Пятна

Глава 1

Худой, длинноволосый и, освещенный ещё неубранной гирляндой, я сидел на кухне, оперев голову на руку и поставив одну ногу на табурет, на котором я сижу; подо мной чашка горячего чая, пар от которого бьется мне прямо в лицо, от чего щеки и ресницы слегка запотевают, а за окном темный январский вечер. От окна сильно дует в моё задумчивое тело, склонившееся над столом и одетое только в длинные шорты. Большие хлопья снега падают так медленно, будто кто-то включил вальс, в темп которого они пытаются попасть.

В городе редко увидишь снег - он обычно стягивается к деревням, а в городах голяк. Если завтра он растает, а потом ударит мороз, то по улице будет невозможно пройти от гололёда. А пока всё красиво, хоть и грустно от холодов и долгой темноты, на фоне которой стоят две соседние светлые панельки.

Чистейший артхаус.

Я взял горячую кружку и сделал маленький предупредительный глоток кипятка. Он терпимо обжёг язык своим сладким и скукоживающе-крепким вкусом, а после проскочил в горло, наполняя меня собственным жаром. Ни печенья, ни конфет, ни, тем более, тортов у меня нет, поэтому только чай, который заменил мне нормальное питание, от чего я заметно исхудал. Я и раньше то не был особо обширным, но сейчас всё постепенно ухудшается. Я вытянул руки перед собой, оценивая на глаз свою худобу, но всё было пока что в разумных пределах. Мой глаз зацепился за маленькое фиолетово-бурое пятнышко на фаланге указательного пальца левой руки. Это вызвало у меня неясное волнение, но я, смочив палец слюной попытался оттереть это пятно.

Бесполезно.

Попытался отскрести его ногтем.

То же самое, только стало немного больно.

"Опять где-то пизданулся и не заметил"- подумал я и вернулся к своему чаю. Он с каждым мгновением всё больше остывал и всё больше крепчал, а я продолжал его глотать, медитативно наблюдая за вальсом снежных хлопьев, некоторые из которых подбегали к моему окну, чтоб заглянуть в него и тут же убежать, как это делают мелкие шкодники, звонящие в дверь или кидающие что-то в стекло.

Мысли стали вялыми и слаботекущими, словно они влипли в густое пятно чая, от сладости и крепости которого начало подташнивать, но его в любом случае нужно допить. Остался всего глоток, который я оставил на потом, а сам снова начал вглядываться в окно, отбивая указательным пальцем "раз-два-три" "раз-два-три" и вспоминая, как криво вальсировал с довольно милой одноклассницей на первое сентября одиннадцатого класса. От неё пахло сигаретами, а от меня духами, сделанными из конопли (Ужасная хуйня: пахнет невкусно, от них болит голова, но бунтарские мотивы этих духов перекрывали все недостатки). Я улыбнулся, сделал последний глоток и, стукнув кружкой о стол, оставил её там вместе с пакетиком.

А сам пошел в пахнущую влагой ванную, где меня ждало зеркало. Я вглядывался в синяки под глазами, в уставший и вечно потерянный взгляд, на щеки с пучками растущей ублюдской щетины, на обветренные и от этого алые губы. Я взял одноразовую бритву, которой пользуюсь уже месяц, и тощий тюбик геля для бритья, из которого недавно пытался хоть что-то выдавить. Я повторил попытку, но, огорчившись, бросил тюбик обратно в стакан.

Черт с ним, завтра побреюсь.

Я вышел из ванной в темноту любимой квартиры и, еле волоча ноги, прошёл в любимый темный зал. Там меня ждал диван с постельным бельем, которое я никогда не убираю. Не раздеваясь, я лёг, укутавшись в мягкий и пушистый плед и, от усталости, быстро уснул.

Даже не успел ни о чем толком подумать

Глава 2

Однажды мне сказали, что я совершенно непробиваемый и непрошибаемый, потому что любое самое ужасное, самое грустное и самое безобразное событие не может повлиять на мой сон.

Я всегда сплю, как убитый, но сегодня проснулся среди ночь аж два раза.

Первый раз мне просто стало жарко, поэтому я откинул плед, сел на край дивана, и медленно снял шорты, аккуратно положив их на пол. Вокруг была тишина, темнота и обволакивающее спокойствие. Только свет фар от проезжающей возле моего дома машины медленно пробежал по стенам, освещая скучный узор обоев, компьютерный стол, шкаф, висящую возле неё гитару и моё лицо. Было бы красиво посмотреть на себя со стороны в этот момент. Рисуя эту картину в голове, я лёг обратно, раскинув руки и ноги по всей площади дивана и, обнимаемый приятной прохладой, уснул.

