Пылающий лед

Пролог, Часть 1 Глава 1

Виктор Точинов

ПЫЛАЮЩИЙ ЛЕД

ПРОЛОГ

Талькуэ-иа-сейглу, Умеющий-ходить-по-Льдам, разведчик и охотник народа альмеутов, вышел из ледяного храма. Сегодня шаманы не особо усердствовали, и молебен закончился раньше обычного.

До Дня Всплытия оставался еще почти месяц, а Хранилище заполнено уже более чем наполовину. Когда явятся сборщики «чернухи», они останутся довольны. И селение получит новые дотации... Слово «дотация» Талькуэ не знал, он подумал проще: у них появятся патроны, новые рыболовные сети взамен изодранных, спирт... А все остальное настоящий альмеут всегда добудет сам.

Осторожно ступая по снегу, Талькуэ подошел к краю высокого, в два человеческих роста, тороса и застыл, глядя на бескрайние белые просторы. Потом осторожно провел рукой по ледяному сколу и тяжело вздохнул. Льды... Всюду Льды. Ничего больше не осталось в мире...

В языке альмеутов не было слова в единственном числе, обозначающего лед. Льдов много, и все они разные, очень разные. Разве можно, например, назвать одним словом только что народившийся тонкий осенний лед, носящийся по воде, — и громадную льдину, оторвавшуюся от ледника и начавшую свой путь по океану? Нельзя... Талькуэ-иа-сейглу, Умеющий-ходить-по-Льдам, знал это как никто другой, и легко дал бы фору профессорам или академикам, много лет изучавшим особенности разных агрегатных состояний воды. Они, профессора с академиками, знали неизмеримо больше умных слов, чем Талькуэ, и, непринужденно вплетая в речь научные термины, легко бы объяснили неграмотному альмеуту различия в химическом составе и физических свойствах льда древнего, пакового, год за годом, десятилетие за десятилетием кристаллизующегося из выпадающего над Арктикой снега, — и льда молодого, припайного, образованного недавно замерзшей морской водой.

И «мертвый лед», на который старался не выходить Талькуэ, не поставил бы в тупик корифеев льдоведческих наук: обильно загрязнен, дескать, радионуклидами, печальное наследство канувшей ядерной энергетики, десятков взорвавшихся в проклятом августе реакторов и сотен поврежденных, давших течь.

Происхождение вожделенного «черного льда», служившего целью одиноких многодневных походов Талькуэ, корифеи растолковали бы легко и просто: выбросы нефти из поврежденных катаклизмом арктических скважин и проложенных по дну трубопроводов скапливаются в определенных местах, определяемых океанскими течениями — скапливаются у нижней поверхности льда, и изолируют его от морской воды, не позволяют льду утолщаться, намерзать снизу, а по сторонам от «нефтяного кармана» процесс замерзания продолжается, и со временем в нижней плоскости ледяного поля получается обширная выемка, нечто вроде громадного перевернутого блюдца, заполненного нефтью...

Ученые мужи могли объяснить все. Но в настоящих Льдах они были бы беспомощнее новорожденного тюлененка — тот без всяких приборов чувствует, с какой стороны находится полынья...

Талькуэ не доводилось жить в городах и водить знакомство с деятелями науки. Родившийся в крохотном поселке на берегу студеного океана, он побывал в настоящем городе один-единственный раз, не так давно.

Если двигаться на закат много дней, не жалея ни себя, ни собак, можно дойти до развалин Проклятого города. Талькуэ доходил и видел мертвый город, почти погребенный Льдами, наползающим с гор ледником. Наверное, в уцелевших домах можно было найти много интересных и полезных вещей, но Талькуэ не стал искать. Ни к чему повторять ошибки братьев, уступивших искушениям Демона.

Когда-то, до возвращения Древних богов, такие города были повсюду, и хойто жили в них. Все они были на одно лицо, жили одинаково — одинаково уныло, и не знали ничего, кроме служения Стальному Демону, пожиравшему умы своих слуг. Даже их название было безликим — оно означало просто «не-животные». Демон дарил многие соблазны, и — что уж скрывать — соблазнил многих альмеутов, переставших быть людьми и ставших «не-животными».

Не так давно все изменилось. Мир Демона рухнул. Вернулись Древние боги, Отец-Морж и Мать-Рыба, и альмеуты познали прикосновение истины. Истина проста и в то же время всеобъемлюща, у нее сто обличий и одно имя: Льды.

Льды... Льды — это вечное. Льды — это навсегда. Люди рождаются и умирают, города строятся и превращаются в прах, даже земля, кажущаяся незыблемой, уходит порой под воду, в чем пришлось убедиться совсем недавно...

А Льды были, Льды есть и Льды всегда будут.

— Капитан Дашкевич, Руслан Викторович! — объявил генерал-лейтенант Тимманен.

Я поднялся по невысокой, на пять ступенек, лесенке, прошагал по сцене строевым шагом. Момент исторический, жаль, что операторы не запечатлеют его для хроники. Что я буду показывать внукам (если у меня когда-нибудь будут внуки), иллюстрируя свою старческую болтовню о давних героических делах? Любительскую запись из чьей-то «балалайки»?

Вообще-то правительственные награды вручают в другой, более торжественной обстановке. И событие фиксируется, как положено: для истории, для внуков и для выпусков стереоновостей. У каждого награжденного есть возможность поручкаться с главой государства и услышать от него несколько теплых слов, заранее сочиненных спичрайтерами.

Но сегодняшнее награждение — особое. О некоторых подвигах бойцов спецподразделений ОКР вещать в широком эфире не рекомендуется, и даже их лица демонстрировать потенциальным врагам ни к чему. Как бы, например, я ручкался с Президентом, натянув наномаску или глухой капюшон с прорезями?

Вот и приходится раздавать награды в узком кругу... Междусобойчик для головорезов.

Как бы то ни было, небольшая медаль перекочевала из красной сафьяновой коробочки в руки Тимманена, а оттуда — на мою грудь. Со сцены я спустился под аплодисменты.

— Мангуст, а ведь ты теперь дважды Герой, — негромко сказал Сулейман, когда я вернулся на свое место в зале. — Вроде бы бронзовый бюст полагается...

Его грудь тоже украсила сегодня медаль Героя России, но выглядевшая несколько иначе: ленточка та же, но под ней вместо креста, напоминавшего Георгиевский, — композиция из искривленного меча и полумесяца. Герои, исповедующие иудаизм, соответственно получали наградной знак со звездой Давида. А буддисты... героических буддистов мне встречать не доводилось, ни единого.

— Бюст — штука полезная, — сказал я так же негромко. — Поставлю в прихожей, чтоб все сразу видели, к кому в гости явились.

— Так он же посмертно полагается, над могилкой... — огорчил Сулейман.

— Не дождетесь!

Зал взорвался очередными аплодисментами, прервав нашу дискуссию. Захлопали и мы с Сулейманом.

Он умирал и хорошо знал, что умирает. Даже примерно представлял отпущенный срок... Надежды на излечение не было и все рекомендации электронного диагноста Отто Вирхов пропускал мимо ушей. Кибердоктор не лгал — ОЛБ-3, острую лучевую болезнь третьей степени, лечат... Даже когда она протекает в костномозговой и кишечной форме одновременно.

Лечат, но не вылечивают...

Болезненные (и весьма дорогостоящие) процедуры могли помочь выиграть дополнительные недели, может быть месяцы, — но спасти не могли. Отто прекрасно понимал это — и не обращал внимание на все, что предлагал виртуальный эскулап, скрытый компьютере медицинского отсека. Нет, он бы согласился и на резекцию желудка, и на пересадку костного мозга... И за все бы исправно заплатил, благо денег осталось с большим избытком. Несколько лишних месяцев жизни никому не помешают... Но что толку мечтать о несбыточном. Функционирующих госпиталей в ближайших окрестностях не осталось, и не осталось людей, которые могли бы доставить туда умирающего... Сигнал на единой аварийной частоте звучал гласом вопиющего в пустыне. Эфир сейчас ломился от таких сигналов... И все оставались без ответа.

Оставалось одно — использовать с максимальной пользой то, что медики называют «периодом мнимого благополучия». Никакого благополучия, конечно же, нет и в помине — но разрушительные изменения в организме несколько дней происходят почти без внешних симптомов... Он нуждался в этих днях. Он хотел закончить начатое.

Отто Вирхов всегда жил надеждами, жил будущим... Когда долгие годы работал на военных, когда ушел от них и занялся бизнесом... Всегда считал: самое главное впереди. В последние годы прекрасное будущие приблизилось на расстояние вытянутой руки... И оказалось миражом. А миражи, когда к ним приближаешься, исчезают.

Он почти двадцать лет вкалывал на людей в погонах и работодателям казалось — Вирхов типичный «яйцеголовый», хорошо разбирающийся в сложных теориях и беспомощный в реальной жизни. Но так лишь казалось... Все годы, проведенные в лабораториях военного ведомства, Отто занимался весьма заманчивой для господ генералов темой — виртуальными психосуггестивными атаками. Идея красивая: не уничтожать врага, а подчинять, зомбировать, используя его собственную «балалайку». И результаты были достигнуты достаточно интересные... Но, увы, — лишь у ничтожной доли испытуемых. Один человек из десятков тысяч — такая поражающая способность нового оружия генералов никак не устраивала. Вероятность, что удастся зацепить, к примеру, офицера вражеского Генштаба — практически нулевая. А тратить столько сил и средств для подчинения рядового или капрала — бессмысленная растрата ресурсов.

Кончилось тем, что тему признали бесперспективной и закрыли. Отто Вирхову вручили двухмесячный оклад и указали на дверь — ничего другого он толком не знал и не умел...

Он уходил с печальным видом и с ликованием в душе. Оторванный от жизни и ее реалий «яйцеголовый» оказался не так уж прост. Один побочный результат исследований, в боевых условиях никак не применимый, Вирхов на стол начальству не выкладывал... И нигде не публиковал, когда с материалов сняли гриф секретности. Он сразу понял: то, что не пригодилось военным, можно использовать в бизнесе. Главное, не продешевить, не отдать идею за бесценок в чужие руки...

Первые же испытания в новых условиях принесли блестящие результаты. И деньги — огромные по меркам ведомственного ученого, но достаточно скромные в сравнении с тем, что можно было заработать...

...Всего лишь год назад казалось, что великая цель близка и достижима. Денег уже хватало, он заканчивал подготовку к главному проекту своей жизни на собственной яхте, служившей домом и лабораторией одновременно. Работал вдали от семьи, родные предпочитали сушу. Семидесятиметровое судно океанского класса, почти полностью автоматизированное — экипаж всего три человека — позволяло держаться поодаль от берегов, от суетной земли... Но в тот злосчастный день береговые скалы оказались слишком близко. Тридцатиметровая волна (кто и как мог предугадать появление в океане этакого монстра?), разбитый корпус, погибший экипаж... Аппартаменты Вирхова и его лаборатория находились на корме, и он уцелел. Ненадолго — поврежденный реактор и лучевка третьей степени обеспечили смерть в рассрочку...

Не стало дома, не стало семьи — как и всего Анклава Сингапур, как и всей планеты, на которой привык жить Отто Вирхов. И не стало никакого будущего.

Остались деньги — ими не придется воспользоваться и некому их завещать. Остались считанные недели жизни, если это можно назвать жизнью... Осталась почти завершенная работа... А еще — дикая ненависть ко всем, разрушившим привычный мир. И заодно уж — ко всем, кто останется жить и продолжит дело разрушения.

Он продолжил работу на полуразрушенной яхте, лишь сменил ее вектор на более глобальный. Теперь он лихорадочно трудился не для себя. Для всей планеты, как патетично это ни звучит... Для планеты, почти погубленной двуногими обитателями, неизвестно за какие заслуги именующими себя разумными...

Он успел. Закончил, когда уже начались боли и приходилось глушить их ударными дозами анестетиков. Когда аварийные аккумуляторы находились при последнем издыхании... Закончил — и столкнулся с новой проблемой. С отсутствием выхода в Сеть. Строго говоря, единой Сети уже не существовало — остатки, обломки, не связанные между собой сегменты. Но и этих осколков хватило бы для задуманного... Но — ни одного уцелевшего ретранслятора в зоне досягаемости. Ни одного спутника, отвечающего на сигналы...

Все напрасно. Можно было сразу пустить себе пулю в лоб, не дожидаясь мучительных болей... Можно застрелиться сейчас.

Он не застрелился. Он ждал чуда — превознемогая чудовищную боль, отключив все потребляющие энергию приборы, кроме аппаратуры, повторяющей безнадежные попытки зацепить какой-нибудь спутник...

И чудо произошло. Спутник появился. Значит, он все сделал правильно. Значит, его прощальный дар планете принят. Просто так чудеса не случаются.

...Подмигивание светодиодов на панели прекратилось. Пакет информации ушел в Сеть. Банковская система устояла, несмотря на все потери и банкротства отдельных финансовых монстров — и с финансированием проекта проблемы не возникнут даже после смерти его инициатора.

Таймер настойчиво пищал, сигнализируя о необходимости очередной инъекции. Отто Вирхов не обращал на писк внимания... Дело сделано, можно умирать.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РОБИНЗОНЫ И КЛАДОИСКАТЕЛИ

1. Кто ищет, тот всегда находит

— Беспилотник сбили отсюда, — уверенно заявил Геллуэй, указывая на лежавшее на боку рыболовное судно. — Больше неоткуда.

Олаф Абдельфарид на миг оторвался от бинокля, в который созерцал непонятный предмет, едва торчащий из ила, молча кивнул и вернулся к прерванному занятию. Он не любил зря тратить слова, тем более для подтверждения очевидных фактов.

Рыболовное судно, вопреки названию, рыбной ловлей никогда не занималось — на правой его скуле виднелся здоровенный раструб водозаборника. Охота за поредевшими рыбьими косяками задолго до Катаклизма стала в Северном море делом нерентабельным, и ютландские рыбаки давно перешли на ловлю планктона, криля и прочей едва различимой невооруженным взглядом добычи. Однако упорно именовали себя рыбаками...

Такой же водозаборник наверняка украшал и левую скулу — сейчас не украшает, смятый, раздавленный многотонным корпусом судна. Еще на рыболове имелась автоматизированная производственная линия, превращавшая насыщенную микрофлорой и микрофауной морскую воду в замороженные брикеты из пресловутой флоры-фауны. И много чего еще имелось, что надлежит иметь судну, дабы успешно плавать по морям-океанам. Но системы ПВО среди штатного оборудования не числились...

Однако, как подозревал Геллуэй, не так давно кто-то исправил упущение: вырезал изрядную часть борта и установил внутри зенитно-ракетный комплекс. Название ЗРК Геллуэй не знал, да и какая разница — летать они здесь не собирались, а сбитый беспилотник был у них первым и единственным: маленький, около метра длиной, с небольшим радиусом полета и простенький — видеокамера да металлодетектор.

Разыскивать обломки самолетика Геллуэй не видел смысла, гораздо интереснее другое: запуск ракеты произошел в автоматическом режиме или внутри рыболовного судна засели люди, резко отрицательно относящиеся к авиатехнике, пролетающей над головами? Если справедлив второй вариант, то скорее всего и прибывших посуху гостей здесь встретят крайне неласково.

Геллуэй повернулся к Абдельфариду.

— Ну что?

Двухметровый швед вновь опустил бинокль, помолчал, словно размышляя над увиденным. И выдал авторитетное заключение:

— Пороховой ускоритель, выгоревший. От «Кадета» или «Альджазии». Или от «Кобры-217», модернизированной под новые ракеты. Если вытащим из ила — скажу точно.

Слова Олафа прикончили последнюю крохотную надежду на совпадение, на то, что кому-то вдруг что-то срочно понадобилось с погибшего сейнера — силовая установка, например, или давно протухшие брикеты криля...

Надо было принимать решение, не торчать же вечность здесь, на вершине холма, более-менее сухого и свободного от ила, поджидая, когда засевшие в рыболовном судне люди высунутся наружу. Если их мало, могут и не высунуться. Запросят помощь, и та не задержится, ясно ведь, что никто не станет оборудовать позицию ПВО просто так, лишь ради удовольствия сбить самолет или вертолет, залетевший в эти гиблые места. Должен быть объект защиты...

И объект очень ценный — на этом участке дне Северного моря, неожиданно ставшем сушей с треть Исландии размером, погибших кораблей очень много. Здесь всегда было оживленное судоходство — под слоями ила на бывшем дне ржавеют корпуса судов древних, погибших давным-давно, и относительно новых, ставших жертвой громадного цунами, устремившегося из Атлантики к европейским берегам. Есть чем поживиться. И любителей поживы хватает — но так далеко в илистые болота они не забираются, незачем, у бывших берегов добычи не меньше... Дальняя экспедиция требует немаленьких вложений, Геллуэй знал об этом не понаслышке. Да и ЗРК — пусть даже устаревший и списанный — тоже не пять юаней стоит. Главный приз должен с лихвой окупить все затраты...

У Геллуэя крепло подозрение: цель их похода — тот же самый приз, за которым охотятся установившие ЗРК люди. Поганый вариант, ой какой поганый... Все расчеты на спокойную и неторопливую работу рушатся. Лишь одно обнадеживает: по всему судя, иметь дело с государством или Анклавом не придется. Конкуренты такие же вольные стрелки, как и команда Геллуэя, иначе не стали бы прилагать столько сил, чтобы остаться необнаруженными.

— Что в эфире? — спросил он у Апача.

«Балалайка» перевела ответ ломщика с крохотным запозданием, словно в плохо дублированном стерео, — губы Апача уже закончили шевелиться, а голос продолжал звучать в голове Геллуэя:

— Ничего подозрительного... Вот тот «шарик» работает, как и ожидалось. Прощупывает небо, но тихо, аккуратно, уже с полусотни километров его не засечь.

Сама по себе тишина в эфире ничего не означала. Группа Геллуэя тоже шла по маршруту в режиме полного радиомолчания. А насчет «шарика» все понятно: шаровидная антенна локатора, новенькая, появившаяся среди тронутых ржавчиной надстроек сейнера явно в то же самое время, что и дыра в борту. Следит, не появится ли в небе железная пташка, по которой можно вмазать ракетой.

Ломщик произнес что-то еще, и после паузы прозвучал перевод:

— И еще SOS какой-то непонятный, чуть в стороне, километрах в трех...

— Что за SOS?! — неприятно удивился Геллуэй.

Ответа тритона в очередной раз пришлось дожидаться секунду-другую. Эти паузы, особенно при быстрых обменах репликами, несказанно раздражали Геллуэя. Вообще-то программа-переводчик стояла у него хорошая, дорогая: тщательно подбирала синонимы, сообразуясь с контекстом, знала множество жаргонизмов и даже, синтезируя речь, старалась воспроизвести интонацию оригинала. Но притормаживала...

— Стандартный автоматический SOS. Каждые пять минут одно и тоже сообщение: прошу помощи и координаты.

— Их кто-нибудь слышит?

— Едва ли. Их даже я едва слышу. Сейчас попробую идентифицировать индивидуальный код сигнала.

— Не надо. Какой-нибудь радиобуй с ядерной батареей. Некого там спасать уже. Пошли к «Гепардам».

А воображение отчего-то нарисовало странную картину: люди, изможденные, бледные, несколько лет запертые в железной тюрьме, в наглухо задраенном отсеке, доевшие все запасы, — и последняя их надежда, радиобуй, посылающий сигнал все слабее, слабее, слабее... Ерунда полная, но картинка упорно стояла перед мысленным взором: исхудавшие лица с огромными глазами, устремленными на попискивающий прибор.

Геллуэй выругался и зашагал вниз по склону холма, стараясь думать о приятном. О том, как он поступит с ломщиком, когда все закончится и придет время отправляться в обратный путь. Тритонов он ненавидел давно и люто, всех до единого. Пятнадцать лет неустанных трудов, пятнадцать лет откладывания динара к динару, — все рухнуло в одночасье из-за какого-то урода вроде Апача. А может и из-за него самого, всякие случаются совпадения. Жуткое было время: деньги исчезали со взломанных банковских счетов, банки лопались как мыльные пузыри, мировая финансовая система билась в конвульсиях...

Гибель других банков Геллуэй как-нибудь бы пережил, а на мировую экономику ему и вовсе было наплевать, но случилось страшное — рухнул банк «Эль-Арабия», монстр, казавшийся несокрушимым. Рухнул, конечно же, вместе со своим маленьким филиалом в Оденсе, где хранились все сбережения Геллуэя. Его счет никто не взламывал, не стоила, наверное, потенциальная добыча тритоньих трудов... Просто у банка вдруг не стало денег, и многотысячные толпы вкладчиков впустую пикетировали филиалы, а затем жгли и громили их, — тоже впустую.

Минувшие с той поры годы не умерили ненависть Геллуэя. Трех ломщиков он уже отправил в огненную бездну Джиханнама, Апач станет четвертым. Но именно он поможет вернуть то, что Геллуэй потерял по вине поганого тритоньего племени, вернуть с избытком.

А сейчас Геллуэю пришла в голову неплохая идея: если ломщик не подведет, если умело выполнит свою часть работы, — может быть, получит шанс... Крохотный, но получит. Геллуэй запрет его в отсеке какого-нибудь из многочисленных кораблей, валяющихся здесь. Наглухо запрет, заварит все двери, люки и иллюминаторы. Воды и пищи он оставит тритону вдосталь, и прорежет достаточное количество небольших вентиляционных отверстий... Но ни радиобуя, ни даже «балалайки» у тритона не будет. Ни к чему.

Представляя бледного, изможденного Апача, заживо гниющего в просторном железном гробу, Геллуэй мечтательно улыбался.

Шагавший рядом Олаф Абдельфарид косился неодобрительно. По разумению шведа, поводов для улыбок не было.

Часть 1 Главы 2, 3

2. Облагораживающий труд на свежем воздухе

—...доходы колхозников от общественного хозяйства намечается увеличить за пять лет на двадцать четыре тире двадцать семь процентов. О как! В точку! У нас тут, сталбыть, колхоз? Хозяйство общественное, так? Значит, вырастут доходы, верно говорю!

Дед Матвей поднял палец к небесам, словно призывал в свидетели не то ангелов небесных, не то верхолазов, пережидающих лихие времена в каком-нибудь спейс-отеле. Затем продолжил чтение:

— На развитие легкой и пищевой промышленности, а также сферы бытового обслуживания в десятой пятилетке направляется свыше тридцати мильярдов рублей, на шесть мильярдов больше, чем в предыдущей!

Он дочитал до конца страницы (вернее, до конца половинки страницы), оторвал ее от книги, давненько лишившейся обложки, стал ладить самокрутку. Бумага была древняя, желтая и ломкая, крошилась при неосторожном обращении, но дед привык и справлялся ловко. Закурил и продолжил тему:

— А у нас тут сталбыть что? Легкая и пищевая промышленность, точно. Вот нам мильенчик с тех мильярдов и пришлите, в хозяйстве сгодится!

Пищевая-то она конечно пищевая, да не такая уж легкая... Есть ли занятие более мерзкое, чем вручную, словно в каменном веке, вскапывать тяжелую глинистую землю? Вскапывать, чтобы зарыть в нее картошку, а осенью, под проливным дождиком, корячиться, выкапывая клубни обратно?

Несколько лет назад Алька, городской мальчик, выросший среди асфальта, бетона и пластиковых газонов, наверняка ответил бы отрицательно на сей риторический вопрос.

Полный бред, сказал бы тогдашний Алька, пытаться что-то вырастить на истощенной почве, из которой люди за века и тысячелетия вытянули всё, что смогли. Фабрики искусственной еды работают бесперебойно и что за беда, если якобы картофельные чипсы делают из не пойми какой водоросли, коли на вкус они такие же, как баснословно дорогие натуральные? Ну ладно, почти такие же...

Но за прошедшие годы городской мальчик превратился в сельского юношу (в юношу — по законам природы, а в сельского отнюдь не своей волей) и теперь у него имелся совсем иной ответ на тот же вопрос: да, бывает кое-что и похуже, чем тяжкий труд с опостылевшей лопатой. Например, обед на исходе зимы — три те самые картофелины, разделенные на четверых едоков. Сваренные в мундире и в мундире же съеденные, чтобы ни крошечки продукта не пропало... Мышцы, конечно, после дня копания-сажания болят о-го-го как, но это все же лучше, чем постоянная голодная резь в желудке.

Примерно так думал Алька, оторвавшись на короткий передых от монотонной работы: воткнуть в землю штык лопаты, перевернуть пласт земли, разбить его несколькими ударами на комки, отбросить в сторону корешки полыни, одуванчиков и прочих сорняков, снова воткнуть, снова перевернуть... Лучше так, чем подыхать от голода, спора нет. Но лишь чуть-чуть лучше.

Дед Матвей, наоборот, работал в охотку. В феврале совсем уж помирать собрался старый, не вставал почти с лежанки, а пригрело солнышко — ожил, снова на ногах, сыпет шутками-прибаутками, строит великие планы: вот уродится картофь, да подрастет коза Машка, да случат ее, сталбыть, по осени с козлом, да пойдут козлятки... И заживут они как люди, а не как псы, по свалкам промышляющие.

Алька вздыхал. Псы по пригородным свалкам теперь не промышляли. Их уже самих того... промыслили... Уцелели только те, что подались в леса, подальше от городов, и ведут натуральную волчью жизнь. Зимой слышали вой — вдали, за Плюссой, а собаки там выли, или волки, не понять. Да и нет, наверное, никакой разницы для того, кто повстречается в недобрый час с оголодавшей стаей.

Дед не унимался:

— А картофь уродится, сталбыть, лишку на брагу поставим, да на сало сменяем. А бражка, сталбыть, доспеет — тут и свадебку можно справить, а, Настена? В город за женихом ехать будешь или тут приглядишь?

Он улыбался во все свои шесть уцелевших зубов, переводя взгляд с Настены на Альку. Последнее время брачная тема весьма занимала деда Матвея. Он даже сам пытался подбивать клинья к немой Анжеле, вроде бы как в шутку, но вроде как и нет. Весна, гормоны торжествуют. Вроде бы какие уж там гормоны у старого, а вот поди ж ты...

Настена молчала, аккуратно резала семенную картошку, отделяя полукругом верхнюю меньшую часть с глазками — ее и сажали, остальное шло на еду, к весне запасы совсем истощились. Работа тонкая, отхватишь лишнего и не прорастет кормилица, все труды понапрасну.

— Или вот Ибрагиша, чем не жених? — не унимался дед. — Все же наш, русский, хоть и омусульманеный. Считай, холостует мужик, всего две жены, а ему по корану аж четыре полагаются! Будешь третьей, а четвертой Анжелку засватаю, калыму наберу, заживу как верхолаз на острове!

Алька искоса наблюдал за девушкой, за ее реакцией на подначки старика. Ну да, ей уже девятнадцать, а ему семнадцать только летом стукнет, но... Но был у Альки план на дальнейшую жизнь, хорошо продуманный бессонными голодными ночами. И Настена занимала в плане очень большое место. Правда, сама она о том пока не знала. Однако чуть позже Алька наберется духу и обязательно ей все скажет...

— Ну ладно, внучата, перекурили да и за работу, — сказал Матвей, поднимаясь. — Эти две сотки до вечера хошь не хошь добить надо.

В двух коротких фразах дед умудрился соврать трижды. Во-первых, курил только он, зловонную до одури самокрутку, в содержимом которой табачные крошки составляли ничтожное меньшинство.

Во-вторых, внуками Настена и Алька ему не приходились, не говоря уж о немой Анжеле — полтинник на вид тетке, не меньше, хоть разум как у восьмилетней. Но времена такие... жизнь прибила друг к другу, живут.

А в-третьих, насчет двух соток дед явно лукавил. Никак не меньше трех с половиной было в новой делянке, которую он затеял дополнительно вскопать и засадить этой весной...

Но делать нечего, надо так надо. Алька снова взялся за свою ископаемую лопату. Ископаемую в прямом смысле слова — откопали ее здесь, расчищая фундамент одного из домов нежилой деревушки, названия которой никто из четверых не знал... Дед отскоблил от ржавчины, насадил на новую рукоять и сказал, что еще послужит, железо на инструмент раньше добротное пускали, не то что нынешние металлопластики — одна видимость, сталбыть, для настоящей работы не пригодная.

Но поднапрячься и осилить к вечеру проклятую делянку не довелось. Немая замычала вдруг, заугукала громко-громко, показывая рукой вдаль и вверх.

Километрах в пяти, над вершиной нависшего над Плюссой холма, показались клубы черного дыма. День выдался ветреный и дым стелился, прижимался к земле, но виден был хорошо: дед в свое время не пожалел трудов и свалил несколько больших деревьев, закрывавших вид на холм, — изрядно пришлось потрудиться, без пилы-то, с одним лишь небольшим плотницким топориком...

Алька хорошо знал, что горит. Покрышки и другие куски ненужной резины, уложенные в старую железную бочку совместно с сухой растопкой. Точно такая же бочка есть и у них — но место здесь низкое и укрыта та бочка на вершине высоченной старой сосны, а сама сосна обустроена так, что вскарабкаться на нее можно быстро и просто — где петля веревочная с верхнего сука свешена, где зарубка на стволе, ногу поставить, или ступенечка деревянная приколочена...

А эту бочку поджег хромой Ибрагим, что жил с двумя своими женами у реки, в заброшенном, развалившемся и кое-как восстановленном домишке не то бакенщика, не то паромщика... И означал сигнал одно: тревога, чужаки! Не просто чужаки — опасные, вооруженные. Но самое главное — идущие сюда, к давно заросшей лесом деревеньке, не нанесенной на карты. Иначе Ибрагим бочку бы не запалил, просто рассказал бы потом, что шлялись, мол, чужие... К нему изредка забредали самые разные люди — рыбак, поневоле у реки сидит, издалека виден.

От них к Ибрагиму вела тропа. Или от Ибрагима к ним, с какой стороны взглянуть. Малозаметная такая тропка, специально старались не натаптывать, но встав на нее, с пути не собьешься...

Игривость и веселость мгновенно улетучились из голоса деда, когда он произнес.

— Дождались, сталбыть. Сподобились... Ну, внучата, что делать, сами знаете, не раз сговорено. Начинайте, не мешкайте.

3. Атака по всем правилам

Давно, в полузабытом детстве, мать называла его Збышеком, — свое настоящее имя он не забыл, но хранилось оно в дальнем, редко посещаемом уголке памяти.

В его последней — в очередной последней — «балалайке» было прошито фальшивое имя Стефан Карски, совместно со столь же фальшивой биографией. Таких имен и биографий сменилось много, все не упомнить, да он и не старался запоминать сброшенные личины.

Много лет его звали Апачем, и это прозвище он носил с гордостью, потратив немало трудов и времени на то, чтобы им действительно стоило гордиться...

А вот когда его называли тритоном, Апач не любил. Тритоны — воспоминания о них хранились в том же дальнем уголке памяти, где покрывалось пылью имя Збышек, — тритоны это нечто мокрое, мерзкое, земноводное, что ловят марлевым сачком в грязном болотце и помещают в стеклянную банку-тюрьму... Самое подходящее название для обитателей цифрового болота. Для земноводных, возомнивших себя богами. Но не для Апача, не для одинокого воина, идущего своим путем.

Покойный Чайка был гением, спору нет, по крайней мере написанный им в Африке π-вирус мог создать лишь гений. Но тысячи и миллионы последователей?! На них отблеск гениальности не упал...

Когда-то очень давно косматое существо, больше похожее на обезьяну, чем на человека, додумалось привязать камень к палке, и это стало гениальным прорывом. Но многочисленные последователи существа, тут же с энтузиазмом начавшие разбивать друг другу головы с помощью гениального изобретения? Они гениями не стали. Они остались обезьянами. С каменными топорами, но обезьянами.

А тритоны хуже обезьян. Значительно хуже. Отчасти похожи — обезьяны, если очутятся вдруг в вычислительном центре или вырвутся из клеток в лаборатории, тоже разгромят и изгадят все, до чего дотянутся. Но в джунглях, в своей законной экологической нише, обезьяна сама добывает себе пищу и служит пищей кому-то другому, леопарду или питону, — короче говоря, является необходимым звеном в пищевой цепочке.

Тритоны ничего созидать и добывать не способны, они могут лишь разрушить и украсть созданное и добытое другими. Паразитизм в чистом виде. Но есть простой биологический закон: суммарная масса паразитов не может превышать массу организма, на котором они паразитируют. Иначе погибнут все — и организм, и его паразиты... Нарушать этот закон никому не дано, даже самозваным пророкам Цифры. Сорок Два попытался нарушить, и что получилось? Где сам «пророк»? Где его клевреты? Если кто и выжил в жесточайших синдиновых ломках, сидят сейчас по укромным углам и пытаются понять: почему же все так плохо закончилось, если все так весело и хорошо начиналось? А некоторые головы не ломают — пошли в услужение к недавним злейшим врагам, танцуют перед ними на задних лапках за порцию синдина... Новое шоу в цирке уродов — дрессированные тритоны, спешите видеть!

В общем, Апач не считал себя тритоном. И π-вирусом не пользовался принципиально.

Синдин... с синдином сложнее. Без него не обойтись. На работе — не обойтись. Но становиться рабом наркотика Апач не собирался. И не стал. Никогда, ни одной дозы он не принял просто так — чтобы расслабиться, чтобы снять стресс, чтобы просто кайфануть, наконец... Возможные последствия перебоев в поставках синдина он оценил одним из первых — и немедленно вложил все свободные деньги, сделал внушительный запас. Этот запас не растрачен до сих пор, Апач не поддался искушению продать его по пятикратной, по десятикратной, а под конец и по двадцатикратной цене.

Когда — и если — нынешняя операция успешно завершится, можно будет бесплатно раздать оставшийся синдин всем желающим. Зарабатывать на жизнь трудом ломщика больше не придется...

При мысли о своей доле в грядущем куше Апач мечтательно улыбнулся.

...Рыболовное судно они атаковали по всем правилам военной науки: артподготовка, дымовая завеса, под ее прикрытием — отвлекающий удар, затем высадка десанта.

Несколько снарядов из безоткатки, выпущенные Абдельфаридом, легли очень удачно — все судно заволокло густыми клубами дыма. Дым был не простой, густо насыщенный микроскопическими и раскаленными полиметаллическими кристалликами, — любые датчики, любые прицелы у неведомого противника должны были на время ослепнуть и оглохнуть. А у каждого, кто рискнул бы без противогаза вдохнуть задымленный воздух, немедленно приключились бы серьезные проблемы со здоровьем. Не летальные — снаряды эти разрабатывались не для военных, для полицейских операций — но когда из глаз ручьем текут слезы, а все тело сотрясают приступы жесточайшего кашля, много не навоюешь.

Одновременно с газодымовой атакой вперед устремился один из «Гепардов» — пустой, управляемый Апачем в телеметрическом режиме. Несся он фактически по прямой линии, а второй «Гепард» — за его штурвалом сидел сам Геллуэй — приближался к сейнеру тоже на полном ходу, но скрытным зигзагом, максимально используя мертвые зоны, образованные складками местности. В отдалении, на холме, Олаф был готов отработать из безоткатки по любой обнаружившей себя огневой точке — уже боевыми снарядами, естественно.

И все оказалось напрасным.

Никто не стрелял по пустому «Гепарду». И второй тоже завершил свой путь беспрепятственно. Никто не встретил огнем четверку бойцов (два из них — в «саранче»), устремившихся в прорезанное в борту отверстие. И тройка, заходившая с тыла, через выбитые иллюминаторы надстроек, никакого сопротивления не встретила...

Некому оказалось сопротивляться.

Установленный во вскрытом трюме комплекс «Кадет-7М» функционировал в автоматическом режиме и все наземные цели попросту игнорировал.

В общем, получилась тренировка. Отработка взаимодействия в условиях, близких к боевым. Геллуэй остался доволен: весь его маленький отряд по итогам учения заслужил оценку «отлично», все двенадцать человек. Даже тритон, надо признать, выполнил свою задачу четко и грамотно. Что, впрочем, на его судьбе никак не отразится.

Апач, кстати, совсем не походил на стереотипный образ ломщика, который так любят эксплуатировать сценаристы и режиссеры стереосериалов. Экранный ломщик всегда хилый и слабосильный, а то и вовсе калека, передвигающийся на инвалидном кресле. Апачу же отнюдь не приходилось компенсировать в виртуальных баталиях свою немощь в реальной жизни — парень рослый, плечистый, накачанный. И стреляет неплохо, и в рукопашной не подкачает. Клад, а не ломщик...

Даже немного жалко закапывать этот клад здесь, на бывшем дне бывшего моря.

Но придется.

...Подходы к локатору и к огневой позиции комплекса его владельцы заминировать не позаботились. Едва ли причиной была их небрежность и дилетантская самоуверенность. Скорее, неплохое знание реальной обстановки.

Геллуэй себя дилетантом не считал, не задерживались дилетанты в его нынешней профессии — быстро становились или грамотными специалистами, или трупами. Однако и для Геллуэя столкновение с конкурентами здесь, посреди непролазных илистых болот, оказалось полной неожиданностью. Авиаразведка — да, более реальна, и от нее пришельцы застраховались.

Сухопутный путь сюда Геллуэй прокладывал два месяца, неторопливо, осторожно, устраивая замаскированные склады горючего в кораблях, самых неинтересных с точки зрения скаута-кладоискателя, — «Гепарды» идеальное средство для передвижения по илистой топи, но горючее пожирают в баснословных количествах. Вероятность того, что кто-то еще занимается той же самой работой и нацелился на те же места, Геллуэй считал пренебрежимо малой. И в расчет не принимал.

Но даже самая малая вероятность не есть нулевая, подтвердит любой математик, — именно эта взяла да и осуществилась весьма поганым образом. Радовало одно: Геллуэй об неприятном факте уже знал, а неведомые конкуренты — нет.

Изучал «Кадеты» Абдельфарид, как главный специалист по военной технике. Ни слова не говоря, все облазил, ощупал, чуть ли не обнюхал... Долго исследовал металлический пенал, опустевший после пуска ракеты. Отвинтил крышку распределительного щитка, задумчиво рассматривал провода и контакты, — опять-таки молча, никак не комментируя свои действия.

Апач откровенно скучал. Работой комплекса в автоматическом режиме управлял примитивнейший процессор, только и умеющий опознавать обнаруженные цели да выдавать команду на запуск ракеты, — у «мозга» кухонного мультикомбайна и то больше функций. Ломщику высокого класса зазорно подключаться к такому агрегату.

— Старые, списанные, — сообщил наконец швед. — Не армия.

— Зачем? — спросил было Геллуэй, увидев, что Олаф прикручивает крышку щитка, аккуратно уложив на место уплотнительную прокладку.

