Пятно на репутации его светлости 2

Глава 1

Я сижу на полу, прижавшись спиной к двери, и смотрю в темноту комнаты. Мысли мечутся, как перепуганные птицы, натыкаются друг на друга и рассыпаются, не успев оформиться.

Пока я рисковала только собой и своей репутацией, было проще. Было не так. Бывало, меня трясло от страха, бывало, я грустила. Но ещё ни разу я чувствовала себя так ужасно. Мне и в голову не приходило, что девушку могут выгнать среди ночи в мороз только потому, что барыне взбредёт что-то в голову! Елена Петровна казалась мне адекватней.

Может, уйти вместе с Меланьей в ночь? Всё равно меня тоже скоро выгонят, как только узнают о поддельном сертификате.

Дрожь проходит по телу.

Нет. Так не пойдёт. Надо исправить то, что наделала. Сколько раз я уже говорила себе: нужно действовать, нужно брать инициативу в свои руки? И каждый раз откладывала, надеялась, что всё как-то рассосётся само собой. Так больше нельзя.

Я поднимаюсь с пола. Ноги дрожат, но я беру подсвечник, на котором горит одна свеча, зажигаю от неё остальные и выхожу в коридор.

Здесь тихо. Я иду медленно, а подсвечник в моей руке дрожит, заставляя тени подрагивать тоже. Где-то внизу слышен голос. Елена Петровна, кажется, всё ещё не спит и бубнит что-то. Я стараюсь не прислушиваться.

Добираюсь до кабинета Константина. Стучу, но мне никто не открывает. Решившись, медленно приоткрываю дверь. Она не заперта, но внутри никого.

Значит, он ещё в сарае? Или уже в своей спальне?

Я делаю шаг назад, намереваясь идти к его комнате, но в этот момент слышу тяжёлые шаги на лестнице. Я замираю, вжимаясь в стену, но поздно — Константин уже поднимается и видит меня.

Он останавливается. На его лице отражается лишь усталость, никакого отвращения или подозрений. Но взгляд… Возможно, это из-за плохого освещения мне кажется, что он смотрит на меня очень внимательно, словно заново изучает. Будто пытается понять, кто перед ним.

Неужели Григорий сдержал обещание?

— Настя, — говорит Константин, и его голос звучит ровно, без напряжения. — Ты опять не спишь.

— Нет, — отвечаю я, чувствуя, как дрожит голос. — Я… я хотела поговорить с тобой.

Он кивает. Проходит мимо меня в кабинет, передвигает лампу на столе, а я следую за ним и останавливаюсь у дверей. Внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок.

Константин садится в кресло и жестом приглашает меня сесть напротив. Я оставляю свой подсвечник на том же столе, рядом с лампой, а сама сажусь на самый край стула, стараясь держать спину прямо, хотя сейчас это откровенно сложно. Сложнее, чем во время бала у губернатора, потому что тогда мне не хотелось сжаться в комочек.

— Что ты хотела сказать? — спрашивает он.

Я делаю глубокий вдох. Слова застревают в горле, но я заставляю себя говорить.

— Я пришла просить за Меланью.

Константин поднимает бровь. На его лице мелькает что-то вроде интереса.

— За служанку?

— Да, — я чувствую, как горят щёки. — Елена Петровна выгнала её сегодня ночью. Сказала, что Меланья покрывала меня, что она виновата во всём, что… — я сглатываю, — что она больше не найдёт работу в городе.

Я замолкаю, не зная, что ещё сказать. Константин смотрит на меня долго, и в его взгляде я пытаюсь найти хоть какой-то намёк на то, что он уже знает. Что Григорий успел рассказать ему обо мне.

— Наверное, у матушки веские причины так поступить, ты не думала? — спокойно спрашивает Константин, будто речь идёт о чём-то не слишком важном.

— Меланья ни в чём не виновата, — продолжаю я. — Она делала только то, что я просила. Она не знала, что я задумала, она просто… она просто была добра ко мне. Единственная, кто был добр ко мне в этом доме.

Слова вырываются прежде чем я успеваю их обдумать, и я вижу, как меняется лицо Константина. На мгновение в его глазах мелькает что-то… Удивление? Понимание? Сожаление?

Он молчит. Потом поднимается из-за стола и подходит к окну. Я вижу его спину, широкие плечи, руки, сцепленные за спиной.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Раз выгнали сегодня, она не ушла далеко. Я распоряжусь, чтобы её догнали и вернули. С матушкой сам поговорю.

Я выдыхаю с облегчением. Но он продолжает, не оборачиваясь:

— Но прислуживать тебе она больше не будет. Я переведу её в другую часть дома, подальше от твоих… затей. Она будет делать свою работу и не вмешиваться в твои дела.

Я киваю, хотя он не может этого видеть.

— Согласна. Спасибо.

Константин оборачивается и смотрит на меня внимательно и долго. Затем его взгляд скользит по моему лицу, опускается на руки, которые я судорожно сжимаю на коленях.

— Настя, — говорит он, и его голос становится мягче. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Я моргаю, не ожидая такого вопроса.

— Я… да. Просто волнуюсь.

— Тебе нужно отдыхать, — он качает головой. — И не волноваться. Что бы ни случилось… это не должно влиять на твоё здоровье.

Я чувствую, как вопреки моей воле внутри поднимается тёплая волна. Он говорит о беременности? О том, что мы не знаем, есть она или нет? Или он просто говорит о моём общем состоянии?

Точно, как я сразу не подумала. Если я беременна, то уже неважно, есть у меня способности или нет. Ребёнок-то уже почти есть, и он наследник. Видимо, Константин не из тех, кто отказался бы от ребёнка из-за обмана жены.

И теперь мне стыдно продолжать лгать мужу. Я в безопасности до тех пор, пока он не поймёт, что никакой беременности нет (а её, скорее всего, действительно нет). А когда он убедится в этом, то от меня можно будет избавиться.

Мне выгодно помалкивать в тряпочку, пока не станет очевидно, но… не могу.

— Я постараюсь не волноваться, — отвечаю я тихо. — Только вот… Скорее всего, в тот день я просто переволновалась. Не более того. С тех пор мне ни разу не было дурно.

— Меня это радует, — говорит он без тени радости, но мягче обычного. — В любом случае, Настя… Думай о себе и своём здоровье. Я знаю, что ты подвержена разного рода идеям, и они охватывают тебя полностью. Но не позволяй им этого, не иди на поводу.

Странное чувство вызывают его слова. Мне казалось, что Константин совсем не знал свою жену, не интересовался ею. Но сейчас он проявляет заботу, пытается описать то, что происходит с его изменившейся женой. Подвержена идеям… То есть, по его мнению, Настя просто переключилась от идеи заставить полюбить себя к идее стать художницей?

Ай, пусть думает что хочет!

— Я… постараюсь. Обещать не могу, но постараюсь, — отвечаю я, опустив взгляд.

Константин берёт со стола мой подсвечник, подходит к двери и приоткрывает её, давая понять, что разговор окончен.

— Насчёт того вора… — решаюсь я заговорить, когда встаю и забираю подсвечник.

— Ступай спать, — прерывает меня он. — Завтра будет новый день, и мы во всём разберёмся.

Что ж, кто я такая, чтобы спорить. С облегчением я соглашаюсь на эту отсрочку к неприятному разговору. Но всё же кое-что сказать нужно.

— Константин, я… спасибо, что выслушал меня. И за Меланью.

Он молчит мгновение, а потом говорит тихо:

— Я всё ещё твой муж, Настя.

Киваю и быстро выхожу из кабинета, боясь, что если задержусь ещё на секунду, я скажу ему всё.

Но я ухожу молча.

Утро приходит слишком быстро.

Меня будит чужая служанка — крупная, суровая женщина в тёмном платье и белом переднике.

— Полноте спать, барыня, так и весь день проспите. Будить велено, — говорит она, раскрывая шторы.

Я сажусь, тру глаза. Сон не принёс отдыха — я ворочалась всю ночь, перебирая в голове слова Константина, его взгляд, ту фразу, что он сказал перед уходом.

«Я всё ещё твой муж, Настя».

Что он имел в виду? Просто долг? Или что-то большее? Или, может: «Я пока ещё твой муж, до выяснения всех обстоятельств»?

А ещё ночью я прислушивалась к звукам, слышала голоса, шаги, но так и не поняла, чьи они были.

— Что с Меланьей? — спрашиваю я, присаживаясь на кровати. — Вернули?

— Вернуть изволили, недалеко она ушла. Стояла и рыдала. А нечего было поперёк слова барыни идти. Поделом ей, я бы вообще её выпорола.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Прасковья я.

— Добрая ты, Прасковья, — качаю я головой. — Ежели не знаешь всего, то и не говори лишнего. Меланья ничего такого не сделала.

— Дура она, уж простите, барыня. Я её ошибок не допущу. Я к вам с почтением, но ежели вы что удумаете, я Елене Петровне, милостивице нашей, всё сразу расскажу.

Что ж, хорошо, что меня предупредили. Я, правда, и без Прасковьи догадывалась, что новая служанка будет скорее надзирательницей или шпионкой. Но ничего.

Единственная проблема в том, что на неделе мне нужно к Варваре Лерхен, мы уже договорились. И я уже, кажется, обещала, что принесу с собой всё необходимое.

Внимание, вопрос. Как я без Меланьи добуду, например, кальку?

Как сильно, оказывается, я на неё полагалась. Так нельзя.

Ладно. Кажется, пора наведаться к моему «союзничку» и напомнить ему, что воровать нехорошо.

— Прасковья, помоги мне одеться.

Глава 2

Завтрак проходит в томительном молчании. Елена Петровна не смотрит на меня, Сергей ковыряется в тарелке с похмельным видом, Константина нет — видимо, уехал по делам. Я чувствую на себе взгляды прислуги, и они кажутся мне полными осуждения.

— В одиннадцать мы выезжаем к обедне. Будь готова, — нарушает молчание Елена Петровна.

— Конечно, матушка, — отвечаю я, опустив взгляд.

Вот так вот. Теперь мне не избежать посещения церкви. Надеюсь, память настоящей Насти включится, и я буду вести себя естественно.

Но это самая меньшая из забот. Я волнуюсь о том, где Костя и как дела с Григорием. Надеюсь, его не отпустят, и он не скажет лишнего. Не только меня ведь сдаст, но и себя. Поддельный сертификат — преступление посерьёзней, чем проникновение в сад. Наверное.

Другая забота — моя договорённость с Варварой Лерхен. Она обещала связаться со мной, но пока молчит, поэтому я даже не знаю, сколько у меня времени на подготовку.

— Мне не передавали писем? — спрашиваю я как можно более небрежно, отпивая чай.

Елена Петровна смотрит на меня с раздражением.

— Писем? От кого же, позволь узнать?

— Я жду приглашения от Варвары Лерхен, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она обещала написать.

Свекровь фыркает, не скрывая презрения.

— Баронесса Лерхен? — переспрашивает она. — Очень своенравная девица. Не трать на неё время, Лерхен нам не ровня.

Я сжимаю пальцы в кулак, но не позволяю себе ответить грубостью.

— Она показалась мне любезной и искренней, — говорю я сдержанно. — А искренняя вежливость и участливость, благородство души, важнее формальных правил. Это цитата из книги, что вы мне дали, матушка.

Елена Петровна поджимает губы и бормочет что-то о современных нравах.

— Матушка, полно вам, — вмешивается Сергей, который так и не смог заставить съесть себя ни ложки постной каши с грибами. — Это покамест Лерхен нам неровня, а вот выйдет замуж за приезжего генерала, и станет ровня.

Приезжего генерала? Он ведь заказал у неё карты, а не…

Похоже, я упустила все слухи, пока была погружена в свои проблемы. С другой стороны, вряд ли я что-нибудь потеряла. Наверняка это домыслы, а я лучше буду верить своим глазам и ушам.

— Генерал уедет, а баронесса Лерхен останется. Ты ведь знаешь, как это бывает, — говорит свекровь, обращаясь к Сергею.

— Я бы тоже куда-нибудь съездил, — мечтательно произносит он.

— Сергей! — Строго одёргивает его Елена Петровна.

— Молчу, молчу.

Младший Градов снова принимается возить ложкой в тарелке, только чуть веселее, чем раньше. Елена Петровна бросает на меня хмурый взгляд, а потом обращается к прислуге, стоящей у двери:

— Проверьте, не было ли писем. И впредь, Анастасия, если тебе пишут, я хочу знать, кто именно. Ты должна быть осторожнее в выборе знакомств.

Я опускаю взгляд на тарелку. Уверена, она и так узнает, даже если не расскажу. Поэтому и рассказывать не собираюсь.

Завтрак заканчивается. Я чувствую, что свекровь ждёт от меня каких-то действий и попыток оправдаться, но я молчу, потому что любое слово сейчас станет для неё поводом для новой атаки.

Сергей выпивает чай с мёдом, не притронувшись к каше, и заявляет, что он наелся. Я тороплюсь закончить завтрак и выхожу вскоре после Сергея.

Догоняю деверя в коридоре и окликаю его.

— Сергей!

Он оборачивается, глядя на меня с удивлением. Я захожу с козырей:

— Сергей, верни картину.

— Какую? — неловко изображает недоумение он.

— Ты знаешь, какую! У меня исчезает картина, а ты показываешь своему учителю ровно такой же сюжет. И думаешь, я не догадаюсь?

Он отводит взгляд, и в его лице появляется что-то похожее на стыд.

— Её ведь из училища умыкнул какой-то мальчишка, — Сергей замолкает, задумавшись. Сдвигает брови. — А может, это ты его наняла? Чтобы он украл картину обратно?

Сергей почти угадал, даже не подозревая, насколько был близко. Но я намерена запутать нашего начинающего сыщика, не дав ему всё понять. Выпрямляю спину и стараюсь не обращать внимание на волнение.

— Вот ты и признался, что картина была моей, — говорю я холодно. — Но ежели я вознамерилась вернуть её сама, я бы просто пришла к Павлу Геннадьевичу и сказала правду. Но я этого не делаю, потому что мне не нужны скандалы и лишние вопросы. И картины у меня нет, хоть обыщи всё. Стала бы я требовать её у тебя?

Сергей сжимает губы, и я чувствую, что он сдаётся.

— Всё равно теперь картины ни у кого нет. Висит у какого-нибудь трактирщика небось, за бесценок проданная, — вздыхает он. — Что ты от меня хочешь, Настя?

— Чтобы ты впредь такого не делал, — отвечаю я. — Лучше я помогу тебе с твоими работами, а мои оставь мне.

— А краски-то мои, — ворчит Сергей.

— За помощь уж мог бы не припоминать, — отвечаю я. — Давай так. Мне нужны карандаши, калька и тушь. Желательно сегодня. Ты украл мою картину и выдал её за свою. Ты должен мне, Сергей. Сделай это, и мы будем квиты.

