Qui Circumdabit Me (Те, кто меня окружает)

Часть 1 Глава 1

Часть 1 Глава 1

Неумолимо петляла серая лента шоссе. Холмы, казавшиеся со стороны игрушечными, разными оттенками, от желтого до жухлого зеленого переливались и извивались по сторонам. Их склоны были точно снятые из авангардной картины: то резко выдавались вперед, то резко сминались почти что до отвесной стены. Каменные отвалы по их краям и по краям отвала неподалеку были точно марсианскими; солнце на них также что есть мочи бросало свои лучи: щедро, целыми пригоршнями. Домишки поселков, расположенных на этих возвышенностях, были занесены песчаной пылью и красно-желтым песком сирийской пустыни. Вдалеке такой же, казавшийся песочно-желтой лентой петлял Тигр.

Машина, в которой на достаточно много петляющей дороге дребезжало как в ведре с болтами, проскочила как лыжник склон серпантин и, миновав два, походящих на отвалы песка на огромной стройке, кургана, въехала на окраину Багдада. По обеим сторонам начавшегося широкого шоссе, со множеством дыр и старых заплаток, некогда напоминавшем о былом величии страны, виднелись стоящие косыми рядками домишки. Их также занесло пылью, и в их дворах было пустынно и жарко, как и в самой степи за городом. Проскочив несколько из них, шофер затормозил, упершись в перекресток с узкой дорогой, по которой тек нескончаемый поток похожих на старые консервные банки ржавых машин.

-Долго еще ехать, интересно? - спросил Эдмунд Шилов, сидевший на заднем ряде кресел.

Мужчина средних лет, черный и стриженый под фрица, сидел на задних креслах у левого окна и пытался прийти в себя, глядя в одну точку. Он был высокого роста и худой, а потому неоднократно нечаянно бился о крышу машины и подскакивал с ней на ямах. Уперевшись острыми коленями в переднее сиденье, он уже который час отчаянно смотрел вперед - его сильно укачало. Говорил он со специфическим акцентом, в котором смешались всяческие языки Европы: от немецкого гортанного до русского.

Шилов упирался одной рукой в подлокотник и ей же при потребности раскручивал ручку для открывания окна, а другой держался, как за ценный груз, за рюкзак. В нем он вез кинжал, который ему накануне подарил только что назначенный мэр Мосула - города на севере Ирака, который армия освободила буквально недели две с половиной тому назад. В районе левого кармана у Эдмунда была на немецкий манер прилажена кобура с пистолетом Макарова, а в правой - волшебная палочка.

"Приду в себя немного," - подумал Эдмунд тогда, когда машина, пропустив огромный поток из-за неработающего светофора, наконец вновь тронулась. Шилов сидел в ней уже седьмой час, держа путь из Мосула, и невыносимо страдал от качки. Решив отпустить этого и взять другого шофера где-то в районе зеленой зоны, он проклинал и машину, и его самого.

Проехав трущобы, машина добралась до выезда на лучшую дорогу, и Шилов наконец заметил въездной знак. Бетонные буквы на нем давно уже покосились, причем скорее от ветхости, чем от боевых действий; знак, казалось, помнил еще Саддама Хусейна. "Вот и собственно Багдад," - подумал иронично Эдмунд и, расстегнув рукава и ворот на белой рубашке, до упора открыл окно. Впрочем, он тут же об этом пожалел: в машину обильно полетела пыль. Та неслась уже по построенной временным правительством Аль-Габдулли дороге, но по ее сторонам забыли поставить заграждения; и пыль неслась на автобан от соседних кварталов, которые уже начали ремонтировать.

По обочинам мелкие насаждения были серыми из-за песочно-бетонного налета, осевшего буквально везде. Стояло множество и многоквартирных, и частных домов; но все они выглядели однотипно, точно откопированные. Белые стены заглушили многоголосный цветовой шум; окна, выложенные в этих новых домах лентами, зеркалили и слепили глаза. Шилов заметил несколько уцелевших старых домов, где жили специалисты из России и других стран, помогавших обновленному после очередного ввода войск Ираку. Вдалеке, через несколько улиц, виднелась мечеть, минарет которой открывал, панораму на добрую малоэтажную часть Багдада. По стенам и недостроенным этажам сновали многочисленные рабочие, ударно завершая трудовой день.

Наконец машина, миновав многополосный перекресток с еще одним обновленным шоссе из одного конца города в другой, въехала в ту его часть, где большая доля зданий была уже отремонтирована.

О прошедших бурных событиях истории Ирака напоминали лишь только блокпосты, встречающиеся на основных путях сообщения. На этом перекрестке автоинспекция остановила машину, заметив в салоне европейца. "Наши," - подумал Шилов, открывая похожую на картонную дверь и выходя вновь на жару.

-Ребята, привет! - произнес он с четко выраженным выговором, подняв руку для приветствия военных.

-Здравствуйте, Эдмунд Теобальдович! - сказал один из них в ответ - старшина. Когда только Шилов развернулся, он продолжил ковыряться в прикладе автомата, то высовывая, то засовывая из него пенал.

Он и водитель проезжали через район, расположенный ближе к центру, но все еще на некотором удалении от так называемой "зеленой зоны". Чернорабочие и строители то там, то здесь копошились и здесь. Работа кипела: восстановили и построили уже многие дома, все такие же белые. Шилов проехал новую школу, из которой уже выходили последние дети. Миновали новые панельные офисные здания, на фасадах которых были набиты белые буквы различных фирм. Проехали по новой, без единой ямы дороге еще несколько перекрестков и добрались до бригады, сооружавшей троллейбусные пути. И там работа кипела: среди строителей, несколько тормозивших трафик, подбиравшийся к часу пик, слышались постоянные скрежетания, сваривания и окрики, иногда уж слишком похожие на местный мат. Сразу после этого перекрестка Шилов заметил высаженные и уже пусть и по-своему, основываясь на местных условиях, но зеленевшие деревья по обеим сторонам дороги. "Как же мне, все-таки, нравится здесь бывать," - подумал он, улыбнувшись впервые за много часов дороги.

Вдруг впереди показался мост, проложенный через этот проспект и проложенный через похожую на грязную серо-голубую ленту Тигр. Наконец началась зеленая зона: по обеим сторонам широкой улицы стояли высокие, с изысканным современным дизайном дома. Они, пусть и были также недавно побелены, казались старыми и обстрелянными в ходе одного из штурмов города, хоть и были отстроены по проектам европейских архитекторов. "Наконец-то приехали," - подумал Шилов и, неожиданно для шофера оживившись, показал на автобусную остановку, сказав:

-Вот здесь остановите.

На него Шилов был страшно зол не только за трясущуюся дорогу и неуместно наглый стиль вождения, но и за, как казалось, неудачно выбранный маршрут внутри города; из-за этого Эдмунд даже в последний момент решил не давать шоферу чаевые, которые уже нагнали сумму в районе нескольких сот евро или десятков тысяч динариев. Эдмунд, кряхтя как старый дед, вывалился из машины и двинулся далее уже своим ходом.

Перейдя через дорогу и добравшись до следующего крупного перекрестка, примерно метров через сто, Шилов дошел до многоэтажного здания, построенного с оглядкой на брутализм и из-за узости походившего на небоскреб. Он любил бывать в этом месте; оно ему напоминало европейские города, где он в последний раз бывал в районе месяца назад. Поначалу укрывшись в тени козырька под вывеской этой высотки, он сверился с картой.

Шилов достаточно часто, и особенно будучи здесь, в Ираке, вспоминал европейские города. И особенно сейчас, когда, несмотря даже несмотря на самый разгар марта, все окрестности Багдада полила нещадная жара, когда тепло разливалось своими щедрыми потоками по новым беленым улицам города, эти воспоминания были особенно злободневны и полезны. От этого катаклизма теплоты погоды Эдмунду, много лет прожившему в сырой и туманной Англии и в пусть и более сухом, но все же по местным меркам относительно влажном центре России, эти воспоминания приносили некоторую ностальгию; пожалуй, одну из тех немногих, что чувствовалась им в жизни.

Стоя под козырьком вывески курдской чайной, перед тем как в нее войти, Шилов в недрах своей памяти увидел города запада Европы, тех мест, с которыми он был связан всю свою самостоятельную жизнь. Это были и города Великобритании, и ее сельские местности. Вспомнился и сам Лондон, который, по мнению Эдмунда, утратил свое величие и давно уже отцвел, став уже как сухое дерево; и город Солсбери, расположенный на южной оконечности страны. В тех картинах, представляемых ему памятью, рисовались и светящиеся в сыром солнце Англии частные дома, построенных в кварталах длинными серо-коричневыми линиями, и старые рыже-ржавые крыши центра города, из-под которых то и дело прявлялись яркие краски самых разных расцветок, а то и вовсе неошкуренные фрески, и старый готический собор столицы Уилтшира, массивный и с по-военному мощными нефами и контрфорсами, шпиль которого острой иглой протыкал голубые, с благородным сероватым оттенком бездонные небеса. В идеализированной памяти это место казалось почти что курортом.

Под Солсбери, в родовом поместье семьи Кудлинг, Эдмунд прожил солидную часть своей жизни. Он любил бывать там и, всякий раз когда попадал в Англию, под любым предлогом стремился туда попасть. Это место, ставшее почти что родными пенатами, он еще помнил с самой ранней молодости. В этом месте он провел самые разные периоды своей жизни: от двенадцати, когда оно еще освещалось свечами и крайне плохо отапливалось, минуя начало среднего возраста, когда оно служило чем-то вроде застенка, до последних лет, когда оно кардинально преобразилось в процессе реконструкции.

Таким образом, это поместье, с которым он успел в некоторой степени природниться, прошло с ним всю его жизнь. По-готически вычурные и одновременно богобоязненные фасады, мощные стены в сочетании со множеством стен и башенок казались Эдмунду уже частью той жизни, что повлияла на его мировоззрение в первую очередь. Сам он застал уже несколько поколений его хозяев: от старика-викторианца Асписа до пересмотревшего все прежние авторитеты Серпента и его сына Амициуса. Последнего Эдмунд знал с детства и считал его почти что собственным внуком.

Шилов, думая так на жаре, в которой в удивительно для последних дней лазурном синем небе перед глазами плавали мушки, наконец зашел в чайную. Заняв стол ближе к окну, он, заказав себе местную экзотику, котрую пил здесь изо дня в день, снова задумался.

Пусть и по-восточному медленно и неспешно, вечерело. В чайной, в своем углу подалее ото всех и ближе всего к прохладе и редкой тени, сидело несколько курдов и иракцев. Новое временное правительство Аль-Габдулли изо всех сил старалось примирить две народности, которых предшественники нарочно науськивали друг на друга и ставили в условия конфронтации. "Курды - самый большой в мире народ без своего государства," - вспомнил занимательный факт Шилов. Сам он в Ираке за этот месяц работы познакомился со множеством и иракцев, и курдов; и, несмотря на совершенно отличный культурный код, быстро с ними подружился.

Шилов, заказав себе чай, который тут делали достаточно крепкий, всмотрелся в смуглого и несколько квадратного местного хозяина, возившегося всегда со множеством чашек и заварок. В местах, подобных этому, подавали только чай, и потому Эдмунд достал из бездонного протертого рюкзака печенье, которое испек сам в каком-то перерыве между делами.

Столь же угловатым, мускулистым и смуглым ему казался его двоюродный брат Реймонд, или просто Рей, как его называл сам Шилов. У того была фамильная пекарня в Ганновере в Германии, и Эдмунд всегда останавливался у кузена, как только его заносило в те места. Сам Ганновер казался ему старым немецким городом чем-то сродни Солсбери. Там, пусть и в полуразрушенном в войну, все ещё оставался провинциальный неспешный апломб. Эдмунд даже со свойственной ему иронией называл этот город и его окрестности "Колхозным царством Германии". Там так же, как и в Солсбери, всегда легко дышалось, туда так же тянуло и тянуло. Но Шилов, к своему сожалению, бывал у Сьюманов гораздо реже, чем у Кудлингов.

Подали чай. Шилов, неспешно попивая его и хрустя принесенными с собой печенюшками, снова задумался о своем прошлом и о том периоде, когда он ещё жил под фамилией Сьюман в Англии: почти всегда напряжённом и сложном, но, в понимании Эдмунда, благословенном времени, оказавшем влияние на всю его жизнь.

Часть 1 Глава 2

Часть 1 Глава 2

"Как мне тогда ехать обратно в штаб?" - подумал Шилов, выпив чай. Он был горький и соленый, такой, рецепт которого местные выведали еще много веков назад.

То входили, то выходили гости. Постепенно время шло к вечеру. Эдмунд видел машину одного из шоферов. Такие здусь были только у русского и американского штаба. Темнело, и бедные районы города, начинавшиеся буквально сразу после еще двух перекрестков и шоссе, казавшегося границей с миром только что отстроенного благополучия, напоминали Шилову Тупик Прядильщиков в городе Сьюфорд в районе того же Солсбери. Но, в отличие от английского рабочего гетто, где Шилову пришлось провести некоторые годы своей жизни, все эти разваливающиеся домишки казались светлыми и теплыми.

"Была же у меня молодость", - иронично подумал Шилов, вспоминая детские, подростковые и некоторые юношеские годы. В том самом Тупике он и его семья, в семидесятых-восьмидесятых годах, когда Англия была совсем другая, жили. Дома в том тупике были наполовину деревянными и разваливающимися, однотипными и от смога, сырости и плесени серыми. На той улице, где и не везде был асфальт, не было ни одного дерева, ни даже машины. На крыше старой, рассыпающейся на кирпичи и шифер ткацкой фабрике плодились грызуны, вороны и прочие неприятные животные, шнырявшие по крыше. Те, у кого дома было оружие, часто постреливали в них ради забавы.

Но, несмотря на сложную и часто тяжелую жизнь в молодости, Шилов никогда о ней не вспоминал плохо и не жаловался. И не только потому, что это он считал непристойным: часто ему казалось, что все его существование, которое он имеет сейчас, не было бы таковым без этого трудного времени. "Надо же," - подумал Эдмунд, допивая чай с солью и глядя на кучку босых детей, одетых как попало и носящихся вокруг хозяина чайной, будучи такими счастливыми, будто и не было всей этой окружающей их бедности и разрухи, - "Я, получается, когда-то таким же был. И, что интересно, к Кудлингам в первый раз приехал в ещё советской куртке, потому что она была единственная приличная".

Бедность, в которой он жил некоторую часть жизни, не была для него чем-то страшным и зазорным. Он только недавно сделал для себя такой вывод. Подтверждения тому были буквально на каждом шагу: в то время три четверти Багдада состояло из районов, таких как Тупик Прядильщиков, и там, в полутрущобных домишках, которые, как казалось, нарочно лезут друг на друга, жило множество таких же парней: общим числом своим они, по-видимому, составляли где-то полгорода.

Таковы были и все без исключения таксисты Багдада. Почти все они работали, даже и в зелёной зоне, на русский и американский штабы, расположенные буквально напротив друг друга - через мост. Один из этих парней, только возрастом с Шилова, такого же достатка как и он сорок лет назад, зашёл в чайную.

Машина, такая же как у всех - белая, местного производства и из-за самого своего происхождения отвратительно дребезжащая, выданная на работе, была самым дорогим имуществом у этого мужчины. Он, чем-то похожий на Струнгбальда Сьюмана, коим и являлся Эдмунд Шилов в прошлом, с тем различием, что шофер был не патлатый и худощавый, а коренастый, с жёсткой щетиной, смуглый и стриженый под ёжика. "Пора бы ехать," - подумал Эдмунд, решив не затягивать и воспользоваться такой возможностью, - "Тем более, я его помню".

Сдав на мойку пиалу, Шилов, высокий, метр девяносто ростом, черноволосый и костлявый, с узкими плечами, как у подростка подошёл к импровизированной барной стойке и спросил у водителя, говорившего в тот момент с хозяином чайной, только вступив на эту точку в своей смене:

-Уважаемый, не доведете до русского штаба?

-Как раз меня сюда прислали, - ответил таксист на английском, - а я, кажись, тебя помню.

Обещав хозяину чайной вернуться позже, он сказал Шилову:

-Уж садись, командир.

Эдмунд, уже выйдя с шофером на улицу, сел в белую машину, однотипную для Багдада. Она была такой же, как и та, на которой он приехал из Мосула: пусть и новой и даже все ещё пахнущей свежей пластмассой, но такой же крайне некачественной и смешной в сборке, с дребезжащими дверями, которые при сильном хлопке заставляли эту колымагу под воздействием отдачи, как и от оружейного выстрела, откатываться назад.

Вновь понеслись перед глазами багдадские улицы по обеим сторонам шоссе. Шилов загляделся в стекло справа от себя и заметил, что большинство этих домов, в принципе, похожи на английские: они были выстроенными такими же линейками и были примерно одинаковых квадратных и прямоугольных форм. Кончалась зелёная зона, и этих домов, не скорую руку отстроенных администрацией от временного правительства, стремящейся решить жилищный вопрос хоть как-то, становилось все больше и больше.

Над городом и шоссе, по которому повез Шилова шофер, тянулись гигантские оранжево-серые облака: не то из песка, не то из пыли. На белую краску новых, но бедных кварталов нещадно сыпалась песчаная пыль. На секунду Шилову показалось, что начинается песчаная буря и что уместнее было бы переждать ее ещё в "зелёной зоне", в более благоустроенном месте. Но сомнение такое быстро прошло: пыль, которая как будто хотела осесть на земле и начать клубиться, то улетучивалась, то возникала.

"Гигантский Тупик Прядильщиков," - подумал Шилов. Шофер, работавший в американском штабе и который вез его в тот момент в район русского штаба, по его мнению, жил в одном из таких же домов, прямо как Струнгбальд Сьюман, перебиваясь время от времени то посменной работой, то частным извозом.

Шилов решил тогда, планируя поездку в Ирак, снять квартирку в районе русского штаба, в районе улицы Ярмук, прозванной российскими военными воротной. Жить в "зелёной зоне" куда селили других высокопоставленных штабистов и приглашенных гражданских, таком себе городом в городе, похожим на европейские или, по крайней мере, российские, Шилов в свое время отказался. Этот обособленный район был относительно далеко от штаба, и жить там он счел глупым и нелогичным. Вместо того он разместился в новостройке через дорогу от штаба.

Своим неугомонным ходом неслась и громыхало шоссе. Оно проходило через небольшую промышленную зону, разбитую здесь, почти что в самом центре, ради нужд "зеленой зоны" и двух штабов. Трафик здесь, даже на основном ходе, пусть и несся достаточно быстро, но был плотный, а дублеры дороги стояли в пробках уже долгое время. Шилов заметил перед собой, в левом окне, бесчисленно много однообразных складов с темно-синими железными крышами, между которыми все загружались и разгружались все приезжающие машины. У авторемонтной мастерской, расположенной в недавнее время на углу с другой улицей в старом ангаре, скапливались машины. Вдалеке, уже в районе высот на выезде из города, вовсю дымила газовая станция, дававшая ток Багдаду. Ее должна была заменить новая, еще большая станция, строившаяся в районе дороги на Эль-Кут и Басру.

-Я ведь постоянно видел что-то похожее в Тупике Прядильщиков, - нечаянно озвучил Шилов мысли вслух.

Шофер, как казалось, не придал этому значению. Он ехал, держась правой рукой за руль, а левую высунув в открытое окно, в которое так и норовила залезть пыль, которая вилась своими ядовитыми серо-песчаными клочьями буквально везде за пределами "зеленой зоны". Остановившись на нерегулируемом перекрестке и выжидая, когда можно наконец пролезть через нескончаемый поток, идущий поперек, он сказал, оглянувшись на Шилова:

-Кажется, я тебя уже не первый раз вожу.

-Есть такое, - ответил Эдмунд, - ты же на американский штаб работаешь?

-Ну такое, - объяснил водитель, - пока есть смена - развожу твоих коллег из обоих штабов, если нет - так, на себя работаю.

Немного погодя, водитель произнес:

-А ты ведь командир?

-Почему ты так решил? - спросил Шилов.

-Ну, ты в форме полковника в прошлый раз появлялся, а сегодня - в штатском. Ты, видимо, полевой командир.

Шилов, услышав, казалось бы, такой простой вопрос, задумался. Генерал Гронский, командующий группировкой войск в Ираке и товарищ Эдмунда, выдал ему, чтобы тот при необходимости мог сливаться с общей массой офицеров и служащих, форму полковника вооруженных сил. Естественно, она была поддельная: Шилов никогда не служил в армии и даже пистолет, который ему выдали двадцать лет назад для самообороны, расчехлял всего пару раз и стрелял из него крайне неумело. "В какой-то мере, мы все командиры," - подумал он и сказал:

-Ну когда как.

Некоторое время они все ещё ехали по этому шоссе. Только свернув на другое, достигнув крейсерской скорости, водитель, оглянувшись по сторонам, спросил Шилова от нечего делать:

-Вот скажи мне тогда, командир, зачем тебе это все надо?

-Ты к чему? - ответил Эдмунд чисто английским способом - вопросом на вопрос.

Вздохнув так, будто странный, как казалось, залётный пассажир замучил уже своими вопросами, шофер обратился к воспоминаниям, но уже из своей молодости.

-Ну вот погляди что вокруг. Скажем честно: одна степь и дерьмо. Все совсем не так было раньше - все тогда ещё новое, что ли, было. Лучшее время этой страны уже прошло. Что вам там маяться? Не прыгали бы до потолка: сейчас главное, чтобы не было хуже. Саддам был - хоть как-то жили. А потом вот все вы навалились.

-Я и мои друзья из правительства, на самом деле, много чего делаем, - усмехнувшись, возразил Шилов, - новую электростанцию, например. Скоро и нефть подешевеет, и ее можно будет на свет сжигать со спокойной совестью; да и свет у нас будет не на четыре-пять часов в день. А там, как подешевеет - мы за счёт много чего другого скомпенсируем. Взять тот же состав ВВП: ещё год назад он был на сто процентов от нефти, а сейчас - только на девяносто: все остальное - производство и сфера услуг.

-Все вы так говорите, - произнес, снова вздохнув, таксист.

-Да я знаю, - поняв его настроения, ответил Эдмунд, - да и я-то это все только в своей голове нарисовал.

Таксист решил срезать и свернул в ещё один новый район, на дорогу, в качестве временной меры отсыпанную крошкой. Все в нем ещё только строилось и закладывалось: от дороги здорово валило пылью, так, что пришлось закрыть окно. Крыши низких домов, собранный из железобетонных панелей, занесло похожим на рассыпчатый снег, тот, что выпадает в самом начале зиму, когда очень сухо. Посреди дороги, в разделителе между двумя полосами, стояли вкопанные на деревянных столбах провода. В одном из кварталов, в котором находилась новая школа, мелкие смуглые дети перебегали дорогу прямо под перекрестком, и шофер, обильно нагудев на них из клаксона, выругался обильно на арабском и, выжав сцепление и снова включив первую передачу, снова двинулся.

-Опять деревню построили, - по-своему выругался Шилов, - ни зебры, ни светофора. Хоть бы дворника поставили чтобы дорогу перекрывал.

-Чего захотел! - чуть не рассмеявшись, ответил ему водитель, - ты, случайно, не работал учителем?

-Было и такое, - ответил Шилов, - был и учителем, хотя, по большей часть, учёным. Вот и люблю строить всякие разные новые теории. Чего только не напридумывал.

-А что изучал?

-Физику, - соврал Эдмунд, чтобы не думать о том, как объяснять ему, далёкому от науки, а тем более магической, что такое зельеварение.

Чуть позже, когда они, срезав в этом районе загруженный участок шоссе, они вновь повернули на него. Шилов, отстаивая свою точку зрения, произнес:

-Ты пойми, тут ни в каком не патриотизме дело, если бы он вообще существовал. Я, наверное, в какое-то время был такой же, как и ты.

Шифер задумался, с чего бы ему начать свой рассказ и как приплести его к заданному ранее вопросу. Почесав лоб, он попробовал заговорить:

-Ну вот слушай. Был Саддам - я был в армии полковником. Здорово крови нанюхался: и в Иране, и в Кувейте. Как пришли сначала америкосы - я быстренько ухилял в пустыню и там сидел, вооруженный до зубов. А потом вылез и стал извозчиком. А так-то я, вообще, однокурсник Гронского.

-Вы вместе учились? - полюбопытствовал Шилов, - в Академии Генштаба?

-Нет, в МВОКУ - "Кремлевские Курсанты", если не знаешь.

-Ну, так может, я напомню ему про тебя? - предложил Эдмунд, - может, Гронский вспомнит?

-А оно мне зачем? - грубо усмехнувшись, ответил таксист, - я и так нормально живу. Гораздо безопаснее спокойнее, нежели полковником; пусть и беспонтово, но все-таки.

Часть 1 Глава 3

Часть 1 Глава 3

Неумолимо, чем-то похоже на гигантскую бетонную мясорубку, пропускающую через себя железные тонкие машины, гремел автобан. Он не щадил никого, и поток несся по нему как по черной замёрзшей реке, с сумасшедшей скоростью. Все слилось в нем; и никто неследил по сторонам, смотря только вперёд, в спину соседа; такой же белой дребежжащей колымаги. "Типовые машины, типовые дома... Все как под копирку," - думал Эдмунд в это время, - "И так всегда - все тарахтит, гудит как не в себя, несётся..."

Водитель тоже молчал долгое время. После своих рассказов о жизни и самых важных выборах в ней он, свернув по развязке на другое шоссе, чёрное, построенное на скорую руку, без всякой разметки, без отбойников и с обочинами, щебёнка на которых давно каталась в грунт, встроился в этот поток, который точно ветром сдувало.

-Значит, ты был учёным, - полунасмешливо спросил шофер.

-Почему? Я и сейчас учёный, - проиронизировал ещё раз Шилов.

-А, ну это видно. Ты всегда пытаешь докопаться до какой-то сути, которой часто вообще нет, и строишь замки в облаках. Постоянно я вожу тебя по всяким разным стройкам и все время это вижу.

-Но я верю в то, что делаю, - возразил Эдмунд, - и этим живу. И мои исследования и похождения тут - все часть моей жизни и, стало быть, меня.

Засмотревшись на стекло спереди, где неслись все такие же машины, он, усмехнувшись, добавил:

-Хотя, надо сказать, в чем-то ты и прав. В этой жизни ведь как: все равно потом кто-то скажет что ты был неправ. Как говорится, век живи, век учись - а все равно дураком помрёшь.

Он ужаснулся. В его глазах все, точно в стоп-кадре, резко замедлилось. На дороге вдалеке, на краю полосы лежала сбитая собака. Возможно, ее сбило одной из этих машин; но произошло это точно совершенно внезапно. Несчастная дворняга с окровавленно-пыльной мордой и сбитыми лапами, которые ещё не успели напиться кровью из летального ранения, бессильно лежала на раскалённом бетоне и отчаянно то ли от боли, то ли предчувствуя конец своей жизни, пронзительно визжала. Это было очень громко, хоть она и переходила временами на хрипы.

Эта животинка была самая что ни на есть заурядная, одна из многих бродячих. Такие же собаки, как и эта, рыскали целыми днями по всему Багдаду в огромных количествах. Она, серо-рыжая и беспородная, по-видимому, всего-то пятнадцать минут назад рыскала так же по городу и неудачливо попала под колеса при попытке пересечь автобан. Она хрипела в перерывах между криками, так, будто захлебнулась, пытаясь переплыть эту огромную реку дороги, и пошла на дно только по воле случая.

Шилову, самому прошедшему испытания в своей жизни, которые могли закончиться его собственной смертью, стало жалко ее. Он ощупал в нервном порыве толстый грубый белый рубец на шее, оставшийся после нападения змеи Командира Верховной Темной Дружины, и сказал шофёру, не медля ни секунды:

-Остановись, пожалуйста, там собака сбитая.

-Сбитая? - отвлекясь в потоке от руля, переспросил тот, - я, конечно, тебя понимаю, но сейчас ей однозначно хана. Можешь даже не пытаться.

На Шилова, оттого что он остался непонятым, нахлынула волна ярости. Вздохнув как можно сильнее, как паровоз, он с небывалой мощью расстегнул белый воротник рубашки, чуть не разорвав ее, и потребовал от водителя, показал шрам, продвинувшись как можно ближе:

-Вот! Посмотри! Это мне заехали в яремную вену в поножовщине, и я остался жив! Собака ещё может быть живой!

-Понимаю, - ответил шофер, - самого в Иране в печень навылет, из снайперки.

Он сбавил скорость и, съехав на край трассы, остановился. Когда Шилов вышел и стремглав с рюкзаком понёсся к собаке, он, раскрутив снова окно, подумал: "Ну, валяй, раз уж ты такой волшебник, что залечил ранение, от которого отказались бы все врачи".

Шилов несся поперек потока, не помня себя и с небывалым рвением. Он, с непривычки от общей неспортивной формы, сильно задыхался и хватался за колющийся бок, но не останавливался несмотря ни на что. Пробежать ему следовало достаточно много: уж слишком много пропустила машина после собаки.

Что дальше будет, он и не смел думать. Что будет после с этой псиной: возьмёт ли он ее , никогда не имевший домашних питомцев, себе или выпустит на волю, как только залечит ранения, он и не смел предполагать. Зов, вызванный неизвестно чем: может, своего собственного опыта в прошлом или состраданием, которое в нем много лет ждало своего часа, заставлял его бежать и бежать, даже несмотря на опасность самому попасть под колеса или, задохнувшись, упасть на дорогу.

"Быстрее, быстрее!" - яростно, чуть ли не матом поторапливал Шилов сам себя. Он беспорядочно перебирал ногами из-за того, что не умел бегать и был совершенно неспортивен, как в припадке дышал ртом и глотал горячий пыльный воздух. Все время его подстёгивало то, что он может не успеть, так, будто не хватит всего секунду-полторы.

Из канавы между двумя полосами шоссе выползла вдруг другая собака. Она была большая, с мощным курдюком и мышцами, белая и вся румяная. Шкура у нее лоснилась, хотя у всех остальных собак вокруг она была плешивая или облезлая по какой ещё причине. Сверкнув желтыми разжиристыми глазищами и показав Шилову в зевке белые зубы, щёлкнув мощными челюстями в черной пасти, направилась к дохнущей на дороге сестре по разуму.

"Дело пахнет керосином," - пулей пронеслось в голове у Шилова. Он, обладавший необычайно острым обонянием для людей, почуял запах гнили и свежей крови из пасти этой собаки. "Это же каннибал!" - в ужасе подумал Эдмунд, но не успел что-то предпринять. Белая собака, похожая на медведя, когтями вцепилась в бок несчастной подбитой и начала рвать ее живьём, так, что Шилов, заметив, как в мясо ещё живой собаки впиваются мощные челюсти. От ужаса он закрыл глаза.

Картина была ужасающая. Вокруг, навстречу Шилову, неслись машины на шоссе, черной реке, похожей на поток на скотобойне. "Вы никогда не сжалитесь ни над кем! " - заорал внутри себя Шилов с закрытыми глазами и все еще несся.

-Сволочь! - не помня себя, заорал Шилов по-английски не своим голосом, вдруг остервенело открыв глаза.

Он, открыв, сверкнул своими черно-коричневыми глазами; хотя он всегда в основное время не проявлял ярких эмоций и держался спокойно. Чуть не спотыкнувшись и-за нескоординированного шага, он на бегу выхватил из кобуры, привешенной над левым карманом, пистолет. Едва найдя одним пальцем в старом подсумке, успевшем явно повоевать в бандитских разборках у предыдущего хозяина, патрон, который, казалось, завязался здесь чисто случайно и все ждал своего часа, не осознавая того, кое-как запихал его в магазин. Эдмунд, остановившись так, что чуть не оставил на асфальте след от черной подошвы, который оставляет резина при резком торможении машины, едва прицелившись, подогнувшись назад так, будто держит в одной руке пулемет, выстрелил.

Из шеи собаки-каннибала взрывом брызнул кроваво-красный фонтан. Чудовище, еще недавно хищное и по-циничному смелое, пало навзничь, и Эдмунд лихим пенделем отправил ее в кювет автобана.

-Подожди, сейчас бинты найду... погоди немного, - бормотал Шилов неразборчиво по-английски, спешно возясь в сумке над умирающей собакой.

Ей оставалось совсем немного. Глазища дворняги, еще недавно смотрящие с отчаянием, закатывались с каждой секундой все больше. Дыхание все больше и больше ослабевало; мышцы дергались все меньше и меньше. Хрипы стихали. Сама собака, как могло показаться, сама осознавала что доживает последние свои минуты. Между тем все мрачнее и мрачнее становилось небо, заволакиваясь песчаными пыльными облаками. От свежести вечера, пусть и относительного, не оставалось и следа. Вдалеке мрачно-терракотовой лентой тек Тигр. Близилась песчаная буря, готовая сдавить все живое.

-Вот так, - бубнил себе под нос Шилов.

Он успел воткнуть в поврежденный каннибалом бок собаки гигантский санитарный тампон. Так он остановил протяжное кровотечение. После этого он достал бинты и "Искусственную кровь", - часто используемое магическое снадобье, открытое самим Шиловым и способное восполнять кровопотери и "затыкать" даже самые тяжелые ранения. Его Эдмунд спешно влил собаке в пасть.

-Вот совсем чуть-чуть осталось... - произнес он, убрав бутылку и достав бинты.

Только он прикоснулся краем первого бинта ранения на шкуре, уже отчасти пропитанной кровью, собака, совсем обессилев, испустила последний хрип. Сердце ее остановилось, костлявая грудь больше не произвела ни одного вздоха.

-Shit, - по-английски выругался Шилов.

Он наложил самый первый бинт, зафиксировав его уже на мертвой собаке, и на том остановился, подумав: "Это конец".

"Ничего не поделаешь," - подумал Шилов, отложил дохлую собаку в сторону.

Светлый город, который он среди своих товарищей восстанавливал после затяжных войн, вмиг показался ему не светлым и счастливым, а невероятно мрачным и безнадежным местом. Стало постепенно темнеть: на дворе был март. Становилось все труднее дышать из-за большего количества пыли в воздухе. Машины, несмотря ни на что: ни на приближающуюся бурю, ни на его самого, стоящего в крайне опасном месте, продолжали нестись как и прежде.

"Всё-таки жесток этот мир," - подумал Эдмунд, оглянувшись, - "Жесток был, и не изменяется несмотря ни на что". Кровавая собака, ещё теплая, валялась у него под ногами, и откинуть ее в сторону, как и каннибала, которая пыталась ее сожрать, у него не поднималась рука. Он раз за разом, еле сдерживая скупые слезы, смотрел на несчастное животное, погибшее у него на руках; ему не хватило буквально минуты-двух чтобы спастись. "Я опоздал," - с горечью думал Эдмунд, глядя на кровавую шкуру и на затычки и перевязи, которые он с такой заботой и сочувствием наложил.

А машины все ехали мимо, и из них, казалось, глядели на Шилова как на местного дурачка, только мешающегося здесь. "Всего лишь собака," - думали некоторые из них, - "Всего-то одной блохастой дрянью меньше. Мадо ли таких собак?" А Эдмунд видел в этой животинке, погибшей по чистой случайности, не болезнетворную бациллу, а некое подобие самого себя в некоторые моменты жизни.

"Такое уже было со мной," - думал он, - "Не довольно ли меня одного? Я-то выжил и знаю, насколько это тяжело. Не достаточно ли меня одного?" Клубы пыли неслись в его сторону, и он уже порядком испачкался, стоя на пыльной обочине, гравийная отсылка которой уже закаталась в землю.

Внезапно у этого места остановилась машина, на которой Шилов и приехал сюда. Тот же самый шофер сказал ему в открытое окно, уже более сочувственным тоном:

-Что, не успел?

-Не успел, - с горечью произнес Эдмунд, - мне не хватило всего-то минуты.

Шофер, похлопав по левой двери сзади себя, сказал:

-Давай, садись. Поехали уже: там буря будет - все сейчас засыпает.

Шилов, тяжело открыв дверь, сел внутрь машины. Ещё долго он оглядывался в заднее стекло, смотря на собаку, столь аккуратно и заботливо перевязанную им и теперь на произвол судьбы или каких других падальщиков и каннибалов, являющуюся на обочине дороги.

-Я, пока ты там возился, намотал ещё один круг и развернулся. Видел, как эту собаку пыталась другая собака сожрать и как эту ты добил.

-Я не добивал, - возразил Шилов.

-Лучше бы добил, - произнес водитель, - всех не спасёшь - все равно они будут. Я, конечно, очень тебя понимаю, но все же…

"Но мне стало легче," - подумал Шилов, успокаиваясь, - "Много ли ещё таких собак? Не довольно ли одной только этой?" Почему все, как ему показалось, должны страдать, он не понимал и внутренне бунтовал против этого; считал, что способен сделать его лучше, по крайней мере, до этого. "Всех не вылечишь," - тяжело подумал он и вздохнул.

А за окном тянулся все тот же гигантский полунищий район. До развязки, ведущий на дорогу до русского штаба, было где-то в районе двух километров. Весь запыхавшийся, Эдмунд сидел полулёжа на тканевых креслах заднего ряда машины и уныло, думая об этом мире, казавшимся ему жестоким и несправедливым, вперёд.

"Много ли ещё таких собак?" - думал он, глядя на желто-серые, все заносимые песком как бураном дома, - "Даже больше: много ли ещё таких жестоких судеб и смертей? Много ли ещё убийц?" Но ему одновременно и казалось, что он, пусть и не сможет спасти весь мир сразу, может делать добро, подобное тому, что он проявил, когда увидел эту собаку, просто для себя, и тем самым улучшать свою жизнь.

Много лет до этого он хотел найти себе подопытного. Это, в его понимании, должен был быть ребенок, не слишком маленький, не дошкольник, но и не старшеклассник. Хотел он этого даже скорее не для опыта, а для самого себя, чтобы как-то разнообразить свою жизнь: она давно замкнулась в одних и тех же мыслях и кругах. Эдмунд хотел также, как и эту собаку, кого-то спасти и помочь кому-то.

Среди Шилова, когда тот ещё работал в школе "Нортенфорт", было всегда много учеников, в чью психологию и проблемы также надо было вникать; было двое детей: Теодор Натс и Серпент Кудлинг, которых он, по сути, лично воспитал: у одного погибли родители, а у другого занимались финансами и личными делами, а никак ни его воспитанием.

"Что же - наверное, мне пора измениться," - подумал Шилов, вернувшись в свою квартиру.

У него зазвонил телефон.

Часть 1 Глава 4

Часть 1 Глава 4

Пусть до конца урока оставалось еще минут двадцать, за школой уже собралась компания курильщиков. Это были несколько старшеклассников, одних и тех же, появляющихся из раза в раз в одном и том же месте. Для камер наблюдения, установленных у охранника, обзор на это пространство был закрыт. От электронных сигарет, которые здесь курили, курился дым и пахло зловонной жижей, и Иван сморщил нос.

Ваня ходил из угла в угол по этому куску школьного двора, пиная и зачерпывая ботинками снег. Поскольку была зима, вечерело, и оранжевое солнце заходило за панельные дома. Щеки покраснели от мороза.

"Они же всегда меня только мучали", - подумал Ваня, плача, сидя на корточках, - "Они же сломали мне жизнь. Да и вообще - с какой стати я должен всего бояться? Я, можно сказать, потерял все, и теперь мне терять абсолютно нечего. Гадюкина сломала мне жизнь, и я теперь никто и звать меня никак. Так почему я каждый раз на ее уроках сжимаюсь в точку?"

Незаметно для себя, бубня эти слова под нос, Иван стал расхаживать по школьному двору, наматывая петлю за петлей. По-особенному хрустел рыхлый снег под его старыми ботинками.

-Это, получается, я живу в страхе! – как громом пораженный, подумал Ваня, - я был рабом, и теперь я свободен. Меня не держит тут никто: будет стимул – двину хоть на край света!

Внезапно он перешел с бубнежа и стал отчитывать самого себя:

-Да что ж такое? Я что, тряпка? Я что, собака, чтобы целовать бьющую руку? У меня изо рта торчит язык, а сзади свисает хвост? Мне сейчас, по сути, держаться не за что, и я сам для себя представляю высшую ценность. Я не такое шобло, чтобы гнить здесь с моей убийцей.

На занесенном снегом школьном дворе он был один. Его окружали самые разные городские дома и деревья, лысые ветви которых были щедро покрыты заледеневшие снегом. Несколько раз он подскальзывался на замерзших лужах, оставшихся с осени, падал и продолжал бегать.

Тут из школы вышел Ванин одноклассник, самый мелкий. Он сказал:

-Козулин, меня просили передать, что тебя вызывают к директору.

-Идите нахер, - отрезал Иван, отвернувшись и продолжая ходить взад-вперед по площадке.

-Чего-чего? – переспросил выпендрежник.

-Повторяю – идите нахер! Так им и передай! – повысил голос Ваня.

-Ну, как знаешь.

Сразу после этого Иван двинулся прочь со двора.

На городской улице было достаточно холодно, несмотря на середину марта. В два ряда в каждую сторону двигались машины, периодически останавливаясь на перекрестках и, после недолгого ожидания, продолжающие свое непрерывное движение. Выпавший накануне ночью льдистый снег уже был рассеян ветром к краю тротуара и блестел там как лёд. Ваня шел вдоль военного училища, на плацу которого были построены несколько взводов курсантов. С их стороны слышались команды начальников, заставлявших молодых парней заниматься шагистикой. Бетонная площадка и такое же стеклобетонное здание за черным железным забором не отражали свет солнца, которое в тот день спряталось за серо-белым небом и не казала приунывшим горожанам ни единого своего луча.

Справа от Ивана, через дорогу, надменно стоял, показывая всем свои замысловатые элементы декора, университет. В нем, в отличии от военного училища, горел свет на некоторых этажах. Некоторые студенты уже высыпали наружу после пар. Ещё дальше, на перекрестке с проспектом, посреди которого тянулась полузаросшая аллея, проехал красный трамвай, больше напоминавший большую дрезину с крышей. Тротуар, по которому неспеша, будто прогуливаясь шел Ваня, был таким же бетонным и холодным, как и все вокруг, но достаточно широким; таким, что по нему могли проехать две машины, двигаясь навстречу друг другу. По нему шло немного людей.

Иван шел в медленном темпе, погруженный в свои мысли. Он размышлял о сегодняшнем разговоре на повышенных тонах с Гадюкиной, тяжело вздыхая. "Думаю, я сегодня все сказал по факту", - думал Ваня, - "Но что с того толку? Да, я покачал с ней права, да, все сказал, что был должен. Но ведь дело мое это толком не изменило. А ведь плохо мое дело, честно говоря".

"Уходя - уйду", - говорил он сам с собой, - "Меня здесь пытались убить, и я больше не буду хорошим и послушным. Больше я не буду никому здесь подлизывать задницу".

Пребывая в своих грусных мыслях, Иван все ещё топал вдоль длинного забора училища. Оно, как и молодые парни с автоматами, построенные в коробки вдоль него, никак не заканчивалось. Вдруг он заметил, что по улице навстречу ему идёт какая-то женщина средних лет, которую он видел когда-то раньше. "Столярова?" - подумал он. Это была мама его одноклассника Нина Столярова.

Иван подумал: "Хорошо бы разжиться копеечкой на ближайшие пару дней - не одни только фонтаны чистить же". Вспомнив, как ее зовут, он позвал:

-Нина Никитична?

Женщина, сбавив скорость, повернула к нему голову. Когда они остановились друг напротив друга, она спросила:

-Что?

-Эм, это... - смущаясь, произнес Ваня, - дайте мне, пожалуйста, пятьсот рублей.

Столярова ему ничего не ответила. Она смотрела на него молча, с непонимающим взглядом и несколько удивлённым выражением лица. Иван заглядывал ей в глаза.

-До какой же ты жизни, Иван, докатился, что пошел по миру?

-Долгая история, почему я побираюсь. Но пожалуйста, дайте! Мне сегодня есть нечего, а так я протяну пару дней.

Они с минуту так простояли, глядя друг другу в глаза. Ваня первый нарушил тишину, смешанную с дуновениями ветра и шумом машин:

-Уж поверьте, я чужим хлебом не питаюсь. Просто срочно нужны деньги.

-Короче, Иван, - перебила его Нина, - зайди сейчас ко мне, сейчас скажу.

Она повела ребенка за собой. Тот по дороге спросил:

-А Вы сегодня не на работе?

-Да какая работа? - ответила она, - там сегодня работы толком нет.

Через полчаса Иван дошел до дома, где жила Столярова.

-Ты голодный? – говорила она, пропуская глаголы – будешь кушать?

-С удовольствием – ответил Иван.

Он вошел и разулся, Столярова налила ему борща. Пообещав поставить в микроволновку, куда-то ушла, а Шилов схватил ложку и ополовинил миску.

Тут Нина вернулась.

-Ты… ты уже половину съел?

-Да, очень вкусно, спасибо.

-Да уж, - произнесла в ответ Столярова, - даже не верится, что с тобой такое происходит.

Давай, доедай и пошли, не будет за едой обсуждать такие вещи.

Опустошив тарелку и поставив ее в раковину, Иван отправился в гостиную Нины.

-Садись, –предложила она, показав на диван.

Ваня плюхнулся на диван и тяжело вздохнул от безысходности.

Уловив это настроение, Нина призадумалась, вздохнула и вырвала из себя:

-Теперь скажи мне: ты бомжушь, что ли?

-Ну, по факту - да, - произнес Ваня.

Нина Никитична, ещё раз тяжело вздохнув, сказала с более позитивной интонацией:

-Ваня, я понимаю тебя. Да, я понимаю, что тебе очень тяжело. Но я знаю что делать!

Столярова поднялась с дивана и стала копаться в шкафу со стеклянной дверью и достала оттуда какую-то бумажку.

-Я знаю что делать! – тихо воскликнула она, - знаешь, Ваня, в деревне Кукобой, которая рядом с Вологдой, живет Эдмунд Шилов. Он профессор-алхимик, который сейчас ищет себе подопытного. Уверена, это твой счастливый билет.

Ваня поднял глаза и ответил:

-Алхимик? Нина Никитична, это сказка такая?

Но он тут же одумался. Больно хорошо звучала эта добрая сказка про алхимика.

-Может и сказка, но в мире есть волшебники, - как ни в чем не бывало ответила Нина, - они прямо списаны из сказок и поверий разных народов. Прямо так карикатурно — носят мантии, колдуют волшебными палочками, летают на метлах и тому подобное. Я вот, например — волшебница-полукровка, этот Шилов — тоже полукровка. Это твой счастливый билет!

-Ну а я? Я почему не волшебник? - возмутился Иван.

-Да потому что ты неволшебник, - ответила Нина Никитична, - и тебе не дано волшебных сил. А Шилов тебе их даст — он разработал новый препарат.

-А покажите, пожалуйста, мне свою волшебную палочку? - попросил Ваня.

Несмотря на нескромную просьбу, Столярова подошла к комоду и достала оттуда палочку из какого-то ценного дерева, покрытую резьбой.

-А наколдуйте что-нибудь, пожалуйста? - попросил еще Ваня.

Нина увидела преподнесенный Ване телефон, который вылез из кармана.

-У него же битый экран? - спросила она.

-Да, битый, - ответил Ваня.

-Так вот, сейчас он станет как новенький, - ответила она. Затем она положила его перед собой и, взмахнув в его сторону волшебной палочкой, произнесла:

-Рефекто!

Трещины через несколько секунд исчезли.

-Вау, ничего себе! - ответил Иван.

-Мы еще многое умеем. Нас, вообще, миллионы, но школы волшебства имеют специальные родовые реестры, в которых принимают на бесплатной основе только представителей определенных родов и их потомков.

-А это получается, что волшебники — это какое-то тайное общество, типа как масоны?

-Ну, можно и так сказать.

-Так вот, сообщите этому Шилову, что я к нему уже еду. И кстати, дайте мне его номер, пожалуйста?

-А у него такая работа, что он незнакомые номера не берет. Конечно, я могу ему позвонить и дать тебе трубку, но тогда мне надо будет ему сначала лучше объяснить ситуацию. Поэтому давай звонки оставим как-нибудь на потом.

-К моему большому сожалению, Вань, на передержку до его приезда тебя взять ко мне не получится.

-Да и ладно, я переживу две недели в режиме бомжа, не переживайте. Главное, деньги откуда-то брать.

-Про деньги не беспокойся: Шилов точно вышлет какое-то финансирование. Иди пока в душ.

Минуту Ваня смотрел в пустоту, не веря своему счастью. На улице уже стемнело и шел редкий снег. Его слоем покрыло лысое дерево снаружи. Ваня сходил помыться и стал больше похож на человека.

Прошел еще час, Иван даже сделал некоторые уроки.

-Спасибо Вам, Нин Никитична…

-Пожалуйста…

Иван уже было дернул ручку двери, как вдруг ее с противоположной стороны дернул кто-то другой. Это был Яша.

-Здорово, - произнес Иван.

-А ты чего тут делаешь? – наорал на него Столяров.

-А вот потусить пришел. Ты ж ко Спичкиным пошел, вот я и к вам пошел. Долг платежом красен. Логично? Логично! Давай иди, пока мать распил не устроила, - и оттолкнул его в кухню.

- Мама! У нас же вши заведутся!

Нина ответила:

-Ваня – весьма приятный молодой человек, и не шарится абы-где.

Иван оборвал:

-Нина Никитична, ну я пошел. Даже не знаю, как вас отблагодарить.

-Не за что, Ваня, приходи еще. Будет какая-то информация - зайду за тобой в школу.

-Хорошо. До свиданья и еще раз спасибо.

С этими словами Ваня оделся, вышел из квартиры и пошел своей дорогой. Спустя некоторое время Нина позвонила Шилову.

В тот момент тот ужинал на предоставленной в Ираке квартире. Приняв звонок, он произнес:

-Да, что?

-Алло, Эдмунд? - спросила его Столярова, - горячие новости. Я нашла тебе подопытного.

Шилова побрали мурашки по коже, и он удивлённо спросил:

-Сколько ему лет?

-Одиннадцать.

-Из Саратова? Но откуда он взялся?

-Можно, Эдмунд, что я нашла его на улице. Он сейчас почти что бомжует.

-А как зовут?

-Ваня.

Шилов, немного поерзав на своем стуле, стал с жаром отдавать свои поручения подруге:

-Короче, мне сейчас нужны от него две вещи. Во-первых, чтобы он сидел где-нибудь в тепле, не важно где.Во-вторых, чтобы он там сидел и учил английский. Остальное - неважно, нам будет абсолютно без разницы, что он ещё делает, может даже в школу не ходить. Но главное - чтобы он сидел где-нибудь в тепле и учил английский.

-А английский - по какому учебнику? - спросила у него Нина.

-Без разницы, - объяснил ей Шилов, - хоть по какому-нибудь. По их учебникам, в общем, можно кое-что выучить, но так пусть хоть привыкает к языку. Пусть хоть привыкает, что он из себя представляет, так-то я все равно буду его переучивать.

Проглотив слюну, Эдмунд произнес:

-Я завтра соберу гуманитарную помощь ему и тебе отправлю. Одежду ты на него надень сразу, а вот еду выдавай дозированно. Через десять дней пришлю ещё. И да - я ещё ему в карман куртки денег зашью. Может, ещё чего надо? Лекарств каких-нибудь, например?

-А кстати, про лекарства, - подумав, попросила Нина, - пришли ещё искусственную кровь и ещё что-нибудь на все случаи жизни. А кстати, как ты пришлёшь?

-Доставкой, наверное.

-А сколько ему надо будет продержаться?

-Увы, - подумав, с сожалением ответил Шилов, - ему придется подождать где-то в районе недели. Жаль, конечно, что на передержку его отдать некому. Знаешь, я только-только заключил контракт с Гронским, и через неделю только истекает минимальный срок.

-А почему мы его твоим не отправим?

-А они не смогут его без меня вытянуть. Они тут сами себе горло не зашивали, так что они не эксперты. Кроме того, за мной стоит ещё много людей. Например, мои знакомые врачи: лечить Ваню, несмотря на его состояние, придется все равно долго и тяжело. Поэтому тебе придется втихаря его пасти, ладно? Все, что велишь, буду присылать. И кстати, можешь на глаз сказать, какой у него размер ноги?

-Ну не знаю. Думаю, как и у меня, где-то тридцать четвертый.

-Понятно, значит, ещё и обувь ему пришлю.

-Ладно, Эдмунд, мы что-нибудь придумаем, - ответила Столярова.

-Если что произойдет, звони мне, - ответил Эдмунд и положил трубку.

В тот же момент он тихо, почти шепотом произнес по телефону, набрав своей матери:

-Короче, тут Нинка звонила, говорит, у нас скоро новенький будет.

-Эд, ты хочешь спросить, что ты нашел с ее помощью себе подопытного? - спросила его мать Елена.

-Да, так и было, - ответил Шилов.

-Ну, поздравляю тебя, - ответил ему Тео, его брат.

Сразу после еды Эдмунд пошел собирать посылку для Вани. В нее он вложил консервы и воду, купленные в магазине, положил в коробку кофту и шапку, в которую зашил денег. После этого он позвонил своему знакомому полковнику. Тот ему ответил, взяв трубку:

-"Цитадель", командир полковник Рихман слушает.

-Привет, Максим. Тут нужно одного человека на баланс взять. Понимаю, что вам там реально осточертел те, кого я за ваш счёт подкармливаю, но тут это реально необходимо. Нам необходима ваша военная форма для передовой, аптечка и десять сухпайков.

-Форму на заказ будем делать?

-Нет, у нашего мастера слишком долго, а тут надо быстро и срочно. Нужна форма и берцы.

-Размер ноги какой?

-Тридцать восьмой - тридцать девятый. Привезите ко мне завтра.

-Как скажете, - ответил ему Рихман, - снаряду двух пацанов. Завтра утром будет.

-А так-то, как вам служится? - спросил Шилов, - и ты сам где?

-Я-то пока в деревне, Гронский вызывает меня к Вам в Ирак.

-Да уж, зря я на этот Ирак подписался, - ответил ему Эдмунд, - и теперь не отпишешься. Как вам служится -то?

-Да помаленьку, - ответил командир, - признаться, на Ваших харчах нам жилось получше, чем на заначке.

-Ну уж, - иронично произнес Шилов, - приеду в Ирак - опять на золоте пить-есть будете. Так-то вы у меня в деревне были и армией, и полицией, и ФСБ, и стройбатом, хотя, если по науке, так делать нельзя. Кто, если не вы, делали сюда дорогу?

-Да, было дело, - произнес Рихман, - тогда я позвоню Вам ещё завтра, проконтролирую доставку.

-Хорошо, созвонимся, - ответил Шилов, - до завтра.

На следующее утро к нему была поставка с вещами для Вани. Шилов, подумав: "Надо бы его ещё хоть чуть-чуть осчастливить", досыпал остатки печенья с тарелки на кухне и положил пакетик с ним под шапку.

Часть 1 Глава 5

Часть 1 Глава 5

С того времени Ваня бредил профессором Шиловым. Он всегда носил тот флаер, что ему выдали, с собой. На две тысячи, что ему преподнес директор, он разорился на атлас автомобильных дорог, который, по факту, стал его настольной книгой.

Через неделю в школе на русском было сочинение.

-Дети! –громко и выговаривая каждую букву сказала учительница, - пишем сочинение на тему «мой папа»! Объем – сто слов. У вас сорок минут!

Требовалось написать про своего отца. Но своего родного отца Иван не помнил, и поэтому решил написать про Шилова. Спустя нескольких минут размышлений, накидку ассоциации, Ваня начал строчить в черновике:

-Моего папу зовут Эдмунд. Он ученый-химик, ему пятьдесят семь лет. О нисколько не примечателен по внешности, но я могу узнать его издалека, потому что я его люблю. Мы с ним часто общаемся и хорошо дружим. Он часто берет меня к себе на работу, и я нахожу такое времяпрепровождение увлекательным. Люблю смотреть как он, в защитных очках и в белом халате переливает жидкости из одной посуды в другую и перемешивает их, а от них идет пар и дым. При доме он оборудовал небольшую лабораторию, в которой много всего интересного. Там хранятся рабочие принадлежности, например, химическая посуда и реактивы. В ней работает Эдмунд и часто берет меня с собой. Можно бесконечно объявить на его работу, мой папа сам ее очень любит, в том числе ему нравится объяснять мне суть тех или иных явлений. Папа помогает мне с домашними уроками и объясняет их интересно. Я очень люблю своего отца.

Иван описал его так, каким себе представлял — в белом халате, стоящего в лаборатории, перемешивающего непонятные жидкости в колбах. Сам Иван в своих представлениях сидел рядом с ним и смотрел как он работает. На белых стенах помещения отражался пар, а разные жидкости переливались в стеклянных банках самыми разными цветами.

Закончив черновик, Ваня вздохнул. Но не от безысходности, а от того, что он слишком мало знал о Шилове., и писал, основываясь на своих предположениях и фантазиях.

К концу урока он немного доработал текст, выделил и переправил вступление и заключение и сдал учителю.

После всех уроков его у школы встретила Нина. Сразу выхватив мальчика из общей толпы за руку, она сказала ему с довольной интонацией:

-Ну что, Вань, хорошие новости! Если Шилов раньше только присылал деньги, то теперь он присылает посылки.

-Здравствуйте, - ответил ей Ваня, - тогда поехали смотреть!

Приехав на квартиру Столяровой, Нина Никитична показала ему открытый ящик. В ней лежало с десяток военных пайков и столько же полуторалитровых бутылок воды. Рядом вплотную был набит запас из консервов. Сбоку от него стояли железные фляжки с различными зельями и отварами, сбоку от которых виднелась белая бутылка с красной наклейкой, на которой было написано: "Искусственная кровь". С другого края коробки лежала новая одежда для Вани. Берцы, носки, куртка, плотные джинсы, пара футболок, новая кофта и куртка были плотно сложены в своем углу. На верхушке всего лежала шапка, в которую были зашиты деньги и под которой лежал пакетик с печеньем.

-Сколько всего! - в удивлении произнес Ваня.

-Ну, вот, - ответила ему Нина с таким же довольным тоном, - теперь надевай на себя это все. Шилов просил тебя сфотографировать в таком виде.

Иван, нацепив на себя полное обмундирование, встал по струнке у стенки. Нина Никитична достала телефон, щёлкнула его на камеру и отправила Шилову.

-Все, можешь снимать, - произнесла она.

Ваня разделся и стал копаться в коробке.

-Там чего только нет, - произнесла Столярова, - лекарства, видимо, мне. А смотри, он тебе подарочек передал!

Иван достал из-под шапки печенье.

-Это откуда? - спросил он.

-Шилов сам печет, - ответила ему Нина, довольная реакцией ребенка, - съешь потом как-нибудь. А вот сухпайки он велел выдавать тебе дозированно.

Через день, вернувшись и сев за уроки, Иван первым делом решил заняться математикой. У него не получалось ничего. Перед мутными глазами цифры и буквы расплываясь сами собой.

Они в то время проходили уравнения. Из домашнего задания не получалось ничего. Ваня, решая несколько раз одну и ту же букву, всегда находил неверный ответ, и все его усилия шли насмарку. Каждый номер решался по часу, а то и больше.

Все правила запутались в тугой клубок в голове. Мысли ребенка запутывались одна за другую, смешивались, превращались в жвачку для мозгов. Пусть Иван все делал согласно инструкциям из учебника, дело никак не шло на лад. Мудреные объяснения в нем и непонятные каракули в тетради не помогали почти никак.

Часы показали ноль ночи, тихо, но зловеще и цинично тикая на стенке. Ваня, повернувшийся и посмотревший на них, подумал: "Да сколько можно!" и, развернувшись, с силой закрыл тетрадь и ударил ей по столу.

После этого Иван поднялся из-за своего стола и перевел на пластмассовый подоконник, который еле слышно треснул под его весом.

Внезапно ребенку показалось, что он оглох. Все снаружи стало очень тихим, как будто спало. Темный двор, в котором уже распорядилась о выполнении своих наказов грязь, молчал, будто внимая перед чем-то. Деревья в нем сверкали своими лысыми макушками, устремлялись ими в ночное небо. На нем самом появились загустевшие облака, которые закрывали собой луну и звёзды, оставляя на обозрение всего лишь сине-черную темень.

Впервые за долгое время не завывал ветер. Он тоже притих в кронах деревьев, стараясь не выдавать себя и остановился, благоговея перед чем-то. Серые корпуса серого дома - его временного пристанища как большой колодец окружали двор, не показываясь в ночи. Все окна погасли, и Иван сидел в темноте, прижавшись к стеклу. На нем от дыхания мальчика появился запотелый след. Наступила полная, не нарушаемая ничем тишина.

Пошел снег. Сначала он медленно и неуверенно бросал свои крупицы в лужи и грязь двора, то время от времени прерываясь, то возникая в тишине. Вся мрачная городская природа замерла перед ним, не осмеливаясь вставить свои пять копеек. Снежинки поначалу падали редко и неуверенно, вступая в свои права. Еле уловимый ритм, задаваемый ими, убаюкивал все живое вокруг.

Внезапно, будто проявившись с фона, стали прорываться первые клубы снега. Они, как тяжёлая белая пыль, своей особой, непередаваемой

неподготовленному музыкой, как солисты в оркестре, стали играть свою роль. В результате этого получилась очень нежная мелодия, к которой прислушался Иван. Он не мог оторвать своих глаз от этого зрелища, и сна не было ни в одном из них. Таинство, совершаемое природой на его глазах, полностью захватило его и как будто унесло с собой. Мелодия становилась все стройнее и стройнее, из нее выделились свои басы, свои барабаны и свои солисты. Таким образом природа будто играла вальс, разбрасывая хлопьями снег по-весеннему, уже пропавшему городским, но относительно свежим весенним воздухом, двору.

Этот вальс все громче становился в Ваниных ушах. Тот был не в силах отвлечь их на что-то другое, полностью отдаваясь только ему одному слышимой музыке. Все остальное в комнате стало второстепенным и тусклым, даже часы, казалось, перестали тикать. Все внутри комнаты ушло на второй план и померкло в глазах, привыкшие к темноте, не возникая, будто не желая нарушать невидимую на первый взгляд гармонию и субординацию. Как зачарованный, Иван сидел и слушал эту музыку, игравшую будто специально для него.

Играл вальс из снега и воздуха, аккомпанирующего ему. В нем уже оформились и звучали свои куплеты и рефрены, менялись минорные и мажорные аккорды. Снежинки вращались в нем, описывая спираль за спиралью, прежде чем упасть на определяемое дуновениями ветра место. Они ложились тонким слоем друг на друга, будто белым пледом накрывая бетон и землю. Засеребрились деревья, где-то далеко за двором загорелся свет в других домах. Снег в очередном припеве проносился в танце сзади них своими хлопьями. Праздник природы был в самом разгаре.

"Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три," - в таком темпе вальсировали хлопья и снежинки, кружась своим ворохом у погасшего фонаря. Пространство вокруг все белело и белело в них, точно на это бал собиралось все больше гостей, одним из которых был Ваня. Время внезапно то ли замедлилось, то ли стало течь ещё быстрее. Природа своим вальсом снежинок будто пыталось уложить его спать и убаюкать, успокоить перед начавшимся днём. Все больше снега собиралось во дворе, и, казалось, в нем стало светлее, и не только из-за белизны. Вся затихшая, замершая природа стала декорациями, под которыми собирались и тусовались гости такого бала.

Ваня в этот момент сидел весь притихший на подоконнике у стекла. Незаметно для себя он стал худыми бледными пальцами выстукивать ритм этого вальса по пластмассовой поверхности, и все ему почему-то казалось, будто он - одна из этих снежинок, падающих и тонущих в общем море этого медленного танца. Ему казалось, что он, как и все они, падает, во всеобщем плавном, но в то же время и залихвацком вихре оттанцовывает свою роль и, плавно покачиваясь, опускается на землю под дерево и засыпается такими же приглашенными гостями. Казалось ему, будто он там тусит вместе с ними, отвращавшись во всех своих оборотах , и, смешиваясь со всеми ними, так же непринужденно смеётся, веселится и болтает, обменивается с другими новостями о своих делах и смотрит, счастливо смотрит на весь мир: на весь интерьер этой залы, где горят люстры и другие, самые разнообразные светильники, на своих соседей по столу и на остальных гостей, падающих, также счастливо кружащихся, падающих и так же смешивающихся со всеми.

"Как же хорошо," - подумал он, положив ноги на подоконник. Ему было очень приятно находиться в таком медитативном и мечтательном состоянии, больше похожем на сон, случившийся наяву. И это был добрый сон, нежность, ласку и ласку которого можно было выжимать и использовать как сахар. Восхищённое лицо Ивана в тихом экстазе замерло, ловя глазами снежинки. Такой сон наяву был больше похож на добрую сказку, наподобие той, что была о Шилове.

Ваня в тот момент полез к себе в рюкзак за печеньем от него. Оно ещё не засохло, и его можно было вполне есть. Ребенок сидел и ел его на подоконнике, наблюдая за все падающим снегом. Он все кружился и кружился в своем вальсе, растянувшимся на многие часы и описывающим круг за кругом. Иван, точно несущийся в нем тоже, в ту минуту был счастлив, глядя на этот добрый сон, случившийся в реальности. Поглощая печенюшки одну за другой, он подумал: "Будет и на нашей улице праздник. Будут у меня ещё свои балы и вальсы, и, что главное, у меня теперь есть надежда". У него на душе сразу посветлело это этого.

Ване все представлялся этот двор как просторный зал, освещаемый множеством люстр. Снег представлялся как непрекращающаяся музыка, льющаяся с небес. Все казалось, что он - это одна из тех снежинок, несущихся в общем шумном потоке. Чувствовалось, что все впереди, и чувствовалась надежда. К трем ночи снег сам собой сошел на нет - как и начался. Все во дворе оказалось побеленным из-за него и светлым. Иван, когда лег спать, не беспокоился ни о чем и надеялся на самое лучшее, отнесясь к увиденному как к воплотившемуся сну.

Часть 2 Глава 1

Часть 2 Глава 1

В тот день первыми двумя уроками должна была идти математика. Ваня, на удивление для самого себя, по дороге даже не злился, как он это обычно делал, а невольно, не отдавая себе отчет, думал о Шилове. Иван посмотрел в телефон и понял, что опаздывает, но не придал этому значения и продолжил движение в прежнем темпе. «Реально, почему я должен всего бояться?» - подумал он, - «Мне теперь есть ради чего бороться. И я этого добьюсь.»

Гадюкина тем временем выставила несколько человек у меловой доски, велела решать сложные задания и злорадствовала над теми, у которых ничего не получалось.

Ваня, двигаясь по улице вдоль школьного двора, почувствовал на себе какой-то лукавый и недобрый взгляд Аллы. Этот же взгляд сопровождал его до выхода на ту самую слепую зону школьного двора.

«Интересно, а что это Козулин так припозднился? – подумала Гадюкина, закрывая и зашторивая окна до выхода из класса, - «Впрочем, мне же лучше».

С этими словами она вышла и незаметно заперла детей в кабинете, схватила стоявшую у входа лопату и незаметно, но быстро прокралась с ней к слепой зоне.

Иван шел по бетонному тротуару.

Вдруг откуда-то сзади послышались частые, но тихие шаги. Внезапно в Ванину спину сзади влетел тупой пластмассовый предмет. Удар был настолько сильным, что мальчик не выдержал его и упал животом на снег. Иван собрал все силы в кулак и выкинул портфель, достав из него толстый учебник.

Через миг над ним нависла грозная фигура Аллы. Ваня, лежащий на спине, попытался сработать на опережение и даже нанес несколько успешных ударов по ногам учительницы. Пусть та поскользнулась и упала, он, пусть и перехватил инициативу в схватке, но развить наступление не смог – просто не успел.

Поэтому уже через миг Гадюкина одной ногой стояла на его туловище, а другой ногой – в сугробе. Двумя руками она держала лопату, попавшую в него, и изо всех сил работала ею, заваливая Ивана снегом и приговаривая:

-Ну что, Козулин? Говорил же, что можешь умереть? Так вот я тебя сейчас добью! Что стоит твоя жалкая жизнь? Вот ты сейчас задохнешься там, под снегом, и я тебя мертвого оттуда достану, привезу домой, положу в ванну и засыплю солью! На следующий день распилю и ты будешь гореть как сухие бревна!

Иван в какой-то момент попытался выскользнуть и перейти в контратаку. В ответ на это Гадюкина наступила на его колено второй ногой. В суставе что-то сильно хрустнуло, и мальчик издал дикий вопль. Место, где сломалась какая-то мелкая, но важная и хрупкая кость, наполнялось кровью, образуя гигантскую гематому. В ответ на вопли Алла завалила его голову снегом.

После своего садистского монолога она еще минуты две работала лопатой, пока от ребенка не остался виден только кусочек шапки, но не останавливалась на этом. Она копала и копала, образовывая все больший холм над могилой. На Ваню ложился слой за слоем, и каждый из них все больше придавливал его. Очень скоро насыпь стала такой большой, что под ней никак не получалось пошевелиться. Слабый солнечный свет, доносящийся откуда-то из глубин белого неба, все мерк под слоями кажущегося синим, как айсберг, снега.

Последние несколько секунд Ваня видел перед глазами, гигантские глыбы, окружившие его со всех сторон. Небо было примерно такого же цвета и казалось ребенку почти что плачущим. «Да что такое! Да мне нельзя умирать!» - возмущался он про себя, отчаенно вкладывая последние усилия в попытку вылезти. По ее результатом он смог только чуть высунуть нос, и тут же его накрыла куча осыпавшего с ледяного холма снега, холодного и серо-белого.

Городские серые панельные дома, стоящие на улице за школьным двором, перестали быть видны. Напоследок всплакнувшее бело-голубое небо окончательно закрылось, как крышкой гроба, свалившейся на голову кучей. Силы, точно сказав напоследок: «Аривидерчи», ушли от Ивана, и тот остался лежать в своей могиле. Он тяжело вздохнул и едва заметно пустил слезу, будто смиряясь со своей участью. Слышался только ветер, такой же ледяной, как и снег, завывающий где-то снаружи.

Чувства Вани бились в истерике от понимания происходящего. Из глаз полились слезы, а сам он издал тихие всхлипы. «Интересно, а что чувтсвуют люди, когда умирают?» - задал он сам себе философский вопрос, - «То же самое, что и я? Или что-то еще?» Понимая, что его жизнь неумолимо оборвется с минуты на минуту, он со слезами прошептал: «Прости меня, Эдмунд».

И вдруг чувства стали отключаться одно за одним. В глазах встала неподвижная синяя ледяная картинка. Ваня тихо хрипел, похороненный заживо, слышал свое все угасающее сердцебиение и слабое дыхание. Его замерзшие до этого руки покраснели, окоченели и были не в силах как-то двинуться, точно парализованные. В одно мнгновенье они потеряли всякую чувствительность, обмякли и точно отвалились.

Ноги задавило еще до этого. Одна из них, со сломанной коленной чашечкой, истекала кровью, но издавала лишь глухую и слабую боль. Вторая вообще не чувствовалась. Снег проник и в штаны, будто забив их собой. Ноги, как только они отключились похолодели и перестали чувствовать что-либо, тоже перестали чувствоваться.

Туловище постигла та же участь. В куртку проникли снег и лед, засыпав, как земля с песком, все внутри. Вода проникла еще дальше и пропитала собой кофту, которую Шилов поставил ему через Нину как гуманитарную помощь. Во внутреннем кармане футболки насквозь промокли записка Столяровой о ученом и листочек в клеточку, на котором был записан черновик Ваниного сочинения про отца.

Сердце, легкие и почки внутри будто затопило, и они промерзли насквозь. Они все трое сначала усиленно пытались работать в штатном режиме, но, как и все прочие органы, или отказали, или выполняли свою функцию в минимальном объеме. К сердечной мышце резко пришла густая кровь, и она, несмотря на малый пульс, тяжело работала, обеспечивая остаток жизни во все ослабивающем и отдаляющемся телом мальчика.

Он почувствовал, как замерзла слюна в пересохшем рту и слезы в глазах. Шапка сползла еше во время боя с убийцей, и снег и лед пропитали волосы. Румянец на щеках сначала увеличился до болезненных размеров, а затем заставил и их отключиться. Язык как кусок замороженного мяса лег пластом во рту, беспомощно скатываясь в глотку. Единственное, что чувствовал Ваня напоследок – это его зубы, и то они так болели, что, казалось, пара из них сама собой отвалилась от челюстей и скатилась куда-то вниз.

Последние десять секунд, когда он находился еще в сознании, пусть и почти пропавшем, наизнос работало сердце. «Десять, девять, восемь, семь…» - вторил ему спутанный и все превращающееся в кашу сознание и ум. Эти последние десять ударов были настолько сильные, что их можно было сравнить с толчками от землетрясения. Каждый из них все услиливал нарастающую в смотрящих в пустоту глазах тьму, казавшуюся иссиня-черной, как цвет сажи, угля или ночи в ноль. «Шесть, пять четыре, три, два,» - невольно повторяло сознание, проговаривая эти слова в уме. Четыре этих удара показались Ване пугающими, как стук гвоздей, забиваемых в крышку гроба. Ужас, исходящий от этих звуков, как появился, так и унялся – за долю секунды. Началась последняя секунда жизни – одновременно и самая долгая, как год, и самая малая, как включение света в темной комнате.

Ваня, казалось, смирился с неизбежным и попрощался со всеми значимыми для него людьми, сопровождавшими его в столько короткий период жизни: от амнезии до побега, последнего дня, собственных похорон и предстоящего последнего удара сердца. Перед глазами мелькнула Нина Никитична, почему-то тепло улыбавшаяся, почти как родная бабушка перед собственным внуком.

Следом за ней на долю секунды показалась Историчка, как сказку рассказывающую свой урок и тем самым ласкающую Ванин слух. Тот с небывалым удовольствием слушал ее последний урок, последний рассказ и последний миг в эту долю секунды.

По окончанию этой столь малой частички времени точно прозвенел школьный звонок, и перед Ваниными глазами предстал Шилов. Он был такой, как его описали в школьном сочинении по русскому – стоящий в светлой, просторной лаборатории и, напевая себе что-то вроде колыбельной в темпе вальса себе под нос на каком-то европейском языке, как будто колыбельную Ване, перемешивающий жидкости в колбах и пипетках, от которых шел дым. Его лицо не было видно, но чувствовался он очень близко, почти как родной отец.

«Надеюсь, я хоть на том свете встречу тебя,» - плача, подумал Иван свою последнюю мысль, - «Я обязательно там тебя найду, если ты там есть». Захлебываясь слезами в заледеневших и уже не чувствовавшихся глазах, мальчик произнес про себя еле слышно: «Прости. Прости, что не нашел тебя при жизни. Умоляю, прости. Надеюсь, мы там будем счастливы – счастливы, как отец и сын. Я хотел жить, хотел жить ради тебя, но я так и не дошел. Я там до тебя обязательно дойду. Прости…»

Договорив свои последние слова, Ваня замер весь в слезах, стыде, горе и ужасе, точно, как осужденный после вынесения смертного приговора, ждущий на эшафоте или у стенки разряда от электрического стула или шквала пуль от расстрельной команды. Морально он постарел сам для себя за этот момент и стал казаться для самого себя дряхлым стариком, дедом, которому оставалось совсем немного. «Что же, пусть я прожил и недолгую жизнь,» - произнес вдруг неожиданно для самого себя Ваня, - «Но она была… полна надежды».

«Один», - вдруг сухо и жестко пронеслось в угасающем сознании.

«Остановилось,» - подумал он. Этот последний удар прозвучал как жесткий, сухой и безапелляционный смертный приговор, зачитанный судьей на месте казни. Последний удар сердца был настолько глухой и одновременно громкий, сотрясающий и глубокий, что, казалось, земля треснула пополам, но Иван этого не услышал, только почувствовал.

Послышался тихий щелчок. После последнего удара сердца все тело Вани зажглось, и он увидел в глазах яркую вспышку, как будто во время грозы на секунду включился свет и сразу выключился.

Он ощутил себя на длинной улице. Она была длиной, и повдоль нее стояли бесчисленные дома, похожие на старинные. Небо было серо-синее, в нем под тучами завывал ветер. Снега, похожего на рассыпанный сахар, было в избытке, и он местами был слякотный и грязный. На улице, по-видимому, была промозглая погода, которая держалась длительное время.

Ваня ощутил себя стоящим на ее тротуаре и смотрящим куда-то в пустоту. Где-то сзади виднелись холмы, окружающие город, увенчанные серыми шапками деревьев, похожих на бетонные, такие, которые никогда не были живыми. На улице стояли, наверное, бывшие некогда процветающими и зажиточными, старые городские дома. Иван стоял напротив них, в одной из подворотен и видел, как они разваливаются, буквально у него на глазах. У одного из них трещали, будто просящие пощады, стены. Его собратья тоже доживали свой век, полузаброшенные и ныне никому не нужные.

Ваня двинулся по этой улице на север, рассматривая такую застройку по дороге. На улице не было ни одного ухоженного дома: все превратились в старые серые развалюхи. Они смотрели на него через старые, похожие на глазницы, причудливые окна. В них не горели огоньки электрического света, и нигде в них не было заметно ни одного целого окна. Разрушенные деревянные рамы были переломаны, и через них была видна разруха внутри. Почти из всех домов вынесли все: это было понятно из-за того, что в них не было видно никакой мебели, а то и вообще противоположные стены разбирались на кирпич. В некоторых домах, бывших в несколько лучшем состоянии, стояло брошенное в комнатах на произвол судьбы убранство. Оно было будто разбросано, будто прежние жильцы убирались из дома в спешке, побросав свое имущество. Ворота трещали, потому что они были деревянные и уже гниющие, прибитые такими же ржавыми глазами. Ваню поразило то, что это все добро лежало на своих местах, разлагающееся и никому не нужное. В тех же окнах, где некогда бурлила жизнь, были видны остатки интерьеров или прежнего ремонта. Висели обои, как гвозди, вбитые в потолок, торчали люстры. Свет в них, наверное, не должен был зажечься уже никогда.

Ваня, постояв на месте, разглядывая так дома некоторое время, пошел дальше. Он почувствовал себя на удивление хорошо, будто замер и просто спит. Он был одет во все такое же, серо-черное, но тепло и в несколько слоев. Он впервые чувствовал себя абсолютно хорошо: у него свободно дышал нос, отступил кашель и не текли слезы. Он вдыхал морозный, но сырой одновременно воздух свободно, будто курил им взатяжку. Было не понятно, весна сейчас или зима: пар или рта не шел. Ваня шел и смотрел по сторонам, и походка у него была лёгкая. Сердце, недавно будто жевавшее кровь, не болело, будто притихло и обмякло.

"Что произошло?" - подумал Иван. Он шел, не торопясь, ни о чем не думая, не ощущая боли и страданий. На улице не было ни души: все замолкло, слышались лишь редкие отсвисты ветра. Не было ни сыро, как после дождя, ни морозно. Весь мир будто замер, и в нем будто остался лишь один человек.

"Что, я умер?" - подумал Ваня. Он шел и ощущал под ногами бетонный тротуар. Руки у него согрелись в карманах и больше не мерзли. Ноги шли четко и ровно, отчеканивая шаг по улице. Впервые за несколько недель он не мучается и не переживал ни за что. Мир будто оставил его на этой заброшенный улицы, с этими же брошенными, но полными всякого добра домами. Все оно гнило внутри, никому не нужное.

Было пусто, по проспекту не ехало ни одной машины. Иван дошел до просторной площади, на которой тоже никого не увидел. Там он сел на лавочку, и тут вдруг со стороны улицы проскочил резкий звук, похожий на рокот колес машины, несущейся с огромной скоростью. Она была черная, и на ней мелькала мигалка.

"Безлюдные дома, бездомные люди," - подумал Ваня, - "И в итоге это все добро никому не нужно". Он смотрел на разрушающиеся дома через дорогу, сидя на остановке. В окнах, похожих на гигантские причудливые глазницы, уже гулял ветер. На старинные карнизы залез снег, который, по-видимому, хотел утопить дома в себе. Он был сыпучим, и при малейшем дуновении ветра был готов рвануться с места и рассыпаться, как мусор.

Ваня не мерз. У него впервые за долгое время ничего не болело. Переживать ему тоже было не за что, или не хотелось. Во внезапно опустевшем городе было тихо; стояла гробовая тишина.

"Наверное, я помер," - подумал Иван. Эта сцена такой странной прогулки показалась ему похожей на невероятно реалистичный сон, в котором не было сюжета.

Ване показалось, что он в некотором плане похож на эти дома. Он сравнил себя с одним из них, таких же роскошных, но никому не нужных. Стены такого дома были построены на совесть, поэтому выдержали такое суровое испытание веками. Обои местами подрались, но можно было заметить сквозь выбитые со временем окна, что они были такие же хорошие и качественные. Внутри стояла разбросанная во все стороны мебель. Она тоже не развалилась, не была вспорота, сдана в ломбард или списана на дрова. С нее со временем были сброшены все вещи, стоявшие там прежде. Сейчас все имущество превратилось в кучу хлама на полу, которая с годами гнила, засыпаясь то пылью, то снегом."Жалкое зрелище," - подумал Ваня, - "Но как похоже на меня, с другой стороны".

А ещё ему на секунду подумалось, что у всего этого добра были хозяева. Они, построившие все это добро, оставили его в один момент, по-видимому, спасаясь бегством во время революции из страны. Прежние владельцы ничего не взяли с собой, только заперев ворота и двери на ключ. Самим им, скорее всего, пришлось перейти через множество испытаний вдали от дома, может, в том числе и нищету, в которой они завидовали своей прежней жизни. Может, они и хотели вернуться домой, но не имели для этого возможности. Им, прежним хозяевам жизни, то и дело горько вспоминалось, что у них, где-то там далеко, в Саратове, ещё стоят эти шикарные дома и ждут их; те, где они сделали самих себя, где жили в лучшее свое время. Быть может, им хотелось вернуть себе это все, и для этого они, глубоко обидевшиеся на новую власть, во время Второй мировой войны становились на сторону фашистов. Некоторым из хозяев не представлялось возможным вернуться к прежней жизни, и только с горечью представлять, как где-то далеко все так же стоят и гниют их родовые гнезда, где они когда-то тогда, давным-давно, были хозяевами жизни.

"Да, был Эдмунд," - подумал Ваня, - "Но он опоздал всего-то на неделю-другую. А если бы мы были вместе, мы бы оба были счастливы. Но я уже умер..." От мысли о том, что счастье было близко, но не состоялось только по одной несчастливой случайности, ему стало обидно и горько. Он вдруг заплакал, стараясь хоть как-то успокоить себя, но все равно сталкивался с тем, что положение, может быть, непоправимо.

Вдруг навстречу ему на огромной скорости проехала такая же черная машина, как и за несколько минут до этого. Доехав до остановки, она резко затормозила. -Вань, это ты? - спросил вдруг человек, вышедший из нее и оставивший ее прямо на дороге.

-Да, а что? - произнес Иван, подойдя поближе.

-Я тебя искал. Ты меня, наверное, ждал. Так садись, поедем уже!

Ваня огляделся по сторонам. Улица казалось ему больше похожей на пустыню; казалось ю что у нее нет краев. Где-то впереди, на перекрестке, стоял, похожий на старое ведро, трамвай. Вдалеке было видно те самые университет и военное училище. Изысканные, но заброшенные дома будто уходили вдаль на километры вперёд. Не совсем понимая, что происходит, он невольно затянулся воздухом и сделал шаг вперед.

-Эдмунд Теобальдович, - произнес он, глядя на человека впереди. Тот сразу оживился и прислушался. Немного погодя, он сказал:

-Просто Эд, Вань. Меня все называют так. В общем, что ты хотел спросить?

-Вы тоже умерли?

-Нет, ну почему? - смущенно произнес Шилов, - я живой. Я существую на самом деле; тебе не врали про меня. И ты тоже живой. За тобой сейчас Столярова едет. Тебя учительница какая-то в снегу нашла. А маньячка со временем сядет, а даже если не сядет, то, считай, она сама себя наказала.

Шилов аккуратно, еле слышно, подобрался к Ване, будто боялся, что тот испугается и убежит. Тот смотрел на него, не понимая, что делать. Когда они встретились вплотную, Эдмунд прижал его к себе, сильно зажимая в объятьях.

-Ваня, пожалуйста, прости меня, - тихо, почти шепотом, произнес он, - прости, что я так медлил. Пожалуйста, прости меня.

Ваня, упершийся ему в грудь, почувствовал, как он, по-видимому, весьма поджарый, его обнимает. Шилов закрывал его рукой от внезапно прилетевшего ветра и, хоть изо всех сил старался не трястись и не краснеть, плакал. Иван, постояв так некоторое время, не заметил, как его слезы постепенно вылезли из глаз и потекли по его куртке. Он чувствовал, как Шилов придерживает его широкой рукой, несоразмерной с размером туловища и предплечья. -Ты, наверное, не мог раньше плакать, - тихо произнес Эдмунд.

Ваня, расслабившийся в таком положении, не смог ему ответить, и из-за этого Шилов сказал ему:

-Теперь сможешь.

Тихонько прижимая, он спустил его на проезжую часть, после чего посадил в машину. Как только Шилов завел двигатель и резко тронулся с места, в Ваниных глазах потемнело, и снова вернулась полная темнота и тишина. Но длились и чувствовались они как сон, буквально одну секунду.

Часть 2 Глава 2

Часть 2 Глава 2

Тем временем Эдмунд Шилов проснулся в Ираке, на скамейки у мэрии в Багдаде.

"Что за..." - подумал он в первую очередь, отходя от дремы и странного осознанного сна и приподнимаясь со своего ложа. Внезапно недалеко от него послышалась звенящая мелодия.

-Товарищ полковник, у Вас телефон звонит! - произнес какой-то солдат, стоящий на посту рядом с ним и на время отошедший от своей точки чтобы подать Шилову телефона выпавший из кармана.

-Да, пацан, спасибо, - ответил ему Эдмунд и взял трубку. Это была Столярова.

-Да, что? - начал в своем нормальном тоне Шилов.

-ЧП, Эдмунд! - орала в трубку Нина, одной рукой крутя руль, - Ваню попытались убить! В снег закопали!

"Как в воду глядел", - подумал Эдмунд.

-Что делать? - спросила Столярова.

-Короче, откапывай и тащи его к себе, - учил ее Эдмунд, - потом - раздевает догола и заворачиваешь во столько одеял, сколько найдешь в доме, потом - тащи искусственную кровь, заливай ее в рот и глаза, потом - ищешь "Огненное дыхание", открываешь заначку с искусственной кровью. Проснется - отмывай его в душе, растирай чем-то спиртным, одевай в сухое и клади обратно. А там и я приеду. Будут какие травмы - вещи военврача из "Ротфронта". Поняла?

-Поняла.

-Все, я бросаю командировку и лечу к тебе со всех ног.

После этого Шилов повесил трубку и поехал с водителем к окраине города.

Нина подъехала к школьному двору и, заехав в ворота, открыла салон и разложила задние сиденья. Учительница истории встретила ее у въезда.

-Кто это был? - сходу спросила ее Столярова.

-Гадюкина! - отдыхиваясь, ответила учительница, - если надо спиртное, если будете его растирать, сейчас вам спущу!

-Так, а где его закопали?

-Школьный двор, внутренняя часть! Рядом с котельной, дотуда камеры наблюдения не достают! Я ещё в этот сугроб коньяк кинула.

-Ни слова больше, - резко произнесла Столярова, взяла из багажника штыковую лопату и побежала к обозначенному месту.

-Есть вторая лопата? - спросила она на ходу.

-Да, вторая есть, - шумно дыша, произнесла Историчка.

-А давно его закопали?

-Только что. Когда она копала, я как раз позвонила.

Нина и учительница усердно работали лопатами, раскапывая сугроб.

-Глубоко как закопала, сволочь какая! - произнесла Историчка.

-И не говорите, - ответила Столярова.

-Еще хорошо, что снег не такой тяжелый. А так сами посудите: холодно, мороз, ребенок недоедает, в последний месяц тяжело болел, был, наверное, в одежде, которая сильно мала ему! А я-то была он ней совсем другого мнения!

Две женщины в считанные секунды раскопали сугроб и добрались до лица Вани. Стряхнув с него снег, они обе ужаснулись.

Иван нашелся, заваленный полутораметровым слоем снега. Раскопанный, он выглядел очень бледно. Кожа на его щеках побелела до крайности; волосы и брови промерзли, а открытые глаза были сухие. Рот бы приоткрыт, будто Ваня в последнее время наглотался снега. Куртка и свитер на нем были изодраны, обнажая только футболку. Все вещи на нем насквозь промокли, и руки и торс, видневшиеся в местах порывней, были такие же белые и худые, как и лицо. Карие глаза, когда-то смотревшие так тепло, закатились в никуда и смотрели в пустоту, как бы на тысячи метров вверх. На одной из ног была сломана коленная чашечка, и через штаны в снег просочилась кровь. Она, ещё горячая, не переставала течь, а потихоньку падающий снег заносил ее и ребенка. На белых щеках ещё таяли снежинки. Было видно, как сквозь худой живот и ребра слабо качают воздух лёгкие и как бьется сердце. На лице были опущены уголки губ.

-Батюшки, - проговорила, заикаясь, Историчка, - да он умер!

-Спокойно, - повышенным тоном ответила ей Нина и, выйдя из оцепенения, подошла к раскопанному сугробу; и, достав из заднего кармана куртки зеркальце, приложила его к губам мальчика. Зеркало из косметички помутнело от эфемерного вырвавшегося из них пара, безошибочно указывающего на то, что в его холодном теле еще теплится какая-никакая жизнь.

-Он жив, - отойдя недалеко, произнесла Столярова, - наше счастье, что он жив. Хотя ему, по правде говоря, и так недолго оставалось, если бы не Вы.

-Вы в больницу его повезете? Скорую вызвать?

-Нет, не надо. К себе домой повезу и буду уже там откачивать. Тут можно открыть ворота?

-Да, я видела, как это делается. Сейчас открою.

Нина пошла за машиной, а историчка открыла ворота во двор.

Занося Ваню на задний ряд сидений, Столярова, достав волшебную палочку, направила ее на поврежденную ногу и произнесла: «Цурабитуро».

-Уголовку будем заводить? – спросила Историчка вслед уезжающей машине, - тут надо ковать железо, пока горячо!

-Нет, не надо, это уже наше дело, но все равно спасибо за предложение - ответила Столярова, рванув через тротуар на дорогу.

По дороге из школы Нина позвонила Эдмунду:

-Эдмунд, короче, я его откопала. Он был там на последнем издыхании.

-Но ведь не помер?

-Не помер, слава тебе господи.

-Короче, тащи его к себе домой…

Вдруг перед Столяровой промелькнул какой-то водитель. Она нечаянно выронила трубку из зажима между ухом и плечом, резко вывернулась на другую полосу и обгудела его из клаксона, обругав матом:

-Сука! Ну куда ты через сплошную лезешь! - потом подняла трубку и продолжила объяснять ситуацию, проезжая по центральной улице со скоростью сто километров в час:

-Он коленную чашечку сломал. И получил обморожение.

-Коленная чашечка, - задумавшись, сказал Эдмунд, - это, вообще, печально. Да ещё и обморожение.

-Вызывай военврача из Ротфронта, ты, наверное, знаешь его номер. А я, - сказал Шилов, подумав, - срочно лечу в Саратов. И у Габдуллязанова сегодня спрошу, где в Саратове хороший травматолог из Ротфронта.

Шилов на этом положил трубку, поднялся со своего кресла и пошел в кабинет к Гронскому на этаж выше. Ворвавшись к нему и хлопнув дверью, он, восстанавливая дыхания после подъема по лестнице, сказал:

-Назар, у меня подопытный в критическом состоянии. Мне срочно надо бросить командировку и ехать в Саратов.

Вздохнув и постучав пальцами по столу, отодвинувшись от бумаг и карт, Гронский произнес:

-Конечно жалко, Эдмунд, что ты так быстро уезжаешь. Но что поделать - дети, выхаживай Ваню. Самолёт тебе даст Габдуллязанов, я его простимулирую. Давай, счастливо.

-Счастливо, - сказал Эдмунд, вышел из здания штаба в уцелевшем доме и пошел искать машину с водителем. Как только он спустился с крыльца штаба, два рядовых его окликнули, отдав честь:

-Здравия желаю, товарищ полковник!

-Здравствуйте, - сказал Шилов и пошел своей дорогой. Как только он ушел, два рядовых стали обсуждать его реакцию:

-Интересно, а что за полковник такой? Я его до этого никогда днём не видел.

-А это же Шилов, - ответил ему другой, - а он, как всем известно, в армии ни дня не служил, и военную форму носит только для того, чтобы не быть замеченным.

-И вообще, он не признает, что у людей перед государством есть какие-то долги, - добавил мимо проходящий офицер, усмехнувшись, - я даже помню, как он, когда приехал, поначалу отдавал честь солдатам.

-Тогда погодите, товарищ майор, это и есть тот самый Шилов?

-А кто же ещё? - вопросом на вопрос ответил начальник.

Эдмунд, придя на стоянку, сел в одну из машин. На вопрос водителя: "Куда едем?" он ответил:

-К Аль-Габдулли.

Водитель рванул по разбитой дороге к центрую Эд, ехавший на заднем сидении, разглядывал в окне окрестности. Стройка шла полным ходом в разоренном разрухой городе, который армия Гронского взяла всего за десять дней. Вдалеке виднелась небольшая мечеть, напротив которой туда-сюда бегали рабочие и откуда во все стороны летела пыль. Справа от этой стройки дорогу восстанавливали и расширяли. Эдмунд выдохнул с облегчением, когда после перекрестка "Гранта" перескочила через ухаб и выехала на новый асфальт.

Водитель с пассажиром переехали мост через Тигр. Сразу за ним начался только что восстановленный район. Местные власти там, по-видимому, заканчивали с восстановлением дорожной инфраструктуры и перешли к озеленению. По обеим краям улицы выстречались высаженные вдоль деревья, приспособившиеся для местных условий.

Доехав до места, где временно было расположено правительство, Эд вышел из машины, дал шофёру два евро и прошел двести шагов по жаре. Охранник на входе осмотрел его пропуск и спросил:

-К кому?

-К Аль-Габдулли. Личное поручение генерала Гронского.

Шилов поднялся на 5 этаж бывшего министерства обороны Ирака и вошёл в кабинет Амира Габдуллязанова. Он под именем Амир Ильназ Дамир Аль Габдулли был при вступлении армии Гронского в Ирак получил временное управление страной.

-Ну что, Амир, как жизнь? - спросил он у исполняющего обязанности президента за столом.

-А, это ты, Эдмунд? - сказал Габдуллязанов, - ну проходи, садись. Шилов сел на стул напротив. Амир спросил его:

-Ты по какому делу? Есть какой-то вопрос?

-Жаль, но вынужден сразу перейти к делу, - с притворно грустным видом произнес Эдмунд.

-А что такое?

-Дело в том, что мне, к сожалению, придется оставить командировку. Я, если ты не знаешь, нашел себе подопытного, и сейчас он в критическом состоянии. Мне надо срочно вылететь сначала в Саратов, потом - в Вологду.

Татарин вздохнул и ответил:

-Ну что ж поделать, Эдмунд, езжай. Ты и так сделал очень многое для нас.

-Ну ты звони в случае чего. Чем смогу, тем помогу. По себе знаю, как тяжело царствовать. Надеюсь, буду брать трубки, а это, скорее всего, так и будет.

-По поводу самолёта, - сказал Аль-Габдулли и, подумав, продолжил, - ну что сказать, Эдмунд, организую тебе самолёт. Только тебе к нему надо будет пробираться. Долотенко отведет тебя.

-Как?

-От вашего штаба до пустыря, насколько я знаю, есть большой пустырь. Местами он лесом и травой порос, думаю, это обеспечит тебе скрытность. Долотенко отведет тебя к самолёту с помощью дрона.

-А пересадок сколько?

-Ну две-три, наверное. Наверное, будет маршрут "Багдад - Ереван - Волгоград - Саратов". Потом - в Вологду.

Часть 2 Глава 3

Часть 2 Глава 3

После попытки убийства Вани прошло несколько часов. Вскоре, вечером, когда уже закончились уроки и стемнело, Людмила Сергеевна решила зайти к Столяровой проведать Ивана. "Не факт, что он ещё живой," - подумала она, - "Помогу хоть с похоронами, если он умер". Решив для себя поступить так, она забрала из своего неприкосновенного запаса несколько тысяч рублей и, положив их в конверт, пошла к своему ученику.

По старой дружбе она и Нина знали друг друга, и иногда бывали друг у друга в гостях. До Столяровой нужно было всего-навсего перейти по пешеходному мостику через железную дорогу, и перейти через импровизированную развязку. Пешком путь занял около получаса, и учительнице по дороге пришлось увидеть закат и заканчивать путь по темноте. Когда ярко-оранжевое небо сменилось на темно-синее с черными облаками, она, подходя к панельном у дому в одном из микрорайонов, подумала: "На маршрутке поеду в следующий раз".

Пока она шла по лестнице, ее терзали воспоминания о том, как Гадюкина пыталась убить Ваню, как тот лежал в снегу; по нему тогда было сложно определить, жив он или нет. Выкопав, они вдвоем занесли его в машину, и Нина умчала к себе проводить реанимацию. Людмила казалось, что она, когда поднимется наконец на третий этаж, увидит крышку гроба на лестничной клетке, но ее она не увидела. "Может, внутрь занесли" - подумала она и, немного колеблясь, позвонила, добравшись до двери, в звонок.

Столярова, по-видимому, пришедшая из комнаты, где лежал Ваня, посмотрела в глазок и, увидев учительницу, открыла ей дверь.

-Вы пришли Ваню проведать? - спросила она, пустив Людмилу Сергеевну внутрь квартиры.

-В том числе, - переведя дух после сложного для неё из-за старости подъёма, произнесла она, - что, он, наверное, помер?

-Ха, если бы! - вдруг радостно отозвалась Нина, - врачи говорят, что завтра он уже бегать будет. Конечно, сейчас он ещё в состоянии овоща, но это дело поправимое.

-А что с ним было-то тогда?

-Да мы сами не знаем, но врачи точно говорят, что будут осложнения на сердце.

-Тогда можно я пойду на него посмотрю?

-Да, конечно можно; только разденьтесь сначала.

Сняв с себя куртку и ботинки, историчка в сопровождении Нины отправилась в комнату слева от входа в квартиру. Ваня лежал на диване, который был не раздвинут. Казалось, что он застал в стойке "смирно", только лёжа и несколько расслабившись. Он был раздет и по пояс накрыт одеялом; в комнате было зачемто заклеено окно и ударно работал дополнительный обогреватель. Несмотря на условия как в бане, он все ещё оставался бледным. Людмила аккуратно уколола его шпилькой, но он не шелохнулся. Если бы не сиплое свистящее дыхание, сложно было бы сказать, жив Иван или нет. Конечности уже посинели, и кожа оставалась бледной и холодной. Тело было мягким, и сердце тихо билось в нем, только пережившее шок и старающиеся беречь себя. Несмотря на все это, Ваня лежал с закрытыми глазами и умиротворённым, даже довольным лицом:

казалось, что его губы непроизвольно расползались в улыбке. Улыбался он по-доброму, будто был чему-то рад в последние секунды, когда был в сознании.

-Упаси Господи, - испуганно пробормотала учительница, - он улыбается!

-Ну, так он же живой! - все ещё приободренная, ответила ей Нина, - все с ним нормально; наверное, он доволен, что все это для него закончилось.

Историчка ещё раз прислушалась. Ее ученик тихо дышал, и сердце у него медленно билось. Он довольно улыбался, и, если бы не побелевшая кожа, казалось бы, что он просто спит.

-Хорошо, что он жив, - произнесла наконец учительница, - а то я уже было готовилась прощаться с ним.

-Не было сомнения, что он останется жив, - ответила ей Столярова.

-Что же с ним теперь будет? Ему просто запрещено оставаться здесь, если он хочет жить дальше.

-Он уедет, - объяснила ей Нина, - уедет далеко. И, надеюсь, очень далеко.

-Для него нашли опекуна?

-Да. Вернее, Ваня уже был в разработке в последние недели. Мне было велено приберечь его в это время.

-Ну, и кто же это?

-Эдмунд Теобальдович Шилов. Он - ученый, немец по происхождению. Есть несколько гражданств, и поэтому убрать Ваню отсюда подальше ему не составит особого труда. Вы Ваню не узнали бы, если вдруг встретите через несколько месяцев.

-С этим понятно, но зачем он ему?

-Думаю, чтобы они оба стали счастливы. И кстати, он приедет завтра-послезавтра.

Ваня лежал на диване сбоку от них, раздетый и накрытый по пояс. Он дышал и сердце у него билось, но признаков сознания он ещё не подавал. Столярова уже успела его постричь, причем сделала это очень коротко, почти как в армию. Он в тот момент лежал, похожий на фарфоровую куклу, с таким же бело-бежевым лицом почти что однородного цвета. Синие руки и ноги были спрятаны под одеяло; по-видимому, Нина сама боялась на них смотреть. Что интересно, сам он за это время приобрел почти кукольную внешность: торс стал плоским и хрупким, из него, как было раньше, не торчали ребра. Лицо стало почти полностью симметричное, хотя и вся кожа была ещё холодная. Недавно появившиеся на нем круги под глазами и складки сгладились. Казалось, что Ваня вот-вот может проснуться и встать, спросив: "Что произошло?"

-Вот видите, все у него хорошо, - усмехнулась Нина, поглаживая его по голове, - я его таким... красивым, что ли, никогда не видела. А когда он оживет, то мы с вами вообще его не узнаем.

Людмила Сергеевна только испугалась такого ее поведения. Немного подумав, она произнесла:

-Ну, а что, с другой стороны? Он будто заснул и спит.

-И вы ещё почему-то решили, что он там помер, удивительное дело.

-Надо сказать, он был в шаге от этого. Уж что было бы, если бы не я...

У Столяровой гитарным звуком зазвенел включившийся телефон. Это Шилов звонил по видеосвязи.

-Да, - сказала она первой, повернув камеру на себя.

-Привет, - ответил Эдмунд, говорящий своим обычным голосом, - как дела? Есть что хорошего?

-Все нормально, как и было.

-Скажи конкретнее.

-Ну, что сказать? Лежит и тебя ждёт. Признаков сознания пока не показывает, но точно видно, что он живой.

-Ты хоть его покажи, - попросил Эдмунд. Сам он шел по длинной и широкой бетонной площадке. За его спиной можно было заметить голую степь, в которой не было видно ничего, кроме забора. Дело было ночью, и, по-видимому, он шел по аэродрому к самолёту.

-А, вот, - ответила Столярова и повернула голову на Ваню.

Шилов посмотрел на ребенка, лежащего наполовину накрытым. Несмотря на бледность, Шилов обратил внимание на радостную улыбку, будто тот был в сознании и был рад видеть его.

-Ну, наверное, он все понимает, - почему-то произнес Эдмунд, - весь в меня будет. В-общем, я уже вылетаю.

Столярова нечаянно нажала не на ту кнопку, и камера в телефоне перевернулась, уставившись на историчку. Увидев ещё одну старушку в доме, Шилов спросил:

-Интересно, а что у нас делают посторонние?

-Мы с ней его из снега выкапывали, и она проведать его пришла, - объяснила Столярова.

Людмила Сергеевна, до которой дошло, что произошло, недолго думая о том, как надо поступить, сказала в кадр:

-Здравствуйте, Эдмунд. Знаете, Нина мне о вас сейчас хотела рассказать.

-А, так это Вы - эта историчка? - ответил вопросом Шилов, - тогда приятно познакомиться. Даже не знаю, как вас отблагодарить, что вы не остались в стороне.

-Хата не может быть всегда с краю, - ответила она, - я видела, что за окном убивают ребенка, и не могла остаться в стороне.

-Спасибо Вам, все равно это очень смело.

-Знаете, я так думаю, у этого класса я возьму классное руководство на следующий год. Так я постараюсь донести до всех то, что Гадюкина не та, за кого себя выдает. У меня есть видео от моего практиканта, где она пытается убить Ваню, и ей я хочу отомстить. Знаете, для меня это был шок: я даже не знаю, что на нее нашло. Я помню её совсем другой; но оказалась, что это был просто оборотень. Да, она была очень строгая как учитель, но я и не думала, что она такая, потому что она садистка. Похоронить заживо - это чисто садистский метод убийства.

-В общем, я Вас прекрасно понимаю, но давайте с этим подождем. Ване сейчас будет не до этого, и вспоминать об этом он никогда не захочет.

Шилов посмотрел в иракское небо, на котором из оранжевой полосы, сменяющийся книзу на кромешную тьму, ярким бело-желтым диском постепенно уходило вниз, за горизонт, солнце. Он стоял с чемоданом и рюкзаком, подпоясанный новенькой саблей, на краю бетонной взлетной полосы аэродрома под Багдадом. Сзади него, на фоне этого экзотического заката, на посадку по-афгански, то есть с резким разворотом заходя на взлётную полосу, заходил небольшой пассажирский самолёт. "За мной прилетели," - подумал Шилов и сказал:

-Он просто ребенок, которого потрепала жизнь, который оказался не в то время не в том месте. А дети любят ласку, так ведь? Только подумайте: ему только одиннадцать, а он уже такое пережил. Считай, это для него был конец света! Потом он ещё жил на подножном корме, если бы не встретил Нину и не вышел на меня. И потом, его ещё попытались убить, и если бы не Вы, у убийц бы это удалось. Видите, он и так воевал с этим миром в последнее время, с надеждой на то, что в один прекрасный день объявлюсь я и его заберу. Как видите, этот день настанет завтра.

Ветер, разгоняемый самолётом, свистел, и заглушал звук. Самолёт, перед тем как сесть, размахнулся в ночном воздухе, и Шилов в это время сказал.

-Просто мне жалко Ваню, только и всего. Кто бы его жалел в этом мире, кроме меня? А он заслуживает жалость, заслужил жить нормально! Он имеет право на счастье! И я его ему обеспечу. Да, ему придется учиться этому, но, думаю, я смогу его направить в нужное русло. В круговой обороне жить нереально, как он жил до этого. Теперь такого не будет.

-Похвально, - ответила историчка, - приятно знать, что у него было на что надеяться, и он этим, наверное, жил в последнее время.

-Ну, теперь дождется. Завтра свершится.

-Очень хотелось бы, - ответила учительница, - интересно, Вы летите из командировки?

-Да, сейчас вылечу, - довольным голосом ответил Эдмунд.

-А где Вы, раз стоите в голом поле? В Казахстане?

-В Ираке, - объяснил Шилов.

Связь у него внезапно зарябила, а как прямо за его спиной приземлился и остановился самолёт, прервалась. Эдмунд, гулявший перед вылетом ночью в пустыне у аэродрома, с чемоданами поспешил к трапу.

Часть 2 Глава 4

Апрель в том году выдался на редкость морозный. Шилов в тот день, утром, прибыв в Саратов, выгрузился из такси около школы, в которой учился Ваня. Жёсткий и колючий, почти что зимний ветер щипал нос. Было сыро, небо затянуло серо-белыми облаками. Лужи одна за одной мельтешила под ногами, будто нарочно хотели испачкать ботинки. Вчерашний снег будто мгновенно расползся по серым кучам на краях тротуаров. Несмотря на это, было пасмурно и морозно.

Эдмунд специально для этого оделся как можно теплее. Он был худой и поэтому часто мерз. Выйдя из машины, он вздрогнул, почувствовав на себе такую неприветливую погоду. Поправив шнурок на берцах и поправив штаны над ними, он, тяжело вздохнув, пошел в направлении школы.

Вокруг были как попало разбросаны машины, и уже ближе к нужному пешеходному переходу стало особенно много людей. Все они были одеты так же тепло, но шли не с пустыми руками, как Шилов, а несли с собой цветы. У каждого они были или живые, или искусственные, но обязательно в четном числе. Некоторые шли с массивными свечами и лампадами. Толчея, неуклюже двигаясь, подбиралась к воротам школы, к тому месту, где произошла попытка убийства.

«Ну я-то знаю, Ваня жив, и с ним скоро будет все хорошо», - думал Шилов. Он старался держаться на краю толпы, и двигался будто с каменным лицом. Перед тем, как расплатиться с таксистом, который поджидал его, он вытащил беспроводные наушники, только появившиеся в то время, и одной рукой, засунутой в карман, распутывал их. Эти движения вскоре стали непроизвольными, даже навязчивыми. Люди вокруг шли с поникшими лицами. Они будто хотели проститься с ребенком, которого якобы убили, в последний раз пожалеть его – уже тогда, когда это ему, казалось бы, не было надо.

Эдмунд добрался до входа в школу. Прямо под окном кабинета директора и учительской, неподалеку от главной двери, образовался стихийный мемориал Ване. Его сформировали почти сразу же. Под железным забором, за которым был двор-колодец, закрытый почти что наглухо, были огромной горой навалены цветы. Внизу, на нескольких досках, длинным рядком были расставлены лампадки и свечи. «Такое чувство, будто идёшь по кладбищу,» – подумал Эдмунд. Прямо перед ним, в массивной деревянной рамке, стояла фотография Ивана. На ней он выглядел гораздо лучше, чем на тех, которые показывали Шилову.

Люди толпились вокруг ещё вчера появившегося монумента. Толчея растянулась на несколько улиц, образовав в тех местах настоящую пешую пробку. Все они на минуту останавливались около груды цветов и горящих лампад. В куче народа виднелись самые разные лица, но все они постепенно сливались в одно серо-белое месиво. Шилов выбрался из общей массы и стоял у монумента дольше всех. Он видел перед собой Ивана, который был вообще неузнаваем. Ребенок на фотопортретах, прикрученных проволокой к забору, выглядел совершенно неузнаваемо. Он улыбался своим молодым лицом и имел относительно счастливый взгляд.