Второй раз я проснулся от дикой боли в пальце, в месте, где вчера я видел фиолетово-бурое пятно. Будто кто-то загнал под ноготь длинную и раскалённую иглу судороги. Будто палец раздробили несколькими ударами гладкого булыжника. До боли сжимая зубы в попытках не закричать, я подскочил с кровати, включил свет и увидел, что пятно разраслось на весь палец, обнажая паутину капилляров. Оно уже начало перерастать на запястье.

Слёзы подступили к моим глазам, но я притронулся к пятну и удивился, что прикосновение не вызвало никакой боли, которая видимо исходила из самых глубин фаланг. Главной мыслью, захватившей мой мозг была мысль о том, что нужно немедленно отрезать инородное и страшное тело, но я ничего с ним в итоге не сделал, а только прошел на кухню, чувствуя, как в груди перекатывалось скользкое и плотное чувство бессильной грусти.

Бессильная грусть - это то чувство, когда сильная грусть совмещена со странным спокойствием. Будто в душу пришла зима, к которой не успел подготовиться и купить теплые вещи. Вот вроде и грустно, а вроде и ничего поделать не мог и до сих пор не можешь, а значит суетиться незачем, можно просто жить дальше и грустить. Возможно даже пустить скупую слезу.

Такое состояние у меня часто возникает от старых и хороших воспоминаний о людях и моментах, которые я не в силах вернуть. Но сейчас, из-за этой боли, оно ворвалось в грудь, как голубь в открытое окно. И этот голубь теперь хозяин квартиры. Он срёт, выколупывает клавиши клавиатуры и смотрит на меня, как на говно, а я ничего не могу и не хочу с этим делать - я заваливаю этого голубя двумя таблетками аспирина. Их круглая форма с прорезью посередине, будто предназначенная под отвёртку, вызывают у резких движений головы этого голубя и его туповатого взгляда интерес, но таблетки медленно исчезают, чтоб через час избавить меня от жуткой боли.

В последнее время, из-за частых головных болей, я слишком часто пью безрецептные обезболивающие, так что скоро у этого могут быть последствия. Но ничто, по-моему, не может быть хуже того, что происходит со мной сейчас.

Я открыл кран и подставил палец под ледяную воду. Спустя некоторое время палец онемел и стало несколько легче и я прошел в зал, выключил свет и лёг на диван, снова укутавшись в объятия пледа.

Но сон не приходил.

Я пытался не думать ни о чем, чтоб быстрее уснуть. Потом я пытался думать хоть о чем-нибудь, чтобы лежать не было так скучно, но мысли не приходили.

Приходили воспоминания.

Я провалился в весну 2019-ого года. В тот день началась большая история о том, как одна из моих шуток чуть не сделала меня преступником. А ещё в тот день огромная история дружбы меня и девушки-Лизы обрела подробность в виде пушистого пса, гуляющего с нами по лесной дороге. Расплываясь в улыбке, я видел зелень деревьев, скрученные сосны, прохладный ветер, небольшой ручей, пушистую собаку и Лизу - красивую девушку с темными волосами и самыми красивыми глазами, которые я когда-либо видел, потому что они были похожи на ебучий шторм и водоворот, засасывающий всё внимание. Я слышал её голос, давший имя собаке. Она раз за разом называла её "Павлик" и на десятый раз собака, а точнее пёс, с этим согласилась.

Я вспомнил, как лежал на асфальте в последний раз, когда мы гуляли по весне 2019-ого года.

Снова бессильная грусть.

В книге "Бойня номер пять или крестовый поход детей" описан человек, способный перемещаться в любой момент своей жизни. Я тоже так умею и любой человек так умеет с помощью памяти. Память гнет четвертое измерение/время, позволяя увидеть звездную макаронину собственной жизни, но это работает только назад. Возможно, (ВОЗМОЖНО!!!), умирая, человек обретает форму абсолютно четырехмерного предмета в пределах собственной жизни, и после смерти он просто путешествует по воспоминаниям.

Было бы неплохо.

