Пятно на репутации его светлости

Глава 1

Первое, что возвращается ко мне — боль. Тяжелая, пульсирующая, она гнездится где-то в затылке и отдает в висках.

Второе — запах. Мокрой древесины и еще чего-то неуловимо чужого. Дыма?

Затем — холод. Он противно заползает за шиворот, заставляя кожу покрываться мурашками.

Я пытаюсь пошевелиться и понимаю, что лежу на чем-то твердом, шершавом и очень неудобном. Похоже на… деревянные ступени?

С трудом разлепляю веки. Мир плывет, качается и никак не хочет обретать четкость. Надо мной нависает резной козырек крыльца, по краям с него свисают хорошие такие, большие сосульки. Но только по краям, а в середине козырька пусто. Зато рядом со мной валяются ледяные осколки и куски слежавшегося снега. И Шерлока вызывать не надо, чтобы понять, что произошло. Похоже, на меня упала целая глыба снега с крыши, вместе с сосульками, и неплохо так ударила по голове.

Я пытаюсь сесть, опираясь на руки. Ладони утопают в снежной крошке, обжигая холодом. И тут я смотрю на свои руки. И сердце пропускает удар, проваливается куда-то в ледяную пустоту.

Это не мои руки.

Тонкие, белые, с длинными, холеными пальцами, а на безымянном тонко поблескивает золотое колечко с каким-то камешком. Притом, что я не замужем, а парень ушел, упрекнув, что я совсем с ума сошла со своей творческой, но бесконечной работой.

Это точно не мои руки. Мои были другими — с коротко остриженными ногтями, всегда обкусанными в нервные периоды работы над очередным проектом, с вечными следами масляной краски и мозолью от кисти на указательном пальце. А это... это руки той, что никогда не мыла посуду без перчаток и даже не таскала тяжелых пакетов из продуктового.

Голова идет кругом. Мысли путаются, натыкаются друг на друга, как слепые котята, и рассыпаются, не успев оформиться. Где я? Как я здесь оказалась? Последнее, что я помню — свою мастерскую, затхлый запах старого масла и растворителя, недописанный натюрморт с тарелкой блинов и старой, еще прабабкиной сковородой, и чувство дикой, выматывающей усталости. А теперь — этот снег, это крыльцо, эти... чужие руки.

— Настя!

Резкий, низкий голос врезается в тишину, как удар хлыста. Я вздрагиваю, вжимая голову в плечи, и поднимаю взгляд.

Дверь надо мной распахнута настежь. На пороге стоит мужчина, на вид лет сорока. Высокий, широкоплечий, в добротном темном сюртуке, из-под которого виднеется жилет с золотой цепочкой часов. Его лицо, обрамленное окладистой черной бородой с проседью, сурово и непроницаемо. Глаза темные, колючие, они буравят меня с такой ледяной злостью, что становится физически холоднее, чем от зимнего ветра.

— Долго ты будешь тут лежать? — голос у него низкий, грудной, с хрипотцой, но в нем нет ни капли беспокойства. Только раздражение и презрение. — Позорище на мою голову. Вставай.

Я открываю рот, пытаясь выдавить из себя хоть слово, спросить, кто он, где я, что происходит. Но язык будто прилип к небу. Из горла вырывается только сиплый, сдавленный хрип.

— Чего молчишь-то? Язык проглотила? — мужчина делает шаг вперед, и теперь я вижу его целиком. Он огромен, и мне непроизвольно хочется сжаться в комок. — Или совесть, наконец, проснулась, как с крыльца слетела?

Он не протягивает мне руку. Даже не делает попытки помочь подняться. Просто стоит надо мной, как скала. В нос ударяет запах табака, исходящий от мужчины и… вкусный аромат выпечки, что готовится в доме. Невольно перевожу взгляд на полуоткрытую дверь, сглатываю слюну. Блины жарят, что ли?

— Ты сама свой выбор сделала, Настя, — говорит мужчина сурово, но мне мерещится примесь сожаления в этих словах. — Я тебя не неволил. Женихов купеческих, солидных, при деньгах, вокруг тебя вилось — тьма. Так нет, подай ей дворянина! Штаны кружевные!

Он сплевывает в сторону, и этот жест полон такой уничижительной брезгливости, что меня передергивает.

— Думала, за титул спрячешься? — он кривит губы в усмешке, нехорошей, злой. — Ну так и беги теперь. Что приползла? Что глазами хлопаешь?

«Денег не дам». Я слышу эти слова в его интонациях, хоть он вслух это и не произносит. Я смотрю на его богатый сюртук, на массивный перстень на пальце, на холеные руки. Пальцы на правой испачканы в чем-то жирном. Ну точно блины ел!

Так. Предположим, я не чокнулась и все происходящее реальность. Этого мужика я не знаю, но он ведет себя так, будто он… мой отец? Или опекун. Кто-то в этом роде.

И он меня по-ходу выгнал.

Какой чудной сон.

— Я приданое за тебя отдал, и хватит, — подтверждает он мои мысли о деньгах, будто прочитав их. — Солидное приданое, так что иди теперь, к мужу своему, и не хнычь. Сама выбрала, тебе и жить.

Даже если бы я очень хотела куда-то пойти, есть одна проблема.

— Я... я не могу... — наконец выдавливаю я, и голос звучит жалко, тонко и кажется чужим. Да нет, не кажется, не мой это голос. — Голова... мне плохо...

— Плохо ей, — передразнивает он. — А мне каково, думала? Дочь-дура, которая променяла отцовский дом на дворянина. Думаешь, не слышал я, чего говорят о них? Думаешь, не ведаю, что его меньшой все деньги прожигает? Говорил тебе, так нет, голосила тут как резаная, а теперь вона что! На пороге валяется, соседей смешит! Вон, Вересаевы из ателье уже, небось, в окна глядят, языками чешут.

Он кивает куда-то в сторону, но я не рискую шевелиться.

— Вставай, кому говорю! — рявкает он так, что я вздрагиваю и непроизвольно вжимаю голову в плечи. — И чтоб духу твоего здесь больше не было! Ты для меня теперь — чужая. Умываю руки.

Он резко разворачивается, и полы его сюртука хлещут по воздуху. Дверь с тяжелым стуком захлопывается, оставляя меня одну на ступеньках в снегу.

Да уж. Несите кубок отца года.

Осознав, что помощи ждать неоткуда, я медленно сажусь и осматриваюсь.

Снег все еще падает с неба, медленно кружась в каком-то своем, равнодушном ко мне танце. Голова тоже кружится, меня колотит крупной дрожью то ли от холода, то ли от шока. Я смотрю на закрытую дверь деревянного, но большого дома, потом нахожу вывеску упомянутого фотоателье, перевожу взгляд на чужое золотое кольцо на своем пальце.

Чертовщина какая-то.

Медленно, цепляясь за перила дрожащими, непослушными пальцами, я поднимаюсь на ноги. Мир все еще качается, перед глазами плывут белые пятна. Я делаю шаг вниз. Потом еще один. Снег хрустит под ногами, и я зачем-то смотрю вниз. На мне длинное темное пальто с меховым воротником, тяжелое, непривычное. На ногах — высокие ботиночки на шнуровке. Ни сумочки, ни телефона, ни ключей.

Я поднимаю голову и оглядываюсь. Вокруг — занесенная снегом улица, вдоль которой тянутся деревянные дома с резными наличниками, и только кое-где виднеются каменные, но тоже красивые. Вдалеке виднеются купола церкви, позолоченные кресты тускло поблескивают сквозь снежную пелену. Тишина, только где-то скрипят полозья на снегу.

И этот незнакомый запах... запах дыма из печных труб, лошадей, слабый запах свежего хлеба, доносящийся издалека. И ни намека на выхлопные газы автомобилей, к которым я давно привыкла. Я в какой-то большой деревне? Да нет, даже там были бы машины…

Повернув голову, вижу свое отражение в витрине злополучного фотоателье.

Меня накрывает ледяной волной осознания, более холодной, чем пробирающий насквозь ветер в феврале: я не дома. И даже не в двадцать первом веке. Я в теле девушки, которую только что выгнал из дому собственный отец за то, что она вышла замуж за почти разорившегося (если верить отцу) дворянина.

Что мне делать? Куда идти? Возвращаться в этот дом нельзя: дверь заперта, да и «отец года», судя по всему, не шутил. Оставаться на улице — замерзнуть насмерть.

Как найти дом своего мужа, если ты даже имени его не знаешь?

«Константин Дмитриевич Градов», — тут же возникает в голове.

Вздрагиваю и замираю. Как странно.

Я совершенно точно не знаю никаких Константинов Дмитриевичей, но чужая память подсказывает, что это мой муж.

Ладненько. А где этот Константин живет?

На этот вопрос в голове возникает образ перекати-поля, пересекающего пустыню.

Потрясающе.

Ветер завывает в трубах, закручивая снежные вихри. Город живет своей жизнью, где-то лают собаки, скрипят ворота, но для меня этот мир чужд и враждебен.

— Господи, — шепчу я в пустоту, и голос срывается. — И что мне теперь делать?

Глава 2

Я иду, сама не зная куда. Ноги проваливаются в снег, голова гудит, и с каждым шагом боль пульсирует сильнее, отдаваясь в виски.

Холод уже не просто щиплет щеки — он забрался под пальто, под непривычное платье, под кожу.

Я не чувствую пальцев ног. Руки, засунутые в карманы, чувствуют себя не лучше.

Мимо проходят мужчины в длинных пальто и высоких шапках, иногда косясь на меня. Кто-то тащит санки с дровами. Баба в ватнике и огромных валенках торгует с лотка калачами, притоптывая на месте, чтобы согреться. Откуда-то пахнет жареными пирожками, и желудок сжимается в болезненном спазме — похоже, я давно не ела.

Понять бы еще, как возможно то, что происходит со мной. На сон уже не списать. Холод, голод и боль в ушибленном затылке более чем реальны.

Город пахнет лошадьми, навозом, дымом и еще чем-то сладковатым? Извозчики перекликаются, сани скрипят полозьями по утрамбованному снегу, где-то звенит колокольчик.

Я захожу в какой-то переулок, потом на другую улицу, потом дальше. Мои надежды на память, которая может включиться в любой момент, стремительно тают. Теперь я просто иду, потому что стоять на месте — значит замерзнуть окончательно.

Куда идти? Как найти этого... мужа? И как я объясняться?

«Здравствуйте, я ваша жена, только я не совсем она, я из другого времени, и вообще понятия не имею, что тут происходит»?

В лучшем случае меня сдадут в сумасшедший дом. В худшем, наверно сожгут на костре. Вместо чучела Масленицы. Память совершенно бесполезно подсказывает, что сейчас самое начало масленичной недели.

Я поднимаю глаза и замираю.

Передо мной красивое двухэтажное здание с высокими окнами и лепниной на фронтоне. А над входом — вывеска. Старая, но аккуратная, с витиеватой вязью: «Светлоярское художественное училище». Вот она-то и заставила мое сердце пропустить удар.

Я забываю о холоде, о боли, о том, что стою посреди улицы, как потерянная. Смотрю на эти окна, за которыми, должно быть, пахнет краской и скипидаром, стоят мольберты, лежат этюдники... Мой мир. Кусочек прошлого и привычного в чужом и враждебном месте.

Как бы мне туда попасть?

В висках стучит, перед глазами плывут круги, но я не могу отвести взгляд. Я представляю, как вхожу туда, как сажусь за мольберт, как беру в руки кисть…

Да, я должна найти способ попасть в это здание. Понять, почему я вообще здесь оказалась, но в училище я обязана заглянуть непременно.

— ...не могу-с! Никак не могу-с, Константин Дмитриевич!

Голос выдергивает меня из оцепенения. Я моргаю и только теперь замечаю, что перед входом в училище стоит экипаж. Темный, лакированный, с поднятым верхом, запряженный парой лошадей. А рядом с экипажем разговаривают двое.

Один — пожилой, в длинном пальто и очках, с бородкой клинышком, похожий на преподавателя гимназии, машет руками и что-то горячо доказывает.

А второй… Я смотрю на него и забываю, как дышать.

Высокий привлекательный блондин с безупречной осанкой. Не удивлюсь, если военный, к ним у меня слабость. Широкие плечи обтянуты темно-серым пальто. Ветер треплет его светлые, почти белые волосы. Профиль — точеный, как на старинных медалях: прямой нос, твердая линия челюсти, высокий лоб. Он с непроницаемым лицом слушает пожилого мужчину, и во всей его фигуре чувствуется такая породистая, уверенная властность, что мне сразу хочется перенести это ощущение на картину.

И дело даже не в красоте, — хотя он красив той холодной, северной красотой, от которой перехватывает горло — а в том, какое впечатление возникает при взгляде на него.

Пожилой мужчина раскланивается и уходит, семеня по тротуару. А блондин поворачивает голову и смотрит прямо на меня.

Наши взгляды встречаются. И в его глазах — серых, почти прозрачных, мелькает узнавание. Затем он делает шаг ко мне.

Лицо его темнеет, становится жестким, хищным. В три широких шага он пересекает разделяющее нас расстояние, и я даже не успеваю отшатнуться — его пальцы смыкаются на моем плече чуть выше локтя.

— Ты что здесь делаешь? — голос низкий, с морозной хрипотцой, и в нем нет ни капли тепла. Только лед и глухое раздражение.

Я открываю рот, чтобы спросить, кто он и какое право имеет меня хватать, но блондин уже тащит меня к экипажу. Первое впечатление уже горит синим пламенем, и вот он уже не привлекательный мужчина, а мерзавец, которому стоит дать по морде.

Пытаюсь вырваться — куда там. Его рука сжимает, как тиски, каблуки скользят по льду, я спотыкаюсь, но он держит крепко, почти волоком тащит за собой.

— Пустите! — голос звучит жалко.

Он не отвечает. Только дергает сильнее, заставляя меня влететь в открытую дверцу экипажа. Я вваливаюсь внутрь и больно ударяюсь о какой-то поручень. Ничего себе! Посреди дня и похищение?

В экипаже полумрак, пахнет кожей и... перегаром. Напротив меня, развалившись на сиденье, сидит еще один мужчина. Молодой, красивый, но какой-то... размякший, что ли. Растрепанные светлые волосы лежат небрежными кудряшками, пальто распахнуто, глаза мутные, блестящие. Он смотрит на меня и пьяно щурится.

— Костя! — голос у него громкий и высокий. — Ну чего ты, а? Я ж просил рыжую! Конкретно просил — рыжую, с веснушками! А это... — он машет рукой в мою сторону, — это ЧТО?!

Он наклоняется ко мне, тянет руку, и я с размаху бью по ней.

— Только тронь! — шиплю я, глядя прямо в его пьяные глаза. — Рискни еще раз — хуже будет!

Вот еще! Будут меня всякие незнакомцы хватать и лапать!

Он застывает, глупо хлопая ресницами. Раскрыв рот, смотрит на меня, потом на свою руку, потом снова на меня.

— Ох... Настаська, ты, что ли? — бормочет он. — А ты чего тут…

В экипаже резко становится тесно. Блондин с улицы резким толчком врывается в наше пространство и пронзает второго взглядом будто булавка бабочку.

— Сиди смирно, Сергей, — говорит блондин. Голос тихий, но в нем такая угроза, что даже у меня мороз по коже. — Напился до скотского состояния и еще скандалить вздумал? Мало мне твоих вчерашних подвигов?

Пьяный — Сергей, значит — вжимается в угол и замолкает, только смотрит исподлобья, как побитый щенок. Блондин поворачивается ко мне.

И вот тут до меня доходит. Костя. Константин Дмитриевич Градов. Может ли судьба сложиться так, что это и есть мой муж?

Он смотрит на меня сверху вниз, и в его серых глазах только холодное, тяжелое бешенство. Он не просто зол, он в ярости. И, боюсь, я не представляю, чем это может обернуться.

— А теперь ты, — говорит он тихо, и от этого тихого голоса мне хочется вжаться в сиденье, как его брату. — Объясни мне, Настя, что ты делала одна на улице, без сопровождения, без малейшего понятия о приличиях? Я же сказал сидеть дома! Почему ты шляешься по городу, как последняя...

Он не договаривает, но я и так понимаю. Как девка легкого поведения. Именно так его брат меня и воспринял.

Если бы у меня самой был ответ на этот вопрос.

Визуал героев

Познакомимся поближе?

Анастасия Федоровна Градова

Его Светлость Константин Дмитриевич Градов

Глава 3

Я смотрю на него, и во мне закипает злость. Страх гаснет, уступая место глухому, отчаянному возмущению. Я целый час брела по морозу с больной головой, меня выгнал из дому родной отец, я чуть не замерзла насмерть, а этот красивый, надменный тип смеет меня отчитывать?

— Ты... — начинаю я, и голос мой дрожит, но не от страха. — Вы... — я запинаюсь, не зная, как к нему обращаться. — Я не знала, где ваш дом и куда идти! Меня...

Я замолкаю, потому что договорить — значит признаться в том, чего я сама не понимаю. Как объяснить этому человеку из девятнадцатого века, что я — не его жена? Что та, на ком он женился, погибла под снегом и сосульками, а я — самозванка в чужом теле? И стоит ли вообще это говорить?

Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то... сомнение? Он замечает снег на моих волосах, на пальто, мои посиневшие губы, дрожь, которую я не могу унять. Его взгляд опускается ниже, и вдруг его лицо меняется.

Он резко протягивает руку и касается моей головы — там, где болит сильнее всего. Я вздрагиваю и шиплю от боли. Его пальцы на мгновение замирают, а когда он убирает руку — на перчатке темное пятно.

Кровь. А я даже не заметила.

— Ты ранена, — говорит он. Это не вопрос, констатация факта, и в голосе его уже не лед, а что-то другое. Не тепло — но хотя бы не убийственный холод. — Как?

Я молчу. Что я могу сказать? «На меня сосулька упала, когда я поменялась телами с вашей женой»?

— Константин Дмитриевич, — тихо говорю я, и это обращение дается мне с трудом, — я не знаю, что произошло. Я очнулась на крыльце отцовского дома, меня выгнали, я пошла искать... искать вас, но не знала дороги. И очень болит голова.

Я говорю правду. Частично. И смотрю на него в упор, не отводя взгляда.

Он смотрит на меня долго, изучающе. А глубине его серых глаз я вижу работу мысли. Он оценивает, просчитывает, взвешивает. Я для него — проблема. Еще одна в и без того тяжелой жизни.

— Хорошо, — наконец говорит он сухо. — Дома разберемся.

Пронесло? Меня ругать не станут?

Он стучит в стенку экипажа, и тот трогается с места. Меня качает, я хватаюсь за сиденье, чтобы не упасть. Сергей в углу пьяно посапывает, закрыв глаза. А Константин Дмитриевич напротив, прямой, как статуя, и смотрит куда-то в окно, на проплывающий мимо заснеженный город.

Я в экипаже с мужем, который меня ненавидит, и его беспутным братом, который принял меня за продажную девку. Надо бы подумать о том, как я сюда попала и что теперь делать, но голова просто раскалывается. Пальцы не чувствуют тепла, и я понятия не имею, что ждет меня в доме этого холодного, властного человека, который сейчас даже не смотрит в мою сторону.

Но, кажется, это единственный шанс не замерзнуть насмерть на улицах чужого города. Там на месте разберемся.

Я зажмуриваюсь и прижимаюсь к стенке экипажа, пытаясь унять дрожь.

Экипаж останавливается, и меня бросает вперед от резкого толчка. Я не видела, куда мы ехали — замерзла так, что мысли в голове превратились в ледяную кашицу, и только боль пульсировала в такт ударам сердца. Гулко, тяжело и почти невыносимо.

Дверца распахивается, и холодный воздух врывается внутрь, заставляя меня вздрогнуть. Константин Дмитриевич выходит первым, даже не взглянув на меня, и я на секунду думаю: неужели оставит здесь, в экипаже, как ненужный багаж?

Но нет. Его рука снова хватает меня за локоть, и я буквально вылетаю на снег. Ноги не держат, подкашиваются от слабости, но он не дает мне упасть. Подхватывает за талию, и я на секунду прижимаюсь к его груди, чувствуя запах морозной свежести и еще чего-то древесного и терпкого.

А в следующую секунду он уже тащит меня к крыльцу, второй рукой волоча упирающегося, мычащего Сергея. Странная процессия: пьяный, замерзшая и разъяренный мужчина между нами.

Дом огромный. Белокаменный, с колоннами, с широким крыльцом, на котором нас уже ждут. Дверь распахивается раньше, чем мы успеваем подняться.

— Костя! Господи помилуй, что ты опять творишь?!

На пороге стоит женщина в годах. Я дала бы ей около пятидесяти, но выглядит она хорошо. Платье темное, дорогое, руки в кольцах. Лицо ее, по-прежнему красивое, встревожено. Она не отводит взгляда от Сергея.

— Сереженька! Господи, что с ним? Костя, ты опять довел его? Опять кричал? Знаешь же, у него душа тонкая, ранимая, нельзя с ним так!

Память — не моя, чужая, обрывочная — подкидывает новый кусок головоломки. Елена Петровна. Моя свекровь и мать этих двоих. Кажется, она тоже меня ненавидит.

Константин ничего не отвечает. Он просто разжимает руку, и Сергей тяжелым мешком валится на пол к ногам матери. Она вскрикивает, приседая, но тут на крыльцо выныривают двое, видимо, слуг, подхватывают пьяного брата под мышки и волокут вглубь дома.

— В комнату его, — бросает Константин коротко. — Проснется — не выпускать. И воды холодной принести, окатить, если буянить начнет.

— Костя! — Елена Петровна выпрямляется, и в глазах ее отражается не благодарность, а настоящий гнев. — Как ты смеешь! Он же не собака, а брат твой, кровь твоя! Ты всегда был с ним жесток, всегда! Это тебя отец портил, растил в строгости, а Сережа... Сережа нежный, ему ласка нужна, понимание, а ты...

— Ему нужна работа, — обрывает ее Константин. Голос его звучит устало и глухо, как камень, упавший в воду. — И голова на плечах. В училище последний шанс дали. Если он снова пропустит занятия или явится туда пьяным — выгонят. Навсегда. И никакие мои деньги его не пристроят.

— Деньги, деньги, ты только о них и думаешь! — мать всплескивает руками, и я вижу, как дрожат ее пальцы. — А что душа? Что чувства? Сережа художник, он творец, ему нельзя как солдафону…

Опа… Так мой деверь — брат по ремеслу?

Кажется, я готова простить ему паршивое знакомство. Если у него здесь ещё и мастерская имеется…

— Маменька, — Константин перебивает ее, и в голосе появляется железо, — художник или нет — время покажет. Два года назад он мнил себя писателем, но так и не закончил ни одной работы. Пока что он только пьет и проигрывает в карты то, чего у нас уже нет. И если вы будете продолжать его жалеть, он сядет на шею вам окончательно. И кормить его станет нечем.

Константин замолкает и наконец переводит взгляд на меня. Я хлопаю глазами, всё ещё держась за его плечо, потому что ногам своим не доверяю. Снег на пальто растаял, и теперь я мокрая, холодная, дрожащая, с прилипшими ко лбу волосами и, наверное, дико бледная.

Елена Петровна только сейчас меня замечает. Ее взгляд скользит по мне, как по пустому месту: оценивающе, холодно, без капли участия.

— А эта что здесь делает? — голос ее становится тонким, брезгливым. — Опять скандалить будет? Костя, я тебе говорила, не надо было на ней жениться. Из купчих все они меркантильные, безродные, никакого воспитания… Темное царство…

— Довольно, — голос Константина хлещет, как плеть. Мать замолкает на полуслове, обиженно поджимая губы. — С ней я сам разберусь. Пошли за доктором. Сейчас же. У нас здесь любопытный случай.

Глава 4

Константин практически тащит меня вверх по лестнице. Я еле перебираю ногами и спотыкаюсь о каждую ступеньку, но он держит меня крепко, почти несет, и я даже рада этому — сама бы я не поднялась.

В доме значительно теплее, но не как в квартире с центральным отоплением, конечно. Но и тут Константин не дает мне передышки и тащит дальше, даже не дав разуться. Это ничего, так и надо? Мы выходим в коридор, пересекаем проходную комнату… Мой взгляд по профессиональной привычке цепляется за картины, но и их я толком не могу рассмотреть.

Наконец, мы останавливаемся, войдя в небольшую, но светлую комнату. С высокой кроватью под балдахином, тяжелыми шторами на окнах и большим туалетным столиком с зеркалом. Ещё есть настоящая ширма, небольшой шкаф, очень маленький столик, стулья.

Спальня. Наша? Нет, откуда-то я знаю, что это моя комната. Вернее той, кто должна быть вместо меня.

Константин усаживает меня на стул у окна.

— Посиди, — говорит он коротко и выходит в смежную комнату.

Я остаюсь одна и оглядываюсь. Чужая комната, чужая жизнь. На туалетном столике — щетка для волос с серебряной ручкой, флакончики, баночки. Все чужое, принадлежащее той, другой, настоящей жене.

Дверь открывается, входят две девушки — одна постарше, в строгом темном платье, другая совсем молоденькая, в переднике. Горничные? Или как тут их назвать правильно?

— Барыня, позвольте помочь вам переодеться, — говорит старшая, подходя ко мне. В голосе ее почтительность, но глаза настороженные, изучающие.

Я киваю, потому что говорить сил уже нет. Девушки ловко расстегивают мое мокрое пальто, снимают ботинки, помогают выбраться из тяжелого, намокшего платья. Я сижу, как кукла, позволяя им делать со мной что угодно. Меня переодевают в сухое — длинную сорочку, корсет, платье, но я почти не чувствую этого. Только когда на плечи накидывают теплую шаль, немного прихожу в себя.

— Благодарю, — шепчу я, и девушки переглядываются. Наверное, прежняя Настя нечасто говорила спасибо.

Они уходят так же тихо, как появились, и я остаюсь одна. В сухом, в тепле, но внутри все равно трясет. Все время кажется, что вот-вот, и я проснусь. Окажусь дома, закончу картину, а потом опять не высплюсь и побегу на работу.

Дверь открывается, и я вздрагиваю. Это Константин. В руках у него белая тряпица, ножницы, какие-то склянки. Он ставит все это на столик и подходит ко мне.

— Сиди смирно, — приказывает он и садится напротив.

Его пальцы уверено, но осторожно касаются моей головы. Я вздрагиваю, когда он раздвигает волосы, находя рану. Боль вспыхивает с новой силой, я шиплю сквозь зубы, но терплю.

Он молча обрабатывает рану чем-то жгучим, от чего глаза лезут на лоб, потом ловко накладывает повязку. Движения у него точные, быстрые, без лишней суеты. Явно делает это не в первый раз.

Я смотрю на его руки, на сосредоточенное лицо, на складку между бровями, и вопрос вырывается сам собой, раньше, чем я успеваю его обдумать:

— Где вы научились оказывать первую помощь?

Его пальцы замирают на секунду. Он смотрит мне в глаза, и я снова тону в этом холодном, сером взгляде. Лицо его становится непроницаемым, губы сжимаются в тонкую линию.

Молчит. Я уже думаю, что ответа не будет, что он просто проигнорирует мой вопрос, как игнорировал все сегодня. Но Константин вдруг отвечает:

— На войне.

Ох… Такой молодой, и уже успел повоевать? Непросто ему пришлось.

Я хочу узнать больше, может быть, как-то поддержать его, но он явно не расположен откровенничать. Он больше ничего не объясняет, а я не решаюсь задавать вопросы.

Может, прикрывшись потерей памяти, спросить, с кем воевали? Так я, возможно, примерно пойму, в какой исторический период попала.

Но пока я раздумываю, Константин заканчивает с повязкой и отстраняется, собирая принесенные вещи.

— Ты всё ещё жалуешься на потерю памяти? — спрашивает он, не глядя на меня.

— Кажется, да. Всё как в тумане... — я говорю осторожно, потому что не знаю, сколько правды могу сказать. И нужно ли вообще врать этому человеку?

Он поднимает на меня взгляд. И в них я вижу что-то новенькое: не холод, не раздражение или гнев, а расчетливое изучение. Как будто я — задача, которую ему предстоит решить.

— Посмотрим, что скажет врач, когда прибудет, — говорит он медленно. — Насколько опасны последствия удара и не понадобится ли тебе лечение в более подходящем для этого месте.

Я застываю. Смысл слов до сознания доходит не сразу. А когда доходит, кровь отливает от лица.

В более подходящем месте. Лечение.

Он про психушку думает?!

— Вы... — голос срывается, я проглатываю ком в горле и начинаю снова: — Вы считаете, что я сошла с ума?

Он молчит, глядя на меня. Кажется, молчание длится целую вечность, и я вижу в его глазах все: сомнение, подозрение и усталость.

Судя по всему, моя предшественница и так не была ему любимой женой, а теперь еще и повредилась рассудком. Я уже догадываюсь, что наш с ним брак омрачается неким скандалом, а если я ещё и «умом тронулась»… сулит новые проблемы и сплетни.

— Я считаю, — говорит он наконец, тщательно подбирая слова, — что ты ведешь себя не так, как вела себя вчера. Не так, как всегда. Я разбираюсь в том, как обработать рану и остановить кровь, но не представляю, как привести тебя в нормальное состояние. Этим займётся врач.

Он встает и отходит к окну, поворачиваясь ко мне спиной. Широкие плечи, прямая спина, руки, сцепленные за спиной. Несгибаемый, непроницаемый, совершенно незнакомый.

А вот он, оказывается, знал Настю достаточно хорошо, чтобы заподозрить неладное. Мне смутно казалось, что Константин толком не общался с женой. Ощущения подвели? Или это субъективный взгляд Насти?

Ясно одно. Штирлиц близок к провалу.

— Я не сумасшедшая, — говорю я тихо, но твердо. — Я просто... я ничего не помню. Пока. Но память же вернётся?