Но тут же сообразил — зачем. ЗРК, как ни парадоксально, работает не только на своих хозяев. На отряд Геллуэя тоже. Страхует от того, что в игру неожиданно вступит третья сила. Прилетит, например, кто-нибудь на боевом вертолете, позарившись на чужую добычу — а тут для него наготове два оставшихся «Кадета». Разве плохо?

— Месяц, — сказал швед, вытирая руки тряпкой.

— Э-э?? Что — месяц? — переспросил Геллуэй.

— Месяц назад все это установили. Плюс-минус неделя. Скорее плюс.

И швед замолчал, посчитав, что прочие его наблюдения и выводы к делу не относятся. Какая, в самом деле, разница, в каком году и на каком заводе произведен комплекс?

Но время установки комплекса — информация крайне важная. Значит, месяц назад конкурирующая фирма уже по меньшей мере локализовала место работ. А может и приступила к ним... И вполне может статься, что те работы близки к завершению. Геллуэй практически уверил себя в том, что цель у него и у конкурентов одна: «Истанбул».

О том, что конкуренты могли не только начать, но и завершить операцию, Геллуэй не разрешал себе думать. Если его ждет скорлупа от съеденного ореха — опустошенный корпус «Истанбула» — проще всего достать «дыродел», приставить к виску и на практике проверить все теории о загробной жизни. Люди, кредитовавшие его экспедицию, выстрел в голову считают чересчур гуманным методом воздействия на несостоятельных должников... Фантазия у них богатая, и фильмы о последних часах злостных неплательщиков смотреть без содрогания невозможно.

...По корпусу сейнера загрохотали подкованные ботинки. Чересчур быстро загрохотали, по мнению Геллуэя. Кто-то очень спешил сюда, прямо-таки бежал со всех ног... Очередная поганая новость?

Вниз спрыгнул Фигаро — опытный, проверенный в деле боец, но склонный воспринимать происходящие в жизни события чересчур эмоционально.

— Там... Там... — слов у Фигаро не нашлось и он широко раскинул руки, изображая нечто большое.

— Что? Что там? Сейф с «Куин Мери»? Говори толком!

— Во-о-о такие! Здоровенные!!

Геллуэю захотелось его пристрелить. Очень сильно захотелось. Но он сдержался.

— Тьфу... Тараканы у тебя в голове здоровенные, придурок... Что нашел-то?!

Окончательно закипеть и если не выстрелить, то хотя бы отвесить подчиненному пару затрещин Геллуэй не успел, — подошел Валет, обследовавший вместе с Фигаро окрестности сейнера на «Гепарде», больше для проформы, чем в надежде отыскать что-то интересное.

Этот доложил четко:

— Следы. Чуть стороне, где ил немного подсохший. Ведут отсюда на запад.

Четко, но ничуть не более понятно...

— Что за следы? Чьи следы? — изумился Геллуэй.

Ни на вездеходе, ни на танке здесь далеко не уедешь, аппараты же на воздушной подушке, вроде их «Гепардов», своей «юбкой» никаких заметных следов не оставляют.

— Две широкие колеи, — сказал Валет. — Никогда таких не видел. Вроде и не от колес, и не от гусениц...

Решение пришло мгновенно. Наплевать, на чем они тут ездят, на каких аппаратах неизвестной конструкции. Гораздо важнее — куда. К «Истанбулу», куда же еще...

Значит, условия задачи меняются: нет нужды вести кропотливые поиски, проверяя, какой из скрытых под слоем ила кораблей окажется искомым. Эту часть работы выполнили другие, и главный козырь теперь быстрота. Более чем вероятно, что здесь, на сейнере, установлен тревожный датчик — и уже послал короткий условный сигнал, выделить который на фоне помех может лишь специальный фильтр. Тогда хозяева ЗРК уже едут сюда. Причем не слишком быстро — техника, оставляющая следы в болотной топи, слишком быстро передвигаться не может, законы физики не позволяют. А «Гепард» выжимает на форсаже семьдесят пять узлов, если же считать на сухопутный манер, в километрах, цифра получается еще больше... Есть шанс напасть на врага, пока он разделил свои силы, и уничтожить по частям. Алгоритм атаки только что отработан на сейнере — отчего бы не повторить?

— Собирай людей! — приказал Геллуэй шведу. — Все по «Гепардам», броники и «саранчу» не снимать!

Часть 1 Главы 4, 5

4. Мирные люди с ручным пулеметом

Алька ждал, что из леса появятся пешие чужаки. Появятся самое раннее через час после того, как Ибрагим подал сигнал, — и то если идут налегке и быстры на ногу. А кроме как на своих двоих в заброшенную деревеньку не добраться, место для жилья дед выбрал с умом.

Грунтовую дорогу, что некогда сюда вела, от окружающего леса сейчас и не отличить. Шоссе, от которого та дорога отходила, опознать еще можно: насыпь уцелела, и асфальт кое-где виден, но никто по тому асфальту уже не поездит, даже на вездеходе, — вздыбленные обросшие мхом плиты, поднявшиеся торчком под напором выросших деревьев.

Водным путем тоже не подобраться, от реки далековато и местность там труднопроходимая, болотистая топкая низина. Вертолет, конечно, прилететь может, но сесть ему негде: и бывшая деревня, и бывшие поля вокруг нее — сплошной лес. Покружит стальная пташка да и уберется восвояси...

Но оказалось, что всего дед Матвей предусмотреть не смог. Да и Алька тоже. Про один вид транспорта они не то чтобы не знали или позабыли, просто мысль о нем в голову не приходила...

Не через час, много раньше, на ведущей от Ибрагима тропе появились всадники. Один неторопливо выехал из-за деревьев, второй, третий... Всего чужаков оказалось пятеро. Все верхами, все при оружии.

Лошади... Для Альки они обитали в каком-то ином измерении. В стереофильмах, снятых на исторические темы. В компьютерных играх про эльфов и гоблинов. А в жизни... Нет, умом он понимал, что где-то настоящие живые лошади существуют, и кто-то на них ездит, богатенькие верхолазы, например. Но понимание сего факта никак не предполагало возможности того, что лошади могут оказаться перед ним — живые, всхрапывающие, какие-то совсем неказистые в сравнении с экранными жеребцами и кобылами: те, в стерео, всегда лоснящиеся, с хвостами и гривами, расчесанными волосок к волоску...

Внезапно Альку посетила очень тревожная мысль и он торопливо зашарил взглядом по окружающему подлеску... Уф... Отлегло... Собак или хотя бы одну собаку всадники с собой не привели.

Конечно, содержать собаку в наше время накладно, но ведь лошадь-то еще более прожорлива? А хорошо замаскированный в лесу хлев, где обитала коза Машка, а теперь к ней присоединилась и Настена, без собаки в жизни не отыскать, можно пройти в пяти шагах и не заметить. Но это лишь без собаки...

Всадники приблизились. Молча, никак не приветствуя их троицу, остановили коней на краю делянки. Двое спешились, остальные остались в седлах, все опять-таки молча. Кто такие, не понять, даже и гадать не стоит. Одеты кто во что — двое в пятнистых камуфляжных комбинезонах, смахивающих на армейские, остальные в цивильном. Оружие тоже самое разное. Армейский автомат с подствольником, и другой автомат (таких у солдат Алька никогда не видел), карабин с оптическим прицелом, и что-то еще непонятное, но явно стреляющее. У одного из тех, кто остался верхом, поперек седла лежал ручной пулемет.

Дед, Алька и немая сгрудились, неосознанно потянувшись друг к другу, и тоже молчали. Хотя Анжела и без того разговорчивостью не отличалась, но сейчас совсем смолкла, не мычала и не угукала.

Бандиты? Или мирные охотники? Или немирные, охотящиеся на двуногую дичь? Алька перебирал эти возможности, когда заметил, что у всех пятерых на груди, слева, не то пришиты, не то прилеплены одинаковые эмблемы, небольшие, с половину ладони размером. Что на эмблемах написано-нарисовано, отсюда не разглядеть.

Похоже, служивые все же люди... Приятнее знакомство от того не станет. Не армия, наверняка какой-то местный отряд самообороны, расплодились те отряды повсюду, и обороной занимаются лишь по названию — нападают тоже за милую душу. На всех, у кого есть чем поживиться. Алька очень надеялся, что в их убогом хозяйстве чужаки ничего не сочтут подходящей поживой.

Пауза затягивалась.

Нарушил ее один из тех незваных гостей, что были в гражданском. Пошагал по делянке, оставляя следы рубчатых подошв на свежевскопанной земле. Пройдя половину расстояния до Матвея и его домочадцев, остановился и произнес:

— Здорово, селяне! Расслабьтесь и принимайте гостей. Мы люди мирные, хоть и вооруженные.

Ну-ну, самое время расслабляться... Может, еще и удовольствие прикажете получать, когда начнете убивать и грабить?

Вооруженный, но мирный человек свой автомат (тот, что не армейский, без подствольника) держал в опущенной руке, дуло смотрело в землю. Но палец лежал рядом со скобой и огонь чужак мог открыть через долю секунды. Кобура на поясе — застегнутая — не иначе как дополнительно показывала миролюбие своего владельца. Заодно и вооруженность, понятно.

Его сотоварищи тоже расслабляться не спешили: оружие из рук не выпускали, даже тот, что держал в поводу двух коней. Аккуратно рассредоточились, кучей не собирались, — если дело дойдет до пальбы, под пули своих не подвернутся...

— И вам здоровья, — осторожно сказал дед Матвей. Что еще тут скажешь?

— Спасибо тебе, старинушка, на добром слове, пусть и не от души сказанном... Авось да сбудется.

А ведь он городской и образованный, подумал Алька. Хоть и натянул ватник с обрезанными рукавами и сапоги-говнодавы, но городской. Речь выдает.

— Так вот, селяне, — продолжил городской и образованный, — расставим сразу всё и всех по местам. Грабить и убивать мы вас не собираемся. Насиловать тоже. И даже объедать не будем, припасы имеются. Мы здесь по казенной надобности, сделаем свое дело и уедем.

Он замолчал, сдвинул предохранитель автомата, закинул оружие за спину. Улыбнулся широко-широко — посмотрите, дескать, какой я и в самом деле мирный...

— Что ж за надобность у казны до нас появилась? — спросил дед. — Или пенсию решили заплатить за семь лет просроченную?

— Фи... За пенсией — это в Питер, к федералам. Портфель справок собери, полгода в очередях поночуй, — и получишь компенсацию. Как раз на четвертушку хлеба хватит. Или не хватит, как уж повезет. А мы власть местную представляем. Волостную. Переписчики населения.

— Кто?

— Переписчики. Населения. Тебя перепишем, и тебя, и тебя. И кто тут еще с вами живет, тоже перепишем. Учет и контроль, понятно? Ладно, селяне, откладывайте свой сельхозинвентарь и вон там присядем, пообщаемся.

Он кивнул на самодельный навес, под которым стояли кое-как слаженные из обрубков сосновых стволов подобия мебели. Совсем недавно (но уже в другой жизни, не очень сытной, но хотя бы спокойной) там сидели они вчетвером, и дед балагурил, пыхтя своей зловонной самокруткой... Там же и обедали в теплое время, если было чем обедать.

— Давайте, давайте, селяне, — поторапливал чужак. — Раньше сядем, раньше закончим. Мы люди казенные, нам еще объехать две точки сегодня надо, да и домой засветло возвратиться хочется.

— Как же называть тебя, казенный человек? — спросил дед Матвей.

Похоже, старый несколько успокоился. И в самом деле, когда хотят убить и ограбить людей, заведомо более слабых, политесы с разговорами затевать ни к чему. Но Альке все происходившее решительно не нравилось. Не кончится добром, ох не кончится...

— Зови меня, старинушка, по-простому, по-свойски: ваше благородие. А вопросов мне больше задавать не надо. Если совсем уж невтерпеж, сначала спроси разрешения. Спрашивать здесь буду я, а вы отвечать, правдиво и честно. Потому что уклоняющихся от переписи мы наказываем в административном порядке, согласно предписания: вешаем на ближайшем дереве. А у вас тут не далекие степи Забайкалья, деревьев хватает, каждому по персональной сосне выделим. Доступно излагаю?

Вот так... Знайте свой шесток и помните: безоружный всегда раб вооруженного. По крайней мере сейчас и в этой стране.

«Благородие» сделал знак своим подручным. Те, что оставались в седлах, спешились, один собрал поводья всех пяти лошадей, повел их куда-то в сторону, за деревья. Другой чужак уже уселся за чурбаком, заменявшим стол, разложив на нем здоровенную книгу с разлинованными страницами. Альке показалось, что переплетена она кустарно, вручную, и страницы тоже разлинованы от руки.

Пулеметчик со своей машинкой отошел, пристроился поодаль на небольшом пригорке, настороженно поглядывал по сторонам. А последний бандит (пардон, переписчик населения) решительно пошагал к хибарке, по-хозяйски распахнул дверь, зашел внутрь.

— Э-э-э... — протестующе протянул дед Матвей, и начал было вставать с грубо вытесанной лавки, на которую едва успел присесть.

— Сядь! — рявкнул «благородие». — Досмотр хозяйства! А кто уклоняется... — Он махнул рукой в сторону ближайшей сосны. — ...согласно предписания. Доступно излагаю?

5. «Истанбул», история вопроса

Официально считалось, что легкий ракетный крейсер «Истанбул» — водоизмещение 2270 тонн, длина 102 метра, экипаж 289 человек — находился в День Станции в районе боевого дежурства, в северо-западной части Балтийского моря.

На деле же крейсер двигался в обход Скандинавии, направляясь в Баренцево море — очередное усиление эскадры Исламского Союза. Двигался, естественно, под прикрытием «зонтика», невидимый для радаров и спутников, и соблюдая полное радиомолчание, — обнаружить корабль можно было лишь вблизи и лишь визуальными средствами разведки.

А затем случилось то, что случилось, — страшный катаклизм потряс недра планеты, пришла в движение дремавшая в глубинах магма — и на поверхности океаны откликнулись, отозвались гигантскими цунами...

«Истанбул» исчез. К эскадре в Баренцевом море легкий крейсер не присоединился, на Балтику не вернулся, на связь больше не выходил. Поначалу исчезновение боевого корабля прошло почти незамеченным. Правительства — там, где уцелели правительства — подсчитывали потери более крупные: сотни смытых в океан городов и поселков, десятки взорвавшихся АЭС, сотни миллионов погибших людей...

Позже, когда хаос не то чтобы превратился в порядок, но стал более управляемым, про «Истанбул» вспомнили. Восемь пусковых установок, тридцать две тактических ядерных ракеты, способных пролететь пол-Европы, два реактора последнего поколения, основной и резервный... О таком не резон забывать.

Крейсер считался непотопляемым. Конструкторы и строители кораблей часто именно так характеризуют свои детища, и всегда что-либо не учитывают. Создатели «Титаника» не учли айсберг, который ну никак не мог дрейфовать в таких низких широтах в такое время года — однако дрейфовал...

Конструкторы «Истанбула» оказались более предусмотрительными. Считалось, что никакая естественная причина не могла отправить легкий крейсер на дно, да и людям, оснащенным самым современным оружием, пришлось бы для этого изрядно потрудиться. Гарантией непотопляемости «Титаника» считались одиннадцать водонепроницаемых отсеков — как выяснилось, лишь относительно водонепроницаемых: переборки между ними не доходили до палубы. На «Истанбуле» счет действительно герметичных отсеков шел уже на сотни. Любой, даже самый малый отсек — боевой, технический, жилой — при тревоге автоматически задраивался (а при отказе автоматики — вручную) и был снабжен автономными системами жизнеобеспечения, позволяющими оказавшимся на дне людям дожидаться спасения в течении месяца. Фактически по этому параметру «Истанбул» можно было назвать подводной лодкой — неспособной, правда, к самостоятельному всплытию.

И все-таки крейсер затонул.

Кораблестроители вновь просчитались, но грех их винить. Никак они не могли предусмотреть гигантскую, невиданную в истории человечества волну, набравшую разбег в Северной Атлантике и втиснувшуюся в акваторию Северного моря, породившую там водовороты непредставимых размеров, швыряющие корабли на скалы. Да и само появление новых скал в районе спокойного мореплавания лишь в кошмарном сне могло привидеться проектировщикам: ну кто мог предположить, что мирно дремавшая Скандинавская платформа вспомнит вдруг свою геологическую юность и сдвинется к юго-западу, вздыбливая литораль Северного моря?

Крейсер искали старательно: оружие, реакторы, компьютеры и оборудование должны были уцелеть в герметичных отсеках и представляли немалую ценность. Вычислили точку наиболее вероятного нахождения корабля в момент катастрофы, начали поиск в постепенно расширявшемся круге... Беда в том, что границы этого круга очень скоро соприкоснулись с новорожденной Шетландской впадиной, на дне которой продолжались активные вулканические процессы. Поиски в других секторах круга результатов не принесли — судя по всему, бурное течение Нового Гольфстрима утянуло корабль в такие бездны, где какие-либо спасательные работы по определению исключались...

Все заинтересованные стороны вздохнули с облегчением. Было их три: командование объединенного ВМФ Исламского союза, объявивший о независимости Бернийский имамат и Исламская республика Эльскандия, многими признаваемая правопреемницей развалившегося Северного султаната, — и каждая утешалась тем, что лишний ядерный козырь не достался конкурентам.

Геллуэй ни на одну из сторон не работал, он вообще был профессионалом другого профиля — хоть и специализировался по исследованию погибших судов, но лежащих не в морских глубинах, а на новой суше. Однако именно он случайно натолкнулся на аварийную капсулу «Истанбула», некий гибрид спасательный шлюпки и батискафа, способный покинуть не просто тонущее судно — уже затонувшее и лежащее на большой глубине.

Капсула нашлась там, где она по всем расчетам не могла найтись и была заполнена мертвецами — тридцать девять мумифицированных тел в герметичном гробу: страшный удар о скалы титанопластовый корпус капсулы выдержал, люди оказались сделаны из менее прочного материала... Мертвец в роскошном капитанском мундире сжимал в руке водонепроницаемый футляр, а в нем хранился чип с судовым журналом.

Возможно, военные моряки, что как раз в это время вели активные поиски «Истанбула», заплатили бы за чип определенную сумму. Но куда с большей вероятностью попросту конфисковали бы его, все-таки собственность ВМФ... Геллуэй не стал проверять их щедрость, сразу сообразив — вот его шанс. В мечтах тот виделся Геллуэю несколько иначе: как сейф с затонувшей яхты богатенького верхолаза, например. Но и тридцать две ядерные боеголовки — очень неплохой куш в мире, где сила оружия стала куда действеннее, чем сила денег и сила законов...

Конечно же, судовой журнал был зашифрован. Взломавший код машинист по прозвищу Спичка давно кормит червей в земле, а координаты места, где лежит «Истанбул», хранятся лишь в голове Геллуэя. Приблизительные координаты, увы, — аппаратура крейсера, способная определять его положение с точность до метров, стала бесполезной, потеряв связь с навигационными спутниками, и штурману пришлось воспользоваться дедовскими методами...

Но в любом случае и ВМФ, и Эльскандия, и посланцы имама Берни искали очень далеко от истинного положения крейсера. Секретность, окружавшая последний поход «Истанбула», сыграла свою роль — последние тридцать часов ракетоносец двигался в направлении, почти противоположном предписанному: проблемы с основным реактором заставили командира корабля повернуть на исламскую базу ВМФ в Киль-Кале. Радиомолчание крейсер по-прежнему соблюдал... А когда грянуло, все призывы гибнущего корабля о помощи остались без ответа, командир до самой своей смерти не знал причин отказа связи: спутники, оказавшиеся в непосредственной близости от гигантского энергетического столба, вставшего над планетой, сгорели или попадали, угодившие на дальнюю периферию выплеска энергии — превратились в мертвые куски железа, бесцельно кружащие по орбитам.

Труднее всего оказалось найти покупателя на боеголовки и разработать схему обмена их на деньги, а не на порцию свинца... Геллуэй нашел, Геллуэй разработал, и казалось, что все продумано, просчитано и взвешено, ничто не помешает взять главный приз и закончить свои дни в покое и довольстве, а не сдохнуть в очередном рейде по проклятым болотам...

Так лишь казалось.

В игру вступили новые игроки. Кто именно, не так уж важно, Геллуэй не желал ломать голову над этим вопросом. Может, кому-то удалось найти другую спасательную капсулу «Истанбула»? Командир, как следовало из записей, был уверен, что в его капсуле собрались все уцелевшие, но вдруг? Или Спичка перед смертью как-то исхитрился скопировать судовой журнал? Или покупатели неведомым образом сумели вычислить район предстоящих поисков — и решили сыграть на опережение, выслали свою группу?..

Не важно. Случатся вдруг пленные, можно будет допросить, хотя много ли знают простые исполнители... Брать кого-то в плен Геллуэй не был настроен. Он мчался к «Истанбулу» с одним намерением: убивать. Убивать всех, кто там окажется, кто посмел протянуть свои грязные лапы к его мечте, такой близкой, такой реальной...

...Следы неведомого транспортного средства (действительно, не похожие ни на что известное Геллуэю) порой исчезали, на особо топких местах жидкий ил давно восстановил свою нарушенную гладкую поверхность. Но там, где посуше, громадные колеи — почти в человеческий рост глубиной — можно было разглядеть издалека, хоть с километрового расстояния. «Гепарды» со следа не сбивались.

Передовая машина выскочила на гребень очередной гряды, и Геллуэй увидел то, что видел до сих пор лишь на снимках, на изученных до мельчайших деталей схемах и чертежах, а еще чаще в сновидениях, — «Истанбул»...

Крейсер лежал на киле с боковым креном около двадцати градусов. Вернее, так лежала его передняя часть. Оторвавшаяся корма в двадцати метрах, и крен ее значительно сильнее... Примерно такая картина и ожидалась после изучения корабельного журнала.

Но кое-что стало для Геллуэя полной неожиданностью.

Часть 1 Главы 6, 7

6. Учет и контроль как основа феодальной экономики

— Как это нет фамилии? — удивился «благородие». — Мало ли что немая, но грамоте-то обученная? Пусть на бумажке фамилию напишет.

Анжела замычала что-то протестующее. Дед Матвей пояснил:

— Она и сама-то не знает. Под бомбежку баба попала, контузило и всю память отшибло. Имя кое-как вспомнила, и всё. Где жила, чем занималась, родня жива ли, — ничего, сталбыть, припомнить не может.

— Нет фамилии — нет и человека! — наставительно сказал «благородие». — Сейчас придумаем...

Думал он недолго, секунды две. И в размышлениях своих не перетрудился. Объявил:

— Будешь отныне Анжелой Беспрозваной! Пиши, Сидор: Анжела Беспрозваная, пятьдесят один год и два месяца, НДР.

Возраст он сочинил так же легко и просто, как и фамилию. Бомбежка не повод для нарушения порядка.

— Беспрозваная — с одним «эн» или с двумя? — спросил Сидор.

— Без разницы. Пиши с одним, бумагу сэкономишь.

Писарь по имени Сидор заводил пером по бумаге. Вернее, не совсем по бумаге и не совсем пером. Книга состояла из листов белого пластика, на котором ни карандаш, ни ручка следов бы не оставили, да и на самокрутки он не годился ввиду полной несгораемости. Чувствителен был материал лишь к свету с определенной длиной волны, и писарь выводил свои записи лазерным стилом.

— Разрешите спросить, ваше благородие, что значит эндээр? — поинтересовался дед.

Под левым глазом у него набухал здоровенный синяк — напоминание о том, кому здесь вообще-то полагается задавать вопросы.

— Спроси, старинушка, спроси. Разрешаю, — глумливо произнес «благородие».

— Э-э-э... м-м... Сталбыть, спрашиваю: что значит эндээр-то?

— То и значит — сколько поле ни засевай, ни черта не вырастет. Неспособная к деторождению.

Алька и старик уже были учтены и переписаны, получив аббревиатуры ГСС и ОГСС соответственно. Годен и ограниченно годен к строевой службе. Дед — поплатившись за вопрос подбитым глазом — изумленно спросил, на какой такой службе его собираются использовать? Танкистом али летчиком? «Благородие» пообещал службу легкую: кашеварить, например. Или по минному полю шагать впереди взвода.

Альку значение дурацких аббревиатур совершенно не занимало. Он напряженно гадал о другом, о главном: рассказал или нет Ибрагим чужакам про Настену? Специально бы говорить не стал, понятно, но мало ли... Вдруг «благородию» и его присным жены Ибрагимовы приглянулись? Староваты, конечно, но вдруг? Ибрагим при таком раскладе вполне мог сказать: есть, мол, тут совсем неподалеку помоложе да посимпатичнее... Своя рубашка ближе к телу.

Тогда «благородие» попросту играет с ними, как сытый кот с мышью. А может, и не играет, может, просто привык над людьми куражиться, а про девушку Ибрагим промолчал?

Пока Алька себя накручивал, писарь закончил выводить последнюю запись, а к навесу подошел тот парень, что шарился в хибарке. Ничего докладывать не стал, лишь пожал демонстративно плечами.

— Ну и ладно, — добродушно сказал «благородие». — Рад, селяне, что отнеслись вы с пониманием, миссии нашей не препятствовали, ничего не утаили... Потому что все утаенное и затем обнаруженное подлежит немедленной конфискации. Поросенка прятать вздумаете — заберем поросенка. Мешок соли утаите — заберем. Бочку керосина припрячете — зимой при лучине сидеть будете. Ну и, понятное дело, людей лишних, не учтенных сразу же забираем. Но у вас-то все чин по чину, правильные селяне, порядок понимаете...

Он говорил совсем уж благодушно, а потом словно взорвался:

— Кто в той халупе живет?! Почему не сказали!? Молчать!!! Ты отвечай! — он ткнул пальцем в Альку. — Быстро, не задумываясь!

— В какой халупе... — не понял Алька. — Мы тут только...

— Вон в той, парень, вон в той, куда тропочка мимо кустов бузины ведет... Кто живет? Живо!

Отсюда, из-под навеса, ни тропку, ни строение увидеть не было никакой возможности. Значит, «благородие» рассмотрел все еще при подъезде, хоть и с той стороны углядеть что-то сквозь стену подлеска непросто. Глазастый, однако...

— Никто там не живет... — сказал Алька. — Банька там у нас.

— Банька... — презрительно скривил губы «благородие». — Да лучше полгода грязным ходить, чем в таком клоповнике мыться... Ильгис, проверь.

Камуфляжник неторопливо, вразвалочку пошагал к баньке. Алька почувствовал нешуточное облегчение. Ничего, похоже, Ибрагим не сказал, и «благородие» стреляет наугад, в расчете на случайную добычу. Это хорошо, это просто здорово, но все-таки немного обидно, что их хитроумный план, рассчитанный на неприятный поворот событий, не пригодился...

«Благородие» меж тем заговорил иным тоном, деловым, без угроз и подначек:

— Значит так, селяне. Как я вижу, соток двадцать вы тут под картошку поднимете. Урожай будет мешков пятьдесят, не больше. Паршивая земля, истощенная... Удобрений в этом году не получите, все до грамма расписано. Своими силами обходитесь, золу подсыпайте, дерьмо собственное... Налог с вас будет, как со всех, — пятина. Пятая часть, значит. Как урожай выкопаете, десять мешков к Ибрагимке на себе доставите, а мы оттуда на баркасе до замка довезем. Если вдруг неурожай — лето жаркое, без дождей, или еще что — идите в замок, пишите челобитную его сиятельству, бланк и образец в канцелярии выдадут. Не будет за вами провинностей числиться — скостим за этот год налог, на другой доплатите недоимку с процентами. Кроме того, общественные работы. В июле, по низкой воде, мост будем через Плюссу восстанавливать...

Тут «благородие» узрел изумление на лицах слушателей, осекся, махнул рукой.

— Э-э-э, да вы тут совсем дикие, жизни не знаете, сидите в лесу, как Робинзон на острове... Ладно, спрашивайте без разрешений, только быстро и по делу.

Дед быстро спросил о главном:

— Это с чего ж мы, твое благородие, картофь свою кровную отдавать должны? Ты, сталбыть, лес тут корчевал? Сажал ее, картофь, своим потом поливаючи? Или, может, ты зимой...

«Благородие» перебил, произнося слова негромко, раздельно и отчего-то очень страшно:

— Как ты меня назвал? Повтори.

Он не сделал никакого угрожающего жеста, не потянулся к лежащему под рукой автомату, но Алька понял: сейчас он убьет деда. И они останутся втроем.

— Ваше... ваше благородие... — торопливо поправился дед Матвей, тоже углядевший что-то совсем нехорошее во взгляде собеседника. — Извиняйте, невзначай вырвалось...

— Вот так. И только так. Теперь отвечаю: вы живете на чужой земле. На самовольно захваченной чужой земле. А за всё в жизни надо платить. Не только за землю. Защита тоже кое-чего стоит. Его сиятельство давно всем самочинщикам амнистию выписал: живите, землю поднимайте, хозяйство крепите... Ну и налог, конечно, платите, и предписания соблюдайте. А если беспредельщики из-за Плюссы придут? Картошечку заберут, тебя, старинушка, на месте кончат, а парня с бабой — в шахты, сланец рубить. А нынче шахтеры не те, что в старые времена, когда их большими деньгами в шахту заманивали. Нынче у шахтера один путь — вниз, под землю. Под солнышко даже трупом не вернется. Пока норму наверх выдают, им жратву и воду вниз спускают, да теплогенераторы. А не отгрузят — шиш, друг друга жрите. И ведь жрут, по слухам. Что тебе, парень, больше по нраву: картошечкой поделиться с тем, кто тебя охраняет, или в шахтеры пойти? Можешь не отвечать, вопрос риторический. Короче говоря, не нравятся порядки здешние — собирайте манатки и ищите лучшей доли. Его сиятельство никого силком не удерживает.

— А кто это — его сиятельство? И «замок» его где? — торопливо спросил Алька, чувствуя, что время свободных вопросов истекает.

— Его сиятельство — господин барон Гильмановский, глава волостной администрации. Ну а замком мы администрацию зовем... Где ж обитать барону, как не в замке?

— Настоящий барон? — подивился дед. — Из тех, допрежних?

— Не из тех, но самый доподлинный. Удостоен за заслуги перед императорским домом. Бумага из Цюриха, от наследника престола выправлена, на стене висит, в рамке и с золотой печатью. И герб от геральдической комиссии — вот, видал?

Он ткнул себя пальцем в грудь, где была пришита эмблема, — баронский герб, как выяснилось. Изображал он вставшего на дыбки медведя, сжимавшего в одной лапе большой циркуль, а в другой автомат «абакан». На зверем нависала небольшая золотая корона, а вокруг кресты на лазоревом фоне, да снизу надпись латиницей, мелкие буквы, не разобрать.

Замки и бароны в представлении Альки ассоциировались с другим миром, пусть жестоким, но ярким: дамы в декольтированных платьях, штандарты над ажурными башнями, роскошные рыцарские турниры... А тут... Репьи в конских хвостах и ватник с обрезанными рукавами. Не то. Подделка.

— Ну ладно, селяне, — сказал «благородие», поднимаясь. — Не буду дольше отвлекать от трудов праведных. Работайте, бога не забывайте.

Неожиданно подмигнул Альке, произнес с улыбкой:

— А ты парень, я гляжу, крепкий, не увечный. Зазорно такому в земле ковыряться. Осенью будет смотр, если приглянешься его сиятельству, — к нам в дружину попадешь, может, вместе станем...

Он не договорил. К навесу быстро, чуть ли не трусцой, подошел тот же камуфляжник, Ильяс кажется, или Ильгис, Алька уже не помнил... Не то Ильяс, не то Ильгис с размаху шлепнул что-то на стол-чурбак. Заявил торжествующе:

— Девку прячут, крысеныши! Или бабу молодую! Гляньте, вашбродие!

«Благородие», явно ничего не понимая, уставился на обмылок, лежавший на столе. И Алька ничего не понял, да и остальные, наверное. Мыло как мыло, сероватое, с дурным запахом, но лучше уж таким мыться, чем...

— А-га-а-а-а... — протянул «благородие», не то сообразив, не то разглядев.

Брезгливо, кончиками пальцев, поднял обмылок, начал отлеплять-разматывать с него волос — длинный, русый, ничего общего не имевший с прическами «селян»: Алька раз в месяц брил голову, у деда вокруг лысины рос венчик седых волос, а шевелюра Анжелы канула в той же бомбежке, что и память.

Волос принадлежал Настене.

Все вроде предусмотрели, все следочки ее здешнего житья попрятали, а на такой малости погорели...

7. Конкурентная борьба с применением артиллерии

Одного взгляда хватило, чтобы понять две вещи, обе до крайности неприятные.

Во-первых, конкурентов оказалось значительно больше, чем он рассчитывал. Численность своего отряда Геллуэй полагал оптимальной для выполнения задачи и надеялся, что чужаков будет примерно столько же: десяток, много полтора. Просчитался... На крейсере и вокруг него находилось, пожалуй, не менее тридцати человек, но едва ли все враги разгуливали на виду, кто из них оставался во внутренних помещениях корабля, кто-то — в большом разборном ангаре, установленном неподалеку, кто-то — в незнакомом Геллуэю средстве передвижения, в «грязеходе», как он называл его в мыслях.

Во-вторых, сразу стало ясно — стрелять в сторону крейсера нельзя. В крайнем случае аккуратнейшим образом, из легкого стрелкового...

Неизвестно, к какой цели стремились конкуренты, но явно не к той, что Геллуэй: демонтировать и тайно вывозить боеголовки они не собирались. Пусковые установки не находились под палубой крейсера, как полагается, — незваные гости вытащили их наружу, использовав самодельный подъемный механизм из системы блоков и корабельной лебедки.

Мало того — установки не просто извлекли, но и выровняли, компенсировав крен при помощи импровизированной сварной конструкции, и заново подключили к ним кабеля и шланги.

Мало того — пеналы с ракетами находились на пусковых. Все восемь штук. Не учебные макеты, и не обычные ракеты, не снабженные ядерной боеголовкой, — и то, и другое имелось на «Истанбуле», но ярко-белая окраска пеналов не позволяла Геллуэю усомниться: товар, за которым он шел, готов улететь неведомо куда.

На прежнем «Истанбуле», плававшем по морям, такое не дозволялось даже на маневрах и учениях. Тренировались на макетах, учебные стрельбы проводили осколочно-фугасными и лишь при красной тревоге, при непосредственной подготовке к ядерному удару ракеты в белых пеналах могли оказаться на пусковых...

Геллуэй не мог понять, что тут затевается. Конкуренты вознамерились спровоцировать атомную войну? Кого? С кем? Решились шантажировать какой-нибудь Анклав или государство? Приставив к виску этакий ядерный «дыродел», можно выторговать немало... Или в самом деле собрались кого-то либо что-то уничтожить?

Сейчас чужаки активно работали с антеннами крейсера. Причем большую грибовидную, расположенную на корме крейсера, они уже выровняли и, судя по ее вращению, запустили в рабочий режим, — «зонтик» вновь прикрывает «Истанбул».

Размышлять над увиденным Геллуэй не стал. Выкрикнул в микрофон:

— Атакуем по плану «В-2»!

Дождался, пока Апач включит связь и повторил ту же фразу для второго «Гепарда» — план «В-2» соблюдение режима радиомолчания не предусматривал.

Обе машины рванулись вперед — на форсаже, завывая турбодвигателями.

И почти сразу по ним открыли огонь.

...Все, кому доводилось иметь дело с Геллуэем (вернее, те, кто имел дело и остался в живых) единодушно считали: он законченный псих. Пятнадцать лет работал в СБА, причем не на теплом месте где-нибудь в Анклаве — мотался по всему миру, сопровождая геологов, пытающихся разыскать хоть какие-то неразведанные, случайно пропущенные запасы нефти. Поиски проходили в местах самых диких, населенных людьми, порой до крайности неприятными и негостеприимными. Собачья была у Геллуэя служба, но оплачивалась хорошо. А потом случилось Черное Лето мировой экономики, банки полопались вместе с надеждами Геллуэя на обеспеченную старость, и крыша у парня поехала... Свою мечту — дожить остаток жизни богатым человеком — он теперь превращает в реальность крайне жестко, убивая даже тогда, когда без этого вполне можно обойтись...

Но профессионализм и умение тщательно готовить и просчитывать операции Геллуэй, при всей своей отмороженности, не потерял. Со стороны могло показаться, что он впал в бешенство при виде чужаков, тянущих лапы к вожделенному сокровищу, что бросился на них как бык на красную тряпку, — очертя голову, без плана и подготовки, практически на верную гибель...

На деле же Геллуэй действовал не наобум: в то, что придется драться за крейсер, не верил — однако же имел план и для такого поворота событий.

«Истанбул» он знал прекрасно, мог с завязанными глазами пройти по крейсеру от камбуза до мостика — пройти любым путем, хоть самым коротким, хоть самым безопасным... Своих соратников Геллуэй заставил изучить внутренности корабля не менее дотошно, причем не только на схемах и планах — на виртуальном макете, закачанном в «балалайки».

Геллуэй и его люди были готовы ко всему. Даже к маловероятной возможности боя во внутренних помещениях крейсера с численно превосходящим противником. Но это на крайний случай — если не сработает план «В-2», главная роль в котором отводилась ломщику Апачу и процессору, снятому со спасательной капсулы «Истанбула».

Процессор ничего особенного из себя не представлял, выполняя простейшие функции навигации, связи и жизнеобеспечения капсулы. Однако с него можно было дистанционно войти в локальную сеть «Истанбула». Пусть ненадолго — сеть быстро разберется, что коды доступа давненько не возобновлялись и попытается заблокировать канал. Но по меньшей мере два информационных пакета в сеть «Истанбула» уйдут — и тут уж Апачу все карты в руки.

Беда в том, что дистанция доступа ограничивалась прямой видимостью и уже за ближайшей возвышенностью связь прекращалась — спутник, обеспечивающий ее на дальних расстояниях, канул в День Станции. Ломщику приходилось работать с «Гепарда», ведущего бой.

...На стрельбу из полутора десятков стволов Геллуэй почти не обращал внимания — защита кабины и двигателя выдержит и пулю, и легкую гранату из подствольника, а резиноподобный материал «юбки» аппарата обладал свойством сам затягивать небольшие пробоины.

Но 37-миллиметровая скорострельная шестистволка «Истанбула» — это серьезно. Предназначалась она для борьбы со скоростными и слабо бронированными целями, как раз такими, как «Гепард». Едва ли чужаки предполагали, что в гости к ним заявится группа Геллуэя, но пушку предусмотрительно привели в порядок. Повезло, что стрелял из нее — дистанционно, оставаясь в боевой рубке — не комп, а человек, к тому же не слишком опытный. Похоже, за пультом наводчика оказался тот, кто был к нему ближе в момент начала атаки.

