можете найти своё место в мире, нажмите «ноль» и повесьте трубку. Если хотите что-то сказать — говорите.

— Э-э, здравствуйте. Это Дина, у меня сегодня первый рабочий день, вы сказали, что работаете с полудня. Я стою перед дверью и у вас, кажется, закрыто.

На той стороне что-то зашуршало, треснуло, и Дина чуть отодвинула смартфон от уха. Потом нежный женский голос, явно сдерживая зевок, прожурчал:

— Привет, Дина, я Лита, офис-менеджер. Не слышала звонка, извини, сейчас откро…

Сначала Дине показалось, что позади неё взорвалась вся тихая, узенькая и респектабельная улица Старого Города. Потом она обнаружила себя присевшей за кованую скамейку и прикрывающей голову двумя руками и одним смартфоном. Полы бежевого пальто в пыли, колено на земле и спасибо тебе, дорогое мироздание, что с утра не было дождя.

В старых домах затихает эхо рокота и грохота.

Никакого взрыва, конечно, не было, просто к офису на гигантском мотоцикле подъехал широкоплечий, лопатобородый и каменно-суровый дворфер. Изогнув одну бровь, он смотрел на Дину со своего седла, возвышаясь над ней наподобие стометровой статуи богини Канон, которая невесть с чего вспомнилась Дине. Фото со статуей ей прислала мама пару лет назад. Тур «Классическая Япония». Сакура, саке, кицунэ, икигай, аригато.

Дворфер всё смотрел на Дину сверху вниз. Он и правда напоминал ту статую: тугие щёки, глаза из-за прищура кажутся узкими, и если б ещё у богини Канон была пегая борода в косицах, заколках, зажимах-молотах и массивных клипсах... Образцовый клиент барбершопа «Усы и мифрил», хоть сейчас на рекламный баннер, отметила какая-то непугливая часть Дины, уже настроившаяся на работу в рекламном агентстве.

Мимо бодро прошагала старушка с палками для ходьбы, чуть надтреснуто напевая, что «звёзды нам сияли ярче, когда летал "Восток"», мазнула по Дине любопытным взглядом. Дворфер крякнул, слез с мотоцикла и перестал возвышаться, оказавшись ростом примерно с Дину и поперёк себя шире.

— Я извиняюсь, — степенно пробасил он, и только тут Дина поняла, что всё ещё сидит за лавочкой.

Можно не сомневаться, что взгляд у неё безумный. Можно не сомневаться, что отчистить упёртую в землю коленку не удастся. Можно также не сомневаться, что дворфер работает в агентстве «Кровь из глаз». Куда ещё ему было ехать на этой улице, в кафешку трошкинской сети «Круглая дверь»?

Дина была уверена, что ей полагается какой-нибудь приз за столь удачное начало рабочего дня в новой компании и столь запоминающееся знакомство с коллегой.

…Работу Дина нашла через два дня после той истории со старухой. Просто увидела вдруг на «Хэдхантере» неизвестно как пропущенную прежде вакансию. Она была размещена десять дней назад, но алгоритмы выдачи, видимо, всё это время издевались над Диной и не показывали ей объявление.

Вакансия бодро гласила, что рекламному агентству «Кровь из глаз» очень нужен художник и дизайнер, который умеет работать в цифре и с живыми материалами, легко переключается между задачами, переносит без антидепрессантов фразы «Нужно сделать внезапно» и «Всё херня, переделываем», не имеет завышенного чувства собственной важности и расовых предрассудков. Агентство работает с полудня до изнеможения, уровень стресса и зарплаты выше среднерыночных, предпочтение курящим любителям кофе и «совам».

— Да это же я, — сказала Дина и отправила отзыв на вакансию.

Баннеры этого агентства с той самой фразой «работаем с полудня до изнеможения» Дина не раз видела и в родном Ярославле, и в Москве. На взгляд обывателя, баннеры наверняка были ужасающе аляповатыми и безвкусными, но Дина, художница, понимала, что аляповатость эта продуманная. Она, как и название агентства, одновременно служит заградительным барьером от слишком косных клиентов и запоминается с первого раза намертво.

Спустя час Дина уже собеседовалась онлайн с директором агентства («Я Миша, можно просто Мыш») — сосредоточенно-расхристанным худым мужчиной лет сорока с пронизывающим взглядом усталых красноватых глаз и приятным напористым баритоном. Миша-Мыш выглядел так, словно сию секунду сорвётся куда-то бежать и одновременно рухнет от недосыпа. А может, от голода. Вид у него был почему-то недокормленный, хотя дела у агентства шли неплохо, судя по предложенной зарплате, офису в Старом Городе и свитеру Zegna, который небрежно болтался на костлявых плечах Миши-можно-просто-Мыша.

Дина послеживала за коллекциями одежды модных брендов, отчасти чтобы быть в курсе трендов как дизайнер, отчасти из мазохизма, и знала, что этот чёрно-коричнево-бордовый свитерок длиннопетельно-хаотичной вязки стоит больше ста пятидесяти тысяч.

Миша-Мыш рассказал про сложные и увлекательные процессы в агентстве, работу с интереснейшими проектами по всей России, пообещал самые незабываемые в мире командировки при Динином на то желании и предложил выйти на работу на следующий же день. Сообщил, что Дина будет трудиться под началом главного дизайнера, что теперь вместе с ней в дизайнерском отделе будет два сотрудника, и её будущий руководитель собеседовать её смысла не видит: рассмотрел портфолио, поскроллил Динину страничку ВКоннекте и решил, что она впишется.

Никаких «Расскажите, почему вы хотите работать именно в нашей компании, чем вас привлекла сфера рекламы», «Поведайте в красках о своём опыте решения нестандартных задач» и «Мы вам перезвоним». Вакансия как будто поджидала Дину и никого другого.

Кто бы подумал, что первый рабочий день начнётся за лавочкой перед офисом с дворфера, похожего на статую японской богини.

Дверь за спиной Дины наконец открылась, и удивительное снова оказалось рядом: офис-менеджер Лита была моряной. Не очень-то много их в городе, хотя, казалось бы, всего три часа до Москвы поездом, но морян тут живёт мало. И работают они обычно в гидроглифических и спа-салонах, держат студии йоги, магазины морской косметики или брендовой одежды.

— Привет, Дина! — жизнерадостно помахала Лита и воссияла аквамариновыми глазищами. — Бадрик, ты чего человека напугал?

— Я не пугал, — с достоинством ответил дворфер. — Пойдёмте уже работать, хорош кишки проветривать!

Лита рассмеялась и повела Дину на её новое рабочее место. Волосы цвета морской пены струились по спине моряны, как блестящая во всех смыслах завеса.

Лита провела Дину по светлому офисному коридору, показала просторную гардеробную, туалетную и курительную комнаты, большую кухню-кафе с круглыми столиками на четверых и квадратными на шестерых, гигантской кофемашиной и стойкой бариста. Указала расположение двух переговорок и четырёх больших кабинетов — в каждом сидели сотрудники одного из отделов.

— Ты чего такой активный в начале дня, Бадрик? — вопил откуда-то Миша-Мыш. — Ложись спать попозже, что ли, невозможно же!

Бадрик трубно хохотал в ответ. Лита как раз вела Дину к её рабочему месту, когда из кабинета перед кухней пушечным ядром вылетел Мыш, рявкнул: «Привет, Дина! Осваиваешься?» и, не дожидаясь ответа, ввинтился вихрем в кухню. Цапнул со стола гранат, залпом высосал пакетик морковного сока, залил литр мокачино в термокружку и унёсся из офиса.