Возможно потом буду вспоминать эту ночь, наполненную болью и воспоминаниями, с улыбкой, а пока я, словно главный герой "Бойцовского клуба", терплю боль в запястье, куда уже забралось пятно. Главное отличие меня и главного героя в том, что на моем теле не появится след от поцелуя. Желание спать абсолютно исчезло. Я встал с дивана и подошёл к подоконнику, аккуратно положив левую руку на горячую батарею, а в правую взяв коцанный телефон, показывающий, что сейчас на улице полседьмого утра и минус девятнадцать градусов мороза. Я отодвинул штору и увидел, что ясное небо уже слегка избавлялось от своей непробиваемой темноты с кусочками самых ярких звезд, среди которых, возможно, есть Аделаида, о которой пел БГ. На небе теперь можно было различить прозрачные оттенки близкого морозного рассвета и яркую желтоватую точку - Венеру - красавицу, которая слишком далеко. "Больница открывается в семь, так что я как раз успею" - подумал я и отошёл от окна, чтобы одеться. Подштанники, джинсы, просунуть в них ремень и застегнуть его в самодельную дырку, нахуй футболку, надеть кофту на голое тело и поправить наэлектризованные волосы, а после шапка, зелёный и массивный, похожий на танк пуховик, такие же зелёные ботинки и самое главное - маска. Маска нежно пахнет девушкой, носящей для меня два имени: Соня и Ангелина. От прикосновения её нижней губы к моей, по моему телу бежала крупная дрожь, словно крупным градом бьющая меня в позвоночник и выбивающая всю уверенность моего голоса, оставляя вместо него лишь подрагивающие звуки. Она - самый милый человек, которого я когда-либо встречал, и каждый раз, когда она обращалась ко мне "милый" моё сердце радовалось, как ребёнок. Я хотел бы описать её внешность, но понимаю, что не могу, потому что её красота настолько уникальна, что таких слов просто не существует, а из существующих не выйдет ничего дельного, как их не тасуй.

Она просто пиздецки красивая, поверьте на слово.

Я вышел в подъезд предварительно заперев дверь на ключ и в очередной раз сматерился из-за того, что я живу на пятом этаже пятиэтажки. Лифта нет, поэтому приходится идти пешком, а в подъезде жарко, поэтому я расстегнул пуховик, стянул маску на подбородок и зашагал вниз. Я вслушивался в глухое эхо шагов, которое я слышу из-за полной тишины. Утром одного из посленовогодних выходных практически все спят. Даже маргиналы, живущие на четвертом этаже, за дверью с порезанной, когда-то красивой обивкой. Спит и семья с шумными детьми, выбегавшими во двор, чтоб запускать салют, и живущими на третьем. Спит бабушка за железной дверью второго этажа. Спит полицейский, живущий на первом, который и в новогоднюю ночь хотел поспать, но ему мешал шум всеобщего веселья. Один я вместо того, чтобы спать, открываю дверь подъезда, одновременно с этим застегиваю куртку и делаю первый вдох морозного темного утра, слегка обжигающего нос и щеки, на которые я натянул маску. Теперь я снова вдыхал запах девушки с двумя именами. А выдыхал я пар, затмевающий глаза и оставляющий влагу на бровях и ресницах, которые вскоре покрылись инеем, как и мои волосы, торчащие из-под шапки. Особенно красивыми в клубах пара становились фонари, стоящие вдоль дороги по которой я шёл, наслаждаясь скрипом снега под ногами. Преломляясь, свет фонарей, превращался в круглое белое пятно с едва заметной радужной окружностью. Такое время идеально не для Фрэнка Синатры, группы Wham! или фильмов Гайдая. Оно буквально создано для постпанка. В ушах реверберации, басовые линии, монотонные барабаны, и низкий голос, например, Йэна Кёртиса, призывающего танцевать под радио, а перед глазами темнота, пятиэтажки, качели, павильоны, гаражный комплекс с кривыми граффити, детский сад с маленькой ёлкой в его дворе, кафешка, главная дорога с редкими машинами, красно-зелёноватый рассвет с яркой розовой полосой от пролетевшего недавно самолёта, пустая остановка, пешеходный переход, ещё панельки, снова двор, качели, горки железные и сделанные из снега, разбитый кем-то снеговик и вот, в итоге, я возле больницы.