Он выглядел здоровее, чем был в последнее время. Кожа у него ещё лоснилась, лицо не выглядело таким ссохшимся и обесцветившимся. Иван на фотографии сидел за партой в школе; видимо, снимок был сделан до какой-то линейки. Он был жив и здоров, но не мог улыбнуться. Взгляд был испуган, и ребенок, сидящий в очень закрытой позе, будто чего-то боялся. «Он будто сгорел,» – подумал Шилов, - «но и тогда, наверное, жить ему было не лучше». На последней отчётной фотографии, которую отправила ему Столярова вчера вечером, он лежал без движения, побледневший до цианоза и с неплотно замкнутыми веками, будто он спал. Но на этом снимке он умиротворенно улыбался, будто предвкушал предстоящую новую жизнь.

«Прости меня,» – вдруг сказал ему про себя Шилов, - «Прости, что так медлил. Я через десять минут буду и заберу тебя отсюда». Стоящий около стихийного монумента задумчиво, он вдруг быстро двинулся дальше и подошёл к полицейскому, дежурившему около входа в школу и охранявшего памятник.

-Goodafternoon, - произнес он по-английски. Это был пароль, по которому страж порядка должен был распознать Шилова.

-Здравствуйте, Эдмунд Теобальдович, - ответил милиционер на посту. Он вынул плотную кипу бумаг из-под подола куртки и протянул Эдмунду.

-Это же протокол допроса Гадюкиной? Оригинал или ксерокопия?

-Мы его отксерили, Эдмунд Теобальдович. Ещё один лежит в отделении, мы втихаря его стащили на минуту.

-И что вам за это было?

-Да особо ничего.

-А ты сам их читал?

-Сам не читал, но хотел бы, надо сказать.

-Вот сейчас я и посмотрю на нее, - ответил Шилов, закрыв спиной кипу листов A4 от посторонних глаз.

Он быстро, буквально за пару минут, пробежался по кипе бумаги. При этом он читал с увлечением и жадно, будто хотел уловить все, что только можно и прочитать между строк то, что следовало читать буквально. Он принял на несколько минут деловой вид, склонившись над листами, а полицейский на посту стоял, не шелохнувшись.

-И что, тебе не интересно? – спросил вдруг его Шилов.

-Мне не положено. Сказали, мол, распознай и отдай.

-Ладно, - ответил Эдмунд, закончив читать. Он сбил протокол допроса о коленку и, складывая ее в рюкзак, начал пересказывать содержимое, - короче, дело происходило так. Начнем с задержания. Ее схватили около подъезда и, запихнув в машину, потащили на допрос. Допрашивали с утра до вечера; она даже призналась в убийстве.

-Призналась!?

-Сам удивлен, но так и есть. Под пытками, конечно, как гласит приписка, но выбили из нее признание. Потом пытались заставить написать явку с повинной, но тут пришли какие-то темные личности, видимо, начальство, и велели ее отпустить ввиду нехватки доказательств. А потом, после всего, тоже была приписка: ее около отдела поймала разъярённая толпа и пыталась было устроить самосуд, но полиции пришлось их разгонять. В итоге сейчас она гуляет на свободе. Конечно, о признании быстро пошли слухи в городе, и ее даже, так сказать, без суда и следствия лишили каких-то там степеней, званий и должностей, но с работы не уволили. Про мотивы преступления история умалчивает.

-И что с ней сейчас?

-Сегодня пошла на работу. Может, сидит и смотрит на нас. Хотя кровавая лужа до сих пор стоит на снегу; если хочешь – сходи посмотри.

-И дело, наверное, замнется?

-Замнется – и слава богу. Нам сейчас лишнее внимание не нужно. Гадюкина, по сути, сама себя накажет. Ну или ее прихлопнут таким же образом. А так, как говорится, после нас – хоть потоп.

Сзади них, стараясь как можно быстрее идти по весеннему льду, шла учительница истории.

-Это историчка? – спросил Шилов, - а то как бежит; может, опаздывает.

Старушка остановилась около дверей в школу. Эдмунд уступил ей место. Он засунул замёрзшие руки в карман и постучал по кобуре пистолета, спрятанной в штанах.

-Она, наверное, - предположил полицейский.

-Сейчас поздороваться надо, - предположил Шилов.

Когда бабушка подошла, он тихо произнес:

-Здравствуйте, Людмила Сергеевна.

-Эдмунд Теобальдович?! – удивлённо переспросила она, забыв спешку, - это Вы?

-Да, а Вы как узнали? – поинтересовался Шилов.

-По говору поняла. Чувствуется нижнесаксонский диалект. У Вас там родственники?

-Да, в Ганновере. А так я тридцать лет в Англии жил и бываю там каждый месяц. Думал, Вы про английский акцент.

-Просто муж служил в ГДР, в районе Магдебурга, прямо рядом с границей: там часто в Западный Берлин немцы из ФРГ ездили: для них въезд был свободен. И у них был говор в основном типа Вашего. Ну понимаете: «Р» или глотаете, или так называемый «linkingR», и ещё «И» говорите как в германских языках, или как длинное и мягкое «И», как в слове «sheet», например, или как короткий «Ы», как в «bitte». А так – все европейцы примерно на одно лицо, будто есть только три народа: русские, немцы и итальянцы, а остальные – их подтипы. Кстати, я хотела сейчас про Вас рассказать, сейчас как раз по теме. Может, зайдёте быстренько?

-Лучше не надо, спасибо, - ответил Шилов, - да и лучше про меня не говорить вообще. Скажите, мол, усыновили, и все на этом. Просто нам надо драпать из города, и чем быстрее, тем лучше. А то на Ваню начнется охота, скорее всего, буквально с часа на час, и вывозить его придется в пустой бочке на товарном поезде. И ещё: спасибо Вам большое, что не остались в стороне. Даже не знаю, как Вас отблагодарить.

-Ну что Вы, - засмущалась женщина, - у меня, по сути, все есть. А так – я не могу учить одному, а делать совсем другое. Но все равно, спасибо ещё и Вам, что забираете Ваню. Вы же его за границу увезете?

-Как сделаем документы и подлечим – увезем. За лето пусть вылечится и переосмыслит жизнь. А так, по его поведению, понятно, что он не детдомовский.

-Да, это было видно сразу. Да и я не все сразу заподозрила: заметила, что что-то тут нечисто только тогда, когда он стал выглядеть более облезло. Но и это наступило не сразу.

-А кстати, если уж Вы точно знаете, расскажите, пожалуйста, каким он был до… так скажем, этого всего?

-Ну я, конечно, не могу сказать глобально, я же, всё-таки, только учитель-предметник… Ну, начнем с того, что он был очень добрый и доверчивый. Кажется, его даже травили какое-то время. Был очень умный и размышляющий, часто мы с ним говорили на какие-то внеурочные темы, например, про Холодную войну. Он и пытался быть со мной таким, не смотря ни на что, но я-то все видела. Кто-то, конечно, говорит про крутой характер, но, думаю, это скорее реакция, чем черта характера.

-Это и есть реакция, - ответил Эдмунд, - я был учителем шестнадцать лет или что-то около того, поэтому знаю о детях все. Вообще, кажется, Руссо был прав: ребенок – это как чистый лист, вопрос, что в него вложили. Так вот: нет так называемых «плохих детей», есть дети, которым когда-то было плохо. А кстати, не знаете, какие у него были оценки?

-Точно Вам не скажу, а то точно совру. Но вот точно знаю, что по гуманитарным предметам дело обстоит лучше, чем по той же математiке, например. Хотя он точно технарь, это по его сочинениям было видно. Просто его в этой сфере, наверное, не поддержали в это время. А кстати, какой предмет Вы вели?

-Физику, - сымпровизировал Шилов, назвав свои настоящие предметы через метафору, - иногда, кстати, химика подменял. Тогда же их ещё не объединили в один предмет. Кстати, хорошо умею объяснять сложные вещи на пальцах, это от отца-прораба досталось. Потом ушел в науку, а навыки со старой работы остались. Да и вообще, многие давно думали, что на самом деле никакой я не учитель.

-Может, Вы с ним хорошо сойдетесь. Просто я раньше не знала о Вас, и поэтому чувствовала ситуацию немного безысходной.

Светлело. К мемориалу сходилось все больше народу. Как только историчка пошла на урок, проверив время, Шилов ещё раз оглядел все, что было вокруг. До того, как приехало такси, он ещё походи л взад-вперед, от мемориала до школьных дверей. И там, и там становилось все больше цветов. У памятника их успели навалить штабелями, так, что огромный распечатанный портрет уже был еле видим. На бордюр рядом было поставлено множество лампад и свечей: казалось, ими был устлан весь тротуар. Также нескончаемой казалась очередь, толпящаяся у памятника: казалось, попрощаться с ребенком люди шли всем городом. «Такая история: никому не был нужен, а тут про него резко вспомнили,» – подумал Эдмунд.

«Но все они не знают, что он, на самом деле, жив,» – подумал он потом. В школе, как ни в чем не бывало, шли уроки, а прямо в школьном дворе на снегу до сих пор стояла кровавая лужа, которую, видимо, не удосужился закопать дворник.

«Пройдет неделька, и про него опять забудут,» – пришло в голову Шилову, - «Хотя, что сказать: медлить все равно нельзя. Вот, за мной приехали». Он заметил старую машину, припарковавшуюся прямо перед дверьми в школу, и поспешил к ней.

Часть 2 Глава 5

Поборов свои чувства на некоторое время, Историчка, только заслышав звонок на урок, делая вид, что ничего и не было, пошла на работу. Тогда ей нужно было провести уроков немногим меньше, чем обычно - всего пять, первый из которых должен был быть у пятого класса.

-Как думаете, ребята, что самое плохое в человеке? - начала она свой диалог с классом, - предложите варианты.

Когда она села за учительский стол, дети стали предлагать варианты.

-Ложь, - предложил Столяров, подняв руку и получив знак внимания учительницы.

-Думаю, это злость, - продолжил дальше Трофимов, сидевший справа от него.

-Да, хорошие варианты, это плохо, - похвалила их Историчка, после чего обратилась к Степанину, сидевшему левее и ближе к доске, спросив у него:

-А ты, Илья, что думаешь?

-Думаю, это предательство, - ответил ей ученик, - прежде всего - предательство себя самого. Понимаете, о чем я, Людмила Сергеевна?

-Да, я тебя поняла, - ответила она, - воровать у своих - это тоже очень плохо. Но знаете, что самое плохое? - спросила старая учительница, поднявшись и опершись на свой стол, - это равнодушие.

В классе на несколько секунд наступило молчание.

-По поводу равнодушия есть одна замечательная цитата. Сформулировал ее чехословацкий журналист, видный антифашист Юлиус Фучик, он озвучил ее в своем романе "Петля на шее". Она звучит так: "Не бойтесь врагов — они могут только убить; не бойтесь друзей — они могут только предать; бойтесь людей равнодушных — именно с их молчаливого согласия происходят все самые ужасные преступления на свете".

Согласитесь же, с этим сложно поспорить.

Историчка стала приводить свой пример, выражаемый в истории из жизни:

-Однажды у нас в городе был такой случай. Мужчина шел себе к автобусу, вдруг ему поплохело, и он упал около остановки. Большинство людей прошли мимо него. Наверное, они думали, мол, очередной алкоголик. Но один молодой человек остановился и осведомился о его состоянии и вызвал скорую. Позднее врачи сказали этому молодому человеку: "Это был инсульт. Вовремя успели". Хорошо еще, что этот парень не остался равнодушен, и поинтересовался, что не так. А то бы вообще был этот мужчина инвалидом на всю жизнь или бы вообще на той остановке склеил ласты.

Учительница, уже ставшая старушкой, но старающаяся не показывать этого, посмотрев на свой класс, села обратно на свое место и продолжила свой урок:

-Конечно, здесь нужно знать меру. Есть еще такой югославский мультфильм «Почему нехорошо быть хорошим парнем». Если хотите, можете в интернете найти. Он немой, но смысл будет понятен всем. Там добротой и порядочностью молодого человека, порядочно живущего, по совести поступающего и честно работающего, просто пользовались. Он был объектом насмешек для всех вокруг, и особенно для своих коллег. Но в один прекрасный, в кавычках, день, он стал злой и стал всем делать гадости. Что с ним произошло? Все от него просто отвернулись. По ходу сюжета он поженился и снова стал добрым и хорошим, так что все хорошо закончилось.

Проглотив слюну, она спросила:

-Как думаете, про что этот мультик?

-Думаю про то, что надо как-то соизмерять свою доброту и злость, так скажем, - предложил свой вариант морали Степанин.

-Еще версии? – спросила Историчка.

-Он правильно говорит, - поддержал предыдущий ответ Трофимов.

-А ты, Ян, что думаешь?

-Да, действительно не нужно быть всегда добрым, - ответил Столяров, - нужно временами показывать зубы тоже. Но и злым всегда тоже быть нельзя. Я думаю, равнодушия это тоже касается.

-Да, Ян, спасибо, - произнесла Людмила Сергеевна, - и равнодушия это тоже касается. Тут не знаешь, как ты должен будешь поступить: так сказать, «вписаться» за незнакомого человека или пройти мимо, мол, моя хата с краю. Но хата же не может всегда быть с краю? Знаете, мне все больше кажется, что на нашем жизненном пути мы встречаем людей, стоящих нас. Мы злые – и люди становятся все злее. Я добрая – и те, кто меня окружают, тоже добрые.

Историчка обвела глазами собравшийся на своем предпоследнем уроке класс. Кто-то из детей внимательно слушал, а кто-то сидел в телефоне под партой. Народу в нем сегодня собралось необычно много – почти все: двадцать восемь человек из тридцати. Самые интересующиеся – Столяров, Трофимов и Степанин – активно работали на уроке на радость пожилой учительнице и самим себе. Та, ненадолго приостановись, будто подбирая слова или набирая в немолодые легкие воздух, машинально стала искать глазами своего любимого ученика из всей параллели – Ваню.

Она взглянула на первую парту, на которую он всегда садился на ее уроки. Она был пуста и, казалось, пустынна, будто ее хозяин внезапно отошел в мир иной, не простившись и не оставив завещания. На пожилую учительницу не смотрели на короткий миг сорокапятиминутного урока блестящие молодые глаза, в которых будто все растворялось. Молодые худощавые руки не подпирали голову кулаком, не рисовали чего-то машинально на полях тетради.

Для Людмилы Сергеевны в одно мгновение весь кабинет стал пуст, когда посмотрела на парту Вани с жалостивым взглядом. Он пропал, пропал, не оставив после себя ничего, кроме воспоминаний. Старая учительница, уже овдовевшая, так же его любила, ка и он ее, и все ждала его. Она не подключилась к его травле в первые дни его беды, не предала его, как это сделала Гадюкина. Старушка единственная видела в нем не погасающую, а только восходящую звездочку, росток, который пробивался через асфальт, чтобы хоть как-то выжить в этом мире. Сейчас же, по прихоти злой женщины, его не стало. Он будто исчез, и будто по его парте гулял ветер.

«Хорошо, что теперь он заживет хорошо, и те, кто его окружает, будут его любить,» - подумала она, смотря на его место как на свежую могилу, на которой только что совершили похороны и поставили крест, - «Так не должно было быть, и я всячески ему помогала, давала продержаться еще один день. Он надеялся – и вот-вот его надежды сбудутся. Может, он вспомнит про меня, может, и не вспомнит – жизнь покажет. Знай, Ваня, я любила тебя и была одной из многих, кто жалела тебя в этом жестоком мире: я просто не могла поступить иначе. Желаю тебе всего самого хорошего, живи счастливо и пусть у тебя все сложится так, как ты этого захочешь».

Она, прервав урок, несколько минут смотрела на пустую парту, и, пустив перед учениками сукаую слезу, в голове у себя прокрутила эту мысль как речь на похоронах. Но учительница всплакнула не столько от жалости, сколько от радости за мальчика, за то, что он сумел превозмочь все свои испытания, непомерно суровые для его возраста, остаться в живых и дожить до своего счастья.

-Людмила Сергеевна, с Вами все хорошо? – спросил ее Столяров, увидев, как он стоит, смотря на первую парту третьего ряда и чуть не плачет, - а то Вы уже долго стоите так.

-Да, Ян, все хорошо, - тяжело вздохнув и вытерев слезы рукавом, ответила ему Историчка, - все хорошо, спасибо, что волнуешься.

Ей снова вспомнился Ваня, но на этот раз еле живой и мертвенно бледный, ничком лежащий в сугробе и своими карьими глазами, к тому моменту уже почти высохшими, смотревший в небеса, затянувшиеся белой дымкой и легким утренним туманом, взглядом на тысячи километров ввысь. Его в таком состоянии можно было бы смело объявить мертвым, если бы было не видно, как через ребра и бледную, эфемерную кожу на них бьется сердце, точно хотящее выскочить вон. Ей вспомнилось, как она и Нина Никитична подняли его и затащили в машину на задний ряд сидений.

-Так вот, ребята, продолжим нашу тему о равнодушии, - наконец-то продолжила она урок, тяжело вздохнув и сглотнув, - мне, конечно, будет сложно, но прошу, выслушайте меня. За такие слова меня, конечно, могут с работы выгнать: всегда найдется предатель, который во время осады открывает врагам калиточку в крепостной стене. В случае, который мы сейчас рассмотрим, таким предателем была… Гадюкина.

По классу после таких слов прошелся шепот между соседями по парте. Дети тихо загалдели на своих местах, начав небольшую неразбериху, а некоторые из них сидели и болтали через ряд.

-Ребята, - произнесла учительница, немного постучав ручкой о стол, - прошу тишины, я просто не могу об этом молчать. Я еще не знаю, какая позиция у начальства по этому поводу, но я не могу сдерживать себя. Да пусть даже кто-то из вас обязательно предаст меня и меня в итоге с работы выгонят, но мне это и не страшно: не хлебом единым сыт человек. Да и вообще, я не могу противоречить самой себе, иначе все мои слова, только что сказанные, будут просто брошенными на ветер. Честь, порядочность и неравнодушие в этой жизни тоже надо немножко иметь, и я, думаю, на этот раз поступила по совести.

В классе наступила полная тишина. Все слушали, что скажет на этот раз Людмила Сергеевна.

-Ладно, не будет тянуть интригу, - продолжила она, - да, злость - это плохо. Да, предательство – это плохо. Да, равнодушие – это плохо. Но вчера я встретила человека, который сочитает в себе всю эту триаду. Это была Алла Ивановна Гадюкина. Она попыталась закопать в снег Ваню Козулина, и у нее почти получилось его убить. Хорошо, что он выжил, и вчера и сегодня перед уроками я ходила к Нине Никитичне Столяровой осведомиться о его состоянии. Он вчера ночью только-только пришел в себя и был наполовину в бреду, а сегодня рано утром чувствовал себя более хорошо и рассказал мне все. Он говорит, что видел свою смерть и свою последнюю минуту, то, как жизнь проносилась перед глазами. Это было жутко.

От этой истории класс застыл в таком же ужасе, который, по своим словам, испытала Историчка. Она немного перевела тему разговора:

-А еще знаете – я вчера познакомилась с одним человеком, который показал мне, как надо жить. Его зовут Эдмунд Теобальдович Шилов. Опекуном Вани был назначен он. Знаете, я раньше вообще очень скептически относилась к таким людям как он, то есть к тем, кто такой же космополит. Сам он, вообще, сын немецкого солдата, осевшего в СССР после войны и женившегося на русской девушке. Несмотря на мои опасения, он оказался без всякого сомнения самым добрым, самым совестливым, самым честным человеком, которого я когда-либо знала. Он – тот, кого можно смело приводить в пример.

Вздохнув, Людмила Сергеевна подытожила:

-А знаете что? В жизни у нас бывает многое. Бывает, тот, которому ты доверял, как самому себе, кого ценил как продуктивного работника, оказывается просто тварью, а малознакомый – Человеком с большой буквы. А Ване мы пожелаем быть любимым и счастливым в его новой жизни.

Завершив эту фразу с улыбкой, старушка произнесла напоследок, секунду в секунду перед звонком:

-Вот как-то так.

Часть 2 Глава 6

Ваня проснулся у Столяровой дома днем в тот день. Он был одет легко и, осмотрев себя, удивился. Чистая одежда как влитая сидела на нем, отмытым до блеска и коротко постриженным. Гипс не так сильно, как вчера давил на ногу.

Чуть приподнявшись и подложив под спину несколько подушек, Ваня оглядел комнату в квартире. Он лежал на все том же диване, напротив которого стояло несколько шкафов.

Сразу перед ними, но ближе к окну стоял сложенный стол. На подоконнике стоял чемодан, в который были сложены какие-то вещи. Рядом с ним стоял облокоченный на стену костыль.

Иван впервые почувствовал, что по-настоящему выспался. Ему казалось, что произошедшее было лишь только кошмарным сном и не более того, но таким, что в этот сон хотелось верить. Ребенок выглядел гораздо живее чем вчера, разве что сломанное колено мешало двигаться. В комнате было светло: с утра в ней горели все лампы наперекор еще не взошедшему солнцу. Темнота над городом и железной дорогой рядом с домом еще не до конца рассеялись из-за тумана, примерно такого же, который был и предыдущие два дня.

На кухне на плите Нина гремела кастрюлями. Оттуда веяло приготовленным, но Иван еле-еле почувствовал этот звук. Механические часы над дверью тихо тикали, секундная стрелка наматывала круги один за одним, приближая счастливый час встречи с Шиловым.

В таком хорошем настроении Ваня проснулся впервые за долгое время. Он сидел и то смотрел в окно, выходящее на одну из центральных улиц, то на телевизор. Почему-то, когда оттуда слышались звуки какой-то песни, исполняемой женским голосом, ему представился Шилов, с таким же тихим ласковым голосом и таким же тембром, как и в галлюцинации, пришедшей ему под снегом.

Столярова, выключив плиту, когда прозвучали последние аккорды песни, быстрыми шагами пришла в его комнату. Застав Ивана в таком виде, она сказала:

-Ну привет, - и поставила на стол, пододвинутый к дивану, обед.

-Здравствуйте, - ответил мальчик, попытавшись подняться, но женщина жестом его остановила.

-А ведь оно действительно доброе, - радостно ответила она, - сегодня восемнадцатое апреля. Запомни эту дату: сегодня, по факту, твой второй День рождения. Шилов мне сейчас позвонил и сказал, что будет здесь через час.

-Как там он, кстати? – спросил Иван.

-Зови его теперь просто по имени. Его, так-то, Эдмунд зовут.

В этот момент Ваня весь светился от счастья. Он в тот же момент разрыдался от радости, не проконтролировав свои эмоции.

-Слезы счастья, - отозвалась Нина.

Через две минуты Ваня в новой пижаме сидел за столом и, поедая жаренную картошку, слушал Столярову, рассказывающую про Шилова:

-Ему пятьдесят семь лет, наверное. Он живет в деревне Кукобой. В свое время он руководил школой волшебства, причем не одной, но сейчас занят собственными исследованиями. Эдмунд живет там со своей семьей – с братом Теодором и мамой Еленой.

-А как его звать по имени-отчеству?

-Его полное имя – Эдмунд Теобальдович Шилов, он по происхождению немец. Он редко когда говорит с акцентом, поэтому ты, наверное, хорошо его поймешь.

-А знаете, я в школе писал про него сочинение, - ответил Ваня, - еще тогда, когда про него от Вас узнал.

-И что же ты написал? – поинтересовалась Нина.

-Ну написал, мол, он – химик, я люблю к нему ходить на работу и всякое такое. Мало написал; большую часть додумал.

Когда Иван закончил с супом, Нина продолжила говорить:

-Может, ты представляешь, как выглядит бабушкино ну или дедушкино воспитание. На всякий случай скажу тебе, что он, во-первых, химик, во-вторых – козерог, в-третьих – у него имя на «Э». То есть можно сказать, что, вообще-то, надо бояться таких людей. Он еще очень не любит, когда к нему подлизываются, поэтому советую тебе в ходе работы с ним быть немногословным, даже если у вас будут самые панибратские отношения. Он, конечно, может, изменился за последние пятнадцать лет, может, стал еще добрее.

-Только у меня, наверное, функция будет небольшая, - предположил Ваня.

-Да, твое дело маленькое, но самое важное и опасное. Вообще, мне сейчас Ян звонил и говорил, что про него рассказывала Историчка, мол, какой он добрый и хороший. На самом деле – да, он правда добрый и хороший, но как начальник очень требовательный.

Столярова подсела к Ване, закончившего с котлетами и пьющему чай, и стала рассказывать ему историю из своей жизни:

-Знаешь, я у него работала какое-то время, еще тогда, когда он был директором школы магии. Он, конечно, эту работу не очень любил, но все равно делал ее старательно. Так вот, взял он меня, можно сказать, по доброте душевной. Но я тебе скажу, что у него на работе дружба заканчивается. Так, он, например, не пристраивал к себе своего брата, который лет на двадцать, что ли, его моложе, не сделал ему липовый военник через друга-генерала, а отправил со стартовым капиталом в Англию бегать от армии и делать там свой бизнес.

-Кстати говоря, - спросил Ваня, - а что со мной произошло? От асфиксии мне был пришли кранты через минуты три, и Вы бы просто не успели доехать. На меня еще, наверное, был навален большой слой снега. Почему я смог выжить?

-Ну, думаю, тебе больше всего угрожало переохлаждение. Ты там, видно, на первых порах пытался выбраться своими силами, но смог только высунуть голову. А ее только слегка привалило снегом, так что ты мог дышать.

Тем временем Шилов подъезжал в такси к дому Столяровой. У него в наушниках играла песня «Another brick of the wall», и он подпевал: «We don't need no education! We don't need no thought control! No dark sarcasm in the classroom! Teachers leave them kids alone! Hey! Teachers! Leave them kids alone! All in all it's just another brick in the wall» и стучал по колену в такт.

Выйдя и расплатившись, Шилов подошел к подъезду, набрал на домофоне номер квартиры Столяровых и стал подниматься по лестнице хрущевки. Нина открыла ему дверь и Эдмунд, сняв наушники, вошел в квартиру.

-Ну что, привет, - произнес он, - как там Ваня?

-Привет, Эдмунд. Да он там как жених на выданье, - ответила Нина, - я его сегодня целый день готовила. Обедать будешь?

-О, спасибо, не откажусь. Только сначала на Ваню посмотрим.

Разувшись, Шилов пошел в гостиную. Нина спросила его:

-А кстати, Эдмунд, где ты купил такие наушники?

-Эти? – переспросил Шилов, - эти – беспроводные. Я такие в Германии купил.

-И ты еще новейшим айфоном обзавелся, как я вижу.

-Кстати, да, это у меня десятка. Я взял его из Германии тоже. Тут бы такой стоил тысяч, не меньше.

Зайдя за порог гостиной, Нина сказала Ване:

-Ну что, Ваня, знакомься – Эдмунд!

От зашедшего в комнату мужчины у Ивана глаза на лоб полезли от удивления и восхищения. Шилов был достаточно большого роста, худощавый и узкий, как подросток, в плечах, и с черными волосами, четкими прядями разложенными на пробор. Ване показалось, что он выглядит гораздо моложе своих лет: через волосы так и не проступила седина и на лице было очень мало морщин. Карие и глубокие глаза Эдмунда оглядели помещение и, остановившись на ребенке, тепло улыбнулись. Шилов был в черных джинсах, серой футболке и коричневом джемпере; он был только с дороги, переодевшийся наспех и успевший взмокнуть, вытиравший ежеминутно пот.

-Здравствуйте, Эдмунд Теобальдович, - опередил его Ваня, первым протянув руку.

Шилов вынул руки из карманов и, сделав удивленное лицо, пожал руку, сказав слегка дрожащим голосом:

-Привет, Вань. Зови меня просто Эд, ну или Нед, как больше нравится. Да, может, это для тебя будет какое-то время тяжело, но постарайся. Хорошо?

-Хорошо, постараюсь, - ответил Ваня.

-Ну что, пойдемте обедать? – предложила Нина, - Ваня уже обедал.

-А, ну тогда пошли, - ответил Шилов.

Одев после обеда Ваню, Эдмунд спросил:

-А нет на него никаких документов? Никогда об этом не спрашивал.

-Сама искала, нигде не нашла, - ответила Столярова, - сколько не искала. Да и тебе не советую.

-Хотя какая разница, я просто запишу его задним числом себе в паспорт, - ответил Эдмунд, - а ему сделаю свидетельство о рождении задним числом. Просто не хочу возиться с этими упырями из опеки. Погоди, а тебе что, нечего брать? - удивлённо спросил Эдмунд Ваню, который, как он видел, не спешил собирать вещи.

-Да, Эдмунд Теобальдович, ой, Эд, - поправив себя, произнес Ваня, - мне просто брать отсюда нечего. Все свои вещи я накануне выкинул в мусорку. Хотя погодите, ой, погоди...

Иван стал шарить свои вещи, в которых его пытались убить. В кармане насквозь промокших брюк он нащупал некогда насквозь промокший, а теперь ссохшийся, для затвердевший и скомкавшийся выдранный тетрадный лист. Это был черновик того сочинения, в котором он представил Эдмунда как своего папу, работавшего химиком.

Оглядев чудом уцелевшие и оставшиеся разборчивыми строчки, писанные еле видной синей ручкой, он сложил сочинение вчетверо и аккуратно положил его в карман новых штанов.

Шилов поправил на нем кофту и помог подняться с костылем под левой рукой. После этого теплые руки Эда надели на него куртку и, завязав шнурки на ботинках, стали помогать ему спускаться по лестнице.

-Смотри, в грязь не наступи, - предупредил Эдмунд перед выходом из подъезда. После этого он, вызвав такси, сказал Нине:

-Ну тогда мы поехали.

-Я сопровожу вас до аэропорта, если надо, - произнесла она, - тебе, может, тяжело его тащить.

-Да ничего, в нем вообще весу нет. Если что, я смогу оттащить его на руках.

-Тогда я пойду, давай, до свидания.

-Давай, счастливо, своим и нашим привет передавай.

После этих слов Нина, помахав Ване рукой, ушла обратно в свою квартиру.

А Ваня и Эд в тот момент стояли на тротуаре у подъезда. Иван, слегка расстегнувшись, посмотрел вперёд, на улицу и железную дорогу и улыбался.

Для него в тот момент, не ощущающего запахи, послышался какой-то острый запах. Он исходил от всего: и от снега середины апреля, очень влажного, мокрого и тающего, образующему слякоть на дорожке к дому. Исходил он и от самого панельного дома, слегка пахнущего бетоном. Голые деревья тоже издавали такой запах, несмотря на серость всег вокруг и пыль. Где-то там, за забором, где проходили железнодорожные пути, через которые был проложен мост, проходил поезд. Картину дополнял переливающийся всеми оттенками красного, розового и жёлтого, закат, окрашивающий сугробы, забор и город в теплые и нежные оттенки. Синева впереди впускала свежие потоки воздуха в город, так что Ваня почувствовал свежий ветер, дующий в лицо и исходящий со стороны Волги и набережной. В стеклах панелек, частного сектора впереди и многоэтажек отражался закатный свет, обозначающий венец светового дня середины весны. Свежий и в то же время немного морозный воздух обдувал лица Ивана и Эдмунда. Для Вани все это пахло по-новому, не так, как раньше. "Все пахнет так по-новому", - подумал он, -"Все так пахнет... свободой!"

От этого ощущения, такого чувства, вида и такого запаха, Ваня счастливо, прямо по-детски рассмеялся от своего счастья. Это был не такой приторный смех, который он издавал, замечая какой-то курьёз, и не такой, какой он симулировал, когда слышал какой-то анекдот. Ваня смеялся по-настоящему счастливо, радуясь, как ребенок. Для него свобода была невиданным до того чувством, и она вызвала у него сейчас эйфорию. "Я вырвался из этого рабства!" - про себя радовался он. Ему казалось, что он мог бы сейчас плясать от своего счастья, но не мог из-за стесняющих его движения костылей и гипса, и поэтому исполнял дикие пляски радости внутри себя. Стриженые волосы без шапки обдувал со прохладным ветерком апрельского вечера, но из-за эмоций холод не чувствовался.

Эдмунд, увидев это, надел на него шапку и вытер салфеткой пот с лица. Сам Шилов тоже был безумно счастлив, но проявлял свои эмоции немного по-другому. Он расплакался от счастья, не сильно выявляя слезы.

-Интересно, ты часто бывал в центре? - спросил он Ваню.

-Да нет, Эдмунд, не особо часто, - ответил Иван, удержавшись от того, чтобы назвать Шилова по имени-отчеству.

-Тогда давай проедемся по центру? На набережную сходим? Все равно там мне говорят, что самолёт задерживается. Ты как, можешь ходить?

-Да, конечно, могу, давай... те.

Через две минуты Эдмунд помог Ване сесть в такси, сказав водителю ехать на набережную через центр.

Машина, преодолев пробку на развязке, относительно быстро проехалась по центру. Минув вокзал, центральную улицу и площадь, она выехала на набережную. Эдмунд, вынув Ваню, расплатился.

Проходя по набережной с Иваном под руку, Шилов, глядя на Волгу, сказал:

-Конечно, красивая у вас тут Волга. У нас, в Вологде, она тоже как море. Только представь - едешь по дороге, и слева от тебя такое море гигантское. Леса вокруг, провинция глухая, что ж поделать.

Ваня на эти слова ничего не ответил. Шилов, оглядев все вокруг себя, произнес:

-Ты не верь в то обо мне, чем тебя страдала Нинка. Как-никак, она еврейка, а они все такие. Просто понимаешь, часто дети воспринимают своих родителей, как свое начальство, и поэтому они зачастую учатся, ведут себя смирно и все такое. Ты просто пойми: я тебе не начальство, вернее, я у тебя только в одном плане начальство - по поводу моих опытов. В остальном я так тебе скажу - я тебе не цербер, чтобы гавкать по любому поводу. Надеюсь, мы будем жить дружно. Ты понял?

-Да, Эд, я понял, - ответил Ваня.

-Вот и решили. Меня на работе вообще никто не называет по имени-отчеству, я не учитель, - сказал Шилов и добавил с иронией, - пока что. Ну, надеюсь, мы сживемся.

Часть 3 Глава 1

Тем временем, тем же вечером в доме Шилов в селе Кукобой шла подготовка к принятию новенького.

-Короче, Тео, может, надо и ковер куда-нибудь унести? - предложила ему мать Эдмунда, Елена.

-Может и да, - предложил Шилов-младший, - его все равно стирать будет надо, а времени в обрез. Оттащи-ка ты его на снег, а завтра с ним что-нибудь придумаем.

Пока Теодор потащил на улицу небольшой ковер, бабушка стала разбирать шкаф, вынув из него ненужные вещи и открутив лишние полки. Одежда младшего брата была перенесена в шкаф Эдмунда. Со стола были убраны все бумаги и вещи, они были перенесены на подоконник к Шилову.

-Не похожа комната, интересно, на психушку? - спросила Шилова младшего. Тот, заправляя свежим постельным бельем кровать, отозвался:

-Да не особо. Картину только вернём, траву поставим на место и будет всё нормально. С ковром будет ещё лучше. Хотя, в принципе, эта комната все равно будет использоваться как психушка - Нед его сюда все равно запрёт на карантин, лечение и промывку мозгов, -пошутил Теодор.

Вечером того же дня Шилов и Ваня уезжали в свой дом на машине. Тео, который был за рулём, периодически советовался с матерью справа от него о дороге. Эдмунд и Иван сидели сзади и изредка смотрели друг на друга.

Ему все показалось точь-в-точь соответствующим описаниям Шилова. Заехав с федеральной трассы на проселочную дорогу, машина проходила через густые леса, среди которых изредка встречались полянки. Уже почти стемнело, как они проехали через железную дорогу. В семь вечера оранжевым заревом ярко сверкнул закат, и все, потеряв последний свет, погрузилось во тьму. Ваня удивился тому, что дорога для просёлочной была пусть узкая, но на удивление ровная и хорошего качества: он не встретил почти ни одной кочки. Неотремонтированная встречная полоса покрылась распутицей, асфальт и гравий на ней уже давно закатались в землю. Снега на ней не было: он уполз в лес, где смешался с грязью и жухлыми иголками и листвой.

После поля, на котором тоже почти растаял снег и показались еле видные зелёные озимые, началась деревня Шилова. Здесь дорога расширилась. Деревенские дома на окраине стояли врассыпную, окружённые деревянными заборами и огородами. Подъехав ближе к центру, Шилов повернул налево у церкви, оставив позади двухэтажные панельные дома.

После нее они проехали по дороге, ведущий к другому концу села. Машина, проехав бетонную дорогу, заехала на мост. Ваня увидел на воротах надпись «Каждому – свое». Такие слова были накрашены на серо-белых воротах, которые Эдмунд открыл по пульту. Вдоль речки стоял такой же расцветки забор, выглядящий немного пугающе в свете фар.

Внутри сквозь темноту ночи проглядывались некоторые деревья, высаженные близ дома. Около входа в него росли несколько длинностволых и при этом тонких сосенок, своими верхушками еле достающих до середины второго этажа.

Эти деревья как аркада открывали путь к главному входу.

Выходя из машины, Ваня едва рассмотрел сам дом. Он казался небольшим, но уютным. Расписным фасадом он не выделялся, был достаточно минималистичен. Два собранных из нескольких стекол окна виднелись по обеим сторонам от двери, такое же выходило и с лоджии на втором этаже, а все остальные были не очень большие. Передняя сторона дома, обращенная к воротам и деревне, отсвечивалась голубым в лунном сиянии.

Сам дом внутри был похож на корабль и также не выделялся пестротой. Сразу после небольшого холла можно было выйти в залу, использовавшуюся как гостиную. Слева от нее располагалась дверь в кабинет Эдмунда, а справа находились кухня и ванная комната.

Пройдя по лестнице и повернув направо, Эдмунд довел Ваню до жилых комнат и положил его на кровать в той, которую освободил Теодор, попросив немного подождать.

-Ты занесешь мои вещи, Тео? – попросил брата Эдмунд, - мне тут с Ваней надо быть.

-А, хорошо, - ответил тот и потащил в дом из машины чемодан с вещами и иракскими трофеями.

-Хотя погоди, - добавил Шилов, - я же Вам не рассказал.

Он открыл багажник, и в нем, вместе с несколькими сумками и чемоданами, лежал огромный ковер, четыре на четыре метра. Эдмунд закатал его в тугой валик и замотал несколькими слоями веревки, которую выпросил в гараже штаба в Багдаде. Он был из верблюжьей шерсти и был очень пушистый, потому его еще завернули в пленку.

-Ты когда успел? - спросила его мать.

-Нашел на рынке, - объяснил ей Шилов, - думал, пригодится.

-И как мы его будем стирать?

-А давайте его оттащим куда-нибудь на второй этаж, а потом я пойду и постираю. Потом как-нибудь, - ответил Шилов и подхватил Ивана, и понес его в ванную мыть голову, после чего отнес обратно в комнату.

Теплая постель обхватила со всех сторон его тело. Ваня, только коснулся он подушки, не мог открыть глаза.

-Спокойной ночи, спи спокойно, - пожелал ему Эдмунд, уходя и выключая свет.

-Спокойной ночи, Эдмунд, - ответил Иван.

Сон охватил его в первые же минуты. Кровать показалась ему очень мягкой, поглощающей в себя. Белый шум за окном, теплота и свежий воздух способствовали засыпанию. Шорохи и редкие посвистывания за окном придавали ощущение уюта, легкий морозец рисовал на стекле еле видимые узоры. Закрытая дверь, зашторенное не до конца окно, через которое пробиралось отражение леса, падающее на дверь напротив, создавали особенной уют ночи. Еще не выветрившийся из комнаты запах хвои еле почувствовался Ване, пройдя через его волосы. Он завернулся в белое одеяло и лег на бок.

«Интересно – а ведь ничего у меня не болит,» - подумал Ваня перед тем, как заснуть окончательно. Внезапная улыбка озарила его лицо, и слеза счастья еле видно прокатилась по щеке.

На следующее утро рассвет своим желто-оранжевым заревом, разрезающим на полоски небо, отразился и в стеклах дома, пробудив Эдмунда. Тот не стал долго залеживаться, а потому сразу с энтузиазмом принялся за дело. Кухня мигом пришла в движение от его действий, загремела посуда. Тут же на одних сковородках стали жариться драники, а на других появилась яичница, в которую Эд набросал всякой всячины. В окне на кухне, выходящем на небольшой садик и несколькими деревьями и кустарниками, быстро рассвело, и черно-синие полосы на рассвете исчезли. Весь дом начал оживляться, просыпаться и стягиваться на завтрак.

-Как там Ваня? – спросила старушка-мать Шилова.

-Я пока еще не проверял, - ответил Эдмунд, - но вечером он на какое-то время стал нормальный. Даже на жар не жаловался. Сейчас поем – пойду его проверю.

Через некоторое время он сказал:

-Интересно, а дом у нас не похож на тюрьму?

-Да нет, а почему должен? – спросил Тео.

Оглядев стены пастельных тонов, Эд ответил:

-Ну мало ли. Интересно, а у нас белая краска осталась?

-Да была летом где-то воде, - ответил его брат, - давно никто не проводил ревизию. Мы, вроде, ничего не красили.

-Тогда надо бы закрасить на воротах «Каждому свое», - предложил Эдмунд, - а то мы знаем, какое сейчас население пошло. А то еще мало ли что.

-Но чем так плоха эта надпись? – спросила Елена, - мы в этом лагере не были, вот и не знаем, что там было написано.

-Вообще, на одном концлагере была аналогичная надпись, - объяснил Эдмунд, - на воротах.

-Только зачем нам ее закрашивать? Пословица как пословица, "Каждому свое". Мы в этом лагере не были - вот и откуда нам знать, что там было на воротах написано?

-Только вот может кто знает, что это за лагерь, - ответил Шилов, - может, Ваня тоже знает. Да и зачем нам народ пугать - уж лучше мы всем сейчас покажем, что мы нормальные. Хотя мы и есть нормальные, но надпись только для устрашения. Ты-то как думаешь, дом похож на тюрьму?

-Да не очень-то. Уж летом-то он, по крайней мере, выглядит позитивнее.

-Но только зимовал-то я в Ираке. А там все дома такие стали строить, как у нас. -Ну уж не знаю, тут на вкус и цвет товарища нет. Летом, как-никак, будет лучше. Кстати, лёд бы ещё поколоть, но вот только кто бы взялся? У тебя-то у самой какое планы на сегодня?

-Да не знаю. Может, сегодня будет готовка на мне. Надо будет сказать Алексу, чтобы ворота перекрасил. А я пойду узнаю, как там Ваня. Мне ещё надо ему зелья делать, я по его состоянию намечу какие. На самом деле, я там ближайшее время буквально жить буду.

"Наверное, это все надолго," - подумал Шилов. Он за вчерашний день так и не успел осмотреть ребенка, и поэтому ему сейчас предстояло проделать еще много работы, в которой он еще был, по сути, дилетант. Дел ему предстояло еще много, и он неохотно себе признавал, что терялся. Он решил импровизировать, потому что времени на размышления оставалось мало и решил, что в первые дни лучше ограничиться какими-то общими методами. "Искуственная кровь" подойдет," - подумал Шилов и, взяв целую бутыль с верней полки холодильника, пошел к Ване. Поднимаясь по лестнице к жилым комнатам, он вдруг задал риторический вопрос, разбавив его иронией:

-Интересно, а что у нас каждое утро похоже на планерку? Странно, как будто мы в артель вступили.

Когда он свернул с лестницы, Теодор ответил риторическим вопросом ему вдогонку:

-Действительно, почему?

Часть 3 Глава 2

Войдя, Эдмунд спросил:

-Ну привет, Вань. Как ты себя чувствуешь?

-Доброе утро, Эд. Голова очень болит.

Шилов, ощупав его лоб, сказал:

-Разве только голова? Тут у тебя дело точно головой не ограничится. Наверное, нам придется лечить вообще все.

Эдмунд посмотрел ему на поврежденную ногу. Гипс был наложен почти полностью на нее. "Да уж, придется переделывать," - подумал он и сказал:

-Гипс давай мы вообще снимем и положим заново. Так, как сделали тебе, вообще не делает никто. Ну и, наверное, я тебя сначала осмотрю, а потом подумаю что делать.

Ваня попытался сначала встать ему навстречу, но Эдмунд опередил его, легонько оттолкнув обратно к кровати, сказав:

-Ты лучше лежи, лучше не вставай. Я проверю.

Шилов, подсев ему к голове, начал осмотр. Первым делом он прощупал лимфоузлы под ушами и подмышками, а потом потрогал лоб и померил пульс. По результатам своих измерений он сказал:

-Воспалительный процесс сильный, очень сильный. Или, переведя с русского на русский, плохо твое дело - ты заболел сильно. Температура это только подтверждает. Пока мы только будем делать только самые общие действия, и нам нужна будет «Искусственная кровь». Если она не поможет, то не навредит точно.

Шилов остановился перед ним, смотря в потолок и размышляя вслух. С минуту подумав, он спросил Ваню с иронией:

-Ну, ты что-нибудь понял?

Ваня ничего не ответил. Ему было тяжело говорить из-за температуры, и он только непонимающе посмотрел на Шилова.

-Не понял? Ну и не надо, - ответил тот, - это я сам с собой, только я один это понимаю. Через несколько минут мы еще раз все померяем, а пока давай попробуем поесть. Аппетита у теб тогда уж нет точно, но ты съешь сколько сможешь.

-Нет, нет у меня аппетита, - ответил Ваня.

-Горло не болит?

-Не болит.

-Это хорошо, что не болит. Будешь сейчас завтракать?

-Хорошо, Эд. Я сейчас поем.

-Да, обязательно поешь. А кстати, как ты спал?

-Неудобно немного было.

-Матрас был жестковат?

-Да нет, скорее, потому, что я давно на нормальной кровати не спал. Долго не мог заснуть.

-Может, коньяк будешь? – то ли нарочно, то ли шутя спросил у него Шилов, - у меня вот на кухне стоит целый ящик, и я по стопочке перед сном выпиваю.

Ваня, раскусив его юмор, улыбнулся, но ничего не ответил. Эдмунд продолжил, как бы ответив сам себе:

-А, точно, тебе же десять лет, тебе не понравится.

-Одиннадцать, - поправил Ваня.

-Да не суть важно. Все равно он горький, никто его кроме меня не пьет.

Шилов дал ему жаропонижающее, пожелал хорошего дня и вернулся вниз, зайдя в свой кабинет.

Там он открыл свой ноутбук и сел в кресло, которое еле слышно скрипнуло. После недолгих блужданий по интернету Эдмунд открыл «Скайп» и позвонил Гансу Пфайзеру– соавтору нескольких своих исследований и психиатру по образованию.

-Эд! Старина! – обрадовался он Шилову, взяв звонок. Разговор пошел на немецком.

-Здорово, Ганс! Давно не виделись! – ответил он, - а ну колись, как дела?

-Живем! – ответил немец.

-Как психушка?

-Психушка выдвигала меня в Бундестаг. По правде говоря, продержался я там не долго, где-то год. Ну и потом меня переманили в больницу в Дюссельдорфе.

-Дюссельдорфе? Это хорошо: от Ганновера часа три ехать, если без пробок. Да и ты-то, наверное, можешь в Амстердам, Люксембург или куда еще гонять на праздники.

-Да, Эд, бывает и такое.

-А вот у меня, относительно тебя – глухомань. До ближайшей заграницы, то есть до Финляндии, переть, переть и еще раз переть. Хотя, можно сказать, Москва – это отдельная страна, на которой сосредоточена вся деловая и львиная доля культурной жизни страны. Как там работа? Пациенты не слишком буйные?

-Знаешь, Эд, один мой знакомый, который держит похоронное бюро, утверждает, что не бывает невыносимых людей - бывают узкие двери.

Эдмунд оценил эту шутку и улыбнулся в ответ.

-Не, ну серьезно! – ответил психиатр, - к каждому человеку можно найти подход, было бы желание. Золотое правило нравственности, которое сформулировал еще Конфуций: «Поступай с другими так же, как бы ты хотел, чтобы поступали с тобой». И из него следствие – что ты людям даешь, то они тебе и возвращают. Заметь – еще даже не рабы Рима, а Конфуций, лет так тысячи на две раньше.

-Точно. Как тот, кто учил детей долгое время, подтвержу. Дети отражают то, что вкладываешь в них. И, как ученый, скажу – нет того, на что нельзя повлиять, кроме того, что неизбежно. Даже вольфрам, самый тугоплавкий металл, плавится при определенной температуре.

-А еще знаешь, как в Германии сделали? Воплотили твою идею. У домов престарелых теперь ставят липовые остановки – приходит туда старичок или старушка, мы понимаем, что это один из наших и идем его уговаривать. Ты хорошо подсчитал, что человек, которым руководят эмоции, думает ассоциациями, типа того, что домой надо на автобусе ехать и что для этого надо идти к ближайшей остановке. Умные люди сделали, исходя из твоих соображений.

-Жаль, Ганс, но в Социальной защите в Потанинской России работают как разтаки самые равнодушные и черствые люди. Процветает карательная психиатрия, с чем ты как раз усердно борешься. Опека – так это вообще тихий ужас! Это, по сути, шайтан-машина, которой государство кошмарит неугодных родителей. Просто пойми, я просто куплю своему подопытному документы, где он записан как мой сын, созданный, можно сказать, бесполым размножением. Просто потому, что я не хотел связываться с надменными клушами и упырями оттуда. И, учитывая то, что я, как и ты, бош, ко мне было бы только больше вопросов.

-А ты это что про подопытного? Себе ребенка завет?

-Ну а что, если таков опыт? Я вот хочу по поводу него проконсультироваться.

-Давай, что тебя интересует?

-Я вот наблюдал за его поведением несколько недель и вижу, что это – депрессия чистой воды. Я-то умею читать мысли, бывает, делаю это даже неосознанно.

-А какой вопрос?

-Можно детям давать антидепрессанты?

-Можно, почему нет? Твое производное от «Амортексира» хорошо для этого подойдет. Я его постоянно использую в своей практике, когда либо лекарств не хватает, либо случаи деликатные, скажу тебе по секрету.

-То есть, ты считаешь, что надо рискнуть и попробовать подавать антидепрессанты? - произнес Эдмунд после недолгой паузы.

-Да, попробуй, - предложил психиатр, - не пойдет или пойдет не так, как надо - сворачивай. Тем не менее, задушевных бесед с психотерапевтом это не отменяет.

-Да я понимаю, - ответил Шилов, - это как раз по моей части, эта промывка мозгов. До связи?

-Ну давай, до связи. Но если что - я всегда в твоем распоряжении. Надумаешь его проверить основательно - поезжай в Ганновер, и я с работы сорвусь и к тебе метнусь кабанчиком.

После этих слов Эд повесил трубку и обратился к большому окну слева. Посмотрев в него на жёлтый газон, с лужами проявившийся из-под снега, и произнес:

-А ещё говорят, что эта мой «Амортексир» - хреновина на палочке. Какая такая хреновина на палочке, раз ей психиатры научились пользоваться?

Сказав это, он достал из своей лаборатории паяльник, взял недоделанный сосуд и пошел на улицу.

Ваня в это время лежал в своей кровати, так и не переодевшись. Половину дня он проспал. Каждый раз, пытаясь вылезти из-под теплого одеяла, он чувствовал холод, хотя, казалось, в доме было тепло.

Шилов пришел к нему в комнату через час, принеся обед и сказав:

-Тебе тут не скучно?

-Эд, голова очень болит, жар, - ответил ему на это Ваня.

-Это попробуй, - сказал Эдмунд, поставив несколько баночек с зельями около кровати, - это тут жаропонижающее, противовирусное и все такие.

Через непродолжительное время он, оглядев подопытного, произнес:

-А ты спишь днем, интересно? Наверное, какое-то время это тебе будет надо.

-Я не сплю. Очень голова болит.

Шилов в ответ на это намочил кусок ткани и положил Ване на голову, сказав:

-Так лучше?

-Надеюсь будет, Эд.

-Тогда попробуй поспи. Буду стараться не слишком много пичкать зельями, для тебя от них эффект будет неожиданный.

Эдмунд хотел уйти, но, развернувшись в двери и закрыв шторы, добавил:

-Вечером я поменяю тебе гипс. Этот вообще никуда не годится, тебе налепили непонятно что.

С этими словами Эд оставил Ваню наедине с собой, удалившись в свой кабинет. В нем он нашел отсек с медикаментами и достал оттуда перевязочный материал, кусок ткани, острую иглу и кетгут.

Сев в свое кресло, он, взглянув в окно, подумал: «Теперь надо сделать ему документы». Недолго думая, он позвонил генералу Гронскому:

-Добрый день, Эдмунд, что-то случилось? – спросил тот.

-Привет, Назар, - ответил Шилов, - у тебя все нормально?

-Ой, тут такая история произошла, - произнес генерал, - в этом, как его, Киркуке. Отработали мы из РСЗО, как ты помнишь, по террористам, потом заняли эту территорию и стали разминировать то, что еще не рывануло. А ты помнишь, какие у этих «Градов» ракеты.

-Да, помню. Ужас что будет, если такое рыванет.

-А вот оно и рывануло! Эту хреновину мы ночью затащили в гражданскую «Газельку» и хотели было повезти взрывать, как вдруг, пока искали ключи, невесть откуда объявились местные курды и попытались эту ракету стащить.

Шилов облокотился на спинку кресла и продолжил с интересом слушать эту историю, рассказываемую Гронским:

-А они, - говорил он, - у нас ее стащили. Мы за нее дрались отчаянно, даже по паре ребер переломали друг другу. Все-таки эти аборигены нас опередили и потащили ее в свою деревню, видимо, хотели попилить на цветмет. Не успели мы ничего поделать, как через тридцать минут оттуда раздался такой мощный взрыв, что мы даже подумали, что началась бомбежка.

Шилов на том конце провода пустил смешок. Генерал продолжил рассказывать:

-Ну и что, приперлись мы в этот кишлак, и что, как ты думаешь, мы там увидели? Ихние хаты разнесло в труху, а на месте того, что там стояло, мы не нашли ни одного местного. Пара тапков даже до нас долетело. Следствие показало, что эти местные белые негры были сказочно тупые. Они хотели попилить эту ракету газовым резаком!

-Ну дела, - отсмеявшись, ответил Шилов, - оказывается, они весь этот хлам не только через фронт продают. Мои в этом Киркуке упарились за ними, этими мамкиными торговцами, бегать.

-Писать отписки они, в общем, задолбались, - продолжил Гронский, - столько они не писали с тех пор, когда в той же роте какой-то идиот прибежал с пистолетом в лазарет и с криками «Витька! Я тебя сейчас убью!» стрельнул в своего брата по разуму. Но ничего, в какой-то мере и хорошо, что на этих курдов всем по барабану. Даже Эйхгорн, который мне сейчас звонил, обещал за нас вписаться, мол, это не мы такие халатные, а они не туда попали.

-В том-то и проблема, Назар, что всем на них, как ты говоришь, похер.

Габдуллязанов там, небось, из штанов без меня выпрыгивает.

-И не говори! Он там чуть с ума на фоне этого казуса с кишлаком не сошел. Говорит: «Эдька бы все за двадцать минут порешал, из которых он десять туда едет». А еще многие товарищи, как Протопопов, например, все компасировали мне мозги, мол, что ты для нас в Ираке будешь как собаке пятая нога. А вот оно, оказывается, как – без этой «пятой», как он говорит, ноги.

-Да его-то и здесь никто не слушает. Сколько он гундел по поводу Вайцмана! Звонил мне и выл, мол, «и ты хочешь сказать, что этот пацаненок – президент города?» А вообще, я бы, конечно, мог отправить себе на замену, скажем, Танненберга. Вот он как раз больше всего из штанов выпрыгивал тогда, когда я в какие-то загранкомандировки от «Комитета» ездил.

-Он там у тебя был такой.

-Да уж. Я бы, конечно, отправил его к вам: он и сам, если уж такое говорит, наверное, не против сгонять подышать свежим воздухом. Но он, относительно меня, ни на что не способен, и уж точно был бы вам как пятая нога.

-А кстати, как твой подопытный? Ваня его, что ли, зовут, не помню?

-Да, он самый. Ну что же ему еще делать – лечится. Сейчас пойду гипс менять. Там в новостях у вас по поводу казуса в Саратове не поднимают обсуждений и сплетен?

-Да нет такого, сколько я слышал.

-И то, кажется, дело замяли. Если ты в танке, как ты говоришь, то скажу тебе: его попыталась закопать заживо математичка Гадюкина, причем закопать именно в снег.

-Какой ужас, - ответил генерал, - то есть так и было на самом деле?

-К сожалению, да, - ответил Эдмунд, - но, надо сказать, то, что дело замяли, нам только на руку. Вот поэтому-то я, собственно, и звоню тебе. Короче говоря, я опять полезу на рожон – буду делать Ване свидетельство о рождении задним числом.

-А, вот как, - произнес генерал, - только ты понимаешь, что это тебе надо будет еще кучу документов готовить. Там и медкарты липовые, и какое-то справки в школу, и справки из садика, и еще всякое такое, так что будь готов.

-Да это-то я понимаю. Придется еще какого-то мелкого искать, который на Ваню в детстве похож, или же вообще в фотошопе рисовать, если так делают.

-А может, возьмешь свои детские фотки какие-то для легенды? – предложил Гронский, - и пусть кто-нибудь раскрасит их в фотошопе. И тогда ни у кого не будет претензий, мол, откуда ребенок и в кого он.

-Может, и историю про его детство буду фабриковать, но не в первую очередь. Сначала я займусь свидетельством о рождении.

-Но ты все-таки у нас специалист по липовым справкам, вторым паспортам, покупным дипломам и правам и по всякому такому.

-Да уж, что сказать. И тут еще постоянно приходится переучиваться. Подделка документов – это целая наука, и по ней я могу смело писать кандидатскую.

-У тебя, одним словом, должно получиться.

-Ну я так, на всякий случай должен сказать. Так-то я могу вообще придерживаться легенды, что он – это мой племянник из Германии.

-Хочешь – так и делай, а вообще – хороший вариант. Ну я пойду, а то тут болтать особо некогда.

-Ну давай, пока. Но твоя история про ракету меня немного развлекла.

-Да уж, сам сколько ржал над этим цирком с конями. Пока.

Часть 3 Глава 3

Шилов в тот день задержался в лаборатории допоздна и вышел в дом в районе трех-четырех часов ночи. Свет был выключен везде, и он, не помывшись, пошел спать. По дороге в свою комнату он, стоя на лестнице, услышал громкие хрипы из комнаты Вани. Странные звуки то гремели на весь этаж, то затихали и снова резко возобновлялись.

Не медля ни секунды, Эдмунд вломился к нему бы комнату. Ваня лежал не накрытый одеялом на кровати, в пору и с застывшим выражении лица. Он спал с открытыми глазами, но его состояние не было похоже на обычный кошмар. Иван, со сдернутой пижамой, лежал и не мог отреагировать ни на что. Казалось, что сердце у него бьётся в бешеном ритме. Глаза, на которые попал пот, были уставлены куда-то в потолок, в дальнюю стену комнаты. Эд испугался этого вида, но, перебрав несколько ругательств на английском, подумал пульс мальчика на запястье.

Сердце долбило ему в грудь, как молотком. Казалось, что в нем была готова лопнуться жила. "Пульс очень большой, где-то под двести", - заключил Эдмунд и, сев на стул рядом, стал нарочно громко и глубоко дышать. Он делал вдохи как можно глубже, прим этом нажимая Ване на грудь, стараясь заставить его дышать нормально.

Было достаточно темно, но по двери напротив окна все время ползала тусклая тень от деревьев за забором. За окном, в лесу, покрылись рябью лужи слякоти и завыл ветер. Снаружи было холодно, но толстые стены дома не давали теплу утечь. Казалось, что начался ураган: стало сносить сухие ветки под деревьями и сухую траву. Холодная луна стояла в зените, и свет ее почти не доносился до земли.

Ваня будто чувствовал это и будто боялся. Он, перестав часто и неразборчиво дышать, ловил воздух ртом и хрипел. Шилов приостановил массаж сердца и, шумно поднявшись с кровати, закрыл окно и запер дверь. После этого он подсел обратно и продолжил восстанавливать нормальный ритм дыхания. Он массировал грудь Ивану и сам глубоко дышал, стараясь делать это как можно сильнее. Проследовало полчаса этой процедуры, и только потом дыхание и сердцебиение ребенка восстановились.

"Странно, но он не проснулся," - подумал Шилов, отходя от шока. Уходя, он снова открыл форточку, удостоверившись, что ветер стих.

Утром ему позвонил психиатр Пфайзер. По его голосу было заметно, что спал он мало и плохо, так, будто он задержался на работе допоздна и изучил вопрос, который ему задал Эдмунд. Тот, в свою очередь бродивший по кухне без сна, который приблизить при помощи коньяка никак не получалось, охотно взял трубку.

-Привет, ты хотел поболтать? - спросил он, допивая очередную чашку кофе.

-Типа того, - ответил ему врач, - тема все-таки пусть и непроверенная, но все равно, думаю, для тебя важная.

-Ты про Ивана? Психика у него, кстати, в норме, если не считать депрессию.

-Это, в принципе, да, но я не про это. Короче, я выслушал твои наблюдения за ним и подумал: "С сердцем у него что-то не то". И что это началось после попытки убийства.

-С сердцем - это да, я так думаю, - почесав нос, ответил Шилов, - сегодня ночью сердце здорово скакало.

-Это был не сонный паралич?

-Точно нет, - подумав, ответил Эдмунд, - он ерзал и трясся как не знаю кто. То в холод его. то в жар, и сердце будто жевало кровь.

-Короче, вот что я тебе скажу, - ответил ему Пфайзер, - сердце у него за последнее время стало очень расшатанное. Он не помер у себя на родине только потому что ты напичкал его "Искусственной кровью" по самое не хочу; и сердце не сгорело только поэтому. Там, в снегу, она, вероятнее всего, сработала как дефибриллятор... Что конкретно - я сказать не могу, я все-таки, во-первых, не Ванга, а во-вторых, психиатр, а не кардиолог. Приехать к тебе в ближайшее время у меня тоже не получится, так что, поскольку ты дилетант по большей части, рекомендую тебе завести кардиолога, кого-то из своих.

-Так что делать? - спросил Шилов. У него, как только он вспомнил минувшую ночь, пробежали мурашки по коже и затряслись руки.

-Для начала пойми, что "Искусственная кровь" - не панацея. Ну, в смысле, это, конечно, вещь великая, но лечиться надо не только этим. Для начала - очень, слышишь, очень береги Ивана. Если такое будет повторяться постоянно, то он так сердце себе сожжет. Дальше - никакого стресса; это значит, надо лечиться от депрессии.

-Над этим я работаю, - ответил ему Шилов.

-Уж постарайся, - ответил ему психиатр, - короче говоря: пора лечиться. Ты же никогда не был женат?

-Никогда. А причем тут это?

-Так вот, придется. То есть, придется тебе жениться на нем. Старайся, чтобы он максимально не нервничал, удовлетворяй каждую блажь и терпи его насколько сможешь. Орать на него запрещено категорически: будет вести себя слишком вредно - просто иди в другую комнату там, коньяку выпей, ну или что еще; короче, ты понял. Считай, что он - твоя игрушка: очень дорогая и очень хрупкая. И еще такой момент - обо всем этом с ним надо будет поговорить. Говори как есть, не преуменьшай, чего бы это ни стоило.

-Вот думаю как.

-Тогда удачи тебе, как что-нибудь получится - отзвонись.

-Хорошо, - ответил Пфайзеру Шилов и завершил звонок.

Закончив с очередной чашкой, Шилов подумал: "Да, будет нелегко. Но, все равно, придется рассказать Ване все как есть". Снаружи стало светлеть, но солнце так и не выглянуло из-за толстого слоя облаков. Черные сосны колыхались на промозглом весеннем ветру, вывшим за забором и носящимся временами с бешенной скоростью. Эдмунд поднялся на второй этаж и оттуда, из лоджии над лестницей, посмотрел в окно. Тонкой струйкой вился черный мазутный дымок над деревенской котельной, расходясь над близкими к нему домами и деревьями. Холодное небо, переливающегося разными оттенками, от серого к синему, нависало над небольшим селом. Под воздействием ветра ползли тучи.

"Что-то весна в этом году опаздывает," - подумал Шилов и как бы между прочим вспомнил штаб в Ираке, при котором он недавно работал, и сравнил его с домом и двором. Вокруг обоих зданий, оба из которых не имели особенно живописных фасадов, были нагромождены высоченные заборы, метра по четыре высотой. Различие было лишь в том, что кучерявая колючая проволока, успевшая проржаветь от некачественности, ограждала иракский штаб, а здесь, в Вологде, она была снята, и на ее прежнем месте сиротливо стояли арматурные подпорки, которые ее придерживали. В обоих местах двор почти никак не был благоустроен, и различие было лишь в том, что в Кукобое на нем росла дикая трава и дерн, а по краям стояли как столбы сосны, а в Багдаде он был забетонирован.

"Да уж, дизайнер из меня никакой," - подумал Шилов, и вспомнил иракскую жару. От нее там он был готов буквально лезть на стенку, поскольку температура доходила до сорока градусов и кондиционеров не было практически нигде. Вернувшись, он был рад и такому промозглому климату, который он сам раньше сравнивал с шотландским. Поэтому он был рад отдохнуть от жары и одевался достаточно легко.

Ему позвонили. Шилов, заметив, что дверь в Ванину комнату приоткрыта, решил не рисковать говорить по-русски и, взяв трубку, по-немецки произнес:

-Да?

-Эдмунд Теобальдович? Помните меня? - ответили ему с той стороны женским голосом, - это Людмила Сергеевна.

-Как же не помнить? - усмехнувшись, произнес Шилов. Он спускался в свой кабинет, чтобы продолжить разговор там, - я же при Вас закурил свою первую сигарету, чтобы уж точно запомнить встречу с Вами.

-Надеюсь, сейчас не курите?

-Да Вы что, конечно нет! - ответил ей Шилов, спустившись по лестнице и, войдя в кабинет и заперев его, сев в свое кресло, - это так, чтобы запомнить случай. Кстати, если будет еще один такой, я еще таскаю с собой пачку. Больше скажу: я бычок от этой сигареты подписал и засушил. В общем, что звоните?

-Эдмунд Теобальдович, я все-таки призываю Вас ковать железо, пока горячо. Вы же знаете, Гадюкина даже призналась в попытке убийства; так что нам остается всего-то ничего: только довести дело до конца.

-Этого мы делать не будем, - не меняя интонации, произнес Шилов. При этом он крутанулся на кресле и закинул ноги на стол, рядом с ноутбуком.

-Почему? Убийцу надо наказать!

-Наказать-то надо, только вот это мы можем делать не сами: она сама себя накажет.

-Послушайте: сейчас не надо тянуть время. Сейчас идеальный момент для того, чтобы сделать все как положено.

-Послушайте, я все про то же, - стоял на своем Шилов, - по судам мы таскаться не будем: сейчас нам точно не до этого. Даже если у нас будет свой генеральный прокурор, мы ничего не сделаем. Достаточно просто слить материалы допроса по делу через какую-нибудь мертвую душу, а там все сделают за нас.

Возникла пауза, во время которой никто не осмеливался продолжить говорить. По-видимому, Людмила Сергеевна задумалась или впала в ступор. Шилов же в это время воспользовался моментом и сформулировал вопрос. Стараясь быть как можно короче, он сказал:

-Кстати, Вы так и не спросили, как дела у Вани.

-Есть такое, - заметила историчка и спросила, - как там Ваня?

-Все гораздо интереснее, - произнес Шилов, - но с Вами мне хотелось бы обсудить один вопрос по Вашей части. У нас акустика хорошая, а под дверью в кабинет у меня есть большой зазор, через который много чего слышно. Поэтому, чтобы никто лишний ни у Вас, ни у нас не слышал, давайте перейдем на немецкий. Вы его должны знать, как я понял.

Подумав, Людмила Сергеевна добавила:

-Если есть такая необходимость, то давайте. Знаю этот язык.

Уже по-немецки Шилов произнес:

-Так вот. Сегодня проконсультировался с кардиологом, и моя гипотеза про то, что у него за это время очень испортилось сердце, подтвердилась. И в целом по здоровью дела идут не очень хорошо, мягко говоря. Так вот, хочу, так сказать, посоветоваться как учитель с учителем, как ему про это рассказать?

-А, именно поэтому мы говорим по-немецки? - ответила Шилову учительница вопросом на вопрос.

-Да, - подтвердил Эдмунд, - конечно, я был учителем в школе-интернате, и обсуждал с детьми разные вещи, но в основном делал это на уровне, так сказать, пацанов во дворе. Думаю, с Ваней так не получится, поэтому и хочу спросить у Вас.

Людмила Сергеевна задумалась. "Сразу видно, что физик: они там все такие," - подумала она и стала вспоминать, были ли у нее подобные случае. Кроме Вани, ей не вспомнилось ничего, и она решила сказать как думает.

-Ну, начнем с того, что про нечто подобное я только с Ваней и разговаривала; больше не припомню никаких аналогичных случаев, - начала она.

-Что Вы ему говорили? - перебил ее Шилов, - все-таки, у Вас был перед ним какой-то авторитет.

-Ну, я говорила максимально общо, например, что помощи может быть ждать неоткуда и что может быть то угодно; я не хотела давать ему ложную надежду, и поэтому сказала как есть. Вот и весь наш разговор. А вообще, я старалась помогать больше какими-то действиями, например, помогала с деньгами и продуктами.

"Как-то неправильно так: на этом не должно все заканчиваться", - подумал Шилов, - "Нельзя же говорить так цинично!"

-Понятно, - произнес он, - но, все-таки, как вы можете мне посоветовать поговорить с Ваней?

-Говорите честно, что бы там ни было, - произнесла учительница, - и, все-таки, старайтесь его поддержать. В то же время, будьте готовы к его реакции: он может среагировать как угодно, вплоть до буйства или ухода в депрессию. В любом случае, проявите сочувствие и дайте время на обдумывание. Если будет надо, ответьте на возникающие вопросы. Нас учили вот так; не знаю, как Вас.

-Ладно, спасибо большое, - ответил ей Шилов, - я что-нибудь придумаю.

-Удачи Вам, до свидания, - ответила ему Людмила Сергеевна, и он повесил трубку.

Записав тезисно ее рекомендации в ноутбук, он подумал: "Этого точно не хватит," - и позвонил Кудлингам.

Трубку те взяли не с первого раза: автоответчик сказал ему несколько раз, что "абонент занят или временно недоступен". "Опять он телефон с собой не носит," - подумал Шилов пока ждал. Ждал он минут двадцать, пока Серпент не соизволил наконец явиться в свой кабинет.

-Алло, - с явным провинциальным аристократическим апломбом сказал он, взяв трубку.

"Наконец-то", - подумал Шилов, и сказал, переключая акцент и поначалу путая два языка:

-Да, привет. Как вы там?

-Да ничего, пока живем. В этом месяце можете не приезжать.

-А, вот так? Ну, как хотите, отдохните хоть от меня, - иронино отозвался Шилов.

-Ну, я-то не заставляю, конечно, - не поняв смысла шутки, ответил Серпент, - собственно, а ты что звонишь? Время-то под пять утра, и то я не сразу понял, что мне вообще звонят.

-А, точно, у вас же джетлаг! - вспомнив про разницу часовых поясов, ответил Эдмунд, и извинился, - точно, время разное, извините, пожалуйста. Но, если уж вы все равно не спите, есть у меня к вам, причем к обоим, один вопрос.

-Ну, что?

-Про детей.

-Ты завел себе подопытного?

-Да, и ради этого бросил командировку. Поэтому мы увидимся только ближе к осени.

-А, вот оно что...

-Это да, так-то, у меня, по-сути, трое детей. Да и я был деканом "Стренгавуса", то есть, в какой-то мере и старшиной роты, и воспитателем, но про такое не говорил.

-Ну, в общем, в чем дело?

-Выглядит он, надо сказать, очень плохо. Я проконсультировался с кардиологом, и тот говорит, что у него сердце слабое. При этом, наверное, все очень серьезно. Звоню вам потому, что подобные разговоры вы двое проводили со Амициусом, а не я. Ну и, наверное, мне стоит у Вас спросить, как себя вести в данной ситуации.

Серпент задумался. "Где он его такого взял?" - подумал он и выдавил из себя:

-Главное - стабильность. И объяснить ему ситуацию на его языке.

-То есть, все должно быть плавно? Не надо говорить ничего резко?

-Типа того. И говори с ним открыто. Сколько ему лет?

-Одиннадцать.

-Значит, ситуация похожая. Значит, придется нам привести специалистов.

В Кудлинг-эстейте, родовом гнезде лордов Кудлингов, было еще темно, будто утро вовсе и не хотело наступать. Не было и никакого намека на рассвет. Погода была такая же, как и в Кукобое, только ветер не выл. Раскидистые сосны, похожие на средиземноморские, молчали. Редко в них, в лесу, начинающимся сразу за забором парка поместья, можно было услышать дуновение как бы залетного ветра или голубя. Туч было явно меньше, луна стояла почти в зените. В открытых окнах дворца в его галереи и комнаты, в том числе и кабинет Серпента, проникал ветер. Буквально везде был слышен запах этих сосен; он проник во все комнаты и коридоры поместья. Кудлинг вышел из кабинета и пошел в спальню, где дал, не объяснив, что происходит, трубку своей жене - Астории.

-Да, что? - спросонья произнесла она.

-Привет, - ответил Шилов, услышав знакомый женский голос, - Астория, нужна твоя помощь. Тебе Серпент не объяснил ситуацию?

-Нет, а что?

-Долгая история, плохо, что не объяснил. В общем, у меня появился подопытный. Ребенок, одиннадцать лет; ты как раз по такому контингенту специалист. Дело в том, что у него намечаются серьезные проблемы с сердцем. Я-то придумаю, как мне себя с ним вести? Просто в ситуации со Амициусом за такой аспект отвечала ты, а я только за диагностику и лечение. Ситуация была абсолютно непредсказуемая, мы не знали никогда, что будет завтра; и ты точно профессионал в этой теме, ты точно знаешь, что сделать.

-Ты думаешь, я знаю? - поднявшись с постели, произнесла женщина, - мне, можно сказать, везло, и очень сильно. Нет никакого общего правила.

-Но и ты пойми: я тоже не понимал, что происходит. Мне еще больше, наверное, везло, чем тебе; тем более, что я не врач. Тем более, что это младшая группа, и я же их еще как детей воспринимаю, а тут случай серьезный, и разговор, стало быть, предстоит серьезный. А жить так будет еще сложнее, тем более что мне надо дифференцировать его от своих учеников и видеть его как своего ребенка, - выдал Шилов в ответ монолог, и, усмехнувшись, завершил его, - да, по-сути, я вас все воспитал, но тут случай несколько другой, и по типовой схеме действовать не получится. То есть мне, по-сути, нужен обмен опытом.

-То есть, обмен опытом.

-Да, и ты как никто для этого подходишь.

-Ну, а ты его откуда взял? Из Интернета скачал?

-Будем считать, что да.

-Ну, тогда энциклопедию тебе рассказать не обещаю, но скажу какие-то основные вещи. Во-первых, насколько я помню, дом у тебя почему-то похож на военную базу. И в этой казарме ты ему создашь комфортную атмосферу. Но ты это знаешь, судя по тому, как ты дом нам реконструировал.

-Построить-то я построил, только атмосферу в нем создавали вы.

-Просто ребенок должен чувствовать себя в безопасности. Как его зовут-то?

-Иван.

-Еврейское какое-то имя, но да ладно, все равно оно шло в комплекте. Еще раз - безопасность и защищенность. Иван не должен тебя бояться. А то ничего у тебя не получится, потому что если он будет тебя бояться, то доверять тебе не будет. Короче, покажи, что ты свой.

Шилов, слушая разговор на громкой связи, усердно, слово в слово, записывал его конспект себе в ноутбуке. Печатал он очень быстро, чтобы успевать за Асторией. Она продолжила:

-Как следствие. Очень важна с твоей стороны эмоциональная поддержка. Это не только про что, чтобы морально быть с ним. но и про то, чтобы он выражал свои эмоции и ты выслушивал его переживания. Если этого не будет, он, можно сказать, сожжет изнутри сам себя. Дальше - говори ему как есть то, что происходит. Только не для галочки, а так, чтобы ему было понятно.

Шилов, ненадолго перестав строчить, остановился, и Астория продолжила:

-Я уверена, что ты последние три момента и так понимал, ты все-таки умный человек. Но что я заметила - это то, что с физическим контактом у тебя проблемы, вернее, он есть, но он такой, сугубо мачистский. Так не сработает, и это, наверное. то, что отделяет тебя от меня. Ты сам, наверное, это заметил. Обнимай его там, держи за руку - это, на самом деле, успокаивает как ничто другое. Это тебе точно по силам.

Шилов дописал и отправил документ печататься, и, пока громыхал принтер, женщина ему сказала:

-У тебя, в принципе, есть для этого все предпосылки. Если будут какие-то продвижки - позвони, скажу, как себя вести. Вот, самое основное я тебе сказала, дальше сам. И еще - не забывай, как ты делаешь с учениками его возраста: поощряй за достижения, в том числе за любые маленькие. У меня все.

-Ладно, спасибо тебе, созвонимся еще, - ответил Шилов, - пока.

-Пока, - ответила Астория и положил трубку.

Эдмунд еще раз осмотрел конспект, прочитал его и решил, что будет продумывать примерный разговор пока готовит завтрак. В доме за то врмя, пока он со всеми советовался, уже посветлело, и поэтому ему хватило включить только лампочку над плитой. Из кухни окно выходило во двор, и в нем из него были видны лишь несколько однотипных сосен и бетонная дорожка вокруг. Из-за высокого забора лес было видно плохо, но четко доносился его запах. Посветлело, но по утреннему двору пролетела, мощно взмахивая мохнатыми крыльями, большая хищная птица.

"Совунья," - подумал Шилов, - "Когда ты уже научишься спать по ночам?" Эту сову он взял на передержку месяц назад. Приготовление пищи всегда было на нем, и это, в сравнении с зельями, давалось ему легко. Готовить он, поскольку никогда не был женат, почти виртуозно; но делал это чуть ли не лопатой. Делал он это совершенно механически, как в ресторане, и пусть и получалось у него довольно быстро, стряпня в основном была с каким-то притупленным вкусом. Но никто на это не жаловался, потому что готовить больше никто не умел.

В тот момент он готовил омлет на овсяном молоке. В него, кроме взбитых яиц и самого молока, он добавил много зелени, той, которой нашел в холодильнике. Пока готовил, он продумывал речь перед Ваней и то, как ему лучше все объяснить. Он проанализировал советы, и ему показалось, что разговор будет непростой, но, подумав, решил использовать тактику Людмилы Сергеевны, но изменить ее в том, чтобы сконцентрироваться на чем-то хорошем, тем, что можно обещать и на что точно можно давать надежду.

Первым пришел на кухню Теодор. Эдмунд, по сути, воспитывал его как первого ребенка, так что опыт отца у него был. Шилов знал каково это, но знал лишь примерно, поскольку Тео был почти беспроблемным ребенком. У них было всего двадцать лет разницы в возрасте, и никто и не мог предположить, что они, по сути, отец и сын.

-Привет, Тео, - поприветствовал он.

-Привет, - ответил ему Теодор, - завтрак еще готовится?

-Уже готов, - произнес Шилов, насыпав кофе в кофемашину и залив в нее кипяток, - эта железная штука, как ее, кавараська, на столе, кофе сам сделаешь.

Он решил не оставаться пить с ним кофе, а достал из холодильника контейнер с бульоном, который специально сварил для Вани, отмерил в свободную миску полтора половника и поставил разогреваться. На Тео, который уже сел завтракать, он не обратил больше никакого внимания, и продолжал думать только о Ване. "Интересно, почему достойные люди борются за то, чтобы иметь ребенка, а всякий сброд плодится как кролики?" - подумал он, достав из микроволновки завтрак для Ивана и хлопнув дверцей.

Часть 3 Глава 4

Когда он поднимался по лестнице в комнату ребенка, Тео его спросил:

-Нед, ты надолго? Ты же вчера поменял ему гипс?

-Где-то на час, Тео, - ответил ему Эдмунд, - надо будет его покормить и разговор один провести.

Шилов, остановившись, чтобы ответить, на лестнице, пошел дальше. В окне на лестничной клетке его встретил точно тот же однообразный вид из столбчатого леса, серо-синего неба и забора.

"Ну, была не была," - вздохнув, подумал Шилов и дернул одной рукой дверь, готовый ко всему. Сердце у него не дрожало, и он сам не понимал, что переживает за то, как пройдет разговор. По работе он, бывало, говорил на самые разные темы, как с коллегами, так и на переговорах, и темы, которые поручались ему, часто были тяжелые. Сам генерал Гронский во время командировки в Ираке часто посылал его подписывать невыгодные соглашения вместо себя, по-видимому, думая, что он не патриот и что у него рука не дрогнет. Часто он бывал в Курдистане, на севере Ирака, и разговаривал с курдами-радикалами, которые наотрез отказывались слушать военную администрацию и официальных властей. Со свойственным ему хладнокровием при делах он часто выступал третьей стороной между конфликтующими и при этом у всех имел авторитет.

Шилов, сам того не признавая, переживал за исход разговора. Пока готовил завтрак, он три раза сочинил в уме и отредактировал побуквенно свои примерные слова, но все равно не мог надеяться только на них. Эдмунд никогда не рассказывал больным людям о том, что они больны на самом деле, и притом все серьезно. "Но, все-таки, это не настолько тяжелый случай," - сказал он себе на секунду до входа и, постояв секунды две в дверях, зашел.

В комнате горел теплый свет. Ваня лежал на кровати, закатав глаза. Он все еще был бледный, но руки и ноги у него не были холодные и цвет лица был пусть и все равно немного синюшный, но он казался гораздо более естественным. Его бил озноб, и он, накрытый одеялом, старался как можно больше завернуться в него. Он лежал на спине и смотрел в потолок и не сразу понял, что в комнату вошел Шилов. Реакция его подвела, и он не сразу посмотрел на него.

-Ну, привет, Вань, - сказал Эдмунд, сев на принесенный до этого стул рядом и поставив плошку с бульоном на столик с лампой, - как настроение?

Ваня хотел было ответить, но, казалось, не смог открыть рот, несмотря на уже подготовленный шаблонный ответ "нормально".

-Так и запишем: настроение никакое, - ответил Шилов сам себе на этот риторический вопрос, - я принес тебе поесть. Помню, тебя стошнило в прошлый раз, так что тут всего десять ложек.

Эдмунд пересел на матрас вплотную к Ване и помог ему сесть, осторожно подтянув к себе.

-Сразу говорю: будет плохо - подай знак, - предупредил он.

Эдмунд зачерпнул первую ложку из тарелки и засунул ее в рот Ване, который открыл левой рукой. Тот, еще не придя в себя, разглядел через приоткрытые глаза как Шилов сидит на его кровати и держит у него одной рукой под носом тарелку, а другой засовывает ложку в рот. Обоняние учуяло запах приготовленного, и Иван посмотрел на дно миски, в желтую водянистую жидкость с кругами от растаявшего жира на поверхности. Он не хотел есть, но и не сопротивлялся насильственному кормлению.

-Вот, молодец, - прокомментировал Шилов, засунув очередную порцию ему в рот, - уже пять ложек есть.

Ваня, пусть и проснувшийся только десять минут назад, уже чувствовал себя уставшим. Он закатывал глаза и, несмотря на то, что был накрыт по шею, дрожал от холода. Голова у него стучала как колеса по рельсам, а сердце пусть и билось реже, чем обычно, но извлекало из себя редкие глухие удары. Что происходит, он понимал лишь относительно, потому что перед глзами ежеминутно плавали пятна. Шилов пощупал его лоб и сказал:

-Температура очень высокая. Помнишь, ты вчера не хотел пить мой коньяк? Так вот, наверное, тебе придется.

Вдруг Ваня поднял на него голову и посмотрел устало куда-то в дальнюю стену, а не ему в глаза. Сделал он это так, будто что-то хотел сказать, но потерял дар речи. Эд в этот же момент посмотрел ему в глаза, но так, будто полностью понимал его и хотел как-то поддержать и успокоить, но не мог подобрать слова.

-Ну, то есть как - коньяком? - объяснил он, - может, слышал, что, скажем, в моем детстве детей с температурой водкой обтирали, это хорошо помогало. Лекарств же было - только антибиотики и аспирин, и тот в самых крайних случаях. В остальном - или моча поросенка, или водка...

Ваня не ответил ему никак, а только опустил глаза в пол. Он сидел как старая фарфоровая кукла, бледный, раскинувший прямые ноги и потупивший голову. Волосы у него были растрепанные, а лузу мутные. Со вчерашнего дня ему стало хуже. "Наверное, моя ирония не уместна," - подумал Шилов. Он, недолго думая, потрогал его за плечо и сказал:

-Вань, посмотри на меня.

Ребенок с трудом поднял голову и оперся ей в стену. Эдмунд посадил его прямее одной рукой, а правой, которая была свободна, расстегнул воротниковую пуговицу рубашки и еще две после нее. Подняв Ване голову выше, он показал ему на мощный рубец, прошедшийся некогда ему повдоль горла. Клепок на нем, которые он тогда, еще при ранении, максимально аккуратно наложил себе, уже нисколько не было видно, и застарелое ранение выглядело как грубый и толстый белый шов, который на коже было заметно с трудом.

-Присмотрись, - попросил его Шилов и показал на шов, - я... я же смог... это пережить, и живу при этом очень хорошо, понимаешь? Да, не все было сразу, но ... у меня получилось. Поверь, и у тебя получится! У тебя такой же есть, только на сердце, но мы с тобой тоже зарастим его, и со временем ты и не вспомнишь, что он у тебя был. Ты... ты, может, боишься, но ты же не один, да и вообще, у нас были похожие истории...

Ваня послушал этот путанный монолог и, пусть он был недолгий и обрывочный, был, по-видимому, тронут им. Он во время паузы, которую ненарочно сделал Шилов, пустил слезу. Она пошла где-то по краю глаза и, скорее всего, была насыщенная и тяжелая, если упала с бледной щеки на матрас и расплылась на нем. Он сидел с закатившимися глазами и не смотрел на Эдмунда, , пусть и был вообще без сил, показывал, что слушает его и казалось, чтобы готов ему ответить, но не мог.

-Я понимаю тебя, - сказал ему Шилов, - у меня тоже такое было. В какой-то момент сначала все рухнуло, потом появилась надежда на то, что будет лучше, а потом меня так же пытались убить. И выжил я тоже по счастливой случайности, но потом все стало по-другому... У меня была надежда на перемены, ну и, как видишь, я очень даже хорошо живу.

В этот момент Ваня зажмурил глаза так, будто оттуда должно было вытечь много слез. Он, бледный как моль, сидел и плакал, потому что был растроган и не мог делать больше ничего. Слезы у него пошли неосознанно, будто он едва был в сознании, и были похожи на дождь, который в тот день обещал начаться с минуты на минуту. Эдмунд готов был расплакаться вместе с ним, и смотрел на него так, будто сам прошел через то же и был готов поделиться помощью. Он взял его за руку. Она была бледная и похожая на фарфоровую, но уже не такая холодная. "Пульс стал лучше", - подумал Шилов, прощупав вену.

-Послушай, - произнес Шилов, держа его за руку, - я в тебя верю, тебе будет лучше со временем. Так, как сейчас - это просто так сейчас. Вот увидишь - будет лучше!

Он попытался погладить его по щеке в знак понимания, но она была насквоь липкая и мокрая от пота. Шилов, несмотря на это, не отдернул ее, и только через несколько секунд, когда плавно отпустил, сказал, улыбнувшись натянуто, но постаравшись сделать это максимально незаметно:

-Придется тебя помыть. Полежи пока десять минут, и потом пойдем мыться и выпьем лекарства ладно?

Прикрыв глаза, Ваня тихонько кивнул. Еще немного слезинок вытекло из его глаз, и Шилов вытер их краем рукава и, потрепав за руку, которую все еще держал, поднялся с кровати и пошел на кухню подготавливать нужные зелья.

На кухню в холодильник он переместил несколько снадобий, которые чаще всего использовал для лечения чего-либо. Когда он спустился, то вынул сразу все свои зелья и, достав пять стаканов, стал вымерять нужную дозу для Ивана. В ленточных окнах, расположенных сразу за кухонным гарнитуром, примыкающим к южной стене, виднелось, что погода становится все более промозглой. Тучи: серые, белые и разных оттенков синего ползали по небу, как домашние мухи по стеклам окон. Они все так же относительно высоко нависали над землей, но фон неба стал более потухшим. Света солнца так и не было видно, и поэтому зелья приходилось разглядывать под светом, который тепло проходил через бутылки и склянки. Шилов разливал жидкости разных цветов пипеткой по стаканам, периодически перемешивая их и задумываясь, какую дозу лучше дать.

"А1-Н6 или лучше все-таки А1-С1-Н1?" - думал он, перебирая разные варианты рецептур. Такую классификацию препаратов, в которой у каждого вместо путаного названия есть номер, он придумал с годами и внедрял ее в своих разработках, сочтя ее более удобной и систематизованной. Недолго думая, он решил все-таки остановиться на компромиссном варианте - А1-С1-Н1, которым заполнил половину первого стакана. Далее он достал С2-Р1 и смешал его с В3Р3-А4, но, решив, что в итоге получится слишком гремучая смесь, добавил в него А1-Н5 для купирования эффекта. "Можно, в теории, от температуры взять Н4-В4, но это будет слишком паллиативно; уж лучше коньяк," - подумал он, и, решив сначала испытать обтирание коньяком на себе, налил в третий стакан Н4 в чистом виде, для временного эффекта. В четвертый он налил "Искусственную кровь" в чистом виде, а в пятый залил ее же, но смешанную с "Любовным зельем".

С составлением рецептур он справился довольно быстро, это не заняло у него труда. В то же время он решил дать Ване отдохнуть после еды и в свободное время провести опыт с растиранием на себе. Достав незаконченную бутылку, он взял из лаборатории полотенце и пошел с ним в ванную. Там он встретил Теодора, который брился после завтрака. Он обычно вставал поздно и приступал к работе только ближе к обеду и засиживался до поздней ночи, чего нельзя было сказать о Шилове, который спал два раза в день и работал в основном ночью.

-Ну что, Нед, как успехи? - спросил тот, когда Шилов пришел и стал раздеваться.

-Мы, можно сказать, даже не начали, - ответил ему тот, - сейчас проведу испытание коньяком на себе, а там посмотрим, что лучше - Н4-В4 или коньяк.

-Думаешь, надо рискнуть? Ты же его обожжешь так?

-Я на себе попробую, - ответил Шилов и, смочив в коньяке полотенце, стал им растираться.

-Потом надо будет провести тест на опьянение, - сказал он потом, - и никакого Н4-В4 не будет надо.

Растеревшись, он сразу пошел к Ване, взяв с собой лекарства. Тот еще лежал, казалось, не сменив положения: он будто застыл в одной позе, закрывшись под одеялом наглухо. Он уже не смотрел так настороженно на Шилова, но не мог заговорить с ним на этот раз. Ваня в то время, когда Эдмунд ходил за лекарствами, не спал, а плакал все это время: это было видно по слезам, ручьем прокатившимся по его бледным щекам. Он весь горел, но чувствовал, как сильно мерзнут руки и ноги, хотя и не мог об этом сказать.

Шилов прощупал его лоб и щеки еще раз и, вытерев ему слезы рукавом, понял, что температура очень высокая. Он пододвинул Ваню вверх, в положение сидя, и, поставив поднос и расставив стаканы, сказал ему:

-Ну вот, Вань, теперь мы будем лечиться. Знаешь, я пока решил не рисковать так с коньяком, а только дать тебе зелья. Глотать тебе будет тяжело, но все равно, прости меня, но я тебе тогда буду в рот заливать силой. Что уж поделаешь, так медлить теперь нельзя. Уже надо что-то делать.

Он сначала взял стакан с "Искусственной кровью", - жидкостью, похожую на масляную воду по вкусу и прозрачную по цвету. Ваня выпил его без силового вмешательства и даже не помутив глаза.

-Теперь - Н4-В4, - сказал ему Шилов после этого, взяв стакан с желто-коричневой жидкостью, водянистой и с рафинированным запахом, как у "Искуственной крови", - прости, но он будет невкусный. Но его, тем не менее, все равно придется пить.

Он подсел, нависая над Ваней, и стал вливать ему правой рукой зелье, а левой придерживать его. Ваня от такой процедуры помутился и попытался скорчиться от боли, но Шилов его сдержал и, отодвигая зелья, похвалил, приглаживая ему волосы:

-Ну что сказать, Вань, ты сегодня молодец. Ты и разговор утром стерпел, и зелья выпил, так что сейчас мы мыть тебя будем.

Эдмунд сначала поднялся, а потом подхватил Ваню за подмышки и, согнув ему правую руку, прижал к себе. Ему было тяжело и немного больно держать такого костлявого пациента, но он, захватив предплечье и кисть согнутой руки, подтянул Иана вверх, сказав, кряхтя:

-И, взяли...

Ваня сам не понял, как он так быстро и локо был поднят. Шилов, хотя и не выделялся размером рук и телосложением, пусть и был высокий, ловко его потащил в направлении ванной, по дороге открывая двери ногой. Голова у Ивана кружилась, и он едва различал куда его несли. Он рассмотрел только пологую лестницу и заметил поворот в коридор, ведущий к двери черного входа и ванной.

В глазах и голове у него было мутно, и те слова, что говорил ему Шилов, доходили до него будто через густой туман. Он не мог думать, но понимал общую суть того, что ему говорили. Говорить у него не получалось, и сам он был только наполовину в сознании, поэтому думать в таком состоянии было невозможно. Эдмунд, будто понимая, что Ваню даже в такой позиции укачивает, закрыл ему глаза рукой и приподнял голову ей же.

Дотащив его до ванной, Шилов устало посадил его на стул и стал восстанавливать дыхание, параллельно раздевая его. Выключив кран, который до этого открыл Тео, он залил в ванну "Искусственную кровь", еще несколько зелий и снова подхватил Ивана, уже раздетого.

Держать его Эдмунду было странно. Шилов, перед тем, как посадить ребенка на дно, долго оглядывал его без одежды. При этом он чуть не прослезился, и даже не от того, что веса за последние месяцы он потерял катастрофически много. Держа его за костлявую спину и ноги, он испытывал смешанные чувства. Он со временем стал смотреть на него немного растерянно, будто не знал, что ему делать. он, потрогав его холодные и худые руки, вспомнил на секунду, как Столярова показала его ему еле живого по видеосвязи. Конечно, сейчас по Ване было ясно видно. что он живой, пусть и бледный, но Эдмунду он представился на мгновение умирающим, таким, когда его пытались убить. От этого он пустил слезу, и подолгу не мог совладать с собой, ничего при этом не говоря.

Вдруг Ваня на руках у него открыл глаза. Он, казавшийся до этого почти эфемерным, внезапно оживился относительно своего предыдущего состояния. Он, попытавшись подтянуться в висячем положении, посмотрел на Шилова все тем же бледным кукольным лицом и глубокими карими, но казавшимися высохшими глазами. Он уже не плакал, но все еще отходил от переноски и посмотрел так, будто хотел спросить. что происходит.

-Тебе холодно? - спросил его Шилов, посмотрев на него такими же глазами, так, будто только что прочитал его мысли, - извини, просто задумался. Все, прости, опускаю.

Посадив его аккуратно в воду, Эдмунд сел рядом. Он намылил губку и стал натирать его в полупрозрачной воде. Всякий раз проверяя, что стенки ванны теплые, он то подливал немного воды, то немного зелий.

"Все-таки надо с тобой поговорить," - подумал Шилов, - "Конечно, не сейчас, а когда ты заговоришь. Я пока еще не готов, но подумаю как". На покореженное тело ребенка ему было тяжело смотреть. Представив, как он страдал, Эдмунд чуть не заплакал. "Наверное, сердце он еще тогда себе подорвал," - подумал он. Закончив с туловищем и намылив ребенку голову, он, осмотрев ее на предмет вшей, невольно впился в нее пальцами и продолжил перебирать и без того мыльные волосы. Ваня не реагировал на это никак, будто не чувствовал свое тело.

-Попробуй подышать, - порекомендовал ему Шилов, перейдя уже к такому же массажу плечей. При этом он натянуто улыбнулся, то ли для Вани, то ли для самого себя.

Смыв с него шампунь, он пересадил его на пол и, вытерев, переодел обратно. Оттащив его в комнату и закрыв в кровати одеялом, он сказал:

-Я в город поеду, - произнес Шилов, обняв Ваню и слегка уколов небритым со вчерашнего дня подбородком, - постараюсь недолго. Ты пока спи, отдыхай. Я тебе окно прикрою.

С этими словами он вышел, зарыв окно, погасив весь свет и оставив включенной только лампочки рядом с Ваниной кроватью. Из окна освещенной комнаты открывался вид на лес, начинающийся метров через десять-пятнадцать и уходящий вдаль, образовывавший бескрайнее море. Над ним, серо-зеленым из-за сырости, возвышались громадные тучи, дождь из которых лил, как из ведра. Земля снаружи двора превратилось в большое месиво. Таяли сугробы, притаившиеся в глубине сосен.

Дорога из деревни в Вологду была такая же серая, пусть и не размытая. Лес обступался вокруг нее, загораживая от ветра и дождя. «Хорошо еще, что дорогу мы тут сделали», - подумал Эдмунд, перескакивая со встречной полосы при виде машины.

По дороге из Вологды ему встречались поля. Одни были заросшие, а на других зеленели озимые. Сосны окружали трассу и то и дело то превращались в непроглядные россыпи, то разбрасывались по округе. Серое небо все еще висело над головой; то начинался, то заканчивался дождь; то где-то вдалеке слышался гром.

Дорожный асфальт стал скользкий, и поэтому Эдмунду пришлось сбросить скорость. Он проехал до границы Вологодской области и повернул на свою деревенскую дорогу.

Раз за разом над деревней проходили сердитые тучи. «Хорошо еще, что дорогу сделали», - думал Шилов, двигаясь к своему дому. К обеду стал завывать сильный ветер и засыпал мелкий снег, превращая окрестности в слякоть и болото. Небо со временем заволокла густая туча, погрузившая во тьму все село.

-Да, ну и погодка сегодня, - уже в который раз за день пожаловался он Ване.

Часть 3 Глава 5

-Ну все, делай последнюю - и я от тебя отстану, - сказал Ване Шилов. Он сидел на ним уже полтора часа и пытался объяснять однотипные задачи, но получалось у него это крайне топорно.

Ваня тяжело вздохнул и, помусолив немного карандаш, продолжил решать. Шилов в этот момент чуть не засмеялся над ним, но все же сумел сдержать себя. Уже где-то двадцать минут они вдвоем пытались решать сложные примеры на степени, но не получалось ни у кого из них. Эдмунд сидел рядом и, сложив вырванный из тетради лист пополам, пытался решать то же самое задание.

-Ну что, сошлось? - спросил он через десять минут.

-Нет, - ответил ему Ваня, посмотрев ответ в конце учебника. В уже потемневшем кабинете у него слипались глаза, и математика казалась ему попросту непонятной галиматьей.

-И у меня тоже нет, - ответил ему Шилов

Он отбросил исписанный и перечерканный лист в сторону и, облокотившись на спинку стула, закинул руки за голову. От такой учебы, которой он занимался по совместительству с научной деятельностью во время отсутствия надомного учителя, он устал и сам и был готов уже бросить все и завершить на том неволшебное образование ребенка. Бессмысленные линии в учебнике уже давно плавали у Эдмунда перед глазами, и он, наконец, решив бросить это гиблое дело, сказал:

-Ладно, Вань, черт с ними, со степенями. Все равно они тебе не пригодятся.

-Я хотел бы тебя спросить, - сказал ему Ваня.

-И что же? - а секунду оживленно подняв голову, произнес Шилов.

-Какой в этих степенях физический смысл?

-Физический смысл? - прежде чем задуматься, переспросил Шилов, - если он вообще есть... хотя, знаешь что? Вообще, в физике там, в зельеварении часто сталкиваешься с какими-то очень маленькими, или наоборот, очень большими величинами. Поэтому их там записывают так типа какое-то число на десять в какой-то степени; если степень очень маленькая, то с минусом. А дальше уже считают просто степени... хотя, в принципе, зачем это нам делать собственноручно, если есть калькулятор?

Ваня не сказал ничего. На секунду Шилов подумал, что тот удовлетворился таким ответом, но, тем не менее, добавил:

-С другой-то стороны, есть же какие-то уже, так скажем, отжившие темы, которые нам, которые не математики, не пригодятся? Also, люди же когда-то ли лучину и ходили в лаптях? А теперь мы включаем лампочки и носим ботинки. А калькулятор...

Шилов посмотрел на прибор сзади и, потрогав крышку, за которой стоит батарейка, сказал:

-Я его купил еще в каком-то дремучем году, в Англии, на барахолке. С тех пор я на нем даже батарейки не менял. Ты, конечно, извини, но математик из меня никакой.

Немного подумав и посмотрев в окно, что было слева от их стола, он сказал, усмехнувшись:

-Also, понимаешь - не мое это все. Да, конечно, можно воспринимать ее как какой-то язык, на который перевели все законы природы, как какую-то, знаешь, вспомогательную вещь, но не более того. Про что это я? Про то, чтобы ты, вроде как, воспринимал ее в каком-то таком ключе, как бы смирился, что ли с этим, и жил с ней. Я вот вижу ее вот так, но мыслю не по ней вообще, а так, чисто как физик, что ли.

Шилов посмотрел в окно. Ему было тяжело и непонятно заниматься тем предметом, который он не понимал и ненавидел всей душой еще со времен школы и, закончив ее, искренне думал, что им ему никогда больше не придется заниматься. Отобрав прямо из-под носа у Вани учебник, он с силой такой, что чуть не треснул стол, захлопнул его и, поровняв стуком его о стол, поставил его куда-то на галерку шкафа, который первый попался ему на глаза.

-Все, это больше тебе не нужно, - сказал он, - теперь можешь смело забыть все, что было там написано. Все это - вообще глубоко не так и больше тебе не пригодится. Да и все равно ты ее не понимаешь.

-И что, математики больше не будет? - сказал ему тихо Ваня.

-Больше не будет, - улыбнувшись, сказал ему Эдмунд, - давно было пора с ней закончить. Я, пока у тебя не начнется "Нортенфорт", лучше оставлю работу и тебе хоть как-то, на пальцах объясню зелья и трансфигурацию. Ты же не против? Или же лучше ты отдохнешь, а я от тебя на эти два месяца отстану?

-Давай лучше зелья, - произнес Ваня.

-Ну, как хочешь, - сказал Шилов.

Он поднялся со стула, на котором сидел полулежа и подперев голову, и открыл вертикально поднимающуюся штору еще больше. В его кабинете стало светлее.

-Ну что сказать, на этом школа закончена, - сказал он при этом.

После этого он проснулся на диване, который стоял в том же кабинете, где и происходили действия этого сна. Шилов, оглядевшись, удивился, что он заснул там прямо со светом и проснулся только под утро. "Только на десять минут лег," - удивленно подумал он, и, поднявшись с голого дивана, на который положил одеяло и подушку, чтобы съехать от Тео, которому отдал свою комнату.

Он стал одеваться и в это время подумал: "Что это был за бред? Я же знаю, что значит для него математика и точно бы не стал заниматься с ним ей. Зачем ему было бы сыпать соль на рану?"

Эдмунд поднялся, оделся и, выключив наконец свет и открыв штору, подумал: "Наверное, надо поговорить с Ваней. Теперь пора бы уже, тем более, седлить смысла нет". Выйдя в дом и заперев дверь в кабинет на ключ, он поднялся до лестничной клетки и остановился на ней, всмотревшись в широкое окно и всмотревшись в темный лес, над которым только что стало в новом рассвете подниматься солнце.

Часть 3 Глава 6

Было еще довольно темно. Вихри ветра, разносящего жухлую листву и листья, вились в бесконечных потоках ветра за окнами дома. Снег во дворе уже почти растаял, и такая погода, будто грозящаяся разразиться штормом, походила больше на осеннюю. Было видно все то же серое небо, с одним лишь отличием, что где-то в его высотах, за несколькими слоями густых облаков, было видно похожее на дно-желтый диск солнце, стоящее в зените. Небо, как чистый белый лист, не показывало приближений тепла. Апрель подходил к концу, но по такой погоде никак нельзя было сказать. что скоро май.

Шилов готовился к очередному разговору с Ваней. Он часто бывал у него, приходил к нему в любую свободную минуту, потому что сильно переживал за него и боялся, что тот чувствует себя одиноким. Эдмунд, двигаясь вверх по лестнице в направлении его комнаты, на секунды две остановился на лестничной клетке и вгляделся в небо и все тот же, повторяющийся изо дня в день, пейзаж за окном. Лес, темно-зеленый, казался ему уже не таким черным, и в нем ему были видны отдельные ветки деревьев. Унылый пейзаж, не живописный нисколько, уже не наводил на него тоску; и он сам, казалось, был готов убрать из него лишние краски и сделать его похожим на норвежский, с изрезанными каменными сколами фьордами и вечно штормящим Северным морем.

Шилов смотрел в окно равнодушно и тупо уставившись в пейзаж раннего утра, темного и больше похожего на вечер. Над ним горели огоньки лампочек, вкрученных в потолок и тепло светящих. На некоторое время ему в очередной раз вспомнилась ночь, когда он по-своему, чисто по наитию, приводил в чувство Ваню и реанимировал его непонятно от чего. "Жалко, что у него так печально сложилась жизнь," - подумал он, - "Да, я его спас, но не знаю, долго ли ему остается." Ему представился Иван, но такой, который был вчера: не могущий сказать ни слова и не в силах пошевелиться, с приглушенным сознанием и почти отсутствующей реакцией. В то же время Шилов вспомнил, как заглянул ему в глаза и увидел в них родную для себя частицу, будто отражение самого себя, но на том этапе, который был в жизни много лет назад.

"Я же такой же был," - подумал Шилов и, тронувшись с места в комнату Вани, стал говорить с самим собой, - "Ведь у меня когда-то было все то же, просто слово в слово! Я и не знал, что мне делать, но я могу помочь ему и, главное, сделать ему жизнь лучше". Иван представился ему такой же, как и он сам, много лет назад: потерявший все и получивший это заново, в этом процессе обкорнанный под корень, от лысины вместо патлов до коренного перелома в жизни. Двадцать лет прошло, а он так и думал, так и переживал за этот перелом, мысли о нем не отпускали его. "Ну, так и что? - подумал Шилов, поправив в руках поднос, на котором стояли стаканы с лекарствами, - "Я в свое время не знал куда мне идти, а Ваню могу отвести за руку. Ему нужен я, и, наверне, мне стот научиться лучше понимать его, как самого себя". Эдмунд в последнее время много, очень много думал что делать, но всегда у него стоял перед глазами Ваня, еле живыми глазами смотрящий в него, заставляя чувствовать то самое понимание.

Шилов одной рукой открыл дверь. Та скрипнула по наливному полу и открылась. Ваня напомнил ему того же, с той же почти кукольной внешностью, но сегодня, казалось, он и сам хотел поговорить, и много о чем.

-Привет, Вань, - сказал Шилов, посмотревший в пол, так и не изобразив на лице какой-то оттенок уверенности.

-Привет, - тихо ответил ему Ваня.

На нем все еще не было лица, темные, похожие на глубокие тоннели, как у самого Шилова, карие глаза смотрели на него. Этот взгляд был пронизывающим до корки и требовательным, требующим поговорить. Ребенок старался смотреть в глаза, но только Шилов пытался смотреть ему в них, отводил взгляд.

Шилов щелкнул еще одним выключателем, от дополнительной лампочки. На фоне темного весеннего утра в окне стало гораздо светлее. Толстые наружные стены, которые были выложены из бутового камня, как глубокий коридор заканчивались светлым и широким окном. Эдмунд подсел к Ване и на несколько секунд посмотрел в стену, на один из едва видных выпирающих камней. Он рассматривал его долго, будто давно приметил и знал уже много лет, но сам в это время вспоминал слова. Иван вгляделся в него на секунду, но потом обратно опустил глаза.

-Я просто хотел поговорить, - сказал Шилов низким и немного холодным голосом, тихим и с несколькими нотками старческого в некоторых местах. Он волновался и оттого так и не смог сформировать мысль.

Ваня посмотрел в этот момент в угол между потолком и стеной, которые сходились прямо перед ним. Светлые теплые стены отражали свет лампочек.

-Просто вчера ты не мог разговаривать, и ты не мог бы мне ответить, просто чтобы я говорил не в одну сторону. Я вчера еще готовился, но вот про тебя сказать ничего не могу.

Шилов вздохнул. Он подошел к моменту, после которого медлить уже было нельзя. Он закрыл глаза и поджал губы, будто морально готовился к своим сложным словам.

-Постараюсь не говорить много - сказал он, - ты видел, я всю эту неделю смотрел за тобой, и, к сожалению, дело твое не очень хорошо. С твоим сердцем... серьезные проблемы, но я тебя просто хочу предупредить. Просто ты должен будешь очень беречь себя. Но и я буду беречь тебя, и со временем будет лучше.

Шилов договорили отпустил глаза вниз, в пол. Ваня его слушал, смотря на него и задирая шею с подушки, но потом, как он договорил, еле слышно вздохнул и, закрыв глаза, отвернул голову. Несколько пятен от света ламп промелькнуло у него перед глазами, и он зажмурил глаза так, будто обжегся.

-И что, все плохо? - спросил он.

-Нет, почему же, наоборот, все очень хорошо, - сказал ему Шилов так, будто воспроизвел заученные ответы, - это просто на время. Конечно, само собой ничто не рассосется, но мы с тобой можем скорректировать то, что уже есть.

Конкретно говоря, все купируется. Да, конечно, тебя мы еще не "отмыли", ну, то есть, не записали как вечно тут живущего, и официальная медицина у нас будет в явно ограниченном доступе, максимум, связи с Пфайзером, и тот психиатр, а не кардиолог. Но я вполне смогу тебя лечить - я же сам себе горло зашивал, хотя его буквально до середины проткнули. Это беспрецедентный случай, ни один хирург так не сделал бы ни тогда, ни сейчас.