Судя по всему, Мыш умчался колесить по городу, встречаться и созваниваться с клиентами: весь день он безостановочно слал в офис голосовые сообщения, которые дублировались светящимися готическими буквами на двери его кабинета. Сначала шрифт был крупный, но сообщения всё сыпались и сыпались, так что уже к закату буквы стали толкаться плечами. Лита иногда подходила к двери с невозмутимым видом и свайпала сообщения в разные стороны, перенаправляя их нужным отделам и адресатам.

В кабинете, куда определили Дину, работали главный дизайнер — её начальник — и верстальщик. За ширмой в дворферском стимпанковском стиле что-то ещё шевелилось, ворчало, стрекотало клавиатурами, и Лита пояснила, что там сидят аналитики. Пару раз из-за ширмы доносился знакомый рокочущий голос, и Дина поняла, что Бадрик тоже там.

Главный дизайнер оказался моряном, звали его Ари. Да уж, морян в Ярославле не так много и, кажется, если они не содержат спа-салоны, то непременно работают в рекламном агентстве «Кровь из глаз». Их с Диной работа оказалась непростой, но очень системной в сравнении с тем, что творилось в комнатах текстового контента, работы с клиентами и размещения интеграций. Всякий раз, проходя мимо них, Дина слышала гвалт, ругательства, нервный смех, крики и грохот разлетающихся карандашниц, а пару раз кто-то явственно выл.

Впрочем, ноябрьский день весьма неплох для воя, кем бы ты там ни работал.

В коридорах Дину несколько раз едва не сбил с ног Никоралий — мужчина лет тридцати, креативный директор агентства. С первого взгляда Никоралий вовсе не казался креативным. Скучная стрижка-ёжик, уютный свитер домашней вязки (в последние годы такие модно получать в подарок от любящих бабушек), самые банальные в мире чёрные джинсы. Никакого пирсинга, татуировок, гидроглифов, кислотных оттенков волос. Пришибленного в нём было только выражение лица — Никоралий как будто безостановочно смотрел фильм, который ему показывали в голове, и не особо обращал внимание на происходящее в реальном мире.

Дина не была уверена, что Никоралий её видел, даже когда едва не сбивал с ног. За ним нередко ходил и что-то бубнил главный аналитик агентства, Резонов, единственный, кто регулярно выбирался из-за стимпанковской ширмы. Резонов был зрел, подтянут и узколиц, носил квадратные очки в черно-желтой оправе и каким-то образом всем своим видом напрашивался, чтобы его идиотски разыграли.

День летел бодро и как будто своим чередом.

Таких интересных задач Дине никогда в жизни не выпадало, хотя одновременно от каждой слегка похрустывал мозг.

Оформить рекламную интеграцию уходовых средств из морских водорослей «Атлантис косметикс»: «Средства, идентичные тритоньим, однопроцентная магия, флэшбеки в юность». В путеводителе бренда были сплошь морские и песочные цвета, а по техзаданию для интеграции требовалось что-то броское.

Придумать визуальное оформление тура по драконьим пещерам в Териберке. Дина не очень бы удивилась, если б тур заказал сам дракон для популяризации себя и пополнения сокровищницы. Хотя драконов, конечно, не существует.

Юристы, взыскивающие деньги с застройщиков за дефекты в новых жилых комплексах, открывают спецотдел для обслуживания клиентов-трошек, потому все макеты раздаточных материалов должны быть уменьшены на четверть без потери читаемости…

Дина быстро перезнакомилась с коллегами. Коллектив был небольшим: вместе с ней — двадцать три человека, но шума и мельтешения — как от сотни.

Дважды у соседа-верстальщика гас монитор безо всяких причин. Сосед, не меняя выражения лица, с силой лупил монитор по макушке, и тот оживал.

— А ты не можешь попросить замену? — спросила Дина, когда это случилось во второй раз.

Может, тут вся техника работает, пока не рассыпется прахом? И все сотрудники?

— Могу, — ей показалось, что сосед замялся. — Просто привык к нему, ну ты понимаешь, жалко его, дурачка.

— Жалко монитор?

— Ну. Так-то он хороший и трудяга, ты не думай, у него просто родовая травма.

— Ро-до-вая?!

— Ага. Его бабушка была ламповым телевизором, и на него по осени, бывает, находит. Ничего страшного, треснешь его по макушке — и он снова работает как надо!

Дина прыснула, но сосед так сердито насупился, что она поняла: не шутил.

Дабы сгладить неловкость, Дина немедленно рассказала про свой домашний робот-пылесос. Он игнорировал программы уборки и всегда дважды мыл пол под диваном, а мимо входной двери проезжал, задрав несуществующий хвост. Дина считала, что у пылесоса имеются собственные убеждения насчёт того, как нужно проводить уборку, но до сих пор не решалась озвучить это мнение вслух.

Верстальщик оживился, они посмеялись, и внезапно образовавшийся ледок был растоплен.

Копирайтеры Паша и Гоша периодически сбегали из своего кабинета, возникали то тут, то там, с интересом наблюдая за каким-нибудь коллегой, событием, перепиской или разговором. Иногда Паша или Гоша раздосадовано вздыхал и передавал приятелю купюру в сто или пятьсот рублей. Всякий раз Пашу и Гошу находил главред Гордеев и, не меняя выражения лица, уволакивал обратно в кабинет.

Дина всё гадала, чем занимается в агентстве Бадрик, пока не встретилась с ним и Литой в курительной комнате. Дворфер с удовольствием пыхтел широкой трубкой, из которой шел густой аромат пряностей и смолы. Лита держала тонкую сигарету, которая дымила едва заметно, и дым пах морским бризом. Пальцы Литы были тонкими и такими длинными, что в первый миг Дине почудилась лишняя фаланга.

— Бадрик, ты тоже аналитик? — спросила Дина, закуривая.

— Не совсем, — солидно ответствовал дворфер. — Я эмпатолог.

— Кто?! — вытаращилась Дина.

Лита чему-то улыбалась, загадочная, как Джоконда.

— Ну, мы все чем-то заряжены, какой-то энергетией, — спокойно отвечал Бадрик. — Да ты ж сама знаешь: с кем-то рядом всегда спокойно, а кто-то вроде плохого не чинит, но бесит так, что треснуть бы его промеж рог. Кому-то все хотят подмогнуть, а у кого-то всегда спрашивают дорогу. Так мы устроены. Что-то рассказываем миру собой, как-то действуем на тех, кто вокруг нас, а другие действуют на нас. Ну вот, я определяю эти самые заряды у наших клиентов. И потом аналитики это используют, когда собирают свои продвиженские концептуации.

— Звучит странно, — честно сказала Дина.

— Ну да, — Бадрик пожал одним плечом. — Научного обоснуя нет. Но наблюдательность пальцем не задавишь. Тебе ж хочется поставить Резонова в потешную позу, а? Ну вот. Продвигали мы как-то певца с инкубным потанцевалом — до нас по клубешникам тёрся, а теперь стадионы собирает. В прошлом годе был ведьминский салон, до нас та ведьма хрен без соли поедала — а я вот сразу ей сказал: дамочка, сделай моську попроще, тебе через короткую ногу заходить надо. И чего? Видала сеть кафе «Таро и кофе»? Это она и есть!

— Ты сотрудничал с ведьмой?!

Колдовская братия терпеть не могла дворферов за совершенную невосприимчивость к эфиру, которая выливалась в пренебрежение к магии и типичные для дворферов грубоватые шуточки. А дворферы недолюбливали ведьм и колдунов за их заносчивость, считая, что нечувствительность к эфиру никого не делает хуже — как, к примеру, отсутствие музыкального слуха или способностей к математике.

— Ну, я без предрассудков, мне лишь бы деньги платили и мозги не ели, — Бадрик вдруг ухмыльнулся. — Да и ведьма тож без предрассудков оказалась. Так что да, сотрудничали мы, хе-хе. По сей день, бывает, посотрудничать к ней захаживаю.