Геллуэй маневрировал, бросая «Гепард» то вправо, то влево, резко тормозил, ускорялся, выписывал немыслимые зигзаги... Пока что маневры помогали разминуться со снарядами, но наводчик явно осваивался и разрывы ложились все ближе.

Ладно хоть управляемым реактивным снарядом не могли ударить, Геллуэй намеренно держался в мертвой зоне реактивных установок, вернее, в зоне неуправляемого полета снаряда.

Наверху тарахтел пулемет — Фигаро, управляя им дистанционно, стрелял по всему живому, что видел, стараясь лишь не направлять ствол в сторону пусковых установок и антенн крейсера.

— Ну что?! — спросил Геллуэй у ломщика через «балалайку».

Проклятая пауза показалась бесконечной, и он успел подумать, что если попытка не удалась, то придется воспользоваться планом «В-3»: пробиваться внутрь корабля и подключаться напрямую к информационным шлейфам, и потерь в таком случае не избежать, ведь драться придется с противником, видящим каждое помещение, контролирующим запорные механизмы всех люков, и тогда...

— Связь зафиксировал. Теперь не мешай... — наконец отозвался Апач.

Он сидел с закрытыми глазами в специальном кресле, компенсирующем толчки и ускорения, тонкие провода змеились вокруг, соединяя «балалайку», процессоры капсулы и «Гепарда», «раллер»... А еще — небольшую черную коробочку, закрепленную на обнаженном предплечье ломщика. Несмотря на скромные размеры, в ней скрывался достаточно совершенный медицинско-диагностический комплекс, фиксирующий малейшие изменения в физическом состоянии и вспрыскивающий в кровь точно отмеренные дозы синдина. Передозировка Апачу не грозила, и в помощи ассистента в процессе взлома он не нуждался.

Геллуэй мысленно пожелал ему удачи.

Часть 1 Главы 8, 9

8. Развилка жизненного пути

— Вы же, селяне, у меня не первые... — грустно сказал «благородие». — Не вторые и даже не третьи, кого переписываю. Нагляделся и все понимаю. Время лихое, приходят люди с оружием — прячь девок, прячь скотину, не то все позабирают... А нам не забирать, нам жизнь хоть как-то наладить задача поставлена. Короче говоря, селяне, перед вами сейчас развилка жизненного пути. Или в дурости своей быстренько мне покаетесь и штраф заплатите, или врать и упорствовать начнете: шла, дескать, дева-странница мимо, а вы ее на ночлег пустили да в баньке попарили. Тогда разговор предстоит болезненный. Для вас, разумеется.

Звучало все разумно. Правдиво звучало... Да только Алька не верил. Они феодализм натуральный возрождать затеяли, с оброками и повинностями... А там среди повинностей вроде и «право первой ночи» числилось. Кто ту повинность в замок отбывать пойдет? Не Анжела немая, надо думать... Да и штраф «благородие» чем брать собирается? Обрезками семенной картошки? А то Алька не видел, как бойцы его Анжелку разглядывали: не сгодится ли, часом, для «деторождения»... Нет, господа феодалы, ищите дураков в другой деревне.

— Не в чем нам каяться, — тяжело вздохнул дед Матвей. — Волосы внучки моей, Настены...

— Где? — коротко спросил «благородие».

— Пойдем, отведу...

Алька отметил, как оживились «дружинники», какими взглядами переглядывались. И понял, что был прав. Может, первая ночь среди повинностей и не числится, но, похоже, у баронской челяди право пользовать приглянувшихся селянок есть. Или без всякого права юбки задирают и жаловаться на них как бы себе дороже не получилось...

Шагали все ввосьмером: и пришлые, и местные. Дружинники оружие держали в руках и позыркивали на троицу робинзонов отнюдь не дружелюбно. Скольких, интересно, они переписали, а скольких уклонявшихся по деревьям развесили?

Погост был обустроен внутри здоровенного, раза в четыре больше остальных, фундамента. Может, в древние времена стояла тут сельская администрация, или почта, или еще какое-то казенное здание... А сейчас посреди фундамента вымахала высокая сосна, а под ней — одинокий холмик, свежий, с воткнутым колом и приколоченной поперек него табличкой. На табличке значилось: АНАСТАСИЯ ГНЕДЫХ. А чуть ниже две даты, вторая совсем недавняя... Табличку регулярно, раз в три дня подправляла сама Настена, она же перекапывала холмик, шутила: «Сто лет теперь проживу, не меньше...»

— Третьего дня, сталбыть, представилась... — сказал дед негромко и печально. — Весна... За зиму все подъели, а сейчас супцом из лебеды пробавляемся... Ну и... Слабела день ото дня, иссохла, совсем, сталбыть, как былиночка стала...

Дед всхлипнул. По морщинистой щеке — Алька удивился — поползла настоящая слеза. Сам он не смог прослезиться над фальшивой могилкой... Но постарался изобразить печальное лицо, вздохнул жалостливо.

— Сочувствую, селяне... — сказал «благородие».

Почти даже искренне сказал, и почти даже стал похож не на цепного баронского пса, а на нормального человека. Но затем добавил, все испортив:

— Молодая... Много чего за нее в замке могли получить, селяне...

— Молодая и свежая... Может, откопаем? — предложил пулеметчик и загыгыкал так, что стало ясно: доверять такому дебилу пулемет дело рискованное.

У Альки все сжалось внутри. Ну как «благородие» и в самом деле заставит их разрыть яму? Для проверки, для полной гарантии?

Не заставил. Вскоре кучка всадников исчезла за деревьями — возвращались назад той же тропкой, что и приехали, дальше конного пути не было: непроходимые леса, буреломные, там и пешему-то надо топором себе дорогу прорубать... И туда, подумал Алька, надо было уходить, когда присматривали место для поселения. Потому что здесь жизни не будет. Повадились приезжать, теперь не отстанут. Может, поначалу и в самом деле не станут налогом давить, дадут хозяйству подняться. Зато потом спуску не жди... Да и Настену один раз уберегли, а в другой гости незваные нагрянут неожиданно — и что? Ибрагим к ним в сторожа не нанимался...

Дед Матвей придерживался того же мнения.

— Сниматься с места надо, — говорил он час спустя, когда Настена вернулась из убежища. — Летом к Нарове дорожку разведаем, плот в укромном месте на берегу сладим. Урожай соберем, продадим, — и ходу на тот берег. А благородиям и сиятельствам, сталбыть, шиш на масле, а не картофь нашу кровную... Ну да ладно, пора и за работу. Хошь не хошь, а делянку заканчивать надо.

Чем больше Алька, уныло ковыряя землю, размышлял над планами деда, тем меньше они ему нравились. Потому что если уж решил бежать — так беги, всё бросай и беги. А земля, тобой обработанная, она ж как липкая паутина: держит, не отпускает. Вот и деду не расстаться со своими делянками, расчищенными и засеянными... Урожай соберут, проще не станет. Продать? — легко сказать, картошечка многим нужна, да чем покупатели расплачиваться будут? Деньги федеральные сейчас ничего не стоят, даже на самокрутки не годятся, каждый глава администрации свои боны печатает, или кредитные обязательства. Наверняка и здешний барон какие-нибудь дукаты шлепает... Или флорины, с него станется. Хождение местные валюты имеют, конечно, но уже в соседнем районе меняют их по курсу безбожному, грабительскому, а чуть дальше отъедешь, никто и за деньги не посчитает... За юани или динары продать урожай — другое дело, тогда и вправду можно куда угодно переехать и не голодать, на новом месте все с начала начиная. Беда в том, что не водится у здешнего народа ни юаней, ни динаров, а если у кого вдруг есть немножко — прячут в укромном месте и на картошку ни за что не потратят.

Можно, как крайний вариант, выменять на картошку патроны. Они валюта самая надежная, нужная всем и везде. Ну тут есть одна тонкость. Патронами между собой расплачиваются люди сильные, вооруженные, кто не боится, что в него тем же патроном и выстрелят... С их припрятанной охотничьей одностволкой — старой, срабатывающей через два раза на третий — лучше на такой торг не соваться.

В общем, деду Алька не верил. Не считал, что тот их специально обманывает, — сам обманывался старый. Сейчас его земля возделанная держит, а осенью к ней урожай добавится, ни продать, и ни бросить «кровную картофь» Матвей не сможет... Отложит до весны, а там опять ноги едва волочить будут, и все по кругу... Так и сгниет плот в укромном уголке на берегу Наровы.

У Альки свой план имелся. Думал, позже начинать придется, через год, когда повзрослеет, сил наберется... Но жизнь иначе рассудила, и Алька решил: сейчас. И с Настеной надо поговорить сейчас, не откладывая, пока решимость не угасла, пока сам не начал придумывать десятки предлогов отложить разговор.

Едва дед объявил очередной перекур и достал свою заветную книжку, Алька отозвал Настену в сторонку, за фундамент, заросший диким малинником. Матвей понимающе хмыкнул им в спину.

Для долгих вступлений времени не было, и Алька сразу взял быка за рога:

— Уходить надо, Настя. Не осенью, раньше. Псы баронские до осени сюда еще наведаются и до тебя доберутся.

Уговаривать и убеждать не пришлось. Перспективы здешнего житья-бытья, как выяснилось, Настена оценивала весьма схожим образом.

— Знаю, Аленький... Помогу деду отсеяться, поблагодарю за все доброе, — и уйду. Одна. Негоже вам хозяйство бросать из-за меня. А со мной только бед наживете...

Сначала Аленьким цветочком, а затем и просто Аленьким его только Настена называла. Алька не возражал, нравилось... А вот задумка ее не совсем приглянулась. Он примерно то же самое планировал, но чтобы вдвоем с Настеной.

Хотел было сказать, что не сможет она одна, не сумеет, до первого поста на дороге дойдет — и все, солдатам на потеху... Но не сказал. Знал, что еще как сможет и сумеет. Когда Настена к ним прибилась, от мальчишки-беспризорника ничем не отличалась: коротко острижена, грудь прибинтована, да еще лишай фальшивый на всю щеку... Та еще выдумщица, ложную могилку тоже она придумала.

Поэтому сказал Алька другое:

— А куда? По всей России ведь, как здесь, а кое-где и похуже...

— В Москву, наверное. Там хоть какой-то порядок сохраняется. Может, пропустят, работу найду...

Никакой уверенности в голосе девушки не слышалось. Про Москву слухи ходили самые разные, но сходились они в одном: в Анклав попасть и раньше было непросто, а теперь и вовсе всем приезжим от ворот поворот дают. Якобы пару раз голодные толпы пытались прорвать периметр со стороны России — останавливали их жестоко, пулеметами.

Алька заговорил быстро — перекуры у деда недолгие — но уверенно и убедительно:

— Я ведь тоже здесь засиживаться не собираюсь, и так в лесу тоскливо, а без тебя вообще... Только не в Москву надо. На север, к Станции. Я карту смотрел, высчитывал — за месяц дойти можно. Они всех пускают, пусть не сразу, но я согласный хоть месяц, хоть два, хоть три в фильтре ждать...

— Пускают — и что?

— Дорога там, туннель к другой планете... Новый мир, представляешь? Ни радиации, ни голода, все по-другому...

— Слышала я эту сказку, Аленький. Не бывает так. К другим звездам долго лететь надо, а так, чтобы в коридор на одной планете войти, на другой выйти, — не бывает.

— А если бывает? А если так и есть? Недаром вся планета наша на дыбы встала, когда тот коридор пробивали. Да и люди ведь идут туда и идут вдоль магнитки, назад не возвращаются...

— Новый мир... — сказала Настена мечтательно.

А продолжила совсем иным тоном:

— Только если и вправду не сказка — люди-то туда идут прежние. Озверевшие. Кто-то, как здесь, с нуля начинать будет, зимой с голода пухнуть, а кто-то их обирать тут же пристроится, грабить да насиловать...

— Хуже чем здесь не будет, — сказал Алька убежденно. — И так, как здесь, не будет. Если нефти в достатке, если почвы не истощенные, — наладится все помаленьку. Не такие люди уж звери из себя, просто жизнь собачья. Даже «благородие» сегодняшний, может быть, человеком бы стал, если б мог иначе на жизнь нормальную заработать...

Он услышал голос деда Матвея, окликавшего их по именам — хватит, дескать, любезничать, пора за работу, — но не обратил внимания, надо было спросить самое главное. И получить ответ.

— Пойдешь со мной на север?

«Со мной» он выделил голосом.

— С тобой?

Настена улыбнулась, помедлила с ответом, у Альки все сжалось внутри, сейчас она скажет, какой он глупый мальчишка, или что-то другое, утешительное, чтоб не так обидно прозвучал отказ. Наверное, надо было спрашивать совсем иначе, надо было что-то сказать про свои чувства к ней, но он не умел, хотел и не получилось, и теперь...

Ответить она не успела. Со стороны делянки послышался крик. Истошный крик, страшный. Кричала Анжела, без слов, вопила на одной ноте.

Алька бросился туда, обогнул угол фундамента — и застыл столбом, чуть не упершись грудью в дуло «дыродела». Настена врезалась на бегу в алькину спину.

— Ну, с воскрешением тебя, Анастасия Гнедых, — весело произнес «благородие», сделав пару шагов назад. — А ты симпатичная и бойкая, для трехдневной-то покойницы.

Пулеметчик стоял здесь же, держа у пояса свою машинку, готовую к стрельбе. Скалился мерзко и похотливо.

— Не подвело чутье старого пса, не подвело... — продолжал «благородие». — Похлебали ушицы у Ибрагимки, да и вернулись, — а тут ты, молодая и красивая. Придется на лошадке прокатиться с нами, красавица. А потом проезд отработать со всем прилежанием...

Алька бросился на него, метя в глаза растопыренными пальцами. Он не рассчитывал на победу, «благородие» был крупнее и сильнее, и даже без оружия и без помощи пулеметчика имел бы куда больше шансов. Но слишком уж неожиданно все рухнуло и рассыпалось, вся жизнь, все планы, и осталась лишь надежда — крохотная, маленькая, тень и призрак надежды: пока его будут убивать, Настена каким-то чудом успеет ускользнуть, скрыться в лесу...

Выстрел он не услышал. Мир полыхнул багровой вспышкой, раскололся на тысячу огненных кусков и исчез.

9. Мир без названия

Монстр напоминал громадного сухопутного осьминога, но напоминал лишь своим бесформенным студенистым телом и наличием щупальцев. Любое головоногое существо: хоть осьминог, хоть кальмар, да хоть и сам Великий Кракен, — вне родной стихии окажется беспомощным и победит его не враг, а собственный вес и отсутствие скелета.

Эта же буро-зеленая тварь передвигалась по суше очень быстро. Не переставляла ног, которых у нее не было, не ползла, не подтягивала себя щупальцами. Она скользила, наподобие быстро скользящей по стеклу капельки ртути.

Несколько мгновений — и псевдоосьминог оказался около подъемного моста замка. Штурм начался немедленно, без разведки, без предварительного нащупывания слабых мест в обороне. Огромная масса заполнила ров, ударилась о поднятый мост, стоящий вертикально и прикрывающий ворота. Щупальца атаковали разом со всех направлений: упругими живыми таранами били в стены, тянулись к бойницам, нависали над зубцами стен и рушились вниз.

На концах одних щупальцев распахнулись зубастые пасти, остервенело грызущие камень, железо и дерево. Другие истончались, их игольно-острые кончики втыкались, ввинчивались в малейшие трещинки и щелочки, просачивались внутрь замка, словно вода, проходящая через невидимые глазу отверстия в запруде. Часть щупальцев ушла в землю, подобно корням дерева, но и там, в глубине, продолжалась разрушительная работа: земля содрогалась, и дрожь ее передавалась стенам и башням.

Замок отбивался отчаянно. Огненные струи вырывались из бойниц надвратной башни и не просто обжигали — испепеляли, превращали в ничто атакующие щупальца, но тварь мгновенно отращивала новые. Оборону затрудняли последствия другого, недавнего штурма: пробитые в нескольких местах стены были наспех залатаны деревом, две угловые башни — почерневшие и выгоревшие внутри — никак не участвовали в отражении нового приступа.

Одна из двух толстенных цепей, удерживающих подъемный мост, не выдержала и лопнула, — он накренился, перекосился. Чудовище усилило натиск. Казалось, еще несколько титанических усилий, — и мост рухнет, открыв путь к решетке, способной защитить от людей, но никак не от щупальцев, проникающих в любые отверстия.

В этот момент обороняющиеся перешли в контратаку. У подножия надвратной башни распахнулся хорошо замаскированный порт-батард и наружу хлынул поток стремительных существ — напоминали они гигантских сороконожек или сколопендр, откованных из серебрящейся стали. Гигантами существа казались лишь в сравнении с обычными представителями своего семейства: вытянувшись вертикально, серебристая сколопендра дотянулась бы человеку как раз до горла. На фоне исполинского монстра размеры многоногих тварей выглядели ничтожными, но их количество и неукротимая ярость по меньшей мере уравнивали силы.

Многие сколопендры подвернулись под сокрушительные удары щупальцев и отлетели, искореженные и раздавленные. Многих спалили огненные струи. Но извергаемый замком сверкающий поток не слабел, твари вцеплялись, вгрызались в колоссальную тушу, в щупальца, терзали, отрывали куски плоти. Черная кровь псевдоспрута хлестала из многочисленных ран, но он, ни на что не обращая внимания, делал свое дело.

Лопнула вторая цепь, тяжеленный мост рухнул — не с грохотом, как должен бы рухнуть, но с сырым шлепком, — слишком много плоти, переплетенной в яростной схватке, оказалось на пути падения.

Защитники замка усилили натиск. Огненные струи били теперь без перерыва, сплошным потоком. С вершины донжона ударила в тело монстра ветвистая синяя молния, — и он, похоже, впервые в этой схватке получил удар если на смертельный, то достаточно чувствительный: бесформенная туша скорчилась в конвульсиях, щупальца хаотично заметались в воздухе...

Никто — ни атакующая сторона, ни обороняющаяся — не обратил внимания на одинокого воина в черных вороненых доспехах, подошедшего к замку с другой стороны. Так и было задумано. Между тем главная, смертельная для замка угроза надвигалась именно отсюда... Воин легким движением перепрыгнул ров, сделал несколько быстрых шагов вдоль каменной кладки. Осмотрел свежую заплату, кое-как прикрывавшую брешь в стене, удовлетворенно кивнул головой.

Этим воином был Апач.

...Когда идет виртуальная битва — взлом сложной компьютерной системы или схватка за контроль над ней с другим машинистом — у ломщика нет времени и возможности разбираться со строчками машинных кодов, вдумчиво изучая противодействующие программы. Да и нужды в том нет: все это лучше и быстрее может сделать вирус. Но программа-агрессор, сколь угодно совершенная, не способна на импровизации, на неожиданные ходы и решения, кажущиеся нелогичными, но ведущие к победе, короче говоря, не способна на все то, что отличает человека от машины. В конечном счете виртуальный бой ведет человек, однако «противники» в том бою не выглядят как длинные последовательности цифр, букв и символов, — программа-вирус трансформирует их в нечто знакомое и быстро опознаваемое.

Визуальное воплощение процессов, происходящих в атакуемой сети, целиком зависит от личных вкусов ломщика, написавшего вирус. Апач предпочел вариант с зАмками и магическими чудовищами — скопировал антураж древней игры, любимой в детстве, но почти недоступной: мальчик по имени Збышек рос в небогатой семье и играть приходилось изредка, урывками, на чужих машинах...

...Черная кровь чудовища (мощного вируса, но призванного в основном отвлекать внимание и поглощать ресурсы атакуемой сети) оказалась ядовитой для сколопендр (антивирусных подпрограмм-чистильщиков), серебристые существа не гибли, но прекращали драку, двигались совершенно бессмысленно и хаотично, словно разом ослепли, оглохли и потеряли все прочие органы чувств. Иногда, натолкнувшись на что-то — на стену замка, на бок чудовища или на собственного собрата — пускали в ход жвала, но без прежней ярости, как будто сами не понимали, для чего и зачем это делают.

А вирус-монстр тем временем лишился почти всех своих щупальцев, отбросил их, как отбрасывает хвост ящерица. Отделившись от туши, щупальца не утеряли способность двигаться и атаковать — втянулись сквозь решетку на внутренний двор замка, и схватка кипела там с новой силой.

Два взмаха меча — и в заплате, прикрывающей брешь в стене, открылся вход в виде Л-образной арки. Воин в вороненых доспехах шагнул в замок.

Ломщик Апач, пробившись через защитные программы и системы безопасности периферийных устройств, вошел в операционную систему крейсера «Истанбул».

Часть 1 Главы 10, 11, 12

10. Пираты Северного моря

Задача перед Олафом Абдельфаридом стояла более сложная, чем перед Геллуэем, и в то же время более простая. Он должен был отвлечь внимание от второго «Гепарда», принять на себя главный огонь, однако его действия никак не сковывала необходимость находиться в зоне прямой видимости с крейсера...

И швед выбрал для первой фазы боя среднюю дистанцию. Его «Гепард» маневрировал на полуторакилометровом расстоянии от крейсера, используя как защиту складки местности, время от времени выскакивая на вершины холмов, чтобы выпустить два-три снаряда из безоткатки.

По крейсеру Олаф не стрелял, выполняя приказ Геллуэя. Три первых снаряда подожгли ангар и вдребезги разнесли стоявшую неподалеку водометную установку (наверняка именно с ее помощью с «Истанбула» смыли толстый слой ила, покрывавший крейсер). Сам по себе водомет шведа не интересовал, но позади него укрылись несколько чужаков и азартно палили по второму «Гепарду» из личного стрелкового.

В ангаре, судя по всему, среди прочего хранилось немало топлива для «грязеходов», оно тут же полыхнуло жарко и чадно.

Вторая вылазка, второй залп, — и сами «грязеходы» превратились в металлолом, не способный к самостоятельному передвижению. Конструкция у них оказалась любопытная: под днищем не колеса, не гусеницы, а два продольных цилиндрических баллона-поплавка с добрую цистерну объемом, — вокруг них спиралью завивался шнек, образуя некое подобие архимедова винта. Поплавки сообщали «грязеходу» положительную плавучесть, не позволяя погрузиться в воду или болотную топь, а вращаясь — заставляли двигаться вперед. В скорости и маневренности такая машина далеко уступала «Гепарду», но мощностью и грузоподъемностью превосходила, да и топлива наверняка сжигала в разы меньше. Абдельфарид расстрелял оригинальные аппараты без малейшего сожаления.

Во время третьей вылазки швед намеревался ударить по оторвавшейся корме крейсера, откуда тоже шла активная стрельба. Но вместо этого сам угодил под залп из реактивной установки. Три снаряда, оставляя за собой хвосты белого дыма, понеслись к «Гепарду», Абдельфарид резко ушел влево, выполнил стандартный противоракетный маневр, подсказанный «балалайкой», и тут же еще один — нестандартный, собственного изобретения, затем отстрелил два пиропатрона, призванные обмануть тепловые датчики УРСов.

Помогло лишь отчасти — один снаряд ударился в склон и взорвался, второй обманулся, сработал на пиропатроне, но третий после промаха вычертил в отдалении дымную петлю и вновь нацелился на «Гепард». Олаф дернул рычажок и над кабиной заработал «ревун». Швед в стрельбе участия не принимал — не дано человеческому глазу целиться в предметы, летящие с околозвуковыми скоростями. Оставалось лишь надеяться на автоматику и скороговоркой пробормотать самую короткую из молитв — вероятность сбить УРС из «ревуна» — приблизительно сорок процентов.

Молитва помогла, или теория вероятности оказалась благосклонна, — неизвестно, но УРС взорвался метрах в восьмидесяти, и хотя пара осколков все же в «Гепард» угодила, серьезных повреждений он не получил.

Уф... швед смахнул холодный пот, выступивший на лбу. Мерзкая штука эти корабельные УРСы — когда направлены на тебя... Небольшие, чуть больше метра длиной, и одинаково хорошо работают по любым мелким и увертливым целям: по наземным, по надводным, по низколетящим воздушным. Лет сто назад на боевых кораблях использовались лишь ПКР, противокорабельные ракеты, предназначенные для борьбы крупными и хорошо бронированными целями. Но разгул берегового пиратства заставил довооружать крейсера, фрегаты и сторожевики «мухобойками», как именовали УРСы моряки — тяжелые дальнобойные ракеты оказались бессильны перед легкими и скоростными пиратскими моторками... Однако повезло, что «Гепард» не превратился в прихлопнутую муху...

Бортовой компьютер докладывал о полученных повреждениях — ничего серьезного, можно отложить осмотр и ремонт на потом. А сейчас надо разобраться с расчетом установки, потому что второй раз может и не повезти.

Абдельфарид отстрелил дымовой патрон, на всякий случай решив продемонстрировать, что «Гепард» подбит и загорелся, — если в носовой части УРСа стояла видеокамера, противника этим не обманешь, но встречаются и безкамерные модели...

К «Истанбулу» он двигался по широкой дуге, скрытно, решив подойти под прикрытием кормы почти вплотную и расстрелять из пулемета всех, кто обнаружится на палубе, а затем высадить десант и выковырять тех, кто засел в надстройках, или по крайней мере в боевой рубке...

Высаживать десант не пришлось. И открывать огонь из «ревуна» Абдельфарид не стал. На крейсере и без его участия начались очень интересные события...

На «Истанбуле» взревели сирены. Взревели так, что Олаф испытал крайне болезненный акустический удар — хотя вдобавок к звукоизоляции «Гепарда» его уши прикрывали наушники. В помещениях же крейсера звук был попросту убийственным — в прямом смысле слова, без всяких преувеличений. Швед увидел, как из левого крыла мостика выскочили двое — один рухнул на палубу, скорчился, другой, ни на что вокруг не обращая внимания, сорвал шлем, зажал уши руками... Абдельфарид расстрелял обоих одной короткой очередью «ревуна».

Из отдраенных иллюминаторов спардека повалила пена, расползалась по палубе неаккуратными сугробами, — внутри явно сработала система пожаротушения. 37-миллиметровая автоматическая пушка, столь досаждавшая Геллуэю, неожиданно развернулась и почти в упор ударила по стрелкам, засевшим на оторванной корме крейсера.

У Апача все получилось! Системы «Истанбула» под его контролем!

11. Высшие сферы

— Господин генерал-полковник, на связи президент Моратти, — доложил адъютант. — Настаивает на срочном личном разговоре.

Генерал Кравцов, глава ОКР России, удивился. Он уже больше года не разговаривал с президентом СБА — не было необходимости. Да и желания не было.

Моратти уже не тот, что несколько лет назад, не всесильный руководитель всесильной спецслужбы. Одни Анклавы перестали существовать после Катаклизма, — например, Сингапур. Другие борются за выживание в изменившемся мире, отстаивая исключительно собственные интересы, и во многих из них службы безопасности признают главенство Моратти лишь номинально — как в давние времена два десятка де-факто независимых государств формально признавали верховную власть британской королевы. Мир стремительно катится под откос, и Положение об Анклавах давно превратилось в никчемную бумажку, никого ни к чему не обязывающую.

Конечно, сбрасывать Моратти со счетов рано. Многие серьезные люди сделали на него ставку, и продолжают поддерживать даже сейчас. Силы и возможности у президента СБА не те, что раньше, но достаточно велики: служба безопасности Анклава Цюрих и еще нескольких европейских анклавов, мощная сеть осведомителей, агентов влияния и законспирированных боевых групп, раскинутых по всему миру...

— Соединить, — коротко приказал генерал.

— Защита по классу «альфа»? — спросил адъютант.

Таким тоном задают рутинные вопросы, подразумевающие лишь положительный ответ. Но генерал Кравцов сказал после короткой паузы:

— Нет, по классу «бета».

Так будет лучше. По уровню защиты от возможного прослушивания оба высших класса конфиденциальности примерно равны, но «альфа» предполагает, что ни один из собеседников не сможет записать разговор и впоследствии как-то использовать запись. Вернее, записать-то недолго, но это будет всего лишь разговор с виртуальной картинкой на экране, говорящей к тому же голосом, не принадлежащим далекому собеседнику, а синтезированным компьютером.

Имеет смысл сразу продемонстрировать Моратти: выслушать-то тебя выслушают, но все, что ты скажешь, может обернуться против тебя.

После обмена приветствиями президент заговорил подчеркнуто официально:

— Господин генерал, из агентурных источников мне стала известна важнейшая информация, поделиться которой с вами я считаю необходимым и безотлагательным.

— Внимательно слушаю, господин президент.

— Группа террористов неустановленной принадлежности захватила бесхозный ядерный арсенал и готовится к пуску ракет, — сказал Моратти, едва заметно выделив голосом два слова: «неустановленной» и «бесхозный». — Ядерный удар будет нанесен в самое ближайшее время, господин генерал. И цель находится на территории России.

Лицо генерала не дрогнуло, по крайней мере он надеялся, что не дрогнуло. Но пальцы лихорадочно забарабанили по клавиатуре, находящейся вне поля зрения собеседника: тревога-ноль, срочный сбор начальников служб и немедленная связь с главкомом ПРО.

— Россия велика, — сказал генерал. — У вас есть конкретные данные об объекте удара?

Обращение «господин президент» Кравцов отбросил, каждая секунда на счету. Куда полетят ракеты? Сеть противоракетной обороны находится в плачевном состоянии, более или менее надежно прикрыта лишь столица... А Россия и в самом деле велика — даже с учетом того, что возникновение мятежной Сибирской республики вдвое уменьшило площадь подконтрольных Петербургу территорий.

— Такие данные есть, господин генерал,— произнес Моратти по-прежнему неторопливо и размеренно. — Но абсолютно непроверенные, как вы понимаете.

«Да говори же скорей, сучий выродок!» — хотелось рявкнуть генералу. Но он сдержался. На боковом экране замигал бесшумный сигнал вызова — связь с ЦКП противоракетчиков установлена, главком на линии. Кравцов потянулся к сенсорной клавише — включить односторонний режим, пусть генерал Стригалов, командующий ПРО России, получит информацию из первых рук.

— Удар нацелен на испытательный полигон номер тринадцать «Науком», — сказал Моратти и палец генерала замер, не дотянувшись до клавиши. — Проще говоря, на Станцию.

Это меняло многое. Это меняло всё, черт побери!

— Откуда полетят ракеты, вам известно? — спросил Кравцов уже без прежнего нетерпения.

— Предполагаемый район пуска — Северное море. Точные координаты сейчас устанавливаются.

— «Ошоси» или «Истанбул»?

Других вариантов не было, лишь эти бесхозные ядерные арсеналы могли обнаружиться в Северном море. Причем «Ошоси» — это очень серьезно. На вооружении стратегического подводного ракетоносца вудуистов числились баллистические ракеты с десятью разделяющимися боеголовками, по пятьдесят мегатонн каждая.

— «Истанбул».

— Тактические ракеты... — протянул генерал. Точные характеристики вооружения исчезнувшего крейсера он не помнил.

— Да. Максимум, чего можно ожидать — залпа восемью ракетами средней дальности по десять килотонн каждая. Времени на подготовку ко второму залпу у террористов уже не будет. Скорее всего не будет. А вероятность третьего залпа попросту нулевая.

— Вы предупредили Эльскандию? Ракеты полетят через их территорию.

— Конечно. Но остановить их полет скандинавам нечем. Вся надежда на вас, господин генерал. Попытайтесь перехватить ракеты. Я имею представление, в каком состоянии противоракетный щит России на северном направлении. Поэтому говорю: хотя бы попытайтесь их сбить.

«Отчего бы тебе не сказать прямо: всего лишь попытайтесь, но не сбивайте?» — подумал генерал.

— Когда террористы нанесут удар?

Правильнее было бы спросить: когда вы ударите по Станции, господин президент?

— Точный час «Ч» мне неизвестен. Но удар можно ожидать в самое ближайшее время, господин генерал. В самое ближайшее.

Все понятно... Серьезные люди решили попробовать на прочность окруживший Станцию пузырь силового поля непонятной природы. Попытка не рассчитана на использование самого мощного вооружения, способного испепелять многомиллионные города — разведка боем, прощупывание тактическими зарядами. Террористы — миф, прикрытие для истинных организаторов операции, ни к чему нормальным террористам наносить ядерные удары без попытки шантажа, без выдвижения ультиматумов и требований...

Даже если за спиной анонимных террористов стоял не Моратти, а кто-то иной, то наверняка президент СБА контролировал каждый их шаг с помощью внедренной агентуры. И наверняка выступил со своим предупреждением в самый последний момент. Перебрасывать на север мобильные комплексы ПРО смысла нет... Хотя отдать такой приказ придется. У Москвы, когда придет время разбирать причины инцидента, не должно быть поводов для претензий к России.

— Благодарю, господин президент, за ваше предупреждение, — церемонно произнес Кравцов. — Необходимые меры будут приняты незамедлительно.

— Рад, господин генерал, что вы с надлежащей серьезностью отнеслись к моим словам. Но как вам известно, агентурные сведения не всегда подтверждаются. Вполне вероятно, что не подтвердится и это сообщение.

Еще один посыл почти открытым текстом: особо не старайтесь совершить невозможное.

Собеседники распрощались. Кравцов немедленно соединился с главкомом ПРО, но говорил с ним нарочито неторопливо. Сообщил о полученном предупреждении, сделав акцент на невозможность как-либо проверить источник, затем долго и подробно перечислял необходимые меры...

А в далеком Цюрихе Ник Моратти удовлетворенно откинулся на спинку кресла. Все, что надо сделать, сделано. Остались мелочи, детали, последние штрихи, которыми занимаются люди, понятия не имеющие, на кого работают в действительности. Один из таких штрихов — информация о появлении новой террористической организации, немногочисленной и дерзкой, объявившей своей главной задачей отомстить «Науком» за последствия Катаклизма. Группа, понятно, останется виртуальной, существующей лишь в виде манифестов и деклараций, размещенных в уцелевших остатках Сети, а все «террористы» погибнут во время накрывшего «Истанбул» сокрушительного удара исламистов.

Час «Ч» президент СБА конечно же знал. Хотя правильнее уже вести обратный отсчет на минуты. Пятьдесят минут — и в воздух поднимутся восемь извергающих дым и пламя подарков для Кауфмана. Бывает и так: стреляя по Станции, Моратти целился в Москву и в своего заклятого врага. Без Станции долго не протянет и Москва, слишком много ресурсов, людских и материальных, Анклав вложил в полигон №13.

Конечно, не факт, что защиту Стации удастся вскрыть. Но окружающая инфраструктура пострадает серьезно. И многочисленные, переполненные людьми лагеря-фильтры, окружившие зону «Науком». Люди добираются туда всевозможными путями, легальными и нелегальными, не только со всей России — со всей Европы, из государств и даже из Анклавов. Процесс необходимо остановить, Европа и без того не оправилась от вызванных Катаклизмом людских потерь, — и ядерная бойня на Кольском полуострове поубавит прыти у желающих сбежать в мифические обетованные миры...

Просчитаны все последствия, все варианты развития событий, для любой неожиданности спланированы ответные меры... Сделано все и остается только ждать. Всего лишь сорок восемь минут... Целых сорок восемь...

Моратти просчитал все, но не мог предвидеть, что в игру вмешается отморозок по имени Геллуэй, давно считавший «Истанбул» своей законной добычей.

12. Мир без названия — 2

Воин в вороненых доспехах шагал по двору замка.

Шагал без опаски — битва закончилась, и замок сам теперь добивал своих уцелевших защитников, превратившись для них из убежища в ловушку. Выскакивающие из стен решетки превращали помещения и коридоры в тюремные камеры, но долгое заключение узникам не грозило — на них рушились своды, полы под ногами разверзались бездонными провалами, в стенах открывались секретные ходы и из них лезли хищные плотоядные твари...

Жив или нет враждебный маг (или, если угодно, враждебный машинист) — совершенно не волновало Апача. Скорее всего погиб: донжон замка (он же центральный командный пост «Истанбула») заполнен сейчас отнюдь не воздухом — инертным газом. Постаралась система пожаротушения, запущенная Апачем. Но если главный враг все-таки жив, если предусмотрительно запасся автономным дыхательным прибором, то бьется сейчас в бессильной ярости головой о стены: все его заклинания утеряли силу, вся аппаратура превратилась в груды мертвого железа...

На брусчатке двора извивалось странное существо, напоминающее земляного червя, отрастившего себе большую зубастую пасть и вымахавшего до размеров анаконды. Хвост червя-анаконды исчезал в ее пасти, существо заглатывало, пожирало само себя, но не уменьшалось, постоянно отращивая все новые и новые кольцевидные сегменты тела.

Одна из антивирусных программ «Истанбула», понял Апач. Прикончил ее маг, замурованный ныне в ЦКП крейсера, и прикончил довольно оригинальным способом, но изучать его методы нет времени. Покалывание в предплечье становилось все ощутимее — «ежик» отправлял в кровь новые порции синдина. Как только концентрация наркотика в крови приблизится к критическому уровню, придется покинуть виртуальный мир. А здесь необходимо выполнить еще одно очень важное дело. Во дворе все явственнее ощущался запах гари — тянулся откуда-то снизу, из подвальных отдушин. Апач знал, в чем причина: в подземном хранилище огонь подбирается к кладовой огненного зелья, к тридцати двум просмоленным бочонкам с порохом. Иначе говоря, противник, уже теряя контроль над сетью «Истанбула», успел-таки активизировать программу самоуничтожения боеголовок.

Не беда, в реальном времени до взрыва пройдет тридцать минут, — огромный срок по меркам виртуального мира. Можно при желании разобрать замок по камушку, а уж на то, чтобы найти и ликвидировать пожар, времени хватит с избытком.

Апач не ошибся и не переоценил свои силы. Круто спускающаяся лестница, коридор с низкими кирпичными сводами — и вот он, зал, заваленный каким-то хламом, теперь весело пылающим. На другом конце помещения дверь — низкая, дубовая, с мощной металлической оковкой. Замочная скважина — судя по ее размерам, чтобы исполнять в замке должность ключника, требовались незаурядные физические данные.

А из скважины торчало нечто вроде толстой веревки, — фитиль, надо полагать. Пламя к нему еще не приблизилось, можно не торопясь выбрать наилучший вариант: погасить ли огонь, или воздвигнуть на его пути несгораемую преграду, или пройти сквозь зал, понадеявшись на жаропрочность вороненых доспехов и выдернуть фитиль из скважины...

Ничего решить Апач не успел.

Страшный удар обрушился на затылок. Замок пошел трещинами, рассыпался на куски, сгинул в непроглядной черноте. Мир исчез. Апача тоже не стало.

Часть 1 Главы 13, 14, 15, 16

13. Пираты Северного моря — 2

Подавить остаточное сопротивление стало задачкой для детского сада. Три или четыре человека продолжали стрелять — скорее от отчаяния, уже понимая, что никакого вреда их пули «Гепардам» не причиняют. Абдельфарид накрыл две огневых точки выстрелами из безоткатки, одну заставил замолчать Геллуэй.

