Раб и солдат

Глава 1.

Вася. Южный склон Главного Кавказского хребта в его нижней части за неделю до Нового, 1838 года.

Никогда не пейте много трапистского пива. Во-первых, это очень вкусно, но пипец, как дорого. Во-вторых, кто знает, что туда монахи подмешали?!

Примерно в таком духе думал несчастный парень, когда с трудом разлепил глаза и активно принялся страдать каждой клеточкой тела, несмотря на свою конституцию. Бугрящиеся мышцы, увы, похмелью не помеха.

Его муки усилились, как только он начал соображать. Анализ окружающей местности, говоря прямо, напрягал. Вокруг были горные склоны, буйно заросшие смешанным лесом. Проплешины снега на открытых местах чередовались с густым кустарником и скальными выходами. Дикая природа!

«Привет, Василий, с большого бодуна!», – простонал Вася и стал судорожно соображать, как так вышло. Соображалось туго. Совсем не соображалось. Он даже заставил себя доковылять до ближайшей снежной насыпи, чтобы обтереть лицо холодненьким. Не помогло…

Какие-то обрывки воспоминаний скакали в голове, образуя мешанину образов. Малопонятную и оттого пугающую. Вот Вася со своим вещмешком спрыгивает на перрон станции “Горячий Ключ”, чтобы попасть в объятья друга и боевого товарища Искандера. Вот они едут куда-то по горному серпантину на лучшую в мире турбазу, по уверению бывшего сослуживца. Там уже ждут ребята – те, кто уцелел, выполняя контракт с МО. Вот над столом летают рюмки водки, сталкиваясь и расплескивая содержимое. Вот льется из горлышка пена из небольшой бутылки бархатного пива, ящик которого привез из столицы понтер и задавака Сашка Спец – лучший оператор дронов в их роте, а, быть может, и в полку. Вот шампуры с мясом скрещиваются, как шпаги, в шуточной дуэли. Дальше провал…

«Меня, что, угораздило по пьяни рвануть одному в горы? – ужаснулся Вася. – В заповедник попал?»

Ничего более путного в голову не приходило.

Бывший мотострелок осмотрел себя на предмет экипировки и физических повреждений. С телом был полный порядок, чего не скажешь обо всем остальном. Помимо гудящей башки, тревогу вызывала обувь. Вася оказался в дремучем горном лесу в белых одноразовых тапочках. Вот это попадос!

С остальной одеждой все было не так печально. Но и отнюдь не радостно. Куртки на теплой подстежке не было. Одна фланелевая в клетку рубаха с одной оторванной пуговицей. И камуфляжные штаны не первой молодости.

«Набор для выживальщика-экстремала сотого уровня», – грустно подвел итог своих изысканий Вася.

Вариантов не было. Хрен бы с ними, с тапочками, но нужно срочно спускаться вниз. Счет идет на часы. «Не выйдешь к людям до сумерек – околеешь», – пришпорил себя Вася.

Тапочки на руки, носки в карман, чтобы хоть чем-то согреть ноги на привале, и вперед, босиком по мерзлой земле! Но сперва Вася по вбитой в подкорку привычке осмотрелся, запоминая ориентиры. Грамотное отступление – важная часть подготовки мотострелка. На войне всякое бывает.

Вася стал спускаться по склону, выписывая сложный зигзаг. Такой, как диктовала местность. Кругом звенящая тишина. Лишь потрескивали ветки и где-то внизу был слышен слабый шум от горного ручья. Примерно через километр этого серпантина послышался совсем иной звук. Кто-то ломился сквозь лес с грацией носорога, которому плевать на препятствия.

Вася притормозил и остановился. Прислушался, раздумывая, крикнуть или нет. Воспользовался паузой, чтобы немного согреть ноги, сунув их обратно в тапочки. Думал еще для тепла помахать руками, но замер. Даже дышать перестал.

Под треск деревьев, ломаемых с невообразимой силой, на прогалину, лежащую ниже места, где замер Вася, выбежал бык. Огромный и косматый темно-коричневый кавказский зубр с чисто бычьей мохнатой головой и гладким задом.

«Неужели сохранился?! Их же всех перебили, – Вася от восторга не мог пошевелиться. – Наверное, на водопой идет к ручью».

Лесной гигант обманул его ожидания. Склонился к земле и стал лизать почву.

«Солонец! – догадался Вася. – Или егеря кормушку устроили. Или выход натурального».

Пораскинув мозгами после столь невероятной встречи, выживальщик поневоле совсем загрустил. Не сложно было сообразить, что до ближайшего жилья топать и топать. Такие чуткие монстры, как зубры, рядом с человеком ни в жисть не обоснуются.

Ноги стали немного отходить. Пальцы покалывало тонкими иголочками. Вася энергично растер стопы. Руками, а не снегом. Пускай идиоты так поступают. Поранят только ноги с нулевым, с точки зрения тепла, эффектом.

Пошарил по карманам. Пусто! Даже завалящей бумажки не нашлось, не говоря уже о швейцарском мультитуле или, на худой конец, о коробке спичек в презике.

«Гражданка расслабляет! – хмыкнул Вася. – Не та, что с буферами, а та, что с ипотекой и с задержками выплат за боевые!»

День – солнце уже дошло до высшей точки – переставал быть томным. Дурацкое приключение начинало реально напрягать.

«Рота, подъем!» – скомандовал сам себе Вася и двинулся по следам зубра.

Бык ломился вниз к водопою, оставляя на своем пути «мины». Идти за ним след в след было удобно, но ссыкотно. Кто знает, что в голове у этого производителя телят. И вообще – где его стадо?!

Вася резко свернул вправо, как подсказывал склон. Запрыгал, чертыхаясь, по острым камешкам и сосновой хвое. Уперся в горный ручей и откровенно загрустил. Ноги пекло уже огнем и болью от микропорезов. Но главная беда была не в этом. Вася уперся в обрыв. Ручей слетал с него метра на три, и прямой ход отсутствовал. Безальтернативный путь вел снова вверх. На лесистый гребень, по вершине которого, быть может, удастся спуститься вниз, на полшага ближе к цивилизации. К мобильной связи или хотя бы к газовым зажигалкам, с помощью которых можно будет развести огонь.

Вася не выдержал и заорал что есть мочи:

— Люди!!!

Горное безмолвие стало ему ответом.

— Ну и хрен бы с вами! – еще громче проорал Вася.

Снова тишина.

Вася сообразил, что громко орать – беду накликать. Еще явится по его душу какая-нибудь кракозябра. Может, лук сварганить из подручных материалов? Или уподобиться Тому Хэнксу и добыть огонь трением? Или разжиться кусками кремния и высечь искру?

«Набьешь себе мозоли на пальцах или без ногтя останешься», – с грустью заключил Вася и стал спускаться с очередного склона.

Начало смеркаться. Милов чувствовал, что тревога все сильнее расправляет свои крылья над его бедовой головой. Писец еще не подкрался незаметно, но уже был к тому близок. Что делать?!

Попробовал ломать лапник. Иногда получалось. Но чаще дело заканчивалось ссадинами на пальцах, перепачканных в смоле, и отборными матами. Ветки елок благосклонно гнулись, но ломаться не спешили. Штанины покрывались дырами и грязными липкими разводами. На белоснежные когда-то тапочки уже нельзя было взглянуть без слез.

— Хреново дело! – тихо констатировал Вася.

«Эх, Вася, Вася…» – откликнулся заповедный лес.

Вася чуть не сдох. От холода. Залез под пушистую елку, завалил себя наскоро оторванными еловыми лапами. Свернулся эмбрионом, пряча попеременно выстуженные пятки в подколенных впадинах. А окоченевшие пальцы рук – под мышками. Отрубился сей секунд, стоило смежить веки.

… Пробуждение не задалось. Тело одеревенело. Болела каждая его клеточка.

«Уже не сдох – и то праздник!» – с какой-то злобой подумал Вася.

Кряхтя, выбрался на свет божий. В рассветной мгле уткнулся в глаза волка. Хищник смотрел, не мигая. Напряг мышцы, изготовившись к прыжку.

Вася не растерялся. С яростным криком бросился вперед, молясь всем богам, чтобы избежать клыков, перепачканных тухлятиной. Выставил руки в тапочках, как последний бастион от неизбежного столбняка.

Волк прыгнул, раззявя страшный рот. Но неудачно. Васин бросок сбил наступательный порыв зверя. В последнюю долю секунды он стушевался и, фактически, сорвал прыжок. Жертвы из несчастного выживальщика не вышло. Наоборот, волку попался противник не по зубам.

Столкнулись! Страшные клыки лязгнули в холостую, ибо Вася отшвырнул тушу. Вернее, присев, перебросил через себя. И волк на скорости влетел в еловые лапы, послужившие бывшему мотострелку ночным домиком. Визг разорвал утреннюю тишину окрестного леса.

Вася развернулся, готовый принять свой крайний бой. Не понадобилось. Волк счел за умное ретироваться. Мгновенно взопревший выживальщик тяжело перевёл дух. Уронил погибшие тапочки на хвою.

— Пошел отсюда, скотина! – огласил горные склоны его истошный крик.

«Скотина» послушалась. Стремительно, словно молния, исчезла в ельнике, поджав хвост.

Вася перевел дух. И тут же подскочил на месте. Его кто-то окликнул. На ближайшем холме, словно лесной дух, возник человек в странном для леса наряде. В черкеске, знававшей лучшие дни, и со старинным ружьем в руках. Он быстро сближался с Васей, не сказав и полслова.

— Ахмат – сила, брат! – громко приветствовал его выживальщик, мгновенно нарисовав себе в голове теплый дом, горячую похлебку и мобильную связь. – Ты откуда красивый такой?! Танцор на свадьбах?

«Танцор» не соизволил даже улыбнуться. Вместо положенных в горах приветствий, выбросил приклад своего ружья в Васину голову.

Это было последним, что увидел несчастный Вася, прежде чем отрубиться.

Коста. ЮБК. Рождество - 1838.

Краткая история Косты Варваци, рассказанная в цикле “Черкес”.

Он, грек из Салоник, родом из Тбилиси, живший в начале XXI века, очнулся в Стамбуле в 1836 году в теле своего пращура. И попал в мир плаща и кинжала, в котором не было места нравственной брезгливости, в качестве двойного агента. Выживал как мог, боролся изо всех сил и нашел – и свое место в новом-старом мире, и свою любовь, грузинку Тамару. Совершил много подвигов, был не единожды ранен, добился под именем Зелим-бей авторитета у вождей Черкесии, получил русский офицерский чин и орден, расстроил – не до конца – планы английской разведки на Кавказе. Последнее дело привело его в Крым, где обосновалась его семья и где его ждала жена с телохранителем и другом, бывшим алжирским пиратом безъязыким Бахадуром. Подробнее читайте в 1-5 книгах цикла “Черкес”.

Не сказать, что две недели карантина в Керчи пролетели незаметно. Но и без особых напрягов. То, что я на блюдечке приволок местному гарнизону турецкую кочерму с контрабандистами, вручил все это добро ему в руки без условий и без жажды лавров, обеспечило мне комфортные условия и всеобщее внимание. Ел досыта, отсыпался вволю.

Вышел аккурат за день до рождества. Тут пришлось взять ноги в руки, если хотел успеть к празднику к родным. С условием, что по дороге нужно было забрать жёнушку и Бахадура. Заскочил сначала к коменданту. Тот встретил меня без восторга. Устал, да и сам уже мечтал побыстрее начать праздновать. Но стоило мне представиться по форме, как он неожиданно встрепенулся. Тут же вся его апатия куда-то подевалась. Выпрямился, засиял, развел руки с улыбкой. Будто хотел меня обнять, как родного. Наконец, начал говорить.

— Константин Спиридонович! Дорогой вы мой!

Я не смог скрыть своего удивления. С чего такая радость? И почему я "дорогой" для незнакомого мне офицера?

— Сам Бог вас мне послал!

Ого! Бог?! Вот, прям, не меньше и не больше?

— А я-то голову ломаю: где мне вас искать?

Подумал, что этак комендант долго будет выражать восторги и не скажет ничего конкретного. Откашлялся.

— Рад, конечно, что так вам услужил. Только хотелось бы понять: каким образом?

— Так, вот же, – тут он начал лихорадочно копаться в довольно приличной горе бумаг на своем столе, – нет... нет... Да где же оно?

"А нечего было разводить такой бардак на столе!" – я терял терпение.

— Ага! Нашёл! Вот! Предписание из военного министерства! – он показал найденное письмо. Принял торжественную позу. – Вам, Константин Спиридонович велено передать, что Его Императорское Величество ожидает вас в Петербурге к первому февраля следующего одна тысяча тридцать восьмого года! Прошу!

Передал письмо мне.

— Фуф! – выдохнул комендант, передав мне предписание. – Гора с плеч! Теперь понимаете, как вы мне услужили?

— Теперь понимаю! – я улыбнулся. – Могу быть свободен?

— Не смею задерживать!

— С Рождеством!

— И вас, Константин Спиридонович!

От коменданта побежал на станцию. Так отвык от бега, все же на Боливарах передвигался обычно, что даже запыхался. Успел на дилижанс. Сел, смог выдохнуть. Можно было расслабиться. Впереди почти полтора дня дороги. К вечеру завтрашнего дня буду у Воронцова в Массандре. А от них до сестры, тьфу, всего ничего. Каких-то двадцать-тридцать километров. Аккурат к праздничному столу и явимся. И так меня эта мысль взбодрила, что стал улыбаться. И улыбался так долго, что соседи по поездке начали смотреть на меня с некоторой тревогой: уж не идиот ли какой у них в попутчиках? Снял улыбку. Все успокоились.

Подумал о вызове в столицу. Был уверен, что такое же предписание получили еще и Карамурзин с Торнау. Что ж, Николай верен своему слову: как и карать горазд, так и награждать. Кары я не ждал. Не за что было. Награда? Наверняка! Заслужил. Чего уж там.

Больше о делах не размышлял. Отдался поездке. Чувствовал себя королём! Потому что окунулся в мирную жизнь. Ни тебе погонь, стрельбы, крови, опасностей. Еду себе в дилижансе... Правда, местные "водилы" так и не научились осторожной езде. Четвёрка лошадей неслась с предельной скоростью. А погонщик только и делал, что подхлестывал, покрикивал, заставляя коняшек бежать еще быстрее.

"Не хватало мне еще за мгновение до встречи с родными сверзиться в пропасть!" – я начал беспокоиться.

Потом подумал, что уж слишком киношный сюжет. Слишком драматичный. Потом глянул на попутчиков. Те на скорость внимания не обращали. Привыкли уже. Тихо беседовали промежду собой. Под их бубнёж и не заметил, как заснул.

Снилась Тамара. Хорошо, что не... В общем, в приличном виде снилась. Не хватало мне ещё раз напугать попутчиков какими-нибудь стонами. Все-таки, чем ближе я был к ней, тем больше моё нетерпение. Сердце еле держалось, раздувшись до размера громадного шара, от переполнявшей его нежности.

... К вечеру следующего дня подъехали к Массандре.

Вышел из дилижанса на почтовой станции, от которой в гору шла дорога к усадьбе Воронцова.

"Опять пешкодралом!" ­ – улыбнулся.

Шагу не успел сделать, как услышал знакомый голос.

— Коста!

Ошалел. Это же Тамарин голос. В следующую секунду жена уже повисла у меня на шее. Удивление моё было настолько велико, что я не мог отдаться весь счастливому моменту встречи. И слова вымолвить не мог. Тамара, по своему обыкновению, не давала мне открыть рта. Целовала беспрерывно, что-то говорила не переставая. Успел еще только заметить верного Бахадура у неё за спиной.

Наконец, Тома взяла перерыв. Поставил её на землю.

— Ты... Вы как здесь?! – задал мучавший меня вопрос.

— Тебя встречаем, – улыбнулась жена.

— Да... Но откуда ты могла знать, что я сегодня приеду? Кто-то предупредил?

Тамара снисходительно посмотрела на меня. Я знал этот взгляд и знал, что за фраза следовала обычно за ним.

— Я дурак? – вздохнул я.

— Угу! – рассмеялась Тома.

— Ну, рассказывай.

— Все просто. Ты должен был получить моё письмо. Я верила в это. Знал, что я жду тебя. Ты – хороший муж. Не мог не выполнить моей просьбы. Поэтому я и Бахадур тебя встречаем.

— И сколько дней вы меня вот так встречаете?

— Всего три.

— Тамара! – я начал задыхаться.

— Ну, ну, ну! – Тамара прижалась ко мне, похлопала по спине. – Все хорошо, любимый! Все хорошо! Пойдём. Нам нужно поторопиться, если хотим успеть к твоей сестре.

— Да, да!

Тамара оторвалась от меня, сделала шаг в сторону, чтобы я смог поздороваться с Бахадуром. Обнялись крепко.

— Как ты?

— Хорошо, – ответил бывший пират на нашем языке жестов.

— Спасибо за Тамару.

Он улыбнулся. Тут я, наконец, разглядел его наряд. До этого мне казалось, что более пестрого одеяния, чем на турецком капитане, спасшем меня остановкой в открытом море, я не видел. Но сейчас одежда Бахадура являла собой какую-то адскую смесь цветов. И Тамара, и алжирец поняли причину моего удивления.

— Баронесса все развлекается, – усмехнулась Тома. – Больше же делать нечего.

— Она, как я погляжу, решила все цвета радуги повторить в его наряде. Или у неё со вкусом – беда! – проворчал я. – Ты не устал от этого?

Бахадур сплюнул.

— Ну, хоть так!

Взял Тамару за ручку. Пошли ко дворцу.

Идти было – всего ничего. Обстоятельного разговора все равно не получилось бы. Тамара только успела, смеясь, отреагировать на мою заботу о Бахадуре.

— Ты зря его жалеешь. Я, если честно, уже Богу молилась в Тифлисе. И была счастлива, что уехали с Розенами.

— Почему?

— Так он там, пользуясь своим положением любимчика, такую бурную деятельность развёл!

Я посмотрел на Бахадура. Тот уставился на меня честными-пречестными ярко-синими глазами.

— Ты что там творил в Тифлисе? – спросил его.

Он сделал вид, что не понимает сути вопроса.

— Так он тебе и скажет! – усмехнулась Тамара.

— Конечно, не скажет! – улыбнулся я.

— Что молчишь? – Тамара набросилась на Бахадура. – Язык проглотил?

— Тома! Тома! Что ты несёшь? – попытался я урезонить жену.

— Нормально, – отмахнулась Тамара. – Стесняешься? Давай, расскажи о своих похождениях, герой-любовник! Как ты ни одной юбки не пропустил!

Бахадур пошел "в отказ". Сделал вид, что, мол, наговариваете вы на нашу семью, начальник, грех это.

— Ух! – Тамара врезала алжирцу по плечу. – Негодник!

Бахадур еле сдерживался, чтобы не рассмеяться.

— Все! Все! Потом разберёмся, – успокоил я Тамару.

Подходили к дворцу. Сразу увидел барона Розена. Сердце скрутила дикая тоска. Резко постаревший, потерявший всякий интерес к жизни, мой бывший командир сидел на крытой террасе на стуле в обычной шинели, смотрел перед собой невидящим взором. Заметил меня. Чуть улыбнулся.

— Коста!

Мы подошли.

— Здравствуйте, Григорий Владимирович.

— Здравствуйте, здравствуйте. Надо же! Права оказалась ваша ненаглядная! Никто не верил. А она вон встречать вас ходила каждый день. Дождалась!

— Да... Как вы?

Розен горько усмехнулся.

— Думаю, не стоит об этом. Лучше расскажите о себе. Как вы? Надолго ли? Куда дальше?

— Хотел, конечно, подольше побыть здесь с родными. Но вышло предписание. 1 февраля должен быть в Петербурге.

— Его Величество призывают?

— Да.

— Что ж. Видно, наградит. По заслугам. Он умеет награждать, – Розен усмехнулся. – Мы хоть и отошли от дел, но кое-что слышали о ваших подвигах.

Вышла баронесса.

— Лиза! – Розен чуть ожил. – Смотри, кто к нам явился!

Мы с баронессой сухо поздоровались.

— Ты не простынешь? – спросила баронесса мужа.

— Нет. Тут хорошо. Я тут что подумал, душа моя. Косте нужно быть в Петербурге в начале февраля. Так было бы хорошо, если он с нами поехал в Москву. А уж оттуда...

— Да, да, – согласилась баронесса.

— Благодарю за столь щедрое предложение, – я склонил голову. – Но я намерен был забрать с собой и Тамару, и Бахадура.

— Конечно, – удивился барон. – Мы так и полагали. Отличной компанией доедем! Что, решено?

— Да. Мы с удовольствием воспользуемся вашим щедрым предложением!

— Ай, – улыбнулся Розен, махнув рукой. – Эка вы красиво все завернули! По-простому, по-простому. А на Рождество, как я понимаю, по словам Тамары, вы к сестре?