Он молчит, глядя в окно.

— Ничего не помнишь, значит, — бормочет он тихо. — Удобно. Заварила кашу, а теперь не помнишь ничего.

Явно камень в мой огород. Но что поделать, если я даже не понимаю, о чем он? Что там был за скандал такой?

— Отдыхай, — говорит Константин, оборачиваясь. — Врач зайдет к тебе сразу как прибудет. Тогда и будем решать, что с тобой делать.

И выходит, плотно закрыв за собой дверь.

Я остаюсь одна в этой чужой комнате, с перевязанной головой и уймой вопросов. За окнами воет ветер, где-то в доме слышны шаги, голоса. Жизнь течет своим чередом, не спрашивая меня, хочу ли я в ней участвовать.

Ладно, будем решать проблемы по мере поступления. Скоро придет врач, и мне нужно как-то убедить его, что я не сумасшедшая. Интересно, как?

Глава 5

Пока жду доктора, успеваю разглядеть свое, вернее, Настенькино лицо. Симпатичная и молодая девушка с копной непослушных кудряшек, которые, видимо, были собраны в прическу, а сейчас растрепались. Я меланхолично разматываю бинт (кровь уже наверняка остановилась), вытаскиваю шпильки, затем расчесываюсь, но все еще не могу смириться с реальностью.

Вот это теперь — я.

Надо быть честной хотя бы с собой. Вряд ли я вернусь обратно домой. Плакала моя карьера художницы, мой новенький графический планшет и мои комикшины, мои масляные красочки и недописанные картины. И попытка попасть на международную выставку тоже плачет. Не попаду.

Нет, почему?

Мысль пронзает меня как молния. Пока что я не совсем понимаю, в каком времени оказалась, но разве это помеха? Искусство востребовано всегда, а художники раньше ценились даже больше, чем сейчас. Картины вызывали жаркие споры… Чем черт не шутит, вдруг будут у меня еще выставки?

Правда, женщин-художников долго не признавали. Конечно, зависит от времени, но надо иметь в виду, что меня могут ждать сложности.

Зато, в отличие от людей этого времени, я немного разбираюсь в истории искусства. А значит, могу предугадать тренды.

Решено! Надо разузнать, как сейчас пишут и кто на слуху. А для этого… не отправиться в психушку как минимум.

Дверь в мою комнату открывается без стука. Заглядывает служанка, которая помоложе, быстро кланяется мне, а затем исчезает.

— Там она, болезная, прошу…

В комнату заходит доктор, а следом за ним Константин. То, что это именно доктор, я догадываюсь интуитивно, потому что не похож. Просто мужчина в возрасте, с острой бородкой, в костюме и с чемоданчиком. Он представляется Григорием Ивановичем, оглядывает меня профессиональным, внимательным взглядом, а потом вздыхает.

— Это не первый случай, — Качает он головой. — Барышни нынче пошли невнимательные. Буквально две недели назад одна несчастная тоже шла под сосульками и получила по затылку. Ничего, главное, жива.

— Только вот Анастасия Федоровна на память жалуется, — вмешивается Константин, не сводя с меня холодного взгляда.

— Константин Дмитриевич, помилуйте. Какая память может быть у молодой влюбленной барышни, которая недавно вышла замуж? Это нормально. Они все в этот период витают в облаках.

— Нормально, что она забыла дорогу домой?

А нормально, что они меня при мне же обсуждают? Такие нынче нравы? Не так я себе представляла дворян из прошлого, не так.

— Вполне, — врач кладет руку на плечо Константина и сочувствующе заглядывает ему в глаза. — Анастасия Федоровна наверняка просто жаждет вашего внимания. Вы, как я слышал, в последнее время заняты?

— Да при чем здесь я? — начинает раздражаться муж. — Она не только дорогу забыла, она бродила по городу без перчаток! Она смотрела на мою мать и на Сергея так, словно впервые видела!

— Это просто способ обратить ваш взор на себя, заставить вас волноваться, — доктор остается непоколебим. — Вот вам мой совет, Константин Дмитриевич: уделите время жене, пока дело до женской истерии не дошло. А когда она окунется в материнские заботы, то и внимания перестанет требовать своими капризами. Все разрешится естественным образом.

Лицо Константина каменеет, становясь совершенно непроницаемым. Я сдерживаю смех, прикрывая рот ладонью. Хотел отправить жену в психушку, но просчитался. Молодец, Григорий Иванович!

— Позвольте, я лишь взгляну на рану и выпишу рецепт, — продолжает доктор. — Я доверяю вашему опыту, Константин Дмитриевич, просто формальность. Можем для профилактики пустить кровь.

Кровь? Я округляю глаза и смотрю на доктора, потом на Константина.

— Кому? — шепотом спрашиваю я.

— Вам, Анастасия Федоровна, — фыркает муж, неожиданно для меня переходя на вы, — Мне вы и так кровь изволите пить каждый день…

Он раздраженно подходит к окну, закладывает руки за спину и смотрит на снег. Хочется возразить из вредности, но нечего. Память так и не подкинула мне ничего новенького.

— Не надо, — перевожу я жалобный взгляд на врача. — Мне уже лучше.

— Значит, пока обойдемся без кровопускания, — вздыхает Григорий Иванович, кажется, расстроившись. — Если станет хуже, обращайтесь.

— Обязательно обратимся, — мрачно отвечает муж, не оборачиваясь.

Мне слышится в этих словах предупреждение.

Константин дожидается, когда меня быстренько осмотрят, померят пульс и выдадут устные рекомендации. Уходит вместе с врачом, напоследок сверкнув на меня гневным взором.

И я остаюсь одна, предоставленная самой себе. Конечно, хорошо, но что теперь делать?

Желудок подсказывает, что пора бы поесть. А значит, надо найти кого-то из прислуги или кухню. Может, так и память быстрее придет, если я сама по дому прогуляюсь?

Выхожу из комнаты, мягко закрыв двери. Иду наугад. Прохожу комнату с диванами и столиком, выхожу в коридор. Слева слышны причитания Елены Петровны, поэтому смело сворачиваю направо.

Поплутав по дому ещё немного, я не нахожу никого из прислуги. И кухню, к сожалению, тоже. Зато нос улавливает знакомый запах растворителя. Иду на него, открываю очередную дверь, и…

Мастерская. Это точно она. В центре комнаты, повернутый так, чтобы хорошо падал свет, стоит мольберт с недорисованной картиной. На столе баночки, намешаны краски, лежат кисти. В углу сложены холсты. На диване… спит Сергей, сладко посапывая.

Художник устал, картина маслом. Мне и правда хочется это нарисовать, но боюсь, за такую сатиру Елена Петровна открутит мне голову.

Я подхожу к мольберту, ведомая обычным любопытством. Сергей рисовал вазу с цветами. Вот она, стоит на табурете, накрытом тканью. Цветы уже подвяли, что подсказывает мне: художник мучается с натюрмортом со вчерашнего дня как минимум. И то недоделал.

Взгляд по привычке сразу замечает несколько ошибок, потом еще парочку. Да блин, тут проще все перерисовать! Хотя, если поправить вот здесь…

Я беру в руки кисть, пробую краски, замешанные на палитре. Не засохли, подойдет. Делаю пару мазков, поправляя форму и тени, потом решаю добавить объем…

Прихожу в себя, когда натюрморт уже готов. Вот ведь, увлеклась! А хотела только немного поправить.

— Сереженька, как продвигается работа? — слышу полный меда голос Елены Петровны, доносящийся из-за двери. — Я войду, или не отвлекать тебя?

Пока Сереженька не ответил, я кидаюсь к шторе.

Глава 6

— Сережа? Я вхожу? Je t’ai apporté une collation.

— М-м-м…

Успеваю спрятаться за тяжелую портьеру до того, как меня замечают. По крайней мере, никто не реагирует на то, что штора немного качается. Видимо, внимание Елены Петровны сосредоточено на другом. Слышу стук, как будто что-то положили на стол, а потом…

— Сережа, какой ты молодец! Très bien! Ты талант! — раздаются восторженные возгласы.

Талант? Серьезно? Она хоть видела, что там было до того, как я взялась за кисть?

Может, не стоило мне прятаться? Насладилась бы выражением лица Елены Петровны, когда она бы узнала, что вмешалась я.

Нет, пока не разобралась в обстановке, буду осторожничать. Признаться всегда успею. Постою немного в укрытии, послушаю. Даже интересно, что скажет на это Сергей.

Но вместо разговора я вынуждена слышать, как Елена Петровна смачно целует сыночку и пытается его растолкать, а тот отмахивается.

— Да что же вы пристали, маменька? Я все закончу до завтрашнего утра. Павел Геннадьевич подождет, что-нибудь придумаю.

— Так она еще не закончена? — ахает Елена Петровна, — Ты слишком к себе критичен, Сергей. На мой взгляд, все и так хорошо. Но тебе виднее, конечно.

Тишина. Она наступает неожиданно, и я даже дышать стараюсь медленно, чтобы меня никто не услышал. А затем раздается тихий, но полный потрясения голос Сергея:

— Это я нарисовал?

И снова тишина. Я представляю его лицо: ошарашенное, с мутными со сна глазами, уставившееся на холст. Наверное, трет глаза, думает, что ему мерещится.

— Сереженька, не пугай меня. Что же это такое? Ты не ранен? Дай посмотреть…

— Маменька, полно. Я в порядке, не надо трогать мою голову!

Слышится возня. Потом Сергею все же удается убедить мать, что он полностью здоров, и потерей памяти не страдает. Видимо, Елену Петровну напугал мой случай.

— Пойду, распоряжусь насчет ужина. Прикажу сделать твою любимую утку в яблоках. А ты отдохни, сынок.

Сергей насилу избавляется от внимания матери. Если бы меня так доставали, я бы тоже предпочла компанию друзей и не появляться дома как можно дольше. Но Сергея все равно не оправдываю.

— Чертовщина какая-то, — бормочет он, расхаживая по комнате и иногда останавливаясь.

Мысленно потешаюсь над ним и даже думаю выйти из-за шторы. Но потом вспоминаю, что люди в прошлом были очень впечатлительными, верили в мистику и всякое такое. Еще удар беднягу хватит, а я буду виновата. Поэтому остаюсь в укрытии.

Сергей, наконец, выходит. Жду несколько минут и выглядываю из-за портьеры.

Мастерская пуста. Холст Сергей унес. Интересно, в училище понес или в церковь, проверять на чертовщину?

Зато на столе стоит поднос, на котором тарелка с яблоками, нарезка сыра и графин… с чем-то. Елена Петровна принесла диточке перекус и заодно опохмел? Кажется, мне уже начинает нравиться эта женщина. В смысле, ее предусмотрительность, конечно, а не то, что она меня на дух не переносит. Я забираю фрукты и сыр себе, уношу все в свою комнату, и уже там съедаю все.

Сажусь на кровать, жую яблоко и смотрю в окно. За стеклом — заснеженный сад, голые ветки деревьев, какие-то хозяйственные постройки. Красиво, черт возьми. Прямо как с картины Саврасова или Левитана. Только морозно и очень, очень далеко от моего дома.

Яблоко оказывается удивительно вкусным — сочным, сладким, с легкой кислинкой. Наверное, свои, из подвала. Я съедаю его до огрызка, потом второе, и только когда пальцы становятся липкими от сока, понимаю, что делаю.

Надо же. Я в чужом теле, в чужом времени, у мужа, который подозревает меня в сумасшествии, и у свекрови, которая меня ненавидит. А я сижу и ем яблоки, украденные со стола беспутного деверя.

Жизнь определенно удалась.

Доев, я просто ложусь на кровать и, поддавшись навалившейся усталости, прикрываю глаза. Полежу так немного, совсем чуть-чуть…

Сон приходит неожиданно. Еще минуту назад я проваливалась в темноту, а теперь стою посреди залитой солнцем улицы, и сердце колотится где-то в горле от предчувствия чего-то важного.

Я не я. Вернее, я — но не та, что сейчас. Я — прежняя Настя. Настоящая. Та, чье тело я заняла.

Она стоит у ограды городского сада, прячась в тени лип, и смотрит сквозь кованые прутья. Платье на ней легкое, светлое, с кружевами. Явно новое, явно дорогое, но подобранное с таким вкусом, что сразу чувствуется: купеческая дочка старается выглядеть благороднее, чем есть. Шляпка сдвинута чуть набок, в руках — зонтик от солнца, но она не раскрывает его, потому что все внимание — туда, в глубину сада.

Я чувствую ее волнение, как свое собственное. Сердце бьется часто-часто, сладко тянет в груди.

Там, в саду, на скамейке, сидят двое военных. Один — пожилой, с усами и эполетами, другой...

Другой — высокий, светловолосый, с благородной осанкой. Он смеется чему-то, запрокинув голову, и солнце играет в его волосах, превращая их в расплавленное золото. Мундир сидит на нем как влитой, подчеркивая ширину плеч и слаженную фигуру. Лица не разглядеть — далеко, — но что-то в самом его образе, в том, как он держится, заставляет сердце пропустить удар.

Константин. Это он. Моложе, чем сейчас, лет на пять, наверное. Еще не тот холодный, уставший мужчина с ледяными глазами, а молодой гвардейский офицер, который, кажется, весь мир готов обнять.

И я — прежняя Настя — смотрю на него, и внутри меня разгорается пожар.

— Кто это? — шепчу я, хотя не я, это она шепчет стоящей рядом подруге.

— Его Светлость Градов, Константин Дмитриевич, — отвечает та, жеманно вздыхая. — Красавец, правда? Но для таких, как мы, неприступен. Градовы — древний род, чуть ли не с основания Светлоярска тут…

А Настя смотрит и не слышит. Она видит только его, этого светловолосого бога, который смеется так легко и свободно, будто нет в мире забот.

И в голове у нее, как молния, бьет мысль:

«Мой. Будет моим».

Эта мысль горячая, отчаянная, бесстыдная в своей дерзости. Купеческая дочка, без титула, без положения, без связей — и дворянин.

— Ты что, Настя? — подруга толкает ее в бок. — Очнись! На такого не зарься, только сердце разобьешь.

А Настя улыбается краешком губ и не сводит с Константина взгляда.

«Посмотрим».

Картина меняется.

Теперь она в отцовском доме, в гостиной. Напротив сидит отец — тот самый, что выгнал меня сегодня на мороз. Но здесь он другой. Не злой, не усталый, а скорее растерянный.

— Ты с ума сошла, дочка, — говорит он, качая головой. — Константин Градов? Да у него ни кола, ни двора! Одно название, что дворянин. Долгов — воз и маленькая тележка. Отец его, царствие небесное, преставился, когда старший сын на войну ушел. Младший все спустил, а этот теперь расхлебывает. Женихов тебе мало? Вон, купец Третьяков сына сватает — и молод, и богат, и не пьет. А этот… — Федор машет рукой.

— Я хочу его, папенька, — говорит Настя тихо, но твердо. — И он на мне женится.

— Да зачем ты ему? — отец усмехается нехорошо. — Мы не дворяне. Манерам всяким тебя не учили, незачем они нам. Деньги? Наши деньги — они купеческие, для него грязные. Что ты ему дашь?

— Приданое, — говорит Настя, и я чувствую, как внутри нее что-то холодеет. — Большое приданое. Такое, чтобы он согласился.

Отец смотрит на нее, долго раздумывая. В его глазах и боль и гордость одновременно.

— Мы, Шубины, всегда такие. Если вожжа попадет… — вздыхает он. — Но ты не ведаешь, что творишь. Это будет продажа, дочка. Он тебя не полюбит. Возьмет деньги и дай бог если спасибо скажет.

— А я его полюблю, — отвечает Настя, и в голосе ее вдруг прорезается такая тоска, что у меня сердце сжимается. — За двоих полюблю. На всю жизнь. Авось и он когда-нибудь...

Она замолкает недоговорив.

Но я и так понимаю: «Авось и он когда-нибудь оттает».

Глупая. Глупая, наивная девочка. Думала, что любовью можно растопить лед. Думала, что деньги — это мост, по которому она перейдет в его мир.

А вышло… как вышло.

Картина снова плывет, меняется. Теперь отец в комнате Насти. Смотрит на дочку с сочувствием. Качает головой.

— Не договорились мы. Он отказал. Оно и к лучшему.

Слова камнем падают на сердце, дышать тяжело. Отказал.

«Ну уж нет. Все равно будет моим».

Глава 7

Будят меня громкие голоса, звучащие где-то в доме. Тру глаза, вспоминая сон. Жалко Настю, но зря она так вцепилась в этого Константина, зря. Внешность — не главное. А характер у него не сахар, насколько я успела заметить.

Голоса все не стихают, чувствуется в доме какое-то оживление. Может, время ужина пришло? Или гости?

Любопытство и желание отведать запеченой утки заставляет меня подняться, привести себя в порядок и выйти из комнаты. Голова после сна проясняется, и я, кажется, уже лучше ориентируюсь в доме, словно часть памяти вернулась. Иду на звуки и, подходя, без труда понимаю, откуда доносится разговор: из большой гостиной, где обычно хозяйка принимает гостей.

Останавливаюсь у двери и прислушиваюсь к разговору, прежде чем войти.

— Вот как с вами надо было, Сергей? — звучит чужой, мужской голос, вроде бы доброжелательный, но с нотками превосходства. — Пригрозить построже, что выгоню? Честно, я это и намеревался сделать, когда вы не пришли сегодня в училище.

— Как можно, Павел Геннадьевич? — восклицает Елена Петровна. — У Сергея есть и рвение, и талант. Просто к нему нужен особый подход.

— Так любая мать про своего сына скажет, — возражает этот Павел Геннадьевич, кем бы он ни был. — Но если человек не хочет, его не заставишь. Зарывать свой талант в землю или же нет — дело каждого. Однако Сергей меня удивил.

— Да я и сам удивился, — смущенно бормочет Сергей, а я невольно улыбаюсь.

— С тенями надо еще поработать, и мазки потоньше делать, незаметнее. На лепестках слишком густо взяли. А в остальном — явный прогресс!

Не густо, это я специально так сделала, чтобы показать объем. А, неважно, просто разные техники.

— Merci, Павел Геннадьевич. Я старался.

Я чуть не выдаю себя смехом. Старался, как же! И голос такой, как у послушного и исполнительного ученика. Совсем не так Сергей с мамой разговаривает.

— Скажите, когда уже Сереженька сможет нарисовать мой портрет?

— О, до этого далеко, уважаемая. Сначала вашему сыну надо избавиться от привычки каждый раз приносить мне что-то не по заданию. То кувшин пропадет из композиции, то сдвинется что-то, симметрию нарушая. В этот раз все хорошо, но эти мазки…

— Павел Геннадьевич, вы меня тоже поймите, — вдруг эмоционально вклинивается Сергей. — Надоело рисовать по указке: «светотень сюда, рефлекс туда». Душа просит простора! Хочется взять краски погуще, мазок пожирнее, и чтоб не предмет просто, а чувство! Эксперимента хочется!

Ого! Он меня поддержал? Оказывается, ему просто скучно в рамках академических правил. Понимаю, но без базы тоже никуда.

— Эксперимента-с? Ах, Сергей, Сергей... Гляжу я на вас и вспоминаю себя в ваши годы. Мне тоже хотелось всё перевернуть. Вы поймите, свобода — она для зрелого мастера. Для того, кто форму знает так, как священник «Отче наш». Пока вы не набьете руку, не поймете, как лимон сопрягается с фоном, ваш эксперимент выйдет криком, а не живописью.

— Пока эту руку набьешь, весь огонь души угаснет. А душа у меня сейчас горит, Павел Геннадьевич, пока я молодой! Как проснулся, как увидел то, что сделал… Понял, что это судьба.

Ага, и назвал ее чертовщиной. Я все помню.

— По-другому никак, батенька, — строго говорит наставник. — Вас ждет суровая правда жизни, Сергей. Какой огонь? Вы думаете, граф Строганов или купец Елисеев заказать портрет семейства захочет ваш эксперимент? Им нужно, чтоб нос как нос был, чтоб кружева пеной лежали, чтоб дочку похорошели, а сынка приосанили. Рынок, голубчик, он классику любит. Он любит, чтоб понятно и чтоб богато. А ваши «мазки пожирнее»... это для ярмарки, для балагана. С них и сыт не будешь.

Нет, Павел Геннадьевич прав, заказчики эксперименты не одобрят, но… Смотря какая у художника цель. Не всегда же на заказ рисовать. Работа может быть высказыванием. Он лукавит.

— А может, я не для сытости хочу? — горячо возражает Сергей. — Может, я хочу, чтоб в картине душа была, а не только эти бесконечные кувшины и вазочки? Не одни и те же бесконечно повторяющиеся сюжеты, десять раз переписанные, а… не знаю, что.

— Эх, Сергей. Душа — это прекрасно. Но душу-то в форму облечь надо. Без формы — это не искусство, а истерика. Вот выучитесь форму чувствовать до кончиков пальцев, сможете лимон нарисовать с закрытыми глазами — тогда и бунтуйте. Тогда и посмотрим, что у вас за эксперимент выйдет. А пока... Тень поправьте. Строже надо, строже.

— При всем уважении, Павел Геннадьевич, строгость может убить все желание, — возражает Елена Петровна. — Уж я-то знаю, насмотрелась. La vie est dure, on le sait tous.

Поначалу я ждала паузы в разговоре, чтобы ненавязчиво войти, но похоже, я так никогда и ее не дождусь. А шанса поговорить с настоящим художником у меня может больше и не будет!

Толкаю двери, выпрямляю спину и вхожу в гостиную, не забыв натянуть приветливую улыбку.

А они тут чай пьют, оказывается. Небольшой столик весь занят вазочками с печеньем, мёдом, вареньем. В последней вазочке я не сразу узнаю сахар кусочками.

Павел Геннадьевич оказывается полностью седым мужчиной в строгом костюме и аж с тремя перстнями на руках. Смутно в голове вспыхивает знание, что это не просто украшения. Только вот вместе со знаниями появляются и легкая тревога, как будто это что-то потенциально опасное.

— Добрый день, матушка, Сергей. Я зашла поздороваться.

При слове «матушка» лицо Елены Петровны некрасиво кривится. Она поджимает губы. Сергей рассматривает “свою” картину, стоящую у стены, и на меня лишь мельком смотрит. Его наставник поднимается с дивана при виде меня.

— Павел Геннадьевич? — то ли спрашиваю, то ли утверждаю я, слегка наклонив голову.

Понятия не имею, знала его Анастасия или нет! Поэтому буду импровизировать.

— Неужели я забыл, что был представлен такой милой барышне? — миролюбиво спрашивает он, слегка улыбнувшись. Но взгляд не теплеет, это просто формальная улыбка, ничего больше.

— Не забыли, просто наша Настенька… еще учится надлежащим манерам. Это моя невестка, Анастасия Федоровна.

Меня только что унизили, да? Павел Геннадьевич немного теряется, но быстро делает вид, что ничего такого не происходит:

— Павел Геннадьевич Волков, профессор живописи и преподаватель Сергея Дмитриевича, — представляется он. — Но вы, как погляжу, уже обо мне слышали?

— Да, Сергей очень тепло о вас отзывался, — не моргнув глазом вру я, игнорируя удивленный взгляд Сергея. — И он настолько интересно рассказывал о ваших занятиях, что и я… если честно, я тоже хочу учиться живописи.

Вот, сказала. Сердце забилось чаще, меня бросило в жар. Кажется, настоящая Настя меньше волновалась, когда в своего будущего мужа влюбилась, чем я сейчас. Будто снова в художку поступаю и экзамен сдаю.

— Настя, что ты такое говоришь? — встревает Елена Петровна, грозно сверкая на меня глазами, мол, потом поговорим. — Павел Геннадьевич, не обращайте внимания, это блажь.

— Может и блажь, так что в этом плохого? У меня есть время для частных уроков, — беззаботно отвечает профессор.

Но у Градовых нет свободных денег, что явно читается на кислом лице Елены Петровны. На меня она тратиться не согласна, только на сыночку. Но и открыто это признать она не может — правила приличия не дают.

— А если я поступлю в училище? — закидываю удочку.

Павел Геннадьевич на миг поднимает брови, а после запрокидывает голову и открыто заливается смехом.

Глава 8

Я смотрю на него и чувствую, как щеки начинают гореть. Он смеется не зло, но так... снисходительно, как смеются над милой детской шалостью. Над глупой, наивной девочкой, которая сказала что-то забавное. И совершенно искренне.

— В училище? — повторяет Павел Геннадьевич, отсмеявшись. — Анастасия Федоровна, вы простите старика, не ожидал…

Он достает платок и промокает им глаза.

— Учиться живописи можно, но в училище нельзя? — спрашиваю я, изображая наивность.

Раз уж не угадала с фразой, буду строить дурочку до конца. Елена Петровна мне в этом помогла, заранее обозначив мое отсутствие манер, стоило мне только поздороваться.

— Голубушка моя, — Павел Геннадьевич все еще улыбается, но теперь в улыбке этой появляется что-то снисходительное, учительское, — женщинам в наше время в училище нельзя, это ведь не институт благородных девиц. В столицах, при Академии, есть вольнослушательницы, но это... это все от лукавого, эксперименты-с. И потом, вы замужем, вам ли о художествах думать?

Ага, теперь я примерно понимаю временной промежуток, в который попала. Надо будет уточнить пару моментов. Например, уже случился «бунт четырнадцати» в Императорской Академии художеств, или пока нет.

— В столице можно? — цепляюсь я за соломинку. — Так чем мы хуже? И разве эксперименты — это плохо?

Елена Петровна делает мне знаки глазами, чтобы я перестала спорить. Сергей думает о чем-то своем. А Павел Геннадьевич, кажется, устал стоять, но почему-то не садится.

Ой… Или это из-за того, что я тоже не села? Но он никак даже не намекнул на это. Да и Елена Петровна не предложила присесть, вот я и стою.

— Вы так горячо это говорите... Откуда такая страсть к живописи? — Павел Геннадьевич смотрит на меня с любопытством, как на забавную зверушку. — И когда она у вас проявилась, случайно, не недавно, из-за рассказов Сергея? Если бы вы давно и серьезно интересовались искусством, то еще в девичестве наверняка наняли бы учителя. Уверен, возможности у вашей семьи были.

Так, а он в курсе, из какой Анастасия семьи? А я вот кроме того, что это купцы, мало что знаю. Будем импровизировать.

— Я... — запинаюсь я, лихорадочно соображая. — Я всегда интересовалась. Просто папенька считал это блажью, не понимал. Думала, хотя бы здесь меня поймут. Я по-настоящему хочу научиться.

— Научиться, — повторяет он задумчиво. — А вы понимаете, Анастасия Федоровна, что учеба — это годы? Это труд? Это не просто «хочу рисовать цветочки». Это анатомия, перспектива, композиция, копирование старых мастеров... Вы готовы к этому?

— Да, — говорю я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Готова.

Он смотрит на меня прищурившись, раздумывая. На его лице я вижу скепсис, недоверие, но и колебания тоже. В душе вспыхивает надежда: может, разрешит?

— Настя, прекрати немедленно! — шипит Елена Петровна, не сдержавшись. — Что за глупости? Позорить семью будешь? Ты замужем, и вдруг в училище, среди мальчишек? Что люди скажут?

Точно, в этом же было дело! В правилах приличия этого времени. Там же с натуры рисуют, не пристало женщинам голые тела видеть. И «мальчишки», по мнению стариков-преподавателей, отвлекаться будут, пытаться привлечь внимание дам вместо того, чтобы учиться. М-да… И как мне спорить с этими предрассудками?

— Теперь понимаешь, Настя? — истолковывает мое молчание по-своему Елена Петровна. — Забудь о своих глупостях.

— Это не глупости, — отвечаю серьезно, не задумавшись, выйдя из образа милой дурочки. — Это, может быть, смысл моей жизни.

Получаю в ответ на свои слова две снисходительные улыбки и один задумчивый взгляд — от Сергея.

— Я думала, вы-то меня поймете, маменька, — возвращаюсь я в образ, делая большие невинные глаза. — Но вы рассуждаете так же, как мой отец. Я в училище не для того хочу пойти, чтобы посмотреть на молодых художников, а чтобы учиться. Если все время оглядываться на то, что люди скажут, можно вообще из комнаты не выходить, и то найдутся сплетники!

По гневному взгляду свекрови вижу, что она была бы непрочь на самом деле запереть меня в комнате. Я не просто так сравнила ее с отцом Насти, купцом, которые все «темнота» по мнению Елены Петровны. Знала, что ей это не понравится, но рискнула. Может, так она хоть задумается?

— Ты... ты... — она задыхается от возмущения и переводит взгляд на Сергея. — Сережа! Скажи ей! Ты же художник, ты понимаешь, что это неприлично! Что женщине там не место!

Сергей отрывает взгляд от «своей» картины и смотрит на нас с совершенно отсутствующим выражением. Переводит глаза с матери на меня, с меня на мать, и пожимает плечами.

— А мне-то что? — говорит он равнодушно. — Пусть идет, если Костя отпустит. Мое дело маленькое.

— Сережа! — Елена Петровна в шоке. Предательство любимого сына явно бьет больнее, чем мои дерзости. — Как ты можешь? Ты должен поддержать семью!

— Маменька, я поддерживаю, — он усмехается. — Я же говорю — если Костя разрешит. А не разрешит — так и разговора нет.

И снова переводит взгляд на холст, явно давая понять, что разговор ему наскучил. Елена Петровна смотрит на него с такой болью и обидой, что мне почти становится ее жаль. Почти.

Павел Геннадьевич наблюдает за этой семейной сценой с вежливым интересом, и в уголках его губ прячется усмешка.

— Знаете, Анастасия Федоровна, — говорит он наконец, — я, пожалуй, возьму свои слова назад. Ваше упорство достойно уважения.