Дина молчала следующие две затяжки. Лита стреляла в неё глазками, явно чего-то ожидая, косилась на Бадрика, но тот как будто не замечал и безмятежно пускал колечки дыма.

— А ты можешь сказать, какая у меня энергетика?

Лита опустила голову, пряча улыбку за упавшими на лицо волосами цвета морской пены.

— Могу.

Дина ждала продолжения, наверное, с минуту, пока не поняла, что его не последует.

— Так скажи!

Бадрик крякнул и принялся выстукивать трубку.

— А ты можешь мой портрет написать?

— Ну, — растерялась Дина, — в принципе, да…

— От и напиши.

Она смотрела на Бадрика с недоумением, а тот всё выстукивал трубку, и под глазами его собирались смешливые морщинки.

— Это так не в первый раз, да? — сообразила Дина.

— Это каждый раз так, — рассмеялась Лита.

Не успела Дина вернуться из курительной, как её повергла в затяжной ступор задача на переделку логотипа для винного хозяйства трошек «Долина дядюшки Перрина». Владелец настаивал, что ведёт свой род от Перрина Периньона, но за давностью лет не мог представить никаких тому доказательств.

Обычная история, на самом деле. Когда моряне — открыватели земель обнаружили трошек на острове Флорес, их популяция была очень невелика, так что они действительно все между собой в родстве. Но за минувшие сотни лет трошки расселились по многим континентам, а их связи так перемешались, что уже невозможно понять, кто действительно потомок Эрдвина Мишлена, или Арджена Гайи, или Вэнни Мичурина.

Но теперь, как писал Ари, требовалось обновить логотип дядюшки Перрина так, «чтобы он был очень похож на периньоновский, но при этом не настолько похож, чтобы на нас подали в суд».

К концу рабочего дня Дина пришла переполненной впечатлениями и уверенной, что нашла самую непростую, но и самую интересную работу в своей жизни. И самых потрясающих коллег, разумеется.

Она думала, что легко адаптируется к работе в агентстве… пока в дальней стене не открылась громоздкая каменная дверь, которую Дина весь день считала нарисованной.

Нет, не так: весь день Дина могла бы дать голову на отсечение, что дверь в конце коридора — нарисованная. Она такой и была, а настоящая находилась чуть дальше, за поворотом и направо. Но вечером, как раз когда Дина шла на кухню с пустой чашкой, нарисованная дверь открылась. С гулким скрежетом, тяжким стоном, хлопьями ржавчины, которые посыпались с петель.

Снаружи в коридор, уютно пахнущий кофе, шоколадными пирожными и сложными табачными смесями, ворвался влажный от тумана воздух и тьма. Честное слово, в первый момент Дине показалось, что через дверь ввертелся в коридор мини-смерч из тьмы и запаха тлена!

Дина моргнула. Через дверь входил Мыш, и на нём был не смерч и не тьма, а незастёгнутый серый плащ с откинутым капюшоном.

Стоя посреди коридора, Дина сжимала керамические бока чашки-тыковки, пялилась на Мыша и на его плащ и всё пыталась прийти обратно в себя, вспоминая, в какой дизайнерской коллекции видела что-то такое же утеплённое, серое и капюшонистое. Must? Bogner? Какая-нахрен-разница?

В коридор высовывались другие сотрудники, привлечённые каменным грохотом двери. А вслед за Мышем из ноября через нарисованную дверь вошёл…

У Дины на миг в зобу дыханье спёрло. Ярко-рыжий, с высокими скулами и улыбкой в уголках тёмных глаз. Куртка небрежно наброшена на плечи. Статно-точёный, в чёрных карго-брюках и сером шерстяном свитере, он выглядел и двигался, как, как…

— Команда, это Тан, — представил гостя Мыш, ничего не поясняя. — Тан, это команда.

Гость кивнул, мазнул взглядом по всем сразу и ни в кого не всматриваясь, последовал за приглашающим жестом Мыша в переговорку напротив кухни. По тому, как он ориентировался в офисе, сразу стало ясно: он тут не впервые и ни в каких приглашающих жестах не нуждается. Он прошёл буквально в трёх шагах от Дины, и она безотчётно потянула носом. От Тана пахло чем-то едва уловимо вишнёвым. В ушах вдруг зашумело, прорезался откуда-то издалека треск свечного пламени — Дина абсолютно точно понимала, что именно свечного, и что она недавно видела свечи, которые трещали именно так, на разные голоса, и языки их пламени растраивались кверху…

Паша деликатно похлопал её по плечу, и Дина поняла, что в коридоре образовался уже мини-затор из коллег с чашками. Прошла в кухню, всё ещё слыша на краю сознания тихий пламенный треск, а в носу — такой же слабый, на грани уловимого, запах вишни.

Привстав зачем-то на цыпочки, Дина через стеклянную дверь проследила, как Тан выбрал кресло и уселся-втёк-расположился в нём… чёрт его знает как, словом, устроился в совершенно расслабленной и при этом ничуть не разваленной позе. Грациозный и прекрасный, словно...

«Словно ожившая картинка с Пинтереста, вот, — поняла Дина. — Живые люди такими не бывают, и не на что тут смотреть».

Но не могла перестать смотреть. Вот Тан берёт из рук Мыша бутылку минералки, проводит пальцем по её запотевшему боку, заправляет за ухо прядь волос, теребит одну из серёжек. Мыш о чем-то спрашивает, Тан качает головой, сворачивает крышку с бутылки. Думает миг, другой, а Мыш смотрит на него напряжённо, и наконец Тан роняет несколько слов.

Мыш садится в кресло напротив и кладёт локти на стол, а Тан делает пару медленных глотков из бутылки и начинает рассказывать о чём-то, из-за чего на лице Мыша появляются складки — сначала между бровей, потом вокруг носа, они углубляются и углубляются, а глаза словно всасывает внутрь черепа, губы делаются всё тоньше и бледнее.

— Тан, — одними губами произносит Дина. — Что за имя? Он не местный? Или это прозвище?

За её спиной о чём-то шепчутся Паша с Гошей, оба поглядывают на неё.

Дина этого не замечает. Она разглядывает Тана, на которого, конечно, совершенно незачем смотреть, и неосознанно сводит лопатки — под шеей носятся мурашки. В ушах едва слышно трещит свечное пламя и мычит старушечий голос, как будто пытаясь произнести очень важные и напрочь забытые слова.

Глава 4

(в которой кто-то бесстыдно доминирует)

Мыш

— Значит, местный ковен закончился, — повторил Мыш, борясь с желанием потрясти головой.

Может, она услышала какие-то другие слова. Не «местный ковен», а «тёмный кофе», например, и тогда дело поправимое: всегда можно заказать обжарку посветлее или робусту вместо арабики.

— Да, ковена в России больше нет, — ровным голосом подтвердил Тан.

Положил на стол медальон на веревочке — недозамкнутый круг из пшеничного колоса и стилизованная капля воды, лежащая в нём, как в чаше.

— И ты узнал это только сейчас? Они что, в одночасье спрыгнули в пропасть, или что произошло?!

Тан поморщился:

— Не вопи, клыки застудишь. Я знал, что за последние годы умерли Инга, Эльвира и Олег, это всё. Аэлин слишком увлекался грибными настоями и непонятно, жив он или нет.

— В смысле, ты не знаешь, умер он или не умер? — вытаращился Мыш.

Тан посмотрел на него, как на дурачка.

— Личность же разрушена. А я не сонар-поискунчик всё-таки.

Мыш смущённо опустил взгляд, а Тан продолжал:

— Елена Михайлова потеряла дар — то есть слепок энергии тоже изменился, я не мог её отследить, также Миру, Дамира, Игоря. Айгуль ушла из ковена два года назад и уехала в Азию, она ничего не знает. Арсен перебрался в Ереван ещё раньше. Травкин куда-то делся, я не знаю, что с ним, Елена Крылова тоже пропала, а ещё семья Гончаровых, Руслан и Казимир. Мария умерла два дня назад, до моего приезда. Я не успел. Сейчас мне нужна твоя нейросеть и твой аналитик.