— Да. Прямо сейчас и хотим отправиться, чтобы успеть.

— Тут же недалеко?

— Совсем недалеко.

— И как же вы доберетесь?

— Найму коляску, – я пожал плечами. – Или еще что...

— "Еще что"?! – Розен рассмеялся коротким смехом. – Душа моя, вели заложить им "еще что"!

Баронесса улыбнулась.

— Спасибо!

— Что вы. Это такой пустяк. А теперь вам нужно поспешить. И прежде – переодеться. Тамара чуть ли не каждый день с вашего мундира пылинки сдувала.

— Бахадур, голубчик! – обратилась баронесса к любимчику. – Тебе бы следовало тоже переодеться. Что-нибудь попроще. Думаю, образ персидского шаха будет как раз к такому празднику.

Мы с Тамарой не стали вдаваться, с чего это образ персидского шаха как раз к православному Рождеству. Поспешил в её опочивальню.

И, вроде, цель у нас была более чем бытовая – переодеться. Но как только вошли в комнату, оба поняли, что даже если бы в эти минуты мир вокруг рушился, нас бы это не остановило. Толком не успели даже раздеться. Набросились друг на друга. Изо всех сил сдерживали вырывающиеся крики. Все произошло почти моментально. Без сил легли на пол, тяжело дышали. Тома рассмеялась грудным смехом.

— Так тоже хорошо! Быстро, но хорошо! Изголодался?

— Как и ты.

— Нет, любимый. Ты не изголодался так, как я. Так что, готовься!

— Думаешь, пощады запрошу?

— Я уж постараюсь! Всё. Подъём!

Тамара вскочила. Со смехом оглядела нас обоих и нашу раздрызганную одежду. Быстро все с себя скинула. Тем самым оставила лежать меня на полу. Я не мог подняться. Любовался её изящной фигурой. А Тамара бегала между тем по комнате. Вышла ко мне, держа мой мундир.

— Вставай! – приказала.

— Может, еще раз?

— Нет!

— Ну, дай, хоть ножку поцелую! – заканючил я.

Тамара задумалась на мгновение.

— Ладно!

Подошла. Я привстал. Обнял её. Полез с поцелуями. Выше и выше по её тонкой и стройной ножке. Тома задышала часто.

— Всё, всё, всё! – Тамара вырвала ножку. – Уф! Держи.

Я перехватил мундир. Тамара исчезла за ширмой.

"Это мы еще посмотрим, кто первым пощады попросит!" – улыбался я, переодеваясь.

— Поедем в Москву, значит? – спросила Тамара.

— Да. Потом в Петербург. Пора показать миру такой бриллиант, как ты. Разве нет?

— Пора. Пора. – усмехнулась Тома.

— А как с твоим французским?

Спросил ради галочки. Судя по тому, как Тамара уже почти без ошибок и вовсю шпарила на русском, с французским она также, видимо, справлялась.

Тома, под возбуждающий шорох надеваемого белья, ответила мне длинной фразой на языке галлов. Из неё я понял только первые три слова: жё, мон амур...

— Ээээ. Что я твой любимый?

— Неуч ты, мой любимый! – ­ рассмеялась Тамара. – Я сказала, мой любимый, что, как и обещала тебе, почти выучила его за полгода. Хотя еще есть трудности. Но я справлюсь.

— Кто бы сомневался! – вздохнул я.

— Готов? – спросила Тамара из-за ширмы.

— Я-то давно!

— Я не об этом спрашиваю, – жена усмехнулась.

— Аааа! Готов ли я тебя увидеть в новом наряде?

— Умный муж.

Тамара вышла из-за ширмы. Я опять задохнулся. Платье было мне незнакомо. Но Тамара в нем выглядела так, что не возникало сомнений: в любой столице мира она бы затмила всех своей красотой. Я был настолько ослеплён, что даже не заметил бутылочки в её руках. Тамара подошла ко мне. Спародировала мою отвисшую челюсть.

— Бриллиант? ­– спросила.

— Самый большой и чистый в мире!

— Кстати, о бриллиантах...

Тамара достала перстень, награду Николая.

— Давай руку, – приказала.

Я подчинился. Надела перстень. Осмотрела меня.

— Теперь хорошо!

Потом протянула бутылочку.

— Пей! Ты вернулся!

Глава 2.

Вася. Аул Дзжи за несколько дней до Нового 1838 года.

Горец был счастлив. Пошел в лес за волчьей шкурой, чтобы сделать новый чехол для ружья, а в итоге, разжился новым рабом! Коли не помрет (вроде, не крепко его приложил?), будет чем внести свою долю для выплаты штрафов.

Ох, уж, эти штрафы! Аул и весь клан Дзжи до последнего времени процветал под крылом разбойника Донекея. Воины в очередь вставали, чтобы влиться в ряды его шайки. Предводителя волновала лишь слава. И вся его добыча доставалась за бесценок многочисленной родне. И вот пришел конец изобилию. Настал час расплаты. Какие-то лихие ребята некоего Зелим-бея перебили основную часть банды. И доставили на правеж к судье уцелевших. И судья – чтоб ему в раю достались старые бабки, вместо сладких юных гурий – назначил за каждого пойманного на разбое немалый штраф в традиционном варианте. Быками. А откуда в горах взяться коровам? Разве что украсть на равнине или на альпийских лугах. Но зимой сделать подобное нереально. Весь скот по аулам развели. Теперь жителям селения Дзжи приходится вертеться, собирая кто что может. Срок им положен немалый, но часики тикают. Время идет неумолимо.

«Интересно, сколько за него дадут? – думал горец, поглядывая на пленника. – Здоровый лоб. Продам-ка я его кузнецу в нижний аул. Ему такой помощник пригодится. У кузнеца денежки водятся. Он на кинжалах из булата кучу серебра выручает каждый год».

Горец весело запел песню, подбадривая себя. Волокуши, на которых он пристроил будущего раба, тащить под гору было не так уж и сложно. Тем более, что своя ноша не тянет!

Его песня – странный набор гортанных звуков – привела в сознание связанного Васю. Когда он открыл глаза, сперва ничего не понял. Куда-то Милова волочили на нескольких соединенных между собой жердях. Серое небо над головой постоянно перекрывали ветки огромных деревьев. Вася и не знал, что такие на Кавказе произрастают. Но красоты зимнего горного леса его совершенно не волновали. Дикие ритмы мелодий кавказской эстрады в исполнении похитителя откровенно напрягали. Беспомощность – бесила не на шутку. Как и невозможность взглянуть в глаза гаду, превратившему Васю в бесполезный овощ.

— Эй, ты! Зачем меня ударил?! – попытался Вася привлечь внимание своего возчика и пленителя. – Зачем связал? Тебе под Новый год проблемы нужны?!

Горец радостно замурлыкал под нос: теперь отпали последние сомнения в том, что он не того человека захватил. Урус! Горец русского языка не знал, но говор слыхал. Осталось уточнить последний деликатный момент.

— У тебя кунак в горах есть? – осторожно спросил он, не поворачивая головы.

Вася ничего не понял, но слово кунак показалось знакомым.

— Искандер – мой кунак и товарищ боевой. Он тебе за твои художества глаз на жопу натянет!

«Нет у него кунака! – снова обрадовался горец. – Он точно не сбежавший раб. Таких лоснящихся от сытости рабов не бывает. Одежда, правда, дрянь и сапоги где-то посеял. Наверное, дезертир. Значит, моя законная добыча!»

Вася закончил со своими угрозами, потому что они добрались до аула. Увиденное его потрясло. Полное отсутствие цивилизации: нет ни электрических проводов, ни спутниковых тарелок на крыше. Жуткая бедность. Какие-то убогие лачуги под соломенными или камышовыми крышами и толпа народу, снующего по своим делам и наряженного, как реконструкторы. Ни одной яркой куртки или телогрейки, на худой конец. И на ногах не пойми что! Зимой!

«В этнопарк что ли попал?» – пришло в голову Васе единственное логическое заключение. Которое, если разобраться, не выдерживало критики. Кто же в здравом уме станет нападать в лесу на человека, даже «здрасте» не сказав? Что-то тут было не так. Словно не аул с его жителями тут был не к месту, а сам Вася. Поэтому и получил в лоб прикладом ружья. Наверняка, и шишка уже налилась.

Он не мог не отметить, что лачуги были разбросаны по склону не просто так. Хитрым образом маскировались в складках местности. Прятались за большими деревьями. И имели доступ к хорошей воде. Горная речушка весело журчала у подножья аула, игнорируя фактор зимы.

«Вертолетов боятся? Вот я влип!» – наконец-то, дошло до Васи. Он, конечно, читал, что на Кавказе еще практикуется гнилой обычай превращать людей в рабов. От подобной перспективы его бросило в жар, несмотря на то, что он прилично продрог.

«Ну, погоди, гад! Дай только мне развязаться! Припомню я тебе и приклад, и покатушки на волокушке!» – тут же пообещал Вася ряженому горцу и грязно выругался.

А тому и дела не было до Васиных проклятий. Он затащил волокушу во двор. Потом – в неказистую сарайку. Бросил свою ношу на пол и куда-то убежал.

Милов тут же стал энергично ворочаться. Горец связал его некрепко. Жерди разъехались. Освободить руки труда не составило. Вася вскочил на ноги и быстро огляделся.

Скудная обстановочка. Какое-то тряпье в углу. Не может же подобное убожество служить матрасом и, тем более, постелью?! Примитивный потушенный очаг с глиняным кособоким дымоходом. Дырка в стене заменяла окно. Оттуда ощутимо тянуло холодом. Ни потолка, ни нормального пола. Под ногами плотно утрамбованная земля, смешанная с глиной и песком. Над головой поперечные балки, на которые водрузили стропила. Стылую хижину не мешало бы хорошенько протопить, чтобы хоть немного согреться.

Вася стал подпрыгивать и размахивать руками, чтобы восстановить кровообращение. Подёргал поперечную балку у входа. Даже повисел на ней, чтобы убедиться в ее крепости.

Распахнулась дверь. В лачугу торопливо заскочил давнишний горец со свертком в руках. Вася только этого и ждал. Он заранее повис снова на балке. Качнулся. И с размаху влепил своему обидчику двумя ногами в грудь так, что того вынесло во двор.

Вася выскочил следом и принялся пинать кавказца ногами со всей своей неслабой дури. Горец закричал. На его крик откликнулись соседи. Немалая толпа злых мужиков разбойного вида ломанулась во двор, чтобы восстановить статус-кво.

Бежать Васе было некуда. Только отступить обратно в лачугу и там, в тесноте, принять решительный бой. Он забежал внутрь и захлопнул за собой дверь. Изготовился повторить свой коронный номер с раскачкой, чтобы влепить ногами первому смельчаку.

Но горцы почему-то на штурм не пошли. Наоборот, подперли дверь чем-то тяжелым и разошлись по своим делам. Со двора были слышны сердитые крики пострадавшего. Не иначе как грозил своему пленнику всеми мыслимыми карами.

Вася довольно улыбнулся. Пусть дело – швах. Зато получилось рассчитаться.

«Но как он летел! Как горный птиц! Маленький, но гордый птичка».

Через час Васе стало не до смеха. Через три – и вовсе грустно. К ночи – тревога затопила все сознание. К нему никто не шел. Пить хотелось ужасно. И есть. И согреться. Но его игнорировали. Просто заколотили в лачуге и ждали, когда он сдастся. Запросит пощады.

Ближе к ночи Милов не выдержал. Забрался на поперечную балку и принялся расковыривать плотно скатанные связки из соломы. Сбрасывал на пол труху и целые снопы. Кое-как удалось просунуть в получившуюся дыру голову. Во дворе грохнул выстрел. Пуля взвизгнула рядом с ухом. Вася тут же скатился обратно в место своего заключения.

Кавказцы были настроены крайне решительно. С этим сложно было спорить. Но что же было делать русскому мужику, влетевшему по полной программе? В голову ничего не приходило. Вася застонал. Скрючился в углу, завалив себя надранной с крыши соломой и лохмотьями, обнаруженными в брошенном пленителем свертке. Забылся в тревожном лихорадочном сне.

… За ним пришли на третий день. Вася лежал в углу сарая, не в силах пошевелить даже пальцем. Он окончательно окоченел. Измучился от жажды и голода.

Вошедшие держали в руках толстую ржавую цепь. Ее обмотали вокруг шеи Милова, замкнув каким-то нереальным допотопным амбарным замком. Свободный конец цепи просунули в небольшое отверстие в стене. Наверное, закрепили где-то во дворе.

Горец, «гордый птиц», радостно скалясь, начал брить Васе голову. Содрал с него всю одежду. Даже нательный позолоченный крестик забрал. Закончив, удовлетворенно похлопал Васю по плечу.

— Надевай! – кавказец ткнул пальцем в лохмотья.

Вася, плавая в полубессознательном состоянии, оставался безучастным. Ни на что не реагировал. Даже на весело занявшийся огонь в очаге, который развел горец. Лишь миска с кашей, которую ему бросили в ноги, заставила его очнуться. К миске прилагалась искусно вырезанная из самшита ложка. Стремление к выживанию настолько прочно укоренилось в человеческой породе, что Вася отбросил колебания и принялся за еду, поднося ко рту дрожащей рукой саму жизнь.

— Был бы ты девкой, Ивась, отдали бы тебя под присмотр женщин! Но ты мужчина с бородой и усами, который родился не рабом. И только железо способно тебя приструнить! Я уважаю тебя и твой бойцовый дух, гяур. Но не усложняй свое положение, – объяснял Васе его новый хозяин.

Горец что-то втолковывал, скалясь щербатым ртом. Вася не нуждался в переводе. Ему было очевидно: все проделанные манипуляции – бритье, цепь, обноски – означали, что он превратился из свободного человека в раба.

Коста. ЮБК. Рождество – 1838.

Попрощались с Розенами. Уселись в коляску с "персидским падишахом". Тюрбан небесного цвета из дорогущей газовой ткани с огромным пером был хорош!

— Ну, теперь про его подвиги подробнее! – обратился к жене. – Что за юбки он не пропускал?

— Все! – рубанула Тамара.

История была проста. Бахадур, воспользовавшись своим служебным положением, встал на "преступный" путь мздоимства. Весьма своеобразного. Так как к нему широкой рекой потянулись все дамы из круга баронессы, наивно полагая, что он сможет замолвить за них словечко (!), он, ни секунды не раздумывая, принялся их "топтать". Подобно единственному петуху в большом курятнике. (Строго говоря, петухом он и выглядел из-за причуд кутюрье-баронессы). И делал это с таким размахом, что вскоре среди обманутых мужей стал подниматься справедливый ропот, грозивший перейти в реальное "восстание" с непредсказуемыми последствиями. Тамара уже опасалась не только за его жизнь, но и за свою. Так что отъезд в Крым оказался, как нельзя, кстати.

Её рассказ часто прерывался моим смехом. К неудовольствию царицы. Надеявшаяся получить от меня полную поддержку, она не ожидала, что подвиги Бахадура, наоборот, развеселят меня и вызовут естественное чувство мужской солидарности.

— Все вы мужчины одним миром мазаны! – махнула рукой моя грузинка.

— Любовь моя! Я думаю, что Бахадур делал это не только из-за мужских привычек.

— А что еще тут может быть причиной? – возмутилась Тамара.

— Месть, – пожал я плечами. – Тонкая изощренная месть.

Тамара задумалась.

— За то, что баронесса выставляла его в таком виде?

— Ну, да. Ты разве так не считаешь?

— Может быть...

В общем, я сам не был уверен в своей версии. Совсем. Но хотел прикрыть своего верного друга и ослабить гнев грузинки. Вроде, получилось.

— И потом, – я продолжил. – Зная его, я уверен, что он, как и всякий восточный человек, не только в таком виде воспользовался своим положением. Наверняка же, были какие-то щедрые подарки. Вполне возможно, просто – деньги! Нет? Бахадур?

Алжирец, услышав перевод, расплылся в широкой улыбке. Кивнул. Потом неожиданно для меня, достал сбоку красивый ящик. Передал мне, по обыкновению, коснувшись руками сердца.

— Подарок? Мне?

Бахадур кивнул.

— Открывай! – улыбнулась Тамара.

Я открыл. О, Господи! Моя прелесть! Револьвер! Пара к моему. На замену тому, который я отдал Маршанию в обмен на свободу алжирца.

— Бахадур! – я не находил слов. – Это! Это! Спасибо!

Я обнял алжирца. Он был доволен.

— Вот черт! ­– вздохнул. – А я же ничего вам не купил в подарок. С этой беготней!

— То, что ты живой и вернулся, лучший подарок, любимый, – ответила моя мудрая жена.

Я уж был готов в очередной раз задохнуться от счастья. Но Тамара меня опередила.

— Но в Москве ты исправишь эту оплошность с подарками! – рассмеялась лиса.

— Ох! – я притворно вздохнул.

— Да, да, да! – Тамара была безжалостна. – Теперь рассказывай: почему тебя вызывает Император?

Оставшийся час я рассказал Тамаре про свои приключения. Как всегда, опуская жестокие подробности. То, что, скорее всего, мне светит очередная награда, Тому порадовало.

— Это очень хорошо!

— Да.

— Коста, любимый. Это хорошо не потому, что очередная награда. Нам нужно что-то решать. Как дальше жить? Где? На что? Мы не голодаем, конечно. И не будем голодать. Но...

Я задумался. Моя грузинка, как всегда, указала на самую важную проблему. Бегать в горах и получать награды – дело мужское, заслуживающее уважения и восторга. Но святая обязанность каждого мужчины, прежде всего, заключается в том, чтобы обеспечить достойное существование для своей семьи. Так меня учили дед и отец.

— Но об этом мы подумаем завтра! – вдруг высказалась Тамара словами такой же бестии, как и она, вытащив меня из тяжелых раздумий.

Я уставился на неё.

— Что? – Тамара удивилась.

Я молчал. В голове пронеслась мысль, что, может быть, Скарлетт – реинкарнация Тамары? Потом тут же мысль была признана идиотской. Скарлетт – выдуманный персонаж, а моя Тамара – вот она, сидит напротив, ждёт ответа.

— Коста? ­

Вместо ответа я поцеловал жену.

— Ты права. Подумаем об этом завтра. Сегодня будем веселиться!

...Попросил кучера остановиться метров за сто до таверны. Очень хотелось сделать настоящий сюрприз семье. Неожиданный!

Пошли к таверне.

— Странно, – удивилась Тамара.

— Тихо? – догадался я.

— Да. Очень. Они точно здесь справляют?

Упс! Я заволновался. А что, если все сейчас в Балаклаве? Нет, не может быть. Не могут они оставить все хозяйство на такие праздники. Когда гостей у княгини Голицыной, наверняка, навалом. Но почему гостевые домики стоят пустыми?!

Открылся вид на таверну. Мы вздохнули с облегчением. Свет в окнах горел. Я заметил, как Тамара вдруг заволновалась. Выпрямила спинку. Собралась.

— Волнуешься?

— Конечно! – призналась жена.

— Зря.

— Нет, не зря. А вдруг...

— Не может быть никаких вдруг, – отрезал я. – Такая девушка, как ты, не может не понравиться!

Тамара расслабилась.

Подошли к дверям. Я остановился.

— Что? – недоумевала Тамара.

— Сейчас.

Подошёл к окну. Заглянул.

Вся семья была в сборе. Я застыл. Смотрел. Сдерживал слёзы. Я очень по ним соскучился.

Ваня, по обыкновению, разливал свои водки по рюмкам. Варвара – ворчала. Эльбида, обняв Яниса, кормила его с ложечки, целуя в макушку после каждой съеденной порции. Сальти весело шумел, кажется, подначивая Умута. Неожиданно к столу подошли Миша и Микри. Миша нёс громадное блюдо с бараниной. Следуя указаниям своей маленькой госпожи, поставил блюдо в центр стола. Все ликовали.

И только Мария, моя сестра, выглядела потерянной. Улыбалась через силу. Явно нервничала. Отвечала невпопад. Все время оглядывалась на дверь.

"Она чувствует! – догадался я. – Ждёт меня и чувствует! Сестра!"

Мария перевела взгляд от двери на окно. Наверное, не понимала до конца: точно ли это я смотрю сейчас на неё? Или её просто привиделось, потому что она все время думает про меня, ждёт, и хочет, чтобы я сейчас оказался за этим столом рядом со всей семьёй?

Вскрикнула так, что перепугала всех. Потом вскочила и побежала к дверям. Все, ничего не понимая, бросились за ней.

Я оторвался от окна. Подошёл к своим. Стал на шаг впереди.

— Готовьтесь! – предупредил. – Сейчас нас снесет греко-турецкая волна!

Дверь распахнулась. Сестра вначале застыла на пороге. Все-таки боялась, что ей показалось. Увидев меня, выдохнула. Губы задрожали.

— Братик мой! – бросилась ко мне.