— Вы разрешите мне учиться? — выдыхаю я с надеждой.

— Я не могу разрешить, — качает он головой. — Я могу только предложить. Если ваш супруг, Константин Дмитриевич, не будет против того, что его юная супруга окажется в обществе молодых горячих голов... — он делает паузу и хитро прищуривается, — ...тогда приходите. Посмотрим, что из этого выйдет.

Он явно уверен, что Константин не разрешит. Я вспоминаю красноречивый взгляд мужа, когда он смотрел на меня, вспоминаю его раздражение и холодность и мысленно соглашаюсь с Павлом Геннадьевичем. Да супруг даже слушать не станет! Но… может, я что-нибудь придумаю?

— Уверена, Костя поймет меня, — произношу я тихо, но твердо. Прямо как героиня театральной трагедии.

Павел Геннадьевич пожимает плечами.

— Вам лучше знать. Я лишь говорю: если супруг позволит — милости прошу. У нас по вторникам этюдный класс, приходите, посмотрите. А там видно будет.

— Спасибо, — говорю я искренне. — Спасибо вам.

— Не за что. Елена Петровна, — он поворачивается в сторону хозяйки и делает легкий шуточный поклон, — благодарю за чай. Сергей Дмитриевич, жду вас завтра с новыми силами. И без опозданий. А мне, пожалуй, пора.

— Да, Павел Геннадьевич, — покорно кивает Сергей.

— Что же, даже на ужин не останетесь? — Елена Петровна спохватывается.

— Времени нет-с, а так непременно бы остался.

Они прощаются еще минуты три, Сергей собирается провожать наставника, а я, чтобы не оставаться наедине с недовольной Еленой Петровной, бормочу что-то вежливое и покидаю гостиную первой.

Иду по коридору и пытаюсь унять дрожь в руках. Чувствую, мне еще припомнят, но сейчас я вышла сухой из воды. Все прошло не так уж плохо, почву я прощупала.

Девятнадцатый век. Это точно он, примерно середина. Вольнослушательницы только начали появляться, а нормальное образование женщина-художник может получить в частном порядке или за границей. Конечно, можно принести свои работы… куда-то, видимо, в моем случае в училище, и получить звание художника. Но как я объясню, где научилась всему? Особенно пониманию анатомии. Особенно мужской.

Впрочем, я же замужем...

Ладно, не все так безнадежно, есть шанс. Была бы я в столице…

Только вот Светлоярск не столица, а мой муж не тот человек, которого легко уговорить.

Значит, придется действовать иначе, не напрямую. Для начала… проберусь-ка я еще раз в мастерскую. Позаимствую кое-что у Сергея.

Глава 9

Сердце колотится где-то в горле, когда я крадусь по коридору к мастерской. Брать чужое без спроса нехорошо, но что поделать? Я совсем не представляю, есть ли у Насти свои деньги и где купить все необходимое для работы. Уверена, мне кисти и краски нужны больше, чем Сергею. А потом, как-нибудь, я все ему компенсирую.

В доме тихо. Где-то вдалеке слышны голоса — кажется, Елена Петровна всё ещё не отошла от разговора в гостиной и теперь вымещает раздражение на прислуге. Мне бы её заботы.

Мастерская встречает меня запахом масла, скипидара и ещё чем-то неуловимо знакомым, почти родным. Здесь пахнет моим миром. Тем, который я потеряла. И если закрыть глаза, то можно представить, что я дома. Но это не так, и от осознания на мгновение так остро щемит в груди…

Но ныть некогда.

Я оглядываюсь. На столе, слава богу, еще остались краски. В голове вспыхивает смутное воспоминание о том, как Константин ругал Сергея за то, что тот заказал из-за границы дорогие краски в металлических трубах. По-нашему тюбиках. Сергей же жаловался, что брат ничего не понимает, и в другой упаковке краски быстро пересохнут.

Анастасия тогда была на стороне мужа. А мне, наоборот, это все на руку. Только с подобными красками я смогу выйти на пленер. Правда, «позаимствовать» их незаметно будет сложно.

В углу стола вижу несколько чистых холстов небольшого формата, на подрамниках. Наверное, для этюдов. Идеально.

Пальцы сами тянутся к кистям. Трогаю упругий ворс, провожу подушечкой по деревянной ручке, и по телу разливается такое знакомое, почти забытое тепло. Как же я скучала по этому чувству.

Но нет, «позаимствую» это все я потом. Обязательно. Если, конечно, не найду способ купить самой.

А сейчас мне требуется другое. Проверяю ящики и нахожу нужное. Быстро забираю пачку листов. Взгляд цепляется за черный толстый стержень — итальянский карандаш, беру и его. И специальный металлический держатель.

Здесь же нахожу сухие белила, которые похожи на мел, щетинную кисть…

Копаюсь долго, и потому не сразу обращаю внимание на приближающиеся шаги и голоса. Когда спохватываюсь, воровато прижимаю все позаимствованное к груди и крадусь к двери.

Прислушиваюсь. Шаги приближаются, а я задерживаю дыхание.

В этот раз мне везет: кто-то проходит мимо мастерской, звук шагов все удаляется. Не испытывая больше судьбу, я выскальзываю за дверь и быстрым шагом, почти бегом, направляюсь к своей комнате.

Жутко боюсь быть пойманной, но вместе с холодком от страха в груди разливается предвкушение. Я еще не знаю, что буду рисовать, но обязательно покажу им, на что способна.

У самой комнаты я почти сталкиваюсь со служанкой, ловлю ее удивленный взгляд. Но видеть она должна лишь листы бумаги, остальное закрыто ими, так что я почти не паникую. С каменным лицом прохожу мимо нее. Бумагу-то мне можно брать?

Зайдя в комнату, я выдыхаю. Ноги подкашиваются, приходится опереться о стену, чтобы не сползти на пол.

Не столкнулась со свекровью — это уже успех. Слышу мужские голоса и узнаю в одном из них принадлежит Константина. Муж приехал?

А значит, мне надо спрятать мои «трофеи». Не уверена, что сейчас подходящее время, чтобы попасться с поличным, иначе не смогу взять… вернее, занять у Сергея краски и холсты.

Для начала кладу все на кровать и ищу взглядом место. Здесь явно убирается не Анастасия, а служанка, и надо сделать так, чтобы она ничего не нашла.

Зачем-то заглядываю под кровать и нахожу там ночной горшок. М-да.

И в этот момент где-то внизу раздаётся голос:

— Барин! Константин Дмитриевич! Вас к ужину зовут-с!

Почему только его? А меня кормить не надо?

В любом случае придётся, или этот барин вдовцом станет очень даже скоро.

Прячу все свои «трофеи» под подушку и наскоро привожу себя в порядок. Приглаживаю растрепавшиеся волосы, поправляю платье.

В зеркале отражается раскрасневшаяся, с блестящими глазами девица. На вид — сама невинность. Никто не догадается, что десять минут назад эта «невинность» украла чужие художественные принадлежности и планирует еще одну вылазку позже.

Столовая оказывается большой, с длинным дубовым столом, тяжёлыми портьерами и огромной люстрой под потолком, в которой дрожат огоньки свечей. Пахнет жареным мясом и чем-то сладким.

Всё семейство уже в сборе.

Во главе — Константин. Сидит прямо, с непроницаемым лицом, и смотрит куда-то в пространство поверх тарелки. Слева от него — Елена Петровна, величественная, как корабль под всеми парусами. Справа — Сергей, с отсутствующим видом ковыряющий вилкой в салфетке. Место рядом с Сергеем пустует. Моё?

— Явилась, — констатирует Елена Петровна, едва я переступаю порог. — Хорошо хоть, не заставила ждать. Садись.

В её голосе столько яда, что им можно травить крыс.

Я молча прохожу к своему месту. Константин даже не смотрит в мою сторону, Сергей поднимает глаза на секунду, равнодушно скользит взглядом и возвращается к созерцанию салфетки. Какое милое и дружное семейство… Вот не зря я замуж, конечно, не торопилась при нормальной жизни.

Ужин начинается в гробовой тишине. Слуги бесшумно разносят блюда: суп, какая-то дичь, запечённые овощи. Я почти не чувствую вкуса, механически жую и стараюсь не поднимать глаз.

Тишина давит на уши.

— Константин, — вдруг начинает Елена Петровна, и в её голосе появляются те самые нотки, от которых у меня внутри всё сжимается. — Я должна тебе кое-что сказать.

Муж медленно поднимает взгляд на мать. В его серых глазах — ни удивления, ни любопытства. Только усталое ожидание.

— Я слушаю.

— Твоя жена… — Елена Петровна делает паузу, смакуя момент. — Анастасия Федоровна, — она выделяет имя с таким презрением, будто это ругательство, — ведёт себя совершенно неподобающим образом.

Константин переводит взгляд на меня. Холодный, тяжёлый, как приговор.

— Что на этот раз?

Глава 10

У меня перед глазами успевает пронестись вся жизнь, причем не только короткая часть в роли жены Насти Градовой.

Как она успела узнать? Та служанка из коридора меня сдала? И что теперь будет? Мои рисовальные принадлежности просто отберут? Или еще устроят что-то?

Как назло, я совсем не помню, полагались ли какие-то наказания взбалмошной супруге?

Или она съеденные фрукты пересчитала?

— Она при всех, при постороннем человеке, заявила о своем желании поступать в училище! — голос свекрови взлетает до высоких нот. — Ты представляешь, какой позор? Твоя жена будет толкаться среди мальчишек, таскать мольберты, выставлять себя на посмешище! Я едва не сгорела со стыда!

Я медленно моргаю. Так она устраивает истерику из-за этого? Фух. Мои сокровища в безопасности. Я отказываюсь справляться со всем этим кошмаром без возможности выплескивать эмоции на бумагу.

Но, похоже, я рановато решаю, что проблема — не проблема.

— Это правда? — Константин смотрит на меня в упор.

Я поднимаю подбородок. Отступать поздно.

— Да. Это правда. Я хочу учиться живописи.

За столом наступает такая тишина, что слышно, как потрескивают свечи на люстре.

— Ты… хочешь… учиться, — повторяет Константин медленно, будто пробует слова на вкус.

В его голосе нет гнева. Нет даже раздражения. Только ледяное, спокойное недоверие, от которого мне становится по-настоящему страшно.

— Ты никогда не держала в руках ничего тяжелее зонтика. Извела сперва отца, а теперь изводишь меня. Кто вышла замуж, чтобы, — он обозначает кавычки неуловимым, но понятным изменением интонации, — «сидеть дома и рожать детей», хочешь в училище.

— Да, — говорю я твердо, хотя понимаю, что ответ, очевидно, неправильный. — Я хочу научиться рисовать.

— Научиться рисовать, — эхом отзывается Константин. Он вдруг усмехается, коротко и зло. — Тебе мало скандала, который предшествовал нашему браку? Может, ты ещё и работать собралась? Еще что устроить? Анастасия, я уже говорил тебе, разбираться со вспыхнувшими по твоей вине пожарами у меня совершенно нет времени.

Боже, да какие проблемы.

— Константин, я серьёзно…

— И я серьёзно, — обрывает он. Голос его становится жёстким. — Ты моя жена. Ты хотела ей стать. Тогда веди себя соответственно и слушайся мужа, которого выбрала сама. Не каждая дворянка, знаешь ли, может похвастаться подобным. Разговор окончен. Не смей больше меня позорить.

— Почему? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. — В столицах женщины учатся! Вольнослушательницы есть при Академии! Я имею право…

— Ты имеешь право делать то, что я скажу, — перебивает Константин, и в его голосе впервые проскальзывает настоящая сталь. — Ты моя жена. И пока ты живёшь в моём доме, будешь соблюдать мои правила.

Елена Петровна слушает этот разговор с выражением благочестивого удовлетворения на лице. Сергей по-прежнему смотрит в тарелку, но я вижу, как дрогнули его пальцы, сжимающие вилку.

— Значит, ваш дом — ваши правила, — говорю я тихо. — А моя жизнь? Желания? Они ничего не значат?

Константин молчит. Долго, очень долго. Просто смотрит на меня своими ледяными глазами, и в этом взгляде — всё: и усталость, и раздражение, и что-то ещё, чего я не могу разобрать. Может быть, тень того самого сожаления, о котором говорила прежняя Настя в моём сне.

— Твои желания, — произносит он наконец, чеканя каждое слово, — не должны противоречить моим. А моё желание — чтобы жена не позорила семью. Вопрос закрыт.

Он берёт в руки вилку, давая понять, что разговор окончен.

Елена Петровна победоносно улыбается.

А я сижу, сжимая под столом кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Смотрю на свою тарелку и вижу только расплывающиеся пятна.

Вопрос закрыт. Для него закрыт.

А для меня все только начинается.

Пусть он считает меня глупой купеческой дочкой, помешанной на блажи. Пусть презирает и не слышит. Я докажу. Всем докажу.

Ужин продолжается в молчании. Я почти ничего не ем, только ковыряю вилкой мясо, думая о своём. О том, как буду рисовать при свечах, когда все уснут. О том, что первая картина, которую я напишу в этом времени, будет… не знаю. Только смутно чувствую. Это будет что-то, что тронет любого, кто бы ни посмотрел на нее.

— Ты слышала, что я сказал? — вдруг тихо спрашивает Константин, когда ужин подходит к концу.

Я поднимаю на него взгляд.

— Слышала.

— И что ты поняла?

Очень хочется закатить глаза, но это будет совсем уж ребячеством.

— Что ты мой муж, а я твоя жена. Что у меня нет права голоса, нет права выбора. Что мои желания ничего не значат, — перечисляю я спокойно. — Я всё поняла, Константин Дмитриевич.

На мгновение в его глазах мелькает что-то похожее на… удивление? Или это мне кажется?

— Хорошо, — говорит он сухо. — Тогда не заставляй меня принимать крайние меры.

Он встаёт из-за стола и, не прощаясь, выходит.

Елена Петровна провожает его взглядом, полным обожания. Потом переводит глаза на меня и цедит:

— Надеюсь, ты уяснила. Не позорь семью.

— Не беспокойтесь, матушка, — отвечаю я с самой невинной улыбкой, на которую способна. — Я буду паинькой.

Она смотрит подозрительно, но смолкает.

Сергей поднимается следом, бросив на меня странный взгляд — вроде бы сочувствующий, вроде бы понимающий. Но ничего не говорит, уходит.

Я остаюсь одна за огромным столом, и только то, как сильно я сжимаю вилку, выдает мое раздражение. Ладно, не все сразу. Вода камень точит.

Возвращаюсь к себе в комнату, полная решимости взяться за кисть. Точнее, пока что за карандаш. Но замираю на пороге, открыв двери.

Моя комната не пуста, в ней горничная, та, что помладше, активно взбивает подушку. Ту, под которой я наскоро спрятала все для рисования.

Глава 11

— Почти все готово, барыня, — говорит она, увидев меня. — Помочь вам раздеться?

А я стою истуканом и не знаю, как спросить, видела ли она. Запоздало до меня доходит смысл ее вопроса, и я киваю.

В принципе, какая разница? Не дело служанки знать, что хранится под подушкой у хозяйки, правда ведь?

Вот только хозяйкой в этом доме явно считают не меня…

Но судя по поведению, служанка ничего не нашла. Она помогает снять платье и эти юбки, мягкий корсет, и все это время молчит или говорит по существу. Неболтливая попалась. Так я ничего и не узнаю.

— Скажи, ты ничего странного не почувствовала, когда взбивала подушку?

— Никак нет, барыня, — удивляется служанка. — А что там?

— Ничего, не обращай внимания, — как можно беспечнее говорю я. — Показалось.

Кажется, теперь меня подозревают. Надо было не спрашивать?

Я переодеваюсь в ночную сорочку, мягкую, длинную, довольно простую. Служанка уходит, и я сразу же кидаюсь к подушке, проверяю свои сокровища. Все на месте. Аж от сердца отлегло.

Оставляю себе две свечи, ставлю их на небольшой столик. Туда же кладу листы бумаги и карандаши. Подхожу к окну и думаю о том, что бы нарисовать?

Смотрю на сад, на темное небо с примешанной в него красной краской, на тени и ветки…

Я хочу домой. За моим окном там, в нормальном мире, простая многоэтажка и старый двор, заставленный машинами. Но я все равно скучаю.

Но дом остался там, в другом времени. Может быть, даже в другой реальности, мире. А я здесь. Сердце внезапно щемит тоска.

Я отворачиваюсь от окна, сажусь за столик и беру в руки карандаш. Пробую несколько штрихов, привыкаю к нему. А затем рисую.

Сад оживает под моей рукой. Ветка. Ещё ветка. Изгиб ствола старой яблони. Дорожка, уходящая в темноту. Сугроб, на котором лежит густая тень от забора.

Жирный, глубокий штрих там, где нужно, и тонкую, почти прозрачную линию — для света.

Я забываю обо всём. О том, где я, о том, что я в чужом теле, о том, что за стеной должен спать мужчина, который считает меня сумасшедшей. Есть только я, карандаш и этот сад.

Я добавляю глубины сугробам, мягкости лунному свету, прозрачности воздуху. Рисую так, будто это единственное, что у меня осталось. Будто если я остановлюсь — я просто умру от тоски по дому в этом незнакомом мире.

Время течёт незаметно. На небе уже яркая луна, тени становятся длиннее, рисунок всё больше наполняется жизнью. Я растушевываю кистью штрихи, почти заканчиваю. И вдруг замечаю движение в саду.

Я замираю, всматриваясь. Сначала кажется, что померещилось. Но нет.

По заснеженной дорожке идёт человек. Высокий, широкоплечий, в тёмном пальто нараспашку, без шапки. Светлые волосы серебрятся в лунном свете, делая его похожим на призрака.

Константин?!

Сердце пропускает удар.

Я смотрю на него сверху, из своего окна, и не могу отвести взгляд. Он идёт медленно, останавливается у старой яблони, кладёт руку на ствол, запрокидывает голову, глядя на небо. Лица не видно — далеко, слишком темно, — но в самой его фигуре, в том, как он стоит, читается такая глухая, безнадёжная усталость, что у меня все сжимается в груди.

Он не спит. Как и я.

Только у него другие причины, неведомые мне.

Он стоит, замерев, и смотрит в небо. Интересно, о чем думает?

Словно почувствовав мой взгляд, Константин начинает оборачиваться. Я быстро отскакиваю от окна и задергиваю штору. Почему-то сердце колотится, будто меня чуть не застукали на чем-то нехорошем. Словно я подглядывала.

Отбрасываю лишние мысли. Константин, вообще-то, мой муж теперь, пусть мне это не нравится так же, как и ему, но смотреть на него через окно я могу сколько угодно. Вот.

Я возвращаюсь к рисунку, чтобы доделать его. Тонкие, быстрые линии ложатся на бумагу, туда, где ещё осталось немного места. Вот выходят широкие плечи, обтянутые пальто. Вот гордый разворот головы. Вот рука, поднятая к стволу яблони. Всё. Готово.

Сама не заметив как, я вписала в картину Константина. Впрочем, так даже лучше. Его одинокая фигура словно отражает мои собственные чувства. Застывшая в лунном свете тоска.

Я разглядываю картину и думаю: кто ты, Константин Дмитриевич Градов? Какой ты на самом деле, когда не злишься на меня? Почему ты, явно успешный по меркам этого времени мужчина, красавец, богач (хоть и с долгами), стоишь посреди ночи в саду, как потерянный?

И зачем мне это знать?

Константин вряд ли мне когда-либо откроется. Значит, и пытаться не стоит лезть ему в душу. Вот освоюсь тут и… разведусь, наверное.

Оглядываю комнату, проверяю все ящики и нахожу полупустую шкатулку, в которую как раз влезет бумага. А значит, и остальное тоже.

Убрав принадлежности для рисования, ложусь в кровать, накрываюсь одеялом и долго лежу, глядя в темноту.

И проваливаюсь в сон.

В этот раз мне снова снится прежняя Настя. Она нервно ходит по комнате, волнуясь и опасаясь, что отец все поймет, помешает, или застукает ее, вернувшись домой раньше обычного.

В двери стучат.

— Марфа, ты? — дрожащим голосом спрашивает Настя.

— Да, я привела его, — громким шепотом отвечают из-за двери.

— Пусть заходит.

В комнату входят двое: молоденькая девка и средних лет мужчина. Низкий, с жидкой бороденкой, одетый в потертый сюртук. Он сутулится и старается держаться почтительно, но взгляд цепкий, немного дерзкий, оценивающий.

Я чувствую, как колотится от волнения Настино сердце, как в ее душе отчаянная надежда борется со страхами.

— Ты и есть тот самый Григорий? — спрашивает Настя, скрывая дрожь в голосе.

— Так точно-с. Рад встрече, Анастасия Федоровна. — Он кланяется.

— Не верится, что так просто можно получить тот самый сертификат. А ну обманешь меня?

— Посудите сами-с, зачем мне это? Я за свою репутацию головой отвечаю. Да и потом-с, разве это такой популярный товар? Обычно просят избавиться от сертификата, или уровень изменить, чтобы не попасть на опасную службу. Понимаете-с?

Анастасия успокаивается. Теперь надежда распирает грудь, глушит страх. С сертификатом-то Константин не сможет отказать, не будет повода. Настя станет не просто какой-то купеческой дочкой, а той, кто родит достойного, сильного наследника. Той, что не даст угаснуть особым способностям Градовых.

— Хорошо, я согласна. Уровень мне небольшой нужен, но такой, чтобы дворянин заинтересовался. Вот плата.

Настя снимает с пальца массивное кольцо, передает Григорию. Глаза мужчины алчно блестят.

— Спасибо-с, возьму как предоплату. А когда сертификат будет готов, тогда и остальное-с.

Он называет сумму, и Настя ахает. Столько денег незаметно из семьи не вытащишь. А отец точно не одобрит ее идею, побоится обманывать.

— Ты не обнаглел ли, Григорий? Я ведь всего на год его получу. В следующем году приду в мэрию отмечаться, там и поймут, что силы у меня нет, пропала. А ты столько денег просишь…

— Печати настоящие будут, подлинные. С моим товаром вы легко докажете, что способности у вас были, просто пропали-с. А иначе…

Последствия Настя представляла. За подобный обман можно и на каторгу угодить. Все же государственное дело, важное, учет этот.

— Давай так, — предлагает Анастасия, решившись. — Остальное я после свадьбы отдам. Если твой товар настолько хорош, как ты говоришь, если никто подделку не распознает, так я замуж легко выйду. И деньги будут.

— По рукам-с, — ухмыляется Григорий.

Сон обрывается, а я обнаруживаю себя в кровати в холодном поту. Ой, Настя… Во что еще ты успела вляпаться? Как можно поверить такому подозрительному типу, как Григорий? Видимо, от любви совсем ослепла.

Но главный вопрос другой. Интересно, отдала ли она после свадьбы деньги Григорию?

Глава 12

Просыпаюсь оттого, что кто-то настойчиво трогает меня за плечо. Дёргаюсь, распахиваю глаза и чуть не вскрикиваю.

— Барыня, простите, что разбудила, — говорит служанка, заглядывающая мне в лицо. — Уже время позднее, я завтрак принесла.

Я моргаю, пытаясь сообразить, где нахожусь.

Комната залита утренним светом, за окном щебечут птицы, пахнет чем-то съестным. Ах да… меня невесть как занесло в прошлое, и теперь я Настя Градова, которая, судя по всему, проспала всё на свете.

— Который час? — спрашиваю сиплым спросонья голосом.

— Уже одиннадцатый, барыня. Господа уже отзавтракали, я вот вам отдельно принесла.

Одиннадцатый! То есть одиннадцать утра.

Я никогда столько не спала. Даже в самые тяжелые времена, когда работала над серией картин ночами напролет, организм будил меня не позже девяти. А тут отрубилась, как убитая.

Это всё ночные кошмары.

Служанка — вспышкой в памяти появляется имя, Меланья — помогает умыться и одеться. Процесс этот долгий и муторный: сначала сорочка, потом корсет, потом платье, потом волосы укладывать. Я сижу как кукла, позволяя делать с собой что угодно, и только когда меня усаживают за столик с завтраком, выдыхаю с облегчением.

Завтрак скромный: каша, булочка, чай. Но я набрасываюсь на еду так, будто неделю не ела. Вчерашний ужин я практически пропустила из-за нервов, а организм требует своего.

Дверь распахивается без стука.

— Пробудилась, — констатирует Елена Петровна, вплывая в комнату, как фрегат под парусами. В руках у нее книга — толстая, в кожаном переплете, с потемневшими от времени страницами. — Спишь до обеда, понятия о приличиях не имеешь. Я так и знала, что из купеческой дочери проку не дождаться.

Я проглатываю кашу и вежливо улыбаюсь:

— И вам доброе утро, матушка. Прекрасно выглядите сегодня.

Она на мгновение теряется: явно не ожидала такой реакции, но быстро берет себя в руки и с громким стуком опускает книгу на столик, прямо рядом с моей тарелкой.

— Вот. Будешь учить. Это «Правила светского обхождения и этикета для благородных девиц». Поскольку твой отец не потрудился дать тебе приличное воспитание, придется мне этим заниматься. К вечеру чтоб выучила первые три главы. Я проверю.

Я смотрю на книгу, потом на свекровь.

— Наизусть?

— Наизусть, — отрезает она. — И не смей спорить. Ты в нашем доме, должна соблюдать правила. Будешь делать, что я скажу.

Она разворачивается и выходит, не позволяя возразить.

Я смотрю на «Правила светского обхождения». Триста страниц мелкого текста.

— Обалдеть, — шепчу я одними губами.

Но, с другой стороны, она права. Я в неопределённом прошлом, и местные правила приличия мне жизненно необходимы. Вчера я заикнулась про училище при постороннем, и это сочли чуть ли не преступлением. Если я хочу здесь выжить, придется учиться.

Вздыхаю, отодвигаю тарелку и открываю книгу. Введение сразу пролистываю, лишь мельком проглядев.

«Глава первая. О поведении в обществе. Благородная девица должна всегда держать спину прямо, не сутулиться и не облокачиваться на спинку стула...»

Немного неудобно читать текст с «ятями» и твердыми знаками в конце слов, но вскоре я привыкаю. Все в целом понятно, но… Скука смертная.

Я читаю про то, как правильно сидеть, как кланяться, как принимать визитеров, как отвечать на комплименты. Строчки плывут перед глазами, слова сливаются в однообразную массу.

«Кивок головою есть типичный признак вульгарности; порядочный человек не кивает даже своим подчиненным».

Неприлично громко смеяться в обществе, неприлично разговаривать с набитым ртом, неприлично указывать пальцем... Иногда попадаются очевидные вещи, а иногда какие-то рассуждения, не очень относящиеся к делу.

Глаза слипаются. Голова клонится к столу.

— Нет, — встряхиваюсь я. — Не спать. Надо учить.

«Истинная утонченность состоит в соблюдении величайшей вежливости во всем, до самых ничтожных мелочей»… Что-то в свекрови вежливости я не заметила, ей бы самой перечитать.

«Умение жить в свете требует большой дозы такта и деликатности, так как часто одни эти чувства могут подсказать, как держать себя в известных обстоятельствах».

Книга такая тяжелая, а текст такой нудный, что меня буквально вырубает. Я клюю носом, тру глаза, снова пытаюсь читать и снова проваливаюсь в дремоту.

В какой-то момент понимаю, что если не сменю деятельность, то просто усну. Может порисовать?

Оглядываюсь. Дверь закрыта. Вроде бы никто не идет…

Достаю из шкатулки ночной рисунок и…

Мда… При свете дня он кажется ужасным. Мне все не нравится. Линии кривые, тени поставлены неправильно, композиция хромает. Только фигура Константина получилась более-менее.

Вчера, в полутьме, при свечах, я была так увлечена, что не замечала ошибок. А сейчас свежим взглядом вижу каждую.

— Это просто позор, — бормочу я, разглядывая рисунок. — С красками ещё не так заметно, но карандаш ошибок не прощает. Руку придётся набивать.

В моем теле, в моих настоящих руках, карандаш лежал как продолжение пальцев. Я могла рисовать почти не глядя. А эти руки — они чужие. Они вроде бы и двигаются по моему желанию, как обычно, но чего-то не хватает. Точности, привычки. А может, мне нужно чуть больше сосредоточенности во время работы?

Пробую исправить тени на рисунке. Добавляю глубины сугробам, смягчаю линию горизонта, чуть меняю наклон веток. Получается лучше, но все равно не то. Не «мой» уровень.

— Ничего, — шепчу я себе. — Практика, практика и еще раз практика.

Беру чистый лист и не выпендриваюсь: отрабатываю штрихи, а затем делаю набросок дерева.

За дверью слышатся шаги. Я быстро сворачиваю рисунок и прячу его под подушку, книгу по этикету раскрываю на нужной странице и делаю вид, что читаю.

Входят две служанки — в том числе Меланья, с тряпками и ведрами. Прибираться, что ли?

— Ой, барыня, простите, не знали, что вы тут, — говорит Меланья, краснея. — Думали, гулять по саду пойдёте, как обычно.

— Да что-то нагулялась уже, — я невольно касаюсь затылка. — Делайте, что должны.

Они принимаются за работу, а я смотрю на них и думаю: спросить или нет? А почему бы и нет?

— Меланья, — окликаю я девушку. — Скажи, а в городе выставки бывают? Художественные?

Меланья замирает с тряпкой в руках, удивленно хлопает глазами.

— Выставки, барыня? Не знаю я... Агафья, бывают?

Агафья, которая сосредоточенно вытирает пыль с комода, оборачивается.

— В училище, слышала, бывают. Раз в год, кажется, ученики свои работы показывают. И еще в городском собрании иногда выставки устраивают, приезжие художники. А что, барыня интересуетесь?

— Интересуюсь, — говорю я как можно невиннее. — Хочу сходить, посмотреть. А то скучно. Хочется к искусству быть ближе, — киваю на книгу свекрови. — Становиться образованнее и интереснее.