Смотрит на меня исподлобья. Обиделся, как мило.

— А калька зачем? — с подозрением спрашивает он.

— Да так, нужна мне, — пожимаю я плечами. — Для дела одного небольшого.

Взгляд Сергея становится ещё более подозрительным. Но разбираться, кажется, ему просто лень.

— Хорошо, — выдыхает он. — Сегодня же пошлю кого-нибудь за этим. Скажу, в училище задали.

— Спасибо. Только обязательно сегодня же, — настаиваю я.

На этом мы с Сергеем расходимся. Я могу выдохнуть и хоть об этом перестать переживать.

Хорошо. Одна проблема решена.

Я поднимаюсь к себе в комнату, открываю дверь, рассчитывая немного отдохнуть и морально подготовиться к походу в церковь. И останавливаюсь на пороге.

Прасковья уже здесь. Она стоит у комода, и при виде меня сразу же закрывает ящик. Явно рылась там! Затем она выпрямляется, но не выглядит смущённой, ни капельки. А ведь я именно в комод засунула свои черновики и наброски. В том числе портрет Константина… Нет, там не один только портрет. Там ещё шарж на него! На самого Градова. И его голая спина, которую я ни разу не видела, но зато щупала и представила.

Стыдно-то как.

— Прасковья? — я стараюсь, чтобы голос звучал спокойно. — Что ты здесь делаешь?

Глава 3

— Порядок навожу, барыня, — отвечает она, не глядя на меня. — Велели проверить, не завалялось ли чего.

— Ничего не завалялось. Я… и Меланья недавно порядок наводили, — отрезаю я, надвигаясь на служанку. — И Прасковья, я всё понимаю, но совесть-то имей. Елена Петровна мне недавно прямо сказала, что нет в этом доме моих комнат, всё её. Пусть так, я спорить не пожелала, всё же матушка у нас в возрасте, то и дело каплями здоровье поправляет, волноваться ей нельзя. Но, — я делаю паузу. — Вещи-то мои? Платья, корсет, нижняя рубаха, панталоны? Скажешь, это тоже всё Елене Петровне принадлежит?

— Что вы, барыня, — Прасковья краснеет, машет руками.

— Так и нечего в них копаться, в моих вещах, — твёрдо говорю я. — Без моего дозволения.

— Простите, барыня, — кланяется служанка. — Я записку вам принесла.

Она протягивает мне сложенный лист бумаги, держа его двумя руками. Забираю его и разворачиваю.

«Милостивая государыня Анастасия Федоровна!

В продолжение нашего вчерашнего разговора буду рада принять Вас у себя в понедельник около десяти часов к чаю.

С искренним уважением,

Варвара Федоровна Лерхен».

— Должны были в руки передать, да путаница произошла, — бормочет Просковья.

Это она зря призналась. Теперь я зла.

— Какая такая путаница? — сверлю я её взглядом.

— Да Потап у нас глуховат… Услышал, что Градовой лично в руки, а имя не услышал, вот и…

Если бы Прасковья не раскраснелась ещё больше и не отвела взгляд, говоря эти слова, я бы поверила. Может быть. Тем не менее то, что Старшая Градова суёт нос в мои дела, мне вообще не нравится.

Хорошо, что в записке ничего такого нет. Ни упоминаний о картах, ни о том, где и как именно мы с Варварой встретились. Следует и впредь соблюдать осторожность.

Я прячу записку в карман. Мне нужно будет найти способ избавиться от Прасковьи в понедельник, и в голове уже зреет смутный план, но об этом я подумаю позже.

— Помоги мне одеться к обедне, — вздыхаю я.

Прасковья достаёт строгое тёмно-синее платье, помогает одеться и уложить волосы. Корсет затягивается туже, чем обычно, и я делаю глубокий вдох, чтобы привыкнуть к давлению. Или пытаюсь сделать вдох глубоким, но он таким просто не получается.

Смотрю на себя в зеркало: бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы, собранные в строгий пучок, без единого украшения. В таком виде я похожа на монашку. Только кольцо на пальце напоминает, что я замужем.

— Дурно вам? — спрашивает Прасковья, заметив мой взгляд.

— Нет, — отвечаю я. — Просто непривычно.

Когда я спускаюсь, в холле уже ждут Елена Петровна с младшим сыном. Свекровь в тёмно-бордовом платье с высоким воротником и кружевной наколкой на голове. Сергей в строгом сюртуке, с приглаженными волосами, выглядит почти прилично.

— Опоздала, — сухо замечает Елена Петровна, окидывая меня взглядом. — Но хоть одета прилично. Идём.

Мы выходим на крыльцо. Морозный воздух обжигает лёгкие, и я чувствую, как внутри разливается что-то похожее на облегчение — хотя бы на несколько часов я вырвусь из этого дома.

К экипажу подходит Константин. Он в тёмном сюртуке, без орденов и украшений, и выглядит даже более суровым, чем обычно. Наши взгляды встречаются на мгновение, и я вижу в его глазах ту же усталость, что и вчера.

— Доброе утро, — говорит он коротко, подавая руку матери, чтобы помочь ей сесть в экипаж.

Я сажусь рядом с Еленой Петровной, напротив Сергей. Константин занимает место рядом со мной, и я чувствую его близость, тепло его плеча, хотя между нами остаётся небольшое расстояние.

Экипаж трогается, и я смотрю в окно на проплывающие мимо дома, спешащих по улице людей. Я чувствую, как внутри меня нарастает странное волнение.

Хочу спросить Константина о том, что рассказал Григорий. Но нельзя показывать слишком явный интерес. И так почти выдала себя тем, что подняла шум вчера.

— Костя, ты был в управе? — вместо меня тему начинает Елена Петровна.

— Да, заходил. Того вора, оказывается, давно искали. По делу о мошенничестве в соседней губернии, — отвечает он матери, но смотрит на меня.

Я снова смотрю в окно, не выдержав взгляд мужа. По спине пробегают мурашки. Он точно что-то узнал! Точно. Что же мне теперь делать?

— Так благодаря нам поймали его? Не положено ли нам чего за это? — оживляется Сергей.

— Нет, — отрезает Константин. — И попрошу вас не распространяться об этом деле сильно. Иначе придётся объяснять, почему у Градовых не сад, а проходной двор.

Елена Петровна и Сергей сразу теряют интерес к этой теме. Похоже, они не в курсе, что Григорий «из этих». Иначе бы аргумент Константина не сработал бы так хорошо.

Оставшееся время поездки я сосредотачиваюсь на дыхании: дышу медленно, чтобы успокоиться. Раз муж ничего не спрашивает о сертификате и Григории, нечего и переживать. Будем решать проблемы постепенно.

Интересно, разрешат ли мне писать картины в монастыре, в который меня упекут, как только всё вскроется?

Мы подъезжаем к собору. Это большое, белое здание с золотыми куполами, которые сегодня, в пасмурный день, кажутся тёмными и тяжёлыми. У входа уже толпятся прихожане: женщины в тёмных платьях и платках, мужчины в строгих сюртуках.

Константин выходит из экипажа и подаёт руку матери. Потом поворачивается ко мне:

— Идём, Настя.

Я беру его руку, и его пальцы сжимают мои на мгновение дольше, чем нужно. Я поднимаю глаза и вижу, что он смотрит на меня с той же усталой настороженностью, но в глубине его глаз мелькает что-то другое.

Рассмотреть не успеваю. Мы, перекрестившись, входим в церковь.

Внутри пахнет ладаном и воском. Свечи мерцают в подсвечниках, бросая тёплый свет на лица прихожан. Где-то в глубине слышен тихий, размеренный хор. Я делаю шаг вперёд и чувствую, как внутри меня что-то меняется. Будто само это место успокаивает тревогу, а вместо неё в груди разливается что-то тёплое.

Я никогда не была особенно религиозной, но всё же не зря пришла сюда. Не просто так люди в моменты сомнений и тревог идут в храм. Здесь можно как минимум просто успокоиться и подумать.

Константин стоит рядом, опустив голову. Я вижу его профиль, освещённый мягким светом свечей, и замечаю, как он сжимает губы. Что он чувствует? О чём молится? О заводе? О брате? О матери? О… обо мне?

Да уж, если обо мне, то это будет мысли вроде: «Боже, успокой эту неугомонную».

Я отворачиваюсь, чтобы он не заметил, что я разглядываю его.

Служба начинается, но я не вслушиваюсь в слова молитвы. Просто повторяю за всеми, когда положено креститься и делать поклоны. А сама думаю.

Невольно задаюсь вопросом, почему я попала в тело Насти. Что произошло с её душой или сознанием? Но ответы я вряд ли получу, так что буду просто жить так, как умею.

Когда мы возвращаемся домой, я уже совсем спокойна. Не сказать, что я разобралась со своими проблемами и поняла, как их решить, нет. Но зато знаю несколько первых шагов, и пока что мне этого достаточно.

Дома, отослав Прасковью с каким-то поручением, я быстренько забираю все свои черновики и эскизы и несу их в мастерскую. Здесь даже если их найдут, то просто примут за рисунки Сергея.

Не очень понятно, почему Сергей рисовал своего брата, но он что-нибудь придумает. Почему нет?

Безопасней было бы всё сжечь. Но рука просто не поднимается. Особенно мне нравится карикатурное, преувеличенно суровое лицо Константина на том черновике, где я пыталась нарисовать шарж.

Всё-таки лучше, чтобы это никто не нашёл. Даже Сергей. А то опять унесёт в училище.

Но в мастерской почти некуда прятать. Можно скрыть среди холстов или других работ, но ведь когда-нибудь их будут перебирать и найдут.

Хожу по мастерской в поисках подходящего места. И замечаю, что одна из половиц прогибается сильнее, чем другие. Точно!

В мастерской они широкие, между ними кое-где видны щели. Если я правильно понимаю, спрятать что-то под половицей вполне можно. Я осматриваюсь, беру нож и поддеваю с края самую шаткую. Она поддаётся легко, я без труда приподнимаю её и уже хочу просунуть рисунки, но вдруг кое-что замечаю.

Там что-то лежит.

Глава 4. Константин

После возвращения из церкви я отвожу своих домой, но сам не выхожу из экипажа. Настя исчезает в доме первой, лёгкая, быстрая, с опущенными глазами. Я смотрю ей вслед несколько секунд, потом коротко бросаю кучеру:

— На завод.

Дорога занимает не больше получаса, но за это время я успеваю прокрутить в голове всё, что услышал ночью и утром.

В управе, куда я лично привёз Григория рано утром, меня приняли с особой предупредительностью, которая всегда раздражала больше, чем откровенная враждебность.

Допрос прошёл быстро. Мошенник не был заинтересован в получении травм и говорил быстро и горячо. Я на допрос не пошёл, ждал в кабинете, чтобы позже сверить версии и, возможно, разобраться, что правда, а что нет.

Теперь Строганов, начальник сыскной полиции, сидел напротив меня. Мы оба понимали, что преступник опытный и мог и сказать нам одинаковую правду и скормить хорошо поставленную ложь. Версии сходились. Поверить в неё лично мне было трудно.

Строганов помолчал, откинувшись на спинку стула, и после паузы, добавил:

— То он сказал про вашу супругу…

Я не ответил. Просто встретил его взгляд.

— Если она правда купила у него поддельный сертификат, и ваша жена никакими магическими талантами не обладает, а он просто пришёл получить остаток долга…

Я помню, как внутри у меня всё замерло на долю секунды. А потом отпустило. Вспышка гнева, удивления, недоверия — всё это промелькнуло и схлынуло, оставив после себя спокойную, холодную ясность.

— Он может хорошо лгать.

— Да, — согласился Строганов. — Но проверить-то несложно. Если сертификат подлинный, вы как её супруг можете запросить его данные в губернском архиве. Запись о выдаче хранят не меньше десяти лет.

Я кивнул.

— Или я могу устроить новую проверку для подтверждения её права на текущий.

Строганов кивнул.

— Репутационных рисков меньше. Это ваше право.

Я могу даже ничего не делать, просто дождаться, когда подойдёт срок подтверждать сертификат. Раз в год это обязательная и обычно формальная процедура. Но тогда… сколько, полгода? Я буду в неведении.

Я поднялся, он тоже и мы пожали друг другу руки.

— Могу рассчитывать, что детали этого дела не будут обнародованы? — уточнил я.

— Вполне. Но, возможно, мне понадобится получить свидетельские показания вашей супруги.

— Это можно.

Строганов проводил меня до выхода, где я запрыгнул в экипаж и поспешил обратно, потому как пора было ехать в церковь.

Полдня думал о том, что сказал этот мерзавец Григорий: поддельный сертификат, обман, купеческая дочка, которая ради замужества пошла на преступление.

И всё же я не мог поверить. Не потому, что хотел верить Насте, дело в другом.

Я помню, что почувствовал, когда впервые взял в руки картину, которую, как я сначала подумал, написал мой брат. Я не разбираюсь в живописи так же, как Сергей или Павел Геннадьевич, но я знаю, что такое сила.

Знаю, как она отзывается в кончиках пальцев, как тёплой волной проходит по позвоночнику и заставляет сердце биться быстрее, хотя для этого нет никаких причин. От той картины точно исходила сила. Мягкая, нежная, едва уловимая, настоящая. Я не мог ошибиться, слишком хорошо знаю это ощущение, чтобы спутать его с чем-то другим.

Я привык к тому, одарённость оценивают по умению разрушать. По силе удара, по радиусу поражения, по способности пробить щит или снести стену. Я сам проходил через эти проверки, когда служил. Видел, как ломаются люди, которые не смогли показать нужный результат.

Но что, если сила Насти просто иная? Она настолько слабая, что стандартным способом не выявляется, но действует точечно. Только на картины или же то, что она создаёт.

А ещё... есть объяснение, почему Настя изменилась. Но об этом я пока думать не готов.

Завод встречает меня скрипом ворот и запахом металла.

Я выхожу из экипажа, который не смог подъехать ко входу из-за рыхлого мокрого снега, растекающегося под ногами рыхлой грязной кашей.

Рабочие — не те, сонные и полупьяные, что встретили меня в первый день, а другие, которых я нанял на этой неделе, — снуют по двору с деловитым видом. Кто-то несёт ящик с инструментами, кто-то катит тачку с углём. Двое у входа на склад о чём-то спорят, но, увидев меня, замолкают и склоняют головы.

Я прохожу мимо, киваю старшему, обхожу цех. Внутри пахнет маслом и горячим металлом, но запах перегара больше не витает в воздухе.