Уже рыдала, всхлипывая, как ребёнок.

— Я знала, знала... – больше ничего вымолвить не могла.

Обещанной волны не последовало. Вся семья застыла, вылетев наружу вслед за Марией. Плач Марии и её детский лепет были настолько пронзительны, что все понимали: не нужно мешать. Пусть брат и сестра до конца переживут встречу. Так мы и стояли в полной тишине, обнявшись. Эльбида, Варвара и Микри тоже плакали. Мужчины улыбались.

Наконец, Мария оторвалась от меня. Вытерла мои слёзы. Утирая свои, посмотрела на Тамару.

— Ой! – выдохнула. — Тамара?

Я кивнул.

Мария бросилась теперь к ней.

— Здравствуйте! – Тамара только и успела произнести, после чего чуть не задохнулась в крепких объятиях сестры.

— Здравствуй, здравствуй! Добро пожаловать в семью! Какая же ты красивая!

Мария с гордостью обернулась ко всем.

— А? – спросила не без хвастовства.

Все, как ни странно, уже не обращали на меня внимания. Разглядывали Тамару. Жена смутилась.

— Ай-яй-яй! – Эльбида покачала головой. – Теперь все понятно. Если бы мы нашли даже тысячу Афродит, не помогло бы. Молодец, Коста! Такую жену взял!

После чего волна нас, наконец, снесла. Женщины все бросились к Тамаре. Мужчины ко мне. Бахадур, персидский шах, улыбаясь, скромно стоял в стороне.

...Мои мечты о трёх бочках вина почти сбылись. Никогда прежде, ни в прошлой своей жизни, ни в этой я не переживал подобной веселой и пьяной вечеринки. Все смешалось в сплошном потоке беспрерывных тостов, разговоров, смеха. Мы с Тамарой, сменяя друг друга, поочередно отвечали на тысячи вопросов. Вот уж когда можно было позавидовать Бахадуру. Он сейчас сидел рядом с Умутом, слушая перевод. К слову, алжирец тоже получил свою порцию восторгов и восхищения. Никого не удивил его наряд. Никто не испугался его вида. Всем было достаточно того, что я сказал о нем, как о нашем ближайшем друге и спасителе. Венцом его принятия в семью стало заявление Варвары.

— Ох, не тому человеку язык отрезали! – глядя на Ваню, сказала она под общий дружный смех.

Ваня, готовый отчитать супругу, все-таки признал, что она его блестяще подловила. Тоже рассмеялся. Обнял супругу, похвалил за остроумие.

— А почему так тихо? – воспользовавшись редкой паузой спросил сестру. – У вас все в порядке?

— Не волнуйся, брат! – успокоила меня сестра. – У нас все очень хорошо!

Ну, даже если сестра говорит, что "все очень хорошо", значит, волноваться, действительно, не о чем.

— Тогда...?

— Княгиня очень плоха, – объяснила сестра. – Очень!

— Очень?!

— Ну, если честно, думаю, счёт идёт на дни, – вздохнула Мария. – С постели уже не встает. Бледная, как воск. Почти не ест. Хотя мы с Адонией чего только ей не предлагали и не готовили. Здесь потому такая тишина, что никто из важных гостей не приехал с визитом. Не пригласили. Не до праздников ныне в «Новом свете».

— Зайду к ней завтра.

— Попробуй. Но не удивляйся, если не примет. Она большей частью – без сознания.

— А наши дела?

— Об этом не волнуйся. Она все мне еще раз подтвердила. Нам ничего не угрожает.

— Слава Богу! А то мало ли, что её наследники удумают! А Адаша с Мишей навсегда перебрались?

— Раздумывают пока. Но я в неё вцепилась, как клещ! И Эльбида ей каждый день твердит, – сестра улыбнулась. – Не хочу её упускать. С ней в тысячу раз легче стало.

— Как у Умута дела?

— Умут! – Мария окликнула супруга.

Тот тут же подошёл к нам.

— Брат спрашивает, как у тебя дела? – с улыбкой сказала сестра.

Умут прежде поцеловал Марию в благодарность за то, что она позволила ему рассказать. Мария вспорхнула со стула, подсела к Тамаре, взяла её за ручки. Защебетали.

— Поздравляю! – прежде сказал Умут, кивнув в сторону Тамары. – Такая девушка заслуживала всех испытаний.

— Тебе ли не знать? – улыбнулся я.

— Да, да! – Умут с нежностью посмотрел на жену, потом на сына.

— Тебе спасибо, зять дорогой! Если бы не твоя помощь с Абдуллой...

— Мы семья. Мы всегда поможем друг другу. И потом, без твоей помощи, твоих советов... – тут Умут улыбнулся, хитро прищурился.

— Я так понимаю, все хорошо?

— Ты даже не представляешь – насколько!

— Ты – король? – рассмеялся я.

— Мы – короли, шурин!

— ?

— Мы с Марией решили, что десять процентов – твои! – Умут бросил взгляд на Тамару. – Ваши!

— Умут!

— Только не благодари! Это – нормально. Так должно быть.

— Как же мне тебя не поблагодарить?!

Мы обнялись.

Вот, ведь как! Только небольшой темной тучкой завис надо мной с Тамарой вопрос о нашем дальнейшем существовании, как тут же пробились первые лучики солнца. Рано говорить о безоблачном небе. Но дышать стало легче!

... Светало. Только Яниса не было среди нас. Давно отправили спать. Все остальные, хоть и с трудом, но держались. Я уже покачивался. И язык заплетался. Тамару это веселило. Что сразу добавило большое количество очков и мужских симпатий в её сторону. Логика у нас у мужчин простая и примитивная: раз не пилит, не стоит над головой, не удерживает каждый раз руку, в которой наполненная рюмка, а радуется, что ты такой пьяный и весёлый, значит – женщина и жена замечательная!

Наконец, Мария волевым решением призвала закругляться. Имела право. Ей и Адаше уже через пару часов нужно было становиться к плите и готовить сотни килограммов еды для гостей. Все встали из-за стола.

— Неужели мы так и разойдёмся?! – спросил, улыбаясь мой кум, Егор Георгиев.

— На посошок? – обрадовался Ваня.

— Нет! ­– Сальти охолонил водочных дел мастера. – Неужели мы разойдёмся, не увидев танцующего Косту?!

"На, получай! – усмехнулся я про себя. – Настигла тебя заслуженная кара! Вот тебе и полная Лопе де Вега, Коста – "Учитель танцев"!

— Кум, ну какие танцы! – попыталась постоять за меня Мария. – Он на ногах еле держится!

— Коста?! – Сальти потребовал дать опровержение.

— Так, давайте, все вместе. Как тогда, – вяло предложил я.

— Нет, нет! – кум еле шевелил языком. – Мы должны увидеть твой танец с женой! Верно я говорю, семья?

Удар был нанесён в нужную точку. Семья горячо приветствовала иезуитское по характеру предложение Сальти.

— Так, как мы без музыки? – я цеплялся за соломинку.

— Я настучу ритм! – неожиданно проявился Миша. – Я знаю!

"Вот же чёрт!"

— Нууу... – было потянул я.

Встала Тамара. Подошла ко мне. Поправила мундир.

— Пойдём. Нельзя отказывать, когда просит семья!

Чем опять вызвала восторг.

Тамара вышла в центр круга. Замерла. Я вмиг протрезвел. Примерно понимал, что танец выдержу. Дальше ручаться уже не мог. Вполне возможно, что рухну без сил. Но это уже будет не важно. Это, во-первых. А, во-вторых, что было гораздо важнее, я вдруг понял, что ни разу не видел танцующую Тамару. Простое любопытство терзало меня сейчас. Неужто и это она делает с той же безупречностью, как и все остальное?

Подскочил к жене. Она бросила на меня короткий взгляд. Убедилась, что я в норме. Улыбнулась. Кивнула Мише. Мише задал ритм. Я по привычке, оскалился и заорал, вскинув руки. Все начали хлопать. Тамара сделал первые шаги.

Моя жена танцевала, как богиня! Уже первые её два шага, легкие, незаметные – будто вовсе и не было этих шагов, а она попросту парила над землей вопреки законам гравитации... Уже первые движения её прекрасных тонких рук, которые лебединым взмахом плавно пошли вверх, в который раз с момента нашего знакомства, заставили меня задохнуться от восторга. Тамара продолжала парить по кругу, скромно потупив глаза. Я, восхищенный, сопровождал её, прикрывая телом и руками. Она в нужные моменты делали легкие повороты, вознося руки вверх, потом опять опускала их. Плыла дальше. Иногда бросала на меня короткие взгляды. Но оставалась серьезной, скромной.

Мужчины не жалели ладоней и связок. Женщины хлопали чуть послабее и не сводили глаз с Тамары. Не удержавшись, шептались беспрерывно. Я знал, что они в эти минуты искренне признавали очевидный факт: эта грузинка, действительно, стоит тысяч Афродит, и мне, как никому, повезло с ней.

Жена прекрасно понимала, что мои ресурсы ограничены. Точно почувствовала момент, когда следует заканчивать. Коротко мне мигнула. Я кивнул в ответ. Тома сделала финальный эффектный поворот. Застыла. Я с последним криком, грохнулся у её ног на одно колено. Миша не оплошал. Понял, что финал. Перестал стучать. После паузы раздался дружный рёв! Все бросились обниматься. Все были счастливы. Праздничный вечер получил достойное эффектное и триумфальное завершение. Можно было расходиться.

Сестра подошла к нам.

— Пойдемте, я вас провожу!

— Куда? – задал я глупый вопрос.

— Брат мой, я уже неделю держу для вас домик. Никого не пускаю в него. Я ждала вас, – улыбнулась Мария.

Вот такие они настоящие женщины! Жена и сестра. Верят, надеются. Приходят каждый день на остановку. Загодя готовят дом. Терпят, переживают, прощают. И ждут.

Я и Тамара вошли в дом. Разделись догола. Обнялись, поцеловались. И по старой привычке тут же заснули, точно зная, что завтра с утра начнется наш очередной любовный марафон!

Глава 3

Вася. Аул Дзжи. Зима 1838 года.

Зима на южном склоне Кавказского хребта выдалась суровой. Снега навалило прилично. Запасы продуктов в аулах таяли. Связь между ними на время прервалась. С продажей нового раба горцу, его захватившему, пришлось погодить. Но вот беда: еды в нужном количестве на всех не хватало. Васе ежедневно доставалась лишь одна тарелка жидкого кукурузного супа или каши из проса. Сырые дрова плохо грели, давая больше дыма, чем тепла. Вася был напрочь лишен возможности двигаться. Короткая цепь, вытянутая во двор, позволяла лишь лежать или сидеть, облокотившись на стылую глиняную стену. Эта железка жалила пронзительно-обжигающим холодом.

Через неделю таких мук он заболел. Его бил кашель с густой коричневой мокротой. Обеспокоенный хозяин смилостивился. Выдал старую изодранную бурку и ослабил цепь. Теперь Милов мог садиться у очага и греть попеременно то спину, то грудь. Сразу появилась новая напасть. Если сидеть близко к огню, цепь нагревалась и жгла немилосердно шею. Появились язвы, кровоточащие ранки и пузыри от ожогов. У Васи поднялась температура. Все тело, непривычное к отсутствию душа, немилосердно чесалось и зудело. Бедный Милов снова впал в состояние прострации и полного безразличия к окружающему.

Как-то днем в лачугу заглянули Васин хозяин и местный старейшина.

— Хази, – сказал тамада и показал на Милова, – ты дурак или притворяешься? Как ты этой дохлятиной будешь свой долг закрывать? Нормальный хозяин заботится о своей собственности.

— Бедно живу, – буркнул горец. – Мне бы сбегать вниз что-нибудь украсть. Но боюсь отлучиться. Этот гяур уж больно резким оказался. Крепко дерется. Бока мне намял.

— Сейчас он и ребенка не напугает. Пришел бы в аул какой-нибудь эфенди, выклевал бы тебе весь мозг. Гяура убить – святое дело, но Коран не велит истязать любого, пусть и неверного. Так и быть: возьму его к себе на неделю. Приведу в порядок. А ты уж изволь свои дела за это время поправить.

По команде старейшины в лачугу зашли двое таких же рабов, как Вася. Грубо бритых налысо и с отупевшими глазами. Они отстегнули цепь и на руках перенесли обессилевшего Милова в кунацкую тамады. Более теплую, чем прежняя сарайка. С оконцами, прикрытыми ставнями по случаю холодов и с хорошо гревшим очагом, набитым сухими дровами. Тоже не шедевр архитектуры, но качество жизни рвануло вверх так, будто Вася во дворец попал.

Впорхнули две молоденькие девчушки, одетые чудно и не без изящества. Одна белокожая и белокурая, с голубыми глазками как у фарфоровой куколки, смешливая и озорная, двенадцати лет. Вторая – смуглая и постарше, в туго затянутом на груди и талии кожаном корсете. Они обмыли Васю. Смазали его язвы и раны коровьим маслом. Наложили повязки и с веселым щебетом убежали за едой. Притащили два низких столика. Наставили на них плошки со всякой всячиной. По сравнению с прежней кормежкой – настоящий пир. Только несоленый. И есть пришлось пальцами.

Тамада, проявляя уважение, за стол не садился. Стоял и смотрел, как Вася жадно ест.

— Ты мой гость, урус Ивась, хоть и не по своей воле, – сказал старейшина, добродушно улыбаясь, и приказал своим рабам следить за пленником.

Вася все еще не понимал, где очутился, как и языка, на котором все разговаривали. Когда пик болезни прошел и голова стала соображать, попробовал позадавать вопросы. Но по-русски никто не понимал. Тамада был бы и рад поболтать с новым человеком, но переводчика в ауле не нашлось. Рабы же, стерегшие Васю, своей тупостью могли бы посоперничать с ослами. Им что на русском, что на китайском вопросы задавай – один черт. Отчаяние с каждым днем все больше захлестывало Милова. Он не мог уразуметь, за какие грехи его так наказала жизнь. Попил пивка, называется!

Через неделю каникулы режима средней строгости закончились. Вернулся Васин хозяин, приведя с собой нового пленника. Здорового, как лось, татарина, плакавшего горькими слезами в ответ на требование горца заплатить выкуп.

— Давай две коровы или арбу проса! – требовал Хази.

Он по складу ума был довольно туповат и примитивен донельзя. Потому и перебивался случайной добычей. И был в ауле одним из самых худых хозяев, у которого бабы так поизносились, что носа на улицу не казали, чтобы не позориться. Ни гостей принять достойно, ни угощения выставить в рамадан. Ему все казалось, что вот-вот удачу ухватит за хвост. Очередная «удача» обернулась вот таким упрямым ногайцем.

Татарин на все требования заламывал руки и кричал, что он беден и круглый сирота, за которого некому вступиться или заплатить выкуп.

— Клянись на Коране, что не сбежишь! – потребовал горец.

Татарин поклялся, а ночью сбежал. Вася и не заметил. Его снова приковали цепью, обернув ее на этот раз вокруг ноги. Спал он, благодаря этому, лучше и даже не понял, как татарину удалось ускользнуть.

Его вернули поздно вечером. Всего избитого и замерзшего. Половина аула по заведенному обычаю рванула в погоню. По глубокому снегу беглец далеко не ушел.

Неудачный побег татарина пнул Милова в зад, заставив выйти из ступора, в который он впал, изменяя себе.

«Зимой следы никак не скрыть, – подумал Вася. – Нужно ждать весны».

Он попробовал разговорить незадачливого беглеца, когда тот немного оклемался. Тот долго отмалчивался. Притворялся, что не понимает по-русски. Но в какой-то момент Вася понял: врет! Просто Милов был для него темной лошадкой, а не товарищем по несчастью. Недоверие и страх за свою судьбу озлобили татарина. На любой вопрос он все шипел сквозь зубы: яман, яман.

— Вот же ты чурка косоглазая! – не выдержал Вася. – Не видишь, сижу, как и ты, на цепи! Такой же пленник! Неужели ты думаешь, я о свободе не мечтаю?

Татарин сверкнул яростно глазами и отвернулся к стене. Сделал вид, что спит.

Так продолжалось несколько дней. В обед, как по расписанию, являлся Хази. Начинался торг.

Если верно утверждение, гласящее, что жадность порождает бедность, то верно и обратное. Нищета Хази, как у многих в горах, подстегивала его алчность, загоняя его все глубже в отчаяние. Горцу не хотелось кормить еще одного пленника всю зиму. Самим бы как-то протянуть. Но и отпускать татарина за просто так резона не было. С каждым разом Хази снижал сумму выкупа, но татарин не уступал, несмотря на страдания, которые ему причиняли цепи, натянутые более туго, чем у Васи. Хази уходил, ругаясь и грозя смертью неуступчивому пленнику. Тот лишь усмехался в ответ. Но в спину.

Лед недоверия между сидельцами удалось сломать, лишь когда татарин заболел. Побои и неподвижность не прошли бесследно. У него начался жар. Он сразу ослабел. Вася, кое-как доковыляв до него, напоил его водой и привалился рядом к стене.

— Бесполезно сейчас пытаться отсюда вырваться. Далеко не уйдешь. Эх, знать бы еще куда? Что молчишь, баранья башка?

— Твой башка – ишак башка! – не выдержал оскорблений татарин.

— Отчего вы все так чудно одеты? – Вася тут же задал вопрос, который его не переставал мучать.

Татарин не ответил. Но в стенку пялиться перестал. Развернулся к Васе лицом.

— Почему пища вся несоленая? – снова спросил Вася. У него вопросов накопилась полная кубышка.

— Тузлук воин кушать, – наконец-то, раскололся татарин.

Вася не понял, о чем шла речь, но для закрепления успеха спросил:

— Тебя как звать-величать?

— Абдул-Гани.

— А меня Вася. Василий.

— Урус! – сплюнул презрительно татарин.

— Чем тебе русские не угодили? – удивился Василий.

— Мой народ гонять! Баранкош отнимать. Кибитка ломать. Ко-бзаге[1]!

— Что за нелепость? Кто же посмел вас обидеть?

— Царь генерал послал. Ногай убивать-гонять.

— Царь? – засмеялся Вася. – Может, скажешь, Чингиз-хан?

— Тупой башка, урус! Много лун ногай от урус страдать. Совсем мало остался ногай.

— Подожди! – опешил Вася. – Ты говоришь, вас царь мучает. Кто же тогда сейчас правит на Руси?

— Царь Николай!

Вася откинулся на стенку хижины и схватился руками за голову. Он сразу понял: ногаец не врет!

«Это как же понимать? Я попаданец?!»

Далекий волчий вой стал ему ответом.

Коста. Москва-Петербург. Январь 1838 года.

Если и было в России лучшее время для дальних путешествий, так это, конечно, зима! Не попади путник в метель или не застань его в дороге оттепель или ледяной дождь – и поездка превращалась в радостное приключение под малиновый звон тройки. В санях под меховой полостью было тепло и уютно. Снег скрипел под широкими, обитыми железом полозьями, убаюкивая. Позвякивали колокольчики. Вдвоем с Тамарой, прижавшись друг к другу? Чего же более пожелать?!

Семейство Розенов добиралось до старой столицы неторопливо, в дормшезе. В жарко натопленной карете и с кроватью. Барону нездоровилось. Его окончательно доконало известие, что он не поедет в Петербург сенатором. Граф Чернышев продолжал добивать поверженного врага, несмотря на заступничество влиятельных друзей бывшего наместника Кавказа.

В Москве остановились на казенной квартире, выделенной барону. Решили, что дальше я поеду один. Вернее, в компании Торнау и Карамурзина, которые вот-вот должны были прибыть с Кавказа. Как все обернется в Петербурге, никто не брался предсказать. Моя близость к семейству Розенов могла сыграть со мной злую шутку. Я не был готов рисковать Тамарой. Пойди что не так – и одна в чужом промозглом городе?! В отношении себя я не исключал любых неожиданностей.

Да и она, как ни странно, не рвалась увидеть северную Пальмиру. Старомосковский барский быт ее неожиданно увлек. Вкусить зимних столичных удовольствий, когда в город собиралось титулованное дворянство, чтобы переждать холода в тепле бальных залов? Кто ж в здравом уме откажется от такого?! Баронессе предстояло знакомить дочерей с высшим обществом. Помощь Тамары и Бахадура была бы ей весьма кстати. Алжирец уже поскрипывал зубами.

Добираться до столицы вместе с боевыми товарищами – истинное удовольствие. Федор Федорович поправился и держался молодцом. Тембулат, хоть и не показывал виду, был потрясен и просторами России, и ее многолюдьем, и странными для него нравами и благами цивилизации. В общем, было весело!

В Твери я настоял остановиться в гостинице Гальяни. Розовое двухэтажное здание с небольшой колоннадой над входом привлекло меня не азартной карточной игрой в ее стенах, а рестораном. Вернее, макаронами с пармезаном, которые здесь подавали.