— А номер кредитки и пин-код не нужны? — смиренно спросил Мыш.

— Пока нет, — без улыбки ответил Тан. — Пока мне нужно только найти Травкина, или Руслана, или ещё кого-нибудь, кто потерял дар недавно, жив и может знать.

— То есть ковен пытался проявить Слово, — кисло проговорил Мыш.

— Да, насколько я понял.

— И ты теперь кушать не сможешь, пока не найдёшь его хвостик.

— И мне нужна твоя помощь, — уже слегка нетерпеливо повторил Тан. — Вдруг Слово успели передать какой-нибудь ведьме или колдуну, который сможет стать проявляющим. Если его не найти, он может погибнуть, а Слово пропадёт. И раз оно было настолько сильным, что целый ковен…

— А я даже слышать ничего не хочу. У нас на носу большая командировка в ОКО. Я четыре месяца получал от этих малахольных бумажные письма и сам их отправлял, у меня там сейчас семь потенциальных клиентов. Первый случай, когда эти ретрограды решили заняться рекламой, да я могу стать там маркетинговым царём горы, и ты мне не сорвёшь эту поездку!

— А я и пытаться не буду. В ОКО может найтись кто-то полезный, потому я поеду с вами.

— Вовсе нет.

— Вовсе да.

Мыш длинно вздохнул. Похоже, от Тана ему не избавиться. И бесполезно говорить этому мрачному утырку, что от Мыша ему толку особо не будет. Не умеет Мыш колдовать, нет у него знакомых ведьм и колдунов, которых можно подписать на подобный блудняк, и вообще…

А-а, бесполезно. Если судьба свела тебя с Таном, то путь один — вперёд. И с песнями.

— Твоя малахольная семейка тоже здесь?

— Они пока в Москве, но скоро подтянутся. Куда мы друг без друга.

Мыш закурил и сам же раздражённо помахал ладонью перед лицом, разгоняя красноватый дым с запахом влажного чернозёма и старого вина.

— Я боюсь твоей родни, Тан.

— Это правильно. Я тоже их боюсь.

— И что мы с этим будем делать?

Тан посмотрел с недоумением.

— Ничего, Мыш. С этим мы будем делать полное ничего, как и прежде. Они ведь тоже боятся меня, потому давай никто не будет заходить на чужое поле и моргать слишком громко без большой необходимости. В остальном импровизируем.

Мыш некоторое время дымил, прищурившись. Тан покачивал на столе бутылку с водой.

— В тёмную авантюру ты меня пытаешься втянуть, — заговорил наконец Мыш брюзгливо. — В недобрый час скрестились наши пути, уходит удача песком сквозь пальцы, истончается путь под ногами, отдача будет сто крат за все наши…

— Да перестань ты, Мыш! — перебил Тан. — Кряхтишь, как старый дед, в самом-то деле!

— Ну не хочу я в это лезть! — Мыш вдруг словно сдулся, буквально один миг он казался иссхошим, усталым и древним. Мотнул головой и решил брыкаться до конца. — Я-не-хо-чу! Мне прошлого раза хватило. Мне не нужно больше, Тан!

— А если я очень убедительно тебя прошу? — Голос Тана обернулся звоном стали. — Если это просьба, в которой ты мне не можешь отказать?

— Уверен, что могу.

— Даже если я припомню, что за тобой должок и не один? Или если намекну, что могу устроить тебе вечность блужданий в таких местах, где черти срать боятся, и…

— Ты мне угрожаешь?! — почти искренне поразился Мыш.

Тан смотрел на него исподлобья, улыбка медленно надрезала его лицо, придавая ему нечеловечью зловещесть, глаза делались отчётливо сиреневыми, а в них закручивались два водоворота в бесконечную бездну.

Мыш мимовольно сглотнул пересохшим горлом. На глаза Тана упали красно-рыжие пряди, улыбка медленно слиняла с лица, он выпрямился, мотнул головой, отбрасывая волосы.

— Нет, Мыш. Я пока не угрожаю. Я к тебе пришёл с просьбой, настойчивой и проникновенной, пришёл как друг и прошу как друга, который понимает, почему я так настойчив. Но если ты откажешь, я… рассмотрю варианты.

Мыш молчал. Тан сжал кулаки.

— Твой день придёт так или иначе, Мыш. Я могу его дождаться, ты знаешь, и я могу устроить так, что ты собьёшься с пути, собьёшься и никогда не выберешься на нужную дорогу. А могу гарантировать, что дорогу ты найдёшь сразу. Я готов сам тебя проводить, по-дружески.

Сигарета дотлела до фильтра, обожгла пальцы. Мыш затушил её и отрезал:

— Не надо меня провожать, не люблю прощаний. Достанет того, что не помешаешь. Но если дело обернётся туго, Тан, если твои родичи до меня доберутся, порви нить. Сам. Я не хочу медленно дохнуть от безвестной болезни или чего-нибудь в этом роде. Насмотрелся я некоторого дерьма от твоей родни.

Тан опустил взгляд.

— Я услышал, что ты не хочешь заходить на чужое поле, — Мыш опёрся руками на стол, раскинув их, словно собирался оторвать столешницу. — Я знаю, что обычно и не заходишь. Но знаю, что ты можешь зайти, на мгновение, краем рукава. И я прошу тебя об этом настойчиво и проникновенно, как друга, который понимает, почему я этого прошу.

Тан сцепил пальцы, и костяшки побелели.

— Хорошо. Если до этого дойдёт, я… позабочусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Глава 5

(в которой одни считают других сумасшедшими)

Дина

Тан, как это у него повелось в последние дни, появился в офисе агентства «Кровь из глаз» около часа дня. В руках у него, тоже как повелось, был большой шуршащий пакет с логотипом семейной пекарни «Добрая булочка».

Запах свежей выпечки раскатился по всему коридору, сунул нос в приоткрытую дверь курительной, пополз в щели под дверями кабинетов, вольготно развалился в кухне. Там в одиночестве сидела Дина над чашкой остывающего кофе и шмыгала носом, глядя в планшет.

— Кто-то умер? — весело спросил Тан, и Дина так хлестанула его взглядом, что стало ясно: да, кто-то умер. Тан подошёл и уже без улыбки уточнил: — Что случилось?

Она повернула планшет. На экране был открыт пост паблика «Новости Ярославля», и Тан вверх ногами выхватил взглядом обрывки заголовка и первого абзаца: «Случаи отравления собак на прогулке… оранжевого цвета вещество… опасно и для людей… любимцев спасти не удалось». На фото была очень красивая бело-рыжая шелти. Мёртвая.

Тан ощутил укол вины, хотя его вины никакой и не было.

— Просто я расстроилась. Очень жалко собак, — снова шмыгнула носом Дина. — Да ещё шелти вот… У меня тоже была когда-то шелти, только трёхцветная.

Тан без приглашения уселся за стол и поставил на него же пакет. Запах свежей выпечки, корицы и сахарной пудры вызывал безудержное слюноотделение и медленно, но неуклонно выдёргивал из расстроенных чувств.

— Ты Дина, да?

Она не удивилась, что он знает её имя. Пару раз за эти дни им с Таном доводилось сидеть за одним столом, когда сотрудники собирались выпить кофе. Тан неизменно щедро делился выпечкой из «Доброй булочки», а Лита и девчонки из отдела контента столь же неизменно и наперебой предлагали ему самые экзотические напитки на основе кофе, на которые хватило фантазии бариста сегодня. Сотрудники постоянно называли друг друга по именам, и не так сложно было запомнить, как кого зовут.