Я обстучал налипший на подошвы снег двумя ударами о крыльцо и открыл дверь больницы, тут же встречающей меня усыпляющими объятиями тепла и окошком регистратуры слева от входа; за ним сидела небольшая женщина далеко за сорок с черными короткими кудрявыми волосами, очками с толстыми линзами и трубкой проводного телефона, которую она придерживала плечом, пока что-то куда-то интенсивно записывала. В ожидании внимания от неё я начал беззвучно перебирать по стойке пальцами левой рукой, будто играя на пианино медленную и басовую мелодию. Женщина подняла на меня взгляд своих глаз, чуть увеличенных от толстых линз. Убрав его, она посмотрела на руку и напоследок выстрелила из глаз раздражением. Она положила трубку и я сказал, что моя фамилия - Стебунов, и она быстро нашла мою карточку в полке, протянув её мне. Я взял эти несколько общих тетрадей, закреплённых в месте, которые показывали мою биографии со стороны болезней и медосмотров, и прошёл к кабинету терапевта, возле которого стоял народ в масках, пытающийся хоть как-то сохранять дистанцию. И у всех были фиолетово-бурые пятна, обнажающие паутину сосудов. Я спросил, кто крайний, и девушка лет двадцати, в черной кофте, сжимающая свой рюкзак в подобии объятий, посмотрела на меня и ответила:"Я". От её глаз исходила пара черных стрелок, на верхнем веке были оранжевые тени, а всё лицо было в тональном креме, которым она напрасно пыталась скрыть пятно на щеке, выглядываюшее из-под маски. По глазам, сдерживающимся, чтоб не пустить слезу, я понял, что она испытывает такую же боль, как и я. Я снял пуховик и положил его на сидение возле неё. Я увидел мать, сидевшую возле девушки и качающую на руках годовалого ребенка. Щупальце пятна с её руки странно продолжалось на лице её сына. А прямо возле входа в кабинет, почти нажав своим телом на кнопку кварцевания, стоял мужчина в синем спортивном. Он стоял, будто у него не было никакой боли, но пятно на пол лица, которое, скорее всего, непрерывно вело к его фиолетово-бурой ладони, давало знать, что это не так. В ожидании своей очереди, я оперелся спиной на стену, краем глаза следя за девушкой и пытаясь погрузиться в свои мысли. Я вспомнил, что два дня назад, мне снилась девушка, похожая на эту, но только та сжимала в подобие объятий не рюкзак, а мою книгу. По-моему, это были "Скучные люди", но это не важно. Важно то, что я тогда расстрогался, что кто-то читает и любит то, что я делаю.

Кто-то, кроме моих друзей, которых я давно не видел, конечно же.

Есть такой советский фильм. "Курьер" называется. Там есть цитата отца о своем сыне:"Я желаю знать, кого я вырастил. Пусть скажет мне:"Ты старый осёл" - я пойму, но пусть он скажет. Но ведь он же МОЛЧИТ"

Вот и с моими книгами так же. Хочется знать, что ты вырастил из чернозёма мозгов в горшке черепной коробки, но случайные люди, читающие мои книги, зачастую молчат, а это обидно и грустно. Остаётся только надеяться, что они молчат не потому, что всё настолько скучно, что и говорить нечего. Возможно, эти люди, как мужик в синем спортивном, заходящий в кабинет. То есть у них есть чувства, которые вызывает эта книга (Возможно такие же сильные, как эта блядская боль, снова возвращающаяся в фаланги и запястье) вот только они не дают об этом знать. Хотя, скорее всего, им просто похуй. Получается забавная ситуация: Я знаю, что писательство вызовет у меня грусть из-за того, что это никому нахуй не нужно. Я знаю, что сам процесс написания вымотает меня так, что я буду овощем. Я знаю, что в конце концов я не буду доволен тем, что я написал. Но всё равно, сука, пишу.

Я не могу не писать. Идеи и мысли торчат из меня такими неудобными и мешающими жить штырями, что хочется скорее их вытащить, но эта схватка напоминает битву с гидрой, когда из отрубленной головы чудовища появляются две такие же, только более злые из-за боли, которую ты им причинил.

Мужчина вышел из кабинета, в который тут же вошла женщина, а я занял её место. Подошёл парень примерно моего возраста, весь в черном и выглядит гоповато, но, видимо, он тоже ходит с пятнами и видит их здесь в каждом. Он убрал пуховик, о котором я забыл, с сидения, подал его мне и спросил, кто крайний. Я сказал, что я, и, не имея новых мыслей для того, чтобы их думать, прогнал в голове старую мысль о том, что все мы дети. Мысль не очень интересная, но я тогда пришёл к выводу, что диктатор - не более чем заигравшийся ребёнок. Я уверен, что если такого начать бить по лицу, старый, возможно лысый, политик свернется клубочком и начнет плакать. Не рыдать в судорогах и криках, и не пускать скупую мужскую, а именно плакать, как ребенок, которого спросили "Кто написал на заборе слово Жопа?!", а он пустил слезу, признался в содеянном и заплакал, уткнув свои ладошки в покрасневшие глазки. Только вместо написанного мелом слова "Жопа", от которого легко избавиться, есть слово "Пиздец", которое эти дети выжгли на истории человечества, как выжигается Солнце на сетчатке, если на него слишком долго смотреть.