Друзья итальянской пастой остались недовольны. Слишком непривычная еда.

— Лучше бы поехали к Пожарскому котлет отведать по рублю за две штуки, – бурчал Торнау, покидая гостиницу.

Я не удержался и процитировал Пушкина:

У Гальяни иль Кольони Закажи себе в Твери С пармазаном макарони, Да яичницу свари[2].

Федор Федорович расхохотался:

— Коста! Кольони – это корсиканское ругательство! Означает мужские ятра! Видимо, наш покойный светоч литературы проигрался в карты итальяшке. Вот и припечатал его со всей выдающейся силой своего таланта!

— Странные люди тут живут, – признался нам Карамурзин. – Поднимался в нумер. На лестнице какая-то русская госпожа, молодая и красивая, меня остановила и вручила золотые часы!

Мы с Торнау испуганно переглянулись. Неужто Тембулат вспомнил свои воровские замашки?

— Что вы перемигиваетесь?! – возмутился князь. – Она меня в свой нумер пригласила.

Мы еще больше перепугались.

— В нумер к даме? – уточнил на всякий случай Торнау.

— Тьфу, на вас! – возмутился Карамурзин. – Ее муж там присутствовал. Очень меня оба благодарили за помощь в освобождении тебя, брат Федор! Еще и шелковый халат подарили.

Все сразу стало понятно. Слава Карамурзина как освободителя Торнау летела по заснеженным русским равнинам впереди нас. Его узнавали по черкеске, в которой он щеголял, и по белой повязке на папахе. Его кавказский вид производил впечатление на восхищенную публику. Я же не отсвечивал. Черкеска была оставлена в Москве. Под волчьей шубой скрывался скромный мундир прапорщика. Так что все подарки доставались ногайцу. Неплохо доставались! В старой столице целый сундук набрался. Князь радостно потирал руки. То ли еще будет в Петербурге!

Первое впечатление от столицы вышло странным. На въезде в город мы уткнулись в огромный хвост из саней с сеном. Пока его объезжали, довелось наблюдать малоприятную картину. К возам подбегали закутанные в тряпье женщины и выхватывали клочки сена. Возчики, шагавшие рядом со своими санями в высоких валенках и толстых тулупах, встречали нападавших ударами кнута. На моих глазах одной женщине кнутом рассекло лицо. Она упала в грязный снег, заливая его кровью.

Я дернулся, будто прилетело мне, а не женщине. Хотел выскочить, чтобы проучить мерзавца. Меня остановил наш ямщик.

— Цапки, – пояснил он непонятно. Увидев мое недоумение, добавил. – Весь день цапают сено. С того и живут. К кнутам они привыкшие.

В столице наши пути временно разошлись. Барон отправился к своему родственнику, проживавшему в квартирах Измайловского полка. Я с Тембулатом – к его знакомым из горского полуэскадрона императорского конвоя.

Договорились держать связь. Сколько времени займет наше ожидание аудиенции у императора, никто не брался предсказать. Николай по заведенной привычке носился по просторам своей необъятной страны, пользуясь зимним путем. Перемещался он с огромной скоростью, покрывая в день до 180 километров. Лошадей загонял в немалом числе. Но с потерями не считался. Уж очень он уважал быструю езду. По крайней мере, так нам объяснили горцы из его конвоя.

Потянулись дни ожидания. Я старался нигде не отсвечивать, памятуя о своей непростой ситуации. За промерзшими резными фасадами правительственных учреждений и дворцов вельмож скрывались подковерные паучьи игры. Вельможи интриговали, как дышали. Вели свои тонкие маневры, неподвластные уму простого смертного.

В этом я убедился, побывав в Военном министерстве. Косые взгляды чиновников. Пересуды за спиной. С превеликим трудом сдал свои отчеты о последней экспедиции. Принимавший меня высокий чин хмурился, брезгливо перебирая исписанные мною листы. Пенял за грамматические ошибки. Намекал на мое самоуправство. Мол, не стоило мне своевольничать и бежать с Кавказа без начальственного приказа. Тот факт, что я мог в любую секунду не сносить головы, он полностью игнорировал. Подумаешь, прапорщик! Мало ли их на Руси?

Еще неприятнее вышло у Торнау. По каким-то заведенным издревле правилам он не имел права попасться на глаза императору до официальной аудиенции. А бедного поручика какие-то «доброхоты» притащили на бал, уверяя, что царь в отъезде. Естественно, Федор Федорович столкнулся с Николаем. Вышла неловкая для него сцена. Он очень переживал. Видел в этой подставе происки Засса и его покровителей. В долгу поручик не остался. Ругал Засса при любой возможности в компаниях высокопоставленных лиц, прямо обвиняя его в своем несчастье. Возможно, и зря. Я плохо понимал все эти игры.

Наконец, наступил день аудиенции. Накануне мы получили повестки из Главного Штаба явиться к 11-00 в приемную Аничкова дворца. Прибыли на пятнадцать минут раньше. Стоило стрелкам пробить означенный час, камердинер провел нас в кабинет императора. Николай ценил свое время и время своих верных слуг. Не стал томить нас в приемной.

Он, как и обычно, был в мундире Семеновского полка, застегнутом на все пуговицы. Принял нас стоя. Окинув нас благосклонным взглядом, сразу перешел к награждениям. Все трое получили Владимира 4-й степени. Торнау пожаловали капитаном. Я и Карамурзин шагнули из прапорщиков в поручики.

Царь отпустил восторженного Тембулата. Нас с Торнау попросил задержаться.

— Желаю и в будущем от тебя верной службы, барон. Но не торопись на Кавказ. Сперва здоровье поправь. И не спеши с окончательным решением. Тебе все пути открыты.

— Воля Вашего Величества совершенно согласуется с моим собственным желанием, – без колебания ответил Федор Федорович. – Позвольте мне продолжить кавказскую боевую службу.

— Спасибо тебе за это. Но не на долго отправляю тебя на Кавказ. Думаю, в три года сладим с горцем. Как мыслишь, грек, – обратился ко мне император, – сладим в срок?

— Позволено ли мне, молодому офицеру, иметь собственное мнение? – уклончиво ответил я, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не брякнуть лишнего.

— Оба говорите! Хочу знать, как по вашему, – царь грозно на нас посмотрел и притопнул ногой в высоком сапоге для доходчивости.

— Войска требуется прибавить на Кавказе, – тихо сказал Федор Федорович.

— Это ты мне говоришь? – повысил голос император. – Ты, офицер Генерального Штаба?! Не дам и одного солдата сверху! Отгрызывайтесь как знаете!

— По этому поводу позвольте, Государь, сказать смелое слово в пользу моих товарищей и доброго русского солдата… – царь милостиво кивнул новоиспеченному капитану. – Дерутся они храбро. Нет у Вашего Величества войска лучше Кавказского.

— Да, знаю, знаю и душевно люблю и уважаю Кавказского солдата. А ты что отмалчиваешься, словно воды в рот набрал? – набросился на меня царь.

Сказать ему правду? Уже пытался. Наградили меня, конечно, знатно, но между царской милостью и гневом – полшажочка.

— Черноморская береговая линия очень слаба, – решился я на признание.

— Поддерживаю! – смело подтвердил мои слова Торнау.

Государь махнул рукой: мол, много вы понимаете.

— Кто наш главный враг на Кавказе? От кого более всего вреда? – резко сменил он тему.

— Сефер-бей! – тут же отозвался я. – Его подстрекательские письма из Константинополя много смуты в умы кавказцев вносят. Он с англичанами спелся.

Царь заходил по кабинету в раздумьях.

— Не вашего полета информация. Но вы оба разведчики. И должны лучше понимать обстановку. Поэтому объясню вам кое-что, но чтоб об этом – молчок!

Мы щелкнули каблуками не сговариваясь. Затаили дыхание.

— Сложная игра идет последние годы. Англичане нас жалят на Кавказе не просто так. Мы Персию под себя подмяли. И ныне вышел самый напряженный момент. Персидский шах с войском осаждает Герат. Я своих офицеров к нему отправил[3]. Выйдет у персов Герат взять, англичане сдуются. Ворота на Индию будут открыты. Прибегут договариваться. И с происками своими на Кавказе закончат. Ступай, капитан Торнау, и помни: дарую тебе право заступиться за любого передо мной! Заслужил. А ты, поручик Варваци, останься.

Как только Торнау покинул кабинет, Николай подошел ко мне и с высоты своего роста обрушил на меня неожиданное:

— Есть у меня для тебя новое задание. Про Сефер-бея – это ты верно сказал. Поедешь в Царьград к Фонтону. Решите мне проблему с этим изменником, беглецом и мятежником! Действовать снова будешь моей волей!

[1] Злая свинья. Крепкое черкесское ругательство.

[2] Сварить яичницу – это приготовить нежнейшее картофельное пюре типа суфле. Его варили на медленном огне с яйцами.

[3] В осаде Герата принимали участие посланник И.О. Симонич, страстный англофоб, и его адъютант, капитан И.Ф. Бларамберг. Одновременно в Афганистан с секретной миссией отправился поручик Ян Виткевич. В конце 1830-х сложился один из самых напряженных моментов Большой Игры. Герат так и не был взят войсками шаха. Петербургу пришлось договариваться с Лондоном.

Глава 4.

Вася. Аул Дзжи. Рамадан, байрам.

В верхних аулах всегда скучно, а зимой – особенно. Не то что в нижних. Там и гуляния, и свадьбы, и поминки, и гости разные – заморские и из соседних селений. Знаменитые абреки наездом бывают. Муллы, тайком пробравшиеся в горы от подножия трона падишаха, могут проповедь прочитать. Бродячие армяне-торговцы с красным товаром заглянут. Есть с кем и о чем поговорить. Похвалиться нарядами на танцах. Присмотреть жениха аль обновку. Перемыть косточки знакомым. Чем их больше, тем больше поводов для веселого злословия. А в Дзжи? Всех уже по сто раз обсудили. Главная новость недели – ощенившаяся собака на дворе тамады.

Девочки из его дома – дочка Гуаше-фудже[1], совершенный еще ребенок, и ее служанка Хан – изнывали от тоски. Хан была рабыней по рождению, но к ней относились хорошо. Определив в ней с детства будущую красавицу, её готовили к продаже в Турцию. Учили разному, чтобы будущий муж – богатый или знатный турок – был доволен. Петь, танцевать, вышивать галуном и другим женским штучкам, позволяющим черкешенкам оставаться самым желанным товаром на невольничьих рынках Константинополя, Синопа и Трабзона. В свободе ее никто не ограничивал, а Гуаше-фудже – и подавно. Девочки были вольны бегать, где захотят.

— Помнишь русского, что к нам принесли в кунацкую? – спросила Хан свою подругу и хозяйку. – Давай его навестим.

— А он нас не покусает? – рассмеялась Гуаше-фудже.

— С чего бы? Он милый. Тело – как у борца-пехлевана, а глаза добрые.

— А с того, что на цепи сидит, как дворовой пес! – девочки засмеялись в голос.

Отсмеявшись, решились на смелый поход. Подталкивая друг друга и пряча в ладошках сушеные груши, прихваченные как подарок, добрались до кунацкой Хази – самой бедной и недостойной горца кунацкой во всем ауле. Никто им и слова не сказал, когда они распахнули дверь неприглядной сарайки, где держали уруса и татарина.

Робко поздоровались. Застыли на пороге. Урус им ласково улыбнулся и помахал рукой. Девочки ойкнули. Быстро бросили ему две груши и убежали.

Вася остался доволен. Компания Абдул-Гани надоела хуже горькой редьки. И воняло от ногайца – избави боже! Но главное не это. Вася долго обдумывал свое положение, благо времени свободного – хоть самшитовой ложкой ешь, хоть несуществующим в этом мире половником. Ему, после недолгого отчаяния и ругани на весь белый свет, стало очевидно: надо выбираться. Рабом ему быть не хотелось. От слова совсем. Рожденный летать, ползать не станет!

Миллион раз задал себе вопрос, как же так вышло? Что за странное перемещение во времени? Ответа не было. Единственное, что приходило в голову, – нужно добраться до места, где он очнулся. Вдруг удастся вернуться в родной мир с теплым туалетом и горячим душем. Почему-то из всех богатств цивилизации XXI века он выбрал ватерклозет и возможность толково помыться как предметы воздыханий. Не машины с самолетами, не обильную еду в ресторанах, не новомодные гаджеты и даже не электричество в доме, дарящее столько приятных и полезных возможностей. Только человеческий тубзик и струйки воды на зудящей коже! За них он готов был рискнуть здоровьем, а возможно, и жизнью.

«Не вернусь домой, объявят потеряшкой! Боже, сколько людей пропадает в РФ! Быть может, я не один такой? Переместившийся?»

Появление девочек вселило в него надежду. Нужно было кровь из носу с ними задружиться и постараться через них узнать, где чертов Хази его нашел. Кулаки прям зудели при взгляде на эту сволочь. В своих мыслях Милов сотни раз казнил горца самыми лютыми казнями.

Девочки появились на следующий день. Снова робко застыли на пороге. Вася запел им песню красивым, "поставленным" в караоке голосом. Конечно, не как эстрадный артист, но и не особо фальшивя. Концерт из одной песни завершился не аплодисментами, а куском сыра в тряпице. За это стоило напрягать голосовые связки в барах в прошлой жизни!

Сыр был разделен с Абдул-Гани. Ногаец был впечатлен. Сменил гнев на милость. И сразу получил от Васи боевое задание. Нужно было перетереть камнем цепь – и Милову, и татарину. Плохенькое железо поддавалось. Вася проверил.

Девочки зачастили. С помощью ногайца получалось даже общаться и учить слова на адыгейском. Вася впитывал науку как пылесос. В этом могло состоять его спасение.

Его часто просили спеть. И сами девочки в долгу не оставались. Садились на порожек, аккуратно подложив под попки полы своих шубок, и выводили чистыми приятными голосами варварские напевы. Смысл песен от Васи ускользал. Лишь одну более-менее смог ему растолковать ногаец.

— Малчишка, не вынь свой шашка! Красный генерал бить-убивать черкес.

— Вот прям красный генерал? – изумился Вася, моментально представив себе Жукова на Красной площади на белом коне.

— Красный борода, русский генерал! – показал ногаец на свою куцую бороденку.

«Серьезная песня!» – решил Вася и принялся расспрашивать старшую девочку про житье-бытье. Малая слишком стеснялась и больше строила рожицы, чем отвечала.

Хан, как могла, объяснила русскому, что она – дочь рабов. Отец работает в поле, мать прислуживает в доме. А она сама мечтает, чтобы ее продали туркам.

— Как же мне тебе объяснить, красавчик, что там мне будет хорошо?! – она мечтательно закатывала глаза, представляя будущую жизнь. – Здесь я рабыня, а там буду госпожой. Мне все будут прислуживать. Я накоплю денег и выкуплю отца и мать. Заберу в свой дворец. И Гуаше-фудже будет мне завидовать!

— Вот еще! – топнула ножкой в красном кожаном чулке девочка. – Я вырасту и выйду замуж за князя! Рожу ему детей, и они сложат головы в битвах с русскими! Как в сказке про кабардинскую мать-княжну! И я буду счастлива от того, каких отважных воинов воспитала!

На следующий день девочки не пришли. И через день. Милов заволновался. Оказалось, напрасно. Просто в деревне стали происходить события, куда интереснее Васиных песен.

Подходил к концу рамадан. В аул добрался эфенди. Собрал горцев на заснеженной поляне. Приказал расставить шесты с серпом наверху, указывающим в сторону Мекки. И прочел вдохновенную проповедь о том, что нужно сражаться с русскими, ибо они Магомету вредили. Горцы обомлели: русские на севере, а Мекка на юге. Как у них получалось?

— Значит, не сами русские, а их родня! – важно пояснил эфенди.

Все дружно закивали.

— Не дело людей в неволе держать! – продолжил проповедник. – Особенно мусульман!

Теперь он дождался не кивков, а несогласного ропота. Как же без рабов? А кто в поле работать будет и в доме убирать?

Эфенди вздохнул. Ох уж эти горцы! Вера у них такая – избирательная. Их бабы, особенно молодые, ведут себя, как блудницы, а сами аульцы втихаря вино с водкой сосут. Рабов не освобождают. Намаз пропускают. Есть над чем работать!

Тамада подозвал Хази.

— Давай-ка, пока мулла в ауле, ты татарина освободи. Я людей дам, чтобы за ним присмотрели.

— А с русским что делать?

— И его, – решился старейшина. – Цепь на ночь только пристегивай. А днем пусть по аулу гуляют. Мальчишкам прикажу, чтоб от них ни на шаг! После байрама опять запрешь в своей халупе. Или нет. Куда им деться, когда весенние ручьи закипят?

Хази спорить не стал. Теперь и старейшина будет в ответе, если пленники решат сбежать.

Когда к Васе и к Абдул-Гани пришли черкесы освобождать их от оков, сидельцы здорово перетрухали. Ждали, что вот-вот вскроется их шалость с цепью. Хорошо, Милов догадался пропилы замазывать глиной с металлическими опилками. Пронесло!

Вышли во двор. Размяли ноги. Нос Абдул-Гани безошибочно подсказал: где-то неподалеку есть много еды. Ноги сами понесли в том направлении. Вокруг скакали мальчишки. Строили страшные рожи и кидались замерзшими кусками земли. Еу! Праздник в ауле или нет?!

Добрались до дома тамады. Дверь в знакомую Васе кунацкую была нараспашку. Туда заходил кто угодно. Еды было много. К празднику готовились заранее, припасая самое лучшее. И, главное, мясо! Многие в ауле его не видели уже несколько месяцев. Запах тушеной баранины сбивал с ног.

Будь что будет! Вася нырнул в полусумрак кунацкой. Столкнулся с внимательным острым взглядом какого-то пожилого мужика в белой чалме вокруг теплого колпака. Он подозвал рабов к себе.

— Садитесь рядом! – сказал, похлопав рукой рядом с собой, и широким жестом предложил угощаться.

Вася и Абдул-Гани кочевряжиться не стали и набросились на еду. Жадно хватали все подряд, не разбирая, что им попадалось.

Наевшись, освободили место другим. Милов никак не мог прийти в себя от особенностей патриархального рабства, допускавшего, что хозяева и рабы могли сидеть за одним столом. Его кто-то окликнул. Хан! Девочка рукой звала его за угол главного дома.

Вася и татарин пошли за ней. Вышли к скамейке у высокого обрыва. Милов сел с девочкой, хитрый ногаец пристроился поблизости, чтобы перевести, если попросят, и не мешать, если окажется лишним.

Красотища! Только сейчас Вася смог оценить, как восхитительны эти места. А осенью, наверное, от лесистых склонов глаз не оторвать. И как же в такой красоте может существовать уродство и нищета?! Богатые же места! И лес под боком. Отчего не выстроить добротные дома? Зачем топить сырыми дровами? И к чему бегать вниз и воровать, когда руки приложи – и все вокруг превратится в цветущий сад?!

А воздух?! Прозрачный и чистейший. Его можно пить как лучшее вино. И уже пахнет весной!

Милов вздрогнул. Его руку, лежащую на колене, накрыла ладошка Хан.

— Ты что, девочка? – испуганно спросил Вася.

Хан рассердилась.

— Объясни урусу, что я не ребенок! – потребовала она от Абул-Гани. – Зачем он смотрит так, будто я еще не гожусь в жены? Уже три года как гожусь! – гордо добавила она.

Ногаец, как мог, объяснил.

Вася присмотрелся к Хан. И вдруг понял, что она уже девушка. Просто ее корсет с деревянными пластинами напротив груди ввел его в заблуждение. Тончайшая талия и почти полное отсутствие грудок – вот, что его обмануло. Корсет не давал им расти. Таков был идеал черкешенки у горцев!

«А она прехорошенькая! – мелькнуло в голове. – И это наивное кокетство. Стрельба глазками. Задержки дыхания и румянец на смуглых щечках. Да она меня клеит!»

Хан по-хозяйски завладела Васиной ладонью.

Коста. Москва-Крым-Стамбул, конец зимы-начало весны 1838.

Возвращение в Крым обернулось мукой. Ехали втроем – я, Тамара и Бахадур. Меняли на почтовых станциях лошадей. Ну, как меняли? Пока я не догадался переодеть новенький мундир поручика, украшенный орденами, на привычную черкеску, с переменами выходило туго. Смотрители до смены облика чаще разводили руками на требование лошадей. Не помогал даже испытанный прием с явлением народу Бахадура. Станционные оказались тертыми калачами и не раз битыми. Что им бербера страшная? Приходилось ждать и кормить клопов в гостевых комнатах.

На одной крупной станции снова застряли. Нужно было починить экипаж. У кузнеца встретился нам местный дворянин, щеголявший в нелепой черкеске. Ошивался на станции от скуки и приставал к проезжавшим с разными глупостями. Узнав во мне кавказца – не горца, а офицера корпуса – раздухарился и обещал все устроить.

