Quis contra nos

Часть 1

Я помню, что в тот день солнце светило, как-то по особенному. Жестко и яростно. Как будто солнце знало наше будущее.

Новоиспеченные лейтенанты, построенные в три шеренги, стояли на плацу фронтом на море. Море, которому нам предстояло посвятить жизнь, а некоторым и отдать, ярко синее у берега, уходило, светлея к горизонту, смыкаясь там с белым, слепящим небом. Толстые лигурийские чайки парили над нами и причитали.

Его сиятельство граф Падуанский, контр-адмирал флота королевства Романия и ректор Морской Академии королевства, сеньор Луиджи Орбини, сиял белизной летнего парадного мундира. Блеск орденов и золотых эполет оттеняла черная треуголка с перьями. Адмирал пытался перекричать чаек. Адмирал орал. Получалось плохо – чаек было больше.

- Сеньоры…традиции Романской империи…наследники кормчих и триерархов…не дать…оборонить…завоевать…господство на море…Его Величество король Виталий-Эммануил Третий…да здравствует Романия!

- Да здравствует Романия! – слитно подхватили мы и подбросили в воздух фуражки.

Строй рассыпался. Вторые лейтенанты королевского флота Романии – белые кителя, брюки и перчатки, черные козырьки фуражек, погоны и ботинки. Кортики на левом боку. Аристократы, буржуа и простолюдины, что-то кричали морю, обнимали друг друга и смеялись, задирая смуглые от загара или рождения лица к небу.

Было это в мае 1915 года от рождества Спасителя нашего Иисуса Христа.

Королевство наше, бывшее, когда-то центром великой Романской империи, раздробленное на мелкие княжества, республики, королевства и область Великого Понтифика, раздираемые алчностью и властолюбием, как их правителей, так и владетелей соседних держав, только, как 45 лет объединилось на романском полуострове под властью северной династии. Другие части распавшейся империи столетиями делили между собой мир, милостиво создавали союзы и коварно их разрывали, воевали между собой, грабили друг друга, пока мы, романцы, прямые наследники великой империи, не могли найти согласие меж собою. Но это прошлое, хотя и не такое далекое. Год назад, две империи, вышедшие из чрева Священной Романской империи гуннской нации, бросили вызов империям Нормандской, Росской и Гальской Республике. Шар земной, поделенный державами на колонии и зоны влияния раскололся на два лагеря. Линия фронта рассекала Европу, через Бельгиум и Галлию от Северного моря до Серединного. Несмотря на то, что исконные романские земли восточного побережья Адриатского моря принадлежали Остеррейху, несмотря на то, что вся Романия, в едином порыве жаждала их возвращения в родную гавань, королевство наше входило в «священный союз» с Гуннской Империей и Остеррейхом. Корни этого союза тянулись в династические связи европейских монархий, хитро сплетаясь в политических и военных клубках континентальных конфликтов. Абсурдность этого союза была понятна самому простому землепашцу с пустынных земель Калабрии. Что же говорить о власть имущих? Поэтому и не вступала Романия в войну, оттягивала, как могла роковой час. Послы Гуннских Империй дневали и ночевали в королевском дворце и Сенате, требовали, стыдили, умоляли… Король улыбался и сочувствовал, сенаторы – витийствовали, каждый в духе своей партии, а Романия оставалась нейтральной. Надо сказать, что одно из свойств моей Родины и населяющих ее соотечественников таково, что тайны, спрятанные даже в самых глубоких подвалах замка Святого Ангела в Роме, очень быстро выходят на свет. Уже в веселых тавернах Сикелии и Сардэнии, мрачных кабаках ромского трастевере, да и в нашем провинциальном Ливурно прошел слух, что война у нас на пороге, но совсем не с теми, о ком раньше все думали.

Слышал эти слухи и я, тогда еще гардемарин королевской военно-морской академии в Ливурно Микеле Риччи, сын капитана торгового флота Луиджи Риччи и жены его Анны. Отец мой, сын рыбака из болотистых окрестностей Венециума, встретил мою мать, дочку венециумского купца, будучи уже вторым помощником капитана парохода «Савой», четырех с половиной тысяч тонн водоизмещения. Дед мой по матери, был так же богат, как и Антонио из комедии 17-го графа Оксфорда, но несмотря на это, устроил он своего зятя капитаном в пароходную компанию «Либре», где был в совете директоров. Жили мы с матерью, двумя моими сестрами, Тельмой и Луизой и, редко, с отцом в небольшом двухэтажном каменном доме на берегу венециумского залива. Жили дружно. Сестры мои черными волосами, карими глазами и веселым нравом пошли в отца, а я, пшеничными волосами и серыми глазами – в мать. Мечтатель и фантазер, я часто убегал в безлюдные прибрежные дюны, где облака в синем небе над головой казались мне сказочными животными, а из дымки над горизонтом появлялись и пропадали силуэты неведомых и таинственных кораблей. Восьми лет от роду отдали меня в школу при церкви Святого Николая, покровителя всех моряков, где добрейший отец Флавио частенько бивал меня линейкой по рукам за мой мечтательный характер. В двенадцать лет отец взял меня к себе на пароход юнгой, на котором я проходил пять лет. За эти годы на берег я сходил только в портах, где сгружали-грузили товар или бункеровали уголь и воду. Дома же пробыл я за эти годы месяца три, о чем не знаю жалеть или нет, потому, что служба моя на «Элефанте» (так звался наш пароход) была хоть и не простой, но интересной. Меня, как сына капитана, не обижали, но и спуску не давали. Поэтому, знал я по чем лихо у кочегаров и в машине, как прокладывают курс и держат штурвал в шторм, как укладывают без деферента груз, как не сесть на мель и, как с нее сняться. Ходили по Адриатскому и Лигурийскому морю, вглядывались в сплошной туман, стоящий между долмацких островов, опасались рифов у берегов Катилонии, задыхались от летнего зноя и штиля подходя к Алжиру, пили обжигающую водку с юнгой росского броненосца «Kniaz Potiomkin Tavricheskii» на берегу Ахтиярской бухты в Кырыме, бежали от османской полиции по узким переулкам Истамбула, что, как говорят, по-староосмански просто Город.

На втором году службы на «Элефанте» нанялся к нам корабельным доктором, как потом я узнал - не без протекции отца, сеньор Червонезе, человек большой души и знаний. На второй день, после появления доктора на борту, вызвал меня к себе в каюту отец.

- Микеле! – так звал меня отец, когда предстояло получить хорошую взбучку. Я насторожился.

- Микеле, позволь представить тебе сеньора Адама Червонезе, доктора медицины и философии. Он наш новый врач, а еще он будет готовить тебя к поступлению в Морскую Королевскую Академию.

- Доктор, вот мой Мики, как я вам говорил, он хороший мальчик, хоть и неотёсанный… Ээээ… - отец поискал дополнительное определение для меня, но так и нашедши его продолжил. – У вас в саквояже куча разных острых инструментов, вот и обтешите мальчишку, чтобы в Ливурно мне за него не было стыдно.

Доктор Червонезе, высокий, тощий человек, с умными глазами, спрятанными за толстыми линзами очков широко улыбнулся нам обоим.

- Сделаю все возможное, сеньор Риччи.

- Капитан. – отец посуровел лицом. – Здесь, на борту я для вас капитан или капитан Риччи.

Доктор уже не улыбался так широко, но испуга у него на лице я не увидел.

- Да. Конечно. Сеньор капитан.

- Ну, что же, удачи вам. И по строже с ним, доктор, по строже.

Мы подружились с доктором, как только могли подружиться учитель с единственным учеником среди водной пустыни, населенной простыми душами матросов, чаек и дельфинов. Знаниями он обладал поистине великими. Он мог часами рассуждать о родстве касаток с дельфинами и их вражде с акулами, теории Дарвина и отношении к ней матери нашей, католической церкви, о столетней войне османов с Венециумской республикой и роли этой республики в объединении Романии. Тихий и добрый, он становился безжалостным, когда я не выполнял в срок «домашние» задания и никакие отговорки, вроде «я драил до темноты палубу» или «очень устал, помогая коку на камбузе» его не устраивали. В такие минуты он преображался, глаза за очками угрожающе увеличивались (доктор страдал дальнозоркостью), усы топорщились и мне раз за разом читалась лекция о том, что все беды нашего многострадального мира происходят от лени и лжи. Лени, лжи и трусости, тихо добавлял в конце каждой такой лекции мой дорогой учитель. Я запомнил это на всю жизнь.

От доктора я впервые узнал главную причину, заставившую нашего короля заключить тройственный союз с гуннскими империями. Дело в том, что после освобождения от столетнего ига Остеррейха и объединения Романии в единое государство, мечты о восстановлении великой империи привели нас к ужасному поражению в морском сражении с Остеррейхом у долмацкого островка Лисс, что лежит в десятке миль от древнего Рагусиума. Но, даже эта катастрофа не смогла остановить подъем романского энтузиазма и воспоследовавшего, вследствие этого, взрывного промышленного роста, для продолжения которого нужны были новые территории. Долмацию и Албанию остеррейхцы уверенно считали своими, а вот африканские Эфиопию и Ливию готовы были признать зоной романского влияния, с чем были абсолютно не согласны Нормандия и Галлия. Вот и базировался романский флот на юге нашего полуострова в древних бухтах Таранто и Бриндизи, часто принимая у себя в базах «дружеские» гуннские корабли. Северный же военный порт Венециума тихо захеревал. Напротив, остеррейхцы базировались на Пулу и Катарро, что позволяло им контролировать север и центр Адриатики. Парадоксально, но несмотря на очевидные выгоды от завоевания злосчастных африканских пустынь для финансовых и промышленных воротил, чаянья народные были устремлены к воссоединению с романцами, живущими на землях Триеста, Долмации, Черногории и Албании.

Пролетели пять лет морских странствий по средиземью и вот я стою среди сотни юношей на пороге Королевской Морской Академии в славном городе Ливурно, юношей, таких разных по происхождению и таких одинаковых по желанию служить своей Родине на море. По этому случаю, Абрамом Мендозой, лучшим портным нашей окраины, пошит был коричневый костюм тройка. Мама с сестрами вышили национальными цветами белую рубашку, а отец подарил мне добротные кожаные ботинки и кепку.

Мы уже сдали экзамены и в холле главного корпуса были вывешены результаты. Проталкиваюсь сквозь ряды алчущих и не успеваю найти свою фамилию в списках, как высокий, стройный юноша с бледным лицом, напомаженным пробором и едва заметными усиками, грубо отталкивает меня, принимаясь внимательно разглядывать списки счастливчиков. Кровь бросилась мне в голову. Чудом не выхватив из кармана пиджака наваху, подаренную мне юнгой с испанской шхуны в порту Барселоны, я ухватился за плечо хлыща, дернул и отшатнулся назад, держа в руках рукав его элегантного пиджака.

Вокруг нас стало тихо. «Хлыщ» недоуменно смотрел то на свою руку, облаченную еще недавно в черную шелковую ткань, то на меня. Бледное лицо его покраснело, глаза метали молнии, правой рукой он судорожно пытался сорвать с левой белую лайковую перчатку.

- Как ты посмел?

- Как-то посмел. У тебя, что гнилыми нитками пиджак пошит?

Гневное выражение лица хлыща сменилось на удивленное.

- Костюм пошит Марком Сигалом. – парень презрительно щурился, глядя на меня. - Кто ты такой?

- Меня зовут Микеле Риччи. У этого Сигала все пиджаки такие хлипкие?

- Сеньор Сигал является личным портным Его Величества. Кто твой отец?

- Мой отец - капитан торгового флота Луиджи Риччи.

- Он дворянин?

- Нет.

- Тогда этого тебе будет достаточно. – Хлыщ перестал стягивать перчатку и размахнулся на меня открытой ладонью.

Я был готов ответить, как из круга, образовавшегося вокруг нас, шагнул огромный парень, быстрым движением он перехватил летевшую на меня руку и став между нами перегородил собою все пространство стычки.

- Сеньоры! Сеньоры! – тихо забормотал он. – Остыньте! Я вас прошу! Пожалуйста. Ну, что вы в самом деле…

- А ты еще кто такой?! – хором заорали мы с «Хлыщем».

- Я, Лука Боризо. – глядя в пол и все также тихо произнес гигант. – Я сын Пьетро Боризо. Купца из Сиракуз.

Про Пьетро Боризо и его торговый дом «Боризо и сыновья» я слышал. Он пару раз фрахтовал «Элефанта». Боризо были одной из богатейших семей Сикелии. Значит Лука один из «сыновей»?!

Итак, двое участников сцены уже представились. Осталось выяснить, кем является зачинщик всего этого безобразия. Мы с Лукой вопросительно уставились на «Хлыща». Лука отпустил его руку, а я засунул сжатые кулаки в карманы брюк.

«Хлыщ» театральным жестом вскинул голову, блеснул пробором и сцепив зубы произнес:

- Галеаццо Чиани, второй граф Кортелаччо и Букари. – после чего, не опуская головы проследовал на выход.

Пора было все-таки проверить списки. Каково было мое удивление, когда я обнаружил Боризо, Чиани и себя гардемаринами первого взвода второй роты первого курса. Лука стоял рядом, переводя взгляд со списков на меня и обратно. Он протянул мне свою широкую, будто весло, руку и я ее пожал.