— Да, я Дина. А ты Тан. Или это не имя, а титул? Ты потомок шотландского лорда?

Он лучезарно улыбнулся и проигнорировал вопрос.

— Дина, будешь ещё кофе?

— Буду, — ответила она, подозревая подвох.

— И пирожок будешь?

— Буду. С грушей есть?

Подвоха, кажется, не было. Просто почему-то этот картиночный парень с Пинтереста решил посидеть с расстроенной Диной в пустой кухне и накормить её домашними пирожками.

Они поговорили о собаках. Дина рассказала, что очень любит собак, хотя, конечно, не всех – вот в прошлом году ей довелось поссориться с соседом-дворфером, который имел дурную привычку выгуливать без намордника своего огромного вардога по кличке Бронхвар. Из вдруг обострившегося чувства справедливости (и чистой паскудной вредности, как признавала Дина) она сфотографировала собаку и отправила фото в местную администрацию. Соседу немедленно выписали штраф за нарушение правил выгула, и что важнее — к нему нагрянула ветеринарная инспекция, и оказалось, что вардог не привит от бешенства.

Горячий кофе и пирожки немножко примиряли с существованием в этом мире неприятных и злых людей, дворферов и представителей прочих рас. И рождали уверенность, что неспасённые собаки быстро найдут лёгкий путь на радугу.

— Но эти отважные верные псы не смогут вернуть детей домой до рассвета, — вздохнула Дина, доедая второй пирожок.

— Каких ещё детей?

На миг Дина смутилась.

— А, это моя бабушка… Она любила мрачные истории.

— Нетипично для бабушки. Расскажи?

— Ну, она вся не была типичной. Осенью беспрерывно ворчала, собирала все старые вещи и треснутые чашки, уносила их на помойку. Зажигала свечи, рассказывала мрачные сказки. Моя самая любимая начиналась так: «Когда приходит ноябрь, время одиноких фонарей и страшных сказок, день укорачивает хвост и жизнь замедляется. В такие дни дети покидают свои дома и уходят искать солнце. Уходят, не зная, куда, не взяв с собой ни башмаков, ни хлеба, сложив в котомки только надежду, детскую веру в чудо и память о солнце. И только отважные верные псы способны вернуть детей домой до рассвета»…

Тан задумчиво провёл пальцами по экрану. Пальцы были длинные, с удивительно ровными и аккуратными ногтями и почему-то ещё хотелось сказать о них «цепкие». Собственно, как весь Тан. Цепкий. Это было его слово, хотя так сразу и не поймёшь.

— И правда, необычная бабушка, — проговорил он раздумчиво. — Однако дети не особенно часто уходят в осень. Умирающий день и заснувшее солнце — это время ухода стариков. Тех, которые забыли себя, но ещё хранят искру памяти о жизни, которая была у них когда-то за порогом дома. Старики уходят в осень, не взяв ключей, зонтов и сменных башмаков, и они никогда не находят того, что ищут, ведь они уже не помнят, как выглядит то, за чем они ушли. Их самих чаще всего тоже уже не находят живыми. А дети — нет, дети обычно уходят в весну. Может быть, за солнцем, а может, за мечтой, за приключениями и далёкими странами, о которых вычитали в книжках. Книжные дети уходят весной, и в их рюкзаках — зачитанные томики Джея Лондона, пачки сухариков со вкусом сыра и каминные спички.

Дина вздрогнула.

— Они тоже никогда не берут с собой ни зонтов, ни дождевиков, ни сменных башмаков. В выдуманных мирах не так уж нужны дождевики. Дети уходят искать весну и некоторые находят, но их самих не находят потом никогда. Многие дети находят вовсе не сказку, а мрачную быль, и хорошо если их самих потом отыщут, но это уже совсем-совсем другая история. Самые умные дети быстро понимают, что книжки в их рюкзаках имеют довольно мало общего с реальным миром. Уж не знаю, связано ли это с верными и храбрыми псами, идут ли они за хозяевами, зовут их или нет, но я знаю, что самые умные дети возвращаются домой ещё до рассвета. И стараются поскорее забыть о своём неслучившемся походе за мечтой.

В ушах у Дины шумело. Она не могла поднять взгляд на Тана — ей казалось, она увидит что-то страшное. Потому что он говорил неправильные вещи, точнее — неправильно было, что он их говорил. Он же не мог знать!

— Тебя вернула собака? — спросил он, когда оба вполне намолчались.

Максимально странный разговор. Максимально странный человек. Наверняка колдун-эмпатолог — вроде Бадрика, только вдобавок ещё и колдун.

— Да, в каком-то смысле меня вернула собака, — пробормотала Дина. — Я всё думала, что если на самом деле уйду, то больше никогда не увижу Рею, и мне стало так горько, так тоскливо, что…

Тан кивнул. Дина помолчала и всё-таки добавила:

— А несколько лет спустя мама увезла Рею с собой в Морянию. И я больше никогда её не увидела.

— Рею? Она умерла?

— Да, — сухо ответила Дина, стараясь, чтобы голос её не дрожал. — Мама сказала, всё из-за проблем с акклиматизацией, но я думаю, она умерла от тоски. Я думаю, Рея тосковала по мне так же сильно, как я по ней. Я просила маму вернуть её сюда…

— Но?

— Мамина адаптесса настаивала, что эмигрантке проще устроить личную жизнь, если у неё есть животное. Якобы это создаёт образ надёжного партнёра. А у мамы не было другого плана на эмиграцию, кроме как быстренько стать кому-нибудь надёжным партнёром.

— И как, помогло?

— Помогло. Мама быстро вышла замуж и вполне довольна жизнью.

Дина перевернула планшет экраном вниз и отодвинула его подальше. Зря она разоткровенничалась. Можно подумать, кого-то заботят все эти старые раны, которые даже саму Дину давно уже не занимают. Если их не ковырять, конечно, если не возвращаться к ним настырно и занудно, не садиться на коленки перед своими вавками, не сдирать с них наросшую кожу и не сокрушаться: «О-о, кто же это тут так сильно нас подрасстроил и настолько недостаточно нас уважал?».

Просто в последние несколько дней Дина была не в порядке. В её голову словно подселили какого-то непрошенного постояльца, и он всё пытался что-то сказать, или назвать, или вспомнить, и это «что-то» не было из мира Дины. Она неважно спала, иногда просыпалась среди ночи от оглушительного свечного треска, которого не было в реальности, долго лежала, глядя в темноту, прислушивалась к тишине и думала, что с утра пораньше пойдёт в аптеку за успокоительным. Или в церковь за святой водой. Или к ведьме за отшептухой дурных снов. Или кошку заведёт, чтобы не так страшно было по ночам в пустой квартире.

Последняя идея как бы фиксировала, что Дина не в порядке, поскольку она начинала чихать, как только любая кошка, включая лысую или нарисованную, появлялась в радиусе десяти метров.

— Это что?!

Когда Дина отодвинула планшет, Тан увидел лежавший под ним скетчбук и теперь пялился на страницу так, словно там был изображён он сам, обнажённым и в разрезе. На странице был всего лишь скетч той кухни из дома с горгульями с тремя детально прорисованными элементами — свечами. И силуэт старухи на заднем плане. Если подумать, он получился довольно зловещим.

— Это что? — повторил Тан севшим голосом.

— Ерунда всякая, — ответила Дина и потянула к себе скетчбук, но Тан перехватил её запястье. — Ты чего?

— Ты встретилась с ведьмой?

— С ведьмой? По-моему, это просто злобная бабулька. Я заносила ей продукты.

Тан так и сжимал её запястье. Очень вероятно, в другой обстановке Дина была бы не против, чтоб её потрогал этот картиночно-прекрасный персонаж из какой-то другой реальности, но сейчас ей это не понравилось совсем. Она не без труда выдернула руку. Тан, казалось, даже не понял, что держал её, да ещё так крепко.