— Как же вы, ваша милость, все устроите, коли мне двести целковых должны? – хмуро буркнул кузнец.

Доброхот тут же исчез, но навел меня на мысль. «Диктаторы почтовых станций» боялись брать денег от офицера. От «черкеса» – запросто. Рубль смотрителю, из которого он двадцать копеек отдавал ямщику, отлично смазал гужевую систему. Потихоньку вышли на норматив – десять верст в час. Потом он снизился до восьми по случаю вступления весны в свои права.

«Езжай – поспешай, звони – утешай»! Эта надпись на поддужных колокольчиках оказалась пророческой. Именно в утешении мы и нуждались. Перепробовали всевозможные способы передвижения. Мартовские метели и оттепели, случавшиеся все чаще по мере приближения к югу, общее дурное состояние дорог стали серьезным испытанием. Сани сменились колесами. Иногда до ближайшей станции приходилось добираться на своих двоих, когда экипаж ломался или застревал так, что без посторонней помощи не выбраться.

В крымскую степь ворвались озверевшей от похода ордой, костеря на все лады проклятую Московию и мечтая о бане. Лишь Бахадур не унывал. Ему так опостылело изображать из себя Петрушку в московских салонах и постоянно мерзнуть, выныривая из жарко натопленных казенных квартир в леденящие объятия русской зимы, что каждая пройденная верста в южном направлении поднимала ему настроение. Он даже отведал варварской ямщицкой пищи – замороженных суточных щей, которые разводили кипятком из самовара. Не умер – уже хорошо! Его ждал Стамбул! Я обещал взять его с собой. И рассчитывал на его помощь в предстоящем мне труднейшем задании. И Тамару не от кого защищать и охранять. Мои греки не допустят урона чести супруги своего героя!

В Симферополе меня ждала изрядная сатисфакция за понесенные страдания. Причем, от транспортной компании. Еще на Рождество Умут и Мария торжественно мне вернули три акции и наказали непременно навестить главную контору, что я и сделал. Крымское общество дилижансов решило выплатить мне годовые дивиденды. 380 рублей на одну акцию![2] За полтора с лишком года набежало почти две тысячи.

Вместе с пенсией от царя и подгоном от зятя на круг выходило очень недурно. Мне еще полагалось офицерское жалованье – 700 рублей грязными как поручику. Правда, до них еще нужно было как-то добраться. Но какие наши годы?! Жену я, по моему разумению, обеспечил с лихвой! Пришла пора подумать о долгосрочных вложениях.

Все бы хорошо, но над ЮБК витала тень смерти. В январе умерла княгиня Голицына. Наследница Юлия подтвердила все свои обязательства перед нашей семьей. Ей было не до нас. Открывшиеся денежные перспективы вдохновляли! «Новому свету» грозила нешуточная опасность.

Навещавший в имении дам – Собяньская все еще жила во флигеле – граф де Витт выглядел, что краше в гроб кладут. Его постоянно мучил кашель. Собирался в Европу на лечение. Вызвал меня в сад «Нового света». Расспросил о последних проделках Косты Оливийского. Довольно похмыкал.

— Чувствую, дни мои сочтены. И некому дела передать. Не осталось орлов в разведке[3]. Разве что Бенкендорф… Помнишь мое предупреждение о недопустимости в нашей работе душевных терзаний? Уверен, еще не раз столкнешься. Действуй без колебаний! Всегда иди до конца!

Так я и не понял его напутствий. И голову себе забивать не стал. Куда более меня волновали наши семейные дела. Пришла пора как-то определиться с нашими перспективами. А посему выдал жене такое домашнее задание на время моего отсутствия:

— Ты просила меня подумать о нашем будущем. Деньги у нас есть. Немалые деньги. Решай, Тамара, пока я буду в Туретчине прохлаждаться, чего ты хочешь? Как нам устроить в дальнейшем нашу жизнь? Где будет наш дом? – попросил я супругу перед отъездом в Стамбул на корабле Умута. Идеальный вариант добраться до султанской столицы!

Моя царица серьезно кивнула, пряча в складках платьях традиционную бутылочку с недопитым мною вином. Она любовно гладила мою грудь, прикрытую новеньким кителем, пошитым в Петербурге за немалые деньги.

— Любимый! – Тома остановила движение руки...

— Что, душа моя?

— Там, в Константинополе... – Тамара опустила глаза, никак не могла продолжить.

Я понимал причины её замешательства. Для картвелов родственные узы – это святое. Как ни хорохорилась Тамара, как ни ругалась на братьев в деревне, уверен, это мучило бы ее всю оставшуюся жизнь. Быть может, Георгий из Стамбула окажется не таким маймуном, как его брат Ваня из Вани?

— Там в Константинополе, солнце моё, живёт твой старший брат Георгий, которого я обязательно навещу! И всё про нас расскажу! Ты об этом хотела попросить?

Вместо ответа Тамара поцеловала меня.

— Спасибо, любимый. Просто...

— Просто мы должны решить эту проблему. Потому что это наша семья. Потому что это мучает тебя. Я не могу гарантировать тебе, что все получится. Но обещаю, что буду биться за семью до последнего. Чтобы ты, моя царица, была спокойна!

Тамара уже улыбалась.

— Умный муж? – усмехнулся я.

— И красивый! – Тома опять принялась наглаживать мою грудь.

Все-таки женщины фанатеют от военной формы, как ни крути!

И не только женщины! Проскурин, примчавший в Крым меня проводить, просветил, что моя форма – лучшие в мире доспехи от карающей руки турецкого правосудия! Турки придерживались странной системы. Не желая конфликтовать с великими европейскими державами, они как бы не замечали иностранцев. А то, чего нет, суду не подвластно! В итоге, европейцы получали своего рода экстерриториальность. Гражданский европейский наряд уже был своего рода защитой. Мундир русского офицера – защитой непробиваемой. Пока я был в нем, мне можно было не волноваться о розыскном деле, заведенным на грека Косту Варвакиса.

— Береги себя, мой поручик! – напутствовала меня жена. На пристань не пошла. Осталась в доме у Марии, чтобы не лить прилюдно слезы. Сестра с лихвой это сделала за нее.

… Весенний Стамбул встретил наш корабль флотилией каиков. Снова подивился отсутствию паспортного контроля и толпе оборванцев, мечтавших донести наш багаж на Перскую улицу. И тысячам фесок с синими кистями! Султан затеял свои реформы Танзимата, начав с головных уборов, как царь Петр, с которым часто сравнивали турецкого владыку, с боярских бород. Чалму оставили одним улемам. Исчезли с улиц Стамбула и с голов его жителей не только разнообразие форм и расцветок тканей со всего мира – английской кисеи или благородного кашемира – но и огромные колпаки из овчины армянских купцов и прочая экзотика Востока. Одни евреи еще держались за свои ермолки.

Мой путь лежал в русское посольство, к Фонтону. Нужно было доложиться по прибытии начальству. И приступить к операции по воле Государя.

Поручение царя – миссия неотложная, но кое-что другое мне хотелось сделать в первую очередь в районе Перы. Маленькое, но крайне важное для меня семейное дело. Найти в грузинском квартале Георгия Саларидзе и попытаться решить проблему с братьями Тамары. За мыслями о предстоящем непростом семейном разговоре, сам не заметил, как добрался до Посольства. Оно пылило стройкой основного здания-дворца и сверкало новенькими, уже достроенными флигелями. В подвале одного из них обитал главный резидент русской разведки.

Феликс Петрович встретил меня как родного. Обнялись. Расцеловались. Обменялись последними новостями как из столичной жизни, так и из мира разведки. Бахадур в своем наряде персидского владыки и с необычной тростью в руках на Фонтона особого впечатления не произвел. И не такого повидал за свою непростую жизнь главный драгоман русского посольства! Человек со мной? Значит, так нужно! К чему лишние вопросы? По всему выходило, что я незримо шагнул на новую ступень в шпионской Табели о рангах. Не просто агент, а важный чин, пусть и в небольших чинах! Человек, которому безоговорочно доверяют. Такое дорогого стоило. И ко многому обязывало!

— Сефер-бей – непростой орешек, Коста, – вводил меня в курс дела Фонтон. – Подобраться к нему – ох, как нелегко. В конце года пытался он вернуться в Константинополь. Нам пришлось настаивать, чтобы ссылка продолжалась. Султан подарил ему 20 000 пиастров и отправил обратно в Адрианополь, к его родственнику Эмин-паше, правителю пашалыка. Получит там черкес синекуру типа звания воеводы.

— А раньше где ему было назначено ссылку отбывать?

— В Базарджике. Есть такая деревушка на перекрестке дорог на Адрианополь и Филиппополь. Но он там и дня не прожил.

— Базарджик?

— Да, это в Румелии.

В моей голове что-то щелкнуло. Точно! В последнюю мою встречу с Маликой она сказала, что мужа, Селим-бея, назначили главой разведки в Румелию. Адрианополь – это Фракия. Базарджик – уже Румелия[4]. Есть над чем подумать!

— Нужно ехать в Адрианополь и смотреть на месте, что да как.

— Заматерел! – восхищенно воскликнул Фонтон. – Раньше был кутенком, а нынче вижу черкесского волка!

— Не мы такие – жизнь такая, – ответил я под одобрительное хмыканье Феликса Петровича. – Мне до вашего уровня еще расти и расти. Одна история с Андреем Гаем чего стоит! Встречался я с ним за Кубанью. Редкой смелости человек!

Фонтон неожиданно посерьезнел.

— Увы, Коста, но с этим Гаем не все так просто! Есть у меня подозрение, что он не двойной, а тройной агент!

Я неверяще выпучил глаза.

— Он же столько пользы принес!

— Начнем с того, что пришел к нам этот черкес Жабермес из-за обиды на Уркварта. Какие-то у них, по его словам, вышли денежные споры. 400 фунтов ему не доплатили. Англичане даже советовали ему подать на Дауд-бея в суд! Если подумать, несложная операция прикрытия для внедрения.

— А как же похищенные документы из канцелярии Уркварта?

— Документы – да, были. Вот только из этих документов следовало, что Уркварт проявил личную инициативу, а посольство как бы не при делах. У меня сразу мелькнуло подозрение, что с этими бумагами не все так просто.

— А как же подстава с Беллом? – продолжал я недоумевать.

— А что Белл? Начнем с того, что ты ему знатно соли под хвост сыпанул. Нет у него былого авторитета средь горцев. А для Понсонби, английского посла, он и вовсе разменная монета. Как не выгорело дело с «Виксен», тут же стали его сливать.

— Но его же не отпускают из Черкесии!

— А кому он нужен в Царьграде и, тем более, в Лондоне? Там он начнет журналистам рассказывать направо и налево, что действовал по указке кабинета. Снова скандал! Снова объясняйся с Петербургом! Пока он в Черкесии, он нейтрализован!

— Вот так кунштюк! – припомнил я давнее изречение Фонтона.

— Еще какой! – подтвердил Фонтон. – Я тебе больше скажу. Получил я сведения, что Андрей Гай побывал в Тегеране вместе с одним англичанином, когда убивали нашего посла Грибоедова! И в Лондон он ездил в 36-м. Зачем? Какие инструкции он получил на туманных берегах Темзы? Много, очень много вопросов к этому господину!

— Зачем же его отправили в Черкесию? – изумился я. – Он же меня теперь выдаст!

— Очередная недоработка! Нет у нас единой системы в разведке. Каждый тянет в свою сторону. Но я уже уведомил Тифлис, чтобы с Гаем вели себя осторожнее. Не доверяли безоговорочно его донесениям. Перепроверяли их. И делали соответствующие выводы.

Я задумался.

Если Фонтон прав, то мое возможное возвращение в Черкесию становится еще более опасным. Хорошо, что я решил закруглить эту историю. А что я буду делать, коли начальство решит по-другому? Сразу вспомнилось безразличное и сытое лицо чиновника из Военного министерства и его недовольство моей самодеятельностью. Торнау мне рассказывал, что его миссии в горах каждый раз были делом сугубо добровольным. Но то барон и натуральный мажор, хотя отличный мужик. Он ребенком сидел на коленях у всех важных генералов, кто на Кавказе командовал. А я? Кто будет считаться с желаниями такой мелкой сошки, как Коста Оливийский? Разменная монета, хоть и пару раз допущенная к телу Государя.

И еще. Снова я получил щелчок по носу. Возомнил о себе невесть что. Не разглядел, прошляпил, проворонил… Ведь были странности в речах Гая, были! А я поверил! Наверное, от одиночества. От неимения рядом человека, с которым можно просто выпить водки под черный хлебушек и поделиться наболевшим. Своими постоянными страхами. Вечным холодом, что окружает любого агента на секретном задании!

И еще! Снова урок мне преподал Фонтон. Мне еще учиться и учиться нелегкому делу шпионства.

— О чем задумался, поручик? – прервал мои размышления Фонтон.

— Как о чем?! О том, как будем выкрадывать матерого врага нашей России. Сефер-бея, мать его, анапского!

[1] Белая княгиня. Видимо, мама девочки была из захваченных невольниц.

[2] Мы не нашли данные о доходности Крымской дилижансной компании, хотя известно, что ее капитализация стремительно росла. Акция (1000 руб) «Общества первоначального заведения дилижансов», организовавшего ежедневное сообщение между Москвой и Петербургом, в 1830-х приносила доход в 300 рублей ассигнациями. 30% прибыли на вложенные деньги – неплохая маржа! Проезд между двумя столицами стоил недешево. 50-70 рублей в зависимости от места. В Крыму пошли другим путем. Работали от оборота. И отправляли дилижансы в Москву и обратно! Общество процветало.

[3] Сложная игра слов, которую Коста не понял. Граф А.Ф. Орлов, генерал от кавалерии, как и де Витт, и вечный спутник Николая, с 1844 г. возглавлял III отделение. Но всеми делами занимался Л.В. Дубельт.

[4] Довольно условное деление. В Турции границы пашалыков постоянно менялись. Адрианополь долгое время был столицей Румелии.

Глава 5

Вася. Аул Дзжи. Через неделю после байрама.

Хан очнулась поздней ночью. Тело сводило непонятная истома. Она прислушалась.

Лежащие рядом люди давно посапывали и похрапывали. По случаю праздника даже уединение женской половины было нарушено. Двоюродных братьев укладывали там спать из-за наплыва гостей в кунацкой. Много кузенов из нижних аулов добрались до дома богатого тамады в расчете на хорошее отношение или протекцию в банду Донекея. И с горечью узнали, что былой славе клана пришел конец. Что, впрочем, не помешало всем хорошо повеселиться. Этой ночью хватало ночных перешептываний и девичьих взвизгов. Все, как обычно: рукам многое позволено, но за девичью честь ответишь кровью. Или – если сладилось – женитьбой.

Рабынь, которых готовили к продаже, никто не трогал. Харам! Конечно, среди молодежи попадались сорвиголовы. Тупые малолетки! Закатывали глаза в восхищении. Хвалились украденными у черноморцев коровами. Абрек, да и только! Хорошо, коли курицу стащил у соседки. Не даром нынче поют в народе: «дети, не играйте с шашкой, не обнажайте свои полоски из стали, не накликайте беды на головы ваших отцов и матерей»! Ничем хорошим для мальчиков из аулов эта война не закончится! Хан своим женским чутьем хорошо понимала, что беда пришла на землю Черкесии. Эти тонкостанные мальчики скоро уйдут в землю, так и не увидев, как у их любимых девочек начинают расти груди, стоит им избавиться от девичьего кафтана – корсета с деревянными вставками.

Хан тихонько захихикала. Эти молодые глупцы думают, что кожаный корсет может снять лишь муж, разрезав в брачную ночь туго стянутую тесьму. Ага, ага! Будут вам девушки ходить и вонять, не в силах помыться! Мужчины – такие болваны!

Для Хан почти все юноши-горцы не интересны. Гибкие, как тростинка. На девушек похожи. То ли дело урус! Мощный, как кузнец Исмал-ок, родитель кинжалов, которые носят все, кто живет вдоль реки Вулан. А как он поет! «За тебя калым отдам, душу шайтану продам!» Так перевёл его последнюю песню татарин.

Хан крепко зажмурилась и представила себе картину. Урус выходит на поляну и ломает шашки об колено, которые ему протягивают все жители аула. Не потому, что проиграли в битве. Нет. Вокруг не горят дома и не плачут насилуемые женщины. Просто все поняли, что нет лучше богатыря, чем Вася! И он сказал: хватит воевать!

Кто придумал называть всех русских рабов Иван и Ивась? Как может ее герой откликаться на такое скотское имя?

«За тебя калым отдам….». Сон ее сразил внезапно, как подкравшийся из кустов абрек.

… После байрама жизнь Васи заметно переменилась. Его стали отпускать днем из кунацкой. Ходи, куда хочешь, по аулу. По мысли горцев, пока не спадет половодье, русский пленник не сбежит. И зачем? Его считали дезертиром, которому нет дороги обратно к русским. Ногайцу в иллюзии свободы было отказано. Кто знает, что на уме у хитрого татарина? Коль ума «хватило» по снегу бегать, то и вздувшиеся реки ему не станут помехой.

Милов считал, что это чушь, но мысли свои держал при себе. Что мешает использовать увесистый пень, чтобы сплавиться по горной речке? Знать бы – куда? Черкесам не объяснишь, что для Васи неизвестно где живущие русские представляли не меньшую угрозу, чем горцы. Как им объяснить, кто он и откуда? Сколько до них бежать? Какой прием его ждет у солдат или казаков? Раз тут идет война, значит, все русские – обязательно военные. Следовательно, жди, как минимум, допросов. А ну как в Сибирь отправят?

— Абдулка! – как-то раз он попробовал узнать у татарина общую стратегическую обстановку. – Про Сибирь слышал? Гонят туда народ?

Ногаец стал нести какой-то бред. Мол, Сибири мы не боимся. Леса много, генералов мало. Пойди пойми, что это значит? В Сибирь Вася точно не хотел.

Нет, дорога Васе лежала не вниз к мифическим русским, а вверх. Туда, где встретил зубра и еще выше. Вдруг там, как в фантастических романах, прячется портал в XXI век? Ведь как-то же попал Милов в это время и в это место? Почему бы и не быть дороге обратно?

Спрашивать о нужной точке в горах у Хази было бессмысленно. Уж больно подозрителен был Васин хозяин. Один раз пришёл в сарайку и переворошил тряпье, служившее пленникам постелью. Чего искал? Запаса провизии для побега? Откуда ей взяться у несчастных рабов? И так держат впроголодь. Хорошо, хоть Хан немного подкармливает.

Их отношения развивались стремительно. Каждый день они уединялись на скамейке за домом старейшины. Первое время отвлекали мальчишки. Ползали поблизости в кустах, то и дело мешая голубкам дурацкими вскриками или замечаниями. Хан злилась. Ругалась на них. Гнала прочь.

Через три дня своего добилась. Мальчишки исчезли. Им надоело присматривать за Васей. В ауле хватало более интересных дел. Вот тут Вася и дал волю рукам.

Хан не возражала. Дрожала в его объятьях, как тростиночка. Позволяла все. Лишь корсет запрещала трогать. «Это для мужа», – повторяла она, отводя жадные пальцы Васи, стремившиеся добраться до нежных девичьих грудок.

За объятиями, поцелуями, вздохами, стонами и ласками время летело незаметно. А вокруг набирала силу весна. Таял снег. С гор бежали ручьи. Потеплевший воздух кружил голову.

И Хан таяла и текла. Грамотный петтинг в Васином исполнении доводил ее до исступления. О том, чтобы зайти еще дальше, речь не шла. Им и так было хорошо. Умелые ручки Хан помогали Васе снять напряжение. Видимо, на женской половине девочек, предназначенных для гаремов, учили не только ткать холст и вышивать галуном.

Милов, конечно, понимал, что Хан слишком юна, что в том обществе, из которого он попал на Кавказ, ему бы за такие шалости надавали по шапке. Зато в этом мире за ним могли наблюдать десятки глаз, и ничего ровным счетом не происходило. Никто на него с шашкой не бросался.

Осуждал ли он себя? Нет! Он не в XXI веке. Он – раб с обритой головой и в лохмотьях. Пусть ревнители устоев окажутся в его шкуре, и тогда поговорим о пределах допустимого в взаимоотношениях полов. Если на пути к его цели Васе предложили бы трахнуть Бабу Ягу, он снял бы портки не задумываясь…

— Хан! – однажды спросил Вася свою воздыхательницу. – Ты можешь узнать у Хази, где он меня нашел?

Сперва девушка не поняла. Васе пришлось приложить много усилий, чтобы на пальцах растолковать, что он от нее хочет. Его запас черкесских слов рос не по дням, а по часам, но трудностей в общении еще хватало.

На следующий день Хан объяснила Васе, что его привели с востока. Даже указала неприметную тропинку, уходящую в горы. Это был серьезный прорыв!