Прокатный станок, который я велел починить в первую очередь, работает ровно, без скрежета. У токарного стоит молодой парень из новеньких — сосредоточенно точит деталь, высунув кончик языка. У кузнечного горна двое мужиков качают мехи, и пламя взвивается яркими языками.

Порядок. Почти.

На заднем дворе я замечаю мужика, который, завидев меня, делает вид, что очень занят осмотром какой-то бочки. Я подхожу ближе, подозревая неладное и не зря. От него за версту разит перегаром, хотя он старательно дышит в сторону.

— Звать как? — спрашиваю я, раздражённо выдохнув.

— Игнатом, ваша светлость.

— Пил сегодня?

— Никак нет, — он мотает головой, но глаза бегают. — Простыл я. Хворь такая... изнутри греет, а на деле — простуда. Вот вам крест.

— Подойди.

Он подходит, и я вижу, что его руки дрожат. Запах становится сильнее.

— Простуда, говоришь.

— Так точно. Хинной корки бы хорошо... да где ж её взять-то, корку эту...

— Иди домой. И завтра чтоб тебя здесь не было, — твёрдо говорю я.

Мужик замирает. Потом лицо его искажает ужас.

— Как же так, ваша светлость? У меня ж семья! Детишки! Кто ж их кормить-то будет, ежели вы меня выгоните?!

— Ежели семья и дети не остановили тебя от бутылки перед работой, значит, не остановят и впредь. Мне нужны люди, на которых можно положиться. Ты в этот список не входишь. Ступай.

Он ещё что-то бормочет, пытается давить на жалость, но я уже не слушаю. Разворачиваюсь и иду к воротам, заметив, что там, крутятся двое мальчишек. Один — совсем мелкий, лет десяти, с нелепой шапкой, сползающей на глаза. Второй — постарше, худой, жилистый, с раскрасневшимися щеками и серьёзным, слишком взрослым для его возраста взглядом. Оба при виде меня вытягиваются, как солдаты.

— Вы что здесь делаете? — спрашиваю я.

— Работу ищем, ваша светлость, — отвечает старший, смело глядя мне в лицо.

— Сколько тебе лет?

— Тринадцать. Это брат мой, ему одиннадцать. Мы всё умеем: и дрова колоть, и снег чистить, и поднести что.

Смотрю на них и вспоминаю себя в этом возрасте. Тогда отец был жив, а я не знал, что такое голод и холод. Помню, как Сергей тянулся ко мне, просил почитать.

Что будет с этими пацанами, если они сейчас не найдут человека, который даст им правильное направление? Пойдут по пути Игната? Бутылка, улица, воровство, кабак? Или, если повезёт, казарма?

— Снег перед воротами видите? — быстро придумываю работу я. — Расчистите так, чтобы телеги не вязли. Лопаты возьмёте у Ефима. Справитесь — получите по пять копеек. Не справитесь — просто уйдёте.

Глаза старшего загораются.

— Справимся, ваша светлость!

Они убегают за лопатами, а я поднимаюсь в свой кабинет.

До самого вечера разбираю бумаги. Счета, накладные, переписка с управляющим. Цифры в голове складываются в мрачную картину: завод пока не приносит прибыли, но уже перестал пожирать деньги.

Ремонт первого станка обошёлся недёшево, но теперь он работает и приносит прибыль. Ещё два требуют замены деталей, но это можно отложить. Главное — не слишком затягивать и не останавливать производство.

Но как бы я ни старался сосредоточиться на работе, мысли возвращаются к Насте. Если её сертификат поддельный, это всё меняет. Тогда вся наша женитьба — фарс, она преступница, а всё, что я знаю о ней, — ложь. Но если сила всё-таки есть, просто другая, не такая, как у всех... Тогда Григорий лжёт. Или не знает правды.

Я вспоминаю, как Настя смотрела на меня в кабинете прошлой ночью. Усталая, испуганная, но прямая, как струна. Просила за служанку, «единственную, кто был добр к ней в этом доме». Вспоминаю и то завораживающее чувство, что разливалось по телу, когда я смотрел на её рисунок с ночным садом.

Я не мог ошибиться. Это было колдовство.

Закончив с бумагами, встаю и выглядываю в окно. Мальчишки уже расчистили снег перед воротами. Стоят, грея руки, но не уходят. Спускаюсь, выдаю им плату. Старший бережно прячет монеты, младший улыбается, и от этой улыбки у меня что-то сжимается в груди.

— Завтра приходите, — говорю я. — Есть работа на складе. Считать умеете?

— До ста умею, — гордо отвечает старший.

— Славно.

Домой я возвращаюсь, когда уже темнеет, в доме тихо. Я поднимаюсь в свою комнату, снимаю сюртук, жилет, рубашку. Остаюсь в одних брюках, разминая затёкшие плечи. Мышцы ноют после вчерашнего, всё-таки я уже не мальчишка, что мог сутками не спать и драться без устали.

В дверь стучат.

— Войдите, — говорю я, не оборачиваясь.

Дверь открывается с тихим скрипом. Слышу лёгкие шаги, тихий вдох и оборачиваюсь.

Настя стоит на пороге. В руках у неё какая-то старая книга в потрёпанном кожаном переплёте. Глаза широко распахнуты, щёки медленно наливаются румянцем. Она явно не ожидала застать меня в таком виде.

— Я... — она замолкает, отводит взгляд, потом снова смотрит на меня, — нашла кое-что.

Я делаю шаг к ней. И ещё один. Она не отступает, но я вижу, как она судорожно сглатывает, как вздрагивают её ресницы. Подхожу почти вплотную, забавляясь её смущением, и смотрю на неё сверху.

— И что же?

Глава 5

Я быстро возвращаю половицу на место и спешу в свою комнату вместе с найденным под половицей свёртком. Я пока не знаю, что там, но не хочу спалить ни находку, ни тайник раньше времени, так что покидаю мастерскую и бегу в относительно безопасное место.

Плотно закрыв дверь, я кладу находку на письменный стол и осторожно разворачиваю. Что это может быть? Если какие-то ценности, которые припрятал Сергей, нужно будет каким-то образом суметь вернуть их. То, что брат моего мужа не святой я даже не сомневаюсь, вспомнить хотя бы, как он пробрался в кабинет Константина, пока там пряталась я.

Но когда я разматываю прилипшую от времени тряпицу, то замираю. Это оказывается книга в тёмной обложке из плотной кожи с пожелтевшими от времени страницами.

Я открываю её наугад, просто чтобы понять, что это, — и сразу понимаю, что она принадлежала Дмитрию Николаевичу Градову: здесь есть заполненный столбик его росчерков, размашистых, с длинным хвостом у буквы «Г». Записи, сделаны ровным, почти каллиграфическим почерком. Даты, суммы, пометки.

Выглядит как обычная хозяйственная книга, но почему она хранилась под половицей? И судя по тряпице, в которой она была завёрнута, никто не доставал её годами, а значит, Сергея можно исключить из списка подозреваемых.

Записи не касаются завода или поместья, прислуги и хозяйственных нужд. Это выглядит как отчисления. Регулярные, из месяца в месяц, из года в год. Столбик «назначение»: на содержание (этот регулярный и повторяется каждый месяц первой строкой), оплата доктора, на обучение, на покупку платья, на летние занятия. Под каждым месяцем подведён итог: сумма, которую я не могла назвать огромной, но и не копеечной.

Кому платил Дмитрий Градов? За что? За кого?

Я листаю страницы, и внутри у меня растёт странное, тревожное чувство. Вот запись: «Октябрь. За обучение музыке. 12 рублей». Вот ещё: «Декабрь. Доктор. 8 рублей 50 копеек». Вот: «Январь. На проживание. 25 рублей». А вот: «Май. На летнее платье и обувь. 15 рублей».

Ребёнок? Дмитрий Градов содержал ребёнка? Женщину с ребёнком? Ещё платье организовывал?

Я опускаюсь на табурет, не отрываясь от книги. Сердце колотится всё быстрее. Это не похоже на благотворительность — уж слишком много личного, слишком подробно, слишком... по-отечески. Оплата докторов, учителей, одежды.

Будь это какая-то дальняя родственница, попавшая в беду, разве указывали бы «на музыку»? Баловали бы за платьями из месяца в месяц? О, тут ещё и дачу на лето им снимали? Ну шикарно.

Нет. Так платят только за своих.

Собираюсь перевернуть очередную страницу, когда дверь бесцеремонно распахивается. Я вздрагиваю и прячу книгу за спиной, будто меня застали за чем-то неприличным.

На пороге Прасковья. Стоит, уперев руки в бока, и смотрит на меня с таким выражением, будто поймала воровку.

— Барыня, вас Елена Петровна ищет, — говорит она, и в её голосе нет ни капли почтительности. — Хочет, чтобы вы помогли ей, а то опять заняты непойми чем. Говорит, пора вас к хозяйству приучать.

— Я сейчас приду, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ступай.

Но Прасковья не уходит. Она смотрит на меня, явно догадываясь, что я прячу что-то за спиной, и её губы поджимаются.

— Что у вас там? — спрашивает она, прищурившись.

— Не твоего ума дело! — отрезаю я. — Я сказала: ступай.

Она ещё мгновение медлит, потом поджимает губы и выходит, бросив на меня полный подозрения взгляд. Наверняка нажалуется Елене Петровне. Значит выбора не остаётся, надо бежать к Константину. Пусть он разбирается с делами своего отца.

Я быстро заворачиваю книгу в ту же тряпицу и спешу к нему в комнату. Сердце колотится так, что его, должно быть, слышно с улицы. Я знаю, что разговор будет непростым, но оказываюсь совсем не готова к тому, что увижу.

Стучу. Из-за двери раздаётся низкое: «Войдите».

Я открываю дверь и замираю на пороге.

Константин не сразу оборачивается на мой стук, и я вижу его без рубашки. Во всей красе, как говорится. И он как будто специально начинает разминать плечи.

На нём только брюки, заправленные в сапоги. Свет от лампы падает на его обнажённый торс, выхватывая рельеф мышц, которые я только угадывала под тканью. Широкие плечи, узкая талия, старый шрам на боку, который тянется косой линией к животу. И ещё один, поменьше, на ключице. Надо будет подправить рисунок. Волосы чуть растрёпаны, будто он только что провёл по ним рукой.

Я открываю рот и забываю, что хотела сказать.

Просто смотрю. На то, как двигаются мышцы, когда он поворачивается ко мне. На то, как свет обрисовывает каждую линию его тела. Красивый, гад.

Не дождавшись от меня членораздельной речи, Константин оборачивается.

Широкие плечи, крепкая грудь, рельефные руки. Так и хочется сбегать за карандашом, чтобы запечатлеть каждую линию и тень. В неярком свете ламп его кожа кажется тёплой, почти золотистой, а мышцы под ней перекатываются при каждом движении.

Щёки начинают гореть. Проклятье. Ну почему именно сейчас?! Это ведь далеко не первый мужик, которого я видела! Почему именно на него такая реакция?!

— Я... — голос предательски срывается, и я замолкаю, лихорадочно соображая, что сказать. — Нашла кое-что.

Слава богу, слова срываются с языка сами. Я вообще забыла, что я тут делаю.

Константин делает шаг ко мне. Один. Потом ещё один. В его серых глазах мелькает что-то, чего я не могу разобрать: не то насмешка, не то любопытство. Он подходит ближе, и я инстинктивно прижимаю книгу к груди, как щит.

— И что же? — спрашивает он, и голос его звучит низко, с будоражащей хрипотцой, от которой у меня по спине сразу проносится табун мурашек.

— Книгу, — выдыхаю я. — Бухгалтерскую. Она лежала под половицей в мастерской.

— Под половицей? — он приподнимает бровь. — И как же ты нашла в мастерской тайник?

Вот чёрт!

Дура, зачем я ему выдала! Хотела же оставить тайник в секрете!

Коротко зажмуриваюсь и тараторю:

— Я... зацепилась туфлей. Случайно. Половица отогнулась, вот и… Но это сейчас неважно!

Константин смотрит на меня долгим взглядом. Сомневаюсь, что он мне верит, но, кажется, книга сейчас интересует его больше, чем мои сомнительные оправдания. Он протягивает руку.

— Покажи.

Я делаю шаг вперёд и вкладываю книгу в его ладонь, наши пальцы на мгновение соприкасаются. Константин не отводит взгляда, и я понимаю, что он заметил мою реакцию. Ещё бы: щёки у меня, наверное, пылают, как у девицы на первом балу.

— Садись, — говорит он, кивая на стул у стола.

Я послушно опускаюсь на краешек. Константин садится напротив, раскрывает книгу, собственная нагота его не смущает. Я наблюдаю за ним, стараясь не отвлекаться на его плечи и грудь. Получается плохо. Свет лампы падает на его лицо, выхватывая резкие черты: упрямый подбородок, тонкие губы, сосредоточенно сдвинутые брови.

Проклятье, боюсь, ещё одной картине быть… И в этот раз уже не отвертеться от авторства.

Костя тем временем листает страницы, и я вижу, как меняется его лицо — от лёгкого интереса до глубокой задумчивости.

— Это бухгалтерия, — говорит он после долгой паузы. — Расходы, которые вёл отец. Что здесь необычного?

— Посмотри внимательнее, — говорю я тихо. — Это траты не на дом и не на завод.

Он снова переводит взгляд на столбики. Я вижу, как напрягается его челюсть. Регулярные суммы, которые явно уходят на содержание некой женщины. И, судя по датам, на протяжении многих лет.

— Это может быть что угодно, — Константин не отрывает взгляда от страниц, — Благотворительность. Дальняя родственница. Вдова какого-нибудь сослуживца. У отца… были обширные связи, как выяснилось.

— Если бы это была помощь, стал бы ваш отец вести такую подробную бухгалтерию? — осторожно уточняю я. — Он мог бы просто отчислять сумму. И не отмечать, что она ушла на учителей музыки или докторов, летние платья и всё остальное. Так содержат… семью.

Он бросает на меня колючий взгляд, и я замолкаю, хотя собиралась добавить и то, что книга была спрятана под половицей. Это ведь должно что-то значить?

— Я не знаю, кто эта женщина, — продолжает он, переворачивая страницу. — Но я намерен выяснить. И хочу понять, как эта книга оказалась в мастерской Сергея. Ты показывала её кому-то ещё?

— Нет, — я качаю головой. — Только… Прасковья видела, что я что-то прячу. Но саму книгу она не видела.

Вот мы сейчас и соберём алиби от моей надзирательницы. Константин точно не заинтересован в том, чтобы Елена Петровна узнала о другой женщине, которую содержал её покойный муж.

— Скажешь, что нашла подарок от меня, — быстро сочиняет версию Константин.

— Подарок? — хмурюсь я.

Он хмыкает и, выдвинув ящик стола, достаёт коробочку. Когда я открываю её, то вижу кулон и сразу узнаю камень.