- Что ж – уже не так тихо и застенчиво, как в начале нашего знакомства, сказал Лука. – По-моему, нам надо познакомится поближе.

- Поддерживаю – я улыбнулся ему в ответ. – И я даже знаю, где мы это начнем делать.

Плечом к плечу мы вышли на залитый майским солнцем плац. Волна жаждущих проверить выбор судьбы (и конкурсной комиссии) схлынула, лишь одинокая фигура с чемоданом у ног, диссонируя разными цветами рукавов маячила у ворот. Не сговаривая, мы с Лукой с двух сторон подошли к нашему уже нынешнему сослуживцу. Сослуживец имел вид гордый и независимый.

- Послушай, второй граф – начал я, теребя в руках остатки пиджачного рукава – Ты не нас, часом, поджидаешь?

Чиани молчал, вперив взгляд в горизонт.

- Сеньор Чиани – со своей стороны добавил Лука – Выяснилось, что в ближайшие три года нам придется делить кров, а может быть и хлеб. Предлагаю начать наше знакомство с чистого листа.

- И отметить его не кувшином крови, а кувшином кьянти! – продолжил я и подал Чиани руку.

- И заесть эти кувшины парой хорошо поджаренных курочек! – закончил Лука, плотоядно сверкая глазами.

- Черт с вами. Графу до завтра все равно некуда податься так почему бы не провести ночь в компании вина, курей и двух плебеев? – видя наши округлившиеся глаза, Галеацци расхохотался и пожал мою руку.

- Видели бы вы сейчас свои рожи! И согласитесь сеньоры, последнее слово осталось за мной!

Конечно мы просидели в траттории всю ночь. Кьянти не валило с ног, а курица таяла во рту и хрустела поджаристой корочкой.

- Знаете, сеньоры, а ведь мне действительно некуда было идти… - Галеацци медленно покачивал в руке глиняную кружку с кьянти. – Отец выдал мне сто лир, молча показал кулак и ушел на своем крейсере в Бизерту. Мама долго плакала, проводила до вокзала, тайком сунув в карман еще пятьдесят лир. Сказать по правде, если бы я не поступил в Академию, я бы не знал, что делать…

- Ушел бы в пираты – мечтательно предположил Лука.

- Или в жиголо – добавил вариантов я.

И мы опять выпили за поступление в Академию.

Галеацци оказался веселым парнем, склонным к проказам и розыгрышам. Был он сыном Констанцио Чиани, командора королевского флота, первого графа Кортелаччо. Семья давно была бедна и жили они на жалованье отца. По словам Гали, так мы стали называть его уже к полуночи, их фамильный замок под Флоренцией, чудом еще не развалился. Жили они на казенной квартире в Таранто, игрушки ему вырезал из дерева старый денщик отца, а палубы крейсеров и эсминцев, где служил отец, были маленькому Гали площадками для игр. Так, что другого выхода, как стать морским офицером у Гали, собственно и не было. Но море второй граф любил и этого было достаточно, чтобы мы стали однодумцами, или, как говорят на Сикелии – бандой.

Если Гали море просто любил, то Лука им бредил. Отец Луки был категорически против, чтобы младший сын выбрал карьеру военно-морского офицера. Лука так и сказал: «категорически!» - и выпучил при этом на нас круглые, как у кота, глаза.

- Я два раза убегал в море. Один раз на рыбачьей шхуне и один раз пробрался на нормандский пароход, шедший с грузом консервов в Южную Америку. Они у нас в Сиракузах добирали уголь, ну вот я и…

- И что? – с интересом спросил я. – Что-что. После первого побега отец приставил следить за мной ромских ищеек.

- Ромских? – заинтересовано спросил Гали. – А где он их нашел на Сикелии?

- Выписал. Мы, Гели, знаешь ли, очень богаты… - извиняющимся тоном произнес Лука.

- Я даже объявлял голодовку! – Лука похлопал себя по довольно обширному животу. – Знаете, как это было тяжело?

- Нет! – одновременно воскликнули мы с Гали.

- Это было очень, очень тяжело. – пережёвывая очередную куриную ножку, жалобно произнес Лука.

- Еще бы – сказал Гали, глядя на растущую перед Лукой гору костей.

- А потом наш остров посетил король и отец был на торжественном приеме. Король пожимал руки лучшим людям Сикелии. Представляете?

- Нет! – ехидно прокомментировал Галеаццо.

Лука не обратил внимания на очередной выпад товарища и продолжил.

- И, когда пришла очередь папы, Его Величество задержал его руку в своей и глядя в глаза молвил - тут лицо Луки покраснело, то ли от смущения, то ли от удовольствия – Его Величество сказал: «Я слышал, один из ваших сыновей, сеньор, хочет стать морским офицером? Поздравляю и поддерживаю столь правильное желание». – и отец сдался.

- А откуда, позволь тебя спросить, мой дорогой Лука, наш король узнал о твоем желании и, вообще, о твоем существовании? – делая удивленные глаза, спросил Гали.

Лука внимательно оглядел очередную девственно чистую куриную кость и аккуратно уложил ее сверху кучи таких же.

- У меня же, слава богу, есть старший брат. Он заправляет представительством нашей компании в Роме.

- Уууу! Толстосумы! – Гали погрозил Луке пальцем.

- А то. – согласился Лука. – А женат он на Лукреции Манзини, она…

- Знаю я, кто она. – Гали откинулся на спинку стула.

- А я, например, не знаю. И мне, например, интересно. – вызверился я.

- Мики, Мики, спокойнее! – Гали выставил в мою сторону обе открытые ладони. - За мойкой посуды на камбузе, вряд ли будешь знать, что-либо о двоюродной сестре нашей королевы.

- Знаешь, о чем я уже жалею, Галеаццо Чиани?

- Догадываюсь, синьор Риччи. В любой подходящий момент я к вашим услугам!

- Ой, ребята, хватит уже. Мики - Гали прав. Моя невестка, действительно двоюродная сестра нашей королевы. Это она шепнула про меня королеве, а та - Его Величеству. И ты вряд ли это мог знать, мотаясь пять лет по морю. И что обидного в твоей работе юнгой на камбузе? Если хочешь знать, я бы отдал большой палец на правой ноге, а он мне очень дорог, за твою службу на «Элефанте».

- И кому бы ты хотел отдать этот свой палец? – опять влез Гали.

Но я не дал ему продолжить.

- Мне очень приятно это от тебя слышать, Лука. Думаю, что твой палец останется при тебе, а службу в море девать будет некуда. И морду, кстати, одному вредному аристократишке, я все же разобью. Попомнишь мое слово! – победно закончил я, уставившись на Гали.

Тот сидел, развалившись на стуле, нога на ногу, в правой руке дымилась турецкая пахитоса. В ответ, этот наглец мне подмигнул. Вот, вроде ничего не сказал, а последнее слово опять осталось за ним!

Ночи в мае коротки. Не смотря на раннее утро на прибрежных улицах Ливурно кипела жизнь. Рыбаки выгружали ночной улов, а первые торговцы уже успели выложить свою долю на прилавки, в ожидании первых покупателей. И они не замедлили появиться – это были кухарки богатых семейств, часто с помощниками, желавшие купить самую свежую и дорогую рыбу к столам хозяев. Люд, тот, что победнее, придет на набережную позже, когда безжалостное лигурийское солнце выжмет из недавно пойманной рыбы воду. А в самом конце, к обеду, нищие соберут выброшенные остатки. В знаменитом торговом городе Ливурно никогда ничего не бывает даром и никуда ничего не пропадает.

В смешении прямых солнечных лучей, бликов от штилевого моря, оконных стекол и рыбной чешуи, темноты в узких переулках, резких запахов, криках чаек и звуках громкой и быстрой речи людей было, что-то гипнотическое. Ты переставал ощущать себя, нырял в этот пестрый клубок, вяз и тонул там. Но в этот раз я был не один. Гали крепко держал меня под руку, а Лука, мощным форштевнем резал людскую толпу перед нами. Нас ждала Академия, нас ждало будущее. Такое неизвестное, волнительное и огромное. Как море. А может быть – океан!

Поначалу нас одели в повседневную форму: темно-синюю матросскую голландку (сначала выдали суконную, летом поменяли на льняную). С голландкой шел матросский гюйс, белая матросская бескозырка (на флоте ее прозвали «пицца») на черной ленте околыша золотом сияла надпись: «МОРСКАЯ АКАДЕМИЯ» и темно-синие прямые брюки. На левом рукаве пришивали галки курса и лычки гардемаринских званий.

Через полгода получили мы парадно-выходную форму: темно-синие двубортные кителя с позолоченными пуговицами, на которых была изображена морская эмблема, на обшлагах пришивались по три мундирные пуговицы. Под кителем носили белую рубашку с отложным воротником и черным галстуком, темно-синие офицерские фуражки, но без галунов на черном бархатном околыше, которые у офицеров определяли принадлежность к обер, штаб-офицерам или адмиралам. Зимой мы носили короткие бушлаты.

Поселили нас в дортуар на тридцать душ. Койки в три ряда, тумбочки, каменные стены и пол, горячие летом и холодные зимой. Узкие и высокие окна на две стороны. Солнце из «каюты», как мы сразу стали называть дортуар, уходило только ночью. Наша «банда» заняла три рядом стоящие у окна койки, откуда открывался вид на море.

Кормили нас два раза в день, утром и вечером. С начала наш первый курс, потом второй и в конце старший, третий. Кормили просто и сытно, но, по началу, нам, первокурсникам не хватало и, кроме желания все успеть, а успевать нам надо было ой, как много всего, второе желание было – по есть! Пройдет всего три месяца и, до этого, вечно голодный и от того грустный Лука, забудет про ужин, засидевшись за конспектом по навигации. Режим, молодость и отсутствие свободного времени творят чудеса!

Учили нас зверски (мы тогда так про это думали). Считалось, что быть морским офицером это не только уметь управлять кораблем и стрелять из пушек. Морской офицер – это, в первую очередь, джентльмен. Безукоризненно воспитанный, всесторонне образованный и элегантно выглядящий. Основываясь на этой идее нам давали свыше тридцати дисциплин: романский, гуннский, галльский и нормандский языки, математика, начертательная геометрия, механика, физика, химия, родная, всемирная и морская история, география, океанология, метеорология, судостроение, судовая механика, артиллерийские системы, практическая геометрия и рисование, чистописание, каллиграфия и стенография, искусство маневрирования и знание судового такелажа, военно-морская тактика, морское право, управление, организация романских военно-морских и сухопутных сил, устав внутренней службы, морские сигналы, медицинское просвещение и оказание первой помощи. А еще танцы, этикет и практические занятия по хождению под парусом, гребле, вождению паровых суден и кораблей, работе в машине, борьбе за живучесть, стрельбе из личного оружия (револьверов и винтовок), пулеметов систем Шварцелозе и Максима и, конечно, стрельбе из морских орудий.

Но черт, как говорится, кроется в деталях, а детали были таковы, что об оружии, с которым нам простояло вступить в отчаянный бой, говорилось вскользь или почти ничего. Парадокс, скажу я вам! Мы умели танцевать вальс и пользоваться двенадцатью столовыми приборами, дискутировали о достоинствах пушек Круппа и Армстронга, знали толк в цикле Карно и бегучем такелаже чайных клиперов, но слыхать не слыхивали о самодвижущихся минах системы Уайтхеда и ударно-механических минах росских изобретателей. А тактика их применения? А возможное развитие? До всего этого нам пришлось доходить самим, часто, при учебе, умываясь не только потом, но и кровью.

Учеба давалась мне тяжело. Особенно в первый год. Если бы не Гали с Лукой – быть мне отчисленным за неуспеваемость. Посудите сами, пока я бродяжничал по водной пустыне, мои богатые и родовитые сверстники зубрили граниты наук в лучших гимназиях или у частных преподавателей королевства. Я резал лук и мыл тарелки на камбузе, стоял на марсе, вглядываясь в туманную даль, драил палубу, а в это время, Луке, в Сиракузы, привозили из Ромы профессоров университета, а, Гали, с отличием заканчивал Королевский Лицей. Если бы не добрый доктор Червонезе, внушивший мне логическую систему естественных наук, природное упрямство, доходящее до ярости и мои милые друзья, судьба моя пошла бы, несколько, в другом направлении. И это еще слабо сказано. Но, судьба любит упрямых или ломает их в один момент. Надеюсь, что я отношусь к первым.

Так или иначе, мы втянулись.

По мнению начальства, жизнь гардемарина проста и понятна – живи по уставу, соблюдай режим, по часам вставай, оправляйся, принимай пищу, громко приветствуй учителей и командиров, усердно им внимай, вовремя и неукоснительно выполняй задания. Свободное от службы и учебы время трать на приведение в положенный порядок формы, чтение и написание писем. Затем – отбой. И так по кругу. Что же в этом неправильного? – скажете вы. Конечно правильно! Только есть одно, но. В этом военно-морском евангелии, апостолы с просветами на черных погонах забыли о том, что главным героям по шестнадцать-семнадцать лет и романтика служения Отчизне смешиваясь с уставом в газированной крови южных юношей часто приводит к не предсказуемым последствиям.