Нужно бы добыть деньги. Поискать в комнате, может, шкатулка какая с монетами. Или у мужа попросить. Хотя от одной мысли о том, чтобы просить у Константина деньги, внутри все холодеет.

Но лишняя денежка никогда не помешает. Особенно если я хочу понять, что здесь востребовано, какие темы, какие стили. Чтобы знать, в каком направлении работать.

— А часто эти выставки бывают? — спрашиваю я.

— Да кто ж их знает, барыня, — пожимает плечами Агафья. — Мы люди маленькие, нам не до того. Но в газетах пишут, говорят. Можно у барина спросить, он выписывает.

У барина спросить. Отличная идея. Если, конечно, он со мной вообще разговаривать будет после вчерашнего.

Я открываю рот, чтобы спросить еще что-то, но в этот момент дверь снова распахивается.

— Ну что, выучила? — Строго спрашивает Елена Петровна.

Служанки мгновенно сгибаются в поклоне. Я медленно поднимаюсь со стула, стараясь держать спину прямо — как написано в книге.

— Я стараюсь, матушка. Но сразу столько...

— Не стараешься ты, а бездельничаешь! — перебивает она, подходя ближе. В руках у нее вдруг оказывается тонкая гибкая ветка — хворостинка, похожая на розгу. — Я знаю твою породу, купеческое отродье. Вас палкой учить надо, по-другому не понимаете.

Я смотрю на эту хворостинку, и внутри все леденеет. Она ведь не всерьез?

— Что это? — спрашиваю я, хотя ответ и так очевиден.

— А это, голубушка, средство для непонятливых! — она помахивает веткой в воздухе. — Отвечай: что написано в первой главе о поведении за столом?

Я лихорадочно вспоминаю. Что там было? Про то, как сидеть, про салфетку...

— Не облокачиваться на спинку стула... — начинаю я.

— Так. Это азы, это и горничной знать пристало. Далее!

— И... не класть локти на стол...

— Далее!

Я молчу, потому что дальше не помню. Сложно сосредоточиться, когда на тебя орут.

— Не знаешь, — констатирует Елена Петровна с довольной улыбкой. — Не учила, бездельница!

Она замахивается хворостинкой, и во мне что-то щёлкает.

— Не смейте!

Отскакиваю назад, спотыкаюсь о стул, и тот с грохотом падает на пол. Я и сама едва не падаю, но умудряюсь удержать равновесие. Сердце колотится в горле, щеки горят, руки дрожат, но внутри кипит такая ярость, какой я в себе никогда не знала.

— Вы не имеете права меня бить! — кричу я, и голос срывается на визг. — Я вам не крепостная! Я ваша невестка, жена вашего сына! Как вы смеете?!

Глава 13

Елена Петровна на мгновение теряется — видимо, не ожидала такого отпора. Но быстро приходит в себя.

— Анастасия! — выкрикивает она, строго сдвигая брови и приближаясь ко мне. — Ты не знаешь своего места! Раз стала женой Кости, должна была еще до свадьбы найти наставника, чтобы не позорить нас! Но ты этого не сделала, так и дома учиться не хочешь?

Руки подрагивают. Хочется ругаться матом, он за это время вряд ли претерпел какие-либо изменения, и уверена, Елена Петровна меня поймет так даже лучше. Но нельзя, я тут изо всех сил благородную строю. Выпрямляю спину и приподнимаю подбородок.

— Что вы от меня хотите за несколько часов добиться? Вам просто нужен повод избить меня?

— Времени было достаточно! Вытяни руки, Анастасия.

Ее тоже трясет, но она поняла, что нахрапом меня не возьмешь — буду уворачиваться и отвечать.

— Я все расскажу Константину! — прибегаю я к последнему методу. — И он будет на моей стороне! И вот они, — я указываю на служанок, — мои свидетели!

Елена Петровна застывает, в ее глазах мелькает сомнение. Но она не останавливается.

— Я в своем праве, — цедит она.

— У вас устаревшие методы воспитания. Как у варваров! Вы думаете, мне самой нравится позориться? Я стараюсь как могу. Я все выучу. Но не за день ведь! У меня голова все еще болит, память частично отшибло, а вы…

— Как заговорила. Ты только и горазда врать да потерей памяти прикрываться!

— Я не прикрываюсь!

— Как же, стоило тебя хоть немного в чувство после обеда у губернатора привести, как ты все забыла. Удобно. Как мужа позорить, так ты…

— Да хватит! — срываюсь я на крик. — Просто оставьте меня в покое, и я сама из этого дома уйду!

— Что?

— А то! Не нужен мне ни титул, ни Костя ваш. Смысл быть замужем за красивой ледышкой? Да я лучше… с цыганом в лес сбегу!

Не знаю, почему у меня вырвался какой-то цыган, но на Елену Петровну мои слова производят впечатление. Она издает какой-то сиплый звук, хватает ртом воздух и бледнеет. Я даже пугаюсь, что в обморок упадет. Блин, она что, поверила?

Я паникую: получается, мне теперь свекровь от обморока спасать надо? Она уже глаза закатывает. Еще ударится затылком, а виновата буду я. Но меня выручает открывшаяся в комнату дверь.

— Что вы здесь устроили? — раздается холодный голос.

Константин собственной персоной.

Елена Петровна тут же чувствует себя лучше: кидается к сыну и припадает к его широкой груди со всхлипами.

— Костя, миленький, ты слышал? Знаешь, что она мне сказала?

— Слышал все. Вы обе кричите как базарные бабы на весь дом, — с обманчивым спокойствием произносит он, смиряя нас обеих тяжелым взглядом.

Пу-пу-пу… Значит, и про ледышку слышал, и про цыгана. Но ему, должно быть, все равно. Может быть, он даже рад?

Правда, по его виду так не скажешь. Смотрит, словно взглядом приговорить хочет за все грехи мои. Меланья и Агафья, кажется, перестают дышать. Судя по испуганным лицам, они бы сейчас с радостью сбежали, но путь к выходу закрывает сам барин. Незаметно не проскочишь.

— Она еще жаловаться на меня тебе собралась, — продолжает всхлипывать свекровь. — Оболгать хотела.

Меня бросает в жар. До последнего Елена Петровна не сдается.

— Если Константин слышал все, то мне и прибавить нечего, — насколько могу спокойно произношу я.

Киваю на прут, который Елена Петровна предусмотрительно выпустила из рук, и он теперь валяется на полу.

— Не думала, что в этом доме такие порядки, — продолжаю я. — Вы можете сколько угодно намекать на то, что все купцы необразованные и темные, но знайте: вы и сами недалеко ушли. Внешним лоском только прикрыли всю грязь.

— Выйдите, — бросает Константин служанкам.

Те выбегают моментально, забыв про тряпки.

Костя молчит, и это словно затишье перед бурей. Только что я была такой смелой, все высказал им, а сейчас в грудь проникает страх. А если я берега попутала? Кто их знает, этих дворян… Когда там телесные наказания были отменены? Похоже, уже в советское время.

— Матушка, я сам поговорю со своей женой, — произносит он, не сводя с меня тяжелого взгляда. — А вы идите, прилягте. Примите капли, а то сердце опять прихватит.

— Костя, ты с ней построже будь. Совсем распустилась, ни во что меня не ставит. Довела…

— Кто кого еще довел, — бормочу я тихо.

Но, разумеется, все меня слышат. Елена Петровна отлипает от сына и набирает в грудь воздуха, чтобы выдать гневную тираду. Но Константин не дает ей этого сделать, крепко сжав пальцы на ее плече.

— Я разберусь, матушка, — с нажимом повторяет он. — А потом и к вам зайду.

— Ох, Костя, — Елена Петровна покорно опускает голову, но перед эти успевает смерить меня гневным взглядом, — уж разберись, пожалуйста.

Мы остаемся вдвоем. Слышны удаляющиеся шаги свекрови, а затем наступает тишина. Я стараюсь держаться, но под грозным взглядом мужа хочется сжаться в комочек, залезть под одеяло и проснуться уже в России двадцать первого века. Там хотя бы мне никто не приказывал и не пытался отхлестать по рукам.

— Ты изменилась, — наконец, нарушает тишину Константин.

По телу пробегают холодные мурашки. Он смотрит так, словно насквозь видит. А если решит, что я одержимая или что-то вроде того? Тогда меня не психушка ждет, а монастырь?

— Я просто многое поняла, — хрипло отвечаю я.

— Это, безусловно, радует, — Константин выдавливает кривую улыбку. — Но уже поздно. Ты уже в нашей семье, хочешь этого или нет. Придется подстраиваться, Настя. Сбежать я тебе не дам.

Точно слышал.

— Ревнуете? — провоцирую я.

Так я больше похожа на прежнюю Настю? Она ведь любила его, пыталась привлечь внимание. Пусть видит, что жена не изменилась.

— Упаси боже, — холодно усмехается Константин. — Мне этого цыгана даже жаль стало. Не знает, несчастный, что его ждет наедине в лесу с тобой.

Мне показалось, или он сейчас меня подколол? Костя умеет шутить?

Но его лицо остается каменным, холодным. Усмешка исчезает, Константин трет лоб, о чем-то думая.

— Если обучение, что дает тебе матушка, тебя не устраивает, тогда учить буду я. Каждый день. Чтобы на масленичном балу тебя не узнали, поняла меня?

Глава 14

Я складываю руки на груди. Первая мысль: «Они меня и так не узнают, я ведь не та Настя, так что условие уже выполнено». Мне-то в целом наплевать, лишь бы он без палки пришёл и не требовал зачитывать книгу наизусть. Константин Дмитриевич воспринимает этот жест по своему.

— У тебя нет времени упрямиться, — он поднимает подбородок. — Губернаторский бал совсем скоро.

— В субботу, правильно?

Память Насти дала подсказку вовремя. Еще до слов Константина я вспоминаю, что бал будет у губернатора, и что Настя его очень ждала, потому что они пойдут туда с мужем вместе, как женатая пара. А на людях Косте сложнее было ее игнорировать.

— Да, времени мало, — подтверждает Константин. — Танцевать ты умеешь, так что останется лишь подтянуть этикет.

— Я умею? — переспрашиваю я удивленно.

— Не шути так, — хмурится он. — Твои игры заходят слишком далеко.

Ничего не отвечаю, только отвожу взгляд. Да, сейчас не лучшее время заигрывать с ним. Будем надеяться, что тело само вспомнит, или к субботе память проснется окончательно. Ведь сегодня я вспомнила имя служанки и то, что мы приглашены на губернаторский бал.

— Значит, и в танцах изволь тренироваться, — трет лоб муж. — В любом случае. Ты сейчас сидишь тихо и читаешь то, что дала тебе матушка. За обедом стараешься. Вечером рассказываешь мне, о чем прочла. Все понятно?

Закрепив слова грозным взглядом, Константин резко разворачивается и выходит из комнаты. В моем согласии он даже не сомневается.

Но обижаться я не собираюсь. Костя, возможно, будет строг, но истерик устраивать не должен, в отличие от Елены Петровны. А влиться в это общество мне и самой надо.

Или не надо? Что я вообще хочу от своей новой жизни, кроме права реализоваться в своей любимой профессии? Ну, как минимум не загреметь в местную психушку. Не стоит забывать о том, что нравы в этом времени другие и нравится мне или нет в это общество придётся вписаться.

Медленно выдыхаю, прикрывая глаза. В душе полная смута. Я тоскливо смотрю на оставленную книгу, один вид который повергает меня в уныние. Если честно, хочется сбежать из этого дома. Но, во-первых, если и правда сбегу, меня скорее всего найдут. Во-вторых, если разведусь, не факт, что отец Насти примет меня такую обратно.

Развод вообще дело сложное, редкое и скандальное. Уверена, если вскроется, что Настя купила сертификат и никакая она не одаренная, способностей нет, это послужит хорошим основанием для развода. Но что дальше? Выживать женщине совсем одной в девятнадцатом веке будет еще сложнее, чем под одной крышей с противной свекровью и холодным строгим мужем.

Значит, нужно потерпеть, хотя бы пока не придумаю план получше. Принять правила игры и подстроиться. А потом… сделать свой ход.

Возвращаюсь к книге и читаю вдумчиво. Периодически встаю и расхаживаю по комнате вместе с книгой, чтобы не засыпать. Правила одновременно просты и сложны. Например, бальный этикет отличается от повседневного, и это мне тоже предстоит запомнить. Зато я вычитываю полезные мысли о том, что искренняя вежливость и участливость, благородство души, важнее формальных правил. Полезный аргумент, надо будет запомнить.

В конце концов, я дохожу до того, что голова становится тяжелой от перегруза информации, а на строчках сосредоточиться сложно. Я решаю, что пора снова переключиться на рисование. Достаю бумагу и карандаш, но едва прикасаюсь к листу как раздается стук в дверь.

— Барыня, обедать пора. Велели вас позвать, — слышится голос Меланьи.

— Иду!

Встаю из-за столика, торопясь собрать бумагу, чтобы успеть припрятать. И совершенно неловко опрокидываю стул.

— Что случилось, барыня?

Меланья заглядывает в комнату. Я развожу руками, указывая на произошедший конфуз. Служанка понимающе кивает и, подойдя, ловко поднимает стул.

— Вы не серчайте, что мы не закончили уборку тут. Агафья старшей барыне то воду носила, то капли, то травы заваривала, а я боялась вернуться, пока барин Константин Дмитриевич тут был, — рассказывает она.

— Ты его боишься? — прощупываю я почву. — Он строг к вам?

— Только когда гневается он, когда грозный такой, как глянет. Под горячую руку лучше не попадаться. Как говорят, подальше от господ, меньше хлопот. Ой, простите…

— Ничего, — отмахиваюсь я.

— Что-то разболталась я. Вы только не серчайте и Елене Петровне на меня не жалуйтесь, — Меланья виновато поглядывает на меня.

— Тогда и ты ей про меня не докладывай лишнего, идет? — улыбаюсь я.

— Про то, что вы под подушкой что-то спрятали? — выпаливает Меланья и сразу краснеет.

Догадалась, значит. Сразу видно, любопытно ей, но напрямую барыню не спросишь о ее секретов. Взвесив в голове все за и против, решаю, что можно рискнуть.

— Вот это я прятала.

Показываю на стол, где лежит бумага и итальянский карандаш. Достаю рисунок сада, чтобы его было видно.

— Как красиво, — Меланья разглядывает работу с неподдельным интересом. Для нее, наверное, это что-то необычное. — Да у вас талант! Мне кажется даже лучше, чем у Сергея Дмитриевича… ой…

Она снова вскидывает на меня испуганный взгляд. Я машу рукой, мол, не стоит, это тоже окажется в коробке наших с ней секретов.

Неудивительно, что лучше. В любом деле важна практика. Каким бы талантливым ни был Сергей, если проводить с бутылкой больше времени чем с эскизами, художником не станешь.

— Я немного училась, сейчас тренируюсь, но не хочу, чтобы кто-то знал, — придумываю я на ходу историю. — Потом сюрприз сделаю. Может Константин Дмитриевич увидит, да учиться разрешит. Ты ведь не выдашь меня?

— Что вы, барыня, конечно, нет.

— Вот и хорошо. Замри вот так, как ты стоишь.

Меланья поднимает на меня удивленный взгляд. И в этом взгляде, в ее позе, столько естественной чистоты, какой-то наивности, которую редко встретишь в наше время, что мне хочется запечатлеть это.

Если получится, конечно.

Подтаскиваю стул в другое место, сажусь за столиком. Портрет — дело серьезное, но хотя бы скетч-то мне будет по силам нарисовать? Надо попробовать.

Касаюсь карандашом бумаги поначалу неуверенно и осторожно, чтобы была возможность поправить. А потом, когда убеждаюсь, что руки меня все же слушаются, просто движения не доведены до автоматизма и не надо торопиться, становлюсь увереннее.

Добавляю на скетч тени, растушевываю прямо пальцем, увлекшись. Вроде бы неплохо, сходство есть.

— Как красиво, — Меланья не выдерживает и подходит к столику, думая, что я закончила. — У вас, барыня, настоящий талант! Я как будто на картинке из книги, видела, что их черно-белыми печатают. А вы с этим рисунком что делать будете?

Ее глаза блестят, когда она разглядывает свой портрет. Что ж, заказчику нравится, но я-то знаю, что это не полноценная работа.

— Это только зарисовка… Но на основе нее я могу нарисовать нормальный портрет, были бы краски.

— Она и так хороша, — возражает Меланья. — Можно я ее заберу? Матушке отправлю, похвастаюсь!

— Если так хочешь, можно, — пожимаю я плечами. Приятно видеть, как она радуется, но немного неловко оттого, что знаю: я могла бы и лучше.

— Никому пока не говори, что это я, — напоминаю я. — Мы договорились!

— Никому не скажу. Хотите, краски вам замешаю? Я для Сергея Дмитриевича один раз делала, правда, он сказал, что они не подходят, в училище их не принесешь.

А ведь точно! Если купить тюбик красок в эти времена было дорого, то вот сделать самим… кажется, тоже дороговато, но значительно дешевле, чем покупать готовую краску. Там нужна основа, краситель и консервант. Ничего сложного в теории, но на практике я тут полный ноль.

— Ты знаешь, как это делать?

Теперь уже не у Меланьи, а у меня загораются глаза.

— Так рецепт где-то в мастерской лежит. Хотите принесу?

— Хочу! Только тоже никому пока не говори, — почему-то перехожу я на шепот. — И сразу проверь, все ли есть для изготовления краски, или что-то купить надо. А я тебя подожду.

— Барыня, а как же обед?

Блин, забыла. Настолько увлеклась, что чувство голода притупилось. У меня и раньше такое частенько бывало, из-за чего я пропускала обед и дома.

— Значит, жду тебя после обеда.

Вытираю полотенцем пальцы, испачканные в карандаше, все прячу, поторапливая саму себя. Выхожу из комнаты и спешу в столовую. Грудь распирает от воодушевления. Несмотря на то, что в столовой меня вряд ли ждет что-то хорошее, настроение приподнятое. Если у меня будут краски, часть проблем решена. Я просто докажу свое мастерство на практике, и даже если не выйдет с училищем, то рано или поздно заведу нужные знакомства и попробую пробиться.

Константин встречает меня холодным взглядом.

Они с Еленой Петровной сидят за столом, тарелки почти пусты. Слуги уже подают блины с вареньем, видимо, к чаю. Место Сергея пустует, но там накрыто. Интересно, где он?

— И первое, что ты сделала, когда я попросил стараться вести себя прилично — это проявить ко мне неуважение и опоздать, — спускает меня с небес на землю полный сарказма голос Константина. — Потрясающе.

Елена Петровна гаденько улыбается.

Глава 15

В голове тут же щёлкает часть свежепрочитанного. Да, опоздание — это проявление неуважения для этих времен. Сообщение «Я в пробке, буду позже», здесь не отправишь, да и микроволновок, чтобы разогреть еду в любое время дня, тоже нет. Видимо поэтому они и обижаются, если ты не являешься к назначенному часу.

Но не так уж сильно я и опоздала. Неужели так оголодали, за те десять минут, что я пропустила?

Неуважение? Меня вообще бить собирались. А если еда остынет, ладно, холодное съем. В общем, за собой бы лучше следили. Сергея вот вообще нет!

Напрягаю и без того ровную спину, смотрю на Константина и Елену Петровну спокойно и, надеюсь, с неким достоинством.

— Прошу прощения, у меня возникли непредвиденные дела. И в мыслях не было доставлять вам неудобства нарочно, дорогой муж.

Я подхожу к столу. Лакей отодвигает тот стул, где накрыто. Где в прошлый раз сидел Сергей.

Тут меня стали терзать смутные сомнения. Места распределяются по статусу, и чем ближе к хозяину, тем круче, то есть, почетнее. Так разве не должна рядом с хозяином сидеть его жена? То есть, это изначально было мое место, а не Сергея.

Но виду не подаю, молча сажусь. Похоже, Градовы решили тонко намекнуть Насте на ее место, а она терпела. Не знала, не заметила, или сделала вид, что не заметила. Ладно.

— И какого же рода дела тебя так задержали? — елейным голосом интересуется Елена Петровна. — Неужели, что-то важное и срочное, что может заставить нас ждать тебя за обедом?

Кошусь на их тарелки. Во-первых, они меня и не ждали. Во-вторых, могла я отлучиться в туалет? Могла. Но в этом обществе даже намеки на такое недопустимы.

— Я почувствовала недомогание, но уже все прошло, — улыбаюсь я вежливой улыбкой. — Спасибо, что интересуетесь, маменька. Вы хорошо сделали, что не стали меня ждать, я беспокоилась, что опять доставляю вам неудобства.

Елена Петровна замирает, глядя на меня как на что-то новенькое. Да, прежняя Настя толком ответить и не могла, чтобы не ссориться с матерью возлюбленного. А я успела погрузиться в местный этикет. К государям меня пускать, конечно, рановато, но совсем уж деревенщиной я уже не выгляжу.

Мне подают тарелку с картошкой и грибами, на столе стоит запеченная рыба, блюдо с высоченной стопкой блинов, какие-то соусы, варенье, кажется, всех цветов радуги, так что я невольно сравниваю богатство с палитрой краски. От обилия еды и запахов во рту появляется слюна. Да, ради такого стоило поспешить.

Отправляю первую ложку в рот и вспоминаю, что моя этикетная книжка успела научить: за столом стоит поддерживать вежливую беседу. И кому как не жене, а значит хозяйке дома (что бы на этот счёт не думала Елена Петровна) задавать направление беседы?

— А где изволит быть Сергей Дмитриевич? — интересуюсь я. — Все ли у него хорошо?

Константин дарит мне недовольный взгляд. Не ту тему я выбрала., Семейные проблемы тоже не стоит поднимать. Можно догадаться, что вместо занятия делом он, вероятно отсыпается после очередного загула. Вот только мы уже начали не «за здравие».

— Он предупредил, что весь день сегодня будет в училище, — отвечает Елена Петровна, словно оправдывая отсутствие любимого сына. — Вернется поздно. У него такие успехи, Павел Геннадьевич лично похвалил!

Хотелось бы верить, да верится с трудом. Видели мы таких студентов. Казалось бы все условия у них, пиши сколько хочешь, а они не хотят. Говорят, что хотят, но дела говорят иное.

— До обещанного экзамена еще далеко, — замечает Константин, и в его голосе слышится скрытый скепсис. — Посмотрим, хватит ли рвения надолго.

Ну, в этом мы с супругом сходимся во мнении.

— Костя! — возмущается мать. — Не смей сомневаться в таланте брата!

— Я не сомневаюсь в таланте, — муж откладывает вилку. — Я сомневаюсь в усидчивости. Талант без труда — пустоцвет.

Константин, а мы с вами можем и поладить такими темпами…

— Просто нельзя душить талант чрезмерным давлением. Ты давишь на него, Костя!

Спорят они так, словно меня нет. Или я часть мебели, которую можно не замечать. Меня это даже устраивает — меньше вопросов, можно сосредоточиться на еде.

Но в этой битве я на стороне мужа. Талант даёт фору на старте, но всех талантливых бездельников в конце концов обходят усердные. Так что его военная педантичность может сыграть Серёженьке лишь во благо.

И в данной ситуации Константин делает для брата куда больше, чем маменька, которая готова оправдывать любые глупости и сдувать пылинки.

— Анастасия, — внезапно обращается ко мне Елена Петровна, и я вздрагиваю. — Как продвигается изучение этикета?

— Я прочла первую главу, — отвечаю спокойно. — И частично вторую.

— Частично? — переспрашивает Елена Петровна с притворным ужасом. — Ты должна была выучить три главы к вечеру!

— Я учу, — говорю я ровно, не повышая голоса. — Но качество важнее скорости, не правда ли? Лучше понять и запомнить, чем проглотить и забыть на следующий день.

Константин поднимает на меня взгляд, и в его серых глазах мелькает что-то похожее на удивление.

— Разумно, — произносит он после паузы.

Елена Петровна не находит что возразить и только поджимает губы.

— И я вижу, что ты по крайней мере перестала изображать потерю памяти, — продолжает Константин. — Движения прежние.

— Благодарю, мне уже лучше, — поднимаю на мужа невинный взгляд. — С каждым днем все легче.

Лучше не буду вдаваться в подробности.

— Рад слышать, — сухо говорит он.

Я только смущенно улыбаюсь в ответ. Очевидно, у него и без меня проблем хватает. Отсутствие новых для него предпочтительнее.

Он сказал, движения прежние… Это дает надежду, что танцы вшиты в подкорку этого тела и я их вспомню. Мне нужно будет потренироваться до наступления бала. Бросаю быстрый, изучающий взгляд на мужа. Когда же мы начнем его обещанные тренировки?

Меж тем разговор за столом идет дальше. В основном трещит Елена Петровна, а мы с Константином поддакиваем и задаем уточняющие вопросы. Елена Петровна поддерживает тему здоровья и рассказывает, что совершенно напрасно наша губернаторша намерена быть на балу и, по слухам, даже плясать. Она такое пережила, чуть богу душу не отдала, и только чудом Григорий Иванович с того света ее вытащил, а она еще спорила с ним. Ей бы поберечь себя.

Когда свекровь переходит на обсуждение личности какого-то князя Белозерского, я киваю уже автоматически. Тем более, я заканчиваю с картошкой и мне подают блины, так что только вполуха слушаю, почему же этот Белозерский, протеже самого цесаревича, скрывал тот факт, что он приехал в наш славный город уже давно. Он хорош собою, пусть иногда позволяет себе грубости, и Елена Петровна делает вывод, что в этой истории замешана любовь. Константин скептически хмыкает, но его мать это не останавливает, она ругает потенциальный мезальянс Белозерского, которого, как я поняла, в глаза ни разу не видела.

После обеда я поднимаюсь к себе и жду. Сердце колотится, как у заговорщицы — впрочем, так оно и есть. Меланья появляется через четверть часа, когда я уже начинаю нервничать.

— Барыня, — шепчет она, оглядываясь на дверь, — я все нашла. Рецепт в мастерской, на столе лежал.

Она протягивает сложенный лист бумаги, исписанный чьим-то убористым почерком, и уже испачканный в пятнах. Я разворачиваю и пробегаю глазами. Так, для начала нужно подготовить основу, связующий раствор, и вариантов здесь несколько: гумиарабик, вишневый или абрикосовый клей, декстрин, получаемый из крахмала. Затем пигмент растирают до однородности, долго, на мраморной или стеклянной плите. Постепенно добавляют связующий раствор, консервант в виде спирта или карболки, мед для пластичности.

Ничего сложного, если знать, где взять.

— А ингредиенты? — спрашиваю я. — Где это покупают?

— В аптеке, должно быть, — Меланья пожимает плечами. — Ивана туда посылали с поручением, вроде.

Я смотрю на нее, и во мне созревает решение. Ждать у моря погоды нельзя. Если я хочу рисовать — нужно действовать.

— Меланья, — говорю я как можно спокойнее, — мы с тобой пойдем в аптеку. Прямо сейчас.

Глава 16

— Сейчас? — глаза служанки округляются. — Но барыня, одной... без провожатых...

— Я замужняя женщина, — напоминаю я. — И мы идем вдвоем. Какие могут быть вопросы?

— А Елена Петровна? А барин? — Меланья явно колеблется. — Если узнают...

— Не узнают, — перебиваю я. — Ты поможешь мне одеться, и выйдем через заднюю дверь. Скажешь, что мы по саду прогуляемся. Или придумаешь что-то еще.

Меланья смотрит на меня с ужасом и восхищением одновременно.

— Вы совсем не боитесь, барыня?

— Боюсь, — честно признаюсь я. — Но рисовать я хочу больше.

Сборы занимают четверть часа. Меланья помогает мне надеть простое темное платье без лишних украшений, теплую шаль. В кармане у меня лежит несколько монет, которые я нашла в шкатулке Насти — немного, но что есть. Беру их с собой, вдруг пригодятся.

Мы выскальзываем из дома через черный ход, минуя кухню. Свежий воздух кажется таким чистым и непривычным, что у меня даже на миг кружится голова.

— Аптека далеко? — шепотом спрашиваю я. — Мне нужна хорошая.

И прежде чем Меланья успевает ответить, в голове уже вспыхивает образ. Аптека Краузе — одна из самых крупных и считается лучшей в городе.

— На Базарной улице, барыня. Недалече.

Но оказывается, что недалече это по меркам Меланьи. Дорога ощущается долгой, я разглядываю дома, людей и вывески. Город начинает гулять, до слуха доносится песня, в воздухе чувствуется аромат выпечки и горелого масла. Лица прохожих делятся на два типа: или серьезные от загруженности проблемами, или веселые, озаренные улыбками.

На площади, наверное, уже начались гуляния, и мне даже хочется хоть краем глаза на них посмотреть, но сейчас не до этого.

Наконец, мы добираемся до аптеки, которая расположена в небольшом двухэтажном домике с крупной вывеской. Заходим, задев колокольчик над дверью, и оглядываемся.

Здесь пахнет травами и воском, все стены закрыты высокими стеллажами и шкафами, в которых стоят склянки разного рода. За массивной стойкой с гладкой столешницей сам аптекарь, видимо, Краузе. В первую очередь в глаза бросаются его пышные бакенбарды, а затем и весь остальной аптекарь — сухонький, но крепкий старик.

— Добрый вечер, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мне нужны декстрин, карболка, глицерин и... — я заглядываю в рецепт, — киноварь. И если есть — охра, индиго, берлинскую лазурь, ультрамарин, свинцовые белила…

Аптекарь поднимает на меня глаза, и в них читается удивление.

— Для каких целей, сударыня?

— Для живописи, — отвечаю я прямо. — Мой деверь, Сергей Дмитриевич Градов, занимается в училище. Я помогаю ему с материалами.