Лазурит.

Источник самой дорогой краски — ультрамарина. Константин выбрал его случайно или… Понимал как тонко он попал?

— Когда ты успел? — Я вскидываю голову, но вижу, что мысли Кости витают далеко за пределами комнаты. — И какой повод?

— Нет повода, — рассеянно отзывается он. — Хотел раньше отдать, да ты то бродишь… в странной одежде, то заманиваешь в дом преступников.

Он ненадолго сосредотачивается на мне, но тут же снова отвлекается на книгу. Мы замолкаем, и в комнате становится очень тихо.

— Константин, — я решаюсь спросить очевидное. — А мог ли твой отец... иметь вторую семью?

Серо-голубые глаза впиваются в меня так резко, что я вздрагиваю.

— Нет. Этого быть не могло.

— Но записи...

— Мой отец любил мою мать, — перебивает Костя. — Он был человеком чести и не мог завести вторую семью. Это невозможно.

Он смотрит на меня так, будто я оскорбила его отца самим предположением. Я опускаю глаза.

— Прости, — тихо говорю я. — Я не хотела...

Он не отвечает, я молчу.

— Завтра я займусь этим, — говорит он, наконец. Уже спокойнее, но в голосе остаётся сталь. — А сейчас тебе лучше уйти.

Я киваю, встаю и иду к двери.

Глава 6

Первым делом я отношу подарок мужа в свою комнату. Ещё раз любуюсь на камень, прежде чем убрать его.

Совсем не понимаю, что в голове у Константина. И надолго ли его «потепление»?

Но времени думать об этом всё равно нет. Откладывать неизбежное бессмысленно. Елена Петровна звала меня «к хозяйству приучать», и если я хочу сохранить хотя бы видимость мира в этом доме, лучше пойти к ней сейчас, пока она не разозлилась ещё больше.

Но в перспективе этот вопрос отношений надо как-то решать.

Я подхожу к двери её комнаты и стучу. Тишина. Потом раздаётся небрежное: «Войдите».

Вхожу и сразу чувствую запах: смесь духов, сухих трав и чего-то лекарственного, сладковато-горького. Спальня Елены Петровны — это маленькое царство: мягкие кресла с кружевными накидками, вышитые подушки, шкатулки на столиках, настольное зеркало в золочёной раме. На столике у кресла стоит пузырёк с каплями, стакан с водой и старая книга в потёртом переплёте.

Сама свекровь сидит в кресле у окна, в домашнем платье тёмно-синего цвета. Она читает, но при моём появлении поднимает глаза и откладывает книгу в сторону.

— Вы звали, матушка? — говорю я как можно вежливее, изображая скромность.

— Анастасия, — отвечает она, и я слышу в её голосе привычное неудовольствие. — Входи, не топчись на пороге. Я тебя звала, чтобы поговорить о хозяйстве.

— Да, матушка, — отвечаю я, делая шаг вперёд. — Я пришла.

Она жестом указывает мне на кресло напротив. Я сажусь на самый край, спину держу прямо, руки складываю на коленях. Как учили. Елена Петровна смотрит на меня оценивающим взглядом, как на букашку под стеклом.

— У нас пост, ты знаешь, — начинает она. — И стол должен быть разнообразным, но скромным. Я хочу, чтобы ты составила меню на неделю. Сама.

Я ждала чего-то другого. Сразу было ясно, что Елена Петровна под приучением к хозяйству замаскирует очередную попытку унизить. Но почему-то мне казалось, что она скажет проверить какие-нибудь счета, описи…

Впрочем, унизить купеческую дочь таким образом — это ещё постараться надо. Да, составить «благородное» меню гораздо сложнее.

Или всё проще: она беспокоится, что Серёженька ничего не ел за завтраком?

— Я постараюсь, матушка, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Постараешься, — усмехается она. — Это не просто «постараться». Это значит, что ты должна знать, что есть в доме, что нужно купить, и что из этого можно приготовить. У тебя есть уши и глаза, Анастасия. Надеюсь, хватит и головы.

Она делает многозначительную паузу. Как ребёнку разжёвывает, ей-богу. Но я только мысленно считаю до десяти и уговариваю себя потерпеть. Елена Петровна продолжает:

— Сходи в кладовую, посмотри, что есть. Ключ у ключницы. Ключница — Прохоровна, она тебе покажет. И если что-то не знаешь — спроси у неё. Или у повара. Я не хочу, чтобы ты тратила деньги на то, что уже давно куплено.

— Я поняла, матушка.

— И составь список того, что почти кончилось. Потом покажешь мне. Меню жду завтра. Я хочу видеть, как ты справляешься.

Я киваю, встаю и уже собираюсь уйти, но Елена Петровна останавливает меня:

— Настасья.

Да что ж такое? Я оборачиваюсь.

— Я надеюсь, что ты понимаешь: это не просто каприз. Хозяйка дома должна знать, что у неё в кладовых. Если хочешь быть женой моего сына, ты должна научиться этому. Всё остальное — желание рисовать, твои прогулки, знакомства — это блажь, которая не может заменить настоящего дела.

Я сжимаю зубы, но не позволяю себе ответить грубостью.

— Я понимаю, матушка. Я сделаю всё, что нужно.

Она кивает, отпуская меня, и я выхожу в коридор, чувствуя, как внутри закипает раздражение. «Блажь», значит. Для неё моя живопись — блажь. А для меня — единственное, что осталось от моей настоящей жизни. Я же здесь крышей поеду без этого! Даже если всё бессмысленно, и я ничего не добьюсь как художник в этом веке, всё равно… всё равно…

Вдох-выдох. Заставляю себя успокоиться и иду искать Прохоровну.

Ключница оказывается старой, сухонькой женщиной с цепкими глазами и быстрыми движениями. Она смотрит на меня с явным скепсисом, но, узнав, что я пришла по распоряжению «барыни», неохотно выдаёт мне ключ и ведёт в кладовую.

Кладовая — это помещение, пахнущее сухой травой, мукой и старой древесиной. Полки уставлены мешками с крупой, ящиками с мукой, банками с соленьями и вареньем. В углу висят связки сушёных грибов, на полу — ящики с картошкой и морковью.

Прохоровна, не скрывая недовольства, показывает мне запасы: «Здесь мука, пшеничная, первого сорта. Здесь — гречка, овсянка. Это горох, тут чечевица. Картошка в углу, морковь в песке, чтобы не сохла».

— А как понять, сколько всего? — спрашиваю я, глядя на мешки. — Есть опись?

Прохоровна хмурится, явно удивлённая моим вопросом.

— У барыни, — говорит она. — Но давно не составляли. Так, на глаз всё больше.

Просто замечательно. Что-то мне подсказывает, что Елена Петровна за хозяйством сама следит спустя рукава. А экономка…

Вдруг память Насти подсказывает, что экономка уволилась. Не так давно, за неделю или две до случая с сосулькой. Долго терпела, но ушла.

— И на сколько дней хватит того, что есть? — обречённо спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Коли не баловать, недели на две. Но коли гости, да коли пост, так меньше.

— Позови Прасковью. И пусть она сразу принесёт бумагу и карандаш.

Рассуждаю, что карандашом делать записи не отходя от кладовой будет удобнее.

И раз уж Прасковья заменяет Меланью, то надо этим пользоваться. Пусть побегает с моими поручениями, а не только в комнате роется.

Прохоровна делает, как я велю, и сама больше не возвращается. Я же задаю Прасковье те же вопросы, что и ключнице, сравниваю показания, так сказать.

— Подожди меня здесь, а лучше помогай, — говорю я служанке и принимаюсь за дело.

Записываю на клочке бумаги то, что вижу: мука, гречка, горох, сушёные грибы, соленья. Прасковья помогает двигать тяжёлое и считать. Картошки много. Масла постного — четыре бутыли. Лука — мешок. Рыбы солёной — бочка.

В голове начинает вырисовываться меню, но я понимаю, что не знаю, как правильно сочетать блюда. Здесь нужен кто-то опытный, кто знает, что подают в пост в дворянских домах.

— Скажи, Прасковья, — я поворачиваюсь к служанке, — у нас есть какие-нибудь записи? Рецепты?

Она смотрит на меня с подозрением, но потом кивает:

— У повара. Он неграмотный, но книгу старую держит. Я скажу, он вам даст, если прикажете.

— Прикажу. Принеси мне всё, что есть в доме, все книги с рецептами. Наверняка не только у повара такое есть.

Я предупреждаю Прасковью, что на обед не пойду, поем у себя. Но прошу подробно рассказать, что подавали.

Ухожу к себе и не вылезаю из комнаты до вечера, чтобы спокойно изучить книги, что принесла Просковья. В первой оказывается много всего: супы, каши, пироги, рыбные блюда. Записи простые, без точных пропорций — видно, что их переписывали по памяти. Вторая — сборник более изысканных, иностранных блюд, и практически ничего из неё не подходит для постного меню.

Я листаю страницы и останавливаюсь на одном из рецептов: «Грибной суп с гречкой». «Каша гречневая с грибами». «Пироги с рыбой и рисом». «Узвар из сухофруктов». «Постные пряники с мёдом».

Я делаю пометки на отдельном листе, составляя примерное меню, но чувствую, что мне нужен совет от кого-то, кто знает, что и как подавать.

Может быть, спросить завтра у баронессы Лерхен?

В этот момент в дверь стучат, и входит Сергей. Он выглядит немного смущённым, в руках у него небольшой свёрток.

— Настя, — говорит он, протягивая мне свёрток, — вот. Что ты просила.

Я разворачиваю и вижу листы тонкой кальки, несколько хороших карандашей и баночку с тушью. Сердце замирает от радости.

— Спасибо, Сергей, — говорю я искренне.

— Только ты не говори никому, что я тебе это принёс, — шепчет он, оглядываясь на дверь. — Маменька подумает, что я тебя в твоих делишках поддерживаю.

— Не скажу, — обещаю я.

Он кивает, но не уходит. Будто бы хочет что-то сказать ещё, но не решается.

— Настя, у нас ведь мир? — продолжает он, поднимая на меня чистый взгляд. С таким же взглядом он, наверное, врёт маменьке, что пойдёт не гулять, а в училище.

— Пока да, — осторожно отвечаю я.

— Тогда ты мне сегодня или завтра ещё кое-что сделаешь? — спрашивает он.

Ах, вот оно что. Сергей не моего гнева боялся, а окончания нашего сотрудничества. Вот и распорядился купить по-быстрому всё, что мне надо.

— Сегодня… — начинаю я фразу.

Но вдруг вижу за спиной Сергея своего мужа. Лицо Константина не обещает ничего хорошего. Он, не торопясь, приближается к нам и, кажется, хочет услышать подробнее, что мы обсуждаем.

Меня бросает в жар. Я уже достаточно побыла в этом мире, чтобы понимать, что деверь не должен находиться у спальни невестки, если только… не знаю, пожар не случился, или ещё что-то важное и срочное. И то…

— Не получится, — заканчиваю я фразу на автомате.

Константин скептически выгибает бровь.

Глава 7

Константин останавливается в двух шагах от нас. В коридоре полумрак, но я вижу его лицо достаточно ясно: скулы заострились, губы сжаты в тонкую линию, а в глазах — та самая холодная ярость, от которой у меня всегда подгибаются колени. Только сейчас она направлена не на меня одну, а на нас с Сергеем. И от этого ещё страшнее.

— Чему именно «не получится»? — спрашивает он, и его голос звучит обманчиво спокойно. — Продолжай, Настя. Я весь внимание.

Открываю рот, но придумать ответ не успеваю. Сергей, стоящий рядом, бледнеет и нервно сжимает пальцы. Кажется, он тоже не ожидал, что его брат застанет нас здесь. Я бросаю на него короткий взгляд в надежде, что у него найдётся хорошая версия в ответ на вопрос, что тут происходит, но, похоже, он растерян не меньше моего.

— Костя, — начинает Сергей, делая шаг назад, — мы просто разговаривали...

— Да, я заметил, — Константин делает ещё шаг, и тот замолкает. — Знаешь, что я вижу, когда наблюдаю за вами последние недели? Моя жена и мой брат то шушукаются по углам, то встречаются в мастерской, то обмениваются какими-то свёртками, — он кивает на мою добычу. — А теперь нахожу своего брата у дверей комнаты моей жены. В доме, где полно глаз и ушей. Вам не кажется, что это уже переходит всякие границы?

— Ты всё не так понял, — бормочет Сергей, но голос его звучит неуверенно.

— Не так? — Константин усмехается, но усмешка выходит злой. — Хорошо. Как надо это понять? Объясни мне.

Сергей открывает рот, но Константин его перебивает.

— Нет, не здесь.

Он, не спрашивая, хватает меня за локоть, не грубо, но крепко, так, что не вырваться, и вталкивает в комнату. Сергей входит следом, под тяжёлым взглядом старшего Градова, бормоча что-то под нос, и Константин захлопывает дверь.

— Садитесь, — приказывает он.

Я послушно опускаюсь на стул. Сергей остаётся стоять у двери, скрестив руки на груди. Вид у него, как у мальчишки, которого застукали за поеданием варенья, а потом не поверили, когда он врал, что не виноват.

— А теперь объясните, — Константин обводит нас тяжёлым взглядом, — что между вами происходит.

Я молчу. Что сказать?

Что мы с Сергеем заключили сделку?

Что я рисую за него картины, чтобы он сдавал их в училище, а он за это обещал замолвить за меня словечко перед преподавателем?

Что мы оба боимся твоего гнева и поэтому прячемся по углам, как мыши?

Всё это звучит так жалко и глупо, что даже произносить не хочется.

Молчание затягивается, и Сергей не выдерживает первым:

— А что тут объяснять?! Настя помогает мне с живописью.

Константин переводит на него взгляд. Тёмная аура его злости даёт трещину и на лице появляется недоумение.

— Что? Зачем?

— Потому что я просил её кое-что поправить в моих работах! Что? Это не преступление!

Я замираю.

Ой дура-а-а-ак... Сам себя сдал с потрохами, ещё и меня в болото потянул.

Константин переводит взгляд на меня. Во взгляде что-то между удивлением и неверием.

— Поясни, — тихо продавливает Константин.

— Нечего пояснять! — Сергей взмахивает руками. — Настя рисует лучше меня! Лучше половины наших учеников, если хочешь знать! Я искал у неё помощи, а она согласилась. Я отдал ей краски, карандаши, за которые, между прочим, она у меня стащила...

— Сергей! — вскрикиваю я, но поздно.

— Что? — он смотрит на меня с вызовом. — Пусть знает! Мне надоело прятаться!

Константин смотрит на каждого из нас по очереди. Я уже бросила попытки разобраться в том, что у него на уме сейчас. Надо попытаться исправить ситуацию, а то он запорет мне всю легенду! Да и себе жизнь заодно!