Душными ночами в дортуарах пересказывались страшные легенды Академии. Наша любимая была о второкурснике Джузеппе (варианты фамилии менялись), влюбленного в прекрасную Лючию, дочку богатого ливурнского купца, до которого однажды дошли слухи, что алчный папаша решил выдать дочь замуж. И не за красивого, но бедного Джузеппе, а за толстого и богатого Джованни – о, ужас! – тоже гардемарина, но курсом старше. Когда рассказ о несчастной судьбе Джузеппе доходил до этого момента, в углу Луки начиналось ворчание и сопение. Поначалу, мы с Гали обязательно комментировали эту сцену пьесы, описывая толстого Джованни в самых черных тонах, добавляя к его и так неприглядному облику разные смешные детали. Потом, когда эта история, обрастающая все новыми подробностями, рассказывалась в сотый раз – нам это надоело, а Лука продолжал ворочаться и сопеть. Дело продвигалось к трагической развязке. В зловещий осенний субботний день, коварный дежурный капрал, не взлюбивший Джузеппе за (варианты варьируются от текущих проблем гардемаринов) не выпустил отчаявшегося влюбленного в увольнительную. И, когда нарядный Джованни, в пошитом самым модным портным Ливурно, кителе (дружеские комментарии) гордо шествовал на выход в город, он, не дойдя до ворот был перехвачен безумным влюбленным, исхлестан по лицу и вызван на дуэль (громкие возмущения из нашего угла). Состоялась дуэль (на шпагах, эспадронах, морских саблях, палашах и кортиках – в зависимости от предпочтений рассказчика), которая всегда заканчивалась одинаково. Сладострастный богач лишался головы. Особенно ярко эта часть рассказа преподносилась Гали. Конечно наш друг предпочитал кортики! Когда неуклюжий толстяк, споткнувшись падал на доски спортивного зала, где мы обычно фехтовали, обезумевший влюбленный набрасывался на него со спины, сначала раскраивал горло от уха до уха, а потом, высунув от усердия язык, принимался перепиливать позвоночник. Кровь, из большого тела выливалась на парадную лестницу и капля за каплей падала на лысину адмирала, приехавшего в Академию с проверкой из Ромы. Удовлетворенный победой Джузеппе взбегал на чердак, с которого был виден дом возлюбленной и вешался на грота-шкоте с головой Джованни в руках. Там они и висели, пока их не находили, в четыре мёртвых глаза глядящих в далекие окна красавицы Лючии и ее алчного папаши, чтоб им обоим пусто было! Труп несчастного самоубийцы зарыли без отпевания, где-то за оградой собора Святого Януария, покровителя Ливурно, а останки невезучего толстяка забрали родственники, чтобы упокоить в фамильном склепе. Каково же было их удивление, что когда, через несколько лет, было решено усыпальницу отремонтировать, то голову Джованни там не обнаружили. Призрак Джузеппе неоднократно видели в коридорах Академии, увлеченно спорящим о неведомом с головой убиенного им невезучего отпрыска южных олигархов. Считалось, что увидеть его было большой удачей. Если разговаривающая фигура с головой в руках встретиться тебе до полуночи, то это поможет в любви, а после – к успеху на экзаменах. Из уважения к главной легенде Академии, грота-фал яхты под номером четыре, на которой якобы ходил наш герой, всегда был окрашен в красный цвет.

К Академии были приписаны пять двадцатифутовых гафельных яхт, на которых гардемарины учились чувствовать море и ветер. Двойного сплошного набора лодки с ровной палубой, плавниковым килем, закрытым кокпитом и элегантным свесом кормы, куда приходил гика-шкот. Крохотная каюта в носу за мачтой, блестящий лак дерева палубы, мачты, гиков и гафеля, горящие надраенным огнем медные и бронзовые дельные вещи, белый цвет корпуса, отражающийся в прозрачной воде ливурийского залива – эти яхты были произведением искусства геновианской лодочной верфи Пьюзо.

Через пару месяцев, из общего числа первокурсников, выделялись постоянные экипажи, которые соревновались между собой и старшекурсниками, участвовали в открытых регатах, что активно приветствовалось руководством Академии. Особенно, когда лодки Академии побеждали! Соперничество нашей Академией со Школой торгового флота Геновии вошло в историю лигурийского побережья того благословенного времени. Не было такого послабления для ведущего экипажа или усовершенствования для лодки, на которое не готово было пойти наше начальство – только побеждайте!

Экипажи яхт состояли по правилам из трех человек и, естественно, «банда», из-под крыши Академии плавно переместилась под паруса «четверки». Теория древней науки хождения под парусом проста и понятна, а успех достигается практикой, упорством и удачей, что, сплетаясь, превращается в искусство. Но нам это только предстояло понять.

Внимательно прослушав теоретический курс бегучего и стоячего такелажа, галсов, рифов, шкотов и румбов, снисходительно пропустив мимо ушей практические советы старшего капрала, заменявшего яхт-мастера Академии фрегатен-капитана Лупо Гамбини, мы с энтузиазмом взошли на борт.

По началу все шло совсем не плохо. Одиночные выходы в спокойною погоду в ливурийском заливе, это пенящееся под форштевнем прозрачное море, сверкающая лаком палуба и звенящий белый трепет паруса над головой. Да за такое многим приходилось платить! Праздник продолжался недолго. Из отпуска вернулся сеньор Гамбини и экипажи новичков были поставлены на малый «треугольник».

Так называлась треугольная гоночная дистанция ливурийского яхт-клуба, ограниченная тремя буями, с равными сторонами длиной три морские мили. Ее использовали на малых ветрах, для повышения зрелищности регаты. Старт-финиш находились в ливурийской бухте, а буи были расставлены, с расчетом преобладающий ветров, таким образом, чтобы на дистанции яхты шли всеми возможными курсами. Был еще большой «треугольник», со стороной в семь миль. Как не трудно заметить, по нему гонялись в свежий ветер. Тактика и подготовка лодок в прохождении малого и большого «треугольника» была разной. Решение о главной дистанции открытой регаты ливурийского залива принималось судейским комитетом в ночь перед началом регаты, с целью уравнять шансы участников. В те далекие времена не было научных прогнозов погоды и яхтсменам приходилось пользоваться приметами бывалых матросов и рыбаков, что, зачастую, приводило к смешным курьезам. Впрочем, когда прогноз погоды сделался общедоступным и официальным – курьезов меньше не стало.

Итак, мы вышли на малый «треугольник», и что же? Мы раз за разом проигрывали! Сидящий на руле Гали ругался, как последний биндюжник в порту Хаджибея, Лука багровея лицом, добивал стаксель-шкотами набитый в струну парус на бейдевинде, а я кричал о не правильной тактике и сухопутной сущности моих товарищей. Дело шло к полному фиаско. Нам нравилось ходить на яхте, нам нравилось быть одним экипажем, но, черт-возьми, у нас ничего не получалось!

Ошвартовав «четверку» кормою к пирсу, уложив паруса и прибравши палубу мы, не глядя друг на друга, молча и понуро потащились в казарму. На берегу, заложив левую руку за спину, а правой удерживая у лица папиросу, нас встречал фрегаттен-капитан Гамбини. Широкие льняные штаны, рыбацкий свитер верблюжьей шерсти и загорелое до черноты костистое лицо под форменной фуражкой.

Вынужденно став по стойке смирно, мы отдали честь, а Гали, считавшийся старшим на лодке (рулевой), шагнув вперед, доложил:

- Сеньор фрегаттен-капитан! Экипаж четвертой яхты тренировку закончил! Разрешите следовать к месту службы? – не глядя на нас, капитан, выпустил по направлению горизонта струю дыма османской папиросы.

– Разрешаю.

Развернувшись через левое плечо и сделав по одному строевому шагу, мы опять приняли позы «униженных и оскорбленных» и побрели в казарму. Но не успели мы сделать и десяти шагов, как в спину нам раздалось:

- Четверка, ко мне! – развернувшись на стовосемдесят градусов, мы бросились к яхт-мастеру.

- Завтра идете на большой. – Не отрывая глаза от горизонта произнес капитан. – Блондин - на руль, длинный - на стаксель, бугай - на открен. И запомните – парус должен дышать. – закончив феноменально длинную речь, капитан убыл в противоположную от казарм сторону, оставив нас недоуменно смотрящих друг на друга.

- Что это было? – как не странно, первым опомнился Лука.

- Это значит, что я был прав! Вы – тупоголовые сухопутные ослы, а я вынужден стать вашим командиром. – Торжествующе заявил я и добавил:

- К сожалению.

Гали молчал. Это было неестественно. Более того, это было подозрительно.

- Гали, ку-ку! – Помахал я перед его лицом рукой. – Не переживай, мы же не на нормандском флоте служим. Так что девятихвостую кошку ты на вкус не распробуешь. Ну, может один разик… - Мечтательно добавил я.

- Похоже, завтра будет ветер. – Задумчиво пробормотал Гали.

- А что, сегодня ветра не было? – Округлив глаза вопросил Лука.

- Сильный ветер, Лука. – Подмигнул ему Гали. – Сеньор шкипер – приторно залебезил Гали беря меня под руку - пройдемте в номера. Вам надо отдохнуть перед завтрашним днем. Да и нам, вашим матросам, похоже, тоже.

И был ветер!

С самого утра дуло. Как из трубы. До сорока узлов на порывах. По небу стрелами неслись перистые облака, забивая пятнами, освещенные ярким солнцем барашки волн. Над морем крутилась водная взвесь. Что бы услышать друг друга приходилось становиться боком к ветру. Стоячий такелаж выл.

- Берем рифы? Какую полку? – спросил я.

- Никакую. – ответил Гали. – у нас есть Лука!

Здоровяк непонимающе перевел взгляд с меня на Гали.

- Мастер вычислил сегодняшний ветер и посоветовал поставить Луку на открен, значит он считает, что этого будет достаточно. - перекрикивая ветер быстро говорил Гали. – Ты, Мики, попробуешь применить свои бредовые тактические идеи, я прослежу за парусами, а Лука не даст нам искупаться!

- К дьяволу! –азартно заорал я. – Отдаем швартовы, я привожусь к ветру. Потом ставим паруса. Сначала – грот, потом – стаксель. Поехали!

За несколько минут мы были на стартовой линии. Сидевший в ошвартованной к бую шлюпке фрегаттен-капитан, поднял влаг минутной готовности. Пять лодок, как угорелые носились перед условной стартовой линией между вторым и третьим буем, стараясь занять наиболее выгодную по отношению к ветру и соперникам позицию и, заодно, в процессе этого, постараться не столкнуться.

Над водой раздался звук выстрела.

- Стааарт! – заорал висящий на борту Лука.

Гали, выбивши стаксель, быстро закрепил шкот на нагель и принялся совершать, какие-то пассы гротом.

- Что ты делаешь, идиот?! – закричал я ему, вцепившись двумя руками в румпель, удерживая, пытающуюся увалиться лодку.

- Парус должен дышать! – внимательно глядя на парус прошипел граф.

«Черт с ним» - подумал я. – «Пусть делают, что хотят, а я буду рулить свое»

Мы ушли со старта третьими. Впереди была «двойка», у нее на корме висела «пятерка», за ними, выше по ветру, но с отставанием, в три корпуса неслись мы.

У первого поворотного буя мы отыграли два корпуса у «пятерки».

Притершись к бую, я резко переложил руль вправо, Гали замешкался со стакселем, грот, оглушительно хлопнув, переложился на правый галс. «Четверка», резко накренившись, черпанула левым бортом воду, и мы чуть не потеряли Луку. Гали успел ухватить его за ремень, крен лодки стал критическим.

- Стаксель! – хрипел я, навалившись на румпель.

Лука свалился на палубу кокпита, а Гали, наконец, перебросил передний парус.

Добрав руль на себя, я выровнял курс на второй буй. Ребята заняли свои места. Пока мы справлялись с первым поворотом, «пятерка» увалилась. Мы были с ней на ровне, но выше по ветру. Корма «двойки» была от нас в двух корпусах.

Галфинд – самый быстрый курс и не успели мы прийти в себя от коллизий первого поворота, пришлось совершать второй. В этот раз, наш экипаж сработал, как надо. Я не слишком резко переложил руль, Лука плавно переместился на левый борт, а Гали прекрасно отработал на стакселе.

Курс поменялся на бакштаг. От попутного ветра вокруг стало тише, лодка не зарывалась в волну. Мы висели на корме у «двойки» и ее рулевой, второкурсник Винченце Пяццо, добрый парень из Неаполя, постоянно оглядывался, стараясь не дать нам его обойти. Вот он в очередной раз оглянулся, повернул голову обратно, и я плавно забрал у него ветер своими парусами.

Медленно, но верно мы обходили «двойку» слева. Мои матросы демонстративно отвернувшись от обгоняемой нами лодки, скалились и корчили жуткие гримасы. Экипаж соперников сосредоточенно молчал, а Винченце, поглядывая на нас пытался, что-то сделать с гротом. Впрочем - безуспешно. На третьем знаке мы были первыми.

Во второй раз хорошо повернув «четверка» устремилась к последнему повороту. По прямой достичь первого буя не получалось – ветер дул прямо в лицо. Левентик!

- Идем короткими галсами! Будьте внимательны! К повороту! – опять пришлось закричать мне.

- Готов!

- Готов! – отрепетовали матросы.

Мы пошли в лавировку.

Идущий за нами Винченце выбрал более длинные галсы и на последнем знаке он отставал от нас на пять корпусов.

Последний поворот и финишная прямая в фордевинд. Ветер чуть стих и возжелавший покрасоваться Гали поставил паруса на бабочку. После финишного выстрела яхт-мастера и его крика: «Четвертая!» радостный рев нашего экипаж мог быть услышан на берегу.