Кто-то попытался сбежать — «грязеходами» здешний парк машин не исчерпывался, у чужаков в придачу к ним имелась двухместная «водомерка»: легкий скоростной аппарат, способный скользить хоть по воде, хоть по льду, хоть по грязи. Малая грузоподъемность позволяла использовать такой аппарат лишь для разведки. Или для бегства... Но далеко «водомерка» на своих тонких лапках не убежала — Олаф подбил ее первой же очередью из «ревуна», а потом всадил еще две в рухнувшую машину. После взрыва аккумуляторов никто пассажиров «водомерки» не имел ни единого шанса выжить.

Ожила «балалайка» шведа:

— У меня проблемы, — В голосе Геллуэя ощущалась тревога, впрочем, не слишком сильная. — Подъезжай поближе, нужна помощь.

Олаф подъехал. «Гепард» командира двигался медленно, с сильным креном на борт, и швед понял, что из четырех нагнетателей, подающих воздух под «юбку», работают только три.

Не беда, запчастей в достатке, а с матчастью Абдельфарид был на «ты». Он откинул верхний люк, начал вылезать наружу... — и тут же спрыгнул обратно.

Хорошая реакция спасла жизнь Олафу. Очередь из «ревуна» прошла впритирку с макушкой, наполнив металлом и смертью то место, где только что находился торс высунувшегося из люка шведа.

«Совсем спятил, жадный ишак!» — подумал он, бросаясь к креслу водителя.

Мысль относилась к Геллуэю. Олаф подозревал, что когда дело дойдет до дележки, команда может весьма поредеть. Допускал, что и его Геллуэй попытается вычеркнуть из списка претендентов на главный приз, — и принял на сей случай кое-какие меры. Но чтобы так рано начать пальбу по своим... до того, как боеголовки демонтированы и погружены... точно спятил.

В рукав вцепился Валет, что-то прокричал, широко разевая рот. Абдельфарид не услышал — в ушах звенело после грохота очереди — он оттолкнул Валета, не глядя, ладонью, ударил по клавише пуска, и...

Вторая очередь. В упор, по кабине, по десантному отсеку. «Гепарды» стояли рядом, борт к борту, словно боксеры в клинче, и теоретически каждый попадал в мертвую, не простреливаемую зону другого, но Геллуэй недаром накренил свою машину, имитировав неисправность — теперь он мог расстреливать второй «Гепард» безнаказанно, не опасаясь ответного огня. Мог — и расстрелял.

Титанопластовый корпус «Гепарда» неплохо защищал от обычных пуль и небольших осколков, но одиннадцатимиллиметровые пули «ревуна» недаром многие называют снарядами — по кумулятивному действию они и в самом деле не уступают пушечным снарядам двадцатого века. Смерч из раскаленного металла прогулялся внутри обреченной машины — справа налево, потом обратно, потом еще раз, еще... Обшивка стремительно превращалась в дуршлаг. Пули разносили аппаратуру, разрывали на куски людские тела. Бронежилеты не спасали, да и «саранча» не могла защитить на таком расстоянии. Никто из шестерых не успел ничего предпринять. Даже понять, что происходит, никто кроме Олафа не успел...

А шведу казалось, что он запустил двигатель, что сейчас отъедет подальше под прикрытием дымовой завесы и поучит жизни жадного ублюдка... Пальцы Абдельфарида цеплялись за рычаг, пытались сдвинуть его на «полный вперед», но лишь бессильно скользили по рубчатой рукояти, оставляя кровавые пятна.

Потом рука упала на пульт, пальцы дернулись последний раз и замерли. Олаф умер.

14. Добро пожаловать в реальный мир

В затылок ему с размаху воткнули заржавленный лом, пару раз провернули и выдернули, а затем для полноты ощущений залили в образовавшееся отверстие расплавленный свинец...

На самом деле все произошло проще — в разгар работы «балалайку» грубо выдрали из разъема, и Апач это прекрасно понимал.

Наноэкраны, имплантированные в сетчатку, погасли, Апач стал слеп. Открывать глаза и познавать мир древним способом, данным не то природой, не то Богом, совершенно не хотелось... Хотелось вернуться туда, во двор замка, на поле выигранной битвы, еще раз взглянуть на трупы поверженных врагов и...

Проклятье! Фитиль! Боеголовки!

Апач рывком поднял веки.

— Очухался, земноводное? Добро пожаловать в реальный мир, у нас тут весело.

Ломщик не понял, кто обратился к нему на правильном английском, совершенно не похожем на тот гибрид датского, английского и арабского, что использовался для общения в команде Геллуэя.

Мелькнула мысль, что английские слова вырываются из широко распахнутого рта Фигаро. Но тот уже не был способен к разговорам — трудно говорить, когда во лбу красуется пулевое отверстия, а содержимое черепной коробки огромной мерзкой кляксой расползлось по подголовнику и спинке кресла...

Чужаки подбили «Гепард» и ворвались внутрь машины?

Апач повел взглядом по сторонам. Труп, еще труп... Из десантного отсека торчали ноги в высоких ботинках и камуфляжных брюках, не стоило гадать, жив ли их обладатель... В «Гепарде» остро пахло сгоревшим порохом.

Гораздо больше, чем вид свежезастреленых мертвецов, Апача потряс еще один «труп», лежавший на консоли — раскуроченный, вдребезги разбитый чем-то тяжелым «раллер». Ломщик смотрел на него, как отец на тело умершего сына, смотрел, позабыв обо всем...

— Как видишь, у нас незапланированные потери, — глумливо произнес тот же голос. — Только мы с тобой и уцелели.

Апач попытался повернуть голову и не смог. Оттолкнулся от пола ногой, повернулся вместе с вращающимся креслом и увидел — к нему обращался Геллуэй.

Что за ерунда... на нормальном английском этот отморозок не говорил... или скрывал?..

Секунду спустя лингвистическая загадка перестала волновать Апача. Владел Геллуэй английским или нет, стало не важным. Главное, что он владел «дыроделом» изрядного калибра, и ствол был направлен прямиком на ломщика. Чужаки сюда не врывались, понял Апач. Всех убил Геллуэй. Из этой вот самой пушки.

— Ребята умерли быстро, — сказал Геллуэй. — Они заслужили... А ты — нет. В детстве я ловил тритонов, надувал их через соломинку и бросал обратно в пруд. Смешно было смотреть, как они барахтаются, пытаются нырнуть и тут же всплывают обратно, и вид у них глупый-глупый... Такой же, как у тебя сейчас.

Подвижность возвращалась, Апач попробовал повернуть голову, получилось, поглядел на руку — предплечье болело все сильнее. Так и есть, «ежик» сорван со своего места, ранки саднят и кровоточат... Но других повреждений вроде бы нет. А значит, можно сыграть с Геллуэем в свою игру. Выложить на стол самый старший козырь в колоде.

Времени оставалось мало, и ломщик решил обойтись без вводных слов:

— Боеголовки в режиме самоуничтожения. До взрыва меньше получаса. Чтобы остановить процесс отсюда, — Апач кивнул на бортовой процессор «Гепарда», — мне потребуется пять минут. Но сначала предлагаю обсудить проблему гарантий.

— Вот моя гарантия, — помахал «дыроделом» Геллуэй. — Голову тебе разнесет гарантировано.

Не поверил... Принял за блеф...

— Ты не понял, идиот?! Все взорвется к чертям! Твои деньги опять сгорят, а ты, даже если врубишь сейчас полный газ, все равно скоро сдохнешь от лучевки!

— Вот беда... Не шуми так, земноводное. Я все знаю. До взрыва двадцать семь минут и сорок две секунды. Сорок одна... Сорок...

Геллуэй проделал несколько манипуляций с кнопками пульта и на второй экран стала выводиться та же информация, что он видел на своем, командирском...

Диспетчер задач главного компьютера «Истанбула». Строки быстро мелькали, но поверх них светилась ярко-красная иконка с цифрами обратного отсчета.

Апач ничего не понял. Ровным счетом ничего... Зайти отсюда в диспетчер задач — не самая сложная техническая проблема, но только не для Геллуэя, всегда относившегося и к компьютерам, и к программам с какой-то подчеркнутой, демонстративной брезгливостью...

Или все это было маской? Наряду с незнанием английского?

— Отключить самоуничтожение ты не сможешь, — произнес Апач с уверенностью, хотя не был уже уверен ни в чем. — Надо влезать в машинные коды. Так что предлагаю договориться. А для начала отдай мне свою пушку.

— У меня есть встречное предложение. Вот какое!

«Дыродел» дважды оглушительно грохнул. Апач съежился в кресле, удивляясь, что ему до сих пор не больно. Но пули полетели не в него, обе ударили в процессор, снятый со спасательной капсулы «Истанбула». Внутри изуродованного корпуса проскакивали искры, пахло горелой изоляцией. Оба экрана светились мертвыми синими пятнами. Связь с сетью крейсера утратилась, и никакой технический гений не смог бы восстановить ее за оставшееся до взрыва время...

Геллуэй удовлетворенно оглядел останки процессора и сказал:

— Так вот, предложение... Попробуй добраться до «Истанбула» и там разобраться с машинными кодами. Если повезет, успеешь. Не повезет — будет что рассказать на Страшном суде, не каждому довелось побывать в эпицентре ядерного взрыва.

Геллуэй окончательно спятил — других версий происходящего у ломщика уже не осталось, но и эта казалась весьма шаткой. Больно уж странные симптомы: знание английского и навыки системного машиниста еще полбеды, но полное безразличие к деньгам, к большим деньгам, способным обеспечить на всю жизнь? Это у Геллуэя-то, без сомнений и терзаний убивавшего за лишнюю тысячу динаров? Проще было поверить, что у отморозка имелся тщательно скрываемый брат-близнец, воспитанный совсем в иных принципах. Прятался всю дорогу в грузовом отсеке, а теперь вот выскочил и начал убивать...

Геллуэй, не обращая больше внимания на ломщика, вынул из пульта чип, активизирующий ходовые и боевые системы «Гепарда», засунул его в нагрудный карман, начал вылезать в верхний люк... Апач понял, что добираться до «Истанбула» ему придется на своих двоих. Но все равно шансы неплохие. Среди вещей ломщика лежал вспомогательный комп — простенький, на одном «поплавке», но если подключить его к какой-нибудь периферийной системе крейсера... Апач начал расстегивать ремни, фиксировавшие его в кресле.

— Совсем забыл, — жизнерадостно сказал Геллуэй, возвращаясь. — Стартовое условие нашей игры — минус пятьдесят к способности передвигаться.

Он быстро вскинул «дыродел», выстрелил и снова полез наверх.

Боль была адская, лишь остававшийся в крови наркотик не позволил Апачу потерять сознание от болевого шока. Нога чуть выше колена превратилась в мешанину из окровавленной плоти, наружу торчали белые обломки костей. Кровь хлынула пару мгновений спустя, хлынула обильно, как из перерубленного шланга.

Можно было попытаться хоть что-то сделать. Наложить жгут, например, и заживо сгореть во время безнадежной попытки доползти до «Истанбула». Вместо этого Апач с размаху ударился головой о переборку, отделявшую десантный отсек от кабины. Затем еще раз, сильнее. Потерять сознание, уйти из дикого кошмара в реальный мир поверженных чудовищ и пылающих замков...

Тонкая переборка сотрясалась, из разбитой головы ломщика струилась кровь, перед глазами плыли огненные круги... Сознание он потерял лишь десять минут спустя, обессилев от кровопотери.

15. Крестовый поход Робинзона

Голова буквально раскалывалась от боли и Алька понял, что жив, у трупов головы не болят... Никакой радости осознание этого факта не доставило.

Он открыл глаза и увидел зеленевшую совсем рядом свежую майскую травку и желтый цветок мать-и-мачехи. Над цветком жужжал крупный шмель, пытался пристроиться на венчике, но тонкий стебелек сгибался под весом насекомого и ему никак не удавалось удержаться. Алька наблюдал за попытками шмеля самым внимательным образом, словно ничего важнее в мире не осталось. Вспоминать всё случившееся совершенно не хотелось. Просто лежать, просто смотреть на траву, на шмеля...

Раздосадованный шмель улетел. Алька машинально проводил его взглядом, чуть повернув голову, и застонал — простейшее движение оказалось крайне болезненным.

Где-то рядом встревожено заугукала Анжела...

Подняться на ноги Алька смог лишь под вечер. Все тело ломило, ноги подкашивались, голова отзывалась на каждый шаг, на любое движение тягучей болью... Он уже понял, что «благородие» не стал стрелять, приложил чуть выше виска рукоятью «дыродела». Едва ли пожалел, скорее просто не хотел лишать барона рабочих рук, учтенных и переписанных.

Деду Матвею досталось куда сильнее от кулаков и подкованных сапог подчиненных «благородия». Могли и насмерть запинать, войдя во вкус, но вернувшийся начальник прекратил экзекуцию.

Однако деду и без того хватило... Лежал под навесом, встать не мог, надрывно кашлял, прижимая ко рту тряпицу. На тряпице оставались кровавые пятнышки. Ребра сломаны или по меньшей мере треснули... Наверное, дед смог бы отлежаться, поправиться, но Альку поразил его взгляд — потухший, мертвый. С таким взглядом на поправку не идут. Таким взглядом смотрят туда, за край нашей жизни...

Пошатываясь, Алька побрел к тайнику. Вдруг пустой? У «благородия» нюх прямо-таки собачий, ожидать всего можно... Раздвинул кусты у дальнего фундамента, засовывал руку в открывшееся узкое отверстие медленно, осторожно — на тот случай, если норку приглядела для жилья какая-нибудь зверушка с острыми зубами, а то и змея.

Ни зверушка, ни змея на пальцы не покусились, зато ружье оказалось на месте, Алька нащупал ствол сквозь несколько слоев пленки и промасленных тряпок. Доставать не стал, вернулся к деду.

К вечеру похолодало и Матвей с помощью Анжелы кое-как перебрался в хибарку, на лежанку.

— Дашь ружье? — сказал Алька с порога.

А для себя уже решил: если не даст, взять без разрешения. Но сначала лучше все-таки спросить, а то не по-людски получается, как у «благородия» и его подручных.

Старик молчал. Дышал тяжело — на выдохе раздавался еле слышный, но неприятный свистящий звук, завершавшийся каким-то побулькиванием.

— Уходишь? — заговорил наконец дед Матвей.

— Да.

— К замку, сталбыть?

— Да.

Он намеренно отвечал коротко, односложно. Ничего объяснять не хотелось. И слушать, как его будут сейчас переубеждать, не хотелось. Алька и без того знал, что затеял дело дурное, глупое. Не просто смертью грозящее... Оно само смерть и есть в самом натуральном виде. Ну так и не отговаривайте! Потому как жить все равно незачем...

Но дед, похоже, очень хорошо все понял. Отговаривать не стал. Долго молчал, посвистывая-побулькивая. Потом заговорил — коротенькими фразами, после которых делал долгие паузы, иначе не получалось, начинал кашлять.

— Иди... И ружье бери... Патронов еще десяток... Кроме тех, что в тайнике... В хлеву, под крышей... Слева, сталбыть... Хорошие, с черным порохом... Не подведут... Анжелке скажи... Чтоб картофь сварила... Семенную, что уж теперь... И сырой возьми... Сколько снесешь... Я ведь эту картофь... Всю жизнь растил... В агрофирме... Для верхолазов сучьих... В ресторанах жрали... С парной телятиной... Настоящей, не соевой... Думал, хоть под конец... Для себя... Не судьба, сталбыть... Но барону подделанному... Растить не буду...

Он замолчал и все-таки раскашлялся, прижал тряпку ко рту. Алька стоял и не знал, что сказать.

— Иди, — махнул рукой дед, прокашлявшись. — Если вдруг... Жить останешься... Анжелку пристрой, не забудь... Сгинет здесь... Иди!

— Прощай... — сказал Алька.

Так говорят покойнику над свежей могилой.

— Прощай и ты... Иди, время дорого.

Час спустя Алька покинул деревушку, название которой узнать так и не довелось. Пошагал тропинкой, ведущей к Ибрагиму. Поклажа не тяготила — ружье, патроны, нож, спички и горстка соли в тряпице... Да еще два десятка семенных картофелин, сырых. Что он успеет их испечь и съесть, Алька сильно сомневался.

16. Последний кладоискатель

Человек, совсем недавно бывший Геллуэем, стоял на вершине холма. В «дыроделе» остались два патрона, но он решил досмотреть спектакль до конца.

Мысли, воспоминания, навыки и умения прежнего Геллуэя никуда не подевались, но многое нынешнему обновленному Геллуэю казалось смешным и странным. Глупая погоня за деньгами, непонятное желание тащить куда-то боеголовки, которые можно прекраснейшим образом взорвать прямо здесь... Красивое будет зрелище, наверняка красивее, чем на всех кадрах хроники, что доводилось видеть...

Он стоял на скальном обломке, покрытом ракушечником — расставив ноги, скрестив руки на груди — словно памятник самому себе, Геллуэю-Разрушителю. Неотрывно смотрел на крейсер, боясь пропустить самый первый момент, самое начало превращения стальной громадины в испепеляющую плазму.

Когда таймер на наноэкране в уголке глаза отсчитывал самые последние секунды, Геллуэй вдруг усомнился: что-то не так, что-то неправильное с ним происходит... А потом крейсер мгновенно превратился в огромную яростную вспышку. Она заполнила весь мир и выжгла глаза Геллуэя. Он, уже слепой, шагнул — или ему показалось, что шагнул — вперед, к огненным воротам, наверняка ведущим в неведомые и чудесные миры...

Испепеляющее пламя сожгло Геллуэя и покатилось дальше...

Часть 2 Главы 1, 2

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГЕНЕРАЛ И ЕГО СОЛДАТЫ

1. Кто ходит в гости по утрам...

Едва вертушка вынырнула из облаков, Альберт Нарута (для своих — Алька), рядовой роты «Гамма-7», привстал и попытался осторожно заглянуть в иллюминатор над плечом сержанта Багирова, более известного под коротким прозвищем Баг, — тот понимающе хмыкнул, слегка отодвинулся. Первый раз парень в воздух поднялся, горючка нынче на вес золота ценится, шестимесячный курс подготовки десантников учебных вылетов не предусматривает, лишь тренировки на земле да обучение на программах-симуляторах, закачанных в «балалайки»... А стартовали сегодня ночью, рассвет встретили в облаках, — ну как же тут салаге удержаться, не взглянуть сверху на землю-матушку?

Земля-матушка, если честно, взгляд порадовать не могла. Внизу раскинулась Печора, столица никем не признанной одноименной республики. Вернее, то, что от столицы осталось: руины промзон, просто зон и жилых кварталов... Руины относительно старые, не восстановленные после Толчка. Руины новые, появившиеся этой ночью, обглоданные огнем и кое-где еще дымящиеся... Виднелись несколько темных пятен — следы вакуумных бомб, и там ничего не горело. Хорошо штурмовая авиация отработала, не поскупилось начальство ни на горючку, ни на бомбы с ракетами...

Была столица непризнанной республики — и, считай, нету. Теперь, по большому счету, и признавать-то нечего... Сержанта этот факт более чем устраивал. Алька же просто глазел с высоты на развалины, впервые почувствовав, что и в самом деле летит.

— ГАММА-СЕМЬ, ПОЛНАЯ ГОТОВНОСТЬ!

Голос Мангуста взорвался в голове Альки грохотом горного обвала. «Балалайка» парню досталась далеко не новая, юзаная и перепрошитая, и калибровка звука безбожно сбоила. Постоянно приходилось бегать к технарям, те колдовали над приборчиком, день-два он работал нормально, а затем снова начинал орать так, что хоть святых выноси. Знал бы Алька о вылете заранее, сходил бы вчера в техроту, да кто же о таких делах заранее предупреждает... Зато, нет худа без добра, ни один приказ мимо ушей не пропустит. Облажаться на первой своей боевой операции Альке очень не хотелось.

Десантники натягивали шлемы, последний раз проверяли амуницию и оружие. Бортовой люк справа от Альки распахнулся, внутрь рванулся холодный ветер. «Ревун» выставил хищное дуло наружу, сержант приник к пулемету. Рядом второй номер пулеметного расчета — готов заправить новую ленту или пристыковать новый баллончик с азотом к системе охлаждения стволов.

Все по штатному расписанию, все как на тренировках... И все не так. Даже не в пронизывающем холодном ветре дело, и не в вибрации, и не в грохоте ротора над головой. Не было и не могло быть при наземных тренингах этого тревожного чувства, заставляющего кровь быстрее бежать по жилам: сейчас начнется, сейчас начнется, сейчас начнется...

И тут началось.

Вертушку тряхнуло, не слабо так дернулась многотонная машина, у Альки аж зубы клацнули. С крохотным запозданием донесся грохот взрыва, ударил по ушам. Не все обитатели стольного града погибли при бомбардировке или ушли в лесотундру после ее окончания. Кое-кто остался, и сохранил оружие, и салютовал сейчас долгожданным гостям, наконец-то пожаловавшим... Сепаратисты, в просторечии сепы, конечно же, не надеялись, что Федерация смирится с их уходом, — готовились как могли к неизбежному «восстановлению территориальной целостности», распотрошили все доступные арсеналы севера, провели мобилизацию, крепили ПВО и наземную оборону, — и все оборонительные узлы их столицы одна атака с воздуха не смогла уничтожить.

Звуковой удар как-то странно растянулся во времени, Алька не сразу сообразил, что взрыв давно отгремел, а сейчас рядом работает «ревун». А когда он работает, прочие звуки из мира куда-то исчезают.

Сержанта трясло, словно он вцепился не в гашетки пулемета, а в высоковольтные контакты. Гильзы сыпались в гильзосборник со звоном, о котором можно было лишь догадаться. Вертушка наполнялась едким запахом сгоревшего пороха, ладно хоть выдувало его очень быстро.

Давай, сержант! Вмажь им, объясни засранцам, как нехорошо сгребать под себя остатки нефти, когда вся страна замерзает и голодает. И заодно вразуми, кто прилетел к ним в гости, — ну как не слышали о «манулах», о дивизии ДОН-3?! Покажи им небо в алмазах! Кажется, Алька прокричал это вслух, не опасаясь, что кто-нибудь услышит.

Вертолет пару раз качнуло, не так, как только что, более плавно, — пилот пальнул главным калибром. Звук сорвавшихся с пилонов ракет тоже никто не услышал. Куда они устремились, к какой цели, Алька не знал. Впрочем, не его это дело. Задача десантников проста — выбраться побыстрее из «Иволги» и надрать задницы тем гадам, что пытались сжечь их на подлете.

Перед загрузкой в вертушки, на информации, объяснили все четко и ясно: мирных жителей тут нет, все граждане «республики», кто не угодил под мобилизацию, приписаны к отрядам самообороны, у всех дома стволы, — дашь слабину, живо отблагодарят за гуманность выстрелом в спину. Другое дело, что много тут и не-граждан, живущих по сути на рабском положении, тех при возможности трогать не надо... Да кто же в горячке боя с бумажку с гражданством спрашивать будет? Правильно сержант после информации сказал: «Гасите все, что движется, после разберемся, кто тут сеп, а кто мимо гулял...»

Приземлились неудачно. Точнее, сели-то нормально, — пилоты отыскали среди развалин ровный забетонированный пятачок, бросили винтокрылую машину в крутое пике, едва-едва погасив скорость у самой земли. Не слишком комфортно для десантников, зато безопасно. Но едва в «балалайке» Альки прогрохотал приказ о высадке, под правой лыжей вертолета что-то хрустнуло, а может и сама она подломилась, поврежденная осколками зенитных ракет. В общем, вертушка накренилась, и весьма основательно.

Правый люк, из которого недавно вел огонь сержант, навис над землей, чуть не уткнувшись стволами «ревуна» в серые, потрескавшиеся бетонные плиты, а в левый, противоположный, видно было лишь затянутое низкой облачностью небо. Днище десантного отсека изображало крутую горку, хоть на санках катайся. Санок у «манулов» не было, покатились без них, — на Альку и на тех, кто сидел по правому борту.

Возню, неразбериху и матерные пожелания в адрес пилотов прекратил командный рык сержанта:

— Па-а-ашли!

Короткое замешательство — в штатном режиме их взвод должен был высаживаться из переднего левого люка — сержант пресек на корню без лишних слов: пихнул ближайшего десантника к огневому люку и пинком ускорил процесс осмысления изменившейся обстановки. Боец кое-как протиснулся мимо пулемета, спрыгнул.

Этот неловкий прыжок означал, что для роты «Гамма-7» Третьей дивизии особого назначения ОКР Российской Федерации началась наземная фаза операции «Парма».

— Пшел, пшел!

Тройки одна за другой покидали вертолет — чуть медленнее, чем на учениях, но все же быстро и четко. Второй взвод высаживался с кормы, им повезло больше — задний десантный люк расположен справа и протискиваться мимо пулеметной турели не приходилось.

Когда подошел черед прыгать Альке, он вдруг испугался: сейчас ведь непременно зацепится ремнем или еще чем за выступающую деталь «ревуна», повиснет, нелепо дергаясь и задерживая остальных... Обошлось.

Спрыгнул, огляделся — и только сейчас понял: их приземление не заслуживало называться таким словом, вертушка опустилась на плоскую крышу какого-то низкого, приземистого здания. Большая крыша, в длину метров сто, не меньше, в ширину примерно пятьдесят, хоть в футбол играй, только за улетевшим мячиком долго бегать придется... Кое-где на бетоне виднелись следы разметки, уничтоженной дождями и непогодой, — в точности похожей на ту, что «манулам» приходилось регулярно подновлять на вертолетной площадке их родной части. Похоже, эта крыша и в самом деле некогда использовалась для посадки винтокрылых машин, но куда более легких, чем «Иволга». Лыжа тяжеленной десантной вертушки продавила одну из плит, и та теперь не лежала — стояла наклонно, открывая узкий лаз куда-то вниз, в темноту.

Парни из ПВО мятежников недаром получали свой паек. И денежное содержание, и униформу, и новенькие, спешно учрежденные наградные знаки, — недаром. По «Иволге» они отработали грамотно: броневая защита отсека уберегла десантников, но снаружи виднелись следы осколков, турбодвигатель, похоже, не избежал повреждений, работал с перебоями, то взвывал раненым зверем, то сбрасывал обороты.

Последним вертушку покинул сержант. И очень вовремя. Плита — та самая, под правой лыжей — еще раз хрустнула, просела... и металлическая птица окончательно завалилась набок. Пропеллер рубанул по бетону, куски металла полетели в разные стороны...

А в следующую секунду рвануло. И рвануло не слабо.

2. Белый лед, синее небо, красная кровь

Ледоход на Печоре — зрелище внушительное и завораживающее, особенно при взгляде с изрядной высоты. Передвижной командный пункт операции «Парма» располагался как раз на километровой высоте, на борту дирижабля «Дмитрий Донской», и лично командовавший операцией генерал-полковник Кравцов не удержался, полюбовался несколько минут на бесконечную белую ленту, от горизонта до горизонта рассекшую зеленые просторы лесотундры. Впрочем, и там, в лесотундре, виднелись белые пятнышки, словно кто-то рассыпал по зеленому сукну пригоршню соли — на северных склонах моховых кочек еще лежал снег. Такой здесь июнь...

Льдины огромные и льдины маленькие сталкивались под бешеным напором прибылой воды, ломали и крошили друг друга, вставали торчком и рушились обратно... И вся эта белая мешанина неудержимо стремилась на север, к студеному океану, словно понимая: здесь с каждым днем все теплее и теплее, остановиться или задержаться нельзя, опоздавшие погибнут под немилосердными лучами солнца.

Генерал подумал, что еще месяц назад Печора казалась незыблемым белым монолитом, под которым где-то глубоко, невидимые и неслышимые, струились смирные до срока воды. И подумал другое: Россия тоже не так давно казалась монолитной... А теперь —точь-в-точь как ледяной панцирь Печоры — все развалилось, раздробилось, и куски-осколки ломают и давят друг друга... нет, не друг друга — враг врага... И все вместе взятые дрейфуют по течению, куда-нибудь да вынесет... Единственная разница — льдины на Печоре белые, или по крайней мере кажутся белыми, грязь издалека и с высоты не видна. А осколки России, как и откуда на них ни взгляни, сплошь залиты кровью и дерьмом, дерьмом и кровью. И радиоактивными осадками, разумеется.

День стоял почти безветренный и «Дмитрий Донской» (в девичестве, до выплат репараций после второй карпатской войны, носивший имя «Вильна батькивщина») медленно дрейфовал к юго-западу, не включая двигателей.

На земле разворачивалось наступление... Совсем не каноническим образом разворачивалось. По канонам военной науки наступающие должны превосходить противника в живой силе и технике как минимум в три раза. А если тот обороняется в заранее возведенной полосе укреплений, тогда вообще желательно соотношение один к семи, по крайней мере в количестве артиллерии, ракетных систем и бронетехники...

Примерно такая пропорция и соблюдалась в наземной фазе операции: на одних направлениях три к одному, а на других семикратное превосходство одной из сторон, а кое-где и поболее... Беда в том, что везде превосходящей стороной были сепаратисты. Лишь в воздухе полное господство быстро и безоговорочно завоевала российская авиация.

Вторым козырем федералов стала внезапность. Весьма относительная, конечно, внезапность. Незаметно операцию таких масштабов не подготовить, силы приходилось стягивать буквально отовсюду, выдергивая где батальон, где роту, а кое-где даже взвод из самых отдаленных гарнизонов. Агентурная сеть, развернутая в РФ, у мятежной республики имелась, и удар сепаратисты ожидали. Но не знали конкретных сроков и не готовились к массированному воздушному десанту.

Все свободные (весьма относительно свободные) силы ОКР стягивались к пограничной реке Ижме: две сводных дивизии мотопехоты, бронетехника, авиация. Там же, в Сосногорске, спешно создавалась мощная речная флотилия: спускались на воду доставленные из Питера бронекатера и прочие малые боевые корабли, пригодные к перевозке по железной дороге; буксиры и баржи местных речников срочно готовили для перевозки десанта, обшивали титанопластовой броней, устанавливали на них «молотки» и пусковые для УРСов... Грузопассажирский атомоход класса «река-море», застигнутый в Усть-Ижме окончанием прошлогодней навигации, переделывали в плавучий штаб генерала Кравцова.

Работа шла большая и проводилась всерьез, — и тем не менее была одной большой дезинформацией. Отвлечением внимания. Мятежники тоже готовились — оборудовали позиции на берегах Печоры, минировали и укрепляли места, удобные для десантирования с воды. И еще кое-какие сюрпризы готовили, по данным разведки: например, начиненные взрывчаткой скоростные, юркие моторные лодки и водяные скутеры, — намеревались они управлять ими дистанционно, или при помощи смертников-камикадзе, разведка не выяснила. Да и незачем такая информация, все равно все силы и средства, вложенные в береговую оборону, истрачены впустую.

Но самый важный результат отвлекающей подготовки на Ижме — главари сепаратистов предполагали, что у них в запасе еще есть две недели, или по меньшей мере дней десять. Пока не пройдет ледоход по Ижме и Печоре, опасаться нечего, федеральная флотилия вторжение не начнет.

А когда начнет, времени для принятия контрмер все равно останется с избытком. От Сосногорска до Печоры относительно недалеко лишь по прямой, по железной дороге, разрушенной между этими двумя городами целенаправленно и основательно — не только пути разобраны и мосты взорваны, даже насыпи во многих местах срыты взрывами. А водным путем получается изрядный крюк — сначала на север по Ижме, затем на юг по Печоре, против течения. Четыре-пять дней плавания, если оценивать скорость флотилии по самым ее тихоходным судам.

Но флотилия пригодится позже, когда придется выбивать мятежников из городков и поселков, разбросанных по Печоре и ее притокам. А удар в их сердце, в столицу, наносился с воздуха.

К воздушным налетам мятежники готовились, но предполагали их локальными, поддерживающими операцию на реке. Массированную переброску войск по воздуху не ожидал никто. Все знали, как в России обстоят дела с нефтью... Не просто плохо — практически никак не обстоят. После катаклизма нефть вновь появилась в Оренбуржье — тектонические сдвиги выдавили ее из каких-то глубинных слоев, не разведанных в свое время или не разрабатываемых из-за трудностей глубокого бурения... И что? Нефтяной инфраструктуры там не осталось, давно демонтирована: нет буровых, нет трубопроводов, чтобы ту нефть выкачать, нет заводов, чтобы переработать ее на месте. Нефть фактически стала ресурсом местного значения: кое-как, из подручных средств собрали две вышки, производительность низкая, добытое перегоняют самым примитивным, дедовским крекингом, с большими потерями...

Топливо получается низкокачественное и большей частью потребляется на месте. Кое-что вывозят в столицу — автотранспортом, потому что железная дорога и там накрылась. Никто специально не разрушал, как в Коми, — просто не дошли руки восстановить мосты, разрушенные Катаклизмом, а коли уж поезда все равно не ходят — зачем зря гнить и ржаветь рельсам и шпалам, которым в хозяйстве множество применений найдется? Растащили...

Автотранспорт — это значит, что надо сжечь часть бензина, чтобы доставить остальное в Петербург. Мало того, трасса проходит по регионам, весьма условно контролируемым федерацией. И с руководителями тех регионов договариваться бесполезно, власть у них осталась лишь номинальная... Власть сосредоточилась внизу, на местах и влиятельность ее определяется количеством бойцов и стволов в отрядах местной самообороны. Каждый глава волостной или поселковой администрации норовит установить плату и за проезд по дороге, и за проезд по мосту, и за переправу на пароме, если моста нет, и за ввоз товара на «свою» территорию, и за вывоз товара с оной... Самые отмороженные вообще норовят напасть на нефтяную колонну и все захватить. Одних приходится учить уму-разуму (опять расход горючего и боеприпасов), с другими — кто посильнее или посговорчивее — договариваются, отстегивают проценты с нефтяного транзита... С учетом всех расходов из тонны оренбургских нефтепродуктов до столицы доезжает едва ли треть.

А Печора, так уж получилось, теперь нефтяное сердце России. Из законсервированных скважин Усинского нефтегазоносного района вновь ударили черные фонтаны... Консервировали их в расчете на то, что рано или поздно появятся новые технологии, позволяющие добраться до неизвлекаемой нефти, при старых способах добычи не доступной, — а она составляла на здешнем нефтяном поле не много и не мало: пятьдесят два процента. Больше половины запасов приходилось на нефть сорбированную, на нефть неподвижную, на нефть структурированную, на нефть целиковую... На «мертвую», как одним емким словом называют ее нефтяники.

Технологии время от времени предлагались, остающееся под землей богатство не давало покоя боссам нефтяной промышленности. Боссы напрягали подчиненную им ведомственную науку, наука старалась как могла, отрабатывая нефтединары, нефтерубли и нефтеюани: самые крупные целики нефти выкачали сквозь дополнительные скважины, пробуренные с точностью чуть ли не до метра. Кое-что добыли, воздействуя на пласты новыми методами, — плазменно-импульсным, например.

Но большинство технологий годились лишь для применения в определенных благоприятных условиях, ни одна не окупала себя при повсеместном использовании в промышленных масштабах. И недоступная нефть продолжала ждать своего часа.

Час пришел. Случился Катаклизм, древние Уральские горы, казалось, навеки забывшиеся летаргическим сном, ожили. Сдвинулась геологическая платформа, разрушая структуру целиков и сжимая пласты, вытесняя нефть к поверхности...

В принципе, то же самое произошло и в оренбургских степях, но здесь нефти появилось больше в разы, на порядки. И в целости и сохранности осталась вся инфраструктура — почти неповрежденные трубопроводы, тянущиеся через Ямал и Коми от месторождений арктического шельфа, ныне разрушенных. Нефтеперерабатывающие заводы Усинска и Печоры частично пострадали от подземных толчков, но восстановить их гораздо проще, чем строить новые.

Однако сразу же нашлись желающие подмять под себя неожиданно обнаружившееся богатство. Двух недель не прошло после радостной вести из Усинска, когда непонятно откуда взявшийся Временный совет объявил в Печоре декларацию о государственном суверенитете. И пошло, и поехало, и понеслось...

Не то что отдавать — даже продавать федерации нефть сепаратисты не собирались. Трубопроводы стояли сухие, НПЗ по-прежнему лежали в руинах. Для своих нужд мятежники использовали топливо, в изобилии пролившееся из разрушенных хранилищ, впитавшееся в землю. Добывали не то что дедовским способом — прапрапрапрадедовским. Проще не бывает: выкопай яму-колодец в удобном месте, низком и с песчаным грунтом, — и черпай. Даже очищать не надо, песок — отличный фильтр, можно сразу в бак заливать. Они и черпали. Помаленьку, для себя. А Россия медленно подыхала без нефти.

В чьих интересах действовали (точнее сказать, бездействовали) вожди сепаратистов в нефтяной отрасли, до конца выяснить не удалось.

Возможно, мятежники поджидали китайцев — потребителей ненасытных, способных скупить все, что можно выжать из Усинска, и попросить добавки. Китайцы неторопливо, но безостановочно тянули свой «Великий путь» по землям другой самостийной республики, Сибирской (насчет той сомнений не возникало: марионеточное государство, созданное на деньги Поднебесной и сполна отрабатывающее вложения).

Вариант с поднебесниками — весьма вероятный, но не единственный. Потому что нездоровое оживление наблюдалось и на западе, как в странах Исламского Союза, так и в европейских Анклавах. Месяц назад прошел тендер на строительство (вернее, на переделку из уже построенных судов) партии необычных танкеров — относительно небольших, маневренных, с корпусами повышенной прочности... Короче говоря, способных плавать в арктическом бассейне, в непростой ледовой обстановке. И заходить в крупные реки, судя по габаритам... Заказчик — никому не известная нефтяная компания мутного происхождения, однако вполне кредитоспособная, аванс победителям тендера уже выплачен. На бирже очень серьезные игроки ведут дела так, словно имеют инсайдерскую информацию о появлении на рынке новых партий нефти, затормозящих непрерывный рост цены на нее... А печорские мятежники тем временем активно переделывают баржи-сухогрузы в нефтеналивные... Любопытные совпадения.

Медлить было недопустимо... А вдвойне недопустимо затягивать войну с сепаратистами. Едва ли они всерьез рассчитывали победить Россию в противостоянии один на один. Хомяку медведя не одолеть, даже если медведь стар, слаб, потерял почти все зубы и находится при последнем издыхании. Он, медведь, даже рухнув замертво, просто-напросто раздавит хомяка.

Но завопить на весь мир, взывая о помощи, — это запросто. Караул, геноцид, гуманитарная катастрофа, дети гибнут под бомбами российских варваров, ад и голодомор! Признайте нашу независимость! Обуздайте агрессоров!