— Ты можешь мне обувь раздобыть? – спросил без особой надежды Вася. И указал на свои ступни, обмотанные тряпками.

Хан уперлась ему рукой в грудь. Внимательно всмотрелась. Проблеск понимания мелькнул на ее разрумянившимся личике. Она погладила ладошкой сильное плечо, от которого млела.

— Собрался в побег? – задала вопрос, в котором сквозило утверждение. На ее блестящие черные глаза навернулись слезы. – В горы? Ты же там пропадешь!

Вася покачал головой. Тяжело вздохнул. Догадалась! Сердце влюбленной девушки не обманешь.

— Меня скоро увезут на побережье! – зашептала ему горячо Хан. – Сколько дней нам с тобой осталось – пусть все мои будут!

Милов не понял, что ему сказали, но догадался: большей помощи от Хан не дождешься. Надо заканчивать с ней играть. Чистая и светлая девочка! К чему морочить ей голову? Он нежно ее обнял и поцеловал крепко в губы. Хан застонала.

— Жених и невеста! – вдруг закричали за спиной вернувшиеся мальчишки, решившие проверить, чем там заняты эти двое.

— Хан, меня поцелуй! Почто тебе сдался этот оборванец? – кричал, кривляясь, грязный паренек, в таких же лохмотьях, как и Вася. Его глаза сверкали голодным блеском.

— Ивась, подожди меня тут, – торопливо шепнула Хан и шуганула пацанву так, что только черные пятки замелькали.

Она убежала в дом. Вернулась. Сунула в руки Васе связку сушеных груш. Мальчишки злобно завопили из кустов, не решаясь приблизиться. Требовали свою долю. Вася показал им кукиш и отправился в кунацкую Хази.

— Абдулка! Сегодня ночью уходим!

Ногаец смежил узкие глаза в знак согласия.

Коста. Стамбул, весна 1838 года.

— Мне бы переодеться, – обратился я к Фонтону.

— Да это мы враз сотворим, – ответил он. – Зависит лишь от того, куда ты лыжи навострил?

— В грузинский квартал нужно сходить. Обязательно.

— С шурином, что ли трубку мира раскурить?! – улыбнулся Фонтон.

— Что ли.

— Гляди, как бы... – Фонтон подошёл к своему чудо-шкафу, распахнул его.

— Да, знаю, – вздохнул я. – Но решать в любом случае нужно. Так что: или в морду получу, или он окажется умнее двух своих братьев. Да и не это важно. Тамара мучается.

— Ну, если мучается, тогда в лепёшку расшибись, но убеди его, – подбодрил Феликс Петрович. – Ну-с, посмотрим.

Фонтон разглядывал одежду в шкафу.

— А чего думать? – потянулся за черкеской. – Самое то! Ты к ней привык. Носишь, как родную. А турки тебя в таком виде ни в жисть не узнают. Согласен?

— У меня своя есть. А вот Бахадуру не помешает облик сменить, – рассмеялся я и принялся расстегивать свой саквояж.

Я начал переодеваться. Сбоку раздался требовательный хрип Бахадура. Мы с Феликсом Петровичем посмотрели на него. Бахадур, словно ребенок, смотрел внутрь шкафа, улыбался. Потом ткнул пальцем.

— Аааа! – догадался Фонтон. – Узрел твой пират родную одежду.

— Хочешь переодеться? – спросил Бахадура.

Тот часто закивал головой в ответ.

— Вообще-то, грузины не очень жалуют алжирских пиратов... – произнёс Фонтон задумчиво.

— Его можно понять. Он уже считай год, как в родное не одевался, – вступился я за алжирца.

— Не любят, – Фонтон продолжал рассуждать, не обратив внимания на мой довод, – но и не тронут. Можно!

Феликс Петрович достал из шкафа и передал Бахадуру одежду. Бахадур поблагодарил и поклоном, и руками, приложенными к сердцу.

Переоделись. Фонтон придирчиво нас осмотрел.

— Ты там, конечно, старайся, – напутствовал напоследок, – но меру знай! Не доводи до крика-шума. Уж, не приведи Господи, до пальбы. И разговаривай с глазу на глаз. Без свидетелей.

— Всё понятно, шеф! – гаркнул я. – Буду действовать по вновь утверждённому плану! Сработаю без пыли и шума!

Фонтон расхохотался.

— Без пыли и шума?! Ох! Ну, ты кладезь! Я бы эти слова девизом нашей службы сделал. Умеешь удивить, умеешь. – Феликс Петрович вытер выступившие слёзы. – Кстати! Насчёт – удивишь...

Посмотрел на меня пристально. Я внутренне подобрался. Знал, что такой его взгляд – предвестник чего-нибудь не очень приятного.

— Ты откуда, мил-человек, знал, что Александру Сергеевичу не следовало ехать на Чёрную речку? А?

"А вот это – провал! – подумал Штирлиц", – огорчился я вначале. Потом стал лихорадочно прикидывать варианты отмазки. Ничего достойного в голову прийти не могло. Уж больно не к месту подловил меня Феликс Петрович. Расслабленного, размякшего пнул ногой изо всей силы под дых! Голыми руками схватил жирного карпа Косту, выбросил на берег. Вот и стоял теперь перед ним, стараясь набрать воздуха, чтобы не задохнуться.

— Да, ладно, – усмехнулся Фонтон. – Вольно! Придумать ничего не можешь, а обманывать не нужно. Все равно распознаю. Но если захочешь, расскажешь. Я-то, знаешь, не удивился, когда о дуэли узнал. Наоборот. Только убедился в том, в чём был уверен с первой встречи с тобой: ты, Коста, парень не простой. Чемодан не с двойным, а с тройным, даже с десятерным дном. Много тайны в тебе. Ох, много. Вот и говорю, коль сможешь, как-нибудь мне их откроешь. Уж очень мне любопытно!

— Спасибо, Феликс Петрович! – я выдохнул.

— Что к стенке не припёр? – улыбнулся Фонтон.

— Да. Врать вам не буду и не хочу: действительно, есть тайны. И, клянусь честью, не могу их открыть. Пока не могу.

— И тебе спасибо, что не думаешь соврать мне, – кивнул Фонтон. – Это сейчас важнее, чем твои тайны. Ну, с Богом! Идите! И помни: без пыли и шума!

Феликс Петрович просто смаковал так понравившийся ему "бриллиантовый" девиз!

... Косых взглядов с Бахадуром не избежали, когда вошли в грузинский квартал. Я старался виду не подать, но все-таки все время поглядывал по сторонам. А вот Бахадур шел, как ни в чём не бывало.

"Плевать он хотел! – думал я. – Он сейчас попросту кайфует от того, что напялил привычную одежду!"

— Бахадур! – решил, все-таки, призвать его к порядку.

— Успокойся! – "ответил" он мне. – Моя сторона – левая!

"Вот же, чёрт! – я улыбнулся. – Алжирец прав. Мы, как с грузинами не столкнёмся, так делим стороны! Что в Вани, когда въехали с Тамарой, что сейчас! Все повторяется! Лишь бы здесь не пришлось, как тогда, доставать револьверы и ножи!"

— Коста! Это ты? – раздался знакомый голос Георгия.

"На ловца – и зверь!" – я обернулся в сторону, откуда раздался оклик.

Да! Георгий. Сидел за столом кофейни с тремя друзьями. Все мне были знакомы.

— Я же вам говорил! – Георгий уже обращался к друзьям.

Видимо, давно заприметили. Спорили, пока мы приближались: я или не я! Видно, черкеска с папахой ввели в смущение.

Георгий вскочил. Побежал мне навстречу. Судя по его широкой улыбке и уже распахнутым объятиям, ничего он не знал.

"Уже – неплохо! – решил я. – Стрельба и поножовщина пока откладываются!"

Начались бурные обнимашки. Сначала с Георгием, потом с его закадычными друзьями. Обнимаясь с ними, вспоминал имена. Слава Богу, вспомнил, не перепутал: Давид, Гоча, Гия! Потом раздалась пулемётная очередь вопросов, полагающихся в таком случае. Ответил. Сам спросил о том же их. Ответили. Тут Георгий обратил внимание на Бахадура. Посуровел.

— А этот пёс султана с тобой?

— Да. Но он мой верный друг. И ничего дурного вам не сделал, – нужно было быстрее закрыть эту неприятную тему.

Грузины переглянулись.

— Раз – друг... – потянул Георгий. – Хорошо!

Друзья согласились с таким решением.

— Ты был у братьев? – наконец, спросил Георгий. – Удалось?

— Да.

— Вах! Э! Что мы за бараны! Тут такая новость, а мы стоим, ерунду обсуждаем! Пойдём, пойдём! Сядем, выпьем! Все расскажешь. Как они? Как Тамара? Замуж выдали?

— Когда уезжал, были живы и здоровы. Да, Тамара замужем.

— Вах! – тут все завопили. – Кто? Что?

Я остановился. Был серьезен. Все остановились тоже.

— Давид, Гоча, Гия. Я прошу простить меня. Но мне нужно поговорить с Георгием с глазу на глаз. Ради Бога, извините!

— Что-то случилось? – заволновался Георгий.

— Я расскажу, а уж ты решишь, – я ответил уклончиво.

— Простите, друзья! – Георгий обратился к троице.

— Без проблем! Всё понимаем! Мы подождём! А вы идите туда! Там есть свободный столик.

Мы направились вглубь кофейни. Стол был идеально расположен: у стены, в углу. Рядом – никого. Сели. Заказали кофе и наргиле.

— Что случилось? – Георгий уже чуть подрагивал.

Я выдохнул.

Для начала рассказал все о своем статусе. Что русский офицер (Георгий тут поморщился), какие у меня награды, статус, какие доходы. Георгий внимательно выслушал. Задумался.

— Не скажу, что я очень рад тому, что ты русский офицер. Хотя, с годами... Ладно. Очень рад, что у тебя такие награды и такие доходы. Только я не пойму: зачем мне это все знать?!

— Ты спрашивал про Тамару. Замужем ли она? И за кем?

— Да. Ты сказал, что замужем. Только не сказал, за кем.

— Георгий, – я вздохнул, коснулся под столом ноги Бахадура, – Тамара – моя жена! Ты – мой шурин. Я очень прошу тебя, прежде чем что-либо сказать или сделать, позволь мне рассказать, как все было и как так получилось. Потом – решай!

Мы с Бахадуром замерли в ожидании. Георгий, что понятно, ошалел. Сейчас напоминал меня получасовой давности в кабинете Фонтона после вопроса об Александре Сергеевиче.

Наконец, Георгий чуток пришёл в себя. И вдруг... Бросился через стол, обнял.

— Коста, ты что творишь?! Ты с такой счастливой новостью и с таким лицом? Брат, ты ­– сумасшедший? Неужели ты думал, что я убью тебя? Прогоню? Эй, люди!

В кофейне все оглянулись.

— Георгий, прошу тебя! Выслушай сначала!

— Что, что случилось? – кофейня требовала ответа.

— Ничего! Просто другу рад! – вывернулся Георгий.

— Э! – завсегдатаи вернулись к своим делам.

— Что? Что такого ты мне хочешь рассказать? – Георгий перешел на шепот.

Я начал свой рассказ.

Говорил без утайки. День за днем. Внимательно следил за реакцией Георгия. Честно признался, что, безусловно, меня можно винить в том, что я воспользовался гостеприимством братьев и за их спиной сговорился с Тамарой.

— Я не оправдываюсь, Георгий. И в то же время, как мне тебе объяснить, что для нас с Тамарой это было как удар молнии? Как только я её увидел, я понял, что пропал. Что влюбился. Что люблю. Что буду любить её всю жизнь. Что мне нет жизни без неё. И с Тамарой произошло то же самое.

Георгий неожиданно расплылся в улыбке.

— Ты объяснил. И я не удивлен. Я всегда знал, что у моей сестры – Божий дар. В ней горит такой огонь, что мужчины не могут устоять. Продолжай.

Я продолжил. Признался, что на тот момент по всем понятиям был невозможной кандидатурой. Рассказал о нашем с Тамарой сговоре. О всех мытарствах, пока я до неё добрался в черкесском ауле.

— Погоди, погоди! – Георгий прервал меня. – И ты после этого...?

Он боялся продолжить. Боялся назвать сестру "испорченной".

— Георгий. Я понимаю, как для тебя это выглядит невозможным. И Тамара поначалу... Мне было все равно. Мне, извини, плевать, на все эти устои. Я и Тамаре тогда сказал, и тебе сейчас скажу, что она не стала бы моей женой только в одном случае: если бы я погиб.

— Ты точно сумасшедший! ­– усмехнулся Георгий.

— Наоборот! Я был бы сумасшедшим, если бы из-за такой мелочи упустил такую девушку. А потом, не волнуйся. Тамару никто не тронул. Последнему, кто пытался над ней надругаться, она воткнула нож в горло. И, кстати, если бы не Бахадур, который её защищал, я бы сейчас здесь не сидел.

Георгий посмотрел на Бахадура, склонил голову. Бахадур улыбнулся в ответ.

— Он все время теперь рядом с ней. Боготворит её. Никого не подпускает. В этом смысле ты, действительно, мог бы назвать его псом. Псом Тамары. Но Тамара за это, поверь мне, тут же тебя бы избила. Потому что она очень любит Бахадура. И во всем ему доверяется.

— Так вы оба – её рабы? – рассмеялся Георгий.

— Да, да... – улыбнулся я.

— Сестра! – Георгий был горд. – Тогда, тем более, не понимаю! Что не так, Коста, зять мой?! Скажи уже, наконец.

Ну, я, как финал, изложил момент встречи с братьями в их доме в Вани. Пока рассказывал, страхи мои постепенно исчезали, когда я видел реакцию Георгия. Он еле сдерживался от матерных слов в адрес братьев. Да и целостность мебели вокруг была уже под вопросом. Было видно, как он хотел грохнуть кулаком по столу, потом схватить стул и разбить его в щепки.

Закончил эту часть истории. Георгий успокоил себя несколькими глубокими вздохами. Хватило, чтобы его последующая речь была хоть в каких-то рамках приличия.

— Ну, братья...

Дальше Георгий начал поносить Ваню и Малхаза, обещал устроить им последний день Помпеи...

Я остановил его.

— Прошу тебя. Не нужно так сурово.

— Почему?

— Тамаре очень важно, чтобы в семье установился мир. Её очень мучает нынешнее положение. А я не хочу, чтобы моя жена думала об этом и печалилась. Я хочу, чтобы она была счастлива.

— Не волнуйся. Убивать их не буду, – улыбнулся Георгий. – Поговорить, как надо, поговорю. Письмо напишу. Это тебя и Тамару не касается, какие слова и доводы приведу. А сестре передай, чтобы не печалилась. Приползут, прощения попросят. Обещаю.

— Спасибо!

— Продолжай!

Следующую часть Георгий уже слушал с не сходящей с лица улыбкой. Часто смеялся. Хлопал в ладоши, восторгаясь сестрой. Закатывал глаза от удивления, когда узнавал про её проделки с платьями, с изучением языков. Цокал языком, когда я рассказывал про её мысли о будущем.

— Когда я тебе рассказывал про свой статус, доходы... Не только для того, чтобы ты был спокоен за выбор сестры и за её будущее. У Тамары на руках сейчас большая сумма денег. Я уехал сюда по делам службы. Она сейчас раздумывает над тем, как нам дальше жить. Где пустить корни? В Крыму, рядом с моей семьей? Или купить дом в Тифлисе? Не думаю, что она будет серьезно раздумывать о Москве, Петербурге. Хотя...

Тут Георгий рассмеялся.

— Да, да... С Тамарой зарекаться ни от чего нельзя, – подтвердил он мои сомнения.

— Так вот. Чтобы она приняла решение, о котором потом никогда не жалела, ей необходима полная ясность в отношениях со своей семьёй! Вот, наверное, и всё, что я хотел тебе рассказать. Что скажешь?

— Я все понял, зять. Постараюсь решить проблему так быстро, насколько это возможно, – уверил он меня. – Передай Тамаре, что я горжусь ею, люблю. И выбор её одобряю! И что даже если эта деревенщина не одумается, заартачится, пусть она не принимает близко к сердцу. Значит, только я буду её семьей с нашей стороны. Я тоже не хочу, чтобы она мучилась, – Потом улыбнулся. – Знаешь, то, что ты рассказал про мою сестру, даже меня удивляет. Подумать только! Воспитанница наместника Кавказа! Я еще скажу! Я до сегодняшнего дня не встречал человека, так влюбленного в свою жену. Я скажу, что моё сердце переполняет гордость и радость за мою сестру. Я скажу, что я счастлив, что у меня такой зять! Иди ко мне!

Мы обнялись.

— Ну, а теперь-то можно? – спросил Георгий, улыбнувшись.

— Теперь можно! – рассмеялся я.

— Эй, люди! – заорал Георгий. – Моя сестра Тамара вышла замуж! Это – мой зять, Коста! Лучший зять на свете!

Глава 6

Вася. В горах над аулом Дзжи. Ранняя весна 1838 года.

Выходить решили, как тати, глубокой ночью, не дожидаясь, пока весеннее солнышко робко выглянет из-за спин снежных великанов. Эльбрус да Казбек – суровые и неприступные – любили спать, завернувшись в одеяла из густых белых облаков. Наверное, молодое светило их побаивалось, оттого пока рассветало поздно.

В кромешной тьме не ровен час заплутаешь. Вместо удачного побега выйдет потеха для заскучавших горцев. Но есть ли выбор? Нужно бежать, рвя жилы, чтобы успеть до большого света удалиться как можно дальше от аула и найти хорошее место, чтобы затаиться. Пропустить мимо себя погоню и снова, в сумерках, двигаться дальше.

Абдул-Гани тяжело вздохнул. Он с завистью прислушался к храпу Василия. Вот же стальные нервы! Сказал «будем отдыхать» и сразу засопел. А к ногайцу сон не шел. Сердце стучало как бешеное, отсчитывая секунды до выхода из кунацкой, превращенной с жадной руки Хази в тюрьму.

«Идти с урусом или самому удачу попытать?» – татарин никак не мог принять решение. Вася предложил уходить сперва в горы и там отсидеться. А уже потом кружным путем пробираться на равнину, в родной Тахтамышев аул.

Урус не понимал главного. Рабов держат не цепи. Не крепкие стены вокруг селенья. Их и не было никогда. Нет в них нужды. Пленников черкесов сторожит голод. Без еды долго не протянешь на свободе. Ногаец ласково погладил свою половину от связки сушеных груш, которую по-братски разделил Милов…

— Пора! – отдал команду Вася.

Проспав пять часов, он был бодр и свеж. И полон решимости довести дело до конца. Отступать не в его правилах. Война – хороший учитель, а Милов за отмерянную ему четверть века успел навоеваться. Спать, когда есть возможность, и сохранять голову холодной в самых смертельных обстоятельствах – те привычки, которые прививались в первую очередь.

Удар камнем – и цепь распалась на две неравные части. Ничто не мешало теперь сбросить ее с ноги. Короткий кусок – тот, который заканчивался кольцом – Вася по-хозяйски прихватизировал. Обмотал вокруг правого кулака. Получился увесистый кастет.

Абдулка своим куском цепи пренебрег. Уже нетерпеливо подпрыгивал рядом. Разгонял кровь. Он рвался на свободу. Все наставления Васи вылетели у него из головы. Все его мысли были об одном: прочь из аула!

Это нетерпение сходу порушило все планы беглецов. Стоило им справиться с нехитрым дверным запором и выйти во двор, ногаец припустил со всех ног.

«Вот же морда татарская!» – чертыхнулся Вася. Он был в шоке от предательства, случившегося так рано. Договаривались же пробираться по аулу, таясь в тени плетней. Так ведь нет, Абдулка понесся быстрее оленя, увлекая за собой всех деревенских собак. С громким лаем они побежали за ним за околицу. Послышались голоса хозяев, утихомиривавших разошедшихся псов.

Милов вздохнул. Была надежда на помощь татарина в горах. Вдвоем веселее, и совет бывалого человека никогда не вредил. Придется теперь полагаться исключительно на себя. Отступать уже поздно. Даже вернись он в сарайку, сломанная цепь подскажет Хази приговор: виновен!

В отчаянном броске Абдулки был свой плюс. Он увел собак вниз, а Васе нужно было наверх. На восток, откуда его притащил черкес на волокуше. Милов крадучись двинулся в нужном направлении.

Темнота мешала, но не настолько, чтобы не найти нужную тропинку. Вася широким шагом двигался по ней, все дальше и дальше удаляясь от опостылевшего аула с его незатейливыми саклями и странными жителями. Наполненный запахами хвои, свежий воздух свободы пьянил.