Вернувшиеся с гонки экипажи прибирали лодки и весело переругивались.

- Что, Винченце, как тебе вид нашей кормы? – держась за ванты кричал Гали.

- Свезло вам разик, Галеаццо. Порадуйтесь, пока мы добрые. – хмуро отвечал Пяццо.

- Гали, а как ты смог меня удержать? – спросил сияющий лицом Лука.

- Сам не понимаю. Как в тумане все было. – Гали задумчиво почесал голову. – Мики орет – стаксель, стаксель, я тяну тебя и понимаю, что сейчас кильнёмся и в воде, вместо одного тебя, окажемся все трое. Просто не было времени на обдумывание правильного решения.

- И какое решение было бы в тот момент правильным, позволь спросить? – заинтересовался я.

- Позволить нашему здоровяку добираться вплавь, конечно! – оглядываясь на Луку ответил Галеаццо.

- Ах ты… - Лука рванулся вперед, но насмешник уже стоял на пирсе.

- Но, где я, а, где правильные решения, сеньоры?! – убегая от разъярённого товарища, оставил за собой последнее слово паскудник.

Так мы вошли в яхтенную команду академии.

Размеренная жизнь училища катилась по колее. Сон, учеба, тренировки и так по кругу. После трех месяцев учебы, нас начали отпускать в увольнительные «на берег». Кроме провинившихся и наряда, по субботам отпускали всех, а отличники могли прихватывать и воскресенья. Утро воскресенья, Академия в полном составе проводила в церкви Святого Якова Аквавивского, после чего наши умники могли продолжить отдыхать до вечера, а остальным предлагалось «подтягивать хвосты» в стенах альма-матер.

Мои друзья с самого начала прекрасно учились. Знания, которые Лука и Галеаццо получили до Академии и молодые эластичные мозги, позволяли им, не сильно напрягаясь, достигать отличных результатов. Свободное от необходимости заниматься время они тратили на меня, помогая, разъясняя, а иногда и выполняя, к моему стыду, за меня задания. Усилия товарищей и мое упрямство не прошли бесследно. Через три месяца мучений Лука с Гали, издевательски махали мне руками перед уходом в город, а еще через два мы первый раз уволились «на берег» втроем.

Выйдя за ворота, мы, обычно, поворачивали налево и по проспекту Романии, шли мимо нашей церкви и купален Аквавивы, не пустовавших даже в октябре. Потом выходили на набережную Маскани, где жены знатных горожан - дворян и торговцев, выгуливали дочек. В синих кителях, с горящими на солнце, латунными пуговицами, надраенных в ночь с пятницы на субботу, с загоревшими до черноты лицами, контрастирующими с крахмальной белизной рубашек, мы казались себе неотразимыми. Помню, меня, по началу, особенно впечатляло обязательное ношение перчаток. Я периодически разглядывал то одну то другую ладонь, облитую тонкой лайковой перчаткой черного цвета и гордо вздергивал голову, свысока глядя на окружающую нас штатскую публику. То, что у окружающих руки тоже не были голыми, совершенно меня не волновало. Главное, что у МЕНЯ были перчатки!

Ловля на себе оценивающие взгляды девушек и их мамаш мы неторопливо проходили всю набережную, чтобы окунуться в густую атмосферу рыбных рядов. Храня чистоту выходной формы, пронизывали шумный базар по направлению к рыбацкому порту, быстрым шагом миновали его и южный бастион, чтобы замедлиться в торговом порту у стоянок богатых яхт.

Интересное наблюдение я вынес из того времени. В какой бы порт потом не заносила меня судьба, если там стояли яхты, то не сомневайтесь - самая большая и богатая яхта несла на флагштоке «Юнион Джека».

Вдоволь насмотревшись на яхты, мы сворачивали направо, чтобы набережной обводного канала попасть на один из двух островов квартала Малая Венеция, пересекаемый двумя улицами и тремя переулками. Дойдя до двухэтажного дома, глядящего фасадом на главный равелин Новой Крепости Медичи, мы спускались в подвал, над дверью которого висели две огромные кости неизвестного животного и красовалась надпись «Grotta» (пещера).

Два узких зала под сводчатыми потолками древней кладки разделялись стойкой, за которой стоял бессменный хозяин таверны Джулио Капьяроне по прозвищу Рыба. Небольшого роста, пузатый мужчина с круглым лицом и пышными «нормандскими» усами, за красными щеками которого блестели маленькие черные глаза романского прохиндея, а весь в прожилках нос картошкой объяснял экзотическое прозвище персонажа. Повязанным под самую грудь фартуком, Рыба периодически вытирал обширную лысину, от чего она маслянисто блестела, как рында на добром пароходе.

Из не распроданных остатков ежедневного улова, в пяти ведерном медном котле Джулио готовил главное блюдо «Пещеры» - бродет. Как и вся народная средиземноморская кухня, рецепт бродета прост, как правда. Берётся все, что можно за дешево купить или украсть в рыбных рядах и сваливается в котел с притушенными очищенными помидорами, оливковым маслом и вином, еще двадцать минут тушится на медленном огне, сдобренное специями и чесноком и пятнадцать минут настаивается со свежей петрушкой под крышкой. Voila! С полентой или хлебом, горячий или холодный, бродет великолепен! В зависимости от утреннего рынка, Рыба мог нас порадовать запечёнными мидиями, пастой с каракатицами и осьминогами, а то и баклажанами в томатном соусе. И, конечно, тосканский сыр под не менее тосканское вино. Много вина!

Пещера была неофициальным штабом богемы Ливурно. Расположенная в десяти минутах ходьбы Ливурнская Академия искусств выплескивала в подвал Пещеры непризнанных гениев импрессионистской и кубической живописи, декадентской поэзии и философов грядущей революции. Ночи на пролет здесь полыхали споры о настоящем и будущем искусства и мира, ниспровергались классические авторитеты и возводились химерные статуи будущих основоположников. Ораторы воскуривали фимиам у зыбких пьедесталов предводителей фракций, тайно видя на их месте себя. Вся эта кутерьма плавала в лужах красного вина, задыхалась в серых облаках табачного дыма и глядя сквозь дымчатые рюмки абсента, вдыхая едкие миазмы гашиша, угадывала в неясных очертаниях призраки грядущего века.

Обычно соответствующая своему названию, Пещера, в этот вечер напоминала улей, набитый под завязку растревоженными пчелами. Центром людского водоворота был столик в первом зале, на котором в горделивой позе стоял маленький мужчина с лицом нетрезвого Наполеона III и лысым, как колено, черепом. В правой руке он держал перевернутый человеческий череп, а левую картинно упирал в пояс. Одетый в пошитый по ладной фигуре дорогой костюм и странные, светло-желтого цвета сапоги, лысый, видимо, заканчивал начатую до нашего прихода речь.

- У нас больше нет времени для спокойного сна в тени лавров и миртов. Интеллектуалы, объединив свои силы, должны, исполнившись воинственного духа, выступить на стороне рассудка против варварских орд!

Зал взорвался криками, аплодисментами и свистом. Видимо не всем из присутствующих понравилось сказанное. Правда, надо сказать, что речи, постоянно толкаемые в Пещере их беспокойными обитателями, крайне редко получали всеобщее одобрение. Такова уж была эгоистическая природа местной публики. Как правило, они были расположены слушать только самих себя.

- Почему мы должны это слушать?

-Эй, коротышка, вещай из-под стола!

- Как это верно!

-Бре-е-е-е-д!

Не обращая внимания на выкрики, оратор развел руки, как бы охватывая ими весь мир.

- Внемлите мне! Как голосу Зевса из раковины в руке Афродиты! Как Вечному из Дэльф! Ведь я достиг осуществления в своей личности тесного слияния искусства и жизни, я открыл на дне своей души источник неиссякаемой гармонии. Я достиг способности беспрерывно поддерживать в своем уме таинственное состояние, рождающее произведение красоты, и мгновенно преображать в идеальные образы мимолетные впечатления своей богатой жизни!

Достигший полной гармонии маленький, лысый человечек поднес череп ко рту и выпил до дна налитое туда вино. Быстрым движением облизав губы, он уже вознамерился слезть со стола, когда раздался голос нашего доброго трактирщика.

- Габриэле, лучше почитай нам стихи!

Маленький Наполеон, грозно сверкнул глазами в сторону Рыбы, но через мгновение глаза его затуманились, театральным жестом он отбросил череп, тут же подхваченный, кем-то в толпе и поднял вверх выгнутую бубликом правую руку, манерно поводя при этом пальцами. Не снимая левой руки с пояса, бывший оратор, а ныне декламирующий свои стихи поэт заголосил:

Он отрок был в кудрях чернее ночи,

С глазами цвета волн, с мечтой в больших глазах...

Полунагой, в тени шатра сидел он, молча глядя

На жеребят, пасущихся вблизи. Шуршал ковыль

И мрак ложился над долиной. С далью

Она слилась, сожженная пожаром солнца...

На опечаленном дубу цикады пели. Кое-где

Блестящих ящериц змеился след, блестящий...

На жеребят глядел, на спящих сном усталым

Цыган, печальный отрок, и мечтою

Он берег дальний видел. Ему снился

Пустынный берег, ветер, опьяненный солью

Морскими травами расшитые утесы,

И апельсинами пылающие барки,

В даль ярко-синюю плывущие безмолвно

Чтобы исчезнуть в ярко-синей дали...

И снилась ему глубь морей хрустальных,

Зеленая волна, в которой в жаркий полдень,

Как молодой дельфин влюбленный, он играл.

Трепал коварный ветер скорбные деревья,

День отзвучал... В затишье знойном отрок

Сидел, лаская старую гитару в полусне

И песню пел - про море пел он тихо...

Когда неизвестный мне Габриеле начал читать совсем не плохие стихи (мне особенно понравилось, что они про море) зал затих, что в Пещере бывало крайне редко. А поэт, наслаждаясь вниманием, все больше входил во вкус театрального речитатива. При этом он не отрываясь смотрел на странную пару, сидевшую за столом, на котором чтец стоял: коротко остриженного изящного юношу в застегнутом на все пуговицы сюртуке и не снятом с головы цилиндре и богато одетую в черное с серебром, худую, до прозрачности женщину, с каменным, потрясающей красоты лицом.

- Интересно, кто это такой? – задал я вопрос стоящему справа от меня Гали.

- Мики, ты шутишь? – Гали посмотрел на меня, как на приведение.

- Ни чуточки. Какого дьявола я должен знать, каких-то лысых престарелых поэтов, да еще и грешащих содомским грехом, судя по всему. – кивнул я на юношу, которого поедал глазами декламатор.

- Мики - Мики… Я устал уже шутить о твоей дикости, - Гали задрал очи долу. – Но ЭТО переходит всяческие границы!

Пребывая в прекрасном настроении от увольнения «на берег» и всеобщего бардака, творящегося в Пещере, я не стал корчить из себя обиженного.

- Ладно, Гали. Сдаюсь и коленопреклоненно прошу ознакомить меня, дикаря, с цивилизованной личностью этого, не понятно, чем выдающегося сеньора.

- Про этот день, Микеле Риччи, ты будешь рассказывать детям! – Гали напустил на себя такое торжественное выражение лица, как будто сейчас он наградит меня, по меньшей мере, медалью военного отличия. – Перед тобой, великий и ужасный, поэт, писатель, драматург, журналист и пилот, сеньор Габриэле дАнунци!

Не стану отрицать, в словах Гали о моей дикости, особенно в свете культурных маяков Романии того времени, была большая доля правды, но о дАнунци я слышал. Этот человек, своим творчеством и образом жизни, эпатирующем культурные ограничения тогдашнего времени, был известен не только в Романии, но и по всей Европе. Его романами зачитывались и экзальтированные дамочки, и нигилисты-студенты, его пьесы ставили лучшие столичные театры, а рецензии на них различались диаметрально – от обожествления, до полного отрицания и проклятий. Стихи дАнунцио тоже пользовались успехом.

- И, между прочим, он не содомит, а совсем даже наоборот. – проигнорировав мой кивок в сторону изящного юноши, Гали продолжил. – Та, на кого ты киваешь, Ромейн Брукис, галлийка американского происхождения, художница, наследница огромного состояния и, заодно, любовница дАнунци.

- А почему она так странно выглядит? – недоумевающе уставился на галлийку я.

Гали не стал отвечать на мой вопрос, а просто повел рукой по бурлящему залу таверны и мне все стало понятно. По сравнению с тем, как были одеты наши ливурнские эстеты, Брукис выглядела верхом добропорядочности и консерватизма.

- Рядом с ней, - продолжил Гали – Ида Розенгольд, родившаяся, где-то в южных степях Росии, знаменитая танцовщица Большого театра и не менее богатая наследница.

- И она… - предложил я продолжить моему другу.

- А вот в этом и кроется главная интрига. – таинственно зашептал Гали. – говорят, что дАнунци безумно в нее влюблен…

- Иииии… - продолжал подыгрывать Гали я.

- А она влюблена в Ромейн.

- Эээээ… - начал блеять я, переводя взгляд с танцовщицы на художницу и обратно.

- Вот тебе и ээээ, - перекривил меня товарищ.

- Так и, что дальше то, - нетерпеливо тряс я Гали за рукав – не томи!

- Да не знаю я. Пока. – загадочно ответил Гали.