Немедленно всполошатся гуманисты: и исламские, и китайские, и католические, — все, испытывающие острую нужду в нефти, а кто ее сейчас не испытывает? Надавят санкциями, заклеймят резолюциями, пригрозят вторжением... Подтянут авианосцы к Печорской губе, объявят бесполетную зону над русским севером. И хлынут потоки оружия в самозваную республику. И потоки наемников под видом «добровольцев». А против всего мира не повоюешь, тем более без нефти...

Сценарий известный, такое не раз происходило в регионах, богатых теми или иными ресурсами. Поэтому последний год Россия обращалась с Печорой бережно, как с миной на боевом взводе. Разумеется, никакого признания Временный совет и сменивший его «парламент» не получили, даже самого косвенного, даже как партнеров по переговорам о будущем «Печорской республики». Нет такой республики и нет такой проблемы, точка. Но при этом федерация не совершила ни одного враждебного шага, даже самого малого. При любом намеке на конфликт войска отводились без единого выстрела, крохотная поначалу республика расползалась по карте, как нефтяное пятно по воде. Цильма, Нарьян-Мар (порт, прямой выход к морю!), Инта... Даже над Воркутой, над городом-призраком, поднят флаг сепаратистов.

Федерация делала ставку на один удар, на одну операцию. Не медленное, с боями, продвижение вдоль разрушенной мятежниками железной дороги. И не вторжение на тихоходных речных корабликах. Мощнейший воздушный удар и тут же массированный десант. Чтобы все закончилось, едва успев начаться. Чтобы купленные с потрохами журналюги не завалили СМИ слезливыми репортажами о гибнущих от голода и бомбежек детях. Чтобы гуманисты и общечеловеки не смогли, не успели завести речь о международном признании мятежников ввиду полного отсутствия в природе объекта признания.

На эту карту генерал Кравцов поставил очень многое. Фактически весь госрезерв российской нефти, не больше и не меньше... А это не просто цистерны и емкости с горючим, это судьба и будущее России. Еще в качестве маленькой дополнительной ставки выступала голова генерала. В случае неудачи в кресле главы ОКР не усидеть, а с такого поста в сложившейся ситуации в почетную отставку не уходят. И в позорную тоже. Его можно лишиться только вместе с жизнью, таковы уж правила игры...

Проигрывать было нельзя.

Генерал Кравцов очень надеялся выиграть — Россию, нефть, свою жизнь...

Часть 2 Главы 3, 4

3. Сметая крепости, с огнем в очах...

«Иволга» горела жарко, дымно и шумно. Пылала горючка, которую буквально по литру полгода копили для сегодняшней операции. Горело то немногое, что способно сгореть в боевом вертолете, а негорючие пластмассы от жара превращались в густые клубы дыма. Взрывались запасные боекомплекты.

Шеф будет в бешенстве, подумал я. Любые сообщения о невосстановимых потерях боевой техники приводят его именно в такое состояние духа. Но для роты «Гамма-7» все обернулось к лучшему: посадка не осталась незамеченной, и люди, только что шарахнувшие «булавкой» по накренившейся вертушке, наверняка сейчас собирались вплотную заняться ее пассажирами... А поваливший дым — отличная завеса, никакая оптика не поможет разглядеть высадившихся десантников, и на инфракрасных прицелах будет красоваться роскошное пятно. Жаль, ненадолго, — системы пожаротушения уцелели, исправно извергают пену и вскоре собьют пламя. Ну так ведь и мы здесь зимовать не планируем...

Экипаж «Иволги» жалко... не выбрались, до последнего надеялись сберечь машину. Со вторым пилотом и бортмехаником я не был знаком, но командир, Гасан, по праву считался асом — и своим умением проложить безопасную дорожку в небе, кишащем огнем и смертью, не раз спасал жизнь десантуре. Спас и сегодня, а сам не уберегся... Пусть гурии будут ласковы к тебе в раю, воин.

— Мангуст, я Каньон! Видели взрыв, доложите обстановку.

Обстановка простая и понятная: скоро нас начнут убивать и обратный отсчет истекает. Уцелей в округе хоть одно достаточно высокое здание, оттуда по нашей крыше сейчас гвоздили бы по меньшей мере из всех видов стрелкового оружия. Но зданий не уцелело. Чуть западнее еще вчера уродовал окружающий пейзаж микрорайон серых унылых пятиэтажек — теперь, спасибо летчикам, там видны лишь груды эрзац-кирпича и прочих обломков. Пейзаж тоже не украшают, но из соображений безопасности куда более приятны для взора.

Расписывать Каньону открывающиеся с крыши красоты и виды я не стал, доложил коротко:

— Каньон, я Мангуст. Высадились. Потери — «сковородка» с экипажем. Приступаем к выполнению задачи.

— Постара... — начал было Каньон и не договорил. Точнее, он-то договорил, но я не стал дослушивать.

Все равно ничего толкового Каньон с расстояния в несколько километров нам не присоветует, и я переключился на внутренний канал, предназначенный для связи с взводными командирами. В нашем случае с единственным командиром — сержантом Багировым по прозвищу Баг. Вторым и последним взводом роты по совместительству приходилось командовать мне — нехватка кадров дикая, ДОН-3 хоть и числится дивизией, но по личному составу не дотягивает до армейской бригады мирных времен...

Баг повоевать успел изрядно, и свое дело знал туго. Десантники уже не торчали столбами — залегли, рассредоточились, используя вместо укрытия невысокий бордюр, обрамлявший крышу. Хреноватое укрытие, как сказал бы Багиров, любящий по всякому поводу упоминать и хрен, и производные от названия этого растения, — пуля любого калибра прошьет навылет тонкий металлопластик. Но чтобы попасть в спрятавшегося за ним, стрелять придется наугад.

— Пора вниз, Баг, — сказал я сержанту. — Добавь пару дымовых, пожар слабеет.

Пеногоны сработали исправно, хоть и запоздало, — вертушка уже не полыхала, да и дымила значительно слабее. Но две дымовых гранаты быстро поправили дело.

— Не нравится мне эта хренотень, — показал Багиров на бетонную коробку, приткнувшуюся к противоположному краю крыши и имевшую на обращенной к нам стороне металлические раздвижные двери.

Мне «хренотень» тоже не нравилась. По всему судя, ею заканчивалась шахта грузового лифта, некогда служившего для сообщения с вертолетной площадкой. Наверняка имелась там и лестница на случай поломок лифта и прочих непредвиденных обстоятельств. Но если бы я командовал обороной объекта, то первым делом позаботился бы наглухо перекрыть ведущий вниз путь. А еще лучше его аккуратно заминировать и в случае нападения пропустить вражеских разведчиков, а когда в шахту или на лестницу втянутся основные силы, — взорвать все к чертовой матери.

Но искать и обезвреживать заряды времени нет... Этому моему теоретическому выводу жизнь немедленно подкинула экспериментальное подтверждение — внизу, неподалеку от фундамента здания, грохнул взрыв. Вроде и несильный, но если там рванула не минометная мина, то я ничего не понимаю в минах и взрывах. Через несколько секунд второй взрыв, на сей раз с другой стороны здания. Взяли в «вилку». А мы торчим на крыше, как бифштекс на тарелке. И сейчас нас той самой вилкой будут кушать...

— Из-за ангара лупят, — сообщил сержант, оторвавшись от отверстия водостока, которое он использовал на манер амбразуры. — Самоделка какая-то, похоже. И наводчик у них хреновый.

Третья мина упала опять с перелетом, но почти под самой стеной. Наводчик у сепаратистов и в самом деле оказался отнюдь не снайпером, но рано или поздно пристреляется — и на крыше сразу станет неуютно.

— Гамма-семь, слушай команду! — рявкнул я по общему каналу. — Отползаем к вертушке, аккуратно, не высовываясь. И ныряем в дыру по одному. Первый взвод — исполнять!

— Куда нырять-то? — не понял кто-то из бойцов.

Растолковал ему Багиров, мигом уловивший суть моей идеи:

— Плита. Продавленная. Под лыжей. Ползком к вертушке — и в дыру!

Идея с элементом риска, надо признать. Если на чердаке у сепов установлен хотя бы один пулемет — положат там всех, не особо напрягаясь. Но это вряд ли. С чего бы им страховаться на такой маловероятный случай? Гасан, вечная ему память, не собирался садиться на крышу и продавливать ее, — по плану «Иволга» должна была зависнуть в метре от бетонных плит и высадить десант, но все планы перечеркнули осколки «Кадета», повредившие турбодвигатель...

Обстрел тем временем затих. Миномет — оружие примитивное, его недолго склепать в любой мастерской из обрезка трубы. Изготовление боеприпасов при наличии токарного станка тоже проблемы не составляет. Но отказы у таких самоделок случаются часто — то мина застрянет в дуле, то еще какая неполадка...

Я подполз к обугленному корпусу «Иволги» одновременно с парнем из первого взвода. Лицо под прозрачным бронепластиковым щитком шлема показалось незнакомым — из молодых, необстрелянных. Командовать десантниками мне приходилось от случая к случаю, на операциях вроде сегодняшней, но почти всех старых бойцов батальона «Гамма» я знал в лицо, а многих и по именам.

— Быстрей, быстрей! — подгонял сержант своих подчиненных, больше для порядка, — «манулы» и без того шустро спрыгивали в черный провал лаза.

Я заметил, что от каждой команды Багирова новобранец морщился, как от сильной зубной боли. Разбираться с причинами странной мимики не было времени — миномет сепаратистов вновь заработал и первая же мина легла на крышу. Затем еще одна, и еще, и еще...

Сержант, старый лис, не ошибся — мины и в самом деле оказались самопальные: обточенные чугунные болванки, снаряженные не то аммоналом, не то еще какой-то промышленной взрывчаткой. Боевые «летучки» — начиненные мощным ВВ и несколькими тысячами шаровидных и стреловидных поражающих элементов с хорошей пробивной способностью — живо проредили бы арьергард роты, не успевший убраться с крыши. Самоделки же порой вообще падали без взрыва, на манер пушечных ядер давно минувших веков, а если взрывались, то шумно, но до поры безвредно, — увесистые чугунные осколки могли разнести щиток шлема или вспороть кевлайкру, но было их, осколков, слишком мало. К тому же большая часть мин падала по другую сторону «Иволги» и летящие осколки принимала на себя наша многострадальная вертушка.

Едва я успел отметить этот обнадеживающий факт, мина взорвалась неподалеку. Сглазил... Тяжеленная зазубренная чугуняка ударила в бок — бронежилет не пробила, угодив в титановую пластину, но кевлайкра лишь отчасти сумела погасить энергию удара. Мне никто и никогда не бил кувалдой по ребрам, но подозреваю, что ощущения при этом возникают схожие...

— Все живы?

Почти все из последнего десятка, остававшегося наверху, не пострадали... Но одному из бойцов повезло меньше, чем мне, — осколок рубанул по рукаву, не защищенному пластинами, вспорол, виднелась кровь... Парень оказался из бывалых — уже тянулся за индивидуальной аптечкой. Необстрелянные от вида собственной крови часто впадают в ступор. Остальным «манулам» взрыв лишь придал ускорение, и они спрыгивали вниз куда быстрее.

— Прыгай! — поторопил я раненого. — Там перевяжешь! Пристрелялись, гады...

Он, неловко держа на отлете кровившую руку, протиснулся между горячим боком вертушки и бетонной плитой. Я за ним, напоследок швырнув под «Иволгу» еще одну дымовую гранату. Пусть сепы считают, что мы еще здесь, пусть расходуют впустую боезапас. А мы тем временем спустимся и удивим их до невозможности.

Пол чердака покрывал слой керамзита около трети метра толщиной — утепление, надо полагать. Легкие гранулы разлетелись в стороны после моего прыжка, затем постепенно начали заполнять образовавшуюся мини-воронку. Значит, здание построили лет семьдесят назад, не меньше. Когда загнулись последние ТЭЦ, работавшие на угле, исчезли и стройматериалы, производимые из шлаков... Вот какой я умный и способный к дедукции.

Кроме керамзита, на чердаке никого и ничего не было: ни сепов с пулеметом, ни сепов без пулемета, ни пулемета без сепов... Лишь изгибались пологими дугами железобетонные балки, поддерживающие плиты перекрытий и здорово напоминающие ребра не то мастодонта, не то кашалота. А среди этих ребер, в грудной клетке неведомого монстра, очутилась рота «Гамма-7» — шестьдесят два человека, считая меня, с оружием и снаряжением.

— Там люк! — кивнул куда-то вправо Баг, бойцы его взвода успели обследовать помещение. — Стальной, запертый, вроде не толстый... Взрываем на хрен?

— Отставить! Пойдем прямо здесь! — Я указал на слой керамзита под ногами.

Наверху по прежнему грохотали мины, сепы продолжали старательно обрабатывать место высадки. Значит те, что засели в здании, не ждут нас по крайней мере в ближайшие минуты. Ну так усилим фактор внезапности, эффектно обрушив вниз обломки потолка, а следом свалимся сами.

Пока бойцы отгребали керамзит, расчищая место для закладки заряда, я жестом отозвал Бага в сторонку, сдернул с головы шлем. Сейчас утечка информации исключена и пришло время раскрыть сержанту цель нашей маленькой операции, проводящейся под прикрытием большой операции по уничтожению мятежной Печорской республики. Но все же лучше сообщать такие вещи, не пользуясь электронными средствами связи. Кто и какой аппаратурой тут прослушивает эфир, я не знал. Подозревал, что едва ли у сепов есть декодеры последних моделей, но лучше перебдеть...

Хотя сомнительно, что подслушанная боевая задача роты «Гамма-7» порадовала бы неприятеля... Одной фразой пресловутую задачу можно было сформулировать так: найди то, сам не знаю что.

Либо у шефа действительно имелись лишь обрывки информации, либо он не считал нужным информировать в полном объеме подчиненных, но я знал (а теперь узнал и Багиров) вот какие секретные сведения: в этом самом здании — которое летчики очень старались не зацепить при нанесении авиаудара и на крышу которого мы высадились — сепаратисты занимаются чем-то непонятным и засекреченным даже от граждан самозваной республики. И начальство очень желает знать — чем же именно. Посему надлежит работать аккуратно, объект без нужды не разрушать, внимательно поглядывать по сторонам и при обнаружении чего-либо непонятного или любопытного — немедленно брать под контроль и вызывать подмогу.

— Хренота какая-то, капитан... — охарактеризовал Баг изложенную мною начальственную директиву. Подумал секунду-другую и внес уточнение:

— Самая хреновая хренота.

Я не стал спорить... Бойцы тем временем закончили расчищать пол от керамзита — под ним оказались те же бетонные плиты, что и наверху, но здешние выглядели поновее. На плиту лег гибкий уголок из металлопластика, заполненный внутри пластитом и выгнутый сейчас в форме большого овала — два метра в длину, метр в ширину. Мы с Багом наблюдали за работой, не вмешиваясь: заряд ребята укладывали грамотно, в стороне от несущих балок, и обрушиться вниз вместе с взорванным потолком роте не грозило.

— Давайте так, капитан — ваш взвод идет первым, — предложил Багиров. — И ищет свои хреновины. А мы с ребятами прикрываем с тыла и флангов.

Я вздохнул... Давно пытался перейти с Багом на «ты», но сержант упорно отвергал все попытки. Причина известна — я для него чужак, и наплевать, что за плечами десяток совместных операций. Пока не пролью свою кровь — я не «манул», всего лишь прикомандированный офицер, пусть и наделенный правом командовать... Но такое уж мое везение: во всяких переделках побывал вместе с Багом, но обошелся без единой царапины. Вот и сегодня — ребра до сих пор ноют от удара осколком, но ни капли крови не пролилось.

— Пусть так, — согласился я. — Тыл твой. Здание большое, все не удержать... Откуда будем уходить — минируйте.

— «Лягушек» маловато...

— Ставьте растяжки. Но в спину нам никто ударить не должен.

Теперь вздохнул сержант. Соорудить из ручной гранаты импровизированную мину натяжного действия недолго, но... Но когда вступаешь в бой в отрыве от основных сил, количество носимого боезапаса зачастую определяет, кто победит. Если патроны и гранаты закончатся раньше, чем противники, десантными ножами много не навоюешь. Перестреляют из чего угодно — из дедовских берданок, из самодельных минометов...

Сержант это хорошо понимал. Я тоже. Но другого выхода не было. Слишком мало людей для полноценной зачистки.

...Заряд сработал относительно негромко — я очень надеялся, что продолжавшийся на крыше концерт не позволит сепам сразу обнаружить наше вторжение. Овальный кусок железобетона рухнул вниз, разбросанные взрывом гранулы керамзита забарабанили по щитку шлема. Тут же еще три взрыва прозвучали почти без пауз между ними — три осколочных гранаты сделали расположенное внизу помещение гарантированно безлюдным. Не успело смолкнуть отраженное от перекрытий эхо, а я уже стоял на краю провала, направив вниз луч лазерного дальномера. Семь метров...

— На леерах! — скомандовал я и показал сержанту пять оттопыренных пальцев на левой руке, потом загнул три из них.

Десантники споро цепляли карабины лееров за балки, за выступающие из бетона концы арматуры, прыгали вниз. Первая тройка, вторая... Взвизгивали мини-лебедки, укрепленные за левым плечом, ударялись о пол шипованные подметки десантных ботинок, с негромкими щелчками отстегивались карабины, когда натяжение лееров слабело. И все. Никаких других звуков. Седьмая тройка, восьмая... Тишина давила. Тревожила... Секретный объект — и нет внутренней охраны?!

Внизу ударила очередь — скупая, на три патрона. Еще одна, еще... Грохнуло несколько раскатистых одиночных выстрелов — ничего похоже звучащего на вооружении десантников не имелось.

Ну и славно. Начинаем панихиду с танцами, кто не спрятался, тот покойник...

И я шагнул в овальное отверстие.

4. Дети льда и дети асфальта

Взмах ножа, еще один, еще... Талькуэ-иа-сейглу, Умеющий-ходить-по-Льдам, подхватил очередной снежный блок, поставил его на возводимую конструкцию, отсек лишнее... Снова взмахнул снеговым ножом — длинным, с полуметровым лезвием. Блоки из слежавшегося плотного снега были все разные, несколько отличались и размером, и формой — однако почти идеально вставали на нужное место, и подгонять их по размеру приходилось редко. Куполообразное сооружение росло очень быстро.

— Лихо работает... Я бы палатку дольше ставил, чем он строит иглу. Сколько лет тренироваться надо...

— Это у здешних узкоглазых врожденное, генетическое. Разве птицы тренируются строить гнезда? Или пчелы?

— Пчелы гнезда не строят. Только осы.

— Какая разница... Что-то и пчелы строят.

— Пчелы строят соты. Из воска.

— Ну вот... Кто их учит, кто тренирует, кто им чертежи рисует? Никто. Так и альмеуты. Безмозглые, как пчелы. А не будет вокруг льда и снега — какую-нибудь хибарку из жердей и шкур им в жизни не придумать. Так и замерзнут, быдло узкоглазое.

— Да ты расист...

— Я не расист. Я реалист. Констатирую реальные факты. Расисты — это они, узкоглазые выродки. За людей нас не считают.

— Ребра до сих пор болят? Я тебе считаю человеком, но если бы ты заявился в мой дом, выжрав до того в одиночестве пинту виски, и попытался поиметь мою жену «по законам гостеприимства», — получил бы от меня не меньше, чем от альмеутов.

— Разве я это придумал? У них так заведено. К тому же у тебя нет дома. И нет жены. И кто бы от кого получил, еще вопрос.

— А у тебя больше нет виски. Так что давай сменим тему.

— Надоело пялиться на это насекомое... Сейчас заползет в свою нору и задрыхнет. Скукота...

— Вообще-то странно... С чего Тальк вдруг взялся строить иглу? Погода хорошая, ни сам, ни собаки за три часа пути устать не могли...

— Ленивая узкоглазая свинья. Нажрется сейчас спиртом, да и все дела.

Талькуэ-иа-сейглу не слышал голосов, сравнивающих его то с пчелой, то с иными представителями животного мира, — звучали они в полутора сотнях километров от заканчивающего постройку альмеута. Строил он, кстати, отнюдь не иглу, вопреки мнению далеких наблюдателей. Альмеутское иглу — капитальное жилище, в котором можно стоять в полный рост, а маленькие хижины, служащие приютом для путешественника, назывались инзи. Разместиться в них можно было только лежа, и только скрючившись в позе эмбриона. Впрочем, никто из альмеутов не снисходил до разъяснения хойту таких тонкостей — не-люди слишком тупы и слишком мало понимают в настоящей жизни.

Ну вот и всё... Купол почти идеальной формы из сорока восьми — не больше и не меньше — снежных блоков готов. Сорок девятый блок лежит неподалеку и должен закрыть входное отверстие. В сферическом куполе осталось небольшое отверстие-отдушина — не на вершине, а снизу, с подветренной стороны. Можно было обойтись и без него, снег — материал воздухопроницаемый, а очаг в инзи обычно не разжигают, крохотное жилище обогревается теплом его обитателя. Но сегодня хижина-инзи послужит не только как укрытие от бури.

Талькуэ бросил взгляд вокруг. Нарты установлены у тороса правильно, чтобы как можно меньше времени пришлось потратить впоследствии, откапывая их из снега. Распряженные собаки устроились в снежных ямках, подкрепляются сушеной рыбой, — этим мохнатым зверюгам не нужны искусственные убежища, чтобы переждать буран. Ветер сам нанесет над ними снеговой купол...

Погода и впрямь стояла хорошая — на взгляд хойту, ничего не понимающих в жизни. Но Талькуэ знал: не позже чем через час разразится снежная буря, короткая, но яростная. Рожденные во Льдах не ошибаются в предсказаниях погоды... А если ошибаются, то долго не живут.

Теперь надо сделать главное, без чего в новое жилище человек войти не может, даже во временное... Вернее, войти-то сможет, но вместе с ним войдет и кое-что еще. И не только в жилище — тело спящего человека, покинутое душой, лакомая добыча для злых духов, бесприютно блуждающих по ледяным просторам.

— Что за херню он там бормочет? Я и четверти не понимаю...

— Молитва. Это староальмеутский, его нормальных словарей никогда не существовало... Так, коротенькие разговорники. Они-то к нам в «балалайки» и закачаны.

— А парень еретик, похоже... Что за древняя тарабарщина? Все правильные молитвы им сочиняет наша Дениза. Знатная из нее получилась верховная шаманша... Черт, я сам готов перейти в альмеутскую веру ради ее сисек! И ведь ни одну камеру не дает установить в храме, сука... Чем они там занимаются, что выходят такие сияющие? Точно дело не обходится без групповухи...

— Ты уверен, что Дениза нас сейчас не слушает?

— Уверен.

— С чего бы?

— А она на ковре у начальства. На виртуальном, понятно.

— Ты, конечно же, этого не знаешь, но запись звука на восковые валики изобрели еще в конце девятнадцатого века. С тех пор звукозаписывающая техника весьма усовершенствовалась.

— Весь дрожу, сейчас рожу... В пультовой сегодня дежурит Зиг. А этот парень кое-что мне по жизни должен. И я могу тут с тобой обсуждать планы взрыва Острова или ограбления спиртового склада. Или судачить о промежности Денизы, все равно никто ничего не услышит, ни напрямую, ни в записи.

— Обсуждай сам с собой. Я пожалуй воздержусь. Мне Зиг ничего не должен... Смотри, Тальк заползает внутрь.

— Ну вот, теперь три камеры из четырех ни о чем... Переключись на ту, что у него на груди, в амулете... Да нет, на инфра... Вот, другое дело. Только на что тут смотреть? Как он помастурбирует и задрыхнет? Давай-ка лучше сходим на часок к Зигу. Он втихаря, через Анкориджский центр связи, нащупал выход в сеть. Соединение паршивое, с перебоями, но уже скачал пару новых вирт-сексушек...

— Дениза приказала наблюдать без перерывов. Ее очень интересует, как этот парень умудряется находить чернухи столько же, что и остальные альмеуты, вместе взятые. А в иные месяцы даже больше.

— Брось, в этой конуре он сейчас не найдет ничего, кроме собственного члена...

— Ну тогда, если ты прав, он собрался сделать себе обрезание.

— Хе... и вправду ножик... строгает какую-то палку... Будем изучать альмеутскую технику резьбы по дереву или сходим все-таки к Зигу?

— Иди один. Я немного поизучаю.

— Смотри, сексушки там с защитой от перезаписи, поделиться не смогу.

— Переживу. Я не очень люблю цифровых партнерш.

— Ну да, ну да... Ты же раз в неделю ходишь к докторше, якобы на процедуры... А сколько ей лет, ты не в курсе?

— Иди уж куда шел, спермотоксикозник.

— От геронтофила слышу. Заглянет начальство — я в клозете.

Нирльх (коготь в переводе с альмеутского, короткий и бритвенно-острый ножичек, носимый в рукавице) скользил по деревяшке легко, едва касаясь, — стружка получалась длинная и тоненькая, почти прозрачная.

Когда топлива набралось достаточно, Талькуэ зажег огонь — с соблюдением всех необходимых ритуалов и после молитвы, которую далекие наблюдатели и слушатели тоже посчитали бы тарабарщиной.

Пламя было под стать горючему — легкие, словно призрачные языки огня устремились вверх, не растапливая снег под кучкой стружки. Крохотный костерок пылал секунды три или четыре, а затем Талькуэ высыпал на него изрядную пригоршню порошкообразного вещества, извлеченную из кожаного кисета, висевшего на груди, под одеждой.

Огненные языки исчезли, крохотное помещение наполнилось густым дымом, способным вызвать у непривычного человека затяжной приступ кашля. Талькуэ-иа-сейглу не закашлялся и глаза у него не заслезились. Он буквально пил дым, как пьют ледяную, обжигающую глотку воду, — вдыхал его очень медленно, постепенно заполняя легкие.

Тело альмеута застыло неподвижно, широко распахнутые глаза смотрели вперед, но Талькуэ-иа-сейглу ничего уже не видел. В этом мире — ничего.

— Ха! А парень-то натуральным торчком оказался! Надо будет подкатить к нему, может поделится травкой...

— Что так быстро вернулся? У Зига накрылась лазейка в сеть?

— Какое там... Угадай, что случилось?

— Дениза предложила тебе сердце и койку?

— Еще круче! У нас тут такие дела... Встать! Смирно! Госпожа комендант, боевой расчет ОНП-2 ведет согласно вашего приказания наблюдение за объектом «Т»! Докладывал командир расчета капрал Кински!

— Вольно, мальчики, вольно. Капрал Стоун, продолжать наблюдение. Капрал Кински — за мной!

— Слушаюсь!

— Слушаюсь!

...

— Ну вот, капрал Кински, встань здесь. Нет, вот здесь, у этой стенки. Значит ты, Кински, собрался перейти в альмеутскую веру ради удовольствия посмотреть на мои сиськи?

— Я... госпожа комендант... я...

— Не надо оправдываться. Вполне законное желание правильно ориентированного мужчины. Ну так смотри.

— Ох...

— Нравятся? А вот так? Нравятся? Отвечай, урод, когда тебя спрашивает командир!

— Э-э-э-э...

— Не очень вразумительно, капрал Кински, но учитывая конфигурацию твоих форменных брюк чуть ниже пряжки ремня, будем считать, что нравятся. Жаль, что это зрелище не повергнет тебя в полное беспамятство... Мне действительно жаль, Кински. Лучше бы ты не ходил в пультовую...

— Не нада-а-а-а! Я нико... э-у-э-э-э...

— Дик? Забери быстренько со своими парнями двух холодных, в джи-семнадцать и рядом, в кладовой... Да, Кински и Зигберис... Нет, Слоун ничего услышать не успел. Выполняй.

...Талькуэ-иа-сейглу двигался в кромешной темноте Междумирья. Не шел и не бежал — и ноги, и все тело остались далеко, в крохотной снежной хижине. Но если оперировать привычными для Среднего мира понятиями, то Талькуэ как бы крался, внимательно контролируя каждое движение. Вокруг хватало колодцев, невидимых в темноте провалов, ведущих прямиком в Нижний мир. Среди далеких предков Талькуэ были великие и могучие шаманы, способные спускаться туда и возвращаться обратно, побеждая живущих в Нижнем мире чудовищных демонов либо как-то договариваясь с ними...

Сам Талькуэ шаманом себя не считал, тем более великим и могучим. Он не проходил посвящения, и полноценного ученичества у него не было — Талькуэ (носившему тогда иное, детское имя) исполнилось семь зим, когда ушел дед, последний хранитель древних знаний и умений... А родители поклонялись иным богам.

Многое ли запомнит семилетний мальчишка из того, что рассказывал и показывал старик? Причем общаться им доводилось лишь в короткие месяцы летних каникул, когда воспитанники интерната в Нууке отправлялись в родные поселки и стойбища... Как оказалось, запомнить можно на удивление многое. Много зим спустя у Талькуэ, уже ставшего охотником и воином, получившего настоящее мужское имя, всплывали вдруг в памяти странные слова неведомого языка и их значения, или знания о древних ритуалах, виденных в детстве, и, казалось бы, прочно позабытых...

Но шаманом Талькуэ себя не считал. И спуститься в Нижний мир не рискнул бы.

Часть 2 Главы 5, 6

5. Панихида с танцами

Комната оказалось небольшая, но с высоким потолком. Пара шкафов, потрепанный жизнью стол, на нем компьютер ископаемого вида — здоровенный агрегат, килограмма на полтора, убить таким можно. За стеклянной перегородкой виднелся вроде как склад — куда более обширное помещение с высоченными, под потолок, стеллажами. А здесь за столом, подумал Алька, сидел кладовщик и что-то выдавал... Выдавал, выдавал, да всё и выдал, — стеллажи пустовали. Рабочее место тем не менее не выглядело заброшенным — на компьютере ни пылинки, рядом с клавиатурой стояла консервная банка, наполненная бычками самокруток, свернутых из желтоватой упаковочной бумаги.

Альке представился здешний кладовщик или завскладом — древний, как и его компьютер, седой, одышливый, в очках с толстыми линзами — каждое утро по привычке приходящий на свой опустевший склад и уныло пялящийся на экран, на таблицы с нулями во всех графах. Представился так реально, что Алька щелкнул выключателем компа, почти уверенный, что на экране сейчас появится та самая таблица с нулями.

Не появилось ничего. Экран остался пустым, на системном блоке не загорелся светодиод, — напряжения в сети не было.

Зато негромкий щелчок тумблера «включил» Мурата, стоявшего у распахнутой двери и прислушивавшегося к звукам перестрелки, раздававшимся где-то в глубинах здания, — подскочил, схватил Альку за рукав, тряхнул как следует, зашипел в лицо:

— Дурной, да? Руки блудливые, да? Сунь в штаны и там блуди, ишачий сын!

В казарме за такое обращение он живо схлопотал бы по своей раскосой роже. Не желторотый же новобранец, в самом деле, Алька, — полгода в учебке, да почти полгода в части оттрубил, посвящение прошел, — полноправный «манул». Ну... почти полноправный, экзамен кровью только и осталось выдержать.

Но на операции руки распускать нельзя. Начальство не станет разбираться, кто прав, а кто не очень, — на первый раз вкатят месяц гауптвахты, при повторном нарушении — пинком под зад из «манулов», прямиком в матушку-пехоту.

Поэтому Алька лишь стряхнул руку татарина и посоветовал Мурату поинтересоваться у собственной матери особенностями секса с ишаками.

— Отставить! — прикрикнул на них ефрейтор Грач. — А ты, Альберт, и в самом деле не нажимай на что ни попадя.

— Любопытно же... — попробовал оправдаться Алька.

— А вот так нажмешь на какую-нить фиговину — и кишки наши во-о-он там повиснут... — Грач ткнул в потолок, откуда сиротливо свисали три запыленные лампы дневного света. —Любопытно будет!? Два наряда вне очереди!

— Есть два наряда... — понуро откликнулся Алька. Украдкой показал татарину кулак и отвернулся к стене, где красовались два сепаратистских плаката — не голографические, отпечатанные обычными красками на обычной бумаге.

На одном посреди бело-голубой заснеженной тундры торчал полосатый пограничный столб с двумя приколоченными стрелками-указателями: «Печора» и «Рашка». И закутанный в меха абориген решительно заворачивал оленью упряжку в сторону самостийного государства. Подпись гласила: «Мне туда, однако!»

Персонаж второго плаката явно относился к славянской нации — типичнейший русский, рыжеватый, голубоглазый, нос картошкой... Сидел плакатный славянин у самовара — а стол перед ним ломился от разнообразнейшей снеди — и агитировал всех сомневающихся: «Живу в своей республике — ем калачи да бублики!»

Вкус бубликов Алька помнил смутно, а калачей ему не то что пробовать — даже видеть вообще не доводилось. Он с любопытством разглядывал красочную груду выпечки, пытаясь вычислить среди нее загадочные калачи, и тут ожила «балалайка».

— ПЯТАЯ, ШЕСТАЯ ТРОЙКА — КО МНЕ! — завопил сержант Баг, завопил так, что Альке захотелось обхватить голову руками — не ровен час, взорвется, разлетится на куски.

— За мной! — Грач махнул рукой, шагая за дверь.

Пятеро бойцов следом за ефрейтором загрохотали подметками по коридору.

Лампы здесь не горели, как и во всем здании. Окон не было, но кое-какой тусклый свет долетал из распахнутых дверей. И Алька не сразу понял, обо что он споткнулся, показалось — какой-то мусор.

Нагнулся, пригляделся — под ногами лежал человек. Вернее то, что недавно было человеком... Нелепо раскинул руки, словно пытаясь поплыть саженками по луже собственной крови, в полумраке казавшейся черной. Не «манул», чужак: ни шлема, ни броника, одет по цивильному — куртка, пропитавшаяся кровью, штаны, заправленные в резиновые сапоги. Рядом валялось оружие, вроде как охотничье ружье, Алька не разглядел толком, Грач поторапливал:

— Не отставай, Нарута, не отставай, сегодня на жмуров еще вволю насмотришься!

Он прибавил шагу, стараясь не отставать. Стрельба слышалась теперь громче: короткие очереди из десантных «абаканов» перемежались с завыванием «дрелей» и громкими и раскатистыми выстрелами из чего-то непонятного. Изредка бухали гранаты.

Впереди маячила смутно различимая фигура. Свой... Сквозь поляризационный фильтр щитка — только сквозь него — хорошо можно было разглядеть опознавательную светлую полосу, опоясывающую шлем. От электронных маячков, позволяющих в бою отличать своих от чужих, в войсках отказались давно — с появлением π-вируса они слишком часто давали сбои, вынуждая стрелять по своим.

— Туда жмите, к взводному, — показал боец на коротенький, вбок отходящий коридорчик.

А сам остался здесь, на развилке, настороженно поглядывая то в одну сторону большого коридора, то в другую. Понятие «тыл» в этом бою оставалось весьма условным — сепы гораздо лучше знали все закоулки здания и в любой момент могли появиться с любой стороны.

«Манулы» двух резервных троек прошли коротеньким коридорчиком, спустились по лестнице — небольшой, на десяток ступенек. И оказались в местной курилке — о чем недвусмысленно информировала надпись «КУРИТЬ ЗДЕСЬ!». Сержант Багиров надпись игнорировал и не курил, равно как и десантник, несший на спине громоздкий ретранслятор с выдвижной антенной, связывавший «балалайки» роты в локальную сеть. Двое сепов, лежавшие здесь же, у стенки, курить не могли по уважительной причине недавней смерти. А больше в курилке никого не было...

Вторая дверь — еще не так давно застекленная, а теперь лишившаяся всех стекол — вела отсюда на другую лестницу, винтовую, с металлическими решетчатыми ступенями. Судя по всему, витая эта конструкция спускалась не то в цех, не то в громадный ангар, занимавший изрядную часть здания. Снизу был полумрак и доносился из этого полумрака неприятный запах...

Туда-то, ко второй двери, сержант и подозвал Грача, что-то ему тихонько втолковывал, показывая вниз.

Алька тем временем присмотрелся к убитым сепаратистам. Один лежал ничком, из спины у него торчало нечто странное, белое такое и пушистое... Лишь несколько мгновений спустя Алька понял: вата! Пули насквозь прошили и ватник, и его хозяина, вышли из спины и выдернули здоровенные комья искусственной ваты — словно четыре белых траурных цветка расцвели на покойнике... Напихать бы эту вату в уши, да только ничему она не поможет, команды, передаваемые «балалайкой», хоть и слышатся как оглушительные звуки, но напрямую, мимо ушей и барабанных перепонок, уходят через разъем к слуховым нервам.

Стрелкового оружия у владельца ватника не было, лишь на поясе висели две самопальные гранаты — неказистые, слаженные из обрезков толстых труб с торчащими фитилями.

Второй мертвец лежал на спине. Глаза ему прикрыть никто, конечно же, не позаботился, и сеп смотрел на мир остекленевшим взглядом, отчего-то казавшимся безмерно удивленным. Следов ни пуль, ни осколков на теле не видно — как будто и впрямь умер от удивления. В руке сепаратист до сих пор сжимал охотничье ружье, древнюю прадедовскую двустволку. Больше всего Альку поразила обувь мятежника — теплые домашние тапки с меховой опушкой. Нет, понятно, что здание не топленное и полы здесь холоднющие, но как-то совсем неуместно эти тапки выглядели... Кто ж на войну ходит в домашних тапочках? Встретить такого вот мятежника на улице в мирное время — ни дать ни взять учитель младших классов на пенсии... Седой, с огромной лысиной, в очках. Дужка изолентой примотана... Сидел бы ты, дедуля, дома у стереовизора, или с другими старперами козла забивал, или с внуками нянчился.... Нет, поперся на баррикады, за калачи и бублики воевать... Ну и зачем теперь тебе бублики?

Однако не так страшен черт, как его малюют. С оружием у сепов туго. Из «дрели» хорошо в городских перестрелках палить, когда противники ничем не защищены или в легких жилетах из кевлайкры. Десантника в полном боевом из такой трещотки можно ранить лишь при большой удаче... Ну а дробовики — вообще несерьезно. Ни дробь, ни картечь, ни пуля-жакан кевлайкру не пробьют, не говоря уж о титановых вкладышах. Разве что дуло вплотную к щитку шлема приставить, да кто же такое позволит...

— Парни, наш выход! — повернулся к бойцам Грач. — Задача простая: снизу цех, в цеху сепы. Спускаемся вшестером и гасим всех.

Алька обрадовался — если бы задачу им ставил сержант через «балалайку», точно бы голова взорвалась.

— Одной тройки хватит, — убежденно сказал Мурат. — С их пукалками только...

— Одна тройка туда уже спустилась, — не дал договорить Грач. — Там и осталась. Так что работаем без дураков, по полной программе.