Не должна же купеческая дочка обходить на повороте тех, кто не первый год ходит в училище. Одно дело рисовать интуитивно и совсем другое — исправлять работы, которые явно писались под конкретный запрос и поставленные задачи.

— Это не... Я просто помогала. Иногда.

— Она не помогала, она всё рисовала, — не унимается Сергей. — Цветы, натюрморты, анатомию. То, что я не успевал. Или не хотел. Не важно! Важно, что она умеет!

По моей спине стекает холодная капля пота. Я медленно перевожу взгляд на мужа, понимая, что теперь разговора уже не избежать.

— Константин, я... — начинаю я, но он перебивает:

— Значит, всё это время, — говорит он, и голос его звучит глухо, — пока я пытался убедить Павла Геннадьевича не вышвыривать тебя из училища, вы двое нашли подходящий, как вам кажется, способ всех обдурить?

— У меня не было сил больше воевать с тобой! — восклицает Сергей. — Я и так каждый день слышу, что я бездарь, что ничего не добьюсь, что я — сплошное разочарование.

— Ты пытаешься обвинить во всём меня? Я заставил тебя обманывать преподавателей? И втягивать в это мою жену?

— А меня кто-нибудь спрашивал, хочу ли я вообще идти в это чёртово училище?! — кричит Сергей, глаза его лихорадочно блестят. — Это отец решил! Он и маменька! Решили, что я должен стать художником, что у меня «талант», что мне нужно только приложить усилия! А я, может, не хочу! Может, я хочу просто жить! Гулять! Пить вино! Влюбляться!

Константин хмыкает и опускает голову с горькой усмешкой.

— Талант у тебя есть и если уж даже отец признал и позволил тебе учиться. Чего у тебя нет, так это ответственности за собственные слова и поступки. Никто не ждёт от тебя невозможного. И училище ты выбрал сам, не нужно теперь открещиваться. Тебе не хватает дисциплины и совести, раз уж ты даже мою жену убедил работать за тебя. Ты хоть понимаешь, что мне пришлось оставить службу и вернуться в Светлоярск, потому что ты так и не повзрослел?

— О, да! Разумеется! — Сергей театрально хлопает себя по лбу. — Великий Константин Дмитриевич! Спаситель семьи! Мученик! Ты ведь только и делаешь, что всех спасаешь! А знаешь, что я думаю? Ты просто боишься признаться, что тебе это нравится! Нравится быть святым и смотреть на всех нас свысока!

Я прикрываю рот ладонью и в ужасе поворачиваюсь на Константина, не зная, чего ждать.

Мой муж не меняется в лице, но молчит почти минуту. Когда он, наконец, решает ответить, голос его звучит холодно с нотками металла.

— Так ты думаешь, братец? — кажется, даже воздух в комнате стал холоднее, — Не связано ли то, что я делаю, с тушением пожаров, большую часть из которых организовал ты? Хотел ли я этого? Нет, не хотел. У меня были свои цели, дела, планы в конце концов. Но есть такое слово — ответственность. Я просто не могу позволить себе, как ты сказал, «просто жить». Не могу гулять, пить вино. Я даже влюбляться могу не абы в кого.

Тут он указывает взглядом на меня.

На короткий миг внутри вспыхивает радость, но стоит мне подумать над этим немного дольше, как её отравляет жгучая обида.

Влюбляться в меня? Можно подумать его тут заставили!

Хотя отчасти, конечно тоже заставили, но всё равно! Не при мне такие заявления делать!

— Я делаю это не потому, что хочу, — продолжает Костя, не зная о моих волнениях и вспыхнувших обидах. — Не потому, что у меня нет выбора, а потому, что кто-то должен это делать.

— Так я тоже делаю то, что должен! — огрызается Сергей и резко дёргает дверь. — Я пойду подышу воздухом. Будьте добры, держитесь от меня подальше хотя бы пару дней. Я устал от вас.

Он вылетает в коридор, хлопнув дверью так, что я вздрагиваю. И мы остаёмся с Константином вдвоём. От тишины звенит в ушах.

Я не знаю, куда деть глаза. Мне хочется провалиться сквозь пол, раствориться в воздухе, оказаться где угодно, только не здесь. Я чувствую на себе его взгляд и не решаюсь поднять голову.

— Посмотри на меня, — говорит он наконец.

Я медленно поднимаю взгляд. Константин стоит, скрестив руки на груди. В его лице усталость, злость, но больше всего — непонятное мне спокойствие, как у человека, который, наконец, сложил кусочки головоломки.

— Значит, всё это время рисовала ты, — говорит он. — А мне врала, что не умеешь.

— Не врала, — выдавливаю я. — Я просто… говорила не всё.

— Это одно и то же.

Он разворачивается и уходит. Дверь за ним закрывается мягко, почти неслышно.

И, чёрт возьми, разочарование в его последних словах ранят сильнее, чем любые обвинения, которые он мог бы мне предъявить.

Глава 8

После его ухода я хожу по комнате и всё никак не могу успокоиться. Нет, а что он хотел? Как бы я это объяснила? Ведь легко проверить, что Настя не получала никакого образования, пока жила в своей семье купцов. Могла бы, если бы захотела, но ей и в голову такое не приходило! И тут — на тебе, художница.

Константин не дурак, он смог бы отличить быстро раскрывшийся во время обучения талант и опытную руку художника. Эх, не надо было помогать Сергею. Результат был бы тем же, но Константин не смог бы меня ни в чём обвинить. Но что уж теперь. Если он хочет думать, что я обманщица — пусть думает.

И в очередной раз я делаю то, что обычно помогает мне, когда чувства вот так не успокаиваются. Сбегаю в творчество, в мой мир. Беру карандаш, чистый лист и рисую эскиз…

Сначала хочу нарисовать карикатуру на Сергея, с рожками. Выпустить пар. Но рука сама ведёт линию.

Вместо Сержа сам собой на бумаге выходит линия широких плеч, ключицы, рельефная грудь, плоский живот с едва заметными полосками мышц, уходящими вниз, к поясу брюк. Снова Константин. Такой, каким я видела его в кабинете без рубашки. Немного уставший, ни капли не стесняющийся своего вида.

Нет, нужен другой ракурс и поза. Рисую рядом другой вариант. Затем ещё и ещё…

Нахожу нужное положение не сразу, исписав и скомкав первый лист. Но на втором уже зарисовываю почти на чистовик. На нём Константин разминает плечо, отклонив голову вбок и прикрывая глаза. Естественная поза, ощущение, как будто мы подглядываем за человеком, уставшим в конце дня. Личный и почти неприличный портрет. Я остаюсь довольна.

Но показывать это никому нельзя.

Неприятное чувство, возникшее из-за того, что мне приходилось обманывать, почти проходит. Я прячу рисунок, а кальку, тушь и карандаши заворачиваю в тряпицу. Во всё произошедшем есть один плюс — теперь у меня есть всё необходимое, чтобы начать копировать документы. Но времени катастрофически мало.

Надо заняться делом. Хватит эмоций.

Бросаю взгляд на книги с рецептами и понимаю, что нужен другой подход. Можно было бы отделаться от задания Елены Петровны формально, написать от балды что-нибудь, и всё, но почему-то я так не могу.

Время ещё есть. Спускаюсь на кухню.

Здесь тепло и шумно. Повар — огромный, краснолицый мужчина — колдует у печи, помешивая что-то в большом котле. Пахнет грибами и луком, все чем-то заняты, и пока меня никто не замечает. На маленькой табуретке, спиной ко мне, стоит девушка и чистит картошку. Я узнаю её по движению плеч, по наклону головы.

— Меланья?

На все вопросы о ней Прасковья просто не отвечала. Другие слуги тоже толком ничего не сказали, только то, что она осталась в доме. Я рада видеть, что муж сдержал обещание и её не выгнали.

Меланья оборачивается. Лицо у неё бледнее обычного, на лбу выступил пот, но при виде меня она робко улыбается.

— Барыня.

— Как ты? — спрашиваю я тихо, подходя ближе. — Тебя не обижают?

— Что вы, — она качает головой. — Елена Петровна хотела меня прачкой сделать, но барин приказал, чтобы меня на кухню взяли. Сказал, что я нужна для важных дел. Повар добрый, не кричит. Только работы много.

— Если что-то будет не так — скажи мне. Слышишь?

Касаюсь её плеча и легонько сжимаю. Она кивает, и я вижу, как её на глаза наворачиваются слёзы. Она быстро отворачивается и снова принимается за картошку. Нужно будет подумать, как перевести Меланью на работу полегче.

Я подхожу к повару, расспрашиваю о том, какие продукты есть, а какие заканчиваются. Добавляю это к списку, который делала в кладовой. Круп достаточно, есть грибы, но их уже мало. Масло постное на исходе, рыба солёная есть, но свежей нет. Овощи есть, слава богу. Орехи почти закончились, миндаль вот только…

— И ещё скажите: что из постных блюд предпочитает Константин Дмитриевич? Елена Петровна? Сергей Дмитриевич?

Повар вытирает руки о передник и задумывается.

— Барин ест просто. Каши, супы, рыбу. Не привередлив. Барыня Елена Петровна любят, чтобы красиво было — пироги, заливное. А Сергей Дмитриевич… — он понижает голос. — Он в пост вообще мало ест. Всё больше вином интересуется.

Я киваю. Что ж, это многое объясняет.

— Спасибо, — говорю я. — И ещё: принесите мне ужин в комнату. Я не буду спускаться в столовую.

Да, я малодушно избегаю мужа. Ну и что? Константин, скорее всего, тоже не придёт на ужин, он всегда занятой.

Я возвращаюсь в свою комнату. Переписываю свою опись продуктов красиво и через Прасковью передаю Елене Петровне. Надеюсь, она не станет придираться, что всё записано карандашом. К перу я пока не привыкла.

Сажусь на кровать, откидываюсь на спинку, подложив подушки, и закрываю глаза. В голове всё ещё звучат слова Константина, но я заставляю себя думать о другом. О завтрашней работе с картами, которую мне ни в коем случае нельзя провалить, о новых картинах, которые понадобятся, если предыдущие “зайдут” петербургской публике.

Уже поздним вечером я надеваю шаль, беру лист и выхожу во двор. Подышать свежим воздухом и… зарисовать коня. Уж очень редко я в нашем веке рисовала коней и по памяти не восстановлю, а для новой картины он будет нужен. Так что я тайком пробираюсь на конюшню, ставлю лампу повыше и рисую. Коней здесь целых пять штук, и один уже старый. Вероятно, раньше было больше, но Градовы продали остальных. Кони и прядут ушами, фыркают, переминаются с ноги на ногу, но дают себя зарисовать.

Выхожу на улицу и прохожусь вдоль дома. Окна в кабинете Константина горят. Опять работает, засиживается допоздна.

Это не моё дело, но что-то мешает мне проигнорировать Константина. Поэтому вместо того, чтобы пойти спать с чистой совестью, я захожу на кухню и, посоветовавшись с поваром, распоряжаюсь принести в кабинет Градова чай с мёдом, орехи и сушки, сказать, что от меня.

Утром я сразу предупреждаю Прасковью, что к десяти мне нужно к Лерхен. Она обещает подготовить экипаж для поездки.

— Елена Петровна интересуется, когда будет готово меню, — затягивает корсет Прасковья. — Что ей сказать?

— Скажи, что как только, так сразу же. Здесь подумать надо, всё учесть. Как только вернусь от Лерхен, этим займусь.

— Уж займитесь, пожалуйста, Елена Петровна ждёт-с. Гулять время у вас есть по ночам, по гостям ходить…

— Так! — резко обрываю я её. — Ты забываешься, Прасковья. В таком тоне в людской меня обсуждать будешь.

— Простите великодушно, барыня, — сразу сдаёт она.

— Свежий воздух улучшает работу… головы, — вовремя исправляюсь я. Чуть не сказала мозга. — Лучше распорядись насчёт экипажа, а дальше я сама подготовлюсь. Ступай.

Прасковья как раз заканчивает с корсетом и нижними юбками. А платье я сама надену и поправлю — приноровилась уже. К тому же мне наряжаться не надо.

Служанка уходить не хочет, но не находит причин спорить. Кланяется и выходит из комнаты. А я заканчиваю сборы.

План избавиться от Прасковьи довольно прост. Пока она выходит из дома и распоряжается там… я попросту сбегаю, даже не позавтракав. Как хорошо, что опыт уже есть.

Глава 9

Я выхожу из экипажа и оглядываюсь. Дом Варвары Лерхен стоит на тихой улице в стороне от центра. В этот раз у меня есть время его разглядеть — он двухэтажный, справа от крыльца арка с воротами, а чуть дальше одноэтажное здание типографии. Не такой огромный, как губернаторский особняк, и не такой старый, как жилище Градовых.

Дверь открывает та же женщина, которая так удачно прикрывала наше отступление из училища, а потом не задавала лишних вопросов. Образ врезался в память хорошо, но вот имени, к сожалению, я не запомнила — не до того было. Она приветливо кивает и провожает меня в гостиную на втором этаже.

— Варвара Фёдоровна, к вам княгиня Градова, — докладывает она, открывая дверь.

Я вхожу и на мгновение замираю. Гостиная светлая, с высокими потолками и большими окнами, которые пропускают много зимнего света. Мебели мало, но всё равно уютно, пахнет лавандой.

Варвара Фёдоровна входит быстрым шагом через пару минут. В её руках папка с бумагами. При виде меня её лицо озаряется улыбкой.

— Доброе утро, ваше сиятельство! — она делает реверанс. — Искренне благодарна вам за то, что вы всё же согласились поучаствовать в моём предприятии.

— Здравствуйте, баронесса! — я чувствую неловкость. — Это было весьма интересное предложение. На выходных я думала, как скопировать карту, не вынося её из вашего дома. Кажется, нашла способ.

Варвара Фёдоровна смотрит на меня с ожиданием. Я тереблю муфту, которую захватила с собой, потому что в ней можно спрятать что угодно, — и достаю свёрток. Разворачиваю и показываю ей тонкие листы.

— Это… калька? — удивляется баронесса.

— Тонкая бумага, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Удобно для копирования. Я решила, что если мне придётся не просто переносить с одного изображения, а собирать из кусочков, проще будет совмещать.

Не буду говорить ей, что идея с калькой пришла мне в голову, потому что в моём времени так работают реставраторы, будет лучше не упоминать, что я знакома с технологиями, которых здесь ещё нет. Просто покажу, что умею, не вдаваясь в подробности. Целее будем.

Вместе с бумагой я достаю короткий карандаш в футляре и небольшую линейку, которые тоже удалось достать у Сергея. Баронесса смотрит на мою добычу с одобрением.