- А откуда ты вообще это знаешь? Про такие страсти в газетах то не пишут.

- Мики, я граф или не граф?

-Ну, граф. Но ведь второй!

- Maiale veneziano! – не обиделся Гали. - Моя семья с ним очень дружна, а сейчас и вы с ним познакомитесь!

И Гали ввинтился в толпу.

Двинувшись следом, я оглянулся на Луку. Наш великан, стоял по стойке смирно и открывши рот не отрываясь смотрел на сидящих рядышком необычных дам. Думаю, чтобы поразить Луку, Купидону пришлось увеличивать главный калибр.

Я взял его на буксир, ухватив за обшлаг рукава. Увалень шел, не разбирая дороги, наваливаясь могучим форштевнем на утлые лодчонки тел живописцев, философов и музыкальных критиков. К счастью, после войны росов с самураями, тараны вышли из моды, иначе, вместо вина, пол Пещеры был бы залит кровью.

У стола мы обнаружили улыбающегося Галеаццо, пожимающего руку, еще не пришедшего в себя, после чтения стихов, дАнунцо. Было видно, что, не смотря на возбуждение, сеньор дАнунцо был рад видеть нашего аристократа.

- Милый мой! – кричал дАнунцо – как я рад тебя видеть! Я знал, что ты здесь, но совершенно не надеялся на встречу. Право, это огромный сюрпрайз! – на нормандский манер закончил он.

- Дядя Габриеле, позвольте представить вам моих друзей Микеле Риччи и Луку Боризо. Мы неразлучны с момента поступления в Академию.

дАнунцо вздернул голову и резким движением подал руку с начала мне потом Луке, задержав на нем взгляд.

- Очень приятно, молодые люди! Прошу, окажите мне честь испить драгоценной влаги тосканских лоз в нашей компании. – жестом приглашая к столу, произнес поэт.

- Сеньоры, вы уже слышали, как зовут наших молодых друзей, - обратился дАнунцо к дамам. - а вам, господа, хочу представить Ромейн Брукис и Иду Розенгольд. Это выдающиеся создания рода человеческого, поверьте поэту, знающего прошлое и заглянувшего в грядущее!

В ответ на это, мисс Брукис приветливо улыбнулась и кивнула головой в цилиндре, госпожа Розенгольд же только пошевелила веками.

Так неожиданно закончив представление, дАнунцо, с самым серьезным видом уселся за стол, куда устремились и мы с Гали. Лука опять застыл столбом, взгляд его не отрывался от сеньоры Розенгольд. Пришлось применить силу, чтобы он уселся рядом с нами.

За столом, кроме упомянутой компании, сидел, глядя в пустой стакан, завсегдатай пещеры, в прошлом художник, а ныне скульптор и просто милейший человек - Иедидия Модильянц по прозвищу Дедо. Не благозвучную, по его мнению, иудейскую фамилию, Дедо сменил на нейтрально-романскую – Модильяни. Родившийся в Ливурно, Дедо Модильяни, после окончания Академии искусств уехал покорять Лютецию Паризиорум, для простоты именуемую Пари, а год назад, воодушевленный идеей создания некоего Храма Красоты, вернулся в родные края, чтобы, поселившись у мраморного карьера, ваять кариатид для будущего храма. Из кариатид получились пока только семь голов, четыре из которых Дедо умудрился вчера продать веселой вдове некоего заокеанского промышленника, каковое неожиданное событие, он и обмывал уже сутки. Три оставшиеся головы стояли в центре стола. Их судьба была темна.

- Как вы оказались в наших палестинах, дядя?

Возбужденное выступлением и нежданной встречей с «племянником» лицо дАнунцо омрачилось.

-Видишь ли, Гаеаццо, месяц назад я поставил в театре Шатле свою гениальную пьесу «Мученичество Святого Себастьяна». Музыкальная мистерия! В пяти действиях! – дАнунцо закатил глаза.

- Дядя, ты и музыку написал?!

- А что, я бы смог! Не веришь?

- Как я могу? – уклончиво пробормотал Гали.

- Да, могу! То есть смог бы. Но в этот раз это сделал Клод. – пренебрежительно продолжил драматург.

- Клод?

- де Бюсси. Гениальное либретто вдохновило его на создание вполне не плохой музыки. Конечно, если бы он чаще прислушивался ко мне… - дАнунцо хлебнул вина. – Но главное! Наша прима! Ледяной ангел северных пустынь! Святой Себастьян наших дней! Ида! Ида!

- Госпожа Розенгольд – Святой Себастиан?! – Гали был явно удивлен.

- Мой мальчик, я понимаю, что сейчас твои помыслы направлены не на подмостки Мельпомены, а на бронированные палубы новейших Левиафанов, но поверь мне – сеньора Розенгольд была неповторима!

Лицо «неповторимого Святого Себастьяна наших дней» было холодно и неподвижно, как камни, которыми забили Себастьяна исторического.

- И что ты думаешь? – риторически вопрошал непризнанный композитор. – Эти ретроградные неандертальцы, эти доктринерские мещане, эти черви на трупе старухи цивилизации нас освистали!

- Не может быть! – Гали прикрыл рот рукой.

- Да. Более того. Спектакль закрыли, а меня… - дАнунцо повернул лицо в профиль, как будто позировал для триумфального бюста. – Меня отлучили от церкви!

У Гали с громким стуком отвалилась челюсть.

- Гальскому кардиналу, видите ли, на понравилось, что Святой Себастьян был ортодоксальной иудейкой и последовательницей Сафо. – дАнунцо врезал своим маленьким кулачком по столу. – Этот духовный наследник Каиафы нынче в фаворе в Святом Престоле. И вот мы в бегах! Гонимые саддукеями в пустыню Иудейскую. Но они не дождутся, что бы я посыпал голову пеплом! Факел возрождения в моей руке, не затушить слабыми ветрами старческих задниц, хоть и прикрытыми ризами!

Буря, поднятая новостями о противостоянии между передовой европейской культуры и реакционным духовенстве, постепенно стихла.

дАнунцо, пренебрегший черепом, ухватился за стакан с кьянти и кивнув на странные головы Модильяни, вопросил:

- Итак, молодые люди, что вы на это скажете?

- А, что бы ты хотел услышать, дядюшка Габриэле? – сделав удивленное лицо, ответил вопросом на вопрос хитроумный Гали.

- Я хотел бы услышать, что думают об этих кусках мрамора люди, олицетворяющие собой, как минимум, военное возрождение Романской империи. – пафосно возопил дАнунцо.

- Могу сказать, что это женские головы, - делая вид, что внимательно рассматривает их, задумчиво произнес Гали. – Две из них относятся к восточному… Скорее иудейскому типу, а одна, явно, африканская.

- Так-так. Что еще?

- Головы утрированы, стилизованы под дикий африканер. Выполнены в экспрессивной манере. Судя по тому, что их четыре сестры были проданы, эти тоже имеют некую финансовую ценность.

Дедо поднял от созерцания стакана голову со всклоченными, жесткими, как у коня, темно рыжими волосами и заинтересованно следил за разворачивающимся диалогом псевдородственников, переводя с одного на другого взгляд хмельных, карих, почти черных глаз.

- Галеаццо, мой мальчик! Ты сейчас говоришь, как трибун ангустиклавий, на докладе у легата, держа в руках голову военного вождя варваров, напавших ночью на лагерь легиона.

- А как, еще я могу их описать? – Гали хитро смотрел на дАнунцо – я же будущий офицер. Может быть и офицер штаба. Даже, чем черт не шутит, Главного Штаба!

И тут раздался трубный глас нашего великана.

- Голова ее, как очищенный миндаль, а ресницы, как паутина черной вдовы. Глаза темны, как небо перед штормом, а нос несет вперед, как белый кливер в бакштаг. Уста красны кровью нашей, пролитой в будущей битве. Красны, над зубами мраморными, обелисками наших могил, но брови, черные крылья орлана, дают надежду. Надежду на безмятежный сон в этих мягких и кудрявых джунглях волос…

Этот панегирик, наш бесстыдник, выдал, не отрывая взгляда от Иды Розенгольд. Для стеснительного и неуклюжего жителя древних Сиракуз, подобная речь, сказанная в лицо взрослой, чарующей ледяным светом, потусторонней красавице, была сродни самоотречению. Смертному подвигу во имя… любви? Не знаю.

Одновременно с восхищением словами друга, я четко понимал, что если бы мне пришлось описать голову сеньоры Розенгольд, то я бы смог промямлить только про Золото и Розу.

Общий ступор от неожиданного выступления Луки попробовал прервать дАнунцо. Резко повернувшись к Луке, он сквозь зубы прошипел:

- Не плохо, юноша.

В это время, очнувшийся Модильяни, тыча указательным пальцем в ожившую Розенгольд, проревел:

- Мадам! Вас! Я должен сделать вас! Вы будете восьмая!

Порозовевшая Ида медленно повернула точеную головку к возбудившемуся скульптору, показала ему кончик заостренного розового языка и неожиданно глубоким, для такой тонкой фигуры, голосом произнесла:

- Милый Дедо! Ты предполагаешь, что можно сделать подобную МНЕ? – повысила голос она.

- Да! Можно! – Модильяни замотал головой. – Не сделать! Изваять! Воплотить!

Скульптор, резко приподнялся над стулом и в жесте отчаянья протянул к танцовщице руки. Вино, вторые сутки, бродившее в Дедо сыграло с ним злую шутку, его бросило вперед и, чтобы окончательно не упасть, он оперся руками о то место, где у госпожи Розенгольд должна была располагаться грудь.

После кунштюка нашего добрейшего художника, события за столом понеслись вскачь. Писатель, поэт и пилот резким хуком справа отправил, не успевшего принять ровное положение, Модильяни, под стол, рыбкой скользнув за ним. Защитника женской чести, принявшегося душить поборника вселенской красоты, пыхтя оттаскивал в сторону второй граф Кортелаччо и Букари. Наследник сикелийских миллионов и, как выяснилось, пылкий влюбленный, вскочил с места и краснел лицом потеряв атакующую инициативу. Ведь обидчик предмета его обожания вот-вот испустит дух от усилий вождя декадентской революции Романии, а покой вожделенных мест верхней части корпуса, легко забронированного константинопольским шелком, совершенно не пострадал в результате пальпирования не признанным архитектором Храма Красоты, по причине визуального отсутствия таковых.

Отшатнувшись от стола, я один вел наблюдение за развитием событий на театре военных действий. От моего внимания не ускользнул короткий шепоток госпожи Иды направленный в милое ушко под цилиндром, а также озорные взгляды Ромейн брошенные сначала на Иду, а затем на Луку. Шаг сеньоры Розенгольд в сторону застывшего влюбленного, короткое ласковое касание его щеки и неожиданный выход из боя шалой троицы с последовавшим бегством с поля сражения.

Тем временем, драка мопса и спаниеля под столом закончилась ничьей. Красный и потный дАнунцо диким взглядом обводил опустевшие места за столом. Все еще не протрезвевший Дедо, дрожащими руками набивал трубочку гашишем. Восхищенный, развернувшимися с его участием событиями, Галециано, исподтишка показывал мне большой палец. Пауза длилась не долго.

- А где дамы? – жалобно спросил у меня дАнунцо.

Гали, стоящий у него за спиной, махал мне руками и делал страшные глаза.

- Ушли. – хлопая, как дурачок глазами ответил я.

- Куда?

Я пожал плечами и опустил очи долу.

Скорчив злобную гримасу, властитель европейских дум, не прощаясь, быстрым шагом направился к выходу. Мы же с Гали вернулись обратно за стол.

- Ну что, сеньоры, повеселились? – появившийся из ниоткуда Рыба, печально смотрел на царивший вокруг нас разгром. – Кто за это платить будет?

- Однако, сеньор Капьяроне! – начал возмущенный второй граф.

Но тут, из облаков ядовитого дыма, окутавших край стола, раздался приглушенный голос маэстро Модильяни:

- Милый Джулио! Вы, как человек тонко чувствующий настоящее искусство, в качестве компенсации за причинённые неудобства, надеюсь, соизволите принять в дар эти головы.

Дедо, королевским жестом обвел беспорядочно лежащие в лужах вина и потеках бродета две иудейские и одну африканскую голову.

Принявшись оттирать фартуком произведения постмодернистского искусства, трактирщик бурчал себе под нос:

- У меня скоро некуда будет этот мусор девать… а деньги? Где деньги я вас спрашиваю?

- Сеньор Капьяроне! – вступил в разговор я. – Мы не уходим. Возобновите банкет!

На вопросительный взгляд Рыбы я, чуть надув щеки и солидно кивнул головой, намекая на безусловную платежеспособность. В ответ, трактирщик, недоверчиво покачал головой и отложив идолов в сторону, принялся убирать со стола.

- Кубизм – абсолютное зло! – все тише и тише говорил Модильяни, пока мы с Гали поглощали безупречный бродет. – Как? О, боги, скажите, как углами и прямыми можно рассказать о Земле, Солнце и Луне? О женской груди и…

- И заднице! – немедленно добавил перца, в пафосную речь маэстро, Гали.

- И заднице? – недоумевающе повторил Дедо. - Мысль об истинном искусстве, основанном на борьбе с кубизмом и популяризацией женских задниц, окончательно подкосила мастера. Смешавшись в его мозгу с литрами красного вина и ядом гашиша, мысль эта, повалила голову ливурнца на стол.