И они сработали — образцово, хоть на стерео снимай, для учебного пособия. Вернее, образцово все началось...

В цех полетели гранаты — сначала светошумовые, затем дымовые, затем осколочно-фугасные. Тут же, не успело смолкнуть эхо взрывов, вниз метнулись два темных силуэта, едва видимые в дыму, — метнулись мимо лестницы, на леерах. Взвыла «дрель» и тут же сверху загрохотали в четыре ствола «абаканы», бахнул подствольник.

— Затяжным! — хлопнул Грач по плечу Альку.

Парень перевалился через низкую балюстраду, полетел вниз. На тормоз лебедки нажал, когда до пола оставалось менее метра — чуть-чуть не рассчитал, удар по ногам оказался весьма чувствительным.

Тут же залег, откатился в сторону, вскинул «абакан», пока не понимая, куда и в кого надо стрелять. Груда пластиковых ящиков, нечто вроде конвейера с громоздящимися вдоль него агрегатами непонятного значения... Где засел враг? Откуда ловит Альку перекрестьем прицела?

Мимо тонкой змейкой мелькнул леер — отцепился от трупа сепаратиста, первым сброшенного для отвлечения внимания. Сеп — тот самый, в домашних тапочках — лежал неподалеку, и грудь его теперь пересекала ровная цепочка пулевых отверстий.

Спрыгнули еще двое — Мурат и ефрейтор. Другая тройка и сержант продолжали прикрывать огнем сверху.

Грач без лишних слов, жестами, приказал: Алька направо, Мурат налево. Все не раз отрабатывалось: сейчас надо рассредоточиться, перекрестным огнем прижать сепов, не давать им поднять голову, пока спускается вторая тройка.

Рассредоточиться они не успели. Из-за конвейера, как чертик из табакерки, выпрыгнул человек. С дробовиком-двустволкой. Стрелять он начал еще в прыжке: Бах! Бах! — два выстрела слились в единый оглушительный звук.

Алька повернулся, поймал сепа мушкой — чувствуя, что запаздывает, что враг сейчас рухнет, срезанный очередью Грача или татарина.

Тот не рухнул. Переломил дробовик, потянулся рукой к патронташу.

Алька машинально взглянул налево, Грача не увидел, а Мурат... Мурат лежал на бетонной полу, широко раскинув ноги. Головы у него не было. Ничего не было — ни шлема, ни того, что ему надлежит прикрывать, лишь какие-то кровавые ошметки торчали из воротника. Алька перевел взгляд на сепаратиста и наконец-то сообразил нажать на спуск. Автомат не выстрелил.

Время странно замедлилось. Казалось, они целую вечность стояли напротив друг друга: сеп, не отрывающий взгляд от «манула» и никак наощупь не попадающий гильзой в патронник, — и Алька, изо всех сил давящий на спусковой крючок.

Вечность спустя он понял, что просто-напросто не снял оружие с предохранителя. Сдвинул рычажок перед прыжком — все как положено, все по инструкции — а обратно вернуть позабыл.

Сеп затолкал-таки патроны в стволы ружья, стал закрывать его — и тут «абакан» разродился наконец длинной очередью. Пули отшвырнули врага, откинули к штабелю синих пластмассовых ящиков. Пули кромсали плоть и в клочья рвали одежду. Автомат содрогался в руках и грохотал, грохотал, грохотал... А потом смолк, Алька услышал пронзительный, истошный вопль на одной ноте: «А-а-а-а-а-а!!!» — удивился живучести человека, буквально нашпигованного свинцом, и вдруг понял, что кричит не сеп — он сам...

Рядом непонятно как и когда оказался Багиров, потянул «абакан» из сведенных судорогой пальцев, что-то говорил — Алька слышал звуки, попробуй не услышать этакий взрыв в собственной голове, но не понимал ни слова...

Он только что впервые убил человека.

6. Тихая кабинетная работа

Генерал Кравцов, руководивший боем, мало напоминал полководцев былых времен, распоряжавшихся жизнью и смертью на поле сражения. Ни порохового дыма с пушечным грохотом, ни свистящих мимо ядер, ни прижатой к глазу подзорной трубы, ни гонцов, скачущих на взмыленных лошадях к полкам и дивизиям, ожидающим приказа...

Звуки выстрелов и взрывов до «Дмитрия Донского» доносились, но звукоизоляция гондолы не пропускала их внутрь. Действие на полутора десятках экранов, установленных перед генералом, происходило безмолвно. Сюжеты перед генералом разворачивались самые разные: передаваемые камерами, установленными на самолетах, на вертолетах, даже на ракетах и реактивных снарядах. Плюс то, что видели десантирующиеся бойцы — непосредственная картина близкого боя, порой даже рукопашного, транслируемая через «балалайки».

Конечно, видеоинформация попадала к главе ОКР далеко не в полном объеме, в таком густом потоке мелькающих кадров одному человеку не успеть разобраться. Самое главное, происходящее в ключевых точках, отбирали одиннадцать офицеров-операторов, курировавших действия боевых подразделений. Они же работали с устными донесениями командиров штурмовых групп, ракетных дивизионов, эскадрилий, сообщая наиболее важную информацию Кравцову. Принимали решения по тактическим вопросам, встающим в ходе боя, — генералу не приходилось отдавать приказания увеличить плотность огня или изменить вектор атаки. Он ставил задачи: батареи мятежников, обстреливающие Печорский аэропорт и препятствующие приему самолетов с техникой, должны быть уничтожены. Как, какими силами, — это дело уже операторов и их подчиненных. Лишь когда сил не хватало, когда приходилось вводить в дело части из резерва, решать, какой свежий батальон или эскадрилья вступит в бой, приходилось Кравцову.

Казалось бы, работа штабного оператора тихая и кабинетная: бой далеко, мерно жужжат компьютеры, кондиционеры создают приятную прохладу, по первому знаку ординарец ставит рядом чашку горячего кофе... Однако, странное дело, изнашивается организм офицеров-операторов не меньше, чем у их коллег, геройствующих под пулями и осколками. Инфаркт в сорок лет — профессиональное заболевание операторов, и прореживает их ряды ничуть не лучше плотного пулеметного огня.

...Сражение разворачивалось не совсем так, как планировали в Петербурге, в большом доме с аркой, украшенной вздыбленными конями. Ночной авиаудар достиг цели: сепаратисты лишились единой системы ПВО — силам вторжения противодействовали лишь ее остатки и осколки, отдельные, лишенные общего управления батареи и даже отдельные уцелевшие установки. Но все же противодействовали и потери были. Падали в лесотундру объятые пламенем десантные машины, потери вертолетов огневой поддержки достигли десяти процентов и цифра постепенно росла.

На земле тоже не все проходило гладко...

И здесь ночной налет фактически уничтожил связь, без которой управление войсками невозможно. Ракеты «воздух-земля» разрушили точечными ударами ретрансляторы — не вслепую, по маячкам, установленным заранее заброшенными разведгруппами. Эти же группы вычислили проложенные под землей оптико-волоконные кабеля и в час «Ч» каждый был взорван в нескольких местах. После того мятежники могли общаться лишь в УКВ-диапазоне — но применяемые дивизионами РЭБ для глушения мощности делали эту возможность чисто теоретической. Каждый боевой компьютер печорцев работал без связи с остальными, в автономном режиме. Каждый командир, оборонявший тот или иной участок, знал обстановку в своей зоне ответственности, а об остальном мог лишь догадываться или получать от вестовых неполные и стремительно устаревающие данные.

Шла война слепых со зрячими. Но слепых было гораздо больше и они даже на ощупь лучше ориентировались в своем доме... А самое главное — не собирались сдаваться.

Все расчеты на панику и дезорганизацию не оправдались. При подготовке операции генерал специально планировал направления ударов так, чтобы не окружать мятежников, чтобы оставить им зоны свободного отхода. Пусть бегут, пусть надеются спрятаться и отсидеться в лесотундре — найти их там и уничтожить гораздо проще, чем выковыривать из зданий и подвалов.

Они не бежали... Дрались упорно за каждый дом, за каждый промышленный объект. Особенно жестокие бои шли в жилых кварталах, где среди тесно стоящих зданий превосходство федералов в современном оружии сказывалось мало. Многие дома ночью превратились в руины, но во всех уцелевших, как выяснилось, мятежники загодя устроили опорные пункты обороны, мини-крепости, снабженные всем необходимым и способные сражаться в окружении. Более того, почти каждый дом оказался заминирован, и сепаратисты взрывали их вместе с ворвавшимися штурмовыми группами. Потери росли. И генерал был вынужден отдать приказ, который очень не хотел отдавать — о новых воздушных ударах.

Топлива для них не было. Участвовавшие в ночном налете эскадрильи штурмовиков и тактических бомбардировщиков частично вернулись на свои базы, частично стояли в Сосногорске с сухими баками, даже на возвращение к местам дислокации горючего не хватило... Все, что осталось, заправлено в вертушки и транспортные самолеты, перебрасывающие из Сосногорска мотопехоту, технику, боеприпасы и вывозящие раненых.

Пришлось вновь поднимать турбовинтовые «орланы» и «грифы» в воздух. На последнем резерве, на батареях Ллейтона. Очень не хотелось, но пришлось. «Война на батарейках», как презрительно именуют такой вид боевых действий военные, дело ненадежное. Абсолютно нет простора для маневра, все действия предсказуемы и прямолинейны... Вот и сейчас: штурмовики могут лишь взлететь из Сосногорска, исключительно по прямой добраться до Печоры — и десять минут на выполнение боевого задания, ни секундой больше. Затем, не мешкая, в обратный путь, надеясь, что батарея не окажется бракованной и не разрядится чуть раньше срока. А ведь порой оказывались... И разряжались. И грозные воздушные машины превращались на лету в груды бесполезного металла. И рушились на землю. К тому же если винт приводит в движение не турбина, а электродвигатель, скорость падает до двадцати процентов от максимальной. Как у «этажерок» Первой мировой... О противоракетных маневрах можно забыть... Лакомая цель для ПВО.

— Господин генерал-полковник, Президент на связи! — прорезался среди докладов операторов голос начальника службы фельдсвязи.

— Я занят, пусть подождет.

Он действительно был занят — мятежники начали контратаку, пытаясь отбить аэропорт. Силами пехоты, без бронетехники, с самой минимальной артиллеристко-ракетной поддержкой... Но пехоты у сепаратистов хватало с избытком, на каждого из морпехов, державших оборону на подступах к аэропорту, приходилось по два десятка противников. Надо было решить, какой из немногочисленных резервов командующего вводить в бой, и решить быстро.

Но будь генерал Кравцов сейчас абсолютно свободен, он ответил бы на президентский вызов точно так же. Его высокопревосходительство Президент, видите ли, изволили проснуться и после завтрака, между чашкой кофе и утренней сигарой, узнали от референта о начавшейся войне. Марионеточный политик, избранный марионетками на сессии парламентской ассамблеи, узнавал последним все действительно важные новости. Подождет...

Режим чрезвычайного положения длился в России шестой год и отмены его не предвиделось. Полномочия Президента и парламента продлевались автоматически, без выборов, но превратились в полную фикцию. Вся реальная власть сосредоточилась в Комитете по чрезвычайному положению, где большинство составляли высшие чины ОКР. Проще говоря, генерал Кравцов стал фактическим диктатором России.

Нельзя сказать, что он к тому стремился. Но так уж сложилось... И до того, и без того генерал-полковник Кравцов имел достаточно власти. Парадокс, но до Дня Станции он имел гораздо больше возможностей влиять на происходившее в стране, чем сейчас, — тогда хоть как-то, но работали законы, и он был главным их охранителем. Сейчас действует лишь один закон, закон силы. Да, ОКР остается самой влиятельной силой в стране. Но принципиально ничем не отличается от банды какого-нибудь полевого командира, провозгласившего себя мэром, или посадником, или волостным старостой, или еще кем-то...

Вся разница в количестве бойцов и, соответственно, в размере контролируемой территории. Бойцов у ОКР много, но не настолько, чтобы разместить гарнизоны в каждом городе, поселке и деревне, чтобы охранять каждый мост и патрулировать каждую дорогу...

— В квадрате двенадцать-ноль-три обнаружены силы противника, до трех батальонов, — доложил оператор. — Движутся к аэропорту. Резервов у Седьмого не осталось, просит помощи.

Сепаратисты, скрытно просочившись через лесотундру, брали аэропорт в клещи. Все правильно, есть на той стороне человек, хорошо понимающий, в чем единственный шанс не на победу, но хотя бы на переход к затяжному позиционному конфликту, — захватить или вывести из строя аэропорт. Перерезать пуповину, связывающую силы вторжения с Большой землей. Оставить вторгнувшихся без подкреплений и без подвоза боеприпасов — и они поневоле остановят наступление.

— Изменить задание эскадрилье Будакова. Пусть проутюжит квадрат двенадцать ноль-три, — приказал генерал.

Это означало, что батальон «Дельта», отчаянно штурмующий сейчас асфальтобитумный завод, превращенный мятежниками в настоящий укрепрайон, останется без поддержки с воздуха. Ничего, справятся, не маленькие...

Тихая кабинетная работа продолжалась.

Часть 2 Главы 7, 8

7. Скажи мне что ты ешь, и я скажу кто ты

Здание мы зачистили быстро, куда быстрее, чем я рассчитывал. Бойцы обоих взводов — за исключением троек, отряженных в охранение — собрались в цеху. Я к тому времени уже понял, отчего пусты все полки на здешнем складе. Товар тут производился весьма в наше время дефицитный, на складах не залеживающийся.

Тушенка...

Именно сей незамысловатый продукт изготавливали на секретном объекте, столь заинтересовавшем генерала Кравцова. Когда я это понял, мне захотелось прихватить с собой тяжеленный ящик, набитый прозрачными пластикатовыми банками, чтобы потом грохнуть его на генеральский стол: на, жуй свои секреты!

Понятно, отчего внутренняя охрана столь малочисленна и вооружена в основном дедовскими двустволками. Непонятно лишь, чем охранники стреляли из своих пукалок — пробивая в бронежилетах дыры, способные вместить арбуз средних размеров. Какой-то очень смертоубийственный боеприпас сварганили местные эдисоны-кулибины... Семнадцать человек безвозвратных потерь, не считая экипажа «Иволги»... Дорого нам обошлась генеральская тушенка.

Загадку небывалой убойной силы дробовиков разгадал Багиров. Эмпирическим путем — извлек патрон из патронташа убитого сепаратиста, расковырял десантным ножом пластиковую гильзу.

— Взгляните, капитан... Любопытная хренота.

Я взглянул. Вот оно что... «Самодельный подкалиберный боеприпас», — так будет сформулировано в грядущем рапорте. Пуля от «ревуна», кумулятивная, судя по цветокодировке. К пуле приделан кустарный хвостовик с лопастями, не позволяющий ей кувыркаться в полете. Просто и эффективно. На открытой местности, конечно, таким оружием много не навоюешь, скорострельность и дальнобойность слишком низкие. Но в здешних закоулках, выскакивая из засады и стреляя почти в упор, сепы поначалу разменивали одного своего на одного нашего...

Докладывать о результатах не хотелось, но пришлось.

— Каньон, я Мангуст. Боевая задача выполнена. Здание полностью зачищено. Обнаружено производство консервов в промышленном масштабе. Больше ничего интересного. Потери — семнадцать человек, противник применил новый тип самодельных боеприпасов. Жду приказа на дальнейшие действия.

Доклад сопровождала небольшая нарезка кадров из моей «балалайки» — пусть и Каньон полюбуется на захваченные трофеи. А заодно и на «оружие возмездия» сепов, может быть, парням, зачищающим сейчас другие районы самозваной столицы, эта информация пригодится.

Под псевдонимом «Каньон» скрывался подполковник Нехлюдов. Ничего конкретного о дальнейших наших действиях он не сообщил: приказал оставаться на связи, и я слышал, как он по другому каналу почти слово в слово пересказывает мой доклад. Судя по обращению «господин генерал-полковник», информация ушла прямиком к генералу Кравцову. Вот уж шеф обрадуется результатам нашего тушеночного рейда...

Пока я дожидался начальственного решения, сержант Багиров занялся одним из своих бойцов — тем самым, что удивил меня на крыше странной мимикой.

Паренек выглядел неважнецки. Краше в гроб кладут — если не брать в расчет тех, кто угодил в цинковый ящик после смерти, чересчур уродующей тело. После прямого попадания в голову разрывной пули, например. А среднестатистический, умерший в своей постели покойник выглядит куда приличнее. Сказать, что на парне лица не было — не сказать ничего. Такое впечатление, будто его вылепили из снега на манер Снегурочки, и теперь он начал таять. Пот катился по его вискам крупными каплями, впитывающие прокладки шлема не справлялись. Подозреваю, что у него уже в ботинках хлюпало.

Сержант снял с парня шлем, сунул его в руки одному из подчиненных. Нагнулся к мертвому сепу, лежавшему возле конвейера, макнул пальцы в кровь... Вскоре лоб бледного и взмокшего паренька украсился стилизованным изображением горной кошки, манула, растянувшего свое изящное тело в прыжке. Вот оно что. Экзамен кровью. Неудивительно, что парень расклеился. Случается и хуже после первого человека, которому собственноручно выписываешь путевку из живых в мертвые...

А вскоре мертвецов добавится. Потому что Каньон очнулся от раздумий и осчастливил нас новыми указаниями:

— Мангуст, я Каньон. Зачищайте окрестности объекта. И ждите гостей.

— Что за гости?

— От реки, от порта в вашу сторону выдвигается колонна сепов. До двадцати единиц тяжелой бронетехники, плюс до двух батальонов мотопехоты. Постараемся накрыть их с воздуха, но кто-то может прорваться.

— Задачу понял. Приступаю к выполнению. До связи.

— Подожди, не отключайся, Мангуст... — заговорил Каньон другим тоном. — Главный попросил, чтобы поискали еще раз хорошенько. И вокруг, и под землей. Что-то там должно быть...

Тьфу... Хуже нет, когда начальство не приказывает, а просит. Значит, ни в чем генерал не уверен, и не желает приказывать подчиненным идти на смерть ради своих смутных подозрений. За все потери при таком раскладе отвечаю лично я, капитан ОКР Руслан Дашкевич, позывной Мангуст. А потери будут. В этой бетонной коробке мы худо-бедно закрепились и без тяжелого вооружения или массированного штурма нас не выкурить. Но периферийная оборона объекта жива-здорова и стоит бойцам высунуть нос наружу, на открытое и простреливаемое насквозь пространство — тут-то и начнется веселая жизнь, перенацелить зенитные скорострелки и УРСы на стрельбу по наземным целям минутное дело.

Однако невыполнение просьб высших руководителей чревато многими неприятностями. К тому же я и сам подозревал, что нашли мы далеко не всё. Слишком уж здесь мощная противоздушная оборона для обычной консервной фабрики. Да еще колонна, двинувшаяся в нашу сторону... Двадцать единиц тяжелой бронетехники — это, пожалуй, все здешние резервы, если только наша разведка безбожно не занижала боевой потенциал Печорской республики.

Я переключился на канал связи с сержантом, коротко обрисовал ему ситуацию и поинтересовался:

— Как думаешь, они сюда рвутся, чтобы отбить свою тушенку?

— Хрен его знает, капитан, что они хотят отбить, свою тушенку или нашу печенку... Но если сюда прикатит хоть один «самурай» и возьмет эту консерваторию на прямую наводку, хреновато нам будет.

— А мы «самураев» дожидаться не будем... Смотри сюда...

Я погонял курсор по крохотному экрану, вмонтированному в сетчатку глаза, выбрал опцию «транслировать» и теперь на экранчике Бага появилась та же картинка, что и на моем: консервная фабрика и прилегающая территория. Изображение суммировалось из того, что попадало в объектив четырех сканирующих микрокамер, оставленных нами на крыше.

— Если тут и есть что-то интересное, то в этом ангаре, — сказал я, проделав еще пару манипуляций с курсором и подсветив здание, похожее на половинку гигантской пивной банки, разрезанной вдоль. Именно из-за него на крышу не так давно летели самодельные мины.

— Хм... — сказал Багиров.

— Зачищаем его и, если ничего не находим, пробиваемся к своим. Напрямик, через лесотундру.

— Хм... — вновь сказал Багиров, и теперь в его хмыканье явственно слышались нотки сомнения.

— Берешь свой взвод и половину моего, — продолжил я излагать план действий. — Занимаешь исходную позицию — вон там, у ворот.

Я кивнул на здоровенные раздвижные ворота цеха. Надо полагать, именно через них в цех заезжали фуры. Или подводы, или оленьи упряжки, или на чем тут еще вывозили готовую продукцию...

— Половину бойцов уложим, пока до того ангара доберемся, — мрачно произнес Баг.

— Я с остальными обеспечиваю огневую поддержку, — продолжал я, проигнорировав реплику сержанта.

— Поддержку? Чем? — поинтересовался Багиров вовсе уж безнадежным тоном.

Водится за ним такое — пока бойцы не слышат, любит пророчить неудачи и предрекать потери. Зато в бою, командуя «манулами», — орел!

Однако сержант прав — средств огневой поддержки у нас нет. Даже разборную безоткатку и два переносных РК, полагавшиеся роте по штату, перед десантированием изъяли. Дабы не повредить невзначай будущие трофеи, заинтересовавшие генерала. Ну а раз тушенка нам досталась целой и невредимой, не грех теперь вооружиться поосновательнее.

— Будем бить врага его оружием, — вразумил я Багирова.

— Дробовиками? Хреноватое оружие...

— Зенитками. Вон те две скорострелки... — На карте подсветилась огневая позиция, обложенная мешками с песком. — Я беру ее с пятью тройками бойцов. И начинаю гвоздить по всему живому на территории, чтоб никто голову не мог поднять. А вы — к ангару.

— Ну, если с зенитками...

Сержанту очень не хотелось продолжать нашу увлекательную игру «найди то, сам не знаю что». Не хотелось атаковать ангар по открытому месту. Не хотелось ради непонятных генеральских заморочек терять бойцов, которые ох как понадобятся, если сюда все же прорвется колонна сепов... И Баг выдвинул последний довод:

— Люди устали, да и голодные, с ночи не евшие. Привал бы минут на пятнадцать...

Ну да, ну да... А тут, глядишь, и колонна подкатит — от речного порта до нас километров десять, не дальний свет... И пожелания генерала Кравцова можно будет проигнорировать: старались, мол, да боевая обстановка не позволила.

Бойцы, словно желая доказать справедливость слов сержанта, время даром не теряли: споро вскрыли банки и за обе щеки употребляли трофейную тушенку, используя десантные ножи в качестве столовых приборов. Сухой паек у нас имелся, но когда еще доведется отведать тушенки из настоящего, не синтетического мяса?

— Устали, говоришь? Ну так сейчас я их взбодрю...

Я переключился на общий канал и гаркнул:

— Подъем, парни! За мной! Банки можете захватить с собой!

После доедят... Кто захочет, конечно.

Через полминуты бойцы столпились в разделочной, примыкавшей к цеху. Пахло кровью — несвежей, давно свернувшейся. Пахло требухой. Вдоль стены на крюках висел исходный продукт, туши.

С десяток северных оленей, еще какая-то более массивная зверюга — не то корова, не то лошадь местной некрупной породы. Несколько туш поменьше, козы или, что более вероятно, собаки, — надо быть зоологом или хотя бы мясником, чтобы уверенно опознать ободранных, обезглавленных и подготовленных к разделке животных.

Но туши, свисающие с последних пяти крюков, узнавались сразу. С первого взгляда. Даже в обезглавленном, ободранном и выпотрошенном виде.

Когда «манулы» поняли, что они видят, у меня за спиной раздались вполне ожидаемые звуки — тушенка извергалась обратно.

Ничего, с пустым желудком воевать легче.

8. Как нарушают уставы

Алька перехватил одобрительный взгляд Багирова и понял, чем доволен сержант, — тушенка у парня обратно не полезла. В отличие от некоторых других бойцов их взвода. Но Алька попал в учебку не из родительского дома, а бедовал до нее два года — два самых кошмарных голодных года — в лесах Заплюсья. С такой закалкой желудок не так-то просто заставить расстаться с содержимым...

— Смотрите! Запоминайте! — гремел капитан, ладно хоть не через «балалайку». — Может, это наши боевые товарищи из тех разведгрупп, что не вернулись. А может местные, не захотевшие жить в их поганой республике. Но знайте: если мы сегодня не победим — повиснем здесь, на этих крюках! Все на исходные! Готовимся к атаке!

Сержант Баг продублировал приказ командира:

— ВПЕРЕД, «МАНУЛЫ»! ОТХРЕНАЧИМ ЛЮДОЕДОВ!

Альке захотелось вдруг, чтобы в назатыльник шлема ударила вражья пуля и разнесла вдребезги проклятую «балалайку». Судьба собственной головы при таком повороте дел парня совершенно не взволновала...

Двигатели, откатывавшие створки, не работали. Ворота цеха вынесли направленным взрывом. Внутрь ворвалось солнце, и холодный ветерок, и звуки пальбы.

Алька бежал, повинуясь диким воплям сержанта, стрелял, не очень понимая — куда и в кого. Новая команда — и он упал, залег за обломком какой-то железобетонной конструкции, не то сваи, не то чего-то похожего. Над головой с воем неслись реактивные снаряды, и просто снаряды, — но вроде били не по десантникам, по сепам — Алька уже не мог разобраться, кто стреляет и из чего.

Он лежал, дожидаясь новой команды. Лежал, уткнувшись носом в сугробчик, притаившийся в тени сваи, — маленький, почерневший, изъязвленный солнечными лучами, доживающий последние дни осколок зимы. Подумалось вдруг, что весь их мир как этот сугробчик. Остаток чего-то большого и белого. И вся их жизнь — лишь доживание... А новой зимы не будет.

Потом прогремела очередная команда, Алька попробовал вскочить — не получилось: рука, на которую он оперся, подломилась... Увидел кровь на левом рукаве, вспоротую кевлайкру, удивился — как, когда? Ничего вроде не чувствовал... Кое-как поднялся, кое-как побежал.

Рифленая стена ангара все ближе — закругленная, плавно переходящая в крышу. Видны на ней дыры с рваными краями и россыпи пулевых отверстий.

— ЛЕВЕЕ! — надрывался сержант.

Алька забрал левее, обогнул угол ангара. Позиция, раскуроченная взрывом. Опрокинутый миномет. Разбросанные мешки с песком, многие вспороты и песок из них высыпался какой-то странный, белесый... Трупы. Сепы, двое своих... Когда успели? Ворота полуоткрыты, за ними темнота. Кто-то из «манулов», ныряющий внутрь. Алька — за ним. Полумрак. Алые пунктиры трассеров. Хлопок подствольника. Автомат дергается в руках, плюется огнем и смертью. Удар по шлему. Темнота.

...Первое что увидел Алька, еще не открыв глаза — наноэкран, тревожно мигающий красным. Цифры в углу, четыре минуты семнадцать секунд, — именно столько он провел в отключке. Результаты диагностики, список сделанных инъекций и настойчивая рекомендация посетить медчасть. Алька не вчитывался в мельтешащие строчки. И без того ясно — контузия. Схлопотал по шлему не то крупным осколком, не то отброшенным взрывом обломком. Не смертельно.

Он открыл глаза. Бой закончился. В ангаре были лишь свои, десятка полтора «манулов». Если не считать мертвых сепов, разумеется.

На раненой руке Альки белел кокон из самонакладывающегося бинта — кто-то успел приложить и активизировать повязку. Рука почти не болела и оставалась относительно работоспособной, лишь чувствовалось легкое онемение, словно неудачно выспался, навалившись на нее всем телом. Тоже не смертельно.

Прорываясь сюда, Алька почему-то думал, что в ангаре склад — тушенку хранят, или что-то другое. Но хранили здесь технику. Большую часть помещения занимали два вертолета. Один похож очертаниями на обычную «Пчелу», но не видать ни топливных баков, ни пилонов с навесным вооружением. Вторая вертушка — большая, на вид явно грузовая, незнакомой модели, и на ней тоже нет ни баков, ни оружия. Значит, обе машины летают на ллейтоновских батареях, а это лишь час полета, или полтора, если без груза... Странно, а говорили, что у сепов с горючкой все в порядке.

Он поднялся на ноги. Голова немного кружилась, но в общем и целом тело командам мозга подчинялось. Сержант, изучавший поврежденный хвост грузовой вертушки, тут же отреагировал:

— ОКЛЕМАЛСЯ, АЛЬБЕРТ? ДРАТЬСЯ СМОЖЕШЬ?

Альке захотелось вновь провалиться в беспамятство, где по крайней мере нет насилующего слух сержантского голоса. Он постарался ответить уверенно и твердо:

— Так точно, смогу.

Баг поглядел на него с изрядным сомнением, но ничего не сказал.

Капитан по прозвищу Мангуст, как выяснилось, тоже был здесь, в ангаре — выпрыгнул из кабины «Пчелы», держа в руке какой-то блок со свисающими проводами. Судя по всему, только что этот блок он с мясом выдрал из пульта управления.

Начальство о чем-то быстро посовещалось, по личному каналу, не слышимо для подчиненных; затем капитан с десятком бойцов направился к выходу.

Оставшихся четырех десантников собрал вокруг себя Багиров. Алька заметил, что все они легко ранены: у Филина тоже рука замотана «самокладкой», только не левая, а правая. У другого бойца перевязок не видно, но прихрамывал он весьма заметно. У третьего — Вагиза по прозвищу Штык, неразлучного приятеля покойного Мурата, — не хватает половины шитка на шлеме, а другая половина вся покрыта паутиной трещин и виднеется бинт на голове... В общем, инвалидная команда натуральная подобралась.

— ПАРНИ, ВАШ ПОСТ ЗДЕСЬ, — прогромыхал сержант. — ДО ЭТИХ ВЕРТОЛЕТОВ И ВО-ОН ДО ТОЙ ХРЕНОТЕНИ НИКТО НЕ ДОЛЖЕН ДОБРАТЬСЯ, ПОКА ВЫ ЖИВЫ. СТАРШИЙ — ШТЫК.

Вагиз приосанился и тут же предложил, кивнув на вертолеты:

— Может, взорвем их?

— НЕЛЬЗЯ. ИНАЧЕ ВСЕ, КТО ТУТ ПОЛЕГ — СЧИТАЙ, ЗАЗРЯ СМЕРТЬ ПРИНЯЛИ.

Алька очень хотел сказать сержанту: «Все всем понятно, замолчи и уходи, или хотя бы замолчи...».

— ЗАДАЧА ЯСНА? ПРИСТУПАЙТЕ!

И Багиров поспешил прочь из ангара.

Алька заинтересовался «хренотенью», сложенной у дальней стены ангара. В ящиках, судя по маркировке, ЗИП для вертушек... А что в четырех цилиндрических контейнерах, стоящих ровным рядочком? Никогда Алька таких не видел. Какое-то секретное оружие? Эти ручки для переноски, наверное. А как же контейнеры открываются... Разобраться с загадочным трофеем Алька не позволили.

— Сюда иди, мешки таскай! — крикнул ему Вагиз.

Они втроем таскали уцелевшие мешки от разбитой минометной позиции, выкладывая из них у ворот ангара новую баррикаду. Охромевший боец, мало пригодный к такой работе, возился с минометом, пытаясь привести его в рабочее состояние.

Где-то вдали, в нескольких километрах, шел бой. А здесь стояла тишина. Даже птицы, распуганные было пальбой, вновь зачирикали... Впрочем, слышал их Алька лишь временами. Когда сержант, давно исчезнувший из вида, прекращал отдавать распоряжения бойцам на другом краю объекта.

Нет, так жить нельзя... Чертова «балалайка» окончательно пошла вразнос. От общего канала ее не отключить, и не положено отключать. Но можно...

Когда возведение баррикады завершилось, Алька словно невзначай завернул за угол ангара, нащупал на затылке балалайку, аккуратно вдавил крохотную кнопочку двумя быстрыми нажатиями. И отстыковал приборчик от разъема.

Такие действия дисциплинарный устав расценивал как нарушение, караемое десятью сутками ареста. Снимать «балалайки» бойцам полагалось лишь по команде и лишь при непосредственной угрозе вирус-атаки. Однако снимали... Устав уставом, но как прикажете, например, отправиться в самоволку, если каждый твой шаг фиксирует электроника?

Сейчас самоволка не актуальна, но вопли сержанта, вовсе не Альке адресованные, не дадут услышать команды Вагиза...

Он осторожно упаковал приборчик в противоударный футляр, убрал в карман. Возникнут вдруг проблемы, парни из техроты подтвердят, что «балалайка» давно барахлила.

Если бы рядовой роты «Гамма-7» Альберт Нарута знал о том, какие именно проблемы поджидают его в самом ближайшем будущем — немедленно пристыковал бы прибор обратно и уж как-нибудь пережил бы акустические атаки Багирова.

Но он не знал. Даже не догадывался...

Часть 2 Главы 9, 10

9. Искусство красиво погибнуть

У меня теплилась надежда, что полубатареей зениток, установленной в паре сотен метров от «консерватории», командует человек, плохо разбирающийся в военном деле. Людей служивших и даже воевавших в рядах сепаратистов хватало, но логично было предположить, что они задействованы на участках, более важных, чем ПВО консервной фабрики...

Логика подвела. Надежда не оправдалась. Может быть, командовал расчетами двух 30-миллиметровых зениток и в самом деле не профессионал. Но с соображением у него было все в порядке. Зенитчики не продолжали тупо целиться в небо, ожидая второй волны десанта, — разобрали часть заграждения из мешков с песком и перенацелили свои орудия на захваченную фабрику...

Атаковали мы, конечно, под прикрытием дымовой завесы. Ничто от снаряда зенитки на таком расстоянии не прикроет и не спасет, ни «саранча», ни «пингвин». Не говоря уж о наших тактических комплектах «Рысь-14» — что шлем, что броник прошьет как картон.

Все прицельные приспособления зениток оказались бесполезны — и наводчики вслепую лупили в клубы дыма. Мы не отвечали, хотя удачный залп из подствольников мог проредить расчеты орудий. Но зенитки мне нужны были целыми и невредимыми, иначе вся затея теряла смысл.

Мы не стреляли. Мы бежали сквозь дым. Россыпью, не видя друг друга. А навстречу летела смерть. Иногда я слышал через свою «балалайку» крик или стон. Иногда не слышал, и лишь значок, погасший в углу экранчика, подтверждал — этот боец на связь уже не выйдет...

А потом в дыму возникли мешки с песком, и дуло орудия, как раз в тот момент замолчавшего, расчет вставлял новую обойму... Уже не вставит — очередь налево, очередь направо, ювелирно, чтобы не зацепить зенитки.

Наводчик скорчился на своем куцем металлическом креслице, с ужасом уставившись на меня и позабыв про болтающуюся у пояса кобуру. Молодой парнишка, лет двадцать, не больше, белобрысый, с нездорово-бледной кожей альбиноса.

Я ударил ножом. Извини, парень. Не хватает людей для охраны пленных, и ты со своей трещоткой немало тому поспособствовал.

Судя по звукам за спиной, до второго орудия тоже добрались «манулы» и времени зря не теряли. Я обернулся. Все в порядке... Если не считать того, что из четырнадцати бойцов до позиции добежали лишь девять. Остальные вытянули несчастливый билет в нашей лотерее.

Теперь нельзя терять ни секунды. Я скомандовал десантникам, чтобы развалили окончательно здешнюю фортецию, обеспечив полный сектор обстрела. Отдал Багирову приказ на атаку и торопливо уселся в кресло наводчика, не обращая внимание на залившую его кровь.

Клубы дыма рассеивались, но пока сепы не разобрались, что власть на позиции зениток сменилась. Однако я быстро рассеял их заблуждение. Целей хватало: и минометчики, и пусковая установка неподалеку, и огневые точки у КПП, и пулеметчики на вышках...

Зенитка грохотала, выплевывая стреляные гильзы. Минуту спустя к ней присоединилась вторая, боец разобрался, как с ней управляться.

...Вскоре ответный огонь стих, добавив нам пару раненых. Парни из взвода Багирова заняли ангар, у них тоже не обошлось без потерь. Рота «Гамма-7» не превосходила теперь по численности взвод — на ногах оставалось тридцать семь человек, включая меня.

Но наконец-то появился результат... Генерал-полковник не ошибся, загнав нас в эту дыру.

В ангаре стояли два вертолета. Очень интересные машины — летали они не на обычной горючке, и не на батареях Ллейтона. На плазменных преобразователях. Совсем недавно эти новые источники энергии были большим-большим секретом, за обладание которым развернулась нешуточная драка. Да и сейчас их производят в единственном месте, равно как и технику, способную летать, ездить или плавать на новой энергии.

Монополистом является «Науком», и делиться своей монополией отнюдь не собирается. Все официальные поставки новой техники государствам и Анклавам можно пересчитать по пальцам, и счастливые владельцы берегут машины как зеницу ока. А наша служба за ними аккуратно приглядывает, нельзя оставлять без присмотра технику с практически неограниченным радиусом действия... Короче говоря, у сепаратистов из затерянной у черта на куличках самозваной республики вертолеты на плазменных преобразователях оказаться не могли. Не могли и точка.

Однако вот они, в ангаре, новенькие и красивенькие. Один слегка поврежден, но второй хоть сейчас готов к полету. Если учесть, что тут же хранятся запасные плазменные преобразователи в количестве восьми штук, то упомянутый полет может запросто обогнуть земной шарик без посадок и дозаправок.

Преобразователи все тоже новенькие, упакованы по два в защитные контейнеры. Но какая-либо заводская маркировка отсутствует и на таре, и на содержимом. Любопытно, правда?

Подозреваю, что у наших генералов и дипломатов появится к «Науком» масса вопросов...

Московские безы патрулировали на таких машинах зону отчуждения магистрали, тянущейся к Кольскому полуострову. Иногда попадали в засады, устраиваемые, как правило, «неизвестными лицами», — хорошо вооруженными и не имеющими никаких документов или устройств, удостоверяющих личность. Случалось, что в этих стычках СБА теряла вертолеты и другие боевые машины. Официально считалось, что чужие воспользоваться ими не смогут — сработают многократно продублированные системы самоуничтожения. Но мало ли что считается... Меня, например, два раза вполне официально числили убитым на операциях, во второй раз родные уже готовились кремировать пустой гроб, получив уведомление с соболезнованиями.

Однако я попытался представить здешних дедушек, с берданками и в меховых тапочках, захватывающих вертолет, — и не смог. Куда уж им против безов, против настоящих боевых машин в людском обличье, идеально приспособленных генными трансформациями к одной задаче: убивать, убивать и еще раз убивать... Если отбросить в сторону рассуждения о чести мундира, то надо признать откровенно: охранял бы здешние консервы взвод безов, «Гамма-7» тут бы и полегла. В полном составе.