Имя Градова производит впечатление. Аптекарь кивает.

— Пигменты, сударыня, вам лучше в красильнях брать, у Пантелея Кузьмича, например. У меня только свинцовые белила, да киноварь есть, и той немного. А остальное — пожалуйста.

Он начинает отмерять порошки, взвешивать, пересыпать в бумажные кульки. Я смотрю на его руки и чувствую, как внутри растет предвкушение.

— Вы не подскажете, где найти этого Пантелея Кузьмича?

— А вы с площади сверните к реке, там сразу увидите. Вывеска есть.

Он озвучивает сумму, а я и бровью не веду.

— Запишите на счет князя Градова, пожалуйста.

— Конечно, сударыня.

Я забираю кульки и передаю Меланье, чтобы она спрятала. Прощаюсь с аптекарем и выхожу на улицу.

— Барыня, — шепчет Меланья, когда мы выходим, — а вы уверены? Красильни-то — место не для благородных...

— Я не благородная, — усмехаюсь я. — Я купеческая дочка, забыла? Мне все можно.

Осталось, только чтобы реальность совпала с моими убеждениями. Но, по закону подлости такое вряд ли случиться. Будем придерживаться тактики ниндзя: незаметно пришёл, взял что нужно и ушёл, не влипнув в неприятности. С последним у меня часто возникают проблемы…

Красильни Пантелея Кузьмича мы находим быстро, свернув с улицы, как и сказал аптекарь. Это массивное каменное здание, из которого даже на улице тянет запахом краски и какой-то химии. Дверь открыта, внутри слышны голоса.

Я толкаю дверь и вхожу.

Внутри просторно, вдоль стен — бочки и ящики, в воздухе витает разноцветная пыль. За длинным столом сидит мужчина в фартуке, весь в разноцветных пятнах. Он поднимает голову, и его глаза — светлые, цепкие — останавливаются на мне.

— Чем обязан, сударыня?

— Мне нужны пигменты, — говорю я, стараясь не вдыхать слишком глубоко. — Охра, индиго, жженая кость. И если есть — умбра, киноварь.

Мужчина — видимо, сам Пантелей Кузьмич — оглядывает меня с ног до головы. Неторопливо поднимается, идет к бочкам.

— Охра у меня лучшая, из самого Крыма привозят. Индиго — заграничный, дорогой. Умбра есть, но не для всякого кошелька.

— Мне для начала немного, — говорю я. — Для проб.

Он кивает, начинает отмерять. Я смотрю на его руки, на то, как ловко он пересыпает порошки, и думаю, что скоро эти краски оживут под моей кистью.

— Записывать на кого?

Я делаю глубокий вдох.

— На князя Градова, Сергея Дмитриевича. Это его заказ.

Пантелей Кузьмич поднимает бровь. Кажется, он что-то слышал о Градовых или о Сергее конкретно, но молча записывает. Меланья рядом со мной замирает, боясь дышать.

— Передавайте господину Градову, — говорит красильщик, протягивая мне кульки, — что, если ему еще что понадобится, пусть сам приходит. А то через дам... неловко как-то.

Я беру кульки, не задумываясь, будто бы привычным движением кладу их в карманы.

— Передам.

Мы выходим на улицу, и я, наконец, выдыхаю. Холодный воздух обжигает легкие, но внутри тепло и радость. У меня есть краски.

— Барыня, — голос Меланьи дрожит, — а если узнают? Что мы на Сергея Дмитриевича записали? Это ж...

— Конечно узнают, — перебиваю я. — Но ведь это нормально: заказывать краски. Дешевле, чем выписывать их из-за границы в тюбиках. Константин Дмитриевич только похвалит Сергея, разве нет?

Я сжимаю в кармане кульки с пигментами и чувствую, как улыбка расползается по лицу. Теперь главное — незаметно вернуться.

Город в сумерках выглядит совсем иначе, чем днем. Окна домов светятся теплым желтым светом, где-то слышна музыка, смех. Жизнь течет своим чередом, не замечая двух женщин, спешащих по заснеженной улице.

Удача отворачивается от нас на пороге дома.

Мы уже заходим через тот же ход, которым уходили, когда из темноты выступает фигура. Высокая, широкая в плечах, с холодным блеском серых глаз.

— Анастасия, — голос Константина звучит ровно, но от этого становится только страшнее. — Вы не будете так любезны объяснить, где вы изволили гулять в столь поздний час?

Меланья замирает за моей спиной и делает шумный вздох, с шуршанием прижимая к себе кульки с покупками.

Я медленно поворачиваюсь к мужу, стараясь держать спину прямо.

Глава 17

— Я ходила в аптеку, — говорю спокойно. — Мне нужно было кое-что для здоровья.

— Для здоровья? — в его голосе слышится сомнение. — И что же именно?

Он переводит взгляд ко мне за спину, на Меланью. Вероятно, пытается понять, что же я там купила.

— Женские дела, Константин Дмитриевич, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — Вы хотите подробностей?

Константин явно не хочет. Он теряется, но всего лишь на мгновение, а следом на его лице мелькает что-то: то ли досада, то ли облегчение.

— В следующий раз, — говорит он наконец, — предупреждайте. И берите с собой кого-то из людей, а не только горничную. Негоже жене Градова шататься по улицам без сопровождения.

— Хорошо, — киваю я. — Я запомню.

Он смотрит на меня еще мгновение, потом разворачивается и уходит в темноту коридора.

Я жду, пока стихнут шаги, и только тогда позволяю себе выдохнуть.

— Меланья, — шепчу я, забирая у неё кульки с покупками, — иди. И помни, никому ни слова.

— Конечно, барыня, — шепчет она в ответ и исчезает в направлении кухни.

Я поднимаюсь к себе, закрываю дверь и осторожно выкладываю на стол свои сокровища. Бумажные кульки с пигментами, пакетики из аптеки. Охра теплого золотистого оттенка, индиго — густая синева, умбра — почти черная, киноварь — яркая, алая, как кровь.

Я сжимаю в ладони кульку с охрой, чувствуя, как мелкий порошок просыпается сквозь бумагу, пачкая пальцы. Хочется начать делать краски прямо сейчас, но опасно: ко мне в любой момент может зайти Константин. Он ведь обещал учить меня, проверять.

Вздохнув, прячу свои покупки и переодеваю платье на более простое, домашнее, что осталось лежать на кровати. Это, в отличие от корсета, делается проще. Задумавшись, я даже довольно быстро справляюсь с маленькими пуговками.

Возвращаюсь к учебнику этикета. Читаю про то, как принимать гостей, как вести себя за столом во время званого ужина, какие темы допустимы для разговора, а какие под строгим запретом.

Строчки плывут перед глазами. Я тру лицо руками, встаю, хожу по комнате, снова сажусь. Повторяю правила вслух. Иногда забываю, возвращаюсь, перечитываю заново. Где же память Насти, когда она так нужна? Или Анастасия сама всего этого не выучила?

Время тянется медленно. С каждым часом становится темнее за окном, я зажигаю свечу, а позже добавляю к ней еще несколько. Книга противная, но нужная. Как лекарство, горько, но без него не выздороветь.

Я уже дохожу до середины пятой главы, когда за окном окончательно темнеет. Нет, так я без глаз останусь, пора заканчивать. Прислушиваюсь к звукам дома. Где-то внизу хлопают двери, слышны голоса слуг. Но шагов Константина не слышно.

Странно, он же собирался меня учить? Дела какие-нибудь задержали? Или он просто забыл про свое обещание? Решил, что и так сойдет?

Вздыхаю, закрываю книгу и смотрю на комод, в котором спрятаны мои кульки с пигментами.

Ладно. Раз мужа нет, займусь тем, что важнее.

Краски!

Я расстилаю на столе найденную тряпицу и раскладываю свои сокровища. Охра, индиго, умбра, киноварь. Потом аптечные кульки: декстрин, карболка, глицерин.

Дальше меня накрывает растерянность.

Рецепт есть, но в нём нет точных пропорций, и написан он не сказать, что предельно понятно.

В теории я всё знаю: связующее, пигмент, растирка, консервант. Но на практике... На практике я всегда покупала готовые тюбики в магазине для художников. Самая сложная операция, которую я проводила с красками — это выдавить их на палитру.

А теперь я сижу в своей комнате, на столе передо мной порошки в бумажных кульках, банка с декстрином, пузырек карболки, глицерин, и я понятия не имею, с чего начинать.

— Так, — бормочу я себе под нос. — Сперва нужно приготовить связующий раствор.

Декстрин растворяется в воде. Сколько? На глаз?

Я достаю маленькую миску, которую нашла в шкафу, кажется, для умывания служит, но сойдет. Насыпаю немного, добавляю воды из кувшина. Мешаю пальцем.

Получается комок. Проклятый комок, который не желает растворяться. Я добавляю еще воды, мешаю сильнее. Теперь это жидкая субстанция с плавающими в ней твердыми частицами.

— Черт, — ругаюсь я шепотом.

И сразу же память настоящей Насти совершенно бесполезно для меня подсказывает, что нечистой силой лучше не ругаться — навлечешь беду. Лучше уж вставить крепкое словцо, но не поминать черта.

В дверь тихонько стучат. Я вздрагиваю и быстро накрываю миску полотенцем.

— Барыня, это я, — голос Меланьи.

Слава богу!

— Входи.

Она проскальзывает в комнату, как мышка, и округляет глаза, увидев мой стол.

— Вы уже начали?

— Пытаюсь, — признаюсь я. — Получается плохо. Декстрин комкуется.

Меланья подходит ближе, заглядывает в миску.

— Надо попробовать на пару, барыня. Так Иван для Сергея Дмитриевича делал. Он говорил, что в тёплом лучше расходится.

Точно. Я же сама знаю, что краски делают на водяной бане. Голова совсем не варит.

— Умница, — говорю я. — Сможешь организовать?

Меланья кивает и уходит, чтобы через некоторое время вернуться с маленькой жаровней с горячими углями — откуда-то с кухни, наверное. Ставит на нее котелок с водой, сверху прилаживает мою миску.

Я жду, пока вода нагреется, и начинаю мешать снова. Декстрин понемногу расходится, растворяется, превращаясь в мутную, чуть желтоватую жидкость, похожую на клейстер.

— Барыня, — Меланья смотрит на мои руки. — Давайте я, запачкаетесь же.

Я смотрю на свои перепачканные пальцы и усмехаюсь.

— Ничего, я осторожно.

Меланья смотрит на меня с сомнением, но спорить не решается. Занимается тем, что подготавливает постель, да убирает платье, в котором я выходила на улицу. Но поглядывает на меня, чтобы, если что, вмешаться.

Когда связующее готово, я добавляю в него немного глицерина. Затем самое интересное — пигмент.

Я разворачиваю кульку с охрой. Порошок пахнет землей: тяжело, плотно, как летняя пыль. Насыпаю немного на стеклянную пластину — ее невесть откуда притащила моя помощница, я даже не представляю, для чего эта штука вообще создана, и оглядываюсь в поисках того, чем бы растереть. Ложку попросить принести?

— Меланья, — начинаю я.

— Это тяжелая работа, — вздыхает Меланья, сразу понимая, о чем речь. — У Сергея Дмитриевича для того камень специальный есть.

— Где он?

— В мастерской, наверное.

Я смотрю на дверь. Мастерская недалеко, но в ней может быть Сергей. Или кто-то еще.

— Принеси, если сможешь незаметно? — прошу я. — И ложку, чтобы помешивать.

— Барыня, а вы потом это… Еще что-то мне нарисуете? — смущаясь, просит Меланья.

— Обязательно, — улыбаюсь я.

Она исчезает и через пару минут возвращается с тяжелым плоским камнем, похожим на небольшую плитку. На его поверхности темные разводы — следы от тертых красок.

— Спасибо, — я забираю камень и, на всякий случай протерев его, продолжаю.

Охра медленно, но верно растирается в мелкую, бархатистую пыль, смешивается с капелькой связующего, которую я добавляю, и превращается в пасту.

Я чувствую запах: землистый, но с примесью клея. Непривычно, но почему-то приятно.

В пасту я добавляю еще связующего, теперь уже больше, и каплю карболки — для сохранности. Мешаю ложкой, добиваясь однородности. Цвет получается густым, теплым, золотисто-коричневым.

— Готово, — шепчу я, разглядывая результат.

Первая краска. Моя первая краска в этом времени! Я уже предвкушаю, как буду ее использовать. Меланья тоже смотрит на неё с восхищением.

— Настоящая краска, барыня. Как у Сергея Дмитриевича в мастерской.

— Даже лучше, — говорю я, но это, конечно, хвастовство. Пока не знаю, лучше или хуже.

Я перекладываю краску в маленький глиняный горшочек, накрываю тряпицей, чтобы не сохла. Использовать придется быстро, пока не испортилась. В этом плане тюбики гораздо удобнее. Но, раз их на месте не было, наверное, их Сергей забирает в училище.

Хм, получается, Сергей у нас любитель пустить пыль в глаза. Дома использует самодельные краски, а в училище с дорогими, заграничными ходит. Впрочем, в его стиле. В нашем времени тоже таких понтовшиков полно.

— Теперь следующую, — говорю я, разворачивая кульку с индиго.

Внезапно дверь распахивается.

— Вот ты где, Милка! — голос Сергея звучит с порога, громко и пьяновато. — Что ты там в моей мастерской… лазила.

Он замирает, глядя на стол. На меня. И на Меланью, которая застыла с камнем в руках.

Глава 18

Я прикрываю Меланью собой, делая пару шагов в сторону. Но поздно. Мутные глаза Сергея фокусируются, и на его лице проступает недоумение, смешанное с раздражением. Он замечает и камень и обстановку на столе в целом.

— А это же… — начинает он, хмурясь. — Что вы тут вообще делаете?

— Мы… Сергей Дмитриевич, дело в том, что ваша матушка попросила меня вам помочь, — выпаливаю я первое, что приходит в голову, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Помочь с красками.

Сергей смотрит на меня с явным недоверием. Он щурится, и в его взгляде читается откровенное: «Что ты, женщина, мне врешь? Что ты можешь понимать в таком деле?»

— Попросила тебя? — он выделяет последнее слово, и в его интонации слышится насмешка. — Маменька? Чтобы вы, Настасья Федоровна, мне помогали? — он качает головой, будто не веря своим ушам.

— Да, она изволила просить меня, ведь я изъявила желание учиться живописи, — говорю я с непроницаемым лицом, хотя внутри всё трепещет. В таком деле надо идти до конца. Меланья за спиной тихо ахает, но я делаю вид, что не слышу. — Вот, сказала начинать с основ: узнать, как краски делаются. Вы, по мнению Константина Дмитриевича, могли бы расходовать средства экономнее. Чтобы почаще тренироваться, набить руку, можно и самодельные краски брать.

По-моему, звучит правдоподобно. Я даже сама почти верю в эту выдумку. Но Сергея мои слова не радуют: он злится, его лицо наливается краской, а на лбу вздувается тонкая жилка.

— Руку набить? На самодельных красках? — повышает он голос, размахивая руками. — Да ничего Костя не понимает! Разная краска по-разному ложится! Он все хочет меня заставить рисовать этим… — Сергей останавливается и коротко выдыхает, — не при дамах будет сказано, чем. Тьфу!

Мне становится обидно за свой труд. Нормальная краска вышла! На кисти не пробовала, но уже вижу, что она однородная и цвет хороший. Сергей слишком много хочет, капризничает, как избалованный ребенок.

— Позвольте не согласиться, — стараюсь произнести это спокойно, хотя внутри все кипит. — Начнем с того, что это акварель, техника в любом случае от масла отличается. Но все равно, самодельная акварель вполне пригодна для учебных этюдов. Многие ученики с неё начинали.

— Ну и зачем мне…

— Акварель сейчас очень популярна, — вовремя приходит мне в голову. — Многие берут уроки только для того, чтобы рисовать для себя: портреты близких, зарисовки, пейзажи.

На пейзажах Сергей кривится, словно я предложила ему есть из одного блюда с прислугой. Он явно не считает их чем-то особенным. Ясно, до Шишкина и других пейзажистов, видимо, еще далеко. Художники-передвижники еще не начали воспевать русскую природу и не популяризировали пейзажи как отдельное направление в искусстве. До них не считали пейзажи чем-то серьёзным, достойным внимания.

— Оставь эту ерунду, — отмахивается Сергей, кивая на стол с красками. — Ничего они не понимают, лезут не в свое дело. Ты хоть раньше меня не трогала, Настя, а теперь тоже с ними заодно?

Он сверлит взглядом стол, и в в его глазах вспыхивает злость. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но Сергей уже не слушает. Он проходит мимо меня, слегка толкнув плечом, подходит к столику, где мы развели наши краски. Замахивается, намереваясь широким жестом столкнуть все на пол.

Тело действует быстрее, чем я успеваю подумать. Перехватываю руку Сергея обеими ладонями чуть выше локтя и буквально повисаю на ней, не давая ему даже поднять ее. Сердце колотится, чуть ли не выпрыгивая из груди. То, что я сейчас делаю точно не по этикету, но плевать!

— Сергей… Серж, — обращение вырывается само, слетает с губ, словно привычное слово. — Зачем же так? ЗАчем портить то, что сделано с трудом? Если вам не нужны эти краски, так отдайте их мне. Я ведь учиться хотела.

Он замирает, удивлённый моей смелостью. Я чувствую, как под моими пальцами напрягаются его мышцы, но он не вырывается. Только смотрит сверху вниз, хмурясь.

— Ты? — переспрашивает Сергей. — Это бесполезная затея, Настя. Не дадут тебе свободы. Не оценят, уж я-то знаю. Костю этим точно не привлечешь, скорее только вызовешь его недовольство.

Ясно. И он думает, что всё это — лишь попытка привлечь внимание мужа. Глупая купеческая дочка, которая вцепилась в титул и теперь изображает из себя художницу, лишь бы быть поближе к холодному супругу.

Но я-то не прежняя Настя, навязываться мужчине, которому не интересна, не собираюсь. Только вот в лоб об этом не скажешь, чтобы не выдать себя.

— Я может для себя писать хочу, — смотрю я Сергею прямо в глаза, и в моём голосе звучит такая твёрдость, что он на мгновение теряется. — Это никак не связано с Константином.

— Так кто же тебя научит, Настя? Костя в училище не отпустит, как ни проси. Матушка учителя не даст, скажет, нечего средства на бесполезные капризы тратить. Что же ты так поздно надумала уроки брать, аж после свадьбы?

Я делаю глубокий вдох. Момент ответственный. Нужно заронить зерно, но не переборщить.

— Я и раньше немного рисовала, — решаю, что это самый лучший момент начать подготавливать почву. Из ниоткуда у меня навыки взяться не могут. — Это секрет был.

— Вот и оставь это в секрете, — бурчит Сергей, но его рука уже расслаблена, я чувствую, что он больше не собирается ничего крушить. — Знаешь же, что только придираться к тебе будут. Этот мазок не тот, тут глубины не хватает, тени неправильные, композиция хромает — пиши всё заново. — он передразнивает кого-то, явно преподавателей. — Тьфу. Надоело всё это. Поверь мне, чувствительной особе за кисть лучше не браться.

Ещё один советчик нашёлся. Мужчина, который и сам-то свою картину закончить не может, учит меня, как жить. Я тяжело вздыхаю и разжимаю пальцы, отпуская его руку: вроде бы буянить он больше не намерен.

— Неправда, — вдруг тихо, но отчётливо произносит Меланья из-за моей спины.

Я бросаю на неё предупреждающий взгляд, мол, не влезай, не время. Она и сама тут же тушуется, отступает на шаг, прикусывает губу. Но Сергей уже услышал.

— Ты чего влезла, Милка? — он переводит взгляд на служанку, и в его голосе слышится раздражение.

— Спросить хотела, что с красками делать? Жалко вот так выбрасывать, пусть бы барыня потренировалась. У нее ведь хорошо получается, красиво.

— Вот уж не думал, что тебе до красок дело есть, — пренебрежительно фыркает Сергей и посмеивается: — Ты, никак, в искусствоведы метишь?

А потом хмурится, серьезно задумавшись. Смотрит на меня, потом на Меланью. На наш стол, на котором мы делали краску. И, видимо, в затуманенной голове Сергея появляется проблеск какой-то идеи.

— А ну покажи, Настя, как ты рисуешь.

Что-то в его тоне мне не нравится. Очень не нравится. На всякий случай даю заднюю:

— Мне пока рано показывать, я ведь учусь только, — изображаю я смущение.

— Милке показывала, а мне не хочешь? — начинает злиться Сергей. — Давай уж, показывай. А лучше сразу признайся: это ты мою картину дорисовала?

Глава 19

Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Сергей смотрит на меня с победным выражением, и я чувствую — просто так он не отстанет.

— Не понимаю, о чем вы, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Какая картина? Вы сами все написали.

— Не ври, — он делает шаг ко мне. — Я помню, что оставил на мольберте. И помню, что проснулся, а там уже готово. Это ты, Настя. Я видел, как ты смотрела на ту картину. Как будто оценивала.

— Вы много выпили, — говорю я жестче, чем хотела. — Может, просто забыли?

— Я пил, но не до беспамятства, — парирует Сергей. — И потом, я краски эти в глаза не видел. А ты… — он кивает на стол, где еще не убраны наши приспособления для изготовления красок, — колдуешь тут с пигментами, как заправский художник. Так показывай, что умеешь.

— Сергей Дмитриевич, — вмешивается Меланья, — может, не надо? Барыня и так…

— Молчи, — обрывает он ее, даже не взглянув на девушку. — Не лезь не в свое дело, если не хочешь наказания. Иди-ка отсюда, нечего подслушивать, как господа разговаривают!

Он сердится. Меланья бросает на меня виноватый взгляд, опускает голову и быстро выходит из комнаты. Я остаюсь без моральной поддержки.

Смотрю на Сергея и понимаю, что спор проигран. Он не отстанет. И если я сейчас не покажу, Сергей пойдет к Константину или к матери. А это уже настоящие проблемы.

— Что ты хочешь увидеть? — спрашиваю я тихо и как-то сама собой переходя на «ты».

— А есть что показать? — он усмехается. — Неси всё.

Я молчу. Потом подхожу к комоду, достаю из-под стопки белья свои рисунки. Невнятные эскизы на одном листе и ночной сад. Хорошо, что Меланья сразу забрала свой портрет, иначе мне сложно было бы объяснить, как я так быстро научилась.

Сергей берет рисунки, подносит к свече. Сначала смотрит мельком, потом внимательнее. Его лицо меняется. Брови поднимаются, губы приоткрываются.

— Это… — он вертит в руках ночной рисунок. — Это всё ты нарисовала?

Я киваю. Сергей рассматривает работу, поворачивая его то одним, то другим боком. Видимо, проверяет перспективу.

— Откуда? — спрашивает он наконец. — Где ты научилась так рисовать?

— Я говорила уже, — отвечаю я осторожно. — Немного умела. Просто не показывала.

— Немного? — Сергей усмехается, но без злости. — Настя, это не «немного». Это… — он замолкает, подбирая слова. — У нас в училище не все так могут. Даже те, кто у учителей в любимчиках.

Я молчу. Что я могу сказать? Что рисую с детства? Что окончила художественную школу? Что у меня стаж больше, чем мне сейчас лет?

— И карандаш ты у меня взяла, — говорит он вдруг, но в голосе нет обвинения. Скорее, констатация факта.

— Да, — признаюсь я. — Прости. Я хотела спросить, но…

— Но побоялась, — заканчивает он за меня. — Понимаю.

Сергей снова смотрит на рисунки, и я вижу, как в его глазах что-то меняется.

Что-то задумал. Я это вижу по тому, как он сжимает губы, как хмурится, как переводит взгляд с рисунка на меня.

— Слушай, Настя, — говорит он, откладывая работу в сторону. — А хочешь в училище сходить?

Я замираю.

— В каком смысле?

— В прямом. Посмотреть, как мы работаем. Послушаешь лекции, тебе же интересно было? Может и преподаватели тебе что посоветуют.

Да уж скорее я им… Посоветую переходить к критическому реализму и брать женщин в художники. Но слушать они меня не станут.

— Ты же сам говорил, что меня не пустят.

— Не пустят, — соглашается он. — Но если я скажу, что ты моя ученица, что помогаешь мне с материалами… — Сергей пожимает плечами. — Можно попробовать.

— А Константин?

— А он не узнает, — Сергей усмехается. — Или узнает, но поздно. Ты ж захочешь потом снова прийти, так? А для этого нужно, чтобы муж разрешил. Но если ты сначала покажешь, что умеешь, может, он и передумает.

Я смотрю на него и понимаю, что он что-то задумал. То, что выгодно ему. Но и мне это предложение тоже на руку. Училище — это мой шанс. Узнать, что здесь пишут, как пишут, кто в моде. Может быть, найти покровителя или даже покупателей. Или просто понять, куда двигаться.

Очевидно, что дела этой семьи и так не слишком хорошо идут. Я могла бы помочь выправить их.

— Что ты хочешь взамен? — спрашиваю я прямо.

Он приподнимает бровь.

— С чего ты взяла, что мне что-то нужно?

— По твоему лицу видно, — говорю я.

Сергей молчит, потом усмехается.

— Умная, — говорит он. — Ладно. Взамен ты поможешь мне с картинами. Будешь показывать, как надо. И, может быть, кое-что доделаешь за меня.

— То есть ты хочешь, чтобы я работала вместо тебя?

— Не вместо, — поправляет он. — Вместе. Ты показываешь — я учусь, но это непросто. Согласись, тебе это тоже на руку. Если меня выгонят из училища, ты не сможешь просто так туда ходить. Матушка точно не одобрит твоего увлечения, а так, если тебя поймают за чем-то подобным, — он кивает на стол с красками. — Всегда можно будет сказать, что это для меня и к тебе вопросов не будет. Заодно и ты в училище попадаешь. И краски у тебя будут. И материалы. Договор?

Я смотрю на него. Говорит, конечно, красиво, но правду ли? Понимаю, что он будет использовать меня. Но и я буду использовать его. В этом мире, где у меня нет ни прав, ни связей, ни денег, союз с Сергеем, пусть ненадежный, но шанс.

— Договор, — говорю я. — Но никому ни слова.

— Славно, — кивает Сергей. — Только… — указывает взглядом на рисунки, — это я заберу. Чтобы маменька не нашла. Или Костя.

— Сад оставь, — прошу я, забирая картину. — С ней я хочу ещё поработать…

Сергей хмыкает и как-то нехорошо ухмыляется:

— И так хорошо сделано, это ж для себя. Костю, что ли, рисовала? Ладно, верну тебе потом, когда он, наконец, уедет отсюда.

— Мой муж собирается уехать? — волнуюсь я.

— Кто знает. Если что, я тебе ничего не говорил, — хмыкает Сергей и уходит.

Глава 20

Это не мое дело, но я все равно не могу успокоиться и перестать думать о Константине. Куда он поедет, зачем? Надолго ли? Это что-то важное? Возьмет ли меня?

Ничего, рано или поздно я все узнаю. Не может же он уехать, не предупредив жену? Или может?

Меланья не возвращается: наверное, испугалась, или ей дали другое поручение. Так что все краски и материалы я убираю сама, сложив аккуратно на полки шкафа.

Ложусь спать под тяжелым одеялом и, вопреки опасениям, засыпаю мгновенно. Мне что-то снится, но запоминаются только обрывки сцен: как мы с девочками встретились на выходных, жизнь Насти в то время, когда она только стала женой Константина.

Утром все рассеивается как дым.

За завтраком моего мужа нет. И где он ходит со вчерашнего вечера? Елена Петровна игнорирует меня, а Сергей выглядит намного лучше, по сравнению со вчерашним: волосы причёсаны, сюртук застёгнут, глаза не такие мутные. Но всё равно видно, что ночь прошла неспокойно.

— А где Константин? — не выдерживаю я и задаю прямой вопрос.

— Ох, Костя… Разве он тебе не сказал? — с превосходством глядит на меня Елена Петровна. — Ушел по делам, будет к обеду, предупредил нас еще вчера.

Сжимаю вилку и делаю медленный выдох. Свекровь явно намекает, что отношения у нас с мужем так себе, раз он даже не предупредил. Похоже, вместо уроков этикета нужно будет мне немного поучить мужа правильному поведению. От этого зависит мое положение в этой семье.

— Он слишком много работает, рано или поздно это скажется на его здоровье, — причитает Елена Петровна, а затем принимается рассказывать о каких-то настойках, что посоветовал ей врач во время ее поездки на воды.

Спешу закончить завтрак, потому что слушать монолог свекрови становится тяжело. Прощаюсь первая и ухожу к себе.

В своей комнате я задаюсь главным вопросом: учеба или краски. Надо закончить то, что начали вчера, но и заниматься по книге тоже надо: рано или поздно мне придется выйти из этого маленького семейного мирка в светское общество.

— Настя!

От тяжести выбора избавляет меня голос Сергея. Он стучит в двери и зовет выглянуть в коридор.

— Насилу от матушки отвязался, — говорит он, когда я открываю двери — Зайди ко мне в мастерскую. Поговорить надо.

В мастерскую? Сразу приступим к исполнению договора?

— А отчего же тут не поговорить? — прощупываю я почву. — У меня дела есть. Матушка ваша изволила мне книгу по этикету выдать, а еще краски мы вчера с Меланьей недоделали.

— Да забудь, зачем самой возиться? Я Милке и Ивану скажу, они все доделают. Пойдем, показать кое-что надо.

Наверное, раз я теперь ничего не скрываю, то все материалы для красок можно перенести в мастерскую. Так и поступаем: я беру все и иду за Сергеем.

Мастерская пахнет маслом, скипидаром и ещё чем-то кислым. На мольберте стоит новый холст. Небольшой, с уже нанесённым рисунком. Натюрморт: яблоки, глиняный кувшин, тёмная драпировка.