Ваня только вздохнул, и по его виду не было понятно, слышал ли он или нет. Шилов понял этого и, подсев ближе к нему, но так, чтобы ему было видно, правой рукой пододвинул его к себе и перевернул с бока на спину. "Что я как учитель," - подумал он и для следующей реплики решил оставить менторский тон и сказать все как есть. Для этого он подложил ребенку под голову еще одну подушку для того, чтобы они смотрели друг на друга, и, будто подтолкнув себя к ответственному и рискованному шагу, начал говорить:

-Вань, послушай, пожалуйста. Это будет самая тяжелая вещь на сегодня, но последняя, и потом я от тебя отстану. Знаешь, я пока не знаю ничего и, соответственно, не могу сказать ничего конкретного. Поэтому я даю тебе двадцать лет максимум, а это, считай, нисколько. Да, может, ты проживешь всего-то лет тридцать, не больше. Но проживешь ты их со мной, а я буду любить тебя и заботиться о тебе. К той жизни, которая у тебя была, скажем, месяц или даже полгода тому назад, ты больше не вернешься. У тебя всегда буду я, будут друзья и близкие тебе люди, может, я даже тебя женю, так что тебе переживать не за что. И, если помрешь, то среди тех, кто будет любить тебя.

-То есть, ты мне сначала врал? - спросил Ваня.

-Да, врал, - ответил Эдмунд,- я преуменьшил ситуацию. Но я тебе не наврал, во-первых, в том, что это не навсегда, а во-вторых, что нам надо рискнуть. Про двадцать лет я говорю сейчас, но это только сейчас. За это время мы точно что-нибудь придумаем.

Ваня ничего не ответил. Он закрыл глаза и отвернулся от Шилова, перевернувшись набок. Со стороны можно было предположить, что все слова Эдмунда прошли как горох о стену. Он поначалу подумал о том же самом, но, так ничего и не решив, сказал:

-Понимаешь, я не пытаюсь тебя запугать, просто хочу сказать, что мы будем делать. Это же я преувеличивал - про двадцать лет! Надо один раз рискнуть, всего один. Вот понимаешь - один раз рискнуть - и все изменится. У меня такое было, и у тебя сейчас такая развилка. Жизнь же совсем по-другому повернется: как я сказал, ты же не будешь жить в прошлом! Это будет другая жизнь, та, в которой тебе будет лучше всего. Болезнь ведь на время, и двадцать лет тебе останется, если мы ничего не сделаем. Я сделаю что смогу, а тебе надо...

Шилов остановился и посмотрел сначала на потолок, а потом Ване в лицо. По нему было понятно, что тот не держит на него зла, не обижен, и готов слушать дальше. В размышлениях сначала поразглядывал камни, а затем, по-доброму улыбнувшись на несколько секунд, сказал Ване:

-Я же сделаю все что могу, так что ты просто прими перемены.

Сглотнув, он продолжил:

-Даже вот, можно сказать, я тогда и я сейчас - вообще разные люди. Я рискнул, хотя тогда и нельзя было не рискнуть, и это изменило абсолютно все. Вот знаешь, у всех людей однажды бывает такая развилка, но процентов семьдесят не рискуют, а зря. Я же сейчас вообще по-другому живу, и к старой жизни ни за что бы не вернулся... Тут речь даже не про то, чтобы жить в полуразвалившемся доме, а про то, чтобы воспринимать, что ли, жизнь как-то по-другому... Так вот, и тебе надо рискнуть!

Шилов говорил долго, но не как радио; его слова не сплывались в одну монотонную транслируемую речь. Он остановился секунд на десять, и в комнате поселилась звенящая тишина. Лампочки светили по центру и не слепили глаза, а за окном стало немного светлее. Погода, пусть и оставшаяся все такой же промозглой, переменилась, и заметно стих ветер. Перестали под его силой колыхаться сосны за забором. Серо-синие облака остановились посреди неба и, казалось, не шевелились. На небе не было солнца и оно оставалось все такое же серое, но погода стала более стабильной и похожей на весеннюю. Ветер стал свежее; он, неслышно колышась по лесу и двору, будто обновлял воздух и свет.

Сначала посмотрев в правый верхний угол окна, а потом опустив голову в пол, так, будто в чем-то провинился, Шилов заговорил:

-Знаешь, когда депрессия, часто мерзнешь. Тебе может быть холодно даже когда вроде бы жарко. А еще, бывает, входишь в дом летом там, в июле, а в нем холодно, как в ноябре зимой. Ты так можешь сколько угодно слоев одежды на себя натянуть и в холод выйти на улицу; но тебе от этого становится еще холоднее. Можно ничего не съесть и ходить голодным; а можно поесть и проблеваться, и все равно ходить голодным. Можно же жить с друзьями на съемной квартире и быть счастливым там, а можно жить в доме, и он всегда будет пустым и будет... просто стенами... И долго надо будет добиваться, чтобы ты в этот дом хотел вернуться и жить в нем, а не просто, так сказать, снимать квартиру у самого себя...

Шилов, перед тем как продолжить, остановился и поднял взгляд с пола и перевел его сначала в тотже самый камень в стене, а потом на Ваню. Эдмунд был готов к его реакции и понимал, что во время этого разговора никому легко не будет. Уйдя в ту тему, к обсуждению которой не готовился, Шилов не мог, да и не хотел врать. Он не до конца говорил, но говорил так, как думает и как думает на самом деле. Он, пусть и задумался, понимал, что не сможет и не имеет права остановиться и что должен продолжать, несмотря ни на что.

-Просто понимаешь, в чем дело? - спросил он тоном, походим на нечто среднее между тоном учителя на лекции и тоном разговора с другом, - ты же смотришь неизвестно куда, но надо же не только на внешнее смотреть, скажем, на те же дома, а на чувственную какую-то часть, которую ты не видел никогда и просто не мог позволить себе смотреть туда, а сейчас вот можешь...

-Внутрь, короче говоря? - перебил его Ваня.

Он внезапно оживился, приподнявшись на постели. Шилов не ожидал, что он вдруг подскочит, сядет и посмотрит на него более живыми, блестящими глазами. Иван сидел перед ним, по пояс накрывшись одеялом, и внезапно заговорил, приняв тот же тон:

-Погоди, Эд, ну, на самом деле, так и есть, скорее всего, - произнес он, - хотя, как-то кажется, что будто так всегда и было. Как-то я, наверное, разучился, что ли...

-Так было не всегда, - произнес Шилов. В ту секунду они оказались прямо напротив друг друга, и Эдмунд, проявив инициативу, обнял его. При этом он почти что держал его на весу и упирал его подбородок в свой, и этом поддерживая за спиной и пододвигая к себе. Сам он при этом чуть не заплакал от счастья, но совершенно не чувствовал, как Ваня своим острым подбородком упирается ему в плечо. Сам он плотно прижимался к Шилову будто не хотел его отпускать.

-Конечно, я не допрашивал тебя, но спасибо за откровенность, - сказал растроганный Эдмунд, - против тебя я то, что ты сказал, использовать не буду, обещаю.

Он потрогал Ваню по щеке и по носу, после чего сказал:

-Ты замерз пока мы говорили. Давай ты пока полежи и подумай, о чем меня хочешь спросить, а я придумаю, как тебе ответить.

Нисколько не думая, Шилов ловким и резким движением снял с себя рубашку и надел ее через рукава на Ваню. Оставшись с голым торсом, он помогал ему ее застегивать, и взялся за это инстинктивно, отодвинув руки ребенка.

-Моя нагретая, - при этом сказал он, сдвинув Ивана вниз, положив его и закрыв по горло толстым одеялом.

-А ты как? - спросил его Ваня, - холодно же?

-А мне нормально, - по-доброму и немного лихо, улыбнувшись, ответил Шилов. Он, не говоря ни слова, не дал Ване возразить и добавил после пятисекундной паузы, - а сейчас мы попробуем поесть. Сегодня те же условия - десять ложек, только с рисом. Ешь как получается.

Улыбнувшись напоследок, Шилов через левое плечо развернулся от Вани и, тихо закрыв дверь, пошел на кухню. Отопление в доме работало плохо, но он почти не придавал этому внимания. Он, не одеваясь, сразу пошел на кухню, заниматься завтраком. На улице стало гораздо светлее, но еще недостаточно тепло для того, чтобы ходить полуголым. Не став переодеваться, он сразу занялся приготовлением пищи, и не обратил внимания на то, что сам ежится от прохлады.

Разогревая завтрак для Вани, он посмотрел в окно и увидел, что в небе темнота исчезла, а тучи немного разошлись, прояснив относительно небольшой, но выделяющийся, как дыра в стене, его кусочек. Солнца оттуда не было видно, но выглядел он все равно очень отлично относительно серых бастионов облаков. Шилов увидел в нем кусок того самого, голубого неба, которое он в последний раз видел только в Ираке. "Да, наверное, последние месяца два было или темно, или тучи," - подумал Шилов, вглядываясь в небольшое окно рядом с плитой. Теодор появился на куне внезапно. Он застал Шилова, только что поставившегося жариться омлет насыпающего в суп Ване рис, только что сваренный в кастрюле.

-Что, у тебя получилось? - спросил Тео, посмотрев сначала в небольшую сковороду на плите, а потом на Шилова.

-Надеюсь, что да, - ответил тот, - по крайне мере, разговор у нас вполне задался. "Хотя, с другой стороны, что я наделал?" - подумал Эдмунд и в этот момент изменился в лице, сделав вид более серьезный и задумчивый. Он посмотрел в коно еще раз и, отвлекшись от готовки, заметил там своего садовника, убирающего старые, оставшиеся еще с осени иголки. Дождавшись момента, когда тот посмотрит в его сторону и задержит взгляд, Шилов открыл окно и в открытую форточку сказал:

-Слушай, Алекс, подойди сюда. Бросай там свои иголки - дело есть одно срочное.

"Что он какой ерундой занимается?" - подумал Эд и, поставив посуду на плите на маленький огонь, пошел к двери встречать садовника. Александр, немного подумав, вошел в прихожую и там встретился лицом в грудь начальника.

-Слушай, Алекс, - сказал Шилов, перейдя с английского на русский, но частично сохранив акцент, - мне нужно, чтобы ты сгонял в город и купил там, как ее, не знаю как по-русски, световую бульбу и клеммы. Срок у тебя до обеда.

Эдмунд достал из-под чехла от телефона несколько банкнот и сказал:

-Ну, у меня только кроны, так что извини. Ну ничего, разменяешь.

Он дал ему триста крон и сказал:

-Купи такую, чтобы свет был потеплее. Сдачу заберешь себе.

Часть 3 Глава 7

Выпроводив садовника за дверь, Шилов сказал по-английски Тео:

-Надо будет позвонить Астории, но это, опять же, будет как-нибудь потом.

Он продолжил заниматься готовкой, перед этим сказав Тео:

-Мне надо будет обесточить дом на полчаса. У тебя же нет таких важных дел?

-Да нет, вроде, - ответит ему Теодор, - а что тебе надо будет сделать?

-Лампочку еще одну вкрутить. Думаю, это будет ненадолго, всего где-то минут на тридцать. Так что уж, будь добр, не работай сегодня паяльником.

Теодор быстро позавтракал и пошел дальше своим делам, а Шилову в это время позвонила Людмила Сергеевна.

-Да, - ответил ей Эдмунд по-немецки, - что на этот раз?

-Здравствуйте, Эдмунд, - ответила ему историчка, - я все про то же - про уголовное дело против Гадюкиной.

-Я, наверное, вчера понятно объяснил, - сменив немного тон, ответил ей Шилов, - нам уголовные дела и уж тем более внешнее внимание не нужно.

-Поймите, я пойду на все! - возмутилась старушка ему в ответ, - понимаете, я сам орден! Понимаете, нельзя терпеть такое лицемерие! Она даже сама призналась что убила, нам надо просто довести дело до конца.

-Ну, ради бога, сдавайте, - немного цинично ответил ей Шилов, - Вы, как и я, видели мемориал Ване. Если бы он реально умер, то ему бы не нужны были эти все цветы и свечи. Так вот, считайте, для Вашего города он умер, и теперь у него совсем другая жизнь. И месть эта ему будет не нужна, если не будет как чемодан без ручки в будущем.

Историчка впала в ступор и ничего не ответила. Шилов умело воспользовался ее заминкой и произнес:

-Вы же учитель? Вот Вы - учитель, я - тоже учитель. У меня много учеников, которые меня вспоминают до сих пор. Я тоже знаю детей, и, думаю, мстить бы они не захотели. Понимаете, Ване не нужно все это. И даже если он захочет отомстить, скажем, лет через десять, я этого ему сделать не дам.

-То есть, Вы хотите сказать, что ничего с этим не сделаете? - ответила ему Людмила Сергеевна, перебив и так, будто хотела переспорить и будто это был ее ученик.

-Так вот, Вы же сами говорите, что не будете лицемерить, - перебил ее в ответ Эдмунд, - так и не лицемерьте! Я сам не говорил ученикам то, за что сам не ручался. То же вот, я, конечно, напирал своим авторитетом, но никогда никому не мстил, ни на кого не орал и уж тем более не бил в ответ. Я не позволял никогда уронить свой авторитет и опуститься до уровня того, кто меня обижает. И Вы тоже - не опускались бы!

-Надо об этом подумать, - сказала Людмила Сергеевна.

-Уж подумайте, - отставив менторский тон, - ответил ей Шилов и положил трубку.

"Пойти к Ване или сначала сказать Астории?" - подумал Шилов. Его размышления прервал звонок от Рихмана, который предупредил о доставке новой одежды для Вани. Отправив ее в стирку, Шилов решил поговорить с Асторией, и снова позвонил Серпенту. Тот, в свою очередь, почти сразу взял трубку.

-Ну, что, Серпент, я пришел отчитываться об операции, - проиронизировал Шилов, зайдя в свой кабинет и сев в кресло у компьютера.

-Да? - ответил ему Кудлинг, - уже дня два как прошло, а от тебя никаких новостей.

-Ну что могу тебе сказать, - парировал ему Эдмунд, - вчера пациент был не в ресурсном состоянии, поэтому переговорили мы сегодня утром. Короче, дай трубку Астории.

В Уилтшире, в поместье графов Кудлингов, уже стало светлее, несмотря на все ту же разницу во времени. Леса, окружавшие главный дом, просыпались, и понемногу рассветало. В длинных коридорах и галереях, по которым шел Серпент, горел зажженный свет и местами были открыты окна, через которые прекрасно слышался лесной воздух. В некоторых комнатах также включили лампы; прислуга из домовых карликов, поднятая как обычно рано, все выводила дворец из сонливости. Минув несколько коридоров и пролетов лестницы, Кудлинг, перед тем, как передать трубку жене, сказал Шилову:

-Кстати говоря, если ты забыл, то вопрос о кандидатуре нового председателя вашего департамента все еще остается открытым. У тебя есть какие-нибудь варианты?

-Конечно есть, - усмехнувшись, ответил Шилов. Он сидел в своем кресле, закинув ноги на стол.

-И что же ты предлагаешь?

-Тебя, конечно, - сменив тон, на полном серьезе произнес Эдмунд.

-Ну, и почему же? - усмехаясь, спросил Кудлинг. Он полагал что Шилов шутит, но тот сказал:

-Не, а что? В самом деле, пора бы тебе поумнеть! Ты еще, кажется, будто вырасти забыл, и в глубине души все так же остаешься таким же пацаненком, что и лет двадцать пять назад. А так - ты и дела наконец-то поправишь, и поумнеешь немного.

-Завираешься, - сказал Серпент.

-Ну уж, - иронично ответил Шилов, - хотя, вообще-то да. Куда уж тебе? Предлагаю председателем сделать Грангерс: она хотя бы относится к старой и новой элите более-менее ровно. Хотя, если ты надумаешь стать председателем, тогда скажи.

-Ну даже не знаю, что тебе сказать.

-Ну а что, в самом деле? Амициус в школу пойдет, так что дети все равно на мне будут. Дворец ваш за пять лет не зарастет; прислуги у вас достаточно. На самом-то деле, подумай еще раз, и скажи как-нибудь потом. Все, так сказать, родовое дворянство с удовольствием за тебя проголосует, потому что у них дела сейчас совсем уж плохи. У тебя есть связи со мной, и я протолкну в "Департамент Магических Сообществ" тебя и твоих людей, а там вы уж сделаете то, что считаете нужным.

Шилов внезапно остановился как бы на полуслове. Ответа от Кудлинга не последовало; Эдмунд только слышал его шаги по коридору. "Все равно вы все трое еще большие дети," - подумал он, вздохнув, но сохранив при этом натянутую улыбку, "Вам всем уже по сорок лет, а вы, такое чувство, вырасти забыли. И тебя, Серпент, это особенно касается". Услышав, что тот ничего так и не говорит, Шилов мысленно сделал себе замечание за то, что ворчит, и произнес:

-Вот, кстати, я и звоню по поводу детей. В частности, по поводу Ивана.

-Да я понял, - ответил Кудлинг, - вот, как раз иду к специалистам.

Найдя Асторию в районе столовой, на удивление для Шилова серьезным и деловым голосом раздающую указание прислуге из карликов, Серпент дал ей трубку. Между делом пробубнив: "Дальше сами", она сказала, поднеся микрофон ближе ко рту:

-Привет, Эдмунд. Ты по поводу Ивана?

-Да, привет, - ответил ей Шилов, пожаловавшись самому себе на плохую слышимость и подумав: "Ну когда они уже заведут современный телефон?"

-Ну что, как успехи?

-Слушай, у нас получилось поговорить. Отторжение это у него не вызвало, хотя, может, это потому, что у них у всех в этом возрасте инстинкт самосохранения недоразвит.

-И что вы там?

-А в остальном - по-старому все. Лечимся там потихоньку, в себя приходим. Я вот что звоню: а дальше что мне делать?

-Ну, надо сказать, тут даже не знаю, что тебе велеть делать конкретно. Ну, во-первых, держись пока старых инструкций. Ну и во-вторых... попробуй разговорить его. Сам говори не как на уроке, и старайся смотреть на него не как на ученика.

-Дети же меня боялись, - вслух вспомнил Шилов.

-Ну, кто как, - прокомментировала Астория. Весь "Нижний кампус" к тебе вполне хорошо относился. Да, в "Верхнем" тебя не любили, но это, можно сказать, у них всегда было в разной степени выраженности. В любом случае, ты его заберешь к себе на в кампус осенью.

-Видимо, опять придется идти работать, - вздохнул, произнес Шилов, - ну что ж поделать, ради Ивана потерплю. У тебя все?

-Ну, пока что да. Звони, если что.

-Да, спасибо, до связи, - ответил ей Шилов и, положив трубку, пошел в коридор, в котором открыл ящик с одеждой для Вани.

Часть 3 Глава 8

Разобравшись в коробке, он большую часть новой одежды он правил стираться, оставив только рубашку и штаны. Так и не одевшись, он подогрел завтрак для Вани и, взяв еще немного лекарств, пошел к нему в комнату.

-Доброе утро, Вань, - сказал Шилов, войдя в комнату ребенка.

Иван проснулся от этого и, вздогнув и немного подскочив, поднял глаза на Шилова, ответив:

-Привет, Эд.

-Ты лучше так не прыгай, - сказал Эдмунд, пощупав его лоб, - Ты как себя чувствуешь? Все еще готов завтракать? - после чего произнес: - температура у тебя еще больше.

-Стало как-то легче, - ответил Ваня.

-Тебе, наверное, кажется, - предположил Шилов, - а так, ты очень горячий. Про аппетит - удивительно, что он вообще у тебя есть.

Он достал из кармана штанов градусник, который уже как несколько дней носил с собой, и вставил Ване подмышку. Сразу после этого он взял его за запястье и, померив пульс, сказал:

-Так глухо биться оно не должно. Also, знаешь, как угодно, но точно не так. И температура должна быть вообще не такая. Но, что удивительно, ты так борзо бегаешь и разговариваешь.

-Нет, реально, так и есть! - попытался заверить его Ваня, - думаю, мне лучше!

-Ладно, потом посмотрим, - произнес Шилов, - а сейчас давай попробуем поесть.

Он взял тарелку с супом и стал кормить им Ваню, засовывая ему в рот ложку за ложкой. Тот это принял, но сказал после очередной:

-Слушай, а может, я сам?

-Тебе... координации не хватит ее удержать, - подумав, ответил ему Эдмунд, - мозг еще только в полсилы работает, так что ты, also, это прими и сживись пока с этим. Судя по тебе, ты пока не только не сможешь ходить, но и даже ложку держать.

Он сидел и смотрел на Ваню. Тот, уже после разговора, который был сегодня утром, он только-только начал оживать и приходить в чувство. Он все еще был бледный и казался все еще немного обезличенным и с кожей сероватого оттенка. Иван сидел прямо на своей кровати, выставив ноги прямо и оперевшись на подушку, что позволяло ему сидеть более-менее прямо. Он сидел и смотрел то на противоположную стену, то на Шилова, на этот раз почти не заглядывая в глаза. Он чувствовал, как кружится голова и бьет озноб. Сердце у него в груди билось и, казалось, рычало как старый мотор, который пытаются завести на морозе.

Пусть он и сидел ровно, не двигаясь, его все равно укачивало, все равно мутило в голове.

Глаза все еще оставались такими же мутными, но за ночь картинка в них прояснилась, и различал он предметы перед собой уже более четко. Огромная температура, пусть уже и не угрожала ему буквально расплавить голову, еще нависала где-то на лбу и знобила все остальное тело. Шилов, когда наконец докормил, пощупал его за похолодевшие руки и попытался согреть их в своих, не сказав при этом ничего. Он, осмотрев ребенка, пришел к выводу, что тому только показалось, что стало лучше, главным образом из-за некоторого ослабления температуры.

Шилов внезапно стал жадно вдыхать воздух, будто хотел распробовать его. "Душно," - подумал он и сказал:

-Как-то у тебя слишком жарко. Давай я пока буду готовить, а ты со мной на кухне посидишь, ладно?

Ваня ничего не ответил, но еле заметно кивнул.

-Как хочешь, - ответил ему Шилов и лихо сбросил с него одеяло. Ваня, который сидел под ним полуодетый, вздрогнул от холода, но Эдмунд, придержав ему поврежденную ногу, аккуратно повернул его к себе и стал осторожно одевать.

-Ничего сложного тут нет, успокойся, - сказал он, отбивая попытки Ивана отбиться и одеться самостоятельно, - мне не тяжело, реально.

Завязав ему шнурки на длинных ботинках, Эдмунд спросил его в очередной раз:

-Не туго?

-Нет, - неожиданно для него тихо ответил Ваня, - кстати, ты еще рубашку не одел.

Шилов, шокированно посмотрев на свой голый торс, понял, что так и есть и сгонял к себе в комнату, где спешно накинул на себя новую рубашку. Ту, которую он дал Ване, он решил не забирать обратно и оставить ему на всякий случай. Даже не застегнувшись, он вернулся к нему и стал прикидывать, как его поднять, чтобы отнести на кухню.

-Тебе не холодно, Эд? - спросил его Ваня, на удивление для него по-детски непосредственно.

-Нет, вообще нет, - улыбнувшись и абсолютно искренне ответил Шилов.

Иван задумался на секунду, как бы ему ответить. Не придумав ничего более толкового, он потом так же непосредственно задал вопрос, который потом ему самому показался глупым:

-И ты не заметил?

Переместив взгляд сначала на окно, а потом на него, Эдмунд произнес, улыбнувшись так, что чуть не рассмеялся:

-Знаешь, вот абсолютно нет. И, что интересно, не холодно было вообще. Кстати, если бы ты не напомнил, я бы даже этого не почувствовал.

-Не почувствовал? Правда?

Шилов не стал думать, испытывает ли ребенок его или все говорит искренне. В самом деле, ходить полуголым ему было абсолютно не холодно, и он, подумав секунды с полторы, понял, что это не от того, что дом, построенный из бутового камня, хорошо держит тепло. Так и не поспешив одеться за то время, которое пошло от утреннего разговора с Ваней до этого момента, он толком не замечал, холодно ему или нет, и, когда тот спросил про это, на самом деле ему приврал. Поэтому Эдмунд, только добродушно улыбнувшись, ответил:

-Да, правда не холодно.

Ваня решил не доводить разговор до допроса и не проверять больше Шилова. Подумав: "Как ему может быть не холодно?", Иван ничего больше не говорил и вопросов не задавал.

Эдмунд, несмотря на это, морально приготовился к тому, что ребенок продолжит его расспрашивать, но не рискнул заговорить первым и поэтому просто поднял и потащил его на кухню.

На кухне было темнее и прохладнее чем в комнатах на втором этаже. Через окна внутрь попадало больше света, но самым освещенным местом на ней все равно были оконечность обеденного стола ближе к плите и она сама. Эдмунд нес Ваню таким же способом: подхватив под ноги и руки, закинув правую из них себе за плечо. Посадив его на стул ближе к плите и развернув его вполоборота, он поставил сначала кипятиться чайник, а потом поставил греться духовку и достал из нижних закрывающихся полок шкафа муку и яйца.

-Ну что, Вань, как я думаю, мы давно не делали пирогов, - сказал ему Шилов, - тем более, ты же их вообще никогда не пробовал, так что, думаю, пора бы тебя будет угостить.

-Долго, наверное, - сказал Ваня.

-Да куда там, - усмехнувшись, ответил ему Эдмунд, - дел всего-то минут на двадцать, из которых десять духовка греется.

Он достал из шкафа боку старую железную форму для выпечки и быстро, ловкими движениями рук измазал ее сливочным маслом, после чего взял немного муки и обсыпал ее стенки. Также он, накрыв днище пергаментом, вынул еще одну кастрюлю и, насыпав в нее граммов двести пятьдесят грубо помолотого сахара, разбил в нее четыре яйца.

-Ну, в принципе, нам не надо уж прям четверть кило сахара, - сказал он между делом Ване, который сидел сзади него и не подавал голос, - у нас и так груши будут сладкие. Мне just на днях всучили кучу груш, а я, по доброте душевной, взял. Стоят сейчас в углу и тухнут, а сладкие такие еще... also, just жалко их.

Сказав это, используя слова-паразиты из английского, он взял из дальних шкафов удлинитель и, воткнув его одной стороной в розетку у плиты, протянул его в сторону кухонного стола. Он вставил в его конец миксер и дал его Ване:

-Ну, Вань, сказал он при этом, усмехнувшись и не забыв поиронизировать, - сейчас ты покажешь на что ты способен. Сейчас проверим твою координацию.

Поставив ему в руку ручку от него, он поставил венчики в кастрюлю, где должно было в будущем образоваться тесто и сказал:

-Короче, твоя задача - водить им по кругу. Посмотрим, сколько ты продержишься.

-Не утоплю? - спросил Ваня.

-А в чем он может утонуть? - спросил Шилов, - так что ты пока покрути, а я посмотрю, насколько этого хватит.

Он потихоньку раскрутил миксер на максимальную мощность, а Иван стал усердно им вращать по часовой стрелке. Он согнулся в три погибели над кастрюлей, смотря прямо ей в днище, и усердно месил жужжащим прибором густую массу. Он был не только жужжащий, но и тяжелый и дребежжащей. Голову все мотало, и поэтому мешать им заготовку для теста ему было очень тяжело. Голова не держалась и падала то на один бок, то на другой, и поле зрения ходило так же туда-сюда вслед за ней. Он не дышал и мешал, смотря в одну точку на дне кастрюли и вцепившись в нее мертвой хваткой. Ване казалось, что он вот-вот потеряет сознание, и он был готов закричать, что больше не может. Но сзади незаметно подкрался Эдмунд, уже нарезавший груши и тихо, под шумок правой рукой взял Ивана за шкирку, а левой выключил миксер.

-Ты, конечно, извини, пожалуйста, но по-другому у тебя было его не отобрать, - уняв смешок, произнес он. Для него это выглядело и комично, и больно.

-Ты уже? - спросил его Ваня.

-Да, уже, - по-доброму улыбнувшись, произнес Эдмунд, - у меня же просто рука набита, и перемельчить полкило груш мне было вообще легко.

После этого он сначал откинул Ивана на спинку стула, чтобы тот приходил в себя, а потом заглянул в кастрюлю и сказал:

-Надо сказать, тест на координацию ты провалил, но зато с тестом перестарался. Теперь я просею туда муку и перемешаю, а ты пока отдохни.

Ваня выдохнул с облегчением. Он закрыл глаза и прилег, запрокинув голову, которая немилосердно кружилась, а в это время Шилов просеял в кастрюлю двести граммов муки, сказав, перемешивая ее с яичной массой:

-Но зато как пахнет! Даже муку из этого делать как-то жалко.

Перемешав, он выложил в железную бадью эту смесь и, от души насыпав в нее груш, перемешал.

-Ну что сказать, координации тебе не хватило, - сказал Шилов, - но, с другой стороны, минут через сорок будем пробовать.

Он поставил пирог печься, и, отмыв использованную им посуду, сказал:

-Ну, в общем, что, Вань, я просто поболтать хотел, - сказал Эдмунд, сев на стул рядом с Ваней, - просто мне тоже скучно одному. Ладно?

Ваня одобрительно кивнул, поскольку сам уже давно ни с кем не разговаривал. Ему с трудом удавалось смотреть в глаза Шилову, но тот и не обращал на это внимания, сам смотрел то на него, то в воздух.

-Как ты сегодня спал? - спросил он его.

-Да ничего, - ответил Иван.

-Просто знаешь, я сегодня специально пришел к тебе пораньше, чтобы разбудить. Я боялся, что повторится то же самое, что и позавчера.

-А что? - спросил его Ваня.

-Просто я переживаю за тебя, - ответил ему Шилов, - просто тогда, когда ты вдруг ночью начал задыхаться, я переживал очень и не знал что делать. Я даже тогда тебя в чувство приводил на угад, даже до сих пор не могу сказать что это было.

-А что там такое было? - спросил Ваня, - я же ничего не почувствовал.

-Страшно было, - не дыша, сказал Шилов, переведя на секунду глаза на кухню, - ты там так дышал так, будто у тебя астма начинается. Но я, как только тебя не осматривал, ее не нашел. Психика, без учета депрессии, у тебя вполне сохранная. Может, это паническая атака... Но у меня догадки теряются.

Солнце за окном уже почти взошло. Оно осветило откуда-то сверху облака, нависающие над землей. За окном небольшая часть двора, которая была ограничена забором, вдруг вышла из тени и стала в целом светлее. Длинные сосны на этой стороне вдруг осветились: солнце прошлось сквозь их игольчатые ветви, с выцветшими травянисто-зелеными иголками и серыми ветвями, которые в последнее летнее время были более яркими и светящимися. Небо стало понемногу проясняться, позволяя себя показывать частые кусочки неба сквозь слоеные потолки облаков.

Ване, который в тот момент только-только пришел в себя после оглушительного звона венчиков, показалось, что в доме за последние минут десять стало гораздо более светло. Он временами, пока Шилов готовил, смотрел в окно и мог разглядеть только этот клочок земли между домом и забором. Свет не мешал ему в глазах, и, пусть на кухне уже стало чуть светлее, включенные лампочки с теплым светом показались ему лишними.

-Короче говоря, нет у меня догадок, - сказал Шилов, - наверное, паническая атака.

На минуту Ваня задумался, что же это реально было. У него у самого не было догадок: более того, он не чувствовал и не помнил, что же такого было вчера ночью. Он попытался вспомнить и проанализировать свои сны, но осознал, что помнит их поверхностно и боится засыпать. Шилов, то ли ожидая что он скажет, то ли не выжидая, все еще сидел напротив, смотря то на ребенка, то на стены вокруг. Он не занимал собой все поле зрения Вани, а сидя на стуле напротив него, вытянув ноги и уперевшись одной рукой на стол. Оглядываясь на телефон, он проверял время.

-Я тебя не смущаю? - вдруг оживившись в лице, спросил он, - ты не думай, что я тебя допрашиваю, совсем нет.

Немного посидев молча и подумав, он сказал ни с того ни с сего:

-Да, тебе вспомнить тяжело.

Часть 3 Глава 9

"Не побочный ли это эффект от любовного зелья?" - подумал вдруг Шилов. Он попытался навскидку вспомнить возможные побочные эффекты от зелий, который он давал Ване в последнее время. "Наверное, не надо было давать ему такие гремучие смеси, а то еще не то будет," - сказал он себе.

На минуту Эдмунд решил представить себя на его месте. "Что может быть ночью?" - рассуждал он, - "Ночью темно. Спит он без света. А темнота это что? Темнота - это, наверное, смерть, или очень похожа на то. Сам механизм умирания, наверное, похож на засыпание. Но тут вопрос скорее философский".

На этом остановившись, он еще больше открыл шторы на кухонном окне, за которым все больше просветлялось и становилось более голубым небо. Время все ближе подбиралось к полудню; солнечный диск возвращался в привычное глазам положение. Шилов посмотрел на секунду на небо и попытался разглядеть в нем более тонкие облака, подбираясь с ними все ближе к краю неба. На природу за окном, приходящую в себя после сухой и холодной зимы и промозглой уже прошедшей части весны, ему стало смотреть в целом приятнее. Стало легче дышать; чистый свежий воздух, в котором пахло все более новыми знаками, бодрил лучше чем кофе и не давал засыпать.

-У тебя в комнате, кажется, темновато, - сказал Шилов Ване, - в этом, наверное, дело.

Шилов на секунду представил себе, как нес Ваню до кухни. Эдмунд заметил, как тот прижимался к нему в то время и сам обнимал, будто старался не отпускать и при том был не в силах держаться мертвой хваткой. При этом сам он думал, что Иван делал так неспециально, будто это было чем-то самим собой разумеющимся в таком положении.

При этом у Вани были очень сухие глаза, настолько, что плакать у него на ходу не получалось. Сейчас он сидел напротив и не мог ничего сказать, так, будто никак не мог прийти в себя. Он снова опустил голову в пол и смотрел вниз снова потускневшим лицом, опустив глаза и расслабившись. "Наверное, напугал я его," - подумал Шилов, но все же решил как-то действовать, и спросил, стараясь сказать так, чтобы вопрос не казался возникшим из воздуха:

-Ты боишься темноты?

Ваня, как будто его и не услышал, не ответил ничего. Он таки о остался сидеть в той же позиции.

-Прости, я тебя напугал, - сказал Шилов, аккуратно подобравшись и обняв его. ребенок сначала еле заметно прослезился ему в плечо, но потом скинул голову на нее и оперевшись на него так. Шилов остался в таком положении на минуту, держа его на себе и поддерживая руками под спину. Прижав его голову к себе, Эдмунд погладил ее и потом сказал:

-Понимаешь, меня тоже пытались убить. От того и остался такой шрам на шее.

Он повернул голову и сказал шепотом, еле слышно, Ване в ухо:

-Да, умирать - это страшно. И я до сих пор боюсь засыпать на ходу, потому что ощущения очень похожие. Когда что-то снится - тоже, на самом деле, очень этого боюсь. Особенно если сны такие цветные и со звуком.

Он приостановился на некоторое время. Не изменяя положения, он, недолго думая, сказал:

-И, поверь, я не хочу, чтобы ты испытывал это еще раз.

Подержав его в таком положении, будто желая сказать: "Я с тобой", он сказал. отдалившись постепенно и осторожно обратно на свой стул:

-Наверное, пирог скоро будет готов.

Шилов отошел к духовке и, встав на колени у дверцы и принюхавшись, он сказал, улыбнувшись:

-Пирог скоро будет готов. Давай я тебя отведу погулять туда, на балкон, хочешь? А там и будет готово.

Внезапно Ваня улыбнулся. Шилов, начавший привыкать к его почти что кукольному выражению лица, переспросил:

-Да ведь? Пойдешь?

Ваня кивнул ему.

-Тогда пошли, - сказал Эдмунд и, снова подхватив и одев его в свою куртку, отнес его на балкон и там посадил в кресло.

Ваня, как только был посажен в плетеное кресло на балконе за широкой панорамной стеклянной дверью, и пришел в себя, быстро всмотрелся в местность, которую увидел перед собой. Бескрайняя равнина была серо-зеленой, с серо-белыми проталинами, оставшимися с марта, старой, но такой же серой травой и лесами. Небо большими участками уже просветлело, но тучи, составляющие со светлыми пятнами мозаики, часто хаотично плавали по небесному океану и казались уже больше плотами на озере, чем заплатками на разбитой дороге. Шилов тоже всмотрелся в это же небо и заметил, что такая слоеность, которая была рано утром, ушла.

-Тут как-то лучше дышится, да? - спросил он Ваню, повернувшись на него голову так, будто хотел ему угодить и бегал газами то где-то по стенам, то разглядывая Ваню, но точно не смотря на пейзаж и небо.

-Да, - внезапно ответил ему Ваня.

Ему волей-неволей приходилось расслабляться в это время. Он стал постепенно расслабляться; по крайней мере, это было из-за плохого самочувствия и ужасающей температуры. Ему становилось легче, но нельзя было в полной мере сказать, что он шел на поправку. Пятна, пусть их и стало меньше, когда Ваня задышал свежим воздухом, все ещё медленно переплывали и, ярко и кусками мелькнув, внезапно и мгновенно исчезали. Он вгляделся в то, что видел перед глазами. Сразу за забором простиралась долина леса, в котором деревня, немногие занятые озимыми поля и пустырь, окружавший места, где жили люди, были похожи на озеро. В нем между домами то и дело показывались зелёные островки соснового леса. Деревья, как вблизи, так и вдали, были с пологими кронами, и еле заметно все возвышались и возвышались, казавшись уже у горизонта, располагавшегося за многие километры вперёд, непролазной сучковатой стеной.

Ваня уже более облегчённо дышал, и ему с каждым вдохом и особенно выдохом становилось, пусть очень медленно, но все же лучше. От горла постепенно отплозал ком, глаза стали светлее и в них стало яснее. Он вздрагивал и, приходя понемногу в себя, снова улавливал нить до этого только время от время появляющегося сознания. В эти моменты он был готов слушать Шилова, но не мог нормально говорить и завязать разговор. Наконец он посмотрел на него так, будто взглядом хотел сказал: "Ну, скажи что-нибудь".

-И всё-таки, давай договорим, - сказал ему Шилов, боковым зрением уловивший его глаза.

-Давай, - сипло и так же очень тихо сказал Ваня.

Эдмунд остановился и замер, вглядываясь недолго куда-то вперёд и, казалось бы, обдумывая слова. Он сам, казалось, не понявший, что только что сделал, снова подтолкнул себя к диалогу, сказал:

-Да, Вань. Умирать страшно, и мы всё-таки с этим столкнулись, пусть и каждый по-разному.

Он взглотнул и уловил горлом холодный как мороженое, но свежий воздух.

-И всё-таки ты герой, - сказал Ване Эдмунд.

-Как? - спросил Ваня.

-Тебе, конечно, проходить через то, через что ты прошел, было очень рано. Но, я тебе говорил, теперь все будет по-другому!

Шилов тихо и незаметно подошел к нему, после чего тепло обнял, сказав:

-Вот увидишь - будет лучше.

-Лучше? - переспросил Ваня, повернув на него голову.

-Гораздо, - не задумываясь, ответил ему Шилов, - я тебе утром сказал. что будет, и, надеюсь, ты это помнишь.

Шилов, улыбнувшись, отошел от него к железным перилам балкона и, прощупав карманы, достал оттуда пачку сигарет и зажигалку. Встав так, чтобы Ваня все видел, он достал одну сигарету и зажег ее у себя в зубах. Пока он, обжигаясь и перехватывая, неумело, но стараясь сделать это степенно и неспеша, выкуривал ее, Ваня спросил:

-Эд, а ты куришь?

-Да нет, так, - по-доброму, будто что-то объясняя, ответил он, улыбнувшись, - просто для того, чтобы запомнить наш с тобой разговор.

Докурив и поморщившись от тлевшего фильтра, отдающего в нос уже горелой пластмассой, Шилов ловко потушил бычок о стену и, убрав ее в карман, сказал Ване, подойдя поближе:

-Слушай, Вань, ты тут посидишь пока? Мне просто надо пирог вынуть и... еще одно дело сделать. Ладно?

Иван поддакнул ему, так, будто хотел сказать: "Как хочешь". Сразу после этого Шилов еще раз обнял его, и, отварив дверь балкона, сначала пошел на кухню, где вынул пирог из духовки, а потом обесточил дом, взял лампочку и отвертку и принялся за работу.

Ваня снова, через полтора часа, очнулся в своей комнате, куда его перенес Шилов. Тот все еще стоял над ним, на лестнице-стремянке, и вкручивал в потолок лампочку.

-Ну, вот и все, - произнес Эдмунд, оглянувшись на него на секунду, когда закончил работать.

-То есть погоди, Эд, что это было? - спросил его удивленный Ваня.

-Ну, я тебе лампочку вкрутил, - сказал Шилов, слезая с лестницы и убирая ее вон в коридор.

-То есть погоди, - ответил ему вопросом ребенок, - то есть ты за этот час разворотил потолок, а я все время лежал тут?

-Ну типа, - ухмыльнувшись, ответил Шилов, - только вот потолок разбирать было вообще не надо.

Ваня заметил, что он работал голыми руками, когда он сел рядом с ним на кровать, убрав инструменты и лестницу. Вокруг не было ни крошки строительного мусора; казалось, что Иван пробудился ото сна, в котором происходило все то, что было сегодня утром.

-Ну что, включим? - улыбнувшись, предложил Шилов.

Не спрашивая Ваню, он бегом сгонял в электрощитовую и там вставил пробки обратно. После этого он снова вернулся в комнату ребенка и, появившись в дверях, сказал, держа руку на выключателе:

-Смотри!

Ваня обратил внимание на потолок. Когда Шилов так сказал, он быстро нажал на кнопку. Сверху, прямо над постелью Вани, но ниже его головы, включился теплый свет. Ваня в тот же момент всмотрелся в него так, будто это был для него желанный подарок. Он зажмурил глаза и прослезился от счастья, так и желая сказать: "Спасибо тебе", но так и не сказав, будто не желал рисковать или так, будто его одолели эмоции. Он прослезился, лежа с закрытыми глазами, веки которых грел новый теплый свет.

Часть 4 Глава 1

-Доброе утро, Вань, - сказал Шилов-старший, войдя в комнату ребенка.

Иван проснулся от этого и поднял глаза на Шилова, ответив:

-Привет, Эд.

-Ты как себя чувствуешь? Будешь завтракать? - сказал Эд, пощупав его лоб, после чего произнес, - температура у тебя еще больше.

-Стало как-то легче, - ответил Ваня.

-Тебе, наверное, кажется, - предположил Шилов, - а так, ты очень горячий. От тебя прикуривать можно.

Он достал из дальнего кармана градусник, который взял с собой, и вставил Ване подмышку. Сразу после этого он взял его за запястье и, померив пульс, сказал:

-Сердце пашет как бешеное. Оно и так у тебя слабое, так что у нас дела сегодня идут не очень.

Шилов, открывая окно, добавил:

-Так не дует? А то ты и подышать свежим воздухом выйти не стремишься. У тебя сильная слабость?

-Наверное, да. Нет, не дует. Только закрой мне его потом, пожалуйста, вставать очень тяжело.

-Да тебя никто и не заставляет, - сказал Эдмунд, - я все равно еще раз приду, как завтрак тебе принесу.

На кухне он спросил Теодора:

-Тео, ты что про Ваню можешь сказать?

-Нед, я сам по большей части представляю его по твоим рассказам, - ответил Теодор, - да, выглядит он плоховато для своего возраста, может, у него есть депрессия.

-Я и сам предполагаю у него депрессию. Сам посуди – он там лежит себе и ничего не хочет делать. Столярова рассказывала, что такое состояние у него не новое.

-Ты звонил Пфайзеру? Уточнял у него вопрос?

-Он сказал попробовать подавать антидепрессанты, а там – как пойдет. Может, он поверил мне на слово. Говорит, что в его случае подойдет из амортензола.

-Он тебе поверил на слово, говоришь…

-Ну а что? Я вижу его апатичность не только глазами. «Промывка мозгов» в кавычках показывает то же самое.

-Действительно, Эд, может и есть смысл подавать. Ты втихаря их ему втюхаешь?

-Да нет, наверное. Сейчас вот пойду разговаривать.

Шилов стал накладывать в тарелку кашу из кастрюли, посыпая ее орехами. Под конец он положил на тарелку остаток вчерашних драников. Собирая для Вани завтрак, он произнес:

-Может, вся депрессия пройдет тогда, когда он придет в себя и хоть как-то восстановится. Мы сейчас только ослабим симптомы: надеюсь, ему от этого будет лучше.

-Потеря в весе, наверное, чудовищная.

-Это-то я пока не проверял, - ответил Эдмунд, - последний раз его мерила Нинка. Она говорит, что пятнадцать килограммов дефицит – у него вес тридцать пять при росте сто пятьдесят пять, если руководствоваться формулой «Рост минус сто десять», то текущий вес достаточно маленький.

Шилов, доставая эликсир-антидепрессант и наливая в чашку воды, произнес:

-В принципе, я даже не знаю, хорошо это или не хорошо, что он не буйный. Будь он буйный – его реакция была бы вполне прогнозируема: если в случае чего происходит Варфоломеевская ночь с погромом во всем доме и трехэтажными маторугательствами, то мы будем знать, что после такого-то случая происходит вот такая Варфоломеевская ночь. Хотя мне-то, по сути, без разницы – я читать мысли умею, как ты знаешь. Я вот от твоего лица говорю, а то у тебя с легилеменцией особо не задается.

-В принципе, логично.

-Я пока контролирую ситуацию. Конечно, про такие вещи, как чтение мыслей, например, я буду ему колоться когда-нибудь, но точно не сейчас. "Ротфронта", по сути, пенсионерского клуба по интересам, это тоже касается, но для него его еще надо дополнительно немного научить политике. Но сейчас я все равно пойду убеждать его пить антидепрессанты.

Пожелай мне удачи. Сове насыпь еды, а то что она на одних мышах сидит? Все-таки сова арендованная, и если от них что-нибудь подхватит, нам врежут.

Шилов, сказав эти слова, взял поднос с едой для Вани и поднялся в его комнату.

Его положение с того момента, как Эдмунд вышел, не изменилось. Он все еще лежал на боку, высунув одну руку из-под одеяла и смотря в одну точку.

-Я тебе завтрак принес, - сказал Шилов и сел на край кровати рядом.

-А, спасибо, Эд, - ответил Иван, переложившись на спину и направив взгляд вперед.

Переместив взгляд сначала на окно, а потом на него, Эдмунд произнес:

-Надо тут с тобой один вопрос обсудить, вернее, даже, поставить тебя перед фактом.

Ваня ничего не ответил, а только затянулся в одеяло еще больше и направил взгляд в глаза Шилова. Тот начал:

-Знаешь, я несколько месяцев наблюдал за твоим состоянием. Ты, надо сказать, очень плохо выглядишь, но это дело поправимо. Я все хочу поговорить с тобой про твое психическое, если можно так сказать, здоровье.

-Что ты хочешь сказать, Эд?

-Депрессия, Вань. Депрессия у тебя, и ее надо лечить. Взять ту же самую историю с конвульсией ночью. Не думаю, что тут виновато было только то, что ты боялся темноты.

-Почему депрессия?

-Вот скажи: у тебя, наверное, есть какое-то подавленное состояние в последнее время?

-Может и да, есть.

-Ты еще апатично достаточно себя ведешь. Ты сам даже говоришь, что все время хочешь спать. Эти расстройства сна и аппетита: они у тебя тоже, наверное, есть, раз ты так плохо ешь в последнее время.

-Да кто тебе сказал?

-Да я вижу. Просто понимаешь – депрессия – это расстройство, это, считай, болезнь, как та же простуда. Она у тебя на фоне серьезных проблем с гормонами и проблемами со здоровьем в целом. Это не делает тебя каким-то неполноценным, тебя надо лечить. Ты со временем восстановишься, и тебе, чтобы было легче, лучше принимать антидепрессанты. Они приостанавливают распад дофамина, уж извини, что говорю такими заумными словами. Ты согласен?

Ваня ничто на это не ответил. Он продолжал вкрадываться в глаза Шилова.

-А, ну раз ты согласен, - произнес тот, закапывая в чашку с водой две пипетки производной амортензола и перемешивая получившуюся жидкость, - то тогда выпей это.

Он помог Ивану приподняться и дал в руки зелье. Он, выпив его, сначала еле слышно пустил слезы, а потом заплакал, то и дело всхлипывая.

-Ничего страшного, - поддерживал его Шилов, - ты плачь, если тебе от этого легче. Я к тебе через полчаса зайду.

Выйдя из Ваниной комнаты, Эдмунд наткнулся на Теодора, который пошел за своим ноутбуком в комнату.

-Ну что, получилось? – спросил он.

-Да, получилось. Он даже слезы пустил. Если бы он мне не доверял, он бы слезы не пустил.

Спустившись в свой кабинет, он застал там мать, выносящую с полок стопки фотографий и перебирающую их.

-Что делаешь? – спросил Шилов.

-А я тут твои старые фотографии нашла, и Тео тоже. Тут – на твой выбор. Будешь в фотошопе переделывать в цветные.

-О, кстати, спасибо тебе. У тебя еще на сегодня какие планы?

-Да никаких особо. Как там Ваня?

-От моих мер есть эффект. Я так понимаю по чтению мыслей – грешен, подсматриваю тайком иногда - что говорить о своем прошлом он пока еще не готов. Хотя что – этого я от него и не требую.

-Сильно простыл?

-Да, сильно. Простуда его никак не оставляет. Я сделаю пока еще антидепрессанта.

С этими словами Шилов удалился в лабораторию и запер за собой дверь. После приготовления лекарств и нескольких других эликсиров, занявшего у него около сорока минут, он снял свой халат и вернулся к Ване.

Раз за разом над деревней проходили сердитые тучи. «Хорошо еще, что дорогу сделали», - думал Шилов, двигаясь к своему дому. К обеду стал завывать сильный ветер и засыпал мелкий снег, превращая окрестности в слякоть и болото. Небо со временем заволокла густая туча, погрузившая во тьму все село.

-Да, ну и погодка сегодня, - уже в который раз жаловался он Ване.

-И не говори, - отвечал тот.

В этот момент за окном забарабанил такой же снег с дождем, но уже с большей силой. Заколыхалась трава на краю леса около забора. Черные сосны зашумели своими иголками и то и дело воспроизводили железные звуки. Среди полей засвистел удивительно морозный апрельский ветер, холод которого пробирал до костей.

-Ну ничего, может, еще распогодится, - ответил Шилов, закрывая форточку.

А Ваня в тот момент лежал, накрытый одеялом в теплой комнате. Непогода за окном только усиливала для него атмосферу уюта и блаженства. От лампы на полу исходил желтый свет, разбрасывающийся по комнате. «Странно, теперь я так все свои дни провожу,» - подумал Иван, переменив позу.

С момента приезда он чувствовал себя гораздо лучше. Все последствия покушения сузились для него только до сломанной коленки и непроходящей изо дня в день температуры. Из-за слабости физическая активность для него ограничилась минимумом функций, он почти не выходил сам из комнаты и смутно представлял себе дом, двор и деревню.

В тот момент над ним стоял Шилов, взглядом упершийся в его лицо. Он был тепло одет на этот раз, будто и сам мерз.

-Ты-то сам как думаешь, тебе лучше? – спросил он, почти не изменив позу.

-Может и да, - ответил Иван, - температура уже не такая.

-А как на тебя действуют антидепрессанты? Как ты чувствуешь?

Ваня подумал и ответил:

-На самом деле, Эд, сложно сказать однозначно.

-Но резких перемен в настроении нет?

-Нет, как я вижу.

-Ну, это хорошо. Значит, ничего плохого в них нет.

Часть 4 Глава 2

Шилов приземлился недалеко от Вани и произнес:

-Мне тебя, Вань, надо спросить об одной формальности. Я тебе делаю документы со своей фамилией и отчеством. «Иван Эдмундович» - нормально звучит?

-Да ничего, сойдет, - ответил Ваня, - хотя какие у меня варианты?

-Можно, кстати, когда тебе будет четырнадцать, сделать паспорт без отчества, но это уж потом. Мне вот, например, светил такой, но я настоял чтобы сделали нормальный.

Ваня на это ничего не ответил, а только перевернулся на правый бок.

-В общем, тебе не принципиально, - подытожил Шилов, планируя уходить.

-Погоди, Эд, - произнес Ваня, - а правда, что у тебя отчество Теобальдович?

-Да, Вань, это правда, так оно и есть.

-И тот факт, что ты немец, тоже правильный? Так Столярова говорила.

-Так точно. Тебе рассказать подробнее? Ты готов меня выслушать?

-Давай, Эд, - попросил Ваня.

-Ну так вот, - ответил Шилов, перекинув ногу на ногу, - дело было давно, в 1960 году, в Волгограде. Жил-был один фриц, который почему-то, неизвестно почему, никуда не делся с войны, по имени Теобальд, и Ленка из Камышина. От них при помощи известных методов появился я, ну и с тех пор понеслось. Детство – да что там детство: долгая история. Одним словом, был я конкретно не таким, как все.

-То есть как, Эд?

-Живи я в твое время, меня бы классифицировали как кого-то очень странного. Пацаны во дворе не приняли, потому что, мол, "фриц"; и потому с девушками и людьми старше меня в несколько раз в основном общался. Это не могло на мне не сказаться: бог знает, сколько женщин я перелапал; счет не вел; даже не помню, кто у меня была первая. На фоне этого начались и зелья.

-А с зельями-то как дело было?

-Тут тоже в двух словах не скажешь. Начнем, пожалуй, с того, что у меня обоняние всегда было очень острое. Можно сказать, оно было, да и сейчас есть, как у кота – я могу за пятьсот метров учуять запах, а если встану вплотную к его источнику, то могу сказать, из чего это варево сделано. Я так в детстве делал: подходил к кастрюле с щами и говорил, из чего они. Например, однажды сказал, что в них есть капуста, картошка, вода и мясо не первой свежести, кажется, это была свинина или мозг костей; из него тогда часто суп варили, поскольку мяса все время не было. Еще соседка, которая это все варила, удивилась, как я это сделал. Началось все с вот этого.

-А дальше как было?

-В двух словах не скажу, но, можно сказать, что тем, что я стал такой крутой на старости лет, я обязан своим учителям. Мой учитель по зельям в «Нортенфорте», Протус, который, кстати, и сейчас там преподает, заметил во мне эту способность и стал ее развивать.

Поначалу как было дело? Поначалу я как-то считал его предмет и зелья в принципе полной дребеденью.

Он заметил меня после первого семестра, в котором я, кстати, еле на "удовл" натянул по его предмету; такой вот интересный факт. Он-то и допросил меня в свое время почему такое произошло, ну и мы с ним сдружились. Помню, он спросил меня: "Не будь ты волшебником, кем бы ты хотел стать?" Я ответил: "Ученым". Он спросил: "Каким?", я ответил: "Физиком". И тут Протус, честь ему и хвала, стал объяснять мне как зелья похожи на физику; то, какая это столь же красивая вещь.

То ли он как-то потом специально мне стал больше подыгрывать на своих уроках, то ли во мне проснулся к зельям какой-то скрытый интерес, но потом я то выучивал программу на два года вперед, то прямо, можно сказать, на коленке делал свои первые исследования. Кстати, первое из них, на основе которого получил первый патент, я делал в школе на уроке; а роялти, хотя поначалу и копеечные, стали приходить мне еще где-то на курсе шестом.

Кстати, когда пошел на него, я знал программу на два года вперед, вплоть до выпускного курса; и это позволило мне сдать еще в октябре, как только этот факт всплыл, экзамены на аттестат зрелости. А потом Протус приходит ко мне и говорит: "Давай мы будем готовить тебя на помощника учителя". Чтобы меня мой поток хорошо забыл, он выбил для меня каникулы до Рождества; а как с них пришел, стал работать помощником: то есть делать за него всякую мелкую работу.

Шилов, посмотрев на Ваню, по выражению лица которого было видно, что он впал в какие-то неясные чувства, вздохнул и, улыбнувшись, добавил:

-Ты не бойся; я тебе вовсе не читаю нравоучения. Более того: когда ты пойдешь учиться, мне будет абсолютно все равно на твои оценки, будь ты хоть круглый двоечник. Скорее, рассказываю сейчас про себя...

Ну так вот, слушай дальше. Я проработал так два года, и...

Заметив, что Ваня смотрит и слушает его все еще как-то напряженно, он добавил, чуть не захлебываясь смехом:

-И знаешь что еще было? В другом, "Верхнем" кампусе была шлеп-компания, которая меня до этого всю учебу чморила. И ладно бы эти молодчики just по-мелкому шпыняли меня; но они часто уходили в абсолютный беспредел! Так, я однажды чуть у них с башни их кампуса с балкона не упал; хорошо, что умудрился при помощи магии зависнуть в воздухе. Also: когда я стал помощником учителя, - еле договаривал на англо-русском Шилов, хохоча с Ваней баритоном взахлеб, - я просто повыгонял этих пацанов через одного! А остальных отправил на домашнее обучение.

Не в силах сдерживать смех, он шлепнул ладонью по лбу; и только немного отдышавшись и успокоившись, добавил:

-А потом - почти как в кино: успехи шли один за одним. Я в молодости то изобретал искусственную кровь, которая сейчас в любой больнице для волшебников, то философский камень изобретал, то ты появлялся.

Одним словом, я считаю, что Протус выполнил свою задачу на славу: он подтолкнул, даже, так сказать, "катапультировал" меня вверх, а не потянул вниз, как это делают многие. Чтоб ты знал, для многих опустившихся людей именно школа стала первой ступенькой на дно. Хотя есть люди, у которых было наоборот, как я, например... Но это, скорее, редкое исключение.

Эдмунд выдохнул, закончив свой монолог. Последние несколько фраз он произнес, как оратор на митинге: активно жестикулируя и меняя интонацию. После своих слов он какое-то время сидел, перекинув ногу на ногу и смотря не то в стену, не то в окно, поджав губы, будто подбирая слова для следующей реплики.

-И поэтому противопоставлять себя системе – это наше неотъемлемое право. Потому и говорю, что мне будет все равно на твои оценки. Знаешь, их часто получают такими мутными способами, в том числе идут и на подхалимаж беспринципный. Иногда в жопу целуют за них, по-русски говоря.

Здесь он снова беззвучно отдышался и, проведя взглядом через всю комнату, Ваню и черный лес за окном, продолжил:

-Здесь еще многие, например, те же абстрактные бабки на лавочках, часто говорят, мол, нельзя идти против системы. «Уважаемые бабки!» - говорю я им, - «Имейте совесть: вы живете в прошлом, по крайней мере, на тридцать лет назад раньше своего времени». Действительно: такие люди, как они, как собака на сене: и сами не жили, и другим не дают. «И сами не жили, и другим не дадим!» - это девиз их мировоззрения. Вот именно такие люди, как по мне, тянут все за собой вниз.

Шилов поднялся с края кровати Вани и, посмотрев в окно на неутихающий дождь, продолжив, сказав без таких ярких эмоций:

-Ну что сказать, Вань, такие дела. Это была первая серия, продолжение следует, - сказал он с юмором, - ты будешь спать? Ужинать готов?

-Ну даже не знаю, - ответил Ваня, - сколько времени?

-Пять.

-Вот и спать как-то рано, и аппетита особо нет.

-Я видел, как ты «без аппетита» съел обед и завтрак, - иронично ответил Шилов, - я уж принесу тебе поесть, а там – дело твое.

Эдмунд ушел из комнаты, выключив свет, а Ваня, передвинувшись на противоположный край кровати и посмотрев в окно, подумал: «Только и делаю, что сплю».

Часть 4 Глава 3

Часть 4 Глава 3

Шилов тем временем закончил с работой днем и сел на несколько минут передохнуть у себя в кабинете.

«Что же получается,» - думал он, закинув руки за голову и положив ноги на стол, - «Что же это получается? Его и убить пытались. Только вот…»

На этой неопределенной ноте он завершил свои размышления и стал просто смотреть в потолок и стенку. Свежий воздух, залетевший в кабинет и стремительно рассеявшийся по его углам, раздувал сквозняк во все его щели, из-за чего стало немного прохладно. За окном все так же насвистывал вихрь, не приносящий ни снежинки, но напоминающий о поздней осени и зиме.

«Да уж, погодка-то сегодня,» - уже в который раз за день повторил Шилов. Он, закрыв ноутбук и поднявшись с кресла, с руками в карманах намотал пару кругов по комнате и наконец приблизился к шкафу, из которого вынул пакет с одеждой для Вани. Она в нем лежала уже постиранная, та, которая была отложена

«Никак не шел разгружать,» - подумал Эдмунд, - «Наверное, все уже давным-давно помялось». После этого он вышел из лаборатории и, проверив процесс готовки ужина, направился по лестнице в комнату подопытного.

-Ну привет, Вань! – поздоровался он звучно, - какие новости? Как ты?

-Да ничего, Эд, нормально все пока, - бросил Ваня одну из своих любимых шаблонный фраз.

Шилов, прощупав его лоб и посмотрев горло, сказал:

-Ну что, Вань, можно сказать, что ты идешь на поправку. Разве что гипс, но его, в принципе, можно будет снять через неделю.

-Ну и отлично, Эд, - ответил Ваня.

-В принципе, Вань, что я сюда пришел, - сказал Шилов, закладывая одежду в его шкаф, - давай я тебя переодену. Столярова, как всегда, купила все самое плохое.

Через две минуты на Ивана были надеты черные штаны, белая футболка и белая рубашка поверх нее. Он осмотрел себя в обновках и приятно удивился. Вещи пахли свежо и не стесняли движений.

-Ну вот, теперь другое дело, - ответил Шилов, поняв, что его подопытный доволен, - если уж ты пообедал и тебя не так плющит, то тогда давай пойдем пройдемся?

-На сколько? – спросил Ваня.

-Да где-то на час-полтора. Ты и остынешь, и разомнешься немного.

Вместо ответа Иван резко поднялся с постели и стал аккуратно спускаться по лестнице на первый этаж. Сойдя с последней ступеньки, он облокотился о стенку и стал отдыхиваться и смотреть в одну точку.

-Все хорошо, Вань? – спросил Эд, спустившийся следом.

-Да, Эд, все хорошо, - ответил Ваня и пошел дальше к прихожей. Шилов, надевая на него куртку и завязывая шнурки, подумал: «Да уж, все равно придется долго его выхаживать. Сейчас, как правило, только старики ломают коленные чашечки, а тут такое».

Выйдя во двор, Иван увидел перед собой серо-белый забор и ворота к мостику через реку. По участку были хаотично разбросаны несколько деревьев, которые стояли лысыми и прозрачными. Снег на дворе почти растаял, образовав небольшую кучу у дорожки. В него впитались грязи и иголки, занесенные из леса ветром. Две пожелтевшие ели были обсыпаны таким же стойким желто-оранжевым ковром, каждая ворсинка которого щекотала только что высохший газон.

В то время, когда он переодевался и готовился к выходу, ветер немного утих и теперь только отражался колебаниями веток деревьев. Желтая трава больше походила на бетон в силу того, что она только что проявилась из-под сугробов. Было не очень холодно, но Иван все равно завернулся в свою куртку.

-Вроде апрель, а все равно холодно, - сказал Шилов, глядя на весь этот пейзаж, - а выйдешь за ворота – вообще дыра.

Внезапно со стороны леса послышались еле слышные взмахи крыльев птицы. Уже через считанные секунды серо-коричневая сова средних размеров показалась из-за угла дома с мышью в зубах.

-Ты, Вань, наверное, не видел ее раньше, но это сова наша, - показал Шилов на птицу своему подопытному, - несколько месяцев назад мы ее в аренду взяли. Если удастся поехать в Москву в этом году, тот там ее вернем откуда взяли.

-В первый раз вижу сову, - ответил Ваня, пытаясь схватиться за телефон.

Птица спикировала с добычей к Эдмунду на плечо.

-Ну-ка, выкинь этого гада, - велел Шилов птице, выкинув ее вверх, - хорошо, что я ее научил спать ночью. А так она обычно прилетает домой только поесть и поспать.

-Мягкая она, наверное? И сколько весит? – спросил Ваня.

-Это не сова, это – лошадь, - иронично ответил Шилов, - конкретно эта – это какой-то переросток. Вообще, они весят не больше двух килограмм.

После этого он снял со своего плеча птицу и поставил ее на стул, на котором сидел, со словами:

-Зачем ты когтями, я тут не мышь.

В ответ на это сова посмотрела на него черно-рыжей мордой. Два мохнатых глаза в серо-коричневых ободках оглядели хозяина как какое-то существо, оказавшееся здесь по чистой случайности.

-Да уж, не понимаешь ты, что это я делаю в твоем доме, - сказал Шилов с иронией.

Далее Шилов, бросив в воздух какой-то сухарь, сказал:

-Смотри как умеет!

Массивная серая сова вспорхнула с колен хозяина, поймала сухарь в воздухе и притащила его обратно. Эдмунд повторил эксперимент, отломив кусочек и подбросив его вверх. Так он делал несколько раз, и каждый раз птица возвращалась к очередному арендатору и удовлетворенно пожирала свою добычу.

-Молодец, - каждый раз хвалил ее Шилов. Сова несколько раз довольно урчала и, взлетая снова и снова, во всю мощь размахивала крыльями.

-А можно ее погладить? – спросил Ваня?

-Можно. Только еще раз тебе скажу, что это переросток какой-то, а не сова, - ответил Эд, похлопав по колену несколько раз, там самым подозвав Совунью к себе.

-Смотри какая, - сказал Эд, - только руку аккуратно подноси, когда ее гладят резко – она кусается.

Иван осторожно пальцами прошелся по ее голове и шее. Птица среагировала незамедлительно и схватила руку мальчика клювом.

-Кто кусается? Я тебя!– отчитал ее Шилов, легонько треснув по лбу. Сова переключилась на его руку, а Ваня продолжил гладить туловище.

-Вот только так ее и гладить, - прокомментировал Эдмунд, - птица дикая, что ж поделать.

-А она такая пушистая, - ответил Иван.

-Это я ее недавно мыл. Всего меня загрызла, - пожаловался Шилов, показав ущипленные места, - того и гляди – палец откусит.

-И все время она так?

-Ну, может, она к тебе привыкнет. Хотя, хоть и живет здесь месяц так четвертый, все равно считает себя в доме самой главной.

-А сколько ей лет?

-Десять, наверное. Для них, как я это понимаю, это средний возраст.

Внезапно дунул ветер с востока. Трава на газоне, пусть она была жухлая, поклонилась под его натиском. Несколько елей в стороне забора справа от крыльца качнулись, сбросив немного желтых иголок. Иван, державший замерзшие руки в карманах, вздрогнул, а сова на плече Шилова, сделав устрашающий вид, встрепенулась. Садовник, молодой парень, которого Эдмунд несколько раз называл Алексом и раз в день перед сменой подзывал к себе, сгреб в несколько больших куч, ставших багровыми, остатки жухлых сосновых иголок и бурых листьев. Несколько еле заметных из них, перевернувшись вокруг своей оси с дуновением ветерка, отскочили в сторону, и черно-коричневые листья, оставшиеся с прошедшей осени под снегом, нестройной гурьбой отправились валяться на подъездную дорожку.

-Холодно что-то, давай пойдем, - предложил Эдмунд.

-Только же вышли, - ответил Ваня.

-Как бы ты не простыл, - сказал Шилов, махнув сове рукой, тем самым велев лететь за ним.

Зайдя в дом и сняв с себя верхнюю одежду, Иван накинул сверху бежевой кофты белую рубашку и, умывшись, поднялся к себе и лег на кровать кверху лицом. Какое-то время он не спал и не смотрел в потолок, а просто тер себе лицо двумя руками.

Шилов, не найдя его внизу, поднялся в его комнату.

-Ты как, ты не подмерз? – спросил он.

-Да нет, Эд, слабость просто. Сейчас встану.

-Да ложись полежи ты, - предложил Шилов, - видать, такой уж у тебя период, что надо просто перележать.

«Наверное, у него до бомжевания было весьма хорошее здоровье,» - подумал он, принося подопытному чай и еще один плед, - «но зимой и этой весной он его посадил. От его некогда железного здоровья процентов двадцать осталось к середине апреля».

-Спасибо, Эд, - сказал Ваня, пригубив из чашки теплого.

-Да ничего, Вань, полежи погрейся, - сказал Шилов, вспомнив про Нину: «Может, еще от Столяровой информация кое-какая придет».

Шилов по дороге в лабораторию зашел к себе. За то время, когда он занимался своими делами, его брат разложил свои вещи по шкафам, тем самым разобрав кучу на подоконнике. Ненадолго присев на свою кровать, Эдмунд услышал разговор Тео по телефону:

-Серпент, то есть ты хочешь сказать, что готов отправить Амициуса куда угодно, но только не в «Стренгфьорд»?

-Именно так, Тео. И в тот «Нортенфорт», который у нас есть сейчас, тоже. «Защиту от темных искусств» помнишь?

-Конечно, как же ее не помнить? – ответил Шилов.

-Значит, ты еще помнишь, какая в нашем детстве там была страшная текучка кадров. Плюс еще этот Бамбус со своей непонятной кадровой политикой. Так вот, там сейчас такая же ситуация. Маккаргинс, значит, стала директором. Вслед за тем половина учителей уволились, а за ними устремились и дети. И по «Защите» у нас сейчас учителя один другого дурее.

-И что ты планируешь с этим делать?

-Как вариант, «Белогорское». Эдмунд там, как мы знаем, сечет ситуацию и с ним до сих пор согласовывают расстановку кадров. Или же можно попробовать его самого переманить к нам.

-Да ты что? Он возьмется за любую работу, но точно не будет учить детей! – возмутился Тео.

-Как там его опыты, кстати говоря?

-О, Серпент, забыл сказать. Он себе ребенка подопытного завел.

-Да ты мне уже это говорил. Так может и проведешь с Недом беседу? Там еще и я ему позвоню по этому поводу.

-Думаешь, он согласится? Он сам говорит, что учитель из него никакой.

-А ты попробуй, может, он ради подопытного согласится.

-Тут попытка не пытка. Но я, по крайней мере, попробую.

Часть 4 Глава 4

Совсем скоро ненастья прекратились, и весна полностью вступила в свои права. Последние дни апреля и начало мая на деревню Шилова нахлынула хорошая погода.

-А ведь суровая зима была, - сказал он, выйдя в один из майских дней на балкон.

Редкое для Кукобоя такое яркое солнце расплескалось на всю округу. В желто-оранжевом свечении растворились бесконечные сосновые леса и деревенские дома впереди. Теплота размывала местность впереди, оставляя перед взором хозяина только небольшой участок земли отчетливым. Все остальное, расстилавшееся на запад, растворялось без осадка в свете, сливаясь в одну большую картину художника-сюрреалиста. Жар ходил по селу, видневшемуся после ворот, заставляя его окна и железные крыши кое-где блистать, ударяя в глаза наблюдателю.

Несмотря на то, безоблачное небо впитало в себя частичку всего, под ним находящегося. Казалось, что в его голубизне отражались, пусть и не были видны, и деревня, и дом Шилова, и река. Оно напоминало бескрайнее бездонное озеро с чистейшей водой, прошедшей через многие события и времена. При том само оно казалось антиподом к солнцу, почему-то дополняющему его.

-Повезло с погодой, - озвучил мысли в слух Шилов, - и тепло, и не жарко.

Ему на мгновенье вспомнилась темень и пасмурность, окружающие его в разные моменты жизни. Темный Лондон, не блещущий приветливостью, отозвался в нем холодом и в некоторой степени унынием. Всегда живописный и зеленый, но в то же время ветреный и кое-когда дождливый Нортенфорт навевали в нем мысли о прежней тяжелой жизни, неудачной любви и темными годами работы на темных личностей. Эдмунд вспомнил про тех, на кого до этого работал и про того, кого убил по его же приказу. После этих размышлений к нему пришли воспоминания о мрачной Норвегии и Стренгфьорде, а уже потом – о Москве. Этот город он всегда называл большой деревней, параллельно восхищаясь живописными фасадами его зданий. Так он думал из-за скользких людей, с которыми часто работал в нем. Последим воспоминанием для него был Саратов. С этим городом у Эда ассоциировалась хладнокровная попытка убийства Вани и разко возникшее желание взяться за ствол при осознании этой новости.

«Но так ли все плохо?» - подумал Эдмунд, внезапно на радость себе вырвавшийся из воспоминаний. Ему вспомнились в тот момент и дружба с Кудлингом, и появление Тео, и философский камень, и появление подопытного. Этот дом для него отдавал только приятным, став дворцом и крепостью на последние два десятилетия.

«Дело к обеду,» - подумал Эдмунд и ушел из балкона, приперев с наружной стороны дверь.

А в то же время за столом сидели Тео, Ваня и старушка-мать, занятые приемом пищи.

-Слушай, Тео, а зачем тебе номер Вельзуса? – спросил Эд, накладывая и разогревая себе суп.

-Мне поступил заказ на двенадцать маховиков.

-Е-мое! – удивилась старушка, от удивления привставшая и схватившись рукой за руку, - вот это у тебя будет большая работа.

-Ну и сколько взял? – с улыбкой поинтересовался Эдмунд.

-Сто двадцать тысяч.

-Капитал же! – еще раз добавила старушка, - интересно, а кто заказывает?

-Кудлинг-старший.

-Тогда берегись его, сразу тебе скажу. Сам его знаешь, эту горячую голову.

-Да я-то его помню. Но сто двадцать тысяч на дороге не валяются. Пойду сейчас у Кудлинга выяснять его номер, - произнес Теодор, заканчивая с обедом.

Ставя тарелку в раковину, он сказал своему Эдмунду:

-Нед, кстати, Кудлинг, когда вчера мне звонил, предлагал тебя устроить в «Нортенфорт».

-В «Нортенфорт»? – ответил Шилов, постучав костяшками пальцами по столу и отставив чашку с кофе в сторону, - сам знаешь, это лошадиная работа, которая толком не оплачивается.

-Вообще, он мне так еще недели три назад говорил, но до того, чтобы сказать тебе, дело никак не доходило.

-А, вот оно что, - сказал Эдмунд, переведя на секунду взгляд в верхний угол комнаты, - может, ради опыта я и пойду. А так-то – сказать, что Кенгус очень зол на меня – это ничего не сказать.

-Так это получается, у него в этом году перевыборы, - заметила старушка.

-Получается, что да.

-И, значит, он будет в это время вести себя максимально прилично и сконцентрируется не столько на розыске неугодных и копание им ям, сколько на социальных реформах ради популизма.

-А кого же предполагают ему на замену, интересно? – спросил Теодор.

-Может, это будет Грангерс. От этого нам же лучше - она и слова против меня не сможет сказать. Все равно понимает, кто я такой и кем ей прихожусь, - предположил Шилов и сказал уходящему в свою лабораторию брату, - я, конечно, позвоню Кудлингу, а вот про «Нортенфорт» я еще сто раз подумаю.

-А, ну давай, - ответил Тео.

-Металлолом в черную сдавать и то приятнее, чем быть учителем, скажи же, Вань? – спросил Эд.

-Да уж, а еще у этих учителей вырастают короны не по размеру. Хоть бы как-то умеряли свое самолюбие.

-А я стать таким не хочу.

Когда все разошлись, он сказал Ване:

-Кстати, нам надо сходить в наш дом культуры за твоими липовыми фотками.

-Когда пойдем?

-Пошли сейчас. Там пятнадцать минут идти.

Впервые за две недели жизни в деревне Иван побывал за воротами дома. Перейдя с Эдмундом через мост, они пошли через сельскую окраину по бетонной дороге.

-Очень широкая река для такой деревни, - заметил Ваня.

-Это, по сути, не река, а канал, - произнес Эд, - когда я сюда приехал, от болота, которое было на месте так называемой «реки», сильно воняло. Вот мы с местными властями и занялись очисткой этой лужи и приданием ей божеского вида. Часть работ я проспонсировал, часть – они, что-то мы еще с федералов стрясли.

-Наверное, дорогой проект.

-Да, очень дорогой. Мы реку и расчищали, и даже расширили немного. Дно мы вдоль деревни насыпали заново, и берега тоже. Только вот я плавать не умею, и мы в ней не купаемся.

Они шли по бетонной дороге, ведущий от ворот и моста к главной улице деревни. По краям этой дороги между стоящими в отдалении домами росла густая трава, которая вдоль обочины была скошена, а вдалеке местами цвела.

-Смотри-ка, ежик, - сказал Шилов и, кинувшись в траву, схватил убегающего зверька. Тот свернулся в клубок на его руке, вцепившись в пальцы своими лапками.

-Погоди, Эд, а как же бешенство? – спросил Ваня.

-А так он же убегал от меня, - пояснил Эдмунд, - может, это признак того, что он не бешенный. Хотя после дырки в шее меня уже ничто не берет. Вспомни эпизод три или четыре, я уж не помню, где я говорил про дырку в шее.

-Это где тебе змеюга шею прокусила?

-Да, где змеюга. И где я свою смерть инсценировал. Короче, смотри, - Шилов приподнял сжавшийся клубок, - показываю, как, так сказать, технически грамотно развернуть ежа. Для этого его вовсе необязательно тащить к реке или пинать ногами. Смотри.

Эдмунд подбросил зверька. Тот, пискнув пару раз во время полета, приземлился на его раскрытые руки.

-Вот видишь, для этого достаточно его легонько подбросить. Ежик, почувствовав полет, приземлится как парашют, раскрыв лапки, - сказал Эд, почесывая зверя, - теперь можно почесать его по пузику или носик рассмотреть.

-Какой он классный! – сказал Ваня, пощупав ежа по животу. Когда он попытался погладить его по спинке, Шилов прокомментировал:

-А вот так не надо. Бешенство у них передается в том числе через иголки.

-Понятно. Но пузо у него реально мягкое.

Отпустив ежика по дороге, Шилов показал на большой красный квадратный дом посреди пустыря, к которому вела дорожка.

-Короче, Вань, нам туда. Справа от него – храм Спаса Нерукотворного, его проектировал то же архитектор, который строил Морской Собор в Питере. Показываю на наш ДК, там в последнее время ничего путного не показывается, и поэтому половину его сдали под коммерцию. Слева от него – новые дома, которые мы построили в девяносто девятом году. Справа от ДК – магазин, где у продавщицы в тетрадке кредитная история всего местного населения. Один бухарик выкрал эту тетрадку, и поэтому был прозван хакером. Там не смогли окупить мои инвестиции, и поэтому долги мне отдают едой. Там, после церкви еще памятник бабе-яге, но он представляет собой жалкое зрелище, потому что за ним последние десять лет никто не ухаживает. Вот, в принципе, и все достопримечательности деревни, - иронично сказал Шилов.

-Прости за глупый вопрос, но как у нас называется деревня?

-Кукобой, - ответил Эдмунд, - честно говоря, я сам забывал ее название на первых порах.

-Интересно, а как переводится?

-С финского – «Петушиная река». У меня вот такая теория.

Зайдя в ДК, Эд повернул по лестнице налево и, пройдя по коридору, зашел в чей-то бывший кабинет, где находилась фотостудия.

-Здорово, я по поводу детских фоток, - сказал Шилов человеку за компьютером.

-Да, добрый день, Эдмунд Теобальдович, - ответил тот, пожав через стол руку, - с какой фотки начнем?

-Давай с той, которая на амбулаторную карту.

Эдмунд через некоторое время повернул монитор и, сначала посмотрев в него, а потом на Ваню, произнес:

-Ну что сказать, максимально похоже, как мне кажется, с учетом того, что в детстве они все похожи на самих себя. Эту ты сам рисовал?

-Нет, это с детской фотки Василия.

-А он, в принципе, в детстве не был очень крупный никогда.

-А что англичанин, ничего?

-Ну и что? Я вот вообще фриц, ну или бош, кому как нравится. А как там взрослые фотки?

-Взрослые фотки я раскрасил и отфотошопил, - сказал копьютерщик, сначала развернув монитор обратно, а потом, найдя фотографии Вани в более взрослом возрасте, развернул назад, - все они - либо видоизмененный Вы, либо ваш Василий.

-Ну что сказать, похоже на правду, - произнес Шилов, - конечно, я не планирую ими звездить лишний раз, но все равно есть сходства.

-А волосы? Вы всегда были черный.

-А так мы его перекрасим, - аргументировал Эд, - рано или поздно, но мы так и сделаем.

-И все-таки мне все равно кажется, что Вы лезете на рожон, - заметил в конце компьютерщик, которому Шилов уже платил за работу.

-Это ты так думаешь, - ответил Шилов, облокотясь на край стола, - сам знаешь, я тут специалист по липовым документам.

-Но Вы это, не сверкайте ими лишний раз.

-Да это я и так понял, - ответил Эд, и поблагодарив за работу, ушел с Ваней.

За это время ветер на улице потеплел и стал еле слышен. Подходя к реке, Иван заметил, как под его воздействием колеблются синие волны, разбрызгиваясь, растворяясь и у берега становясь белой пеной. Река была расширена в том месте, куда они вдвоем подошли: как черное и белое разделялись два берега. На том, где стоял Ваня, после небольшой песчаной насыпи и узкого ряда разнолесья начинались старые сельские дома. В том месте не было ни души и по побережью гулял более сильный ветер. На противоположном берегу после широкого отсыпанного щебнем и позеленевшей землей сразу начинался высоченный темно-зеленый лес, освещаемый ласковым майским солнцем и отражающийся шелестом веток. От сосняка через реку доносился стойкий запах хвои и прибрежной травы, но Ваня его еле учуял. В этом лесу на берегу реки располагался сам дом, ограниченный бетонным серо-белым забором и мостом от внешнего мира. Он сверкал бликующими окнами и, несмотря на небольшую жилую часть, казался местным замком, пусть и без башен и мощных стен с бойницами.

Умиротворяющий вид всего этого, сопровождаемый легким ветром и шумом волн в данный момент, отлично подходил деревне и ее ритму жизни. Почти киношные виды так и впечатывались в память Ване, который, идя, не мог оторвать с них глаз, будто стараясь запомнить каждый момент и сложить кадры в один большой фильм.

На -Интересно, Эд, а как так получилось, что именно в этой деревне ты живешь? – спросил он.

-Ну смотри, Вань, - объяснил Эд, - просто в России относительно легко работать. Здесь, в частности, в этой деревне, не так контролируют, кто что растит и кто что копает. В тех же Англии и Америке контроль за этим гораздо строже. Да еще и «Колдостворец» отсюда в паре километров.

-И ты был его директором?

-Да, Вань, был. Дом еще в самом начале переписали на меня, потому что было слишком накладно его содержать. Я тут все, фактически, перестроил: полдома, считай, разнес и его самого в сегодняшнем виде фактически наполовину с нуля построил. Та же речка, ты ее знаешь. На месте этого всего было просто болото, посреди которого дом, но я взялся за дело.

Идя вдоль реки по дороге, Эдмунд продолжил:

-А так знаешь, сколько немцев в США? Пятьдесят миллионов!

-Пятьдесят? – удивленно переспросил Ваня, - точно?

-Ну, у сорока из них, как и у меня, немецкие корни. И живут они все в деревнях где-нибудь в провинции, которой там полно. В США даже как-то раз, еще очень давно, было голосование за то, чтобы сделать немецкий вторым языком в стране. Там и «Сильвердем» урвало бы меня с руками и ногами, но из меня, думаю, будет не лучший учитель. Да и знакомых оттуда у меня маловато.

Проходя через мост, Ваня спросил:

-Эд, а своди меня, пожалуйста, в «Белогорское»?

-В «Белогорское»? Будут там у меня какие-нибудь дела – пойду с тобой.

На середине моста Иван остановился и оперся на бетонные перила. Прямо под ним протекала река, через прозрачную воду которой просвечивалось каменистое дно. Сквозь гладь Ухтомы можно было различить каждый камень, настолько она была чистая. Перед Ваней небуйный поток через пятьсот метров поворачивал влево и, сужаясь, уходил за лес, отражающийся зелеными исполинскими соснами. На берегу не было никаких зарослей, ни одного камыша. Еле проросшие травой щебенчатые насыпи держали воду в обновленном русле.

Постояв на середине моста некоторое время, Иван заметил, что Эд уже прошел в калитку в воротах, оставив ее открытой, после чего поспешил за ним. Догнав Шилова, Ваня услышал его слова:

-Может, как ученый я нормальный, но как учитель я, кажется, никакой. Вот, скажем, какой, по-твоему, должен быть учитель? – спросил Эдмунд, повернувшись лицом к подопытному, - разве живая аудиокнига, которая что-то рисует в уголочке доски и ставит двойки? Или поставщик на рынок образовательных услуг, взявший в долю начальство?

Не услышав ответа от Вани, Эд сказал:

-Вот такие вот учителя в свое время были у меня и у тебя. Да, может, есть те, которых ты всю жизнь помнишь. Но большинство-то – именно такие! И нет смысла их уважать, поскольку они приходят и уходят, и нет резона каждому из них лизать жопу или в пояс кланяться. Я-то вот не хочу таким быть, так-то ради тебя и нашего опыта я могу и бесплатно поработать, денег мне хватает. Меня вот смущает, каким я буду учителем? Надеюсь, что не таким.

Часть 4 Глава 5

Совсем скоро ненастья прекратились, и весна полностью вступила в свои права. Последние дни апреля и начало мая на деревню Шилова нахлынула хорошая погода.

-А ведь суровая зима была, - сказал он, выйдя в один из майских дней на балкон.

Редкое для Кукобоя такое яркое солнце расплескалось на всю округу. В желто-оранжевом свечении растворились бесконечные сосновые леса и деревенские дома впереди. Теплота размывала местность впереди, оставляя перед взором хозяина только небольшой участок земли отчетливым. Все остальное, расстилавшееся на запад, растворялось без осадка в свете, сливаясь в одну большую картину художника-сюрреалиста. Жар ходил по селу, видневшемуся после ворот, заставляя его окна и железные крыши кое-где блистать, ударяя в глаза наблюдателю.

Несмотря на то, безоблачное небо впитало в себя частичку всего, под ним находящегося. Казалось, что в его голубизне отражались, пусть и не были видны, и деревня, и дом Шилова, и река. Оно напоминало бескрайнее бездонное озеро с чистейшей водой, прошедшей через многие события и времена. При том само оно казалось антиподом к солнцу, почему-то дополняющему его.

-Повезло с погодой, - озвучил мысли в слух Шилов, - и тепло, и не жарко.

Ему на мгновенье вспомнилась темень и пасмурность, окружающие его в разные моменты жизни. Темный Лондон, не блещущий приветливостью, отозвался в нем холодом и в некоторой степени унынием. Всегда живописный и зеленый, но в то же время ветреный и кое-когда дождливый Нортенфорт навевали в нем мысли о прежней тяжелой жизни, неудачной любви и темными годами работы на темных личностей. Эдмунд вспомнил про тех, на кого до этого работал и про того, кого убил по его же приказу. После этих размышлений к нему пришли воспоминания о мрачной Норвегии и Стренгфьорде, а уже потом – о Москве. Этот город он всегда называл большой деревней, параллельно восхищаясь живописными фасадами его зданий. Так он думал из-за скользких людей, с которыми часто работал в нем. Последим воспоминанием для него был Саратов. С этим городом у Эда ассоциировалась хладнокровная попытка убийства Вани и разко возникшее желание взяться за ствол при осознании этой новости.

«Но так ли все плохо?» - подумал Эдмунд, внезапно на радость себе вырвавшийся из воспоминаний. Ему вспомнились в тот момент и дружба с Кудлингом, и появление Тео, и философский камень, и появление подопытного. Этот дом для него отдавал только приятным, став дворцом и крепостью на последние два десятилетия.

«Дело к обеду,» - подумал Эдмунд и ушел из балкона, приперев с наружной стороны дверь.

А в то же время за столом сидели Тео, Ваня и старушка-мать, занятые приемом пищи.

-Слушай, Тео, а зачем тебе номер Вельзуса? – спросил Эд, накладывая и разогревая себе суп.

-Мне поступил заказ на двенадцать маховиков.

-Е-мое! – удивилась старушка, от удивления привставшая и схватившись рукой за руку, - вот это у тебя будет большая работа.

-Ну и сколько взял? – с улыбкой поинтересовался Эдмунд.

-Сто двадцать тысяч.

-Капитал же! – еще раз добавила старушка, - интересно, а кто заказывает?

-Кудлинг-старший.

-Тогда берегись его, сразу тебе скажу. Сам его знаешь, эту горячую голову.

-Да я-то его помню. Но сто двадцать тысяч на дороге не валяются. Пойду сейчас у Кудлинга выяснять его номер, - произнес Теодор, заканчивая с обедом.

Ставя тарелку в раковину, он сказал своему Эдмунду:

-Нед, кстати, Кудлинг, когда вчера мне звонил, предлагал тебя устроить в «Нортенфорт».

-В «Нортенфорт»? – ответил Шилов, постучав костяшками пальцами по столу и отставив чашку с кофе в сторону, - сам знаешь, это лошадиная работа, которая толком не оплачивается.

-Вообще, он мне так еще недели три назад говорил, но до того, чтобы сказать тебе, дело никак не доходило.

-А, вот оно что, - сказал Эдмунд, переведя на секунду взгляд в верхний угол комнаты, - может, ради опыта я и пойду. А так-то – сказать, что Кенгус очень зол на меня – это ничего не сказать.

-Так это получается, у него в этом году перевыборы, - заметила старушка.

-Получается, что да.

-И, значит, он будет в это время вести себя максимально прилично и сконцентрируется не столько на розыске неугодных и копание им ям, сколько на социальных реформах ради популизма.

-А кого же предполагают ему на замену, интересно? – спросил Теодор.

-Может, это будет Грангерс. От этого нам же лучше - она и слова против меня не сможет сказать. Все равно понимает, кто я такой и кем ей прихожусь, - предположил Шилов и сказал уходящему в свою лабораторию брату, - я, конечно, позвоню Кудлингу, а вот про «Нортенфорт» я еще сто раз подумаю.

-А, ну давай, - ответил Тео.

-Металлолом в черную сдавать и то приятнее, чем быть учителем, скажи же, Вань? – спросил Эд.

-Да уж, а еще у этих учителей вырастают короны не по размеру. Хоть бы как-то умеряли свое самолюбие.

-А я стать таким не хочу.

Когда все разошлись, он сказал Ване:

-Кстати, нам надо сходить в наш дом культуры за твоими липовыми фотками.

-Когда пойдем?

-Пошли сейчас. Там пятнадцать минут идти.

Впервые за две недели жизни в деревне Иван побывал за воротами дома. Перейдя с Эдмундом через мост, они пошли через сельскую окраину по бетонной дороге.

-Очень широкая река для такой деревни, - заметил Ваня.

-Это, по сути, не река, а канал, - произнес Эд, - когда я сюда приехал, от болота, которое было на месте так называемой «реки», сильно воняло. Вот мы с местными властями и занялись очисткой этой лужи и приданием ей божеского вида. Часть работ я проспонсировал, часть – они, что-то мы еще с федералов стрясли.

-Наверное, дорогой проект.

-Да, очень дорогой. Мы реку и расчищали, и даже расширили немного. Дно мы вдоль деревни насыпали заново, и берега тоже. Только вот я плавать не умею, и мы в ней не купаемся.

Они шли по бетонной дороге, ведущий от ворот и моста к главной улице деревни. По краям этой дороги между стоящими в отдалении домами росла густая трава, которая вдоль обочины была скошена, а вдалеке местами цвела.

-Смотри-ка, ежик, - сказал Шилов и, кинувшись в траву, схватил убегающего зверька. Тот свернулся в клубок на его руке, вцепившись в пальцы своими лапками.

-Погоди, Эд, а как же бешенство? – спросил Ваня.

-А так он же убегал от меня, - пояснил Эдмунд, - может, это признак того, что он не бешенный. Хотя после дырки в шее меня уже ничто не берет. Вспомни эпизод три или четыре, я уж не помню, где я говорил про дырку в шее.

-Это где тебе змеюга шею прокусила?

-Да, где змеюга. И где я свою смерть инсценировал. Короче, смотри, - Шилов приподнял сжавшийся клубок, - показываю, как, так сказать, технически грамотно развернуть ежа. Для этого его вовсе необязательно тащить к реке или пинать ногами. Смотри.

Эдмунд подбросил зверька. Тот, пискнув пару раз во время полета, приземлился на его раскрытые руки.

-Вот видишь, для этого достаточно его легонько подбросить. Ежик, почувствовав полет, приземлится как парашют, раскрыв лапки, - сказал Эд, почесывая зверя, - теперь можно почесать его по пузику или носик рассмотреть.

-Какой он классный! – сказал Ваня, пощупав ежа по животу. Когда он попытался погладить его по спинке, Шилов прокомментировал:

-А вот так не надо. Бешенство у них передается в том числе через иголки.

-Понятно. Но пузо у него реально мягкое.

Отпустив ежика по дороге, Шилов показал на большой красный квадратный дом посреди пустыря, к которому вела дорожка.

-Короче, Вань, нам туда. Справа от него – храм Спаса Нерукотворного, его проектировал то же архитектор, который строил Морской Собор в Питере. Показываю на наш ДК, там в последнее время ничего путного не показывается, и поэтому половину его сдали под коммерцию. Слева от него – новые дома, которые мы построили в девяносто девятом году. Справа от ДК – магазин, где у продавщицы в тетрадке кредитная история всего местного населения. Один бухарик выкрал эту тетрадку, и поэтому был прозван хакером. Там не смогли окупить мои инвестиции, и поэтому долги мне отдают едой. Там, после церкви еще памятник бабе-яге, но он представляет собой жалкое зрелище, потому что за ним последние десять лет никто не ухаживает. Вот, в принципе, и все достопримечательности деревни, - иронично сказал Шилов.

-Прости за глупый вопрос, но как у нас называется деревня?

-Кукобой, - ответил Эдмунд, - честно говоря, я сам забывал ее название на первых порах.

-Интересно, а как переводится?

-С финского – «Петушиная река». У меня вот такая теория.

Зайдя в ДК, Эд повернул по лестнице налево и, пройдя по коридору, зашел в чей-то бывший кабинет, где находилась фотостудия.

-Здорово, я по поводу детских фоток, - сказал Шилов человеку за компьютером.

-Да, добрый день, Эдмунд Теобальдович, - ответил тот, пожав через стол руку, - с какой фотки начнем?

-Давай с той, которая на амбулаторную карту.

Эдмунд через некоторое время повернул монитор и, сначала посмотрев в него, а потом на Ваню, произнес:

-Ну что сказать, максимально похоже, как мне кажется, с учетом того, что в детстве они все похожи на самих себя. Эту ты сам рисовал?

-Нет, это с детской фотки Василия.

-А он, в принципе, в детстве не был очень крупный никогда.

-А что англичанин, ничего?

-Ну и что? Я вот вообще фриц, ну или бош, кому как нравится. А как там взрослые фотки?

-Взрослые фотки я раскрасил и отфотошопил, - сказал копьютерщик, сначала развернув монитор обратно, а потом, найдя фотографии Вани в более взрослом возрасте, развернул назад, - все они - либо видоизмененный Вы, либо ваш Василий.

-Ну что сказать, похоже на правду, - произнес Шилов, - конечно, я не планирую ими звездить лишний раз, но все равно есть сходства.

-А волосы? Вы всегда были черный.

-А так мы его перекрасим, - аргументировал Эд, - рано или поздно, но мы так и сделаем.

-И все-таки мне все равно кажется, что Вы лезете на рожон, - заметил в конце компьютерщик, которому Шилов уже платил за работу.

-Это ты так думаешь, - ответил Шилов, облокотясь на край стола, - сам знаешь, я тут специалист по липовым документам.

-Но Вы это, не сверкайте ими лишний раз.

-Да это я и так понял, - ответил Эд, и поблагодарив за работу, ушел с Ваней.

За это время ветер на улице потеплел и стал еле слышен. Подходя к реке, Иван заметил, как под его воздействием колеблются синие волны, разбрызгиваясь, растворяясь и у берега становясь белой пеной. Река была расширена в том месте, куда они вдвоем подошли: как черное и белое разделялись два берега. На том, где стоял Ваня, после небольшой песчаной насыпи и узкого ряда разнолесья начинались старые сельские дома. В том месте не было ни души и по побережью гулял более сильный ветер. На противоположном берегу после широкого отсыпанного щебнем и позеленевшей землей сразу начинался высоченный темно-зеленый лес, освещаемый ласковым майским солнцем и отражающийся шелестом веток. От сосняка через реку доносился стойкий запах хвои и прибрежной травы, но Ваня его еле учуял. В этом лесу на берегу реки располагался сам дом, ограниченный бетонным серо-белым забором и мостом от внешнего мира. Он сверкал бликующими окнами и, несмотря на небольшую жилую часть, казался местным замком, пусть и без башен и мощных стен с бойницами.

Умиротворяющий вид всего этого, сопровождаемый легким ветром и шумом волн в данный момент, отлично подходил деревне и ее ритму жизни. Почти киношные виды так и впечатывались в память Ване, который, идя, не мог оторвать с них глаз, будто стараясь запомнить каждый момент и сложить кадры в один большой фильм.

На -Интересно, Эд, а как так получилось, что именно в этой деревне ты живешь? – спросил он.

-Ну смотри, Вань, - объяснил Эд, - просто в России относительно легко работать. Здесь, в частности, в этой деревне, не так контролируют, кто что растит и кто что копает. В тех же Англии и Америке контроль за этим гораздо строже. Да еще и «Колдостворец» отсюда в паре километров.

-И ты был его директором?

-Да, Вань, был. Дом еще в самом начале переписали на меня, потому что было слишком накладно его содержать. Я тут все, фактически, перестроил: полдома, считай, разнес и его самого в сегодняшнем виде фактически наполовину с нуля построил. Та же речка, ты ее знаешь. На месте этого всего было просто болото, посреди которого дом, но я взялся за дело.

Идя вдоль реки по дороге, Эдмунд продолжил:

-А так знаешь, сколько немцев в США? Пятьдесят миллионов!

-Пятьдесят? – удивленно переспросил Ваня, - точно?

-Ну, у сорока из них, как и у меня, немецкие корни. И живут они все в деревнях где-нибудь в провинции, которой там полно. В США даже как-то раз, еще очень давно, было голосование за то, чтобы сделать немецкий вторым языком в стране. Там и «Сильвердем» урвало бы меня с руками и ногами, но из меня, думаю, будет не лучший учитель. Да и знакомых оттуда у меня маловато.

Проходя через мост, Ваня спросил:

-Эд, а своди меня, пожалуйста, в «Белогорское»?

-В «Белогорское»? Будут там у меня какие-нибудь дела – пойду с тобой.

На середине моста Иван остановился и оперся на бетонные перила. Прямо под ним протекала река, через прозрачную воду которой просвечивалось каменистое дно. Сквозь гладь Ухтомы можно было различить каждый камень, настолько она была чистая. Перед Ваней небуйный поток через пятьсот метров поворачивал влево и, сужаясь, уходил за лес, отражающийся зелеными исполинскими соснами. На берегу не было никаких зарослей, ни одного камыша. Еле проросшие травой щебенчатые насыпи держали воду в обновленном русле.

Постояв на середине моста некоторое время, Иван заметил, что Эд уже прошел в калитку в воротах, оставив ее открытой, после чего поспешил за ним. Догнав Шилова, Ваня услышал его слова:

-Может, как ученый я нормальный, но как учитель я, кажется, никакой. Вот, скажем, какой, по-твоему, должен быть учитель? – спросил Эдмунд, повернувшись лицом к подопытному, - разве живая аудиокнига, которая что-то рисует в уголочке доски и ставит двойки? Или поставщик на рынок образовательных услуг, взявший в долю начальство?

Не услышав ответа от Вани, Эд сказал:

-Вот такие вот учителя в свое время были у меня и у тебя. Да, может, есть те, которых ты всю жизнь помнишь. Но большинство-то – именно такие! И нет смысла их уважать, поскольку они приходят и уходят, и нет резона каждому из них лизать жопу или в пояс кланяться. Я-то вот не хочу таким быть, так-то ради тебя и нашего опыта я могу и бесплатно поработать, денег мне хватает. Меня вот смущает, каким я буду учителем? Надеюсь, что не таким.

Часть 4 Глава 6

Прошла неделя. Состояние Вани улучшилось.

Он однажды утром прибежал в комнату к Шилову. Тот только проснулся.

-Война! – вскричал Иван.

-В смысле?

-На нас напали америкосы!

-Одну минуту, - с умным видом сказал Шилов, взял телефон и позвонил генералу Гронскому.

-Здравствуй, Эдмунд, я слушаю, - сказал тот.

-Да, здравствуй. До меня доходят непонятные слухи якобы о начале войны. У вас там все хорошо?

-У нас все хорошо. Было пара казусов.

-Каких?

-Мы сбили американский самолет, подумав, что его выкрали террористы. А они приняли нас за иракцев и обстреляли.

Потом Шилов положил трубку и сказал:

-Короче, Ваня, никакой войны нет. Это все неудачные наблюдения с обеих сторон и просто несчастные случаи.

-Вот видишь, как они делают? – прокомментировал Шилов, - развязывает тревогу и потом объявляет, что она ложная!

-Но а это им зачем? - спросил слушавший его Ваня.

-Вот как проходила обычная холодная война? Сначала, есть две сверхдержавы. Между ними идет неявная экономическая и политическая борьба, а может, и военная. Но смысл в том, что две этих сверхдержавы пересекаются не напрямую, а при помощи своих подопечных. А теперь вспомни, что в целом по миру происходит. Это ли не холодная гражданская война?

-Почему бы и нет. Но они в сто раз выше, а мы в сто раз ниже.

-Поэтому они нас не задавят. Как бы они не старались.

Отхлебнув из чашки, Эдмунд продолжил:

-В твоем возрасте, Вань, я так же нечаянно, как ты знаешь, залез в политику. Как и ты, наверное, постоянно думал. Думал, типа, вот почему Ким Ир Сен строит очередную подлодку в то время, как его люди пухнут от голода? Почему так быстро образовался железный занавес, разграничивший мир? Все тогда, равно как и сейчас, говорили, что война – это абсолютное зло. Но тогда почему мы накачивали Африку оружием? Я вот всем говорил, что как-то неправильно все это. Но кто бы меня слушал? Наоборот, все велели молчать в тряпочку. «Почему?» - думал я полжизни.

А когда я попал к Пожирателям Смерти, я понял почему. Сейчас у нас государство устраивает какую государственную политику – науки разделили на физику и коллекционирование марок, как говорил Резерфорд. Физику они, конечно, любили, но никак не стоящие за ней идеи просвещения. А марки они требуют собирать их так, как им выгодно. Но это же неправильно?

-Конечно неправильно, - ответил Ваня.

-Так вот, как я уяснил для себя почему. Дело в том, что государство сделает так, как именно ему выгодно. Ты не верь тому, что есть идеально хорошие правители: хороший правитель – мертвый правитель, и это всех касается. Да и во-вторых, можно сказать, что это – вторая аксиома политики, если предыдущая была первой – в политике не бывает друзей. Но зато там бывают амбиции и интересы отдельных личностей, и движущая сила – жажда наживы – тоже. Сам лет двадцать плотно кручусь вокруг политиков разного толка, и всве больше верю, что святые, даже если идут в политику, кончают жизнь на кресте.

Когда Шилов допил кофе, спросил Ивана:

-Я вижу, что ты чувствуешь себя лучше. На твоем сердце я уже применил все возможные паллиативные методы. Так что, кажется, пора бы тебе становиться волшебником и пить уже "Альфацелон". Ты готов провести опыт?

Подумав, Ваня ответил:

-Да, я готов.

-Хорошо. Тогда встречаемся на закате в лаборатории.

Через некоторое время Иван спросил у Эдмунда:

-Эд, ты говоришь, что владеешь легилеменций. Тогда, получается, ты можешь промывать мозги. Ты промывал кому-нибудь мозги?

-Да, и еще как! – ответил Шилов, - однажды целой стране промывал мозги. Показать как?

-Покажи! – восхищенно ответил Ваня.

-Тогда одевайся, жди меня здесь и пошли.

Иван оделся в парадное. Через некоторое время он увидел Эдмунда, одевшего свой костюм.

-Ну что, пошли, - сказал он.

Они сели в машину и поехали в местную Кукобойскую школу, где пошли к кабинету директора.

Ничего не спросив, они двое вошли в кабинет и застали директрису в своем кресле.

-Здравствуйте, Ксения, - начал Эдмунд, - дело одно есть, в котором мне нужна Ваша помощь.

-В чем дело, Эдмунд Теобальдович?

-Ксения, мне надо, чтобы этот молодой человек, - Эд указал на Ваню, - числился у Вас в школе, получал оценки и получил аттестат, но чтобы в школу не ходил и ничего по учебе не делал.

-Конечно, Эдмунд Теобальдович, без проблем, только давайте документы!

Шилов выдал папку с распечатанными бумагами и спросил:

-Я могу быть свободен?

-Да, Эдмунд Теобальдович, конечно.

За дверями школы Эд задал вопрос Ване:

-Вот видишь? Она согласилась записать липового ученика мгновенно!

-А как это работает?

-Да как? К тому, кому хочешь промыть мозги, приходишь и внезапно заявляешь о том, что что-то хочешь. Главное это сделать нахрапом, пока твой собеседник не понял, что произошло. И в итоге для тебя будет открыто его сознание, в котором ты можешь корректировать чужие мысли и вкладывать свои. Для пущей верности одеваешь на себя привлекающие внимание шмотки и приезжаешь на дорогущей тачке, - с иронией шутливо объяснил Шилов, - хотя, если так-то, то недалеко от истины.

-А так-то тут какой феномен работает?

-Скажу твоим языком. Понимаешь, когда во дворе появляется хулиган, вокруг него образуется банда. Мать говорит так, и она, в принципе, права. Главой такой ОПГ был в свое время я. Деревня, как ты понял, фактически была государством в государстве, со своими законами, бюджетом и даже армией. Так, я, например, как-то раз смекнул, что всякий сброд ошивается около пивного ларька, и тогда я его просто снес. За то, что кто-то попадется бухающим на улице, у нас хоронили бутылку с пойлом.

-Прямо хоронили?

-Ну да, провинившийся копал яму в два метра, клал туда бутылку, произносил покаянную речь и закапывал. Да, может и жестоко, но работало эффективно. Или вот другое, например. Знаешь, что делают в армии с теми, кто, например, курит в неположенном месте?

-Сигарету заставляют закапывать?

-Нет, это уже если злостный нарушитель. А обычный курильщик ходит весь день с деревянной сигаретой. То есть, со столбом, выкрашенным в оранжево-белый цвет. Я-то так не делал, у меня был такой Серпентновский закон только с алкоголем.

Вечером того же дня Ваня перед сном спросил зашедшего к нему Эда:

-Слушай, а насколько правда то, что говорят про твоего отца?

-Ну да, что сказать, - ответил Шилов, - что есть то есть. Он не только был немцем, но еще и воевал за немцев. Но в Вермахте и по мобилизации.

-И что говорил? – с интересом спросил Иван.

-Вообще, он не особо любил говорить на эту тему. Но он точно говорил, что вся служба там была -одна шагистика. Воевал он под Будапештом, там и попал в плен.

-А что с ним потом было?

-Потом, до нашего переезда в Англию, он был более-менее нормальным. Но потом стал малоразвитым существом, которое ничего особенно не любит. Так, он не мог работать по специальности, потому что, во-первых, советский диплом не признавали, а с фашистским дипломом его никуда не брали, и он перебирался случайными заработками. Был прорабом - а под конец жизни так вообще стал простым каменщиком. последние годы он вообще забухал.

-И что с ним стало?

-Да уж не знаю, не отслеживал с тех пор его перемещения. Так что, что с ним там точно было, я не могу сказать. Но прошло года два, и мне мои давние знакомые звонят и говорят: "Там мужик какой-то, похожий на твоего отца, помер. Приедь и разберись, что там, в конце концов, такого".

Шилов поднялся со стула рядом и, достав приборы из ящика, померил Ване давление, температуру и пульс. Закончив, он произнес:

-Что же, Вань, можем где-то недели через полторы приступать к опыту. Глупо, конечно, проводить его на лето глядя, но сроки у нас поджимают.

-Сейчас не можем?

-Нет, Вань, давай еще полторы недели подождем.

Выйдя из комнаты, Эдмунд пошел и лег спать к себе.

Следующее утро встретило его необычайной свежестью из-за дождя, прошедшего ночью. После него газон перед домом по-особенному пах травой. Солнце кончающегося мая сепло освещало весь дом и лес, казавшийся не таким черным, а более зеленым. Где-то в деревне в очередной раз подал голос какойто петух. Утренний туман над рекой, видной с балкона дома на втором этаже, уже рассейлся, и от реки веяло такой же свежестью позднего утра. Не став будить Ваню, Эдмунд приготовил завтрак и отправился в свою лабораторию, где стал заниматься своими зельями. Начал он свою работу с приготовления обезболивающих зелий, и продолжил, варя очищающие отвары. Наводнив просторную рабочую зону самыми разными ароматами и закупорив несколько склянок, Шилов припаял к своему новому котлу новую ручку и, погасив плиту, прервал работу.

В девять утра он, завтракая, получил звонок от Столяровой.

-Ну что, Эдмунд, есть еще какие новости? – спросила она.

-Все пока идет соответственно плану, - сказал ей Шилов, - пока с Ваней никаких происшествий.

-А, ну это хорошо, что ничего страшного. Я вот что звоню – я в этой школе подняла его старые сочинения, как ты и просил.

-Да, было такое.

-Я тебе их сейчас на почту перекидываю. Может, ты ими займешься. Кстати, его личное дело нашла тоже, хотя, наверное, тебе все и так понятно.

-Как там Ян Фаддеевич?

-У Яна Фаддеевича сегодня экзамен.

-Он там сидит?