Я пальцем потыкал его в бок, а Гали прислушался к дыханию.

- Готов!

- Живой?

- Вроде, да.

- Alla salute! – поднял бокал я.

- Alla salute! – вторил мне друг.

Лука не появился ни на утренней службе, ни к обеду. Только под вечер, сикелианский дон Жуан явился пред наши очи. Общая помятость, мешки под глазами и улыбка победителя, во все тридцать два зуба Гаргантюа, между которых, как известно, застревали быки. На все вопросы плутишка отмалчивался и блаженно жмурился, как кот в апреле, на теплой стенке пирса. Это особенно бесило Галеаццо. В раскрепощенной голове аристократа всплывали картины, одна затейливее другой!

- Да как же так! – зудел, яростно завидующий Гали. – Где Бокаччо и Декамерон, а где купцы из Сиракуз? Неужели бог - любитель абсурда? Ведь, согласно сюжету, рога «дядюшке» должен наставить «племянник». При чем, сначала, с официальной любовницей, а уж потом, в кульминации, и с ее молодой матушкой-герцогиней. Красавицей и затворницей, хранящей себя для всевышнего, но отдавшейся юноше под влиянием ослепительной вспышки страсти…

- Вы бесплодный выдумщик, граф, а бог, как известно, на стороне больших батальонов. – говорил я, некультурно тыча пальцем в объемистую фигуру шалуна из Сиракуз.

Лука не отвечал на атаки Галеаццо. Он был занят своими переживаниями. Сладкая парочка, вместе с бодливым «дядюшкой», через неделю после описываемых событий укатила на юг и юному Казанове не оставалось ничего, кроме как писать бесконечные письма предмету своего обожания. Писать, рвать и опять писать.

Зависть, которая мучила Гали – меня миновала. А вот любопытство осталось. Но выяснить по скольким адресам Лука писал любовные письма мне так и не удалось. К тому же, в связи с отсутствием возбуждающих профилей, Лука пришел в себя, только на высоком лбу великана появилась морщинка – первая рана любви!

Время шло. Перестали лить холодные зимние дожди. Ровный и жаркий ветер мая пришел на смену резким мартовским порывам и апрельским робким дуновениям. Мы закончили первый год обучения. Гардемарины разъезжались на короткие летние каникулы. Все рвались домой, к привычным с детства пейзажам, близким людям, а нам не хотелось разлучаться! Каждый, из нашей троицы, вел свою рекламную компанию, завлекая двух других товарищей к себе.

- Послушайте, болваны! – атаковал нас Гали. – Зачем вы поступили в Военную Академию? А? Чтобы летом кушать поленту из рук, обожающих великовозрастных чад, мамуль? Поехали со мной! Гарантирую, что запах морской брони, нагретых палуб и густого угольного дыма еще долго не выветрится из вашей кожи. А какие у нас в Таранто офицерские дочки… Их никто не может посчитать, а возвращаясь на каникулы из монастырских школ, они грезят такими фантазиями, которые и не снились вам в короткие одинокие ночи в казарме!

На эти речи, Лука, непременно, пренебрежительно фыркал, что, необычайно выводило Гали из себя.

- Это просто смешно, граф! – парировал я – Мы всю оставшуюся жизнь будем вдыхать угольную гарь и задыхаться в раскаленных стальных каютах, а ты предлагаешь и последние свободные дни посвятить этому? А вместо того, чтобы под оглушительный грохот фейерверка, пить вино под жареную сардинку, качаться на ночной волне лагуны перед площадью Сан Марко на феста дель Реденторе, а потом преследовать пленительных сеньорит в лабиринте рив, мы будем развлекать девственных католических школьниц под присмотром их строгих мамаш?! Ты, случайно, не пациент Венского доктора Мазоха?

- Проболтаться на «ривах» вонючих каналов, наблюдая, нетрезвым от дешевого вина взглядом, за неясными контурами женских тел и лиц, скрытыми под плащами, капюшонами и масками! Право, очень интересно, Мики! А еще, на глазах у праздношатающейся публики, быть поколоченными слугами на ступенях, какого-нибудь древнего палаццо! – Лука входил в раж и гулкий голос его заполнял дортуар. – И все это, вместо того, чтобы предаваться отдохновению в освежающей тени тополей нашей загородной виллы под Сиракузами, где быстроногие загорелые селянки доливают в бокалы холодное вино, и решать, пойти ли искупаться вечером в теплом, ласковом море, или, под низким звездным небом, нанести визит соседской вдове и ее трем дочерям, или провести ночь в одной из таверн Палермо, где не брезговали развлекаться Арагонские короли!

- Вот от кого не ожидал такого маневра! – Бросаюсь я на сикелийского пройдоху и начинаю его мутузить. - Лука, да ты, оказывается, мастер бить исподтишка. Испанские гверильяс и роские «partisan», могли бы у тебя поучиться!

После долгих ночных споров было выработано коллегиальное решение. Мы разъедимся по домам и дадим родным натешиться объятиями и причитаниями о нашей худобе. Обязательно употребим огромное количество еды в компании близких и дальних родственников. После чего, Гали приедет ко мне в Венециум, где мы примем участие в карнавале, к сожалению, без Луки, у которого в это время оказались, какие-то (ха-ха) неотложные дела. После чего, уставшие от увеселений сеньоры Риччи и Чиани, поедут отдохнуть душой и телом на виллу семейства Боризо, что в окрестностях Сиракуз, где их с завистью и нетерпением дождется младший сын этого уважаемого семейства, переделавший, к тому моменту, все свои таинственные дела.

Конечно же, этот план был закреплен тройным рукопожатием и распитием соответствующего кувшинчика в «Пещере».

И вот я стою на пороге отчего дома. На мне легкие льняные брюки, матросская рубаха с черным отложным воротником, красный шейный платок, завязанный «воровским» узлом, на голове – канотье с широкой черной лентой, а в руках большое домотканое полотенце. Я уже неделю, как дома. Зацелован сестрицами и облит обильной материнской слезой. Отец – в море, но это не отменило трехдневного застолья, из-за чего, похоже, я набрал пару-тройку фунтов лишнего веса, каковой иду прогревать на берег лагуны.

Проходя мимо церкви, помахал отцу Флавио, активного участника праздника семейства Риччи, пообещал не снимать шляпу трем старушкам в черном, сидевшим на скамье у аптеки, ведь сегодня необыкновенно жаркое солнце и можно получить солнечный удар и вежливо отказался знакомиться с какой-то необыкновенной Луизой. Красавицей, обладающей добрым нравом и необыкновенными талантами в кулинарии.

- Сеньоры, я полностью доверяю вашим рекомендациям, но зачем разочаровывать эту замечательную девицу? Ведь королевским гардемаринам запрещено жениться. Вот получу чин, тогда - обязательно!

Уже уходя, услышал за спиной обмен мнениями пожилых сеньор, о том, что они совершенно не ожидали, что из такого разгильдяя, каким был сын капитана Риччи, получится такой воспитанный молодой человек. Вот, что делает с распущенной молодежью королевское образование!

Пропустил стаканчик красного в бакаро «Ключ и сеть», где Длинный Бока, худой и грустный хозяин заведения, делал прогнозы на лов каракатицы и уныло жаловался на жену, мать и сестру.

Уверив Боку, что все у него обязательно наладится и выразив уверенность в росте популяции каракатиц в окрестных водах, я вышел за двери, с удовольствием закурил папиросу и неспешно направился к берегу.

В метрах пятидесяти от берега, коптя небо серым дымом двух выхлопных труб, носился узкий и длинный белый катер. Вот, рык двигателей поднялся на пару нот вверх и катер, приподняв корму, как будто полетел над морем. Прямой форштевень выскочил из воды, показалась часть днища, окрашенного в красный цвет. Складывалось впечатление, что лодка касалась воды только частью миделя днища.

У деревянного причала, левым бортом был ошвартован брат-близнец удивившего меня катера. Узкая – меньше четырех метров, двенадцатиметровая деревянная лодка с синей единицей на левой скуле, не была покрыта палубой. По миделю, на усиленных днищевых стрингерах располагались два двигателя. От них, в корму уходили гребные валы. Между валами, в районе будущего кокпита была установлена рулевая колонка со штурвалом за которой тянулась система рулевых тяг. В носовой части, перед моторами, был виден цилиндрический бак, литров на двести горючего.

Забытая папироса обожгла мне пальцы. От неожиданности, я громко чертыхнулся и два человека в промасленных холщовых робах, увлеченно копавшиеся в правом двигателе с удивлением обнаружили меня, стоявшего над ними, на шатких досках рыбачьего пирса.

- Доброго дня, сеньоры! Удовлетворите мое любопытство! Что это за зверь? Помесь швейной машинки герра Зингера и гондолы?

Седой моряк, дернув щекой, не удостоил меня ответом и вернулся к копанию в моторе, а вот чумазый, конопатый пацан, стоявший рядом, яростно сверкнул на меня голубыми глазами под синим беретом с красным помпоном и, ломающимся голосом выдал:

- Andare in mona, carbon!

Надо сказать, что у нас в Венециуме, в отличие от других мест Романии, отсылка к вожделенному женскому сокровищу, не являлась ругательством, а было, скорее, дружеским пожеланием. Культ легкого флирта и любовных проделок давным- давно стал отличительной чертой нашего города, а вот испанский cabron – это было резко и грубо!

Пожилой механик резко разогнулся и повернулся к мальцу.

- Прекрати сейчас же, Санди! – на что конопатый пацан, еще раз зло взглянув на меня, вернулся к мотору.

- А вы, молодой человек, идите, куда шли и там упражняйтесь в УМНЫХ шутках. – добавил седой уже мне.

Пожав плечами, я спустился на берег и разлегшись на горячем песке продолжил наблюдать, как странный катер носится по тихой воде лагуны.

Солнце продолжало припекать, и я уже принялся снимать с себя одежду, чтобы наконец освежиться в прохладной воде, как вдруг до берега донесся громкой хлопок и над поменявшим курс катером показался клуб черного дыма. С борта у пирса начали что-то кричать – было видно, как две маленькие фигурки пытаются потушить начавшийся пожар. Густой цвет дыма над катером сменился с черного на белый и по не многу начал убывать. Седой замер на конце пирса, вглядываясь в море из-под поднятой козырьком ладони.

Выбежав на пирс, я подошел к застывшему механику.

- Послушайте, сеньор! Я вижу – у вас авария, надо забирать лодку с воды, а буксира нет.

- Вы, что-то можете предложить? – сквозь зубы спросил меня моряк.

- Видите, там слева лежит лодка? Это четырехвесельный ялик старого Пьетро Болизио. Помогите столкнуть его в воду, и мы отбуксируем ваш катер к берегу.

- Быстрее, Санди! – крикнул уже на бегу седой.

Как смогли быстро, мы вытолкали баркас на воду. Усевшись на загребную пару весел, я быстро набрал темп, получив два раза «топором» в спину от явно давно не седевшего на веслах седого моряка. Малыш Санди, пристроенный на руль, азартно задавал темп гребли писклявым «раз-раз» и с периодичностью маятника вскакивал с кормовой банки, вглядываясь в качающийся и дымящийся на воде силуэт.

Когда мы подошли к терпящему бедствие катеру, дыма над ним уже не было. Сильный запах сгоревшего масла и бензина перемешивался в воздухе с запахами сгоревшего окрашенного дерева. Обугленные моторы, бак и черные подпалины дерева корпуса вокруг них.

- Мы дали полный, синьор Атиллио, - быстро говорил черный от сажи матрос, принимая у седого буксир. – Когда хлопнул правый.

- И здесь правый – поморщился седой Атиллио.

- Потом и загорелся левый, - продолжал первый матрос.

Второй в это время баюкал на корме обожженную руку.

- Мы начали заливать их водой…

- Боже мой! – вскричал Атиллио, который в этой компании, похоже, был старшим. – Это я виноват. Ни инструкций, ни противопожарных матов…

- Вот так вот, как-то... – понурился моряк.

- А бак? Что было с баком? – сузил глаза Атилло.

- Он только вспыхнул и сразу потух. Бензина было на донышке…

- Взрываются пары бензина, - уже тише пробурчал Атилло. – Джузеппе, как ты там? Терпишь?

- Терплю, сеньор Бизиро, - сквозь зубы ответил второй моряк, которому сопляк Санди заматывал тряпкой, оторванной с подола робы, руку.

- Хорошо. Идем к берегу. Там берем «двойку» на буксир и идем домой. Оттуда отвезем тебя к врачу.

- А если и на «единице» рванет? – захныкал второй матрос.

- Значит так будет угодно Господу, Джузеппе! – зло ответил Атилло, не глядя на пострадавшего. Минуту помолчав, уже более спокойным тоном добавил. –Ничего. Все будет хорошо.

- Но, папа! – прорезался, оказавшийся сыном седого, Санди. – Мы же так и не разобрались с правым?!

- Ничего, - повторил Атилло – пойдем на одном. Мощности при таком море хватит.

- Сеньор Атилло – влез в разговор я. – Позвольте вам помочь и в этом деле. У вас один раненный и один мальчишка, - при этом Санди опять злобно зыркнул в мою сторону – думаю, что я окажусь кстати.

- Что ж, молодой человек, - Атилло подал мне руку. – я принимаю вашу помощь! Спасибо за ваше участие.