— Прекрасная идея, — говорит она. — А я подумала, что эта комната будет для вас удобнее кабинета. Здесь и окна побольше, и посветлее. Подскажите, как лучше поставить стол?

Я оглядываюсь. В гостиной пустовато, только рояль у стены и чайный столик. Рисовать на нём можно, но неудобно: слишком маленький и низкий.

— Я позабочусь о нормальном столе к следующему разу, — виновато объясняет Варвара Фёдоровна. — Сегодня, к сожалению…

— Нет-нет! — я поднимаю руку. — Для первого раза подойдёт, не переживайте. Давайте просто передвинем столик вот сюда, поближе к окну, и будет хорошо.

Забыв, где я и кто я, сама хватаюсь за столик. Баронесса смотрит на меня с лёгким изумлением, но, к счастью, не комментирует и тоже берётся за дело. Вдвоём мы сдвигаем его и переставляем кресла.

Чувствую, Варвара Фёдоровна едва сдерживает улыбку. Ещё бы: княгиня Градова, которая должна чинно сидеть и ждать, пока за неё всё сделают слуги, сама таскает мебель. Скандал, да и только. Свекровь будет в восторге. Она буквально спит и видит, чтобы найти повод устроить мне проблемы.

Хотя сейчас это целиком моя вина.

Наконец мы усаживаемся. Я достаю повреждённую карту и раскладываю на столе. Лист неровный, как бывает после намокания, кое-где разорванный.

Склоняюсь над картой, рассматриваю, верчу, проверяю на свет. Отмечаю, что сохранилось, а что утрачено. Внутри поднимается знакомое, почти забытое чувство, когда берёшь в руки сложную работу и понимаешь: это не просто ремесло, а загадка.

— Это будет очень интересно, — говорю я, и улыбка сама расплывается по лицу. — Приступим?

В этот момент входит служанка Варвары с подносом. На нём — чай, чашки, что-то из сладостей.

— Благодарю, но, пожалуй, позже, — я качаю головой. — Мне нужно сосредоточиться.

Баронесса устраивается в кресле напротив, и я слышу, как она тихо вздыхает. Возможно, она ждала светской беседы, а я тут же уткнулась в карту, забыв обо всём на свете.

После своей ошибки с передвиганием стола, я лучше помолчу и сосредоточусь на том, для чего я здесь. Мало ли, втянет меня в какой-нибудь разговор, а я сдам себя с потрохами. Она же не Константин, который в последнее время прощает мне все грехи.

Но не успеваю я сделать и первых набросков, как снизу раздаётся звонок, видимо, кто-то пришёл. Я вскидываю голову. Надеюсь… это не за мной? Если там Прасковья или, не дай бог, сама Елена Петровна, скандала не избежать. Я тут занимаюсь тем, чем точно не должна заниматься купеческая дочка. Вообще знать такого не должна.

Я быстро накрываю карту газетой и сдвигают кальку под папку. Движение получается чётким, будто я привычно свои эскизы прячу, услышав шаги в коридоре. Варвара отодвигает от края блюдечко с чашкой.

— К вам Анна Викторовна Дубровская, — докладывает служанка.

Варвара Фёдоровна на мгновение замирает, потом смотрит на меня.

— Не переживайте, ваше сиятельство, — говорит она. — Я приму её внизу. А если что — дам вам знать. Вы же пришли ко мне на чай, правда?

Варвара ободряюще улыбается и выходит.

Да-а-а-а… На чай…

Я остаюсь одна. В гостиной тихо, только где-то в глубине дома слышны голоса. Я сижу, вцепившись в муфту, и напрягаю уши почти до боли, хотя это вообще не помогает разобрать голоса.

Кто там? Криков и ругани не слышно, значит, видимо, не свекровь. Константин? Хотя нет, голос вроде женский.

Проходит несколько минут. Потом ещё несколько. Я начинаю потихоньку успокаиваться, но пока не решаюсь вернуться к работе. Будет ужас, если сюда кто-то зайдёт и увидит кальку, карты и меня над ними. Может попробовать перепрятать? Но куда?

Голоса внизу ненадолго стихают, и я слышу шаги на лестнице. Варвара начинает говорить громче.

Я спешно сгребаю всё в охапку и озираюсь, думая куда прятать. Может в рояль?

Метнувшись к нему я путаюсь в собственных ногах и врезаюсь в столик, который из-за своей высоты отчего-то выпадает из зоны моей видимости и я едва не падаю на него сверху, создавая грохот.

Да вашу ж мать! Синячище мне обеспечен! Не быть мне ниндзей…

Дверь открывается, и входит Варвара Фёдоровна. Следом за ней — Анна Викторовна.

Я вскакиваю, не успев сообразить, как себя вести. Губернаторша?! Здесь?! Она окидывает меня быстрым взглядом, и я вижу в её глазах любопытство и узнавание. Мы виделись на балу, но тогда я была в бальном платье и с причёской. Сейчас на мне простое домашнее платье, волосы собраны наспех.

— Добрый день, Анна Викторовна, — говорю я, делая реверанс. — Простите, я не ожидала…

— Не стоит извинений, — она мягко улыбается. — Баронесса сказала, что вы помогаете ей с одним делом. Я зашла по своим. Но, раз уж мы встретились...

Она замолкает и смотрит на меня внимательно. Я чувствую, как под этим взглядом становится неуютно, будто она видит больше, чем я хотела бы показать.

Варвара Фёдоровна приходит на выручку:

— Анастасия Фёдоровна помогает мне с одним рисунком. Возможно, её мнение пригодится и в вашем деле. Если она сама не будет возражать.

Я вскидываю на неё глаза. Боже, серьёзно? У меня явно талант ввязываться в неприятности!

С другой стороны… Что за дело у губернаторши? Что она задумала? Может, помогу ей и смогу заручиться какой-никакой поддержкой позже?

— Позволите показать Анне Викторовне? — спрашивает меня баронесса.

Я киваю, ещё не понимая, что именно она собирается показать. Варвара Фёдоровна выходит и через минуту возвращается с холстом. Она разворачивает его перед губернаторшей, и я узнаю свою работу. «Скоморох». Ту самую, которую украл Сергей и которую я вернула.

Вот блин. Его оставили, чтобы убедить генерала, что со мной можно работать, но я успела про него забыть и вычеркнуть всё это из памяти.

Чёрт… что они вообще говорили про меня? Я сейчас буду раскрыта? Постараюсь вести себя естественно.

Анна Викторовна смотрит на картину долго. Потом её губы размыкаются, и она говорит одно слово:

— Она живая.

Я выдыхаю. Что ж, скандала до сих пор не случилось. У меня удачный день. Елена Петровна может мной гордиться.

А ещё реакция на картину радует. Значит, я движусь в правильном направлении.

Баронесса объясняет суть их разговора внизу: речь шла о выпуске своего местного благотворительного сборника с полезными статьями. Его неплохо было бы оживить рисунками, и Варвара Фёдоровна признаётся, что решилась раскрыть моё… увлечение губернаторше, посчитав, что я могу помочь.

— Картинки продают, — соглашаюсь я и по реакции дам понимаю, что снова ляпнула что-то не то, и пытаюсь исправиться. — Делают издание привлекательнее.

Проклятье, я опять палюсь.

Эта реплика точно не для текущего времени, тут про маркетинг ещё не должны были думать!

Варвара Фёдоровна на мгновение замирает, потом кивает. Анна Викторовна предлагает мне тоже принять участие в сборнике. Рисовать для него виды города, заставки и небольшие рисунки к статьям. Звучит интересно, но…

— Имя будет указано? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Решать вам, — отвечает губернаторша. — Говоря откровенно, имя княгини Градовой на первом благотворительном сборнике очень помогло бы делу.

— Делу или продаже?

— В данном случае одно равно другому, — она пожимает плечами.

Я задумываюсь. Благотворительный сборник. Статьи. Рисунки. Это шанс. Не просто продать картину, а заявить о себе. Пусть даже под чужим именем или под псевдонимом. Но имя княгини Градовой... Константин узнает. И что тогда?

— Давайте сядем, — предлагает баронесса, — и обсудим технические нюансы.

Я смотрю на неё, не понимая, о каких нюансах речь.

— В смысле, что мы хотим получить, — поправляется она.

Мы садимся за стол, и разговор перетекает в деловое русло. Я слушаю, как Варвара Фёдоровна говорит о том, что издание не должно быть слишком зазывным, слишком жалостливым, слишком учёным или слишком легкомысленным.

— Значит, запоминаем, — делает вывод Анна Викторовна, — деньги не рисовать. Вольный дух не печь. Женский вопрос не поднимать. Что ещё нельзя?

— Работать без тэзэ, — фыркаю я.

Обе дамы смотрят на меня. Я замираю, понимая, что да. Я всё-таки ляпнула это вслух…

Боже, может прикинуться больной? Соврать, что у меня температура, вот я и несу всякую чушь?

Я слишком расслабилась, когда разговор перешёл к делу и стал напоминать современный.

— В смысле, мне нужно понимать, что именно рисовать, — пытаюсь исправить ситуацию я. — Размер, назначение, где будет стоять на странице…

Кажется, пронесло и разговор утекает в другое русло. Варвара Фёдоровна долго смотрит на список получившихся задач и вдруг бормочет себе под нос:

— От работы дохнут кони…

Это срабатывает как рефлекс. Будто удар молоточком по колену:

— Ну а я — бессмертный пони! — хором отзывается три голоса.

Тишина. Карандаш со звонким стуком падает на стол.

Варвара Фёдоровна вскакивает и бежит закрывать двери. Анна Викторовна сидит, не двигаясь, глядя на меня так, будто только что увидела привидение.

Я же пытаюсь понять, это моя кукушечка с весёлой трелью улетает в тёплые края или они правда… Боже мой! Я так боялась спалиться, что сама не поняла, как оказалась в кругу таких же!

— Господи! — восклицаю я, решая убедиться, что я не свихнулась. — Неужели нашлись, наконец, люди, при которых можно плевать на эти рюшечки?

Я нервно смеюсь и откидываюсь на кресло. Чувствую, как медленно расслабляются мышцы во всём теле. Боже, я только сейчас заметила, что у меня даже лицо было напряжено. Челюсть была будто в судороге, а теперь всё смягчается, словно оттаивает. Шея, плечи, косые мышцы груди — я даже дышать начинаю глубже.

Как же хорошо!

— Значит, мы все… — тихо начинает Варвара и осекается.

— Кто-нибудь из вас случайно не психиатр? — горько усмехается губернаторша.

— Я художник, — отвечаю я, всё ещё растекаясь по креслу и не спеша собирать себя.

— Технический директор. Полиграфия, — Варвара Фёдоровна разводит руками.

— Акушер-гинеколог, — отзывается Анна Викторовна.

— Полезное знакомство, — я нервно хихикаю, но тут же заставляю себя заткнуться.

— По мне, психиатр всё же был бы полезнее, — тихо говорит Анна и трёт виски.

Не могу не согласиться.

Собравшись с мыслями, я сажусь, стряхивю с юбки невидимые пылинки и озвучиваю ругательство с мрачным удовлетворением, хоть и понимаю, что это глупо.

— Я здесь даже рисовать не могу под собственным именем. Творческий псевдоним мне в помощь. Но…

— Несправедливо, — соглашается Варвара.

— Мир вообще несправедливая штука, — говорит Анна Викторовна. — Но если спорить с ним о справедливости, можно не успеть ничего. Поэтому работаем с тем, что есть.

— Делай, что должно, и будь что будет, — кивает баронесса.

Я киваю. Поныли и за дело. Это правило работает во все времена.

И всё же внутри моей души теперь распускаются цветы, летают бабочки и поют птицы. Я не одна! Не одна в этом треклятом Светлоярске! Боже мой. Психиатр нам не помешал бы, но теперь я куда спокойнее как минимум за свою психику.

Приятно, что можно поговорить с кем-то, не боясь взвешивать каждое слово, стараться сидеть правильно или типа того.

Мы снова берём в руки карандаши, бумагу и возвращаемся к делу. Анна Викторовна обещает подготовить контент-план и продумать, куда можно распространять сборник. Варвара Фёдоровна берётся за организацию. Я — за рисунки.

Мы работаем молча, но теперь это молчание другое. Не тяжёлое, не настороженное. Скорее, как у людей, которые нашли друг друга и могут позволить себе просто быть. Обсуждения идут бодрее. Да, в нём появляются совершенно несвойственные этому времени словечки и примеры, но все они значительно повышают градус понимания в нашей компании.

В дверь стучат. Баронессе сообщает, что пришёл некий Ширяев — делец, которого Варвара явно не хочет видеть, но вынуждена принять.

— Я могу остаться работать? — спрашиваю у Варвары. Всё же мы провели много времени, обсуждая сборник, а к карте я только примерилась.

— Вас здесь нет, — улыбается она и выходит.

Глава 10

Я остаюсь одна в гостиной, но теперь тишина не давит. Теперь я не беспокоюсь, что кто-то войдёт и увидит меня за работой: уверена, Варвара и Анна понимают всю серьёзность моего положения и не допустят такого, в крайне случае предупредят меня. Потому что они сами такие же, как я. Даже не верится.

Я сажусь за стол, раскладываю кальку, карандаш, тушь пока отставляю в сторону — пригодится позже. Кладу перед собой карту, а сверху на неё — кальку. Карта потрёпанная, с размытыми участками, но в вполне читаемая, если приглядеться.

Начинаю с карандаша. Веду линию реки, делая её лёгкой, почти прозрачной, чтобы наметить. Карандаш скользит по кальке с тихим, едва слышным шелестом. Я надавливаю чуть сильнее там, где нужно обозначить береговую линию, и едва касаюсь бумаги, когда рисую изгибы течения.

— Здесь русло шире, — бормочу я себе под нос, наклоняясь ближе. — А здесь изгиб, излучина, кажется.

Пальцы работают сами, привычно. В душе — спокойствие, которое приходит, только когда я остаюсь наедине с работой. Никаких Елены Петровн, никаких Константинов с их разочарованными взглядами. Есть только карта и важная задача, которую нужно сделать.

Не знаю, насколько точна карта и будут ли к ней прикладывать линейку, но я свою работу делаю с максимальной точностью. Копирую всё.

Карандашный набросок готов. Я откладываю его в сторону и беру тушь.

Главное теперь — не накосячить. Беру тонкое перо, которое кажется почти невесомый по сравнению с карандашом. Окунаю кончик в баночку и осторожно провожу первую линию, покрывая карандашный след. Чёрная тушь ложится ровно, с лёгким блеском, который высохнет и станет матовым.

Русло реки. Берега. Дорога, которая бежит от переправы к селению. Несколько строений. Место для подписей оставляю чистым, не заливаю тушью.