-Да нет пока. Кое-кто, наверное, Степанян, замазал все двери в школе непонятно чем. Замки он, наверное, забил клеем, и теперь двери вынимают. Я, конечно, понимаю, что он солидарен с нами, но так-то делать зачем?

Часть 4 Глава 7

Слушая Нину, Эдмунд сказал:

-Вот смотри. Мы видим, что она страшно зверствовала в последнее время, ведь так?

-Ну да, так, - отвечала ему женщина.

-Учителей там, скорее всего, заставили молчать в тряпочку после такого. Директор ее, как ты говоришь, отказывается закладывать милиции. Теперь правда может всплять только двумя способами: либо дети это растрезвонят по всему миру, либо среди взрослых появятся сплетни и уйдут в город. Соответственно, что это значит? Что должна предпринять Гадюкина?

-Заставить взрослых и детей молчать каким-то способом, -предположила Столярова, - но кнута подходящего для этого нет, значит, она переступит через себя и купит их молчание.

-Вот и я про то же. Она знаешь как сделает? Чтобы не разоблачиться, она резко сбросит обороты и ослабит хватку. Учеба будет чисто формальная, вплоть до того, что она к ним заявляется на урок раз в две недели, треплет два часа сама себе нервы у доски на потеху деткам малым и, не задав никакого домашнего задания, исчезает, и далее по кругу. Как я думаю, она так и сделает.

-Но кто сказал, Эдмунд, что ты думаешь так же, как и она?

-Я озвучил наиболее верояное, как я думаю, событие. Из-за такой неслыханной доброты ее будут со временем боготворить, хотя добрых математичек не существует в принципе.

-Ну да, как и добрых зельеваров, - с усмешкой добавила Столрова.

-Ну что сказать, мы еще посмотрим, добрые у нас будут зельевары или не добрые.

Через некоторое время Шилов завершил разговор и приступил к работе. Он закончил приготовление обезболивающих и очищающих зелий, проверил состояние антидепрессанта и приготовил философский камень к опыту. Выйдя из своей лаборатории, он обнаружил на кухне Ваню, гладящего сову. Птица не хотела даваться ему на руки и, когда тот проводил рукой по ее спинке, пыталась кусаться клювом.

-Привет, Вань, - произнес Эд, выйдя в холл дома.

-Привет, Эд, - произнес Иван, попытавшись нахлобучить себе сову на плечо.

-Не, погоди, она так не садится, - отозвался Шилов, - ты лучше выкинь ее в окно, пусть дальше себе летает.

Отправив птицу в полет через окно кухни, Ваня услышал от Эдмунда:

-Короче, Вань, как я вижу, пора приступать к опыту. Когда ты будешь готов?

-Как скажешь, Эд. Мне без разницы.

-Можем сегодня вечером. А давай я пока покажу тебе свою лабораторию?

-Пошли, давай.

Эд завел Ваню в первую комнату.

-Вот это – мой кабинет, - объяснил Шилов, показав на комнату с белыми стенами, широким окном во двор и такими же, как и во всем доме, полами. Помещение было небольшое; у стены стоял рабочий стол и кресло хозяина из черного дерева. Из-за недостаточной освещенности все это выглядело мрачновато, если сравнивать со всеми остальными коматами в доме.

-Мрачовато, конечно, но зато в монитор не светит,- произнес Эдмунд и включил свет. После этого он накинул поверх своей одежды белый халат со значком.

После этого он взял со своего стола похожий значок с надписью «Подопытный. Иван Эдмундович Шилов» и при помощи булавки повесил его на белую рубашку Вани.

-Ну что сказать, Вань, теперь ты можешь называться моим подопытным, - сказал он с улыбкой, поправляя воротничок ребенку, - работенка у тебя не пыльная:

подставишься ко мне вечером, выпиьешь зелье и считай, что дело пошло.

-Погоди, а за что ты тогда двадцать тысяч платишь? – удивленно спросил Ваня.

-А вот это ты узнаешь немного пожже, - ответил Эдмунд, вынув из ящика стола кошелек. В нем он отсчитал двадцать тысяч и положил Ване в карман со словами:

-Кстати, Вань, эта твоя зарплата за твой первый месяц. С учетом того, что ты живешь на всем готовеньком, и такая сумма тебе, по сути, на твои хотелки, звучит очень даже неплохо.

-А погоди, с этого надо платить налоги?

-Вань, - усмехнувшись, ответил Шилов, - во-первых, все волшебники работают в черную, а во вторых – своих налогов у них почти что нет. Главные источники дохода министерств магии по всему миру – дивиденды фирм, созданных волшебниками. Это позволяет либо существенно сократить налоги и сборы, либо, как у нас, в русском министерстве, отказаться от них.

-А ты сам, Эд, кому налоги платишь?

-Ну смотри, - попытался объяснить Шилов, - за землю, скажем, за машину и за дом я плачу налоги в Россию. Налоги напрямую с прибыли я плачу в Норвегию, так как мои патенты в большинстве своем зарегистрированы там и деньги храню тоже там. Курс, кстати, радует тем, что почти не меняется – норвежская крона – одна из самых устойчивых валют сейчас. Ладно, пошли.

Иван и Эдмунд вошли в железную дверь, ведущую в лабораторию.

Перед Ваней развернулось гигантское помещение. Оно занимало всю высоту дома и упиралось в его крышу, соседствуя через стену с лабораторией Василия. В этом месте из-за хорошей ветиляции было достаточно прохладно, холод заставил Ивана тереть свой замерзший нос. Свет в лабораторию поступал через ленточные окна: одно с улицы, другое – из гостиной. Шилов не зажигал в нем свет.

Но Ваню удивило не столько огромное пространство, а то, что оно было заставлено приборами, не отсылающими к химии и алхимии. Самые разные банки-склянки стояли на всевозможных столешницах и полках. В центре, на столе, лежал паяльник и стоял сварочный аппарат. Полы были кафельные.

-Угадай, Вань, что я тебе сейчас скажу? – спросил Шилов.

-«Забудь все, чему тебя учил в школе»? – предположил Ваня.

-Ты прав. Забудь все, теперь ты будешь всему учиться заново и тому, чему надо и что реально полезно.

Шилов обвел рукой помещене и сказал:

-Вот она – моя лаборатория, святая святых. И пусть тебя не смущает паяльник тут: я многое делаю сам.

-То есть, ты еще немного сварщик? – предположил Ваня.

-Да, Вань. Представляешь, я не просто «немного» сварщик, а очень даже конкретно. Я вот с шести лет со сваркой работаю, и примерно со стольки же – с паяльником.

-Это с шести лет все?

-Вот смотри. Я в детстве жил с родителями на отшибе Волгограда. Если учитывать то, что там было два-три дома к моему рождению, то этот район можно было смело назвать деревней. В садик я пошел в шесть лет, за два месяца до школы, а до этого ходил к отцу на стройку. Там я этому всему и научился.

Эд взмахнул волшебной палочкой сверху вниз, и появился большой плакат со строением головы.

-В общем, что, Ваня, тебе лучше понять, как все устроено. Попробую объяснить на пальцах. Вот смотри – есть головной мозг.

Шилов показывал на плане головы:

-Большие полушария, мозжечок, мост и прочее-прочее-прочее. Но, как известно, по мозгу еще проходят кровеносные сосуды. И между большими полушариями и этими сосудами есть такие трубочки. Через них проходят элементы «А» и «Е», и идут дальше в кровь.

-А как колдовство происходит? – спросил Ваня.

-Как раз хотел рассказать. Смотри. За колдовство отвечает элемент «А», который есть в головном мозге, причем абсолютно у всех. Но трубочки эти есть только у так называемых волшебников. У «неволшебников» этот элемент «А» просто летает по мозгу и ничего не делает. Чтобы он активировался, он должен попасть в кровь и усвоиться, после чего должен вернуться активированным в мозг. Само колдовство происходит через нервную систему и в виде контролируемых или неконтролируемых вспышек магии выделяется через тело, главным образом – через передние конечности. Еще мои иностранные коллеги говорят о так называемом «ядре», через которое идет колдовство. Но я тебе скажу, что никакого ядра нет – это антинаучная чужь.

-А как сам опыт происходит?

-Смотри, ты выпьешь мерный стакан определенного эликсира. Кстати, он безвкусный и не имеет запаха. Он содержит искусственно обогащенный элемент «А», который у тебя всосется в кровь и поступит в мозг. Потом уже у тебя вырастут магические трубочки, через которых уже твой элемент «А» будет обогащаться естественным путем. Результат будет максимум через две недели, на худой конец – через три.

-А может ли этот элемент лопнуть в крови или не прижиться?

-Во-первых – нет. Это весь твой элемент «А», который естественный для твоего организма. Неделю назад я тайком взял у тебя кровь и проявил из нее этот элемент, после чего добавил в эликсир. Дальше – ты знаешь, что такое Философский камень? В школе проходят – причем в обычной.

-Нет, не знаю.

-Так вот, рассказываю. Самоназвание Древнего Египта – Хемия, что и дало название такой науке, как Химия. Что такое химия? Это наука о превращениях веществ. И подобные сведения получали в разных уголках мира, например, в Китае и Индии. Все бы ничего, но в середине средних веков появилось такое государство, как Арабский Халифат, и растянулось оно от конца Средней Азии и современного Пакистана до Пиренейского полуострова, то бишь современной Испании. То есть представляешь, какая длиннющая кишка была? И по этой кишке из одного конца света в другой ходили туда-сюда самые разные знания. В состав Арабского халифата входил и современный Египет. Зародилась такая наука, как Алхимия, то бишь Аль-Хеми, буквально «Из Египта». Алхимия проникла в Европу в 10 веке, где снискала большую популярность в позднем средневековье. Но ближе к Новому времени алхимия стала считаться псевдонаукой, и поэтому из нее выделилась известная широким массам химия. Не заболтал тебя?

-Ну нет конечно, что ты! Да я сейчас от тебя узнал больше, чем за всю биологию в школе!

-Тогда слушай дальше. Так вот, некоторые недооценивают влияние алхимии на химию. Именно алхимики и были первыми металлургами, «златоделателями» и ювелирами. Сначала Алхимики делали то же самое, что и химики, только сопровождая магическими и псевдомагическими ритуалами. А потом от алхимии отделилось более понятное людям зельеварение. Древние считали золото созревшим металлом, а остальные – недозрелыми. И при помощи философского камня они искали способы «дозревания» металлов в золото. Так вот, в 14 веке французско-английский ученый Николас Фламель создал Философский Камень алхимическим методом. Тут начались испытания этой субстанции на животных, и Фламель выявил, что животные получали магические свойства.

Шилов выдохся объяснять, взял на какое-то время паузу и продолжил:

-Так вот, а об этом я узнал из архива Нортенфорта, где работал в девяностые годы.

Тогда же в замок был доставлен сам эликсир. Его охраняли за полосой препятствий, ну и я, соответственно, отрезал кусочек себе, который на досуге изучал. Сам камень через год был уничтожен, а украденный кусок я изучил и открыл достоверный способ приготовления Философского камня зельеварческим способом. Вот такая замысловатая история.

-Ну, спасибо, что рассказал. Не знал, что могут быть такие тонкости.

-Я сам в шоке. Еще могу показать эту субстанцию в виде твердого вещества, но ее делал не я, а Фламель много веков назад. У меня пока есть только жидкий, но его у меня четыре ведра. Я как раз пытаюсь добиться его затвердения.

-А правда, что философский камень превращает металлы в золото?

-Гипотетчески, это реально, но тот вид, который ты будешь сейчас пить, не превращает. Ты пока пойди, передохни, спрячь заначку, а уж вечером приходи. Кстати говоря, про Фламеля. Слышал легенду про Агасфера? Это, если верить Библии, человек, которого Иисус в наказание сделал бессмертным и который бродит по Земле и по сей день.

-Судя по твоим рассказам, он – это переодетый и побритый ты, - иронично ответил Ваня.

-Ну что сказать, - ответил Шилов, - в принципе, ты, может быть, и прав. Но мы не можем утверждать, факт это или всего лишь еврейская народная сказка, по крайней мере, это не в наших компетенциях. Итак, про Фламеля. Этот человек родился в тринадцатом-четырнадцатом веке во Франции и изобрел философский камень. В восемнадцатом и девятнадцатом веках есть сообщения, что его находили в Париже, пытающегося продать свое изобретение. Есть предположения, что он дожил до 1995 года, а то и вовсе до 2010. -Интересно, знал ли он о твоих разработках?

-Может и знал, но ничего не мог со мной сделать. Только представь – дед, которому шестьсот лет, и я, которому только тридцать. Будто ему охота бросать все свои дела и ехать в Шотландию, в самый медвежий угол Англии.

Часа через два Шилов разбудил Ивана после дневного сна и, отведя на кухню, подвинул к нему стакан.

-Ты лучше пей залпом, - предложил он, переливая из треугольной бутылки сначала в мерный стакан, а из него – в кружку оранжевую жидкость, блестящую на свету.

-Кстати, Эд, а ты так и не объяснил, за что мне двадцать тысяч, - сказал Ваня.

-Ты сначала выпей, а потом объясню, - ответил Шилов.

Как он и советовал, Иван влил все оранжево-бурое содержимое себе в рот и проглотил. После этого он поморщился.

В глазах помутнело, будто он выпил бутылку водки залпом. Туловище начало шатать, и Ваня потерял равновесие. Он обвис на стуле, свалившись на стол, не в силах поднять голову. Конечности, точно ватные, обмякли и повисли под собственным весом. После яркой желтой вспышки из глаз пошли искры, перешедшие в коричневую муть.

-Нет глюков? – спросил Шилов, осматривая подопытного. Тот ничего не ответил. -А вот да, всякое может быть, за то и двадцать тысяч, - объяснил Эдмунд, - поэтому я тебя и отправил спать днем, чтобы ты еще больше успокоился и расслабился.

Шилов одел его в свежую пижаму и положил на кровать свежее постельное белье. После этого Эд подумал: «Ну, Ваня, крепись. Еще, считай, ничего даже не началось».

Померив ему давление и прослушав, Эдмунд остался сидеть в его комнате и контролировать его самочувствие.

Иван проснулся поздно на следующий день. Чувствовал он себя очень плохо. Ноги отваливались, а голова раскалывалась и болела так, будто в нее тыкали гвоздем.

Тут он понял, что дверь открыта. За ней послышались шаги – это пришел Эд.

-О, ты проснулся? – спросил он, - тебе, похоже, плохо.

Ваня был не в силах что-либо ответить – язык висел во рту как кусок мяса. -Ну, что сказать – я был к этому готов, - сказал Шилов, расчищая тумбочку и стая на нее поднос, - я был к этому готов. Короче, тебе надо это выпить – тут сильное обезболивающее, расслабляющее и зелье для сна без сновидений. Готов?

Ваня, приложив много силы, приподнялся. Шилов дал ему мерный стакан. Так он осилил пять стаканов разных смесей.

-Молодец, - похвалил его Шилов, - так вот, что еще. Можешь спать дальше. Сейчас я посталю одинтест, который выявляет сильный источник магии.

Эдмунд поставил на подоконник несколько склеенных друг с другом солдатиков.

-Если наш вчерашний опыт прошел успешно, то гарантированно будет фонить. Если они начнут как-то мутировать или стрелять по своим – значит, у нас все получилось.

Ванина голова не работала. Эд продолжил:

-Аппетита, насколько я понял, у тебя тоже нет, и кормить тебя пока бессмысленно. Так что спи пока.

Шилов пошел варить зелья дальше.

Часть 4 Глава 8

Когда тот исчез за поворотом после лестницы, Эд сказал Ване:

-Вообще, перед тем как звонить Кудлигу, мне надо с тобой, так сказать, немного порепетировать свой диалог с ним.

-В чам моя задача? – спросил Иван.

-Я тебя все хотел спросить знаешь о чем? Хотел спросить, как же это правильнее сказать, - произнес Шилов, перебирая варианты вопроса в голове, - скажем, я стал директором школы. Что ты хочешь, чтобы я изменил в той, которая мне подшефна?

-А я там учусь?

-Разумеется, да.

-Ну, в общем, - задумчиво выдал Ваня.

-Ты не скромничай, говори, что думаешь, - предложил Эдмунд.

-Например, хочу, чтобы домашки было поменьше.

-Так, - ответил Шилов, записывая суждения Ивана в сообщение на телефоне самому себе.

-Еще, например, хорошо бы было, чтобы учителя были менее злые.

-Принято, - ответил Шилов, записывая в телефон с таким же деловым и немного задумчивым видом.

-Еще, например, чтобы внимание ко всем предметам уделялось как-то болееменее равномерно. Знаешь, чтобы не было такого, что, типа, математика – царица наук, ради которой можно всем пожертвовать.

-Да, есть такое, записываю, - произнес Эд.

-Ну и чтобы у учителей короны не росли.

-Правильно, не в бровь, а в глаз, - ответил Шилов, после чего спросил:

-А как насчет того, чтобы уроки начинались не в темноте или, например, чтобы контрольных как можно меньше было?

-А, да, точно, про контрольные забыл, - ответил Ваня.

-Ну и про уроки по-светлому тоже давай напишем, - сказал Шилов, - а то когда я учился в школе, этот момент, то есть ночные сборы в школу, когда за окном тьма тьмущая, не любил больше всего.

Он ненадолго всмотрелся в стену. которя была сразу за Ваней. Внезапно Шилов выдал фразу, которая прозвучала так, будто она была написана на той стене и прочитана с нее как с листа.

-Теоретически, отмена домашнего задания в той школе, явление которой мы сейчас наблюдаем, представляется вполне реальной. Такой возможностью нельзя будет не воспользоваться, поскольку дети и так перегружены, испытывают дополнительные стрессы. Конечно, никто не отменял предметы для общего развития. Да и домашнее задание можно, в принципе, оставить, но только на рекомендательной основе. Не надо, будучи учителем, превращаться в цербера, - сказал Эдмунд, положив локоть на стол.

Он после этого посмотрел в сторону лестницы некоторое время, стуча костяшками пальцев по столу, за которым они сидели. Яркое солнечное свечение из панорамного окна на втором этаже озаряло все внутри зала, делая ярко-желтым. Через небольшое горизонтальное расположенное на лестничной клетке окошко тоже проходило немного света. За ним виднелся кусочек искрящегося и от таго кажущегося светло-зеленым соснового леса.

-Погоди, Эд, а ты зачем меня об этом спрашиваешь? – спросил Иван первым, нарушив тишину.

-Ну я же планирую ехать тебя учить, вот и спрашиваю, - ответил Эдмунд, - меня еще автоматом сделают деканом факультета, вот я и планирую протолкнуть некоторые реформы, касающиеся обучения. Вот я тебя и спрашиваю, какие они должны быть.

-То есть, ты так и сделаешь?

-Именно так.

-Да ты что?! – от удивления Иван вытаращил глаза.

-Ну да, как-то так, - ответил Эд, - хотя что, по факту? Вечная проблема с домашкой есть? Есть такое. Вот сколько у тебя часов в неделю уходило на домашку в день?

-Ну, часа три-четыре, наверное. Когда Гадюкина особенно борзела – так вообще шесть. Хотя я ее в последние недели вообще не делал.

-Ну и правильно, что ее вообще делать? Ты вот говоришь, три часа. В Финляндии столько времени занимают домашние задания за всю неделю, то есть, это где-то пятнадцать-двадцать минут в день. В Израиле – то же самое: тридцать минут в день. В Америке домашки почти что нет. Во Франции пять лет назад их предлагали отменить. А в Норвегии, представляешь, их вообще отменили. Там у тебя есть возможность самому проявить инициативу и больше времени уделить той теме, которая тебе интересна или та, которою ты не понимаешь. Не это ли круто?

Иван только еще больше удивился.

-Значит так, судя по твоему виду, мы сделаем как в Норвегии, - произнес Эдмунд.

-Да! Давай! – чуть ли не заверещал от своего счастья Ваня.

-Так и сделаем, - ответил Эд, - а еще знаешь что? У меня сегодня никаких планов нет, так что мы можем сегодня съездить в Вологду. Сейчас поехали?

-Почему бы и нет.

-Тогда одеваемся.

По дороге в город он и Ваня увидали странное явление. Автобус проехал через поезд, через который еще проехала фура. И все трое выехали целые и невредимые.

-Ahshit, dude, да тихо ты, людей побереги, - с иронией и усмешкой, которую Ваня понял не сразу, прокомментировал ситуацию Шилов-старший на русско-английском языке, на котором говорил, когда комментировал что-то внезапное или ругался.

-Что это было? – спросил Иван

-Это искривление в пространстве, - объяснил Эдмунд, рисуя рукой в воздухе, - вот представь себе лист бумаги. На нем нарисованы в разных местах две точки. Согласно геометрии, самый короткий путь между ними – прямой, но на самом деле это не совсем так. Представь, что лист согнули так, чтобы точки с разных сторон наложились одна на другую. И при таком наложении сделали дырку. Именно этот путь – самый короткий. В данном случае, такое искривление образовалось в поезде, но также оно образовалось и в автобусе. И он прошел через искривление в поезде одновременно с фурой, которая проехала в искривлении в поезде искривление в автобусе. А потом все вылезли друг через друга.

-Ничего себе! – ответил Ваня.

-Это, кстати, один из самых сложных случаев. А один из самых простых я видел в Ярославле. Женщина вошла в маршрутку, но внутри нее не появилась.

-А мы зачем сюда приезжали? – спросил Ваня, когда они подъехали ближе к историческому центру.

-Да так, город тебе показать, - объяснил Шилов, - ну и, если хочешь, то и волшебную палочку тебе купить. Тут до них пятнадцать минут идти, как раз мимо речки, она, кстати, тоже Вологдой называется.

Идя по набережной около вологодского кремля, Иван заметил, как мимо проходящие бабки странно смотрят на Эдмунда и шушукаются за спиной. -Да ты посмотри, Шилов идет!

-И он с кем-то идет! Неужто себе спиногрыза завел, - ответила ей другая старушка.

-Ага, еще детей себе завел.

-Тут вообще была интересная история, - метрах в пяти от сплетниц Эдмунд рассказывал Ване историю города, - есть такая теория, что Иван Грозный хотел перенести из Москвы столицу в Вологду, ну и она, соответственно, сторилась под стать столичному городу. В кремле там, в общем, нет ничего особенного такого, в Москве есть такой же, а туда ты еще попадешь, - сказал Шилов и показал на церковь за крепостной стеной, - вот смотри – это Софийский собор, был построен как раз по приказу Ивана Грозного. Он сильно напоминает соборы в Кремле в Москве, но и от соборов из Европы, в которой только-только зародился ренессанс, он недалеко ушел.

-А там еще какой-то памятник странный, - произнес Ваня, показав на сквер выше, - буква «О». Причем тут она?

-А они же окуют тут, если ты этого еще не заметил, - объяснил Эдмунд, - взять, например, тех бабок, что сзади нас. Хочешь фокус покажу?

Шилов замедлил шаг чтобы подпустить старух поближе.

-А нахера ему дети? Он же старый? – произнесла одна из них с более скрипучим голосом.

-Ему скоро будет шестьдесят, и ему просто лихо, - ответила ей другая.

-Он, наверное, преемник Потанина. Закрылся в своей деревне за забором и пару раз в год выбирается в высший свет, а к нам – так вообще раз в сто лет.

-Смотри, - произнес Эдмунд Ване и, повернувшись, сказал:

-Что только не говорят! – развернувшись, ответил этим старухам Шилов. Те оторопели.

Спустя некоторое время Ваня спросил:

-Так тебе шестьдесят лет?

-Не совсем, - смотря под ноги, ответил ему Шилов, - мне пятьдесят восемь. День Рождения – девятого января. Интересный факт – Гитлеру на момент смерти было пятьдесят шесть, то есть он был на два года меня моложе.

Все такая же хмурая туча, как и в деревне, туда-сюда плавала по небу. Разными оттенками красного и серого переливалась историческая застройка на другом берегу. Шилов шел не торопясь, неспешно передвигая ноги в кожаных ботинках. Он еще больше засунул руки в карманы серого пальто, как будто еще больше завернувшись в него.

-Холодновато как-то, - вдруг произнес он, - лето в этом году какое-то холодное. Сам он только еще больше заворачивал в карманы руки, так, как будто они у него мерзли. Внезапно он поднял взгляд из-под ног и направил его куда-то в даль.

-Ты что, Эд? – спросил Ваня.

-Да я так, задумался немного, - ответил Шилов, - может, тебе этого не понять, но мне временами кажется, будто я уже старый стал.

-Старый?

-Ну то есть, может быть, потому что ухожу в одно и то же все время. Вообще, у меня две крайность – одна говорит, что надо бегать как сайгак, а другая – что уже пора лежать на печке. Ты не подумай, все у меня, в общем, нормально, я-то прекрасно живу. Но вот почему такое-то?

-Ты думаешь, это старость?

-Да вот в том-то и дело, Вань, что я не знаю, старость это или нет. Возьмем, например, предъявляемые к тебе требования от общества с возрастом меняются, так ведь? Вот, например, прихожу в наше сельпо позавчера. Набрал там продуктов, а продавщица, такая же бабка, как и эти, смотрит на меня с таким взглядом, будто мне уже пора бы вразумиться и сидеть на жопе ровно. Это надоело уже хуже горькой редьки: я так скоро начну закупать продукты оптом, да и начал бы, если бы мне в том магазине отдали долги за инвестиции деньгами, а не едой. В общем, я как-то не могу принять свой возраст.

Выпустив как бы в пустоту эти слова, Шилов ненадолго остановился, опершись локтями на черный железный парапет набережной и повернувшись к реке.

-Надеюсь, я так и не доделаю это философский камень, - сказал он, поправив рукава рубашки, - а то и не знаю, что делать дальше. Знаешь, такое чувство есть, когда сделал что-то важное, то, что делал уже долго и буквально жил этим, мол, «а что дальше?» Надеюсь, что у тебя нет такого ощущения.

Он еще так с минуту простоял, будто вглядываясь во что-то на том берегу.

-Ну да ладно, пошли, - произнес он, выйдя из меланхолии, - интересно, а как ты планируешь тратить свою зарплату?

-В заначку буду складывать, наверное, - предположил Ваня.

-Можешь, но идея не лучшая, - ответил ему Шилов, - просто потому, что эти деньги рано или поздно сгорят.

-То есть как сгорят?

-Из-за инфляции. То есть, когда общий уровень цен растет.

Некоторое время Ваня был удовлетворен ответом, но на обратной дороге спросил у Эда:

-А кстати, почему цены вообще растут? Нельзя сделать их фиксированными, например?

-В Советском Союзе пытались – шило на мыло, - объяснил Шилов, - там, как ты знаешь, был тотальный дефицит всего и вся. То есть деньги у людей как бы были, но тратить их было особо не на что. Если там, например, ребенок нечаянно рвал пальто, то уже за это получал серьезный нагоняй, и это не говоря уже про сломанную технику, которая, кстати, тоже была хлипкая, и тем более про бой посуды. Если ввести такой закон что, скажем, помидоры нельзя продавать по цене, большей ста рублей за килограмм, то никаких помидоров не будет в продаже в принципе.

-А так почему происходит инфляция?

-Скажу, как понимаю. Тут такая история, что деньги – это такой же товар, и, соответственно, на него тоже есть спрос и предложение. Спрос больше – цена на деньги больше, и курс валюты растет. Спрос меньше – цена тоже меньше, и валюта падает. Порядочные люди поднимают зарплату в соответствии с процентом роста инфляции, а непорядочные так не делают.

После приезда в деревню Эдмунд сразу же позвонил Кудлингу.

-Ну что, вы там решили что-нибудь? – спросил тот.

-Уже решили, - ответил Шилов, - бери бумажку и куда-нибудь себе записывай. Начинать?

-Начинай, - ответил Серпент, достав бумажку и ручку.

-Так вот, что мы решили, - начал Эд, открыв свои заметки и став их читать, - строгий контроль и пресечение травли и буллинга, минимизация количества контрольных работ, сворачивание никому не нужных и морально устаревших предметов, которые еще и не связаны ни друг с другом, ни с этой жизнь впринципе, таких, как та же «История магии». Ее мы включаем в "Защиту", а "Прорицания"... Наверное, спрессуем их с "Трансфигурацией" или чем еще. Ты пишешь?

-Да, пишу.

-И еще. Мы пересматриваем всю систему итоговой аттестации и вводим поступление на работу по аттестату зрелости, делаем расписание более гибким и, конечно же, отменяем домашние задания.

-Да ты что? – удивился Серпент у себя.

-А что? Теоретически, отмена домашнего задания представляется нам вполне реальной задачей. В той системе, в рамках которой мы работаем, можно вообще прекрасно обойтись без него. Конечно, можно его оставить, но только на рекомендательной основе, хотя лучше научиться обходиться без него в принципе, - сказал Эдмунд, положив локоть на стол, - не надо, будучи учителем, превращаться в цербера. Я Ване недавно вот так сказал - передаю тебе слово в слово.

-А вообще – хорошая идея, - вдруг весело отозвался Кудлинг, - отменим его, все равно там, в Нортенфорте, издревле существуют специальные тетради с готовыми домашними заданиями, просто информация о их местоположении передается учениками из выпуска в выпуск, можно сказать, что из уст в уста.

На следующее утро к нему поступил странный звонок. Увидев, что звонит директор Нортенфорта, у Шилова застучало сердце.

-Маккаргинс звонит, - сказал он Ване и Тео и взял трубку.

-Да, - произнес он.

-Это Нортенфорт, кабинет директора. Директор Афина Маккаргинс на связи.

-Здравствуйте, это Эдмунд Шилов. Я бы хотел сказать, что опыт удался и подопытный проявляет устойчивые магические характеристики.

-Хорошо, что у Вас все сложилось. Вы хотите его к нам устроить учиться, а сами хотите у нас работать? Кудлинг нам уже обо всем рассказал. По поводу ваших предложений по поводу изменения учебного процесса – вопрос, надо сказать, достаточно дискуссионный. Для прений мы к Вам в конце августа направим профессора Протуса.

-Он проверит меня на профпригодность?

-В этом нет необходимости, Эдмунд. Он обсудит с Вами Ваши предложения. Сообщите нам, когда приедете в Англию. В любом случае, мы Вас возьмем. Продиктуйте, как зовут Вашего подопытного.

-Шилов Иван.

-Вот и хорошо - сейчас подготовим информацию. Эдмунд, мы Вам вышлем письмо с анкетой учителя, а о зачислении в Нортенфорт уведомим до начала августа. И кстати, мы Вас, судя по Вашим намерениям, назначаем еще и деканом «Нижнийа» - профессор Протус готов передать Вам руководство факультетом и ввести Вас в курс дела.

-Тогда спасибо большое, до встречи.

-И Вам того же, ждите писем.

Шилов повесил трубку.

Перед сном он сказал Ване:

-Я сейчас позвонил в Нортенфорт, они сказали, что тебя зачислили. Я, кстати, тебя не бросаю, я с тобой еду, учителем ЗОТИ устраиваюсь! Прошлый учитель в очередной раз уволился, я на его место по

-А опыты?

-Опыты, которые за мной висят на сегодняшний день, я добил. Ближайшие годы не буду начинать никаких новых. Все буду работать с филососфским камнем.

-А расскажи что-нибудь про Нортенфорт?

-Ну слушай. Некогда в глубинке - навскидку не скажу где, скорее всего, в горах в районе Северного моря. Дотуда добираются поездом; пытались, конечно, на случай чего залить вертолетную площадку, но ничего из этого не вышло. Готический, очень старый замок, в территории, куда для немагического населения вход закрыт. Перед ним – озеро. За ним – лес. Я же тебе рассказывал - была там в девяносто шестом - девяносто восьмом годах страшная война. Так вот - после нее замок, по сути, заново отстроили.

Там два кампуса. Из них я был только что назначен председателем Нижнего кампуса имени Протуса. Но ты не слушай тех, кто говорит, что там учатся одни негодяи и что якобы факультет стал переисправительной колонией для несовершеннолетних правонарушителей – там никого из таких нет. А если есть, то мы это исправим. Кстати, выезжаем в Москву в середине августа. У нас еще есть немного времени чтобы побыть здесь.

Часть 5 Глава 1

Утро восьмого августа началось с жары снаружи. Окна не зеркалили, как это обычно происходило. Ослепительный свет наполнил собой комнаты дома, разгуливая как ветер.

От света становилось все ярче. Много его выплеснулось на коридор между комнатами на втором этаже и в холл на первом. Было очень тихо; едва уловимый скрип паркета, издаваемый Шиловым, не разносился в пространстве. Теодор еще не проснулся, а старушка неслышно занималась своими делами. Эд, начав свой день и занимаясь завтраком, только и думал о Ване.

Отварив дверь в его комнату, он увидел его такого же, как и вчера.

Светлокожий, он лежал и слегка храпел, никак не реагируя на яркий свет из окна. Его волосы растрепались за ночь и были разбросаны по подушке. Услышав Шилова, вошедшего внутрь, Иван проснулся и, в зевке лязгнув зубами, проснулся.

-Доброе утро, Ваня, - сказал Эдмунд и положил ему свежую одежду.

Он подошел к окну и открыл форточку. Свежий воздух стал понемногу заходить внутрь комнаты. Под его воздействием слегка дернулись шторы, раздуваясь внутри комнаты как парус. Где-то на балконе сидела Совунья и чистила перья.

-Ветрено немного, - сказал Эд и, повернувшись к Ване, застегивающему рубашку, поздравил, - кстати, с Днем рожденья тебя.

-А он сегодня? Откуда ты знаешь? – спросил Иван.

-Это Столярова сказала, ну и я подумал, мол, почему нет? И кстати, в честь такого случая можем приодеть тебя покрасивее, - сказал Эдмунд, потянувшись к столу в комнате. После этого он стал расчесывать Ваню и завязывать ему галстук.

Снаружи Теодор и Елена вышли из своих комнат и пошли завтракать.

-Что же, пошли, - сказал Шилов и отправился вниз. Остановившись у основания лестницы, он, как бы глядя на стол в гостиной и на кухню, смотрел на Ваню. Тот, не опираясь за поручень или его руку, спускался по лестнице. Только недавно Эд придал этому внимание.

«Как же хорошо,» - подумал он, радуясь, не в состоянии оторвать взгляд, - «хорошо, что он так быстро пришел в себя и теперь не мучается».

Переведя с него довольное улыбающееся лицо и сев со всеми за стол, он дождался, когда Ваня сядет во главе стола. Когда все начали есть, Эдмунд сказал со своей иронией:

-Еще раз повторюсь, у нас сегодня важное событие. Ивану Эдмундовичу Шилову исполняется целых двенадцать лет. Мы пожелаем Вам, Иван Эдмундович, успехов во всяких Ваших начинаниях, жизненных сил и, главное, добра. Да будет так!

-Тебя Нед за уши дергал? – спросил Тео.

-Да нет пока.

-Тогда мы это сейчас быстро исправим, - сказал он, и, встав с одной стороны от Вани, стал со старушкой дергать его за уши, считая до двенадцати. После этого обряда Шилов старший сказал:

-Что же, теперь к подаркам. Как известно, надо дарить что-то не нужное, но приятное. Думаю, халат тебе будет как раз кстати, - сказал он, надев его на плечи Ивана, - носи с удовольствием. И кстати, загляни туда в карман.

Ваня залез в большой карман и достал оттуда письмо. Оно было в слегка пожелтевшем конверте и заклеено.

-Извини, конечно, но мне пришлось вскрыть твою корреспонденцию, - произнес Эдмунд, - чисто формальный момент. Тебя зачислили в Нортенфорт!

Послышались аплодисменты.

-Да, да! Мы едем работать и учиться в Англию! – восторженно заявил Шилов, после чего, понизив голос, продолжил, - почему-то у них до сих пор такая привычка – слать депеши в письменной форме. Иностранным ученикам они всегда позже поступают.

-Во сколько мы выезжаем? – спросил Тео.

-Ну, предлагаю тогда, когда караул войдет. Нам, вообще, торопиться особо некуда, нас никто не подгоняет. Ну что? Идите тогда, собирайте то, что еще недособрали. Тебе, Вань, я все сейчас сложу, а дальше сам.

Сказав это, Шилов ушел наверх, в комнату Ивана. Тот сначала приподнялся со стула и повесил на него халат, а потом плюхнулся на него обратно, уставившись вперед.

-Кстати, сейчас караул придет, - сказал Эд, - это где-то после обеда. Я их провожу – и поедем. Хорошо бы приехать поздно вечером, а то с машиной в Москве днем делать особо нечего.

После обеда, расквартировав в деревне караул «Цитадели», Шилов вернулся домой. Там уже шли последние приготовления к отъезду.

-Тащи, Тео, эти чемоданы в багажник, - велела ему старушка, - а ты, Ванек, тащи свое.

-Лучше не надо, - ответил ей Эдмунд, - пусть тащит лучше рюкзаки. Все равно потом половину назад отправим вместе с вами.

Часть 5 Глава 2

Внимание Вани, пришедшего от машины, приковала одна деталь в пустом доме.

Справа от лестницы на второй этаж, на стене, у которой был вход в ванную и дополнительный во двор, висела картина. Она была небольшая, оттого и незаметная, и квадратная, примерно полметра на полметра, слегка приплюснутая сверху и снизу. В черно-коричневой рамке она хорошо сочеталась с бежевой стеной. Свет дополнительной лампочки сверху падал на нее, захватывая некоторые участки. Висевшая в углу, но на проходе, она до этого оставалась незамеченной Ваней, почему-то сливаясь с недостаточно освещённым коридором.

Иван на некоторое время остановился у нее и стал внимательно рассматривать. Четкие линии и удачно подобранные краски, жизнеподобная светотень прекрасно показывали двор дома с серым фасадом, по-видимому, расположенному где-то в западной Европе. Множество окон во дворе отражали слегка холодный сине-желтый свет, идущий откуда-то слева. Внутренние стены художник изобразил серыми, использовав сразу несколько цветов и их оттенков: были использованы и светло-серый, и тёмно-серый, и жёлтый, и местами даже фиолетовый. Нижние окна были занавешены решетками, создавая тень и темноту внизу картины.

Наверху ее была изображена причудливая крыша. Из нее торчало множество сине-белых труб высотой с этаж каждая и маленьких смотровых окон с чердака, плавно выходящих из скатов, похожих на входы в норы в бетоне. На трубах и чердачных окнах отражался закат или рассвет, переливаясь розово-оранжевым. Сама крыша была изображена сине-фиолетовой; черепичная кровля местами была поржавелая. Водостоки были серыми, такого же цвета, как и стены. Также из одного из подъездов возвышалась деревянная башенка, сделанная под цвет дома. Небо в самом верху было светлое, переливающееся с облаками белоголубым; из левого верхнего угла шел свет, помеченный автором.

Двор не был богат на детали, что подчеркивал отнюдь не расписной фасад особняка. Это, по сути, была обычная брусчатая площадка. Но на ее камнях на удивление тепло отражался свет. У края был расположен фонтан, из серочерного жерла которого тихонько выходили наружу в чашу две струйки воды. По обеим сторонам от него росли два дерева средних размеров, которые казались врощенными й . Их непослушные ветки, расходящиеся из середин шороховатых стволов, обросли зелёной, переливающейся на закатном свету листвой, образуя худощавую крону.

Ваня смотрел так несколько минут на картину, не замечая ничего вокруг. Его привлекли гармонично расположенные цвета, акценты и тонкая работа художника. Шилов, незаметно подкравшийся сзади из своей лаборатории, аккуратно потрогал его за плечо.

-Что, нравится? - спросил он, став справа от него.

-Да, Эд, очень, - ответил ему Ваня, - очень нравится. Такая спокойная, умиротворяющая картина, как же я ее раньше не замечал?

-Да я-то сам ее редко ее вижу. Можно, конечно, ее перевесить куда-нибудь наверх или на лестницу, но кто бы взялся? - сказал Эдмунд, почесавшись за спиной.

-Интересно, а кто автор?

-Посмотри на подпись, и будет нежданчик, - сказал Эд, показав в правый нижний угол.

-Стоп, кто? - в удивлении произнес Ваня, вглядываясь в автограф снизу, - Гитлер?

-Он самый, - произнес Шилов, положив руки в карманы, - кто-то говорит, что он рисовал плохо и примитивно. А мне вот эта понравилась - тоже такая спокойная картина.

-Что интересно - на ней нет людей, - заметил Ваня.

-А он, может, просто рисовать их не умел, - предположил Эд, - вообще - очень похоже на дом Сьюманов в Ганновере. У меня там двоюродный брат, тот самый Рэй.

-А на дом Кудлингов?

-Ну у них он, конечно, поблагороднее выглядит, да и поархаичнее.

Немного погодя, посмотрев с Ваней на картину, Шилов предположил:

-В принципе, он мог бы быть художником. Кажется, он даже зарабатывал со своего творчества кое-какие шиши, причем очень даже нормальные.

-Тогда почему он такой стал?

-Думаю, злые люди во всем виноваты, Вань, злые люди. Да и у него самого хата далеко не с краю, - сказал Эдмунд, опершись боком на стенку, - мне вот, например, пятьдесят восемь, ты знаешь. Ему на момент смерти было пятьдесят шесть, то есть мы практически ровесники были бы с ним. Ну и что, что злые люди? Они же и у меня тоже были, но я-то стал нормальный, в отличие от него!

-Это значит, что все дело было в нем самом?

-Так и есть, Вань. Это означает только одно - сам Гитлер был та ещё сволочь. Как и любой диктатор, как Саддам Хусейн или даже Ленин, он был просто жадным до власти. Может, ты знаешь, например, что в Советском Союзе были некие сказки про "дедушку Ленина", который якобы разбил вазу, признался родителям и ему ничего за это не было? Никогда этому в детстве не верил. И про Гитлера, наверное, сочиняли нечто аналогичное, но это только или утонуло в хранилищах запрещённой литературы, либо вообще не сохранилось до наших дней. А мама ещё рассказывала, что когда она ещё училась в обычной школе, то за нечаянно снесённый бюст Ленина было вообще - голова с плеч.

За окном на лестничной клетке прошло несколько облаков. Они, как и всегда, на время заботливо затеняли дом и деревню. Эдмунд и Иван все еще стояли у этой картины. На этот раз она уже была освещенной.

-Все-таки я до конца не понимаю тех, кто так дёшево оценивает жизни людей, - сказал Эд, - а сейчас пошел ещё и этот бред про то, государство нам, типо, ничего не должно. А этот Зайцев? На вопрос учителя, почему им так мало платят, отвечает, цитирую: "От добра добра не ищут". Что бы ты с ним сделал за такие слова?

-Выгнал бы вон, - ответил Ваня.

-Вообще - да, логично. Очень плохо, когда жизнь человека ценится меньше, чем смерть, особенно на государственном уровне. Скажем так: у собаки смысл жизни - это служить своему хозяину. Например, за косточку или под страхом пенделя. Так я что, собака? У меня язык торчит изо рта? Я живой и разумный, и поэтому моя жизнь ценна.

Стало чуть более темно на улице. Эдмунд зажёг в пустом доме маленький свет, и все внутри озарилось теплым желто-оранжевым огоньком. Картина, освещаемая более тусклой лампочкой,чуть посветлела. Шилов-старший немного застеснялся. Иван спросил его:

-А кстати, где наши?

-А наши пошли договор писать с охраной, я их отправил, - сказал Эдмунд.

Он немного помолчал, глядя в глаза Ване. Стеснение, овладевшее им на короткий момент, бесследно исчезло после того, как он сказал:

-Кстати, я тут тебе хотел кое-что сказать. Конечно, извини, что учу тебя жизни, но всё-таки с тобой я понял, что любовь не ограничивается одним только стойким влечением к объекту своей привязанности, как это говорят психиатры.

Шилов, взяв небольшую паузу, сказал после этого, чуть пригнувшись и глядя в глаза Ване:

-Тут все не так просто. Я вот вообще был очень зловредный, когда в "Нортенфорте" в первый раз работал. Надеюсь, очень надеюсь, что в следующий раз я не буду таким.

-Наверное, ты изменился сильно, с того-то времени. У тебя прогресс, это заметно.

-Спасибо, что такое говоришь, - ответил ему Ваня, тоже глядя в глаза.

-Так как же это произошло?

-Вообще, про меня и сейчас говорят злые языки, что я ушлый и циничный. Да, скажу честно - я был в свое время как Сеньор Помиодр из "Чипполино", да и функции выполнял те же самые. Есть и те, в том числе и среди доброжелателей, кто сравнивает с ребенком, который с детства политически не вырос. Да брать того же Протопопова - я тебя с ним познакомлю однажды - и ты поймешь, что он тоже хорош собой. Так что стоит ли его слушать?..

Но очень хорошо, что ты видишь во мне хорошее. Лично я в своем отце столько хорошего, сколько ты во мне, не вижу; хотя он гораздо меньше делов наделал чем я.

Эдмунд откинулся на стенку сзади и посмотрел в коридор вперёд. Он продолжил, некоторое время смотря в пустоту:

-Людишки так ещё подстраиваются друг под друга, боясь одиночества. Я никогда не боялся одиночества, не приемлил этих социальных условностей. Но я и был более двуличным, ждал от людей все время подляны, контролировал всех на заговоры и сговоры. Вот все до этого и дошло - у меня в Англии стало слишком много врагов. Я и боялся до недавнего времени, что у этих врагов длинные руки. В принципе, все и так шло к моей инсценировке смерти. Что уж говорить - так жить было нельзя, и я это понял, исходя из всех тех событий.

Шилов отодвинулся от стены и сцеиил руки, продолжив:

-Так жить было нельзя. На самом деле я, такое чувство, изменился мало, просто перестал на всех срываться.

-Нет, много, на самом деле, - ответил ему Ваня, - вспомни себя в апреле, ты тогда был совсем другим.

-Так и я про то же, - ответил ему Эдмунд, приблизившись практически вплотную и пригнувшись на полторы головы, - когда ты появился, у меня пошел прогресс. Помнишь, я тебе в Вологде еще все жаловался на старость?

-Ну да, - ответил Ваня.

-Пусть я вообще относительно всей страны шикарно живу, я понимал, что иду в никуда, - сказал Эд, - а с тобой я сейчас не иду в никуда. На мое счастье, появился ты.

Пусть на дворе был август, из-за тучи на некоторое время потемнело. Лампочка над картиной Гитлера бросала свет на нее саму и на пол.

-Интересно. а почему тогда ты ее здесь держишь? - спросил вдруг Ваня, - если исключать воспоминания, ассоциации с ней были бы весьма неприятные. Этот художнишко же загубил миллионы людей...

-Вопрос с твоей стороны сам собой разумеющийся. Этот фактор я тоже понимаю; и именно по той причине, которую ты озвучил, я ее повесил на этом пятачке под лестницей, а не, скажем, над столом. Просто вспоминаю как вижу, где в пятьдесят шесть лет был он, а где в этом возрасте я. Анализирую то, как делает выбор личность.

-Тогда - разумная мысль, - заключил Ваня, - и еще добавляет значительности то, что Предводителя Темной Дружины можно смело сравнивать с Гитлером. И что ты на этого Предводителя работал долгое время.

-Верно, - добавил Шилов, - и тогда выходит что я был эдаким лучом света в темном царстве. Так, почти все инициативы, принятые мной, были двойного действия. Можно сказать, что если Сопротивление было мечом магического сообщества Англии во время войны, то я - его щитом.

-Лето холодное, - сказал ни с того ни с сего Ваня несколько позже.

-Тут оно в принципе не бывает жарким, - ответил Эдмунд.

Тот, стоявший у стола в холле и глядевший в окно, точно закончив обдумывать свою следующую реплику, внезапно оттолкнулся от своей опоры и тремя шагами подошёл к Ване, встав вплотную.

-Я понял, что ты для меня - свет в окошке. Ты и избавляешь меня от этой старости, да и просто - ты для меня - отдушина. Вот что я понял, и спасибо за это тебе - сказал Эд почти шепотом.

До этого Иван периодически слышал, как он, говоря очень тихо, привлекал к себе внимание и заставлял всех себя слушать. Шепча, он был в состоянии запугать и заставить молчать кого угодно. На этот раз такие слова, произнесенные так тихо, будто шелест листьев, прозвучали очень тепло и нежно, пробив Ваню до мурашек. "Ты для меня - свет в окошке", - все крутилось его в мыслях эта негромкая, но пронизывающая фраза. "Спасибо за это тебе,'" - таким же эхом отзывались у него другие слова Шилова. Его шепот прочно въелся Ване в голову.

Иван, несколько секунд стоявший, потупив голову, медленно и плавно поднял глаза. Шилов почти вплотную навис над ним, невольно заставляя смотреть на него и, казалось, чуть не взяв за волосы. Ваня перед ним почти впечатался в стену, пораженный таким теплым взглядом, но его напряжение отражало с каждой секундой. Эд перед ним смотрел глубокими, но тёплыми глазами, такими же, как и несколькими днями магии, когда разучивал с ним заклинания.

Туча за окном чуть-чуть подвинулась, обнажая кусочек голубого неба снаружи.

Прямо под этим кусочком стоял темно-зеленой лес, издали оказавшийся черным. Затем все мгновенно стало более холодным и пасмурным; лишь свет от лампочки и светильников наполнял теплом холл дома. Все внутри него стало выглядеть более холодным.

Сначала Ваня не ответил ему вообще никак. Спустя две минуты молчания он произнес:

-Спасибо, Эд.

Шилов опустил на него глаза, но в ответ не произнес ничего.

-Спасибо тебе за все. Ты... даже не знаю, ты, наверное, мое все.

Он первый бросился обнимать Эдмунда. Тот почувствовал на себе костлявые руки и лицо, упершиеся в грудь. Ване в тот момент он показался излучающим уже знакомое, но до сих пор столь необычное тепло. Оно выражалось каждым из них по-разному, но искалось ими обоими. Он, почувствовав костлявое тело Ивана, прижал его к себе, опусти в него голову и закрыв глаза.

-Какой ты теплый, - сам того не ожидая, проговорил Ваня.

-А Гронский говорит, что меня за шкирку взять невозможно, - ответил ему Эдмунд, разглаживая его черные волосы, зализанные вбок, одной рукой.

Очень скоро, тогда, когда вернулись Теодор и Елена, все Шиловы вместе выехали.

Закрывшаяся железная воротина позволила Ване в последний раз посмотреть на дом. Тот, попав под неожиданно показавшееся солнце, сверкнул своими стеклами и показался более тёплыми красками, чем обычно. "Как же хорошо" - подумал Иван, сидевший спереди и оглядываются через плечо. Черно-зеленый хвойный лес сзади участка в последний раз блеснул своей чернотой, как бы подмигнув на прощание. Нежно-голубое небо над ним показало луну. Все во дворе, постепенно скрывающимся за задвигающимися серо-белыми воротами, напоследок сверкало самыми теплыми красками и подмигивает, удаляясь все дальше и дальше. Вскоре не только дом, но и ворота оказались всего лишь еле уловимой точкой.

Спустя несколько минут езды по бетонной дороге лес, окружающий ее и деревню, поглотил в себя все. За поворотом почти перестали быть видны река, за которой он же переливался, и мост, за которым за серо-белым забором, как за каменной крепостью, стоял дом. Когда машина выехала на трассу с просёлочной дороги, туча окончательно разошлась и двинулась куда-то на запад, обнажая неистовому свету травяные, а кое-где скошенные и засеянные поля.

Часть 5 Глава 3

Заметив, что сзади все улеглись спать, Ваня спросил:

-Кстати, Эд, а немецкий ведь у тебя был вторым языком?

-Ну да, семья же была билингвальная, - ответил ему Шилов, держа руль одной рукой.

-А сколько ты всего языков знаешь?

-Ну, наверное, в совершенстве - четыре-пять.

-Пять?

-Ну смотри. Это, наверное, будут русский как родной, английский как родной, абсолютный немецкий, абсолютный норвежский, на каком-то уровне итальянский и немного латынь. Целых семь.

-И как ты их всех выучил?

-Да как-то само так срослось. Отец - немец, мать - русская, у меня - немецкое имя. В Англии я жил тридцать лет и год в Норвегии. В Украину, Венгрию и итальянские Альпы я часто ездил за ингредиентами для зелий, которые не находились под рукой.

-А что с Норвегией?

-Я там в "Стренгфьорде" работал. Это тоже школа магии такая. Учиться там, сразу скажу, сложно, очень сложно. Я бы там даже осел после Англии, но со мной связался известный тебе Гронский и предложил работёнку получше. Вот я и стал главой "Комитета По Связям со Сверхъестественными Силами", он же - КПСС, такая вот интересная аббревиатура. Это почти как аналогичное ведомство в Англии, только с другими методами работы.

Машина неслась по трассе как катер по водной глади озера. Постепенно смеркалось, в районе Ярославля солнце почти закатилось.

-Хорошо, что дорогу сделали, - произнес Эд через час после своей последней реплики.

-А кстати, - ответил ему пока ещё не спящий Ваня, - как так получилось, что ты осел в России?

-Ну я же был, по факту, Министром Магии.

-Но ты-то потом мог уехать куда хочешь?

-Почему не уехал? Да потому что в России работается легче. Тут гораздо меньший контроль за тем, кто что растит и кто что копает. Можешь хоть автоматы в гараже собирать, если про этого никто не знает, или даже траву выращивать на балконе, только фитолампу поставь. А я - садовод никудышный, вот и все сначала покупал за адекватные деньги, а потом - втридорога из Англии и Норвегии при том же качестве.

-А кстати, как часто ты используешь все эти языки?

-Ну, примерно, говорю на каждом из них с определенными людьми. С Рэем, например, на немецком, с Кудлингами - на английском, с Гронским и с тобой - на русском, со своими источниками дохода, так их назовем, - на норвежском. На украинском сейчас я почти не говорю, а латинский меня только для того, чтобы перед тобою выпендриваться. Кстати, до тебя со своими я часто на английском говорил.

-А научишь меня немецкому? Ну, то есть, несколько фраз основных покажешь? - попросил его Ваня.

-Да вообще без проблем, - ответил Эдмунд, - прямо сейчас?

-Ну так почему нет - самое время!

-Ну как скажешь, как раз перед всеми будешь выпендриваться.

Проехав Ярославль по мосту через Волгу, Эд сказал:

-Сейчас будет плохая дорога и очень петляющая. В принципе, можно было бы сделать нормальный автобан, только не делает никто. Ну да ладно, что там с немецким?

-Ты обещал, - напомнил Ваня.

-Короче, язык сам не такой сложный, по сложности примерно такой же, как английский, пусть и правописание сложновато, но это только на первый взгляд. Ты даже некоторые слова бы понял, поскольку ты знаешь английский. Начнем с приветствий. Wieheißen Sie - это как Вас зовут. Повтори.

-Wieheißen Sie, - произнес Ваня.

-Вот так, - произнес Эд, - и ты отвечаешь: "Ich heißeIvan".

-Ichheiße Ivan, - произнес Ваня.

-Да, вот так. Дальше - фраза, которой можно народ пугать: "Ichfreue mich Sie kernenzulernen" - то есть, приятно с Вами познакомиться.

-Ichfreue, - начал произносить по слогам Иван, но запутался. Эдмунд его поправил:

-Ichfreue mich Sie

-Ichfreue mich Sie, - ответил ему Ваня.

-Kernenzulernen.

-Kernenzulernen. Ich freue mich Sie kernenzulernen, - произнес Иван по-немецки, выговорив каждое слово.

-Дальше. Пока - это Tschüs. В смысле "до свидания".

-Tschüs, - повторил Ваня.

-Дальше - самая смешная фраза. "Желаю удачи" - это viel Glück. Буквально, это "много удачи". Ну и "передавай привет" - это viele Grüsse, то есть "много приветствий".

-VielGlück и vieleGrüsse, - произнес Ваня.

-Да, Вань, молодец, правильно. Вообще, в немецком все просто с произношением - все как пишется, так и читается, а к тому, что много букв, можно привыкнуть. Конечно, да, в немецком есть говора, как в русском, как, например, тот же вологодский окающий говор.

-Кстати, Эд, ты не окаешь, - заметил Ваня.

-Так я там только с тобой и говорю на русском, со всеми остальными - на английском, немецком,норвежским и всех остальных языках. Но хорошо, что в немецком нет такой вещи, как в английском, где гласные читаются абы как, и нет звука th, который попробуй выговори.

Ближе к ночи они поехали мимо Сергиева Посада и попали в район Москвы. Окраина встретила их темнотой и высоченными домами по сорок этажей. Между этими бетонными коробками улицы, кроме Ярославского шоссе, были недостаточно хорошо освещены. Такие многоэтажки как железобетонные столбы вздымались в ночное небо, закрывая половину его.

-Страшно, наверное, жить в таких домах, - произнес Иван, только что проснувшийся и признавшийся к стеклу.

-Да уж, хорошо, что мы живём в Вологде, - ответил ему Эдмунд, - просто понимаешь - все это просто бизнес - просто разогнать экспатов по своим углам. Десять лет пройдет - и все эти районы, где новой инфраструктуры строится очень мало, превратятся в гетто. Ещё хорошо, что мы ночью приехали: утром в Москве с машиной вообще ловить нечего.

"Сколько тут всего", - подумал Ваня, когда проезжал по городу. Машин на ночных улицах было мало, но многие здания мелькали огоньками. Мимо Ивана, когда машина ехали вдоль набережной, в потоке пронесся длинный дом, на котором светилась всеми цветами длиннющая бегущая строка. На конце широкой дороги был виден издали мост через Москву-реку, за которой после развязки была заметна высокая кремлевская стена. Машины неслись в центр по ночному шоссе.

-Что-то мы петляем, - произнес Теодор сзади.

-А тут быстрее, произнес Шилов, остановившийся на перекрестке с набережной, - да и вообще - когда ещё по ночной Москве покатаемся?

С наступлением зелёного через полтора минуты Эд поехал через мост. Сидящий слева от него Ваня сразу заметил справа фарватер реки, набережную, пешеходный мостик и Храм Христа-Спасителя, а справа - Кремль и дворцы в нем. Откуда-то с Болотного острова слышался шум от ночного клуба.

-Большая деревня, - произнес Эдмунд, - пусть тут так красиво, но все равно большая деревня. Особенно по окраине это видно.

-А что тогда, по-твоему, не деревня?- ответил ему Иван, выпрямившийся в кресле.

-Придет время - покажу тебе самый красивый город, - ответил ему Шилов.

Проехав мимо стеклянного моста, Парка Горького, стеклянный мост и Министерства обороны, он повернул на Садовое кольцо, он произнес:

-Все, почти приехали.

Через несколько минут перед ними появился высотный дом в двадцать пять этажей. В свете фонарей он казался небольшой, но высокой крепостью с зелёной крышей, из которой как массивные бастионы виднелись подъезды, разделенные на уступы и несколько башенок. Много окон светилось по всем этажам, контрастируя с черно-синем ночным небом. Пожелтевшие стены также отсвечивали жёлтым.

-Старый совдеповский дом, - критически охарактеризовал постройку Шилов, выйдя из своего "Мерседеса", и добавил для Вани, - все, Вань, приехали.

Иван в тот же момент открыл дверь и вылез вон. От многочасового сидения и непрерывной езды у него сразу же закружилась в голове и из глаз посыпались искры.

От этого он встал, тупо уставившись куда-то вперёд.

-Ты цел? - спросил его Шилов, заметив это.

-Да все нормально, Эд, - ответил Ваня, - просто голова закружилась.

Он ещё постоял несколько секунд, приходя в себя. Немного погодя, Эдмунд ему сказал:

-Кстати говоря, завтра мы едем к Гронскому, надо нам с тобой ему показаться и тебе документы сделать.

-Он из Ирака приехал? - спросил его Ваня, неся рюкзаки в квартиру.

-Ненадолго -да, пока у него отпуск. Ему надо скоординировать нашу работу.

-Кстати, а почему ты считаешь дом таким стремным?

-Зайдем сейчас в подъезд - увидишь, что он на глазах крошится. Может, сам дом-то и красивый, только вот реконструкция по нему плачет.

Попав внутрь, Иван заметил, что подъезд был отделан мрамором разных типов и что потолки опирались на высоченные своды. Все его внутреннее убранство переливалось в свете массивной железной люстры.

-А тут красиво, - прокомментировал Ваня просторный холл, по которому он шел со всеми остальными, - как во дворце.

-Тоталитарная архитектура всегда красивая, - ответила ему Гренни, медленно движущаяся сзади, - тем более, Сталин любил готику.

-Конечно, можно было бы купить новую квартиру, - сказал Шилов с чемоданами, - да только вот мы бываем здесь недели две в году, так что это была бы просто блажь. Но за то у нас вид хороший.

Той же ночью Ваня был поселен в комнате Теодора, который переехал к Эдмунду.

Часть 5 Глава 4

Следующее утро началось с солнца, заглянувшего в панорамное окно. За ним город уже кучковался в пробках, люди разъезжались кто куда. От лезущего в глаз светила было жарко и душно. С двадцатого этажа были видны кучки домов, расстилающиеся далеко вокруг. Москва, если смотреть из этого места, казалась бескрайним морем бетона и кирпича, на котором как на водной глади собирались блики.

-Доброе утро, Вань, - тихо произнес Эдмунд, войдя в комнату ребенка и взмахом волшебной палочки включив кондиционер, - скажи же, правда большая деревня?

-Ну, с деревней не идёт ни в какое сравнение, - вместо приветствия ответил ему Иван, - кстати, доброе утро.

-Помнишь, нам к Гронскому ехать? Так вот, предлагаю выехать днём, ближе к обеду. Все равно ехать далеко, за МКАД, и мы сегодня, как и вчера, приедем на ночь глядя, но без пробок.

Закончив с приведением своего подопытного в порядок, Шилов предложил ему:

-Ладно, что это мы тут? Пошли лучше кофе попьем.

-Это у него такая привычка из Норвегии, - прокомментировал Теодор, откуда не возьмись появившийся из-за угла, - там же они чай не пьют, а пьют кофе.

-Кстати, Тео, будь добр, поставь нам чайник, - попросил его Эдмунд, как вдруг к нему на телефон поступил звонок от Столяровой.

-Погоди-ка, - сказал он Ване, после чего пошел у самый дальний угол квартиры.

Встав у окна своей комнаты, он взял трубку.

-Эдмунд, привет. У меня тут появилась одна мысли, -говорила ему Нина, - ты уж скажи, как тебе она.

-Привет, - отозвался ей Шилов, - что же, рассказывай.

-Я тут проанализировала ситуацию и пришла вот к чему. Надо либо возбуждать уголовку на Гадюкину, либо объявлять Ваню мертвым.

-Да что ты такое говоришь?! - в шоке ответил Эдмунд.

-Ну а что? - ответила ему Столярова, - пора закрывать вопрос, - смерть инсценируют только тогда, когда в какой-то локации стало слишком много врагов и что у этих врагов длинные руки. Так было и в твоём случае.

-В моем случае я вложил в свою реинкарнацию кучу сил и трижды продумал план. Да и вообще, я про Ваню никому не вру, выдаю его пусть только в случае необходимости, но только за того, кто он такой на самом деле.

-Тут суть вопроса немного другая, - попыталась объяснить ему Столярова, - об этом казусе в школе не говорит только ленивый. Все тыкают на Гадюкину, а директор не даёт никаких комментариев, мол, "Нам запрещено об этом разговаривать". О Ване он говорит, мол, много пропускал, ну и все на этом. Есть конкретные свидетели - историчка, как раз та, которая мне сигнализировал о том, что случился казус. Ее практикант записал все на видео.

-Видео по интернету гуляет? - спросил Шилов.

-Нет пока. Запрещено об этом говорить под страхом отчисления.

-Только я вот одного не понимаю, - произнес Эдмунд, опершись на подоконник, - не понятно ни то, как мы объявим о том, что он якобы умер, ни то, как заводить дело.

-Что не так, Эдмунд? - спросила у него Нина, - скажем все, как можем.

-Даже не знаю, как это будет выглядеть, - сказал Эд, пройдя из угла в угол своей комнаты и,неодобрительно взглянув на подслушивающего Ваню, - что это тогда будет? "Ваня лох, объелся блох, сел на лавочку и сдох?"

-Не, ну обязательно так, - ответила ему Столярова, - скажем, как есть. Типа Гадюкина - это маньячка-убийца, психопатка типа, закопала Ваню в снегу и он там то ли насмерть замёрз, то ли задохнулся. Ну или другую какую причину - например, поражение лёгких в пятьдесят процентов или сердечная недостаточность, потому что организм в это время работал на износ и сам себя сжёг. У него же есть проблемы с сердцем?

-Да это очевидно, - ответил ей Шилов, - мы уже работаем над этим. Только если ты хочешь объявить его мертвым, то можно, чтобы все было без последствий, сказать либо а-ля "Сел на лавочку и сдох" либо никак. Да и вообще, не надо этого делать. Постфактум у нас писать историю не получится. Мне и то инсценировать смерть было очень сложно, хотя я проработал план вплоть до мелочей и занимался им год.

Нина в ответ ничего не сказала. Шилов, никак не угоманивающийся, все ходил взад-вперед. Закрыв от лишних ушей дверь, он продолжил настаивать на своем:

-Уголовку, в принципе, объявить возможно, но нереально по факту. Тогда надо будет миллион раз ездить в Саратов и миллион раз переделывать всё документы. Как из этого следует, все это будет происходить постфактум.

-Но ведь у него накануне пропали документы! - вставила Столярова, - это же реально - завести дело об убийстве человека без документов! Пусть враги будут наказаны!

-Враги уже сами себя наказали, - ответил ей Эд, - а то, что документов не было, мы не докажем. Значит, вся ситуация равносильна тому, что Гадюкина прихлопнула комара. Вообще он прав, этот директор, - произнес он, взяв паузу и подумав немного за нее время, - тут всем надо молчать в тряпочку. Не дай боже слухи поползут по городу или видео по "Ютубу". Нам сейчас не нужно привлекать к себе лишнее внимание. Да и вообще, такое ощущение, что они со временем сами объявят его мертвым, мол, "сел на лавочку и сдох". Не дождавшись никакого ответа от Столяровой, Шилов произнес:

-Что же, до связи, придумайте что-нибудь ещё. Короче, со временем вопрос решится сам собой, и нам без разницы как.

Положив трубку, он вышел из комнаты и пошел на кухню.

-Так что там с кофе? – спросил он у Тео, стоявшего у плиты. Тот на минуту отвлекся от телефона, прекратив набирать текст на экране.

-Кстати, Эд, - перевел тот тему, - Кудлинг спрашивает, когда вы приедете.

-Пиши, что в ближайшие дни. Вообще, надо бы ему самому позвонить.

Обойдя Теодора вокруг стола, Эдмунд насыпал кофе в кофемашину и включил ее. Через несколько секунд после исходящего оттуда лязга две чашки были поставлены на стол.

-Вы уже поели? – спросил Шилов, смотря в телефон.

-Ну да, как бы, - ответила ему мать, появившаяся из последней комнаты.

-И какие у вас планы?

-Ну не знаю, пока вас не будет, придумаем.

Ваня, в мгновение ока появившийся в дверях, а потом и за столом напротив Эда, отпил кофе из чашки.

-Это у него из Норвегии такая привычка, пить кофе, - пояснила Елена.

-Ну да, там же чай не пьют, а пьют только кофе, - ответил ей сын, - вообще, не будь я зельеваром, я бы даже там осел. Там единственный минус – только, что все очень дорогое, хотя и зарплаты большие.

Эд смотрел в телефон и параллельно пил, а Ваня смотрел ему в рот.

-Еще удивительное дело, - произнес Шилов, - когда дом в Вологде перестраивали, я решил делать его на такой, более минималистичный лад. А частные дома, которые тогда строили, выглядели откровенно похабными.

Не став развивать свой рассказ, он перевел тему и сказал:

-Короче, Вань, думаю, надо ехать прямо сейчас. Ехать, сразу скажу, нам будет далековато.

-Мы едем домой к Гронскому? – спросил Иван.

-Да, туда. Еще раз скажу – мы тебя ему покажем, запрос на документы оформим и сразу, по блату, сделаем визу на год.

Жара внизу, на Кудринской площади, чуть спала. Час-пик прошел, и дорога была относительно свободной. Редкие деревья на тротуарах создавали минимальную тень, казавшись песчинками в сравнении с гигантскими домами в стиле ампир. На одном из таких слева от высотки виднелась большая синяя вывеска «Стоматология Министерства Обороны». Увидев ее, Шилов произнес:

-Кстати, тебя бы на зубы отправить.

Часть 6 Глава 1

Наступил следующий день.

Ваня выглянул в окно. Город расстилался высокой, но неравномерной застройкой во все стороны. Сталинские дома рядками стояли вокруг Кудринской площади, уходя неглубоко к центру. Сразу за ними шла более хаотичная городская застройка: так, рядом с восстановленными дореволюционными домами соседствовали позднесоветские панельки и те же "сталинки". Сразу за ними виднелся Кремль, отличающийся своими красно-зелеными башнями и старинная застройка в нем. Москва-река, ограниченная бетонными набережными, отражала яркий и теплый солнечный свет.

-Ну что, Вань, как тебе Москва? - спросил Эдмунд, незаметно подкравшийся сзади.

-Эд? - оглянувшись через плечо, сказал Ваня, - доброй утро, ты не постучал.

-Извини, думал, ты спишь. Я там уже все собрал, я же, как ты знаешь, два раза сплю. Пошли завтракать, пока они не проснулись? Может, не будем их дожидаться?

Не дождавшись ответа, Шилов отправился на кухню. Ваня пошел за ним.

-Так что, Вань, как тебе Москва? - спросил Эдмунд ещё раз.

-Даже не знаю, - начал Ваня, думая попутно, - в принципе, нормальный город, только вот я метро немного побаиваюсь.

-А, я его тоже немного боюсь, - ответил Шилов, - скрежетает больно стрёмно, да и в принципе оно стремное.

-Как думаешь, оно красивое?

-"Тоталитарное" метро всегда делают красивое, - ответил Эдмунд, - в Лондоне такого нет. Но оно тут, пусть и красивое, но довольно обшарпанное. И поезда соответствующие.

Он, налив кофе, сел за завтрак, который разогрел Ваня.

-Как думаешь, а какой город самый красивый? - спросил он.

-Сегодня я покажу тебе самый красивый город, или даже два, - ответил Эд.

-А какой город тебе больше всего нравится?

-Ну, думаю, это или Ганновер, или Солсбери, куда мы сегодня поедем. В Москве центр, в принципе, тоже неплохой, но Москва это, скорее, город гастарбайтеров. Все туда ездят, чтобы тут подняться, равно как и я.

-А нелюбимый?

-Это однозначно Волгоград. Гигантская кишка в семьдесят километров. Тем более тот район, где я жил в детстве. Это был вообще отшиб, буквально тричетыре дома в чистом поле со школой и садиком. Особенно я не любил эти, как их, заводы. Они спускают свои отходы ночью, и на всю округу стоит такая вонь! Этот гребанный пролетарский Волгоград! И Саратов твой, наверное, туда же, только без заводов.

Немного погодя, Шилов сказал:

-Предлагаю, Вань, выехать пораньше, не дожидаясь этих всех. Сейчас разбудим их и скажем, что мы поехали и что пусть они нас не провожают. Приедем в аэропорт раньше - нам же лучше.

Увидев Ивана и Эдмунда парадно одетых, Теодор сказал:

-Вы решили нас не ждать?

-А чего спать? - ответил вопросом на вопрос Шилов.

-А мы хотели вас до вокзала подвезти.

-Слушай, Тео, давай мы сегодня как-нибудь сами. Занимайтесь пока своими делами.

Его мать, подошедшая через некоторое время, сказала:

-А, вот оно что, а я-то думала, чего это они так рано?

-Мы поедем, мама, - ответил ей Эд, оттаскивая чемодан в коридор.

Перед выходом из квартриры перекапывая рюкзак, он бубнил себе под нос на англо-русском:

-Так, паспорт взял, английский паспорт взял, норвежский взял, права, карточки, ноутбук, альфацелон и бетацелон в чемодане. Что ж, мы, пожалуй, поехали. Ну что, Вань, готов?

-Готов! – радостно ответил Иван.

-Тогда погнали.

Проводы проходили весьма странно. Эдмунда и Ваню провожали как на войну. Василий все утро ходил и нервничал, а старушка стала перед входом в аэропорт лить ручьем слезы.

-Эдмунд, не могу… - причитала она, уткнувшись в сына.

-Ну мам, - ответил тот, - я всего лишь по работе туда еду, - отвечал ей сын.

-А если тебя там не примут? Что ты тогда будешь делать?

-А тогда я полечу к бошам, а там посмотрим, что будет. В конце концов, они точно знают, кто я такой. Если провалюсь, чур меня, то попрошусь у Гронского на вакантное место в Европарламенте – ему там как раз нужен толковый человек.

Шилова тяжело вздохнула. Эд ей ответил:

-В конце концов, с чего ты взяла, что меня там возьмут? Все заинтересованы в моем опыте. В Нортенфорте уже есть могила Снегга.

-Счастливо, - ответила она, немного успокоившись и обняв сына и внука.

Незадолго после Эд позвонил Кудлингу. Трубку взял его сын, Амициус.

-Алло, здравствуй. Дядя Эдмунд, - сказал он.

-А, привет, Амициус. Отцу трубку дай. Как сам, как мама?

-Нормально.. Все хорошо, как говорится, мир, дружба, жвачка.

-А, ну это хорошо. Дай там отцу трубку.

Кудлинг-младший, взбежав по лестнице и быстрым шагом пройдя по коридору, заскочил в кабинет отца. Тот, сидя в своем кресле и перебирая немного бумаги, говорил с женой.

-Ну что скажу, Астория, сказать, что сейчас у нас день сурка... крышу плоховато платят.

-Так акцентируйся на их конкурентах, заставь платить... - отвечала Астория.

-Если бы так все легко и просто, - вздохнув, ответил ей муж, - один отец знал, как на них грамотно наезжать, а с ним я как-то не хочу связываться. Хотя, в принципе, можно связаться с Тео и с его помощью пилить бюджет в министерстве, не обязательно нашем, в нем как раз проснулась тяга зарабатывать. Но отец его уже озадачил.

-А как же Шилов, он же Сьюман?

-Он особо не стремится делать деньги, ему на жизнь хватает. Он и так у нас миллионер долларовый, ему на жизнь хватит.

-Хотя по тому, как он выглядел, когда нас учил, так нельзя было сказать.

-Это он просто не хотел, чтобы его заставили делиться. В принципе, он уже тогда был богатенький, просто складировал деньги под подушку.

Тут в комнату вошёл Амициус и, протянув телефон отцу, произнес:

-Папа, тебе мистер Шилов звонит.

-А, вот как, ты у меня, значит, сегодня секретарь. Четвертый раз телефон несёшь, - произнес Серпент, прислонив трубку к уху и жестом показав сыну, что он свободен. Шилов ему сказал:

-Серпент, это ты? Привет.

-Здравствуй, Эдмунд. Ты едешь?

-Да, уже еду. К обеду буду. Ждите.

-Тебе четыре часа лететь?

-Ну да, буду к часу в Лондоне, ещё два буду ехать к вам. Короче, ориентируйтесь, что к трем четырем я буду у вас.

-Хорошо, Эдмунд, будем тебя ждать.

Через два с половиной часа, сидя в самолёте, Иван спросил:

-А кстати, Эд, а кто такой этот Амициус?

-Это сын Кудлинга. Скоро ты с ним познакомишься, а там и сойдетесь.

Немного погодя, он во время взлета добавил:

-В принципе, вы с ним по-любому сойдетесь. Его как воспитывают? Мать у него - не как дед. Она воспитывает его в манере в духе "Будет конфетка - и друзья найдутся". Он, скорее всего, попытается найти подход к тебе согласно такой тактике. В принципе, учить тебя жизни - не моя задача, но скажу тебе, как я заводил друзей. Я находил единомышленников в каком-то деле или тех, кто этим самым делом интересуется. Общие интересы - ключ к успеху. Главное, чтобы реакция твоих новых знакомых была предсказуема. По крайней мере, скажу тебе так: кто не пробует, у того не получается.

Смотря в меню, Шилов произнес, глядя на напитки:

-Думаю, бухать сейчас не лучшая идея. Тебя не тошнит?

-Нет, не тошнит, - ответил Ваня.

-Хорошо, что не тошнит. Я до определенного возраста вообще летать терпеть не мог.

Заказав два сока и протянув один Ване, Шилов произнес:

-О, кстати, не зажмодились на свежачок. Тогда давай, за удачный полет.

-За удачный полет, - ответил Ваня.

Через три часа Ваня, избавившись от дремоты, взглянул в окно. Стюардесса поанглийски объявила о посадке.

-Это, Вань, ты что-то более-менее понял?

-В основном да. Говорит, что прилетаем в "Хитроу" и просит пристегнуть ремни, разгромить окна и двинуть столики.

Через некоторое время он спросил:

-А кстати, Эд, как думаешь, у меня нормальный английский?

-Да вполне нормальный, Вань. Например, у меня, когда я приехал в Англию ещё ребенком, он был в два раза хуже. Разговаривать можешь. Если что, то я нахожу на тебя заклинание синхронного перевода.

-А это как, Эд?

-Ты начинаешь думать на том языке, который слышишь, и ассоциируешь слова со своим родным, тем самым непроизвольно учишь язык. Потом, когда сам говоришь, слова сами генерируется в голове на нужном языке и с нужным произношением. Короче говоря, ты воспринимаешь определенный язык как его носитель. Нужная вещь, тебе в учебе по-любому пригодится. Кстати, все, садимся.

Самолёт плавно приземлился на взлетно-посадочную полосу и подъехал к аэропорту Лондона.

-Ну, Ваня, добро пожаловать на загнивающий запад, - иронично произнес Шилов-старший, когда они прошли паспортный контроль, - но пахнет, если что, достаточно сладко.

Они быстро вышли наружу, в пригород Лондона. Из него они на скором поезде добрались до вокзала "Паддинктон" и стали искать маршрут до Солсбери.

-Ну что, как тебе Лондон? - спросил Эдмунд, когда они сели в очередной скорый поезд.

-Очень нравится. В жизни не видел ничего подобного, - с горящими глазами ответил Ваня.

-И это только начало, Вань, - сказал Эд, - я вижу, ты восхищён. Да, центр тут действительно хорош. Ужинать давай будем у Кудлингов, кроме того, мы только что обедали.

Спустя некоторое время в дороге Эд сказал:

-Короче, Вань, надеюсь, ты помнишь, что я тебе рассказывал про Кудлингов.

-Да, Эд, помню.

-Сейчас мы поедем к ним на смотрины. За день до учебы предлагаю приехать в Лондон. Тогда я устрою тебе экскурсию.

Эдмунд после недолгой остановки в Рединге стал натаскивать Ваню:

-Короче, Вань, чтобы вкратце рассказать тебе о менталитете англичан, я расскажу тебе соответствующий анекдот. Короче, Вторая Мировая Война закончилась, и один американский солдат поехал домой на поезде. Идет – видит, что все места заняты, только одно свободно – там купе, где сидят старушка, старичок и собачка. Просит сесть: «Уважаемая, дайте я сяду!», на что получает ответ от бабки: «Вы, американцы, очень грубы». Продолжает прения: «Пожалуйста, дайте мне сесть! Я полгода воевал, я очень устал, мне нужно сесть!» А бабка ему отвечает: «Вы, американцы не только очень грубы, вы еще и надоедливы! Не видите – тут сидит моя собака!» Солдат ей говорит: «Ну пожалуйста, ну дайте мне сесть! Я тоже люблю собак, у меня у самого дома их две!» И, как только эта бабушка что-то промямлила, он взял ее собачку да и выкинул в окно.

А старик ему и отвечает: «Я, конечно, не разделяю ее позиций, но я позволю себе заметить, что вы, американцы, и вправду многое делаете не так. Вы, например, ездите не по той стороне улицы и держите вилку не той рукой. Так вот, сейчас Вы выкинули в окно не ту сучку!»

Шилов стал ржать над своей же шуткой. Ваня слегка улыбнулся.

-Еще у них, - сквозь смех продолжил Эдмунд, - очень своеобразный юмор. Не такой, конечно, как «Колобок повесился», но типа как «Наркоманы не шутят, они прикалываются». Ну то есть опять же - не рассказывай им русские анекдоты, они все равно их не поймут. Они вежливые и сдержанные, если особо вредные, то соблюдают этикет строго. Кудлинг-младший, то есть Серпент, с этим не заморачивается. Кроме того, среди англичан встречаются трудолюбивые особи, как те же евреи или американцы.

Через час электричка подошла к Солсбери.

-Еще раз, Вань, что ты скажешь Кудлингу, когда он придет?

-Здравствуйте, Мистер Кудлинг, - ответил Ваня.

-Правильно говоришь. И еще – по этикету, руку первым тяну я, - произнес Шилов, после чего, засмеявшись от своих слов, добавил, - хотя, конечно, какой там для него этикет? Ты б его рожу видел! Без смеха часто смотреть невозможно.

На такси Шиловы доехали до поместья Кудлингов.

-У Кудлингов деревня - вообще жалкое зрелище, не то, что у нас, - сказал Шилов, посмотрев на пару-тройку сиротливо стоящих домов.

-Что интересно - у них дом, как и у нас, через мост, - заметил Ваня, глядя на дворец.

-Это закономерность почему-то есть такая: у всех волшебников дома стоят через какой-то мост. У Кудлингов - мост, у нас - мост, даже у Столяровой дом через мост через железную дорогу. А про рожу, ну, про что я тебе раньше сказал, - вздохнув, объяснил Шилов, - что поделаешь - война заставила его повзрослеть; а игры во взрослых, уж поверь мне, никому не идут на пользу. Так что впасть в детство в последние годы у него были все основания. Да и во время войны он был настоящим героем - так что не станем осуждать.

Часть 6 Глава 2

-И не говори, - ответил Эдмунд, - это ты ещё его внутри не видел. Гигантомания, пусть и красивая, но явная.

Строение возвышалось над лесными холмами. Вокруг родового гнезда был разбит парк, поражающий воображение своими масштабами. Где-то за ним виднелся склеп Кудлингов. Это все Ваня увидел с горки неподалеку, где проходила дорога, по которой он ехал. К главному зданию, центральному элементу архитектурного ансамбля, прямо к главным воротам вел мост, под которым еле текла река, больше напоминавшая болото. Двигаясь по мосту с Эдмундом, Иван заметил, что всю местность покрывал непролазный лес с многоэтажными соснами – только небольшая полоса была прорублена на окраине внутреннего дворика.

-В принципе, не думаю, что Серпент будет зацикливаться на традициях, - ни с того ни с сего сказал Шилов, - война, как-никак, сильно повлияла на его характер. Да и потом-то, это не Вельзус, который в свое время был просто невыносимый.

-Это ты к чему, Эд? – спросил Ваня.

-Да так, Вань, мысли в слух, - ответил Эдмунд, - но я тебе с уверенностью могу сказать, что Серпент более либерально настроен, чем Вельзус. Хотя, если посмотреть на Амициуса и Серпента в детстве, так и скажешь, что два сапога пара.

Они подошли к воротам. Эдмунд сказал:

-Не замечал, почему я ничего не ношу с коротким рукавом?

Ваня напряг память и ответил:

-Да, есть такое.

-Теперь, чтобы ты знал, скажу тебе, что там татуировка. В виде змеи и черепа, все никак не получается вывести. У Кудлинга есть такая же. Она связана еще с Предводителем и самими Дружинниками, про них тебе я уже рассказывал. Зачем это все? Затем, что тут была их штаб-квартира. И вход в нее был по этой татуировке. Смотри, - и Эдмунд провел рукой между прутьями решетки ворот. Они открылись.

-Да я и знал. Мне Тео рассказал. Ещё говорит, ты ее стёр.

-Татуировку-то я стёр, но функцию свою она до сих пор выполняет. Временами она бывает видна, но очень-очень слабо.

-А Вельзус, как я понимаю, был твой однокурсник? – спросил Ваня Эда по дороге.

-Да, так и было, - ответил тот, - был мелкий мажорик, прямо как и его сын в свое время.

На удивление, вход в поместье отдельно смотрелся не так пугающе, чем все оно в целом.

Через полторы минуты на входе появился Серпент Кудлинг со своим сыном Амициусом.

-Привет, Серпент, - вытянул Эдмунд руку для приветствия, - сто лет не виделись!

-Это точно! – ответил Кудлинг, - как я вижу, ты пришел не один.

-Знакомься, это Иван. Твой будущий крестник. Помнишь, мы условились крестить детей друг у друга?

-Есть такое. Пошли, покажу тебе, что изменилось. Амициус, займись пока нашем гостем.

Взрослые ушли внутрь особняка. Дверь в каменном проеме со скрипом закрылась, издав под конец грохот. Солнце палило на удивление жарко для Англии, усугубляя безветрие.

-Как тебя зовут? – задал Иван шаблонный вопрос с явным русским акцентом, посмотрев на Кудлинга-младшего. Тот переминаться с ноги на ногу, не издавая ни звука.

-Я – Амициус, Амициус Кудлинг, - ответил быстро парень, - а тебя как?

-Иван Эдмундович Шилов. Будем знакомы, - с трудом разобрав акцент, ответил Ваня и протянул руку. Амициус удивился, но пожал ее.

Ваня продолжил:

-Ты извини, что я так туго соображаю, мне просто надо привыкнуть к вашему акценту. Я же до этого только по учебникам учил английский.

Амициус отозвался:

-Ничего страшного. Мне тоже тяжеловато тебя понимать.

После этого дети некоторое время смотрели друг на друга. Иван бросал на нового знакомого изучающий взгляд, а тот будто не замечал этого. Он первым нарушил тишину, сказав:

-Пойдем, я покажу тебе наш парк?

-Конечно, пошли посмотрим, - ответил Ваня, по привычке думая рад каждым словом.

Они пошли по аллее вглубь сада. Спустя какое-то время Кудлинг спросил:

-Правда, что Эдмунд - новый профессор в "Нортенфорте"? Просто новости часто узнаю по телефону, когда на громкой связти говорят.

-Да, так и есть. Только вот говори помедленне, пожалуйста.

-А я – Кудлинг… - парень не стал описывать подвиги и состоятельность своего рода, - мой отец – Серпент, а моя мать – Астория. А кто твои родители?

-Мой папа – Эдмунд, ну и все, наверное. Ты же его знаешь?

-Ну да, более-менее знаю. Он к нам раз в год приезжал.

Ваня и Амициус подошли к концу большой поляны из газона сбоку от дома, где была посажена и выросла зелёная живая изгородь. Редкие цветы и деревья на фоне нее серьезно контрастировали, показываясь своими светлыми и яркими частями, не сходящимися с общей темно-зеленой массы кустарника.

-Интересно, а как это вы поддерживаете такую красоту? - поинтересовался Иван, - домовые эльфы, как говорит Эд?

-Да, они, - ответил ему Кудлинг, продолжая движение.

-А сколько их?

-В смысле?

-Сколько их надо на такой большой дом?

-Ну как, - немного подумав, будто подсчитав число эльфов в уме, ответил Амициус, - максимум, сколько я видел - эльфов пятьдесят. В среднем, где-то здесь есть пять-десять дежурных эльфов каждый день.

-А вы им платите?

-Ну, не знаю, не могу точно сказать. Как-то я пока не контролирую эти вопросы. Но вообще, по закону, мы должны им платить.

-В другой стороны, Эд говорит, что они неохотно берут деньги.

-И они, согласно истории, в начале века бастовали против законов, дающим каждому из них вольную.

-А, ну да, ведь им было бы тогда очень проблематично найти работу или вообще некуда идти.

Кудлинг через некоторое время сказал:

-Но никого из них ты не увидишь. Они очень неохотно показываются на глаза. Ято сам их всего пару раз видел.

-А что они из себя представляют?

-Выглядят как бездомные, только очень маленькие. Постоянно где-то возятся, а когда ничего не делают, отец говорит, или пьянствуют, или где-то в подвале дебоширят.

Через несколько секунд Ваня только улыбнулся от этой фразы, выпустив из себя смешок:

-Дебоширят! А ещё, наверное, эльфиные бега там, какие ещё другие игрища, типа как голодные игры...

-Ну, не знаю, может, папа подтвердит, может, у него в детстве такое и было, - будто не поняв шутки, объяснил Амициус, и, показав на длинную аллею, сказал, - нам туда. Там моя любимая аллея, часто там бываю.

-А куда мы идём?

-К саду.

Дети повернули с круглой клумбы, к которой подошли, на длинную тропинку.

-Ничего себе, - от удивления произнес Ваня, посмотрев в разные стороны.

Дорожка была обсажена гигантскими кипарисами, метров по двадцать каждый. Своими ветками они сливались в огромные темно-зеленые громады, создающие тени и все вместе источающие относительно сильный, но приятный запах. Все они были приблизительно одинакового размера и отбрасывали равновеликие тени на светло-серой тропинке. Сама она чуть-чуть закатывалась под горку и заканчивалась островком леса.

-Слышишь, как пахнет? - спросил Амициус.

-Еще как, - ответил Ваня, попутно то и дело вертящий головой во все стороны.

-Вот за это-то я и люблю это место. А ещё тут можно сесть под дерево и тебе не будет ни жарко, ни холодно. А кстати, посмотри ещё налево.

Слева от дороги на гигантской газонной площадке были высажены самые разные цветы. Своими верхушками они сливались в еле видную в профиль мозаику. Она пестрела самыми разными красками и была ограничена такой же живой изгородью, как и на входе в парк.

-А ведь да, очень красиво, - нахваливал пейзаж Ваня, - а кстати, все хотел спросить.

-Что? - спросил Амициус.

-Хотел спросить про твоего деда. Эд о нем как-то раз рассказывал, но я не вдавался в подробности.

-А, про деда... - ответил Амициус, сначала замявшись, будто вспоминая ответ, - что касается деда - я его ни разу в жизни не видел. И как-то не стремлюсь.

-Вот как, - ответил Ваня, ненадолго задумавшись.

-По факту, для меня дед - это твой Эдмунд. Я его достаточно для этого знаю.

Кстати, пришли. Сад, в который они свернули с кипарисовой аллеи, был удивительно ухоженным. Тропинки в нем были четко прорежены, а на грядках и в газоне росли самые разные растения.

-А что тут растет? - задал Ивана очередной вопрос.

-Да, сам не знаю. Потом у мамы спросим, - ответил Кудлинг, - здесь я не вникал. Но мне тут, тем не менее, даже больше нравится.

Где-то неподалеку послышалось журчание струи.

-Фонтан там? - спросил Ваня.

-Да, фонтан. Расскажи лучше, как там ваша деревня, - попросил Амициус.

-Ну слушай, Амициус, - ответил Иван, - я приехал из Кукобоя, ну это рядом с Белогорским, то есть-.

-Да это я знаю. Это рядом с "Белогорским", Эдмунд раньше там работал. Всегда там хотел побывать!

-Я бы тоже. Эдмунд объявил мне, что как у него будут там дела, он возьмет меня с собой туда на экскурсию.

По щебенчатой дорожке они дошли до фонтана. Из белого мраморного основания била та самая струя воды. У его основания разгуливал павлин.

-Ничего себе, у вас даже павлины есть! – удивился Иван, - интересно, а их пощупать реально?

-В принципе, да, - ответил Кудлинг, только вот у меня никогда не получалось. Быстро бегают.

-И хвосты они свои показывают?

-Да, показывают, но только отцу. Мне не показывают. На меня они обиделись за то, что я за ними гоняюсь.

-А кстати, что за птичка такая? - спросил Иван, показав на птицу в кроне одного из деревьев.

-Ну-ка, дай присмотреться, - сказал Кудлинг, после чего, разглядев создание в дереве, произнес - эта птичка - щур.

-Дикая?

-Да, дикая. Они как фазаны, которые у нас тоже есть, только всеядные. Как куры.

Ване это место напомнило Парк Горького в Москве. В нем был похожий фонтан, вокруг которого расстилались цветы.

Прошло достаточно много времени - Ваня никуда не торопился и не смотрел на часы.

-Что-то наши задерживаются. Обед-то уже готов, как ты говоришь. Позвоню-ка я Ивану.

Набрав Ваню, он по-русски сказал ему:

-Алло, Вань, говори Скорпиусу, чтобы тот тебя назад вел. Обед уже готов.

-Да, Эд, идём, - ответил Иван и положил трубку.

Немного погодя, Эдмунд сказал:

-Как-то они долго. Слишком долго для того, чтобы что-то осматривать.

-А, это мой, наверное, по душам говорят, - предположил Серпент,- даже не знаю, откуда у него такие замашки, но ладно, главное, что не в деда.

-Это точно, хорошо, что и Иван не в деда, - ответил Кудлингу на это Шилов, - хорошо, что Теобальд в нем не отражается. А вообще - кажется, странный у них разговор задался. Будто мой твоего допрашивает; я же видел - мой - слишком открытый, твой - слишком закрытыйю

-Не поспоришь - из их дружбы выйдет какая-то гремучая смесь, - добавила Астория.

-Да уж, будто допрашивает его, - предположил Шилов, - а мой не гнется. Так и чувствую: или врет, или не отвечает ни в какую. А Амициус действительно от него не отстанет.

Часть 6 Глава 3

-Хотя почему ты так резко считаешь, что история - это просто сказки? - спросил Амициус по пути в дом.

-Так ее же пишут победители, и все это понимают, - объяснил Иван.

Они вдвоем шли по гравийной дорожки мимо самого дома. Их окружал газон и некоторые цветы вокруг, но не деревья, как у фонтана и на входе в сад. Вечерело. Солнце стало постепенно рыжеть в своем закате и сваливаться далеко за лес, оставляя после себя все нарастающую с каждой минутой тьму и огромные тени.

-И все-таки, кажется, она в меня верила, эта историчка, - сказал Иван через некоторое время, - она одна не забраковала меня как безнадёжный случай. Она даже внимание на меня обращала, я всегда хорошо отвечал на ее уроках.

-Тебе повезло с ней, - ответил Кудлинг-младший, - может, именно она для тебя тогда была таким светом в конце туннеля.

Внезапно он перекинул руку на плечо Ивана. Тот, на свое удивление, не шарахнулся от этого, а даже расслабился под ее весом. "Быстро ты вошел ко мне в доверие", - на секунду подумал он в тот момент, но быстро расслабился и стал идти более податливо, подстраиваясь под шаг нового знакомого.

-Более того, может, жив я сейчас именно благодаря ней, - сказал Иван.

Справа от них шли длинным, местами прекращающимся рядом окон, закругляющихся к верху. На некоторых из них были открыты форточки, через которые сочилась духота внутри, смешиваются с запахом зелени и вечера позднего лета. В той комнате был зажжён свет и громыхали тарелки, расставляемые на стол. В верхних стеклах виднелись края люстр, освещающих пространство внутри.

-Это там столовая? - произнес Ваня.

-Да, это она, - ответил Кудлинг.

Преодолев серую стену с такими рядами окон, мальчики подошли к главной двери.

Сразу за ней Ване в глаза бросились причудливые интерьеры дворца. Пол был выложен из сверкающего паркета, выложенного замысловатым рисунком. Стены бежевых, коричневых и других пастельных тонов от передней переходили сначала в проходную залу, на стенах которой было развешено несколько гобеленов и где на потолке горела люстра, а потом в ответвления в другие части здания и по прямой в железную лестницу, петляющую под высоченный потолок под прямым углом.

По мере следования ооо входа к кухне мраморная аркада в прихожей сменилась на купол в центре. "Как же светло," - подумал Иван в тот момент, до этого выдав лёгкое ругательство на русском на входе, выражающее невиданное удивление.

-Ты ещё наверху не был, - ответил на такие слова Амициус, - там у нас, конечно, поскромнее немного, но выглядит все более гармонично. Хоть я и не знаю русского, но по твоей реакции все понял. Комнату мы тебе потом выберем.

Пройдя в столовую, стенкой отделанной от кухни, Ваня увидел не менее впечатляющую обстановку. Сама она показалась Ивану похожей на прихожую, только с гигантскими окнами по краям вместо двери. На стенах, помимо шкафов и полок разной длины и размеров, висели картины, на которых были изображены разные места, но не было ни души, не смотря на подписи.

-А куда на них пропали все люди? - спросил Иван.

-А, это они обиделись и ушли, - объяснил Амициус, - обиделись на нас, что бывший неволшебник в доме. Но ты не обижайся на них сильно - погундят себе где-нибудь в сарае и вернутся на прежние места.

Взрослые тем временем собрались в обеденном зале и только что приступили к еде. Эдмунд сидел в углу стола, накрытом белой скатертью, в том же темносинем костюме, в котором и приехал. Он был полностью занят приемом пищи и никак не отреагировал на пришедших. Серпент пришел за стол в том же виде, в котором и встречал Шиловых, только распустил волосы так, что они ему казались до плеч. Астория, жена Серпента, пришла на поздний обед в черном платье до щиколоток с белым кружевным воротничком. К ее разговорам со всеми и было приковано основное внимание.

Взрослые будто и не заметили детей, оставив им две тарелки с едой и продолжив свои разговоры.

-Говорила же этим карликам - не трожьте вы своими экспериментами десерты, от этого у вас они гораздо хуже получаются, - сказала Астория, попробовав сладкое.

-Куда же им без их выпендрежа, - ответил ей Серпент, - они же, когда комментируешь их стряпню, обижаются.

-Все-таки, как по мне, у Эдмунда печево гораздо лучше, - ответила ему жена. Шилов, усердно работавший вилкой в своем углу, слегка покраснел и в ожидание приятных отзывов еле видно высунулся, вытаращив глаза.

-Это у нас в крови, - заскромничал он в ответ.

-А немцы в этом реально что-то знают, - ответил Серпент, - да, Эдмунд?Хлеб у него, конечно, просто торт, а не хлеб, настолько воздушный получается.

-Иван подтвердит, - ответил ему на то Эд и переадресовал вопрос к Ване, - да ведь?

Тот, не проронив ни слова, кивнул.

-Будет случай - наделаю пирогов, - пообещал Шилов, - только вот эльфы меня на кухню неохотно пускают и смотрят на меня там неодобрительно. Как ты, Серпент, говоришь, они жалуются, что я там оставляю после себя погром.

-Ну, это правда, хотя и ты, когда в первый раз работал в "Нортенфорте", нас за километр отгонял от своей лаборатории. И именно поэтому согнал нас нас первом курсе в этот подвал вместо светлого на втором этаже.

-Да ведь, я-то узурпировал этот кабинет и использовал его как свою лабораторию, - ответил Эдмунд, - впрочем, думаю, вы на меня за это не в обиде. Кстати, портреты опять объявили нам бойкот.

Он показал на стену на одну из пустых рам, где на месте портрета оставался лишь фон-натюрморт.

-Ха, они постоянно устраивают нам бойкот, - усмехнувшись, ответил Серпент, - в последнее время - вообще по любому поводу, лишь бы он был.

-Просто вредные, в общем, - ответил ему Шилов.

-Ну, короче, да, - согласилась Астория.

Заметив, что Иван и Амициус стали более вялые, Эдмунд сказал:

-Ребята, можете не ждать нас, идите сразу спать. А то вижу - вы на ходу спите.

Не сказав ни слова, дети поднялись со стульев напротив Серпент и ушли вдвоем по своим делам. Шилов в это время предложил:

-Ну что, может, под конец по маленькой?

-Да что мелочиться, по пиву давайте. Кстати, Эдмунд, где пиво? - ответил ему Кудлинг-старший, а сам сходил к серванту и достал оттуда пивные кружки.

-А, вот оно, - сказал Шилов, за время приворота успевший метнуться ко своим вещам и вернуться с бутылью, - вот оно - свежачок от этого года.

-Ну так что, давайте? - с горящими глазами подала голос Астория, пока Эдмунд разливал напиток по большим бокалам.

-А вот и она - главная алкашка, - подшутил над женой Кудлинг. Та в ответ показала мужу язык и села на место. Умильно улыбнувшись от увиденного, Шилов произнес:

-Говорил же, что пиво полезно беременным. А она за год вошла во вкус и не выходит из него уже как одиннадцать лет, - сказав это, он достал волшебную палочку из кармана брюк и четыре раза произнес над бокалами, - рефриджио.

-Ну, вот теперь холодное, - произнес Кудлинг.

-Ну что сказать, - произнес Шилов, находившийся в том углу стола, где стоял и разливал пиво до этого, подняв свою кружку вместе со всеми и произнеся:

-За встречу.

После этого по небольшому кругу пронесся еле слышный звон полных пивных кружек.

-Пока наши спят, имеем право, - произнес Серпент, - да, Астория?

-Почему бы и нет? - ответила девушка, поправив прическу.

-Тут у нас есть даже такая песня, мол, губит людей не пиво, - ответил Шилов, сев с кружков в свой угол.

-Устраивать Амициусу ванны в пиве - как раз твоя идея, - ответил Серпент, - своему ты делаешь то же самое.

-Кстати, он сам на это подсел, - вставила Астория про мужа.

-Так точно, устраиваю, да и ещё как, - ответил Эдмунд, перекинув ногу на ногу, - а что, раз оно выводит из организма токсины, укрепляет иммунитет, улучшает состояние кожи, и все такое? Так что, как говорится, губит людей не пиво. Ещё по одной.

Эдмунд поднялся и стал разливать напиток по бокалам ещё раз. В это время Амициус спросил Ивана вполголоса, стоящего на лестнице и обозревавшего ситуацию:

-Что, бухают?

-Еще как, - ответил Ваня. услышав звон в очередной раз.

-Ладно, пошли найдем тебе комнату, - ответил Кудлинг, двинувшись вперёд по лестнице.

Амициус зажёг свет на ней, и в лампах на стенах блеснули жёлтые огоньки. Железные ступеньки звенели под весом Ваниных шагов, покрякивая вместе с перилами. За широким окном, таким же, как и в столовой, уже давно стемнело, а черный лес вдалеке поглотил солнце, оставляя лишь узкую полоску света. Огоньки лампочек отражались в зеркалящем стекле, контрастируя на фоне серо-коричневых стен.

-А сколько у вас комнат, интересно? - спросил Ваня, пройдя несколько пролетов.

-Штук двадцать будет, - ответил Кудлинг, - сразу тебе все не покажу, у нас тут много всего.

Включив свет в коридоре на третьем этаже, он произнес:

-С электричеством тут в принципе не очень, так что не жги свет лишний раз.

-А у тебя где комната? - спросил Иван, идя по коридору.

-У меня - если от лестницы пойти налево, как мы сейчас. Родители - в мастер-спальне, это если бы сейчас мы пошли прямо. Я как раз слева от них. Эдмунд - не знаю, где он сейчас поселился, как раз сейчас посмотрим.

-Тут как раз, наверное, десять комнат, - предположил Иван.

-Мы сейчас как раз заняли пять из них.

-А что в остальных?

-Там, в основном, хлам, который никто не берется разобрать. Но внизу там ещё одна столовая, хранилище, библиотека и кабинет отца. Там у нас ещё одна уборная. Ванная комната рядом с кухней и столовой внизу, если свернуть налево.

Пройдя по длинному коридору, они дошли до тупика, заканчивающегося балконом, около которого были расположены три комнаты.

-Смотри, Эдмунд там, - сказал Кудлинг, посмотрев в открытую дверь слева и закрыв ее, - там - я. А крайняя комната, наверное, твоя. Пойдем посмотрим.

В небольшой комнате на углу поместья одно окно выходило на лес слева от двери, а другое - на главные ворота. Уже давно стемнело, и Ваня лег на кровать, ожидая, когда Кудлинг освободит душ.

-Чего? - спросил Ваня, пробудившийся от внезапно наступившего сна.

-Ты смотри, не засни, - сказал ему Амициус, - все , спокойной ночи.

-Спокойной ночи, - ответил ему Иван.

Следующий день начался для него с затянувшегося тучами небом. Ночная гроза, раскаты которой отгремели за два часа до рассвета, сошла на нет, будто обещав вернуться. Лес через большое деревянное окно казался не одним сплошным кордоном, как в Вологде, а большими пятнами на равнинах. Луговая трава в полянах зеленела где-то вдалеке, но запах от нее доходил до поместья, смешиваясь с местным разнотравьем. Выпавшая роса никак не хотела таять, оставляя весь газон вокруг мокрым и таким же пахучим.

В комнате, в которой спал Ваня, было еще достаточно темно. Сквозь пасмурное небо до земли почти не доходило тепло, львиная доля которого рассеивалась по дороге. Иван сначала подошёл к окну и на несколько секунд вгляделся в пейзаж, а потом, переодевшись сел в кровать и стал греться дальше. Его покой нарушил звон колокольчика, доносящийся откуда-то снизу. Послышался топот по лестнице.

-В чем дело? - спросонок с русским акцентом спросил Амициуса Ваня. Кудлингу показалось это смешным.

-В чем дело, в чем дело, - передразнил он, после чего продолжил захлёбывается в смехе. Иван, не услышавший того, что он сказал, спросил еще:

-Так чего в этом смешного?

-Ты бы себя со стороны видел! - ответил ему Амициус, - я иду такой по коридору, и тут ты такой, выходишь, хлопнув дверью, и говоришь басом: "В чем дело?"

"Да что он шпрехает?!" - подумал Ваня. Он никак не мог привыкнуть к беглости языка, хотя ещё вчера говорил на нем достаточно борзо. Переварив и осмыслив слова Кудлинга, он произнес с нормальным акцентом:

-А, извини, просто в языках запутался. Так и не могу привыкнуть, что бы говорите так бегло. Так что такого произошло?

-Ты про что? - ответил ему Амициус, после того, как извлёк последний смешок.

-Что там звонит?

-А, это эльфы объявляют, что завтрак готов. Пошли давай, а то они не любят, когда едят не по графику.

Они вдвоем пошли по длинному ковру в коридоре, освещаемом электрическими лампочками. Свет от них разбавлял темноту, идущую с улицы. Стены, бежевобелые сверху и обшитые деревянными панелями снизу, время от времени сообщались арками.

-Осторожно, - предупредив Кудлинг Ваню, когда тот чуть не ударился в одну из них.

-А, извини, - ответил тот.

Дойдя до лестницы, Амициус сказал:

-В принципе, у нас в доме особо не побегаешь. Будешь бежать и торопиться - обязательно или в такую арку врежешься, или на дверь налетишь. Или если где-то, где никто не ходит, то там как в музее - на пути хаотично стоит всякое старье, которое выкинуть жалко.

Кудлинг стал спускаться по лестнице и уже изчез за поворотом, как вдруг из своей комнаты вышел Шилов.

-Привет, Вань, - сказал он по-русски, - ты идёшь завтракать?

-Да, Эд, - ответил ему Иван, как вдруг Эдмунд усмехнулся, качнув головой, и сказал:

-Что ты сейчас сделал - вообще был номер! Ты бы видел! Идёт он такой по коридору, а тут выходишь ты, хлопаешь дверью и басом говоришь: "What the matter?" Вообще, я столько сейчас с этого ржал, ты бы знал! А я ещё думаю, типа, что ты там ему пытаешься донести по-русски?

-А что? Я его напугал? - спросил Иван.

-Не, ну не напугал, наверное, - почесав затылок, произнес Эд, - он сначала просто тебя не понял, а потом решил, что это смешно, кто его знает.

-Так что я сделал не так? - удивлённо спросил Ваня.

-Да никто про это не говорит, - объяснил ему Эдмунд, - все нормально, так же к новому языку привыкал. Пусть мы с матерью его учили долго и упорно, все равно по приезде понимали только друг друга. Так и ты: когда учил английский в школе, ты понимал только своих одноклассников, потому что все вы говорили с одним акцентом.

-Но я же вчера говорил на нем нормально?

-Ну потому что, наверное, ты вчера наслушался, как я говорю, - сказал Шилов, а потом, посмотрев по сторонам с руками в карманах, иронично и со смешком продолжил, - я тебе гарантирую, что ты к седьмому курсу русский окончательно забудешь. Я вот его, например, почти забыл, и только сейчас к нему опять привык. Придется обратно отвыкать.

Ваня ничего не ответил. За окном лоджии в конце коридора посветлело, и временами через облака показывался кусочек неба.

-Ты пойдешь на завтрак? - спросил Эд.

-Ну да, - ответил ему Ваня.

-Так пошли, пока карлики не сказали "хватит". Сейчас они стали особо вредные, нежели лет двадцать-тридцать назад.

-А как ты понял? Они же на глаза не показываются?

-Если их Кудлинг не строит, то да.

-Тогда как понять, что они злые?

-Ну, например, если где-то на чердаке или в подвале дебоширят, то они на нас обиделись. Или если, например, сдачу не отдают хозяину. А верх злости - это подбросить в чай Кудлингу амортерцию. Например, сейчас это вполне вероятно, так как в доме бывший неволшебник. Ладно, давай пошли пока.

Они двое спустились по железной лестнице. Проходя мимо окна, Эдмунд сказал:

-Холодновато сегодня. Даже в Вологде так не всякий раз.

-В Москве был прямо курорт, - прокомментировал Ваня.

Спустившись, они пришли в просторную двухэтажную залу с колоннами на входе. Там стоял длинный стол с множеством стульев, а по краям стояло несколько диванов, кресел и столиков. Стены украшала скромная, но многочисленная лепнина, стены были отделаны деревом и местами мрамором.

На некоторых стенах висели квадратные гобелены.

-Как интересно сделано, - под впечатлением от увиденного произнес Ваня.

-В Вологде внутри все сделано по образу и подобию. Замечаешь? - спросил Шилов.

-Ну да, - заметил Иван.

-Все реконструировал один и тот же архитектор. Я его послал восстанавливать "Нортенфорт" и проводить реконструкцию здесь. До этого он у меня строил, а я ему говорю: "Делай как в Норвегии". Потом я сам вносил правки в проект. И кстати, вход, как ты помнишь, у них тут вообще другой.

После лестницы они повернули налево и пришли в менее парадную столовую.

Карлики уже накрыли там завтрак: на нескольких тарелках была разложена яичница с гренками, на более больших лежали фрукты. Рядом со всем этим на салфетке по центру стола стоял заварочный чайник.

-Да уж, чифир сейчас в тему, - произнес Эд, увидев стол, где Кудлинг-старший уже пил чай. Подойдя к нему и сев напротив, Эдмунд произнес:

-Серпент, кажется, эльфы тебя подтравливают.