К тому же слабо верится, что вертолет отправился на боевое патрулирование, нагруженный чуть ли не десятком преобразователей. Зачем? И одного хватит, чтобы несколько раз слетать из Москвы до Станции и обратно.

Ладно, пусть генерал Кравцов выясняет, откуда у сепов такие игрушки и в какие игры они собрались тут играть...

А наше дело маленькое — не допустить, чтобы враг отбил трофеи. Все к тому идет: пока я разбирался с вертолетами, на связь вышел Каньон и сообщил: летчики изрядно потрепали колонну сепов, но оставшиеся упорно прорываются в нашу сторону. И остановить их в данный момент нечем. Задача проста — продержаться не менее часа, до возвращения пополнивших боезапас эскадрилий.

Я попросил скинуть мне на «балалайку» общий вид района боевых действий, хотелось взглянуть, кого и чего ждать. Каньон скинул. М-да... Грузовики с пехотой — полбеды. Пара реактивных установок на гусеничном ходу, три БМП и что-то самопально-нештатное: сваренная из металлических листов башня с торчащим толстым стволом была установлена на шасси гражданского вездехода. Многовато против тридцати семи человек с легким стрелковым и двумя трофейными зенитками. Правда, плюс к тому нам досталась еще пусковая установка, но с одним-единственным УРСом. Небогато, но продержаться можно попробовать.

Однако кроме того в нашу сторону двигались два танка Т-204, вооруженные боевым комплексом «Катана». В просторечии эти машины именовались «самураями», разрабатывались для боев в городских условиях и могли выполнять самые разные задачи: как консервным ножом вскрывать стены зданий, открывая путь штурмовым группам, выжигать защитников объемно-вакуумными боеприпасами, вести высокоточный огонь по окнам и амбразурам... Ходовыми качествами «самурай» не блещет, зато бронирован так, что ему не страшны гранатометы, базуки, носимые ПТУРСы и прочие противотанковые средства, придаваемые пехоте или десанту.

И я был вынужден согласиться с сержантом Багировым: хреноватая жизнь начнется у нас через пятнадцать минут. Хреновей некуда.

Можно было попробовать обезопасить трофеи, загрузив преобразователи в «Пчелу» и отправив ее в полет. Но никого, знакомого с пилотированием вертушек, в живых не осталось. Эх, Гасан, Гасан, как мне тебя не хватает...

10. Дети льда и дети асфальта — 2

Смутное нечто белело во мраке, но Талькуэ-иа-сейглу хорошо знал, что это, и обрадовался: не заплутал, не сбился с пути. Такое порой случалось, однажды его тело целую неделю пролежало в занесенном снегом хижине, пока душа отыскала путь обратно. Возвращаться в селение в тот раз пришлось пешком — оголодавшие собаки перегрызли привязь и разбежались...

Впереди лежал костяк. Череп — громадный, в половину человеческого роста, — нацелился приоткрытой пастью прямо на Талькуэ. Клыки не уступали в размерах клыкам матерого моржа, но были значительно толще. В пустые глазницы альмеут мог бы просунуть голову, если бы здесь и сейчас у него имелась голова... Остальные части скелета пропорциями вполне соответствовали черепу.

«Я приветствую тебя, Большой Брат», — почтительно обратился Талькуэ к черепу.

Конечно, ни звука не раздалось, и не могло здесь раздаться, но Умеющий-ходить-по-Льдам знал: его услышали.

«Я пришел поклониться тебе, Большой Брат, и попросить помощи».

Ответ пришел после долгой, очень долгой паузы и Талькуэ едва разобрал его:

«Я не хочу говорить с тобой, человек. Я сплю, не тревожь мой сон...»

Обычное дело... Большие Братья и Большие Сестры спят, сон всё крепче и добудиться их всё труднее... И альмеуты живут сами по себе, без помощи и совета... Но грех винить за это духов-покровителей — дети Льдов первыми отреклись и позабыли родство, уступив искушениям Стального Демона.

Но есть вещи незыблемые, как Льды в Среднем мире. Вещи, которые не забываются даже в самом глубоком сне.

«Мы порождены с тобой одной плотью и кровью, Брат-Медведь. Когда злой отчим выбросил деву-прародительницу Нильмуэ из байдары и она успела схватиться за борт, он отсек ее пальцы ножом, и из мизинца произошли люди, а из указательного пальца — ты, Большой Брат, и все твои сородичи. Вспомни, Брат-Медведь, наше кровное родство».

На этот раз ответа пришлось ждать значительно меньше. И ощутил его Талькуэ гораздо отчетливее.

«Я все помню, Маленький Брат. Я буду говорить с тобой. Что ты хочешь от меня, Маленький Брат?»

«Я пришел просить твоей помощи, Брат-Медведь. И принес тебе дар: три йетангу».

«Йетангу зверей?»

«Нет, Большой Брат, йетангу хойту, что летали надо льдом в железной птице».

«Хо-хо, давненько я не пробовал хойту... Я принимаю твой дар, Маленький Брат».

Если бы Талькуэ — бесплотный, бестелесый — мог управлять своим оставшимся в ином мире телом, оно, тело, наверняка сделало бы сейчас резкий выдох. В Междумирье произошло иное — три небольших, слабо мерцающих шара поплыли от Талькуэ к черепу Брата-Медведя и исчезли в пасти, просочившись между клыками.

Пустые глазницы полыхнули яркими вспышками, кости скелета пришли в движение. Талькуэ примерно представлял, что предстоит увидеть, и не был слишком удивлен увиденным. Но в первый раз, когда он разбудил Брата-Кита (будить пришлось гораздо дольше), — зрелище исполинского костяка, стремительно обрастающего плотью и шкурой, потрясло альмеута.

Уже не костяк — громадный медведь поднялся на задние лапы и громогласно зарычал. Эхо вторило слабеющими раскатами. Здесь не могли раздаваться никакие звуки и, соответственно, не могло откликнуться эхо. Однако же раздались и откликнулось... Брат-Медведь повелевал этой областью Междумирья и очень многое было по силам ему.

Зверь одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние.

«До чего же хорошо проснуться, Маленький Брат... Что хочешь ты за свой дар? Я могу пригнать стада тюленей и белух к твоему стойбищу, могу повелеть рыбам приплыть в твои сети... Лишь над китами и моржами нет власти моей и силы моей, и ты это знаешь, Маленький Брат, раз сумел прийти сюда и разбудить меня».

«Ты слишком долго спал, Брат-Медведь. Средний мир стал иным... Совсем иным... Белухи не резвятся на чистой воде, и рыба горька на вкус, и альмеуты ищут теперь не тюленьи стада, а черные язвы, разъедающие снизу Льды...»

«Я не понимаю тебя, Маленький Брат... Наверное, я и вправду слишком долго спал... Но ты просил помощи. Я готов помочь».

«Подними меня в Верхний мир, Брат-Медведь, а потом верни обратно. Я хочу посмотреть на Льды сверху».

«Да будет так, Маленький Брат...»

Талькуэ, не сделав ни единого движения, очутился на холке зверя. А потом была стремительная скачка сквозь темноту, сквозь черное ничто. Трудно ощущать скорость, когда вокруг нет ничего и встречный ветер не бьет в лицо, но Талькуэ ощущал. Неизвестно, сколько прошло времени до тех пор, когда впереди показалось Древо, но Умеющий-ходить-по-Льдам знал, что Большой Брат унес его очень далеко. Ствол Древа выглядел скорее как выгнутая скальная стена, преградившая им путь. Нанук, Хозяин белых медведей, не сбавил аллюра, понесся вертикально вверх с той же стремительностью, цепляясь за кору громадными когтями. Талькуэ очень хотел бы вцепиться в густую шерсть, но ухватиться было нечем и оставалось лишь наблюдать, как впереди — то есть наверху — становится все более ярким розоватое свечение Верхнего мира...

— Дениза, девочка моя, я не ослышался и правильно тебя понял? Ты только что сообщила мне, что собственноручно застрелила семь человек из числа персонала, охранять которых является твоей главной задачей?

— Именно так, господин президент. Вернее, пятерых рабочих плюс двоих охранников, — один видел все из пультовой, другой случайно заглянул в пультовую и тем самым превратился в опасного свидетеля.

— Та-а-а-к... Надеюсь, ты отдаешь себе отчет, что существует целый ряд мер, заранее подготовленных специально на тот случай, если комендант Острова станет... э-э-э... мягко говоря, не совсем адекватен?

— Да, я отдаю себе отчет. Одну из этих мер можете сразу вычеркнуть из списка. Распылитель синильной кислоты с дистанционным управлением, скрытно установленный в моем кабинете, я демонтировала.

— Он был установлен в расчете на то, что ты его обнаружишь и на том успокоишься.

— Я так и подумала.

— Замечательно... А теперь попробуй коротко, но по возможности исчерпывающе обосновать, почему я не должен безотлагательно пустить в ход остальные меры из пресловутого списка.

— Я была вынуждена действовать максимально быстро и жестко. Иначе через день информация о находке стала известна бы всем на Острове. Через два — просочилась бы к альмеутам. Через неделю прибывает танкер, а на нем смена для четверти нашего персонала... После пересменки предотвратить утечку не представлялось бы возможным. Никакими способами, даже самыми жесткими. Я поступила в соответствии параграфом сто семь инструкции о моих должностных полномочиях.

— Помню, помню этот пункт... Но в нем идет речь о практически невозможной ситуации. О пресечении утечки информации с категорией секретности «четыре нуля». Такого не случалось ни разу за все годы существования корпорации.

— В самом деле? А как же...

— Я сказал — не случалось!! Кем присвоена эта категория секретности вашей находке?

— Мною. И я готова нести любую ответственность в случае ошибки.

— Ну не могли, не могли вы раскопать ничего столь важного на авиабазе, заброшенной полтора века назад!

— По-моему, никакого отношения к аэродрому эта система туннелей не имеет.

— Да-да, их прокопали во льду галактические пришельцы, когда готовились завоевать Землю. А потом передумали и улетели, оставив нам в наследство кучу разного инопланетного добра...

— Господин президент, мне отчего-то кажется, что вы затягиваете наш разговор по единственной причине: вы не хотите узнать, что я нашла.

— Ты всегда была умна, девочка... Не хочу. Веришь ли, мне проще думать, что ты спятила там, во льдах, и начала убивать направо и налево... Потому что сдается мне, что ты откопала очень-очень большую проблему для всех нас... А у меня сейчас и без того проблем выше крыши и еще одна совсем не ко времени.

— Есть выход: обрушить проход взрывом. И списать на тот же взрыв семерых погибших. Стереть запись нашего разговора и позабыть о нем навсегда. Или хотя бы до той поры, когда разрешатся остальные проблемы.

— Издеваешься? Могла бы и простить старику минутную слабость... Ладно. Рассказывай о находке с подробностями.

— Мне проще показать... Сейчас включу запись того, что я видела своими глазами.

...

— Да, впечатляет... Сколько их там?

— Несколько сотен криокамер. И криостаты, я сосчитала до трехсот, потом сбилась... На вскидку криостатов около тысячи.

— На вид техника старая...

— Судя по шильдикам, семисятые-восьмидесятые годы двадцатого века. Произведена в США.

— Несколько сотен замороженных трупов... Бедолаги... Хотя как сказать... Они замораживались, рассчитывая проснуться в прекрасном новом мире... А если бы проснулись сегодня и окунулись с головой во все нынешнее дерьмо...

— Господин президент, вы снова преднамеренно не задаете мне главный вопрос?

— Опять подловила... Задаю: что в пробирках? В тех, что ты достала из дьюара? Если то, о чем я подумал...

— Да. Семенные материалы: сперма, яйцеклетки. На вид вполне пригодны для размораживания и использования.

— Надеюсь, они человеческие? Вдруг здесь хранил свои запасы какой-нибудь Фонд содействия животноводству?.. Да не вздыхай так, сам понимаю, что ерунда... Я еще не свыкся с мыслью о твоей находке... Ты можешь представить, сколько стоит генетический материал, собранный до Чернобыля, до Фукусимы, до Тримайл-Айленда, до нефтяных войн? До Катаклизма, в конце концов...

— Нет. Представить сумму я не могу, даже приблизительно. Но качественную оценку дать постараюсь. По-моему, этот клад стоит больше, чем семь человеческих жизней.

— Забудь о них... Хотя нет, нет... Ты тут недавно высказала дельную мысль... Касательно взрыва, завалившего проход, и семерых его жертв...

— Будет исполнено.

— Сделай все аккуратно, чтобы ничего не повредить. И чтобы чуть позже вскрыть генохранилище можно было спокойно, без лишнего шума.

— Слушаюсь.

— А потом исполнителей... того... отправь куда-нибудь на вертолете. Не на самом исправном и надежном, хорошо?

— Нет, господин президент.

— Что?!

— Нет. Возможны всякие неожиданности, и я не могу остаться без людей, готовых на все по моему приказу. Абсолютно на всё.

— Ладно, пусть так... Сколько их?

— Пятеро.

— Значит, ты отвечаешь своей головой за шесть языков... Это твой выбор. Приступай немедленно.

— Слушаюсь, господин президент.

— И вот что еще, Дениза... Я не выношу, когда мне говорят слово «нет», особенно подчиненные. Ты сегодня произнесла его дважды. Постарайся в будущем как-то иначе строить фразы, потому что третий раз станет последним.

— Последним на этой службе?

— Последним в жизни, Дениза, последним в жизни...

Часть 2 Главы 12, 13

12. Город его мечты

Узнав о захвате плазменных преобразователей и двух вертолетов, способных летать на новой энергии, генерал Кравцов понял, что в игре с Москвой ему выпала козырная карта.

К городу, бывшему некогда столицей России, а затем превратившемуся в независимый Анклав, генерал относился в общем-то почти так же, как и остальные россияне.

А большинство граждан России испытывали к Москве двойственное чувство: люто ненавидели и мечтали туда попасть. Хоть тушкой, хоть чучелком просочиться в относительно благополучный Анклав, зацепиться там, пустить корни — и свысока поглядывать на оставшихся снаружи, за надежно охраняемым периметром россиян, растяп и неудачников.

Генерал тоже ненавидел Москву.

Причины его ненависти лежали гораздо глубже, чем банальная зависть — уж ему-то завидовать условиям жизни в Анклаве никакого резона не было — и имели явно иррациональный оттенок, весьма далекий от логики... Логика подсказывала, что в сложившейся геополитической обстановке дружить с Москвой гораздо выгоднее.

И он никак не позволял своей ненависти влиять на принимаемые решения. Но... Нехорошее все же место Москва. Аура у нее мерзкая.

Может, неправильную точку на карте выбрал основавший Москву князь Юрий Долгорукий? Не из военных ведь соображений исходил, закладывая деревянный городок, и не из политических. Похотлив был князюшка безмерно, положил глаз на жену боярина Кучки, писаную красавицу, — да и затеял строительство рядом с боярской вотчиной. Что доброе могло вырасти из такой затеи? Москва и выросла, одно название чего стоит — не то рыгает кто-то, не то лягушка квакает...

А может место ни при чем, и ауру свою Москва наработала, — позже, когда волею ордынских ханов стала главной надсмотрщицей над русскими землями. Со всей Руси свозили сюда дань для ордынцев — деньги, слезами и пОтом политые, а порой и кровью: когда не оставалась сил гнуть шею и отдавать последнее, когда восставали русичи — дружинники московских князей плечом к плечу с татарскими воинами заливали кровью и превращали в пепел русские города.

Как началось, так и продолжилось... Давным-давно сгинула Орда, а город-спрут, раскинувший во все стороны ненасытные щупальца, все так же высасывал соки из огромной страны. Не только деньги, людей тоже, — словно дьявольским искушением манила Москва денежными реками, речками и ручейками, и со всей России сползались жаждущие протолкаться на бережок и зачерпнуть. Сверкали огни небоскребов, и олигархи делали вид, что всё-всё они заработали честным непосильным трудом, и кривлялась для них как могла и умела прикормленная арт-тусовка, и прозвучала уже историческая фраза: «Если у тебя нет миллиона долларов, ты дерьмо и в Москве тебе делать нечего».

А потом, как обухом по темени, — Анклав. Живите сами без нас, как хотите. Сами тяните всю социалку, сами кормите всех пенсионеров, уехавших из Москвы из-за дороговизны столичной жизни. Сами охраняйте границы. Сами чините дороги. Всё сами... А нам тут и без того хорошо. Сытно, уютно и денежно.

Генерал ненавидел Москву, как и большинство россиян.

И, опять-таки ничем не отличаясь от большинства, очень хотел туда попасть. Но, желательно, во главе нескольких бронетанковых дивизий, при поддержке ракет и артиллерии, после мощного удара с воздуха с применением тактических ядерных зарядов. Выжечь проклятый гнойник на теле России. Вогнать осиновый кол в вампира, много лет сосавшего из нее кровь. А еще очень хотелось лично, не на экране, посмотреть, как будут вешать на фонаре Кауфмана. Правда, нынешнее освещение московских улиц для подобных экзекуций не пригодно. Ничего, недолго привезти из Питера фонарный столб, вкопать-забетонировать... Генерал мечтал увидеть Мертвого именно таким — висящим на фонарном столбе. И полностью соответствующим своему прозвищу.

Мечты оставались мечтами. Слишком неравны силы... Ликвидация самозваной Печорской республики — потолок нынешних возможностей России и ОКР. Даже Сибирь сейчас не по зубам... Через год, надежно контролирую здешнюю нефть и подкопив силы, можно приняться и за сибирских сепаратистов.

Но Анклав Москва пока не значится не то что в ближайших планах — даже в среднесрочных. Пока что приходится улыбаться на официальных встречах с руководителями Москвы. Но когда-нибудь... Говорят же поднебесники, что путь в десять тысяч ли начинается с маленького первого шага, а уж они знают толк в долгоиграющих проектах, недаром возводили свою Великую стену почти два тысячелетия.

Захват плазменных преобразователей и вертолетов, на них летающих, — один из таких первых шагов. Маленький, но важный. Как он использует этот козырь, генерал пока не знал. Если поставки сепаратистам самодеятельность какого-то верхолаза из Совета директоров «МосТех», можно аккуратно посадить его на крючок, агенту такого уровня цены не будет... Если же Кауфман в курсе всего, можно поторговаться с Москвой, пригрозив громким международным скандалом: сепаратисты всех мастей после Дня Станции расплодились повсюду в мире, как поганки после дождя, — религиозные, национальные, либо попросту не желающие делиться каким-то важным ресурсом, как в Коми. И тайные поставки непризнанной республике новейшей техники встревожат очень многих политических и военных лидеров. А противостоять всему остальному миру даже у Москвы нет возможностей.

Короче говоря, пусть козырная карта остается в колоде, а как именно ей сыграть, время покажет.

13. Как становятся дезертирами

Солнце стояло высоко, в зените. Полдень или около того, решил Алька, взглянув на небо. Никаких иных приборов, измеряющих время, у него не осталось. Значит, прошло никак не более часа с тех пор, как он очнулся после контузии.

Приходить в себя после потери сознания второй раз за неполный час — это, знаете ли, перебор. Неприятная тенденция. Этак в третий раз и не очухаться можно...

Он поднялся на ноги без особой опаски. Стояла тишина и означать это могло лишь одно: бой закончился, помощь все же подошла, хоть и запоздала, помогать уже некому... Почти некому... В ангаре остался в живых только Алька. Может быть, кто-то уцелел под развалинами консервной фабрики, хотя гвоздили по ней сепы остервенело, из всего, что имели. А по ангару очень аккуратно и осторожно отработал «самурай». Но этого хватило и Вагизу, и Филину, и третьему «манулу» — тому, что прихрамывал, и чье имя Алька так и не вспомнил.

«Самурай» стоял рядом, в полусотне метров. Дымил, из верхнего люка свесился труп танкиста. Еще один мертвый сеп лежал рядом с танком, нелепо раскинув руки и ноги, напоминая странный и уродливый иероглиф.

Теперь можно было обозревать окрестности, не выходя из ангара, — одна стена срезана наискось, словно ножом. Круглый потолок, лишившийся опоры, в паре мест обрушился, обломки его валяются вокруг — и один из них, падая, зацепил Альку. А от стены не осталось ничего — не пробита, не разрушена, просто перестала быть, превратилась в невесомую серую пыль.

Страшная штука все же «резач», в такую же серую пыль могли превратиться и находившиеся внутри «манулы», да наводчик очень уж боялся зацепить вертолеты. Лишь потом, потеряв с десяток людей от огня засевших внутри десантников, сепы ударили из индукционной пушки, установленной на танке, уже не разбирая, кто и что подвернется под удар...

Второй Т-204 замер в отдалении, возле обугленной бетонной коробки КПП. Внешних повреждений вроде бы он не имел, но, приглядевшись, Алька заметил, что одна гусеница перебита и размотана. Еще дальше пылала какая-то машина, пылала эффектно — ярким пламенем, посылая в небо густую струю черного дыма. Издали не разглядеть, что именно горело, но наверное гражданский вездеход или грузовик, для создания военной техники применяют минимум горючих материалов.

Это все хорошо, это правильно и здорово, подумал Алька, однако где же наши? Ни вертолетов, ни наземных машин не видно и не слышно. Неужели прилетели, раздолбали сепов и снова улетели? А как же трофеи? А как же уцелевшие? Ну, по крайней мере один уцелевший, — он, Алька.

Странно — вроде бы идеально все сложилось, чтобы выполнить давно задуманное, но выполнять совсем не тянет...

Задумал Алька не много и не мало — покинуть ряды ОКР задолго до истечения срока контракта. Проще говоря, дезертировать. Он и заявление-то в военкомате подавал именно с этой мыслью: научиться как следует воинскому ремеслу и уйти.

Мир стал жесток и жить в нем стало опасно. Если у тебя нет оружия — ты вечный раб вооруженных, живущий и дышащий только благодаря их милости... А если есть оружие, но не умеешь им владеть, не умеешь убивать других и не дать убить себя, — ты потенциальный труп. Рабов с оружием новые хозяева жизни терпеть не намерены...

Алька убедился в этом вполне наглядно, во время своего дурацкого похода к замку барона Гильмановского. Одиссея закончилась вблизи первого же блок-поста — напоролся на затаившийся в лесу секрет, отобрали дедовское ружьишко, надавали по шее... Крупно повезло, что блок-пост оказался федеральный, а не волостной, не то живо бы вздернули на ближайшем дереве. Федералы же — опять повезло — проводили массовую облаву на уклонистов от военной службы. И Алька угодил в ряды и под знамена. Ну а дальше уже не везение — хорошее здоровье, редкое по нынешним временам, помогло выдержать конкурс в десантники.

Поразмыслив, Алька решил, что все обернулось к лучшему. Настену уже не спасти, Настену лучше бы позабыть, хоть и не получается пока... А вот с бароном Гильмановским и с «благородием» он посчитается. Так, чтобы никому другому они жизнь уже поломать не смогли. А потом — Север, Станция, новый мир.

Подавлять мятежи и бунты, вспыхивающие чуть ли не ежедневно, Алька не собирался. Агонию не вылечить ни таблетками, ни ампутациями, а вот подвернуться под пулю можно запросто. Или того хуже — отправят в родные места, в Таганрог. Подавлять и усмирять.

Короче говоря, Алька твердо решил: получит нужные боевые навыки — и распрощается с триколором. Прихватив оружие, разумеется.

Но, как говорится, хочешь посмешить Бога, — расскажи ему о своих планах. Ночная тревога, построение, все по вертушкам — и уже бой, совсем Альке не нужный. И первый убитый своими руками...

И вот теперь редкая возможность покинуть ряды ОКР без шума, без повисшей на хвосте погони. Пропал без вести в бою, случается. Возможность есть, но желание ею воспользоваться куда-то подевалось.

Отчасти виной тому вид тел, подвешенных на крюки в разделочной. Но не только... Все-таки сроднился за несколько месяцев с «манулами», своими стали. Хорошо все-таки ощущать себя не одиночкой, а частицей большой и сокрушительной силы. Не то чтобы у Альки исчезло желание отомстить барону и «благородию», а затем отправиться к Станции. Но ослабело, что скрывать.

Надо было решаться и что-то делать: искать своих или избавляться от формы и начинать новую страницу жизни... А он никак не мог решиться.

Долго ломать голову над тем, что нужно и можно сделать, Альке не пришлось. Сзади послышался шум, он быстро обернулся — три человека, с оружием. Одинаковая мимикрирующая «саранча», одинаковые черные шлемы с затонированными щитками, одинаковые «скорпионы» с глушителями.

Свои... Вроде бы. Впрочем, окажись пришельцы сепами, где-то и как-то раздобывшими самую современную экипировку, ничего им сделать Алька бы не смог... И попытаться что-то сделать не смог бы. Ни автомата, ни броника, ни шлема... Даже десантный нож — когда он стремительно начал превращаться в кусок плавящегося металла — пришлось выдернуть из ножен и выбросить.

Свои (скорее всего свои) внимания на Альку не обратили. Вообще. Устремились прямиком к непонятным цилиндрическим штуковинам, о которых так радели Мангуст и сержант. Теперь, наверное, правильнее сказать: покойные Мангуст и сержант...

Альку невнимание людей со «скорпионами» немного обидело, но долго обижаться не пришлось.

— Живой, солдат?! — послышался удивленный голос.

Алька обернулся. Четвертый человек оказался в ангаре как-то на удивление незаметно. Только что не было — и появился.

Одет и экипирован он был иначе — шлема нет, комбез и ботинки вроде как военные, но кожаная разгрузка явно цивильного вида, карманы и кармашки топырятся, чем-то набитые... Однако «скорпион» такой же, как и у остальной троицы.

У Альки мелькнуло нехорошее подозрение — похожим полувоенным образом одевались многие солдаты здешней как бы армии, униформы на всех не хватало. Однако один из бойцов в «саранче» подошел к непонятному человеку, вытянулся по стойке смирно, явно ожидая приказаний. Тот ничего не сказал, помолчал, глядя на зеркальный щиток шлема (общаются по «балалайке», сообразил Алька). Затем боец развернулся и быстро, переходя на бег, направился прочь из ангара. Побежал он не к фабрике, а в сторону лесотундры.

Пока длилось недолгое немое общение, Алька разглядел эмблему на рукаве «саранчи» и все понял. «Выдры», спецназ, самая-самая элита ОКР. «Манулам» до них, если честно, — как стройбату до самих «манулов». В десантников боевые умения вколачивают исключительно долгими и изнурительными тренировками, а «выдр», конечно, тоже тренируют так, что мама не горюй, но плюс к тому применяют самые совершенные боевые программы, закачанные в «балалайки», и генные изменения организмов.

Одна из разведгрупп, заброшенных сюда за несколько суток до начала операции, — вот с кем довелось столкнуться Альке. А командир их приоделся так, чтобы при нужде легко мог выдать себя за местного.

Ну что ж, придется остаться в рядах и под знаменами. До следующей операции хватит времени как следует продумать план ухода.

— Я уж думал, вы все тут... как сардельки в микроволновке... — удивленно покачал головой командир. — Везучий ты, парень...

Алька поначалу не понял: что за «микроволновка»? Потом сообразил: были когда-то давным-давно, до появления грэйлеров, кухонные печи с таким названием, — неудобные, пожирающие кучу энергии и небезопасные для здоровья. Незнакомец их видеть не мог, даже в детстве, — на вид ему лет тридцать пять, уж никак не больше сорока.

— Меня самым краешком зацепило... — объяснил Алька. — Успел все железное сбросить. А ребята не успели.

Командир «выдр» вздохнул сочувственно. Затем посмотрел на «Пчелу», констатировал:

— Электронике каюк, отлеталась пташка...

Алька опять не понял, на сей раз слово «каюк», но примерно догадался, что оно означает.

— Значит так, солдат. Минут через сорок здесь будут местные. Много. Надо уходить и уносить преобразователи.

— Откуда? Вроде всех уже покрошили...

— Они подняли лагеря. Выкатили спирт, раздали оружие кое-какое, всем обещали свободу и гражданство. И начался мятеж и смятение в человеках... Что сейчас в Печоре творится, ты не представляешь.

Алька и в самом деле не представлял, да и не хотел. Он насмотрелся на то, что творилось в родном Таганроге (правильнее сказать: на руинах родного Таганрога) в первый год после Толчка, на всю жизнь впечатлений хватит.

— У меня приказ, — сказал Алька. — Оставаться здесь, охранять эти... как их...

— Преобразователи?

— Вот-вот. И вертолеты.

— Анфан пердю... — вовсе уж непонятно выругался незнакомец.

Алька ждал, что сейчас он представится, назовет имя и звание, отменит приказ... Но тот не спешил представляться. Или не имел права, кто их знает, «выдр» этих засекреченных, они ж наверняка на все операции без единого документа отправляются, если провал — неопознанные трупы, к ОКР и России отношения не имеющие.

Он пошарил взглядом вокруг, пытаясь отыскать свой сброшенный броник — футляр мог (Алька очень надеялся, что мог) уберечь «балалайку» от излучения. Ничего не обнаружил... Завалило обломками? В любом случае с начальством не связаться, всё придется решать самому.

— И чем охранять будешь? Камешками кидаться? — спросил «выдра». Серьезно так спросил, задумчиво, словно и вправду размышлял, скольких пьяных лагерников закидает камнями Алька, пока его самого не изрешетят или не пырнут финкой.

— Значит так, солдат... Если хочешь, оставайся. Приказ — дело святое. Но преобразователи бросать тут нельзя. Я мобилизовал команду из здешних, кто под руку подвернулся. Помогут оттащить подальше в парму. Присоединяйся и ты, лишние руки не помешают. Заодно и охранять их будешь, как приказано.

Он не строевой офицер, подумал Алька. Говорит не по уставу, «солдатом» называет — а армейское начальство всегда или «бойцом» кличет, или по фамилии... Нелегал, наверное. Шпион, давно сюда заброшенный. Звездочки-то на погонах небось имеет, и не маленькие, раз уж «выдры» ему подчиняются, — хоть и хранятся те погоны далеко отсюда. А вот строевых замашек не наработал...

Что делать, непонятно. Раз уж решил остаться в ОКР, приказы надо выполнять. Сказано охранять здесь, так и охраняй здесь, а не в парме, как на местный манер выразился незнакомец. Как и чем — твои проблемы, за нарушение в бою приказа известно что полагается... Но помешать «выдрам» забрать преобразователи никакой возможности нет. Остаться одному и дожидаться сепов, сторожить вертолеты, превратившиеся в металлолом со спекшейся начинкой?..

Тем временем боец в «саранче» вернулся из лесотундры, и не один. Привел еще троих «выдр», похожих на своего сослуживца как братья-близнецы — уже и не понять, кто из них ходил за подмогой. А еще — десяток местных, народ самый разный: кто-то в гражданском, четверо в черных бушлатах здешних лагерников, один парень в униформе мятежников, но погоны и нашивки с мясом содраны — дезертир, не иначе.

Местные шли явно не своей волей — «выдры» окружили их с трех сторон, подгоняли, подталкивали стволами автоматов.

И тут у Альки отпали все сомнения. Он разглядел лицо одного из пленников. Или, вернее сказать, пленницы... Причем дважды пленницы — один из черных лагерных бушлатов скрывал знакомую стройную фигуру, но Алька смотрел во все глаза не на бушлат, а на лицо, которое не раз снилось и которое не чаял увидеть наяву.

Как он сдержался, не бросился с радостным воплем к Настене, — непонятно. Но как-то сдержался... Твердо заявил командиру «выдр»:

— Я с вами. Оружие дадите?

— Оружия лишнего нет. В бою добудешь.

Легко сказать... А в бой с чем вступать? С пригоршней камешков?

— Может сбегаю, поищу? — Алька кивнул на трупы сепаратистов, валявшиеся в отдалении. У мертвых танкистов вроде ничего не видно, но у остальных может отыскаться кое-что посущественнее древних берданок.

— Нет времени, солдат. Главное оружие сейчас — ноги. Быстро уберемся отсюда — считай, победили.

Алька хотел возразить, посмотрел на Настену, — и промолчал. Ну как «выдре» надоест спорить и он передумает брать Альку с собой?

...Преобразователи оказались достаточно тяжелыми, вместе с контейнерами весили треть центнера каждый, не меньше. На небольшое расстояние и один человек снесет, не надорвется, но по пересеченной местности, с ногами, утопающими по щиколотку во мху... В общем, чтобы сохранить скорость хода, тащили каждый втроем — двое спереди, за ручки, третий сзади, подхватив под донце цилиндра. Трудились грузчиками все, даже «выдры», лишь их командир к грузу не притрагивался. Руководил он, впрочем, грамотно: лишь кто-то начинал уставать, спотыкаться, тут же заменял его свежим человеком. Но при всех заменах двое «выдр» оставались свободными, держали «скорпионы» в руках, внимательно поглядывали вокруг.

Алька, угадав ритм замен, пошел на маленькую хитрость: изобразил усталость раньше, чем действительно выбился из сил, — и при следующей смене оказался в паре с Настеной. Ухватился за ручку контейнера здоровой правой рукой, левая ныла все чувствительнее и на бинте проступило небольшое алое пятнышко. Алька на рану внимания не обращал, он наконец-то встретился взглядом с Настеной. И похолодел. Глаза у девушки оказались пустые, равнодушные. И лицо такое же. Мертвое лицо... Ни следочка радости оттого, что видит Альку, ни малейшего намека на то, что вообще его узнала...

Рядовой роты «Гамма-7» Альберт Нарута сегодня впервые поднялся в воздух на борту вертолета. Впервые участвовал в настоящем бою. Впервые был в бою ранен. Впервые убил человека. Впервые угодил под индукционный удар... Много чего впервые.

Но самое большое потрясение за весь богатый событиями день он испытал именно сейчас.

От взгляда Настены...

Часть 2 Главы 14, 15 Часть 3 Глава 1

14. Кое-что из жизни заживо погребенных

Я опустил зажигалку вниз, к самому полу, внимательно наблюдая за трепещущим в темноте язычком пламени. Он не уменьшился, газ продолжал гореть, как и горел.

Относительно легкая смерть от удушья нам не грозит... Зато вполне вероятна долгая и мучительная, от голода и жажды. Если сигнал на аварийной частоте нашего ретранслятора не пробивается сквозь груду железобетонных обломков, замуровавших нас в цокольном этаже «консерватории»... Основные частоты пресловутая груда глушит надежно, в эфире — для нас — царит девственная тишина. Если нас не слышат, то возможны самые разные варианты. Свои, понятное дело, не бросят... У «манулов» неписаный закон: из боя возвращаются все. Все, кто в него уходил. Живые, раненые, убитые... все. Пусть даже в виде горсточки пепла из сгоревшей вертушки, но возвращаются.

И десантники нас отсюда вытащат. Если, конечно, бой закончился. Но если операция «Парма» застопорилась, если мятежники до сих пор удерживают часть города... Кириши, например, зачищали две недели, а там не пришлось иметь дело даже с таким подобием армии, как здесь. В условиях затяжного боя не до поисков в руинах, и за две недели мы — остатки роты «Гамма-7» — в своей железобетонной могиле вполне успешно превратимся из заживо погребенных в мертвецов.

Вариант с победой сепаратистов я не рассматривал. Все-таки такой концентрации сил и средств не было ни в Киришах, ни при проведении остальных операций последних лет. «Парма» войдет в учебники истории — если наш мир уцелеет и учебники будут хоть кому-то нужны... Интересно, будет ли в соответствующем параграфе тех учебников абзац про роту капитана Дашкевича? Нет, наверное, лишь полстроки о неизбежных потерях...

Рота теперь не дотягивала численностью бойцов даже не до взвода, — до отделения. Даже двух полноценных троек не набиралось. Со мной под развалинами осталось шестеро, но двое к бою уже не пригодны... Да и остальные, честно говоря, драться не смогут, нечем. Гранат не осталось, пластита не осталось, патронов хватит лишь на то, чтобы застрелиться, если нас откопают все-таки сепы.

С очень малой вероятностью мог уцелеть кто-то из пяти бойцов, чьи «балалайки» не замолчали, когда загоревшийся Т-204 шарахнул со всей дури «резачом» по зданию, обрушив несущие стены и замуровав нас под обломками. И все-таки красиво я его поджег! Трофейным УРСом, который даже теоретически не мог сработать по цели, находящейся в сотне метров, в мертвой зоне. Но я поднял ракетку на полуторакилометровую высоту, развернул к земле и всадил сверху в люк силового отделения, в единственную, пожалуй, уязвимую точку — и лобовая, и бортовая броня «самурая» от реактивных снарядов защищают надежно, и даже люк башни снабжен эндодинамической защитой.

Багиров возился с патронташем, набитым сеповскими чудо-патронами. Расковыривал гильзы в рассуждении сварганить из начинки пуль заряд, способный проложить нам путь на волю. Затея, на мой взгляд, бесперспективная. Даже весь штатный запас пластита роты ничем бы не помог — накрывшая нас плита, надломившаяся в форме буквы «Л», держалась на честном слове. А весь пластит мы разменяли на второй «самурай», вместе с жизнями двоих бойцов, подорвавших заряд.

Но я сержанту не препятствовал — все равно больше нечем заняться в нашем склепе, освещаемом единственным «вечным» фонарем, направленным вертикально вверх.

Прошел час. Прополз второй. Таймер отсчитывал секунды третьего неохотно и медленно... Событий произошло ровно два: Баг отчаялся вскрыть пули «ревуна» десантным ножом и накрывшая нас плита, хрустнув, просела сантиметров на тридцать. Мне показалось, что за долю мгновения перед тем развалины едва ощутимо содрогнулись. Если не почудилось, то либо произошел очередной подземный толчок, либо генерал Кравцов решился применить против сепаратистов нечто достаточно мощное. Субъядерный заряд на пару килотонн, например... Либо взорвался приличный заряд обычной взрывчатки, но где-то поблизости, в километре или двух. Но поблизости нет объектов, достойных подрыва, «консерватория» стоит на отшибе, вокруг лесотундра да пустынный берег Печоры чуть в стороне.

Истек третий час. Один из раненых умер... Электронный доктор, таившийся в недрах индивидуальной аптечки, оказался бессилен. Мы тоже. Остальным я скомандовал «отбой», горячка боя давно улеглась и бойцы клевали носом.

Мне не спалось. Думал о проклятых плазменных преобразователях, из-за которых полегла почти вся рота, вместо того чтобы спокойно отступить в лесотундру при подходе колонны...