— Смотри, — Сергей указывает на холст. — Завтра сдавать. А я... не успеваю. Сможешь закончить?

— Не успеваешь или не хочешь? — спрашиваю я, хмыкнув.

— Настя, сейчас же масленичная неделя, пойми! Самое веселье начинается, а я дома с каким-то натюрмортом вожусь. Сегодня вот мы с Шуваловым и Прасоловым договорились встретиться.

Я примерно так и предполагала. Подхожу ближе к холсту, рассматриваю. Полно мелких ошибок, краски замешаны грязноватые, тени он только начал прорисовывать.

Что ж, надо взять максимальную выгоду из нашего договора.

— Если я закончу эту картину, ты возьмёшь меня в училище? Как и обещал?

Сергей кивает.

— Если работа будет хорошей, я скажу Павлу Геннадьевичу, что ты помогаешь мне с материалами, что у тебя талант. Он заинтересуется. Может, разрешит тебе присутствовать на занятиях.

— А если нет?

— Тогда придумаем что-нибудь ещё, — он отводит взгляд. — Но ты попробуй.

Я смотрю на холст, потом на него. Ладно, если всплывет то, что я заканчивала картины за Сергея, пострадает прежде всего его репутация. Буду давить на это, если он решит меня обмануть.

— Хорошо, — говорю я. — Я сделаю. Но помни: ты обещал.

— Помню, — он кивает и улыбается. — Не подведу.

Сергей уже хочет уйти, но я останавливаю его внезапным вопросом, который вертелся в голове, но задавать я его не планировала:

— Тебя это правда устраивает? — спрашиваю я. — Ты же художник. Если я закончу работу за тебя, то картина уже не будет полностью твоей.

Он оборачивается и смотрит на меня как на ничего не понимающую дурочку:

— Если я не сдам работу, меня выгонят. А я скандала не хочу.

Логично. Но Павлу Геннадьевичу Сергей другое заливал: про творчество, про то, что рамки давят. Эх…

С какой-то стороны я его понимаю: сама боялась провалить экзамены, не поступить, остаться никем. Но…

— Хорошо, я все сделаю.

— Смотри, не испорти только ничего, — кивает мне на прощание Сергей и выходит из мастерской.

Если он так боится, что я испорчу, остался бы и посмотрел. Но гулянки, похоже, важнее.

Я стою перед мольбертом, рассматриваю чужую работу. В отличие от прошлого раза тут недоделок больше. Чужой рисунок, чужие краски, чужая манера. И мне нужно сделать так, чтобы это выглядело как продолжение.

Вздыхаю и беру в руки кисть.

Сначала нужно поправить рисунок. Краски, что замешал Сергей, слишком тёмные, грязные. Я растираю новые на найденной здесь палитре. Охра, умбра, немного киновари для яблок.

Пишу медленно, привыкая к кисти и стараясь подражать манере Сергея, но внося свои правки. Там, где нужно — объём, там, где нужно — воздух. Исправить направление света в некоторых местах, тени.

Время летит незаметно. Я слышу, как в доме хлопают двери, как слуги переговариваются в коридоре. Но меня это не отвлекает, я в своей стихии.

Когда натюрморт почти готов, я отхожу на шаг, чтобы оценить результат. Кувшин теперь кажется тяжёлым, почти осязаемым. Яблоки — сочными, с живыми бликами. Драпировка струится мягкими складками.

Хорошо. Даже очень хорошо.

Я несу палитру к столу, вытираю кисти тряпкой. Надо бы их помыть, но где здесь вода?

В этот момент дверь распахивается.

— Анастасия! — голос Елены Петровны звенит, как натянутая струна. — Что ты здесь делаешь?

Я замираю с кистями в руках. Сердце подпрыгивает от испуга. Кто ж так резко-то в комнату входит?

— Я... помогаю Сергею, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он попросил подготовить краски.

Надеюсь, Елена Петровна не сильно разбирается.

— Подготовить краски? — свекровь подходит ближе, заглядывает на стол. Её взгляд падает на холст. — Это он написал?

— Да, — киваю я. — Он закончил сегодня утром.

Елена Петровна рассматривает картину долго, прищурившись. Я молюсь, чтобы она не заметила разницы в манере.

— Недурно, — говорит она наконец. — Даже очень недурно. Сережа молодец.

Я незаметно выдыхаю.

— Но ты-то что здесь делаешь? — она снова переводит взгляд на меня. — Не твоего ума дело в мастерской хозяйничать. Иди к себе.

— Я хотела помочь…

— Помощь от тебя только во вред, — отрезает она. — Выкинь уже из головы эту идею стать художником. Это совершенно не твое.

Чуть не фыркаю, услышав это. Ага, не мое. Знала бы Елена Петровна, с кем разговаривает на самом деле…

Опускаю голову, чтобы спрятать улыбку.

— Если поняла, иди уже к себе, — заканчивает она.

Я складываю кисти, вытираю руки о фартук (который, к счастью, надела), снимаю его и направляюсь к выходу.

— Анастасия! — окликает меня свекровь уже в дверях.

Я оборачиваюсь.

— Сегодня за обедом будут важные гости, которых пригласил Константин, — она поджимает губы. — Тебе лучше отговориться мигренью и отобедать в своей комнате. И чтобы носа не высовывала, поняла?

Глава 21

Я кое-как, вроде бы вежливо отвечаю Елене Петровне что-то нейтральное и иду к себе. Сердце колотится где-то в горле.

Отговориться мигренью? Сидеть в своей комнате, как мышь, пока в доме гости? Елена Петровна явно не хочет, чтобы я позорила семью своим присутствием. Или просто не хочет, чтобы я вообще появлялась.

Но мне-то что? Я и не рвусь обедать с незнакомыми людьми. Особенно не изучив до конца местные порядки, этикеты и прочую чушь. Мне и презрительного взгляда свекрови хватит.

В своей комнате переодеваюсь в простое домашнее платье, сажусь за книгу по этикету. Нахожу главу про правила поведения за столом, про то, как обращаться к титулованным особам, какие темы допустимы в разговоре.

Строчки снова плывут. Я тру глаза, встаю, хожу по комнате. Голова гудит от напряжения.

Может, эта книга проклята?

В дверь стучат.

— Барыня, — раздается голос Меланьи. — Вам обед накрыли.

Я открываю. Меланья вносит поднос с супом, мясом, хлебом и чаем. Ставит на столик у окна.

— Гости уже приехали? — спрашиваю я, кивая на дверь.

— Да, барыня. Некий иностранец, — шепчет Меланья. — С барином беседует. И Сергей Дмитриевич там. И Елена Петровна, конечно.

— А меня не позвали, — усмехаюсь я.

Меланья опускает глаза.

— Елена Петровна сказала, что вы нездоровы.

— Так, нездорова, — вздыхаю я. — Ладно, ступай. Спасибо.

Меланья уходит, а я сажусь за столик. Суп пахнет вкусно, но есть не хочется. Любопытство раздирает изнутри.

Что за иностранец? Зачем приехал? О чем они говорят?

Я вспоминаю, что в этом доме стены тонкие. Если прислушаться...

Нет. Не буду я подслушивать. Это неприлично. Просто пойду туда и всё узнаю!

Выхожу в коридор и тихонько крадусь к лестнице. Из столовой доносятся голоса. Негромкие, но в тишине дома слышно почти всё.

— ...и вы говорите, завод уже не приносит дохода? — спрашивает кто-то с акцентом. Голос низкий, с хрипотцой, слова произнесены с легким английским выговором.

— Третий год в убытках, — отвечает Константин. — Прежний хозяин обанкротился, пытался продать, но покупателей не нашлось. Оборудование ветхое, требует обновления. Работников убавили до самого малого числа.

Они говорят то на английском, то на русском (внезапно, без французского), но я понимаю все.

— И вы намерены его приобрести?

— Думаю об этом. Оцениваю риски и возможности.

Я замираю у двери. Осторожно заглядываю в щель. Константин сидит во главе стола, рядом с ним — незнакомый мужчина. Лет сорока, с рыжеватыми бакенбардами, в строгом темном сюртуке. Англичанин как будто. Напротив — Елена Петровна, с каменным лицом. Сергей где-то в конце стола, ковыряет вилкой в тарелке.

— Завод жестяной, — продолжает Константин. — Делали посуду, подносы, поддоны. Но качество выходило невысокое, спрос упал.

— А если не ограничиться одной жестяной посудой? — англичанин откидывается на спинку стула. — Фурнитура, столовые приборы. Мелкий товар, но его всегда требуется в изобилии. Вы можете брать числом.

Константин молчит, обдумывая.

— Фурнитура, — повторяет он. — Ручки, задвижки, крючья?

— Именно. Инструмент для бытовых надобностей опять же. Столовые приборы. Ложки, вилки, ножи. Их покупают всегда. И не только дворяне — мещане, купцы, даже крестьяне. Ежели сделать добротно и недорого...

— Недорого не выйдет, — перебивает Константин. — Металл денег стоит. Работники — денег. Оборудование — денег.

— Стало быть, надобно искать инвестора, — англичанин пожимает плечами. — Или заем.

— Заем — это долги, — голос Константина становится жестче.

Он не произносит это вслух, но все все понимают: долгов у Градовых уже и так достаточно.

Я слушаю и чувствую, как в голове что-то щелкает.

Жестяной завод.

Металл.

Тюбики.

Краски в тюбиках. Или, как здесь говорят, в тубах.

Насколько помню, это был настоящий прорыв. До этого художники возили с собой краски в свиных пузырях или делали на месте. Тюбики позволили работать на пленэре, писать быстро, этюдно. Передвижники без них бы не справились. Импрессионизма вообще бы, возможно, не было.

Если Константин купит этот завод...

Я делаю глубокий вдох и толкаю дверь.

— Простите, что вмешиваюсь, — говорю я, входя в столовую. — Позвольте побеспокоить вас.

Все головы поворачиваются ко мне. Елена Петровна бледнеет. Сергей поднимает брови. Константин смотрит холодно, с явным неудовольствием.

— Анастасия, я просил...

— Я знаю, — прерываю его я. — Но я проходила рядом и случайно услышала ваш разговор о заводе.

— Ах, Настенька, это был мужской разговор. Не наше с тобой дело, не женское, — отрезает Елена Петровна. — Ступай в комнату и отдыхай! Ты ведь так мучилась мигренью.

Она делает мне знак глазами, чтобы я ушла.

— Спасибо за заботу, маменька. Мне уже намного лучше, — скороговоркой огрызаюсь я и смотрю на Константина. — И мне есть что сказать.

Он молчит. Смотрит на меня тяжело, оценивающе.

— И что же? — спрашивает наконец.

Я делаю шаг вперед.

— Вы говорите о жестяной посуде, фурнитуре, приборах. Но есть еще кое-что. То, что нужно художникам и благодаря чему можно покрыть… кхм, поправить наши дела.

— Художникам? — переспрашивает англичанин с интересом.

— Тубы, — говорю я. — Металлические тубы для красок.

Константин хмурится.

— Да, — я чувствую, как горят щеки, но отступать поздно, я уже ворвалась с ноги и заявила о себе. В крайнем случае грохнусь в обморок. — Сейчас краски продают в свиных пузырях или в керамических банках. Это неудобно: пузыри лопаются, банки тяжелые и бьются. А если сделать тюбик… то есть, тубу из мягкого металла — жести или олова — то краску можно выдавливать понемногу, не боясь, что она засохнет. Это будет переворот в живописи, Константин Дмитриевич. Художники смогут работать на пленэре, писать этюды на природе, не возвращаясь в мастерскую за красками.

Англичанин наклоняется вперед.

— Это интересно, — говорит он. — Очень интересно. В Европе уже пробовали делать металлические тубы, но технология была несовершенна. Если вы, Константин, сможете наладить производство, сделав упор на конкретную задачу...

— Сомневаюсь, — Константин смотрит на меня с недоверием. — Очень узкая часть рынка. Работа с фурнитурой кажется мне перспективнее.

— Я не прошу отказываться от неё, — осторожно настаиваю я. — Просто… можно ведь рассмотреть и тубы тоже? Здесь есть художественное училище. Это же готовые теплые… то есть, верные покупатели, которые точно не откажутся! А если вы сделаете качественные тубы, которые не лопаются и не текут, их будут покупать не только в России, но и в Европе.

— Но для этого нужен патент, — англичанин задумчиво трёт подбородок. — Нужно съездить в Англию или Францию, договариваться там.

В комнате повисает тишина. Елена Петровна смотрит на меня так, будто я только что предложила продать фамильные драгоценности цыганам. Сергей с интересом переводит взгляд с меня на брата.

— И откуда у тебя такие познания? — спрашивает Константин тихо.

Я понимаю, что перегнула палку. Купеческая дочка, которая никогда не интересовалась живописью, не может знать о технологии производства красок и о потребностях художников в Европе.

А хотя…

— Ниоткуда, — пожимаю плечами. — Я же дочь купца. Может у меня в крови чутьё на доходную мысль? А я верю, что эта мысль доходная! И потом... мне Сергей рассказывал.

Тот вздрагивает, услышав свое имя. Не очень честно приплетать его к этой брехне, но мне нужны союзники! Пусть помогает, в конце концов, это он виноват в долгах нашей семьи.

Константин переводит взгляд на брата.

— Рассказывал? И давно ты сблизился с моей женой?

— Ну... — Сергей мнется. — Да, говорил кое-что. О красках, о том, как их хранят. Настя просто запомнила. Ничего особенного. И ничего я не сближался! Она вертится по дому, скучно ей, вот и лезет под руку, — он эмоционально взмахивает рукавом.

— Запомнила, — Константин не обращает внимания на его выпад и возвращает взгляд ко мне. — И решила, что разбирается в металлургическом производстве?

— Я не разбираюсь, — признаю я. — Я предлагаю идею, как муза. А вы, мужчины, уже решайте, как ее воплотить. Вы можете всё рассчитать, усовершенствовать. И потом... если не получится с тубами, вы всегда можете вернуться к фурнитуре. Или делать и то и другое.

Англичанин кивает.

— Она права, Константин. Разнообразие изделий уменьшает убытки. Если один товар не пойдет, другой выручит.

— Вы на чьей стороне? — хмурится Константин.

— На стороне здравого смысла, — улыбается гость. — К тому же ваша супруга не лишена торговой жилки. Это редкость для женщин.

Вот льстец.

Я чувствую, как щеки заливаются румянцем. Не знаю, комплимент это или насмешка, но звучит приятно.

— Я подумаю, — говорит Константин после долгой паузы.

Глава 22

«Подумаю» — это не «да», но и не «нет». Я смотрю на непроницаемое лицо Константина и понимаю: он действительно обдумывает мои слова. Слишком долго молчит, и так пристально смотрит на меня, будто видит впервые.

— Разумеется, — киваю я. — Я и не прошу решать сейчас. Просто... примите во внимание идею.

— Садись, — говорит он наконец, указывая на свободный стул. — Раз уж пришла, отобедаешь с нами. Джон, эта забывшая о приличиях сударыня — моя супруга Анастасия.

Елена Петровна издает сдавленный звук, но спорить не решается.

Я сажусь, чувствуя на себе тяжелый взгляд свекрови.

— Джон Адамс, — представляется англичанин, слегка наклоняя голову. — Старый приятель Константина по Петербургу.

— Анастасия Федоровна Градова, — отвечаю я. — Очень приятно.

— Взаимно, — он улыбается. — Ваш муж много рассказывал о вас.

Я бросаю взгляд на Константина. Интересно, что именно он рассказывал? Но его лицо, как обычно, непроницаемо.

Обед продолжается, мужчины снова возвращаются к разговору о заводе, обсуждают цифры, поставки, рынки сбыта. Сергей сидит как на иголках, явно желая поскорее уйти. Елена Петровна изредка вставляет комплименты англичанину и пытается переключить разговор на другие, более светские темы. Сокрушается, что Джон в нашем городе проездом и скоро уже уезжает. Я молчу, вежливо улыбаюсь и киваю, а сама слушаю и думаю.

Если Константин согласится на производство тюбиков, это будет не только его спасение от долгов, но и мое окно в мир. Я смогу получать хорошие краски, смогу работать профессионально, может быть, даже продавать свои картины.

Но сначала нужно убедить его. А это, кажется, самое сложное.

— Что ж, — говорит мистер Адамс, когда ужин подходит к концу, — вы дали мне пищу для размышлений, сударыня. И вам, Константин, спасибо за откровенную беседу. Я подумаю над вашими словами. И над её тоже, — он кивает в мою сторону.

— Я провожу вас, — Константин поднимается из-за стола.

Все сразу же расходятся. Я тоже поднимаюсь, киваю Елене Петровне, делаю реверанс (как учила книга — лёгкий, не глубокий, потому что я всё-таки член семьи, а не прислуга) и выхожу.

В коридоре я наконец выдыхаю. Сердце колотится где-то в горле, руки дрожат. Что это было? Зачем я влезла? Теперь ко мне будет еще больше вопросов и придирок.

Плетусь к своей комнате, уже предвкушая, как закроюсь и буду переваривать случившееся. Но не успеваю сделать и трёх шагов.

— Настя!

Рука хватает меня за локоть, резко разворачивая. Я вскрикиваю от неожиданности.

— Сергей! Ты меня напугал!

Он ослабляет хватку, но не отпускает меня, оглядывается по сторонам.

— Зачем ты меня впутала? — шипит он. — Зачем сказала Косте, что это я тебе рассказывал про тубы?

— А что мне было говорить? — вырываю я руку. — Что я сама придумала? Мне никто не поверит.

— Выдумала бы что-то другое, — он делает шаг ко мне, и я невольно отступаю. — Костя теперь решит, что я только и делаю, что болтаю с тобой вместо работы. А матушка решит, это я на тебя так повлиял, что ты надумала в училище идти.

— Виновата. Но нужно было придумать что-то наскоро, — говорю я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё клокочет. — Ты сам хотел, чтобы я помогала тебе с картинами. Вот я и помогаю.

— Это не помощь, это медвежья услуга! — он размахивает руками. — Ты меня за дурака держишь, Настя? Думаешь, я не понимаю, зачем ты ввязалась в этот разговор? Хочешь быть в центре внимания, да? Чтобы Костя на тебя посмотрел? Так он и смотрит теперь — как на сумасшедшую!

Опять двадцать пять. Все в этом доме уверены, что бы я ни делала, это ради Кости! Понимаю, что такую репутацию создала настоящая Настя, но как же меня это достало.

— Неправда! — у меня срывается голос. — Я хотела помочь. Если завод пойдёт в гору, всем будет лучше. И тебе в том числе. Маменька твоя сможет заказывать новые платья, а ты — новые краски и не переживать, что денег нет.

— Ах, заботливая какая! — он кривится. — Только зачем тебе это? Хочешь выслужиться перед Костей? Или решила, что можешь указывать, как нам жить?

— Я ничего не решала! — я чувствую, как к глазам подступают слёзы, но сдерживаюсь. — Просто... просто хочу, чтобы всё было хорошо.

— Хорошо? — Сергей приближается ко мне почти вплотную. — Знаешь, что будет хорошо? Если ты перестанешь лезть не в свои дела и будешь сидеть смирно.

Что-то здесь не так. Неужели всего лишь то, что я разок его упомянула в разговоре, так плохо?

— Почему ты так сердишься? — спрашиваю я. — Подумаешь, сослалась на тебя за столом. Это ведь такая мелочь, Сергей.

— Не мелочь! Я ведь сказал, что сам для тебя всё устрою. Но ежели ты вмешаешься, может ничего не выйти, понимаешь? О нашем союзе никто не должен знать.

— Ах, вот в чем дело, — понимающе качаю я головой.

Сергей хочет, чтобы я от него зависела и не действовала сама. А то мало ли, вдруг у меня и без него все получится? Ладно, пока, чтобы не злить его, можно и подыграть.

— Раз поняла, то помалкивай в следующий раз, — успокаивается Сергей.

Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент как раз в коридоре появляется Константин. И выглядит он очень недовольным.

— Никто не должен знать о чем? — В холодных глазах мужа сверкает гнев, но голос почти спокойный — Прошу прощения, Серж, не мог ли бы ты повторить? Я не расслышал.

Глава 23

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Константин стоит в проходе, скрестив руки на груди, и смотрит на нас. Взгляд тяжелый, но ясно видно, что он очень зол.

— Никто не должен знать о чем? — повторяет он, переводя взгляд с брата на меня.

В голове проносится вихрь мыслей. Сейчас он узнает про нашу договоренность, про картины, про училище. И тогда всё. Конец моим планам. Он запретит мне даже приближаться к мастерской, а про поход в училище можно будет забыть навсегда.

Я открываю рот, но слова застревают в горле. Сергей молчит, сжав челюсти. Я вижу, как он злится, но тоже не знает, что сказать.

— Константин Дмитриевич, — начинаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — это…

— Я тебя не спрашиваю, — обрывает он меня. — Сергей. Я жду ответа.

Тот молчит и смотрит на брата исподлобья, как загнанный зверь. Его кулаки сжимаются, а лицо краснеет.

— Ни о чем таком, — говорит он наконец. — Мы просто разговаривали.

— Просто разговаривали, — Константин усмехается. — Я слышал, как ты кричал на мою жену. Это называется «просто разговаривали»?

Сергей отступает от меня на два шага, полоснув взглядом. Нет, серьезно, если бы взглядом можно было ранить, мне бы не поздоровилось.

— Твоя жена суется не в свое дело, — бросает он. — Я имел право...

— Ты не имел права на нее кричать, — голос Константина становится тише, но от этого только страшнее. — Она не прислуга.

— Да я...

— Константин, — мой голос звучит нервно. — Это всего лишь недоразумение. Прошу вас, не ссорьтесь!

Теперь оба мужчины смотрят на меня. Сергей с раздражением, Константин холодно и оценивающе.

Я понимаю, что сейчас все может пойти прахом. Если Константин разозлится по-настоящему, если решит выяснить, что происходит, мой союз с Сергеем рухнет. А без него у меня нет доступа к училищу, нет защиты от Елены Петровны, ничего.

И тогда единственное, что приходит мне в голову — это соврать.

— Ай, да к дьяволу всё! — раздраженно фыркает Сергей. — Сами разбираться извольте!

Он резко разворачивается и уходит, громко хлопнув какой-то дверью.

Мы остаемся вдвоем. Константин смотрит на меня, и я чувствую себя мышью, на хвост которой наступил кот, прижав ее к полу. Можно стоять смирно или пытаться бестолково убежать — результат будет один.

— И? — говорит он. — Что вы обсуждали?

Я лихорадочно соображаю. Врать — плохо, но правду сказать еще хуже. Нужно что-то правдоподобное. Что-то, что не вызовет подозрений.

— Сергей обещал научить меня танцевать, — вру я.

Константин поднимает бровь.

— Танцевать?

— Да, — я чувствую, как щеки заливаются румянцем. — Я… я боюсь опозориться на балу. Он хорошо танцует, как я слышала. Вот я и попросила его сделать мне одолжение.

Константин смотрит на меня долго, очень долго. Я молюсь, чтобы он поверил.

— Сергей? — переспрашивает он с сомнением. — Мой брат, который прогуливает занятия и с утра пьет горькую, будет учить тебя танцевать?

— Константин Дмитриевич, — я делаю шаг к нему. — Не гневайтесь на него, ради Бога. Я сама попросила его, он лишь хотел помочь.

— Помочь, — повторяет он задумчиво. — А мне, значит, можно не помогать?

— Разве вы не слишком заняты? — спрашиваю осторожно. — У вас дела, завод, этот англичанин… Вы обещали учить меня манерам, но с тех пор мы толком и не разговаривали. Я не хотела вас отвлекать.

— И поэтому обратилась к Сергею?

В его голосе слышится что-то странное. Обида? Ревность? Нет, не может быть. Он же холодный муж, которому даром не сдалась жена.

Пожимаю плечами.

Константин молчит. Потом вздыхает и проводит рукой по лицу.

— Ладно, — говорит он устало. — Раз уж Сергей тебя бросил, учить тебя буду я. Как и обещал. Идем.

Я моргаю.

— С-сейчас?

— А зачем тянуть? — он отходит от двери и жестом приглашает меня следовать за собой. — У меня как раз выдалась свободная минута.

Я иду за ним, чувствуя, как колотится сердце. Он не поверил? Или поверил, но решил проверить?

Мы входим в небольшую залу. Здесь немного пыльно и темновато: света от больших окон все равно не хватает на все помещение, а люстры не зажжены. Но все равно красиво.

Константин ведет меня в середину залы, разворачивает к себе.

— Начнем с вальса, — говорит он.

Я кладу ладонь в его руку, чувствуя тепло его пальцев. Другую руку он кладет мне на талию, и я вздрагиваю от неожиданности.

— Расслабься, — говорит он. — Ты слишком напряжена.

— Я стараюсь, — шепчу я.

— Старайся лучше. Раз-два-три, раз-два-три.

Мы начинаем двигаться. В последний раз вальс я танцевала на последнем звонке, толком ничего уже не помню, но хотя бы была знакома с танцем. Сначала я путаюсь, наступаю Константину на ногу, но потом тело будто само вспоминает движения. Мышечная память? Да, скорее всего. Настя умела танцевать, и ее тело помнит это, даже если я не помню.

— Так лучше, — говорит Константин. — Значительно лучше.

Мы кружимся по комнате, и я постепенно перестаю бояться. Его рука на талии лежит уверенно, но не тяжело. Он ведет меня, и я следую за ним, как будто мы танцевали вместе сотни раз.

— А теперь мазурку, — говорит он, замедляясь. — Ты знаешь?

— Кажется, да, — рассеянно отвечаю я.

Мы танцуем мазурку, потом еще какой-то танец, названия которого я не помню, но танцевать почему-то умею. Константин считает, поправляет, иногда останавливается и показывает, как нужно двигаться.

Я смотрю на его лицо. Вблизи оно кажется другим. Не таким холодным, не таким каменным. У него длинные ресницы, и когда он опускает глаза, они отбрасывают тень. На щеке маленький, почти незаметный шрам. Губы плотно сжаты, но когда он говорит, они становятся мягче.

Понимаю, почему Настя в него влюбилась. Он красив. По-настоящему красив, хотя и прячет это за маской отмороженности.

— На что смотришь? — спрашивает он, не поднимая глаз.

— На вас, — честно признаюсь я. — Вы очень похожи на Сергея, но в вас есть что-то, чего у него нет.

— И что же?

— Стержень.

Константин наклоняет голову к плечу. В глубоких бирюзовых глазах загораются искорки веселья.

— Ты изменилась, — говорит он тихо. — Раньше ты не говорила… таких вещей.

— Возможно, я успела многое понять и переосмыслить?

Он усмехается.

— Помимо интереса к живописи, ты увлеклась философией? Ладно. Давай еще раз. И смотри на меня, а не на ноги.

Мы танцуем снова. Я смотрю на него, и постепенно мое напряжение уходит. Он уже не кажется таким чужим и холодным. Просто человек. Уставший, загруженный проблемами, но человек.

— Твоя идея с заводом, — говорит он вдруг. — С тубами для красок. Я подумал над ней.

Мое сердце замирает.

— И?

— Возможно, в этом есть резон, — он кружит меня, и я снова смотрю ему в лицо. — Джон также полагает, что стоит попробовать. Если все получится, это может принести доход.

— Вы согласны? — я не верю своим ушам.

— Я согласен рассмотреть возможность, — поправляет он. — Но не обещаю. Нужно многое рассчитать, прежде чем пускать на это средства.

Он останавливается, и я замираю, глядя на него снизу вверх. Его рука все еще лежит на моей талии, и я чувствую ее тепло даже через ткань платья.

— Знаешь, Настя, — говорит он тихо, — если бы ты сразу начала вести себя так, у нас могло бы что-то получиться.

Я моргаю.

— В каком смысле?

— В прямом, — он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то похожее на сожаление. — Ты приятна, когда не прикидываешься дурой. У тебя есть идеи, есть характер. Но ты все портишь своими капризами и глупыми выходками.

— Это вы о чем? — я чувствую, как внутри закипает злость.

— О том, что если бы ты была такой с самого начала, я бы относился к тебе иначе, — говорит он спокойно. — Но ты выбрала другой путь.

Я понимаю, о чем он. Он думает, что я притворяюсь? Что все это — попытка привлечь его внимание? Соблазнить.

Во мне поднимается волна возмущения. Какой самоуверенный! Думает, что все крутится вокруг него?

С другой стороны, если он думает, что я пытаюсь ему понравиться, это можно использовать.

Довольный муж — шанс на хорошую жизнь.

— А сейчас я вам нравлюсь больше? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал кокетливо.

Константин приподнимает бровь.

— Я сказал ровно то, что сказал.

— Но вы не отрицаете, — я улыбаюсь и опускаю глаза, как учила книга по этикету.

Градов молчит. Его рука на моей талии напряжена сильнее, чем до вопроса.

— Ты флиртуешь со мной, Анастасия? — его голос звучит низко.

— А вы хотите, чтобы флиртовала? — поднимаю я на него глаза и пользуюсь запрещенным приемом: хлопаю ресницами.

На его лице мелькает что-то: удивление, сомнение, а потом он наклоняется и целует меня в уголок губ. Целомудренно и невесомо.

Глава 24

Это безрассудство. Я осознаю это в ту же секунду, как губы касаются уголка рта Насти.

Касание невесомое. Почти ничто. Но не случайное, а совершенно намеренное. Я проверяю. И жду.

Прежняя Настя была предсказуема, как часовой механизм. Нажми на пружину в нужном месте — и завертится. Любой мой знак внимания обращал ее в другого человека: глаза начинали блестеть, голос делался мягким, просящим. Она таяла. Это раздражало меня до скрежета зубовного, и одновременно было удобно. Механизм надежный, понятный и предсказуемый. Я знал, что будет дальше, всегда, без исключений.