-Да мне уже ничего не будет, - ответил тот, не отвлекаясь от своего занятия.

-Опять они амортенцию тебе подсунули. Причем даже мою, гады такие.

-А может, перевыгонять всех через одного? - спросил Кудлинг.

-Да пусть живут. Готовят и убирают - и ладно. А тащить ваше добро им особо некуда.

Через несколько минут в столовой появились Астория и Амициус. Женщина в том же платье, что и вчера вечером, шла сзади сына.

-Привет, - сказал ей Эдмунд.

-Привет, - ответила она и села за стол рядом с Серпент. Кудлинг-младший сел рядом с ними. После этого все приступили к трапезе. Ваня поглощал яичницу, закусывая ее бутербродом с паштетом и запивая кофе.

-Нет от Протуса новостей? - спросила Астория.

-Нет пока, - ответил Шилов, - но могут быть в любой момент.

В зале горел свет, из-за которого теплая комната контрастировала с холодным пространством за окнами. Огоньки лампочек отражались в них, также отзеркаливающих все остальное внутри.

Покончив с едой, Шилов подозвал к себе Ваню, спросив его:

-Короче, Вань, Протус может объявить о своем приезде в любую минуту, и у меня дел полно. У тебя есть на сегодня какое-то планы?

-Ну, Амициус по дому обещал поводить.

-Ну иди, - ответил Эд, нависший над ребенком и говорящий почти шепотом, - только оденься потеплее, ладно?

-Хорошо, Эд, - ответил Иван.

-Тогда увидимся, - произнес Шилов, подхватив ребенка сзади за спину и прижав его к себе. Отпустив его из своих объятий, он добавил напоследок, - смотри, себя не разнеси.

С этими словами он ушел по лестнице наверх. Покончив с едой, Ваня сказал Амициусу:

-Что-то не хочет дождь заканчиваться. Что делать будем?

-Да не знаю, - ответил тот, доедая, - пошли хоть, дом тебе покажу.

Тот, покончив с завтраком, поднялся со своего стула и пошел в сторону главной залы и лестницы. Ваня, догоняя его, спросил Асторию:

-Мэм, а куда ставить тарелки?

-Оставь так, - ответила она, - эльфы все сами разберут.

Вслед за отставшим от Амициуса Ваней пошел и Серпент. Он был чуть выше Шилова и такой же по телосложению, но блондинистый. Двигаясь громкими широкими шагами, он обогнал Ивана и направился в свой кабинет.

Догнав Кудлинга-младшего на лестнице, он спросил:

-Куда мы идем?

-Да так, - ответил тот, - на второй этаж. Там как раз все самое интересное.

Поднявшись, они повернули направо и, недолго идя по коридору, еще раз направо.

-Это библиотека, - показал помещение Амициус.

В длинной комнате, обшитой панелями из разной древесины, с бежево-белым потолком, окнами из черного дерева и такого же цвета паркетом, стояло множество рядов шкафов и стеллажей. Они были достаточно высокие и выстроенные в длинную шеренгу. От них образовывалась тусклая холодная тень, закрывая книги внутри. Вдоль стенки линейкой стояло несколько стульев, на одном из которых лежал черный ящик.

-В принципе, библиотека как библиотека, - прокомментировал Кудлинг, - ничего особо интересного.

-Интересно, а почему все портреты пустые? – спросил Ваня, глядя на массивные пустые рамы на стенах.

-А это так давно. В один прекрасный день они просто взяли и ушли; и большие их никто никогда не видел.

-И куда делись?

-На чердаке, видать, прячутся. Они все такие же, как и эльфы. Тоже какие-то вредные.

Заметивший кейс на стуле, Ваня спросил:

-А что это?

-А это саксофон, - объяснил ему Амициус.

-Это ты играешь?

-Да, я. Тебе что-нибудь сыграть? – спросил Амициус, направляясь к инструменту.

-Ну да, - ответил ему Ваня, - а стены? Может, отец услышит?

-А стены толстые, никто ничего не услышит.

Кудлинг-младший аккуратно достал саксофон из чемодана и начал протирать его запчасти влажной салфеткой.

-А дашь подудеть? – вдруг спросил Ваня, вставший у Амициуса над душой.

-А, ну хорошо, - отозвался тот, - только дай протру.

После этого он стал собирать верхнюю часть.

-Вот смотри, эта деревяшка – трость, - объяснил он, - весь звук идет именно благодаря ней. Обычно она делается из камыша, бука или аналогичного материала. Сейчас мы вставим ее в мундштук, в который вставим лигатуру, и можно будет играть.

-А ты же его каждый раз протираешь?

-Да, каждый. Вне зависимости от того, кто играл. Так, начнем с тебя.

Сказав это, Кудлинг достал из чемодана еще одну деталь и повесил ее Ване на шею, объяснив:

-Эта штука – крепление. Называется гайтан. Теперь мы на нее ставим сам инструмент.

Повесив инструмент на подставку, Амициус схватился за Ванины руки и стал из правильно расставлять:

-Сверху четыре таких белых кнопки – на них ставишь левую руку. Снизу еще три кнопки.

-А как в него дышать? – задал Иван резонный вопрос.

-Смотри. Нижнюю губу подгибаешь и кладешь мундштук на нее. Сверху прикусываешьи накрываешь верхней губой.

-А дышать-то как?

-Как говоришь, наверное. Дыши в таком же темпе.

С нескольких попыток выполнив инструкции, Ваня подумал: «Поехали» и, облизав губы, с помощью щек дунул в инструмент.

-Не надувая щеки надо дуть. Может, вряд ли у тебя в первый раз получится что-то, похожее на музыку, - прокомментировал Скорпиус, - но все же попробуй.

Изо всех сил работая щеками, Ваня одновременно дунул в мундштук и нажал на кнопку, со временем переместив палец на другую. Его руки мгновенно стали потными и холодными, а звук вышел похожим на нечто среднее между гудком парохода и клаксоном автомобиля. Надувая щеки, Иван из всех сил старался дудеть в инструмент. Из него выходили в зависимости от клавиш то переливающиеся, то прерывистые гудки. Амициус, смотря на это зрелище, несколько раз пускал смешки.

Ваня, спустя полминуты такого музицирования, вошел в положение и стал стараться дудеть еще сильнее, не согласовывая нажатия клавиш со вдохами и выдохами. Звуки выходили то плавные, то прерывистые, разной высоты и грубости. Все они дались ему с трудом. Незадолго до того, чтобы сдать инструмент обратно, Иван попытался выдуть красивый звук, но пальцы соскользнули с обозначенных Амициусом позиций и сползли куда-то вниз. Из-за этого финальные гудки получились прерывистые.

Весь красный, Ваня снял с себя саксофон и, немного отдышавшись, произнес:

-У меня просто с дыхалкой не очень.

-Да ничего, у меня тоже, - ответил ему Кудлинг-младший и, прикрепив гайтан к себе, еще раз протер трость и, вставляя ее на место, сказал, - кстати говоря, для новичка у тебя получилось очень хорошо. С учетом того, что ты только пять минут играешь, ты смог хоть какие-то звуки издать.

Навешивая на себя инструмент, он произнес:

-А теперь дай я сыграю что-нибудь членораздельное.

Взяв в зубы трость на мундштуке, Амициус заиграл пьесу, которую знал без нот.

Первые ее аккорды пронеслись по Ваниным ушам отстраненно и летяще, как луч света на ясном небе. Они перекатились в более низкую мелодию, черкдующую минор и мажор. Она, как вступление, прозвучала готично и напомнила Ивану менор и его окрестности. На ум сразу пришел густой лес с полянами, который он видел в закатном солнце вчера и в хмурых утренних тучах сегодня утром. Будто катаясь то вверх, то вниз, музыка перегибалась, как башни поместья во вчерашних ранних сумерках, возвышающиеся на разном уровне.

Далее Ване, стоящему рядом, качающемуся из стороны в сторону и с ноги на ногу, показался облепивший холмы лес, прозрачные река и озерца в нем. Музыка еще запетляла, будто обволакивая эти места и подчеркивая выпуклости, сливая все наряду с менором в единую панораму, охватывающую много километров вокруг. Амициус играл, с легкостью перебирая расставлеными пальцами по корпусу, вдыхая при этом бесшумно и без труда. Через него, бывшего примерно такого же роста, как и Ваня, резонировал звук, заставляя так же переминаться с ноги на ногу. Пьеса закончилась так же, как и началась: плавно взлетевшим и покружившим как муха, а потом расплывшимся в воздухе звуком.

Доиграв, Кудлинг отставил в сторонку инструмент и снял с себя подставку для него.

-Что, нравится? – спросил он взахлеб смотревшего на его исполнение Ваню, который даже после окончания не мог оторвать от него и инструмента глаз.

-Да, еще как! – радостно ответил тот, поправляя на себе рубашку, - здорово!

Тем временем Кудлинг протер трость и мундштук еще раз, после чего положил их в кейс в специальный карман. После этого он разобрал инструмент на запчасти и аккуратно сложил его туда же.

-Интересно, а почему именно он? – спросил Иван.

-Ну не знаю, - задумчиво ответил ему Скорпиус, поправляя воротничок на своей рубашке, - так получилось. Так получилось, что он мне еще с детства так сильно нравился, что у меня так же, как и у тебя, ум зашел за разум. А мама всегда хотела, чтобы я на каком-нибудь инструменте научился играть - типа для общего развития. И прихожу я к маме и говорю, мол, хочу научиться на нем играть. Она сказала: «Можем устроить».

А отец еще, узнав о моей идее, пришел ко мне и сказал: "Зачем это тебе? Если хочешь на чем-то научиться играть, то лучше с клавишных начни! В твоем возрасте мне скрипку навязали, я год отучился, потом настоял чтобы бросить и с тех пор за километр ее обхожу!" Но я настоял.

Они двое постепенно вышли из библиотеки и стали двигаться дальше по коридору. Кудлинг продолжил свою легенду:

-Так вот, первое время мы саксофон арендовывали, а потом, через года полтора, и вовсе его купили. Так я и стал играть.

-А со скольки лет ты играешь? – спросил Ваня, засунув руки в карманы.

-Ну, лет с шести. Это я так, чисто для баловства.

-А что это ты сейчас играл?

-Знаешь, не самый популярный композитор и не самое известное сочинение. Я, конечно, могу еще много что играть, но сейчас, так сказать, навскидку, я вспомнил и смог уверенно сыграть именно это.

-А что еще играешь?

-Да, знаешь, много чего. Только давай про это как-нибудь потом, как я ноты найду.

-А, ну давай.

Произнеся это, Ваня нащупал в кармане фольгированный мешочек. Достав его и показав его Кудлингу, он спросил:

-Жвачку будешь?

-А, ну давай, - ответил ему Амициус, - жвачка сейчас мне редко перепадает. Вообще, интересно, смысл ее жевать, если ее все равно проглатывать нельзя?

-Ну, наверное, чтобы изо рта не пахло, когда зубы не почистил, - выдвинул свою гипотезу Иван.

Пройдя неспешным шагом по коридору, устланному коричневым ковром, он спросил Кудлинга, глядя его белые ноги:

-А тебе не холодно в шортах? Может, пойдешь переоденешься?

-Да ладно, у нас не так холодно, - ответил тот, - спасибо, что беспокоишься.

«Интересно, а что с погодой? – спросил Иван сам себя вслух по-английски.

Астория, в тот момент проходящая мимо, ответиал ему, остановившись рядом с детьми:

-Дождь уже прошел, - ответила она, показав детям в окно, - можете и на улицу пойти. Да и вообще – вечером тепло будет, как и вчера.

Стуча невысокими каблуками, она подошла к балкону напротив лестницы. Дети приблизились к ней.

-Будете какао? – спросила она их, - у эльфов еще пирог есть, они как раз просили кого-нибудь попробовать.

Иван, спавший на ходу из-за низкого давления и давно хотевший взбодриться, обменявшись с Амициусом вопрошающими взглядами, ответил женщине:

-Да, мэм, спасибо.

-Тогда приходите через двадцать минут в столовую, - ответила она, лучезарно улыбнувшись.

Незадолго до того, как она ступила на лестничную площадку, Ваня спросил:

-Мэм, а можно один вопрос?

-Да, спрашивай, - ответила ему Астория. Дети подошли к ней поближе.

-А куда делись все портреты?

-А знаешь что? Они разбегаются в разные комнаты, куда редко заходят, и выходят на свои места только на ночь.

-А какие это комнаты?

-Сложно сказать. Они обижены и на меня в том числе.

-Ладно, спасибо, - ответил ей Иван.

Двигаясь по коридору вправо, он спросил у Амициуса:

-Интересно, а сколько лет этому дому?

-Ну, думаю, лет шестьсот-семьсот, - предположил Кудлинг-младший, - он построен еще при Вильгельме Завоевателе.

-А сколько реконструкций было?

-Было десять реконструкций и реставраций точно. Изначально поместье было построено в неоготическом стиле, но потом оно вместило в себя и черты некоторых других стилей, например, барокко и классицизма – все зависит от года перестройки.

Звучно идя по железной лестнице, Иван ни с того ни с сего сказал:

-Как же все-таки интересно соприкоснуться с историей.

-Я тебе еще много расскажу, - пообещал ему Скорпиус, - я вообще в ней много чего знаю.

-И какая эпоха любимая? – с паром у рта продолжал расспрашивать Иван, - Древний мир? Или Средневековье? Или Наполеоновские войны? Или Вторая Мировая Война?

-Думаю, что Древний мир и Средневековье, - ответил ему Кудлинг, - по ним я прямо специалист. Лекции даже всем читаю про этих древних мужиков. Да и в них с историей магии во многих местах темы повторяются. Если мы поедем в Стоунхендж, то я тебе там проведу отдельную экскурсию.

Придя вниз, где уже рассвело, мальчики сели за длинный стол в холле, накрытый скатертью. Астория только что поставила на него чашки с какао и тарелки с пирогом.

-Вот вы и пришли, - отозвалась она, когда дети сели за стол.

Поправив платье, женщина встала рядом с Ваней и, произнесла:

-Ты ведь Иван, верно?

-Да, мэм, - ответил ей Ваня.

-Помнишь, тебя Эдмунд просил потеплее одеться?

-Сейчас я поем и пойду оденусь.

-Ну забудь. И кстати, Амициус, тебя это тоже касается.

Довольная собой она уже перестала стоять у них над душой, и, развеваясь двелинной юбкой, в конце концов осталась русыми Амициус до плеч и белым воротником на шее и груди. Иван и его новый друг приземлились за стол и, приступив к трапезе, стали обсуждать друг с другом планы на дальнейший день.

-Что это с ним? – спросил Шилов сам себя вслух, идя с Серпентом по лестнице, - он же, вроде, не по сладкому?

-Ну или ты так думал, что твой не по сладкому, - ответил ему хозяин дома, - может, ты его у себя вообще сладким не кормил. Ну или он за компанию пошел.

-Не, за компанию он никогда не пойдет. Он, если что-то увидит, будет переть к этому как танк.

Произнеся это, Шилов ненадолго остановился. Кудлинг за время этой паузы произнес:

-Умеет мой заговаривать зубы. Раз - и разговорил его.

-Вообще, удивительно, что он так коммуникабельно себя проявляет. Он-то Ваню знает без году неделю, а уже смог его разговорить, как я вижу.

-Да ты вообще много чего не видишь, - предположил Кудлинг, - сейчас они наговорят друг другу таких словес, что у нас с тобой бы волосы дыбом встали.

-Да и хорошо, с другой стороны, что я этого не слышу, - ответил ему Шилов, - вообще, хоть я ему и промыл мозги в свое время, но характер оставил в живых.

Тяжело вздохнув после этого, Эд добавил:

-Вообще, он очень сильный, даже сильнее, чем я. Тяжело ему, наверное, такую голову на плечах таскать: ему столько ножей в спину воткнули, столько раз вытирали о него ноги… так вот он, наверное, опять боится, что ему в душу нагадят.

Двое мужчин смотрели вниз на зал, в котором дети пили какао с пирогом. Периодически вдоль стола, за котором они сидели, мелькала Астория, стуча каблучками.

-Вообще, надо уметь доверять людям, - закончил свою мысль Эдмунд, - так жить, с такой головой на плечах, на самом деле очень тяжело, по себе знаю. Да, конечно, наглым и вредным тоже надо уметь быть, но и доверять тоже надо. Мне бы хотелось с ним строить отношения на доверии. Оно у него ко мне пусть, может, и есть, но он с возрастом научится этому, я надеюсь. Извини, если учу жизни.

-Да ведь в обязанности крестного, наверное, входит учить своего подопечного жизни? – спросил Серпент и, задумавшись, добавил, - тогда я-то чему его научу? Я, считай, жизни не видел; а из той, что видел, сомнительный опыт получился; и передавать его ни к чему - жизнь ему сама научит рано или поздно.

-Да, наверное, - произнес Эд, и они двое, поднявшись с перил, пошли дальше по своим делам. Как они двинулись, ответил на комментарий Серпента, вздохнув многозначительно, - ну, значит, будете учиться вместе.

Часть 6 Глава 4

Ваня и Амициус тем временем шли под окнами кабинета Кудлинга-старшего по двору. Было немного темно, но свежий воздух ещё исправно дул, будто остужая после горячей Москвы. Солнце все не хотело выглядывать из-за густых серых облаков, нависших над всей округой как тонкие слои ваты. Было прохладно, и лес и парк виднелись в разных сторонах, сливаясь с синевой неба холодными тонами зелёного. Было не сыро и не влажно; не было никаких предпосылок к собирающемуся дождю.

-Ну, что делать будем? - спросил Ваня на ходу.

-Ну, не знаю, - отозвался Кудлинг, - пошли пока придумаем.

Кудлинг шел впереди, не оглядываясь, и не мог придумать тему для разговора. За него это сделал Ваня:

-Что-то холодновато сегодня, - как бы невзначай заговорил он о погоде.

-Да уж, - ответил ему Кудлинг, - но у вас в Кукобое, наверное, так же.

-Ну, в общем, да, - произнес Иван, - у нас, как бы, тоже не особо жарко. И кстати, куда мы идём?

-Да я не придумал пока.

-Ну-ка, погоди...

Ваня отклонился от курса, и Кудлинг-младший на него оглянулся. Они стояли под большим раскидистым деревом, могучие корни которого вылезали наружу и раскрывались вдоль земли на ближайшие три-четыре метра. Трава в этом месте была вытоптана, и лишь несколько одиноких стебельков высовывались из-под бывшего муравейника.

-Смотри, фокус покажу, - произнес Ваня, показав на чёрную кучу.

-И что, ты туда наступишь? - ответил Амициус, - лучше не надо, сразу тебе скажу.

-Да нет, смотри.

Иван вытер руки о штаны и несколько раз легонько постучал о муравейник. После этого он немного помахал ладонями над ним и произнес:

-Пойди, понюхай.

-Что? Это ещё зачем? - спросил его Кудлинг.

-Нюхай давай, пока пахнет, - поспешно велел Ваня, - пахнет резко, но приятно.

Немного не поняв сначала, Скорпиус послушал запах, исходящий от его рук. Он был резкий, пронизывающий весь нос, но и немного приятный.

-Муравьиная кислота, - объяснил Иван.

Он отошёл от тени, оставляемой деревом, и направился к большим раскидистым зелёным кустам ближе к забору, оставив позади ещё одно молоденькие деревце. Листья этих кустов переливались всеми возможными оттенками зелёного и приятно пахли. Принявшие причудливые формы, они образовывали большой кустарник, больший похожий на дерево, но с маленькими листиками. За ними, ближе к веткам, вылезающим во все стороны, показались черно-синие крупные ягоды.

-Это смородина? - спросил он у Амициуса, попробовав одну из них.

-Ну типа того, - ответил тот, стоя в стороне и смотря из стороны в сторону.

-Тут так много ягод! - удивлённо произнес Иван, не останавливаясь в поедании оных, - и вы их не едите?

-Да они кислые, что их есть, - отозвался Амициус.

-Да никакие они не кислые, - ответил ему Ваня.

-Ну, дело вкуса.

Эдмунд и Серпент к этому моменту немного отвлеклись от дел и стали снова смотреть в ажурное высокое окно. Дети тащили друг друга то в один, то другой край сада, ближнего к дому.

-Смотри-ка, как тащат друг друга, - заметил Кудлинг, - твоими любимчиками будут.

-Да это само собой разумеется - как же им ими не стать, раз обоих вынянчил? - усмехнувшись, ответил Шилов, -вообще, честно говоря, учитель из меня никакой, хоть я и проработали им в разных школах и вел разные предметы двадцать пять лет.

-И говоришь, что ничего не знаешь.

-Ну, я-то знаю, - ответил ему Эдмунд, продвинувшись в другую сторону, - они все, вообще, плюс-минус одинаковые. Что в них вложишь, от того они плясать не будут.

После недолгой паузы он произнес:

-Так-то сейчас, во-первых, мы слабо видим, какие у кого способности, и поэтому нам надо будет уходить в общее развитие с равным уделением внимания всем предметам. По сути, сейчас мы там устроим такой детский сад, только более продвинутого уровня и с ночевкой.

-Интересно, а ты любишь детей? - спросил его Кудлинг.

-Ну, как тебе сказать, - задумавшись, ответил ему Шилов, - Ивана и твоего - да, но не более чем детей. Тебя в детстве тоже, так как я твой крестный. Но не более того - ты видел, как я отношусь к ученикам.

-Ты стараешься дружить с ними, да, я видел. Со старшими курсами ты чуть ли не выпиваешь, а с мелкими возишься, как с детьми.

-Ну а я по-другому не умею, - ответил Эд, - здесь надо уметь привлекать внимание и заинтересовывать. Вообще, домашние задания в "Нортенфорте" будут бессмысленны вообще, пусть даже оставленные на необязательной основе - это абсолютная блажь, и никак иначе. В России, где их задают как нигде много, так получают после выпуска из школы ментальных калек, не способных ни на что, кроме обозначенного курса свыше. Спроси Ивана: он тебе ничего хорошего про свою старую школу не скажет. В том числе скажет тебе о том, как он уроки до полуночи делал.

-Вообще, хорошая мысль, - ответил Серпент..

-В Норвегии вот домашних заданий нет в принципе. Это, конечно, у магловских школ, а вот в "Стренгфьорде" бьёт и вбок, и в гриву. Ещё хорошо, что я перед Вельзусом настоял, чтобы ты не ехал туда учиться. А ещё у норвежцев пять уроков каждый день. Мы в "Нортенфорте" сделаем по шесть уроков, но объединим их в три пары, чтобы нагрузка была более адекватной.

-А какую тебе зарплату предлагают?

-Это где-то две с половиной тысячи фунтов. Для России это, конечно, огромные деньги, но для меня, относительно того, что у меня столько набегает за неделю - так, покрывает расходы на мороженое. Поэтому, если мне не дадут ассистента, я бы нанял его сам и отдавал бы ему свою зарплату.

-Интересная мысль.

Серпент, посмотрев на детей, гуляющих снизу и вспомнив, как Шилов спустившись на двор, привлек внимание детей и сообщил им новость о приезде Протуса, желающего его собеседовать, произнес:

-Кстати, интересно получилось, как ты привлек их внимание. Побалакать на немецком - хороший вариант, оригинально.

-Да, вот так это и делается, - ответил ему Эдмунд, - так это и работает, пусть этот фокус стар как мир.

Их прервала Астория. Появившись в дверях, она произнесла:

-А тем временем челядь говорит, что обед готов.

-А, да, хорошо, спасибо, - отозвался Шилов, - я пока приведу ребят, а ты проконтролируешь, чтобы они туда амортенцию не подлили, а то будем еще смотреть друг на друга с влюблёнными глазами.

-Погоди, на тебя же она не действует? - спросил Серпент.

-На меня - да, так как я и изобрел самый используемые сегодня метод ее получения. Да и ноги передо мной раздвигать бесполезно - влюбленность и влечение у меня уже атрофированы.

Жена Кудлинга, усмехнувшись очередной иронии Эдмунда, произнесла:

-Тогда ладно, пойду позову детей.

Она быстрым шагом, постукивая каблуками по черной железной лестнице, спустилась сначала в холл, а затем через прихожую направилась к саду.

-Как ту всего много, - проходя мимо очередной клумбы с кустами, произнес Ваня, - а говоришь, тут смотреть нечего.

-Ну, в ботанике я не силен.

Их прервала мама Амициуса, появившаяся со стороны входа. Ее черное платье едва видно развивалось на лёгком ветру, а волосы по плечи занесло в дону сторону и слегка колыхало.

-Ребята, пойдёмте обедать, - произнесла она, - все готово.

-Да, мама, - произнес Амициус.

-Тогда идите, мы ждём вас.

Они пошли за ней следом. Перед тем, как зайти в дом, у двери Ваня спросил:

-Мэм, как у вас тут интересно. У Вас красивый сад.

-Да, Иван, есть такое, - ответила Астория, - хочешь - я потом тебе покажу, где что растет. Хочешь?

-Да, мэм, - ответил Ваня и, вытерев о коврик ноги, зашёл внутрь поместья и пошел в столовую.

Посе обеда Эдмунд сказал:

-Что-то гномы эти ваши, эти щенки, совсем нас не любят.

-Ты учуял в супе амортенцию? – спросил его Серпент.

-Нет, не амортенцию, у Астории, насколько я помню, всегда было хорошо с зельеварением. Ее чутью можно верить.

-Так что?

-Такое чувство, Серпент, что они у тебя на продуктах экономят. Надо бы мне провести у них ревизию, а тебе - вздрючить их и пригрозить перепороть через одного, если проверяющей комиссии донесут. Кстати, тебе ничего не надо привезти из города?

-А что, ты туда поедешь?

-Ну да, съезжу возьму машину в аренду.

Шилову на это никто ничего не ответил. Подумав немного, он сказал Ване:

-Кстати, Серпент наконец снял свой кирпич с зарядки. Теперь твоя очередь телефон на зарядку ставить. Пошли, я отведу тебя в его кабинет.

-Да, Эд, пошли, - отозвался Иван.

-Иван, приходи обратно, - произнесла ему вслед Астория, - мы сейчас пойдем.

-Да, мэм, хорошо, - ответил, обернувшись, Ваня.

После лестницы они с Эдом, повернув налево, шли сначала по коридору, после чего повернули в небольшой зал. В нем были такое же большие окна, упирающиеся в потолок и такие же подоконники. Стены были отделаны деревянными панелями из ореха, который переливался на слабо уловимом свету и сверкал как мрамор особого вида. Помещение было размером примерно со столовую снизу, где обычно собирались для трапезы. Паркет под ногами был выполнен из красного дерева и так же мраморно сверкал. По центру комнаты, под люстрой, лежал большой коричнево-черный ковер с замысловатыми узорами. В противоположном углу этой коридорой комнаты стояли пара кресел и небольшой столик из черного дерева.

Но самым заметным предметом в таком зале был рояль, стоявший около выхода в коридор с торца. Он был такой же, как и стены – из ореха, и так же переливался своими теплыми коричневыми красками. Около его закрытой клавиатуры стоял пуфик, а на закрытой крышке лежали листы с нотами.

-О, вот и он, - произнес Шилов, отклонившись от рядов окон, подойдя к инструменту и пощупав его, - а я-то думал, куда они его переставили в очередной раз?

После этого он вернулся к Ване, стоящему около ряда окон, и объснил ему:

-Я им его на свадьбу подарил.

-И что, кто играет? – спросил Иван, баловства ради приподняв крышку и пощупав крайнюю справа клавишу.

-Ну, Астория играет. Кстати, это получается у нее очень хорошо. Может, она сыграет вам как-нибудь.

-А ты как его выбирал?

-Да заказал из Москвы, вот и все. Но он оказался хороший.

Через секунду Эд оказался около инструмента, вырвал у Вани крышку и произнес, водя пальцами около клавиш где-то в центре:

-Так, где это было, дай-ка вспомнить.

Нащупав клавишу «си» первой октавы, он сказал:

-А, вот она где! Смотри.

Эдмунд, склонившись над инструментом, принял очень деловой вид. Смочив палец во рту, он пронажимал клавиши «си-ля-фа-до-фа-фа», и потом тихо, своим баритоном пропел: «We will we will rock you».

-Вот и все мои музыкальные способности, - усмехнувшись, произнес он.

Услышав этот опус, Ваня тоже улыбнулся и испустил несколько смешков.

-Тебе смешно? Мне смешней,- так же иронично, как и в прошлый раз произнес Эдмунд, - ладно, пошли.

Часть 6 Глава 5

Поставив в кабинете Серпента телефон на зарядку, Иван разошелся с Эдмундом в разные стороны и спустился к холлу внизу. Накинув в прихожей кофту, он вышел на улицу. На крыльце его уже ожидали Астория и Амициус.

-А, вот и ты, - сказала женщина в черном платье, - что-то холодно сегодня и темно, будто не лето вовсе…

Хоть было всего только часа четыре дня, казалось, что начинало вечереть. Погода нисколько не изменилась с самого утра. Небо опять затянулось облаками и завело свой круговорот ветра. Все деревья из-за его усиления немного задрожали, качались из стороны в сторону своими зелеными шапками.

Понемного волноваться начинал и сосновый лес за забором, казавшийся до этого зеленой стеной.

Иван, засунувший замерзшие руки в карманы, и Амициус шли за женщиной по узкой дорожке под окнами первого этажа, повернув от крыльца налево. Она шла легкой походкой, несмотря на каменистую дорожку и балетки на ногах. Длинная юбка на ней слегка колыхалась ветром.

Повернув за угол поместья, они трое ненадолго остановились, обзирая то, что открылось перед ними. От спуска с горки и до самого края территории парка где-то вдалеке расстелился прекрасный сад. Он был окружен узкими соснами по периметру, и дорожки в нем расходились в разные стороны, образуя лужайки с цветами и газоном и где-то вдалеке, немного пробежав параллельно друг другу, сходились. Иван раскрыл рот от удивления: перед ним предстало целое море самых разных цветов. Своими верхушками они пестрили и уходили далеко вперед, заканчиваясь соснами и фонтаном. Такая монохромная гамма не могла не радовать глаз ребенка. Все хотелось разглядеть издалека: на разных клумбах росли желтые, оранжевые, красные, розовые и другие цветы, разноображивающие и разукрашивающие в свои краски этот серый день, черер которого был с минуты на минуту должен залиться небольшим дождем. Впереди, кроме всего этого пейзажа, были выращены розы в виде вензеля букв D и A.

-Итак, вот мы и пришли, - начала свой рассказ мама Амициуса. Ваня, потерев захоложевший нос, подошел к ней поближе, - вот такой у меня есть сад. Пойдемте, я вам все покажу.

Спустившись с детьми по зеленому скату к первым клумбам, Астория начала свой рассказ:

-Здесь растут самые разные цветы.

Как всегда, запахи слабо доносились до Вани, и он немного стеснялся послушать запах всего и все рассмотреть поближе. Поэтому он присел на корточки, сделав вид, что поправляет шнурок, и будто украдкой попытался вникнуть в сладковатый аромат одного из них.

-Вообще, существует такой язык цветов, - произнесла женщина, оглядевшись по сторонам и увидев, как Иван тайком ото всех нюхает цветы, - он появился из-за того, что в старину люди часто скрывали свои чувства и вели себя наигранно, и выражали себя каждый по-разному, в том числе и через цветы. Взять, например, Викторианскую Англию или какую еще страну того периода.

Заметив, что Амициус в этот момент пошел куда-то в другую сторону своим ходом, женщина переглянулась с Иваном, натужно поднявшимся от грядки, и сказала, поведя бровью:

-Ты ведь понимаешь, о чем я?

-Да, мэм, - ответил тот, отвлекясь от красно-розовых бутонов.

Поправив волосы до плеч и улыбнувшись, Астория произнесла:

-Тогда пойдем дальше, здесь еще много всего!

Они вдвоем двинулись дальше по саду. Кудлинг-младший ходил где-то вдалеке взад-вперед, слушая экскурсию только по диагонали.

-А вот смотри, это хризантема, - произнесла Астория, показав на россыпь цветков в газоне, заметных своими темно-зелеными стеблями, - они, если по языку цветов, говорят о любви, если они красные или о правде, если они белые.

Ваня, удивляясь себе, внимательно слушал эту лекцию о ботанике. В его голове за эти минуты будто открылась новая наука, совершенно отличная от той, которую он проходил в прежней школе. Мэм, рассказывающая о цветах, смогла его, в ботанике и растениях ничего не смыслящего, заинтересовать.

-Теперь смотри, - показала она на другие клумбы, - на них растут лилии. Если они белые, то они говорят о чистоте и непорочности. Если красные – то о какихто возвышенных намерениях.

-Очень красивые, - произнес Иван и, показав на похожие посаженные рядом желтые цветы, спросил, - а это что? Тоже лилии?

-Это азалии, - объяснила ему Астория.

Она, отдернув юбку от травы, подошла к следующим цветам и назвала их Ване:

-Это маргаритки. Они такие белые, с желтым по центру. Они говорят о невинности и скромности.

-Тоже очень хорошие, - ответил ей парень, у которого почему-то ум зашел за разум от этих цветов, которые почему-то, в неизвестно каком укромном уголке захотелось сохранить на долгое время, и спросил, от стеснения запинаясь, - мэм, а их можно рвать? Я их так, к себе в комнату поставлю.

-Рвать? – ответила ему необычайно легко женщина, - а да, конечно, рви что хочешь. Только, пожалуйста, не одной кучей выдирай, а то некрасиво будет.

Увидев впереди Амициус, где-то вдалеке собирающего чабрец и шиповник, она произнесла:

-О, Амициус сразу с козырей пошел. В принципе, я и так сейчас хотела отвести тебя туда.

-Мэм, а расскажите про розы, пожалуйста? – попросил Иван.

-Вот смотри, - произнесла Астория, остановившись и поправляя воротник на черном платье, - красные – это о страсти и любви, это ты сам понимаешь. Желтые – это о дружбе и счастье. Белая – про вечную любовь и чистоту, розовые – про учтивость и любезность. Бледно-лиловая роза говорит о любви с первого взгляда, бело-красная – о совместном интересе.

Послушав рассказ о розах, Иван, улыбнувшись от удовольствия и очарования харизмой женщины. Она, неожиданно для него, так же умильно улыбнулась ему в ответ, поправив слегка залезающую на лоб челку. От стеснения Ваня поджал губы и повернул голову в сторону, будто разглядывая сплетенные в рисунке из желтых и касных розовых кустов буквы D и A. Астория, заметив это, неожиданно аккуратно повернула на себя его голову и положила руку на плечо, пытаясь, точно Шилов в некоторые моменты, заглянуть газами в душу. Ее взгляд был почти таким же, готовым приласкать в любой момент. Но он выражался на менее стесненном и менее морщинистом лице.

-Вижу, тебе тут очень понравилось, - предположила она.

-Очень, - неожиданно смело для себя ответил Ваня.

-Бери что хочешь. Хочешь – бери те, которые вначале пробовал, если они тебе так понравились, не стесняйся. Только вот скажи мне, если захочешь розы – они просто туго ломаются.

-Ну, того... спасибо, мэм, - ответил смущенный Иван, не могущий вырваться из-под внимания Астории, - но я лучше на обратном пути.

-Бери сейчас, пока светло. Я пока пойду направо, там Амициус заждался, а то он вперед батьки побежал, - сказала она, оставив свой ставший на минуту пристальным тон, и, развернувшись и показав свое простое, но показавшееся Ване почему-то красивым платье, быстрым шагом пошла к Амициусу. Он собирал траву ближе к забору.

Иван за это время не постеснялся. Он нарвал себе несколько красных камелий и маргариток, обойдя при этом еще раз весь цветник. По пути он собрал еще несколько лилий и азалий. При этом он смотрел на все, уже немного темнеющее, с взглядом маленького ребенка, жадного до всего. Его переполняли эмоции, но на них он не обращал внимания. Собрав несколько последних красных цветов, подойдя к ним во второй раз, он поднялся с гравийной дорожки и, заправив в брюки вылезшую белую рубашку, быстро, почти бегом пошел к лужайке, где двое собирали разные травы.

В этот момент из поместья вышли Эдмунд и Серпент. Первый, наблюдая за реакцией Ивана, радостно, но тихо произнес:

-Они будто созданы друг для друга, эти трое. Хорошо, что так сложилось.

-Что удивительно – как твой на тебя похож, - заметил Кудлинг-старший, остановившись посреди дороги к крыльцу.

-Главное, что не в деда, - более сухо и твердо произнес Шилов, - хотя и слава богу, что он его не знает.

-Мой тоже своего деда не знает, - вздохнув, прибавил Кудлинг, - и слава богу, честно говоря. Ты опять хочешь рассказать про Теобальда?

-Не опять, а снова, Серпент. Отец в последние свои годы вообще никого особо не любил и жил непонятно для чего. Такого ему было бы не понять.

В недолгом молчании Эдмунд снова произнес:

-Нет, я ни в коем случае не говорю, что он был конченый идиот. В нем еще было масса всего хорошего. Тем более, Тео я назвал в честь него. Традиция у моих родственников в Германии такая – новорожденного называет старший мужчина в роду, и на восьмидесятый год им был я. Вообще, Теобальда даже немного жалко, в плане того, как он кончил. Но, видимо, к этому дело и шло. В своем раннем детстве я его еще помню как нормального, работящего и любящего: мать говорит, что я даже первое слово сказал по-немецки. Так-то ей мужчина был нужен просто ради того, чтобы застегнуть сзади платье. Отца я любил, но потом он просто всех достал, вот и все.

-А у меня-то что, - произнес Серпент, - ты бы видел. В детстве я вообще очень боялся темноты, это я четко помню. Однажды я даже испугался один спать, и поэтому сразу побежал к родителям. А отец мне надавал своей палкой. На следующий день он смотрел на меня как на пустое место, а под вечер закрыл в подвале. Не представляешь, как мне было страшно – это просто ужас какой-то. Я там чуть в обморок от страха не упал. Тогда поздно ночью от дикой усталости просто упал на бетон с ватными ногами, да так и заснул.

-А что ж ты мне тогда не сказал? Я б Вельзусу голову кирпичом за такое проломил.

-А отец пригрозил мне, что если перед тобой про это заикнусь, на неделю меня в этом подвале запрет, да еще и на голодном пайке.

Сглотнув, Серпент продолжил:

-Тут только ты в такой кондиции по жизни был, чтобы с большими и сильными ругаться; только тебе было доступно драться с отцом сковородкой против ложки заточенной и применять этот опыт на протяжение всей жизни. Я же не такой. С тех пор я нахожу в темноте что-то такое родное, такое теплое, знаешь, такое успокаивающее. Как будто ты под большим одеялом и тебя никто не трогает. Конечно, не хочу, чтобы и Амициус через такое прошел, да и вообще никому такого не желаю, но все же…

-Хорошо еще, что Иван более осознает свои чувства чем я, - произнес Эдмунд, - я сначала и предположить такого не мог. Как видишь, цветы, казалось бы, абсолютна женская тема, про которую рассказывает девушка, не должна ничего наводить, кроме скуки. Может, тут только в Астории дело.

-Хотя, так-то, дизайн-проект этого сада целиком и полностью делал ты; раньше на его месте, как ты помнишь, был пустырь и палки с листьями, - иронично ответил Кудлинг, - а хотя знаешь, я в детстве был такой же, как и он. Но то ли отец, то ли суровая школа жизни во мне это затоптали. Та же Астория... А что она сделает? Перевоспитывать взрослых людей - абсолютно дохлый номер.

-Вообще, да, я помню, - произнес Эдмунд, - отец тебя часто строил, а я тебя все время по головке гладил. И прощал, как ты понял, гораздо больше чем положено - чтобы только насупротив Вельзусу. А когда у меня Иван появился, я строю прежде всего самого себя.

Вздохнув, он сказал:

-И Бамбуса я вызвался убивать по той же причине. Просто потому, чтобы ты не принимал грех на душу. Личные сношения здесь - причина десятая.

Немного подумав и пройдя метров десять с Кудлингом, он продолжил:

-Да, у меня никогда не было ни жены, ни детей. Но у меня всегда были и есть, кого можно любить как близких. И Иван – это будто такой подарок для меня. Не представляешь, насколько я его ценю.

-Только позволь выразить конструктивную критику, Эдмунд, - произнес Серпент, - давай ему больше свободы. Тогда он лучше научится быть таким, какой он есть.

-Надо не дать ему затоптать самого себя, - произнес Шилов.

-Да, это действительно недопустимо.

Шилов, дошедший до калитки, перешел через мост через речку и направился в деревню, к ближайшей остановке. Оттуда он поехал в Солсбери арендовывать машину.

Астория тем временем учила детей о дикорастущих травах:

-Если мы посмотрим, то тут много всего интересного, - показывала она на разные растения около забора, там, где парк поместья заканчивался, через условную границу в виде стены переходя в лес, - например, это – полынь.

Астория сорвала длинную сине-белую траву из-под сосны:

-Если ее высушить и поджечь, то он будет приятно пахнуть. А еще настойка полыни часто используется в несложных зельях, например, какие проходят на первом-втором курсе. А еще вот, смотрите, - показала она на кустарник с небольшими желтыми цветами, - это рута. У славянских народов есть поверье, что если девушка сорвет ее цветок в ночь на седьмое июля, то весь год будет счастлива в любви. Вот такая вот красивая легенда.

-Погодите, а ведь это конопля? – спросил Ваня, показав под одну из сосен на зеленые ветвящиеся листики.

Астория согнулась рядом с ним и, осмотрев растение, произнесла:

-Ну да, похоже на то. Ты не думай, что она только наркотическая:

наркотическая, она же марихуана, растет только в Индии и Иране, и то ее есть только один сорт. Вообще, конопля – это очень полезное растение. Один ее акр вырабатывает на четверть больше кислорода, чем акр леса, и притом целлюлозы, из которой делают бумагу, в конопле в два раза больше. Акр конопли растет не шестьдесят лет, а четыре месяца. Кроме того, из нее делают одежду.

-А это, наверное, дикая конопля?

-Да, эта дикая. Пусть она и, по сути дела, сорняк, она тоже может быть очень полезна.

Немного пройдя с детьми дальше, Астория остановила их у конца этого островка леса на полянке.

-Ну, вот мы и пришле. То, что сейчас вы видите, то есть такие фиолетово-розоые цветы, это тимьян, или чабрец. Хотите – можете пособирать его на чай, мы потом заварим.

Часть 6 Глава 5

Поставив в кабинете Серпента телефон на зарядку, Иван разошелся с Эдмундом в разные стороны и спустился к холлу внизу. Накинув в прихожей кофту, он вышел на улицу. На крыльце его уже ожидали Астория и Амициус.

-А, вот и ты, - сказала женщина в черном платье, - что-то холодно сегодня и темно, будто не лето вовсе…

Хоть было всего только часа четыре дня, казалось, что начинало вечереть. Погода нисколько не изменилась с самого утра. Небо опять затянулось облаками и завело свой круговорот ветра. Все деревья из-за его усиления немного задрожали, качались из стороны в сторону своими зелеными шапками.

Понемного волноваться начинал и сосновый лес за забором, казавшийся до этого зеленой стеной.

Иван, засунувший замерзшие руки в карманы, и Амициус шли за женщиной по узкой дорожке под окнами первого этажа, повернув от крыльца налево. Она шла легкой походкой, несмотря на каменистую дорожку и балетки на ногах. Длинная юбка на ней слегка колыхалась ветром.

Повернув за угол поместья, они трое ненадолго остановились, обзирая то, что открылось перед ними. От спуска с горки и до самого края территории парка где-то вдалеке расстелился прекрасный сад. Он был окружен узкими соснами по периметру, и дорожки в нем расходились в разные стороны, образуя лужайки с цветами и газоном и где-то вдалеке, немного пробежав параллельно друг другу, сходились. Иван раскрыл рот от удивления: перед ним предстало целое море самых разных цветов. Своими верхушками они пестрили и уходили далеко вперед, заканчиваясь соснами и фонтаном. Такая монохромная гамма не могла не радовать глаз ребенка. Все хотелось разглядеть издалека: на разных клумбах росли желтые, оранжевые, красные, розовые и другие цветы, разноображивающие и разукрашивающие в свои краски этот серый день, черер которого был с минуты на минуту должен залиться небольшим дождем. Впереди, кроме всего этого пейзажа, были выращены розы в виде вензеля букв D и A.

-Итак, вот мы и пришли, - начала свой рассказ мама Амициуса. Ваня, потерев захоложевший нос, подошел к ней поближе, - вот такой у меня есть сад. Пойдемте, я вам все покажу.

Спустившись с детьми по зеленому скату к первым клумбам, Астория начала свой рассказ:

-Здесь растут самые разные цветы.

Как всегда, запахи слабо доносились до Вани, и он немного стеснялся послушать запах всего и все рассмотреть поближе. Поэтому он присел на корточки, сделав вид, что поправляет шнурок, и будто украдкой попытался вникнуть в сладковатый аромат одного из них.

-Вообще, существует такой язык цветов, - произнесла женщина, оглядевшись по сторонам и увидев, как Иван тайком ото всех нюхает цветы, - он появился из-за того, что в старину люди часто скрывали свои чувства и вели себя наигранно, и выражали себя каждый по-разному, в том числе и через цветы. Взять, например, Викторианскую Англию или какую еще страну того периода.

Заметив, что Амициус в этот момент пошел куда-то в другую сторону своим ходом, женщина переглянулась с Иваном, натужно поднявшимся от грядки, и сказала, поведя бровью:

-Ты ведь понимаешь, о чем я?

-Да, мэм, - ответил тот, отвлекясь от красно-розовых бутонов.

Поправив волосы до плеч и улыбнувшись, Астория произнесла:

-Тогда пойдем дальше, здесь еще много всего!

Они вдвоем двинулись дальше по саду. Кудлинг-младший ходил где-то вдалеке взад-вперед, слушая экскурсию только по диагонали.

-А вот смотри, это хризантема, - произнесла Астория, показав на россыпь цветков в газоне, заметных своими темно-зелеными стеблями, - они, если по языку цветов, говорят о любви, если они красные или о правде, если они белые.

Ваня, удивляясь себе, внимательно слушал эту лекцию о ботанике. В его голове за эти минуты будто открылась новая наука, совершенно отличная от той, которую он проходил в прежней школе. Мэм, рассказывающая о цветах, смогла его, в ботанике и растениях ничего не смыслящего, заинтересовать.

-Теперь смотри, - показала она на другие клумбы, - на них растут лилии. Если они белые, то они говорят о чистоте и непорочности. Если красные – то о какихто возвышенных намерениях.

-Очень красивые, - произнес Иван и, показав на похожие посаженные рядом желтые цветы, спросил, - а это что? Тоже лилии?

-Это азалии, - объяснила ему Астория.

Она, отдернув юбку от травы, подошла к следующим цветам и назвала их Ване:

-Это маргаритки. Они такие белые, с желтым по центру. Они говорят о невинности и скромности.

-Тоже очень хорошие, - ответил ей парень, у которого почему-то ум зашел за разум от этих цветов, которые почему-то, в неизвестно каком укромном уголке захотелось сохранить на долгое время, и спросил, от стеснения запинаясь, - мэм, а их можно рвать? Я их так, к себе в комнату поставлю.

-Рвать? – ответила ему необычайно легко женщина, - а да, конечно, рви что хочешь. Только, пожалуйста, не одной кучей выдирай, а то некрасиво будет.

Увидев впереди Амициус, где-то вдалеке собирающего чабрец и шиповник, она произнесла:

-О, Амициус сразу с козырей пошел. В принципе, я и так сейчас хотела отвести тебя туда.

-Мэм, а расскажите про розы, пожалуйста? – попросил Иван.

-Вот смотри, - произнесла Астория, остановившись и поправляя воротник на черном платье, - красные – это о страсти и любви, это ты сам понимаешь. Желтые – это о дружбе и счастье. Белая – про вечную любовь и чистоту, розовые – про учтивость и любезность. Бледно-лиловая роза говорит о любви с первого взгляда, бело-красная – о совместном интересе.

Послушав рассказ о розах, Иван, улыбнувшись от удовольствия и очарования харизмой женщины. Она, неожиданно для него, так же умильно улыбнулась ему в ответ, поправив слегка залезающую на лоб челку. От стеснения Ваня поджал губы и повернул голову в сторону, будто разглядывая сплетенные в рисунке из желтых и касных розовых кустов буквы D и A. Астория, заметив это, неожиданно аккуратно повернула на себя его голову и положила руку на плечо, пытаясь, точно Шилов в некоторые моменты, заглянуть газами в душу. Ее взгляд был почти таким же, готовым приласкать в любой момент. Но он выражался на менее стесненном и менее морщинистом лице.

-Вижу, тебе тут очень понравилось, - предположила она.

-Очень, - неожиданно смело для себя ответил Ваня.

-Бери что хочешь. Хочешь – бери те, которые вначале пробовал, если они тебе так понравились, не стесняйся. Только вот скажи мне, если захочешь розы – они просто туго ломаются.

-Ну, того... спасибо, мэм, - ответил смущенный Иван, не могущий вырваться из-под внимания Астории, - но я лучше на обратном пути.

-Бери сейчас, пока светло. Я пока пойду направо, там Амициус заждался, а то он вперед батьки побежал, - сказала она, оставив свой ставший на минуту пристальным тон, и, развернувшись и показав свое простое, но показавшееся Ване почему-то красивым платье, быстрым шагом пошла к Амициусу. Он собирал траву ближе к забору.

Иван за это время не постеснялся. Он нарвал себе несколько красных камелий и маргариток, обойдя при этом еще раз весь цветник. По пути он собрал еще несколько лилий и азалий. При этом он смотрел на все, уже немного темнеющее, с взглядом маленького ребенка, жадного до всего. Его переполняли эмоции, но на них он не обращал внимания. Собрав несколько последних красных цветов, подойдя к ним во второй раз, он поднялся с гравийной дорожки и, заправив в брюки вылезшую белую рубашку, быстро, почти бегом пошел к лужайке, где двое собирали разные травы.

В этот момент из поместья вышли Эдмунд и Серпент. Первый, наблюдая за реакцией Ивана, радостно, но тихо произнес:

-Они будто созданы друг для друга, эти трое. Хорошо, что так сложилось.

-Что удивительно – как твой на тебя похож, - заметил Кудлинг-старший, остановившись посреди дороги к крыльцу.

-Главное, что не в деда, - более сухо и твердо произнес Шилов, - хотя и слава богу, что он его не знает.

-Мой тоже своего деда не знает, - вздохнув, прибавил Кудлинг, - и слава богу, честно говоря. Ты опять хочешь рассказать про Теобальда?

-Не опять, а снова, Серпент. Отец в последние свои годы вообще никого особо не любил и жил непонятно для чего. Такого ему было бы не понять.

В недолгом молчании Эдмунд снова произнес:

-Нет, я ни в коем случае не говорю, что он был конченый идиот. В нем еще было масса всего хорошего. Тем более, Тео я назвал в честь него. Традиция у моих родственников в Германии такая – новорожденного называет старший мужчина в роду, и на восьмидесятый год им был я. Вообще, Теобальда даже немного жалко, в плане того, как он кончил. Но, видимо, к этому дело и шло. В своем раннем детстве я его еще помню как нормального, работящего и любящего: мать говорит, что я даже первое слово сказал по-немецки. Так-то ей мужчина был нужен просто ради того, чтобы застегнуть сзади платье. Отца я любил, но потом он просто всех достал, вот и все.

-А у меня-то что, - произнес Серпент, - ты бы видел. В детстве я вообще очень боялся темноты, это я четко помню. Однажды я даже испугался один спать, и поэтому сразу побежал к родителям. А отец мне надавал своей палкой. На следующий день он смотрел на меня как на пустое место, а под вечер закрыл в подвале. Не представляешь, как мне было страшно – это просто ужас какой-то. Я там чуть в обморок от страха не упал. Тогда поздно ночью от дикой усталости просто упал на бетон с ватными ногами, да так и заснул.

-А что ж ты мне тогда не сказал? Я б Вельзусу голову кирпичом за такое проломил.

-А отец пригрозил мне, что если перед тобой про это заикнусь, на неделю меня в этом подвале запрет, да еще и на голодном пайке.

Сглотнув, Серпент продолжил:

-Тут только ты в такой кондиции по жизни был, чтобы с большими и сильными ругаться; только тебе было доступно драться с отцом сковородкой против ложки заточенной и применять этот опыт на протяжение всей жизни. Я же не такой. С тех пор я нахожу в темноте что-то такое родное, такое теплое, знаешь, такое успокаивающее. Как будто ты под большим одеялом и тебя никто не трогает. Конечно, не хочу, чтобы и Амициус через такое прошел, да и вообще никому такого не желаю, но все же…

-Хорошо еще, что Иван более осознает свои чувства чем я, - произнес Эдмунд, - я сначала и предположить такого не мог. Как видишь, цветы, казалось бы, абсолютна женская тема, про которую рассказывает девушка, не должна ничего наводить, кроме скуки. Может, тут только в Астории дело.

-Хотя, так-то, дизайн-проект этого сада целиком и полностью делал ты; раньше на его месте, как ты помнишь, был пустырь и палки с листьями, - иронично ответил Кудлинг, - а хотя знаешь, я в детстве был такой же, как и он. Но то ли отец, то ли суровая школа жизни во мне это затоптали. Та же Астория... А что она сделает? Перевоспитывать взрослых людей - абсолютно дохлый номер.

-Вообще, да, я помню, - произнес Эдмунд, - отец тебя часто строил, а я тебя все время по головке гладил. И прощал, как ты понял, гораздо больше чем положено - чтобы только насупротив Вельзусу. А когда у меня Иван появился, я строю прежде всего самого себя.

Вздохнув, он сказал:

-И Бамбуса я вызвался убивать по той же причине. Просто потому, чтобы ты не принимал грех на душу. Личные сношения здесь - причина десятая.

Немного подумав и пройдя метров десять с Кудлингом, он продолжил:

-Да, у меня никогда не было ни жены, ни детей. Но у меня всегда были и есть, кого можно любить как близких. И Иван – это будто такой подарок для меня. Не представляешь, насколько я его ценю.

-Только позволь выразить конструктивную критику, Эдмунд, - произнес Серпент, - давай ему больше свободы. Тогда он лучше научится быть таким, какой он есть.

-Надо не дать ему затоптать самого себя, - произнес Шилов.

-Да, это действительно недопустимо.

Шилов, дошедший до калитки, перешел через мост через речку и направился в деревню, к ближайшей остановке. Оттуда он поехал в Солсбери арендовывать машину.

Астория тем временем учила детей о дикорастущих травах:

-Если мы посмотрим, то тут много всего интересного, - показывала она на разные растения около забора, там, где парк поместья заканчивался, через условную границу в виде стены переходя в лес, - например, это – полынь.

Астория сорвала длинную сине-белую траву из-под сосны:

-Если ее высушить и поджечь, то он будет приятно пахнуть. А еще настойка полыни часто используется в несложных зельях, например, какие проходят на первом-втором курсе. А еще вот, смотрите, - показала она на кустарник с небольшими желтыми цветами, - это рута. У славянских народов есть поверье, что если девушка сорвет ее цветок в ночь на седьмое июля, то весь год будет счастлива в любви. Вот такая вот красивая легенда.

-Погодите, а ведь это конопля? – спросил Ваня, показав под одну из сосен на зеленые ветвящиеся листики.

Астория согнулась рядом с ним и, осмотрев растение, произнесла:

-Ну да, похоже на то. Ты не думай, что она только наркотическая:

наркотическая, она же марихуана, растет только в Индии и Иране, и то ее есть только один сорт. Вообще, конопля – это очень полезное растение. Один ее акр вырабатывает на четверть больше кислорода, чем акр леса, и притом целлюлозы, из которой делают бумагу, в конопле в два раза больше. Акр конопли растет не шестьдесят лет, а четыре месяца. Кроме того, из нее делают одежду.

-А это, наверное, дикая конопля?

-Да, эта дикая. Пусть она и, по сути дела, сорняк, она тоже может быть очень полезна.

Немного пройдя с детьми дальше, Астория остановила их у конца этого островка леса на полянке.

-Ну, вот мы и пришле. То, что сейчас вы видите, то есть такие фиолетово-розоые цветы, это тимьян, или чабрец. Хотите – можете пособирать его на чай, мы потом заварим.

Часть 6 Глава 6

К этому времени постепенно стемнело. Астория, пособирав растения на чай, отправила детей обратно в менор, пообещав их догнать. Ваня, поставив им сорванные цветы в вазу, найденную на кухне, решил зайти к себе, чтобы отнести кофту в свою комнату. Подимаясь по лестнице, он внезапно встретился с Шиловым, спускающимся на первый этаж.

Тот стоял, оперевшись на стенку напротив перил лестницы, и нервно поджимал губы. У Вани создалось ощущение, что он его уже ждал некоторое время: смотрел Эдмунд несколько наставительно, будто хотел сказать: "Я жду"; но притом было заметно, что он не готовил почву для того, чтобы читать нравоучения и не собирался этого делать.

-О, привет, Вань, - произнес он, только парень поднялся по маршу лестницы, - я тут тебя как раз искал.

-Эд, ты уже? – удивленно спросил Иван.

-Ну да, уже. Хочешь – сходи посмотри, перед крыльцом этот железный конь стоит. Короче, пошли, я там тебе налил ванну.

Он развернулся и пошел обратно на третий этаж. Ваня, взяв из своей комнаты одежду для сна, зашел в ванную комнату и немного впал в ступор от антуража. Вода в белую ванну была налита, и Шилов растворял в ней мыло. Несколько его видов было выставлено на тумбочке рядом, и на полу лежало и нагревалось полотенце.

-Проходи, Вань, не стесняйся, я знаю, чего ты хочешь, - произнес Эд, отвлекясь от своего занятия.

Иван, сняв с себя все, залез в теплую воду. В несколько мгновений его тело вздрогнуло в теплоте, полностью вытянушись. Замерзшие на улице руки и нос быстро прогрелись; все мышцы расслабились, и Ваня от удовольствия прикрыл глаза. Стало совсем тепло, и в воздухе итала легкая дымка от возяного пара и запах мыла.

Эдмунд тем временем подносил новые зелья, некоторые из которых он заливал в воду, а некоторые ставил на тумбу рядом. «Over and over I whisper your name, over and over I kiss you again. I see the light of love in your eyes – love is forever, no more goodbyes», - напевал он себе под нос при этом. Ваня слышал его тихий голос и эту песню в темпе вальса, как вдруг внезапно вздрогнул и повернул на него удивленное лицо.

-Вань, ты чего? – спросил Эд, ненадолго остановившись.

-Погоди, Эд, - оторопевшим голосом произнес Иван, высунувшийся из воды голым торсом, - я слышал эту песню. Воспоминание тут пришло... Как умирал, слышал ее. Ты мне ее пел, я помню; по крайней мере, голос бы похож на твой. А потом и... тебя увидел.

Сердце мальчика забилось еще сильнее, как только он произнес свой рассказ. У Шилова, стоящего горой рядом, сначала немного скептично выслушавшего его, волосы встали дыбом.

-П-погоди, - заикаясь, произнес он, - так я тогда тоже тебя видел. Я тогда еще в Багдаде был, ну и в перерыве между делами сел на лавочку и заснул. И ты мне снился, звучал твой голос, точь-в-точь такой же, как и у тебя сейчас. Еще потом меня разбудил один рядовой, и дает телефон, и там звонит Столярова и говорит, что тебя в снег закопали. Я еще проснулся и думаю: «Что за ахинея?», но нет, оказывается, это была не такая ересь.

Эд, закончив свой рассказ, подошел к Ване, наклонился и пощупал его руку. Пульс на ней участился в два раза.

-Ложись полежи, - сказал он, закончив свои измерения, - подыши, а то у тебя опять тахикардия начинается. Ни к чему вспоминать про смерть - я это тоже не люблю.

Иван лег и закрыл глаза. Водаи ее тепло снова укутали его. Он расслабился под их давлением и, последовав совету Шилова глубоко дышать, стал пытаться успокоиться. Шилов, несколько секунд посмотрев на него, продолжил что-то доставать, но уже не пел, явно смутившись и будто чувствуя себя немного виноватым.

-Вань, позволь мне подкинуть тебе пищу для разымшлений, - произнес Шилов, сев на стул рядом, - конечно, может, я успел вас тут всех достать со своими философствованиями, но все же.

Ваня подумул: "Ага, загнал меня сюда под благовидным предлогом, чтобы я не сбежал". Он повернул голову на его мягкий голос.

-Вот есть такое мнение, что за все в этой жизни надо платить. Так ведь?

-Ну да, - ответил Иван.

-Проведем эксперимент. Возьмем некого абстрактного инженера или прораба, скажем, Теобальда. Мы его возьмем и на неделю перенесем в отель «все включено»; но мы ему не скажем, что при заселении он за все заплатил. Так вот, представим, что он там живет. Что он будет брать себе на завтрак?

-Ну, все самое простое, наверное.

-Да, все самое простое. Например, кусок черного хлеба, кипяток и яйцо вареное, и будет этим изо дня в день перебиваться. Мы же ему не сказали, что он за все при заселении заплатил. Соответственно, как ты думаешь, почему он будет так себя ограничивать?

-Ну, потому что думает, что его заставят за все платить.

-Ну, наверное, это будет вот так, да.

-Так вот, допустим, прошла неделя, и вот он выселяется. Но на ресепшене ему счет за еду не выставляют, даже за тот чай с сухарем. Это, как бы, означает, что Теобальд мог брать себе что угодно, самые разные разносолы. Соответственно, что он делает?

-Рвет на себе волосы.

-А ведь до этого ему, наверное, говорили, что он слишком себя ограничивает, типа: "Да что ты только яйца и хлеб себе берешь, посмотри, сколько ещё еды вокруг!" А он всех отгонял и никого не слушал. А вот теперь стоит на "ресепшене" и рвет на себе волосы. Что скажешь о Теобальде?

-Да это ж глупо! - ответил Ваня.

-Ну почему глупо? Он же не знал о том, что он за все заплатил, а это, наверное, были и так нормальные деньги, и сам отель, скорее всего, не был дешёвый и сердитый, как говорится, - произнес Эдмунд, - а вот представь, что, если ты уже просто самим фактом своего рождения за все заплатил?

-То есть? - непонятливо спросил Ваня.

-Ну то есть тебе все доступно, и ты можешь делать, жить и брать от жизни все что хочешь? Как тебе такое? Тогда ты не будешь жить в страхе того, что за тобой придет условный фискал и заставит делиться силой тем, что и так твое в пользу того, от чего ты это и брал, или что придет чекист и отберёт, что криво лежит, потому что, мол, "национализация" или "стоит слишком близко к забору соседа", хотя твоя контора достанется сынку губернатора и он в ней будет до старых лет работать. Ну или мент, например, придет и тебе патрон в трусы подкинет, а потом сам и остановит за углом, мол, от тебя перегаром сильно пахнет.

Произнеся это, Шилов потянулся к тумбочке, откуда взял мочалку, намылил ее и сказал:

-А ведь знаешь, у многих моих знакомый в раннем детстве, ещё в Совдепии, было только два желания: "чтобы корова сдохла" и "чтобы школа сгорела". Это же глупо, иметь такие желания, что скажешь?

-Ну, ну не всегда, - усмехнувшись, ответил ему Ваня, - я вот в марте тоже мечтал, чтобы школа сгорела.

-А почему ты тогда ее не сжёг?

-Ну, - подумав, ответил Иван, - просто потому, что я со временем перестал туда ходить. Да и... несмотря на то на все, что со мной было, я человек не злой.

-Вот видишь, как с первым желанием вопрос решился легко и просто? - улыбнувшись, ответил Эд, - так вот, Вань, мне бы не хотелось, чтобы у тебя были такие желания. Благо, нам коров доить не надо, а в школе - я - благодаря статусу, ты - благодаря блату, - и так будем задавать тон и направление реформ. Не хотелось бы, чтобы ты превращался в такого "Теобальда", про которого мы сейчас говорили.

Закончив быстро говорить, Эдмунд произнес:

-Можно я тебе спину потру?

Не услышав ответа и приняв поставленную спину за знак согласия, Шилов продолжил:

-Так вот, Вань, представь, как это хорошо - жить без страха! Хорошо ведь, когда ты можешь позволить себе жить спокойно и не быть двуличным?

-Ты это к чему, Эд? - повернув влево голову, произнес Иван.

-Да просто, надо было обговорить с тобой этот вопрос, и я не знал как, - сначала немного растерявшись, тихо произнес Эдмунд, после чего иронично продолжил, - психолог из меня плохой, вот и пришлось обойтись консервативным методом - читать нравоучения, пусть и в такой завуалированной форме.

Ваня, услышав и уловив скрытую шутку Эда над самим собой, испустил смешок.

-Ух ты, в кои-то веки ты наконец-то уловил мою иронию, - ответил Шилов, тихо говоря и начав мыть Ване голову, - а вообще, знаешь, я был таким же, как и ты. Я примерно такие же деньжища, как и сейчас, начал получать года в двадцать три - двадцать четыре, но я ими не пользовался. Может, как и тебя, меня детство сделало таким же забитым, ну и я, в общем, ещё долго закрывал этот гештальт. Я бы мог сделать ремонт в доме, который нам перепал при репатриации, но я его так и не сделал. Мог бы, например, раз в неделю летать гулять куда-нибудь в Европу, благо, самолёты летали как маршрутки из города в город, в восемьдесят пятом году ввели Шенген и здоровье позволяло сворачивать горы. Мог бы жениться на ком-нибудь, но девушка, которую я любил, меня предала, и с тех пор я ещё больше разочаровался в людях.

Вздохнув, Шилов, закончив намывать голову Ване, продолжил:

-И я вышел из такого состояния только тогда, когда мне прилетел волшебный пендель, вернее, волшебная дырка в горле.

Усмехнувшись над своим рассказом, он продолжил:

-Сам себе удивляюсь, сколько всего я сделал за десять минут тогда. Я тогда и Темного Лорда победил, заставив его выстрелить себе в ногу, и инсценировал свою смерть, и дал себе железное алиби на тот случай, если мне придется показаться в людях именно как Струнгбальд Сьюман - такое, что и сейчас сильно нет нужды скрывать факт инсценировки смерти. И ещё я и позвал на помощь, и горло сам себе зашил первыми попавшимися нитками так, что оно и сейчас не болтается, под шумок потихоньку удрал лесами и сбежал с Кудлингами с этого праздника добра. Конечно, я потом ещё до того времени, как стал руководить Комитетом, носу не казал, но все-таки у меня в голове что-то вдруг перещелкнуло.

Вытирая голову ребенку, он сначала немного подумал над продолжением своего монолога, а потом продолжил опять:

-И дырка в горле стала для коренным переломом в моей жизни. Конечно, по характеру я, может, и остался таким, которым был, но все же я стал жить совсем по-другому. Я понял, что ли, что жизнь может оборваться в любой момент и что она такая короткая, как отпуск у Теобальда, про которого мы говорили. Я, наверное, рискнул - и оказалось, что жить можно так хорошо и легко! Но и мне одновременно было обидно за то, что я раньше этого не замечал.

Знаешь ли, это очень обидно - упущенная возможность. Просто хищнические инстинкты, которые в каждом человеке есть, это еще говорят. Потому и вбиваю это в мозги вам пятерым, трое из которых все еще большие дети.

Тяжело вздохнув и почесавшись сзади, Ваня заметил:

-Эд, а у тебя такие руки аккуратные.

-Ну да, у меня они такие должны быть просто по работе.

-Интересно, а ты любишь свою работу? - ни с того ни с сего спросил Ваня.

-Очень, - ответил Эд тихо, и потом, почти прижавшись к мальчику, шепотом на ухо ему сказал, - но тебя - больше. Людей же надо любить больше, чем вещи, так ведь?

-Ну да, так, получается.

-Ты не думай, что это истина последней инстанции. Это я говорю субъективно, может, ты думаешь что-то своё на этот счёт, - но с твоей стороны было очень смело в эти дня три броситься в омут с головою. Более того - это было разумно.

Он аккуратно пригнул к бортику голову Вани и стал массировать ее и грудь, говоря:

-Знаешь, ты - просто молодец. Реально тебе говорю, я тебя люблю безусловно, просто таким, какой ты есть. Не думай, что я от тебя чего-то требую в ответ - ты не моя инвестиция. Я всегда буду за тебя и всегда тебе помогу, не смотря ни на что. Я ведь твоя поддержка в любом случае, ты только скажи, и я приду по адресу. Хорошо, что ты стал слышать меня - так тебе жить будет гораздо легче.

Шилов говорил шепотом, неднл массируя голову Ване и приглаживпя его расчесанные черные волосы. Тот полностью отпустил контроль над ситуацией и расслабился, доверив все происходящее Эду.

-Теперь просто поверь мне, - нежно и аккуратно поглаживая, произнес он, - ты не обязан это проверять, поверь мне на слово, если скидываешь это. Поверь, ты - солнышко. Внутри тебя горит такой свет, который озаряет все в тебе и вокруг тебя. Он настолько яркий, что, если потрогать его, можно даже обжечься. Он настолько чистый, искренний и чувствительный, что нельзя передать словами. Поверь мне, это не спичка, которая горит всего сорок пять секунд, это - твой внутренний маяк, стоящий внутри тебя на самом видном месте. Я ценю, что это в тебе есть и что ты поддерживаешь его работу. Только вот есть одна такая досадная деталь - ты скрывает свое солнышко, такое чистое и чувственное, за пятиметровой бетонной стеной с колючей проволокой. Но ты скидываешь эту агрессию, и твое солнышко угасает от того, что видит твое насилие над самим собой. Оно, в котором есть лучшее, что есть а тебе, страдает, смотря, как ты бьешь себя и врешь изнутри.

Эд уже перестал целенаправленно что-либо мять, а просто гладил Ваню под голове, подталкивая его все больше отпускать контроль над телом и отпускать ситуацию.

-Отпусти ситуацию, и ты увидишь, насколько легко тебе будет жить. Ты поймёшь, насколько прекрасна эта жизнь, и как хорошо жить на свете. Так хорошо, что ты слушаешь меня, а ведь я помогу тебе в этом. И так легко будет жить, так все красиво станет вокруг тебя, - шепотом, но подбирая подходящую интонацию, произносил Эд, - так легко будет, так легко! И ты ни в чем не будешь нуждаться, и не пострадаешь ни от чего, ведь я люблю тебя, каким бы ты ни был. Но сейчас ты держишь свое солнышко за бетонной стеной, и оно страшно мучается там. Я люблю тебя и твое внутреннее солнышко, просто и бескорыстно. Так сломай эту стену, и дай этому свету заполнить тебя изнутри! Тебе будет и светло, и тепло, и легко. Все только самое хорошее будет, если ты отпустишь солнышко внутри себя. Доверься ему, и... не дай ему погаснуть. Просто будь таким, как оно тебе велит - оно никогда, поверь, никогда не ошибется...

С этими словами Эдмунд развернул Ваню, и, подхватив его под руки и ноги, вытащил разомлевшего из воды. Тот на секунду почувствовал холод и задрожал из-за него, но на его плечи опустилось большое махровое полотенце. Оно было широкое и белое, закрывающее почти весь торс. И это полотенце было очень теплое, точно специально нагретое. Оно накрывало Ваню, сидящего на стуле и не решающегося открыть глаза.

"Просто не слушай никого и будь таким, каким хочешь," - мысленно повторил внутри себя Иван. Шилов надел на его бледные ноги теплые носки и, захвативя полотенце и тапочки под мышку, потащил его в его комнату.

-Эд, скажи, а тебе не тяжело? - в это время спросил Ваня.

-Тебя нести - никогда не тяжело, - улыбнувшись, ответил ему Эд. Он затащил Ваню в его комнату и положил на кровать, после чего накрыл одеялом, завернув в него ноги.

-Еще такой момент, Вань, - произнес Эдмунд, - про Амициуса.

-А что с ним? - спросил Иван.

-Как видишь, он, добрая душа, хорошо идёт с тобой на контакт и ждёт от тебя того же самого. Так не откажи ему в этом, не стесняйся его: как видишь, он тебя не стесняется.

Да он и очень быстро возьмет тебя в оборот, если ты ему не откажешь - если остро необходимо, он хитрющий-прехитрющий может быть. Тут он в мамку пошел.

Перед тем как уйти, Шилов произнес:

-Знаешь, мне тебя жалко, что ты, так сказать, таскаешь свою голову на плечах. Внутри тебя горит такое яркое солнышко - не дай ему погаснуть. Для этого просто разрушь бетонную стену внутри себя и отпусти его. Хорошо, что открылся мне, молодец. Доброй ночи тебе.

-Тебя тоже, - ответил Ваня, и Эдмунд исчез в светлом коридоре, закрыв за собой поскрипывающую дверь и оставив после себя темноту.

За окном начинал поддувать ветер, качая деревья, а через открытую форточку шел свежий воздух приближающегося дождя. Прохладные дуновения ветра, теплая кровать и холодная подушка сделали свое дело.

"Действительно, а что, если попробовать выйти из зоны комфорта?" - подумал Ваня перед тем, как заснуть. Минувший день был для него очень насыщенный, полный событий и всего нового, которое, казалось, пришло из другого мира. "Может, пора бы уже снести эту самую стену, если все вокруг идёт мне навстречу?" - подумал Иван напоследок, после чего заснул достаточно быстро, будто растворившись в мягкой постели. Он отключился почти сразу после того, как закрыл глаза.

Ему в ту ночь снился странный сон. В нем Шилов куда-то его собирал и напоследок перед выходом надел на него длинную кофту и куртку, которую достал откуда-то из шкафа. Ее Эдмунд подтянул в поясе и стал застёгивать на все замки, намотав ещё поверху шарф и надев на голову шапку-ушанку. Ваня в таком виде почувствовал тепло, как под этим нагретым полотенцем. Куртка была длинная и очень теплая, она облегала тело, прижимаясь к нему, но не стесняла движений. После этого странного ритуала Ваня, надев ботинки и теплые носки, вышел за дверь квартиры и пошел куда-то по зимней Москве. "Внутри тебя горит такое яркое солнышко - не дай ему погаснуть," - проворачивал он эту фразу, сказанную Шиловым, снова и снова в своей голове.

Ваня будто петлял по бесконечному лабиринту узких улиц, то поднимаясь в горку, то спускаясь под горку. Старинные дома вокруг него образовывали длинные, бесконечной долго тянущиеся стены, над которыми сияло голубое морозное небо, и оттого они вскоре стали все на одно лицо.

Хождение взад-вперед, пусть и во сне, быстро надоело Ване. Он не мог ориентироваться ни на одну из достопримечательностей: их просто не было видно. В конечном счёте он сел на бетон около какого-то дома и подумал: "Да что ж такое?"

Ваня проснулся в четыре утра следующего дня. Солнце в окне ещё только всходить справа в окне, но его было плохо видно из-за облаков. Лес все ещё обдувался августовским ветром, разошедшимся небывало сильно ночью. Природу за окном всю трясло, и она все не собиралась останавливаться. В форточке пищал вихрь, и ее пришлось закрыть.

Часть 6 Глава 7

Ваня, проснувшийся задолго до рассвета, никак не мог заснуть, и поэтому он поднялся с кровати и решил пройтись по поместью. Выйдя из своей комнаты и миновав темный коридор, он периодически натыкался на разросшиеся тени существ, бывший примерно метр высотой и выглядящих довольно уродливо. Из открытых комнат доносились скрипы, шорохи и временами еле слышное кряхтение. Замечая тень каждого такого создания, Иван всякий раз, шугаясь, ругался матом по-русски, но невиданные им ранее ночные обитатели исчезали быстрее, будто больше боялись его, чем он их.

Ваня стал спускаться по черной железной лестнице. Луна через окна на лестничных клетках не была видна за серо-синими тучами, равно как и звёзды. Ветер не угасал, навевая дождь и сырость в парк. Колебались сосны в лесу где-то вдалеке, и многочисленные холмы впереди втором им. На стенах в пустых ещё не снятых рамах стали мелькать какие-то люди, выведенные красками. Они будто ничего не замечали, проведывая свои дома, которые ещё недавно пришлось оставить и переехать на галерку дома. Ваня их детально не видел, как и они его.

Свет нигде не горел. Иван миновал второй этаж и спустился на первый, откуда с лестничной клетки свернул прямо, не спускаясь дальше в подвал, и подошёл к длинному столу в большой зале. Лунный свет через окна наверху проходил в нее, падая на пол и на скатерть бело-синими фрагментами. За столом сидел Амициус, подперев голову кулаком.

-О, привет, а ты что здесь делаешь? - спросил его Ваня.

-Да то же самое, что и ты, - не поприветствовав, отозвался он, - не хочу спать - не сплю.

Повернувшись в сторону пришедшего и севшего рядом с ним Ивана, Амициус спросил немного вялым голосом:

-А ты-то что? Мы, вроде, тебя сегодня в край загоняли? Ты, по идее, после всего этого должен спать как убитый.

-Как видишь, что-то не особо убитый, - ответил ему Иван и замолк, не в силах придумать телу для разговора и просто глядя в потолок на окна.

Кудлинг, повернувшись в его сторону, первый не выдержал и спросил:

-Ну, так что делать будем?

-Да не знаю, - ответил Иван, облокотившись на спинку стула и сев полулежа.

Немного подумав, он произнес, - да можем так, поболтать.

-Ну и что бы ты хотел обсудить? - спросил Амициус, немного повернувшись в сторону друга и проявив к нему больший интерес.

-Знаешь, мне тут Эдмунд одну вещь сказал, - начал Ваня, - вернее, даже целую беседу со мной сейчас провел. Типа я себя слишком закрыто веду и что мне надо больше открываться людям, типа мне так жить будет легче.

-По правде скажу, в твоей ситуации так и есть: ты очень закрытый человек, - произнес Амициус, - с твоей стороны это такая защитная реакция, судя по тому, что ты мне вчера наговорил.

-Кстати говоря, я тебя вчера не обидел тем, что наговорил столько много?

-Да ладно, тебе же лучше. Гораздо хуже было бы, если бы ты с этим жил и мучился.

-Спасибо тебе тогда, что это мне прощаешь.

-Да ладно тебе, мне нисколько не обидно, честно тебе говорю, - произнес Кудлинг. Голос его звучал настолько искренно, что в чистый посыл его намерений Иван не мог не поверить, - более того, если мы друзья, то так и положено. Так что говори что думаешь, можешь не сдерживать себя; главное - честно.

Немного подумав, он сменил руку в качестве подставки под головой и произнес: -Только давай договоримся, что то, что мы сейчас друг другу скажем, между нами и останется. Первое наше условие возможно только при выполнении этого.

-Разумно; договорились, - ответил Иван и протянул вперед в знак закрепления обещания согнутый мизинец. Кудлинг протянул, улыбнувшись, в ответ свой и пожал.

-Ну так вот, значит, договорились, - улыбнувшись, ответил Амициус, - в общем, я тебе так скажу: дядя Эдмунд, ну или Эд, как ты его называешь, не видит ситуации со стороны, пусть он даже трижды тебе близое, если не живет твоей жизнью. Он, конечно, очень неплохой телепат, но на тебе свои способности не применяет, это я тебе точно скажу. Почему? Да потому что это просто невежливо.

Кстати, я тут заметил одну интересную деталь. Ты всегда называешь его по имени, типа "Эд", а не "папа", хотя вы, по сути, отец и сын.

-А, да это всегда так, - ответил Ваня.

-Когда тебе грустно, ты злой или ты на кого-то обиделся, ты его так же называешь?

-Ну да, это не зависит от моих эмоций. Да я, честно сказать, сам не придавал этому большого значения, как и он.

-А, ну, значит, это происходит в фоновом режиме, - предположил Кудлинг, - значит, дело не в нем.

Немного погодя он произнес:

-Хотя я тебя и довольно поверхностно знаю, твоя реакция для меня уже примерно предсказуема. Я знаю, что ты, на самом деле, проявляешь себя и свой характер. И я уже с уверенностью могу сказать, что твое поведение - это всего лишь маска, причем довольно неудачная.

-Неудачная?

-Ну да, невооружённым глазом видно, что ты очень закрытый человек и ведешь себя двулично, извини за прямоту. И свое истинное лицо ты показываешь очень немногим. Но его, надо сказать, и так видно. Я тебя не осуждаю, нет - понятно, что это у тебя не более чем защитная реакция.

-Ну так и что с этим делать? - спросил Иван, опершись локтями на стол и поставив на кулаки голову.

Кудлинг, многозначно пожав плечами, ответил .глазами будто впиявливаясь в собеседника:

-Что уж поделаешь... Ты жизнь такою сам не выбирал, так что ты не виноват ни в чем из этого. А по поводу доверия: уж поверь мне, ты всему сам научишься, если попадешь в адекватные условия. Собственно, ты в них попал, причем достаточно давно; так что со временем все у тебя сложится.

Просто выходи иногда из зоны комфорта и старайся доверять людям. Ответственно тебе говорю, что тяжело жить, когда не знаешь, от кого ожидать удар в спину. Да, тебе тяжело изменить свою жизнь, но ты успешно делаешь шаги в этом направлении. Как вариант - ещё можешь найти того, кто похож на тебя. Да, это может занять время. Но лучше все рассказывать себе подобному, от которого не исходит никакой угрозы.

-Им можешь быть ты?

-Ну вот я себя и имею в виду. На самом деле, думаю, ты чувствительный и утонченный за маской, но, естественно, в хорошем, целомудренном смысле этого слова. Мне это в тебе очень нравится - я бы так не смог. Ты показал перед всеми себя в таком ключе - вот и умница, ты делаешь успехи.

От этих слов у Вани пошли мурашки по коже. Он посмотрел на Кудлинга взглядом, в котором смешались радость и шок одновременно.

-Переступай и дальше через себя, иди и дальше в таком русле. Молодец, хорошая работа.

Ваня, растроганный такими словами, не смог сдержать слезы. Всхлипывая, он произнес:

-Спасибо тебе большое, Амициус. Ты так добр ко мне...

Кудлинг поднялся из-за стола и, зайдя другу за спину, аккуратно обнял его за плечи. Только отпустив где-то через минуту, он ответил наконец:

-Я делаю то, что должен. у тебя есть предпосылки для того, чтобы измениться. Так научись переступать через себя, только и всего. А там и дело с концом. Будь уверен, мы тебе в душу не будем плевать. Мы не такие.

-Как бы хотелось надеяться, - прошептал Ваня.

-Не сомневайся. Просто рискни - и не пожалеешь. Тебе это просто необходимо.

Кудлинг, выпустив Ивана из рук, не отошёл далеко. Стоя под его носом, он спросил:

-Вот например, ты знаешь много вальсов?

-Причем здесь это? - недоумевая спросил Ваня.

-Да я так, перевести тему, немного отвлечь тебя, - произнес Амициус мягко, - так что?

-Ну, может, пару-тройку знаю. Ну так, самые попсовые, так сказать. Скажем, Шостаковича, Доги, несколько Штрауса...

-Ну и как, нравятся они тебе?

Ване на секунду вспомнился снегопад, который он наблюдал в марте.Он был буквально за день до убийства; но отнюдь, не приносил мрачных воспоминаний.

Снег тогда вихрился и кружился в свете фонаря, будто в вальсе. Тогда Иван, сидящий на подоконнике и прислрнившийся носом к стеклу, внезапно представил для себя все происходящее как бал, а этот круговорот - как один из вальсов на нем. Тогда он стал почему-то ассоциировать себя с одной из падающих снежинок, будто присутствуя на этом празднике лично и сначала танцуя на нем, а потом сникая, будто в усталости, приземляясь за стол и там общаясь и смеясь с другими себе подобными.

-Так что? - оборвал его воспоминания Амициус, - что это ты - открыл рот и молчишь?

-Да так, - ответил Ваня, - просто вдруг один вспомнился. Я и не знаю почему, но именно он. Очень красивый и очень манящий, такой, в своем особом темпе. Это же плохо, когда ты вальсы всю жизнь собираешь, но так и не станцуешь не один из них. Скажи же?

-Ну да, это плохо, - ответил Кудлинг, смотря на друга с необычайно добрыми и понимающими глазами, будто знал его как облупленного, еще с тех времен, когда пешком под стол ходил, и видел насквозь; и внезапно вывернул тему в неудобное русло, - а ты в курсе, что под них ещё и танцевать можно?

-Жаль, я танцевать не умею, - произнес Иван.

-А что если я докажу, что ты, на самом деле, умеешь танцевать? - по-детстки непосредственно сказал Кудлинг, в тоне которого читалось: "Не умеешь - научим; не хочешь - заставим".

-Ну, тогда это будет очень хорошо, - улыбнувшись, ответил Ваня.

Его улыбка, заметная в темноте дома и лунном свете, показалась Амициусу особенно красивой. Он стоял и смотрел на Ивана, немного стесняющегося неизвестно чего и одновременно так живо выглядящего.

-Тогда иди переодевайся, - сказал ему Амициус, - а то в тапках ты ничего не станцуешь.

Ваня, только услышав это, сразу мухой бросился к себе в комнату. Не успел Кудлинг сделать ему замечание чтобы тот не гонялся так по лестнице, как он скрылся на пролётом и вскоре оказался на третьем этаже. Он быстро скинул с себя пижаму и как по тревоге натянул штаны, подвернул их, застегнул рубашку и зашнуровать ботинки. В полном обмундировании он, на ходу приглаживая волосы, так же галопом прискакал вниз к столу.

-Как ты быстро, - удивился поднявшийся со стула Кудлинг, - будь аккуратнее в следующий раз, а то лестница железная, можешь упасть.

-А, вот как, - ответил Иван, - извини, если напугал. Спасибо, что беспокоишься.

Кудлинг показал рукой ему на место между столом и аркой в прихожую и велел, - тогда встаём сюда.

Ваня повиновался. Амициус показал первое упражнение, произнеся:

-Первое - переступания. Переносим одну ногу вперёд и к ней потом вторую, и уже на нее переносим вес. Пробуй.

Иван поставил правую ногу вперёд и перенес к ней левую.

-Вот так, молодец, - произнес Кудлинг, хваля, - теперь, когда так переступаешь, перетаптывайся на второй ноге. На "раз-два-три".

Посмотрев на живой пример, Ваня повторил.

-Да, вот так, - говорил ему его учитель, - теперь в паре.

-С тобой? - немного смутившись произнес Ваня.

-Ну а с кем же ещё? - ответил ему вопросом на вопрос Амициус. Взяв его за руки, он провел его такими движениями сначала на шаг назад, а потом на шаг в перед, задавая словами ритм: "Раз-два-три".

-Да, вот так, молодец, - похвалил он потом снова, - теперь попробуем так же, но с поворотом. Тут мы зависнет на некоторое время. Я веду, ты идёшь за мной.

Амициус снова взял его за руки, и они повторили ранее изученные движения, но с поворотом. Ваня полностью положился на Кудлинга, доверяя ему во всем и ступая за ним следом.

-Ты можешь топать сильнее, не бойся, - говорил он, задавая шагами ритм, - мы все равно тут одни. И не торопись пока.

"Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три," - проговаривал шепотом Ваня.

-Да, так держать! - подбадривал его Амициус, - теперь приостановимся, переведём дух.

Кудлинг остановился, и Ваня - вслед за ним.

-А ты сколько раз вальс танцевал? - спросил он.

-В учебных целях - раз десять, на праздниках - пару раз точно, - ответил ему его учитель, - мы, кстати, разучиваем его простонародную версию. Это так, как я сам умею, так тебя и учу.

Переведя дух, он произнес:

-Ну что, поехали дальше? Опять же - я - ведущий, ты - ведомый. Пробуем еще раз.

Ваня, занимая позу для начала танца, усмехнулся, глядя на Кудлинга, который был ниже его сантиметров на пять, и подумал: "Ничего себе: я - да ещё и ведомый!" Тот не понял его иронии и приступил к тренировке, продолжавшейся следующие пару минут.

-А теперь - ты ведущий, а я ведомый, - произнес он по прошествии этого срока, и Ваня начал задавать темп, держа уже Кудлинга за руки. Тот, несмотря на некоторую торопливость, не вмещающуюся в темп, легко поддавался и, когда их взгляды встречались, легко и дружелюбно улыбался.

-Ладно, остановись пока, - попросил он Ваню, только вошедшего во вкус, - а теперь попробуем под музыку. Ты ее на телефоне можешь поставить?

-Я бы мог, но тут интернета нет, - произнес Иван, посмотрев в достатый из кармана телефон и пожав плечами.

-И что это значит?

-Не могу я включить. Долго объяснять, как это работает, да и не по теме.

-Ладно, тогда у нас есть план "Б". Сейчас притащим одну старую железяку и заставим ее играть.

Кудлинг, сказав это, метнулся в столовую и вышел оттуда, открывая ногой двери, с деревянным обшитым кожей ящика. Он притащил странный предмет на стол в зале и открыл его, после чего стал искать на полках шкафа неподалеку пластинку.

-Это что? - спросил у него Ваня.

-Это проиграывтель, - сказал ему Кудлинг, - та штука, с помощью которой слушали музыку первобытные люди.

Когда он поставил под иглу в ящике виниловую нужную пластинку, его ученик спросил ещё раз:

-И что, как работает?

-Не времени объяснять, да и не по теме, - смеясь, ответил его же словами Кудлинг.

Заводя патефон за ручку, похожую на кривой ключ от машины, и готовясь поставить на пластину иглу, Амициус сказал:

-Так что, станцуем вальс?

Дождь, вкупе с ветром ещё полчаса назад вовсю бушевавший за окном, почти сошел на нет. Теперь он не громыхал своим летним грозным и немного залихвацким громом, а лишь аккуратно и деликатно сбрасывал на росистую траву свои теплые капли. Ветер тоже стал теплее и почти сник, прекратив дикие завывания. Как теплые морские волны, своим экзотическим шумом ласкавшие слух, он стал нежно заливаться в форточку, как шепот. Он рокотал и ласкал уши детей, готовых занять позу для танца. Все, кроме него, выступавшего свидетелем, умолкло, и он сам заметно остепенился, становясь все тише и тише, ласковее и ласковее. Его влажные дуновения наполняли залу, разгоняя духоту и сонливости по дальним углам. Стало тихо. Уже виднелся рассвет, готовый взойти с минуты на минуту и обещавший хороший теплый день уходящего августа, обещающего быть светлым и свободным, в которым вольный ветер то проносится мимо табуном лошадей, то проскальзывает в темпе вальса, предстоящего детям. День обещал быть лучше прежнего и таким же полным эмоций и насыщенным. Все замерло в предвкушении.

Ваня посмотрел в глаза Амициуса. Тот уже был настроен потанцевать и с добрым, немного заискивающим взглядом смотрел на Ваню. Тот, в свою очередь, принял такой знак внимания от друга и, приняв нужную позу, ответил немного грубым голосом:

-Давай.

Кудлинг отпустил иглу, и та стала скользить по пластинке, издавая первые несколько секунд шорох и тихий скрежет. Амициус и Иван заняли каждый свою позу, не переставая глядеть друг на друга полными теплоты взглядами. Второй взял за руки первого, приняв как подарок его чуткость и доброту, одновременно удивляясь его своеобразной харизме и уверенности в себе.

Музыка началась. Первые ее аккорды прозвучали, как заканчивающийся на улице дождь, тихо и несколько неуверенно. Потом их поддержали духовые, возникшие как бы из воздуха. Дети уже сделали первые движения и вращения, как вдруг оркестр на полную мощность, оставив прелюдии, грянул первые аккорды.

Иван, одновременно расслабившийся и при этом контролирующий движения Амициуса, стал внемлить каждую ноту поставленную оным вальса. Все они, аккорды и ноты, вместе взятые, неспешно переливались в своих вращениях, помещаясь в такт, задаваемый контрабасом и барабанами.

Звуки музыки напомнили мальчику сначала волны в Ухтоме, переливающиеся в солнечном свете и кристально чистую воду этой речушки, через которую было видно каменистое дно. Затем вспомнились сосны Кудлинг-эстейта, выглядящие достаточно своеобразно, как большие зелёные зонтики, накрывавшие пространства между ними вокруг.

Ваня незаметно поправил воротничок своей белой рубашки перед рефреном, в котором прозвенела своим медным голосом труба. Он, как и Кудлинг, наслаждался процессом, стараясь не отвлекаться ни на секунду и полностью доверяя своему партнеру. Был слышен топот массивных ботинок Ивана, но он не перебивал музыку и нисколько не замечался им самим. Ваня отбросил все, полностью отдавшись процессу танца и одновременно и расслабившись, и полностью концентрируясь двигался. Усталость абсолютно не чувствовалось, и сердце стало биться медленно, в такт неспешной музыке.

Его партнёр тоже полностью доверился ведущему и процессу. Во втором куплете он несколько раз прокрутился вокруг своей оси, самостоятельно, как экспромт задав эти движения, и продолжил показанную ранее схему танца. Он не думал ни о чем, так по-доброму, простодушно и несколько легкомысленно улыбаясь, но при этом не отпусая контроль за ситуацией, не уходя на автопилот.

Иван нисколько не волновался и не боялся, чувствовав себя абсолютно комфортно и расслаблено. Кудлинг беззвучно, только кивая головой хвалил его и в то же время просил не торопиться. Они понимали друг друга без слов, полностью доверяясь и ни сколько не сомневаясь. Во время третьего куплета они оба синхронно увеличили амплитуду и темп, размахнувшись руками.

Сразу после этого музыка сначала успокоилась, и сначала замедлился Ваня, и уже потом в его ритм включился Амициус. Последний куплет и рефрен прозвучали очень тихо, деликатно, как дружеские улыбки и объятия. Вальс стих сам по себе, а потом, будто поклонившись, как солист в оркестре, сник, и дети остановились.

Иван, прекратив направлять, на несколько секунд застыл в эйфории и умиротворении. Ему все мерещились глаза и улыбка Амициуса, поддерживающие его, и плавные переливы только что сыгравшего вальса. Патефон опять заскрипел и заскрежетал, будто приводя его в чувство.

-Это было шикарно, - произнес Кудлинг, быстро отошедший от танца, - я и не ожидал, что тебя на шесть минут хватит.

Усмехнувшись, он сказал:

-Ты хорошо постарался. Я в восторге, как ты хорошо танцуешь. Ты меня даже загонял, а то я думал, что ты через раз будешь наступать мне на ногу.

Немного отдышавшись и вынув пластинку вон, он спросил:

-Ты сам-то как? Не устал?

-Так - нисколько.

Усевшись на ближайший стул и свесив руки, он произнес, говоря почти шепотом:

-Знаешь, спасибо тебе большое. Когда мы танцевали, я понял, что такое доверие.

-Вот видишь, и тебе стало легче, - с улыбкой ответил ему Кудлинг, - ну и что скажешь, как тебе?

-А как я стеснялся - танцевать с другим мужчиной, а, оказывается, так хорошо получилось.

Кудлинг усмехнулся:

-Да ну! Что тут такого.

Он опустился на стул рядом и, шнуруя ботинки, кладя ногу на ногу, произнес:

-А когда ты побеждаешь себя, тебе каждый раз приходится действовать по-новому, и у тебя не получается обращаться к своему старому опыту. Для того, чтобы ты снова научился доверять людям, это первостепенно важно.

-Вообще, мне так легко было сейчас, знаешь! - отозвался Иван, положив локоть на стол и сидя в полоборота, - я был как будто ветер, я просто летел, я не чувствовал ничего только себя и тебя. Знаешь, это настолько необычное и непередаваемое ощущение, когда тебя обнимает кто-то, кроме Эда...

Солнце уже почти встало, выбив из дальних углов залы темноту, не оставляя ей ни малейшего шанса. Внутри менора стало гораздо теплее, чем два часа назад, когда они двое только встретились. Парк снаружи все пробуждался и поднимался. Деревье в саду перед входом отражали утренний солнечный свет, небывало яркий, свежий и теплый. На газоне сникала выпавшая роса. Пробуждение природы этим утром происходило плавно, как вальс, который звучал несколько минут назад. Все рассветало и расцветало буквально на глазах, но было невероятно тихим. Ветер ежеминутно пролетал над парком, насвистывая всякий раз. Серые голуби из леса проворковали несколько раз свою незатейливую мелодию.

Ваня открыл окно в прихожей. Через него в дом ворвались потоки теплого ветра и света, смешиваясь в едином порыве, наполнившим все и победившим сон. Ивану стало на душе так легко, что он пустил ещё немного слез счастья. Уже через мгновение он подбежал к смотревшего на него Амициус и спросил:

-А может, когда-нибудь станцуем ещё?

-Обязательно станцуем, не переживай, - ответил Кудлинг.

Часть 6 Глава 8

В это время, когда они на минуту отвлеклись, по лестнице спустился Эдмунд.

-О, всем привет, - поприветствовал он, сойдя с последней ступеньки черной железной лестницы, - а вы оба что не спите?

Не дождавшись ответа от мальчиков, он подошел к Амициусу и спросил:

-Ага, значит, в свою секту его посвящаешь. Кстати, а это ты что сейчас ставил? «Осенний сон», Арчибальд Джойс?

-Да, он, - ответил Кудлинг.

-Очень красивый вальс. Жалко, конечно, что люди забыли про этого композитора - только потому что "Осенний сон" играл на "Титанике", когда тот тонул.

Шилов, пройдя мимо стола, направился на кухню. Там он, пересилив эльфа, держущего дверь и дав ему звучный подзатыльник, подошел к котлам. В один из них он разогрел подсолнечное масло и набросал на дно нарезанный полукольцами лук. К нему он добавил моркови и стал поджаривать эту смесь до состояния каши. В получившуюся субстанцию он насыпал крупы и, подсолив, залил все водой. В соседний чан Эдмунд налил воды, вскипятил ее и забросил собранные вчера детьми и Асторией травы, завернув их в марлю. Через полчаса он снял все с огня и оставил томиться под железными крышками.

-Интересное что-то готовит, - произнес Амициус, подойдя к двери кухни и услышав запах, идущий оттуда. Он заглянул в открытую дверь, но Эдмунд, заканчивающий с готовкой, прокашлявшись, произнес:

-Не подглядывать!

Закончив с приготовлением завтрака, Эд вышел из кухни в главную залу, забрал оттуда патефон и, найдя другую пластинку на полках, поставил ее играть на кухне. В этот же момент тишину, прерываемую только еле слышным движением у котлов, нарушила какая-то песня на итальянском. Шилов, немного знавший латынь, подпевал некоторым словам из нее, расставляя тарелки для завтрака в столовой. Через открытые распашные двери и коридор были слышны ритмичные звуки музыки оттуда, и с ними грохот и звон посуды наперебой.

-Интересно, что он там готовил? – спросил Амициус, - как думаешь?

-Да сам не знаю, - ответил ему Ваня, - он меня и так пускает на кухню только для того, чтобы поесть. К готовке он меня не подключает никогда.

-Кстати говоря, интересно, а во сколько сегодня приезжает Протус?

-Думаю, он будет только днем.

-Ну и какая, по-твоему, у нас будет сегодня функция?

-Да, думаю, небольшая. Максимум они покажут нас один раз, чтобы он запомнил нас в лицо, ну и все на этом.

Спустя несколько минут Эдмунд вышел из столовой. Он, крикнул, постучав черпаком в крышку кастрюли:

-Завтрак готов!

-Кстати говоря, - сказал Иван Амициусу в перерывах между несколькими железными звуками, издаваемых Эдом, - я сегодня ночью, когда к тебе шел, какого-то гада видел, вернее, его тень, примерно метр ростом, такого, анторпоморфного.

-Значит, ты увидел карлика, - предположил Амициус, - видать, они нас сильно не любят, раз по ночам дебоширят. Не обращай внимания: это они так, чтобы только тебя из себя повыводить.

Астория, спустивашяся в этот момент с Серпентом сверху, ответила им:

-А можно просто перевыгонять их всех через одного и отправить в Натс-менор, чтобы, так сказать, почувствовали разницу.

-Нет, перевыгонять их, как ты говоришь, не выход, - ответил ей муж, идущий сзади и держащийся за перила, - они все примерно одинаковые. Можно их, разве что, запирать где-нибудь на ночь, но и это вряд ли получится.

Они вчетвером после этого пошли к столовой, где Эдмунд уже разложил приготовленное по шести тарелкам.

-Привет, Эдмунд, - произнес Серпент, увидев Шилова, занимающегося сервировкой стола. Тот, засучив рукава белой рубашки, спросил:

-Ну что? Как тебе?

Кудлинг-старший, увидев содержимое тарелок, спросил:

-Это ты сейчас все сделал?

-Ну да, я. Просто к эльфам в этом плане нет никакого доверия. Кстати говоря, я тут провел ревизию у вас на кухне и перепрятал весь эликсир привязанности.

-Погоди, а он тут какой был? По допотопной или по твоей технологии?

-По моей. Но некоторые были и по доисторической.

Все – взрослые и дети - со временем уселись за стол. Астория и Серпент сидели друг с другом, напротив них сидели Ваня и Амициус. Эдмундсидел несколько обособленно, в углу стола.

-А во сколько приезжает Протус? – спросил хозяин дома. Эд ответил ему:

-Утром в одиннадцать. Я еще сейчас поеду забирать его из его деревни.

-А какая у нас сегодня задача?

-Ну нам, в принципе, красоваться перед ним совершенно не обязательно, - подумав, ответил Эд, - он меня все равно возьмет по старой памяти. Он мне вчера даже писал, что Маккаргинс уже подписан указ о моем назначении. -Ты его еще в «Белогорское» работать зазывал, ведь так? – спросила у него Астория.

-Да, было дело, - поджав губы и только на секунду отвлекшись от еды, ответил ей Шилов.

Быстро закончив с гречневой кашей, он произнес, глядя на Кудлинга-старшего:

-Кстати говоря, Серпент, ты впервые за двадать лет возмужал. У тебя уже залысины появляются.

-Да, было дело, - ответил тот.

-А ведь раньше ты все был еще пацаном, только таким, переростком. А теперь вот, возмужал.

-Даже не знаю, насколько, - произнесла Астория, немного кокетливо состроив мужу архаическую улыбку, - по тебе и не скажешь.

Тот в ответ вынул из тарелки ложку, облизал и дал ей легонько по лбу жене. Та в ответ лишь тихонько рассмеялась, прикрыв рот рукой.

Серпент и Иван нечаянно бросили взгляды друг на друга, после чего, стесняясь, отвернулись и стали смотреть на этот разговор. Кудлинг-старший произнес первым:

-Да уж, мы сильно постарели относительно того, что было двадцать лет назад.

-Да ничего, я тоже, - как всегда иронично произнес Шилов.

Эдмунд, отошедший в свою комнату переодеться, вернулся через несколько минут и встретил Ваню на лестнице. Тот, увидев его в темно-синем костюме с галстуком, немного испугался и прижался к стенке. Шилов, увидевший его, остановился и произнес:

-Ты что, испугался?

-Да, Эд, - ответил ему Иван с такой интонацией, в которой так и слышалось "Эдмунд Теобальдович". Тот, в свою очередь, покачав головой улыбнулся и проиронизировал:

-А я-то думал, ты после Гронского видел все...

Ваня ответил ему той же монетой:

-Кстати говоря, ты в костюме выглядишь страшнее, чем он в кителе и в медальках.

-Наконец-то у тебя ирония проснулась, - улыбнувшись и качнув головой ещё раз, ответил Эд, как вдруг снизу, из холла, послышались звуки:

-Да говорю тебе, оденься нормально! - бегала за мужем Астория.

-Не буду я переодеваться! - стоя как скала посреди комнаты, отвечал ей Серпент, - все нормальное!

-Да ты хоть пиджак возьми чистый! Перед Протусом неудобно!

-Да говорю я, не буду!

Астория, слушая капризы мужа, со временем сменила тактику, показав на Эда:

-Вот, смотри, даже Сьюман нормально оделся, в чистое и новое! И никто, заметь, про это ему не напоминал!

Шилов, услышав эту реплику, стал более внимательно наблюдать за разговором, облокотившись на перила.

-Да что ж такое! Как маленький! - не унималась Астория, - иди бегом переодеваться!

-Не буду!

-Будешь!

-А я говорю, не буду!

-А я говорю будешь!

Астория, переговариваясь с Серпентом, на минуту повернулась к лестнице. Тот, не упустив возможности и поняв, что аргументы кончаются и разговор заходит в никуда, шлёпнул жену сзади, и та подпрыгнула на месте. Женщина себя в обиду не дала: в ответ на такое хулиганство погналась, топая туфлями с маленькими каблуками так, что, казалось, она хочет проломить пол, за мужем, который, изгаляясь над ней, бегал зигзагами.

Эдмунд, смотревший на это шоу с лестничного марша, невольно повернулся лицом к Ване и рассмеялся своим густым, но мягким баритоном. Парень ответил ему тем же.

-Не, ну ты это видел? - произнес Шилов, захлебываясь.

-Да уж, - ответил ему Ваня.

-А ведь представляешь: у них уже браку лет пятнадцать, а он в нее все еще влюблен как мальчишка. Сам в шутку ее бесит, а она вот так стебется над ним. Так что они так шутят: он сейчас пойдет и оденется прилично.

Нагнувшись к Ваниному уху. Эдмунд прошептал:

-А еще, по секрету тебе скажу, они еще на одной кровати спят, хотя всегда Кудлинги, как только заведут наследника, по комнатам разъезжались. Более того: явственно видел, как они за ручку гуляют.

Когда Шилов ушел из дома и поехал за заместителем директора, Ваня нашел Амициуса на втором этаже и спросил его:

-Ну, так что мы делать будем?

-Да пока сложно сказать, - ответил тот.

Немного подумав, Ваня предложил:

-А вообще я сегодня ночью видел, как портреты на свои места пришли, - сказал он, показав на рамы вдоль коридора у ряда окон.

-А, они часто так делают, - заметил Кудлинг, - как я ночью не сплю, они всегда мне показываются.

-Тут я тоже их видел. Прямо из фигуры в общих чертах видел, не детально, конечно. Не включил фонарик, а то разбежались бы.

-Если они не разбежались, то они тебя не видели.

-Может, поищем их?

-Поищем? - усмехнулся Амициус, - мы их днём в жизни не найдем.

-Но мы можем хотя бы попробовать, - ответил ему Иван и направился к этой галерее вдоль окон.

Перед его глазами предстал длиннющий ряд из рам, растянувшийся на всю половину второго этажа менора. Напротив них из высоченных деревянных окон, на некоторых из которых были открытые форточки. Свет разливался через стекла и небывало сильно все обливал своей бело-желтой краской. Она расплескалась и на натюрморты в холстах, на которых ночью было множество людей, расположенных то в полный рост, то только по грудь. Сейчас же изображённые разошлись, оставив за собой нехитрые пейзажи: местами поле битвы, местами или комнату, или кусты, а то и вовсе вытоптанную площадку.

На пол проливался свет, ограняя выложенные половицами квадраты. Он был очень ярким, и от него даже становилось немного жарко, несмотря на предыдущий холодный сырой день и ночной дождь. Ваня вытер выступивший пот рукавом рубашки и пошел вперёд, под аркадой на потолке. На ней были выбиты некоторые узоры, которые сохранились при последней реконструкции. Стало гораздо легче идти после того, как окна заслонил ряд деревьев снаружи.

-Да говорю я тебе - не найдешь ты ничего, - говорил ему вслед Кудлинг-младший.

-Я один - нет, мы вдвоем - может и да, - парировал Ваня и пошел дальше, уходя далеко вперед, туда, где дом изгибался и куда заходил редко кто, кроме хозяев.

Шилов приехал со Протусом ещё через полчаса. На жаркой улице, въехав в ворота, он остановился и массивного каменного крыльца и нехитрых железных дверей, обычно черных, но сейчас бликующих на свету, выжигая глаза. Щурясь, он заглушил двигатель, вышел и помог выйти старому профессору, открыв дверь и поддержав его за руку.

-Отвратительная дорога, - прокомментировал путь до дома старикан-учитель, - уже лет двадцать обещают отремонтировать, ну сколько можно?

-Это Вы ещё наших не видели, - ответил ему Эд.

Он через некоторое время отварил железную дверь, и старик, сильно кряхтя изза возраста, вошёл внутрь дома. Протус был одет в старый, донельзя заношенный смокинг, который, пусть и был затертым, никак не рвался и дырок не давал. Профессор, войдя в холл менора, громыхая клюкой, встретил перед собой заранее собравшихся Серпента и Асторию, сначала в очередной раз зашелся кашлем, выбивая пыль из седых, но густых услов и бакенбард. Не успели Кудлинги что-то сказать, как он их опередил, прохрипев:

-Как же мне нравится бывать у вас!

Ступая по-хозяйски, он отошёл в сторону и, опершись на светлую стену, произнес:

-Жаль, что это происходит настолько редко.

-Здравствуйте, профессор, - торопливо проговорил Серпент, подойдя к старому учителю.

-Да, здравствуйте, Серпент, - поприветствовал его Протус, прокашлявшись снова, - и Вы, Астория, тоже.

Наблюдая за реакцией их двоих, он порылся в карманах пиджака и вытащил оттуда листок бумаги, сложенный вчетверо, и протянул его Эдмунду со словами:

-Как говорится, лягушку надо есть к завтраку. Так что, Эдмунд, распишитесь здесь сразу. Это приказ о Вашем назначении.

Пока Шилов, достав откуда-то ручку и согнувшись над столом, читал, а потом подписывал этот документ, Вецион сказал:

-Да уж, не ожидал я такого поворота событий. Только подумать - снова здесь и снова на прежнем месте!

-Простите, это Вы про кого? - первая спросила Астория.

-Да про нас обоих - что про меня, что про Струнгбальда, ой, извините, Эдмунда. Я-то сам ещё не понимаю, что меня на работе держит. Может, я из-за нее ещё до конца не рассыпался.

-Кстати, Вы - отличный пример того, каково это - любить свою работу, - вдруг затараторил Серпент, - Вашей жизненной энергии и харизме можно ещё позавидовать.

-Ну что Вы, Серпент, оставьте этот тон, - перебил его старый профессор, - в любом случае вы, ну или многие из вас, ещё считают, наверное, что я - никто иной как старый осел, в обязанности которого входит ставить копытом "Неуды".