Вскоре тропинка пропала. Когда первые лучи пробились сквозь тучи, Милов припустил трусцой, держа курс на столь яркий ориентир, как восходящее солнце. Внимательно глядел себе под ноги, стараясь не оставлять следов. Густой кустарник обходил. Если попадались ручьи, снимал тряпки с ног и шел по руслу. Когда выбирался на берег, тщательно вытирал ноги, чтобы влажные отпечатки его ступней не подсказали возможной погоне направление поиска.

Ближе к полудню он добрался до места, где ночевал в свой первый день в горах и где принял бой с волком. Узнал пушистую ель и холм, с которого спустился Хази, чтобы приголубить Васю прикладом своего ружья. Ошибки не было. Под широкой еловой юбкой сохранились подсохшие за зиму лапы, из которых выживальщик поневоле пытался соорудить себе постель.

Вася устроил здесь привал. Он уже порядком устал. Ноги, отвыкшие от долгих прогулок, гудели. Стопы покраснели. Намотанные на них тряпки уже порядком истрепались и плохо грели. Здесь, высоко в горах, весна ощущалась еще плохо. Снег только начинал таять. От него веяло вокруг промозглым холодом. Руки чесались достать прихваченное из кунацкой кресало, развести маленький костер и хоть на мгновение подарить себе немного тепла. Но нет! Так по-глупому себя выдать? Ищите дурака! Все, что он мог себе позволить – это отправить в рот одну грушу. Их и был всего десяток. Еду нужно было экономить. Хотя Вася питал себя надеждой, что груши не пригодятся. Еще день пути – и он вернется в родной ему мир!

Мечта о теплом туалете подняла Васю на ноги и придала новых сил. Он мужественно двинулся снова вверх, выискивая знакомые ориентиры. Прекрасна природа Северного Кавказа. Великолепны его лесистые горы и таинственные ущелья, звенящие водопады и суровые скальные выходы. Такого не встретишь в его родном Урюпинске, продуваемым всеми ветрами. В городе, в котором когда-то заканчивалась железная дорога. Там, где его ждет неказистая и такая желанная сейчас квартирка-маломерка в обычной «хрущевке». Райское место по сравнению с местными турлучными домами. Век бы их еще не видеть! Вася больше всего на свете хотел сейчас вернуться домой, на свою обшарпанную кухню с вечно протекающим смесителем и стареньким холодильником, дребезжащим порой с такой яростью, что можно перепугаться до икоты. Что имеем не храним, потерявши – плачем!

Водопад, который в прошлый раз преградил Васе путь, открылся внезапно. Насколько он помнил, от этого места нужно подняться вверх чуть больше километра. Но это – завтра, ибо синеватые густые сумерки стремительно окутывали горы. Стоило подумать о ночлеге и скрытном костре. Пустись Вася в бега летом, можно было бы переночевать и без предательского света от огня. Но сейчас вариантов не было. Решение было принято еще на привале. И с собой была прихвачена вязанка еловых веток, послуживших когда-то Васе постелью и одеялом. Милов, кряхтя как дед, принялся готовить себе ночную стоянку.

… Нужное место отыскалось по запомненным приметам. Добраться до него оказалось непросто. Продраться через густолесье на крутом склоне – задачка не из легких. Особенно, когда прешь вверх, а не спускаешься вниз, петляя между деревьями.

Влезть-то Вася влез, да что толку? Ничего, кроме мрачного ельника и гигантских черных пихт, не нашел. Лишь дыхание сбил да взопрел так, что от него пар валил и можно было сигареты прикуривать от горящего огнем лица. Никаких порталов. Ни одного человеческого следа. Ничего! Попадись ему сейчас горец, раскроил бы ему своим обрывком цепи башку или зубами загрыз. Так он был зол!

И растерян. Что дальше делать? План «Б» отсутствовал.

Он опустился на землю, густо усыпанную хвоей. Не обращая внимание на иголки, впившиеся в зад, глубоко задумался, невидяще глядя перед собой. По всему выходило, что нужно возвращаться. Здесь, высоко в горах, сдохнешь от голода. А внизу – от унижения и побоев. Вася не сомневался, что горцы его поджидают не с пряниками. В рабы обратно не хотелось от слова «совсем». Оставалось попытать счастья с русскими. Но где их искать? Он так убедил себя, что отыщет дорогу домой, что не счел нужным навести хоть какие-то справки, куда податься беглецу. «Вот же кавказский пленник!» – с горькой усмешкой подумал о себе Милов.

Он не стал сразу спускаться. Покрутил головой, выбрал дерево поухватистее и полез на верхушку. Сдирая пальцы и не обращая внимание на треск своих лохмотьев, добрался. Покрутил головой. Отдельные горы и хребты, альпийские луга, дубовые и сосновые рощи, серебристые ленты речушек и вдали, в южном направлении, какое-то сиреневое марево.

«Неужто море?» – обрадовался Вася.

Житель ковыльных степей и «столицы российской провинции», море он уважал.

«Решено! Пойду на юг. Если где и есть русские, то у моря», – довольно нелогично заключил он и съел две сушеные груши. Есть хотелось ужасно. Грушами можно было лишь на время пригасить голод.

Путь в новом направлении выдался нелегким. Когда ельник сменили горные сосны и дубравы, пришлось воевать с густыми зарослями ежевики. Все тело покрыли многочисленные царапины. Намотанные на него куски разных тканей, из которых Вася соорудил себе нечто вроде пончо беглеца перед побегом, висели длинными полосками, не спасая от холода и ветра. Он брел и брел на автопилоте, спускаясь все ниже и обходя завалы. Выручали ручьи. По ним можно было сколько-то пройти вниз и немного успокоить обманчивым холодом разбитые и опухшие ноги.

С ногами было плохо. С каждым пройденным километром они все хуже держали Милова. В отдельные моменты он не выдерживал. Садился, привалившись к стволу огромного дерева метровой толщины или прячась под густой еловой юбкой. Прижимал подбородок к коленям и забывался коротким сном. Будил его холод, пробиравший до костей. Тогда он со стонами вставал и шагал дальше.

Выбрался на альпийский луг. Немалых размеров поляну, дальний конец которой нырял в неизвестность, сплошным ковром покрывали разноцветные крокусы.

«Красотища какая! – восхитился Вася. – И немалое богатство! Это же шафран! Больших денег стоит. А этим горцам – лишь бы воровать! Ведь сидят на золотой жиле. Впрочем, объясни я им про крокусы, наверняка, нагнали бы сюда рабов, чтобы горбатились на хозяев. А сами лежали бы в тенечке и покуривали свои короткие трубки, подсчитывая барыши. Весь этот Кавказ – сплошной невольничий рынок».

Вася был недалек от истины и, не ведая того, повторил слова одного путешественника начала XIX века[1]. Набеговая система веками кормила горцев. Рабство настолько плотно вошло в их жизнь, что с ним не справилось даже насильственное переселение черкесов в Турцию. Всего этого Милов, конечно, не знал, но интуитивно чувствовал, что от черкесов нужно бежать изо всех сил. Вот только их оставалось все меньше и меньше.

Когда была съедена последняя груша, к страданиям от холода и боли в ногах добавился голод. Чтобы его обмануть, Вася попытался жевать свежую весеннюю травку и какие-то корешки. Но добился лишь тошноты и горечи во рту. Ирония судьбы заключалась в том, что Вася в мыслях о шафране – пестиках крокусов – прошел мимо своего спасения. Он просто не ведал, что клубни этого знаменитого растения вполне себе съедобны в запеченном виде.

«Может, пробраться в какой-нибудь аул и что-то украсть?» – спросил себя Вася и ужаснулся глубине своего падения. Как и очевидной глупости этой мысли. Аулы стерегли собаки, и скорее там схватят самого Васю, чем он – завалящую курицу. Встречные селенья он обходил по дуге.

На седьмой день силы его окончательно покинули. Не спасла даже вынужденная дневка, когда Васе пришлось отлеживаться в кустах из-за стада коз, которых пас какой-то горец. Когда он вскрыл туесок с едой и до Милова донесся запах баранины, он еле удержался, чтобы не броситься на человека и размозжить ему цепью голову. У черкеса было ружье. Только это и остановило.

Ступни кровили и напоминали бочонки. Вася обессиленно рухнул на берегу ручейка. Опустил ноги в ледяную воду. Закрыл в изнеможении глаза.

Дрема и убаюкивающий гул воды, струящейся между камней, сыграл злую шутку. Милов не услышал лошадиного топота. Двое горцев подъехали к нему вплотную. Окликнули.

— Что делаешь?

— Отдыхаю, – вяло ответил Вася, даже не сделав попытки сбежать.

— И, правда, отдыхаешь, – согласился горец.

Он уже стоял рядом и с интересом разглядывал Васины ноги. В том, что перед ним сбежавший раб, у него не было ни малейшего сомнения.

— Садись на лошадь! – приказал он. – Только цепь свою брось. Будешь рыпаться, я тебе жилу на ноге подрежу. Никуда не убежишь, – осклабился он.

Насчет жилы Вася не понял. Про лошадь и цепь сообразил. С трудом удержавшись от болезненного крика, он поднялся и кое-как взгромоздился на лошадь. Горец взял ее под уздцы и повел туда, откуда приехал. Его спутник с усмешкой заметил:

— Удачно день начался, Хуци! Срубим в легкую бакшиш от хозяина гяура.

— Не меньше овцы! – согласился с ним его товарищ.

Оба сильно ошиблись. Им еще предстояло узнать про пустоту карманов Хази и его жадность.

Коста. Бююкдере, апрель 1838 года.

"Живыми" нам с Бахадуром после этого выбраться не было никакой возможности. Единственное, что мне удалось, так это убедить Георгия не устраивать пир на весь мир. Отговорился своим положением, что нельзя особо светиться. Что будет правильнее, гулять на всю катушку, если я буду с Тамарой. Тут немного лукавил. С трудом мог представить вариант, при котором оказался бы здесь с Томой. И еще упросил отметить камерно, не на улице, не у всех на виду, что автоматически предполагало участие всего квартала в празднике.

Георгий внял моим доводам. Согласился, что такое событие нужно отмечать должным образом, с подготовкой и с размахом! Чтобы всех грузин Стамбула напоить! Поэтому пошли к нему в дом с привычной троицей его друзей.

Выпили много! Пришлось повторить всю историю. Безусловно, я опустил самые щепетильные моменты. Ни словом, ни намёком не очернил братьев. За что Георгий тихо меня поблагодарил. В моем пересказе для Давида, Гочи и Гии история выглядела совершенной индийской мелодрамой. И так как к этому моменту мы все уже были достаточно пьяны, троица дружно размазывала слёзы под непрерывные восхищенные крики! Потом мы все отрубились. Так и заснули, практически, на тех же местах, на которых и сидели. Только разумный Бахадур с разрешения Георгия и по его требованию захрапел на его кровати.

...Поутру Феликс Петрович не отказал себе в удовольствии вдоволь поизмываться над нашими помятыми рожами. Потом смилостивился. Протянул каждому по кружке вина.

— Лечитесь, вояки! – произнёс улыбаясь.

Мы начали жадно осушать кружки.

— И это, по-твоему, называется без пыли и шума?

Я, не отрываясь от кружки, только покачал головой. Наконец, допил. Выдохнул.

— Да. Шум, конечно, был. Но только в пределах дома шурина. Но это максимум, что я мог выторговать.

— Да знаю, знаю. – успокоил меня Фонтон. – Я грешным делом уже волноваться начал. Послал двоих своих. Те доложились, что в квартале все тихо. Ничто не горит. Морды никому не бьют. Даже алжирцу… Что дальше думаешь делать?

— Ещё с одним человеком нужно встретиться! – сказал, так и не сумев скрыть своего смущения.

— И этот человек, как я полагаю, женского полу? – усмехнулся Фонтон.

— Так я же для дела! – попытался оправдаться.

— Коста, мы же договорились, что ты не будешь мне врать! – рассмеялся Феликс Петрович.

— Тут безобидно, – я рассмеялся в ответ и поспешил оправдаться. – Вдобавок сия дама – жена начальника турецкой разведки в Румелии.

Фонтон аж поперхнулся.

— Ну, пройдоха! Эка меня подловил! Муж её ­– птица важная. Всегда пригодится. Так что – благословляю. Отправляйся. Только как ты собираешься все это организовать?

— Через Фалилея. Он, думаю, сможет договориться. Она живет в Бююкдере.

— Ты, надеюсь, понимаешь, что...

— Феликс Петрович! Ну, конечно! Встретимся у всех на виду. Но так, что никто и не догадается. Подходить к ней не буду.

— Хвалю!

— Дык! Следую новому девизу!

— Иди уже, следователь! – махнул рукой Фонтон.

...В Бююкдере за прошедшие два года ничего не изменилось. Все тот же Босфор, прекрасный сад и верные друзья. Отец Варфоломей и трудник Фалилей. Их глаза светились восторгом от нашей встречи и гордостью – за меня.

— Подумать только! Уезжал никому не известный грек, а вернулся целый поручик – вся грудь в орденах! И коль приехал не таясь, на этот раз обойдемся без приключений? – батюшка хитро прищурился. – Боже, кому я это говорю?! Чтобы наш Коста – и без сотрясения основ?

— Это уж как пойдет, ваше преподобие!

— Отставить, господин поручик! Для тебя я по-прежнему просто «батюшка», – остановил меня иеромонах и крепко обнял.

— Где студент? – не удержался я от вопроса.

— Ждем-с – лукаво улыбнулся отец Варфоломей. – К бабке не ходи, прознав, что ты приехал, примчится сей же час.

— Фалилей, дружище! Как я рад тебя видеть!

— И я рад. Царица тоже будет рада.

Я вздрогнул. Фалилей прочел в моих глазах невысказанный вопрос.

— Не девочка. Мальчик, – он традиционно был немногословен.

— Мне бы повидаться.

Фалилей в своей манере, не дрогнув ни одним мускулом, выслушал мою просьбу. Кивнул.

— Жди, – только и ответил.

Ушёл. Вернулся через полчаса.

— Она через час на прогулку, выйти на променад, – доложился.

— Спасибо! – я обнял абиссинца.

За оставшееся время привели с Бахадуром себя в порядок. Теперь на наши морды можно было смотреть без содрогания. Горячие влажные компрессы на лицо подчас творят чудеса.

Вышли на променад вдоль Босфора. Стали фланировать, изображая восхищённых туристов. Нам это удалось без труда. И настроение было хорошее, и вид впечатляющий. На другом берегу – Азия! Граница Анатолии – родины моих предков, сбежавших уже оттуда в Грузию. И несмотря на это печальное обстоятельство, азиатская часть Пролива будила во мне какое-то щемящее чувство. И даже Стамбул с его бешеным ритмом, толкотней на улицах, хаосом во плоти и грязным средневековьем был мне милее холодного Петербурга с его дождями и вечным утверждением при встрече – погода нынче не задалась. Все ж я человек моря и тепла. Человек воды и солнца. Грек, одним словом. Или уже Зелим-бей? ...

Так как прогуливались возле "дворца" Малики, знакомого мне в суровых подробностях, то не пропустили момент, когда она вышла в сопровождении верной служанки, жены Ахмета, и ребёнка. Знал со слов Фалилея, что мальчик. О чём, все-таки, сожалел. Так хотелось, чтобы мир получил ещё одну необычайную красавицу, копию Малики.

Сразу заметили друг друга. Несмотря на расстояние, отделявшее нас, оба тут же вспыхнули. Сердца забились. Оба на мгновение остановились, не в силах сдвинуться с места. Потом восстановили дыхание. Малика последовала к скамейке, находившейся прямо напротив её дома. Уселась на неё. Служанка с ребёнком двинулись вдоль условной набережной. Жена Ахмета не удержалась. Бросила на меня короткий взгляд, улыбнулась, незаметно кивнула. Я ответил так же.

Подошли с Бахадуром к скамейке. Остановились в метрах пяти от неё. Продолжали смотреть на залив.

— Здравствуй, моя царица!

— Здравствуй, любимый! – Малика повернула голову в мою сторону на короткое мгновение.

Малика изменилась. Роды не прошли бесследно. Уверен, что уже не было прежней стройности в фигуре, как не скрывала ее бесформенная одежда. Но глаза! Её изумрудно-зелёные глаза по-прежнему сразу же гипнотизировали, мягкими шелковыми лентами перехватывали все тело, не давая больше сдвинуться с места.

— Как ты, душа моя?

— Хорошо! Вся в сыне.

— Поздравляю! Хотя я так надеялся, что будет девочка! Прекрасная, как ты!

— Нет, любимый. Уже не получится, – вздохнула она. – Но, думаю, твоё пожелание исполнит мой сын. У него родится девочка, похожая на меня!

— Да. Так тоже хорошо!

— Знаешь, как его зовут?

— Фалилей так и не ответил.

— Я попросила не говорить, – улыбнулась Малика.

— Почему?

— Его зовут Метин![2]

Чайки заметались над Босфором. Какой-то корабль выстрелил из пушки, салютуя.

— Малика! – пришлось прежде набрать воздуха.

— Да, да, любимый. Я назвала его в твою честь!

— Поверь. Что бы ни случилось, если будет необходимость, я всегда защищу тебя. И всегда защищу его.

— Знаю, Коста! Спасибо!

— Тебе спасибо!

— Ты женился?

— Да! Благодаря тебе!

— Чем же я "провинилась"?! – Малика коротко рассмеялась с немалой долей кокетства.

— Указала мне путь. Я уже не смог бы жениться ни на ком, кто бы не был похож на тебя и равен тебе.

— Значит, она хорошая девушка?

— Она выдающаяся девушка, как и ты.

— Как её зовут?

— Тамара!

Тут Малика вздрогнула. Потом опять коротко рассмеялась.

— Как царицу?

— Да! ­– я улыбнулся.

— Значит, ты опять нашел царицу!

— Я же сказал: после тебя на меньшее я был не согласен!

— Я подурнела? – поворот в разговоре был неожиданным.

— Малика, мы уже это обсуждали. Как бы ты не изменилась...

— Хочешь провести ночь со мной? – Малика не дала договорить.

— Душа моя, – я не растерялся, чувствуя, что Малика спрашивала втайне улыбаясь. Проверяла мои чувства. – Нет. Я не буду портить лучшие воспоминания моей жизни. И я не буду изменять моим царицам. Никогда.

— Значит, действительно, достойная девушка! – Малика рассмеялась. – Я рада за тебя, любимый. И за неё, за твою царицу! Будьте счастливы!

— Спасибо!

Служанка уже возвращалась. Малика встала со скамейки.

— Пора! Ты надолго здесь?

— Точно не скажу. Но уверен, что ещё свидимся!

— Хорошо.

— Как тебе Фалилей?

— Спасибо, любимый, за него! Прекрасный человек. Только, мне кажется, последнее время он немножко сам не свой.

— Малика! Как это возможно понять?! Он же всегда спокоен, как... Как... – я не мог найти достойного сравнения.

— Мужчины, мужчины! – усмехнулась царица. – Только и делаете, что бегаете и стреляете. А простых вещей не замечаете!

— Я обязательно поговорю с ним!

— Да, пожалуйста!

Малика подхватила сына на руки. Постояла мгновение, чтобы я успел его разглядеть. Я уже перешел все границы приличия и пялился, как деревенский мужлан. Лишь ребенок на руках Малики служил мне оправданием.

— О, Господи! У него ­– твои глаза!

— Да! – была довольна. Потом обратилась к сыну. – Мой мальчик! Мои глазки! Устал? Ну, пойдём!

Малика передала Метина служанке. Жена Ахмета пошла в сторону дома.

— Что? – я видел, что Малика чего-то ждёт от меня.

— Мужчины, мужчины!

— Царица моя! Никто и никогда не займёт твоё место в моём сердце! – я понял, чего она ждала.

Малика счастливо рассмеялась.

— Буду ждать новой встречи! – пошла к дому.

... Некоторое время не мог сдвинуться с места. Наконец, Бахадур растолкал меня.

— Какая женщина! – восхитился он.

— Да! Мне повезло! Она, Тамара!

— Тамара знает?

— Нет. Но уверен, что, если узнает, не обидится, не будет ревновать. Наоборот, похвалит меня. Как думаешь?

— Да. Тамара очень умная! Она поймёт! Пойдём?

— Да, пойдём. Пора делами заняться!

Не успели мы и шага сделать в сторону посольской резиденции, набережную разорвал истошный крик.

— Коста!

К нам со всех ног несся господин юнкер Цикалиоти, с трудом удерживая на голове фуражку, а на бедре – церемониальную шпагу.

[1] Это мнение С.М. Броневского, которой написал «Новейшие известия о Кавказе».

[2] Одно из значений имени – "твёрдый". Что совпадает с одним из значений имени Константин.

Глава 7

Вася. Аул Тешовых на реке Тешебс. Ранняя весна 1838 года.

Аул, в который привезли Васю, разительно отличался от Дзжи. Он привольно раскинулся вдоль высокого берега реки в окружении фруктовых садов. На старых грушах набухали почки, обещая богатый урожай. Полей и огородов было видимо-невидимо. На них уже шли работы. Но и праздного люда хватало. Шатался без дела по накатанной арбами дороге от усадьбы к усадьбе, что-то горячо обсуждая и потрясая оружием.