— Значит, у неё горели три свечи? Что она говорила? Какая она была?

— Да что за…

— Она была нескладная, с большими ладонями, на правом запястье носила медальон с пшеничным колосом и каплей воды.

— Откуда ты знаешь?

Тан развернулся к Дине всем телом и, казалось, едва удержался, чтобы не схватить опять — за руки, за плечи, за горло, не начать трясти её, не повышать голос. Дина видела, как он буквально заставляет себя говорить спокойно и медленно, хотя ему почему-то хочется бегать кругами. Возможно, с воплями.

— Пожалуйста, воспроизведи максимально точно, что именно тебе говорила та старуха.

— Она говорила гадости, — с чувством ответила Дина, и почему-то у неё возникло дурацкое чувство, что она ябедничает. — И ещё бормотала, и ещё говорила на каком-то странном языке. И сказала, мол, ожидала кого-то другого, а я… невыросшее семечко засохшего яблока или нечто в этом роде.

У Тана был такой вид, будто перед ним на столе выплясывал невидимый динозаврик в кружевном бикини, и Тан должен был немедленно решить, что собирается делать по этому поводу. Несмотря на весь странный идиотизм ситуации, какая-то часть Дины внимательно и беззастенчиво разглядывала Тана вблизи. Он притягивал своей ненормальной безупречностью и зашитой в эту безупречность неправильностью. Не бывает у людей идеально симметричных лиц, не бывает у людей таких картинно-привлекательных черт. Так и хочется взять ластик и потереть это нереально красивое лицо, посмотреть, что скрывается под ним.

Дина тихонько взяла карандаш, перевернула страницу и начала чёркать в скетчбуке. Взгляд её быстро метался — на Тана — к столу, на Тана — к столу.

— У тебя в роду были колдуны? — очнулся он вдруг, и Дина быстро прикрыла ладонями набросок.

— Моя необычная бабушка была ведьмой. Но она потеряла силу.

— Чтоб меня ветром сдуло и в астрале перевернуло, — диковато отреагировал Тан, хлопнул ладонями по столу и в сердцах добавил: — Восемнадцать раз. И камнями придавило.

Поскольку он немного развернулся, Дина стала делать быстрый набросок его лица в полупрофиль. Тан дал ей на это целых восемь секунд, пока стоял, опершись на стол ладонями, и рассматривал какие-то картинки у себя перед глазами. Потом выпрямился и попросил:

— Никуда не уходи, пожалуйста. Ни с кем не говори. Я скоро вернусь.

Развернулся и размашисто пошагал к выходу из кухни. Потом спохватился, вернулся, достал два пирожка с вишнями из пакета «Добрая булочка» и на этот раз ушёл.

***

Всю дорогу Дине казалось, что они не просто идут в курительную, а старательно прячутся среди ноябрьских теней.

Некоторые магазины уже начали наряжать к Новому году, они светились гирляндами, завлекали золотыми и красными бантами на дверях. Тан и Мыш выглядели беззаботными и спокойными, но почему-то избегали проходить мимо самых освещённых витрин. Они также обошли стороной здание областного правительства, сияюще архитектурной подсветкой, перешли на другую сторону улицы, проходя мимо филармонии, по широченной дуге обошли театр Волкова: мимо медведика-певца, попетляв изрядно между домами на улице Трефолева и едва не обтерев собой ограду Казанского монастыря.

Почему они идут пешком? Не потому ли, что важно было оставить у офиса приметную «Синергию» безумно-оранжевого цвета, на которой ездит Мыш?

Он шёл впереди, Дина за ним, Тан позади. Дина чувствовала, как в затылок то и дело поддавливает его задумчиво-оценивающий взгляд, и от всей этой таинственности, напряжённости, серьёзности Дине почти неудержимо хотелось подпрыгнуть, растопырить руки и гаркнуть «Бу!».

Едва ли не перебежкой миновали Первомайский бульвар, и Дина уже начала подозревать, что судьба снова ведёт её на улицу Свердлова, но нет. Сохраняя беспечный вид и обходя самые светлые части улиц, они вернулись к театру и наконец пришли во Власьевской сад, к трошкинской курительной «Старый дымокур».

Круглая дверь мягко закрылась за спиной Дины, отсекая ноябрь и обычный мир.

Курительная была уютной, словно кроличья нора на иллюстрации в старом сборнике сказок. Тёплый, какой-то золотистый камень стен, приглушённый свет. Ароматы табачных смесей и свежих булочек, низкие полированные столики, пледы с бахромой и креслица с мягкими подушками. Стены украшены древними на вид гобеленами с пасторальными картинами.

В очаге у стойки трещит огонь, над ним кривовато висит табличка с кое-как выжженными словами: «Тут сгорают трубочное зелье и заботы!». В зале пока пусто, только за одним из столов сидит пожилой благообразный трошка, посасывает длинную трубку, пускает прозрачно-сизый дым. Перед ним лежит газета то ли с морянским триксвордом, то ли с дворферским пазлордом, не разобрать.

Молодой трошка-аромант коротко поклонился гостям из-за стойки, прижал ладонь к груди. Блеснула белозубая улыбка на коньячно-тёмном лице цвета обожённой солнцем земли Флорес. Одежда на трошке была форменная — льняная рубашка и классический трошкин кафтан из пальмовых волокон, а вот стрижка человеческая — хипстерский топ кнот. В сочетании с тёмной трошкинской кожей и широким носом он выглядел очень экзотично.

— Бывала тут? Кальян куришь? — спросил Мыш Дину.

Она дважды помотала головой, и Мыш, чуть повысив голос, сказал ароманту:

— Тогда «Лунный свет» и «Дымную радугу», а дальше решим.

Они сели за подальший столик у окна на четверых. Тан полистал барную карту с логотипом-медведем в уголке и задумался о чём-то, уставясь на неизвестно откуда взявшийся пышнозелёный вечерний луг в стрельчатых окнах. Подошёл аромант с лотком на шее, который делал его похожим на чистильщика обуви из старых фильмов. Поставил перед Мышем кальян, перед Диной положил открытый серебряный портсигар, предложил Тану сигарную коробку. Тан покачал головой, заказал вишнёвое мороженое, вишнёвый сидр и чёрный кофе.

— С вишнёвым вареньем, — подсказала Дина.

Оттуда-то полился едва слышный голос флейты. Мыш дегустировал кальян, от него тянуло сложносоставным ароматом копчёностей и сочных тропических фруктов, острых специй, прохладной мелисы и грейпфрутовой горечи.

Дина взяла сигареты, которые трошка положил перед ней — кто знает, что это было, «Лунный свет» или «Дымная радуга». Просто длинные коричневые сигареты с золотистым ободком. Закурила, затянулась. У табака оказался привкус ирисок с морской солью.

Их стол был последним, дальше — только ниша с настольными играми. Шахматная доска, несколько колод карт, коробки с настолками буквально на любой вкус: Дина разглядела людские «Каркассон» и «Мор», любимую дворферами «Цитадель», трошкинскую «Войну кольца».

Сигареты со вкусом ирисок и морской соли успокаивали. А может, успокаивала атмосфера — как будто тебя выдернули из обычной жизни и посадили в безвременье, в релакс, в нигде. Должно быть, популярное место, и пару часов спустя, когда закончится рабочий день, тут будет не протолкнуться.

Трошка принёс Тану мороженое, сидр и кофе. Без варенья.

Дина попросила грушевый сидр и сырную тарелку. Мыш заказал морковный фреш и гранат, и Дина подумала, что такой набор еды-питья больше подошёл бы изящной моряне Лите. Впрочем, Мыш ведь всё время пьёт соки и жрёт гранаты. Если подумать, всякий раз, как Дина видела, что Мыш ест или пьёт, он потреблял железосодержащие продукты. Исключая кофе, конечно же.