-Нет, что Вы! - ответил ему Кудлинг-старший.

-Да ну! Не врите, знаю я вас, для юбилеев приберегите ваши дифирамбы. Всех вас знаю, вы все на одно лицо. Эдмунд это подтвердит. А хоронить.. Ух - вот я вас! Еще вас всех переживу, вместе сложенных!

-Да, есть такое, - будто ничего не заметив, ответил им Эдмунд, развернувшийся от стола и протянувший подписанную бумагу Протусу, - кстати говоря, это касается и всех людишек в принципе. Им всем бы одного - побольше перетянуть одеяло на себя. Говорю Вам как экс-президент "Комитета по связям со сверхъестественными силами".

-А ведь да, - отозвался старик, - мы ведь с Вами - одного поля ягоды. Оба взялись буквально из ниоткуда и сделали сами себя. Мы и в политике имеем какой-никакой опыт, ведь учитель у нас, как Вы понимаете, еще и важная политическая фигура, не только живая аудиокнига. А кстати, - спросил он, посмотрев по сторонам, - есть еще такая байка, что вы целой страной правили две недели. Ну, то есть, формально был президент, но им, по факту, были Вы.

-Да, бывало и такое, - ответил ему Шилов, - правду говорят.

-Ну, и каково это?

-Невыносимо, сразу Вам скажу. Дело даже не в том, что тебя окружают порядочные сволочи и что ты со временем становишься одной из них - нет, дело не в этом. Дело в том, что так просто невозможно работать. А так - это был для меня интересный и уникальный опыт: люблю исследовать себя.

-Ну что же, тогда это хорошо.

-Интересно, а как меня народ помнит? Как директора "Нортенфорта" или как главу "Комитета"?

-Скорее как главу "Комитета", я думаю. Мы пусть и играем не последнюю роль, но нас мало кто знает по именам. Но нынешний сильный мира сего на Вас зол, очень зол, пусть Вы и оправданы.

-Да, думаю, он просто меня боится, - предположил Шилов, - я его могу устранить просто по щелчку пальцев. Но нет, мы дождемся выборов в новом году.

Все четверо уселись за стол в холле. Эдмунд видео в полоборота к Вециону, а тот продолжал болтать со всеми на разные темы.

-Да уж, старый я стал, - пожаловался Протус, - даже не знаю, кого можно сделать новым учителем зельев.

-Ее, - в один голос произнесли Эд и Серпент, показав на Асторию, сидящую напротив старого учителя.

-Меня? - переспросила та.

-Ну, кстати, почему бы и нет? - подумав, прокомментировал Вецион, - все равно в последние годы текучка кадров очень сильная, гораздо больше, чем в Ваши времена, Эдмунд.

-А Астория всегда хорошо знала зелья, - добавил Эд, - она и сейчас заткнет среднестатистического учителя по ним за пояс. И она ещё любит детей, с чем у меня проблема; ну или, по крайней мере, терпимо к ним относится.

-Ну, думаю, она со временем кончилась, - усмехнувшись, ответил Протус, - у меня вот кончилась, а у Вас ее не было изначально.

-Что верно, то верно, - ответил ему Шилов, - просто работа у меня была такая, вот и все. А Асторию мы подлечим и отдадим к Вам помощницей.

Астория, сидящая ближе к лестнице, от этого лишь рассмеялась.

-Что такого? - спросил Серпент.

-Да я бы и стала учительницей у вас, - ответила она, - я даже в детстве почемуто этого хотела. Я в свое время и на Тео немного работала.

-Но мы решили сначала выдать тебя замуж, - ответил ей Эд, - и дом обновили тогда заодно. Помню, вывезли десять фур всякого хлама.

-Кстати, а как там Вельзус? - спросил Протус.

-Живет в Италии, - ответил Серпент.

-Возвращаться не планирует? Срок давности уже, наверное, проходит. И приговор, скорее всего, готовятся отменить.

-Что касается отмены приговора - про это пока, насколько я знаю, разговоров нет, - ответил Эдмунд, - да и я звонил ему много раз, и, судя по тому, что он говорит, у него там все хорошо.

-А вы к нему ездите?

-Ну, Серпент ездил раз в год, плюс мы его инкогнито привезли на свадьбу, - ответил за него Шилов, - ну и я разок ездил. Там он живёт вообще лучше всех, на то, что мы ему туда переправили.

-Интересно, а он хоть раз внука видел?

-Нет, ни разу, - ответил Эдмунд ещё раз, - более того, я все больше убеждаюсь, что Амициус считает меня своим дедом. Даже кажется, что он мне так однажды и сказал год, что ли, назад, прямым текстом.

-Эдмунд, - усмехнувшись, ответил ему Вецион, - да дайте же Серпенту ответить!

- Да что ему говорить? - парировал Шилов, - он скажет сейчас примерно то же, что и я.

Протус в ответ на это только покачал головой:

-Уж и не сказать, что Вы бездетный.

-Да уж, - произнес Шилов, сев полулёжа, - вроде никогда не любил детей, а в итоге вот, всю жизнь вокруг меня всякая мелочь пузатая шляется.

-Да ничего, вокруг меня тоже, - сиронизировал старый профессор, - и так понятно, ради чего Вы у нас двадцать лет работали и учили латынь.

Иван и Амициус тем временем обошли половину второго этажа, но не нашли ни одного портрета, даже самого нерасторопного.

-Говорю же тебе, ничего у нас тут нет, - все отговаривал его от этой затеи Кудлинг, - думаешь, если я их сам никогда не находил, то при тебе они вдруг появятся?

-Да кто их знает, - не унимался Ваня, - пошли дальше.

-Да сколько можно? Пошли хоть со Протусом поздороваемся.

-Да ещё наздороваемся с ним, за всю учебу-то, - ответил Ваня, после чего пошел дальше, в сторону кабинета Серпента, - если хочешь узнать про учителей, то сразу тебе скажу: Эдмунд там будет самый молодой, да еще и заведующий нашим кампусом.

Часть 6 Глава 9

Дети вошли в залу с роялем, где Ваня был вчера, через двери сбоку. Солнце тепло освещало комнату, и теперь в ней все, что было на стенах и у них, сверкало. Паркет местами бликовал, и на них было сложно смотреть. От обшитых деревом стен отражались все предметы в комнате. Было не очень жарко, пусти она и была беспрепятственно предоставлена солнцу. На крышке рояля, который был немного темнее, чем стены, скопились солнечные зайчики, ещё больше чем обычно пестрившие на лакированной поверхности.

-Вот интересно, Амициус, а мам на рояле еще играет? - спросил Ваня, стоя у незанавешенного шторами окна, - ты вот на саксафоне играешь, это я знаю.

Не успел тот что-либо ответить, как в комнату через коридор, с шумом закрыв за собой массивную дубовую дверь, вошла Астория. Она, будто слышавшая их разговор раньше, ответила:

-Я? Конечно играю. Еще успеваю достать всех.

-Погодите, мэм, - ответил ей Иван, - а Протус уже уехал?

-Еще пока нет. Он там внизу, с Серпентом и Эдмундом болтает, но приказ о назначении они уже подписали. Меня уже отпустили.

Ваня и Амициус подошли в этот момент к ней поближе. Она спросила:

-Может, вам сыграть что-нибудь? Устроим маленький концерт, и сейчас они бегом сюда придут.

-Пошли отсюда, это дело не навевает ничего, кроме скуки, - сказал ему на ухо Кудлинг.

-Ты как хочешь, а я послушаю, - ответил Иван и после этого уже в голос произнес, - да, мэм, сыграйте что-нибудь, пожалуйста.

Кудлинг-младший в ответ посмотрел на него непонимающим и немного неодобрительно. Ваня в это время навис вплотную над девушкой, ищущей нужные ей партитуры. Так произнесла, не прерывая поиски:

-Сыграю то, что мне больше нравится. Кажется вот оно, - сказал она, найдя нужные ноты в ворохе бумаги на крышке, и, заметив, что над ней стоят, добавила, - только пожалуйста, не стойте над душой. Луче туда, к окну отойдите.

В зале было три окна, Ваня прижался к подоконнику одного из них, а Скорпиус подобрался к крайнему к двери. Астория, поставив на подставку над клавиатурой ноты, села на пуфик перед инструментом и, поправив юбку, произнесла:

-Итак, начали.

Она открыла нужную страницу, и Ваня, услышав первые звуки льющейся музыки, вздрогнул. Он, жадно ловя их и опершись на деревянный подоконник, слушал, не в силах оторвать взгляд от рук девушки. Они быстро, легко и непринужденно бросались с одних клавиш на другие, будто летя и не чувствуя тяжести. Пальцы женщины проворно двигались, еле видно и очень щепетильно касаясь клавиш рояля, но они оставляли после себя такой грохот звуков, после которого так и вздрагивали сердце, пытаясь биться им в такт. В Ване, прикованным взглядом к ее рукам, все зашевелилось и забурлила: сердце ходило ходуном, не находя себе места и пытаясь не то танцевать, не то стремясь вылезти из груди и броситься слушать музыку единолично. Глаза, уставившись на легко и плавно двигающиеся руки, стали немного дергаться в такт, которой так и не получалось уловить от ума. У Вани ум зашёл за разум от этой игры, одновременно и звучной, громкой и выразительной, и четкой и хорошо скоординированной.

Музыка лилась не переставая. Женщина играла непринужденно, лишь изредка подсматривая в ноты и будто озвучивая все по памяти. Мелодия, выходящая из под клавиш, еле видно прогибавшихся под ее руками, была одновременно и громкая, и звонкая, и грохочущая, как гроза. Все снаружи отошло на второй план, стало второстепенным и как будто невидимым, не замечаниям Ваней в общем потоке мелодии.

Ивана всего внутри колыхало, как под этой грозой. Только она была без молний, а сухая, по-видимому, шедшая ночью. Его будто затянуло гипнозом этой игры, бросало из стороны в сторону, не оставляя надежды на успокоение внезапно набросившейся стихии. В один момент все поплыло перед глазами, и все, кроме инструмента, стало плохо различимо. Мелодия, достаточно быстрая и громогласная, вся захватила его, не давая пошевелиться. Все в нем встрепенулись, будто раскачиваясь в такт.

После нескольких своих всполохов она вдруг притихла. Астория за роялем стала издавать более короткие, более тихие и более протяжные звуки. Клавиши рояля звучали все глуше и глуше, и наконец диапазон сократился до нескольких тихих нот. Эта мелодия, очень спокойная и умиротворяющая, смешивалась со звоном в ушах. Местами на секунду наступала тихина, и в ней на миг замолкали все клавиши. Эта музыка, очень контрастная относительно той, которая была до этого, звучала тихо и медленно, лаская уши после нее. Ване это ощущение напомнило теплый ветер на каком-то море. Ему представилось, что он идёт босиком по жёлтому и такому же теплому песку. С другой стороны, она была на теплый летний дождь, наподобие того, что шел накануне ночью.

Иван, опиравшийся на подоконник руками сзади себя, в тот момент не мог думать ни о чем. Он был полностью прикован к звукам рояля, ставший более мелодичными. Они уже почти летели, такие же невесомым, как облака над горным ущельем. Ване представились на минуту какие-то горы, невысокие и зелёные. Свежий ветер резвился среди них, временами потрепываяьпо макушкам. Синева неба не омрачалась ничем, и время в этом месте как будто остановилось. На этом плато не было массивных красно-коричневых склонов и каменистых перевалов, подходящих на марсианские. Ваня будто летел над этими местами, рассматривая все вокруг.

Внезапно музыка стала звучать очень умиротворяюще, почти медитативно. Она стала напоминать воду, медленно текущую. Иван представил себе водопад в этих горах. Он был высокий, и с его жёлтых камней, как арка нависших над устьем речушки, неспеша падали горсти талой воды, кристально чистой и пахнущей свежим воздухом и ветром. Этот поток воды вырывался из отвесной скалы и стремглав бросался к засохшим холмам внизу. Брызги летели от него во все стороны, распространяясь по близлежащим камням и смачивая их. Мелодия звучала медленно и тянуче, подобно им.

Солнце за окном светило все так же ярко, озаряя комнату. Ваня не слышал ветра в открытой форточке за спиной. Постепенно утро переходило в день, а тот, в свою очередь, в вечер. На некоторых стенах образовались тени, растягивающиеся на половину залы. Стало не так жарко, и свет стал теплее. Почти не шелестели кусты и деревья в парке за окнами. Голубое небо пропустило через себя несколько облаков, прошедших как баржи по реке, так же медленно и плавно, еле заметно снизу. Виднелась выступившая где-то бледная луна. Синхронно с этими видами музыка отыграла свои последние ноты и тихо, после последнего, приглашенного педалью звука, остановилась.

В этот момент Ваня вытащил глаза на Асторию, закончившую играть, не понимая, аплодировать ему или нет. Не успел он хоть что-то для себя решить по этому вопросу, как она, подсмотрев в оглавление сборника партитур, открыла новую нужную ей страницу и, не оглядываясь назад, будто войдя во вкус, начала играть снова. За шелестом уже пожелтевшие страниц нот сразу последовала мелодия.

Она полилась быстро и легко, как ручеек в горах. Звук в ней то повышался, то понижался, всякий раз элегантно выскакивая из-под рук женщины. Она сидела и играла, поджав губы и полностью отдаваясь процессу. Клавиши прогибались легко под ее тонкими пальцами, будто она щекотала клавиатуру. Астория играла быстро и четко, но очень деликатно и аккуратно. Музыка полилась быстро и энергично, напоминая Ване залихвацкую пляску. Его руки так и понеслись тихо отстукивать ей по подоконнику в такт.

Иван, слушая вторую музыку, представил себе Кудлинг-эстейт таким, какой он был в тот день. Вспомнились его длинные коридоры со странными, но большими картинами в рамах в них, вспомнилась причедливая, но жизнерадостная игра света и тени. Он невольно представил себе, как он идёт по главной железной лестнице и наблюдает пейзажи на лестничных клетках. В то утихающей, то усиливающейся мелодии, залихвацко отплясывающей свой танец, четко и слаженно топая ногами, Ване вспомнился вид поместья со стороны ворот. Оно было компактно расположено и казалось большим, устремляющим свои башни вверх, где они заканчивались пологой крышей. Но, если присмотреться, дом был не таким гигантским, каким казался, но все равно он выглядел гармонично и несколько величественно и масштабно. Вокруг него до леса расстилалась зелёная поляна, за которой начинался лес и парк. Теплый свет и теплый ветер гуляли по нему, освежая все, что только видели.

В то же время Эдмунд, Серпент и Вецион направились на второй этаж, разговаривая на разные темы.

-Как дела у Теодора? - спросил Протус.

-Работает, не покладая рук, - ответил ему Шилов.

-И все со своими маховиками?

-Да, с ними. Ну, бывает, ещё там что-то собирает. Но в основном работает с маховиками.

-И никак не найдет он себе помощников?

-Да хорошо бы ему помощников, только жалко, что таких людей, как он, очень мало. Своими технологиями владеет только он сам.

-Тогда почему бы Вам не поставить к нему в пару Асторию?

-Начнем с того, что с зельями он в своей работе состыковывается раз в сто лет. Тот песок, который используется в песчаных часах на маховиках, как он говорит, был сделан раз и на сто лет, и что модифицировать или заменять его малоперспективно, - попытался объяснить Шилов.

-Нет, но почему же? - спросил Протус, - его же очень сложно получать?

-Да, получать его сложно, тут никто не спорит. Но получать его, этот песок, ещё сложнее. Тут даже я его, так сказать, с кондачка, не сделаю. Конечно, можно его попробовать сделать с помощью моей посуды, но Тео я ее пока отдать не готов - еще самому нужна.

-Да и я, в принципе, тоже ее так легко и просто не сделаю. Это долгий процесс, это у Вас так все легко и просто. А тут даже я буду этот песок сначала варить, потом адсорбировать и только потом как-то выковыривать из того, чем адсорбировал.

-А вот я бы их по-другому получал. Я бы сначала то, в чем вываривают будущие песчинки, сублимировал и уже в полученном газе их прожарил. После этого я бы ничего не адсорбировал, а только поместил под вакуум или большой напор воздуха. Тут как-то так. Но опять же, тут напольным котлом и черпаком не ограничишься.

Они трое прошли чёрную лестницу и, пройдя через холл к панорамным окнам в начале коридора, остановились у дверей в гостиную с роялем.

-Астория музицирует, - произнес Сепент.

-Ей от этого становится легче, - объяснил Эдмунд.

Они стояли под мощной дубовой дверью и слушали, как играет Астория. К холл на втором этаже поместья через шторы падал теплый свет, согревающий все и немного жаркий. Серпент втирал пот рукавом белой рубашки, а Шилов стоял и смотрел не то в дверь в залу, не то в окно на парк и главные ворота.

-А может, пойдем послушаем? - спросил наконец Протус.

-Хорошая мысль, давайте, - ответил ему Эдмунд и тихонько, стараясь не скрипеть, приотварил дверь и запустил всех внутрь.

Трое мужчин, Шилов из которых был последним, зашли в гостиную и тихо встали у двери ближе к углу. Амициус, немного застеснявшись, спешно и стараясь не состыковываться ни с кем взглядом, отошёл от своего подоконника и перекочевал к Ване.

-Что скажешь? - шепотом ему на ухо произнес тот.

-Эта - ещё нормальная, - ответил Кудлинг-младший, - эта мне самому нравится. Жаль, мама ее так редко играет. А вот прошлая - скучновата.

-Не знаю как тебе, а мне вот прошлая понравилась тоже, - прокомментировал Иван.

В скором времени Астория доиграла до конца. Последние аккорды этой жизнерадостной музыки прозвучали, и девушка открыла новую страницу и начала играть снова.

Первые аккорды нового вальса прозвучали деликатно, казалось, не очень уверенно. Астория сидела над роялем и не проявляла никаких эмоций, хотя и подпалила себя изнутри. Несколько первых звуков прозвучали довольно тихо и незаметно, как только что начинающийся снег, закрадывающийся под кусты и деревья. Все в комнате сразу вслушались в начало произведения, оставив шепот и разговоры. Постепенно женщина стала активнее играть, развивая тему. Ваня не мог оторвать глаз от ее рук, воспроизводивших очередной ручеек из нот, негромкий, но будто пытающийся многоголосно что-то сказать.

Первый рефрен начался так же тихою но в нем Астория стала проявлять себя. Звуки усилились, пусть они и лились все так же аккуратно. Астория стала быстро перебирать клавиши и играла, не смотря в ноты. Когда его мелодия повторилась, она звучала более заливисто, и в ней, несмотря на быстрый темп, каждая нота. Он длился не очень долго, но в нем Ване вспомнился водопад, точь-в-точь такой же, как и в первой композиции, которую играла женщина. Он его никогда не видел, но представлял очень четко, как после хорошо отпечатавшегося в памяти сна.

Начавшийся с тишины, как и первый, второй куплет звучал более монументально, чем первый. Каждый звук в нем был издан Асторией с ювелирной точностью. Амициус, как и Ваня, вслушался в музыку, точно последовав примеру своего друга. Дети оба не могли оторвать глаз от рояля и девушки за ним, жадно внемля всему, что доносилось от него. Шилов, Кудинг-старший и Протус, стоявшие в это время плотной кучкой в углу, тоже навострили уши и не смеши отвлечься ни на что другое.

-Ты бы, в принципе, смог научиться играть, - тихо произнес Амициус.

-Почему ты так решил? - нехотя поддержал разговор Иван.

-Просто так кажется, интуитивно.

-А, ну потом научишь, - бросил напоследок Ваня, как бы желая закончить случайный разговор и прося не отвлекать его от музыки.

Более уверенно звучал второй куплет. Он повторял первый, но Астория ещё больше вложила в него своих чувств, точно добавив огоньку из своего внутреннего костра. После него последовал ещё один рефрен.

Он шел довольно быстро. Женщина ещё деликатнее и ритмичнее отплясывала по клавиатуре своими пальцами. Они двигались как заведенные, как отдельный живой организм. Руки не стучали, умудряясь играть, но сохранять свою нежность. Когда же достигли апогея и эта заключительная мелодия в вальсе, Астория завершила свою игру развязкой из нескольких нот, прозвеневших там, будто выносивших вывод и благодаривших всех за внимание.

Как только прозвучала последняя нота, на долю секунды наступила тишина. Не успела она звенеть, как трое мужчин практически в один голос из своего угла грянули басом:

-Браво!

Раздались оглушительные аплодисменты, которые издали пять человек. Они продлились необычно долго. Ваня, хлопавший со всеми, но выражая свое наслаждение игрой больше остальных, сказал на ухо Амициусу:

-Это шикарно.

Женщина поднялась из-за рояля, поправила на себе платье и сделала реверанс перед слушателями. Когда они утихли, Протус произнес своим хриплым голосом:

-Астория, надо сказать, вы очень хорошо играете. Вашему мастерству можно только позавидовать.

Та, немного смущенная лестными словами профессора, ответила:

-Ну что Вы, тут можно совершенствоваться бесконечно.

-Она с детства играет, - прошептал на ухо Протусу Эдмунд.

Через несколько минут, когда все вышли из залы, Эдмунд спросил Вециона:

-А Вы останетесь на обед?

-Да не думаю, - прохрипел тот, - пожалуй, везите меня обратно. Но Вы, в любом случае, приняты. А вас, - прохрипел он Астории и Серпенту, много говоря взахлеб, - всегда ждем у нас в гости!

Часть 6 Глава 10

Следующее утро было похоже на предыдущее и началось привычным образом. Все вокруг стало более горячее, жаркое солнце нещадно сушило траву и деревья. На утреннем небе не было ни облачка, и, если всмотреться в него, перед глазами поплыли бы мушки. Свет, слепивший глаза, возобновил свою игру. Ваня, садившийся в машину, подумал: "Наверное, так на весь день".

-Так, Эдмунд, а куда мы едем? - спросил Серпент у Шилова.

-На море, - ответил тот, - деревня Бартон-он-си.

Эд взмахом волшебной палочки открыл ворота и тронулся с места. Он завел навигатор на телефоне и положил его рядом с рычагом. Машина, преодолев мост, выехала сначала в сторону деревни, а потом на дорогу.

-Через Хай-пост проедем? - предложил Шилов. Он откинулся на свое кресло и вел машину как тракторист, держась за руль одной рукой.

-Что, думаешь проведать Натс-дом? - отозвался Серпент.

-Ну так, посмотреть, в каком он состоянии. Мы просто мимо проедем, посмотрим, насколько его поддерживают в хорошем состоянии и поддерживают ли вообще.

-Говорят, что то ли старое начальство, то ли Грангерс хотят списать его со счетов, - добавила Астория.

-Вернее, так и будет, - ответил ей Эдмунд, - сейчас этот дворец - просто чемодан без ручки.

Содержать его сложно, выкинуть - жалко. Тео вот так и не подал заявку на то, чтобы его передали ему, и, в принципе, с одной стороны, правильно сделал. Вы вот его тоже брать к себе на баланс отказываетесь, да и куда его вам? И вот сейчас он пустует.

Эд, проезжая мимо старого поместья, увидел слева от дороги несколько печальную картину. Помпезный дом, окопанный рвом, превращающимся в болото, так же постепенно обрастал плесенью. Стены выцвели, но не осыпались из-за своей прочности, и местами с них сыпалась штукатурка. Не было ни одного разбитого окна, но они были очень грязными, и через них, тянущихся длинным рядком, было еле видно, какой большой слой пыли напал на предметы в комнатах.

-Жалкое зрелище, - произнес Эдмунд, - хотя, в принципе, что ещё от них можно было ожидать?

-Так почему бы его просто маглам на продать? - спросила Астория, сидящая сзади.

-Большие дома и дворцы в принципе не особо ликвидные, - пояснил Шилов, не отвлекаясь от дороги.

-Да я это понимаю, - ответила ему женщина.

-Не, ну, чисто теоретически, можно было бы его и маглам продать, - ответил ей Эд, - только вот искать надо будет долго и кропотливо. Поэтому за это никто не берется. Да он, может, и нам пригодится - вдруг Теодор захочет открыть в нем завод? Как наследник Натсов, он на него может претендовать, так-то.

-Да, и только поэтому он фамилию не меняет, - добавил Шилов, - если он возьмет мою фамилию, то сразу слетит с наследства Натсов.

Длинное поместье закончилось, и следом за ним начался приусадебный парк, похожий на тот, что был у Кудлингов. Но он был голым и похожим на лес, таким, какой был двор у дома Шилова в Кукобое.

-Все под ноль порезали, - прокомментировал Шилов, проезжая мимо, - а ведь тут столько всего росло! Просто жаба душит на это смотреть, как говорится.

-Все то добро, которое там росло, вроде бы к нам пошло, - прокомментировал Серпент.

-Ну да, наверное, - иронично ответил Эдмунд, - я все, представляющее интерес для меня, вывез оттуда ещё тогда, когда меня Бамбус оттуда выселял. И с тех пор, после меня, там никто не живёт и, наверное, мало кто вообще туда заходил с тех пор.

Немного погодя он произнес:

-А ведь мы там шикарно жили, вы не представляете насколько. Именно тогда я понял, каково это - ни в чем себе не отказывать, да и просто каково это жить в свое удовольствие. Сейчас бы я туда обратно, конечно, не заехал бы, но ведь тогда-то я понял, как можно жить. Я уж и сам себе завидовал, мол, "а что, так можно было что ли?"

Он вывернул на дорогу, обсаженную высоченными тополями. Бескрайние поля и лес расстилалась по обеим сторонам от нее в обе стороны. Машин навстречу ехало не очень много, и Ваня прижался к стеклу.

Через несколько километров они преодолели обсаженную тополями дорогу и въехали в деревню у берега моря. Иван сразу же заметил тенистую улицу, по которой они двигались, нарушая тишину. Высокие деревья с широкими кронами закрывали тротуар и часть проезжей части, и в их небольшой тени время от времени проходило по нескольку человек. Дорога совершила последний свой поворот и устремилась куда-то вперёд, немного напоминая длинный коридор.

Машина проехала сначала старую стройку, затянутую зелёной сеткой-рабицей, и поворот куда-то в местные жилые кварталы. Сразу после этого Иван заметил, что все вокруг было накрыто соснами наподобие тех, которые росли в лесу у дома. Они шумели наравне с машиной, своим свистом колес и грохотом потрепанного мотора нарушающей местную тишину. Где-то в пышных зелёных шапках показались голуби, но не было слышно, как они кричали. Дома на этой зелёной улице также отражали свет своими верхними этажами, которые местами были видны. Все окна и двери в них были закрыты, пытаясь предохранять помещения от жары. Ваня периодически вытирал пот: кондиционер при такой погоде был не помощник.

-Все, приехали, - объявил Эдмунд, повернув в какой-то проезд и поставив машину с левого края дороги под тень раскидистой сосны, - надеюсь, это ведро с болтами тут не воспламенится.

У Вани, уставшего от духоты и потому вылезшего первым, поначалу посыпались искры из глаз. Когда в них немного прояснились, он увидел залитую солнечным светом дорогу, гравий на которой хрустел и переливался как только мог. Сосны под внезапным дуновением ветра зашумели, и вдалеке, метров через пятьсот, показалась грохочущая голубовато-синяя бездна.

-Ну наконец-то, - произнес он и взвалил один из рюкзаков на себя. Кудлинг-младший шел следом за ним и не реагировал.

Шилов, тащащий на себе сумку и пару полотенец, пошел вперёд. Следом за ним шли Серпент и Астория. Дети двигались в самом конце этого шествия и даже немного отстали.

-А ведь ты прав, такой жары давно не было, - произнес Амициус.

-Да уж,, будь мы сейчас в доме, давно была бы нам всем секира-башка.

-Знаешь, Амициус, тут одно произошло.

-Ну, так что? - тихо ответил ему Кудлинг сзади.

-Ты, конечно, не прими за маленького...

-Да ничего, я сам такой, - ответил Амициус, попытавшись построить иронию как у Шилова и повторить его манеру, говоря такие вещи с каменным лицом, - попробуй, я попытаюсь понять.

-Не, я серьезно, иронизировать тут не надо, - произнес Иван, - на полном серьёзе тебе сейчас говорю.

-Так что?

-Да просто мне тут вещь одна странная приснилась.

Свет опять небрежно брызнул Ване в лицо. Тот, укрывшийся через секунду под сосной, зажмурил глазах пока перед ними шли окрашенные пятна и мушки. Сразу после этого, всматриваясь в приблизившееся море, он сказал:

-Приснилось, будто мне шесть-семь лет, или что-то около того. Будто мы - как одна большая семья, и собрались за каким-то праздником в доме, не знаю, может, мы просто так ужинали. Ну и потом мы с тобой пошли во двор и там играли вместе, а потом мимо прошел Эд и будто предупредил нас о чем-то. Такие, короче, странные дела. Не знаю, почему я это все так хорошо запомнил, может, под впечатлением от последних дней, или потому что он, то есть сон, был такой красочный, ну или что-то вроде того...

-Да тут для тебя все действительно как впервые, - ответил ему Кудлинг-младший, не придав словам друга особого значения.

Они вчетвером постепенно приблизились к песчаному пляжу. С конца улицы издалека доносился шум морских волн. Он пленил уши Вани, шедшего со Амициусом позади всех и шелестел так, будто имел за основу какую-то мелодию, такт которой повторялся из раза в раз и был один и тот же. Иван с наслаждением вслушался в этот шелест, на секунду вскруживший ему голову. Его обычно слабое обоняние уловило какой-то невообразимый запах, кажущийся уютным и успокаивающим. Ваня будто полностью был в этом моменте и будто ничего больше не замечал вокруг.

-Странное дело, - произнес он тихо, почти что Кудлингу на ухо, - тут все совсем другое. Не такое, как раньше.

Амициус шаблонно кивнул головой и натянул на себя улыбку. Он не понимал, о чем это его друг, но был искренне рад за него.

Послышался ядрёный воздушный воздух, веявший над волнующейся водой. Он не насвистывал и не плясал, а будто меланхолично витал над ней, походя на тучу, темную и сине-черную, низко опустившуюся над землёй. Солнце не заигрывал о своими множественными лучами, а смиренно и тихо направляло их куда-то вдаль, стараясь не потревожить огромное синее пространство. Волны в нем то залихвацки набрасывались на мокрый песчаный берег, то отползали от него, грохоча и оставаясь белой пеной.

-Интересно, что за цветы такие? - спросил Иван неизвестно у кого, сбавив шаг, проходя через полосу высокого и цветущего ярко-розовыми листьями кустарника.

-Это кипрей, - ответил ему Шилов, с которым он в тот момент сравнялся - он часто растет на берегу моря. Он согревает сосны, которые растут сзади него. И он ещё хорошо очищает организм.

-А в зельях как применяется?

-Да почти никак, надо сказать. Из него больше чай заваривают.

Эд, прочитав свою лекцию, пошел дальше и в конечном счёте обогнал всех. Ваня больше всех отстал и растер в ладонях розовый цветок, пытаясь уловить какой-то тонкий аромат, исходящий из него.

-Ты чего там? Пошли! - окликнул его Амициус.

-А, да, иду! - отозвался Ваня и поспешил за всеми ними, повернувшим правее.

Солнце сверкало со своей высоты. На ней не было ни облачка, но было не так жарко, как в доме или в этом городишке. Оно тепло и ярко освещало все вокруг, отражаясь в песке и делая его желто-оранжевым и горячим. Все краски в глазах вдруг стали свежие и более теплые, но не такие играющиеся.

На пляже не было очень много народу. Эд, Ваня и Кудлинги заняли несколько лежаков под зонтиками, разложив себе обед на полотенце на песке. Откуда-то издалека, Сос стороны Ла-Манша, так плескающегося пере ними, подул теплый ветер, прорвавшись через массу зависшего воздуха. Небо согрелось и стало ещё светлее.

-Вань, ты пойдешь купаться? - спросил Эд.

-Ну да, наверное, - ответил Иван, расстеггивая на себе белую рубашку, - а можно, Эд?

-Ну да, почему нет? - усмехнувшись в ответ, произнес Шилов, - конечно или.

Только смотри, не забывай далеко. Я же всё-таки плавать не умею.

Иван и Амициус разделись и зашли в воду. Она была прохладной, но хорошо компенсировала жару и духоту на суше. Кудлинг-младший зашёл подальше и попытался плыть среди то опускающихся, то набегающих волн, то залезал в воду с головой и выныривал за несколько метров в стороне. Ваня просто зашёл метров на пять от берега и стоял на неглубоком дне, непривычном для голых ног, ловя волны и пытаясь на них прокатиться. Серпент и Астория тоже переоделись и, зайдя в воду, отплыли дальше сына. Один только Эдмунд как ни в чем не бывало стоял на берегу и наблюдал весь этот праздник со стороны, даже не раздевшись по пояс. Он только снял кроссовки, засучил немного штаны и зашёл в воду по щиколотки. На него сваливались ласковые громады волн, забрызгивая все до колен белой густой пеной. Вода не была очень прозрачная, и его ноги впечатались в вязкий песок.

"Холодновато," - подумал Шилов и спешно вышел из воды. Все остальные продолжали резвиться в море, не замечая ничего. Эд поправил прическу и подставил последнему августовскому солнцу свое белое, бледное лицо и высунул руки из карманов, потянувшись до хруста в позвоночнике и шее.

Теплый песок обвил его ноги. Он был рад смотреть на них всех, радующихся этому моменту, и от того был рад сам.

Часть 6 Глава 11

Наступил следующий день.

Ваня выглянул в окно. Город расстилался высокой, но неравномерной застройкой во все стороны. Сталинские дома рядками стояли вокруг Кудринской площади, уходя неглубоко к центру. Сразу за ними шла более хаотичная городская застройка: так, рядом с восстановленными дореволюционными домами соседствовали позднесоветские панельки и те же "сталинки". Сразу за ними виднелся Кремль, отличающийся своими красно-зелеными башнями и старинная застройка в нем. Москва-река, ограниченная бетонными набережными, отражала яркий и теплый солнечный свет.

-Ну что, Вань, как тебе Москва? - спросил Эдмунд, незаметно подкравшийся сзади.

-Эд? - оглянувшись через плечо, сказал Ваня, - доброй утро, ты не постучал.

-Извини, думал, ты спишь. Я там уже все собрал, я же, как ты знаешь, два раза сплю. Пошли завтракать, пока они не проснулись? Может, не будем их дожидаться?

Не дождавшись ответа, Шилов отправился на кухню. Ваня пошел за ним.

-Так что, Вань, как тебе Москва? - спросил Эдмунд ещё раз.

-Даже не знаю, - начал Ваня, думая попутно, - в принципе, нормальный город, только вот я метро немного побаиваюсь.

-А, я его тоже немного боюсь, - ответил Шилов, - скрежетает больно стрёмно, да и в принципе оно стремное.

-Как думаешь, оно красивое?

-"Тоталитарное" метро всегда делают красивое, - ответил Эдмунд, - в Лондоне такого нет. Но оно тут, пусть и красивое, но довольно обшарпанное. И поезда соответствующие.

Он, налив кофе, сел за завтрак, который разогрел Ваня.

-Как думаешь, а какой город самый красивый? - спросил он.

-Сегодня я покажу тебе самый красивый город, или даже два, - ответил Эд.

-А какой город тебе больше всего нравится?

-Ну, думаю, это или Ганновер, или Солсбери, куда мы сегодня поедем. В Москве центр, в принципе, тоже неплохой, но Москва это, скорее, город гастарбайтеров. Все туда ездят, чтобы тут подняться, равно как и я.

-А нелюбимый?

-Это однозначно Волгоград. Гигантская кишка в семьдесят километров. Тем более тот район, где я жил в детстве. Это был вообще отшиб, буквально тричетыре дома в чистом поле со школой и садиком. Особенно я не любил эти, как их, заводы. Они спускают свои отходы ночью, и на всю округу стоит такая вонь! Этот гребанный пролетарский Волгоград! И Саратов твой, наверное, туда же, только без заводов.

Немного погодя, Шилов сказал:

-Предлагаю, Вань, выехать пораньше, не дожидаясь этих всех. Сейчас разбудим их и скажем, что мы поехали и что пусть они нас не провожают. Приедем в аэропорт раньше - нам же лучше.

Увидев Ивана и Эдмунда парадно одетых, Теодор сказал:

-Вы решили нас не ждать?

-А чего спать? - ответил вопросом на вопрос Шилов.

-А мы хотели вас до вокзала подвезти.

-Слушай, Тео, давай мы сегодня как-нибудь сами. Занимайтесь пока своими делами.

Его мать, подошедшая через некоторое время, сказала:

-А, вот оно что, а я-то думала, чего это они так рано?

-Мы поедем, мама, - ответил ей Эд, оттаскивая чемодан в коридор.

Перед выходом из квартриры перекапывая рюкзак, он бубнил себе под нос на англо-русском:

-Так, паспорт взял, английский паспорт взял, норвежский взял, права, карточки, ноутбук, альфацелон и бетацелон в чемодане. Что ж, мы, пожалуй, поехали. Ну что, Вань, готов?

-Готов! – радостно ответил Иван.

-Тогда погнали.

Проводы проходили весьма странно. Эдмунда и Ваню провожали как на войну. Василий все утро ходил и нервничал, а старушка стала перед входом в аэропорт лить ручьем слезы.

-Эдмунд, не могу… - причитала она, уткнувшись в сына.

-Ну мам, - ответил тот, - я всего лишь по работе туда еду, - отвечал ей сын.

-А если тебя там не примут? Что ты тогда будешь делать?

-А тогда я полечу к бошам, а там посмотрим, что будет. В конце концов, они точно знают, кто я такой. Если провалюсь, чур меня, то попрошусь у Гронского на вакантное место в Европарламенте – ему там как раз нужен толковый человек.

Шилова тяжело вздохнула. Эд ей ответил:

-В конце концов, с чего ты взяла, что меня там возьмут? Все заинтересованы в моем опыте. В Нортенфорте уже есть могила Снегга.

-Счастливо, - ответила она, немного успокоившись и обняв сына и внука.

Незадолго после Эд позвонил Кудлингу. Трубку взял его сын, Амициус.

-Алло, здравствуй. Дядя Эдмунд, - сказал он.

-А, привет, Амициус. Отцу трубку дай. Как сам, как мама?

-Нормально.. Все хорошо, как говорится, мир, дружба, жвачка.

-А, ну это хорошо. Дай там отцу трубку.

Кудлинг-младший, взбежав по лестнице и быстрым шагом пройдя по коридору, заскочил в кабинет отца. Тот, сидя в своем кресле и перебирая немного бумаги, говорил с женой.

-Ну что скажу, Астория, сказать, что сейчас у нас день сурка... крышу плоховато платят.

-Так акцентируйся на их конкурентах, заставь платить... - отвечала Астория.

-Если бы так все легко и просто, - вздохнув, ответил ей муж, - один отец знал, как на них грамотно наезжать, а с ним я как-то не хочу связываться. Хотя, в принципе, можно связаться с Тео и с его помощью пилить бюджет в министерстве, не обязательно нашем, в нем как раз проснулась тяга зарабатывать. Но отец его уже озадачил.

-А как же Шилов, он же Сьюман?

-Он особо не стремится делать деньги, ему на жизнь хватает. Он и так у нас миллионер долларовый, ему на жизнь хватит.

-Хотя по тому, как он выглядел, когда нас учил, так нельзя было сказать.

-Это он просто не хотел, чтобы его заставили делиться. В принципе, он уже тогда был богатенький, просто складировал деньги под подушку.

Тут в комнату вошёл Амициус и, протянув телефон отцу, произнес:

-Папа, тебе мистер Шилов звонит.

-А, вот как, ты у меня, значит, сегодня секретарь. Четвертый раз телефон несёшь, - произнес Серпент, прислонив трубку к уху и жестом показав сыну, что он свободен. Шилов ему сказал:

-Серпент, это ты? Привет.

-Здравствуй, Эдмунд. Ты едешь?

-Да, уже еду. К обеду буду. Ждите.

-Тебе четыре часа лететь?

-Ну да, буду к часу в Лондоне, ещё два буду ехать к вам. Короче, ориентируйтесь, что к трем четырем я буду у вас.

-Хорошо, Эдмунд, будем тебя ждать.

Через два с половиной часа, сидя в самолёте, Иван спросил:

-А кстати, Эд, а кто такой этот Амициус?

-Это сын Кудлинга. Скоро ты с ним познакомишься, а там и сойдетесь.

Немного погодя, он во время взлета добавил:

-В принципе, вы с ним по-любому сойдетесь. Его как воспитывают? Мать у него - не как дед. Она воспитывает его в манере в духе "Будет конфетка - и друзья найдутся". Он, скорее всего, попытается найти подход к тебе согласно такой тактике. В принципе, учить тебя жизни - не моя задача, но скажу тебе, как я заводил друзей. Я находил единомышленников в каком-то деле или тех, кто этим самым делом интересуется. Общие интересы - ключ к успеху. Главное, чтобы реакция твоих новых знакомых была предсказуема. По крайней мере, скажу тебе так: кто не пробует, у того не получается.

Смотря в меню, Шилов произнес, глядя на напитки:

-Думаю, бухать сейчас не лучшая идея. Тебя не тошнит?

-Нет, не тошнит, - ответил Ваня.

-Хорошо, что не тошнит. Я до определенного возраста вообще летать терпеть не мог.

Заказав два сока и протянув один Ване, Шилов произнес:

-О, кстати, не зажмодились на свежачок. Тогда давай, за удачный полет.

-За удачный полет, - ответил Ваня.

Через три часа Ваня, избавившись от дремоты, взглянул в окно. Стюардесса поанглийски объявила о посадке.

-Это, Вань, ты что-то более-менее понял?

-В основном да. Говорит, что прилетаем в "Хитроу" и просит пристегнуть ремни, разгромить окна и двинуть столики.

Через некоторое время он спросил:

-А кстати, Эд, как думаешь, у меня нормальный английский?

-Да вполне нормальный, Вань. Например, у меня, когда я приехал в Англию ещё ребенком, он был в два раза хуже. Разговаривать можешь. Если что, то я нахожу на тебя заклинание синхронного перевода.

-А это как, Эд?

-Ты начинаешь думать на том языке, который слышишь, и ассоциируешь слова со своим родным, тем самым непроизвольно учишь язык. Потом, когда сам говоришь, слова сами генерируется в голове на нужном языке и с нужным произношением. Короче говоря, ты воспринимаешь определенный язык как его носитель. Нужная вещь, тебе в учебе по-любому пригодится. Кстати, все, садимся.

Самолёт плавно приземлился на взлетно-посадочную полосу и подъехал к аэропорту Лондона.

-Ну, Ваня, добро пожаловать на загнивающий запад, - иронично произнес Шилов-старший, когда они прошли паспортный контроль, - но пахнет, если что, достаточно сладко.

Они быстро вышли наружу, в пригород Лондона. Из него они на скором поезде добрались до вокзала "Паддинктон" и стали искать маршрут до Солсбери.

-Ну что, как тебе Лондон? - спросил Эдмунд, когда они сели в очередной скорый поезд.

-Очень нравится. В жизни не видел ничего подобного, - с горящими глазами ответил Ваня.

-И это только начало, Вань, - сказал Эд, - я вижу, ты восхищён. Да, центр тут действительно хорош. Ужинать давай будем у Кудлингов, кроме того, мы только что обедали.

Спустя некоторое время в дороге Эд сказал:

-Короче, Вань, надеюсь, ты помнишь, что я тебе рассказывал про Кудлингов.

-Да, Эд, помню.

-Сейчас мы поедем к ним на смотрины. За день до учебы предлагаю приехать в Лондон. Тогда я устрою тебе экскурсию.

Эдмунд после недолгой остановки в Рединге стал натаскивать Ваню:

-Короче, Вань, чтобы вкратце рассказать тебе о менталитете англичан, я расскажу тебе соответствующий анекдот. Короче, Вторая Мировая Война закончилась, и один американский солдат поехал домой на поезде. Идет – видит, что все места заняты, только одно свободно – там купе, где сидят старушка, старичок и собачка. Просит сесть: «Уважаемая, дайте я сяду!», на что получает ответ от бабки: «Вы, американцы, очень грубы». Продолжает прения: «Пожалуйста, дайте мне сесть! Я полгода воевал, я очень устал, мне нужно сесть!» А бабка ему отвечает: «Вы, американцы не только очень грубы, вы еще и надоедливы! Не видите – тут сидит моя собака!» Солдат ей говорит: «Ну пожалуйста, ну дайте мне сесть! Я тоже люблю собак, у меня у самого дома их две!» И, как только эта бабушка что-то промямлила, он взял ее собачку да и выкинул в окно.

А старик ему и отвечает: «Я, конечно, не разделяю ее позиций, но я позволю себе заметить, что вы, американцы, и вправду многое делаете не так. Вы, например, ездите не по той стороне улицы и держите вилку не той рукой. Так вот, сейчас Вы выкинули в окно не ту сучку!»

Шилов стал ржать над своей же шуткой. Ваня слегка улыбнулся.

-Еще у них, - сквозь смех продолжил Эдмунд, - очень своеобразный юмор. Не такой, конечно, как «Колобок повесился», но типа как «Наркоманы не шутят, они прикалываются». Ну то есть опять же - не рассказывай им русские анекдоты, они все равно их не поймут. Они вежливые и сдержанные, если особо вредные, то соблюдают этикет строго. Кудлинг-младший, то есть Серпент, с этим не заморачивается. Кроме того, среди англичан встречаются трудолюбивые особи, как те же евреи или американцы.

Через час электричка подошла к Солсбери.

-Еще раз, Вань, что ты скажешь Кудлингу, когда он придет?

-Здравствуйте, Мистер Кудлинг, - ответил Ваня.

-Правильно говоришь. И еще – по этикету, руку первым тяну я, - произнес Шилов, после чего, засмеявшись от своих слов, добавил, - хотя, конечно, какой там для него этикет? Ты б его рожу видел! Без смеха часто смотреть невозможно.

На такси Шиловы доехали до поместья Кудлингов.

-У Кудлингов деревня - вообще жалкое зрелище, не то, что у нас, - сказал Шилов, посмотрев на пару-тройку сиротливо стоящих домов.

-Что интересно - у них дом, как и у нас, через мост, - заметил Ваня, глядя на дворец.

-Это закономерность почему-то есть такая: у всех волшебников дома стоят через какой-то мост. У Кудлингов - мост, у нас - мост, даже у Столяровой дом через мост через железную дорогу. А про рожу, ну, про что я тебе раньше сказал, - вздохнув, объяснил Шилов, - что поделаешь - война заставила его повзрослеть; а игры во взрослых, уж поверь мне, никому не идут на пользу. Так что впасть в детство в последние годы у него были все основания. Да и во время войны он был настоящим героем - так что не станем осуждать.

Часть 7 Глава 1

Второе сентября, когда все - и дети, и учителя, в числе которых был Шилов - прибыли в школу, началось с будильника, который предусмотрительно завел Ваня. Стало только едва светло, как уже пришлось вставать.

-Что, точно пора вставать? - спросил Амициус, спавший на соседней кровати.

-Ну типа, - ответил Ваня, - и так едва успеваем. По собственному опыту говорю.

Он не стал ждать друга и поднялся первее, начав первым делом оперативно одеваться и готовиться ко дню. Набросав в кожаный рюкзак учебников, он спешно поправил на себе рубашку и пошел в коридор, надеясь увидеть там Шилова. Тот сидел в то время за диваном и продолжал работать, видимо, проснувшись и начав еще затемно. Ноутбук он подключил через удлинитель розетке, установленной в углу, и через него же параллельно заряжал телефон.

Увидев Ваню, он спешно довершил свои заметки на полях материалов к уроку и сказал:

-Привет, Вань, ты уже?

Не побрившийся и абы-как одетый Шилов был удивлен, что тот обрался в школу первее него.

-Ну да, - сказал Ваня, - привет. Я, вообще-то, за тобой пошел.

-Точно, - ответил Эдмунд и бегом пошел в учительскую спальню. Оттуда он притащил некоторые свои вещи и, спешно натягивая штаны и рубаху, сказал:

-Спасибо тебе, что вообще разбудил. Я вообще забыл, каково это - работать по графику. Это ты-то в школу ходил, так что тебе не впервой. А вот я - на пенсии сидел с сорока лет...

Ваня остался сидеть в общей зоне. Он вгляделся в панорамные окна; смотря в крайние из них, можно было увидеть, как за несколько сотен метров пустоши от замка растягивался дремучий лес. Ване показалось, что там нога не то что человека, даже зверя не ступала, настолько он был не освоен и дик на вид. Но из центральных окон, в том числе и из тех, которые были в гостиной, виднелось озеро, прибрежные скалы и горы, местами поросшие лесом, а местами сверкающие каменными вершинами, где с каменными шапками, а где без.

-По горам бы походить, - произнес тихо Ваня.

-Ну, сначала нужно туда еще забраться, - ответил ему из комнаты Шилов. Он небрежно брился и, закончив, вернулся к нему и собрал свой ноутбук и конспекты уроков, напевая, сгребая все в кейс, - что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда мне утром на работу.

Он, закончив, обнял Ваню, сказав, усмехнувшись:

-Спасибо еще, что меня разбудил. А то я бы, наверное, опоздал на свои же уроки.

Амициус, более аристократично одетый, вышел из их комнаты. Он нес за собой такой же, как и у Вани, кожаный портфель. Он у него получился гораздо более больший по объему, и Шилов, заметив такую деталь, опередив его в приветствии, сказал ему:

-Амициус, послушай совет бывалого: лучше не тащи так много всего.

-А что же мне убрать? - спросил тот, - там, вроде как, все учебники.

-Неси все самое основное, - посоветовал Шилов, - а лучше - оставь только тетради. Каке учебники нести, договорись с Иваном.

Посмотрев на Ванин рюкзак, он добавил:

-Тебя, кстати, это тоже касается. Договоритесь с собой, что ли, как-нибудь, типа: "Ты несешь "Превращения", я - "Заклинания". Ну, что-то типа того.

Кудлинг подмигнул Ване и пошел назад в комнату, вывалив несколько учебников. Тот хотел рвануть за ним, но Эдмунд затормозил его и, посадив рядом с собой, задрал рукав, чтобы померить пульс.

-Все хорошо? - спросил он.

-Ну, наверное, да, - предположил Иван.

-Пульс у тебя, вроде как, нормальный.

Устроившись поудобнее, Шилов продолжил его наставлять:

-Короче, Вань, послушай меня. Старайся как-то следить за пульсом и тем, как бьется сердце. Если что-то пойдет не так - сядь куда-нибудь и отдохни; если надо - прогуляй какой-нибудь урок, я за тебя вступлюсь в случае чего. В том числе, когда идешь по лестницам - останавливайся на каждом этаже и восстанавливай дыхание - потолки тут очень высокие и ступенек очень много.

Немного подумав, смотря в стену, он добавил, прижав ребенка к себе и сказав ему очень тихо, так, чтобы слышали только одни двое:

-И еще, Вань, прислушивайся к себе. Я прекрасно понимаю, что в определенные моменты будет очень тяжело - все-таки со старой школой у тебя был очень плохой опыт. Так что, если где-то для тебя атмосфера будет слишком тяжелая - просто вставай и уходи. Пусть даже посреди урока.

Он, прижимая Ивана поближе к себе и стараясь донести как можно больше информации за как можно меньшее время, добавил, пообдумывав немного слова:

-Знаешь, я все прекрасно понимаю и когда-то там, лет сорок-пятьдесят назад, был на твоем месте, в твоей шкуре. И я скажу тебе так: мне будет абсолютно все равно на твои оценки. Просто занимайся тем, что считаешь нужным, и будет тебе счастье и самореализация, а "достаточно" мы тебе все равно в итоговых оценках нарисуем.

-Ты про что? - удивленно спросил Ваня.

-Понимаешь, заставлять я никого не хочу и не буду, - особенно тепло улыбнувшись, объяснил ему свою позицию Шилов, - все люди разные, и не надо гоняться за пометками в аттестате. Может, чтобы стать собой и понять, что тебе нравится, придется запустить учебу в определенный момент. У меня вот такое было: в пятом классе, когда я еще в Волгограде жил, я в определенный момент учебу запустил и начал заниматься тем, что меня увлекало: например, физикой и химией; а так же стал вместо уроков иногда ходить к отцу на стройку. Стал заниматься трансфигурацией и зельями по книжкам, которые мне доставала мать. И дело доходило до того, что я стал прогуливать: сначала поуроку, потом по дню, потом по несколько дней. А под конец, в мае, было такое, что я прогулял целых три недели.

-Три недели?! - удивленно переспросил Ваня.

-Да, три. Со временем за мной, конечно, стали посылать активистов из пионеров, но я это просек и просто стал прятаться у отца в бытовке, где сидел за книжками. Ну, и, наконец, я, с позволения матери, отпустил волосы, причем еще где-то в марте, и к маю-месяцу семьдесят первого года они у меня уже подбирались к шее; я же тогда почему-то хотел патлы отрастить, хотя впоследствии у меня и не получилось ничего. Ну и мать мне разрешила, и даже одобрила, хотя в школе отчитывали за такое каждый божий день.

Шилов, увидев вновь выходящего из комнаты Кудлинга, поспешил закончить свое наставление, усмехнувшись, сказав:

-Так что, поклон земной моим родителям за то, что разрешили мне запустить учебу.

-Теперь, что касается тебя, - обратился тот к нему, отпустив наконец Ваню, - контролируй, чтобы ты дышал свежим воздухом. Все-таки, у тебя, в отличие от нас с Иваном, голубые крови, и кто знает, что еще у тебя проявится.

Он пощупал Кудлингу сначала нос, а потом, удостоверившись, что он не холодный, лоб, сказав после этого:

-Все-таки я знаю тебя еще с детства, и за тебя тогда я очень переживал, как и за Ваню сейчас. Так что, уж пожалуйста, будь умнее.

-Хорошо, дядя Эдмунд, - ответил Амициус, - тогда мы пойдем.

-Давайте, идите, - дал им добро Шилов, - занимайте места, вам больше всех еды достанется. И на кофе после уроков заходите, обсудим, что да как было.

Последнюю фразу он договорил уже им вслед. Сразу после этого он, как только они двое исчезли где-то в глубине коридора, достал из своего чемодана нож из рельсовой стали и стал будить весь факультет ужасным скрежетающим звуком, при этом от души смеясь.

Всю дорогу Иван и Амициус шли вместе. Большой зал увенчал витраж, хотя на этом месте должна была быть обыкновенная крыша. Столы все еще стоял где и вчера, и стол преподавателей тоже. Народ начинал постепенно группироваться, но Шилова-старшего все еще не было на прежнем месте. Через несколько минут пришел и он.

Часть 7 Глава 2

-Ну, и что мне с этим всем делать? - спросил Розье у Шилова перед началом первого их учебного дня. Эдмунд, пересчитав всех учеников и удостоверившись, что с Ваней всее хорошо, пришел в главную залу позже всех остальных учителей. Все они уже поели и раззошлтись по своим делам; один только Розье все сидел и ждал его, в растерянности не зная куда податься.

-Ну как? - заметив такой настрой своего бывшего ученика, иронично ответил Шилов, - работенка у нас, в принципе, не пыльная. Один только минус - детишки.

Шилов улыбнулся и рассмеялся над собственной шуткой. В зале ещё оставалось достаточно учеников, и некоторые из них, те, кто сидели на первых рядах, слышали его колкость, сказанную не по-норвежски, а по-английски.

Розье был новый учитель, пришедший в школу в этом году. Это был худощавый молодой человек лет двадцати с чем-то, угловатый как подросток и с квадратными чертами лица; некогда его в Норвегии, в "Стренгфьорде", учил Эдмунд. Когда они встретились с Шиловым и Кудлингом по дороге в школу, он, под давлением бывшего учителя, признался, что пошел на такую работу исключительно с ним за компанию, из каких-то сплетен почерпнув информацию.

"Не приспособлен он к такому," - думал Эдмунд, - "Сбежит через год". И сейчас Андерс Йонас, как его звали, сидел и боязливо осматривался в зале, будто боясь, как бы его не растерзали ученики и более старые коллеги.

-Дети слышат, - сказал Розье.

-А вот ничего, пусть послушают, - ответил Шилов, - короче, тут момент такой.

Эдмунд задумался. "Я ведь изо всех сил стал старался, чтобы ты не стал учителем," - подумал он, но произнес:

-Короче, я замечаю такой момент. В новом классе все равно будут свои отличники и двоечники. Ты как-то находи баланс, чтобы они, во-первых, не выходили из берегов, и, во-вторых, чтобы к тебе относились лояльно. Это для тебя особенно актуально, особенно с твоим-то характером.

Розье оглянулся вокруг и заострил особое внимание на детей, сидящих в зале. Некоторые из них галдели и носились с огромным шумом, звенящим в ушах у молодого учителя. Норвежец, тяжело вздохнув, закрыл глаза, подумав: "О чем я только думал, когда сюда поехал?"

-Что ж поделаешь, терпи, - сказал ему Шилов, будто заметив это, - детишки, в основном, такие. Есть, конечно, как мой Иван и Амициус, но таких, к сожалению, меньшинство. И то, ты их не знаешь.

Шилов, не обратив внимания на шум, вгляделся в потолок с множеством нефов и аркбутанов. Высоченные туфовые колонны, каждая с хорошее дерево толщиной, уходили в бескрайнюю высь сводов большого зала и заканчивались где-то ближе к ажурному коньку крыши. Дети шумели, но прочный мраморный пол не дрожал от их гогота и топота.

-А если будут шуметь? - очень тихо, будто прячась, спросил Розье.

-А ты гни свою линию, - с усмешкой поначалу ответил Шилов, - там, скажем, кулачком по столу, или что еще - все-таки ты главнее, как-никак.

Подавив пробивавшися из горла все это время смешок, Эдмунд произнес, отказавшись от обычной для него иронии и стараясь казаться как можно важнее и серьезнее:

-И, главное, запомни одни волшебные слова: "Я все твоим родителям расскажу". Ну или, к примеру: "Я сейчас вам неуд поставлю". А им к чему неуд - умаются бегать к тебе отчитываться, да и ты их терпеть не будешь? Конечно, оценки у нас теперь как таковой роли не играют, но зато играешь ты. И угрозы свои не доводи до какого-то логического завершения, конечно же.

Остановившись и оглядев незадачливого норвежца, от всей этой ярмарки готового сжаться в одну точку и укатиться под свой же учительский стол, Шилов подумал: "Вот понаберут же по объявлению!"

-Только вот пожалуйста, умоляю тебя, не зверствуй! - с оттенком не то умоляющим, не то увещевываюим сказал Эдмунд, - вспомни, какого бы учителя ты хотел, если бы сам был учеником! Да, конечно, все детишки, как, в принципе, и все людишки одинаковы: как бы им не давали много, они все равно будут галдеть: "Дай, дай, дай!" Но, пожалуйста, вот просто умоляю тебя, находи как-то золотую середину! Да, конечно, предмет один из главных, но все же лучше не заводи себе врагов.

Детей в зале стало меньше. Заметив этого, старик Протус поднялся со своего стула около кафедры директора и, неся за собой стопку бумаг, раздавал их учителям по одной.

-Эдмунд, Вам назначено такое расписание, - не поприветствовав своего давнего ученика, произнес Вецион.

-Да, спасибо, - ответил Шилов и, подхватив лист одной рукой, просмотрел его, под конец сделав несколько неудовлетворенный вид.

-А вот и Ваше, молодой человек, - произнес Вецион, дав Розье расписание, увещевав при этом, - Вы, бессомненно, талантливый ученый. Но также надеюсь, что Вы также будете талантливым учителем, поскольку талантливый человек талантлив во всем.

-Спасибо, - коротко, растерянно и стеснительно произнес новый учитель «Превращений», отведя при этом, казалось, стыдливые и стеснительные глаза от Протуса. Тот не заметил этого и, обойдя их последними, пошел дальше по своим делам.

"Да, зеленый ты еще: жизни кроме своих прескрипций не видел," - произнес Шилов и сказал Розье, как бы ругаясь на расписание:

-Вот я же просил - поставить трансфигурацию где угодно, но только не первым уроков и не у первых курсов! Ты же еще не знаешь тут никого, а особенно моих!

До начала уроков оставалось в районе десяти минут. Шилов, в очередной раз попробовав вытянуть остаток кофе из гущи на дне чашки, бросил это дело и сказал Розье:

-Что уж поделаешь, проведу тебя до кабинета твоего.

Иван и Амициус тем временем, одевшись и собрав необходимые учебники, пошли на первый урок трансфигурации, который должен был вести как раз Розье. Они, таща каждый по рюкзаку, проходили по лестнице до второго этажа, где как раз должны были проходить первые два урока.

-Что-то я устал, - произнес Иван, добравшись до лестничной клетки первого этажа. Ему казалось, что он преодолел гигантское расстояние в горку, насколько сильно у него кружилась голова и стучало сердце. Остановившись у подоконника вблизи очередного лестничного пролета, он снял рюкзак и уперся в оконный проем обеими руками, тяжело восстанавливая дыхание. Закрыв глаза на несколько секунд, он пытался прийти в себя.

-Все хорошо? - спросил его подошедший сзади Кудлинг.

-Нормальное явление для меня, - ответил Иван, - понимаешь, у меня же сердце, вот и тяжело так борзо прыгать по ступенькам.

-Значит, видимо, ненормальное, - сказал Амициус, сняв силой с него рюкзак и поставив рядом, - сядь отдохни, тебе же тяжело.

-Да, тяжело, - ответил ему Ваня, - но мне, скорее всего, придется привыкнуть. Я и не знал, что тут такие длинные лестницы и высокие потолки.

Кудлинг запрыгнул и уселся на подоконнике; Иван последовал за ним. Мимо них прошло много народу, среди которых были также Шилов и Розье.

-И еще, что не сказал - не заставляй их писать эти конспекты-кирпичи, - наставлял Эдмунд своего ученика, - это не диссертации доктора философии! Пусть пишут то, что им действительно важно и интересно...

Шилов , намотав петлю по лестничной клетки, краем глаза заметил Ваню и Амициуса, сидящих на окне и смотрящих куда-то вперед-вниз. Первый из них смотрел отсутствующим взглядом куда-то вперед.

-Все хорошо? - подойдя к Ване, произнес напуганный Эдмунд по-русски, - сердце колет?

-Скорее не колет, - тихо произнес тот, пересилив отдышку, - скорее так, знаешь, глухо болит.

-Ты сам дойдешь? - спросил Шилов, придержав Ваню за спину.

-Дойду, - ответил тот и, стараясь дышать нормально, спрыгнул с подоконника перед Шиловым, стоявшим с Розье рядом и готовым страховать этот прыжок.

-Напомню тебе еще раз, - наклонившись над ним, произнес Эдмунд, - если тебе будет плохо, поднимай руку и говори: "Мне плохо". Если тебя не выпустят, просто бери и уходи и иди ко мне. Даже во время урока.

-Правда? - спросил Ваня.

-Да, когда угодно; даже посреди урока.

Шилов и Розье отошли недалеко, и первый из них сказал:

-Ты их видел. Эти двое, Иван и Амициус, здесь сейчас имеют самые большие связи: за их спиной - я. Они двое, скорее всего, будут сидеть все время рядом и ходить друг за другом хвостом; и ты скорее руки себе оторешь, чем их друг от друга.

Оглянувшись на них и заострив некоторое время внимание на Кудлингеё, Шилов произес:

-Да, может, учеба для них будет не на первом месте, но это им будет все равно простительно.

Так что, пожалуйста, давай им фору, ссылаясь хотя бы на их здоровье.

-Так погоди, у меня же они не одни! несколько повышенным тоном произнес норвежец.

-А вот ты умудрись, - усмехнувшись, произнес Шилов, - представь, что это я в детстве; а еще лучше - что ты сам.

"Что мне сказать им в первую очередь? "- неустанно думал молодой учитель, - "Вот приду и скажу, мол, Андерс Йонас Розье, и что дальше?"

Шилов вел его за собой в кабинет трансфигурации; со стороны это выглядело так, будто дедушка тащит внука за ручку. Эдмунд шел впереди, представляя себе Розье на первом же уроке, и сам от того посмеивался про себя. Детей в кабинетах становилось все больше, и постепенно некоторые места узких проходов начала заполнять давка из учеников. Эд, как опытный учитель, соверенно не обратил на нее внимания и, доведя своего воспитанника до нужного кабинета, похлопал его по плечу, сказав:

-Дошел? Вот и молодец. Дальше - сам.

Пока несчастный норвежец, все это время семенивший за ним, приходил в чувство и безуспешно пытался вжиться в роль учителя, кардинально отличающуюся отроли ученого, Шилов уже уел, буквально удрал по той же лестнице, но в свой кабинет. Встретив Ваню и Амициуса по дороге, он в очередной раз пожелал им всего хорошего и, оглядевшись на секунду на время в телефоне, спешно пришел к себе.

-Так, ну что, сколько времени? - просил у Ивана Кудлинг, когда они подходили к классу трансфигурации.

-Минуты две у нас осталось точно, - ответил тот, посмотрев в телефон.

Розье в то время сидел за своим столом, закрывая время от времени лицо руками, будто спрашивая: "И что дальше?" Он беспомощно и тупо теребил конспект предстоящего урока, лежащий перед ним, с трудом переводил его с норвежского на английский и наоборот. Свою сумку с несколькими учебниками он бросил на полу прямо у своего кресла и не стал разбирать ее, вытащив только старый распечатанный сложенный вдвое лист, который решил использовать как классный журнал, и первую попавшуюся ручку. Новый учитель, ни жив ни мертв, сидел, отчаянно впившись булками в кресло, и, пусть и не подавал виду, суетился внутри себя.

-Смотри-ка, это что, тот самый норвежец? - спросил Амициус у Вани, шепча ему на ухо.

-Да, он, - прошептал в ответ тот, - мы его вчера на станции видели, - его еще Эдмунд увещевывал сильно.

Они вдвоем сели на вторую парту на третий ряд, несколько обособленно ото всех остальных.

"А, вот и они," - подумал учитель, мельком взглянув на них. Все остальные ученики один за другим сели на второй ряд, сплошной колонной.

-Ты, главное, не бойся, - прошептал снова Амициус, взявшись другу за колено, - теперь же все будет по-другому.

-Да ты за меня не переживай, - ответил ему Ваня, - мне-то не впервой. Я скорее за тебя боюсь. Сейчас заорет этот норвежец - полетят наши головы.

Часть 7 Глава 3

Где-то вдалеке, как понял Ваня, в районе лестницы, ведущей из главного зала во все остальные залы и кабинеты учителей, прогудел своим зычным голосом колокол. В коридорах стали шумно захлопываться массивные деревянные двери. Розье, услышав такой звонок на урок, закрыл свою дверь и, продолговатым столбом встав у доски, как заведенный заговорил:

-Здравствуйте, дети, меня зовут Андерс Йонас Розье, - произнес учитель, как только начался урок.

Норвежец стоял у черной меловой доски, не зная что дальше делать и боясь пошевелиться. За ним смотрели тридцать новых, совершенно незнакомых ему детских глаз. Сам норвежец стоял как столб и, смотря то ли в потолок, то ли в пустоту, был полностью растерян. По его выражению лица Ване показалось, что он в тот момент боялся сам себя.

-Опять же, вспомни, что говорил ему Шилов, - прошептал Иван Амициусу.

-Да погоди ты делать выводы, давай послушаем, - ответил тот другу.

Длинная норвежская рука Розье вдруг квадратно, как механическая потянулась к черному термосу, стоящему у него перед глазами, на краю учительского стола. Он поднял этот тяжелый бидон и с силой ударил его днищем о стол, так, что все вокруг притихли и уставились на него, будто это было кому-то страшно, а кому-то смешно и нелепо.

-Я предупреждаю, он тяжелый, - промямлил норвежец.

Ваня вначале тоже улыбнулся его испуганному голосу, вот-вот готовому задрожать, но не рассмеялся, к чему поначалу был близок. Он посмотрел на нового учителя так, будто так и хотел сказать: «Ага, понимаю». Это резко контрастировало с физиономией Кудлинга, который вздрогнул от такой попытки навести тишину.

-Вот… - сказал норвежец, отставив термос вглубь своего стола и взяв распечатанные накануне свои конспекты, - тема урока – «Превращения вокруг нас. Предмет превращений».

Кто-то из класса достал тетради и принадлежности для письма – у кого какие. Ваня же открыл свою тетрадь и написал ручкой: «Классная работа».

-Так, ну начнем с того, что трансфигурация – это все магические и немагические изменения в природе. Как то: смена погоды, старение или рост организма, гниение, оно же – разложение. В это понятие входят все физические, химические, географические, геологические, биологические и другие изменения.

Розье взглотнул и перевернул распечатанную страницу. Часто заглядывая в текст, распечатанный почти везде на листе мелким шрифтом, он говорил, на время определений переходя на телеграфный стиль:

-Итак, кто скажет, в чем отличие превращаемых изменений от всех остальных?

Кудлинг поднял руку и, когда Розье обратил на него внимание, произнес:

-Следуя логике, эти изменения можно наблюдать на реальных, а не на каких-то абстрактных объектах.

-Что Вы называете абстрактными объектами? – монотонным голосом спросил учитель.

-Например, то, что, так скажем, закодировано каким-то образом, - объяснил Амициус, - например, нотная грамота. Этих нот самих по себе не существует, люди просто закодировали ими определенные звуки.

-Можно и так сказать, спасибо, садитесь, - сказал Розье, - итак, пишем…

Он, вспомнив совет Шилова, оборвал себя на полуслове, сказав:

-Хотя нет, не пишем. Открываем страницу пятнадцать в учебнике и пишем, где взять определение. Короче, пишите так, типа: «Трансфигурация – тире страница пятнадцать».

Не став всех ждать, он продолжил, опираясь на свою бумажка:

-Итак, все изменения в природе делятся на естественные и неестественные. С естественными все понятно – они обусловлены законами природами и их можно изучить, не используя методы магических наук. Ничего сложного в этом нет.

Он оглянулся на весь класс, мельком осмотрев первый ряд, на который забрались, сидя один за другим, большинство детей. Иван и Амициус сидели только одни на третьем ряду, и то на второй парте, всматриваясь в учителя и в то, что он говорит у доски. Розье огляделся, на время осмотра замолкнув, и снова стал говорить, глядя куда-то в пустоту, то в свои слова, часто переходя на телеграфный стиль.

-Нас в школьном курсе будет интересовать именно магическая сторона трансфигурации, - тихо сказал учитель, - то есть, классическое ее определение ограничится только тем, на что своей магической силой может воздействовать волшебник.

Дальше он спохватился, поскольку перескочил через несколько страниц. На несколько секунд пораженный своей оплошностью Розье завис в ступоре, не предполагая, что ему делать. «Ладно, перескажу все, что говорил, кратко, и не будем с этим заморачиваться,» - решил наконец он и, недолго подбирая слова, сказал:

-Превращение изучает всегда какие-то объекты. Они могут быть живые и неживые, но с с этим понятно. Могут быть однородные и неоднородные. Начнем с однородных. Однородные предметы – это те, которые состоят из-какого-то одного материала. Скажем, деревянный брусок однороден, потому что кроме дерева в нем ничего и не содержится. Но есть еще и неоднородные объекты. Это те, которые из чего-то состоят, то есть не из одного материала. Например, книга – в ней есть бумага, картон в виде корешка, типографская краска и нитки, которыми сшиты страницы. Как думаете, в чем основная сложность?

-Наверное, в том, что неоднородные предметы сложнее превращать, - произнес Ваня.

-А почему? – задал наводящий вопрос Розье.

-Наверное, потому что надо предусмотреть то, что придется превращать разные части объекта и превращение каждого объекта придется предусмотреть индивидуально. Да, так же?

-Да, так. А тогда скажите, живые организмы – это однородные или неоднородные объекты?

-Это неоднородные.

-Всегда ли это?

-Да, всегда. Любой организм, пусть даже и наше тело, состоит из органов и тканей. Конечно, я не силен в биологии, но у нас есть мышцы, например, кости, жир, кожа, разные органы, например. Еще есть кровь и какие-то другие жидкости.

-Это так, спасибо, - ответил ему Розье и дал знак, что можно заканчивать и садиться, - тут еще есть одно такое распространенное мнение. Судя по нему, все, что движется – это неоднородные объекты. Есть мнение, что один китайский философ сказал так: «Все, что движется – еда, все, что не движется – дисциплинированная еда».

По классу раздались смешки, прозвучавшие главным образом где-то в районе задней парты. Розье снова взял термос и треснул им о свой стол так, что все снова вздрогнули. Дэн Паркинсон, сидящий сзади всех и регулярно подначивающий соседей спереди, на секунду затих, но это было всего лишь на секунду. Стоило Розье выйти из грозного оцепенения, как он поначалу снова тихо, но начал шуметь.

Норвежец завис в оцепенении. Он стоял сзади своего стула и смотрел прямо на свой класс. Его голова кружилась и в ней постепенно, по минуте за минутой развивалась мигрень. В черепе трещало так, будто его пытались рубить, и под глазами чуть не поплыли пятна. Словно приходя в себя, как продолговатый столб стоял Розье и, не зная что делать, в растерянности подумал: «Сколько шума! Так невозможно работать!» Казалось, что все смеются над ним в тот момент и что он выглядит глупо.

Он не знал, как ему в этот момент продолжить говорить. Показалось, что его урок и все эти определения – трансфигурации, живых и неживых существ, однородных и неоднородных объектов, по факту, больше не имеют никакого смысла и что его конспекты урока, над которыми он провел не один час в ущерб своему сну, никому не нужны.

-В принципе, в чем суть этого всего, - отложив бумажки в сторону, проговорил учитель, - как предмет, трансфигурация – вещь достаточно сложная. Надо знать много теории и уметь четко ее применять. Есть еще и ограничивающие ее законы, да взять хотя бы то же законодательство – оно, в зависимости от того, какое министерство, ограничивает магию. Но тут, надо сказать, все работает по принципу «Кто первый одел халат, тот и доктор».

Паркинсон вместе со своим соседом снова рассмеялся на задней парте. Розье на этот раз не сдержал себя и, ударив по столу термосом, закричал не своим голосом:

-Последняя парта, я сейчас вам «неуд» поставлю!

Паркинсон, как выдернутый из розетки, затих, но вместе с ним снова сник и Розье. «Что я наделал!» - подумал норвежец и закрыл глаза руками, будто отчитывая самого себя за то, что повысил голос, - «Шилов такого никогда себе не позволял – так я-то что? Я сам боялся, когда учителя кричат, но мне самому приходится время от времени переходит на крик! Что, почему так?» Класс перед ним не умолк, и только Ваня понимающе всмотрелся в его лицо, будто жалея его за неоправданные старания и ложные надежды.

Он с интересом слушал его весь урок, и даже старательно записывал определения, которые он говорил, даже добавляя в такие конспекты от себя какие-то интересные факты. Ему был привычен мелкий шум в классе, но ему никак не открывалось, почему никто больше не замечает стар» аний молодого учителя. «Ну, что же, рассказывайте еще!» - вдруг захотелось ему попросить его, но не хватило смелости издать звук. Поэтому Ване ничего не оставалось делать, кроме как сочувственно смотреть на нового учителя.

Амициус, сидящий справа него, тоже весь урок внимательно слушал Розье, пусть и с непривычки пугался его взываний к дисциплине. Он меньше писал, ограничиваясь только тезисами и номерами страниц, на которых про них рассказывается. Но и он сопереживал норвежцу, не находившему себе места от сломанных иллюзий. «Не знают же, что это, на самом деле, тяжело,» - подумал он аналогично Ване.

-В принципе, зачем все это надо? – произнес Розье, - надо научиться свою магию контролировать. И та же трансфигурация требует гораздо большего контроля магии, чем заклинания. На первых занятиях мы разберем остальные понятия, а колдовать будем учится уже потом. Да, понимаю, это неприятная процедура. Но как ученый, который занимается трансфигурацией, скажу, что при обучении в школе этому уделяется не так много внимания, как хотелось бы…

Снова гулко в районе лестницы и большого зала прозвенел колокол. Пара закончилась, и дети пошли на следующую, причем Иван и Амициус вышли из кабинета трансфигурации последними. «Сцена, занавес,» - подумал Розье и упал в свое кресло, закрыв глаза и пытаясь в это время прийти в себя.

Шилов быстрыми шагами подошел к его кабинету, еще по дороге заметив, как из него вышли последние дети. Он открыл массивную дверь и, войдя в темное прохладное помещение, произнес по-норвежски:

-Ну, на самом деле, ты молодец.

-Я даже половины не сделал, - ответил ему Розье, который, не подняв на Шилова голову с кресла, чуть не заплакал.

-Ну, а что если? – снова спросил Эдмунд, - что, если бы ты сделал все, что хотел? Я же тебе скаазл, что тут лишний перфекционизм ни к чему.

Он постоял сначала над ним, а затем и над его окном. Всмотревшись в широкую долину и окраину леса, Эдмунд тихо произнес:

-На самом деле, да, это сложно. Да и, честно сказать, я всегда стремился, чтобы ты все-таки не стал учителем.

-Да я и понимал, что мне это не надо, - ответил норвежец.

-Ну, знаешь ли, мне это тоже было не надо. Но я, тем не менее, переборол себя и как-то проработал в школе семнадцать лет. Да, учителем я стал только из-за библиотеки и архивов… да, и контрабандных зелий в том числе, так что им я себя никогда не видел. Но мне пришлось потерпеть.

Розье ничего ему не ответил, плохо восприняв его слова. Оставаясь в полулежачем положении за своим столом, он молчал, не найдя себе слов.

-Вообще, ты большой молодец, - с такой интонацией, с которой обычно говорил с Ваней, произнес Шилов, - как учитель, ты нормальный; местами даже неплохой. Только вот пойми, что учителя должны быть стрессоустойчивы.

-Я не знаю, так, наверное, можно наказывать детей, - сказал норвежец, - во мне теперь будто все перевернулось; я как-то по-другому представлял себе такую работу. А вот теперь понятно, почему это настолько сложно.

Шилов посмотрел в тот момент время в телефоне. До конца перерыва оставалось еще десять минут, и он позволил себе сесть на первую парту перед своим бывшим учеником. Опираясь в нее локтями и закинув ногу на ногу, он произнес:

-Все же знаешь, мне, после такого большого перерыва, было тоже тяжеловато. Тем более, что мне первый урок выдали у седьмого курса. Да, я бы мог говорить с ними как со своими коллегами, тем более это выпускной класс; но я все же знаешь как сделал?

Розье промолчал, внимательно всмотревшись в своего старого учителя.

-А я сделал вот так, - произнес тот, - я представил, что это курды, и я приехал к ним в кишлак чтобы уговорить продавать металлолом не своим партизанам, а нам, тем более что мы предлагаем им завышенную цену. Я представил, что эти дети – это курды, которые в большинстве своем, по-русски говоря, примитивно развитые и, надо сказать, часто – сказочно тупые, настолько, что не знают физику и пилят невзорвавшиеся снаряды газовым резаком и так взрываются целыми скопами. Я просто снизил ожидания от детей.

-И в чем же суть? Ты же отказываешься от идеалов?

-Да, я как раз-таки отказываюсь от идеалов, - усмехнувшись, произнес Эдмунд, - потому что они сейчас просто ни к чему. За всю свою работу учителем я понял, что мы, во-первых, должны легко переключаться между похвалой и взываниями к дисциплине и, во-вторых, должны понимать, что все должно быть так, как мы молчим. Все-таки те, кто действительно хотят чему-то научиться, действительно этому научатся, пусть и вопреки нам; а кто не хочет – их проблемы…

Шилов еще раз огляделся на время. До конца перемены оставалось около десяти минут, и Розье, до того, как в кабинет стали стягиваться новые ученики, сказал:

-А еще знаешь, меня вчера порадовали твои дети.

-То есть как? Их у меня человек восемьдесят.

-Я про именно твоих детей, ну, про Ивана и Амициуса. Понравились мне они, - задумчиво объяснил учитель, будто возобновив в памяти сочувствующие ему глаза Ивана, - они у тебя развиты интеллектуально. Умные они двое, короче.

-Спасибо, я им передам, - улыбнувшись, ответил Шилов, - тогда давай, удачи. Я пойду потихоньку – тем более, что они сейчас у меня будут.

Часть 7 Глава 4

"Совсем он ничего не знает," - подумал Шилов, идя из кабинета Розье к себе. Он специально не говорил ему этого, чтобы не разочаровать в новой профессии и не отнимать надежду.

-И, все-таки, мне его жалко, - сказал Ваня Амициусу по пути туда же. Тот ничего поначалу не ответил, будто не слышал, и ему пришлось добавить:

-Знаешь, в первый раз мне жалко учителя.

-А ты что думал? Это тоже люди, - отозвался Кудлинг незамедлительно, - вообще, знаешь, тяжело так-то долго работать над уроком и чтобы потом тебя никто не слушал.

-Да вот и я про то же, - ответил Иван, - то же самое хотел тебе сказать. Ты только не подумай, что я там какой-то злой и жестокий человек, нет...

-Просто ты учителей как-то по-другому видел, - ответил за него Кудлинг, - так а я вот вообще их, можно сказать, не видел. В детстве у меня были же домашние учителя, и... к таким методам они не прибегали.

Они зашли в кабинет Шилова, расположенный на этаже выше. Там было просторно, и в помещении с высокими потолками, где окна выходили прямо на лес, дышалось гораздо более легко. Старые парты Эрисмана в нем, в отличие от кабинета трансфигурации, были заменены на более удобные столы со стульями с высокими спинками. Длинные деревянные окна были с открытой небольшой форточкой сверху, обеспечивая хорошую вентиляцию. Все стулья и столы, включая и учительский, были отодвинуты примерно в центр, и сзади них оставили свободное место для проектора и экспериментов.

Сам Шилов по-хозяйски шел в кабинет, где уже примерно наполовину собрались ученики. Только пройдя порог, он услышал, как мощная девица с первого курса, хулиганша с грубым ломающимся голосом чуть не взял за грудки Амициуса и пытался задирать его, а Ваня с силой отлеплял одного от другого.

-Надо же представить - говорила она, - сын Предводителя и сын Сьюмана - да еще и за одной партой сидят.

Это была Роза Грангерс - дочь пары героев минувшей войны.

-Ну-ка отцепился от него! - срываясь на крик, говорил Ваня, засучив рукава отрывавший Розу от Амициуса. Та пыталась другой рукой вцепиться в шею Ивану, но тот, с ловкостью и мощью, увернулся и сам попытался свернуть ей шею.

-Да ты посмотри какой, - попыталась между делом насмехнуться Роза.

Ваня в ответ на это еще больше рассвирепел и, напряшись изо всех сил, здорово врезал ей по зубам и после этого, какой-то немыслимой силой, открывшейся в нем, взял локтем на удушающий и попытался прижать ее к земле. Та не поддалась и, отклонившись меньше, чем задумал Иван, продолжала сопротивляться, не отпусая хватку от Амициуса.

Шилов, еще на входе увидевший эту сцену, подумал, сначала посмотрев на Ваню, на секунду состроив глаза так, что они чуть на лоб не полезли: "Ну ты даешь! Откуда только в тебе такие силы? Ты же только что еле по лестнице поднимался!" После этого он сразу бросил взгляд на Розу и, сняв с пиджака булавку, подойдя к борющейся, кольнул ее со спины.

-Во-первых, оставь его, - произнес монотонно Эдмунд, - во-вторых, будь осторожнее - на иголке мог бы быть нервнопаралитический яд, и ты бы отправилась к праотцам сию же секунду. Иван, ослабь хватку.

Когда трое отцепились друг от друга, Иван догнал Шилова и сказал ему, задыхаясь, по-русски:

-Слушай, я не мог остаться в стороне.

Эдмунд, положив руку ему на плечо и незаметно отведя его в сторону дверей, произнес по-русски в ответ тихо:

-Да к тебе вопросов нет: я понимаю тебя, Вань. Ты правильно делаешь что защищаешь своего друга.

Почувствовав, как бьется сердце у ребенка и как он весь дрожит, как лицо постепенно белеет и покрывается цианозом, он добавил:

-Только вот пожалуйста, подумай о себе. Лучше отдышись и приди немного в себя перед уроком.

Весь остаток перемены Шилов простоял под дверью в коридоре, держа Ваню рядом с собой и, вспомнив случай с приступом ночью летом, глубоко дышав у него над ухом, дожидаясь, когда их дыхание синхронизируется. Несколько минут так простояв и дождавшись, когда ритм сердца выровняется он услышал звон колокола.

-Звенит колокол, - сказал он ему тихо на ухо, - ты готов?

-Да, я готов, - произнес глядя на него Ваня.

-Может, лучше все же в коридоре посидишь? - спросил еще раз Шилов, встратившись с ним глазами, и сказав, подразумевая двойное дно в своих словах,- просто понимаешь, сердце бывает непредсказуемо.

Ваня задумался, уловив переносный смысл. Несколько секунд смотря то на Эдмунд, двумя руками держущего его за плечи, то куда-то вдаль, за его спину, на простенки в галерее коридора, он сказал, настаивая на своем:

-Все же я пойду.

"Я не могу противоречить сам себе," - подумал Иван, и Шилов, будто прочитав его мысли, сказал ему, вздохнув:

-Тогда как знаешь. Но только пожалуйста, будь осторожнее.

Легонько подтолкнув его вперед себя, когда они развернулись, они вошли в класс. Иван подошел к Амициусу и в остаток перемены зачем-то, прощупав всего, отряхнул его; потом они сели на то же самое место, что было у них у Розье - на вторую парту третьего ряда. В кабинете у Шилова начинался урок. Секунд за тридцать до звонка в кабинет тяжелым шагом ворвался какой-то неряшливо одетый человек - не то учитель, не то подсобный рабочий - и пожаловался Шилову шепотом:

-Слушайте, это самые отвратительные дети, которых я когда-либо видел. Они мало того, что сейчас у вас чуть не перебили друг друга, так и напрочь разнесли мне коридор!

Одним глазом бросив взгляд сначала на Ваню, а потом на завхоза, Шилов произнес дежурную фразу:

-Не беспокойтесь. Я с этим разберусь.

-Вы… Вы у нас будете вести? – спросил кто-то, обращаясь к неряшливо одетому завхозу, который уже было собирался уходить.

-Нет. Вести у вас уроки буду я. – выразительно произнес Эдмунд, сразу же обратив на себя внимание.

Когда завхоз, громко и грозно ширкая, ушел, Шилов начал говорить, со временем отходя от англо-русского акцента и меняя в мышлении языки:

-В общем так, дети: "Защиту От Темных Искусств" буду теперь вести я; она же - "Защита". Вы заметили, что у вас теперь нет домашних заданий?

-Заметили, - ответил Амициус за всех.

-Вот именно. Мы тут посоветовались с учителями и решили, что они вам не нужны.

Шилов в этот момент оглядел всех в классе так, будто в нем чего-то недоставало.

-Иван и Амициус, - попросил тот детей, - пересядьте, пожалуйста, за тот же стол, только на второй ряд. Просто понимаете, мне надо на кого-то в зале смотреть.

Когда они, несколько смущенно переглянувшись, сели, он продолжил разорванную на полпути мысль так, будто был заведенный:

-Во-первых, все равно они идут на проверку правильными. А во-вторых – все равно у вас по три пары, то есть по шесть уроков, если считать по урокам как в обычной школе. А потом вы шли бы в библиотеку и делали там уроки еще пять часов, и так – каждый день, включая выходные. А рабочая неделя для взрослого – сорок часов, а у вас была бы по шестьдесят с чем-то. Теперь у вас – по тридцать. На основании этого мы домашние задания отменили, освободив ваше время. А уроки теперь будут состоять в основном из практики. То есть это вы понимаете – все! Со схоластическими методами покончено. Конечно, под напором Маккаргинс пришлось их оставить, но по всем урокам они теперь задаются только на рекомендательной основе. Поэтому можете смело их не делать!

Кто-то тихонько захлопал. Внезапно весь класс взорвался аплодисментами.

-Спасибо, спасибо, - ответил Эд, - но это еще не все – в октябре будет проведена экзаменационная реформа. В чем она заключается? В том, что мы не валяем дурака первые четыре года, а потом сдаем СОВ, а каждый год мы пишем годовой контроль, и после пятого или седьмого курса оценки за каждый годовой контроль по каждому предмету высчитываются как среднее арифметическое. Знаете, что такое среднее арифметическое? Это когда определенные числа, идущие по порядку, складывают, и потом делят сумму на количество этих цифр. Также мы готовимся к продлению каникул, то есть думаем, как мы можем это сделать. Конечно, это вопрос достаточно спорный, но, я надеюсь, все же их продлят.

-Так вот, в принципе, это было вступление. Дело в том, что до этого на моей должности была большая текучка кадров, а в девяностые учителя менялись каждый год. С чем это связано?

-Темный лорд наложил порчу на эту должность! – загалдело несколько детей.

-Да типун тебе на язык! - рявкнул кто-то из класса, - какой он тебе Темный лорд! Его Предводителем надо звать.

-Кстати, не надо его бояться, - заметил Шилов, - все равно он умер двадцать лет назад. Знал его лично; он, хоть и был отнюдь не хороший человек, был очень умный, да к тому же и хороший стратег; и хотя бы за это его можно уважать. Те же французы, например, уважают революционеров и Наполеона, и в России многие в общем хорошо относятся к Ленину и Сталину, хотя у обоих совесть нечиста.

Заметив, как в классе прошлись разговорчики по поводу замечаний Шилова, он, недолго думая, объяснился:

-Поймите вы, что это все - предубеждение, засевшее задолго до вашего рождение. Его самого больше нет; да и то - он был скорее следствием происходящих тогда событий, чем их причиной. Все же теперь вы знаете; но об этом мы поговорим как-нибудь потом; тем более что знаю много человек, которые видели нашу историю своими глазами.

Шилов-старший перешел из одного угла в другой и сказал, начав жестикулировать более активно:

-Так, дети, мне директор наш, госпожа Маккаргинс, августейшая бабка наша, обещала мне тут, что вы — самые воспитанные дети. Так вот, скажите мне, вы же самые воспитанные дети? Так ведь?

-Да! – загалдел класс.

-Вы — самые умные дети?

-Да! – ответил класс более дружно.

-Вы просто поймите — я это все в свое время прошел, и повторять то, что сам испытал, над вами не хочу. Я же не людоед?

-Не людоед! – ответил кто-то.

-В чем изъян немагических наук? Да в том, что они в основном бесконечно далеки от жизни. Да, допустим, мы увидим пять камушков, лежащих рядком. Но это нам не поможет выбраться из обвала. Не так ли?

-Все так!

-Я вам больше скажу, - вставил Иван, - если мы знаем, сколько бандитов в подворотне, это не поможет нам от них убежать!

-Правильно, Иван, - ответил Эд, - не в бровь, а в глаз!

Послышались аплодисменты. Чуть самодовольно послушав, Шилов, будто дирижируя оркестром, подал знак, чтобы овации приостановились.

Директор, стоящая за дверью и слушающая урок, невольно произнесла не то от ужаса, не то от удивления и шока: «Боже мой! Что он несет! Как они его слушают!»

После аплодисментов Эдмунд спросил:

-Так, кто скажет, какая у нас первая тема?

-Введение в "Защиту".

-Спасибо, Бартоломей. Мы, в принципе, тем и занимаемся, что входим в защиту от темных искусств.

От типичного юмора Шилова хихикнули несколько человек, как и он сам.

Эдмунд намотал круг по кабинету и сказал:

-Так, дети, становитесь в круг, беритесь за руки и закрывайте глаза.

Дети так и сделали. Шилов-старший встал и взял двоих за руки. Секунд через тридцать размышлений он спросил:

-Кто сегодня на завтрак ел сникерс?

Виновный ребенок прямо напротив него поднял руку.

-Так, тогда понятно. В общем, что это был за ритуал? Это было круговое чтение мыслей. Это все называют по-разному. Простые люди, например, называют это телепатией. Но на самом деле, по-научному, это как раз то самое чтение мыслей. Я заметил, что мало у кого из вас хватает сил на ее проведение. Но мы будем учиться этому после Рождества. Приведу второй пример.

Дети отошли на два шага назад.

-Так вот, - продолжил Эд, показав на свой стол и поведя в сторону Вани бровью так, чтобы он какое-то время не вмешивался, - кто знает, что это?

-Компьютер, - ответил один из волшебников немагического происхождения.

-Да, Рекс, правильно. А ты знаешь, что это за продолговатая штука, которая стоит сбоку от него?

Все молчали, но Иван ответил:

-Это веб-камера.

-Да, это — камера. Теперь смотрите.

Шилов отклеил скотч. На зрителей стала смотреть черная точка, по краям от которой располагались более мелкие точки. Кто-то испугался.

-Именно поэтому многие люди их избегают. В ней может образоваться временная петля. В нее может незаметно засосать человека, и он будет энное количество раз проживать заново один и тот же день. Те, кто делает вебкамеры, об этом, конечно же, не знают, да и риск попадания в такую пропасть очень мал, но все же.

Прошел этот урок, показавшийся Ване интересным, прошли и остальные.

-Мне-то не впервой, - сказал Иван Амициусу потом.

-Очень жаль, - ответил тот, - но все-таки, послушай, пожалуйста, меня. Не надо так меня защищать - во-первых, мне надо самому как-то это пережить, и, во-вторых, я за тебя боюсь.

-Ты за меня не бойся, - настаивал на своем Ваня, - я уже в этой системе закален; да что уж скрывать - раньше было гораздо, несравнимо хуже.

Они остановились около окна и, сев передохнуть на подоконник, Иван дополнил сам себя:

-Просто пойми меня - я через все это прошел, и я очень не хочу, чтобы через то же самое прошел ты. Понимаешь, мне было очень тяжело, тем более что какое-то время я был совсем один.

"Но ведь тебе же самому опасно так себя вести!" - подумал Амициус, но, подавленный аргументами Вани, так и не рискнул повторить это вслух. Не настоявший на своем, он произнес, за несколько секунд до этого переведя взгляд на лицо друга:

-Что же, я понимаю тебя.

-Кстати, что, ты забыл? - произнес Иван сразу после того, как они поднялись со своей остановки, - Эдмунд нас на кофе пригласил.

-А, вот что? Тогда пошли, - ответил Кудлинг, и они вдвоем пошли в сторону кабинета Шилова.

Часть 7 Глава 5

Амициус и Иван, как только закончился последний для них за этот день урок, решив не терять времени сразу пошли на кофе к Шилову.

-Ну что, заходите, - сказал тот, увидев их двоих на пороге своего кабинета.

Эдмунд сидел за несколькими партами, сдвинутыми им около учительского стола в одну кучу. Он снимал с горелки кофе и, держа турку за горячую ручку голыми руками, разливал напиток по чашкам. Они были самые разные: те , которые он только нашел. Иван, только заметив манящий запах из противоположного двери конца класса, бросил свой рюкзак на камчатке и, не теряя времени, подсел ближе к нему.

-Ну что уж, садись, - сказал Эдмунд Кудлингу, который, казалось, задумался, стоя в дверях.

Позднее он также сел рядом с Ваней. В отличие от него, сидящего в белой рубашке, тот застегнул пиджак на все пуговицы, пытаясь не запачкать одежду. Шилов достал из своего шкафа имбирное печенье, которое сам готовил уже много лет и рассыпал его по первому попавшемуся листу бумаги, тому, который первым попался на глаза.

В коридоре затих топот и гул детей. На этом же этаже в этот момент гулко закрылась такая же тяжеленая дверь, и Розье, вышедший из своего кабинета, пришел к Шилову тоже.

-А, ты? Ну, заходи тоже, - сказал ему Эдмунд, запивающий печенье кофе. Он говорил с полным ртом, положив при этом локоть на стол и сидя в такой позе, будто был готов закинуть на него ноги.

Учитель трансфигурации, растрепанный после множества пар, так и не удосужился переодеться и только-только начал приходить в себя. Круговорот в его голове так и не прекратился, и он, точно ударенный током, на негнущихся ногах, как столб, подошел к импровизированному столу и сел рядом со Амициусом. Тот поежился на своем стуле, сдвигаясь в сторону Вани, когда долговязый норвежец пододвинул стул и неуклюже сел рядом с ним.

"Ты так и не пришел в себя," - подумал Шилов и сказал, спросив мальчиков, - ну что, как вам первый день?

Ваня, подумав, что он обращается к Амициусу, ничего не сказал. Тот, заметив, что никто ничего не говорит, сказал:

-Знаете, в первый раз было непривычно как-то. Наверное, потому что я до этого пусть и учился, но в школу не ходил. Особенно то, что учителя, - он остановился, вспомнив, что рядом Розье, и, немного подумав, договорил, - ну, что они, короче, какие-то нервные. Так что, как-то, первый день и первый раз в школе...

Никто ему не ответил; только Шилов и Ваня смотрели на него.

-То есть, такая, более субординативная система, так ведь? - дополнил за него Ваня.

-Ну, может и такое тоже, - предположил Кудлинг.

-Но ты, как я вижу, не растерялся, - обратил внимание на него Шилов, - это хорошо, ты правильно сделал. Ну а что учителя нервные... Ты просто за всех не говори.

Он обратил его и Ванино внимание на Розье, сказав:

-Просто понимаешь, я так понял, что учителя-то делятся на два типа: одним не в первой и они привыкли, а других зовут Андерс.

Розье сидел с диким выражением лица, попытавшись сжаться в комок. Это, с той стороны, с которой видели Шилов и Ваня. Выглядело достаточно комично, так, будто столб пытается завязаться узлом. Но учитель трансфигурации, пусть и сначала заикаясь, произнес:

-Ну да, наверное, есть такое. Но и я-то не один такой.

-Ты не стесняйся, бери печеньки, - произнес Шилов, пододвинув развернутый лист к новому учителю, - я их накануне наклепал, ведра так под три. Завтра у себя на столе поставлю, буду всех угощать.

-Кстати, у тебя они вкусные, - вдруг вставил Ваня. Шилов, улыбнувшись, посмотрел на него, а тот, на секунду отставив чашку с кофе, посмотрел секунды на три в пустоту, будто вспоминая, как Эдмунд ему помогал в Саратове и как однажды ему пришло такого же имбирного печенья. Тогда он был несказанно рад ему, и поэтому он, выйдя из воспоминаний о тяжелом времени, вдруг, неожиданно для Эдмунда, улыбнулся.

-Оно у тебя самое вкусное, - тихо добавил Ваня после этого, выйдя из оцепенения. После флешбека у него от светлых воспоминаний ненадолго закружилась голова.

-Спасибо тебе большое, - ответил, отвлекшись после этого, ему Шилов, а кстати, ты-то что скажешь?

-Что я могу сказать? - начал Ваня и заговорил более организованно, - мне, во-первых, было не впервой.

На секунду Шилов посмотрел на него так, будто ему было его жалко. Иван, будто почувствовав это, добавил, улыбнувшись:

-Но, знаешь, на уроках мне очень понравилось. Особенно на уроке трансфигурации. Господин Розье нам очень интересно рассказывал.

Розье расцвел в этот момент буквально на глазах у Шилова. Его сутуловатые сжатые плечи расправились, а лицо вдруг ожило. Он будто так и хотел сказать: "Что, правда?", но очень этого стеснялся. Заметив его застенчивость, Амициус внезапно добавил:

-Да, так и есть. Знаете, спасибо Вам большое за Ваш урок.

-И Вам спасибо, - отпустив нервный стишок, снимавший напряжение, произнес норвежец, как-то по-детски просто улыбнувшись после этого.

"Вот видите - и человек расцвел," - подумал, улыбнувшись, Шилов. Он всмотрелся на несколько секунд в свой кофе, словно пытаясь вдыхать пену.

-И еще, - добавил Розье, - спасибо вам, что так активно участвовали в уроке.

-Не за что, - перебив, ответил ему Ваня, - нам самим было интересно.

-Не переживайте, - добавил Амициус, - как и Вам, мне тоже было шумно и неуютно.

Ваня посмотрел на него так, будто увидел говорящую собачку, пришедшую в замок по каким-то своим лабрадорным делам. Он покраснел и вытаращил глаза, так, что их стало лучше видно из и так впалых глазниц. Шилов тоже удивился, но по-своему: умилительно покивал головой, так, будто хотел сказать в ответ на такую прямолинейность: "Ну и ну!"

-Просто я же в детстве, да и сейчас, занимаюсь музыкой и мне было привычно, что все идет четко в каком-то темпе и по тактам, так уж я устроен, - улыбнувшись, добавил Амициус, - в том числе и звуки.

-Да, и кстати, по той же теме, - немного подумав, ответил Шилов после того, как Кудлинг остановился, - ты-то тоже привык, то все четко по формулам и определениям.

В это время в дверях появился архитектор "Нортенфорта", занимавшийся восстановлением, Тапани Мякелля. Надвинув на нос свои мощные очки, он произнёс, стоя в дверях:

-Что, чаевничаете, вернее, кофейничаете тут? Можно я с Вани?

-Точно, заходи, - усмехнувшись, добавил Шилов, - тебя тут явно не хватало.

Переведя дух, он добавил для Розье:

-Вот как раз можешь брать пример с него. Он в свое время, кода еще на нас строил, со всем ругался: со строителями ругался, с прорабом ругался, с Форстером ругался, с местными колдунами ругался, и даже со мной ругался; но в итоге всех победил. Почему? Потому что все всегда происходит так, как он молчит.

-Но Вас-то я не победил, - произнес финн, сначала пожав руки двум коллегам по "Адепту", и только потом сев с торца стола.

-Ну, преувеличиваешь, - сказал ему Шилов.

-В общем, что я пришел, - начал Мяккеля, -заведите себе уже наконец другого завхоза! Этот вообще неадекватный какой-то.

-Ну, а чем этот тебе не нравится?

-Ну, во-первых, он какой-то странный, вечно злой и при этом постоянно ходит по углам. А во-вторых, очень бесхозяйственный: что только я у него не спрашивал, он все говорит: "Не знаю".

-Вот поэтому-то и списали они тепловоз на лом, - заметил Шилов.

Ваня на минуту вгляделся в свой кофе. Шилов варил его каким-то своим особым способом: самого эспрессо он наливал достаточно много, две трети чашки, а остальное заливал водой и молочной пеной. Иван, пивший всегда такую смесь, ощущал четкий запах кофе со стороны пенки и ее шоколадный цвет. Он клал в его сахар, хотя он и растворялся только по поверхности, и вкус у этого напитка был достаточно горький и бодрящий, и после него у ребенка достаточно много кололо в сердце.

Несмотря на это, Ваня считал такой кофе вкусным, как и Шилов, который пил его по многу раз в день, в том числе и вечером. Иван посмотрел на Амициуса и на то, как тот, еле видно дергаясь и морщась, через силу допивает его.

-Кофе у него как-то не очень, - произнес Амициус сразу после того, как они вдвоем пошли дальше по своим делам.

-Я видел, - усмехнувшись, ответил ему Ваня, - и как ты его пил - тоже.

-Тебе такой точно можно? После него, наверное, сердце очень колит.

-Да я уже привык, - ответил ему Ваня, - мне нормально такое пить.

Часть 7 Глава 6

Прошло уже несколько недель с начала учебы. Ночью, уже в середине октября, Шилов не мог спать и, чтобы не мучить себя засыпанием, решил дополнительно подготовится к урокам и навести порядок на столе.

Придя в свой кабинет ночью, он первым делом открыл окна и, оставив помещение проветриваться, остановился ненадолго у окна, вглядываясь в опушку и некоторые буреломы, разбросанные по периметру леса в качестве засеки, и в сам лес, черный и высокий, сосны которого упирались на несколько этажей куда-то в небо. Он рассматривал холмистую чащу, уходящую на пухлые кочки уже почти под горизонтом, там, где земля почти что одним цветом слилась с небом. Шилов немного подышал свежим воздухом, и только сев за учительский стол и включив лампу понял, как ярко проникал внутрь комнаты лунный свет.

Внезапно под щель в двери в кабинет Шилова пролезла какая-то детская рука. Она, как только Эдмунд, начав скрипеть ручкой, ее увидел, быстро исчезла, оставив после себя белый лист, сложенный вчетверо. "И что им там надо?" - подумал он, позднее вслушались в шаги и поняв, что они были женские. Сразу после них он подошёл к дверному проёму и, наклонившись в коленях, и тут же, не садясь за стол, пробежался глазами по ней.

"Мистер Шилов," - было написано в ней, - "Довожу до Вашего сведения, что нынешний ученик первого курса Иван Шилов (Нижний Кампус им. Протуса) устроил драку со мной на втором уроке второго сентября".

-Что за, - произнес Шилов. Он почесал затылок, прочитав донос, и, осуждающе, как на преступника, посмотрел на него.

Он обрыскал глазами листок, но не нашел инициалов осведомительницы, и решил выявить ее по почерку. "Роза Грангерс, стало быть," - подумал он, вспомнив тот день и поняв, что почерк женский.

Он, не остановившись у окна, сел обратно в кресло, подумав, наклонившись под лампой: "Да ты посмотри - и даже не подписалась! Ну, доживём до завтра - и я тебе врежу".

Он на следующее утро, проводя один из уроков у "Верхнего Кампуса", бросал то и дело взгляд на эту Розу Грангерс. На нее он оглядывался всю пару, стараясь сдерживать себя и не повышать нарочно голос.

-Мисс Грангерс, подойдите-ка сюда, - произнес он сразу после того, как урок закончился.

Дождавшись у стола, когда она подойдёт, он достал из кармана пиджака написанный ей донос и поднес ей под нос, спросив:

-Это не Вы написали?

У Розы в тот момент подогнулись колени. Девочка пробежалась испуганными глазами по листку, и хладнокровие у нее сохранить не получилось. Шилов, смотревший на ее с осуждающим лицом, убрал донос от греха подальше в карман и, перед тем как уйти, отвесил Розе по лбу звонкую лычку. У той глаза вылезли на лоб, и она недоуменно сказала:

-Да за что?

-Доносчику - первый кнут, - объяснил тихим голосом Шилов.

Он, не оглядываясь на нее, сел обратно за стол и тяжело вздохнул. Через несколько пар у него должен быть и урок с группой Вани.

На своем уроке, ближе уже к концу утра, Шилов как бы между прочим становил Ваню и сказал ему:

-Слушай, Вань, тут такое дело...

Он повел Ивана ближе к своему столу. Уже там он достал из кармана донос Уизли и дал его почитать Ване.

Тут вглядывался в него не долго, о не сказал Шилову ничего. Ему не хотелось никак объясняться перед ним, даже если бы тот стал его отчитывать. Стараясь сохранять хладнокровие, Ваня засунул одну руку в карман, а другой продолжил держать записку. Он осуждающе-презрительными лазами рассматривал мелкие длинные буквы, будто желая проучить уже их, а не автора.

Эдмунд в это время понимающе смотрел на него. В пустом кабинете в тот момент были только они двое, и было несколько темно. Серый свет, падавший из окон, еле попадал в класс, отражаясь на полу и на столах для учеников. Шилов опирался на учительский стол, стоя близко к ребенку, и иногда поглядывал на длинные тени в углу.

Шилов и не хотел отчитывать Ваню. Пока тот, как казалось, нарочно долго изучал донос, он, стараясь не говорить напрямую, пытался дать ему понять, что можно не прятаться и что не надо его бояться. Ваня понял это далеко не сразу, и скрывался глазами долго, до того, пока Эдмунд чуть ли не силой стал вырывать у него записку.

-Но ты сам видел: она, - пытался было заговорить Ваня; но Шилов показал ему, что не надо ничего объяснять, и произнес сам:

-Слушай, Ваня, - сказал он, - я ей уже за это врезал, так-то можешь не беспокоиться. Тебе второй раз лично идти набивать ей морду не надо будет, да я и не советую.

-Она за дело получила, - неожиданно для себя сказал Ваня.

Неожиданно для себя он произнес это, причем, удивляясь своей смелости, смотря ему в глаза. Он внезапно встретился с ним прмо зрачками в зрачки, и сцепился так, продолжая, при том не говоря ни сова, стоять на своем. Такой храбрости перед Шиловым ему до этого не приходилось проявлять никогда, возможно из-за предсказуемости их отношений и того, что Эдмунд всегда понимал его, не требуя слов.

Он вздохнул и, оживившись немного больше в лице, произнес, отодвинувшись на две ноги от стола:

-Ваня, ты молодец, ты все делаешь правильно.

-Что, правда? - переспросил Иван.

От нахлынувшего на него прилива смелости ему вдруг стало тяжело. Ване не хватило сил и дерзости чтобы стоять столбом перед Шиловым дальше, и выражение его лица стало постепенно на все более теряющее контроль и все более и более приближающееся к слезам.

-Послушай, - произнес Шилов, подойдя ближе и прижав к себе уже тяжело вздыхающего Ваню, - у тебя-то было право ее прибить, ну ты ее и прибил; тем боле, что за такие-то слова. Да более того - это был, наверное, самый эффективный способ.

-Эффективный? - переспросил Ваня.

-Вообще, да - объяснил Шилов, - да вообще я тебя ни в чем не обвиняю. Конечно, за Амициуса ты так вечно вступаться не сможешь, но ты всегда сможешь защищать то, что тебе дорого. Процентов у девяноста людей на это будет просто кишка тонка.

Ваня присел напротив Шилова, и тот, сначала бросив взгляд в серое изображение окна, всмотрелся на него и снова заговорил.

-Послушай, если ты его защищаешь - это, конечно, хорошо. Но все же послушай...

Он задумался, глядя на Ваню. Тот сидел перед ним как мишень, готовящийся к выговору, хотя Эдмунд и не планировал его ни за что отчитывать. Ему стало стыдно, и его намерение прочитать нотацию резко упало. Иван сидел, простодушно всмотревшись в него, сложив худые руки на коленках и чувствуя, как сердце, как ржавый мотор, начинает колотиться.

"Кончено, прости меня, но мне придется," - подумал Шилов и, тяжело вздохнув, будто выдавив слова из себя, заговорил:

-Ты все-таки послушай меня,- сказал он,- это все, конечно, было хорошо и бесспорно правильно с твоей стороны, но все же помни, в какой стране ты живешь.