— Кого привезли? – то и дело спрашивали разгорячённые черкесы. – Не уруса из форта?

— Нет! Раб беглый. Невооружённым взглядом видать. Не слыхали, не ищет ли кто раба?

Горцы пожимали плечами. Пленники часто бегали. Хозяина искать надо. Или раба спросить. А будет упираться, отходить нагайкой, чтобы язык развязался. Советы сыпались всю дорогу в деревне, пока Васю не запихнули в кунацкую.

Его накормили и даже дали какое-то тряпье прикрыть телеса. Смазали ноги вонючей мазью. Зашедший следом за Васиными пленителями «знаток» русского языка стал выкрикивать ему в лицо:

— Урус? Какой аул? Кто хозяин?

Милов сидел у очага и чувствовал, как тепло разливается по телу и блаженно щурился. Оттаивал. И молчал.

— У, злой свиня! – брызгая слюной, разорался горец. – Чушка! Все урус чушка!

Вася и ухом не повел на оскорбление, но передвинул в горевшем очаге занявшееся полено – толстую сосновую палку – так, чтобы один его конец не лизало пламя.

В кунацкую ввалилась толпа горцев. Прямо от порога они стали громко кричать. Тыкали пальцами в Васю и требовали от парочки, его захватившей, отдать им пленника на расправу. Утром в аул вернулся отряд, ходивший атаковать Михайловское укрепление русских, поставленное в прошлом году у устья реки Вулан. Штурм не получился. В который раз русские пушки встретили горцев картечью. Многие погибли или стали инвалидами. Страсти в ауле были накалены до предела. Васе не повезло: если урусы захватили бы тела сельчан, его могли бы обменять, чтобы у родственников появилась возможность достойно похоронить своих близких. Но все тела принесли в аул. И сейчас горе захлестнуло людей. И оно требовало выхода. Лишь надежда на бакшиш за поимку раба сподвигла его пленителей встать на защиту Милова.

Один черкес протолкался сквозь них и бросился на Васю. Тот только этого и ждал. Выхватив горящую палку из очага, ткнул черкесу в лицо, целя в глаза.

— Сам умру, а ты слепым останешься! – страшно заорал русский.

Горец отпрянул и разразился ругательствами. Отпрыгнул в толпу. Хуцы и его товарищ кое-как вытолкали разгоряченных людей.

— Не имеете права нас лишать законной добычи! Позовите раба, который может по-русски нормально объяснить. Спросим уруса, из какого он аула.

Прибежал щуплый поляк с болезненным малярийным лицом. Его пропустили в кунацкую.

— Быстрее скажите мне, из какого аула вы сбежали и как вас зовут. Вас сейчас будут убивать! Люди настроены решительно.

Вася почему-то сразу поверил этому трясущемуся в ознобе несчастному пленнику.

— Василий. Я был в ауле Дзжи.

— Он Ивась из аула Дзжи! – закричал громко поляк и закачался, обхватив себя руками, сотрясаясь в ознобе.

Вася отбросил палку в огонь и бережно помог поляку сесть у очага.

— Он из аула разбойника Донекея! – зашумели на улице.

— Донекей мертв. Это все знают!

— А вдруг жив? Нам нужны лишние проблемы? – резонно возразил Хуци. – Я тотчас же съезжу туда и приведу хозяина этого нечестивого гяура.

Ссориться с кланом, рождавшим таких злодеев, как Донекей, смельчаков не нашлось. Люди постепенно разбрелись по своим саклям. Горячо обсуждали новость и гадали, не прогадал ли Хуци, связавшись с таким отребьем.

… К вечеру в аул приехал Хуци, Хази и тамада аула Дзжи. Зашли в кунацкую. Молча посмотрели на Васю и ушли торговаться. Спорили яростно. Никто не хотел уступать.

— Давайте сделаем так, – предложил тамада. – Отправимся в аул к кузнецу Исмал-оку. Ему хотели русского продать. Он здоровый. Кузнецу в самый раз такой помощник. Если нормальные деньги получим, отсчитаем вашу долю.

Хуци вздохнул. Переться на ночь глядя в аул в такую холодину желания не было. Но какой дурак откажется от денег?

— Ни мула, ни лошади вашему рабу не дам!

— Не беда! – ответил Хази. – Пусть этот зайчик-побегайчик трусцой за лошадью поспешает.

Вася при виде Хуци и тамады не удивился и не расстроился. Их появление было ожидаемо. Куда больше его волновал рассказ поляка, который быстро нашептал ему на ухо, что в двадцати километрах вниз по реке Вулан стоит русская крепость. И если Милову угодно связаться с москалями, он может попробовать туда сбежать по большой воде, которая придет в мае. Это было похоже на зачатки плана. Который требовал проработки и основательной подготовки. Больше Милов не собирался так бездарно бежать. И рабом быть не желал.

Его вывели во двор и привязали к лошади длинной веревкой. Тронулись. Веревка натянулась. Вася, с трудом перебирая вновь разболевшимися ногами, побрел следом.

Накрапывал дождь. Горцам, завернувшимся в бурки и башлыки, он доставлял минимум неудобства. А вот Васе пришлось несладко. Его рубище быстро промокло. Поднялся холодный северный ветер. Тысячи иголочек впились в и без того израненное тело Милова. Он брел спотыкаясь, но не издал и стона. Иногда падал, дергая при этом седло коня, на котором ехал Хази.

Черкес каждый раз начинал ругаться. Его все бесило. Татарин пропал с концами. Русского нашли, но придется делиться с теми, кто поймал беглеца. Еще и за одолженную лошадь придется заплатить. Он наливался яростью и не оглядывался на шатающуюся позади фигуру. Была бы его воля, угостил бы уруса нагайкой.

Есть предел человеческих сил. Наступил момент, когда Вася дальше идти уже не мог. Ноги отказали. Упал прямо на размокшую дорогу. Лошадь протащила его по грязи несколько метров. Только тогда на него обратили внимание.

Хази снова разразился ругательствами. Хуци сплюнул. Спрыгнул с коня. Помог Васе подняться и взгромоздил его поперек лошади, пристроив перед собой.

Тронулись. Васина голова бессильно моталась, ударяясь о коленку Хуци.

— Что ж вы за люди такие? – сердито спросил он горцев из аула Дзжи. – Должны будете!

Коста. Бююкдере-Стамбул, апрель 1838 года.

Судя по тому, что Дмитрий сразу заговорил с нами на турецком, друзья его уже предупредили о Бахадуре. Обнимаясь с ним, я улыбался. Думал о том, как, наверное, батюшка говорил Дмитрию о новом соратнике "нашего Косты". То, мол, мавру приведёт. А теперь –берберу-пирата! Никак не успокоится! И пират-то – безъязыкий, страшенный, ужасть! А с другой стороны, и хорошо, что такой. С таким по улицам ходить – безопасно. Все разбегаются!

Цикалиоти воспринял улыбку на свой счёт. Что, безусловно, по большей части так и было. Я был рад и счастлив видеть Горшка. Он совсем не изменился. Годы его не брали. Все такой же юнец, застенчивый всезнайка.

"Такими темпами, – думал я, – его не скоро начнут называть по имени-отчеству. Если, вообще, начнут!"

Дмитрий, меж тем, не давал вставить слова. Ну, и к этому я был привычен.

— Ух, ты! Ты уже ­– поручик! Всего за год! – восхищался он. – А я так и сижу в 14-ом классе!

Вздохнул. А я подумал: выходит, студент уже не студент, а коллежский регистратор. Но для меня он был и останется вечным юнкером. Так – звучит красиво!

— А твои шпионские дела с англичанами?

— А! – Цикалиоти отмахнулся. – Разве это дела?! Могли бы просто почтальоном обозвать! Бегаю иногда туда-сюда, бумажки передаю. Будто у себя в посольстве за столом перекладываю. Никакого размаха. А, стало быть, и толку... И славы.

Опять вздохнул.

"Совсем его замордовал Феликс Петрович! Не видит, что ли, что совсем закис наш студент?! Что ж не доверить чего посерьёзнее?"

— Ну, ну, Дмитрий. – я решил его поддержать. – Чего это ты? Заканчивай с тоской, взбодрись! Ты думаешь, что вся жизнь – стрельба и погони?

— А чего думать?! – Цикалиоти улыбнулся. – Я знаю. У меня друг есть, – хитро глянул на меня, – так он так и живёт! И грудь орденами богатеет!

"Это я зря записал его в вечные студенты! Он растёт, мужает, умнеет. Хотя с последним, казалось бы, куда ещё? Умнеет в смысле житейском!"

— Подловил, подловил! – признался я. – Значит, скучаешь по нашим приключениям?

— Ох, Коста! Не то слово – как! Прям, иногда так засвербит, хоть вой! Или стол разломай, выбрось все бумажки! Так хочется дела настоящего! Чтобы, как тогда с тобой! Чтобы был смысл, польза! Чтобы кровь бурлила! Да даже, черт с ним, чтобы страшно было! И бороться с этим страхом. Бояться – но делать! Идти вперёд! К цели!

— Понял, понял! – я остановил чересчур возбудившегося студента.

Задумался.

— Тебе Фонтон сказал о моей надобности?

— Ну, да, предупредил, ­– Дмитрий, которого я подстрелил на пике его проникновенной речи, опять сник, отвечал со вздохом. – Бумаги нужно выправить, чтобы в Адрианополь попасть. Дело ерундовое.

— Так я и не сомневался, что для тебя – плёвое. Я о другом. А как ты к тому отнесёшься, мил-человек (Фонтон, зараза! Вечно прилепится со своими присказками и прибаутками, словечками!), если я предложу тебе поехать со мной?

— Коста...! – Дмитрий в мгновение загорелся.

— Ты подумай, подумай. Это – совсем не прогулка. Дело опасное! Почти гарантированно дойдёт до стрельбы, – стращал я студента.

— Да, хоть... – студент запнулся в поиске какого-либо понятия посильнее, чем "стрельба", – каждый день будет перестрелка!

— Да, уж! Теперь вижу, что совсем ты тут закис и заржавел! ­– я рассмеялся. – Тады – ой! Но тут, Дмитрий, всё от тебя зависит! Тебе Феликса Петровича убедить нужно. На меня ссылайся. Да и я поговорю!

— Не слезу с него, пока не согласится! – загорелся Дмитрий.

"Вот уж не думаю, что прям таких усилий потребуется. Феликс Петрович понимает, что это – всего лишь рекогносцировка. Особых ужасов, что я описал студенту – не предвидится. Отпустит с чистой совестью. Он человек очень умный. И сам понимает, что Диме нужно встряхнуться!"

— Что ж – решено! – подытожил я наш разговор.

— Спасибо тебе, Коста! – студент не удержался, обнял меня.

Потом взглянул на Бахадура...

— А ты знаешь, что алжирские пираты...

А я всё ждал: когда же он оседлает конька своего любимого и заработает "энциклопедией"! Дождался! Дима посыпал фактами, интересными подробностями. Чертяка умел привлечь внимание! Бахадур сразу же навострил уши. Внимательно слушал. Качал головой. Цокал языком. Поневоле и я поддался. Дальше мы с алжирцем сами выступили студентами на лекции "профессора Горшка"!

Закончилась она на пороге Фонтоновского "лежбища", куда мы прибыли из Бююкдере. Пылавший дотоле решительностью студент сразу сник, не решаясь даже войти. Я хлопнул его по плечу.

— Не боись, Димон! – подбодрил. – Я буду рядом. Но убеждать, тут извини, будешь сам! Я такой грех на душу не возьму. Не пойду в разведку с человеком, в котором не уверен до конца! Мне нужно понимать, что тебе эта поездка – необходима!

Цикалиоти на Димона не обиделся. Внял моим наставлениям. Вошли.

— А! Явились, голубки! – приветствовал нас Феликс Петрович. – Как прошло?

— Как было обещано! – заверил я шефа.

— А ты чего здесь? – спросил Дмитрия. – Тебе же поручили проездными документами заняться для нашего бонвивана.

— Феликс Петрович! – заблеял было Цикалиоти.

Бросил взгляд на меня. Я вытаращил глаза, призывая его взять себя в руки, перестать мямлить. Студент собрался.

— Чего тебе? – сурово спросил шеф.

Мимо Фонтона не прошла эта короткая сценка. Я готов был поклясться, что он, спрашивая, еле скрыл улыбку и суровый тон напустил для виду.

— Прошу вас, – Дмитрий выпрямился, убрал дрожь в голосе, – разрешить мне сопровождать господина поручика в его поездке!

— Чтооооо? – гаркнул Фонтон.

Дмитрий был на грани падения в обморок. Но я-то видел, как шеф бросил короткий взгляд на меня. В его глазах плясали веселые чертики.

"Развлечься решил! – был я убеждён. – На вшивость проверяет студента. Просит подыграть!"

— Твоя идея, поручик? – гремел шеф.

— Никак нет! Дмитрий сам изъявил желание! Горит, так сказать, жаждой подвига во имя Отечества!

— Он на женщине пусть горит! – Фонтон незаметно показал мне кулак, призывая его не смешить. – А я тут без него, как без рук!

— Феликс Петрович, так это ненадолго, – Дмитрий покрылся пунцом после слов о его незаменимости. – А дела все в порядке. К англичанам ­ еще не скоро. А дело Косты важное, ведь? Так лишняя пара рук и глаз... И греки… Там же одни греки в Адрианополе.

— Так, ведь не только важное, но и опасное? – Фонтон взглядом и проникновенным тоном выдал подлинный МХАТ. – А, если струсишь? Это же тебе не с бумагами шастать! Это, брат, дело страсть как страшное!

— Честью клянусь, не подведу. Не струшу, Феликс Петрович!

— Да?

— Да!

Фонтон "задумался".

— Ладно. Беги оформляй проездные. И на себя тоже!

— Феликс Петрович! – Дмитрий был готов броситься с обнимашками.

— Потом благодарить будешь. Когда вернёшься. И в глаза мне сможешь посмотреть без стыда и страха!

Эка Феликса "Качалова" понесло!

— Марш! Марш!

— Бахадуру проездные паспорта выправь! – только и успел я крикнуть ему в спину.

Дмитрий выбежал пулей. Едва дождавшись момента, когда затихли его шаги, мы с Фонтоном сложились пополам. Долго смеялись.

— Правильно вы решили, Феликс Петрович! – сказал я, утирая слёзы. – Это ему сейчас необходимо.

— Да, знаю, знаю, – вздохнул Фонтон. – Сам вижу, что совсем закис наш студент. Он после ваших эскапад с похищением, кровь-то распробовал. А с тех пор только кашкой и питается. Пусть развеется. Но ты, смотри, присматривай за ним. Парень умный. Нужен он мне.

— Феликс Петрович, начистоту?

— Ну, давай! – хмыкнул Фонтон.

— Если умный и нужен, что ж вы его мальчиком на побегушках? Да еще до сих пор в 14-ом ранге сидит?

— Так, мямля же! Ходит, страдает, а молчит! Это же ты его надоумил?

— Врать не буду. Я.

— А мне нужно, чтобы он сам!

— Поэтому сцену устроили?

— Ну, да. Честно говоря, думал, опять сорвётся. Не пойдёт до конца. Но ничего. Дрожал, но удержался. Голосом окреп. Так, глядишь, скоро из юнкеров в воины перешагнёт!

— То – верно!

— Ну, ладно! Ты чего дальше?

— Еще одна встреча нужна.

— С лавочником? С Тиграном?

— Феликс Петрович, – я вздохнул, – есть что-то на этом свете, чего вы не знаете?

— Есть! – усмехнулся Фонтон. – Твоя тайна! Но к Тиграну сейчас идти запрещаю. Хватит тебе гоголем разгуливать по Константинополю. Да еще с таким провожатым! Все! Ложитесь на дно. Отсыпайтесь. Отъедайтесь! Вернешься из Адрианополя, тогда и решим.

Я вздохнул.

— Не слышу! – сейчас Фонтон покинул сцену МХАТА и громыхал на полном серьёзе.

— Слушаюсь! – вытянулся я.

... Для поездки в Адрианополь требовалось выправить проездные документы – буюрулду. Чиновник-каймакам, выдававший паспорта, назначил нам в сопровождение двух жандармов. По-другому иностранцы сухим путем по Турции не передвигались. Наша поездка была оформлена официально. Ее цель – инспекция работы русского консульства в Адрианополе. Работы у него было много. Как объяснил мне Дмитрий, после последней войны возникло множество вопросов, связанных с судьбой греков и болгар, воевавших на стороне России. Их не должны были преследовать согласно пункту мирного договора. Но люди боялись. Тем более, в Адрианополе до войны случилась резня греков, симпатизировавших Греции и России.

Мы направились на почтовую станцию. Долго торговались с цыганом, отвечавшим за выдачу лошадей. Цикалиоти требовал снизить цену вдвое, как официальным лицам, а не обычным путешественникам. Мы с Бахадуром получили большое удовольствие от устроенного представления.

Наконец, выехали. Нам предстояло проехать под 300 километров. К вечеру покрыли хорошо если треть расстояния, отделявшего нас от Адрианополя. Зашли на постоялый двор. И позорно бежали из хана, где все кишело блохами.

Видя наше замешательство, к нам обратился какой-то грек в оливковом платье. Он без долгих разговоров пригласил нас к себе. Оставив жандармов кормить блох в хане, мы проследовали за моим соплеменником.

В доме у гостеприимного грека было очень хорошо: светло, просторно, чисто. И никаких блох! Широкие диваны вдоль стен и отсутствие лишних финтифлюшек, которыми грешили дома средней руки в России, претендовавших на «все по-европейски». Молодая, полная, белокурая хозяйка была приветлива и, по обычаю гречанок, очень скромна и молчалива. Дети были вежливы, красивы и здоровы. Нам дали умыться. Накормили авго-лимоном, густым рисовым супом с лимоном и яичным желтком, и отварной курицей, вынутой из того же супа. Ночь прошла спокойно. Набравшись сил и позавтракав прекрасной жареной бараниной, мы тронулись дальше.

Следующая обстановка была в городке Хавса, главной достопримечательностью которого были живописные развалины старинного караван-сарая. Ночевать решили, конечно, не в нем, а в небольшом хане напротив арки в полуразрушенной стене. Ночь прошла спокойно.

С утра, прежде чем отправиться дальше, мы с комфортом устроились под навесом. Покуривали наргиле и попивали кофе.

Турецкие жандармы, сидевшие рядом, вели себя странно. Все время посматривали на поле невдалеке от хана. Там собиралась толпа турок. Я значения этому не придавал.

— Пора, – сказал, вставая.

Турки горестно вздохнули. Было очевидно, что ехать дальше они совсем не хотели.

— Что случилось? – не выдержал я.

Один из них принялся горячо говорить. Выяснилось, что с минуты на минуты на поле должно было начаться самое выдающееся, по словам, турка, зрелище! Борьба пехлеванов! Что вся Турция съезжается, чтобы посмотреть на это состязание! Что нам несказанно повезло оказаться в этом месте и в это время. И что такое зрелище нельзя пропускать.

Выпалив это, турок замолчал. Оба жандарма смотрели на меня с мольбой. Они прекрасно понимали, что, скажи я сейчас, мол, к чертям ваше зрелище, нам ехать нужно, и им придётся подчиниться! А, с другой стороны, так расписали, что поневоле и меня уже разбирало любопытство. И извергом не хотелось выступить, но и брать всю вину за остановку только на себя – тоже. Я оглянулся на Цикалиоти и Бахадура.

Алжирец тут же закивал головой.

— Конечно! Конечно, нужно остаться и посмотреть! – его жесты были понятны.

— Ну, тебя можно было и не спрашивать! – махнул я рукой. – Тебе лишь бы зрелища! А ты, что думаешь, Дмитрий?

— Ехать нужно! – Димон проявил полагающееся ему рвение.

— А если подумать? – усмехнулся я.

— А если подумать, – студент улыбнулся, – то клиент наш никуда не денется. А турки правы: такое зрелище не каждому доведется увидеть. Нам, действительно, повезло. Я бы на час-другой задержался. Посмотрим. А потом потерянное время нагоним.

"Смотри-ка! – улыбнулся я про себя. – Студент-то наш растёт! Не по дням! Как изложил грамотно! Может, и дождётся Фонтон скорого перерождения младенца!"

После дипломатично безукоризненного предложения Цикалиоти к кивающему Бахадуру присоединились и оба турка. Яростно так стали кивать головами, как китайские болванчики.

— Ну, смотрите! – погрозил я всем пальцем. – Чтобы точно нагнали!

Все изобразили, что исполнят! Вот умрут, но исполнят!

— Хорошо! – решил я, усаживаясь обратно под навесом. – Посмотрим на пехлеванов-богатырей!