Добрались до них сепы или нет? Если добрались, то все впустую... И сожженные «самураи», и погибшие бойцы. Знал бы, как все обернется — приказал бы перетащить сюда, на фабрику, преобразователи. Но кто ж знал... Все мы, все оставшиеся бойцы «Гаммы-7», не имели шансов против двух «самураев», и уцелеть не должны были. Вопрос стоял просто: сколько времени мы будем умирать, прикрывая подходы к ангару, успеют или нет за этот срок подлететь эскадрильи огневой поддержки... И вот каприз фортуны — рушащиеся перекрытия нас не раздавили. Хотя шанс остается, еще пара толчков, и уже некому будет объяснять начальству, как мы посмели остаться в живых.

Словно эхо моим невеселым мыслям, послышался скрежет бетонных обломков. Я взглянул вверх. Нет, надломленная плита осталась в прежнем положении, лишь посыпалась сверху невесомая пыль. Скрежет повторился, став громче, и к нему добавился другой звук — пробивающийся снаружи рев натужно работающего двигателя.

...Из железобетонной могилы я вылез последним, после того как оттуда вытащили раненых и бойца, умершего от ран. Хорошо было вновь увидеть небо, и освещенную закатным солнцем лесотундру. А вот нашего куратора Каньона, известного также как подполковник Нехлюдов, век бы не видать... Но он, наоборот, очень жаждал со мной пообщаться. Коршуном налетел, буквально-таки выкрикнув:

— Где преобразователи?!!!

Прежде чем ответить, я кинул взгляд вокруг... На сгоревший «самурай» и на второй, с размотанной гусеницей и вспоротым днищем... На позицию зениток, от которой — и от троих ребят, державшихся там до последнего — осталось лишь круглое выжженное пятно... На развалины «консерватории», ставшие братской могилой для роты «Гамма-7»... На суку Каньона, наблюдавшего из безопасной дали, как нас тут превращают в сырье для тушенки.

А затем сказал подполковнику, где преобразователи. И предложил Нехлюдову отправиться туда же. И еще пару фраз добавил, не предусмотренных ни уставами, ни правилами хорошего тона.

Нехлюдов побагровел и широко раскрыл рот, но его опередил стоявший рядом смутно знакомый полковник — вроде пару раз мы встречались на операциях, и вроде его фамилия Горбанец, а может и нет...

— Капитан Дашкевич! — рявкнул вроде как Горбанец. — Доложите по форме!

Я доложил. По форме... И эта парочка тут же поспешила к стоявшей неподалеку штабной «Иволге», ощетинившейся антеннами, не иначе как пересказывать мой доклад генералу с добавлением собственных комментариев, касающихся проступков, прегрешений и прямых воинских преступлений капитана Дашкевича.

Мне было все равно, что они там наплетут... Я уселся на бетонный обломок, наблюдая, как рыщет вокруг сержант Багиров, пытаясь разведать, что стало с теми «манулами», что оставались снаружи, когда нас завалило. Что все они мертвы, сомнений почти не оставалось. Перекрытие, не раздавившее нас и прикрывшее от падавших обломков, исчерпало лимит чудесных спасений на сегодняшний день. Но пусть Баг делает, что должен, — десант своих не бросает, даже мертвых, и как-то легче десантироваться в пекло, зная, что это правило неукоснительно соблюдается.

Один из трех вертолетов, стоявших неподалеку, взлетел и потянулся над лесотундрой к юго-западу. Низко летел, словно высматривая что-то. Я проводил его равнодушным взглядом.

Подошел сержант. Я заметил, что он опять при запасных магазинах, на поясе три гранаты, — снял с кого-то из убитых ребят или разжился у прилетевших.

— Троих в ангаре поджарили насмерть из «индюшки», — доложил Баг. — Ахмеда сожгли ОВС... там, в караулке. А пятый... Похоже, его увели. И хреновины эти утащили. Следы от ангара в лесок ведут, хорошо так натоптано...

Он кивнул как раз в ту сторону, куда улетел вертолет, затем продемонстрировал мне футляр, слегка оплавленный, и вынутую из него «балалайку», по видимости неповрежденную.

— Кто?

— Рядовой Нарута. Разрешите приступить к поиску?

Понятно, куда улетела вертушка... Прилетевшие за нами не слепые, тоже заметили натоптанные следы. Но вертолет, конечно же, полетел не на выручку рядовому Наруте, — за драгоценными преобразователями, будь они неладны. А рядовому не позавидуешь: ударят с воздуха по обнаруженной группе сепов, не разбирая, кто есть кто, благо защитные контейнеры способны уберечь трофеи от пуль и осколков.

— Разрешите приступить? — настойчиво повторил Баг.

Формально от командования ротой меня пока не отстранили... То ли по недосмотру, то ли оттого, что командовать почти некем... Ладно, семь бед — один ответ.

— Приступай. До темноты вернуться и доложить.

Что докладывать ему придется скорее всего уже не мне, я не стал добавлять.

— Есть вернуться и доложить.

Он козырнул и пошагал в лесотундру размашистым уверенным шагом. После сегодняшнего богатого на физические упражнения дня... Железный мужик... Даже немного завидно.

Сержант ушел, а от штабного вертолета ко мне уже спешил полковник Горбанец.

— Капитан Дашкевич! Сдать оружие! — неприятным голосом скомандовал полковник.

Стоило ожидать...

15. Искусство вовремя унести ноги

Они уходили от консервной фабрики все дальше и дальше. А подозрения Альки становились все сильнее.

Зачем забираться так далеко? Отступить на километр, самое большее на полтора, дождаться своих, — вот самый разумный и правильный образ действий. Они же топали и топали, не по прямой, время от времени меняя направление — командир огибал болотистые места. Надо заметить, с выбором пути он ни разу не ошибся, ни разу не пришлось возвращаться, упершись в непроходимую топь.

Куда он стремился? Всего лишь спасался от толпы озверевших и вооруженных лагерников? А кто сказал, что те лагерники направились к консервной фабрике? Он же, командир, и сказал. И Алька поверил, некогда оказалось обдумывать сказанное... Но если вдуматься, то что там позабыли хмельные от свободы и спирта зеки? Решили затариться тушенкой на закуску?

Ну как не лагерники должны были вскоре там появиться, а федералы? И преобразователи спасают именно от них? Снаряжением и формой «выдр» разжиться не такая уж проблема, вполне могла одна из разведгрупп угодить в ловушку.

«Выдры», кстати, какие-то очень странные... Ни один ни разу не то что не снял шлем — даже не поднял щиток. Лиц их Алька не видел, голосов не слышал... Не бывает так. У нормального человека — Алька знал по себе — поднять щиток за два часа всегда найдется причина. Глотнуть воды из фляги захочется... Покурить... Нос, в конце концов, зачешется.

У этих ничего не чесалось. И жажды они не испытывали. Вообще. И усталости — те трое парней в «саранче», что несли один из контейнеров, так ни разу и не сменились.

Но странности «выдр» — второй вопрос. А первый и самый главный: на кого работает Алька, таща на себе преобразователи? На своих? На сепаратистов?

Даже не в том дело, что за пособничество врагу полагается трибунал. До трибунала еще дожить надо... Допустим, дотащат они преобразователи до какого-нибудь тайника, спрячут надежно. И что потом сделают с носильщиками «выдры» — если они на самом деле вовсе не «выдры», а прикидываются? Отведут в сторонку и прикончат. Всех. Тайник на то и тайник, чтобы лишние люди о нем не знали. А он, Алька, при таком раскладе лишним получится. И Настена...

У остальных членов собранной с бору по сосенке команды грузчиков тоже наблюдалось брожение в умах. Алька краем глаза видел, как двое в лагерных бушлатах о чем-то шепотом переговаривались, оказавшись в паре. Позже один из них заговорил с парнем в униформе, смахивающим на дезертира, другой так же негромко, украдкой, начал в чем-то убеждать одного из местных в полуцивильном...

Похоже, назревал бунт.

Алька к заговору — если то был заговор — присоединяться не спешил. Вдруг он ошибается? Вдруг «выдры» именно те, за кого себя выдают? Тогда у заговорщиков шансов нет, ни единого, их любая из этих боевых машин в одиночку и без оружия одолеет. Голыми руками в клочки порвет и по ветру развеет. А если вдруг случится чудо и парней со «скорпионами» удастся перебить — куда при таком раскладе угодит Алька? На крюк в какой-нибудь разделочной?

Поразмыслив, он решил напрямую спросить как бы командира как бы «выдр» о цели их путешествия. Не пристрелит же тот его за вопрос? Не для того он носильщиков собирал, чтобы их перестрелять и самому груз волочить... Коли уж прикидывается своим, так соврет что-нибудь. А ложь распознать можно... И Алька спросил, когда в очередной раз сменился и оказался налегке рядом с командиром.

— К реке идем, — ответил командир не задумываясь. — Там у меня катер.

Помолчал и добавил другим тоном:

— И вошедши в лодку, отправились они на ту сторону моря, в Капернаум...

Звучало все складно, «выдры» изначально формировались из военно-морского спецназа и вполне могли... Стоп! Какая река?! Какой нахрен катер?! Алька же сам видел с борта вертушки, что творится на Печоре, там сейчас не на катере, там только на ледоколе плавать... Всё ясно. Ведут их на убой. И пока не дошли, надо что-то придумать.

Наверное, он не уследил за отражавшимися на лице эмоциями. Потому что командир добавил:

— Катер на воздушной подушке. И по воде пройдет, и по льду.

Помолчал еще и сказал удивившие Альку слова:

— Запомни, солдат: я никогда не лгу. Никогда и никому.

Верить подобным пафосным заявлениям глупо, и Алька, разумеется, не поверил. Но вскоре, буквально через полчаса, выяснилось, что по крайней мере о наличии катера командир «выдр» не соврал. Катер действительно стоял на песчаной отмели, в густой тени берегового откоса, в полусотне метров от покрытой льдинами воды.

Да только на самом суденышке и вокруг него хозяйничали сепаратисты.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. БЕГЛЕЦЫ И ПОДСУДИМЫЕ

1. Игра по всем правилам

Представитель «Науком» добирался в Сосногорск на «Сапсане». Генерал Кравцов понимал мотивы такого выбора — в лесотундре еще встречались большие и малые банды сепаратистов, не сложившие оружия даже после указа об амнистии, и вполне могли ударить по вертолету или гражданскому самолету переносной ракетой «земля-воздух». «Сапсан» застрахован от подобных неприятностей — летит на недосягаемой для ПЗРК высоте и относительно уязвим лишь при взлете и посадке.

Всё так, но если решать дипломатическую проблему прилетают на истребителе, напичканном оружием, — такой жест кое о чем говорит. Есть, в конце концов, не менее безопасные гражданские модели самолетов.

«Сапсан» прокатился по рулежной дорожке, замер. Колпак «фонаря» медленно пополз назад, два аэродромных техника подкатили дюралевую лесенку.

Генерал, вооружившись биноклем, с любопытством наблюдал сквозь огромное, во всю стену, окно диспетчерской: что за представителя прислали заклятые друзья?

Представитель, надо заметить, выглядел не слишком авантажно. Особенно когда неуклюже, спиной вперед, вылезал из кабины, — сначала показались ноги и комично задергались, нащупывая площадку лестницы. Потом показалась та часть тела, из которой ноги растут. Потом спина. Потом представитель застрял, зацепившись за что-то в кабине, и начал совершать вовсе уж нелепые телодвижения.

Встречающие — три офицера ОКР, полковник и два майора, — тактично не спешили и вышли из диспетчерской, когда представитель уже спустился с лесенки и стоял на бетонных плитах. Солидности у чинуши из «Науком» от этого не прибавилось: невысокий, полный, в кургузом пиджачке, знававшем лучшие дни. В руке представитель сжимал пухлую кожаную папку. Вид у папки был такой, словно несколько лет назад ее подобрали на помойке, а затем активно использовали для самых разных надобностей: подложить под горячую кастрюлю, например. Или прихлопнуть таракана.

Генерал вздохнул. Все дальнейшее становилось пустой формальностью. И без того понятно: для «Науком» захваченные в Печоре вертолеты неожиданностью не стали. В противном случае расследовать факт незаконных и тайных поставок (тайных для руководства корпорации) прислали бы не этого недомерка с давно не мытой головой...

Однако не мешает послушать, какие объяснения они заготовили. Не лично, разумеется, — таким типам с такими папками не по чину лично встречаться с главой ОКР. Кравцов отошел от окна, прошагал в кабинет начальника авиабазы, временно поступивший в распоряжение генерала. Здесь на экран выводилась почти та же картина, что наблюдал из диспетчерской генерал, но более крупным планом — изображение сейчас транслировалось с «балалайки» полковника Славуты, принимавшего гостя. И соответствующий звукоряд, разумеется.

Начало разговора Кравцов пропустил и как зовут обладателя папки, не узнал. Да и черт с ним, невелика птица. Генерал начал слушать в тот момент, когда представитель «Науком» отказался от отдыха после перелета и предложил немедленно приступить к делу.

К делу так к делу. Вся четверка пошагала к небольшому ангару, расположенному неподалеку.

Место для демонстрации трофеев было выбрано с умом. Поначалу привезенные из Печоры вертолеты разместили в ангаре огромном, способном вмещать громадные военно-транспортные «Минотавры». Но там захваченная техника выглядела мелкой, незначительной — экая важность, два каких-то вертолетишки, не предмет для серьезного разговора. Тогда по приказанию генерала вертолеты втиснули в самый маленький из складских ангаров, демонтировав, а затем снова установив стену. Здесь вид на них открывался совсем иной — по контрасту с теснотой помещения вертолеты казались громадными, производили впечатление грозной боевой техники.

Понятно, что старались не для «Науком» и не для их представителя. Но вполне вероятен брифинг для журналистов — и кадры с техникой, незаконно поставленной мятежникам, должны воздействовать не только на разум, но и на подсознание зрителей. Если, конечно, «Науком» не предпочтет как-либо откупиться от грядущего скандала.

— Действительно, вертолеты, — представитель равнодушно констатировал очевидное.

Подсознание у него, видимо, напрочь отсутствовало.

— Вертолеты вашего производства, — уточнил полковник Славута.

— Может нашего, — легко согласился представитель. — А может не нашего. Недурно бы проверить.

— Имеется заключение наших экспертов, — казенным голосом произнес полковник. — По их мнению, эти две машины — заводской сборки, никаких внештатных доработок и переделок не отмечено. Они изначально предназначались для полетов с использованием плазменных преобразователей. И покинули сборочный цех «МосТех». Копия акта экспертизы будет вам предоставлена.

— Ах, оставьте... — махнул рукой представитель. — Что такое акт? Бумажка...

— Вы настаиваете на проведении новой экспертизы, совместной?

— Я настаиваю молодые мухоморы на коньяке. Сногсшибательный напиток получается... Не пробовали?

Генерал мгновенно насторожился. Представитель «Науком» делал все, чтобы его не принимали здесь всерьез, — и слегка перегнул палку. Совсем чуть-чуть переборщил с клоунадой, но этого оказалось достаточно.

— Так вы настаиваете на повторной экспертизе? — Славута невозмутимо вернул разговор в деловое русло.

А генерал сказал в коммуникатор:

— Как зовут этого человека?

Адъютант ответил после секундной паузы. Фамилия гостя ничего не говорила Кравцову. И он приказал:

— Проверьте, имеется ли на него досье. Если да — сбросить краткое резюме на этот компьютер.

Любитель мухоморов тем временем беззаботно заявил полковнику:

— К чему нам экспертизы? Зачем людей отрывать от дела? Сейчас всё сами и посмотрим. Своими глазами, так сказать, без лишних формальностей.

Он обошел вертолеты кругом, попинал зачем-то шасси, залез под кожух двигателя «Пчелы». Побывал сначала в одной кабине, затем в другой, проведя внутри в общей сложности около десяти минут. Чем он там занимался, генерал не видел, — камер внутри вертолетов не установили, Славута остался снаружи, представителя сопровождал один из майоров.

По завершении осмотра последовал вывод, полностью подтвердивший первоначальное заключение: да, оба вертолета собраны на заводах «МосТех». И тут же из недр папки появился слегка потрепанный документ, оказавшийся сводным списком потерь воздушной техники.

Генералу стало скучно. Не надо быть провидцем, чтобы предсказать дальнейшее: оба вертолета в данном списке числятся.

Угадал. Сличение заводских номеров подтвердило: обе машины потеряны московскими безами во время инцидента на Северной магистрали полтора года назад. Вертолеты преследовали группу боевиков, совершившую нападение на грузовой экспресс, связь с ними была потеряна и на базу они не вернулись. Обстоятельства исчезновения не ясны до сих пор, обломки, несмотря на тщательные поиски, не обнаружены. Экипажи в течение года считались пропавшими без вести, затем их признали погибшими. Вся информация об инциденте в свое время передавалась в ОКР согласно третьего протокола Положения об эксплуатации Северной магистрали.

Закончив излагать предысторию, представитель сделал паузу и перешел к делам насущным. Поинтересовался невинным тоном:

— Каким образом я смогу забрать наши машины? Вернуть, так сказать, по принадлежности.

Генерал предвидел такой поворот дела и офицеры имели соответствующие инструкции. В разговор вступил майор Гольц, тот еще крючкотвор, подвизавшийся на ниве военной юриспруденции.

— Вы ошибаетесь в оценке статуса этих вертолетов. Они никоим образом не ваши. Они в настоящий момент являются боевыми трофеями российской армии, захваченными в ходе операции против незаконных вооруженных формирований. И, согласно пункту семь-бис статьи двадцать восьмой Конвенции о ведении военных действий, подлежат...

— Подождите, подождите... — замахал руками представитель. — Чуть подробнее, пожалуйста. Эти вертолеты действительно против вас воевали? При каких обстоятельствах вы их захватили?

Кравцов понял, что сейчас прозвучал действительно важный вопрос. Все остальное мишура и дымовая завеса... Генерал произнес в микрофон несколько слов, услышал которые лишь полковник Славута.

Реплику генерала, не совсем цензурную, полковник перевел на канцелярит следующим образом:

— Мы не уполномочены здесь и сейчас раскрывать подробности проводимых ОКР боевых операций.

— То есть вы не подтверждаете, что произведенные в «МосТех» вертолеты воевали против России? — гнул свое представитель.

— Точно так же мы это не опровергаем, — уточнил Гольц. — Этот вопрос выходит за рамки нашей встречи. Задача иная: выяснить, каким образом у мятежников появились два мостеховских вертолета не в виде рухнувших с неба обломков, но во вполне работоспособном состоянии.

— В работоспособном? — удивился представитель. — В самом деле? А мне почему-то кажется, что без основательного ремонта эти пташки в небо не поднимутся.

Вертолеты и в самом деле выглядели не лучшим образом: борта зияли большими и малыми пробоинами, винт «Пчелы» был погнут, искорежен, а у десантно-грузовой «Тамани» отсутствовала часть хвостового оперения.

— Повреждения получены в ходе операции по захвату, — пояснил полковник.

— Возможно, возможно... — сказал представитель таким тоном, словно не поверил, но согласился из вежливости. — Однако у «Науком» машины исчезли в целом и невредимом состоянии, что отражено в документах. А как они попали к вашим мятежникам, неплохо бы спросить их самих. Вы захватили кого-то, кто состоял при вертолетах? Что они говорят?

Генерал подумал — сейчас вновь прозвучали действительно важные вопросы. Позже запись разговора не один раз просмотрят лучшие специалисты, анализируя мельчайшие нюансы микромимики представителя. И доложат, когда недомерок болтал, что в голову взбредет, а когда интересовался значимой информацией и напряженно ждал ответа. А сейчас генерал прислушивался только к своей интуиции, редко его подводившей.

— Работа с пленными ведется, — обтекаемо ответил полковник.

— Правильнее сказать, с задержанными, — уточнил Гольц. — Статус воюющей стороны «Печорская республика» никогда не имела, и речь идет не о военнопленных, а о гражданах России, обвиняемых в совершении ряда уголовных преступлений.

С пленными, как их ни называй, и в самом деле работали интенсивно. Но мало кто из них знал о вертолетах, а те кто знал, не осознавал уникальность боевой техники, оказавшейся в распоряжении сепаратистов: ну стоит пара вертушек на объекте, расположенном на дальней окраине «столицы». Ну летают куда-то по каким-то делам... Эка невидаль.

Похоже, в курсе всего был один человек — главком ВВС самозваной республики. Именно он руководил прорывом колонны в сторону консервной фабрики, возможно решив использовать для бегства машины с неограниченным радиусом полета. Там же и погиб, когда колонну громили ударами с воздуха.

Про тех, кто непосредственно эксплуатировал вертолеты, известно еще меньше. Ни с кем не общались, жили замкнутой группой, — снимали две квартиры в жилом массиве неподалеку от объекта. И погибли во время ночного авиаудара, превратившего массив в руины. Но не все... Кто-то уцелел и забрал преобразователи. Украл из колоды генерала Кравцова козырную карту. И теперь придется блефовать...

Он сказал еще несколько слов в микрофон — отдал команду на начало блефа.

Часть 3 Главы 2, 3

2. Правосудие эконом-класса

Интересно, где они берут лампы накаливания? Рыскают по антикварным салонам? Или экономно расходуют госрезерв, сохранившийся с давних-давних времен? А может быть, у ОКР имеется небольшая стеклодувная мастерская, производящая ограниченные партии?

Лампы, направленные с трех сторон, слепили. Лампы заставляли обливаться пОтом. Меня слепили и меня заставляли, мои визави в количестве трех человек сидели на другом конце обширного стола вполне комфортно. Так и задумано. Так и должно быть в трибунале...

Трибунал заседал неформальный, иногда называемый «черным»: никакой защиты, даже самой номинальной, обвиняемому не полагалось. И протоколы никакие не велись — потом начальство просмотрит запись из «балалайки» председательствующего и на том все закончится. Но приговоры черный трибунал выносит вполне действенные. Вернее, один и тот же приговор по всем делам, другие попросту не предусматриваются...

Председательствовал подполковник Нехлюдов, он же по совместительству исполнял роль обвинителя. В роли заседателей выступали два незнакомых мне офицера. Вот и весь суд, ни секретаря, ни защитника, про публику и говорить не приходится... Возможно, имелись в наличии исполнители приговоров, но они оставались где-то за кадром.

Обвинение состояло из трех пунктов.

Во-первых, капитан ОКР Руслан Дашкевич обвинялся в неумелом и небрежном руководстве ротой «Гамма-7» батальона «Гамма» Третьей дивизии особого назначения ОКР в ходе проведения операции «Парма», что привело к неоправданной гибели почти всего личного состава означенной роты и потере приданной роте техники (десантного вертолета «Иволга»).

Во-вторых, капитана обвиняли в халатном отношении к захваченным трофеям стратегической важности, выразившемся в недостаточной их охране и повлекшим утрату означенных трофеев.

Ну и в-третьих, до кучи, мне пришили пособничество в дезертирстве сержанта Багирова, не вернувшегося из окружавшей Печору лесотундры... Последнее обвинение было полным бредом, такие бойцы, как Баг, не дезертируют, попросту не умеют, устроены иначе. Наверняка сержант уже мертв и Нехлюдов понимал это не хуже меня.

Впрочем, первых двух пунктов с лихвой хватало для вынесения приговора. И дальнейшие излияния Нехлюдова, зачитывающего обвинение, я слушал лишь из любопытства: что еще припомнит мне подполковник. Обвинит ли в нецензурном, порочащем честь и достоинство, оскорблении офицера, старшего по званию и должности?

Не обвинил. И на том спасибо.

Закончив прокурорскую речь, Нехлюдов немедленно вернулся в ипостась председателя трибунала и поинтересовался, что я могу сказать в свое оправдание. В тоне его ясно слышалось: что бы я ни сказал, все равно не оправдаюсь.

В принципе, если отвлечься от того факта, что речь шла о моей судьбе, подполковник прав. То, что для выполнения поставленной задачи сил и средств явно не хватало, — не оправдание. У нас по другому не бывает... Извернись, сделай невозможное, прыгни выше головы, но выполни невыполнимый в принципе приказ,— или сдохни.

Не сдох, уж извините. Вроде и не прятался за спинами парней, однако опять не получил ни царапины. Такое вот цыганское счастье... Парадокс: погиб бы под развалинами «консерватории» — орденок посмертно и торжественные похороны, остался жив — черный трибунал.

И никого не волнует, что десантные вертолеты не посылают без прикрытия к объектам с действующей, неподавленной системой ПВО. И то, что десантура с легким стрелковым даже теоретически не может остановить «самураи», а мы остановили, — не волнует. Главная задача не выполнена — трибунал.

Короче говоря, оправдываться я не стал. Коротко, в нескольких словах, признал свою вину. Даже не стал припоминать былые заслуги и просить о возможности искупить и смыть кровью... В обычном трибунале такое иногда помогает. Но только не в черном... Известно об этом судилище очень мало. Можно сказать, толком ничего не известно... Но один вывод из этой неизвестности сделать не трудно: оправдательные приговоры здесь не звучат, и вообще никакие не звучат, кроме смертных. В противном случае информация так или иначе просочилась бы...

Судьи казались слегка удивленными моей покладистостью, а у меня вдруг зачесалось левое ухо, все сильнее и сильнее. Я бы плюнул на торжественность момента и почесал, терять все равно нечего, но не мог — мои запястья притягивали к подлокотникам кресла браслеты из кевлайкры, выдерживающие, на вскидку, пару тонн на разрыв... А проклятое ухо чесалось все сильнее и сильнее. К чему бы? Может быть, именно туда, к уху, приставляют дуло «дыродела», когда приводят приговор в исполнение? Как именно здесь ставят точку, я не знал...

Дело происходило в принадлежавшем ОКР особнячке в Царском Селе — пару раз мне доводилось здесь бывать, но к трибуналу те визиты отношения не имели. Двухэтажный дом, притаившийся посреди небольшого парка, забор, шлагбаум, никакой вывески. Проходя мимо и не скажешь, что принадлежит дом столь серьезной организации. Даже от деревьев в парке остались лишь пеньки, дабы не выделяться среди окружающего пейзажа, хотя кто-кто, а уж ОКР мог обеспечить топливом свой объект.

Предназначался домик для всяких деликатных, не терпящих огласки дел. Вроде сегодняшнего. И вполне вероятно, что здесь в подвале оборудовано помещение с хорошей звукоизоляцией и со стенкой, не дающей рикошетов.

Хотя возможны разные варианты... Заседание трибунала проходило в относительно небольшой комнате без окон, зато с мощной вытяжной вентиляцией. А еще имелись там два небольших зарешеченных отверстия в стене, при помощи которых легко и просто превратить комнатушку в газовую камеру. И если вокруг двери есть уплотнительная прокладка... Но дверь с места подсудимого я толком разглядеть не мог.

Впрочем, что ломать голову... Скоро все узнаю.

Трибунал не совещался. Вообще никак — ни в моем присутствии, ни удалившись приличия ради в совещательную комнату... Все решено заранее. Непонятно, зачем при таком раскладе собирать тройку, отрывать людей от дел? Хватило бы одного Нехлюдова.

Даже на чтении приговора они сэкономили... Оглашен он был следующим образом: все трое поднялись, Нехлюдов достал из-под стола небольшой чемоданчик, открыл, выложил содержимое передо мной.

На столе образовался простенький натюрморт: «дыродел», половинка бумажного листа и коротенький, сантиметра три длиной, огрызок карандаша.

Все роли среди членов трибунала были расписаны заранее. Один из заседателей — майор, чье имя я не знал — тут же занялся «дыроделом»: отстыковал обойму, внимательно ее осмотрел, передернул затвор, вынул из кармана один патрон, вставил в обойму, пристыковал ее на место, дослал патрон в ствол...

Пока он все это проделывал, Нехлюдов заговорил под аккомпанемент негромкого металлического полязгивания:

— У тебя на все пять минут. Можешь написать пару строк родителям, или девушке, кому хочешь... Передадим. Официально погибнешь в бою за Печору. Все, время пошло.

Они вышли, не глядя на меня. Дверь закрылась, лязгнули засовы... Почти сразу погасли все лампы, кроме одной, палящей-слепящей слева. Прошло еще несколько секунд, затем в подлокотниках кресла что-то щелкнуло и мои руки почувствовали свободу.

Первым делом я подался вперед и посмотрел на дверь. Ее огибала-таки по периметру резиновая уплотнительная прокладка. Все понятно. Если у клиента не хватает духа самому поставить точку, то в комнату никто не входит, чтобы не подвернуться под выстрел из «дыродела» с одним патроном... Пускают газ, и наверняка не усыпляющий, боевой.

Я взял карандаш, машинально нарисовал на бумаге палочку, рядом другую. Соединил их третьей, получилось нечто вроде буквы «П»... Затем скомкал бумагу.

Пять минут — большой срок. Можно вспомнить всю свою жизнь и пожалеть о впустую растраченных годах... Мне вся жизнь не вспоминалась. Я вспомнил «чернобурку», известную под прозвищем Артистка. Как живая предстала перед мысленным взором: невысокая, смуглая, раскосая, прямо-таки обязанная быть жгучей брюнеткой, однако упорно красящая свой короткий «ежик» в ярко-рыжий цвет...

3. Там на неведомых тропинках...

Растительность здешняя ну никак не подходила для лесотундры. Не кусты, но и травой не назовешь: сочные, буровато-багровые стебли в рост человека, без листьев. Странным растениям — если бы все странности с них начались и ими же закончились — Алька, наверное, не удивился бы.

Много странной, невиданной флоры и фауны появилось за последние годы... Еще в бытность Альки в Заплюсье живший неподалеку рыбак Ибрагим дивился: неправильные какие-то рыбы заходят по весне с Балтики. Вроде на угрей похожи немного — длинные, змееобразные — но пасть совсем другая, здоровенная, зубы чисто собачьи. И ловить таких рыбешек приходится с большой осторожностью, бросаются на все живое, — даже вытащенные в лодку, норовят оторвать, откусить кусок плоти... Однако вполне съедобные, даже вкусные.

Да и на суше странные животные встречались. И вырастали растения, никем и никогда не виданные. Многие грешили на радиацию — из-за нее, дескать, расплодились мутанты. Алька таким домыслам не верил. Все-таки он в школе специализировался по биологии, собирался поступать на биофак... Естественная мутация дело долгое, какая бы радиация ее ни подстегивала. У сильно облученных особей, конечно, может появиться потомство с самыми разными отклонениями, но это не новый вид — выродки, нежизнеспособные и к дальнейшему размножению не пригодные. Много поколений должно смениться, чтобы угри мутировали в зубастых рыб, попадавшихся Ибрагиму.

Легче было поверить в другую версию, обвинявшую во всех природных странностях генетиков-вредителей. Проще говоря — Мутабор. Наплодили, мол, в своих тайных лабораториях всякой нечисти и выпустили в леса, моря и реки. Раньше потихоньку выпускали, осторожно, с оглядкой. Но когда люди разобрали, что к чему, когда покатилась по всему миру волна погромов, направленных против проклятых колдунов, — те как с цепи сорвались, все свои приберегаемые на черный день злокозненные разработки в ход пустили.

В общем, странным багровым растениям Алька не удивился бы. Даже тому не удивился бы, как они вспыхнули, едва Командир поднес к наломанной куче стеблей зажигалку — мгновенно, словно основой их обильного сока была вовсе не вода, а весьма горючая жидкость...

Но здесь все было не так. Неправильно.

Воздух — не тот. Тягучий, плотный, с усилием проникавший в легкие. Казалось, и не воздух это вовсе — какой-то прозрачный кисель, причем весьма питательный. Голод Алька совершенно не ощущал, хотя поесть в последний раз довелось давненько. Наоборот, чувствовался прилив сил, легкость какая-то во всем теле и даже голова слегка кружилась, будто кто-то подмешал в тот кисель алкоголя...

Земля под ногами — не та. Даже и не земля вовсе, сплошной камень, но пористый, как пемза, и легкий, с почти невесомыми обломками. Багровые растения росли на этом как бы камне обильно, словно на самом тучном черноземе.

Кроме того, здесь нечто странное творилось со временем суток. По ощущениям Альки, на протоптанную среди багровых зарослей тропу они вышли часов двенадцать назад, или десять, никак не ранее. Вышли в сумерках. И все это время сумерки тянулись и тянулись... Полумрак, видимость метров тридцать и никаких признаков, что хоть когда-нибудь наступит рассвет или стемнеет окончательно.

Такое вот место... Не думал, не гадал Алька, что угодит сюда с берега Печоры, от катера, захваченного сепаратистами.

...Их было на катере и вокруг человек двадцать пять или около того, но уж не меньше двух десятков. В униформе армии мятежников лишь трое или четверо, остальные кто в чем и с самым разным оружием. Может, то были дезертиры, решившие, что жить в своей республике, да еще богатой нефтью, хорошо, но умирать за нее смысла нет. Беглецы с поля боя, уносящие ноги куда подальше и получившие вдруг подарок судьбы — катер, способный принять на борт всю компанию.

Но более вероятно, что довелось столкнуться с одним из отрядов береговой обороны. На такую мысль наводил скутер-«водомерка», стоявший неподалеку от катера и украшенный флагом самозваной республики, намалеванным на борту. Аппарат небольшой, прогулочный, трехместный... Всех сепаратистов он доставить сюда не мог. Зато вполне мог патрулировать берег, даже во время ледохода, поскольку такой тип судов легко скользит не только над водой — и надо льдом, и над ровным берегом... Скутер, судя по всему, именно патрулировал, когда экипаж обнаружил катер и вызвал подкрепление...

Как ни странно, при виде сепов Алька даже обрадовался. Не самим вооруженным врагам, разумеется, — реакции на них «выдр» и их командира. Подозрения оказались напрасны, никакого отношения к мятежникам разведгруппа не имела.

Атака «выдр» — на это стоило посмотреть. Поучиться... Алька, залегший на берегу неподалеку от командира, смотреть-то смотрел, во все глаза, но научиться такому? С тем же успехом можно попробовать научиться летать, наблюдая за полетом птицы.

Хотя ничего нового в смысле тактики «выдры» не продемонстрировали. Приближались к катеру впятером, перебежками: двое бегут, трое прикрывают их огнем, затем пара и тройка меняются ролями... Лишь бежали они с непредставимой для нормального человека скоростью и стреляли удивительно точно: ни одна из коротеньких, на три патрона, очередей не ушла в пустоту. И, как показалось Альке, ни одна пуля не зацепила катер.

Мятежники не сразу поняли, что происходит. Многие вообще не поняли и никогда уже не поймут, по крайней мере на этом свете... Выстрел из «скорпиона» с глушителем не громче хлопка ладоней: стояли люди на берегу, и сидели на палубе катера, и ковырялись в двигателе, откинув кожух... И вдруг стали падать. Мертвые. Даже те, кто носил бронежилеты, теоретически непробиваемые для крохотных пулек, — выстрелы с исключительной точностью поражали незащищенные участки тела. Словно стреляли не люди, но автоматические прицелы, управляемые электроникой, не способной ошибаться. Впрочем, отчасти так оно и было.

Алька двигающихся «выдр» видел, но лишь потому, что наблюдал за ними с самого начала, не отрывая взгляда. Сепам же разглядеть смутные, стремительно мелькающие фигуры было значительно труднее, включенная в боевой режим «саранча» мгновенно меняла окраску, сливаясь с окружающей местностью.

Атака длилась секунд пятнадцать, не дольше. Именно столько «выдрам» понадобилось, чтобы преодолеть сотню метров, отделявшую их от катера. И не просто преодолеть, но и перестрелять всех мятежников, находившихся на виду.

Кто-то, без сомнения, находился и внутри — две смазанные тени метнулись в люк, из катера донесся звук выстрела, одного-единственного, один из сепов успел-таки пустить в ход оружие. Звуки «скорпионов» не были слышны на таком расстоянии, либо «выдры» в тесноте помещений предпочли не стрелять и сделали свое дело ножами, а то и голыми руками...

Все кончено, подумал Алька. Легко и просто, как в стереобоевике. Хотя нет, в боевиках так просто не бывает, там перед неизбежным хеппи-эндом надо расстрелять все отпущенные на съемку запасы холостых патронов, а главный герой обязан повергнуть главного злодея в рукопашной схватке один на один...

Он ошибался, кончилось не все... И понял свою ошибку Алька уже в следующую секунду, когда ожила «водомерка» — казалось, пустая, ни одного человека под прозрачным колпаком кабины вроде бы не виднелось... Наверное, кто-то из ее экипажа решил вздремнуть после ночного патрулирования, или же, согнувшись, копался в моторном отсеке и оставался невидимым для взгляда снаружи. Как бы то ни было, паучьи лапы «водомерки» пришли в движение, замелькали все быстрее и быстрее, она заскользила по песку, выскочила на плывущий лед, помчалась по нему, стремительно набирая скорость и перескакивая чистые разводья.

«Выдры», оставшиеся снаружи катера, отреагировали мгновенно. Ударили в три ствола по скутеру. Не промахнулись, конечно же, но теперь пилота прикрывал двигатель и даже феноменальная меткость не могла помочь стрелкам прострелить массивный металл.

Самый обычный «ревун» без труда пресек бы бегство, но на катере ни «ревуна», ни чего-либо еще, похожего на вооружение, не имелось. По крайней мере снаружи.

А затем выяснилось, что пилот «водомерки» спасаться бегством не намерен. Его машина описала широкую дугу над льдинами, развернулась и понеслась обратно. Прямиком к катеру.

Все произошло очень быстро, еще быстрее, чем при атаке «выдр». Пули ударяли в несущийся над рекой скутер, прозрачный колпак быстро стал непрозрачным, серым от множества мелких трещин, обрамлявших пулевые отверстия. Жив или нет пилот, Алька уже не мог разглядеть. Зато хорошо видел, что стрельба по двигателю кое-какие результаты принесла — за машиной тянулась струйка белого дыма или пара.

Но на ходовых качествах «водомерки» полученные повреждения никак не сказывались. На полной скорости она врезалась в борт катера... Огненный столб поднялся над берегом Печоры, почва содрогнулась. С неба посыпались обломки, какая-то перекрученная опаленная железяка воткнулась в мох в нескольких шагах от Альки.

Не стало катера. Не стало «водомерки». Не стало людей — живых и мертвых. Лишь покореженные обломки на краю воронки...

Командир «выдр» поднялся на ноги, постоял, разглядывая то, что совсем недавно было катером. Алька ждал, что он устремится туда, — вдруг кто-то из бойцов уцелел, лишь отброшенный взрывом? Не устремился. Вернулся к команде носильщиков, остававшейся под охраной и наблюдением последнего бойца. Тот, надо заметить, на гибель товарищей никак не отреагировал. Вообще. Даже голову не повернул на звук близкого взрыва... Да что же они за люди такие?! Не люди, генавры... В страшноватых существ их превратили игры с генами...

Командир сказал, обращаясь ко всем:

— Надо уходить отсюда. Разбирайте груз.

И они ушли, и оказались на странной тропе, идущей по странным местам. Но прежде случилось то, чего стоило ожидать. То, что обычно и происходит с капитанами, лишившимися корабля.

Бунт команды.