Я жду именно этого. Но Настя отступает.

Не резко, не со всхлипом и краской на щеках. Просто отходит на полшага. Смотрит на меня прямо. Спокойно. Без слез, без дрожи в губах, без того знакомого блеска в глазах, который всегда предшествовал и буре, и слезам, и тихим сценам. Ничего.

— Константин Дмитриевич, — говорит она ровно. — Продолжим?

Я молчу дольше, чем следует.

Что это за игра? Она пытается сделать вид, что ничего не случилось? Будто случайность.

Как это понимать?

За эти несколько секунд гляжу на ее лицо с той же привычкой, с которой в свое время осматривал позиции: без спешки, внимательно, запоминая все. Никакого замешательства или растерянности, лишь спокойствие и с чуть приподнятый подбородок.

Откуда это у нее?

— Продолжим, — говорю я.

Беру ее руку. Она не вздрагивает. Что ж… Кажется, эта женщина бросает мне вызов.

Раз-два-три, раз-два-три. Я слежу за ней уже иначе, чем прежде. Не за тем, правильно ли она держит осанку, не за ногами. За ней.

Анастасия танцует без той скованности и напряжения, что было в начале, когда она думала о каждом шаге отдельно, когда это было заметно по сосредоточенному прищуру и задержанному дыханию. Сейчас она просто движется. Следует за мной, но не как марионетка, а как человек, который умеет слушать партнера.

Прежде она так не умела. Проклятье, да она будто была другой женщиной.

— Не думай о шагах, — говорю я — испытываю снова.

— Я и не думаю, — отвечает она просто.

И правда не думает. Вот в чем странность. Когда она не думает о движениях — она танцует. Хорошо. Тело помнит то, что голова путает своими беспокойными мыслями.

Я останавливаю ее и медлю с вердиктом.

Однозначно, за последние несколько дней поведение моей жены изменилось. И меня нервирует то, что я не знаю причины. Это пока не мешает, наоборот, но всё же…

— Ты готова, — говорю я.

Она смотрит вопросительно.

— К балу. В целом, готова. Ежели не будешь задумываться о технике — выйдет пристойно. Держи осанку, слушай кавалера, не смотри под ноги.

— Благодарю, — говорит она коротко.

Не расплывается в улыбке, не повторяет трижды, не спрашивает с придыханием: правда ли, в самом деле? Просто «благодарю» — и легкий книксен. Правильный, без нарочитости.

Она… сдержанна. Мне это однозначно на руку, но всё же… Почему она теперь ведёт себя так?

— И старайся держаться приветливо, и вести непринужденный разговор… Впрочем, забудь.

Это уже лишнее. Она не девица, чтобы заботиться о том, какое впечатление производит на кавалеров. Она замужняя дама, и кто бы что ни говорил, моя жена.

Я отпускаю ее руку. Настя спрашивает, все ли на сегодня, а затем тихо и без лишних слов выходит из залы.

А я стою, как дурак, глядя на закрытую дверь.

Что-то точно не так. Точнее, все как надо, но именно это и не так.

Я поцеловал ее намеренно. Она снова начала пытаться привлечь мое внимание флиртом, а я хотел видеть, что будет. Испытание, простое и, казалось мне, надежное.

Прежняя Настя от одного взгляда в упор делалась розовой, а эта отступила. Как будто приняла к сведению и отложила в сторону, как откладывают в сторону ненужную пока вещь. Настя так не умела.

Все из-за удара по голове сосулькой? Это было несколько дней назад, и с тех пор ее поведение изменилось. Наверно всё же стоило настоять на более тщательном осмотре врачом.

Или это новый способ привлечь мое внимание. Тогда мне лучше забыть и вернуться к своим обязанностям. У нас много других проблем, что необходимо решить.

Вот только не получается.

Я выхожу в коридор и направляюсь в комнату Сергея. Это второй вопрос, который не отпускает меня с того самого момента, когда я слышал их в коридоре.

Серж и Настя. Когда они успели сблизиться? Я слышал достаточно: брат был взволнован, говорил с напором, думал, что без свидетелей. «Никто не должен знать» — его слова, не ее.

Что они задумали? Эти двое — моя головная боль.

Насчет Насти у меня нет иллюзий — она добивается своего, это в ней неизменно, но прежде она выбирала другие пути: слезы, сцены, отцовские деньги. А сейчас, наконец, использует голову. Может, подсказал ей кто?

А Серж всегда был человеком мягким. В чьих руках оказывался — те и лепил из него что хотели. Маменькины руки — пленника гостиных и мечтателя. Кутежные приятели — беспутного. Я пытался переучить в нормального человека, да не дается.

Нахожу его в коридоре второго этажа. Он уже в пальто, шарф перекинут через руку — торопится.

— Куда? — спрашиваю я.

— К Прасолову, — отвечает он, не сбавляя шага. — Сговорились еще утром. Не держи.

— Каждый день ты то к Прасолову, то к… как его там?

— Костя, ne sois pas ennuyeux! Масленица идет, неужто не могу я отдохнуть? Я и так в последнее время много работал, прямо как ты.

Как я? Смешно. Кажется, я даже улыбаюсь, услышав эту наивную чушь из уст брата. Он и понятия не имеет, что такое работать.

— Что у тебя с Настей? — спрашиваю прямо.

Он останавливается и нехотя оборачивается.

— В каком это смысле?

— В прямом. Вы разговариваете наедине, она ссылается на тебя, ты вступаешься, хотя прежде ты ее не замечал вовсе. Почему?

— Да я просто… разглядел в ней творческую душу, — произносит он, отведя взгляд. — Разве нет? Ты сам этого не видишь? Загнется ведь талант, не раскрывшийся. Закопаем в землю.

Это неожиданно. Значит, заметил тоже.

— Знакомая песня, — говорю я ровно. — Но ты не ответил.

Серж выдыхает с видом человека, которого спрашивают об очевидном и надоедливом.

— Ах, отстань, Константин! Ничего у меня нет. Я, как ты хотел, не бездельничаю, занимаюсь делом, а не картами и компанией. Не веришь — загляни в мастерскую. Там картина стоит, масло, новая. Завтра несу к Павлу Геннадьевичу.

Он торопливо уходит, давая понять, что разговор закончен. Что ж.

В мастерской пахнет скипидаром и льняным маслом. Комната невелика: мольберт у окна, стол с красками и палитрой, холсты в углу, кушетка, на которой Серж засыпает с завидной регулярностью.

Натюрморт стоит у окна. Яблоки, кувшин, темная тяжелая ткань. Подхожу и смотрю более внимательно.

Работа сделана хорошо, лучше, чем я ожидал. Кувшин тяжелый даже на взгляд, яблоки будто живые. Это не обычная манера, что-то неуловимо отличается, но мне сложно понять, что именно. Не художники мы.

В любом случае, выходит, Сергей не соврал. Возможно, кто-то ему помог, но даже так лучше, чем совсем ничего.

Я уже собираюсь уходить, но взгляд цепляется за другое. На столе небрежно брошена небольшая работа. Не масло, карандаш, черно-белое. Я подхожу ближе.

Там наш сад, узнаю сразу: старая яблоня с узловатым стволом у правого края, дорожка, уходящая в тень, провал в ограде у дальнего угла, где доски подгнили еще прошлой весной. Снег на ветках, на сугробах. Луна. Длинные тени. И фигура у ствола — со спины, рука вытянута к коре. Это я?

Силуэт без лица, ночью, в темноте — но я чувствую, что прав. Несколько дней назад я как раз выходил в сад в двенадцатом часу. Тогда не спалось.

И это нарисовал Серж?

Отмечаю угол зрения. Художник смотрел сверху. Немного наискосок, с высоты — так, что видны и дорожка, и яблоня, и тот угол у ограды одновременно. Не с земли, точно не из сада.

Я медленно оглядываюсь на окно мастерской. Оно выходит во двор — с этой стороны сада не видно.

Думаю о расположении комнат. Сад виден с той стороны дома, со второго этажа. Но именно такой угол — с яблоней, с дорожкой, с тем дальним провалом в ограде — открывается лишь с одной точки. С высоты, чуть наискосок. Так, чтобы все вошло в картину именно так.

Окно Насти.

Глава 25

Я закрываю дверь своей комнаты и прислоняюсь к ней спиной.

Сердце колотится часто-часто, гулко и неровно. Я поднимаю руку и касаюсь уголка губ в том самом месте, где… ох.

И зачем так делать? Сначала строит из себя ледышку, а потом отвечает на флирт. Или здесь, в девятнадцатом веке так принято?

Нет, он ведь ненавидел Настю. Так я думала до этого дня. Может, ошибалась?

Или же Константин хотел что-то проверить, понять. И по тому, как он смотрел на меня после — напряжённо, изучающе, — я догадываюсь, что проверка не дала ему ожидаемого результата.

Он, наверное, думал, что я продолжу флиртовать или буду рада и смущена, но я впала в натуральный шок, еле себя не выдала! Ещё немного, и с губ бы сорвалось что-то неприличное, но отражающее мое состояние офигевания. И после этого меня на бал бы точно не пустили.

В общем, я не знала, как реагировать, и поэтому включила режим вежливого автопилота. Сделала вид, что ничего такого не произошло. Отморозилась, короче говоря, хотя внутри все горело.

Ладно, так даже лучше. Я и не должна быть предсказуемой, как прежняя Настя, иначе Константин на контакт не пойдет. А мне нужно его разрешение «учиться» живописи, ведь планы у меня большие.

Несколько мгновений стою так, восстанавливая дыхание. Потом хожу по комнате, погруженная в мысли. Все же Костя — привлекательный мужчина, и его внимание, даже такое целомудренное, вызывает волну чувств. Будоражит…

Особенно если забыть о его характере.

Нет, не могу больше. Выдвигаю ящик, достаю лист бумаги и итальянский карандаш. Он почти уже привычно ложится в пальцы.

Я закрываю глаза и вижу его лицо. Отчётливо, до мельчайших черт, которых не замечала прежде. В зале, когда мы танцевали близко, почти вплотную, я разглядела Константина иначе. Длинные ресницы, тонкую линию губ, сжатую в привычной сдержанности. Маленький шрам на щеке. Почти незаметный, но я запомнила.

Где ты получил его, Константин Дмитриевич? На войне? В детстве? Может быть, вообще на дуэли? Вот бы узнать… Расскажет ли он, если я спрошу? Или сочтёт очередной дуростью экстравагантной женушки, которая женила его на себе практически обманом?

Я открываю глаза и провожу первую линию.

Карандаш ложится на бумагу уверенно. Рисую быстро, не давая себе времени на сомнения. Затылок, резкая, мужская линия челюсти, без той мягкости, что у Сергея. Высокие, благородные скулы. Серые, почти прозрачные глаза с холодным блеском, под которым я разглядела что-то другое. Усталость.

Останавливаюсь.

Смотрю на то, что выходит из-под моей руки, и чувствую, как внутри всё переворачивается. Я пытаюсь понять Константина. Вот так, запомнив и перенеся на холст мельчайшие детали его внешности, я пытаюсь узнать, что внутри. Хочу найти подсказки во взгляде, в линии губ, в чуть изогнутых бровях. Мне кажется, что, запечатлев этот миг, когда он смотрел на меня перед поцелуем, я что-то пойму.

Конечно, вряд ли, но руку уже не остановить.

Провожу тень под скулой. Кто ты, Константин Дмитриевич? Женился на купеческой дочке по расчёту, смотрел на меня в теле Насти как на проблему, но всё же не как на вещь. Хотя мог бы. В этом времени муж имеет право на всё. Но ты держишь дистанцию. Ты холоден, но не жесток. Не позволяешь матери меня бить. Ревнуешь и учишь меня танцевать.

А потом ещё и целуешь так, будто нам по двенадцать и мы спрятались за кулисами в актовом зале на школьной дискотеке.

Что движет тобой? Долг? Чувство ответственности? Или ты тоже пытаешься понять, кто я теперь?

Прорисовываю линию губ. Они прямые, сомкнутые, без улыбки. Только во сне-воспоминании я видела, как он улыбается искренне, по-настоящему, не криво и не скептически. Это была красивая улыбка, озаряющее лицо. Наверное, когда-то он улыбался часто — до войны, до долгов, до всего.

Прорисовываю глаза, оставляя место для блика. Теперь Константин смотрит на меня с бумаги.

Не холодно и осуждающе, как поначалу, а просто. И в его взгляде я читаю вопрос, который он мне не задал вслух. Вопрос, на который я пока не знаю ответа.

«Кто ты, Настя?»

Карандаш замирает.

Да если бы я сама знала, кто я.

Попала в это время, непонятно зачем, почему именно в эту несчастную девушку по имени Анастасия. Я вцепилась в живопись как в единственное, что хорошо знаю. Знакомое и хорошо понятное мне ремесло, с прозрачными правилами, которые я уже умею соблюдать. Свет, тень, полутень, рефлекс и блик, и так далее. Всё просто и прозрачно. Предсказуемо и стабильно.

А вот чувства мне даже свои непонятны, не говоря уже о чужих. Новые правила поведения, непривычные ограничения вроде того, что просто так на улицу не выйти. Чужая семья, муж, которого я не выбирала.

Я смотрю на почти законченный портрет и чувствую, как щиплет в глазах.

Хочу его понять. Разобраться, что происходит, как мне жить, как найти себя в этом мире, который давит на меня правилами и ограничениями. И почему Константин Градов холодный, уставший мужчина — так пристально смотрит на меня, хотя совсем недавно, как мне казалось, мечтал избавиться и отправить в психушку.

Дорисовываю линию плеча, разворот воротника сюртука. Последний штрих — тень под подбородком. Отодвигаю лист и рассматриваю.

Получилось хорошо. По крайней мере, пока что мне нравится. Сходство есть, и не только внешнее. Я поймала выражение его лица, тот самый взгляд.

Прячу портрет в ящик на самое дно. Вот это точно никто не должен видеть, зря я поддалась эмоциям и нарисовала его. Но избавляться от работы тоже жалко.

Зато чудесным образом мысли успокаиваются, и теперь я могу сосредоточиться на других делах.

Снова читаю нудную и, как мне кажется, бесконечную книгу по этикету. Главы про то, как отвечать на приглашения изучаю вскользь: пока что меня никто никуда не приглашал.

Затем, чтобы размяться, нахожу Меланью и спрашиваю, что у нас с красками. Как выясняется, они с Иваном скооперировались, и уже почти все готово.

Поздно вечером до меня доходят слухи, что Сергей опять загулял. Он передал записку матушке с просьбой прислать карету и немного денег, но посыльного перехватил Костя и вмешался. Вместо денег Сержа будет ждать злой брат.

Мне плевать. Пока не вернулись оба, я ложусь спать, ещё не зная, что завтра меня ждет то, что я так долго ждала.

Глава 26

Утро начинается с того, что Меланья затягивает шнуровку чуть туже, чем обычно. Я шиплю сквозь зубы, но терплю — сама просила. Сегодня никаких опозданий, растрёпанных волос и помятого платья. Я должна выглядеть так, будто всю жизнь только и делала, что завтракала в дворянских домах.

— Довольно, — говорю я, когда корсет сжимается в талии до состояния «не вдохнуть полной грудью». — Лучше скажи, который час?

— Без четверти девять, барыня, — Меланья поправляет складку на моём плече и отступает, оценивая результат. — Не опоздаете.

Киваю. В голове прокручиваю вчерашний вечер: танец, поцелуй в уголок губ, моё паническое бегство под маской вежливости. Интересно, он заметил? Скорее всего, да. Константин Дмитриевич Градов — человек, который замечает всё. Особенно то, чего видеть не должен.

Но сегодня у меня другая задача. Сергей обещал отвести меня в училище. Мой пропуск в мир, где я снова смогу дышать. Где краски, кисти, мольберты. Где я — это я, а не непонятно кто в теле купеческой дочки с тёмным прошлым и сомнительным будущим.

Спускаюсь в столовую минута в минуту. Спина прямая, подбородок приподнят, руки сложены перед собой — точь-в-точь как в дурацкой книжке по этикету. Елена Петровна уже сидит за столом и при виде меня поджимает губы, явно разочарованная тем, что не к чему придраться.

— Доброе утро, матушка, — произношу я с лёгким поклоном, занимая своё место. — Прекрасно выглядите. Вам очень идёт это платье.

Свекровь замирает с чашкой в руке. Она явно ждала чего-то другого: неопрятного вида, растрёпанных волос, опоздания. А тут комплимент. По этикету, между прочим. Учитесь, Елена Петровна.

— Благодарю, — цедит она после паузы и возвращается к чаю.

Константин тоже здесь, но пришёл ненамного раньше меня, судя по всему. Сидит во главе стола с газетой, но я чувствую его короткий, оценивающий взгляд поверх страницы, и делаю вид, что не замечаю. Беру салфетку, раскладываю на коленях, берусь за приборы — и всё это плавными, выверенными движениями. Ни одного лишнего жеста.

Слуга наливает мне чай. Я благодарю его лёгким кивком и замечаю пустующий стул. Сергея нет, приборы не тронуты, салфетка не смята.

— Сергей Дмитриевич не присоединится к завтраку? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Спит ещё, — роняет Елена Петровна с таким видом, будто это я виновата. — Вернулся поздно, уставший. Не нужно его тревожить.

Константин за моей спиной опускает газету:

— Вернулся он рано утром, матушка. И не уставший, а в состоянии, которое я не стану описывать за столом. Я распорядился, чтобы его не будили к завтраку, но после обеда он отправится в училище. Хватит с него гуляний.

Елена Петровна открывает рот, чтобы возразить, но ловит взгляд сына и осекается. Удивительно, как быстро она сдаётся, когда Константин говорит этим тоном. Почему же со мной она воюет до последнего?

Впрочем, ответ очевиден: я для неё чужая, безродная выскочка, которую она не выбирала. А сын — это сын.

Внутри меня нарастает тревога. Сергей гулял всю ночь, значит, он сейчас не в лучшей форме. Вспомнит ли он о нашем договоре? Сможет ли отвести меня в училище? И если нет, то когда ещё выпадет такой шанс?

Я делаю глоток чая. Он горячий, почти обжигающий, но это помогает сосредоточиться. Сейчас главное — не дать повода усомниться в моём благоразумии.

Завтрак проходит в молчании, если не считать редких реплик Елены Петровны о погоде и о том, какой нынче неспокойный ветер. Я поддакиваю, где нужно, улыбаюсь, когда положено, и почти не ем — кусок в горло не лезет. Слишком много мыслей.

И взглядов от Константина. Он смотрит на меня иначе, чем вчера. Не холодно и отстранённо, а... изучающе. И это не может не беспокоить.

Когда с завтраком покончено, я собираюсь незаметно выскользнуть из-за стола и подняться к себе, но голос мужа останавливает меня раньше, чем я успеваю сделать шаг.

— Анастасия, задержись.

Замираю. Сердце пропускает удар — глупое сердце, которое помнит вчерашний танец и тёплую ладонь на талии. Я оборачиваюсь, стараясь, чтобы лицо оставалось спокойным.

— Да, Константин Дмитриевич?

Он поднимается из-за стола, высокий, широкоплечий, в тёмно-сером сюртуке, который подчёркивает разворот плеч. Слишком официально для завтрака, а значит, наверняка собрался идти по делам сразу после утренней трапезы с семьей. В утреннем свете его волосы кажутся почти белыми, а глаза совсем прозрачными.

— Пройдём в гостиную, — говорит он тоном, не допускающим возражений. — Нужно поговорить.

Елена Петровна смотрит на меня с плохо скрытым торжеством. Её явно радует перспектива того, что меня могут отругать. Игнорирую её взгляд и молча следую за мужем.

В гостиной прохладно, несмотря на растопленный камин. Константин закрывает дверь и жестом указывает на стул. Я сажусь, сложив руки на коленях, как учили в книжке, от которой я скоро поседею. Сердце колотится, но виду я не подаю. Пусть говорит первым.

Он не садится. Проходит к окну, останавливается спиной ко мне, смотрит на заснеженный сад.

— Я нашёл кое-что вчера, — говорит он, не оборачиваясь. — В мастерской Сергея.

Молчу, чувствуя, как холодеют пальцы.

— Карандашный рисунок, — продолжает Костя. — Очень хорошо сделанный. Насколько я могу судить, работа явно не ученическая... я бы даже сказал, профессиональная.

Он оборачивается и достаёт из внутреннего кармана сюртука лист бумаги. Мой лист. Мой сад. И его фигура у ствола, которую я так неосмотрительно вписала в ночной пейзаж.

Вот чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Сергей говорит, что это его работа, — Константин кладёт рисунок на столик передо мной. — Но у меня есть сомнения. Посмотри внимательно. Что ты видишь?

Смотрю и вижу каждую линию, которую провела в ту ночь, когда не могла уснуть, и смотрела в окно. Тени, которые старательно растушёвывала пальцем, потому что нормальной растушёвки у меня не было.

— Нарисовано очень красиво. Сергей Дмитриевич талантлив.

— Несомненно, — кивает Константин, присаживаясь напротив меня. Его колени почти касаются моих. — Но здесь есть одна деталь, которая меня смущает.

Он наклоняется вперёд и указывает пальцем на рисунок.

— Вот этот угол. Так сад виден только из одного окна в доме. Из твоего окна.

Воздух в комнате будто становится плотнее. Я чувствую, как горят щёки, сердце начинает громко стучать в висках, но взгляда я не отвожу.

— Вы полагаете, Сергей рисовал из моей комнаты? — спрашиваю я, стараясь, чтобы в голосе звучало искреннее удивление. — Зачем бы ему это делать?

— Вот и я задаюсь этим вопросом, — Константин откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. — Либо мой брат каким-то образом оказался в спальне моей жены посреди ночи, не потревожив никого из домашних...

Он делает паузу и смотрит на меня в упор.

— ...либо эту работу сделал кто-то другой. Тот, кто имел доступ к этому окну и кому не спалось той ночью. Тебе, например.

Молчу. В ушах поднимается свист. Нужно думать очень быстро.

— Вы считаете, что я нарисовала это? — поднимаю я брови, изображая лёгкое недоумение. — Константин Дмитриевич, я, конечно, говорила, что хочу учиться живописи, но это совершенно не означает, что я умею рисовать на таком уровне. Это профессиональная работа.

— Вот именно, — он кивает. — Профессиональная. И именно поэтому я хочу знать правду.

Он снова наклоняется вперёд, и теперь его лицо совсем близко. Я вижу мелкие морщинки в уголках глаз, тонкую линию губ, ту самую складку между бровями, которую вырисовывала вчера на портрете.

— Давай начистоту, Настя, — продолжает Костя тихо, почти мурлыкающе. — Ты изменилась, предлагаешь дельные идеи, говоришь вещи, которые раньше никогда бы не сказала. И теперь я нахожу этот рисунок.

Я вижу своё отражение в серебристом зеркале его глаз. Мне кажется, он видит меня насквозь — не Настю, а меня настоящую, ту, что прячется под этим чужим лицом.

— Я не знаю, что произошло с тобой в тот день, когда ты ударилась головой, — продолжает он. — Врач говорит, что такое бывает — после сильного удара человек может измениться. Но я не верю, что можно измениться настолько. Поэтому я хочу услышать правду.

Я молчу, лихорадочно соображая. Что будет, если я признаюсь?

«Да, это я нарисовала сад. Да, я умею рисовать с детства, потому что, вообще-то, я художница из двадцать первого века, а в вашу жену попала случайно».

Меня примут за сумасшедшую. Запрут в комнате. Вызовут священника, а потом и врачей. И тогда конец всему. Никакого тебе училища, красок и свободы.

Что же делать?

Глава 27

Ай, к чёрту.

Лучше прикинусь дурочкой, целее буду. Константин может и хорош собой, но я ещё помню, как он горел желанием от меня избавиться.

— Не понимаю, о чём вы, — говорю я и хлопаю ресницами, пытаясь изобразить наивность. — Возможно, удар действительно сказался на моём характере. Но это не значит, что я вдруг… стала художницей.

Константин смотрит на меня долгим взглядом. Будь мы немного подальше во времени, ему спокойно можно было бы работать где-то в КГБ. Я чувствую, как воздух между нами накаляется.

— Хорошо, — говорит он наконец, и в его голосе появляется... вызов? — Давай проверим.

— Что?

Он поднимается и подходит к небольшому бюро в углу гостиной. Достаёт оттуда лист бумаги... и мой итальянский карандаш.

Обыскал мою комнату? Или просто нашёл карандаш в мастерской среди вещей Сергея? Нет, этот карандаш — именно тот, что я взяла у Сергея. Они похожи, но, кажется, этот именно...

— Вот бумага, вот карандаш, — Константин кладёт всё это передо мной. — Нарисуй что-нибудь. Что угодно. Хотя бы вот эту вазу.

Он указывает на высокую напольную вазу у камина. Я чувствую, как кровь отливает от лица.

— Это очень странная просьба...

— Я хочу увидеть, как ты рисуешь, — перебивает он. — Если ты никогда не держала карандаш в руках, бояться нечего. Сделай несколько линий, посмеёмся над моими подозрениями и забудем об этом.

Вот же…

Умный. Поставил ловушку, из которой нет выхода. Если я нарисую хорошо, то выдам себя. Если нарисую плохо — потеряю лицо и, возможно, его интерес. А его интерес — это пока что моя единственная защита в этом доме.

Но главное — я не знаю, что он сделает, если выяснит правду. В этом времени женщина-художник — это почти неприлично. А женщина, которая скрывает свой талант и тайно рисует по ночам, — это что-то ещё более подозрительное. Меня могут просто запереть в доме, и тогда никакой Сергей не поможет.

Засада ещё и в том, что когда ты делаешь что-то хорошо, это очень трудно скрыть!

— Что ж, — говорю я медленно, беря в руки карандаш. — Вы сами просили.

Смотрю на вазу. Вижу её линии, изгибы, блики на гладкой поверхности. Эх, подошёл бы он ко мне с этим в первые дни моего пребывания здесь, когда я ещё не освоилась с телом Насти и пальцы плохо слушались.

Сейчас я уже куда ловчее…

Рисую. Нельзя делать прям халтурно, я должна отыграть роль девочки с потенциалом и слабыми навыками.

Ваза выходит кривой. Линия дрожит, пропорции нарушены, тени отсутствуют. Я стараюсь изобразить неумение: неровный контур, неправильную форму, полное отсутствие объёма и перспективы. Когда я отодвигаю лист и смотрю на результат, мне хочется расхохотаться. Это похоже на работу младшего школьника. Нет, даже дошкольника. Хуже.

— Вот, — я протягиваю рисунок Константину с самым невинным выражением лица. — Пока это всё, что я умею.

Он берёт лист. Смотрит долго и внимательно. Переводит взгляд на меня, потом снова на рисунок.

— Действительно, — говорит он, откладывая бумагу. — Не лучшая работа.

Повисает пауза. Я чувствую, как колотится сердце, но молчу. Пусть думает.

— Однако есть одно противоречие, — Константин снова берёт мой ночной рисунок. — Если этот рисунок не твой, значит рисовал его Сергей, поскольку других художников в доме нет. Но угол обзора, как я уже сказал, совпадает с окном твоей комнаты.

По позвоночнику проносится ледяной ветерок. Ловушка захлопнулась с другой стороны.

Этот опередивший время КГБшник, похоже, подозревает не то, что я притворяюсь дилетанткой, а почуял связь между мной и Сергеем. Но не ту, что есть на самом деле, а романтическую.

Это уже серьёзно.

— Что вы хотите этим сказать? — поднимаю бровь, готовая защищаться и всё отрицать.

— Просто хочу понять, что происходит в моём доме, — Константин смотрит на меня так, будто пытается бесконтактно препарировать. — Мой брат и моя жена подозрительно часто общаются, ссорятся и, очевидно, что-то скрывают и сговариваются за моей спиной.

Константин же не может знать про училище? Сергей бы вряд ли ему сказал, младшему Градову выгодно моё участие. Он не стал бы выдавать.

— Константин Дмитриевич, — я встаю со стула, потому что сидеть под этим взглядом больше невозможно, — уверяю вас, между мной и Сергеем нет ничего предосудительного. Он просто... он хотел помочь мне.

— В чём?

Врать дальше? Нет, нельзя. Если я сейчас совру, а он потом узнает правду, будет только хуже. Но и правду сказать не могу — не всю. Слишком много секретов, слишком много ниточек, за которые дёрнешь — и всё развалится.

— Сергей обещал показать мне училище. Я попросила его об этом, потому что хочу понять, смогу ли я научиться рисовать.

Константин молчит. Смотрит на меня своим фирменным холодным взглядом. Его лицо непроницаемо, но я вижу, как каменеет челюсть.

— Ты просила моего брата тайно отвести тебя в училище? — переспрашивает он медленно. — Вопреки моему прямому запрету?

— Я не собиралась вас ослушаться. Просто... я хочу рисовать. Может тогда мне станет проще войти в ваше общество, и я смогу… вам понравиться?

И как у меня язык-то повернулся? Но может Костю тоже вывернет от этой сладости и он снова потеряет ко мне интерес? Если я буду вести себя как прежняя Настя, которая его бесила.

Муж смотрит на меня, размышляя. Я вижу, как в его глазах борются гнев, недоумение... и что-то ещё. Что-то, что я не могу разобрать.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Ты хочешь рисовать. Но почему тайно? Почему не прийти ко мне и не объяснить откровенно?

— А вы бы послушали? — я поднимаю на него глаза. — Вы бы разрешили? Или сказали бы, что это очередной каприз, и отправили меня читать книгу по этикету?

Он не отвечает. И это само по себе ответ.

— Вот и я так подумала, поэтому и обратилась к Сергею. Я не хотела перечить вам, просто хотела... попробовать.

Константин отходит к окну. Стоит там, глядя на сад, который я так неосмотрительно нарисовала. Хотя нет, нарисовала я осмотрительно, а вот спрятала не очень.