Вампир он, что ли?

— Тан, ты совсем не куришь? — спросила Дина, отхлебнув пару глотков сидра.

— Курил когда-то, — ответил он рассеянно. — Мне нравилось, потому я сдуру помог проявить слово «табак», и это изрядно добавило мне работы.

Не поняв примерно ничего из этого спича, Дина посмотрела на Мыша. Тот сделал вид, что всецело поглощён выковыриванием зёрнышек из граната. Тоже мне, Персефона, подумала Дина и обернулась к Тану:

— Ладно. Зачем мы здесь?

Он в последний раз цепко оглядел зал и, чуть понизив голос, ответил:

— Я хочу рассказать тебе притчу.

— Притч-что? Это какая-то тано-шутка?

Он улыбнулся уголком рта и заговорил, чуть понизив голос и чуть нараспев:

— В те времена, когда мир был юн, карты полны белых пятен, а память людская – коротка, как дым костра, унесённый ветром, жила юная ведьма Иша. Её ум жаждал знаний, а сердце – больших свершений. Когда старейшины её общины собирались на совет, чтобы обсудить кочевье, торговлю или распри с другими общинами, Иша видела, что однажды изречённые слова разлетаются, словно осенние листья на ветру, забываются, теряют силу в тумане времени, искажаются в шёпоте пересказов.

Однажды Иша встретила Атвара, старого резчика по дереву, чьи руки помнили тепло сотен стволов. И она увидела чудо: Атвар научил дерево говорить, вырезая на нем особые знаки, как следы, ведущие сквозь время. Долгие годы Атвар шлифовал свое искусство, пока не научился складывать знаки в слова, а слова – в послания, способные вместить на ладони целые миры и пережить не один закат дня.

Атвар назвал эти знаки словом «письменность», но оно оставалось невидимкой для других людей. Соплеменники только посмеивались над чудаковатым стариком и не понимали, как может измениться их жизнь благодаря знакам, которые придумал Атвар.

Но Иша поняла, что видит силу, способную связать времена и расстояния, превратить разрозненные голоса в единый хор, звучащий сквозь века. Иша пришла к главе своего ковена, мудрой ведьме Ани. И та согласилась, что слово «письменность» несет в себе великую силу, и созвала ковен, чтобы напитать слово силой и проявить его, помочь ему прийти в мир и стать видимым. Много дней ковен напитывал это Слово и готовился к ритуалу проявления.

Но когда пришла ночь ритуала, явились древние силы, не желающие видеть мир изменённым. Эти силы веками охраняют свою территорию, подобно диким зверям, вырывая ростки всего нового и стремясь обратить его в прах. Так же мыслят и многие люди, многие ведьмы и колдуны. Вместе с древними силами пришли такие ведьмы и колдуны — закрывающие, желающие навеки лишить Слово «письменность» дороги в мир.

И мир не узнал бы письменности, если бы за три вздоха до появления закрывающих к Ише и её ковену не пришёл помощник, ибо есть в мире и другая древняя сила — которая жаждет развития и обновления. Помощник увёл ковен Иши тайными тропами, помог избежать ловушек и показал им подходящее укрытие, где они могли не бояться чар закрывающих.

Там Иша, её сёстры и братья провели ритуал и проявили Слово. Оно обрело в мире вес и значимость, и вскоре люди из общины Иши и других общин стали проявлять интерес к знакам, которые создал Атвар. Они учились пользоваться письменностью и делились ею с другими племенами, и говорили о ней всем людям и дворферам, которых встречали на торговых путях.

Постепенно письменность распространялась по всем землям и единожды изречённые слова перестали быть хрупкими листьями, носимыми ветром. Они обрели форму, способную передаваться через века.

Эта история – лишь одно звено в цепи вечной борьбы. Впереди были тысячи лет и десятки новых Слов, которым предстояло проявиться в мире, изменив его, или быть закрытыми для него навсегда. Противостояние длится по сей день… и, полагаю, мы вскоре увидим его закат.

Последние слова Тана выдернули Дину из уютного оцепенения, она встрепенулась и помотала головой:

– Что значит «увидим закат»?

– Цивилизация растёт, эфира давно не хватает на всех, в основном он уходит на электроснабжение городов.

— Это притча про позавчерашние газеты?

— Потому всё больше ведьм теряют свои силы, всё меньше в школах классов с магическим уклоном. Если ещё проявятся какие-то новые Слова, то только в ближайшие годы.

– Да ладно, ты серьёзно, что ли…

– И одно из них, как я понимаю, должно проявиться в ближайшие недели.

И отсалютовал Дине бокалом вишнёвого сидра.

– Что? – не поняла она и тут же чуть не поперхнулась своим сидром. – В смысле, ты хочешь сказать, это не просто байка? Ты думаешь, та бабка…

– Передала тебе Слово. Одно из последних, которое может проявиться в мире, а может быть, последнее.

— Что за чушь собачья! — рассердилась Дина. — Стоило делать такие таинственные лица из-за какой-то байки! Какие ещё Слова, в самом деле! Моя бабушка была ведьмой и ничего никогда не говорила ни про какие Слова!

Мыш и Тан переглянулись, и Дина ещё больше разозлилась, потому что у обоих на лицах читалось «Ну да, ну да, я так и думал».

— Ты бредишь, — сказала она, потому что не знала, что ещё сказать.

Мыш доел гранат, отодвинул тарелку и уткнулся в меню. Тан допил сидр.

— Это же просто сказка, — сказала Дина и допила свой.

— Ещё сидр будешь? — спросил Тан.

Она кивнула.

— Когда пройдёшь стадию отрицания, можешь задать любые вопросы.

Вопросов у Дины был примерно миллион, но с языка сорвался самый неуместный, кто бы сомневался:

— Почему Тан? Это же напиток такой. Ты так его любишь, что тебя самого прозвали Таном?

Он только бровь изогнул. Да уж, меньше всего на свете Тан походил на любителя молочки.

Подошёл аромант, принял заказ на ещё одну порцию грушевого сидра, одну вишнёвого и бокал стаута «Тёмный Пончик» с вяленой говядиной на закуску, ореховый микс и чайничек чая. Пока Тан, Мыш и трошка обсуждали заказ, Дина действительно прошла стадию отрицания и пришла прямиком в следующую — «Почему меня окружают умалишённые?».

— То есть ты сам веришь в эту историю про Слова?

— Я не верю, я знаю, — ответил он просто.

— Почему?

— Потому что мне случалось помогать проявляющим.

Вопрос об умалишённых укрепился на повестке дня.

— Слушай, — заговорил вдруг Мыш, — понятно, что ты думаешь. Мол, встретила двух городских сумасшедших, которые пуклят глаза и описывают тебе свои лучшие галлюцинации. Ты думаешь, как бы ненавязчиво отсюда слиться и больше никогда нас не встретить. Ты можешь уйти хоть сейчас, но Слово уже в твоей голове, и от него ты никуда не денешься.

Немного смущённая тем, что Мыш так точно всё угадал и тем, что все её чаяния так обидно ясны, Дина посмотрела на Тана, просто чтобы не смотреть на Мыша. В этот момент трошка принёс заказ, и смотреть пришлось долго.

Тан не отводил взгляд. Глаза его сейчас казались скорее сиреневыми, чем серыми, и почему-то не диссонировали с рыжими волосами. Серёжки-клычки в левом ухе как будто зубасто улыбались Дине. Невероятно красивое, прямо-таки эксклюзивно привлекательное лицо, но с каким-то внутренним напористым диссонансом, который очень хочется ухватить в портрете. Маслом бы его написать во всём этом нечеловечьем роскошестве. Но сначала карандашом — зафиксировать невероятную и такую живую безупречность пропорций. Его всего как будто сначала нарисовали, а потом оживили.