Работаю медленно, но уверенно. Каждая линия — отдельное движение. Я не тороплюсь, потому что знаю: в этом деле спешка — враг. Одна кривая линия, одно пятно — и всё придётся начинать заново.

Проходит, наверное, час. Может, больше. Я не слежу за временем. Когда заканчиваю, откидываюсь на спинку кресла и смотрю на результат.

А красиво вышло. Но главное — понятно и чётко. Должно быть нормально.

Этот только часть работы. Позже мы будем объединять кальки в целое, перенося их на один большой лист, а затем и на дерево. Или сразу на дерево, стыкуя части на ходу? Потом разберёмся, в любом случае мне нужно сделать метки.

Рисую еле заметные крестики по краям карты. Позже состыкую метки с другой картой и благодаря этому совмещу как надо.

Мне не терпится показать результат, но внизу ещё слышны голоса, да и тушь не подсохла. Я даже машу рукой, чтобы ускорить процесс.

Вскоре голоса будто бы отдаляются, и я, взяв с собой готовую работу, потихоньку выхожу из комнаты и прислушиваюсь. Судя по обрывкам фраз, Варвара Фёдоровна уже прощается с гостьей. Я, переминаясь с ноги на ногу, еле дожидаюсь, когда услышу стук закрывшейся двери и спускаюсь по лестнице.

— Я закончила! — говорю, не сдерживая улыбки.

Но ожидаемой реакции не вижу: Варвара не выглядит радостной, скорее уставшей. А Анна уже, видимо, ушла.

Чуть не спотыкаюсь, заметив недалеко от Варвары служанку. Чёрт! Я опять забылась и летела по лестнице, топая ногами. Не подобает так княгине себя вести. И даже перед служанками лучше не выдавать себя: одна сочтёт барской дуростью и забавой и забудет, а другая возьмёт и половине города расскажет.

Замедляюсь на последних ступеньках и чуть сильнее выпрямляю спину. Анастасия Фёдоровна чинно-благородно приглашает меня в кабинет. Я так же благородно киваю и степенно иду за ней. И только в кабинете, когда Варвара прикрывает двери плотнее, мы обе можем выдохнуть.

Мы садимся с одной стороны стола, и я кладу лист на стол.

— Только осторожно. Тушь уже схватилась, но может немного размазаться, — предупреждаю я.

— Вы сразу тушью делали?

— Нет. Сначала карандашом. — Отвечаю я и, не выдержав, озвучиваю просьбу: — Варвара Фёдоровна, а можно… Мы хотя бы наедине будем обращаться на «ты»?

Я так чокнусь. Точнее, наоборот, если хотя бы наедине мы будем разговаривать нормально, без всех этих дворянских формальностей, я так не чокнусь! Хоть какая-то отдушина будет.

— Хорошо. Секретом больше, секретом меньше, — Варвара наконец улыбается. — Главное, не спалиться в остальное время.

Как приятно слышать современные словечки. Непривычно, но приятно.

— Если нас всё ещё не раскусили, наверное, мы справимся? — Пожимаю я плечами. — Смотрите…

Я показываю на край рисунка и объясняю, как именно рисовала. Тушь использовала для контраста, чтобы потом было легко перенести на дерево.

Варвара очень внимательно рассмотрела чуть ли не каждую линию. Её плечи немного расслабляются: кажется, у нас всё получится.

— Хорошо, — сказала она. — Уверена, что генерала тоже устроит. Будем удивлять его превосходительство тем, что женщины — это не только…

Не только… ценный мех, но и четыре килограмма… ?

Переглядываюсь с Варварой, и мы одновременно прыскаем со смеха.

— Вот уж да, — подтверждаю я. — Но это ещё не всё.

Я беру карандаш и показываю на верхний край картинки.

— Вот здесь я поставила метки. И здесь. Видишь?

— Для совмещения? — быстро всё понимает она.

— Да. Если я буду переводить карту отдельными участками, их потом нужно будет собрать обратно в один рисунок. А без маркеров это будет сложно. Когда начну сводить куски с разных экземпляров, всё поедет, — Увидев, что меня понимают, я затараторила дальше: — Ещё нужен одинаковый размер листов. И одинаковое положение севера. И нумерация: буква и число.

— Как на шахматной доске, — кивает она. — Е-два, Е-четыре.

Варвара записывает на отдельный лист все мои советы и мы сходимся на том, что больше трудностей возникнуть не должно. Осталось показать нашу пробу генералу и двигаться дальше.

— Тогда я пойду домой, — поднимаюсь я. — Пришли мне записку с намёком, что там твой генерал решит.

— Он не мой, — проводит черту баронесса.

Я просто оговорилась, не имея в виду ничего такого. Заказчик, генерал — сейчас для меня это синонимы. Но Варвара подозрительно краснеет. Хм…

То есть, пока не её? Ладно, лезть не буду, раз Варвара всё отрицает.

— А жаль, — пожимаю плечами. — Понимающие мужчины в этом мире, кажется, редкость.

И это правда. Он дал двум женщинам довольно техническое задание и спокойно с нами работает.

Мы снова переходим на «вы», чинно прощаемся, как и положено благородным дамам.

— Надеюсь, ещё увидимся, — говорю я уже у двери.

— Я не сомневаюсь в этом, — она делает реверанс. — Если не по делу, так по дружбе.

Широко улыбнуться я себе позволяю уже только на улице. Теперь, когда я знаю, что не одна такая в этом мире, будущее уже не кажется таким сложным и мрачным. Есть у кого спросить совет.

Кстати! Вот именно это я и забыла сделать. Но ничего, будет ещё время.

Возвращаюсь домой медленно, не пользуясь санями — когда при прощании речь зашла о них, я соврала. Какое-то время я иду по городу, пока ноги не устанут. Говорю себе, что мне нужно придумать, что рисовать в светлоярском сборнике, который пока только в задумке у Анны Викторовны, посмотреть на город, наметить интересные места или образы. Но настоящая причина в том, что домой мне просто не хочется. Там объявлена тихая война.

Но, как ни оттягивай момент, всё равно придётся возвращаться. Я беру извозчика и доезжаю до дома. Как объяснить свой побег, я уже придумала: буду всё валить на Прасковью. Мол, она что-то не так поняла, а я не стала её дожидаться, чтобы не опоздать на встречу.

Стоит мне отдать верхнюю одежду слуге, как Прасковья появляется собственной персоной. Губы поджаты, брови сдвинуты, но при этом она пытается сделать вид, что не сердится:

— Барыня, как хорошо, что вы прибыли, — говорит она. — Вас Константин Дмитриевич в кабинете дожидается, велел сразу позвать. Пойдёте или прикажете сначала чего?

— Сразу пойду, — отвечаю я.

Я ждала разговора с Еленой Петровной. Видимо, она успела нажаловаться Косте.

Поднимаюсь к его кабинету и на мгновение останавливаюсь перед дверью. После того раза с Константином мы не разговаривали. Внутри всё сжимается — я совсем не знаю, чего ждать от него дальше.

Собравшись, я стучу и, дождавшись ответа, захожу.

— Вы звали? — спрашиваю я, изображая полное спокойствие и скромность.

Он отрывается от бумаг не сразу. Перебирает их и достаёт что-то из-под низа стопки. Поднимает на меня внимательный взгляд.

— Да, Настя. Поговорить хотел.

— Я слушаю.

Почему он тянет-то? Я уже волнуюсь.

— Для начала, имей в виду. Матушка что-то подозревает о вашем договоре с Сергеем. Только думает наоборот, что ты хочешь видеть его учителем и воруешь карандаши, а возможно, и краски. Они быстро уходят.

— Что?

Не думала, что Елена Петровна разбирается, сколько краски уходит на картины. Мне нужно отдельное пространство, где я могла бы работать и хранить материал, и за которым бы никто не следил! Но где же такое взять.

— Это лишь подозрения, но она изволила все их сегодня мне высказать, — продолжает Константин. — Даже настояла, чтобы я сам проверил мастерскую. Вот я в неё и пошёл, заодно посмотрел, не было ли других тайников под половицами.

Я уже понимаю, к чему он клонит. Меня бросает в холодный пот. Когда я нашла ту старую книгу, то не задумываясь спрятала в том же месте свои рисунки. Раз книга лежала явно много лет, значит, место надёжное. Думала я…

Константин раскладывает на столе листы так, чтобы я видела.

— Скажи, это твоё? — спрашивает он с ледяным спокойствием.

Глава 11

Я смотрю на разложенные перед ним листы и чувствую, как земля уходит из-под ног.

Он нашёл их все.

Портрет, который я рисовала в ту ночь после бала, когда не могла уснуть и думала о нём.

Шарж с рожками — глупый, детский, но такой дорогой моему сердцу.

Эскизы для картин, которые я делала на улице: повар у печи, скоморох с бубенцами, цыган с медведем, дети с блином на ступеньках. Уличные зарисовки — торговки у лотков, мальчишки на горке, извозчик, дремлющий на козлах. Оставила самые удачные, остальные уничтожила.

Всё это я спрятала под половицей в мастерской, где я нашла бухгалтерскую книгу Дмитрия Николаевича. Я думала, что место надёжное и что никто туда не заглянет.

Дура. Какая же я дура.

Константин откидывается на спинку кресла и смотрит на меня. Его лицо непроницаемо, но в глазах что-то, чего я не могу разобрать. Гнев? Разочарование? Усталость?

— Скажи, Настя, это твои рисунки? — повторяет он.

Я сглатываю. Отрицать бессмысленно.

Он уже знает, что я умею. И эти листы — продолжение того, что он уже видел. Того, что я тайком делала все эти недели.

Может, пора признаться?

— Да, — говорю я тихо. — Мои.

Константин кивает, будто ждал этого ответа. Берёт верхний лист — его портрет. Смотрит долго, внимательно. Я вижу, как его взгляд скользит по линиям лица, которое я так старательно переносила на бумагу. Суровое, но не злое. Таким я вижу его, когда он думает, что никто не смотрит.

Ничего не сказав, он откладывает портрет, берёт следующий лист. Шарж. На мгновение в его глазах мелькает что-то, похожее на удивление. Потом — на усмешку. Он быстро гасит её, но я успеваю заметить.

— Рожки, — произносит он ровно. — Остроумно.

Я молчу. Щёки горят. Сейчас он отчитает меня. Скажет, что это ребячество, что я позорю его имя, что жена князя не должна рисовать карикатуры на собственного мужа.

Но он не говорит ничего. Просто откладывает лист и берёт следующий.

Эскизы. Повар, скоморох, цыган. Он смотрит на них по очереди, и я вижу, как его брови чуть сдвигаются. Не от гнева — от сосредоточенности. Он рассматривает. Изучает. Как будто видит что-то, чего не замечал раньше.

— Это всё ты? — спрашивает он наконец, не поднимая глаз.

— Всё.

— Как? — он поднимает на меня взгляд. — Как дочь купца, которая ни дня не училась живописи, может рисовать так?

— Я ведь уже говорила, что училась сама, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — У отца в лавке бывали книги с картинками. Сперва я перерисовывала. Потом... немного училась у одного, у другого. Говорила с иконописцем, который приходил к нам в дом. Он показал мне, как держать кисть…

Остаётся надеяться только, что эта ложь недалека от потенциальной правды. Ну ведь мог к купцу зайти какой-нибудь иконописец? Правды я сказать не могу.

Константин долго молчит и смотрит на меня так, будто пытается просверлить дыру. Я выдерживаю, хотя внутри всё дрожит.

— Раньше ты не рисовала, — говорит он наконец. — Никогда не увлекалась живописью. Ты увлекалась мной, тряпками, балами, но точно не картинами.

Что ж, тут мне возразить нечего. Видимо, он всё-таки обиделся на шарж.

— Люди меняются, — тихо отвечаю я.

— Не так, — Константин качает головой. — Не за одну неделю.

Я молчу. Что я могу сказать? Что я не та Настя, которую он знал? Что я вообще из другого времени, из другого мира, где рисование было моей профессией, моей жизнью, моим воздухом?

Он бы не поверил. И наверняка отправил меня в местную дурку. Константин, которого знаю я, будет только рад избавиться от ненавистной жены.

Константин снова опускает взгляд на рисунки. Берёт эскиз с поваром, подносит ближе к свету.

— Знаешь, что я вижу? — говорит он. — Талант. Не такой, как у Сергея, твой — результат работы, дисциплины и времени. Кроме того…

Я замираю. Кроме того — что? Что он видит в моих работах?

Это похвала? Неужели он признаёт?

— Но я также вижу, — продолжает он и вдруг осекается, а после голос его становится жёстче, — что ты тратишь время впустую.

— Что? — переспрашиваю я, не веря своим ушам.

— В Светлоярске нет места для художника, — он откладывает лист и смотрит на меня в упор. — Особенно для женщины-художника, которая к тому же замужем. Ты можешь рисовать сколько угодно, но кому ты это покажешь? Кто купит? Кто оценит?

— Училище…

Константин не позволяет мне закончить.

— Училище — это стартовая площадка для тех, кто позже уедет. В Петербург, в Москву, за границу. Там есть галереи, заказы, публика. А здесь... — он обводит рукой комнату, — провинция. Твои картины никому не нужны. Даже если ты продашь одну-две соседям или через своего отца, это останется баловством.

Слова бьют, как пощёчины. Я сжимаю кулаки, чтобы не дрожать.

Я почти продала одну! И это только первая!

А ещё я буду делать карты и рисовать для сборника! Денег с этого не заработаешь, но это шаг к признанию.

Я и без Константина знаю, что это непросто. Но если не пробовать, то ничего и не получится!

— Ты не прав, — говорю я, и голос срывается. — Ты просто не хочешь меня понять. Я могу рисовать не хуже твоего брата. Он же сам сказал, я помогала ему с работами! Я рисую не хуже мужчины!

— Я не говорю о том, хуже или лучше, — Константин поднимается, и теперь он нависает надо мной, как скала. — Я говорю о жизни, Настя. О том, как устроен мир. Мне хватает Сергея, который бросает деньги на ветер и мечтает о славе, которую никогда не получит. Я не собираюсь содержать ещё одну фантазёрку.

— Я не прошу тебя меня содержать!

— Тогда что ты просишь? — он делает шаг ко мне. — Признания? Одобрения? Чтобы я сказал: «Молодец, Настя, рисуй дальше»? Хорошо. Молодец. Рисуй. Но не жди, что это станет твоим будущим. Твоё будущее — этот дом. Семья. Хозяйство. Дети, в конце концов. Я напоминаю, что ты вышла замуж, обещая мне именно это. Вот о чём ты должна думать, не о картинах.

Чувствую, как внутри закипает злость, и сжимаю кулаки. Хочется закричать, ударить его, что-нибудь разбить, но я сдерживаюсь.