Молчит. Я тоже молчу, боясь нарушить эту тишину.

— Скажи мне правду, — произносит он наконец, и его голос звучит странно — глухо и устало. — Где Сергей нарисовал этот рисунок? В твоей комнате? Когда?

Боже, он всё ещё думает об этом. Ему важнее не мои занятия живописью, а вопрос о том, не было ли между мной и Сергеем чего-то... неподобающего.

Ревность? Этого мне только не хватало! Может просто забота о репутации семьи?

— Я не знаю, — отвечаю я осторожно. — Может быть, Сергей рисовал по памяти? Или напутал с углом обзора, когда делал набросок. В конце концов, в этом доме много окон, из которых видно сад. Не обязательно было находиться в моей.

Звучит жалко. Не уверена, что он мне поверит…

Глава 28

— В доме действительно много окон, — говорит он после паузы. — Но ни из одного другого окна этот вид не ложится в точности так, как на рисунке.

— Значит, Сергей ошибся. Или что-то добавил от себя. Художники постоянно так делают, — я стараюсь, чтобы голос звучал как можно убедительнее. — Или... может быть, вы ошиблись с углом? В конце концов, вы ведь не художник, Константин Дмитриевич.

Он поднимает бровь. Кажется, Константин считает, что ошибиться он никак не мог. Но всё же он немного сомневается.

Что ж, хорошо. Пусть сомневается.

— Возможно, — говорит он наконец. — Сергей вполне мог ошибиться.

Я выдыхаю почти незаметно. Неужели пронесло?

— Я подумаю над тем, что ты сказала, — продолжает Константин. — Насчёт училища. Но учти: если я узнаю, что ты снова действуешь за моей спиной, разговор будет совсем другим.

— Я поняла. Благодарю, Константин Дмитриевич, — изображаю я полную покорность.

Почти получилось! Если договорюсь с мужем напрямую, всё сразу станет гораздо проще.

Константин кивает и направляется к двери. У самого выхода оборачивается.

— И ещё, Настя. Угол, может быть, и спорный… Но карандаш я узнал. Сергей всё время жаловался, что он сложен в освоении, забросил его. Странно, что брат к нему вернулся, не находишь?

Я пожимаю плечами, стараясь за этим жестом скрыть волнение. Да, нестыковка вышла, но мало ли что взбрело в голову Сергею? Доказательства косвенные!

— А ещё странно, что я итальянского карандаша в мастерской не нашёл. Но когда попросил Милку принести его, она принесла. Где нашла — толком объяснить не смогла, заволновалась сразу.

Я бледнею. Придётся признаться, что карандаш я всё же брала, но остальное буду отрицать.

— Я не...

— Не нужно, — перебивает он тихо. — Я не знаю, что между вами происходит. Что происходит с тобой, Настя. Но я узнаю. Рано или поздно.

Дверь за ним закрывается. А я остаюсь стоять посреди гостиной, пытаясь успокоить гулко колотящееся сердце.

Константин не отступится, теперь я в этом уверена. Он подозревает меня сразу во всём: в имитации амнезии, в романе с Сергеем, в том, что я по непонятным причинам скрываю свой гений рисования. Или не сразу, а попеременно подозревает. Ему и правда в КГБ надо было служить, какой тут аналог есть? Жандармерия?

Вдруг в памяти внезапно всплывает какое-то «Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии». Спасибо, конечно, но в целом я могла бы и обойтись без этой информации. Хотелось бы всегда так быстро получать подсказки от памяти прежней Анастасии…

Ладно. Для начала мне нужно найти Сергея. Нужно понять, в силе ли наш договор, когда он сможет отвести меня в училище и как быть дальше. Долго прятаться за чужими секретами не получится — рано или поздно правда выплывет наружу. Но можно хотя бы оттянуть этот момент.

Да и неплохо предупредить Сергея, что мой гений-жандарм может и ему тоже допрос устроить. Если уже не…

Выскальзываю из гостиной и почти бегу по коридору к лестнице. У самой двери в людскую сталкиваюсь с Меланьей. Она взволнована, щёки раскраснелись от быстрой ходьбы.

— Барыня, — она понижает голос до шёпота и оглядывается. — Я вас ищу.

— Я тоже тебя ищу. Где Сергей Дмитриевич? Он еще спит?

— Не знаю, барыня, — перебивает она меня. — Но там такое... У дома какой-то незнакомец крутится. Выспрашивает про вас.

Я замираю. Сердце делает кульбит и проваливается куда-то в желудок.

— Что за незнакомец? — спрашиваю я, хотя ответ уже всплыл в голове.

— Средних лет, с жидкой бородкой, в поношенном сюртуке, — Меланья нервно теребит край фартука. — Говорил с Агафьей, спрашивал про молодую барыню. Мол, здорова ли, как поживает, не нуждается ли в чём.

Холод пробирается под кожу, заползает мурашками по спине. По описанию — ну точно от самый Григорий из воспоминаний. Тот, кому прежняя Настя отдала кольцо и пообещала остальные деньги после свадьбы. Деньги, которые — я почти уверена — она так и не отдала.

— Где он сейчас? — спрашиваю я, и голос звучит сипло.

— Ушёл, кажется. Но Агафья говорит, он обещал вернуться. Все выведать пытался, когда барина не будет дома.

Вот оно. То, чего я боялась. То, о чём предупреждали меня сны-воспоминания. Григорий пришёл за деньгами. И если он не получит своё — а он не получит, потому что у меня нет ни гроша, — он пойдёт к Константину или к властям. И тогда меня ждёт не просто скандал, меня ждёт каторга за подделку государственных документов.

Пу-пу-пу.

— Меланья, — я хватаю её за руку, стараясь унять дрожь в пальцах, — сделай для меня кое-что. Найди Сергея Дмитриевича, проверь, встал ли он. Если нет, то как только встанет, скажи, что мне нужно с ним поговорить. Это срочно.

— Но, барыня, он обычно не в духе в такое время… После гуляний своих.

— Передай, что это касается нашего общего дела. Он поймёт.

Меланья кивает и убегает. А я остаюсь одна в коридоре и медленно бреду к себе. Останавливаюсь у окна по пути, смотрю на заснеженную улицу. Где-то там ходит человек, который может разрушить всё: и мою новую жизнь, и надежды, и даже свободу.

Но почему-то именно сейчас, в эту минуту, я думаю не о каторге и не о том, как спастись, а о Константине. О том, как он смотрел на меня сегодня, и в его глазах впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на... интерес? Уважение? Или это просто игра воображения?

Если он узнает правду о том, что сделала прежняя Настя, то никогда не простит. Я не знаю его достаточно хорошо, но все равно понимаю: Константин не из тех, кто прощает обман.

Особенно такой.

Сжимаю кулаки и смотрю на своё отражение в заиндевевшем стекле. Русые кудряшки, бледное лицо, испуганные глаза.

Ничего, девочка. Ты справишься.

Я отхожу от окна и направляюсь к себе. Нужно дождаться Сергея, обдумать план действий и понять, что делать с Григорием. Денег у меня нет — это факт. Заплатить ему я не смогу. Значит, нужно либо просить помощи у Сергея, либо каким-то образом добыть деньги самой.

Подхожу к туалетному столику, проверяю ящички в поисках украшений. Мне сложно понять, сколько можно за них выручить, придётся тайно выяснить это позже. Только вот если бы долг покрывался продажей драгоценностей, неужели Настя не расплатилась бы? Скорее всего, мне не хватит.

Или... рассказать правду Константину? Признаться во всём: и в рисовании, и в том, что Настя купила поддельный сертификат? Попросить защиты?

Эта мысль пугает меня сильнее, чем Григорий. Потому что реакция Константина может быть какой угодно. От холодного презрения и высылки из дома до настоящего судебного преследования. В этом времени муж имеет огромную власть над женой. И если он решит, что я опасная обманщица, мне не помогут ни слёзы, ни мольбы.

Нет. Сейчас нужно держаться прежнего плана. Союз с Сергеем, тайное посещение училища, поиск возможностей для заработка. Хоть на улицу выходи…

А с Григорием... что ж, придётся как-то договариваться. Может быть, попросить отсрочку. Пообещать больше денег потом. В конце концов, я в теле жены дворянина — неужели не смогу найти способ раздобыть нужную сумму?

Стук в дверь прерывает мои мысли.

— Барыня, — голос Меланьи звучит приглушённо, — я нашла Сергея Дмитриевича. Он изволил откушать, говорит, будет ждать вас в мастерской через полчаса. И ещё...

Она замолкает, и я чувствую неладное. Открываю двери и с плохим предчувствием гляжу на побледневшую взволнованную Меланью.

— Что?

— Тот человек, про которого я говорила... он снова здесь. Стоит у ворот.

Глава 29

— Так, — собравшись, говорю я. — Веди меня к тому окну, из которого лучше всего видны ворота. Сама посмотрю на этого гостя.

Меланья кивает, ведет меня через коридор и проходную комнату. Мы останавливаемся в совсем небольшой комнатке, похожей на кабинет. Или, скорее, место для занятий с учителем? Здесь много книг и письменный стол, которым, похоже, давно не пользовались.

Всё это отмечаю лишь мельком, сразу направляясь к окну.

— Где он? — шёпотом спрашиваю я, вглядываясь в заснеженную улицу.

Ворота дома видны отсюда хорошо — наискосок, между голыми ветвями старой липы. И у столба, привалившись плечом к серому камню, стоит тот самый человек. Невысокий, сутулый, в потёртом сюртуке с поднятым воротником. Точно Григорий.

Он просто стоит, переминается с ноги на ногу, дышит на замёрзшие руки. Но в самой его позе, в том, как неторопливо оглядывает фасад дома, чувствуется что-то до омерзения хозяйское, собственническое. Будто он не проситель у ворот, а хозяин, пришедший проверять своё добро.

— Чего ему надо? — шепчет Меланья, крестясь. — Второй раз уж…

— Не знаю, — отвечаю я.

Врать неприятно, но и делиться подобной проблемой с Меланьей я пока не могу. Не понимаю, насколько можно ей доверять. Помогать барыне, нарисовавшей и подарившей портрет — это одно, а помогать преступнице, подделавшей сертификат, искать деньги — совсем другое.

Вдруг Григорий поднимает голову и смотрит прямо на наше окно. Будто бы на меня.

Я замираю. Между нами довольно приличное расстояние, но его взгляд находит меня точно. Уголки губ кривятся в недоброй улыбке. Или мне это только так кажется?

Он поднимает руку, и что-то сверкает, и так ярко, что этот блеск выглядит неестественным.

А он такой и есть! В голове щёлкает: я вспоминаю то, что знала Настя. Она изучила всё подробнее как раз перед тем, как получить поддельный сертификат о способностях на руки.

«Особый лигатурный сплав, состав держится в секрете. Через такие кольца, серьги, запонки одаренные уводят поток…»

Он не просто так поднял руку, а что-то делает. Рисует в воздухе замысловатую петлю, будто пальцем выводит невидимый знак.

— Господи Иисусе, — шепчет Меланья за моим плечом. — Неужто порчу наводит?

Мороз пробегает по коже. В этом мире есть способности, и это реальность. Даже сертификаты какие-то выдают, а значит, как-то фиксируют, измеряют. В памяти Насти лишь смутное представление, что этими способностями можно сделать, но зато моя фантазия щедро до придумывает жуткие подробности.

Что хочет Григорий? Собирается принудить? Или заставить мучиться, изводить меня до тех пор, пока не получит деньги? А может вообще приворожить в качестве мести?

Или просто напугать, показать, что он может до меня дотянуться, даже не переступая порог?

Рука сама собой поднимается к горлу, прижимает медальон — тоненькую цацку, доставшуюся от прежней Насти, без всякой магии, просто золото. И в этот момент у ворот раздаётся грубый окрик.

— Эй! Ты что удумал?! — громогласно басит кто-то. Даже мне слышно.

Дворник, здоровенный мужик в тулупе нараспашку, выходит из сторожки с метлой наперевес. Лицо красное, то ли от недовольства, то ли от холода и ветра.

Григорий дёргается, его рука замирает, а потом и вовсе он убирает руку за спину.

Мужчина что-то сипло отвечает, делая шаг назад. Я не слышу, что именно, но явно какие-то оправдания.

— Проходи, проходи, не задерживайся! Нечего шастать!

Иван замахивается метлой, не столько угрожая, сколько для острастки. Григорий поспешно отступает, сутулится ещё больше и быстро сворачивает за угол.

Последнее, что я вижу — его взгляд, брошенный через плечо на моё окно. Недобрый такой, обещающий…

— Ушёл, — выдыхает Меланья. — Слава тебе Господи. Иван не дал ему закончить.

Я отступаю от окна. Ноги не держат, приходится опереться о подоконник. Сердце колотится, в ушах шумит.

— Барыня, вам дурно? — Меланья подхватывает меня под локоть. — Прилечь бы…

— Нет, — говорю я, пересиливая дрожь. — Знаешь, что? Если этот человек еще придет и будет меня спрашивать, скажи, что я заболела. Очень сильно. Воспаление у меня, или что-то такое…

Воспаление хитрости. Но что делать? Если еще недавно я думала о том, чтобы выйти к Григорию и попробовать с ним договориться, то теперь подобные мысли кажутся глупыми. Мне очень страшно.

Знала ли Настя, что связывается с магом? Или как их здесь называют… Способные, одарённые? Не важно…

— Проводи меня в комнату, Меланья, — прошу я тихо. — Боюсь упасть.

Дыхания не хватает, а во рту сухо. Зря я попросила утром затянуть потуже корсет, ох, зря. Так недолго и в обморок грохнуться.

Минут пятнадцать я прихожу в себя, пью водичку и успокаиваюсь. Сумму, что должна Настя Григорию, я припоминаю и даже начинаю примерно представлять масштаб задницы, в которую попала. Так что в мастерскую на переговоры с Сергеем иду в отчаянной надежде. Если кто-то в этом доме знает, как быстро намутить денег, то это Сергей.

Мастерская встречает меня запахом скипидара и чего-то кислого, застоявшегося.

Сергей сидит на диванчике, откинув голову на спинку. Рядом на маленьком столике стоит стакан с мутной жидкостью. Даже не хочу знать, что это. Глаза Сергея закрыты, под ними синие круги, а лицо приобрело землисто-серый оттенок.

Он не спит, хмурится, не открывая глаз, когда я переступаю порог.

— Я занят, — сипит Сергей, не удосужившись пошевелиться. — Если ты пришла выяснять, когда мы идём в училище, то не сегодня. Мне… нездоровится.

— Я не за этим, — говорю я, опускаясь на табурет.

Сергей, наконец, щурится, смотрит на меня мутным взглядом. Да, кому-то вчера было хорошо, а сегодня плохо.

— Тогда зачем? И что за вид у тебя, будто за тобой черти гнались?

Я молчу секунду, собираясь с мыслями. Если спросить напрямую: «Сергей, где взять денег?», он сразу начнет расспрашивать. Поймет, что я во что-то влипла, и даже Косте может сдать, если не повезет. Нельзя. Нужно иначе.

— Сергей, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — скажи, а где вы… ну, как ты обычно достаёшь деньги? Ну кроме того, что даёт маменька и Константин.

Он хмыкает. И это «хмык» звучит так горько и зло, что я понимаю: тема не из приятных.

— Тебе-то какое дело?

— Подруге одной нужны средства, — я опускаю глаза, чтобы не видеть его изучающего взгляда. — Она… попала в беду. Долг, понимаешь. А как женщине в наше время достать деньги, я не знаю. Вот и подумала, что ты, может, посоветуешь.

Сергей молчит долго, и я начинаю нервничать. Наконец, он приподнимается, тянется к столику, берёт стакан с мутной жидкостью, с отвращением нюхает и ставит обратно.

— Много она должна?

Я пожимаю плечами, делая вид, что не знаю.

— Порядочно, видимо. Иначе не искала бы способов.

— А способов, Настя, в нашем городе — раз-два и обчёлся, — он откидывается обратно и снова закрывает глаза. — Занять можно. Но у меня уже занято у всех, у кого было. У маменькиных знакомых — не дают больше, у брата не выйдет — не даст, у моих приятелей — те сами в долгах, у купцов — те под такой рост дают, что удавиться проще.

— А картины продавать? — осторожно спрашиваю я.

Это единственное, что я умею делать прямо сейчас, чему не нужно учиться, чтобы начать зарабатывать.

Но Сергей лишь горько усмехается.

— Картины… Ты думаешь, это как булки на базаре? Взял, отрезал, продал? За картину, Настя, надо заплатить. А хорошо платят только тому, у кого имя есть. А у меня имени нет. Ученик, недоросль, младший, который в сравнении с братом никуда не годится… Мои работы только приятельницам maman раздавать. Так что ежели ты хотела так помочь своей подруге, то забудь. Пусть она сама разбирается.

Я невольно сжимаю кулаки. Он прав. Даже в наше время пробиться непросто, а здесь… Без покровителя, без денег, без связей — почти невозможно.

С другой стороны, у меня есть знания о развитии искусства и кое-какие связи тоже найдутся. А ежели нет — надо их наработать!

— А что за подруга у тебя такая непутевая? Из купчих, что ли? — вдруг спрашивает Сергей.

— Да так… она не хотела бы раскрывать свое имя, сам понимаешь, ситуация щекотливая.

Сергей смотрит на меня долгим, странным взглядом. В его мутной глубине мелькает что-то похожее на жалость.

— Ежели твоя подруга и правда в беде, пусть ищет не деньги, а того, кто сможет защитить её от кредитора. Или… пусть придумает, как откупиться не деньгами. Власть, связи, услуга — иногда это стоит дороже любых ассигнаций.

— Спасибо, Сергей. Я… передам.

Я встаю. Похоже, младший Градов больше мне не поможет, дальше нужно думать самой.

— Передавай, — он машет рукой, не открывая глаз. — И оставь меня, будь добра. Голова раскалывается.

Я выхожу в коридор, прижимаюсь спиной к холодной стене и закрываю глаза.

Сергей прав, деньги — не выход. Даже если бы они у меня были, вдруг Григорий не отстанет? Он ведь вполне может вымогать снова и снова, потому что знает, что я не обратилась к властям — сама виновата. Константин мог бы стать моей защитой, но пойти я к нему не могу. Как я объясняю всё это? Проверит мои способности и быстро поймет, что их нет. А потом выгонит или того хуже.

Значит, нужен другой способ.

Услуга? Я хорошо умею рисовать, но вряд ли Григорий жаждет получить свой портрет. Искать защиты? Перебираю в голове знакомых Насти, думая над тем, кто мог бы помочь. Шубин? У отца Насти много денег, но я очень хорошо помню, как выгонял родную дочь с порога. Он ясно дал понять, что я теперь в семье Градовых.

С другой стороны… кажется, в моей голове вырисовывается подобие плана. Может сработать. По крайней мере, так я получу отсрочку.

Глава 30

Стою в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствую, как под тканью платья по позвоночнику бегут мурашки. Мысли в голове мечутся, план обретает конкретные очертания.

Для начала, отца Насти не стоит отбрасывать. Да, он не даст денег просто так, но он ведь купец! Если прийти с нормальным деловым предложением, то он может задуматься. Он ведь дал дочери хорошее приданое, позаботился. Значит, не всё потеряно? В глубине души он всё ещё, возможно, тепло относится к Насте. Попробовать стоит. За спрос денег не берут, как говорится.

А вот само «деловое предложение» ещё предстоит внятно сформулировать. Если говорить кратко, то я собираюсь предложить ему возить картины через кого-нибудь в столицу и предлагать богатым дворянам. Во-первых, подогреть их интерес к художнику: взять псевдоним, окутать его тайной, выдумать какую-нибудь историю. Во-вторых, писать то, что имеет спрос.

Ведь я знаю, что скоро будет. На смену парадным портретам и идеализированным пейзажам придёт критический реализм. Смелые, честные сюжеты. Жизнь простых людей, их труд, их горе и радость. Перов, Репин, Васнецов… Они ещё не начинали или только начинают. А у меня есть шанс попасть в струю. Приютиться где-то сбоку, в уголочке, и скромно постоять рядом.

Но сначала нужна картина. Такая, которая может если не взбудоражить умы общества, то как минимум достаточно заинтересовать. Такая, которую купят. Надо подумать.

Измерив шагами комнату и потратив полчаса, я всё же придумываю, с чего можно начать. Беру свои чистые листы, заглядываю в мастерскую за свинцовым карандашом — он как раз подходит для эскизов. И иду… на кухню.

Кухня в доме Градовых — это отдельное царство. Просторная, с высокими сводчатыми потолками, с огромной печью, которая занимает едва ли не половину комнаты. Вдоль стен тяжёлые дубовые столы, закопчённые, но чисто выскобленные. С потолка свисают связки трав и копчёных колбас. Пахнет здесь сдобой, топлёным маслом и ещё чем-то сладковатым — может быть, мёдом или ванилью.

Я переступаю порог и на мгновение замираю. Здесь кипит жизнь. Слуги снуют туда-сюда, гремят кастрюлями, перекликаются. В углу мальчишка, весь в муке, сосредоточенно помешивает что-то в огромном котле. Кто-то что-то нарезает, кто-то что-то замешивает…

Но главное происходит у печи. Повар — огромный, как сама печь, мужчина с красным от жара лицом и пышными усами — ловко орудует сковородой, один за другим переворачивая румяные блины и отправляя их на горку на большом блюде.

— Барыня? — замечает меня кто-то из поварят. Голос у него удивлённый и немного испуганный.

Все головы поворачиваются ко мне. На мгновение на кухне воцаряется тишина. Я понимаю, госпожа здесь нечастый гость, а если и спускается, то только с выговором или привередливым заказом. Как если бы генеральный директор решил зайти в обычный цех.

Я делаю глубокий вдох и улыбаюсь. Как можно мягче и естественнее.

— Вы продолжайте, продолжайте. У меня тут одно небольшое дельце, я не намерена вас отвлекать.

Повар осматривает меня быстро, украдкой. Неприлично долго на барыню смотреть, но любопытно же.

— Чего изволите-с? — спрашивает он, не прекращая печь блины. — Обед скоро. Или пораньше чего подать?

— Нет-нет… Я хочу нарисовать вас, — говорю я прямо. — Прямо за работой.

— Вы художника пригласить хотите-с? Зачем же нас рисовать, мы же люди простые…

— Нет, рисовать буду именно я. Я учусь, и… мне надо изобразить людей в движении. Схватить мгновение.

Решаю не усложнять и объяснить всё так. Повар хмыкает, вытирает руки о передник и вдруг широко улыбается.

— А-а. Ну что ж, барыня, рисуйте. Нам не жалко. Мы тогда продолжим, а то блины подгорят — Елена Петровна голову снимет.

Я заверяю его, что никак не помешаю и быстро прохожу к свободному углу, где свет из окна падает на стол мягкими лучами. Достаю листы, карандаш. Пальцы всё ещё дрожат, но как только я касаюсь бумаги, дрожь уходит.

Поначалу просто наблюдаю и жду, когда все про моё присутствие забудут и расслабятся. Раздумываю, не сменить ли ракурс, но решаю остаться в том же углу. И начинаю рисовать.

Сначала быстрый набросок. Очень примерный, чтобы поймать движение, позу, настроение. Повар стоит у печи, чуть наклонившись, сковорода в одной руке, лопатка в другой. Пар над печкой вьётся вверх, смешиваясь с дымом. Поварёнок, мальчик, которому на вид лет двенадцать, подкладывает дрова в топку, его лицо освещено снизу алым светом.

Я рисую почти не задумываясь. Карандаш скользит по шершавой бумаге, оставляя лёгкие линии. От жара и дыма тяжело дышать, но я не отвлекаюсь. В голове уже складывается готовая картина…

— А вы не промах, барыня, — доносится голос поварёнка. — Ловко у вас выходит.

Я поднимаю голову и вижу, что он стоит сбоку от меня, вытирая руки о штаны и заглядывая в листок. На его слова обращают внимание остальные слуги, и все поглядывают на меня и листы в моих руках с любопытством и робостью.

— Показать? — спрашиваю я, откладывая карандаш.

— А покажите, коли не жалко.

Я приподнимаю лист, поворачивая его к свету. На бумаге лишь наброски, а не полноценные рисунки, но люди вполне узнаваемы. Повар разглядывает себя, хмыкает.

— И правда я. Только нос у меня не такой.

— Такой, — улыбаюсь я. — Просто вы в зеркало редко смотритесь.

Мальчишка-поварёнок, разглядывает другой лист и восторженно выдыхает:

— Матушки, это ж я! Глебка! У меня и веснушки есть!

Смех разливается по кухне. Кто-то хлопает меня по плечу, кто-то крестится. В груди разливается приятное тепло. Теперь все смотрят на меня по-другому, не как на строгого начальника, а с искренним интересом.

— Давно рисуете? — спрашивает повар, возвращаясь к печи, но продолжая поглядывать на меня.

— Давно, — честно отвечаю я. — Только не рассказывала никому, стеснялась. Но теперь хочу продолжить учиться рисовать, вот только Елена Петровна не одобряет. Вы ей пока не говорите, что я здесь была, ладно?

— Ежели не спросит, не расскажем, — он переворачивает очередной блин. — Талант грех прятать. Негоже добру пропадать. Рисуйте, барыня.

Я ещё некоторое время сижу, делаю ещё несколько быстрых набросков: рука с лопаткой, угол печи, лицо мальчишки в свете углей. Потом складываю листы, благодарю и ухожу.

В дверях оборачиваюсь.

— Спасибо вам. Я ещё вернусь, чтобы закончить. И блины у вас — объедение.

Повар машет рукой, улыбаясь. А я поднимаюсь к себе в хорошем настроении.

В своей комнате я раскладываю наброски на столе и долго смотрю на них. Хорошо. Но прежде чем приступать к картине, подстелю-ка я себе соломки на случай, если до Елены Петровны слухи всё же дойдут. Рисую на чистых листах что-то совсем неумелое, чтобы в случае чего предъявить свекрови и Константину именно это. Поддержим легенду о том, что я всё ещё учусь.

Закончив, я переключаюсь на настоящую картину. В голове уже складывается концепт. Собираю все свои зарисовки и делаю нормальный эскиз. Теперь уже не тороплюсь, а прорисовываю вдумчиво. Повар на фоне печи — крупно, почти в полный рост. Сковорода в руке, блинчик, подлетающий в воздухе. Глебка внизу, подкладывает дрова. Выражения лиц… уставшие. Но у повара помимо усталости прослеживается довольство. Он профи и знает об этом. Он предвкушает, какими вкусными получатся блины. Глебка же сосредоточен: он занят важным делом.

Останавливаюсь и осматриваю свой эскиз. Подойдёт. Теперь мне нужно в мастерскую, и, надеюсь, Сергей уже оттуда ушёл в более приятное место для отдыха.

Вдруг дверь в мою комнату открывается без стука. Я вздрагиваю и быстро прикрываю эскиз рисунком попроще.

В комнату влетает Константин. Его челюсти сжаты, а взглядом он готов заморозить меня на месте. Я не знаю, что опять случилось, но явно что-то нехорошее. Напрягаюсь всем телом и замираю.

— Скажи мне, Анастасия… супруга моя, — начинает он сквозь сжатые зубы, явно сдерживая гнев, — Кто этот мужчина?

— Мужчина? — хлопаю я глазами.

— Да. Некий мужчина так хотел тебя сегодня, что рвался к нам в дом, пока меня не было. Кто он? Что за мезальянс, Анастасия? Уж остановилась бы на моём брате, коль тебе так одиноко.

Половину обвинений я пропускаю мимо ушей, потому что меня бросает в холодный пот. Я поняла, что он говорит о Григории. Ему уже доложили о том, что он приходил. И судя по тому, как Константин завёлся, доложили искажённо, чтобы очернить меня.

Любимая свекровушка постаралась?

И что же мне делать? Правду я рассказать не могу. Градовы не должны знать, что нужно от меня Григорию.

— Не понимаю, о чём вы, дорогой супруг, — собравшись, говорю я холодно. Ну, насколько могу.

Пальцы подрагивают от страха, и Константин своим грозным видом только подливает масла в огонь.

— Я понял, — говорит он обманчиво спокойно.

Константин приближается, медленно расстёгивая сюртук. Эка он взбесился, похоже, одним выговором мне сегодня не обойтись.

Я делаю шаг назад. Взгляд мужа падает на столик, где лежат в беспорядке эскизы. Ещё не хватало, чтобы он и за это зацепился…

— Надо было сразу послушать умного человека, — рычит Константин.

— Это какого же? — мой голос скатывается в писк.

— Григория Ивановича, — отвечает муж, отбрасывая верхнюю часть наряда и принимаясь за среднюю. Это начинает настораживать. — Он ведь сказал, как с тобой быть, чтобы поумерить твоё рвение и выкинуть глупые мысли из головы.

По спине пробегает холодок. Он же не имеет ввиду…

— О чём это вы?

Вместо ответа Константин грубо хватает меня за предплечье и толкает в сторону кровати. Опешив, я продолжаю осыпать его вопросами, ответы на которые мне вряд ли понравятся:

— Что вы делаете?!

— Разве этого ты добивалась? — огрызается он, останавливаясь у края постели и глядя на меня свысока. Во льдисто-голубых глазах нет ни капли тепла. — Проверяла моё терпение своими выходками? Что ж, сегодня я закрою этот долг. Может, если ты понесёшь, то, наконец, успокоишься?

У меня заканчиваются приличные русские слова. Стоит как-то остановить его, но я будто кролик, загнанный в угол огромным, страшным волком. Оцепенев, наблюдаю как он тянется к вороту, расстёгивая пуговицы рубашки.

— Тебе лучше расслабиться, нежности ты от меня сегодня не дождёшься, — объявляет Константин, ставя колено рядом с моим бедром.