Мать вышла, а девушка с рюкзаком вошла. Я проводил её взглядом и заметил, что парню в черном на неё всё равно, ведь он с кем-то активно переписывается, периодически поднося телефон к уху, чтоб прослушать голосовые сообщения. Девушка уже вышла.

Я открыл дверь и увидел белобрысую медсестру с каре на голове и такую же белобрысую, но кудрявую докторшу. -Ещё один, - сказала она, открывая карточку и начиная в ней что-то писать. Облизнув палец с маленьким фиолетово-бурым пятном на второй фаланге, она перелистнула страницу. -У меня пятно какое-то на руке. -И оно болит, я знаю. Вас за день таких сотни, -Она шумно поставила печать в карточке, - А кому сейчас легко?! Деды воевали и не возмущались, а в Африке дети голодают, на фабриках работают, тебе телефоны собирают, а ты что-то говоришь, возм... Продолжение я не услышал, так как вышел из кабинета, направляясь к выходу, где уже рассвело. На улице светило очень яркое, но злое и негреющее солнце, многократно отражающееся сугробами и окнами, от чего глаза пришлось сильно прищурить. В таком положении мои запотевшие ресницы чуть не слиплись, но всё обошлось. Атмосфера уже была не для постпанка, а для ослепительного соло клавишника группы The doors из песни "Light my fire". Это соло, словно девушка с двумя именами, которой пахнет моя маска. Оно требует отдельного слова для описания его красоты и уникальной прекрасности.

Под куполом неба, бледного возле горизонта и насыщенного в зените, я пошёл домой, обдуваемый холодным ветром, от которого я засунул руки в карманы пуховика, прижав локти к рёбрам, а подбородок прижал к шее, засунув его за воротник. Ещё один порыв ветра лизнул своим холодным и шершавым, как у кошки, языком мочки моих ушей, выглядывающих из-под шапки, пока сами уши наполнялись болью от ношения маски, а в кости левого запястья и начала предплечья, будто залили кипяток, как в отопительные трубы. Только это не кипяток, а скорее жидкий азот, от которого пальцы скоро начнут рассыпаться осколками при любом неудобном движение, а трубы потрескались, впиваясь в плоть своими острыми краями. Несмотря на всё это, на улице было красиво. Я крепко сжал зубы в попытке унять боль. Это не помогало, но я хотя бы не орал, а очень хочется сейчас вернуться домой, снять пуховик и слышать только запах вспотевшей кофты, потом, зарыдать от ноющей боли в руке или заорать, чтоб гитара на стене срезанировала струнами и издала протяжную ноту, а я, обессиленный, рухнул на пол. Но пока я не вижу стен квартиры - передо мной только плотно утоптанный снег на тротуаре безлюдного двора; горка и оставленная возле неё каким-то пиздюком перчатка; величественные панельки, которые стоят не с той стороны и потому не защищают меня от ветра; остановка, где, пританцовывая от мороза, стоит слишком легко одетый молодой работяга. Если он сядет на автобус, он проедет мимо сквера, где стоит ёлка и всякие снегурочки из льда, мимо покрашенной в белый цвет школы, которую, возможно, можно и не заметить, мимо ДК, ТРЦ и не важно мимо чего ещё чего он проедет, ведь нам с ним не по пути. Меня ждёт пешеходный переход; стук зубов замёрзшей насквозь челюсти; кафешка; детский сад; боль в пальцах на ногах, поджатых мной и готовых отвалиться; гаражный комплекс с кривыми граффити; ещё более сильный порыв ветра, поднимающий снег и бросающий его в меня; павильоны; нестерпимый холод теперь уже в руках; качели; моя пятиэтажка; её неутное тепло и растегнутая куртка; первый этаж; второй; третий; усталость от подъёма; четвертый; пятый; и, наконец, моя квартира. Но в этот момент я не заорал и не пустил слезу, а, скинув пуховик прямо на пол, в ботинках подошёл к батарее на моей кухне и положил на неё руки, однако, батарея оказалась холодной настолько, что если б я её лизнул, я б прилип. Голубь бессильной грусти снова дал о себе знать. В этот момент я захотел исчезнуть. Не умереть, не уехать куда-нибудь, а именно исчезнуть. Исчезнуть бесследно, без памяти, будто и не рождался. Но не время для нытья - отопление, возможно, включат ещё не очень скоро, поэтому нужно как-то действовать. Сначала я обратно надел пуховик, потом поставил чайник и, вдруг, заметил, что мои волосы треплет ветер. Дверь и окна закрыты, но ветер точно был и он набирал силы, пронизывая меня насквозь, лавируя между моими костями, покрывая острым инеем все мои органы. Я обхватил свои плечи руками и выглянул в окно, чтоб посмотреть на соседние панельки, где в некоторых закрытых окнах так же бушевал ветер, треплющий занавески. Стало страшно. Я захотел обдать свои руки горячей водой из крана или чайника, но понял, что сделаю только хуже. Я убрал с плиты закипевший чайник и начал держать руки над красной панелью плиты. От тепла пальцы будто наполнили плотной жидкостью, от чего они стали твёрдыми, но облегчение было сильнее этого ощущения. Ветер звенел кружками, которые он понял со стола, но не разбивал, завывал в дверных косяках и, судя по шуму, сорвал в зале гардину. Я поднял с пола кружку, закинул в неё чайный пакетик и залил кипятком. Я сделал маленький предупредительный глоток, чуть по привычке не поставил кружку на стол, но вовремя спохватился и оставил её в левой руке, обхватив ручку двумя пальцами. Я достал из кармана холодный телефон, чтоб посмотреть время и температуру, но телефон от холода стал кирпичом, поэтому я вернул его обратно в карман.