Пожав руку Атилло, я представился. В ответ и Атилло назвал себя:

Я – Атилло Бизиро, хозяин и главный конструктор верфи «Общество Морских Машин Венециума», а этот «мальчишка» - моя дочь Сандра. – улыбнулся Бизиро.

Оказавшаяся дочерью, Сандра, продолжавшая стоять на корме погорельца, не преминула показать мне язык.

- Видите ли, Микеле, - начал свой рассказ конструктор, когда мы малым ходом тянули «двойку» на верфь – дела на верфи идут не шатко – не валко, акционеры ропщут и я решил принять участие в гонке на Международный Нормандский Приз. Идея понравилась. И вот. Два катера с поперечными реданами, смещенными в мидель и двумя двигателями производства завода Фиат, по 400 лошадиных сил каждый. Корпус двойного косого набора из прочной и легкой канадской сосны.

- А палуба будет? Каюта? – с интересом спросил я.

- Обязательно. Это входит в правила. Катер, принимающий участие в соревнованиях, должен быть пригодным к использованию обычными людьми.

- Но показатель победы, это…

- Конечно скорость! Скорость, скорость и еще раз скорость, черт побери!

- И как у вас с этим, сеньор Атилло?

- Пока – никак. – густно сказал Бизиро. - Сегодня предполагал провести первые ходовые испытания. Пока без обстройки. Устойчивость, работа моторов, управляемость. И вот – фиаско. Три двигателя из четырех вышли из строя. И в каком они состоянии, еще придется разобраться.

- Сеньор Атилло, я не большой специалист по моторам, да и в конструировании тоже, но я кое-что понимаю в море и мне крайне симпатичны эти ваши лодки. У меня есть две недели каникул, и я с удовольствием помогу вам, например, испытателем!

- Дорогой Микеле! Я буду рад принять от вас любую помощь, да вот незадача, - опустил глаза конструктор – я сейчас ограничен в средствах и не смогу…

- Это исключено, мастер! – перебил я Бизиро. – давайте решим, что гардемарин флота Его Величества Риччи, проходит добровольную практику на испытаниях новейшего быстроходного катера означенного флота! Думается, за это должны доплачивать вам, а не мне!

После этих слов Аттило громко рассмеялся и протягивая мне руку закончил:

- Что ж, по рукам, сеньор гардемарин! Добро пожаловать на борт!

- По рукам, мастер! – крепко пожал я руку конструктора. – Спасибо! Я очень рад.

Пока мы конструктивно беседовали с инженером, сидевшая на руле Сандра, всеми силами, пыталась отрастить ухо размером с работающий левый двигатель.

От не удовлетворенного любопытства ее конопатое лицо покраснело, а сузившиеся, как у кошки глаза пристально следили за мной и Аттило. Поймав ее взгляд, я, криво усмехаясь, двумя пальцами показал на себя и ткнул рукой по направлению уже видневшейся верфи. На уличном языке это жест означал: «Будь осторожен, я слежу за тобой!» Судя по фырканью и отвернувшемуся от нас с инженером чумазому личику, смысл жеста Санди знала.

Вторую неделю я пропадал на верфи Общества Морских Машин. Мама по началу обижалась, что не провожу время дома, а шляюсь неведомо где. Пришлось объясняться. Пришлось придумать фантастическую историю про работу на верфи по заданию Академии. Мол, мое начальство заинтересованно в катерах сеньора Бизиро и выбрало меня для контроля за ходом работ! Ну, как иначе? Ведь ее Микеле самый умный и самый ответственный! Недаром он столько был в море с лучшим капитаном Венециума. Кому, как не Мики поручать такое ответственное задание, не правда ли, отец Флавио?

Мы все врем матерям. Чем больше любим – тем больше врем. Мы уверены, что матерям за нас волноваться вредно и качаясь на стремительных волнах жизни, мы пытаемся их успокоить. Поднимаясь наверх мы машем им рукой, а опускаясь – или молчим, захлебываясь, или громко, надрывно шутим, чтобы они не увидели правду. И вот уже не видно берега и стоящей на нем фигуры пожилой женщины, а море несет нас все дальше к горизонту и среди бушующих волн, мы бы и хотели сказать последние правдивые слова, но некому. Только ветер, пена с летящей волны и глухие чайки над головой…

Утро мое начиналось засветло. Звеня стержнем рукомойника, я умывался не остывшей после жаркого дня водой, чистил зубы, окуная щетку с жестким лошадиным волосом в круглую банку зубного порошка и мчался на кухню, где меня ждала огромная порция фритатты. «Потому что мальчик совершенно оголодал в этих академиях и, если бы у нее была такая возможность, она бы объяснила, что должен сделать Его Величество с тамошними безрукими коками и ворами-интендантами». В печи уже настаивалась лазанья, большая часть которой поедет в узелке со мною на верфь, где в обед, с завидным аппетитом и комплементами, будет съедена вместе с рабочими, а иногда и с сеньором Аттило. И только Сандра, задирая свой, чуть курносый нас, будет, якобы, не глядя на нас, независимо проходить мимо, огрызаясь на несущиеся ей вслед предложения.

Запивши обильную фритатту чашкой ароматного абиссинского кофе, целый мешок которого, привезенного отцом из последнего рейса, стоит в передней, я бежал на улицу, чтобы успеть подсесть на повозку молочника, развозившего парное крестьянское молоко до района верфи.

В семь часов я на верфи, и я там не первый! Сеньор Бизиро, тихонько напевая, стоит у чертежной доски, а Сандра уже успела поругаться с Джузеппе из-за плохо набитого сальника левого гребного вала «единицы».

Поздоровавшись со всеми, переодеваюсь в робу и иду регулировать рулевые тяги на той же «единице». Сегодня у нас знаковый день – повторные ходовые испытания, провалившиеся при нашем знакомстве. Если повезет и не подведет техника и море – выйдем на мерную милю. Решено, что я пойду на руле, а моторами займется Джузеппе – он уже вполне в них соображает.

Естественно, что состав испытательного экипажа был несколько раз опротестован некой юной энтузиасткой водно-моторного спорта. Правда, ее попытки подвести под дисквалификацию весь экипаж или, хотя бы, произвести в оном замены, не увенчиваются успехом. Местный главный судья, а, по совместительству, сеньор директор и главный инженер, не принимает протесты, и повелительным голосом, дополняя его величественными жестами, указывает возмутительнице спокойствия на ее место в табеле о рангах, подчиненного ему предприятия. Понурив голову, но не покорившись, окутавшей верфь атмосфере деспотии и разгильдяйства, означенная особа идет проверять работу магнето обоих моторов катера номер два.

И вот мы в лагуне. Инженер, с Сандрой и Пьетро, находились на небольшом одномоторном катере, ошвартованном на том же причале носом на воду. Катер был оснащен проверенным буксиром, инженер – десятикратным биноклем завода Цейса, а Сандра – швейцарским секундомером и жестяным рупором, с помощью которого, согласно теории доктора Фрейда, она надеялась сублимировать свои командирские амбиции. Пьетро безотлучно находился у двигателя, чтобы, при необходимости, произвести запуск и дать ход.

У нас на борту было три противопожарных мата, предназначенных для тушения одновременного пожара двигателей и бака. И два спасательных круга – последняя надежда моряка. К месту испытаний мы дошли на буксире, дали командному катеру время причалить и после команды инженера занялись намеченным делом.

При нейтральном положении рычага редуктора, Джузеппе, на правом двигателе убрал крышку обеднения смеси, выставил на одну четвертую газ и крутанул магнето. Мотор молчал. После третьей попытки, двигатель рыкнул, выбросил клуб черного дыма и заглох.

- Давай еще! – крикнул я.

Джузеппе кивнул, закрыл крышку обеднения смеси и опять закрутил колесо. Мотор чихнул и заработал!

Повторили операцию и на левом двигателе. При двух работающих моторах переговариваться на борту не было никакой возможности, но это было учтено на берегу. Для управления катером, мы с Джузеппе договорились о не хитрых жестах, а с командованием общались посредством трех флагов: черного - «Внимание», белого - «Старт», красного - «Стоп» и комбинации черного с красным - «Прошу помощи».

Выставив руль в положение компенсации от работы левого винта, я подал команду Джузеппе – «левый, малый вперед» и лодка стронулась с места. «Правый, малый вперед» - лодка добавила хода, а я перевел руль в нейтральное положение.

При полном отсутствии волны катер отлично слушался руля и уверенно шел по прямой. Джузеппе добавил ход до среднего. Закачалась корма, под носом захлюпала вода - катер становился и сползал с редана.

- Оба, полный вперед! – сначала подняв два пальца вверх, а затем и большой, скомандовал я.

«Единица» чувствительно скакнула, приподняла корму и ударяясь реданом о гладкую поверхность лимана понеслась вперед. Ветер хлестал по лицу и выдавливал слезы из глаз.

- Нужны очки. Как у самокатчиков! – пронеслось у меня в голове. – И кожаные шлемы с закрытыми ушами и завязками под подбородком. А то выдует оставшиеся мозги.

Из-за близости воды, рева двигателей и свиста ветра, казалось, что ты летишь на артиллерийском снаряде!

Пора было входить в циркуляцию. Слишком сильно дав штурвалом «лево на борт», я чудом успел среагировать и вернуть катер на днище, когда из воды, завизжав, вышел правый винт, а катер вознамерился черпануть левым бортом воду. По идее, если бы это произошло, лодка должна была мгновенно перевернуться и зарывшись носом уйти под воду!

-Porcu Dio! – Джузеппе упал коленями на паелы и обоими руками вцепился в банку.

Я, шипя выдыхал сквозь сжатые зубы воздух и качал штурвалом руль. На углах в десять – двенадцать градусов, катер, сильно кренясь, оставался на редане.

- А что же будет на волне? – размышлял я, сбросив скорость и направляясь к началу «мерной мили».

Развернувшись на малом ходу, скомандовал Джузеппе убрать газ и дождавшись полной остановки поднял черный флаг. На командирском катере подтвердили знак «Внимание», после чего, одновременно с белым флагом, забыв про договоренные жесты, я азартно заорал:

- Avanti!

Полторы мили полного хода, и на командирском поднят красный «Стоп», а мы на среднем подходим к пирсу. Джузеппе переходит на нейтраль, мы, какое-то время катимся без усилия, а потом, по заранее договоренному жесту, Джузеппе дает малый вперед левым и назад правым. Лодка, идущая под углом к пирсу, плавно притирается кормой, и мы становимся лагом у стенки. Джузеппе глушит моторы и принимает от Пьетро носовой швартов, а я креплю на утку конец поданный Сандрой.

На пирсе, потрясая секундомером и блокнотом, метался торжествующий инженер.

- Микеле! Тридцать шесть с половиной узлов! Это потрясающе! Вы – герой!

- Сеньор Аттило, ну, какой я герой? А лодка действительно быстрая. Я бы сказал – очень быстрая!

- Не знаю, Микеле. Может и не герой, но везунчик – это точно! У меня расчетные – тридцать пять узлов, а у вас получилось на полтора узла больше! И главное, без инцидентов!

- Эй, герой, - подозрительно на меня поглядывая, вклинилась Сандра, – движки не запорол?

- Сеньорита, движки в порядке, да и редуктора выдержали, - не дал мне ответить Джузеппе, - видели, как мы дали задний ход перед причалом?

- А о чем мы договаривались, Джузи? – тихо и вкрадчиво начала Сандра, - о чем я битый час тебе талдычила, а?

- О чем? – потихоньку отходя от нее вопросил Джузеппе.

- О том, что ты, вместе с этим гардемаринчиком недоделанным, НЕ ДОЛЖНЫ были включать задний! – уже орала разъяренная Санди, - редуктора сырые! Мы их не перебирали! А может ты знаешь, Джузи, сколько стоит один редуктор?

Вот, как оно часто бывает в жизни. Ты, в яростной кавалерийской атаке остался один из эскадрона жив, весь в грязи и крови бросаешь под ноги генерала захваченное вражеское знамя. Генерал прижимает тебя к впалой груди, пускает обильную старческую слезу, срывает с себя весь в брильянтах орден, чтобы приколоть на твой изорванный ментик, как из-за спин свиты показывается, какой-то плюгавый человечишка, что-то шепчет старику в ухо и вот слезы уже высохли, орден вернулся на место, а тебя, еще мгновение назад, героя и сверхчеловека, тащат, заломив руки в трибунал… а все потому, что плюгавый этот человечишка, по совместительству еще и королевский прокурор. И есть у него бумага, а в бумаге черным по белому написано, что мол так и так, офицеришка этот виновен в продаже десяти фунтов казенного овса, из-за чего лошадь любимого адъютанта главнокомандующего споткнулась и оный юноша врезался буйной головушкой в камень. И остался лежать. Бездыханный. А главнокомандующий в печали, потому, как юноша этот был любим им так, что стыдно сказать, а когда маршал в печали и война не воюется и чины с наградами не идут. А виновник - вот же он! Хоть и герой, конечно, но кто его знает, где он это знамя подобрал? А документик - пожалуйте. Не стоит сомневаться – окончательный и все разрешающий документ!

Так или иначе, а Джузеппе надо было спасать. И даже не из-за большой любви к механику, а потому, что, когда мелкая фурия утопит его, она примется за кого? Правильно - за меня!