Внезапно что-либо говорить дальше у него не хватило силы. Голос его в ту секунду оборвался, будто Шилов его сорвал, так, будто орал на Ваню. Эдмунд, так и не взяв себя в руки, очень тихо, будто он и впрямь охрип, дополнил сам себя. Но он сделал это так, будто забился в угол; так, что Ваня почти его не слышал:

-Понимаешь, здесь считается нормальным писать доносы. Стукачество, не стукачество... Это знает только Амициус; просто его так воспитали; ну или мы в силу менталитета. В остальном же здесь все стучат на всех: соседи пишут на соседей доносы, родители на детей в суд подают, и наоборот...

Если тебе придется за кого-то вписываться таким же образом - пиши донос первее, только не анонимно. Помню, когда я в начальной школе учился, учительница велела всем замечать, что неугодного делают их одноклассники, и про это незамедлительно рассказывать. Я же понял, что мне, как немцу, прилетит больше всех, и завел специальную тетрадку, на которой написал: "Для доносов". Стал замечать и записывать каждый чих тех, кто был вокруг, и написал доносов больше всех; но не настучал в итоге почти ни на кого.

А ты будь осторожнее в следующий раз.

Шилов, говоря это очень сухо, остановился так, будто заглох. Ваня, стоя у двери, видел его так, будто тот забился в угол и опустил взгляд. Эдмунд действительно задумался и стал смотреть в пол, так, будто ему в самом деле было стыдно. Шилов ничего больше не мог сказать Ване. Он смотрел на ребенка так, будто, вообще не скрывая, просил прощения за то, что сейчас сказал. В коридоре еще громыхало много детей, и предстояло еще несколько пар. Много народу появилось в коридоре, и Эдмунд, не пускавший к себе во время разговора с Ваней никого, напоследок, тяжело вздохнув, сказал:

-Все, Вань, можешь идти. Это все.

Встретив его взгляд, показавшийся ему тогда притупленным и ушедшим в себя, таким, будто ребенок обиделся и очень переживал, Шилов, распереживавшийся не меньше него, сказал Ване, уже уходящему по своим делам:

-Погод, да я не ругаюсь на тебя. Ты не думай...

Его слова Иван уловил уже почти что у выхода. Он, услышав их, мигом развернулся и подошел Эдмунду обратно, всмотревшись в него.

-Ну,ты ведь все правильно сделал, - сказал ему Шилов еще раз, - так что... пожалуйста, не разгоняй... не раздувай ситуацию до таких зловещих масштабов.

Ваня недолго думал над его словами. Опередив Эдмунда, желающего еще что-то к этому добавить, он односложно сказал:

-Ладно.

-Так что успокойся, - под конец, пусть сначала и натяжно улыбнувшись, произнес Шилов. Он посмотрел время и, поняв, что до урока остается где-то в районе минуты, похлопал Ваню по плечу и, не ожидая ответа, спросил:

-Так что мир?

-Мир, - улыбнувшись, ответил Ваня.

Иван ушел из темного кабинета довольно поздно; звонок колокола он заслышал уже в коридоре. На следующую пару, бывшую для его группы последней в тот день, он опоздал; и только сидя на ней он понял, что они с Эдмундом все это время говорили на английском.

Часть 7 Глава 7

Прошла последняя пара у группы Вани. "Зелья", которое вел уже знакомый детям Протус, закончилось к двум часам дня, и Иван решил вернуться в помещения "Нижнего Кампуса" .Первым делом он вернулся в свою комнату. Неожиданно для него, Кудлинг уже сидел там и делал уроки.

-Кажется, ты попал в какую-то передрягу, - предположил Амициус тогда, когда Ваня тоже только сел делать уроки.

Не говори лучше загадками, - ответил Иван, - лучше скажи как есть.

-Говорю как есть: ты опять набил кому-то морду, - не меняя интонации, сказал его друг, - и эта кто-то - Роза Грангерс.

-Так это уже месяца полтора было, - объяснил Ваня, - а она почему-то вспомнила об этом только сейчас, уже в октябре.

-Не угодили мы ей как-то, стало быть, - предположил Кудлинг.

-Самим фактом того, что у нас такие фамилии. И еще максимализм свое дело делает. Думаю, дело главным образом в этом

Иван разложил по местам нужные учебники и убрал в сторону портфель. В "Нортенфорте" не задавали домашних заданий как таковых, и Ваня решил заняться «Зельями». Протус в тот день рассказывал про очень мудреные зелья, как показалось ему. Кудлинг замолк, сделав вид, что занялся своими делами; и Ваня на несколько минут погрузился в разбор параграфа.

-Да уж, интересную он нам задачку задал, - произнес он, перевернув сначала несколько страниц, а затем посмотрев в словарь в конце учебника.

Кудлинг, занятый трансфигурацией, быстро отвлекся от заданий, которые им тогда рекомендовал Розье, вновь, крутя ручкой, уставился на Ваню.

-Ты мне тут тему не переводи, -неожиданно строгим для себя самого голосом произнес Амициус, - с тобой, как бы, разговор еще не закончен.

-А, вот так! - ответил ему, подхватив настрой, Иван, - ну, тогда уж, говори, что задумал.

Он отвлекся от учебника и отложил в сторону тетрадь и ручку, иронично добавив:

-Тогда уж это «Зелья» меня как-нибудь да подождут.

Кудлинг задумался. Оставив полушутливый тон, он почесал подбородок, загнувшись, как показалось Ване, в три погибели, хотя всегда сидел ровно и держал спину прямо. Сам Иван задумался, увидев, как напряжённо и тяжело думает его друг, обычно относящийся ко всему легко и просто, часто лающий и говорящий что-то спонтанно. Это было явно контрастно с тем, как Амициус вел себя конкретно в эту минуту. Ваня, не поняв толком что ему делать, приготовился к тяжелой нотации.

-Ты будешь сейчас читать мне нотации? - произнес н, не думая над словами, - так вот, Эдмунд уже мне их прочитал; да к тому же еще распереживался за тебя в том числе.

Кудлинг поначалу долго молчал. Переменив в голове начало предполагаемого разговора, которое Ваня, перебил, он сказал:

-Ну... Можно и так сказать.

Его голос не звучал настолько же звонко, сколько и раньше. Своего друга Ваня никогда не мог до этого представить настолько серьезным.

Он развернулся на стуле в его направлении. Тяжело вздохнув, Амициус сказал:

-Короче, я понимаю, конечно, что ты меня так защищаешь, но и о себе тебе тоже хорошо было бы подумать, если так-то.

"Я так думаю и о себе в том числе," - на секунду, так, что Кудлинг едва заметил, подумал Иван, состроив спорящее выражение лица; но так ничего и не сказал в ответ.

-Так вот, - продолжил свою мысль Амициус, - да, ты за меня переживаешь, но и я за тебя переживаю. Тем более, что на тебя уже доносы стали писать.

-А ты как о доносе узнал?

-А, так ты все не отрицаешь? Ну, что сказа: это уже хорошо. И удивительно, что эти сплетни про донос ты пропустил мимо ушей.

-Зачем мне они? Я его своими глазами видел. Мне Эдмунд его показал. Я его читал - ничего особо там нет.

-Дело не в этом, - произнес Кудлинг, - просто я за тебя переживаю. Ну 6набил ты морду этой Розе Грангерс, и дальше что?

На полторы-две секунды Кудлинг приостановился. Ване показалось, что он проверяет кто идет, и только поэтому замолк; но массивная дверь в их комнату была закрыта. Амициус сидел, закинув голые ноги на стул, и был глубоко задумчивый. Иван не торопил его что-либо говорит, а только сидел напротив него и ждал.

-Знаешь, лучше не надо меня защищать, - вдруг произнес он.

-Это невозможно, - немедля возразил ему Ваня, - более того - это исключено.

Он, говоря категорично и четко, оборвал его. Кудлинг поднял взгляд с пола и посмотрел в глаза Ване, стараясь доказать свое и выглядеть и звучать убедительнее.

-Все же тебе придется потерпеть, -произнес он вяло, - я же не девушка какая-то, чтобы ты за меня морды бил.

-Ты пойми, я уж так устроен, - вновь в быстром темпе возразил Ваня, но Кудлинг его оборвал, произнеся:

-Мне тоже надо как-то учиться стоять за себя.

-И что? пусть на тебя все тогда бросаются?

-Пусть и бросаются, что ж поделать...

Сказал он это очень тихим и поникшим голосом, уже почти перейдя на шепот. Ваня воспользовался очередной его заминкой и произнес:

-Просто пойми меня: я не могу смотреть на то, как кого-то обижают. А так как тебя - тем более. Даты меня видел - бросаюсь не только на тех, кто пытается травить тебя. Просто... жизнь у меня так сложилась, что ли.

-Все жде, Иван, послушай и меня тоже, - перебил его неожиданно Кудлинг, - я, конечно, тебя понимаю, но все же попытайся понять и меня.

Кудлинг вздохнул и на этот раз. От него слышать это было довольно тяжело для Вани, и ему показалось, что это вздыхал старик. Амициусу было одновременно и жалко, и немного грустно за него. Он кардинально переменил позу, на секунду откинувшись головой за спинку стула.

-Ты просто пойми, как кого-то обижают, мне тяжело видеть, - через внезапно, буквально за мгновение пришедший ком в горле проговорил Ваня, - тебя-то - тем более. И мне хотелось бы, чтобы это было наименее жестоко.

-Если бы, - произнес Кудлинг, -но тебе, как бы тебе ни было тяжело, придется учиться сдерживать тебя.

Они сидели недалеко друг от друга, Амициус положил свою руку на колено Ивану, произнеся, прося очень тихо:

-Так что, пожалуйста, уж обещай мне.

-Ни в коем случае, ответил ему Ваня.

-И что? Прямо вообще никак?

-Никак, наверное.

Кудлинг, не дождавшись, когда тот договорит, тяжело вздохнул. Он, как показалось Ване, несмотря на попытку изобразить сурово-серьезный тон, все равно говорил наивно, так, будто не понимал о чем говорит.

-Но давай мы с тобой придумаем что-нибудь еще, - предложил Иван наконец.

Он и не хотел ничего предлагать, и ему это удалось: этот вопрос затянулся.

Иван, слушая Кудлинга, относился ко всему сказанному им как к какой-то глупости. Он не понимал его и специально не хотел понимать; и предложил ему еще раз потом обдумать ситуацию скорее не ради того, чтобы ее разрешить, а для того, чтобы он отвязался. Весь их разговор он счел наивной глупостью и, как только Амициус отстранился от него и стал дальше заниматься домашними уроками, про себя, не сразу вернувшись к замудренным зельям, думал помногу раз: "Что за чушь ты сейчас нес!"

Ваня, оборвав один раз себя, как ни в чем ни бывало продолжил делать «Зелья», но к словам друга то и дело ненароком возвращался. Они двое тогда только сделали вид что закончили разговор и согласились друг с другом; но Ивану спорить дальше тогда хотелось наиболее всего. Ему хотелось придумать про себя и даже записать свои доводы; Кудлинга ему хотелось во что бы то ни стало переубедить.

Прочитав объемный параграф учебника с карандашом и сделав несколько выписок в тетрадь к классной работе, он перестал заниматься и вновь задумался. Стало понемногу темнеть в комнате, и он включил лампу над своей частью стола.

"Но мне же все равно жалко тебя!" - подумал он, - "Ты бы знал, что мне пришлось пережить - так я этого никому не пожелаю! Только вот ты никак не можешь это понять, хотя тебе бы было лучше. И о том, что у меня будут друзья и что кто-нибудь сможет заступиться за меня в принципе. И как мне хорошо, что я могу кого-то защищать!"

Подумав это, Иван счел себя немного обиженным. Он почувствовал, что серьезно тогда, где-то полтора часа назад, серьезно недоговорил.

Часть 7 Глава 8

Кудлинг закончил делать уроки уже после Вани. Тот уже разобрал все то, что ему было непонятно и все время читал учебники, сидя на своей кровати. Он все время, которое сэкономил на подготовке, все время так просидел в углу с учебником Розье; но периодически заглядывался так, будто хотел возобновить разговор.

-Ну, я закончил, - тихо, озвучивая мысли вслух, произнес Амициус.

Он тоже вгляделся в Ивана, готовый отстаивать свою точку зрения тоже. Дети смотрели друг на друга, о недолго; никто из них так и не решил заговорить первым. "Ну что, тогда начну первым," - подумал Ваня и заговорил:

-И все же, по поводу нашего спора.

-А это был спор? - улыбнувшись, ответил ему вопросом на вопрос Кудлинг.

-Ну, интересно все-таки, - аргументировал Ваня.

Секундой обдумав свое предложение еще раз, он, пробежавшись глазами по комнате, наконец произнёс:

-Есть у меня предложение. Мы завтра пойдем и спросим у Эдмунда, кто из нас прав.

Кудлинг сел боком и стал смотреть на товарища. В его взгляде отчетливо было видно, что это предложение какое-то странное и чудное.

-Нет, а что? - переспросил Ваня, - почему нет? Мы с ним всегда обсуждаем такие вещи. Даже он советуется со мной.

-Как бы отец у меня - это всегда последняя инстанция, - усмехнувшись, сказал Амициус, - не знаю как у тебя, а у нас всегда так было.

-Вообще, интересно у Вас получается, - услышав такой любопытный факт из жизни друга, произнес Ваня.

-Ну, всегда так вроде было, - задумчиво ответил Амициус, - как бы, к папе я иду советоваться в последнюю очередь. Культ аксакалов у нас такой.

-Значит, неправильно как-то вы поняли этот ваш культ аксакалов. Да и Эд, думаю, рассудит нас с радостью.

На следующее утро он, найдя Эдмунда пораньше, заметив в общей гостиной, повел к нему Кудлинга. Шилов сидел на диване за столом в рабочей зоне у окна. Детям пришлось некоторое время постоять в очереди: он разговаривал с каким-то другим учеником.

-Вот видишь - нечего тут бояться, - показав на Шилова, произнес Иван.

Эдмунд сидел за работой за столом, обсуждая ситуацию с другим учеником. Заметив детей, смотрящих за ними из-за угла, он поспешил завершить свой разговор, сказав напоследок:

-Короче, как-то так вот получается.

-И, то есть, нечего тут бояться? - спросил однокурсник Вани.

-Абсолютно нечего, - улыбнувшись, ответил ему Шилов, - даже, представь себе, ни Розье, ни ты сам через неделю этот казус не вспомнишь.

-Еще Розье обещал написать родителям.

-А ты не бойся, я у него это письмо отберу. Или стащу; тут уж как получится. Или интернет отключу, если по электронной почте захочет написать.

Стараясь завершить разговор как можно быстрее, он, посмотрев для вида время на телефоне, произнес:

-Ладно, давай шуруй. Только не думай об этом лишний раз. Розье, я уверен, сам в шоке.

Как только парень, говоривший с Шиловым, ушел, дети подошли ближе к окну, так, будто стараясь отдать друг другу самое видное место.

-Ну, привет, - произнес Эдмунд, сев на небольшом диване как на троне.

Шилов оглянулся на коридор, где еще стоял стеснявшийся подойти ближе Кудлинг. Тот еще стоял и смотрел на них двоих, стесняясь сделать еще какие-либо движения.

-Амициус, да ты садись, мы тебя не съедим, - усмехнувшись по-доброму, произнес Шилов.

Кудлинг, еще немного обдумав ситуацию, вначале нерешительно, но подошел и подсел к Ване. Эдмунд, оглядев как учитель их двоих, вначале так, будто вызвал их на ковер. Ваня тогда в его глазах выглядел гораздо смелее и решительнее. Потянувшись и нечаянно затронув руками белую рельефную стену сзади, из которого были намеренно выставлены в качестве декора мощные кирпичи, произнес, стараясь начать разговор с отвлеченной темы:

-Да, работы у меня сегодня утром... С самого утра вот такие советы старейшин. Что называется - с вами шоу "Почувствуй себя старым".

В гостиной было все еще наполовину темно. В просторном зале, заменившем собой при реконструкции зала старый заплесневелый подвал, немного света мерцало на высоком белом потолке. Стены были похожи в этой комнате на высокие белые квадраты.

-А про что вы сейчас говорили? - из любопытства спросил Ваня.

-Это? - переспросил Шилов, - а это был Пателс. На него Розье тут недавно работал, вот он и пришел ко мне жаловаться.

-Он - да, какой-то по жизни нервный, - произнес Ваня, - на самом деле, он часто на всех орет. А иногда вообще матом орет.

-Ну, что уж поделаешь - он всю жизнь был такой нервный. Вы тоже поймите его; он был себе учёным, а тут его, надо сказать, по его же глупости к нам занесло.

Он, как сам вообще говорит, пришел в "Нортенфорт" не столько из-за нашего информационного ресурса, сколько за компанию со мной.

Ваня переглянулся с Амициусом. Это было сделано так, чтобы подтолкнуть наконец друг друга на диалог с Шиловым.

-Короче, мы пришли посоветоваться, - взяв инициативу в свои руки, произнес Ваня.

На Кудлинга, только услышавшего это, нахлынул шок из-за этих слов. Он покраснел от стеснения и, глядя на Шилова так, будто так хочет сожрать его живьём, впал в ступор.

-И что такое?

-Мы тут об одном моменте поспорили, - уверенно продолжил Ваня.

"Страха у тебя нет," - подумал Кудлинг. Шилов же, выслушав ребенка, перестал обращать на него внимание и так же пристально, как и он, всмотрелся на Амициуса. Тот, будто загнанный в угол, нервно забегал по ним двоим и по комнате глазами. Он сидел и не дышал.

Шилов, неожиданно для всех, все ещё смотревший на Ваню, будто ожидая, что тот будет говорить больше. Тот, в свою очередь, был к этому готов, но все же ждал, что Амициус возьмёт инициативу в свои руки. Этого все никак не происходило, но Иван настойчиво хранил молчание. Наступила тишина.

-Ну, и из-за чего вы спорили? - повторил свой вопрос Шилов.

-Понимаешь... Обсуждали ситуацию с доносом, - поняв, что ждать нечего, произнес Ваня.

"Что они могли еще обсуждать? Все ведь четко и определенно," - подумал Эдмунд, но ничего не сказал.

Кудлинг, оглядевшись по сторонам так, будто ища поддержки, сказал:

-Короче, ну я и говорю ему, что не надо за меня заступаться. А он - стоит на своем.

Шилов сидел напротив двоих детей как старейшина на сельсовете. Он, не привыкнув, что к нему хотят спрашивать, задумался, так, будто в первый раз за свои шестнадцать лет своего опыта работы к нему приходят с этим поводом. Он считал неправильным и говорить как есть, и что-то приукрашивать.

Эдмунд напряженно думал в течение нескольких минут, и только потом, казалось, в последний момент сказал:

-Вообще, ты вроде и говоришь правильно, но и Ивана ты тоже пойми. Он, наверное, тебя, да и всех на факультете защищает не просто так. Только уже начав отвечать, Шилов понял, что не погружен в контекст спора детей. Уже заговорив про Ваню, он перевел тему:

-Погоди, Амициус, а почему ты решил, что тебя защищать не надо?

-Ну, - задумавшись и вспомнив вчерашний разговор, произнес Кудлинг, - я так думаю, потому что, кажется, я должен научиться защищать себя сам.

-И ты хочешь сделать это так резко?

-Наверное, да. Больше не знаю как.

Эдмунд, выслушав его, задумался еще раз. Все предыдущие шестнадцать лет работы учителем он относился к выходкам учеников своего факультета достаточно по-попустительски и игнорировал даже теп случаи, когда дети из "Нижнего Кампуса" и с других факультетов дрались стенка на стенку. "Ну что же, теперь, наверное, так не выйдет," подумал он и решил путь и частично, но рассказать о том, что думает.

-Все-таки ты прав, - начал он, обратившись к Амициусу, - ты-то прав, но только частично.

-А почему он вообще прав? - спросил Ваня.

-Стоять за себя, все же, учиться надо; и рано идли поздно ем пора было бы нчать. Конечно, не с помощью резкого отказа от помощи, ты на это уже не повлияешь.

Переведя дух, Шилов сказал, специально подсев ближе к Кудлингу:

-Просто понимаешь - чтобы люди все были хорошие и добрые, такого не бывает. У роз - и у тех есть шипы. Так что и тебе придется отрастить колючки.

-Про то и разговор, - вмешался Амициус.

-А ты не перебивай, - стоял на своем Шилов, - но ты и Ивана пойми. Только посмотри, сколько несправедливостей и унижений он в свое время пережил. Вот он и не хочет, чтобы над тобой издевались.

Ваня, заметив менторский тон, всмотрелся в Шилова как в учителя на уроке. Сейчас Эдмунд выглядел так, будто действительно читал нотации и учил учеников жизни.

Уже на завтраке он, заметив Ваню, идущему куда-то вдоль своего стола, сказал, но на этот раз по-русски, чтобы Амициус не разобрал их разговор:

-Все-таки, Вань, я очень понимаю тебя, так что Амициусу я много чего сейчас наврал.

-Зачем ты так с ним? - спросил Иван.

-Just... просто понимаешь, дело вот еще в чем. Мне иногда бывает трудно абстрагироваться от роли учителя и войти... В роль отца, что ли...

Не разобравшись в том, что говорит, Шилов остановился и задумался. Пытаясь объясниться, он добавил:

-Был бы я твоим настоящим отцом, - произнес он, заметно покраснев от того, какую глупость только что позволил себе озвучить.

-А что, разве как-то по-другому? - неожиданно для Шилова, таким несколько детским тоном, еще больше введя его в шок, произнес Ваня.

-Нет, разумеется, нет, - улыбнувшись, но не так, будто желая оправдаться, произнес Эдмунд, - это тут непричем. Хотя... Наверное, ты помнишь, как я с тобой обращался, тогда, когда еще только-только мы познакомились. Как с учеником. У нас сейчас, конечно, совсем другие отношения, но все же...

-Как бы не так, - стал перечить ему Ваня, как показалось самому Шилову, приказным тоном.

Шилов вспомнил то, как в марте, только получив Ваню, разговаривал с ним, то и дело выбивая при этом и из себя, и из него скупые слезы. Так он старался быть ближе к ребенку эмоционально; и этот метод, пусть и после множества повторений, давал какие-никакие результаты. Пусть разговоры по душам им в самые первые моменты их знакомства были недоступны, но сердца и обоих, пусть они сами того и не признавали, все начинали таять.

"Я ведь тебе что только не говорил," - поймал себя на одной из мыслей Шилов, - "И то, что все будет лучше, и что дальше все будет хорошо, стоит только рискнуть". Сейчас же ему вдруг показалось, что Ваня, применяя в разговорах с ним в последнее время такой требовательный и даже дерзкий тон, все-таки начал рисковать. Но и противостоять Шилов ему не мог, да и не хотел; испытав аналогичные, пусть и в гораздо большем, взрослом масштабе такие ситуации, он прекрасно понимал ребенка и никого не слушал, кроме, себя и его самого.

"Ты меняешься," - улыбнувшись, подумал Шилов. В зале все больше шумело; поток все новых учеников притекал в нее, под высоченные и уе совсем не мрачные своды и колонны. Ваня стоял слева от него и, опершись в стену, смотрел в зал. Учеников в нем становилось все больше, и Эдмунд, пусть и решая для себя что надо постепенно закругляться, сказал Ване:

-Но also послушай, Вань. Послушай, я очень тебя понимаю; но все же есть понятия "Красиво", "Правильно" и "Законно", и они все трое, на самом деле, очень редко когда соприкасаются.

-Вопрос в том, как их варьировать, - произнес Иван.

-Правильно говоришь, - ответил ему Шилов, - also и ты поступил, когда прибил эту Грангерс, красиво и, по суть, правильно, хоть она и написала на тебя донос. И я в отчётности напишу, что этот самый донос был kinda рассмотрен и меры были приняты.

-Но в итоге получилось как получилось, - ответил Ваня.

-Но все же помнишь, что сказал Амициус? Я могу объяснить тебе его логику, так же, как и ему объяснил твою. Понимаешь, ты не сможешь всегда его защищать. Also... все же...

Говоря англицизмами, так и не переключившись до конца с языка на язык, при этом каким-то невероятным образом задумав сложный аргумент, Шилов задумался. В итоге он, сократив его, сказал:

-Понимаешь, как бы ты не хотел, в этой жизни все же есть пути, которые надо пройти в одиночку. Ты посмотри, сколько ты всего пережил за свою жизнь; а теперь посмотри на Амициуса, который всю жизнь, можно сказать, прожил в тепличных условиях. Конечно, безусловно, это хорошо, что ты сейчас с ним так хорошо дружишь, но это не значит, что ты для него всегда должен быть такой себе "броней", в кавычках, конечно же. Это как в той же школе - не как у нас, где хочешь учись, хочешь не учись, а все равно будешь работать по блату, а как в обычной - не ко всем контрольным есть ГДЗ... Так вот и Амициус это понял и учится стоять за себя сам.

Легко, едва заметно улыбнувшись, так, будто желая сказать: "Я тебя услышал, я еще подумаю,", Ваня отошел от Шилова. Тот, весь в эмоциях и глубокой задумчивости, побрел к учительскому столу, где собрались уже все учителя. "Прости меня, пожалуйста; я не думал, о чем говорил," - с горьким видом думал Эдмунд по дороге, так, будто обидел Ваню, и очень сильно. До начала уроков оставалось где-то около получаса.

Часть 7 Глава 9

Иван и Амициус сидели и завтракали в зале, и внезапно для всех, кто там был, в нем началось столпотворение. Старая дряхлая директриса, профессор Маккаргинс, почетной старушкой восседавшая на директорской кафедре как карга на веточке, увидев, что происходит, удивленно надвинула очки на нос.

-Что такого может происходить? - не сразу поняв что происходит, спросил Ваня Амициуса, - вроде старуха как старуха, мы ее почти никогда не видим; все равно всем в школе заправляет Эдмунд.

-Да как ты можешь не видеть? - сказал ему Кудлинг, показав на главные двери залы.

В нее вместилось сразу много народу. Это были человек пятнадцать-двадцать, и было заметно, что это, в большинстве своем, волшебники. Почти все они были в традиционных для сообществ волшебников Великобритании одеждах, только человек пять были в костюмах.

-Хотя да, Шилов действительно всем заправляет в школе, - послышалось где-то вдалеке, еще даже за столом "Верхнего Кампуса".

-Что и говорю, - сказал Ваня Амициусу, - эти все - точно его друзья. Только просто не про всех он нам рассказывал.

-Это да, - ответил ему друг, - даже папа с мамой приехали.

-Эти новости мы точно знаем. Мы сами их слышали и видели своими глазами. Да я даже больше тебе скажу: человека четыре из этих всех я знаю лично.

Вся толкучка из внезапно прибывших гостей потянулась через залу. Шли кто как: кто вдоль стены, кто между рядами. В зале сидящие ученики показывали пальцами на нескольких из них. Шилов, королем сидевший между Протусом слава и Розье слева, выглядывал на проходящих так, что стеснительному норвежцу, которого все и без того считали странным, стало не по себе.

Из пришедших Ваня узнал родителей Амициуса, почему-то решивших непременно приехать вместе, чиновника из российского "Комитета", которого видел еще летом в Москве рядом с Эдмундом и невесть как оказавшегося здесь секретаря Гендельштейна. Серпент поздоровался с сыном и Иваном за руку, казалось, с нарочным официозом, Астория потрепала по голове обоих детей.

Шилова, закончив завтрак, поднялся к своему месту и, упрекнув себя за то, что опаздывает, пошел навстречу встречающим его гостям. Женщин среди них было только две: Кудлинг и вице-председатель Грангерс. Все приветствовали эдмунда как после давней разлук. В зале, до этой тихо занятой завтраком, разразился гогот и гром; в нем, несомненно, были виноваты внезапно нахлынувшие гости.

-Ладно, лучше уж выйдем пораньше, а то потом не пробьёмся, - предложил Ваня Амициусу.

Иван захватил из-под стола ранец с учебниками, который еще с утра таскал с собой. Допив одним глотком кофе и подумав: "Все-таки его тут делать так никто и не научился,", пошел к выходу, так, чтобы прийти к началу уроков первым.

-Все равно опоздаем, - бросил ему вслед свои мысли вслух Кудлинг.

-Того и гляди: вообще уроки отменяются, - усмехнулся на весь стол зычным голосом один из его сокурсников.

-Шилов не отменит свои уроки никогда, - произнес кто-то на весь зал, так, что это слышали даже собравшиеся на галерке гости, Ваня, уже из любопытства подобравшийся к ним, директриса и даже сам Шилов.

-Ну и перл, - произнес тот для своих собравшихся.

-Надо бы записать, - усмехнувшись в ответ, произнесла Астория. Ваня стоял прямо за ее спиной и слушал ее комментарии.

-Ну и дети же сейчас пошли, - полушутливо произнес по-английски приехавший работник из "Комитета".

-Дети как дети, - улыбнувшись, ответила ему Астория, - просто они думают немного по-другому чем мы; у них просто по-другому работает мозг.

Ивана, так и стоявшего прямо сзади нее, она так и не заметила. Тот. осмелев и встав между ней и Шиловым, стал слушать разговоры собравшихся.

-Сколько лет прошло! - произнес Эдмунд, - мы все успели засветиться и у вас, в Англии,, и в "Комитете".

-Так и сидел бы ты на печке, если бы не миссис Грейнджер, - иронично прокомментировал его Гендельштейн, и вся компания жизнерадостно засмеялась.

Шилов обратил своим прозорливым глазом внимание на Шелленберга, седого экономиста-аналитика, работавшего в "Комитете" в те времена, когда Эдмунд был его главой. Первый из них был несказанно рад встрече, а второй, сохранив у бывшего начальника нотку иронии, которую тот, заразив ей всех, вставлял в любые случайные реплики, заговорил первым:

-Что ж, Эдмунд, Вы снова задумали свою очередную авантюру.

Шилов, почесав чернавую голову без единого седого волоса, сначала поднял полумохнатую, но при этом всегда колоритную чёрную бровь, и повел ей в сторону, сказав при этом:

-Ну уж что Вы, Артур, Вы преувеличиваете, - усмехнувшись, на весь угол зала, произнес Шилов, - назовите мне хоть одну, как Вы говорите, авантюру, которая у нас с Вами была неудачной.

Шелленберг своим ростом доходил Шилову где-то до уха, но, в отличие от него самого, уже седого и, в целом, с учетом надетого смокинга, уж сильно походившего на свадебный, был похож на старого, прибитого с годами воробья, пусть и не настолько пышущего здоровьем духа и обаянием, как Протус.

-Над Вашей сединой неоднократно подшучивали, - иронично напомнил Шилов своему придворному экономисту, так и не дождавшись какого-либо ответа от того, - но Ваш-то ум - он как раз-таки и заставил всех говорить о нашем селе.

-Знаешь, мы часто сравниваем тебя с Брежневым, - вставил неожиданно для всех борзым и живым голосом Гендельштейн.

-Что же? - спросил уже его Шилов, прекратив при этом подтрунивать над Шелленбергом, - это ты про мои брови или стиль правления в целом?

-Что ты! - усмехнувшись, объяснил Константин, - только про брови. И шевелюру твою чернавую. Ни одного седого волоса.

Шилов, после череды анекдотов про министра экономики в его правительстве и его самого, почесался в затылке и пригладил пальцем свои брови.

-Не такие уж они и толстые, - произнес он свои мысли вслух, возникшие, когда он ощупывал брови; но никто уже его не слушал.

Из огромных грубо кованых железных черных дверей, только отварив их с трудом, еле пробившись в какую-то маленькую щелочку, по залу промчался Теодор Натс.

Теодор бежал навстречу Эдмунду со здоровым, похожим на кожаную коробку чемоданом в правой руке и со взъерошенными черными волосами. Навстречу ему стремились взгляды многих детей. Протус и Розье повыскакивали сумбурно из-за своих столов и понеслись к нему, чуть не снося другие стулья и столы на своем пути. Серпент Кудлинг расставил руки для дружеских бъятий.

-Ой, здорово, сколько лет! - бросился Нотт прямо на него, чуть не сбив с ног.

-Ооо, Тео! - давно не виделись! - взял его за волосы своей светлой рукой Кудлинрг, - сколько лет, сколько зим!

Розье с типичной для него угловатостью, двигаясь в их сторону почти что бегом, будто танк, который каким-то образом разогнали до максимальной скорости, присоединился к их шумным приветствиям, ударив их обоих в грудь, сказав:

-Ну что, братва, давно не виделись! Раз, два...

-Куча мала! - ответили ему такими же выкриками приветствия, здорово походящими на боевой клич, Серпент и Тео.

Шилов до ушей улыбался, наблюдая за столь эмоциональным приветствием своих питомцев, отвлекясь от приветствий гостей.

-О, смотрите, не убейте там друг друга, горячие... нордические парни, поприветствовал Теодора Эдмунд, заменив слова в популярном анекдоте, в контекст которого не был погружен, - привет, Тео.

По-отечески, как Ваню, Эдмунд похлопал Тео по плечу.

-Что, как доехал? - спросил он Теодора сразу после того.

-Локомотив украли, - сперва проиронизировал тот, - и, чтобы никто не заметил, притащили этот списанный гроб на колесах.

-Да, я тоже это заметил, - ответил ему Шилов, но ненароком отвлекся на других, и Протус чинно подошел к ним троим и, доставая каждому из них максимум до плеча, пожал, держа левую в кармане пиджака, руку Тео и Серпента.

-Ну что, вот и ты, Тео, - начал он с ноткой менторского тона, выработанной до автоматизма за множество лет преподавания.

-Здравствуйте, профессор, - улыбнувшись по-искренне добро, произнес Теодор. Он слегка поклонился старому профессору в знак уважения.

-Как я, надо сказать, скучал по Вам и Ваши маховикам! - так же тепло и усмешливо улыбнувшись, произнес Протус.

Он на секунду театрально развернулся и, показав пальцем в небо, как будто говоря кульминационную реплику в пьесе, произнес:

-Уж что-что... А вот маховики! За ними будущее!

Внезапно Шилов обратил внимание на Гендельштейна. Появление последнего почему-то не заставило Эдмунда сразу задаться вопросом, что он тут делает и кто его сюда прислал. Поняв, что задать такой вопрос уже самое время, он спросил, вновь деловито подняв брови:

-О, а кстати, Константин, а как ты сюда попал? Простому человеку сюда даже билет купить толком нельзя!

-Да вот... - стал объяснять Гельденштейн, - Гронский вот узнал, что у вас должен произойти такой шабаш, вот и прислал меня сюда, тебе помогать.

"И чем же ты, дилетант, мне поможешь?" - на секунду отведя куда-то в сторону глаза, подумал Шилов. Но вспомнив, сколько тетрадей пришлось ему проверить вчера и сколько, в два раза больше прежнего, придется проверить сегодня, сказал, на этот раз со скрытой иронией, как бы деловито-хитро потирая руки у себя в уме, не поленившись при этом извлечь личную выгоду:

-Ну ничего - будет тебе работа.

Неведомым даже для себя самого образом, среди них оказался Ваня. Он, будто невидимым течением снесенный от Астории, появился вдруг рядом с Шиловым, стоя прямо у его локтя. Тот инстинктивно отодвинулся, но Гендельштейн среагировал быстрее и находчивее всех.

Он увидел Ваню в первые раз где-то кроме встречи у генерала Гронского. То ли стремясь подшутить остроумно над ребенком, то ли желая экстравагантно запомниться, он подошел к Ивану и, сжав его руку и сделав что-то вроде реверанса, сказал ему:

-Здравствуйте, Ваше Сиятельство!

Все стоящие вокруг них двоих кружком добродушно рассмеялись над такой выходкой Гендельштейна.

-Сиятельство? - не поняв, что произошло, спросил Ваня, - какое я могу быть сиятельство?...

Его никто не слушал; но Теодор не преминул прокомментировать на русском представление, которое закатил Гендельштейн:

-Ну ты и клоун!

Конец этому хохоту положил Шилов. Он, взявшись Ване за плечо, сказал:

-Ладно господа; давайте, пока не начался урок, я вас всех размещу в комнатах для гостей.

Постепенно убрав руку с плеча Вани и поймав себя на той остроумной мысли, что в таком виде они похожи на отца-графа и сына-наследника, он сказал, усмехнувшись:

-Как видишь, вовремя, конечно, ты появился... Ну, короче, уроки я, как ты слышал, все-таки не отменю. Собирайтесь там потихоньку - первый урок будет у вас.

-А контрольной не будет? - на полном серьезе спросил у него Иван.

-Да ты что, нет конечно! - добродушно рассмеялся ему в ответ Эдмунд, похлопав по плечу, - у вас же вчера тест был; так вот - его вам будет еще на месяц достаточно.

Многозначительно поведя бровью на седого сгорбленного Гендельштейна, стоявшего с дипломатом и в синем пальто где-то рядом сбоку, он добавил:

-Вот, помощник у меня нарисовался. Тетрадки проверять его заставлю.

Часть 7 Глава 10

Картина, которую Шилов видел уже третий час кряду, была совершенно комична. Перед ним за школьными партами, вместо детей и подростков, сидели взрослые дядьки. Все они закончили школу как минимум двадцать лет назад, но все равно им в тот день, в рамках планерки предвыборного штаба, пришлось собраться в кабинете Шилова. Вместо четвертой пары, собрав своих ученых мужей в кабинете, он рассказывал о своей работе в "Комитете", когда его воглавлял.

-Почему б тебе не приоткрыть нам страницы своего темного прошлого? - как бы в шутку предложил Кудлинг-старший Эдмунду, - думаю, нам полезно было бы знать о каких-то твоих неразглашенных ранее вещах, чтобы потом сюрпризов не было.

-Здравая мысль, - ответил тогда Шилов, - вам, делегатам, думаю, это будет точно на пользу. Чтобы не читали макулатурные книжки и желтую прессу про меня, и другим рассказывали "правильные сплетни", так сказать.

Эдмунд взял идею на заметку, но в тот день к ее реализации подошел очень своеобразно.

Тогда же, в конце совещания, начало которого было посвящено сугубо деловым вопросам, тот самый Серпент Кудлинг сидел на первой парте, загораживая всех сзади, прямор у него под носом и скучал. Он подпирал голову могучей рукой и то и дело заглядывался в угол между стенами и потолком у крайнего окна. Шилов, некоторые моменты обращавший на него внимание, не одергивал его, а только думал: "Вроде бы - здоровый лоб, да еще важный; а все время об этом забываешь!" Несмотря на это, Эдмунд успешно сдерживался. На своих урках он никогда не отчитывал детей и не обращал внимание на то, что они отвлекаются, потому что всегда смотрел в пустоту когда что-то рассказывал.

Он, остановившись наконец-то за три часа планерки, больше похожей на его частную лекцию, наконец-то заметил, что перед ним сидят не дети, пусть и достаточно большие, а взрослые здоровые дядьки; и это несмотря даже на Кудлинга, блондинисто-седого, гладко выбритого и от того, в том числе из-за двухметрового роста и туповатого выражения лица, походящего на гигантского недоросля. Пятнадцать человек, точно так же, как и обычные ученики, только не по ранжиру парадно одетые, в неподобающие черно-белые мантии и костюмы, скучающе сидели и смотрели на него, как ученики смотрят на учителя на последнем уроке. Несмотря ни на что, Шилов продолжал чиркать на черной доске, по-видимому, пережившей даже спаливший все до тла разрушительный штурм на рубеже веков, какие-то самые разные и далеко не всегда понятные, термины и схемы.

-Да уж, никогда у меня не было такого урока, - усмехнувшись, произнес Эдмунд. Оглянувшись в своем кабинете, он заметил нескольких человек, с кем не работал никогда плотно. Грангерс, одна из них, кандидат в министры, попросила его:

-Так расскажите, пожалуйста, что было на самом деле? Вы, помнится, обещали нам намедни.

-Когда? - уточнил Шилов, еще не успевший добавить под конец: "Задавайте вопросы", - какой именно временной период вас интересует?

-Ну, скажем, двадцать лет тому назад.

-Что же. Это будет долгая история, вздохнув, ответил ей Шилов, - часа еще на полтора точно. Знаете, уже почти оставил эту идею, да и вообще думал, что вы про нее уже хорошо забыли; но, если настаиваете, то расскажу. Займет это часа еще полтора.

Эдмунд вгляделся в "класс", собранный из членов в новое правительство. Среди них около двух третей человек были непосредственными участниками событий двадцатилетней давности, и комитетскими работниками, знавших биографию самого Шилова по книжкам, и для которых она, в отличие от Вани и других детей, похожа на путаный роман-эпопею.

На эту историю среди всех собравшихся был большой спрос. Шилов это понял по интересующимся и просящим глазам слушающих. Все в кабинете внезапно оживились, выглядывая точно как маленькие дети, галдящие: "Просим! Просим!"

-Ладно. расскажу,- заметив это, ответил им Шилов, - как можно полнее, но в первый и последний раз.

Он выдвинул из-за учительского стола стул и сел на него, поставив его перед доской, в середине класса.

-Так... С чего все началось... - озадаченно произнес он, мыслями забегав по своей биографии.

Все, самые разные мысли нестройным потоком лезли в его голову. Он путался, откуда начать свой рассказ: от девяноста шестого года, когда он был назначен новой властью директором "Нортенфорта", куда снова умудрился пробраться, от девяноста седьмого, а то и вообще откуда-то из семидесятых. Впервые Эдмунд в полной мере почувствовал свой возраст6 каждый год из почти шестидесяти лет нем отзывался какими-то воспоминаниями. "Действительно - почувствуй себя старым,"- проиронизировал про себя Шилов и, собравшись с мыслями, заговорил:

-Короче, вот с чего все началось. Было это тогда, когда замок был разрушен. Как вы знаете, тогда меня и "убили". Кто хочет посмотреть - могила там... Вожу частные экскурсии, - начал он, пошутив в конце.

Усмехнувшись над своей шуткой и таким курьезным случаем, показал в сторону озера, на дуб, стоящий там почти прямо у песка. Эдмунд продолжил:

-Так что, если кому интересно - по дороге на станцию; там будет озеро по правой стороне, а у него там - дуб. Он будет один, так что вы ничего не перепутаете.

Он добавил, рассмеявшись вначале:

-И, что интересно, я был на своих, получается, похоронах и даже речь там толкал. Помню, кто-то меня раскусил там и даже над таким курьезом ржал.

Стараясь перейти к сути дела, он произнес:

-Так вот, и что из себя тогда, по сути дела, представлял волшебный мир

Великобритании? - продолжил Шилов, начав с риторического вопроса, - ничего. По сути дела - степь и дерьмо. Разрушено все; ни одного живого места, нет централизованной власти, вместо какого-либо адекватного управления - сплошные усобицы, рэкет и переделы. Все семьи, раньше имевшие власть, попали в опалу, как, например, Кудлинги; простые же люди, вдруг лишившиеся возможности зарабатывать на жизнь, попросту рыскали по помойкам в поисках еды. Я в то время по-своему устраивал магическое сообщество в России.

Свет солнце стал гораздо теплее и желтее. В окнах стало отражаться больше темноты; вечерело. Тем не менее, все ещё слушали Шилова, так, будто перед ними тот разыгрывал кинофильм с эпичным сюжетом. Тот сидел и рассказывал на стуле посреди класса статично.

-Ну, короче, что я делал там в "Комитете", я уже рассказывал. Ну, про то, что я отошёл от секретности и системы комитета а-ля КГБ, который следит за всеми, а пришел к тому, что надо находить каких-то своих политиков, чтобы они представляли наши интересы. Мы таким образом дали жизнь многим политикам, особенно молодым. Мы, как, наверное, и сейчас, были самым, так скажем, богатым ведомством в мире, занимающимся аналогичными вопросами.

-Ну и так вот, нам нужны были союзники, причем очень срочно и остро. Мы не подписали "Меморандум о тайной деятельности", и поэтому нас недолюбливали; хотя, надо сказать, какой-никакой сдерживающий контроль у нас был: мы хотя бы брали у неволшебников, которые на нас работали или, как их у нас тогда называли, "лохов", подписки о неразглашении. Так вот, и что я сделал? Мы пришли к бывшим героям войны, кто имел какую-никакую власть, и я сказал им: "Приведите мне самого буйного, у которого самого большие кулачищи".

В зале послышался смех. Серпент Кудлинг и Астория не сдержали смех. Шилов, усмешливо посмотрев на них, объяснил:

-Ну а что? Когда я был учителем, причем ещё тогда, я так всегда классами управлял - находил какого-то неформального лидера и с ним сговариваются. Да, Серпент, я про тебя говорю.

Кудлинг в ответ только рассмеялся, причем, как показалось Эдмунду, глупейшие смехом. Теодор, сидевший на задней парте среднего ряда, косо посмотрел на него. Шилов продолжил:

-Короче, вот так я им и сказал. Ну и они, короче, приводят ко мне Кингсли, того, который сейчас министр. Ну привели его, а я ему и говорю: "Так и так, я - Эдмунд Шилов и я - Струнгбальд Сьюман, который выжил. Вы можете меня послать в грубой форме и даже попытаться взять, но тогда к вам придут две с половиной тысячи мальчиков с автоматами, которые вашу лавочку закроют и вам бока подомнут. Мы - самое богатое и самое влиятельное ведомство волшебников, и мы имеем в сто раз больше чем имеете вы. Давайте, мол, дружить - мы вам помогаем все восстановить, естественно, как мы хотим, а вы нам - свое влияние и авторитет". Ну, они, тогдашняя хунта, подумали месяцок, да и согласились.

Ну опять же? Вспомните, как вы все жили тогда. Согласитесь же - далеко не богато. Вся волшебная Великобритания тогда буквально шарилась по помойкам. Про Россию тогда такого нельзя сказать - у нас был и большой охват активная населения, и нас хорошо поддерживали. Была боеспособная армия, "Цитадель", тогда - вообще такая себе морская пехота. Так что, думаю, мы оба выиграли от такого сотрудничества.

-И я еще не понимаю немного про кадровую политику "Комитета". Не могли бы Вы объяснить? - спросила Шилова Грангерс.

-Ну, кстати говоря, тут надо будет ввести вас в контекст, - начал отвечать Шилов, - вообще, из кого был сформирован "Adept"? Темного Лорда, судя по всему, все еще плохо забыли. Ему, чтобы как-то конкурировать, да и вообще выживать, тоже нужны были специалисты; и найти и сплотить их он поручил мне. Я набрал в компанию самых разных ученых: и астрологов, и зельеваров, и теоретиков магии, и превращенцев, ну и много кого еще, короче говоря.

Все в классе - и от Британцев, и от Комитета - внимательно вслушались в голос Шилова. Тот уже минут тридцать рассказывал, причем интересно, о многих, пусть и идеологически невыверенных и даже крамольных вещах.

-А ведь об этом всем замалчивали, - произнес с усмешкой Шилов, - и, конечно же, все эти тарологи-рунологи имитировали бурную деятельность, а на самом деле занимаись своими какими-то исследованиями. Их я всех рассовал по разным конторам после войны. Кого упрятал в Норвегии, кого - в Италии, кого к себе в "Комитет" взял. Ну и из этих всех молодых ученых и был сформировал "Adept", которому, как и мне, мы обязаны восстановлению Англии.

-А за что вас Предводитель убить пытался? - спросил кто-то из аудитории.

-За двойные игры, - достаточно ровно и спокойно ответил Шилов, - я, конечно, был для него безусловно ценным кадром - хотя я не представляю, как бы он без меня восстанавливал страну. А так, что я делал, кроме того, что занимался, так сказать, праведными трудами на не очень праведных людей? Я проталкивал много инициатив двойного действия - в том числе защищающих рождённых в простецких семьях и полукровок, а то и вообще откровенно вредительских для "Темной дружины". И, когда от меня стало больше вреда, чем пользы, он от меня избавился. Убить - не убил, а отправил на полгода в отпуск.

-То есть, официальная версия права? - спросил кто-то из зала.

-Лишь отчасти, - ухмыльнувшись, ответил Шилов, почесав белый рубец на шее, - как вы понимаете, он много чего преувеличивает и идеализирует. Конечно, он взял а и выставил меня святым, и за это ему, в принципе, спасибо. Нисколько не умаляю его заслуги - но все же. Про сговор с Бамбусом - да, это была правда. "Сопротивлению" же мы подсовывали разведданные и стратегическую информацию; и намеренно стреляли себе в ногу ради его целей.

-А что с Вашим-то прошлым будем делать? - спросил Шелленберг с третьей парты, - Вы же сейчас сами все рассказали?

-Ну, во-первых, Сьюман оправдан, - объяснил, вновь усмехнувшись, Шилов, - во-вторых, к Сьюману у нас относятся, в целом, хорошо. Начнем с того, что он жив, догадались почти все. А дальше - пятьдесят на пятьдесят, почти что: процентов, ну, семьдесят его обожают, а все остальные - ненавидят. Но на улице меня не бьют, так что ладно.

Смотря то и дело по разным углам, Шилов, будто завершая урок, наконец произнес, в это время заглядевшись на Серпента:

-Ну, предлагаю на этом на сегодня закончить. Если есть какие-то вопросы, задавайте в индивидуальном порядке.

-Аллилуйя, - чуть ли не во весь голос, так, будто он и впрямь мальчишка, произнес с первой парты Серпент. Он, не как потомственный аристократ древнего рода, а скорее как здоровая зеленая дубина, вытянулся в зевке, и Астория, сидевшая прямо сзади, ткнула его в спину карандашом, нечаянно чиркнув по дорогому пиджаку грифелем.

-Я тебе! - возмутился, обернувшись и замахнувшись на жену здоровенным кулачищем, Кудлинг. Та дерзко ухмыльнулась и даже не дернулась.

-Можете потихоньку расходиться, - произнес, вздохнув, Шилов, присевший на секунду в свое кресло.

Заметив идущую за седым Шелленбергом широкую, по-стариковски сгорбленную спину Гельденштейна с портфелем, волочащимся сзади как хвост за сине-бирюзовым пиджаком, похожим на пальто, сказал:

-А вот ты постой, Константин, я понял как тебя занять. Еще давно понял.

Шилов, поднявшись, немедля ни секунды поставил перед Гендельштейном кипу тетрадей. Они были очень тяжелые и с плотными страницами, и из-за этого казалось, что это никакие не контрольные, а архивы классного руководства за год. Секретарь, увидев тетради, удивленно поднял очки для чтения, которые только что достал из футляра, на нос.

-Вот, - скорее не иронично, а радостно, так, будто его и впрямь освободили от трудной работы, объявил Шилов, - будешь мне помогать, раз уж тебя сюда послали.

Еще раз встретившись взглядами с горбатым и кажущимся явно старше своих лет секретарем в синем пиджаке, который, как могло показаться, не поднимал глаза несколько месяцев кряду, Шилов добавил тем же тоном:

-Нет, а что? Секретарь ты или не секретарь, в конце концов?

-Да без вопросов, - ответил Гендельштейн, - ты только ответы покажи.

-А там тесты, - объяснил Эдмунд, дав своему помощнику книжку с ответами, - это с третьего по шестой курс. Там всего-то - поставить "плюс" или "минус".

Отмечая в решебнике нужные страницы, он добавил:

-Старших я уже проверил: их тяжело проверять и очень ответственно. Самых мелких я тоже проверил: им надо писать какие-то комментарии; да и вообще - надо их скорее заинтересовать предметом чем чему-то научить.

-Знаешь, мне бы такого учителя, - через несколько минут произнес Гендельштейн. Шилов, смотревший некоторое время за ним, а затем вдруг переместившийся к окну, ответил:

-Так почему же?

-Кажется, ты любишь детей. Пишешь им тут так, типа: "Обрати внимание на вот это", "Старайся лучше", "Уточни у меня еще раз"...

-В обычной школе, ну, то есть, в Волгограде, я был этим обделен, - объяснил крайне косвенно Шилов, - там просто двойки как из автомата ставили, ну и все на этом. Научить или не научить, привить любовь или, наоборот, отвращение - это им было все равно, в принципе, так же, как и современным учителям. Многие учителя и здесь, когда я тут учился, этим грешили. "Двойкоставы" они были, не более того; так и и назовем.

Оперевшись на подоконник, Шилов произнёс:

-Все-таки мне тяжело. Я себе как-нибудь найду помощника учителя; да я могу им того же Розье сделать - и так он вон какой нервный; да и, держу пари, после этого учебного года сбежит. Как и я в молодости, когда только начинал работать, точно так же на детей орал; чуть их живьем не сжирал. Слава богу, образумился на старости лет.

Часть 7 Глава 11

-Что-то скучно, - пожаловался Кудлинг Ване.

У них уроки закончились уже достаточно давно. В самом расцвете своем была осень; активно вечерело и холоднело. Иван, долгое время подслушивавший лекцию Шилова для взрослых, ушел оттуда где-то за десять минут до конца, затем, чтобы его там, под дверью, не заметили.

Кудлинг не делал уроки в тот момент. И Розье, и Протус в тот день решили пощадить детей и не давали никаких сложных тем.

-А, скучно? Тогда пошли учить сольфеджо, - ухмыльнувшись, ответил ему Ваня.

От такой нетривиального предложения Кудлинг ошалел. Сам он, казалось, нарочно забивался в угол от такого предложения, испугавшись не только его самого, но и тона, с которым оно было произнесено Иваном. Его Амициус уже начинал учить играть на саксофоне, хотя и сугубо на практике, чуть ли не без нот, и со временем заметил, что его ученик проявляет вполне неплохие успехи. "Ничего себе," - подумал он и ответил, едва не заикаясь:

-Слушай, да зачем тебе это сольфеджио? Я-то сам знаю его минимально!

"А может, не надо?" - понял Ваня из его слов.

-Я ничего нормально сыграть не могу, и все из-за того, что я базы какой-то не знаю, - присев рядом, попытался Ваня настоять на своем.

-Слушай, я сама ничего не понимаю, - попытался отвертеться Амициус, - от живу я без него как-то - и живу себе!

-А я не проживу.

Не успел Кудлинг что еще предпринять, как Ваня достал из портфеля вую попавшуюся тетрадь и выдернул оттуда лист. Достав ручку и, бросив ее перед другом, потянулся в угол за инструментом. Он встретил то ли побаивающийся, то ли осуждающий взгляд Кудлинга.

-Ты что, боишься его, что ли?

-Если честно, да, - через некоторый страх усмехнувшись, заметил Амициус, - но тебя, как ты от меня его требуешь - еще больше.

Тяжело откинувшись на кресле и вздохнув, он всё-таки ответил:

-Ладно, как хочешь. Только супер качественно я тебе не обещаю.

-Давай тогда как можешь, - довольно потерев руки, ответил Ваня.

-Тогда инструмент можешь убрать; он нам сейчас не будет нужен. Лучше интернет открой - сейчас учебник искать будем.

-Если ты говоришь, что на практике все учил, - объяснил ему Ваня, - может, тебе как раз будет проще показать все непосредственно на саксофоне.

-Кстати, может и да.

Иван открыл поисковик, отложив инструмент в сторону, и дал другу телефон. Тот безумно растерялся, увидев странный для него белый экран, строчку сверху и клавиатуру, которая счел странной и нелогичной таблицей, в которой даже буквы стояли не по алфавиту.

-Как там у него фамилия... - абстрагировавшись от странного для него прибора, произнес Кудлинг, - сольфеджио... А да, точно, как его... Спирс!

Он попытался неудачливо набрать название учебника и фамилию автора, но не добился в этом ничего, растерявшись в кнопках на клавиатуре. С трудом набрав буквы "S" и "p", он, отдав телефон обратно, сказал:

-Дохлый номер. Непонятна мне эта твоя таблица. Давай лучше ты набери.

-Думаешь как бы отмазаться, - произнес, усмехнувшись, Ваня, вырвав из его рук телефон.

Сам он также возился долго. Файл с учебником он нашел приблизительно через десять минут и, поставив его скачиваться, сказал:

-Сейчас скачается. Ну как сейчас - где-то минут через сорок, с учетом-то того, какой здесь интернет.

Тяжело вздохнув, будто поняв, что легкий путь будет доступен далеко не сразу, Кудлинг произнес:

-Ладно; тогда пока что будем выкручиваться как можем.

Взяв выдранный лист и ручку, перед тем как начать писать, он сказал:

-Так... Ноты ты читать умеешь, длительности знаешь. Бемоль, диез, бекар - тоже.

Что-то настрочив за несколько минут, он, протянув другу лист, сказал:

-Короче, могу тебе предложить вот что. Сегодня - что могу рассказать навскидку. Потом - я повторю, с твоего позволения, и тебе объясню.

Он показал ручкой на листе:

-Короче, сегодня - про метр, лад, фермата, ступень, тоника, устойчивые и неустойчивые звуки, ну и всякое такое. Показать... я это все покажу на практике. Дальше, если будет время - поработаем над ритмом.

На следующие полтора часа они двое склонились над этой тетрадью. Ваня учил все, что рассказывал и показывал ему друг, необычайно увлеченно и, как могло показаться, когда тот быстро уставал и отвлекался, тут же возвращал его к теме. Амициус сам не понимавший и половину из того что говорит, часто, будто ученик - это он сам, смотрел по сторонам и, когда Ваня вовлекался во что-то сверх меры, часто тяжело вздыхал, держась за голову, так, будто хотел сказать: "Как же ты меня замотал!"

Добравшись, главным образом благодаря напору Ивана, до аккордов, Кудлинг сказал ему так, как говорил и во многие другие моменты:

-Так, а вот это нам не надо; у нас духовые.

-Нет уж, - ответил Ваня, - для общего развития - поехали дальше.

Тяжело и горько вздохнув, Кудлинг ответил:

-Чего захотел! Несешься тут как сайгак. Говорю же тебе - у нас духовые, аккорд на саксофоне сыграть физически нереально.

-Ну, а еслим я сам захочу научиться играть на чем еще? - не унимался Ваня.

Наконец Амициус, не зная, как сделать так, чтобы он наконец от него отвязался, сказал:

-Слушай, была такая история. Приезжал к нам, значит, Эдмунд. Ну, давно это было - мне было лет шестьт. Тогда я только-только начинал учиться играть, ну и мама, прямо так же как и ты, пристала ко мне с этим сольфеджио. Ну и что ты думал? Правильно, я с ним не подружился; ну и нажаловался я дяде Эдмунду.

Эта история показалась Ивану невероятно смешной. Он слушал ее с беззаботной и по-добродушному смешной улыбкой ребенка, чуть не рассмеявшись в некоторые моменты. Видя, как друг улыбается и с какой радостью его слушает, Амициуус также улыбнулся ему в ответ и продолжил:

-Но, все-таки, давай я закончу. Ну и Эдмунд послушал меня, а потом пошел, разобрался, как он сказал, в теме, и потом так, прямо перед всеми, заявил.

Сам чуть не рассмеявшись, Кудлинг, изрядно постаравшись, заговорил притворным детским басом, с такой интонацией и настроением, будто пытался рассказать анекдот:

-"Сольфеджио необходимо только в том случае, если хочешь импровизировать, а не играть механически. А так, на твоем этапе - тебе нужны только самые основы".

Астория Кудлинг, тем временем только что вышедшая с планерки у Шилова, проходила мимо гостиной "Нижнего Кампуса" и прислушалась к детям. Поначалу она стояла вне их зоны видимости, под дверью, еще в коридоре, ведущем от самой общей комнаты гостиной к факультетским спальням.

-В общем, анекдот у нас такой семейный, - пытаясь на том закончить урок музыки, произнес Амициус, - а по поводу сольфеджио ты ко мне в ближайшее время не приставай.

-А все-таки, - не унимался Ваня, - что, если я еще на чем-ниюбудь захочу научиться играть? Что, если все равно его, которое одно и то же для всего, учить придется?

-Во-первых, не одно, - изощренно увиливал от ответа Кудлинг, - во-вторых, это будут уже твои проблемы. Ко мне по этому поводу не приставай.

Ваня вцепился в лист со своими только что сделанными записями и вжался в кресло. Амициус скрутил его за шею, отодвинул назад и, дернувшись на спину, вырвал у него из рук этот клочок бумаги с силой, чуть было не порвав его, сказав:

-Да все, хорош уже! Упертый какой, ты посмотри!

Вдруг Ваня неожиданно для него поднял голову, вытаращил глаза и громко притворно засмеялся, имитируя густой голос как у Шилова:

-Собачий кайф! Что ты творишь!

Кудлинг, в ответ покачав головой, резко поддернул его шею ближе к себе, сказав:

-Смотри какой!

Хрипнув раз от такого удушающего приема, усмехнувшись, Иван сказал:

-Да понял я, понял. Но с тобой разговор не закончен.

Астория решила выдать себя. Она высунулась из дверей и, до того, как на нее саму обратили внимание, разглядывала комнату детей и заметив, ч то в ней нет ничего лишнего и все стоит на своих местах, вплоть до того, что на раннезакатном свету сверкали белые стены, и это свечение отражалось на полу. "Весь в отца; и тут казарму построил," - иронично подумала она про Ваню и, зайдя на порог и встав, облокотившись на косяк, в дверях, произнесла:

-Ну что, всем привет.

Амициус, в шутку взявший Ваню на удушающий, увидев пристально смотрящую на них маму, отпустил его. Тот, пригладив волосы, ответил:

-Здравствуйте, мэм.

Усмехнувшись и покачав головой, заметив такую скорость реакции, она ответила:

-Уж не думала, Иван, что кто-то будет когда-нибудь называть меня "Мэм". Ну да ладно, все равно это лучше чем "Миссис Кудлинг". Я так смотрю, вы тут сольфеджио учите?

-Пытаемся, - в ответ проиронизировал Ваня.

-Совсем замучил меня, - пожаловался Амициус, - сделай с ним что-нибудь!

"И так понятно," - подумала Астория. Она слышал анекдот про маленького Амициуса и Шилова и то, как дети потом чуть не подрались.

-Да оно и видно, - сказала она, - сразу видно, что два дилетанта. Один учит другого и сам в это время учится. А про Шилова... Тут, знаете, был еще такой случай. Мне, когда я тоже здесь училась, подогнали большое фоно. Разобрали его, собрали; оставалось его только настроить. И Эдмунд, разумеется, еще в его бытность Сьюманом, зачем-то решил попытаться его единолично собрать. А играть-то он ни на чем никогда не учился, да и слуха у него, надо сказать, нет.

"Он и слушает только зарубежный рок, не более того," - подумал Ваня. Астория, рассказывая эту юморную историю из жизни, только добродушно рассмеялась. Еле унимая смех, она продолжила:

-Ну и знали бы вы, сколько он тут над ним бился! Собрал корпус, приделал ножки, позвал каких-то старшаков, не то рокеров-гитаристов, не то скрипачей, чтобы те струны намотали. Недели две над ним провозился с этими остолопами - мастеров-то не было - а потом пришел ко мне и сказал: "Давай как-нибудь сама; я тут только инструмент могу подавать".

Иван быстро представил себе эту сцену. В его воображении представился темный сырой подвал, в котором поставили рояль наподобие того, что был в поместье Кудлингов. Над его днищем, то и дело ударяясь головой о массивную крышку, скрючившись стоял Шилов, в черной мантии, походящей на мантию монаха и ниже нынешнего на полголовы и держащий в руках какие-то инструменты. Вокруг него то и дело сновала Астория, казавшаяся ему очень живой и подвижной девочкой; ей было где-то лет тринадцать-четырнадцать. Она указывала декану факультета, со сморщенным и желтоватым лицом, что ей подавать и где что крутить. Эта сцена не могла в его памяти не вызвать умиления и смеха одновременно.

-А вы, то есть, сами настраивали? - спросил, готовый рассмеяться, Иван.

-Стало быть, да. Все по книжкам и на слух, методом проб и ошибок, а он мне действительно подавал клещи и ключи, которые я скажу; и, в итоге, все настроили вечера за три, - не без помощи магии, конечно. Сказался опыт, когда в гостях в детстве струны на роялях скручивала струны. Настроили тогда с помощью одной только магии, применяя логику, методом проб и ошибок.

А так-то, как Сьюман... вернее, Шилов пытался настроить все это сам, со своими кадрами. Они, эти умники, пытались струны натянуть и инструмент с помощью магии настроить; но каждый раз ерунду какую-то делали, а Шилов в итоге всю работу болторезом обрубал - смешно-то как было! Думали, что тут все будет легко и просто: если бы!

Взглянув на Ивана, она добавила:

-Ладно, ребята, учите пока что можете. Как будут какие-то успехи, приходите: разучим какой-нибудь простенький ансамбль.

-А что с сольфеджио делать? - все не унимался Ваня, - его-то надо учить; я из-за того, что его не знаю, много чего нормально сыграть не могу.

Амициус смотрел на него устало-укоризненно, не понимая, как тянет того учить такой нудный и сложный предмет. Спасая сына, женщина добавила:

-Так что пока что лучше не терроризируй Амициуса. Он сам учит тебя играть, так сказать, "на практике" - так же, как учили и его. Ноты знает постольку-поскольку; может, я потом объясню то, что ты не понимаешь.

Амициус, которому это все изрядно надоело и который хотел поскорее закончить с этим, довольно ухмыльнулся, так, будто хотел сбросить ответственность за Ваню, и вздохнул наконец с облегчением.

-Однако ты смотри, - ухмыльнувшись ему в ответ, специально для него добавила Астория, - тебе самому было бы полезно подучить сольфеджио; ну а с Иваном можешь заниматься тем, что точно знаешь, например, той же практикой.

Подмигнув детям и отойдя задом к дверям, Астория добавила:

-Как-то так пусть будет; но по поводу сольфеджио мы с вами еще поговорим.

Немногим позже по лестнице, ведущей от коридора до входа на факультет и гостевые комнаты, послышался топот и гром. Они были такой силы, что слышались прямо от комнат детей. Астория никак не могла нее обратить внимания на него и, высунувшись из дверей, прислушалась.

Трое: Серпент Кудлинг, Теодор Натс и, как ни странно, Андерс Йонас Розье тащили по ступенькам огромную конную статую. Это была реплика известного памятника полководцу. Она, медная, но еще не успевшая окислиться и позеленеть, еле влазила в узкий дверной проем, до того, что чуть не прищемляла пальца несущим ее.

Впереди всех как направляющий в строю шел Кудлинг. Еще не переодевшийся и весь взлохмаченный и поднапружившийся под весом лошади и всадника на ней, он тащил ее основную массу и ругался при этом как матерый грузчик. Натс и Розье шли сзади всех и, подхватив массивный постамент под днище, тащили, тихо воя и матерясь каждый на своем языке.

Поначалу, видя эту, по сути, комедийную сцену через стеклянную вставку, Астория рассмеялась. Позднее, как голова Серпента стала мерцать в районе двери, она услышала их вой и перебранку; но Кудлинг виднее всех в ней ругался и ржал.

Часть 7 Глава 12

-Внимание - первая ступенька! - как номер в цирке, объявил Серпент, - готовьсь!

Так, что все остальные взвыли, он переставил ноги на ступеньку ниже.

-Заколебал уже, - пожаловался Розье Натс, - сам нас привел, да еще и ведет себя неадекватно.

-Вот для того-то я тебя сюда и припер, - кряхтя как старый дед объяснил норвежец, - я его знаю; этот дуболом, если бы потащил ее сам, все бы тут расшиб.

-Товьсь! Вторая! - объявил Серпент.

А дверь все, как какой-то лошадиный барьер, приближалась все ближе. Казалось, что это и не дверь никакая, а стена, и то столкновение с ней неизбежно. Даже, казалось, сам Гаттамелатта, претенциозно и величаво гарцующий на своем коне, вытаращил за не в меру длинным носом глаза от шока.

-Дверь откройте! Кто-нибудь! - заорал не своим голосом Розье.

Немедля ни секунды, Астория, шурша платьем, бросилась ко входу. Она, нагнувшись, открыла одну из частей и, пока ползала под второй, раздвигая держащие петли, Серпент чуть не протаранил и ее, и дверь.

-Куда ты прешь как танк! - выругалась она, спешно отползя в сторону.

Ваня и Амициус, в то же время бросив свои уроки, выбежали в общую гостиную и уже после удивленно смотрели, как три здоровых взрослых мужика, на одном из которых уже метила седина, а на другом - лысина, как совершенные подростки, еще в костюмах, не успев переодеться, тащили статую Гаттамелатты по общей комнате. Все трое грузчиков в тот момент выглядели не как взрослые солидные люди, а как школьники, сбежавшие с уроков, перебравшиеся через забор школы; тащащие будто не реплику известной статуи, а громадный металлолом.

-Вы что, с уроков сбежали? - заметив эту комедийную сцену, зачем-то сказал Амициус.

Все, кто был тогда в тепло освещенной белой гостиной, задорно и совершенно беспощадно, на разрыв ушей, засмеялись.

-Можно и так сказать, - ответила сквозь хохот Астория.

Дети уже было бросились помогать взрослым и проскочили половину зала; но Астория быстро остановила их, сказав с назидательным тоном:

-А вот не надо; сами приперли - пусть сами и тащат дальше.

Она посмотрела сначала на Ивана, а потом и на Амициуса. Тот ничего еще не сделал, а Ваня, подобно Шилову в моменты каких-то эмоций, поднял и опустил брови, которых у него, в силу возраста, толком и не было. Это показалось Астории смешным, и она мельком улыбнулась ему в ответ.

От того, что происходило, был даже в шоке сам медный Гаттамелатта. Он удивленно поднял глаза, так, будто его лошадь встала на дыбы перпендикулярно полу. Как и хозяин, она, из-за произошедшего с ней переезда, била хвостом.

-Пустая, - произнес Ваня, подойдя ближе и поколотив по лошадиному брюху.

-Медная, - вытирая рукавом пиджака пот, ответил ему Розье, - и что только приспичило ему припереть сюда эту бандуру?

-Замотал меня совсем, - пожаловался на Серпента Теодор.

-А что? Иначе бы все тут расшиб к чертовой бабушке.

"Вот увидите - потом так же задорно потащите ее обратно," - усмехнувшись, подумала Астория.

-Ну-ка, пойди-ка, Иван, разберись, - не постучавшись, зайдя в комнату Вани сказал Староста.

-Что? - отозвался тот, - опять Паркинсон кого-то лупит?

-Нет, - усмехнувшись, ответил шестикурсник, - на этот раз не он, а Зейтс. Сначала от него попало Паркинсону, а потом - и вовсе Грангерс.

-А, вот как? Уже иду.

Иван снялся с кровати и, двигаясь через коридор к общей комнате, засучил рукава для боя. Картина, которую он увидел в зале, была совершенно карикатурная. Каспар Зейтс, учащийся тогда на четвертом курсе, держал другого за воротник. Пискс, другой ученик, но курсами тремя младше, безвольно висел на его руке и не мог вырваться - такая выходка не обошлась без магии.

Недоло думая, Ваня незаметно подступил под нос напавшему бугаю и, немного изловчившись, замахнулся ему кулаком в челюсть; но не ударил, а, заметив, когда тот испугается и отпускает Пискса, в миллиметре, виртуозно, как в фильме-боевике, отпустил руку.

-Ты что делаешь, мелочь?! - отозвался Зейтс.

-Что видишь, - не растерявшись, сдерзил Ваня.

Он держался уверенно и, не боясь расплаты, ухмылялся совершенно по-наглому.

-Так, стоять! - велела Астория, внезапно пробудив командный голос и подскочив к ним из-за угла, - так дела не делаются!

"Откуда она еще взялась?" - подумал в тот момент Ваня. Женщина, подскочив к нему и одной рукой отодвинув Зейтса, и прижав к себе Ивана. Тот неожиданно для себя посмотрел ей в лицо и уперся в тонкое, как ему казалось до этого, плечо.

-Вот елки-палки, Каспар! - бросила она вслед Зейтсу.

Она краем глаза заметила, что Серпент Кудлинг подхватил его за шиворот и, оттащив в проход, отчитал по-своему:

-Если еще будешь так себя вести, я все расскажу твоему отцу. Мы старые друзья и мне, вообще, не хотелось бы его обижать. Так что смотри у меня.

Потом Астория, оставив мужа, наконец-то обратила внимание на Ваню.

-Вот объясни мне, ты что творишь? - начала она пытаться делать ему выговор, одной рукой держа под голову и склонившись над ним почти что по пояс, как над маленьким ребенком, - вот, садись.

Чуть ли не за ухо, точно как провинившегося малого, она отвела его к дивану, стоящего у стены и с силой усадила на него. Сев рядом, она продолжила свой выговор:

-Вот смотри - за хотя бы последние дня три ты уже скольки морду набил?..

-Так послушайте, мэм, - сказал в свое оправдание Ваня, - это они сами все виноваты.

-Но речь не про это. Ты, например, зачем сейчас врезал Каспару? Тебе-то он что сделал? Тебе ничего, так ведь?

-Мне-то лично ничего, не спорю, - возразил Ваня, - но вот к Писксу они с Альцгеймером они на факультете пристают. Одни на факультете - больше себе никто такого не позволяет.

Нависнув над ним, поправив юбку, положив руки на колени, Астория, которая к тому времени уже исчерпала план своей воспитательной беседы, в поисках нового аргумента для ее продолжения посмотрела в угол окна, так, будто он там, как слова у суфлера, был записан.

-И что, долго ты так будешь всех лупить? - воспроизвела потом она, глядя на Ваню.

-Во-первых, не всех, а только кого потребуется; а во-вторых – сколько потребуется, - ответил тот необычно взрослым тоном.

-И ты хочешь сказать, что ты - вот такой принципиальный?

-Что ж поделать...- вздохнув как Шилов, ответил Ваня, - добро должно быть и с кулаками тоже.

"А, хотя, что? Да - сказать, частичка правды в этом есть," - подумал экономист Шилова Шелленберг, проходивший в этот момент по коридору, ведущему от гостевых комнат к общей.

-Весь в отца, -остановившись как штык в конце коридора в дверях, заметил он.

-И что с того? - повернув на него голову, произнесла Астория.

-Такой же правдоруб и авантюрист, - объяснил ему Шелленберг, - но, надо сказать, добрый парень. Эдмунд был когда-то такой же.

-И что же? Пусть бьет?

-Если Иван бьет, то, значит, за дело бьет. Он унижений других и какой-либо несправедливости, пусть даже мнимой, терпеть не может. Но просто так руки никогда не распускает.

Серпент Кудлинг, поставив статую Гаттамелаты в районе лестницы, ведущей в коридор гостевых комнат, устало потирал руки. Его товарищи, уходя по своим делам, изрядно ругались о том, как тяжело им было тащить этот памятник и как он себя неадекватно вел. Вернувшись в гостиную "Нижнего" и одновременно и устало, и довольно потерев руки, он заметил детей с самых разных курсов, занимающихся по углам своими делами.

Народу в гостиной было достаточно много; тем более что вечерело и что те, кто хотел поучиться после уроков, уже позанимался. Старые, поставленные ещё в первом десятилетии века лампочки тепло горели на высоченном потолке, и грубые камни некоторых стен, нарочно выставленные для красоты, отбрасывали небольшие тени на пол. Взрослых, кроме Астории и него, больше не было; все разошлись, а Шилов заходил в это место либо рано утром, либо уже под ночь, но не работал днём там почти никогда.

Астория отстала от Вани, и тот будто нарочно скрылся в глубинах замка, будто прикрываясь какими-то своими делами. Изловить его женщина уже не могла, хотя в последний раз встречи с ним ненавязчиво дала понять, что разговор не окончен. Шелленберг, с которым она разговорилась, тоже, в очередной раз сравнив Ивана с Эдмундом и многозначительно пожав плечами, ушел по своим делам - он был неотличим в общей массе всех обитателей замка и был почти никому не знаком.

Серпент, начав было по своей старой привычке ходить из угла в угол, остановился у дверей в коридор спален. Астория, сидевшая все там же где и почти что схватила Ваню за шиворот, настойчиво потыкала его булавкой, сказав:

-Постой; поговорить надо.

Серпент повернул на жену голову. Та, поправив прическу и продвинувшись в угол к какому-то черно-бурому шкафу, будто показывая ему, чтобы тот сел рядом, сказала:

-Иван все время кого-то лупит. Ты сам сейчас видел, как он на старшего набросился.

-Так за дело же? - наполовину безразличным тоном, ответил Кудлинг, - он сам его мелочью пузатой обозвал.

-Так он все время кого-то лупит, чтобы ты знал.

Сказав это, Астория схватила мужа за рукав объемного пиджака и притянула к себе.

-Чего такое? - состроив туповатое лицо, спросил Серпент.

-Ты вроде как солидный человек, - продолжала стоять на своем Астория, - вот и пойди и поговори с Шиловым по поводу Ивана.

-Ну, и что я ему скажу?

-Да ты донеси до него, чтобы не через призму своих загонов смотрел на его выходки, - попыталась объяснить женщина.

Муж, искренне не понимающий что происходит и зачем к Эдмунду, к такому человеку, которого он всю жизнь считал беспрекословным авторитетом, надо лезть с какими-то нравоучениями.

Серпент, будто желая это сказать, плохо слушал жену, так, будто и не хотел както вникать в эту ситуацию. Вздохнув, Астория произнесла:

-Даю пример готовых фраз. Например: "Это несерьёзно и непорядочно", "Посмотри на поведение Ивана по существу и поговори с ним по поводу его выходок". Какие-то такие там.

-Ну, а какие ещё? - спросил Серпент несмотря даже на эти слова. Вздохнув так, будто объясняя какие-то элементарные вещи, Астория произнесла:

-Короче, скажи, что несерьёзно это и непорядочно.

Потом она потребовала:

-Ну-ка, давай, покажи, как скажешь.

Как грозный камень с чопорным видом, Серпент поднялся с дивана, на котором они сидели, и встал по стойке "смирно" перед женой, сказав:

-То, как ты поступаешь с Иваном, несерьёзно и непорядочно!

Чуть не рассмеявшись, женщина произнесла:

-Ну, это ты как бы его отчитываешь, а не он тебя.

-Это несерьёзно и непорядочно! - продекламировал Серпент ещё раз, взмахнув в воздухе кулаком.

-Допустим, - вздохнув, но ещё с улыбкой, произнесла Астория, - теперь давай следующую.

-Тебе надо поговорить с ним по существу и адекватно оценить его поступки, - отчеканил Серпент, наигранно повышая голос.

-Теперь представь, что Шилов - это я.

Теперь скажи, в чем ты обвиняешь Ваню.

-Он дерётся с кем не попадь.

-Ну, так что? - сымитировав вероятную реакцию Шилова, произнесла Астория, сказав в ответ слова мужа- он же всегда за дело всех лупит.

-А он не должен всех лупить.

-Почему?

-Ну... Должен всегда быть мирный выход из ситуации, а ты его этому не учишь. Вздохнув, женщина подумала: "Дай бог тебя хотя бы на это хватит, а то дальше Сьюман все равно тебя заткнет", и сказала:

-Ну, думаю, ты готов.

Часть 7 Глава 13

"Вроде взрослые солидные люди, а как себя ведут!" - подумала она про троих, дурачащихся мужчин.

-Ну давай же? Что? Кишка тонка? - зазывал Тео Серпент Кудлинг.

Услышав с башни в конце коридора, в котором были расположены все основные кабинеты учителей, Астория Кудлинг присмотрелась к стеклу. Трое - Шилов, ее муж и Тео - раздевались и лезли в холодную воду озера, у которого стоял замок. В тот день было достаточно ветрено, и деревья колыхались на сильных его порывах, озеро покрывалось мелкой, но частой рябью.

"Вы что творите?!" - в шоке подумала женщина, но что-либо поделать не могла - бежать вниз было долго, а кричать с такой высоты - бессмысленно.

-Что? - не унимался Кудлинг, - мелкий холодок по коже?

-Да не боись ты, - сказал Тео Эдмунд.

Он, раздевшись до трусов, натирался каким-то зельем, которое принес с собой на эти купания. Сняв с себя официозную учительскую одежду, он, высокий, но худощавый и, как подросток, костлявый и узкий в плечах, закончил растираться и сказал:

-Не боись ты - миллион раз так делал в свое время. И ничего - еще живой!

Продекламировав, как будто объявляя начала гонки: "Три, два, раз!", он стремляв понялся в глубину озера и с шумными брызгами влетел в него. Плавать он не умел; и поэтому только затормозил, когда воды ему было уже под грудь. "Сразу видно, кто подначивает!" - подумала Астория и, тяжело вздыхая, поражаясь то ли бесшабашности этих мужчин, то ли тому, как Шилов, такой, казалось бы, опытный, солидный и, на первый взгляд, абсолютно кабинетный, облокотилась локтем о сводчатую стену.

-И что такое происходит? - спросил у нее пришедший из своего кабинета Розье.

-Как дети малые, - пожаловалась ему Астория, - а Шилов? Шилов-то что?

Встав рядом и, уперев руки в боки, вглядевшись в озеро, где они все трое еще сидели в воде, он сказал:

-На самом деле - тут бояться нечего. Они трое по-любому намазались "Антифризином", и вот теперь полезли на спор в воду.

-На спор? - недоумевающе переспросила Астория.

-Больше тебе скажу - они все время делают что-то на спор; например, статую приперли для того же. А изначально Серпент вообще хотел тащить ее один. Я же и предложил помочь, и Тео для этого тоже привел. А что? Иначе они бы тут все расшибли.

-Да уж - и вроде бы солидные люди, все трое, - произнесла Астория, оттолкнувшись от стены и сложив руки на поясе.

-Шилов развел какую-то гадость, которая, как он думает, защищает от мороза, вот и устроил тут моржевания, - произнес Розье, вздохнув.

Даже относительно Астории, всегда следящей за собой, норвежец выглядел совершенно инертно. Без своего пиджака, служащего ему эдакой броней, он смотрелся совершенно жалко и беспомощно, похоже чем-то на Ваню, только покрывшегося квадратными морщинами и длинного. Андерс стоял у широкого окна с противоположной от Астории стороны и осуждающе смотрел вниз на купающихся в озере.

-Вот он всех и подначил, - вздохнув, произнес норвежец.

-Вас не позвали? - поинтересовалась Астория.

-Нет, меня-то куда? - ответил Розье, - Шилов прекрасно знает, что я человек абсолютно кабинетный.

Астории он тогда показался чем-то похожим на Ивана. Смотря за этим учителем, женщина отметила у них обоих аналогичные черты характера и некоторые похожие повадки. Оба держались исключительно в своей компании - как Иван с Амициусом, так и Розье с Шиловым. Ваня имел свойство распускать руки в тех случаях, когда его нервировали, а Андерс Йонас на уроках, особенно на тех, которые были у младших курсов, постоянно срывался на мешающих ему детей. "Они даже за руку здороваются," - подумала Астория, вспомнив, как ребенок и учитель, состыковываясь друг с другом до уроков, приветствуют друг друга.

-Да, походу, не придется на него рассчитывать, - нарочно вздохнув понатужнее, произнесла она.

Она попыталась обсудить с ним ситуацию с Ваней, а именно - его постоянное поведение; и таким образом решила намекнуть на Серпента.

-А что с ним? - спросил у нее учитель.

-Просто Иван на всех бросается, вот я и решила с помощью Серпент донести Шилову, что он ведет себя неправильно.

-Чем же он так Вам не угодил? -в ответ на такие объяснения спросил Розье, - в школе же - пруд пруди таких как он.

-Ну... Он все время какие-то вопросы решает при помощи кулаков. А это, как бы, немного неправильно.

-Ну, я-то не намного от него отличаюсь, честно говоря- ответил ей Андерс, проиронизировав и усмехнувшись, - Вы сами видели - я на уроках разговариваю с детьми при помощи кирпича.

-Ну вот... Я бы и хотела понять Вашу логику, - объяснила свою цель Астория.

Розье, послушав ее, стал ходить из угла в угол комнаты, но соответствующими ему, удивительно прямыми и похожими на маршевые шаги. Он прошелся от свода до свода, от двери, выходящей на бутовый проход, ведущий к лестнице, до окна.

-Ну, какая у меня логика? - произнес он, усмехнувшись поначалу гортанным акцентом, - нет у меня, на самом деле, никакой логики - это я все неспециально; да и понимаю прекрасно, что можно и даже нужно вести себя по-другому.

-Так почему Вы кричите на детей?

-Понимаете, - ответил Розье. Он на секунду засмотрелся на потолок, так, будто там вычитал свои ответы, оторвал глаза оттуда, - мне, на самом деле, тяжело работать в такой обстановке. Такой житейской мудрости, как у Шилова, у меня пока что нет; вот и выкручиваюсь как умею.

В первый раз за время их разговора нормально оглядев Асторию, слушавшую его, Розье чуть ее не испугался, поразившись ее харизме. Она, хоть и нисколько не устрашающая на вид, внушала к себе уважение и трепет. "Если уж Иван умудрился тебя не испугаться, то я-то что?" - с целью подстегнуть себя подумал он, и заговорил вновь:

-А Иван... Ну, он как и я. Шилов, Вы знаете, говорит, что буквально вырвал его из лап смерти. Ну и плюс, Иван, к тому же, тоже в стрессовой все-таки ситуации; вот и ведет себя как я. Только сразу разговаривает с тем, кто ему неугоден, сразу при помощи кирпича. Так что, как по мне, его поведение вполне оправданно.

-И что, Вы думаете, что он может со всеми драться? - возразила вопросом Астория.

-Да нет конечно - я говорю только то, что я понимаю его. Он, вообще, лучше бы какими-то издержками и противовесами, что ли, со всеми разговаривал - тем более что он, вообще, очень умный и мозги ему это позволяют. Хотя что уж - если я сам такой метод не опробовал, то как я могу его учить?

-А я думала, Вы как-то повлияете на него, - произнесла Астория, усмехнувшись.

-Ну, так почему я? - отозвался Розье, - я-то такой же, как и он - Вы сами меня видели. Я бы знаете что Вам посоветовал? Хотите на него повлиять - поговорите с ним начистоту; или к Шилову напрямую идите.

-Я? Да я, по сути, его сноха. Думала, у Серпента перед ним авторитета больше, а его втянули вон в какую авантюру, - озвучила свое видение обстановки Астория, показав на Кудлинга и остальных двоих, яростно брызгающихся в воде, - так что теперь не знаю на кого рассчитывать. Тем более, Серпент ругаться не умеет, а Вы умеете.

-Ну, начнем с того, что я не ругаюсь, а, по сути, ору на детей. А задираться, орать и и ругаться - это совершенно разные понятия.

-Думаю, что от "орать" до "ругаться" совсем недалеко. Тем более, орете Вы не потому что истерите.

Вздохнув, Андерс Йонас сказал:

-Знаете, с Шиловым я как раз-таки никогда не ругался. И Иван тоже с ним ругаться не будет.

-Это из-за авторитета?

-И это тоже, но не в первую очередь. Просто у меня, что интересно, раньше друзья всегда были старше меня - причем старше лет на двадцать-тридцать в среднем, а то и больше. В "Стренгфьорде" мы очень близко общались с Шиловым, когда познакись, потом работали вместе в "Adept-e". Долго я переписывался с Бамбусом - еще тогда, когда совсем мелким был и в школе учился; и Шилов его, помню, военным преступником называл. Дальше - ваш любимый Протус, которого вы называете "хрычом", но в очень уважительном тоне. Еще кто... Гилленбердер, Сувор и Бэнкс, Натс-младший, Дьюк, Танненберг, Дегампер и Лакс, да и еще много кто.

-Как же вы близко знаете многих ученых! - заметила Астория, - хорошо когда есть старшие товарищи.

-Это хорошо, не спорю, - ответил Розье, - особенно мне это очень помогало. Да тот же Шилов много в чем мне помогал. Я долгое время только местечковым ученым был, а он меня в большую науку привел - и это еще тогда, когда я еще даже школу не закончил. Ну а дальше - помните род Розье?

-Ну да, были новости какое-то время. Это один из вырождающихся родов, как, например, Натсы или Протусы.

-Да, так и есть. А Шилов меня отмазал от его долгов, как-то умудрился продать поместье, а деньги отдал мне и перевез окончательно к себе в Норвегию. Да и к тому же - я норвежец по матери, а англичанин только по отцу; и родственников там у меня более чем достаточно.

Астория решила все же настоять на своем. и потому спросил:

-Может, Вы попробуете поговорить с Иваном?

-Почему я?

-Ну, Вы же всегда хорошо общаетесь с ним. Он здоровается с Вами утром, всегда что-то спрашивает у Вас ради общего развития. Может, он прислушается к тому, что Вы скажете.

-Настоять на своем? Даже не знаю, что из этого бы вышло; нравоучения тут Вы умеете читать, а я - так, на детей ору.

Серпент, Тео и Эдмунд вернулись с озера незадолго позже. Первым в комнату с Асторией и Андерсом вошел Шилов и, согнав всех с такой смотровой площадки около окна одним только своим появлением, сказал:

-Ну что, видали?

-Да видали, видали, - усмехнувшись, а потом укоризненно посмотрев на Серпент, ответила Астория.

-Это чья была идея, интересно? - спросил Розье.

-Конечно моя, - ответил ему Шилов.

-Ну, и в чем секрет фокуса?

-Гусиный жир, "Искуственная кровь" и настой процены, трехпроцентного достаточно, - объяснил ему Шилов, - и эта штука вообще не дает мерзнуть.

-Очередная самоделка?

-Ну, типа того.

Серпент в это время стоял в дверях и ждал Тео. Тот еле топал по небольшой лестнице и, достигнув двери, ввалился в арку и чуть не врезался в какую-то лавочку, стоящую у стены.

-Давайте, щеглы, заходите, - улыбнувшись, сказал Шилов.

-Слушай, Эдмунд, - ни с того ни с сего заговорил Серпент, использовав совершенно другой тон, - мне тут надо тебе кое-что сказать.

"Ну давай - жги," - смотря на все это, ухмыльнувшись подумала Астория.

-По поводу Вани, - замявшийся вконец, произнес Серпент.

Шилов в ответ только поднял брови, поглядев на воспитанника нето как на шута горохового, нето как на говорящую собачку. Его лицо в этот момент казалось гораздо более начальственным, чем раньше. Казалось, что Эдмунд только для этого и подначил Серпента на купание в ледяной воде, чтобы испытать на серьезность. Одной своей мимикой, в том числе и такой улыбкой, которую проявляют только тогда, когда смотрят на дурачка, он будто хотел констатировать факт того, что Серпент повержен, пусть даже и не начал говорить, и что попытка разговора на такую тему заведомо бесполезная.

-Ну, так что ты хотел сказать про Ваню? - таким же тоном спросил Эдмунд.

-Ну... про его поведение. Кажется, он ведет себя неправильно, что на всех бросается и...

Серпент, так, будто ему предстоял сказать что-то неприятное, зажался и покраснел. Он едва выдавил из себя:

-Есть же какие-то другие методы чтобы справляться с агрессорами? - сказал он, стараясь казаться напыщеннее и серьезнее.

Астория, видевшую такую попытку разговора, который, по ее изначальной задумке, должен был выйти серьезным, улыбнулась и стиснула скулы так, чтобы не рассмеяться во весь голос. Роли поменялись: Шилов вновь казался на фоне Кудлинга серьезным учителем, который гораздо сильнее и важнее, а Серпент - ребенком, которого отчитывают.

-Ну, несерьезно и непорядочно это все, - смущаясь, добавил Серпент, - со стороны Вани.

Тут уже все, кто были в комнате, не выдержали. Дикий смех послышался отовсюду: больше всех гоготала Астория, уже не сдерживая себя. Теодор, стоя в углу с руками в карманах брюк, ржал как конь; и даже Розье, до этого на глазах у всех почти не проявлявший эмоций, расхохотался громким басом с гортанными акцентами; такой он, с квадратными чертами лица, здорово походил на ржущего коня.

Серпент в этот момент был похож на нерадивого ученика, забывшего слова накануне заданного стихотворения прямо у доски. Кудлинг стоял весь красный от ступора и стыда за такую неожиданную выходку и смотрел на Шилова, так, будто тот его сейчас начнет отчитывать. На секунду Серпент оглянулся на Асторию, смотря на нее жалобными глазами как на суфлера; и та только еще больше рассмеялась. Не успела она что-либо предпринять, как Эдмунд сказал за нее, усмехнувшись:

-Кажется, я понял, кто заказал этот разговор. Давай, пойди повтори - будешь мне должен. Или заказчика сразу приводи.

На секунду стало тихо. Серпент, так, будто ему только что поставили двойку, попятился назад.

-Ну ладно, что уж, хвалю за смелость. Браво, Серпент, браво, - проиронизировал Эдмунд, мерно захлопав в ладоши. Все, кто был в зале, включая и Розье, захлопали вслед за ним.

Уже позже, выйдя из этой панорамной галереи в остальные комнаты замка, Теодор сказал Серпент:

-Ну что сказать - не повезло, не повезло.

Поначалу Серпент, наигранно изображая тактичность, промолчал, хотя и улыбка на его лице, готовому задиратьтся, волей-неволей стала лезть наружу

-И что ты - думал, сможешь Неда переговорить? - сказал ему Тео, ухмыльнувшись, - сорок лет скоро стукнет, а ты еще голос не научился подавать.

-Бе-бе-бе, - передразнил его Серпент, сочтя такие слова глупостью.

"А, то есть, ты тоже ставки делал?" - подумала Астория, видя их с другой галереи атриума, в котором был разбит зимний сад. Послушав дальше их разговор еще немного, она, усмехнувшись, подумала: "Ага, значит, ты тоже полез к Сьюману на спор - я-то думала, ты в самом начале сдашься".

-Зато вот я женат, - стал в ответ задиратьтся Серпент, - а ты вот - нет.

-Ну и что с того? - сказал Тео, - нормально зато живу - свободный мужик, бабы сами между ног ложатся, пива, вина, виски - сколько хочешь, разумеется, пока Нед по шеям не надает. Съезжать не надо, ипотеку брать не надо - девушки у нас в стране, кажется, сплошные прохиндейки. Да и вообще: у нас на десять браков семь разводов.

-Вот смотри, что тут сложного? - продоложил подтрунивать над ним Кудлинг, - видишь, стоит на тротуаре девушка: так заталкивай ее в "гелик", вези к Эдмунду да и женись на ней.

В один момент так получилось, что все четверо - Серпент, Теодор, Астория и Иван, - оказались на одной лестничной клетке. Каждый из них шел своей дорогой, но путь их пролегал именно через это место. Ивану до гостиной "Нижнего Кампуса" предстояло преодолеть два коридора, если идти через главный зал, или три, если через главную лестницу. Серпент планировал найти большую доску, чтобы прикрепить на нее лист и нарисовать статую.

-Что тут сложного? - все еще говорил он Теодору, - видишь женщину - сажай ее в "Гелик", женись на ней, открывай убыточный салончик какой-нибудь... А заведешь орленка - будешь возить его на этот, как его... кларнет.

-Саксофон, - поправила его Астория, которую Ваня вел в гостиную своего факультета и всячески отвлекал, стараясь не провоцировать на обсуждение темы разборок грубой силой.

-Нам сейчас мимо вот их, а потом - сразу направо, и там - по эстакаде, - произнес тот, показав на мужчин.

Теодор понял, что тот задирается и, вместо того чтобы подколоть друга в ответ, резко сменив тон, сказал:

-Да ты бы только знал, что это - создать другую жизнь... Ребенок же - это не твой придаток, и личным рабом ты его не сделаешь. А жизнь - это все равно штука тяжелая.

-Ты хочешь сказать: "Никто не умрет девственником - жизнь всех поимеет"? - отозвался Серпент.

-Тебя-то еще как поимела, - произнес, взодхнув, Теодор.

-Но я, тем не менее, женат, и орленок у меня есть, - произнес Кудлинг, продолжив острить, - или ты хочешь быть как великий девственник?

Он показал на Розье, спускающегося по лестнице, идущей мимо этого перекрестка. Он смотрел куда-то в пустоту, будто о чем-то думал, и не обратил бы на них двоих внимания, если бы Серпент не сказал, как казалось, нарочно задиристым тоном, показав специально на Андерса:

-Да ведь, великий девственник?

-Кто я?! - отозвался норвежец.

Его реакция не заставила себя ждать. Вмиг разозлившись, спокойное и грубое его лицо исказилось злобной и яростной гримасой, поджав скулы, как у дикого зверя. Норвежец вмиг выдернул из ближнего кармана рюкзака, как кинжал из ножен, свой термос, которым вечно пугал детей. Не успел Кудлинг как-либо отреагировать на его уже протертое алюминиевое днище, как вдруг Ваня выскочил со стороны дальней стороны коридора и, бросившись между ними двумя, готовыми к схватке, грозно сказал, посмотрев на Серпента:

-Я тебе дам "великий девственник"!

Астория, видевшая это, была в совершенном шоке. Она не смогла вырвать из себя и слова, оставшись в самой тени относительно этого поля битвы. Настала звенящая тишина, когда воцарилась немая сцена. Серпент застыл, на своей шкуре почувствовав напор Вани.

-Это, - первым выдавил из себя тот, заикаясь, - это было смело...

"А вот тут, пожалуй, поделом тебе," – ухмыльнуась Астория, смотря на это все из-за угла. Подойдя к Ване как можно тише, она сказала:

-Иван, пойдем.

Часть 7 Глава 14

На следующий день Вецион Протус стоял на входе в помещения "Нижнего Кампуса" и пожимал каждому, кто проходил мимо него в двери, ведущие в коридор до главной лестницы, руку. Так делать он взял себе за привычку относительно недавно - всего около месяца тому назад. Но в тот день, в субботу, когда начались выходные, он делал так относительно часто: народу мимо него прошло особенно много.

-Здравствуйте, Дэн, -говорил он, пожимая руку, - Вы сегодня даже ничем не отличились.

Когда Кудлинг-младший прошел мимо него, Вецион сказал ему:

-Здравствуйте, Амициус. Вы вчера так учили играть Ивана... Какофония, конечно, полная, но я аж заслушался.

Наконец и сам Ваня прошел мимо него. Казалось, Протус был особенно рад его видеть, и, встретившись с ним в дверях, сказал ему:

-Здравствуйте, Иван. А вот Вы вчера, надо сказать, приятно отличились -это действительно достойно уважения.

После этого он, заставив его улыбнуться, похлопал Ваню по плечу, так, будто действительно гордился им за стычку с Серпентом Кудлингом, гораздо более солидным человеком. Ивану это серьезно подняло настроение, и, увидев Амициуса, как прошел, коридор, он спросил:

-Интересно, а зачем он это делает?

-Ну, наверное, это ему настроение поднимает, - попытался объяснить Амициус, - хотя, с другой стороны, если кто провинился, он ему руку не жмет.

Когда же сам Серпент Кудлинг проходил мимо учителя зельеварения и поднес ему чуть ли не под нос руку для приветствия, Протус ему ответил:

-А вот Вам, Серпент, я сегодня руку пожать не могу. Вчера Вы своим поведением неприятно меня удивили, и потому рукопожатия не заслуживаете. Вам стоило бы подойти к Андерсу и попросить у него прощения. Идите.

Не успел Кудлинг-старший тронуться с места, как к дверям подошел Шилов и, не дав заговорить Протусу, спросил:

-Что, и Вы тоже знаете? - спросил он.

-Видел своими глазами, - ответил Вецион.

-А мне вот поступили сведения от источника, пожелавшего остаться анонимным, - проиронизировал Шилов, - даже целых двух.

"Понятно кто - Иван и Астория," - проанализировав ситуацию, произошедшую вчера, подумал Серпент. Внезапно по коридору, ведущему от гостевых комнат, прошел и сам Розье. Увидев его, Кудлинг-старший выпучил глаза от шока, пусть и норвежец вышел по своим делам без термоса, которого боялась вся школа.

-А вот вы двое, - обратился Шилов к нему и к Серпент, - пошлите со мной.

Схватив Кудлинга за шиворот, он поволок его к себе в кабинет. Розье, двигаясь привычным для себя способом - на прямых ногах, угловато шел за ними двоими. затащив обоих к себе, Шилов запер дверь за собой и, выдвинув, сел на свой стул. В этот момент он стал совсем похож на учителя, и у Серпента выступила испарина.

-Ну, что ж, я знаю, что ты натворил, - сказал Шилов, обращаясь к Кудлингу старшему, - ты вчера наговорил Андерсу гадостей. И поэтому ты сейчас пойдешь, обнимешь его и скажешь: "Прости меня, пожалуйста".

-Чего?! - шокированно отозвался Серпент.

-Ну, как знаешь, - усмехнувшись, ответил Шилов.

Эдмунд достал из коробки на своем столе синюю ручку, а потом подошел к Кудлингу, схватил его за ладонь и на ее тыльной стороне вывел двойку.

-Ты что сделал?! - шокированно отозвался тот.

-Двоечник, двоечник, тра-ля-ля-ля-ля! - отозвался Эдмунд, запев гортанным баритоном, пока шел обратно к своему стулу. Уже сев, он добавил, - но если ты обнимешь Андерса и попросишь у него прощения, то я тебе двойку уберу.

Серпент, не понимая что делать, забегал по классу глазами. С одной стороны от него, на третьем ряду от окна, скрючившись за партой сидел Розье, а с другой на отодвинутом стуле сидел и ухмылялся Шилов, который упер руки в коленки.

-Не, а что? Двойка за поведение; так что вполне заслуженная. А не попросишь прощения - Астории расскажу, и она над тобой по этому поводу еще так год ржать будет - ты ее знаешь.

-Друзьям двойки не ставят, - опустив голос как провинившийся ребенок, произнес Кудлинг.

-И, цитирую, "великими девственниками", тоже не обзывают, - проиронизировал Шилов.

После этого он обратился к Розье, сказав:

-Ну что, Андерс, думаю, пора принять извинения. Как-никак, мы ему уже двойку, как ты угрожаешь детям, уже поставили.

Розье усмехнулся от такой аллегории на самого себя, но поднялся из-за парты и на прямых ногах подошел к Серпенту. Тот также, но такой походкой, будто шел на дуэли к барьеру, подошел к нему вплотную, после чего неуклюже, изобразив объятия, обхватил вокруг квадратной талии учителя трансфигурации и сказал ему:

-Прости меня, пожалуйста.

При этом Кудлинг подумал: "Ну ты, конечно, похож на столб,", и отпустил учителя.

-Ладно, извинения приняты, - произнес Шилов, - подставляй руку.

Зачеркнув двойку, он добавил:

-Но больше не говори ему такие гадости.

Позднее Шилов вернулся в гостиную "Нижнего Кампуса" и его тут же окружили дети, которые начали советоваться с ним.

Позже, уже когда Кудлинг-старший вернулся с наказания, которое ему устроил Эдмунд, Астория пришла в главный зал. Завтрак там уже заканчивался, и она, опоздав, заметила, как на профессорской кафедре к Шилову выстроилась толчея детей. Сам он восседал за столом учителей в полном одиночестве как король и, попивая кофе, их выслушивал.

-Сэр, у меня быстро, - сказал один парень со второго курса, подойдя к Эдмунду и протянув ему учетный лист успеваемости.

Отвлекаясь от предыдущего разговора, Шилов на секунду всмотрелся в клочок бумаги и заметил на ней в графе "Трансфигурация" мощную двойку, поставленную до этого Розье.

-Ты по ее поводу? - спросил он.

-Да, - ответил ученик, - уберите ее как-нибудь, пожалуйста.

Шилов, раздумывая, еще раз в нее вгляделся. Уже потом он спросил:

-А за что он тебе ее, интересно, поставил?

-За поведение, - промямлил ребенок, парень со второго курса где-то одного возраста с Ваней.

-Типа: "Я сейчас Вам двойку поставлю"? - уточнил Шилов, - это он умеет. Причем от угроз сразу к делу переходит.

-Так что, Вы ее уберете?

-Да уберу, конечно, - улыбнувшись, произнес Шилов, - только заткни уши.

Когда ученик сделал вид что ничего не слышит, Эдмунд достал из правого кармана волшекбную палочку и, потыкав ей в двойку, шепотом произнес: "Трансиро". Сразу после этого он отдал листок об успеваемости обратно и сказал:

-Вот, на; только впредь веди себя прилично. Интересно, а чем тебе не угодила эта двойка? Она же, вроде как, ни на что не влияет?

-Родители сильно требуют хороших оценок, - объяснил ситуацию ребенок.

-А, тогда понятно, - ответил ему Эдмунд и сразу после этого вновь повернулся к двум ученикам четвертого-пятого курсов, пододвинувших к нему взятые из зала для учеников стулья и, по-видимому, обратившихся по одному и тому же вопросу:

-Вот видите: оценки сами по себе - штука очень субъективная; а у Розье - тем более. Он просто-напросто ставит много двоек за поведение и они даже у хороших учеников перебивают десятки. Он-то, в принципе, интересно уроки ведет?

-Ну, в принципе, да, - ответили очередные подростки Шилову.

-Вот видите! И откровенно слабых учеников он, я заметил, не игнорирует даже и тем более еще больше не забивает, а тянет насколько можно. Просто надо к нему хорошо относиться.

Отпив еще из чашки, он добавил:

-Мы-то, учителя, конечно, пусть и очень стараемся, да нет-нет да вставляем свое самолюбие когда не надо. Те же, например, я и Розье, если видим, что ученик не тянет - просто не пристаем к нему сверх его возможностей. Так и себе легче сделаешь, и детям психику побережешь. Думаю, как-то так будет лучше.

-Да уж, зачем оценивать рыбу по способности забираться на дерево? - прокомментировал ситуацию старшекурсник, проходивший мимо и остановившийся послушать Шилова.

-Да, и это тоже, - вздохнув, ответил тот, и, чтобы проверить старшекурсника, спросил:

-Интересно, а кто это сказал:

-Энштейн, - не раздумывая, ответил парень.

-Да, угадал, правильно, - ответил Шилов и, вновь обратившись к более младшим ученикам, все еще слушавших его, произнес:

-Так что уж сказать? Не относитесь вы к Розье так... серьезно, что ли; как и ко всем оценкам в принципе. Их, я вам больше скажу, можно легко и непринужденно нарисовать, если каким-то образом выкрасть у него журнал. Заметив наконец Асторию, уже долго сидевшую за столом для "Нижнего Кампуса" на первом же стуле, он будто поспешил подытожить:

-Так что, как мне кажется, лучше думать о чем угодил, но только не об оценках. По крайней мере, это всего только циферки, которые колеблются в зависимости от каких-то обстоятельств.

-А еще лучше, - добавил он, сказав уже вслед уходящим детям, - соблюдать какой-то баланс. То есть где-то и по учебе, и в плане авторитета у коллег и у учителей, и по своим увлечениям, и с родителями быть в хороших отношениях, и, в конце концов, против самого себя не выступать. Все-таки, вы уже не совсем пацанята - вам по четырнадцать-пятнадцать лет и вы сами можете для себя определять какие-то ценности. Вам уже давно как не пять лет, и вы уже давно не придатки своих родителей. Тем более, что их тут нет и вы сами за себя, по большому счету.

Едва его дослушав, дети пошли дальше по своим делам. Астория сразу же подошла к нему и сказала:

-Ну что, любят тебя, по-видимому, дети, - произнесла перво-наперво Астория, даже не поприветствовав Эдмунда.

-Да кто его знает? - усмехнувшись, ответил тот, - мне, главное, отношения с ними не портить. А так то, что они про меня за моей спиной матерные частушки не сочиняют - это уже хорошо.

-Ну, если они вот так легко идут к тебе советоваться, то это уже о чем-то говорит, - заметила женщина.

-Хотя, надо сказать, Розье тоже ходит ко мне советоваться, - заметил Шилов.

Шилов заметил, что Астория все это время как-то настойчиво-вопросительно смотрела на него, как будто хотела поговорить о чем-то серьезном. Заметив такой ее настрой, Эдмунд произнес:

-Ты что-то хотела сказать?

-Ну типа того, - улыбнувшись, ответила женщина, - я по поводу Вани.

Шилов по-учительски деловито поднял брови. В этот момент он посмотрел на Асторию как на оду из своих учениц, которая так же, как и все дети, простоявшие и прослушавшие его се то время до этого, пришла со своим вопросом в духе не желающих налаживаться отношений с одноклассниками или чего еще.

-Я слышала, ты наказал Серпента за то, что он обзывал Розье, - заметил девушка, - и, надо сказать, что-то из этого у тебя да вышло.

-Ну, а причем тут Ваня?

-А это ведь он полез с ним драться.

-Во-первых, тогда Серпент за дело получил, во-вторых, никто ни с кем не дрался, а только наорал.

-Ну и что?

Астория заходила взад-вперёд по кафедре, из угла в угол. Она в это время приняла такой же деловитый вид, как и Шилов, только поспешно обдумывала свои предстоящие слова и отговорки, которые ей предстояло бы сейчас озвучить. Наконец она заговорила:

-Думаю, ты зря Ване во стольким многом потакаешь. Все-таки это ты не дружка себе заводишь, а ребенка растишь.

-Я? Потакаю? - удивленно, повысив голос, ответил Шилов, - просто завоевал у него авторитет и вот так его поддерживаю.

-Думаешь, это и есть авторитет?

Шилов в этот момент после долгого сидения поднялся со своего стула и решил выйти на кафедру навстречу женщине. Он не стучал каблуками ботинок и, выйдя, остановился рядом и оперся на стол.

Шилов всмотрелся в длинное вытянутое вверх окно, находившееся слева от него. В нем он увидел часть массивных скалистых гор, похожих на марсианские пологие увалы, и противоположный корпус замка, похожий чем-то на бастион, только с хорошо видными и не спрятанными, в отличие от того, как подобает крепости, окнами. Будто ища там ответ на претензии Астории, он разглядывал будто по кирпичикам эту мощную стену.

-Думаю, да; я завоевал у него авторитет, - ответил Эдмунд наконец-то.

-Ты его завоевал, - подтвердила его слова женщина, - хотя бы по аналогии с тем, что я сейчас видела, как остальные дети с тобой непринужденно общаются. Так же ты, наверное, и у Вани авторитет завоевал.

-Авторитет это, не авторитет -не знаю, - произнес в конце концов Шилов, - хотя я его вообще никогда не наказываю, а он слушается меня всегда и признает мой личный авторитет. Наверное, понимаем мы друг друга хорошо.