Случилось страшное.

Мой указательный палец рассыпался в серую труху и я от испуга выпустил кружку, которая, ударившись о пол, разбилась насмерть, высвободив кипяток, заполнивший комнату паром. Но меня это не волновало, ведь от моего пальца вдруг осталась только одна фаланга, покрытая фиолетово-бурым пятном, всё ещё вызывающим боль, которую я от шока перестал замечать.

Начался снег. Настоящий, сука, снег. Прямо в моей квартире. Он не шёл из потолка или из какой-нибудь дыры - он, как ветер, появился из ниоткуда.

На этот раз я не выдержал. Я лёг возле осколков кружки и ледяной лужей чая, уткнулся глазами в колени и зарыдал, не боясь примерзнуть глазами к джинсам.

Глава 3 (Что-то вроде эпилога)

Мне снился сон.

Какой-то он

Лавкрафтианский что-ли

Всё булькающее, мокрое, непонятное.

А мне страшно, когда я ничего не понимаю.

Когда все понимаю, тоже страшно

Но рыбой от Говарда Филипса не пахло и на том спасибо, ведь я не видел морских богов, я был будто в Хребтах безумия. Антарктида, всё белое, неизменный горизонт, не ясно идёшь ты куда-то или на месте шагаешь. Одним словом - страшно.

И холодно.

И вот я в горах. Всё так же холодно, но красивей: вершины царапали небо кружащейся в бескрайней холодной Вселенной планеты, а толстое голубое озеро, возможно, таило под собой секреты, которые не следует знать, но над которыми можно идти к черному локомотиву, изрыгающему такой же черный дым, везя за собой рядок вагонов, в один из которых я и зашёл, как к себе домой, а там сидел мужчина в кругленьких очках. Он сказал, что, несмотря на линзы в оправе, он видит всё и дальше больше.

-Я вижу каждую вещь, как чистый первородный кусок энергии, который остальные видеть не могут, - Сказал он.

-А я могу видеть вещь, как эмоцию, - ответил я и ушёл

Ушёл в реальность, где я лежал в темнеющей кухне, обхватив свои колени. Возле меня лежали осколки чая и большая лужа, возможно, от растаявших сугробов. Я чувствовал тепло.

Я встал, снял куртку, джинсы, кофту, подштанники, носки, положил их на стол и аккуратно прижался к батарее, как хотел бы прижаться к девушке с двумя именами.

Я заметил, что пятно на руке исчезло, - осталось только маленькое пятнышко на единственной фаланге указательного пальца.

Возможно, боль вернётся

Возможно, в моей квартире снова будет ёбанная стужа,

Возможно, тогда будет ещё хуже

И, если честно, я не знаю, как справляться с этим говном, но сейчас мне все равно.