Это не моя судьба. Я вообще в этом теле оказалась случайно.

Стискиваю зубы и говорю как можно спокойнее:

— Значит, твоя мать права? Мне нужно заняться хозяйством и выбросить из головы глупости?

— В этом вопросе я с ней… согласен.

Вот оно. Значит, Константин на её стороне. Значит, всё, что я делала, всё, что я старалась доказать, — всё впустую. Зря мне казалось, что мы начали друг друга понимать.

Я разворачиваюсь и иду к двери. Слёзы подступают к глазам, но я не позволю им пролиться.

Не при нём.

— Настя, — окликает он.

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

— Я не враг тебе.

У меня нет сил отвечать ему, и я выхожу, хлопнув дверью.

Коридор пуст. Я иду быстро, почти бегу, не разбирая дороги. Слёзы уже текут по щекам, и я не вытираю их. Плевать. Пусть видят. Пусть думают что хотят.

Я сворачиваю за угол и вдруг слышу крики. Голос Елены Петровны — высокий, визгливый, и голос Сергея — злой. Таким взбешённым я его ещё не слышала.

— Ты не смеешь! — кричит Елена Петровна. — Ты не смеешь так со мной разговаривать!

— А как мне ещё разговаривать?! — орёт Сергей. — Ты меня не слышишь! Никто меня не слышит! Я не хочу быть художником! Я никогда не хотел! Это отец решил! Он и ты! Вы решили за меня!

— Серёженька, родной, успокойся...

— Не называй меня так! Я не «Серёженька», а взрослый человек! И я бросаю училище! Слышишь?! Бросаю!

Я замираю на месте. Бросает училище? Нет. Нет, он не может. Если он бросит, то мне не видать ни мастерской, ни красок, ни холстов. Всё, что я с таким трудом выстроила, рухнет в один момент.

Я бегу на голоса, и меня едва не зашибает распахнувшейся дверью. Сергей вылетает в коридор, красный, растрёпанный, с каким-то холстом в руках. Елена Петровна бежит за ним, хватая за рукав.

— Отстань! — он вырывается. — Не нужна мне больше эта мазня! Не нужна!

Он замахивается и швыряет холст на пол. Тот ударяется о паркет, рама трещит и разваливается. Я вижу край картины и осколки дерева, разлетающиеся по полу.

— Сергей! — кричу я, не успев подумать.

Он оборачивается. Видит меня. На мгновение в его глазах мелькает что-то — стыд? Злость? Растерянность? — но потом он просто отворачивается и уходит, хлопнув дверью своей комнаты.

Елена Петровна стоит посреди коридора, прижав ладонь к груди, и смотрит на разбитую раму. Потом переводит взгляд на меня. И в этом взгляде — столько ненависти, что я невольно отступаю.

— Ты, — шипит она. — Это ты его настроила. Ты, со своими картинами, со своими идеями. Это из-за тебя он...

Она не договаривает. Разворачивается и уходит, оставив меня одну.

Я стою в коридоре, смотрю на разбитую раму и чувствую, как всё рушится.

Сергей бросает училище, Константин не верит в меня. Елена Петровна ненавидит.

Может Константин и прав, картины с Светлоярске никому не нужны…

Я опускаюсь на пол рядом с разбитой рамой и подтягиваю колени к груди.

Глава 12

Я остаюсь сидеть на полу, глядя на разбитую раму. Осколки дерева разлетелись по паркету, а холст сиротливо лежит краской вниз. Отчего-то я чувствую себя такой же разбитой.

Ладно. Посидели и хватит. Я принимаюсь собирать осколки рамы, а потом бережно беру картину, чтобы осторожно убрать её, и переворачиваю.

Ущелье. Или пещера? Тёмные скалы смыкаются над узким проходом, в глубине которого угадывается что-то светлое. Может быть, море, а может, просто небо. На переднем плане — чахлое деревце, выросшее на камне. Одинокое, упрямое, оно цепляется корнями за голую скалу, и в его искривлённом стволе столько тоски, что у меня сжимается сердце.

Я никогда не видела эту картину раньше. Но что-то в ней знакомое. Что-то, от чего внутри поднимается странное, щемящее чувство. Могла же я видеть её на какой-нибудь выставке? В музее? Журнале или каталоге?

Одно ясно, это почти наверняка не работа Сергея. Вдвойне обиднее, что он так обращается с трудом другого художника.

А ещё прямо в центре, на скале у ущелья есть что-то, что цепляет взгляд. Что-то не совсем правильное…

— Что здесь за шум?

Голос Константина за спиной звучит так неожиданно, что я вздрагиваю. Он стоит в дверях, а его взгляд скользит по разбитой раме, по осколкам на полу, по моим рукам, в которых я держу один из кусков.

— Сергей выкинул, — объясняю я. — Разбил раму. Сказал, что бросает училище.

— Это как раз я хорошо слышал, — мрачно отвечает Константин.

Он подходит ближе и молча забирает то, что осталось от картины, и несёт к свету. Его лицо меняется: от холодной сдержанности к чему-то другому. К боли.

— Вот значит, как, Серж, — говорит он глухо.

— Это… что-то значимое? — спрашиваю я.

Ну а что? Раз сама не могу узнать, пусть он подскажет. Должен же знать, чьи картины висят в его доме.

— Не знаю, но отец ей дорожил. Завещал Сергею лично, просил повесить в комнате. А он вот так.

В груди что-то сжимается от этих слов. Мне жалко картину. Поступок Сергея теперь кажется не просто ребячеством, а чем-то недостойным.

Ну злишься ты на себя и всех вокруг, включая родителей, вещи-то портить зачем? Особенно такие. Как ребёнок, ей-богу.

— Я заберу её, — произносим мы с Константином одновременно.

Муж хмыкает, услышав мои слова, я же выпрямляюсь и решительно отряхиваю юбку.

— Картину заберу я, — говорит он тоном, не подразумевающем компромисса. — Иди к себе, Настя.

— Константин, насчёт решения Сергея, — начинаю я, но он перебивает.

— Не лезь, Настя, — голос его снова становится жёстким. — Это семейное. Я сам разберусь.

Он разворачивается и уходит, унося с собой отцовскую картину. А я чувствую только, как болезненно сжимается горло.

Семейное? А я тебе кто?! Соседка что за солью зашла?!

— Чтоб тебя, — ругаюсь себе под нос и прячу лицо в ладонях.

Что-то всё рассыпается. Он всё же откажется от меня? Как настоящая Настя и боялась? И что дальше?

Я только начала обживаться в этом странном мире, нашла хоть какое-то применение своим умениям, а теперь…

Ладно, допустим, я могу выполнять некоторые заказы для Варвары и Анны, но не станут же они прикрывать меня вечно…

В коридоре тихо. Только где-то в глубине дома слышны приглушённые голоса — Елена Петровна, кажется, всё ещё причитает.

Может, Константин прав? Может, мне стоит просто принять правила и перестать лезть туда, куда меня не зовут. В конце концов, в этом и был мой изначальный план. Я даже о разводе думала.

Я встаю, собираю осколки в ладонь, а потом понимаю, что занимаюсь абсолютно бессмысленным делом. Не об этом надо беспокоиться. А о себе.

Сейчас, порядком освоившись, я понимаю, что выбор у меня невелик. В этом времени мне не устроиться продавцом в «Пятёрочку», если совсем прижмёт.

Может и правда попытать счастья в Петербурге? Припрятать деньги, которые я получу за картину и работу да уехать? Выход ли это?

Всю ночь я провожу, работая над меню.

Сижу в своей комнате, при свете одинокой свечи, и пишу, пытаясь впихнуть невпихуемое. Постные щи с грибами, гречневая каша с луком, пироги с рыбой и рисом, винегрет, узвар, кисель овсяный, пряники медовые. Всё, что удалось выведать у повара, всё, что нашла в потрёпанных книгах рецептов, всё, что помню из той жизни — далёкой, почти уже забытой, но всё ещё более родной мне.

К рассвету меню готово. Аккуратно переписанное начисто, с распределением по дням, с учётом запасов и того, что нужно докупить. Я даже прикинула, во сколько примерно обойдётся закупка. И не потому, что Елена Петровна просила, а потому, что так правильно.

Утром, когда Прасковья приходит меня будить, я протягиваю ей лист.

— Отнеси Елене Петровне, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это меню на неделю. Как она просила.

Прасковья берёт лист, смотрит на него мельком, потом на меня. В её глазах то ли удивление, то ли сомнение, но она молча кивает и выходит.

Я жду. Дело быстрое — отнести листок. Но Прасковья задерживается, а я между тем закончила умываться, надела всё что могла, и теперь мне нужна была помощь с корсетом.

Наконец, она приходит.

— Барыня велела передать, что нездорова, — говорит Прасковья ровно, глядя куда-то в сторону. — Принять вас не может. Меню она взяла. Благодарствует.

Чувствую, как внутри разливается странная, пустая тяжесть.

Я потратила на него целую ночь, а она просто бросит на письменный стол, где оно проваляется до весны?

Лучше бы упрекала тогда.

Вслух я, естественно, ничего не говорю. Я даже не на неё злюсь, если честно. Больше на саму себя.

Чтобы заняться меню, мне пришлось наступить на горло своей воинственности и убедить её, что стоит затаиться хотя бы на время и сделать то, чего от меня ждут, а уже потом решать, бежать или оставаться.

— Тогда помоги мне одеться и можешь быть свободна, — вздыхаю я.

Раз уж, Елена Петровна решила меня игнорировать. Вероятно, у неё правда после вчерашнего давление поднялось.

— Врача вызывали?

— Барыня не велела. Каплями отпаивается, — нехотя отвечает Прасковья.

Так проходит день. Потом второй и третий.

Свекровь не выходит из своей комнаты. Прасковья носит ей капли, чай, бульон, но врача так и не вызывают, насколько я слышала. Значит, ничего серьёзного?

Сергей пропадает где-то до поздней ночи, возвращается пьяный, и я не рискую в такое время к нему подходить. Хотя мне очень надо поговорить с ним и отговорить от того, чтобы бросать училище!

Дом затихает, как перед грозой. Я предоставлена сама себе.

С одной стороны, это хорошо. Я могу рисовать, сидеть в мастерской, когда Сергея нет, и работать над эскизами для сборника. Могу просто дышать, не оглядываясь на каждое слово, не ожидая удара.

А с другой стороны, тишина давит. Никто не спрашивает, как я. Никому нет дела. Наверное, Настя до моего появления примерно так и жила, вот и цеплялась за мужа.

По вечерам я навещаю Меланью и узнаю новости, или скорее слухи. Точно я знаю только то, что моё меню Елена Петровна повару так и не передала, как и своё, и какое-либо другое. От неё вообще нет распоряжений. Затихла и решила посмотреть, как мы без неё не справляемся?

Второй слух: Сергей приказал выкинуть все свои картины и чистые холсты. И особенно краски, мол, они всё равно скоро испортятся. Вот эти разговоры среди слуг меня уже начинают пугать. Пока никто ничего не выкинул, но тучи сгущаются.

Поэтому я решаю, что хватит ждать.

Иду на кухню, отдаю повару своё переписанное меню.

— Вот, возьмите, — говорю я. — На неделю. Смотрите, что нужно докупить. Масло постное, орехи, сухофрукты. Всё остальное, кажется, есть. Если не подойдёт, делайте на своё усмотрение.

Повар берёт лист, читает, медленно шевеля губами. Затем кивает.

— Добро, барыня. Сделаем.

— И ещё. — Я понижаю голос. — Меланья. Она справляется? Не устаёт?

— Справляется, — повар улыбается. — Девка старательная. Только худая очень. Кормить бы её получше.

— Кормите, — улыбаюсь я. — Скажите, что я велела.

Он кивает, и я ухожу, чувствуя, что сделала хоть что-то.

Но главное — мне нужна экономка. Это было бы решением всех проблем: делами по хозяйству займётся компетентный человек, а я сосредоточилась бы на картинах. Деньги с продажи готова отдавать на зарплату этой чудо-женщине, которая снимет с меня головную боль.

Только где же мне её найти? Не буду же на столбах о найме объявления расклеивать.

Какая же удобная всё-таки штука — интернет.

Мысль приходит внезапно. Я вспоминаю, что память Насти подсказывала: экономка была хорошей, но ушла незадолго до моего появления. Долго терпела, но ушла. Из-за Елены Петровны, которая вечно вмешивалась, или Сергея, таскающего из кладовых вино. А может и просто из-за денег, которые ей задолжали.

Но ведь можно найти её и предложить достойную оплату. Не думаю, что в Светлоярске так много работы, вдруг она ещё не нашла новую? Прошло-то всего ничего.

Через Меланью узнаю адрес. Для начала пишу письмо с предложением. Напрягаю для этого все извилины и даже подглядываю в ненавистную книгу о хороших манерах, но письмо, кажется, всё равно получается сухим и деловым.

Запасной план я тоже готовлю: поспрашивать невзначай за обедом, если придут гости. Плюс у меня в этом городе уже есть несколько знакомых, к которым можно обратиться тоже.

На следующее утро я встаю раньше всех. Иду на кухню, где уже хлопочет повар, и прошу его приготовить кофе. Тот удивляется, но не спорит.

С чашкой в руках я поднимаюсь к кабинету Константина. Будем задабривать.

Зачем-то поправляю волосы и стучу.

— Войдите.

Градов сидит за столом, уже одетый, с бумагами. Он вообще спит когда-нибудь? Я так вдовой стану, если этого трудоголика не вырубить.

В следующий раз добавлю что-нибудь в его кофе. Или лучше в чай и подам вечером.

Увидев меня, Константин поднимает бровь. Я ставлю чашку перед ним.

— Кофе, — говорю я. — Мне сказали, что ты любишь покрепче.

Он смотрит на чашку, потом на меня. В его глазах мелькает что-то, чего я не могу разобрать.

Да, это взятка. Я собираюсь торговаться и просить оставить мне мастерскую, а в обмен я займусь домашними делами, как все они хотят. Или чем там ещё должна заниматься жена Его Светлости?

— Ты решила, наконец, взять на себя обязанности жены? — спрашивает он.

Спокойно, Настя, сейчас лучше не язвить, наше положение и так держится на честном слове.

— В каком-то смысле, — отвечаю я, не отводя взгляда и даже заставляю себя не слишком искренне улыбнуться. — Но от своих намерений я не отказалась. Просто посмотри и всё увидишь.

Он делает глоток. Молчит. Потом ставит чашку и смотрит на меня внимательно.

— Похвально, — говорит он. — Раз ты взялась за обязанности, мне тоже следует? Как считаешь?

Я хмурюсь, не понимая, к чему это.

— Значит, сегодня ночью я приду к тебе? Ты готова?