-А еще он может к тебе вот просто так прийти и поговорить о чем угодно, - улыбнувшись, добавила Астория, - далеко не все дети так осмеливаются делать.

-Далеко не все? А я бы вот хотел, чтобы их было таких как можно больше. Да и вообще - не хочу я, чтобы меня боялись.

-Один только момент мне непонятен, - произнесла наконец женщина, - если ты имеешь на него такое большое влияние, то почему ты ему так потакаешь?

-В чем?

Шилов прошелся по кафедре еще раз. Ходя из угла в уго, он, как и обычно это делал, чисто по-деревенски держал руки в карманах и таки ими шевелил, будто перебивал что-то. Наконец он, более пря всеб, посмотрел наконец на Асторию более вкованно, будто это она пришла его сейчас воспитывать.

Женщина имела сейчас самый что ни на есть деловой вид. Она улыбалась, но при этом продолжала смотреть все так же пристально. Она, так же как и он, опиралась на учительскую столешницу и стояла в аналогичной позе - держа руки в карманах черного платья. Оно доходило ей до самых щиколоток, делая ее чем-то похожей на молодую учительницу. Дернув особым образом головой и таким образом поправив волосы, она глядела на Эдмунда, который был на двадцать лет ее старше как на ученика, пусть в то же время несколько по-детски улыбаясь, по простому, и одновременно смотря несколько назидательным тоном.

-Что сказать, -произнесла она пусть и совершенно немудренным и простым, но все же с некоей ноткой серьезности голосом, -с твоей стороны то, как ты закрываешь глаза на то, как Иван бесцеремонно бьет всех провинившихся - это как-то, кажется, несерьезно и непорядочно.

-Непорядочно, говоришь? - задумчиво, но как можно более глубоким голосом ответил ей Шилов.

-Вроде того.

-И что конкретно в этом тебе не нравится?

-Сам факт того, что ты позволяешь распускать ему кулаки. Ты не учишь его договариваться и разговаривать - а это не есть хорошо.

-Критикуешь - предлагай, - ухмыльнувшись, произнес Шилов.

-Ну, скажем, - задумавшись, начала Астория, - начнем хотя бы с того, чтобы ты его как-то больше интегрировал в коллектив а не разрешал ему быть золотой молодежью.

-Золотая молодежь - это тут вы,- усмехнувшись в своем фирменном стиле, произнес Шилов, - ты-то ладно - ты не из такого знатного рода - играла тогда себе на пианино - и играешь вплоть до сегодняшнего времени.

Шилов в это время вновь представил себе Асторию в детстве. Где-то из архивов его памяти вдруг всплыла сцена, где они вдвоем настраивали тот самый рояль, притащенный в замок специально по заказу Эдмунда с невесть какого склада. Астория, в его памяти еще девочка, все в таком же платье, аналогичному тому, которое она носила и в сегодняшние дни, только меньше размером, и с деловитым видом, пронесшимся через двадцать с лишним лет, то ползала под остовом рояля, возясь там над настройкой педалей, то склонялась над его корпусом, После этого они вдвоем, в воспоминаниях Шилова, одинаково озадаченным выражением лиц смотрели в само туловище инструмента: Астория сновала, казалось, совершенно не уставая, по всему периметру мощного инструмента и дергала то одни, то другую струну, нажимала то одну, то другую клавишу. Сам же Эдмунд в это время, стоя как столб, подавал ей мелкие инструменты, которыми она крутила разные растяжки, а сам опирался на пол, держа левой рукой болторез, которым, по команде девочки, отрубал то одну струну, то другую.

"Ну и дела," - подумал он, выйдя из воспоминаний и увидев перед собой всю ту же Асторию, только повзрослевшую, но все также непосредственно и самонадеянно улыбающуюся и, по-видимому, сохранившую тот же темперамент, что у нее был в детстве.

-А вот твоему Серпент, между прочим, я очень даже много чего прощал, - усмехнувшись в ответ, добавил Шилов, - как бы он не показывал, кто в доме хозяин, я молчал в тряпочку. Уж будь добра, припомни ему это, раз уж ты его с таким же вопросом ко мне подослала.

-Все же, к чему это я? - стояла на своем Астория, - думаю, тебе надо просто осознать это и поговорить с Иваном о том, в чем он не прав.

Вздохнув, стараясь при этом изобразить еще большую серьезность, Астория добавила:

-И все же, лучше не надо устраивать на факультете дедовщину.

-Это точно, - ответил ей Шилов, - только вот есть одна оговорка, которую ты не до конца учитываешь

Астория в тот момент, поставив прямые ноги вместе, вслушалась в его слова. Она, в это время ненамного одернув себя, приостановилась, и Эдмунд, вздохнув глубоко и многозначительно, заговорил, опустив глаза в пол:

-Все-таки понимаете, сравните, где были вы двое и где был Иван, скажем, в семь лет - я уж не говорю там про десять-одиннадцать. Вы, относительно него - вообще баловни судьбы, даже не смотря на возраст. Вы не знали толком страданий и ограничений, смерть своими глазами не видели. А вот я и Иван - видели.

Тяжело вздохнув, Шилов продолжил:

-Все-таки условия у вас двоих были очень теплые относительно Ивана. Хотел бы я, чтобы он так же страдал, как это было на самом деле? Нет, конечно же нет! Но, видишь ли... Он думает в том же ключе и не хочет, чтобы кто-то страдал точно так же, как он сам - вот потому и наводит порядок такими грубыми методами.

В это время Астория, слушая Шилова, вспомнила вой разговор с Розье и то, как тот рассказывал почему орет на детей.

-Знаешь, - произнесла она, - я говорила по этому поводу с Розье. Он объясняет такое поведение Ивана аналогично своему.

-Так и есть, - ответил ей Шилов, - это он точно замети - этому можно верить. Но все же, послушай - Иван имеет право на счастье. Он имеет право быть понятым, любимым и счастливым; в том числе и реализовать свои благие намерения. Ты ме поверь, он, вообще, очень умный и очень добрый- и потому никому зла не желает; в том числе и потому, что сам нахлебался его вдоволь.

Под конец Шилов, неожиданно для Астории, усмехнувшись, добавил:

-А все-таки знаешь - лучше сама поговори с ним. Если он услышит

альтернативную точку зрения, тем более из первых уст - он поймет то-то лучше, чем то, что я ему попытался бы донести путем нравоучений.

-И ты думаешь, это должно сработать? - улыбнувшись, спросила Астория.

-Сработает как нельзя лучше, - ответил ей с полой уверенностью Шилов, - они сейчас все поели, и у них сейчас будет урок полетов на метлах. Я рекомендую тебе найти его там.

В ответ на некоторое непонимание, выраженное во взгляде и позиции, в которой стояла Астория, он добавил:

-Хотя что? В споре рождается истина - может, ты с ним лучше сговоришься по этому поводу.

Часть 7 Глава 15

В субботу дети пошли погулять, и постарались зайти подальше от замка. Обратным путем дети решили идти не дорогой через виадук, по которой и шли все в основном ученики, а по лесной дороге, огибающей овраг более пологим спуском и с мостом, в другом месте, пересекающим реку.

-Опять, что ли, кривым путем? - произнес Ваня, узнав о таком решении друга, - в три раза дольше будет идти.

-Зато посмотрим что там, - настоял на своем Амициус, - тем более, что Эдмунд рассказывал, что там какая-то дорога в горы есть.

Какое-то время он шел впереди, не давая себя обогнать. Иван, пристроившись за ним хвостом, шел следом. Дорога поначалу не была похожей на колею, по которой они пришли на стадион, от которого начали свой маршрут.

-Интересно сейчас получилось, - сказал он из-за спины друга, - взять того же Дженкинса- ну, помнишь, на зельях было дело? Еще устроил погром. Если он видит что я рядом, то ни на кого не с кулаками не бросается. А на тебя бросаться я его отучил еще давным-давно.

-Хорошо ты тогда сделал, - добавил к его словам Кудлинг.

-В каком плане? - спросил его Иван.

-Ты подал личный пример, - объяснил он, - ты не бросился на Дженкинса, а попытался помочь Пистсу восстановить все его обмундирование.

Астория, заметив вдалеке, через некоторое время догнала детей и поначалу постаралась держаться от них на некотором расстоянии, так, будто шла той же дорогой. Думая, как бы приступить к своему запланированному разговору с ними, она подслушала их разговор оДженкинсе.

-Наверное, он просто присмотрелся к тебе и сформировал о нас с тобой другое мнение, - сказал Ване Амициус через некоторое время.

"Разумная мысль,"- услышав и недолго проанализировав мысли сына, подумала женщина, и решила подступиться к ребятам на почве этого.

-Погодите, ребята, - произнесла она им вдогонку, прибавив шагу.

Ваня тогда обратил на нее внимание первым. Он оглянулся назад и увидел маму друга, стремящуюся выйти на контакт с ним.

-Вообще, я бы хотела с тобой поговорить, - сказала она ему, наконец догнав детьми и двигаясь рядом с ними.

-Что Вы хотите сказать? - спросил ее Иван.

-Я про тот случай на зельях, про который вы сейчас, - произнесла она, - думаю, он получился очень показательным. Сколько вижу, у вас только и разговоров что о нем.

-Думаете так? - ответил Ваня.

Он снизил темп шага, Амициус замедлился за ним. Вдвоем они уже приготовились к разговору, и женщина, располагая такой похвалой их к себе, почти что остановилась.

-Я бы хотела тебя похвалить, - внезапно произнесла она, улыбнувшись, не желая начинать такую беседу нравоучительным тоном, - ты, на самом деле, повел себя тогда очень правильно.

-Правильно? - переспросил Ваня.

-Абсолютно, - поддерживая его, произнесла Астория, - ты не набросился на этого Дженкинса, или как его там зовут, а попытался помочь Пистсу.

-А Вы видели?

-Да, я видела - мимо проходила, а дверь была открыта.

Сказав это, Астория всмотрелась в лицо ребенка. Он, ростом ей где-то по грудь, чуть выше чем Шилову, смотрел на нее раскрепощенно и спокойно, будто настроившись на доверительный разговор; не так, будто был вызван на ковер. "Пошло как по маслу," - произнесла Астория и, немного наклонившись над обоими детьми, посмотрела Ивану в глаза.

-Знаешь, ты так не только мне, но еще и Амициусу помогаешь, - произнесла она.

-Каким образом? - непонятливо отозвался Ваня.

Астория тяжело вздохнула, и Иван не мог этого не увидеть. Она так же простодушно, как и он сам, смотрела на него, только скосив слегка глаза, будто задумавшись о чем-то тяжелом.

-Я скажу вам начистоту, - произнесла она, выйдя из прострации и обратившись сразу к обоим ребятам, - эти слухи...

Ваня, вспомнив современную биографию семьи Кудлингов, неоднократно рассказываемую ему Шиловым, быстро понял, о каких таких слухах говорит женщина.

-Вы поняли, наверное, о чем я говорю, - продолжила она и, обратившись конкретно к Ивану, сказала, - и ты повел себя правильно, что показал что мы другие, а не прибил никого.

-Жалко только, это работает не всегда, - ответил ей Ваня, - и так можно сделать только в "Нижнем Кампусе" отдельно взятом, не более того

-Почему только на "Нижнем"? - возразила женщина, - думаю, тебе было бы хорошо решать так проблемы со всеми отделами.

-Интересно, а это должно сработать?

-Да более того - так всегда и надо делать.

"Что-то получается," - подумала Астория, наконец подрулив к теме разговора. Теперь ей только оставалось вывести его на нужное русло - тем более что доверия Ивана она добилась.

-Интересно, а как это Вас коснулась? - спросил, усмехнувшись, Ваня.

-Пугаешь ты меня, - усмехнулась в ответ женщина, - это и Амициуса тоже касается.

-Как Вы тогда хотите, чтобы я делал? Вы тоже постарайтесь меня понять, - начал Ваня, но Астория его перебила:

-Пойми, это и меня тоже касается. Я и за тебя беспокоюсь: с Эдмундом, твоим отцом, мы всю жизнь дружим, а, значит, и с тобой тоже. Тем более - ты у него один, да и он у тебя; а ты ему вслепую веришь.

-А что он делает не так? - возмутился Ваня.

-На самом деле, много чего, - попыталась донести до него женщина, сведя его такою неодобрительную реакцию в шутку, - то, что вы настолько доверяете друг другу, это, бесспорно, хорошо; но других моделей поведения ты не видишь.

В троем они двинулись по этой дороге дальше, в направлении замка. За ними за подъемом оврага, который они переходили, сразу за каемкой обрыва произрастал заново посаженный после войны, но мощный и коренастый лес. Его зеленые конусы сосен пусть пока и не устремлялись в небо, как в его ближайшем соседе-товарище, но приземисто отдавали матовыми оттенками. Вдалеке в один рукав сбивалась речка; и через нее строителями замка был переброшен деревянный мост, еще не посеревший от гнили и старости. Через него и следовало пройти.

-Мне знаешь как мама говорит? - продолжил Амициус, одобряя тем самым слова матери, - "Будет конфетка - и друзья найдутся".

-Эдмунд мне говорит, что не всегда такое работает, - сказал Ваня, не согласившись с другом полностью.

-Почему тогда? - спросила Астория, - и что он вместо этого говорит?

-Говорит, что не всегда так работает, - ответил тот, - говорит, так можно только собутыльника найти.

-А что взамен? - усмехнувшись над именно такой формулировкой и над употребленным ребенком словом, продолжила спорить женщина.

-А взамен говорит, типа, должен быть общий интерес.

-Так чем он, по большому счету, от конфетки отличается?

К тому она добавила:

-Ты же знаешь его биографию. Он же еще со школьных лет был ученым - и ему получить вот такую "конфетку", а именно - быть востребованным и найти единомышленников, было очень важно. Так что, может, он вообще имел в виду: "Учись преподносить себя", а это тоже не совсем правильно.

Астория добавила, заметив, что Ваня не отверг ее предположения, а продолжил, причем еще более внимательно и доверчиво, слушать ее:

-Ему нужно было просто со своей наукой куда-то пристроиться и применить свои умения. Ему кажется, что перед тобой сейчас стоит аналогичная задача - тем более что ты здесь, в окружении таких как мы, совсем новый. Но это ему только кажется; поэтому не думай что все то, что он говорит - безусловная истина.

Они трое подходили к мосту, и Ваня поспешил ее поторопить:

-Тогда скажите, пожалуйста, конкретно, что Вас не устроило в моем поведении?

-Понимаешь, - перешла к сути дела Астория, - тут ты много конфликтов решаешь... Так скажем, на кулаках. Тебе нужно переучиться... или, например, опробовать другую модель поведения, как и получилось только что: ты разрешил назревавший конфликт не грубой силой, а своим примером.

-То есть, по-Вашему, добро не должно быть с кулаками?

-Конечно, должно, - задумалась ненадолго Астория, но потом, вдруг оборвав себя, быстро проговорила, - но не всегда. Ты сейчас во всем, что происходит с тобой, можешь найти такой добрый и дипломатичный выход - и тебе надо бы им пользоваться.

В то время Астория, говоря об этом с Ваней, говорила и смотрела так по-доброму, что тому безусловно хотелось ей верить. Она, решив с ним поговорить настолько непосредственно и доверительно, ничего не утаивая и однозначно, добивалась своего. Амициус невольно отошел на задний план, и Астория и Ваня, точно как тетка и племянник, шли рядом и говорили о жизни. Про всей своей однозначности, сопровождавшей ее все время, женщина искренне попыталась донести свою мысль до Ивана.

Тому, уже достаточно долго разговаривающему с ней, хотелось ей верить. Доверившись и постепенно расслабившись, как будто отпустив себя, он смотрел в лицо женщине и искренне, так же как и она сама с ним говорила, прислушался к ней. Он шел с тренировки весь грязный и уставший, но теперь уже вдвойне счастливый: в том числе и потому, что у них двоих задался настолько душевный разговор.

-Скажи мне, ты счастлив? - вдруг спросила его Астория.

Они втроем шли по той же дороге; и на ней еще достаточно много оставалось до порогов, по которым можно было бы перейти речку. Где-то накатанная, а то и вообще уходящая в вязкую распутицу, а где мощеная деревом или же отсыпанная крупным грубым щебнем, походившем на белый мраморный, дорога уходила под горку; до переправы оставалось пройти еще достаточно много. Она спускалась, петляя; и за горой, поросшей густым темным лесом, по-видимому, и был расположен замок. Разномастные деревья, разросшиеся огромными копнами по обоим краям оврага и в том далеком, скорее всего, также новом лесу, образовывали собой великое множество, которое, светящееся спекттром всех оттенков зеленого, почти полностью поглощало солнечный свет. Блестели светлые желто-зеленые, постаревшие за осень редкие поляны, похожие на проплешины.

Эта местность, начинавшаяся сразу за краями оврага, наряду с "Большим лесом", куда и ученикам, и учителям было заходить строго запрещено, называлась "Малым лесом", и туда обитатели замка заходили достаточно часто. Там было абсолютно не опасно, волшебные растения и животные, по рассказам преподавателей, очень сильно недолюбливали этот лес и никогда туда не заходили; и, тем самым, он казался совершенно похожим на все остальные, но в то же время запоминающимся крепко-накрепко.

"У Кудлингов лес совершенно другой," - вспомнил Ваня, задумавшись над вопросом Астории. В его памяти сразу, причем очень красочно, показалось это гигантское поместье, казавшееся чем-то внушающим благоговение, и этот самый лес, не густой настолько же, но с деревьями-зонтиками, устремляющимися выше крыши.

В рамках того же вопроса о счастье ему почему-то вспомнился этот ослепительный свет, которым озарялись тамошние сосны где-то под вечер. Вместе с зеленым, более темным чем здесь, эти сосны казались золотыми, блестящими ослепительно даже в самом закате. "Это ли не есть счастье?"- подумал Ваня, вспоминая по-детски приукрашенно и особенно ярко это свечение.

С того времени, как ему стало казаться, и началось его полное счастье. Может тогда он его, огромное и теплое, только начал осознавать: до этого оно, в его воспоминаниях, шло преимущественно урывками и было связано в основном с Шиловым и временем, которые они двое тогда, весной и летом до августа, проводили вместе. Ваня и Эдмунд всегда были счастьем друг для друга и испытывали обоюдные эмоции; но первому, все же, того не доставало.

-Не быть в одиночестве и есть для меня счастье, - усмехнувшись, наконец ответил Ваня, - Вы, на самом деле, правы; я очень много Эдмунда слушаю и во многом ему на слово верю.

-В этом нет ничего плохого, - ответила Астория, - так скажи, ты же сейчас счастлив?

-Еще как. - не раздумывая, ответил Ваня, - хорошо, что я сейчас не один. Что вы сейчас здесь есть - это как раз хорошо для меня, я думаю.

Немного погодя, Астория, подходя к ручью, сказала ему:

-Вы с Эдмундом очень похожи друг на друга, на самом деле. Это даже по вашему поведению заметно - ты неосознанно подражаешь ему.

-Амициус Вам тоже подражает, - добавил Ваня.

Да это и так понятно, и по тому же принципу. Но вот ты и Эдмунд... Я смотрю

на него и тебя с августа до сегодняшнего времени. Вас, честно говоря, будто клонировали. Вы говорите все с одинаковых точек зрения, да дажедумаете одинаково, как мне кажется. Только ты пойми - временами опыт у него был очень неудачный, а ты его перенимаешь.

-Да я понимаю.

-Но, все же, неосознанно ты это делаешь. Эдмунд по жизни много на что обижен, просто не показывает это никому.

-Обижен? - удивленно переспросил Ваня, - я ни на что не обижен.

-Я же не обижаюсь ни на что, - спокойно и умиротворенно добавил потом Ваня, - для меня - что было то было.

"Как? И ты разве не обижаешься ни на что, что с тобой произошло?" - неимоверно изумленно подумала женщина, - "Так почему?"

-Знаете, я пришел к такому выводу, - смутившись ее растерянному взгляду, произнес Ваня, - что мне сейчас надо подумать на будущем и не зацикливаться на том что прошло. Что сделано то сделано - того уже не вернешь.

-И ты правда ни на что не злишься?

-Нет! Ни разу нет! - произнес, точно подытожил, Ваня, - я же вообще не злой - Вы это знаете.

-Да, ты очень добрый; в хорошем, конечно же, плане, - тепло улыбнувшись и посмотрев Ивану в глаза, подытожила Астория, - я ценю в тебе это.

-И если я дерусь, то точно не со зла, - добавил Ваня, - и то, я Вам сейчас сердечно обещаю, что дальше буду более дипломатичен.

-Это хорошо, молодец, что меня услышал, - сказала наконец женщина, - возьми тот опыт, который ты показал мне сегодня на примере с Карлом Дженкинсом.

Она пролистала в уме все разговоры, произошедшие до этого у нее с Розье и Шиловым. Ваня сейчас рассказал ей то, что она совершенно не ожидала услышать.

Они заслышали звенящий и гремящий, точно перебирающий камни, шум. Это наконец по порогам перебежала перед ними река: горный поток отдавал свежестью и брызгами, и пена от него разлеталась по всем гальково-песчаным берегам.

-Вот и пришли, - произнесла Астория, - теперь нам надо переправиться.

-Сейчас мы тебя переведем, - произнес Амициус, все это время шедший несколько позади них и почти не вмешивающийся в их разговор.

-Не беспокойтесь, мэм, - сказал Иван, - сейчас я поддержу Вас.

Он скомандовал жестами другу, чтобы тот встал сзади и поддержал мать за талию. Сам Ваня лихо вскочил на один из порогов, на камень, который был побольше всех остальных и на котором могло поместиться два человека, и сказал женщине оттуда:

-Давайте руку, мэм; тем более, Вы на каблуках, а все остальные камни скользкие.

-Да это не проблема, - усмехнувшись сквозь звонкий шум прозрачной воды, сказала женщина.

Она одной рукой, меняя ноги, скинула балетки и отдала их Амициусу, и, дав Ване руку, поднялась на его камень уже голыми ногами. Он встретил ее там и, вспрыгнув, не глядя назад, уже на тот берег, вновь подал ей руку для броска, которую она подала только для виду, а спрыгнула через бурлящий поток без посторонней помощи.

-Кстати, совершенно необязательно называть меня "мэм", - легонько рассмеявшись и потрогав Ивана за нос, произнесла она, отряхнув потом ноги от песка и и вновь надев туфли.

-А как же? - немедленно, подняв брови точно как Шилов, произнес Иван.

-Ну, "тетя Астория", например, - предложила женщина, - придумай потом, короче.

В то время как Астория и дети уже перешли реку и продвинулись дальше в сторону одного из входов в замок по излучине реки, Серпент и Эдмунд, остановившиеся на новом мосту, с которого на этот овраг открывался панорамный вид, смотрели вниз, и прямо на их глазах произошел разговор Астории и Ивана.

-Ну что, ты что-нибудь слышал? - спросил Шилов, подумав: "Все-таки получилось у нее".

-Да самому бы хотелось знать, - ответил Кудлинг, - а ты думаешь, у нее получилось?

--Думаю, да, - усмехнувшись слегка, ответил Эдмунд, - тут даже я, когда она пошла со мной разговаривать лично, послушал ее. Такая вот у нее харизма.

-Ну, и про что они, по-твоему, говорили?

-Про то же самое, про что и мы с ней.

Шилов, сказав это, всмотрелся на женщину в, уводящую детей вдаль за пойму горной реки. Всматриваясь им вслед, вплоть до того момента, когда они трое не исчезли из виду за изгибом крутого берега, он сказал:

-Ну что же, мы с ней можем прямо-таки бизнес организовывать. Она - уводит детей, я их... продаю!

-Ну, ей же от этого лучше, от общения с детьми, - сказал Серпент, не заметив шутки и вместо смеха, на который рассчитывал Эдмунд, принявший серьезный вид.

-С этим не поспоришь, - прокомментировал сперва Эдмунд, а потом, опершись на парапет моста, сложенный из грубых каменный кирпичей, сказал:

-Может, поедете к нам на рождественские каникулы?

-Теперь точно можно, - как ребенок улыбнувшись, так счастливо и радостно, как Эдмунд никогда в жизни еще не видел, ответил Серпент, - придется, конечно, долго готовиться - но ничего страшного!

-Через своих я сделаю все необходимые документы, - сказал Шилов, - а об остальном позабочусь сам. В моем доме мы вполне комфортно все разместимся, как я думаю.

После того он пошутил:

-Помнишь, ты тут Гаттамелатту мне притащил на факультет?

-Ну, было дело, - по-детски смутившись, ответил Серпент.

-Так вот, ты его уже изрисовал всего, истыкал карандашом, даже в общую гостиную каким-то образом перетащил, - сказал после Шилов, после чего иронично добавил, - и сейчас, в ночь с воскресенья на понедельник, вам всем троим - тебе, Тео и Андерсу, надо будет его перетащить, а то... Позвоню родителям!

-А может не надо? - состроив круглые глаза, жалобно сказал Серпент.

-Ну ладно, ладно, - похлопав его по плечу, сказал Эдмунд, усмехнувшись сам со своей шутке, - уж не буду... Как я, в конце концов, сам себе позвоню?

Часть 8 Глава 1

Девятого января нового две тысячи восемнадцатого года праздновали день Рождения Шилова. Тот день выпал на воскресение последней праздничной недели - все вернулись в "Нортенфорт" на работу и учебу; с окончания каникул успело уже пройти несколько рабочих дней.

Первым, что Ваня увидел в тот день, было бескрайнее синее небо, нависавшее над замком и всем, что было вокруг. Сквозь мощные широкие окна гостиной он видел всевозможные переливы в нем - от нежно-голубого до темно-синего, как ржавчиной пораженного желто-оранжевым закатом плоскогорья Шотландии. По такому пейзажу, который он видел: замерзшему глубоким колючим льдом озеру и горам, поросшим древним хвойным лесом, уместившимся на них неизвестно как, нельзя было определить, поздний ли сейчас вечер или же раннее утро. На факультете пусть и не было принято открывать настежь окна, но Ваня мерз: ему пришлось надеть несколько штанов и кофт чтобы хоть как-то удерживать тепло.

Понемногу светлело. Синие оттенки становились все более серыми, как и подобает в зиму. Серо-черные застывшие на зиму деревья вдоль дороги в замок становились более живыми и совсем не страшными, как бывало по ночам: сквозь кроны проступала все больше лысина. Вдоль берега, там, где была построена новая гостиная "Нижнего Кампуса", колючие кусты, словно баррикады с железной проволокой, захватили всю ту небольшую отмель, на которую выходили некоторые окна. Очень медленно просыпался серый зимний мир.

"Достала уже эта зима," - подумал Ваня и, поднявшись из-за стола в общей гостиной, направился к главному залу пройтись.

С того момента как они с Кудлингами вернулись из дома в Вологде, прошло в районе недели. Где-то около полугода Иван чувствовал себя абсолютно хорошо: никаких значимых потрясений не произошло за то время для него. В «Нортенфорте» он чувствовал себя как никогда спокойно и не уставал этому радоваться: период турбулентности в его жизни, казалось, закончился, и больше ничего не должно было предвещать каких-либо опасностей. В ту пору ему все казалось чистым и прозрачным, не таящим под собой никакой подоплеки: никто в школе не держал камня за пазухой. Мир и спокойствие преобладали среди всех тех чувств, что ребенок испытывал здесь; разве что Розье, по его мнению, "трепали нервы".

Выбравшись из темного коридора, тускло освещаемого лампами на потолке, похожими на бункерные, Ваня добрался до высоченной серо-белой ажурной лестницы, своими маршами уходящей достаточно высоко до широкой лестничной клетки. К ней он, несмотря на слабое сердце, уже привык, и приноровился безопасно и без усталости подниматься по ней. Плотную тень лестничной клетки разбавлял то ли лунный, то ли неумелый солнечный сине-голубой свет; мощные стены, на которых просвечивала шершавая кладка, казалось, блестели на нем. Там не горело ни одного плафона, которые в замке в огромных количествах зажигали в вечернее время и сразу после побудки.

Иван, на минуту заглядевшись, миновал зал с лестницей и попал наконец в большой зал. В парадной замка, под одним из нефов, были штабелями сложены обрубки рождественской ели. То там, то здесь валялись тонкие нежные ее иголки; местами попадались куски массивной коры, которую разбирали на сувениры. Тусклый сероватый свет раннего зимнего утра попадал через окошки в коньке крыши в сам зал и местами отражался на факультетские столы. Иван загляделся на кафедру учителей, похожую на алтарь.

"Какая же елка тут была!" - подумал он. Ту рождественскую красавицу-ель принесли в тот зал около двадцатого декабря прежнего года. Ване вспомнилось, как бородатый великан-лесничий, срубив ее, притащил ее в главный зал; тогда она, еще не наряженная, вовсю благоухала хвоей. Наряжали ее тоже все миром: Шилов накануне заказал великое множество игрушек-украшений и, принеся их с другими учителями в зал, расставил по столам. Вокруг небывало пышного дерева, около двухэтажного дома в высоту, расставили лестницы; и ученики, и учителя наряжали ее сообща - всем миром.

"Как же ярко ее зажгли!" - подумал Иван. Перед его глазищами и по сей день стояло это дерево, все в блестящих шариках и сверкающих гирляндах. От него здорово благоухало; и этот запах доносился до самой гостиной "Нижнего". Все в замке гордились этой елью; но в день, когда возобновилась учеба, игрушки сняли и отправили в какой-то подвал, а саму ель, про прошествии еще одного дня, сиротливо стоящую и вдруг помрачневшую, стали разрубать целой армией подсобных рабочих-карликов, трудящихся не покладая рук с ночи до утра, невидимо для человеческих глаз.

Зал, пусть и новодельный, но выполненный точь-в-точь в соответствии со своим предшественником, так и веял английской неоготикой. Мощные стены громоздились под множеством нефов, похожих на гигантские ковчеги. Ажурная крыша, местами скрытая за аркадой аркбутанов, казалось, олицетворяла собой небо. Это помещение было воистину огромным, но нисколько не пугало своей массивностью. Оно в это раннее утро, как и ночью, не освещалось никак, хотя и не запиралось, и от того было чем-то похоже на пустой цех.

Иван, как он это обычно и делал, бродил по нему кругами, смотря наверх завороженно, как на звездное небо; он не переставал рассматривать все, что там было. Ему казалось, что где-то наверху, в небесах, зажигается утренний свет, поборовший темноту, и что ночные тучи, берущиеся под вечер непонятно откуда, уплывают как огромные темные корабли куда подальше. Ногами он иногда ширкал по столь же массивному, уложенном серыми мраморными плитами полу, но, не пугаясь гулких звуков своих шагов, не переставал смотреть наверх. И в обычной жизни он часто смотрел, не отрываясь, на небо; так, будто что-то, казалось, какая-то звезда, светящая ему всю жизнь, подмигивала ему оттуда.

Часто Иван, особенно оказавшись здесь, в "Нортенфорте", пристальнее засматривался на то, что происходит вокруг. Это были не только вещи и сама архитектура замка: его внимание часто привлекало и небо. Он постоянно замечал как разнородными рядами, чем-то похоже на огромную флотилию, движутся облака и как они, то белые, то серые, контрастируют с озоново-голубым небом, которое в горах очень чистое и воздух которого можно есть ложкой. Ваня мог перед сном засматриваться в узкое окно на то, как в нем проплывают ночные тучи и как они съедают звезды: за это он на них, будто маленький, часто обижался.

Во многие дни он, то один, то с Амициусом, часто гулял; особенно любил бывать на опушке леса, той дорогой, которой они ходили в горы осенью. Сами плоскогорья, то тут то там окружавшие замок, он часто сравнивал с поверхностью Марса и на некоторых уроках все время только и смотрел на них.

Природа наполнилась для него еще и огромным количеством цветов: все вокруг будто жило своей жизнью. Ваня, учась в этой школе, застал и бабье лето, полное зелени и цветов, и золотую осень с ее желтыми от травы горами и золотистым лесом, и ее увядание и, как казалось, кому природы на время декабря. Чем-то волшебным ему стал казаться выпавший первый снег и то, как он, однажды, точно также проснувшись утром, заметил, что все вдруг стало бело: и деревья, точно покрытые серебряной фольгой, сверкали, и озеро, на котором из подо льда несколько смешно шуршали волны, и трава, выглядывавшая своими засохшими цветками весны из-под наста.

В это время он был счастлив и спокоен как никогда ранее; но еще не осознавал свое счастье, будучи несколько беззаботен, естественно, в соответствии со своим возрастом. Его не могла постигнуть в то время никакая тревога: все будто благоволило ему и помогало. А страшное прошлое, в то же время, казалось кошмарным сном, который следовало бы немедленно забыть, хотя эти события и вросли в подкорку, совершенно незаметно для него самого. Здесь, в "Нортенфорте", также казавшимся как никогда новым, было и теплее, и светлее. Все, казалось, жили сегодняшним днем: и учителя, и дети.

Жил одним днем и Ваня. Он не тревожился ни за что и, как казалось, был защищен от окружающего мира. Его тогдашняя жизнь казалась ему попросту какой-то бессюжетной, но доброй сказкой, имеющей начало, но в которой в то же время казался невозможным конец. Счастливые дни и счастливые люди окружали его.

Часть 8 Глава 2

Он еще сидел в той большой зале, вокруг которой крутилась вся школьная жизнь.

Постепенно светлело; и тьма ночи раннего января, колюче холодного времени, все уползало. Вдалеке, за углом одного из крыльев замка, походящего на бастион, вился черновато-серый дымок от котельной: карлики-кочегары, получив подкрепление, решили как следует поднажать и протопить наконец замок, пусть и истребив несметную гору угля.

Ване все думалось о Дне Рождения Шилова. Часто он вспоминал разговоры с тем по поводу того, что подарить и как будут праздновать.

-Что тебе подарить? - спрашивал Иван Эдмунда накануне отъезда на зимние каникулы, еще перед самым Рождеством старого года.

Тогда они вдвоем болтали вечером, после ужина, возле той самой яркой, щедро украшенной всякой всячиной елкой. На ней зажглось великое множество гирлянд: и это зрелище было похоже на какой-то грандиозный бал светлячков. Все вокруг еще ходили и вешали на дерево игрушки; а ближе к его середине по всем краям висели вымпелы двух кампусов.

-Да ничего, - улыбнувшись, произнес тогда Эдмунд, - у меня, наверное, все есть.

Шилов, как показалось Ване, сказал это искренне и добродушно, так, будто и впрямь ничего не хотел. Этим словам он заставил поверить ребенка немедленно; и тот, мучаясь уже давно в поисках подарка, оставил это дело. Однако, он до сих пор беспокоился что так ничего и не приготовил: вера в то, что Эдмунд искренне просил его ничего ему не дарить, хотя сам никогда не скупился на подарки и умел преподносить их с превосходным удовольствием и умением, в Иване пошатнулась. Вспоминалось, как Эд с огромным удовольствием и нежностью преподнес ему на его же День Рождения огромный махровый халат. Ваня всегда, и по сей день носил его с удовольствием; и с особой радостью после душа и тогда, когда холодно, как в огромное одеяло закутывался в него.

"Это ведь особый шик и блеск," - подумал Ваня, вспомнив про свой халат. И он, и особенно Шилов был им очень доволен и не могли переставать ему радоваться. Такого же по значимости подарка Иван придумать так и не смог и только потому сдался и доверился словам Эдмунда.

В стороне гостиной "Нижнего" вновь послышались шаги. Это раньше всех пробудился Вецион Протус: вставать на рассвете для него уже вошло в привычку, и спать до обеда, как тот же Шилов, он уже не мог: это позволяло ему ни свет ни заря топать, кряхтеть, шабаркать чем-то и громыхать, заставляя в будни весь факультет вставать с утра пораньше. Учитель «Зельев» гулкими ширкающими шагами добрался сначала до перемычки с парадной, где также, по-видимому, осмотрел елку, а потом направился в главную залу и увидел там Ивана, сидящего в районе середины стола своего факультета.

-Иван, позвольте спросить, что вы тут делаете? - спросил он, также прошедшись из угла в угол.

-Не спится, сэр, - объяснил Ваня, отвлекшись от своих размышлений на старика, а потом, сказав будто отмахнувшись, вновь вгляделся в окна крыши на небо.

-Не спится? Знаете, я с возрастом тоже сплю все меньше и меньше. Теперь не могу уже подниматься поздно как в молодости.

"Спросить, не спросить?" - с секунду думал Иван, вспомнив про давний разговор с Шиловым по поводу подарка. В итоге он, не размышляя слишком долго, произнес, обратившись к старому профессору, прохаживающемуся мимо учительской кафедры:

-Господин Протус, у меня есть вопрос.

-Что же? Я слушаю, - произнес Вецион, оглянувшись на Ваню.

"Прямолинейно слишком," - подумал тот и решил нарочно растянуть свою формулировку, сказав:

-Знаете, тут такой случай был...до Рождества еще..., - произнес Иван, но, поняв, что ничего не выходит, сказал прямолинейно, - короче, Эдмунд просил меня ничего не дарить на свой День Рождения. Как Вы думаете, с чем это может быть связано?

Протус подошел поближе и, поднимая очки, проанализировал вопрос. Опустив их на горбатый нос, он сказал:

-Знаете, Иван, тут история такая... Вообще, директор Бамбус тоже просил нас ничего ему не дарить. Почему? Потому что ему просто надоели все эти наши подарки и подношения - он понимал, наверное, чем они зачастую обуславливаются. Часто же подарок начальству имеет значение задабривания, а то и вообще взятки...

Откашлявшись, старик продолжил:

-Ну и потом, поначалу он хотел, чтобы мы ему подарили что-нибудь кроме книг, носки шерстяные, например. Это потому, что книги, которые ему присылали по праздникам постоянно, надоели ему хуже горькой редьки. Он же человек был в первую очередь, а не только золотой мозг!.. Господин Шилов... вернее, Ваш отец, наверное, думает в том же ключе, мол, все равно все эти подарки - как взятки. Да и со мной та же история - я ничего не дарю, и мне ничего не дарят.

-Знаете, я все медлил ему что-то подарить, - добавил Ваня, - все думал-думал, да так ничего и не добился; и я спросил его что ему подарить как раз из-за этого. Он сказал, что ничего; ну и я сдался.

-Переживаете по этому поводу?

-Немного.

-Знаете, - произнес под конец Вецион, - вот сказал он ничего не дарить - вот и не дарите: не надо тогда его обижать. В таком случае эта вся дискуссия с ним, в принципе, бесплодна. Я вот уже лет так пятьдесят-шестьдесят прошу ничего мне не дарить; и не удивляйтесь - люди тогда уже много тысяч лет как на задних ногах ходили! А что он скажет - пусть будет его проблема.

Больше Ваня решил не возвращаться к этому вопросу. То, что сказал Протус, он в некоторой мере пропустил через себя: в самом деле, старика, которому уже давно перевалило за сто лет, можно было понят, хотя бы если брать в то, как к нему относятся окружающие и каким почетом, пусть иногда и напыщенным, его окружили. Старик уже давно был избалован всем, чем только можно, но ничем из того не пользовался, соблюдая такой аскетизм будто специально. Протус, ко всеобщему удивлению, все время носил один и тот же пиджак, который у него, по словам Шилова, был уже десять лет. Новый Вецион заводить не хотел не смотря ни на что - и Эдмунд на время всяческих приемов отдавал ему один из своих.

"У Эда ведь когда-то будет то же самое," - подумал Ваня, и Шилов ему почему-то представился в том же глубоко старческом возрасте. Его, в воображении Вани, так же как и Протуса уважительно называли "Хрычом" - таким стариком, которого всегда прислушивались и который во всех ситуациях задавал тон.

Стало постепенно светлеть. Небо становилось все более светлым, но не озоновым, а серо-голубым, таким, будто вот-вот должен был начаться снегопад. За окном долина на краю берега становилась серо-белой; и черные деревья на ней резко бросались своими лысыми кронам в глазах. Сонный настрой, казалось, оставался буквально у всего. Ваня посмотрел на телефон - времени было около восьми утра, и примерно через полчаса должны были подать завтрак. Было заметно, что на главной лестнице включился свет и послышались тихие шаги: какие-то ученики пошли на завтрак.

"Постепенно светлеет," - подумал Ваня и отсел подальше ото всех, кто заходил в зал.

Часть 8 Глава 3

Через полчаса, позже, чем обычно, подали завтрак. Кудлинг пришел к нему уже позже, так что Ваня, пока ел, ждал его.

-О, привет, - произнес Иван, встретив друга во время еды.

Тот, поправляя на ходу одежду и приглаживая волосы, сказал:

-Доброе утро. Ты сегодня ушел раньше всех.

-Тут как-то более тепло было, - объяснил Ваня, - да и я с Протусом успел поболтать. Говорили по поводу подарков Эду.

-Ну, и что он сказал? - поинтересовался Амициус, - обычно он какой-то не особо разговорчивый.

Мысленно проанализировав беседу с учителем, Ваня ответил:

-Говорит, что Эд тоже сказал ему ничего не дарить.

-И почему, интересно?

-Потому что у него типа все есть. И у него, и у Протуса.

Посмотрев на друга, произнесшего это все так, будто оправдываясь, Кудлинг почесал в затылке и задумчиво посмотрел в упор на него.

-Я-то что? - будто предчувствовав то, что Амициус будет учить его жизни, оправдывался Ваня, - я-то тут причем? Сказал он ничего не дарить - вот и не дарю.

На секунду подняв глаза так, будто желая сказать: "И что, разве тебя совесть не мучила?", Амициус ответил:

-Ну... А мне сказал, чтобы дарил на свое усмотрение. Вот я и дарю - он бал тут захотел устроить; а ты сам видел - я всех уже неделю вальсу учу. С тобой четыре раза репетировали.

Ваня вспомнил, как Шилов, еще перед Рождеством, также около той наядной елки в главной зале, сказал ему:

-Знаешь, тут от Амициуса предложение поступило интересное.

-По поводу твоего Дня Рождения? - спросил Ваня, - а да, знаю: он мастер чего-нибудь выдумывать.

-Он предлагает устроить бал, - сказал ему Эдмунд, - ну и я сказал ему, kinda, почему бы и нет?

Тогда вокруг особенно ярко и тепло горели огоньки гирлянд. Люстры тогда освещали зал по-прежнему холодноватым синим цветом, а огни светильников на ели и свеч так ослепительно светили, что казалось, будто это разжигают от множества искр огромный зеленый костер. Ель стояла под всей той иллюминацией точно как в лесу во время осеннего заката.

-Just... почему бы и нет? - улыбнувшись, добавил тогда Шилов, - представь себе - красочно так, нарядно, огоньки говорят... Красиво, in short.

Ване сейчас, так же как и тогда, в самом конце старого года, представилась эта яркая праздничная картина. Несколько пар, в том числе и он и Гренни, как бабушка Елена просила себя называть, описывали завихренные квадраты по какому-нибудь залу, а в стороне, в каком-то углу, играет или грампластинка, или кассетный проигрыватель, а то и вообще Астория на рояле, который приволокли заранее. Вспомнив так же то, как Амициус, со всей своей еще тогдашней детской простодушностью, в конце августа учил танцевать вальс; и в связке с тем воспоминанием этот праздник должен был казаться особенно красивым и запоминающимся.

-Что, будем еще репетировать? - вновь спросил его Амициус.

-Да все уже умею, - ответил ему Иван, - лучше другими займись.

Когда тот допил кофе, друг его спросил:

-А можно тебя спросить? А кого ты себе в пару взял?

-Бабушку, - почему-то улыбнувшись, ответил ему Ваня, - мы тоже ночами репетируем, пока ты не видишь.

-Почему нет? - также улыбнувшись и пожав плечами, ответил ему друг.

А тем временем все светлело и светлело. Облака, хоть как-то выделяясь на фоне серого зимнего неба, проплывали над замком. В его крыле, которое Ваня видел боковым зрением, в одном из окон учительских кабинетов горел огонек. Этот яркий желтый свет, походящий на исходящий от свечи, а не от электрической лампочки, постоянно мерцал как на фитиле; это придавало еще больше брутальности крылу-бастиону замка, представляющемуся под новодельную неоготику. "Это Эд, наверное, готовит," - подумал Ваня и решил зайти туда, в сторону кабинетов, которые в выходные ученики как правило обходили стороной.

-Пойду помогу Эдмунду, - объяснил он другу.

Он, поднявшись, дальней дорогой, через резервную лестницу в другом крыле, пошел в кабинеты по коридорам, очерченных прямыми кирпичными стенами и массивными окнами в них, похожих на сводчатые бойницы крепости. Через них виднелся внутренний дворик замка, в котором рядками стояли лысые деревья и хурмовое дерево, на котором, прямо как игрушки на новогодней ели, висели горящие ярко-оранжевым плоды.

Свет огонька исхходил из кабинета «Зельев». В нем, на месте котлов, где обычно ученики под началом Протуса варили зелья, стояло несколько сдвинутых парт; а в нескольких оставшихся котлах еще кипела вода. В этой комнате собрались большинство гостей, которых Шилов, обычно не любивший справлять праздники в большой компании, пригласил к себе. Тихонько отваря скрипучую дверь и проникнув внутрь, Ваня увидел в кабинете, помимо закатавшего рукава Эдмунда, что-то режущего, еще и приехавших из Менора Серпента и Асторию Кудлингов, бабушку Елену, Розье и еще нескольких девушек, виидимо, приглашенных на роль партнерш по вальсу.

-Здравствуйте... Здравствуйте, - здоровался Ваня с Серпентом и Андерсом Йонасом, проходя мимо стола. Увидев Асторию, он шутливо сделал перед ней реверанс, сказав к ее легкому смеху:

-Здравствуйте, мэм.

Бабушку Ваня, как казалось, тогда смог пристально рассмотреть впервые в жизни. Это была, к его удивлению, не совсем старушка а-ля королева Елизавета Вторая, а маленькая бабушка, с немалым возрастом успевшая скрючиться и, как и он сам, помещающаяся Шилову, кажущимся в сравнении великаном, подмышку. Когда она, увидев своего названного внука, поправила каре, Иван заметил ее белую блузку, сшитую точь-в-точь по лекалам Шиловской рубашки, и черную юбку до лодыжек.

-Здравствуйте, мэм, - произнес он, взяв и поцеловав морщинистую, всю в пятнах и волосах бабушкину руку.

-Привет, Ваня, - улыбнувшись, ответила она по-русски и другой рукой в то же время потрепала внука по голове.

-Помните.., - начал было Иван, но бабушка, усмехнувшись, его перебила, вставив:

-Кхм... Гренни.

-Да, - оправился Ваня, - помнишь, сегодня все в силе?

-Конечно, да. Сегодня еще как-нибудь порепетируем.

Иван, только и радующийся тому, подошел к Шилову и, обняв его, произнес:

-Привет, Эд. С Днем Рождения тебя.

-Спасибо, - умильно улыбнувшись, ответил ему Эдмунд, нежно прижав его к себе и похлопав по спине сзади.

Казалось, что Шилов специально не попросил от Вани подарка, а радовался только самому того случаю, что он поздравляет его с Днем Рождения. Тот долго не отпускал ребенка, а все держал, крепко обхватив своими тонкими руками с непомерно большими кистями и вжимал в себя, в свое костлявое тело, как только можно сильнее, чуть не задушив; Эдмунд обнимал Ваню с огромной любовью, как самый желанный подарок, посланный судьбой, как самое драгоценное сокровище, так и не желая наконец отпустить. Ребенок схватился за его спиной рука в руку и также стал обнимать, упершись в костлявую грудь, но казавшуюся очень теплой.

-Что, ты с нами? - спросил его Эд, когда наконец отпустил.

-Ну типа, - отозвался Ваня, улыбнувшись, - а ты и не позвал.

-Так у вас же завтра учеба, - усмехнувшись, ответил Шилов, - вроде как, ты имеешь право поспать - вот я и не стал тебя будить.

-Как же мне не помочь тебе? - отозвался Ваня.

Поковырявшись некоторое время в шкафу, Шилов достал оттуда миксер и вручил его ребенку.

Часть 8 Глава 4

-Ну. раз пришел, будешь делать имбирные пряники, - вручив Ване миксер, произнес Шилов, - я же знаю, как ты их любишь - вот и научу тебя их делать.

Поставив его через стол от себя, он подошел к нему, поставив рядом муку, сливочное масло на тарелке, отсыпанный в кулек из выдранного из классного журнала листа сахар и немного меда.

-Короче, - стал объяснять Эдмунд, - замешиваешь масло, яйцо, сахар и мед. Запоминай - сто, одно, семьдесят, тридцать.

Ваня заработал мерным стаканами. В одну небольшую кастрюлю он сваливал, точно как Шилов, в кучу ингредиенты, бубня про себя:

-Сто, одно...

-Так, да, - отвлекшись от гуся на секунду, произнес в его поддержку Шилов, - потом - семьдесят грамм сахара и тридцать миллилитров меда - это две столовых ложки.

Повозившись с сахаром и ложками меда, Ваня сказал:

-Так, с этим есть.

-Ну, тогда давай мы сейчас сделаем вот так.

Шилов поставил через стол другую кастрюлю и, подойдя к Ване вновь, дал ему муки в пакете, соды в банке и, вернувшись на секунду к шкафу, в пробирках, в которых хранятся зелья, имбирь, корицу, кардамон и мускатный орех.

-Запоминай, - сказал он, - муку - всю которую есть, дальше, соответственно тому, как я сказал: одну, две, одну, одну.

-Так, одну... две... одну, одну, - произнес Ваня, просеивая все в отдельную кастрюлю, добавив муку, и закончив прямо на глазах у Шилова.

-Все правильно, моледец, - похвалив ребенка, сказал тот, и, вручив ему огромный венчик от миксера, добавил, - а теперь - твое любимое: все перемешиваешь до однородности; я пока разогреваю еще котел - будем делать как лепешки в тандыре.

Уже гораздо позже Вани подошел Амициус. Он пришел с Протусом - старик-профессор несказанно удивился, увидев, что происходит в его кабинете.

-Ну и что вы тут, кухню устроили? - спросил тот.

-Вроде того, - усмехнувшись, ответил Шилов.

Заметив Амициуса, он добавил:

-Ты проходит пока - сейчас тоже будешь делать пряники. У Ивана пока спросишь, что тебе делать, а я тебе все тут пока выдам.

Вручив Кудлингу-младшему те же ингредиенты, а к ним еще и муку и также две кастрюли, Шилов продолжил заниматься гусем. Он, лихо работая ножом и четко, с хирургической точностью ломая кости, оторвал птице бедра, крылья и шею.

-Хотите, фокус покажу? - спросил он у всех, подняв шею так, чтобы все видели.

Все, кто оглянулись на Эдмунда, впоследствии увидели, как он лихим рывком сорвал с нее кожу.

-Понюхайте как пахнет, - попросил он всех, кто в то время был на импровизированной кухне.

Ваня притронулся к гусю одним из первых. Он услышал то, как душисто и свежо пахло свежее мясо птицы - тогда хотелось съесть тушку, как рассказал Эдмунд до этого, умного, но грозного, вредного и страшного зверя, прямо сырой. Жирная кожа делала останки этого деревенского монстра особенно душистыми.

-Ну, надо начать его мариновать, - произнес Шилов как только обошел всех в зале. - Астория и Серпент, предлагаю этим заняться вам.

Доверив Астории и Серпенту готовить разделанного гуся к отправке во все больше раскаляющуюся печь, растопленную еще утром и в тот момент особенно ярко светившую в углу, Шилов сказал Ване, который к тому времени уже успел сформировать пряники и сложить их на железный лист, служащий противнем:

-Слушай, тут одну вещь с тобой обсудить хотелось бы.

-Прямо сейчас? - отозвался Ваня.

-Лучше было бы, если бы мы это обсудили прямо сейчас. Пошли.

Оставив всех в кабинете заниматься готовкой под началом Протуса, Шилов повел Ваню к своему кабинету, расположенному этажом ниже. Там было гораздо светлее и просторнее нежели чем у старика-профессора; пусть мрачное небо снаружи было таким же серо-белым, свет от лампочек удивительно тепло охватывал белые стены под относительно высокими потолками.

-Скажи же, тут лучше? - задал Шилов риторический вопрос, - а там, у Протуса - вообще ужасно; и свет дают туда через раз, и печку эту почти всегда топят сырыми дровами.

"Темно сегодня - вот и свет отрубили в половине замка", - подумал Ваня.

вспомнив. что на крыше, на скатах. которые нельзя увидеть с земли и из окон, по рассказам Шилова, стоят солнечные батареи, и что есть накопители энергии, стоящие где-нибудь в одном из сараев.

-Так что сегодня мы, так сказать, на "пауэрбанке". - прокомментировал ситуацию Шилов, - вот и экономят свет. Кто знает, сколько продлится эта пасмурная кома - день, неделю, а то и вообще месяц?

Эдмунд присел за свой стол и, достав из кармана связку ключей, открыл ящик в своем столе. Некоторое время он разбирал в нем бумаги, а потом, вынув некоторые из них, что были в файле, будто распечатанные заранее. "Нетипично это для тебя," - подумал Ваня, - "Обычно у тебя все в ноутбуке".

-Можешь садиться, - произнес Шилов, пододвинув специально для Вани стул.

Тот присел и всмотрелся в распечатанные листы. Ничего в них он разобрать не смог, как, казалось. и сам Эдмунд; там было что-то напечатанное мелким шрифтом на русском.

-Язык сломал пока читал, - произнес наконец Шилов, - in short, пришли наши анализы. Это кардиолог.

На рождественских каникулах Шилов обследовал Ваню в поликлинике

Министерства обороны России, поверив словам генерала Гронского о хорошем обслуживании там. Особое внимание Эдмунд уделил обследованию обстановки в сердце ребенка; последние обследования на нем проводились только через знакомого кардиолога в больнице, где работал старый знакомый Шилова психиатр Пфайзер.

Тогда, в промежутках между теми процедурами. Шилов успел сводить Ваню на зубы, поскольку почти не уделял внимания в момент появления ребенка в его доме. Некоторые зубысбоку необходимо было запломбировать, и Эдмунд настоял перед Ваней на том, чтобы поставить именно золотые коронки.

Позднее Ваня, неоднократно опуская нижнюю губу, как диковинку рассматривал свои необычные пломбы и, поворачивая особым образом голову, всматривался в то, как золото сверкает на свету. "Почему именно золотые?" - думал он по сей день, - "К чему это цыганское барокко?" - так как-то раз спросил, заметив такой несовременный метод лечения, Амициус, которому Ваня похвалился обновкой; тогда сам Иван предположил, - "Эдмунд тебя таким образом метит".

"Интересная штука," - подумал Ваня и тогда, когда Шилов еще раз вглянулся в результаты его обследований. Именно тогда, когда Иван в очередной раз щупал пальцем, как он однажды узнал, эту "неэффективную роскошь", Эдмунд, заметив это, улыбнулся и произнес:

-Да вижу я, вижу; не суй лучше пальцы в рот. У меня у самого на задней челюсти есть такие пломбы.

Он открыл рот пошире и показал Ване несколько блекло сверкающих желтым позолоченных коренных зубов.

Вздохнув тяжело после этого, Эдмунд достал из глубины кипы несколько снимков, сделанных на УЗИ сердца, и сказал, дав их посмотреть Ване:

-Все-таки ты, наверное. понял, что мне тебя жалко. Все-таки, сердце - это какая-то стариковская болячка; и я тебя учил жить так, чтобы ты это учитывал. Ты сам знаешь: сейчас тебе лучше, но выправилось все далеко не сразу.

Ваня, оглядев непонятные для него черно-белые снимки, вспомнил то, как часто у него раньше, особенно в апреле-мае кололо в сердце, и то, как Эдмунд тогда, приводя его в себя, обнимал и успокаивал его. Вспомнилось и то, как тяжело было раньше подниматься по лестницам, и как главная лестница "Нортенфорта" казалась высоченной горой, и как перед ней всего сжимало в первые дни.

-Что там изображено? - спросил Ваня, показав на странные фотографии.

-Это твое сердце, - объяснил Эдмунд, и, показывая пальцем, продолжил, - в нем два предсердия и два желудочка; они и качают кровь. Все четыре у тебя на месте - значит, сердечной недостаточности у тебя нет; это радует.

-А что с ним происходит? - спросил Ваня.

-Помнишь, что ты жаловался на то, что kinda "сердце жует кровь"? - объяснял Шилов, - а тут у тебя клапаны в сердце какие-то покореженные.

-Диагноз конкретный есть? - перебил Ваня.

-Диагноза тут нет, - сказал Эдмунд, - но хотя бы могу предположить, что хотя бы в том же, скажем, августе, все было гораздо хуже. Я уж не говорю про то, что было в апреле.

Шилову вспомнилось то, как он впервые заметил проблемы с сердцем у Вани. В одну из апрельских ночей Эдмунду показалось, что ребенок бьется в припадке. Он тогда бросился реанимировать того. "Как же ты тогда бился," - с ужасом, сопоставимым с тем, что испытал тогда, подумал Шилов, на секунду поглядев на Ваню.

-Ты, походу, дрожишь, - заметил Иван.

-Походу, - ответил Шилов, - просто вспомнил, как ты ночью весной задыхался. Тогда мне и показалось ,что что-то идет не так.

-Интересно, а из-за чего у меня это все развилось?

-Тут не только в убийстве дело - у тебя и до этого организм был сильно ослаблен; а тогда просто сорвало рубильник.

Внезапно Шилов, улыбнувшись так, будто за окном вдруг резко стало светло, сказал:

-Но, надо сказать, тебе сейчас лучше. Все исследования об этом говорят.

-И предположений нет, что со мной? - спросил Ваня.

-И предположений тоже нет; да и вообще, какая разница, что там? Тебе сейчас лучше, и это самое главное.

Шилов взглянул в окно на снежную поляну, изобилующими чуть видными холмами, не настолько сильно, как из окна кабинета Протуса. Эдмунд вспомнил, как еще в первых числах сентября на ней все цвело и зеленело, как свежо было на ней, как своей огромной теню укрывал ее лес. Всю ту красоту в том году, несмотря на долгую и мучительную для природы осень, занесло совершенно внезапно толстым снеговым одеялом.

-Видишь вон ту поляну? - показав в окно, наконец произнес Шилов, - все на ней долго увядало и очень быстро занесло. Все очень скоро расцветет, пусть и пострадает: точно так же расцветешь и ты, пусть и придется потерпеть.

В его голосе Ваня заметил едва замметно звучащую тревожную нотку. Он забеспокоился: когда предстояло что-то крайне ответственное, страшное или судьбоносное, Шилов всегда говорил загадками и метафорами.

-Не буду я ходить вокруг да около, а сразу скажу одну неприятную вещь; но только одну, и касаться тебя она будет очень отдаленно, - с такми тоном, будто что-то скрывая, произнес Эдмунд.

Положив локоть на стол и посмотрев в дальний верхний угол комнаты, он, поначалу сбиваясь, заговорил:

-Вокруг "Ротфронта" наши завистники ведут какие-то подковерные игры; быть может, даже копают под нас. Это сказала наша агентурная разведка. Помнишь же про "Ротфронт"?

-Конечно помню, - отозвался Ваня.

-Так вот, меня, как ты помнишь, как бы я не настаивал, в отставку еще не отправили, так что, может, рыщутся и за мной. Но, надо сказать, отвертеться совсем не будет проблемы; тебя это коснется только в том плане, что скажешь про нас, что ничего не слышал и не видел.

-Типа дело на нас клепают?

-Да кто их знает! Да никакой погоды нам с тобой это не сделает; разве что в какие-то моменты может быть страшно. Что я тебе это говорю? Просто чтобы ты это знал и как-то свыкся с этой мыслью.

Посмотрев в поле еще раз, Шилов произнес:

-Но все закончится, и будет на нашей улице праздник; будет совсем другая жизнь. и все твое прошлое ты будешь вспоминать как страшный сон, не более того. Думаю, все должно быть как-то так.

-А "Ротфронт" сейчас сильно нужен? - поинтересовался Ваня.

-Абсолютно нет, - улыбнувшись, ответил Шилов, - да и сам формат таких подковерных игр устарел; да и никакие они не подковерные ритмы, а так - клуб пенсионеров по интересам. Я в свое время получил там нужные связи, ну и в Ирак ради спортивного интереса поумничать сгонял. Так что мне, максимум что, впаяют штрафчик за незаконное ношение формы, только и всего.

Несколько секунд Шилов молчал, так, будто собирался с мыслями. Он сказал, точно отрывая слова от потолка:

-Но потом, как говорится, будет "мир, дружба, жвачка", проще говоря. Сам видишь - и тебе гораздо лучше; может, этот синдром к конце первого курса полностью купируется; только, может, какими-то отголосками будет отдаваться. Ладно, пойдем потихоньку; пряники пора вынимать - час уже прошел.

Внезапно нежно и аккуратно заключив Ваню в свои объятья на ходу, Эдмунд произнес почти что ему на ухо:

-Да, временами будет сложно; но я в тебя верю. Тем более, что у тебя уже есть какой-то опыт, на который можно опереться, и есть я.

Будто учуяв запах гуся, жарившегося этажом ниже, Шилов повел Ваню за собой, так держа, будто и не желал отпускать вовсе.

Часть 8 Глава 5

-Давай! Быстрее! - торопил Кудлинг Ваню уже ближе к вечеру, - раньше придем - быстрее всю технику настроим.

Праздничный ужин в честь дня рождения Шилова должен был начаться в районе половины шестого. После него следовали и танцы, к которым гости готовились достаточно долго под чутким руководством Кудлинга, причем сразу после приезда. Иван заметил, что тот очень переживал за успех такой части праздника - и, не желая оплошать перед другом, также усердно готовился.

Сверившись с часами в очередной раз, он понял, что времени еще достаточно и что он еще должен успеть одеться и собраться. Поэтому он бегом, как и Кудлинг, забрался в свой шкаф и, как и тот, очень осторожно, боясь испачкать, достал оттуда парадный костюм, который, тонкий и сшитый из дорогой ткани, сложенный по стрелкам и педантично выглаженный карликами замка висел на взятой у Шилова вешалке.

Ваня на этот вечер решил нарядиться со вкусом, изрядно изощрившись и не пожалев себя. Шилов завел ему этот костюм, состоящий из пиджака, брюк и рубашки, относительно недавно, в связи с каким-то мероприятием, на котором им обоим требовался парадно-выходной вид. Надевая все то на себя, аккуратно и потому медленно застегивая рубашку, он достал из ящика галстук, который ему как-то раз забавы ради одолжил Шилов, да так и не потребовал обратно.

Под конец он, причесавшись, оглядывал себя в зеркале в пиджаке, с невероятно деловым видом, пусти и неумело, завязывал этот галстук, и выходило у него нечто похожее на удавку на шее. Сзади него в то же время одевался и Амициус: застегнув рубашку, надев свой пиджак и шорты с длинными носками, он более органично должен был влиться в обстановку, которую предстояло увидеть детям: не как ребенок, надевший папин костюм, как ему тогда со стороны казался Ваня.

-Ты бы сейчас видел какой ты смешной, - произнес Кудлинг, оглянувшись назад, к их шкафу, и увидев друга в таком виде.

-Уж не мотался по светским мероприятиям в свое время; извини, - усмехнувшись, ответил Ваня.

-Погоди, дай я тебе все поправлю. - сказал Амициус, отставив шутки, - кто тебя только научил так завязывать галстук? Пригнись, что ли.

Иван послушно нагнул шею, болтнув при этом пиджаком. Его друг своими ловкими пальцами при этом мигом распутал эту темно-синюю удавку и. затянув ее вновь поаккуратнее, снова завязал на той же шее.

-Теперь, думаю, лучше, - улыбнувшись, ответил тот.

Когда оба уже оделись и причесались, Амициус, пододвинув Ване стул, сказал:

-Доставай тогда магнитолу. Я встану снизу и принимать буду.

Кассетный магнитофон, на котором и должны были воспроизводить вальс, Ваня и Амициус нашли в Москве, будучи там проездом, возвращаясь с рождественских каникул. Он стоял в кладовке на квартире у Шилова и был завален пылью, будто его достаточно долго не включали, и был в целом черный, несколько громоздкий и в наружных вставках серебристый, выглядевший зловеще. Также рядом с ним. в пластиковом пакете, были связаны мертвым грузом кассеты, которых у Шилова накопилось в огромных количествах. Кудлинг тогда, когда было время, разбирал их и, спустя несколько дней такой ревизии, подобрал там подходящую музыку. Дальше этот ящик с одобрения Шилова притащили в Англию, в "Нортенфорт".

-Держи, - скомандовал сверху Ваня, который, схватив одной рукой за ручку, а другой под гулкое массивное днище, сняв обувь, подавал магнитофон со стула.

-Давай сюда, - ответил снизу Амициус.

-Удержишь его? Он, вообще, здоровенный.

-Что-нибудь придумаю. В кабинет все равно понесем вместе.

Иван, напрягшись рукой что есть мочи, поднял прибор и, навалив его на себя, опустил его как только мог ниже и передал его не очень ловким движением Кудлингу, который в секунду, точно отработанным маневром, поставил его на пол.

Далее они вдвоем, когда Ваня открыл дверь, поставили магнитофон на стул, а потом, подхватив его под дно, потащили на второй этаж, к кабинету Шилова. Еле-еле они преодолели коридоры и лестницу, ведущую из помещений "Нижнего Кампуса" на поверхность; и, добравшись наконец до главной лестницы, для такой тяжелой и громоздкой ноши кажущейся исполинской горой.

Как только они двое доползли до второго этажа и еле втащили магнитофон в кабинет, оба, сильно отдыхиваясь, повалились на подоконник. Ваня, тащивший в кармане пиджака еще и кассеты, стараясь держаться прямо чтобы ненароком не порвать их, повалился на этот подоконник плашмя и скрючился от внезапно скрючившего его приступа боли в сердце.

-Все хорошо? - спросил его Амициус, склонившись над ним.

Он бросился снова расстегивать вместе с ним его рубашку, когда тот еле стянул с себя пиджак. С огромным усердием восстановив дыхание, тот, натужно улыбнувшись, ответил:

-Да ничего страшного, не надорвался же. Тебе, наверное, сейчас сложнее.

-Точно ничего? Лучше скажи как есть: может, Эдмунд тебе эту боль облегчит. Он, вообще-то, никогда не разрешал тебе поднимать ничего тяжелого. Может, зря я тебя на эту авантюру подбил?

-Дай мне просто посидеть пять минут, - попросил Ваня, - потом мне будет легче.

Ваня, которого забеспокоившийся до крайности Кудлинг еще не отпускал, сел полулежа и всмотрелся в крй окружающего мира, видный в окне. Он засмотрелся в глубокий темно-зеленый лес, еще покрытый снегом и не смывший иней, юудто забывший это сделать. Из окна поддувало холодным, как казалось, колющим январским воздухом, нагоняемым ветром, и сердце от этого внезапно на секунду, точно в приступе, сжалось - по нему будто резко кольнуло иголкой.

Он, как только его, причем так же резко, отпустило, будто ничего и не было, вздохнул тяжело и натянуто, так, будто ему срочно потребовалось сдуть легкие. Сердце будто пропустило удар и, наконец, вернулось в свою, пусть и плохо уложенную, колею.

Он резко перевел взгляд с серо-белого леса на небо, которое тогда, пусть и заволоченное тонкими облаками, показалось ему нежно-голубым. Благородный серо-голубой свет, уходящий в бездонные небеса, будто поглотил его внимание и помог успокоиться, точно убаюкал.

-Все хорошо? - обняв его, искренне переживая, произнес Амициус.

Он обнимал его под плечи, смотря ему в глаза. Казалось, что у самого Кудлинга в то время, сочувствующего близкому другу, так же больно кольнуло сердце.

-Знаешь, что-то сердце кольнуло, - произнес Иван, но, увидев то, как Амициус от этого сильно побледнел, решил соврать и добавил, - ну, нет в этом ничего страшного - такое часто со мной происходит, на самом деле. Ночью, например, бывает так колет иногда - и я тогда долго не сплю.

-А что Эдмунд по этому поводу говорит? - пытался подловить его на вранье друг и, будто допрашивая, поддерживая за плечо, смотрел ему в глаза.

Они, карие и холодно-бездонные, как и у Шилова, пусть и часто, как и у него самого, смотрящие по-особенному тепло и даже как-то по-своему улыбаясь, дернулись. Он, пытаясь подняться на тонких бледных руках, скрываемых им тщательно за рубашкой, сказал:

-Слушай, не бойся за меня. Ты сам в детстве очень много болел; и тебе, судя по всему, было точно не лучше чем мне.

-Но я - не ты! - возмущенно возразил Кудлинг, - сейчас у меня как раз все прошло, а у тебя наоборот - в острой стадии.

Внезапно, точно под озарением Ваня понял, что лучше не спорить с ним, а отвлечь внимание.

-Пошли лучше магнитофон настраивать, - вздохнув, ответил вместо продолжения спора тот, - как-никак, нам лучше поторапливаться.

Он встал первее, таким образом недоговаривая. Амициус, смотря на то, как он только больше, наигранно, стал суетиться и попытался тащить ящик дальше, сразу же, не поверив ему, но решив то ли отложить разговор на эту тему, то ли вовсе отказаться от такой затеи, сделал вид что ничего не произошло.

Ничего не замечая, он сказал:

-Ладно; давай пошли, в самом-то деле.

На удивление относительно ловко спрыгнув с подоконника, расположенного на высоте в районе полутора метра, он подтянул шорты с гольфами и подошел к магнитофону, и, напрягшись в слабой спине и худых ногах, вместе с Ваней оттащил его на столик, специально заранее подготовленный для него у стены.

-И где кассеты? Ты их нес, - сказал он Ване.

-Да, вот они, - ответил тот, выковыряв их из пиджака и положив к аппаратуре.

Ту, которая должна была прозвучать первее всех, он вставил внутрь и заставил ящик работать. Когда оттуда вышли первые ноты, будто прорезавшиеся у старика, лежавшего на печке много лет, но при том по-своему неповторимо и изысканно, он сказал, чуть не прокричав:

-Да! Заработало!

-Ну, тогда можно всех звать, - сказал ему тепло улыбнувшийся Кудлинг, стоявший в то время всегда рядом.

Часть 8 Глава 6

Постепенно неизбежно начинало темнеть: все ближе приходило время для праздника. За окнами уже почти стемнело, и белый покрытый инеем лес становился серее и все исчезал из виду. Вечер то разгонялся до бешенной скорости, то стихал: в такие моменты затишья становилось совсем по-ночному тихо.

Амициус и Ваня, в то время подперев длинные двери, уже сходили в кабинет Протуса, в котором и развернулась основная часть подготовки к празднику.

-Ну что, давайте! - радостно сказал Шилов, в очередной раз влетев в двери, весь счастливый и довольный собой, - все готово - понесли!

-Мы магнитофон принесли, - сказал Ваня.

-Вот и хорошо, - добавил Эдмунд, - вся еда уже готова. Там не так много - все можно принести за один заход.

Шилов снова повел их на этаж выше, в кабинет Протуса. Из большого светлого помещения, из которого на некоторое время вышли гости, Ваня вынес на найденном где-то мельхиоровом подносе имбирное печенье и пряники, Амициус шедший рядом, тащил перед собой несколько чайников. Шилов же, держа под мышкой бутылку шампанского и рассовав по карманам бокалы, здорово оттягивающие их, на огромной блестящей тарелке из того же серебристого материала тащил огромного гуся.

Его он, притащив, поставил на стол, на который дети уложили скатерть, которую до этого утащили из гостиной "Нижнего". Гусь, запеченный в котле для зелий, невообразимо ароматно пах печеным мясом и сладковатым угольным дымком. Он отдавал яркими в аромате специями, и от него, еще горячего и только что достатого из печи, курилась серо-белесая дымка.

-Мне его сырым хотелось сожрать, - учуяв сквозь обычно блокированный для запахов нос, произнес Ваня, обратившись к Амициусу.

-А, вот как! - рассмеявшись густым баритоном, ответил Шилов, - мне тоже его хотелось сырым попробовать.

Притянув к нему пальцы в порыве аппетита, желая оторвать кусочек свисавшей поджаренной кожи, Шилов добавил:

-Ну ничего - в первую очередь будем его есть.

Ловко и громким гулким звуком поставив на самую середину стола, распространив гудяще-грохочущий звук по всей комнате, Шилов разметал ловкими бросками по столу бокалы.

-Ну, остается только всех привести, - произнес он, самодовольно потирая руки.

Неумолимо темнело, и в кабинете Шилова тем временем начиналась вечерка. Все приглашенные гости собрались в кабинете за праздничным столом, составленном из нескольких школьных: места за ним хватало всем, и во главе стола, каки полагается имениннику, сидел Эдмунд.

-Надо же, пятьдесят восемь лет, - подумал он в перерыве между несколькими тостами, когда все, замолкшие, были заняты гусем, - восемнадцатый год - и пятьдесят восемь.

-Через два года будем вручать тебе звание "Почетный дед", - усмехнулся Серпент Кудлинг, сидевший по левую руку от него.

Астория, сидевшая с детьми прямо напротив него, улыбнувшись, в шутку замахнулась на него ложкой, но Эдмунд дал ей знак "Отставить" Он рассмеялся над такой нелепой шуткой крестника, и потому нисколько на него не обиделся.

Ваня тем временем оглянулся на сучковатые ветви лапника, набранного из разломов помпезной рождественской елки: они. статно и гордо расплескиваясь в разные стоны, притащенные в кабинет, стояли по углам и задавали непередаваемый аромат сосны, которую притащили когда-то в замок примерно со стык, где смешивались искусственно высаженный малый Лес и исторический и дремучий «Большой Лес». Из каких-то щелей в окнах с лихим свистом скользило; и этот сыровато-зимний запах свежего воздуха, вышедшего из долины, где на горе, как на островке стоял замок, смешивался с сильным еловым запахом; и таким образом получалась благовонная гремучая смесь.

Рядом с Серпентом, восседал гордо длинной, похожей на столб скалой Розье. Своим кирпично-квадратным лицо, которое, казалось, въелось накрепко за полгода работы учителем, он уже никого из собравшихся не пугал.

Ване в тот момент вспомнилось, как они в аналогичном составе, когда, по его любопытному замечанию, за одним столом сидели финн, немец, норвежец, англичанин и русский, говорившие на одним языке и с общими идеями, собравшись на кофе с печеньем у Шилова в первый рабочий, а для коо-тои учебный, день. Тогда, в рабочей обстановке, пусть и немного отойдя от формализма, они увидели друг друга: обстановка тогда был нова и непривычна для всех.

За прошедшее время, спокойное и для каждого по-своему счастливое, они успели узнать и свыкнуться друг с другом; хотя на кофе у Шилова собирались не так часто, как в первый месяц, в сентябрь. Ваня все осваивался в новой среде; Шилов после длительного перерыва вошел в ритм и вкус старой работы, и встраивал в нее новичка-ученого, пришедшего, по его словам, "за компанию". Новый ритм такой новой жизни включил в себя всех, собравшихся здесь.

-Хотя, что уж говорить, твои слова не лишены смысла, - произнес Тео, - у нас с ним для тебя, Нед, один сюрприз есть.

Улыбнувшись и подняв бровь, Шилов посмотрел на них двоих. Они вдвоем, встав в тот момент из-за стола, подошли к огромной увесистой шторе, закрывавшей один из шкафов кабинета и подметавшей пол. Пока Серпент поднимал ткань, увесистыми складками скучившуюся вдоль пола, Теодор торжественно выкатил спрятанный за ней аппарат.

-Велосипед? - иронично усмехнувшись, отреагировал Шилов, - уж не ожидал!

Он повел бровью, бегло оглядев всех собравшихся в кабинете. Взгляд его почему-то остановился на профессоре Протусе, окторый сидел ближе к середине стола; и тому пришлось признаться:

-Это была моя идея, -прохрипел, попытавшись изобразить улыбку и смех, он, - понимаете, в чем замысел? Понимаете. Эдмунд: я Вам скажу одну вещь по своему опыту.

Подняв очки, так, как он обычно делал, когда ему приходилось кого-то увещевывать, старик-профессор стал объяснять:

-Вы поймите, Эдмунд; у Вас рано ли поздно треснут колени. Если Вы будете ими заниматься, это произойдет в Ваши восемьдесят; если же нет - то и вовсе в шестьдесят.

-И Вы, похоже, рассказали это молодым людям, и они приняли это на вооружение? - догадался Шилов.

-Ну, тут уж нет, - усмехнувшись, дополнил старик, - про велосипед была сугубо идея юношей.

-И мы подумали: "Почему нет?" - дополнил его Тео, говоря за них двоих, несмотря на самый тихий голос.

-Сам-то ездить на нем умеешь? - спросил Шилов.

-Я-то умею; а вот ты - нет, и ни разу так и не попроовал.

Оглядев всех присутствущих, он спросил:

-Продемонстрировать?

-Нет уж, лучше не надо, - легка усмехнувшись, попросил, пытаясь остановить Теодора, Протус.

-Почему нет? - стоял тот на своем.

-Давай, не боись - едь! - поддержал его Серпент, - картин Рембрандта тут нет, да и яиц Фаберже - тоже!

-Кабинет новодельный, - ко всему тому добавила Астория, - так что подумай еще раз.

-Ну! - стоял на своем Серпент, - вспомни, как мы с тобой в детстве коров за хвост дергали!

"Ага, во второй раз дернуть ее у тебя почему-то стала кишка тонка," - подумала Астория, чуть не рассмеявшись, но тут же подавив смешок.

-Ага, и как она тебя боднула, - проиронизировал Шилов из своего торца стола, - и как мы тебя потом тащили домой как партизаны на плече.

Во всем кабинете в ту же секунду аздался ничем не сдерживаемый, абсолютно невинный и добродушный смех. Серпент от него смутился; но решил продолжить стоять на своем.

-Ладно вам; я, пожалуй, поеду, - тихим голосом произнес Теодор.

-Только одна оговорка, - привстав из-за стола и приподняв очки, добавил Протус, - едьте медленно!

-Оглядв всех, теодор оседлал железного коня и, оттолкнувшись, заработал педалями и описал так круг вокруг стола.

Ване представилась эта картина, как когда-то давным-давно, годах в восьмидесятых, молодой Шилов, с резковатым голосом и черными волосами до плеч, идет с двумя детьми - Серпентом и Тео - охотиться на коров. Эдмунд в его воображении, изловив глазами одну, навел на нее взгляд ребят; и, как только цель была выслежена, за ней начиналась охота. Серпент тогда, там, в воображении, вызвался первым дергать несчастную животину за хвост; а Тео за ними двумя, как и Эдмундом, стоявшем неподалеку на подстраховке, наблюдал. Такая картина в воображении Вани была совершенно комична и в целом навеяна актерством; и он отнес ее с другой охотой на корову, когда Серпент Кудлинг дернул ее за хвост, а в итоге от того всего пострадал задетый этим хлыстом Амициус.

Смотря на то, как Теодор нарезает круги вокруг стола и то, как Вецион, глубокий старик, по-дирижерски, не издавая ни звука, командует ему "Довольно", Эдмунд произнес:

-Да, дела...

И в воображении Шилова тогда все те, кто собрался, показались в детстве: тот же Ваня, все смотрящий за ним в лаборатории, е смеющий оторвать взгляд от его махинаций; Теодор, в целом похожий на него, только из другой среды. Промелькнула в газа где-то в недрах памяти и то, как музицирует на стыке детства и юношеского возраста Астория; и показался ему и Розье, все время занятый какими-то своими, непонятными даже для Эдмунда, школьными делами.

-Что же произошло? - как будто начиная тост, произнес он, - ме пятьдесят восемь лет, а на моем веку столько всего произошло: это и вы все выросли и растете на моих глазах, и я, совершенно меняющийся...

Он запнулся. У него произнеслось в голове, не сойдя на язык, но также обращенно к слушающим: "Точно ли?"

"Точно ли?" - пронеслось в голове у Эдмунда, - "точно ли я меняюсь - или же просто приспосабливаюсь? Много всего произошло, а за последний год - так особенно; но все так называемые "изменения" во мне произошли только в рамках существовавшей во мне системы; а она была утверждена достаточно давно и почти никогда не изменялась".

Он обратил внимание на уходящий в перспективу стол - и, заметив то, что все требуют от него продолжения такой речи, вновь заговорил:

-Знаете, во многом нам придется измениться. Весь процесс - это и есть изменения; и, стало быть, - прибавил он, проанализировав внутренний свой монолог, произошедший только что, до этого всего, - мы к этому всему не готовы.

-Так за что мы пьем? - спросила Астория, будто требуя подойти ближе к делу.

-За перемены, - на этот раз без колебаний, истинно улыбнувшись, произнес Эдмунд.

Снова зазвенели бокалы.

Часть 8 Глава 7

-Точно все работать должно? - торопил друга Кудлинг.

-Да говорю тебе - точно должно, - заверил его Ваня.

Он подошел к массивному магнитофону, стоящему на столике у окна и, тихонько открутив колесико, отвечающее за громкость, назад, еле слышно пустил музыку.

-Все работает, - заверил он друга, в то время подошедшего к нему.

-Тогда можно начинать, - улыбнувшись, произнес Кудлинг.

А в замке тем временем все темнело. Свет из серой от сумрака ночи перестал хоть как-то прояснять пол. и, пока не выключили свет изт нескольких тепло, но тускло светящих слюстр, его выложенные паркетом квадраты выглядели массивно, мрачно и в то же время зловеще.

Эдмунд зажег свет этих люстр совершенно внезапно для всех; и их теплый свет, медленно, несколько минут разгораясь, лишь постепенно вытеснял вселявшуюся до этого в комнату черно-серую, уходящую в ночь, темноту.

-Опять свет экономят, - себе под нос, но заметно для всех, пожаловался на наступившую темноту Эдмунд, - говорил же им - ТЭЦ надо было строить - чтоб не только топила, но и свет давала.

"И ладно", - только улыбнувшись ему уходящему вслед, произнес Кудлинг, - "Танцы начнутся - и Вы этого вообще не заметите".

Он, которому Ваня вверил всю привезенную технику и приписанные к ней записи, занял место у магнитофона. Он, наблюдая как все делятся на пары, всматривался на разгоравшийся свет.

В то ж время Ваня несколько настороженно и тревожно вглядывался в наступающую темноту. Когда он, помогая настраивать магнитофон, проходил мимо окна, расположенного на большой высоте и вдруг из которого круто по новодельной кирпичной стене устремлялся вниз, также несколько минут тревожно, до нарастания покалываний в сердце, в то время бившемуся с большей изнуряющей мощью, поглядывал вертикально вниз; и земля, уходящая в каменистый обрыв, казалась ему непомерно высокой и оттого пугающей. От самого невесть откуда у него взявшегося страха высоты сердце в какие-то моменты, когда Ваня смотрел непроизвольно, тяжело задумавшись, смотрел вниз, сердце уходило в штопор, и в нем кололо как острой и длинной иголкой. -Ну, ты чего там увидел? - спросил его Амициус.

Дождавшись, когда Ваня отреагирует и выйдет наконец из этой прострации, вызванной таким тревожно-безысходным наблюдением, он сказал:

-Так иди к нам; все уж тебя заждались.

Иван, услышав его и вмиг отольнув от окна, немедля поспешил к Гренни, которая все сидела за общим столом, точно в ожидании его. Остальные же гости в тоже время уже разбились давно на пары, и Ваню, подошедшего к бабушке, заметил Шилов, точно подругу детства взявший к себе в пару Асторию.

Немедля подойдя к бабушке, все до этого ждавшей его за столом, Ваня, недолго думая о том как ее ангажировать, пригнув колено и сам согнувшись, произнес пред ней:

-Позвольте пригласить Вас на танец, мэм.

-С огромным удовольствием, - смотревшая о этого на названного внука с улыбкой, произнесла бабушка.

Ему, согнувшемуся в попытке такого приглашения на танец, за которой с середины зала наблюдал увлеченно Шилов, Гренни поцеловала сморщенными губами, накрашенными помадой старомодного оттенка в честь праздника, молодую детскую руку.

Выпрямившись, Ваня потянул бабушку на себя; и так, поднявшись в том числе и при его помощи, встала и отряхнула юбку от попавших на нее во время праздничной трапезы крошек. Держа за сморщенную руку, Ваня подвел, стараясь выглядеть под стать кавалеру, как Шилову, бабушку в центр зала.

Оглянувшись на окно, у которого у магнитофона сидел Кудлинг, с интересом и любопытством наблюдавшим за ним, Ваня быстро подтянул штаны и поправил пиджак, и азу после этого встал с бабушкой в пару.

-Можно начинать, - тихо произнесла старушка.

"Пора бы," - подумал Ваня и в то же время оглянулся на Шилова сбоку.

"Вот я знаю много вальсов, но никогда в жизни так и не станцевал ни одного из них,"- вспомнил Ваня его слова. Сказанные летом, в августе, и особенно запечатлевшиеся в его памяти. "Теперь же у тебя есть такая возможность," - иронично подумал Ваня.

Шилов же в то время, надев самый парадный костюм, по-видимому, готовившийся к этому импровизированному светскому мероприятию с особым трепетом, стоял рядом с Асторией, при том держа руки в карманах штанов.

"Вот знаю много вальсов, но никогда в жизни так и не станцевал ни одного из них," - вспомнил Ваня его слова, сказанные летом, в августе, и особенно запечатлевшегося в его памяти. "Теперь же у тебя есть такая возможность," - иронично подумал Ваня.

Шилов же в то же время, надев самый парадный костюм, по-видимому, готовившийся к этому импровизированному светскому мероприятию с особым трепетом, стоял, держа руки в карманах штанов.

-Нет, ну ты видел? - усмехнулся Серпент Кудлинг вместе с Теодором, которые оба стояли в районе Амициуса, - ты это видел? Рядом женщина, а он - руки в брюки.

-Действительно, - подметив такую деталь вместе с молодыми людьми, подумал Протус, - сказать бы ему об этом.

Шилов, будто почувствовав на себе их взгляды, опомнился и достал руки из карманов штанов. Оглянувшись вокруг, на еще темные стены, к которым заранее, еще утром, були придвинуты ученические столы, и большой рукой, точно грозящейся задушить в какие-то времена особой раздраженности, осторожно и деликатно, точно по-отечески, взял Асторию за руку.

Вспомнив, как Ваня только что смешно, но серьезно настроенно пытался ангажировать бабушку, Шилов, заметив свою такую неловкость, произнес Астории в лицо:

-Уж извини; хорошим манерам не научен.

Астория, услышав такую его иронию, только склонилась перед ним в реверансе.

Ваня, незадолго до того как Амициус был готов объявить начало танца, всмотрелся на женщину. Свое обычное черное платье, в разных вариациях которого он видел ее в обычное время, она сменила на, по-видимому, показавшееся ей более праздничным темно-синее, с поднятым кружевным белым воротничком и с юбкой, доходящей до щиколоток; повернув голову и блеснув на слабом свету распущенными льняными волосами, короткими, но кажущимися пышными, Астория, оглядев всех в зале, в том числе и Ваню, и сказала Эдмунду:

-Да ничего страшного; у тебя еще все танцы впереди.

За окном послышалась походящая на белый, разносящий старую серую природу в клочья, пурга. В некоторые моменты, урывками, точно срываясь и заикаясь, она грудами бросала наискосок мимо окон похожие на мелкую дробь жесткие снежинки. Несмотря на то, такие выступы строптивой погоды затихали; и сонная, засыпающая к концу вечера погода первой половины января затихла; и природа засыпала вслед за ней.

Медленно заносимый, начиная с основания пургой, замок заспал в медленно нарастающей пурге. В нем, точно в гнездах, горел свет в отдельных, хотя и очень редких окнах; постепенно разгорался такой буро-желтый свет; и в кабинете Шилова тоже, который был преобразован на тот день в бальный зал.

-Давайте, начинаем! - велел наконец Кудлинг, - три-два-раз, музыка пошла!

Он нажал на кнопку проигрывателя, и музыка началась. Это произошло во многом резко и неожиданно для всех; Ваня среагировал не сразу. Проследовало две три членораздельных ноты, три нечленораздельных, и музыка вовсе ушла врыки и хрюки, затянувшиеся на полтора десятка секунд. Старый аппарат заглох; и музыка, по-видимому, будто не хотела зачинаться.

-Эмиль Вайдефтель! - во время непреднамеренной настройки, вовремя среагировав, занял паузу Амициус, - вальс "Любовь и весна"!

После последнего его тыка в кнопку "пуск", будто вышедшая из ниоткуда музыка пошла точно по дернутому рубильнику. Она началась гудящим, но обволакивающим слух своей многоголосностью оркестром духовых, игравших в небольшом вступлении томно и широко, неспешно.

Сделав внезапно несколько оборотов вокруг своей оси, Ваня вновь приблизился

к бабушке, поразившейся такому четкому, точно до мелочей отточенному движению. Он взял Гренни за короткую сморщивающуюся руку и поднял ее выше, и, дернувшись с места точно дрыгнув, ногами задавая направление, стал выписывать с ней квадраты, ступая то с правой ноги, то с левой.

-Воу, чуть помедленнее, - попросила восхищенная Ваней старушка.

-Как скажете, мэм, - будто извиняясь, ответил Ваня и, выйдя из очередного кружения, провернул бабушку кругом и, по ее просьбе, понизил темп и амплитуду движений.

-Так лучше, - ответила та.

Первый куплет вальса Вайдефтеля звучал внушительно, гудя своей медью и оркестром скрипок, который, по-видимому, пусть и подсаженный как можно ближе, никак не мог перебить товарищей. Размеренно звучала музыка, как нельзя кстати подходящая обстановке в зале; она, точно Ваня и бабушка в танце, также объемисто, но притом степенно, размеренно и неспешно поворачивалась.

Солидно, после похожего на серебристый свист стаи птичек пассажа для флейт, активизировались и новые струнные. Весь вальс, благодаря им, стал звучать живее и поворотливее, воздушнее и объемнее, прогудела труба; сразу после нее, подводя к рефрену, загудели и гулко, и притом прибавляя темп, контрабас и туба.

Заиграл рефрен; и Ваня разошелся. Заработали, точно плавными, но притом гудящими выстрелами, медь и прочие духовые. Начинался парадный припев. Он, как и Ваня, относительно припева немного ускорился. Ноты медленной плавной речкой стекались в прекрасную музыку; и та оттого же становилась походящей на медленный ручеек, берущийся из родника.

-Вы так прекрасно танцуете, сэр, - произнесла бабушка Ване, которая, как ему показалось, придавала ему и паре в целом официозности и солидности, - Вы прекрасный танцор.

-Да что Вы, не стоит благодарности, - скромно и смущенно, притом умильно улыбнувшись, ответил Ваня.

После куплетов громко, мощно звеня медью и целой тучей струнных зазвучал рефрен вальса. Ваня, держа бабушку за руки, повел ее в очередной поворот и, некоторое время, почти подыгрывая себе, гремя каблуками ботинок, перекрутил ее вокруг себя.

Улыбаясь, глядела на него бабушка; и, когда они со внуком почти что прижимались друг к другу, смыкались, говорила ему:

-А у тебя хорошо получается.

-Спасибо, - немедля отзывался Ваня каждый раз, - ты тоже хорошо танцуешь.

Свет в зале стал разгораться все больше и больше. Ваня и Гренни, описывающие квадрат за квадратом простонародного вальса в зале, где лакированный паркет стал блестеть под светом люстр, наконец-то полностью разгоревшимися и блестящими хрусталем.

Огоньки вальса, казалось, также метались по просторному, блестящему помещению в вихрях такого же вальса, пусть и какого-то своего; мерцали различными оттенками блестящие хрустальные кристаллы люстр. Свет был теплый и, казалось, разогревающий комнату.

Ваня увлекся танцем и, по прошествии второго рефрена, столь же

монументального и мощно-медного, не хотел отпускать бабушку. Та, казавшаяся ему многое время до этого почтенной старушкой вроде Английской Королевы, солидной, пусть и несущей всего лишь церемониальные функции, будоо очеловечилась, так улыбаясь и держа его за руки; будто стала ближе. Сердце билось тепло и приятно гулко; таких ощущений Ваня не чувствовал в нем еще никогда.

Сердце приятно билось и, казалось, подыгрывало ему, приятно гуля в грудине, заполняя разгоряченное, разогревшееся тело изнутри. Под самый под конец вальса они с бабушкой, завлекшиеся в танец вдвоем, под монументальные, похожее на звуки парадного марша, последние грохочуще-топорно, с гудящими на военный манер духовыми медными инструментами, звуки, которым должно было описать вальс, они двое с особым азартом описали последний квадрат, особенно лихо; и, под последние аккорды, похожие на барабанный бой, описали петли кругом и поклонились почтительно друг другу.

-Отличный танец, мэм, - уже после шумной развязки вальса пожеманился Ваня.

-И Вам спасибо, молодой человек, - в том же тоне ответила бабушка, - вы сегодня тоже большой молодец.

Все было готово к новому, второму танцу; Ваня пребывал в предвкушении. Он, вжившийся в процесс, весь горел; музыка, под которую он неделю репетировал эти вальсы, все еще звучала для него каждый раз свежо и возбуждающе, точно по-новому.

-Готова еще к одному? - шепча на ухо, спросил он бабушку.

-Да, - улыбнувшись, выглядя точно помолодев в три раза, ответила ему Гренни.

Они снова взялись за руки; и Ваня мимолетом оглянулся на окно. Он всмотрелся на Амициуса, который доставал старую кассету и вставлял на ее место новую.

Будто заснувший, замок замирал в массивной метели; она обильно засыпала его черные крыши белыми хлопьями. Временами эти тучи снега с грохотом сползали и, изящно клубясь, падали наземь. Снег за высокими деревянными окнами клубился и тучами вился; его сбивало в разные стороны. Внезапно Ваня услышал, как диким голосом завывает зимний ветер. Тогда музыка пока еще стояла звоном в его ушах; шумный вальс Вайдефтеля, казалось, играл и в перерыве.

В его глазах внезапно замерцало. Иван не мог поначалу понять, что виновато - освещение или глаза, внезапно зарябившие. Он оглянулся по сторонам, и вспышки, резкие, как пальба, участились и стали резче, пока свет, буквально за минуту до этого, казалось, горевший вовсе, потух. Стало совершенно темно.

Ваня дёрнулся и посмотрел вдруг на окно. Ветер, будто бьющийся в панике, тревожно и разяще в ушах, выл, разразившись пуще прежнего. Вьюга вдруг распустилась и закружила, завелась вихрями что есть мочи; снежинки, мелкой дробью, со скоростью тучи выстрелов падали с высоченного чёрного неба вертикально вниз.

Всех тех, кто тогда был в зале, в которой до этого только-только тепло и стабильно разгорался свет люстр, казалось, хватил шок. У Вани снова кольнуло в сердце, и лёгкие, до этого загнанные танцем, охватил спазм. Гренни, как он еле заметил в потёмках, делавших комнату почти что чёрной, поджала губы, отведя взгляд в сторону, Шилов же, увидев столь внезапно наступившую тьму, всмотрелся сурово в потолок.

-Кхм-кхм, - недовольно, будто желая наорать на какие-либо источники света, откашлялся он.

-Заела, гадость какая, - пожаловался где-то от чёрного окна Амициус, которому не работавший без света магнитофон не давал вытащить кассету.

Внезапно, также точно из ниоткуда, точно с улицы, где дул ветер, застрекотало. Лампочки люстр зажужжали; и они, монументальные и массивные, затрещали, и, озарившись яркой вспышкой, буквально на миг снова, пусть и тускло, загорелись.

Всмотревшись вверх, в хрустальное ожерелье этих светильников, Ваня вздохнул с облегчением. Тем временем где-то сзади, далеко за его спиной, зажужжав, открылся кассетник проигрывателя: Кудлинг наконец смог поменять запись.

-Наконец то, - также вздохнув с облегчением, прокомментировал вслед за Ваней ситуацию Амициус.

-Построили бы ТЭЦ - нормально бы свет в замок подавали, - пробурчал в качестве реакции себе под нос Шилов.

"Да, и был бы везде дым," - произнёс про себя Кудлинг, - "Может, и да, но все ходили бы и кашляли".

Бал продолжился. Кудлинг-младший, поменяв наконец кассету, объявил громко, будто стремясь, чтобы все забыли, выбросили из памяти эту странную, нежданную и неприятную заминку:

-Иоганн Штраус! Вальс "Розы с юга!"

Второй вальс начался удивительно плавно, подобно потоку воды в широкой степной реке. От первых десяти нот повеяло свежестью: услышав их и крещендо, Ваня представил в своём воображении образ степенного озера на огромной равнине, на водной глади которого блещет изо дня в день солнце. Под лёгкие звуки струнных и тонко и изящно им аккомпанирующих деревянных духовых он вновь ангажировал бабушку: та, прошуршав чёрной юбкой доходящей до пяток, сделала реверанс перед ним.

Под плавные звуки вальса известного композитора из Австрии, прозванного в своё время королём этого жанра, под трели маленьких флейт и щипки скрипок и альтов малоизвестного произведения движения у всех танцующих получались точно воздушнее и легче. Гренни в паре с Ваней наконец-таки вписались в темп; движения того казались лёгкими, почти невесомыми; настолько, что Иван, казалось, порхал, не касаясь пола даже носками туфель. Вслед за ним бабушка стала больше двигаться; и это получалось у неё легче и свободнее.

Тем временем Шилов пригласил Асторию на танец; и та, изящно и невесомо сделав реверанс, дала ему лёгкую руку и закружилась вместе с ним. Эдмунд усердно, точно заведённый, описывал с женщиной квадрат за квадратом, при этом он двигался гораздо тяжелее, чем Ваня: топорно поворачивался, использовал гораздо меньшее число движений, топал и громыхал ботинками, совершенно при этом вдруг отбросив комплексы. Он, довольно смотря партнёрше в глаза, улыбался.

А Ваня тем временем несколько надолго, буквально на полминуты, абстрагировавшись от бабушки, засмотрелся на Асторию. Та улыбалась счастливо Эдмунду; а как заметила внезапно взгляд ребёнка, улыбнулась и подмигнула ему: в своём темно-синем платье лучезарно улыбаясь, она чем-то была похожа на тонкую изящную снежинку. Она притом и двигалась изящно; и, казалось, вела Эдмунда; тот, ведомый, усмехаясь, время от времени смотрел на неё, улыбаясь как ребёнок, довольный собой.

Легко, точно ручёек, звучал эта кантилена вальса; и её мажорный, притом скромный напев лился, журчал, точно бился в лучах весеннего солнца, звучал и вился. В зале стало совершенно беззаботно, и Ваня, у которого уже в том числе и из за того, что он отвлёкся, успокоилось сердце. вновь продолжил поразительно ловко для всех танцевать.

Под конец вальса Штрауса зазвучал как весенний марш, поставленный ступенчато, иерархично и притом удивительно непринуждённо; точно подстать ловким и точно левитирующим движением Вани и порхающим, как у падающей кружащейся снежинки, движениям Астории. В остаток танца они, попутно улыбаясь каждый друг другу, встречались взглядами и лицами поддакивали друг другу.

Маршево прозвучали последние аккорды, данные медью с дальней стороны оркестра на записи, и, наконец, танец кончился. Две пары, в которых танцующие остановились по стойке смирно, парами напротив друг друга, поклонились в пояс.

-Видал, как Эдмунд танцевал? - спросила после танцев у Вани бабушка.

-Да, - улыбнувшись, ответил тот, млеющий от восторга, - надеюсь, ему понравилось.

Танец Эдмунда, несмотря на его счастье при таком неумелом исполнении, показался Ване несколько комичным, но при том счастливым.

-Слушай, - спросила ещё у него бабушка, - тебя кто так здорово танцевать научил?

-А это, Гренни, был Амициус во всем замешан, - объяснил Ваня, - но учился я у него давно, притом на других партнёршах; а ритм и его чувство наработал при игре на саксофоне.

Часть 8 Глава 8

Снова стало темно. Вьюга вихрями, которые, казалось, были губительны для всего живого, хлестала за узким окном вверху, белыми хлопьями, пригоршнями жёстких снежинок, похожих на мелкую дробь, вился и швырялся ветер; хлестал громыхающий снегопад; это, точно стрельба пулемётными очередями, переводящимися целыми свинцовыми лентами, наводило настоящий ужас.

Ни с того ни с сего Ваня проснулся ночью; он открыл глаза. В кромешной темноте комнаты было буквально черно, даже предметы почти не бросали тень. Заснуть снова он не мог никак, и лежал так, мучаясь казавшимся жёстким матрасе.

Продолжал напряжённо взвывать ветер, он разгонял казавшиеся в узком окне свинцовыми снежинки, летящие градом. Резко и пугающе, казалось, глазищами дикого чудовища, он смотрел в окно-щёлочку. В непроглядной темноте слышались тревожные ветреные посвисты; под их непоколебимым потоком снег, точно многотысячная марширующая армия, пусть и рассеивающаяся, летел в бой, со скачущим серым насупротив всего шквалом.

Ваня проснулся окончательно и встал; ему было страшно. Он, так и не смогший для сна закрыть глаза и оттого, по видимому, вынужденный сдаться, сел на кровать по-турецки. Он вглядывался с каким-то животным ужасом, с волнением и страхом, нарастающим в груди, в эту снежную атаку; и дрожь из за ужаснувшего его зрелища пробежалась по телу.

Качнувшись в соседней кровати, проснулся лежавший на боку Кудлинг. Краем глаза, в кромешной тьме комнаты, в ту ночь казавшейся похожей на погреб, он разглядел как штырь, как на иголках сидящего друга. Тот нечаянно, точно испуганный, до холодного пота загнанный зверь, пустил на него разящий взгляд.

-Иван, ты... не спишь? - заметив его такое странное поведение, спросил Амициус.

-Не сплю, - из-за этого страха опустошённо ответил ему друг, - не получается.

Он вздохнул так тяжело, что вздох было слышно за пару метров, на соседней кровати.

-Все хорошо? - спросил его снова Кудлинг.

-Не обращай внимания, - снова сглотнув, ответил Ваня, - я часто по ночам просыпаюсь.

Сердце в его груди продолжало страшно икать. Оно будто скакало, и с каждым его ударом резонанс от него разносился, и проходилась дрожь по всему телу.

-Ай, - схватившись в момент за очень больно кольнувшее сердце, произнёс Ваня.

Напряжённое сердце, ещё раз заставив его согнуться в приступе колющей, но от того разошедшейся волнами и ставшей глухой боли, заныло; точно удар, темным пятном проскользнул между глазами у ребёнка, черный блик перед глазами.

Понаблюдав и забеспокоившись его такой реакцией, Кудлинг, наконец озабоченно произнёс в лоб, смотря на друга, так и не обратившего на него внимания:

-У тебя, наверное, опять сердце болит.

Точно осознав необходимость перестать врать и выйти на чистую воду, тяжело вздохнув, Ваня произнёс нехотя, точно неприятную новость:

-Да, болит.

Через несколько секунд того обдумывания плана действий, Кудлинг ему ответил:

-Так давай, может, Эдмунда позовём?

-Нет, не надо, - выдал из-за боли, из-за боли издав сиплую ноту, произнёс Ваня, - я полежу сейчас. Не в первый раз такое происходит.

Он, снова кряхтя, детским, на миг погрубевшим голосом облокотился на локти и, точно сдавленный в лепёшку, лёг на спину. Сделал он это громко и глухо, будто обессиленный.

-Ёлки-палки, - тихо, точно его били, пожаловался при этом он.

Кудлинга это всерьёз насторожило. Он с силой откинул одеяло и, резко встав, подошёл и сел на кровать к другу.

-Ты пойми, - приняв назидательный тон, произнёс он, -сердце — это не та штука, с которой шутят.

-Я знаю, - сипло и тихо ответил ему Ваня, - знаю, что с сердцем шутки плохи; но, тем не менее, то, что происходит сейчас, случается каждую вторую ночь. Эдмунд об этом прекрасно знает, и с этим борется!

Прошло ещё совсем немного времени; Кудлинг с минуту-две так сидел и, переживаниями, выраженными во взгляде, смотрел на лежащего друга. Он присел к нему на противоположный край кровати и, глядя в упор, произнёс:

-Сердце шуток не терпит, оно кольнёт как-нибудь неосторожно - и все поскользнётся. Так что лучше скажи об этом Эдмунду.

-Да, я знаю точно, - отмахнувшись от него, произнёс Ваня, глядя на него.

В том числе из-за страхаза друга, выглядящего блёкло и нервно, точно дрожа, Кудлинг назидательно и с тревогой за него произнёс:

-Лучше сдайся; вернее, скажи Эдмунду о сердце. Не игнорируй то, что у тебя болит и тебе угрожает.

Ночью было темно, звезды, и в конец, во всей мощи усиливавшейся пурги утонули в чёрной бездонной тьме выси неба; свирепо и дико, точно свистя во множество дудок, завывал злющий ветер. Снег, заметая и серо-белым замораживая дорогое тройное стекло, лез, казалось, в окно: казалось, он был готов то ли сорвать ручку и откинуть створку с ужасающим грохотом и скрежетом, то ли вообще могучим ледяно-снежным кулаком выбить окно, разбросать во все стороны осколки и захватить комнату, беспощадно завалить и засыпать свинцовыми снежинками все внутри неё.

Ваня со внезапно появившимся страхом оглядывался вокруг; на окно, казавшееся иллюминатором в стихийный бушующий океан снега и свинца снаружи; на свой костюм, который чёрный, элегантный, заказанный его по предложению Шилова, перенявший его детали, висел, вытянутый по стрелкам на вешалке, повешенный крючком на дверь; и на Кудлинга, который сидел у его ног вполоборота, иногда поглядывая на него.

И, казалось, страх огромной чёрной тучей, как дым, осевший по всей комнате, заморозил своим холодом: он заставлял, точно из-за своего дыма, кашлять на разрыв сердца. Ваня, больно икая, еле слышно скручивался: в груди у него кольнуло тупой больной иглой, и ещё раз кольнуло, и ещё раз.

-Не знаю, как можно, но так точно не должно быть, - вновь оглядел Кудлинг Ваню, сказав это и неожиданно, по-взрослому, вздохнув, - так невозможно терпеть вообще.

-Ладно, - сохраняя тон, несмотря на боли, произнёс Ваня, - тогда как можно?

Кудлинг, заикнувшись, поспешил ему ответить:

-Да не знаю я, как...

-Не знаешь, а учить меня хочешь, - будто нагло ответил ему Ваня.

Наступила недолгая пауза, и Кудлинг, не обратив на него внимания, произнёс таким же заикающимся голосом:

-Да не знаю, как... как угодно! Короче, как угодно, но только не так!

-Миллион раз такое было, - только сухо произнёс в ответ Ваня.

Иван ещё раз взглянул в узкое окно, в котором шёл сильный, точно свинцовый, серый снегопад. Его, до очередного укола в сердце, которые в тот день, ближе к вечеру, почти что до ежеминутной частоты, усилились, испугал этот снежный вихрь, похожий на шторм; и, повернув голову вверх, стал смотреть в потолок, по которому бродили чёрные тени.

-Ты боишься, - произнёс Амициус, снова посмотрев на него, - сам себя и боишься. Ты же сам себя сожрёшь, сам себе сердце сожжёшь.

-Сожру? - вздохнув, задал риторический вопрос Ваня, - это, если так-то, вопрос дискуссионный.

-Четко и однозначно! - чуть повысив голос, будто стремясь наконец-то достучаться до него, чего-то добиться, произнес Кудлинг, - если сожрешь - то ты и сам!

Внезапно, тяжело и грустно посмотрев в окно, в котором снежная буря, точно обстрелами, громила старую природу, он, тяжело и несколько сочувственно вздохнув, произнёс:

-Кажется, будто какая-то струна лопнула; и по-прежнему уже ничего не будет.

-То есть как струна лопнула? - спросил его Кудлинг, не подозревая намёков в его словах.

А Ваня тем временем горестно, неожиданно даже для самого себя вспоминал то, как начался этот день... Запомнилось раннее светлое утро: бескрайняя с розовыми полосами синева этого неба, свежесть воздуха и морозность, лезущая в щели на окнах. Вспомнилось сонное, ставшее немного темнее утро: день, когда Главный зал, в котором только что праздновали Рождество, казался величественным и могущественным, объёмистым.

Распиленная рождественская ель, будто намекающая на конец какого-то, праздника какого-то светлого времени, представлялась перед глазами Вани. В комнате вспоминались могущественные широкие лапники, ароматно благоухающие сосновой янтарной смолой, унесённые туда, похожие на осколки большой изящной вазы, в кабинет Шилова, на время застолья и танцев.

Вспомнилось горько и с ностальгией, будто было это очень давно, имбирное печенье, пахнущее сладким и мучным, точно как духи; гусь, которого, готовившегося в угощение как основное блюдо, хотелось съесть сырым. И, наконец, этот тревожный разговор с Шиловым у него в кабинете...

-Кажется, все меняется - вообще все, - произнёс Ваня, точно декламируя стихи, - кажется, все скоро будет по-другому... и - да; струна какая-то порвалась, лопнула...

-Лопнула? - спросил искренне Амициус, его не понимавший, не думавший, что тот говорит иносказательно.

-Да, лопнула, - тяжело вздохнув, снова произнёс Иван, - постараюсь, конечно, не говорить загадками, но...

Набрав так, будто собрав весь остаток последних сил, воздуха в лёгкие, он попытался объяснить свои слова, и добавил к предыдущему свое видение происходящего:

-Дело в том, что... эта струна была какая-то важная; неизвестная, но важная. Она, знаешь, тихо так звучала; но теперь она вообще лопнула. И такая пустота, пустота после нее, такая пустота...

Он снова вздохнул и повернулся набок. Кудлинг, примерно догадывавшийся, что означают его иносказания, произнёс как стихи с разбитой рифмой:

-Догадываюсь примерно, но все равно не понимаю тебя до конца; ты уж прости.

-Прости? - произнёс в ответ, еле заметно усмехнувшись, Ваня, - да тут не за что извиняться: я сам ничего ещё не понимаю, только чувствую.

Повернувшись на бок и уткнувшись глазами в подушку при отчаянной попытке заснуть, он произнес:

-Теперь все точно будет по-другому...