- Мадемуазель, побойтесь бога! Что же вы так на Джузеппе? – начал я с нелюбимой Сандрой обращения. – Команду ему давал я. И давал потому, что мы на ис-пы-та-ни-ях тех-ни-ки! – по слогам и отчетливо проговорил я, - а испытания техники нужны зачем? Затем, чтобы ис-пы-ты-вать! – не давая вклинится Сандре, продолжил я. – Ну мы и испытали. И, должен заменить, все отработало очень прилично. А так, как всем известно, что немалая заслуга в этом ваша – спасибо, вам, милая барышня!

При упоминании «барышни», Сандра вспыхнула и решительно двинулась ко мне, но в дело вмешался Аттило.

- Сандра, прекрати!

- Но папа!

- Победителей не судят. – прервал ее отец, - поехали на верфь. Объявляю завтра выходной. У нас праздник – достижение проектных предположений и даже их перевыполнение! И как совпало, Porcu Madonna? Наш успех и Феста дель Реденторе…

Дома меня ждала телеграмма от Гали: «Буду утром. Берегись». Интересно, что подумали телеграфисты, принимая этот текст?

Когда в конце прошлого столетия, остеррейхцы, владевшие тогда Венециумом, решил привести сюда носителей современного прогресса, то есть поезда, им пришлось столкнутся с кучей проблем. Нужен был мост через залив, нужен был вокзал, а под вокзал нужно было место. И если с мостом все было почти просто (кроме денег) то с местом под вокзал было очень трудно. Риальто, маленький и давным-давно застроенный остров. Венециумцы - страшно консервативны. Они любят свой город. Гордятся им. И построить на Риальто вокзал могли только оккупанты, потому, что местные в жизни бы не договорились, чем пожертвовать ради, какого-то вокзала. А остеррехцы просто взяли и снесли средневековый монастырь Святой Лучии, а на его месте построили вокзал. Негодованию венециумцев не было предела! Количество проклятий и богохульств, которые были вывалены на вокзал и его строителей, не подавалось описанию. Их совсем не волновало, что монастырь уже больше ста лет пустовал, совсем обветшал и превратился в место пристанища воров, бандитов и нищих. Но вот строительство закончилось и в древний город ворвался первый паровоз, а вместе с ним - дешевые товары, новые жильцы для гостиниц, пассажиры для гондол и клиенты для проституток. Венециумцы с комфортом садились в вагоны, безопасно и с комфортом ехали по Романии, сравнивая города, проплывающие в окнах вагонов с их великим городом. – Ладно, - сказали они. – пусть остается. Но назовем мы этот вокзал именем нашей святой. Сантой Люччией!

- Знаешь, Мики, если бы я не был моряком, то я был бы поражен.

Я его понимал. Выйти из вагона, перейти перрон и открыв двери увидеть короткую мраморную лестницу, уходящую в воду Большого Канала!

- Старик, прости за банальность, но это Венециум!

- Я слышу, что Венециум, - сморщил породистый нос Гали. – воняет, как в не чищенном гальюне.

- Будьте проще, граф, - обнял я за плечи друга. – ты приехал сюда за впечатлениями и я, вместе с Венециумом, не смотря на запахи, их тебе обеспечим.

- Очень на это надеюсь. И какой у нас план?

- Идем сейчас ко мне. Отдохнешь с дороги. Тебя обязательно должна покормить мама и увидеть сестры – Гали жалостливо вздохнул и «воздел очи горе». – А что, у вас, аристократов, не так?

- У нас – так. Может быть, даже гораздо больше «так». Но это не значит, что этот «так» мне сильно нравится.

- Ничего, переживешь. Потом мы убываем в город, где нас ждут гулянья, вино, еда, которую ты нигде не попробуешь и, наконец, фейерверк.

- Не дурно, не дурно. – улыбался мне Гали, легко ступая по бровке канала. – Сегодня, ты мой проводник в царство радости!

- Еще какой, Гали, - улыбался я ему в ответ. - еще какой!

Моего друга пришлось оттаскивать от маминой лазаньи, а сестер от него. У нас же в доме целый граф, да еще, какой хорошенький! Мама, сложив руки на фартуке, с любовью смотрела на аристократа, уминающего уже второй кусок ее знаменитой лазаньи и с негодованием на меня, всеми силами пытающегося вытащить обжору из-за стола.

- Галеаццо, немедленно прекращай! Как ты собираешься всю ночь веселиться с таким-то брюхом?

- Мики, я и так больше не могу. Донна Анна, это было невыразимо прекрасно! – говорил он, поднимаясь из-за стола и целуя маме руку. – Разрешите записать рецепт этого чуда для моей семьи? Мы были бы вам искренне признательны!

Смущенная комплементами аристократа и, в тоже время, чрезвычайно довольная заслуженной похвалой ее стряпни, покрасневшая мама, милостиво соглашалась передать семье графа рецепт «лазаньи Риччи» и обещала продолжать удивлять. Сестры убежали хвастаться подругам другом брата: «Мики, ты не представляешь! Как бы мы хотели, чтобы ты увидел их лица, когда эти коровы услышат про Гали! А Толстую Рози вообще разорвет. Ведь мы целый год слушали, как на нее посмотрел барон Периньи, когда он выходил из дворца дожей! А на что там смотреть-то?!».

Солнце клонилось к весту. Жара, допекавшая город, ушла, но пришла духота. В легких парусиновых пиджаках и белых рубашках мы бодро шагали в сторону набережной Неисцелимых. Именно там, в далеком шестнадцатом веке, когда чума два года терзала город, устроили карантинный госпиталь для неизлечимо больных. Говорят, что болезнь тогда забрала половину жителей Венециума. Она не разбирала, кто беден или богат, талантлив или бездарен. Среди сгинувших был и великий Тициан. В разгар эпидемии, дож поклялся построить на острове Джудекка церковь во славу Спасителя, но чума ушла только через год, унеся с собой и дожа… а выжившие венециумцы не забыли клятву и воздвигли, обещанный Спасителю, храм. Облегчение и радость от ухода чумы были так велики, а жертвы – неисчислимы, что вот уже четыреста лет, каждое третье воскресенье июля, венециумцы празднуют избавление от Черной Смерти. Все желающие помолится за умерших столь ужасной смертью предков, идут с набережной Неисцелимых в церковь Реденторе по празднично украшенному временному мосту. Город горит от ярких лент и разноцветных воздушных шаров на балконах. В Канале нет свободного места от лодок, яхт и катеров на которых венециумцы всех сословий едят, пьют и ждут самого грандиозного фейерверка в году. Набережная забита нарядно одетыми, смеющимися и жующими людьми. Даже неутомимые и вездесущие венециумские карманники берут в этот день выходной!

Нам повезло. Из рванувшихся к только что вынесенному на улицу столику, мы были первыми. Гали свысока поглядывал на неудачников, а я сделал заказ взопревшему хозяину бакаро.

- Это еще, что такое? – Гали недоумевающе крутил в руке широкий бокал с прозрачной жидкостью, лимоном и оливкой внутри.

- А ты попробуй. Не бойся, ваше сиятельство!

С недовольной гримасой, наш граф пригубил таинственный напиток.

- Ты знаешь, Мики, очень бодрит!

- Естественно знаю. – я улыбаясь смотрел на друга. – Это наследство от благополучно скончавшейся остеррейхской оккупации. Любимый венециумцами аперитив под названием сприц! У тебя в стакане сельтерская, белое вино, и селект.

- Бодрит и освежает! – опорожнив стакан, довольно улыбался Гали. – Закажем еще?

- Это очень коварный напиток, дружище. Особенно на голодный желудок. Но так, как ты сегодня побывал за столом у моей мамы – я за тебя не переживаю. И потому, что мы сегодня венециумцы – мы будем «оттенять» вот этим, - я показал на объемный кувшин красного вина. – вот это. – я принялся накладывать себе в тарелку содержимое большого блюда, стоящего между нами.

Налив нам в бокалы вина, я чокнулся с Гали, попробовал вино и закусил вкуснятиной.

- Ты знаешь, очень неплохо. – повторил за мной Гали.

- Знаю, Гали, знаю, - отвечал я, прихлебывая вино. – Это sarde in saòr, главное блюдо Феста дель Реденторе – холодные жареные сардины, замаринованные в течение дня в луковой поджарке с добавлением вина и уксуса. После маминой стряпни, это мое любимое лакомство! «Оттенить» - чисто венециумский жаргон. Мы вином «оттеняем» еду. Вот, как у вас на юге приглашают выпить?

- Ну как… Пойдем бахнем или пойдем вмажем – расхохотался граф.

- А у нас говорят – пойдем, оттеним! – сквозь раскаты хохота продолжал я. – мы, венециумцы, возможно, самые большие романцы из всех.

- Как я раньше не догадался то! Вот он – сакральный центр Романской империи! Дурило, когда Роме было уже за сотню лет, здесь, по болотам только цапли ходили.

- Я не про это, Гали, - поднимая руки вверх, стараясь соскочить со скользкой темы. – Известно же, что все мы, романцы, любим выпить и поесть. Но только в Венециуме, обычное, мужское «пошли - выпьем», смешивается с «пошли - пожрем» в «пойдем – оттеним!»

Мы «оттеняли» сардины, рассматривали нескончаемый поток людей на набережной и толпу лодок в проливе. Вот, на длинных ходулях, звеня бубенцами прошествовала пара акробатов. За ними, перебрасываясь факелами, шагали жонглеры. Грустный Пьеро тянул к нам белые руки и поливал длинными струями слез, а Арлекин гнал палками полицейского, очень похожего на остеррейхского императора. Дело шло к вечеру и людей становилось все больше.

Обрывки разговоров, смех, пение, восклицания и даже крики, сгущаясь, накладывались друг на друга и превращались в тревожную, местами грозную мелодию. Из людской стены, оставившей для обзора только небо, выпорхнули две Коломбины, со смехом заняв места за нашим столом.

- Но вышли из левиафановой пасти два кавалера возвышенной страсти… - Коломбина, окрашенная в сине-зелено-желтую клетку, блестела из-под маски черными глазами, тыча в нас изящным пальчиком. Ее черно-бело-голубая подруга, веером прикрывала нижнюю часть лица, а над черной маской, украшенной жемчугом, нависал бело-черный «эспри».

- Милая Коломбина, - Гали выпрямился на стуле, а лицо его прибрело возвышенное выражение. – сегодня такая толчея… Не удивительно, что вы приняли двух романских моряков за шесть сотен нормандских кавалеристов!

- Оу! Сеньор читал Теннисона?

- Мельком, сеньорита. Мельком… Но скажите, по чьей вине или милости мы можем наслаждаться вашим обществом?

- А вы не допускаете возможности, что это судьба?

- А может рок? – Гали пристально смотрел в глаза девушки, а она смело не опускала взгляда.

- Все может быть! Но, сеньоры, у вас за столом, совершенно неожиданно, появились две погибающие от жажды девицы, а вы изводите их умными разговорами - не странно ли? А может, вам больше по душе, во всех отношениях, мужеское общество? – ехидничала разговорчивая коломбина.

Из ниоткуда появились бокалы, в которые Гали уже наливал вино, а я пододвинул к девушкам остатки сардин.

- А что же молчит ваш друг? Он не выглядит застенчивым юношей. Дайте догадаюсь - он не местный! Откуда вы, сеньор? Окрестности Милана или, скорее, Бергамо? Ну скажите, что я права! – все это она тараторила, не отрываясь от тарелки с рыбой.

- Вы имеете в виду, что он, всем своим видом напоминает деревенского увальня? – распахнул глаза Гали и повернулся ко мне. – А что я всегда говорил тебе, Мики? Смотри, что такое женская интуиция. Раз, и готово - деревенщина! Впрочем, сеньорита, в этот раз ваша интуиция дала сбой. Мики – настоящий венециумец, плоть от плоти этого песка, и кровь от крови этой разбавленной воды, зовущейся Лагуной. А вот я, хоть и не деревенщина, но пришлый! – Гали умильно надул щеки.

- Я молчу, потому, что ошеломлен и потрясен вашим появлением, - вступил в разговор я. – сейчас сердце чуть-чуть успокоится и вы поймете степень моего восхищения!

- Ну наконец-то. Слышен венециумский акцент и стук венециумского сердца. – рассмеялась красно-зеленая.

- А кстати, почему молчит ваша подруга? – пошел я в контратаку, но ответа так и не услышал.

Раздалось громкое шипение и под оглушительный вздох толпы над нами расцвел первый цветок фейерверка. Размеренные взрывы в небе нарастали. Сначала один, потом сразу два, три… Менялись цвета узоров и искр. Вот три огненных кольца пронзила красная стрела, за ней над синей волной показался белый парус… Каждая новая фигура в небе сопровождалась коротким и слитным воплем восхищения. Он замирал, чтобы раздастся вновь. Но вот все затихло. Внезапно наступившая тишина уже подернулась рябью разговоров и криков, когда с другой стороны пролива в небо ударили пять струй, которые, взорвавшись в зените, опустили на нас горящий взгляд одного из символов города – огненного льва. Я до сих пор не знаю, как и кто сделал это чудо, но не было в моей жизни зрелища более фантастического! Толпа замерла. Только треск искр слышен был над водой. И тут раздался вой! Люди выли, скакали и обнимались в восхищении. Они протягивали в небо руки, завороженные нереальной, сказочной картиной рукотворного чуда. Но, любое чудо заканчивается – закончилось и это. Лев осыпался в море снопом золотых искр и наступила тишина.