Трошка бодро пожелал приятного аппетита и отошёл от столика.

— Если мы сумасшедшие, то откуда я узнал, что ты встретила ведьму? — спросил тогда Тан. — На самом деле я её искал, но не успел. Она… словом, никого из ковена не осталось, я слишком долго был в разъездах. Кто потерял силу, кто умер, кто рехнулся. Они тоже меня искали. Они слали мне вести, но я так долго был в разъездах с семьёй, и зов ковена не мог меня догнать. Теперь мне остаётся только узнать, что за Слово они напитали силой. Может быть, своей последней силой, может быть, надорвавшись на нём. Скорее всего так. Обычно ковены не заканчиваются вот так вдруг, за несколько лет.

Дина смотрела поверх плеча Тана и жевала сыр.

— Если я — городской сумасшедший и описываю тебе картинки из своей головы, если всего этого не существует, то как я понял, что у тебя в роду были ведьмы?

— Спросил кого-нибудь, — равнодушно ответила Дина, хотя понимала, что никого он ни о чём не спрашивал. — Это же не тайна. Я всю жизнь живу в Ярославле, это не такой большой город. Мало ли кто тут знает, что моя бабушка была ведьмой.

— Как я узнал, что ты встретила ту старуху?

— Славка тебе рассказал.

— Я даже не знаю, кто такой Славка!

— Это ты так говоришь.

— Свечи у ведьмы были трёх цветов, — тон его стал вдруг жёстким. — Белая — верное решение, голубая — понимание и терпение, и третья — жёлтая либо чёрная.

— Чёрная, — буркнула Дина и закурила.

— Это мне тоже Славка рассказал? Или в квартире был кто-нибудь третий?

— Там была старуха. Она тебе и рассказала. Наверняка она почётный председатель вашего клуба отлетевших кукух.

Слова Дины были пусты, и она это понимала. И Тан, кажется, понимал, что она понимает. С явной неохотой он вытащил из нагрудного кармана и положил на стол медальон на верёвочке – незамкнутый круг пшеничного колоса и в нём – стилизованная капля воды.

— Та ведьма умерла через несколько часов после вашей встречи, ничего она не могла мне рассказать.

Чёрт побери, всё-таки нужно было вызвать скорую!

— И нет, ты с этим ничего не могла сделать, она и так уже умирала. А тебе теперь снятся эти три свечи. Откуда я об этом знаю, если всё неправда? Тебе передали бремя проявляющей, ты теперь всё пытаешься вспомнить Слово и ритуал проявления, вспомнить их, как длинную фразу на незнакомом языке. Но не можешь и не сможешь, ведь ты не ведьма, ты не поймёшь этого языка.

Чтобы не смотреть на Тана, Дина посмотрела на Мыша. Тот следил за разговором, невозмутимо метая в рот орехи, и поймав взгляд Дины, подвинул к ней тарелку:

— Будешь?

Она автоматически взяла фундук.

— И если ты не передашь Слово настоящему проявляющему, с тобой произойдёт какая-нибудь неприятная хрень, — сурово закончил Тан. — А я бы очень не хотел, чтобы Слово пропало.

— Зачем ведьма отдала его мне? — Дина развела руками. — Нельзя было сразу передать какому-нибудь колдуну?

— Значит, все, кому она его могла передать, закончились, — сумрачно ответил Тан. — В Ярославле, во всяком случае, не нашлось никого подходящего. И меня рядом не было, чтобы отвезти её куда-нибудь ещё. У неё уже почти не оставалось сил. До кого дотянулась, тому и отдала.

— Ну и как мне его передать дальше в этом испорченном телефоне? — сдалась Дина.

Как присоединиться к вашему клубу умалишённых? Есть ли у вас печеньки?

— Поедем с твоими коллегами в обособленный колдовской округ. Я знаю там несколько человек, которые могут помочь.

— А могут и не помочь?

Тан не ответил. Дина затушила окурок и вдруг поняла, что хочет кричать. Просто закрыть уши ладонями и орать, пока голова не треснет. Она стиснула зубы и вцепилась ногтями в виски. Сидела так, дышала, жмурилась, но орать хотелось только больше.

— Да, так бывает, — голос Тана донёсся словно из-под подушки. — Сидишь, никого не трогаешь, чай пьешь, и вдруг оказывается, что мир сдвинулся. Кто-то повернул регулятор, и вроде всё ещё на месте, кроме тебя. Вчера ты спешила на работу, беспокоилась о счетах и думала, что твои руки пусты, а теперь стоишь на палубе корабля, и земля от тебя уходит, и часы мира сбиваются с ритма, и тени прошлого протягиваются дальше, чем прежде. Вчерашний день остался за стеклом, а ты — по другую сторону, в новом, еще не проявленном мире, на шаткой палубе среди тумана. И карта оказывается написана твоей рукой.

Его голос успокаивал. Тан говорил так уверенно, будто видел нечто подобное десятки раз и умел с ним справляться, и на его умение можно было опереться, как на мачту того корабля, который уходит из-под ног.

— Ты не знаешь маршрут, никто не пометил для тебя опасные рифы и тихие гавани, а компас не показывает на север, ориентиры больше не работают, а твой кораблик — очень простой, неприметный и, быть может, даже с течью.

Но карта написана твоей рукой, и никто кроме тебя не отыщет путь через туман. Не потому, что именно тебе кто-то выдал разрешение, а потому что больше некому, потому что только твой кораблик повёрнут носом на пролив и только у тебя штурвал в руках. Люди на других кораблях ещё даже не знают, что плавание началось. Они ещё сидят и пьют чай, и беспокоятся о счетах, и их часы ещё не сбились с ритма.

Не судьба указывает избранных, их выбирает пустота, которая требует заполнения. Мир не выдаёт лицензий на свершения. Но многие большие события начались с одного неуверенного поворота штурвала, и неравнодушие оказалось важнее опыта, а решимость — мощнее волшебства. Бывает так, что кто-нибудь обычный оказывается больше, чем все думают, он попадает в необычные условия и становится атлантом, и поднимает небо на своих плечах…

Тан умолк, словно проснувшись, провёл ладонью по лбу, отбрасывая красно-рыжие пряди и раздумчиво добавил:

— Но, конечно, бывает и так, что не поднимает. Надрывается.

Дина смотрела и смотрела на Тана и не отваживалась спросить: почему он говорит все эти слова, откуда в нём такая уверенность, словно он видел нечто подобное десятки раз и откуда, откуда он знает вещи, которых знать вроде бы не должен? Как давно он видел и знает? Кто он, собственно, такой?

Сейчас, глядя в глаза Тану, Дина снова не могла понять: серые они всё-таки или сиреневые. А Тан вдруг протянул руку и коснулся самых кончиков её пальцев. Просто коснулся пальцев, но каким-то образом в этом простом жесте было столько уверенности, силы, обещания поддержки и… и ещё чувствовалось, чего в этом жесте нет.

Пустых заверений, что всё непременно получится. Голословных обещаний и успокоительных поглаживаний. Тан ни на мгновение не пытался сделать вид, что предлагает Дине лёгкую задачу — но обещал, что она пойдёт не одна.

— Это примерно то же самое, что быть ребёнком, который уходит в весну, — тихо сказал Тан. — Только умнее. И глупее тоже. Ведь в тот раз тебе удалось вернуться домой до рассвета.

Дина снова закурила и посмотрела на Мыша. Кто его знает, на что она рассчитывала. Может, что у него окажется другой план, получше. Или что сейчас Мыш достанет из кармана будильник и Дина проснётся.

Мыш отставил пустой бокал из-под пива и двинул на середину стола большой чайник с холмской росписью.

— Ну что, чайку?